УДК008 (091)
ББК70
Р88
Составление, предисловие и персоналии
В.В. Сорокиной
Русский Берлин / Составление, предисловие и персона-
Р88 лии В.В. Сорокиной. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 2003. —
368 с: 64 ил.
ISBN 5-211-04077-5
Книга вводит читателя в круг важнейших тем культуры русской эмигра-
ции в Берлине, знакомит с основными проблемами, волновавшими русских
за рубежом. В ней представлены фрагменты воспоминаний (многие из них
в нашей стране ранее не публиковались) о жизни в Берлине в первой по-
ловине 20-х гг. русских беженцев и советских подданных; свидетельства со-
временников и биографов о русских издательствах, научной и педагогиче-
ской деятельности, театральной жизни, деятельности русских писателей —
А. Белого, А. Ремизова, Б.Пастернака, М.Цветаевой, А. Толстого, М.Горь-
кого, С. Есенина и других, газетные статьи, объявления, заметки, даю-
щие представление об атмосфере, в которой находились русские в Берлине
той поры.
Для изучающих культурное наследие русского зарубежья, а также для
широкого круга читателей.
УДК 008(091)
ББК 70
© Сорокина В.В., составление,
ISBN 5-211-04077-5 предисловие, персоналии, 2003 г.

От составителя
адача настоящей книги — ввести читателя в круг важнейших
идей такого многоликого и парадоксального явления, как «рус-
ский Берлин». Основу книги составляют отрывки из воспоми-
наний «русских берлинцев» и «гостей» «мачехи российских го-
родов», написанные в разное время и разными людьми,
документы, свидетельства современников и биографов, газет-
ные и журнальные статьи, объявления, заметки, дающие пусть
не исчерпывающее, но достаточно полное представление о ку-
льтурном наследии русского Берлина.
Каждый из девяти разделов содержит краткий комментарий
составителя, позволяющий читателю войти в круг проблем,
освещаемых в публикуемых материалах.
В первом разделе «Остановка в пути» характеризуется об-
щая социально-политическая и культурная ситуация, сложив-
шаяся в Берлине к началу 20-х годов XX века, рассматриваются
обстоятельства, сделавшие Берлин «столицей России по ту
сторону границы» и в то же время своеобразным перевалочным
пунктом для эмигрантов. В отличие от других центров русского
рассеяния (Харбина, Белграда, Софии, Варшавы, Парижа, Ри-
ги, Нью-Йорка) Берлин был столицей государства, совсем не-
давно находившегося в состоянии войны с Россией. В то
же время именно из Германии в Петроград прибыли в «заплом-
бированном вагоне» русские революционеры, а заключение
Брест-Литовского мирного договора в 1918 году навязывало
унизительные условия России. Все это, как может показаться,
мало способствовало образованию благоприятных условий для
жизни русских в Берлине. Однако в апреле 1922 года мир был
буквально потрясен заключением Рапалльского советско-гер-
манского договора о восстановлении дипломатических отноше-
ний, о взаимном отказе от претензий и восстановлении торго-
во-экономических связей.
В Берлине появилось советское посольство и торговое
представительство с большим количеством сотрудников (в це-
лом около 3 тыс..человек); многие из них уже давно жили в Бер-
лине, а теперь получили возможность работать на «Совдепию».
Благодаря новым обстоятельствам появилась возможность
для выезда значительного числа советских граждан в то время
единственную открытую для них страну.
3
з

Второй раздел посвящен одному из наиболее ярких явлений многоликого
Берлина — деятельности Дома искусств, который был тогда «официальным»
местом, в котором могли встречаться советские литераторы, художники, дея-
тели культуры, издатели с коллегами, волею судьбы оказавшимися в Берли-
не без советского паспорта, а также с немецкими деятелями в области лите-
ратуры и искусства.
Изменение взаимоотношений между Германией и Россией послужило
толчком для многочисленных гастролей советских театров и развития собст-
венно эмигрантских театральных предприятий —- afa характерная черта рус-
ского Берлина освещается в третьем разделе.
Масштабность немецкого книгоиздательского рынка способствовала ус-
тановлению прочных контактов русских писателей с берлинскими издатель-
ствами еще в конце XIX века. Традиция эта развивалась и в 20-е годы
XX века, что давало возможность публикации за рубежом советским литера-
торам, а также вынужденно оставшимся без читательской аудитории писате-
лям-эмигрантам. Примечательно, что распространение берлинской книжной
продукции осуществлялось как в России, так и в Европе и Америке. Рассказу о
книгоиздательской деятельности русских в Берлине посвящены материалы
четвертого раздела.
Самый обширный пятый раздел книги содержит материалы о русских пи-
сателях, по разным причинам и поводам оказавшихся в этот период в Берли-
не. Среди них А. Белый, А. Ремизов, Б. Пастернак, М. Цветаева, А. Толстой,
М. Горький, С. Есенин и др.
Научно-педагогическая деятельность русского Берлина нашла отражение
в шестом разделе. В нем особое место уделяется деятельности Русского на-
учного института в Берлине, ставшего, по сути, первым высшим учебным
заведением русского зарубежья, дающим возможность детям русских эмиг-
рантов получить разностороннее образование не только в иностранных уни-
верситетах, но и в учебных заведениях, продолжающих русские националь-
ные традиции. Этот опыт был вскоре распространен на Прагу и Белград, где
по образцу берлинского появились русские научные институты.
Первая русская художественная выставка в Берлине в 1922 году проде-
монстрировала мировой уровень русского искусства. Благодаря приезду в
Берлин большого количества деятелей искусства стало возможным взаимное
проникновение двух культур, сближение русского и европейского современ-
ного искусства. Хроника и впечатления об этих событиях представлены в ма-
териалах седьмого раздела.
Небольшой восьмой раздел посвящен евразийству -— социально-полити-
ческому движению, зародившемуся и развившемуся в недрах русского Бер-
лина. Завершает книгу раздел «Берлин уже не столица русского зарубежья».
При публикации текстов внесены изменения в соответствии с современ-
ными нормами орфографии и пунктуации (исключение составляет статья
А. Белого «О "России" в России и о "России" в Берлине», открывающая пер-
вый раздел).
Представленные в книге шаржи на «русских берлинцев» и рисунки взяты
из разных номеров журнала «Веретбныш» за 1921—1922 годы.
Искренне признательна заведующей Отделом литературы русского зару-
бежья Российской государственной библиотеки Н.В. Рыжак, сотруднику Отде-
ла русского зарубежья ИНИОН РАН Л.Ф. Голенцовой, а также сотрудникам
Института мировой литературы имени М. Горького РАН — ведущему научно-
му сотруднику Л.Н. Смирновой, старшему научному сотруднику Ю.А. Азарову,
без помощи которых подготовка этой книги к изданию была бы невозможна.
4

UD
Остановка в пути
Как изваянья — слипшиеся пары
И тяжкий вздох. И тяжкий дух сигары...
Жди: резкий ветер дунет в окарино
По скважинам громоздкого Берлина, —
И грубый день взойдет из-за домов
Над мачехой российских городов.
Вл. Ходасевич.
Все каменное. В каменный пролет...
истории отношений России и Германии, насчитывающей не
один век, 20-е годы XX века можно с полным правом назвать
наиболее яркими. В то далекое десятилетие по различным
причинам Берлину — столице государства, с которым Россия
еще недавно вела долгую и кровопролитную войну, — суж-
дено было сыграть важнейшую роль в укреплении русского
национального самосознания, сохранении культурных ценно-
стей и возрождении после Октябрьской революции и граждан-
ской войны традиций начала XX века — периода, который
Н. Бердяев назвал «культурным ренессансом предреволюци-
онной эпохи» и «одной из самых утонченных эпох в истории
русской культуры».
Тысячи и тысячи русских — представители «первой вол-
ны» эмиграции: военные, предприниматели, литераторы, ху-
дожники и просто люди без определенных занятий, оказавши-
еся за границей, — формировали в Берлине некую особую
общность, своего рода «остров» русской цивилизации в цент-
ре Европы. В наши дни, когда пришло время истинного осве-
щения исторических событий, необходимо заявить, что эмиг-
рантами 20-х годов в Берлине оказались отнюдь не бежавшие
от революции «недорезанные буржуи» или оторванные от
Родины «испуганные интеллигенты», как это принято было
представлять в недалеком советском прошлом, а сохранив-
шие любовь к Родине и своему народу подлинные предста-
вители русокой культуры и лучших традиций литературы
Серебряного века, которые продолжали развиваться уже в
5

изгнании. Здесь жили и работали, публиковали свои произведения А. Тол-
стой, М. Горький, Б. Пастернак, А. Белый, В. Ходасевич, В. Набоков,
В. Шкловский, А. Ремизов, Г. Иванов и многие другие. Здесь вышла в свет
четырехтомная эпопея видного представителя белого движения, генерала
П.Н. Краснова «От двуглавого орла к красному знамени» (1921—1922), рас-
крывающая трагедию русского офицерства. Именно Берлин, а не какой-ли-
бо другой европейский город, где существовала русская послевоенная диа-
спора, сыграл объединяющую роль в истории русской эмиграции: традиции
великой русской культуры были перенесены на хорошо подготовленную
почву давних и прочных российско-германских связей.
В 1921—1923 годах в Берлине и его пригородах находилась примерно
треть русского населения Германии. В этом городе сложился мощный куль-
турный центр, вокруг которого объединились русские, жившие в Лейпциге,
Дрездене и других городах, рассеянных по всей Германии. Русские обосно-
вались в Берлине довольно прочно: там издавались русские газеты, журна-
лы, открывались русские магазины, банки, учебные заведения, возникали
общественные организации, профессиональные союзы. Связь с Родиной
не прерывалась, существовали даже объединения русских врачей, открыв-
шие курсы для тех, кто собирался поехать в Советскую Россию помогать
бороться с голодом и эпидемиями. Получив тревожные сообщения из Рос-
сии, многие русские общественные и благотворительные организации раз-
вернули активную работу в поддержку ее голодающего населения. Был об-
разован общественный комитет, который на своем первом же собрании
постановил наладить контакт с комитетом помощи в Москве. Это решение
поддержал и Красный Крест.
Однако «остров» русских в огромном «море» Германии был поначалу
довольно изолированным. В воспоминаниях сына Л. Андреева Вадима о
жизни в Берлине есть такие слова: «Два города — немецкий и русский, —
как вода и масло, налитые в один сосуд, не смешивались друг с другом»*.
Такого же мнения придерживался и Л. Лунц в «Путешествии на больничной
койке»: «Русские ни слова не знают по-немецки, кроме «битте», читают рус-
ские газеты. К тому же ненависть ко всему немецкому»". Подобные высказы-
вания можно привести из воспоминаний и А. Белого, и Б. Пастернака, и
В. Шкловского, и многих других русских, волей судьбы оказавшихся в Берлине.
Примечательно, что и немцы часто писали о том периоде примерно в та-
ком же духе, проводя резкую границу между двумя народами, что нашло от-
ражение в воспоминаниях современников «с противоположной стороны»:
«Два мира без мостов, два строго ограниченных государства. Русские оста-
ются русскими, даже на Неппском проспекте в Берлине, мы, немцы, живем
по нашим правилам... Мимо скольких Базаровых, Карамазовых, Обломовых
и Онегиных мы прошли? Сколько Анн Карениных мы проглядели? Мосты от
немцев в русский мир должны быть проложены»"*.
Однако по прошествии времени, когда острота личных переживаний уже
не могла заслонить уникальность культурной ситуации, сложившейся в ту
пору в германской столице, появляются и другие суждения, указывающие
* Андреев В. Возвращение в жизнь//Звезда. 1969. № 5. С. 121.
** Russen in Berlin. 191 в—1933. Eine kulturelle Begegnung / Hrsg. von
F. Mierau. Berlin, 1988. S. 159.
"*lbid.S. 176.
6

на взаимопроникновение, взаимообогащение двух культур: «Культурная
жизнь Берлина обогащалась фильмами Эйзенштейна, литературой Мая-
ковского, Оренбурга или Андерсена Нексе, репортажами'Киша и Вайскоп-
фа, картинами Шагала и Малевича. Все они находили понимание публики
и критики. В художественных галереях, студиях, в редакциях и издательст-
вах, театрах, кино или кафе они встречались друг с другом, спорили, изоб-
ретали, экспериментировали. И независимо от национальной принадлеж-
ности ставили в своих произведениях кардинальные вопросы эпохи. Они
формировали новое общество, оставившее заметный след в истории чело-
вечества. Таким образом, непосредственные контакты разных культур ока-
зали существенное воздействие на создание новых художественных приет
мов целой эпохи»*.
Культурно-историческая общность, сложившаяся в Берлине в рассмат-
риваемый период, оказала влияние не только на развитие художественного
мастерства того или иного писателя или отдельного художника — в этот пе-
риод шел активный процесс взаимного обогащения менталитета разных на-
родов, обмена творческим опытом, создавался новый оригинальный тип об-
щеевропейского художественного мышления.
Процессу взаимопроникновения культур способствовал и такой фактор,
как отсутствие в начальный период существования русского Берлина поли-
тической окраски сложившейся ситуации: далеко не всех русских, живших в
1921—1923 годах в Берлине, можно было назвать политическими эмигран-
тами. Многие из них таковыми себя и не считали. Для одних Берлин являлся
просто первым перевалочным пунктом после пересечения границы Совет-
ской России, остановкой в пути, пристанищем, где можно было какое-то вре-
мя спокойно подумать о дальнейшей судьбе, определить жизненные планы
на будущее; для других он был местом работы, издательской и книготорго-
вой деятельности.
В 1921—1923 годах русская диаспора в Берлине в отличие от других
центров могла, как уже говорилось, поддерживать постоянную двусторон-
нюю связь с Родиной, и это общение в большинстве случаев было свобод-
ным или почти свободным. Что касается литературы, то в те годы никто
не отрицал, да и не мог отрицать существования единой русской литерату-
ры — за рубежом и на родине.
Несмотря на определенные трудности с получением виз и заграничных
паспортов, в Советской России едва ли можно назвать крупного писателя,
художника, артиста или деятеля искусства, не побывавшего в 20-е годы в
Берлине или не выезжавшего в этот город в связи с творческой работой.
Многие посещали Германию по самыми разным, подчас откровенно наду-
манным поводам. Г. Иванов, например, предполагая не возвращаться,
«сжечь мосты», отправился в Берлин, где, по его словам, никто не мог его
«вдруг арестовать, сослать, расстрелять», оформив командировку по линии
политпросвета для... «составления репертуара государственных теат-
ров»**. Л. Рейснер и И. Эренбург представляли интересы советских органи-
заций, приехав для работы в качестве корреспондентов советских изданий
или журналистов. Уже с 1918 года стали практиковаться поездки в Герма-
* Berliner Begegnungen //Auslendische KQnstler in Berlin. 1918—1939.
[S. Ц 1987. S. 16.
** Иванов Г. Мемуары и рассказы. М., 1992. С. 237.
7

нию большевистской верхушки для поправки здоровья и отдыха. Посетил
Берлин даже председатель Совета Народных Комиссаров А.И. Рыков, что-
бы пройти курс лечения немецких врачей от неумеренного пристрастия к
алкоголю. Еще раньше проездом в Швейцарию инкогнито там побывал
Ф.Э. Дзержинский, который рассказал советскому послу А.А. Иоффе по-
дробности расстрела царской семьи, а в марте 1922 года в Германии вмес-
те с женой отдыхал Н.И. Бухарин.
В те годы издание русскими своих книг за границей советские власти
еще не рассматривали с политической точки зрения — все это в будущем.
Тогда же был не имеющий в мировой истории аналогов уникальный, но в то
же время скоротечный баланс политических, экономических и культурных
условий, позволявший раздираемой непрекращающейся классовой борь-
бой, нищетой и голодом России сохранять, развивать и распространять
по всему миру подлинные ценности русской культуры и литературы, оказав-
шие заметное влияние на все западноевропейское искусство XX века. По-
казательно, что в опубликованном А. Вейманом библиографическом спра-
вочнике «Восемь лет русской художественной литературы (1917—1925)»"
российские и берлинские издания еще стоят в одном ряду. Более того,
характер многочисленных книг, «толстых» литературных журналов и альма-
нахов, выходивших в начале 20-х годов в Берлине, не дает оснований пола-
гать, что там существовала некая особая литература, не связанная генети-
чески с классической отечественной литературой.
Таким образом, феномен культурной среды русского Берлина с при-
сущими ей чертами, характерными для интеллектуальной жизни дорево-
люционной России, явился существенным, необходимым условием сохра-
нения национального богатства русской культуры и русской зарубежной
литературы.
Для того чтобы ответить на вопрос, почему именно Берлин, а не, скажем,
Копенгаген, где после революции также оказалось много русских, сыграл в
названных процессах ключевую роль, необходимо кратко рассмотреть рет-
роспективную картину российско-германских отношений с начала XX века.
Начиная с 1900 года русская интеллигенция, в основном студенчест-
во, активно «импортировала» в Россию возникшие на германской почве фи-
лософские и социологические идеи. Период русского «ученичества» у Гер-
мании подошел к концу в 1905 году. В это время Германия стала центром
русской либеральной эмиграции, искавшей в немецком социалистическом
движении идейную и материальную поддержку. К 1914 году политические
факторы окончательно взяли верх над интересами культурного сотрудниче-
ства и по причинам политического характера культурный взаимообмен поч-
ти полностью прекратился".
Но уже в 1916 году, во время Первой мировой войны, начался процесс
восстановления контактов. Так, было образовано Общество русских граж-
дан Берлина (подсекция ИМКА), которое в Шарлоттенбурге начало рабо-
тать с русскими военнопленными. Позднее, в 1919 году, в Женеве Лигой
Наций Фритьоф Нансен был назначен Верховным комиссаром по делам бе-
* Вейман А. Восемь лет русской художественной литературы
(1917—1925). М.'Л, 1926.
** Подробнее об этом см.: Volkmann H. Die russische Emigration in De-
utschland, 1919—1929. Wurzburg, 1966.
8

женцев, в его задачи входила организация приема и устройства многочис-
ленных русских, прибывающих из России. Основными источниками фи-
нансирования этой деятельности в Берлине являлись правительство
Германии, Красный Крест и ИМКА.
Согласно статистическим исследованиям, в довоенный период русскоя-
зычное население Германии насчитывало от 18 до 20 тыс. человек. В это
число статистиками не включались жители трех деревень в Восточной
Пруссии — потомки старообрядцев, сохранивших русский образ жизни и
язык, и потомки русских песенников, подаренных Николаем I прусскому ко-
ролю Фридриху Вильгельму IV, живших в местечке под названием Алексан-
дровка. Последние утратили родной язык, но продолжали придерживаться
православного обряда со службами по-немецки.
Если говорить о русском населении Германии начала 20-х годов, то его
численность, естественно, не была постоянной и составляла примерно
один миллион с четвертью (всего за рубежом в начале 20-х годов находи-
лось от трех до четырех миллионов русских). В Берлине также проживало
значительное количество русских — подданных других государств — Лит-
вы, Латвии, Турции, Финляндии, Албании, Греции. Большинство русских, за-
стигнутых в Германии мировой и гражданской войнами, не уехали и обосно-
вались здесь навсегда.
Относительная простота процедуры получения германских въездных
виз, территориальная близость, политика «заигрывания» германского пра-
вительства с большевиками и большевиков с германским правительством
(еще при Ленине был взят курс на поддержку возрождающегося германско-
го милитаризма: так, в обход Версальского соглашения в Советской России
были открыты командные курсы для немецких офицеров), низкая цена под-
верженной инфляции немецкой марки по отношению к доллару и франку —
основным платежным средствам русской эмиграции, а также традиционно
прочные культурные отношения явились объективными причинами того,
что к концу 1919 года в Берлине проживало уже около 7 тыс. русских, а к осе-
ни 1920 года это число дошло до 560 тыс. С конца 1923 года процесс роста
русских эмигрантов пошел на убыль, а затем численность их стала сокра-
щаться, и к 1930 году всего в Германии осталось около 100 тыс. русских.
Следует отметить, что по мере все более широкого применения полити-
ки «закручивания гаек» в Советской России картина русской диаспоры в
Берлине начала терять присущие ей «идиллические» неполитические чер-
ты. Активные репрессивные меры советских властей способствовали выез-
ду интеллигенции из России и искуственному расчленению по классовому
признаку единой культуры и литературы русского народа. Еще в декабре
1918 года большинство изданий, альтернативных большевистским, были
просто закрыты. А в июне 1922 года по инициативе Ленина Политбюро пар-
тии большевиков рассмотрело вопрос об антисоветских группировках среди
интеллигенции. Постановление, над которым работали такие видные совет-
ские деятели, как Курский, Уншлихт и Каменев, отличалось крайней сурово-
стью: был строго ограничен прием в высшие учебные заведения студентов
непролетарского происхождения, предписывалось также провести провер-
ку всех непартийных печатных органов «на благонадежность». Любые со-
брания или коллективные акции, согласно новым правилам, проводились
только с ведома и разрешения органов ВЧК—ГПУ.
9

В 1921—1923 годах русских в Берлине было так много, что извест-
ное русское издательство Гржебина даже выпустило русский путеводитель
по городу*. Из этого путеводителя ясно, что жизнь русской колонии сосредо-
точивалась в западной части города, в районе Гедехнискирхе. Здесь у рус-
ских были 6 банков, 3 ежедневные газеты, 20 книжных лавок и, по крайней
мере, 17 крупных издательств («Москва», «Геликон», «Слово», «Скифы»,
«Мысль», «Врач», «Литература», издательства Ладыжникова, Дьяковой,
Бергера, Гликмана и др.). По некоторым данным, показывающим размах из-
дательского дела в Берлине, с 1918 по 1928 год там существовало 188 спе-
циализировавшихся в разных областях эмигрантских издательств. Ни по-
добного количества, ни подобного разнообразия никогда не было ни в
одном из центров русской диаспоры.
Издавалось большое количество учебных пособий, поскольку русские
общеобразовательные заведения в Германии испытывали в них острую
нужду. Еще в 1919 году в Германии были открыты две гимназии для русских
учащихся: русской академической группой и пастором Мазингом в Берлине,
а также прогимназия Красного Креста в лагере Штейн. Занятия там прово-
дились во второй половине дня в помещении местной немецкой школы.
В берлинской гимназии в 1921 году количество учащихся доходило до 140,
преподавателей — до 20. При гимназии работали детский сад и началь-
ная школа, которые поддерживались муниципальным советом. Таким обра-
зом, возникшая между Шарлоттенбургом и Зоологическим садом «русская
эмигрантская республика» представляла собой практически автономную
структуру.
В ноябре 1921 года в Берлине проходил Международный съезд помощи
голодающим, результатом работы которого явилось создание Общества
друзей новой России во главе с известным искусствоведом и писателем
Эдуардом Фуксом. В 1923 году по инициативе Общества старых большеви-
ков в Москве возникла организация «Красная помощь», поддержанная
IV конгрессом Коминтерна. Ее деятельность распространялась и на тех
русских беженцев, которые в ожидании советского паспорта испытывали
крайнюю нужду. Активную помощь русским оказывала также влиятельная в
ту пору немецкая социал-демократия. Социал-демократические издания
«Нойе-Рундшау» и «Фишер-Ферлаг» распространяли в Германии посвя-
щенные России материалы.
Общим настроением многих русских, оказавшихся в Берлине в тот пери-
од, при всех их политических, сословных и имущественных различиях было
то, что подавляющее большинство из них рассматривало свое положение
как временное. Бурная русская книгоиздательская и культурно-просвети-
тельская деятельность могла прекратиться в любой момент; многие верили
в скоротечность перемен в России и близкий крах «коммунистического рая»,
некоторые связывали свою судьбу с переездом в другие страны, но несо-
мненным оставалось одно — стремление развивать национальную культу-
ру, науку, систему образования. Эта идея объединяла русское общество за
границей в 1921—1923 годах, именно она в значительной мере позволила
сохранить его самобытность и уникальность.
* Каталог издательства З.И. Гржебина. /7г.; Берлин, 1921. 96 с.
10

Андрей Белый
О «РОССИИ» В РОССИИ
И О «РОССИИ» В БЕРЛИНЕ
1
Писать о «России» в России и о «России» в Берлине
мне трудно. Я год говорил о России, писал о России: культура в
России теперешней — есть; отвечали: «Оставьте: какая культура в
России! России же нет: большевистская выдумка — «есть».
Создалось впечатленье: я — нервнобольной, как и все, приезжа-
ющие из России; а тот оптимизм, что с собою привозят «россий-
ские» русские в русский Берлин, — экзальтация, нервы иль — хуже:
чудовищное извращение, подобное мазохизму; били — били —
били; и — выбили независимость, и «прибили» болезнь.
Я видел по тону, которым слова мои принимались, — догадку;
догадка вставала у добрых людей; другие, не добрые, блюстители
бодрости русского духа на Западе, выражались решительно; это —
прием! Разложение эмиграции: и внесение яда в среду ее... Нет
России вне Праги, Берлина, Парижа, Белграда, Софии... Россия —
в России? Вздор: нет ее: там лишь рабы; на верхах — нет «России» в
России. Слова о культуре России — прием, агитация, более гибель-
ная, чем проповедь коммунизма.
Так мне отвечали одни. В другом лагере мне отвечали другими
словами: говорили, что я зачеркнул свои собственные воззрения на
культуру России, мной высказанные на лекции «Культура совре-
менной России», которую близкие к смене вех восприяли в их
смысле; и так испугали, что с этой поры я стараюся не высказывать
своих домыслов о России — в «России», сидящей в Берлине.
Оба лагеря в очень нежном согласии; отрицают Россию в Рос-
сии они; недоверие к ней выражается — здесь; выражается — там;
неверие — в мысль народа и в силу творчества снизу; одни выража-
ют себя приблизительно так: «Вот все честное, все продуктивное —
выслано, в тюрьмах, и те, что живут не в тюрьме, не в Берлине, не в
Праге, суть стадо баранов, гонимое гуртовщиками. В представле-
нье других возникает Россия не сущая, а декретированная Ресефе-
сером; культура России — культура правительства, сотворяющего
из первозданного хаоса: вселенную ценностей.
Тщетно пытаешься объяснить: есть Россия; она — вырастает;
и — мыслит; отсутствие ежемесячно подаваемой нудной журналь-
ной трухи освежило сознание; мыслят теперь по-Ивановски, -Си-
доровски — не по Горнфельду и Кранихфельду; теперь функцио-
нируют мысли Иванова; он — не Иванов стотысячный, а Иванов
такой-то: или он не читает Потебню; или он читает Потебню, а не
Горнфельда; первоистоки остались; посредников — нет.
11

3
Треснули ныне «леса», потому что постройка под ними
ведь оказалась не кубом абстракций, а неучитанным многогранни-
ком, неотливаемым в благополучие a priori.
Что делать с «лесами»? С почтенною «Русскою мыслью», обслу-
живавшей арбатско-пречистенские районы Москвы, и с живыми
мощами «Богатства» российского, с «Божьим миром», творимым
марксистами, с «Русскими Ведомостями» из Чернышевского пере-
улка, — с «ведомостями», не давшими вовремя «ведомости» состоя-
нья сознанья народа в эпоху войны (тем доведшие его до несчас-
тий).
Что делать с лесами?
Казалось бы, — надо убрать их; и выстроить новые, сообразуя с
контурами России; и поучиться России; но нет: и возводят вторич-
но леса: из Берлина, Парижа (откуда еще)?
4
Тут — отличие в тонусе отношенья к России — в Рос-
сии и здесь. Спору нет ведь: и «русские» русские строят прогнозы;
и — делают выводы; но прогнозы и выводы русских в России —
прогнозы и выводы дня, недели; не легкомыслие вовсе диктует те-
кучую представляемость мысли, а умудренная опытом осторож-
ность в суждениях, опрокинутый раз навсегда догматизм; непре-
ложность прогноза сменилася отношеньем к нему, как к рабочей
гипотезе, годной до нового факта, ее опрокидывающей; так «дол-
жно быть» сменилось моральной фантазией; единообразность в
суждении (все читатели ведомости, имя рек, — полагают по этому
поводу так-то, по этому поводу — так-то) — сменилася восприяти-
ем мелодии времени, допускающей не одно объяснение текста;
само объяснение сменилося описанием восприятия факта; и — за-
рисовкою материала сознания; и объяснения, будучи не похожи в
словах, объединены восприятием темы России, звучащей, как му-
зыка.
Много раз наблюдал, как «российские» русские, за границей на-
слушавшись разных прогнозов, при всем их партийном несходстве
таинственно обнаруживают основное, не покрываемое абстракт-
ными объяснениями сходство, прислушиваясь к «мелодии» совре-
менной, российской России; и признаются они: то, что «слышат»
они, — не понять только логикой:
Умом России не понять:
В Россию можно только верить.
И вера жива в современной России, диктуя ту гибкость, которая
не боится танцующей смены выводов, кажущейся отсюда безмыс-
лием вовсе; и — да: представляемость лозунга — кончилась; обна-
14

ружился: кризис мысли недавних журналов; и — обнаружилось:
рождение новой мысли текучей и образной вспыхнувшей.
К этой мысли a priori не придешь: ее — надо выстрадать.
Да: изменилися устремления мысли России; они — до конца не
осознаны, но они — расползаются: захватывают огромные площа-
ди, площади масс.
Дайте прежнему интеллигенту две книги: и «Заратустру», и
«Бокля»; рука бы его протянулася к Боклю; теперь же рука протя-
нулася бы к «Заратустре»; теперешнему русскому в «непонятном»
понятно — утонченное; утонченность вкусовая народа — утончен-
нее читателей толстых «Богатств») это факт, мной проверенный;
дайте пролетарским поэтам орудия техники стиля — возникнут
тончайшие ритмы стиха, как у Казина. Не к Якубовичу—Мельши-
ну тянет его.
Можно ль было лет десять назад читать лекцию: «Метаморфоза
растений у Гёте»? Нельзя: ведь никто бы не пошел. В 21-м году я
присутствовал на лекции на тему «Естествознание Гёте». Не ду-
маю, чтобы такая возникла бы на Курфюрстендаме: не думаю; и —
«сумлеваюся штоп».
Невозможно отчетливо выразить в тезисе восприятие разницы в
русском вчерашнего дня и в сегодняшнем русском. Все кажется,
что «вчерашний» фланирует на Тауэнциенштрассэ, читает издания
Ольги Дьяковой, пугался афористической мысли; его речь изоби-
лует вовсе не русскими выражениями: «констатирует»; «представ-
ляет из себя» — и боится ударного, крепкого слова она; его поэт —
Черный.
А русский в России — «рабфанит»у употребляя обилие сокраще-
ний, но меж «рабфаками» метко стреляет неологизмами он; не
удивляется «дикости» стиля литературы новейшей, не «констати-
рует», и представляет собою ценителя образных афоризмов; да —
вот еще: естественно тяготеет он к философии; перипатетик, — он
философствует на ходу, но «не походя»; «Так говорит Заратустра»,
хотя и невнятно, но все же ему говорит; не говорит Бокль никак,
хотя — внятен. Я бы в случайной импрессии так выразил стиль
встречаемого русского на Невском Проспекте (с тем русским мы
встретились); и так бы выразил я впечатленье от курфюстендамно-
го русского; встречею мы оттолкнулись (не по дороге мне с ним);
я — грешу афоризмами, неологизмами; и — люблю философство-
вать.
Русский москвич, петербуржец таит под молчанием энтузиазм;
под коростом догмата публициста берлинского — скорбь.
5
Пишут об ужасах современной России; есть ужасы —
да: утекает сырье, нет пособий учебных, нет школы (развалена);
ели друг друга; быть может, едят еще где-нибудь.
15

Вывод?
России грозит вырождение.
Нет.
Почему? Потому, что все то, о чем пишут, все — правильно: и —
неправильно все-таки: очень много замалчено; обо многом не пи-
шут... N.N. заикается; у него — бородавка на носе; картина — одна;
у N.N. великолепные, осмысленные глаза: N.N. — умница; и —
картина другая: где целое рассекается на части, там целого нет в
правде частностей; и там в правде — неправда; такая же неправда
погребена в сменовеховской правде; и — в правде «Руля». Здесь и
там — верный выбор штрихов; и прибавить к ним нечего; и неправда
сложенья штрихов иль неправда ракурса; светлые стороны (сколько,
о сколько их!) спрятаны в тень; или темные стороны спрятаны; так
создается правдивая ложь, и она — хуже лжи откровенной.
Да, светлые стороны современной России — в тени: они скры-
ты, во-первых, — намеренно; и во-вторых, — по незнанию (правда
о пальмах Экватора — миф эскимоса); в-третьих: о светлом труднее
писать; это знают художники: Гоголь ведь тома второго поэмы
своей нам не дал (его сжег); первый том его — «Мертвые души»
России; «живые» же — не поддались описанию; «мертвое» — легче
описывать: стало, неподвижно оно; все «живое» — в движении; и
не легко поддается учету. Россия «смердящая» оглашена на весь
мир, а Россия «живая» — почти неизвестна; и те, кто ее осязал, за-
бывают о ней (психология заурядного человека: запомнить обиды
страдания, перенесенные ужасы; и — позабыть о добре, тебе сде-
ланном).
Хочется обратиться к писателям, к публицистам, решительно
утверждающим падение современной России, с вопросом: «Да, да:
вы страдали, почти что не умерли. Но — почему вы не умерли?
Только ли случай? Не умерли в трудный момент, потому что отку-
да-то (вспомните) протянулась рука: рука помощи; кто-то послед-
ним куском поделился; и — не рассчитывал на отдачу; вам помога-
ли, поддерживали такие же, как и вы, бедняки; поищите же в
складках воспоминания о ваших страданиях; вы найдете там вос-
поминания о поддержке и о сияющей, бескорыстной любви; в
складках памяти засияет пролет неприсущего неба любви; и — зари
новой жизни».
Немногие помнят зарю; тени — помнятся.
Стало быть: есть какая-то светлая линия в жизни России, есть
люди, которые в голоде, в холоде не потеряли друг друга; и братст-
во возникло, которого не было; не было прежде ведь повода для
проявления братства: все жили «своими домками»; и — под свобо-
дою совести разумели естественно «наплевать на других»', и — «моя
хата с краю»; воистину: под свободою совести часто таилась — сво-
бода от совести: совесть — со-вестие, или принятие вестей друг о
друге; она — круговая порука душевных движений, беспроволочг
16

ный телеграф организованных душ. Где он был? В пятаке, подавае-
мом нищему с самодовольной нотацией («Почему, брат, — не тру-
дишься? Я вот — тружусь: и имею свободный пятак!»)?
Было время в России, когда все стояли на улицах — нищими;
кто-то всегда подавал, посещал, накрывал наготу и делился порою
последним куском; если б не было добрых людей, — я бы умер; и
если бы не видел, сошел бы с ума; так скажите: откуда во мне высе-
кался «восторг» из страдания и к кому «благодарность» во мне за
тяжелые годы нужды? Очень часто к случайно пришедшим, чужим,
не обязанным за меня хлопотать и меня выручать; когда вырвался я
из тяжелой России в благословенные Палестины культуры, здесь
именно я и наткнулся на жесткость по отношению к себе со сторо-
ны прежде «близких»; разбился о черствость, о мертвость сердец —
здесь, не в черствой, не в мертвой России, меня пронизавшей энту-
зиазмом; и — жизненным пафосом.
Переоценкою отношений к «далеким» и «близким» стоит мне
Россия последнего времени: сдвигом сознания.
6
Прохождение через строй трудных лет в современной
России естественно заряжает энтузиазмом и верою в человека, в
огонь Прометея, зажженный в.груди (вы не думайте, что я слепой,
что не видел я «зверя», взревевшего под человеческой оболочкою:
видел я «зверя»); и не естественно, если звериной отметкою мести
и крови за кровь эти годы отметятся в человеческих душах; да много
звериного всплыло наружу; но, именно, всплыло — откуда-то:
где-то все это доселе таилось; под оболочкой — чего? Я не раз на-
блюдал в прежних годах животное выдыханье из форточек обыва-
тельской «хаты с краю», окрашенной в цвет заявления: «Здесь жи-
вет либерально настроенный человек, голосующий за свободу
совести».
В прежних формах таимого зверя в себе было столько же нрав-
ственных вшей, сколько их оказалось потом на физическом плане:
вши выползли из подсознаний душевного мира, покрыли одежду; о
них закричали.
7
Противоречия, очень кричащие, всплыли наружу те-
перь в современной России; и — вот одно: здесь отчетливо подня-
лось из «субъекта» безличного — «имрек» (Иван, Петр, Семен): и не
в смысле известного «нэпа» — в действительном смысле сознание
сдвинулось в сторону конкретного, частного; отодвинулось — от
абстрактного, общего; вместо всякого «вообще» — очень меткий
прицел афоризма по поводу «данного случая»; вместо понятия от-
влеченного — заярчела метафора; вместо тягостной «констата-
17
2 - 9238

цЫи» _^ вынурнули: афоризмы и притчи; и из «субъекта» родился
Иван; да не просто Иван, а — такой-то Иван: не субъект с «конста-
тацией», — живописующий ядрено и сочно молодчик; и возникает
проблема, что лучше: образование с «констатацией» или — необра-
зованная образность.
В том и дело, что образованность с «констатацией» — не обра-
зованность собственно; она образованность из журнальных стате-
ек; да, да: из вторых она рук, где и Кант познается через статейки
Кареева; я никогда не забуду: я был первокурсником; часто бывал у
профессора Стороженко; Н.И. Стороженко, узнав о моем устрем-
лении к Канту, воскликнул: «Вы — ничего не поймете; понять ни-
чего невозможно у Канта: прочтите статейку Кареева в номере та-
ком-то, журнала такого-то; там все о Канте рассказано...»
Стороженко себя причислял к образованным русским: проваливал
произведения Чехова; и тридцать лет — «констатировал»; «конста-
тация» такая — куда привела она? И «констатация» такая годами
наводняла Москву громким хором бездарных доцентов, губивших
литературу российскую; сам Стороженко раз сделал открытие: про-
возгласил, что огромный талант, долженствующий обессмертить
Россию, — родился: Потапенко! Вспоминая различные домыслы
Стороженко, сидевшего года на кафедре по истории литературы, —
я должен заметить, что очень редко встречал я такую безвкусицу в
мнениях, какой щеголял популярный профессор.
Признаюсь: грущу я — погибли иные из ценностей прошлого;
рад: вместе с ними погибла унылая «стороженковщина». Нет уж, —
Бог с ней, с такой «констатацией», с «образованъем» таким!
8
Само слово «образование» приобрело иной смысл; «об-
разованный» недавнего прошлого: есть прошедший гимназию, где
его забивала грация «сит»-ов и «ufr-ок (латинских); без всякого
представления о науке оканчивал он юридический факультет, где
питали его всевозможными «сшил»-ами; так становился присяж-
ным поверенным он, заручившися «хатою с краю» («свободою сове-
сти» ДЛЯ себя); он почитывал «Русскую мысль» из района Пре-
чистенки; и обслуженный блюдами «прогнозов» и «лозунгов»,
очень-очень довольный собою — по жизни летел «констатацией»
курьерского поезда, пересекая Россию в удобном купе, созерцая ее
из окошка, сквозь паровозную копоть, высказывая о ней свое вес-
кое, сигарное мнение и ядреное, русское слово его — «констата-
ция». Образование отрывало от образности: метафоры не усваивали
желудочки мозга; не откликался никак — «реагировал» лишь; вмес-
то личностей, ликов, он видел кадриль статистических цифр; вмес-
то мира — табличный квадрат; цивилизацию он понимал — не куль-
туру, то есть безукоризненную манжетку и чистый сапог.
18

Что такое культура для этого человека? Вычищенные сапоги,
рассужденье о Канте и Конте по уважаемому Карееву, о литерату-
ре — по уважаемому Стороженке; культура в исправности, если в
исправности канализационные трубы. А философствовать он не
любил: «Это, знаете, — всякие там туманы».
И философии жизненной не было: публицистика заменила ее;
была каста философов-спецов; они рассуждали о том, что форма
формы — не форма, а — норма; а форма формы формы есть то
же, что форма формы*. В софистике утончалась филозофистика;
филозофистикой занималися в малой дозе; в большой — публици-
стикой.
Жизненной философии не было. Вдруг она появилась, когда за-
шатались устои: из трещин рассевшихся стен старой жизни.
Все вдруг изменилось: не чищены сапоги, номер толстого жур-
нала не вышел, нет жвачки для мысли: и стало быть — реже отрыж-
ка сознания Мельгуновыми; «всем известно, что» «Мельгунов —
констатирует»; из «констатации» таких состояла ведь «оригиналь-
ная» интеллигентная мысль очень многих присяжных поверенных;
вот лопнули трубы; вот — поезда не везут; нет и общего взгляда, ва-
гонного взгляда «от финских хладных скал до пламенной Колхиды»;
не знаешь, что происходит в соседней губернии.
Я — оговариваюсь; меня могут превратно понять; не стою я за
то, чтобы лопались трубы; побольше бы труб; и побольше — мани-
шек; и — ваксы сапожной; и — прочих комфортов; но от комфорта
зависеть, и только молиться комфорту, не овладев им, — нельзя;
овладенье комфортом, владенье комфортом, — в овладевании тео-
ретическим принципом знания построенья вещей: в теоретическом
знании, ставшем конкретным; конкретного знания не было у наса-
дителей «принципов» жизни; и больше от этого знания было у
скромных интеллигентных работников, строивших самое сущест-
вование России в ужасных условиях: земский статистик, агроном и
врач — вот кто был всех нужней: вот кто истинно прилагал прин-
цип к жизни, а публицист и присяжный поверенный, пишущие в
журналах, произносящие «лозунги» и «гуманных», и «либеральных»
идей не по Петрарке, не по Эразму, — Бог с ними; под «гуманиз-
мом» ей-ей разумели они не огонь Возрождения; организм Возрож-
дения, утучненный давно отложением «либерального» жира, обур-
жуазился; порыв духа борцов за права Человека в утучненном орга-
низме вдруг выступил сантиментальной душевной испариной, стал
резонерством; сантиментальное все, как известно, имеет изнанку.
Изнанка сантиментального человека есть злость; и эта злость обна-
ружилась в гуманизме Ивана Иваныча, тучного либерального дея-
теля, когда лопнули трубы; многие были гуманны — до этого круп-
* Не фантазирую я: русские поклонники философа Паска действи-
тельно рассуждали об этом в 1910 году.
19
2'

ного факта в их жизни; идеализм устремлений у многих был
благодушием от теплой трубы и удобного кресла; и в указанье на
это условие существования либерала был прав социализм: гума-
низм был так часто овечьей личиной, таившей волчиную злость;
происхождение многих злоестей — незнание и неумение с чем-ли-
бо справиться, переложенье своих недостатков вовне; недостаток
сознания крылся под общею формою лозунгов; общие лозунги «ли-
беральной гуманности» и борьба со всем «данным», индивидуаль-
ным, конкретным есть падение высот гуманизма, приподымавшего
Чело Века в любом человеке по-своему; не было честности в бро-
шенных лозунгах «общегуманных», «сантиментально-гуманных» и
обнаруживших злость и зависимость от состояния труб; они лопну-
ли; и — озлели вдруг «честные, добрые, либеральные люди»] и идеаль-
но настроенный стал петь о мести.
Такой «гуманизм» никуда не годится; признаться сказать: не годи-
лися никуда либеральные «лозунги» многих присяжных поверенных.
9
Лопнули трубы!
Иваны Иванычи вышли на улицу из своей «хаты с краю» и —
стали в хвосты; перед ними возник неожиданно — имрек, Иван:
он — «сохвостник», представьте же: он — философ: ядрено ругает-
ся, но меж ругательств высказывает философские убеждения; по-
являются никогда не бывавшие факты — растут, как грибы; и при-
ходится ныне Ивану Ивановичу просто ломать себе голову над
вопросом о том, как откликнулся бы Мельгунов на все это; так
жаль, что молчал Мельгунов это время (стою за свободу печати);
Ивану Иванычу, жившему философией Мельгунова года, не меша-
ло бы самому стать философом, чтобы Иваны-сохвостники, не
убоявшиеся «метафизики», не подумали бы, что Иван Иванович
глуп.
Так приходится распроститься с дедукцией «мельгуновского» ло-
зунга и остаться с индукциею из меньшего количества фактов,
осознанных не «вообще», — в данном случае.
10
То же самое переживали: писатели, профессора, пуб-
лицисты в России; писатель до этого времени обсеменял в неизве-
стную массу — полезным и добрым; и шествовал в кресле своем,
приглашал за собою; читатель — почитывал, почитал; был — чита-
телем-почитателем он; было ясно, спокойно, решенно на веки-ве-
ков.
Где журнал, почитатель-читатель? Закрыты журналы; читате-
ли-почитатели, рассеянные в пространствах, — отрезаны (транс-
порт расстроен: и транспортировать грузы идей невозможно; ходи
20

на ногах, не на кресле, и обходи почитателей не символическим
способом); пренеспокойное положенье; легко поучать из своей
«хаты с краю» покорные и неизвестные тысячи; в студии, где со-
бралось 25 беспокойных Иванов, которым ничто не известно, — на
«как известно» не выедешь; им докажи, как — «как именно»: необ-
разованные субъекты, неудосужившиеся почитать Мелыунова и
Джаншиева! Приходится вдруг самому стать учителем жизни: не
«мельгунить»; и вопросами студий, вопросами жизни, осыпан вче-
рашний писатель, нашедший из кресла когда-то — «все, все»; и те-
перь потерявший «все-все» — вместе с креслом.
11
Особенность современной аудитории русской есть
критика догматизма, где все «предпоследнее», «так сказать» и
«вообще говоря» перед сознаньем, вперенным в «последнее», в «не
так сказать» смерть, — просто рухнуло; «вообще говоря» — насова-
ло конфузливо перед единственным «данным случаем»; данный
случай, совсем исключительный случай, редчайший в обычное
время, стал общим явлением; «общее» показало себя производным
«от частного»; обнаружились все условности «общих мест»; обна-
ружился «субъективизм» объективнейших положений; они разреза-
ли пространства от книжки журнала — такого-то; мнение Черны-
шевского переулка в Москве называло себя вообще русским
мнением.
Писатель поставлен в тупик: оказался писателем «Мира Божье-
го»... в стакане воды; и читатель сдавал свои мысли в аренду ему;
отнят этот читатель: и — даже — horribile dictu — впервые «возмыс-
лил» он.
Сколькое, якобы «очень культурное», — лопнуло в этом процессе
с водопроводной трубою; цена нашей якобы самости, а по правде
сказать, мельгунизма, теперь оказалась в культуре сознания нашего
равноценной «трубе» (с ней — все лопнуло: лопнул досуг); в лютом
холоде наших квартир очень многое в мысли из кресла теперь ока-
залося лишь паровым отоплением; личности наши в культурных
процессах, текущих в них, оказались безличными трубами, прово-
дящим пар чужой топки; да, нас отопляли журналы; и — не топили
мы сами; что отопляли — прекрасно; что мы не топили — не важно.
Водопроводы полопались; иссякала вода; водопровода же сами по-
строить, увы, не смогли; не сумели и вырыть колодца; и Иваны
же — рыли; «субъекты», впервые: хватились воды, своей собствен-
ной; или — культуры сознанья.
Она оказалась культурой культур; ею движима нынешняя куль-
тура России; все прочее, что называли культурой мы, — водопро-
водные трубы: цивилизация. Цивилизация есть культурный про-
дукт: процесс индивидуального осознания жизни.
21

Тут сколькие лопнули!
А другие объединилися в кооперацию, вырабатывающую эту са-
мую культуру культур; по-читывающий, почитающий стал с писа-
телем в уровень; многим писателям, быть может, тут впервые пред-
стала возможность из списывателя стать читателем дут, перед ним
возникающих в исключительной обстановке.
Итог?
То, что выплыло в кризисе, стало впервые действительным, дей-
ствительным «Я», а не «я так сказать», не «субъектом»; субъект
этот, бывший доселе «объектом» статистики (потребителем перца и
соли «по статистическим данным»), — «субъект» стал: Я — собст-
венно, Имя Рек, Индивидуум.
В индивидууме человек — Чело Века.
12
Самосознание личности родилося в России — в тяже-
лые годы; рождение — катастрофический акт; оно — гибель утроб-
ного мира; иные мертворожденными ведь выходили на свет, а иные
впервые рождалися для свободы не от человеков (моя хата с краю),
а для человеков, для осознания, что человечество — не вереница
полей единицы: сложение отношений между Иваном (таким-то) с
Петром; образование — неотвлечение в единицу статистики от об-
раза вещи, а образ, который всегда есть сложение понятий в со-
мыслие смысла, иль «чувствий» — в «сочувствие», действий — в
со-действие; целое, организация коллектива — всегда индивидуум;
организация есть рождение организма из мертвой механики; все ор-
ганическое — индивидуально, конкретно; все механическое — все-
обще-мертво и абстрактно; мертвы — «констатации»; живо — яд-
реное, крепкое, притчеподобное слово.
«Образование» современной России — образование самосо-
знания.
13
И нет спора: в России писать тяжело (нет бумаги, чер-
нил, типографий); и — все-таки: разве не было научных открытий в
России (Рождественского, академика Марра, других); и разве в
«российской» России — не восходили таланты? Скажу откровенно:
таланты и продолжалися, и рождались лишь — там: там — творил
Сологуб, рос Замятин, рождалися Серапионовы братья, явилися:
Всеволод Иванов, Пильняк; Ходасевич сказался большущим поэ-
том, сказалась Марина Цветаева; творчески жили: и Гумилев, и Ах-
матова; достижения Клюев*а, Маяковского, Пастернака, Есенина,
Шкапской и многих других — не Берлин: здесь явились «таланта-
ми»; там — созревали таланты: и — корифеи работали: Горький и
Ремизов; расцветала фаланга рабочих поэтов: Александровский,.
22

В. Казин, Н.Т. Полетаев; и — прочие; русская стихотворная строч-
ка достигла культуры высокой; писались изысканные работы
о форме; не только не отставали мы в утончении художественной
культуры: мы шли впереди, мимо «лозунгов» и «прогнозов», насиль-
ственно опускающихся ко дну океанов.
Скажите: Вахтангов творил — из Берлина, из Праги? И Станис-
лавский — «бежал за границу» для творчества? Что родила эмигра-
ция? Несколько интересных потенций Дроздова иль Г. Алексеева;
два-три имени, обещающих, глядь; и — обчелся.
Огромная «констатация» in abstracto и минимальная реализа-
ция in concreto — вот деятельность зарубежной России; реализация
и никаких «констатации» — Россия «российская». Констатировать
с «вообще говоря», с «так сказать», с «всем известно» и строить
«леса» без внутри возводимого здания новой России — легко; очень
трудно конкретно работать в России; и — вот же: работают.
Этим — все сказано.
14
Останавливаю себя: обобщаю уже; пахнет выводом
слово мое; обобщать — не хотел; но — хотел бы описывать факты.
Не знаю — их столько; хотя бы — факт жизни моей; в 19-м году
жил я в комнатке на два-три шага; заставляли пространство по-
стель, столик, комодик да этажерочка; рукописи, бумаги, наброски
и схемы, и книги я сваливал на этажерочку грудами (не было места
их все разложить по порядку); переселился сюда я к печурке, кото-
рая награждала 3 раза в неделю ужасным угаром (я падал как за-
мертво); и все-таки — холодно было; замазал я форточку; и провет-
ривал свою комнату, открывая дверь в смежные комнаты. Утром
бежал в чужих валенках в мерзлый музей собирать материал по ис-
тории революционных коллекций: числился в это время «эпизоди-
чески» сотрудником Отдела охраны памятников; в музее сидел в
теплой шубе и в шапке (в перчатках); и согревая оледенелые до ко-
лен ноги, плясал я, выписывая из «Moniteur», разрушая глаза себе
шрифтом (убийственно-мелким); когда уезжал в Петербург, груды
выписок я оставил на этажерочке (запереть их не мог: ключа не
было); вернулся, и — растащили часть выписок (вероятно, завер-
тывали ими селедки).
В то время читал я курс лекций о самосознании — в помещении
частной квартиры.
Москва была вечером — темная, мертвая (грабили); увязали в
сугробах, скользили в оледенелостях; после рабочего дня, из хвос-
тов, через тьму и сугробы тащились во мраке усталые слушатели: в
комнату с температурою ниже ноля, в освещенную тускло суровую
комнату; в шубах сидели и потопатывали ногами (от холоду).
Жил я близ Пресни, в горбатеньком переулке, куда ветер гнал
снег от Кудринской площади; чтоб пробраться в «Москву», надо
23

было войти в снежный пояс; и до колена провязнуть в снегах; я вы-
прашивал валенки у кухарки, у Вари (своих не имел); с ее теплой
ноги надевал: шел на лекцию, спотыкаясь и падая.
Приходил: аудитория (человек 35) обдавала духовным теплом;
я читал — 3 часа, позабыв все на свете: аудитория в ледяном поме-
щении грелася духом; и — грела меня; отогревался от выписок,
от музея, угара и кашля: за всю неделю; и — все-таки: курс прекра-
тили мы; наступили морозы; на лекциях — мозг замерзал.
Аудиторию этих лекций запомнил: мы не случайно с ней встре-
тились; чувствовалось: между нами возникло огромное дело: куль-
тура возникла; самосознание наше ковалося; со всеми слушателя-
ми ныне связан я; лектор и слушатели стали: братьями, сестрами.
В это время господствовал тиф; очень многие — голодали, дро-
жали в нетопленных помещениях; днем — служили (советская
служба), стояли в хвостах; и там, именно, вероятно, вынашивался
конкретный вопрос о сознании, смысле; вопрос — гнал на лекции.
А в начале 20-го года читал я свой курс «Культура мысли»
(во Дворце искусств): та же картина; вернувшись со службы, остат-
ками карандашей я раскрашивал схемы, а за стеной у меня громко
бредил тифозный; пайка еще не было; мой паек — та духовная ра-
дость, которая продержала меня: солидарность с аудиторией. И за-
главие курса «Культура мысли», конечно же, не случайно; в самосо-
знании слушателей я подслушал ее: зашевелилась впервые, быть
может, культура мысли в России: не «так сказать», «вообще говоря»
мелыуновская мысль: мысль им река, Ивана, Петра — зарождалась
впервые; мне выпало счастие — быть иногда акушеркой рождаемой
мысли.
Что может сравниться с духовною радостью? Голод и холод, уга-
ры, бессмысленность службы — ничто.
Философствовал — каждый: над ядом... судьбы; каждый был,
хоть на миг, философствующим Сократом: над ядом; и «чаша с
ядом» — кончина Сократа для греков, его современников; и она
же — восстание культуры Сократа в веках; вот такое рождение
мысли над ядом в России — рожденье России; и — возрожденье в
культуру грядущего; каждый, кто был эти годы немного живым,
ощущал удивительное раздвоенье сознанья при ощущении распада
былых материальных удобств; приходилось ему восклицать после
стойки в хвостах, после бегства по скользким, не сколотым тротуа-
рам: «Так жить не могу: лучше — смерть». А в другие моменты при-
знанье другое естественно вырывалось из сердца: «Да, жить — хо-
рошо!» «Что хорошего? — могли бы ответить. — Жить — в голоде, в
холоде и под угрозой: повинностей, тифа и вшей».
Тем не менее: воспоминанием о моментах высокой моральной
фантазии отдельных сознаний, о свете любви, бескорыстия, брат-
ства живут эти годы во мне; ведь вот: — «Жить — не могу: хорошо!»
24

Парадокс этой фразы есть часто весьма парадокс современной
России; я устанавливаю, не разъясняя его; он, опять-таки, — факт
восприятия.
15
Члены совета одного философского общества (уважае-
мый критик, почтеннейший теоретик искусства, философ, писа-
тель) устраивали в Петербурге собрания — для членов совета (еже-
недельно); неделя была переполнена: курсы, кружки, семинарии;
по воскресеньям собрания в переполненном зале с упорными пре-
ниями, по понедельникам же — коллоквиум для себя; или — стави-
лась тема (культурная); или кто-нибудь из четырех избирался, как
жертва; и на устри его мировоззрения делались нападения; разго-
рался серьезнейший спор: так трепали друг друга, что пух летел; за-
седанья публичные, очень живые и длящиеся часами, казались
скучными перед острейшими, напряженнейшими беседами этих
четырех уж почтенных энтузиастов; один член совета являлся на
эти собранья из Царского, а другой, истощенный докладами, засе-
даньями и стояньем в хвостах, пересиливал одолевавшую слабость;
он — молодел на беседах; здесь-то именно высекались в сознании
темы еще не написанных книг.
16
И вот — тоже факт.
Уже в 8 часов запираются двери в Берлине; и — ни к кому не
пойдешь: после дня трудового естественно отдохнуть в разговоре; и
отогреться в духовном общении, чтоб запастись электричеством
мысли; ведь электричество это рождается между людьми; ведь из
кончика пальца не высосешь многого; человеческое общение — ла-
боратория вопросов культуры.
Естественно, что идешь к представителям русской культуры, к
писателям-братьям, к художникам, критикам, собирающимся в ка-
кой-нибудь «Diele»; ходил в одно «Diele»; там просиживал ряд ве-
черов; и... и... и... — не припомню я ни одного разговора, которым
бы можно мне отогреться; о чем говорилось? О гонорарах, о вкусе
мороженого, о текущих малюсеньких дрязгах, о сплетнях; и бо-
лее — ни 6 чем; да Сократа над чашей тут не было; обыватель над
«шэрри-коблером» посиживал тут и скучал над собой и другими;
тут действовал «доппельт-коньяк»; и — обсуждалося: этот вот выпи-
вает до 18 рюмок; тот столько-то трубок выкуривает. С отчаяния
отдавался я пиву, чтобы почувствовать что-нибудь, чтоб не вос-
кликнуть в отчаяньи.
— «Господа! Да нельзя же: совместное чавканье для сокрытия
совместной зевоты. Ну, разойдемся: ну, будем зевать в одиночку; и
в одиночку отчавкаем... Человек — не «субъект» прагердильныхпро-
25

дуктов. От хлеба я сыт и от пива я пьян, но я... голоден, голоден:
дайте мне хлеба духовного! Холодно мне в этом «тепленьком» месте
культуры «берлинской России».
Охваченный горестным пылом, вставал из-за русского столика я
и бежал к своим немцам: к совсем незнакомым знакомцам из ми-
лой пивной, чтобы приветливо улыбнуться такой непосредствен-
ной Fraulein Mariechen, мне здесь подающей, поговорить с посто-
янным сидельцем пивной о философии Шопенгауэра; право: у
Fraulein Mariechen в пивной я себя ощущал не в прострации; и за
столиком русско-берлинской богемы я ощущал — не одиночество
даже, не «ноль»: минус ноль, отрицательную величину, иль — вне-
дрение в душу каких-то дряннейших субстанций, не только мне не
дающих морального импульса к творчеству, но отнимающих у меня
очень малые силы, какие в себе ощущаю еще; эти силы — Россия
«российская», мне не дававшая перьев, бумаги, возможности тихо
работать, но заряжавшая силами.
В «Diele» теперь не хожу: купил чайник, спиртовку; мне чайник,
вскипая, бормочет невнятное что-то, но — милое что-то; и из ме-
лодии чайника вынимаю я мысли; вот эти вот строки, воспомина-
ния о российской России навеены: бормотанием чайника.
17
Я приехал в Берлин, переполненный планами; за по-
следние годы жизни в России привык к коллективной работе
кружков, к углубленью в проблемы культуры, сознания, смысла, в
проблемы литературного стиля и ритма; в Берлине, естественно,
предполагал я, что — будет работа студийного рода; предупреждали
меня: философия что-то не в моде здесь; все-таки: я отважился —
читать лекции.
Баловала Россия — не по заслугам: вниманием к темам моим;
полупустая и неизвестная аудитория встретила: здесь, в Берлине.
Обычно в России через пятнадцать минут разбираешься совершен-
но конкретно в составе аудитории; по глазам, по малейшим не-
мым, выразительным жестам я знал, кто — со мною, кто — против;
кто следует за течением мысли и кто —• отстает; приходилось порою
на лекции обращаться к отдельным сознаниям, с ними работать,
оспаривать; тема всегда преломлялась в составе пришедших; и тут
же, естественно, возвращалась обратно, покрытая примечаниями,
недоуменьем, согласием; было всегда притечение к теме — из пуб-
лики, видоизменяющее мгновенно план целого; лекции превраща-
лся в импровизацию; слушатель превращался в со-лектора, конт-
рапункт проведения темы* по душам — всегда возникал; иногда
себя чувствовал вовсе не лектором я: дирижером сознаний при-
шедших, организатором хаоса звуков душевных в сложнейший ор-
кестр; коллективное творчество здесь возникало, врываяся в голую
26

схему доклада, цветя ее красками; и обычно, к концу моей лек-
ции аудитория, передо мною сидящая, делалась мне персонально
известна; передаю я конкретное восприятие индивидуальных со-
знаний, передававшихся порознь душе моей; точно меня осеняла
мгновенная интуиция: этой вот девушке, тихо застывшей, ска-
зать надо то-то, а этому красноармейцу — вот это: и ткани докла-
да естественно распестрялися этими (синими) нитями слов для то-
варища-красноармейца и этими (фиолетовыми) для внимающей
девушки; лекция — разговором была (от души и к душе), организа-
цией хаоса душ и Индивидуум коллектива. И вместе с тем: чувство-
валось, что сентенцией, популяризацией публика оскорбилась бы;
часто, отвлекшись, забыв всех и все, выговаривал для себя самого,
одного, то заветное, что пережилось ночами в уже замерзающей
комнате; может быть, что-то невнятное я бормотал; но невнятное
именно делалось внятным, понятным: сердца — принимали, сердца
переживших то именно, что я выражал. Мои лекции были мне ин-
дивидуальной беседой; и массы не видел я: индивидуумов, собесед-
ников молчаливых, перед собою — я видел.
Русские лекции — не популярный доклад, а работа, тяжелая,
действие вместе: со-действие.
Эту работу в Берлине проделывать невозможно; ничто не течет
к тебе; схема доклада не превращается в контрапункт проведения
темы по душам; с чем шел, с тем ушел; и со-действия нет; потому
что сидящие перед тобою сливаются в впечатленье твоем в одну об-
щую массу, не распадающуюся в индивидуум; «субъект» голо-
са—я; аудитория — «субъект» уха; не распадается этот субъект на
Ивана, Петра; не к Ивану и не к Петру обращаешься, а к «милости-
вому государю»; и — «милостивый государь» невнимателен (он —
спешит, может быть, в Prager Diele): и — ты невнимателен; зевок
скуки под формою слова; и под формою уха — лишь ощущение пе-
репонки, в которую сострясается воздух. Я лекции бросил.
18
Посиживал, вероятно, на них образованный Мельгу-
новым: «О, догматов, догматов, лозунгов, выводов, больше прогно-
зов и «вообще». Констатируйте, что «из себя» представляет — то,
это... Но «констатации» — нет уже: есть описание факта, конкрет-
ного данного случая; есть — изучение материалов сознанья; и пер-
вая статья изучения этого: зарисовка; зарисовать что-нибудь нелег-
ко; надо много учиться натуре; «натуры» же в выводах, лозунгах,
«констатациях» о современной России и нет; нетерпелив «конста-
тант»; перепрыгивая через факты, он обобщает, не признавая, что
«общее» его — в частном случае; и — под углом частной схемы; нет
«общего общего», есть лишь «общее частного», общее — ноль, при-
ставляемый к единице: один — это десять, — два сто; единица же,
27

частное общего, или все — общее (в схеме числа) — образ: Иван в
данном случае.
Эту малую истину твердо, конкретно мы знаем теперь: мы ее
прострадали; узнали, что мысль не есть «изм», — образованье со-
знанья — она; и сознания данного; и мы узнали, что «милостивый
государь», иль «субъект» есть себя сознающее «я»; у преддверия
древнего знанья встречали слова: «О, познай себя». Самопозна-
ние — отрез от всех «измов» (определений словарных); самопозна-
ние — медленная зарисовка «сырья», иль сознанье и кропотливей-
шее обложенье словами предмета познанья, как глиною; здесь, в
Берлине, не делают слепка с натуры; предмет заменен — геометри-
ческой схемой: «прогнозом» и «выводом») зарубежные русские рус-
ского самопознания не имеют; под «констатацией», под сплош-
ным «вообще» не имеют они ничего — «в данном случае») в «данном
случае» — бурчание Бурцевых, подозревающих, — подозревающих
что иль кого? Я слышал не раз: «С той поры, как погибла Россия,
со времен подлой измены союзникам»! Кому? Пуанкарэ? Чепуха
начинается: кубический шар иль — квадратная точка.
Из-под «общего» лозунга в «данном случае» выглядит — «квадрат-
ная точка».
(Беседа. 1921. № 2. С. 211-236)
Тангейзер
БЕРЛИН НА ТРАВЕ
Каждые две минуты мимо моего окна на высоте четвертого эта-
жа с грохотом проносится поезд городской железной дороги. Я его
не вижу, но каждые две минуты слышу его грохотанье, то замираю-
щее, то нарастающее вновь. Каждые две минуты.
Это артерия огромного Берлина с его 6 млн жителей, лабирин-
тами улиц, домов, стен, крыш, асфальтовых мостовых, гудящих
трамваев, свистящих автомобилей. Внизу под мостовой туннели
подземной дороги, где тоже каждые две минуты проносятся поезда.
Кто-то суровый и неумолимый, как судьба, гонит по этим артери-
ям холодную и тяжелую кровь каменного гиганта...
Окно мое выходит в садик, чахоточный берлинский садик среди ка-
менных глыб домов. Уже два года я смотрю в окно. Каждую весну две
липы распускают здесь молодые лакированные листочки. Они тре-
пещут все лето и жадно ловят жидкие блики редкого солнца. А зи-
мой под свинцовым небом они кажутся жалкими и покинутыми.
Напротив стена — высокая, узкая, безучастная ко всему на свете
каменная стена. Весной и летом, цепляясь за ее бугорки, жадно на-
прягаясь, по ней взбирается вверх плющ. На каменных стенах бер-
линских лабиринтов, в глуши садиков-двориков, этот вьющийся
28

«Романтическое» кафе
плющ — любимое растение берлинцев. А кругом крыши, стены,
окна. Жутко одинаковые, жутко молчаливые. Не услышишь песни.
Не зазвенит нигде смех, но и не застонет нигде печаль. Холодная
жуткая тишина Берлина!
Когда высунешься из окна, то увидишь синее небо. Куда-то
мчатся облака. И когда слышишь в эту минуту грохочущий поезд,
то сердце, как птица, вдруг рванется за этим поездом. В даль, в си-
нюю даль леса, в молчаливую тишину полей, где не слышно, как
среди гула и грохота льется по артериям холодная и тяжелая кровь
Берлина...
Огромные города имеют свои тайны, свои молчаливые, невыс-
казанные мистерии. Построенные человеком, они стерли и лицо,
и душу человека своим тяжелым неугомонным утюгом. И нигде так
не тоскуешь о молодом клейком листочке, нигде так пламенно
не лелеешь в душе мысль о величии природы, как здесь. Нигде не
рвешься так на траву, чтобы полежать ничком и подышать запахом
земли.
Пожалуй, нигде в Европе не развиты так и не вросли в быт, как
в Берлине, прогулки и экскурсии за город по воскресеньям. Такой
страсти не найдешь ни в Вене, ни в Париже.
Скиталец и бродяга Г. Гейне недаром любимый поэт Германии.
Его «Поездку на Грац» знает здесь каждый школьник.
Фраки, пестрые жилеты,
Тальи, стянутые мило,
Ухожу я, ухожу от вас я в горы!..
29

Эти строчки из «Книги песен» здесь читает, кажется, каждый
Фриц и Отто, проснувшись в солнечное утро воскресенья в своей
каменной коробке.
Но теперь, увы, на улицах Берлина уже не встретишь мечтателя
40-х годов, человека во фраке и жабо, с пестрым шелковым жиле-
том. Современные немцы в пиджаках, до жути похожие друг
на друга своим унылым и холодным практицизмом, и немки, пря-
мые, как кавалергарды, конечно, свели бы с ума от тоски бедняжку
Гейне!
Воскресное солнечное утро. С бутербродами в портфелях, сум-
ками за плечами, свертками пледов в руках у касс всех берлинских
вокзалов, вытянувшись в очередь, нервно дрожит и спешит толпа.
Не узнаешь в ней берлинца. Он как-то воодушевился. Контор-
щик из бюро, переписчица на Schreib'maschine, кассирша и про-
давщица, отец во главе семьи с обязательной в каждой берлинской
семье нежно любимой собакой в наморднике — все это весело и
жизнерадостно настроено. У всех вид опытнейших экскурсантов и
спортсменов. У всех планы прогулок. Заранее все взвешено, обду-
мано, расходы подсчитаны. Никто ничего не забыл. Никому не от-
давили в толпе ногу, не вытащили кошелька. Выражение лиц у всех
буколическое и мечтательное.
Куда ехать? Этот вопрос никого здесь не затруднит. Сеть приго-
родных железных дорог развита в Берлине, как нигде в мире. Де-
сятки берлинских вокзалов могут принять в течение утренних ча-
сов не менее 3—4 млн пассажиров. Недавно в жаркий день одно
Ванзее, получаса от Берлина, приняло около 800 тыс. человек, ко-
торые ехали купаться. Однако можно уловить некоторые традиции
прогулок.
Любимые места Берлина — Грюневальд, Потсдам с его парком
Сан-Суси, Ванзее, Грюнау, Эркнер, Фрейвальд, деревни и городки
Мекленбурга, Шпревальд, где лесные деревни на каналах напоми-
нают Голландию или венецианские лагуны. Все это в часе—двух
часах от Берлина.
Когда привыкаешь к этой огромной, тысячеголовой толпе, то
сразу различаешь ее оттенки. Вот уцелевшее бюргерство. Клочки
старой Германии. Ее современный миттельштанд*. И фигуры и
лица Германии современной, где машинная культура дифференци-
рует человеческую массу и превращает ее в пыль. Все, кто ближе к
машине, — все это заморено, устало и с тем выражением обречен-
ности в движениях, которое говорит о долгом соприкосновении с
машиной.
Мелькают, как цветы, элегантно одетые фигуры дам и мужчин.
Чистенькие, выхоленные дети. Вид самоуверенный, слегка наглый.
Это счастливцы момента — нувориши, разбогатевшие среди совре-
* Средний класс.
30

Вокзал «Зоопарк»
менной экономической неразберихи. Фигуры эти встретишь сей-
час всюду в Европе. Их социальное значение и их будущая истори-
ческая роль еще загадочны и неясны.
Бюргерство, миттельштанд, вздыхая о прошлом, любит посе-
щать Потсдам. Здесь парк с могучими аллеями лип, дубов, осоко-
рей, платанов. Светлые лужайки, цветочные газоны. Мраморные
статуи Диан и Венер, фигуры маркиз и жеманных пажей, конные
статуи Фридриха Великого. Наверху — дворец Сан-Суси, жеман-
ное и кокетливое создание французского рококо, чудом перенесен-
ное сюда в суровую эпоху Фридриха Великого.
Все здесь дышит стариной. Все прибрано и чисто, как в дортуа-
рах великосветского пансиона. И в нынешний век, век доллара,
ликерных королей и биржевых сенсаций, жеманный парк Сан-Су-
си кажется забытой дорогой игрушкой королевского дофина.
Все, что отрицает прошлое и живет только настоящим, у кого
есть лишние деньги пообедать, выпить чашечку «мокко» в кафе и
скушать пару песочных сандвичей, стремится в Ванзее, Николае-
зее. Это за Грюневальдом, на берегу огромного озера, верст на
40 идущего среди берегов, где вилла за виллой, увитые цветочными
газонами, сверкают окнами в лучах июльского дня.
Тихо. Озеро недвижимо. Яхты, как белые птицы, скользят, го-
няются, перекликиваются друг с другом. Сотни белых яхт. Элегант-
ные лакированные моторные лодки. Загорелые спортсмены в бе-
лых штанах с засученными рукавами. Дамы в белых туалетах. Все
это цвет современного, нового, послевоенного мещанства...
В глазах ваших феерия порядка, умытости, ловких, заранее шту-
дированных движений, улыбок, жестов, интонаций. Но чувствует-
ся, что густоты, крепости, духовитости, своего собственного запаха
этот новый слагающийся быт еще не имеет. Он усердно богатеет,
31

усердно работает на бирже и в бюро. Усердно культивирует англи-
зированный спорт, но чувствуется, что это новое поколение суще-
ствует только потому, что в могилах Великой войны осталось все
прошлое Германии.
Поражает вас и молчаливость этой новой буржуазии. Не услы-
шите, чтобы кто-нибудь запел романс или заиграл старинный
вальс. Все молчит. Может быть, им нечего сказать? А может быть,
это выражение общего угнетения и усталости?
Поезда мчатся из Берлина по всем направлениям в ясные вос-
кресные дни. Видишь из окна вагона, как, перегоняя поезд, несут-
ся по чудесному шоссе автомобили, мотоциклеты, где счастливые
пары празднуют свое счастье на этих «стальных конях любви».
Сотни железнодорожных станций принимают пассажиров. Все
это спешит поскорее в лес, на траву, чтобы в лесной тишине поле-
жать. Помечтать, отдохнуть. Выпрямить душу от машинной суеты
гигантского Берлина.
(Новое время (Белград).
1923. 16 сентября. С. 2)
Б. Лапин
РУССКИЕ ЛАГЕРИ В ГЕРМАНИИ
Вюнсдорф
В 35-ти километрах от Берлина расположен маленький
чистенький городок Цоссен; час ходьбы от Цоссена — крошечное
местечко Вюнсдорф; не доходя до Вюнсдорфа в стороне от отлич-
ного шоссе — ряд длинных бараков, скрывающихся в зелени. Это и
есть концентрационный военный лагерь, где живут в настоящее
время около тысячи русских офицеров и солдат.
История этого лагеря, которую мне рассказывают лагерные
обитатели, довольно любопытна. Построен он был в самом начале
войны и предназначался для «цветных» пленных. Поселили здесь
захваченных на Западном фронте колониальных французских сол-
дат. Главным контингентом были сенегальцы. Сравнительной
дикостью их и объясняется стремление немцев сделать лагерь воз-
можно более изолированным. После ухода «колониальных» плен-
ных в лагере поселились русские татары с русского фронта. Для та-
тар немецкие власти соорудили в лагере маленькую мечеть,
оставшуюся и поныне. В конце прошлого года татар начали парти-
ями отправлять в Россию и одновременно переводить в лагерь рус-
ских офицеров, которым не было места в других лагерях. В январе
этого года в лагерь прибыла первая партия русских из 40 офицеров.
В начале августа в Вюнсдорфе поселились еще несколько сот рус-
32

Раздача еды детям русских беженцев в лагере Вюнсдорф
под Берлином, 1924 г.
ских из состава Северо-Западной армии. В настоящее время в лаге-
ре живут около пятисот русских и несколько сот еще не эвакуиро-
ванных татар.
Жизнь в лагере, по единодушным отзывам, сносная. Немецкие
власти заботятся о хорошем питании пленных. Пища выдается в
достаточном количестве. По сходным ценам пленным продается
обувь и платье. Каждый интернированный получает жалование
в размере от 4 до 6 марок в день в зависимости от военного чина.
Отопление также удовлетворительно. По обоим концам длинно-
го барака поставлены железные печки, отапливающиеся торфом.
Этого, конечно, недостаточно.
Среди жителей лагеря есть несколько человек семейных. Их
помещения отгорожены перегородками от остального барака. Для
несемейных вдоль длинного зала поставлены койки. Кое-где име-
ются столы, стулья и прочая мебель, правда, в ограниченном коли-
честве.
Каждый интернированный до 9 часов вечера имеет право выхо-
дить из лагеря, не отходя от него на расстояние, превышающее
3 километра. После 9 и в места более отдаленные требуется особое
разрешение, которое выдается свободно и предъявляется немецко-
му патрулю при входе и выходе из лагеря. Охотников ездить в Бер-
лин среди пленных находится, однако, немного. Главная причина
этого — острое безденежье.
33
3 - 9238

Лагерных жителей мучит тоска и однообразие жизни. В послед-
нее время, правда, замечается среди лагеря стремление к единению
и общественности. Организовался «просветительский кружок», со-
орудивший маленькую библиотеку и занявшийся устройством
спектаклей и лекций. Из «лагерных» составилась и собственная
драматическая труппа, поехавшая теперь в турне по другим лаге-
рям. Группа офицеров проектирует открытие технических курсов.
Недавно в одном из бараков устроили даже часовню, где каждое
воскресенье происходят богослужения. Служит полковой священ-
ник, случайно попавший в лагерь.
Немецкие власти, по единогласным заверениям жителей, отно-
сятся к русским весьма доброжелательно. Между прочим, они
энергично поддерживали стремление пленных устроиться на ка-
кую-нибудь работу. Группы интернированных огородничали в рай-
оне Цоссена, а одна артель ездила даже в окрестности Кенигсберга
на полевые работы.
Очень интересуются в лагерях сведениями из России. Получае-
мые русские газеты жадно прочитываются. Многие занимаются
чтением, и крошечная библиотека пользуется большим успехом.
Никаких планов на отправку на родину пока нет, что усиливает
и без того острую тоску по России.
Да, хорошо. Чудесный воздух, великолепный лес, роскошные
поля. И как-то странно слышать в немецком лесу, на пыльной ули-
це немецкой деревушки звонкую и жизнерадостную русскую речь.
«Единственное, что нас немножко утешает, — говорит мне один
из лагерных офицеров, — это — природа».
(Русский эмигрант.
1920. № 2 С. 15)
АЛ.
РУССКАЯ КОЛОНИЯ В БЕРЛИНЕ
ЧЕСТВОВАНИЕ ПАМЯТИ Л.Н. ТОЛСТОГО
20 ноября, в день 10-летия со дня кончины Льва Нико-
лаевича Толстого, Союзом русских журналистов и литераторов
устраивается в одном из берлинских театров чествование памяти
великого писателя.
Разрабатываемая в настоящее время программа чествования
распадается на три части: литературную, сценическую и концерт-
ную.
Чествованию предполагается придать смешанный русско-не-
мецкий характер: речи и доклады в первом отделении будут произ-
несены и на русском, и на немецком языках, в концертном отделе-
34

нии йримут участие вьщающиеся представители как русского, так
и немецкого искусства.
Кроме того, предположена постановка одного или двух актов из
«Плодов просвещения».
Подробная программа чествования будет распубликована в бли-
жайшие дни.
ПРИЕЗД РУССКИХ КООПЕРАТОРОВ
На днях в Берлин прибыли члены правления и многолетние
идейные руководители Всероссийского Союза потреб, обществ
«Центросоюз» (бывш. Моск. союз потр. О-в) В.Н. Зельгейм и
Е.О. Ленская.
Лица эти приехали в Германию с конференции Международно-
го кооперативного комитета в Гааге. Отчет о заседаниях конферен-
ции будет помещен в № 5 нашего журнала.
КРУЖОК РОССИЙСКИХ ВРАЧЕЙ
На последнем общем собрании членов «Кружка российских
врачей» в помещении столовой кооператива «Русская колония»
был заслушан доклад д-ра мед. Леви-Ленц на тему: «Операция
по Штейнаху и омоложение». Докладчик особое внимание уделил
практическому применению операции по Штейнаху и общим пе-
ременам в организме, связанным с изменением деятельности же-
лез внутренней секреции под влиянием произведенной операции.
Из оглашенного затем отчета правления за месяцы июль, август
и сентябрь видно, что правление считает особенно важным разре-
шение вопроса о трудовой помощи. Правление обратилось к раз-
личным учреждениям и государствам с предложением врачебного
труда. Обращение было послано в Чехию, Голландию, Сербию,
Англию и Болгарию.
Пока получен ответ из Голландии — от министерства Колоний.
Департамент колоний выражает согласие принять на службу в Ин-
дию русских врачей не старше 40 лет на срок по контракту от
3—5 лет в качестве санитарного и эпидемического врача по борьбе
с чумой.
Правлением Кружка был делегирован представитель в Коми-
тет помощи русским гражданам в Берлине. На одном из засе-
даний комитета был представлен доклад, выработанный правле-
нием Кружка, об организации медицинской помощи русским
беженцам.
Обязанности членов правления распределены следующим обра-
зом: председатель — д-р Голубев, товар, председателя — д-р Кан,
секретарь — д-р Датинер, казначей — д-р Каплан и член правле-
ния — д-р Зеликман.
35
з*

^ вьцопводам«/
час
brlicki
н EDITK
|МЪ
Ьемя безъ
рЪсти
^ T0;;f
Угол
LESCHZINER
покйллшаетъ
новыя платья
бь новыхъ помгыцекияхъ
Кремъ элегантнаго ев1
Особенно п»рфюмиро1а
Им*ются \\ лучших* идгдэим
RAJANOL G. m. b. H
Berlin - Oberschoneweide, Frischonstr.
T«ltphon: Obtr«chdn«»»«ld« 535 und 744
LESCHZINER.HODELLF
mfmmt, шаля, ««opt, **pnu« ■ paaaou. leiim «o*.
чуяан, MoinftTvejv. e* тик. иат. . . lotim 101
чуття, uon44t««jit.MX0M«pa ■ wp. juo«l _
•ПГ1ИИ», 1*0ПЧ*Т*вуИ.>*Я»4 11ОрГ*Р»»»»|» 1«Л*| И*
l« чу—at, иоггмтобтк.Мгеоочсряы* . . шиш *од.
, uerruroejM, рыиооа- щпм to».
(▼I^^X «р«* xociiii torn.
»* *»p. C«
iccrpu* ■ одиоцгктаи* • . . r, ,
ч«сто-полотш«. OUm* 100 arr. «од. up i
i И01МЫИ хтрФчтл с* iuoiiu-oI ■ и*р«ж*оа hi up. I
МфчЯМ, ft«niCTOIU« CV »иШ1»Г0| KU. MAf. I
Ц*ми ptiywtnrrw иггто огсюд*. П<гтго»и« •
jntvoeoiawt рдедоди мынАвтса гь повуштждя
Otto Ramm, Penis 93 i. Sa.
36

РУССКАЯ БОЛЬНИЦА
По инициативе особоуполномоченного по оказанию помощи
русским беженцам в Германии Ф.В. Шлиппе и б. главного врача
Северо-Западного фронта д-ра Нибурга в Берлине в ближайшем
будущем открывается русская больница.
По мысли инициаторов, больница должна быть организована
на широких общественных началах: заведование больницей пред-
полагается передать особому комитету в составе представителей
русских общественных организаций, которые примут участие в
расходах по содержанию больницы. Каждая организация получит
возможность помещать в случае нужды своих членов в новую боль-
ницу, оплачивая содержание соответственного числа кроватей по
действительной стоимости.
Для начала больницу предполагается открыть на 30 кроватей, из
которых 15 намерен оплачивать русский Красный Крест.
Больница будет устроена в помещении немецкого санатория в
Grob-Lichterfelde — под Берлином. Санаторий этот удовлетворяет
новейшим требованиям науки и техники.
ДЕТСКАЯ БИБЛИОТЕКА
24 октября в помещении столовой кооператива «Русская коло-
ния» (б. ресторан «Принц Луитпольд» Charlottenburg, Berlinerstr,
46, угол Leibnitzstrape) состоялось открытие русской общественной
детской библиотеки.
Выдача книг на дом производится ежедневно (кроме понедель-
ников), в среду, четверг и субботу от 4 до 6 час. дня, во вторник и
пятницу от 3 1/2 до 5 1/2 час. и в воскресенье от 11 до 12 1/2 час. дня.
Плата за чтение за одну книгу в месяц — 3 марки; залог — 15 ма-
рок. Для неимущих пользование библиотекой бесплатное.
ТЕАТР
— В помещении столовой кооператива «Русская колония» про-
должают два раза в неделю (по вторникам и субботам) устраиваться
русские вечера, привлекающие много публики.
— С 1 ноября в кабаре «Schall u. Rauch» начнутся выступления
молодой русской балерины ОТ. Неволиной, ученицы Нижинской
и Николаевой. О.Г. Неволина выступит в русских танцах, костюмы
для которых сделаны по рисункам известного художника.
— В последних числах ноября исполняется 20-летие сцениче-
ской деятельности популярного артиста и директора киевских и
одесских театров М.К. Максина (Пфейффера). В этот день предпо-
лагается устроить торжественный юбилейный спектакль в одном
из берлинских театров, а вечером — чествование юбиляра в зале
столовой кооператива «Русская колония».
37

СОЮЗ РУССКИХ АРТИСТОВ В БЕРЛИНЕ
На днях состоялось организационное собрание Союза русских
артистов. В правление избраны: председателем — О.И. Рунич, чле-
нами правления: В.М. Вронский, М.К. Максин, Г.А. Кроль и
А.А. Волжанин. В Союз артистов пока зарегистрировались около
70 человек.
Собранием установлен членский взнос в размере 5 марок в ме-
сяц и одного процента от заработка. При Союзе предполагается
касса взаимопомощи, бюро труда, организация спектаклей и кон-
цертов. Союз предполагает в ближайшем будущем войти в контакт
с германским Союзом артистов. По словам О.И. Рунича, нужда
среди русских артистов очень велика и О.И. Рунич видит возмож-
ность облегчения участи своих товарищей по организации только в
дружной совместной работе.
РУССКАЯ КИНОФАБРИКА В БЕРЛИНЕ
В Берлин Прибыл известный московский кинодеятель Д.И. Ха-
ритонов, открывающий кинофабрику в Берлине. Премьером при-
глашен О.И. Рунич.
Д.И. Харитонов привез с собой в Берлин кроме своего москов-
ского технического персонала и своего постоянного режиссера, хо-
рошо известного в России П.И. Чардынина. Д.И. Харитонов кроме
О.И. Рунича и П.И. Чардынина уже успел законтрактовать ряд
известных артистов, таких, как г-жи Павлова, Коралли, Тамара Ду-
ван, г. Вронского. В числе первых постановок намечены произве-
дения ряда русских классиков. Д.И. Харитонов для ансамблевых и
народных сцен будет пользоваться исключительно услугами рус-
ских эмигрантов. Для этой цели он предполагает вступить в перего-
воры с рядом русских организаций, которые и предоставят этот за-
работок своим безработным членам. В качестве управляющего
приглашен известный берлинской публике основатель «Голубого
Сарафана» киевский и одесский антрепренер М.К. Максин.
(Русский эмигрант. 1920. № 2. С. 13, 15)
А. С. Ященко
ЮРИДИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
РУССКИХ ЗА ГРАНИЦЕЙ
Юридическое положение русских сейчас за грани-
цей -— явление, в сущности, беспримерное в истории новейшего
времени: полное бесправие сотен тысяч, может быть, миллионов
людей.
38

Даже во время войны и во враждебных России государствах пра-
ва русских граждан до известной степени охранялись по поруче-
нию русского правительства нейтральными представителями, в
частности испанскими. Когда произошла в России вторая больше-
вистская революция, после краткого промежутка неопределенного
положения руководящие страны Антанты, а потом под давлением
их, а отчасти вследствие агитации большевиков в пользу всеоб-
щей коммунистической революции и другие страны не призна-
ли Советского правительства и прервали с ним дипломатические
сношения. В большинстве стран остались русские дипломатиче-
ские представители, назначенные еще в эпоху Временного прави-
тельства.
И получилось странное и неестественное положение. С одной
стороны — общерусское правительство, фактически существующее
в Москве, никем за границей не признанное и никем там не пред-
ставленное; с другой стороны — русские дипломатические агенты
за границей, никакого государства, в сущности, не представляю-
щие и уже во всяком случае не представляющие России. Эти аген-
ты никакой юридической охраны русским людям дать не могут,
потому что никто с ними серьезно не считается вследствие полной
фиктивности их положения.
Россия как государство, участвующее в общей международ-
но-правовой жизни, исчезло, и с этим исчезновением все русские
люди, бесконечными толпами через всякие щели забивавшиеся во
все части земного шара, превратились в людей без государства, без
подданства. Они лишь терпимы, со всей неуверенностью и необес-
печенностью этой терпимости, под постоянной угрозой любого
каприза административной власти. Положение худшее, чем во вре-
мя войны, когда можно было надеяться на охрану нейтрального го-
сударства.
В Древнем Риме, где иностранцы de jure были бесправны, они
выбирали себе из влиятельных римских граждан какого-нибудь
патрона, делались его клиентами и находились под его охраной.
Русские люди не могут обратиться даже к такому институту патро-
ната, неизвестного современному праву.
Впрочем, нужно сделать оговорку. Некоторый, так сказать,
Ersatz подобного патроната русские часто находят в миссиях
различных государств, возникающих и исчезающих de facto в пре-
делах России, подобно пузырям на взбаламученной воде.
Иностранные государства сами находились в данном случае
в безвыходном положении. Пока продолжается гражданская война
в России и неизвестно еще будущее лицо ее, они допускали факти-
ческое существование дипломатических представителей всех этих
часто эфемерных государств: Эстонии, Латвии, Белоруссии, Укра-
ины, Азербайджана, Армении, Грузии, Дальневосточной республи-
ки и пр. и пр.
39

Берлин. Гостиница «Центральная»
И русские люди запасались бумажками от какого-нибудь пред-
ставителя такого государства de facto и переставали быть людьми
без паспорта. Правда, все это — паспорта третьего сорта, почти
что и Не паспорта, так, паспорта de facto, но все же какая-то види-
мость соблюдалась, и то уже было хорошо. Благо, что эти «факти-
ческие» государства обычно щедры на такие бумажки. Впрочем,
трудно им и не быть. Они сами не знают ни своих границ, ни кто
принадлежит к их подданным, ни условий приема в подданства,
ни гражданского законодательства. Все — de facto. Часто эти дип-
ломатические представители не знают точно, существуют ли пред-
ставляемые ими государства. Интересно было бы узнать, какое
государство и какое правительство представляют нынешние укра-
инские посольства за границей? Среди списков иностранных мис-
сий в Варшаве до сих пор значится Кубанский дипломатический
представитель.
У некоторых русских составилась целая коллекция таких пас-
портов. В одном значится, что данное лицо украинец, в другом —
что он подданный Литвы, в третьем — что он гражданин России в
пределах власти Колчака, Деникина или Врангеля, а иногда в чет-
вертом, спрятанном подальше в ящик «на всякий случай», — что он
товарищ РСФСР.
И вот при передвижениях с места на место, из страны в стра-
ну — русским же как беженцам приходится это делать постоянно —
извлекается из существующего запаса то одна книжка, то другая, то
раздобывается вновь третья в зависимости от того, как стоит в дан-
ном месте и в данное время «визная» конъюнктура. Ersatz этот, как
40

всякий'Ersatz, — плох, но что поделаешь: in der Not frisst der Teufel
Fliegen*.
С вопросом о подданстве или, лучше сказать, о бесподданстве
каждому русскому приходится сталкиваться главным образом при
передвижении. При строго проводимой повсюду паспортной сис-
теме (послевоенный психоз) русским людям приходится всегда
чувствовать свое юридическое небытие. Что-то совершенно обрат-
ное «мертвым душам»: те существовали не существуя, а эти не су-
ществуют существуя.
Но постоянно возникают другие связанные с правом вопросы,
не разрешимые паспортными Ersatz'aMH Азербайджанских респуб-
лик: брак, развод, семейные отношения, завещания, наследство,
договоры, акты об имуществе и т.п. Здесь, когда возникают спор-
ные вопросы и дело доходит до так называемых «конфликтных
норм», все делается такой неразрешимой юридической загадкой,
которую не распутали бы ни д-р Бартолус, ни сам Куяций.
Какие нормы применять по отношению к русским? Заключаю-
щиеся ли в старом своде законов старой Российской Империи или
в новых декретах Советской Республики? Здесь получается то же,
что с дипломатическим представительством. Свод законов de jure,
может быть, и продолжает существовать, но de facto он более не
признается. Советское законодательство существует de facto, но
для русских за границей от этого только хуже. Декреты Совнаркома
произвели в своде законов такие опустошения, что неизвестно, что
осталось от него. Кроме того, для заграничных судов эти декреты
представляют собой нечто вроде адских машин, и при оперирова-
нии ими можно из области гражданского права попасть в область
полицейского.
Насколько сложна здесь юридическая обстановка, в виде при-
мера можно привести брачное право. По прежнему законодатель-
ству для заключения брака нужно было церковное венчание, а раз-
вод был процедурой, требовавшей чуть ли не личного знакомства с
обер-прокурором Святейшего Синода. Теперь по советскому зако-
нодательству дело очень просто. Насколько просто, можно видеть
из циркулярного объявления юридического отдела бюро военно-
пленных в Берлине (см. «Известия бюро военнопленных в Герма-
нии», № 2). Об отъезде жен военнопленных и брачных делах в нем
между прочим говорится: «Бюро имеет право разрешить уехать в
Советскую Россию вместе с мужем жене военнопленного, не име-
ющей брачного документа, когда супруги нижеуказанным спосо-
бом установят перед лагерным комитетом свое супружество, не
предрешая вопроса о том, живут ли данные лица вместе, заключив
между собою брак в церкви, в штандесамте или в другом официа-
льном учреждении, или же они друг с другом связаны только дан-
* На безрыбье и рак—рыба (поел.)-
41

jfcydcnhaus
<P&csam
Магазин* эЛегантныхъ
дамскихъ модъ
сущ. е% 1895 I.
Berlin W50, Nurnbergerbtrafie 56
1 Trtpp* «» около TauentxitnvarUti
Предлагаешь къ праздникамъ
большой выбор* послпднихъ новинокъ сезона
по дешевимъ цпнамъ
ИМ ИМ ИМ М&
Русская кустарная промышленность
»АРТЕЛЬ«
ПАС ОЧ ИИ
Нгь Р»сс1и получсмьн
иатр*т»гв, шары, ptnu, шиш.
п, сжлмяш, коров™, портсатары
KOJttmKOaut, КМШ1 * Г. I.
Jt-ro ш It-го axrptu продажа па
rpti
ь.КаК
ijecnm
A.MATEPHA
»#рлшгъв. И. Лютцоаштр.», I, Тел. Лютцогь Ш7
ным словом. Важно, чтобы они сами считали себя супругами перед
всеми и законом.
Действительно, куда проще! Но, к сожалению, очень просто по
советскому «декрето»-дательству заключить брак и расторгнуть его,
но не просты юридические последствия по отношению к детям, к
наследству, к имущественным правам и т.п.
Юридическая путаница осложняется еще тем, что все трактаты
и конвенции, соединявшие прежде Россию с остальными государ-
ствами мира, потеряли свою силу как вследствие одного за-
явления Советского правительства, так и, в частности, на основа-
нии статей Версальского договора, которыми аннулируются все
когда бы то ни было заключенные между Германией и Россией до-
говоры. Благодаря этому, например, авторское право русских ни-
как не охранено в Германии, и любой литературный пират может
перепечатывать в Германии произведения живых и мертвых рус-
ских писателей, не испрашивая на то разрешения автора или его
наследников.
В общем, часто получается по отношению к русским за грани-
цей положение юридически совершенно парадоксальное: полная
юридическая пустота, где в спорных случаях никаких норм приме-
нено быть не может.
(Русский эмигрант. 1920. № 1. С. 4—6)
42

As.
РУССКИЕ СОЮЗЫ В БЕРЛИНЕ
Пробуждение общественных интересов среди берлин-
ской русской колонии выразилось прежде всего в возникновении
здесь целого ряда русских профессиональных союзов.
В средних числах июня в Берлине возник первый такой союз —
Союз адвокатов, насчитывающий в настоящее время несколько де-
сятков членов. Помимо защиты профессиональных интересов сво-
их членов эта организация имеет своей целью дать находящимся в
Берлине русским беженцам дешевую консультацию специалистов
по вопросам юридического характера. Такое консультационное
бюро уже начало функционировать в помещении Комитета взаи-
мопомощи русским гражданам (Wielandstr., 38), где два раза в неде-
лю дежурный член союза за умеренную плату дает русским эмиг-
рантам разнообразные юридические советы. Союз предполагает
пригласить для участия в консультации и представителей герман-
ской адвокатуры. Впредь до утверждения устава во главе Союза
стоит временное правление, в состав которого входят И.М. Раби-
нович (председатель), В. Гессен, Г.Г. Бемэ, Н.Н. Переселенков и
В.А. Гольденберг.
Почти одновременно с Союзом адвокатов возник в Берлине
Русский союз врачей во главе с доктором Голубевым. В ближайшее
время последует официальное утверждение этого Союза. Работа
Союза выразится прежде всего в оказании трудовой помощи рус-
ским врачам, ищущим службы или работы; с этой целью Союз за-
вязывает сношения с теми учреждениями, которые могли бы пре-
доставить какие-либо занятия врачам. Помимо этого, Союз ведет
подготовительные работы по созданию организации, через посред-
ство которой русские беженцы могли бы получить дешевую меди-
цинскую помощь. По всем делам, касающимся Союза, следует об-
ращаться к дежурному члену правления в помещение русской
читальни (Nurnbergerstr., 40) по понедельникам от 11—12 и по пят-
ницам от 4—5 час. дня.
Самый молодой из берлинско-русских союзов — Союз студенче-
ский. Его цели — объединение российского студенчества для защи-
ты академических, экономических и правовых интересов. В этот
Союз принимаются все лица, учившиеся в высших учебных заведе-
ниях на территории бывшей России, равно как и все русские, уча-
щиеся в германских политехникумах и университетах. В будущем
Союз намечает создание для русских студентов касс взаимопомо-
щи, дешевой столовой и общежития. Заседания этого Союза также
происходят в помещении русской читальни.
43

Необходимо также отметить возникновение в Берлине профес-
сионального Союза русских журналистов. Инициативная группа в
составе В. Гессена, В.Я. Назимова, Г.Н. Брейтмана, Б.С. Оречкина
и СИ. Левина созывает в ближайшие дни организационное собра-
ние находящихся в Берлине деятелей русской печати для выработ-
ки устава и выборов правления новой организации.
В заключение следует упомянуть об организации в Берлине Со-
юза русских сценических деятелей.
(Русский эмигрант. 1920. № 1. С. 18)
С. Сегаль
РУССКАЯ ЖИЗНЬ В БЕРЛИНЕ
(От нашего корреспондента)
Мы — старожилы — привыкли. А вот заезжему челове-
ку чуть ли не странным кажется это обилие русских магазинов,
кафе, ресторанов, кабаре и т.д. В самом деле: пройдешься в области
«Вестена» — и зарябит перед глазами от великого множества выве-
сок, витрин, плакатов, реклам: «Здесь говорят по-русски», книж-
ный магазин «Родина», ресторан «Медведь», кафе «Москва»,
концерт такого-то... русские парикмахеры, чуть ли не мозоль-
ные операторы!.. А в газетных киосках тоже бубнят о себе заго-
ловки газет и журналов: «Дни», «Накануне», «Руль», «Сполохи»,
«Жар-птица»... Вот уж подлинно — мирное завоевание! А немцы —
ничего, привыкли. И даже Шарлоттенбург* шутливо переименова-
ли в Шарлоттенград. Еще острят: будто через год этак можно будет
в промежутке от Шарлоттенбурга до Зоологического сада основать
«Русскую эмигрантскую республику», а Курфюрстендамм** пере-
иначить в «Проспект Курфюрста». Что же, все возможно. Пожи-
вем — увидим.
*
Раньше, года полтора-два тому назад, духовным средоточием
эмигрантским являлся Союз российских студентов. В помещении
его устраивались вечеринки, выступления артистов и писателей.
Затем в Союз проникла политика, в результате чего раскололся он
на несколько Союзов, кои в скором времени захирели и раскисли и
сейчас влачат довольно жалкое существование. Интеллектуальные
бразды правления перенял в свои руки Дом искусств. После несколь-
ких перекочевок обосновался он окончательно в кафе «Леон» (на
* Шарлоттенбург — район в западной части Берлина.
** Курфюрстендамм — центральная улица в Берлине начала
XX века, расположенная в западной части города, где в 20-е годы
поселилось большое количество русских.
44

Берлинский вокзал «Фридрихштрассе»
Nollendorfplatz). Стены двух его комнатушек не раз слыхивали
«космический» в перебоях и интервалах тенор Андрея Белого, пе-
вучие вздохи Эренбурга, складную умудренно-завитую речь Алек-
сея Толстого, чугунный бас Маяковского и даже курлыканье на
«заумном языке» и подвывание Зданевича. И сходится сюда народ
по пятницам, чтобы краешком уха послушать, «что читается», а
главное — поглазеть на «знаменитостей», пожевать и посмаковать
новости дня и посплетничать... Под говорок чтеца, всхлипыванье
чайных стаканов и пивных кружек, в приятной атмосфере духоты и
табачного дыма... И над всеми, как добрые ангелы-хранители,
Минский с Венгеровой витают...
Очередной сенсацией дня, несколько, правда, уже потускнев-
шей, является развал литературно-художественного содружества
«Веретено». Возникшее месяцев восемь тому содружество состояло
из молодых литераторов (в их числе: Ал. Дроздов, Глеб Алексеев,
Пиотровский, Сирин и др.) и художников (В. Белкин, Макс Банд,
Мозалевский и пишущий эти строки). Ставило оно своей задачей
выявление подлинно свежего, доброго, потенциально здорового в
молодом искусстве. Устроило параллельно с Домом искусств пару
литературных вечеров. Затем... (начинается старая история) в «Ве-
45

ретено» проникла политика. Оно раскололось... и т.д. И скоропос-
тижно скончалось, подарив все же миру объемистый и интересно
скомпонованный первый том литературно-художественного аль-
манаха «Веретено» и три номера сатирико-критического журнала
«Веретеныш».
Открылась Религиозно-философская академия, в которую всту-
пили кроме всяких прочих многие «молодые» из литератур-
но-художественной братии. Проектируется Русский университет
с отделениями историко-филологическим, юридическим и меди-
цинским.
Частенько наезжают в Берлин отдельные гастролеры и целые
труппы. «Александринка», «Студия Моск. Худ.», Бакланов, Смир-
нов, Карсавина, Яша Хейфец, Игорь Северянин с его «поэзокон-
цертом» и Аверченко, давший вечер юмора... «все промелькнули
пред нами, все побывали тут...» Московские «художники» со Ста-
ниславским подарили нам пару незабываемых вечеров. Сейчас
часть труппы находится в Моск-
ве, другая — с Германовой и
Массалитиновым — осталась
здесь и открыла в целях педаго-
гических свою студию.
Из постоянных русских теат-
ров работают: «Романтический
театр» (балет с Романовым, Обу-
ховым, Смирновой), «Синяя
птица» и «Карусель» (последние
два — кабаре). В то время как Ро-
манов культивирует изысканную
романтику, Южный (директор
«Птицы») с Евелиновым (дирек-
тор «Карусели») огорашивают
непривычную германскую пуб-
лику лубком и дерзкой красочно-
стью декораций и костюмов. Из
молодых декораторов выделяется
П. Челищев, в декорациях и кос-
тюмах которого идет сейчас «Саванарола» Гобино (в Theater am
Koniggrotzerstr.). О театральных постановках, равно как станковой
живописи, подробнее в следующем письме.
Художник С. Сегаль
(Русский иллюстрированный мир (Вена). 1923. № 1. С. 1—2)

Р. Гуль
ОБЩЕСТВЕННАЯ И КУЛЬТУРНАЯ
ЖИЗНЬ ЭМИГРАЦИИ
В 1920-х годах в Берлине было множество русских об-
щественных и культурных организаций. Попробую перечислить их
(конечно, неполно) и о некоторых рассказать: Русский научный
институт, Русская гимназия, Русское научно-философское обще-
ство, Союз русских журналистов и литераторов, Общество русских
инженеров в Германии, Союз русских преподавателей в Германии,
Союз русских торгово-промышленных и финансовых деятелей,
Союз русских издателей, Религиозно-философская академия,
Союз русских.сценических деятелей, Русский академический союз,
Союз русской присяжной адвокатуры, Общество русских врачей,
Русский студенческий союз, Союз русских переводчиков в Герма-
нии, Русское общественное собрание, Народный университет, Рус-
ский общевоинский союз, два писательских объединения — Клуб
писателей и Дом искусств, литературные содружества молодых пи-
сателей «Веретено», «Круглый стол» (вероятно, что-то пропустил,
но и этого достаточно, чтобы представить себе общественную и куль-
турную жизнь эмиграции в тогдашнем Берлине).
Было «поэтическое» выступление петербургского Цеха поэ-
тов — Г. Адамович, Н. Оцуп, И. Одоевцева, Г. Иванов. Выступали
Андрей Белый, Илья Эренбург.
(Новый журнал. 1978. № 132. С. 26)
Б. Зайцев
ДАЛЕКОЕ
Осенью 1922 года почти все правление нашего Союза
выслали за границу вместе с группой других профессоров и писате-
лей из Петрограда. Высылка эта была делом рук Троцкого. За нее
высланные должны быть ему благодарны: это дало им возможность
дожить свои жизни в условиях свободы и культуры. Бердяеву же
открыло дорогу к мировой известности.
Берлин 1922 года оказался неким русско-интеллигентским цен-
тром. Туда как-то съехались и высланные, и уехавшие по своей
воле (Андрей Белый, Пастернак, Марина Цветаева). Из Парижа,
пробираясь уже из эмиграции в Россию, попал туда и гр. Алексей
Толстой, впоследствии придворный Сталина и один из первых ли-
тературных буржуев Советской России.
В Берлине Пастернака я встречал очень бегло, кажется, на лите-
ратурных собраниях, в кафе Ноллендорфплатц. Да все это продол-
47

жалось и недолго: в 23-м году начался разъезд. Одни выбрали на-
правление в Италию — Париж, другие вернулись в Москву. Три
последних были А. Толстой, Андрей Белый и Пастернак. Там судь-
ба их сложилась по-разному. Алексей Толстой нажил дом, автомо-
били, возможность кутить и пьянствовать сколько угодно и сколь-
ко угодно пресмыкаться перед Сталиным. Андрей Белый, всегда
склонный к левому в политике, тоже старался изо всех сил, но ни-
чего не вышло. Облику его не соответствовали дачи, деньги, безоб-
разия — ловкачом и подхалимом он никогда не был. Писания же
его, фантастический склад души и необычный язык казались там
смешными и непонятными, а потому ненужными. Жизнь его в
России была очень тяжела. Он скончался в 30-х годах.
(Зайцев Б. Далекое. М., 1991 С. 496)
Н. Берберова
КУРСИВ МОЙ
Из окна моей комнаты в берлинском пансионе Крампе
видны окна напротив. Пансион помещается на четвертом и пятом
этажах огромного дома с мраморной лестницей, канделябрами, го-
лой фигурой, держащей электрический факел. Комнаты наши вы-
ходят во двор, комнаты Крампе занимают оба этажа, два круга
окон, и все это — Крампе. И есть комнаты, которые выходят на
площадь — Виктория-Луизаплатц — два этажа по фасаду — тоже
Крампе (там живет Гершензон). Сама Крампе — серьезная, дело-
вая, лысая старая дева; впрочем, живет она с художником лет на
двадцать моложе ее. Из окна моей комнаты я вижу, как они вместе
пьют кофе по утрам. Вечерами она сидит над счетными книгами, а
он пьет ликер Канторовица. Потом они задергивают шторы, потом
тушат свет.
В другом окне жильцы комнаты 38. Она толстая, и он толстый.
Они раздеваются медленно, аккуратно складывают, каждый на
свой стул, белье, платье, потом ложатся (я, кажется, слышу их
кряхтенье) в двуспальную кровать. Шторы они не спускают, пусть
смотрят к ним в окна, кто хочет, — им все равно уютно, скрывать
нечего и совесть чистая. Под кроватью — фаянсовый ночной гор-
шок, у кровати рядком — ночные туфли, над изголовьем — мадон-
на Рафаэля.
Над ними в окне горит яркая лампочка. «Серапионов брат»
Н. Никитин, вчера приехавший из Петербурга (и привезший мне
письмо от Лунца), буйный, как с цепи сорвавшийся, весь день по-
купал себе носки и галстуки в магазине Кадеве, потом выпил и
привел к себе уличную девицу с угла Мотцштрассе. Она, совершен-
48

но голая," жеманится в кресле, он — на кровати, видна только высо-
ко закинутая волосатая нога.
Рядом с ним — комната Андрея Белого. Он выдвинул ящик ноч-
ного столика и не может его вдвинуть обратно: мешает шишечка,
он держит его не в фас, а в профиль. Он долго бьется над ним, но
ящичек войти не может. Он ставит его на пол и смотрит в него, по-
том делает над ним какие-то странные движения, шепчет что-то,
будто заклиная его. И вот он опять берет его — на сей раз так, как
надо, — и ящик легко входит куда следует. Лицо Белого сияет сча-
стьем.
Под окном Белого — комната вице-губернаторши М. Она ходит
в глубоком трауре не то по «государю императору», не то по Распу-
тину, которого она близко знала. Она в первый же день с отвраще-
нием посмотрела на меня за табльдотом и потом спросила:
что такое Пролеткульт? училась ли я в Пролеткульте? кончила ли
Пролеткульт? собираюсь ли ехать обратно и держать экзамены в
комсомол?
Я, насмотревшись в чужие окна, надеваю на себя брюки, рубаш-
ку, пиджак и ботинки Ходасевича, прячу волосы под его шляпу, бе-
ру его трость и иду гулять. Иду по зеленому Шарлоттенбургу, по
тихим улицам, где деревья сошлись ветвями и не видно неба, по
притихшему Жильмерсдорфу, где в русском кабаке распевают цы-
ганские романсы и ругают современную литературу — всех этих
Белых и Черных, Горьких и Сладких, — где в дверях в ливрее стоит
генерал X., а подает камер-юнкер Z. Сейчас они еще раритеты,
уники. Скоро их будет много, ой, как много! Париж и Лондон,
Нью-Йорк и Шанхай узнают их и привыкнут к ним.
Прошлое и настоящее переплетаются, расплавляются друг в
друге, переливаются одно в другое. Губернаторша и генерал, кляну-
щие революцию, и поэт Минский, младший современник Надсо-
на, приветствующий ее; едва унесшие ноги от революции «старые
эмигранты», то есть социалисты царского времени, вернувшиеся к
себе в Европу после того, как часок побыли на родине; и пионер
велосипеда и фотографии Вас.Ив. Немирович-Данченко — весь
в бакенах, в пенсне на черной ленте, носящий перед собой круг-
лый живот свой, нажитый еще в предыдущее царствование, и сооб-
щающий мне в первую же минуту знакомства, что он — второй
после Лопе де Бега писатель по количеству им написанного (а тре-
тий — Дюма-отец). И Нина Петровская, героиня романа Брюсова
«Огненный ангел», брюсовская Рената, в большой черной шляпе,
какие носили в 1912 году, старая, хромая, несчастная. И писатель-
ница Лаппо-Данилевская (говорят, знаменитая была, вроде Вер-
бицкой) пляшет в русском кабаке казачка с платочком вокруг
вприсядку пошедшего «Серапионова брата» Никитина — впрочем,
они не знакомы.
4 - 9238
49

Рядом с этим живет день настоящий: приходят к нам Виктор
Шкловский, Марк Слоним, немного позже приезжают из России
(«для поправления здоровья») Пастернак, Вл. Лидин, пушкинист
Модест Гофман, Н. Оцуп, В. Ирецкий. И не совсем понятно: к
прошлому или настоящему принадлежат мелькающие то у нас, то в
Литературном клубе (на Ноллендорфплатц), то в русском рестора-
не на Гентинерштрассе фигуры С.К. Маковского, Сергея Кречето-
ва, художника Масютина, Амфитеатрова-Кадашева (сына), проф.
Ященко, Ляцкого, Семена Юшкевича, С. Рафаловича. И целый
рой издателей, выпускающих все что угодно, от воспоминаний ге-
нерала Деникина и стихов Игоря Северянина до кулинарных книг.
Все это носится по Берлину и постепенно начинает находить
свои места: генералы и вице-губернаторы отходят в небытие, соци-
алисты-революционеры, обрастая Керенским, Черновым, Зензи-
новым, Постниковым, Гуковским, — в одну сторону, эсдеки (Бе-
лицкий, Сумский, Далин) — в другую. Москвичи — Зайцевы,
Осоргин, Муратов, Бердяев, Вышеславцев, Степун, Белоцветов —■
держатся дружно; вокруг издательства «Геликон» группируются
Шкловский, Белый, Эренбург, Натан Альтман, Ремизов. У Шклов-
ского я встречаю P.O. Якобсона, Эльзу Триоле (сестру Л. Брик), ху-
дожника Ивана Пуни. Кадетов мы не видим, и в газете их («Руль»)
пишут далекие от нас люди: сам редактор И.В. Гессен, Ю. Айхен-
вальд, Глеб Струве, молодой Набоков. Мелькают друг Блока, изда-
тель «Алконоста» Алянский, старая переводчица 3. Венгерова,
актеры Лаврентьев, Миклашевский, Чабров, поэтесса Анна При-
сманова, философ Лев Шестов и возвращающийся в Россию (что-
бы там погибнуть) Абрам Лежнев.
30 июня 1922 года мы приехали в Берлин. Белый уехал в Цоссен
3 июля и перед своим отъездом один раз был и не застал, а потом
только забежал на полчаса проститься, сказав, что вернется в Бер-
лин в сентябре. Я его не видела. Когда я вернулась домой, вся ком-
ната была в пепле, окурки были натыканы в чернильницу, в мыль-
ницу, пепельницы были полны, и Ходасевич сказал, что в ту
минуту, когда Белый вошел в дверь, все кругом преобразилось. Он
нес с собой эту способность преображения. А когда он ушел, все
опять стало, как было: стол — столом и кресло — креслом. Он при-
нес и унес что-то, чего никто другой не имел. И я до 11 сентября
ждала Белого. 11 сентября он опять появился в Берлине.
В Берлине Ходасевича ждало письмо Горького. Он выехал к Горь-
кому в Херингсдорф сейчас же, как приехал, и провел там два дня.
Замелькали дни: 4 июля — первая встреча с Шкловским за грани-
цей, 5-го — первая встреча с Цветаевой, 21-го — с Эренбургом. 18
августа Ал.Н. Толстой читал публично свою комедию «Любовь —
книга золотая» (в этот день Ходасевич отправил Мариэтте Шаги-
нян длинное письмо). 27 августа мы оба на три дня уехали к Горь-
кому, 1 сентября был литературный вечер в кафе «Ландграф» (пер-
50

вая моя встреча с Пастернаком), 8-го — опять кафе «Ландграф»:
Пастернак, Эренбург, Шкловский, Зайцев, Муратов и др. 11-го —
возвращение Белого, 15-го — опять Ландграф, где Ходасевич читал
свои стихи. 22-го приходила к нам Нина Петровская. 24-го вече-
ром — в Прагер Диле на Прагерплатц — около пятнадцати человек
составили столики в кафе (Пастернак, Эренбург, Шкловский, Цве-
таева, Белый). 25-го, 26-го, 27-го приходил к.нам Пастернак. 26-го
вечером мы все (с Белым) были на «Покрывале Пьеретты» (панто-
мима А. Шницлера с Чабровым, гениальным Арлекином; через
пять лет он стал монахом католического монастыря в Бельгии).
1 октября — вечер в честь Горького, 10-го — первое появление у
нас В.В. Вейдле, тоненького, светловолосого, скромного. 17-го и
18-го — опять Пастернак и Белый с ними в кафе, где толпа народу,
среди них — Лидин и Маяковский. 27-го — доклад Шкловского в
кафе «Ландграф», 3 ноября — доклад Ивана Пуни, 4-го —- Муратов
и Белый у нас, 10-го — я в «Ландграфе» читаю стихи, 11-го — Пас-
тернак, Муратов и Белый у нас — а в скобках приписано «как каж-
дый день». Так идут день заднем краткие записи Ходасевича. И от-
дельный к ним листок: «Встречи с Белым»:
1922 БЕРЛИН
июль: 1, 3 (2 раза)
август: 8 (1)
сентябрь: 11, 12, 14, 15, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 25, 26, 28,
30 (15)
октябрь: 1, 2, 6, 7, 9, 12, 13, 15, 16, 17, 18, 19, 21, 22, 24, 25,
26, 28, 29, 30 (20)
ноябрь: 1, 3, 4, 5, 7, 8, 10, 11, 12, 15 (10)
СААРОВ
ноябрь: 23, 24, 25 (3)
декабрь: 6, 7, 8, 9, 13, 31 (6)
1923 СААРОВ
январь: 1, 2, 10 (3)
февраль: 1, 13, 18, 19, 20, 21, 24, 25, 26 (9)
март: 1, 16, 17, 18, 19, 20, 21 (7)
май: 9, 15, 18, 22, 23 (5)
БЕРЛИН
июль: 1,4, 5, 6, 8, 11 (6)
ПРЕРОВ
август: 14—27 (14)
БЕРЛИН
август: 30, 31 (2)
сентябрь: 3, 4, 5, 6, 7, 8 (6)
51
4*

Более светскими местами были те берлинские кафе, где играл
струнный оркестр и качались пары, где у входа колебались, окру-
женные мошкарой, цветные фонарики под зеленью берлинских
улиц. Чахлые деревья, чахлые девицы на углу Мотцштрассе. Все
мы — бессонные русские — иногда до утра бродили по этим ули-
цам, где днем чинно ходят в школу чахлые немецкие дети — те, что
родились в эпоху газовых атак на Западном фронте и которых пере-
бьют потом под Сталинградом. Иногда в Прагер Диле бывает ху-
дожник Добужинский, с которым у меня завязываются дружеские
отношения на 35 лет. Он относится к новой для меня категории
людей, той, к которой я не так-то легко привыкаю: я попадаю под
их очарование, но не могу любить то, что они делают. Он не худож-
ник для меня, он только человек, собеседник, друг. Картины его я
обхожу молчанием.
Гершензон в кафе не ходит. Он раз зашел и так об этом рас-
сказал:
— Ну, устал. Ну, жарко было. Ну, думаю, зайду в это ихнее кафе
передохнуть. Зашел. Говорят: обедать надо, тут ресторан. Я им объ-
ясняю, что обедаю я в пансионе Крампе, там, где живу с семьей, и
никогда в ресторанах не обедаю. Они говорят: нельзя. Смотрю:
опять кафе. Зашел. Говорят: только ликеры здесь пьют. Кому нуж-
ны ихние ликеры? Дайте стакан воды. Нельзя: здесь вайнштубе
(кафе-бар. — Ред.). Никогда не был в вайнштубе, не понимаю,
кому нужны вайнштубе? Воды не дали. Опять вижу: кафе. Вхожу,
спрашиваю: вайнштубе это или не вайнштубе? Не вайнштубе, го-
ворят. Это ресторан? Нет, это, говорят, кафе. Фу ты черт, роскошь
какая! Канделябры, люстры, ковры... Лакеи во фраках, женщины,
понимаете, такое у них тут все... А воды выпить можно? — спраши-
ваю. Удивляются. Сесть не предлагают, и вижу: несут мне стакан
воды на подносе. Сколько? — говорю. Испугался, что денег не хва-
тит. Ничего, говорят, за воду не возьмем. Пейте, говорят, и уходите.
Ауфидерзейн... И это вы в таких-то местах каждый вечер сидите?
Нина Петровская появилась у нас однажды днем в сопровожде-
нии сестры Нади. Надя была придурковатая, и я ее боялась. С тем-
ным в бородавках лицом, коротким и широким телом, грубыми ру-
ками, одетая в длинное шумящее платье с вырезом, в огромной
черной шляпе со страусовым пером и букетом черных вишен,
Нина мне показалась очень старой и старомодной. Рената «Огнен-
ного Ангела», любовь Брюсова, подруга Белого — нет, не такой во-
ображала я ее себе. Мне показалось, что и Ходасевич не ожидал
увидеть ее такой. В глубоких, черных ее глазах было что-то неуют-
ное, немного жутковатое, низким голосом она говорила о том, что
написала ему письмо (она никогда не называла Брюсова по имени)
и теперь ждет, что он ответит ей и позовет ее в Москву. Вишни на
ее шляпе колебались и шуршали, как прошлогодняя листва, она
употребляла странные выражения, которые больше напоминали
52

Бальмонта, чем Брюсова: несказанный, двуликий, шел на меня,
как черная птица (о ком-то, встреченном на Пасрауэрштрассе).
Когда она поцеловала меня, я почувствовала идущий от нее запах
табака и водки. Однажды Ходасевич вернулся домой в ужасе: он
три часа просидел в обществе ее и Белого — они сводили старые
счеты: «Это было совершенно, как в 1911 году, — говорил он. —
Только оба были такие старые и страшные, что я едва не заплакал».
Она относилась ко мне с любопытством, словно хотела сказать:
и бывают же на свете люди, которые живут себе так, как если бы
ничего не было: ни Брюсова, ни 1911 года, ни стрельбы друг в дру-
га, ни средневековых ведьм, ни мартелевского коньяка, в котором
он когда-то с ней купал свое отчаяние, ни всей их декадентской
саги. Из этого один только коньяк был сейчас доступен, но я отка-
зывалась пить с ней коньяк, я не умела этого делать. Она приходи-
ла часто, сидела долго, пила и курила и все говорила о нем. Но Брю-
сов на письмо ей не ответил.
Через несколько лет в Париже, после смерти сестры, она несколь-
ко дней прожила у нас в квартире на улице Ламбларди. С утра она,
стараясь, чтобы я не заметила, уходила пить вино на угол площади
Дюмениль, а потом обходила русских врачей, умоляя их прописать
ей кодеин, который действовал на нее особым образом, в слабой
степени заменяя ей наркотики, к которым она себя приучила.
Жизнь ее была трагической с самого того дня, как она покинула
Россию. Чем она жила в Риме во время первой войны, никто ее не
спрашивал, вероятно, отчасти — подаянием, если не хуже. Ночью
она не могла спать, ей нужно было еще и еще ворошить прошлое.
Ходасевич сидел с ней в первой, так называемой «моей», комнате.
Я укладывалась спать в его комнате на диване. Измученный разго-
ворами, куреньем, одуревший от ее пьяных слез и кодеинового
бреда, он приходил под утро, ложился около меня, замерзший (но-
чью центрального отопления не было), усталый, сам полубольной.
Я старалась иногда заставить ее съесть что-нибудь (она почти ниче-
го не ела), принять ванну, вымыть голову, выстирать свое белье и
чулки, но она уже ни на что не была способна. Однажды она ушла
и не вернулась. Денег у нее не было (как, впрочем, и у нас в то вре-
мя). Через неделю ее нашли мертвой в комнатушке общежития Ар-
мии Спасения — она открыла газ. Это было 23 февраля 1928 года.
В кафе «Ландграф» между тем каждое воскресенье в 1922—1923
годах собирался Русский клуб — он иногда назывался Домом ис-
кусств. Там читали: Эренбург, Муратов, Ходасевич, Оцуп, Рафа-
лович, Шкловский, Пастернак, Лидин, проф. Ященко, Белый,
Вышеславцев, Зайцев, я и многие другие. Просматривая записи
Ходасевича 1922—1923 годов, я вижу, что целыми днями, а особен-
но вечерами мы были на людях. Три издательства были особенно
деятельны в это время: «Эпоха» Сумского, «Геликон» А. Вишняка и
издательство 3. Гржебина. 27 октября (1922 года) есть краткая за-
53

пись о том, что Ходасевич заходил в «Дни» — газету Керенского,
которая тогда начинала выходить. 15 мая (1923 года) отмечен днем
приезда в Берлин М.О. Гершензона. 15 июня в Берлине был Лунц,
которого его отец немедленно увез в Гамбург, а 6 августа мы оба
были у Гершензона, где я впервые встретилась с Шестовым — и на-
всегда соединила его образ с образом моего отца: они необыкно-
венно были похожи. С 14 по 28 августа (1923 года) мы жили в Пре-
рове, о чем я уже упоминала, а 9 сентября собственно и начался
всеобщий разъезд — отъездом Зайцевых во Флоренцию. 1 ноября в
последний раз был у нас Пастернак, а 4-го мы с Ходасевичем вые-
хали в Прагу.
(Берберова Н. Курсив мой. Автобиография.
Мюнхен, 1972. С. 173-195)
В. Андреев
ИСТОРИЯ ОДНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ
Русская послереволюционная эмиграция создавалась
не один год. Она была необыкновенно пестра по своему составу —
от Мартова до «местоблюстителя императорского престола» вели-
кого князя Кирилла Владимировича. Одна эмиграционная волна
сменяла другую, поочередно обрушивалась на все пограничные
с Россией страны — дальневосточные, южноазиатские и европей-
ские. Первый год жизни за границей обыкновенно уходил на полу-
чение виз — никто долгосрочных виз не давал, и для того, чтобы
такая виза была поставлена на беженский паспорт, приходилось
прибегать к сложнейшим комбинациям. Понемногу происходило
расслоение: в Югославию и на Балканы стремились главным обра-
зом военные, в Чехословакию — те, кто был связан с Комучем
(Комитетом Учредительного собрания), во Францию — интелли-
генция, в Соединенные Штаты — дельцы и вообще люди предпри-
имчивые.
Берлин оказался чем-то вроде узловой станции — куда бы ни
стремился русский эмигрант, на некоторое время он задерживался
в Германии в ожидании «окончательной» визы. Говорили, что рус-
ское население Берлина в начале 20-х годов достигало двухсот или
даже четырехсот тысяч человек. Меня не удивила бы вторая цифра,
если взять период за три года — с 1921-го по 1924-й: кто только не
оказывался берлинским жителем хотя бы на короткий срок! Но уже
к 1925 году в Германии осталась едва ли не десятая доля всей этой
пестрой массы.
Вместе с первой группой стипендиатов профессора Уиттимора я
приехал в Берлин в апреле 1922 года. С детства я не любил этот го-
род: здесь в 1906 году умерла моя мать, и с тех пор в моем сознании
ее смерть ассоциировалась с названием германской столицы. Ни с
54

кем из стипендиатов во время нашего общего путешествия я не
сблизился: в большинстве своем это были молодые дюди, чьи инте-
ресы никак не совпадали с моими, — искусства для них не сущест-
вовало, а политически нам было не по дороге; помню, с каким
упорством один из моих спутников добивался, чтобы в его студен-
ческую карточку вставили «фон» — фон Грач. Сколько раз мне
приходилось впоследствии встречаться с такими «фон Ивановыми»
и «де Потаповыми»! А другой мой коллега признался, что он, если,
конечно, большевики не падут через полгода, поедет в Абиссинию:
«В этой стране, слава Богу, еще существует крепостное право».
Первые недели я жил у Анны Ильиничны, поселившейся на
окраине города, в Грюнвальде. Незадолго перед тем, ликвидировав
отцовскую библиотеку, мебель и всевозможную домашнюю утварь,
она уехала с моими единокровными братьями и сестрой из Фин-
ляндии в Германию. Наш чернореченский дом был продан на снос
уже позже, в 1924 году. Радуясь тому, что уиттиморовская стипен-
дия давала мне материальную независимость, я передал Анне Иль-
иничне доверенность на мою часть авторских прав на произведе-
ния отца. В те годы пьесы Леонида Андреева шли за границей: в
Германии «Мысль» с Паулем Вегенером в роли Керженцева выдер-
жала более тысячи представлений, Голливуд купил права на поста-
новку «Того, кто получает пощечины» — таким образом, Анна
Ильинична не нуждалась в деньгах; себя я ограничил пятнадцатью
долларами ежемесячной стипендии, на что в годы инфляции мож-
но было жить.
Вначале мне казалось, что Берлин окружил меня каменным
молчанием. Я не чувствовал в себе силы войти в жизнь и был полон
смущения перед собственной душевной неустроенностью. Бродил
по улицам, всматривался в лица прохожих, изредка знакомился с
новыми людьми, но сразу же начинал их сторониться, и люди ухо-
дили, нисколько не заинтересованные моей хмуростью и отчуж-
денностью. Так прошло несколько месяцев, прежде чем мне уда-
лось преодолеть себя самого.
Тем временем Берлин жил своей странной и неправдоподобной
жизнью. В рабочие окраины, где голодало немецкое население и
стремительное падение марки расшатывало незыблемые, казалось
бы, устои экономической жизни, иностранцы забредали редко. За-
падная часть города, особенно бесконечный Курфюрстендамм,
оказалась средоточием русских эмигрантов. Два города — немец-
кий и русский, — как вода и масло, налитые в один сосуд, не сме-
шивались друг с другом. Берлин оказался наводненным русскими
интеллигентами — философы, писатели, музыканты, художни-
ки, — но совершенно неожиданным фоном для них служила масса
темных дельцов. Биржевики, спекулянты всех размеров и оттен-
ков, купцы, богатые бездельники, шибера, банкиры, просто слу-
чайные люди, не имевшие никакого отношения ни к гуманитар-
55

ным, ни к точным наукам, но в которых «вдруг проснулся Остап
Бендер, увидели, что их перед Европой представляют Алексей Тол-
стой, Ремизов, Андрей Белый, Карсавин, Франк, Степун, Айхен-
вальд, Шкловский, Марина Цветаева, Эренбург, Ходасевич, Осор-
гин, Зайцев.
Лечившийся за границей Горький жил в Саарове и редактиро-
вал выходивший в Берлине толстый журнал «Беседа». Приезжав-
шие сюда советские поэты Маяковский, Пастернак, Есенин не толь-
ко выступали перед местной аудиторией, но и издавали свои книги
в Берлине.
В одном и том же кафе на Ноллендорфплатц, в Доме искусств,
перед накрашенными дамами в котиковых манто (каракуль тогда
был не в моде) и карикатурно толстыми спекулянтами в модных
пиджаках в талию выступали Саша Черный и Кусиков, Юшкевич и
Георгий Венус, Чириков и Муратов, Ф. Степун и Р. Гуль.
Общую сумятицу умов увеличивали сменовеховцы, появивши-
еся в Берлине в начале 1922 года. Это было первое эмигрантское
общественно-политическое течение, которое склонялось к призна-
нию Советской власти и исторической закономерности Октябрь-
ской революции, связывая с новой экономической политикой свои
особые надежды. Стала выходить ежедневная газета «Накануне»
под редакцией профессоров Ключенкова и Устрялова. Еженедель-
но «Накануне» выпускала большое литературное приложение, в
котором наряду с эмигрантскими печатались и советские писатели
и поэты: Горький, Федин, Чуковские — отец и сын, Катаев, Лидин,
Булгаков, Есенин, Мариенгоф, Шершеневич, Клюев. Сначала ре-
дактором литературного приложения был Алексей Толстой, потом
Роман Гуль, первопоходник (так назывались участники Белого
движения, возникшего на Дону под руководством Каледина), автор
книжки «Ледяной поход», заявивший публично, что теперь он
«сторонник диктатуры пролетариата и мировой революции».
Еще до войны в Берлине существовало издательство Ладыж-
никова, печатавшее в ограниченном количестве экземпляров
произведения русских писателей: Россия не подписала Бернской
литературной конвенции, и издать книгу за границей было единст-
венным способом сохранить за писателем авторские права. Зино-
вий Исаевич Гржебин, приехав в Берлин, развил энергичную дея-
тельность — он издавал и классиков, и мемуарную литературу, и
горьковскую «Беседу», даже начал подготавливать Энциклопедиче-
ский словарь, долженствовавший заменить Брокгауза и Эфрона.
А.Г. Вишняк, ставший во главе издательства «Геликон», создал
свой стиль книги — изящный и вместе с тем оригинальный. Он вы-
пустил сборники стихов Пастернака «Сестра моя — жизнь» и
«Темы и вариации», «Tristia» Мандельштама, «Стихи к Блоку»,
«Разлуку», «Ремесло» Цветаевой, романы и рассказы Эренбурга.
Наряду с этими издательствами и такими, как «Эпоха», «Петропо-
56

лис», «Нева», относившимися к своей работе серьезно и вниматель-
но, появились десятки новых издательств, спекулировавших на
книге. Дельцы, уверенные в скором падении большевиков, поме-
щали деньги, заработанные на девальвации германской марки, в
русские книги, выходившие по трем орфографиям: по новой, по
старой и по «средней» — без твердого знака, но с буквой «ять». Из-
давалось все — и рассказы Глеба Алексеева, и. мемуары Казановы,
и чтецы-декламаторы, и романы Краснова, и молитвенники, и бо-
гословские книги, и порнографические рассказы безымянных ав-
торов. В Берлине выходило несколько ежедневных русских газет —
«Руль», «Дни», «Накануне», чуть ли не каждую неделю появлялись
новые иллюстрированные журналы, Андрей Белый начал выпус-
кать альманах «Эпопея», горы всевозможных антологий росли на
прилавках книжных магазинов.
В несколько недель создавались литературные имена: Вл. Набо-
кова, писавшего под псевдонимом Вл. Сирин, начали считать
лучшим поэтом эмиграции; несколько рецензий, написанных
А. Бахрахом, превратили его в присяжного критика; проф. Даватц
утверждал, что Краснов пишет лучше Л. Толстого; МА. Алданов
был зачислен в классики даже без особых хвалебных статей. Иные
из писателей и поэтов, начавшие свою литературную деятельность
в Берлине, продолжали работать и печататься, другие — Федор
Иванов, Леонид Чацкий, А. Бахрах — исчезли, не оставив после
себя никаких следов, даже книги их бесследно растаяли в берлин-
ском воздухе.
Необыкновенно богат был и русский театральный сезон. В тече-
ние одной зимы 1922/23 года в Берлине гастролировали Художест-
венный театр в его лучшем составе со Станиславским, Качаловым,
Книппер, Москвиным, Вишневским; Таиров с Коонен и Церетели;
студия Вахтангова с Михаилом Чеховым; Александрийский, поста-
вивший пьесы отца «Профессор Сторицын»; процветала «Летучая
мышь» Балиева; Качалов и Германова на литературных утренниках
читали стихи Блока и Рабиндраната Тагора; Массалитинов создал
театральную студию, в которой учениц оказалось в десять раз боль-
ше, чем учеников.
Однако месяцы проходили один за другим, большевики остава-
лись в Кремле, марка прекратила свое падение, издатели разори-
лись, дельцы после неудачной операции на русской литературе
вернулись на биржу играть «на повышение», и русский Берлин
пошел прахом. Горький жил теперь в Италии, Алексей Толстой
вернулся в Россию, за ним последовали Андрей Белый, Эренбург,
Шкловский, мой друг Георгий Венус. Оставшиеся писатели пере-
брались либо в Париж, либо в Прагу, от сумасшедших берлин-
ских лет осталось только воспоминание как о невероятном фейер-
верке — как будто в одну ночь сгорела целая фабрика бенгальских
огней.
57

В Берлине я поселился в центре города, недалеко от Шпитель-
маркта, на Шютценштрассе, 37, — отсюда до университета было
минут двадцать ходу. Моя хозяйка, фрау Фалькенштейн, маленькая
льстивая старушка, хлопотливо показала мне комнату, предназна-
ченную для жильцов. Она искренне гордилась обстановкой: пись-
менный стол, зеленые обои и в цвет обоям широкий бархатный ди-
ван, на котором, как она объяснила, следует сидеть сперва на
одном конце, потом на другом и, наконец, посередине — для того
чтобы диван снашивался равномерно. На стене висела раскрашен-
ная репродукция рафаэлевских ангелочков, а над умывальником,
стоявшим за ширмой, — полотенце с девизом, вышитым готиче-
скими буквами, стекавшими кровавыми струйками: «Вас ду хойте
кенст безорген, дас фершибе нихт морген» (что можешь сделать се-
годня, не откладывай на завтра). В углу стояла белая фаянсовая
печь, электричества не было — его заменяло газовое освещение.
Комната мне понравилась: из окна, с высоты пятого этажа, откры-
вался вид на блестевшие от дождя свинцовые крыши, на торчащие,
как солдаты на часах, черные трубы, и далеко внизу зеленело тон-
кое кружево веток — ровные ряды лип окаймляли соседнюю Лин-
денштрассе. С умудренным готической надписью полотенцем я
решил примириться, а ангелочков все же попросил фрау Фалькен-
штейн снять. Она обиделась, но ангелочков перевесила в соседнюю
комнату. Договариваясь о цене, она строго взглянула на меня по-
верх очков в серебряной оправе и решительным голосом сказала,
что «даменбезух», безусловно, запрещается. В дальнейшем мы ужи-
лись с фрау Фалькенштейн прекрасно, и она, простив мне изгна-
ние ангелочков, ухаживала за мной с той особенной предупредитель-
ной внимательностью, с которой ухаживают немецкие хозяйки за
жильцами, которые аккуратно платят за комнату. За глаза, в бесе-
дах со своей дочерью, 25-летней некрасивой девицей, красневшей
непоправимо и стремительно от каждого обращения к ней, она на-
зывала меня «дер зюсе». Возможно, что у фрау Фалькенштейн поя-
вилась затаенная мечта поженить нас, — конечно, не раньше, чем я
стану герром доктором. Во всяком случае однажды она открыла
старый, орехового дерева блестящий комод и показала приданое
дочери: полотняные рубашки с добродетельным вырезом, обши-
тым шершавыми, как терка, кружевами, простыни, платья, мехо-
вую накидку — «ди эхте катце», — и, многозначительно посмотрев
на меня поверх очков, сказала, что ее будущий зять в день свадьбы
получит в подарок пианино, купленное ее покойным мужем за пя-
тьсот золотых марок.
Первые месяцы своей жизни в Берлине я был совершенно оди-
нок. У Анны Ильиничны я познакомился с Сашей Черным, уже
сильно поседевшим, но все еще сохранившим удивительную дет-
скость и трогательную застенчивость. Саша Черный переживал
58

сложный душевный перелом: из Саши Чёрного он хотел превра-
титься в Александра Черного, но из сатириконца, дрекрасного са-
тирического поэта, он становился лириком, лишенным яркой ин-
дивидуальности. Он много печатался в эмигрантских журналах,
подписываясь полным именем: «Александр». Он сам чувствовал,
что это уже «не то», и все же продолжал настаивать: когда я прочел
наизусть несколько его старых стихотворений, оц только помор-
щился — ему было досадно, что новые его стихи «не запоминают-
ся». Знакомство с Сашей Черным не ввело меня в русский литера-
турный Берлин — мои стихи ему не понравились.
В эти месяцы полного одиночества случилось событие, сыграв-
шее в моей жизни некоторую роль: осенью, поступая на философ-
ский факультет Берлинского университета, я переменил предмет
занятий — вместо филологии и литературы я записался на курс
лекций по истории живописи.
Жарким августовским днем, спасаясь от пыли и зноя асфаль-
товых улиц и чахлых газонов скверов, я зашел в Кайзер-Фрид-
рих-музеум. Тишина. Прохлада, спокойствие, легкий запах воска,
которым был натерт паркет, охватили меня. Белели полотняные за-
навесы, освещенные солнцем, горело матовое стекло потолков,
растертый в порошок неяркий свет струился со всех сторон еле за-
метными сухими волнами. Музей был почти пуст — только по уг-
лам темнели фигуры дремлющих сторожей да изредка скрипели
паркетины под шагами случайного посетителя. Сначала я попал
в комнаты, отведенные немецкому Ренессансу. Со всех сторон
меня обступили очаровательные, наивные и грешные женщины
Кранаха. Их маленькие груди, большие животы и тонкие, некраси-
вые ноги как будто были озарены изнутри ровным, розовато-жел-
тым светом. В узких раскосых глазах отражалась их таинственная
жизнь — жизнь Венеры, превратившейся в колдунью. В соседнем
зале высоколобые мадонны Мемлинга в сиренево-лиловых одеж-
дах, сложившихся острыми готическими складками, вели между
собой молчаливый, только им одним понятный разговор. Я почув-
ствовал, что погружаюсь в заколдованный мир, в котором раство-
ряюсь, забываю себя, забываю все, чем я жил эти дни, — угрюмую
суету неприветливого города, ненаписанные стихи, фрау Фалькен-
штейн, канцелярии Берлинского университета и даже купленный
накануне синий в красную полоску галстук.
Я переходил из залы в залу — так бывает во сне, когда вдруг ви-
дишь себя со стороны. Мне чудилось, что я слышу голоса красок, я
прислушивался к их разноцветным звукам и, бормоча не связан-
ные друг с другом слова, пытался вступить с картинами в разговор.
Золотая Венера Боттичелли, ярко выделявшаяся на черном фоне,
длинными волосами прикрывала наготу. Она казалась мне настоль-
ко одухотворенной, что я долго не мог отвести глаз от ее некраси-
59

во-прекрасного лица. Путаными словами я старался что-то объяс-
нить ей — если я только мог передать ей все, что я хотел сказать! —
и мне казалось, что она все же меня угадывает, я даже начинал в
это верить. Должно быть, дико звучали мои русские слова в живой
и настороженной тишине берлинского музея.
Я был уже взволнован до крайности, когда передо мною возник-
ло «Видение Иезекииля» Рембрандта. Сначала я не мог ничего ра-
зобрать, только почувствовал, как окаменели ноги и я не в силах
сделать ни одного шага. Понемногу коричнево-желтый хаос красок
начал принимать отчетливые формы, и я различил нагромождение.
круглых скал, силуэты огромных быков, фигуру пророка и там, в
глубине, нечто совершенно гармоническое, что я никогда не по-
смею описать и что можно увидеть только в минуту глубочайшего
душевного напряжения. Взволнованность моя дошла до крайнего
предела, я был потрясен. Стены, разделяющие искусства, которые
мы называем поэзией, живописью, музыкой, обрушились. В хаосе
самых противоположных ощущений, сквозь голоса красок, виде-
ние образов и пение слов проступала нота, четкая до физической
боли. Определить ее я, конечно, не мог. Я чувствовал себя совер-
шенно беспомощным перед искусством, обрушившимся на меня,
как снежная лавина.
Не знаю, сколько часов провел я в музее, — когда я вышел на
набережную узкой Шпрее, беззвучно исчезавшей под черным сво-
дом моста, уже вечерело. Дымное солнце опускалось за трубы мно-
гоэтажных домов, раскаленный асфальт наполнял воздух запахом
перегорелой смолы, облако розовой пыли висело над пространст-
вом Лустгартена, и сквозь него еле проступал расплывчатый силуэт
королевского дворца. Я пересек Унтер-ден-Линден и пошел в сто-
рону Шютценштрассе длинной и многолюдной улицей. Вечерний
сумрак, притиснутый домами к самой земле, отступал к середине
улицы, уступая место зажигавшимся витринам магазинов. У меня
началась сильная головная боль, медленно возвращавшая меня к
действительности.
(Андреев В. История одного путешествия. М., 1974. С. 245—253)
Р. Гуль
ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ
В Берлине были всякие русские рестораны: и фешене-
бельные и поскромнее. Были «Стрельня» (цыганский хор князя
Б.А. Голицына, солистка М.Н. Бемер), кавказский ресторан «Алла
Верды» (капелла Ионеску), ночной кабак «Тихий омут», «Медведь»
(«борщ с гречневой кашей во всякое время», цыганские романсы
60

в исполнении К.Л. Истоминой), «Русско-немецкий ресторан»
(капелла И.Ф. Гилля, солиста бывшего придворного оркестра),
но это все были дорогие. И в условленный день я повез москвича
обедать в скромный русский ресторан «Тары-бары» на Нюренбер-
герштрассе.
Я москвича не расспрашивал ни о чем, но из разговора понял,
что он бывший типографский рабочий, теперь наверняка партиец,
какая-то «шишка» в тресте «Полиграф».
Вошли в «Тары-бары». Зал небольшой, но приятный, играет ор-
кестр что-то очень русское — «Ухарь-купец», что ли. Музыканты —
человек восемь — русская молодежь, даже не белые офицеры, а,
скорее, белые юнкера по виду. Все в красных сафьяновых сапогах,
синих шароварах, белых широких русских рубахах, талии обмотаны
красными кушаками. Инструменты — балалайки, гитары, домры, а
один ударяет в бубен.
К нашему столику подошла молодая интересная русская жен-
щина, которую я хорошо знавал еще по Гельмштедтскому лагерю:
— Здравствуйте. Хорошо, что зашли к нам. Что прикажете? Из
закусок, напитков? У нас сегодня борщ хороший и барашек с ка-
шей.
Заказали все что полагается: и водку, и закуски, и борщ, и ба-
рашка с кашей, конечно. А женщина, записав заказ в блокнотик,
отошла к какому-то окошку, профессионально крикнув в него:
«Борщ два! Барашек с кашей два!»
А красносапожные так аполлоно-григорьевски стонут «две гита-
ры, зазвенев, жалобно заныли», что за самую душу берут. Русские
же. Вижу по москвичу, что и он доволен — и водкой, и закуской, и
русской музыкой, вообще — «отдыхает душой» трудящийся това-
рищ. А оркестр вдруг с цыганского переходит на «барыню».
И крайний юноша с бледным, тонким лицом в бешеном такте то
гладит бубен большим пальцем, то бьет в него. А центральный му-
зыкант вдруг отбросил домру, сверкнул ладонями и такую присяд-
ку мечет красными сапогами, что кое-кто из посетителей (немцы)
даже повскакали с мест: что такое?
Оборвался оркестр отчаянно. И весь зал зааплодировал. А мой
москвич, отпивая пиво, покачивая головой и одобрительно усмеха-
ясь в усы, говорит:
— Здорово дворяне дуют!
И сказано это было хорошо, по-русски, с каким-то националь-
ным восторгом и с каким-то даже., как мне показалось, соболезно-
ванием.
За этот русский вечер москвич меня благодарил, прощаясь у
дверей дома его пансиона, куда я его проводил.
(Новый журнал. 1978. № 132)
61

И. Эренбург
ЛЮДИ, ГОДЫ, ЖИЗНЬ
Поздней осенью 1921 года после сытого и спокойного
Брюсселя я увидел Берлин. Немцы жили, как на вокзале, никто не
знал, что приключится завтра. Продавцы газет выкрикивали: «Бе
Цет! Последний выпуск! Коммунистическое выступление в Саксо-
нии! Подготовка путча в Мюнхене!» Люди молча читали газету
и шли на работу. Владельцы магазинов каждый день меняли эти-
кетки с ценами: марка падала. По Курфюрстендамму бродили табу-
ны иностранцев: они скупали за гроши остатки былой роскоши.
8 бедных кварталах разгромили несколько булочных. Казалось, все
должно рухнуть, но дымили трубы заводов, банковские служащие
аккуратно выписывали многозначные цифры, проститутки стара-
тельно румянились, журналисты писали о голоде в России или о
благородном немецком сердце Людендорфа, школьники зубрили
летопись былых побед Германии. На каждом шагу были танцульки
«диле»; там методически тряслись отощавшие парочки. Грохотал
джаз. Помню две модные песенки: «Вы любите ль бананы» и «Моя
черная Соня» («Шварце Сониа»). В одной из танцулек хриплый те-
нор выл: «Завтра светопреставление...» Светопреставление, однако,
со дня на день откладывалось.
Келлерман выпустил роман о революции в Германии — «9 но-
ября». Не знаю, скажет ли что-нибудь эта дата молодым читателям.
9 ноября 1918 года кайзер поспешно отбыл в Голландию, и соци-
ал-демократы объявили республику. В министерствах, однако, си-
дели прежние сановники и чиновники, швейцар почтительно гово-
рил: «Добрый день, господин тайный советник». Я остановился в
пансионе на Прагерплатц; рядом был широкий проспект Кайзе-
раллее; я пошел бродить по городу и попал на огромную площадь,
она называлась Гогенцоллернплатц. В комнатах пансиона висели
портреты усатого Вильгельма.
Я подружился с поэтом Карлом Эйнштейном. Это был веселый
романтик, лысый, с огромной головой, на которой красовалась
шишка. Он рассказывал, что был на Западном фронте солдатом и
заболел психическим расстройством. Он напоминал мне моих дав-
них друзей, завсегдатаев «Ротонды», и любовью к негритянской
скульптуре, и кощунственными стихами, и тем сочетанием отчая-
ния с надеждой, которое уже казалось воздухом минувшей эпохи.
Карл Эйнштейн написал пьесу о Христе. Его предали суду за бого-
хульство. Я пошел на судебное разбирательство. Происходило это в
полутемном, мрачном зале. Обычно понятие религиозного фана-
тизма связывают с католицизмом, с папскими буллами, с инквизи-
цией. Однако медика Сервета сожгли не католики, а кальвинисты,
62

которых католики считали вольнодумцами, — сожгли за то, что он
не связывал функций организма с Провидением. Эксперты на про-
цессе Карла Эйнштейна цитировали труды просвещенных теологов
XX века.
<...> В Берлине 1921 года все казалось иллюзорным. На фасадах
домов по-прежнему каменели большегрудые валькирии. Лифты ра-
ботали, но в квартирах было холодно и голодно. Кондуктор вежли-
во помогал супруге тайного советника выйти из трамвая. Маршру-
ты трамваев были неизменными, но никто не знал маршрута
истории. Катастрофа прикидывалась благополучием. Меня пора-
зили в витринах магазинов розовые и голубые манишки, которые
заменяли слишком дорогие рубашки; манишки были вывеской,
доказательством если не благоденствия, то благопристойности.
В кафе «Иости», куда я иногда заходил, бурду, именуемую «мокка»,
подавали в металлических кофейниках, и на ручке кофейника была
перчаточка. Чтобы посетитель не обжег пальцев. Пирожные делали
из мерзлой картошки. Берлинцы, как и прежде, курили сигары, и
назывались они «гаванскими» или «бразильскими», хотя были сде-
ланы из капустных листьев, пропитанных никотином. Все было
чинно, по-хорошему, почти как при кайзере.
Как-то вечером мы шли с В.Г. Лидиным, который только что
приехал из Москвы. Кафе закрывались рано: «полицайштунде»
был остатком военных лет. К нам подошел человек и предложил
провести в ночное кафе — «нахтлокаль». Мы ехали в метро, долго
шли по скудно освещенным улицам и наконец оказались в добро-
порядочной квартире. На стенах висели портреты домочадцев в
офицерской форме и картина, изображавшая закат солнца. Нам
дали шампанское — лимонад с примесью спирта. Потом пришли
две дочки хозяина, голые, и начали танцевать. Одна из них разго-
ворилась с Владимиром Германовичем; оказалось, ей нравятся ро-
маны Достоевского. Мать с надеждой поглядывала на иностранных
гостей: может быть, они соблазнятся ее дочками и заплатят, — ра-
зумеется, в долларах, с марками беда, за ночь они снова упадут.
«Разве это жизнь? — вздыхала почтенная мамаша. — Это светопре-
ставление...»
Незадолго до моего приезда в Берлин исступленные национали-
сты убили одного из руководителей партии центра — Эрцбергера.
Приверженцы монархического союза «Бисмарка», не стесняясь,
одобряли убийство. Законники делали вид, что измучают параграфы
уложения, социал-демократы стыдливо вздыхали, а будущие эсе-
совцы учились стрелять в живую цель.
Все это не мешало выдавать катастрофу за естественную, хоро-
шо налаженную жизнь. Протезы инвалидов не стучали, а пустые
рукава были заколоты булавками. Люди с лицами, обожженными
огнеметами, носили большие черные очки. Проходя по улицам
столицы, проигранная война не забывала о камуфляже.
63

Газеты сообщали, что из ста новорожденных, поступающих в
воспитательные дома, тридцать умирают в первые дни. <...>
«Уфа» поспешно изготовляла кинокартины; они были посвяще-
ны всему, кроме минувшей войны. Зрители, однако, требовали аф-
фектации страданий, исступленной жестокости, трагических раз-
вязок. Я случайно попал на съемку одного фильма. Героиню отец
пытался замуровать, любовник бил ее плеткой, она кидалась вниз с
седьмого этажа, а герой вешался. Режиссер рассказал мне, что в
картине будет и другой, счастливый конец — для экспорта. Не раз я
видел, с каким восхищением глядели бледные, тщедушные подро-
стки на экран, где крысы загрызали человека или ядовитая змея
жалила красавицу.
Я смотрел выставки «Штурма»; передо мной были не холсты, не
живопись, а истерика людей, у которых вместо револьверов или
бомб оказались кисти и тюбики с красками. В моих заметках оста-
лись названия нескольких холстов: «Симфония крови», «Радиоха-
ос», «Цветная гамма конца света». Душевный разлад требовал вы-
хода, и то, что критики называли «неоэкспрессионизмом» или
«дадаизмом», было куда более связано с памятью о битве на Сомме,
с восстаниями и путчами, с манишками на голом теле, чем с живо-
писью. У вдохновителя «Штурма» Вальдена было лицо осунувшей-
ся птицы и длинные космы. Он любил говорить о двойниках, об
интуиции, о конце цивилизации. В картинной галерее, где стены
метались, он чувствовал себя уютно, как в обжитом доме, угощал
меня кофе и тортом со взбитыми сливками — их приносили из со-
седнего кафе.
Я поехал в Магдебург; фасады домов, трамваи, газетные киоски
были щедро покрыты все той же истерической живописью. Во гла-
ве строительного управления города стоял талантливый архитектор
Бруно Таут. Корбюзье вдохновлялся геометрией. Что ж, он жил во
Франции... А Бруно Таут жил в стране, где все путалось: голод и
спекуляция, вчерашние мечты о Багдаде и завтрашний поход в Ин-
дию, «пивные путчи» и рабочие восстания. (После прихода к влас-
ти Гитлера Бруно Таут уехал в Японию и обрадовался, увидав там
современную архитектуру — традиционные японские дома, свет-
лые и голые.)
Я помнил полотна супрематистов на улицах Москвы и все же в
Магдебурге растерялся. Как бы ни был непривычен, порой сух
язык Татлина, Малевича, Поповой, Родченко, то был язык искус-
ства. В немецкой живописи меня стесняла литературщина, да и
полное отсутствие чувства меры: холсты вопили.
Помню обложку стихов Газенклевера: человек с отчаянным ли-
цом кричит. В поэзии свирепствовала инфляция прорицаний; и
Верфель, и Унру сулили миру гибель. А на улице прохожие, равно-
душные к поэзии, подозрительно молчали.
64

Я встречался с Леонгардом Франком. Ему исполнилось сорок
лет, он был уже известным писателем, но оставался мечтательным
юношей: стоит людям поглядеть друг другу в глаза, улыбнуться — и
сразу исчезнет злое наваждение. Да и потом он мало менялся; ни-
что не могло его ожесточить. <...>
В квартале, облюбованном иностранными мародерами и новы-
ми богачами, которых звали «шиберами», помещалось «Романишес
кафе» — приют писателей, художников, мелких спекулянтов,
проституток. Там можно было увидеть итальянцев, убежавших
от касторки Муссолини, венгров, спасшихся от тюрем Хорти.
Там венгерский художник Моголи Надь спорил с Лисицким о кон-
структивизме. Там Маяковский рассказывал Пискатору о Мейер-
хольде. Там итальянские фантазеры мечтали о международном по-
ходе рабочих на Рим, а ловкачи покупали или продавали мелкие
купюры долларов. Солидные бюргеры, направляясь в воскресенье
на богослужение в Гедехтнискирхе, пугливо поглядывали на «Ро-
манишес кафе» — им казалось, что напротив церкви разместился
штаб мировой революции.
Западный Берлин и тогда был «западным»; это связано не толь-
ко с ветрами истории, но и с обыкновенными ветрами: в Берлине,
в Лондоне, в Париже западные районы облюбованы богатыми людь-
ми — обычно ветры дуют с океана и заводы размещаются на вос-
точных окраинах.
В западном Берлине надеялись на Запад и в то же время его не-
навидели: мечты о защите против коммунистов смешивались с
мечтами о реванше. В витринах магазинов можно было уви-
деть надписи: «Здесь не продают французских товаров»; это ред-
ко соответствовало действительности, и жене шибера не приходи-
лось ломать себе голову над вопросом, где купить духи Герлена:
патриотизм отступал перед жаждой наживы. Однако московскому
Камерному театру, когда он приехал в Берлин на гастроли, при-
шлось переименовать французскую оперетку «Жирофле-Жироф-
ля» в «Близнецов», а «Адриенну Лекуврер» — в «Морица Саксон-
ского».
В восточном и северном Берлине можно было порой услышать
«Интернационал». Там не торговали долларами и не оплакивали
кайзера. Там люди жили впроголодь, работали и ждали, когда же
разразится революция. Ждали терпеливо, можеъбыть, слишком
терпеливо... Я видел несколько демонстраций. Шли ряды хмурых
людей, подымали кулаки. Но демонстрация заканчивалась ровно в
два часа — время обедать... Помню разговор с одним рабочим. Он
мне доказывал, что число членов в его профсоюзе возрастает, зна-
чит, пролетариат победит: Страсть к организации — почтенная
страсть; однако в Германии она мне казалась чрезмерной. <...>
Марка продолжала падать; когда я приехал, газета стоила одну
марку, вскоре приходилось платить за нее тридцать. Открыли
65
5 - 9238

новую линию метро. В «диле» парочки танцевали до изнеможе-
ния, танцевали старательно, будто выполняли тяжелую работу.
Ллойд-Джордж заявил, что немцы выплатят репарации до послед-
него пфеннига. Смертность на почве хронического недоедания
возрастала. Все говорили о Стиннесе и Шпенглере. Стиннеса зна-
ли хорошо: он был некоронованным кайзером, властителем Рура,
Гефестом нового Олимпа. Мало кто читал труды Шпенглера, но
все знали название одной из его книг — «Закат Западного мира»
(по-русски перевели «Закат Европы»), в которой он оплакивал ги-
бель близкой ему культуры. На Шпенглера ссылались и беззастен-
чивые спекулянты, и убийцы, и лихие газетчики: если пришло вре-
мя умирать, то незачем церемониться; появились даже духи «Закат
Запада».
То и дело вспыхивали забастовки. В кафе «Иости» прилично
одетый посетитель упал на пол. Врач, сидевший за соседним столи-
ком, осмотрел его и громко сказал: «Дайте ему настоящего кофе...
Истощение на почве хронического недоедания...» Жить становилось
все труднее, но люди продолжали аккуратно, старательно работать.
В переполненном трамвае меня обозвали «польской собакой».
На стене хорошего буржуазного дома, где возле парадной двери
значилось «Только для господ», я увидел надпись мелом: «Смерть
евреям!»
Все было колоссальным: цены, ругань, отчаяние.
Поэты из журнала «Акцион» писали, что после нэпа они больше
не верят в Россию, немцы покажут миру, что такое настоящая ре-
волюция. Один из поэтов сказал: «Нужно начать с того, чтобы
в различных странах одновременно убили десять миллионов чело-
век, это минимум». (Герцен писал о «Собакевиче немецкой рево-
люции» Гейнцене, который мечтал: «Достаточно избить два милли-
она человек на земном шаре, и дело революции пойдет как по
маслу».) Один из сотрудников «Роте Фане» мне говорил: «Ваш "Ху-
ренито" — безобразная книга! Не понимаю, как могли ее издать в
Москве. Когда мы придем к власти, у нас такого не будет...»
У власти стоял канцлер Вирт. Он пытался спасти Германскую
республику и в Рапалло подписал соглашение с Советской Рос-
сией. Англичане и французы возмутились. Что касается немцев, то
они продолжали ждать: одни ожидали революции, другие — фаши-
стского путча.
<...> Владельцы магазинов не успевали менять цены; они при-
думали выход: цены якобы оставались неизменными, но их нужно
было множить на «шлюссельцаль» — на коэффициент. Вчера он
был четыреста, сегодня шестьсот. На экранах окраинных кино про-
должал безумствовать все'тот же доктор Калигари. За один день в
Берлине было зарегистрировано девять самоубийств. Начал выхо-
дить журнал «Дружба», посвященный теории и практике гомосек-
суализма.
66

Германия тех лет нашла своего портретиста — Георга Гросса.
Он изображал шиберов, у которых пальцы напоминали короткие
сосиски. Он изображал героев минувшей и будущей войны, чело-
веконенавистников, обвешанных железными крестами. Критики
его причисляли к экспрессионистам, а его рисунки — сочетание
жестокого реализма с тем предвидением, которое люди почему-то
называют фантазией. Да, он осмелился показать тайных советни-
ков голыми за письменными столами, расфуфыренных толстых да-
мочек, которые потрошат трупы, убийц, старательно моющих в та-
зике окровавленные руки. Для 1922 года это казалось фантастикой,
в 1942 году это стало буднями. Рисунки Гросса в их жестокости по-
этичны, они сродни деревянным Ледам Гильдесгейма, типограф-
ским гномам готической азбуки, кабачкам под ратушами, запаху
горя и солода, который стоит на узких средневековых улицах.
У Гросса были светлые глаза младенца, застенчивая улыбка.
Он был мягким и добрым человеком, ненавидел жестокость, меч-
тал о человеческом счастье; может быть, именно это помогло ему
беспощадно изобразить те хорошо унавоженные парники, в кото-
рых укоренялись будущие оберштурмфюреры, любительницы во-
енных трофеев, печники Освенцима.
Весь мир тогда глядел на Берлин. Одни боялись, другие надея-
лись: в этом городе решалась судьба Европы предстоящих десяти-
летий. Все мне здесь было чужим — и дома, и нравы, и аккуратный
разврат, и вера в цифры, в винтики, в диаграммы. И все же я тогда
писал: «...мои любовные слова о Берлине я снабдил столь непри-
влекательными описаниями, что ты, вероятно, обрадуешься, что
ты не в Берлине... Я прошу тебя, поверь мне за глаза и полюби Бер-
лин — город отвратительных памятников и встревоженных глаз».
Два года я прожил в этом городе в тревоге и в надежде: мне каза-
лось, что я на фронте и что короткий час, когда замолкают орудия,
затянулся. Но часто я спрашивал себя: чего я жду? Мне хотелось
верить, и не верилось...
Маяковский, приехав впервые в Берлин осенью 1922 года, объ-
яснялся в любви:
Сегодня
хожу
по твоей земле, Германия,
и моя любовь к тебе
расцветает все романнее и романнее.
«Романнее» звучит для нас странно; видимо, оно произведено от
«романа» не в литературном, а в разговорном значении этого слова.
Иногда поэт видит то, чего не видят критики, и тогда поэта обви-
няют в ошибках. Иногда поэт ошибается вместе с другими, и кри-
тики, как добрые экзаменаторы, одобрительно кивают головами.
Говоря о Германии, Маяковский повторил то, что думали в 1922
67
5'

году миллионы людей. Правда,- позади были разгром Советской
республики в Баварии, убийство Карла Либкнехта и Розы Люксем-
бург, но впереди маячили огни Гамбургского восстания. Для совре-
менников ничего еще не было решено, и осенью 1922 года я вместе
с другими ждал революцию.
Напрасно немцам приписывали умеренность, любовь к золотой
середине; не только искусство экспрессионистов, но и слишком
многие страницы немецкой истории помечены чрезмерностью. <...>
Не знаю, сколько русских было в те годы в Берлине; наверное,
очень много — на каждом шагу можно было услышать русскую
речь. Открылись десятки русских ресторанов — с балалайками, с
зурной, с цыганами, с блинами, с шашлыками и, разумеется, с обя-
зательным надрывом. Имелся театр миниатюр. Выходили три еже-
дневные газеты, пять еженедельных. За один год возникли семнад-
цать русских издательств; выпускали Фонвизина и Пильняка,
поваренные книги, труды отцов церкви, технические справочники,
мемуары, пасквили.
Где-то в Сербии врангелевские генералы еще подписывали во-
енные приказы. Газета «Двуглавый орел» публиковала рескрип-
ты «его императорского величества». Суворин-сын в «Новом вре-
мени» составлял списки будущего правительства; иностранные
дела предполагалось поручить Маркову-второму, внутренние —
Бурцеву. Какие-то проходимцы вербовали изголодавшихся людей
в фантастические «отряды смерти». Однако вчерашние поручики и
корнеты мечтали уже не о штурме российских городов, а о фран-
цузской или немецкой визе. Атаман Краснов, отложив батожок,
единым духом написал длиннейший роман «От двуглавого орла к
красному знамени».
Некоторым головорезам трудно было сразу стать шоферами так-
си или рабочими; они пытались продлить прошлое. Большевики
были далеко, приходилось сводить счеты с товарищами по эмигра-
ции. На лекции Милюкова монархисты застрелили кадета Набоко-
ва. Черносотенцы обрушились на Керенского, уверяя, будто он
сын известной революционерки Геси Гельфман. «Черный гусар»
Посажной писал:
Языком, что без оков,
Глупости болтает,
Забывает Милюков,
Что терпенье тает.
Загораются огни,
Мщения пожары.
Он погибнет от меня,
Черные гусары!
Помню, как нас веселила книга некоего Бостунича «Масонство
и русская революция», в которой говорилось, что эсер Чернов на
68

самом деле Либерман, а октябрист Гучков — масон и еврей по име-
ни Вакье; Россию погубили вечные ручки Ватерманз и шампанское
Купферберга, помеченные дьявольскими пентаграммами.
Известный в дореволюционные годы журналист Василевский —
He-Буква писал, что «большевики растлили Сологуба», ссылаясь
на роман «Заклинательница змей», написанный до революции.
Бурцев называл Есенина «советским Распутиным», К. Чуковского
за статью «Ахматова и Маяковский» объявили «советским прихво-
стнем», а тот самый Кайранский, что сочинил про меня юдофоб-
ские стишки, острил: «Музыкальный инструмент Маяковского —.
канализационная труба». Не уступали журналистам и писатели с
именем. Зинаида Гиппиус травила Андрея Белого. Беллетрист
Е. Чириков, который многим был обязан Горькому, написал паск-
виль «Смердяков русской революции». Бунин чернил всех. Белые
газеты что ни день объявляли о близком конце большевиков.
Все это было бурей в стакане воды, истерикой низверженных
помпадуров, работой десятка иностранных разведок или бредом
отдельных фанатиков. Среди эмигрантов было много людей, не по-
нимавших, почему они очутились в эмиграции. Одни убежали в
припадке страха, другие — от голода, третьи — потому, что уезжа-
ли их соседи. Кто-то остался, кто-то уехал; один брат ходил на суб-
ботники в Костроме, другой мыл тарелки в берлинском ресторане
«Медведь», взгляды у них были одинаковые, да и характеры сход-
ные. Судьбу миллионов людей решила простая случайность.
Казалось бы, все стало на свое место, твердь отделилась от хля-
би, а на самом деле еще царила неразбериха переходного времени.
Издатель Ладыжников выпускал книги Горького и Мережковско-
го. Другой издатель, З.И. Гржебин, на своих изданиях ставил: «Мо-
сква — Петербург — Берлин», а печатал он произведения самых
различных авторов — Брюсова и Пильняка, Горького и Виктора
Чернова.
Издательство, выпустившее «Хулио Хуренито», называлось
поэтично — «Геликон». Горы, где обитали некогда музы, не оказа-
лось, была маленькая контора на Якобштрассе, и там сидел моло-
дой человек поэтического облика — А.Г. Вишняк. Он сразу подку-
пил меня своей любовью к искусству. Абрам Григорьевич издавал
стихи Пастернака и Цветаевой, книги Андрея Белого, Шкловского,
Ремизова. Эмигрантские критики его называли «полубольшеви-
ком». А мы его прозвали Мурзуком. Он внес в берлинский быт нра-
вы московской зеленой богемы. Марина Цветаева посвятила ему
цикл стихотворений в книге «Ремесло», писала о глазах Абрама
Григорьевича:
Орлы и гады в них, и лунный год,
Весь грустноглазый твой, чужой народ...

Я подружился с ними с его женой Верой Лазаревной. Потом
Вишняки перебрались в Париж. Когда гитлеровцы оккупировали
этот город, мы часто обедали у старых друзей. Расстался я с ними в
тревоге, а потом узнал, что эти хорошие, добрые люди погибли в
Освенциме.
Был в Берлине еще один клочок «ничьей земли», где встреча-
лись советские писатели с эмигрантскими, — страницы журнала
«Новая русская книга». Издавал его профессор Александр Семено-
вич Ященко, юрист и любитель литературы; из России он уехал с
советским паспортом и, подобно Минскому, старался объединить
всех. Кто только не сотрудничал в его журнале! Я прославлял рабо-
ты Татлина и возражал эмигрантским хулителям советской поэзии.
Александр Семенович вздыхал: «Резко, чересчур резко», — но ста-
тьи мои печатал. А рядом ставил заклинания бывшего толстовца,
монархиста И. Наживина: «Старая Русь быстро стала царством
Хама... Но молодежь погибала, генералы пьянствовали, крали, без-
законничали, а тылы спекулировали на крови и похабничали...
В эмиграции я стал энергично продолжать национальную и монар-
хическую работу, но с каждым днем во мне грозно нарастали со-
мнения... И все оподлели, и все обессилели. Будущее наше мучитель-
но и мрачно...» А в следующем номере выступал Маяковский:
«Стал писать в "Известиях". Организую издательство МАФ. Соби-
раю футуристов коммуны...»
Кругом был Берлин с его длинными, унылыми улицами, с дур-
ным искусством и с прекрасными машинами, с надеждой на рево-
люцию и с выстрелами первых фашистов. Поэт Ходасевич описы-
вал берлинскую ночь глазами русского:
Как изваянья — слипшиеся пары.
И тяжкий вздох. И тяжкий дух сигары...
Жди: резкий ветер дунет в окарино
По скважинам громоздкого Берлина —
И грубый день взойдет из-за домов
Над мачехой российских городов.
Понять «мачеху российских городов» было нелегко. В ее школах
сидели чинные мальчики, которым-предстояло двадцать лет спустя
исполосовать мать городов русских. Впрочем, Ходасевич, как и
большинство русских писателей, отворачивался от жизни Германии.
Сидел у себя дома, сгорбившись, A.M. Ремизов и причудливой
вязью писал «Россию в письменах». Андрей Белый говорил, что
пишет о Блоке. А.Н. Толстой вместе с художником Пуни работал
над книгой о русском искусстве. Марина Цветаева в Берлине напи-
сала одну из своих лучших'книг — «Ремесло».
Я много работал: за два года написал «Жизнь и гибель Николая
Курбова», «Трест Д.Е.», «Тринадцать трубок», «Шесть повестей
о легких концах», «Любовь Жанны Ней». После «Хулио Хуренито»
70

мне казалось, что я вышел на дорогу, нашел свои темы, свой язык;
на самом деле я блуждал, и почти каждая новая кнцга перечеркива-
ла предшествующую. Об этом я расскажу дальше. Теперь скажу о
другом: вместе с художником-конструктивистом Эль Лисицким
я издавал журнал «Вещь».
Лисицкий твердо верил в конструктивизм. В жизни он был мяг-
ким, чрезвычайно добрым, порой наивным; хворал; влюблялся,
как влюблялись в прошлом веке, — слепо, самоотверженно. А в ис-
кусстве он казался непреклонным математиком, вдохновлялся точ-
ностью, бредил трезвостью. Был он необычайным выдумщиком,
умел оформить стенд на выставке так, что бедность экспонатов ка-
залась избытком; умел по-новому построить книгу. В его рисунках
видны и чувство цвета, и мастерство композиции.
«Вещь» выпускало издательство «Скифы». Легко догадаться, на-
сколько революционные славянофилы и неисправимые народники
были далеки от идей конструктивизма, которые мы проповедовали.
После первого номера они не выдержали и печатно от нас «отме-
жевались».
Что касается меня самого, то я в каждой книге «отмежевывался»
от самого себя. Именно тогда В.Б. Шкловский назвал меня «Пав-
лом Савловичем». В его устах это не могло звучать зло. В жизни он
делал то, что делали почти все его сверстники, то есть не раз менял
свои воззрения и оценки, делал это без горечи, даже с некоторым
задором, только глаза у него были печальными — с такими он, ви-
димо, родился. В книге «Цоо», написанной в Берлине, он писал:
«Из-за холода отрекся апостол Петр от Христа. Ночь была свежая,
и он подходил к костру, а у костра было общественное мнение, слу-
ги спрашивали Петра о Христе, а Петр отрекался... Хорошо, что
Христос не был распят в России: климат у нас континентальный,
морозы с бураном...» Шкловский никогда ни от чего не отрекался
для того, чтобы подойти поближе к костру, но мне кажется, что
этому пылкому человеку холодно на свете. Холодно ему было и в
Берлине. Там он написал, на мой взгляд, лучшую свою книгу «Сен-
тиментальное путешествие». Ее построение — внезапные переходы
от одного сюжета к другому («в огороде бузина, а в Киеве дядька»),
ассоциации по смежности, мелькание кадров и подчеркнуто лич-
ная интонация — все это диктовалось содержанием: Шкловский
описывал страшные годы России и свое внутреннее смятение. По-
том он продолжал писать о предметах куда более спокойных, даже
академических, так, как писал прежде о теплушках 18-го года.
В нем очень много блеска, отдельные его фразы вошли в фольклор
нашей эпохи; это — фейерверк, который на минуту озаряет все во-
круг; читать при фейерверке трудно.
В Берлине печальные глаза Шкловского были печальны вдвой-
не; он никак не мог приспособиться к жизни за границей; писал он
тогда «Цоо».
71

Эта книга имела непредвиденное продолжение в жизни: она
способствовала рождению писательницы, которую некоторые мо-
лодые читатели считают француженкой. Эльза Юрьевна Триоле
жила тогда в Берлине, и мы с ней часто встречались. Она — моск-
вичка, сестра Лили Юрьевны Брик. В начале революции она вы-
шла замуж за француза Андре Триоле, Андрея Петровича, которого
мы вслед за Эльзой называли просто Петровичем, и уехала с ним
на Таити. (Петрович был своеобразным человеком, основной его
страстью были лошади. Как-то в Париже он сказал мне, что на ка-
никулы едет в Данию: там чудесные пастбища, и его лошади смогут
хорошо отдохнуть.) Андре Триоле после возвращения с Таити
остался в Париже, а Эльза Юрьевна уехала в Берлин. Была она
очень молода, привлекательна — розовая, как некоторые холсты
Ренуара, и печальная. В.Б. Шкловский включил в свою книгу
«Цоо» четыре или пять писем Эльзы. Когда книга вышла, Горький
сказал Виктору Борисовичу, что ему понравились женские письма.
Два года спустя московское издательство «Круг» издало первую
книгу Эльзы Триоле «На Таити». Эльза Юрьевна потом жила
в Париже, почти каждый вечер я видел ее на Монпарнасе. Там
в 1928 году она познакомилась с Арагоном и вскоре начала писать
по-французски.
Шкловский в «Цоо» упрекал свою героиню за то, что она слиш-
ком любит «общеевропейскую культуру» и, следовательно, может
жить вне России. Чувства Виктора Борисовича понятны: случайно
очутившись в Берлине, он тосковал и рвался домой.
Борис Андреевич Пильняк, приехав в Берлин, с любопытством
разглядывал чужую жизнь. Был он человеком талантливым и пута-
ным. Он хорошо знал то, о чем писал, поразил читателей, и рус-
ских и зарубежных, не только жестокими деталями описываемого
быта, но и непривычной формой повествования. На книгах Пиль-
няка 20-х годов, как и на книгах многих его сверстников, лежит
печать эпохи — сочетание грубости и вычурности, голода и культа
искусства, увлечения Лесковым и услышанной на базаре перебран-
кой. Он погиб одним из первых в начале 1937 года, и трудно ска-
зать, как пошел бы дальше его писательский путь. В Берлине в 1922
году он говорил, что революция «мужицкая», «национальная», ру-
гал Петра, который «оторвал Россию от России». Простота его
была с хитрецой; он обожал юродство (это слово, кажется, не суще-
ствует ни в одном из европейских языков) — древнюю русскую
форму самозащиты.
Есенин прожил в Берлине несколько месяцев, томился и, ко-
нечно же, буянил. Его неизменно сопровождал имажинист Куси-
ков, который играл на гитаре и декламировал:
Про меня говорят, что я сволочь,
Что я хитрый и злой черкес.
72

Они пили и пели. Напрасно Айседора Дункан пыталась унять
Есенина — одна сцена следовала за другой: Пильняк, выпив, пы-
тался построить на русском разоре философию, а Есенин в отчая-
нии бил посуду.
Начала выходить газета «Накануне». Мне привелось раза два
или три разговаривать с ее идеологами. Сменовеховцы откровенно
признавались, что коммунизм им не по душе, но хорошо, что боль-
шевики создали армию, выгнали интервентов, дали отпор Польше.
«Мы за твердую власть, — говорили они, — а остальное образует-
ся». Я писал поэтессе М.М. Шкапской: «"Накануновцы" не хотят
простить мне отказа писать у них, но, что делать, я для них слиш-
ком левый...» Журналист Василевский — He-Буква — напечатал в
«Накануне» хлесткую статью обо мне, вспоминая, как в «Хурени-
то» мулатка хлестала героя романа Эренбурга ломтями ростбифа по
щекам, говорил, что меня следует бить по лицу окороком с хоро-
шей костью.
Алексей Николаевич Толстой сидел мрачный, попыхивая труб-
кой, молчал и вдруг, успокоенный, улыбался. Как-то он сказал
мне: «В эмиграции не будет никакой литературы, увидишь. Эмиг-
рация может убить любого писателя в два-три года...» Он уже знал,
что скоро вернется домой.
«Скифы» были за Разина, за Пугачева, цитировали то «Двенад-
цать», то стихи Есенина о «железном госте». Сменовеховцы гово-
рили, что большевики — наследники Ивана Грозного и Петра. Все
они клялись Россией, и все твердили о «корнях», о «традициях»,
о «национальном духе». А рядовые эмигранты, выпив в ресторане
«Тройка» несколько стопок и услышав «Выплывают расписные...»,
плакали и ругались, как плакали и ругались в последней русской
теплушке, улепетывая за границу.
(Эренбург И. Люди, годы, жизнь. М., 1961. Кн. 1. С. 382—396)
^i&S&P

UUd
Дом искусств в Берлине
ажную роль в объединении русских и сохранении традиций
национальной культуры за границей сыграл основанный в но-
ябре 1921 года в Берлине Дом искусств, насчитывавший в
период наиболее активной работы 58 постоянных и 83 ассоци-
ированных члена (члена-соревнователя). Как было записано
в Уставе, Дом искусств — неполитическая организация, ста-
вящая следующие цели: объединение и защита прав и ин-
тересов деятелей русской литературы и искусства; органи-
зация постоянных вечеров, выставок, концертов, лекций.
В действительные члены принимало общее собрание той или
иной секции (литературной, изобразительных искусств и му-
зыкальной).
С появлением Дома искусств в Берлине была перехвачена
инициатива у Союза журналистов и литераторов, образован-
ного И.В. Гессеном в сентябре 1921 года.
Наиболее полно деятельность Дома искусств освещалась
в разделах «Литературная неделя» («Голос России»), «Лите-
ратура и искусство («Дни»), «Критика и библиография»
(«Руль»). Из хроники этих газет становится ясно, что наиболее
четкими были выступления А. Белого и А. Толстого.
В ноябре начался процесс распада Дома искусств. Как со-
общалось в газете «Руль»*, на одном из заседаний 3 ноября
1922 года И. Пуни прочитал доклад «Современная русская жи-
вопись и русская выставка в Берлине», после которого нача-
лась острая дискуссия между В. Шкловским, Н. Альтманом,
А. Белым и В. Маяковским. А уже через неделю «Дни» сообщи-
ли о выходе многих членов из состава Дома искусств и о со-
здании в Берлине Клуба писателей**.
В ноябре 1922 года открылся Писательский клуб, у истоков
которого стоял Ю.И. Айхенвальд, профессор истории русской
литературы в Русском научном институте и сторонник теории
«принципиального импрессионизма» в литературоведении.
* "Руль". 1922. 11 ноября.
** Дни. 1922. 16 ноября.
74

До конца 1922 года и в 1923 году обе организации работали параллель-
но, но А. Белый после ноября 1922 года ни разу не выступал на вечерах
Дома искусств, перенеся свою деятельность в Клуб писателей.
В 60 мероприятиях Дома искусств и 30 — Писательского клуба, прове-
денных за два года их существования, были представлены и широко обсуж-
дались художественные тенденции и направления нового русского искусст-
ва. В этом была немалая заслуга их основателей, среди которых следует
упомянуть А. Белого, А. Ремизова, А. Толстого, художника И. Пуни и его
жену К. Богуславскую, а также А. Ященко — издателя библиографического
журнала «Русская книга», и Каплун-Сумского — директора издательства
«Эпоха». Первым президентом Писательского клуба был избран поэт Нико-
лай Минский.
За образец Дома искусств основатели взяли петроградский Дом, идею
которого воплотил в жизнь A.M. Горький. Собственное здание в отличие от
петроградской организации основатели клуба получили не сразу. Сначала
они встречались в кафе «Ландграф» на Курфюрстендамм, где проводились
чтения, музыкальные вечера и другие общественные мероприятия, а также
собирались на Клейстштрассе, 10. Именно там А. Белый сделал большой
доклад «Культура сегодняшней России» и там же в марте 1922 года на вече-
ре Томаса Манна прочитал доклад «Гёте и Толстой» и рассказ «Железнодо-
рожное счастье». В феврале 1922 года был организован вечер по случаю
приезда в Берлин Б. Пильняка и А. Кусикова, на который пришли самые нео-
жиданные люди: «...влево от Гессена, блестевшего плешью и очками, мис-
тер Красин в ловко сшитом — по-уайльдовски — сером костюме; за взлох-
маченной бородой "хозяина русской земли" Виктора Чернова, двойника
священника Петрова, поместился Дан в клинообразной ассирийской боро-
де. Тут же 52 молодые девушки и 52 молодых человека, пишущие рассказы.
Из дальнего угла горят глаза Белого, Ремизова. Поодаль еще гр. Толстой,
Соколов-Микитов, у стойки — проф. Ященко — "Новая русская книга", свиса-
ющие кудри Пуни, за кудрями — трубка Оренбурга, чадящая, как паровоз».
После нескольких переездов Писательский клуб обосновался в кафе
«Леон» на Нолленсдорфплатц, где и происходили все премьеры: А. Белый
читал поэму «Первая встреча», отрывки из романа «Преступление Котика
Летаева» и эссе «Трагедия сознания»; А. Ремизов — сказки и «Письма Ро-
занову»; А. Толстой представлял «Аэлиту»; В. Шкловский — «ZOO, или
Письма не о любви», делал доклады «Литература и кино», «Новая русская
проза»; И. Эренбург читал «Дудки», «Трест Д.Е.» и «Жизнь и смерть Ни-
колая Курбова». Были организованы авторские вечера В. Маяковского,
С. Есенина, Б. Пастернака, М. Цветаевой, Б. Пильняка и А. Кусикова. Карл
Эйнштейн рассказывал о кубизме, Сергей Рафаилович — о футуризме,
Сергей Шаршун — о дадаизме. И. Эренбург и Э. Лисицкий представляли
конструктивистский журнал «Вещь». А. Таиров делился проблемами Камер-
ного театра. В гостях у Писательского клуба не раз бывал высланный из
России Н.А. Бердяев, где он читал доклад «Любовь у Достоевского». Здесь
проходили поминки по В.Г. Короленко, праздновалось 30-летие писатель-
ской деятельности М. Горького, проводился вечер памяти В.Д. Набокова —
либерального политика, убитого террористом Таборицким.
Оба клуба активно функционировали до октября 1923 года, когда боль-
шинство крупных представителей русской культуры оставили Берлин.
75

Новым местом встреч посетителей из СССР тогда стало Общество друзей
новой России, позднее — Союз пролетарско-революционных писателей
Германии, но их идеологическая направленность уже мало соответствова-
ла тому духу свободного культурного обмена, который ознаменовал первые
годы массового русского «завоевания» Берлина.
БЮЛЛЕТЕНЬ ДОМА ИСКУССТВ
29 ноября группой живущих в Берлине писателей и ху-
дожников было созвано организационное собрание членов Дома
искусств.
Собрание, оказавшееся многолюдным, утвердило Устав Дома
и избрало Совет и Контрольную комиссию. В состав Совета
были избраны: Н.М. Минский (председатель), А.М. Ремизов (тов.
председателя), С.Г. Сумский-Каплун (секретарь), ЗА. Венгерова
(казначей), Андрей Белый, А.Н. Толстой, И.А. Пуни, проф.
А.С. Ященко, • Н.Д. Милиотти,
СМ. Пистрак и Д.А. Гартман.
В состав Контрольной комис-
сии: В.Б. Станкевич, К.Л. Бо-
гуславская и P.M. Бланк.
Согласно Уставу Дом ис-
кусств — организация аполи-
тическая, ставящая себе следу-
ющие цели: объединение и
защита прав и интересов деяте-
лей русской культуры и искус-
ства, устройство постоянных
вечеров Дома, лекций, концер-
тов, выставок и пр.
Действительными членами
Дома искусств могут быть все
деятели литературы и искусст-
Лев Шестов яа» принятые в число членов
постановлением общего собра-
ния членов одной из секций — литературной, изобразительных ис-
кусств и музыкальной. Членами-соревнователями могут быть все
лица, рекомендованные двумя действительными членами и приня-
тые постановлением Совета.
За время своего существования Дом искусств устроил одну пуб-
личную лекцию Андрея Белого на тему «Культура современ-
ной России». Очередные вечера Дома искусств устраивались еже-
недельно, и их состоялось уже восемь. Вечера эти главным образом
ставят своей задачей встречу и взаимное общение членов Дома.
Но одновременно с этим на вечерах писатели читают свои новые
76

Список членов Дома искусств
Действительные
1. Абрамович Р.А.
2. Апаньин Е.А.
3. Бархан П.
4. Богуславская К.Л.
5. Белый Андрей (Бугаев Б.Н.)
6. Бланк P.M.
7. Вальтер B.B.
8. Вальтер P.P.
9. Венгерова З.А.
10. Вишняк А.Г.
11. Гартман Ф.А.
12. Гессен И.В.
13. Горький Максим
14. Грегер В.
15. Гризелли О.
16. Гржебин З.И.
17. Гуль Р.Б.
18. ДалинД.Ю.
19. Даманская А.Ф.
20. Дроздов A.M.
21. Дюшен Б.В.
22. Ефрон С.А.
23. Залит К.Ф.
24. Иванович Ст.
25. Иванов Ф.В.
26. Исцеленов Н.И.
27. Каплун-Сумский С.Г.
28. Клопотовский (Лери) В.
29. Койген Д.М., проф.
30. Крандиевская-Толстая Н.В.
31. Лагорно А.А.
32. Лагорно М.А.
33. Лундберг Е.Г.
34. Мартов Ю.О.
35. Масютин В.Н.
36. Мейчик А.Д.
37. Минский Н.М.
38. Милиоти Н.Д.
39. Неманов Л.М.
40. Офросимов Г.В.
41. Пистрак СМ.
42. Полонский Г.Я.
43. Поляков (Литовцев) С.Л.
44. Потапенко-Лагорно Н.И.
45. Пуни И.А.
46. Ремизова-Довгелло СП.
47. Ремизов A.M.
48. Соколов-Микитов И.С
49. Станкевич ВТ.
50. Сувчинский П.П.
51. Толстой АН.
52. Франк Г.В.
53. Хентова П.А.
54. Шацкий Б.Е.
55. Шварц М.Н.
56. Шестов Л.И.
57. Эренбург И.Г.
58. Ященко А.С, проф.
Соревнователи
1. Аничкова Т.Е.
2. Аронсон Б.
3. Арнштам A.M.
4. Банин Я.Т.
5. Барладеан А. Г.
6. Беленсон Е.
7. Бродский Б.
8. Бройдо Е.Л.
9. Бройдо М.Г.
10. Белобородова А.В.
11. Вестерман И.Н.
12. Видревич И.
13. Видревич С
14. Вишняк В.Л.
15. Вольский А.П.
16. Воскресенский-Ипполитов В.
17. ВугманЯ.
18. Гвиаздовская Е.Д.
19. Геллер Е.Г.
20. Гегшер В.П.
21. ГершунД.Б.
22. Горный И.
23. Дыдышко К.В.
24. Залкинд Н.А.
25. Залшупина Н.А.
26. Залшупин А.С
27. Звездич П.И.
28. Зильберберг Н.З.
29. Каган Н.А.
30. Каликер А.В.
31. Каплун Э.М.
произведения, музыканты исполняют как свои произведения, так и
произведения других русских композиторов.
На вечерах Дома неоднократно выступали Андрей Белый,
Н.М. Минский, А.М. Ремизов, А.Н. Толстой, И.Г. Эренбург,
77

З.А. Венгерова, а также гг. Калвма, Тарида, М. Лурье, Г. Оцуп,
Гл. Алексеев, П. Исцеленов и другие; музыканты: А.Д. Мейчик,
проф. Н. Граудан, Ф.А. Гартман, И.Н. Вестерман. В дальнейшем в
«Бюллетенях Дома искусств» будут давать подробные отчеты о ве-
черах Дома.
К сожалению, Дом не располагает пока достаточными средства-
ми, чтобы перейти в иное помещение, где представленный цели-
ком в распоряжение Дома зал давал бы возможность организовы-
вать концерты, театральные постановки и пр. и осуществлять те
многочисленные планы, которые неосуществимы в кафе с его шу-
мом, необходимостью мириться с посторонними людьми и т.п.
Но Совет Дома надеется, что в ближайшем будущем ему удастся
преодолеть это затруднение и создать действительно Дом, где уста-
новится постоянное тесное общение между деятелями искусства и
литературы, будут возможны беседы, чтения, устройство художест-
венных выставок, концертов и т.п.
(Бюллетень Дома искусств. Берлин, 1922. С. 21—24)
Р. Гуль
ДОМ ИСКУССТВ
Но, касаясь писателей, я лучше расскажу о двух писа-
тельских объединениях — Клубе писателей и Доме искусств.
О Клубе писателей изнутри рассказать не могу, потому что там ни
разу не был. Его основали «маститые», и молодежи там было мало.
Клуб создался в 1922 году. Инициаторами были Б. Зайцев,
П. Муратов, Ю. Айхенвальд, М. Осоргин, Н. Бердяев, С. Франк,
А. Белый, А. Ремизов, Е. Кускова, В. Ходасевич. Собирались еже-
недельно.
Читали И. Эренбург, В. Шкловский, П. Муратов, М. Шкапская,
А. Ремизов, М. Осоргин, В. Ходасевич, Б. Зайцев и др. Н. Бердяев
прочел доклад «Проблема любви у Достоевского». Выступал с до-
кладом «О задачах Камерного театра» известный режиссер этого
театра, приезжавший на побывку в Берлин, Таиров; в прениях уча-
ствовали Муратов, Вышеславцев, Бердяев и др. В те годы еще не
было «железного занавеса», и приезжавшие из РСФСР писатели,
художники, актеры свободно общались с писателями, художника-
ми, актерами — эмигрантами и высланными. Так, например, прие-
хавший первым из РСФСР Борис Пильняк не только свободно об-
щался с эмигрантами и выступал в Доме искусств, но даже был на
обеде у редактора газеты «Руль» И.В. Гессена, что в позднейшие
времена каралось бы, вероятно, чуть ли не «высшей мерой наказа-
ния». В Клубе выступали С. Рафалович — «О театре», приезжавшие
78

из РСФСР филолог П. Богатырев, Борис Пастернак. Ф. Степун
прочел «Стихию актерской души», в прениях выступили Б. Пастер-
нак и А. Белый. А. Белый прочел «О трагедии сознания».
Но мне думается, что Дом искусств был и веселее, и интереснее.
Он собирался тоже еженедельно, сначала в большом кафе «Ланд-
граф» на Курфюрстенштрассе, 75, потом на Ноллендорфплац в
кафе «Леон». Основали его в конце декабря 1921 года по аналогии с
петербургским Домом искусств. И насколько еще нити, связывав-
шие «два берега» русской культуры («там» и тут), были не порваны,
говорит хотя бы то, что в 1922 году Дом искусств послал приветст-
вие Дому литераторов в Петербурге и получил в ответ дружеское
послание, начинавшееся «Дорогие друзья», за подписью самого
председателя Дома литераторов Нестора Котляревского.
Первым председателем Дома искусств в Берлине был избран по-
эт-символист Н.М. Минский, товарищем председателя — А.М. Ре-
мизов, казначеем — Зинаида Венгерова, членами правления —
А. Ященко, художник Иван
Пуни, художник Н. Милиоти,
Ф. Гартман, А. Толстой и др.
Выступали в Доме искусств и
«стар и млад», и маститые, и
только что начавшие занятия
литературой. Особенно импо-
зантны были собрания Дома
искусств в кафе «Ландграф».
Зал — очень большой, лакеи
сервировали еду, кофе, всяче-
ские напитки. В кафе была хо-
рошая эстрада, с которой чи-
тали выступавшие. Выступало
тут много людей: А. Толстой,
Н. Минский (поэма «Хаос»,
которая была действительным,
но малоинтересным «хао-
сом»), Соколов-Микитов со
своими «сказками» и «сказани-
ями», А. Ремизов — с «Взвих-
ренной Русью» и всяческой
«славянской вязыо» и «муд-
ренщиной», И. Эренбург завывал «Стихи о Канунах» и хорошо чи-
тал «ядовитого» «Хулио Хуренито». Выступал, конечно, Андрей Бе-
лый со стихами о России («Россия, Россия, Россия, /«Мессия гря-
дущего дня!»). Помню его одетым с некой претензией — черное
жабо над широкой белизной воротника и большая желтая роза в
петлице.
Андрей Белый председательствует
в Доме искусств.
Рисунок С. Сегаля
79

Помню, как именно в «Ландграфе» выступили только-только
приехавшие из РСФСР Борис Пильняк и Александр Кусиков.
Позднее я с обоими довольно близко сошелся, особенно с Сандро
Кусиковым. На их выступление собралось много самого, разнооб-
разного народа. И вся редакция газеты «Руль» во главе с И.В. Гес-
сеном, и меньшевики, и левые эсеры с трейдером, Лундбергом и
очаровательными грузинками. Пильняк читал прекрасно написан-
ный (я вообще очень ценю этого прозаика, лет через 15—16 угроб-
ленного Сталиным в каком-то концлагере) «Съезд волсоветов».
Читал он выразительно и сильно. И по заслугам пожал аплодис-
менты всех — без различия «политики». После Пильняка выступил
Александр Кусиков. Читал свои стихи тоже неплохо. Начал, конеч-
но, со знаменитого «Обо мне говорят, что я сволочь!», что в зале
вызвало некий легкий шелест сдержанного смеха. Но и ему апло-
дировали. Не так, как Пильняку, который действительно «захватил
зал», а так — из приличия.
Этот вечер я запомнил и еще по одному обстоятельству. Мы,
молодежь, не садились в ту часть зала, где сервировали еду (дорого-
вато было нашему брату), а садились ближе к эстраде, где можно
было отделаться кружкой пива. Но я видел, что в «привилегирован-
ной» части Б.И. Николаевский сидит с какими-то не известными
мне господином и дамой. Я не обратил на это внимания. А когда
через несколько дней встретился с Борисом Ивановичем, он, улы-
баясь, спрашивает: «Вы меня в "Ландграфе" видели?» — «Ви-
дел». — «А знаете, кто со мной был?» — «Понятия не имею».
И, улыбаясь, Борис Иванович говорит: «Со мной сидели Алексей
Иванович Рыков и его жена». Я ахнул: «Да что вы?» — «Да, да, сами
захотели пойти, и, знаете, жена Рыкова все меня просила: Б.И., по-
кажите, который Гуль? Она ваш «Ледяной поход» в России читала
и ей очень хотелось на вас посмотреть». — «Ну, я надеюсь, вы пока-
зали ей?» — засмеялся я. «Конечно» — «Ну и как? Одобрила?» —
«А этого я уж не знаю», — засмеялся и Б.И. своим высоким сопра-
новым смехом.
Поясню: Николаевский был свояком Рыкова, брат Бориса Ива-
новича, Владимир, был женат на сестре Рыкова, и они жили в од-
ной квартире. Думаю, что Владимир был большевик, вряд ли с мень-
шевиком в одной квартире мог жить «председатель ВСНХ», а потом
«председатель Совнаркома» А.И. Рыков.
Вот какие были тогда — в 20-е годы — либеральные времена!
Я спросил Николаевского: «А Рыкова никто не узнал в "Ландгра-
фе"?» —- «Никто». — «Ваши меньшевики могли узнать». — «Ну, это
не страшно».
Думал ли, гадал ли Алексей Иванович Рыков, что лет через 15
его потащат чекисты в подвал на Лубянке и «шлепнут» там? А пе-
ред тем на чудовищном всенародном процессе бывший дворянин и
бывший меньшевик Андрей Януарьевич Вышинский» кровавый
80

«прокурор СССР», заставит его признаться на весь мир, что он,
Рыков, — предатель, шпион и агент иностранной разведки. И Ры-
ков все это (вероятно, не без пыток) публично признает, и, не то
одурманенный наркотиками, не то опоенный алкоголем (Рыков
был пьяница), признает, хохоча таким страшным хохотом идиота,
что у слышавших его хохот иностранных корреспондентов «мороз
пробегал по коже».
«Вышинский (Рыкову) — Стало быть, вы шпион?
Рыков (со смехом) — Можно сказать, что да.
Вышинский — И Бухарин об этом знал?
Рыков (продолжая хохотать) — Надо думать...»
Нет, тогда в «Ландграфе», слушая Пильняка, Рыков этого пред-
ставить себе, конечно, не мог. Не мог представить себе эдакую
«встречу с Марксом». Но Рыкову даже post mortem не повезло. Ста-
линские эпигоны ему так и не дали «реабилитанса», и в собрании
стихотворений Маяковского в строках «Эх, поставь меня часок на
место Рыкова, / Я б к весне декрет железный выковал» слово «Ры-
кова» так и не печатается до сих пор — оставлена зияющая прореха,
от которой Маяковский наверняка перевертывается в гробу. Прав-
да, теперь Рыков уже не считается «японским шпионом» или
«агентом гестапо», «марксистски-научно» он называется «агенту-
рой кулачества». Это вполне мило.
Думаю, что сталинские чекисты «шлепнули» тогда и Владимира
Николаевского как «врага народа». За долгую нашу дружбу я ни-
когда не спросил Бориса Ивановича о судьбе его брата (считал не-
тактичным), а сам он никогда ничего о Владимире не сказал.
Когда Дом искусств перешел из кафе «Ландграф» в кафе «Леон»,
стало гораздо лучше и проще. Зал — отдельный от ресторана, и на
собраниях никто не ел, не пил, а занимались чем должно. Кто толь-
ко не побывал в Доме искусств! Читал свои стихи и Вл. Маяков-
ский, приехавший в Берлин на побывку с Л ил ей Брик. Впрочем,
эта «дама» высшего коммунно-чекистского света в Доме искусств
не появилась. Было бы чересчур... «Коммунно-чекистского» гово-
рю потому, что ее пресловутый супруг Осип Брик начал свою карь-
еру как «юрисконсульт» Петроградской ЧК при Гришке Зиновьеве.
Официально эта должность называлась «заведующий юридической
частью» Петроградской ЧК. Какова могла быть «юрисконсульта-
ция»? Как расстреливать? В лоб или в затылок? Нет. Ося Брик
занимался более тонкой «консультацией», например формулиров-
кой обвинений против расстрелянного поэта Николая Гумилева,
нахождением в его поэзии «контрреволюционности», «реакцион-
ности». Брик же был «литературовед», ну вот и работал в ЧК
по специальности. Позже, в Москве, Брики были друзьями омер-
зительного, высокого ранга чекиста Якова Савловича Агранова,
в «салоне» которого бывали писатели, поэты (Маяковский, Асе-
ев, Пильняк, Бабель, Всев. Иванов и др.). Menage atrois Бриков и
81
6 - 9238

Маяковского общеизвестен. Но, повторяю, в Дом искусств со сво-
им зиц-мужем Маяковским «знаменитая» Лиля все-таки не при-
шла*. Б. Пастернак говорил: «Квартира Бриков была, в сущности,
отделением московской милиции».
В Берлине с Маяковским я провел раз целый вечер — на обеде у
Жени Манделя (вернувшегося в СССР), беспутного богемьена, ве-
роятно, попавшего-таки на Архипелаг ГУЛАГ. Но об этом расска-
жу позже. А сейчас хочу сказать о выступлениях Маяковского в
Доме искусств. Оговорюсь для ясности: я никакой не любитель
этой «тяжеловозной», «ломовой» поэзии, а многие его бутерброд-
но-пошлые агитки вызывали во мне всегда отвращение. Например:
Партия и Ленин —
близнецы-братья —
Кто более
матери-истории ценен?
Мы говорим — Ленин,
подразумеваем — партия,
Мы говорим —
партия, подразумеваем
Ленин!
Но выступления его в Доме искусств были великолепны. Мая-
ковский понимал, с чем здесь выступить, это не комсомольское со-
брание, чувствовал аудиторию. И читал старые вещи. И это было
чудесно. Во-первых — голос. Превосходный, отчетливо-бархатный
баритон, как какой-то инструмент, а не голос. Во-вторых, манера
чтения обрывистыми строками, но все-таки с совсем легким полу-
напевом — хорЪша. И аудиторию Дома искусств — писателей, поэ-
тов, художников, актеров — он победил.
Вы думаете, это бредит малярия?
Это было
Было в Одессе
Приду в четыре — сказала Мария
Восемь
Девять
Десять.
И сразу чуть уловимый переход ритма и мелодии:
Вот и вечер в ночную жуть
Ушел от окон
Хмурый
Декабрый...
* В английской книге (I love: the story of V. Mayakovsky and Lili Brik, by
Ann and Samuel Charters, 1979) есть рассказ, как Лиля Брик вербова-
ла переводчицу Риту Райт (Rita Rait) в сотрудницы ОГПУ. Задачей
Риты было давать сведения о русских эмигрантах в Берлине
20-х гг. Для этого Лиля устроила Рите встречу с агентом ОГПУ.
82

Чтение Маяковского было какое-то оркестровое. Будто читает
не один человек, а стихотворение ведет какая-то оркестровая му-
зыка. Это было по-настоящему хорошо. И запомнилось.
В Доме искусств я познакомился с МЛ. Алдановым. Он был
тогда молод, элегантен и красив просто «до невероятия», уж очень
правильны черты лица, уж очень ясны, светлы глаза, уж очень он
весь был изысканно-джентльменский. Не буду перечислять, кого я
тут встречал, кто здесь выступал. Выступало множество людей:
Толстой, Эренбург, Адамович, Георгий Иванов, Степун, Ремизов,
тот же режиссер Камерного театра Таиров...
(Новый журнал. 1978. № 132. С. 151—157)
А. Бахрах
ПО ПАМЯТИ, ПО ЗАПИСЯМ
Хотя я не присутствовал при основании Дома искусств
в Берлине, но регулярно посещал собрания этого клуба (как
по-другому его определить?) и одно время был близок к его руко-
водству.
Должен подчеркнуть, что, как это теперь ни кажется невероят-
ным, о политике там никто не помышлял, никто политическими
взглядами ни своего соседа, ни даже выступавших ораторов не ин-
тересовался. Не приходили на собрания слишком «красные», не
посещали их и слишком «белые», фон клуба был, скорее, блед-
но-розовый.
У меня сохранился «комплект» «Бюллетеней Дома искусств в
Берлине», выпущенный с помощью издательства «Геликон». Став-
лю слово «комплект» в кавычки, потому что вышли всего лишь
две тонейькие тетради, но они, особенно вторая, являются боль-
шой библиографической редкостью. Этот своего рода уникум мне
когда-то подарил Ремизов, надписав на самодельной обложке
(переписываю в точности): «Два но-а бюллетеней Домика берлин-
ского». А под датой 1921—1922 приписал: «Не стоило и огород го-
родить».
Во втором, и последнем, номере, бюллетеня приводится текст
приветствия, посланного Домом своему петербургскому собрату.
В нем, между прочим, есть такие слова: «Вам очень трудно, мы зна-
ем, многие из нас еще недавно приехали из России, вам негде пи-
сать и печататься, но и то немногое, что вы даете, — самое для нас
ценное, потому что оно подсказано пережитыми каждым лишени-
ями, тяжелым опытом и глубокой любовью к России». В ответе на
это приветствие указывается, что «берлинский Дом искусств и пе-
тербургский Дом литераторов во многих случаях могут быть нужны
6-
83

и полезны друг другу и может быть положено начало прочной ду-
ховной связи, столь необходимой обеим сторонам». Под ответом
подписи маститого Нестора Котляревского и двух его ближайших
сотрудников.
В списке членов-основателей берлинского Дома искусств зна-
чится ряд видных сотрудников берлинского «Голоса России» и
«Руля», парижских «Последних новостей» и «Социалистического
вестника». Назову наугад имена И.В. Гессена, Неманова, Поляко-
ва-Литовцева, Мартова, Далина, Сумского.
Первые собрания Дома происходили в уютном, но недостаточно
вместительном кафе «Ландграф», и постоянными их посетителями
были Белый и Ремизов, Алексей Толстой и Эренбург с женами, ху-
дожники Пуни и Милиоти, всех не запомнил.
Появлялись и «гастролеры» из России. Одним из первых поя-
вился Пильняк в сопровождении «серапиона» Никитина (пером не
описать, с каким восторгом все тогда с «серапионами» носились),
имажинист Кусиков в каком-то полуфантастическом кавказском
одеянии.
Председатель и основатель Дома, старый и некогда знаменитый
поэт Минский, чтобы заполнить паузы, любил вспоминать вслух о
своих воскресных визитах к Достоевскому (правда, ему мало кто
верил), о Надсоне, о зарождении символизма. Какие только ушед-
шие тени он не будил!
Но, как почти во всех общественных и литературных учрежде-
ниях, родившихся в условиях эмиграции, через какое-то время и в
Доме искусств образовались трещины, приведшие к расколу. Ини-
циатором был Ходасевич, ополчившийся на Минского, по его мне-
нию, недостаточно представительного и созвучного эпохе. В резу-
льтате Минский был смещен и на его место избран Андрей Белый;
на пост «товарища председателя» (здесь слово «товарищ» — еще от-
голосок седой древности) равное число голосов получили Ходасе-
вич и Минский. Оба обиделись, и оба от предложенной чести отка-
зались.
Но было бы крайне наивно думать, что даже такое утлое суде-
нышко, как Дом искусств, хотя бы только формально мог возглав-
лять такой непрактичный и безалаберный человек, как Белый. От
него потребовали невыполнимого, и вся с затея грозила расшатать
Дом, если бы Минский не вернулся на свой пост, тотчас забыв на-
несенную ему обиду.
К этому времени наезды советских литературных звезд продол-
жали учащаться, и все они считали своим долгом выступить хоть
раз на собраниях Дома искусств. Скандалил Есенин и пыталась
петь «Интернационал» Айседора Дункан, которую едва сдерживал
сопровождавший чету Ветлугин — автор «Записок мерзавца». Го-
лосил, сотрясая стены, Маяковский. Что-то еле слышным голосом
84

Русские в Берлине: Г. Кроль, В. Лурье, В. Шкловский, Я. Феррари, Л. Козинце-
ва-Эренбург, Э. Лисицкий, К. Терешкович, С. Каплун, И. Эренбург, И. Рыбак,
М. Шкапская, Р. Шнайдер, А. Вишняк с женой, А. Бахрах и др.
читал прилизанный Лидин. Не боясь упреков в космополитизме,
пропагандировал Стерна, с которым ознакомился по дрянному
русскому переводу, милейший Виктор Шкловский. Иногда его со-
провождал, когда бывал проездом в Берлине, Роман Якобсон.
Но все это действительно меняло старосветскую домашность
первых собраний. К тому же эта эволюция совпала с тем, что сомк-
нутым строем прибыли в Берлин высланные философы и литера-
торы, а среди них, между прочим, и те два руководителя петербург-
ского Дома литераторов, которые едва ли не за год до этого
подписывали приветствие берлинскому собрату.
Ирония судьбы была в том, что после пережитого все они, даже
будучи на тихих берегах Шпрее, не захотели примыкать к учрежде-
нию, само название которого, каким бы оно ни было возвышен-
ным, слишком напоминало о недавнем горьком опыте.
Но все же как к берлинскому Дому искусств ни относиться, как
ни расценивать его деятельность с политической точки зрения,
надо с полной объективностью отметить, что свое дело он делал —
он соединял несоединимое, что вскоре стало невозможным. Мож-
но не любить Минского как человека и как поэта, но как-никак он
был создателем и в какой-то мере душой организации, которая
оставила свой след в летописях русской зарубежной литературной
жизни.
Дела давно минувших дней... Они почти выветрились из моей
памяти, но сразу припомнились, едва я стал перелистывать книгу
85

Романа Гуля о «России в Германии». В ней среди прочего наткнул-
ся на рассказ о писательских объединениях, существовавших в
Берлине в течение того недолгого срока, когда, к удивлению его
обитателей, их город стал как бы столицей русского литературного
зарубежья. Такое явление было закономерным: по некоторым дан-
ным, на берегах Шпрее собрались тогда чуть ли не 200 тысяч вы-
ходцев из России, причем в их разношерстнрй толпе значительную
группу составляла интеллигенция: писатели и ученые, артисты и
художники, музыканты и журналисты. Было поэтому логично, что
именно в Берлине начали возникать всякого рода литературные
начинания, а издательская деятельность достигла неправдоподоб-
ного размаха.
Упоминая о писательских объединениях, Гуль говорит преиму-
щественно о Доме искусств и только вскользь упоминает Клуб пи-
сателей, указывая, что о нем «изнутри» рассказать не может, поско-
льку ни на одном собрании Клуба не присутствовал.
Я был секретарем этого кружка, поэтому кое-что могу о нем
вспомнить, тем более что в моем архиве почти чудом сохранил-
ся список его членов — документ тем более интересный, что свиде-
тельствует об объединении под одной крышей столь далеких со
всех точек зрения людей, как, например, Алданов с Эренбургом,
Шкапская с профессором Карсавиным или Таиров с Мельгуно-
вым. Всего членов клуба было 65, и теперь этот список представля-
ется,^ мне неким некрополем. Уцелели, кажется, шесть человек.
Но как и почему возник этот писательский кружок, если до того
где-то рядом уже существовало аналогичное объединение, пере-
нявшее у своего петербургского собрата наименование Дома ис-
кусств?
Внутренние распри в Доме искусств почти день в день совпали
с появлением в Берлине сплоченной группы высланных из Совет-
ского Союза общественных деятелей и литераторов. Атмосфера
Дома им была никак не по душе, а между тем им не терпелось в
«изгнании» (ведь, собственно, они были единственными, кто мог,
по Лермонтову, гордиться почетным титулом «изгнанников») пе-
риодически встречаться, не столько чтобы сохранить между собой
связь, сколько чтобы иметь возможность поделиться мыслями, по-
спорить и послушать тех, кто до них совершил «прыжок в Европу»,
или тех, кто в Берлине был лишь на положении перелетных птиц,
то есть готовился вот-вот вернуться на нэповскую родину с загра-
ничными покупками и ворохом надежд и упований.
Душой этой новой организации оказался вечно молодой Осор-
гин, в те дни более известный как журналист, чем как писатель. На
его призыв с большой охотой откликнулся Борис Зайцев, а затем к
ним примкнул и Бердяев. Эта тройка и стала правлением Клуба
писателей, хотя, может быть, в данном случае слово «клуб» звучит
86

несколько громко, ведь у писательского кружка не было ни своего
помещения, ни устава, ни даже печати. Дело было цроще: сговори-
лись с одним из уютных и комфортабельных кафе, в отгорожен-
ном помещении которого и собирались в определенный день неде-
ли. В задачу правления, собственно, входило только приглашение
новых членов и составление программы предстоящих докладов,
чтобы избежать перебоев. Я оповещал о тематике русские газеты
и у входа взимал небольшую мзду, необходимую для оплаты поме-
щения.
По идее Клуб был учреждением закрытым, но каждый из его
членов мог приводить по своему усмотрению друзей и знакомых.
Ни о чем секретном, конечно, на собраниях не говорилось, да и
время было еще такое, что опасаться было некого, гром еще ниот-
куда грянуть не мог. Какой-либо политической подкладки у Клуба
не было и в помине, и я не помню, чтобы кто-либо из докладчиков
выступал на политическую тему. Ведь в те годы можно было еще
затевать диспуты о «вчера» или о «завтра» без того, чтобы в них не-
пременно вклинивалось назойливое «сегодня».
Стоило бы еще отметить, что возвращающиеся в Советскую
страну литераторы были всегда принимаемы с особенным радуши-
ем, может быть, даже теплее, чем другие: они почитались гостями,
а ведь с гостями издавна принято обходиться ласково. С другой
стороны, теперь удивляет, что никто из отъезжающих не опасался
вступать в кружок и общаться с людьми, незадолго до того давши-
ми советским властям расписку о своей осведомленности, что,
ежели они когда-либо будут обнаружены на советской территории,
их ожидает расстрел без суда.
Я, конечно, не могу перечислить ни все доклады, которые мне
довелось прослушать, ни всех спорщиков, которые выступали за-
тем в прениях, нередко более содержательных, чем доклады. Могу
только вспомнить, что как будто ни один доклад, какова бы ни
была его тема, не обходился без отповеди Андрея Белого, всегда
страстной и многоречивой. Белому в свою очередь непременно
возражал «шармер» Степун, произносивший «л» вместо «р» и обле-
кавший свои ораторские экспромты в стилистически-изысканные
парадоксы. Вспоминается также доклад «мудрого» Гершензона,
если не ошибаюсь, о Чаадаеве, тем более злободневный (в хорошем
смысле), что оратор мимоходом коснулся вопроса о внутренней
эмиграции, а термин этот был тогда еще в новинку.
Когда в Берлине проходили гастроли Камерного театра, со
своей женой Алисой Коонен приходил говорить о своем детище
Таиров, выслушивая возражения прирожденного актера Степуна и
маленького, порой желчного, если ему наступали на любимую мо-
золь, Муратова. Приходил видный экономист и автор повестушек
в духе Гофмана Чаянов — одна из первых жертв сталинских крова-
87

вых чисток. Появлялись иногда серьезнейший Франк и улыбчатый
одессит Семен Юшкевич. Эренбург, «по-джентльменски» посасы-
вая свою трубку, спорил с Ходасевичем, хотя оба готовы были друг
друга утопить в ложке воды. Сутуловатый Лундберг говорил что-то
о «скифских» поэтах, и в ответ его элегантно «пронзал» воображае-
мой шпагой невероятно близорукий Айхенвальд. Пастернак сцеп-
лялся с Белым, глядя на него влюбленными глазами.
Уже готовый паковать чемоданы, чтобы возвращаться «домой»,
Шкловский еще решался проповедовать преимущества формаль-
ного метода и себе на подмогу приводил своего пражского прия-
теля слависта Богатырева, человека весьма ученого, который зна-
комил аудиторию с фольклорными источниками пушкинского
«Гусара». Часто наведывались бывшие руководители петербургско-
го, к тому времени уже разогнанного Дома искусств, находившиеся
из-за этого в числе высланных Волковысский и Харитон, Ирецкий
и Матусевич.
Бывал в Клубе и «русский индус» Сураварди, который, застряв в
Москве, работал в МХАТе и о ком в своих воспоминаниях Ходасе-
вич писал, что в литературной и театральной Москве он был всеоб-
щим любимцем. Но о нем как-нибудь особо, потому что лучшего
друга у меня, пожалуй, в жизни не было. Среди членов Клуба были,
конечно, и люди моего возраста — едва верится, каким я был тогда
молодым и какими молодыми были все вокруг меня, даже самые
«маститые».
Посещали собрания Вадим Андреев, Федор Иванов, способный
беллетрист, рано умерший от туберкулеза, приобретенного в Доб-
ровольческой армии, и своего не дописавший, участница гумилев-
ской «Звучащей раковины» Вера Лурье, поэт Росимов. Членом
Клуба был и Набоков, по-тогдашнему Сирин, но его чтений я не
запомнил.
Должен подчеркнуть, да это и видно из приведенных мной
имен, что никакой кружковщины в Клубе быть не могло. Две-
ри Клуба были открыты каждому, кто только хотел в них по-
стучаться.
Но было все-таки одно исключение. Оно никогда не было за-
фиксировано, но вышло само собой: Клуб несколько сторонился
активных сменовеховцев и сотрудников газеты «Накануне». Может
быть, не столько из-за их несбыточных или же создаваемых иллю-
зий, сколько потому, что в их теориях, как и у их литературного
главаря Алексея Толстого, ощущалось больше приспособленчест-
ва, чем идеологии. Может быть, это было несправедливо, потому
что за свои еретические идеи едва ли не все они поплатились
жизнью или свободой, но, как бы то ни было, в отсутствие «желез-
ного занавеса» они своими действиями углубляли ров, оставшийся
незасыпанным.
88

К начале 1924 года, когда взвилась ценность германской марки
и из обихода исчезли астрономические цифры, члены Клуба стали
разъезжаться: большинство устремилось в Париж, кое-кто в Прагу,
иные в Италию, чтобы спустя недолгий срок очутиться в Париже, и
только несколько человек вернулись в Москву, увы, ненадолго. Но
в Париже воздух был, очевидно, иной, были иные заботы, и Клуб
писателей больше не возрождался.
(Новый журнал. 1978. Кн. 52. С. 190-191; Кн. 53. С. 364-370)
В. Андреев
ИСТОРИЯ ОДНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ
Недолго просуществовавшее литературное объедине-
ние «Веретено», группировавшее таких писателей, как В.А. Амфи-
театров-Кадашев, Сергей Горный, Иван Лукаш, Вл. Сирин, В. Та-
таринов, распалось после того, как А. Дроздов предложил принять
в члены содружества Алексея Толстого. Дом искусств, основан-
ный, если не ошибаюсь, А. Вугманом и Е.Г. Лундбергом и ставив-
ший своей целью устройство постоянных вечеров, лекций, концер-
тов и выставок, просуществовавший с 1921 года до конца русского
Берлина, то есть до 1925 года, не ставил никаких политических
ограничений для желавших воспользоваться его «свободной трибу-
ной». Здесь выступали А. Толстой, И. Эренбург, В. Шкловский,
Марина Цветаева, Андрей Белый, Б. Пильняк, Игорь Северянин,
Б.К. Зайцев, Ю. Айхенвальд, Глеб Алексеев, Владимир Познер,
Шаршун, Владислав Ходасевич, Е. Чириков.
Однажды профессор Вышеславцев прочел рассказ, в котором
«равнодушные автомобили», пролетавшие по Елисейским полям,
не видели, как терзается на улицах Парижа русский интеллигент,
брошенный «ветреной Сюзанной». По поводу этого рассказа Вик-
тор Шкловский сказал, что из «фибров» («все фибры моей души
затрепетали») делают не души, а чемоданы и что выбирают этот
материал именно за крепость и неизносимость. Позже, уже к концу
1923 года, начала выступать и наша литературная группа — «Четы-
ре плюс один»: Георгий Венус, Анна Присманова, Семен Либер-
ман, В. Сосинский и я. Здесь же, в кафе на Ноллендорфплатц,
познакомился я с Борисом Поплавским, ненадолго приезжав-
шим из Парижа в Берлин. В то время он увлекался точностью, яс-
ностью и простотой. Помню, как поразил он В. Шкловского, ска-
зав, что больше всех современных поэтов любит В. Ходасевича.
Тогда я еще не знал, что Борис, не изменяя себе, оставаясь искрен-
ним, может защищать совершенно противоположные точки зре-
ния. Он как бы не осознавал противоречивости своих слов: с одно-
89

го литературного берега к другому он легко перекидывал
невидимый для других мостик. От Поплавского я впервые услышал
имена А. Гингера, Б. Божнева, Ильязда (Илья Зданевич), о том, что
в Париже кроме Бунина, Мережковского и Гиппиус есть «моло-
дые» не только в своих стремлениях, но и политически расходящи-
еся со «стариками».
В тот вечер, в конце 1922 года, длинная зала кафе была перепол-
нена. Среди многолюдной суеты промелькнул Кузатов в сопровож-
дении двух дам, тщетно искавший свободный столик; Дуля Куб-
рик, широко распахнув дорогую шубу, поражал знакомых новым
смокингом; за соседним столиком восседал банкир Р., внезапно
проявивший интерес к изданию русских книг и основавший еще
одно — сотое — издательство. Официанты, прозванные «хваробе-
рами» (от немецкого Herr Ober), с ловкостью эквилибристов разно-
сили пивные кружки с коричневым мюнхенским пивом.
О том, что будут выступать Маяковский и Пастернак, я узнал,
уже усевшись поближе к эстраде, если только эстрадой можно на-
звать обыкновенный стол, покрытый зеленой скатертью и отделен-
ный от мраморных столиков узкого и длинного зала кафе неширо-
ким проходом.
К Маяковскому я относился настороженно — мне мешала нео-
бычность его стихов, легенда желтой кофты, еще продолжавшая в
Берлине обрастать всевозможными небылицами, рассказы о скан-
далах, сопровождавших его выступления в петербургских и мос-
ковских кафе. А о Пастернаке до того, как его имя было произнесе-
но в тот вечер, я ничего не знал.
Маяковский возник перед нами... появился, провозгласил о
своем присутствии — я не знаю, как сказать точнее, — внезапно и
решительно. Уже в том, как он шагнул и одним шагом уничтожил
пространство, отделявшее его от посетителей кафе, большой, кра-
сивый, — верхний свет люстры отбрасывал резкие тени на его му-
жественное лицо, — со всей неповторимостью широких и точных
жестов, я почувствовал необычайное: одним шагом он утвердил
себя как Маяковского-трибуна. Яков Хелемский в стихотворении,
написанном в наши дни, после того как он услышал «давние запи-
си слабого качества», говорит:
Когда б — ни томов, ни блокнотов, ни вырезок,
Ни броских афиш, ни чеканных плакатов,
Когда бы пришлось эту силищу выразить
Лишь дальнему отзвуку горных раскатов, —
Мы все бы на слух ощутили и приняли —
И трубность трибуна, и ласковость брата,
И рост, и характер, и сердце ранимое,
Сверхчуткое, словно тончайший вибратор.
91

О том, как Маяковский произносил стихи, о его «ни с чем не
сравнимом чтении с нажимом на "эр-р" и распеве упрямом», писа-
ли много и подробно; многие пытались подражать его чтению. Од-
нако у подражателей ничего не получалось: стихи Маяковского и
то, как он их читал, — это сумма целого ряда ему одному присущих
свойств: голоса, в котором сочетались камень и влага (грохот обва-
ла, но грохот особый, как будто все камни одеты мхом), ритма, со-
зданного наперекор всем правилам классического стихосложения,
особой выпуклости образов, которые можно ощупать руками, ост-
роумия, где лезвие неожиданной рифмы сочеталось с умением ее
использовать. Все эти свойства сливались в одно неразделимое це-
лое. Стихи Маяковского, произнесенные голосом, более высоким,
или более низким по тембру, или с пропуском хотя бы единой пау-
зы, на которую указывает знаменитая «лесенка», теряют свою неот-
разимость. Те, кто не слышал самого Маяковского, никогда не
смогут вполне оценить его стихи во всем их неудержимом размахе.
Маяковский произнес заглавие стихотворения скороговоркой,
как будто спеша добраться до сути:
— «Необычайное приключение... бывшее с Владимиром Мая-
ковским на даче...»
И вдруг:
В сто сорок солнц закат пылал...
Слова невидимыми глазу глыбами падали к подножью горы:
...жара плыла... —
это уже последние отзвуки грохота. Потом, в наступающей тиши-
не, совсем обыденное, сказанное разговорным голосом:
...на даче было это.
И дальше все тем же поясняющим, прозаическим голосом:
Пригорок Пушкино горбил
Акуловой торою...
Но вот снова наливается тяжестью и крепнет огромный голос:
...а за деревнею
дыра,
и в ту дыру, наверно...
«Наверно» становится настолько зримым и вещественным, что
мелькает мысль: такое слово должно писаться через «ять», букву
твердую, как гранит.
...спускалось солнце каждый раз...
Голос звучит из-под земли, из самых недр ее:
...медленно и верно.
92

Но вот слова начинают освобождаться из-под придавившего их
каменного пласта, как рабочие, выходящие из горла шахты, и под-
нимаются все выше, до:
...я крикнул солнцу:
Слазь!
Выше уже некуда — выше обрывистый склон "вершины, но
голос продолжает подниматься, не считаясь с законом земного
притяжения, до невероятного:
...ко мне
на чай зашло бы...
Гроза разражается в безоблачном небе, с молниями и громом:
...Что я наделал!
Я погиб!
Нет, это не стихи, во всяком случае не то, что мы привыкли на-
зывать стихами, это нечто новое, не укладывающееся ни в какие
рамки, нечто, чему нельзя подобрать точного определения, но что
неопровержимо в своем самоутверждении и сверхчеловеческой
силе.
О том, как произносил Маяковский конец своего «Солнца»,
мне пришлось читать несколько разноречивых свидетельств. Воз-
можно, что он исполнял его по-разному, но в тот вечер он сказал
последние слова так, что восклицательный знак, стоящий в конце
стихотворения, —
Вот лозунг мой —
и солнца! —
хотелось бы поставить после слова «мой», а после «солнца» — мно-
готочие. Но, может быть, именно в этом и заключалось чудо чтения
Маяковским своих стихов: хотя «солнце» было произнесено не гро-
могласно, а как-то «в сторону», скороговоркой, оно все же остава-
лось самым главным, ключевым словом стихотворения.
После долгих аплодисментов — аплодировали все: и Кузатов, и
банкир Р., и вездесущий Александр Берг — сквозь плеск последних
хлопков в зале раздались голоса, просившие прочесть «Облако в
штанах», «Флейту-позвоночник». Голоса множились, но Маяков-
ский прочел «Рассказ про то, как кума о Врангеле толковала безо
всякого ума» — Маяковский не забывал, что он читает стихи в Бер-
лине и что перед ним эмигранты, бежавшие из Советского Союза.
Он решительно плыл против течения. И опять произошло чудо:
обыкновенный хорей, тот самый, которым написан «Конек-Горбу-
нок» (в этим стихотворении всего два перебоя: «и белая мучица» и
93

«флаг на Ай-Петри»), превратился в нечто совсем новое, внераз-
мерное:
Пьяных
лично
по домам
водит околоточный... —
переходящее в плясовую:
Мчала баба суток пять,
юбки рвала в ветре,
чтоб баронский увидать
флаг
на Ай-Петри.
Хотя те, кто в тот вечер слушал Маяковского, знали, что образ
Врангеля — худого, очень высокого, в черной папахе и длинной
бурке — напоминает силуэт, вырезанный из черной бумаги, и не
похож на жрущего семгу толсторожего генерала (кто-то из глубины
зала даже крикнул: «Это вы Врангеля с Кутеповым спутали!»), —
стихотворение произвело на русских жителей Берлина такое впе-
чатление, что оно потом долго цитировалось по самым непредви-
денным случаям: меняя доллары на черном рынке, говорили:
Наш-то руль не в той цене,
наш — в мильон дороже... —
заказывая ужин в ресторане:
...Дайте мне
Всю программу разом!
После «Бабы» Маяковский, подчиняясь все нарастающим тре-
бованиям, прочел отрывок из «Флейты-позвоночника»:
Версты улиц взмахами шагов мну —
но как-то неожиданно оборвал себя, сказав, что он не любит своих
ранних стихов, в которых слишком много «каков» («Улица прова-
лилась, как нос сифилитика») и где образы выпирают из текста,
прочел «Прозаседавшихся», упомянул о том, что под влиянием
этого стихотворения вышел указ о сокращении заседаний, и пере-
шел к поэме «150 000 000».
Я еще раз убедился, сколько пропадает, сколько остается недо-
слышанным и недопонятым, когда читаешь Маяковского глаза-
ми, — за несколько недель перед этим я прочел «150 000 000», и
поэма оставила меня равнодушным. То, что Маяковский назы-
вал «самоценными виньеточными образами», казалось слишком
ярким:

Мы возьмем
и придумаем
новые розы —
розы столиц в лепестках площадей...
Они не сливались с текстом и затемняли его. Но эти же строчки,
произнесенные самим Маяковским, перестают быть «виньетками»,
сливаются с основным замыслом поэмы. Маяковский, читая сати-
рическую главу об Америке, полную гипербол, от которых «захва-
тило бы дух у щенка-Хлестакова», четко скандируя строки:
Русских
в город тот
не везет пароход,
не для нас дворцов этажи... —
с необыкновенной естественностью переходил к строчкам «описа-
тельным»:
Отсюда начинается то, что нам нужно, —
«Королевская улица»,
по-ихнему
«Рояль-стрит».
Слух покорно соглашался с перебоями ритма, с неожиданными
сложными рифмами, с речитативом и прозаизмами — все станови-
лось естественным. Думалось, иначе и сказать нельзя, но происхо-
дило это только в том случае, если Маяковский сам, своим голо-
сом, даже выражением лица убеждал меня.
Наступил перерыв, но голова моя все еще была полна плясовы-
ми мотивами:
А стоит на ней —
Чипль-Стронг-Отель.
Да отель ли то
или сон?!
Я хохотал, вспоминая:
А одежда тонка,
будто вовсе и нет, —
из тончайшей поэтовой неги она.
Кальсоны Вильсона —
не кальсоны — сонет,
сажени из ихнего Онегина...
Я повторял отдельные строчки, стараясь запомнить то, как они
были сказаны. Мне казалось, что Маяковский одним своим вы-
ступлением разрушил мои сложившиеся с гимназической скамьи
правила русского стихосложения...
(Андреев В. История одного путешествия. М., 1974. С. 303—310)
95

UUUd
Театральная жизнь
Берлине были сосредоточены крупные артистические силы из
России. В 1920 году там создается Союз русских сценических
деятелей в Германии, при котором работает Биржа труда. Пе-
чатным органом этого Союза в течение 1921—1923 годов стал
журнал «Театр и жизнь». За время его существования вышли
17 номеров.
В Берлине этого периода существ'овали три постоянных
русских театра с серьезным репертуаром: «Русский романти-
ческий балет», «Синяя птица» и русский театр «Ванька-Встань-
ка». Руководителем «Романтического балета» был артист
Мариинского театра Б.Г. Романов, его балет выступал в Бер-
лине до 1928 года, пользуясь большим успехом не только у
русской публики, но и у немцев. Б.Г. Романов ставил «Жи-
зель», «Петрушку», «Шута», примой-балериной его труппы
была Е.А. Смирнова.
В «Синей птице», которой руководил Яков Южный, высту-
пал популярный куплетист Виктор Хенкин.
Душой третьей русской берлинской труппы —- русского те-
атра «Ванька-Встанька» — стал известный поэт Н.Я. Огнив-
цев, автор вышедших в Берлине стихотворных сборников
«Мои песенки» и «Блистательный Петербург».
Первые русские спектакли в Берлине игрались еще в
1919 году Л.Б. Потоцкой и В.М. Шумским, поставившими «Три
сестры», «Змейку» и «Науку любви». Выступали с отдельными
театральными номерами О. Гзовская и Вл. Гайдаров, а также
Русский художественный передвижной театр из Риги под руко-
водством А. Гришина и М. Муратова. Немецкая критика отзы-
валась о них очень критически.
Характерной приметой театральной жизни русского Берли-
на стали театры миниатюр. Помимо «Ваньки-Встаньки» и
«Синей птицы» возникают театры «Карусель» под руководст-
вом Б. Евелинова, «Театр Дуван-Торцова» под руководством
И^Дуван-Торцова, «Маски» под руководством Б. Неволина и
Л. Мунштейна (Лоло), основанный в Париже, Но в это время га-
стролировавший в Берлине театр «Кикимора» под руководст-
98

I^M**MMMM»^»%MMM*M**MMMV^Ml
p«MMM¥»jM
РУССК1Й ТЕАТРЪ
,ВЛНЬКА-ВСТЛНЬКЛ'
Russhches Theater „Wanjka-Wstanjka"
ОткрытЫ въ иачалгь февраля
Kurfurstendamm j2
TtltphoH: StiinplatM 4у?$
Составь тр/ппы (пЛилг/хт.у.Л. Алек-
сеева, Л. Ардатова, А. Бойтлеръ,
М. Волшанинъ, А. Волошинъ, Н. Вер-
шининъ, А. Каренина, А. Иернъ,
В. Ленсши, Д. Монно, С. Ольгинъ,
А. Петроеъ, Н. Платонова, И. Ре-
наръ, /7. Синег/бъ, Т. Тарыдина,
Паввлъ Троицн/й, /7. Ш/ринсная.
Зав. Репертуаромь: И. АгнивЦввЪ.
Отв. Режиссеру. Д. МОННО.
Художникъ -. А. Андреевъ.
Вь первой программа 10 постановок*
Р. Болеславснаго.
Зав. Музыкальной частью:
К. Нонстантиновъ и М. Фиату лари
Пом. режиссера: А. ПвтричввЪ.
Уполном. дирекцт: Я. ШигОриНЪ.
Администратору. С. БаЛКЪ.
МЙЙЙЙЙМЙЙМЙЙЙЙЙЙМЙЙЙЙЙЙЙЙЙ^^
Спектакли артнстовъ
Московского
Художественна™
Театра
шттттшттшш
DtutMhtt KOnstlertheattr
70/71, NOrnberger Straue 70/71.
По возвращены иэъ Скандинавы
состоите! короткая повторная гастроль.
4-го февраля 1912 г.
6-го ,. „
б-го
7-го
8-го
9-го
10-го
11-го
РЕПЕРТУАРЪ:
■вшнмвый сшдъ
И» ВфДОТвТЫ
Гааалезтъ
Не щи*
Гттттты
Трав еаштры
■■шиешы! сшм>
Начало ec-fcxv спектаклей rw 7 ч. веч.
ПРОДАЖА ВИЛЕТОВЪ
въ кпвжвомъ магазявъ II. П. Ладыжавкова, Rankestr. 33.
у Вертгейыа н въ касс» театра.
IBBBSSBE
И0СК0ВСИ1Й ТЕАТРЪ
.ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ'
Н. Ф. БАЛ1ЕВА
Ф
Гастродн
въ Северной Америк*
Съ 31-го января спектакли въ
НЬЮ-ЮРК-В ВЪ PRINCESS THEATER
За справками обращаться къ
представителю „Летучеп"
Мыши" С. Л. Кугульскому,
72, rue Borghesc Ncullly a/Selno Paris. Prunce.

вом Самуила Вермеля. Театр «Шалаш» представлял собой также театр ми-
ниатюр и располагался в помещении ресторана. В состав труппы входил
Г. Ратов, вместе со своим хором быстро завоевавший симпатии публики.
Позднее на месте «Шалаша» по инициативе и при деятельном участии Г. Ра-
това открылся Дом артиста и театр-кабаре. Первые спектакли прошли с боль-
шим успехом, особой популярностью пользовался хор братьев Зайцевых.
Тогда же открылось Общество русского театра, а весной.1920 года воз-
ник закрытый литературно-художественный кружок «Художественные пят-
ницы», вокруг которого сгруппировалось большинство крупных деятелей
искусства, находившихся в то время в Берлине. Позднее объединение «Мир
и труд» организовало «русские вторники» с постановкой интермедии Сер-
вантеса «Саламанская пещера».
Богатым можно назвать и российские театральные сезоны в немецкой
столице. Так, в течение только одной зимы 1922/23 года в Берлине долгое
время гастролировали Художественный театр в его лучшем составе — со
Станиславским, Качаловым, Книппер, Москвиным, Вишневским; театр Та-
ирова с Коонен и Церетели (пять постановок: «Федра», «Саломея», «Прин-
цесса Брамбила», оперетта «Сестры-близнецы» и мелодрама «Мориц
Саксонский»); студия Вахтангова с Михаилом Чеховым; Александрийский,
поставивший пьесу Л. Андреева «Профессор Сторицын». Большим успехом
пользовалась «Летучая мышь» Балиева. Качалов и Германова на литера-
турных утренниках читали стихи Блока и Рабиндраната Тагора. Массалити-
нов организовал театральную студию. В Клубе писателей А.Я. Таиров про-
чел лекцию «О задачах Камерного театра».
В постановках спектаклей участвовали композиторы Н.К. Метнер,
А.К. Глазунов, А.Т. Гречанинов; дирижеры Э.А. Купер, Ю.Н. Померанцев;
пианисты А.К. Боровский, А.И. Зилоти. Выступала известная камерная пе-
вица Полина Доберт, баритон Большого театра Г.В. Бакланов, знаменитый
тенор Д.А. Смирнов. Приезжал Ф.И. Шаляпин. Благодаря таким певцам, как
Зинаида Юрьевская и Дмитрий Смирнов, которые поступили в немецкую
оперу, на берлинской сцене появились постановки «Евгения Онегина», «Бо-
риса Годунова», «Царской невесты».
В этом многообразии театральных явлений нетрудно заметить, что соб-
ственно эмигрантский берлинский театр в это время еще не сложился, не
было его и позже. В Берлине существовала некая уникальная межнациона-
льная театральная общность, объединявшая в себе достижения как рус-
ской, так и немецкой режиссуры, сценографии, композиции и др.
Г. Офросимов
РУССКИЙ ТЕАТР В БЕРЛИНЕ
За последнее время, когда с приездом в Германию рус-
ских крупных артистических сил вопрос об открытии в Берлине
постоянного русского театра с серьезным репертуаром снова имеет
под собой почву, интересно проследить развитие идеи открытия
его среди актерской эмигрантской среды.
100

Женя Николаева, актриса
Первые русские спектакли в Берлине были организованы
Л.Б. Потоцкой и В.М. Шумским в августе 1919 года в помещениях
Deutsch Theater и Theater des Westens. В состав труппы кроме на-
званных лиц вошли некоторые актеры-профессионалы и любите-
ли. Даны были «Осенние скрипки», «Роман», «Ревность», «Земной
рай». Открытие собрало переполненный зрительный зал, и спек-
такли эти встретили благожелательные отзывы и поддержку не
только существовавшей тогда русской прессы, но даже и немецкой.
Однако вследствие повышения цен на места и ряда других причин
спектакли эти, происходившие в праздничные дни утром, начали
давать крупный убыток, и их пришлось прекратить.
101

В ноябре того же года организуется Общество русского театра на
товарищеских началах и пытается снова затеять дело, на этот раз
уже в своем, оборудованном своими средствами помещении в
Briider-Vereins-SaaTe. Для открытия идут «Три сестры», затем
«Змейка» и «Наука любви». После пятого спектакля вследствие
внутреннего разлада и за крайней убыточностью дела товарищест-
во распалось, и спектакли прекращаются. Из артистов-профессио-
налов в деле этом принимали участие Л.Б. Потоцкая, бывшая в нем
заведующей художественной частью, В.М. Шумский как актер и
режиссер, Н. Синегуб и др.
Одновременно на Bulowstrasse в октябре было открыто русское
кабаре «Голубой сарафан» при участии Л.А. Потехиной, артистки
московского балета Ильиной, балетмейстера петроградского балета
Георгия Кякшта и др. Режиссером состоял журналист Б. Молдав-
цев, в состав дирекции входил М. Максин. Кабаре это, дав четыре
программы, в декабре принуждено было также закрыться.
После двух этих неудач попытки давать русские спектакли зати-
хают. Даются отдельные концерты, но и они особого успеха не
имеют. Уже только весной 1920 года возникает закрытый литера-
турно-художественный кружок «Художественные пятницы», нося-
щий характер интимных собраний «сами для себя», с публикой толь-
ко по приглашениям и очень немногочисленной. Кружок этот
ютился в одном из Bierquelle на Kurffirstendamm'e и сумел сплотить
вокруг себя большинство художественных сил, бывших тогда в
Берлине. К лету «Художественные пятницы» закрылись, но идея
«русского дня» получила широкое распространение. Организация
«Мир и труд» открывает «вторники», Л.Б. Потоцкая — «четверги»,
получившие потом название с увеличением «числа дней» — «Ша-
лаш русского актера».
За время существования «вторников» интересна попытка цель-
ного спектакля, поставленного Г. Кролем в августе, имевшая боль-
шой успех. Шла интермедия Сервантеса «Саламанская пещера».
Из других «вторников» редкий художественный успех имел вечер
А.А. Арсеньева.
«Шалаш» обосновался в помещении ресторана при Theater des
Westens и носил характер театра миниатюр с отдельными выступле-
ниями и отрывками, на самодельной сцене, в примитивных деко-
рациях. Осенью в состав труппы входит приехавший из России
Г. Ратов, быстро завоевавший симпатии публики вместе со своим
хором. Спустя месяц большая часть труппы во главе с Ратовым
приглашается в Schall und Rauch, после чего «Шалаш» закрывается.
Из отдельных постановок за этот период следует отметить прошед-
ший при переполненном зале спектакль Василия Вронского и Там.
Дуван в Theater des Westens. Поставлена была переводная комедия
«Недомерок»; к сожалению, следующие спектакли за отсутствием
помещения пришлось отложить на долгий срок.
102

Осенью в Берлине организовался Союз русских студенческих
деятелей, и при нем была устроена в помещении «Русского коопе-
ратива» небольшая сцена и организованы спектакли.
Руководство спектаклями было поручено Г. Кролю. В состав
труппы входили г-жи Лорк, Сперанцева, гг. Александровский,
Волжанин, Лидин, Даманский и др. Зал был заново отделан и
расписан художником Л. Меерсоном. Первые спектакли прошли
с большим успехом, при переполненных сборах. Постоянным
«гвоздем» программы был хор братьев Зайцевых. Однако к концу
второго месяца сборы упали, главным образом вследствие неуме-
лого ведения дела, до того, что пришлось прибегнуть к чужой ант-
репризе. Вместе с тем начала падать и художественность програм-
мы, так как приходилось идти навстречу желаниям определенной
части публики. В результате после целого ряда антреприз и это
предприятие должно было закрыться, все-таки продолжавшись
около полугода.
7 ноября Союзом русских журналистов и литераторов было
организовано литературно-музыкальное утро памяти Л.Н. Толсто-
го, на котором членами Союза артистических деятелей под ре-
жиссерством В.М. Вронского был поставлен первый акт из
«Плодов просвещения». В спектакле приняли участие Л.Б. Потоц-
кая, Л.А. Потехина, В.М. Вронский, Н.Ф. Колин и др. Спек-
такль этот, прошедший с большим успехом, явился хорошим по-
казателем того, что при известной спайке местных русских
артистических сил вполне достаточно для имеющих серьезную ху-
дожественную ценность выступлений, но, к сожалению, результа-
тов в этом смысле сколько-нибудь ощутительных и этот спектакль
не принес.
8 концертной программе принял участие А. Моисеи, прочитав-
ший с удивительным мастерством и умением рассказ Толстого.
В декабре В. Вронским организуется труппа с целью давать пе-
риодические спектакли. В состав труппы входят Там. Дуван,
Н.Ф. Колин, А. Александровский, Е.С. Присманова, А.И. Даман-
ский и др. Для первого спектакля дается «Провинциалка», «Хирур-
гия» с Н.Ф. Колиным в помещении Kleines Theater. Спектакль этот
не собрал достаточно публики, так же, как и следующий («Аромат
греха»), данный уже без Н.Ф. Колина. Поэтому дело пришлось
прекратить. В том же месяце в Theater des Westens был дан хорео-
графический вечер Е.П. Эдуардовой и ее студии, повторенный за-
тем несколько раз.
Закрылся и возникший на месте Дома артиста новый театр —
«Кот Мурлыка», сгруппировавшийся вокруг Р.В. Болеславского.
У Knie недавно открылся театр товарищества артистов — «Моло-
дой театр». Большая часть артистов группируется вокруг Е.А. Поле-
вицкой, сумевшей захватить в первых спектаклях даже немцев.
103

Очень большим успехом пользуются сборные концерты, устраи-
ваемые О. Гзовской и А. Гайдаровым. Много русских занято в
фильмах.
Но все же хочется думать, что при создавшихся благоприятных
возможностях идея создания серьезного театра сплотит вокруг себя
разрозненные артистические силы и найдет свое воплощение.
(Голос эмигранта (Берлин). 1921. № 1. С. 17—18)
И. Г.
РУССКИЙ СЕЗОН В БЕРЛИНЕ
Русский театральный сезон в Берлине, несмотря на
мертвый месяц август, в полном разгаре.
Начались спектакли студии Московского Художественного те-
атра. Студия имеет свою историю. Она возникла в 1913 году. При-
чиной возникновения ее было переполнение Художественного те-
атра молодежью, принужденной, по ее словам, «изображать или
какие-нибудь "вздохи" в "Синей птице", или "ветер" — в "Гамле-
те" либо — это самое большое — работать на выходах». Выступать
же где-нибудь на стороне запрещалось.
Тогда группа молодежи решила самостоятельно, своими силами
подготовить спектакль и показать его Станиславскому. Для начала
выбрали «Гибель надежды». Спектакль имел успех. Художествен-
ный театр дал студийцам 10 тыс. рублей. Стали готовить второй
спектакль — «Сверчок на печи». Станиславский относился ирони-
чески к этой затее, но и второй спектакль прошел с огромным
успехом. Достаточно сказать, что «Сверчок» выдержал за время
«студии» свыше 500 представлений.
Критики согласны в том, что по существу студия как театр не
революционна. В своих исканиях она идет путем эволюции — ее
лозунги далеки от непримиримой резкости и от самодовольных
утверждений найденной правды. В ней нет внешнего бунтарства,
но зато в процессе ее работы происходит коренная смена принци-
пов сценического творчества.
Восприняв как основу театрального искусства принцип Ста-
ниславского — театр переживаний, — студия сделала попытку
найти новые способы внешнего выражения духовной сущности
пьесы.
В жизни студии огромную роль сыграл молодой, недавно скон-
чавшийся режиссер Е.Б. Вахтангов. Талант покойного определился
с первой же его постановки «Праздник мира», которым студия на-
чала свою самостоятельную жизнь, и с каждой новой пьесой укреп-
лялся и развертывался все шире и глубже. Вахтангов был крупным
104

и ярким творцом современного русского театра, и если в ранних
его работах чувствуется еще влияние Станиславского, то в его по-
следних постановках («Чудо св. Антония», «Принцесса Турандот»)
он намечает самостоятельный путь.
Среди артистов студии выделяется М.А. Чехов, племянник пи-
сателя. Это настоящий талант, с большой индивидуальностью, яр-
кий, сочный. В Москве, говорят, он удивительно играл Хлестакова.
Чехов — потрясающий Эрик в пьесе Стриндберга, чудесный Калеб
в «Сверчке» и навсегда за-
поминающийся Фрезер в
«Потопе». Его поклонники
говорят, что он выше Кача-
лова. Во всяком случае это
прекрасный артист.
Из других артистов и ар-
тисток нельзя не отметить
г-ж Гиацинтову, Бромлей,
Бирмак и гг. Подгорного,
Серова, Сушкевича, Попо-
ва, Ключарева и др.
Студия ставит «Сверчок
на печи» Диккенса, «Эрик
XTV» Стриндберга, «Потоп»
Бергера, «Двенадцатую НОЧЬ» Прима-балерина Н.Н. Ильина
Шекспира.
После Берлина студийцы направляются в Прагу, затем в Скан-
динавские страны, а оттуда в Москву, где предполагают быть в
конце сентября. На будущий год они выезжают весной и начнут
свое турне с Парижа.
*
В Берлине находится Вл.И. Немирович-Данченко,, который ве-
дет переговоры о гастролях Москвского Художественного театра.
Москвичи выедут в Берлин в половине сентября. В гастрольном
репертуаре намечены «Три сестры», «Вишневый сад», «На дне»,
«Царь Федор Иоаннович». В Америке гастроли театра продлятся
четыре месяца, а в Париже начнутся в феврале.
♦
На днях в Берлине начинаются гастроли артистов Александрий-
ского театра. Приехали г-жи Соколова, Голубева, Редкова, Усаче-
ва, Исакова — все новые имена для старого петербургского теат-
рала — и хорошо знакомые Аполлонский, Конрад Яковлев,
Горин-Горянов, Долинов, Малютин.
105

Репертуар: «Профессор Сторицын», «Свадьба Кречинско-
го», «Бедный Йорик», «Смерть Тарелкина», «Благодетели челове-
чества».
Артист Б.С. Борисов, театральный рассказчик, автор популяр-
ных романсов, открывает в Берлине кабаре.
В Берлине образовалось Общество русского театра, поставив-
шее своей задачей устройство впервые в эмиграции постоянного
большого русского театра. Для этой цели Общество сняло берлин-
ский театр «Аполло» и приступило к формированию постоянной
труппы. Балетмейстером и режиссером приглашены Б. Рома-
нов, заведующим музыкальной частью — известный дирижер Фи-
тельсберг. Будут ставиться спектакли балета, оперы, пантомимы.
Декорации первой про-
граммы пишутся худож-
никами Лукомским, Чели-
щевым и Пожидаевым.
В состав балетной труп-
пы кроме Б. Романова вхо-
дят еще г-жи Смирнова,
Э. Крюгер, Обухова и др.
Кроме того, ведутся пере-
говоры с целым рядом
балетных артистов, нахо-
дящихся не только в эмиг-
рации, но и в Советской
России.
При театре образован
совет из деятелей театра,
искусства и литературы для
наблюдения за художест-
венной стороной дела.
В первую программу
входят: «Арлекинада» (на
музыку Дриго, постановка
Б. Романова, в декорациях Лукомского), «Русская пантомима» (на
сборную музыку Глазунова и Лядова, постановка Б. Романова, в
декорациях; Челищева) и «Пир Гудала» (на музыку Рубинштейна,
постановка Романова, в декорациях Пожидаева).
Михаил Фокин, балетмейстер
Е.А. Полевицкая выступит в серии спектаклей: «Дама с камели-
ями», «Дворянское гнездо» и «Черная пантера».
106

*
Прекрасно работает балетная студия Е.П. Эдуардовой. Сейчас
это самая популярная русская балетная школа в Берлине. У Эдуар-
довой много учениц. Она готовит целый ряд русских и немецких
вечеров.
*
Русское искусство победно шествует по Европе. В наши тяже-
лые, безотрадные дни эмигрантской жизни это большая, хорошая
радость.
(Новое время (Белград), 1922. 10 августа. С. 2)
Б. Панин
РУССКИЕ АРТИСТЫ ЗА ГРАНИЦЕЙ
(Беседа с В.М. Вронским)
Наш сотрудник беседовал с недавно прибывшим в Бер-
лин известным драматическим артистом В.М. Вронским по вопро-
су о положении и о профессиональных нуждах находящихся за гра-
ницей русских сценических деятелей.
«В последнее время, — рассказывает В.М., — бегство артистов
из России значительно увеличилось. Несмотря на все те привиле-
гии, которыми пользуются у Советской власти труженики театра,
очевидно, даже и им стало невмоготу. На Украине, как я наблюдал
это лично, все артисты пользуются первой возможностью, чтобы
вырваться оттуда, несмотря на то, что в большинстве случаев они
не имеют впереди ни ангажемента, ни зафиксированной службы,
ни даже определенной надежды найти себе работу. Этот прыжок в
неизвестность и привел к тому, что большинство русских артистов,
пробравшихся за границу, если не голодают, то во всяком случае
находятся в крайне стесненном материальном положении. Каким
образом можно выйти из него, как дать сотням русских артистов
необходимый заработок — вот основной вопрос, требующий сроч-
ного разрешения.
Надо помнить, что 99% русских артистов, находящихся ныне за
границей, не владеют в совершенстве языком той страны, в кото-
рой они находятся, другими словами — лишены возможности вы-
ступать на иностранной сцене. Поэтому в своей работе у русских
артистов имеются два выхода: один — это постановка спектаклей
на их родном, русском, языке; другой — это кинематограф — ис-
кусство, так сказать, интернациональное. В действительности мы и
наблюдаем, с одной стороны, тягу в кино, с другой — отдельные
попытки организации русских спектаклей.
107

своему стилю и репертуару был схож со знаменитой «Летучей
мышью» Никиты Балиева, ставшей эмигранткой, улетевшей из
советской Москвы в Париж, где Балиев с огромным успехом
вел свой театр. «Летучая мышь» гастролировала и в Лондоне, и в
Америке.
В «Синей птице» ведущими актрисами были Валентина Аренц-
вари, Е. Девильер и Юлия Бекефи, «потрясавшая» зрителей в «Ря-
занской пляске». В труппу входили режиссер И. Дуван-Торцов,
сам Я. Южный, знаменитый эстрадник Виктор Хенкин; музы-
кальной частью ведал М.М. Попелло-Давыдов; художественное
оформление — три талантливых молодых художника А. Худяков,
Г. Пожедаев и П. Челищев, сделавший позже международную
карьеру.
Репертуар «Синей птицы» включал множество милых и остро-
умных музыкальных безделок — «Стрелочек», «Полночная поль-
ка», «Русский танец», «Вечерний звон», «Бурлаки», «Повариха и
трубочист», «Рязанская пляска», «Крестьянские песни», «Лубки»,
«Как хороши, как свежи были розы...», «Песенки кинто» — корон-
ный номер Виктора Хенкина:
На одном берегу
Ишак стоит.
На другом берегу
Его мать плачит.
Он его любит,
Он его мать,
Он его хочет
Обнимать...
Кстати, о Хенкине. В гражданскую войну он был в расположе-
нии белых и пользовался (как и всегда до революции) оглушающим
успехом. В Париже мне рассказывал однополчанин-корниловец,
что не то в Харькове, не то в Киеве (я уж не помню), занятом белы-
ми, Хенкин с неизменным успехом выступал в каком-то большом
ресторане-кабаре, заполненном, конечно, белыми офицерами. Зал
горячо его приветствовал. И Хенкин в ответ на овации предложил с
эстрады конкурс — стихотворение-экспромт, в котором последняя
строка состояла бы из его имени, отчества и фамилии. Под общее
веселье офицеры занялись экспромтом. В зале был и генерал Шку-
ро («Над Кубанью белошумною Шкуро/ Ставит суд — Святые не
спасут!»), тоже занявшийся сочинением экспромта. Но выиграл
игру поручик П. Фатьянов, написав:
Кумир блондинхин и шатенкин,
О, Виктор Яковлевич Хенкин!
Спустя много-много лет в «Новом журнале» в Нью-Йорке я на-
печатал одно стихотворение П. Фатьянова, скончавшегося во
Франции:
110

Воспоминания... кому нужны?
Воспоминаниям не верьте.
Так, разве, для себя...
Так, разве, для тебя:
Вновь растревоженные сны
За несколько минут до смерти?
Воспоминания... кому нужны?
Воспоминаниям не верьте...
Театр «Синяя птица» с успехом существовал несколько лет, га-
стролировал и в Америке...
Душой третьего «Русского театра Ванька-Встанька» был извест-
ный поэт-эстрадник Николай Яковлевич Агнивцев, автор вышед-
ших в Берлине стихотворных сборников «Мои песенки» и «Блис-
тательный Санкт-Петербург». Агнивцева я встречал, но мало.
Очень высокий, очень худющий, с некрасивым, но выразительным
лицом, очень выпивавший, он был воплощением бескрайней рус-
ской театральной богемы. И крутился все время среди актеров.
По природе был, по-моему, очень талантлив. Но что такое талант?
По-моему, в таланте непременно должна быть способность некое-
го гипноза. И если есть гипноз, есть и талант. Разумеется, гипноз
не для всех, но хотя бы для некоторых. Пушкин — это массовый
гипноз. А рядом Денис Давыдов с чудесным: «Не пробуждай,
не пробуждай / Моих безумств и исступлений / И мимолетных
сновидений / Не воскрешай, не воскрешай...» Давыдов — это гип-
ноз ограниченного действия. Агнивцев, конечно, не Вячеслав Ива-
нов. И хорошо, что так. Если б на свете были только Вячеславы Ве-
ликолепные, было бы, пожалуй, скучновато. Спесивые эстеты,
разумеется, найдут в Агнивцеве и мелкотемье, и даже «по-
шлость». Но хорошо в свое время ответил Александр Блок о пье-
сах Леонида Андреева: «Пусть это пошлость, но это пошлость, ко-
торая меня волнует!» Вот и у Агнивцева есть такие не пошлости, а,
скорее, «легкости», сквозь которые чувствуется несомненный та-
лант милостью Божьей. Ну, хотя бы такая ностальгия по любимо-
му, обожаемому городу, который он так хорошо знал и кото-
рым «жил»:
ПЛАН ГОРОДА САНКТ-ПЕТЕРБУРГА
В Константинополе у турка
Валялся порван и загажен
План города Санкт-Петербурга
(«В квадратном дюйме — 300 сажен»).
И вздрогнули воспоминанья!
И замер шаг! И взор мой влажен!
В моей тоске, как и на плане,
«В квадратном дюйме — 300 сажен».
Мило, мастерски сделаны многие агнивцевские шутки, ну хотя бы:
111

Между статуй прямо к Леде
Шла по парку гордо леди.
А за нею чинно следом
Шел лакей с шотландским пледом.
И сказала строго леди,
Подойдя вплотную к Леде:
«Шокинг!» И за этим вслед
Завернула Леду в плед.
О заботливая леди!
Плед совсем не нужен Леде.
Уверяю вас: для Лед
Нужен лебедь, а не плед!
Все это — «легкости». Но свои отдельные строки Агнивцев мог
бы с чистой совестью подарить и Есенину, и даже Блоку. Хотя бы
эту: «Ведь это юность из тумана мне машет белым рукавом!»
Театр Агнивцева «Ванька-Встанька» просуществовал недолго.
В нем (как и в «Синей птице») давались разные интересные, талант-
ливые безделки — «Русь эмигрантская», «В старой Москве», «Хоро-
вод виз», «Бродячие комедианты». Некоторые постановки ставил из-
вестный актер МХТа Р. Болеславский. Музыкой ведал Г. Фистулари.
Художественной частью — художник из МХТа А. Андреев. А поста-
новка «Санкт-Петербург» шла наполненная стихами Агнивцева:
И в ночь, когда притихший Невский
Глядит на бронзовый фронтон,
Белеет тень Комиссаржевской
Меж исторических колонн...
Декабрьских улиц белизна,
Нева, и Каменноостровский,
И мерный говор Куприна,
И трели Лидии Липковской...
И, стариков своих не выдав,
Неколебимы средь толпы
Варламов, Ходотов, Давыдов —
«Александрийские столпы»...
Александр Сергеич, Вы ли?
Вы ли это? Тот, чье имя
Я в своих стихах не смею
До конца произнести...
Белой мертвой странной ночью,
Наклонившись над Невою,
Вспоминает о минувшем
Странный город Петербург...
Ах, Петербург! Как страшно просто
Подходят дни твой к концу!
— Подайте Каменному мосту!
— Подайте Зимнему дворцу!
112

«Ванька-Встанька» поль-
зовался успехом. Но в Аг-
нивцеве, сильно пившем,
видимо, была какая-то неу-
равновешенность: в 1923 го-
ду он вернулся в РСФСР.
Может быть, даже по пья-
ному делу, Бог его знает.
Там у него сначала будто
что-то пошло, выпустил
более-менее «соответствен-
ный» сборник стихов — «От
пудры до грузовика», в из-
дательстве «Радуга» опуб-
ликовал две книжки «для
юношества», стал сотруд-
ником «Крокодила». Но
вскоре власти поняли, что
этот Божьей милостью бо-
гемьен — не подходящ. Из
«Крокодила» его ушли.
Двери издательств для него
закрылись. Агнивцев опус-
тился. Сидел в дешевых
пивных, где за бутылку
пива писал стихотворения,
ноги были обуты в калоши,
обмотанные веревками.
И под конец умер, как бо-
сяк, — как говорится, «под
забором». Но «забор» был
не чужой, не бусурман-
ский, конечно, а свой, ра-
сейский «забор», под ним,
говорят, и умирать гораздо
приятнее.
Из драматических теат-
ральных постановок в
Берлине были выступле-
ния так называемой «праж-
ской группы» артистов
МХТа, не возвратившихся
в РСФСР, оставшихся за
границей. Среди них — ге-
ниальный Михаил Чехов,
Варвара и Лев Булгаковы,
Т.П. Карсавина в роли Шемаханской царицы
("Золотой петушок " НЛ Римского- Корсакова)
Т.П. Карсавина в роли Флоры
("Испытание Дамиса "А.К. Глазунова)
8 - 9238
113

чудесный Николай Колин, Вера Греч и Павлов, Массалитинов,
Вырубов, Егорова, Краснопольская, Вера Соловьева, М.Н. Герма-
нова, М.А. Крыжановская; прославившаяся в «Хозяйке гостини-
цы» Гольдони Ольга Гзовская и ее муж В. Гайдаров; выступали
и другие известные в России актеры — Степан Кузнецов, А.И. До-
линов, бывший режиссер и актер Александрийского. Ненадолго за-
держались в Берлине известные театральные режиссеры Н.Н. Ев-
реинов и А.А. Санин, первый стал работать в Париже, второй —
в Италии; там же, в Италии, успешно работал как режиссер
актер МХТа Шаров. Мое перечисление актеров-эмигрантов, ра-
зумеется, неполное. Перечисляю, кого помню.
Теперь несколько слов о музыке в русском Берлине. Она была
на большой высоте. Здесь были известные композиторы Николай
Карлович Метнер, Алек-
сандр Константинович Гла-
зунов, Александр Тихоно-
вич Гречанинов, дирижеры
Э. Купер, Ю. Померанцев,
В. Бердяев, О. Заславский,
наезжал Сергей Кусевиц-
кий, позднее «завоевавший»
Америку; из пианистов кон-
цертировали А. К. Боров-
ский, А.И. Зилоти, Орлов,
Крейцер, Арсеньев; из
скрипачей — известная Це-
цилия Ганзен с пианистом
проф. Борисом Захаровым,
Лея Любошиц; виолончели-
сты — проф. В.Я. Белоусов,
проф. Н. Граудан, Рая Гар-
бузова, Григ. Пятигорский.
Ненадолго в Берлине были
~ г „ пианисты Вл. Горовиц,
Ольга Гзовская в роли Саломеи А л, г *
А. Китаин.
Из певцов — известная камерная певица Полина Доберт, Анна
Эль-Тур, Мейчик, О. Слободская, Лисичкина, баритон Большого
театра Г.В. Бакланов, бас Касторский, Н.С. Ермоленко-Южина
(из Мариинского и Большого), наезжал из Прибалтики знамени-
тый ^генор Дмитрий Смирнов (в былом из Большого), наезжал
и Федор Иванович Шаляпин. Но кто завоевал немецкий музыкаль-
ный мир — это Зинаида Юрьевская, изумительное сопрано, став-
шая певицей немецкой оперы и любимицей публики. Благодаря
таким певцам, как Юрьевская и Смирнов, на немецкой сцене вско-
ре появились и русские оперы: «Евгений Онегин», «Борис Годунов»,
«Царская невеста». В Дрездене оперой «Борис Годунов» дирижи-
114

ровал известный Исай Александрович Добровейн, декорации сде-
лал Андрей Худяков. К сожалению, 3. Юрьевская кончила жизнь тра-
гически — бросилась в горах Швейцарии с моста вниз, в ущелье.
Будучи эмигрантом, в Берлин приезжал со своими песенками
Александр Вертинский, автор известного «На смерть юнкерам», те-
перь он пел «И российскую горькую землю узнаю я на том бере-
гу...» Через много лет Вер-
тинский возвратился в
СССР, где был принят —
как это ни странно — с
распростертыми объятия-
ми. Свой первый публич-
ный концерт он дал в апре-
ле 1944 года. Но самый
первый закрытый концерт,
как мне говорили, он дал
«для работников НКВД»
где-то чуть ли не на Лубян-
ке. Тут он мог петь все что
угодно. Для публики же
главрепертком наложил
вето на многие его «упа-
дочности». И правильно
сделал: какой-нибудь «ли-
ловый негр» иль «креоль-
чик с Антильских остро-
вов», разумеется, могли со-
трясти все основы «побе-
дившего социализма». При-
езжала в Берлин из Парижа
знаменитая исполнительница русских народных песен Надежда
Васильевна Плевицкая, кончившая жизнь довольно страшно:
умерла в каторжной тюрьме в Ренне, куда была заключена по суду
за соучастие в похищении в Париже генерала Миллера советскими
чекистами. Главным предателем генерала Миллера был ее муж, бе-
лый генерал Скоблин, бежавший в СССР и канувший там в небытие.
Перед смертью Плевицкая во всем покаялась.
Отмечу выступления замечательного украинского хора Кошица,
имевшего оглушительный успех не только у украинцев и русских,
но и у немцев, а также сводивший немцев с ума Хор (с плясками)
донских казаков Сергея Жарова. Как видите, в русском эмигрант-
ском Берлине 1920-х годов музыки было сколько угодно — от
Н.К. Метнера и А.К. Глазунова, Ф.И. Шаляпина и 3. Юрьевской
до Хора донских казаков и балалаечных оркестров.
(Новый журнал. 1978. № 132. С. 136-144)
115
8*
«Народные песни из репертуара
Хора донских казаков». Берлин, 1927 г.
(обложка книги)

3. Венгерова
ПРАЗДНИК РУССКОГО ИСКУССТВА.
СПЕКТАКЛИ МОСКОВСКОГО
ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕАТРА
Первый спектакль Художественного театра в Лес-
синг-театре был сплошным торжеством для «художников» и арти-
стов, и главным образом для гениального творца Художественного
театра Константина Сергеевича Станиславского. В конце спектак-
ля (приходится, перевернув обычный порядок, начать с конца)
публика устроила театру внушительные овации. На фоне декора-
ции последнего действия — артисты в сверкающей пышности ис-
торических одежд, среди них вышедший на неумолчные требова-
ния публики Станиславский — также знакомое всей культурной
России прекрасное одухотворенное лицо в рамке белых волос, —
бесконечные цветы, огромный венок Станиславскому, непрекра-
щающиеся приветствия возбужденной, долго не расходившейся
публики — на этот раз не только русской, но и в значительной доле
иностранной, — это был не просто театральный успех, а подлинное
единение с любимым театром.
Приезд в Европу и дальше Художественного театра в полном со-
ставе и со своим основным репертуаром можно приветствовать
от всей души. То, что они привезли, те постановки, которые мы
увидели здесь и которые они везут отсюда в Америку, составляют
великую славную эпоху в русском театре. Эта эпоха отошла, но со-
хранила свое полное художественное значение. Москвичи доказы-
вают это в мировом масштабе. Художественный театр, как всякое
живое дело, меняется, теперь эволюционирует, и в этих своих но-
вых начинаниях его приходится судить — и его судят, даже весьма
сурово судят, на основании новых требований театра. Поэтому по-
следние его постановки — дело спорное, и только будущее пока-
жет, что окажется прочнее: новое ли творчество Художественного
театра, не отходящего слишком далеко от прежних принципов, или
торопливые «сдвиги» театральной молодой Москвы.
Но уже созданное Художественным театром, кристаллизован-
ное целое его первой творческой поры остается бесспорным дости-
жением, и Художественный театр глубоко прав в своей смелости,
ибо крайне смело везти теперь в Европу и Америку, где театр тоже
сильно эволюционирует в сторону новых формул, постановки реа-
листического театра, успех старого репертуара художников — не
нужно быть пророком, чтобы в этом успехе не сомневаться, — по-
кажет, что в театре, как и вообще в искусстве, дело не в формулах, а
в таланте, в художественном и подлинном, искренном воплощении
116

Б. Григорьев. Портрет Москвина в роли царя Федора Иоанновича
своих творческих целей. Реалистический театр отошел в прошлое,
но Художественный театр, театр Станиславского, жив, потому что
он не исчерпывается формулой, а имеет свое особое обаяние, свою
собственную, ни с чем не сравнимую красоту.
В этом можно убедиться уже на представлении «Цшэя Федора».
Первое впечатление от спектакля, начинающего серию пьес старо-
го репертуара, — это впечатление удивительной, какой-то даже чу-
десной неувядаемости. Ведь вот уже, наверное, более пятнадцати
лет, как знавшие Художественный театр с самого начала видели
«Царя Федора» в той же до мелочей постановке, и теперь тот же
спектакль производит впечатление полной свежести, которая отли-
чала постановки Художественного театра в пору его расцвета, его
117

воодушевленной борьбы за свои, тогда столь новые цели. Все глав-
ные исполнители на прежних местах. То же певучее блаженненькое
«Аринушка», которым Москвин окликает жену, тот же его жест ис-
пуганного избалованного ребенка, которым он тащит ее за со-
бой, — этот оклик и этот жест так запоминались тогда, — та же уди-
вительно русская игра, которой Москвин одухотворяет образ
Федора, этого Ричарда Второго в русском стиле. Думается, что в
Америке должны особенно обратить внимание на игру Москвина
именно в этой роли, на его это перевоплощение из бесхарактерно-
го царя в «блаженного», истеричности Федора — в юродство, его
трагической слабости — в русско-иконную святость.
Красочность Москвина в этой роли еще более интересна, чем
темперамент его в переходах от величия к беспомощности, в ори-
гинально капризной ноте его дикого крика «царь я или не царь»
или в бешеном припадке на паперти,.когда в Федоре говорит кровь
отца.
И наряду с Москвиным — все тем же, только с несколько поста-
ревшим лицом — тот же Вишневский, выдержанно живописный в
Годунове, в особенности в мимических сценах, и все тот же не со-
всем подходящий для Ивана Шуйского Лужский, играющий с не-
которой ленцой кипучего политика-боярина. И главное — все тот
же Станиславский в любовной разработке массовых сцен, с отдель-
но разученными ролями каждого статиста, с неисчерпаемой фанта-
зией красок в воспроизведении сверкающего красочного быта,
одежд, предметов, в каждой мелочи старинных костюмов, предме-
тов обихода, в группах торговых людей, нищих — каждого со своей
особой жизнью и т.д.
Спектакль тот же — так же пленяет по-старому. Это почти чудо.
В свое время Художественный театр был не единый в своем роде:
был театр Рейнгардта в Берлине, был Антуан в Париже, не считая
менее значительных реалистических сцен нового тогда типа — зна-
менитого ирландского Abbey Theatre и др. Но созданное ими по-
глощено временем. Ни Рейнгардт, ни Антуан, наверное, не могли
бы воскресить свои прежние, в свое время прославленные поста-
новки с первоначальными исполнителями и в первоначальном
виде — и так, чтобы получилось цельное, захватывающее впечатле-
ние. Художественный театр этого достигает потому, что в нем
горит прежняя вера в свои цели. Благодаря этому он довел свои по-
становки до, так сказать, симфонической законченности. В Худо-
жественный театр лучшей поры, т.е. как раз той, к которой отно-
сятся привезенные им пьесы, ходили как на концерт, не для того,
чтобы раз или два послушать ту или другую пьесу, а чтобы еще раз
насладиться каждым нюансом игры, хорошо всякому известным.
Кажется, перемени артисты малейшую подробность, и публика бы
заволновалась, как при диссонансе. Эта симфоничность, насквозь
118

жизненная, проникнутая воодушевлением, и сохранила старый ре-
пертуар Художественного театра от окаменелости. Наш вкус во
многом изменился. Мы вообще не любим предметность, подроб-
ности на сцене; нам нужны лишь схемы, намеки, ракурсы, игра лу-
чей прожекторов для того, чтобы слиться с вымыслом на сцене. Но
когда в предметы вдыхает душу волшебник Станиславский и в
«Царе Федоре» оживает и развертывается пышный Восток старин-
ной Руси в ослепительном калейдоскопе царских одежд, ярких
церковных облачений, икон, пестрых кремлевских покоев, церк-
вей, колокольного звона и все залито солнцем и блеском, то красо-
та зрелища становится покоряюще живой, и театр Станиславского
торжествует как раз в том, в чем новейший театр отошел от реали-
стического театра.
(Накануне (Берлин). 1922. Nq 146. С. 5)
^cgJQ^J^

м
Издательства и журналы
дна из причин массового «исхода» интеллигенции и деятелей
культуры в Берлин заключалась, помимо прочего, в таком
факторе, как традиционно развитая в Германии книжная
промышленность с совершенной полиграфической базой, ко-
торая сложилась еще в XIX веке и не пострадала во время
Первой мировой войны. Лучшие книги прославленных евро-
пейских авторов часто впервые выходили в Лейпциге и Берли-
не. И русские писатели, среди которых можно упомянуть
И.С. Тургенева, Л.Н. Толстого, А.П. Чехова, стремились из-
дать свои произведения в Германии. До мировой войны в Бер-
лине существовало издательство И.П. Ладыжникова, печатав-
шее небольшими тиражами книги русских писателей. Россия
не подписала Бернской конвенции об авторских правах, поэто-
му издание книги за границей являлось способом сохранить за
тем или иным писателем авторское право.
В 20-е годы русские издательства в Берлине (их число
доходило до тринадцати) часто возникали как «дилетант-
ские», если можно так выразиться, фирмы без необходимого
опыта коммерческой деятельности и без денежных средств,
так что было достаточно малейшей заминки с реализацией
тиража, чтобы потерпеть крах. Первое время книжный рынок
оправдывал надежды новоявленных предпринимателей и
большие тиражи расходились в сравнительно короткие сро-
ки, но впоследствии выяснилось, что отсутствует достаточно
стабильный контингент потребителей печатной продукции
на русском языке. И тем не менее целому ряду издательств
удалось не только удержаться на книжном рынке Германии
и России, но и в значительной мере повлиять на развитие рус-
ской культуры в период, когда многим на родине было не до
этого. Так, издательство «Слово» под руководством И.В. Гес-
сена выпустило Полные собрания сочинений Лермонтова
(перепечатка академического издания 1910—1913 годов), Го-
голя, Л. Толстого, Тютчева, полное издание «Былого и дум»
Герцена, «Архива русской революции»; «Скифы» — сборники
&
120

1919 г. 1920 г. 1921 г. 1922 г-
Русская книга и ее читатель за рубежом.
Диаграмма отдела статистики журнала "Веретеныш " 1922, № 1
современной советской поэзии; «Мысль» — русскую и западноевропей-
скую классику.
В апреле 1922 года прошло учредительное собрание Союза книгоизда-
телей, на котором присутствовали представители 25 издательств и книжных
магазинов, что свидетельствует о тенденции к объединению и стремлении
выработать единую политику на книжном рынке не только Берлина, но всей
Европы и даже Америки.
Центром этой организаторской работы стал русский книжный магазин
«Москва», открывшийся еще в 1919 году. Целью своей деятельности ма-
газин считал сосредоточение в одном месте всей русскоязычной литерату-
ры, выходившей за границей. В течение 1920 года помимо существовав-
шего ранее издательства И.П. Ладыжникова постепенно приступили к
выпуску книг и несколько новых издательств. Одновременно в местах со-
средоточения русских беженцев появились книжные магазины. Почти
все книги, изданные на русском языке, находились в «Москве» и уже отсюда
расходились по другим книжным магазинам. На широкую ногу был постав-
лен и книгообмен. В июне 1920 года при магазине «Москва» стала рабо-
тать библиотека, а в сентябре — филиал магазина в западной части
Берлина. Для облегчения сбора и рассылки новых книг с января 1921 года
магазин начал издавать критико-библиографический журнал «Русская
книга». В апреле открылся филиал магазина в Нью-Йорке и была отправле-
на крупная партия книг во Владивосток. Изданные в Германии книги, цена
которых была сравнительно небольшой, во второй половине 1921 года
появились на новых рынках сбыта: в Польше, Латвии, Литве, Финляндии,
Бессарабии и России. Благодаря нэпу владельцы магазина могли поста-
вить перед собой задачу — максимально широко способствовать приобще-
нию России к заграничному книжному рынку: планировались даже склад
и магазин в Москве. По опубликованному издательством «Москва» под-
робному каталогу одноименного книжного магазина можно проследить
121

\n\Jr*
i»::,:.: :..■:: ,:: ■ :,::., : :.:::.; : :: :
1 1
Алексавд Блок. "Двенадцать"
Берлин, 1921 г. Пер. В.Э. Грегера
(обложка)
судьбу практически всех существовавших в то время в Берлине русских
издательств.
Издательство «Геликон», возникшее в 1916 году в Москве, а затем воз-
родившееся в Берлине, занималось выпуском пособий по прикладным ви-
дам искусства. Источником материалов служила исключительно Россия,
на нее же был ориентирован и сбыт. В 1922 году в сотрудничестве с А. Бе-
лым издательство выпустило популярный в среде эмигрантской интел-
лигенции литературный ежемесячник «Эпопея». Русское издательство
«Слово» образовалось в Берлине весной 1920 года по инициативе людей,
сумевших привлечь к этому делу немецкую фирму «Ульштейн» — одно
из наиболее известных издательств в Германии. В правление вошел
бывший редактор «Речи» И.В. Гессен, благодаря которому значительно по-
высился уровень печатной продукции «Слова». Первоначально предпо-
лагалось купить собственную типографию в Данциге, но потом был органи-
зован русский отдел в большой типографии «Ульштейн» на Кохштрассе
в Берлине.
Другое известное издательство, «Знание», организованное немецкой
ежедневной газетой «Тагеблат», уникально тем, что в нем печатались науч-
но-популярные книги. Этот факт свидетельствует о непосредственном
интересе немцев к достижениям русской культуры и науки. «Русское уни-
версальное издательство» занималось выпуском популярной серии «Все-
общая библиотека» — в нее входили публикации о новом в науке, об ис-
кусстве («Памятники мировой литературы»); в общей сложности вышло
45 номеров. В целях расширения представлений русскоязычного читателя
за границей о мировой культуре издательством С. Эфрона была предприня-
та публикация собраний легенд, мифов и сказаний разных народов. Издатель-
ство «Ольга Дьякова» с ноября 1920 года занялось очень выгодным де-
лом — выпуском иллюстрированных детских книг, а также публикацией
современной русской литературы в привлекательных цветных обложках.
122

Виктор Шкловский. "Чаплин".
Берлин, 1923 г. (обложка)
Издательства «Огоньки» и «Русское творчество» поставили себе целью со-
действовать развитию и распространению русской беллетристики и поэзии.
В первую серию книг «Огоньки», во главе которых стоял А.Г. Левинсон, на-
метили включить произведения А. Толстого, И. Эренбурга, М. Цветаевой,
А. Ремизова, А. Дроздова, И. Соколова-Микитова и многих других.
Поддержанная в первые годы революции A.M. Горьким идея З.И. Грже-
бина о создании собственного российского книгоиздательства за границей,
где полиграфическая база считалась лучшей, была принята и даже субси-
дирована Советским правительством. Благодаря этому в Берлине начали
выходить книги с указанием места издания «Берлин—Петроград» и направ-
ляться в первую очередь на российский рынок. Общую редакцию печатной
продукции этого издательства осуществляли A.M. Горький, А. Бенуа, акаде-
мик С.Ф. Ольденбург и профессор А.П. Пинкевич. В отделе русской литера-
туры сотрудничали А. Блок, М. Горький, В.А. Десницкий, Е.И. Замятин,
Н.О. Петнер, К.И. Чуковский.
Издательством был выработан план дешевого, но в то же время тщатель-
но текстологически выверенного и отвечающего самым высоким требова-
ниям издания произведений русских классиков. Было завершено четырех-
томное Собрание сочинений Лермонтова и десятитомное — Гоголя. На
очереди стояли собрания сочинений Пушкина, Л. Толстого, Тютчева, Турге-
нева, Чехова, Достоевского.
Не столь благополучно обстояли дела с публикацией современной
русской литературы: вышли* только тома Бальмонта, Бунина, Сологуба.
Издательство З.И. Гржебина занималось также выпуском книг для детей
и современной западноевропейской литературы — Р. Роллана и Б. Кел-
лермана.
123

ноьости
ЛИТЕРАШШ
КГИТИКО-ЕИБЛЮПаФНЧЕСКШ
жигналъ
!■■■■■■■"!■■■ ИВ
I
124

■'' '■,'■''
■■:..■/■
•'1
нвшлжиздь"
>*iT
125

ДОШЕЫНШ? ЛИ? E2W
ТДО1>1 И ПОЛИТИКИ
ццццвИЩЩЩ ■■ I
~4Э2^
126

При советском представительстве в Берлине Московским совнархозом
был основан Научно-технический отдел под председательством профессо-
ра Н.М. Федоровского и с участием профессора Ю.В. Ломоносова. Одной из
задач этого отдела явилась организация русского научно-технического из-
дательства «Скифы». Согласно первоначальному плану предполагалось
печатать книги по сельскому хозяйству, технике и другим областям практи-
ческой деятельности, однако впоследствии интересы были направлены в
сторону литературно-художественных изданий, что не в последнюю оче-
редь оправдывалось читательским спросом.
Едва ли не каждое издательство, существовавшее в то время в Берлине,
помимо финансирования своих организаторов черпало средства из публи-
каций периодики. Выходило несколько ежедневных русских газет: «Голос
России», беспартийная демократическая газета «Руль» под редакцией
И.В. Гессена, сменовеховская газета «Накануне». Кроме эмигрантских пе-
риодических изданий в Берлине печаталась ежедневная коммунистическая
газета «Новый мир», издаваемая советским полпредством.
Культурная жизнь русского Берлина начала 20-х годов включала в себя
вечера в литературных кафе, лекции, выставки, театральные представле-
ния и музыкальные концерты, а также выпуск значительного количества ли-
тературно-художественных журналов и альманахов, где сосредоточива-
лось все новое, что появлялось в русской литературной среде того времени
как в России, так и за границей.
Центральное место среди всех периодических изданий Берлина, несо-
мненно, занимает «Русская книга», позднее — «Новая русская книга», выхо-
дившая в 1921—1923 годах под редакцией А.С. Ященко. Журнал взял на
себя функцию организационного объединения рассеянных по разным угол-
кам земного шара русских литераторов, ученых, историков, философов.
Структура этого уникального издания позволяла привлечь внимание широ-
ких кругов русскоязычных читателей и специалистов в разных областях ли-
тературно-художественной и философской мысли.
Убеждение в том, что русская культура не умерла в Советской России,
в интенсивности и плодотворности творческих исканий стало господствую-
щим в журнале со второй половины 1921 года, что подчеркивалось в стать-
ях И. Эренбурга, А. Белого, А. Ремизова, С. Сумского, Г. Лукомского. В об-
щем разделе регулярно представлялась информация о состоянии
современной русской и зарубежной литературы, печатались статьи А. Бело-
го о культуре в современной ему России, а также материалы А.С. Ященко об
авторских правах русских писателей за границей.
Центральное место в каждом номере занимали рецензии на книги
С. Черного, И. Северянина, И. Куприна, А. Ремизова, А. Белого, A.M. Горько-
го, А. Толстого, Б. Зайцева, В. Маяковского, С. Есенина, Б. Пастернака и
многих других. В отделе хроники отмечались важные события литературной
жизни России и зарубежья, собирались справочно-библиографические дан-
ные о русских писателях, давались обзоры русской периодики за предела-
ми Советской России. Книжная летопись обобщала информацию о русских
книгах по всем странам. Специальный раздел россики давал возможность
ознакомиться с изданиями на иностранных языках о России.
127

литературный ежемгъсячникъ
N
1922
ДЕКАБРЬ
3
«ОДЪ РСДАКфЕЙ:
ХХНДРЕЯ
Т^ШЛАГО
128

К концу 1922 года общественно-политические противоречия в русском
Берлине обостряются, происходит крайняя поляризация литературных
лагерей, сделавшая невозможным существование единого информацион-
но-справочного издания. А.С. Ященко неудачно пытался продолжить нача-
тое дело в Литве, но вскоре вернулся в Берлин, где полностью отошел от
литературной деятельности.
' Критико-библиографический журнал «Новости литературы», выходив-
ший с августа 1922 года, во многом продолжил и расширил работу, начатую
А.С. Ященко. Помимо необходимого для подобного рода журналов библио-
графического отдела и справочного материала по отдельным книготоргую-
щим точкам в «Новостях литературы» публиковались статьи о западноев-
ропейской литературе, пушкиноведении и о литературной жизни в Москве.
Несмотря на относительно короткое время существования, в нем успели
опубликовать литературно-критические статьи М. Слоним, Е. Аничков,
В. Шкловский, А. Амфитеатров и др.
В литературно-художественном ежемесячнике «Сполохи», издаваемом
Е.А. Гутновым, органично соединялись произведения К. Бальмонта, В. Хо-
дасевича, Г. Струве, Б. Пильняка, Н. Гумилева, М. Арцибашева, Ю. Слезки-
на, А. Ремизова, М. Булгакова и графические работы И. Пуни, Е. Нарбута,
И.И. Мозалевского.
Решение А. Белого издавать собственный журнал «Эпопея» явилось
значительным событием в культурной жизни русского Берлина. Несмотря
на непродолжительный период работы, это детище писателя продемонст-
рировало довольно высокий издательский и художественный уровень, во
всем была видна тщательная редакторская работа и продуманность пред-
лагаемого читателю материала. В первом номере были опубликованы сти-
хи А. Белого, «Временник» А. Ремизова и «Метель» Б. Пильняка. Далее в
четырех номерах А. Белый печатал свои воспоминания об А. Блоке — его
первое крупное прозаическое произведение, задуманное и написанное в
Берлине. А. Белому также удалось привлечь к сотрудничеству в журнале
М. Цветаеву («Световой ливень», стихотворения), В. Ходасевича («Об Ан-
ненском»), В. Шкловского («К теории комического»).
В четвертом номере «Эпопеи» опубликовано также письмо А. Белого
А.Г. Вишняку, издателю журнала, с просьбой освободить его от редактиро-
вания «Эпопеи» в связи с большими творческими замыслами и переутомле-
нием, хотя по всему видно, что к концу 1922 года планы писателя измени-
лись: свое будущее он уже связывает только с Россией. После отказа от
редактирования журнала А. Белый продолжает публиковаться у А.Г. Виш-
няка, однако к середине 1923 года «Эпопею» постигла общая судьба рус-
ских печатных изданий в Берлине.
Два издания — «Беседа» и «Накануне» — более чем другие издания,
выходившие в те годы в Берлине, отражали состояние русской художест-
венной мысли и духовной жизни, сложившейся в русской культуре в начале
20-х годов.
Журнал литературы и науки «Беседа», издаваемый при ближайшем учас-
тии профессора Б.Ф. Адлера, А. Белого, профессора Ф.А. Брауна, А.М. Горь-
кого и В.Ф. Ходасевича, задумывался и создавался его основателями для
9 - 9238
129

Врачебное ОбозрЪше
ежемесячный.медицински! журналъ
при ближайшем ь участш въ рсдакцюмиои коллепи Керлинскаго Общества РосспЧскмхъ Ирачей in. лицт.:
iipo(J». С. С. Абрамова (патологическая анатомия и бактерюлопи), проф. A. fl. Г> р а у н ш т е й м а
(ii»i41 рс-tiniM болт.зни), д-ра И. И. Го л у бе и а (нервныя болъ.иш), д-ра В. Г. Дсвр1енл (филюлопя,
фармаколопя), д-ра М. В. Ишлоидскаго (бюлогическая хим1я), д-ра Н. А. Клейбсра (хирурпя),
д-ра А. С Розенталя (псих!атр1я) и д-ра С. И. Розснфель да (акушерство и гинеколопя).
Подъ редакшей проф. С. С. АБРАМОВА.
Изд. Медиц. Изд. Т-воиъ „Врачъ" въ Берлин* • Адр. редакц.: Mediz. Verlag „Wrattch". Berlin W50, Eislebener Str. 14
Подписка принимается въ контор!
издательства „Прачъ". Berlin WW,
F.lilehrmr Sirii^c M
Въ стрли
2мар.
iiiiML-pi. . . 4мар.
сь вые налютом - ИХ)'/» надбавки
Пр1емъ объявлежн исключительно
череэъ фирму KuJulf Moi«e, Jeruii-
iemcr Sirute 4fi -Г.» I AnrriKensiclle Je*
Wfii»chebnojeOb..»rinjt. и ся итдт.леш'я
Пересылка кажлаго номера бандеролью нъ ГсрмаиЫ, Австрш и Венгр!и — 70 пфч въ друпя страны I марка.
№ 2
15-го irowi 1921 г.
1 годъ
1одистый кальц.й-мочевина Са J2 [Co (NH2) 2] 6
■одистый препаратъ, научно обследованный
Клинически испытанъ. Высылается', питература.
Преимущества:
Интенсивное дЪйств1е юда (юдистый кальшй отдасп. юдъ
легче iojiMCTaro кал|'я). Только лечить, не отравлясп» (кадмий
какъ амтагонистъ юда предохранястъ отъ юдизма). ЦЬннос со-
вмЪщежс дЬйствМ юда и кальш'я, при лечежи бол%зней нервной
и костной системы, обусловленныхъ недостаткомъ извести и г. д.
Показаны:
Сифились, Артерюсклерозъ, Астма, Спазмофшн'я, Рахитъ, Скрофуле.п. и т. д.
Каждая таблетка
содержит!. 0,1 гр.юдл
Оригинальная упаковка
25 таблстокь но 0,25 гр.
Доза: pro die 3—9
таблет. передч. Ьдой
Химическая фабрика АРТУРЪ 1АФФЕ
БЕРЛИНЪ 027
Chemische Fabrik Arthur Jaffa Berlin О 27
ШИШМЯЯШЯШИШИв«Ш«т»»%%|
ЦИТМАННИНЪ МУЙРДЦИТИНЪ
преяааллмегь собой давно изшлстный Decoctum Sortaparitlae competition
i/iiimtnm) въ coupiMtHHoU, точно дозированной формл (табл. no 0,i).
. применяется:
:сгиь иослъдующаго
носль сальварсана и
. с1К1(°м)лпый отъ ле-
.«i*vHim» (всмомога-
|>н'.||..|уи)|цси лечетг).
и"ч |).l ICipoltCTBb,
miiimw Hiii.'.'lbHpilM'hllC-
.1ПИ1.).
11. i
ml.»-re
про-
про гинь саль-
..I IK-I|ip.l
llpuOIII.il
. и »- Cpi-.U
iни. it лисп
nopuiii iti.ici.li
звболънлшй печени, тяжелый
туберкулез ь легкихь и сифи-
лись у мсъхъ клхектическнхъ
индиьндуумоиъ).
I. Ьъ качеств* подготовки для
гланнаги курса лечешн, п>|>
дли н.гильнаго лечиши вь ком-
вннашн CI. втирашямн.
i. III. К.ГНЧТиЪ ЛЬнСТИНГСЛЫШЛ
:1Лм1.пи шла и шдистлти калш;
Ци1 >\.11Н1им i. не лае it. iiciipiux-
имх I. нойочных i. дКнсгшП шла
и яилш-ю! ноли- Лениными
IIMMI. ЛСЧОИЫ , Ч1.М1. io-
п kajiin.
иотсм по требовании
Превосходно действующее соединеже
Extr. Muira puama съ лецитиноиъ.
И я также :<а последнее время им|..и.
ВОЗМОЖНОСТЬ OT.Ml.TI1 II. Г»;К|| (>И|)1Ч I Ш.К- pe-
ll зультаты у иоловым.неирастеникош.; сред-
i1 стно это вообще должно считайся, по-
i НМДИМОму.ТОИИЧеСКИМЬДЛМ liepl'-iioi" Oiv.iewi.1
jj и во исякомь случа1. значительно \ си.име-
ющим ь половое чувство и :>рек■■.1ю.
:)йлеш\\ч>гь: I'ai.ibiiiui j11411k.i1infi.ft mi.1114 up !'',J-
НЕВРАСТЕНИЧЕСК1Я ЯВЛЕН1Я
: Sarea client, pliarm. C. m. I). H., Berlin NWG.
130

советского книжного рынка. Поэтому его содержание главным образом сво-
дилось к апофеозу будущего России через знакомство и всесторонние кон-
такты Востока и Запада.
М. Горький — «буревестник революции», разочаровавшийся в ее резуль-
татах, уехав из Советской России из-за конфликта с Зиновьевым и закрытия
«Новой жизни» (газеты, которую он издавала в 1917—1918 годах в России и
за границей — в более благоприятных условиях, вдали от катаклизмов со-
циального переустройства), активно продолжал заниматься издательской и
литературной деятельностью. Поселившись в 1922—1923 годах в курорт-
ном местечке Сааров, М. Горький много сил отдавал связанным с «Бесе-
дой» организационным и редакторским проблемам. В сотрудничестве с из-
дателями И. Кальпун-Сумским и 3. Гржебиным ему удалось объединить
вокруг «Беседы» В. Шкловского, сестру Л. Брик Эльзу Триоле, А. Белого,
К. Васильеву, В. Ходасевича и Н. Берберову. Тем не менее журнал недолго
просуществовал: из-за начавшегося в 1922 году политического размежева-
ния русской эмиграции издание М. Горького утратило постоянную читатель-
скую аудиторию. Примечательно, что «Беседу», как и газету «Накануне», не
считали эмигрантским изданием, так как первоначально журнал ориентиро-
вался на регулярное распространение большей части тиража в Советской
России, однако, даже несмотря на авторитет М. Горького на родине, эта за-
дача оказалась неосуществимой.
Журнал М. Горького все же внес свой вклад в русскую литературу се-
редины 20-х годов. Начиная с мая 1923 года в нем публиковались произ-
ведения В. Ходасевича («Зимние стихи»). М. Горького («Отшельник»,
«Рассказ о безответной любви», «Заметки о Льве Толстом», «Из дневни-
ка», «Смешное» и др.), Л. Лунца (трагедия «Вне закона»), К. Чуковского
(стихи).
Ставя целью объединить не только художественную культуру Востока и
Запада, но и науку, редакторы «Беседы» публиковали статьи ученых — при-
ват-доцента Лейпцигского университета Г. Лейзеганга «Антропософия»,
профессора Ф.А. Брауна «Первобытное население Европы», профессора
Г. Штейндорфа «Гробница фараона Тутанхамона», Ф. Элленса «Мораль-
ное и умственное состояние современной Бельгии» и целый ряд других на-
учных работ.
М. Горький особенно внимательно следил за тем, чтобы читатель полу-
чил представление о состоянии современной мировой литературы, в свя-
зи с чем просил крупных западноевропейских писателей регулярно при-
сылать специально для «Беседы» статьи о литературе. Так в журнале
появились публикации Р. Роллана, Дж. Голсуорси, Б. Кларка, В. Петерса,
Л. Пиранделло.
История литературного приложения к газете «Накануне», издаваемого,
вероятно, на советские деньги и названного позднее «Литературной неде-
лей», достаточно известна и изучена. Неоднозначный характер издания
определил и состав ее редакции: с одной стороны, постоянные сотрудники
из среды берлинской эмиграции — критик Э. Голлербах и руководитель из-
дательства «Скифы» Е. Лундберг; с другой — постоянные авторы из России
или других стран, где была русская эмиграция. Редакция «Накануне» никог-
131
9*

ИЗДАТЕЛЬСТВО РУССКОЙ ТИП0ГРАФ1И ВЪ БЕРЛИН* Е. А. ГУТНОВА
ОТКРЫТА ПОДПИСКА
НА
сполохи
ПОДЪ РЕДАКЦ1ЕЙ АЛЕКСАНДРА ДРОЗДОВА
Ближайшее и постоянное ysacmie принимаютъ: ^^^.J^
ноинй. к.Ь1лкиоит-к,И.Я.Бн«б«ичк.Ьог7ед*«с»»я,Г.Н.Ьре11тяи1ъ1 Ив.Ьуяяяъ,Ьл.Вадьтаръ,И.ВасвдавсжШ 1Нс-Букаа1,А.Вят ду-
ши*. В. 0яч1сл1»ск1м1Ссрг4йГоряый,Р.Г7дь,А.Л«ма1<сви1|Дои-ь-Амяи1до,Ал1кс.Лромо1>,В.Дюш«гк1П.Жияоиъ|Ф'Иаш1О1%|
В.Я. Иксауль. KixkH», И.К»т«а,1.Л. К>рд«иовъ,В.Клолото1са1Й|(Л«рш)П.Кож«*11нжевхВдЛ<рыяогь,АЛ.Ку||ргаъ,Б.Л«аар1ам1Д<
А. Г. Леаснсон^, CtprikMaaoacaiM, приа.-до1ьМмр(«м-ь-Г«пааа-«'к|(Бор.Мярски),М. Мораасваа,ДМ.Наяаяоа%, Г1. Налугь.М.Пар-
■ yiMH-w, П.Пилксиш. С.Пояакоаъ-У1атоаиаачНатал1яПоталсиао,ИЛ1ума,Ад«агай>'«яа1оа^Са»аат1А.Вд.Сврв1гц11Сокодоа'ь>Маал-
тоаъ.В. Станасавчъ. М.Стртяа, И.Сургуч*въ,гр. А.Н.Тодстой,Тэффа, А.6адоровъ,А.ЧерВ11я,Е.Н.Чярковъ,М.Н111аарцъ>Е.Шад-
л.р v С. Я. Шалвваръ, Б. Я. Шяяадеръ, Саяавъ Юшкеаяяъ, А. А. Яблоновом*, Н- В.Яковдевъ, С. ЯяоасяЛ, А. С. Яаяаажо в Maori* др.
ИЗДАТЕЛЬ Е. А. ГУТНОВЪ
Подписав пряпмаатся во всъжъ поят. отдъдая1яжъ Гяряаапв, а также ааоосрадствавяо въ яадатедьста*. Ц4аа въ Г*ряая1я в
страдах* с* яаавоя валютой: яа >/« года (3 аояяра) 38.- гаря. я^ it >/( года (6 воя,) 70.- гари, я^ ва 1 год> (12 воя.) 1М,- гаря, я.
Цтьна отдпльнахо номера 10.- герм, марокъ (3-й ном*ръ 14,- марокъ)
nrtinitHla. В* одяояъ а о я ар4 жу рв а да. \ аъстрадисъаа№.аад.«а100*[»въАяа-
U0 яПНШ t 1 стр. 600 я, »/, стр. 330 т., >/« стр. 300 я, / рякъ в ва ДадыьВосг. ва ЗОО»/, дорожа
Адреса радажаОж, opiaaa подвей a ofri ■■■—Hi
BERLIN S И, DRESDNER STRASSE 82-83, ТЕД.. MORITZPLATZ 29-16 i 33-15
Рувопяса, доста аяяаиыя аъ радавшв, доджам быть что яавясажм ва одаов сторов* двста е» обоэяаяЫвяъ точяаго адряса
я фапв41а автора. На одобраяяыя аъ оачата руяопяся воввраяшотся во востравовадНю аа сяетъ автора.
Дм umn gepiniipinpiwili mnm и injuni qiimn m >nS utmiii; ninuuwi hi ipkM rtn.
8
8
СОДБРЖАШЕ
СТИХИ: К. Бальмонта, Вл. Сирина, А. Гама-
лицкаго, В. Пютровскаго.
СЕРГЬЙ МАК0ВСК1Й. Сердце рыцаря.
АЛЕКСАНДРЪ АМФИТЕАТРОВЪ. Семик-ъ.
АЛЕКСАНДРЪ ДРОЗДОВЪ. Посл4дн1й снъгь.
СЕРГЬЙ ГОРНЫЙ. ЗДдои 1орко.
ДОНЪ-АМИНАДО. Что же намъ, все-таки,
делать?
ПРОФ. Е. АНИЧКОВЪ. ДостоевЫй.
при
П. КРАСНОВЪ. Въ Донской станиц*
большевикахъ (окончан!е).
ВЛ.ВАЛЬТЕРЪ. О старыхъ и новыхъ.В'Ьхахъ"
Е. А. РЮМЛИНГЪ-НЕКРАСОВА. Три по-
сл-Ьднихъ увлечен 1я Н. А. Некрасова.
К. БОГУСЛАВСКАЯ. Марк-ъ Шагалъ.
М. Н. ШВАРЦЪ. Н-Ьмецкая интеллигенц!я
и демократ!я. II. ч. Кайэерлингь.
КНИГА: Ф. Иванова, Е. Шиллеръ, В. В.,
А.Книголюба.
ИллюстрацЫ работы МАРКА ШАГАЛА.
132

да не разделяла русскую литературу на две литературы. В журнале также
отсутствовало четкое деление на какие-либо литературные группы.
Из литературных течений, получивших распространение до революции,
довольно полно были представлены акмеисты — А. Ахматова, М. Зинке-
вич — и поэты, близкие к акмеизму, такие, например, как М. Волошин
и М. Кузмин. Из новых течений — имажинисты: опубликованы три стихо-
творения С. Есенина, несколько — А. Мариенгофа, Г.-Иванова, А. Кусико-
ва, одного из сотрудников «Литературной недели». Наиболее интересным
в еженедельнике считался раздел молодой советской прозы. Его значение
определяется еще и тем, что в Советской России того периода не существо-
вало «толстого» журнала, который позволял бы следить за состоянием
современного литературного процесса. В литературном приложении «Нака-
нуне» публиковалась проза малых форм Б. Пильняка, некоторых «Серапио-
новых братьев» (В. Иванова, К. Федина, М. Слонимского, Н. Никитина),
В. Катаева, а также М. Булгакова, для которого «Накануне» был в то время
чуть ли не единственным журналом, заказывавшим ему рассказы и повес-
ти. М. Булгаков также сотрудничал в одноименной газете, где публиковал
фельетоны. О зарубежной литературе, преимущественно немецкой и анг-
лийской, писала статьи 3. Венгерова.
Г. Ашкенази
РУССКАЯ ЭМИГРАЦИЯ
И РУССКАЯ КУЛЬТУРА
Нет, кажется, страны, где бы не существовало, по
крайней мере, одно русское книгоиздательство; в иных центрах их
насчитывается по нескольку.
Конечно, впереди всех идет Германия с ее высокоразвитой
книжной промышленностью. В одном только Берлине работают,
по крайней мере, тринадцать русских издательств («Слово», «Мо-
сква», Ладыжникова, Дьяковой, Эр. Бергера, «Скифы», «Мысль»,
«Врач», «Литература» и др.).
Некоторые из них и количественно, и качественно развивают
свою деятельность в масштабе, ставящем их на одну доску с круп-
ными русскими издательствами довоенного времени. Берлинское
«Слово», например, которым руководит И.В. Гессен, издает пол-
ные собрания сочинений Лермонтова (по академическому изда-
нию 1910—1913 годов), Гоголя, Толстого, Тютчева, выпускает пер-
вое полное издание «Былого и дум» Герцена и печатает «Архив
русской революции»; «Скифы» дали ряд новых произведений со-
ветской поэзии за последние годы; «Мысль» выпускает произведе-
ния русской классической и современной литературы по 2 марки
за книжку.
(Голос эмигранта. 1921. № 2. С. 8)
133

Р. Гуль
«НОВАЯ РУССКАЯ КНИГА»
Прожив гонорар за «Ледяной поход», я раздумывал: что
же делать? Но опять подвернулся случай. Профессор А.С. Ященко
предложил работать секретарем редакции в его библиографиче-
ском журнале «Новая русская книга». А.С. Ященко сначала издавал
библиографический журнал «Русская книга» в издательстве книж-
ного магазина «Москва» А.С. Закса. В писательских и интеллигент-,
ских кругах журнал имел успех. Дошел даже до Александра Блока,
удивившегося: «Откуда они все знают?!» В журнале печатались све-
дения о судьбах и работах русских ученых и писателей, как россий-
ских, так и зарубежных. Тогда еще «железного занавеса» не было и
вести получались легко.
Но «Русской книги» Ященко выпустил всего девять номеров, и
издание перешло к издательству И.П. Ладыжникова. Это было ста-
рое эмигрантское издательство. И.П. Ладыжников перепродал его
Б.Н. Рубинштейну — русскому еврею, натурализованному немцу.
Нам отвели удобное помещение на Аугсбургерштрассе. Это был ка-
кой-то склад книг, но для нас выделили и обставили хорошую ком-
нату. Так началась «Новая русская книга». Редактор — А.С. Ящен-
ко. Я — секретарь.
Профессор международного права А.С. Ященко был колорит-
ной фигурой. И полной противоположностью В.Б. Станкевичу —
типичному интеллигенту, немного не от мира сего. Ященко —
крепкий жилец, без всяких интеллигентских «вывихов». Среднего
роста, крепко сшитый, физически сильный, с лысым черепом и не-
выразительным лицом, он был уроженец Кубани. Не то казак, не
то иногородний, не знаю. Но подошел бы к запорожцам, которые у
Репина «пишут письмо султану». Ященко — грубоват и довольно
бестактен («киндерштубэ»* у него не было), но — деловой. Он ни-
когда не расставался с кривой трубкой и любил говорить о себе.
Окончил семинарию, потом университет и в конце концов стал
профессором международного права, сначала в Пермском универ-
ситете, а потом, когда либеральных, независимых профессоров
правительство «потеснило», Ященко заменил в Петербурге знаме-
нитого философа права профессора Л.И. Петражицкого. Ященко
был человек циничный, и как-то сам мне рассказывал: «Знаете, что
обо мне один раз написали? Что Ященко имел нахальство занять
кафедру профессора Петражицкого!» И Ященко громко хохотал.
Про себя я думал, что написали довольно справедливо, ибо, обла-
дая профессорскими знаниями, Ященко никаким талантом и идея-
* Kinderstube (нем.) — детская комната.
134

АЛЕКСАНДР! ВАЛЕНТИНОВЪ
ПОСЛВДЕ СТУДЕНТЫ
(ЗАПИСКИ СТУДЕНТА)
КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «СЛОВО»
19 2 2
135

СОБАЧЬЯ ДОЛЯ
ПЕТЕРБУРГСКИЙ
СБОРНИК РАЗСКАЗОВ
A. РЕМИЗОВА, Е. ЗАМЯТИНА
СОКОЛОВА-МИКИТОВА
B. ИРЕЦКАГО, В. ШИШКОВА
19 2 2
КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «СЛОВО»
136

Групповой снимок русских литераторов, объединившихся вокруг журнала "Новая
русская книга". Первый ряд, слева направо: А.С. Ященко, Б.А. Пильняк, А.Н. Тол-
стой^ второй ряд, слева направо: И.С. Соколов-Микитов, Андрей Белый, А.М. Ре-
мизов
ми не блистал. И облик свой как-то в разговоре метко обрисовал
сам. Он рассказал, что, когда был студентом-первокурсником, взял
как-то словарь иностранных слов, открыл наугад и попал на слово
«оппортунист» — «человек, приспособляющийся к обстоятельст-
вам». Громко смеясь, Ященко говорил: «И вы знаете, я прямо чуть
не закричал — эврика! так ведь это же я!» Это правда. Ященко был
оппортунист. Так он, не задумываясь, сменил в Петербурге про-
фессора Петражицкого. Так попал и за границу — очень рано, вес-
ной 1918 года, — в Германию.
Официально это была «научная командировка за границу» от
Пермского университета, а на самом деле, как он рассказывал,
Ященко приехал с советской делегацией Иоффе для обсуждения
с немцами каких-то дополнительных параграфов к Брест-Литов-
скому миру. В составе делегации были Менжинский, Красин, Ла-
рин, кажется, Бухарин и еще кто-то. Но когда делегация должна
была возвращаться восвояси, Ященко неожиданно «выбрал свобо-
ду», заявив, что остается в Германии. «На последнем заседании, —
рассказывал он, — я Менжинскому прямо сказал: а все-таки рус-
ский народ вам когда-нибудь оторвет голову! А Менжинский
повернулся ко мне и так презрительно процедил: до сих пор не
137

„DAb RUSSISCHE BUCH
„LE LIVRE RVSSE"
THE RUSSIAN BOOK"
96 1
ЯНВАРЬ 1921
Kb
РУССК1И КНИЖНЫЙ МАГАЗИНЪ „МОСКВА'
ВЪ БЕРЛИНЬ
138

оторвал и не оторвет». Увы, Менжинский, к сожалению, оказался
прав и через 60 лет.
В январе 1922 года в № 1 «Новой русской книги» А.С. Ященко
писал: «Мы поставили себе задачей собрать и объединить сведения
о русской и заграничной издательской и литературной деятельно-
сти. По мере сил своих мы стремимся создать из "НРК" мост, сое-
диняющий зарубежную и русскую печать... Служить объединению,
сближению и восстановлению русской литературы ставит себе за-
дачей "НРК"».
Надо сказать, что «НРК», по-моему, была прекрасным журна-
лом. А редакция ее — интереснейшим местом. К нам приходило
множество писательского народа: и высланные из Советской Рос-
сии профессора и писатели, и писатели-эмигранты, ставшие бер-
линцами, и писатели, приезжавшие из Советской России на время.
Помню, вскоре после приезда в Берлин высланных из Советской
России профессоров в редакцию пришла их группа: Бердяев, Кизе-
веттер, Сергей Гессен, Айхенвальд и еще кто-то. Ященко принял
их очень радушно, но у него был грех — любил говорить, не давая
собеседнику вымолвить слово. И тут началось именно такое слово-
извержение на любимую тему — об отношении к революции. Я эту
рацею Ященко слышал раз двенадцать, ему она очень нравилась.
Вставляя меж слов длительное «э-э-э», Ященко громогласным
и безапелляционным басом говорил: «Революция, это как подхва-
тившая тройка. И, по-моему, просто глупо пытаться эту тройку
сдержать. Что же делать? А взять плеть и нахлестывать по всем
по трем. Пусть скачет. Врет — умается. И когда тройке придет
крышка, вы спокойно берете вожжи и выезжаете на дорогу...» Я ви-
дел, что высланным из России профессорам эти не очень блестя-
щие речи о тройке были и неинтересны и даже могли воспри-
ниматься как бестактность. Из вежливости они молчали. Но вдруг
Кизеветтер, как-то неловко ерзая на стуле, перебил Ященко зна-
ком руки и вежливо говорит: «Простите, пожалуйста, скажите, мо-
жем ли мы видеть профессора Александра Семеновича Ященко?»
Ященко, конечно, понял тонкий ход, и лицо и лысина его покрас-
нели, но он деланно захохотал, проговорив: «Так ведь это же я
и есть, Ященко!» «Ах, это вы, извините, пожалуйста!» — мягко ска-
зал Кизеветтер. Пришедшие засмеялись вместе с Ященко, но по-
сле интервенции Кизеветтера красноречие Ященко кончилось, и
все перешли к делу. Оказывается, они пришли за информацией
об ИМКА, к кому там обратиться и прочее. А Ященко был в курсе
дел, ибо в ИМКА вел какую-то работу по заочным курсам и всех
там знал.
Помню, как пришел в «НРК» только что приехавший из Совет-
ской России Владислав Ходасевич. Он был страшно худ, с непри-
ятным лицом вроде голого черепа и с довольно длинными волоса-
139

Улица русских книжных лавок в Берлине, 1923 г.
ра», «Лунная сырость», «Утоли моя печали», «Китайские тени»,
«Любовь — книга золотая», «Горький цвет», «Нисхождение и пре-
ображение» и др.
Расскажу, как в «НРК» Ященко мирил Толстого с Эренбургом.
Эренбург бывал у нас часто. Я тогда с ним был в хороших отноше-
ниях. Встречался и в Прагер Диле на Прагерплатц, где он жил на-
верху в пансионе с женой Любовью Михайловной. Иногда бывали
вместе в ресторане. Тогда Эренбург был совсем не то, что много
позднее. Это был Эренбург «Хулио Хуренито». Этот роман он тогда
закончил. Напомню о «Хуренито» хотя бы одной цитатой: «После
длинных раздумий Хуренито решил — это было 17 сент. 1912 г., —
что культура — зло и с ней надлежит всячески бороться, но не жал-
кими ножами пастухов Запаты, а ею же вырабатываемыми орудия-
ми. Надо не нападать на нее, но всячески холить ее язвы, располза-
ющиеся и готовые пожрать полугнилое тело. Таким образом, этот
день является датой постижения Хуренито своей миссии — быть
великим провокатором».
Насколько Эренбург тогда был свободомыслен, показывает хотя
бы такой факт. Были мы как-то в ресторане «Шваннен Эк» боль-
шой компанией, был с нами и известный немецкий писатель
Леонард Франк, очень милый человек. Кто-то завел разговор
о «донжуанском списке» Ленина, об Инессе Арманд и пр. Сарка-
стически улыбаясь, Эренбург сказал: «Достаточно посмотреть на
Крупскую, чтобы понять, что Ленин никогда не смотрел на жен-
щиц». Все рассмеялись. Тогда такое кощунство у Эренбурга было
естественно. Впоследствии о «великом кормчем» он писал не ина-
че, как о «гении человечества».
Известно, что в довоенной эмиграции в Париже Эренбург часто
встречал Ленина и, как говорится, «терпеть его не мог». Ленин в
свою очередь терпеть не мог «этого лохматого», как презрительно
называл Эренбурга (о чем свидетельствует Крупская). Что Эрен-
бург был всегда лохматый, грязноватый (да и к тому же без перед-
них зубов) — сущая правда. В Париже во времена ленинской эмиг-
142

рации Эренбург издавал собственный журнальчик под названием
«Тихое семейство» и там писал о Ленине беспощадно. Однажды
поместил даже карикатуру, изображавшую «великого кормчего» в
фартуке с метлой в руке и с подписью: «Старший дворник», а о «ве-
ликом труде» Ленина об эмпириокритицизме Эренбург писал:
«Пособие, как в шесть месяцев стать философом». Журнал «Тихое
семейство» Эренбург писал от руки и размножал на гектографе.
Так что от авторства никак не отвертишься. В архиве Б.И. Никола-
евского (а теперь, наверное, в Гувер Лайбрери) был полный комп-
лект «Тихого семейства», который я с удовольствием проштудиро-.
вал. Но «Тихое семейство» выходило в «те баснословные года»...
К позднему Эренбургу, ставшему не только панегиристом «старше-
го дворника», но, думаю, и просто порученцем НКВД (за что гово-
рят некоторые факты), я еще вернусь.
В Берлине Эренбург издал много книг: «Хулио Хуренито»,
«Трест Д.Е.», «Жизнь и гибель Николая Курбова», «13 трубок»,
«Неправдоподобные истории», «Шесть повестей о легких концах»,
«Звериное тепло», «Отреченья», «Золотое сердце», «Лик войны»,
«А все-таки она вертится» и др.
А теперь — поучительная история, как Ященко помирил Тол-
стого с Эренбургом. Помирил ловко, зная и того и другого и во-
обще недуги писательских душ. Толстой Эренбурга ненавидел,
а когда-то были хороши. Помню, раз, придя в редакцию, Толстой
говорит мне: «Роман Гуль (он почему-то меня всегда так называл),
зачем вы пишете хвалебно об этой сволочи? (Я напечатал несколь-
ко положительных рецензий в «НРК»). Вот так ведь и делается
реклама, а он же и не писатель вовсе, а плагиатор и имитатор.
Хотите знать, как он написал свой «Лик войны»? Попросту со-
драл всякие анекдоты, «пикантности» и парадоксы с корреспон-
денции французских газет и получился «Лик войны». Это же фаль-
шивка!»
Эренбург не оставался в долгу и о Толстом говорил не иначе,
как с язвительной иронией — старомоден. Для их примирения
Ященко избрал такой метод. Приходит Толстой. То да се. Ященко
вдруг так, к слову, роняет: «Вот, Алешка, ты ругаешь Эренбурга, а
он у нас вчера был и говорит: знаете, я Толстого не люблю, но по-
следняя его вещь, должен сказать, превосходна! Ничего не ска-
жешь!» Я молчу, но вижу, что Толстой верит, и ему приятно, хоть
для приличия и говорит: «Ты врешь, Сандро?» — «Да вот Роман
Борисович свидетель». Толстой что-то хмыкает, но я вижу, что
клюнул.
Заходит Эренбург. Разговор о том о сем, и в разговоре Ященко
запускает другого ерша: «Вот, Илья Григорьевич, вы ругаете Тол-
стого, говорите, что старомоден и все такое. И он это знает, а вот
вчера он был здесь и говорил: ты знаешь, не люблю я твоего Эрен-
143

бурга, но последняя его вещь, надо сказать, замечательна! «Хулио
Хуренито» — это класс!» И я вижу, что Эренбург верит. И ему при-
ятно.
В конце концов Ященко добился своего: у Толстого и Эренбурга
отношения возобновились, и Ященко, хохоча, говорил мне, что у
него это для писателей проверенный метод, ибо все слабоваты в
«этом самом местечке».
<...> В связи с моей статьей об А. Белом — вспоминаю. После
собрания в Доме искусств сидели мы как-то в ресторане у стойки
бара: я, Ю. Офросимов, Ф. Иванов и художник Лазарь Меерсон.
Были в хорошем настроении. Вижу — в глубине ресторана встали и
идут к выходу (в нашу сторону) А. Толстой и А.С. Ященко. Возле
нас остановились. Присели на высокие стулья. Толстой сел рядом
со мной и говорит: «Только вчера прочел, Роман Гуль, вашу статью
о Белом. Верно. Очень верно прощупали. Вообще весь подход —
верный. Искусство, конечно же, в основе своей — эрос». Я побла-
годарил. Завязался разговор. Толстой, по-моему, был подвыпивши,
очень разговорчив. «Вот, — говорит, — Макс Волошин. Я ведь
Макса как облупленного знаю. Талант. Большой талант. Но, заметь-
те, все — эпика или так, беспредметная лирика. А почему? Да пото-
му же, что у Макса (и Толстой довольно нецензурно рассказал
о якобы некоем анатомическом недостатке Волошина, причем по-
казал на свой мизинец и дважды на свою голову).
Рассказ его вызвал сдержанные улыбки... «Ну да, ну да, — про-
должал Толстой, — в этом же ведь все дело — "В дождь Париж рас-
цветает, как серая роза" — прекрасно, совершенно прекрасно, но
любовной-то лирики у него нет ни строчки... и все поэтому...» Мне
захотелось подразнить Толстого, я сказан: «А знаете, Алексей Ни-
колаевич, о ком я сейчас пишу?» — «О ком?» — «О вас». Толстой
как-то даже смутился (чего я в нем не подозревал). «Ну, это вы брось-
те, Роман Гуль, бросьте, у меня ничего интересного на эту тему
нет... бросьте...» Я засмеялся. И Толстой понял, что я его «разыгры-
ваю». Но он был прав, в его творчестве ничего интересного для
эротического подхода к литературе не было. В особенности уж в
«Аэлите» и прочей «коммерческой» литературе, чем он тогда занял-
ся. А на самом деле я писал тогда о поэзии А. Блока (в ней, конеч-
но, острейший материал!), только так и осталась в черновиках эта
статья. Я охладел быстро к этому подходу, хотя думаю, что в нем
есть какая-то несомненная верность.
Часто в «НРК» приходил тишайший Борис Константинович
Зайцев. С Ященко они были хороши по Москве. Иногда он заходил
со своей энергичной, остроумной женой Верой Алексеевной.
В Берлине Зайцев издал три тома своих старых рассказов и пьес
(«Тихие зори», «Сны», «Усадьба Паниных»). В «НРК» мое знаком-
ство с Зайцевым было поверхностным. Позже, во Франции, я узнал
144

его ближе, когда после Второй мировой войны мы оба работали в
парижском Союзе русских писателей и журналистов: он — предсе-
датель, я — товарищ председателя.
Алексей Ремизов
Заходил в «НРК» Алексей Михайлович Ремизов, на которого
всякому любопытно было посмотреть и которого всякому стоило
послушать. Вроде карлика, угловатый, «футуристический», весь
«сделанный», как и его проза, — с завитками и завитушками. Ко-
нечно, Ремизов — своеобразный прозаик и в литературе занял свое
место, но я никогда не был поклонником его таланта; нравилась
мне только его «Взвихренная Русь» («Временник», 1917—1921 гг.).
Ремизов — хитрюга и ловкач. Любил, чтоб о нем писали (хвалебно,
конечно). Посему, наверное, вскоре и Ященко, и я получили из его
Обезвелволпала (Великой обезьяньей вольной палаты) превосход-
ные грамоты, удостоверяющие, что мы возведены в кавалеры 1-й
степени сего фантастического, придуманного Ремизовым ордена.
Ященко — с заяшными шариками. А я — с васильками. Грамоты
эти Ремизов писал сам на плотной бумаге удивительной, старин-
ной славянской вязью со всякими выкрутасами и росчерками и не-
изменно подписывал: «Скрепил забеглый канцелярист Обезвел-
волпала Алексей Ремизов». Когда я потерял грамоту, A.M. прислал
мне, уже из Парижа, «взамен чудесно пропавшей грамоты» новую,
замечательную, с возведением меня уже в «берлинские полпреды
Обезвелволпала», с подписями мексиканского полпреда Д. Свято-
полк-Мирского, парижского полпреда П. Сувчинского, а скрепил,
конечно, забеглый канцелярист Алексей Ремизов. Эта грамота ез-
дила со мной по всему свету, пока я не передал ее (вместе с други-
ми документами) в прекрасный русский архив и музей моего друга
Томаса Витни в Америке (Вашингтон, Коннектикут). Ремизов лю-
бил прибедняться, хныкать, жаловаться на беды жизни, но всегда
жил неплохо, умел находить и издателей, и почитателей; в годы
эмиграции он ухитрился выпустить 44 книги и в зарубежной печа-
ти опубликовал более семисот отдельных опусов.
145
Ю-9238

В Берлине у Ремизовых на Кирхштрассе я был как-то всего раз.
Но мой друг, художник Н.В. Зарецкий, очень любивший Ремизова
как великого забавника, бывал у него часто, крепко дружил с ним и
много о нем рассказывал. Так, оказывается, Ремизов у себя устраи-
вал выдумки-игры. С гостями. И вот как-то после обеда Ремизов
объявил, что сегодня будет игра в ревком. И, обращаясь к своей
жене, богатырской женщине необычайно полных форм, Серафиме
Павловне, рожденной Довгелло, сказал: «Ну вот, Серафима Пав-
ловна, стало быть, вы будете у нас ревком!»* На что Серафима Пав-
ловна, обидевшись, ответила: «Я не хочу быть ревком, я хочу быть
царица!» Так «игра в ревком» и не состоялась.
Одно время в Берлине Ремизов редактировал (вместе с
Н.М. Минским) шуточный листок (в несколько печатных стра-
ниц) — «Бюллетень Дома искусств» и в нем печатал всякие фанта-
стические штуки о братьях-писателях. Но некоторые из писателей
(например, Е. Лундберг) на него за них обиделись, и листок пре-
кратился на втором номере. Помню из него только заметку, как
Н. Бердяев почему-то проглотил сливовую косточку и что из этого
вышло. А о приехавшем в Берлин Борисе Пильняке сообщалось,
что какие-то люди на каком-то собрании с криком «Пильняк начи-
нается!» бросились друг на друга. Ремизов был хорош с А. Белым,
Н. Бердяевым, М. Горьким.
Заходил (но не часто) в «НРК» старичок-живчик, в былом дека-
дент-символист Николай Максимович Минский. Тот самый, стихи
которого «Тянутся по небу тучи тяжелые...» и «Я боюсь рассказать,
как тебя я люблю...» были положены кем-то на музыку и до рево-
люции обошли всю Россию как мелодекламации. Их у нас декла-
мировали всегда на гимназических вечерах. Минский был еврей,
хотя вид у него был самый русейший. В свое время злой критик
«Нового времени» Буренин, который, говорят, своими жестокими
статьями ускорил смерть чахоточного Надсона, написал эпиграмму
на Минского: «Я в храм вошел /Ив храме замер. / Там Минскому /
Поставлен мрамэр!»
Довольно часто заходил в «НРК» Михаил Андреевич Осоргин
(Ильин). Он был выслан в числе 44 ученых и писателей из Совет-
ской России. У Осоргина тогда, в 1921 году, вышла книжка «Из ма-
ленького домика», и о ней похвально написал в «НРК» Ф. Иванов.
Бывали и сотрудничали в «НРК» П. Муратов («Образы Ита-
лии»), С. Юшкевич («Леон Дрей»). Помню, как Юшкевич, боль-
шой, полный, седой, громогласно восторгался Сергеем Есениным,
говоря: «Чтобы навсегда остаться в русской литературе, достаточно
всего вот этих двух строк: "Словно я весенней гулкой ранью / Про-
скакал на розовом коне!"» Юшкевич считал, что «розовый конь» на-
* A.M. Ремизов с женой были на Вы.
146

веки вомчал Сергея Есенина в русскую поэзию. Это стихотворение
Есенина действительно прекрасно: «Не жалею, не зову, не плачу...»
Но думаю, что в нем есть и лучшие строки.
Бывали в «НРК» художники Г. Лукомский, Б. Григорьев,
Н. Милиотти (Г. Лукомский много писал в нашем журнале), Зина-
ида Венгерова (вечная спутница Минского), А. Ветлугин
(В.И. Рындзюк, хлесткий, циничный литератор, автор, к сожале-
нию, неудавшейся автобиографической повести «Записки мерзав-
ца»), приехавшие на время из Советской России Б. Пильняк (дав-
ший в журнал свою автобиографию), имажинист Александр
Кусиков (тоже давший автобиографию и прославившийся одной
строкой своего стихотворения: «Обо мне говорят, что я сволочь!»
Алексей Толстой был в восторге от этой строки и хохотал над ней
до упаду). Бывал и бежавший тогда из Советской России от надви-
гавшегося на него ареста Виктор Шкловский; он выпустил в Бер-
лине «Ход коня» и «Сентиментальное путешествие». Обе книги
в «Новой русской книге» были обруганы — одна мной, другая
Ю. Офросимовым. Но Шкловский вскоре дал «задний ход коня»
и вернулся в Советскую Россию, чтоб стать там настоящим ста-
линским подхалимом. Бывал приезжавший из Советской России
профессор А. Чаянов, выдающийся ученый, во времена Временно-
го правительства назначенный товарищем министра земледелия,
при большевиках — член коллегии Наркомзема. Чаянов был и
писателем-фантастом («Путешествие моего брата Алексея в стра-
ну крестьянской утопии» и многое другое). Через несколько лет
по сфабрикованному ГПУ процессу Чаянова арестовали, позднее
расстреляли*.
Бывали и сотрудничали в «Новой русской книге» профессор
Ю.И. Айхенвальд, профессор Сергей Гессен (философ, педагог),
профессор Г.Г. Швиттау (экономист, кооператор), профессор
Б.П. Вышеславцев (философ; «Русская стихия у Достоевского» и
многое другое), профессор Лев Карсавин (философ, автор многих
трудов за рубежом, после Второй мировой войны схваченный КГБ
и погибший в ГУЛАГе в 1952 году). Бывали в «Новой русской кни-
ге» приезжавшие из Советской России Борис Пастернак и Влади-
мир Лидин. Приехавший в Берлин Вл. Маяковский дал свою авто-
биографию «Я поэт — этим и интересен». Из писателей, живших
в Советской России, в «Новую русскую книгу» присылали и печа-
тали статьи Э. Голлербах, Андрей Соболь, Инн. Оксенов, Н. Ашу-
кин, А. Яковлев и др. Приходили старый бытовик-писатель
СИ. Гусев-Оренбургский; профессор Н.Н. Алексеев, приват-до-
* Это была акция по физическому уничтожению русской интелли-
генции с заменой ее марксистской образованщиной. В переводе на
китайский это была всероссийская «культурная революция».
147

цент И. Пузино, высланный из Советской России известный ар-
хивист А. Изюмов, Наталья Потапенко (дочь известного романи-
ста, сама беллетристка), профессор А.Л. Байков, высланный, мой
московский профессор по «Энциклопедии права», члены «Цеха
поэтов» Н. Оцуп и Г. Иванов. Заходил высланный профессор
Ф.А. Степун, тогда автор известных «Писем прапорщика артилле-
риста», а позднее — замечательных воспоминаний «Бывшее и не-
сбывшееся», заходил левый эсер А. Шрейдер (тоже высланный, но
этих «скифов» выслали как-то странно, они были, скорее, полу-
высланные), заходила приезжавшая на время из Советской России
поэтесса Мария Шкапская, выпустившая в Берлине книгу «Бара-
бан строгого господина», приходил старый профессор С. Гогель
(Ященко говорил, что в России о нем ходила острота: среднее меж-
ду Гегелем и Гоголем), экономист Д. Лутохин (высланный). Часто
бывали мои приятели — Ю. Офросимов, Ф. Иванов, Вл. Кор-
вин-Пиотровский, совсем молодой А. Бахрах. Приходила беллет-
ристка А. Даманская, А. Дроздов, Глеб Алексеев и множество дру-
гих, всех не упомню. Раз — вот это я запомнил — пришла в «НРК»
писательница Е. Выставкина, подлинная дама хорошего общества,
недавно вырвавшаяся из Советской России, писавшая так же «лег-
ко», как Н. Лаппо-Данилевская («Русский барин»), которая тоже
была в Берлине, и я с ней встречался. Ященко знавал Выставкину
по России, но принял ее почему-то грубовато и среди разговора
вдруг спросил: «А скажите, пожалуйста, сколько вам лет?» На эту
бестактность Выставкина с улыбкой ответила: «L'etat — c'est moi».
Такой элегантный дамский отпор очень понравился Ященко, и он
разразился своим обычным громовым хохотом. В Берлине Выстав-
кина выпустила роман «Амазонка», который кто-то вдребезги раз-
ругал в «НРК».
Помню, как пришел в «НРК» Игорь Северянин со «своей три-
надцатой». Глядя на него, я невольно вспомнил его вечер в По-
литехническом музее в Москве в 1915 году, когда я был студентом.
Громадный зал Политехнического ломился от публики, стояли
в проходах, у стен. Северянин напевно читал, почти пел (надо
сказать, довольно хорошо) стихи из «Громокипящего кубка», из
«Златолиры», и эти уже известные публике стихи покрывались
неистовыми рукоплесканиями: аплодировала неистово молодежь,
особенно курсистки. В Северянина из зала летели цветы: розы,
левкои. Поэт был, как говорится, на вершине славы. И в ответ
молодежи пел:
Восторгаюсь тобой, молодежь!
Ты всегда, даже стоя, идешь!
И идешь неизменно вперед!
Ведь тебя что-то новое ждет!

Еще сильнее гром рукоплесканий, сотрясающий зал. А сейчас
передо мной в кресле сидел Северянин, постаревщий, вылиняв-
ший, длинное бледное лицо, плоховато одет. Его «тринадцатая» —
серенькая, неприметная, тоже бедновато одетая.
В тот страшный день, в тот день убийственный,
Когда падет последний исполин,
Тогда ваш нежный, ваш единственный
Я поведу вас на Берлин!
Это «военные» стихи Северянина 1914 года. И вот «он привел
нас в Берлин». Северянин в Берлине дал «поэзоконцерт». Публики
было мало. Когда он читал свои старые, когда-то «знаменитые»
стихи, это было еще туда-сюда. Но когда читал новые, было совсем
нехорошо:
Народ, жуя ржаные гренки,
Ругает «детище» его:
Ведь потруднее сбыть керенки,
Чем Керенского самого!
Как раз в это время на побывку в Берлин приехал В. Маяков-
ский. Они встретились. И даже выступали вместе на каком-то вече-
ре русского студенческого союза. С ними выступал и Кусиков.
Но я не пошел, ибо эгофутурист превратился в ничто, а футурист,
«наступив своей песне на горло», преобразился в сытого казенного
пропагандиста. В 1914—15—16-м годах их можно (и даже интерес-
но) было послушать. Но в 1922-м в Берлине — трудновато. Все-та-
ки по старой знаменитости Игорь Северянин издал тогда в Берли-
не в русском издательстве Отто Кирхнера книгу стихов «Падучая
стремнина».
Кто бывал в «НРК» очень часто, почти ежедневно, так это Иван
Сергеич Соколов-Микитов. Он скончался в СССР в 1975 году, и в
каком-то советском журнале о нем писали как о «старейшем совет-
ском писателе». «Старейший» — возможно, он умер на девятом де-
сятке. Но чтоб И.С. Соколов-Микитов был «советским» — опро-
вергаю.
В Берлине 1920-х годов я его хорошо знал, часто встречал. Выше
среднего роста, крепко сшитый (чуть-чуть горбился), лицо всегда
густо заросшее темным волосом (но это не борода, а некая темная
щетина), небольшие хитро усмехающиеся глаза, ушедшие в под-
лобье. В облике И.С. было что-то не славянское, а, скорее, татар-
ское, хотя он был чистейший русак. Как писатель Соколов-Микитов
шел за Пришвиным: хороший кондовый русский язык, прекрасные
описания природы, деревни, охоты, рыбной ловли, рек в разливе,
лесной тишины, запахов полей. Но это и все. Круг внутренней
темы И.С. был очень узок: людей в их душевно-психологическом
разрезе у Соколова-Микитова не было. И здесь он сдавал Пришви-
149

ну. Пришвин был человек образованный. Соколов-Микитов —
примитивный интуит. Образования у него, я думаю, никакого не
было. По душе он был не только очень, но разочень русский:
«Мы — русские, какой восторг!» Ни на одном нерусском языке он
не читал и не говорил ни слова. (Вспоминаю Чехова: «Из всех ино-
странных языков владею только русским»!) И за границей Микитов
увидеть ничего не мог (да и не хотел). И правильно сделал, что в
1923 году вернулся на свою землю — в Смоленщину.
Из русских писателей Соколов-Микитов не просто любил,
а обожал, боготворил, обожествлял Бунина, так же, как Саша Чер-
ный. Бунин, мне казалось, это знал и в разговоре со мной в Париже
как-то сказал: «Рад, что вы оцениваете его прозу, я ее тоже очень
люблю, а многие ее не чувствуют». Константин Федин, с которым
Соколов-Микитов в СССР был дружен, говорил мне в Берлине,
что у Микитова в комнате всегда висит портрет Бунина. В Берлине
И.С. очень дружил с Ремизовым, это по той же линии истого ру-
сизма. По Берлину я вспоминаю Соколова-Микитова почти всегда
пьяноватым (вполпьяна). До эмиграции он служил матросом тор-
гового флота, в эмиграцию попал по какой-то случайности и чувст-
вовал себя тут как рыба на песке — вот и выпивал не в меру, хотя
все мы тогда выпивали неплохо.
Был И.С. страшно хитер и наглухо скрытен, о себе говорил
мало, почти ничего, о своих убеждениях (а они у него были!) и по-
давно помалкивал. Только раз в сердцах, когда мы оба (в компа-
нии) здорово выпили, у него сорвалось, вероятно, заветное. Обра-
щаясь ко мне, полупьяный, он резко, даже зло вдруг проговорил:
«Вот вы все о какой-то там своей свободе, о демократии талдычите,
плетете, а на что она нам? Да ни на что! Нам что нужно? — И раздель-
но, как гвозди вбивая, произнес: — Нам новый Иван Грозный нужен!
Вот что нам нужно!» Что у трезвого на уме — у пьяного на языке.
Вырвалось это у И.С. честно, из самого нутра. И сразу оборвался,
как бы жалея, что высказался. Федин мне тоже о Микитове много
рассказывал. Поэтому-то я ни в какого «советского» Соколо-
ва-Микитова и не верю. Знаю: коммунизм он ненавидел.
Как он продержался в СССР без репрессий? Это уж его уме-
лость, мужичья хитринка. К тому ж он держался все «на перифе-
рии», странствуя то с полярниками на Север, то в Сибирь, то в род-
ную глухомань Смоленщины, в столицы наведывался не часто.
Повторяю, И.С. был хитер, как лис, скрытен, как волчья яма,
по-мужицки недоверчив ко всему. А описательный его талант был
несомненен, к тому же без всякой социальности и политичности,
он и держал его в так называемой «советской литературе».
В «НРК» Соколов-МикиТов часто приходил потому, что был боль-
шим другом Ященко. Где и как они подружились, не ведаю.
Только дружба была крепкая. И Ященко прощал Микитову всевоз-
можные полупьяные шутки. Помню, раз пришел Соколов-Мики-
150

тов вполсвиста. Ященко нет, он сел за его стол, чего-то там рылся,
пересматривая корректуру, и... ушел. А потом, уже перед печатью
номера, Ященко вдруг увидел среди «книг, поступивших для отзы-
ва», в последних, готовых к печати, сверстанных листах жирно на-
брано: «А. Ященко. Астры. Мемуары. Берлин, 1922». Ященко про-
сто взревел от негодования: «Роман Борисович, что это такое?»
Я смотрю. «Не знаю, — говорю, — когда я читал, этого не было».
А Ященко вдруг: «А Соколов-Микитов тут был?» — «Был как-то,
недавно». — «Ну, я знаю, это его дело! Я ему дам! Я ему покажу!»
И вдруг, как в театре, — звонок. Отворяю дверь: Иван Сергеич соб-
ственной персоной и навеселе. Ященко на него, как зверь: «Это ты,
Иван Сергеич? Ты?» — «Что я?» — «Да эти «Астры» тут набраны!?»
Но в ответ Соколов-Микитов заливается хохотом, еле выговаривая:
«Да разве это плохо?! «Астры? Мемуары?» Из красивого прошло-
го!» И Ященко вдруг принялся вместе с ним хохотать. Так друзья и
помирились на хохоте.
Из рассказов Федина в Берлине о Соколове-Микитове я знал,
что в СССР он женился, что у него родилась дочь, знал, что жена
психически заболела. Федин говорил, что злоязычная Ольга Форш
удивлялась его дружбе с Микитовым: «Ну, Константин Александ-
рович, ну как вы можете с ним дружить? Не понимаю. Ведь он же
мерин...» И над этим форшевским «мерином» Федин смеялся.
Ященко в «НРК» очень рекламировал Соколова-Микитова,
о нем печаталось, что он что-то готовит, что-то выпускает: по-
весть «Заря-заряница», повесть «Нил Мироточивый», повесть
«Прорва», — но никаких этих повестей в природе так и не оказа-
лось. Была издана книжка для детей в издательстве «Грани» в 1922
году — «Кузовок», потом очерки «Об Афоне, о море, о Фурсике и
прочем» и «Сметана», северные русские сказки по записи Онучко-
ва. И это все. Я о его «Афоне» писал, хваля. А в 1923 году И.С. Со-
колов-Микитов был уже не в Берлине, а у себя на Смоленщине. Из
возвратившихся и занявших положение в советской литературе
писателей-эмигрантов только он и Толстой, кажется, умерли есте-
ственной смертью. Обычно писатели-возвращенцы кончали тюрь-
мой, концлагерем или самоубийством (М. Цветаева, Д. Свято-
полк-Мирский, С. Лукьянов, Глеб Алексеев, Г. Венус и др.).
Правда, кое-какие журналисты-стукачи выживали.
В 1921 году в Берлин приехали меньшевики. Одни были высла-
ны, другие — выпущены Лениным подобру-поздорову. До высыл-
ки кое-кто из них посидел в Бутырках. Приехали Ю. Мартов (Це-
дербаум), Р. Абрамович (Рейн), Ф. Дан (Гурвич), Д. Далин (Левин),
Б. Двинов (Гуревич), Г. Аронсон, М. Кефали (Камермахер — ми-
лейший человек), Б. Сапир, С. Шварц (Монозон), А. Дюбуа,
Б. Николаевский и др. Меньшевики создали заграничную делега-
цию партии с.-д. (меньшевиков). Очень скоро стали издавать в
Берлине журнал «Социалистический вестник», просуществовав-
151

Я не видел, как Б.И. аккуратно вскрыл пакеты, — и, о боги! — он
увидел подбор книг по революционному движению, да таких, что
ни в сказке сказать, ни пером описать!
Б.И. вошел ко мне в редакционную комнату с двумя книгами в
руках. Ященко не было. «Роман Борисович, — сказал Б.И., — там
на кухне в двух пакетах книги социал-демократа (Б.И. произносил
по старинке — «социаль») Мандельштама. Никому они тут не нуж-
ны, только пропадут зря. Я возьму эти две книги?» «Борис Ивано-
вич, — сказал я, смеясь, — вы у меня спрашиваете? Но книги же не
мои, и я ни разрешения дать не могу, ни запретить вам не могу». —
«Ну, и ладно, вы только помалкивайте». И я увидел Бориса Ивано-
вича «в страсти». В течение недель двух-трех пакеты Мандельшта-
ма все худели, худели, а потом перестали существовать. В кухне
стало просторнее. По существу это было, конечно, похищение. Но
по сути дела — правильное. Тут в кухне пакеты бы пропали, ушли
бы, может быть, в мусор. А в архиве Николаевского книги пошли
во всеобщее пользование, к радости создателя архива (и, быть мо-
жет, даже к радости покойного Мандельштама: в настоящие, хоро-
шие руки попали).
<...> Из общения же с Б.И. в «НРК» вспоминаю еще только
одну сцену. Пришел как-то к нам Николаевский. Ященко был в ве-
селом расположении духа и, оглядывая богатырскую фигуру Нико-
лаевского, говорит: «Ну и здоровенный же вы экземпляр! Я мень-
шевиков таких что-то никогда не видел. Они все какие-то дохлые».
Б.И., улыбаясь: «Имеются и не дохлые». «Да вот вижу. — И Ященко
вдруг встал из-за стола. — Ну, давайте-ка поборемся, кто сильнее».
И они схватились. Стол был опрокинут, стулья отлетели в стороны,
лицо и лысина Ященко побагровели. И все-таки Николаевский
грохнул его на диван. Ященко поднялся: «Ну и здоровенный же вы
бык! Вот вам и Второй Интернационал!» — смеялся он, тяжело
дыша. И Николаевский задохнулся: победа над Ященко была не-
легка, кубанец был тоже здоровенный, и уфимцу пришлось с ним
поднатужиться.
В газете «Накануне»
В марте 1922 года в Берлине начала выходить ежедневная сме-
новеховская газета «Накануне» под редакцией проф. Ю. Ключни-
кова и Г. Кирдецова, при ближайшем участии проф. С. Лукьяно-
ва, Ю. Потехина и Б. Дюшена. Сотрудниками «Накануне» стали
некоторые видные эмигрантские писатели и журналисты — Алек-
сей Толстой (редактор «Литературного приложения»), А.С. Ященко
(редактор «Научного приложения»), Ив. Соколов-Микитов,
А. Дроздов, А. Ветлугин (Рындзюк), Нина Петровская (Рената из
«Огненного ангела»), Н. Василевский (He-Буква), экономист Вуг-
ман, репортеры Вольский, Шенфельд (Россов) и др! В эмиграции
газета встретила недружелюбное отношение, ибо идея «примире-
154

Максим Горький, Константин Роде, Алексей Толстой,
Алексей Ремизов и Альберт Пинкевич в Берлине, 1922 г.
ния с Советской властью» массой эмиграции не разделялась. Не
знаю, кто финансировал «Накануне», но, думаю, через подставное
лицо она издавалась на советские деньги. Для сменовеховцев, звав-
ших к примирению с властью и возвращению в Россию, эти деньги
не были «бубновым тузом». Для массы же антибольшевистской
эмиграции (совершенно правильно!) были.
Станкевичи тогда жили еще в Берлине, и В.Б. хотел начать со-
трудничать в «Накануне», что вызвало резкое сопротивление Ната-
лии Владимировны. Она ни за что не хотела, чтобы В.Б. получил
наименование «сменовеховца», хотя, по сути, сменовеховцы стоя-
ли на той же позиции примирения, что и журнал Станкевича
«Жизнь». Помню, генеральное сражение у Станкевичей было при
мне. Владимир Бенедиктович его проиграл. Но не столько
из-за доводов Наталии Владимировны, сколько из-за довода
B.C. Войтинского. Войтинский говорил Станкевичу так: «Влади-
мир Бенедиктович, я понимаю вашу точку зрения, понимаю вашу
политическую позицию, но если вы хотите сотрудничать с Совет-
ской властью, т.е. писать для советского читателя, то лучше пиши-
те прямо в "Известиях", чем в "Накануне", потому что "Накану-
не" — это большевистский политический "камуфляж". Попробуйте
писать прямо туда, в "Известия"». Довод Войтинского подейство-
вал: В.Б. отказался от того, чтобы стать сотрудником «Накануне».
Но и в «Известиях», конечно, никогда не писал.
Я сотрудником «Накануне» стал. И произошло это так. К нам
в «Новую русскую книгу» как-то пришел Алексей Толстой, уже ре-
дактировавший «Литературное приложение». В разговоре спросил
меня: «Роман Гуль, нет ли у вас чего-нибудь для "Литературного
155

D
Русские писатели
в Берлине
3. Арбатов
«НОЛЛЕНДОРФПЛАТЦКАФЕ»
(Литературная мозаика)
переводе на русский язык заглавие означает: кафе на
площади Ноллендорфа. Ноллендорф же был генерал.
На то и Германия. По-немецки кафе это называлось
«Кафе ам Ноллендорфплатц», но с бегом времени в
кругах русской эмиграции за ним закрепилось имя
«Ноллендорфплатцкафе».
Если когда-либо появится история русской эмигра-
ции, то, несомненно, Берлин и это его кафе займут в
ней не одну страницу, а много глав.
Кафе на площади Ноллендорфа в 20-х годах было
местом встреч, собеседований и собраний всех появ-
лявшихся в Берлине русских литераторов. Много лет
подряд оно оставалось постоянным местом частых за-
седаний правления Союза русских писателей и журна-
листов в Германии. В нем же устраивались общие со-
брания членов этого Союза, когда по истечении года
правление докладывало о своей деятельности за ми-
нувшее время, после чего обычно производились вы-
боры нового состава правления.
Союз русских писателей и журналистов в Германии
с первых же дней своей деятельности занял ярко вы-
раженную противоболыневистскую позицию. Появле-
ние Союза совпало с периодом нарождения различных
проболыыевистских течений — как сменовеховство,
возвращенство и других, которыми искусно, но весьма
скрытно руководили агенты Москвы.
S3
160

В нашем кафе нередко появлялись Андрей Белый, уже тогда
проявлявший очевидные признаки сильного душевного расстрой-
ства; Виктор Шкловский, втихомолку готовившийся к возвраще-
нию в «Совдепию», как тогда называли нашу родину, и после
первых же шагов на ее земле горько пожалевший об этом непопра-
вимом поступке; Алексей Толстой, обычно в кафе торговавшийся
со своими издателями.
Когда я как секре-
тарь Союза каждому из
них предложил войти в
Союз писателей, они
дали уклончивые отве-
ты. Мой доклад по
этому поводу не уди-
вил правление Союза.
Мы знали, что Белый,
Шкловский и Толстой
нередко посещали со-
ветское посольство на
Унтер ден Линден.
Нас поэтому и не
удивляло, что вне Со-
юза, который не толь-
ко оказывал тогда сво-
им членам денежную
помощь в случае нуж-
ды, но и давал весьма
важные юридические Виктор Шкловский,
советы ПО вопросам Рисунок Ю. Анненкова
права жительства, ра-
боты, квартиры и др., оставались Глеб Алексеев и Дроздов, которые
точно прилипли к Алексею Толстому и вскоре, как Белый и Шклов-
ский, вместе с ним вернулись в Москву.
Со странным беспокойством мы наблюдали за частыми появле-
ниями среди нас в кафе Ильи Эренбурга. В Берлине он выпустил
тогда свои первые большие романы — «Хулио Хуренито», «Любовь
Жанны Нэй», «Рвач». Книги были написаны живо и не без таланта.
Эмигрантская критика подробно занималась творчеством молодо-
го писателя. Мы же знали, что он нередко прямо из нашего кафе
отправлялся в советское посольство, где подолгу задерживался в
просторном и богато обставленном кабинете «культурного» атташе.
Эту двойную игру Эренбург, однако, не вел долго: он вскоре порвал
с эмиграцией и вернулся в Советскую Россию.
161
11 - 9238

*
Как-то вечером в нашем кафе появился советский беллетрист
Владимир Лидин. О его приезде в Берлин никто из нас, членов
правления Союза, ничего не знал. Чистенький, опрятненький,
тщательно причесанный, он напоминал собою тип провинциаль-
ного актера, появлявшегося на московской артистической бирже в
поисках контракта. Он прочел по рукописи какой-то небольшой,
довольно бесцветный рассказ, о чем, будь сказано, его никто не
просил. И оставил нашу среду, как и кафе, так же тихо и незамет-
но, как и появился в нем. Спустя несколько дней нам стало извест-
но, что Лидин вернулся в Москву, спокойно и нормально, как это
делали русские посетители немецких курортов до начала Первой
мировой войны.
Соболь и Пастернак появились в нашем кафе в один из холод-
ных осенних берлинских вечеров 1923 года. Оба производили впе-
чатление людей напуганных, чрезмерно осторожных. Они боязли-
во осматривались по сторонам. Кто-то шепнул, что Соболь был на
каторге. У него был довольно растрепанный, взлохмаченный вид.
Его глаза неспокойно бегали по лицам наших товарищей. Не по-
мню, с кем он тогда беседовал, но, когда я вновь посмотрел в его
сторону, его уже не оказалось среди нас.
Борис Пастернак праздновал тогда выход из печати своей книж-
ки стихов «Темы и вариации». Его родители жили в Берлине
на положении эмигрантов. Правление Союза считало, что Пастер-
нак останется с нами и вскоре войдет в наш Союз. Основой к
такому предположению служило нам и то, что издатель Гржебин,
основавший в Берлине большое издательство, охотно печатал
книжки стихов Пастернака. Но Пастернак держался в стороне
от нас — эмигрантов — и больше склонялся к дружеским беседам
с группой писателей, возвращение которых в Советскую Россию
ожидалось со дня на день. То были: Ал. Толстой, Гл. Алексеев,
Викт. Шкловский, Дав. Бергельсон и Дроздов. Даже с моло-
дым тогда поэтом Николаем Оцупом он не пошел на долгий друже-
ский разговор, хотя тот недавно приехал из Ленинграда, но держал
путь на Париж.
В те немногие вечера Пастернак был задумчивым и рассеянным.
Может быть, он переживал внутреннюю борьбу: возвратиться ли в
Москву или идти на разрыв с Родиной. Поэт решился на первое.
Побывал в нашей среде и Анатолий Каменский. Рядом с ним
появилась его жена Леда, молодая, хорошо сложенная женщина.
Каменский был в необычайно веселом настроении, помнится, час-
то дружески хлопал меня по плечу (я один раз беседовал с ним в
162

Петербурге, когда оставил госпиталь после ранения в 1916 году).
Утрированно по-модному одетый, круглым, сытым дицом он напо-
минал хорошо откормленного кота, а это было в ту пору, когда на
Волге еще встречались случаи людоедства... Откуда он приехал и
куда он пропал, мы не знали. Да нас это, по правде говоря, и мало
интересовало.
Много шума вызвал своим появлением в нашем кафе Илья
Маркович Василевский (He-Буква), незадолго до Первой мировой
войны ставший весьма популярным не столько как «скандальный
литератор», а как лектор, выступавший во многих городах великой
России против Вербицкой и ее романов типа «Ключей счастья».
В Петербурге на Пушкинской, в редакции своего «Журнала
журналов», он говорил мне возбужденно, с пеною на губах: «Петер-
бургское издательство романов Вербицкой высылает ее книги в
провинцию не почтовыми пакетами, как уходили тогда книги
Толстого и его славных современников, а железнодорожными ва-
гонами». Своими выступлениями против «творчества» Вербицкой
(«Шире дорогу — Вербицкая идет!» — обычно начинал он свои до-
клады) Василевский достигал обратных результатов: после каждого
его доклада интерес к ее книгам возрастал неимоверно. На другой
день в книжных магазинах книги Вербицкой продавались с таким
же оживлением, как свежие булочки ранним утром у Филиппова в
Москве на Тверской.
А.А. Яблоновский говорил про Василевского шутя: «В России
он был на содержании у Вербицкой». Василевский относился к той
прослойке просоветских литераторов, которые бывали в нашей
среде, но не решался примкнуть к нам вплотную, вступив в Союз
писателей.
В Берлине Василевский сделал попытку вместе с Сергеем Гор-
ным организовать еженедельную газету, которая выходила бы в
один и тот же день и с почти одинаковым содержанием в Берлине и
в Париже. Первая — под редакцией Горного, а вторая — под редак-
цией Василевского. («На какие средства?» — спрашивали многие
из нас.) Помнится, один номер такой газеты — не то «Утро», не то
«Пробуждение» — вышел в Париже. У Горного же в Берлине дело
не заладилось. Газета не вышла.
«Кишка тонка», — обмолвился по этому поводу бывший изда-
тель «Донской речи» Ник. Ельпидиф. Парамонов. Василевский
примчался из Парижа в Берлин, имел бурное объяснение с Гор-
ным... и исчез из Берлина.
Спустя несколько месяцев мы узнали из советской печати, что
И.М. Василевский (He-Буква) вернулся в Советскую Россию, был
судим в Киеве народным трибуналом, открыто сознался и покаял-
ся в своих «грехах» против Советской власти и был приговорен
163
1Г

теш шмкву
164

к незначительному — по советским понятиям — наказанию (три
месяца тюремного заключения!). С той поры мы нечего больше о
нем не слыхали.
С Сергеем Горным автора этих строк связывала дружба, начало
которой относится к кануну Первой мировой войны. Мы жили тог-
да в поселке Амур, на левом берегу Днепра, вблизи города Екатери-
нослава. Горный посылал свои сатиры в Петербург, в журнал «Са-
тирикон». Как-то он вздумал издать книгу этих сатир. Отказал ли
ему А.Т. Аверченко в таком издании, или были тому какие-либо
иные причины, — сказать не
могу, но Горный решил издать
эту книгу в Екатеринославе и
за собственный счет.
Мне пришлось помочь ему в
корректуре и в техническом
оформлении книги. Знания
обоих в последней области
были весьма скудны, а типо-
графия Подземского, где книга
была набрана, никогда книг
литературного содержания не
печатала. Аверченко не отказал
своему сотруднику Горскому в
высылке клише издательства
«Сатирикон». Когда же книга
была отпечатана и первый эк-
земпляр ее был отправлен в
Петербург, оттуда пришла те-
леграмма, Гласившая Прибли- Сергей Горный
зительно следующее: «Ни в
коем случае книга не может поступить в продажу в том виде, в
каком она вышла из печати. Это не сборник сатир, а какой-то ката-
лог сельскохозяйственных машин или средств для уничтожения
вредных насекомых». Дело касалось не содержания, а внешнего
вида книги, на которой, однако, значилась эмблема издательства
А.Т. Аверченко. Книга называлась «Почти без улыбки».
В начале 20-х годов Горный попал в Берлин и вошел в наш
Союз, но спустя три-четыре года правление Союза было вынужде-
но опубликовать в русских газетах Берлина заметку о том, что счи-
тает Сергея Горного выбывшим из состава членов Союза писате-
лей. Это произошло вследствие того, что в ту пору Сергей Горный
заключил контракт с английским обществом «Лена-Гольдфильс»,
по которому обязался отправиться как сотрудник этого общества
165

на берега реки Лены, чтобы там производить поиски золотых
россыпей. Литератор Горный имел диплом горного инженера.
По этому договору Горный часто бывал в советском торговом пред-
ставительстве; приходилось ему посещать и другие советские уч-
реждения в Берлине, что в конце-то концов стало известным в на-
ших кругах.
Само собой разумеется, что на Лену Горный не поехал. В част-
ных разговорах с Горным ему дали понять, что его пребывание в
наших рядах не совмещается с его новой деятельностью. Горный
умер в Мадриде, где и похоронен.
В эмиграции выпустил две книги — «Остров Кипр» и «Санкт-
Петербург».
В нашем кафе Сергей Есенин появился в сопровождении Глеба
Алексеева, имевшего тогда в кармане советский паспорт и визу на
въезд в Советскую Россию. В новом пальто светлой верблюжьей
шерсти, в модной шляпе такого же цвета, в изящных ботинках с
широким носком (все было закуплено во время короткой останов-
ки в Риге), со светлыми пушистыми волосами и здоровым румян-
цем на мальчишески задорных щеках, Сергей Есенин напоминал
собою сынка богатого московского купца, пожелавшего удивить
«подгнившую Европу». Но это было только внешне. В действитель-
ности же молодой талантливый поэт своими серо-голубыми глаза-
ми внимательно и проницательно вглядывался в каждого из нас и в
нашу жизнь.
К несчастью, Есенин прибыл в Берлин во время жуткой катаст-
рофы — падения немецкой марки. Билет трамвая в то время стоил
несколько миллионов марок. За легкую закуску и несколько рюмок
водки в русском ресторане Есенин заплатил что-то около пятиде-
сяти миллионов марок.
— Стало быть, не врут наши газеты, когда печатают корреспон-
денции из Берлина о том, что в нем жизнь похуже, чем в сумасшед-
шем доме, — повторял Есенин, охотно опрокидывая одну рюмку
водки за другой.
Когда Есенин пожелал разменять свои фунты и доллары, мне
пришлось побывать с ним в «Дисконто Банке», так как Глеб Алек-
сеев слабо знал немецкий язык и не решался произвести эту опера-
цию, на которой Есенин мог бы потерять большую сумму. В те ми-
нуты, когда мы находились без Алексеева, я чувствовал в словах
Есенина горечь и сожаление по поводу того, что он встретил в Бер-
лине. Я же не решался убеждать его в том, что история с немецкой
маркой — явление временное и что немцы как народ здоровый,
трудоспособный и настойчивый скоро переболеют и эту болезнь.
От коротких замечаний Есенина у меня создалось впечатле-
ние, что несчастный поэт выехал из России с намерением больше
166

Глеб Алексеев
не возвращаться туда. Когда же он увидел вакханалию немец-
кой экономической системы, то решение это в нем сильно поколе-
балось.
Есенин пробыл несколько дней в Берлине, обошел почти все
кабачки оживленной Фридрихштрассе, на прощанье заглянул в
наше кафе, «смотнулся» в Париж, а оттуда путь его шел прямо в
Нью-Йорк.
Года два спустя мы с болью в душе узнали о добровольном уходе
молодого поэта в иной мир...
На весьма короткое время появился среди нас поэт Игорь
Северянин. Он был моим гостем. Поэт приехал в Берлин из ка-
кой-то далекой и заброшенной эстонской деревни, где жил тогда с
женой. Там он задыхался от обывательского однообразия и изны-
вал в тоске по культурной творческой деятельности. Он приехал в
Берлин с предрешенным намерением остаться в Германии. Для бо-
лее легкого осуществления этого желания он взял с собой и жену.
Когда же я по-дружески откровенно познакомил его с условиями
жизни и работы русских литераторов в Германии, нахмуренное
лицо поэта еще более потемнело, и он решил не задерживаться
долго в Берлине, а вернуться как можно скорее в свою эстонскую
деревню.
Моя жена, ныне покойная, в гимназические годы увлекавшаяся
стихами Игоря Северянина («Ананасы в шампанском!»), своим
глазам не верила, что этот высокий строгий человек, с коп-
ной всклокоченных волос на голове, в черном длинном учитель-
ском сюртуке, с глубокими продольными морщинами на хму-
167

ром лице, несколько лет тому назад был поэтом со всероссийским
именем.
Поэт уклонился от моего предложения выступить в нашем кафе
с чтением своих стихов и даже не пожелал встретиться с некоторы-
ми литераторами, которых знал по Петербургу. Северянин глубоко
ушел в себя. Он задыхался в отсутствие той шумной славы, которая
сопровождала все его выступления в России, и уехал из Берлина
незаметно, не попрощавшись со своими столичными друзьями.
*
Критик Юл. Ис. Айхенвальд особенно морщился, когда на на-
ших вечерах появлялся молодой литератор Иван Коноплин. Он
выпустил в Берлине небольшую книгу рассказов «Бескрестные мо-
гилы», состоял членом нашего Союза, но мы ему как-то инстинк-
тивно не доверяли, а Айхенвальд высказывал это открыто, уклоня-
ясь от его приветствий. Предчувствия многих из нас вскоре и
совершенно неожиданно полностью оправдались: Коноплин ока-
зался мелким агентом берлинского ГПУ и осведомлял его обо всем,
что ему было известно о деятельности нашего Союза и о жизни от-
дельных его членов.
Коноплина выдала его собственная неосторожность. Зная, что
служащая редакции газеты «Руль» Н. Давыдова, имея больную
мать, постоянно нуждается в деньгах, он без обиняков предложил
ей давать ему два раза в неделю письменные доклады о том, что ей
станет известным из секретных дел редакции, и о материалах, по-
ступающих к Иос. Влад. Гессену для издательства «Слово» и для
«Архива русской революции», являвшегося побочным изданием
«Слова». За такие доклады Коноплин обещал Давыдовой денежную
помощь. Перепуганная девушка побежала к Гессену и рассказала
ему о сделанном ей предложении. Деятельность Коноплина как со-
ветского агента была раскрыта.
После этого прошло много лет. Никто из русских литераторов
не встречал никогда Коноплина на улицах Берлина. Он, видимо,
исчез из города. Но весною 1945 года, когда советские армии во
главе с Жуковым все теснее сжимали кольцо вокруг нацистского
Берлина, на который английские и американские бомбовозы днем
и ночью сбрасывали тысячами разрывные и поджигательные бом-
бы, я в поисках возможностей выбраться из этого ада и бежать от
угрожавшей мне опасности со стороны НКВД устало бродил по
Курфюрстендамму.
Широкий проспект, засыпанный развалинами, был почти без-
люден. Мимо меня быстрыми шагами прошла знакомая фигура,
держа в руках туго набитый портфель. По профилю и затылку я уз-
нал в прошедшем Ивана Коноплина. На нем была длинная кожа-
ная шинель. Какая-то сила потянула меня к нему. Я почти порав-
168

нялся с ним и окликнул его. Он же, даже не вздрогнув, так как,
очевидно, ждал моего оклика, продолжал шагать. На ходу он отчет-
ливым шепотом произнес:
— Отстаньте от меня. Я соскочил с советского аэроплана. Скоро
наши дивизии будут в городе... тогда поговорим. Вы будете под
моею защитой!
Так ли это было, как он мне сказал, — не знаю, но совсем недав-
но я получил известие, что Иван Степанович Коноплин, дослужив-
шись в Советской Армии до чина майора, все же окончил свою
жизнь в сентябре 1953 года в качестве ссыльного в далеком лагере
Абеза. В свое время в эмиграции он выпустил помимо «Бескрест-
ных могил» еще две книги: «Печальный Бог» и «История Г. Бело-
морина».
•
Его имя было известным в старых русских литературных кругах
Москвы и Петербурга. Его считали критиком, непревзойденным
с той поры, когда навеки утих голос «одержимого» Белинского.
Сын одесского раввина, он изменил вере своих предков и перешел
в православие. Этим он надеялся душой и телом приобщиться
к русской культуре. Но как раз это обстоятельство мешало ему и
лежало на нем тяжелым душевным гнетом. Его душа раздвоилась.
Православие не вошло в его душу так, как он себе это представлял,
меняя веру.
Русские писатели считали, что можно быть отличным крити-
ком, исповедуя другую веру. Многие из них относились поэтому к
Айхенвальду с некоторым холодком. Айхенвальд погиб в Берлине,
кажется, зимою 1928 года, попав под трамвай.
Незадолго до этого несчастного случая я имел с ним про-
должительную и откровенную беседу по поводу моего романа
«Путь скорби». Эту книгу я подарил Айхенвальду с надписью: «До-
рогому Юлию Исаевичу только не для критики». Вспомнив Моск-
ву, Айхенвальд рассказал мне, как однажды Лев Толстой отвернул-
ся от него как бы по рассеянности... Вероятно, этот большой
аристократ духа не мог простить Айхенвальду его измены религии
предков.
Айхенвальд был постоянным членом правления нашего Союза и
горячо принимал к сердцу все его дела. Он был хорошим, теплым и
отзывчивым товарищем, но был ли он безусловно твердым в своих
литературных суждениях, позволяю себе высказать некоторые со-
мнения. Айхенвальд поддавался дружескому влиянию, что нередко
сказывалось во вред или на пользу того из произведений писателя,
которое как раз находилось в руках критика. Не хочу и не должен
удаляться от нашего кафе, но, кто близко знал Айхенвальда по его
личной жизни в Берлине и по еженедельным статьям в газете
«Руль», тот вряд ли станет оспаривать мое утверждение.
169

АРКАД1Й АВЕРЧЕНКО
СМЪШНОЕ
ВЪ СТРАШНОМЪ
Новые разсказы
1920—1923
КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО
„С В В Е Р Ъ"
АКЦ. ОБЩ.
БЕРЛИНЪ
170

*
Нашим дорогим гостем в Берлине был Аркадии Тимофеевич
Аверченко. Он приехал к нам из Праги и жаловался на обострен-
ную боль в почках. Берлинские врачи — специалисты по этим бо-
лезням — строго-настрого запретили больному употребление спир-
тных напитков, но он вызывающе не считался с этим запретом и
сознательно сокращал свою жизнь.
На одном из вечеров в нашем кафе Аркадий Тимофеевич прочел
несколько неопубликованных рассказов, а на дому у Сергея Горно-
го (его бывшего сотрудника по «Сатирикону») он весьма мрачно
говорил об эмиграции и о нашем близком будущем.
— Мы забудем русский язык! — уныло предвещал он. — Тесно...
негде печатать свои вещи так, как к этому душа лежит! — безрадост-
ным тоном повторял тот самый Аркадий Аверченко, от которого
несколько лет тому назад в Петрограде несло здоровьем, веселым
юмором и чудовищной неутомимостью.
Чувствовалось, что и ему, как и Игорю Северянину, не хватало
роскоши, богатства и всероссийской славы. Достоверно известно,
что император Николай II был одним из наиболее верных читате-
лей «Сатирикона». Рассказывали, что покойный государь особенно
смеялся, когда в журнале Аверченко появлялось что-либо о его ми-
нистрах. Фельетон Аверченко о министре иностранных дел Изво-
льском государь прочел вслух своей жене и детям, тогда взрослым
дочерям. Все хохотали...
Во время дружеской беседы Аверченко напомнил Горному и
мне историю с выпуском книги «Почти без улыбки», что привело
нас всех в хорошее настроение.
Аверченко прожил несколько дней в Берлине, откуда вернулся в
Прагу, где вскоре и скончался.
Не только в стороне от нашего Союза, но и в большом отдале-
нии от всех эмигрантов вообще держался поэт Саша Черный, оста-
вивший в прозе незабываемую книгу «Первое знакомство». Он ред-
ко бывал в нашем кафе. Однажды мы могли приветствовать его как
гостя на балу русской прессы в Берлине. Грустными, полными пе-
чали глазами он глядел на веселившуюся толпу и почти до рассвета
сидел на одном и том же диване, молча наблюдая «житейскую суе-
ту». Видимо, уже тогда его мозг грызла коварная мысль об уходе в
иной мир, что он вскоре, как мы слышали, и совершил.
Марк Александрович Алданов появился в нашем кафе после
моих долгих уговоров. Он приезжал из Парижа в Берлин исключи-
тельно для переговоров с издательством «Слово», в котором вышли
его большие романы «Девятое Термидора», «Чертов мост», «Заго-
171

вор». Писатель оставался верным посетителем кафе Иости на
Потсдамерплатц.
Однажды мы пешком отправились в наше кафе, чтобы «поды-
шать ритмом немецкой казармы», как выразился тогда Алданов.
Речь зашла о его романе и коснулась критика Айхенвальда, упорно
уклонявшегося от критического разбора творчества Алданова. Ал-
данов знал, что Айхенвальд имеет почти полную свободу как в
выборе книг для критики, так и в форме построения своих статей,
появлявшихся еженедельно в газете «Руль». Он высказывал различ-
ные предположения; ему, видимо, не приходила в голову мысль о
том, что критик Айхенвальд совершенно отрицал его, Алданова,
как русского писателя, утверждая в частных спорах с Гессеном,
а нередко и со мною, что Алданов — писатель без своего языка.
По отношению к писателю Алданову критик Айхенвальд проя-
вил исключительное упрямство: он не написал о нем ни одной
критической строки.
Редко бывал среди нас в нашем кафе престарелый Василий Ива-
нович Немирович-Данченко. Однажды привел его в кафе Сергей
Горный, живший по соседству с ним в Берлине-Штетлице. К тому
времени писателю минуло девяносто лет. Внешне он оставался та-
ким, каким его знала вся Россия в течение десятков лет: корена-
стый, почти четырехугольный, с неизменной шляпой-котелком на
голове, пенсне, прикрепленным к длинному черному шнурку, и с
длинной, пышной бородой, расчесанной надвое, по-скобелевски.
В ту пору я жил неподалеку от квартиры писателя и часто бывал
у него, помогая ему в сборах по переселению в Прагу. Василий
Иванович часто упоминал, что знает французский язык, говорит с
трудом пополам по-английски, научился как-то испанскому языку,
прожив некоторое время в Испании. «А вот поди же, — часто по-
вторял он с видимым огорчением, — забросило же тебя на старости
лет на Неметчину и сидишь здесь, как чурбан, не зная и не пони-
мая ни звука!»
Облегчением для него в этом вопросе являлась неотрывно нахо-
дившаяся при нем баронесса, знавшая немецкий язык, но в случа-
ях, где требовалось личное присутствие престарелого писателя, а
баронесса иногда не имела возможности появиться вместе с ним,
старику приходилось туго. Кто-нибудь из членов правления наше-
го Союза, хорошо знавших немецкий язык, должен был сопровож-
дать писателя. Обычно выпадало на мою долю, как наиболее моло-
дому члену правления и секретарю Союза, ходить с Василием
Ивановичем в полицейское управление, в консульства и другие уч-
реждения, имевшие какое-либо отношение к вопросам по выезду
из страны.
У себя на дому Василий Иванович всегда оставался оживлен-
ным и интересным рассказчиком, проявляя при этом необычай-
172

ную для своего высокого возраста бодрость. Помнится, однажды
он признался мне, что в России написал и опубликрвал более сот-
ни романов, а теперь помнит только два-три заглавия из них: не то
«Орлы Кавказа», не то «Горные орлы». Рассказывая это, он указал
мне пальцем на два огромных сундука, в которых, по его же сло-
вам, хранились манускрипты нескольких дюжин еще не напеча-
танных романов. Старик все еще думал, что. когда-нибудь ему уда-
стся опубликовать эти произведения, а к тому времени возраст его
перевалил за девяносто.
Хлопоты по переезду «на постоянное жительство» в Прагу за-
метно расстроили здоровье старого писателя. Почти одряхлевшего
Немировича-Данченко мы доставили на вокзал к поезду на Прагу.
Там он вскоре и скончался.
*
Колышко Иосиф Иосифович, бывший одно время сотрудником
СЮ. Витте, председателя Совета министров царских времен, и на-
писавший о нем пьесу под заглавием «Большой человек», вошел в
наш Союз немедленно же по прибытии в Берлин. В России Ко-
лышко работал в сытинском «Русском слове» под псевдонимом
Баян.
Помнится, в России во время Первой мировой войны, когда по
стране поползли жуткие слухи об измене и последние нашли свое
подтверждение в том, что вскоре был повешен полковник Мясое-
дов, где-то кто-то... произнес имя Баяна в связи с этим страшным
преступлением. Пришла революция. Над страной повисли новые
печали.
Колышко прожил в Берлине недолго. Он не любил немцев и
вскоре перебрался в Ниццу, где, прожив несколько лет, скончался
в полном одиночестве.
*
Появился в нашем кафе однажды и старый Иван Дмитриевич
Сытин — «сам». В поношенном костюме, запуганный, небритый,
опасаясь слежки советских агентов, он вначале не решался пойти
ни ко мне на квартиру, ни в наше кафе. Когда же я назначил встре-
чу в ранний утренний час, когда кафе обычно пустовало, Сытин
согласился «завернуть» туда, чтобы поговорить «по душам».
Старик приехал в Берлин с намерением написать и издать свои
воспоминания. Он хотел остаться в эмиграции до последних дней
своей жизни.
Ему, как и Игорю Северянину, я подробно рассказал о нашей
жизни и работе в немецкой столице и сказал ему, что если бы он
имел на руках готовую рукопись своих воспоминаний, то можно
было бы в ускоренном порядке ознакомить издательство с их со-
держанием и дать ему, Сытину, тот или иной ответ. Он же откро-
173

венно заявил, что не написал еще ни одной строки и пока носит
весь материал в голове.
Сытин приехал в Берлин прямо из Москвы совершенно легаль-
но, с советским паспортом и с немецкой визой на весьма короткое
время в Германию. Лицам с такими паспортами, или, вернее, с та-
кими въездными визами, местные немецкие власти редко предо-
ставляли право дальнейшего пребывания в стране и требовали не-
медленного выезда за ее границы.
Слушая московский говор еще недавно большого Сытина и уз-
нав, по его же словам, что хотя большевики и захватили его огром-
ную типографию и все прилегающие к ней квартиры и постройки,
но его лично и членов его семьи ни в каком виде не притесняют и
он по-прежнему пользуется своей квартирой и во всех отношениях
особой нужды не чувствует, я позволил себе высказать ему мои со-
мнения по поводу того, как сложилась бы его жизнь здесь, если бы
он решил остаться с нами... в эмиграции. В этом смысле я, может
быть, проявил некоторую жестокость, посоветовав ему вернуться в
Москву до истечения срока его немецкой визы, для того чтобы не
пришлось ему ходить в местное советское консульство и другие уч-
реждения, подчиненные Москве.
Левый глаз Сытина постоянно слезился. Он часто прикладывал
к нему свой носовой платок, далеко не первой свежести. Когда же я
закончил свою довольно пространную речь, Иван Дмитриевич нерв-
но задергался. В его правом глазу тоже показалась слеза. Чтобы ус-
покоить старика и отвлечь его от мрачных мыслей, я предложил
ему рассказать мне хотя бы в общих чертах, как он представляет
себе свой труд — воспоминания. Но уже после первых слов Сытина
я понял, что этот известный всей России талантливый издатель-са-
мородок, начавший с печати и продажи копеечных открыток и соб-
ственными силами выросший до гигантских всероссийских масш-
табов, оказался не только скупо одаренным мемуаристом, но,
откровенно говоря, скучным и малограмотным, к тому же еще и
озлобленным сплетником.
Купеческая кровь бурлила в нем даже и в те часы, когда он си-
дел подле меня в пустом берлинском кафе и рассказывал, в плане
своих предполагаемых воспоминаний, как Влас Дорошевич «вы-
жимал» из него построчную плату и довел ее до небывалой цены в
один рубль за строку.
— А Влас-то, — горячился Сытин, — был хитрый и наловчился
писать так, что что ни слово, то и строка! А я, несчастный издатель,
должен был платить да еще не смел при этом роптать! Да Влас-то
этот у меня больше министра зарабатывал!! Куда там! Больше всего
Совета Министров вместе приходилось ему выплачивать! Восемь-
десят, а подчас и сто тысяч в год тянул он из моей тощей кассы! —
возмущался московский купец, забывая, что не кто иной, как Влас
Михайлович Дорошевич, был одним из тех весьма немногих лите-
174

раторов, которые своим талантом создали «Русскому слову» все-
российскую известность.
— А вот, — продолжал Сытин рассказывать мне из своих буду-
щих воспоминаний, — когда и Костя Бальмонт захотел печататься
у меня и запросил, как и Влас, по одному рублю за строку, то я ему,
милому, собственноручно и ответил: «Дорогой Бальмонт! Дела
«Русского слова» пошли нынче похуже... Ежели желаете печататься
в моей газете, да по рублю за строку, — милости прошу, но больше
пятнадцати строк за один раз печатать не могу. Касса не выдер-
жит!» На этом моя переписка с Бальмонтом и закончилась! — удов-
летворенно закончил он.
— А сколько горя было у меня с Власом! Да только о нем одном
я мог бы написать три тома воспоминаний! Бывало, ночью но-
мер сверстан и готов к спуску в мою ротационку — самую наи-
новейшую и крупнейшую из всех типографий во всей России.
Вдруг появляется горе мое — Влас! Вином несет от него на сто
верст! Всех толкает в сторону, да прямо к набранным и сверстан-
ным страницам.
— Это выбросить! Это сократить! Набирай, Петя, под диктов-
ку! — И стоя, в шубе, он диктовал прямо в линотип свой последний
фельетон по поводу какого-то министра или губернатора. Номер
газеты не успевал к поездам, уходившим на рассвете в провинцию.
Там в таких случаях мое «Русское слово» приходило с опозданием.
Но вся Россия читала Власа и... восторгалась... А мне было и радо-
стно и грустно: на другое утро приходили старик Василий Ивано-
вич Немирович-Данченко, поп-расстрига Григорий Петров и дру-
гие сотрудники. Кричали, гремели, скандалили по поводу того, что
их статьи были выброшены из номера или так изуродованы, что
сам черт в них ничего не мог понять. А если какая-либо статья и
уцелела после ночного разгрома, устроенного Власом, то или за-
главие отсутствовало, или подпись была не та...
Сытин рассказал мне еще много других эпизодов из своей мно-
голетней издательской практики, но все его воспоминания строи-
лись на коммерческих мотивах. Взятые воедино, они вряд ли пред-
ставили бы большой интерес для культурного русского читателя.
К концу нашей беседы Сытин признал мои доводы «толковы-
ми» и «рассудительными». Я посоветовал ему до отъезда зайти в
магазин готового платья и купить себе новый костюм. Дня через
два Сытин оставил Берлин и вернулся в Москву.
Нового костюма он не купил.
*
Загадочной фигурой промелькнул в Берлине и в нашем кафе
Владимир Бурцев. Позднее выяснилось, что его приезд в Берлин
был непосредственно связан с попытками разоблачить похитите-
лей генерала Кутепова в Париже.
175

При первой встрече с Бурцевым в помещении издательства
«Слово», где я работал, я несколько раз спрашивал его, где он оста-
новился в Берлине, и предложил ему воспользоваться свободной
комнатой в моей квартире. Мое предложение он оставил без отве-
та, как бы не расслышав его.
Бурцев объяснил мне свой приезд в Берлин желанием покон-
чить свои дела с издателем Тикстоном, который будто бы не совсем
корректно вел расчеты с Ним и отказывается печатать второй том
его воспоминаний. Он весьма путано излагал мне суть разногласий
между ним и издателем, жившим тогда в Берлине-Штетлице. Когда
же я вечером того же дня встретился с Тикстоном в его квартире, то
он показал мне подлинные письма Бурцева и соглашения с ним,
которые явно противоречили всему тому, что мне несколько часов
тому рассказывал сам Бурцев.
Любопытно было, что к условленному часу и месту встречи на
другой день Бурцев не явился, о чем я, по душе говоря, мало сожа-
лел. Выросший в условиях подпольной работы — конспирации,
предательства и провокации, — Бурцев многое из того страшного
мира незаметно впитал в себя. Когда он позвонил по телефону и
даже не извинился по поводу того, что не пришел в условленное
место, я предложил ему новую встречу и выбрал для этого наше
кафе. Я долго сидел одиноко в углу и глядел на входную дверь, пока
наконец не показалась странная фигура разоблачителя Азефа —
Владимира Бурцева.
Он поражал своей необычайно внешней неряшливостью (лю-
бой берлинский нищий имел более опрятный вид, чем тогда Бур-
цев). Мне казалось, что он провел ночь не в кровати, а где-либо в
одном из берлинских парков на траве или на скамье. Я дословно
передал ему содержание переговоров с его издателем. Он пробор-
мотал что-то невнятное, порывисто встал со стула, протянул мне
неуклюже руку и быстрыми мелкими шагами, по-старчески, вы-
шел из кафе.
Бурцев провел в Берлине не менее четырех дней, но никто из
русских, которые так или иначе с ним в эти дни встречались, не
знал, где он проводил ночи и спал ли он вообще под какой-нибудь
крышей.
Под псевдонимом Жак Нуар жил среди нас, был членом нашего
Союза и печатался в эмигрантской прессе, преимущественно в га-
зетах «Руль» и «Сегодня», человек маленького роста, слегка сгорб-
ленный, с постоянной улыбкой сарказма на задумчивом лице.
Однако же при этой его далеко не приветливой внешности
он умудрился найти в Берлине немку, которая много лет была ему
верной подругой, создавала ему домашний уют, следила за его бель-
ем, штопала носки и никогда не выпускала его из дому без того,
чтобы не удостовериться в том, что его брюки хорошо выглажены.
176

Жак Нуар писал в стихах сатиры, пародии, карикатуры. В Бер-
лине он выпустил небольшой сборник таких стихов под заглавием
«На сквозняке». Одно из них, «На паперти Европы»4, несомненно,
вошло бы в какую-либо хрестоматию сатириков, если оно появи-
лось бы в России.
Между Жаком Нуаром, сатириком из Кишинева, и бывшим со-
трудником газеты «Руль». В.М. Деспотули установилась прочная
дружба. Оба постоянно спорили о литературе, критиковали каждо-
го из своих друзей-литераторов, и естественно, что Жак Нуар стал
постоянным гостем Деспотули, когда тот открыл свой «ресторан»
на Пассауэрштрассе. Денежные средства Жака Нуара были весьма
ограниченны, питался он дома у своей немки, и, таким образом,
больших материальных выгод предприятие Деспотули не могло
от него ожидать. Умный же Деспотули знал, что Жака Нуара любят
русские берлинцы — читатели газеты «Руль», — и поэт-сатирик
являлся как бы приманкой для широкой публики, придавая при
этом ресторану Деспотули характер некоторой близости к литера-
турному миру.
Сатиры Жака Нуара напоминали те, которые в России появля-
лись во многих журналах за подписью, скажем, Агнивцева, Князе-
ва, Городецкого или Горного. В стихах Жака Нуара не было рос-
сийского простора, широкого размаха. В них звучала тихая скорбь
вечно гонимого, всегда и всюду преследуемого. Помнится, боль-
шое впечатление произвело на аудиторию его небольшое стихо-
творение, в котором он сравнивал всесильного некогда в России
генерал-губернатора Думбадзе с выходцем из черты оседлости.
Он обоих поставил перед столом немецкого полицейского чинов-
ника в ту минуту, когда они оба просят предоставить им право на
жительство.
Но в этой сатире не было чувства какого-либо злорадства или
сознания отомщенной несправедливости. Маленький поэт-сати-
рик видел в обоих жертв неимоверного национального несчастья.
С необычайно поэтической теплотой в нескольких рифмованных
строках он дал тяжелую картину горя российских эмигрантов.
Жак Нуар мог говорить только о литературе. Его коробило все-
гда, когда кто-либо, по незнанию или желая его ущемить, спраши-
вал: «Не вы ли тот Саша Черный, который тоже иногда печатает
стихи?»
Ему было далеко до Саши Черного — поэта большой русской
культуры. Жак Нуар был не совсем грамотен. Ему не хватало нор-
мального среднего образования, которое давали наши классиче-
ские гимназии, реальные или коммерческие училища. Вряд ли он
вообще прошел какую-нибудь школу в России, а вернее всего, был
одним из тех многих самоучек, которыми была до избытка полна
наша Родина.
177
12-9238

Бесспорно же то, что в нем жила душа поэта. Поэта маленького,
скромного, чуть запуганного, но все же подхватывавшего грустные
настроения русской эмиграции и звучно слагавшего их в рифмо-
ванные строки.
Приход нацистов к власти нанес оглушительный удар по су-
ществованию Жака Нуара. Не столько закрытие газеты «Руль»,
сколько невозможность дальнейшей совместной жизни с его по-
другой-немкой сделали его пребывание в Берлине совершенно не-
мыслимым.
Правление нашего Союза, верным членом которого Жак Нуар
был всегда, озабоченно занялось его судьбой. Было решено сделать
все возможное, чтобы Жак Нуар как можно скорее оставил гра-
ницы Германии. Он выразил желание возвратиться на родину, в
Кишинев, который тогда входил в границы румынского королевст-
ва. Начались долгие и утомительные переговоры с румынским кон-
сульством. Пошла переписка с министерством иностранных дел в
Бухаресте. Наконец оттуда было получено разрешение на въезд
Жака Нуара в Румынию.
Ни Жак Нуар, ни правление Союза тогда не могли знать, что
спустя несколько лет по Румынии разольется нацистская кровавая
муть, после которой последует не менее жестокий советский раз-
гром.
Погиб ли Жак Нуар от петли гестаписта или от пули чекиста —
никто сказать не может. Но в том, что он погиб, сомневаться труд-
но. В ином случае голос грустного поэта, без сомнения, дошел бы
до нас.
*
Хорошим, незамысловатым, сердечно простым писателем и то-
варищем был Иван Лукаш. Он вошел в наш Союз. Посещал наше
кафе всегда, когда для этого представлялся какой-либо случай: об-
щее ли собрание членов Союза, литературный вечер с заранее вы-
работанной программой или очередное дружеское собеседование
без программы и без определенной темы.
Иван Лукаш жил в Берлине недолго. Одно время он жил в Риге,
где редактировал литературный журнал. В Берлине же он появлял-
ся как беллетрист в газете «Руль». Он написал и опубликовал в
эмиграции несколько книг, из которых в моей памяти остались
«Ветер Карпат» и «Бедная любовь Мусоргского». Помимо этих двух
книг Лукаш является автором третьей книги, вышедшей под загла-
вием «Дежкин Карагод». На обложке этой книги значится в качест-
ве автора Н.В. Плевицкая.
Об истории этой книги и близости Лукаша к Плевицкой следует
ныне рассказать. Души обоих давно ушли от нас. Но никто в Бер-
лине и мысли не допустил бы, что Иван Лукаш — скромный рус-
ский литератор, — сам того не зная и не подозревая, окажется «со-
178

трудником» советской агентуры в среде русской эмиграции. В те
годы Плевицкая была замужем за «генералом» Скоблиным. Они
жили в прекрасном особняке, расположенном среди старых дубов
берлинского Тиргартена.
Каждый раз, когда члены правления нашего Союза отправля-
лись к Плевицкой, с тем чтобы пригласить ее для участия на балу
русской прессы, она принимала нас в исключительно уютном и бо-
гато обставленном будуаре. Как приветливая хозяйка, она всегда
предлагала нам угощение.
Плевицкая всегда обещала, но ни на одном из наших балов не
выступила.
Однажды она появилась на нашем балу, но как гостья. Фото-
графическая карточка, на которой сняты правление Союза, Пле-
вицкая, немецкая артистка Лиль Даговер, В. Набоков-Сирин
и автор этих строк, каким-то чудом сохранилась у меня и поныне.
Судебным следствием по делу похи-
щения генерала Кутепова в Париже было
установлено, что уже во время пребыва-
ния четы Скоблиных в Берлине оба со-
стояли на службе у советского правитель-
ства и осведомляли его обо всем, что им
было известно. А знали они очень много.
Деятельность их закончилась похищени-
ем Кутепова.
Иван Лукаш любил поговорить, осо-
бенно тогда, когда были внимательные и
любезные слушатели. Он бывал в редак-
циях эмигрантских издательств, встре-
чался с эмигрантами и знал все их планы,
надежды и упования. Для того чтобы об-
легчить Плевицкой работу по осведомле-
нию советского агентства о жизни и дея-
тельности русских эмигрантов, ЛОВКИЙ Иван Лукаш
авантюрист Скоблин стал часто пригла-
шать на чашку чая Ивана Лукаша. Пошли беседы, дружеские, от-
кровенные, какие могут быть между русским литератором и арти-
сткой, недавно славившейся по всей России.
Для того же, чтобы этим частым визитам придать какой-то бо-
лее оправданный характер, чем только дружеские беседы, Скоблин
предложил Лукашу написать книгу о жизни Надежды Васильевны.
Она сама едва умела читать по-печатному, но для рассказа у нее
слов было много. И Лукаш стал со слов Плевицкой писать книгу о
ее детстве.
«Но не в книге там было дело!» — воскликнули многие из нас,
когда выяснились подробности деятельности Скоблиных в Берли-
179

не и Париже. Лукаша выспрашивали по всем направлениям. Он
стал верным и старательным осведомителем советской агентуры,
сидя в русском доме, подле русской женщины, нередко в будуаре,
где тепло светился огонек лампады.
С переездом Скоблиных в Париж туда потянуло и Лукаша. Бывал
ли Лукаш у Скоблиных в их квартире в Париже — мне неизвестно.
Книга же «Дежкин Карагод» вышла и существует. Она является
вещественным доказательством того, как несчастье может свалить-
ся на голову каждого из нас, поскольку мы живем в изгнании и на
чужбине.
Иван Лукаш скончался во Франции. Последний раз я беседовал с
ним, как и с АА Яблоновским, в Париже, в помещении редакции
газеты «Возрождение», где оба тогда там работали, весною 1934 года.
Алексей Ремизов — писатель оригинальный и неподражаемый и
по манере писания, и по внешности — побывал в нашем кафе
один-единственный раз. Привел его к нам В.Я. Ирецкий. Тогда вы-
шла из печати новая книга Ре-
мизова (кажется, «Шумы горо-
да»). Писатель пожелал дать
некоторым из друзей-писате-
лей эту книгу и сделать на каж-
дой из них товарищескую над-
пись.
Уже тогда Ремизов отличал-
ся необычайной близоруко-
стью. С наступлением же тем-
ноты становился на улице поч-
ти беспомощным. Его внеш-
ность весьма подходила к его
рассказам о ведьмах, чертях,
дьяволах и оборотнях. Только
в те редкие минуты, когда он
улыбался, в его глазах, спря-
танных под толстыми стекла-
ми очков, играла хорошая, до-
брая русская душа.
Алексей Ремизов недолго оставался в Берлине. Он переселился
в Париж с первой волной русских эмигрантов, питавших больше
симпатий к французам, нежели к немцам.
Алексей Ремизов
Вл. Ходасевич появлялся в нашем кафе всегда в те вечера, когда
туда приходил Алексей Толстой в сопровождении своих двух моло-
дых друзей — Алексеева и Дроздова. Если, бывало, Толстой поче-
180

му-либо не приходил, Ходасевич шагал по большому помещению
кафе, не присаживаясь ни к одному из столиков, хотя за многими
из них нередко сидели литераторы, вместе с которыми он попал в
эмиграцию.
У него всегда был озабоченный вид. Лицо его выражало полное
равнодушие «ко всем и ко вся». Глядя на него и наблюдая его по-
спешную походку, всегда с портфелем в руках, можно было поду-
мать, что в голове этого человека копошатся мысли, по осуществ-
лению которых либо мир взлетит на воздух, либо на земле настанет
житье рая. В действительности Вл. Ходасевич в ту пору сидел на
двух стульях: Горький и Толстой открывали ему возможности воз-
вращения в Советскую Россию, а он, почувствовав горечь эмигрант-
ского хлеба, но и неоценимую сладость полнейшей свободы, не мог
на это решиться.
Ходасевич стал строить «мост» в виде толстого литературного
журнала, куда должны были войти Толстой, Горький, Эренбург и
другие писатели, жившие и работавшие тогда в Советской России.
Такой журнал вышел, но вскоре прекратил свое существование.
Не вдаваясь в оценку литературной деятельности Ходасевича,
должен сказать, что в Берлине мы его чуждались и в некоторых
случаях даже сторонились. В Париже он, видимо, повел себя ина-
че, но этот период его жизни находился вне стен нашего кафе.
В первых числах октября 1936 года мы получили сведения от
Ивана Сергеевича Шмелева, что на обратном пути из поездки по
Прибалтике он задержится на несколько дней в Берлине, чтобы
повидаться с друзьями-писателями. В срочном порядке правление
Союза организовало выступление любимого писателя, которое и
состоялось в средних числах октября в одном из обширных поме-
щений русско-немецкой гимназии на Гогенштауфенштрассе.
Берлин задыхался тогда в желтом тумане нацистской власти.
Берлинцы неохотно выходили из своих квартир с наступлением
темноты, если этого не требовали какие-либо неотложные дела.
Мы опасались, что почтенный Иван Сергеевич будет читать свои
произведения при пустом зале или только перед небольшим коли-
чеством членов правления нашего Союза, которые пришли бы на
вечер как бы по долгу службы.
Наши опасения, однако, не оправдались. Большой зал, предо-
ставленный нам для этого вечера, был переполнен. Справедливость
требует отметить, что, хотя в ту пору в Берлине днем и ночью груп-
пы нацистов избивали евреев или лиц, на евреев похожих, все рав-
но где бы таковые ни встретились, причем немецкая полиция «не
видела» таких открытых избиений, на вечер И.С. Шмелева явился
автор большого труда «Сумерки Европы» (издательство «Слово»)
181

Григорий Адольфович Ландау, по внешности которого разве толь-
ко слепой не мог бы узнать еврея.
Г.А. Ландау чувствовал себя настолько связанным с русской ли-
тературой, что, рискуя жизнью, сам, без провожатых, двигался по
ночному Берлину, направляясь на чтение русского писателя Ивана
Шмелева. Кстати, Г.А. Ландау был членом Союза и весьма частым
посетителем нашего кафе.
Иван Сергеевич читал отрывки из романа «Няня из Москвы» и
новый неопубликованный рассказ о пароходе «Россия». Много-
численная аудитория тепло встретила и еще восторженнее прово-
жала писателя долгими аплодисментами. По окончании чтения
Иван Сергеевич в сопровождении проф. Ильина, у которого он,
кажется, жил, военного писателя генерала А.А. Лампе, Б.Н. Плак-
сина и автора этих строк отправился в скромный немецкий ресто-
ран в качестве нашего гостя.
В дружеской беседе Иван Сергеевич рассказал о своей поездке
по Прибалтике, о посещении им Печор и о поездке на эстон-
ско-советскую границу в город Изборск, откуда был виден пяти-
главый собор в Пскове, по ту сторону границы...
С волнением он поведал нам, как с колокольни изборской церк-
ви в бинокль глядел на пушкинское Тригорское. На границе с со-
ветской стороны, обычно всегда безжизненной, вдруг неизвестно
откуда появился пограничник. Увидев группу русских и услышав
их русский говор, он приветливо замахал им носовым платком.
Уйдя в воспоминания, Иван Сергеевич рассказал о том, как он
попытался побеседовать в Москве с Львом Николаевичем Толстым
и как из этого ничего не вышло. С рукописью романа «Человек из
ресторана», который в один мах дал писателю всероссийскую сла-
ву, автор отправился в Хамовники, где тогда в особняке жил Лев
Толстой со своей многочисленной семьей. Иван Сергеевич робко
дернул проволоку, скрепленную со звонком по ту сторону деревян-
ной калитки. В ту же минуту калитка распахнулась, и на Шмелева
накинулась группа молодежи, игравшая на просторном дворе в
«крокет».
— Графа нет дома! — закричали молодые голоса как бы по уго-
вору и захлопнули калитку перед носом опечаленного молодого ав-
тора.
— Больше я не делал никаких попыток для встречи с великим
Толстым, хотя он еще долгое время жил в Москве и к тому были
различные возможности, — закончил свой рассказ наш гость к
позднему часу ночи, почти на рассвете, заметно уставший и осу-
нувшийся.
Мы оставили немецкий ресторан в тот час, когда трудящийся
Берлин спешил к местам своей работы. В боковом кармане моего
182

пиджака хранилась фотографическая карточка Ивана Сергеевича
(острый профиль) с весьма теплой дружеской надписью. На другой
день Иван Сергеевич уехал в Париж.
К тому времени существование нашего Союза являлось для на-
цистской власти бельмом на глазу. Мы по-прежнему выдавали удо-
стоверения членам нашего Союза, которые принимались немецки-
ми властями как официальные документы. Во многих учреждениях
еще сидели старые чиновники, неохотно следовавшие резким рас-
поряжениям новой власти. К нам же в правление Союза посыпа-
лись различные запросы из министерства д-ра Геббельса, открыто
пытавшегося вмешаться во внутренние дела Союза.
Дальнейшее существование Союза стало не только бесцельным,
но и опасным как для членов правления, так и для многих из его
членов. К тому же и ряды наши весьма поредели.
В начале августа 1937 года мы созвали последнее общее собра-
ние членов Союза. На это собрание явились и на нем присутство-
вали АЛ. Лампе, Б.Н. Плаксин, А.А. Боголепов и автор этих строк.
Мы постановили: считать Союз закрытым, о чем и сообщить над-
лежащим немецким учреждениям.
Заседание это происходило в приемной комнате Красного Кре-
ста, расположенной в помещении Русской Православной Церкви
на Находштрассе, 10.
Архив Союза долго хранился у меня в двух мешках.
Началась война.
Во время одного из наиболее сильных налетов английских и
американских бомбовозов на Берлин был разрушен и тот дом, в ко-
тором находилась моя квартира. Архив погиб под развалинами и в
пожаре пятиэтажного дома.
В ту же ночь до основания было разрушено огромное здание
на площади Ноллендорфа, в котором помещалось наше «Ноллен-
дорфплатцкафе».
Это случилось около восьми с половиной часов вечера 22 нояб-
ря 1944 года.
(Франкфурт. 1959. № 1. С. 106-122)
«Прагердильное время»
Андрея Белого
Одной из наиболее характерных фигур жизни эмиграции в Берлине пер-
вой половины 20-х годов являлся А. Белый — о том периоде его биографии
было написано множество исследований и воспоминаний. Каждый извест-
183

ный русский писатель, литератор или художник, приезжавший в Берлин,
а также живущий там, считал своим долгом встретиться с А. Белым. Писа-
тель сделался своеобразным символом русского Берлина, о нем ходили
всевозможные фантастические домыслы, его личная жизнь и эксцентрич-
ное поведение широко обсуждались, творчеством его постоянно интересо-
вались. Как и многие жившие в Берлине русские, А. Белый не считал себя
эмигрантом.
До революции, примерно с 1912 года, писатель неоднократно посещал
Германию, публиковал там свои произведения. Необходимость отъезда в
Берлин в 1921 году была продиктована не политическими мотивами, а се-
мейными (желанием воссоединиться с женой—А. Тургеневой) и деловыми
(издание книг, редактирование журнала) обстоятельствами. Два года, про-
веденные в Германии, оказались для А. Белого наиболее драматическими и
кризисными, но в то же время исключительно плодотворными в творческом
плане. Так, в 1922 году в различных берлинских издательствах он выпус-
тил рекордное количество своих произведений: повесть «Возраст» (издатель-
ство «Огоньки»), «Сирин ученого варварства» («Скифы»), поэму «Первое
свидание» («Слово»), поэму о звуке «Глоссолалия» («Эпоха»), там же, в
«Эпохе», вышли две части «Серебряного голубя», стихи о России, «Путе-
вые заметки» и многие другие произведения.
Одновременно А. Белый являлся председателем берлинского отделе-
ния совета «Вольфилы» (Вольная философская ассоциация) и членом со-
вета Дома искусств. По своей литературной и общественной позиции
А. Белый занимал какое-то время промежуточное положение между убеж-
денными антибольшевиками, сменовеховцами и просоветскими кругами.
В этом его личные настроения совпадали с общей атмосферой берлинской
жизни, характеризовавшейся относительным материальным благополучи-
ем и возможностью какое-то время не определяться в политическом отно-
шении. Однако подобное спокойствие длилось недолго: под воздействием
причин объективного плана — ухудшающейся экономической ситуации в
Германии, укрепления сменовеховского движения, а также во многом под
влиянием К.Н. Васильевой (будущей жены писателя) — А. Белый вначале
постепенно отошел от редакторской и организационной деятельности и в
октябре 1923 года принял решение вернуться в Россию.
В. Андреев
ИСТОРИЯ ОДНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ
Вскоре я познакомился с Андреем Белым. Представила
меня Наденька Ланге. Она неожиданно явилась ко мне на дом, пе-
репугала насмерть фрау Фалькенштейн, больше всего боявшуюся
«даменбезухов», развинчиваясь всем телом, вошла в комнату и усе-
лась с ногами на диване.
— Я пришла за вами, Борис Николаевич просит прийти к нему.
Если вы свободны, идемте: у него спешное дело.
184

Я был заинтригован: какое спешное дело могло быть у Андрея
Белого ко мне?
Тем временем Наденька взяла со стола мой дневник и, закурив
папиросу, начала перелистывать. Я бросился за пальто и потянул
Наденьку в переднюю.
— У вас симпатично, — сказала она мне, без особой охоты поки-
дая комнату, — только почему вы пишете зелеными чернилами?
Неудобно читать.
Фрау Фалькенштейн проводила нас почти любезно: она была
успокоена краткостью визита.
Подслушивая за дверью, она ни-
чего не поняла в нашем русском
разговоре, но все же сообразила,
что посещение было не любов-
ное.
Всю дорогу, на улице, в метро,
Наденька говорила одна, корот-
кими, рублеными фразами. Она
была похожа на часы, в которых
все колесики вздумали вертеться
с удесятеренной скоростью и Андрей Белый
каждое в свою сторону. Сперва
восхитившись Маяковским, а потом отругав его, Наденька заяви-
ла, что со стихами все кончено — она не напишет больше ни строч-
ки. И тут же я узнал, что она готовит вторую книжку стихов, хотя
Архипенко, в студии которого Наденька начала работать, находит
у нее талант и советует ей посвятить себя абстрактной живописи.
Но ей нравятся конструктивисты:
— Вы понимаете, пересечение плоскостей в пространстве дает
такие необыкновенные эффекты, что вы как будто проникаете в
тайны космоса.
Ошарашенный бестолочью ее разговора, я поднялся вслед за
Наденькой на шестой этаж огромного дома, как и все берлинские
дома, похожего на каменный сундук. Здесь, на Прагерплатц, в пан-
сионе средней руки, жил Андрей Белый. В передней на круглой ве-
шалке висели пальто, стояла большая плевательница, наполненная
окурками, под потолком отклеились дорогие обои, зеркало было
покрыто слоем пыли — на всем лежал отпечаток неряшливости и
запустения. Но когда я вошел в очень большую, обставленную слу-
чайной мебелью, многоугольную комнату и из-за стола, заваленно-
го газетными вырезками, корректурами, рукописями, мне навстре-
чу поднялся Андрей Белый, — я забыл все: и Наденьку Ланге, и
запущенный пансион, и собственную мою затурканность. Он сде-
лал несколько встречных шагов с легкостью и изяществом необык-
новенным. Низко поклонившись, протянул мне руку. Все его дви-
185

жения были плавны и неожиданно гармоничны, как будто он
исполнял некие балетные па, руководствуясь только им одним
слышимой музыкой. А затем я увидел его глаза, светлые, светло-го-
лубые — ослепляющие. И пристально-зоркие — не глаза, а лучи-
стые стрелы. Когда как-то Берг сказал, что о глаза Андрея Белого
«можно зажигать папиросы», я возмутился: разве северное сияние
может что-нибудь зажечь? Его глаза лучились, сияли, и в этом сия-
нии было нечто недоступное логическому определению.
После нескольких фраз, которых я не помню, оправившись, я
разглядел окружавшие почти лысую голову легким облачком тон-
кие, совсем белые волосы, синий бант, повязанный вместо галсту-
ка, светлые брюки с мешками на коленях (впрочем, мне в ту мину-
ту все могло показаться светлым), рабочую бархатную куртку.
— Так вот, — Андрей Белый продолжал разговор, в его созна-
нии уже давно завязавшийся, — необходимо послать приветствен-
ный адрес Горькому. Алексея Максимовича травит вся русская
эмиграция. Клевещет, забывая, что клевета ложится не на Горько-
го, а на них самих. Они забыли все, что Горький сделал для русской
интеллигенции за последние годы. Надо как можно больше подпи-
сей, а пока... — неожиданно красивый взлет рук, вдруг превратив-
шихся в крылья, — ...подписали... — С яростью: — Никто не под-
писал. Я очень хотел бы, чтобы ваша подпись, Вадим Леонидович,
была первой. Я набросал проект, вот посмотрите.
Я был, конечно, польщен, особенно «Вадимом Леонидови-
чем» — в мои девятнадцать лет если кто и называл меня по имени и
отчеству, то всегда путал, и я превращался в Вадима Андреевича, —
но все же, взяв в руки две странички, исписанные крупным косым
почерком, неуверенно пробормотал:
— От чьего же имени, Борис Николаевич?
— Вы учитесь в Берлинском университете?
— Я ни в каких студенческих организациях не состою, да и в
университет я стал ходить всего несколько недель назад.
— Так подпишите от своего собственного.
Я смотрел в сияющие и зоркие глаза Андрея Белого и чувство-
вал, что еще минута — и я подпишу хотя бы от имени президента
Германской республики.
— Борис Николаевич, — я собрал последние силы, — не могу я
подписать от моего имени — у меня его нет, — а подписать как сын
Леонида Андреева, особенно зная всю сложность отношений меж-
ду отцом и Алексеем Максимовичем... Вы сами понимаете — нехо-
рошо это.
Андрей Белый растерянно замолчал — было видно, что этот
простой довод ему даже не приходил в голову. Стараясь загладить
мой отказ, я заговорил о его воспоминаниях в недавно вышедшей в
издательстве Гржебина «Книге о Леониде Андрееве».
186

— Так вам понравилось, правда?
Андрей Белый встал со стула и заходил по комнате. Мальчише-
ская легкость походки, гармония жестов — он рассекал воздух, со-
провождая каждое слово новым крылатым движением, — были
удивительны. Мягкое лицо с резкими ораторскими морщинами,
шедшими от русского, чуть мясистого носа к углам рта, лоб, окру-
женный пухом белых сияющих волос, могло показаться старым —
ему в то время было всего сорок два года, — но, как только он вста-
вал и начинал ходить по комнате, ощущение возраста исчезало.
— Я рад, что вам понравилось. Мне всегда было досадно, что
между мною и Леонидом Николаевичем существовали недоразуме-
ния, недоговоренность, недопонятость — не знаю, как назвать, —
нечто, мешавшее нам приблизиться друг к другу.
Андрей Белый вдруг остановился, и его зоркие глаза начали
осматривать меня с такой напряженностью, что мне стало неловко.
— Вы похожи на отца. Нет, не очень, но похожи. Меньше всего
фигурой — Леонид Андреевич был ниже ростом, плотнее. Он был
необыкновенно красив, гораздо красивее...
Борис Николаевич осекся, подумав, что я могу обидеться, и чу-
десная извиняющаяся улыбка появилась у него на губах.
— У вашего отца была необыкновенная голова. И тревожные
глаза. Он был художник, артист: он великолепно играл. Мы все иг-
раем — и Блок, и Горький, и я. Но мы играем себя. Андреев играл
других, он создавал образы людей, ему привидевшихся. И этими
образами определял самого себя. «Он был Дон Кихотом в прекрас-
нейшем смысле», — Андрей Белый повторил фразу из своих воспо-
минаний, фразу, которая меня поразила, о донкихотстве Леонида
Андреева никогда никто не писал, а мысль была верной и, может
быть, даже ключевой: вне ее трудно понять сущность моего отца —
не только человека, но и писателя.
В разговор вмешалась Наденька Ланге, уже давно не находив-
шая себе места, и ее визгливый голос нарушил магию взволнован-
ной речи Андрея Белого. Меня поразило, как Борис Николаевич не
заметил этого: Наденька для него не существовала. Он оставался
внутри себя. Даже сияние глаз стало как бы всасываться, схвачен-
ное световыми воронками, уводящими в глубину.
Прощаясь, Андрей Белый сказал мне:
— Принесите ваши стихи. Я теперь редактирую литературный
отдел в газете «Дни». И хотя газета для стихов — место неподходя-
щее, все же принесите.
Я был еще очень неуверен в себе, хотя последнее время стал пи-
сать с большим увлечением. Был и другой вопрос, который я никак
не мог решить: под каким именем начать печататься? Мне каза-
лось, что, подписываясь фамилией «Андреев», я прикрываюсь име-
нем отца, искусственно вызываю к себе интерес читателя, меня не
187

знающего. Прошло несколько недель, прежде чем я решился снова
переступить порог многоугольной комнаты Андрея Белого.
Еще перед тем, как Андрей Белый прислал ко мне Наденьку,
я стал постоянным посетителем литературного кафе — Дома ис-
кусств. Сам я еще не решался подавать своего голоса и тихонько
сидел за столиком в длинном зале, помещавшемся на втором
этаже. За окнами, как раз напротив кафе, поезда метро взлетали
на эстакаду, пересекали железнодорожные пути, как ручьи, сте-
кавшие узкими полосками рельсов в черный зев Потсдамского
вокзала, и снова вдалеке ныряли под землю. Б. Пастернак в стихо-
творении, названном «Gleisdreieck» — по имени следующей за
Ноллендорфплатц станции — и написанном в Берлине в январе
1923 года, говорит:
Туда, из мрака вырвавшись, метро
Комком гримас летит на крыльях дыма.
(«Крылья дыма» кажутся непонятными, если не знать, что метро
пролетало по эстакаде над поездами.) Каждые три минуты грохот и
лязганье вагонов заглушали голоса выступавших в Доме искусств.
Огромный и тяжелый город упорно напоминал о своем присутст-
вии. Ни один город, даже Нью-Йорк, не давит так своих жителей,
как давила грузным однообразием столица Пруссии.
Однажды, выступая в Доме искусств, Андрей Белый, не окон-
чив плавного жеста рук, приостановился и произнес ровным, но
сильным голосом, заглушившим грохот вылетевшего из-под земли
поезда:
— Когда обезьяна на берегу пустынного моря увидела горизонт
и подвернувшейся под руку палкой провела на песке прямую черту,
она сошла с ума, стала человеком и приобрела творческую память.
Так родилось искусство.
Эти две фразы поразили меня. Неожиданный вывод — «так ро-
дилось искусство» — указывал на основную особенность творчест-
ва: преемственность. Вне опыта предшествующих поколений ис-
кусство не может существовать, иначе творцу каждый раз, когда
он что-либо создает, пришлось бы сходить с ума. Обезьяна, став че-
ловеком, помимо инстинктивной памяти приобрела память сози-
дательную.
Наличие опыта с особой силой проступает в развитии искусст-
ва, в том, какие новые формы оно принимает из поколения в поко-
ление. Пушкин и Баратынский не могли бы писать так, как они
писали, до Державина и Батюшкова, Лермонтов — до Пушкина,
Пастернак — до Блока. Как эстафета, русская поэзия передается из
рук в руки. Кажется, один Хлебников вырос прямо из корней рус-
ского языка, но он опирался на учение символистов, утверждавших
магическую роль слова. Именно потому, что у Хлебникова было
188

«прошлое», он смог обогатить поэзию и Пастернака, и Маяковско-
го, и Цветаевой. Гениальность Пушкина в том, что он не только
«подвел итоп> всей современной ему поэзии, но to в том, что он
предвидел грядущих поэтов, новые вехи будущей поэзии: Лермон-
това своим восьмистишием «В дверях Эдема ангел нежный...» и
даже Блока: «Пью за здравие Мэри...»
Влияние Блока на людей моего покодения, то есть на тех,
кто начинал писать, еще не зная Мандельштама, Пастернака, Мая-
ковского, было огромно. Мы не могли вырваться из-под магии
«Незнакомки» и «Шагов командора». Иногда это влияние было
губительным — начинающий поэт бесследно растворялся в Блоке;
иногда оно служило трамплином для взлета, помогавшим сде-
лать больший прыжок. Блоковское влияние нетрудно было обнару-
жить в моих стихах, написанных в те годы, когда я еще не оторвал-
ся от трамплина:
Мне нет возврата, и не нужно!
Мой путь в слияньи всех путей!
Пусть нет за свистом вьюги вьюжной
Путеводительных огней!
Я понимал, что мое самостоятельное существование еще не на-
чалось, и, в сущности, не поиски псевдонима, а неуверенность в
самом себе была главной причиной, заставлявшей меня отклады-
вать визит к Андрею Белому.
Влияние Блока часто видели и там, где его не было и в помине.
В начале зимы 1922/23 года я присутствовал на двух заседаниях
Московского клуба писателей, куда меня ввели Андрей Белый и
М.А. Осоргин. На одном из заседаний принимали в клуб Виктора
Шкловского, которого как «автора формального метода» защи-
щал — без особого, впрочем, энтузиазма — критик Ю. Айхенвальд.
Шкловский, по его словам, был талантливым, но слишком «беспо-
койным» молодым человеком. На другом заседании читали стихи
Владислав Ходасевич, бывший в то время ближайшим сотрудни-
ком горьковской «Беседы», и Андрей Белый. Ходасевич говорил о
том, что пишет трудно и долго — «одно стихотворение я могу пи-
сать четыре года».
Пробочка над крепким йодом!
Как ты скоро перетлела!
Так вот и душа незримо
Жжет и разъедает тело.
Андрей Белый пришел в совершенный восторг от этого четверо-
стишия. Он говорили о «виртуозной скупости слов», о том, что в
стихах Ходасевича каждое слово, как в ванне Архимеда, вытесняет
189

всю лишнюю влагу и удельный вес звука становится совершенно
точным. Сам он прочел два стихотворения, посвященные разрыву
с Асей Тургеневой. На этот раз он читал сосредоточенно, почти без
вихрящихся жестов, обыкновенно сопровождавших его чтение, как
будто разговаривая с самим собой:
Ты, вставая, сказала, — что — «нет»;
И какие-то призраки мы:
Не осиливает свет —
Не осиливает: тьмы!
Ты ушла... Между нами года —
Проливаемая куда?
Проливаемая — вода:
Не увижу — Тебя — Никогда!
Капли камень точат: пусть!
Капли падают тысячи лет...
Моя в веках перегорающая грусть —
Свет!
Из годов — с теневых берегов —
Восстают к голубым глубинам
Золотые ладьи облаков
Парусами крылатыми — там.
Растворен глубиной голубой,
Озарен лазуритами лет.
В этом пении где-то — в кипении,
В этом пении света — Видение —
Мне:
Что - с Тобой!
И второе прочитанное им стихотворение я цитирую по альмана-
ху «Эпопея», где оно было напечатано впервые, без разбивки на от-
дельные строчки, подчеркивающие мелодические паузы (в «После
разлуки» оно напечатано «вразбивку», то есть так, как он читал в
тот вечер):
Ты — тень теней... Тебя — не назову,
Твое лицо — холодное и злое;
Плыву туда — за дымку дней — зову,
За дымкой дней, — нет, не Тебя: былое, —
Которое я рву (в который раз),
Которое — в который раз восходит,
Которое — в который раз алмаз —
Алмаз звезды, звезды любви, низводит.
Так в листья лип, провиснувшие, — Свет
Дрожит, дробясь, как брызнувший стеклярус;
Так в звуколивные проливы лет
Бежит серебряным воспоминаньем парус...
190

Так в молодой, весенний ветерок
Надуется белеющий барашек;
Так над водой пустилась в ветерок
Летенница растерянных букашек...
Душа, Ты — свет. Другие — (нет и нет!) —
В стихиях лет: поминовенья света.
Другие — нет... Потерянный поэт,
Найди Ее, потерянную где-то.
За призраками лет — не призрачна межа;
На ней — душа, потерянная где-то...
Тебя, себя я обниму, дрожа,
В дрожаниях растерянного света.
В тот вечер «ты — тень теней» произвело на меня впечатление,
которое я не могу назвать иначе как потрясающим. Боль разлуки
обожгла меня. Я повторял, повторяю и буду повторять: «...былое, —
которое я рву (в который раз), которое — в который раз восходит,
которое — в который раз алмаз — алмаз звезды, звезды любви, низ-
водит...», — и каждый раз я чувствую, как озноб ползет по спине,
как рыданье схватывает горло и что я никогда не сумею объяснить,
почему это происходит...
Первым взял слово Юшкевич (председательствовал, помнится,
Б.К. Зайцев) и голосом одного из своих героев, который, глядя на
голую спину своей жены, говорит: «И сколько же кур я в эту спину
впихнул», произнес:
— Не понимаю я вас, Борис Николаевич, — мы, прозаики, не
знаем, как нам избавиться от слова «который», а вы его раз десять
поминаете. Кроме того, и вы и Ходасевич подражаете Блоку.
В наши дни все пишут «под Блока» — звезды, туманности, сияния.
Впрочем, теперь начинают писать под Маяковского: бум, пере-
бум — бац, — но от этого не легче. Как будто в русской поэзии нет
других путей...
Через всю комнату пронеслись бешеным вихрем возмущения
отдельные слова Андрея Белого:
— При чем тут Блок? Ходасевич — анти-Блок. Стихи Ходасеви-
ча тверды, как камень, в них нет ни капли влаги. А слово «кото-
рый»... на этом слове построено все стихотворение.
Ю. Айхенвальд, прикрываясь выпуклыми стеклами очков, похо-
жих на два черепашьих панциря, своим мягчайшим, обволакиваю-
щим голосом долго говорил о том, что Белый, несмотря на первое
впечатление и на принадлежность к той же символической школе,
Блоку не подражает, что кроме влияний Блока и Маяковского есть
еще влияние Бунина. Тут Айхенвальд процитировал стихотворение
Вл. Сирина, в котором, по его мнению, бунинская ясность побеж-
дала блоковскую расплывчатость.
191

К груде рукописных листов, запрудивших письменный стол Ан-
дрея Белого, прибавился еще один листик с моим стихотворением,
выбранным для «Дней».
Одновременно с непринятыми стихами был зачеркнут и мой
псевдоним — Вадим Велигорский.
— Что ж, пусть будет — Велигорский. Был же у нас писатель —
Вонлярлярский, — сказал мне Борис Николаевич.
Ассоциация Велигорский — Вонлярлярский родила во мне еще
одну — дарвалдая, хотя она была столь же произвольной, как пер-
вая. Псевдоним показался мне надуманным и претенциозным, не-
смотря на то что Велигорская — фамилия моей матери. И я, зачер-
кнув псевдоним, поставил настоящую фамилию, утешая себя тем,
что в те годы имя Вадим было редким. Другие стихи — отвергну-
тые — лежали в мягком гробу моего пиджака. Однако груз, казав-
шийся поначалу большим, понемногу терял свою тяжесть: не-
слышно двигаясь по комнате, Андрей Белый колдовал: слова,
жесты, голос — волшебство и магия.
— Мы ходим по трупам своих собственных стихотворений, —
говорил Андрей Белый. — И не только первые годы, но и потом, до
конца жизни. Я не могу перечесть почти ни одного своего стихо-
творения без мучительного желания его исправить. Мне кажется,
что звук не соответствует тайному смыслу того, что я написал.
Через много лет я узнал, что замечательный художник Пьер
Боннар (1867—1947), живопись которого была многие годы засло-
нена работами Пикассо, Матисса, Брака и по-настоящему оценена
только в наши дни, приходил в музеи, где висели его картины, и
потихоньку, пока не видят сторожа, исправлял то, что ему казалось
несовершенным. Иногда, исправляя, он портил свои картины, как
Андрей Белый портил свои стихи.
— Еще до знакомства с Блоком, — широкий жест, как бы обни-
мающий весь мир, — я писал, одураченный тогдашними условно-
стями поисков идеала. — И вдруг, резко: — Идеал не ищут, он при-
ходит сам — для того чтобы опять уйти. В молодости я написал
стихотворение о кентавре — «Был страшен и холоден сумрак ноч-
ной...» Но я заблудился — Вергилий, сопровождавший меня в моих
поисках, расплывался в тумане. Он был мне неясен; менял облике
становился гигантом, потом гномом, наконец — брюсовским фав-
ном. Мне казалось, что идея стихотворения непонятна, и вот поя-
вились новые строчки: «Я плакал безумно, ища идеал, я струны у
лиры в тоске обрывал...» В конце концов я понял, что первый образ
человеко-коня, кентавра, существа, соединяющего звериное благо-
родство с человеческим донкихотством, — единственно верный и
что строка «Я плакал безумно, ища идеал...» — ошибка, что эта без-
звучная, поясняющая мысль и ей не место в стихах. Случайно за-
рифмованная, мертвая логика. Стихотворение тонуло, как будто
свинцовый груз его тянул на дно.
192

Жестом утопающего Андрей Белый схватил пустой воздух. Мед-
ленно опустил сжатые кулаки. Я увидел: так тонут, стихи.
Борис Николаевич забыл обо мне, хотя вначале вспомнил о
«Кентавре», вероятно, для того, чтобы меня утешить, — он принял
одно стихотворение из десятка мной принесенных. Завороженный,
я слушал его — магия, волшебство. Демиург, превращающий идею
в ему одному понятное видение. А сам он был похож на сереб-
ряного голубя, мятущегося в многоугольной клетке берлинского
пансиона.
— Я существую, и я — субъективен. Я вижу мир, трогаю его жад-
ными руками. За субъективностью моих импровизаций, моих обра-
зов, за гармонией звуков и красок, мной создаваемых, — внеобраз-
ный и несубъективный корень.
Андрей Белый сделал стремительное движение руками — мне
показалось, что он взлетел. Я мог бы поклясться — парит под по-
толком.
— Земля клокотала. Вихрилась протуберанцами. Гигантские
цветы рождались в мировом пространстве. Влажные жесты огня
позднее повторили себя — в лепестках цветов. Орхидеи и канны —
напоминания об огнях космической сферы. Цветы — это видимые
жесты уже невидимого огня. Звук неотделим от жеста, в жесте рас-
крывается смысл звука. Он выражает спирали создания миров. Же-
сты строят мир. В них мысль срастается со словом. Я делаю жест
ладонью к себе, — продолжал Андрей Белый. — Образуется угол —
рука и кисть руки. Значит, я беру, это жест красный. Если я даю —
жест обратный, от себя, и его цвет — голубой. Это полюсы спектра,
между ними ложатся оттенки. Образ, создаваемый поэтом, вынуж-
дает нас видеть, но он не дает понимания.
Я вспомнил гимназию, преподавателя русского языка: «Поэзия
есть мышление в образах», — но, прежде чем я успел что-нибудь
сказать, Андрей Белый продолжал:
— Мыслить образами отчетливо можно лишь, если найдем свя-
зующий их звук, в свою очередь вызывающий соответствующий
жест, окрашенный неотделимым от него цветом...
— Но ведь звук языка национален, — мне удалось наконец про-
рваться сквозь вихри Андрея Белого, — то же самое понятие в каж-
дом языке одето иным звуком...
— Штейнер приводит пример: еро, ира, терра, терр, аирта,
ерде — по-санскритски, по-древнегермански, по-латински,
по-галльски, по-готски, по-немецки, — корень слова все тот же.
Если звук «ор» — работа, то «ра» — итоги, работы. «Ра» — это пред-
чувствие света. Ра — бог солнца.
И неожиданна цитата из Клюева:
Мы рать солнценосцев, на пупе земном
Воздвигаем стобашенный пламенный дом.
13-9238
193

Затем Андрей Белый начал говорить о том, как в Дорнохе уче-
ники Штейнера воздвигли антропософский храм, как он вырезал
из дерева колонну, символизирующую звук «ра», став доброволь-
ным «рабом» антропософии, как «великолепно» сгорел этот храм
в 1914 году, в самом начале войны, подожженный немецкими сна-
рядами.
Прощаясь, Андрей Белый надписал и прдарил мне «Глоссало-
лию» и «После разлуки». Когда он передавал «Глоссалолию», он
сказал:
— В этой книжке я подробно излагаю то, о чем мы с вами сегод-
ня говорили (это «мы» заставило меня невольно улыбнуться: гово-
рил все время один Борис Николаевич).
Вдруг на обложке книги он заметил две опечатки.
— Не надо «Глоссалолйя», как напечатано, а «Глоссолалия». —
Он сделал на обложке книги корректурные поправки, удрученно
повторяя: — Как же я это раньше не заметил...
То, что Андрей Белый сам не заметил исковерканного названия
на корректурных оттисках, не удивительно: автор почти всегда пло-
хой корректор своего произведения. Кроме того, Андрей Белый
был завален работой: за свое пребывание в Берлине он издал шест-
надцать книг — семь переизданий и девять новых книг (этот ре-
корд был побит, кажется, только А.М. Ремизовым, издавшим
девятнадцать публикаций), и где уж тут было следить за чистотою
корректуры. Гораздо характернее, что опечатку допустил профес-
сиональный корректор, и не где-нибудь, а на обложке, но кто
мог знать, почему нужно писать так, а не иначе это длинное и неу-
добное слово. Обложку пришлось перепечатать, но часть книги,
поступившая уже в продажу, так и разошлась с ошибочным назва-
нием. Впрочем, никто из рецензентов «Глоссолалии» опечатки
не заметил.
...Андрей Белый был первым, кто нашел возможным напечатать
мои стихи. Правда, когда я еще был в Александровской гимназии в
Хельсинки, в местной газете, издававшейся на русском языке,
было напечатано несколько стихотворений, но я никак не могу
считать это моим литературным крещением — не только о моих
стихах, но и о самой газетке, названия которой я не помню, можно
было говорить лишь условно: стихи были детские, а четыре стра-
нички, набранные сбитым шрифтом, даже внешне не были похожи
на печатный орган.
Газета «Дни» находилась где-то посередине между кадетским
«Рулем» и сменовеховской «Накануне». Андрей Белый, впрочем,
очень недолго редактировал в «Днях» отдел поэзии: вскоре он на-
чала хлопотать о возвращении в Россию и отошел от активной бер-
линской литературной жизни.
194

Зимой 1922/23 года я встречался с Борисом Николаевичем на
литературных собраниях, в Доме искусств, в кафз «Прагердиле»,
ставшем с легкой руки Эренбурга одним из средоточий русского
литературного Берлина. Изредка я приходил к нему в многоуголь-
ную комнату берлинского пансиона.
Над Андреем Белым встала берлинская ночь, ночь серых кори-
доров и каменных стен:
...Воздеваю бессонные очи —
Очи,
Полные слез и огня,
Я в провалы зияющей ночи,
В вечереющих отсветах дня.
(«Пепел», 1905)
Воспоминания о Леониде Андрееве, написанные в 1922 году,
Андрей Белый начинает со ссылки на «огромный» рассказ отца,
написанный им в Берлине в 1906 году, «Проклятие зверя», который
он называет «Заклинающий зверя»: «Я боюсь города, я люблю пус-
тынное море и лес. Моя душа мягка и податлива; и всегда она при-
нимает образ того места, где живет, образ того, что слышит она и
видит. И то большая она становится, просторная и светла, как ве-
чернее небо над пустынным морем, то сжимается в комочек, пре-
вращается в кубик, протягивается, как серый коридор между глу-
хих каменных стен. Дверей много, а выхода нет — так кажется моей
душе, когда попадает она в город, где в каменных клетках, постав-
ленных одна на другую, живут городские люди. Потому что все эти
двери — обман...»
Андрей Белый переживал очень трудные дни — окончательный
разрыв с Асей Тургеневой. Еще до приезда в Берлин, в Москве, он
знал, что разрыв неизбежен:
Мне видишься опять —
Язвительная, — ты
Но — не язвительна, а холодна: забыла.
Из немутительной, духовной глубины
Спокойно смотришься во все, что было...
Это было написано еще в январе 1921 года, но теперь он обви-
нял А. Кусикова, поэта, появившегося на пути Аси Тургеневой зна-
чительно позже и известного в Берлине тем, что он «был из компа-
нии Сергея Есенина». И хотя Андрей Белый в альманахе «Эпопея»
напечатал стихи Кусикова, он говорил о нем презрительно: «Кав-
казец, который никогда не видел кавказского кинжала», — и любил
повторять строчку, в которой Кусиков сам говорил о себе: «Поэт
с мелкозубой фамилией Кусиков». В этой нелюбви была беспо-
мощность, Андрей Белый невольно вызывал жалость к себе, и
вспоминалось его старое стихотворение:
13*
195

кости и беспощадности, стихи совершенно реалистические: «Гре-
шить бесстыдно, непробудно...», которые кончаются строчками,
непревзойденными по силе любви: «Да, и такой, моя Россия, ты
всех краев дороже мне».
Ужасом реакционного безвременья после революции 1905 года
был обожжен — и сожжен — Андрей Белый:
Те же возгласы ветер доносит;
Те же стаи несытых смертей
Над откосами косами косят,
Над откосами косят людей.
Вот он, свистящий над степью северный ветер...
Роковая страна, ледяная,
Проклятая железной судьбой —
Мать Россия, о родина злая,
Кто же так подшутил над тобой?
И в том же 1908 году — «Отчаянье»:
Довольно: не жди, не надейся —
Рассейся, мой бедный народ!
В пространство пади и разбейся
За годом мучительный год!
Века нищеты и безводья.
Позволь же, о родина мать,
В сырое, пустое раздолье,
В раздолье твое прорыдать: —
Туда, на равнине горбатой, —
Где стая зеленых дубов
Волнуется купой подъятой,
В косматый свинец облаков,
Где по полю Оторопь рыщет,
Восстав сухоруким кустом,
И ветер пронзительно свищет
Ветвистым своим лоскутом,
Где в душу мне смотрят из ночи,
Поднявшись над сетью бугров,
Жестокие, желтые очи
Безумных твоих кабаков, —
Туда, — где смертей и болезней
Лихая прошла колея, —
Исчезни в пространство, исчезни,
Россия, Россия моя!
(«Пепел», 1908)
Ведь недаром же вся книга «Пепел» посвящена памяти Некра-
сова. Революцию Андрей Белый встретил восторженно:
198

И ты, огневая стихия,
Безумствуй, сжигая меня,
Россия, Россия, Россия —
Мессия грядущего дня!
Однако, когда я как-то в разговоре напомнил ему эти стихи, он
с ненавистью обрушился на самого себя:
— Нет-нет, это все не то, это все слова: Россия — мессия...
— Борис Николаевич, — пытался я возразить, — если эти слова
затрепали, они не перестали быть правдой. В этом стихотворении
есть обет добровольной жертвы: «Безумствуй, сжигая меня...»
Но Андрей Белый не слушал. Сияя глазами, подхваченный вих-
рем танца, он прочел:
Россия — Ты?.. Смеюсь, и — умираю...
И — ясный взор ловлю...
Невероятная — Тебя я знаю:
В невероятностях люблю.
Как красные, мелькающие маки, —
Мелькающие мне, —
Как бабочки, мелькающие знаки
Летят на грудь ко мне.
Прими мои немеющие руки,
Исполненные тьмой, —
Туда: в Твои незнаемые муки
Слетает разум мой.
Судьбой — Собой — ты чашу наполни.
И — чашу дней: испей!
Волною молний душу преисполни,
Мечами глаз добей!
Блаженствую и тихо замираю,
И — ясный взор ловлю.
Я — знаю все.. Я ничего не знаю...
Люблю, люблю, люблю!
1918. Май
(«Стихи о России». «Эпоха».
Берлин, 1922)
В хранящейся у меня рукописной копии этого стихотворения
третья строчка первой строфы читается иначе: «Невероятная, —
Тебя не знаю», и это отрицание ближе к тому смятенному состоя-
нию, которое испытывал Андрей Белый в 1922 году. Помимо этого
изменения приводимый мною текст отличается от текста, напеча-
танного в «Библиотеке поэта», тем, что в берлинском издании тре-
тья строфа становится второй, вторая третьей, причем обе строфы
изменены. Последняя, заключительная строфа в берлинском вари-
анте звучит совсем по-иному, здесь все сильнее — и «Блаженст-
199

вую... и замираю» вместо «умираю» (не самопожертвование, уже
кажущееся Андрею Белому бесплодным, а счастливое, «блажен-
ное» ожидание), и то, что все стихотворение заключается трижды
повторенным словом «люблю».
В 1922 году Андрей Белый не забывал ни того, почему он уехал
из России, ни того, окончательного, что выше всех для него была
всепоглощающая, абсолютная любовь к стране, маленькой, но жи-
вой частицей которой он был. Когда неожиданно для своих друзей,
и в частности для Марины Цветаевой, жившей в Праге, Андрей Бе-
лый в конце 1923 года уехал из Берлина в Россию, для меня было
ясно, что иначе сделать он не мог.
Много позже, в Париже, когда я часто встречался с М.И. Цвета-
евой, я, вспоминая это стихотворение, спросил ее, как могло слу-
читься, что есть два варианта и что Борис Николаевич читал мне
текст, отличающийся от текста 1918 года. Марина Ивановна вы-
сказала предположение, что стихотворение в Берлине было напи-
сано наново; о том, как он потерял рукопись книжки стихов, она
рассказывает в своих воспоминаниях. Я все же думаю, что Андрей
Белый сознательно, а не только потому, что рукопись была потеря-
на, переработал (и на этот раз удачно) стихотворение в 1922 году,
хотя и оставил под ним прежнюю дату — май 1918 года.
В Альбек я попал летом 1923 года. В те дни я был очень влюблен.
Так как ее родители меня не жаловали, то мы должны были встреча-
ться на мертвых улицах Берлина, в скверах, на скамейках между
подстриженными под кипарисы дубами, в Грюневальде, в котором
целующихся парочек было столько же, сколько деревьев в лесу.
В дождливые дни мы часами сидели в кино, где шли немые фильмы
с Эмилем Янингсом и Полой Негри или бесконечная серия «Нибе-
лунгов». Летом ее увезли в Альбек; я поехал за нею. После недол-
гих поисков я поселился в первом попавшемся русском пансионе.
Это было странное учреждение: большая запущенная вилла стояла
на самом берегу моря; деньги с пансионеров взимались согласно
платежеспособности клиента; господин Штрок, крупный банкир и
друг хозяйки пансиона, за тот же самый обед платил раз в десять бо-
льше Андрея Белого и в двадцать раз больше меня — правда, я жил
на чердаке, в чулане, наполовину заваленном запасными матрцами.
За табльдотом говорили по-русски, но с самыми разнообразными
акцентами — еврейским, кавказским, немецким, украинским, фин-
ским и Бог его знает с каким еще иным. В одной из комнат жил
гренландец, не говоривший ни на одном языке, ни с каким акцен-
том и ничего не плативший за пансион. Но все же была одна общая
черта между всеми жильцами пансиона: кроме Андрея Белого, грен-
ландца и меня, все чрезвычайно интересовались кишками для кол-
бас. Один и тот же вагон с кишками продавался в течение целого
200

дня. Неизвестно, существовал ли вообще этот драгоценный груз на
свете, но, поднявшись утром до трех тысяч долларов, вагон к обеду
падал в цене с головокружительной быстротой и его еле-еле сбыва-
ли за тысячу. Однако к вечеру кишки вновь поднимались в цене, и
очередной хозяин необыкновенного товара уходил спать, заплатив
три с половиной тысячи долларов. Весь день изо всех углов панси-
она только и доносилось — кишки, кишками, кишок. Ударение ме-
нялось: то оно падало на первый слог — кишки, то на второй —
кишки, менялся акцент, менялась сумма долларов, но вагон с киш-
ками оставался постоянной и неделимой величиной.
На другой день после того, как я увидел Андрея Белого в кафе,
где он пустился в исступленный пляс, мы встретились с ним на
застекленной террасе пансиона, выходившей прямо на море. Он
обрадовался мне чрезвычайно — за столом за всю неделю, что он
прожил в Альбеке, он не мог найти ни одного собеседника; единст-
венный не интересовавшийся кишками гренландец, с которым Бо-
рис Николаевич заговаривал по-немецки, по-французски, по-анг-
лийски и даже по-датски, только вежливо улыбался раскосыми
монгольскими глазами и молча, но одобрительно кивал головой.
— На Европу надвинулась ночь, — говорил Борис Николаевич,
наскоро допивая утренний кофе (мне всегда казалось, что Андрей
Белый не замечает того, что он ест: еда для него существовала толь-
ко как скучная обязанность, от которой он стремился поскорее от-
делаться). — Ядовитые газы войны ослепили Европу. Ослепленный
разве видит тьму? А они и-н-т-е-р-е-с-у-ю-т-с-я (слово растяну-
лось на две строчки печатного текста) кишками! В России я был го-
лоден, я вымерз, как земля в тундре, до сих пор вечная мерзлота
сидит во мне, но в России я жил и видел живых людей. Таких же
промерзших, как я, но живых! А здесь, в Европе, даже великий
Штейнер оказался обезьяной.
Мы сошли с террасы и пошли вдоль пляжа. Владислав Ходасе-
вич о таком же немецком пляже писал злые стихи:
Лежу, ленивая амеба.
Гляжу, прищуря левый глаз,
В эмалированное небо,
Как в опрокинувшийся таз.
Прибой ему кажется размыленной пеной, весь мир — огромным
умывальником.
...А по пескам, жарой измаян,
Средь здоровеющих людей
Неузнанный проходит Каин
С экземою между бровей.
Таким неприкаянным Каином представлялся мне Андрей Бе-
лый. Он шел, отворачиваясь от видимого мира, солнце не светило
201

для него. Штейнер обманул, экзема вечного одиночества все глуб-
же врезалась между бровей.
Однако в Альбеке жили не только люди, интересовавшиеся
кишками. В то лето 1923 года маленький немецкий курорт оказался
осколком русского (эмигрантского) Берлина. Вскоре составился
литературный кружок, чем-то напоминавший «салон» Наденьки
Ланге. Среди участников кружка оказался Борис Бродский, выпус-
тивший незадолго перед тем антологию русской эротической поэ-
зии («эротической» было вставлено издательством — для более
успешного сбыта книжки).
Мелькнул даже Александр Берг, впрочем, скоро исчезнув-
ший, — Альбек показался ему слишком незначительным местом.
Нам удалось устроить «вечер» с Андреем Белым...
Народу было немного — человек десять-двенадцать. Кто-то
предложил буриме. Но игра не получилась. Борис Николаевич за-
говорил о тайне созвучных слов, привел пример: «От чего отчалил
отчаянный? — От чела». Я сочинил двустишие, где рифмовалось
«индивидуум — инда виден ум». Бродский попросил Андрея Белого
прочесть любимое стихотворение. Борис Николаевич прочел два:
«На что вы, дни...» Баратынского и «Скифов» Блока. Я Баратын-
ского знал больше, чем в размере гимназического курса, хорошо
помнил рассуждения Клингера об «озябнувшем кристалле» и «при-
ветном тумане», но только чтение Андрея Белого открыло мне все-
мирную величину поэта, увидевшего абсолютную пустоту небытия,
повторявшего, как Екклезиаст: «Кто умножает знания — умножает
скорбь». Соединение звука слова с неожиданными и всегда точны-
ми жестами рук, движениями подхваченного танцем тела могло
вызвать или улыбку, или ужас — во мне вызвало ужас. Как я был
поражен ошибкой известного литературоведа М.Л. Гофмана, кото-
рый в предисловии к «Стихотворениям» Баратынского, вышедшим
в издательстве Гржебина в Берлине, в слове «оно» увидел грядущее,
не поняв, по-видимому, всего ужаса, когда уже прожившая свою
жизнь душа смотрит на еще живое тело! С тех пор и на много лет
попал я под власть Баратынского и, как и он, начал «любить и ле-
леять недуг бытия».
Затем Андрей Белый прочел «Скифов». Он отступил в глубину
комнаты, сжался, как перед прыжком, но голосом твердым и гром-
ким произнес: «Милльоны — вас...» — и вдруг бросился вперед:
«Нас тьмы, и тьмы, и тьмы...» Слова отделялись паузами, как будто
он каждый раз преодолевал препятствие. «Попробуйте, сразитесь с
нами...» Руки, множась, как крылья у шестикрылого серафима,
взлетают над головой и внезапно исчезают — выкинутые вперед,
они превращаются в два смертоносных копья. «Да, скифы... — боль-
шая пауза, удар: — мы!..», «азиаты, — второй удар, — ...мы!..» Копья
исчезли, только глаза озаряют всю комнату пестрым блеском:
202

«...с раскосыми... И... — длинная пауза — и громогласно: — жадны-
ми... очами».
Конечно, теперь, через много лет, я не могу с йостоверностью
восстановить все движения Андрея Белого, необычные модуляции
его голоса. Помню, как в конце, при словах «сзывает варварская
лира!», он прижал руки к груди, потом медленно поднял их над го-
ловой и наконец опустил, как будто положил к нашим ногам драго-
ценную варварскую лиру.
Мы вышли вместе. Была полная луна, висевшая высоко в небе,
окруженная таинственным кольцом светящегося тумана. Штиле-
вое море было совершенно безмолвно, даже песок не шуршал под
ногами. Мы шли молча и уже подходили к пансиону, когда я нако-
нец решился спросить его:
— Борис Николаевич, а какое стихотворение ваше собственное
вы любите больше всех?
Твой ясный взгляд: в нем я себя ловлю,
В нем необъемлемое вновь объемлю,
Себя, отображенного, люблю,
Себя, отображенного, приемлю.
Точно крылья ласточки, его руки делали неожиданные, резкие
повороты.
Твой ясный взгляд: в нем отражаюсь я,
Исполненный покоя и блаженства,
В огромные просторы бытия,
В огромные просторы совершенства.
Нас соплетает солнечная мощь,
Исполненная солнечными снами:
Вот наши души, как весенний дождь,
Оборвались слезами между нами.
В тишине глухо доносился его негромкий, то приближавшийся,
то отдалявшийся голос:
И «ты» и «я» — перекипевший сон,
Растаявший в невыразимом свете,
Мы встретились за гранями времен,
Счастливые, обласканные дети.
Все три стихотворения — «На что вы, дни...», «Скифы», «Твой
ясный взгляд...» — были прочитаны одним человеком — Андреем
Белым, — но каждое звучало по-разному, и каждое — до самого
дна — выражало поэта, написавшего их.
А когда мы поднимались по ступенькам нашего пансиона, он
сказал мне:
— «Твой ясный взгляд...» — мое любимое. Это я.
(Андреев В. История одного путешествия. М., 1974. С. 262—284)
203

Впрочем, из всей совокупности его тогдашних истерик я понял
одно: новая боль, теперешняя, пробудила старую, и старая оказа-
лась больнее новой. Тогда-то мне и пришло в голову то, что впо-
следствии, по соображению многих обстоятельств, перешло в
уверенность: все, что в сердечной жизни Белого происходило по-
сле 1906 года, было только его попыткой залечить ту, петербург-
скую, рану.
К весне он стал все-таки уставать. С горькой улыбкой говорил:
«Надо жениться, а то кто меня пьяного в постель уложит?» Из Мо-
сквы приезжала антропософка К.Н. Васильева, звала с собой в
Россию, к антропософской работе. Белый, прикрыв дверь от нее,
шипел: «Хочет меня на себе женить». — «Да ведь вы сами хотите
жениться?» «Не на ней! — яростно хрипел он. — К черту! Тетка ант-
ропософская!»
Он еще не поехал, словно чашу свою хотел испить до конца.
К осени 1923 года, кажется, он ее испил — и в самую последнюю
минуту, за которой, может быть, началось бы уже сумасшествие,
решил ехать. Прежде всего, разумеется, за уходом, чтобы было
кому его пьяного «в постель уложить». Во-вторых — потому, что
понял: в эмиграции у него нет и не будет аудитории, а в России она
еще есть. Ехал к антропософам, к тогдашней молодежи, которая
его так любовно провожала два года тому назад, когда он уезжал за
границу. Тогда после одной лекции ему кричали из публики: «По-
мните, что мы здесь вас любим!»
Нельзя отрицать, что перед отъездом он находился в состоянии
неполной вменяемости. Однако, как часто бывает в подобных слу-
чаях, сквозь полубезумие пробивалась хитрость. Боясь, что бли-
зость с эмигрантами и полуэмигрантами (многие тогда находились
на таком положении) может быть поставлена ему в вину, он стал
рвать заграничные связи. Прогнал одну девушку, которой был
многим обязан. Возводил совершенно бессмысленные поклепы на
своего издателя. Вообще — искал ссор и умел их добиться. К несча-
стью, последняя произошла со мной. Расскажу о ней кратко, минуя
некоторые любопытные, но слишком сложные подробности.
В связи с получением визы ему приходилось неоднократно по-
сещать берлинские советские учреждения, где он до такой степени
ругал своих заграничных друзей, что даже коммунистам стало про-
тивно его слушать. Один из них, некто Г., сказал об этом М.О. Гер-
шензону, который как раз в это время тоже возвращался в Россию
после лечения и тоже выхлопатывал себе визу. Гершензон, очень
любивший Белого, был до крайности угнетен сообщением Г., кото-
рому, кстати сказать, нельзя было не верить, ибо он слово в слово
повторял фразы, которые и нам приходилось слышать от Белого.
206

Гершензон уехал значительно раньше Белого, но перед своим отъ-
ездом не вытерпел — рассказал мне все. Зная душевное состояние
Бориса Николаевича, я решил стерпеть и смолчать, но в конце
концов этого испытания не выдержал.
В ту пору русские писатели вообще разъезжались из Берлина.
Одни собирались в Париж, другие (в том числе я) — в Италию. Не-
дели за полторы до отъезда Белого решено, было устроить общий
прощальный ужин. За этим ужином одна дама, хорошо знавшая
Белого, неожиданно сказала: «Борис Николаевич, когда приедете в
Москву, не ругайте нас слишком». В ответ на это Белый произнес
целую речь, в которой заявил буквально, что будет в Москве на-
шим другом и заступником и готов за нас «пойти на распятие». Ду-
маю, что в ту минуту он сам отчасти этому верил, но все-таки я не
выдержал и ответил ему, что посылать его на распятие мы не впра-
ве и такого «мандата» ему дать не можем. Белый вскипел и заявил,
что отныне прекращает со мной все отношения, потому что, ока-
зывается, «всю жизнь» я своим скепсисом отравлял его лучшие
мгновения, пресекал благороднейшие поступки. Все это были, ко-
нечно, пустые слова. В действительности он вышел из себя потому,
что угадал мои настоящие мысли. Понял, что я знаю, что «распина-
ться» за нас он не будет. Напротив...
По существу он был неправ — даже слишком. Но и я виноват не
меньше: я вздумал требовать от него ответственности за слова и по-
ступки, когда он находился уже по ту сторону ответственности. Во-
истину мой поступок был вызван очень большою любовью к нему:
я не хотел обидеть его снисхождением. Но лучше мне было понять,
что нужно только любить его — несмотря на все и поверх всего. Это
я понял, когда уже было поздно.
(Ходасевич Вл. «Некрополь» и другие воспоминания. М., 1992. С. 72—77)
Р. Гуль
НОВАЯ РУССКАЯ КНИГА
В «Новой русской книге» я познакомился с Андреем
Белым. Он приходил довольно часто, печатал в журнале статьи, дал
свою автобиографию. Среднего роста, не худой, не полный, с полу-
длинными пушистыми волосами, раздуваемыми при его резких
движениях, с большим лбом, переходящим в лысину, с какими-то
блуждающе-разверстыми глазами, Белый производил странное впе-
чатление, причем чувствовалось, что в эту «странность» он еще слег-
ка и подыгрывает. В Советской России Василий Казин писал о нем:
Все жесты, жесты у него,
От жестов вдохновенно пьяный...
207

Это верно: в общении Белый держался «на жесте». Может быть,
с близкими людьми он был и попроще, хотя вряд ли у Белого даже
могли быть «действительно близкие» люди. Казалось, что Белый из
тех, кто рожден «одиночкой». Люди ему, может быть, вовсе и не
нужны. Н.В. Валентинов (Вольский), в молодости очень близко
знававший Белого, как-то, смеясь, говорил мне: «Белый ведь, как
ангел, — голова, кудри, плечики, начало туловища, а дальше ниче-
го нет!» При всем том Белый был, конечно, замечателен и «уника-
лен». Интересно рассказывает о тогдашнем Белом Марина Цветае-
ва. На Белого все «смотрели, верней, его смотрели, как спектакль,
сразу бросая его одного, как огромный Императорский театр, где
остаются одни мыши». Вот в Берлине они залетели куда-то, на ка-
кую-то большую высоту, на какую-то башню. «Стоим с ним на ка-
кой-то вышке, где — не помню, только очень, очень высоко. И он,
с разлету беря меня за руку, точно открывая со мной мазурку:
— Вас не тянет броситься? Вот так (младенческая улыбка...) ку-
выркнуться? — Честно отвечают, что не только не тянет, а от одной
мысли мутит. — Ах! Как странно! А я, я оторвать своих ног не могу
от пустоты! Вот так, — сгибается под прямым углом, распластывая
руки... — Или еще лучше (обратный изгиб, отлив волос) вот так...
Страшный «потрясатель основ Российской Империи», славо-
словящий буревую стихию революции, скиф, «левый эс-ер», Белый
в Берлине, увидев у Марины Цветаевой на столе фотографию цар-
ской семьи, схватил ее, говоря: «Какие милые... милые, милые, ми-
лые!., люблю тот мир...»
В Берлине тогда Белый был в особо взвинченном и трагическом
душевном состоянии. Прежде всего он сам не знал: возвращаться
ему в РСФСР иль оставаться в эмиграции. В припадке душевной и
духовной затормошенности (это его выражение) он вызвал тогда из
Швейцарии свою жену Асю Тургеневу, антропософку, рьяную по-
следовательницу Рудольфа Штейнера, «доктора», как раздраженно
Белый называл его впоследствии. Правда, Тургенева где-то напеча-
тала, что никогда «женой Белого» не была, что это все создало во-
ображение Белого, но в Берлин приехала, и их встреча обернулась
для Белого пущей трагедией. Ася в Берлине увлеклась совсем уж не
антропософом «ни с какой стороны», поэтом-имажинистом А. Ку-
сиковым, тогда приехавшим из Москвы, ни на Штейнера, ни на
Белого вовсе не похожим. Так встреча с Асей лишь усилила неурав-
новешенность Белого.
Выразилось это странно: в сумасшедшем увлечении танцами.
Тогда в Берлине в любой пивной молодежь танцевала шибер, яву,
джимми — это все прародители рок-н-ролла. И Белый на старости
пустился в отчаянный пляс — по пивным, по танцулькам. Он, ко-
нечно, подвел под это некую философическую «мистику», так что
Марина Цветаева назвала танцы Белого «христопляской». По-мое-
му же, это было просто обыкновенное несчастье необыкновенного
208

человека. Я, слава Богу, не видел танцующего Белого. И не жалею.
Те, что его танцы видели, говорили, что это было весьма тягостное
зрелище.
И в то же время Белый в Берлине очень много работал: он выпу-
стил новые редакции своих знаменитых романов «Петербург», «Се-
ребряный голубь» и «Глоссалолию. Поэму звуков» в русском изда-
тельстве «Эпоха». В издательстве «Геликон» — «Записки чудака»,
«Путевые заметки», в парижских «Современных записках» опубли-
ковал «Преступление Николая Летаева», выпустил несколько сти-
хотворных сборников: «После разлуки», «Стихи о России», тол-
стый том своих старых стихотворений и замечательную поэму
«Первое свидание» (в издательстве «Слово»), опубликовал и мно-
жество статей, всегда двоящихся, как, например, «Культура в со-
временной России» («НРК», № 1): «Культурная жизнь современ-
ной России представляет собой пеструю смесь противоречий и
крайностей; красота переплетается с безобразием, головные уто-
пии с конкретнейшими достижениями в области искусства; забота
о куске хлеба, одежде, дровах переплетается с мыслями о Вечности
и Гробе; смерть и воскресение, гибель и рождение новой культу-
ры — все это столкнуто...»
Как-то раз мы вместе с Белым вышли из редакции «НРК»; жили
мы примерно в одном районе, недалеко от Викториа-Луизенплатц.
На Тауенцинштрассе Белый показал мне кивком головы на како-
го-то седовласого немца в черной крылатке, проговорив: «Взгляни-
те, настоящий рыцарь Тогенбург!» Мне пришлось «более-менее»
согласиться. Когда мы дошли до дома Белого, он неожиданно про-
говорил: «Зайдемте ко мне, я хочу подарить вам мои книги!» Я по-
благодарил. Мы поднялись в какой-то пансион. Комната Белого
была завалена книгами. «Что вы хотите, чтоб я вам подарил?» Я не
был скромен, взял два тома «Петербурга» и «Серебряного голубя».
Белый присел к столу и надписал по-русски преувеличенно: «До-
рогому и т.д.», хотя никаким «дорогим» я ему не был, но русские
писатели (в противоположность иностранным) любят такие гипер-
болы. Я поблагодарил и вскоре ушел, ибо видел, что этот «жест» не
должен длиться. Жалею, что книги Белого пропали: я их (вместе
с другими ценными) дал «в залоп> в Тургеневскую библиотеку
в Париже, ибо денег у меня не было. А во время войны вступившие
в Париж немцы увезли всю библиотеку в Германию, и она погиб-
ла там при бомбежке. А была замечательная, основанная еще
И.С. Тургеневым.
В Берлине Белый выступал несколько раз с публичными докла-
дами. Публики всегда было много. Но когда Белый касался поли-
тических вопросов, начиналась несусветимая какофония. Он готов
был и проклинать большевиков, и восславлять. И ничего понять
толком было нельзя. И все, думаю, потому, что он сам не знал, куда
же ему, Андрею Белому, в этой мировой катастрофе деваться?
14-9^38
209

Россия, Россия, Россия,
Безумствуй, сжигая меня!
Она его и сожгла. По-моему, Белый был безволен, как ребенок,
как юрод. Он умолял Марину Цветаеву, уехавшую из Берлина в
Прагу, устроить ему там правительственную стипендию для даль-
нейшей литературной работы. И как это ни странно, сама столь не-
практичная, Марина через кого-то устроила Белому и квартиру, и
стипендию и с радостью послала ему телеграмму. Но телеграмма
опоздала: в этот день Белый уехал... в Москву. Его «убедила» прие-
хавшая в Берлин из Москвы Клавдия Васильева — старый друг по
антропософским увлечениям, ставшая в Советской России его же-
ной. Конечно, большевистской Москве Белый был вовсе не нужен,
даже обременителен (антропософов большевики всех пересажали в
тюрьмы и концлагеря). Но факт отъезда Белого из эмиграции в
Москву был, разумеется, большевикам нужен. И проведен ловко. В
Советской России Белый был вынужден писать несвободно, иска-
женно, представлять себя каким-то революционером, «родствен-
ным марксизму», и все написанное им там носит эту печать внут-
ренней несвободы, рабства. Условия жизни заставили Белого
писать письмо советскому «прокурору Катаняну». Дошел Белый и
до унизительного письма Иосифу Виссарионовичу: «Глубокоува-
жаемый Иосиф Виссарионович, заострение жизненных трудностей
и бесплодных хлопот вызвало это мое письмо к Вам, если ответст-
венные дела не позволят Вам уделить ему внимание, Вы его отложи-
те, не читая...» Незадолго до смерти Белый написал письмо и в Сов-
нарком, все в заступничестве за преследуемых друзей-антропософов
(и, в частности, за свою жену Клавдию Николаевну Васильеву).
(Новый журнал. 1978. № 132. С. 78-81)
Н. Берберова
КУРСИВ МОЙ
Андрей Белый был в тот период своей жизни —
1921—1923 годы — в глубоком кризисе. Будучи со дня своего рож-
дения «сыном своей матери», но не «сыном своего отца», он провел
всю свою молодость в поисках отца, и отца он нашел в антропосо-
фе Рудольфе Штейнере перед Первой мировой войной. Вернув-
шись на Запад в 1921 году, после голодных лет военного коммуниз-
ма, он встал перед трагическим фактом: Штейнер отверг его, и
Белый, потрясенный раскрывшимся перед ним одиночеством, воз-
вращенный в свою исконную беззащитность, не мог ни преодолеть
их, ни вырасти из них, ни примириться с ними. Причины, по кото-
рым Штейнер отверг его, ясны тем, кто близко знал Белого в эти
210

годы в Германии. Одновременно Белый после пяти лет жизни в
России не вернул и ту, которая после его неудачной любви к
Л.Д. Блок казалась ему якорем спасения, но которая никогда не
собиралась им быть. Его пьянство, его многоречивость, его жало-
бы, его бессмысленное безысходное мучение делало его временами
невменяемым. Поправить можно было все только изнутри, в себе
самом, как это почти всегда (не всегда ли?) бывает в жизни. Он, од-
нако, жил в надежде, что переменятся обстоятельства, что та, кото-
рая не вернулась, каким-то образом «поймет» и вернется и что тот,
который отверг его, вновь примет его в лоно антропософии. Белый
не видел себя, не понимал себя, не знал («жизнь прожить не су-
мел»), не умея разрешить ни этого кризиса, ни всей трагической
ситуации своей, требуя от окружающего и судьбы для себя «сладко-
го кусочка», а его не могло быть, как не может быть его у тех, кто
хоть и остро смотрит вокруг, но не знает, как смотреть в себя. Он
жил в глухоте, не слыша хода времени и полагая в своем безумии,
что «мамочку» он найдет в любой женщине, а «папочку» — в уско-
льзнувшем от него учителе жизни. Но люди кругом становились
все безжалостнее, и это было законом времени, а вовсе не модой,
веком, а не днем.
Безжалостное в людях нашего времени началось еще в 80—90-х
годах прошлого века, когда Стриндберг писал свою «Исповедь
глупца» — там можно найти некоторые ответы на двуострую драму
Андрея Белого. «Пожалейте меня!» — но никто уже не умел, да и не
хотел жалеть. Слово «жалость» доживало свои последние годы, не-
даром на многих языках это слово теперь применяется только в
обидном, унижающем человека смысле: с обертоном презрения на
французском языке, с обертоном досады — на немецком, с оберто-
ном иронического недоброжелательства — на английском. От «по-
жалейте меня!», сказанного в слезах, до удара громадным кулаком
по столу: «Проклинаю всех!» — он почти каждый вечер проходил
всю гамму своего отношения к людям, в полубреду, который он на-
зывал «перерывом сознания».
Я видела его однажды играющим на старом пианино «Карна-
вал» Шумана. Никто не слушал его, все были заняты своим, со-
бой, то есть «свирепейшей имманенцией». На следующий день
он не поверил мне, когда я сказала, что он играл Шумана, а я
с удовольствием слушала его, — он ничего не помнил. В другой ве-
чер он два раза рассказал Ходасевичу и мне, в мельчайших подроб-
ностях, всю драму своей любви к Л.Д. Блок и свою ссору с
А.А. Блоком, и, когда без передышки начал ее рассказывать в тре-
тий раз, я увидела, что Ходасевич скользит со стула на пол в глубо-
ком обмороке. В ту ночь Белый шумно ломился в дверь ко мне,
чтобы что-то досказать, и Ходасевич в холодном поту шепотом
умолял меня не открывать, не отвечать — он боялся, что опять нач-
211
14'

нется этот дикий, страшный, не имеющий, в сущности, ни смысла,
ни конца рассказ.
Я знала и знаю его наизусть. Бледное отражение его можно най-
ти в «Воспоминаниях» Белого (в обоих изданиях: первом, основ-
ном, и втором, переделанном для советской печати). Я знаю этот
рассказ таким, каким его слышала несчетное количество раз. Да и
не я одна. Было человек пять-шесть в то время в Берлине, которые
попадались Белому вечерами между улицами Пассауэр, Аугсбур-
гер, Прагер и Гейсберг. Кое-кто из ходивших с ним ночами в трак-
тир «Цум Патценхофер» еще жив и сейчас. Но они не расскажут
всего, как и я не расскажу всего. В начале этой книги я сказала, что
люблю свои тайны. Но я также храню и тайны других.
Белый любил Ходасевича. Быть может, в период сентябрь
1922 — сентябрь 1923-го не было человека на свете, которого бы он
любил сильнее. Он любил меня, потому что я была женой Ходасе-
вича, но иногда он пытался восстановить меня против него, что
ему, конечно, не удавалось. Ходасевич не обращал на это никакого
внимания, «предательство» в Белом было очень сильно, оно было и
в малом, и в большом, но я и теперь думаю (как мы оба думали уже
и тогда), что он был в тот период своего кризиса, как насмерть ра-
ненный зверь, и все средства казались ему хороши — делать больно
другим, когда ему самому сделали так больно, — лишь бы выйти из
него, все удары были дозволены.
А параллельно с этим он писал, иногда целыми днями, ино-
гда — ночами. Это было время «Воспоминаний о Блоке», которые
печатались в «Эпопее». Зимой мы жили в Саарове, под Берлином,
где жил и Горький с семьей. Борис Николаевич гостил у нас часто
и писал, а вечерами читал нам вслух написанное. Да, я слышала в
его чтении эти страницы воспоминаний о Блоке, я имела это высо-
кое, незабываемое счастье. Бывало, до двух часов ночи он читал
нам, сидя за столом в своей комнате, по черновику, а мы сидели по
обеим сторонам его и слушали. И один раз я помню, как я легла на
его кровать, это было вечером 1 января, накануне была встреча Но-
вого года у Горького, и я легла в пять часов утра, а днем мы гуляли
втроем по снежным дорожкам Саарова. Я легла на его кровать и,
пока он читал, уснула. Мне было стыдно сказать, что я была не в
силах бороться со сном, попросить его прервать чтение, отложить
на завтра. Я заснула крепким сном и временами сквозь сон слыша-
ла его голос, но не могла проснуться. Ходасевич поблескивал очка-
ми, обхватив руками худые колени, покачиваясь, внимательно слу-
шал. Это были главы «Начала века».
— Какое придумать название к этой части? — беспокойно спра-
шивал нас Белый несколько дней подряд.
— «Начало века», — как-то сказала я случайно, и так он и сделал.
Женщины вокруг него в тот год, когда я знала его, видели все
симптомы его слабости, но не понимали ее. Многие из них в эту
212

эпоху бури и натиска женской инициативы Во всем (и в нашей сре-
де) часто больше интересовались, как работает дизель, чем заката-
ми солнца, и Белый не узнавал в них жеманных, переутонченных
(сейчас — смехотворных для нас) декаденток своей молодости.
Когда из Москвы приехала К.Н. Васильева (ставшая впоследствии
его женой), он встретил в ней частично то, что искал: «мамочку», и
материнскую защиту, и силу, и поддержку своим затуманенным и
замученным антропософским мысле-чувствам, в соединении с от-
светом на ней ортодоксального, чугунного штейнерианства. Ее не
испугало это страшное распадение в нем душевных сил под урод-
ливым, мучительным давлением вполне головного идеала. Или
она не понимала кризиса и видела в Борисе Николаевиче только
заблудшую овцу, существо, не поддержанное идеей, скользящее в
гибель, ищущее защиты от судеб? Или она и в самом деле была си-
льным человеком, которого он искал? Или она только сумела при-
твориться сильной и тем — отчасти — спасла его?
Между тем он беспрерывно носил на лице улыбку дурака-безум-
ца, того дурака-безумца, о котором он когда-то написал замеча-
тельные стихи: я болен!я воскрес! («свалили, связали, на лоб поло-
жили компресс»). Эта улыбка была на нем, как маскарадная маска
или детская гримаса, — он не снимал ее, боялся, что будет еще
хуже. С этой улыбкой, в которой как бы отлито было его лицо, он
пытался (особенно выпив) переосмыслить космос, перекроить его
смысл по новому фасону. В то же время без минуты передышки все
его прошлое ходило внутри него каруселью, грохоча то музыкой,
то просто шумом, мелькая в круговороте то лицами, а то и просто
рожами и харями минувшего. Теперь бы остановить это инферна-
льное верчение в глубине себя, начать бы жить заново, жить насто-
ящим, но он не мог: во-первых, потому, что это было свыше его
сил, и, во-вторых, потому, что настоящее было слишком страшно.
Дурак-безумец иногда вдруг как на пружине выскакивал из него
с какой-то злобой. Я как-то спросила его:
— Борис Николаевич, вы любите Цветаеву? — В этом вопросе,
принимая во внимание весь контекст нашего разговора, было мое
любопытство к его отношению и к стихам Марины Ивановны, и
к ней самой. Он еще шире раздвинул рот, напомнив Николая
Аполлоновича Аблеухова, и ответил слово в слово следующее:
— Я очень люблю Марину Ивановну. Как же я могу ее не лю-
бить? Она — дочь профессора Цветаева, а я — сын профессора Бу-
гаева.
Я не поверила своим ушам и через год, в Праге, когда он уже
был в Москве и уже было напечатано его стихотворение к ней (про
малиновые мелодии), рассказала про этот ответ Марине Ивановне.
Она засмеялась с какой-то грустью и сказала, что она не раз слы-
шала от него совершенно такие же дурацкие ответы на вопросы о
213

людях и книгах. (Она использовала его ответ мне в своих воспоми-
наниях о Белом.)
И тут же рядом шло и другое: «Воскрес я! Смотрите! Воскрес!»
Тогда и до этого, конечно, а вероятно, и позже, в разговорах и еще
чаще в писаниях, достигал он высоты невероятной, с которой тут
же скатывался вниз, «шлепался» (одно из его любимых слов) в
лужу — «метафизическую», конечно! От лягушки в луже до образа
Христа можно проследить в его прозе и поэзии эти взлеты и паде-
ния, которые обыкновенным людям бывали почти всегда непонят-
ны, часто противны, а порой и отвратительны.
У Николая Аполлоновича Аблеухова была улыбка лягушки, у
Белого в берлинский период была не только улыбка, все его движе-
ния были лягушачьи. Он после стука в дверь появлялся где-то ниже
дверной ручки, затем прыжком оказывался посреди комнаты, вы-
прямлялся во весь рост, казалось, не только его ноги, но и его руки
всегда готовы были к новому прыжку, огромные, сильные руки
с коричневыми от табака пальцами, растопыренными в воздухе.
Волосы, почти совсем седые, летали вокруг загорелой лысины, то-
порщились плечи пиджака, сшитого из толстого «эрзаца» — немец-
кого твида «рябчиком».
В «Исповеди глупца» великого шведа, о которой я уже упомина-
ла, есть страницы, через которые, как через таинственное стекло,
видишь Белого. Есть и другие у него предшественники и старшие
современники, которые вместе с ним непоправимо, неизлечимо
были ушиблены своим временем (а может быть, и убиты им), когда
век двадцатый поворачивал на свою дорогу, жестокую, открытую
всем ураганам внешним и внутренним, поворачивал, раскрывая в
точных науках (о вселенной внутри нас и вне нас) новые пропасти
и повороты, от которых слепило в глазах — не у тех, которые двига-
ли свое время и строили его, но у тех, которые и хотели бы двигать
и делать его, но не знали, как им расстаться с Кантом, Блаженным
Августином, Евклидом, Ньютоном и Аквинатом. Они отталкива-
лись от прошлого, и отталкивались с огромной творческой силой,
но в ту же секунду трепетали от образа будущего или каменели от
него, как от лица Горгоны. У всех у них была великая способность
плыть против течения, при полном отсутствии таланта жить в
своем собственном меняющемся времени.
Можно себе представить Блока в эмиграции, Горького в эмиг-
рации, даже Маяковского в эмиграции. Но Белый мыслим в эмиг-
рации только в одном-единственном аспекте — тенью Штейнера в
Дорнахе, строящего новый Гетеанум (после пожара первого, кото-
рый был выстроен руками 'учеников Штейнера, в том числе руками
Белого), тенью Штейнера живого и тенью Штейнера мертвого
(«доктор» умер в 1925 году) и живущего, как за каменной стеной, в
крепости своего швейцарского мировоззрения до смертного часа.
214

Но крепости быть не могло — на этом месте между Борисом Нико-
лаевичем и «доктором» образовался за годы 1916—1921 ров, в кото-
ром, как выразился бы сам Белый, кишели чудовища. И когда Бе-
лый окончательно осознал, что ни «отца», ни «матери» он на пути в
Дорнах не найдет, он кинулся в Россию: твердая рука К.Н. Василь-
евой (казавшаяся ему в ту минуту тверже, чем она на самом деле
была) помогла ему найти туда дорогу.
Но сила его гения была такова, что, несмотря на все его тягост-
ные юродства, ежевечернее пьянство, его предательства, истериче-
скую возню со своим прошлым, которое все никак не хотело пере-
гореть, несмотря на все не только «сочащиеся», но и «гноящиеся»
раны, каждая встреча с ним была озаряющим, обогащающим
жизнь событием.
Он приходил к нам и рассказывал что-нибудь приблизительно в
следующем стиле:
— ПролетАю трамвАем по КурфюрстендАмму я. Вижу: песик у
тумбочки, нбжку подняв, о чём-то задумался. Вдруг дАма какАя-то
стАвит мне нбгу свою на калбшу. «Сударыня? За когб вы меня при-
нимаете?» А онА: «Я вас знАю давнб, я тебя вижу в снАх моих тАй-
ных. Наши д^ши — родные. Ты помнишь у Гёте:
Ach, du warst in langst vergangnen Zeiten
Meine Schwester oder meine Frau, —
когдА сотворим мы с тобой эту дивную скАзку?»
Я бежАл, соскочив на ход^, и навстречу бежАли урбды немецкие,
и я бился в толпе, пробивАясь локтями, ищА того пёсика, под рек-
лАмой сигАрной... И вот — добежАл я до вАс... ДорогАя, чайк^ бы
мне чАшечку, а если найдётся печёньице, то и печёньица...
Он приходил к нам, и мы шли куда-нибудь «посидеть» — начи-
налось это иногда в семь, иногда в девять часов вечера и кончалось
далеко за полночь. Или он уводил нас после какого-нибудь литера-
турного собрания в пивную «Цум Патценхофер» и там держал раз-
говорами до закрытия трактира, то есть часов до двух-трех. Или,
когда мы переехали в Сааров и он приезжал к нам на несколько
дней, иногда на неделю, он писал, читал нам написанное, иногда
отделывал и писал вторично и опять уводил нас «посидеть» с ним,
то есть выпить в кафе, ресторане или пивной, иногда туда, где
люди танцевали, и он тоже танцевал — слишком частая потреб-
ность таких, как он, физически не защищенных и в чем-то незре-
лых людей, мучимых до старости соблазнами и боящихся этим со-
блазнам предаться, а может быть, не умеющих им предаться.
А может быть, и не могущих?
Об этих наших ночных прогулках по Берлину Ходасевич напи-
сал замечательное стихотворение: мы все трое в нем -— как три ве-
дьмы в «Макбете», но с песьими головами:
215

С берлинской улицы вверху луна видна,
В берлинской улице ночная тень длинна,
Дома, как демоны, между домами мрак,
Шеренги демонов и между них сквозняк.
Дневные помыслы, дневные души — прочь!
Дневные помыслы перешагнули в ночь.
Опустошенные, на перекрестки тьмы,
Как ведьмы, по трое, тогда выходим мы.
Нечеловечий дух, нечеловечья речь,
И песьи головы поверх сутулых плеч.
Зеленой точкою глядит луна из глаз,
Сухим неистовством обуревая нас,
В асфальтном зеркале сухой и мутный блеск,
И электрический над головами треск.
Иногда с ним вместе приезжала в Сааров К.Н. Васильева. Она
была похожа на монашку («антропософская богородица», иногда в
сердцах называл ее Борис Николаевич, конечно, за ее спиной, но
так называл он и других своих антропософских подруг). Она носи-
ла черное длинное платье, черный шерстяной платок на узких пле-
чах. Мне (да и всем другим) она казалась без возраста, она никогда
не улыбалась, с тонкими, поджатыми губами, красным носиком,
гладкой прической. Она ложилась рано в отведенной ей комнате,
рядом с моей (мы тогда жили в гостинице при вокзале), и ни одно-
го звука не раздавалось за стеной. Ее Борис Николаевич не просил
ни «посидеть» с ним, ни потанцевать с ним, ни выслушать еще раз
всю драму его любви к Л.Д. Блок, ни пересмотреть развалины пре-
красного когда-то здания его антропософских верований. Она дер-
жалась в стороне от всех его надрывов и, конечно, не могла бы най-
ти себе места среди тех женщин, которых он тогда ставил в один
ряд — от Сикстинской мадонны до уличной проститутки (причем
иногда одна и та же женщина была и тем и другим почти одновре-
менно). Впрочем, у К.Н. Васильевой тоже был целый ряд различ-
ных воплощений: иногда в его диком воображении она была защи-
той и убежищем, «почти что мамочкой», а иногда он готов был
приписать ей коварную роль: она подослана «доктором» следить за
ним и спасти его! Какая-то мысль «спасти» его, видимо, уже тогда
жила в этой женщине, но угадать, что она станет его женой, было
совершенно невозможно. Она была, как говорилось когда-то, осо-
бой загадочной, то есть не раскрывала ни сути своей, ни планов
своих, а впрочем, может быть, ни того ни другого в настоящем
смысле тогда еще не было.
Летом 1923 года он приезжал в приморское местечко Преров,
где жили Зайцевы, Бердяевы, Муратов и мы. Шел дождь. Мы игра-
ли в шахматы с Муратовым и вели долгие разговоры, потом топили
печку, ходили гулять на берег Балтийского моря в плащах, под вет-
ром и дождем, вечером смотрели в кино «Доктора Мабузе». У Зай-
цевых, как всегда, было светло, тепло и оживленно, с тяжелой тро-
216

стью Н.А. Бердяев выходил на свою ежедневную прогулку в дюны.
Его жена и теща были обе больны коклюшем.
Потом все вернулись в Берлин, и вдруг стремительно быстро
оказалось, что все куда-то едут, разъезжаются в разные стороны,
кто куда. В предвидении этого близкого разъезда 8 сентября мы со-
брались сниматься в фотографии на Тауенцинштрассе, и Белый
пришел тоже, но раздраженный и особенно напряженно улыбаю-
щийся. Гершензон еще месяц тому назад сказал Ходасевичу, что
когда он ходил в советское консульство за визой в Москву для себя
и семьи (он уехал 10 августа), то встретил в консульстве Белого, ко-
торый тоже хлопотал о возвращении. Нам об этом своем намере-
нии Белый тогда еще не говорил. Помню грусть Ходасевича по это-
му поводу — не столько, что Белый что-то важное о себе от него
скрыл, сколько по поводу самого факта возвращения его в Россию.
Ни минуты Ходасевич не думал отсоветовать Белому ехать в Моск-
ву — Ходасевич открыто говорил, что для него совершенно не
ясно, что именно Белому лучше сделать: остаться или вернуться.
Он принял как неизбежное и возвращение Гершензона, и возвра-
щение Шкловского (после его покаянного письма во ВЦИК
21 сентября), и возвращение в Москву А.Н. Толстого и Б. Пастер-
нака, и долгие колебания Муратова, который в конце концов
остался. Но тревога за Бориса Николаевича была совсем иного
свойства: как, где и для кого сможет он лучше писать?
8 сентября утром был сделан групповой снимок (в 1961 году
приложенный мною к Собранию стихов Ходасевича, изданному в
Мюнхене), а вечером был многолюдный прощальный обед. И на
этот обед Белый пришел в состоянии никогда мною не виданной
ярости. Он почти ни с кем не поздоровался. Зажав огромные кисти
рук между колен, в обвисшем на нем пестро-сером пиджачном ко-
стюме, он сидел, ни на кого не глядя, а когда в конце обеда встал со
стаканом в руке, то, с ненавистью обведя сидящих за столом (их
было более двадцати) своими почти белыми глазами, заявил, что
скажет речь. Это был тост как бы за самого себя. Образ Христа в
эти минуты ожил в этом юродствующем гении: он требовал, чтобы
пили за него потому, что он уезжает, чтобы быть распятым. За
кого? За всех вас, господа, сидящих в этом русском ресторане на
Гентинерштрассе, за Ходасевича, Муратова, Зайцева, Ремизова,
Бердяева, Вышеславцева... Он едет в Россию, чтобы дать себя рас-
пять за всю русскую литературу, за которую он прольет свою кровь.
— Только не за меня! — сказал с места Ходасевич тихо, но отчет-
ливо в этом месте его речи. — Я не хочу, чтобы вас, Борис Никола-
евич, распяли за меня. Я вам никак не могу дать такого поручения.
Белый поставил свой стакан на место и, глядя перед собой
невидящими глазами, заявил, что Ходасевич всегда и всюду все по-
ливает ядом своего скепсиса и что он, Белый, прерывает с ним от-
ношения. Ходасевич побледнел. Все зашумели, превращая факт
217

распятия в шутку, в метафору, в гиперболу, в образ застольного
красноречия. Но Белый остановиться уже не мог: Ходасевич был
штик, разрушал вокруг себя все, не создавая ничего, Бердяев —
шый враг, Муратов — посторонний, притворяющийся своим;
все сидящие вокруг вдруг обернулись в его расшатанной вином
фантазии кольцом врагов, ждущих его погибели, не доверяющих
ссвятости, с ироническими улыбками встречающих его обречен-
гаъ. С каждой минутой он становился все более невменяем; на-
прасно, не слушая его грубостей и не оскорбляясь ими, Зайцев
икшеславцев старались его угомонить. Он, несомненно, в те ми-
щ увидел себя если не Христом, то святым Себастьяном, прон-
шым стрелами, — стены упали, драконы раскрыли свои пасти,
II ют он готов умереть — ни за кого\ Его повели к дверям. Я в по-
следнюю минуту хотела сжать его руку, на мгновение предать Хо-
дасевича, чтобы только сказать Белому, что он для меня был и бу-
дет великим, одним из великих моего времени, что его стихи,
и «Петербург», и «Первое свидание» — бессмертны, что встречи
снам были для меня и останутся вечной памятью. Но он, увидев,
то я подхожу к нему, весь дернулся, закинув голову, приготовил-
сн,как пантера к прыжку... и я отошла или, вернее, меня оттянули
заукав благоразумные доброжелатели. И больше я никогда не ви-
нена его. Он уехал из Берлина в Москву 23 октября 1923 года. Ему
жала отказали в визе, но затем советский консул переменил свое
решение.
Ходасевич и я были дома, все в том же пансионе Крампе, когда
швечер прямо с вокзала Цоо пришла к нам Вера Лурье, его друг,
рожавшая его. В последнюю минуту он вдруг выскочил из поез-
да, бормоча: «Не сейчас, не сейчас, не сейчас!» Это напомнило мне
жу в «Бесах», когда Верховенский входит к Кириллову и тот в
шом углу повторяет: «...сейчас, сейчас, сейчас». Кондуктор втя-
нул Белого в вагон уже на ходу. Он старался еще что-то крикнуть,
ношчего уже слышно не было. Была ли К.Н. Васильева с ним, или
ошуехала в Москву раньше, я не помню. Но если она была с ним,
тома, конечно, сидела в это время у окна вагона и спокойно чита-
шкую-нибудь толстую книгу.
(Берберова Н. Курсив мой. Автобиография. Мюнхен, 1972. С. 177—188)
В. Шкловский
ЦОО, ИЛИ ПИСЬМА НЕ О ЛЮБВИ
<...> По Берлину ходит большой человек. Я знаком с
ши, несколько раз даже обменивался с ним по ошибке кашне.
Когда он говорит, то совершенно неожиданно переходит от спо-
койного голоса к шаманскому воплю.
218

Такого шамана раз привезли в Москву, в Исторический музей.
Имея за собой вековую шаманскую культуру, шаман не смутился.
Взял бубен и шаманил перед профессорами, видел'духов и упал в
экстазе.
А потом уехали в Сибирь шаманить уже не при профессорах.
В человеке, о котором я говорю, экстаз живет, как на квартире,
а не на даче. И в углу комнаты лежит в кожаный чемодан завязан-
ный вихрь.
Фамилия его Андрей Белый.
В миру — Борис Николаевич Бугаев.
Профессорский сын.
Уэллс всегда описывает жизнь так, что видно, как вещи руково-
дят человеком.
Вещи переродили человека, машина особенно.
Человек сейчас умеет только их заводить, а там они идут дальше
сами. Идут, идут и давят человека.
С наукой дело обстоит совсем серьезно.
Необходимость разума и необходимость в природе разошлись.
Был верх и низ, было время, была материя.
Сейчас ничего нет. В мире царит метод.
Человек придумал метод.
Метод.
Метод ушел из дому и начал жить сам.
«Пища богов» найдена, но мы ее не едим.
Вещи и самые сложные из всех вещей — науки — ходят по
земле.
Как заставить их работать на нас?
И нужно ли?
Будем лучше строить бесполезные и необозримые, но новые
вещи.
В искусстве метод тоже ходит отдельно.
Человек, пишущий большую вещь, — как шофер на трехсот-
сильной машине, которая как будто сама тащит его на стену. Про
такие машины говорят шоферы: «Она тебя разнесет».
Много раз смотрел я на Андрея Белого — Бориса Бугаева — и
думал, что он почти робкий, предупредительно согласный со всем
человек.
Вокруг темного лица седыми кажутся полуседые волосы. Тело,
очевидно, крепкое. Видишь, как рукава заполнены руками.
Глаза прорезаны с угловатостью.
Метод Андрея Белого — очень сильный, непонятный для него
самого.
Начал писать Андрей Белый, я думаю, шутя.
Шуткой была «Симфония».
Слова были поставлены рядом со словами, но не по-обычному
художник увидел их. Отпала шутка, возник метод.
219

Да, в Крыму, в Коктебеле. Жарился на солнце, настиг его сол-
нечный удар.
И лишь в самое последнее время дошла до меня весть, что на
пораженном «солнечными стрелами» нашли тот образок^ который
Вера повесила ему на грудь в Берлине.
Богоматерь как бы не покинула его — горестного, мятущегося,
всю жизнь искавшего пристани.
(Зайцев Б. Далекое. М., 1991. С. 474-476)
А. Ремизов
Если для А. Белого двух лет жизни в Берлине оказалось достаточным,
чтобы сделать свой выбор и в конечном счете обрести душевное спокойст-
вие на Родине, то для А. Ремизова Берлин стал всего лишь остановкой
в будущем пути на Запад длиною в целую жизнь. Он покидал Россию нео-
хотно, под влиянием обстоятельств, оставляя на Родине дочь и еще не
обретя своего настоящего читателя: «Как ехали из России, взяли мы с со-
бой земли — так, в переточку в костяной коробочке — русская земля!
Был я всем и стал ничем, как и всякий тут русский без России». С подоб-
ным настроением уезжало тогда за границу подавляющее большинство
русских людей.
В книге «Взвихренная Русь», изданной в 1927 году в Париже, А. Ремизов
подробно описывает вынужденный отъезд из России вместе с многочислен-
ной группой интеллигенции, среди которой были и близкие друзья писателя:
Л. Шестов, Н. Бердяев, Л. Франк, Степун, Б. Зайцев, М. Осоргин. За два года,
прожитых в Берлине на Вильмерсдорфе, А. Ремизов опубликовал 23 книги,
но тем не менее постоянно жаловался на то, что мало печатают.
Писатели, впоследствии разошедшиеся из-за противоположных полити-
ческих взглядов или художественных установок, в 1921—1923 годы поддер-
живали дружеские отношения, постоянно встречались, ходили друг к другу
в гости, делились новостями. В берлинский период А. Ремизов был очень
дружен с А. Белым — также бывшим жителем Москвы и его дальним родст-
венником. Для А. Ремизова А. Белый казался не просто поэтом и прозаиком,
живописнейшей фигурой эпохи, но и «гениальным, единственным». А. Ре-
мизов многое не принимал в творчестве А. Белого, но при всем этом А. Бе-
лый для него в Петрограде 1919—1921 годов и особенно в Берлине в 1922
году был наиболее завершенным выражением сложного, катастрофически
двусмысленного времени духовного перелома, творцом языка и образа
жизни, наиболее соответствующего трагическому духу «русского литера-
турного большого гнезда» в те годы.
В Берлине, так же, как и в России, А. Ремизов не нашел своего подлин-
ного читателя, но изданные там произведения обрели известность позднее.
Берлин, где А. Ремизов оставался до 1923 года, сыграл в его творческой
судьбе ту же роль, что и в судьбах многих русских писателей: объединяю-
щего начала, благодаря которому сохранились и дошли до потомков обра-
зы уникальной русской культуры той сложной и противоречивой эпохи.
222

В. Андреев
ИСТОРИЯ ОДНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ
Встреча с А.М. Ремизовым была для меня знаменатель-
ной — она многое прояснила во мне самом и помогла мне, так же,
как встречи с Андреем Белым, Маяковским, Пастернаком, выйти
из литературного захолустья, в котором я еще находился.
Алексей Михайлович считал своим литературным крестным Ле-
онида Андреева: по рекомендации отца была напечатана его первая
вещь — «Плач девушки перед замужеством». Это причитание во-
шло впоследствии в его первую книгу «Посолонь». «Посолонь» я
знал с детства, помнил ремизовские апокрифы и сказки. Однажды
на Черной речке за обеденным столом — в тот день у нас было мно-
го приезжего народу, — я не помню, кто из гостей сказал, что Ре-
мизова трудно читать, что он «писатель для писателей». Эта ходя-
чая формула мне почему-то запомнилась, и я в нее поверил. Кроме
того, еще задолго до революции вокруг имени Ремизова начала со-
здаваться легенда, затемнявшая его значение 6 русской литературе
как очень своеобразного писателя. Когда произносили его имя,
у меня в памяти возникала фотография, помещенная в каком-то
иллюстрированном журнале: большой лоб, очки, всклокоченные
волосы; воспроизведенные в том же журнале его рукописи — сла-
вянская вязь, каллиграфия — не рукопись, а рисунок, весь пере-
плетенный завитками и росчерками. В статье, сопровождавшей
портрет, подробно рассказывалось о чертиках, которых он клеил из
разноцветной бумаги, о рыбьих костях, привешенных к потолку на
нитках, о бархатных пауках и еще о какой-то непонятной фантас-
магории, его окружавшей. Рассказывалось об учрежденном им
«ордене» Обезвелволпале (Обезьянья великая и вольная палата),
в который посвящались чудаки, то есть люди, захваченные ка-
кой-нибудь бескорыстной страстью. Все это создавало впечатление
несерьезной игры.
Впоследствии, в Париже, когда я сам поднялся по иерархиче-
ской лестнице Обезвелволпала от кавалера до гундустанского по-
сла и даже под конец стал обезвелволпальим маршалом, я понял,
что все чудачества, так раздражавшие иных его читателей, действи-
тельно часть самого Ремизова, но только та внешняя часть его, ко-
торой он соприкасается с окружающим его миром, некий панцирь,
прикрывавший его от злой жизни. Легко ранимый, всегда насторо-
женный, с постоянной боязнью, что кто-нибудь, все равно кто —
редактор журнала или случайный прохожий, — может причинить
ему боль, он защищался от них шуткой, талантливой игрой в бес-
помощность, в жука, притворяющегося мертвым, когда чьи-нибудь
грубые руки поднимут его с земли.
223

В Берлине, когда в 1922 году возникло сменовеховское движе-
ние и началась классификация на просоветских и антисоветских,
А.М. Ремизов оказался стоящим в стороне: своим его не признава-
ли ни те ни другие. Он никогда не был человеком последователь-
ной политической мысли и никогда не принадлежал к литератур-
но-политическим группировкам, которые возглавлялись Гиппиус
и Мережковским, журналом «Современные записки», газетами
«Последние новости» и «Возрождение». В книгах, изданных в Бер-
лине, а затем в Париже, он «величал» уходящую Россию, но «вели-
чал», конечно, не царскую (в молодости Ремизов за принадлеж-
ность к социал-демократической партии был сослан в Вологду),
а то в России, что, по его мнению, было прекрасным — русского
человека, открытого, как ни один другой человек, чувству состра-
дания, сознающего не только свою, но еще больше — чужую боль.
Парадоксальность литературного творчества Ремизова за грани-
цей заключалась в том, что он был «самым русским» из всех писа-
телей, оказавшихся за рубежом. Русским насквозь — и в том, как
он писал, и в том, каким он был сам в повседневной жизни. Его не-
льзя было отделить от России, как нельзя отделить летописцев
от русской монастырской жизни, как нельзя пересадить русскую
частушку на чужую землю. Вся его жизнь за границей была недора-
зумением. Неприспособленность к окружающей обстановке, неу-
мение бороться за существование становились еще очевиднее за
рубежом. Ремизов, трагически не понявший Октябрьскую револю-
цию, покинул Россию.
В Ремизове было глубоко заложено сознание своей литератур-
ной миссии — писателя, открывшего некую тайну русского языка,
необходимость посвятить в эту тайну читателей, и сознание того,
что он — свидетель великих событий, о которых необходимо рас-
сказать так, как он один может это сделать. Сознание исключитель-
ности в Ремизове было велико, но оно никогда не вело его к жела-
нию руководить или поучать, а тем более возглавлять какое бы то
ни было политическое течение. При всей своей настойчивости в
писательской работе, при всем убеждении в правильности избран-
ного им литературного пути он был скромен, а иногда по-своему
даже застенчив.
В Берлине Ремизов был одинок. Впоследствии, в Париже, куда
он переехал в конце 1923 года, его одиночество стало еще очевид-
нее. У него были друзья, высоко ценившие его книги, — Прокофь-
ев, Рахманинов, Стравинский, несколько молодых, начинающих
писателей, но он стоял в стороне от того, что принято называть за-
рубежной русской литературой. Гиппиус и Мережковский, откры-
то занимавшие антисоветскую позицию, обрушились на Ремизова
с обвинением в большевизме. Для Бунина Ремизов был неприем-
лем: он был представителем чуждой ему литературной школы.
224

Эмигрантский читатель, не веривший больше в легенду о «наро-
де-богоносце» и «народе-страстотерпце», разочаровавшийся в
«святых заветах» русской литературы XIX века, с удовольствием
читавший скептические романы М.А. Алданова, тянулся к занима-
тельному чтению. Поиски Ремизова были для него непонятны, в
лучшем случае они казались ему чудачеством. Эмигрантская кри-
тика не давала себе труда разобраться в ремизовском творчестве.
Г.В. Адамович, пишучи о Ремизове, говорил о необыкновенном его
языке и прибавлял: в данном случае рассказывать о прекрасном
языке писателя — все равно что описывать чудесные волосы некра-
сивой женщины — кроме волос, ничего не отметишь.
То, что Ремизов в 1946 году просил и получил советский пас-
порт, было совершенно естественным: за границей Ремизов не мог
и не должен был жить. Несчастье было в том, что паспорт был по-
лучен, когда он был уже стар и болен, после смерти жены еще бо-
лее беспомощен, чем когда бы то ни было. К концу жизни — он
умер в 1957 году — Ремизов почти ослеп.
Особенности ремизовской прозы выросли из самых глубин рус-
ского языка.
«Трафарет всегда бесплоден, а жаргонист всегда фальшив. При-
родный лад живой речи неизменен, а народная речь непостоянна,
и словарь народных слов меняется в зависимости от слуха и памя-
ти, память же выбирает не характерное, а доступное для подража-
ния» («Огонь вещей». Париж, 1954).
Однако «поиски природного лада живой речи», возврат к языку
XVII века, еще не засоренному западным словесным нашествием,
непривычность для современного уха ремизовской прозы воздви-
гали между стилистом и читателем стену. От Ремизова с самого на-
чала его заграничной жизни отворачивались, его не понимали. Для
большинства издававшихся в Берлине или Париже журналов и га-
зет он был грузом, от которого не знали, как избавиться. Вообще
заниматься поисками нелегко, а на чужой земле, то есть в мире, где
говорят на другом языке, где неизбежно портится речь, где самые
избитые языковые штампы и трафареты начинают казаться чем-то
новым, — дело почти безнадежное. Нужен был талант Ремизова
для того, чтобы не только сохранить, но и усовершенствовать свой
стиль, создать такие вещи, как «В розовом блеске», «Подстрижен-
ными глазами», «Огонь вещей», «Мышкина дудочка», «В сырых ту-
манах».
Формула «писатель для писателей», в сущности, никогда не бы-
вает исчерпывающей. Она применялась к Хлебникову, даже к Пас-
тернаку, но в том и другом случае эти слова указывают лишь на сте-
пень влияния поэта на своих современников, на те случаи, когда
формальное новаторство не проходит бесследно. Конечно, Реми-
зов оказал большое влияние на целый ряд писателей — свидетель-
225
15-9238

ства А.Н. Толстого, Пришвина, Пильняка. Творчество Ремизова
идет от Гоголя, Достоевского, Лескова. Писатель страстный и
пронзительный, он считал, что сцена приезда матери к сыну в «По-
дростке» по ощущению человеческой неоправданной боли не пре-
взойдена в русской литературе. Книги Ремизова посвящены жало-
сти к человеку, сочувствию к человеческому достоинству,
попираемому страшной силой зла. Его творчество — отчаянная по-
пытка помочь маленькому и ничем не замечательному человеку.
В Берлине А.М. Ремизова я в первый раз увидел и услышал в
ателье художника Н. Зарецкого, где изредка устраивались литера-
турные вечера. Здесь бывали Архипенко, Ларионов, Богуславская,
Пуни, Минчин, Терешкевич, Шаршун, который писал не только
дадаистические рассказы, но и картины. В тот вечер Алексей Ми-
хайлович читал отрывки из «Взвихренной Руси» — книги, над ко-
торой он тогда работал. Конечно, по двум-трем отрывкам я не
мог судить обо всей книге, но то, что я услышал, произвело на
меня огромное впечатление: живой и громкий голос человека —
искреннего свидетеля огромных событий. Впоследствии я нашел
во «Взвихренной Руси» отрывок, прямо отвечающий на те мысли,
которые меня тогда волновали: он называется «К звездам» — памя-
ти А.А. Блока:
«А знаете, это я теперь тут узнал, за границей, что для русского
писателя тут, пожалуй, еще тяжче, и писать не то что невозмож-
но — ведь только в России совершается что-то, а тут — для русско-
го-то — "пустыня"...»
Поразил меня весь тон и ритм ремизовской прозы. Когда Реми-
зов читал — впоследствии, в Париже, устраивались ежегодные чте-
ния, причем Алексей Михайлович читал не только свои произведе-
ния, а отрывки из Гоголя, Лескова, Достоевского, Толстого, —
читаемая им вещь, даже если она была знакома со школьной ска-
мьи, становилась неузнаваемой. Ремизов преображал ее, находя
неожиданный, до сих пор никем не уловленный ритм; его голос де-
лал видимым каждое произносимое им слово. Это было меньше
всего театральным чтением, он не вбивал в голову слушателя
смысл фразы, но, уловив ее внутреннюю музыку, околдовывал сво-
им сильным голосом, столь неожиданным в этом маленьком чело-
веке, переполненный зал гостиницы «Лютеция», даже тех, кто, мо-
жет быть, в первый раз в жизни слышал пушкинскую «Сказку о
рыбаке и рыбке».
Весь собранный, сгорбленный, с топорщащимся ежиком седею-
щих волос, защищенный от мира выпуклыми стеклами очков (толь-
ко вот над очками взлетевшие восклицательными знаками черные
брови — то ли угроза, то ли зов погибающего?), Ремизов, читая,
вдруг превращался сам в гоголевского Вия или в толстовского стар-
226

ца, повторяющего свою упрощенную молитву: «Трое вас, трое нас,
помилуй нас».
В тот вечер в ателье Зарецкого я увидел Блока, услышал голос
Достоевского — настолько была велика сила ремизовского чтения.
Когда Ремизов отложил в сторону рукопись и в ателье начался
шум общего разговора — помнится, никто не выступал с разбором
прочитанного, — я подошел к нему, чтобы лучше его рассмотреть.
При моем приближении он снял очки, причем снял их как-то осо-
бенно, вцепившись крепкими, мужицкими пальцами в черепахо-
вые дужки — только бы не потерять! — и превратился в русского
лешего, заблудившегося в Берлине. Я вспомнил, что Блок посвятил
«Болотных чертеняток» Алексею Михайловичу:
Вот — сидим с тобой на мху
Посреди болот,
Третий — месяц наверху —
Искривил свой рот.
Я, как ты, дитя дубрав,
Лик мой так же стерт.
Тише вод и ниже трав —
Захудалый черт.
На дурацком колпаке
Бубенец разлук.
За плечами — вдалеке —
Сеть речных излук...
И сидим мы, дурачки,
Нежить, немочь вод.
Зеленеют колпачки
Задом наперед...
С первого взгляда в Ремизове поражала его необычайная рус-
скость, его нерушимая связь со своей землей, с Андроньевым мо-
настырем в Москве (так говорил сам Алексей Михайлович, не Анд-
рониковым, как говорят теперь), у стен которого прошло все его
детство, с самой сутью русской старины, полной суеверий, нежити
и странного сплетения языческих и христианских легенд. Ремизов
был именно тем, о чем говорит Шекспир в «Макбете» и что Блок
взял эпиграфом к «Пузырям земли»:
Земля, как и вода, содержит газы,
И это были пузыри земли.
Повторяю: жизнь такого человека за границей не могла не быть
сплошным недоразумением.
О трудной жизни Алексея Михайловича, о его непрерывной бо-
рьбе за право писать так, как ему представлялось необходимым,
о том, как он издавал свои книги, ставшие теперь библиографиче-
ской редкостью, а при его жизни камнем лежавшие на складах,
227

о Серафиме Павловне, его жене, сыгравшей столь большую роль в
его жизни, о том, что он написал о самом себе: «Я знаю, жалостью
моей ничего не поправишь и никому от нее не станет легче, я знаю,
знаю — и не могу примириться, мне всегда как-то стьщно, как это
можно добровольно от всего отказаться и добровольно себе приют
найти на свалке, а последний приют под забором...» — обо всем
этом позже, когда я расскажу о десятилетиях, прожитых мною в од-
ном с Ремизовым городе — Париже. Теперь приведу лишь один ко-
ротенький рассказ о том, как Алексей Михайлович и Пришвин
спорили о названии ремизовской повести «Неуемный бубен». Дело
происходило в Москве в 1909, кажется, году, в трамвае. Пришвин
решительно не соглашался с названием:
— Ничего это не значит. Неуемный дождь, как у Горького, —
это верно, а неуемный бубен...
Алексей Михайлович защищался, но убедить Пришвина не мог,
и Михаил Михайлович повернулся к соседу — то ли купцу третьей
гильдии, то ли приказчику из тех, кто ведет дела за ушедшего на
покой хозяина:
— Вы можете сказать, что такое неуемный бубен?
Сосед посмотрел насмешливо и громко, на весь трамвайный ва-
гон сказал:
— Ты и есть неуемный бубен.
Однако, хотя, казалось бы, Ремизов получил неожиданную под-
держку, он все же переменил название, и «Неуемный бубен» стал
«Повестью о Стратилатове».
Через двадцать пять лет после нашей первой встречи в 1947
году, А.М. Ремизов написал на экземпляре «Взвихренной Руси»:
«Оле и Вадиму Андреевым
Эту книгу я писал, как отходную — исповедь мою перед Рос-
сией: передо мною была легенда о России — образ старой Руси и
живая жизнь советской России.
Со старым я попрощался, величая, а с новым — я жил, живу и
буду жить.
И еще в этой книге революция...
Алексей Ремизов
4. VIII. 1947*
Надпись на книге исполнена полууставом, с росчерками и
сложно нарисованными заглавными буквами. В подписи, которую
трудно разобрать, он не выдержал и пошутил: не Ремизов, а Ремъ-
зов — через «ять» (Ремизов производил свою фамилию от птицы
ремез).
(Андреев В. История одного путешествия. М., 1974. С. 290—303)
228

В. Шкловский
ЦОО, ИЛИ ПИСЬМА НЕ О ЛЮЁВИ
Ты знаешь, у обезьяньего царя Асыки — Алексея Реми-
зова — опять неприятности: его выселяют из квартиры.
Не дают спокойно пожить человеку, как он хочет.
Зимой в 1919 году жил Ремизов в Петербурге, а водопровод в его
доме взял да и лопнул.
Всякий человек растерялся бы. Но Ремизов собрал у всех знако-
мых бутылки, маленькие аптекарские, винные и всякие другие, ка-
кие попались. Построил он их ротой в комнате на ковре, потом
брал по две и бежал по лестнице вниз за водой. При таком способе
воду нужно носить для каждого дня неделю.
Очень неудобно, но — забавно!
Жизнь Ремизова — он сам ее построил, собственнохвостно, —
очень неудобная, но забавная.
Росту он малого, волос имеет густой и одним большим вих-
ром-ежиком. Сутулится, а губы красные-красные. Нос курносый, и
все — нарочно.
А паспорт весь исписан обезьяньими знаками. Еще до того, как
лопнул водопровод, ушел Ремизов от людей — он уже заранее знал,
что они за птицы, — и пошел к великому обезьяньему народу.
Обезьяний «орден» придуман Ремизовым по типу русского ма-
сонства. Был в нем Блок, сейчас Кузмин состоит музыкантом Ве-
ликой и вольной обезьяньей палаты, а Гржебин — тот кум обезья-
ний и в этом «ордене» состоит в чине и звании зауряд-князя, это на
голодное и военное время.
И я принят в этот обезьяний заговор, чин дал себе сам — «ко-
роткохвостый обезьяненок». Хвост я себе сбрил сам, перед тем как
уйти в Красную Армию в Херсоне. Так как ты зауряд-иностранка и
твои чемоданы не знают, что владелицу их вскормила сибирячка,
румяная Стеша, то нужно сказать тебе еще и то, что обезьяний на-
род имеет настоящего царя. Заслуженного.
У Ремизова есть жена, очень русская, очень русая, крупная, Се-
рафима Павловна Ремизова-Довгелло; она в Берлине, как негр ка-
кой-нибудь в Москве времен Алексея Михайловича, царя, такая
она белая и русская.
Сам Ремизов тоже Алексей Михайлович. Говорил он мне раз:
— Не могу я больше начать роман: «Иван Иванович сидел за
столом».
Так как я тебя уважаю, то вот тебе открытие тайны.
Как корова съедает траву, так съедаются литературные темы,
вынашиваются и истираются приемы.
Писатель не может быть землепашцем: он кочевник и со своим
стадом и женой переходит на новую траву. Наше обезьянье великое
229

• И К Т О f
ШКЛОВСКИЙ
ПИСЬМА Hi О ЛЮБВИ
войско живет, как киплинговская кошка на крышах, — «сама по
себе».
Вы ходите в платьях, и день идет у вас за днем; в убийстве и
в любви вы традиционны. Обезьянье войско не ночует там,
где обедало, и не пьет утреннего чая там, где спало. Оно всегда без
квартиры.
Их дело — создание новых вещей. Ремизов сейчас хочет создать
книгу без сюжета, без судьбы человека, положенной в основу ком-
позиции. Он пишет то книгу, составленную из кусков, — это «Рос-
сия в письменах», это книга из обрывков книг, то книгу, наращен-
ную на письма Розанова.
Нельзя писать книгу по-
старому. Это знает Белый,
хорошо знал Розанов, знает
Горький, когда не думает о
синтезах, и знаю я, корот-
кохвостый обезьяненок.
Мы ввели в нашу рабо-
ту интимное, названное по
имени и отчеству из-за
той же необходимости но-
вого материала в искусстве.
Соломон Каплун в новом
рассказе Ремизова, Мария
Федоровна Андреева в пла-
че его над Блоком — не-
обходимость литературной
формы.
Обезьянье войско несет
свою службу. Ходом коня
наискось я пересек твою
жизнь, как это было и
есть — ты знаешь, но,
Алик, ты попадешь в мою
книгу, как Исаак на кост-
ре, сложенном Авраамом.
А знаешь ли, Алик, что лишнее «а» в имя Авраама Бог дал ему из
великой Любви? Лишний звук показался хорошим подарком даже
для Бога.
Знаешь ли ты это, Алик?
Впрочем, ты не будешь жертвой, это я обменной жертвой, ба-
рашком, впутался рогами в кустарник.
Комната Ремизова вся в куколках, в чертиках, а Ремизов сидит и
шипит на всех «тише, — хозяйка» и поднимает палец. Он не боится
хозяйки — он играет.
или
ТРЕТЬЯ ЭЛОИЗА
Я И К О Н
В. Шкловский. "Zoo, или Письма
не о любви". Берлин, 1923 г.
(обложка)
230

Тягостен вольным обезьянам путь по тротуарам, жизнь чужая.
Женщины человеческие непонятны. Быт человеческий — страш-
ный, тупой, косный, не гибкий.
Мы быт превращаем в анекдоты.
Строим между миром и собою маленькие собственные мир-
ки-зверинцы.
Мы хотим свободы.
Ремизов живет в жизни методами искусства.
Кончаю писать, мне нужно бежать в кондитерскую за тортом.
Сейчас ко мне придет кто-то, потом нужно нести торт, потом еще
зайти к кому-то, потом искать денег, продавать книгу, разговари-
вать с молодыми писателями. Ничего, в обезьяньем хозяйстве все
пригодится. Вавилонское столпотворение для нас понятней парла-
мента, обиды нам есть где записывать, розы и морозы у нас ходят в
паре, потому что — рифмы.
Я не отдам своего ремесла писателя, своей вольной дороги по
крышам за европейский костюм, чищеные сапоги, высокую валю-
ту, даже за Алю.
(Шкловский В. Жили-были. М., 1966. С. 187-189)
Б. Пастернак
Уникальна роль «русского литературного Берлина» и в творческой био-
графии Б. Пастернака, так как именно на 20-е годы приходится решающий
этап в становлении его поэзии. Именно с начала 1921 года можно говорить о
подлинной «печатной» биографии поэта в полной мере, так как до возмож-
ности постоянно печататься в Берлине публикация его произведений в Рос-
сии не была регулярной.
Решение Б. Пастернака о поездке в Берлин можно рассматривать на
фоне его демонстративной «несовременности» и намеренной аполитично-
сти. Годом раньше в Германию перебрались родители и сестра поэта. Для
Б. Пастернака уход из одного центра литературной жизни в другой в ка-
кой-то мере, как это ни парадоксально, был своего рода бегством от внезап-
но пришедшей известности: «Я еду в Германию на полгода или на год, если
удастся. Еду работать. То же неуменье жить не дает мне возможности поде-
лить время между работой и не-работой, как того требует Москва. Оттого и
еду. Я знаю, что внешне — порчу себе, так как, несомненно, меня в мое от-
сутствие так же быстро покатят вниз, как вкатили, меня не спрашиваясь, на-
верх — на высоту вполне условную, еще пока не заслуженную и малопонят-
ную». В Берлине Б. Пастернак надеялся опубликовать «Темы и вариации»,
купленные позднее А.Г. Вишняком — издателем «Геликона» — с правом
продажи книг в России.
В «литературной столице русской эмиграции» Б. Пастернак, к его вели-
кому сожалению, не застал М. Цветаеву, но зато встретился и восстановил
прерванные ранее отношения с В. Маяковским, который приехал в середи-
не октября. На вечере в кафе «Леон» на Ноллендорфплатц 20 октября 1922
231

Приходил по ночам
В синеве ледника от Тамары.
Парой крыл намечал,
Где гудеть, где кончаться кошмару...
А это откуда? Ведь этого стихотворения я не слышал?
...Уцелела плита
За оградой грузинского храма...
В тот вечер Пастернак читал стихи из «Сестры моей — жизни» и
первым, вероятно, прочел «Памяти Демона» — стихотворение, ко-
торым начинался сборник. Еще полный звуками голоса Маяков-
ского, я не уловил его, но оно вынырнуло из подсознания уже по-
сле того, как я услышал: «Так сел бы вихрь...» Память сделала
обратный ход и восстановила пропущенное мною.
По мере того как я слушал Пастернака, все становилось стиха-
ми. Как Орфей, он превращал в поэзию окружающий мир: сутулая
спина Эренбурга; красные, возбужденные глаза Шкловского; но-
вый смокинг Дули Кубрика; фигура официанта в заношенной бе-
лой тужурке; мраморные столики кафе; я сам, ставший частью это-
го мира, — все преображалось, все начинало жить до сих пор
скрытой от глаз жизнью.
Может статься — так, может иначе,
Но в несчастный некий час
Духовенств душней, черней иночеств
Постигает безумье нас.
Глуховатый голос зажигал произносимые слова, и строка вспы-
хивала, как цепочка уличных фонарей. Лицо Пастернака было со-
средоточенно, замкнуто в самом себе. Я подумал, что таким было
лицо Бетховена, сквозь глухоту вслушивающегося в свою музыку.
Иногда мне казалось, что я могу осязать звук слов. Все это не под-
давалось логическому, рациональному объяснению, но я этого
объяснения и не искал, да и не хотел искать. Пастернак ввел меня в
четвертое измерение, преобразил мир, я вдруг увидел собственное
сердце, пульсировавшее в так его стихам.
Я вышел из кафе совершенно пьяный от нахлынувших на меня
впечатлений. Поднялся на эстакаду, вошел в тускло освещенную
станцию метро. Вошел в вагон для того, чтобы выйти на ближай-
шей станции — Глайздрейекс. Я попал в мир железнодорожных
мостов, перешагивавших пустынную улицу. Над головой проноси-
лись поезда — грохот начинался издалека, нарастал, обрушивался
лязгом и чудовищно ритмичным стуком колес. Этот грохот был по-
хож на стихи Маяковского своей неудержимостью. Я «мял взмаха-
ми шагов» мокрый от дождя тротуар, бежал от грохота поездов, но
один состав сменялся другим, и после короткой паузы, когда ста-
новились слышными звонкие капли, срывавшиеся с черного моста
234

и разбивавшие тонкое стекло луж, снова вдалеке возникал грохот
надвигающейся лавины.
Наконец я выбрался из-под воздушного лабиринта мостов и по-
пал на задворки Потсдамского вокзала. Появились тени прохожих,
изломанные желтым светом фонарей. Глухие стены складов сменя-
лись слепыми стенами заснувших домов. Уже совсем далеко гро-
мыхали тяжелые составы поездов.
Все, что ночи так важно сыскать
На глубоких купаленных доньях
И звезду донести до садка
На трепещущих мокрых ладонях...
Я зачерпнул в луже воды и между крепко стиснутых ладоней
увидел отражение — не звезды, конечно, но покачивающегося от
ветра, висевшего над головой фонаря. Вот он, мгновенный блеск,
тающий в руках, превращающийся в смарагдовые капли, падаю-
щие к моим ногам, — вот это и есть поэзия!
В один и тот же вечер я услышал — в первый раз! — Маяковско-
го и Пастернака; Маяковский потряс, возвысил и уничтожил меня:
уничтожил нечто казавшееся незыблемым; в стихи Пастернака я
влюбился без памяти. Безнадежно объяснять, почему приходит лю-
бовь... — эту тайну никак не объяснишь тому, кто видит мир не мо-
ими, а своими глазами.
Через несколько дней я случайно зашел к Б. К. Зайцеву. В 1903
или в 1904 году отец ввел Бориса Константиновича в знаменитую
«среду». С тех пор началась дружба, ограниченная, однако, москов-
ским периодом жизни отца. После того, как Леонид Андреев «из-
менил» знаньевцам, начал писать символические драмы, покинул
Москву и поселился на Черной речке, встречи прекратились. Отец
вспоминал о Борисе Константиновиче всегда с большой лаской и
любовью, но по своему обыкновению слегка насмешливо.
За чайным столом сидели гости — в Берлине еще было принято
заходить на огонек, без предупреждения, в любое время дня (даже
когда «огонька» не предполагалось), в крепкой уверенности, что
гость никогда не помешает хозяину, и чайник — за неимением са-
мовара — не остывал с полудня и до последнего метро. Обыкновен-
но после звонка у парадной двери из передней начинал доноситься
чмок, и было неизвестно — то ли снимали мокрые галоши, то ли
целовались. В Берлине галош не носили, но продолжительность
чмоков в зайцевской передней от этого не уменьшалась. Чайным
столом управляла Вера Алексеевна, жена Бориса Константинови-
ча, и сразу же вводила гостя в суть беседы, попутно отпустив не-
приличность, от которой краснели хозяева и гость. Поперхнувшись
коротким смешком, хозяин говорил:
— Ну что ты, Вера, ну что ты?..
235

Однако гость, несмотря на смущение, сразу начинал верить, что
только его именно и ждали и что московское гостеприимство, ког-
да чужой человек сразу начинает чувствовать себя другом дома,
остается неизменным и вечным.
Осмотревшись, я увидел, что, уже отпив чай, на плюшевом ди-
ване сидит Пастернак. Борис Константинович познакомил нас.
Смущенный до крайности, я закапал вареньем пеструю, к сча-
стью, скатерть — «О, куда мне бежать от шагов моего божества!» —
и не мог отвести влюбленных глаз от Бориса Леонидовича. Пастер-
нак рассказывал об Асееве:
— Он писал обыкновенные стихи, но вот уехал на целую зиму в
деревню, обвытую волками, долгие месяцы прожил в одиночестве
и теперь пишет хорошо, очень хорошо. Даже не пишет: он свои
стихи вырезает, как резчик по дереву.
Зайцев дружески относился к Пастернаку: Борис Леонидович
был москвичом, сыном известного художника, которого знала и
ценила Москва. К футуристам относился он, конечно, резко отри-
цательно.
— Вы говорите: как резчике по дереву, — Зайцев хохотнул, —
только вот беда — нельзя ничего понять. Вот Маяковский хоть ост-
роумен: «Нигде кроме, как в Моссельпроме...» И ваших стихов не
понимаю...
Из всего, что говорил Пастернак своим глуховатым, идущим
прямо из горла, низким голосом, мне больше всего запомнилось «в
деревне, обвытой волками», Я подумал, что нельзя точнее и полней
одним прилагательным дать картину заброшенной деревни, с изба-
ми, утонувшими в снежных сугробах, с жуткой музыкой волчьего
воя и пурги, музыки, из которой возникают вырезанные из твердо-
го дерева крепкие стихи.
Вскоре Пастернак поднялся уходить. Я не выдержал и, махнув
рукой на приличия, оставив на столе недопитый стакан чаю и не-
доеденное варенье, незаметно прокрался в переднюю и вышел
вслед за Борисом Леонидовичем на улицу. Я чувствовал, что я дол-
жен ему рассказать о том, какое на меня произвели впечатление
стихи, им прочитанные в Доме искусств, и не знал, как это сделать.
В метро нас притиснули друг к другу. Красный галстук лежал у
меня на груди. Мне казалось грубым и не соответствующим силе
чувств сказать: «Я полюбил ваши стихи». Путаясь, я начал говорить
о том, что полюбил их невнятность, и даже процитировал:
Грех думать — ты не из весталок:
Вошла со стулом,
Как с полки, жизнь мою достала
И пыль обдула...
— Неужели же и эти стихи непонятны?
— Нет, что вы, Борис Леонидович, но вот:
236

Им, им — и от души смеша,
И до упаду, в лоск,
На зависть мчащимся мешкам,
До слез — до слез!
Пастернак заговорил о том, что здесь, в Берлине, у него появи-
лось чувство, что ему все надо начинать сызнова, что на днях вый-
дут в издательстве «Геликон» «Сестра моя — .жизнь» и «Темы и ва-
риации». Когда я переспросил название второй книги, Борис
Леонидович повторил его и сказал, что книга построилась (именно
«построилась», а не «я построил») как некое музыкальное произве-
дение, где основные мелодии разветвляются и, не теряя связи с
основной темой, вступают в самостоятельную жизнь. Потом, как
будто это объяснение показалось ему лишним, добавил, что это для
него пройденный путь.
— Маяковский, — неожиданно сказал он, — считает, что мои
стихи слишком похожи на стихи.
— Я не хотел бы писать, как Маяковский... То есть, — продол-
жал я, испугавшись, что могу быть понятым неправильно, — его
стихи слишком не стихи, они уходят в сторону от того, что я люблю.
— И я не хотел бы, но я хочу, чтобы мои стихи были понятны
зырянам.
Я растерялся, но все же попытался объяснить, что именно кажу-
щаяся непонятность его стихов — прекрасна, что трудность их вос-
приятия оправданна и даже необходима, что автор имеет право
ждать от читателя встречного усилия, труда и внимания. Только в
том случае, если встречное усилие приводит к пустому яйцу...
Говорил я, конечно, ужасно сбивчиво, слишком недавно я сам
думал иначе. Давка в метро усилилась, красный галстук все глубже
вонзался в мою грудь, и, как Пастернак понял мое «пустое яйцо», я
не знаю. Во всяком случае он продолжал настаивать на понятности
стихов, их доходчивости:
— Я пишу, а мне все кажется, что вода льется мимо руко-
мойника...
Когда мы вышли на улицу, я так и не понял стремления Бориса
Леонидовича к понятности. Доходчивость — это другое, для меня
стихи Пастернака были «доходчивы», несмотря на их косноязычие,
но мое приятие стихов не удовлетворяло его. Теперь, когда все
творчество Пастернака передо мной, я думаю, что его стремление
сделать стихи понятными срывало с них очарование молодости и
бурной силы, тот звук, когда его стихи «рвались сжатым залпом
прелести», и что поэтому некоторые стихи 40-х годов я люблю ме-
ньше.
...Я клавишей стаю кормил с руки... —
можно ли сказать лучше, одною строкою раскрыть — и понятней, и
проще — тайну музыкальной импровизации?
237

После нашего разговора в метро я еще несколько раз встречался
с Пастернаком в кафе и даже один раз случайно — на улице. Я про-
шел с ним несколько кварталов. В тот вечер падал мокрый снег, и
столбы фонарей нахлобучили белые шапки. Узнав, что я учусь в
Берлинском университете, он заговорил со мною о Рильке, начал
какое-то его стихотворение, но сбился, не вспомнив его до конца.
Когда я сказал, что не люблю немецкого языка, где отрицание ста-
вится в самом конце длиннейшего периода, где смысл составных и
уродливых слов вдруг перечеркивается взрывающимися, как бом-
ба, «нихт», Пастернак посмотрел на меня с удивлением и сказал,,
что он говорит не о карикатуре на язык, а о настоящем языке, на
котором был написан «Фауст». Моей нелюбви к немецкому языку
замечание Бориса Леонидовича не изменило, но все же, должен
признаться, почувствовал я себя довольно глупо.
Однажды в кафе — на этот раз это было в «Прагердиле» — я ре-
шился прочесть Пастернаку одно стихотворение. За столом кроме
Бориса Леонидовича сидели Эренбург и Шкловский. Взволнован-
ный до полного косноязычия — увы, не пастернаковского, —
я кое-как пробормотал мои стихи. Пастернак повторил одну при-
глянувшуюся ему строчку, Эренбург отметил удачный образ, а
Шкловский сказал, что мы все в молодости плаваем под чужими
парусами.
В следующий раз я встретился с Пастернаком через тридцать че-
тыре года, в 1957 году, когда мы с женой приехали к нему на дачу в
Переделкино. И опять, как за треть столетия перед тем, он отвер-
нулся от стихов, написанных в молодости: он жил только тем, над
чем работал в то время.
(Андреев А. История одного путешествия. М., 1974. С. 310—311)
М. Цветаева
М. Цветаева провела в Берлине, где она должна была встретиться с при-
ехавшим из Праги С. Эфроном, всего два с половиной месяца, которые, од-
нако, оставили заметный след в культурной жизни русского Берлина.
На четвертый день после прибытия в Берлин (в мае 1922 года) она чита-
ла стихи в Доме искусств, а через две недели приняла участие в полемике
на страницах газеты «Голос России»: М. Цветаева резко выступила против
А. Толстого, напечатавшего в сменовеховской газете «Накануне» письмо из
России К. Чуковского, который обвинил некоторых петроградских писателей
в том, что они «поругивают Советскую власть». Издательство «Эпоха» купи-
ло у М. Цветаевой «Царь-девицу», а издательство «Геликон» — сборник
«Ремесло». Уже после отъезда в Прагу в «Эпопее» появился «Световой ли-
вень» и стихотворения. В Берлине М. Цветаева работала над книгой «Ре-
месло».
238

В. Швейцер
ПОСЛЕ РОССИИ
Дождь убаюкивает боль... —
болевое ощущение жизни было у Цветаевой леизбывно, но сейчас
берлинский дождь убаюкивал. «До сих пор не верю, что мы вне
советской жизни... — писала по приезде в Берлин Вера Зайцева
(у нее в деревне жила Аля летом 1921 года). — Пока нравится
все: воздух, люди, цветы, чистота, а главное — нет кровавого тума-
на». Можно предположить, что с таким же вздохом облегчения яв-
лялись в Берлин и другие эмигранты, в их числе и Цветаева, —
у нас нет ее прямых высказываний о первых «заграничных» впечат-
лениях. Но стихотворение «Берлину» дает представление о ее ду-
шевном состоянии:
Над сказочнейшим из сиротств
Вы смилостивились, казармы!
Боль отступает, жизнь кажется более милостивой — на ка-
кое-то мгновение ощущение покоя должно было появиться и у
Цветаевой.
Берлин оказался для них с Алей «перевалочным пунктом»: они
провели здесь два с половиной месяца. Но по интенсивности дел,
встреч, дружб, увлечений эти недели равнялись иным годам.
Достаточно сказать, что на четвертый день по приезде Цветаева чи-
тала стихи — свои и Маяковского — в
русском Доме искусств, а еще через две
недели ввязалась в полемику по поводу
письма Корнея Чуковского, опублико-
ванного Алексеем Толстым в «Литера-
турном приложении» к просоветской
газете «Накануне».
Первыми берлинскими друзьями
Цветаевой были Эренбурги. К ним они
с Алей приехали прямо с вокзала, и
Эренбург уступил им свою комнату. Он
был «крестным отцом» вышедших в на-
чале года в Берлине «Стихов к Блоку» и
«Разлуки» и продолжал опекать Цветае-
ву в литературных делах. Любовь Ми-
хайловна, его жена, помогала в делах
житейских: знакомила с бытом, водила
по магазинам — и Цветаевой, и Але не-
обходимо было как-то одеться. Впро-
идеедшшд
Марина Цветаева. "Царь-
девица". Поэма-сказка.
Петербург; Берлин, 1922 г.
(обложка)
239

чем, Эренбурги скоро уехали к морю, а Цветаева перебралась в не-
большую гостиницу, где они и прожили до отъезда. Здесь у них
были две комнаты с балконом — в памяти Али он запечатлелся
почти идиллической картинкой. «На "новоселье" Сережа подарил
мне горшочек с розовыми бегониями, которые я по утрам щедро
поливала, стараясь не орошать прохожих: с немцами шутки плохи!
Из данного кусочка жизни в «Траутенау-хауз» ярче всего запом-
нился пустяк — этот вот ежеутренний взгляд вниз и потом вокруг,
на чистенькую и безликую солнечную улицу с ранними нето-
ропливыми прохожими, и это вот ощущение приостановившейся
мимолетности...» Девятилетняя Аля не подозревала о чувствах ма-
тери. К счастью, ибо Цветаеву этот же балкон наводил на мысли
о самоубийстве:
Ах, с откровенного отвеса —
Вниз — чтобы в прах и в смоль!
Земной любови недовесок
Слезой солить — доколь?
«Недовесок» отбрасывает читателя от балкона с бегониями в го-
лодную Москву, вызывает в памяти «грубые руки, хватающиеся за
хлеб и за соль...» «Земной любови недовесок», политый солью соб-
ственных слез, — простой и грубый образ — ступень в душевном
росте Цветаевой, знак ее умудренности. Никогда прежде она не
могла бы так определить любовь. Она впервые осознает, что ника-
кая земная любовь не утолит ее «любовного голода». Это — сурро-
гат, тот «недовесок» голодных лет, который не дает умереть с голо-
ду, но которого недостаточно, чтобы жить. Открытие это —
беспощадно. В реальной жизни она еще не раз будет гоняться за
призраком, но в поэзии — которая мудрее поэта — точки над «i»
поставлены, приговор вынесен. Триединство: любовь — стихи —
смерть — укореняется в сознании:
Балкон. Сквозь соляные ливни
Смоль поцелуев злых.
И ненависти неизбывной
Вздох: выдышаться в стих!
Стиснутое в руке комочком —
Чтб: сердце или рвань
Батистовая? Сим примочкам
Есть имя: — Иордань.
Да, ибо этот бой с любовью
Дик и жестокосерд.
Дабы с гранитного надбровья
Взмыв — выдышаться в смерть!
Человеческие отношения для Цветаевой — поиски Души; секс
вторичен, он лишь сопутствует этим поискам, постоянно разбива-
240

ющимся о чуждое или полное отсутствие души. Отсюда ее неудов-
летворенность реальными отношениями, «недовеском» земной
любви, уравновесить который способна только смерть. «Выдыша-
ться в смерть» — закончить неравный бой с любовью, с блуждани-
ем в царстве чужих душ. Но перед лицом смерти рождаются стихи:
«выдышаться в стих» — и смерть отступает. На время. До следую-
щего «боя» и новых стихов.
«Балкон» и несколько других стихотворений, написанных в
Берлине, обращены к Абраму Григорьевичу Вишняку, владельцу
издательства «Геликон», бурному кратковременному увлечению
Цветаевой. И на этот раз поиски любви-Души оказались тщетны-
ми, и Аля почувствовала это, кажется, раньше матери. Она записа-
ла в детском дневнике: «Геликон всегда разрываем на две части —
бытом и душой. Быт — это та гирька, которая держит его на земле и
без которой, ему кажется, он бы сразу оторвался ввысь, как Андрей
Белый. На самом деле он может и не разрываться — души у него
мало, так как ему нужен покой, отдых, сон, уют, а этого как раз
душа и не дает. Когда Марина заходит в его контору, она — как та
Душа, которая тревожит и отнимает покой и поднимает человека
до себя...» Примечательно, что, составив из стихов Вишняку цикл
для своего последнего сборника, Цветаева озаглавила его «Земные
приметы»: «земной любови недовесок» на расстоянии лет воспри-
нимался еще дальше от примет Души, чем вблизи.
Встречей с Душой оказалась стремительная — не дольше полу-
тора месяцев — дружба с Андреем Белым. Отношение Цветаевой к
Белому было похоже на отношение к СМ. Волконскому: нет, она
не увидела в Белом Учителя; «час ученичества» миновал, да и
слишком несходны были духовные устремления ее и Белого. Сход-
ной была ее готовность «служить» Белому. Можно сказать, что
между ними не было личных отношений — Цветаева-женщина,
Цветаева-поэт как бы самоустранилась в этой дружбе. Но она не
была и общением бесплотных душ, ибо на этот раз Цветаева играла
роль той «гирьки», которая удерживает другую душу на земле.
Ее отношение к Белому было лишено какого бы то ни было само-
любия, ревности, претензий. Она дружила не с Борисом Николае-
вичем Бугаевым — странным человеком средних лет, чудаком, вы-
зывающим косые взгляды и недоумение «нормальных» людей.
И не со знаменитым писателем Андреем Белым, само имя которого
внушает почтительное уважение. Она любила Дух Поэта, представ-
ший ей в его земной оболочке, — какие же претензии могут быть
к Духу? Эссе памяти Андрея Белого Цветаева назвала «Пленный
Дух» — эта из многих его ипостасей была ей ближе всего. Эссе пи-
салось в годы, когда Цветаева много думала о сущности явления
Поэт, его месте во времени и в мире, — Белый как нельзя лучше
подходил для ее концепции. Одинокий дух поэта, смятенный и мя-
16-9238
241

тущийся, обреченный чуждой ему земной жизни («Не свой рожден
затравленным», — пишет она), Пленный Дух, не способный ни
слиться с окружающим, ни вырваться из него, — таким предстает
Андрей Белый в «Пленном Духе».
На тебя надевали тиару — юрода колпак,
Бирюзовый учитель, мучитель, властитель, дурак!
Как снежок на Москве, заводил кавардак гоголек,
Непонятен-понятен, невнятен, запуган, легок...
Это — из стихотворения О. Мандельштама, написанного в день
похорон Белого. Мандельштам знал Белого дольше — и дальше, —
чем Цветаева (ее с ним дружба кончилась осенью 1923 года — по-
следним письмом Белого перед возвращением в Советскую Рос-
сию), манделынтамовские взгляды на поэта и поэзию были далеки
от цветаевских, однако есть нечто близкое в образе Андрея Белого
в его цикле и эссе Цветаевой.
Когда душе, столь торопкой, столь робкой,
Предстанет вдруг событий глубина,
Она бежит виющеюся тропкой...
Ведь это и есть Пленный Дух, робкий, готовый сорваться с мес-
та и улететь за пределы жизни, но проникающий в глубину явле-
нии. Чувство сиротства, пронизывающее эссе Цветаевой, у Ман-
дельштама прорвалось словом «сироте»...
Лето 1922 года было трагическим в жизни Белого, в ней лома-
лось и решалось многое, в частности вопрос о его возвращении на
родину, и Цветаева с готовностью подставляла плечо, чтобы под-
держать, помочь. «Может быть, никому я в жизни, со всей и всей
моей любовью, не дала столько, сколько ему, — простым присутст-
вием дружбы. Сопутствием на улице. Возле», — признавалась она.
В тот час его жизни это было лучшее, что можно было сделать для
Белого. В этом единственном случае она соглашалась даже на то,
что, принимая ее дружбу, Белый, как ей казалось, почти не замеча-
ет ее самое: «Рядом с ним я себя всегда чувствовала в сохранности
полного анонимата». Она ошибалась. Возможно, Белый не вник в
сущность ее личности («...вы такая простая», — радовался он); это
не помешало ему понять и оценить стихи Цветаевой. Сборник
«Разлука» был его первой встречей с ее поэзией, поразил и восхи-
тил Белого мелодическим и ритмическим своеобразием. «В отно-
шении к мелодике стиха, столь нужной после расхлябанности Мо-
сквичей и мертвенности Акмеистов, — Ваша книга первая (это —
безусловно), — писал Белый Цветаевой, прочитав «Разлуку», раз-
бору ритмики которой посвятил рецензию под названием «Поэтес-
са-певица». Но самой высокой оценкой были для Цветаевой не его
устные и письменные восторги, а то, что ее книжечка, по его собст-
242

венному признанию, вернула Белого к стихам после долгого пере-
рыва. Новый сборник, вышедший в том же 1922 году в Берлине,
Белый назвал «После Разлуки»; последнее стихотворением в нем
было посвящено М.И. Цветаевой... Цветаева никогда не увлекалась
поэзией и теориями Белого, в «Пленном Духе» она прямо говорит,
что ничего не поняла в его рассуждениях о ритме ее стихов.
Настоящая радость пришла из Москвы и оказалась чудом, осве-
тившим ее жизиь на годы. 27 июня Эренбург переслал Цветаевой
письмо Бориса Пастернака. Это был голос родного: друга-брата —
двойника? Невозможно было вообразить, что они встречались со
времен «Мусагета», обменивались незначительными репликами,
даже слышали стихи друг друга — и остались равнодушны. Эрен-
бург не раз пытался «внушить» ей Пастернака, но это имело обрат-
ное действие: она не хотела любить то, что уже любит другой... Па-
стернак даже был у нее в Борисоглебском — приносил письма от
Эренбурга... На похоронах Скрябиной она шла с ним рядом... Но и
он не заметил Цветаеву, «оплошал и разминулся» с ее поэзией, как
сказано в его первом письме. Теперь он прочел вторые «Версты»,
был потрясен и признавался, что некоторые стихи вызывали у него
рыдания. Подводя итоги жизни, Пастернак вспоминал: «Меня сра-
зу покорило лирическое могущество цветаевской формы, кровно
пережитой, не слабогрудой, круто сжатой и сгущенной, не запыхи-
вающейся на отдельных строчках, охватывающей без обрыва ритма
целые последовательности строф развитием своих периодов.
Какая-то близость скрывалась за этими особенностями, быть
может, общность испытанных влияний или одинаковость побуди-
телей в формировании характера, сходная роль семьи и музыки,
однородность отправных точек, целей и предпочтений»
Их роднило и позже помогало их росту ощущение силы друг
друга — силы и чистоты голоса. В первом письме Пастернак ставил
Цветаеву в ряд с «неопороченными дарованиями» Маяковского и
Ахматовой. «Дорогой, золотой, несравненный мой поэт», — обра-
щался он к ней. Она ответила через два дня, дав его письму «остыть
в себе», и одновременно послала свои «Стихи к Блоку» и «Разлу-
ку», ведь Пастернак пока знал только одну ее книгу. Она же еще не
видела недавно вышедшего сборника «Сестра моя — жизнь». Но
уже через неделю Цветаева предлагала редактору берлинского жур-
нала «Новая русская книга» А.С. Ященко рецензию на «Сестру»:
«Только что кончила, приблизительно У2 печати, листа. Сократить,
говорю наперед, никак не могу... Будьте милы, ответьте мне поско-
рей, это моя первая статья в жизни — и боевая. Не хочу, чтобы она
лежала». Рецензия действительно была «боевая», написанная энер-
гично, напористо, со множеством стихотворных цитат — в стрем-
лении убедить читателя, покорить его Пастернаку, которого она
называет «единственным поэтом». Поэзию Пастернака Цветаева
определила как «световой ливень».
16*
243

Под ударом письма и книги она пишет первое (обращенное
к Пастернаку) стихотворение:
Неподражаемо лжет жизнь:
Сверх ожидания, сверх лжи...
Но по дрожанию всех жил
Можешь узнать: жизнь!
Она продолжает начатый письмом к нему и рецензией разговор
о его стихах, но передает здесь не объективное (хотя какое уж у
Цветаевой «объективное»!) впечатление, а те интимные ощущения,
которые у нее вызвала «Сестра моя — жизнь». Это встреча с родной
душой, проникающей в ее душу и завораживающей ее:
И не кори меня, друг, столь
Заворожимы у нас, тел,
Души...
Комментарием к стихам служит ноябрьское, уже из Чехии, пись-
мо Пастернаку: «..."Слова на сон". Тогда было лето, и у меня был
свой балкон в Берлине. Камень, жара. Ваша зеленая книга на коле-
нях. (Сидела на полу.) — Я тогда десять дней жила ею, — как на вы-
соком гребне волны: поддалась (послушалась) и не захлебнулась...»
О, как ей нужна была именно эта, такая встреча с родной душой —
взаимная встреча. С душой — равной поэзии, и с поэзией — равной
душе. Самым главным было то, что он не только первый окликнул
ее, но и не испугался той высоты и напряженности отношений, на
которую немедленно и неминуемо поднялась Цветаева. Они были
вровень в этой дружбе; мне еще придется говорить об этом. Что до
Цветаевой, то можно сказать, что письмо Пастернака, полученное
ею летом 1922 года в Берлине, в каком-то смысле изменило ее
жизнь. Теперь у нее в мире был непридуманный спутник.
Вишняк, Белый, Пастернак... Эренбург, дружба с которым кон-
чилась внутренним разминовением... Встреча с Владиславом Хода-
севичем, приехавшим вскоре после Цветаевой... Знакомство с
Марком Слонимом, в Праге перешедшее в многолетнюю дружбу...
Молодая художница Людмила Чирикова, оформившая берлинское
издание «Царь-девицы»... Начинающий литератор Роман Гуль, пи-
савший о цветаевских книгах, помогавший пересылать ее письма и
книги Пастернаку... Издатель С.Г. Каплун, выпустивший цветаев-
скую «Царь-девицу» и «После Разлуки» Андрея Белого... Поэты,
прозаики, художники, издатели... Возникали и рушились много-
численные литературные предприятия: газеты, альманахи, издатель-
ства, журналы, сборники... Возникали и рушились дружбы, рома-
ны, семьи... Русский Берлин жил напряженно-лихорадочной
жизнью. Он был полон людьми самых разных направлений и
устремлений. Политические эмигранты, для которых путь в Рос-
сию был отрезан, соседствовали с полуэмигрантами, стоявшими на
распутье и готовившими возможность возвращения в Советскую
244

Россию. Было — как никогда больше — много советских, выпу-
щенных в командировки или для поправки здоровья. Цветаева и
сама выехала из Москвы с советским паспортом. Было время сме-
новеховства; незадолго до приезда Цветаевой в Берлине начала вы-
ходить сменовеховская газета «Накануне», «Литературное прило-
жение» к которой редактировал Алексей Толстой. Здесь печатались
все — и эмигранты, и советские, — но не Цветаева. С «Накануне»
связан первый политический скандал, в котором она приняла учас-
тие. Впрочем, Цветаеву он интересовал с точки зрения нравствен-
ной. 4 июня в «Литературном приложении» появилось письмо
Корнея Чуковского к Алексею Толстому — из Петрограда в Бер-
лин. Чуковский весьма нелестно отзывался о некоторых петроград-
ских писателях, своих коллегах по Дому искусств, и даже сообщал,
что они «поругивают Советскую власть». Наряду с неумеренными
восторгами по поводу писаний Алексея Толстого и призывами вер-
нуться Чуковский поносил «внутренних» эмигрантов, называл их
«мразью» (в частности, Евгения Замятина — «чистоплюем»), а пет-
роградский Дом искусств — клоакой. Эта публикация вызвала
бурю негодования как против Чуковского, такое письмо написав-
шего, так и против Толстого, предавшего его гласности. 7 июня в
газете «Голос России» появилось открытое письмо Цветаевой Тол-
стому. Цветаева, еще не успевшая опомниться от «кровавого тума-
на», больше всего возмутилась намеками на неблагонадежность
писателей, живущих на родине: «Или Вы на самом деле трехлетний
ребенок, — обращалась она к А. Толстому, — не подозревающий
ни о существовании в России ГПУ (вчерашнее ЧК), ни о зависимо-
сти всех советских граждан от этого ГПУ, ни о закрытии «Летописи
Дома литераторов», ни о многом, многом другом...
Допустим, что одному из названных лиц после 41/2 лет «ниче-
го-не-деланья» (от него, кстати, умер и Блок) захочется на волю, —
какую роль в его отъезде сыграет Ваше накануновское письмо?
Новая экономическая политика, которая очевидно является для
Вас обетованною землею, меньше всего занята вопросами этики:
справедливости к врагу, пощады к врагу, благородства к врагу».
Безнравственность письма К. Чуковского и факта его публика-
ции для Цветаевой заключалась в его доносительстве, прикрытом
громкими фразами восхищения русским народом и боли за рус-
скую литературу. Неприкрытое политическое сменовеховство, же-
лание подслужиться к Советской власти задели ее гораздо меньше.
Открытое письмо А. Толстому она закончила таким рассказом: «За
пять минут до моего отъезда из России (11 мая сего года) ко мне
подходит человек: коммунист, шапочно-знакомый, знавший меня
только по стихам. — «С йами в вагоне едет чекист. Не говорите
лишнего».
Жму руку ему и не жму руки Вам.
Марина Цветаева».
245

Принято считать Цветаеву аполитичной. МЛ. Слоним вспоми-
нал, что в Берлине, едва ли не в первую встречу, Цветаева сказала
ему: «...Политикой не интересуюсь, не разбираюсь в ней». Однако,
как в данном случае, нравственное чувство заменяло или определя-
ло ее политические симпатии.
Русские «страсти» кипели в Берлине в немецких кафе, облюбо-
ванных эмигрантами. В разное время суток назначались деловые,
дружеские и любовные свидания, решались не только умозритель-
ные «судьбы России», но и вполне конкретные судьбы людей и ру-
кописей. Цветаева варилась в этом котле. А что же Сережа?
Ведь это ради него она уехала из Москвы. Почему же его имени нет
на страницах, посвященных началу ее эмигрантской жизни? Сер-
гей Эфрон сумел приехать в Берлин только в первой половине
июня, в разгар драматических отношений своей жены с Вишня-
ком. Как они встретились? Что почувствовали после почти пяти-
летней разлуки?
Здравствуй! Не стрела, не камень:
Я! — Живейшая из жен:
Жизнь. Обеими руками
В твой невыспавшийся сон.
Это стихотворение встречи написано 25 июня, и, хотя не имеет
посвящения, можно почти с уверенностью считать его обращен-
ным к Сергею Эфрону:
— Мой! — и о каких наградах
Рай — когда в руках, у рта:
Жизнь: распахнутая радость
Поздороваться с утра!
Но подспудно возникает образ змеи, двуострой, меняющей
шкуру. В этой «змеиности» можно вычитать горечь, отравляющую
радость встречи. И все-таки — «Главное: живы и нашли друг дру-
га!», как пишет Ариадна Эфрон. Ей запомнилось, что в день приез-
да отца они почему-то опоздали на вокзал и встретили его, выйдя с
перрона на привокзальную площадь: «Сережа уже добежал до нас,
с искаженным от счастья лицом, и обнял Марину, медленно рас-
крывшую ему навстречу руки, словно оцепеневшие.
Долго, долго, долго стояли они, намертво обнявшись, и только
потом стали медленно вытирать друг другу ладонями щеки, мокрые
от слез...» Счастье встречи было отравлено, когда Сергей Яковле-
вич догадался об отношениях Цветаевой к Вишняку. Вероятно, по-
этому, а не ради того, чтобы «усердно готовиться к началу учебного
года», как пишет их дочь, Эфрон так быстро покинул Берлин.
Пребывание отца в Берлине выпало из ее памяти, она мало с
ним виделась в эти дни. Возможно, что именно так на нее подейст-
вовала напряженность момента. А может быть, ей не хотелось
вспоминать, обдумывать и тем более рассказывать о том тяжелом,
246

что возникло тогда между родителями, — это было бы вполне есте-
ственно.
Сережа вернулся в Прагу. Между ними было решено, что они
будут там жить вместе: он учился в Карловом университете и полу-
чал стипендию. Была надежда, что и Цветаевой дадут пособие, ко-
торым чехословацкое правительство поддерживало русских эмиг-
рантов — писателей и ученых. Это было нечто вполне осязаемое,
на что вряд ли можно было рассчитывать в Германии, разоренной
войной и жившей под угрозой инфляции. В Берлине Цветаева про-
дала издательству «Эпоха» «Царь-девицу», «Геликону» — сборник
стихов «Ремесло», с ним же начала переговоры об издании книги
своих московских записей. В «Эпопее», издававшейся Андреем
Белым, после ее отъезда были напечатаны «Световой ливень» и
стихи. Она завязала отношения и с другими альманахами и сборни-
ками. Но все это было неустойчиво, бурная русская книгоиздатель-
ская деятельность в Берлине могла прекратиться в любой день.
Не осталось и человеческих отношений, которыми она могла бы
дорожить здесь. Белый уехал. Увлечение Вишняком исчерпало
себя, не принеся радости. Настолько исчерпало, что стали непри-
ятны даже стихи к нему: «...тошно!., отвращение к стихам в связи с
лицами (никогда с чувствами, ибо чувства — я!) — их вызвавши-
ми». Разладилась дружба с Эренбургом: в основе, кажется, лежало
неприятие им ее «русских» вещей. В своих мемуарах он не совсем
точно пишет, что споры возникли из-за «Лебединого Стана», кото-
рый он уговорил Цветаеву не печатать. Но «Лебединого Стана» как
книги еще не существовало, Цветаева подготовила ее через год и
предприняла попытку опубликовать. Да и Эренбургу, работавшему
в то время над «Жизнью и гибелью Николая Курбова» (кстати,
Цветаева считала: «...героиню он намеревался писать с меня»), не
было резонов отговаривать ее от «Лебединого Стана». Трещина в
их отношениях расширялась другим, более личным. Л.Е. Чирико-
ва, которую я спросила о берлинской жизни, ответила в письме:
«...вся жизнь тогда была "на переломе" и все люди тоже. Я помню,
как я столкнулась на вокзале, провожая Марину в Чехию, с Мар-
ком Слонимом и сцепилась с ним в разговор и критику тогдашнего
литературного общества. На тему, что все они теряют свое главное
и разбивают свою жизнь на «эпизодики». За что Слоним назвал
меня "пережитком тургеневской женщины"». Кажется, один из та-
ких «эпизодиков» вклинился в литературную дружбу Цветаевой
с Эренбургом. Речь идет о двух парах — Вишняках и Эренбургах,
среди которых Цветаева почувствовала себя «пятым лишним»:
«...много людей, все в молчании, все на глазах, перекрестные Любо-
ви (ни одной настоящей!) — все в Prager-Diele, все шуточно...»
Цветаева с ее прямотой чувствовала свою неуместность в такой об-
становке: «Совместительство, как закон, трагедия, прикрытая шут-
247

кой, оскорбления под видом "откровений"...» Этот клубок был не-
выносим, оставаться в Берлине становилось тяжело. Берлинский
эпизод окончился: «Я вырвалась из Берлина, как из тяжелого сна».
Даже намечавшийся приезд Пастернака не задержал ее: .«невстре-
ча» всегда была для нее творчески плодотворнее встречи. Сейчас
она предпочла эпистолярную дружбу.
Из Берлина уезжала уже не совсем та Цветаева, которая два с
половиной месяца назад покидала Москву. За плечами оставался
большой кусок жизни, но впереди было много сил и надежд. Вот
какой увидел Цветаеву в Берлине Марк Слоним: «Она говорила не-
громко, быстро, но отчетливо, опустив большие серо-зеленые глаза
и не глядя на собеседника. Порою она вскидывала голову, и при
этом разлетались ее легкие золотистые волосы, остриженные в
скобку, с челкой на лбу. При каждом движении звенели серебря-
ные запястья ее сильных рук, несколько толстые пальцы в коль-
цах — тоже серебряных — сжимали длинный деревянный мунд-
штук: она непрерывно курила. Крупная голова на высокой шее,
широкие плечи, какая-то подобранность тонкрго, стройного тела и
вся ее повадка производили впечатление силы и легкости, стреми-
тельности и сдержанности. Рукопожатие ее было крепкое, муж-
ское». Такому рукопожатию еще в юности научил ее Волошин.
(Швейцер В. Быт и бытие М. Цветаевой. М., 1992. С. 286-297)
А.Н. Толстой
С введением в Советской России нэпа в марте 1921 года после X съезда
РКП(б) среди выехавшей из страны интеллигенции начался процесс диф-
ференциации, одним из выражений которого явился выход в Праге сборни-
ка «Смена вех». Какая-то часть эмиграции, не принимая коммунизма, усмот-
рела в нэпе признаки эволюции советского строя к капитализму, что
явилось причиной возникновения «примиренческих» настроений. Размеже-
ванию в какой-то мере способствовал и переезд А. Толстого из Парижа в
Берлин — поближе к России, а также его встреча в апреле 1922 года с Б. Пи-
льняком — активным агитатором за возвращение. В работе А. Толстого по
редактированию «Литературного приложения» к сменовеховской газете
«Накануне», издававшейся эмигрантами-«возвращенцами», выявилось его
положительное отношение к проблеме отъезда на родину и соответствую-
щая ориентация проживающих за границей русских писателей.
В апреле 1922 года Н.В. Чайковский, в прошлом глава «Северного пра-
вительства», являвшийся в то время председателем «Исполнительного
бюро Комитета помощи белоэмигрантским писателям и ученым», назвал
сотрудничество А. Толстого в «Накануне» открытым переходом на сторону
самозваной власти в России. В ответ было опубликовано «Открытое письмо
Н.В. Чайковскому», перепечатанное «Известиями», в котором А. Толстой
248

заявил о вреде для писателя участия в политической борьбе и о том, что
совесть зовет его «ехать в Россию и хоть гвоздик свой собственный, но вко-
лотить в истрепанный бурями русский корабль». Подобное выступление
фактически явилось политическим актом. После этого заявления, прямо го-
ворившего о разрыве с «непримиримой» эмиграцией, А. Толстой был иск-
лючен из Союза русских писателей и журналистов.
В определенной мере с «возвращенческими» настроениями, со стрем-
лением «вписаться» в «официальную» советскую литературу и, может
быть, с некоторыми признаками идейной подчиненности связана и тональ-
ность произведений писателя, созданных перед окончательным переездом
в Советскую Россию. Так, «Повесть Смутного времени» оставляет впечат-
ление умиротворенности, а «Аэлита» — первый роман А. Толстого, опубли-
кованный после одобрения М. Горьким в Советской России (1922), — затра-
гивает социально-политическую тематику, а его главный герой Гусев
участвовал в революции. Статья «О новой литературе» прямо говорит о
«новой личности» и «новом сознании». Рассказ «Рукопись, найденная под
кроватью» в отрицательном свете показывает русскую эмиграцию. В июле
1923 года А. Толстой, забрав семью, а заодно и некоторых членов редакции
«Накануне» (Ю.В. Клюшникова, А.В. Бобрищева-Пушкина и И. Василевско-
го), переехал в Россию.
Ф. Крандиевский
ВОСПОМИНАНИЯ ОБ А.Н. ТОЛСТОМ
Зимой 1921 года мы переехали в Берлин. Отчим
(А.Н. Толстой. — Ред.) стал редактором «Литературного приложе-
ния» к сменовеховской газете «Накануне», издаваемой в Берлине и
вызывавшей очень резкую критику в белоэмигрантской среде.
Мы жили в тихом пансионате фрау Фишер на углу Курфюрстен-
дамм и Уландштрассе, занимая две большие смежные комнаты.
Там однажды были у нас Горький, Есенин и Айседора Дункан
(бывшая тогда женой Есенина). В одной из наших комнат был на-
крыт стол. Мама сидела в торце, налево от нее Есенин, справа —
Айседора. Айседора говорила почти на всех языках мира, за исклю-
чением русского. Есенин не говорил ни на одном языке, кроме
русского. Мама говорила с Айседорой по-французски, переводя ее
слова на русский. И обратно — слова Есенина с русского на фран-
цузский. Как объяснялись Есенин и Айседора, когда они были
вдвоем, оставалось для всех загадкой.
К концу обеда приехал друг Есенина — молодой поэт Кусиков с
гитарой.
После обеда и кофе Есенин читал свои стихи. Он шагал по ком-
нате и читал громко и певуче. Айседора, ничего не понимая, заво-
роженная, смотрела на него. Потом Айседора захотела танцевать.
249

Под аккомпанемент кусиковской гитары она плавно двигалась,
шелковый шарф, черный — с одной стороны и красный — с дру-
гой, то стелился перед ее ногами, то обвивал ее шею и плечи. Воло-
сы у Айседоры в результате многократных перекрасок были лило-
выми.
...Через несколько месяцев мы переехали в квартиру фрау Ше-
фер, вдовы немецкого офицера. В этой пятикомнатной квартире
мы снимали четыре комнаты, в пятой ютилась фрау Шефер с двумя
дочерьми, девицами на выданье.
Здесь нередко бывал Горький в сопровождении Марии Федо-.
ровны Андреевой и своего секретаря, чисто выбритого Петра Пет-
ровича Крючкова.
Здесь же у нас был однажды Игорь Северянин. В моем воспоми-
нании остались несвежий пикейный воротничок и грязные ног-
ти. Северянин, держась двумя руками за спинку стула, читал свои
«поэзы».
*
Весной 1922 года начали появляться в эмигрантских газетах
злобные и ругательные статьи, посвященные отчиму. Он не обра-
щал на них никакого внимания. Это — замечательное свойство от-
чима: полное равнодушие и отсутствие какого-либо интереса как к
ругательствам, так и к хвалебным высказываниям на его счет. Че-
рез два года, в 1924 году, уже в Ленинграде, во времена РАПП
«Красная газета» обрушивалась на отчима с бранью. Он оставался
совершенно равнодушным. Не знаю даже, читал ли он все, что о
нем писали. Зато читала наша трогательная Юлия Ивановна. Она,
сидя на кровати и разложив перед собой «Красную газету», читала
все, что писалось про отчима, вытирая глаза комочком носового
платка.
Летом 1922 года мы жили в курортном местечке Мисдрой на бе-
регу Балтийского моря.
В Мисдрое собралось несколько русских семей. Актер Андрей
Лаврентьев, так называемый «Лавруша», которого несколько лет
спустя можно было видеть на сцене Большого драматического те-
атра в Ленинграде, на Фонтанке. Его жена, молодая, элегантная,
острая на язык, происходящая из каких-то придворных кругов
Царского Села. Потом появился и прогостил у нас несколько не-
дель писатель Иван Сергеевич Соколов-Микитов, которого война
застала в Англии и который сейчас пробирался в Россию, — молча-
ливый и скромный, влюбленный в русскую природу, узнающий
птиц по их голосам. В середине лета в Мисдрой приехал писатель
Борис Алексеевич Зайцев с женой и дочерью Наташей десяти лет,
веселой девочкой с двумя косичками, торчащими по бокам.
250

Часто по вечерам на застекленной террасе отчим читал только
что написанные страницы «Аэлиты». Я слушал, завороженный.
Потом выходил в сад и смотрел на черное небо, усыпанное звезда-
ми. Среди них можно было легко найти Марс — большую жел-
то-красную немерцающую звезду, стоящую невысоко над горизон-
том. Она таила в себе загадочную красоту.
В 1924 году предстояло великое противостояние Марса, когда
его расстояние до Земли делается минимальным. К этому событию
готовились астрономы во всем мире, и внимание широкой публики
было приковано к этой огненной звезде.
Весной 1923 года отчим заканчивал повесть «Рукопись, найден-
ная под кроватью». Это было последнее его произведение, напи-
санное в эмиграции (если не считать газетных статей). Вскоре по-
сле этого он собрался и налегке,
оставив нас в Берлине, уехал в
Москву. Мы провожали его с
волнением. Мне странно было
думать, что существует такая
страна, в которой все говорят
по-русски. Мы все устали от на-
шей бездомной жизни.
Отчим скоро вернулся. В Мо-
скве он был горячо встречен. Он
выступал с лекциями «О распаде
белой эмиграции», «О русском
искусстве за рубежом». Он вер-
нулся за нами, переполненный
московскими впечатлениями. Граф А н Толстой
Начались сборы. Сколько раз
за последние пять лет мы укладывали чемоданы! Сейчас мы укла-
дывали их в последний раз. Мы приехали в знакомый нам Штеттин
среди дня. Погрузились на пароход «Шлезиен». До отплытия оста-
валось более часа. Мы бродили по пыльному порту, мимо паро-
ходов, которые нагружались или разгружались. Они собрались из
дальних стран, под разными флагами, с разными судьбами. Вода
около причалов была грязная, с радужными пятнами от пролитой
нефти. Это была наша последняя прогулка по чужой земле. Мы
поднялись по трапу на «Шлезиен». Пароход заревел, застучал и
плавно отчалил. Вместе с нами ехали еще несколько эмигрантов,
возвращавшихся на родину.
Был третий день пути. Справа навстречу нам медленно проплы-
вал крутой зеленый берег. Кладбище, усеянное крестами. Белая
церковка. Россия! На палубе неподвижно стояли пассажиры. Все
молчали. По щекам текли слезы.
251

Пароход вошел в устье Невы. Белоснежный «Шлезиен» прича-
лил недалеко от Николаевского моста, около широкой, мощенной
булыжником набережной.
Это было 1 августа 1923 года.
(Крандиевский Ф.Ф. Воспоминания о А.Н. Толстом. М., 1982. С. 129—132)
М. Горький
Знакомство немцев с М. Горьким состоялось задолго до приезда
писателя в Германию: за период 1901—1905 годов вышли 100 сборников
его рассказов*. 23 января 1903 года прошла премьера пьесы «На дне» в но-
вом берлинском Малом театре (Kleines Theater). И только в марте 1906 года
состоялся его первый приезд в Германию.
Второй и самый продолжительный визит Горького в Германию относится
к 1921—1923 годам. Из Петрограда он выехал 16 ноября 1921 года**, ехал
в Германию через Финляндию и Швецию. 2 ноября писатель прибыл в Бер-
лин и до конца ноября 1923 года жил на различных немецких курортах. Офи-
циальной версией его поездки в Германию была болезнь и душевная уста-
лость, по сути же она обернулась «второй эмиграцией». Но вместе с тем,
уезжая из Москвы, Горький получил от Ленина задание организовать по-
мощь голодающим. В феврале 1922 года в Берлине вышла брошюра Нансе-
на, Гауптмана и Горького «Россия и мир» с призывом помочь России.
В первые полгода пребывания в Берлине Горький написал 10 воззваний,
обращений, открытых писем в связи с голодом в России. В январе 1922 года
в «Летописи Дома литераторов» было опубликовано письмо Горького
из Берлина. По рекомендации врачей он едет на два-три месяца в Шварц-
вальд: «Не скажу, чтобы все это меня обрадовало, ибо мне хочется рабо-
тать. Очень хочется. Здесь у немцев такая возбуждающая к труду атмо-
сфера, они так усердно, мужественно и разумно работают, что,
знаете, невольно чувствуешь, как растет уважение к ним, несмотря на "бур-
жуазность"»***.
16 декабря 1922 года из санатория «Санкт-Блазиен» (Шварцвальд)
Горький сообщает И.П. Ладыжникову: «Начал работать, но идет неважно,
все еще не могу спокойно сидеть на стуле»****. Речь идет о заметке «О рус-
ском крестьянстве», которая вышла позднее на русском и немецком языках
в издательстве Ладыжникова.
С 1923 года в Германии начало выходить первое Собрание сочинений
Горького в издательстве «Ладыжникова—Вольфа». (Курт Вольф вскоре по-
сле революции купил у Ладыжникова права на издание беллетристических
произведений Горького.) За два года вышли восемь томов. В Германии про-
* Hoffmann N Maxim Gorki// Die Zukunft. 8Jg., 1909. Bd. 29. 25. No-
vember. S. 338—343.
** Летопись жизни и творчества М. Горького. М., 1959. Вып. 3. С. 251.
*** Летопись Дома литераторов. /7г., 1922. № 1—2. С. 1.
**** Архив A.M. Горького. М., 1959. Т. VII. С. 237.
252

должали идти драмы Горького. В 1922 году в «Центральтеатре» были по-
ставлены «Мещане», в 1921 и 1922 годах МХТ снова привез «На дне». В это
же время выходит первая книга о драматургии Горького*/
Пробыв четыре месяца в санатории, в начале апреля 1922 года Горький
вернулся в Берлин, где встречался с А.Н. Толстым и С. Есениным. Здесь за-
думал издание для России журнала «Беседа». В конце мая писатель пере-
езжает в Герингсдорф, живет на вилле доктора Фридриха Бергера, большо-
го поклонника его таланта. В Герингсдорфе он завершает работу над
«Моими университетами» и рассказом «Отшельник».
В конце сентября 1922 года Горький переехал в Бад-Сааров, тихий ку-
рортный городок под Берлином. В это время в Берлине немецкие литерато-
ры, артисты и художники отмечали 30-летие литературной деятельности
Горького.
Этот период пребывания писателя в Германии наиболее подробно опи-
сан в воспоминаниях его современников и в научной литературе.
В июне 1923 года Горький перебирается в Шварцвальд, а оттуда 26 но-
ября — в Мариенбад (Чехословакия).
Н. Берберова
КУРСИВ МОЙ
Моему знакомству с М. Горьким предшествовали две
легенды, из которых каждая несла с собой образ человека, но не
писателя. Человеком он был для меня, человеком остался. Его
жизнь и смерть были и есть для меня жизнь и смерть человека,
с которым под одной крышей я прожила три года, которого видела
здоровым, больным, веселым, злым, в его слабости и в его силе.
Как писатель он никогда не занимал моих мыслей: сначала я была
погружена в Ибсена, Достоевского, Бодлера, Блока, йотом (уже
живя у него) — в Гоголя, Флобера, Шекспира, Гёте, позже, рас-
ставшись с ним, я стала читать и любить Пруста, Лоуренса, Кафку,
Жида, Валери, наконец — Джойса, англичан и американцев. Как
писателю Горькому не было места в моей жизни. Да и сейчас нет.
Но как человек он вошел в мой круг мыслей сквозь две легенды.
Первую я услышала еще в детстве: МХТ привез в Петербург
«На дне». Я увидела фотографию курносого парня в косоворотке:
был босяком — стал писателем. Вышел из народа. Знаменитый.
С Львом Толстым на скамейке в саду снимался. В тюрьме сидел.
Весь мир его слушает, и читает, и смотрит на него. Пешком всю
Россию прошел и теперь книги пишет.
Вторая легенда пришла ко мне через Ходасевича. Фоном ее
была огромная квартира Горького на Кронверкском проспекте
в Петербурге. Столько народу приходило туда ночевать (собствен-
* DOsseL Maxim Gorki und Anton Tschechow: Eine EinfQhrung in ihre
BQhnenwerke. Berlin; Leipzig, 1922.
253

DIE WOCHE
f BILDl'R vom TAGE
Максим Горький в Берлине, 1922 г.
но — чай пить, но люди почему-то оставались там на многие годы),
столько народу там жило, пило, ело, отогревалось (укрывалось?),
что сломали стену и из двух квартир сделали одну. В одной комна-
те жила баронесса Будберг (тогда еще Закревская-Бенкендорф),
в другой — случайный гость, зашедший на огонек, в третьей — пле-
мянница Ходасевича с мужем (художница), в четвертой — подру-
га художника Татлина, конструктивиста, в пятой гостил Герберт
Уэллс, когда приезжал в Россию в 1920 году, в шестой, наконец,
жил сам Горький. А в девятой или десятой останавливался Ходасе-
254

вич, когда наезжал из Москвы. Впоследствии «вел. князь» Гавриил
Константинович Романов с женой и собакой тоже находился тут
же, в бывшей «гостиной», не говоря уже о М.Ф. Андреевой, второй
жене Горького, и время от времени появлявшейся Ек.Павл. Пеш-
ковой, первой жене его.
Пролом стены особенно поразил меня. И неприятности, кото-
рые у Горького были с Зиновьевым. И закрытие «Новой жизни»,
газеты Горького в 1917—1918 годах, и, наконец, — его отъезд. Боль-
ной и сердитый на Зиновьева, на Ленина, на самого себя, он уехал
за границу. И в квартире стало просторно и тихо. Меня интересо-
вало: заделали ли пролом?
Теперь Горький жил в Херингсдорфе, на берегу Балтийского
моря, и все еще сердился, особенно же на А.Н. Толстого и газету
«Накануне», с которой не хотел иметь ничего общего. Но А.Н. Тол-
стой, стучавший в то время на машинке свой роман «Аэлита», счи-
тал это блажью и, встретив Ходасевича на Тауенцинштрассе в Бер-
лине, прямо сказал ему, взяв его за лацкан пиджака (на сей раз не
переделанного «мишиного фрака», а перелицованного костюма
присяжного поверенного Н.):
— Послушайте, ну что это за костюм на вас надет? Вы что, соби-
раетесь в Европе одеваться «идейно»? Идите к моему портному,
счет велите послать «Накануне». Я и рубашки заказываю — готовые
скверно сидят.
Писатель «земли русской» бедности не любил и умел жить в до-
вольстве. Но Ходасевич к портному не пошел: он в «Накануне» со-
трудничать не собирался.
У А.Н. Толстого в доме уже чувствовался скорый отъезд всего
семейства в Россию. Поэтесса Н. Крандиевская, его вторая жена,
располневшая, беременная третьим сыном (первый, от ее брака
с Волькенштейном, жил тут же), во всем согласная с мужем, писала
стихи о своем «страстном теле» и каких-то «несытых объятиях»,
слушая которые, я чувствовала себя неловко. Толстой был хороший
рассказчик, чувство юмора его было грубовато и примитивно, как
и его писания, но он умел самый факт сделать живым и интерес-
ным, хотя, слушая его, повествующего о визите к зубному врачу,
рассказывающего еврейские или армянские анекдоты, рисующего
картину, как «два кобеля» (он и Ходасевич) поехали в гости к тре-
тьему (Горькому), уже можно было предвидеть, до какой вульгар-
ности опустится он в поздних своих романах. «Детство Никиты»
он писал еще в других политических настроениях. Между «Детст-
вом» и «Аэлитой» лежит пропасть. Я с удивлением смотрела, как он
стучит по «ремингтону», тут же, в присутствии гостей, в углу гости-
ной, не переписывает, а сочиняет свой роман, уже запроданный
в Госиздат. И по всему чувствовалось, что он не только больше все-
го на свете любит деньги тратить, но и очень любит их считать,
255

презирает тех, у кого другие интересы, и этого не скрывает.
Ему надо было пережить бедствия, быть непосредственно вовле-
ченным во всероссийский катаклизм, чтобы ухитриться написать
первый том «Хождения по мукам» — вещь, выправленную по ста-
рым литературным рецептам. Когда он почувствовал себя невреди-
мым, он покатился по наклонной плоскости. Я теперь сомневаюсь
даже в том, был ли у него талант (соединение многих элементов,
или части из них, или всех их в малой степени: «искра», дисципли-
на, особливость, мера, вкус, ум, глаз, язык и способность к абстра-
гированию).
Мы приехали в Херингсдорф к Горькому 27 августа 1922 года
(Ходасевич уже был там в начале июня, сейчас же по приезде в Гер-
манию). Не рызрыв интеллигенции с народом, но разрыв между
двумя частями интеллигенции казался мне всегда для русской ку-
льтуры роковым. Разрыв между интеллигенцией и народом в Рос-
сии был гораздо слабее, чем во многих других странах. Он есть
всюду — и в Швеции, и в Италии, и в Кении. Одни смотрят телеви-
зор, другие в этом время читают книги, третьи их пишут, четвертые
заваливаются спать рано, потому что завтра надо встать «с солныш-
ком». X не пойдет смотреть оперетку, У не пойдет смотреть драму
Стриндберга, Z не пойдет ни на то, ни на другое, а будет дома пи-
сать собственную пьесу. А кто-то четвертый не слыхал о том, что в
городе есть театр. Все это в порядке вещей. Но когда интеллиген-
ция поделена надвое до основания, тогда исчезает самая надежда
на что-то похожее на единую, цельную и неразрывную во времени
духовную цивилизацию и национальный умственный прогресс,
потому что нет ценностей, которые уважались бы всеми. Как бы
марксистски ни рассуждал современный француз — для него Вале-
ри всегда будет велик. Как бы абстрактно ни писал американский
художник Поллок — он будет велик для самого заядлого американ-
ского мещанина и прагматика. На дом, где жил Уайльд, через
пять-десять лет после его смерти прибивают мраморную доску, од-
ной рукой запрещают, другой рукой издают сочинения Лоуренса,
12-тональную музыку, стараются протащить в государство субси-
дируемые концертные залы — и кто же? Английские, американ-
ские, немецкие чиновники! Так идет постепенно признание того,
что коробило и ужасало людей четверть века тому назад, мещан,
которые в то же время — опора государства. Это —- посильная борь-
ба западной интеллигенции — через власть — со своим националь-
ным мещанством.
У нас интеллигенция в тот самый день, когда родилось это слово,
уже была рассечена надвое: одни любили Бланки, другие — Баль-
монта. И если вы любили Бланки, вы не могли ни любить, ни ува-
жать Бальмонта. Вы могли любить Курочкина, или, вернее, — Бе-
ранже в переводах Курочкина, а если вы любили Влад. Соловьева,
256

Максим Горький с группой учащихся советской
трудовой школы в Берлине
то, значит, вы были равнодушны к конституции и впереди у вас
была только одна дорога: мракобесие. Тем самым обе половины
русской интеллигенции таили в себе элементы и революции, и ре-
акции: левые политики были реакционны в искусстве, авангард ис-
кусства был либо политически реакционен, либо индифферентен.
На Западе люди имеют одно общее священное «шу» (китайское
слово, оно значит то, что каждый, кто бы он ни был и как бы ни ду-
мал, признает и уважает), и все уравновешивают друг друга, и это
равновесие есть один из величайших факторов западной культуры
и демократии. Но у русской интеллигенции элементы революции и
реакции никогда ничего не уравновешивали, и не было общего
«шу», потому, быть может, что русские нечасто способны на комп-
ромисс и само это слово, полное в западном мире великого творче-
ского и миротворческого значения, на русском языке носит на себе
печать мелкой подлости.
В первый вечер у Горького я поняла, что этот человек принадле-
жит к другой части интеллигенции, чем те люди, которых я знала
до сих пор.
Любит ли он Гоголя? М-м-м, да, конечно... но он любит и Ел-
патьевского — обоих он считает «реалистами», и потому их вполне
можно сравнивать и даже одного предпочесть другому. Любит
ли он Достоевского? Нет, он ненавидит Достоевского. Так он ска-
зал мне тогда, в первый вечер знакомства, и много раз потом
это повторял.
17-9238
257

— Читали Огурцова? — спросил он меня тогда же. Нет, я не чи-
тала Огурцова. Глаза его увлажнились: в то время на Огурцова он
возлагал надежды. Таинственного Огурцова я так никогда и не
прочла.
И вот: первые минуты в столовой, пронзительный взгляд голу-
бых глаз, глухой, с покашливанием голос, движения рук — очень
гладких, чистых и ровных (кто-то сказал: как у солдата, вышедшего
из лазарета), весь его облик — высокого, сутулого человека, с впа-
лой грудью и прямыми ногами. Да. У него была снисходительная,
не всегда нравившаяся улыбка, лицо, которое умело становиться
злым (когда краснела шея и скулы двигались под кожей), у него
была привычка смотреть поверх собеседника, когда бывал ему
задан какой-нибудь острый или неприятный вопрос, барабанить
пальцами по столу или, не слушая, напевать что-то. Все это было в
нем, но, кроме этого, было еще и другое: природное очарование
умного, непохожего на остальных людей человека, прожившего
большую, трудную и замечательную жизнь. И в тот вечер я, конеч-
но, видела только это очарование, я не знала еще, что многое из
того, что говорится Горьким как бы для меня, на самом деле гово-
рится всегда, при всякой новой встрече с незнакомым человеком,
которого он хочет расположить к себе, что самый тон его разгово-
ра, даже движения, которыми он его сопровождает, — от его актер-
ства, а не от непосредственного чувства к собеседнику. Чай сме-
нился обедом, в тишине столовой мы сидели вчетвером: Горький,
Ходасевич, художник И.Н. Ракицкий, живший в доме, и я. «Как
удачно вы приехали, — несколько раз повторил Горький, — сегод-
ня утром все уехали, и Шаляпин, и Максим, и еще кто-то — не по-
мню даже кто, столько было народу все эти дни».
О чем говорилось в тот вечер? Сначала — о Петербурге, потому
что Горький хотел новостей. Сам он выехал за границу за девять
месяцев до этого, но до сих пор чувствовал себя наполовину там.
Большевиков он ругал, жаловался, что нельзя издавать журнал
(издавать в Берлине и ввозить в Россию), что книги не выходят в
достаточном количестве, что цензура действует нелепо и грубо, за-
прещая прекрасные вещи. Он говорил о непорядках в Доме литера-
торов и о безобразиях в Доме ученых, при упоминании о сменове-
ховстве он пожал плечами, а о «Накануне» отозвался с неприязнью.
Несколько раз в разговоре он вспомнил Зиновьева и свои давние
на него обиды.
Но к концу обеда с этим было покончено. Разговор перешел на
литературу, на современную литературу, на молодежь, на моих пе-
тербургских сверстников и, наконец, на меня. Как сотни начинаю-
щих да еще, кроме стихов, ничего писать не умеющих, я должна
была прочесть ему мои стихи.
Он слушал внимательно, он всегда слушал внимательно, что бы
ему ни читали, что бы ни рассказывали, — и запоминал на всю
258

жизнь, таково было свойство его памяти. Стихи вообще он очень
любил, во всяком случае они трогали его до слез — и хорошие, и
даже совсем не хорошие. «Старайтесь, — сказал он, — не торопи-
тесь печататься, учитесь...» Он был всегда — и ко мне — доброже-
лателен: для него человек, решивший посвятить себя литературе,
науке, искусству, был свят.
Он любил стихи, но у него были раз и навсегда усвоенные пра-
вила касательно «благозвучности» и «красоты» поэзии, которыми
он руководствовался, когда судил. В прозе они тоже мешали ему,
делали его суждения сухими, но, когда он говорил или писал о сти-
хах, это часто бывало нестерпимо. Вот что однажды написал он
мне — в этой цитате, очень для него характерной, отразилось все
его отношение к поэтам и поэзии:
«Мне кажется, что определение: "Поэт — эхо мировой жиз-
ни" — самое верное... Разве есть что-нибудь лучше литерату-
ры — искусства слова? Ничего нет».
Трудно поверить, что этот человек мог плакать настоящими сле-
зами от стихов Пушкина, Блока... впрочем, не только Пушкина и
Блока, но и Огурцова, и Бабкина, и многих других.
Горничная, убрав со стола, ушла. За окном стемнело. Теперь Горь-
кий рассказывал. Много раз после этого вечера я слышала эти же
самые рассказы — о том же самом, рассказанные теми же словами
таким же неопытным слушателям, какой была я тогда. Но, слушая
Горького впервые, нельзя было не восхититься его даром. Трудно
рассказать об этом людям, его не слышавшим. Сейчас талантливых
рассказчиков становится все меньше, поколение, родившееся в
этом столетии, будучи само несколько косноязычным, вообще не
очень любит слушать ораторов за чайным столом. У Горького в
устных его рассказах было то хорошо, что он говорил не совсем то,
что писал, и не совсем так, как писал: без нравоучений, без подчер-
киваний, просто так, как было.
Для него всегда был важен факт, случай из действительной
жизни. К человеческому воображению он относился враждебно,
сказок не понимал.
— Да ведь это действительно так и было! —• восклицал он с вос-
торгом, прочтя какой-нибудь рассказ или очерк.
— Это было совершенно не так, — сказал он мрачно о «Бездне»
Леонида Андреева. — Он присочинил конец, и я с ним после этого
поссорился.
А вместе с тем у него не было последовательности, и в одном из
его писем (ноябрь 1925 года) можно найти такую фразу: «Я не лю-
бил фактов и с величайшим удовольствием искажал их». Что
это значит? Только то, что он «поступательный ход» революцион-
ного будущего любил еще больше фактов и искажал эти последние
в пользу революционного будущего.
259
17*

Часы показывали второй час, ночи. Я слушала. Мне казалось,
что я хожу с ним вместе по России сорок лет тому назад — с Волги
на Дон, из Крыма на Украину. Все было здесь: и нижегородские
анекдоты, и время политических преследований, и знаменитое по-
боище в одном селе, когда он вступился за избиваемую женщину, и
начало Художественного театра, и Америка. Руки его лежали на
столе, лицо с характерными открытыми ноздрями и висячими уса-
ми было поднято, голос, колеблясь, то удалялся от меня — и это
значит, что дремота одолевает меня, то приближался ко мне — и
это значит, что я широко открываю глаза, боюсь заснуть. Что де-
лать! Морской воздух, путешествие, молодость делали то, что я с
трудом удерживалась от того, чтобы не положить голову на стол.
Ему не надо было ставить вопросов. Подпершись одной рукой,
другой шевеля перед собой, он говорил и курил; когда закуривал,
то не гасил спичек, а складывал из них в пепельнице костер. Нако-
нец он взглянул на меня пристально.
— Пора спать, — сказал он, улыбаясь, — уведите поэтессу.
Художник Ракицкий, исполнявший в доме должность хозяйки
за отсутствием таковой, отвел меня наверх. В этой комнате еще на-
кануне ночевал Шаляпин, которого я до того видела всего два раза
на сцене, в России, и мне казалось, что в воздухе еще витает его
тень. Когда я осталась одна, я долго сидела на постели. Я слышала
за стеной кашель Горького, его шаги, перелистывание страниц (он
читал перед сном). Всякое суждение о том, что я видела и слышала,
я откладывала на потом.
25 сентября 1922 года Горький переехал в Сааров, в полутора ча-
сах езды по железной дороге от Берлина, в сторону Франкфур-
та-на-Одере, а в начале ноября он уговорил и нас переехать туда.
Мы поселились в двух комнатах в гостинице около вокзала.
«Кронверкская» атмосфера, дух постоялого двора в доме Горь-
кого, возобновилась в Саарове, в тихом дачном месте, пустом зи-
мой, на берегу большого озера, по которому однажды Максим уго-
ворил меня пронестись в ветреную погоду под парусом.
«Кронверкская» атмосфера возобновилась, правда, только по
воскресеньям: уже с утренним поездом из Берлина начинали при-
езжать люди — близкие и случайные, но преимущественно, конеч-
но, так называемые «свои», которых было немало.
Я видела из окна гостиницы «Банхоф отель», как шли они с во-
кзала по вымершим улицам немецкого местечка, где тишина нару-
шалась только свистом редких поездов, а чистота была такая, что
после долгого осеннего дождя улицы казались вымытыми. Недале-
ко от дома Горького был лесок, где водились лани. Каждая называ-
лась по имени, а деревья стояли под номерами.
Для Марии Федоровны Андреевой, его второй жены, приезжав-
шей довольно часто, все в доме было нехорошо.
260

— И чем это тебя тут кормят? — говорила она, брезгливо разгля-
дывая поданную ему котлету. — И что это на тебе надето? Неужели
нельзя было найти виллу получше?
Она, несмотря на годы, все еще была красива, гордо носила
свою рыжую голову, играла кольцами, качала узкой туфелькой. Ее
сын от первого брака (киноработник), господин лет сорока на вид,
с женой тоже бывали иногда, но она и к ним, как и ко всем вообще,
относилась с презрительным снисхождением. Я никогда не видела
в ее лице, никогда не слышала в ее голосе никакой прелести. Веро-
ятно, и без прелести она в свое время была прекрасна.
Мария Федоровна не приезжала в те дни, когда к Горькому при-
езжала Екатерина Павловна — первая его жена и мать его сына.
Она была совсем в другом роде. Приезжала она прямо из Москвы,
из кремлевских приемных, заряженная всевозможными новостя-
ми. Тогда из кабинета Горького слышалось: «Владимир Ильич ска-
зал... А Феликс Эдмундович на это ответил...» У нее была привычка
заглядывать человеку в глаза, и в ней еще жива была старая
интеллигентская манера, усвоенная в молодости, говорить как бы
«от души».
С Марией Федоровной приезжал П.П. Крючков, доверенное
лицо Горького, что-то вроде фактотума; позже Сталин доказал, что
он был «врагом народа», и расстрелял его после того, как Крючков
во всем покаялся. Он до сих пор официально не реабилитирован.
С Екатериной Павловной приезжал некто Мих. Конст. Николаев,
заведующий «Международной книгой». Он говорил мало и больше
играл в саду с собакой (он умер в 1947 году).
И вот накрывается стол на двенадцать человек, со всего дома
сносятся стулья. М.И. Будберг, секретарша и друг Горького, разли-
вает суп. О ней надо сказать два слова: Мария Игнатьевна, урож-
денная графиня Закревская (правнучка пушкинской «медной Ве-
неры»), по первому мужу графиня Бенкендорф, по второму —
баронесса Будберг. О ней написана была книга — лет 35 тому на-
зад, и опубликован был дневник Локкарта, первого секретаря анг-
лийского посольства в Петербурге, во время революции заменив-
шего в 1918 году уехавшего в Англию посла Бьюкенена, где она
названа Марой (на самом деле уменьшительное ее было Мура). По
книге был сделан фильм «Британский агент», в котором играли
Лесли Ховард и Кей Франсис. Мария Игнатьевна появилась на
Кронверкском в 1919—1920 годах после того, как отсидела в чека в
связи с арестом самого Локкарта. Когда Локкарт был выпущен и
выслан в Англию, она стала искать работу, пришла во «Всемирную
литературу» и познакомилась с К.И. Чуковским, который и привел
ее к Горькому. Она хорошо знала английский язык и искала работу
как переводчица. Она поселилась на Кронверкском и жила там до
своего отъезда (нелегального) в Таллин. В Эстонии, где жили ее
261

дети, она вскоре вышла замуж за барона Николая Будберга. Когда
Горький в октябре 1921 года приехал в Берлин, она снова соедини-
лась с ним и до 1933 года оставалась ближайшим к нему человеком.
Три раза в год она уезжала навестить своих детей в Таллин, а также
в Лондон, где у нее были друзья, среди которых наиболее близким
был Герберт Уэллс. После окончательного переезда Горького в
1933 году в СССР она переехала в Лондон. После смерти Уэллса в
1946 году она открыла в Лондоне литературное агентство. В свое
время она много переводила Горького на английский язык, к сожа-
лению, ее переводы очень слабы: в сборнике лучших рассказов
Горького 1921—1925 годов (куда входят такие вещи, как «Рассказ о
герое» и «Голубое молчание») она пропускала целые абзацы и часто
не понимала русских выражений. Она продолжала, однако, пере-
водить в 20-х и 30-х годах рекомендованных Горьким авторов (Зо-
зулю, Сергеева-Ценского и др.), а позже, уже в 60-х годах, так же
небрежно — «Воспоминания» Александра Бенуа.
Итак, М.И. Будберг разливает суп. Разговор за столом шумный,
каждый словно говорит для себя, никого не слушая. Мария Федо-
ровна говорит, что клецки в супе несъедобны, и спрашивает, верю
ли я в Бога. Семен Юшкевич, смотря вокруг себя грустными глаза-
ми, — о том, что все ни к чему, и скоро будет смерть, и пора о душе
подумать. Андрей Белый с напряженной улыбкой сверлящими гла-
зами смотрит себе в тарелку — ему забыли дать ложку, и он молча
ждет, когда кто-нибудь из домашних это заметит. Он ошеломлен
шумом, хохотом на «молодом» конце стола и гробовым молчанием
самого хозяина, который смотрит поверх всех, барабанит по столу
пальцами и молчит, — это значит, что он не в духе. Тут же сидят
Ходасевич, Виктор Шкловский, Сумский (издатель «Эпохи»),
Гржебин, Ладыжников (старый друг Горького и его издатель тоже),
дирижер и пианист Добровейн, другие гости. Только постепенно
Горький оттаивает, и к концу обеда затевается уже стройный разго-
вор; преимущественно говорит сам Горький, иногда говорит Хода-
севич или Белый... Но Белый здесь не такой, как всегда, здесь его
церемонная вежливость бывает доведена до крайних пределов, он
соглашается со всеми, едва вникая, даже с Марией Федоровной,
в том, что курица пережарена. И сейчас же до слез смущается.
Но, может быть, это был самый верный тон, тон Белого в разго-
ворах с Горьким? Спорить с Горьким было трудно. Убедить его в
чем-либо нельзя было уже потому, что он имел удивительную спо-
собность: не слушать того, что ему не нравилось, не отвечать, когда
ему задавался вопрос, на который у него не было ответа. Он «делал
глухое ухо», как выражалась М.И. Будберг (любившая, как княгиня
Бетси Тверская в «Анне Карениной», переводить на русский язык
английские и французские идиоматические выражения букваль-
но); он до такой степени делал это «глухое ухо», что оставалось
262

только замолчать. Иногда, впрочем, не «сделав глухого уха», он
со злым лицом, красный вставал и уходил к себе, в дверях напосле-
док роняя:
— Нет, это не так.
И спор бывал окончен.
(Берберова Н. Курсив мой. Автобиография. Мюнхен, 1972. С. 129—132)
Вал. Ходасевич
В СААРОВЕ ПОД БЕРЛИНОМ
В ноябре 1922 года по приглашению Алексея Макси-
мовича я поехала к нему в гости в маленькое местечко Сааров, в
двух часах езды от Берлина. Там с ним жили только что женивший-
ся Максим и Ракицкий. Сааров — летний грязевой курорт. Много
санаториев. Зимой они не функционируют. Все же владелец одного
из них соблазнился и сдал Горькому целиком второй этаж. Согла-
сились с условием, что в доме больше постояльцев не будет. Ком-
нат — десять (запас для гостей). У Алексея Максимовича спальня и
кабинет, очень похожий на все его рабочие комнаты. Где бы он ни
поселялся, сразу же столяру заказывал письменный стол, без ящи-
ков, но чуть выше нормального, покрывали его куском сукна.
Остальное писательское подсобное хозяйство кочевало с Алексеем
Максимовичем, и он сам все расставлял и раскладывал на столе —
и никто не должен был ничего трогать.
Конечно, были полки с книгами, несколько стульев, два кресла.
Спальня — и того аскетичнее. Он ведет размеренную жизнь, почти
не отрываясь от работы. Пишет с упоением — дорвался! Он очень
озабочен судьбой все более ожесточающегося в противоречиях че-
ловечества.
Близ сааровского вокзала — почта и гостиница, маленький
двухэтажный домик. В эту гостиницу по совету Алексея Максимо-
вича переселились из Берлина мой дядя Владислав с молодой же-
ной, поэтессой Ниной Берберовой. Они уехали из Петрограда еще
раньше Алексея Максимовича по командировке А.В. Луначарско-
го. Конечно, почти ежедневно мы объединялись. В эту же гостини-
цу из Берлина приезжал очухаться и пожить в скуке сааровского
спокойствия Андрей Белый. Алексей Максимович был рад воз-
можности общаться с Владиславом и Белым. Трем таким разным
писателям было о чем поговорить, хотя не всегда они могли и хоте-
ли понять друг друга.
Как-то весной к нам в гости в Сааров приехал из Берлина с ху-
дожником Натаном Альтманом и Эльзой Триоле Шкловский. Эль-
зу никто из нас не знал еще. Знаменита она была тем, что была на
263

Таити и была сестрой Лили Брик. К вечеру мы освоились с Эльзой,
и она нам понравилась, а через два дня, когда они от нас уезжали,
мы уже подружились.
A.M. посоветовал нам в ближайшее время организовать поездку
в Дрезден, посетить Мейссен с его знаменитым фарфоровым заво-
дом и походить по Саксонской Швейцарии. Вскоре мы эту поездку
осуществили. Сбор был в Берлине. К этому времени нам уже
было ясно, что Шкловский
тяжело болен безответной
любовью к Эльзе, кото-
рая позволяла ему «болеть»,
но относилась к этому с
раздражением. Мы узнали,
что бедненький Шклов-
ский стеснен в деньгах,
кто-то говорил, что он име-
ет один воротничок и, бу-
дучи очень чистоплотным,
сам стирает его ежевечерне
и разглаживает, прилепив
мокрым к зеркалу (это
строго запрещалось в напе-
чатанных инструкциях, ви-
севших обычно на видном
месте в сдаваемых комнатах
гостиниц и пансионатов).
Но что поделаешь! Надо
было экономить средства
для ежедневной покупки
цветов, преподносимых
Эльзе. Цветы Шкловский
покупал на рынке рано-ра-
но утром (они там дешев-
ле), относил их в пансион, где жила Эльза, и клал перед дверьми ее
комнаты, на выставленные ее для чистки туфельки. Мы были сви-
детелями этого трогательного обычая в Дрездене, когда все жили в
одной гостинице. Я не знаю, нужно ли жалеть Шкловского за его
безответную любовь и порицать Эльзу за жестокосердие. Думаю,
что нет. Счастливым следствием всего этого несчастного романа
стала великолепная книга Виктора Шкловского «Цоо», написан-
ная в Берлине и изданная там же в 1923 году. <...> Да и Эльзе жало-
ваться не приходится — цветы всякой женщине приятны! А для нее
тягостный роман этот не остался «бесплодным» — она получила
две книги: первую «рожал» Шкловский, а вторую она сама написа-
ла—о Таити. Первым терпеливым и вдохновенным учителем Эль-
Максим Горький
в Бад-Саарове, 1922 г.
264

зы, который привел ее в литературу, был Шкловский. Ученица ока-
залась талантливой.
Хочу вернуться к нашей поездке в Саксонскую Швейцарию.
«На ловца и зверь бежит», а «на ловцов» и тем более. Наша компа-
ния состояла из людей с большим чувством юмора, и нам не при-
ходилось долго искать причин для смеха и веселья во время нашего
путешествия. Немцы, сами того не подозревая, на каждом шагу
представляли нам эти возможности, ибо они народ «серьезный».
На осмотр Дрездена и его достопримечательностей у нас было
отведено три дня, на Саксонскую Швейцарию — два дня и на древ-
ний городок Мейссен — один день. Из художественных впечатле-
ний в Дрездене самыми сильными были: «Сикстинская мадонна»
в Дрездене и средневековый городок Мейссен. Конечно, каждый
из нас воспринял «Мадонну» по-своему, но ощущение, что она
«непревзойденная» для всех и навсегда, было общим. Мне как ху-
дожнику не понравились висящие в облаках, скучно выписанные
и какие-то фотографические, бездушно и манерно позирующие
фигуры папы и святой Екатерины на первом плане внизу. Только
когда я увидела «Мадонну» в Москве, я поняла, что это сделано на-
меренно, чтобы оттенить скромную чистоту «Великой матери» ми-
шурой и ходульными аксессуарами богатых складок парчи, шелка
и фимиама оперного поклонения ей. Все остальные экспонаты му-
зея мы осмотрели с уважением и интересом, а я — с профессиона-
льным вниманием, но ничего не могло сравниться с «Мадонной».
Изучив Дрезден, его музеи, храмы, улицы, красивые виды, вечер-
ние увеселительные заведения (кстати, очень провинциальные и
третьесортные сравнительно с берлинскими, где в эти годы полы-
хал невероятно изощренный разврат), мы отправились поездом
(насколько помню, часа два езды) в Бад-Шандау — курортное мес-
то в Саксонской Швейцарии. Отсюда начинался наш пеший поход
и осмотр красот природы. Мы наметили маршруты, рекомендован-
ные как самые интересные справочником для туристов, знамени-
тым «Бедекером». Первый маршрут рассчитан на один день и вто-
рой тоже на один день — ночевка в гостинице, расположенной в
конце первого маршрута.
В первый маршрут входил Большой водопад, который нас и со-
блазнил. Итак, мы вошли в великолепный сосновый лес, в котором
разделаны были чистенькие, выметенные дорожки, попадались
скамейки, в большом количестве корзинки для мусора и масса над-
писей с указаниями, как надо себя вести в лесу и как следовать по
тем или другим маршрутам. Курить в лесу категорически воспре-
щалось, о чем взывали примерно через каждые сто шагов надписи.
Каждое дерево на высоте метра от земли было опоясано — обмаза-
но какой-то липкой черной массой — от насекомых-вредителей.
Издали казалось, что на деревья надеты шины. Во всем проявлен
265

такой порядок и так утомляли все надписи, что трудно было любо-
ваться романтическими пейзажами с пропастями, скалами, обры-
вами, оврагами и пещерами. Уже не верилось ни в какие легенды и
стихи, сочиненные в прошлом столетии и раньше великими ро-
мантиками немцами, вдохновленными этими местами.
Мы шли, неуклонно сверяясь с картой, приложенной к «Беде-
керу», который уже несколько раз предупреждал нас любезно о
том, что справа или слева от нас будет обязательный «красивый
вид» и он откроется нам именно в такой-то точке. Довольно быст-
ро эти все указки вам надоели и перестали смешить. Мы ждали с
нетерпением, когда же наконец дойдем до «гвоздя» нашего марш-
рута — Большого водопада. Наконец мы вышли к небольшому од-
ноэтажному зданию, выходящему на посыпанную песком аккурат-
ную четырехугольную площадку. На ней стояли восемь железных
столов, окруженных стульями. На доме была вывеска: «Гостиница
у Большого водопада». Из дома вышла приветливая, толстая, гру-
дастая фрау в накрахмаленном переднике, любезно пригласила
присесть, выпить пива, купить у нее открыток, написать и опустить
тут же в висящий на доме почтовый ящик. Она быстро принесла
открытки, чернила и пиво. Мы спросили, а где же Большой водо-
пад? Она спокойно ответила: «Скоро будет — вот как только при-
дет экскурсия студентов, которую мы ждем». Мы переглянулись,
слегка усомнившись, правильно ли мы ее поняли, и стали рассмат-
ривать окружающую природу и прислушиваться, не слышен ли
щум водопада, — шума не услышали. Расчищенную площадку с
двух сторон ограничивали зеленые кусты и небольшие ели. В од-
ном месте мы увидели нагромождение камней, идущее на высоту
трех-четырех метров — камни проросли зеленым сырым мхом.
Вскоре послышались голоса, топанье ног и какая-то немецкая
песня. По дороге шли походным маршем студенты, человек два-
дцать, в шапочках-бескозырках, лица всех обезображены шрамами
сикось-накось (чем больше этих украшений, тем более уважаемая
личность перед вами; такой был, а может быть, и сейчас есть, ду-
рацкий обычай в Германии). Раз ты студент — дерись на шпагах.
Обучаются этому в специально для этого приспособленных поме-
щениях, которые содержатся на деньги студентов. Встречать «геро-
ев» вышел сам хозяин — толстый немец в рубашке и подтяжках.
В доме раздалась какая-то страшная музыка. Играла машина бра-
вурный марш и перешла к допотопным вальсам. Студенты заняли
места за столиками, хозяйка стала обносить их большими кружка-
ми с пивом. Хозяин же очень торжественно и неторопливо напра-
вился в кусты. Когда он их раздвинул, за ними обнаружился не-
большой дощатый чуланчик, похожий на наши дачные «кабинеты
уединения». Он скрылся в нем, и мы спокойно отнеслись к это-
му — «ничто человеческое нам не чуждо». Вскоре раздалось ка-
кое-то бряцание железных цепей, лязг, грохот, падало что-то тяже-
266

лое и металлическое, все это неслось оттуда, куда ушел хозяин.
Мы удивились. Сквозь музыку и лязги мы услышали голос хозяй-
ки, говорящий: «Внимание, внимание! Вот он идет!» При этом она
показывала рукой на камни, покрытые мхом. Мы, не понимая, что
происходит, замерли в ожидании... И вдруг по нагроможденным
камням с шумом низверглось не очень большое количество воды,
которая, покрасовавшись, понемногу стала иссякать и кончилась.
Хозяин опять загрохотал в чуланчике и вскоре с победным лицом
вышел на площадку, вытирая со лба обильный пот. Мы поняли:
нам показали Большой водопад, так мудро прирученный хозяином
в целях заработка.
Нас разобрал невероятный приступ смеха, а Шкловский в ка-
ких-то судорогах повалился на землю и стал буквально «вращаться
на пупе». Немцы удивленно смотрели, не понимая, что с нами. Им
казалось все, кроме нашего смеха, нормальным. Некоторые повто-
ряли: «Но какая красота! Не правда ли?!» А фрау взяла железный
ящик-копилку и стала методически обходить всех, собирая плату —
за укрощенную красоту. А хозяин раскланивался и говорил: «Да,
да, действительно, это очень красиво!»
Почему «Бедекер» так соблазнительно рекомендует этот Боль-
шой водопад, пусть останется на совести автора путеводителя. От-
смеявшись и посовещавшись, мы решили, что хватит с нас органи-
зованных красот Саксонской Швейцарии. Мы еще недолго вольно
побродили и решили возвращаться в Бад-Шандау, а оттуда в Мейс-
сен и в Дрезден. Мейссен оказался дивным городком, стоящим на
горе; ощущение было, что мы попали в Средние века; и весь был
как бы замком. Были мы там на заводе фарфора, при котором есть
музей. Восхищались много фарфоровыми произведениями этого
древнего завода. Из Дрездена мы рады были вернуться по домам —
в Берлин.
У Алексея Максимовича бывали знакомые и незнакомые. Среди
знакомых К.М. Миклашевский, Лида Шаляпина. Некоторое время
прожил французский поэт Андре Жермен. Мы приобщили его к
коллекции чудаков, которые всегда и везде попадались на пути
Алексея Максимовича.
Забавным посетителем был поэт-футурист Илья Зданевич. Он
возник вечером, когда мы ужинали, и сразу же сказал, что после
ужина будет читать стихи. Поторопились кончить с едой, все было
быстро убрано, и мы приготовились слушать стихи. Зданевич ска-
зал: «Я прочитаю мои новые стихи, но для этого мне нужны две ко-
лоды карт — от тузов до двоек. Найдутся?» Максим принес карты,
и Зданевич, как фокусник, тасовал их как-то особенно залихват-
ски — то фонтаном, то веером. Собрав карты в ладонь, сказал:
«Внимание! Начинаю!» Оглядывая нас всех, он начал читать стихи
в страшно быстром темпе и одновременно раскладывать на столе
карты, как в пасьянсах; иногда он вращался с дикой быстротой на
267

одном месте, вдруг обегал вокруг всей комнаты, и все это, не пре-
рывая ни стихов, ни раскладывания карт. Эти приемы — не импро-
визация, все разучено и так мастерски исполняется, что мы оше-
ломлены или одурачены. Нет, потому что все это очень музыкально
и артистично. Но о чем стихи? И стихи ли? Ответить на это трудно.
У Алексея Максимовича наивно-удивленное лицо, он аплодирует:
«Браво, браво!» —- и спрашивает: — А это очень утомительно, дол-
жно быть?»
Когда уже кончилась слякоть, установилась зима и Алексею
Максимовичу стало легче дышать, он предложил нам всем поехать
в Берлин и «предаться разврату», а заодно и делами ему не вредно
там заняться. «Их накопилось — хочешь-не хочешь — до черта!» И
мы поехали.
После берлинских развлечений (цирк, зоо, кино, музеи и т.д.)
мы больше оценили тихую жизнь в Саарове. Максим и я рисовали
наиболее поразившее нас в берлинском распутстве. Максим —
акварелью, а я — свинцовым карандашом с подкраской цветными
тушами. Только Соловей не изменял своим любимым темам и про-
должал делать пастелью чудные картинки с обезьянами в тропиче-
ских джунглях. Наши картинки радовали Алексея Максимовича —
он терпеть не мог безделья.
В Саарове я очень сдружилась с Максимом — он был разносто-
ронне одаренным человеком, многим интересовался и многое
знал. Умел быть хорошим, преданным другом. Отзывчивость к лю-
дям воспринял от отца и от матери своей, Екатерины Павловны
Пешковой. Он был членом ВКП(б) и всегда с энтузиазмом выпол-
нял разные поручения партии, одним из которых была его жизнь
около отца с 1921 по 1934 год. Не так-то легко было быть сыном
Горького. Жизнь Максима в ту пору в основном была подчинена
нуждам Алексея Максимовича, он был и его секретарем, и ведал
хозяйственными делами. Зная хорошо европейские языки, он так-
же бывал и переводчиком. Ум его был острым, веселым, быстрым
и эксцентричным. Он с легкостью сочинял стихи, пародии, калам-
буры, жаждал романтических и героических дел, но жизнь около
Алексея Максимовича не давала к этому поводов. Он любил спорт,
хорошо играл в теннис, прекрасно водил машину и даже участво-
вал в автомобильных гонках в Италии, что скрывал от Алексея
Максимовича. Внешне он был очень привлекательным, почти кра-
сивым — похожим на мать.
Не будучи художником-профессионалом, Максим очень много
рисовал акварелью необычайно причудливые по форме и мыслям
композиции. Иногда это были претворенные в рисунки фантасти-
ческие образы его снов, а иногда и наблюденные им картины жиз-
ни, в которых он очень остро высмеивал и обличал всякие пороки
человечества в очень своей, особой манере. Фантазия его была
сродни Питеру Брейгелю Старшему и Иерониму Босху, но на со-
268

временном материале. Жизнь в Германии и Италии (1921—1932)
давала множество тем его жестокому сарказму и горькому юмору.
Алексею Максимовичу очень нравились рисунке сына, и после
неожиданной смерти Максима в 1934 году он подготовлял и хотел
издать сборник памяти Максима со статьями его друзей и репро-
дукциями его произведений. К сожалению, он не успел осущест-
вить этот замысел. Многие акварели и рисунки Максима я храню и
по сей день.
Приближалась масленица, и мы обсуждали, как ее отпраздно-
вать. Алексей Максимович сказал, что блины нам не осилить — ку-
харку-немку еле научили делать котлеты и щи, на нее рассчитывать
не приходится, — и он предложил пельмени. Тесто и фарш он сде-
лает сам и будет всем руководить, а женщины (Тимоша, я, Бербе-
рова и Галина Суханова, которую нужно вызвать из Берлина) будут
помогать. Мы одобрили его предложение и сделали список, что ку-
пить для этого экзотического для немцев кушанья. Подсчитали
приглашенных гостей из Берлина — человек двадцать наберется со
своими. Надо было прикинуть, сколько пельменей делать.
— Уж не меньше чем пятьдесят штук на человека, — уверял
Алексей Максимович. — Сделаем тысячу пятьсот штук, ведь надо
угостить хозяина, кухарку и горничную.
Продукты закуплены. Будем делать пельмени за день до пирше-
ства — их необходимо еще проморозить. Суханова приехала, и по-
сле утреннего завтрака мы спускаемся в полуподвальный этаж, где
находятся кухонные угодья. Алексей Максимович к затеянному от-
носится как к веселой игре, но понимает всю ответственность
своего положения. На нас покрикивает, чтобы примечали и учи-
лись, снимает пиджак, засучивает рукава, надевает клеенчатый
фартук и на огромном кухонном столе замешивает и раскатывает
тесто, очень ловко — прямо хоть в повара! Поодаль стоят удивлен-
ные хозяева, кухарка и горничная и временами предлагают помочь,
Алексей Максимович отказывается и говорит нам:
— Разве эти проклятые немцы понимают что-либо в нашей рос-
сийской еде! — Он очень веселый и даже помолодел.
Тесто и фарш готовы, очередь за нами, женщинами, — надо ле-
пить пельмени. Конечно, Алексей Максимович нам показал что и
как. Поначалу нам влетало. В разгар всей процедуры наш не-
мец-хозяин вдруг вызвал Максима в коридор, откуда вскоре по-
слышался повышенный и сердитый голос Максима. Уже когда пе-
льмени (тысяча пятьсот штук!) унесли в ледник, а мы пошли
наверх, Максим рассказал, что он чуть не избил хозяина. Тот впол-
не серьезно предложил устраивать время от времени пельмени с
участием Горького, он даже возьмет расходы на себя, а рекламируя
свой санаторий, напишет, что сам «великий Горький» делает у него
«Russische Pelmyenien». В таком случае он в дальнейшем не будет
увеличивать цену за проживание в гостинице...
269

— Вот жалко, что раньше не, уговорились и не было фотогра-
фа, чтобы сделать снимки с Горького, работающего на кухне, —
сказал он.
Тут-то Максим и взорвался.
Алексей Максимович хохотал и говорил сквозь кашель:
— Вот это нация! Учиться надо!
(Ходасевич Вал. Портреты словами. M.t 1987. С. 156—163)
С. Есенин
Осенью 1921 года на квартире художника Г. Якулова С. Есенин познако-
мился с Айседорой Дункан. В мае 1922 года был зарегистрирован их брак,
а осенью 1923 года они уже расстались. Это был период, когда страшная
кабацкая жизнь захлестнула поэта, именно к этому времени относятся пе-
чально знаменитые есенинские скандалы, о которых так часто читаем в вос-
поминаниях очевидцев.
Встреча с Дункан явилась одной из причин заграничной поездки Есени-
на: отправляясь в турне по Европе и Америке, известная танцовщица при-
гласила с собой и русского поэта. Но у Есенина были и чисто литературные
соображения. В заявлении, поданном А.В. Луначарскому, он писал: «Прошу
Вашего ходатайства для поездки на трехмесячный срок в Берлин по делу
издания книг: своих и примыкающей ко мне группы поэтов. Предлагаю свои
услуги по выполнению могущих быть на меня возложенных поручений На-
родного Комиссариата по просвещению. В случае Вашего согласия прошу
снабдить меня соответствующими документами»*.
Просьба была удовлетворена — вместе с визой поэт получил мандат
Наркомпроса: «Народный Комиссариат по просвещению просит всех пред-
ставителей Советской власти, военных и гражданских, оказывать С.А. Есе-
нину всяческое содействие»**.
10 мая 1922 г. Есенин и Дункан отправились самолетом в Берлин.
Перед отъездом за границу Есенин очень переживал и спрашивал у сво-
их знакомых:
— Что мне делать, если Мережковский или Зинаида Гиппиус встретятся
со мной? Что мне делать, если Мережковский подаст мне руку?
— А ты руки ему не подавай! — говорили ему в ответ.
— Я не подам руки Мережковскому, я не только не подам ему руки, но я
могу сделать и более решительный жест***.
По прибытии в Берлин Есенин поначалу действительно занимался лите-
ратурными делами: напечатал в «Накануне» свои стихи, опубликовал не-
сколько сборников стихотворений, даже пытался организовать переводы
стихов — своих и А. Мариенгофа. Однако он быстро убедился в отсутствии
* Вопр. литературы. 1966. № 10. С. 250—251.
** Там же.
*** См.: Грузинов И. С. Есенин разговаривает о литературе и искус-
стве. М., 1927. С. 12.
270

интереса в Германии к имажинистам, и его обширные планы свелись к
скромным результатам. В общей сложности Есенин выпустил в Берлине
(в издательстве З.И. Гржебина) три книги: отдельное издание «Пугачева»,
«Собрание стихов и поэм» и «Стихи скандалиста».
13 мая в клубе Дома искусств в Берлине состоялось первое выступление
Есенина, вызвавшее переполох. Поэт потребовал от публики пения «Интер-
национала», в противном случае он не соглашался читать стихи. В ответ
раздались крики и свист. Тогда он запел сам, ему подпевали Дункан, Куси-
ков и несколько человек из публики. Газета «Накануне» так писала об этом
эпизоде: «Группа вдохновенно профальшивила "Интернационал"... Свист-
ки нарастали... Есенин вскочил на стол и стал читать... И свистки смолкли.
Оправдан был вызов поэта, брошенный свистунам: "Все равно не пересвис-
тите. Как заложу четыре пальца в рот и свистну — тут вам и конец. Лучше
нас никто свистать не умеет"»'.
17 мая 1922 года в Берлине на квартире А.Н. Толстого произошла встре-
ча Есенина и Айседоры Дункан с Горьким (с Есениным Горький был знаком
раньше).
Из воспоминаний жены А.Н. Толстого Н.В. Крандиевской-Толстой изве-
стно, что Горькому стихи Есенина понравились, что он долго уговаривал его
не пить, а тот объяснял, почему он пьет. У Горького Есенин «оставил впе-
чатление "талантливого и законченного русского поэта". Спустя несколько
дней Горький получил в подарок отдельное издание драматической поэмы
"Пугачев" с надписью: "Дорогому Алексею Максимовичу от любящего Есе-
нина. Берлин 17 мая"»".
5 июля 1922 года Есенин выехал в Бельгию, чтобы затем направиться во
Францию, а 3 августа 1923 года вернулся в Россию.
Р. Гуль
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН ЗА РУБЕЖОМ
Это было летом 1922 года. В Доме искусств все уже зна-
ли, что в Берлин прилетел Сергей Есенин с Айседорой Дункан и
они придут в Дом искусств. Народу собралось много. Шла обычная
программа, но все явно ждали Есенина. И действительно, эти зна-
менитости приехали, но почти к концу вечера. По залу пробежали
голоса: «Есенин, Есенин приехал».
Он вошел в зал впереди Айседоры. Она — за ним. Это пустяк.
И все-таки характерный: муж с женой так не ходят. Есенин был в
светлом костюме и белых туфлях. Айседора в красноватом платье с
большим вырезом. Есенина встретили аплодисментами. Но далеко
не все. Произошло какое-то замешательство, в публике были по-
клонники и противники Есенина. Во время этого замешательства и
общего шума один больше чем неуравновешенный (умопомешан-
* Накануне. Берлин, 1922. 14 мая.
** Н.В. Крандиевская-Толстая. Я вспоминаю//Прибой. Я, 1959. С. 57.
271

ный) эмигрант (крайне правых настроений) вдруг ни с того ни
с сего заорал во все горло, маша рукой Айседоре Дункан: «Vive
L'Internationale!» Это было совершенно неожиданно для всех при-
сутствующих, да, наверное, и для Айседоры. Тем не менее она
с улыбкой приветственно помахала рукой в сторону закричав-
шего полупомешанного
и крикнула: «Chantons
la!» (Споемте! — Ред.)
Общее замешательство
усилилось. Часть присут-
ствовавших запела «Ин-
тернационал» (тогда офи-
циальный гимн РСФСР),
а часть начала свистать и
кричать: «Долой! К черту!»
Н.М. Минский неис-
тово звонил, маша пред-
седательским колоколь-
чиком, Есенин поче-
му-то вскочил на стул,
что-то кричал об Интер-
национале, о России, о
том, что он русский
поэт, что он не позво-
лит, что он умеет и не
так свистать, а в три па-
льца. И, заложив в рот
три пальца, действитель-
но засвистал, как раз-
бойник с большой доро-
ги. Свист. Аплодис-
менты. Покрывая все,
Минский прокричал:
— Сергей Александ-
рович сейчас прочтет
нам свои стихи!
Свист прекратился,
аплодисменты усили-
лись. Стихли. А Есенин,
спрыгнув со стула, подошел к председательскому месту и встал,
ожидая полного успокоения зала. Оно воцарилось не сразу. Айсе-
дора села в первом ряду, против Есенина. И Есенин зачитал. Читал
он не так хорошо, как Маяковский. Во-первых, голос не тот. Голос
у Есенина был, скорее, теноровый и не очень выразительный. Но
стихи захватили зал. Когда он читал: «Не жалею, не зову, не плачу,
/ Все пройдет, как с белых яблонь дым» — зал был уже покорен. За
Сергей Есенин и Айседора Дункан
в Берлине
272

этим он прочел замечательную «Песнь о собаке». А когда закончил
другое стихотворение последними строками: «Говорят, что я скоро
стану / Знаменитый русский поэт!» — зал, как говорится, взорвался
общими несмолкающими аплодисментами. Дом искусств Есени-
ным был взят приступом.
В этот вечер я вблизи не видел Есенина. Мы скоро ушли своей
компанией. А Есенина и Дункан Н.М^ Минский (как рассказывает
в своей английской книге «Багаж» Ник.Дм. Набоков, будущий
композитор, будущий приятель С. Дягилева, И. Стравинского, а
тогда просто молодой человек) познакомил с Набоковым, который
должен был стать их провожатым в какое-то гомосексуальное кафе,
что для московского гостя было «берлинской диковиной». У Набо-
кова об этом ночном путешествии рассказывается довольно по-
дробно, но не очень убедительно, к тому же Есенина он почему-то
называет Сергеем Константиновичем (видимо, производя это отче-
ство от села Константиново — родины Есенина), а Минского —
Михайловичем вместо Максимовича.
Вторично я увидел Есенина уже вблизи. Опять в Доме искусств.
Он пришел туда с Александром Кусиковым. В зале было много на-
рода. Был перерыв. Все стояли. Я стоял с М.А. Осоргиным. И когда
Есенин (а за ним Кусиков) протискивались сквозь публику, Есе-
нин прямо наткнулся на Осоргина.
— Михаил Андреич! Как я рад! — воскликнул он, пожимая дву-
мя руками руку Осоргина.
— Здравствуй, Сережа, здравствуй, — здоровался Осоргин. —
Рад тебя видеть!
— И я рад, очень рад, — говорил Есенин, — только жаль вот
мне, что я — красный, а ты — белый!
— Да какой же ты красный, Сережа? — засмеялся Осоргин. —
Посмотри на себя в зеркало, ты же — лиловый!
Верно, Есенин был лиловат от сильной напудренности. И Куси-
ков был «припудрен», но не так обильно. Конечно, в те времена па-
рикмахеры после бритья слегка пудрили ваше лицо, но потом обти-
рали салфеткой. Имажинисты же почему-то оба были не только не
обтерты, но сами, видно, брились и пудрились. Это производило
не очень приятное впечатление. Почему они этого не понимали —
не ведаю.
Вот тут я Есенина разглядел. В письме к Ромену Роллану Мак-
сим Горький о Есенине пишет так: «...маленького роста, изящно
сложенный, с светлыми кудрями... голубоглазый, чистенький... ему
тогда было 18 лет, а в 20 он уже носил на кудрях своих модный ко-
телок и стал похож на приказчика из кондитерской». Ничего схо-
жего с этим портретом Есенина кисти Горького в Есенине я не уви-
дел. Правда, ему было не 18—20 лет, а 27. Но «маленького» роста он
не был. «Маленький» всегда нечто карликоватое. Есенин был «не-
273
18-9238

дя к нашему столику, остановился и, обращаясь ко мне, прогово-
рил с пьяной расстановкой:
— У вас очень хорошее лицо. Давайте познакомимся. Я — Есе-
нин.
Я был тоже нетрезв, но, конечно, не так.
— Давайте познакомимся.
Мы пожали друг другу руки, и Есенин так же пьяно пошел ку-
да-то в коридор с фужером в руке. Здесь я уже совсем близко раз-
глядел Есенина: мелкие черты несколько неправильного лица,
с низким лбом, лицо приятно-крестьянское, очень славянское,
с легкой примесью мордвы в скулах. В отрочестве и юности Есе-
нин, вероятно, был привлекателен именно так, как пишут о нем
знававшие его в те времена. Сейчас лицо это было больное, мерт-
венно-бледное, с впалыми щеками. Честно говоря, мне было его
жаль, в нем было что-то жалостливое, невооруженным глазом было
видно, что этот человек несчастен самым настоящим несчастьем.
Когда он вернулся в зал, кто-то заказал оркестру трепак. Трепак
начался медленно, «с подмывом». Мы все, окружив Есенина, стали
просить его проплясать. Есенин стоял, глядя в пол, потом улыб-
нулся. Но темп был хорош, подмывист, и вдруг Есенин заплясал.
Плясал он, как пляшут в деревне на праздник — с коленцем, с вы-
вертом. Окружив его кольцом, мы кричали:
— Вприсядку, Сережа! Вприсядку!
И вдруг смокинг Есенина легко и низко опустился, и он пошел
по залу присядкой. Оркестр все ускорял темп, доходя до невозмож-
ного плясуну. Мы подхватили Есенина — под гром аплодисмен-
тов — под руки. И все пошли за общий стол. Тут, помню, поче-
му-то заговорили о советских поэтах. Я похвалил В. Казина за его
«Рабочий май» («Почтальон пришел и, зачарованный, / Пробежав
глазами адрес, / Увидал, что письма адресованы / Только нивам да
лесам»). Но Есенин вдруг недовольно замахал рукой:
— Да что вы, да что это за поэты! Да это ведь все мои ученики. Я
же учил их писать! Да нет же, они вовсе не поэты
И я понял, что Есенин тоже болен профессиональной дурной
болезнью «публичных мужчин»: не выносит похвал другим «пуб-
личным мужчинам».
Толстой с Крандиевской уехали. Уставшие злые лакеи умыш-
ленно громко собирали посуду, звеня тарелками. Я шел в подпитии
по пустому залу. И, вместо того чтобы попасть к нашему столику,
вошел в коридор, где лакеи составляли посуду. Тут на столе сидел
Есенин и сидя спал. Сидел по-турецки, подвернув под себя ноги,
как сидят у костра крестьянские мальчишки в ночном. Рядом с ним
стоял фужер с водкой и сидел Глеб Алексеев.
— Алексеев, — сказал я, — его надо увести.
— Он спит, — сказал Алексеев.
— Ну, разбуди его, ведь скоро же запрут зал...
276

Есенин не слышал. Лица его не было видно. Висели только во-
лосы. Алексеев разбудил его. Есенин спрыгнул со стола, потянулся
и сказал, как впросонье:
— Я не знаю, где мне спать.
— Пойдем ко мне, — сказал Алексеев.
И мы вышли втроем из Дома немецких летчиков. Было часов
пять утра. Фонари уж не горели. Берлин был коричнев. Где-то в по-
лях, вероятно, уже рассветало. Мы шли медленно. Алексеев держал
Есенина под руку. Но на воздухе он быстро трезвел, шел тверже и
вдруг пробормотал:
— Не поеду я в Москву... не поеду туда, пока Россией правит
Лейба Бронштейн.
— Да что ты, Сережа? Ты что — антисемит? — проговорил Алек-
сеев.
И вдруг Есенин остановился. И с какой-то невероятной злобой,
просто с яростью закричал на Алексеева:
— Я — антисемит?! Дурак ты, вот что! Да я тебя, белого, вместе с
каким-нибудь евреем зарезать могу... и зарежу... понимаешь ты это?
А Лейба Бронштейн — это совсем другое, он правит Россией, а не он
должен ей править... Дурак ты, ничего ты этого не понимаешь...
Алексеев старался всячески успокоить его, и вскоре раж Есени-
на прошел. Идя, он бормотал:
— Никого я не люблю... только детей своих люблю. Люблю.
Дочь у меня хорошая... блондинка, топнет ножкой и кричит: я —
Есенина!.. Вот какая у меня дочь... Мне бы к детям... а я вот полто-
ра года мотаюсь по этим треклятым заграницам...
— У тебя, Сережа, ведь и сын есть? — сказал я.
— Есть, сына я не люблю... он жид, черный... — мрачно отозвал-
ся Есенин.
Такой отзыв о сыне, маленьком мальчике, меня как-то резанул
по душе, но я решил «в прения не вступать»... А Есенин все бор-
мотал:
— Дочь люблю... она хорошая... и Россию люблю... всю люблю...
она моя, как дети... и революцию люблю, очень люблю револю-
цию, а вот ты, Алексеев, ничего-то ты во всем этом не понима-
ешь... ничего... ни хрена...
Уже начало рассветать. Берлин посветлел. Откуда-то мягко за-
частили автомобили. Мы остановились на углу Мартин-Лютер-
штрассе. Я простился с Есениным и Алексеевым и повернул к
себе — к Мейнингерштрассе. Идя, я все еще слышал голос Есени-
на, что-то говорившего Алексееву.
Потом я видел Есенина раз у Кусикова. Там — пилось и елось.
Кусиков пел цыганское под гитару, свой собственный романс
«Обидно, досадно, до слез, до мученья, / Что в жизни так поздно мы
встретились с тобой!» И рассказывал, что когда он приходит в рус-
ский ресторан «Медведь» (недалеко от Виттенбергплатц), то оркестр
277

сразу же мажорно встречает его этим романсом «Обидно, досадно...»
Есенин под балалайку пел частушки собственного сочинения:
У бандитов деньги в банке,
Жена, кланяйся Дунканке!
Или:
У нашего Ильича
В лоб ударила моча!
Под советской кровлею
Занялся торговлею!
Это было совсем уже перед его отъездом в Москву. В августе
1923 года Есенин туда уехал. А в декабре 1925 года в Ленинграде
повесился («До свиданья, друг мой, до свиданья...»).
Хоть роман Айседоры с Есениным и кончился мрачно, все же
она уехала в 1923 году вместе с ним. Айседору я видел в Берлине на
ее выступлении. В большом зале под оркестр Айседора танцевала
«Интернационал». Говорят, в Москве этот ее «Интернационал»
был так успешен, что его смотрела даже сама «гениальная горил-
ла» — Ленин. Есть такая статья в журнале «Музыкальная жизнь»:
«Ленин смотрит Интернационал». А литературный болтун Луна-
чарский так писал об Айседоре: «В центре миросозерцания Айсе-
доры стояла великая ненависть к нынешнему буржуазному быту.
Ей казалось, что и нынешняя биржа, и государственная чиновни-
чья служба, и современная фабрично-заводская работа, и весь
уклад обывательской жизни — все, за исключением некоторых,
по ее мнению, оставшихся здоровыми частей деревни, представля-
ет из себя грубый и глупый отход от природы. Весь мир казался ей
совершенно так же, как Карлейлю и Рескину, изуродованным ка-
питализмом!» Вот как! О литературной пошлости Луначарского
за рубежом была напечатана убийственная статья М.А. Алданова,
разбирающая «художественное (драматическое) творчество» этого
большевистского пошляка и пустозвона, кого сам Ленин называл
«наша балерина».
Глядя на танцевальный «Интернационал» Айседоры, я чувство-
вал какую-то неловкость за эту в былом большую артистку. Тяже-
ловесная, с трясущимися под туникой грудями, Айседора выделы-
вала какие-то па, бегала по сцене, принимала какие-то позы — и
все это долженствовало «выявить мощь пролетариата». Бедный
пролетариат! И бедная Айседора, которая, как все артисты, не мог-
ла вовремя уйти со сцены. Много позднее я прочел ее прекрасные
воспоминания. Это было уже после страшной, трагической смерти
Айседоры Дункан. Некоторые говорят, что смерть Айседоры была
неслучайной. Я этого не думаю. Ее задушил собственный длинный
шарф, попавший в колесо автомобиля.
(Новый журнал. 1978. № 132. С. 157-168)
278

Берлинский кружок поэтов
Кружок поэтов — явление, стоящее несколько особняком на литератур-
ной карте русского Берлина. Появление его отнесено к началу 1928 года,
когда большинство русских уже покинули по разным, в основном экономиче-
ским, причинам столицу Германии, когда выбор своей судьбы уже закончил-
ся: одни вернулись на родину, другие утвердились в изгнании.
Основу этого кружка составляла литературная молодежь, попавшая в
эмиграцию по большей части вместе с родителями еще в детском возрасте,
что в значительной мере сказалось на ее литературных вкусах и художест-
венной ориентации.
Кружок возглавлял Михаил Горлин, выехавший в 1919 году вместе с ро-
дителями сначала в Англию, потом в Берлин. С детства проявлял большой
интерес к литературе, особенно увлекался немецкими романтиками и рус-
ской классикой XIX века. Сочинял стихи на немецком языке. В кружке позна-
комился со своей будущей женой Раисой Блох, поэтессой и историком
Средневековья. В 1920 году она была принята в петроградский отдел Все-
российского Союза поэтов, председателем которого стал А. Блок. В 1922
году вместе с семьей брата эмигрировала в Берлин,.где закончила Берлин-
ский университет и защитила диссертацию по истории Средневековья.
Одновременно с участием в деятельности Кружка поэтов Р. Блох издает
в издательстве «Петрополис» свой первый сборник стихов «Мой город»,
отмеченный в печати В. Набоковым, посещавшим заседания кружка. Члена-
ми кружка состояли также С. Прегель, Ю. Джамунов, В. Франк и В. Кор-
вин-Пиотровский.
Надвигающаяся нацистская диктатура в Германии заставила многих
членов кружка вспомнить о своем происхождении и покинуть Берлин. К1933
году практически все его члены переехали в Париж. Деятельность кружка
прекратилась.
Е. Каннак
БЕРЛИНСКИЙ КРУЖОК ПОЭТОВ
(1928—1933)
В моем архиве случайно сохранилась когда-то мною
написанная шуточная «История клуба берлинских поэтов». Начи-
нается она так: «Клуб поэтов зародился на собрании кружка "На
чердаке", которое происходило в подвале. На этом собрании Ми-
хаил Горлин, обходя знакомых, деликатно их спрашивал: "Не пи-
шете ли? Не сочиняете ли чего?" Большинство из вежливости отве-
чало утвердительно, потому что у Миши Горлина очень приятный
характер».
В сущности, это так приблизительно и было: основателем и ду-
шой кружка (возникшего в 1928 году) был Михаил Горлин, одарен -
279

ный поэт, впоследствии литературовед, автор целого ряда научных
статей и даже пьесок для театра марионеток... Большинство произ-
ведений, которые он читал друзьям, бесследно исчезли: во время
оккупации Парижа немецкая полиция дочиста опустошила кварти-
ру депортированного Горлина.
Но в то время, о котором я пишу, Михаилу Горлину не было
еще и 20 лет. Это был небольшого роста кудрявый мальчик, общи-
тельный, остроумный — и с ранних лет всецело преданный поэзии
и литературе. Товарищи над ним посмеивались: не умел ни пла-
вать, ни кататься на велосипеде, ни даже бегать. «Чего же ожидать
от человека, воспитанного по системе Монтессори?» — говорил он,
разводя руками.
На первом же нашем собрании Горлин был избран секретарем
кружка и остался им до конца. Членов — писателей и поэтов — у
нас было немного, не больше двадцати пяти. Иногда состав кружка
расширялся: приезжали гости из Парижа, например Георгий Раев-
ский, Ирина Одоевцева, или же — на краткий срок — поэты из
Прибалтийских стран: из них запомнился мне Борис Вильде, пи-
савший под псевдонимом Дикой. Участник первой группы Сопро-
тивления, состоявшей из сотрудников «Musee de ГНотте», он был
расстрелян немцами в начале оккупации Парижа.
Из молодых членов кружка упомяну о тех, чьи имена сохрани-
лись в истории эмигрантской литературы: София Прегель, Юрий
Джанумов, Горлин, Раиса Блох, Николай Белоцветов, Евгений Ра-
бинович (впоследствии прославившийся в Америке биолог-ато-
мист), Виктор Франк, ставший англо-русским публицистом. Ме-
нее известен Эссад-бей, вскоре перешедший на немецкий язык, —
чрезвычайно плодовитый, но не слишком серьезный историк.
Самыми выдающимися членами кружка были В.Л. Корвин-Пи-
отровский (тогда мы его знали только под фамилией Пиотровско-
го, «Корвин» появился позже) и В.В. Набоков.
Талантливый поэт — он издал несколько книжек своих сти-
хов, — В. Корвин-Пиотровский был и автором ряда драматических
поэм, действие которых происходит в прошлых веках, например в
эпоху Возрождения. Из них хочется особенно отметить прелестную
«Смерть Дон-Жуана». Все эти поэмы, как и его стихи, написаны
излюбленным им классическим четырехстопным ямбом, но его по-
эзии не чужды и элементы импрессионизма, и они отличаются ли-
рическим богатством и разнообразием сюжетов.
Как и многим эмигрантам-литераторам, Пиотровскому жилось
нелегко. Чем он только ни занимался, чтобы заработать на жизнь!
Помню, как-то я оказалась в такси с одним приятелем — шофер
повернулся к нам, и я узнала в нем Пиотровского. Конечно, смути-
лась я, а не он — он посмотрел на меня холодно, сделал вид, что не
узнал, хотя я была дружна с ним и с его женой. Впоследствии, в
Париже, материальная жизнь этой семьи понемногу наладилась.
280

А Владимир Набоков — тогда еще Сирин — высокий, худой,
стремительный — появлялся в кружке довольно часто, охотно чи-
тал нам свои стихи и любил поспорить о поэзии. Хотя он был тогда
еще очень молод и напечатанных произведений за ним числилось
немного (первый его роман, «Машенька», вышел, если не ошиба-
юсь, в 1928 году), его блестящий, оригинальный дар, стилистиче-
ское богатство и своеобразие и авторитетный тон сразу создали ему
в кружке особое положение: он считался «мэтром».
Ему случалось порой снисходительно подсмеиваться над наши-
ми поэтами. Помню одну строчку Николая Эльяшева: «И лошадь
падает назад». «Позвольте, — сказал Сирин, — назад» — в одно
слово или в два?.. Впрочем, — прибавил он, подумав, — смысл тот
же самый».
Постоянно возвращающейся темой его стихов была тогда Россия:
Мою ладонь художник строгий
Разрисовал: в ней все твои
Большие, малые дороги,
А жилы — реки и ручьи.
И если правда, как намедни
Мне померещилось во сне,
Что час беспечный, час последний,
Найдет меня в чужой стране,
Как на покатой школьной парте,
Совьешься ты, подобно карте,
Как только отпущу края,
И ляжешь там, где лягу я.
— Почему же «час беспечный?» — спросила я.
— Потому что последний: не надо больше ни жалеть, ни. наде-
яться.
Последний час нашел его, действительно, в «чужой стране», но
и своя его не забыла: созданное им проникает, по слухам, в Россию
и радует новых читателей.
Кружок собирался раз в неделю, то в кафе, то на частных квар-
тирах. На каждом заседании читались новые произведения, немед-
ленно подвергавшиеся строгой, «нелицеприятной» критике. Почти
все участники кружка были поэтами, кроме разве Эссад-бея и
меня, напечатавшей тогда под псевдонимом Аленина целый ряд
рассказов в берлинском «Руле».
Не обходилось, конечно, без чаепития и сладких пирогов, но
это было между прочим — главным нашим удовольствием были
бурные споры о ритме, образах, стиле, композиции. От времени до
времени устраивались и публичные выступления: литературные ве-
чера. Кружок выпустил в свет и три стихотворных сборника.
281

Жизнь берлинского кружка закончилась внезапно — при драма-
тических обстоятельствах.
26 февраля 1933 года, через месяц после прихода Гитлера к влас-
ти, издательство «Петрополис» праздновало 15-летие своего суще-
ствования: оно было основано еще в Петербурге. В зале одного из
больших берлинских ресторанов собралось немало народа, все бо-
лее или менее причастные к литературе люди. Было весело — пили
за процветание эмигрантской литературы, за здоровье издателя,
поэтов и писателей... Вдруг издателя позвали к телефону — звонил
один его близкий приятель: «Горит Рейхстаг, кто поджег — неизве-
стно, это темная и опасная история...»
Торжество тут же оборвалось. Одни пошли поглядеть на по-
жар — издали, потому что гитлеровцы никого близко не подпуска-
ли, — другие поспешили домой. Очень скоро после этого начались
отъезды; было уже не до кружка. Из оставшихся в Германии мно-
гие погибли в лагерях. Из уехавших — тоже. Подлинно, как в рус-
ской сказке: «Пойдешь налево...»
Если живы еще кроме меня другие участники берлинского
кружка, верно, и они сохранили о нем теплое воспоминание. И не
только потому, что тогда все были молоды, беззаботны, дружны
между собой: в Кружке поэтов (как и в других зарубежных центрах)
упорно и верно хранили русскую поэзию, живую связь с родной
землей.
(Русский альманах. Париж, 1981. С. 363—366)
^f^S^^

Наука и педагогическая
деятельность
дним из ярких воплощений идеи объединения русской за-
рубежной науки явился созданный в феврале 1923 года
Русский научный институт. Примечательно, что его возникно-
вению в немалой степени способствовало как благожелатель-
ное отношение к планам открытия института для русских
немецких официальных кругов, научной общественности Гер-
мании, Лиги Наций, а также многочисленных русских академи-
ческих, общественных и студенческих организаций, так и вы-
сылка из страны советскими властями в сентябре 1922 года
большой группы профессоров и ученых. В деле открытия
института русская эмиграция осознавала свое моральное обя-
зательство перед трехтысячной массой русских студентов в
Германии.
Возможность поступить в европейские высшие учебные за-
ведения ничем не ограничивалась, а в недавно образованной
Чехословацкой Демократической Республике русским эмигран-
там даже было предоставлено право бесплатно получить об-
разование. Поэтому при создании эмигрантского института в
Берлине его основатели решили обратить главное внимание
на изучение русской духовной и материальной культуры, а
также на распространение знаний по истории России.
Прусское министерство народного просвещения предоста-
вило Русскому институту возможность пользования свобод-
ными помещениями в здании Бауакадемии и частью помеще-
ний Немецкого общества по изучению Восточной Европы. Ко
дню открытия был разработан устав, правила приема студен-
тов, программы обучения на трех основных отделениях: ду-
ховной культуры, правовом и экономическом — и целом ряде
спецкурсов. На отделении духовной культуры в основе учеб-
ного плана лежало изучение русской истории (В.Я. Мякотин,
А.А. Кизеветтер), читались лекции и проводились семинар-
ские занятия по русской литературе (Ю.И. Айхенвальд), ис-
тории русской философской мысли (Н.А. Бердяев). Для уяс-
нения связи между развитием русской и западноевропейской
культуры читался курс «Россия и Запад» (Л.П. Карсавин), а
&
283

для выявления связи между отдельными проявлениями русской духовной
культуры были введены дополнительно несколько курсов систематического
характера: введение в философию (С.Л. Франк), учение о правосознании и
философии религии (И.А. Ильин). В.А. Мякотин, которому на отделении ду-
ховной культуры были отведены центральные курсы по истории, продолжил
в Берлине начатую в России научно-исследовательскую работу по пробле-
ме идейной связи А.С. Пушкина и декабристов, влияния идей декабристов
на формирование общественных воззрений поэта. По широте академиче-
ских программ, численности профессорско-преподавательского состава от-
деление духовной культуры было самым большим в институте: в первый год
работы на него поступили 262 слушателя.
Несмотря на платный характер обучения, средств у Русского института
постоянно не хватало, поэтому Лига Наций взяла на себя расходы по обору-
дованию общежития студентов и предоставила средства для частичной вы-
платы гонораров лекторам.
РУССКИЙ НАУЧНЫЙ ИНСТИТУТ
В БЕРЛИНЕ
I. ОРГАНИЗАЦИЯ
РУССКОГО НАУЧНОГО ИНСТИТУТА
В результате четырехмесячной подготовительной рабо-
ты Организационного комитета, в состав которого вошла группа
высланных Советской властью из России в сентябре 1922 года про-
фессоров и ученых, а также в результате доброжелательного отно-
шения к этому начинанию со стороны немецких официальных
и ученых кругов, Лиги Наций, русских академических, обществен-
ных и студенческих организаций 17 февраля 1923 года состоялось
торжественное открытие Русского научного института.
Приступая к разрешению этой задачи, Организационный коми-
тет вполне ясно учитывал все трудности преодоления стоящих на
пути препятствий, особенно остро ощущавшихся ввиду громадного
несоответствия между объемом тех минимальных требований, кото-
рым должен удовлетворить проектировавшийся русский рассадник
высшего знания, и теми практическими возможностями, которые
казались осуществимыми при современных политических услови-
ях, тяжелом материальном положении студенчества и русских
эмигрантских организаций и русских ученых сил, находящихся
в Германии.
За время мировой и гражданской войн и пять лет уже длящегося
безудержного террора Советской власти Россия потеряла значитель-
ную часть своей интеллигенции. Развал во всех областях народно-
хозяйственной жизни жестоко поразил и дело народного образова-
ния в России. Начальная школа количественно и качественно
обслуживает народные массы значительно хуже, чем даже в доре-
волюционное время. Средняя школа почти уничтожена, и наша
284

молодежь, всегда стремившаяся к образованию, тщетно ищет воз-
можности его получения.
Развал средней школы уничтожил те кадры молодежи, которые
должны были пополнить аудитории влачащих жалкое существова-
ние высших учебных заведений России. Так называемые «рабочие
факультеты», или «рабфаки», имеющие целью подготовить своих
учеников в течение трех лет к поступлению в высшие школы, не
могут справиться с этой задачей. Ибо три года даже упорной рабо-
ты не могут заменить 10—12-летнего периода нормальной подго-
товки для поступления в высшее учебное заведение.
Высшая школа как таковая была все время объектом весьма ри-
скованных экспериментов Советской власти, а с осени 1922 года
она вступила в полосу быстро прогрессирующего развала.
Новая аудитория мало понимает ученого профессора. Научный
уровень преподавания непрерывно падает, научно-исследователь-
ская работа высшей школы замирает, и в России не видно путей
для достаточного пополнения редеющих рядов русской интелли-
генции и тем более высылаемых, ссылаемых и просто стареющих и
вымирающих профессоров.
А между тем многие тысячи русской молодежи за границей, ли-
шенные возможности возвратиться в Россию, тщетно стучатся в
двери иностранных высших учебных заведений. Те немногие счаст-
ливцы, которые смогли в них устроиться, получают прекрасную на-
учную и общую подготовку, но они будут чужды русской науке, рус-
ской традиции, они не будут иметь специальных знаний о русской
действительности, не будут знать и понимать подлинную Россию.
Двух-, трехтысячная масса русского студенчества, проживаю-
щая ныне в Германии, принужденная во время мировой и последо-
вавшей за ней гражданской войны покинуть русские высшие учеб-
ные заведения, лишенная ныне возможности продолжать свое
прерванное образование и страстно стремящаяся к нему, обязывала
организаторов института использовать все возможности к наиболее
широкой постановке вопроса.
Практическая неосуществимость этого морального обязательст-
ва всей русской эмиграции перед русским студенчеством и перед
самой Россией заставила, однако, Организационный комитет су-
зить задачу и попытаться выполнить то, что можно было сделать
при современных условиях.
Считаясь, таким образом, с тем, что главной целью Русского на-
учного института было и остается предоставление русскому студен-
честву систематического и законченного высшего образования. Орга-
низационный комитет поставил, однако, на блиясайшую очередь
осуществление следующих более скромных задач.
1. Организацию ряда систематических курсов по программам,
рассчитанным на возможность прохождения их слушателями в те-
чение двух семестров, имеющих целью пополнение знаний студен-
285

тов, не закончивших полного курса русских высших учебных заве-
дений, а также получающих образование в заграничных высших
учебных заведениях, сведениями о России в избранной ими специ-
альности.
2. Организацию отдельных и цикловых научных докладов для
русских и иностранцев по различным вопросам русской духовной
и материальной культуры.
3. Предоставление русским ученым возможности продолжать
их научно-исследовательскую работу по специальности и опубли-
кование результатов этих работ.
Правовое положение Русского научного института было оформ-
лено разрешением на его открытие, полученным от германского
правительства, постоянной поддержкой всех начинаний института
со стороны Лиги Наций и Немецкого общества для изучения Вос-
точной Европы.
Вопрос о помещении был удовлетворительно разрешен предо-
ставлением со стороны прусского Министерства народного просве-
щения права пользования свободными помещениями в здании Бау-
академии*, на Шинкельплатц, 6, и частью помещения Немецкого
общества для изучения Восточной Европы на Луизенштрассе, 31а.
Ко дню открытия Русского научного института Организаци-
онный комитет разработал: устав, правила приема студентов,
программу преподавания на трех отделениях: духовной культуры,
правовом и экономическом — и ряда эпизодических курсов. Про-
ектировавшееся сельскохозяйственное отделение не могло быть
организовано за недостатком русских ученых, которых можно
было привлечь для намеченных курсов и занятий.
На открытии Русского научного института присутствовали око-
ло 400 представителей немецких и русских организаций и гостей.
Председатель Организационного комитета профессор В.И. Ясин-
ский сделал доклад на тему: «Задачи и организация Русского науч-
* Баухауз (Бауакадемия) — Высшая школа строительства и художе-
ственного конструирования (Hochschule furBau und Gestaltung) —
учебное заведение и архитектурно-художественное объединение
в Германии. Основано в 1919 году в Веймаре, в 1925 году переведе-
но вДессау, в 1933 году упразднено. В нем культивировалась эсте-
тика функционализма, ставилась цель выработать универсаль-
ные принципы современного формообразования в пластических
искусствах; отражалось стремление к комплексному художест-
венному решению современной материально-бытовой среды.
Преподавали здесь крупные архитекторы-формалисты (В. Гропи-
ус, X. Мейер, Л. Мис ван дер Роэ), пионеры современного дизайна
(Й. Иттеп, Л. Мохой-Надь), а также художники-авангардисты
(П. Клее, В. В. Кандинский, Л. Фейнигер, О. Штеммер). Теоретиче-
ская и практическая деятельность Баухауза сыграла важную роль
в утверждении принципов рационализма в мировой архитектуре
XX в. и становлении современного художественного конструиро-
вания. В области изобразительного искусства Баухауз был цент-
ром мирового формализма.
286

ного института», после чего были заслушаны многочисленные
приветствия от представителей различных организаций, и, нако-
нец, были заслушаны доклады:
профессора НА. Ильина — «Проблема современного правосоз-
нания» и профессора М.М. Новикова — «Работы русских биологов».
II. УЧЕНЫЙ СОВЕТ И УПРАВЛЕНИЕ
РУССКОГО НАУЧНОГО ИНСТИТУТА
19 февраля 1923 года было первое заседание Учено-
го совета, на котором Организационный комитет в составе
Ю.И Айхенвальда, Н.А. Бердяева, БД. Бруцкуса, ЕЛ. Зубашева,
И А. Ильина, А.И Каминка, Л.П. Карсавина, А.А. Кизеветтера,
И.О. Лосскаго, Б.Н. Одинцова, С.Н. Прокоповича, В.В. Стратонова,
А.И. Угримова, А.А. Чупрова, С.Л. Франка и В.И. Ясинского сложил
свои полномочия и согласно § 9 Устава передал все дальнейшее ру-
ководство и заботы о развитии института Ученому совету.
В первый состав Ученого совета вошли: Ю.И Айхенвальд,
Н.А. Бердяев, В.Д. Бруцкус, М.Б. Бернацкий, А.А. Боголепов, П.А. Бу-
рышкин, Б.П. Вышеславцев, СИ Гессен, С К Гогель, проф. Гетш,
НИ Гинзбург, НА. Ильин, А.А. Кизеветтер, А.И. Каминка, A.M. Ky-
лишер, Л.П. Карсавин, В.А. Мякотин, НИ Муратов, А.П. Марков,
С.Н. Прокоповин, Л.М. Пумпянский, И.А. Стратонов, П.Б. Стру-
ве, В.Э. Сеземан, КН. Соколов, ПН Савицкий, В.В. Стратонов,
НС Тимашев, М.А. Таубе, А.И Угримов, СЛ. Франк, А.А. Эйхен-
вальд и В.И. Ясинский, из которых присутствовали на заседании все
члены, бывшие в Берлине, в количестве 23 человек.
На этом заседании Ученым советом были утверждены и приня-
ты к дальнейшему руководству все постановления сложившего
свои полномочия Организационного комитета, организованы, со-
гласно пп. 12 и 13 Устава, Советы отделений, произведены выборы
ректора (проф. В.И. Ясинский), проректора (проф. СЛ. Франк) и
ученого секретаря (проф. СИ. Гессен) и постановлено начать регу-
лярные занятия первого семестра с 26 февраля, с тем чтобы он был
закончен в последних числах июня месяца.
На точном основании пп. 12 и 13 Устава в состав Советов отде-
лений вошли:
отделение духовной культуры: ЮЖ Айхенвальд,
Н.А. „ Бердяев (председатель), Б.П. Вышеславцев, СИ Гессен,
НА. Ильин, Л.П. Карсавин, А.А. Кизеветтер, В.А. Мякотин, ИИ Му-
ратов, В.Э. Сеземан (секретарь), НА. Стратонов и СЛ. Франк',
отделение правовое: Ю.И. Айхенвальд, НА. Бердяев,
А.А. Боголепов (секретарь),- С.К Гогель, И.А. Ильин (председатель),
А.И. Каминка, А.А. Кизеветтер, A.M. Кулишер, КН. Соколов,
НА. Стратонов, П.Б. Струве, М.А. Таубе, НС Тимашев и
С.Л. Франк;
287

отделение экономическое: Н.А. Бердяев, М.Б. Бернац-
кий, В.Д. Бруцкус, ИИ Гинзбург, И.А. Ильин, А. И. Каминка, А.А. Ки-
зеветтер, A.M. Кулишер, А.П. Марков (секретарь), С.Н. Прокопович
(председатель), Л.М. Пумпянский, П.Н. Савицкий, И.А. Стратонов,
П.Б. Струве, Н.С. Тимашев, А.И. Угримов и А.А. Чупров.
В результате выборов, произведенных на основании п. 14 Устава
Русского научного института, обязанности председателей отделе-
ний приняли на себя: проф. Н.А. Бердяев, проф. И.А. Ильин и проф.
С.Н. Прокопович.
Таким образом Правление института составилось из следующих
профессоров: В.И. Ясинский, С.Л. Франк, СИ Гессен, Н.А. Бердяев,
И.А. Ильин, С.Н. Прокопович и В.В. Стратонова как председателя
Научной Комиссии (см. § 19 Устава).
В течение первого семестра Правление имело 17 заседаний и,
действуя согласно директивам Ученого совета, фактически руково-
дило всей текущей деятельностью Русского научного института.
В связи с окончанием первого семестра ныне является возмож-
ным подвести некоторые итоги деятельности Русского научного
института, проверить правильность предпосылок, принятых Орга-
низационным комитетом и одобренных Ученым советом института
и высказать соображения о реорганизации института и формах раз-
вития его дальнейшей деятельности.
III. УЧЕНО-УЧЕБНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
РУССКОГО НАУЧНОГО ИНСТИТУТА
В связи с указанной выше необходимостью ограниче-
ния задач РНИ на первое время, он не мог предложить вниманию
своих слушателей законченную программу факультетского типа
нормально функционирующего высшего учебного заведения. Про-
граммы трех действующих ныне отделений были построены в
предположении наличия у слушателей законченного или почти за-
конченного высшего образования, полученного за границей или в
России. При этих повышенных требованиях к степени подготовки
слушателей Русского научного института должны были быть даны
специальные сведения о России, ее духовной культуре и основных
направлениях ее общественной мысли, поставлены и освещены
проблему русского права и государства с учетом опыта последних
лет и, наконец, изучены важнейшие отрасли народнохозяйствен-
ной жизни до- и революционной России и сделаны неизбежные,
беспристрастные выводы о современном положении России, ее ду-
ховной и материальной культуре.
Исходя из предпосылки о невозможности дать студентам РНИ,
в подавляющем большинстве случаев получающим свое образова-
ние в германских высших учебных заведениях или занятых служ-
288

бой, учебную нагрузку, требующую более 18—20-недельных часов
занятий, Организационный комитет, а затем и Ученый совет были
вынуждены создать такую программу преподавания на всех отделе-
ниях, которая включала бы лишь необходимый цикл курсов и за-
нятий в соответствующей области и не превосходила бы указанно-
го выше объема при двухсеместровом ее прохождении.
А. Отделение духовной культуры
В соответствии с общей задачей Русского научного института
его отделение духовной культуры стремится ознакомить слушате-
лей с русской историей и русской духовной культурой во всем мно-
гообразии ее проявлений, а тем самым установить связь молодежи
с богатым культурным русским преданием, на почве которого за-
рождается и крепнет здоровое русское национальное самосозна-
ние. Этого знания и понимания русской культуры русская и ино-
странная молодежь не может получить в заграничных высших
учебных заведениях. Между тем неоспорим факт повышенного ин-
тереса к этим вопросам не только в широких кругах русской эмиг-
рации и наиболее чуткой ее части — студенческой молодежи, но
также и среди иностранцев, мало знавших Россию и ее культурные
достижения ранее и воспринимающих многое, для нас общеизве-
стное и вполне понятное, как новое откровение. Жестокая борьба
на «идеологическом фронте», объявленная Советской властью в
России, загнала в подполье прежде всего независимое творчество
во всех областях духовной культуры. В России были уничтожены
прежде всего историко-филологические, философские, литератур-
ные и юридические факультеты, и десятки тысяч бывших студен-
тов лишены возможности общения со своими учителями. Среди
высланных осенью 1922 года из России профессоров и ученых пре-
обладают представители этих дисциплин, главный смысл работы
коих состоит в преподавании и свободном общении со своими слу-
шателями. Зная русскую молодежь и ее устремления, учитывая гне-
тущее ее чувство оторванности от родины, организаторы института
предвидели, что именно это отделение привлечет наибольшее чис-
ло слушателей.
Создавая план преподавания, РНИ полагал, что в основе его
должно лежать изучение русской истории, вокруг которого группи-
руются лекции и семинарские занятия по русской литературе, рус-
ской мысли, русскому искусству, русской философии, русской
церквии русской школе. Для уяснения связи между развитием рус-
ской и западноевропейской культурой был введен курс «Россия и
Запад», а для выявления внутренней связи между отдельными про-
явлениями русской духовной культуры были введены дополнитель-
но несколько курсов систематического характера: введение в фило-
софию, учение о правосознании и философия религии.
В исполнение этих задач отделением духовной культуры были
объявлены следующие курсы и занятия:
289
19-9238

Русская история XVI и XVII веков В.А. Мякотин
Русская история XVIII и XIX веков А. А. Кизеветтер
История русской мысли Н.А. Бердяев
История русской литературы Ю.И. Айхенвальд
Церковь и Государство в России И.А. Стратонов
Основы педагогики и проблема
русской школы СИ. Гессен
История нового русского искусства Б. Л. Вышеславцев
История древнего русского искусства Л. Л. Муратов
Россия и Запад w Л.П. Карсавин
Учение о правосознании И.А. Ильин
Введение в философию С.Л. Франк
Философия религии НА. Ильин
Семинарий по философии В.Э. Сеземан
Семинарий по новейшей
русской философии С.Л. Франк
Из указанных курсов не состоялся назначенный на летний се-
местр курс В.И. Вышеславцева и будет прочитан во втором семестре
курс П. Л. Муратова.
Общее число слушателей отделения было 262, в том числе 169
студентов и 93 вольнослушателя. Уровень подготовки студентов,
принимавших участие в семинарских занятиях, оказался выше
среднего уровня — университетской аудитории дореволюционного
времени. Посещаемость лекций была высокая, а на некоторых кур-
сах обычный состав аудитории был выше 200 слушателей.
В течение летнего семестра на отделении духовной культуры со-
стоялось 374 часа лекций и семинарских занятий.
Б. Правовое отделение
При разработке программ преподавания на правовом отделении
имелась в виду необходимость посвятить все силы исследованию
проблем права и государства в свете того нового опыта, который при-
несли и раскрыли последние годы. Всемерно утверждая правовую
природу государственности, ее сверхклассовый характер и ее высшую
духовно-культурную идею, русские ученые обязаны привлечь в на-
учную лабораторию, с одной стороны, те трагические отрицательные
данные, которые куплены ценою жестоких всенародных страданий в
мировой войне и в последовавшей за нею революции, привлечь их
для беспристрастного научного анализа и историко-прагматического
освещения; с другой стороны — привлечь те основы настоящей госу-
дарственности и верного права, которые по-новому озарились и
оправдались в крушениях последнего десятилетия.
Эти основания побудили правовое отделение, во-первых, осве-
тить исторически во всех курсах основы здорового правопорядка и
пути их утраты и надлома;' во-вторых, сосредоточиться преимуще-
ственно на преподавании тех предметов юриспруденции, которые
почему-либо охватывают наиболее пострадавшие и поколебленные
основы правовой жизни.
290

Программа преподавания была рассчитана на два полных семе-
стра и должна была дать из рук русских ученых лабораторно-науч-
ное познание основ русского национального правового и государ-
ственного бытия. Не все задуманные курсы удалось осуществить
или начать осуществление в течение первого семестра, особенно
ввиду затруднений пространства, времени и личного состава. Ряд
курсов, как то «Русское государственное право», «Русское граждан-
ское и торговое право», «Местное самоуправление», «История хо-
зяйственного развития в XIX веке», будут осуществлены во втором
семестре.
Программа была разработана в таком виде:
курсы:
Русская история XVIII и XIX вв АЛ. Кизеветтер
История хоз. быта России в XIX в П.Б. Струве
Учение о правосознании ИЛ. Ильин
Русское государственное право К.К Соколов
История русского права ИЛ. Стратонов
Церковь и государство в России ИЛ. Стратонов
Международное положение России в XIX в Бар. МЛ. Таубе
История русской мысли ИЛ. Бердяев
Русские судебные уставы С.К. Гогель
Русское административное право АЛ. Боголепов
Уголовное право И. С. Тимашев
Местное самоуправление в России АЛ. Боголепов
История русской литературы Ю.Н Айхенвальд
Введение в философию C.JI. Франк
Русское гражданское право Вакансия
семинарий:
Русское торговое право А.И. Каминка
Изучение советского строя И. С. Тимашев
Основы социальной философии ИЛ. Бердяев
Анализ советского законодательства A.M. Кулишер
В течение семестра были избраны для чтения эпизодических
курсов профессора П.И. Новгородцев и Н.Н. Алексеев.
Опыт такого преподавания обнаружил наличность глубокой и
серьезной потребности русской молодежи в научном освещении
указанных проблем. Число слушателей на правовом отделении
было равным 77, из них 59 студентов и 18 вольнослушателей.
За вышеуказанными исключениями, все курсы успешно чита-
лись в течение первого семестра при вполне удовлетворительной
посещаемости. В течение всего семестра на отделении было прочи-
тано лекций и проведено семинарских занятий — 352 часа.
В. Экономическое отделение
В соответствии с указанными выше задачами институ-
та экономическое его отделение должно было быть построено та-
ким образом, чтобы провести ряд курсов, которые дали бы знания
важнейших сторон экономической жизни России. Необходимо
291
19*

было прежде всего дать курсы об аграрном строе и сельском хозяй-
стве, о промышленности, финансах, о лесном хозяйстве, а также
необходимо было дать возможно полнее хозяйственно-географиче-
ские сведения о России. Само собою разумеется, было бы недоста-
точно при проведении курсов иметь в виду народнохозяйственную
жизнь только современной России, когда экономическое ее разви-
тие поставлено в такие условия, при которьрс народное хозяйство
пришло в страшный упадок. Экономическое прошлое России
представлялось необходимейшей и важнейшей частью курсов эко-
номического отделения.
Для выполнения этой программы необходимы были более бога-
тые научные силы, чем то количество профессоров и доцентов, ко-
торых удалось привлечь к участию в работе на экономическом от-
делении в первом семестре, а также необходимо было и большее
количество времени, чем то, которое было установлено для испол-
нения намеченной цели. Однако одно благоприятное обстоятель-
ство облегчало выполнение задачи, а именно то, что большинство
профессоров и доцентов оказались недавно приехавшими из Рос-
сии и могли поэтому представить слушателям научно-объективный
анализ и оценку современной экономики России, изучение кото-
рой для давно живущих вне ее все же по недостатку необходимых
источников было затруднительным.
Программа экономического отделения была принята в следую-
щем виде:
курсы:
Русская история XVIII и XIX вв АЛ Кизеветтер
Учение о правосознании НА. Ильин
История русского права НА. Стратонов
Русское гражданское право Вакансия
Русское торговое право А.И. Каминка
семинарий:
Основы социальной философии НЛ Бердяев
Изучение советского строя НС. Тимашев
Семинарий по политической экономии С.Н. Прокопович
курсы:
Экономия сельского хозяйства России Б.Д. Бруцкус
Аграрная политика России Б.Д. Бруцкус
Хозяйство Советской России С.Н. Прокопович
Экономическая география России ПН Савицкий
Хозяйственная статистика и статистика
населения России ЛА. Овчинников
Финансы России ЛИ Марков
Положение рабочих в России JI.M. Пумпянский
Минеральные богатства в России ИИ. Гинзбург
История хозяйственного быта России . П.Б. Струве
Денежное обращение в России М.В. Бернацкий
Русское крестьянское хозяйство Вакансия
Кооперация в России Вакансия
292

Из этих курсов не начаты в летнем семестре следующие: Исто-
рия хозяйственного быта России, Русское гражданское право, Де-
нежное обращение, Русское крестьянское хозяйство и Кооперация
в России.
Разумеется, сделанное является только частью того, что необхо-
димо было сделать, тем более что в самом ходе учебных занятий
преподающие не могли не чувствовать сильной потребности слу-
шателей к более полному изучению русского народного хозяйства.
Число слушателей экономического отделения значительно пре-
взошло самые смелые ожидания организаторов института и достиг-
ло 205, из них студентов 183 и вольнослушателей 22.
В течение летнего семестра для слушателей отделения было
прочитано лекций и организовано семинарских занятий 362 часа.
Считая, таким образом, поставленные задачи не полностью вы-
полненными, необходимо, однако, признать, что все же слушатели
экономического отделения получили основное знание по эконо-
мике России — о ее сельском хозяйстве, о промышленности, фи-
нансах. Продолжение занятий в следующем семестре дает возмож-
ность закончить начатые курсы, тем более что некоторые из них
строились уже из предположения, что экономическое отделение
Русского научного института, привлекшее такое значительное ко-
личество учащихся, должно превратиться в законченный экономи-
ческий факультет, который должен дать России экономистов, по-
лучивших свое образование в условиях свободной науки в русском
высшем учебном заведении. Эта задача, принимая во внимание
условия, в которые поставлено высшее экономическое образова-
ние в России, представляется имеющей огромное значение, и вы-
полнение ее является долгом перед русским народным хозяйством
тех русских ученых сил, которые ныне находятся вне родины.
Таким образом, надо признать, что первый семестр работы эко-
номического отделения если не дал всего того, что хотелось бы дать
слушателям, то все же дал необходимейшее и во всяком случае
пробудил жажду познания народного хозяйства России.
Поэтому все работавшие на экономическом отделении не могли
не сознавать, что начатое дело, каким было учреждение Русского
научного института, было живым делом, отвечающим потребно-
сти, а что продолжение этого дела требует большого напряжения
сил и средств к тому, чтобы из первых сравнительно скромных ша-
гов создать в Берлине законченный экономический факультет.
Г. Цикловые и эпизодические курсы
Кроме вышеуказанных курсов, включенных в программу препо-
давания на трех функционирующих отделения, Русский научный
институт предполагал широко развить чтение цикловых и эпизоди-
ческих лекций в различных областях знаний. Первоначальные
предположения об организации цикла лекций из биологии и естест-
293

вознания должны были быть, к сожалению, оставлены, так как тя-
желое финансовое положение института и связанные с организа-
цией этих курсов расходы оказались в большинстве своем для него
не под силу. В связи с этим Ученым советом были объявлены пока
для прочтения в первом и втором семестрах лишь следующие курсы:
Основы астрономии В.В. Стратонов
Введение в биологию ММ. Новиков
Электричество '. А.А. Эйхенвальлд
Общее и частное земледелие в северной и
черноземной полосе России А. И. Угримов
Демократия и социализм П.И. Новгородцев
История экономических учений В.Ф. Тотомшнц
История мистики православной церкви НС. Арсеньев
История монастырей в России и их значение
в истории русской литературы И.В. Пузино
Первобытная археология России А. П. Калитинский
Техника банковского дела Л.Г. Барац
Денежное обращение в России А. С. Каган
Внешняя торговля Советской России СМ. Мелких
Однако и из этих курсов были начаты только первые два, а все
остальные перенесены на второй семестр, начинающийся в октяб-
ре сего года, причем проф. А.А. Эйхенвалъд занят в настоящее время
изготовлением демонстративных приборов, необходимых для его
лекций.
IV. Студенчество Русского научного института
Число слушателей института значительно превзошло предположе-
ния его организаторов и достигло к 20 апреля 581, после чего даль-
нейший прием заявлений был прекращен. Из общего числа слуша-
телей в качестве студентов были приняты 446, из них 292 мужчин
и 154 женщины, и 135 вольнослушателей, из коих 80 мужчин и
55 женщин.
Наибольшее число слушателей было на отделении духовной куль-
туры. А именно всего 262 слушателя, из коих 169 студентов
(58 мужчин и 111 женщин) и 98 вольнослушателей. Процентное со-
отношение мужчин и женщин на этом отделении воскрешает до-
революционную картину состава студенчества в университетах и
Высших женских курсах. Стремление студентов на историко-фи-
лологические факультеты по сравнению с другими факультетами и
особенно специальными высшими учебными заведениями было и
ранее значительно слабее, чем на Высших женских курсах, где
главный контингент слушательниц составляли студентки истори-
ко-филологических и литературных отделений. Учитывая эти дан-
ные, а также то соображение, что именно эти отделения и факуль-
теты только и могут подготовить будущих преподавателей истории,
русского и иностранных языков, русской и западной литературы,
логики, психологии и т.д., мы склонны видеть в данных о составе
294

Распределение слушателей РНИ по гражданству
и вероисповеданию
По гражданству: По вероисповеданию:
Русских 392 Православных 240
Армян 5 Армяно-грегорианцев 9
Литовцев 23 Лютеран 44
Поляков 33 Католиков 5
Эстонцев 7 Евреев. ^ 276
Латвийцев 33 Караимов 3
Украинцев 13 Магометан 1
Грузин 11 Без вероисповедания 3
Румын 43
Австрийцев 1
Американцев 2
Англичан 2
Германцев 15
Швейцарцев 4
студентов отделения духовной культуры доказательство, что глав-
ные кадры педагогических сил, столь необходимых для будущей
деятельности в России и окраинных государствах, будут пополнять-
ся русскими женщинами, издавна стремящимися к делу воспита-
ния и образования русского юношества.
Тяжелые условия материального быта русского эмигрантского
студенчества и жестокая школа жизни, которую они должны были
пройти за последние годы, пробудили в нем известный практи-
цизм, наличие которого единодушно свидетельствуется как студен-
ческими организациями Берлина, так и статистическими данными
относительно русского студенчества в германских высших учебных
заведениях.
Это явление нашло себе также подтверждение в неожиданном
для института наплыве студентов на экономическое отделение, на-
считывающее 205 слушателей, в том числе 183 студента (156 муж-
чин и 27 женщин) и 22 вольнослушателя. Совершенно .ясно, что
слушатели экономического отделения, так же как и их коллеги дру-
гих отделений, сосредоточивают все свои помыслы на будущей ра-
боте в России. Они отчетливо сознают необходимость изучения
юридических и экономических дисциплин, излагаемых примени-
тельно к особым условиям русской действительности, каковую не
может, да и не стремится учесть заграничная высшая школа.
В предвидении практической работы в России студенты-экономи-
сты с особой настойчивостью выдвигают вопрос о необходимости
реорганизации экономического отделения института и придания
его программе характера законченного и систематического цикла
курсов по типу таковых же; преподававшихся в уничтоженных Со-
ветской властью русских коммерческих институтах.
Правовое отделение института привлекло в текущем семестре
77 слушателей, в том числе 59 студентов и 18 вольнослушателей.
295

Важность изучения юридических наук и лужда в образованных
юристах, испытываемая в России, в которой, однако, юридические
факультеты уничтожены Советской властью, не требуют доказа-
тельств. Наличие большого числа лиц из среды эмигрантского сту-
денчества, желающих посвятить себя систематическому изучению
этого дела, совершенно бесспорно. Меньшее же по сравнению с
другими отделениями института число слушателей на правовом от-
делении объясняется тем, что специальная предварительная подго-
товка для успешного освоения объявленной программы препода-
вания была больше всего необходима именно для слушателей
правового отделения.
Однако как на правовом, так и на двух других отделениях РНИ
большинство студентов и вольнослушателей оказались неподготов-
ленными к восприятию всей программы целиком и использовали
свое пребывание в институте для прослушивания отдельных курсов
или ряда их, которые были доступнее их пониманию.
Действительно, распределение студентов по степени их предва-
рительной подготовки указывает, что 209 слушателей имеют только
законченное среднее образование, 302 — начали или (немногие)
окончили прохождение курса в одном из русских высших учебных
заведений и, наконец, 143 слушателя обучаются или закончили
одно из заграничных вузов.
Таким образом, последняя группа в 143 слушателя и лишь часть
второй группы могли дать студентов, действительно способных
к прохождению полного цикла занятий, объявленных на каждом
из отделений. Большинство же слушателей были вынуждены отка-
заться от этой ' попытки и ограничиться прослушиванием лишь
отдельных курсов и лекций. Эта часть студенческой массы и
сотни молодых людей, которые желали, но воздержались от пода-
чи заявлений о приеме их в число студентов института, ибо пред-
видели неизбежность вышеуказанного вывода о своей неподго-
товленности, обязывают Русский научный институт с полной
определенностью поставить вопрос об изыскании возможности к
развертыванию с осени текущего года преподавания по системати-
ческим и законченным программам факультетского типа.
Значительное большинство студентов РНИ занято службой, да-
ющей им средства к существованию. В связи с этим попытки чте-
ния лекций в утренние и дневные часы были оставлены, и необхо-
димо считать установленным также и на будущее, что занятия
должны начинаться не раньше 4—5 часов дня, ибо лишь при этом
условии они могут быть доступны для большинства слушателей.
С особой настойчивостью жизнь выдвигает также и вопрос о не-
обходимости организации 'помощи материально не обеспеченным
студентам института. Институт как таковой не может разрешить
этот вопрос собственными средствами и должен обратиться к рус-
ской колонии в Германии, ко всем друзьям русского студенчества с
296

горячим призывом откликнуться на это святое дело и поддержать
молодежь в годы ее подготовки к будущей творческой работе при
восстановлении разрушенной и униженной России. ч
Почин в этом отношении уже сделан Лигой Наций, принявшей
на себя расходы по устройству общежития для 35 студентов Русско-
го научного института, в котором и будут размещены студенты,
прибывающие с разрешения германского правительства из Бал-
канских стран.
При Русском академическом союзе в Германии создан специаль-
ный комитет для изыскания средств для этой группы студентов, су-
ществование коих обеспечено на ближайшие месяцы. В русских
кругах, интересующихся вопросами культурно-просветительской
работы, уже созрела мысль о необходимости объединения сил для
содействия к получению образования русскими студентами в Гер-
мании. Надо думать, что организационная работа в этом направле-
нии будет проделана до начала осеннего семестра и что русская ко-
лония в Германии сделает действительно все, чтобы выполнить
свой долг перед русским студенчеством.
V. Финансовое положение
Приступая к созданию РНИ, его организаторы отчетливо пред-
видели сложности, с которыми связано выполнение поставленной
задачи, и, в частности, вполне учитывали трудность разрешения
вопроса об изыскании финансовых средств для института.
Признавая единственно приемлемой для высшего учебного
заведения точкой зрения его полную аполитичность и недопусти-
мость какого-либо давления извне на процесс свободного и чест-
ного научного творчества, РНИ установил в вопросе о его финан-
сировании следующие основные пункты:
а) недопустимость финансовой зависимости от каких-либо объе-
динений или учреждений, которые могли бы сделать попытку
политического воздействия на направление деятельности РНИ;
б) стремление заинтересовать судьбами РНИ русские и между-
народные круги, признающие значение и важность успешно-
го разрешения стоящих перед ним задач и относящиеся с до-
верием к Ученой коллегии института, единственно несущей
моральную и формальную ответственность за его деятель-
ность;
в) сведение расходов по содержанию института к тому голодно-
му минимуму, который, однако, все-таки мог бы еще обеспе-
чить существование института, возможность научно-препо-
давательской работы Ученой коллегии и привлечения в ее
состав необходимых, ученых сил.
Организационная работа по созданию института была начата
при финансовой поддержке со стороны Лиги Наций, предоставив-
шей для этой цели 600 швейцарских франков. После предваритель-
297

ной разработки всех вопросов, связанных с основанием института,
его Организационный комитет обратился к ряду представителей
русской колонии с просьбой создать Финансовый комитет, задачи
и права коего сформулированы в п. 25—27 Устава института.
Связи отдельных членов Ученого и Финансового комитетов с
русскими финансовыми кругами и отдельными лицами содейство-
вали привлечению первых пожертвований для института. Затем
Финансовый комитет за подписями своего председателя П.А. Бу-
рышкина и казначея А.Л. Форштеттера обратился к русской коло-
нии со следующим воззванием:
«Все русские граждане и весь культурный мир, следящий за
трагическим развитием событий в России, знает об ужасающем
развале во всех отраслях русской духовной и народнохозяйст-
венной жизни.
История не знает примеров таким мероприятиям государст-
венной власти, которые стали уже обыденным явлением в Со-
ветской России и вызвали необычайное понижение ее культур-
ного уровня.
Вслед за начальной и средней школой объектом особого вни-
мания Советской власти является ныне высшая школа, все бо-
лее и более разлагаемая врагами нашей великой Родины.
Ряды и ранее малочисленной армии русских работников ин-
теллектуального труда значительно поредели, а при существую-
щих условиях высшая школа в России лишена возможности
справиться с задачей пополнения этой убыли.
Свободная русская высшая школа и свободное научное твор-
чество являются единственными путями для подготовки полез-
ных России представителей умственного труда, знания и опыта.
Эта задача неосуществима ныне в России, но она может и
должна быть разрешена в культурных странах Европы и Амери-
ки, где нашли убежище сотни выдающихся русских ученых и де-
сятки тысяч молодых людей, жаждущих получения высшего об-
разования.
Наш долг — использовать эту возможность, наша обязан-
ность — содействовать организации и развитию деятельности
русских высших учебных заведений за пределами нынешней
России и подготовить, таким образом, кадры деятелей для вос-
становления России, вооруженных необходимыми знаниями.
Эту цель ставит себе открывшийся в Берлине Русский науч-
ный институт, и мы все обязаны оказать развитию его деятель-
ности всяческое содействие, и в первую очередь обеспечить ему
необходимые материальные средства.
Финансовый комитет Русского научного института в Берли-
не, в состав коего вошли пока Бурышкын П.А., Белоцветов К А.,
Беляев Н.Ф., кн. Василъчиков И.А., Каминка А.И., Коган И.Г.,
Липман ММ., Парамонов Н.Е., Смирнов С.А., Шлыппе Ф.В., Фор-
штеттер А.Л.У Хрипунов А.С., принявший на себя обязанность
298

изыскания денежных средств и участие в работе по развитию
всех сторон деятельности института, призывает всех русских
граждан и искренних друзей русского народа оказать необходи-
мую материальную поддержку Русскому научному институту в
Берлине и тем самым выполнить свой священный долг перед
русской наукой и перед нашей Великой Родиной».
В результате этого обращения, согласованной работы Финансо-
вого комитета с Организационным комитетом института, а затем с
его Ученым советом и также того доброжелательного отношения, с
которым встречена была мысль об организации института, он по-
лучал средства исключительно из русских эмигрантских источни-
ков, которые дали возможность провести первый летний семестр.
Однако первоначальная смета, предусматривавшая ежемесячный
расход около 1800 долларов, оказалась неисполнимой. Пришлось
свести до минимума все расходы, при которых могли бы работать
три ныне функционирующих отделения. Стали неизбежными от-
каз от развития чисто научно-исследовательской работы и предель-
ное сокращение эпизодических и цикловых лекций, не входящих
в план преподавания на трех вышеуказанных отделениях. Этим
путем расход был уменьшен более чем вдвое по сравнению со смет-
ными предположениями, но и при этой урезанной до миниму-
ма исполнительной смете РНИ работает все время с наличностью
кассы, обеспечивающей его существование лишь на ближайшие
1—1 Уг месяца.
Пока институт стоит перед необходимостью закончить двухсе-
местровый цикл лекций по принятой программе, т.е. провести вто-
рой семестр, оканчивающийся к 1 марта 1924 года.
Однако ему приходится считаться с ясно сформулированными
стремлениями студенчества и настояниями представителей рус-
ских организаций об изыскании возможности к развертыванию с
осени текущего года преподавания по типу факультетских программ
нормально функционирующего высшего учебного заведения.
Ученая коллегия РНИ с полной готовностью идет навстре-
чу этим пожеланиям и заканчивает ныне разработку проекта орга-
низации при институте трех факультетов. Поскольку эта работа за-
висит от профессуры, она будет выполнена. Ее удастся, однако,
осуществить, если под институт будет подведен финансовый фун-
дамент в виде единовременного или периодических гарантирован-
ных взносов от друзей института и друзей русского народа и Рос-
сии, на служение коей Ученая коллегия отдает с радостью все свои
знания, весь свой опыт и остатки своих сил.
VI. Ближайшие задачи РНИ
Закончив ныне летний семестр и критически оценивая резуль-
таты своей работы, Ученая коллегия ясно сознает, что достигнуто
не все, что хотелось бы выполнить в первые же месяцы существо-
вания института. Необходимо еще затратить много труда и сил,
299

чтобы поставить институт на ту высоту, к которой стремились и
стремятся его организаторы. Необходимо развернуть РНИ в уче-
но-учебное учреждение, которое давало бы возможность предо-
ставления систематического и законченного высшего образования
русской молодежи и которое было бы местом сосредоточия рус-
ских ученых сил в Германии, продолжающих в тяжелые годы свое-
го изгнания вести научно-исследовательскую работу. Необходимо
добиться такого положения дела, чтобы основанный в Берлине
РНИ остался и в будущем тем учреждением, через которое новые
достижения русской духовной и материальной культуры делались
бы достоянием культурных иностранных кругов. Необходимо ис-
пользовать все возможности к тому, чтобы русская профессура и
русская эмиграция создали в Берлине такой институт, который мог
бы быть в будущем в ведении свободной Русской Академии наук и
был бы достоин сделаться ее учреждением.
К делу, начатому группой высланных осенью 1922 года Совет-
ской властью профессоров и ученых, изгнанных за «антисовет-
скую идеологию», привлечен ныне целый ряд выдающихся русских
ученых, лишенных возможности возвратиться на родину впредь
до коренного изменения существующего там режима Советской
власти. К концу первого семестра в состав Ученой коллегии институ-
та входят следующие профессора: НС. Арсеньев, НН Алексеев,
Ю.И Айхеивальд, НА. Бердяев, М.В. Бернацкий, Б.Д. Бруцкус, Б.П Вы-
шеславцев, СИ. Гессен, СК Гогелъ, И.А. Ильин, АН Каминка,
Л. П. Карсавин, А А. Кизеветтер, В А. Мякотин, П.П. Муратов,
М.М. Новиков, П.И Новгородцев, АА. Овчинников, С.Н Прокопович,
КН. Соколов, И А. Стратонов, В.В. Стратонов, П.Б. Струве, В.Ф. То-
томианц, НС Тимашев, МАТаубе, А.ИУгримов, СЛ. Франк,
АА. Эйхенвальд, В.И. Ясинскищ доценты: АА. Боголепов, И.И. Гинз-
бург, А.М. Кулишер, АЛ. Марков, Л.М. Пумпянский, П.Н Савицкий,
В.Э. Сеземан; ассистент ЛИ Львов; приват-доценты: ИВ. Пузино,
А.П. Калитинский, Л.Г. Барац, А.С Каган, СМ. Мелких.
Не без гордости приходится констатировать, что многие и мно-
гие русские ученые, имена коих по вполне понятным соображени-
ям не могут быть пока опубликованы, уже заявили о своем искрен-
нем желании вступить в число членов Ученой коллегии института
и что ныне замолкли голоса тех скептиков, которые опасались от-
сутствия достаточно многочисленной аудитории русских студен-
тов, искренне стремящихся к знанию.
Это фактическое положение РНИ, обрисовавшееся с полной
отчетливостью к концу первого семестра, налагает определенные
обязательства на его руководителей, на всю русскую эмиграцию и
на всех искренних друзей 'России.
Учитывая все это, РНИ ставит перед собой определенную зада-
чу — закончить объявленную уже программу двухсеместрового
цикла курсов, развить чтение цикловых курсов в различных облас-
300

тях знания о России и подготовиться к открытию с осеннего семе-
стра преподавания трех факультетов: историко-филологического,
юридического и коммерческого.
Ближайшее будущее покажет, удастся ли РНИ выполнить эти
задания и удовлетворить запросы русской молодежи в высшем об-
разовании, использовать готовность русских ученых отдать силы на
служение этому делу и тем самым выполнить свой моральный долг
перед нашей родиной, стоящей на дороге глубокого экономиче-
ского и политического кризиса и следующего за ним возрождения
во всех областях ее духовной и материальной культуры.
УСТАВ
РУССКОГО НАУЧНОГО ИНСТИТУТА В БЕРЛИНЕ
I. Цель и задачи
1. Русский научный институт в Берлине имеет целью изуче-
ние русской духовной и материальной культуры и распространение
о них знаний среди русских и иностранцев, а также содействие рус-
ской молодежи для получения высшего образования в Германии.
2. Для достижения вышеуказанной цели РНИ:
а) производит самостоятельные научно-исследовательские ра-
боты в области изучения русской культуры и природы, а так-
же содействует отдельным ученым для производства соот-
ветственных работ из их специальностей;
б) входит в соглашение о взаимном содействии с различными
учеными, общественными организациями, правительствен-
ными и частными учреждениями и лицами;
в) организует отдельные и цикловые доклады по различным
отраслям знания;
г) содействует русскому студенчеству, получающему высшее
образование в Германии, к пополнению их знаний о России,
русской природе и культуре;
д) организует для русской молодежи, не имеющей возможно-
сти быть принятой в германские вузы, преподавание по про-
граммам законченных научных циклов, а также отдельных
специальных курсов.
3. Слушатели систематических циклов лекций могут после
проверки их знаний в данной области получать от РНИ соответст-
вующие удостоверения.
II. Состав Ученой коллегии
4. В состав Ученой коллегии института входят профессора,
доценты, действительные члены и ассистенты, причем:
а) профессорами РНИ могут быть академики, профессора и
доценты существовавших до 1918 г. вузов в России, избра-
ние коих на указанные должности было произведено Ученой
301

коллегией соответствующих вузов, а также ученые, извест-
ные своими работами научно-исследовательского характера;
б) доцентами РНИ могут быть ученые, не отвечающие требо-
ваниям пункта а), которым, однако, поручено Ученым сове-
том института чтение входящего в план преподавания по
какому-либо отделению курса или самостоятельное руко-
водство соответствующим семинаром;
в) действительными членами РНИ могут быть ученые, отвечаю-
щие требованиям пункта а), не несущие преподавательских
функций и занятые научно-исследовательской работой;
г) ассистентами РНИ могут быть научные деятели, научная
подготовка и практический стаж коих являются достаточны-
ми для ведения под руководством профессора занятий со
слушателями института соответственной специальности.
5. Чтение отдельных или цикловых лекций и эпизодиче-
ских курсов может поручаться лекторам, отвечающим требовани-
ям, устанавливаемым для сего Ученым советом РНИ. Независимо
от этого Ученый совет может разрешать лицам, признаваемым им
для этого компетентными, чтение необязательных курсов по собст-
венному их желанию.
III. Студенты и вольнослушатели
6. В число студентов РНИ могут быть зачислены:
а) бывшие студенты всех русских вузов, принятые в число сту-
дентов не позднее 1918 года;
б) обладающие, по мнению Совета отделения, предваритель-
ной подготовкой, достаточной для успешных занятий в
РНИ, и желающие пройти полную программу занятий по
одному из отделений института.
7. Студентам РНИ выдается на руки зачетная книжка и удо-
стоверение установленного образца.
8. В качестве вольнослушателей института могут быть допу-
щены лица обоего пола не моложе 16 лет, не удовлетворяющие тре-
бованиям § 6, а равно и лица хотя бы и удовлетворяющие требова-
ниям § 6, но желающие прослушать не полный установленный
цикл предметов, а только отдельные предметы по своему выбору.
IV. Ученый совет
9. Общее руководство научно-учебной деятельностью РНИ
принадлежит Ученому совету, в состав коего входят избираемые им
на один год ректор, заместитель ректора и Ученый секретарь, а также
все профессора, доценты, почетные члены (§ 28), председатель Фи-
нансового комитета, председатель Русск. акад. союза в Германии и
представитель немецкого Общества для изучения Восточной Европы.
Примечание. Впредь до открытия РНИ обязанности и права Ученого совета
несет Организационный комитет РНИ.
302

10. Права и обязанности, возлагаемые. на Ученый совет
(§ 10), осуществляются им путем:
а) разрешения всякого рода вопросов, имеющих принципиаль-
ное или общее для всего института значение;
б) рассмотрения и утверждения составляемой Правлением го-
довой сметы института, причем общий баланс сметы инсти-
тута устанавливается по соглашению с Финансовым комите-
том (§ 25);
в) избрания сроком на один год Правления РНИ и общего ру-
ководства его деятельностью (§ 18);
г) утверждения инструкций для всех подведомственных Учено-
му совету органов института;
д) учреждения постоянных и временных комиссий и утвержде-
ния инструкций для их деятельности;
е) окончательного разрешения всякого рода вопросов, связан-
ных с приемом и увольнением студентов и допущением воль-
нослушателей к занятиям (§ 6—9);
ж) окончательного разрешения всякого рода вопросов, связан-
ных с изменением личного состава Ученой коллегии инсти-
тута (§ 4 и 5);
з) избрания почетных членов института (§ 28) и изменения соста-
ва Финансового комитета (§ 26) по соглашению с последним;
и) изменения Устава РНИ (§ 32).
11. Заседания Ученого совета происходят не менее одного
раза в месяц (за исключением ваканционного времени), причем:
а) председательствует ректор института или его заместитель;
б) все вопросы решаются простым большинством голосов,
причем вопросы о выборе должностных лиц и чле-
нов Ученой коллегии (§ 4), почетных членов, членов Реви-
зионной комиссии, председателей различных комиссий,
представителей РНИ в различных организациях и учрежде-
ниях, а также о назначении вознаграждения выборным дол-
жностным лицам обязательно разрешаются закрытой балло-
тировкой;
в) члены Ученого совета, не имеющие возможности присутст-
вовать на заседании, обязаны представить письменное о сем
заявление, прилагаемое к протоколу заседания.
V. Советы отделений
12. Общее руководство научной и научно-учебной деятельно-
стью каждого из отделений института возлагается на Совет отделения.
13. В Совет отделения входят с правом решающего голоса чле-
ны Ученого совета соответствующей специальности и ассистенты.
14. Совет отделения избирает из своей среды сроком на один
год председателя и секретаря.
303

VI. Научные кабинеты
15. При институте могут быть организованы научные кабине-
ты и лаборатории и по таким научным дисциплинам, которые не
входят в план преподавания ни одного из установленных отделе-
ний, а также могут быть приглашаемы для научной работы ученые
без обязательства для них вести преподавание на каком-либо из от-
делений.
16. Для объединения деятельности указанных в п. 15 научных
учреждений и ученых, не ведущих преподавания, образуется особая
комиссия, в состав которой входят все деятели этих учреждений.
17. Комиссия выбирает из среды своих членов председателя
и Ученого секретаря.
VII. Правление
18. Правление РНИ является исполнительным органом Уче-
ного совета и, действуя на основании утверждаемой советом инст-
рукции, руководит текущей деятельностью института, представляя
его при всякого рода отношениях института без особой на то дове-
ренности.
19. В состав Правления РНИ входят: ректор, его замести-
тель, Ученый секретарь, председатели всех отделений, председа-
тель Научной комиссии и в случае признания советом необходи-
мым — дополнительно избираемые члены Правления.
20. Заседания Правления происходят не реже одного раза в
неделю и действительны при наличии половины всех членов.
21. Все решения принимаются простым большинством голо-
сов, а в случае их равенства принятым считается решение, к коему
присоединяется председательствующий.
22. Все сношения с правительственными учреждениями, об-
щественными и частными организациями и лицами от имени РНИ
скрепляются подписью ректора или его заместителя.
23. Финансовые обязательства и договорные отношения дли-
тельного характера подписываются от имени Русского научного
института ректором или его заместителем и председателем Финан-
сового комитета (§ 27) или специально уполномоченным на то чле-
ном Правления института.
24. Правление РНИ организует в пределах сметных ассигнова-
ний необходимый деловой аппарат института и всех его учреждений,
руководит его деятельностью, приглашает и увольняет служащих.
VIII. Финансовый комитет
25. Изыскание средств на содержание института, установле-
ние по соглашению с Ученым советом (п. б § 10) общего баланса
института и оказание всякого содействия Правлению к разреше-
нию вопросов хозяйственного характера возлагается на Финансо-
вый комитет РНИ.
304

26. В состав членов Финансового комитета могут входить
общественные деятели, желающие оказать содействие развитию
деятельности РНИ, а также все члены Правления института. Об-
щее число членов Финансового комитета не должно превышать 25
человек.
Примечание. Первый состав Финансового комитета утверждается постанов-
лением Организационного комитета РНИ и затем ему предоставляется
право изменения и пополнения своего состава с согласия Ученого совета
института.
27. Финансовый комитет выбирает из своей среды на один
год председателя, казначея и секретаря.
IX. Почетные члены
28. Лица, выдающиеся своими учеными заслугами, а равно и
лица, оказавшие институту значительное содействие, могут быть из-
браны Ученым советом института Почетными членами института.
29. Почетные члены института получают соответствующий
диплом за подписью Правления РНИ и являются членами Ученого
совета.
X. Ревизионная комиссия
30. Ревизионная комиссия в составе трех членов: двух по изб-
ранию Ученого совета и одного по избранию Финансового комите-
та — имеет право во всякое время проверять делопроизводство
РНИ и всех учреждений, уведомляя Правление о всех замеченных
упущениях. Годичный отчет Правления передается на предваритель-
ное рассмотрение Ревизионной комиссии.
XI. Годичный акт
31. Ежегодно 25 (12) января созывается торжественное от-
крытое собрание института, на котором заслушивается годичный
отчет Правления РНИ, отзыв о нем Ревизионной комиссии, до-
клад Финансового комитета и научный доклад одного из членов
Ученого совета института.
XII. Изменение Устава и ликвидация РНИ
32. Изменение настоящего Устава РНИ возможно только по-
сле обсуждения вносимых изменений в двух заседаниях Ученого
совета и принятия решения новой редакции каждого из пунктов
большинством (2/3) голосов членов Ученого совета, присутствую-
щих на собрании.
33. В случае закрытия института все вопросы, связанные с
ликвидацией имущества и прекращением деятельности, разреша-
ются Общим собранием членов Ученого совета и Финансового ко-
митета, избирающим особую Ликвидационную комиссию и утвер-
ждающим инструкции для ее деятельности.
20 - 9238
305

ПРАВИЛА ПРИЕМА
в число студентов и вольнослушателей Русского научного
института в Берлине
1. В число студентов Русского научного института в Берлине
принимаются лица обоего пола не моложе 16 лет: а) бывшие сту-
денты русских высших учебных заведений приема не позже
1918 года; б) бывшие и состоящие в настоящее время студенты
иностранных высших учебных заведений и в) окончившие полный
курс среднего учебного заведения в России или за границей.
Примечание I. Лица, не имеющие диплома об окончании курса среднего
учебного заведения и не состоящие студентами какого-либо высшего учеб-
ного заведения, могут быть зачислены в число студентов РНИ после кол-
локвиума применительно к программе дореволюционной русской средней
школы.
Примечание II Студентами РНИ могут зачисляться только лица, заявившие
о желании прослушать полный цикл лекций и занятий какого-либо из от-
делений института.
2. Желающие поступить в число студентов РНИ подают о
том на имя ректора института в письменной форме заявление уста-
новленного институтом образца с указанием в нем того отделения,
полный курс которого они желают пройти, и с приложением всех
необходимых документов.
3. Принятым в число студентов выдается на руки зачетная
книжка и удостоверение о том, что данное лицо состоит студентом
РНИ в Берлине. Последнее удостоверение служит вместе с тем би-
летом на право посещения лекций и занятий РНИ.
4. За слушание лекций и участие в занятиях РНИ студенты
вносят в кассу института плату в размере 5000 марок в семестр.
5. Прошедшие полный курс лекций и занятий по избранно-
му ими отделению РНИ и выдержавшие соответственное испыта-
ние получают от РНИ свидетельство, удостоверяющее прохожде-
ние данного цикла предметов.
6. Лица обоего пола не моложе 16 лет, не удовлетворяющие
требованиям приема § 1 этих правил, а равно и лица хотя бы удов-
летворяющие этим требованиям, но желающие слушать не полный
цикл лекций какого-либо отделения института, а лишь лекции по
отдельным предметам по своему выбору, могут быть зачислены в
качестве вольнослушателей РНИ.
7. Желающие поступить в число вольнослушателей институ-
та подают о том на имя ректора института в письменной форме за-
явление установленного институтом образца с указанием в нем тех
курсов, какие они желают прослушать, и тех занятий, в каких они
желают принимать участие, и с приложением предварительно по-
лученного от профессоров и доцентов, читающих указанные лек-
ции и ведущих указанные занятия, согласия на допущение их к чи-
таемым ими лекциям или руководимым ими занятиям.
306

8. Зачисленным в число вольнослушателей института выда-
ется билет на право посещения соответственных лекций и занятий
института.
9. За слушание лекций и участие в занятиях вольнослушате-
ли вносят в кассу института плату в размере 1000 марок за семест-
ровый каждый час лекций или занятий.
(Русский научный институт в Берлине: 1924/25 академический год. Берлин, 1925)
ОЧЕРК ДЕЯТЕЛЬНОСТИ РУССКОЙ
АКАДЕМИЧЕСКОЙ ГРУППЫ В БЕРЛИНЕ
Инициатива возникновения Русской академической
группы в Берлине принадлежит Академической группе в Белграде,
которая обратилась к профессору Берлинского университета Борт-
кевичу с просьбой об организации в Берлине группы по образцу
Белградской. Профессор Борткевич передал это письмо проф. Ка-
минка, считая вместе с тем свою миссию по этому вопросу закон-
ченной.
3 июня 1920 года проф. Каминка собрал всех находившихся в то
время и ему известных преподавателей высших учебных заведений,
которые горячо отозвались на призыв организовать в Берлине об-
щение русских ученых. На первое собрание, которое и было учре-
дительским, собрались проф. Петроградского политехнического
института В.Б. Ельяшевич, приват-доцент Киевского университета
Л.М. Зайцев, преподаватель Высших женских курсов В.Д. Набо-
ков, профессор Петроградского университета А.С. Ященко и при-
ват-доцент Петроградского университета В.Б. Станкевич.
В основание деятельности группы был положен устав Белград-
ской группы с некоторыми изменениями, обусловливающимися
значительно меньшим составом Берлинской группы. Берлинская
группа придавала при этом существенное значение тому, чтобы со-
став группы действительно отвечал ее назначению. Полагая, что
задача группы заключается в том, чтобы в пределах своих сил и
считаясь с тяжелыми условиями эмигрантского существования
продолжать дело попечения об образовании русского юношества и
поддержания научной работы и ее традиций среди русских ученых,
учредители группы признали необходимым твердо держаться при-
нятого Белградской группой принципа ограничения доступа в ее
среду лицам, которые как по своему ученому цензу, так и по своей
педагогической деятельности не могут быть признаны в достаточ-
ной степени подготовленными для такого рода деятельности.
Считая вместе с тем весьма желательным сотрудничество и лиц,
готовящихся к ученой и учебной деятельности, академическая
группа на широких основаниях принимала их в свою среду в каче-
307
20*

стве сотрудников. Работа организации протекала в самом тесном
сотрудничестве этих двух групп.
Берлинская академическая группа, придавая большее значение
самому факту общения русских ученых, искавших убежища за гра-
ницей, поставила себе задачи, далеко выходящие за эти тесные
пределы. Группа считала своей обязанностью помимо взаимной
моральной поддержки и поддержки в научной работе принять
меры как к облегчению русскому юношеству получения образова-
ния в средней школе, так и к помощи русскому юношеству, обуча-
ющемуся в высших учебных заведениях.
Во исполнение этих заданий группа помогла организации в Бер-
лине учебного заведения, которое должно дать возможность
юношеству получить среднее образование по программе русских
средних учебных заведений; эта школа является, таким образом,
хранительницей традиций русской средней школы. Эта задача, не-
смотря на массу затруднений, с которыми пришлось при этом
столкнуться, была разрешена Академической группой, и с предсто-
ящего учебного сезона школа эта будет функционировать в полном
составе восьми классов.
Преподавателями этой школы являются только лица, уже много
лет преподававшие в русских средних учебных заведениях. Первая
группа учеников этой школы в настоящем году уже держала, и с
успехом, выпускной экзамен в особой экзаменационной комис-
сии, образованной в Берлине частью благодаря содействию Акаде-
мической группы.
Положение тех русских, которые получают высшее образование
в немецких учебных заведениях, должно быть признано с точки
зрения учебной в такой мере удовлетворительным, что тут особые
заботы со стороны Академической группы, в сущности, были из-
лишни. Все заботы в этом отношении должны были быть направ-
лены разве на то, чтобы облегчить прием в учебные заведения, что
встречало порой значительные затруднения частью формального
характера (отсутствие у беженцев надлежащих документов), частью
вследствие нежелания принимать иностранцев в учебные заведе-
ния, и без того чрезвычайно переполненные немецкими юношами.
Академическая группа надеется, однако, что эти затруднения будут
теперь менее значительными, нежели были до сих пор. Вместе
с тем Академическая группа неоднократно обсуждала вопрос о не-
обходимости организации преподавания предметов русской куль-
туры и русского права. Признавая таковое преподавание в полной
мере желательным, группа опасалась, однако, того, что занятия
обязательными предметами, преподаваемыми в немецких высших
учебных заведениях, в такой мере поглощают внимание русского
юношества, в особенности в связи с трудностями эмигрантского
существования, что организация дополнительного цикла лекций
была бы возможна в том только случае, если бы обнаружилось в
308

этом направлении достаточно активное желание со стороны сту-
денчества. Как это и предсказывала часть группы, такое желание не
проявилось, и пока деятельность группы в этом направлении огра-
ничилась оповещением студенчества о готовности членов группы
вести занятия по целому ряду предметов, в особенности по вопро-
сам русского права.
Общение со студенчеством группа поддерживала путем органи-
зации ряда лекций своих членов. Так, прочли лекции: В.Б. Стан-
кевич — «Об окраинных государствах», проф. Новгородцев — «О
политической доктрине марксизма», проф. Нольде — «О современ-
ном положении Франции», Г. Гурвич — «Об идее неотъемлемых
прав лица», М. Лазерсон — «О праве и правйзне». Доклады сопро-
вождались их обсуждением.
Стремясь к поддержке научной работы среди русских ученых за
границей, группа решила издать сборник их трудов. Несмотря на
значительные трудности, с которыми связано издание работ, отно-
сящихся к самым различным отраслям и частью весьма специаль-
ного характера, группе удалось довести до конца эту работу, и бла-
годаря содействию русского издательства «Слово» в ближайшем
будущем должен появиться на свет первый том этой коллективной
работы русских ученых-эмигрантов. Материал для второго тома ча-
стью уже собран.
Последние заседания группы были посвящены подготовке к
съезду Академических групп в Праге.
Академическая группа имела 21 заседание.
Сентябрь 1921 г. (Труды русских ученых за границей.
Берлин, 1922. Т. I С. 272-273)
Р. Гуль
РУССКИЙ НАУЧНЫЙ ИНСТИТУТ
Председателем Русского научного института был проф.
В.И. Ясинский (высланный). Организационный комитет: проф.
Ю. Айхенвальд, Н. Бердяев, Б. Бруцкус, Е. Зубашев, А. Кизеветтер,
И. Ильин, А. Каминка, Л. Карсавин, Б. Одинцов, С. Прокопович,
В. Стратонов, А. Угрюмов, А. Чупров, С. Франк (большинство про-
фессоров — высланные). На открытии института 17 февраля 1923
года первую речь произнес последний ректор Московского импе-
раторского университета М.М. Новиков на тему «О работе рус-
ских биологов», потом говорил проф. И. Ильин — «Проблема со-
временного правосознания». На заседаниях Русского научного
института с докладами выступали (кроме перечисленных выше)
Г.В. Вернадский, Б.П. Вышеславцев, СИ. Гессен, С.К. Гогель,
П.П. Муратов, В.А. Мякотин, К.Н. Соколов, П.Б. Струве, М.А. Та-
309

убе, Н.С. Тимашев, АЛ. Эйхенвальд, А.А. Боголепов, И.И. Гинз-
бург, А.П. Марков, Л.М. Пумпянский, П.Н. Савицкий, В.Э. Сезе-
ман, А.М. Кулишер и др. Лекции читались такие: А. Кизеветтер —
«Русская история XVIII и XIX веков», И. Ильин — «Учение о пра-
восознании», И. Стратонов — «Церковь и государство в России»,
С. Франк — «Введение в философию», Н. Бердяев —- «История рус-
ской мысли», Ю. Айхенвальд — «История русской литературы»,
П. Струве — «История хозяйственного быта России», И. Страто-
нов — «История русского права», Н. Тимашев — «Семинарий по
изучению советского строя», А. Каминка — «Русское торговое пра-
во», В. Мякотин — «Русская история», Л. Карсавин — «Россия и
Запад», Б. Вышеславцев — «История русского искусства», П. Му-
ратов — «История русского древнего искусства», В. Сеземан —
«Семинар по философии», С. Гессен — «Русская педагогика»,
К. Соколов — «Русское государственное право», М. Таубе — «Меж-
дународное положение России», П. Савицкий — «Экономическая
география России», С. Гогель — «Русские судебные уставы», А. Бо-
голепов — «Местное самоуправление в России», Б. Бруцкус — «Аг-
рарная политика России», С. Прокопович — «Хозяйство Советской
России», М. Бернацкий — «Денежное обращение», А. Марков —
«Финансы России», Л. Пумпянский — «Положение рабочих в Рос-
сии», И. Гинзбург — «Минеральные богатства России». Может
быть, что-нибудь я пропустил. Но и приведенного достаточно, что-
бы увидеть, какую русскую интеллигенцию выбросили из России
большевистские псевдонимы. Эти русские ученые могли бы ока-
зать честь любому университету любой страны. Подчеркну, что
Русский научный институт был создан на русские же эмигрантские
деньги. В Финансовый комитет по изысканию средств для него во-
шли: Н. Белоцветов, Н. Беляев, П. Бурышкин, кн. И. Васильчиков,
А. Каминка, И. Коган, И. Парамонов, С. Смирнов, М. Липман,
Ф. фон Шлиппе, А. Форштеттер и А. Хрипунов.
<...> 1 декабря 1922 года при американской ИМКА открылась
(как продолжение петроградской «Вольфилы») «Русская религиоз-
но-философская академия в Берлине». Речь на открытии произнес
Н.А. Бердяев — «О духовном возрождении России и задачах Рели-
гиозно-философской академии». Кроме него говорили С. Франк,
Л. Карсавин. Курсы при академии были: Н. Бердяев — «Филосо-
фия религии», Ф. Степун — «Средневековое миросозерцание»,
Ю. Айхенвальд — «Философские мотивы в русской литературе»,
И. Ильин — «Миросозерцание и характер» и «Философия искусст-
ва», С. Франк — «Греческая философия», В. Сеземан — «Этика»,
Н. Арсеньев — «Античный мир и раннее христианство», Б. Выше-
славцев — «Курс истории новой философии» и др. Устраивались в
академии и отдельные выступления. Так, Бердяев читал доклад
«Демократия и социализм как проблемы духа». В прениях участво-
вали С. Гессен, Ю. Ключников, И. Ильин, Ф. Степун, Б. Выше-
310

славцев, С. Франк и др. Б. Вышеславцев выступил с докладом
«Русская стихия у Достоевского». В те годы в Берлине устраивалось
много публичных лекций. Упомяну хотя бы некоторые.
Ф. Степун — «Освальд Шпенглер и закат Европы»; известный
монархист Евгений Амвросиевич Ефимовский — «Пути России».
Ефимовский был прекрасный оратор, под стать Степуну, толь-
ко иного (адвокатского) стиля. В прошлом — известный москов-
ский адвокат, член Общества славянской культуры, член к.-д. пар-
тии (ее правого крыла), в эмиграции Е.А. стал бесповоротным
монархистом-националистом. Я его хорошо знавал еще по Москве,
когда был студентом. Он меня даже пригласил однажды быть его
секундантом на долженствующей состояться дуэли (он влюблен
был в девицу, которую я с детства хорошо знал, и в их доме
мы оба бывали). Дуэль, увы, не состоялась, а мне очень хотелось
«быть секундантом» («Теперь сходитесь...»). Монархисты в Берлине
редко устраивали публичные выступления; одно — «О февральской
революции» — я помню, выступали «знаменитый» Н.Е. Марков 2-й,
Д.В. Кузьмин-Караваев, С.С. Ольденбург, A.M. Маслеников и
Н.Н. Чебышев. Немонархисты, в смысле открытых выступлений,
были гораздо плодовитей. В Союзе русских журналистов и литера-
торов выступали: Е.Д. Кускова с докладом об истории «Помгола»
(Комитета помощи голодающим), о том, как большевики чле-
нов «Помгола» разогнали, а кое-кого и арестовали, пришив фанта-
стические обвинения; выступал известный социолог Питирим
Сорокин, престарелый Вас.Ив. Немирович-Данченко, ненавидев-
ший всю революцию до остервенения. В Союзе русских присяж-
ных поверенных выступали с докладами на темы права А. Гольден-
вейзер, Фальковский, Б. Гершун, Г. Бемме и др. И.А. Ильин читал
публичную лекцию «Родина и гений» (о Пушкине). В «Клубе ев-
рейской национальной молодежи из России» известный лидер си-
онистов Владимир Жаботинский читал доклад «Бялик и юность».
Артисты МХТа, не вернувшиеся в РСФСР, — Массалитинов,
Краснопольская, Егоров и др. — выступали с чтением Достоевско-
го: «Вечер образов и мыслей Достоевского». Часто с публичны-
ми лекциями на философские темы выступал некий «приватгелер-
тер» М. Шварц, давний берлинский эмигрант. Выступал Семен
Юшкевич с чтением своих вещей. В Обществе русских врачей
(где насчитывалось 139 членов) читались медицинские доклады.
В еврейско-русских кругах нашумел доклад выдающегося мысли-
теля и писателя, автора книги «Сумерки Европы», написанной
раньше Шпенглера, но не опубликованной в России из-за рево-
люции, Григория Ландау — «Россия и русское еврейство». Помню,
после этого доклада в «Петрополисе» Я.Н. Блох мне, сме-
ясь, сказал: «Знаете, как теперь называется Григорий Ландау?» —
«Как?» — «Ответственный еврей!» — «Почему?» — «Да ведь он
же считает евреев в большой мере ответственными за револю-
311

цию...» Ландау писал: «Когда грозный бунт в эпоху непосильных
военных напряжений потряс страну и сбросил всю государствен-
ную иерархию, к власти подошли единственные организованные
силы, оказавшиеся созвучными тенденциям развала, именно идео-
логи и партии революционные, социалистические. В них огромное
место занимали евреи; тем самым евреи приблизились к власти и
заняли различные государственные «высоты» — пропорционально
не их значению в России, а их участию в социалистических орга-
низациях. Но далее, заняв эти места, естественно, что, как и вся-
кий общественный слой, они уже чисто бытовым образом пота-
щили за собой своих родных, знакомых, друзей детства,
подруг молодости... Словом, попытка ввести социализм не только
выдвинула на верхи еврейских отщепенцев, уничтожив органиче-
скую хозяйственную жизнь еврейства, она бросила его на милость
и на поживу советовластия. Отсюда сугубое количество евреев
в советском аппарате, отсюда реакция негодования и ненависти
со стороны окружающих...» Ландау погиб в Прибалтике, в Либаве,
от рук нацистов.
(Новый журнал. 1978. 132. С. 147-151)
И. Пузино
РУССКИЙ УЧИТЕЛЬ В ГЕРМАНИИ
Разрозненные первоначально, с 1920 года русские пе-
дагоги объединяются с целью продолжать в Германии ту свою ра-
боту по воспитанию и образованию русского юношества, которую
они были вынуждены прервать в России. Необходимо отметить,
что все три русских среднеучебных заведения, функционирующих
в пределах Германии (два в Берлине и одно в вольном городе Дан-
циге), основаны именно по личной инициативе самих преподава-
телей. Автору настоящих строк хорошо известны русские школы в
Берлине, и он может засвидетельствовать, что педагоги этих школ
чрезвычайно стойко сохраняют и берегут именно общественный ха-
рактер своих учебных заведений. Позволительно утверждать, что
только участием именно всех преподавателей в организации, на-
правлении и сохранении своей школы наличные школы продолжа-
ют существовать, несмотря на все время меняющуюся обстановку и
условия работы и жизни.
В Германии в наиболее трудных и тяжелых условиях протекала
жизнь педагогов и шла их работа в местах скопления неимущих бе-
женцев, как, например, в Лагере Шойен, вблизи г. Целле (провин-
ция Ганновер). С 1920 года для нужд детей, проживающих в лагере
русских семей, была открыта прогимназия из четырех классов и
при ней общежитие для девочек с отдельной заведующей. Как
312

школа, так и общежитие и сами преподаватели размещались в де-
ревянных бараках типа летних дощатых построек; при этом на от-
дельного преподавателя с семьей приходилось по одной комнате.
Благодаря отдаленности от центра русской эмиграции в Герма-
нии (Берлина) неизбежны бывали задержки в получении субсидий,
а в период девальвации таковая задержка обрекала сразу не на
полуголодное, а на прямо-таки голодное существование. Оплата
труда преподавателей почерпалась из благотворительных источни-
ков ввиду того, что все дети были или сиротами, или неимущих и
не имеющих заработка родителей. К голоду зимой присоединялся
холод, и можно было ежедневно наблюдать учащихся, направляв-
шихся под предводительством педагогов в лес для сбора еловых
шишек и сучьев для отопления помещения. Труд педагога в этих
условиях, невозможных с чисто физической стороны, был в годы
1920—1923 истинным подвижничеством.
Лучшее положение наблюдалось в эти же годы в Берлине. Боль-
шое количество беженцев (особый наплыв русских эмигрантов в
Берлин имел место в 1922 году) обусловило достаточный контин-
гент русских детей школьного возраста. При этом в Берлин съеха-
лись, в частности, те эмигранты, которые имели в своем распоря-
жении некоторые суммы в той или иной валюте, что в годы
инфляции обеспечивало в Германии дешевую жизнь. Не обосно-
вываясь особенно прочно, такие беженцы охотно отдавали своих
детей в русскую школу, школу привычную и не требовавшую зна-
ния местного языка. При постоянно меняющейся стоимости бу-
мажных денег в Германии школы естественным образом перешли
на оплату в твердой валюте, считая 45-минутный урок в 10 прибли-
зительно центов. За частный же урок хороший преподаватель полу-
чал до 1 доллара. Если иметь в виду низкую валюту Германии до
стабилизации, то такая оплата обеспечивала педагогу сытую жизнь
и возможность нормальной работы. Наплыв в те годы русских бе-
женцев обеспечивал достаточным количеством учащихся обе суще-
ствующие в Берлине русские школы и в то же время давал каждому
хорошему преподавателю известное количество частный уроков,
особенно по математике, латинскому и русскому языкам. В качест-
ве примера заработка и трат приведу следующий. В то время, когда
можно было получить частный урок с оплатой в 1 американский
доллар, комната стоила в месяц около 6 долларов в переводе на гер-
манские деньги. Относительная доходность работы преподавателя
вызвала в 1921—1923 годах появление особого типа преподавате-
ля-репетитора, преподавателя-непрофессионала, не входившего в
местный союз преподавателей, так сказать «присоединившегося».
С установлением твердой валюты в начале 1924 года положение
и условия труда русских педагогов в Германии резко меняются. Из-
меняются как условия общегерманской хозяйственной жизни, так
и положение русской колонии.
313

Если говорить об общегерманских условиях, то надо отметить,
что установление твердой валюты привело очень скоро к выравни-
ванию цен и к удорожанию жизни по сравнению с временем ин-
фляции приблизительно в 6 раз. Такое удорожание резко ухудшило
положение русских педагогов, заработок которых отнюдь не увели-
чился. Последнее обстоятельство объясняется отъездом из Берлина
значительной части русской колонии и сокращением числа уча-
щихся в школах. Частные уроки почти полностью прекратились
ввиду: 1) уменьшения русской беженской колонии; 2) отъезда
именно более зажиточных, предпочитавших расходовать имеющи:
еся у них капиталы во Франции, стране низкой валюты; 3) отсутст-
вия свободных средств у оставшихся в Берлине русских. Меняются
и планы и расчеты родителей относительно их детей. Вместо жела-
ния удержать детей в родной русской школе родители считаются с
возможностью долголетнего пребывания в Германии, зачастую
предпочитают отдавать детей в германские средние учебные заве-
дения, гарантирующие знание немецкого языка и беспрепятствен-
ное поступление в высшие германские средние учебные заведения.
Все сказанное донельзя ухудшает условия заработка и положение
русского преподавателя в Германии. Вот пример тяжелой жизни
преподавателей в Берлине зимой 1925/26 года.
Известный педагог, математик, старый труженик русской сред-
ней школы частных уроков имел этой зимой очень мало и непосто-
янно; главный источник существования — оплата его труда из
местной русской школы; единственные траты — плата за комнату
и еду; обедает два раза в неделю (остальные дни питается кашей,
которую сам варит на спиртовке); человек очень интеллигент-
ный, имеет возможность покупать новые газеты не чаще двух раз в
неделю.
Преподаватель другой школы вынужден держать свою семью
вне Берлина, в барачном помещении (бесплатном) лагеря Вюнс-
дорф, живя в Берлине один.
В таких тяжелых условиях работают русские преподаватели
в Берлине.
Все находящиеся в Берлине русские педагоги объединены в
Союз, насчитывающий 35 человек. Большинство членов Союза —
преподаватели той или другой школы.
Задачей каждого из них является борьба за русскую школу.
Борьба, протекающая в очень тяжелых условиях конкуренции
с высокостоящей немецкой школой. Ни германская обществен-
ность, ни власти ни в коей мере не преследуют национально-рус-
скую школу в Германии. Напротив, отношение и тех и других неиз-
менно корректное, доброжелательное и внимательное. Однако сам
факт жизни среди народа, веками вырабатывавшего свою высокую
культуру и образованность, факт этот делает возможность сущест-
вования в таких условиях национальной школы чрезвычайно труд-
314

ным и требующим от педагогов особенно усиленной работы. При-
ходится все время следить за развитием преподавания отдельных
дисциплин у немецких коллег, особенно тщательно относиться к
работе в школе и пр.
Состав учащихся тоже требует особо тщательного отношения.
Две группы учащихся нуждаются в особенном внимании: 1) под-
вергшиеся онемечению в германских средних школах; 2) приезжа-
ющие из России питомцы советской школы.
Трудные условия эмигрантской жизни почти лишают школу той
поддержки, которую в нормальных условиях дает семья. И без того
требующие сугубо внимательного отношения педагога учащиеся
без воздействия семьи предъявляют к школе еще дополнительные
требования.
С целью воздействия на учащихся устраиваются экскурсии,
чтения, вечеринки, летние общежития; всеми этими мерами педа-
гоги стремятся как к физической поддержке русских детей на чуж-
бине, так и к воздействию на их этическую природу и на их нацио-
нальное чувство любви к родине, к русской культуре и прошлому.
Именно с этой последней целью русская школа при Академиче-
ском союзе сохраняет во всех классах (восемь плюс приготовитель-
ный) преподавание всех предметов на русском языке.
Если иметь в виду указанные трудные условия жизни русских
преподавателей в Германии и ту повышенно-сложную работу, ко-
торую они исполняют в своих русских школах в Берлине, то позво-
лительно, думается, назвать деятельность русских педагогов в Гер-
мании героической.
(Русский учитель в эмиграции: Сб. ст. Объединение русских учительских
организаций за границей. Прага, 1926. С. 156—163)
^^t@J^

¥D
Художественные
выставки в Берлине
1922 году издательство «Русское слово» организовало в
Берлине выставку работ наиболее видных русских худож-
ников за рубежом: Н.С. Гончаровой, М.Ф. Ларионова, Н.К. Ре-
риха, С.А. Сорина, А.Н. Бенуа, Н.В. Добужинского, К.А.Коро-
вина, К.А. Сомова. Кроме того, постоянно проходили
выставки русских художников, например Ивана Пуни, Георгия
Лукомского, Э. Лисицкого, Павла Челищева, Василия Кандин-
ского. Выставлялись в Берлине и полотна Марка Шагала,
Марианны Веревкиной, Алексея Явленского. Большинство
этих русских художников-авангардистов были сторонника-
ми «беспредметного» искусства и «полупредметного» сим-
волизма.
Одновременно в марте 1922 года в Москве постановлени-
ем ВЦИК был создан Комитет по устройству зарубежных вы-
ставок во главе с А.В. Луначарским. Велись активные перего-
воры с Пруссией об организации в Берлине грандиозной
выставки советского искусства, куда направили Л.М. Лисицко-
го для восстановления контактов с деятелями западноевро-
пейской культуры. Вместе с И. Оренбургом он приступил к вы-
пуску международного обозрения современного искусства
«Вещь» на русском и немецком языках, в первом номере кото-
рого говорилось о том, что «блокада России кончается. Появ-
ление "Вещи" — один из признаков начинающегося обмена
опытами, достижениями, вещами между молодыми мастера-
ми России и Запада».
При содействии руководителей общества «Помощь худож-
ников» Отто Нагеля и К. Кольвиц фирма «Ван-Димен» пре-
доставила выставочные помещения на льготных условиях,
и, таким образом, демонстрация произведений, созданных
в Советской России, стала главным событием берлинско-
го осеннего выставочного сезона, информация о котором
распространилась по всей Германии, а в благожелатель-
но настроенной немецкой прессе появились одобрительные
отзывы.
38
316

В выставочных залах гале-
реи «Ван-Димен» было разме-
щено, судя по данным катало-
га, свыше тысячи работ,
созданных в 1917—1922 годы.
Берлинская выставка пред-
ставляла зарубежному зрите-
лю различные виды искусства:
более 200 произведений жи-
вописи, свыше 500 графиче-
ских листов, скульптуру, а так-
же эскизы театральных
декораций, костюмов, архи-
тектурные проекты, плакаты.
Представительно выглядел и
отдел декоративно-приклад-
ного искусства — изделия из
фарфора, камня, вышивки,
мелкая пластика.
Хотя некоторые критики и
высказывали мнение о том,
что искусство «левых» еще не
являет собой объективную
картину нового русского искус-
ства, и видели в нем лишь «ис-
кусство художественных проб-
лем, напряженную мозговую
работу, опыты и манифесты»,
количество посетителей пере-
валило за 500 человек в день,
так что первоначально откры-
тая на один месяц выставка по
предложению немецкой сто-
роны была продлена до конца
года.
Основным результатом
первой и самой большой вы-
ставки молодого русского ис-
кусства была не только «от-
ветная» выставка немецкого
искусства в Москве, состояв-
шаяся в 1924 году, но и то зна-
чительное влияние, которое
новое искусство оказало на
творчество многих зарубеж-
ных художников и во многом
определило общее развитие
мировых художественных на-
правлений.
1
iiPHVnPTRO И
ОБЩЕСТВЕННОСТЬ
;
гцммюкая mm
■ ЭН0НОЖИЯ
L...„„Mrri r.vi''-ик;: ;,-.? ;
,*&
*w
317

Р. Гуль
РОССИЯ В ГЕРМАНИИ:
Я УНЕС РОССИЮ
Хочу сказать несколько слов о русских художниках.
В тогдашнем Берлине их было много и разньрс. В 1922 году издатель-
ство «Русское искусство» устроило в Берлине замечательную вы-
ставку работ «всех видных русских художников за рубежом». Вы-
ставка была великолепна. В прекрасном каталоге было 60 цветных
репродукций. Из зарубежных художников были представлены ра-
боты И.Я. Билибина, Н.С. Гончаровой, Б.Д. Григорьева, М.Ф. Ла-
рионова, Н.К. Рериха, С.А. Сорина, Д. Стеллецкого, С.Н. Судей-
кина, В.И. Шухаева, А. Яковлева, А. Бенуа, М. Добужинского,
К. Коровина, К. Сомова и др. Кроме того, в Берлине часто бывали
(как теперь называют) «персональные» выставки живших тут
русских художников: Бориса Григорьева, Ивана Пуни, Георгия Лу-
комского, Э. Лисицкого, Н. Милиотти, Ксаны Богуславской, Пав-
ла Челищева, сделавшего позже международную карьеру. Констан-
тин Терешкович в Берлине, по-моему, не выставлялся (был очень
молод и нищ), но зато позже «завоевал» Париж. Выставлялись в
На открытии выставки. Слева направо: Д. Штеренберг, С. Марьянов
(пресс-корреспондент), Н. Альтман, Н. Габо, Д. Луц
318

Erste Russische Kunstausstellung in Berlin
i)
••> «,, . !.4.....e., ^,.v
* T «Ml *••».
«Mi l*T«MiU*«
Страничка статьи
«Первая русская художественная выставка в Берлине»
(Sichel-undHammer. 1922 N 1)

Берлине Марк Шагал, Л. Зак, В. Боберман. Не помню, были ли
«персональные» выставки А. Худякова, Г. Пожедаева, А. Андреева,
Любича, Л. Бермана, Г. Гликмана. Одним словом, русские худож-
ники за рубежом — как и русские ученые и писатели — были на
высоте. И внесли свой вклад в мировую живопись.
Не говорю уж о том, что Василий Кандинский «гремел» тогда на
всю Германию (да не только «на Германию», его знал весь «живо-
писный мир»). В городе Дессау по его проектам, говорят, строи-
лись какие-то особые дома («абстрактные», наверное?! Жалею, что
не видел!). Вместе с Кандинским видное место в живописи Герма-
нии заняли Алексей Явленский (бывший поручик русской армии)
и Марианна Веревкина (в былом дочь генерала, коменданта Петро-
павловской крепости). Еще в 1909 году в Мюнхене они создали Но-
вое художественное общество, куда входили братья Давид и Влад.
Бурлюки, В. Денисов, В. Бехтеев, М. Коган, А. Могилевский и
Вл. Издебский (которого я встречал в Париже 30-х годов). Боль-
шинство этих русских художеников были либо беспредметники,
либо сторонники полупредметного символизма. В нацистской Гер-
мании их картины были запрещены как «декадентские». Такая же
судьба ждала бы их и в ленинской РСФСР. «Люблю все, чего
нет», — писала в дневнике Марианна Веревкина, как бы перекли-
каясь этим с Зинаидой Гиппиус: «Хочу того, чего нет на свете».
В 1920-х годах все русские художники (разных направлений) за ру-
бежом образовали один свободный «живописный» поток большой
силы.
(Новый журнал, 1978. № 132. С. 148-149)
^^^^J^

¥11
Евразийство
20—30-е годы весьма активно работали постоянные «евра-
зийские семинары» во всех крупных центрах русского рассея-
ния — Праге, Берлине, Париже, Брюсселе. Созданное в 20-х
годах в Берлине «Евразийское книгоиздательство» выпустило
немало книг, брошюр и сборников. И почти каждое издание со-
провождалось следующим текстом: «Евразийское книгоизда-
тельство, основанное в 1923 г., обслуживает евразийское дви-
жение».
Р. Гуль
ИЛЛЮЗИИ ПРИМИРЕНИЯ
Евразийство. Сменовеховство.
Милюков. Маклаков и др.
Замечательный поэт и прозаик Федор Кузь-
мич Сологуб (Тетерников) был тонким острословом.
Как-то в Берлине Эренбург мне рассказывал, что в
РСФСР он был вместе с Сологубом на каком-то собра-
нии писателей и «начальства». Говорилось о положе-
нии писателя, «задачах» его в РСФСР и пр. Говорил и
Сологуб. Его выступление чем-то не понравилось «на-
чальству» и «начальство» довольно грубо его спросило:
«Так что же вы, значит, Федор Кузьмич, против кол-
лектива?» На что Сологуб, помолчав, ответил: «Нет, я
за коллектив, но составленный из единиц, а не из ну-
лей». Тогда еще можно было «выражаться» относитель-
но свободно. Тому же Сологубу принадлежит другое
острословие: «Октябрьская революция — это обезьяна
французской». Ничего не скажешь — остро. Но исто-
рия показала, насколько это суждение было ошибочно
и упрощенно. А, к сожалению, именно так большинст-
38
21 - 9238
321

во русской интеллигенции восприняло ленинский Октябрь, изме-
ряя его «французским термометром», что привело многих к роко-
вым заблуждениям, личным трагедиям и политической пустоте.
Конечно, так называемая «Великая» французская революция
с ее Кутонами, Маратами, Робеспьерами, Дюмуленами, с сен-
тябрьскими убийствами, с гильотиной на Гревской площади
была достаточно омерзительна. Но теперь-то мы видим, что эта
омерзительность была детской по сравнению с большевистскими
массовыми убийствами десятков миллионов людей, с Архипелагом
ГУЛАГ, с террором,
длящимся седьмой
десяток лет, с пре-
вращением нации в
«коллективистское
стадо», с полным
уничтожением ду-
ховной элиты стра-
ны и, главное, с
.международным раз-
махом этой антикуль-
туры ленинизма.
Ничего не поде-
лаешь: русская анти-
большевистская ин-
теллигенция долго
ошибалась «термо-
метром». А когда
Сталин показал глу-
бинную «температу-
ру» ленинского Ок-
тября, русской ин-
теллигенции внутри
страны уже не было
(ее уничтожили фи-
зически), а в изгна-
нии, на Западе, она
умирала. Когда-то
С.Л. Франк писал:
«Основная, самая существенная, грозная и, по нашему убежде-
нию, гибельная коллективизация, которую ставит своей задачей
Советская власть, есть не внешняя коллективизация капитала,
промышленности, сельского хозяйства, а внутренняя коллективи-
зация человеческих душ»*. Эту «коллективизацию человеческих
душ» в СССР, это перевоспитание людей в двуногую нелюдь пока-
зал в «Архипелаге ГУЛАГ» Александр Солженицын, а еще острее
другой Александр — Зиновьев в «Зияющих высотах» и в «Светлом
Карикатура С. Сегаля на «Даму с двумя масками»
А.Е. Яковлева
322

будущем». Зиновьев пишет: «Что внесет русский народ в эту новую
общность, исчезнув с лица земли в качестве русского народа? А он
фактически исчезает в качестве нации. Революция/гражданская
война, коллективизация, бесконечные репрессии, Вторая мировая
война — все это сокрушило Россию как национальное образова-
ние. России давно уже нет. И не будет больше никогда. Осталось
русское население — материал для чего-то другого, только не для
нации».
Характерно, что А. Зиновьев (плоть от плоти «советский чело-
век») вовсе и не ищет никакого духовного (и политического) вы-
хода из тупика-нужника, так называемого СССР. Отношение Зи-
новьева к свободе Запада — слегка насмешливое. И это естественно,
ибо «коллективизация человеческих душ» уничтожает в человеке
прежде всего «инстинкт свободы». Тот «инстинкт свободы», кото-
рый был чрезмерен у Михаила Бакунина и совсем отсутствовал у
Маркса. В гитлеровские времена в Европе, когда страна за страной
падали под натиском нацистского тоталитаризма, таких «насмеш-
ливых» людей на Западе было очень много — хоть пруд пруди.
И все же? И все же — шаткая западная свобода устояла. Духовно
победила Гитлера колыбель европейской свободы — Великобрита-
ния. Тогда она одна, почти безоружная, выстояла. А не выстоя-
ла б — вся бы Европа оказалась во власти гитлеровщины, которой в
те годы усердно помогала и сталинщина. Поэтому и при тепереш-
нем явном разложении Запада все-таки еще рано петь ему отход-
ную и переставать любить свободу человека.
Большевистский тоталитаризм давно переброшен за границы
СССР: Китай, Камбоджа, Вьетнам, Восточная Германия, Чехосло-
вакия, Венгрия, Польша, Болгария, Румыния, Югославия, Алба-
ния, Абиссиния, Куба, некоторые арабские и африканские страны.
Уже больше полмира захвачено лапами Ленина. Мы давно вступи-
ли в новую эпоху бесчеловечья. Всего этого русская политическая
эмиграция в 20-х годах, конечно, не предвидела, не могла предви-
деть, относя всяческие зверства к «эксцессам революции» — к гиль-
отине на Гревской площади. Но ведь пришел же — после гильоти-
ны — Термидор? Пришел Наполеон? Пришла даже реставрация
Бурбонов? «Французский термометр» жестоко подвел русскую по-
литическую эмиграцию...
ЕВРАЗИЙЦЫ
В начале 20-х годов в русском зарубежье выступили два наро-
дившихся идеологических течения — евразийство и сменовеховст-
во. Первое евразийское издание «Исход к Востоку» вышло в Болга-
рии, в Софии, в 1921 году. Последующие — «Утверждение
евразийцев» и журнал «Евразийский временник» — в Берлине, а
самая последняя — «Евразийская хроника» — в Париже в конце
2V
323

20-х годов. «Окну в Европу» они противопоставляли «упор в
Азию». Евразийство объединило группу молодых и блестящих рус-
ских ученых и писателей. В послеоктябрьской России—СССР —
они увидели особый «евразийский мир», долженствующий пойти
своим особым путем. «Мы ведем счет от исторической колыбели
русского племени, от собирающего центра, который объединил
Евразию именно в виде России, — писал талантливый экономист
и историк Петр Николаевич Савицкий. — Россия-Евразия есть
обособленное и целостное «месторазвитие»... Смычка географии с
историей подразумевает наложение на сетку географических при-
знаков сеток признаков исторических, которые характеризуют Рос-
сию-Евразию как особый исторический мир».
Другой видный идеолог евразийства, блестящий филолог князь
Н.С. Трубецкой (сын князя Сергея Николаевича, общественного
христианского деятеля, профессора, историка философии), писал:
«Национальным субстратом того государства, которое прежде на-
зывалось Российской Империей, а теперь называется СССР, мо-
жет быть только вся совокупность народов, населяющих это госу-
дарство, рассматриваемых как особая многонародная нация и в
качестве таковой обладающая своим национализмом». Политиче-
ски гораздо «левее» (если так можно сказать) забиравший Петр
Сувчинский, проповедовавший некое обязательное «народоводи-
тельство», писал: «Именно в своих идеях народоводительства ком-
мунизм имеет что завещать будущему. Перед Россией стоит непре-
ложная проблема создания сильной автократической власти».
И князь Н.С. Трубецкой, как бы в унисон Сувчинскому, так гово-
рил о Советской России: «Согласно евразийскому учению о правя-
щем отборе во всяком государстве непременно должен существо-
вать правящий слой... Тип отбора, который согласно евразийскому
учению ныне призван установиться в мире (!!! — Р.Г.)У и в частно-
сти в России-Евразии, называется идеократическим и от правящего
слоя отличается признаком общности мировоззрения... Мы чтим
прошлое и настоящее западноевропейской культуры, но не ее
мы видим в будущем. С трепетной радостью, с дрожью боязни пре-
даться опустошающей гордыне — мы чувствуем вместе с Герценом,
что ныне «история толкается в наши ворота». Толкается... для того,
чтобы в великом подвиге труда и свершения Россия так же раскры-
ла миру некую общечеловеческую правду, как раскрывали ее вели-
чайшие народы прошлого и настоящего... Созерцая происходящее,
мы чувствуем, что находимся посреди катаклизма, могущего срав-
ниться с величайшими потрясениями, известными в истории, с
основоположными поворотами в судьбах культуры, вроде завоева-
ния Александром Македонским Древнего Востока или Великого
переселения народов... историческая спазма, отделяющая одну
эпоху мировой истории от следующей, уже началась.. Мы не сомне-
ваемся, что смена западноевропейскому миру придет с Востока...»
324

И уже совсем рискованные мысли высказывал видный еврази-
ец, талантливый философ и писатель (несколько неврастениче-
ский человек, часто перехватывавший через край) Владимир Нико-
лаевич Ильин. В статье об «идейной близости» евразийцев и
большевиков он писал: «..."идейная близость к большевикам"...
весь вопрос в том, что разуметь под большевиками? Если под ними
разуметь актуальную российскую государственность, ее духовные и
экономические нужды, вопросы безопасности границ и т.д., то в
этой сфере евразийцы не только "идейно близки" к большевикам,
но и готовы прямо отождествить себя с ними...»
Правда, другой видный евразиец, блестящий ученый, богослов
и историк Георгий Васильевич Флоровский писал, что «учтенье
русской революции евразийцами никоим образом не является
"принятием ее"...» Но евразийство в целом было, конечно, поис-
ком «моста примирения» с советской действительностью. И этот
иллюзорный «мост» кончился страшным крахом потому, что боль-
шевики использовали его, сначала добившись разложения евра-
зийцев, а потом и физического уничтожения тех, до кого могли «до-
тянуться». В этом была ленинская логика: мыслящих по-своему
русских людей планомерно физически уничтожали в масштабе все-
го государства начиная с 1917 года.
Как же большевики уничтожили эту (евразийскую) зарубежную
иллюзию примирения? Все так же. По-бесовски. Сначала провока-
ционной связью из СССР, а потом и убийствами. С некоторых пор
в евразийской печати стали вдруг появляться статьи и «документы»
из Москвы от «евразийцев из РСФСР». Что же писали эти чеки-
сты-евразийцы? Писали очень неглупо: «Россия представляет со-
бой особый мир... Наряду с отрицательными сторонами революции
евразийцы видят положительную сторону в открывающейся ею
возможности освободиться России-Евразии из-под гнета европей-
ской культуры» (!!! — Р.Г.). Или: «Евразийцы должны образовать
Евразийскую партию для замены Коммунистической в ее органи-
зационно-правительственном значении». Или: «Евразийцы явля-
ются сторонниками широкого государственного регулирования и
контроля хозяйственной жизни...» И все это печаталось зарубеж-
ными евразийцами в их органе «Евразийская хроника» без всяких
комментариев, а лишь с указанием: «Нам доставлен нижеследую-
щий документ из Москвы».
К «действию» ОПТУ перешло с 1923 года, создав «легенду», что
евразийство «перебросилось» в СССР и нашло, разумеется, благо-
приятную почву. Через мелких евразийцев чекистам удалось про-
никнуть и в «мозговой центр» евразийства. Один из таковых евра-
зийцев, гвардии-ротмистр П. Арапов (кстати, родственник
генерала П.Н. Врангеля), не раз совершал «тайные» поездки из за-
рубежья в Москву, чтобы убедиться на месте в существовании в
РСФСР евразийского движения. И «убедился» так, что в 1926 году на
325

«евразийский съезд» в Москве (!), составленный из опытных и куль-
турно подкованных чекистов, из Праги приехал сам лидер евразий-
цев профессор Петр Николаевич Савицкий. А спустя некоторое
время чекист А. Ланговой (сын известного профессора), «лидер ев-
разийцев в РСФСР», прибыл уже в Прагу на съезд зарубежных ев-
разийцев. Я не знаю подробностей «развала» евразийского движе-
ния. Подробности — в архивах КГБ. Но развал произошел, и тот же
видный евразиец В.Н. Ильин об этом писал так: «Насколько было
блистательно восхождение евразийского солнца, настолько печа-
лен был его закат... Это есть падение через шаткость, неустойчи-
вость, которые обнаруживаются либо в самой идее, являясь ее
внутренним пороком, либо в силу моральной порочности и бес-
принципности некоторых ее носителей, взявших на себя "деловую
сторону проблемы"».
Из евразийства ушли все его «создатели»: князь Н. Трубецкой и
другие видные русские-ученые. Остались «деловые», просоветски
настроенные — князь Д. Святополк-Мирский, С. Эфрон, П. Ара-
пов и другие, неудачно попробовавшие издавать в Париже ежене-
дельник «Евразия». Но чем же кончили даже они? Талантливый
литературный критик князь Д. Святополк-Мирский (кстати, за ру-
бежом вступивший в английскую коммунистическую партию) вер-
нулся из Лондона в РСФСР для того, чтобы погибнуть на Архипе-
лаге ГУЛАГ, С. Эфрона «шлепнули» на Лубянке, Арапов, говорят,
погиб на Соловках.
У зарубежного писателя (второй послевоенной волны)
Н.В. Марченко, писавшего под псевдонимом Н. Нароков, в романе
«Мнимые величины» есть, на мой взгляд, очень верное определе-
ние сути власти псевдонимов-большевиков: «...но не кажется ли вам,
что никакой партии, коммунистической партии, уже нет? — А что
же есть? — Я бы сказал, что есть орден вроде иезуитов или тампли-
еров, но и это будет неправильно. Правильнее сказать — есть
стая. — Какая стая? — Стая... Стая волков, стая воронов...
Орден — это сообщество по духу, а стая — сообщество по породе.
В стае волков могут быть только волки, не правда ли? Неволк в
волчью стаю не пойдет, да его в волчью стаю и не пустят...»
Так стая, мафия, уничтожила не только «иллюзию примирения»
евразийцев, но уничтожила и тех из евразийцев, которые к стае
сами пришли. Казалось бы, эти люди хотели быть в стае. «Но в стае
волков могут быть только волки». Своих волков сам их вожак, Ле-
нин, хорошо называл «рукастыми коммунистами». Вот возвратив-
шихся на поклон к волкам евразийцев и «вывели в расход». Упомя-
ну еще, что в 1952 году в концлагере погиб видный евразиец,
блестящий философ и богослов Лев Платонович Карсавин. А во
время войны в лапы волков, занявших Прагу, попал и главный ли-
дер евразийцев профессор Петр Николаевич Савицкий, этапиро-
ванный на Архипелаг ГУЛАГ, где он хлебнул полную чашу «евра-
326

зииского» горя, но где все-таки писал стихи, которые были даже
опубликованы в зарубежье под псевдонимом Востокова (конечно,
Востокова, а не Западова!). Потрясающе, что и в Архипелаге
ГУЛАГ П.Н. Савицкий нашел некое евразийское утешение. При-
веду хотя бы два его стихотворения:
Свет пятьдесят четвертой параллели
(Кэтому стихотворению автор делает такое примечание: «...на ней было тогдашнее
мое местонахожденье».)
Свет пятьдесят четвертой параллели!
Как ценишь этот краткий зимний свет,
Когда в глухие долгие недели
Ни электричества, ни керосина нет.
Как радуешься первому мерцанью
Едва занявшейся за тучами зари,
С каким невыразимым ожиданьем
Глядишь на темный лес и очерк рощ вдали.
Светлеет лес — и на душе светлеет.
Вот начинаешь буквы различать.
И душу пленную средь зимней стужи греет
Возможность вновь работать и читать.
Небоправство
Здесь небо властвует над всем,
Кладет на все печать и образ,
Здесь горизонт без гор, без меж,
Простора русского прообраз.
Тут небо с нами говорит,
И небо, небо правит нами,
Зарею утренней горит,
Живит дождями и лучами.
К этому стиху Востоков тогда же сделал следующее примечание:
«Велик контраст между стесненным горами и домами небом Евро-
пы и небом нынешнего моего местонахождения». (Вот как! Оказы-
вается, в Европе и неба-то вовсе нет — я сдуру думал, что небо одно
для всей земли. Оказывается, нет, Европа — безнебна. А вот Архи-
пелагом ГУЛАГ, оказывается, правит небо. Какая невероятная ин-
теллигентско-евразийская загогулина! — Р.Г.)
По отбытии им срока Савицкого вернули в коммунистическую
Прагу в образе «доходяги», где он и умер в нужде и болезнях.
СМЕНОВЕХОВЦЫ
Не лучшая судьба ждала и другую «иллюзию примирения» —
сменовеховцев. В том же 1921 году группа сменовеховцев выпусти-
ла сборник статей «Смена вех». По своим идеологическим устрем-
лениям эти две группы (евразийцев и сменовеховцев) были разны.
Евразийцы шли от славянофилов, в их идеологии момент право-
славия играл большую роль, они были почвенники-распочвенни-
327

ки. Сменовеховцы шли от западничества, но тоже подчеркивали
курсивом свой пламенный патриотизм.
В сборнике «Смена вех» были статьи главных лидеров сменове-
ховства: бывших профессоров-юристов Московского университета
Юрия Вениаминовича Ключникова и Николая Васильевича Устря-
лова. В гражданскую войну оба были в Сибири членами правитель-
ства адмирала А.В. Колчака. Ю.В. Ключников — министр ино-
странных дел (его специальностью было международное право),
а Н.В. Устрялов — кажется, министр без портфеля (не уверен).
Кстати, до Сибири Ю.В. Ключников был активным участником
вооруженного антибольшевистского восстания в Ярославле в 1918
году, но там в лапы волков не попался, а через Казань с отрядом
полковника В.О. Каппеля ушел в Сибирь. Кроме Ключникова и
Устрялова в сборнике «Смена вех» были статьи проф. С.С. Лукьяно-
ва (сын бывшего обер-прокурора Святейшего Синода), проф. С. Ча-
хотина (друг Ф.А. Степуна), бывшего известного в России адвоката
А. Бобрищева-Пушкина и Ю. Потехина. Отмечу, что на позиции
сменовеховства встал также видный эмигрант, бывший профессор
Санкт-Петербургского университета Эрвин Давыдович Гримм, пе-
чатавшийся на Балканах в сменовеховской газете «Наша мысль».
Позиция сменовеховства была такова: оставаясь (как и евразий-
цы) антикоммунистами, сменовеховцы верили, что провозглашен-
ный в 1921 году нэп есть ликвидация коммунистической револю-
ции, примирение комвласти с населением, усиление роли кресть-
янства в стране, усиление национализма и постепенный переход
России к формам правового государства.
Самый блестящий публицист из сменовеховцев (да и вообще
блестящий публицист!), проф. Н.В. Устрялов, в сборнике «Смена
вех» писал: «Коммунизм не удался... дальнейшее продолжение
этого опыта в русском масштабе не принесло бы с собой ничего,
кроме подтверждения его безнадежности при настоящих условиях,
а также неминуемой гибели самих экспериментаторов... Дело в са-
мой системе, доктринерской и утопической при данных условиях...
Только в изживании, преодолении коммунизма — залог хозяйст-
венного возрождения государства».
Разумеется, тогдашнее положение в Советской России отлича-
лось от сегодняшнего как небо от земли: вся земля тогда была в ру-
ках крестьянства, это было единственное время в российской исто-
рии, когда крестьяне обладали всей землей и были довольны своим
положением; рабочие не были прикреплены к фабрикам и заводам,
а работали где хотели; в искусстве и литературе была относитель-
ная свобода, осуществлявшаяся так называемыми «попутчиками»;
наряду с Государственным издательством существовали частные
издательства; в хозяйственной жизни была допущена частная ини-
циатива и многим бывшим собственникам возвратили их предпри-
ятия и дома; были широко допущены иностранные капиталы (кон-
328

цессии). В Советскую Россию хлынули американский, немецкий,
английский капиталы. Среди других американцев бывший губер-
натор Нью-Йорка, а потом и бывший посол в СССР Эверел Гарри-
ман получил тогда в Советской России интересовавшие его
концессии; отдельные концлагеря существовали, но Архипелага
ГУЛАГа еще не было; выезд за границу не был так свободен, как в
западных демократиях, но за границу пускали довольно легко.
И если евразийская идеология внутрироссийскому, советскому
обывателю была сложновата, то идеи сменовеховства внутри
Советской России разделялись громадным большинством населе-
ния. Вот что об этом писали за рубежом бывшие советские гражда-
не. Эмигрант «второй волны» Касьян Прошин (псевдоним Бекле-
мишева) в «Новом русском слове» в статье «Проповедь изоляцио-
низма» от 26 мая 1950 года писал: «Интересно отметить, что сейчас
никто не отстаивает... возможности перерождения большевистско-
го государства, эволюции его в сторону демократии, то есть того
варианта, в который верили внутри Советского Союза еще в 20-х
годах и вера в который толкала сменовеховцев на пересмотр их от-
ношения к советскому режиму».
Еще определенней в журнале «Народная правда» (№ 7—8, май,
1950 г.) писал Георгий Александров, тоже эмигрант «второй вол-
ны». В статье «Советская власть и русская интеллигенция» Г. Алек-
сандров писал: «В конце 20-х годов под влиянием нэповских полу-
свобод наступило некоторое примирение между обеими сторонами
(Советской властью и интеллигенцией. — P.L), и в настроениях
интеллигенции появились признаки примирения и сближения с
властью. Это была эпоха внутреннего сменовеховства, история ис-
кания путей для совместной, по возможности лояльной работы на
благо родной страны и народа. Это было признание Советской вла-
сти де-факто». А известный эмигрант, но уже «третьей волны»,
А. Левитин-Краснов в работе «История русской церковной смуты»
пишет: «Все претензии Живой Церкви на то, чтобы стать частью
советского государственного аппарата, имели какой-то смысл тог-
да, если люди стояли на позиции сменовеховских идеологов, утвер-
ждавших, что Советская Россия должна будет в ближайшее время
переродиться в крепкое национальное буржуазное государство. На
это рассчитывали тогда многие, очень многие, как в России, так и
за рубежом».
Надо ли говорить, что сменовеховцы «измеряли температуру»
тоже «французским термометром»: они ставили на Термидор. Но
«термометр» оказался трагически неверен. Вот как воспринимал
сменовеховцев В.И. Ленин. В речи на XI съезде своей «стаи» Ле-
нин, между прочим, сказал: «Большевики могут говорить, что им
нравится, — писал в парижском журнале «Смена вех» профессор
Н.В. Устрялов, — а на самом деле это не тактика, а эволюция, внут-
реннее перерождение, они придут к обычному буржуазному госу-
329

дарству. История идет разными путями, — и, парируя эту цитату,
Ленин продолжал: — Такие вещи, о которых говорит Устрялов,
возможны, надо сказать прямо. История знает превращения всех
сортов; полагаться на убежденность, преданность и превосходные
душевные качества — это вещь в политике совсем несерьезная.
Превосходные душевные качества бывают у небольшого количест-
ва людей, решают же исторический исход гигантские массы, кото-
рые, если небольшое количество людей не подходит к ним, иногда
с этим небольшим числом людей обращаются не слишком вежли-
во. Много тому бывало примеров, и потому надо сие откровенное
заявление сменовеховцев приветствовать. Враг говорит классовую
правду, указывая на ту опасность, которая перед нами стоит. Поэ-
тому на этот вопрос надо обратить главное внимание: действитель-
но, чья возьмет».
В речи перед «стаей» Ленин завуалированно признавал, что нэп
им введен вовсе не «всерьез и надолго», как он сам официально за-
являл. Ни перед «крестьянским плетнем», ни перед каким-то «пе-
рерождением» своего «разбойничьего государства» Ленин вовсе не
собирался «подвинуться». Но это, так сказать, «черный ход», а с
«парадного подъезда» те же ленинцы, пуская нужную тогда им ды-
мовую завесу, приветствовали сменовеховцев. Так, на II Всерос-
сийском съезде политкомиссаров в октябре 1921 года Троцкий со-
общил, что «нужно, чтобы в каждой губернии был хоть один
экземпляр этой книжки "Смена вех". И добавлял: «Сменовеховцы
пришли к Советской власти через ворота патриотизма». Почему же
эдакий марксист Троцкий вдруг захотел распространения «Смены
вех»? Да потому, что на том же съезде «стаи» Ленин сказал: «Сме-
новеховцы выражают настроения тысяч и десятков тысяч всяких
буржуев или советских служащих, участников нашей новой эконо-
мической политики».
Теперь-то, из прекрасного далека истории, мы видим, мы пони-
маем, что головка большевиков все «иллюзии примирения» встре-
чала бдительно-враждебно, по-гангстерски: использовать — как
можно, а потом — в «штабДухонина». Интересно, как на XII съезде
«стаи» Иосиф Виссарионович хитро отозвался о сменовеховцах.
Коба сказал: «Сменовеховцы хвалят большевиков за восстановле-
ние единой и неделимой России».
Но были ли бдительны сменовеховцы? Нисколько. Проф.
Ю.В. Ключников писал в «Смене вех»: «Мистика государства —
подлинная и глубокая — не раскрывалась ли она и не раскрывается
ли теперь во всем, что создало из России страну Советов, из Моск-
вы — столицу Интернационала, из русского мужика (!!! — RL) —
вершителя судеб мировой культуры». А в статье «Patriotica» проф.
Н.В. Устрялов писал: «Над Зимним дворцом, вновь обретшим
грозный облик подлинно великодержавного величия, дерзко разве-
вается красное знамя, а над Спасскими воротами, по-прежнему яв-
330

ляющими собой глубочайшую историческую национальную свя-
тость, древние куранты играют "Интернационал". Пусть это
странно и больно для глаз, для уха, пусть это коробит, но в конце
концов в глубине души невольно рождается вопрос: красное ли
знамя безобразит собой Зимний дворец или, напротив, Зимний
дворец красит собой красное знамя? "Интернационал" ли нечести-
выми звуками оскверняет Спасские вороту или Спасские ворота
кремлевским веянием влагают новый смысл в "Интернационал"?..
Наши внуки на вопрос, чем велика Россия? — с гордостью скажут:
Пушкиным и Толстым, Достоевским и Гоголем, русской музыкой,
русской религиозной мыслью, Петром Великим и великой русской
революцией».
В книге «Под знаменем революции» Устрялов писал, что рево-
люция подошла к стадии, когда обнаруживается ее объективный,
конечный смысл: под покровом коммунистической идеологии сла-
гается новая буржуазная демократическая Россия с «крепким му-
жиком» как центральной фигурой. «Мы, сменовеховцы, — писал
Устрялов, — хотим, чтобы русский мужичок получил все, что ему
полагается от наличной власти».
Уверенность в необратимости нэпа, в необратимости эволюции
страны к правовому строю в некоторых сменовеховцах была так
сильна, что Ю. Потехин в «Смене вех» писал: «Народ с беспример-
ным терпением склонился перед силой большевистской власти.
Настал момент, когда эта власть должна склониться перед силой
народных нужд и всемерно пойти прямо им навстречу; иначе она
будет сметена». Увы, сметены прежде всего оказались сменовехов-
цы, а потом смели и народ — все многомиллионное крестьянст-
во —- со всеми его «нуждами».
Как же отнеслась русская политическая эмиграция к евразий-
цам и сменовеховцам? В подавляющем большинстве резко отрица-
тельно. В особенности к сменовеховцам, призывавшим к возвра-
щению на родину. И лидеры русского либерализма П.Н. Милюков
(левого крыла) и В.А. Маклаков (правого крыла), и лидер русского
меньшевизма Ф.И. Дан, и все социалисты-революционеры — все
отнеслись к «Смене вех» непримиримо. С критикой евразийцев
П.Н. Милюков выступил даже публично в Париже 5 и 12 февраля
1927 года. С высоты своей энциклопедической учености Милюков,
во-первых, отрицал оригинальность евразийского подхода к исто-
рии России, указывая на их прямую связь со славянофилами,
Н.Я. Данилевским и К. Леонтьевым, а во-вторых, резко упрекал
евразийцев в «примирении с коммунистической властью» (к кото-
рой Милюков был совершенно непримирим), в «приятии больше-
вистской революции как высшего проявления народной мудро-
сти», чего Милюков уж никак не признавал и не мог признать.
Лидер русского либерализма Павел Николаевич даже обронил тог-
да некую «элегантную остроту», сказав, что Россию можно, конеч-
331

но, называть как угодно, если хотите — «Евразией», но с таким же
основанием можно называть и «Азиопой». Еще резче П.Н. Милю-
ков высказывался о сменовеховцах. Но почти вся политическая
эмиграция наклеивала им на спину некий «бубновый туз», что
было несправедливо потому, что в своих «иллюзиях примирения»
лидеры сменовеховцев были искренни и заплатили за них жизня-
ми. Н.В. Устрялова (как я уже упоминал) в Советской России в си-
бирском экспрессе шнуром чекисты удушили под видом грабите-
лей. Вероятно, по личному указанию Кобы Ю.В. Ключников исчез
неизвестно как, хотя после сборника «Смена вех» для «дымовой за-
весы» наркоминдел Г. Чичерин (по указанию Кремля?) пригласил
его как «советника» в состав советской делегации на Генуэзской
конференции, что, конечно, было пропагандой и «советской эво-
люции», и «советского миролюбия». С.С. Лукьянова чекисты заби-
ли насмерть на допросе в Ухт-Печерском концлагере, хотя до это-
го — тоже для «дымовой завесы» — он был назначен редактором
московского французского журнала «Journal de Moscou».
В 20-х годах, во времена нэповских полусвобод, либерал
П.Н. Милюков был тверд в своей непримиримости к большевизму.
«Смена вех» была немыслима. П.Н. Милюков утверждал, что «не-
примиримость (к большевикам) для нас не только тактическая ди-
ректива, но и категорический императив» («Эмиграция на распу-
тье»). Милюков писал, что в эмиграции необходимо «сохранение
пафоса неприятия Советской власти и борьба с ней, а следователь-
но, и революционное к ней отношение, и отрицание всякого рода
примиренчества» («Россия на переломе». Т. 2). Но в 40-х годах, в
самую страшную сталинщину, П.Н. Милюков стал нежданным
сменовеховцем, создав собственную «иллюзию примирения». В те
же годы и В.А. Маклаков внезапно «сменил вехи», выступив со
своей «иллюзией примирения».
В заголовке этого очерка у меня стоит «и др.». Эти «и др.» были
Федор Дан (Гурвич), лидер меньшевиков, в 40-е годы «целиком и
полностью» ставший на «советскую платформу», и кое-кто из эсе-
ров, например М.Л. Слоним, вступивший в группу под названием
(кажется) «утвержденцев», тоже ставших на «советскую платфор-
му». Правда, через несколько лет, когда из Кремля потянуло гус-
тым антисемитизмом, М.Л. Слоним возвратился в первобытное
эсеровское состояние. Но все эти «и др.» мало интересны, у них не
было своих идей. И о них я говорить не буду. Скажу только об «ил-
люзиях примирения» П.Н. Милюкова и В.А. Маклакова.
(Новый журнал. 1978. № 132. С. 168-182)
*4<§в£>^

«Берлин уже не столица
русского зарубежья»
концу 1923 года, когда резко ухудшились экономические усло-
вия жизни, а прежнее непрочное объединяющее начало рус-
ских эмигрантов распалось, затянувшаяся остановка в пути
закончилась, Берлин постепенно утрачивает значение одного
из центров русской культуры наряду с Москвой и Петрогра-
дом. Можно утверждать, что до этого времени он в большей
степени был способен объединить и реально объединял пред-
ставителей противоположных литературных и общественных
полюсов, чем обе советские столицы. В «островных» условиях
оторванности от бед и бурь своего времени противоречия
враждующих литературных групп казались незначимыми и
второстепенными.
Размышления о русских в Берлине начала 20-х годов по-
зволяют сделать вывод о том, что возможность русского «за-
воевания» Берлина была во многом обусловлена наряду с
другими факторами объективным характером общеевропей-
ской ценности отечественной литературы и культуры в целом.
Яркими примерами подобной международной значимости мо-
гут послужить такие направления искусства, как конструкти-
визм в архитектуре и супрематизм в живописи, а также такая
новаторская литературная форма, как роман-репортаж
И. Оренбурга, созданный в Берлине.
Русский Берлин в силу интенсивности культурной жизни
и ее насыщенности событиями оказал определенное влияние
не только на немецкую, но и на всю западную культуру.
Этот период отмечен своеобразным духовным взаимопроник-
новением творческого сознания русских и немецких художни-
ков, скульпторов, философов, писателей: Карла Айнштайна
и В. Кандинского; Т. Манна, Д. Мережковского, А. Ремизова;
Вальтера Бенджамина и Аси Лацис; Б. Брехта и С. Третьякова.
Подводя итог, следует отметить, что со времен первой рус-
ской революции 1905 года в Берлине образовалась устойчи-
вая русская эмигрантская среда, и на этой благодатной почве
в 20-е годы сформировалась новая общность, главной чертой
которой был не дух политического «эмигрантства», а атмо-
ж
333

сфера взаимного культурного влияния. Причем оба народа — немцы и рус-
ские — всегда демонстрировали очень высокий уровень культурного разви-
тия, поэтому нет никаких причин говорить о доминирующем влиянии одной
культуры на другую. Тем не менее немецкие художники и скульпторы всегда
ощущали на себе влияние более сильного творческого потенциала нова-
торских направлений в русском искусстве того времени.
Р. Гуль
РОССИЯ В ГЕРМАНИИ:
Я УНЕС РОССИЮ
На судьбе демократической Веймарской Республики
Германии еще раз подтвердилась правда шекспировой фразы: «Ис-
тория — это страшная сказка, рассказанная дураком». Помню,
в каких-то мемуарах я читал, что лидер немецких социал-демокра-
тов Фридрих Эберт, бывший рабочий, седельщик, человек здравого
смысла, после поражения своей страны предупреждал Антанту
(Францию и Англию) от свержения германской монархии. Этот
бывший рабочий считал, что немецкому народу нужна традицион-
ная форма правления — монархия. Недаром после краткой и
неудачной революции 1848 года, которую больше делали интелли-
генты, а не народ, берлинские портные дефилировали перед коро-
левским дворцом в Берлине с плакатами: «Unter deinen Riigeln
kann ich ruhig bOgeln»*. В 1918 году новым конституционным монар-
хом мог стать кто-то из молодых Гогенцоллернов. При социал-де-
мократическом министерстве и большинстве социал-демократов в
Рейхстаге это было бы, вероятно, неплохо.
Но Антанта не вняла предупреждению Эберта. И он был избран
первым президентом Германской Республики. Второй президент,
фельдмаршал фон Гинденбург, в своей речи говорил о скончав-
шемся Эберте как о благороднейшем патриоте и крупном государ-
ственном деятеле, оказавшем Германии неисчислимые услуги.
За почти пятнадцать лет жизни в Германии я узнал немцев и ду-
маю, что предупреждение Эберта было мудро. Немцы — народ,
прирожденный дисциплине, иерархии, организованности, труду.
В них нет стихии российского окаянства. К бессмысленному, анар-
хо-нигилистическому взрыву — «все поехало с основ» (который
погубил Россию 1917 года, ибо именно его оседлал Ленин для за-
хвата власти, потакая с ума сошедшему «от свободы» народу) —
немцы как народ не расположены. Этих чувств, этой тяги к «безгра-
ничной свободе» в немцах нет. «Der Mensch ist nicht geboren frei zu
sein»**, — полагал Гёте. Недаром Бакунин в «Исповеди» Николаю I
* Под твоими крыльями я могу спокойно гладить (нем., доел.).
** Человек не рожден быть свободным (нем.).
334

Кафе «Пардон» с русской музыкой. Берлин, 1924 г.
писал из Шлиссельбургской крепости, как под конец жизни в Гер-
мании он возненавидел немцев: «...немцы мне вдруг опротивели до
такой степени, что я ни с одним не мог говорить равнодушно,
не мог слышать немецкого языка и немецкого голоса». Бакунин
писал, несомненно, искренне. Немцы (сперва германцы, потом
австрийцы) и выдали его к черту — русскому царю, чтобы отвя-
заться от этого скифа, предлагавшего выставить «Сикстинскую ма-
донну и прочие знаменитости» на дрезденских баррикадах. Не вы-
ставили.
Роза Люксембург, Карл Либкнехт, Курт Эйснер, Лев Йогихес,
Евгений Левинэ и другие интернационалисты, в 1918 году толкав-
шие немецкую революцию на «советское углубление», успеха не
имели и свои жизни кончили в Германии драматически.
Но история послевоенной Западной Европы 20-х годов стала
рассказываться уж не только «дураком», но и «дураком» алчным
и слепым. Версальские победители больше склонялись к форму-
ле князя Бисмарка: «...победитель оставляет побежденному только
глаза, чтобы плакать». Вместо того чтобы поддержать молодую не-
мецкую демократию, они рвали с нее все, что она могла им дать и
что ей было давать уже невмоготу: «контрибуции», «репарации».
В 1923 году Франция даже заняла своими цветными войсками Саар
и Рур. А ровно через десять лет в Германии к власти пришел Гит-
лер. Шекспир оказался опять прав. А если б победитель был мудр,
как МакАртур или Уинстон Черчилль, говоривший, что «на другой
день после победы победитель должен великодушно протянуть
руку побежденному», кто знает, может быть, мир и избежал бы
Гитлера с ужасами его войны. Но где там!
335

Петр Великий и Троцкий. Петр: «Я прорубил окно в Европу*.
Троцкий: «А я его заколотил»
Экономическая катастрофа Германии 20-х годов была фанта-
стической. У одного моего друга случайно сохранились официаль-
ные банковские справки. Приведу хотя бы три. 21 августа 1922 года
за 1 американский доллар в Германии платили 1972 марки, а в 1923
году один доллар в Германии стоил 150 миллионов марок, за фунт
же стерлингов в 1923 году платили от 32 до 50 биллионов немецких
марок. Я не описался — биллионов. В 1924 году валютная вакхана-
лия в Германии кончилась; ввели «рентенмарк». Но страна от эко-
номической катастрофы не излечилась.
Эта катастрофа сделала то, что Берлин под конец 20-х годов пе-
рестал быть столицей русского зарубежья. Из Берлина начался ис-
336

ход русской интеллигенции. Философы, писатели, политики, уче-
ные, художники, музыканты, артисты уезжали в Париж, в Прагу,
в Лондон, в Америку. Кому что удавалось. Бердяев, Вышеславцев,
Шестов, Франк, Струве — в разное время — переехали в Париж.
Профессора — Новгородцев, Кизеветтер, Гогель, Алексеев — в
Прагу. Питирим Сорокин — в Америку. Политики — Керенский,
Церетели, Мельгунов — в Париж. Виктор Чернов, Ек. Кускова,
С. Прокопович, В. Мякотин — в Прагу. Писатели — Зайцев, Алда-
нов, Ходасевич, Осоргин, Минский, Муратов, Адамович, Георгий
Иванов, Саша Черный, Одоевцева, Оцуп, Шмелев, Ремизов — в
Париж. Композиторы — Глазунов, Гречанинов — в Париж, Мет-
нер — в Лондон. Музыканты — Вл. Горовиц, Г.. Пятигорский,
А. Китаин, С. Кусевицкий — в Америку, Цецилия Ганзен — в Лон-
дон. Художники — Б. Григорьев, Ив. Пуни, Милиотти, Терешко-
вич, Челищев, Андреев, Любич, Меерсон — в Париж. Актеры —
Германова, Крыжановская, Хмара, Вырубов и другие — в Париж.
Балетные — Романов, Смирнова, Обухов и другие — в Париж. Мне
пришлось расстаться с семьей Станкевичей. Вл. Бенедиктович по-
лучил кафедру уголовного права в Ковенском университете в Лит-
ве. Туда же переехал А.С. Ященко, получив кафедру международ-
ного права. Я не могу перечислить всех представителей русской
зарубежной интеллигенции, кто куда уехал, да это и не нужно.
Важно, что Берлин в конце 20-х годов — в смысле русскости — со-
вершенно оскудел.
Из газет в Берлине осталась одна ежедневная — «Руль». Из жур-
налов уцелел лишь «Социалистический вестник», ибо был связан с
немецкой социал-демократической партией. Русские театры за-
крылись. Издательства, одно за другим, умерли. Остался только
«Петрополис», выпускавший довольно много книг. Формально су-
ществовали еще два-три, но книг почти не выпускали. Обществен-
ные и научные организации одни прекратили свое существование,
другие обеднели силами.
Столица русского зарубежья перешла во Францию, в Париж. Но
в четырех местах Западной Европы: в Чехословакии (в Праге), в
Латвии (в Риге), в Эстонии (в Ревеле) и в Югославии (в Белгра-
де) — оставались еще русские культурные силы.
(Новый журнал. 1978. № 132. С. 292-295)
*^§Ю>^

Персоналии
Аверченко Аркадий Тимофеевич (1881—1925) — писатель, драматург, театральный
критик. В 1922 поселился в Праге, где прожил последние годы, изредка совер-
шая поездки в Германию.
Агнивцев Василий Дмитриевич (1888—1932) — поэт. Приобрел известность эстетиче-
скими песенками и куплетами для эстрады. До 1923 находился в эмиграции. Ав-
тор книг «Мои песенки» (Берлин, 1921), «Блистательный Санкт-Петербург»
(Берлин, 1923).
Адамович Георгий Викторович (1892—1972) — поэт и литературный критик. В уни-
верситетские годы вошел в литературный мир Петербурга, сблизился с Н. Гуми-
левым, А. Ахматовой, О. Мандельштамом, Г. Ивановым. Стал членом созданно-
го акмеистами «Цеха поэтов», участвовал в одноименном альманахе. В 1922
опубликовал второй сборник стихов — «Чистилище». Эмигрировал в 1923, жил в
Париже. Был ведущим критиком парижской газеты, а затем журнала «Звено»
(1923—1928), а после его прекращения работал в газете «Последние новости».
Айхенвальд Юлий Исаевич (1872—1928) — литературный критик, переводчик, фило-
соф. В 1922 был выслан из РСФСР. Жил в Берлине, вел литературно-критиче-
ский отдел газеты «Руль», печатался в «Сегодня», «Сполохах», преподавал в Рус-
ском научном институте.
Александровский Василий Дмитриевич (1897—1934) — поэт. В 1918—1919 состоял в
организации Пролеткульт, затем вступил в группу «Кузница».
Алексеев (Чарноцкий) Глеб Васильевич (1892—1938) — писатель, литературный кри-
тик. Жил в Берлине до 1923 г. Товарищ председателя литературного содружества
«Веретено». Сотрудничал с журналами «Новая русская книга», «Сполохи»,
«Жар-птица».
Альтман Натан (1890—1970) — художник, график, скульптор, сценограф. Учил-
ся в Одесском художественном училище (1902—1907) и в Париже (1910—1911).
Участвовал в оформлении революционных празднеств в Петрограде (1918). Вы-
полнил портрет Ленина (бронза, 1920). Известны его портреты А. Ахматовой,
А.В. Луначарского, иллюстрации к «Петербургским повестям» Н.В. Гоголя
(1937), декорации к «Мистерии-буфф» В.В. Маяковского (1921).
Апянский Самуил Миронович (1891—1974) — издатель журнала «Алконост».
В 1918—1919 занимал пост заведующего издательским бюро Театрального отде-
ла Наркомпроса и был сотрудником ИЗО Наркомата просвещения.
Амфитеатров-Кадашев Владимир Александрович (?—1942) — писатель, историк лите-
ратуры. Редактировал альбом «Кубок» (Берлин, 1923). Сотрудничал с журналом
«Младорусь», газетами «Возрождение», «Новое слово».
Андреев Вадим Леонидович (1902—1976) — поэт, мемуарист, прозаик, сын писателя
Л. Андреева. Летом 1920 записался добровольцем в армию генерала Миллера и в
октябре с группой волонтеров отправился в Крым. После разгрома Белой армии
бежал в Константинополь, где поступил в константинопольский русский лицей.
После ликвидации лицея поступил в константинопольскую польскую гимна-
338

зию, затем переехал в Софию. С помощью председателя Комитета помощи рус-
ским студентам, византолога Д. Уиттмора, получил стипендию и в 1923 прибыл
в Берлин для занятий историей живописи. Познакомился с А. .Белым, А. Реми-
зовым, часто бывал в литературном кафе Дома искусств. Вместе с А. Присмано-
вой и Б. Соснинским вошел в литературную группу «Четыре плюс один». Пуб-
ликовался сначала в газете «Дни», а затем в «Накануне». В 1924 вместе с другими
стипендиатами Д. Уиттмора переехал в Париж, где учился в Сорбонне. В 1925
под руководством Ю. Терапиано вместе с Д. Кнутом, А. Ладинским и В. Мар-
ченко организовал Союз молодых поэтов и писателей. Печатался в «Русских за-
писках» под псевдонимом С. Осокин.
Аполлонский Роман Борисович (1865—1928). В 1881 окончил балетное отделение теат-
рального училища в Петербурге и в том же году был определен в труппу Алек-
сандрийского театра. В молодости исполнял роли «первых любовников» — Гам-
лет, Фердинанд («Коварство и любовь» Шиллера), Чацкий. Играл также
Протасова («Живой труп» Л. Толстого), Тарелкина («Дело» А.В. Сухово-Кобы-
лина), профессора Сторицына («Профессор Сторицын» Л. Андреева). После ре-
волюции был заведующим художественной частью Александрийского театра.
Арапов Алексей Павлович (1904—1948) — живописец. В 1922—1923 жил в Берлине,
затем в Париже. С 1930 - в США.
Аренцвари В. — композитор. В 20-е годы сотрудничал с кабаре «Синяя птица».
Байков Николай Аполлонович (1872—1958) — писатель и натуралист. Окончил Тиф-
лисское пехотное юнкерское училище. В годы гражданской войны воевал в ря-
дах Добровольческой армии. С 1925 жил в Харбине, участвовал в создании Об-
щества изучения Маньчжурии, опубликовал очерк «Маньчжурский тигр». В
дальнейшем продолжал выступать с научными статьями и заметками натурали-
ста, но главным его делом стала литература, а основной темой — жизнь мань-
чжурской тайги и ее обитателей.
Бакланов Георгий Андреевич (1880—1938) — артист оперы и концертный певец (бари-
тон). В Берлине был первым исполнителем партии Ивана Грозного в европей-
ской премьере «Царской невесты» Н.А. Римского-Корсакова. Пел Мизгиря в
«Снегурочке» (1923).
Балиев Никита Федорович (Балин Мкртич Асвадурович, 1876—1936) — актер, режис-
сер, конферансье. С 1918 — директор и художественный руководитель теат-
ра-кабаре «Летучая мышь». В 1920 эмигрировал вместе с труппой театра, гастро-
лировал в Европе и США.
Бахрах Александр Васильевич (1902—1987) — литературный критик, журналист, ме-
муарист, оказавшийся в эмиграции с 1920. Два года жил в Берлине, где стал сек-
ретарем Клуба писателей. Начал печататься в берлинской газете «Дни». С 1923
жил в Париже, а с 1940 по 1944 — в доме И. Бунина в Грасе, о чем впоследствии
написал в воспоминаниях. После войны сотрудничал в газете «Русские ново-
сти»; в 1950—1960-е годы работал в Мюнхене на радио «Свобода».
Бекефи Альфред Федорович (1843—1925) — артист балета. В 1876 приехал из Венгрии
в Россию. Дебютировал на сцене Большого театра в Москве, в 1883 переведен на
сцену Мариинского театра. После ухода в 1905 из Мариинского театра гастроли-
ровал по Европе.
Белоцветов Николай Николаевич (1892—1950) — поэт, философ. Жил в Ревеле и
Риге, был последователем антропософии Р. Штейнера. В 1921 в Берлине выпус-
тил книгу «Коммуна пролетарских миссионеров (Отрывки из неизданного ро-
мана "Михаил")», а также книгу «Пути России». Печатался в журнале «Перезво-
ны». Первый сборник стихов «Дикий мед» вышел в берлинском издательстве
«Слово».
Берберова Нина Николаевна (1901—1993) — поэтесса, прозаик, переводчик, литера-
турный критик. Став женой В. Ходасевича в 1922, уехала с ним в Берлин.
Берг Альбан (1885—1935) — австрийский композитор, автор оперы «Воццек» (по
пьесе Г. Бюхнера, поставлена в 1925 в Берлине), один из представителей экс-
прессионизма в музыке. В 1926—1927 гастролировал в СССР.
22'
339

Берг Владимир Владимирович (1879—?) — капитан 1-го ранга. Опубликовал очерки
«Последние гардемарины» (Париж, 1931).
Бергельсон Давид Рафаилович (1884—1952) — еврейский писатель. Родился на Украи-
не. Писал рассказы о борьбе рабочих с предпринимателями.
Бердяев Николай Александрович (1874—1948) — философ, религиозный мыслитель,
публицист. До лета 1924 жил в Берлине. Член Религиозно-философской акаде-
мии, декан и член Ученого совета Русского научного института в Берлине.
Блох Раиса Ноевна (1899—1943) — поэтесса, критик. В эмиграции с 1922, сначала в
Берлине, затем в Париже. Печаталась в «Звене», «Современных записках». Вы-
пустила книги стихов «Мой город» (Берлин, 1928), «Тишина» (Берлин, 1935).
Член берлинского Кружка поэтов.
Божнев Борис Борисович — поэт. Сотрудник журнала «Числа». Входил в одно из пер-
вых эмигрантских литературных объединений — «Палату поэтов», а затем в
группу «Перекресток», близкую к В.Ф. Ходасевичу.
Болеславский (Стрэ/сезницкий) Ричард Валентинович (1887—1937) — русский актер и
режиссер. В 1910—1918 играл в МХТ роль Беляева («Месяц в деревне» И.С. Тур-
генева).С 1920 жил за границей, работал актером и режиссером в Польском те-
атре в Варшаве, а также на Бродвее.
Борисов (наст, фамилия Гурович) Борис Самойлович (1873—1939). По образованию
юрист. Сценическую деятельность начал в украинской труппе М.Л. Кропивниц-
кого. В 1903—1913 и с 1925 — в театре Корша. В 1922—1923 играл в берлинских
русских театрах. Известность получил как исполнитель куплетов, рассказов,
эстрадных импровизаций, пародий. Актер «Летучей мыши».
Боровский Александр Кириллович (1889—1968) — пианист. В 1912 окончил Петербург-
скую консерваторию, в 1915—1920 — профессор Московской консерватории, с
1920 — за границей, с 1940 — в США. В 1922 принимал участие в гастролях
А. Лурье в Берлине.
Брошей (Бромлей-Сушкевич) Надежда Николаевна (1889—?). В 1908—1922 актриса
МХТ, в 1918—1924 — 1-й Студии МХТ. Исполняла роли матери Эрика в
«Эрике XIV» А. Стриндберга, шуга в «Короле Лире» У. Шекспира. Автор пьес
«Архангел Михаил» (1922 — 1-я Студия МХТ), «Король квадратной республики»
(1925, МХАТ 2-й).
Бурцев Владимир Львович (1862—1942) — политический деятель, историк революци-
онного движения, редактор исторических сборников «Былое», газеты «Общее
дело», автор книги воспоминаний «В погоне за провокаторами». С 1897 жил в
Париже как эмигрант. С началом Первой мировой войны вернулся в Россию, в
1918 бежал в Финляндию. В том же году переехал в Париж, где возобновил изда-
ние «Общего дела». В 1926—1931 был соредактором еженедельника «Борьба за
Россию», в 1933 выпустил два сборника по новейшей русской истории под
прежним названием «Былое».
Валентинов Н (Вольский Николай Вюдимирович, 1879—1964) — журналист, историк,
экономист, социолог, публицист. В начале 1928 выехал на лечение в Германию.
В 1922—1928 — заместитель редактора московской «Торгово-промышленной га-
зеты».
Вальден Херват — редактор немецкого журнала «Дер Штурм».
Василевский Илья Маркович (псевдоним Не-Буква) (1882—1938) — журналист, лите-
ратурный критик. В 1917 эмигрировал в Париж, затем в Берлин, где примкнул к
сменовеховскому движению. В 1923 вернулся на родину, служил в Лениздате.
Впоследствии был арестован и расстрелян.
Вейдле Владимир Васильевич (1895—1979) — историк искусств, публицист, культуро-
лог. Осенью 1922 приезжал в Берлин; эмигрировал в июле 1924.
Венгерова Зинаида Афанасьевна (1867—1941) — литературный и театральный критик,
переводчик. В 1921—1923 жила в Берлине в семье переводчика Луизы Флакс.
О своем участии в жизни литературного Берлина в октябре 1921 писала: «Я здесь
уже в таком водовороте событий, точно не выезжала из Петербурга старого вре-
мени». В Берлине была связана с издательствами «Аргонавты» и «Скифы», с со-
340

ветским издательством «Всемирная литература», редактировала газету «Голос
России».
Венус Георгий — поэт. Опубликовал сборник стихов «Полустанок» (Берлин, 1925).
Участвовал в сборнике «Мост на ветру», сотрудничал с журналом «Сполохи».
Вербицкая А.А. — русская писательница, автор рассказов о любви.
Вильде Борис Владимирович (печатался под фамилией Дикой; 1908—1942) — поэт,
прозаик, критик, ученый-антрополог. После 1917 жил в Эстонии. В 1930 уехал в
Германию, в 1932, приняв французское гражданство, поселился в Париже. Был
членом религиозно-философского общества «Круп>, сотрудничал в журнале
«Встречи». В 1939—1940 воевал во французской армии. Во время оккупации стал
одним из организаторов подпольной борьбы, в декабре 1940 основал газету
«Resistance», давшую название всему движению. В 1941 был арестован немцами,
в 1942 расстрелян.
Витте Сергей Юльевич (1849—1915) — граф, русский государственный деятель. Ми-
нистр путей сообщений в 1892, финансов — с 1892, председатель Кабинета ми-
нистров — с 1903, затем в 1905—1906 — председатель Совета Министров. Ини-
циатор винной монополии (1894), денежной реформы (1897), строительства
Сибирской железной дороги. Разработал основные положения столыпинской
аграрной реформы (1903—1904). Автор Манифеста 17 октября 1905. Автор вос-
поминаний в 3-х томах.
Вишняк Марк Вениаминович (1883—1976) — публицист, политический деятель,
юрист, член партии эсеров. Эмигрировал в 1919 в Афины, затем в Париж. Один
из редакторов «Современных записок» (1920—1940). С 1937 входил в состав ред-
коллегии «Русских записок». Сотрудничал также в «Грядущей России».
Волжанин (наст, имя и фамилия Осип Александрович Израэльсощ 1870 —?) — писа-
тель, сотрудник зарубежной печати. В 1933 в Париже издал роман «История од-
ной жизни».
Волковыский Николай Моисеевич (1880—1940) — журналист, один из организаторов
петроградского Дома литераторов (1918—1922). В ноябре 1922 выслан из Рос-
сии, поселился в Берлине. С марта 1923 — берлинский корреспондент рижской
газеты «Сегодня». Член берлинского Союза писателей и журналистов.
Вронский Василий Михайлович — русский актер. Снимался на киностудии «Декла
Биоскоп» в Берлине в фильме режиссера Карла Фрёлиха «Заблуждение души»
по роману Ф.М. Достоевского «Идиот» (Тоцкий). Премьера состоялась 10 марта
1921 в Мраморном доме в Берлине.
Вышеславцев Борис Петрович (1877—1954) — философ, юрист. С 1914 — доцент,
с 1917 — профессор Московского университета. В конце 1922 выслан из России
вместе с большой группой ученых и философов. В 1925—1940 входил в чис-
ло ближайших сотрудников парижского религиозно-философского журнала
«Путь». Читал лекции в созданной Н.А. Бердяевым Религиозно-философской
академии. В этот период опубликовано: «Этика преображенного эроса», «Кри-
зис индустриальной культуры», «Вечное в русской философии».
Габо Наум Абрамович (наст, имя и фамилия Неемия Певзнер; 1890—1977) — скульп-
тор, график, теоретик искусства. Окончил гимназию в Курске. В 1910 поехал
в Мюнхен, где изучал естественные науки и медицину (в университете), матема-
тику, физику и машиностроение (в Политехническом институте), а также слу-
шал лекции Г. Вельфлина по теории искусства. В 1912 жил в Италии, в 1914 —
в Париже, в годы Первой мировой войны — в Копенгагене и Осло. В марте 1917
вернулся в Россию. В 1920 вместе со скульптором Г. Клуцисом устроил уличную
выставку на Тверском бульваре и выпустил (вместе с Татлиным и Родченко) Ре-
алистический манифест, положивший начало конструктивизму. В 1920 создал
прообраз «мобилей» — кинетическую абстрактную скульптуру, приводимую
в движение электромотором. В 1922 приехал в Берлин на Первую русскую худо-
жественную выставку. Устраивал выставки в Берлине. Примкнул к движению
«Стиль», возглавляемому Т. ван Дусбургом и П. Мондрианом. Выступал с до-
кладами, участвовал в авангардистских выставках в Германии и Голландии.
341

В 1924 устроил в парижской галерее «Персье» выставку «Русские конструктиви-
сты». Исполнил проект праздничного оформления Бранденбургских ворот
в Берлине. В 1928 читал лекции в Баухаузе. В 1932 состоялась первая персональ-
ная выставка. В 1932—1935 в Париже стал одним из организаторов союза «Абст-
ракция—Созидание», участвовал в создании журнала «G».
Газенклевер Вальтер (1890—1940) — немецкий поэт и драматург, экспрессионист,
в творчестве которого нашли выражение бунтарские и антивоенные тенденции.
Автор комедии «Деловой человек» (поставлена театром Корша, Театром сатиры,
Студией Завадского в Москве в 1927).
Германова (псевдоним Красовская) Мария Николаевна (1884—1940) — актриса.
С 1902 по 1919 — МХТ. В Германии поставила в Немецком театре «Короля тем-
ного чертога» Р. Тагора. Принимала участие в «Качаловской группе» МХТ в Гер-
мании. После окончания гастролей осталась в Берлине.
Гершензон Михаил Осипович (1869—1925) — историк русской литературы, пушки-
нист. Редактор «Пропилеи», участник «Вех». Первый председатель Всероссий-
ского союза писателей, организованного после Февральской революции. Вые-
хал с семьей в Берлин в 1923.
Гессен Сергей Иосифович (1887—1950) — философ, педагог. До 1924 жил в Германии
— профессор Русского научного института в Берлине, а также редактор журнала
«Русская школа за рубежом».
Гзовская Ольга Владимировна (1889—?) — актриса. Играла в Москве в Малом
(1906-1910, 1917-1919) и МХТ (1910-1917). Обладала отточенной комедий-
ной техникой. Исполняла роли Беатриче («Много шума из ничего» У. Шекспи-
ра), Офелии («Гамлет»), Марии Мнишек («Борис Годунов» А.С. Пушкина).
Выступала на эстраде с мелодекламацией. С 1919 жила в Германии. По возвра-
щении на родину в 1943—1956 играла в Ленинградском академическом театре
им. Пушкина.
Гиацинтова Софья Владимировна (1895—?) — актриса. Впервые в 1911 выступила на
сцене МХТ в роли служанки в пьесе К. Гамсуна «У жизни в лапах». Вошла
в 1-ую Студию МХТ. Исполняла роли Маши («Нахлебник» И.С. Тургенева,
1912), Пелагеи («Будет радость» Д.С. Мережковского, 1916), Митиль («Синяя
птица» М. Метерлинка, 1917).
Глазунов Александр Константинович (1865—1936) — композитор. Автор восьми сим-
фоний, пяти концертов, балетов «Раймонда» (1898), «Времена года» (1899).
С 1899 профессор Петербургской консерватории. В 1905—1928 — директор Пе-
тербургской консерватории.
Гогель С. — юрист, социолог. В Русском научном институте в Берлине преподавал
уголовное право и социологию.
Голлербах Эрих Федорович (1895—1942) — литературовед, искусствовед, автор книг о
В.В. Розанове (1922), А.Н. Толстом (1927), «Рисунки М. Добужинского» (1923).
В начале 1920-х, живя в Петрограде» активно сотрудничал в берлинской периодике.
Голубева Ольга Александровна (1869—1942) — артистка. В 1905 играла в театре
В.Ф. Комиссаржевской. С 1908 работала в Одессе, Москве (Свободный театр
под руководством К.А. Марджанишвили, 1913). Особенно удавались драматиче-
ские роли.
Гольденвейзер Александр Борисович (1875—1961) — пианист и композитор. Профес-
сор Московской консерватории.
Горева К.М. — солистка балета Мариинского театра.
Горин-Горянов (наст, фамилия Горя иное) Борис Анатольевич (1883—1944) — артист.
В 1911 дебютировал в роли Балагалаева («Завтрак у предводителя» И.С. Тургене-
ва) и Хлестакова на сцене Александрийского театра. Гастролировал с театром в
Берлине в 1922.
Горлин Михаил Генрихович (1909—1943) — поэт, прозаик, историк литературы.
В эмиграции с 1922 — в Берлине, с 1933 — в Париже. Печатался в журналах
«Встречи», «Современные записки», «Числа». В 1936 выпустил сборник стихов
«Путешествия».
342

Горный Сергей (наст, имя и фамилия Александр Авдеевич. Оиуп\ 1882—1948) — проза-
ик, критик, мемуарист. Брат Н.А. Оцупа и Г.А. Раевского. По образованию гор-
ный инженер. Участник Белого движения. В 1920 эвакуировалря на Кипр, с 1921
жил в Берлине, с начала 1930-х — в Париже, позднее — в Мадриде. Выпустил
шесть книг рассказов и этюдов, сотрудничал в журналах «Жар-птица», «Иллю-
стрированная Россия», «Сполохи», «Числа», в газетах «Возрождение» и «Сегод-
ня».
Гофман Модест Людвигович (1887—1959) — литературовед-пушкинист, критик,
поэт, мемуарист. С 1922 жил в Париже. Печатался в «Возрождении», «Послед-
них новостях», «Современных записках».
Гречанинов Александр Тихонович (1864—1956) — композитор. Учился в Московской
консерватории у В.М. Сафонова, А.С. Аренского, СИ. Танеева и в Петербург-
ской у Н.А. Римского-Корсакова. Преподавал теорию музыки в музыкальной
школе Гнесиных. Автор музыки к спектаклю МХТ «Царь Федор Иоаннович»
(1898) и «Смерть Иоанна Грозного» (1899). Написана опера-былина «Добрыня
Никитич» (1903). С 1925 проживал за границей.
Гржебин Зиновий Исаевич (1869—1929) — художник-график, издатель. В конце
1890-х отправился учиться в Мюнхен, где познакомился с карикатуристами са-
тирического журнала «Симплициссимус» Г. Гейне, Бруно-Паулем, Р. Вильке
и др. Вернувшись в Россию, решил организовать подобный журнал «Жупел»
с художниками Б.И. Анисфельдом, А.Н. Бенуа, И.Я. Билибиным, М.В. Добу-
жинским, писателями М. Горьким, И.А. Буниным, Л.Н. Андреевым, А.И. Куп-
риным. В 1906—1922 был совладельцем (с СЮ. Копельманом) петербургского
издательства «Шиповник». В 1917—1919 вместе с М. Горьким организовал изда-
тельство «Всемирная литература», которое первоначально находилось в его
квартире. В 1919—1923 возглавлял издательство З.И. Гржебина с центрами в
Петрограде и Берлине и филиалом в Москве, выпускавшее (до 1922) книги по до-
говору с Госиздатом. С октября 1921 жил в Берлине, где стал заграничным пред-
ставителем советской организации «Международная книга». Идейные расхожде-
ния с руководством советской культурной политики при недоброжелательстве со
стороны эмигрантов привели к краху издательства в 1923. В 1924 переезжает в Па-
риж. Среди зарубежных русских издательств начала 20-х годов издательство
Гржебина занимало первое место по количеству, разнообразию и уровню выпус-
каемых книг. С мая 1922 по октябрь 1923 было издано 225 названий.
Григорьев Борис Дмитриевич (1886—1939) — живописец, график. В 1903—1907 учил-
ся в Строгановском училище у Д.А. Щербиновского, в 1919 сотрудничал в аван-
гардистской группе «Треугольник», в этом же году через Финляндию перебрался
в Берлин, где сразу принял участие в выставке Берлинского Сецессиона. В нача-
ле 1920 открыл персональную выставку в галерее Неймана в Берлине. Сотрудни-
чал в русских берлинских издательствах, оформлял книги — М.Е. Салтыко-
ва-Щедрина «Анфиса Порфирьевна», И.С. Тургенева «Первая любовь», Саши
Черного «Детский остров». В 1921 поселился в Париже.
Гросс Георг (1893—1959) — немецкий художник и график.
Гуковский Александр Исаевич (1865—1925) — общественно-политический деятель,
юрист, публицист; эсер. В конце 1919 из Архангельска эмигрировал в Париж.
В 1920—1925 — соредактор журнала «Современные записки». В 1922—1923 жил
в Берлине. Покончил с собой в Париже.
1)ть Роман Борисович (1896—1986) — писатель, литературный критик. С 1920 жил
в Берлине, куда приехали из Советской России его мать и невеста, Ольга Андре-
евна Новохатская, с которой Гуль обвенчался в 1927. Сотрудничал в газетах
и журналах «Жизнь», «Время», «Русский эмигрант», «Голос России», «Новая
русская книга». В 1956—1986 был главным редактором «Нового журнала»
(Нью-Йорк).
Гусев-Оренбургский (наст, фамилия Гусев) Сергей Иванович (1867—1963) — писатель,
автор романов о быте духовенства. В 1893—1898 — сельский учитель, затем свя-
щенник в глухом мордовском селе. В 1898 отказался от сана церковнослужите-
ля, чтобы посвятить себя литературе. В 1900-е сблизился с М. Горьким, сотруд-
343

ничал в сборнике «Знание». В 1921 через Читу и Благовещенск выехал в Харбин,
где состоял председателем литературной секции Литературно-художественного
кружка. Оттуда переехал в США; здесь в 1924—1925 под его редакцией выходил
журнал «Жизнь».
Долин Д. (наст, имя и фамилия Давид Юльевич Левин; 1889—1962) — обществен-
но-политический деятель, социолог, публицист, историк революционного
движения, мемуарист. В 1921 выслан из Советской России, жил в Берлине.
С сентября 1923 — один из основных членов редколлегии журнала «Социали-
стический вестник». Совладелец издательства «Эпоха» в Берлине. С апреля
1923 — член Заграничной делегации РСДРП.
Даманская Августа Филипповна (1875—1959) — прозаик, драматург, журналист, пе-
реводчик. С февраля 1923 — член правления Профессионального союза русских
переводчиков в Германии.
Дама некий — полковник. В эмиграции преподавал на Зарубежных высших воен-
но-научных курсах.
Демидов Алексей Алексеевич (1883—1934) — писатель, автор автобиографической
трилогии «Жизнь Ивана», «Вихрь», «Село Екатеринское».
Джанумов Ю. — член «Кружка поэтов» в Берлине.
Доберт Полина Жильбертовна (1879—1968) — русская певица (меццо-сопрано). Вы-
делялась исполнением песен и романсов И. Брамса, Ф. Листа, арий и орато-
рий И.С. Баха и Г.Ф. Генделя. В 1919—1922 была профессором по классу соль-
ного пения в Московской консерватории. В 1922—1928 жила в Германии, вы-
ступала в Берлине, Лейпциге, Гамбурге, Дрездене, часто в камерном ансамбле
с И.А. Добровейном и в симфонических концертах под его управлением.
В 1930-х поселилась в Цюрихе.
Добужинский Мстислав Валерианович (1875—1957) — график, иллюстратор, живопи-
сец, театральный художник, мемуарист, член объединения «Мир искусств». Ри-
совал для петербургских сатирических журналов, в 1910-е оформил ряд балет-
ных постановок трупп СП. Дягилева, А.П. Павловой и др. Весной 1920 провел
персональную выставку в Доме искусств в Петрограде, в 1923 — в Германии,
Прибалтике, Дании, Швеции, Франции. В 1924 эмигрировал как литовец.
С 1925 работал в Рижском театре, в 1929 стал ведущим художником Государст-
венного литовского театра в Ковно, в 1935 выехал с театром в Англию, затем
в 1939 перебрался в Америку; в 1950-е несколько лет провел во Франции. Много
работал как сценограф и иллюстратор, провел ряд персональных выставок.
Долинов Анатолий Иванович (1869—?) — актер, режиссер, театральный педагог.
В 1897—1918 — актер и режиссер Александрийского театра. Исполнял роли фа-
тов и простаков. В 1908—1913 преподавал на Драматических курсах Петербург-
ского театрального училища. Переводил пьесы немецких драматургов. С 1923
живет в Берлине, затем в Париже.
Дриго Риккардо (Ричард Евгеньевич) (1846—1930) — композитор и дирижер, италья-
нец по происхождению. Более 40 лет прожил в России. Учился в консерватории
в Венеции. С 1879 — дирижер Итальянской оперы в Петербурге. С 1886 — дири-
жер и композитор Мариинского театра. Осуществил первые в Петербурге поста-
новки балетов П.И. Чайковского «Спящая красавица» (1890), «Щелкунчик»
(1892). Известен его балет «Арлекинада» (1900). В 1920 уехал в Италию.
Дроздов Александр Михайлович (1896—1963) — писатель. Сотрудничал в «Вестнике
Европы», «Современных записках», «Новой русской книге». Редактор журнала
«Сполохи». Участник альманаха «Грани».
Дуван-Торцов И. — артист кабаре «Синяя птица».
Дьякова Ольга Леонтьевна — издательница, жена киевского городского головы
И.Н. Дьякова. В 1919 из Одессы эмигрировала в Берлин. С ноября 1920 возглав-
ляла книгоиздательскую и торговую фирму «Ольга Дьякова и К0».
Дюшен Борис Вячеславович (1886—1949) — публицист, журналист; меньшевик.
В июле 1920 переехал в Берлин. Участник сменовеховского движения, секретарь
редакции газеты «Новый мир», соредактор газеты «Накануне». В 1926 вернулся в
Россию. В 1935 арестован.
344

Евреинов Николай Николаевич (1879—1953) — режиссер,.драматург, историк и теоре-
тик театра. Создатель «Старинного театра*, руководитель театра «Кривое зерка-
ло». С 1925 в эмиграции в Париже.
Зайцев Борис Константинович (1881—1972) — прозаик, мемуарист, переводчик. Ле-
том 1922 жил в курортном местечке Мисдрой близ Штеттина, с сентября того же
года — в Берлине, где регулярно посещал Клуб писателей и кафе «Ландграф».
В марте 1923 был избран вице-председателем Союза русских писателей и журна-
листов, параллельно сотрудничал в газете «Дни». Сотрудничал также в журналах
«Жар-птица», «Иллюстрированная Россия», «Окно», «Русские записки», «Со-
временные записки». В 1945 стал председателем Союза русских писателей и
журналистов в Париже. С 1950-х вел литературную страницу в «Русской мысли».
Зарецкий Николай Васильевич (1876—1959) — художник, автор иллюстраций к произ-
ведениям русской классики. В 1907—1908 рисовал для журналов «Весы» и «Зо-
лотое руно», занимался экслибрисом. В 1914 мобилизовался и в должности
младшего художника техотдела Главного интендантского управления работал
над эскизами военного обмундирования. В 1920 в Берлине стал председателем
Союза русских живописцев, ваятелей и зодчих. Иллюстрировал русские и не-
мецкие издания. С 1931 жил в Праге, где долгие годы был директором Русского
культурно-исторического музея. В 1933 устроил выставку рисунков русских пи-
сателей, благодаря которой, в частности, стали широко известны своеобразные
рисунки A.M. Ремизова.
Зензинов Владимир Михайлович (1880—1953) — публицист, прозаик, общественный
деятель, член ЦК партии эсеров. В 1919 входил в Уфимскую директорию. После
захвата власти в Омске А.В. Колчаком выслан в Китай. С 1920 живет в Берлине,
печатается в журналах и газетах «Воля России», «Голос России», «Дни», «Новая
Россия».
Зилоти Александр Ильич (1863—1945) — пианист, дирижер, педагог, музыкальный
деятель. В конце 1919 уехал в Финляндию, оттуда в Германию и в 1922 поселил-
ся в Нью-Йорке.
Иванов Федор Владимирович — журналист. Автор сборника статей о новой поэзии
«Красный Парнас» (Берлин, 1922). Участник альманаха «Струги», сотрудник
журнала «Новая русская книга».
Изюмов Александр Филаретьевич (1885—1950) — историк, архивист. С 1922 по 1923
находился в Берлине, читал лекции по русской истории в Русском научном ин-
ституте.
Ильин Владимир Николаевич (1891—1974) — православный богослов, историк ку-
льтуры, приват-доцент Киевского университета. Эмигрировал в 1919 через Кон-
стантинополь, с 1922 жил в Берлине, с 1927 — в Париже. В Берлине читал лек-
ции по философии, сотрудничал в религиозных журналах «Новый град»
и «Путь», был соредактором «Евразийского сборника», преподавал литургику
и философию в Богословском институте св. Сергия.
Ильин Иван Александрович (1883—1954) — правовед, религиозный философ, литера-
турный критик, публицист. В 1922 выслан из России с группой философов, уче-
ных и литераторов. Принимал участие в создании Русского научного института,
Религиозно-философской академии, Философского общества в Берлине.
Ирецкий Виктор Яковлевич (1882—1923) — писатель, автор трагикомедии «Мыше-
ловка» (1924), которая шла на русской сцене в Берлине. Сотрудник берлинского
журнала «Русское эхо».
Козин Василий Васильевич (1898—?) — поэт. Автор сборника стихов «Рабочий май»
(1922). Учился в студии Пролеткульта. Член редколлегии журналов «Гудки»,
«Кузница».
Каменский Александр Данилович (1900—1952). В 1915—1919 работал в Петроградской
консерватории. Гастролировал в Европе в 1923—1927.
Каминка Август Исакович (1865—1934) — публицист, издатель. Один из редакторов
берлинской ежедневной газеты «Руль».
Каралли Вера Алексеевна (1889—1972) — танцовщица, киноактриса. Ученица
А.А. Горского и исполнительница главных партий в ряде его постановок в Боль-
345

шом театре, партнерша В.Ф. Нижинского в парижской версии спектакля «Пави-
льон Армиды» («Русские сезоны», 1909, хореография М.М. Фокина). В 1914 на-
чала сниматься в кино. В 1918 эмигрировала. В 1919—1920 выступала в «Русском
балете» С. Дягилева.
Карсавин Лев Платонович (1882—1952) — историк-медиевист, философ и богослов.
Преподавал в Историко-филологическом институте, в Петербургском универ-
ситете и на Высших женских курсах; в 1916 защитил докторскую диссертацию.
В августе 1922 арестован, в ноябре — выслан из РСФСР. В эмиграции жил в Гер-
мании, с 1926 — во Франции. Был одним из идеологов евразийства, сотрудничал
в ежегоднике евразийцев «Версты» (1926—1928), печатался также в берлинских
библиографических изданиях («Новая русская книга», «Русская книга за грани-
цей») и в парижском религиозно-философском журнале «Путь». В 1922—1926 —
профессор Русского научного института и Русской философской академии
в Берлине. В 1928 переехал в Литву, где занял должность профессора по кафедре
всеобщей истории в Каунасском университете. В 1949 арестован в Вильнюсе ор-
ганами МВД. Умер от туберкулеза в лагерной больнице в Абези.
Касторский Сергей Васильевич (1898—1962) — литературовед. После возвращения из
эмиграции окончил Ленинградский педагогический институт. Основные работы
посвящены творчеству М. Горького.
Келлерман Бернхард (1879—1951) — немецкий писатель. Автор романа «Туннель»
(1913).
Кизеветтер Александр Александрович (1866—1966) — историк, политический дея-
тель, член ЦК партии кадетов. В 1903—1911 — приват-доцент Московского уни-
верситета. В сентябре 1922 выслан в Германию, вошел в состав Русской акаде-
мической группы. В эмиграции жил в Праге, преподавал в Русском университе-
те. Печатался в берлинской газете «Руль», рижской «Сегодня», в пражском жур-
нале «Своими путями», белградском «Русском архиве», парижских «Современ-
ных записках».
Кирдецов Григорий Львович (1880—1938) — журналист, мемуарист. Эмигрировал
в 1918 в Данию. С лета 1921 жил в Берлине. С 1924 — пресс-атташе советского
полпредства в Риме. Летом 1935 арестован.
Клингер Фридрих Максимилиан (1752—1831) — немецкий драматург, автор пьесы
«Буря и натиск» (1776), давшей название литературному движению в Германии.
Клюев Николай Алексеевич (1887—1937) — поэт новокрестьянского направления,
участник группы «Скифы». В начале 1930-х был выслан в Нарым.
Ключников Юрий Вениаминович (1886—1938) — политический деятель, специалист в
области международного права. Вместе с Ю. Потехиным организовал в Берлине
газету «Накануне». Участник литературного кружка «Академия прозы». Автор
драматических картин из русской жизни «Единый куст» (Берлин, 1923).
Колин Н. (наст, имя и фамилия Николай Николаевич Петлин, 1907—?) — драматург,
автор пьес «Красный призрак», «На закате красной звезды».
Корвин -Пиотровский Владимир Львович (1901—1966) — поэт, драматург. В 1920 эмиг-
рировал через Польшу в Берлин. В 1921—1923 — редактор отдела поэзии журна-
ла «Сполохи». Участник литературного объединения «Веретено», «Кружка дру-
зей русской литературы», «Кружка поэтов». Редактировал альманах «Струги»
(1923), сотрудничал в сменовеховской газете «Накануне».
Крейцер Конрадин (1780—1849) — немецкий композитор. После успеха своей первой
оперы «Комическое сватовство» (Фрейбург, 1800) приобрел известность как ав-
тор зингшпилей. Написал свыше 30 опер, в том числе «Конрадин Швабский»
(1812), «Либуше» (1822), «Мелузина» (1833).
Крейцер Леонид — дирижер филармонического оркестра. Ученик А.К. Глазунова.
С 1908 жил в Берлине в качестве пианиста и дирижера, с 1921 по 1933 был про-
фессором по классу фортепиано в Государственной высшей музыкальной школе
в Берлине.
Кречетов Сергей (наст, имя и фамилия Сергей Алексеевич Соколов; 1879—1936) —
поэт, журналист. За рубежом руководил издательством «Медный всадник». Со-
трудник журнала «Общее дело».
346

Кригер Владимир Александрович (1872—1932) — актер, режиссер. Учился на драмати-
ческих курсах П.М. Невежина в Москве. На сцене с 1890. Работал в антрепризах
Бородая, Солнцева. В 1902—1932 — актер театра Ф.А. Корща. Исполнял коме-
дийные роли.
Кроль Георгий Александрович (1893—1932) — ученик В.Э. Мейерхольда, театральный
деятель и кинорежиссер, писатель.
Крюгер Эммануил Эдуардович (1865—1938) — скрипач и педагог. С 1895 и до конца
жизни — солист оркестра Мариинского театра.
Кузмин Михаил Алексеевич (1875—1936) — поэт, прозаик, драматург, критик. Учился
в Петербургской консерватории. Писать начал в 1905. Вначале был близок к
символистам, затем — к акмеистам. Переводил Боккаччо, Апулея, Шекспира.
Писал музыку к своим песням и исполнял их.
Кузнецова Мария Николаевна (1880—1966) — оперная и камерная певица, балерина,
исполнительница народных танцев, музыкальный и общественный деятель.
Купер Эмиль Альбертович (1877—1960) — дирижер, скрипач, педагог, композитор.
Кусевицкий Сергей Александрович (1874—1951) — дирижер, контрабасист, музыкаль-
ный деятель, композитор, основатель и владелец «Российского музыкального
издательства» (1908). В 1920 эмигрировал, в 1921 организовал в Париже «Сим-
фонические концерты Кусевицкого». В дальнейшем постоянно жил в США,
с 1924 по 1949 руководил Бостонским оркестром.
Кусиков Александр Борисович (наст, фамилия Кусикянц; 1896—1970) — поэт-има-
жинист, автор сборника «Октябрьские поэмы» (Берлин, 1922). При поддер-
жке А.В. Луначарского в 1921 поехал в Берлин работать в редакции газеты
«Накануне».
Кускова Екатерина Дмитриевна (1869—1959) — общественный и политический дея-
тель, публицист, мемуарист. После революции активно участвовала в работе
Политического Красного Креста, Лиги спасения детей, Помгола. В 1921 вместе
с мужем С.Н. Прокоповичем арестована и отправлена в Вологду, летом 1922 вы-
слана из РСФСР. В эмиграции жила в Берлине, с 1924 — в Праге, с 1939 —
в Швейцарии. Председатель Политического Красного Креста в Берлине.
Лаврентьев Андрей Николаевич (1882—1935) — русский актер и режиссер. В 1902
принят в школу МХТ. В 1910—1918 — актер и режиссер Александрийского теат-
ра. Один из организаторов и руководителей (1919—1929) Большого драматиче-
ского театра им. М. Горького, где поставил спектакли «Дон Карлос» (1919),
«Огелло» (1920), «Король Лир» (1920) Шекспира, «Мятеж» Б.А. Лавренева
(1925). Играл героические и характерные роли.
Ланге Николай Николаевич (1858—1921) — русский психолог. Окончил Петербург-
ский университет в 1882. Работал в психологической лаборатории В. Вундта
в Лейпциге с 1883. Профессор Одесского университета в 1888—1921, организо-
вал одну из первых в России экспериментальных психологических лабораторий.
Разработал моторную теорию внимания.
Лаппо-Данилевская Надежда Александровна (1875—?) — драматическая актриса, пе-
вица, романистка. Печаталась в Берлине в 1922—1923.
Лежнев Исай Григорьевич (наст, фамилия Альтшулер; 1891—1955) — литературовед и
публицист. В 1922—1926 — редактор журнала «Новая Россия» сменовеховского
направления. После закрытия журнала был выслан из России.
Лидин Владимир (наст, фамилия В.Г Громберг; 1894—?) — русский писатель. С 1918
по 1920 вместе с П. Муратовым и М. Осоргиным заведовал московским отделе-
нием издательства «Всемирная литература».
Лисицкий Эль (1890—1941) — архитектор, график, типограф. В 1922 вместе с
И. Эренбургом выпускал международное обозрение современного искусства
«Вещь». Увлекался эстетикой конструктивизма.
Лукаш Иван Созонтьевич (1892—1940) — прозаик. Печатался с 1910. В 1918 прим-
кнул к Белой армии, сотрудничал в газетах белого Юга. В 1920 эмигрировал.
Жил в Софии, Берлине, Риге, Париже. Редактировал рижское «Слово», печа-
тался в берлинских газетах «Возрождение» и «Свободная речь», в журналах
347

«Жар-птица», «Иллюстрированная Россия», «Сполохи». Среди наиболее извест-
ных произведений — повесть «Граф Калиостро» (1925), роман «Вьюга» (1936).
Лукомский Георгий Крескентьевич (1884—1954) — искусствовед, художник, краевед,
художественный критик, историк архитектуры, график. В эмиграции с 1920 (Кон-
стантинополь, Италия, Германия, Франция, Англия). В 1920-е возглавлял художе-
ственный отдел берлинского журнала «Жар-птица», активно сотрудничал в смено-
веховских изданиях и издававшейся при советском посольстве газете. «Парижский
вестник», печатался также в «Русской книге», «Новой русской книге», «Сполохах».
Сотрудничал в «Накануне», устраивал выставки русского искусства в Берлине.
Лукьянов Сергей Сергеевич (1888—1938) — филолог-классик, историк искусства, пуб-
лицист, переводчик, журналист. С 1922 жил в Берлине. Член правления берлин-
ского Дома искусств. В 1923—1924 — соредактор газеты «Накануне». В 1927 вер-
нулся в СССР. Летом 1935 арестован.
Лундберг Евгений Германович (1883—1965) — писатель, автор книги «Записки писате-
ля» (Берлин, 1922), эмигрировал в Берлин. В 1924 вернулся в СССР.
Лунц Лев Натанович (1901—1924) — писатель, публицист. Один из участников груп-
пы «Серапионовы братья». С 1922 проживал в Берлине.
Лурье Вера Иосифовна (1901—?) — поэтесса, литературный критик, мемуаристка.
В 1921 через Ригу эмигрировала в Берлин. Член берлинских Союза русских пи-
сателей и журналистов и литературного объединения «Звучащая раковина».
Лухотин Далмат Александрович (1885—?) — экономист, литературный критик. Пе-
чатался в журнале «Воля России», «Новой русской книге», «Архиве русской ре-
волюции», газете «Руль».
Лядов Анатолий Константинович (1855—1914) — композитор, дирижер, педагог,
член Беляевского кружка. Сочинял романсы, симфонические миниатюры, де-
лал обработки народных песен, песен для фортепиано. Ему принадлежит замы-
сел балета «Жар-птица».
Ляцкий Евгений Александрович (1868—1942) — этнограф, фольклорист, историк лите-
ратуры, профессор Карлова университета в Праге.
Маклаков Василий Алексеевич (1869—1957) — адвокат, кадет. В 1917 — посол Вре-
менного правительства во Франции, затем остался в эмиграции. Возглавлял
Бюро по защите русских беженцев.
Маковский Сергей Константинович (1877—1962) — художественный и литературный
критик, поэт. Основатель и редактор петербургского ежемесячника «Аполлон»,
соредактор журнала «Старые годы». С 1920 жил в Праге, с 1926 — в Париже.
В 1921—1923 сотрудничал в берлинском журнале «Сполохи». В 1926—1932 заве-
довал отделом литературы и искусства газеты «Возрождение». В 1949—1959 воз-
главлял редколлегию издательства «Рифма». Кроме книг по искусству выпустил
восемь сборников своих стихотворений и два тома мемуарно-критических очер-
ков: «Современники» (1955) и «На Парнасе Серебряного века» (1962).
Малевич Казимир (1878—1935) — художник, график, теоретик искусства. Учился в
Училище живописи, ваяния и зодчества (1904—1905) и в студии Ф.И. Рерберга
(1905—1910) в Москве. Участник выставок «Бубновый валет» (1910), «Ослиный
хвост» (1912). В 1918 создал оформление первой постановки «Мистерии-буфф»
В.В. Маяковского. В 1919—1920 — преподаватель Народной художественной
школы в Витебске. Основатель супрематизма в живописи.
Малютин (наст, фамилия Итин) Яков Осипович. С 1911 — сотрудник Александрий-
ского театра. Крупные работы: Скалозуб («Горе от ума» А.С. Грибоедова, 1916)
и Несчастливцев («Лес» А.Н. Островского, 1918). Играл в основном романтиче-
ские и комедийно-сатирические роли.
Марголин Юлий Борисович (1900—1971) — прозаик, поэт, литературный критик.
В начале 20-х жил в Берлине, близок к сменовеховскому движению. Окончил
Берлинский университет.
Мариенгоф Анатолий Борисович (1897—1962) — поэт, драматург, участник группы
имажинистов.
Марков А. — агроном, экономист, публицист, общественный деятель. В эмиграции
сотрудничал в журнале «Свободная Россия».
348

Мартов Юлий Осипович (1873—1923) — политический и общественный деятель,
публицист, историк. В Берлине руководил заграничной делегацией РСДРП,
основал и возглавил вместе с Р. Абрамовичем журнал «Социалистический вест-
ник», а также издательство «Искра».
Масютин Василий Николаевич (1884—1955) — художник и график. В 1919—1920 соз-
дал серию ксилографии к своим фантастическим романам «Царевна Нефрет»
и «Дни творений». В 1921 переехал с семьей в Берлин. Иллюстрировал книги,
создавал декорации и плакаты для немецкой кинофабрики «Уфа». В 1923 в
берлинском издательстве «Нева» переиздана серия плакатов «Семь смертных
грехов». В 1930—1940 занимался прикладной графикой, делал обложки, торговые
марки, этикетки, афиши, рекламные плакаты. Был автором теоретических трудов
по графическому искусству. В Берлине в 20-е опубликовал монографии о выдаю-
щихся графиках А. Тулуз-Лотреке, Ф. Брэнгвине, П. Дюпоне и Т. Бьюике.
Матусевич Иосиф Александрович (1879—?) — писатель, в 1922 выслан за границу. Пе-
чатался в «Современных записках» (Париж).
Мельгунов Сергей Петрович (1879—1956) — историк, публицист, редактор и изда-
тель, политический деятель (член ЦК партии трудовиков). В эмиграции с 1922
(Германия, Франция). В Берлине возобновил издание журнала «Голос минув-
шего» (1913—1923) под названием «На чужой стороне», входил в состав редкол-
легии журнала «Борьба за Россию», печатался в парижской и берлинской перио-
дике. В 1949—1954 редактировал журнал «Возрождение».
Метнер Николай Карлович (1879—1951) — композитор, пианист, педагог. В сезоне
1921—1922 давал концерты в Берлине.
Метнер Эмилий Карлович (1872—1936) — владелец издательства «Мусагет», редактор
журнала «Труды и дни», был близко знаком с А. Белым и А. Блоком, с которыми
состоял в переписке.
Миклашевский Иосиф Михайлович (1882—1959) — музыковед. В 1905 окончил юри-
дический факультет Петербургского университета, в 1911 — Киевское музыка-
льное училище, до 1918 — директор Петроградского музыкального института,
затем «свободный художник». Автор романсов на стихи А.С. Пушкина.
Милюков Павел Николаевич (1859—1943) — историк, политический деятель; с 1907 —
председатель конституционно-демократической партии. Депутат III и IV Госу-
дарственной Думы. В 1906—1917 — соредактор газеты «Речь». В 1917 — министр
иностранных дел Временного правительства. В эмиграции с 1920. В 1922 на него
было совершено покушение в Берлине. Был редактором «Последних новостей»
(1921-1940) и «Русских записок» (1939).
Минчин Абрам (1898—1931) — живописец. В 1923 выехал в Берлин, где занялся сце-
нографией и кубизмом. В 1926 с группой художников перебрался в Париж, во-
шел в кружок X. Сутина и подружился с М. Шагалом, сильно повлиявшим на
его творчество.
Мирский Дмитрий Петрович (1890—1939) — литературный критик, публицист (часть
публикаций появилась за подписью Д.С. Мирский). В годы гражданской войны
участвовал в Белом движении. В эмиграции жил в основном в Лондоне. Был со-
редакторм евразийского ежегодника «Версты», печатался в еженедельнике «Ев-
разия», сотрудничал также в «Благонамеренном», «Звене» и «Современных за-
писках». Читал курс русской литературы в Королевском колледже в Англии.
В 1927 в Англии издал капитальный труд по истории русской литературы с древ-
нейших времен до 1925. В 1931 вступил в английскую коммунистическую пар-
тию, в 1932 вернулся в СССР. В 1937 арестован. Умер в лагере под Магаданом.
Моисеи Александр (Сандро) (1880—1935) — немецкий актер. По национальности ал-
банец. В 1905 работал в Немецком театре в Берлине, одновременно выступал
в театре «Камершпиле» под руководством Рейнхардта. Один из известнейших
актеров первой половины XX в. Значительные роли: Анри («Зеленый попугай»
А. Шницлера), Протасов («Живой труп» Л. Толстого), Никита («Власть тьмы»
Л. Толстого), Гамлет, Мефистофель. Обладал нервным, вибрирующим музыкаль-
ным голосом, редкой по выразительности мимикой.
349

Москвин Иван Михайлович (1874—1946) — актер, народный артист СССР, на сцене с
1896. С 1898 — актер МХТ. По предложению В.И. Немировича-Данченко ему
была поручена роль царя Федора в трагедии А.К. Толстого «Царь Федор Иоан-
нович». Эта роль сделала его знаменитым, играл он ее всю жизнь. Как режиссер
в МХТ ставил «Синюю птицу» М. Метерлинка (1918), «Ревизора» Н.В. Гоголя
(1908), «Месяц в деревне» И.С. Тургенева (1909).
Муратов Павел Павлович (1881—1950) — писатель, искусствовед, переводчик, изда-
тель. До осени 1923 жил в Германии, один из основателей «Клуба писателей».
Печатался в журнале «Беседа». Наиболее значитедьное произведение — книга
«Образы Италии».
Мякотин Венедикт Александрович (1867—1937) — историк, публицист, политиче-
ский деятель. С 1893 сотрудничал в журнале «Русское богатство». В 1906 участ-
вовал в создании Трудовой народно-социалистической партии, в 1917 стал ее
председателем. В 1918 руководил Союзом возрождения России. В 1920 аресто-
ван большевиками в Екатеринодаре, в 1921 освобожден по ходатайству В.Г. Ко-
роленко. В 1922 выслан из РСФСР. В эмиграции жил в Берлине, Праге, Софии.
С 1923 по 1925 читал в Русском научном институте в Берлине курс лекций «Рус-
ская история в XVI—XVIII веках». С 1924 преподавал в Русском университете
в Чехословакии, с 1928 — в Софийском университете. Печатался в парижских
«Современных записках», газетах «Последние новости», «Дни», «Сегодня», был
постоянным автором историко-литературных сборников «На чужой стороне».
Набоков Владимир Владимирович (до 1940 печатался под псевдонимом В. Сирин;
1899—1977) — поэт, прозаик, критик. В эмиграции с 1919. Окончил Оксфордский
университет, затем до 1937 жил в Берлине. Сотрудничал в газете «Руль», был по-
стоянным автором парижских «Современных записок». Участвовал в литератур-
ных альманахах «Грани», печатался в «Жар-птице», «Последних новостях», «Рус-
ской мысли», «Русском эхе», «Русских записках». В 1940 переехал в США.
Набоков Николай Дмитриевич (1903—1978) — композитор, музыкальный критик, пе-
дагог, мемуарист; двоюродный брат В.В. Набокова. Эмигрировал в 1919. Жил во
Франции, в 1933 переехал в США, с 1952 работал в Париже в музыкальной сек-
ции ЮНЕСКО. В 1920—1922 учился в консерватории в Штутгарте (Берлин).
В 1920-е—начале 30-х печатался в «Благонамеренном», «Числах». В 1928 для
труппы СП. Дягилева написал балет-ораторию «Ода» (по М.В. Ломоносову).
Позднее им были созданы балеты «Афродита» (1930) и «Мирный союз» (1934),
опера «Святейший дьявол» (1958).
Негри Пола (наст, имя и фамилия Барбара Аполония *Халупец\ 1894—?) — немецкая и
американская актриса, по национальности полька. С 1914 снималась на кино-
студиях Берлина в фильмах режиссера Э. Любича.
Никитин Николай Николаевич (1895—1963) — писатель. Член объединения «Серапи-
оновы братья». В 1923 совершил поездку по Европе, что нашло отражение в его
сборнике «Сейчас на Западе. Берлин—Рур—Лондон» (1924).
Николаевский Борис Иванович (1887—1966) — историк, политический деятель. Обо-
сновавшись в Берлине, выступал со статьями и обзорами в журнале «Новая рус-
ская книга» (1922—1923).
Новгородцев Павел Иванович (1866—1924) — философ права, общественный деятель.
Жил в 1920 в Берлине, сотрудничал в газете «Руль».
Нольде Борис Эммануилович (1876—1948) — общественно-политический деятель,
правовед, дипломат, историк, литературовед. Летом 1919 эмигрировал в Фин-
ляндию и затем в Париж. Близок к евразийскому движению.
Обухов А. — композитор. После революции в эмиграции.
Одоевцева Ирина Владимировна (наст, имя и фамилия Ираида Густавовна Гейнике;
1901—1990) — поэт, прозаик, мемуарист; жена Г.В. Иванова. В эмиграции
с 1922. В 1920—1930-е печаталась в парижских изданиях — «Благонамеренном»,
«Звене», «Новом доме», «Русских записках», «Сатириконе», «Современных за-
писках», «Числах». Отдельными изданиями выпустила романы «Ангел смерти»
(1928), «Изольда» (1929), «Зеркало» (1939). В 1987 вернулась в Россию.
Оксенов Иннокентий Александрович (1897—1942) — поэт, критик, переводчик.
350

Орлов Николай Андреевич (1892—1964) — пианист. В декабре 1921 по командировке
МУЗО Наркомпроса уехал в Германию.
Осоргин Михаил Андреевич (1878—1942) — прозаик, эссеист, публицист. Печатался в
газетах «Дни» и «Последних новостях», в «Современных записках».
Офросимов Георгий Викторович (псевдоним Ю. Росимов; 1894—1967) — поэт, детский
писатель, литературный и театральный критик. В Берлине редактировал журнал
«Музыка» (1923), участвовал в альбоме «Струги», сотрудничал с журналами
«Жизнь», «Новая русская книга», газетами «Руль», «Голос России».
Оцуп Николай Авдеевич (1894—1958) — поэт, критик, мемуарист, биограф Н.С. Гу-
милева. Был членом петроградского «Цеха поэтов». В 1922 уехал в Берлин. Пе-
чатался в берлинских и парижских литературных изданиях «Беседа», «Встречи»,
«Жар-птица», «Звено», «Новый дом», «Современные записки», «Эпопея».
С 1930 — редактор и постоянный автор журнала «Числа».
Петровская Нина Николаевна (по мужу Соколова-Кречетова; 1884—1928) — поэтесса
и переводчица. В «Огненном ангеле» В. Брюсов вывел ее под именем Ренаты.
Она уехала из России в 1911, жила в Италии, затем в 1923 переехала в Берлин и
позже — в Париж.
Пискатор Эрвин (1893—1966) — немецкий режиссер, руководитель театра в Берлине.
Плевицкая Надежда Васильевна (наст, фамилия Винникова; 1884—1941) — певица
(меццо-сопрано), исполнительница народных песен. Эмигрировала с Белой ар-
мией. В 1921 в Галлиполи четвертым браком вышла замуж за Н.В. Скоблина.
В 1922 гастролировала в Берлине. В 1925 выпустила автобиографическую книгу
«Дежкин карагод» (Берлин; обработка И.С. Лукаша). По данным архивов
ОГПУ, в 1930 была завербована НКВД. В 1937 арестована по обвинению в соу-
частии в похищении генерала Е.К. Миллера. Приговорена к 20 годам каторжных
работ. Умерла в реннской каторжной тюрьме.
Подгорный Николай Афанасьевич (1879—1947) — актер, педагог. В 1903 поступил
в МХТ. Участвовал в спектаклях Музыкальной студии МХТ. С 1919 — зав. труп-
пой и репертуаром МХТ. Один из основателей Школы драматического искусст-
ва (1913), первый выпуск которой заложил основу 2-й Студии МХТ.
Пожедаев Георгий Анатольевич (1897—1971) — график и сценограф. Учился у
Я.Ф. Ционглинского. В 1919 участвовал во 2-й Государственной выставке кар-
тин в Москве. Около 1920 эмигрировал. В 1922 работал декоратором в Русском
романтическом театре Б. Романова в Берлине, где устроил персональную вы-
ставку театральных эскизов и портретов. В 1920-е сотрудничал в различных
труппах Берлина, Бухареста, Вены; исполнил декорации и эскизы костюмов
к спектаклям «Князь Игорь», «Сирано де Бержерак», «Электра», «Макбет», «Ту-
рандот». В 1930-е поселился в Париже, где работал для театра-кабаре Н.Ф. Бали-
ева «Летучая мышь». Иллюстрировал книги Гоголя, Достоевского, Чехова.
Познер Владимир Соломонович (1905—1992) — писатель, поэт, киносценарист, мему-
арист. Дебютировал в 1921 во втором альманахе петроградского «Цеха поэтов».
В эмиграции печатался в берлинской «Эпопее», парижских «Звене» и «Совре-
менных записках», в 1928 выпустил книгу «Стихи на случай». Примыкал к объе-
динениям «Через» и «Кочевье». Окончил Сорбонну, с 1929 писал в основном
по-французски. В 1932 вступил в Компартию Франции. Несколько раз посещал
СССР.
Полетаев Николай Гаврилович (1889—1935) — поэт. С 1920 — участник «Кузницы».
Печатался также в журналах «Горн» и «Гудки».
Поляков-Литовцев Соломон Львович (1875—1945) — публицист, драматург, писатель.
В эмиграции с 1920. Опубликовал драму «Лабиринт» (Берлин, 1921). Сотрудни-
чал в журнале «Зеленая палочка», в газете «Последние новости».
Поппавский Борис Юлианович (1903—1935) — поэт, прозаик. В 1918 уехал с отцом на
юг России, в 1920 эмигрировал. До мая 1921 жил в Константинополе, затем не-
долго в Париже, с 1922 — в Берлине, где несколько месяцев обучался живописи.
В 1924 вернулся в Париж. В 1930—1934 был одним из ведущих сотрудников «Чи-
сел». Печатался в журналах «Встречи», «Современные записки». При жизни вы-
шла его единственная книга — сборник стихов «Флаги» (1931).
351

Попова Людмила Михайловна (1898—?) — поэтесса. Автор сборника стихов «Раз-
рыв-трава» (1925).
Постников Сергей Порфирьевич (1883—?) — политический деятель, литературный
критик, библиограф. Бывший член Учредительного собрания, заведующий биб-
лиотекой Русского заграничного исторического архива в Праге. Опубликовал
«Русскую зарубежную книгу», ч. 2. Библиографический указатель (Прага, 1924).
Потехин Юрий Николаевич (1890—1938) — публицист, журналист, драматург, проза-
ик; кадет. С февраля 1921 — участник политической группы «Смена вех». С 1922
жил в Берлине. Член редколлегии берлинской газеты «Накануне». В 1923 вер-
нулся в Россию, в середине 30-х арестован.
Потоцкая Мария Александровна (1861—1940) — актриса. Училась в Музыкаль-
ном драматическом училище Московского филармонического общества (1889—
1892). В 1892 дебютировала в Александрийском театре (Параша в «Горячем серд-
це» А.Н. Островского), где работала до 1929.
Прегель Софья Юльевна (1897—1972) — поэтесса. В эмиграции с 1929. Жила в Кон-
стантинополе, Берлине, Париже, в годы войны — в Нью-Йорке. Печаталась в
берлинских «Русских записках», парижских «Современных записках» и «Числах».
Присманова Анна Семеновна (наст, фамилия Присман, по мужу Гингер; 1892— 1960) —
писательница. С 1922 — в эмиграции в Берлине. Близка литературному объеди-
нению «Кочевье», посещала собрания «Круга». Печаталась в «Воле России»,
«Встречах», «Русских записках», «Современных записках». Выпустила три книги
стихов: «Тень и тело» (1937), «Близнецы» (1946), «Соль» (1949). В 1946 приняла
советское гражданство, однако в СССР не вернулась.
Пуни Иван Альбертович (1894—1956) — живописец, график, теоретик авангардизма.
В 1910-е экспонировался в парижском салоне «Независимых», петербургском
Союзе молодежи, московском «Бубновом валете». С 1918 — профессор Свобод-
ных художественно-учебных мастерских в Петрограде. В 1919 выехал в Финлян-
дию. Осенью 1920 приехал в Берлин, сблизился с немецкими художниками
(Рихтером, Эггелингом, Дусбургом, Беллингом). Вошел в «Ноябрьскую группу».
Провел персональную выставку в галерее «Der Sturm» (1921). С 1923 жил во
Франции. Сотрудничал в эмигрантской периодике, выпустил книгу «Современ-
ная живопись» (1923). С 1924 регулярно демонстрировал свои работы в салоне
Тюильри;^в 1920—1950-е провел ряд персональных выставок в Париже, Берли-
не, Нью-Йорке, Лондоне. После войны принял французское гражданство, был
удостоен ордена Почетного легиона.
Раевский Г.А. — прозаик, поэт. Брат С. Горного и Н.А. Оцупа.
Ракицкий Иван Николаевич (прозвище Соловей; 1883—1942) — художник, живший в
доме Горького как член семьи в 1919—1920, когда однажды в Петербурге при-
шел на Кронверкский в дом писателя (к чаю) и остался там до самой смерти
Алексея Максимовича.
Рафалович (Рафаилович) Сергей Львович (1875—1943) — поэт. Выпустил сборник сти-
хов «Зга» (Берлин, 1923). Сотрудничал в берлинском журнале «Студенческие годы».
Родченко Александр (1891—1956) — художник, график, скульптор, фотограф.
Романов Борис Георгиевич (1891—1957) — танцовщик, балетмейстер, педагог. Сын
гардеробмейстера Мариинского театра. Окончил Петербургское театральное
училище в 1909. Весной 1918 вошел в состав «Трудового товарищества» Театра
трагедии, созданного Ю. Юрьевым и объединившего видных деятелей русской
культуры (в их числе М. Горький, Ф. Шаляпин, С. Прокофьев). В 1920 уехал из
России сначала в Бухарест, затем в Берлин, где совместно с Эльзой Кругер орга-
низовал труппу «Русский романтический балет». В нее вошли, в частности,
Смирнова, ставшая впоследствии его женой, и А. Обухов. Основу репертуара со-
ставили одноактные балеты «Пир Гудала», «Пастораль» К. Глюка, «Арлекинада»
Р. Дриго, «Картинки боярской свадьбы». Труппа гастролировала по Центральной
и Западной Европе в течение пяти лет. В 1928—1934 исполнял, обязанности балет-
мейстера в театре «Colon» (Буэнос-Айрес). В том же качестве работал некоторе
время в Монте-Карло и Югославии, в Римской опере и миланском «La Scala».
352

Савицкий Петр Николаевич (1895—1968) — экономист-географ, историк, философ,
поэт, теоретик евразийства. Участвовал в Белом движении, в 1920 эвакуировался
в Галлиполи, оттуда перебрался в Софию, в конце 1921 — д Прагу. Вместе с
П. Сувчинским и Н. Трубецким издавал «Евразийский вестник» в Берлине в
1923—1925. Печатался в «Верстах», «Новом граде», «Русской мысли». В 1945
органами НКВД арестован в Праге и вывезен в СССР. После освобождения
из концлагеря в 1954 поселился в Подмосковье, в 1956 вернулся в Прагу.
В 1961—1962 находился в заключении.
Санин Александр Акимович (1869—1956) — режиссер, актер. Окончил историко-фи-
лологический факультет Московского университета, участвовал в спектаклях
Общества искусства и литературы (сначала под псевдонимом Бежин). С 1898 —
постоянно в труппе МХТ. Был сорежиссером К.С. Станиславского в спектаклях
«Царь Федор Иоаннович» (1898) и «Смерть Иоанна Грозного» (1899). В 1907 по-
ступил в зарубежную антрепризу СП. Дягилева, став с этого времени преиму-
щественно оперным режиссером. В 1913 вступил в созданный К.А. Марджано-
вым Свободный театр. В 1914—1915 — режиссер Московского драматического
театра. В конце 1922 выехал с больной женой в Берлин.
Сахаров Александр Семенович (1886—?) — танцовщик, хореограф.
Сахарова (урожд. фон дер Планиц) Клотильда Ивановна (1895—1971) — танцовщица.
Сегал Симон (1898—?) — живописец, график, художник прикладного искусства. До
1925 жил в России. Занимался в студии для начинающих художников, позднее
получил техническое образование, работал инженером. В 1925 уехал во Фран-
цию (Тулон), взял французское гражданство. Писал загородные пейзажи, порт-
реты, сцены из сельской жизни. В 1933 переехал в Париж. Галерея Бийе-Вормс
устроила выставку его гуашей на тему войны; в первый же день все его работы
приобрел американский коллекционер. Выставлялся в салонах Независимых,
Тюильри, Мая и Осеннем.
Серов Валентин Александрович (1865—1911) — живописец, рисовальщик. В 1890-е уча-
ствовал в передвижных выставках. С 1899 — член объединения «Мир искусства».
Слоним Марк Львович (1894—1976) — политический деятель, публицист, литератур-
ный критик, переводчик; член партии эсеров. В эмиграции с 1919. В Берлине в
1922 издал книгу «Русские предтечи большевизма». В 1922—1932 был соредакто-
ром и одним из основных авторов пражской «Воли России». Редактировал также
журнал «Новости литературы» (Берлин, 1922) и «Двунедельник литературы и ис-
кусства», «Новую газету» (Париж, 1931), печатался в белградском «Русском ар-
хиве». В 1928 организовал в Париже литературный кружок «Кочевье».
Смирнов Дмитрий Алексеевич (1870—1943) — артист оперы Мариинского театра
(1898—1923), концертный певец. Участвовал в «Русских сезонах». В 1920 гастро-
лировал в Берлине.
Смирнова Елена Андреевна (1878—1934) — балерина. Выступала на сцене Мариин-
ского театра (1906—1920), участвовала в «Русских сезонах».
Соболь Андрей (Юлий Михайлович, 1888—1926) — писатель, автор романа «Салон-ва-
гон».
Соколова Вера Сергеевна (1896—1942) — актриса. В 1915—1916 училась в театральной
школе Н.О. Массалитинова и НА Подгорного. До 1924 была актрисой 2-ой
Студии МХТ, в 1924 поступила в труппу МХТ. Вместе с театром гастролировала
в Берлине в 1922.
Соколов-Микитов Иван Сергеевич (1892—1975) — писатель, литературный критик. В
1922 сотрудничал в журнале «Новая русская книга» в Берлине.
Соловей — см.'Ракитский Иван Николаевич.
Станкевич Владимир Бенедиктович — поэт и литературный критик, член редколле-
гии журнала «Временник общества друзей русской книги». Автор героической
поэмы «Галлиполийский смотр».
Степун Федор Августович (печатался также под псевдонимом Н. Лугин; 1884—
1965) — религиозный философ, историософ, культуролог, социолог, историк
искусства, писатель и публицист. Образование получил в Гейдельбергском уни-
верситете. В 1922 был выслан, стал одной их самых знаменитых фигур культур-
23 - 9238
353

ной жизни русского Берлина. В 1926—1937 заведовал кафедрой социологии
в Дрезденском университете. Входил в состав редколлегии сборника «Логос»,
принимал участие в журнале «Новый град», сотрудничал в «Современных запис-
ках». С 1946 преподавал в Мюнхене.
Стриндберг Йухан Август (1849—1912) — шведский писатель, драматург, театраль-
ный деятель. Наибольшей известностью пользуются его пьесы 80—90-х, когда
он выступил одним из вождей натурализма. На русской сцене ставились:
«Фрекен Юлия» (1906, Новый театр, Петербург; 1909, Театр Корша, Москва),
«Отец» (1904, Александрийский театр), «Буря» (под названием «Самум», 1905,
театр В.Ф. Комиссаржевской, Петербург), «Эрик XIV» (1921, 1-я Студия МХТ, в
главной роли М. Чехов).
Ступницкий Арсений Федорович (1893—1951) — журналист, юрист. С начала 20-х жил
в Париже. Член парижского Союза русских писателей и журналистов.
Суворин Борис Алексеевич (7—1940) — журналист, писатель. Редактор газеты «Рус-
ское время» в Париже.
Сувчинский Петр Петрович (1892—1985) — философ, музыковед, литературный кри-
тик, пианист, педагог. В 1920 эмигрировал в Софию, затем поселился в Берлине;
вместе с П. Савицким, Г. Флоровским, Н. Трубецким основал культурное дви-
жение «Евразия». Возглавлял издательство «Евразия», входил в редколлегию
журнала «Версты» и газеты «Евразия». Помимо евразийских изданий печатался
в журналах «Вещь», «Путь», «Эпопея».
Сумский Соломон Гитманович (наст, фамилия Каплун, в печати появлялся также как
Каплун-Сумский; 1891—1940) — журналист, литературный критик. В 1910-е —
репортер «Киевской мысли». В начале 1920-х руководил книжным издательст-
вом «Эпоха», был членом редколлегии «Бюллетеня Дома искусств» в Берлине.
Сотрудник журнала «Новая русская книга», газет «Дни», «Последние новости»,
«Голос России».
Сушкевич Борис Михайлович (1887—1946) — режиссер, актер, педагог. Учился на ис-
торическом факультете Московского университета. Участвовал в студенческих
любительских спектаклях, где впервые встретился с Е.Б. Вахтанговым («Дачни-
ки», 1906). В 1908—1912 — сотрудник, а затем актер МХТ. Играл роль следовате-
ля в «Братьях Карамазовых» (1910). Один из инициаторов создания 1-й Студии
МХТ. Осуществлял постановку «Сверчка на печи» по Диккенсу (1914), «Двенад-
цатой ночи» У. Шекспира (1917), «Эрика XIV» А. Стриндберга (1921).
Сытин Иван Дмитриевич (1851—1934) — русский издатель-просветитель. Родился
в крестьянской семье. В юности служил в лубочной лавке купца П.Н. Шарапова.
В 1876 открыл в Москве свою литографию и стал выпускать лубочные картины.
В 1880-е становится самым популярным в России издателем лубочных (народ-
ных) книжек. В 1884 начал печатать в своей типографии книги издательст-
ва «Посредник», основанного В.Г. Чертковым при участии Л.Н. Толстого.
После 1917 типография была национализирована. Стал консультантом Госизда-
та, в связи с чем посещал в 1922—1923 Берлин. В 1928 ему была назначена пер-
сональная пенсия.
Татаринов Владимир Евгеньевич (1892—1961) — прозаик, литературный критик, жур-
налист. В ноябре 1920 через Константинополь и Вену приехал в Берлин. Член
берлинского Союза русских писателей и журналистов. В 1922 — участник лите-
ратурно-художественного объединения «Веретено». Сотрудник редакции газеты
«Руль». С начала 1930-х жил в Париже.
Татлин Владимир Евграфович (1885—1953) — художник, график, сценограф. Учился
в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (1902—1903; 1909—1910)
у В.А. Серова и К.А. Коровина. Преподавал в московском Вхутемасе
(1918—1921) и Вхутеине (1927—1930), в петроградской Академии художеств
(1921—1925), близок к кубизму и футуризму. Основоположник художественного
конструирования в СССР («Летатлин», 1930). Оформил свыше 80 театральных
постановок.
Терешкович Константин Андреевич (1902—1978) — живописец, график, театральный
художник. С сентября 1922 жил в Берлине, затем в Париже, где сделал шумную
354

карьеру, выставляясь в Осеннем салоне и Тюильри; устроил ряд персональных
выставок во Франции, Швейцарии, США. С началом Второй мировой войны
пошел добровольцем во французскую армию, позже участвовал в движении Со-
противления.
Трубецкой Николай Сергеевич (1890—1938) — лингвист, филолог, культуролог; идео-
лог евразийства. Эмигрировал в 1920, жил в Болгарии, Чехословакии, Австрии.
Основал Пражский лингвистический кружок, позднее возглавил кафедру сла-
вянской филологии в университете в Вене. В 1925 в Берлине была опубликована
его работа «Наследие Чингисхана. Взгляд на российскую историю не с Запада,
а с Востока», предназначенная для распространения в СССР. Сотрудничал в ев-
разийских изданиях, в том числе в ежегоднике «Версты».
Тэффи (наст, имя и фамилия Надежда Александровна Бучинская, урожд. Лохвицкая;
1872—1952) — прозаик, поэтесса, драматург. Принадлежала к числу ведущих со-
трудников петербургского «Сатирикона». В эмиграции с 1919. Жила в Париже,
печаталась в «Возрождении», «Грядущей России», «Жар-птице», «Звене», «Ил-
люстрированной России», «Отечестве», «Русских новостях».
Устрялов Николай Васильевич (1890—1937) — правовед, философ, политический де-
ятель. Главный идеолог «национал-большевизма» (сменовеховства).
Фальковский Евгений — юрист.
Фительсберг Гжегож (1879—1953) — польский дирижер, скрипач, композитор. Сын
дирижера русских военных оркестров. В 1914—1921 дирижировал в Петрограде
симфоническими оркестрами и оперными спектаклями в Театре музыкальной
драмы. В 1921—1924 дирижировал спектаклями «Русских сезонов» за границей.
Флоровский Георгий Васильевич (1893—1979) — философ и богослов. Один из сторон-
ников евразийства.
Фокин Михаил Михайлович (1880—1942) — танцовщик, балетмейстер, педагог.
С 1898 — артист Мариинского театра. Постоянный участник "Русских сезонов"
1910—1912. В 1913 гастролировал в Берлине. Весной 1918 эмигрировал в Сток-
гольм. В 1919 перебрался в Америку и открыл балетную школу.
Франк Леонхард (1882—1961) — немецкий писатель. Влияние на него экспрессионизма
проявилось в сборнике новелл «Человек добр» (1917). В романах «Шайка разбой-
ников» (1914), «Оксенфуртский мужской квартет» (1927), «Карл и Анна» (1927) ре-
алистическое изображение социальных конфликтов сочетается с остротой психо-
логических характеристик. В 1933—1950 находился в антифашистской эмиграции.
Франк Семен Людвигович (1877—1950) — религиозный философ, психолог, литерату-
ровед, экономист. Преподавал в Петербургском, Саратовском и Московском
университетах. С 1922 работал с Н. Бердяевым в Религиозно-философской ака-
демии в Берлине. В 1923 стал профессором, в 1931 — ректором Русского научно-
го института в Берлине; читал лекции в Берлинском университете. С 1937 жил
во Франции, с 1945 — в Англии.
Харитон Борис Осипович (1876—1941) — журналист, литературный критик, мемуа-
рист. Один из организаторов петроградского Дома литераторов. В 1922 выслан
из России. Поселился в Берлине. Член берлинского Союза русских писателей и
журналистов. В 1923 — соредактор берлинского журнала «Сполохи».
Хейфец Яша (наст, имя Иосиф; 1901—1987) — скрипач-виртуоз, педагог. Начало его
мировой славы положили семь концертов в Берлине, где он выступал с оркест-
ром Берлинской филармонии под управлением В. Сафонова и А. Никита.
Хенкин Владимир Яковлевич (1883—1953) — актер, исполнитель куплетов, имитатор.
Чабров Алексей Александрович (наст, фамилия Подгаевский; 1888—1935). Актер.
В ранней молодости был близок Скрябину. После принятия католичества жил в
монастыре в Бельгии. М. Цветаева посвятила ему поэму «Переулочки».
Чаянов Александр Васильевич (1888—1939) — ученый, экономист. Профессор Пет-
ровской сельскохозяйственной академии. Автор утопической повести «Необы-
чайные приключения графа Бутурлина» (1927).
Челищев Павел Федорович (1898—1957) — живописец, театральный художник. Зани-
мался в киевской студии А.А. Экстер. В 1919 эмигрировал. Работал в Русском
23*
355

романтическом театре, позже оформлял балетные постановки Дж. Баланчина,
Л.Ф. Мясина и др.
Чернов Виктор Михайлович (1873—1952) — политический деятель, публицист. В 1920
в связи с решением эсеров перевести издательство партийной литературы за гра-
ницу покинул Россию. Основал и до октября 1921 редактировал, партийный
журнал «Революционная Россия» в Ревеле, а потом в Берлине.
Черный Саша (наст, имя и фамилия Александр Михайлович Гликберг; с 1920 подписы-
вался также А. Черный; 1880—1932) — поэт, прозаик, переводчик, участник пе-
тербургского «Сатирикона». В 1920 перебрался в Берлин, где провел более двух
лет, сотрудничал в «Русской газете», «Руле», «Сполохах», редактировал литера-
турный отдел журнала «Жар-птица». Редактировал литературный альманах
«Грани» (Берлин, 1922—1923). Сотрудничал в Париже в возобновленном «Сати-
риконе», «Зеленой палочке», «Златоцвете», «Иллюстрированной России».
Чехов Михаил Александрович (1891—1955) — актер, режиссер, театральный педагог.
Племянник А.П. Чехова. В 1911 окончил Театральную школу А.С. Суворина в
Петербурге. В 1913 поступил в труппу МХТ, участвовал в работе 1-й Студии
МХТ и МХАТ 2-го. Наиболее яркие сценические образы, созданные в 1-й Сту-
дии МХТ, — Кобус («Гибель «Надежды» Г. Хейерманса, 1913), Калеб («Сверчок
на печи» по Ч. Диккенсу, 1914), Фрезер («Потоп» Бергера, 1915), Эрик XIV
(«Эрик XIV» А. Стриндберга, 1921). В 1919—1922 руководил «Чеховской сту-
дией», где занятия по системе Станиславского сочетались с экспериментами по
совершенствованию актерской техники. В 1924 становится во главе 1-й Студии
МХТ. В 1928 уходит из МХТ и уезжает за границу. Жил в США.
Чириков Евгений Николаевич (1864—1932) — прозаик, драматург, публицист, мемуа-
рист. В эмиграции с 1920 (Константинополь, София, Прага). Сотрудничал в
журналах «Борьба за Россию», «Жар-птица», «Русская мысль», «Современные
записки», «Сполохи», в газетах «Возрождение» и «Общее дело».
Шагинян Мариэтта Сергеевна (1888—1982) — русская советская писательница. Ав-
тор агитационно-приключенческой повести «Месс-Менд» (1923) и философски
насыщенных полемических очерков, книг о Гёте, Т.Г. Шевченко, Низами.
Шаршун Сергей Иванович (1888—1975) — живописец, график, литератор. С 1912 жил
в Париже. В начале 1920-х был членом объединения «Палата поэтов». В 1922
приехал в Берлин для организации Первой русской художественной выставки в
галерее Ван Димена. Участвовал в дадаистском движении. В 1930-е печатался в
«Числах» и альманахах «Круга». Автор эпопеи «Вслепую».
Шкапская (Андреевская) Мария Михайловна (1891—1952) — поэтесса. Сборник сти-
хов «Час вечерний» (1921) и «Барабан строгого господина» (1922) вышли в Бер-
лине. Лирика носила религиозный характер.
Шмелев Иван Сергеевич (1873—1950) — прозаик, публицист, мемуарист. В эмигра-
ции с 1922 в Берлине, с 1923 — в Париже. Сотрудничал в газете «Возрождение»,
журналах «Встречи», «Окно», «Современные записки».
Шпенглер Освальд (1880—1936) — немецкий философ-идеалист, историк, представи-
тель философии жизни. Развил учение о культуре как множестве замкнутых «орга-
низмов», выражающих «душу» народа. Автор книги «Закат Европы» (1918—1922).
Шрейдер Евгений Сергеевич — антрополог, сотрудник Музея Человека в Париже.
Штейнер Рудольф (1861—1925) — философ-мистик, основатель антропософии —
оккультно-мистического учения о человеке как носителе «тайных» духовных
сил. Организовал Антропософское общество и Центр духовной науки в Дорнахе
(Швейцария).
Штеренберг Давид Петрович (1881—1948) — живописец, график. В 1922 был назна-
чен заведующим отделом художественного образования Наркомпроса, занимал-
ся Первой русской художественной выставкой в Берлине (1922). В 1928 избран
членом-корреспондентом Союза -немецких художников книги.
Эдуардова Егения Платоновна — солистка Мариинского театра, создатель Русской
балетной школы за границей. В 1920 была приглашена в Берлин для постановок
в немецких театрах. В 1923 германский оперный театр «Большая народная опе-
ра» пригласил ее в качестве постановочного балетмейстера, ставила балеты
356

и оперы: «Самсон и Далила» К. Сен-Санса, «Снегурочка» и «Царская невеста»
Н.А. Римского-Корсакова, «Проданная невеста» Б. Сметаны, «Царь и плотник»
А. Лорцинга.
Южный Яков Давидович (1883—1938) — руководитель русского кабаре «Синяя пти-
ца» в Берлине. С 1921 по 1929 в постоянных разъездах по Европе; выпустил во-
семь программ.
Юрьевская Зинаида (1896—1925) — артистка оперы, концертная певица (сопрано). В
1921 выехала в Германию и получила возможность выступать на сцене Государ-
ственной оперы в Берлине.
Юшкевич Семен Соломонович (1869—1927) — прозаик, драматург. В 1920 эмигриро-
вал, в 1921 жил в Берлине, затем в Париже. В Берлине издал «Похождения Леона
Дрея», «Эпизоды».
Яблоновский (наст, фамилия Потресов) Сергей Викторович (1870—1929) — журна-
лист, театральный критик. Окончил историко-филологический факультет Мос-
ковского университета. С 1901 работал в газете «Русское слово», сотрудничал в
журнале «Рампа и жизнь». Писал статьи по вопросам драматургии, актерского
искусства, русской театральной критики (книга «О театре». М., 1909; статьи о
М.С. Щепкине, П.А. Стрепетовой, В.Ф. Комиссаржевской, М.Н. Ермоловой,
И.М. Москвине). В 1917 эмигрировал в Берлин, затем жил во Франции.
Явленский Алексей Георгиевич (1864—1941) — художник. В 1924 вместе с П. Клее, Л.
Фейнингером и В. Кандинским вошел в группу «Четверо синих», выставки ко-
торой проводились в различных городах Германии.
Яковлев Александр Евгеньевич (1887—1938) — живописец, график, монументалист,
сценограф, педагог.
Яковлев Конрад (наст, имя Кондрат Николаевич; 1864—1928) — русский актер.
В 1890—1895 работал в московском театре Корша, в 1895—1898 — в театре ка-
занско-саратовского Товарищества Бородая, в 1898—1906 — в петербургском
Театре литературно-художественного общества. С 1906 в труппе Александрий-
ского театра. Особенно прославился в роли Порфирия Петровича в «Преступле-
нии и наказании» Ф.М. Достоевского. В 1922 выезжал на гастроли с театром
в Берлин.
Яннингс Эмиль (1884—1950) — немецкий актер. С 1914 — один из ведущих актеров
Немецкого театра М. Рейнхардта (Берлин). Известность принесли костюм-
но-исторические фильмы режиссера Э. Любича и Д. Буховицкого, в которых он
снимался.
Ященко Александр Семенович (1877—1934) — издатель, библиограф, правовед. В 1896
окончил ставропольскую гимназию и поступил на математический факультет
Московского университета, тогда же перевелся на юридический. В 1909—1913
был профессором Юрьевского университета, в 1913 защитил диссертацию в Мо-
скве. Входил в группу литераторов и философов, объединившихся вокруг жур-
нала «Народоправство». В 1919 в составе делегации прибыл в Германию для об-
суждения дополнительных параграфов к Брестскому миру и отказался вернуться
в Россию. Печатал литературно-библиографические статьи в журналах «Жизнь»
и «Русский эмигрант», «Вестник самообразования». В 1912 в Берлине под его
руководством вышли девять номеров библиографического журнала «Русская
книга» (затем с 1922 «Новая русская книга»). Принимал активное участие в дея-
тельности берлинского Дома искусств, готовил к изданию русско-немецкие сло-
вари. С 1924 — профессор юридического факультета Каунасского университета,
где получил в дальнейшем должность заведующего кафедрой международного
права. В 1931 в Каунасе вышел первый том его «Курса международного права».
В начале 1930-х вернулся в Берлин.

Именной указатель
Абрамович Р.А. (Рейн) 77
Августин 214
Аверченко А.Т. 12,46, 165, 171
АгнивцевН.Я. 111-113, 177
Агранов Я.С. 81
Адамович Г.В. 47, 83, 151, 225, 337
Адлер Б.Ф. 129
Айзенвальд 139
Айнштайн К. 333
Айхенвальд Ю.И. 50, 56, 74, 78, 88, 89,
147, 168, 169, 172, 189. 191, 283, 287,
290,291,300,309-311
Аквинат 214
Алданов М.А. 57, 83, 86, 171, 172, 225,
278, 337,
Александров Г. 329
Александровский В.Д. 22, 55, 102
Алексеев Г.В. 23, 45, 57, 78, 89, 147,
151, 162, 166, 167, 180, 276, 277, 337
Алексеев Н.Н. 148, 291, 300
Альтман Н.И. 50, 74, 96, 263, 318
Алянский СМ. 50
Амфитеатров А.В. 129
Амфитеатров-Кадашев В.А. 50, 89
Андреев А.В. 112, 318,337
Андреев В.Л. 6, 88, 158, 186, 195, 223,
235
Андреев Л.Н 55, 100, 111, 158, 186,
195,223, 235
Андреева М.Ф. 230, 250, 255, 260, 275
Андроньев 227
Аничков Е.В. 129
Аничкова Г.Е. 77
Апаньин Е.А. 77
Аполлонский Р.Б. 106
Арагон Л. 72
Арапов П. 325, 326
Арманд И. 142
Арнштам А.М. 77
Аронсон Б. 77, 151
Арсеньев А.А. 102, 114
Арсеньев Н.С. 294, 300
Архипенко А.П. 96, 185, 226
Арцибашев М.П. 129
Асеев Н.Н. 81, 236
Ахматова А.А. 22, 132, 243
Ашукин Н. 147
Бабель И.Э. 81
Бабкина 259
Байков А.Л. 148
Бакланов Г.А. 46, 100, 114
Бакунин М.А. 323, 334
Балиев Н.А. 57, 100, НО
Бальмонт К.Д. 53, 123, 129, 175, 256
Банд М. 45
Банин А.Г. 77
Баратынский Е.А. 188, 202
Барац Л.Г. 294, 300
Барладеан А.Г. 77
Бартолус 41
Батюшков К. Н. 188
Бахран П. 77
Бахрах А.В. 57, 85, 148
БекефиА.Ф. 110
Беклемешев (Касьян Прошин) 329
Беленсон Е. 77
Белецкий 50
Белкин В. 45
Белобородова А.В. 77
Белоусов В.Я . 114
Белоцветов Н.Н. 280, 310
Белоцветов С.А.. 50
Белый А. 6, 12, 45, 47-52, 57, 69, 70,
74-79, 84, 87-89, 96, 123, 127, 129,
130, 137, 144, 146, 183-189, 191-196,
198-203, 205-213, 216-223, 230,
241, 242, 244, 247, 262, 263, 274
Беляев Н.Ф. 299, 310
Бемер М.Н. 60
БемэГ.Г.43, 311
Бенджамин В. 33
358

БенуаА.Н. 129,262,316,318
Беранже П. 256
Берберова Н.Н. 130, 205, 263, 269
Берг А. 93
Бергельсон Д. 162
Бергер Э. 10, 132
Бердяев Н:А. 5, 13, 50, 75, 78, 86, 114,
139, 146, 216-218, 222, 283, 287, 288,
290-292, 300, 309, 310, 337
Берман Л. 318
Бернацкий М.Б. 287, 288, 292, 300
Бестунич 68
Бетховен Л. 234
Бехтеев В. 320
Билибин И.Я. 318
Бирмак 105
Бисмарк О. 152, 334
Бланк P.M. 76, 77
Бланки 256
Блок А.А. 50, 57, 70, 96, 100, 111, 112,
121, 123, 129, 134, 187, 188, 189, 191,
192, 211, 214, 226-230, 253, 259, 279
БлокЛ.Д. 211, 215
Блох Р.Н. 279, 280
БлохЯ.Н. 311
Боберман В. 320
Бобрищев-Пушкин А.В. 249, 328
Богатырев П. Г. 79, 88
Боголепов А.А. 183, 287, 291, 300, 310
Богомолов Н.А. 156
Богуславская К.Л. 75-77, 226, 318
Бодлер Ш. 253
Божнев Б.Б. 90
Бокль Г.Т. 15
Болеславский Р.В. 103, 112
Боннар П. 192
Борисов Б.Р. 106
Боровский А.К. 100, 114
Борткевич 307
Брак Ж. 192
Браун Ф.А. 129, 130
Брегель П. 268
Брейтман Г.Н. 44
Брехт Б. 333
Брик Л.Ю. 50, 71, 130,264
Брик О.М. 81
Бродский Б. 77, 212
Бройдо Е.Л. 77
Бромлей Н.Н. 105
Бруцкус БД. 287, 288, 292, 300
Брюсов В.Я. 49, 52, 53, 69, 140
Будберг М.Н. (Закревская-Бенкендорф)
254,261,262
Булгаков М.А. 55, 129, 132, 158
Булгаковы В. и Л. 113
Бунин И.А. 69, 90, 123, 140, 150, 191, 224
Буренин 146
Бурлюки Д. и В. 320
Бурцев В.Л..68, 69, 175, 176
Бурышкин П.А. 287, 298
Бухарин Н.И. 8, 137
Бьюкенен Дж. 261
Вайскопф 7
Вакье 69
Валентинов Н. см. Вольский Н.В
Валери 253,. 256
Вальден 64
Вальтер В.В. 77
Вальтер P.P. 77
Василевский И.М. (Не-Буква) 69, 73,
154, 163, 249
Васильева К.Н. 184, 206, 210, 213, 216, 218
Васильчиков И.А., кн. 298, 310
Ватерман 69
Вахтангов Е.Б. 23, 57, 104
Вегенер П. 55
Вейдле В.В. 51
Вейман А. 8
Велигорский В. 192
Венгерова З.А 45, 50, 76-79, 132, 146
Венус Г. 55, 57, 89, 151, 158
Вербицкая А.А. 49, 163
Вергилий М.П. 192
ВеревкинаМ. 316, 320
Вермель С. 100, 325
Вернадский Г.В. 309
Вертинский А.Н. 115
Вестерман И.Н. 77, 78
Ветлугин А. (Рындзюн В.И.) 84, 147, 154
Видревич С. 77
Вильде Б.В. 280
Виртбб
Витни Т. 145
Витте СЮ. 173
Вишневский Вс.В. 57, 100
Вишняк А.Г. 53, 56, 69, 70, 77, 85, 129,
231,241,244,246,247
Войтинский B.C. 155
Волжанин О.А. 103
Волковыский Н.М. 88
Волконский СМ. 241
Волошин М.А. 132, 143, 158
Вольский А.П. 77, 159
Вольский Н.В.(Валентинов Н.) 154, 208
Вольф 252
Вонлярский 192
Воскресенский-Ипполитов В. 77
Врангель П.Н. 40, 93, 94
Вронский В.М. 38, 102, 103, 107
Вугман Я. 77, 89, 154
Вырубов 114, 337
Выставкина Е. 148
Вышеславцев Б.П. 50, 53, 78, 147, 217,
218,287,290, 300,309,311, 337
Вышинский А.Я. 80, 81
359

Габо НА. 96, 318
Газенклевер В. 64
Гайдаров Вл. 98, 104, 114
Гамсахурдия Т. 109
ГанзенЦ. 114,337
Гарбузова Рл114
Гарриман Э. 329
Гартман ДА. 76, 77, 79
Гартман ФА. 78
Гвиадзовская Е.Д. 77
Геббельс Й. 183
Гейне Г. 29
Гейнцеп 66
Геллер Е.Г. 77
Гельфман Г. 68
Гепнер В.П. 77
Германова М.Н. 46, 57, 100, 114, 377
Герцен А.И. 66, 120, 130, 274
Гершензон М.О. 48, 52, 54, 87, 200, 217
Гершун Б. 311
Гершун Д.Б. 77
Гессен В. 43, 44
Гессен И.В. 50, 74, 78, 80, 84, 120, 122,
127, 157, 168
Гессен СИ. 139, 147, 156, 172, 287, 290,
300,309-311
Гешт 287
Гёте В. 15, 253, 334, 395
ГзовскаяО.В. 98, 104, 114
Гиацинтова СВ. 105
Гилль И.Ф. 61
Гинзбург Н.И. 287, 292, 300, 310
ГингерА.С 89
Гинденбург 334
Гиппиус З.Н. 69, 90, 224, 270, 320
Гитлер А. 282, 323, 335
Глазунов А.К. 100, 106, 114, 115, 337
Гликман см.: Ирецкий В.Я.
Гобино 46
Гогель С 148, 287, 291, 309, 337
Гоголь Н.В. 16, 120, 123, 132, 225, 253, 256
Голицын Б А. 60
Голлербах Э.Ф. 130, 147, 158
ГолсуорсиДж. 130
Голубев 35, 43
Голубева 105
Гольденберг ВА. 43, 50
Гольденвейзер А.Б. 311
Гончарова Н.С 316, 318
Горева К.М. 109
Горин-Горянов Б А. 105
Горлин М.Г. 279, 280
Горнфельд 11
Горный С. 89, 163, 165, 172, 178
Горовиц Вл. 114, 337
Городецкий СМ. 177
Горький М. 6, 22, 50, 55, 69, 72, 77, 96,
123, 127, 129, 130, 140, 155, 181, 186,
212, 214, 230, 249, 250,252-264, 268-271
Гофман М.Л. 50, 87, 202
ГрауданН. 78, 114
Грегер В. 77
Греч В. 114
Гречанинов А.Т. 100, 114, 337
Гржебин З.И. 53, 55, 69, 77, 123, 127,
130, 162, 186, 229, 232, 262, 271
Григорьев БД. 117, 147, 318, 337
Гризелли О." 77
Гримм Э.Д. 328
Гришина А.Д. 98
Гросс Г. 67
Гуковский А.И. 50
Гуль Р.Б. 55, 77, 86, 143, 144, 155, 244
Гумилев Н.С. 22, 81, 129
Гурвич Г.Д. 309
Гуревич см. Двинов Б.
Гусев-Оренбургский СИ. 147
Гугнов ЕА. 129
Гучков А.И. 69
Давац В.Х. 57
Давыдов Д. 11
Давыдова Н. 168
Даговер Л. 179
Далин Д.Ю. (Левин) 50, 77, 84, 151
Даманская А.Ф. 77, 148
Даманский А.И. 103
Дан Ф.И. (Гурвич) 151, 309, 331, 332
Данилевский Н.Я. 331
Датанер Л. 35
Двинов (Гуревич) Б. 151
ДевильерЕ. 109, ПО
Демидов А.А. 109
Деникин А.И. 40
Денисов В. 320
Державин Г.Р. 188
Десницкий В.А. 123
Деспотули В.М. 177
Джанумов Ю. 279, 280
Джаншиев 20
Джойс Дж. 253
ДобертП. 100, 114
ДобровейнИА. 115,262
Добужинский М.В. 52, 316, 318
Довгело СП. 146
ДолиновА.И. 105, 114
Дорошевич В.М. 174
Достоевский Ф.И. 63, 84, 123, 226, 227,
253,257,311
Дроздов А.М. 23, 45, 77, 88, 123, 148,
154, 162, 180
Дуван Т. 38, 102 .
Дуван-Торцов И. 98, ПО
Думбадзе 177
Дункан А. 73, 84, 249, 270-272, 274,
275, 278
360

Дыдышко К.В. 77
Дьякова О.Л. 10, 15, 132
Дюбуа А 151
Дюшен Б.В. 77, 154
Дягилев СП. 109, 273
Евелинов 4'6, 98
Евклид 214
Евреинов Н.Н. 114
Егорова Л.Н. 114,311
Елпатьевский 257
Ельяшевич В.Б. 307
Еремеев О. 197
Ермоленко-Южина Н.С. 114
Есенин СА 22, 55, 69, 73, 75, 96, 127,
132, 146, 147, 166, 195, 249, 270-278
Ефимовский ЕА 311
Ефрон СА. 77
Жаботинский В. 311
Жаров С А 115
Жид А. 253
Жуков Г.К. 168
Зайцев Б.К. 50, 51, 53-55, 78, 86, 89,
127, 144, 191, 216, 217, 218, 222, 232,
235, 236, 250, 337
Зайцев Л.М. 307
Зайцева ВА. 239
Зак Л. 320
Закс А.С. 134
Залит К.Ф. 77
Залкинд Н.Л. 77
Залтупин А.С. 77
Залтупина НА. 77
Замятин Е.И. 22, 123, 245
Зарецкий Н.В. 146, 236, 274
Заславский 0.114
Захаров Б. 114
Звездич П.И. 77
Зданевич И. 45, 90, 267
Зеликман 35
Зельгейм В.Н. 35
Зензинов В.М. 50
Зилоти АИ. 100, 114
Зильберберг Н.З. 77
Зинкевич М. 132
Зиновьев А. 322, 323
Зиновьев Г.В. 81, 255, 258
Зозуля 262
Зубашев Е.Л. 287
Ибсен Г. 253
Иван Грозный 73
Иванов Вс. 22, 81, 96, 132, 188
Иванов Г.В. 6, 7, 47, 81, 132, 337
Иванов Ф.В. 57, 77, 88, 144, 146, 148
Иванович Ст. 77
Издебский В. 320
Изюмов А.Ф. 148
Ильин В.Н. 325, 326
Ильин И А 284,287,288s, 290-292, 309-311
Ильин МА. (Осоргин МА.) 13, 182
Ильина Н.Н. 102, 105
Ионов И. 157
Иоффе АА 8, 137
Ирецкий В.Я. (Гликман) 10, 50, 88,
180, 318, 320
Исакова 105
Истомина К.Л. 61
Исцеленов Н.И. 77, 78
Йогихес Л. 334
Каган А.С. 294, 300
Каган НА. 77
Казанова Дж. 57
Казин В.В. 15, 23, 207, 276
Кайранский 69
Каледин AM. 55
Калигари 66
Каликер А.В. 77
Калитинский А.П. 300
Кальма 78
Калытун (Каплун)-Сумский Г.С. см.
Сумский Г.С.
Каменев Л.Б. 9
Каменский АП. 162
Каминка АИ. 157, 287, 288, 298, 300,
307, 309, 310
Кан35
Кандинский В.В. 316, 320, 333
Кант И. 18, 19, 214
Каплан 35
Каплун С. 85
Каппель В.О. 328
Каралли ВА. 38, 109
Кареев 18, 19
Карлейль Т. 278
Карсавин Л.П. 55, 86, 147, 283, 287,
290, 300, 309, 316
Карсавина Т.П. 46, 113
Касторский СВ. 114
Катаев В.П. 55, 132, 158
Кафка Ф. 253
Качалов В.И. 57, 100, 105
Келлерман Б. 62, 123
Керенский А.Ф. 50, 54, 68, 337
Кефали (Камермахер) М. 151
Кизеветтер А А. 139, 283, 287, 288,
290-292, 300, 310, 337
Кирдецов Г.Л. 153, 157-159
Кирилл Владимирович, князь 54
Кирхнер О. 149
КитаинА 114,337
Киш7
Кларк Б. 130
361

Клингер Ф.М. 202
Клопотовский В. (Лери) 77
Клюев Н.А. 22, 55, 193
Ключарев 105
Ключников Ю.В. 55, 154, 158, 249, 31
328, 330, 332
Книппер О.Л. 57, 100
Князев А. 177
Коган И.Г. 298
Коган М. 320
Козинцева-Эренбург Л. 85
Койген Д.М. 77
КолинН-Н. 103, 114
Колчак А.В. 40
Колышко И.И. 173
Кольвиц К. 316
Конт О. 19
КооненА. 103, 114
Корвин-Пиотровский Вл.Л. 148, 158,
275, 279, 280
Коровин К.А. 316, 318
Короленко В.Г. 75, 97
Котляревский Н. 79, 84
Кочак А.В. 328
Крамле 48
Крандиевская Н.В. 77, 255, 271, 275, 2
Красин Л.Б. 75, 137
Краснов П.Н. 6, 57, 68
Краснопольская 114, 311
Крейцер Л. 114
Кречетов С. 50
Кригер В. 109
Кроль ГА 38, 85, 102, 103
Крупская Н.К. 142
Крыжановская М.А. 114, 337
Крюгер Э. 106, 109
Крючков П.П. 250, 261
Кубрик Дуля 90, 234
Кузатов 90, 93
Кузмин М.А. 132, 229
Кузнецов С. 114
Кузнецова М.Н. 109
Кузьмин-Караваев Д.В. 311
Кулишер А.М. 287,288, 291, 300
Купер Э.А. 100, 114
Куприн И.А. 127
Курочкин 256
Курский 9
Кусевицкий С.А. 114,337
Кусиков А.Б. 55, 72, 75, 80, 132, 147, 149,
158, 195, 208, 249, 271, 273-275, 277
КусковаЕД. 78, 311,337
Кугепов А.П. 94, 175
Куяций41
Кякшт Л.Г. 102
Лаврентьев А. 50, 250
Лагорно А.А. 77
Лагорно М.А. 77
Ладыжников И.П. 10, 69, 120, 121, 134,
153, 252, 262
Лазерсон М. 309
Лампе А.А. 182, 183
Ланге Н. 184, 185
Ланговой А. 326
Ландау ГА 182,311
Лапло-Данилевская НА. 49
Ларин 137
Ларионов М.Ф. 226, 316, 318
Лацис А. 333
Леви-Ленц 35
Левин СИ. 44
Левин см. Далин Д.Ю.
Левинсон А.Г. 109, 123
Левинэ Е. 334
Левитин-Краснов А. 329
Лежнев И.Г. 50
Лейзеганг Г. 130
Ленин В.И. 142, 143, 255, 278, 323, 329
Ленская Е.О. 35
Леонтьев К.Н. 331
Лермонтов М.Ю. 86, 123, 132, 188, 189
Лесков Н.С. 72, 226
Либерман С. 69, 89
Либкнехт К. 68, 334
Лидии В. 50, 51, 53, 55, 62, 85, 96, 103,
147, 158, 162
Липман М.М. 298
Лисицкий Эль (Л.М.) 65, 71, 75, 85, 96, 316
Лисичкина 114
Ллойд-Джордж Д. 66
Локкарт Р. 261
Лопе де Вега 49
Лорк 103
Лосский Н.О. 287
Лоуренс Г. 253, 256
Лужский 118
Лукаш И.С. 89, 178-180
Лукомский Г.К. 106, 127, 147, 316
Лукьянов С.С. 151, 1Я 157, 158, 328, 332
Луначарский А.В. 263, 270, 278, 316
Лундберг Е.Г. 77, 80, 88, 89, 130, 146 •
Лунц Л.Н. 6, 48, 54, 130
Лурье В.И. 85, 88, 205, 218
Лурье М. 78
Лутохин Д.А. 148
ЛуцД. 318
Львов Л.И. 300
Любич 320, 337
ЛюбошицЛ. 114
Люксембург Р. 68, 335
Лядов 106
Ляцкий Е.А. 50
Мазинг 10
МакАртур 335
362

Маклаков В.А. 156, 158, 331, 332
Маковский С.К. 50
Максин М. 102
Максина М.К. 37, 38
Малевич К.С. 7, 64
Малютин 105
Мандель Ж. 81
Мандельштам О.Э. 153, 154, 158, 189, 242
Манн Т. 75, 333
Марголин Ю.Б. 158, 270
Мариенгоф А.Б. 132, 158, 274
Марков ПА 68, 287, 292, 300, 310, 311
Марр 22
Мартов Ю.О. 54, 77, 84, 151
Марченко Н.В. 326
Марьянов С. 318
Масленников А.М. 311
Массалитинов И.О. 46, 57, 114, 311
Масютин В.Н. 77
Масютина 50
Матисс А. 192
Матусевич И.А. 88
Маяковский В.В. 7, 22, 45, 51, 55, 65,
67, 69, 70, 74, 75, 81, 82, 84, 90-96,
127, 147, 149, 185, 189, 214, 223, 231,
232, 234, 235, 237, 239, 243, 272, 274
Меерсон Л. 103, 144, 337
Мейерхольд Вс.Э. 65
Мейчик А.Д. 77, 78, 114
Мелких СМ. 294, 300
Мельгунов СП. 19, 20, 21, 27, 86, 337
Менжинский В.Р. 137, 139
Мережковский Д.С 90, 224, 270, 333
МетнерН.К. 100, 114, 115,337
Миклашевский Б. 50, 267
Милиотти НД 76, 77, 79, 84, 147, 318, 337
Миллер Е.К. 115
Милюков П.Н. 68, 331,332
Минский Н.С 45, 49
Минчин А. 226
Мирский (Святополк) Д.П. 70, 75—79,
84, 85, 96, 97, 145-147, 151, 272, 273,
326, 337
Могилевский А. 320
Мозалевский И.И. 45, 129
Моисеи А. 103
Моммсен 12
Москвин И.М. 100, 117, 118
Муншгейн Л.Г. (Лоло) 98
Муратов П.П. 50, 51, 53, 55, 78, 87,
216-218, 309, 337
Муратова М. 98
Муссолини Б. 65
Мякотин ВА 283, 284, 309, 337
Набоков В.В. (Сирин) 6, 45, 50, 57, 68,
88, 89, 179, 191, 279-281
Набоков В.Д. 75, 307
Набоков НД. 273
Нагель О. 316
Надсон СЯ. 49, 84
Надь М. 65
Наживин И.Ф. 70
Назимов В.Я. 44
Нансен Ф. 8
Нарбуг Е. 129
Неверов А.С 158
Неволина Б'. 98
Неволина О.Г. 37
Негри П. 200
Нексе А. 7
Неманов Л.М. 77, 84
Немирович-Данченко Вас. И. 49, 105,
172, 173,311
Нижинская О.Г. 37
Никитин Н.Н. 48, 49, 84, 132, 158
Николаев 261
Николаева Е. 37, 101
Николаевский Б.И. 80, 142, 151-154, 156
Николай I 9
Никулин Л.В. 158
Новгородцев П.И. 291, 300, 309, 337
Новиков М.М. 287, 294, 300, 309
Нольде Б.И. 309
Нуар Ж. 176-178
Ньютон И. 214
Обухов Н.Б. 46
Обухова Н.А. 106
Овчинников А.А. 292
Огнивцев Н.Я. 98
Огурцов 258, 259
Одинцов Б.Н. 287, 309
Одоевцева И.В. 47, 280, 337
Оксенов ИннЛ. 147
Ольденбург С.Ф. 123
Онучков 151
Оречкин Б.С 44
Орешин П. 158
Орлов НА 114
Осоргин М А 50, 55, 78, 86, 146, 189,
222, 273, 337
Офросимов Ю.В. (Росимов) 77, 88, 144,
147, 148, 156, 157
Оцуп Г. 78
Оцуп НА 47, 50, 53, 148, 337
Павлов И.П. 114
Павлова А.П. 38
Парамонов Н.Е. 163, 298, 310
Пастернак Б.Л. 6, 22, 47-51, 53, 54, 56,
69, 75, 79, 82, 88, 90, 96, 127, 147,
162, 188, 189, 217, 223, 225, 231-239,
243, 244, 248
Переселенков Н.Н. 43
Петере В. 130
363

Петнер И.О. 123
Петр I 73, 336
Петражицкий Л.И. 134
Петрарка Ф. 19
Петровская Н.Н. 49-52, 154, 205
Пешкова Е.П. 255, 268
Пикассо П. 192
Пильняк Б.А. 22, 68, 69, 72, 73, 75, 78,
80, 81, 89, 96, 129, 137, 146, 147, 158,
226, 248, 274
Пинкевич АЛ. 123, 155
Пиотровский А.И. 45
Пиранделло Л. 130
Пискатор Э. 65
Пистрак СМ. 76, 77
ПлаксинБ.Н. 182, 183
Плевицкая Н.В. 115, 178, 179
Подгорный Н.А. 105
Подземский 165
Пожедаев Г. 106, НО, 320
Познер В. 89
Полевицкая Е.А. 103, 106
Полетаев Н.Т. 23
Полонский Г.Я. 77
Поляков-Литовцев С.Л. 77, 84
Померанцев Ю.Н. 100, 114
Попе л ло-Давыдов М.М. ПО
Поплавский Б.Ю. 89, 90
Попов 105
Попова Л.М. 64, 105
Постников СП. 50
Потапенко Н.И. 18, 77, 148
Потебня А.А. 11
Потехин Ю.Н. 154, 159, 328, 331
ПотехинаЛ.А. 102, 103
Потоцкая Л.Б. 98, 101-103
Прегель С. 279, 280
Присманова А.С 50, 89, 103, 158
Пришвин М.М. 149, 150, 226, 228
Прокопович СН. 287, 288, 292, 300,
309, 310, 337
Прокофьев С.С. 214
Прометей 17
Протопопова О. 275
Прошин Касьян см. Беклемешев
Пруст М. 253
Пуанкаре Р. 28
Пугачев Е.И. 73
Пузино И. 148, 300
Пумпянский Л.М. 287, 288, 292, 300, 310
Пуни И. А. 50, 51, 70, 74-77, 79, 84,
96, 129, 226, 316, 337
Пушкин А.С 111, 123, 188, 259, 284, 311
Пятигорский ГЛ. 114, 337
Рабинович Е. 280
Рабинович И.М. 43
Раевский Г. 280
Разин СТ. 73
Ракицкий И.Н. 260, 263
Распутин Г.Е. 49
Ратов Г. 100, 102
Рафаилович (Рафалович) СЛ. 50, 53,
75, 78
Рахманинов СВ. 224
Редкова 105
Рейнгардт М. 118
Рейснер Л.М. 7
Рембрандт X. 60
Ремизов A.M. 6, 22, 50, 55, 69, 70,
75-79, 83, 84, 86, 123, 127, 129, 137,
145, 146, 150, 155, 180, 193, 217,
222-230, 333, 337
Ремизова-Довгело СЛ. 77, 229
Репин И.Е. 134
Рерих Н.К. 316, 318
Рескин Дж. 278
Рильке P.M. 238
Робеспьер М. 140
Роде К. 155
Родченко A.M. 64
Рождественский ВсА. 21, 158
Розанов В.В. 230
Роллан Р. 123, 130, 273
Романов Б.Г. 46, 98, 106, 108, 109, 230
Романов Г.К. 255
Росимов см. Офросимов Ю.В
Рубинштейн Б.Н. 106, 134
Рунич О.И. 38
Рыбак И. 85
Рыков А.И. 8,80,81
Рындзюн В.И. см. Ветлугин
Савицкий П.Н. 287, 288, 292, 300, 310,
326, 327
Санин АА 114
Сапир Б. 151
Сахаровы К. и А. 109
Северянин И. 46, 89, 96, 127, 148, 149,
167, 168, 171, 173, 250
Сегаль С 46, 322
Сеземан В.Э. 287, 290, 300, 310
Сервантес М. 102
Сергеев-Ценский СН. 262
Серов В.А. 105
Синегуб Н. 102
Сирин см.: Набоков В.В
Скоблин Н.В. 115, 179, 180
Скрябина 243
Слезкин Ю. 129, 158
Слободская О. 114
Слоним МЛ. 50, 129, 132, 244, 245,
248, 332
Смирнов Д.А. 46, 100, 114
Смирнов С.А. 298, 310
Смирнова Е.А. 46, 98, 106, 109
364

Соболь А. 147, 162
Соколов К.Н. 287, 291, 300, 309, 310
Соколова 105
Соколов-Микитов И.С. 75, 77, 79, 96,
123, 137, 149-151, 250
Сократ 24, 25
Солженицын А.И. 322
Соловьев B.C. 256
Соловьева В. 114
Сологуб Ф.К. 22, 69, 123, 321
Сомов К.А. 316,318
Сорин С.А. 316, 318
Сорокин П.А. 337
Сосинский В.Б. 89
Сперанцева 103
Сталин И.В. 48, 80, 141, 210, 261, 322
Станиславский К.С. 100, 105,115, 118, 119
Станкевич В.Б. 155, 156, 307, 309, 337
Станкевич ВТ. 77, 134, 155, 156
Степун Ф.А. 50, 55, 79, 83, 87, 148, 158,
159,221,222,310, 328
Стерн Л. 85
Стиннес 66
Стороженко Н.И. 18
Стравинский И.Ф. 224, 273
Стратонов В.В. 287, 294, 300, 309
Стратонов И.А. 287, 288, 291, 300, 310
Стрелецкий Д. 318
Стриндберг А. 105, 211, 256
Струве Г.П. 50, 129
Струве П.Б. 287, 288, 291, 292, 300,
309, 337
Ступницкий А.Ф. 156
Суворин Б.А. 68
Сувчинский П.П. 77, 145, 324
Судейкин С.Н. 318
Сумский С.Г. 84, 127, 130, 205, 230,
244, 262
Суханова 269
Сушкевич 105
Сытин И.Д. 173-175
Таборицкий 75
Тагор Р. 57, 100
Таиров А.Я. 57, 75, 83, 86, 87, 100
Тарида 78
Татаринов В.Е. 89, 156
Татлин В.Е. 64, 70, 254
Таут Б. 64
Терешкович К.А. 85, 226, 318, 337
Тиксон 176
Тимашев Н.С. 287, 288, 291, 300, 310
Толстой А.Н. 6, 45, 47, 48, 50, 55, 57,
70, 73-77, 79, 83, 84, 88, 89, 96, 97,
123, 127, 137, 140-147, 151, 154, 155,
157, 158, 180, 181, 217, 226, 238, 245,
248,249, 253,255,271,275
Толстой Л.Н. 34, 57, 103, 120, 123, 132,
169, 182, 253
Тотомианц В.Ф. 294, 300
Третьяков СМ. 333
Триоле А. 71
Триоле Э.Ю. 50, 71, 130, 263
Трубецкой Н.С. 324, 326
Тургенев И.С. 120, 123, 209
Тургенева А.А. 184, 190, 195, 197, 208
Тэффи НА'. 184, 190, 195, 208
Тютчев Ф.И. 120, 129, 132
Уальд О. 256
Угримов А.И. 287, 288, 294, 300, 310
Уиттмор Д. 54
Уншлихт И.С. 9
Усачева 105
Устрялов Н.В. 55, 328-332
Уэллс Г. 254, 262
Фалькенштейн 58, 185
Фальковский 311
Фатьянов П. ПО
Федин К.А. 132, 150, 151, 157, 158
Федоровский Н.Ф. 127
Феррари Я. 85
Филиппов Б.А. 163
Фистулари Г. 112
Фительсберг 106
Фишер 249
Флобер Г. 253
Флоровский Г.В. 325
Фойгт 12
Фокин М. 106
Фокина В. 109
Фонвизин Д.И. 68
Форш О.Д. 253
Форштетгер А.Л. 298, 310
Франк В. 279, 280
Франк Г.В. 77
Франк Л. 55, 65, 78, 88, 142, 222
Франк С.Л. 284, 287, 288, 290, 291, 300,
310,311, 322, 337
Френсис К. 261
Фридрих Великий 31
Фридрих Вильгельм IV 9
Фукс Э. 10
Харитон Б.О. 88
Харитонов Д.И. 38
Харти 65
Хейфец Я. 46
Хелемский Я. 90
ХенкинВ.Я. 98, ПО
Хентова П.А. 77
Хлебников В. 188, 225
Хмара 337
365

Ховард Л. 261
Ходасевич В.Ф. 6, 22, 49, 51, 53-55,
70, 78, 84, 88, 89, 96, 129, 130, 139,
140, 180, 181, 189, 191,201,211,212,
215, 217, 221, 244, 253-256, 258, 262,
337
Хрипунов А.С. 298, 310
Худяков А. ПО, 115,320
Цветаева М.И. 22, 47, 51, 55, 69, 70, 75,
89, 96, 123, 151, 189, 200, 208, 213,
231, 238-248
Церетели И.Г. 100, 153, 337
Чаадаев П.Я. 87, 147
Чабров А.А. 50, 51
Чайковский Н.В. 248, 249
Чардынин П.И. 38
Чахотин С. 159, 328
Чацкий Л. 57
Чаянов А.В. 87
ЧебышевН.Н. 311
Челищев П.Ф. 46, 106, 110, 316, 337
Чернов В.М. 50, 69, 337
Черный Саша 55, 58, 59, 127, 150, 171,
177, 337
Чернышевский Н.Г. 14
Черчиль У. 335
Чехов А.П. 18, 105, 120, 123, 150
Чехов М.П. 57, 100, ИЗ, 123
Чириков Е.Н. 55, 130, 158, 238, 239,
245, 261
Чирикова Л.Е. 244
Чичерин Г.В. 158, 332
Чуковский К.И. 55, 130, 158, 238, 239,
245, 261
ЧупровАА. 287, 288, 310
Шагал М.З. 316, 320
Шагинян М.С. 50
Шаляпин Ф.И. 100, 114, 115, 258, 260, 267
Шаршун СИ. 75, 89, 226
Шацкий Б.Е. 77
Шварц (Монзон) СМ. 151
Шварц М.Н. 77, 311
Швиттау Г.Г. 147
Шекспир В. 253, 334
Шенфельд (Россов) 50, 54, 77, 97, 222, 337
Шершеневич 55
Шестов Л.И. 50, 54, 76, 77, 97, 222, 337
Шефер 250
Шкапская М.М. 22, 73, 78, 85, 86, 148
Шкловский В.Б. 6, 50, 51, 53, 55, 57,
69, 71, 72, 74, 78, 85, 88, 89, 96, 123,
129, 130, 147, 161, 162, 217, 230,
232-234, 238, 262-265, 267
ШкуроА.Г. ПО
Шлиппе Ф.В. 37, 298, 310
Шмелев И.С. 181-183
Шнайдер Р. 85
Шницлер А. 51
Шопенгауэр А. 26
Шпенглер О. 66, 311
Шрейдер А.А. 80, 148
Штейн 10
Штейндорф Г. 130
Штейнер Р. 202, 204, 208, 210, 214, 221
ШтеренбергД.П. 96, 318
Штрок 200
Шуман Р. 211
Шумский В.М. 98, 101, 102
Шухаев В.И. 318
Эберт Ф. 334
Эдуардова Е.П. 103, 107, 109
Эйзенштейн СМ. 7
Эйнштейн К. 62, 63, 75
Эйхенвальд А.А. 287, 294, 300
Элленс Ф. 130
Эль-Тур А. 114
Эльяшев Н. 281
Эразм Роттердамский 19
Эренбург И.Г. 7, 45, 50, 51, 55, 57, 73,
75, 78, 79, 83, 86, 88, 89, 123, 127,
142-144, 181, 197, 232, 239, 240, 243,
244, 247, 274, 316
Эфрон А.С. 246
Эфрон С.Я. 122, 238, 246, 326
Юденич Н.Н. 158
Южный Я.Д. 46, 109
Юрьевская 3. 100, 114, 115
Юшкевич С.С. 50, 55, 88, 146, 147, 181,
262,311
Яблоновский А.А. 162, 180
Явленский А.Г. 316, 320
Якобсон P.O. 50, 85
Яковлев А. Е. 147,318,322
Якубович-Мельшин П.В. 15
Якулович Г.Б. 270
Янингс Э. 200
Ясинский В.И. 286, 288, 300, 309
Ященко А.С 50, 53, 70, 75, 76, 79, 127,
129, 134, 137, 139-145, 150-152, 154,
232, 243, 307, 337

Содержание
От составителя 3
I. Остановка в пути 5
II. Дом искусств в Берлине 74
III. Театральная жизнь 98
IV. Издательства и журналы 120
V. Русские писатели в Берлине 160
«Прагердильное время» Андрея Белого 183
А. Ремизов 222
Б. Пастернак 231
М.Цветаева 238
А. Толстой 248
М. Горький 252
С. Есенин 270
Берлинский кружок поэтов (1928—1933) 279
VI. Наука и педагогическая деятельность 283
VII. Художественные выставки в Берлине 316
VIII. Евразийство 321
IX. «Берлин уже не столица русского зарубежья» 333
Персоналии 338
Именной указатель 358

Научное издание
РУССКИЙ БЕРЛИН
Зап. редакцией
Г.М. Степаненко
Редактор
Т.М. Ильенко
Художественный редактор
Ю.М. Добрянская
Переплет художника
В.А. Чернецова
Технический редактор
З.С. Кондрашова
Корректоры
В. В. Конкина
Н.И. Коновалова
Л.В. Яковлев
Г. А. Ярошевская
Компьютерная верстка
В.А. Согласнова
Подписано в печать 2.12.02.
Формат 60 х 90 7|6. Бумага офсетная № 1.
Гарнитура Тайме. Офсетная печать.
Усл. печ. л. 23,0. Уч.-изд. л. 23,72.
Тираж 3000 экз. Заказ № 9238. Изд. № 6768.
Ордена «Знак Почета»
Издательство Московского университета
125009, Москва, ул. Б. Никитская, 5/7.
Тел.: 229-50-90. Факс: 203-66-71.
E-mail: kd_mgu@netbox.ru
Тел.: 939-33-23 (отдел реализации)
В Издательстве МГУ
работает служба «КНИГА-ПОЧТОЙ».
Тел.: 229-75-41
Отпечатано в полном соответствии
с качеством предоставленных диапозитивов
в ОАО «Можайский полиграфический комбинат»
143200, г. Можайск, ул. Мира, 93