СЕРГЕЙ РАЗГОНОВ ХРАНИТЕЛИ ВЕЧНОГО



СЕРГЕИ РАЗГОНОВ
Москва. «Молодая гвардия». 1975
Р
9 (С) 279
Р 17
Николаю Разгонову,
сыну, посвящаю
80101-092
078 (02)—75
© «Молодая гвардия», 1975 г.
ПРИШЕЛ
БОРОДИНСКОЕ ПОЛЕ
ЗАЩИЩАТЬ...
Память о Великой Отече-
ственной войне в каждом из советских людей — кто
жил в грозную пору, кто родился в дни мира. Память —
в летописи событий тех лет. В обелисках и монументах,
в оплывших окопах, в древних памятниках, исхлестан-
ных свинцом и осколками авиабомб, в новых городах, под-
нявшихся на пожарищах. Памятью пронизано все ныне
живое и все, оставшееся за далью годов, потому что еще
никогда человек не приносил таких жертв во имя Оте-
чества. Опа в песнях военных лет, в старых плакатах,
кадрах кинохроники, в картинах и книгах, в людских
судьбах и воспоминаниях.
Память возвращает нас к далекому сорок первому го-
ду, к фронтовой Москве. На подмосковной земле, в де-
кабрьские дни сорок первого года началась наша расправа
с фашизмом. Суровой памятью звучат названия подмос-
ковных мест: Волоколамское шоссе, Дубосеково, Солнеч-
ногорск, Крюково, Яхрома, Клин, Истра, Можайск.
И очень дорогое — Бородино.
Бородинское поле... С пригорка, где высится памятник
Кутузову, видны занесенные снегом холмы, синеющие
перелески, речка Колоча и силуэты обелисков. На этом
поле русской воинской славы в осень сорок первого года
снова насмерть стояли защитники Москвы. Снова кипел
бой па Шевардинском редуте, но шли на него не кава-
леристы Мюрата, а танки фельдмаршала Клюге.
Когда в октябре 32-я дивизия комдива В. И. Полосу-
хина прибыла под Бородино, еше был открыт музей.
В книге посетителей полковник Полосухин записал:
3
«Пришел Бородинское поле защищать!» Эти слова стали
историческими. Их читают все, кто приезжает в Бородин-
ский музей.
«Пришел Бородинское поле защищать!» Дивизия, драв-
шаяся на Хасане, пришла на Бородино, пришла не толь-
ко это поле защищать, но все, что стоит за ним, до само-
го Хасана: просторы Родины, ее жизнь, ее историю и
культуру. Полковник Полосухин и его солдаты защищали
на поле Бородинском и Куликово поле, и Полтавское, и
хМоскву, и Ленинград, защищали прошлое и будущее на-
шего народа, его право гордиться делами предков, строить
новое. Перед боем, после боевого приказа, политруки чи-
тали воинам лермонтовское «Бородино». Дух одного по-
коления, дух кутузовских солдат, отстоявших Родину
в труднейший час ее истории, передавался советским
бойцам, готовым отдать жизнь за ту же землю. Тот, кто
дрался за Бородино в сорок первом году, дрался не прос-
то за определенный рубеж — он защищал память о рат-
ном подвиге предков. 14 октября 1941 года десятки вра-
жеских танков долго горели в октябрьской холодной ночи
на Бородинских просторах.
У пологого склона батареи Раевского, под оледенев-
шими березами — бетонный выступ дота. Заросший дер-
ном ход сообщения. Могилы вдоль шоссе и лесных дорог,
у края пашни и на холме. Могила полковника Полосу-
хина в Можайске. А с нею рядом — братские могилы
павших у Бородина в августе 1812 года, в октябре
1941 года. Они в разное время и от разных врагов оборо-
нили Родину. Между их смертью сто тридцать лет, но для
нас память о них одинаково священна, как священна
земля, упокоившая своих сыновей-героев. Отдаленное
веками или десятилетиями прошлое в памяти живых не
умирает.
Соединенность судеб, нераздельная цепь народного под-
вига чувствуется в Бородине повсюду — ив музее, где
4
рядом с реликвиями 1812 года хранятся свидетельства о
сорок первом, и на самом поле, где среди памятных обе-
лисков кутузовским полкам и дивизиям стоит танк-па-
мятник, один из тех, что бился с врагом, и на обочине
шоссе, где у подошвы придорожного холма с памятником
Кутузову — могила трех советских танкистов.
Когда танки с черными крестами ворвались на совет-
скую землю, начался невиданный поединок не только
двух государств, не только двух социальных систем, но
и двух культур. Гитлер недвусмысленно объяснил цели
нацизма в войне с нашей страной: «Речь может идти
только о борьбе на уничтожение...»
Особенно усердно грабили фашисты наши музеи, науч-
ные и культурные учреждения. Захватывая произведения
искусств, они уверяли весь мир, что заботятся об их со-
хранности.
Занимался этой «благотворительностью» эйнзатцштаб
Розенберга. Указом Гитлера всем частям армии вменялось
содействовать штабу: «Эйнзатцштаб Розенберга по окку-
пированным областям имеет право проверять библиотеки,
архивы и иные культурные организации всех видов и кон-
фисковать их для выполнения заданий национал-социа-
листской партии...» И Розенберг старался.
В письме к Борману от 17 октября 1944 года он пи-
сал, что для транспортировки «учтенного» им добра по-
надобилось 1418 вагонов! Аккуратно и педантично состав-
лял Розенберг инвентарные книги конфискованных цен-
ностей — тридцать девять переплетенных в добрую кожу
томов!
У Розенберга был коллега по грабежам — такой же
военный преступник — Риббентроп. Батальон Риббент-
ропа шел вслед за передовыми частями и собирал все, что
не успели уничтожить громилы из вермахта.
Многонациональная культура наших народов, ее гума-
низм, ее моральная сила были частью той идеологии, ко-
торую так ненавидели фашисты.
В годы войны история, героическое прошлое, нацио-
нальная культура были сильнейшим оружием в борьбе
советского народа. Имена Александра Невского, Суворо-
ва, Кутузова, Ушакова, Нахимова не сходили со страниц
газет военного времени. И не только имена полковод-
цев — в те грозные дни с особым значением звучала му-
зыка Чайковского, пушкинские строки, по-особенному
воспринимались памятники архитектуры... Все это было
частью того огромного, неизмеримого, что мы называем
Родиной.
От Подмосковья до Балтики, от репинских «Пенат»
до керченских курганов — повсюду военный смерч оста-
вил после себя «зоны пустыни».
«Сейчас, когда Красная Армия изгнала с нашей земли
последних фашистов-захватчиков, — писал в ноябре
1944 года академик Игорь Грабарь, — настала пора по-
думать о восстановлении тех прекрасных памятников
искусства и старины, над которыми в злобном исступле-
нии надругались вандалы.
Кое-что уже невосстановимо, ибо от иных памятни-
ков, изумлявших своим совершенством мир, уцелели лишь
одни фундаменты, но то, что еще в какой-то мере сохра-
нилось, можно и должно возродить, чего бы это ни стои-
ло. Никогда еще мир не был свидетелем такой гранди-
озной по масштабам восстановительной работы, какая
предстоит нашей стране в ближайшие десятилетия».
О многих памятниках, разрушенных войной, говорили:
мертвецов не воскрешают, но советские реставраторы
сумели вернуть будущим поколениям почти все, что соз-
дали предки и что украшало нашу землю до войны.
«После длительного перерыва», «Проект восстановле-
ния» — эти слова чаще других встречались на газет-
ных страницах победного сорок пятого года, последнего
6
года войны и первого года мира. В них пафос огромной
восстановительной работы, которая началась еще задолго
до того, как в центре Европы смолкли раскаты орудий.
Эта работа продолжается поныне. И в газетах семидеся-
тых годов время от времени звучит эхо давно отгремев-
шей войны. Это — последние строчки хроники возрожде-
ния, которая близится к концу и через несколько лет
будет завершена окончательно.
Потери памятников искусства были бы несравненно
большие, если бы не самоотверженность музейных работ-
ников, бойцов Советской Армии, всех наших людей, вос-
питанных на уважении человеческого гения. Это они за-
щищали от военного огня, от жадных рук оккупантов
культурные ценности народа. Моряки, которые бросались
в огонь, спасая взорванную панораму Рубо в Севастопо-
ле. Саперы, рисковавшие своей жизнью, чтобы в рощах
Михайловского не таились мины. Ленинградские рестав-
раторы, поднявшие из руин Павловск, Петродворец,
Пушкин.
Эта книга о тех, кто в дни войны и в трудные после-
военные годы отдавал все силы спасению культурных и
художественных ценностей, их охране и возрождению.
Эта книга — о подвиге музейных работников, архитек-
торов, художников, воинов Советской Армии, сохранивших
для нынешнего и будущих поколений великие памятники
искусства и истории. Пусть их имена войдут в сознание
советской молодежи, как имена героев.
ЭШЕЛОНЫ
ИДУТ НА ВОСТОК
Грустный вид и грустный час —
Дальний путь торопит нас...
Ф. Тютчев
Чем дальше уходит от нас
война, тем острее различаем мы ее черты, тем яснее ви-
дим людей и события того времени — большое видится
на расстоянии.
Одна из самых драматических сторон войны — спа-
сение художественных ценностей от фашистского наше-
ствия Советское правительство, Комитет по делам ис-
кусств в первые же часы после нападения гитлеровской
армии приняли все меры к вывозу произведений искус-
ства на восток, туда, где не было опасности бомбардиро-
вок. Но враг быстро продвигался в глубину страны, и
поэтому немало музейных коллекций из городов, распо-
ложенных у западной границы, вывезти просто не успе-
ли. Они оказались в руках «компетентных специалистов»
из отрядов Риббентропа и Розенберга. Но большая часть
ценностей, самое дорогое и редкое было спасено.
Всю тяжесть эвакуации музеев приняли на себя му-
зейные работники. Подчас с риском для жизни они пря-
тали драгоценные памятники национальной культуры.
Когда враг уже ворвался на окраину Киева, сотрудник
музея русского искусства Вдовиченко замуровал в стене
уникальную коллекцию отечественного фарфора. В Дрого-
быче сторож историко-краеведческого музея Е. Кадими-
ров три года оккупации прятал у себя в подвале сотни
картин, образцов оружия, прикладного искусства. Сотруд-
ники Изюмского краеведческого музея погрузили все экс-
8
понаты на телеги — другого транспорта не нашлось —
бойцы прицепили телеги к танкам и доставили музейный
обоз в безопасное место. В Пскове рассказывали мне об
Иване Николаевиче Ларионове, бывшем директоре музея
«Поганкины палаты». Бой шел уже в центре города,
когда Ларионов на велосипеде успел вывезти последнюю
партию ценных картин... Музейщики последними уходили
из городов и первыми, вместе с Советской Армией, воз-
вращались обратно. Никто из них не назвал бы свою ра-
боту героической — просто выполняли долг.
Эвакуация... Разными путями, в разные сроки и в
разных условиях эвакуировались советские музеи. По-
всюду — в Эрмитаже, Историческом музее, Оружейной
палате, Третьяковской галерее, Русском музее, Библиоте-
ке имени В. И. Ленина шла лихорадочная — без сна и
отдыха — работа. Вещи нужно было упаковать так,
чтобы они не пострадали ни от дорожных происше-
ствий, ни от стихийных бедствий.
Представим теперь, в каких условиях музейные ра-
ботники готовили в путь художественные ценности:
времени в обрез, бомбежки, нехватка материалов для
упаковки, крайне трудное положение с транспортом.
Работают почти одни женщины, мужчины на фронте...
И все-таки даже такое хранилище искусства, как Эрми-
таж, покинуло Ленинград уже на девятый день войны:
литерный эшелон вывез в Свердловск больше полумилли-
она произведений — картины, статуи, драгоценности...
И каждая вещь была тщательно упакована, уложена в
ящики со стружкой, ватой, пробковой крошкой... Конеч-
но, сотрудники Эрмитажа не справились бы в одиночку
с этой грандиозной работой, но на помощь им пришли ле-
нинградские художники, балтийские моряки, курсанты
Военно-инженерного училища.
Проходя сегодня по сверкающему паркету Эрмитажа,
представим на минуту, как в июльские дни и ночи сорок
9
первого года по опустевшим залам дворца разносился
визг пил, стук молотков. Представим, как молодые моря-
ки несут к подъезду Венеру Таврическую, гудоновского
Вольтера, раку Александра Невского, картину «Возвра-
щение блудного сына» Рембрандта...
Фашисты хорошо знали, какую ценность имели сокро-
вища Эрмитажа. Картинам Рафаэля, Леонардо да Вин-
чи, Тициана, Рубенса в планах фашистов готовилась
судьба стать экспонатами гигантского музея, который со-
бирался создать Гитлер. Эта фашистская затея была за-
кодирована под названием «Линц» — так назывался
австрийский город в области, где родился фюрер. Имен-
но здесь, в Линце, хотел Гитлер воздвигнуть памятник
себе лично и тысячелетнему рейху. Этим памятником
должен был стать сверхмузей, музей-гигант, где храни-
лись бы самые выдающиеся произведения мирового ис-
кусства. Конечно, Гитлер не собирался покупать картины
у Лувра или Эрмитажа, у владельцев частных собраний.
У него были танки, были солдаты и был эйнзатцштаб
Розенберга — музей в Линце мыслился как музей «кон-
фискованных», то есть награбленных ценностей. В том
числе Эрмитажа и московских музеев — Третьяковской
галереи, Изобразительных искусств имени Пушкина.
Эвакуация... Комитет по делам искусств, как гигант-
ский диспетчерский пост, руководил всей работой, отправ-
ляя на восток, подальше от надвигающейся войны, му-
зейные собрания, библиотечные фонды, реквизиты круп-
нейших театров.
Маршруты следования караванов барж, литерных
эшелонов, пункты их назначения считались такой же
строгой государственной тайной, как дислокация войск.
Только доехав до места, эвакуированные сотрудники
музеев узнавали, в каком городе им теперь предстоит
жить и работать.
...Вечером 28 июля 1941 года отчалил караван барж
10
от причалов Южного порта Москвы. На баржах отправ-
лялось в эвакуацию «Госхранилище № 1»: ценнейшие
коллекции Исторического музея, музеев Революции, Во-
сточных культур, Биологического и Этнографического,
наиболее ценные книги Библиотеки имени Ленина, биб-
лиотек Исторической, Иностранной литературы. Никто,
кроме комиссара эвакуируемой группы Григория Ивано-
вича Петровского, старого большевика и близкого сорат-
ника Ленина, не знал, что путь каравана лежит на Вол-
гу, в город Хвалынск. Поздней осенью, когда в При-
волжье стали появляться немецкие бомбардировщики,
пришлось сниматься с места и ехать в Кустанай... Путь,
начатый в Москве в конце июля, закончился в Кустанае,
когда уже ударили лютые декабрьские морозы. Храни-
тели Исторического музея, сопровождавшие Госхрани-
лище, добрались до места почти все больные малярией,
некоторые с обмороженными руками или ногами. Три
года жили в Кустанае, берегли сокровища московских му-
зеев. Ни одна вещь за эти годы не разбилась, не заржа-
вела. Все вернулось в Москву невредимое и по-прежнему
служит нашему народу.
Главные музеи страны были спасены от военного
огня. В Перми ждал часа возвращения Русский музей.
В Свердловске — Эрмитаж, в Томске — яснополянские
реликвии и архивы советских писателей, в Горьком —
Библиотека имени В. И. Ленина, в Кустанае — Истори-
ческий музей, в Ереване — галерея Айвазовского...
Больше всего музеев оказалось в Новосибирске. Здесь
нашли надежное пристанище коллекции пригородных му-
зеев Ленинграда, смоленские, новгородские, псковские
коллекции. И может быть, самое дорогое, самое люби-
мое народом — Третьяковская галерея.
Как-то в одной из газет за 1945 год, случайно попав-
шей мне в руки, я прочитал интервью с Александром
Ивановичем Замошкиным, который был директором
11
Третьяковки во время войны. Замошкин рассказал кор-
респонденту газеты о том, что галерея благополучно вер-
нулась из эвакуации и готовится к открытию. Где имен-
но находилась в годы войны галерея, не сообщалось —
тогда это еще было государственной тайной.
В Москве я разыскал члена-корреспондента Академии
художеств СССР Александра Ивановича Замошкина. По-
жилой человек, он давно ушел из Третьяковки, но по-
прежнему принимает участие в делах академии — ведет
семинары по эстетическому воспитанию молодежи, пи-
шет книги по искусству. Не один вечер рассказывал мне
бывший директор Третьяковской галереи, как далеко от
Москвы, в Сибири, небольшой коллектив хранил сокро-
вищницу национальной живописи. И был удивителен
этот рассказ — Замошкин помнил каждую мелочь, име-
на людей, дни и даже часы событий...
От А. И. Замошкина я отправился в архив Третья-
ковки. Мне дали несколько пухлых папок, перевязанных
бечевкой. Здесь оказались документы времен эвакуации:
приказы по галерее, деловые письма в Москву, в Коми-
тет по делам искусств, списки сотрудников и их семей,
и самое ценное — журналы дежурств, где день за
днем — все три года — скупо, но точно писалась воен-
ная история Третьяковской галереи.
В июне сорок первого года над Москвой стояло зной-
ное марево. В Замоскворечье, в уютных двориках, ста-
ромосковских, поленовских, ворковали голуби. По Лав-
рушинскому переулку плыл запах цветущей липы. Внеш-
не о войне здесь напоминали только спешащие люди в
военной форме и непривычный для сонных переулков
грохот армейских грузовиков.
Несколько человек на крыше Третьяковской галереи
закрашивали густой серо-зеленой краской стеклянные
12
фонари: для маскировки, чтобы кровля не блестела.
У фасада громоздились горы досок, брусьев, реек, пла-
нок, ящики с гвоздями, рулоны толи. Пахло, как на
лесопилке, свежим деревом и смолой. В столярной ма-
стерской сколачивали особой конструкции ящики. Гале-
рея срочно готовилась в эвакуацию.
В эти дни директор Третьяковской галереи, Алек-
сандр Иванович Замошкин, непосредственно руководив-
ший огромной работой по эвакуации, вспомнил все свои
знания прикладных ремесел, даже умение плотничать и
столярничать. Упаковка множества картин требовала
быстрого и единственно верного решения самых неожи-
данных вопросов.
Александр Иванович стал директором в начале
1941 года, за несколько месяцев до начала войны. В про-
шлом выпускник Строгановского училища, он совсем
недавно, в 1939 году, занимался организацией советско-
го павильона на международной выставке в Нью-Йорке.
Ему и Евгению Васильевичу Кудрявцеву, реставратору
Третьяковской галереи, пришлось решать задачу пере-
возки за океан шедевров картинной галереи, которые
должны были представлять на международной выставке
советское искусство.
Вот тогда придумали, может быть впервые в музей-
ной практике, большие полотна: панно Александра Дей-
неки, картину Бориса Иогансона «Допрос коммуни-
стов» — накатать на валы, а валы с картинами поме-
стить в цинковые цилиндры и запаять. В этой упаковке
все картины прекрасно перенесли плавание — никакой
шторм и морская вода им оказались не страшны.
Этот удачный опыт решили повторить и теперь, го-
товя картины в эвакуацию. Самые крупные полотна
накатывали на валы — «Явление Христа народу» Алек-
сандра Иванова, «Три богатыря» Васнецова, «Боярыню
Морозову» и «Утро стрелецкой казни» Сурикова, «Над
13
вечным покоем» Левитана, картины Репина, Верещаги-
на, советских художников. Работа была кропотливая и
сложная. Вал делался из сухой гладкой фанеры, укреп-
ленной на огромной деревянной катушке. На вал осто-
рожно накатывали холст. Только опытные реставраторы
могли справиться с этим трудным делом. Если холст
был невелик, его оборачивали бумагой, а поверх накла-
дывали еще одну или две картины. «Явление Христа» и
исторические картины Сурикова поместили на отдельные
валы. Накатанные полотна вставлялись в цинковые ци-
линдры, внутри устланные толем. Концы цилиндра за-
паивались. Получалось громоздкое и тяжелое сооруже-
ние, поднять которое могли только пятеро-шестеро креп-
ких мужчин.
У заведующего реставрационной мастерской Евгения
Васильевича Кудрявцева, у Константина Алексеевича
Федорова, потомственного реставратора — руки золо-
тые, они умели все, и от их искусства во многом зависе-
ла судьба галереи. Непростое дело — вынуть картину
из рамы, снять холст с подрамника. Холст прибит мно-
жеством гвоздей, а это очень тонкая работа — удалить
гвозди, не повредив холста. Реставраторы не просто упа-
ковывали полотна, но и укрепляли осыпи, заклеивали
подозрительные места папиросной бумагой, покрывали
лаком — делали все, что требуют законы консервации.
Предстояло трудное путешествие.
Картины складывали в ящики из толстой фанеры,
снаружи обшитые жестким корсетом деревянных планок.
Внутри ящики были обиты клеенкой, а некоторые —
оцинкованным железом. В них упаковывали лучшие кар-
тины Федотова, Поленова, Саврасова, Левитана, Репина,
Серова, Врубеля, древнейшие иконы византийского пись-
ма, творения Дионисия и Андрея Рублева. Рублевскую
«Троицу» поместили в специальном герметическом ящи-
ке, которому не страшны были ни вода, ни огонь.
14
Все ящики, сделанные реставраторами Третьяковки,
представляли собой уникальные хранилища, которые на-
дежно защищали картины и уложенную в папки графику
от сырости, температурных колебаний, толчков, сотря-
сений. Хотя в галерее И не знали, в какой город пред-
стоит эвакуироваться, Предполагали, что путь дале-
кий — в Сибирь.
Много волнения доставила реставраторам и храните-
лям галерей знаменитая работа Ильи Ефимовича Репи-
на — «Иван Грозный и сын его Иван». Судьба этой кар-
тины была многострадальна с самого начала, с тех Пор,
как Репин представил ее на суд публики. На художни-
ков Крамского, Ярошенко, Шишкина «Иван Грозный»
произвел ошеломляющее впечатление. Высоко оценили
картину Лев Толстой, Шаляпин, Гаршин. Но официаль-
ная Россия картины не приняла и сочла ее крамольной.
Верный слуга самодержавия Победоносцев докладывал
царю: «Сегодня я видел эту картину и не мог смотреть
на нее без отвращения». Павлу Михайловичу Третьяко-
ву, который приобрел полотно Репина, было предложено
не выставлять его перед публикой.
Почти через тридцать лет, в январе 1913 года, когда
«Иван Грозный» уже был в экспозиции, произошел тра-
гический случай. Один из посетителей галереи, некто
Балашов, молодой иконописец из старообрядцев с кри-
ком: «Не надо крови, довольно крови!» бросился на кар-
тину и трижды полоснул ножом по холсту. Зал, где ви-
села картина, немедленно закрыли.
Три глубоких пореза рассекли лица Ивана и его сы-
на. По краям порезов сильно выкрошилась краска. По-
трясенный этим несчастьем хранитель галереи Хруслов
покончил с собой. Попечитель музея художник Остроухов
вышел в отставку. Его заменил Игорь Эммануилович
Грабарь.
Репина вызвали из Куоккала, где он жил в то время.
15
Ткань холста восстанавливал Богословский, реставратор
императорского Эрмитажа. Нужно было восстановить
живопись. Репин поторопился сделать это сам, во время
отсутствия Грабаря.
«Когда я вошел в комнату, где была заперта карти-
на, — вспоминал позднее академик Грабарь, — и увидел
ее, я глазам своим не поверил: голова Грозного была
совершенно новая, только что свеженаписанная сверху
донизу в какой-то неприятной лиловой гамме, до ужаса
не вязавшейся с остальной гаммой картины.
Медлить было нельзя — краски могли к утру значи-
тельно затвердеть... Я тут же сначала насухо, потом с
керосином протер ватой все прописанные места, пока от
утренней живописи не осталось и следа и полностью не
засияла живопись 1884 г.».
Грабарь и Богословский акварелью записали пора-
женные места. Когда Илья Ефимович через несколько
месяцев увидел свое любимое детище, он остался дово-
лен состоянием картины, полагая, что сам излечил ее
от тяжких ран.
Акварельные заправки, сделанные Грабарем, и поны-
не не утратили своего цвета. Реставрация оказалась
очень удачной. Но картину подстерегали новые беды.
Репин написал «Ивана Грозного» на грунте плохого ка-
чества. Начались осыпи краски, с которыми приходилось
постоянно бороться. В 1936 году на картине было закреп-
лено 130 мест, а через три года — 730.
Предстоящая эвакуация могла стать гибельной для
знаменитой картины. Евгений Васильевич Кудрявцев и
его помощники очень волновались за нее. В черных ха-
латах они стояли перед «Иваном Грозным» и думали,
как везти «больную» картину в Сибирь?
Осторожно вынули ее из массивной рамы. По нижней
кромке холста было много осыпей. Их собирали пинце-
тамй — маленькие и хрупкие кусочки гениальной ре-
16
пинской живописи. Не могло быть и речи о том, чтобы
холст накатывать на вал. Картина не выдержала бы
этого.
Решено было снятый с подрамника холст заклеит!
папиросной бумагой, чтобы не допустить осыпей. Потом
картину положили на фанерный щит, покрытый фла-
нелью. Сверху — тоже фланель и фанера. В таком виде
полотно поместили в деревянный ящик, изнутри обитый
железом. Все предосторожности соблюдены. В новом
своем одеянии картина «Иван Грозный и сын его Иван»
готова была отправиться в самое далекое путешествие.
Беспокоило только одно: войдет ли она в раздвижную
дверь пульмана?
«Хотя все было не один раз измерено и рассчитано, —
вспоминает Александр Иванович Замошкин, — я страш-
но нервничал: болела душа, неотвязно мучила мысль —
что делать, если ящик с полотном Репина окажется выше
дверного проема пульмана? К счастью, опасения и тре-
воги наши оказались напрасными».
Сотрудникам галереи, которые с нею эвакуировались,
в Комитете по делам искусств выдали командировочные
удостоверения. Небольшие листки с бланком комитета
стали позднее достоянием архивов.
Командировочное удостоверение № 151.
Предъявитель сего — Замошкин Александр Иванович.
Должность — Директор ГТГ.
Командируется в город... (графа не заполнена). По спец,
заданию.
Хотя пункт назначения из соображений секретности
не был указан в удостоверении, директор знал — ехать
надо в Новосибирск.
Девять дней прошло с тех пор, как в Третьяковке
объявили об эвакуации. За девять дней все лучшие вещи
галереи были упакованы и перевезены на товарную стан-
2 С. Разгонов
17
Цйю Казанской железной дороги. 634 ящика с Картинами,
графикой, скульптурой русских мастеров грузились в
особый эшелон с усиленной охраной и зенитными пуле-
метами на открытых платформах.
Главный хранитель галерей Софья Иннокентьевна
Битюцкая вместе с начальником эшелона следила за по-
грузкой, не уставая повторять такелажникам: «Ради бога,
осторожней!» В легком элегантном костюме, в шляпке
с вуалью она бросалась на помощь такелажникам, кото-
рые, хотя и посмеивались над ее попытками тянуть ка-
нат, с уважением слушали каждое указание.
Одна за другой подъезжали машины с грузами дру-
гих московских музеев, которые эвакуировались вместе
с Третьяковкой и под наблюдением ее сотрудников: Му-
зей изобразительных искусств имени Пушкина, Музей
нового западного искусства и Музей восточных культур,
архивы Музея музыкальной культуры. В вагонах рядом
с картинами Левитана и Саврасова оказались картины
Рубенса и Пуссена, Мане и Ренуара, саркофаги египет-
ских фараонов и китайские маски, нотные записи Глин-
ки и Чайковского. За несколько часов до отправки эше-
лона пришла машина с коллекцией музыкальных инст-
рументов Московской консерватории.
Проводить Третьяковку, сказать последнее напутствие
приехал Михаил Борисович Храпченко, председатель
Комитета по делам искусств. Вид у него был утомлен-
ный — комитет работал день и ночь. Храпченко загля-
нул в вагон, где уже расположились сотрудники, сопро-
вождающие галерею: Зинаида Тихоновна Зонова, Надежда
Евгеньевна Мнева, Елена Федоровна Каменская, чета
Моргуновых. На деревянных диванчиках, заставленных
чемоданами и пестрыми тюками, возятся дети. В их гла-
зах ни тревог, ни забот, как у взрослых, им даже нра-
вится вся эта суета. Девочка лет пяти укладывает спать
свою куклу, напевает вполголоса: «Мы едем, едем в да-
18
лекие края...» Попрощавшись со всеми, Храпченко вме-
сте с Замошкиным обошел состав.
— Пиши, Александр Иванович, как у вас пойдет
жизнь. Если что — бей тревогу, телеграфируй. Заботу
мы на тебя взвалили большую, так что держись. Дело
государственной важности — не тебе об этом говорить.
Счастливого пути!
Эшелон тронулся. Впервые в своей истории Третья-
ковская галерея покидала Москву. Проплыл гигантский
короб с картиной Александра Иванова «Явление Христа
народу». Она не могла поместиться ни в какой вагон, и
ее, прикрыв брезентом, положили между двумя открыты-
ми платформами. Простучали колеса пульмана, в кото-
ром ехали картины Серова, Крамского и Репина. Мельк-
нул пассажирский вагон, платформа с зенитным пулеме-
том- Щелкнула стрелка. Состав исчез за поворотом без
единого гудка.
Уже в Новосибирске сотрудники галереи узнали, что
во время одного из налетов на Москву вражеские бомбар-
дировщики сбросили несколько бомб в Лаврушинский
переулок. Две фугасные бомбы попали в верхние залы,
где уже не было ни одной картины. Одна фугаска раз-
несла маленький одноэтажный домик во дворе. Несколь-
ко сотрудников галереи были убиты.
В августе 1941 года из Москвы сообщили, что вторая
очередь ГТГ эвакуируется водным путем. Баржа с гру-
зами галереи плыла в Пермь. Ее сопровождали научный
сотрудник Марья Модестовна Колпакчи и реставратор
Иван Васильевич Овчинников. Когда из Перми пришла
телеграмма о том, что путь баржи благополучно закон-
чен и экспонаты Третьяковки размещены в Пермском
областном художественном музее, в Новосибирске облег-
ченно вздохнули.
Новосибирск отдал Третьяковской галерее лучшее в
городе помещение — театр оперы и балета, который тогда
2*
19
еще не успели достроить. Огромное здание стояло пу-
стынное, и каждый звук громко разносился по фойе и
коридорам Стены пахли свежей краской. Театр оперы и
балета стал пристанищем для крупнейших московских
музеев. Здесь были надежно укрыты великие голландцы
и древнерусские мастера, импрессионисты и передвиж-
ники.
Два дня бойцы Сибирского военного округа перево-
зили с железной дороги в театр грузы особого эшелона.
Театр был объявлен на военно-казарменном положении,
в нем поставили усиленную охрану. Милицейские посты,
сигнализация, задачи дежурного хранителя — все было
продумано до мельчайших деталей. Вход в хранилище
разрешался только по специальным пропускам.
Началась организация музейной работы в непривыч-
ных условиях. Хранители Третьяковки не упускали из
виду ни одной мелочи, которая как-то могла повлиять
на состояние картин даже в упаковке. Рядом с театром
был пивной ларек с целым складом бочек. По просьбе
музейных работников ларек от театра убрали.
А в Новосибирск все еще шли вагоны с музейными
сокровищами нашей страны. 31 декабря 1941 года в
фойе театра на доске приказов появилось сообщение:
«Филиал ГТГ (так называлось хранилище в здании
оперного театра. — С. Р.) принимает по поручению Ко-
митета по делам искусств при СНК СССР в свои поме-
щения на хранение и консервацию 17 вагонов ценных
государственных грузов ленинградских дворцов-музеев,
Ленинградского этнографического, Военно-артиллерий-
ского, сумского, смоленского и горьковского музеев».
Еще семнадцать вагонов! Целый эшелон грузов —
работы прибавится вдвое. Но не это огорчало. Было гру-
стно, что продолжается эвакуация музеев. Значит, не
видно конца войне.
9 января 1942 года был приколот новый приказ —
20
«О направлении в Уфу сотрудников для обследования
прибывших туда музейных ценностей». От времени до
времени подобные приказы повторялись: тогда одна из
сотрудниц Третьяковской галереи, с вещмешком за пле-
чами, отправлялась в командировку организовывать в си-
бирских и приуральских городах хранение произведений
искусства, которые удалось вывезти.
Осенью сорок второго года в Новосибирск прибыла
панорама «Севастопольская оборона» — завернутые в
матросские одеяла рулоны холста. Когда реставраторы
С. Чураков и Е. Кудрявцев развязали тюки, они увиде-
ли местами обугленные, местами разрезанные куски зна-
менитой панорамы Рубо.
...Шел двести сорок второй день героической обороны
Севастополя — 25 июня 1942 года. Около шести часов
вечера со стороны моря послышался гул бомбардиров-
щиков. Эскадрильи Ю-88 шли на Севастополь плотными
рядами. Пять «юнкерсов» отделились от основной массы
и полетели в направлении Исторического бульвара. На-
чалась прицельная бомбежка. Один за другим они пики-
ровали на панораму, сбрасывали фугасные бомбы и за-
жигалки, пока из окутавших здание черных клубов дыма
не вырвалось пламя.
Первыми заметили пожар курсанты военно-морского
училища береговой охраны. Под бомбами они бросились
к горящему зданию. Вместе с ними в огонь кинулся
художник Севастопольского Дома флота старшина первой
статьи Семен Аннопольский. По приказу Аннопольского
курсанты ножами и топорами разрубали холст на куски,
сворачивали в рулоны. От высокой температуры вздува-
лась краска. Огонь с разных сторон охватывал полотно.
Горящие головешки и балки падали на матросов, обжи-
гали лица, плечи. Жар был такой, что загоралась одеж-
да. Выбегавших на улицу обливали водой, и они снова
бросались в огонь.
21
Несколько часов шло спасение «Севастопольской обо-
роны». Восемьдесят шесть кусков картины скатали в ру-
лоны, обернули матросскими одеялами. Семен Аннополь-
ский написал на тюках обожженной рукой: «Севасто-
польская панорама. Получатель — Академия художеств».
В тот же день, поздно вечером был получен приказ
командующего флотом вице-адмирала Ф. Октябрьского:
«К 02.00 подготовить отправку панорамы. Капитану
III ранга Ярошенко принять на борт панораму для от-
правки на Большую землю». Около полуночи в Севасто-
поль пришел лидер «Ташкент». На его борт спешно по-
грузили раненых и «Севастопольскую панораму». Утром
лидер бросил якорь в Новороссийске.
Отсюда панораму перевезли сначала в Кустанай, в
хранилище Государственного Исторического музея, а по-
том — в Новосибирск. После консервации все восемьде-
сят шесть кусков панорамы реставраторы Третьяковки
тоже накатали на деревянный вал — его поставили ря-
дом с валами, на которых были полотна Сурикова, «Яв-
ление Христа» Иванова, «Над вечным покоем» Левитана.
Даже в нормальных условиях музейного хранения
порой бывает трудно поддерживать нужный режим:
влажность от 50 до 70 процентов и температуру 16—
17 градусов. Было это совсем непросто в огромном, пло-
хо отапливаемом здании, когда за окном во всю силу
разгуляется сибирский мороз, или в тридцатиградусную
жару, когда сухой воздух раскаленным маревом висит
над городом. Хранители знали, как страдают картины
от сухости, как тяжело дышать им в жару или как от
избытка влаги провисают холсты и в слое краски появ-
ляются опасные трещинки.
В жаркие летние дни, каких немало бывает в Ново-
сибирске, в хранилище ставились ванночки и ведра с
водой, на веревки, протянутые между деревянными штан-
гами, вешались огромные сырые полотнища. Едва они
22
успевали высохнуть, их снова мочили и вешали обратно.
Особенно сухое и жаркое было первое в эвакуа-
ции лето 1942 года. Вокруг города горели леса, торфя-
ники и мхи. Стояла угарная мгла. Задыхались от зноя
и дыма люди. Задыхались картины... Научные сотрудни-
ки Третьяковки, в большинстве женщины, работали
круглосуточно, чтобы хоть как-то облегчить картинам
дыхание.
Зимой очень трудно было с углем. Новосибирск делал
все возможное, чтобы не оставлять без топлива храни-
лище музейных ценностей. Но отопить здание театра
было непросто. Временами температура падала почти до
нуля. Александр Иванович Замошкин писал письма в
гортоп, шел в горком партии, в горсовет, звонил в Мо-
скву Ворошилову, с которым был лично знаком.
Когда к театру приходил грузовой трамвай с кузбас-
ским углем, все помогали его разгружать, собирая каж-
дый кусочек, соскребая со снега даже угольную пыль:
музейщики знали, как нужно тепло полотнам Рубенса,
Гогена, Репина. Но вагона угля, добыть который стоило
немало сил, хватало на один день. Ртутный столбик мед-
ленно, нехотя поднимался вверх, а к вечеру торопливо
падал. На следующий день начиналось все сначала:
звонки, переговоры, письма. Целые пачки этих писем
лежат ныне в архиве галереи.
Те же заботы были у Марии Модестовны Колпакчи
в Перми. Она писала Замошкину, что температура ча-
сто бывает ниже нормы, а влажность — в Пермском
краю стояла теплая снежная зима — превышает все до-
пустимые пределы. Но упаковка, сделанная в Москве,
оказалась настолько надежной, что защитила памятники
русской живописи от опасной сырости.
Регулярно происходили контрольные вскрытия ящи-
ков. Собиралась комиссия: директор филиала А. Замош-
кин, художник и реставратор Е. Кудрявцев, главный
23
хранитель С. Битюцкая. Тщательно осматривали полот-
на великих мастеров: нет ли плесени, осыпей, почерне-
ния лака, вздутия грунта? Изменения температуры и
влажности воздуха ежедневно заносились в специальный
журнал режима.
По просьбе горкома партии в Новосибирске была от-
крыта выставка картин из собрания галереи. В книге
отзывов, которая находится в архиве Третьяковки, на-
писаны фронтовиками, ранеными из госпиталей горячие
слова благодарности людям, сохранившим для народа
художественные сокровища. Многие новосибирцы позна-
комились с подлинниками русской живописи в своем род-
ном городе. Они никогда не бывали в Москве, в Лавру-
шинском переулке, но волей судьбы Третьяковка сама
приехала к ним. Тысячи людей слушали лекции, кото-
рые организовывали сотрудники галереи в школах, при-
зывных пунктах, госпиталях, учреждениях. Большим
энтузиастом в этом был профессор Николай Сергеевич
Моргунов. В любую погоду больной человек шел пешком
через весь город рассказывать людям о великом русском
искусстве. Но однажды он не смог прийти на лекцию в
госпиталь... Профессора Моргунова похоронили в Ново-
сибирске.
Читали лекции научные сотрудники ГТГ не только
в Новосибирске, но и в других городах — в Томске,
Омске, Иркутске, Красноярске, Челябинске, Барнауле.
Интерес к Третьяковке был огромный. Заявки на лек-
ции шли из окрестных колхозов, из частей Сибирского
военного округа. Все москвичи, оказавшиеся в Новоси-
бирске, стремились попасть в хранилище, встретиться с
галереей. Стояли у ящиков, вспоминали дорогие обра-
зы: здесь Серов, «Девочка с персиками», в этом ящи-
ке — Кончаловский, Борисов-Мусатов, в другом — вру-
белевский «Демон». Так вот и смотрели Третьяковку:
по описям.
24
В годы войны сотрудники галереи не прекращали па
учных занятий. Александр Иванович Замошкин требо
вал, чтобы все имели темы для исследований. Устраива-
лись доклады, обсуждения. Вера Александровна Сидорова
сделала доклад о творчестве французского пейзажиста
Руссо. Выступали с докладами Зинаида Тихоновна Зоно
ва, Надежда Евгеньевна Мнева, Елена Федоровна Камен-
ская, Олимпиада Алексеевна Живова.
Но все эти женщины занимались не только научной
и хранительской работой. По общей мобилизации горсо-
вета они отправлялись на посевные кампании, на лесо
заготовки. Вот приказ по филиалу ГТГ от 29 апреля
1942 года:
«Считать старшего научного сотрудника Мневу Н. Е
в командировке в Черепановском районе и колхозах на
посевной кампании с 30 апреля по 21 мая с. г.».
Таких приказов весной и осенью, когда шла уборка
урожая, появлялось много. Изредка бывали командиров-
ки в Москву, в галерею, которая не прекращала работы
во все годы войны. Здесь устраивались выставки произ-
ведений советских художников, созданных на фронте и
в тылу.
После Сталинградской победы Замошкина вызвали в
Москву — готовить выставку трофейного оружия.
— Я искусствовед, а не военный, — пояснял в Крем-
ле директор Третьяковки.
— У вас большой выставочный опыт, а эта выставка
имеет особое значение, — сказал ему К. Е. Ворошилов.
Пришлось знатоку живописи составлять необычай-
ную экспозицию из фашистских «фердинандов» и «тиг-
ров» в Парке культуры и отдыха имени Горького.
Был глубокий смысл в том, что именно искусствовед
готовил выставку трофейного оружия, которое враг на-
целивал в сердце нашей культуры. Здесь стояли такие
же гаубицы, из которых стреляли по Эрмитажу, Смолен-
25
скому кремлю, по рижскому собору Петра, такие же
самолеты, которые бомбили Большой театр в Москве,
памятники Севастополя и Киева, Таллина и Витебска.
Финал для фашистских военных машин был закономе-
рен: горелыми скелетами они были выставлены в мо-
сковском парке, к всеобщему удовлетворению и велико-
му восторгу мальчишек.
Каждая победа на фронте приближала день возвра-
щения в Москву Третьяковской галереи. Осенью
1944 года правительство приняло решение о реэвакуации
Третьяковки. «Особый» эшелон тронулся из Новосибир-
ска в канун праздника Великой Октябрьской революции
и утром 18 ноября прибыл в Москву.
Колонна зеленых грузовиков с гулом прошла по Лав-
рушинскому переулку, остановилась у главного подъез-
да Третьяковки. Солдаты быстро разгружали машины и
вносили ящики в здание.
— Господи, да неужели снова дома?! — у Софьи
Иннокентьевны Битюцкой на глазах слезы. Женщины,
которые три года мужественно хранили сокровища
Третьяковки и многих других музеев, сейчас плакали,
не стесняясь посторонних взглядов. Долго ходили по за-
лам. Здесь висел Поленов, над лестницей сверкала фос-
фором «Ночь на Днепре» Куинджи. Залы Сурикова. За-
лы Репина... Все цело, и Георгий Победоносец на фаса-
де здания скачет, как и прежде, до войны.
На улице уже было холодно, а в галерее к горячим
батареям не притронуться. Чтобы вещи, так бережно
хранимые в эвакуации, не пострадали в родном доме, в
залах галереи открыли все окна — температуру снизили
до уличной. Потом только постепенно поднимали ее, по-
ка картины не привыкли к новой обстановке.
С волнением дождались дня, когда специальная госу-
дарственная комиссия под председательством академика
Грабаря приступила к вскрытию вернувшихся из Сибири
26
ящиков. Собрались хранители, реставраторы Кудрявцев,
Федоров, Чураков. Пригласили Александра Дмитриевича
Корина, выдающегося мастера реставрации. От Комитета
по делам искусств был заместитель председателя Алек-
сандр Васильевич Солодовников. Открыли первый ящик.
Игорь Грабарь поправил очки и молча взглянул на сто-
явшего рядом Замошкина, как бы спрашивая: «Начнем?»
Александр Иванович кивнул: «Начинайте». Раскрыта
упаковка. В руках Грабаря этюд Александра Иванова
к «Явлению Христа». Придирчивый осмотр — нет ли
каких-нибудь повреждений? Все в порядке.
Рокотов... Все хорошо.
Федотов... Отличная сохранность.
Врубель... Никакого вреда эвакуация не принесла.
День за днем раскрывали шестьсот тридцать четыре
ящика, раскатывали валы с большими полотнами. Вновь
стучали молотки — холсты натягивали на подрамники,
вставляли в рамы.
С особой осторожностью открывали «хронического
больного» — картину Репина «Иван Грозный и сын его
Иван». Корин и Кудрявцев сняли фанерные щиты, фла-
нель и стали медленно — по миллиметрам отпаривать
с холста папиросную бумагу. Если на бумаге замечали
хотя бы микроскопическую точечку краски, ее пинцетом
ставили обратно. Наконец, сняли всю бумагу. Решили
покрыть полотно мастичным лаком Лефрана. Тонкий
панцирь лака так надежно укрепил красочный слой кар-
тины, что она и поныне не беспокоит реставраторов:
осыпи прекратились.
Комиссия работала в галерее несколько дней. Когда
все протоколы вскрытия ящиков были отпечатаны и под-
писаны, Игорь Эммануилович Грабарь без лишних слов
обнял Замошкина и расцеловал: все картины, иконы,
скульптуры, графические листы вернулись в Москву в
прекрасном состоянии.
27
С филиалом ГТГ возвратились и вещи всех музеев,
которые летом сорок первого года эвакуировались в Но-
восибирск вместе с Третьяковкой. Картины Рубенса и
Мане, скрипки Страдивари и архивы русских композито-
ров — все было заботливо сохранено. Самоотверженная
работа сотрудников Третьяковской галереи, сопровож-
давших в эвакуацию музейные ценности, была отмечена
специальным приказом Комитета по делам искусств.
С первых дней возвращения из эвакуации закипела
работа: надо было торопиться с открытием. Хотя на За-
паде еще гремели тяжелые бои, но близкий конец войны
уже чувствовали все.
В Третьяковской галерее полным ходом шел ремонт
залов, оборудовались комнаты для реставрационных и
столярных мастерских. Из подвалов поднимались в залы
мраморные и бронзовые скульптуры, картинные рамы.
Директор галереи хлопотал об издании нового путеводи-
теля по залам галереи, доставал дефицитную фанеру
и стекло, подбирал штаты научных работников, вахтеров,
гардеробщиков, уборщиц.
Наконец, долгожданный день настал. 17 мая
1945 года Лаврушинский переулок запрудили толпы на-
рода. Одна за другой прибывают машины с дипломати-
ческими номерами. Среди первых посетителей галереи —
больше всего офицеров и бойцов Советской Армии. В час
дня в суриковском зале состоялось торжественное от-
крытие.
А на следующий день Третьяковская галерея, как
обычно, как до войны, распахнула двери для всех посе-
тителей в десять часов утра.
* * *
«Приедет ли в Москву человек из Архангельска или
из Астрахани, из Крыма, с Кавказа или с Амура — он
тотчас назначает себе день и час, когда ему надо, непре-
28
менно надо, идти в дальний угол Москвы, на Замоскво-
речье, в Лаврушинский переулок».
Эти слова Владимира Васильевича Стасова написаны
в 1898 году. И хоть по нынешним масштабам Москвы
Лаврушинский переулок не кажется «дальним углом»,
смысл стасовской фразы не только понятен и близок
нам — людям другой эпохи. Сегодня он стал еще более
глубоким, значительным, потому что для каждого совет-
ского человека Третьяковская галерея — это одно из тех
духовных оснований, начало начал, на котором строится
наше восприятие мира, вся наша жизнь.
Как-то на семинаре по эстетическому воспитанию мо-
лодежи, который проводил член-корреспондент Акаде-
мии художеств Александр Иванович Замошкин, ребята
попросили его рассказать об эвакуации галереи в годы
войны. Когда бывший директор ГТГ закончил свой рас-
сказ, ему задали вопрос: «А все-таки — могла ли гале-
рея погибнуть?»
— Нет, не могла, — ответил Замошкин. — Не могла,
потому чю не должна была погибнуть, потому что не
может погибнуть бессмертное, любимое народом.
По воскресным дням очередь в Третьяковку начинает-
ся от Кадашевской набережной. Со всей страны приез-
жают сюда люди — им «надо, непременно надо» увидеть
полотна Иванова, Репина, Сурикова.
Но трудней всего попасть в галерею в дни школьных
каникул. И наверное, многие ребята на вопрос: «С че-
го начинается Родина?» — могли бы ответить — с
Третьяковской галереи.
Потому что здесь, может быть впервые в жизни, они
в образах искусства постигают исторические судьбы,
красоту и необъятность Родины.
Условия, в которых работали сотрудники эвакуиро-
ванной Третьяковки, были еще сравнительно хороши-
29
ми — хоть с трудом, но в здании Новосибирского театра
оперы и балета удавалось поддерживать устойчивый
температурный режим.
В блокированном Ленинграде, в Исаакиевском соборе
хранились коллекции некоторых музеев города и немало
вещей из пригородных дворцов, которые не успели эва-
куировать в Новосибирск, под опеку Третьяковки. Здесь
же в глухих подвалах Исаакиевского собора среди ящи-
ков с музейными вещами жили хранители — люди, ко-
торые отвечали за все, что имело инвентарный номер и
числилось за различными ленинградскими музеями. Да-
же в самые трудные дни блокады, даже в часы изнури-
тельных обстрелов, под куполом собора не прекращалась
работа по сохранению вещей.
«Каждое утро мы собирались под колоннадой южного
портика, — вспоминает музейный работник Марина
Александровна Тихомирова. — Каждое утро привычно
лязгал тяжелый, полуметровый ключ-рычаг в замке гро-
мадных чугунных дверей Исаакия. Их створки откры-
вались с глухим скрипом. А изнутри собора летом и
зимой несло мертвенным холодом. Так начинался наш
обычный рабочий день...
Странно тогда выглядело громадное помещение собо-
ра. Там в полумраке длинными рядами расположились
большие ящики с надписями «Пушкин», «Петергоф»,
«Павловск». На пути к алтарю стояло некое подобие
дощатого гроба с остатками каких-то мощей, принадле-
жащее антирелигиозному музею. И надпись на нем не-
обычная: «Не кантовать! Мумия!»
Громадное неотапливаемое здание собора зимою про-
мерзало насквозь, а к весне отпотевало так, что вода
каплями выступала на внутренних стенах и колоннах,
струйками сбегала вниз, образуя на каменном полу не-
просыхающие лужи.
В этой отчаянной сырости должны были пережить
30
войну ткани, мебель, ковры, живопись и многое другое,
не переносящее влаги.
Конечно, обеспечить должные условия и режим хра-
нения в Исаакии было тогда невозможно. А о реставра-
ции и думать не приходилось. Единственное, что мы мог-
ли сделать, — следить, чтобы вещи не погибли от сыро-
сти, своевременно просушивать их и проветривать... Так
дальнейшая жизнь произведений искусства в значитель-
ной мере зависела от нашей непрестанной бдительности,
от тщательности наших осмотров и проверок...
Каждый из нас хорошо знал «свои» вещи, но как
непривычно выглядели они здесь! Память упорно свя-
зывала их с золоченой резьбой и лепкой стен дворцовых
залов и гостиных, с наборными полами и живописными
плафонами, с окнами, открытыми в цветущие парки...
Выясняя по документам, что спасено, считая и вывезен-
ные в тыл и находящиеся здесь, в Исаакии, мы состав-
ляли списки наличия вещей... Так, еще сами того не
зная, мы подготавливали основу учета ущерба по на-
шим музеям для Нюрнбергского процесса. Но до него
было еще далеко...»
В парках Пушкина, Петергофа, Павловска гитлеров-
ская солдатня рубила деревья и копала траншеи, граби-
ла дворцы, поджигала их... Сотрудники пригородных
музеев ничего не знали еще о страшной судьбе этих
мест. И все-таки в это самое трудное время музейные
работники верили: придет пора возвращения и готови-
лись к нему все девятьсот дней блокады. Берегли вещи
для дворцов. Проветривали ткани, выносили на воздух
стильную мебель и другие экспонаты, раскладывали ря-
дом с блиндажами и зенитками на площади перед Исаа-
кием. Когда начинался обстрел, спешили унести вещи в
собор. Обстрел кончался — выносили снова! И так по
нескольку раз в день, до полного изнурения.
Разные были подвиги на войне. Подвиг солдата,
31
встречавшего с гранатой в руке вражеский танк. По-
двиг журналиста, писавшего репортажи с переднего края,
или кинооператора, снимавшего штыковую атаку. Подвиг
хирурга в полевом госпитале. Подвиг женщин и детей,
стоявших в тылу у станков. Но были еще подвиги внешне
совсем незаметные. Один из них — подвиг музейных
работников, хранителей, защитивших от разрушения
многие великие творения искусства и реликвии отече-
ственной истории.
Само название — хранители — раскрывает обще-
ственный смысл и назначение этой высокой должности.
Профессия хранителя требует самоотвержения, предан-
ности культуре, уважения к делам человеческих рук,
хранителем может быть только тот, кто за вещью видит
судьбу целого народа, его долгую историческую жизнь.
Его поприще — скромное, незаметное для людей. Храни-
тель — это призвание. Это бескорыстие, честность, а в
годы войны еще и готовность жертвовать здоровьем и са-
мой жизнью ради спасения произведений искусства.
Хранитель — это верность долгу. А долг этот почет-
ный — беречь для грядущих поколений все доброе, все
прекрасное и мудрое, что создало человечество руками
гениев и трудом тысяч безымянных народных мастеров.
В дни войны, когда вражеская бомба могла уничто-
жить картину Рембрандта или Александра Иванова, ру-
копись Пушкина или Достоевского, хранители были сол-
датами невидимого фронта, где только один командир —
гражданская совесть и один приказ — веление собствен-
ного сердца.
Воевать на этом фронте было нелегко. Главное
здесь — не порыв, а каждодневный изнурительный труд,
однообразный и нескончаемый. Надо день за днем де-
лать одно и то же, проветривать, перекладывать, проти-
рать, — дела отнюдь не героические, а будничные, с
первого взгляда скучные и не такие уж важные — кого
32
Этот снимок стал символом военной Москвы. Фотокорреспон-
дент ТАСС Евгений Халдей сделал его через несколько часов
после начала войны.
Отсюда, от Красной площади, сокровища Исторического музея
начали свое долгое и опасное путешествие на восток.
Фасад здания Государственной Третьяковской галереи выпол-
нен по рисунку художника В. Васнецова в 1906 году.
После четырех лет разлуки Третьяковка вернулась домой,
в Лаврушинский переулок.
Под защитой зениток в
Исаакиевском соборе
хранились коллекции
пригородных музеев Ле-
нинграда. Все месяцы
блокады провела в Иса-
акии музейный работник
Марина Александровна
Тихомирова. Она вспоми-
нает: «Страшно тогда вы-
глядело гоомадное поме-
щение собора. Там в по-
лумраке длинными ряда-
ми расположились боль-
шие ящики с надписями
«Пушкин», «Петергоф»,
«Павловск». На пути к ал-
тарю стояло некое подо-
бие дощатого гроба с ос-
татками каких-то мощей,
принадлежащих антире-
лигиозному музею. И
надпись на нем была
необычная — «Не канто-
вать! Мумия!»
За восемь дней опустели залы Эрмитажа. Эвакуация...
Тысячи снарядов обрушились на Ленинград.
Всю блокаду выстоял памятник Ленину в своем надежном
укрытии.
Символ Ленинграда —
кони Клодта. Они воз-
вращаются на пусто-
вавшие три года пье-
десталы.

Петродворец — дважды рожденный...

Чертоги пышные — сколько
труда положено на их спасение.
Стропила поставил вертолет.
Ленинградским реставра-
торам пришлось труднее
всех — им выпало вос-
станавливать сотни па-
мятников, разрушенных
и поврежденных войной.
Бригада живописцев
Якова Казакова метр за
метром воссоздает сго-
ревший плафон.
Прежде чем золоченая
резьба украсит дворцо-
вые залы, скульпторам
надо вылепить ее в пла-
стилине.
Оживает под резцом мас-
тера кариатида.
Виртуозная кисть Леонида Любимова вернула жизнь многим
произведениям искусства.
Здесь стоял Геркулес, переплавленный в плавильнях рейха.
Вновь расправил плечи Геркулес — на том же месте.
На берегу «Славянки тихой» белеет храм дружбы. Здесь, где
вспоминаются элегические строки Жуковского, была колючая
проволока.
Ранней весной в пригородных парках Ленинграда — тишина.
Но и через тридцать лет мы слышим в ней грохот взрывов...
Фашистский снаряд срезал
шпиль древнего памятника Тал-
лина — церкви Нигулисте. Ны-
не здание вновь венчает пре-
красный шпиль.
волнует судьба какого-нибудь фарфорового сервиза, когда
идет смертельная борьба с врагом. Но советские полки
дрались с фашизмом во имя жизни. Для этой жизни бе-
регли хранители музейное добро.
Но не все можно было вывезти в тыл, спрятать в на-
дежных хранилищах. Самое трудное испытание выпало
на долю архитектурных памятников. У фашистов на этот
счет существовала очень простая концепция: то, что
нельзя похитить, должно уничтожаться. Хранители мог-
ли спасти музейные коллекции, но не здания музеев.
Не в их силах было спасти от бомб и снарядов Черни-
говскую церковь Пятницы, Ново-Иерусалимский мона-
стырь под Москвой, «Поганкины палаты» в Пскове или
ленинградские пригородные дворцы.
Всю свою ненависть обрушил враг на блокированный
Ленинград — город, где родилась революция, город ве-
ликих памятников. В секретной директиве фашистского
военно-морского штаба «О будущности города Петербур-
га» говорилось: «Фюрер решил стереть с лица земли
Санкт-Петербург. Существование этого большого города
не будет представлять дальнейшего интереса после уни-
чтожения Советской России...
Предполагается подойти близко к городу и уничто-
жить его как с помощью артиллерийского обстрела из
орудий различного калибра, так и с помощью длительных
воздушных атак».
И фашисты надеялись, что им удастся выполнить
этот бредовый приказ, — запас снарядов на батареях, на-
целенных на город, был нелимитирован.
3 С Разгонов
АТЛАНТЫ ЛЕНИНГРАДА
Суворов стоял без укрытия
Нам от тебя теперь не оторваться.
Одною небывалою борьбой,
Одной неповторимою судьбой
Мы все отмечены. Мы —
ленинградцы.
О. Берггольп
На рассвете 22 июня
1941 года над Ленинградом пронеслась эскадрилья истре-
бителей — МиГов. Город спокойно спал и еще не знал,
что началась война. Около четырех утра ленинградские
летчики вступили в свой первый бой с фашистскими аса-
ми. В полдень ленинградцы по радио услышали прави-
тельственное сообщение о нападении на нашу Родину.
А в ночь на 23 июня на невских берегах впервые
прозвучал сигнал воздушной тревоги. Со стороны Финско-
го залива на город надвигалась армада вражеских бом-
бардировщиков. В десять минут пополуночи огнем зе-
нитной батареи ПВО был сбит первый фашистский са-
молет.
Хотя ни одна бомба пока не упала на Ленинград, все
понимали: фашисты будут бомбить не только военные
объекты, но и жилые кварталы, и памятники архитекту-
ры, как уже бомбили Варшаву, Роттердам, Дюнкерк.
При бомбардировке Лондона один из лучших пилотов
гитлеровских ВВС Вегнер по личному приказу Геринга
сбрасывал бомбы на известные всему миру здания Ба-
кингемского дворца и Вестминстерского аббатства.
Осенью 1940 года фашисты превратили в руины Ко-
вентри.
34
Еще за два года до начала мировой войны нацистский
журнал «Баувельт» с откровенным цинизмом пророче-
ствовал: «Гаагская конференция обязала воюющие сто-
роны щадить памятники архитектуры. Однако конфе-
ренция не знала средств нападения с воздуха. Ее поста-
новления устарели... Музеи обычно расположены в цент-
ре города, поблизости к важным объектам. Их невреди-
мость гарантировать нельзя... Французы имеют дурную
привычку использовать свои готические соборы в целях
обороны. Поэтому соборы должны приравниваться к
военным объектам». Зловещие откровения журнала точ-
но предсказали судьбу многих городов Европы.
Ленинград для гитлеровских погромщиков тоже яв-
лялся обычной очередной мишенью. Среди «военных
объектов» на фашистских картах значились музеи, двор-
цы, школы. Эрмитаж был помечен объектом № 9 — и
только.
Начальнику Государственной инспекции по охране па-
мятников Ленинграда Николаю Николаевичу Белехову
было поручено труднейшее дело — укрытие и защита па-
мятников города от бомбардировок. Нужно было спе-
шить: вражеские самолеты, не считаясь с потерями, все
настойчивее рвались к городу. А ночи стояли белые, ле-
нинградские белые ночи: поэтическая пора, тишина над
каналами, туманные набережные Невы. Но летом сорок
первого года белые ночи грозили бедой — с высветлен-
ного зарею неба каждую минуту могли сорваться фугас-
ные бомбы и зажигалки.
Из окна своего кабинета Белехов видел, как над зна-
комыми силуэтами шпилей висели темные эллипсы аэро-
статов, как тянулись кверху тревожные стволы зенит-
ных пушек. В небе гудели моторы наших патрульных
истребителей...
В летние месяцы немецкие самолеты ни разу не мог-
ли прорваться в небо Ленинграда. На дальних подступах
3*
35
к Ленинграду, в Прибалтике, кипели воздушные бои.
27 июня младший лейтенант комсомолец Петр Харито-
нов таранил фашистский Ю-88, срезав ему винтом хво-
стовое оперение. Через день его ровесники и однополча-
не, совсем еще молодые летчики Михаил Жуков и Степан
Здоровцев повторили подвиг товарища. Они стали пер-
выми летчиками, получившими в Великую Отечествен-
ную войну звание Героев Советского Союза. Поля под
Ленинградом и берега Рижского залива были усеяны
обломками «мессеров», «хейнкелей» и «юнкерсов». Лет-
чики по-своему делали то же, чем занимались сотрудники
Инспекции по охране памятников. Белехов имел все
основания считать авиаторов внештатными работниками
инспекции...
Только 6 сентября фашистские самолеты впервые
прорвались к Ленинграду. Взрывы загремели на улицах.
Но уже большая часть памятников города была подго-
товлена к длительной осаде, к бомбардировкам и артоб-
стрелам. В архиве сохранилась докладная записка
Н. Н. Белехова в Комитет по делам искусств
при СПК СССР, документ не только исторически
ценный, но и волнующий своим человеческим содержа-
нием:
«Уже на второй день войны 23 июня 1941 года От-
дел охраны памятников, преобразованный в Государ-
ственную инспекцию, представил в исполком Ленгорсо-
вета план первоначальных мероприятий по защите важ-
нейших архитектурно-художественных ценностей города.
К 1 июля был разработан план маскировки высотных
объектов.
...Одной из первых работ, организованных инспекци-
ей, — писал в докладной записке Белехов, — явилось
укрытие наиболее ценных монументов города. Не имея
опыта в таком деле, инспекция применила военный прин-
цип постепенного совершенствования защитных
36
устройств: от мешков с песком — к деревянно-песочным
конструкциям.
Укрыты памятники Ленину у Финляндского вокза-
ла, Ленину у Смольного, Кирову на Кировской площади,
Петру Первому у Сената, Крузенштерну на набережной
лейтенанта Шмидта, скульптурная группа «Мир и из-
обилие», Амур и Психея, ваза в Летнем саду, светильни-
ки на набережной Невы у Академии художеств, памят-
ник Крылову.
Зарыты в земле все скульптуры в Летнем саду, а
также в парках пригородных дворцов и в Музее город-
ской скульптуры. Из городских монументов зарыты в
землю, с устройством блиндажей, памятник Петру I у
Инженерного замка, памятник Александру III, скульп-
тура Анны Иоанновны, две скульптуры Диоскуров, кони
с Аничкова моста, два льва «Ши-цзы», памятник Чер-
нышевскому.
Перевезены в более безопасное место памятник Ки-
рову и две скульптурные группы работы Демут-Мали-
новского; укрыта в здании Академии наук специальным
защитным сооружением мозаика Ломоносова «Полтав-
ская баталия».
Конную статую Петра — «Медного всадника», пред-
полагали снять с пьедестала и опустить на дно Невы, но
опасались разрушающего действия воды. Решили укрыть
его на месте. У Инженерного замка статую Петра сре-
зали с пьедестала автогеном, смазали тавотом, запелена-
ли в несколько слоев бумаги и тряпок и только после
этого зарыли в землю. Коней с Аничкова моста опусти-
ли в землю наполовину: подземные воды могли повре-
дить тонкую пластику. Сверху монументы присыпали
землей — так и стояли четыре холма в Саду отдыха.
Едва кони Клодта покинули свое место, как рядом с
Аничковым мостом упала бомба, осколки хлестнули по
пустым пьедесталам. Около ста памятников было зары-
37
то в землю, четырнадцать остались на своих местах, на-
дежно укрытые от осколков, взрывной волны и даже от
прямых попаданий.
Не укрытой осталась статуя Суворова на Марсовом
поле. Штаб обороны города решил, что она должна сто-
ять среди бомбежек и обстрелов, на боевом посту. Вели-
кий полководец — с мечом в руке — звал в бой, напо-
минал о славе русского оружия. Мимо памятника про-
ходили на близкий фронт батальоны морской пехоты,
дивизии ополченцев. Ни один осколок не ранил бронзо-
вого полководца, смело открытого всем опасностям вой-
ны. Он выстоял блокаду вместе с живыми.
...Редкие прохожие на площади Декабристов оста-
навливаются, молча смотрят, как дощатый каркас за-
крывает громаду Медного всадника. Здесь же, на пло-
щади, со стороны Исаакиевского собора устроился худож-
ник Николай Александрович Павлов. В его альбоме уже
много рисунков, изображающих укрытие памятников —
драгоценные свидетельства тех лихорадочных дней.
В блокадном сорок третьем году в Ленинграде была из-
дана серия открыток с его рисунками. Эпизоды укрытия
памятников рисовали Юрий Непринцев, Владимир Ко-
нашевич, фотографировали, снимали операторы кинохро-
ники.
В летние дни сорок первого года свидетелем укрытия
памятников была Анна Ахматова. С грустью смотрела
она, как зарывали статуи Летнего сада, как нежные бе-
ломраморные плечи греческих богинь исчезали г глубо-
ких ямах. Nox — по-латыни «Ночь» — так называлась
одна из статуй Летнего сада, зарытая в землю от фа-
шистских бомб и снарядов. Ей посвятила свои строки
Анна Ахматова:
Ноченька!
В звездном покрывале,
В траурных маках, с бессонной совой...
38
Доченька!
Как мы тебя укрывали
Свежей садовой землей.
Пусты теперь Дионисовы чаши,
Заплаканы взоры любви...
Это проходят над городом нашим
Страшные сестры твои.
...«Страшные сестры» — блокадные ночи, когда во
тьме выли сирены, метались на черном небе прожекто-
ра, вспыхивали разрывы бомб. Кончалась бомбежка, на-
чинался артобстрел, длившийся иногда по десять-пятна-
дцать часов подряд.
«Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наи-
более опасна!» Эта надпись осталась. Осталась поны-
не — на доме по Невскому проспекту, на правой его
стороне, если идти к Адмиралтейству... Сегодня, среди
шумной толчеи, неоновых всплесков рекламы, остано-
вись перед этой надписью, вспомни: мрак затемнения,
забитые щитами окна, сугробы посреди Невского про-
спекта. Представь, как падают снаряды — на Литейном,
у Кировского моста, около Русского музея. Вспомни фо-
тографию: атланты Эрмитажа держат пробитый снаря-
дом портик. Эта фотография сейчас выглядит словно
символ стойкости ленинградцев, атлантов родного го-
рода.
Снаряды вражеских осадных орудий постепенно де-
лали свое дело — разрушения становились все заметнее.
Но главные архитектурные памятники Ленинграда серь-
езно не пострадали. И в этом, конечно, великая заслуга
Инспекции по охране памятников во главе с Белеховым.
Монументы были надежно укрыты. Золотые шпили и
купола, которые могли служить ориентирами при вра-
жеских обстрелах, замаскировали. Работу эту вели на
высоте больше ста метров, без лесов — времени ставить
их не было. Инспекция создала специальную маскиро-
39
вочную бригаду из опытных альпинистов. Среди них
были и люди искусства: архитектор Захарова, музы-
канты Фирсова. Шестаков, Сафонов, художница
Визель.
Закрасили золотые купола Исаакиевского собора, на
блестящие шпили Адмиралтейства, Инженерного замка с
огромным трудом надели чехлы из парусины и мешко-
вины. Рискованной была маскировка Петропавловского
шпиля: при сильном ветре удалось подняться к самой
верхушке одному из альпинистов, укрепить трос, по ко-
торому уже взбирались остальные с ведрами серой
краски. На шпиль Адмиралтейства трос набрасывали
с аэростата. После множества неудачных попыток
это наконец удалось, и в дело опять вступили альпи-
нисты.
Все ленинградские художники в эти дни были за-
валены работой, главная цель которой состояла в том,
чтобы пустыри превратить в площади, а знаменитые
архитектурные ансамбли — в парки и скверы. Теат-
ральные художники оформляли такую грандиозную «сце-
ну», например, как Смольный, превращенный в простор-
ную садовую поляну с группами деревьев, нашитых на
маскировочную сетку.
Когда фашистские артиллеристы подошли к Ленин-
граду и навели на него свои бинокли, они с удивлением
обнаружили, что ориентиров, о которых им твердили в
штабах, нет и в помине. Маскировка скрыла многие
жизненно важные объекты и выдающиеся памятники
города.
В специальных аварийно-восстановительных мастер-
ских, созданных при инспекции Белехова, работало око-
ло сорока рабочих. Сорок человек на весь город — очень
мало, они делали не всегда заметную, но важную работу,
и во многом успевали предупредить гибель архитектур-
ного памятника, ликвидировать повреждения.
40
В докладной записке Комитету по делам искусств
Николай Николаевич Белехов сообщал о сохранении
скульптурных деталей зданий: «Во многих пораженных
зданиях, где объем работ по консервации велик и не мо-
жет быть произведен немедленно, детали, которым угро-
жает гибель, снимаются. Снятые детали передаются
Музею городской архитектуры. Так мы поступили с де-
талями фасада Адмиралтейства (барельефы фронтонов
укреплены на месте). Сняты детали во дворце Шува-
лова. Реставрированы скульптуры бывшей Знаменской
церкви. Работа в этом направлении продолжается, и Му-
зей скульптуры впоследствии будет иметь особо ценный
отдел слепков».
Первая блокадная зима. Не хватало дров. Решили
снести на топливо деревянные дома. Прибавилось дел
Инспекции по охране памятников — архитекторы об-
следовали предназначенные к сносу дома, брали на учет
самые интересные постройки. По просьбе инспекции
студия кинохроники засняла целые улицы и кварталы
деревянных домов — для истории.
От бомбежек и обстрелов выдающимся зданиям и
ансамблям Ленинграда постоянно грозила гибель. Архи-
текторы, работавшие в аварийно-восстановительных ма-
стерских, считали своим долгом сделать обмеры памят-
ников города, чтобы в случае их разрушения иметь до-
кументальный материал для реставрации. Это была
поистине героическая работа — под артобстрелами го-
лодные, измученные люди в ледяных домах подолгу из-
меряли окна, двери, марши лестниц, потолки. Снять
мерку со здания и в мирное время не так уж просто, тем
более это было нелегко человеку с первой или второй
степенью дистрофии. Случалось, что обмеры заканчива-
лись глубоким обмороком.
Даже научная деятельность Инспекции по охране па-
мятников приняла военный характер. Названия научных
41
статей звучали йе совсем академически, но очень акту-
ально: «Защита перекрытий с художественным декором
от зажигательных бомб», «Охрана монументов во время
войны», «Работа МПВО в зданиях». Кандидатских и
докторских диссертаций на такие темы никто не защи-
тил, но жизнью за эти знания заплатили многие.
Блокадной зимой 1941/42 года Инспекция по
охране памятников провела конкурс на проект восста-
новления зданий Гостиного двора и Городской думы, сго-
ревших при бомбардировке. Ленинградские архитекторы
подготовили проекты восстановления площадей, ансамб-
лей, пострадавших во время налетов фашистской авиации.
Дивизии вермахта стояли вокруг Ленинграда и ждали
исхода жителей с поднятыми руками как раз в то вре-
мя, когда зодчие города спорили о том, как будет вы-
глядеть парк Победы, и проектировали триумфальные
арки в честь будущего разгрома фашистов под Ленин-
градом.
В августе 1942 года инспекция Белехова устроила
выставку плакатов, показывающих разрушение фашиста-
ми культурных ценностей города. Тысячи людей нашли
силы прийти на выставку — глубокой болью в сердце
ленинградцев отзывалась весть о ранах, нанесенных люби-
мому городу фашистами. Образ Ленинграда, его великие
памятники, его история давали жителям города силу
для борьбы с врагом.
В мае 1943 года писатель Илья Груздев, вспоминая
первую блокадную зиму, писал в газете «Литература и
искусство»: «Это было в декабре 1941 года... Город пе-
реживал тягчайшие дни. В это время у нас, в Союзе
писателей, возникла мысль провести общегородское со-
брание деятелей искусства, литературы и науки.
Намечена была Академическая капелла из тех сооб-
ражений, что там исправное отопление. Но не было
предусмотрено, что при исправном отоплении отсутство-
42
вало топливо, и, когда мы пришли в назначенный день,
в зале оказалось 15 градусов мороза.
В президиум поднялся архитектор, профессор
Л. А. Ильин. ...Ильин говорил об архитектуре Ленин-
града как о национальном облике народа, о том, каких
титанических усилий стоило создание города, как он пре-
красен и как содержательны его образы, и каким, нако-
нец, источником оптимизма, бодрости и творческих сил
является он для тех, кто почувствует с ним кровную
связь».
Так говорил старый ленинградский профессор. Так
думали все ленинградцы.
18 января 1974 года в Ленинграде отмечалось три-
дцатилетие прорыва блокады. В этот день на пьедестале
одного из коней Клодта рабочие прикрепили небольшую
металлическую табличку, она сообщала, что щербины
на граните — это следы фашистских снарядов...
Немало таких следов на ленинградских зданиях и
памятниках: на колоннах Исаакия, на Александрийском
столпе, на цоколях домов... Если бы не самоотверженная
работа Инспекции по охране памятников во главе с
Н. Белеховым, их было бы несравненно больше, а мно-
гие монументы не украшали бы сегодня ленинградских
площадей. Миллионы тонн взрывчатки сбросил враг на
город, который Гитлер решил стереть с лица земли.
Но город жив и прекрасен, как прежде, лишь следы от
осколков нынешнему поколению напоминают о грохоте
взрывов на Невском. И о подвиге людей, которые спас-
ли от разрушения и сохранили для нас великий город.
С именем Николая Николаевича Белехова связана
небывалая работа по восстановлению ленинградских при-
городных дворцов, разрушенных фашистами. Еще шла
война, а в Ленинграде, в инспекции Белехова уже гото-
43
вились чертежи дворцов, планы парков, необходимые
для будущей реставрации. «Мертвых не воскрешают», —
говорили тогда о пригородах Ленинграда, но начальник
Инспекции охраны памятников и сотрудники пригород-
ных музеев верили, что смогут их воскресить...
В один из февральских дней 1944 года перед Ленин-
градским Домом архитектора собралась толпа — те, ко-
му не удалось попасть на заседание, посвященное буду-
щей судьбе Петергофа, Павловска, Пушкина... Все жда-
ли, что будет решено? Выступал Белехов. Он доказал,
что дворцы можно восстановить. Радио и газеты сооб-
щили всей стране об этом заседании в Доме архитек-
тора. Настал исторический час возрождения ленинград-
ских пригородов...
Песня фонтанов
«За большой вклад трудящих-
ся города в восстановление и
развитие дворцов-музеев и пар-
ков Петродворца и в связи с
250-летием дворцово-паркового ан-
самбля наградить город Петро-
дворец орденом «Знак Почета».
Из Указа Президиума
Верховного Совета СССР
от 26 ноября 1973 г.
Тысячью трассирующих струй гремит Большой кас-
кад. По мрауюрным ступеням переливаются водяные ва-
лы, и дрожащие блики падают на золотые статуи антич-
ных богов и героев: Амур и Психея, гордый Персей, от-
рубивший голову чудовищной Горгоне, юная богиня цве-
тов Флора, морская нимфа Галатея...
Торжественна архитектура струй — взметнувшихся
44
белым султаном и ниспадающих, как тяжелые занавеси
Каскад «Шахматная гора» сверкает прозрачными потока-
ми, лучами радужных струй блестит фонтан «Солнце».
Мчатся деревянные утки по кругу «Фаворитного» фон-
тана, и дети бросают в воду копеечки, оттого все дно све-
тится, как золотая чешуя.
Зеленые склоны террас, парадная стройность дворца,
обрамленного строгими силуэтами северных елей, — за-
крыть глаза и навсегда запомнить эту красоту, неповто-
римую, как истинное чудо. «Петергоф как бы родился из
пены морской... Петергоф — резиденция царя морей. Фон-
таны в Петергофе не придаток, а главное...» — срав-
нивал Петергоф с Версалем художник Александр
Бенуа.
Бежит вода, клокочет, пенится, журчит, грохочет водо-
падом, свистит водометами. У каждого фонтана, как у
старинных колоколов, — свой голос. Сегодня нельзя пред-
ставить себе этот клочок прибрежной земли, не одухотво-
ренный голосами фонтанов. Но посмотрите на таблички,
что стоят у фонтанов: восстановлен в 1947 году... в 1948 го-
ду... в 1950 году...
В 1943 году, когда Ленинграду исполнялось 240 лет,
Николай Тихонов записал в своих очерках о днях осаж-
денного города: «Вот он — Петергоф. Молчание смерти
между разрушенных домов и тихих полян с весенней тра-
вой. Здесь проходит фронт. Он проходит по нашему серд-
цу. В развалинах лежат дворцы, обугленные стены поды-
маются там, где красовались всемирно известные павиль-
оны, разбитые статуи лежат среди поломанных деревьев
парка... Под обстрелом и визгом пуль художники-бойцы,
старший лейтенант Мелентьев, красноармейцы Лебедев,
Трошичев, Кузаванов зарисовывают, что осталось от про-
славленных строений. Немного осталось.
Если бы можно было представить на всеобщее обозре-
ние то, что здесь совершили немцы с мировыми памятни-
45
ками культуры, мир содрогнулся бы. Бойцы в этих ме-
стах горят ненавистью, они видят все своими глазами».
Война изувечила город: скелеты обезображенных двор-
цов, груды завалов в парках. Скульптура, которую не
успели вывезти с каскадов и из парков, исчезла. Земля
начинена минами: заминированы аллеи, развалины двор-
цов, водоводные системы и шлюзы.
Оживить Петергоф можно было, только уничтожив
тысячи фашистских снарядов и мин. Вспоминая сегодня
о тех, кому наша культура обязана возрождением парков
и дворцов на берегу Финского залива, мы обязательно на-
зываем имена саперов — майора Иванова, капитана Ель-
шина, сержанта Севрогина, погибшего от взрыва мины
около фонтана «Солнце». Рядом с саперами всегда были
научные работники Петергофского музея. Они искали
уцелевшие от огня и разграбления фрагменты декоратив-
ного убранства фонтанов.
Когда вражеские мины были обезврежены, в петров-
ских парках началась расчистка завалов. На помощь со-
трудникам музеев Петродворца пришли комсомольцы Ле-
нинграда. Тысячи школьников, студентов, солдат вруч-
ную разбирали руины дворцов, засыпали рвы и траншеи,
убирали километры колючей проволоки, помогали укреп-
лять сохранившиеся части стен, ставили временные кров-
ли, собирали архитектурные детали, обгоревшие обломки
резьбы, куски лепнины, украшения фонтанов.
В июне 1945 года впервые после войны открылся Ниж-
ний парк. Началась очистка прудов, каналов, ремонтиро-
вались шлюзы и плотины. Заменили взорванные трубы,
построили новые дамбы, проложили кирпичные тоннели.
День и ночь гранитчики и мраморщики восстанавливали
ступени Большого каскада. Но фонтаны без украшавших
их статуй, бронзовых гирлянд и маскаронов, мраморных
раковин — это еще не фонтаны.
...Когда осенью 1941 года фронт подходил к Петерго-
46
фу, сотрудники Днем и ночью грузили на машины имуще-
ство музеев — картины, фарфор, зеркала, стильную ме-
бель, архивы. Под огнем, ежеминутно рискуя жизнью, эти
люди снимали с постаментов скульптуры. Часть фигур
удалось вывезти в Ленинград перед самым вступлением
в Петергоф германских войск. Но много скульптур, укра-
шавших каскады и аллеи, эвакуировать не успели. Тогда
их решили зарыть в землю — в разных местах парка. При
этом, как ни торопились, успели составить планы тайни-
ков. Едва пришло в Петродворец освобождение, начались
поиски закопанной скульптуры. Многие ориентиры, ука-
занные в планах, начисто смела война. Приходилось по-
рой вести настоящие археологические раскопки. Долго не
могли найти древнейшие статуи Петергофа — «Адама» и
«Еву», купленные еще при Петре. «Адама» обнаружили,
только изрыв сотни кубометров, «Ева» оказалась прямо
под немецким дотом. Но когда «Еву» извлекли из земли,
увидели, что ноги ее раздроблены. Виртуозная реставра-
ция, сделанная скульптором Евгением Захаровым, спасла
статую.
Несколько бронзовых скульптур и ваз с Большого кас-
када были спрятаны в тоннеле у Большого дворца. Пар-
ковые рабочие не успели зарыть их в землю, так как фа-
шисты уже прорвались на окраины Петергофа.
Сразу после освобождения тайник в тоннеле нашли са-
перы, проверявшие миноискателем откосы у стен Боль-
шого дворца. Об этом событии сообщили армейские и
флотские газеты Ленинградского фронта.
В воскресенье 25 августа 1946 года над замершей у
Воронихинской колоннады толпой ленинградцев пронесся
шум ударивших в небо струй. Вода с веселым гулом нес-
лась по ступеням каскада. Это был праздник! После пя-
тилетнего сна вновь пели на все лады фонтанные струи
Петродворца.
Большой каскад сверкал гранитными пьедесталами,
4”
мрамором балюстрады. Бронзовые статуи стояли на сво-
их местах. Только несколько постаментов были пусты:
здесь до войны стояли скульптуры «Самсон», «Волхов»,
«Нева», «Тритоны». Эти тяжелые фигуры в начале войны
не успели ни вывезти, ни спрятать в тайниках. Они стали
добычей грабителей из зондеркоманд и кончили свой путь
в медеплавильных печах.
Особенно тяжело было узнать о гибели главной статуи
Большого каскада — «Самсона, разрывающего пасть льва».
Последнее свидетельство о «Самсоне» встретилось в не-
мецком журнале «Ostland» за август 1943 года. В журна-
ле напечатана фотография: высокий бурьян по краю ков-
ша каскада, на пьедесталах «Волхов» и «Нева», а в цент-
ре — «Самсон». Вдали стоит группа фашистских офицеров.
В честь своей победы под Полтавой Петр Первый меч-
тал на Большом каскаде в Петергофе поставить фигуру
Геркулеса, побеждающего семиглавую гидру. При жизни
Петра замысел этот осуществлен не был. Уже после смер-
ти царя Бартоломео Карло Растрелли установил свинцо-
вую группу «Самсон, разрывающий пасть льва». Геркулес
был заменен Самсоном потому, что Полтавская «викто-
рия» произошла в самсониев день, и святой Самсон счи-
тался покровителем русской армии. Петра еще при жиз-
ни называли «Самсоном Российским, рыкающего льва
свейского преславно растерзавшим». Растрелли в своей
скульптуре и использовал эту несложную символику: Сам-
сон — Петр-победитель, а лев — поверженный швед-
ский король Карл XII.
К концу XVIII века статуя Растрелли пришла в край-
нюю ветхость. Ее решили заменить работой крупнейшего
русского скульптора Михаила Козловского. Козловский
несколько изменил композицию группы, и в 1802 году
бронзовый «Самсон» поднялся на новый пьедестал из гра-
нитных глыб, сделанный по проекту великого зодчего
А. Воронихина. Этого-то «Самсона» и похитили фашисты.
48
После войны была слабая надежда, что статую пере-
плавить фашисты не успели. Но когда стало ясно, что по-
иски ни к чему не приведут, приняли решение воссоздать
«Самсона» заново. Выбор пал на опытного талантливого
мастера — ленинградского скульптора Василия Львовича
Симонова. По радио и в газетах дирекция Петродворца
обратилась ко всем гражданам, кому приходилось до вой-
ны фотографировать «Самсона», прислать свои снимки.
Но большая часть присланных фотографий изображала
памятник с одних и тех же выгодных точек.
«Восстановление художественных памятников прошло-
го -- задача вообще очень трудная. Лично для меня до-
полнительная трудность состояла в том, что «Самсона» я
помнил плохо и в работе меньше всего мог полагаться на
память, — рассказывает Василий Львович Симонов. —
Между тем материалов, которые могли бы мне помочь вос-
становить группу в ее первоначальном виде, оказалось
гораздо меньше, чем следовало предполагать. Ее модель
отсутствовала, а от управления Петродворца я получил
всего 18 фотоснимков; это все, что осталось от «Самсона».
Некоторые изображения фигуры не превышали трех сан-
тиметров (а высота статуи должна быть 3 метра 30 сан-
тиметров!). Из всех снимков сколько-нибудь точное пред-
ставление о группе давали только два: профиль справа
и спина, снятая в три четверти.
Внимательно рассматривая фотографии, я разрешил
первую и основную задачу, необходимую для воссоздания
уничтоженной фашистами скульптуры: трактовку образа
Самсона. Насколько я мог понять, М. И. Козловский стре-
мился олицетворить своей скульптурой сознание нашим
народом своей силы и уверенности в победе.
Я должен был найти именно ту форму композиции,
которую создал русский скульптор XVIII века и которую
помнил, ценил и любил наш народ».
Первым помощником Симонову стал Григорий Мака-
4 С Разгонов
49
рович Преснов, заведующий отделом скульптуры Рус-
ского музея. Полвека отдал он собиранию скульп
турных коллекций. Григорий Макарович подготовил
огромный историко-художественный материал к восста-
новлению «Самсона», в котором дал подробные описания
стиля Козловского, пластических особенностей его мане-
ры, характерных пропорций человеческого тела. Си-
монов часто приходил в Русский музей, и вместе с
Пресновым они подолгу рассматривали статуи Козлов-
ского. Скульптор рисовал их с разных точек, а одну
вещь — «Аякс, защищающий тело Патрокла» — скопиро-
вал. Это дало ему возможность как бы изнутри почувство-
вать манеру Козловского.
Только после долгой подготовки Симонов начал лепить
первую модель будущего монумента. Контуры с наиболее
удачных фотографий погибшего «Самсона» скульптор пе-
ренес на прозрачный экран, через который рассматривал
свою модель, сравнивал ее с контурами. Если где-то линии
не совпадали, Симонов вносил в фигуру изменения. Убе-
дившись в точности эскиза, он начал лепить вторую мо-
дель — в одну треть натуральной величины. Огромного
физического напряжения требовало исполнение третьей
модели — в полном размере. Эту работу в основном вы-
полнил помощник Симонова скульптор Николай Ва-
сильевич Михайлов, большой знаток русской скульп-
туры.
Законченная модель предстала перед авторитетной ко
миссией, в которую входили академик Орбели, Преснов,
архитекторы Белехов, Оль, Баранов, профессора Акаде-
мии художеств, скульпторы, художники. Комиссия разре-
шила приступить к формовке статуи. Летом 1947 года
пятитонная громада «Самсона» была отлита в рекордные
сроки мастерами ленинградского завода «Монументскульп-
тура». Люди работали днем и ночью, без выходных. Для
них, в дни блокады спасавших под руководством Николая
50
Николаевича Белехова «Коней» Клодта и «Медного всад-
ника», эта работа была настоящим праздником.
Пока литейщики и чеканщики заканчивали отделку
статуи, в Петродворце полным ходом шло восстановление
двухкилометрового водопровода для подачи воды к «Сам-
сону». Пуск фонтанов назначен был на 14 сентября — к
этому дню и торопились.
В последний день августа сверкающий бронзовый
монумент на грузовике с платформой отправился с
заводского двора к гранитному пьедесталу перед Большим
каскадом. С Лиговки грузовик повернул на Невский и
медленно поехал по проспекту. Сначала несколько чело-
век, а потом целые толпы обступили грузовик с платфор-
мой и так шли за ней, по Невскому. Они махали
«Самсону» руками, как живому, кланялись, как герою, —
ведь он был для них символом мужества Ленинграда.
А у ног бронзового гиганта сидел маленького роста че-
ловек и открыто плакал: радовался этому всенародному
признанию своего труда. Никогда еще в творческой жиз-
ни скульптора Симонова не было столь бурного верни-
сажа.
На всем пути до Петродворца изумленные люди оста-
навливались, долго смотрели вслед необычному автопоез-
ду. Один старик близко подошел к «Самсону», низко
поклонился, повернулся к Симонову — и ему покло-
нился.
Каскад сиял возрожденными барельефами, которые
встали на места утраченных. Их воссоздала большая груп-
па скульпторов во главе с Иннокентием Ивановичем Су-
воровым. Барельефы установила комсомольско-молодеж-
ная бригада, считавшая за честь участвовать в возрожде-
нии великого памятника русской культуры и истории. Как
ни трудно было с цветными металлами, правительство
выделило сорок тонн свинца на покрытие ступеней кас-
када и сусальное золото — нежные тонкие его пластинки
4*
51
легли на могучие плечи «Самсона», украсили все скульп-
туры этого водного царства.
Четырнадцатого сентября сорок седьмого года в Петро-
дворце было солнечно и тепло. В парках желтели липы,
каскад блестел золотом статуй. По склону террас выстро-
ился почетный караул моряков-балтийцев. Замерла толпа.
Едва секундная стрелка отметила полдень, дрогнул воз-
дух над «Самсоном», рванулся ввысь клинок вспененной
струи, ударили тонкие струи по бокам, вспыхнули водя-
ные фейерверки над ступенями каскада. Живой трепещу-
щей колоннадой взметнулись фонтаны вдоль морского
канала.
...Есть в Петродворце улица Матросского десанта. На-
звана она в честь подвига кронштадтцев-десантников, вы-
садившихся в Петергофе в октябре сорок первого года.
Весь десант погиб в тяжелом неравном бою. Когда уже по-
сле освобождения Петродворца приводились в порядок
парки, на одной из аллей рабочие нашли смятую матрос-
скую фляжку. В ней лежала записка. Торопливым почер-
ком было написано: «Живые, пойте о нас!..» Маленький
клочок пожелтевшей бумаги, последние слова одного из
тех, кто пал за эту землю, где сегодня гулко плещут струи
фонтанов.
Песня фонтанов — она о бессмертии красоты, добрых
человеческих дел. И о бессмертии тех, кто погиб здесь
осенью сорок первого.
Памятник двум эпохам
Около полуночи 16 сентября сорок первого года, когда
в Павловск уже ворвались вражеские автоматчики, дирек-
тор музея Анна Ивановна Зеленова покинула дворец. Она
спешила, временами почти бежала, сгибаясь под тяже-
стью своей драгоценной ноши, — Зеленова несла чемодан
52
с полной описью эвакуированных и зарытых в землю со-
кровищ дворца.
Директор музея шла всю ночь через лес, по бездо-
рожью. Грохотали взрывы, сотрясалась земля. Обессилен-
ная женщина падала в мокрую от росы траву.
На рассвете А. Зеленову остановил патруль. Бойцы со
звездочками на пилотках удивленно смотрели на жен-
шину в порванном платье, в грязи, не выпускавшую из
рук обитый дерматином чемодан. От этого чемодана во
многом зависела будущая судьба Павловского дворца. В
десять утра Анна Ивановна была в Исаакиевском собо-
ре, где уже собрались ее друзья — коллеги по приго-
родным музеям.
В январе 1944 года старенький защитного цвета авто-
бус возвращался в Ленинград. Шофер лихо крутил баран-
ку, объезжая воронки. Пассажиры автобуса молчали. Все
были подавлены увиденным. Вера Инбер делала какие-то
пометки в записной книжке. Сотрудники пригородных
музеев — Анна Ивановна Зеленова, Серафима Николаев-
на Балаева, Евгения Леонидовна Турова без слов хоро-
шо понимали друг друга — у них было общее горе. В этот
день они увидели покинутые три года назад родные му-
зеи Павловска, Пушкина, Гатчины — останки дворцов, ис-
калеченные парки, минные поля. Но они везли в Ленин-
град уверенность — дворцы и парки можно восстановить...
Не могли и не хотели смириться с гибелью великих па-
мятников.
Уходя, фашисты взрывали и поджигали здания,
уничтожали все, что не могли захватить с собой, стара-
лись точно выполнить приказ Гитлера о превращении ле-
нинградских пригородов в «зоны пустыни». На фасаде
Гатчинского дворца захватчики написали по-немецки:
«Здесь мы были. Сюда мы больше не вернемся. Если при-
дет Иван, все будет пусто».
53
Никто во всем мире не верил в то, что русские смогут
возродить к жизни разрушенные памятники культуры.
Разве могло государство, перенесшее такую войну, найти
средства для восстановления роскошных загородных двор-
цов? В развалинах лежит тысяча семьсот городов и семь-
десят тысяч деревень и поселков. Люди живут в землян-
ках, разрушены заводы, не распаханы хлебородные зем-
ли. «До нас дошла весть, что архитектурных ансамблей
Пушкина и Павловска больше не существует. Человече-
ство стало неизмеримо беднее от утраты таких памятни-
ков» — так отозвался Всемирный конгресс архитекторов
в Лондоне на сообщение о судьбе ленинградских приго-
родов.
Но еще в дни блокады Ленинградская инспекция по
охране памятников готовила проекты возрождения приго-
родов. Еще враг стоял у стен Ленинграда, а архитекто-
ры исследовали архивы, чертили фасады, интерьеры
Павловского дворца, планировали реконструкцию пар-
ков и павильонов. Еще Красная Армия не изгнала врага
из Пушкина и Павловска, а в Ленинграде уже откры-
лось ремесленное училище, где голодные подростки изу-
чали искусство резьбы, лепки, позолоты, учились рисо-
вать и обрабатывать камень. Они еще не могли увидеть
места своей будущей работы — там был враг, но они точ-
но знали, что скоро им придется перебираться в Гатчину,
Петергоф, Павловск, Пушкин.
...Мимо павильона «Трех граций» непрерывно проезжа-
ют автобусы со школьниками. В канун тридцатилетия Ве-
ликой Победы в Павловске особенно оживленно. Экскур-
соводы не успевают передохнуть: слишком много желаю-
щих попасть во дворец. Немолодая уже женщина-
экскурсовод окружена группой старшеклассников.
— Павловский дворец — создание великих зодчих Ка-
мерона и Бренны, — неторопливо ведет рассказ экскур-
совод. — Чарльз Камерон, шотландец по происхождению,
54
был приглашен в Россию Екатериной II для перестрой-
ки царскосельского дворца. С 1780 года он работает в
Павловске. Камерон положил начало архитектурному ан-
самблю, который занял достойное место среди шедевров
русского зодчества. Он же создал в Павловске прекрас-
ный пейзажный парк. Завершить отделку здания поручи-
ли итальянскому художнику-архитектору Винченцо Брен-
не. Он значительно расширил дворец, придал ему парад-
ность и пышность императорской резиденции. Позже в
художественной отделке дворца принимали участие вы-
дающиеся архитекторы Воронихин и Росси.
Вы знаете, что в годы Великой Отечественной войны
дворец был разрушен, — продолжала экскурсовод, — чет-
верть века ушло на его восстановление и только весной
1970 года всем залам вернули былое великолепие. Вы
родились уже после войны. Фотографии в залах адресо-
ваны вам и будущим поколениям. Снимки сделаны в
1944 году. Вот как тогда выглядел Греческий зал, в ко-
тором мы сейчас находимся. Нет прекрасных, отделан-
ных мрамором колонн, нет кровли, дверей, оконных рам.
Уничтожено убранство стен — только обгоревший кир-
пич — и на нем жалкие остатки лепнины. По таким вот
уцелевшим фрагментам лепщики под руководством заме-
чательного мастера Калугина заново восстановили все,
что вы сейчас видите. По сохранившимся образцам вос-
созданы мраморные облицовки реставраторами Варламо-
вым, Дворецким, Соболевым.
Экскурсовод называет имена литейщиков, паркетчиков,
резчиков, краснодеревщиков, скульпторов, художников —
тех, кто покрыл резьбой парадные двери, расписал пла-
фоны, возродил по обломкам стильную мебель, восста-
новил разрушенные вазы и статуи, украсил мрамором
камины и колонны, покрыл узорами наборного паркета
полы, вызолотил резьбу, отлил ручки дверей.
Экскурсия бесшумно переходит в соседний зал. Свет-
55
лый торжественный зал Мира, затянутая гобеленами биб-
лиотека Марии Федоровны, будуар, украшенный мрамор-
ными пилястрами, роскошная парадная спальня — стены
ее покрыты расписными шелковыми панно.
— Во время войны панно погибли, — рассказывает
экскурсовод. — То, что видите сейчас, создано заново
художниками-реставраторами из бригады Анатолия Вла-
димировича Трескина. Исходным материалом послужили
фотографии и одно случайно сохранившееся панно — его
за ветхостью сняли со стен еще в прошлом веке. Эта зо-
лоченая кровать, украшенная изысканной резьбой, —
знаменитый севрский туалет, изготовленный по заказу
французской королевы Марии Антуанетты в подарок
жене Павла во время ее пребывания в Париже. Бесцен-
ные вещи, которые вы видите сейчас, спасены в войну
благодаря мужеству сотрудников музея и советских бой-
цов. Под непрерывным огнем, работая днем и ночью, они
сумели упаковать и вывезти в тыл мебель, бронзу, кар-
тины, гобелены, фарфор — все богатейшее убранство Пав-
ловского дворца. Спасение музеев было тоже боевой за-
дачей...
Солнце играет на золотых канделябрах, на колыван-
ских вазах из яшмы и порфира, французских бронзовых
фонарях, старинных часах над камином. В открытые окна
врывается запах тающего снега, сырой земли. Часы над
камином бьют полдень. В их нежном перезвоне — оча-
рование уюта, обжитого места, ощущение неизменности
текущей в этих стенах жизни.
О каждой вещи в музее экскурсовод могла бы рас-
сказать ребятам волнующую историю, историю восста-
новления из руин и пепла памятников русской нацио-
нальной культуры. Вот старинные резные кресла —
часть гарнитура, созданного по рисункам Воронихина.
Когда-то их из Петербурга в Павловск несли на руках
солдаты-инвалиды, чтобы не повредить детали резного
56
убранства. Фашисты погрузили кресла, как дрова, на гру-
зовик и отправили в рейх. После победы несколько кре-
сел нашли в Берлине. Одно из них стоит теперь у входа
в Греческий зал. Куски простого некрашеного дерева,
заменяющие спинку и подлокотники, показывают, сколь-
ко испытаний претерпел воронихинский гарнитур.
Экскурсия заканчивается в Кавалерском зале, где со
брана коллекция античной скульптуры, купленная Ека-
териной II. Осенью сорок первого года, когда стало ясно,
что статуи вывезти в Ленинград не удастся, Анна Ива-
новна Зеленова решила замуровать беломраморные скульп-
туры в подвалах дворца. Уставшие люди с трудом пере-
несли статуи из Кавалерского зала в подвал. Скульп-
туры поставили плотно, одна к другой. Потом нишу за-
ложили кирпичом, замазали штукатуркой — точь-в-точь,
как другие стены подвала. Много месяцев в Павловском
дворце хозяйничали фашисты. Был здесь у них и штаб,
и госпиталь, и гестапо. Пожар, который после себя оста-
вили удравшие гитлеровцы, не повредил статуй.
Анне Ивановне Зеленовой, вернувшейся в Павловск
вместе с Советской Армией, не терпелось увидеть спасен-
ные скульптуры. Из стены вынули несколько кирпичей.
В темную нишу просунулась рука с факелом. Слабый
свет дрожащего пламени скользнул по мраморным пле-
чам, поднятой руке, выхватил благородный силуэт Ве-
неры. «Все живы...» — как о людях, сказала А. Зеленова.
Почти девятьсот дней она мечтала об этой встрече.
Только две тяжелые статуи не смогли осенью сорок
первого года замуровать в подвале — «Нимфу с ракови-
ной» и «Оракула», — и с ними случилось то, что могло
случиться со всей коллекцией. После изгнания фашистов
«Нимфу» нашли расколотой, а «Оракул» побывал в огне
подожженного врагом дворца: его белая тога хранит не-
истребимые следы копоти, ожоги пламенем. Реставраторы
долго очищали мрамор, но убрать черноту до конца не
57
смогли — слишком глубоко вошла она в плоть камня.
«Нимфу» собирали по кускам, но теперь этому трудно
поверить. Ныне в Кавалерском зале расписной плафон,
лепной фриз на стенах, зеркальный паркет. Только обо-
жженная статуя «Оракула» напоминает о трагедии сорок
четвертого года.
Сотрудники Павловского музея особенно любят Кава-
лерский зал. С этого зала начиналась эпопея возрождения
дворца, многолетняя история превращения мертвых руин
в окруженный народной любовью и заботой музей. Со-
временные мастера совершили больше, чем их предки,—
они воздвигли памятник сразу двум эпохам: веку минув-
шему и веку нынешнему.
Можно было восстановить здание дворца, расставить
по залам стильную мебель, настелить наборные паркеты,
на окна повесить драпировки, но без живописи, без рос-
писей на стенах, без плафонов дворец никогда не стал
бы прежним роскошным чертогом.
Среди тех, кому выпало возрождать живопись в Пав-
ловске, — художник Анатолий Владимирович Трескин,
глава небольшой артели живописцев. Вместе со своими
товарищами он заново расписал сорок два зала дворца,
и Кавалерский зал был первым. Здесь в 1955 году Тре-
скин начал главное дело своей жизни.
Бессменный, еще с довоенных времен, директор Пав-
ловского музея Анна Ивановна Зеленова хорошо знала
Трескина. Она видела возрожденную им Иорданскую
лестницу в Эрмитаже, залы Русского музея, Строганов-
ского дворца, царскосельскую «Верхнюю ванну». Видела
и собственные росписи Трескина в рабочих клубах. Зеле-
нова пригласила художника возглавить работу по живо-
писной реставрации дворца. Анатолий Трескин согласил-
ся без колебаний.
«Ни один художник не отважился взять на себя неве-
58
роятно сложный, необычный труд — вернуть то, что
унесла война. Никто не брался за эту работу. А Трескин
поверил в свои силы и сумел увидеть в руинах дворца,
в зияющих провалах исчезнувших перекрытий возмож-
ность восстановить утраченную красоту живописи», —
говорит о художнике Анна Ивановна Зеленова.
Но может ли современный художник воссоздать погиб-
шее? Ведь он должен повторить не только сюжет и ком-
позицию, колорит утраченных произведений, но и проник-
нуть в самое существо живописи, почувствовать, как дер-
жал кисть в руке его предшественник, как он клал маз-
ки на холст, на стены. Нужно глубокое исследование
творчества старого мастера, технологии его живописи,
изучение его эпохи, постижение характерной для того
времени стилистики. Но и этого мало. Возрождая погиб-
шее искусство, нужно забыть свое собственное, отречься
от личных вкусов и пристрастий, слиться с тем худож-
ником, работу которого предстоит воссоздать, перевопло-
титься, войти в роль, как говорят в театре.
Немало творческих сил отдали реставрации наши вы-
дающиеся художники Игорь Грабарь, Павел Корин. Вся
жизнь советского реставратора Василия Кирикова —
это редчайший пример самоотречения во имя спасения
культурных ценностей. Его руки восстановили многие
великие памятники древнерусского искусства. И только
на склоне лет, когда состоялась его персональная вы-
ставка, мы узнали, каким великолепным художником был
сам Кириков.
Анатолий Владимирович Трескин обладал качествами,
которые были нужны для возрождения Павловска: та-
лантливый художник-монументалист, знаток старой жи-
вописи. Еще до войны он много копировал в Эрмитаже —
Тициана, Леонардо да Винчи, Рубенса. В его мастерской
на углу Садовой и Невского можно увидеть копию «Ма-
донны Литты» Леонардо, тициановской «Данаи». Миро-
59
вое искусство Трескин изучал не по книгам, а собствен-
ной кистью.
...В холодном, едва отстроенном зале потрескивает
«буржуйка». Тепла от нее почти никакого — окна застек-
лены только наполовину. Дымно. Пахнет свежей из-
вестью и смолистой сосной, из которой сбиты подмостья
для реставраторов. Люди в ватниках, ушанках, валенках,
укутаны шарфами. Окоченевшие руки с трудом держат
тяжелую палитру. Уже написан плафон, украшены рос-
писями стены, осталось дописать несколько метров. Труд-
но рождается красота. Прямо в зале Анатолий Влади-
мирович Трескин работает над воссозданием для двор-
цовой церкви погибшей картины «Чудо святого Савла».
Плавные мазки церулеума — голубой краски. Как при-
ятно среди дымной стужи писать яркое солнечное голубое
небо! Густая сочная краска ложится тонкими мягкими
слоями.
На следующий день, когда художник пришел в Ка-
валерский зал, он увидел, что голубое небо покрыто чер-
ной копотью — недоглядели за «буржуйкой». Пришлось
небо на картине переписывать заново.
Это был настоящий подвиг: в морозы, в жару рабо-
тать на лесах до головокружения, до дрожи в руках.
Постоянно вести эксперименты — осваивать на ходу раз-
ные живописные техники: фрески и темперу, клеевую
роспись, живопись по шелку и стеклу, мрамору нату-
ральному и искусственному. Учителей не было — все при-
ходилось постигать самим. Порой не получалось, дохо-
дили до отчаяния, но Трескин находил забытый живо-
писный рецепт, и работа шла дальше.
Когда реставрация в Кавалерском зале была закон-
чена, даже скептики поняли: утраченные росписи Гон-
заго и Скотти можно вернуть на их прежние места.
Это было похоже на чудо: искусствоведы, прекрасно
знавшие каждую деталь росписи Кавалерского зала, прп-
60
стально всматривались в работу Трескина и его товари-
щей. «Поразительно! Все, как до войны! Кажется,
будто не было огня. Росписи те же, только посвежели...»
Роспись каждого нового зала детально обсуждалась
специалистами. Сначала Трескин представлял на суд экс-
пертов эскиз в одну десятую натуральной величины пла-
фона или стенописи. Если комиссия утверждала эскиз,
начиналась работа над картоном — рисунком в полный
размер. Потом художник выполнял эталоны — компо-
зиции в цвете, натуральной величины. Эталоны приме-
ривались к стенам. Только тогда комиссия разрешала
приступить к росписи. Воссоздание шло не по принципу
«похоже», а с точным, научно обоснованным повторением
утраченного.
Залы, кабинеты, будуары, вестибюли Павловского
дворца можно пройти за несколько минут. Бригаде Тре-
скина на это понадобилось тринадцать лет, заполненных
постоянным напряжением творчества, поисками аналогий
для документального восстановления, тяжелым физиче-
ским трудом.
Порой и восстанавливать было не с чего. Тогда
художник становился историком, исследователем. Помо-
гали старые фотографии интерьеров, словесные описания
Анны Ивановны Зеленовой и главного хранителя музея
Анатолия Михайловича Кучумова.
Маленькие, плохого качества фотографии росписей Рос-
си в библиотеке не давали даже приблизительного пред-
ставления о том, кого изобразил художник. Известно
лишь было, что это античные философы. Не один день
провел Анатолий Трескин в библиотеках и музеях, ис-
следовал десятки аналогичных композиций в других рос-
писях и картинах, прочел немало философских сочине-
ний, прежде чем решился писать. Сократ, Платон, Ари-
стотель и другие античные мыслители вновь появились
в библиотеке.
61
То же было и с плафоном Общего кабинета, где Тре-
скину пришлось детально определить мифологические сю-
жеты и дополнить их. Источником послужили греческие
вазы в Эрмитаже. Случалось не раз, что художник вос-
станавливал оригинал там, где он был утрачен еще в до-
военные, дореволюционные годы; воплощал замысел, ко-
торый не успели завершить его великие предшествен-
ники.
Потолок Тронного зала не имел никаких росписей.
Побеленный, он простоял в таком виде с конца XVIII ве-
ка до середины двадцатого и рухнул во время пожара
в 1944 году. Зал восстановили. Потолок побелили и жда-
ли прихода артели Трескина, которая должна была рас-
писывать стены. Но когда до Тронного зала дошла оче-
редь, Анатолий Владимирович решился на дерзкое: рас-
писать не только стены, но и потолок. «Помилуйте, —
сказали ему, — ведь Гонзаго не успел написать плафон
в Тронном зале. Одно дело — воссоздать погибшее, дру-
гое — писать то, чего никогда не было! Какими мате-
риалами вы намерены пользоваться?»
Да, материалов почти не было. Великий Пьетро Гон-
заго не успел расписать главный плафон в Павловском
дворце. В разгар работы заговорщики убили хозяина
дворца — императора Павла. Роспись потолка осталась
неосуществленной. Сохранился лишь крошечный цветной
эскиз Гонзаго для одной четверти плафона. Возможно ли
по такому эскизу расписать 400 квадратных метров по-
толка? Разумеется, нет — считали скептики.
Но Трескин горячо доказывал возможность воплотить
замысел Гонзаго, которого современники называли вол-
шебником и чародеем декорации. В конце концов, брига-
де Трескина разрешили расписывать потолок Тронного
зала.
Предстояло сделать небывалое. Трескин начал с де-
тального изучения художественного наследия Гонзаго.
62
Каждый сохранившийся рисунок, эскиз он исследовал и
копировал, хотя уже прекрасно знал руку Гонзаго по
росписям многих залов Павловского дворца. Он работал
в Эрмитаже, ездил в подмосковное Архангельское, где в
усадьбе Юсуповых сохранились гонзаговские декорации.
Трескин полностью использовал эскиз Гонзаго, развер-
нул его в художественное полотно. Художник нашего
времени завершил труд живописца XVIII века.
Проект был одобрен. И вот на девственно чистом по-
толке, который полтора века ждал прихода художника,
наносится рисунок: замкнутый круг уходящих ввысь
в небо колонн. Торжественно свисают победные знаме-
на — знамена, видевшие Суворова и Кутузова, развевав-
шиеся над Альпами и полем Бородинским. Трескин вво-
дит в композицию слова-аллегории, характерные и для
великого декоратора, и для его эпохи. Латинские veritas
(истина), victoria (победа), salve (приветствую вас) при-
дают залу праздничность и торжественность — ведь в
этих стенах когда-то звенели бокалы в честь генералов
и офицеров гвардейских полков, вернувшихся после побе-
ды над Наполеоном из Парижа.
Каждое утро художники поднимались на леса. Меж-
ду площадкой, устроенной на лесах, и потолком — два
метра. Художнику очень трудно видеть, что он написал,
отойти некуда. Тогда Трескин и его товарищи ложатся
на спину и снизу смотрят — точна ли перспектива?
Не потеряна ли иллюзорность изображения? И так —
множество раз в день. Работа тяжелая — несколько ча-
сов подряд стоять с запрокинутой назад головой и под-
нятой к потолку рукой. Время от времени художники
разбирали леса и в образовавшееся окно снизу смотре-
ли — не сбились ли, не «падают» ли колонны?
400 квадратных метров потолка постепенно превращались
в голубое небо, созданное рукой живописца. Потолок
словно стал выше, растворился в прозрачном воздухе, в
63
нежной голубизне. И колонны с каждым днем станови-
лись мощнее, обретали плоть настоящего камня.
Когда разобрали леса и первые зрители увидели пла-
фон Тронного зала, задуманный Гонзаго и созданный
Трескиным, все были поражены мастерством исполнения.
Два имени — великого итальянца и ленинградского ре-
ставратора — стали нераздельны.
В 1957 году открылись первые залы, и посетители хо-
дили по ним, как завороженные. Тогда уже появились
в «Книге отзывов» слова: «Спасибо нашим реставрато-
рам», тысячи раз повторенные потом людьми именитыми
и неизвестными, детьми и стариками.
С каждым годом записей прибавлялось. Все хотели,
уходя из дворца, выразить свое восхищение тем, что сде-
лали реставраторы — архитекторы, скульпторы, резчики,
позолотчики и, конечно, живописцы.
«Мне приходилось бывать в этом дворце до войны.
После 1945 года сегодня я здесь впервые, — записал
Ираклий Андроников. — Дворец производит впечатле-
ние еще большее, он кажется более достоверным исто-
рически. Это так и есть на самом деле, ибо с обстановки
снят налет позднейших наслоений. Более того, он по-
трясает не только как памятник исторический, но как
памятник нашей современной культуры, советской, уме-
ющей сберечь и восстановить, вернуть эстетические цен-
ности к новой жизни! Если кто-нибудь усомнится в
пользе реконструктивной мемориальной работы, —
не верьте. Это замечательное наше завоевание. Это
подвиг».
В Тронном зале всегда тихо и торжественно. Белые
с золотом жирандоли, обитые бронзой двери, на длин-
ных сголах — позолоченный фарфор гербового сервиза.
Боевые знамена русской армии на живописном плафоне.
Одна за другой проходят^ экскурсии, и все экскурсоводы
называют в этом зале два имени — Гонзаго и Трескина.
64
Смотрительница Тронного зала Евгения Яковлевна
Ермолаева первый год оккупации прожила в родном Пав-
ловске.
— Парки фашисты сразу колючей проволокой обнес-
ли, — вспоминает она, — нас под страхом смерти не пу-
скали. Полезешь крапивы нарвать — от голода пухли —
тут же стреляют. Население в лагеря угоняли. Я тоже
попала в лагерь. Только после победы вернулась в Пав-
ловск. На дворец страшно смотреть было. А теперь как
и не было этих лет. Не чудо ли наши сделали?
В сердце каждого человека, кто проходит сегодня по
залам возрожденного из пепла дворца, по аллеям парка,
рождается гордость за наш народ, который после страш-
ной войны сумел вернуть к жизни свои национальные
святыни. И современный юноша, не видевший фашист-
ских лагерей, не видевший, как горят музеи, начинает
осознавать, что он — один из тех, ради кого положили
великий труд реставраторы, ибо для будущего возрож-
дался Павловск. До тех пор, пока живет в сердце народ-
ном любовь к своей земле, истории, отечеству, неистре-
бима будет наша культура.
...На берегу тихой Славянки, в павловских рощах
встают перед глазами образы далекого прошлого, когда
по парку гуляли русские поэты и писатели — Карамзин,
Гнедич, Крылов, Жуковский. Здесь и родились поэтиче-
ские строчки элегии «Славянка» Жуковского:
Смотрю... и, мни гея, все, что
было жертвой лет,
Опять в видении прекрасном
воскресает...
Наша эпоха вместила в две эти строки новый смысл —
сотни дней оккупации, огонь и смерть, возрождение из
пепла.
65
5 С Разгонов
Воскресшее эхо
Верь, товарищ, что восстано-
вим и любимые свои места, и
прохладу, и прелесть парков
Пушкина, и убранство, и роспись,
и алебастровую лепку дворцов,
и даже воскресим эхо в сверкаю-
щем Большом зале Екатеринин-
ского дворца. Оно откликнется
радостно на веселый русский
голос...
Вс. Вишневский, 1943 год
Сейчас в Пушкине мало что напоминает о войне.
Давно уже заботливые руки советских людей залечили
раны деревьев, подняли из руин Екатерининский дворец
и павильоны, очистили пруды. Но остались едва замет-
ные следы пуль на памятнике Пушкину у Египетских
ворот, фотографии развалин в восстановленных залах
дворца, знаменитая Янтарная комната без янтарных пан-
но на стенах.
На лестнице Камероновой галереи, у подножия ста-
туи Геркулеса фотографируется группа молодых тури-
стов. Античный герой невозмутим и спокоен — он при-
вык к тому, что на него наводят любопытные глазки фо-
токамер, привык к щелканью затворов. Было время, брон-
зовый Геркулес видел, как люди с железными крестами
на груди наводят на него стволы автоматов... Для фа-
шистов прекрасная статуя, отлитая в XVIII веке по антич-
ному оригиналу, была только развлекательной мишенью,
грудой металла, которой захватчики уготовили такую же
судьбу, как и петергофскому «Самсону», — Геркулеса и
стоящую рядом с ним богиню цветов Флору наши войска
обнаружили в немецком городе Галле. Они стояли во
дворе медеплавильного завода,
66
В августовские дни 1941 года сотрудники музея от-
правили тысячи бесценных памятников искусства в тыл.
Мраморные и бронзовые статуи, как в Петергофе и Пав-
ловске, были закопаны в землю. Но много вещей ни вы-
везти, ни спрятать не успели — они стали добычей фа-
шистской армии. Уже в первые часы оккупации к вок-
залу помчались грузовики с дворцовой мебелью — вместе
с войсками в Пушкин пришли «специалисты» батальона
Риббентропа. Грабили все — от солдата до генерала.
Тащили иконы из церкви, выламывали дорогие паркеты,
срывали шелковую обивку стен, обдирали золоченую
резьбу — «на память о Восточной кампании». Зеркала и
резные двери, надзеркальники и обрешетки каминов, кар-
тинные рамы и портьеры фашистская солдатня растаски-
вала к себе в землянки.
Те, кто увидел пушкинские дворцы и парки сразу
после освобождения, испытали ни с чем не сравнимую
горечь утраты. Среди развалин Екатерининского дворца
минеры нашли барельеф Пушкина. Его поместили в
стихийно возникшем музее — случайно уцелевшей ли-
цейской комнате поэта. Сюда же принесли статую «Де-
вушка с кувшином» — бойцы выкопали ее из земли, ку-
да она попала осенью сорок первого года... Когда-то
Пушкин посвятил ей строки:
Урну с водой уронив, об утес
ее дева разбила,
Дева печально сидит, праздный
держа черепок.
Чудо! не сякнет вода,
изливаясь из урны разбитой;
Дева, над вечной струей, вечно
печальна сидит.
Так они и были вдвоем в этой комнате — Пушкин
на барельефе и бронзовая статуя.
Шестого июня сорок четвертого года состоялся тра-
5*
67
диционный пушкинский праздник. В день рождения
поэта в город приехали Ольга Берггольц, Анна Ахматова,
Вера Инбер. Их встретили руины и черные пни на ме-
сте тенистых аллей. Но это был праздник особенно до-
рогой всем оттого, что отныне Пушкина навсегда осво-
бодили из фашистского плена. Среди пепелища звучали
стихи. Война не уничтожила этой прекрасной традиции
нашего народа. Можно было сжечь дворцы, вырубить
деревья, но стереть в памяти народной имя и поэзию
Пушкина было невозможно. Здесь им была обеспечена
полная неприкосновенность.
У памятника Пушкину-лицеисту фашисты устроили
кладбище. Среди обгоревших деревьев уныло торчали
белые березовые кресты. Но самого памятника пока не
было, один пьедестал с трещиной от снаряда. Памят-
ник всю оккупацию пережил в земле, недалеко от пье-
дестала. В тот день, шестого июня, солдаты раскопали
верхний слой земли над его убежищем, и все, кто при-
шел на праздник, увидели курчавую голову юного поэта.
Вскоре Пушкина-лицеиста с помощью подъемника под-
няли наверх, поставили на прежнее место.
Задумчивый юноша на бронзовой скамейке, он вновь
сидит у стен родного лицея, и кленовые листья падают
к его ногам. Вновь возрождены парки, разрослись на
месте погибших новые липы, свежими красками свер-
кают павильоны, белеют среди стволов мраморные ста-
туи. Со всего мира едут сюда люди — увидеть воочию
чудо воскрешения. Через Египетские ворота въезжают
машины из Ленинграда, и первый памятник, с которым
они встречаются, — памятник Пушкину. Он, как преж-
де, гостеприимный и радушный хозяин Екатерининских
парков.
В далеком январе 1944 года автоматчики из роты Ни-
колая Прохорова прорвались к Екатерининскому дворцу.
Группа разведчиков старшего сержанта Александра Ива-
68
нова во время боя обнаружила замаскированные провода.
Иванов приказал провода перерезать — на всякий слу-
чай. В эту минуту старший сержант А. Иванов не знал
еще, что совершил подвиг, спас от уничтожения вели-
кие памятники зодчества — Екатерининский дворец и
Камеронову галерею: отступая, гитлеровцы заложили во
дворце одиннадцать авиабомб по тысяче килограммов
каждая.
Но и без того над Екатерининским дворцом поднима-
лись клубы черного дыма — снаряды изувечили роскош-
ное убранство фасадов, стены дворца зияли провалами,
рухнули перекрытия.
По решению Советского правительства дворец воз-
рождался как музей. Сразу же после войны было сде-
лано все, чтобы укрепить сохранившиеся фрагменты де-
кора, законсервировать развалины. И только через деся-
тилетие, когда все научные изыскания были закончены,
началась реставрация. За эти годы архитектор Александр
Кедринский составил проект полного восстановления Ека-
терининского дворца.
Хватило работы мастерам многих профессий — гра-
нитчикам, кузнецам, чеканщикам, мраморщикам, кро-
вельщикам, плотникам, столярам, литейщикам, резчикам,
позолотчикам... Впервые в мировой строительной прак-
тике при установке стропильной системы ленинградские
научно-реставрационные мастерские применили вер-
толет.
На Ижорском заводе по заказу реставраторов были
изготовлены одиннадцать новых ферм из легкого метал-
ла, надежных, вечных. Теперь крыша над Екатеринин-
ским дворцом прочнее, чем в день, когда Растрелли за-
кончил свое великое детище.
Когда реставраторы поднялись на леса вокруг купо-
лов дворцовой церкви, они увидели, что маковки изре-
шечены пулями с фашистских самолетов. Пришлось все
69
купола перебирать, запаивать пробоины, выправлять
вмятины, отливать утраченные детали. Работа была дол-
гая, кропотливая. Ее завершили позолотчики из бригады
Константина Мауричева, которые уже двадцать лет ре-
ставрируют пострадавшие от войны памятники. Это редкое
ремесло, и руки для золотой работы нужны «золотые» —
чуткие и ласковые.
Год за годом открываются все новые восстановлен-
ные залы Екатерининского дворца. Белые, торжествен-
ные. Наполненная солнцем, сверкающая мрамором лест-
ница, на которой молодые лепщики из Ленинграда с
большой точностью воспроизвели уничтоженные войной
лепные фигуры и орнаменты. Рядом — великолепная
Кавалерская столовая: блеск зеркал и золоченой резь-
бы — плоды многолетней работы скульпторов и резчи-
ков. Янтарная комната...
В 1716 году прусский король Фридрих Вильгельм I
подарил в Берлине Петру Великому янтарные панно,
которыми впоследствии была отделана комната в Ека-
терининском дворце. Но явились фашисты, называвшие
себя потомками Фридриха Вильгельма, и украли панно.
Ныне Янтарная комната — без янтаря. Только несколько
янтарных изделий в стеклянной витрине напоминают о
ее былом великолепии.
Тонкие фаянсовые колонки, увитые гирляндами,
украшали до войны альков царской спальни. Война пре-
вратила их в груду черепков. Ленинградские реставра-
торы ценою беспримерного труда и терпения склеили
осколки хрупкого фаянса. Зеленая столовая и Голубая
гостиная, созданные Камероном, сейчас отделаны с
прежним великолепием и изяществом. На стенах Голу-
бой гостиной, как двести лет назад, переливаются шел-
ка с набивными цветами — их изготовил по старым об-
разцам московский шелкоткацкий комбинат «Красная
Роза».
70
При создании дворца Чарльз Камерон задумал одну
из комнат украсить шелками, расписанными на древние
китайские мотивы. Так появилась Китайская голубая го-
стиная. Тот, кто хозяйничал здесь в годы оккупации,
любоваться шелками не стал — грубо сорвал со стен.
Образцов не осталось, сведений о технике живописи почти
никаких. Специалисты не строили иллюзий насчет судь-
бы Китайской голубой гостиной — в прежнем виде ее
восстановить казалось невозможным.
Но художница Раиса Слепушкина несколько раз с
бесконечным терпением обследовала комнату, надеясь
найти на стенах хоть маленький обрывок сорванного фа-
шистами шелка. Наконец, под деревянной планкой, не-
когда крепившей зеркало, она обнаружила клочок голу-
бовато-изумрудного цвета, который и стал для ре-
ставраторов драгоценным свидетельством былой кра-
соты.
Долго исследовала художница технику живописи
тушью на шелке. Пока однажды не почувствовала, что
до конца овладела тайной древнего искусства. Если срав-
нить рисунки на уцелевшем клочке старого шелка с тем,
что сделала Р. Слепушкина, то обнаружить разницу не
удастся: вновь краски, звонкие и сочные, расцвели на
стенах Голубой гостиной.
Воссоздан погибший плафон Картинного зала. Его
написала бригада художников под руководством живо-
писца-реставратора Якова Казакова, который за восста-
новление пригородов Ленинграда вместе с Анатолием
Трескиным, Леонидом Любимовым и Рудольфом Саусе-
ном в 1972 году был награжден золотой медалью Ака-
демии художеств. Никогда прежде реставраторы не по-
лучали таких высоких наград, такого широкого при-
знания.
Большой зал Екатерининского дворца на довоенных
фотографиях поражает своим парадным великолепием.
71
Но во время боев снаряды обрушили одну из стен.
Упала крыша. В огне исчезло богатейшее убранство.
На голых кирпичных стенах остались лишь обгоревшие
остатки золоченой резьбы, которая прихотливыми завит-
ками некогда покрывала все вокруг.
Уже многие годы идет реставрация Большого зала.
Резчики здесь же, во дворце, из липы вырезают обрам-
ления окон, дверей, зеркал, фигуры кариатид. У резчи-
ков есть целое хранилище собранных в 1944 году фраг-
ментов резьбы. Без них было бы невозможно восстано-
вить погибшее. Белым левкасом покрывают мастера де-
ревянные гирлянды и венки. Под руками позолотчиков
левкас одевается листками сусального золота. Позоло-
ченная резьба возвращается на прежние свои места в
Большом зале.
Дел хватит еще надолго. Искусных резчиков мало, ра-
бота у них тонкая, художественная. Но наступит время,
когда и в этот зал придут люди, как идут они сегодня
в Картинную галерею и Кавалерскую столовую. А пока
экскурсоводы останавливают посетителей перед белой с
золотом дверью. За этой дверью еще продолжается ра-
бота.
В огне военного пожара сгорел плафон Большого за-
ла, написанный в XIX веке весьма посредственными
мастерами Вундерлихом и Франчиоли. Реставраторов
больше всего как раз и огорчало, что полное возрожде-
ние Большого зала осуществить крайне трудно — огром-
ный, почти в 900 квадратных метров зал без плафона
будет выглядеть незавершенным, потолок «придавит» его
пышное барокко.
Было известно, что первоначально плафон Большого
зала расписывал выдающийся художник XVIII века
Джузеппе Валериани. Но тогда же, в конце века, хол-
сты исчезли из Екатерининского дворца и сто пятьде-
сят лет считались безнадежно потерянными для искус-
72
ства. Кто, когда и почему снял плафон Валериани? Дол-
гие годы на эти вопросы не было ответа.
Никто из реставраторов даже думать не осмеливался,
что замысел маэстро Джузеппе можно снова испол-
нить — расписать потолок по его эскизам.
Открытие произошло, как бывает, случайно. Яков
Александрович Казаков реставрировал плафон Тронного
зала в Инженерном замке. Очищая холст от потемнев-
шего лака, художник обнаружил под вензелем Павла I
изящно написанную букву «Е» — вензель Елизаветы.
Такие вензеля часто встречаются в интерьерах Екате-
рининского дворца. Как же плафон мог попасть в замок
Павла? Живопись похожа на манеру Валериани — не
та ли это работа, которую считали потерянной? Догадки
Казакова подтвердились точными доказательствами: ис-
кусствоведы в журнале «Старые годы» обнаружили рису-
нок, повторяющий композицию найденных частей пла-
фона. Под рисунком стояла подпись: Валериани.
Джузеппе Валериани закончил роспись плафона в
1754 году. Но случилось непредвиденное: стена парко-
вого фасада дворца наклонилась, и холсты на потолке
провисли. Их сочли за благо снять вовсе и отправить на
хранение в Эрмитаж. Там их увидел император Павел и
пожелал две крайние части плафона использовать для
украшения только что построенного Инженерного замка.
Местный живописец ничтоже сумняшеся закрасил вен-
зель Елизаветы и поставил витиеватое П. Так плафон
Валериани из Царского Села попал в Инженерный замок.
Художники-реставраторы из бригады Я. Казакова
скопировали найденные части плафона. Копии остались
в Инженерном замке, а подлинники вернулись в Екате-
рининский дворец — почти через два столетия.
Как ни радовала реставраторов эта находка, они хо-
рошо понимали, что без эскизов центральной части вос-
создать плафон невозможно. Помог найденный в архивах
73
чертеж архитектора Штакеншнейдера, который он сде-
лал в 1857 году. На чертеже — план дворца с компози-
цией живописи в Большом зале. Только две боковые
части плафона Штакеншнейдер не изобразил, а поста-
вил на них литеры: он не знал, что они вставлены в
кессоны потолка Инженерного замка. И чтобы у потом-
ков на это! счет не оставалось сомнений, знаменитый
зодчий, создатель Мариинского дворца, написал поясне-
ние к своему плану: «На большом плафоне две картины
не имеются».
Маленький эскиз Штакеншнейдера и сохранившие-
ся фрагменты подлинной живописи Валериани дали
художникам-реставраторам возможность приступить к
полному воссозданию великолепного плафона «Триумф
России».
Художники долго изучали стиль Валериани. Копиро-
вали его вещи. Холст для плафона заказали такой же,
какой был у Валериани, грунт по составу и цвету сде-
лали, как j знаменитого мастера. Очень точно перенесли
на огромные холсты композицию Валериани, запечат-
ленную в рисунке Штакеншнейдера. Всякий домысел
исключался. Трактовка каждой фигуры, каждой детали
величественного полотна «Триумф России» имела науч-
ное обоснование.
Образы мира, аллегории Победы и торжествующего
над войной разума, созданные мастерами далекого
XVIII века, обрели в руках мастеров XX века новый
смысл — они стали еще и символами бессмертия искус-
ства, символами победы гуманизма над варварством.
Еще в годы войны, едва блокада отступила от Ленин-
града, молодой художник Яков Казаков включился в
работу по восстановлению живописи пострадавших па-
мятников. С ним в бригаде работали молодые живопис-
цы, только что окончившие художественное училище.
Все они любили город, иные пережили блокаду, виде-
74
ли, как погибали от сырости, пожаров и взрывов знаме-
нитые творения русского искусства. Им, молодым и та-
лантливым мастерам, выпала большая честь и большая
ответственность — участвовать в возрождении живопис-
ного убранства Исаакиевского и Казанского соборов,
Адмиралтейства, Эрмитажа, Русского музея, Мариин-
ского и Елагина дворцов, дворцов Шувалова и Юсупова,
дворцов в Ломоносове, Пушкине, Петродворце...
У Леонида Любимова в блокадном Ленинграде по-
гибли близкие. Его самого, умирающего от голода, вы-
везли на Большую землю. В родной город Леонид вер-
нулся уже художником и с тех пор посвятил свою
жизнь возрождению погибших памятников. С именем
Любимова связана уникальная реставрация — воссозда-
ние лаковых панно Китайских кабинетов Большого Пе-
тергофского дворца.
Это одна из самых ярких страниц в летописи воз-
рождения ленинградских пригородов. Молодой художник
заново открыл рецепты восточных мастеров, самостоя-
тельно разработал сложнейшую методику реставрации
совершенно забытой у нас лаковой живописи и приме-
нил ее на практике. Ныне всех, кто бывает в Большом
Петергофском дворце, поражает красота цветных панно,
на лаковой поверхности которых рукой выдающегося
мастера легко и изысканно написаны жанровые сцены,
китайские пейзажи, цветы.
Леонид Любимов — художник-исследователь, вдох-
новенный реставратор поврежденных войной и навсегда
утраченных ценностей искусства. Яков Александрович
Казаков и он — лучшие художники, «первые кисти» сре-
ди ленинградских живописцев-реставраторов. Для них,
как и для минеров, и поныне не кончилась война —
каждый день они встречаются с ее разрушительными
следами. И смысл их жизни в том, чтобы эти следы сте-
реть навсегда.
75
♦ * *
Скользят по Большому озеру голубые лодки. Скри-
пят уключины. На белых шлюпках проносятся юные мо-
ряки — они тренируются в гребле. «Весла табань!» —
звучит команда инструктора. Шлюпки проходят вдоль
Чесменской колонны. Потомки победителей при Чесме
постигают азы морской мудрости.
Чесменская колонна стоит посреди озера, на гранит-
ном подклете. Ее венчает бронзовый орел — образ
Победы в Чесменской морской баталии. Мраморный
ствол колонны архитектор Ринальди украсил рострами.
По древнеримской традиции ростры — носовые части
кораблей — символизировали победу над вражеским
флотом: в ночь с 25 на 26 июня 1770 года русские кораб-
ли атаковали турецкую эскадру в Чесменской бухте
Эгейского моря. Адмирал Спиридов, под командованием
которого русский флот одержал при Чесме одну из слав-
ных своих побед, сообщал в рапорте: «Честь всероссий-
скому флоту! Неприятельский военный турецкий флот
атаковали, разбили, разломали, сожгли, на небо пустили,
потопили и в пепел обратили...»
Пушкин в лицейские годы посвятил Чесменской ко-
лонне строки:
Над твердой, мшистою скалой
Вознесся памятник. Ширяяся
крылами,
Над ним сидит орел младой.
И цепи тяжкие и стрелы
громовые
Вкруг грозного столпа трикратно
обвились;
Кругом подножия, шумя, валы
седые
В блестящей пене улеглись.
76
«Заготовители металлолома» для рейха похитили два
барельефа и бронзовые буквы мемориальной доски. Тре-
тий барельеф утащить не смогли — он упал в воду.
До бронзового орла добраться было трудно. Тогда фа-
шисты накинули на колонну металлический трос, один
конец которого прицепили к танку на берегу. Но как ни
ревел «тигр», как ни визжал на месте гусеницами, сва-
лить ростральную колонну не смог — трос с пронзи-
тельным свистом оборвался. Так и предстала Чесмен-
ская колонна перед советскими воинами: с металличе-
ской петлей на шее.
Весной, когда с Большого озера сошел лед, курсанты
военно-морского училища достали со дна бронзовый ба-
рельеф — тот самый, который выскользнул из рук за-
хватчиков. Но два других барельефа исчезли навсегда и,
скорее всего, попали в плавильни фашистского рейха.
Ни в Прибалтике, ни в Польше, ни в Германии их об-
наружить не удалось.
Решено было барельефы восстановить. Выяснилось,
что все фотографии Чесменской колонны до войны сде-
ланы с большого расстояния, с берега, разглядеть рису-
нок и характер надписей на таких фотографиях невоз-
можно. Архитектор Александр Александрович Кедрин-
ский, посвятивший восстановлению архитектурных
памятников Пушкина всю жизнь, просмотрел множество
документальных фильмов, где есть кадры с Чесменской
колонной, изучил архивные материалы, картины и гра-
вюры, изображающие морские баталии русских эскадр
с турецкими, скопировал буквы надписей на сохранив-
шихся памятниках Ринальди. Помог и поднятый со дна
Большого озера барельеф. Лишь тогда Кедринский ре-
шился подготовить проект воссоздания погибших дета-
лей памятника.
Чесменская колонна сильно пострадала от осколков
бомб и мин, от автоматной стрельбы. Фашисты, выламы-
77
вая ломами барельефы, разворотили пьедестал. Нужны
были карельские мраморы таких же пород и оттенков,
как те, из которых в XVIII веке Ринальди возвел три-
умфальный столп. За мрамором на Карельский переше-
ек отправилась экспедиция, которой после долгих розы-
сков наконец удалось обнаружить старые, заброшенные
штольни и затопленные карьеры, где почти двести лет
назад крепостные мастера добывали мрамор для Чес-
менской колонны. Точная реставрация колонны и цоколя
была обеспечена.
Камнерезы, разбив лагерь на соседнем с Чесменской
колонной островке, приступили к делу. Работали зимой,
пока держался лед.
...Я подплывал к колонне на лодке совсем близко, —
не увидел ни щербин, ни трещин, ни обколотых углов.
Стоит непоколебимо Чесменская колонна и бронзовый
орел парит над ней широким размахом крыльев. Он по-
прежнему молод и силен, хотя видел со своей вершины
многое: и пышную мишуру царских выездов, и юношу
Пушкина на берегу пруда, и советского офицера, водру-
зившего над аркой лицея красное знамя освобождения...
Он по-прежнему летит — из века восемнадцатого в де-
вятнадцатый, из девятнадцатого в нынешний, двадца-
тый. И дальше полетит, в века грядущие, — история и
подвиги народа бессмертны!
ХРАНИТЕЛИ ВЕЧНОГО
Сожженные фашистами
ленинградские пригороды — одна из самых тяжких ран,
нанесенных войной нашим памятникам искусства.
Но кроме них — Псков и Новгород, Смоленск и Калуга,
Киев и Чернигов, Крым и Прибалтика... Никто в мире
не верил, что мы сможем так быстро поднять, вернуть
к жизни города-руины, что наше государство найдет си-
лы и средства для возрождения памятников архитекту-
ры и искусства.
Летопись возрождения уже в годы войны начали пи-
сать журналисты. Как о больших событиях узнавала
страна о том, что пущены фонтаны Петродворца, что
началось восстановление Михайловского, что возрожден
храм Спас-Нередица под Новгородом...
Над восстановлением памятников работают большие
коллективы специалистов — живописные артели, архи-
тектурные мастерские, бригады скульпторов, штукату-
ров, резчиков, позолотчиков, каменщиков, паркетчиков.
Реставрационное дело по самой своей природе — твор-
чество коллективное. Но случается, что в судьбе памят-
ника играет значительную роль энергия и знания одного
человека, подлинного мастера и энтузиаста. Когда фа-
шисты разбомбили в Чернигове древнюю церковь Пятни-
цы, никто, кроме архитектора Петра Дмитриевича
Барановского, не решился взяться за ее реставрацию,
потому что для этого нужен был не просто специалист,
но энтузиаст, умеющий принять на себя ответственность
за предлагаемое решение. Он в одиночку обследовал и
обмерил обреченный памятник, составил проект ре-
ставрации. Пятнадцать лет на основе этого материала
шла работа над восстановлением черниговской Пят-
ницы.
79
В истории реставрации пострадавших от войны памят-
ников таких людей немало. Мне приходилось встречать
их в разных городах и музеях, реставрационных мастер-
ских. И как бы ни складывались их личные судьбы, у
них одна общая черта: преданность делу, умение сосредо-
точиться на одной-единственной цели, бескорыстная лю-
бовь к тому, чему они отдают все душевные силы. Про та-
ких людей я и хочу рассказать.
В Москве, в Государственном Историческом музее
работает Наталья Валентиновна Пятышева, заведующая
археологическим отделом. Пожилая скромная женщина.
О ее подвиге в годы войны — первый рассказ. Второй —
о высоком красивом человеке, которого вы наверняка
встречали, если бывали в Михайловском, — о Степане
Сергеевиче Гейченко, директоре Пушкинского заповед-
ника; Михаил Дудин назвал его «хранителем лукоморья».
Третья встреча — с художником-реставратором Алек-
сандром Петровичем Грековым. Уже многие годы он тру-
дится в Новгороде над возрождением расстрелянных фа-
шистами фресок.
Это лишь трое из огромной армии реставраторов и
музейных работников, участвующих в историческом деле
возрождения отечественной культуры.
Бессмертие
паросского мрамора
История Таманского саркофага могла бы украсить
страницы любого приключенческого романа. В ней есть
все: и многовековая тайна, и похождения кладоискате-
лей, и исчезнувшее золото.
В начале нашего века на юге России, в Причерно-
морье, процветало кладоискательство. От кургана к кур-
80
гану бродили грабители древностей. Они раскапывали
гробницы, забирали золотые украшения, античные сосу-
ды. Когда по их следам проходили археологи, то видели
всегда одно и то же: в беспорядке разбросанные кости,
осколки керамики, оброненная в спешке бусина или золо-
тая цепочка.
В январе 1916 года близ Тамани местные казаки-
кладоискатели под видом добывания камня изрыли в
нескольких местах курган Лысая гора. Они наткну-
лись на каменный склеп, в котором оказался мраморный
саркофаг и две расписные пелики. Что нашли грабители
в саркофаге, неизвестно. Но можно догадываться, что
золота в этом богатейшем погребении было немало.
Чтобы отвести от себя обвинение в грабеже, казаки
дали в Екатеринодар заведующему Кубанским войсковым
музеем телеграмму: «При добывании камня в юрте Та-
мани нами открыта мраморная гробница. Просим распо-
ряжения о выемке гробницы и отыскании сокровищ».
Скоро на место приехали археологи. Подняли крыш-
ку, увидели разбросанные в беспорядке кости. Остались
лишь обломки костяного черенка ножа, маленькая звез-
дочка из листового золота, золотая кисточка длиной около
сантиметра, глиняная золоченая буса — все, что проско-
чило между пальцами удачливых кладоискателей.
Но саркофаг был цел. Он стоял как греческий храм —
прохладный, белый, чистый. Среди груды темной разво-
роченной земли мрамор его казался особенно нежным и
благородным. Крышку саркофага, напоминающую дву-
скатную кровлю античного храма, украшали акротерии.
Поблескивали золотом тончайшие розетки. Фронтон хра-
ма-саркофага был торжествен и строг. Специалисты
сразу поняли, что это сенсация в археологии. Таманский
археологический памятник может украсить лучшее му-
зейное собрание — будь то Лувр, Эрмитаж или Британ-
ский музей.
6 С. Разгонов
81
Теперь нужно было от Лысой горы довезти саркофаг
до станицы Таманской. Достать специальную платформу
не удалось. Решили крышку перевезти отдельно, на ар-
бе, а ящик — веса его тогда не знали — на дубовых
санях. Толпа окрестных жителей сбежалась к саркофагу.
Щелкнул чей-то фотоаппарат — снимок остался: казаки
в папахах, бородатые старейшины, бабы, ребятишки, по-
чтительно расступившись, стоят над срезом кургана, во-
круг маленького ионического храма.
Двенадцать пар лошадей сдвинули с места необычный
груз. Медленно потянули, поминутно вставая, не обра-
щая внимания на бичи погонщиков. У подъема в гору
лошади и вовсе стали, совсем выдохлись. Пришлось при-
прягать еще несколько пар — тогда лишь сани трону-
лись. По каменистой дороге движение ускорилось, но
полозья от трения задымились и начали загораться.
Из станицы привезли несколько бочек с водой и обильно
поливали дорогу. Только на другой день к вечеру в ста-
ницу въехала небывалая упряжка, из тридцати шести
взмыленных лошадей.
Таманский саркофаг был внесен во все археологиче-
ские каталоги, о нем писали в газетах, фотографировали,
обмеряли, взвешивали и удивлялись, как это такую глы-
бу весом в пять тонн греческие суда смогли перевезти
на северные берега Понта Эвксинского, где на месте
нынешней Тамани находился основанный греками город
Гермонасса. В городе было много роскошных зданий, в
которых жила греко-варварская знать. Окончивших
жизнь хоронили в привозных, греческой работы сарко-
фагах... Таманский саркофаг был привезен в IV веке до
н. э. из Малой Азии, из Ликии, и предназначался для
очень богатого рабовладельца.
В 1916 году Таманский саркофаг собирались пере-
везти в Петроград, в античную коллекцию Эрмитажа.
Но шла первая мировая война, царское правительство
82
доживало свои последние дни. Саркофаг остался в Тама-
ни — «ввиду невозможности по переживаемым нашим
Отечеством обстоятельствам перевезти его в Петро-
град», — как меланхолически заметила Императорская
археологическая комиссия.
Саркофаг хранился в Таманском краеведческом му-
зее. Когда началась Великая Отечественная война, его
не успели эвакуировать — это и в мирное время было
не просто сделать, тем более в летние дни сорок первого
года.
В немецких частях, оккупировавших Крым и Таман-
ское побережье, находились «спецы» батальона Риббен-
тропа и эйнзатцштаба Розенберга, уже набившие руку
на очистке Керченского и Одесского археологических му-
зеев. Мародеры погрузили Таманский саркофаг на спе-
циальный транспорт и перевезли в Керчь. Отсюда они
хотели его отправить в Германию, в собственность рейха.
В Керчи саркофаг был спрятан в склепе Мелек-Чесмен-
ского кургана. Одновременно склеп служил бомбоубе-
жищем для высшего немецкого командования. Здесь, в
каменном чреве кургана, у древней мраморной гробни-
цы, когда на берегу рвались советские бомбы, фашист-
ским генералам было самое место и время задуматься о
бренности славы и жизни.
В апреле 1944 года Красная Армия освободила
Керчь. Вслед за передовыми частями в Керчь приехала
Чрезвычайная государственная комиссия по расследо-
ванию фашистских злодеяний, в составе которой был
крупнейший советский ученый, специалист по культуре
Северного Причерноморья Владимир Дмитриевич Бла-
ватский. Города не было — было пепелище. Только по-
прежнему стояли вокруг древние курганы, хоть и изры-
тые бомбами и снарядами, но уцелевшие.
Чрезвычайная комиссия обнаружила оскверненный
фашистами Таманский саркофаг: чья-то подлая рука
6*
83
била тяжелым предметом по крышке с прекрасными
акротериями — украшениями по углам фронтонов.
От крышки остались одни осколки, сотни оскол-
ков. Кто-то палил из автомата по паросскому мрамору,
кто-то измазал тавотом нежно-белые мраморные стенки.
Сотрудница отдела древней истории Государственно-
го Исторического музея Наталья Валентиновна Пятыше-
ва узнала о судьбе Таманского саркофага из сообщения
комиссии. Еще до войны, Наталья Пятышева много раз
видела знаменитый саркофаг в краеведческом музее
Тамани. На саркофаге, редчайшем памятнике антично-
сти, тогда сохранялась краска, положенная греческим
художником: золотая на розетках и нежно-розовая в
нише. Не потускневшие за столетия чешуйки краски на
белом паросском мраморе казались мерцающими звез-
дочками, свет которых пришел к нам из глубины эллин-
ской древности.
В разрушенном городе саркофаг некому реставриро-
вать, надо было срочно принять меры к его спасению.
Пятышева пришла в Наркомпрос РСФСР и попросила ко-
мандировку в Керчь для вывоза в Исторический музей
Таманского саркофага. В наркомате удивились: как мо-
жет одна женщина справиться с таким делом?.. Но Пя-
тышева настаивала. Командировку оформили с 5 августа
1944 года.
Трое суток смотрела Наталья Валентиновна из окна
вагона на истерзанные города и деревни, на сожженные
поля. Проплыли руины Курска, Орла, Белгорода. Голод-
ные глаза детей и старух провожали вагоны. Но уже то,
что поезд шел, что по восстановленным рельсам стучали
колеса, вызывало радость: жизнь снова устраивается, на
поля вернется пахарь, города наполнятся голосами
людей.
Из Симферополя за сутки доехала до Керчи. Люди из
эвакуации и госпиталей возвращались домой — кто без
84
руки, кто на костылях; с почерневшими лицами, с горем
в глазах, с тревогой в сердце. В городе стояла жара,
дул ветер и пыль пожарищ неслась по разбитым улицам.
Среди развалин чудом сохранилось здание Историко-
археологического музея. Его директор приютил Пятыше-
ву, отвел ей комнатку на втором этаже, пригласил к
столу — это было тоже кстати, так как Наталья Вален-
тиновна вторые сутки не ела.
На следующий день она пошла к Мелек-Чесменскому
кургану убедиться, что саркофаг стоит на месте. Надо
было собрать осколки крышки, пересчитать. Сначала на-
считала полторы тысячи, а потом все находились осколки
помельче... Оказалось, крышка была разбита на
1670 кусков!
Вечером, придя в музей, Н. Пятышева записывала
дневные впечатления в маленькой записной книжке: «На
Керчь страшно смотреть — мертвый город. Но всюду на-
чинается жизнь. Люди работают без отдыха. Была на Ме-
лек-Чесменском кургане. Саркофаг стоит грязный. Крыш-
ка здорово разбита, на боковой стенке следы пуль. В
самом кургане из замкового камня с немецкой аккурат-
ностью сделан водопровод для убежища — от лапидария
не осталось никаких следов...»
«Склеп Деметры снаружи изрешечен пулями. Внутрь
немцы бросили гранату. Повреждены фрески. Персефона
совсем осыпалась. Склеп обследовали эрмитажники. Нем-
цы из камня лапидария Царского кургана строили баррп*
кады. От оккупации пострадали Золотой курган, дромос
Царского...»
Потом началось хождение по городским учреждениям.
Везде ей отвечали одно и то же: «В городе нет ни одной
доски, ни одного гвоздя, ни одной свободной машины, нет
людей. Приезжайте за саркофагом годика через три, ког-
да отстроимся...»
Дни уходили, срок командировки кончался. Пятышева
85
обошла все организации и учреждения города. Ее встреча-
ли с сочувствием, но помочь не могли — другие были за-
боты у города. Зашла Наталья Валентиновна на завод,
попала на прием к директору. Рассказала о саркофаге,
попросила доставить его до железной дороги или хотя бы
дать специалиста-такелажника, который точно мог бы
сказать, что нужно для перевозки памятника. Директор
подвел Пятышеву к окну.
— Видите море? — спросил он.
— Вижу.
— Видите, что на нем нет ни одного корабля?
Пятышева кивнула.
— Все корабли на дне — они затоплены. Мы должны
их поднять, отремонтировать, пустить в ход. Без таке-
лажника этого не сделать, а у меня — один-единственный
на всю Керчь. Каждый час его работы на вес золота.
— Золота у меня нет. И даже денег нет.
Этот довод более других подействовал на директора.
Он засмеялся и вызвал такелажника, невысокого крепкого
старика. Оказалось, что старик прекрасно знает сарко-
фаг, видел его прежде, в Таманском музее. Он охотно со-
гласился помочь. Вдвоем отправились к Мелек-Чесмен-
скому кургану.
Такелажник с шутками-прибаутками расхаживал во-
круг саркофага, похлопывал его, присматривался, приме-
ривался, прикидывал. Потом, отряхнув руки, сказал:
«Нужны толстые доски, катки, тросы, пятитонный таль,
хороший грузовик и двадцать рабочих — иначе не выта-
щить его отсюда, не довезти...»
Было над чем задуматься — легко сказать «хороший
грузовик и двадцать рабочих...». Дело казалось почти без-
надежным, но надо искать выход. С этими мыслями она
медленно шла по тропинке вдоль берега. Вдруг слышит
сзади голоса: «Гражданка, стойте. Там заминировано!»
С ужасом обернулась и увидела двух моряков, бегущих
86
к ней: «Как же вы не заметили таблички «Опасная
зона»?»
Моряки расспросили ее — откуда, зачем приехала в
Керчь. Дивились рассказу Пятышевой.
— Вы к гражданским за помощью не обращайтесь, —
посоветовали они. — Нет у них средств. Зайдите к началь-
нику военно-восстановительной базы полковнику Смир-
нову: он человек отзывчивый, образованный. Если он не
поможет, то никто не поможет.
На письменном столе в кабинете полковника Наталья
Пятышева увидела книги в старинных переплетах: «Бос-
порское царство» и «Путеводитель по керченским древ-
ностям». Полковник любил историю и отлично пони-
мал, какую ценность представляет собой Таманский сар-
кофаг.
— Вам повезло, — сказал Смирнов. — В Керчи мы
дела закончили, послезавтра уходим дальше, догонять
армию.
Он снял телефонную трубку и попросил прислать
«студебеккер» и двадцать саперов. Через четверть часа
ординарец доложил, что машина с саперами прибыла.
Полковник сел в «виллис» и поехал прямо к кургану, а
Пятышева заехала на грузовике за такелажником и не-
обходимым инструментом на завод.
У входа в Мелек-Чесменский курган полковник Смир-
нов построил солдат и сказал:
— Товарищи бойцы! Сегодня вам предстоит необычное
задание: на вашу долю выпала большая честь помочь в
спасении замечательного памятника искусства, созданного
в глубокой древности. Мраморный саркофаг должен быть
доставлен в Москву. Когда-нибудь, после окончания войны
вы придете в Исторический музей и будете горды тем,
что ваши руки сделали это доброе дело. Вы — люди еще
молодые, у вас впереди долгая жизнь, но сегодняшний
день, я думаю, вы никогда не забудете. За работу, хлоп-
87
цы! Будьте аккуратны, не повредите саркофаг, его уж и
так покалечили.
На железной дороге уже знали о странном грузе. На-
чальник станции доказывал, что ему танки и пушки не на
чем перевозить, но наряд из Наркомата путей сообщения,
который Пятышева с трудом выхлопотала еще в Москве,
сделал свое дело: саркофаг обещали без задержки отпра-
вить в отдельном вагоне.
Все-таки с отправкой на следующий день произошла
задержка. За перевозку саркофага нужно было уплатить
1600 рублей — шестьсот за скорость и тысячу за груз,
который был оформлен по самому дешевому тарифу. Но у
Пятышевой было денег втрое меньше. Она побежала в
город, продала там плед и кое-что из одежды. Едва на-
скребла нужную сумму. С саркофагом ей ехать не разре-
шили, так как вагон был запломбирован. В воинском
эшелоне добралась до Симферополя. На последние деньги
купила билет на поезд.
Вагон с Таманским саркофагом дошел до Москвы в
рекордный срок — за десять дней. Путь, начатый в IV ве-
ке до нашей эры в Ликии, кончался на Красной площади
в Москве осенью 1944 года.
Опытный реставратор А. Д. Чиварзин вернул истер-
занному памятнику, прежнюю красоту и благородство.
Ему помогала Наталья Валентиновна Пятышева. Работа
шла тонкая, точная, упорная. В светлом Боспорском зале
музея, где сейчас стоит Таманский саркофаг, день за днем
составляли осколки разбитой крышки, подбирали кусок к
куску, грань к грани, излом к излому. Собирали крышку
в зажимах, куски склеивали чистым белком. Долго не
могли отмыть стенки мраморного ящика от густых пятен
тавота. Но спирт с мылом сделали свое дело: все сильнее
сквозь темные разводы проступала белизна паросского
мрамора. Рука реставратора заботливо залечила пулевые
ранения на стенках. Лишь несколько щербин от ударов
88
свинца остались — как напоминание о дикости разруши-
телей культуры, о вандализме и тупости. Следы этих
пуль — зарубки человеческой памяти, не забывающей о
деяниях фашизма.
Запечатлеть бы на саркофаге отпечатки добрых рук:
рук ученых, реставраторов, рук саперов, солдат Великой
Отечественной войны...
Хранитель
Есть у этого человека редчайший дар оживлять, оду-
шевлять музейные вещи. Лежит где-нибудь в архиве до-
кумент — всеми забытый, пропыленный, поблеклый.
Заинтересуется им Семен Степанович Гейченко, директор
Пушкинского заповедника в Михайловском, значит будет
у документа вторая, отнюдь не архивная жизнь. Разыщет
Семен Степанович какую-нибудь вещицу для заповедника,
найдет ей по чину место — будет она жить как бы заново.
Он все делает «заново», но все новое у него несет жи-
вое дыхание прошлого. В предметах, в их расположении
открывается зримая связь времен, нерасторжимая цепь
жизни... Он и о вещах-то говорит как о живых существах:
«Диван не думает, а стол думает...» Если послушать Се-
мена Степановича, как это он все делает, то ничего, кажет-
ся, нет сложного, необычного.
— В мемориальном музее, — говорит он, — важнее
всего — как и где стоят вещи. Чтобы их расставить, нуж-
но чутье и, конечно, знание эпохи, нравов, обычаев. Уди-
вительные бывают преображения вещей — шевельни их
только, сдвинь с привычного места. Вот стул вроде бы у
письменного стола стоять должен, а если его чуть в сторо-
ну передвинешь — так живее, правдивее. Заходишь в
иной мемориальный музей, все там есть — и подлинные
стены, и вещи подлинные, а ощущение безжизненной
89
«музейности» вас не покидает. И вещи словно принесены
откуда-то на хранение в кладовку — случайные, словно
враждебные друг другу. Искусство хранителя не только
в том, чтобы сохранить все предметы на своих местах.
Может быть, стоит порой нарушить эту неприкосновен-
ность. Что-то сдвинуть, перевесить, поставить вазу с цве-
тами, внести какую-то житейскую черточку, показать, что
к ним прикасается рука человека..
Пушкинский заповедник — это луга и рощи, озера и
холмы, плавная светлая Сороть, старинный сосновый бор.
Хозяйство у Гейченко большое. Села Михайловское, Пет-
ровское, Тригорское, Святогорский монастырь, где могила
Пушкина, древние городища Савкина горка и Воронин —
все эти приметные, дорогие нашей памяти места разброса-
ны по заповеднику широко, по разным его концам, на пло-
щади гектаров в семьсот, а может, и больше. Но гектары
эти особенные, не простые, не те, какими мы привыкли
измерять площадь полей или степей. Здесь гектары запо-
ведные, пушкинские, хранители его поэзии, его грусти и
веселья, его шагов по росной траве...
Весной в доме Пушкина подснежники, летом — поле-
вые цветы, их запах смешан с густым ароматом жасмина,
что растет на куртинах под окнами. Осенью по комнатам
разливается крепкий .яблоневый дух, как-то особенно остро
пахнет антоновкой и льном. В доме много льняных ве-
щей. Это Семен Степанович убрал комнаты льном —
земля-то ведь псковская, льняная.
— Вещи из льна обладают удивительным свойством:
там, где они, всегда пахнет свежестью. Ученые говорят,
что лен сберегает здоровье человека. Тот, кто спит на
льняной простыне, носит льняную рубашку, утирается
льняным полотенцем, почти никогда не хворает простудой.
Редко болел и Пушкин... У него кругом был лен.
Гейченко остро чувствует нераздельность бытия чело-
века и природы, мира вещей и мира людей, сегодняшнего
99
дня и давно ушедшего. Для него Пушкин — это не
прошлое, окаменевшее, застывшее в мемориальных прону-
мерованных вещах. Память о Пушкине живет и в запахе
сирени под окнами его дома, и в криках прилетевших
скворцов, и в клюквенной полоске заката над Соротью.
Семен Степанович умеет передать другим ощущение
того, что Пушкин рядом, живой. В восстановленном доме
поэта такая обжитость и уют, какие бывают только в
старых постройках. Веришь: здесь протекла жизнь не-
скольких поколений. И сегодня, когда вы приходите с
мороза в дом поэта, вы видите в камине горку свежей
золы и понимаете, что этот дом не музейный. Здесь Пуш-
кин живой навечно, для всех поколений.
Гейченко умеет в одном лице соединить самые раз-
ные ипостаси: он — ученый и литератор, он прекрасный
руководитель большого коллектива, воспитатель молодых
«музейщиков». Он опытный хозяйственник, знающий
цену каждой мелочи в своем растущем хозяйстве, потому
что год за годом под его неусыпным оком возрождались
памятники заповедника: восстановлены Святогорский мо-
настырь, флигеля, амбар, дом в Тригорском, где Пушкин
бывал в семье Осиповых-Вульф, часовня на городище
Савкина горка, очищены пруды, надежно укреплен склеп
Пушкина. С каждым годом все труднее отыскать в полях
и рощах заповедника следы военного огня и смерти.
Но они живут в памяти Семена Степановича.
В июле сорок четвертого года Чрезвычайная госу-
дарственная комиссия работала в Михайловском, в Пуш-
кинском заповеднике. Акт подписали Николай Тихонов,
Леонид Леонов, Константин Федин. Дом-музей Пушкина
сожгли отступавшие фашисты, что не сгорело — вывезли.
Грабежом экспонатов руководила некая Шиллер, утверж-
давшая, что она в родстве с великим немецким поэтом.
Вероятно, потому она считала возможным ограбить дом
великого поэта русского.
91
«Домик няни» разобран, на его месте в пять накатов
блиндаж. Лестничные спуски по берегам Сороти разру-
шены минометным огнем. Кругом воронки, траншеи, по-
рубленный лес. Иосиф Амель, инженер-нацист, начал во
время оккупации рубку векового бора Пушкинского запо-
ведника. Партизаны сожгли заготовленный для немец-
ких блиндажей лес. Разъяренный Амель поклялся выру-
бить весь заповедник, но не успел — пришла Красная
Армия. В Воронине сожжена деревянная церковь, в ко-
торой Пушкин заказал отслужить панихиду по Байрону.
В Тригорском немецкие блиндажи, в несколько рядов
колючая проволока. В Святогорском монастыре фашисты
дважды взрывали Успенский собор — архитектурный па-
мятник XVI века. Среди обгоревших руин ветер носит
листы уничтоженных книг монастыря, в груде мусора
валяются обломки древних икон.
Была минирована могила Пушкина. В замаскирован-
ном туннеле, который вел к могильному холму, наши
саперы обезвредили десять авиабомб. Фугас огромной
силы был заложен у подножия могилы. Те, кто уничто-
жал Пушкинский заповедник в годы оккупации, кто та-
скал «сувениры» из дома Пушкина — обер-фельдфебель
Фоссфинкель, комендант местной военной комендатуры
Трайбхольц, инженер Амель, майор Зангер — навеки
заклеймили себя позором.
— Я очень надеюсь на вас, на ваш опыт, на вашу
любовь к Пушкину. Дело трудное, но вам, Семен Степа-
нович, по плечу, — говорил в апреле 1945 года прези-
дент Академии наук Сергей Иванович Вавилов своему
собеседнику — высокому светло-русому мужчине с пу-
стым, подколотым рукавом гимнастерки. Вавилов говорил
это со спокойной уверенностью, он знал, что Семен Гей-
ченко до войны был хранителем Петергофских музеев, —
опытный музейный работник и хороший организатор.
Гейченко, еще не снявший солдатской формы, принял
92
это как боевое задание — ехать на псковскую землю,
в Михайловское, возродить для советского народа одно
из его культурных достояний — музей и заповедник ве-
ликого русского поэта.
От Пскова добирался на попутных машинах. Новый
директор Пушкинского заповедника — инвалид Великой
Отечественной войны, рядовой минометного расчета, по-
терявший руку в боях под Новгородом, — Гейченко ехал
по истерзанной псковской земле к месту своей будущей
мирной работы.
Директор поселился в землянке — так жили в ту пору
все в окрестных деревнях. «Михайловское являло вид
печальной развалины, — вспоминает Семен Степанович
о своем приезде в «Записках хранителя Пушкинского за-
поведника». — По дорогам и памятным аллеям ни прой-
ти, ни проехать. Всюду завалы, воронки, разная вражья
дрянь. Вместо деревень — ряд печных труб. На «границе
владений дедовских» — вздыбленные, подорванные фа-
шистские танки и пушки. Вдоль берега Сороти — разво-
роченные бетонные колпаки немецких дотов. И всюду,
всюду, всюду — ряды колючей проволоки, всюду таб-
лички: «Заминировано», «Осторожно», «Прохода нет».
Людей мало. Солдаты-саперы разминируют пушкинские
поля, луга, рощи и нивы. Изредка раздаются глухие
взрывы...»
Гейченко мины не пугали, он с саперами исходил
весь заповедник, записывал, прикидывал, что нужно сде-
лать в первую очередь. Не мог он ждать, когда саперы
кончат свое дело — ведь они работали в заповеднике
целых пять лет, извлекли одиннадцать тысяч мин.
— Саперы оставили по себе хорошую память в Ми-
хайловском, — говорит Семен Степанович. — В свобод-
ное время они добровольно и с большой охотой помогали
нам восстанавливать «домик няни» — первый музей, от-
крытый в 1947 году. Леон Абгарович Орбели — тогдаш-
93
ний вице-президент Академии наук — горячо благода-
рил их за это святое дело...
«Домик няни». С него начинается отсчет послевоен-
ного возрождения в заповеднике, он стал первой вехой
на многолетнем пути восстановления из руин памятных
пушкинских мест.
Первое время директору заповедника нужно было
главным образом заниматься насущными хозяйственны-
ми заботами: где лес для стройки достать, кровельного
железа раздобыть, кирпича, гвоздей, — в послевоенную
пору, когда строилась вся страна, ох как трудно было с
материалами. Немало хлопотал директор и о мастеровых
людях. Плотники, каменщики, печники, кровельщики —
их он разыскивал и уговаривал сам, объяснял, какая это
честь — строить заново дом Пушкина.
Семену Степановичу подчас приходилось слышать уп-
реки: дескать, восстанавливая сгоревшие строения пуш-
кинских мест, он создает как бы макеты, что лучше было
бы иметь подлинные руины, чем современные «новоде-
лы», в которых есть подлинность архитектуры, но нет
подлинности истории...
Гейченко сказал однажды: «Если встать на такую
точку зрения, мы обеднеем духовно... Это значит, что мы
соглашаемся уступить небытию то, что создано поколе-
ниями. Если бы мы оставили в наследство нашим детям
и внукам только руины разрушенных фашистами памят-
ников, потомки не простили бы нам такого педантизма.
Пусть Спас на Ковалеве возведен заново, но он есть, его
силуэт не исчез из панорамы Волхова».
В сорок девятом году домик Пушкина по старым ри-
сункам и описаниям восстановили. Дом по-деревенски
простой, без лепнины и резьбы. Труднее было другое —
реставрация внутренней обстановки, воссоздание эпохи,
настроения... Подлинных пушкинских вещей уцелело
мало.
94
Пришлось Гейченко разыскивать по всей стране ве-
щи, которые могли бы заменить утраченные. Долго он
колесил по городам и селам, по музеям и архивам в по-
исках документов, утвари, мебели, связанных с памятью
о Пушкине, об эпохе — без мемориальных предметов
не может быть музея. Нашлись кое-какие вещи Пушкина
в Пскове. В Вильнюсе, в доме сына поэта, Григория Алек-
сандровича, отыскались вышивки сенных девушек Михай-
ловского, бильярдные принадлежности, посуда, книги, де-
ревянная этажерка, стоявшая в кабинете Пушкина.
Так день за днем в доме-музее появлялись вещи, свиде-
тели жизни поэта.
К стопятидесятилетию со дня рождения Пушкина
«опальный домик» вновь стал музеем, открылся для посе-
тителей. Семен Степанович сам вел первые экскурсии.
Рассказывал, как жил Пушкин, как писал, с кем встре-
чался, куда ездил, какие имел привычки. «Передо мной
в Михайловском прошли сотни тысяч людей разных воз-
растов, знаний и стремлений, — говорит он. — И все они
хотели увидеть то, что окружало поэта».
И с этих дней снова в Пушкинский заповедник со
всех концов земли приходят люди к могиле великого
русского поэта.
Вечер. Туман над лугами вдоль Сороти. Дышит хвоей
сосновый бор на прибрежьях озера Маленец, скрипит под
чьими-то ногами мостик через темный, в серебристых
ивах пруд. А над полями и рощами плывет дальний звон
колоколов.
Много лет потратил Семен Степанович на поиски ко-
локолов, которые бы могли заменить святогорские.
— Ведь Пушкин слышал, как над холмами, над рав-
нинами, над Соротью плывет вечерний звон, значит, долж-
ны слышать и мы, — объясняет он. — Чтобы все было
как при нем, чтобы нам не только видеть его мир, но и
слышать его. Гитлеровцы по своему обыкновению взорва-
ли колокольню Святогорского монастыря, а все четырна-
дцать колоколов отправили на переплавку. Не просто
было отыскать колокола с похожими на святогорские
голосами. Все-таки мы нашли, и не где-нибудь, а здесь,
в округе Святогорья. Находки, как водится, бывали и слу-
чайные. Так, один колокол, к тому же из Успенской
церкви Святогорского монастыря, нашелся у мужика из
деревенской пожарной команды — в колокол били, когда
горел лес или чья-то изба по окрестности. Есть у меня
чуть не все колокола, которые сопровождали жизнь Пуш-
кина: из Знаменской церкви лицея, из Конюшен-
ной церкви, где отпевали поэта, из Болдино, из Во-
скресенской церкви на Воронине, из святогорского
Успенья.
Многие колокола были с трещинами — считалось, что
такой колокол звенеть не будет. Но Гейченко не отсту-
пился, разыскал в Москве, в институте «Автогенмаш»
мастеров: они сумели реставрировать колокола, вернули
им голоса. Льется теперь над пушкинскими местами ве-
черний звон.
В заповедник входит село Петровское, подаренное им-
ператрицей Елизаветой прадеду Пушкина, Абраму Пет-
ровичу Ганнибалу. Семен Степанович Гейченко давно
мечтал отстроить ганнибаловский дом, да руки не дохо-
дили. Лишь четверть века после того, как отгремела вой-
на, дошла очередь и до Петровского.
В селе сохранился парк, остатки беседок, грот. Летом
1971 года началась реставрация большого дома с антре-
солями, где жил знаменитый «арап Петра Великого».
Первыми помощниками Гейченко стали студенты Москов-
ского университета, приславшие в заповедник свой строи-
тельный отряд.
— Ребятами я любовался, — так дружно и самоот-
верженно они работали. Чувствовалось, что они понимают
смысл этого — восстановить еще одну реликвию, свя-
96
Памятник русским саперам и Тотлебену в Севастополе вос-
станавливался при участии скульптора Л. М. Писаревского.
Севастопольская панорама. Год 1944-й и год 1974-й.
Крым, Жуковка. До войны приморский парк украшали мра-
морные статуи выдающегося советского скульптора Александ-
ра Матвеева. После оккупации от статуй остались одни облом-
ки. Ленинградские скульпторы, ученики Матвеева, воссоздали
все, что было сделано мастером.
Осколки Таманского саркофага. Ненависть врага к нашей
культуре и истории не знала предела. Сегодня только следы
пуль остались на паросском мраморе саркофага.
Перед отступлением из Феодосии оккупанты разгромили зда-
ние галереи Айвазовского. Весь город принял участие в ее
восстановлении.
Люди и памятники... Их судьбы нераздельны: одни творят
историю, другие ее увековечивают.
За несколько секунд «юнкерсы» разрушили черниговскую
Пятницу. Пятнадцать лет потратил Петр Дмитриевич Баранов-
ский на реставрацию храма.
«Тысячелетие России». Как прежде, бронзовый Александр Нев-
ский напоминает: «Кто с мечом к нам придет...»
Ясная Поляна. Здесь, на Калиновом лугу, стояли танки Гуде-
риана.

вокруг Александра Петровича Грекова всегда молодежь. Сту-
денты и школьники — его первые помощники.
Золотом куполов сверкает Новгородская София.
враг с особенной жестокостью
обрушился на наши святыни —
памятные места, где жили ве-
ликие художники, писатели, му*
зыканты.
От репинских «Пенат» остава-
лись одни печные трубы.
Армией-освободительницей пришла Советская Армия в Европу,
она спасла от уничтожения многие памятники искусства.
Вена. Только что закончен бой за город. Советские офицеры
возлагают венки к памятнику Иоганну Штраусу.
Художники и искусствоведы в военной форме. Весной 1945 го-
да они выполняли особое задание Наркомата обороны по
спасению Дрезденской галереи.
Редкий кадр! На ступенях Пильница военный кинооператор
снимает спасенное полотно Рембрандта.
Участник спасения Дрезден-
ской галереи художник Ми-
хаил Володин сделал не-
сколько документально точ-
ных рисунков, помеченных
маем — июлем 1945 года.
Вход в штольню, где нацис-
ты спрятали «Сикстинскую
мадонну» Рафаэля.
Горькая память о войне — развалины Успенского собора
в Киево-Печерской лавре. Они остались как напоминание
о лице фашизма, как призыв к будущим поколениям — сохра-
нить то, что завещано веками.
занную с судьбою Пушкина. А работа была нелегкая:
дом-то огромный — на один венец шло по девяносто
бревен!
Каждый свой приезд в Москву Семен Степанович
проводил много времени в отделах и запасниках Исто-
рического музея, искал документы, вещи, запечатлевшие
эпоху Петра, сподвижником которого был Ганнибал, че-
ловек романтической судьбы. Крестник Петра Великого
построил Ревельский (Таллинский. — С. Р.) порт, был
его помощником в создании флота Российского, станов-
лении русской армии.
Гейченко нашел завещание Ганнибала, где было пе-
речислено имущество «арапа». Это и определило созда-
ние музейного интерьера: появился шкаф со старинными
книгами, гравюра XVIII века с изображением морской
баталии, кремневые пистолеты. Так в заповеднике родил-
ся еще один музей, ожил еще один памятник, напоми-
нающий нам о Пушкине и его родословной.
А у Гейченко — новые заботы: надо принимать меры
против обмеления озер. Мечтает Гейченко восстановить и
водяную мельницу в Михайловском. Особые его хлопоты
о деревьях и птицах. Там, где умирают старые деревья,
сажаются новые, той же породы, — михайловские леса
не кончаются, жить им во веки веков.
Есть у Пушкина строки:
Поместья мирного незримый
покровитель,
Тебя молю, мой добрый домовой,
Храни селенье, лес и дикий
садик мой,
И скромную семьи моей обитель!
Кажется, что обращены они к Семену Степановичу
Гейченко и его помощникам. Это они сохранили «селенье,
лес и дикий садик», сохранили для всей страны, для че-
7 С. Разгонов
97
ловечества. Не зарастает народная тропа в Михайлов-
ское, по которой люди идут к Пушкину — идут в фев-
ральскую метель, в день кончины поэта, идут в жаркий
июньский полдень, когда празднуется его рождение, идут
во всякую пору, и нет конца этому людскому потоку.
Птица Феникс - не легенда
Пожалуй, это самый глухой уголок Новгородского
кремля. Попасть в него можно, пройдя арку под часозво-
ней. Шум города сюда не доходит. Слева от арки, у кир-
пичной кремлевской стены — старинные палаты с затей-
ливым деревянным крыльцом. Под крыльцом дощатая
дверь, на которой висит табличка «Мастерская А. П. Гре-
кова».
Дверь низкая — надо нагибаться. Прямо от порога
вниз круто падает каменная лестница. Еще одна дверь,
а уж за ней — та самая мастерская.
Высокие белые своды. Обилие света, как в операцион-
ной — десятки стосвечовых ламп низко висят над ши-
рокими длинными столами, на которых разложены ты-
сячи цветных камешков-осколков древних фресок из
церкви Спас на Ковалеве, разрушенной в войну фашист-
скими снарядами.
Хозяин мастерской — Александр Петрович Греков,
московский художник-реставратор, знаток старой русской
живописи. Каждый год в конце мая он приезжает в Нов-
город вместе с постоянной своей помощницей — женой
Валентиной Борисовной. Работают здесь до зимы. На не-
сколько месяцев возвращаются в Москву — обобщить,
осмыслить собранные материалы. Так уже десять лет.
А сколько еще придется — неизвестно...
В мастерской тишина. На столах лежат обломки фре-
98
сок — обломки красоты. Даже в таком виде, разбросан-
ные в беспорядке, они необыкновенно красивы и благо-
родны: едва тронутые паутиной времени, словно напитан-
ные сочным цветом, чистым и прохладным.
Рабочий день у Грекова иной раз затягивается до-
поздна. Возвращается домой он по опустевшему кремлю,
мимо памятника «Тысячелетие России», мимо Вечного
огня у кирпичной стены. По давней привычке художник
идет пешком. А путь далекий — на Торговую сторону,
на самую окраину города, где по-деревенски зеленая
улочка выбегает прямо в поле, к стогам сена.
Вдоль Волховца — высвеченные вечерним солнцем
поля, стога, холмы, увенчанные белыми храмами: Никола
на Липне, Спас-Нередица, Спас на Ковалеве — их хорошо
видно от дома, где поселился Греков. Они похожи на па-
руса яхт — каменные паруса, наполненные ветром вре-
мен, пролетевших над новгородской землей.
Несколько лет назад не было каменных парусов, вме-
сто них были груды камня — эхо долгой канонады, гре-
мевшей здесь в сорок первом году, в сорок втором, в со-
рок третьем.
По берегу Волховца совсем недалеко от Новгорода
проходил фронт, — считай, от бывшей линии фронта
Александр Петрович Греков каждый день ходит к себе
в мастерскую. Девятьсот дней стояли здесь друг против
друга две силы, девятьсот дней бушевал огонь, грохотали
орудия. Поныне в полях, заросших ольхой, видны линии
окопов. Отсюда бойцы без биноклей смотрели на купола
новгородской Софии, стены кремля. — там был враг.
С Софийской стороны фашистские батареи били по нашим
позициям.
Но советские пушки молчали: по всем частям был
строгий приказ — по Новгороду не стрелять, беречь его
памятники.
Фашистов судьба наших памятников не волновала —
7*
99
они расстреливали их почти в упор, по всей линии обо-
роны. Методично, по расписанию, три-четыре раза в день
начинался обстрел — падали главы, рушились своды,
становились пылью древние фрески. Потом снова били
пушки — по развалинам, упорно и однообразно перема-
лывая в мусор упавшие стены. И снова падали снаряды
на обезглавленные холмы, словно пытаясь стереть даже
следы памятников.
Так под шквалом огня пали Спас-Нередица, Никола на
Липне, Успение на Болотове, Михаил на Сковородке,
Спас на Ковалеве, — каждый в свой черед,.. Сегодня,
как до войны, в панораме Приильменья в одной цепочке
с возрожденными Нередицей и Николой на Липне виден
благородный силуэт Спаса на Ковалевском холме — на
том самом холме, который осенью сорок первого года
принял на себя шквал огня.
Но память о руинах осталась — по стенам и абси-
дам вьется штроба — выдолбленная в камне линия, ее
очертания обозначили уровень, до которого фашистские
снаряды разрушили памятник. Иногда штроба подходит
совсем близко к земле, местами поднимается в рост че-
ловека. Демаркационная линия, разделившая мир и вой-
ну, созидание и разрушение, культуру и варварство!
Штробу каменщики оставили по предложению А. Гре-
кова.
Все, что после войны писалось о Ковалевских фре-
сках, — писалось в прошедшем времени. «Мы никогда
больше не увидим полных какой-то особой интимности
фресок Ковалева, — писал член-корреспондент Академии
наук Виктор Никитич Лазарев. — Мы не сумеем насла-
диться красотой их одухотворенных ликов, их дивных
красок». Это звучало как приговор.
То, что увидел Александр Петрович Греков в свой
первый приезд, не внушало большого оптимизма. Среди
бурьяна поднимались оплывшие руины Спаса, прикрытые
100
кровлей от дальнейшего разрушения. Из стен кое-где
росли тоненькие деревца. Внутри развалин было, как в
колодце, — темно и сыро, хотя стоял жаркий июнь, в не-
бе пели жаворонки, по склонам холма цвел шиповник.
Рухнувшие стены и погребенные под ним фрески — три-
ста шестьдесят квадратных метров живописи лежали
монолитно спрессованным слоем.
С группой помощников Александр Петрович Греков
и его жена Валентина Борисовна, реставратор-технолог,
принялись за разборку завалов. Не лопатами и ломами,
а руками, пинцетами и кистями — как археологи. Пер-
вые находки не очень радовали.
«13.VII. Найдена головка от неразорвавшегося сна-
ряда.
25.VII. Найдена вторая головка неразорвавшегося сна-
ряда. Опасность налицо». Это краткие записи в полевом
дневнике А. Грекова.
Из Ленинградского военного округа прибыл отряд
саперов. Саперы облазили руины вдоль и поперек. Их
миноискатели тревожно сигналили — все кругом было
начинено металлом. Но миноискатель не ответит, что
там, под обломками — простое железо или начиненное
взрывчаткой. Оставалось только одно — продолжать тща-
тельную разборку завалов — за сантиметром сантиметр,
чтобы не пропустить драгоценный кусочек рухнувшей
фрески. Снаряды, больше двадцати лет сидевшие в иска-
леченном теле Ковалевского Спаса, взрывали здесь же,
неподалеку от холма.
«Первые раскопки убедили нас, — рассказывает
А. П. Греков, — что основная масса штукатурки с фре-
сками лежит в нижнем слое толщиной до восьмидесяти
сантиметров: от взрывной волны раньше обрушился лев-
кас, на который древний живописец наносил темперу,
а сверху их завалило обломками стен и сводов. Очень
скоро мы нашли фрагменты одной из лучших композиций
101
росписи — «Константина и Елены». Нам помогали тогда
студенты МГУ, приехавшие в археологическую экспеди-
цию. Кусочки гениальной живописи ребята складывали
в отдельный ящик, чтобы потом по обломкам, по крупи-
цам, как в мозаике, собирать уцелевшие части фигур.
Это был первый ящик с фресками Спаса на Ковалеве.
Первый ящик из пятисот...»
Четыре года продолжалась расчистка завалов. Двести
пятьдесят кубометров камня, проросшего корнями расте-
ний, подняли и вынесли руки Грековых и их молодых
помощников. Каждый кусочек штукатурки со следами
живописи был очищен кисточкой, промыт, пронумерован,
уложен в песок, в фанерный ящик. Бесценный груз,
напоминающий тогда обыкновенный строительный мусор,
на машинах перевезли в Новгородский кремль, в под-
валы палат, что под часозвоней. Здесь Александр Пет-
рович Греков оборудовал свою мастерскую.
Методика Грекова очень проста: извлекаются из зава-
лов обломки фресок, очищаются от грязи и пыли, под-
бираются один к другому. Надо своими руками пере-
брать тонны раздробленной штукатурки, не пропустив,
не проглядев ни одного кусочка живописи. Потом годами
составлять мозаику, зияющие пустоты исчезнувших
фрагментов терпеливо заполнять вновь найденными
осколками, которые, соединившись, опять станут живо
писью, фреской далекого XIV века.
Дело осложнялось тем, что до войны фотофиксация
живописи была сделана только наполовину. Сохранились
лишь словесные описания фресок. Поэтому, собирая от-
дельные фрагменты, Греков порой не знал, какая ком-
позиция получится у него в итоге. Помогала интуиция
ученого, основанная на многократном эксперименте и
Профессиональном знании.
Это была работа подвижническая: по крупицам со-
бирать утраченные лики, целые композиции, склеивать
102
обломки, терпеливо подбирать один к другому оттенки
цветов — оливковый к оливковому, киноварь к киновари,
голубец к голубцу — пока из мельчайших частиц не рож-
далось целое: голова диакона или плащ старца, рука с
обнаженным мечом или царская диадема. Но это были
лишь фрагменты, которые нужно соединить в художе-
ственно цельный образ — найти очертание фигур, выло-
жить фон, определить сюжет. Бывало так: найдены и
составлены, пригнаны друг к другу почти все детали фи-
гуры. Но не хватает глаза или иной части лица. Тогда
приходилось искать и искать — тот единственный, неза-
менимый камешек, который бы вдохнул жизнь в изра-
ненную фреску. Так искал Греков сколок зрачка царицы
Елены, искал не один день, пока среди пыльных облом-
ков левкаса не попался ему пронзительно голубой, как
самородный лазурит, крохотный осколок.
Каждому, кто бывает в его мастерской, А. Греков по-
казывает уже собранные фрагменты, копии, которые он
написал с них. Предмет особой гордости Грекова — соб-
ственный маленький музей. Его экспонаты: пробитые ка-
ски, гильзы, огрызок расчески, смятый котелок — все,
что было найдено при разборе завалов Ковалевской церк-
ви. Это память о горьких днях обороны осенью сорок
первого года.
Здесь, в мастерской реставратора, нераздельны века и
дела предков, создавших красоту и защищавших ее ценою
жизни. Здесь все в единой цепи, в одном сгустке про-
шлого — далекого и близкого. Вот собранная из кусоч-
ков фреска — портрет юноши, исполненный гениальной
кистью. Бледный, с зеленоватыми тенями лик, горящий
взор. В его голове, в зеленоватых кудрях Александр Пет-
рович Греков обнаружил осколок немецкого снаряда —
не стал его извлекать...
Около ста квадратных метров живописи уже собраны
на фанерных щитах — мудрые пророки и старцы, горя-
103
чие, полные благих порывов юноши, строгие в своем
целомудрии мученицы.
Возвращены к жизни драматическая фреска «Не ры-
дай мене, мати!», одно из великих произведений древне-
русской живописи, великолепные, торжественные —
«Константин и Елена», философская, углубленная в по-
знание бытия — «Пророк со свитком». Они не стали та-
кими, какими были до войны, их лица и тела навсегда
отмечены разрушением, но и в таком виде, раненые, но
живые, они снова вошли в наш духовный мир, в нашу
культуру.
Долго решался вопрос, как возрожденные фрески и
фрагменты вернуть на стены храма. Был объявлен кон-
курс. Строгое жюри беспристрастно рассмотрело проекты.
Победило предложение Грекова — закрепить фрески на
титановых щитах особой конструкции, которые можно
без труда монтировать на стену. Титан — металл лег-
кий, прочный, вечный. По чертежам Грекова пробный
щит сделан на Верхне-Салдинском металлургическом за-
воде. Александр Петрович уже перенес первую компози-
цию — полуфигуру старца — на щит.
Много лет идет сложный эксперимент, каких почти
не знала мировая реставрационная практика. Титановые
щиты с возрожденными фресками вернутся под своды
восстановленного Спаса на Ковалеве, где они родились
шестьсот лет назад.
У древних египтян была легенда о птице Феникс,
которая после сожжения воскресала из пепла. Ковалев-
ская фреска, поднятая из руин руками советского рестав-
ратора, стала птицей Феникс XX века — не легендой,
а явью. Хрупкая древняя фреска в оправе из сверхпроч-
ного титана, металла космических ракет, получила гаран-
тию на вечность.
ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ
После войны, когда шло вос-
становление Дрезденской галереи, на ее стене немец-
кие реставраторы оставили надпись, сделанную весной
сорок пятого года: «Музей проверен. Мин нет. Прове-
рял Ханутин». Оставили, как память о гуманизме со-
ветского солдата, чтобы люди, приезжающие со всего
мира в Дрезденскую галерею, видели этот автограф
истории.
Несколько слов, торопливо начертанных на стене в
лихорадке военных будней, стали символом — как и те
слова, что написал полковник Полосухин перед боем —
«Пришел Бородинское поле защищать...» Почти четыре
года шли мы от Бородина к Дрездену. Почти четыре года
между двумя этими записями — в Бородине и Дрез-
дене. Одну сделал простой солдат-минер далеко от род-
ных границ, другую — командир дивизии на нашей зем-
ле, под Москвой, в час страшной опасности для Отече-
ства. Но смысл их одинаков — на Бородинском поле
и в Дрездене мы защищали культуру, право человека
гордиться трудами поколений, рукотворной кра-
сотой.
Осенью сорок четвертого года, освободив земли своей
Родины, Советская Армия пошла дальше — через гра-
ницу, на запад, освобождать от фашизма народы Европы.
Сражаясь и умирая за города и села европейских стран,
солдаты России — будь то в Норвегии или Болгарии,
Австрии или Польше, Германии или Югославии — сра-
жались с фашизмом и за культуру этих народов.
Советские генералы принимали все возможные меры,
чтобы огонь войны не опалил исторических памятников
в освобождаемых странах. В древнем польском городе
Торуни, где все напоминает о великом Копернике, наше
105
командование отказалось от прямого штурма. Чтобы со-
хранить памятники, было принято решение выпустить
противника из города и дать бой в открытом поле.
В Румынии были спасены от разрушения старинные мо-
настыри. Румынский патриарх Никодим в письме на имя
Советского правительства горячо благодарил бойцов
Советской Армии, защитивших от военного огня нацио-
нальные святыни. Наша армия сорвала фашистские пла-
ны разрушения Белграда. Памятники и музеи города
были возвращены в полной сохранности югославскому
народу.
Нацисты заминировали Краков. Мины замедленного
действия были установлены в старинном Вавельском зам-
ке. Но за несколько часов до взрыва на городские окраи-
ны ворвались бойцы 1-го Украинского фронта. В Буда-
пеште советские саперы спасли памятник Петефи, Музей
изящных искусств, где хранились картины Леонардо
да Винчи, Греко, Гойи...
Перерезая дороги вражеского отступления, Советская
Армия мешала фашистам разрушать и вывозить в Гер-
манию произведения искусства. В Лодзи захватчики под-
готовили к отправке специальный эшелон с награблен-
ными ценностями музеев. Наши части обошли город с
запада — эшелон не ушел...
В городах, где было особенно много исторических па-
мятников, наше командование старалось назначать воен-
ными комендантами офицеров, имевших архитектурное
или художественное образование. Первым комендантом
немецкого города Эйзенаха был бакинский архитектор
Андрей Петрович Лимошкин. Под его руководством вос-
становлен домик, где родился Бах. Жители Эйзенаха из-
брали советского архитектора своим почетным гражда-
нином.
В Потсдаме на линии огня оказалась знаменитая ре-
зиденция прусского короля Фридриха II Сан-Суси. Дво-
106
рец, парки с фонтанами и скульптурой — все здесь на-
поминало Петергоф под Ленинградом. Советские воины
понимали, что Сан-Суси не принадлежит фашизму, он
детище немецкого народа и должен быть сохранен как
памятник культуры. Они выполнили эту благородную
задачу.
«Сан-Суси со своими великолепными памятниками
архитектуры, — писал профессор из ГДР Фридрих
Кауль, — сохранился для трудящихся нашей республи-
ки... благодаря разумной охране, которую осуществила
Советская власть во время боевых действий.
Сан-Суси и Петродворец стали для нас, граждан ГДР,
напоминанием двойного значения: Сан-Суси — благодар-
ность и признательность советскому народу; Петродво-
рец — решимость и готовность противостоять варвар-
ству...»
В штольнях, в подвалах средневековых замков, в под-
земных лабиринтах советские бойцы находили художе-
ственные богатства, которые исчезли из музеев Киева и
Риги, Петродворца и Керчи, на дворах медеплавильных
заводов обнаруживали десятки бронзовых статуй, укра-
шавших до войны парки и музеи наших городов.
В составе действующей армии пришлось создать спе-
циальные подразделения, которые разыскивали и охра-
няли найденные художественные ценности. В апреле со-
рок пятого года военный корреспондент газеты «Совет-
ское искусство» писал об одном из таких эпизодов:
«По дороге от Мезеритца к Франкфурту-на-Одере мы
проезжаем местечко Хохвальде, сворачиваем влево, едем
мимо небольшого озера и, огибая поле, въезжаем в де-
ревню — обычную немецкую деревеньку.
Едем дальше, к рощице, и вдруг попадаем в какие-то
сыпучие пески. Перед нами — огромный котлован.
Над ним высятся лебедки, краны, а в глубину уходит
железобетонное основание недостроенного дома. По пес-
107
чаному откосу спускаемся к винтовой бетонированной
лестнице. На глубине 25—30 метров начинается туннель.
...От ближайшего разветвления отходят два туннель-
ных отсека. Эти два отсека и третий — немного даль-
ше — были у немцев складом ворованных художествен-
ных ценностей. Здесь обнаружены картины, ящики с ри-
сунками, гравюрами, памятники глубокой древности, ста-
ринные монеты и медали, разнообразная утварь и даже
отлично сохранившаяся мумия дочери фараона. На стел-
лажах расставлено огромное количество фарфора.
Другой склад обнаружен одной нашей частью, прохо-
дившей через фольварк Обергоф. Вот аккуратно уложен-
ные штабеля картин голландской школы, итальянцев, анг-
личан. Эти ценности украдены из наших музеев. Ряд кар-
тин обнаружен поблизости — на другом фольварке.
Гитлеровцам не удалось ни утаить, ни уничтожить кра-
деное добро ни в деревенской глуши, ни под землей».
Советское командование заботилось не только о том,
что принадлежало нам и было украдено фашистами. За-
боты и внимания требовали сокровища немецких музеев.
Они порой находились в тяжелейших условиях среди
хаоса войны, беззащитные, брошенные на произвол судь-
бы их бывшими хозяевами.
В полосе действия 1-го Украинского фронта находил-
ся город Дрезден. Наше командование беспокоила судьба
дрезденских музеев. Заранее было решено принять все
меры для спасения знаменитой Дрезденской галереи.
Город наши войска взяли 8 мая.
Преодолев лабиринт развалин, «виллис» начштаба
1-го Украинского фронта генерала армии И. Е. Петрова
остановился перед Цвингером — вернее перед тем, что
от него осталось после англо-американской бомбардиров-
ки. Обгорелые руины, запустение, тишина. Кое-где на
уцелевших стенах видны темные прямоугольники от ви-
севших когда-то картин,
108
Генерал приказал разыскать сотрудников Дрезденской
галереи. Хранители немецкого музея знали немного —
эвакуация вещей шла под наблюдением нацистов, кото-
рые тщательно скрывали места, где прятались дрезден-
ские сокровища. Но хранители случайно узнали об од-
ном из тайников и сочли своим долгом сообщить о нем
советскому командованию: тоннель в маленьком местечке
Гросс-Котта под Пирной.
Через несколько часов у входа в тоннель уже стояли
часовые. Они имели строжайший приказ — никого не
пускать в хранилища, пока не прибудут специалисты.
В Москву, в Комитет по делам искусств пошла телеграм-
ма из Дрездена: галерея найдена, высылайте бригаду с
реставраторами.
16 мая в Москве на Центральном аэродроме встрети-
лись пятеро — члены бригады, которой предстояло вы-
полнить особое задание: спасение Дрезденской картинной
галереи. Руководитель бригады — полковник А. Рототаев,
работник Комитета по делам искусств. У майора С. Гри-
горова — искусствоведа, знатока западной живописи,
чемодан набит каталогами Дрезденской галереи. У капи-
тана С. Чуракова, художника и реставратора, в багаже
запасены материалы, которые могли пригодиться при ока-
зании первой помощи картинам: осетровый клей, папи-
росная бумага, скальпели, флейцы, небольшой утюжок,
бинты и марля. Чураков уже двадцать лет занимался
реставрацией, имел огромный опыт по эвакуации круп-
нейших музеев нашей страны в сорок первом году. Стар-
шие лейтенанты М. Володин и Н. Пономарев еще только
дипломники Суриковского института, молодые живопис-
цы, но таланта и любви к искусству у них было вполне
достаточно для предстоящей работы.
Защитного цвета «Дуглас» с московского аэродрома
взял курс на Запад. Вечером приземлились в Берлине,
на аэродроме Темпельхоф. Офицер на контрольно-про-
109
пускном пункте удивленно смотрел на «представителей
Комитета по делам искусств», одетых в военную форму.
В глубине тоннеля Гросс-Котта стоял на рельсах зе-
леный товарный вагон. За ним — грубо сколоченная из
неструганого теса постройка, в которой стояли присло-
ненные друг к другу рамы с картинами. В тусклом свете
электрических ламп на рамах мерцало золото, жирно бле-
стел лак на холстах.
С одного из полотен в счастливом упоении молодостью
и любовью улыбался Рембрандт с Саскией на коленях.
В его руке — праздничный бокал. Рядом «Портрет дамы
в белом» Тициана, «Праздник любви» Ватто, «Спящая
Венера» Джорджоне, картины Рубенса — в них радость
и полнота жизни.
Маршал Конев, генерал Петров и офицеры штаба
фронта приехали ознакомиться с фашистским тайником
в Гросс-Котта. Спустя час туда же прибыла и москов-
ская бригада реставраторов.
У входа в тоннель слышны шаги. Конев поворачи-
вается к вошедшим:
— А это кто такие?
— Разрешите обратиться, товарищ командующий.
Прибыла спецбригада из Москвы для розыска картин
Дрезденской галереи в составе пяти человек, — доклады-
вает Рототаев.
— Как, уже прилетели? — удивляется маршал.
— Так точно. Разрешите вывозить, товарищ коман-
дующий, мы с машинами, — ответил полковник Рото-
таев.
— Добро! Начинайте!
Через несколько часов пять «студебеккеров», укры-
тых брезентом, с усиленным конвоем тронулись в
путь.
Полотна надежно устанавливал в кузовах Степан Чу-
раков, но ехать — по разбитому шоссе, и офицеры-искус-
110
ствоведы в десятый раз напутствуют водителей: «Не го-
ните, осторожней!»
Картины в тоннеле Гросс-Котта хранились без всякой
упаковки. Был только один огромный деревянный ящик,
который вывез в расположение трофейного батальона
младший лейтенант Л. Рабинович-Волынский. Какая кар-
тина была в ящике, никто сказать с уверенностью не мог.
Все полотна из Гросс-Котта перевезли в Пильниц,
летнюю резиденцию саксонских королей под Дрезденом.
Этот уединенный дворец счастливо миновала война. Пиль-
ниц стоял на берегу Эльбы, и это очень радовало брига-
ду — близость Эльбы была важна главным образом с про-
тивопожарной точки зрения.
26 мая 1945 года вскрывали деревянный ящик из
Гросс-Котта. В Пильниц приехал маршал Конев. Когда
картина была извлечена из ящика, в зале наступила ти-
шина. Это была «Сикстинская мадонна».
— Вы уверены, что это Рафаэль, а не подделка? —
обратился И. Конев к искусствоведам.
— Настоящая «Сикстинская мадонна»!
— Без сомнения, оригинал, товарищ маршал!
— Я должен о ней доложить Сталину.
Командование фронта приказало усилить охрану
Пильница; хотя враг был разбит, но существовала опас-
ность диверсий: даже в парке Пильница пограничники,
охранявшие дворец, обнаружили замаскированный склад
оружия...
В залах дворца, где размещались полотна, были за-
крыты и затенены все окна — чтобы извлеченные из
тьмы и сырости подземелья произведения живописи мог-
ли постепенно привыкнуть к новым условиям. Резкая
перемена могла гибельно повлиять на их сохранность.
Капитан Чураков оказывал первую помощь пострадав-
шим от сырости холстам: укреплял осыпи, заклеивал
папиросной бумагой вздутия грунта и красочного слоя.
111
Работы с каждым днем прибавлялось — реставратору
нередко приходилось оставаться у картин за полночь.
Хватало дел и у Сергея Павловича Григорова: он све-
рял с каталогами найденные картины, определял дальней-
шее направление поисков — какие произведения того или
иного художника необходимо искать.
В тоннеле Гросс-Котта была найдена только неболь-
шая часть полотен Дрезденской галереи. Коллекции му-
зея нацисты разбросали по разным тайникам — по шах-
там, монастырям, замкам, загородным поместьям. Из воин-
ских частей чуть ли не ежедневно поступали сообщения:
найдены картины. По указанному адресу немедленно вы-
езжал кто-нибудь из членов бригады. По частям 1-го Ук-
раинского фронта был издан специальный приказ — не-
медленно сообщать о случайно обнаруженных произведе-
ниях искусства.
В поисках Дрезденской галереи принимал участие
весь фронт. В Пильниц приходили бойцы — сообщали,
что видели картины в каком-нибудь старом замке или
церкви. Советский солдат в Германии и в других осво-
божденных им от фашизма странах показал себя защит-
ником высших духовных ценностей человечества. Вспо-
мним, как фашистская солдатня громила музеи Киева,
как растаскивала иконы из Новгородского кремля, как
эсэсовцы промышляли в минских музеях, о чем осталось
красноречивое признание — письмо генерального комис-
сара Белоруссии Вильгельма Кубе рейхслейтеру Розен-
бергу: «...В Минске находилась большая, частично очень
ценная коллекция художественных изделий и полотен,
которая сейчас почти без остатка вывезена из города:
по приказу имперского руководителя СС рейхсминистра
Генриха Гиммлера большинство картин... было упаковано
людьми СС и отослано в Германию... По свидетельству
одного майора 707-й дивизии... СС предоставили остальные
картины и предметы искусства на дальнейшее расхище-
112
ние германской армии. Генерал Штубенраух захватил с
собой из Минска ценную часть этих коллекций. Зондер-
фюреры, фамилии которых мне еще не сообщили, увезли
три грузовика с мебелью, картинами и предметами ис-
кусства...»
Что волновало Вильгельма Кубе? Как бы нижние чи-
ны из СС не захватили тех богатств, которые по дележу
предназначались высшим чинам.
Мысленно с этим широко известным документом
Нюрнбергского процесса я сравниваю ветхий клочок бу-
маги из личного архива Степана Сергеевича Чуракова...
Капитан просил начальство выделить для работы в Пиль-
нице пять плотников и двадцать грузчиков. Резолюция
гласит: «Прошу выделить хороших людей. Подполков-
ник... (подпись неразборчива)». Хороших людей!
Я смотрел на записку из архива Чуракова и думал
о том, как много она расскажет будущим поколениям
о советском воине, о его благородной миссии в Европе.
Место этой записке — в музее, под стеклом, потому что
в ней — правда, единственная правда о спасении дрез-
денских сокровищ.
К бригаде Рототаева был прикреплен 164-й батальон,
бойцов которого обучили обращению с произведениями
искусства.
— Нам повезло, — рассказывает С. Чураков, —
командиром батальона был майор В. Перевощиков, чело-
век на редкость душевный. Сейчас он живет на Украине.
Майор хорошо понимал исторический смысл нашей ра-
боты. Хлопотал о материалах для упаковки, об охра-
не, о транспорте, во всякую мелочь вникал.
В разрушенном Альбертинуме нашли двадцать три
больших рамы. Где-то должны быть полотна... И вот бой-
цы одной из наших частей сообщают: видели в нише
Мейссенского собора какие-то картины. С. Чураков
М. Володин и С. Григоров тут же отправились в Мейс-
8 С. Разгонов
ИЗ
сен. Оказалось, это холсты, которые подходят к тем
самым рамам из Альбертинума. В запыленной нише
стояли Корреджо, Рембрандт, Рубенс, Тьеполо... Картины
погрузили на машину и, лавируя между развалинами,
отправились в Пильниц.
Крупный тайник обнаружили в поместье Барнитц.
Судьба спрятанных здесь картин едва не стала трагиче-
ской: артиллерийский снаряд пробил стену здания на-
сквозь и не разорвался. А чуть ниже пробоины стояли
картины. Члены бригады нашли картины усыпанными
известкой, раздробленным кирпичом, каменной пылью.
Трудной была экспедиция на границу с Чехослова-
кией — к самому удаленному от Дрездена тайнику в
шахтерском поселке Покау-Ленгефельд.
В последние дни войны эсэсовцы, которым была по-
ручена охрана тайника в известковой шахте Покау, раз-
бежались. Вход в шахту они заминировали. Рабочие зна-
ли, что там хранятся картины. Они разминировали вход.
Один из шахтеров, коммунист, сообщил командованию
Советской Армии о находке.
Пять «студебеккеров» и легковой автомобиль с
С. Чураковым, московским искусствоведом Н. Соколовой и
Л. Рабиновичем-Волынским на рассвете тронулись в путь.
За полдень были на месте: глубокий известковый карьер,
на дне которого, словно ласточкины гнезда, отверстия
шахт. В одной из них находился тайник.
— Шли мы с карбидными лампами и пороховыми
свечами, — вспоминает Степан Сергеевич Чураков. —
Сырость была ужасная. С потолка и по стенам сочилась
влага. Вдоль узкоколейки по штольне ручьем лилась
вода. Прошли метров двести. Потом свернули налево,
здесь в небольшой штольне увидели сбитый из досок са-
райчик. Осветили его и ахнули: картины стояли прямо
на земле, не упакованные, прислоненные друг к другу
и к стенкам сарайчика. От сырости левкас на рамах раз-
114
мяк и позолота прилипала к пальцам. Некоторые кар-
тины так заплесневели, что не видно было изображений.
Еще две недели в этой штольне — и от картин остался
бы тлен...
Необходимо было срочно вынести полотна на воздух
и организовать доставку их к машинам. На верхнем
краю карьера обнаружили лебедку, от которой вниз ухо-
дили наклонные брусья. Но трос лебедки был старый,
ржавый, да и вся конструкция подъемника выглядела
ненадежной. Капитан Чураков решил испытать его. Стал
на щит, к которому был привязан трос, и приказал сол-
датам поднимать. Подъемник заработал, и щит медленно
пополз вверх. Трос выдержал.
— А теперь грузите картины! — приказал Чураков.
Он сам устанавливал их в кузове, под углы и между
рамами прокладывал жгуты, чтобы полотна не терлись,
не проминались в дороге.
Когда были подняты почти все картины, один из шах-
теров подвел советских офицеров к маленькому сарай-
чику чуть в стороне от карьера. Замка на дверце не было.
В сарайчике оказалось несколько пустых рам и знамени-
тая «Вирсавия» Рубенса. Солдаты бережно подняли кар-
тину и отнесли в машину, прикрыв брезентом. Автомат-
чики заняли свои места. Караван доверху груженных
«студебеккеров» тронулся в дрезденском направлении.
Шахтеры Покау-Ленгефельда вышли провожать совет-
ских бойцов и офицеров.
— Гуте райзе! — Счастливого пути!..
Дрезденские художественные сокровища — это не
только знаменитая галерея. Необходимо было принять
меры и для спасения уникальных коллекций фарфора,
собрания скульптуры. Из Москвы в помощь бригаде Рото-
таева приехал реставратор Музея изобразительных ис-
кусств И. Петров и специалист по фарфору из музея
Кусково Б. Алексеев. Осмотр скульптуры шел под руко-
8*
115
водством профессора — в ту пору полковника В. Блават-
ского, выдающегося знатока античного искусства. Кон-
сультантом в области графики был профессор из Эрми-
тажа М. Доброклонский, крупнейший авторитет во всем,
что касалось рисунка старых мастеров.
После двух месяцев напряженной работы, непрерыв-
ных поисков, подчас с риском для жизни, почти все про-
изведения картинной галереи были найдены. Майор Гри-
горов, сверяя находки с каталогами, ставил на полях
плюсы. И все-таки отдельные картины найти не удалось.
Выяснили, что ста девяноста семи полотен галереи и
среди них «Каменотесов» Курбе, вообще искать не при-
дется — они погибли во время бомбардировки Дрездена.
Настал момент, когда залы Пильница уже не могли
вместить всех найденных произведений искусства. В Моск-
ву был командирован старший лейтенант Н. Пономарев,
ныне председатель Союза художников СССР. С ним пол-
ковник Рототаев отправил письмо председателю Комитета
по делам искусств Михаилу Борисовичу Храпченко:
«...В настоящее время уже обнаружено в различных
захоронениях огромное количество произведений искус-
ства, находившихся в Дрезденской галерее... Хочу сооб-
щить, что сейчас складывается весьма тревожное поло-
жение. Дело в том, что все произведения живописи, со-
бранные в Пильнице, находятся с точки зрения музей-
ной сохранности в неблагоприятных условиях, здесь
стоит очень жаркая погода. Картины, привезенные из
сырых подвалов и шахт, запрятанные туда фашистами,
сразу попадают в весьма сухое помещение. Мы прини-
маем все меры, возможные в наших условиях: закрываем
днем окна, ставни, двери. Проветриваем помещение
ночью, когда жара несколько спадает, но всего этого явно
недостаточно.
Самое большое беспокойство вызывает вообще сохран-
ность этих шедевров мирового искусства. Еще имеются
116
случаи, когда оставшиеся в тылу нашей армии фашисты
организуют диверсии, взрывы, поджоги, И несмотря на
круглосуточную военную охрану Пильница... чувство тре-
воги не покидает всех нас.
Наши люди, прекрасно понимая всю важность работы
и безусловную необходимость ее благополучного завер-
шения, будут делать все, чтобы выполнить поставленные
перед ними задачи.
Мы убеждены, что сейчас настало время, чтобы сроч-
но решить вопрос об окончании наших работ, об отправке
произведений искусства в Москву. 5 июля 1945 г.».
Через неделю в Пильниц пришло сообщение: Госко-
митет обороны принял решение о вывозе Дрезденской
галереи в СССР.
В последний день июля из Дрездена вышел специаль-
ный эшелон с грузами государственного значения.
Так же как это делалось при эвакуации на восток живо-
писных коллекций Эрмитажа и Третьяковской галереи
в сорок первом году, крупные полотна были сняты с
подрамников и накатаны на деревянные валы.
На отдельной открытой платформе ехал «Триптих»
Корреджо, он не помещался в пульмане. Над картиной
соорудили капитальную двускатную кровлю, покрытую
несколькими слоями толя.
Пятьдесят автоматчиков сопровождали состав. Впе-
реди эшелона шел контрольный паровоз. Величайшие му-
зейные ценности нужно было уберечь в пути от всех
неожиданностей тревожного времени. И предосторожно-
сти не оказались лишними. Случайностей на долгом пути
было достаточно.
Как-то на глухом полустанке — ехали тогда уже по
польской земле — железнодорожники после осмотра со-
става потребовали отцепить из-за неисправности один из
вагонов. И надо же такому случиться — именно в этом
вагоне везли «Сикстинскую мадонну». Ехать нельзя —-
117
лопнула шейка вагонной оси. По счастью, недалеко от
полустанка стояла наша воинская часть. Там нашлись
мастера, которые за несколько часов произвели нужный
ремонт.
В другом месте, ночью, едва не произошло крушение.
Диверсанты уложили на рельсах колеса от вагонетки.
Но машинист успел затормозить.
Наконец, советско-польская граница. Станция Разва-
дово. Измученные долгой и опасной дорогой, люди облег-
ченно вздохнули — теперь ехать по родной земле. Но на-
ша железнодорожная колея шире польской, надо пере-
гружаться в новый состав. На запасных путях Развадова
стояли десятки вагонов и платформ. Это были вагоны
военного времени — с проломанными стенками, про-
дырявленными крышами, а то и вовсе без крыш,
грязные.
— Берите эти, а то и таких не будет! — сказал на
чальник станции.
Выхода не было. Хорошо, что с собою из Дрездена
захватили толь, доски, гвозди — прямо на путях ремон-
тировались несколько дней. Потом подогнали состав к
составу и из вагона в вагон перенесли драгоценные
ящики.
10 августа сорок пятого года дрезденский эшелон
прибыл в Москву. Вереница грузовиков выстроилась у
Киевского вокзала. На перроне собрались сотрудники
Комитета по делам искусств и Музея изобразительных
искусств имени Пушкина. Всем интересно узнать, где п
как нашли Рафаэля, везут ли автопортрет Рембрандта
с Саскией, «Вирсавию», в каком они состоянии?
На следующий день в Музее изобразительных ис-
кусств имени Пушкина состоялось вскрытие прибывших
из Дрездена ящиков. Руководили этим народный худож-
ник СССР С. Меркуров, заведующий реставрационной ма-
стерской П. Корин, искусствовед А. Чегодаев.
118
Многие картины, особенно те, что были брошены фа-
шистами в сырые шахты, оказались в крайне плохой
сохранности. Когда из ящика извлекли «Динарий Кеса-
ря» Тициана, опытные специалисты сразу определили
вздутия красочного слоя. Больную картину немедленно
направили на «операционный» стол. В тяжелом состоя-
нии оказалась и «Вирсавия» Рубенса. У нее тоже обна-
ружили отставание красочного слоя. В комнате за высо-
кими дубовыми дверями, мимо которой ежедневно ходят
посетители музея, началась многолетняя борьба совет-
ских ученых и реставраторов за спасение обреченных на
гибель сокровищ Дрезденской галереи, которая спустя
десять лет закончилась тем, что все картины, пострадав-
шие от войны, от преступлений фашизма, как бы роди-
лись заново.
Летом 1955 года в Москве на Волхонке с утра вы-
страивались огромные очереди — Дрезденская галерея
стала доступна широкому зрителю. Нескончаемым пото-
ком шли люди, чтобы увидеть шедевры европейского ис-
кусства, спасенные Советской Армией. Выставка в Москве
была прощальная: Дрезденская галерея уезжала на ро-
дину, в ГДР.
Галерея возвращалась в возрожденный Дрезден, где
навсегда было покончено с фашизмом. Поднялся из раз-
валин Цвингер, восстановлен Альбертинум.
После окончания войны западноберлинская газета
«Тагесшпиль», сообщая о том, что картины Дрезденской
галереи вывезены в Москву, писала: «Эти вещи взяты
в порядке возмещения за разрушенные музеи Ленин-
града, Новгорода и Киева».
Подобные предположения часто звучали в западной
печати — вплоть до 1955 года, когда мир узнал о пере-
даче галереи Советским Союзом народу Германской
Демократической Республики. «Впервые в истории стра-
119
на, вышедшая из войны после бесчисленных жертв побе-
дителем, возвратила побежденной стране сокровища ис-
кусства, попавшие в ее руки» — так оценивали решение
нашего правительства известные немецкие искусствоведы
Рут и Макс Зейдевитц.
Из Москвы, от Музея изобразительных искусств
имени Пушкина, передавать галерею немецким друзьям
поехал Степан Сергеевич Чураков. В Дрездене, отмечав-
шем в те дни свое 750-летие, собралось множество кор-
респондентов крупнейших газет, агентств, радиостанций.
Западные журналисты предложили С. Чуракову съездить
с ними в Покау-Ленгефельд и разыскать ту самую шах-
ту, где «якобы» в сырой штольне погибали картины.
Расчет был на то, что Чураков не сможет найти шахту,
запутается в ее лабиринте и тогда можно будет написать
о том, что русские ничего в сорок пятом году не спасали,
а захватили обыкновенный трофей. Ведь выросло новое,
послевоенное поколение, которое не знало правды о
спасении Дрезденской галереи. Но провокация не
удалась.
Степан Сергеевич без труда нашел шахту, провел жур-
налистов в штольню и подробно рассказал, как десять
лет назад он с товарищами обнаружил здесь тесовый
сарай, заполненный отсыревшими картинами. Когда под-
нялись наверх, Чуракова узнали шахтеры. Они обнимали
русского капитана, как старого друга.
Дрезденцы избрали Степана Сергеевича почетным
гражданином своего города, правительство Германской
Демократической Республики наградило его серебряным
орденом «За заслуги перед Отечеством».
...Десять лет спустя, в 1965 году в Дрезденской гале-
рее открылась выставка работ трех советских художни-
ков — трех участников спасения галереи — Николая
Пономарева, Степана Чуракова, Михаила Володина. Вы-
120
ставку приурочили к двадцатилетию освобождения немец-
кого народа от фашизма. В каталоге, изданном в Дрез-
дене, была рассказана история спасения галереи в май-
ские дни сорок пятого года. Статья в каталоге кончалась
словами: «Мы никогда не должны забывать о подвиге
советских солдат и офицеров. И выставка произведений
художников Чуракова, Пономарева и Володина, прини-
мавших выдающееся участие в спасении дрезденских со-
кровищ для человечества, — это только скромная дань
нашей благодарности за великодушие и дружбу совет-
ского народа».
* * *
Вскоре после войны Академия наук выпустила книгу
«Памятники искусства, разрушенные немецкими захватчи-
ками в СССР», — черную книгу фашистских преступле-
ний. В предисловии академик Игорь Грабарь писал:
«Никогда мир не был свидетелем таких чудовищных раз-
рушений памятников культуры, какие учинены фашист-
скими захватчиками на территории Советского Союза.
Война всегда приносит ущерб, и человечество свободно
вздохнет только тогда, когда не будет более войн и от-
падет гонка вооружений. Но частичные разрушения,
обычные для прошлых войн, — в корне иной природы,
нежели разрушения, совершенные фашистами... Впер-
вые в истории они производились преднамеренно, плано-
мерно.
Зачинщики и организаторы последней мировой войны
понесли заслуженную кару, но памятники культуры по-
гибли; великолепные сооружения, прекрасные произведе-
ния живописи и скульптуры либо уже невосстановимы,
либо искалечены до неузнаваемости...»
Победа над фашизмом была бы неполной, если бы мы
смирились с потерями культурных ценностей, не подняли
121
из пепла пригороды Ленинграда, древние соборы Киева,
Новгорода, Пскова, Чернигова, античные памятники Кры-
ма, мемориальные места в Клину, Михайловском, Ясной
Поляне, Пенатах. Мы еще раз победили фашизм — в ги-
гантском размахе возрождения. Победа пришла не толь-
ко в майские дни сорок пятого года. Она пришла к нам
и в тот день, когда прежним блеском засияла роспись Пав-
ловского дворца, когда после эвакуации снова открылись
Эрмитаж и Третьяковская галерея, когда над Волховом
снова поднялся храм Спас-Нередица, когда после вой-
ны первые экскурсанты увидели возрожденную
панораму Севастопольской обороны. Каждый новый
акт возрождения становился для нас гранью великой
Победы.
Поныне идет борьба за спасение памятников, постра-
давших в годы войны, — в день 175-летия со дня рож-
дения А. С. Пушкина открылся знаменитый Лицей.
Это был еще один день победы над фашизмом. Совсем
недавно в силуэтах Таллина снова появился остроконеч-
ный шпиль над выдающимся памятником архитектуры
Нигулисте. Во время войны его срезал фашистский
снаряд.
Новгородские архитекторы разрабатывают проекты
восстановления древних памятников, расстрелянных фа-
шистской артиллерией, они стояли, как Спас на Ковалеве
и Спас-Нередица, на линии огня. В Риге заканчивается
реставрация собора Петра, разрушенного вражескими ар-
тиллеристами. Специалисты-высотники уже возвели
шпиль. Продолжаются реставрационные работы в при-
городных дворцах Ленинграда, в Смоленске, Вязь-
ме, Ново-Иерусалимском монастыре под Москвой, в
Пскове.
Начато восстановление мемориального дома в поселке
Полотняный Завод Калужской области. Здесь, в усадьбе
122
Гончаровых, бывал Пушкин. Фашисты устроили в доме
склад горючего, а когда пришло время бежать, они его
подожгли... И хоть многие гэды вместо дома стояли руи-
ны, ежегодно в день рождения поэта к ним собирались
люди со все о Калужского края на пушкинский празд-
ник. Близко время, когда люди поднимутся по ступеням
пушкинского дома войдут в его комнаты. Так уже бы-
ло — в Михайловском.
Ныне почти все памятники, перечисленные в «черной»
книге Академии наук СССР, уже восстановлены. Пона-
добились десятилетия, чтобы бесформенные груды кир-
пича вновь стали архитектурой.
Все, что сделано руками Анатолия Трескина в Пав-
ловске, Леонида Любимова в Петродворце, Александра
Грекова в Новгороде, Петра Барановского в Чернигове —
разве не назовешь это чудом? Профессия реставратора
после войны обрела особый исторический смысл: от ма-
стерства реставратора во многом зависело бессмертие
нашей культуры. Есть среди них знаменитые на всю
страну мастера. Еще больше таких, что выполняют скром-
ную незаметную работу, но все они — художники, архи-
текторы, скульпторы, резчики, столяры, каменщики, по-
золотчики, паркетчики, лепщики — люди высокого граж-
данского долга...
Сегодня, через тридцать лет после того, как отгре-
мели последние залпы войны, мы не можем забывать,
что принесла она народам. В Нюрнберге были названы
все преступления фашизма, и среди них одно из самых
тяжких — преступление против культуры. Там, в Нюрн-
бергском дворце правосудия, трагически звучали назва-
ния: Павловск и Петергоф, Михайловское и Новгород,
Новый Иерусалим и Смоленск, Керчь и Киев. Но фашизм
виноват и в том, что грудой развалин стали Берлин и
Дрезден, что в огне плавились сокровища лейпцигских
музеев что на краю гибели оказалась Дрезденская гале-
123
рея. И когда Нюрнбергское возмездие покарало фашист-
ских главарей за зверства, за разрушения городов и му-
зеев в России, Польше, Франции, оно покарало их и за
руины Дрездена, и за «Сикстинскую мадонну», погребен-
ную в мрачной штольне.
«Преступления подсудимых против культуры действи-
тельно ужасающи по своим последствиям, — сказал на
Нюрнбергском процессе помощник Главного обвинителя
от СССР М. Рагинский. — Хотя и с огромными усилиями,
но можно отстроить новые города и села, разрушенные
гитлеровцами.
Можно восстановить фабрики и заводы, взорванные и
сожженные ими. Но навсегда потеряны для человечества
неповторимые произведения искусства, которые гитлеров-
цы варварски уничтожили.
Заимствовав из тьмы веков свои человеконенавистни-
ческие теории, современные гунны превзошли самые
мрачные страницы истории своей жестокостью и ванда-
лизмом.
Дерзновенно посягая на будущее человечества, они
топтали лучшее наследие его прошлого.
Не имея ни идеалов, ни веры, они кощунственно
разрушали храмы и реликвии.
В невиданном единоборстве культуры и мракобесия,
цивилизации и варварства победителями вышли культура
и цивилизация».
Суд в Нюрнберге поставил рядом разрушение ленин-
градских пригородов и газовые камеры Бухенвальда, по-
тому что это были преступления против человека — его
физического и духовного бытия.
...Восставшие из пепла города, сохраненные для буду-
щих поколений музеи стоят ныне как памятники
нашей Победы.
124
Пусть об этом помнит каждый, кто войдет завтра в
Третьяковскую галерею или Дрезденскую, придет в Пет-
родворец или Сан-Суси. И пусть бережно сохранят моло-
дые — в Москве и Берлине, Дрездене и Ленинграде —
то, что завещано веками.
Содержание
ПРИШЕЛ БОРОДИНСКОЕ ПОЛЕ ЗАЩИЩАТЬ............	3
ЭШЕЛОНЫ ИДУТ НА ВОСТОК....................... 8
АТЛАНТЫ ЛЕНИНГРАДА ..........................34
Суворов стоял без укрытия..................34
Песня фонтанов.............................44
Памятник двум эпохам.......................52
Воскресшее эхо.............................66
ХРАНИТЕЛИ ВЕЧНОГО ...........................79
Бессмертие паросского мрамора . . . .......80
Хранитель..................................89
Птица Феникс — не легенда..................98
ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ..............................105
126
Разгонов С. Н.
Р17 Хранители вечного. М., «Молодая гвардия»,
1975.
128 с. с ил.
Автор рассказывает молодому читателю о самоотвержен*
ности советских людей, спасавших в грозное время Великой
Отечественной войны исторические и культурные памятники
нашего народа, о трудной и кропотливой работе художников
и реставраторов, восстанавливающих художественные ценно*
сти, разрушенные фашистами.
80101-092_
078(02)-75 5,4 79
9(С)279
Сергей Николаевич Разгонов
ХРАНИТЕЛИ ВЕЧНОГО
Редактор Н. Маслов
Художник Н. Банников
Художественный редактор А. Романова
Технический редактор Н. Носова
Корректоры: Л. Матасова, Г. Трибунская
Сдано в набор 18/XII 1974 г. Подписано к печати 25/111 1975 г.
All524. Формат 70Х108'/зг> Бумага Ns 1. Печ. л. 4 (усл. 5,6)
+ 16 вкл. Уч.-изд. л. 6,9. Тираж 75 000 экз. Цена 51 коп.
Т. П. 1975 г., Ns 94 Заказ 2507.
Типография изд-ва ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Адрес изда-
тельства и типографии: 103030, Москва, К-30, Сущевская, 21.