I
•

Гравюра

J/. Illpeuepa.

Конец Will

с.

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
им. А. М. ГОРЬКОГО

ломоносов
и

РУССКАЯ
ЛИТЕРАТУРА
Ответственным редактор
А. С. КУРИЛОВ

МОСКВА
«Н А У К А»
1987

В книге исследуется художественное и филологическое на­
следие М. В. Ломоносова в контексте развития отечественной ли­
тературы и литературоведения XVII—XIX вв., раскрывается жан­
ровое и идейно-тематическое богатство его произведений, про­
слеживаются истоки его художественных открытий и достиже­
ний, а также пути их освоения русской литературой последую­
щего времени.
Книга предназначена филологам, историкам.

Редколлегия
А. С. ЕЛЕОНСКАЯ, А. С. КУРИЛОВ,
Г. Н. МОИСЕЕВА, А. Н. РОБИНСОН

Рецензенты
В. Д. СКВОЗНИКОВ, А. А. СМИРНОВ

юидщтии-и/з
042(02)—87

87П341

© Издательство «Наука», 1987 г.

ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ
Настоящая книга представляет собою исследование художест­
венного и филологического наследия гениального русского учено­
го и выдающегося деятеля культуры Михаила Васильевича Ломо­
носова в контексте развития отечественной литературы и лите­
ратуроведения
XVII — первой
половины XIX в. Писатель
предстает во всей многогранности своей творческой индивидуаль­
ности: как поэт, прозаик, драматург, переводчик, теоретик лите­
ратуры, один из основоположников художественной культуры
России нового времени.
В книге раскрывается жанровое и идейно-тематическое богат­
ство ломоносовского наследия, прослеживается его связь с на­
циональной литературной традицией, показывается новаторский
характер художественных открытий «отца русской поэзии»,
а также пути освоения этих открытий и творческих достижений
Ломоносова последующими поколениями русских писателей, где
подчеркнуто выделена проблема развития ломоносовского начала
отечественной литературой XVIII—XIX вв. Свое освещение в
книге получили теоретико-литературные и литературно-критиче­
ские воззрения Ломоносова, его вклад в национальную науку о
литературе, а также восприятие энциклопедизма писателя, его
универсальной одаренности и поразительной масштабности мыш­
ления революционно-демократической критикой.
Особое внимание уделено рассмотрению древнерусской худо­
жественной традиции в формировании Ломоносова-поэта, показа­
но, что именно патриотизм и гражданственность литературы
Древней Руси, ее нравственная и социальная активность стали
важнейшим стимулом создания торжественной ломоносовской,
всей высокой отечественной поэзии XVIII в. и последующего вре­
мени. Тщательно исследован процесс движения от русского па­
негирика XVII в. к оде Ломоносова, обращено внимание на связь
отдельных элементов ее поэтики с поэтикой школьной драмы.
Поэтическая система Ломоносова вырастала на национальной
почве, одновременно вбирая в себя и творчески перерабатывая
достижения античной, византийской и западноевропейской худо­
жественной культуры, что прослеживается авторами книги на
разных уровнях — идейно-тематическом, проблемно-содержатель­
ном, стилевом и т. п. Преимущественное внимание яри этом уде­
ляется малоизученным страницам литературного наследия поэ­
та — малым лирическим жанрам в его творчестве, ораторской
прозе, переводческой деятельности, «витиеватому слогу» (образ­
ной структуре его стихов), соотношению поэтики торжественных
од и похвальных слов и т. д. Впервые широко раскрыто пред­
ставление Ломоносова о высоком идеале человека науки, служа3

щего истине, образ которого встает со страниц произведений на­
шего великого соотечественника.
В книге раскрывается тесная связь произведений Ломоносова
с современной ему действительностью, исследуются вопросы твор­
ческого взаимодействия поэта с писателями-современниками,
прослеживается процесс и характер освоения его художественных
открытий русской литературой и критикой последующего време­
ни. Так, ни один спор о новых литературных программах и на­
правлениях, и прежде всего сентиментализме и романтизме, ко­
торый ведут наши писатели и филологи начиная с конца
XVIII в. (Н. М. Карамзин, М. Н. Муравьев и др.), не обходится
без прямого или косвенного обращения к наследию Ломоносова:
одни с ним полемизируют или даже просто отвергают, другие,
наоборот, апеллируют к его авторитету как высшей инстанции в
решении литературно-художественных проблем. Самое активное,
как это на первый взгляд ни покажется парадоксальным, и до­
вольно действенное участие Ломоносов принимает всем своим
художественным наследием и теоретической мыслью в полемике
о «старом и новом слоге» русского языка, которая развернулась
на рубеже XVIII—XIX вв., остро поставив вопрос о необходимо­
сти самобытного, оригинального, неподражательного творчества.
Существенное внимание авторами книги уделено судьбе ломо­
носовских художественных начинаний, исканий, поэтических на­
ходок и опытов, по-своему отразившихся в творчестве отечест­
венных писателей XVIII в.— Г. Р. Державина, М. М. Хераскова,
А. Н. Радищева и др., а также малоисследованным страницам
истории русской литературы того времени (например, развитие
русской анакреонтики от Ломоносова до Державина, Ломоносов
и русская сатира XVIII в.). Постоянное присутствие Ломоносова,
его идей, образов, тем обнаруживается в творческом сознании пи­
сателей XIX в.— А. С. Пушкина, К. Н. Батюшкова, Н. В. Гоголя,
Н. М. Языкова, Ф. Н. Глинки, Ф. И. Тютчева и др. Исследуются
и первые попытки художественного воссоздания самого образа
«великого помора» нашими авторами 20—30-х годов XIX в., где
заметным событием стал роман-жизнеописание Кс. А. Полевого
«Михаил Васильевич Ломоносов» (1836).
Завершает книгу раздел, посвященный замечательному чело­
веку и ученому, исследовательнице литературы Древней Руси и
XVIII в., в том числе и творчества Ломоносова,—Ольге Алек­
сандровне Державиной (1901—1985), вся деятельность которой
являет пример беззаветного, подвижнического служения нашему
пароду, русской культуре.
Среди авторов книги — известные советские ученые и начи­
нающие исследователи, настоящее и будущее нашей науки.
Книга подготовлена в Секторе ;февнерусской литературы и
литературы XVIII в. Отдела русской классической литературы
Института мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР с
участием сотрудников Института русской литературы (Пушкин­
ского Дома) АН СССР, а также представителей других научных
учреждений и вузов Москвы, Ленинграда, Ярославля, Гродно.

Г. Н. Моисеева
ПОЭТИЧЕСКОЕ ТВОРЧЕСТВО
М. В. ЛОМОНОСОВА
Поэтическому творчеству М. В. Ломоносова признание при­
несла «Ода на взятие Хотииа» (1739), посвященная героической
победе русских солдат, взявших штурмом турецкую крепость.
Наиболее ясно общее мнение первых ее читателей выразил ака­
демик Якоб Штелин, отметив в своих записках, что «оды Ломо­
носова были написаны совсем другим, новым размером» *. По
словам современников, ода произвела большое впечатление не­
обычностью своей стихотворной формы: четырехстопный ямб с
чередованием перекрестной и парной рифм создавал впечатление
большой ритмической энергии, хорошо согласующейся с содержа­
нием оды, прославляющей подвиги русских солдат-победителей.
Новым было и то, что в литературном произведении получило
отражение значительное современное событие, важность которого
подчеркивалась посредством исторических аналогий: автор напо­
минал о недавних блестящих победах русских под водительством
Петра I и о «смирителе стран Казанских» — царе Иване IV, ко­
торый «Селима гордого потряс» (Селим — турецкий султан Сулейман I I ) .
Современность и история были органически объединены в оде
Ломоносова, написанной с большим вдохновением, ярким и об­
разным языком, также, несомненно, поразившим первых читате­
лей этого произведения. Вместо отвлеченных аллегорических
сравнений, ассоциативных уподоблений и вялого ритмического
рисунка силлабических ииршей современники прочитали в оде
Ломоносова следующую характеристику русских воинов:
Крепит отечества любовь
Сынов Российских дух и руку;
Желает всяк пролить всю кровь,
От грозного бодрится звуку.
Как сильный лев стада волков,
Что кажут острых яд зубов,
Очей горящих гонит страхом?
От реву лес и брег дрожит,
И хвост песок и пыль мутит,
Разит извившись сильным махом.

5

За холмы, где паляща хлябь
Дым, пепел, пламень, смерть рыгает,
За Тигр, Стамбул, своих заграбь,
Что камни с берегов здирает;
Но чтоб орлов здержать полет,
Таких препон на свете нет,
Им воды, лес, бугры, стремнины.
Глухие степи — равен путь.
Где только ветры могут дуть,
Доступят там полки орлины 2.
И все последующие оды Ломоносова неизменно пользовались
успехом. Известно, что русский посланник в Швеции Н. И. Па­
нин сразу же после получения «Оды на день восшествия на пре­
стол... Елисаветы Петровны 1748 года», вышедшей из печати от­
дельным изданием в том же году, писал из Стокгольма М. И. Во­
ронцову:
«Ваше сиятельство
сообщением
оды
сочинения
г. Ломоносова меня чувствительно одолжить изволили. Есть чем,
милостивый государь, в нынешнее время наше отечество поздра­
вить; знатный того опыт оная ода в себе содержит. По моему
слабому разумению, сочинителевы мысли с стихотворением рав­
ными ступенями в ней идут, и едва ли одно пред другим пред­
почесть возможно». В том же 1748 г. А. П. Сумароков в «Епистоле о стихотворстве», своеобразном поэтическом манифесте
русского классицизма, предложил молодым поэтам одическое
творчество Ломоносова в качестве высокого образца для подра­
жания.
Какие же факторы способствовали тому, что именно Ломоно­
сову принадлежит огромная заслуга в создании русской поэзии?
В 1834 г. в «Литературных мечтаниях» молодой В. Г. Белин­
ский писал о роли Ломоносова в формировании русской словес­
ности: «С Ломоносова начинается наша литература; он был ее
отцом и пестуном; он был ее Петром Великим. Нужно ли гово­
рить, что это был человек великий и ознаменованный печатию
гения? Все это истина несомненная. Нужно ли доказывать, что
он дал направление, хотя и временное, нашему языку и нашей
литературе? Это еще несомненнее» 3.
В формировании Ломоносова — поэта, теоретика литературы,
историка большую роль сыграла национальная традиция. Вырос­
ший на Севере России и с молодых лет приобщившийся к народ­
ной культуре, он знал огромное количество древнерусских памят­
ников. Его первыми учебниками были рукописные книги. Из
биографии, составленной Н. И. Новиковым, мы знаем, какое ог­
ромное впечатление произвела на юного Ломоносова «Псалтырь
рифмотворная» Симеона Полоцкого, с которой он также ознако­
мился на родине. В Московской славяно-греко-латинской акаде­
мии, где Ломоносов обучался с 1731 по 1736 г., он также много
внимания уделял «древним книгам», которые хранились в биб­
лиотеке Заиконоспасского монастыря 4 .
6

В Славяно-греко-латинской академии теоретические основы
литературы как явления мировой культуры читали Феофилакт
Кветницкий и Порфирий Крайский. Последний выступал с соб­
ственными опытами в области русского стихотворства. К большой
удаче исследователей оба этих курса сохранились и дают воз­
можность осмыслить тот круг представлений о словесном искус­
стве, который молодой Ломоносов мог почерпнуть в годы обуче­
ния в Москве.
В курсе поэтики, названном «Ключ поэтический» («Clavis
poetica»), который был составлен в 1732 г., Феофилакт Кветниц­
кий высказывает мнение о том, что темами поэзии может быть
только «высокое»: Отечество, Музы, Аполлон, Искусство 5 . В ка­
честве примера он приводит подвиги Александра Македонского,
подвиги Ахилла, воспетые Гомером, Первую оду Горация.
В свою очередь Порфирий Крайский уделяет внимание уже
непосредственно русским стихам (slavonis versibus) и в своем
курсе риторики («Arts Rhetoricae») приводит ряд примеров та­
ких стихотворений:
Не полагай надежды ни в чести, ни в злате,
Ныне златом сияешь, утро лежишь в блате.
Не надейся на злато, аще и сияешь
Славою и честию, утро прах бываешь.
Не надейся на злато славен сутце ныне,
Прах, пепел, земля будешь в утрешней године.
Днесь злато к себе влечет, слава же прелщает,
Утро в землю и пепел смерть все превращает.
Ни в богатстве, ни в славе, не клади надежды,
Смерть злата лишает во гробе лежати.
Не надейся на славу, ни богат, ни красен
Ныне зол, утро кроток, во гробе безгласен 6.
В курсе риторики Порфирия Крайского находится любопыт­
ное стихотворение на тему: любовь и смерть. Разработанная в
мировой литературе, вплоть до известной интерпретации ее мо­
лодым М. Горьким («Девушка и Смерть»), эта тема традицион­
но решалась в одном аспекте: Любовь одерживает победу над
Смертью. В стихотворении Порфирия Крайского, наоборот,
Смерть побеждает Любовь:
Смерть и Любовь прение имеют о славе
Оружием престрашпым зрятся быть в державе.
Смерть глаголет: аз язвлю всякого косою:
Язвлю рече и любовь, аз многих собою
Болшую аз имею смерть силу стращает
Любовь же моя вяшша, крепость отвещает
В брань бы пошли, но есте в крепости равны
Победитель бог смерти и любве преславны 7.
Рядом с подобной философской лирикой в этом курсе приве­
дены образцы силлабических стихотворений с элементами тони7

зации. Приведем пример одного из шести подобных стихотворе­
нии на светскую тему:
Без тебе в дубравы
Аз пойду лукавы.
Мария косами
Связати власами.
Та в любве служила,
Сердцем тя любила.
Марию о боже
Всели мя в чертоже 8.
Поэтическая школа Порфирия Крайского, которую освоил Ло­
моносов во время обучения в Славяно-греко-латинской академии,
оказала на него несомненное влияние. Учитывая, что курс рито­
рики был прочитан Порфирием Крайским в 1733—1734 гг., легко
увидеть его воздействие в раннем стихотворении Ломоносова, на­
писанном в годы обучения в Академии:
Услышали мухи
Медовыя духи,
Прилетевши, сели,
В радости запели.
Егда стали ясти,
Попали в напасти,
Увязли б о ноги.
Ах! — плачут убоги,—
Меду полизали,
А сами пропали.
(VIII, 14)

Наряду с влиянием силлабического «школьного» стихотворст­
ва в этом самом раннем из дошедших до нашего времени поэти­
ческих сочинений Ломоносова можно увидеть и следы народного
стиха (раешника).
Курс риторики Порфирия Крайского был записан Ломоносо­
вым, и эта запись дошла до нас. В ее составе сохранились не­
большие учебные сочинения Ломоносова, в частности «De eloquentia sacra» — проповедь в годовщину победы над Ахматом,
построенная с использованием формы церковно-гимнографической литературы 9 .
Таким образом, в поисках пути самостоятельного литератур­
ного творчества молодой Ломоносов обращался к самым разно­
образным стилистическим источникам: к силлабическому «школь­
ному» стихотворству, к русскому фольклору и к гимнографической литературе.
В январе 1736 г. в числе одиннадцати лучших учеников Мос­
ковской Славяно-греко-латинской академии, привезенных в Ака­
демию наук для отправки за границу, Ломоносов приехал в Пе­
тербург. Вскоре он приобрел «Новый и краткий способ к сложе­
нию российских стихов» В. К. Тредиаковского, незадолго до
8

этого вышедший из печати, и приступил к его изучению. Благо­
даря счастливой случайности эта книга из личной библиотеки
Ломоносова сохранилась 10 , и ученые имеют возможность изу­
чать приписки и пометы Ломоносова, которыми он сопровождал
внимательное прочтение сочинения Тредиаковского и .
Трактат Тредиаковского оказал большое влияние на формиро­
вание взглядов Ломоносова — поэта и теоретика литературы. Об
этом можно судить не только на основании многочисленных и
красноречивых приписок и примечаний на книге, но и потому,
что в присланном им в 1739 г. из Германии в Российское собра­
ние при Академии наук «Письме о правилах российского стихо­
творства» с приложенной к нему одой о взятии Хотина нашли
отражение многие принципы стихосложения, выдвинутые Тредиаковским.
В Германии Ломоносов ознакомился с творчеством известного
в то время поэта Гюнтера. Кроме того, он внимательно изучал
«Поэтическое искусство» Н. Буало и трактат немецкого класси­
циста И. Готшеда. Сохранились конспекты этих трудов, записан­
ные Ломоносовым в 1738 г.12
Изучая статью И. Готшеда «Versuch einer Ubersetzung
Anacreons in reimlose Verse» («Опыт перевода Анакреона без­
рифменными стихами»), Ломоносов в 1738 г. осуществил свой
первый перевод анакреонтической оды трехстопным ямбом с гре­
ческого языка на русский:
Хвалить хочю Атрид,
Хочю о кадме петь,
А Гуслей тон моих
Звенит одну любовь.
Стянул на новый лад
Недавно струны все,
Запел Алцидов труд,
Но лиры звон моей
Поет одну любовь.
Прощайте ж нынь, вожди!
Понеже лиры тон
Звенит одну любовь.
(VIII, 14)

Год спустя Ломоносов писал: «Я не могу довольно о том на­
радоваться, что российский наш язык не токмо бодростию и ге­
роическим звоном греческому, латинскому и немецкому не усту­
пает, но и подобную оным, а себе купно природную версифика­
цию иметь может» (VII, 13). Это была основная мысль, которая
пронизывала первый теоретический труд Ломоносова, касающий­
ся русской поэзии, изложенная им в «Письме о правилах россий­
ского стихотворства».
В своей первой теоретической работе Ломоносов проявил боль­
шую самостоятельность и серьезные знания в области филологии.
9

В учении о русском стихе он исходит из выявления закономер­
ности русского языка. Ломоносов пишет: «...российские стихи
надлежит сочинять по природному нашего языка свойству, а того,
что ему несвойственно, из других языков не вносить» (VII,
9—10). Ломоносов говорит о малом различии «древнего языка от
нынешнего». Эту мысль Ломоносов будет развивать и в дальней­
ших своих работах по теории литературы.
В 1757 г. в «Собрании сочинений» Ломоносова, изданных
Московским университетом, был опубликован фрагмент из заду­
манного Ломоносовым труда «Предисловие о пользе книг цер­
ковных в российском языке». Здесь Ломоносов сформулировал
свое понимание теории «трех родов речений» и связанных с ними
«трех штилей». В основу классификации «речений» им положена
«материя», т. е. предмет, о котором идет речь в произведении:
«Как материи, которые словом человеческим изображаются, раз­
личествуют по мере разной важности, так и российский язык
чрез употребление книг церковных по приличности имеет разные
степени: высокий, посредственный и низкий. Сие происходит от
трех родов речений российского языка» (VII, 588).
К «высокому» «причитаются» слова, находившиеся в употреб­
лении «у древних славян и ныне у россиян»; к «среднему» —
«кои обще употребляются мало, а особливо в разговорах, однако
всем грамотным людям вразумительны»; «к низкому» относятся
те «речения, которых нет в остатках словенского языка, то есть
в церковных книгах».
От характеристики «речений» Ломоносов переходит к форми­
рованию учения о «трех штилях», которые, в свою очередь, соот­
носятся им с жанром произведений: «высоким штилем» «состав­
ляться должны героические поэмы, оды, прозаические речи о
важных материях». «Средним штилем» Ломоносов рекомендует
писать «все театральные сочинения, в которых требуется обыкно­
венное человеческое слово к живому представлению действия.
Однако может и первого рода штиль (т. е. «высокий».—Г. М.)
иметь в них место, где потребно изобразить геройство и высокие
мысли... стихотворные дружеские письма, сатиры, эклоги и эле­
гии сего штиля больше должны держаться. В прозе предлагать
им пристойно описание дел достопамятных и учений благо­
родных.
Низкий штиль принимает речения третьего рода... по при­
стойности материй, каковы суть комедии, увеселительные эпи­
граммы, песни, в прозе дружеские письма, описание обыкновен­
ных- дел» (VII, 5 8 8 - 5 9 0 Ь
Ломоносов, как видий," придерживается иного принципа в от­
боре лексики, чем его предшественники, исходившие из жанроиых признаков (эпопея, трагедия, панегирик), Ломоносов же от­
талкивается от «материи» — предмета описания, который и
определяет выбор «речений». При этом следует отметить, что
Ломоносов утверждает возможность совмещения разных типов
«речений» в пределах одного жанра (например, в театральных
10

представлениях, где для «изображения геройства» рекомендуется
употреблять «высокий штиль»).
Смешение стилей в пределах одного жанра совершенно не до­
пускалось в античных и средневековых «Поэтиках», а также в
«Поэтическом искусстве» Буало.
Анализируя поэтику древнерусской литературы, Д. С. Лиха­
чев отмечает, что подбор писателем устойчивых стилистических
формул связан с характером языка — церковнославянского или
древнерусского в зависимости от темы описания: «Церковносла­
вянский язык постоянно воспринимался как язык высокий, книж­
ный и церковный. Выбор писателем церковнославянского языка
или церковнославянских форм и слов для одних случаев, древ­
нерусского — для других, а народнопоэтической речи — для
третьих был выбором всегда сознательным и подчинялся опреде­
ленному литературному этикету» 13.
Существование различных стилей внутри одного древнерусско­
го произведения Ломоносовым было отмечено в 40—50-х годах
XVIII в. В «Материалах к российской грамматике» сохранились
записи Ломоносова, раскрывающие понимание этой важной осо­
бенности древнерусской литературы: «О старинных штилях из
разных архивов», «Штиль разделить на риторической, на пиити­
ческой, гисторической, дидаскалической, простой» (VII, 608—609).
Из заметок Ломоносова известно, что он задумывал создать
словарь «речений несторовских, новгородских и проч., лексикона
незнакомых» (т. е. почерпнутых из летописи Нестора, из новго­
родских летописей). Кроме того, им был задуман специальный
труд «О словенском языке и о нашем, как и когда он переменил­
ся и что нам должно из него брать и в пис[ьме] употреблять»
(VII, 606).
Таким образом, видно, что Ломоносов ясно представлял сти­
листическое многообразие древнерусских памятников и понимал
связь языка и стиля с темой описания (язык договоров, язык за­
конодательных памятников, язык исторического повествования,
язык церковных книг).
В своей поэтической практике и в исторической прозе Ломо­
носов нередко прибегал к славянским оборотам, используя их как
выразительное стилистическое средство.
Именно эту сторону поэтического языка Ломоносова подчерк­
нул А. С. Пушкин в статье «О предисловии г-на Лемонте к пере­
воду басен И. А. Крылова»: «Слог его (Ломоносова.— Г. М.),
ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от
глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого
слияния оного с языком простонародным» 14.
По мнению Ломоносова, «российский язык от владения Вла­
димирова до нынешнего веку, больше семисот лет, не столько от­
менился, чтобы старого разуметь не можно было» (VII, 590).
Именно поэтому он считает, что писатели XVIII в., создающие
новую, светскую литературу, могут черпать большие художест­
венные ценности из древнерусской литературы. Специфика уче11

ния Ломоносова о «трех родах речений» и соответственно «трех
штилях» объясняется глубоким постижением им национальных
особенностей русской литературы.
Стилевые традиции древнерусской: литературы сказались в
творчестве Ломоносова в ряде устойчивых метафор в его литера­
турных произведениях. Так метафора смерть — «затмение солн­
ца», отмеченная В. П. Адриановой-Перетц в ряде древнерусских
произведений («померкшее солнце» в «Задонщине» и в «Слове о
житии и преставлении Дмитрия Донского») 15, нашла отражение
и в ранних, и в поздних одах Ломоносова:
Ода 1743 г.:
Как в гроб лице Петрово скрылось,
В сей день веселья солнце тмилось.

Ода 1762 г.:
Сияй, о новый год, прекрасно,
Сквозь густоту печальных туч:
Прошло затмение ужасно,
Умножь, умножь, отрады луч.

Использование метафоры солнце, светило для отображения
высших качеств и уподобление печального и враждебного тьме
В. П. Адрианова-Перетц показывает на ряде памятников древне­
русской литературы начиная с «Повести временных лет», сочине­
ний Ивана Грозного, «Казанской истории» и «Жития» Авва­
кума 16.
В одах Елизавете Петровне Ломоносов постоянно прибегает к
этой метафоре:
В оде 1746 г.
Как ясно солнце возсияло
Свой блеск впервые на тебя,
Уж щастье руку простирало,
Твои приятности любя.

В оде 1752 г.
Российско солнце на восходе
В сей обще вожделенный день
Прогнало в ревностном народе
И ночи, и печали тень.

В оде 1762 г.
Уже нам дневное светило
Свое пресветлое лице
Всерадостным очам явило
Лучей прекрасных во венце.

Дальнейшее развитие метафоры, «уподобляющей тьме — от­
рицательное, враждебное начало, является представление его в
образе тучи...», пишет В. П. Адрианова-Перетц17.
12

Эта метафора также введена Ломоносовым в оду 1746 г.:
Сквозь тучи бывшия печали,
Что лютый рок на нас навел,
Как горы о Петре рыдали
И Понт в брегах своих ревел.
В создании нового поэтического жанра XVIII в.— оды — Ло­
моносов, как мы видим, прибегает к художественным приемам,
широко использованным древнерусскими писателями.
В прозе Ломоносов употребляет древнерусские устойчивые
словосочетания. Однако в отличие от древнерусских книжников
Ломоносов обогащает эти стилистические формулы реалистиче­
скими деталями и сближает их с языковой практикой сере­
дины XVIII в.
«С поразительным историческим чутьем и гениальным даром
научного обобщения,— пишет В. П. Вомперский,— Ломоносов
вскрыл в своем учении существо тех процессов в истории лите­
ратурного языка XVII—первой половины XVIII в., которые
привели к выделению и формированию языковых стилей. Он оп­
ределил закономерности в образовании новой стилистической си­
стемы русского литературного языка, систематизировав фонети­
ческие, грамматические и лексико-фразеологические различия
между стилями» 18.
Принципиально новым в литературном творчестве Ломоносо­
ва было стремление к возможно точной передаче исторических
фактов. Это сказывалось в его подходе к характеристике каждо­
го явления. Исторические темы разрабатываются в одах, в тра­
гедии, в эпической поэме, в похвальных словах, в иллюминацион­
ных надписях. Точное следование историческим фактам, строгое
соблюдение истины являются характерными чертами литератур­
ных произведений Ломоносова.
Важнейшую роль в формировании этой особенности художе­
ственных произведений Ломоносова несомненно сыграло глубокое
изучение им древнерусской литературы. Движение к историче­
ски конкретному отображению — закономерное явление в творче­
стве Ломоносова — великого поэта и великого историка.
Теоретики французского классицизма виделрг «высшую форму
отвлеченного и обобщенного воплощения действительности в ге­
роике древнего мира, освобожденной от конкретно-исторической
и бытовой реальности» 19 . Ломоносов смело разрушил один из
важнейших постулатов нормативной поэтики классицизма.
В своем художественном творчестве Ломоносов первый отка­
зался от схоластического принципа противопоставления литера­
турного произведения историческому и смело провозгласил зако­
номерность их объединения. В «Слове похвальном... Елисавете
Петровне» 1749 г. Ломоносов писал: «Чем воеиныя сердца
вящше к мужественному против врагов действию и к храброму
защищеиию отечества побуждаются, как славными примерами
великих Героев? Сии приводит на память История и Стихотворст13

во, которое прошедшия деяния живо описуя, как настоящий
представляет» (VIII, 252; курсив мой.—Г. М.).
Органичность и нерасторжимость словесно-образной ткани
произведения и его содержания, посвященного описанию не вы­
мышленных, а подлинных событий и фактов, может быть, точнее
всего подчеркнуты Ломоносовым в 1756 г. в его предисловии к
«Слову о происхождении света». Он писал здесь, что важнейшим
в своей жизни он считает «любовь к российскому слову, к про­
славлению российских героев и к достоверному изысканию дея­
ний нашего Отечества» (VIII, 342; курсив мой.—Г. М.).
В поэтических произведениях Ломоносова нашли непосредст­
венное отражение его занятия историей, изучение им памятников
древнерусской литературы.
В оде 1741 г. кратко охарактеризован эпизод из древней ис­
тории Новгорода:
Разумной Гостомысл при смерти
Крепил князей советом збор:
«Противных чтоб вам силу с трети,
Живите в дружбе, бойтесь ссор...»

Поход Игоря под Константинополь и заключение договора с
греками нашли отражение в следующих стихах:
Не славны ль стали их потомки?
Велик был Игорь, хоть и млад;
Дела его при Понте звонки,
Дрожал пред ним и сам Царьград.

Образ Дмитрия Донского неразрывно связан с Куликовской
битвой, принесшей победу над ханом Мамаем:
Ревнив Донской что Дмитрей деет?
Татарска кровь в Дону багреет,
Мамай, куда б уйти, не знал.

В оде Елизавете Петровне 1761 г. Ломоносов снова обращает­
ся к образам исторических деятелей:
Воззрим на древни времена!
Российская повесть тем полна.
Се бодрый воин Святослав,
Славян и Скифов с Печенеги
И Болгар с Турками собрав,
Дунайски наполняет бреги;
И победитель всем гласит:
«Здесь сердце стран моих лежит:
Смарагды, шолк дают мне Греки,
Вино и злато — Угров труд;
Народ и хлеб — велики реки,
Что в Отчестве моем текут».

14

Ему геройством равный сын
Владимир, превосходной верой,
Войной и миром исполин...
Для Лохмоносова родина была высоким идеалом, и свое твор­
чество в самых различных областях знаний он рассматривал с
точки зрения той пользы, которую оно приносит его «возлюблен­
ной» Отчизне. Патриотизм Ломоносова, являющийся продолжени­
ем национальных традиций, приобретает в его произведениях ха­
рактер общественной позиции великого ученого в условиях острой
литературной борьбы с безыдейной поэзией, насаждавшейся в
господствующих классах. На повой идейной позиции Ломоносов
обращается еще раз (впервые в 1738 г.) к анакреонтической
теме.
В «Разговоре с Анакреонтом» Ломоносов отвечает греческому
стихотворцу — певцу любовных утех и веселья:
Мне струны по неволе
Звучат геройский шум.
Не возмущайте боле,
Любовны мысли, ум.
Хоть нежности сердечной
В любви я не лишен,
Героев славой вечной
Я больше восхищен.
Долг поэта, по мнению Ломоносова, заключался в том, чтобы,
вдохновляя людей примером национальных героев, побуждать их
к деятельности, необходимой для Отчизны.
На предложение Анакреонта к живописцу нарисовать образ
его «любезной», прелестной девушки, Ломоносов пингзт:
Тебе я ныне подражаю
И живописца избираю,
Дабы потщился написать
Мою возлюбленную мать.
О мастер в живопистве перьвой,
Ты перьвой в нашей стороне
Достоин быть рожден Минервой,
Изобрази Россию мне.
Изобрази ей возраст зрелой,
И вид в довольствии веселой,
Отрады ясность по челу
И вознесенную главу.
Ломоносов мечтает видеть Россию во всем расцвете сил, во
всей ее «созревшей красоте». Богатство идейного содержания,
гражданская тематика и патриотическая направленность харак­
теризует поэтическое творчество Ломоносова.

15

Гражданственность древнерусской литературы оказалась важ­
ным элемеитом в создании «высокой» поэзии XVIII в. Ода с ее
публицистическим звучанием в прославлении героических собы­
тий прошлого, с ее «учительностью» по отношению к настояще­
му явилась идейной наследницей лучших произведений древне­
русской письменности.
Ломоносов стал создателем русской оды, в которой выразил
свой просветительские идеи. Он верил в огромные возможности
прогресса России и свои оды рассматривал как пропаганду наук
и искусств, обращая их к «просвещенному монарху»:
Воззри на горы превысоки,
Воззри в поля свои широки,
Где Волга, Днепр, где Обь течет;
Богатство, в оных потаенно,
Наукой будет откровенно...
(VIII, 202—203)

Он учил и предупреждал царей «блюстись народного гнева»,
как сделал это в оде 1762 г., посвященной Екатерине II, неза­
долго перед тем пришедшей к власти путем дворцового пере­
ворота:
Услышьте, Судии земные
И все державные главы:
Законы нарушать святые
От буйности блюдитесь вы
И подданных не презирайте,
Но их пороки исправляйте
Ученьем, милостью, трудом.
Вместите с правдою щедроту,
Народну наблюдайте льготу,
То бог благословит ваш дом.
Обширность наших стран измерьте,
Прочтите книги славных дел
И чувствам собственным поверьте:
Не вам подвергнуть наш предел.

Ломоносов верил, что русские ученые достигнут значительно­
го прогресса и продолжат начатые им научные открытия:
О вы, которых ожидает
Отечество от недр своих
И видеть таковых желает,
Каких зовет от стран ч.у#сих,
О, ваши дни благословенны!
Дерзайте ныне ободренны
Раченьем вашим показать,
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля раждать.
(VIII

16

206)

Ломоносов-ученый неотделим от Ломоносова-поэта: он гово­
рит о неизмеримых силах природы, которые должен исследовать
и покорить человек. Поэзия и наука органически сливаются в его
творчестве. Борьбе за передовое научное миросозерцание посвя­
щена научно-философская поэзия Ломоносова: «Вечернее раз­
мышление о божием величестве», «Утреннее размышление о божием величестве», «Письмо о пользе стекла». Рационализм его
поэтических произведений является как бы их сущностью, свя­
занной с общим мировоззрением великого ученого-естествоиспы­
тателя. Но вместе с тем в одическом и ораторском жанрах Ло­
моносов прибегает и к риторическим приемам, которые позволя­
ют видеть в его творчестве некоторые черты барокко.
В «Риторику» 1748 г., в которой Ломоносов изложил свои ли­
тературные взгляды, он включил вместе с тем раздел «О изобре­
тении витиеватых речей», в котором рассматривает многообраз­
ные виды поэтического олицетворения, «когда части, свойства или
действия вещам придаются от иных, которые суть другого рода.
Таким образом прилагаются бессловесным животным слово, лю­
дям — излишние части от других животных... бесплотным или
мысленным существам, как добродетелям и действиям,— плоть и
прочая» (VII, 226).
Собственные стихотворения, включенные им в «Риторику»,
как бы раскрывали пример подобных «изобретений»:
~
И се уже рукой багряной
>
Врата отверзла в мир заря,
'
От ризы сыплет свет румяной
^
В поля, в леса, во град, в моря.
)

(VIII, 138)

) Ода Ломоносова 1747 г., посвященная Елизавете Петровне,
изобилует ярким метафоризмом и гиперболами:
Царей и царств земных отрада
Возлюбленная тишина,
Блаженство сел, градов ограда,
Коль ты полезна и красна!
Вокруг тебя цветы пестреют
И класы на полях желтеют;
Сокровищ полны корабли
Дерзают в море за тобою;
Ты сыплешь щедрою рукою
Свое богатство по земли.
Ломоносов наполнил жанр оды новым гражданским содержа­
нием и выработал поэтическую форму, соответствующую этим
высоким патриотическим идеям.
Известны строфы из оды 1748 г., в которых поэт говорит о
величии России, прибегая к гиперболизации:
Коль ныне радостна Россия!
Она, коснувшись облаков,

Конца не зрит своей державы,
Гремящей насыщенна славы,
Покоится среди лугов.
Эмоционально-метафорический стиль, неожиданные и смелые
сравнения, тропы и «витиеватые речи» придавали поэзии Ломо­
носова эстетические качества, несвойственные рационалистиче­
ской системе классицизма и сближающие его с барочной услож­
ненностью. Такое назначение имеют риторические фигуры, вве­
дение церковнославянизмов и библеизмов. В оде 1742 г. Ломо­
носов писал:
Там кони бурными ногами
Взвевают к небу прах густой.
Там смерть меж готфскими полками
Бежит, ярясь, из строя в строй,
И алчну челюсть отверзает,
И хладны руки простирает
Их гордый исторгая дух...
Это особая «приподнятость» стиля является характерной
чертой одического и ораторского творчества Ломоносова, истоки
которой, вероятнее всего, следует искать в функциональном на­
значении этих жанров, традиционно связанных с пышным двор­
цовым церемониалом 20.
Г. А. Гуковский очень удачно определил образный строй поэ­
зии Ломоносова. Он писал: «Ломоносов строит целые колоссаль­
ные словесные здания, напоминающие собой огромные дворцы
Растрелли; его периоды самым объемом своим, самым ритмом
производят впечатление гигантского подъема мысли и па­
фоса» 2i .
Стилистический облик од Ломоносова вызывал резкую и не­
примиримую критику А. П. Сумарокова, сторонника чистоты сти­
ля и ясности поэтической мысли, свойственной классицизму.
«Оды вздорные» Сумарокова явились литературно-полемическим
выступлением против Ломоносова, где зло высмеивались яркие
ломоносовские метафоры и уподобления. Эта литературная поле­
мика занимала большое место в общественной жизни 50—60-х годон XVIII в.22
Русский классицизм, каким он нашел выражение в творчест­
ве Ломоносова, был не только национальным вариантом европей­
ского классицизма, но и имел ряд особенностей, объясняемых и
русским историческим процессом, и предшествующей литератур­
ной традицией. Если наиболее «классический» французский клас­
сицизм XVII в. сформировался в непримиримой борьбе с барок­
ко, то в русской поэзии, искусстве и архитектуре взаимопрони­
кновение этих двух направлений создало неповторимый облик
русской культуры XVIII в.
Д. С. Лихачев пишет: «...между русским барокко и русским
классицизмом нет такой отчетливой грани, как в Западной Ев18

pone... Это и понятно: русское барокко XVII в. в лице его круп­
нейших представителей было связано с абсолютизмом, носило
«придворный» характер, а это как раз черта классицизма. Сле­
довательно, русское барокко облегчило и в этом отношении пе­
реход от древней литературы к новой, имело „буферное' 4 зна­
чение» 2Л.
•
Но если в конце XVII в. барокко имело преобладающее зна­
чение при наличии некоторых черт классицизма (в творчестве
Симеона Полоцкого, Кариона Истомина и др.), то с 30-х годов
XVIII в. классицизм стал ведущим направлением, определившим
стиль эпохи 24 . Элементы, барокко раздвинули границы строго
регламентированных правил классицистического искусства, рас­
ширив возможности художественного отражения действительно­
сти. Большая эстетическая свобода и эмоциональная интенсив­
ность барокко обогатили русский классицизм, придав ему черты,
которые способствовали его «жизнеспособности».
В 1750 г. Ломоносов написал трагедию «Тамира и Селим»,
где нашли отражение события, происшедшие в 1380 г.,— битва
на Непрядве, когда русские войска под водительством князя
Дмитрия Ивановича Донского разбили войска Мамая. В «Крат­
ком разъяснении» Ломоносов писал: «В сей трагедии изобража­
ются стихотворческим вымыслом позорная погибель гордого
Мамая, царя татарского, о котором из Российской истории из­
вестно, что он, будучи побежден храбростию московского госуда­
ря, великого князя Дмитрия Ивановича на Дону, убежал с че­
тырьмя князьями своими в Крым, в город Кафу, и там убит от
своих» (VIII, 292).
В качестве источника трагедии «Тамира и Селим» Ломоносов
использовал «киприановскую» редакцию летописной повести о
Мамаевом побоище, Новгородскую летопись и «Историю россий­
скую» В. Н. Татищева. Он с большой исторической точностью
воссоздал картину действительных событий, происшедших в
1380 г. Основываясь на летописном рассказе, Ломоносов передал
все детали описания Куликовской битвы, вложив рассказ об этом
в уста крымского царевича Нарсима:
Не слыхано еще на свете зло подобно,
Какое предприял Мамай, тиран и льстец.
Уже чрез пять часов горела брань сурова,
Сквозь пыль, сквозь пар едва давало солнце луч.
В густой крови кипя, тряслась земля багрова,
И стрелы падали дожжевых гуще туч.
Уж поле мертвыми наполнилось широко;
Непрядва, трупами спершись, едва текла.

В трагедии «Тамира и Селим» Ломоносов стремился к наибо­
лее достоверной передаче исторических фактов, известных ему
из изучения древнерусских памятников. Это было художествен­
ным новаторством Ломоносова, который вступил в этом жанре в
своеобразное соперничество с основоположником русской траге19

дли Сумароковым, автором трагедий «Хорев» (1747), «Синав и
Трувор» (1750), написанных на темы древнейшей русской исто­
рии. Но в распоряжении Сумарокова не было исторических ис­
точников: о Кие, Щеке и Хореве — легендарных основателях
Киевского государства — в древнерусских летописях было толь­
ко глухое упоминание, так же как и о братьях-варягах Синаве и
Труворе, пришедших якобы вместе с Рюриком в Новгород. Есте­
ственно поэтому, что разработка сюжетов трагедий на темы
древнейшей истории явилась целиком результатом литературного
творчества Сумарокова. В распоряжении Ломоносова были и ле­
тописные повести о Куликовской битве, и «Сказание о Мамаевом
побоище», и рукописная «История российская» В. Н. Татищева,
и даже иллюстративный материал — миниатюры остермановских
томов Никоновской летописи, хранившиеся в Библиотеке Петер­
бургской Академии наук.
Трагедия Ломоносова «Тамира и Селим» была переиздана в
том же 1750 г. и дважды поставлена на придворной сцене. Все
это свидетельствует о несомненном успехе трагедии. Но важно
подчеркнуть, что новаторство Ломоносова-драматурга, введшего
в свою трагедию, вопреки правилам западного классицизма, на­
ционально-патриотическую тему и использовавшего подлинные
исторические материалы,— это новаторство оказало влияние на
творчество Сумарокова — автора замечательной трагедии «Димит­
рий Самозванец».
Закономерным было обращение Ломоносова в 50-х годах к со­
зданию эпической поэмы о Петре I, оно было подготовлено всей
его предшествующей деятельностью. Тема Петра проходит через
все его творчество: начиная с 40-х годов Ломоносов настойчиво
собирает материалы о преобразователе России. В конце 1752 г.
он задумывает написать «Слово похвальное... Петру Великому».
Свои замысел он реализует к концу 1754 г. В 1755 г. «Слово по­
хвальное...» было издано на русском и французском языках
(в переводе Теодора Чуди) и 26 апреля того же года произнесе­
но Ломоносовым в Публичном собрании Академии наук.
Построенное в соответствии с правилами риторики, торжест­
венное и высокопоэтическое «Слово похвальное блаженныя па­
мяти государю императору Петру Великому» явилось итогом зна­
чительных исследований Ломоносова, связанных с розыском и
систематизацией документальных материалов не только о жизни
и деятельности Петра I, но и по истории России и древнейшей
поры, и нового времени. Не случайно поэтому одновременно с
созданием «Слова похвального...» Ломоносов много времени от­
дает и другим работам, в которых он .стремится отобразить вели­
чие дел Петра I, составляет «Сокращенное описание дел госуда­
ря Петра Великого» 25 — краткий, почти погодный хронологиче­
ский перечень событий начиная от рождения Петра I до его
погребения в Петропавловском соборе. Эта документальная исто­
рическая сводка позволяет Ломоносову выделить важнейшие со­
бытия петровского времени.
20

В предисловии к поэме «Петр Великий» Ломоносов вырази­
тельно декларирует свое понимание эпопеи, основанной на изу­
чении исторических материалов: «Не вымышленных петь наме­
рен я богов,//Но истинны дела, великий труд Петров».
Начав с традиционного зачина классической эпопеи — «пою»,
Ломоносов раскрыл перед читателями характер сюжетного по­
строения поэмы:
Пою премудрого Российского Героя,
Что, грады новые, полки и флоты строя,
От самых нежных лет со злобой вел войну,
Сквозь страхи проходя, вознес свою страну.
Смирил злодеев внутрь и вне попрал противных,
Рукой и разумом сверг дерзостных и льстивых,
Средрт военных бурь науки нам открыл
И мир делами весь и зависть удивил.
В первых двух песнях поэмы «Петр Великий» Ломоносов рас­
сказывает о важных этапах деятельности Петра I: это взятие
Азова и подавление пяти стрелецких восстаний и война со шведами. Композиционно Ломоносов строит свое произведение в со­
ответствии с требованиями классицистических поэтик: в первой
песне описывается военный поход Петра I «к городу Архангель­
скому» для подготовки отпора шведским войскам. В Соловецком
монастыре, куда заезжает по пути, он встречается с настоятелем
монастыря Фирсом, который знакомит Петра I с историческим
прошлым своей обители. Петр I рассказывает Фирсу о тяжелых
годах своей юности, о происках царевны Софьи, вдохновительни­
цы стрелецких восстаний. Вторая песнь поэмы посвящена осаде
русскими войсками крепости Ореховец — Шлиссельбург — Нотебург. Ломоносов описывает беспримерное мужество простых
русских воинов и их военачальников, которые, пренебрегая смер­
тельной опасностью, штурмом овладевают мощной крепостью,
храбро охраняемой шведским гарнизоном.
Приступая ко второй песне, Ломоносов сообщил читателю
поэмы:
Военны подвиги Петровы начинаю.
Заканчивая эту песнь, поэт предупреждает, что воздерживает­
ся от описания торжеств по случаю взятия Шлиссельбурга, так
как впереди предстоит описание побед более важных в истории
Северной войны:
Но, Муза, помолчи, помедли до трофеев,
Что взяты от врагов и внутренних злодеев:
Безмерно больше труд на предки настоит,
Тогда представь сея богини светлый вид.
А. Н. Соколов высказывает справедливую догадку о том, что
Ломоносов «предполагал дальше вести события на подъем к Пол­
тавской кульминации... Лишь по завершении этого грандиозною
21

труда — а войну наряду с гражданскими делами Ломоносов на­
зывает трудом Петра — уместно будет «представить светлый
вид" Москвы, торжествующей победу» 26.
Безусловно, Полтавское сражение 1709 г. и грандиозная по­
беда русской армии над шведским войском Карла XII должны
были занять в поэме Ломоносова важнейшее место. Об этом поз­
воляют судить предварительные разработки Ломоносовым сюжета
о Полтавской битве не только в литературном творчестве и исто­
рических трудах, но и в мозаической картине, изготовленной пер­
вой из серии картин «Деяния Петра Великого». Уже в оде
1742 г. Ломоносов, «приводя примеры храбрости российской»,,
говорит о великой Полтавской победе.
Поэма «Петр Великий», как нам представляется, должна была
художественно воссоздать не только героические события Север­
ной войны, но и раскрыть во всем многообразии и полноте «дея­
ния» Петра I, его борьбу с внутренними и внешними врагами,
строительство армии и флота, основание Санкт-Петербурга, раз­
витие наук и искусств.
Создавая свою поэму, Ломоносов подчеркивал, что он воспе­
вает в ней «истинны дела» великого исторического деятеля, в про­
тивоположность «вымышленным богам» и «басням». Такой под­
ход к созданию героической поэмы был новаторским и совершен­
но необычным для русской литературы 50—60-х годов XVIII в.
Законодатель классицизма Буало, чей авторитет как в России,
так и на Западе считался непререкаемым, установил твердые
правила, определявшие построение героической поэмы.
Буало считал, что «эпос величавый» непременно требует «вы­
мысла» («высокой выдумки»), «роя мифических прикрас»,
и предостерегал эпического поэта от подражания «историкам
спесивым».
Современник Ломоносова, поэт и теоретик литературы
В. К. Тредиаковский утверждал, что сюжет поэмы не может быть
заимствован ни из истории древнего мира, ни, тем более, из но­
вого времени. Единственный источник — «времена баснословные».
Вольтер — автор крупных исторических сочинений («Век Людо­
вика XIV», «История Карла XII, короля шведского»), поэт-нова­
тор, отразивший в поэме «Генриада» подлинные события фран­
цузской истории конца XVI — начала XVII в.,— осуждался
Тредиаковским за то, что герой эпической поэмы — историческое
лицо, король Генрих IV. Тредиаковский развивает мысль о не­
совместимости исторической достоверности с поэтическим вы­
мыслом. Г. А. Гуковский высказал догадку о том, что «Тредиа­
ковский через голову Вольтера метил в Ломоносова с его эпиче­
ской поэмой „Петр Великий"» 27.
Ломоносов внимательно относился к творческой деятельности
Вольтера. И хотя «Вольтерова лира» не всегда вызывала симпа­
тии русского ученого и поэта, тем не менее Ломоносов не остав­
лял незамеченными произведения французского просветителя,
даже те, которые не попали в печать 28 .
22

Знакомство Ломоносова с поэмой Вольтера и теоретическим
трактатом «Опыт о эпической поэзии», приложенным к лондон­
скому изданию «Генриады» 1728 г., с очевидностью выступает в
поэме «Петр Великий» 29. Но, учитывая опыт Вольтера в эпиче­
ской поэзии, Ломоносов не во всем следует творцу прославленной
«Генриады». Взяв в основу факты биографии французского ко­
роля Генриха IV, Вольтер ввел в круг литературных персонажей
поэмы аллегорические фигуры Истины, Раздора, Фанатизма,
Любви и т. д. Ломоносов декларативно отказался от вымысла,
о чем сказал в первой песне поэмы:
О вы, рачители и слушатели слов,
В которых подвиг вам приятен есть Петров,
Едина истина возлюбленна и сродна,
От вымыслов краса Парнасских неугодна...

Одним из основных источников Ломоносова для работы над
поэмой «Петр Великий» был «Журнал, или Поденная записка...»,
который велся с 1718 г. под руководством и при непосредствен­
ном участии Петра 1 3 0 . Несмотря на то что труд этот, сохра­
нившийся в пяти рукописных редакциях, не был закончен, он
был доступен Ломоносову, так как хранился в кабинете Петра I,
бумаги которого после смерти царя были переданы в Академию
наук. В конце 60-х годов XVIII в. материалы Кабинета Петра I
были переданы в Эрмитажную библиотеку Екатерины I I 3 1 , где
над ними работал и готовил их к печати М. М. Щербатов, издав­
ший в 1770—1772 гг. «Журнал, или Поденную записку... госу­
даря императора Петра Великого с 1698 года, даже до заключе­
ния Нейштадтского мира».
Ломоносов чрезвычайно близко к документу описывает исто­
рический факт, что нередко сохраняет характер индивидуальной
манеры речи Петра I. Так, например, он воссоздает в поэме кар­
тину осады русскими войсками Шлиссельбургской крзпости:
Стоит, отчаявшись, противу росса швед,
В ничто вменяет кровь и презирает вред.
Однако в пагубе, в смятении великом
Подвигнут женским был рыданием и криком.
Растрепанны власы и мертвость бледных лиц,
И со младенцами повергшияся ниц
Мужей к смягчению россиян преклоняют.
Уже из крепости с мольбою присылают:
«Избавьте от страстей, от бедства слабых жен,
И дух ваш на мужчин пусть будет изощрен.
Из нужной тесноты дозвольте им свободу.
Являйте мужество крепчайшему их роду».
От предводителя осады (Петра I.— Г.М.) дан ответ,
Что толь свирепого у россов нраву нет:
Между супругами не учинят разлуки;
Вы, вместе выступив из стен, избавьтесь муки.
С отказом зашумел из жарких тучей град.

23

В «Журнале, или Поденной записке...» отмечено, что на об­
ращение жены шлиссельбургского коменданта, которая просила
выпустить из крепости несчастных офицерских жен, Петр I
отвечал, что «если изволят выехать, то изволили б и любезных
супружников своих вывесть купно с собою» 32. На этот «компли­
мент» шведы ответили сильным артиллерийским огнем по той ба­
тарее, где находилось русское командование.
Новым в поэме «Петр Великий» был лирический голос авто­
ра. Ломоносов — поэт не бесстрастный наблюдатель событий,,
стремящийся возможно более точно передать их читателю. E r a
общественно-политические взгляды, его высокая оценка деятель­
ности царя-работника на троне и презрение к тем, кто «хвалит­
ся заслугами отцов, отнюдь отеческих достоинств не имев» г
явственно выступают в поэме. Мы узнаем даже некоторые био­
графические данные об авторе. Так, например, становится ясным,
что он — уроженец русского Севера, ибо выражает сожаление,
что «поздно рожден» и не видел «славного шествия» Петра I с
полками по реке Двине к Архангельску. О прекрасном знаком­
стве автора с условиями жизни на Севере свидетельствует и
красочное описание северного сияния в первой песне поэмы
«Петр Великий»:
Достигло дневное до полночи светило,
Но в глубине лица горящего не скрыло,
Как пламенна гора казалась меж валов
И простирало блеск багровой из-за льдов.
Среди пречудныя при ясном солнце ночи
Верхи златых зыбей пловцам сверкают в очи.
Ярко выраженная авторская позиция, лирический голос поэ­
та — близкого современника событий, отображенных в литератур­
ном произведении,— все эти новые черты героической эпопеи
сыграли важную роль в формировании русской поэмы конца
XVIII - начала XIX в.
Две первые песни поэмы «Петр Великий» были опубликованы
в 1760 и 1761 гг. Ломоносов не закончил поэмы, на которую
возлагал столько надежд. Как это объяснить? Г. П. Макогоненко пишет о том, что Ломоносов отказался от продолжения рабо­
ты над поэмой, так как эстетический кодекс классицизма преду­
сматривал создание абстрактного, отрешенного «от реальности
образа. Все конкретное, индивидуальное, неповторимое подверга­
лось поэтическому остракизму». По мнению исследователя, «Ло­
моносов, предупредив, что в поэме речь пойдет не о „вымышлен­
ных богах", но об „истинных делах,% великом труде Петрове",
все же был вынужден „петь", а не изображать, создавать услов­
ный, образ „монарха", „отца россиян"... Поэму Ломоносов писал по
правилам классицизма, а эти правила не позволяли раскрыть
индивидуальное своеобразие личности Петра» 33.
Действительно, регламентирующими правилами классицизма
предусматривалось «воспевание» вымышленных дел героя, но Ло24

моносов отказался от этого. Его герой — Петр I — реальное
лицо, о делах которого он знал и на основании исторических ма­
териалов, из книг и из устных рассказов современников Петра,
его сподвижников.
Жесткие формы классицистической эпической поэмы не поз­
волили Ломоносову всесторонне раскрыть исторические факты и
выразить свою художественную концепцию Петровской эпохи.
Вынужденный в жанровом отношении следовать канонам, выра­
ботанным классицистической поэтикой («хотя вослед иду Виргилию, Гомеру...»), Ломоносов, разрушая устоявшиеся формы
поэмы, не смог найти поэтические образы нового художественно­
го видения. Между тем литературное чутье подсказывало Ломо­
носову, что для создания поэмы, основанной на исторических
-фактах, требовались иные приемы типизации и обобщения, кото­
рые еще не были выработаны русской литературой конца 50-х —
начала 60-х годов XVIII в.
Возможно также, что некоторую роль в том, что Ломоносов
не закончил поэму «Петр Великий», сыграло и то обстоятельст­
во, что Ломоносов, создавая героическую эпопею, вынужден был
говорить о событиях недавнего прошлого и о лицах, которые
были его современниками — свидетелями «деяний» Петра I, его
друзьями и недругами и их потомками. Вспомним при этом, что
еще в 1749 г. в письме к В. Н. Татищеву Ломоносов советовал
ему закончить «Историю российскую» без «присовокупления жиз­
ни государя императора Петра Великого, что упоминая худые
дела знатных некоторых людей, не досадить бы их фамилии»
(X, 452). В поэме «Петр Великий» Ломоносов не смог избежать
«сложности отношений», о которых он говорит в первой песне:
Ах, Муза, как мне петь? Я тех лишу покою,
Которых сродники, развращены мечтою,
Не тщились за Петром в благословенный путь,
Но тщетно мыслили против его дерзнуть.
Представив злобу их, гнушаюсь и жалею,
Что род их огорчу невинностью своею!
По-видимому, это имел в виду и И. И. Шувалов, который со­
общал позднее, что Ломоносов оставил работу над поэмой пото­
му, что «был много занят, и время для фантазии было очень
близко» 34. Последние слова показывают, что и И. И. Шувалов,
покровительствовавший Ломоносову и поддерживавший его рабо­
ту над поэмой «Петр Великий», ясно представлял непреодолимые
сложности, обойти которые было практически невозможно. В ус­
ловиях тяжелой служебной обстановки, в которой протекали по­
следние годы его жизни, Ломоносов не мог не учитывать этих
обстоятельств.
Ломоносов считал большой заслугой свою попытку в художе­
ственном произведении осмыслить государственную деятельность
Петра I:
25

Уверю целые вселенные концы,
Что тем я заслужу Парнасские венцы,
Что первый пел дела такого Человека,
Каков во всех странах не слыхан был от века.
Несомненно, что Ломоносов является предшественником Пуш­
кина в создании образа Петра I. В нескольких строках «Стан­
сов» («В надежде славы и добра...», 1826) Пушкин, как извест­
но, гениально выразил ломоносовскую идею о сущности и вели­
чии Петровых дел. Л в пушкинских оценках Петра Великого в
«Полтаве» (1828), «Медном всаднике» (1833), «Пире Петра
Первого» (1835) и «Истории Петра I» (1835) сказывается изу­
чение поэтом литературного наследия Ломоносова.
В историко-литературной науке Ломоносов известен прежде
всего как автор «духовных» и «похвальных» од. Да и сам Ло­
моносов, по-видимому, именно эти свои сочинения считал важ­
нейшими, подготовив их для «Собрания сочинений» 1751 и
1757 гг. Вместе с тем целый ряд стихотворений Ломоносова со­
хранился в рукописном виде у его друзей и покровителей 35 и
становится достоянием литературной общественности только
после смерти поэта.
В 1784 г. Петербургской Академией наук было издано первое
«Полное собрание сочинений Михаила Васильевича Ломоносова
с приобщением жизни сочинителя и с прибавлением его еще
нигде не напечатанных творений». Значительная часть из этих,
«еще нигде не напечатанных творений», была прислана И. И. Шу­
валовым, в их числе — стихотворение, озаглавленное «К Щ в а н у ]
Щвановичу] Ш[увалову]» (1753):
Спасибо за грибы, челом за ананас,
За вина сладкий; я рад, что не был квас.
Российско кушанье сразилось с Перуанским,
А если бы и квас влился в кишки с Шанпанским,
То сделался бы в них такой же разговор,
Какой меж стряпчими в суде бывает спор.
Как видим, Ломоносов был мастером и в поэтическом «быто­
писании».
Г. Р. Державин в своем знаменитом «Приглашении к обеду»:
Шекснинска стерлядь золотая,
Каймак и борщ уже стоят;
В графинах вина, пунш, блистая,
То льдом, то искрами, манят...—
стяжавшем ему славу первооткрывателя «бытовой живописи» в
русской поэзии, шел здесь, в общем-то, вслед за Ломоносовым.
В «Полном собрании сочинений» Ломоносова 1784 г. также
впервые было напечатано «Письмо к его Высокородию Ивану
Ивановичу Шувалову». Рукопись датирована 1750 г. и относит­
ся к началу знакомства Ломоносова с «меценатом». Ломоносов
26

описывает здесь красоту позднего лета и художественное совер­
шенство Царскосельского парка, в котором за Елизаветой «сле­
дует» «любезный... Шувалов»:
Где хитрость мастерства, преодолев природу.
Осенним дням дает весны прекрасный вид
И принуждает вверх скакать высоко воду,
Хотя ей тягость вниз и жидкость течь велит.

Последняя часть стихотворения имеет ярко выраженный авто­
биографический характер. Обращаясь к И. И. Шувалову, Ломо­
носов пишет:
Как взглянешь на поля, как взглянешь на плоды,
Вое помяни, что мой покоя дух не знает,
Воспомяни мое раченье и труды.
Меж стен и при огне лишь только обращаюсь;
Отрада вся, когда о лете я пишу;
О лете я пишу, а им не наслаждаюсь
И радости в одном мечтании ищу.

Ломоносов, добившийся с большим трудом постройки в Петер­
бурге химической лаборатории, проводил многочисленные опыты,
в числе которых были и изобретенные им цветные смальты для
будущих мозаичных картин. В этом стихотворении впервые зву­
чит личная тема — мечта о покое.
Еще более явственно эта тема получила развитие в произве­
дении, озаглавленном Ломоносовым: «Стихи, сочиненные по до­
роге в Петергоф, когда я в 1761 году ехал просить о подписа­
нии привилегии Академии, быв много раз прежде за тем же»:
Кузнечик дорогой, коль много ты блажен,
Коль больше пред людьми ты щастьем одарен!
Препровождаешь жизнь меж мягкою травою
И наслаждаешься медвяною росою.
Хотя у многих ты в глазах презренна тварь.
Но в самой истинне ты перед нами царь:
Ты Ангел во плоти иль, лучше, ты бесплотен!
Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен;
Что видишь, все твое; везде в своем дому;
Не просишь ни о чем, не должен никому.

Это стихотворение Ломоносова в сюжетном плане представля­
ет собой вольную вариацию на тему анакреонтической оды
(«К цикаде»). Но оно наполнено таким искренним чувством че­
ловеческой усталости, мечтою о свободе и независимости, что за­
ставляет вспомнить одно из последних стихотворений Пушкина
1836 г.:
(Из Пиндемонти)
Иные, лучшие мне дороги права;
Иная, лучшая потребна мне свобода:

27

Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам...
Одна из ломоносовских эпиграмм, написанная в 1748 г., была
опубликована лишь в начале XIX в. А. С. Шишковым в его
«Рассуждении о старом и попом слоге российского языка» 36.
Это была эпиграмма Ломоносова на переделку трагедии Шекспи­
ра «Гамлет», принадлежащую А. П. Сумарокову. К словам ко­
ролевы Гертруды:
Вы, все свидетели моих безбожных дел,
Того противна дня, как ты на трон восшел,
Тех тягостных минут, как честь я потеряла
И на супруяшю смерть не тронута взирала...—
Ломоносов написал следующие шутливые стихи, обыграв послед­
нюю строку из цитированного монолога:
Женился Стил, старик без мочи,
На Стелле, что в пятнадцать лет,
И, не дождавшись первой ночи,
Закашлявшись, оставил свет.
Тут Стелла бедная вздыхала,
Что на супружню смерть не тронута взирала.
Ломоносову принадлежит первый в русской литературе пере­
вод оды Горация «К Мельпомене»:
Я знак бессмертия себе воздвигнул
Превыше пирамид и крепче меди,
Что бурный Аквилон сотреть не может,
Ни множество веков, ни едка древность.
Не вовсе я умру, но смерть оставит
Велику часть мою, как жизнь скончаю.
Я буду возрастать повсюду славой...
В этом стихотворении также встречаются автобиографические
намеки: Ломоносов говорит о реформе российского стихотворства,
осуществление которой было начато им в 1739 г., когда он при­
слал в Российское собрание «Письмо о правилах российского
стихотворства» вместе с одой «На взятие Хотина», и продолже­
но, по существу, всей его поэтической деятельностью:
Отечество мое молчать не будет,
Что мне беззнатный род препятством не был,
Чтоб внесть в Италию стихи Эольски...
В «Росписи сочинениям и другим трудам советника Ломоно­
сова», составленной Ломоносовым в 1764 г. незадолго до смерти,
28

он писал о себе (в третьем лице): «IV. В поэзии. 1. Будучи еще
в Германии, послал в Россию правила стихотворения, по кото­
рым и ныне все российские стихотворцы поступают с добрым ус­
пехом и российская поэзия пришла в доброе состояние» (X,.
399).
Переводом оды Горация Ломоносов проложил дорогу Г. Р. Дер­
жавину, который еще больше «склонил» ее «на русские правы»,
прямо говоря о своих заслугах перед русской поэзией:
Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,
Металлов тверже он и выше пирамид;
Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,
Пи времени полет его не сокрушит.
Так! — весь я не умру, но часть меня большая,
От тлена убежав, по смерти станет жить
И слава возрастет моя, не увядая,
Доколь славянов род вселенна будет чтить.
Эта традиция творческого «самоотчета» достойно завершится
«Памятником» Пушкина.
Ломоносов был первым поэтом, заложившим основы "новой
русской литературы XVIII в., приобщая ее к опыту и достиже­
ниям европейской культуры. Важнейшая заслуга Ломоносова со­
стояла в том, что освоение европейских традиций сочеталось в
его творчестве с активным использованием богатства националь­
ного культурного опыта на основании учета первоочередных по­
требностей культурного строительства в России XVIII в.
Творчество Ломоносова характеризует высокий гражданский
идеал, проповедь подчинения личных, частных интересов — обще­
государственным; культ разума и просветительские тенденции
объективно отвечали общенациональным задачам русской куль­
туры. Деятельность Ломоносова, преобразовавшего русское сти­
хосложение и давшего первые образцы высокохудожественного
русского стиха, внесшего в русскую поэзию героический, мажор­
ный, жизнеутверждающий тон, имела громадное значение для
всего дальнейшего развития русской литературы.
Ломоносов был гениальным русским ученым, сделавшим от­
крытия во многих областях науки. Но, если остается не до кон­
ца решенным вопрос о приоритете в установлении закона о со­
хранении веса веществ (Лавуазье — Ломоносов), если не про­
шли еще испытания временем его некоторые астрономические и
физические идеи, то в области словесности он, по выражению
В. Г. Белинского, является признанным «отцом и пестуном но­
вой русской литературы». Феномен поэтического искусства Ломо­
носова оказался животворным источником для последующего
мощного развития русской художественной литературы.
Можно вполне согласиться с лапидарным, но удивительно ем­
ким суждением Ф. М. Достоевского: «Бесспорных гениев с бес­
спорным „новым словом4' по всей литературе нашей было всего
только три: Ломоносов, Пушкин и частью Гоголь» 37.
29

1
М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников.
М.; Л.,
1962. С. 53.
2
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1959. Т. 8. С. 18—20.
Далее все цитаты и все ссылки с указанием в тексте тома и страниц по
этому
изд.
3
Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1953. Т. 1. С. 42.
4
См.: Моисеева Г. Н. М. В. Ломоносов и древнерусская литература.
Л., 1971.
С. 69-74.
5
ГБЛ. Ф. 209. Ед. хр. 31. Л. 1, 6 - 8 об.
u
Там же. Л. 66—67.
7
Там же. Л. 122 об.— 123.
8
Там же. Л. 69 об.— 70.
9
ГБЛ. Ф. 183. Д. № 279. О том, что в списке курса «Риторики» находи­
лись учебные сочинения самого Ломоносова, свидетельствуют отметки пре­
подавателя Порфирия Крайского. Данное сочинение было оценено «bene»
(хорошо).
См. л. 283.
10
Архив АН СССР. Ф. 20. Оп. 2. № 3.
11
Первым эти пометы и приписки изучил П. Н. Берков. См.: Берков П. Н.
Ломоносов и литературная полемика его времени (1750—1765). М.; Л., 1936.
С. 54-64.
12
Данько Е. Я. Из неизданных материалов о Ломоносове // XVIII век.
Сб. 2.13 М.; Л., 1940. С. 249—261.
Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. Л., 1967. С. 86—87.
14
Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1949. Т. 7. С. 29—30.
15
Адрианова-Перетц В. П. Очерки поэтического стиля Древней Руси.
М.: Л.,
1947. С. 29—33.
16
Там
же. С. 35.
17
Там
же.
С. 36.
18
Вомперский В. П. Стилистическое учение М. В. Ломоносова и теория
трех19стилей. М., 1971. С. 180.
Сигал-Жирмунекая Н. А. «Поэтическое искусство» Буало // Буало.
Поэтическое
искусство. М., 1957. С. 17.
20
См.: Робинсон А. Н. Борьба идей в русской литературе XVII в. М.,
1974.21С. 15—25.
Гуковский Г. А. Русская литература XVIII века. М., 1939. С. 110.
22
Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени.
С. 100-120.
23
Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X—XVII веков: Эпохи
и стили. Л., 1973. С. 207.
24
При наличии элементов барокко в поэтическом творчестве Ломоно­
сова нельзя считать его «поэтом барокко», как это делают A. Angyal и
А. А. Морозов. См.: Angyal A. Die Slawische Barockwelt. Leipzig, 1961. S.309—
311; Морозов А. А. Проблема барокко в русской литературе XVII — начала
XVIII века: (Состояние вопроса и задачи изучения) // Рус. лит., 1962. № 3.
С. 34—38.
25
«Сокращенное описание дел государя Петра Великого» впервые опуб­
ликовано: Моисеева Г. Н. Из архивных разысканий о Ломоносове // Рус.
лит., 1979. № 3.
26
Соколов А. Н. Очерки по истории русской поэмы XVIII и первой по­
ловины
XIX века. М., 1955. С. 101.
27
Гуковский Г. А. Тредиаковский как теоретик литературы // Русская
литература XVIII века: Эпоха классицизма. М.; Л., 1964. С. 52.
28
Заборов П. Р. Вольтер в русских переводах XVIII века // Эпоха Пропичцення: Из истории междунар. связей рус. лит. Л., 1967. С. 114—117.
29
О влиянии «Генриады» Вольтера на поэму Ломоносова «Петр Вели­
ким» см.: Соколов А. Н. Очерки по истории русской поэмы XVIII и первой
половины XIX века. С. 111, 639—641.
30
Пештич С. Л. Русская историография XVIII века. Л., 1961. Ч. 1.
С. 1Г)4—176.
31
В настоящее время эти материалы хранятся в ЦГАДА (Кабинет Пет­
ра I. Ф. 9. № 1—62).

30

32
33

Журнал, или Поденная записка. СПб., 1770. Ч. 1. С. 58.
Купреянова Е. Н., Макогоненко Г. П. Национальное своеобразие рус­
ской литературы: Очерки и характеристики. Л., 1976. С. 115—116.
34
Москвитянин. 1852. № 20. Кн. 2. С. 60.
35
Архив Ломоносова после смерти поэта, как известно, был вывезен
из его дома, и судьба этого архива до настоящего времени не установлена.
В книге «Судьба библиотеки и архива М. В. Ломоносова» (Л., 1975) речь
идет о книжном собрании великого русского ученого, часть которого ока­
залась в университетской библиотеке г. Хельсинки (Финляндия). Рукопис­
ное наследие в этом собрании не обнаружено.
36
См.: Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге российского
языка. СПб., 1803. С. 149.
37
Достоевский Ф. М. Об искусстве. М., 1973. С. 319.

Ю. В. Стенник
ТЕОРЕТИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВЗГЛЯДЫ
М. В. ЛОМОНОСОВА
Литературная деятельность Ломоносова поражает своей уни­
версальностью. Реформатор русского стихосложения и автор пер­
вой в России светской «Риторики», создатель жанрового канона
русской торжественной оды и основоположник традиции литера­
турного героического эпоса, творец нормативной «Российской
грамматики» и теоретик, упорядочивший границы стилистическо­
го нормирования современного ему литературного языка, Ломо­
носов охватил в своей практике целый ряд отраслей тогдашней
филологической науки, не переставая быть при этом выдающим­
ся поэтом своего времени. Если же учитывать еще заслуги его
как переводчика и оратора, как драматурга и вдумчивого интер­
претатора античных классиков, то масштабы вклада Ломоносова
в решение задач, стоявших перед русской литературой, действи­
тельно поражают. А потому любые вопросы, связанные с анали­
зом теоретических взглядов Ломоносова на литературу, следует
рассматривать в общем контексте его широкой просветительской
и научной деятельности, в которой поэт и ученый оказываются
неразрывно слиты.
Состояние разработанности теории литературы неотрывно от
художественной практики. И уровень осмысления вопросов тео­
рии литературы, и степень активности теоретической мысли, как
и характер проблем, с которыми ей приходится сталкиваться,
находятся всегда в прямой зависимости от общего состояния раз­
вития литературы. XVIII век не является в этом отношении
исключением.
Время, в которое жил и творил Ломоносов, было отмечено пе­
реходностью. Это было время, когда в результате заданных пет31

ровскими реформами перемен в общественном сознании происхо­
дило формирование национальной литературы нового типа, ориен­
тированной па восприятие неизвестных ранее художественных
представлений и идей вкупе с обретением шшых жанровых форм
и теоретических понятий. Активное накопление помого качества
на путях достижения русской литературой общеевропейского
уровня протекало параллельно с процессами выработки поной си
стемы стихосложения и упорядочения стилистических норм рус
ского литературного языка. Все это накладиnn.iiо определенную
ответственность на деятелей русской культуры, чьими грудами
закладывались основы будущих достижений: «...понеже панк?
стихотворство только лишь начинается, того ради, чтобы ничего
неугодного не ввести, а хорошего не оставить, надобно смотрегк,
кому и в чем лучше последовать» *. Так подчеркивал Ломоносов
в 1739 г. в своем «Письме о правилах российского стнхотворст
ва», достаточно хорошо осознавая новаторский характер споет
первого серьезного теоретического выступления. Попал л иге рагу
ра должна была соответствовать уровню тех задач, которые но
ставила перед страной преобразовательская деятельность Метра I.
Его энергичные меры по усилению политического могущества
России в рамках укрепления абсолютизма, а также широкие ме
роприятпя по развитию в стране просвещения п распространению
наук придавали новый импульс всему тонусу культурной жилим
страны, что самым непосредственным образом сказывалось па со
держании литературы. В творчестве Ломоносова новый подход к
пониманию задач литературы как служению широким государст­
венным интересам в первую очередь воплотился наиболее полно
и отчетливо.
В подавляющем большинстве случаев выступления Ломопосо
ва с различными филологическими трудами преследовали копкргi
ные, всегда практические цели. Однако содержание зтпх трудом
дает немало материала, позволяющего судить о вкладе Ломопо
сова в разработку вопросов теории литературы. Мы оста нови мел
па анализе только одного аспекта теоретических воззрений Ломо
Носова в этой области — на проблеме понимания Ломоносовым
предмета художественной литературы, ее функциональной нрпро
ды. Решение этой проблемы неотделимо от уяснен ил генезиса
взглядов Ломоносова на литературу. Но прежде, чем переходим,
к самому анализу, отметим важность методологической с т р о п ы
аналитических установок в осмыслении фактов, подлежащие иг
следованию. Историческая дистанция, отделлющал пас от W i l l в
обязывает соблюдать особую заботу о том, чгооы наше нон и ми
пне проблем филологии той далекой ;ню\п оыло анемии но и\
действительной теоретической значимости во времена JIMMI
ни
Уже из проделанного выше краткого историческою ,1кск\р»и
можно уловить причину того, почему разработка попросим -тории
литературы во времена Ломоносова носила зачастую сугуоо upai
магический и нормативный характер. \\ обстановке ноус ганим \
поиском и обновления вкусов теории не мсегдл могла оппрам.сл
32

на непосредственную художественную практику. Она выступала
чаще всего в роли программирующего фактора, не столько отра­
жая действительное состояние литературы, сколько проецируя
желаемую модель создаваемой словесности.
Относительная незрелость литературы как бы компенсирова­
лась активностью теоретических поисков, борьбой мнений вокруг
реформы русского стихосложения или спорами о пределах высо­
кости поэтического слова и т. д. При этом в роли теоретиков
выступали в основном сами литераторы. В зависимости от усло­
вий воспитания, от уровня и характера образованности творчес­
кие устремления того или иного автора отражали вполне опре­
деленный набор представлений о функции и специфике литературы.
Если, например, окончивший Сухопутный шляхетский корпус
Сумароков, с его тягой к театру и сатире, в своих теоретичес­
ких воззрениях на литературу открыто ориентируется на мнения
теоретика французского классицизма XVII в. Буало, то для вы­
ученика Славяно-греко-латинской академии Ломоносова, прошед­
шего солидную гуманитарно-схоластическую подготовку по поэ­
тике и риторике, с великолепным знанием латинского и грече­
ского языков, непререкаемым авторитетом в суждениях о
различных сторонах поэтического творчества и ораторского искус­
ства останутся на всю жизнь классики античности. Содержание
лекционных курсов по пиитике и риторике, которые читались в
Академии Ф. Кветыицким и П. Крайским в период пребывания
там Ломоносова, раскрывает значение античности в воспитании
его литературных вкусов. Позднее, в период своего обучения в
Германии и в процессе своей работы в Академии наук, Ломоно­
сов расширил свои знания, и в его филологических трудах за­
метно активное использование достижений европейских ученыхгуманитариев, как современников, так и предшественников,
в числе которых можно назвать Н. Коссена, И. К. Готшеда,
Ф. Помея, И.-А. Гартмана и др. Но, учитывая особые обстоятель­
ства первоначального приобщения Ломоносова к наукам, можно
согласиться с мнением, высказанным А. А. Морозовым, о том,
что «пребывание Ломоносова в стенах Славяио-греко-латинской
академии сыграло решающую роль в подготовке его как будуще­
го филолога и историка...» 2.
В трудах историков литературы не раз дебатировались вопро­
сы о якобы относительной самостоятельности вклада Ломоносова
в разработку отдельных теоретических проблем филологии 3. Под­
черкнем сразу. Сама специфика методов овладения знаниями в
ту эпоху и особенность исторической ситуации, существовавшей
в России в период ускоренного приобщения к достижениям ев­
ропейской культурной мысли, заставляют нас иначе подходить к
оценкам степени оригинальности суждений авторов о литературе,
чем это стало принято позднее. С исторической точки зрения
труды Ломоносова следует считать законным достоянием русской
филологической науки своего времени.
2

Заказ № 3222

33

Отличительная особенность отношения Ломоносова к пробле­
мам теоретического осмысления литературы, как и вообще к
науке, состояла в том, что в его глазах любая творческая дея­
тельность могла иметь смысл, лишь будучи пронизана идеей об­
щегосударственной пользы. Эта своеобразная утилитарность под­
хода к пониманию функции искусства отражала общее состояние
эстетической мысли его времени \ Но она по-своему помогает
уяснить и исходные позиции Ломоносова в решении узлового
вопроса о самом понятии литературы в его глазах и о ее наз­
начении в общественной жизни. Действительно, как понимал Ло­
моносов литературу и какое место отводил он ей среди других
родов человеческой деятельности?
Следует сразу подчеркнуть, что во времена Ломоносова поня­
тия «литература» как научного термина в современном значении
этого слова не было. Существовало понятие «словесные науки»,
охватывавшее собой целый комплекс гуманитарных знаний, куда
входили грамматика, риторика, пиитика. Последние объединялись
общей наукой красноречия, включавшей в себя обучение орато­
рии (ораторскому искусству), поэзии (стихотворству), а также
созданию «дидаскалических», «нравоучительных» и «гисторических» сочинений, или «слов» \ Всем этим наукам обучали в
тогдашних университетах, духовных академиях и семинариях,
и прохождение курса этих наук считалось достаточным, чтобы
по окончании учебного заведения выпускник мог выступать
в роли стихотворца или сочинителя ораторских панегириков и
проповедей.
Такое понимание литературы как своеобразной системы гума­
нитарных знаний сохранялось почти на всем протяжении
XVIII в. как в европейской филологической науке, так и в рус­
ской 6. Сошлемся хотя бы на отечественное пособие, анонимное
«российское сочинение» под названием «Краткий и всеобщий чер­
теж наук и свободных художеств», вышедшее в Москве в 1792 г.
В этом дидактическом пособии характеристике «словесных наук»
отводится первенствующее положение и в разряд их включаются
грамматика, риторика, оратория, поэзия и критика 7. Сходное по­
ложение с определением термина «словесные науки» демонстри­
рует и «Словарь российской академии», хотя критика в ряду
этих «наук» не упоминается 8.
Ломоносов, прошедший выучку в стенах Московской Славяногреко-латинской академии, все свои филологические интересы, как
исследовательского, так и творческого характера, связывал с по­
нятием «словесные науки», в занятиях которыми научная сторо­
на мыслилась им неотрывно от выполнения широких обществен­
но-просветительских и чисто художественных задач.
В сохранившихся отчетах Ломоносова президенту Академии
наук о проделанной в разные годы научной работе им каждый
раз выделяется самостоятельный раздел «Словесные науки». Ука­
зания на сочиненные им за год художественные произведения со­
седствуют на равных правах с регистрацией чисто филологиче34

ских научных трудов. Вот, например, что указывает Ломоносов
в отчете за 1751 г. по разделу «Словесных наук»: «1) сочинил
трагедию, «Демофонт» называемую; 2) сочинял стихи на иллю­
минации; 3) собранные прежде сего материи к сочинению «Грам­
матики» зачал приводить в порядок; 4) давал приватные лекции
студентам в российском стихотворстве, а особливо Поповскому,
который ныне профессором; 5) диктовал студентам сочиненное
мною начало третьей книги «Красноречия» о стихотворстве во­
обще» (X, 389). За 1752 г. указывается: «В словесных науках:
1) сочинил оду на восшествие на престол е. и. в.; 2) письмо о
пользе стекла; 3) изобретал иллюминации и сочинял к ним сти­
хи — на 25 апреля, на 5 сентября, на 25 ноября; 4) Оратории,
второй части «Красноречия» сочинил 10 листов» (X, 390).
Из этих, отчетов явствует, что для Ломоносова сочинение им по­
хвальных од и сбор материалов и заготовок для «Российской
грамматики» были одинаково важны. Кстати, из отчетов мы ви­
дим, что он продолжал работу над последующими частями своей
«Риторики» (1748), посвященными соответственно поэзии и ора­
торскому искусству. К сожалению, тексты подготовленных разде­
лов до нас не дошли.
Отношение к поэзии и красноречию как к наукам видно и из
тех материалов, которые Ломоносов представлял И. И. Шувало­
ву в процессе подготовки проекта Московского университета.
Так, в письме к Шувалову летом 1754 г., излагая свои идеи от­
носительно принципов организации преподавания в стенах буду­
щего университета различных дисциплин, Ломоносов прилагает
список необходимых профессорских вакансий на философском
факультете, в котором рядом с «профессором истории» и «про­
фессором оратории» значатся «профессор поэзии» и «профессор
древностей и критики» (X, 514).
Мы должны признать, таким образом, что, с точки зрения со­
временных представлений о месте литературы в системе других
искусств, понимание Ломоносовым литературы носило синкрети­
ческий в целом характер. Он не отделял в своих занятиях «сло­
весными науками» работы по созданию «Российской грамматики»
от сочинения им трагедий и похвальных од. В поэзии он оста­
вался ученым, а свои научные разыскания и гипотезы иногда во­
площал в поэтической форме. Вот почему его «Письмо о пользе
стекла к... И. И. Шувалову» или «Вечернее размышление о божием величестве при случае великого северного сияния», содер­
жащие размышления о чисто научных проблемах, стоят в одном
ряду с переложениями псалмов и надписями, сочиненными на
иллюминации. В сознании Ломоносова литература (или, по его
терминологии, «словесные науки») предстает частью общего на­
учного знания, и отличие ее от других наук заключается прежде
всего в особой поэтической, точнее риторической, форме донесе­
ния своих идей до слушателей или читателей. Достаточно, напри­
мер, обратиться к «Слову о пользе химии» Ломоносова с точки
зрения его композиции, стиля и общего пафоса содержания, что35

2*

бы убедиться, что это научно-популярное сочинение построено
по всем правилам риторического искусства, в котором научная
ценность неотделима от эстетической. Даже в системе «словес­
ных наук» специфика предмета чисто художественных произве­
дений предстает в сочинениях Ломоносова недифференцирован­
ной, и основой для выделения служат показатели не столько
содержательного плана, сколько формального. Это можно увидеть,
когда в самом начале «Краткого руководства к красноречию»
(1748) Ломоносов устанавливает различия между «прозой» и
«поэмой» (этим термином обозначается им стихотворный род ли­
тературы) : «Но хотя проза от поэмы для отменного сложения
разнится, а потому и в штиле должна быть отлична, однако в
рассуждении общества материи весьма с оною сходствует, ибо
об одной вещи можно писать прозою и стихами. Итак, оба сии
красноречия роды имеют в себе купно обоим общее и особливо
каждому отменное» (VII, 97). Ломоносов конечно же не связы­
вает здесь с понятием «прозы» повествовательные формы рома­
на или повести, но имеет в виду прозаические жанры красноре­
чия, включающие все, что относится к «словесным наукам». По­
добное родовое деление литературы на основе ритмико-стилевых
показателей не отменяет тем не менее принципиальной общнос­
ти предмета для всех «словесных наук». Разница между прозой
и поэзией («поэмой») проявляется лишь в характере обработки
материала, что в свою очередь диктуется практическими сообра­
жениями, т. е. утилитарной функцией того или иного рода про­
изведений. Так, в прерогативу «прозы», согласно Ломоносову,
входит сочинение «проповедей, историй и учебных книг», а
«поэмами» (т. е. стихами) должны составляться «имны, оды, ко­
медии, сатиры и других родов стихи» (там же). И если для оды,
для истории или для проповеди, при всей разнице формальноструктурных показателей, материалом может служить одно исто­
рическое событие, то, с другой стороны, в ряду «словесных
наук» могут стоять облеченные в поэтическую форму сочинения,
содержащие гипотезу о происхождении северного сияния или
раскрывающие сферы применения стекла (не говоря уже о про­
заическом панегирике химии). Иными словами, как художествен­
ные творения, так и сочинения сугубо практического — приклад­
ного или научно-дедагогического — характера сохраняют в глазах
Ломоносова равное право относиться к красноречию («словесным
наукам») и в этом смысле считаться литературой.
Но был, однако, один аспект в понимании Ломоносовым
функциональной природы «словесных наук», позволяющий выде­
лить качественное своеобразие их предмета перед остальными
науками. И аспект этот отражает общий уровень представлений
о задачах литературы, какой был свойствен эпохе Ломоносова.
В «Слове похвальном Ея величеству государыне императрице
Елисавете Петровне...» от 26 ноября 1749 г., произнесенном в день
ее тезоименитства в публичном собрании Академии наук, Ломо­
носов вновь воспользовался возможностью развернуть перед слу36

шателями впечатляющую картину той пользы, какую несет с со­
бой развитие различных наук стране. «Нет ни единого места в
просвещенной Петром России, где бы плодов своих не могли
принести науки; нет ни единого человека, который бы не мог
себе ожидать от них пользы» (VIII, 252),—заявляет он. И пос­
ле раскрытия пользы, приносимой людям Астрономией, Физикой,
Географией, следует очередной вопросительный призыв, призван­
ный показать важность «словесных наук». «Чем военныя сердца
вящше к мужественному против врагов действию и к храброму
защищению отечества побуждаются, как славными примерами
великих Героев?» — восклицает Ломоносов и тут же отвечает:
«Сии приводит на память История и Стихотворство, которое прошедшия деяния живо описуя, как настоящия представляет: обои­
ми прехвальныя дела великих Государей из мрачных челюстей
едкия древности исторгаются» (VIII, 252). Функционально при­
равнивая «историю» к «стихотворству», Ломоносов фактически
не отделяет задач науки от задач искусства, и в этом также
проявляется синкретичность его оценок гуманитарных отраслей
знаний. Но для нас сейчас важно обратить внимание па заклю­
ченное в словах Ломоносова определение предмета поэзии, или
«стихотворства», отражающее гражданственность его позиции.
По его мнению, поэзия призвана воспитывать у людей самые
благородные качества, пробуждать в людях чувство гордости за
историю своего отечества, сохраняя в веках подвиги героев для
подражания потомкам.
Подобное понимание функции литературы в общественной
жизни вполне соответствовало духу эпохи Просвещения, а в ус­
ловиях России XVIII в. наполнялось особой актуальностью. Не
случайно в незаконченной статье «О нынешнем состоянии словес­
ных наук в России» Ломоносов указывает на Францию и связы­
вает величие этой страны не столько с военным могуществом,
сколько с достижениями в «словесных науках» и языке, укра­
шенном «трудолюбием искусных писателей».
Решающую роль в выработке у Ломоносова отмеченного выше
понимания функции литературы сыграло осознание им историче­
ского значения литературного наследия далекой античности. «Счаст­
ливы греки и римляне перед всеми древними европейскими
народами, ибо хотя их владения разрушились и языки из обще­
народного употребления вышли, однако из самых развалин, сквозь
дым, сквозь звуки в отдаленных веках слышен громкий голос пи­
сателей, проповедующих дела своих героев... Последовавшие
поздные потомки, великою древностию и расстоянием мест отде­
ленные, внимают им с таким же движением сердца, как бы их
современные одноземцы» (VII, 592). Так пишет Ломоносов в
заключении своего «Предисловия о пользе книг церковных в рос­
сийском языке» (1757) о значении творчества античных писате­
лей в истории мировой культуры. Высочайший уровень развития
литературы и других искусств, достигнутый в Древней Греции
и Риме, стал залогом сохранения в памяти человечества событий
37

истории этих народов.
Герои были до Атрида,
Но древность скрыла их от нас,
Что дел их не оставил вида
Бессмертный стихотворцев глас,—
заключает Ломоносов высказанный тезис, приведя вольный пере­
вод стихов Горация из его IV оды (VII, 591; см. также 900).
И подобная мысль неоднократно звучит и в торжественных одах
Ломоносова, и во «Вступлении» к героической поэме «Петр Ве­
ликий», и в его надписях к иллюминациям.
Геройских подвигов хранитель
И проповедатель, Парнас,
Времен и рока победитель...
Эти стихи из «Оды... императрице Екатерине Алексеевне...
в новый 1764 год» можно рассматривать в качестве своеобразно­
го, образно выраженного определения сущности поэзии, ее места
в человеческой истории. И подобное представление о функции
«словесных наук» Ломоносов постоянно соотносит с задачами со­
временной ему русской культуры.
Мысль о том, что литература призвана запечатлевать для по­
томков славные дела великих современников, хранить примеры
гражданских добродетелей, пробуждать в соотечественниках чув­
ство гордости за свою историю и за настоящее положение Рос­
сии в мире, была тем одухотворяющим началом, которое может
служить ориентиром не только в понимании основополагающих
представлений Ломоносова о функции и предмете «словесных
наук», но и в решении других вопросов теоретического харак­
тера.
Существенно при этом особо подчеркнуть ту роль, которую
в выработке таких теоретических убеждений Ломоносова сыграли
для него традиции античной литературы. Помимо примера из
Горация можно привести целый ряд мест в той же «Риторике»
1748 г., где устами античных авторов высказываются мысли, не­
посредственно перекликающиеся с отдельными положениями, раз­
виваемыми Ломоносовым, и в частности идея о высоком пред­
назначении поэзии. Кстати, значение цитируемого в «Риторике»
материала для уяснения теоретических взглядов Ломоносова на
литературу, как нам кажется, до сих пор в полной мере не оце­
нено.
Обычно исследователи при анализе взглядов Ломоносова на
литературу, вытекающих из его теории красноречия, главное вни­
мание уделяют рассмотрению положений и правил, там содержа­
щихся, и обходят стороной информацию, которая заключена в
сопровождающих эти правила примерах. О воспитательно-позна­
вательном значении этих примеров уя^е писалось9. Но, на наш
взгляд, в ряде случаев материал, включаемый в примеры, пояс­
няющие правила «Риторики», помогает понять и теоретические
38

взгляды Ломоносова на литературу, уловить источники той
системы культурно-идеологических ценностей, которая оказала
решающее воздействие на формирование его эстетических убеж­
дений. И здесь особая роль принадлежала древним авторам.
Отношение к античному наследию у Ломоносова не было од­
нозначным, как об этом можно судить из отдельных положений
его «Слова благодарственного Ея имп. величеству на освящение
Академии художеств» (1764) 10. Но когда дело касалось красно­
речия, то признание выдающейся роли античных авторов в этой
области литературы давало право Ломоносову, великолепно знав­
шему их произведения, как и древние языки, черпать из сокро­
вищницы этого наследия для своей «Риторики», следуя при этом
установившимся в европейской филологической науке традициям.
Естественно, что нередко мысли, высказанные тем же Горацием,
Плинием, Цицероном и другими, привлекались им для подтверж­
дения собственных положений. Опыт античных авторов становил­
ся составной частью теоретических постулатов Ломоносова в
его суждениях и о назначении поэзии, и о месте поэта в обще­
стве, и о предметах, достойных поэтического вдохновения,
и о многом другом.
Особое место в ряду классиков античности, чей авторитет
имел решающее значение в выработке филологических и даже
философских взглядов Ломоносова, занимал знаменитый рим­
ский оратор Цицерон, с наследием которого Ломоносов был пре­
красно знаком. Среди его набросков к «Системе всей физики»
и «Микрологии» есть знаменательная запись: «10. Все связано
единою силою и согласованием природы. 11. С величественностью
природы нисколько не согласуются смутные грезы < зачеркнуто —
догадки) вымысла. 12. Для меня же ничего нет превыше слов
Цицерона: см. «О природе богов» (III, 493). В упомянутом здесь
трактате Цицерона излагались идеи, близкие к деистическому ис­
толкованию мироздания, столь популярному в науке XVIII в.
и несомненно разделявшемуся Ломоносовым. Мы не можем сей­
час останавливаться на раскрытии роли Цицерона в становлении
системы натурфилософских взглядов Ломоносова, хотя сама по
себе ссылка на трактат римского оратора показательна. Для нас
важнее отметить конкретные случаи общности позиции Ломоно­
сова в понимании им предмета и функции стихотворства с теми
идеями, которые он мог почерпнуть в произведениях Цицерона,
используемых в «Риторике». А такая общность очевидна. Так,
в главе 6 «О возбуждении, утолении и изображении страстей»,
трактуя о понятии чувства чести и честолюбия и о путях их
возбуждения, Ломоносов в качестве примера того, как следует
возбуждать эту благородную страсть в сердцах слушателей, при­
водит отрывок из речи Цицерона «За Архию-стихотворца». Ци­
церон ссылался в своей речи на гражданственность стихов Архия, греческого поэта, жившего в Риме и связавшего свое твор­
чество с служением общественным интересам римского народа.
Стихи Архия, по мнению Цицерона, способствовали воспитанию
39

в римлянах благородных качеств, пробуждая в них здоровое че­
столюбие. «Добродетель не требует никакого иного награждения,
кроме похвалы и чести» (VII, 189),—цитирует Ломоносов Цице­
рона. Стимулом для _ добродетельных поступков, по Цицерону,
должно служить чувство чести, понимаемое как своеобразная
обязанность сохранить для потомков благородство своего имени.
И в этом ободрении людей на подвижническое честолюбие огром­
ное значение, по мнению Цицерона, принадлежит поэтам: «Ког­
да истуканные изображения, которые не души, но тела подобие
представляют, многие великие люди по себе оставить старались,
то не больше ли нам-должно стараться, чтобы оставить по себе
изображение ума и добродетелей наших, составленное и красно­
речием украшенное от людей, в том искусных» (VII, 189).
И хотя в «Риторике» Ломоносова этот отрывок из речи Цицеро­
на приводится в качестве примера с чисто дидактическими це­
лями, нет сомнения, что в понимании функции поэзии Ломоносов
стоит на очень близких к Цицерону позициях. Достаточно при­
вести известные стихи из «Оды на день восшествия на всерос­
сийский престол ... императрицы Елисаветы Петровны...
1746 года», чтобы в этом убедиться:
Что вы, о позные потомки,
Помыслите о наших днях?
Дела Петровой Дщери громки
Представив в мысленных очах
И видя зрак изображенный,
Среди Героев вознесенный,
Что молвите между собой?
Независимо от реальных заслуг личности Елизаветы Петровны
выполнение высокой миссии быть глашатаем подвигов современ­
ников во славу будущего своего Отечества осознается Ломоно­
совым как главная задача поэзии, в чем он следует Цицеро­
ну. Кстати, и развернутая в «Предисловии о пользе книг
церковных...» мысль Ломоносова об историческом значении на­
следия древних писателей, сохранивших в веках деяния своих
героев, предстает словно бы подсказанной другим местом из вы­
шеназванной речи Цицерона, неоднократно цитируемой в «Рито­
рике». Вот это место: «Коль много писателей дел своих имел с
собою Александр Великий? Но когда остановился на Сигейском
мысу при гробе Ахиллесове, молвил: «О благополучный юноша,
что дел своих проповедателя имеешь Гомера!» (VII, 288). Ломо­
носов приводит эту цитату в качестве примера риторического
вопрошения в главе 7 «О соединении и.смешении фигур». Но по­
казательно, что и эта восходящая к античности традиция видеть
в поэмах Гомера поэтический памятник доблести легендарных
героев Троянской войны, находит своеобразное продолжение в си­
стеме панегирического красноречия, представленного в торжест­
венных одах Ломоносова. Причем упоминание имени Гомера
включается непосредственно в выражение того особого подъема
40

творческого самосознания, в котором русский поэт воплощает
идеи возросшей политической мощи своего государства. Античная
традиция не только усваивается, но и своеобразно преодолевается,
не переставая служить источником воплощения идеи о высокой
гражданственной функции поэзии.
Хотя б Гомер, стихом парящий,
Что древних Еллин мочь хвалил,
Ахилл в бою как огнь палящий
Искусством чьим описан был,
Моих увидел дней изрядство,
На Пинд взойти б нашел препятство;
Бессловен был его б язык
К хвале твоих доброт прехвальных.

Так пишет Ломоносов в оде на день рождения «великого госуда­
ря Иоанна Третьего...» 1741 г.
Есть и другие факты, подтверждающие особое значение Ци­
церона в формировании научных взглядов Ломоносова. В лите­
ратуроведении уже не раз отмечалось, что идея строфы, содер­
жащей восторженный гимн наукам («Науки юношей питают...»
и т. д.) в оде Ломоносова на день восшествия на престол Елиза­
веты Петровны 1747 г., является, в сущности, перефразиров­
кой мысли Цицерона из той же речи в защиту поэта Архия 41.
Но нам хотелось бы обратить внимание еще на одно место из
этой речи, которое нашел необходимым процитировать Ломоно­
сов в «Риторике». Это то место, где Цицерон раскрывает свое по­
нимание специфики поэтического творчества и вытекающие от­
сюда представления о своеобразном избранничестве поэтов. На­
помню, что в своей речи оратор защищал право греческого поэта
считаться гражданином Рима. В самом начале речи Цицерон
признавался в собственной склонности к занятиям литературой,
считая знание ее необходимым для каждого просвещенного че­
ловека: «Ведь все науки, воспитывающие просвещенного чело­
века, как бы сцеплены между собой общими звеньями и в какойто мере родственны одна другой» 12. Однако одна образованность
не может заменить тех качеств, какие необходимо иметь челове­
ку, посвятившему всего себя поэзии, т. е. поэту. Для того чтобы
быть хорошим поэтом, одного знания правил и начитанности не­
достаточно. Подлинному поэту нужна природная одаренность,
талант, которым обладают немногие. Одаренность Архия, дока­
занная его поэтическими творениями, прославившими деяния
римлян, обязывает их, по мнению Цицерона, не оскорблять это­
го человека, но ценить и любить его. Именно это место из речи
Цицерона и приводит Ломоносов в качестве примера в главе б
первой части своего «Краткого руководства к красноречию»: «Мы
прияли от великих и ученых мужей, что другие науки состоят
в правилах и в учении (в рукописи 1747 г. рукой Ломоносова
было добавлено «и в искусстве», т. е. в мастерстве.— Ю. С ) ,
но стихотворцы от натуры силою ума бодры и аки бы некоторым
И

божественным духом вдохновенны бывают. И для того по спра­
ведливости наш Енний стихотворцев называет священными, ибо
кажется, что они даются нам, как некоторое божие дарование...
имя стихотворца свято...» (VII, 177) 13. Фактически выдвинутый
здесь тезис о божественном избранничестве поэтов заключает в
себе предпосылки позднейших мыслей о поэтическом вдохновении
как необходимом условии художественного творчества. Для Ци­
церона ссылка на покровительство богов стихотворцам являлась
своеобразной формой выражения его представлений об особом
общественном призвании поэтов. И Ломоносов несомненно разде­
лял эту мысль, тем более что последним аргументом в устах Ци­
церона в пользу греческого поэта служило то, что Архий «все
свое рачение и все свое остроумие употребил на возвышение
славы и на похвалу римского народа» ( V I I , 178). Собственно
подобное осмысление роли поэта в обществе применительно к
своему творчеству демонстрировал и сам Ломоносов, когда во
вступлении к героической поэме «Петр Великий» восклицал:
Хотя за знание служил мне в том талан,
Однако скажут все: я был судьбой избран.
Желая в ум вперить дела Петровы громки,
Описаны в моих стихах прочтут потомки,
Обильные луга, прекрасны бреги рек
И только где живет Российской человек
И почитающи Россию все языки,
У коих по трудам прославлен Петр Великий,
Достойну для него дадут сим честь стихам...
Мы не имеем, к сожалению, прямых высказываний Ломоносова
относительно его понимания природы поэтического таланта и тех
факторов, которые определяют специфику художественного даро­
вания, так как до нас не дошли материалы по подготовке 2-й
и 3-й книг его «Руководства к красноречию», посвященных соот­
ветственно рассмотрению сущности «Оратории» и «Поэзии»; ра­
бота над ними, как явствует из отчетов Ломоносова, велась в на­
чале 1750-х годов (X, 389—390). Но приводимая Ломоносовым
цитата из речи Цицерона вписывается в систему его воззрений
на природу поэзии, будучи еще одним возможным источником
выработки у Ломоносова представлений об особом общественном
предназначении поэта. Традиции античности, и особенно Цице­
рона, оказываются, таким образом, органично включенными в
число факторов, определявших теоретические воззрения Ломо­
носова на литературу.
Мы остановились столь подробно на уяснении позиции Ломо­
носова в осмыслении функциональной природы литературы имен­
но потому, что от этого зависит понимание других вопросов, ка­
сающихся теоретических воззрений Ломоносова на литературу.
Различные аспекты этих воззрений в последние годы уже неод­
нократно привлекали внимание литературоведов, что видно из ра­
бот Л. С. Курилова, Б.П.Гончарова, В.И.Федорова и др.14 Много
42

ценного для уяснения генезиса ломоносовской теории «трех шти­
лей» и вытекающих из нее проблем жанрово-родовой классифи­
кации литературных явлений содержится в обстоятельной моно­
графии В. П. Вомперского 15. Поэтому, не повторяя проделанно­
го другими исследователями, позволим себе остановиться только
еще на одной стороне теоретико-литературных взглядов Ломоно­
сова — на его отношении к проблеме исторических закономерно­
стей литературного развития.
Если на основании «Риторики» или «Предисловия о пользе
книг церковных...» мы можем говорить о целенаправленной раз­
работке Ломоносовым таких областей теории литературы, как,
например, стилистика, или учение о тропах, или, наконец, жан­
ровая систематизация произведений, то осмысление проблем ис­
торического развития литературы не привлекало специально осо­
бого внимания Ломоносова. Частично это можно, по-видимому,
объяснить известной метафизичностью методологии всей научной
мысли его времени. Как справедливо уже отмечалось Е. К. Азаренко, «будучи сыном своей эпохи, Ломоносов принадлежал к
представителям
метафизического материализма» 16. Поэтому
естественно, что в системе взглядов Ломоносова на роль лите­
ратуры в духовной жизни общества приоритет отдавался пробле­
мам упорядочения и нормирования художественной практики,
а попытки конструирования неких схем периодизации культур­
ного процесса или установление закономерностей развития на­
учного знания отступали в его исследовательских интересах на
второй план. Но это не отменяет правомочности постановки про­
блемы историзма теоретико-литературных взглядов Ломоносова,
и в частности его понимания процессов литературного развития.
Следует только заметить, что рассмотрение этого круга проблем
неизбежно влечет за собой необходимость учитывать некоторые
аспекты исторических взглядов Ломоносова, т. е. иметь в виду
его труды как филолога и историка одновременно.
Как и во всем, в оценках эволюции духовной культуры Ломо­
носов исходил прежде всего из наблюдений и изучения фактов.
И в тех немногих случаях, когда Ломоносову приходится затра­
гивать вопросы закономерностей исторического развития языка
или литературы, его подход поражает своей последовательностью
и стихийным историзмом. Вехами в уяснении системы этих взгля­
дов служат для нас многочисленные, подчас даже не связанные
непосредственно с обозначенной проблемой отдельные замечания
и мелкие высказывания. Такие высказывания встречаются даже
в «Российской грамматике». Так, говоря о способах словообразо­
вания в русском языке (§ 51), Ломоносов словно вскользь фор­
мулирует необычайное по своей глубине и проницательности по­
ложение: «Как и все вещи от начала в малом количестве начи­
наются; а потом присовокуплениями возрастают, так и слово
человеческое, по мере известных человеку понятий, в начале было
тесно ограничено и однеми простыми речениями довольствова­
лось, но с приращением понятий и само помалу умножилось...»
43

(VII, 409). Это положение по-своему можно рассматривать как
исходный тезис к пониманию Ломоносовым проблемы историче­
ского развития явлений, в том числе и явлений духовной куль­
туры, какими несомненно были «словесные науки».
Уже в приведенном высказывании содержится идея, поз­
воляющая видеть в Ломоносове представителя века Просвеще­
ния. Это, в сущности, идея прогрессивно поступательного разви­
тия человеческого знания. Эта идея не только оплодотворяет веру
Ломоносова в конечный прогресс культуры, но и придает особое
оптимистическое звучание его взглядам на историю культуры.
Для нас, конечно, важно понять, как данная идея соотносится
с представлениями Ломоносова о характере развития литературы,
и в частности русской литературы.
Проблемы развития культуры, и в том числе литературы, за­
трагиваются Ломоносовым постоянно в конктексте его размыш­
лений об особом значении исторического момента, переживавше­
гося Россией в свете эпохальных преобразований петровского
времени. Подъем национального самосознания, вызванный резуль­
татами этих преобразований, наложил свой отпечаток на процес­
сы культурного развития страны, обусловив своеобразие и рус­
ского барокко, и русского классицизма XVIII в. Этот подъем
отразился и на активизации исторической мысли эпохи, что мы
видим в исторических трудах В. Н. Татищева и самого Ломоно­
сова. Во «Вступлении» к своему труду «Древняя Российская ис­
тория» Ломоносов высказывает, несколько мыслей, позволяющих
представить его понимание места России во всемирной истории,
и точкой отсчета при этом избирается вновь период античной ис­
тории». «Большая одних древность не отъемлет славу у других,
которых имя позже в свете распространилось. Деяния древних
греков не помрачают римских, как римские не могут унизить
тех, которые по долгом времени приняли начало своея славы.
Начинаются народы, когда другие рассыпаются: одного разру­
шение дает происхождение другому. Не время, но великие дела
приносят преимущество» (VI, 170).
Ломоносов утверждает идею преемственности исторического
развития наций, а с ней и развития культуры. Богатство прояв­
ления духовной жизни народов служит залогом появления пись­
менных памятников, сохраняющих известия о событиях нацио­
нальной истории. В русских летописях Ломоносов видит под­
тверждение этому тезису: «Немало имеем свидетельств, что в
России толь великой тьмы невежества не было, какую представ­
ляют многие внешние писатели». И далее, после приведенного
высказывания о своеобразной эстафетности поступательного хода
мировой истории, Ломоносов устанавливает перспективу для по­
нимания места молодой и вместе с тем имеющей свой период
древности русской литературы. «Посему всяк, кто увидит в рос­
сийских преданиях равные дела и героев, греческим и рим­
ским подобных, унижать нас пред оными причины иметь не бу­
дет, но только вину полагать должен на бывший наш недостаток
U

в искусстве, каковым греческие и латинские писатели своих
героев в полной славе предали вечности» (VI, 170).
Итак, «недостаток в искусстве», отсутствие в Древней Руси
литературы, соравной с той, какая была создана знаменитыми
авторами Древней Греции и Рима, отражают, по мнению Ломо­
носова, относительную молодость русской нации, всемирно-исто­
рическое значение которой еще не раскрылось. Оно должно, по
его мысли, проявиться в полной мере в будущем, когда обозна­
чатся плоды петровских преобразований. В отстаивании этой
идеи, кстати, заключен пафос исторической концепции, пронизы­
вающей оды Ломоносова в тех местах, где автор размышляет
о судьбах России.
И хотя в том же «Вступлении» Ломоносов проводит остро­
умную параллель, подтверждающую, по его мнению, «некоторое
общее подобие в порядке деяний российских с римскими» на
уровне смены форм политического правления, тем не менее во
всех его рассуждениях ясно прослеживается мысль об особом
предназначении России, подлинная историческая миссия которой
должна раскрыться в новое время. В незаконченном фрагменте
статьи «О нынешнем состоянии словесных наук в России» (ок.
1756 г.) Ломоносов прямо заявляет о двух этапах развития евро­
пейской цивилизации. Причем критерием оценок уровня разви­
тия отдельных стран является в его глазах состояние «словес­
ных наук». «Коль полезно человеческому обществу в словесных
науках упражнение, о том свидетельствуют древние и нынешние
просвещенные народы» (VII, 581). Так начинает Ломоносов
статью. И далее, не останавливаясь на характеристике достиже­
ний античной культуры, Ломоносов ссылается на пример Фран­
ции, завоевавшей признание своего превосходства со стороны
других наций не военным могуществом, но достижениями в об­
ласти культуры, особенно в «словесных» науках, «очистив и ук­
расив свой язык трудолюбием искусных писателей...» (там же).
Отсюда Ломоносов выводит обоснование задач, стоящих перед
русскими писателями, включая тем самым объективно Россию в
число просвещенных стран нового времени, а русскую литерату­
ру в общеевропейский процесс развития.
Для характеристики понимания Ломоносовым того уровня,
какого достигла русская литература к середине XVIII в., мож­
но привести такой факт. В ноябре 1748 г. В. К. Тредиаковскому
были переданы на апробацию две «епистолы» А. П. Сумарокова
(«О русском языке» и «О стихотворстве»), в которых содержа­
лись едкие намеки на самого Тредиаковского. Отзыв на «еписто­
лы» пришлось писать Ломоносову, так как Тредиаковский отка­
зался их апробировать, увидя в содержании «епистол» «злосные
сатиры» на личности. Ломоносов не отрицал, что в «епистолах»
содержится «критика некоторых худых писцов». Но, поскольку
такая критика давалась «без их наименований», возможность
публикации беспокоивших Тредиаковского стихов не вызывала
у него сомнения. Показательна аргументация, которой сопрово45

дил Ломоносов свое заключение. Смущавшие Тредиаковского
места не представлялись Ломоносову крамольными потому, что
«таковые стихи, касающиеся до исправления словесных наук, не
взирая на такие сатиричества, у всех политических народов позво­
ляются, и в Российском народе Сатиры князя Антиоха Дмитрие­
вича Кантемира с общею апробациею приняты» (IX, 100).
В этом отзыве примечательна ссылка на традиции, принятые
во «всех политических народах». И то, что Ломоносов выдвигает
ее в качестве главного аргумента для доказательства возможности
появления в русской печати упомянутых «епистол» Сумарокова,
может служить подтверждением его убежденности в том, что
Россия также принадлежит к этим «политическим народам»,
а русская литература начинает достигать уровня литературы
наиболее развитых европейских стран.
Эти положения теоретических воззрений Ломоносова находят
свое подтверждение в его поэтическом творчестве.
Таким образом, во взглядах Ломоносова на литературу своеоб­
разно соединились традиции теоретических представлений антич­
ности, идеи эпохи гуманизма в их преломлении через опыт
гуманитарно-схоластической школы и новейшие идеи века Про­
свещения. В этом сложном совмещении разных идейно-эстетиче­
ских традиций отразилась специфика условий, в которых проис­
ходило формирование русской литературы XVIII в. и теоретиских воззрений на эту область искусства.

1
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1952. Т. 7. С. 10. Да­
лее ссылки на это изд. в тексте с указанием тома и страниц.
2
Морозов А. А. М. В. Ломоносов: Путь к зрелости, 1711—1741. М.; Л.,
1982.3 С. 126.
На это указывал М. И. Сухомлинов в своих примечаниях к филологиче­
ским трудам Ломоносова в дореволюционном академическом издании: Ло­
моносов М. В. Сочинения. СПб., 1900—1902. Т. 4—5; см. также: Кадлубовский А. П. Об источниках ломоносовского учения о трех стилях. Харьков,
1905. Критику взглядов о несамостоятельности теоретических воззрений Ло­
моносова см.: Федоров В. И. «Риторика» Ломоносова: (К вопросу о тради­
ции и преемственности) // Вопросы русской литературы: (К 70-летию
Н. В. Водовозова). М., 1971. С. 290—301 (Учен. зап. Моск. гос. пед. ин-та им.
B. И.4 Ленина. Т. 455).
Примечательно утверждение Г. Н. Теплова в статье «О качествах сти­
хотворца рассуждение»: «Чтобы быть совершенным стихотворцем, надобно
обо всех науках иметь довольное понятие, а во многих совершенное зна­
ние и искусство. Недовольно того, что стихотворец усладить желает, когда
он ничего научить не может» (Ежемесячные соч. СПб., 1755, май. С. 375—376).
5
Как справедливо отмечал А. С. Курилов, термин «поэзия» в трудах
Ломоносова не был тождествен современному ^значению этого слова, а оз­
начал «науку о стихах». См.: Курилов А. С. Литературоведение в России
XVIII века. М., 1981. С. 139.
6
О позиции теоретиков-просветителей в этом вопросе см.: Бокадорова Н. Ю. «Грамматика» и «литература» в концепции французских энцикло­
педистов // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1985. Т. 44. № 1. С. 3—16.
7
Подробнее эта сторона содержания «Краткого и всеобщего чертежа...»
анализируется в кн.: Возникновение русской науки о литературе. М., 1975.
C. 124—127.

46

8

«...Науки, касающиеся до свойства языка какого, в коих заключают­
ся грамматика, витийство и стихотворство» (Словарь Российской академии.
СПб., 1794. Ч. 5. С. 536).
9
См. в кн.: Западов А. В. Отец русской поэзии: О творчестве Ломоносо­
ва. М.,
1961.
10
Так, утверждая приоритет отечественной тематики в изобразительных
искусствах, Ломоносов подчеркивал: «О коль великое удивление и удовольст­
вие произвести может Россия помощию художеств в любопытном свете, ко­
торый едва уже не до отвращения духа чрез многие веки повторяет древние
Греческие и Римские по большей части баснотворные деяния» (VIII, 810).
11
См.: Цицерон. Статьи. М., 1959. С. 8.
12
Цицерон М. Т. Речи: В 2 т. М„ 1962. Т. 2. С. 33.
13
В современном переводе это место звучит следующим образом: «Ведь
мы узнали от выдающихся и образованнейших людей, что занятия другими
предметами основываются на изучении, на наставлениях и на науке; поэт
же обладает своей мощью от природы, он возбуждается силами своего ума и
как бы исполняется божественного духа. Поэтому наш знаменитый Энний
справедливо называет поэтов священными, так как они кажутся препору­
ченными нам как милостивый дар богов» (Цицерон М. Т. Речи. Т. 2. С. 38).
14
См.: Курилов А. С. Литературоведение в России XVIII века. М., 1981.
С. 135—188; Гончаров Б. П. Стиховедческие взгляды Тредиаковского и Ломо­
носова И Возникновение русской науки о литературе. М., 1975. С. 73—91;
Федоров В. И. «Риторика» Ломоносова: (К вопросу о традиции и преемствен­
ности) // Вопр. рус. лит.: (К 70-летию Н. В. Водовозова). М., 1971. С. 290—
301 (Учен. зап. Моск. гос.-пед. ин-та им. В. И. Ленина. Т. 455).
15
Вомперский В. П. Стилистическое учение М. В. Ломоносова и теория
трех стилей. М., 1970.
16
Азаренко Е. К. Мировоззрение М. В. Ломоносова. Минск, 1959. С. 179.

Н. П. Болъшухина
ЛИРИКА ЛОМОНОСОВА
(Малые жанры)
В лице Ломоносова, писал В. Г. Белинский, русская поэзия
«обнаружила стремление к идеалу, поняла себя, как оракула
жизни высшей, выспренной, как глашатая всего высокого и ве­
ликого» \ Да, именно таким выступает Ломоносов в своих тор­
жественных одах. Однако лирическое наследие поэта не ограничи­
вается только одами, хотя они и составляют самую значительную
его часть. Ломоносов писал элегии, мадригалы, эпиграммы, сти­
хотворения «на случай» и т. д., внеся заметный вклад в стано­
вление национальной любовной, пейзажной, философской лирики.
Ломоносовская ода, явившись высшим достижением русской
литературы нового времени на первом этапе ее развития, наибо­
лее ярко характеризуя и творческое своеобразие самого поэта,
находилась — справедливо и закономерно — в центре внимания
исследователей 2. К другим жанрам ломоносовской лирики обра­
щались лишь изредка, главным образом, когда говорили о раннем
47

(ученическом) периоде его художественной деятельности3 или
касались литературной полемики того времени 4. Отдельные сти­
хотворения рассматривались и в общих монографических очер­
ках, посвященных «отцу русской поэзии» 5.
Вместе с тем малые жанры не только занимают существенное
место в творчестве Ломоносова, но и обогащают представление о
процессе формирования в русской поэзии лирического содержа­
ния, возникновения особых, уже собственно лирических, соответ­
ствующих этому содержанию, выразительных и изобразительных
средств.
Уже с первых шагов поэтической деятельности у Ломоносова
обнаруживается интерес к любовной и пейзажной лирике. Об
этом говорят стихотворные отрывки, включенные им в «Письмо
о правилах российского стихотворства» (1739), а также перевод
анакреонтического стихотворения «К лире» («Хвалить хочю Атрид...», 1738).
В своих первых стихах Ломоносов подобно его предшествен­
никам — Тредиаковскому и Кантемиру — в значительной мере
ориентировался на художественный опыт античных и современ­
ных ему западноевропейских писателей. П. Н. Барков отметил,
что отрывки из «Письма о правилах российского стихотворства»
представляли собой фрагменты мадригалов, любовных песен,
идиллий и элегий, которые были близки любовной лирике немец­
ких поэтов 1720—1730-х годов6. Уточняя это наблюдение,
Л. В. Пумпянский писал, что «немецкая галантная лирика начала
века отчетливо делилась на «маринистскую» и «разумную», Ломо­
носов, конечно, примыкает только ко второй» 7.
Подражание высоким художественным образцам привело к
тому, что использование Ломоносовым, например, античных ми­
фологических сюжетов, имен мифологических героев, богов и
богинь в отрывках из «Письма о правилах российского стихо­
творства» находится в разительном контрасте с их случайным и
не всегда уместным употреблением в отечественной анонимной
песенной поэзии 20—30-х годов XVIII в.
Ломоносов достаточно свободно ориентировался в художествен­
ном наследии античности и нового времени, оно становится ча­
стью его духовного и психологического опыта. Поэтому при всей
«литературности» сравнений и образов в первых стихах Ломоно­
сова заметно личностное начало, проявление живого человеческо­
го чувства. Таковы фрагменты галантной любовной лирики, вклю­
ченные в «Письмо о правилах российского стихотворства»:
Одна с Нарциссом мне судьбина,
Однака с ним любовь моя;
Хоть я не сам тоя причина.
Люблю Миртиллу, как себя.
В этом отрывке Ломоносов, раскрывая чувства лирического
героя, легко и изящно использует миф о Нарциссе. В другой от­
рывок он вводит пасторальные мотивы:
48

Нимфы окол нас кругами
Танцевали поючи,
Всплескиваючи руками,
Нашей искренней любви.
Веселяся привечали
И цветами нас венчали.
Литературным характером отличается и «отрицательный па­
раллелизм» в изображении природы и психологического состоя­
ния героя в следующем отрывке:
Весна тепло ведет,
Приятный Запад веет,
Всю землю солнце греет;
В моем лишь сердце лед,
Грусть прочь забавы бьет.
Распространенный прием, свойственный народной лирической
поэзии, здесь предстает уже в формах лирики профессиональной:
ветер назван перифрастически «Западом», что является «сигна­
лом» к восприятию и остальных образов не в народно-песенном,
а в литературном ключе.
В ранней лирике Ломоносова много пейзажных зарисовок.
Пейзаж у него в одних случаях связан с состоянием лириче­
ского героя, как, например, в отрывке «Весна тепло ведет»,
в других — вполне самостоятелен, что хорошо иллюстрируется
примерами из «Риторики» 1744 г.:
Высокий Кедров верьх внезапный юг нагнул,
Отторгнул лист с плодом, коренья с мест свихнул.
Склоняясь ниско, Кедр едва насильство сносит,
То верьх свой клонит вниз, то оной к верьху взбросит.
Однако ярой вихрь свою умножил власть,
Принудил древа верьх на землю с треском пасть.
Пейзаж у Ломоносова может быть и «реалистическим», как
это видно из процитированного выше, и «аллегорическим»:
Сходящей с поль златых Авроры
Рука багряна сыплет к нам
Брильянтов, искр, цветов узоры,
Дает румяный вид полям,
Светящей ризой мрак скрывает
И к сладким песням птиц взбуждает,—
или:
Светящий солнцев конь
Уже не в дальной юг
Из рта пустил огонь,
Но в наш полночный круг
49

Богат пейзажными зарисовками и перевод оды Фенелона, осу­
ществленный Ломоносовым в 1738 г. В первых строфах ее ли­
рический герой восхищается величественной красотой земли:
Горы, толь что дерзновенно
Взносите верьхи к звездам,
Льдом покрыты беспременно,
Нерушим столп небесам...—

и вместе с тем он предпочитает родной «тихий уголок», с любо­
вью вспоминая о нем:
Но с пригожством на угрюмой
Нет тово на сей земли,
Чтоб я зрил очми и думой
Бреги как моей реки...

Эпитет «угрюмый» у Ломоносова не относится к каким-то
картинам природы: она для него прекрасна в любых проявлени­
ях, дает радость «зраку» и «слуху», «восхищает дух». И, в отли­
чие от Фенелона, не «уютом» тихой усадебной жизни, а бога­
тырской «вольной волюшкой», простором родной русской земли
веет от слов:
Мяхкой вместо мне перины
Нежна, зелена трава;
Сладкой думой без кручины
Веселится голова.

«Угрюма» не природа, а общество, от которого бежит поэт:
Лжи, что при Дворах частыя,
Вы, как сны мои, пустыя,
Вас приятие только те.
Сердце радостно при лире,
Не желая чести в мире,
Щастье лишь свое поет.
Прочь, фортуна, прочь, спесива,
И твоя вся милость лжива,
Ни во что вменяю свет.

Так художественное сознание нашего поэта, а затем и лите­
ратурной общественности России обогащается восходящей еще к
античности темой «о безмятежной жизни в тесном общении с
природой» 8.
Перевод оды Фенелона явился для Ломоносова своеобразной
школой лирического освоения действительности национальными
поэтическими средствами. Ему удалось ярко, наглядно, убедитель­
но раскрыть выразительные и изобразительные возможности род­
ного языка, показать, что русскому языку подвластна даже самая
тонкая лирическая «материя», что наш язык необычайно богат
и разнообразен и в поэтическом отношении. Наглядным тому
50

подтверждением становится и перевод анакреонтического стихо­
творения «К лире»:
Хвалить хочю Атрид7
Хочу о кадме петь,
А Гуслей тон моих
Звенит одну любовь.
Стянул на новый лад
Недавно струны все,
Запел Алцидов труд,
Но лиры звон моей
Поет одну любовь.
Прощайте ж нынь, вожди!
Понеже лиры тон
Звенит одну любовь.

В своей ранней лирике Ломоносов как бы генерирует главное,
наиболее существенное в литературной традиции освоения той
или иной темы. Ему пока еще не до нюансов и разнообразия в
их раскрытии, он стремится к точности, к наглядной, осязаемой
достоверности изображенного. И те художественные средства, ко­
торые он при этом «освоил», используя опыт отечественного
фольклора, античной и современной европейской поэзии, ложатся
в основу национальной литературной традиции в разработке
этих тем, традиции, у истоков которой вместе с Ломоносовым на­
ходились Кантемир и Тредиаковский.
И фрагменты из «Письма о правилах российского стихотвор­
ства», и ломоносовские переводы, сам их выбор говорят о том,
что молодой поэт стоял на уровне европейского лирического со­
знания того времени. Проявленный им интерес к лирике пейзаж­
ной, любовной, анакреонтической в частности, был свойствен и
западноевропейским поэтам конца XVII — первой трети XVIII в.,
когда начинает остро обнаруживаться конфликт человека и об­
щества, ранних просветителей, идеологов просвещенной монар­
хии, с вступившими в эпоху кризисов абсолютистами режима­
ми Западной Европы. Это еще не было разочарованием, кото­
рое позднее проложит дорогу романтическим настроениям. Ско­
рее, это было чувство какой-то неудовлетворенности ходом обще­
ственного развития, которое не отвечало представлениям о разум­
ности процесса, порождая ощущение беспомощности человече­
ской мысли повлиять на него, на его направление, характер.
Отсюда — невольное обращение к самому себе, своему внутрен­
нему миру, личному «я», следовательно, к жанрам интимной лю­
бовной лирики.
Недовольство общественным развитием России в 1730-е годы,
когда были преданы забвению идеалы «ученой дружины» — ран­
них русских просветителей, само «дело Петра», было в известной
мере присуще и передовым, думающим людям страны. К ним
принадлежал и Ломоносов. Однако это недовольство обратило
чувства нашего поэта не на себя, хотя дань подобным настрое51

ниям он и отдал под влиянием общеевропейской атмосферы ду­
ховной жизни, когда находился вдали от родины. Оно вылилось
в открытую борьбу за возвращение к идеалам петровского вре­
мени, за продолжение дела великого преобразователя России.
Жанр высокой торжественной оды оказывается ведущим в твор­
честве Ломоносова. Растущее понимание поэтом противоречий
общественной жизни, всей трудности служения «общественному
благу» в условиях абсолютизма повышало его личную ответствен­
ность за судьбу Родины, русского государства, и это становилось
одним из самых мощных стимулов развития лирического, и
прежде всего гражданского, начала в его поэзии.
В оде на взятие Хотина и последующих похвальных одах
40-х годов Ломоносов заявил о себе как о поэте, говорящем от
лица всей нации, изложив свою программу развития России, про­
должения «дела Петра». Ода Ломоносова составила целую эпоху
в истории новой русской литературы, в утверждении ее тема­
тики и проблематики, формировании литературного языка, по­
этической образности.
В ней же многие истоки и новой русской лирики. Но именно
потому, что ломоносовская ода как художественное явление так
значительна и так тесно связана со своей эпохой, в ней менее
ярко проявляются черты, ставшие впоследствии определяющими
в лирике нового времени, и прежде всего единство лирического
переживания — основная доминанта лирики XIX в., которая не
характерна для оды.
Основной лирический пафос ранних од Ломоносова — «вос­
торг». Однако построить, создать лирический сюжет путем вы­
ражения конкретных идей и мыслей, сопровождаемых чувством
восторга, невозможно. Мысль у Ломоносова «опредмечивается» в
своих элементах — отдельных образах (показательна в этом отно­
шении метафорическая образность ранних од). Но чтобы сделать
мысль «переживанием», недостаточно ни выражения общего
эмоционального отношения, ни отдельных моментов метафори­
ческой образности, необходимо наличие внутренней психологиче­
ской ситуации, в центре которой лирическое «я» автора.
И все же оды Ломоносова по сравнению с предшествующим
силлабическим стихотворством — лирика. Их лирический герой
выражает чувства и мысли всей пробудившейся нации. И в этом
смысле «восторг» Ломоносова глубоко содержателен. В нем гор­
дость от величия свершенного в России в Петровскую эпоху и
вера в не менее великое будущее страны.
Но препятствия, вставшие на пути просвещения, а значит,
и на пути самого Ломоносова, рождали и другие чувства — гнев
и горечь при виде попранной справедливости, торжества лжи и
обмана, ненависть к врагам отечественной культуры и науки,
сдерживавшим духовное развитие страны, протест против прини­
жения национального достоинства россиян и пренебрежения при­
родными богатствами России и т. д. и т. п.,— которые заставля­
ли его обратиться к иной художественной форме. Ему, хорошо
52

знакомому с национальной и мировой литературой, не могли не
открыться возможности, которыми обладали стихотворные пе­
реложения псалмов.
Уже в 1743 г. в творческом соревновании с Тредиаковским и
Сумароковым Ломоносов создает стихотворное переложение псал­
ма 143. Лирический герой ломоносовского переложения — сме­
лый и непримиримый; борец с неправдой и злом, который, одна­
ко, понимает, что в современных ему условиях жизни можно
рассчитывать только на помощь всевышнего:
Благословен господь мой Бог,
Мою десницу укрепивый
И персты в брани научивый
Сотреть врагов взнесенный рог.
Меня объял чужой народ,
В пучине я погряз глубокой;
Ты с тверди длань простри высокой,
Спаси меня от многих вод.
Избавь меня от хищных рук
И от чужих народов власти:
Их речь полна тщеты, напасти;
Рука их в нас наводит лук...

Затем он обращается к 14-му псалму и создает ликующий
гимн прямому и честному человеку, рисуя своего рода образ по­
ложительного героя времени:
1
Господи, кто обитает
В светлом доме выше звезд?
Кто с тобою населяет
Верьх священный горних мест?

Тот, кто ходит непорочно,
Правду завсегда хранит
И нелестным сердцем точно,
Как устами, говорит;
3
Кто языком льстить не знает,
Ближним не наносит бей,
Хитрых сетей не сплетает,
Чтобы в них увяз сосед;

Презирает всех лукавых,
Хвалит вышняго рабов

53

И пред ним душсю правых,
Держится присяжных слов;
5В лихву дать сребро стыдится,
Мзды с невинных не берет.
Кто так жить на свете тщится,
Тот во веки не падет.
Чистота нравственного чувства, светлая вера в победу добра
и совершенная художественная форма сделали это переложение
Ломоносова одним из любимейших произведений песенной лири­
ки XVIII в.
Взгляд Ломоносова на состояние современного ему общества
в 40-е годы трагически ясен и чужд самообмана, но в нем нет от­
чаяния и надрыва. Поэт знает истинную цену добру и злу и не
колеблется в том, чему отдать предпочтение.
В переложении псалма 143 он требовал защиты от врагов,
и это было требованием защиты правого дела, которому он слу­
жил. Но поэт ясно отдавал себе отчет, что надежда на помощь и
защиту далеко не всегда оправдывается:
Никто не уповай вовеки
На тщетну власть Князей земных:
Их тежь родили человеки,
И нет спасения от них,
писал он в переложении псалма 145.
Переложение псалма 145, так же как и переложение 14-го
псалма, вскоре после опубликования их в «Риторике» (1748)
стало одним из самых популярных произведений и вошло в мно­
гочисленные рукописные сборники русской песенной лирики
XVIII в.9
Ломоносов и в дальнейшем не раз обращался к перелоя^ению
псалмов, что неизменно обогащало отечественную лирику фило­
софским и этическим содержанием, образно-поэтическими средст­
вами выражения «вечных» идей и представлений о характере и
закономерностях человеческого поведения.
Ломоносовская позиция мужественного и мудрого отношения
к жизни нашла свое выражение и в стихотворных фрагментах,
помещенных в «Риторике» 1748 г. и тяготеющих к жанру меди­
тативной лирики. Вот некоторые из них.
Испытания закаляют и «обогащают» духовный опыт человека:
Тот беден в свете сем, кто беден не бывал.
Жизнь, человек «изменчивы в каждом миге», полны загадок
и противоречий:
То плачет человек, то в радости смеется,
То презирает все, то от всего мятется.
54

Не больше в воздухе бывает перемен.
О коль он легкостью своей отягощен.
Но это не бессмысленный хаос, все имеет свою причину и след­
ствия:
На что мы плачемся, когда терпим беды?
Пронзенная земля дает свои плоды.
Человек способен обуздать «стихию» своих чувств и поступков,
и в этом его величие:
Великий Александр тогда себя был боле,
Когда повелевал своей он сильной воле.
В «Риторике» 1748 г. впервые было напечатано (без названия)
и натурфилософское стихотворение Ломоносова «Вечернее раз­
мышление о божием величестве...», созданное им в 1743 г. Общая
для поэтов-просветителей тема разумного совершенства природы,
поставленная еще Кантемиром в «Песне против безбожных»,
была проникнута у Ломоносова творческим пафосом поэта-учено­
го, которого не только удивляет совершенство «творения», но и
манят его загадки и который верит в возможность человека их
разрешить.
Художественная форма этого стихотворения была частично
сориентирована на существовавшую литературную традицию пе­
реложения псалмов с их космологическими образами безмерной
Вселенной и песчинки-человека, пораженного совершенством
божьего творения, а также на традицию книжного силлабическо­
го стихотворства, когда к литературному произведению относи­
лись как к виду деятельности (поучение, молитва, послание,
предисловие к читателю и т. д.). В соответствии с этим принци­
пом Ломоносов позднее, в 1751 г., и называет свое стихотворение
«размышлением». Но сам этот вид деятельности совершенно не­
традиционен в качестве обозначения жанра стихотворения: лите­
ратурные произведения силлабических жанров всегда обращены
вовне, на объект своего воздействия, имели конкретного адре­
сата. В ломоносовском произведении центр тяжести перенесен
на субъект. Это было «размышление» самого автора, в этом за­
ключалась его суть и эстетическая ценность. Родилась новая ху­
дожественная форма, новый лирический жанр.
Существенное место в творчестве Ломоносова занимают сти­
хотворные надписи — жанр гражданской лирики, очень популяр­
ный и распространенный у нас в XVIII в.
Провозгласив в лирике с этической проблематикой своим идеа­
лом непоколебимую стойкость борца и деятеля, Ломоносов и в
гражданской лирике также отстаивает идеал «деяния», и не про­
сто деяния, а «созидания». Уже в первой оде, славящей военную
победу — взятие Хотина, поэт говорит о совсем ином назначении
русского народа: «...в труд избранный наш народ». Он верит в
великое будущее России и связывает его с продолжением дела
55

Петра. Но все это возможно лишь в условиях мирной жизни,
обеспечивающих развитие науки и расширение образования, раз­
работку земных недр и освоение морских путей. Создание этих
условий, по мнению Ломоносова, зависит от деятельности просве­
щенного монарха. Таков основной круг тем одического творчества
Ломоносова 40-х — первой половины 50-х годов. Близки ему и
темы похвальных надписей, выполненных поэтом как раз в эти
годы и составивших специальный раздел второго тома его при­
жизненного «Собрания разных сочинений в стихах и прозе» 10.
Порядок расположения надписей в книге несколько отличает­
ся от хронологической последовательности в их написании. И не
случайно. Внимательное чтение стихотворений раскрывает замы­
сел автора — объединить все надписи в единое тематическое це­
лое, и это ему блестяще удалось. Тематический анализ такого
большого количества стихотворений (44) оказывается для иссле­
дователя неожиданно «легким», если «опереться» на «дружескую
поддержку» Ломоносова.
Основной целью, которую ставил перед собой автор, создавая
композицию раздела, было внушить читателю мысль о необходи­
мости продолжения петровских преобразований, дела просвеще­
ния России. Поэтому открывали раздел пять надписей, где харак­
теризовалась личность Петра и его преобразовательская деятель­
ность. Первое стихотворение представляло собой краткое изложе­
ние истории жизни и деятельности Петра:
Се образ изваян премудраго Героя,
Что, ради подданных лишив себя покоя,
Последний принял чин и царствуя служил...
Рожденны к скипетру простер в работу руки,
Монаршу власть скрывал, чтоб нам открыть науки
Художников збирал и обучал солдатов...
Образ Петра в этом стихотворении — образ труженика, чья дея­
тельность проникнута высокой целью просвещепия Отечества.
Вторая надпись говорила о замечательных плодах этого труда:
но кто он был таков;
Гласит сей град и флот, художества и войски,
Гражданские труды и подвиги геройски.
«Надпись 3...», утверждая просветительский идеал положи­
тельного героя, напоминала, что он неотделим от «душевной кра­
соты»»:
Но есть ли бы его душевны красоты
Изобразить могло притом раченье наше,
То был бы образ сей всего на свете краше.
В «Надписи 4...» исключительность личности Петра и гранди­
озность его дел подчеркивались сравнением с божеством:
56

Чудясь делам его, превышшим смертных сил,
Не верили, что он един от смертных был,
Но в жизнь его уже за бога почитали.

В «Надписи 5...», еще раз отметив грандиозность дел Петра,
Ломоносов утверждал международное значение его деятельности:
Взирая на него перс, турок, гот, сармат
Величеству лица геройского чудится
И мертвого в меди бесчувственной страшится.

Вслед за надписями, посвященными Петру, следовала надпись
другому герою — защитнику Отечества, «святому и храброму
князю Александру Невскому», которому «Елисавета построила ве­
ликолепную серебряную раку», и этим «Надпись 6...» как бы пе­
рекидывала мостик к надписям, посвященным Елизавете.
Первая из них была очень скромной, она просто говорила о
«приезде» в «град Петров» Елизаветы и этим намекала на ее
приход к власти («Надпись 7. На прибытие... Елисаветы Петров­
ны из Москвы в Петербург. 1749 года»). Следующая «Надпись 8.
На спуск корабля, именуемого Святого Александра Невского.
1749 года» вновь напоминала современникам и императрице о
значении деятельности Петра:
Но мы бы в лодочке на луже чуть сидели,
Когда б великого Петра мы не имели.
И наконец, в следующей «Надписи 9. К ее величеству Госуда­
рыне императрице Елисавете Петровне на Маскарады 1751 года»
поэт обращается к самой императрице, утверждая закономерность
и необходимость для нее следовать примеру отца:
Природа так тебя на свет производила,
На то истощена была ея вся сила,
Дабы ни одного таланта не отнять.
Велик был твой отец, была прекрасна мать,
Герой тебя родил, носила героиня:
Какой быть должен плод, не иной, как богиня...

Тема народа, прозвучавшая в последнем стихе надписи, тема­
тически обусловила переход к следующей — десятой, в которой
Ломоносов, удачно используя ассоциацию ^с множеством одежд и
лиц на маскараде, напоминает о великих географических прост­
ранствах родной страны и многочисленных народах, ее населяю­
щих. В сущности, тут появляется самый дорогой и такой конкрет­
ный для Ломоносова образ Родины. И Елизавету он призывает
служить России, как служил ей Петр:
Увидев множество одежд и лиц отменных,
Я в мыслях ныне зрю восторгом восхищенных,
Монархиня, концы державы твоея,
И в оных нахожу утехи вид сея.

57

От тихих веточных вод до берегов Балтийских,
От непроходных льдов до теплых стран Каспийских.
В одеждах много коль и в лицах перемен!
Сугубым ныне я виденьем удивлен.
Я слышу там, как здесь, приятную музыку:
Там от усердного народов разных клику
Чрез горы, чрез поля согласпый шум течет,
Что ты едина всем покров, отрада, свет.

Следующие надписи рассказывали о деятельности самой Ели­
заветы, отмечая все положительное, или подчеркивали то, что
Ломоносов считал необходимым для прогрессивного развития
страны. А самым необходимым, по его мнению, был мир. Этой
теме были посвящены надписи 14, 19, 20, 22, 24, 26. В «Надпи­
си 21. На иллюминацию представленную в день Коронования Ее
Величества апреля 25 дня 1752 года...» Ломоносов подвел итоги
десятилетнего царствования Елизаветы, где основной ее заслугой
называл именно мирную внешнюю политику («Тобою ускорен во
всей Европе мир...»). А в «Надписи 27...» он прямо противопо­
ставил успехи мирной политики военным:
Хотя счастливыя военные дела —
Монархам громкая на свете похвала,
Но в ясной тишине возлюбленнаго мира
Прекраснее ко всем сияет их порфира,
Велико дело в том, чтоб часто побеждать,
Но более того всегдашний мир держать...

О других успехах царствования Елизаветы говорить приходи­
лось немного, они были немногочисленны. И поэтому Ломоносов
вновь обращается к образу Петра, напоминая Елизавете, что она
была призвана продолжить его дело:
На трон возвышенна, монархиня, сияешь
И просвещение Петрово умножаешь...
(Надпись 32...)

Того же «умножения просвещения Петрова» ожидал поэт и
от наследника престола — Павла (надписи 33, 36).
«Надпись 40. На конное, литое из меди изображение Ея Императорскаго Величества Государыни Императрицы Елисаветы
Петровны в Амазонском уборе» и «Надпись 41. На то же изобра­
жение», в сущности, были надписи-мадригалы, в которых поэт
обращался к Елизавете не только как к императрице, но и как к
прекрасной женщине:
Великого Отца и Матери прекрасной,
Обеим подобну Дщерь металл изобразив
Геройской бодростью и кротким взором жив.
Вещает, кажется, от вещи к нам, безгласной
Надежду, мужество, щедроты, милость, мир.

58

Приятна, как весна, летает, как зефир.
Светлее злата медь в сем образе сияет,
Что толь великую Богиню представляет.
(Надпись 41...)

Изысканный комплимент царице представляла и «Надпись 42.
На отъезд из Санктпетербурга в Москву Ея Величества
1752 года...».
Что воздух тих стоит по толь бурливых днях,
Простерся мягкий снег в спокойстве на полях?
Елисавета в путь прещедра поспешает.
Монархиня, твой взор к тебе все привлекает.
Не токмо на земли твоя любезна власть,
Но небо шлет свою тебе под ноги часть.
И наконец, «Надпись 43» — высшая точка этого тематическо­
го развития — лирическое признание поэта в своих чувствах:
Монархиня, твоя прещедрая рука
Обилие нам льет и радость, как река,
Сильнее, нежели ключей Кастальских токи,
Стремление к стихам и дух дает высокий.
О, радостный восторг! Куда я полечу?
Но большее язык богатство слов являет.
Когда умеренно веселие бывает;
Веселие мое безмерно — я молчу.
В последней, 44-й надписи «На новое строение Сарского села»
вновь прозвучали основные темы всей композиции, вновь были
высказаны заветные мечты поэта о великом будущем России:
Хотя по царствам Рим поверженным ступал
Однако семь веков и больше восставал;
Скорее кроткой ты, монархиня, рукою
Россию без войны возводишь за собою,
И щедролюбием возносишь нас своим,
Не разрушая царств, в России строишь Рим.
Большой интерес представляет само развитие у Ломоносова
жанра «надписи» как формы лирической поэзии.
В 40-е — начале 50-х годов надпись в его творчестве — это
преимущественно жанр похвальной эпиграммы, суть которого
вполне отвечает данному Феофаном Прокоповйчем определению:
«указание» на какой-либо предмет, лицо, отдельный поступок или
многие деяния в сочетании с «похвалой» и . В большинстве над­
писей тех лет Ломоносов говорит о русских монархах, их деяни­
ях в высоких похвальных тонах. Лирическое начало этих стихо­
творений, как и в ломоносовских одах того времени, ограни­
чивается авторским «восторгом» и выражением надежд на
продолжение «дела Петра». Причем поэт здесь так же, как и в
одах, выступает якобы от лица всей нации. Его лирическое «я»,
59

в сущности, равно «мы» всех передовых людей России, и замена
одного другим не раз наблюдается в его ранних надписях.
Затем надписи постепенно теряют свои исключительно инфор­
мативно-эпиграмматические качества и, приобретая определенные
жанровые черты лирики нового времени (дружеского послания,
мадригала, медитации и др.)? стремятся к свободной форме корот­
кого лирического стихотворения, содержанием которого является
авторское «переживание», а средством его воссоздания — изобра­
жение внутренней психологической ситуации. Жанр еще про­
должает играть роль абстрагирующего средства, но становится
гораздо более гибким, подвижным, изменяющимся, легко реаги­
рующим на потребность выражения лирического «я» поэта.
Изысканные мадригалы представляют собой надписи, посвя­
щенные Елизавете — 40, 41, 42 и стихотворение в форме надписи,
обращенное к Екатерине II, «О небо, не лишай меня очей и слу­
ха» (1763). Стихотворением «на случай» и одновременно попыт­
кой выразить свое психологическое состояние стала «Надпись на
оказание высочайшей милости Ея Величества в Москве
1753 года». В форме дружеского послания исполнена «Надпись
на маскарад 24 числа Октября 1754 года в доме Его Превосхо­
дительства действительного Камергера и Кавалера Ивана Ива­
новича Шувалова». Совместила жанровые признаки стихотворе­
ния «на случай», дружеского послания и лирической медитации
надпись «На всерадостное объявление о превосходстве новоизоб­
ретенной Артиллерии пред старою Генералом Фельдцеймейстером и Кавалером Графом Петром Ивановичем Шуваловым»
(1760). Лирической медитацией на тему тяжести положения про­
грессивного ученого в самодержавном государстве стало стихотво­
рение, выполненное в привычной форме похвальной надписи
«Оставь, смущенный дух, презрение сует...» (1761).
В надписях-мадригалах поэт изображает и великую прави­
тельницу и прекрасную женщину и оттого сам начинает воспри­
ниматься читателем не только как гражданин, выступающий от
лица нации, но и как человек, которому не чуждо чувство
прекрасного.
В надписях-посланиях Ломоносов — гражданин, ученый, тру-,
женик, страдающий от козней врагов и завистников. Особенно
полно предстает образ поэта в надписи «Оставь, смущенный дух,
презрение сует...» и стихотворении «Стихи, сочиненные на доро­
ге в Петергоф...» (1761). Здесь и горечь оскорбленных граждан­
ских чувств, и философское сомнение, и мечты об отдыхе, и все­
поглощающее страстное стремление жить и действовать на благо
России. В сущности, это лирические стихотворения, в которых об­
раз автора уже составляет художественное целое и несет значи­
тельную содержательную нагрузку.
В конце 50-х — начале 60-х годов освещение даже самых
серьезных тем, поднимавшихся в творчестве Ломоносова, посте­
пенно обретает истинно лирическую форму авторского «пережи­
вания», выраженного в^ стихах. И этот процесс захватывает все
60

жанры его поэзии: ода из ораторского, публицистического про­
изведения все больше превращается в лирический монолог, а над­
пись, утрачивая свои информативно-эпиграмматические функции,
становится лирическим стихотворением, свободно совмещающим
признаки многих жанров.
Ломоносов в эти годы заметно тяготеет к жанру короткого
свободного лирического стихотворения. Так, например, тема со­
вершенства природы, когда-то разрабатывавшаяся им в довольно
развернутых «размышлениях», теперь выражена в короткой ли­
рической медитации:
Я долго размышлял и долго был в сомненье,
Что есть ли на земле от высоты смотренье;
Или по слепоте без ряду все течет,
И промыслу с небес во всей вселенной нет.
Однако, посмотрев светил небесных стройность,
Земли, морей и рек доброту и пристойность,
Премену дней, ночей, явления Луны,
Признал, что божеской мы силой созданы.

И хотя Ломоносов до конца жизни остается верен передовым
идеалам эпохи, в его лирике 50-х годов появляется интонация ус­
талости и явственно звучит горечь по поводу отсутствия понима­
ния и поддержки. При этом он нисколько не утрачивает уверен­
ности в правоте и необходимости своего дела, но тон его лирики
того времени отличается от мажорного тона лирики 40-х годов.
Таков, например, его рассказ о своем повседневном труде в
«Письме его Высокородию Ивану Ивановичу Шувалову» («Пре­
красны летни дни, сияя на исходе...», 1750).
Лирический герой этого послания полон сознанием значения
своей деятельности, гордостью творца и труженика, но и ему не
чужды желания отдыха, радость общения с природой, а поэтому,
обращаясь к своему адресату, он пишет:
Как взглянешь на поля, как взглянешь на плоды,
Воспомяни, что мой покоя дух не знает,
Воспомяни мое раченье и труды.
Меж стен и при огне лишь только обращаюсь;
Отрада вся, когда о лете я пишу;
О лете я пишу, а им не наслаждаюсь
И радости в одном мечтании ищу.

Но гораздо более серьезной причиной для «грусти» является
ие отсутствие отдыха, а отсутствие понимания и поддержки, коз­
ни интриганов и завистников. Об этом он говорит в надписи «На
всерадостное объявление о превосходстве новоизобретенной Ар­
тиллерии...»:
Для пользы общества коль радостно трудиться,
От зависти притом коль скучно борониться,

61

Ты в исправлении Гранад, доходов, прав
Сам делом испытал, трудолюбивый Граф!
Тож чувствуют в себе рачители и други,
Которы чтут в тебе к отечеству заслуги.
Стараться о добре, коль дозволяет мочь,
День в пользе провождать и без покоя ночь
И слушать о себе недоброхотны речи,
Не легче, как стоять против кровавой сечи.
Кто оны победит, тот подлинно герой.
Сам Ломоносов и был таким героем, хотя к нему все чаще
приходили минуты грусти и тягостных сомнений. Об этом прямо
говорят его стихотворения «Оставь, смущенный дух, презрение
сует...» и «Стихи, сочиненные на дороге в Петергоф...».
Первое стихотворение было написано в привычном Ломоносо­
ву жанре надписи-мадригала Елизавете Петровне, но место, ко­
торое занимают в нем собственные интимные переживания авто­
ра, необычайно значительно. Искренними и глубоко личными
были сомнения в «благополучии света», восхищение красотой
петергофского парка и надежда на помощь Елизаветы в деле
просвещения страны.
Оставь, смущенный дух, презрение сует
И представляй себе благополучным свет.
Смотри, коль ясной день среди его сияет
И очи, и сердца, и мысли восхищает.
Ты в близости его меж множеством отрад:
Там волны, там ключи, там древ листы шумят;
У храма, у цветов, у счастливого леса,
Ты видишь щедру дщерь Российского Зевеса.
Минерва по всему: в ней всех доброт союз
Приветствует Парнас и похваляет муз.
О вселюбезный глас, животворяще слово!
Я чувствую к стопам в себе стремленье ново.
Коль сильно Ипокрен в России потечет.
Когда напишется над ним Елисавет!
Но российская «Минерва» медлила «надписать» свое имя над
Парнасом (т. е. подписать привилегии для академического уни­
верситета), и Ломоносов в удрученном состоянии духа, обратив­
шись к легкой анакреонтической музе («болящий дух врачует
песнопенье»), перелагая стихотворение «К цикаде», неожиданно
меняет весь его смысл, добавив от себя последнюю строку:
Кузнечик дорогой, коль много ты блажен,
Коль больше пред людьми тЫщастьем одарен!
Препровождаешь жизнь меж мягкою травою
И наслаждаешься медвяною росою.
Хотя у многих ты в глазах презренна тварь,
Но в самой истине ты перед нами царь;
Ты Ангел во плоти иль, лучше, ты бесплотен!
62

Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен;
Что видишь, все твое; везде в своем дому;
Не просишь ни о чем, не должен никому.

Легкое пейзажное стихотворение стало лирической медита­
цией на тему тяжести положения прогрессивно мыслящего уче­
ного и общественного деятеля в самодержавном государстве. Пол­
ному переосмыслению содержания анакреонтического стихотворе­
ния способствовало и название, данное ему Ломоносовым: «Сти­
хи, сочиненные на дороге в Петергоф, когда я в 1761 году ехал
просить о подписании привилегии для Академии, быв много раз
прежде за тем же».
Лирической медитацией, выражением мысли и чувств челове­
ка, несправедливо оскорбленного в своих лучших побуждениях,
потерпевшего за правду, явилось стихотворение Ломоносова
«Правда ненависть рождает...» (1755). Оно вполне созвучно тем
чувствам, которые поэт выразил в стихотворениях «На всерадостное объявление о превосходстве новоизобретенной Артилле­
рии», «Оставь, смущенный дух, презрение сует...», «Стихи, сочи­
ненные на дороге в Петергоф...». И никак нельзя согласиться с
Г. П. Блоком, что стихотворение Ломоносова «Правда ненависть
рождает...», так же как и ответное стихотворение Тредиаковского «Услужность другов, истинна ненависть рождает...» («Еже­
месячные сочинения», 1755, январь. С. 391—392), было вполне
отвлеченным выступлением на заданную Теренцием тему12. На­
против, оба произведения были репликами в идейном споре, ко­
торый постоянно вели между собою наши поэты.
Любовь к Родине, вера в ее высокое предназначение, восторг
перед грандиозностью свершенного в России в Петровскую эпоху
и еще больший восторг по поводу того, что предстояло совершить,
мечты и планы развития науки, торговли, промышленности, до­
бычи полезных ископаемых, исследования природных богатств и
подготовки научных кадров, восхищение красотой и совершенст­
вом мироздания, страсть к познанию, гордое презрение к мелоч­
ной суете и вместе с тем умение отдать должное радостям жизни,
тяжкая усталость от безмерного труда, тоска по отдыху и обще­
нию с природой, скука борьбы с завистниками, горечь непони­
мания и страстное желание духовной свободы — все это нашло
свое выражение в лирике Ломоносова. Шел активный процесс
освоения лирических художественных средств, происходило фор­
мирование лирических жанров и становление в структуре стихо­
творения важнейшего элемента — лирического образа автора.
1
2

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. 10. С. 289.
История русской литературы: В 10 т. М.; Л., 1941. Т. 3. С. 264—348;
История русской литературы: В 3 т. М.; Л., 1958. Т. 1. С. 427—437; Исто­
рия русской литературы: В 4 т. Л., 1980. Т. 1. С. 523—542; История рус­
ской литературы XI—XX веков: Краткий очерк. М., 1983. С. 85—89; История
русской поэзии: В 2 т. Л., 1968. Т. 1. С. 71—84; Благой Д. Д. История русской
литературы XVIII в. М., 1960; Грешищева Е. Ломоносов: Хвалебная ода в
русской литературе XVIII в.//М. В. Ломоносов. 1711—1911: Сб. ст./Под ред.

63

B. В. Сшювского. СПб., 1911. С. 93—150; Морозов А. А. М. В. Ломоносов //
Ломоносов М. В. Избр. произведения. М.; Л., 1965. С. 30—60.
3
Верков П. 11. Ломоносов и литературная полемика его времени. 1750—
1765. М., 1936; Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума //
Русская литература XVIII — начала XIX века в общественно-культурном
контексте: XVIII век. Сб. 14. Л., 1974.
4
Верков П. Н. Указ. соч.; Западов А. В. Отец русской поэзии: О твор­
честве Ломоносова. М., 1961.
5
История русской литературы: В 10 т. Т. 3. С. 264—348; История рус­
ской литературы: В 3 т. Т. 1. С. 427—437; Благой Д. Д. История русской
литературы XVIII в.; Западов А. В. Отец русской поэзии: О творчестве
Ломоносова; Он же. Поэты XVIII века: М. В. Ломоносов, Г. Р. Державин.
М., 1979; Морозов А. А. Указ. соч. С. 30—60.
6
См.: Верков П. Н. Указ. соч. С. 102.
7
Пумпянский Л. В. Указ. соч. С. 15.
8
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1953. Т. 8: Поэзия.
Ораторская проза. Надписи. С. 867.
9
Позднее в А. В. Произведения М. В. Ломоносова в рукописных песен­
никах XVIII века // Ломоносовский сб.: Тр. МГЗПИ. М., 1961. Вып. 7.
C. 121—136.
10
Собрание разных сочинений в стихах и прозе господина коллежско­
го советника
и профессора Михаила Ломоносова. М., 1757. Кн. 1. С. 158—184.
11
Прокопович Ф. Сочинения. М.; Л., 1961. С. 443.
12
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 8. С. 1201—1202.

В. П. Гребенюк
ПЕТР I В ТВОРЧЕСТВЕ М. В. ЛОМОНОСОВА,
ЕГО СОВРЕМЕННИКОВ,
ПРЕДШЕСТВЕННИКОВ И ПОСЛЕДОВАТЕЛЕЙ
Ломоносов и Петр I — две гигантские фигуры в истории Рос­
сии XVIII в., ставшие для последующих поколений русских лю­
дей примерами широты, многогранности, целеустремленности и
патриотизма. Недаром В. Г. Белинский, отмечая заслуги Ломо­
носова перед русской культурой, писал: «... с Ломоносова начи­
нается наша литература; он был ее отцом и пестуном; он был ее
Петром Великим» *. Образ Петра I органически входит в творче­
ство Ломоносова через гражданско-патриотическую тему его поэ­
зии, тему становления новой России, прославления побед и мира,
открытий и свершений.
Еще современники видели в Петре .«великого богатыря», «муд­
рого владетеля», «архитекта», воспевали его за создание флота,
регулярного войска, крепостей и заводов, «математических
искусств» и нового государственного устройства. \Продолжая эти
традиции прославления Петра I за его заслуги перед Родиной,
Ломоносов покажет пример поэтического осмысления гения Пет­
ра I и его преобразований, который во многом определит граж64

далекое звучание русской поэзии:
Пою премудраго Российскаго Героя,
Что, грады повые, полки и флоты строя,
От самых нежных лет со злобой вел войну,
Сквозь страхи проходя, вознес свою страну,
Смирил злодеев внутрь и вне попрал противных,
Рукой и разумом сверг дерзостных и льстивных,
Среди военных бурь науки нам открыл
И мир делами весь и зависть удивил 2.
(698)

Это преклонение перед титанической деятельностью Петра I,
который был «строитель, плаватель, в полях, в~морях Герой»
(699), захватило Ломоносова, поскольку отвечало его устремденности и деятельности на благо Отечества, его мечтам и реальным
делам. Борясь за интересы Родины, Ломоносов славил и воспе­
вал Петра I как основоположника новой Рщкщи, которую нич­
тожные преемники Петра и окружавшие их реакционеры тянули
вспять^? Под впечатлением от деятельности Петра I Ломоносов
был всегда. Без Петра I и его реформ, открывших дорогу молодой
России, ее талантам и самородкам, не сложилась бы так и судь­
ба Ломоносова.
[Обращение к Петру I стало распространенным явлением в
поэзии и публицистике начиная со времени прихода к власти
Елизаветы Петровны, которая подчеркивала свою привержен­
ность делам и начинаниям oniaj В первых обращениях к Петру I
в одах Ломоносова, где он прославлял «дела Петровой Дщери»,
тема Петра I еще не развита, она только намечается. Пожалуй,
в творчестве Сумарокова начала 40-х годов петровская тема бо­
лее ярко выражена, примером чему может служить «Ода е. и. в.
всемилостивейшей императрице Елисавете Петровне в 25 день
ноября 1743», где тема Петра I имеет самостоятельный характер:
Великий понт, что мир объемлет
И виолы круг земный делит,
Тобою нашу славу внемлет
И уж в концах земли гремит.
Балтийский брег днесь ощущает,
Что морем паки Петр владает
И вся под ним земля дрожит.
Нептун ему свой скиптр вручает
И страхом Невский флот встречает,
Что мимо Балтских гор бежит.
На грозный вал поставив ногу,
Пошел меж шумных водных недр
И, положив в морях дорогу,
Во область взял валы и ветр,
Простер премудрую зеницу
И на водах свою десницу,
Подвигла страхом глубину,
3

Заказ № 3222

65

Пучина власть его познала,
И вся земля вострепетала,
Тритоны вспели песнь ему 3.
Обстоятельное обращение к образу Петра I, к делам преобра­
зователя России мы встречаем у Ломоносова уже в оде 1743 г.,
посвященной внуку Петра I великому князю Петру Федоровичу,
которого поэт призывает следовать за дедом — «куда делами
Петр возшел» (110). И этот призыв поэт подкрепляет разверну­
той характеристикой Петра, сравнивая его с богами и героями
древности:
Возри на труд и громку славу,
Что свет в Петре неложно чтит;
Нептун познал Его державу,
С Минервой сильный Марс гласит:
«Он Бог, он Бог твой был, Россия,
Он члены взял в тебе плотския,
Сошед к тебе от горьних мест;
Он ныне в вечности сияет,
ГТа Внука весело взирает
Среди Героев, выше звезд».
(109)

Уподобление Петра I античным богам и героям, прозвучав­
шее в торжественных одах Ломоносова, несомненно связано с
поэтической традицией, культивировавшейся в Славяно-греко-ла­
тинской академии, где Ломоносов провел 1731—1735 гг.4 Па­
негирические традиции прославления монархов опирались на
поэзию Симеона Полоцкого, который употреблял космические ба­
рочные метафоры орла, солнца и звезд для восхваления царско­
го семейства 5, а также на новые обычаи, сложившиеся во време­
на торжественных встреч Петра — победителя шведов, когда ши­
роко использовались античные сюжеты и образы 6.
В оде на день тезоименитства великого князя Петра Федоро­
вича присутствуют обе традиции. Во 2-м и 3-м стихе приведены
развернутые метафоры царь — солнце и царь — младой Орел:

Но, о небес пресветло око,
Веселых дней прекрасный Царь!
Как наша радость, встань высоко,
Пролей чистейший луч на тварь,
В прекрасну облекись порфиру,
Явись великолепен миру
И в новом блеске вознесись,
В златую седши колесницу,
В зенит вступи, прешед границу,
И пожже в Океан спустись,
66

3
И тем почти Петрова внука;
Сияй, как наш веселый дух
Горит от радостнаго звука,
Который в наш внушает слух
Младаго шум Орла паряща
И предкам в след взлететь спешаща,
На мир возреть, искать побед.
Он выше бурь и туч промчится,
Против перунов ополчится,
Одним обозрит взглядом свет.

В 8-м стихе наследник престола Петр Федорович предстает в об­
разе российского Ахиллеса. В петровское время образы антич­
ных героев широко используются для прославления Петра I,
вспомним хотя бы название книги — «Политиколепная апофеосис достохвальная храбрости всероссийскаго Геркулеса пресветлейшаго и великодержавнейшаго... великаго государя нашего
царя и великаго князя Петра Алексеевича».
Ломоносов не ограничивался восхвалением Петра I, следуя
панегирической традиции петровского времени, он выразил свое
понимание петровских преобразований, восторгаясь их значением
и размахом. Показательна в этом плане ода «На день восшествия
на престол Елисаветы Петровны 1747 года». Она подносилась
Академией наук не только как приветствие к шестой годовщине
царствования, но и по случаю утверждения императрицей ака­
демического регламента, а потому содержала восторженный па­
негирик науке и ее месту в жизни человека:
Науки юношей питают,
Отраду старым подают,
В щастливой жизни украшают,
В нещастпой случай берегут;
В домашних трудностях утеха
И в дальних странствах не помеха.
Науки пользуют везде:
Среди народов и в пустыне,
В градском шуму и на едине,
В покое сладки и в труде.
(206—207)

К главным заслугам Петра I, возвысившего Россию, наряду с
воинскими победами, созданием флота, основанием новой столи­
цы Ломоносов относит и насаждение наук в России. Поэт пере­
дает как бы сверхличный восторг перед деяниями Петра I: кро­
вавый Марс страшится, видя победы Петра, Нептун чудится, взи­
рая на российский флот, божественные науки сами «простирают
руки», предлагая Петру «чистейшаго ума плоды». Предпринятая
Петром широкая программа развития наук и просвещения в Рос­
сии дала свои результаты. Вот почему с такой уверенностью Ло67

3*

моносов говорит, ооращаясь к молодому поколению, о грядущих
открытиях и становлении русской науки:
О вы, которых ожидает
Отечество от недр своих
И видеть таковых желает,
Каких зовет от стран чужих,
О ваши дни благословенны!
Дерзайте ныне ободренны
Раченьем вашим показать,
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля раждать.
(206)

Ломоносов обожествляет Петра I, но его обожествление зача­
стую носит не абстрактный панегирический характер, поэт пере­
числяет конкретные личные заслуги Петра в создании новой Рос­
сии. Примером этому может служить надпись к статуе Петра
Великого:
Се образ изваян премудраго Героя,
Что, ради подданных лишив себя покоя,
Последний принял чин и царствуя служил,
Свои законы сам примером утвердил,
Рожденны к Скипетру простер в работу руки,
Монаршу власть скрывал, чтоб нам открыть науки.
Когда Он строил град, сносил труды в войнах,
В землях далеких был и странствовал в морях,
Художников збирал и обучал солдатов,
Домашних побеждал и внешних сопостатов;
И, словом, се есть Петр, отечества Отец.
Земное божество Россия почитает,
И столько олтарей пред зраком сим пылает,
Коль много есть Ему обязанных сердец.
(284—285)

\Новым этапом в развитии петровской темы является поэма
Ломоносова «Петр Великий^ В литературе уже отмечалось, что
в эволюции петровской темы в творчестве Ломоносова выделяют­
ся два этапа: «Вслед за „Собранием сочинений" 1751г., где поэти­
ческий апофеоз Петра достигает наивысшей степени, возникает
продолжительная пауза в развитии петровской темы в одической
поэзии Ломоносова. Вновь тема Петра возникает в одах Ломо­
носова конца 1750 —начала 1760-х годов, сначала в связи с Се­
милетней войной, а затем как отклик на перемены на Россий­
ском престоле» 7. В это время Ломоносов создает две песни поэмы
«Петр Великий» (декабрь 1760 — июль 1761 гг.), которые «знаме­
нуют новый этап его поэтического отношения к великому преоб­
разователю. Ореол божественности с Петра снят, но взамен вы­
двинуто позитивное содержание его государственной деятелыю68

сти, в развитие той характеристики работы Петра на троне, ко­
торой было посвящено „Похвальное слово Петру Великому и » 8.
К этому справедливому выводу об Эволюции петровской темы в
творчестве Ломоносова следует добавить, что новый этап в ее
развитии был связан с иной панегирической традицией.
В петровское время наряду с восхвалением Петра в образах
божественных героев существовала и, несомненно, более импони­
ровала Петру традиция прославления царя за его истинные, а не
вымышленные дела через реальные описания дел и реальные
исторические сопоставления. Эта традиция прежде всего связана
с именем Феофана Прокоповича, к творчеству которого Ломоно­
сов как раз обратился, работая над речью «Слово похвальное блаженныя памяти государю императору Петру Великому» (1755).
Уже в 1822 г. В. М. Перевощиков в заметке, посвященной Феофа­
ну Прокоповичу, указал на то, что в «Слове на похвалу Петра Великаго» Феофан почерпнул мысли из самого предмета, из обстоя­
тельств слушателей^Ломоносов же в «Слове похвальном Петру
Великому заимствовал некоторые из Феофана и украшал их, все
прочая у Плиния младшего» 9. Ломоносов знал «Слово» Прокопо­
вича, оно для него служило основой материала и предопределило
композиционную структуру его произведения 10.
Конечно, Ломоносов, приступая к написанию «Слова похваль­
ного», ориентировался не только на Феофана Прокоповича. Он
собрал огромный исторический материал о Петре I, пользовался
«Поденным журналом», «Историей Свейской войны» П. П. Шафирова, «Историей имп. Петра Великого» П. Н. Крекшина, ука­
зами, реляциями и другими историческими источниками. Сообщая
И. И. Шувалову о работе над материалами о Петре I, предна­
значавшимися для Вольтера, который писал по заданию русско­
го правительства «Историю Российской империи при Петре Вели­
ком», Ломоносов писал: «У меня столько есть записок о трудах
великого нашего монарха, все для сего предприятия готовы» и .
Ломоносов нигде не прибегает к буквальным текстовым заимст­
вованиям из Феофана Прокоповича, у него нет той риторической
приподнятости, обилия риторических вопросов, противопоставле­
ний, полемичности, что мы встречаем у проповедника дел Петро­
вых. Однако общая направленность «Слова похвального... Петру
Великому» Ломоносова и «слов» Феофана Прокоповича, оценка
его преобразовательской деятельности и личных заслуг, перед
Россией удивительно схожи.
Феофан Прокопович в своих «словах» неоднократно, восхва­
ляя Петра, которым «российский род хвалитися не престанет»,
указывал при этом на личные качества и заслуги Петра: «Петр —
слава наша, ,ксторою до скончания мира российский род хвали­
тися не престанет! Не достало ли ему бодрости, трудолюбия, тер­
пения, который толь многия далекия безгодныя походы поднял?
Не достало ли ему мужества и храбрости, который сам и в зем­
ных и в морских баталиях, и в приступах и атаках присутство­
вал?» 12 Ломоносов также указывает на личный пример «труже69

пика на троне», подчеркивает его демократизм, ставит его пове­
дение в пример монархам: «Мы ныне, озираясь на оныя минувшия лета, представляем, коль великою любовию, коль горячею
ревпостию к Государю воспалялось начинающееся войско, видя
Его в своем сообществе, за однем столом, туюже приемлющаго
пищу, видя лице Его, пылью и потом покрытое, видя, что от них
ничем не разнится, кроме того, в обучении и в трудах всех при­
лежнее, всех превосходнее. Таковым чрезвычайным примером
премудрый Государь, происходя по чинам с подданными, дока­
зал, что Монархи ничем так величества, славы и высоты своего
достоинства прирасти не могут, как подобным сему снисхождени­
ем. Таковым поощрением укрепилось Российское воинство и в
двадцатилетную войну с короною Шведскою и потом в другие
походы наполнило громом оружия и победоносными звуками кон­
цы вселенныя» (594—595). Следуя за Феофаном Прокоповичем
и другими петровскими панегиристами, восхвалявшими Петра I
за создание регулярной армии и флота, школ и законов, освоение
новых земель и государственное устройство, Ломоносов в этот
ряд заслуг Петра ставит заботу о просвещении России которому
поэт и ученый посвятил всю свою жизнь.
Очень личным и прочувствованным представляется приводи­
мый ниже отрывок из «Слова», где Ломоносов, приветствуя за­
граничную поездку Петра, отмечает ее непреходящее значение
для становления новой России: «Тогда отворились широкия врата
великия России, тогда через границы и пристани, на подобие
прилива и отлива, в пространном Океане бывающаго, то выежжатощие для приобретения знаний в разных науках и художест­
вах сыны Российские, то приходящие с разными искусствами,
с книгами, с инструментами иностранные безпрестанным текли
движением. Тогда Математическому и Физическому учению,
прежде в чародейство и волхвование вмененному, уже одеяииому
порфирою, увенчанному лаврами и на Монаршеском престоле
посажденному, благоговейное почитание в освященной Петровой
Особе приносилось. Таковым сиянием величества окруженныя
науки и художества всякаго рода какую принесли нам пользу,
доказывает избыточествующее изобилие многоразличных наших
удовольствий, которых прежде великаго России Просветителя
предки наши не токмо лишались, но о многих и понятия не име­
ли» ( 5 9 1 - 5 9 2 ) .
В «Слове- похвальном... Петру Великому» Ломоносов воссла­
вил преобразовательскую деятельность Петра I, которая должна
послужить примером для подражания соремепным монархам.
Он отказывается от обожествления Петра I, воспевая его реаль­
ные земные черты и поступки, тем самым пытаясь разобраться v
феномене Петра I. Попытки представить в лице Петра I русско­
го национального героя, основываясь на реальных исторических
событиях, предпринимались панегиристами еще при жизни импе­
ратора. И если в ранних одах Ломоносова Петр I предстает в
образах античных божеств и героев, то со временем обожествле70

ние Петра носит все менее абстрактный характер, поэт все более
опирается не на поэтический вымысел, а на историческое осмыс­
ление конкретных заслуг Петра I в создании новой России, i
В полной мере задачу создания образа национального героя рус­
ской истории Ломоносов поставит перед собой в поэме «Петр Ве­
ликий».
Приступая к созданию героической поэмы «Петр Великий»,
Ломоносов открывал новый эпический жанр, отсутствовавший в
русской литературе. Правда, в русской поэзии предпринимались
попытки представить Петра как национального эпического героя,
прославившегося на поле Полтавской битвы («Епиникион» Фео­
фана Прокоповича, 1709), или как государственного деятеля,
превратившего Россию в великую державу, в неоконченной поэме
А. Д. Кантемира «Петрида» (1730). В соответствии с системой
жанров классицизма By ало эпической поэме-эпопее отводилось
почетное место:
Еще возвышенней, прекрасней Эпопея
Она торжественно и медленно течет
На мифе зиждется и вымыслом живет 13.
В качестве образцов эпических поэм принято было указывать на
поэмы Гомера и Вергилия. Ломоносов смело отходит от этих пра­
вил и декларирует свои принципы поэтического творчества:
Хотя во след иду Виргилию, Гомеру,
Не нахожу и в них довольнаго примеру.
Не вымышленных петь намерен я Богов,
Но истинны дела, великий труд Петров.
(696)

Декларируя свое поэтическое кредо: «возвышением стихов Ге­
ройских новым» изобразить реальные, а не вымышленные подвиги
героя — Петра, поэт выражает уверенность, что избранный им
поэтический путь не только принесет ему славу первооткрыва­
теля:
Что тем я заслужу Парнасские венцы,
Что первый пел дела такого Человека,
Каков во всех странах не слыхан был от века.
Хотя за знание служил мне в том талан,
Однако скажут все: я был судьбой избран,—
(697)

но и будет продолжен потомками. Ломоносов отвергает следова­
ние авторитетам древних, к чему, собственно, призывали теорети­
ческие трактаты классицизма и сложившаяся традиция эпиче­
ской поэмы Гомера, Вергилия, Ариосто, Тассо, Камоэиса, Воль­
тера. Заявляя о собственном поэтическом пути, основанном на
изображении реальных, а не вымышленных подвигов Петра I,
Ломоносов указывает, что историческая правда выше мифологи­
ческого вымысла 14, как выше подвиг Петра I, победившего Кар71

ла XII, подвигов античных героев:
О, естьлиб было то в возможности моей,
Беглец Виргилиев из отчества Еней
Едваб с Мазепою в стихах моих сравнился,
И басней бы своих Виргилий устыдился.
Уликсовых Сирен и Ахиллесов гнев
Во век бы заглушил попранный ревом Лев.
(697)

Ломоносов считает, что его поэма будет служить для тех,
кто, «желая в ум вперить дела Петровы громки», обратится к
стихам. И что среди обратившихся к его стихам будет не только
«российский человек», но и «почитающи Россию все языки,
у коих по трудам прославлен Петр Великий» (697).
Во вступлении к первой песне поэмы, отдав должное эпиче­
ской традиции — «пою премудраго Российского Героя», Ломоно­
сов через образ Героя в нескольких строках рисует поступатель­
ное движение русской истории. Обращаясь к читателю, поэт го­
ворит о своем нетерпеливом стремлении представить «вселенной
в слух» рассказ о подвиге и личном вкладе Петра I в дело пре­
образования России и тем самым раскрывая понятийную содер­
жательность образа героя:
С каким усердием, Отечество любя.
Ужасным подвергал опасностям себя,
Да на Его пример и на дела велики
Смотря весь смертных род, смотря земны Владыки
Познают, что Монарх и что отец прямой,
Строитель, плаватель. в полях, в морях Герои...
(600)

Ломоносов написал только две песни поэмы. Первая посвяще­
на походу в Архангельск для отражения нападения шведской ар­
мии, а вторая — осаде Шлиссельбурга русскими войсками. На
основании детального анализа поэмы А. Н. Соколов сделал убе­
дительный вывод о том, что сюжетом поэмы была избрана Ломо­
носовым русско-шведская война, а кульминацией должна слу­
жить Полтавская битва 15.
Избрав сюжетом своей эпопеи Северную войну, которая вы­
нудила Петра ускорить создание новой армии и флота и осуще­
ствить преобразования социально-экономического характера, Ло­
моносов касается всех сторон «трудов» Петра I. Историко-героический сюжет поэмы Ломоносов умело расширяет за счет
рассказов Петра I, позволяющих ввести, повествование о военных
событиях в широкий идейно-политический контекст. Так, напри­
мер, Петр I рассказывает настоятелю Соловецкого монастыря
Фирсу о тяжелых временах своего детства, о бунте стрельцов,
рисует мрачную картину внутренней реакции, с которой ему
пришлось вступить в борьбу. Во время плавания по Белому морю
Петр указывает спутникам заманчивую цель — освоение Север72

иого морского пути: «Какая похвала Российскому народу // Судь­
бой дана — протти покрыту льдами воду». В этих словах Петра,
конечно, слышится голос самого Ломоносова, его мечта:
Коломбы Росские, презрев угрюмый рок,
Меж льдами новый путь отворят на восток,
И наша досягнет в Америку держава.
(703)

Национально-исторический характер эпопеи Ломоносова ус­
матривается и в многочисленных отступлениях на темы русской
истории: припоминание событий времен Олега и Владимира Ярославича, Александра Невского и Ивана Грозного, Алексея Михай­
ловича и Федора Алексеевича. Отличительной особенностью
поэмы является и наличие конкретных исторических деталей,
делающих ее убедительной и зримой. Так, в сцене штурма
Шлиссельбурга Ломоносов рассказывает о геройстве полковника
Карпова:
К" приступу Карпов, вождь Преображенских сил,
Всех прежде начал бой, всех прежде смерть вкусил,
Свинцом лежит пронзен сквозь чрево и сквозь руку,
Бьючись дал знать с душей и с храбростью разлуку.
(725)

/

Такая деталь, как замеченная Петром недостаточная длина штур­
мовых лестниц, дает возможность показать его и как полководца,
жалеющего солдатскую жизнь и не допускающего бессмысленно­
го кровопролития, а также высказать автору собственную гума­
нистическую позицию:
«Что всуе добрых Мне,— сказал,— сынов губить?
Голицыну спеша велите отступить».
Примером показал Монарх наш, что Герои
Не радостию чтут кровопролитны бои;
И славных над врагом прибыточных побед
Покрытый трупами всегда прискорбен след.
(725)

Реальные детали, привлеченные Ломоносовым из обширного
круга документов эпохи Петра I,— явление новое для русской
поэзии и для мирового эпоса, ориентированного прежде всего на
поэтический вымысел. В русской литературе, правда, уже были
примеры, когда воздействие реалии, описываемой автором, за­
ставляло его отступать от сложившихся канонов повествова­
ния16. Так, в «Панегирикосе, или Слове похвальном о преславной над войсками свейскими победе» Прокопович впервые пове­
дал читателю о такой реальной детали, как пробитый пулями
«шлем» Петра — свидетель его непосредственного участия в
битве.
В «Слове похвальном о баталии Полтавской», написанном на
воспоминание десятой годовщины битвы, он уже отказался от
73

традиционного литературного образа «шлем» и приводит реаль­
ный образ «шляпа». Пробитая пулей шляпа дает возможность
убедительно раскрыть тему личного воинского подвига Петра I:
«И засвидетельствова страшный случай мужественное его
смерти небрежение: шляпа пулею пробита. О страшный и благо­
получный случай!.. Нельзя говорить: латами обложен, шлемом
твердым покрытый был царь Петр,— шляпа пробитая заградит
уста; нельзя говорить, себе ради не щадит крови людской царь
Петр,— шляпа свидетельствует, что и своей крови не щадит» 17.
Г. П. Макогоненко появление этого образа («шляпа») связывает
с лычным влиянием Петра I, который при редактировании «Жур­
нала, или Поденной записки» выбросил общие рассуждения о своей
храбрости, а ввел конкретный эпизод с простреленной шляпой:
«И тако, милостию всевышнего, совершенная виктория, (которой
подобно мало слыхано) с легким трудом и малой кровью против
гордого неприятеля через самого государя персональной, храброй
и мудрый привод и храбрость начальных и солдат, одержана,
ибо государь в том нужном случае за людей и отечество, не щадя
своей особы, поступал как доброму полководцу надлежит, где на
нем шляпа пулею прострелена и в седельном арчаке фузейиая
пуля найдена» 18.
Феофан Прокопович конечно же был знаком с «Журналом,
или Поденной запиской», но вот что примечательно: первона­
чально в «Журнале», который с начала войны со Швецией вел
Макаров, эпизод с простреленной шляпой отсутствовал, о храбро­
сти Петра было сказано в общей форме: «Государь свою храб­
рость, великодушие и воинское искусство, не опасаясь страха сво­
ей высокой особе, в высшем градусе показал» 19. Феофан же в
своем «Панегирикосе», напечатанном через две недели после Пол­
тавской битвы, уже отметил этот эпизод, правда, изложение его
носит еще традиционный характер: тема личной храбрости Петра
тонет в рассуждениях о божественном промысле, а торжественно
приподнятый тон рассказа и многочисленные библейские парал­
лели и высокая книжная лексика мешают представлению реаль­
ной картины происшедшего: «Болше что реку: приближилася
бяше (еже не без страха и трепета воспоминаем), приближилася
бяше смерть явная ко боговенчанной главе твоей, егда железный
желюд пройде сквозе шлем твой. Но яко не вреди главы, ея же
вредом вся бы повредилася Россия, отсюду яве ест, яко ты живеши в помощи вышняго; яве ест, яко господь сил поборствует по
тебе» 20. Через десять лет Феофан снова вспомнит этот эпизод,
но в его изложении теперь главной будет не тема божественного
промысла, а тема личной храбрости Петра. Даже замена им тор­
жественно-книжной лексики («шлем», «железный желюд» на оби­
ходную — «шляпа», «пуля») делает эпизод более реальным и на­
глядным.
Нужно отметить, что поэтизация реальных случаев из жизни
является не случайным в панегирических «словах» Феофана
Прокоповича. Так, в «Слове похвальном о флоте российском» он
74

связывает возникновение русского флота с «малым, ветхим, пре­
зренным ботиком», случайно попавшимся на глаза Петру. От пего
«возгорелась» охота к «водному гулянию», а затем, «аки пламень,
ко устроению великаго флота». Здесь, как и в случае с простре­
ленной шляпой, Прокопович выступает с требованием хранить и
почитать свидетельства трудов и подвигов Петра: «О ботик, позлащения достойный! Тщился нецыи искать на горах Арарацких
доски ковчега Ноева; мой бы совет был ботик сей блюсти и хранити в сокровищах на незабвенную память последнему роду» 21.
Интересно, что с восхвалением ботика как родоначальника рус­
ского флота вслед за Прокоповичем выступили Сумароков и
Ломоносов.
Сумароков в «Оде I. На победы государя императора Петра
Великаго» в емкой поэтической форме провозглашал ботик родо­
начальником русского флота:
Там морской державы сила
Малый ботик возгласила,
Прославляя царский труд 22.

Ломоносов в «Слове похвальном... Петру Великому» также на­
зывает ботик родоначальником русского флота: «С того самаго
времени, когда онаго вещию малаго ботика, но действием и сла­
вою великаго, изобретение побудило неусыпный дух Петров к по­
лезному рачению основать флот и на морской глубине показать
Российское могущество» (599).
Следует отметить, что у Феофана Прокоповича, Ломоносова
и Сумарокова довольно часто встречаются сходные высказывания
о Петре I, связанные с одинаковыми представлениями и оценка­
ми роли Петра I в преобразовании России. Приведем только один
пример, взятый из похвальных «слов» Прокоповича (1725), Ло­
моносова (1755), Сумарокова (1759), где восхваляются заслуги
и личный вклад Петра I в создание русского флота:
Прокопович: «Но се паче всего дивнейшее есть: возбужден­
ный к делу сему монарх, недоволен прилежным своим попечени­
ем и тщанием, недоволен учением подданных своих, сам корабелной архитектуре,— еще и то мало,— сам архитектуры тоея древоделию учитися потщался, отложив весь покой, восприяв труд­
ную и не безбедную перегринацию. Образ в свете еще неслыхан­
ный! А где уже онии римский Квинтии и Фабрикии, которым
удивляются историки, что, бывше на время диктаторы,— не возгнушалися паки трудитися в земледелии? Помрачил славу их
Петр, который купно и скипетр, и меч, и древоделныя орудия
носит, не урод телом, по дивен делом, многоручный нарещися
достоин» 23.
Ломоносов: «...уверясь в несказанной пользе мореплавания,
отлучился на время из своего государства и, сокрыв Величество
Своея Особы, между простыми работниками в чужой земли кора­
бельному делу обучатися не погнушался. Удивлялись сперва
чудному делу прилучившиеся с ним купно в обучении, как Рос75

сиянии толь скоро не токмо простой плотнической работе научил­
ся, не токмо ни единой части к строению и сооружению кораб­
лей нужной не оставил, которой бы Своими руками не умел
зделать, но и в морской архитектуре толикое приобрел искусство,
что Голландия не могла уже удовольствовать Его глубокаго по­
нятия. Потом коль великое удивление во всех возбудилось, когда
уведали, что не простой то был Россиянин, но сам толь великаго
государства Обладатель к тягостным трудам простер рождеиныя
и помазанныя для ношения скипетра и державы руки» ( 599—
600).
Сумароков: «Ты, Великий Император, положив скипетр,
не погнушался прияти секиру и в создании кораблей сам тру­
диться, чтоб точно и подробно изследовать сие искусство. Тебе
твоя секира больше приносила славы, нежели многим монархам
их скипетры» 24.
При желании можно привести еще ряд общих мест, мотивов,
идей у Феофана Прокоповича, Ломоносова, Сумарокова, когда
они касаются темы Петра. В стихах Ломоносова и Сумарокова
особенно часто подчеркивается преемственность Елизаветой Пет­
ровной политики Петра I. Так, стихи Сумарокова из «Оды I.
На победы государя императора Петра Великаго» «Видит мир
его на троне // Славя, чтя Елисавет» 25 выражают ту же идею,
что и стихи Ломоносова «Ты зришь Великаго Петра, // Как фе­
никса, воскресша ныне» (62) или «Мы видим в наши дни сих
радостный пример // Елисавет в лице Петрове почитаем» (647).
Здесь не идет речь о влиянии или заимствовании, просто поэты
выражали общепринятую идею, которая отражала позицию са­
мой Елизаветы Петровны, хотевшей, чтобы ее воспринимали как
продолжательницу дела Петра. Схожесть отдельных стихов при­
водила иногда к прямым упрекам. Так, Сумароков по поводу сти­
ха Ломоносова из «Оды на день восшествия на престол Елисаветы Петровны 1747 г.» — «Послал в Россию Человека,//Каков
неслыхан был от века» (200) — писал: «Это взято из моих стихов
точно, которые за три года прежде сей оды сделаны и которые
так написаны о Петре ж Великом:
От начала перьва века
Таковаго человека
Не видало естество» 26.
Ломоносов мог еще с большим основанием упрекнуть Сумароко­
ва, что он заимствовал у него метафорическое уподобление Петра
Нептуну: Ломоносов: «Отец твой был Нептун» (75); Сумароков:
«Вижу на валах высоких // Новаго Нептуна я» 27.
Конечно, как в том, так и в другом случае речь должна идти
не о заимствовании, а о некоторой типологической общности в
подходе и оценке деятельности Петра.
Петровской темы в той или иной степени касаются такие
видные поэты XVIII в., как М. М. Херасков, А. А. Ржевский,
Н. Н. Поповский, Н. П. Николев, А. Г. Карин, И. Ф. Богданович.
76

И. П. Петров и И. Владыкин, Г. Р. Державин28. Все они, сле­
дуя за ранним Ломоносовым, представляют Петра в образе боже­
ственного героя, который высоко вознес «российску славу».
Поспевая величие России, поэты не забывают помянуть о Пет­
ре I, который становится в поэзии XVIII в. как бы непременным
символом новой России. Век Просвещения с его надеждой на
просвещенного монарха видел в Петре зримый пример совершен­
ных преобразований, которые позволили России равноправно
пойти в круг европейских высокоразвитых государств. Поэты
XVIII в. обычно ограничиваются общими призывами следовать
за Петром, представленными в форме прославления царствующей
императрицы за то, что она являет собой образ Петра:
Петра великаго геройством,
Щедротой, кротостью, спокоиством
Являешь ты, Елисавет 29.

Или же монархиня прославляется за то, что она якобы завершает
дела, начатые Петром:
Ты славой день от дня восходишь
Подобно как высокий кедр
Екатерина! Ты приводишь
К концу, что начал делать Петр 30.

Следует отметить, что Ломоносов, при всем его гиперболическом
восхвалении предстоящих на троне, никогда не уравнивал их с
Петром I, как это делали его последователи:
Великий Петр, кем Росс устроен
И к вечной славе зарожден,
Великий Петр един достоен
С Екатериной быть сравнен,
В премудрых замыслах, в заботе;
Но паки взглянем лишь к щедроте,
Чем дышит милион сердец...
И сей отечества Отец,
И Первый Петр, кем Росс гордится...
Вторым перед Второй явится! 3l

Сопоставляя поэзию Ломоносова с одами его последователя и
поклонника Николева, Ю. В. Стенник справедливо заметил, что
«Николевым оказалась воспринята лишь внешняя сторона поэзии
Ломоносова... пафос Ломоносовских од заключается не в подоб­
ных восхвалениях, как бы пышны они ни были, а служит высо­
ким общественным целям. Всего этого нет у Николева. Государ­
ственность позиции ломоносовских од, служившая источником их
возвышенного пафоса, перерастает у Николева в казенный патрио­
тизм официальной государственности» 32. Это замечание можно
адресовать многим поэтам XVIII в. Даже такой независимый
поэт, пропагандирующий высокие просветительские идеалы, как
М. М. Херасков, обращался к образу Петра I для прославления
77

Екатерины:
Монарх превыше человека,
В начале нынешняго века
Как солнце в мире возсиял;
Разгнав полночный мрак суровой
Народ и флот, и город новой
Героев миру видеть дал.
Елисавета подкрепила
Его божественны дела,
Екатерина в них вступила
И к совершенству привела 33.

Г. Р. Державин, следуя традиции ранних од Ломоносова, где
Петр I сопоставлялся с античными богами, также сопоставлял
Петра с царствующей императрицей:
Наместник Марса был, Нептуна, Аполлона;
Минервою водим, учившися учил;
Подъемля рабий зрак,— подвластвуя, царил;
Пресек сам ропот тех, что сан дает природа,
Великостью своей, что был монарх народа
Отечества отец, во множестве чудес,
Собой себя, сей град, страну сию вознес
Бессмертие дала делам его судьбина,
А вид сей в вечный знак взмела Екатерина,
Предбудущий чтоб мир, благоговея зрел.
Се Петр, речет она: се образ моих дел 34.

Как видно из приведенных стихов поэтов XVIII в., все они
подхватывали прежде всего грандиозные метафорические образы
панегирической поэзии Ломоносова. Поэмы начала XIX в.
Р. Сладковского35, С. Шихматова36, А. Грузиицева37, в кото­
рых Петр I выступает в качестве эпического героя38, ориенти­
руются не столько на героическую поэму Ломоносова «Петр Ве­
ликий» с ее реально-историческим подходом к описываемым со­
бытиям, сколько на традиции од Ломоносова с их возвышенным
звучанием, мифологическими образами, гиперболами и неожидан­
ными сравнениями. Идеализация Петра — царя-героя — в этих
поэмах очень напоминает одическую поэзию XVIII в., которая,
используя внешнюю форму од Ломоносова, употребляла образ
Петра I для угодливого панегиризма царствующим монархам39.
Пафос поэзии Ломоносова, в которой звучит петровская тема,
служил высоким целям государственного переустройства России,
возвеличению русского народа. Подхваченный поэтами XVIII в.
образ Петра I продолжал служить высоким гражданским идеа­
лам. Предпринятая Ломоносовым в незавершенной поэме «Петр
Великий» попытка реально представить Петра I в конкретноисторической обстановке не получила в поэзии XVIII — начала
XIX в. существенного развития. И только в творчестве
А. С. Пушкина образ Петра I обрел новую содержательность:
78

пафос и торжественная приподнятость стиха оказались воедино
слиты с широтой и конкретностью осмысления реальных деяний
Петра I. В лаконичной форме эта новая содержательность пред­
ставлена в знаменитых «Стансах»:
То академик, то герой,
То мореплаватель, то плотник,
Он всеобъемлющей душой
На троне вечный был работник
1
2

40

.

Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1953. Т. 1. С. 42.
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1959. Т. 8. Далее
ссылки на этот том в тексте с указанием страниц.
3
Сумароков А. П. Избр. произведения. Л., 1957. С. 61—62. (Б-ка поэта.
Большая сер.).
4
Белинский писал, что «так называемая поэзия Ломоносова выросла
из варварских схоластических риторик духовных училищ XVII века» (Бе­
линский В. Г. Поли. собр. соч. Т. 5. С. 524).
5
Покотилова О. Предшественники Ломоносова в русской поэзии XVII и
начала XVIII столетий // Ломоносов: Сб. ст./Под ред. В. В. Сиповского.
СПб.,6 1911.
См.: Описание торжественных врат, воздвигнутых Славяно-греко-латииской академией: Торжественная врата, вводящая в храм безсмертныя
славы. М., 1703; Преславное торжество свободителя Ливонии и Ингерманляндии. М., 1704; Политиколепная апофеосис. М., 1709.
7
История русской поэзии. Л., 1968. Т. 1. С. 79.
8
Там же. С. 80.
9
Перевощиков В. Феофан Прокопович // Вестник Европы. 1822. № 9—
10, май.
С. 13.
10
Кочеткова Н. Д. Ораторская проза Феофана Прокоповича // Проблемы
литературного развития в России первой трети XVIII века: (XVIII век.
Сб. IX). Л., 1974. С. 66—68.
11
Ломоносов Михайло. Избр. проза. М., 1980. С. 327.
12
Русская старопечатная литература (XVI — первая четверть XVIII в.):
Панегирическая литература петровского времени/Изд. подгот. В. П. Гребе­
шок; Под ред. О. А. Державиной. М., 1979. С. 288.
13
Буало II. Поэтическое искусство. М., 1957. С. 83.
14
Соколов А. Н. Очерки по истории русской поэмы XVIII и первой по­
ловины XIX века. М., 1955. С. 98.
13
См.:'Там же. С. 100—101.
16
См.: Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. Л., 1979.
С. 129-160.
17
Панегирическая литература петровского времени. С. 216.
18
Цит. по кн.: Купреянова Е. II., Макогоненко Г. П. Национальное свое­
образие русской литературы: Очерки и характеристики. Л., 1976. С. 119.
19
Там же.
20
Панегирическая литература петровского времени. С. 192.
21
Там же. С. 236.
22
Сумароков А. П. Полное собрание всех сочинений в стихах и прозе.
2-е изд. М., 1787. Ч. 2. С. 5.
23
Панегирическая литература петровского времени, с. 238.
24
Сумароков А. П. Полное собрание всех сочинений... Ч. 2. С. 223.
25
Там же. С. 12.
26
Сумароков А. П. Полное собрание всех сочинений... М., 1782. Ч. 10.
С 9427
Там же. Ч. 2. С. 7.
28
Мотольская Д. К. Петр I в поэзии XVIII века // Учен. зап. Ленингр.
гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена. Л., 1938. Т. 14. С. 123—146.

79

29

Барков И. С. Ода на всерадостиый день рождения его величества благочестивейшаго государя Петра Федоровича... // Поэты XVIII века: В 2 т.
Л., 1972. Т. 1. С. 175. (Б-ка поэта. Большая сер.).
30
На день высочайшаго рождения ея императорскаго величества
1763 года. Творения М. Хераскова вновь исправленный и дополненныя. М.,
1807.31Ч. 7. С. 67.
Николев II. П. Творения. М, 1795. Т. 2. С. 238.
32
Стенник Ю. В. Ломоносов и Николев: (Некоторые тенденции в раз­
витии жанра похвальной оды последней четверти XVIII в.) // Поэтика и
стилистика русской литературы: Памяти акад. В. В. Виноградова. Л., 1971.
С. 67.
33
Творения М. Хераскова вновь иснравленныя и дополненныя. Ч. 7.
С. 91.
34
Державин Г. Р. Сочинения, с объяснительными примечаниями Я. Гро­
та. СПб, 1866. Т. 3. С. 328.
35
Сладковский Р. Петр Великий: Героическая поэма в VI песнях сти­
хами сочиненная, и на случай празднуемаго столетия майя в 16 день
180336года, в честь основателю столичнаго трада С. Петра. СПб, 1803.
Шихматов С. Петр Великий: Лирическое песнопение, в осьми песнях.
СПб, 1810.
37
Грузинцев А. Петрида: Поэма эпическая. СПб, 1812.
38
См.: Соколов А. Н. «Полтава» Пушкина и «Петриды» // Пушкин: Вре­
менник
Пушкинской комиссии. М.; Л , 1939. № 4—5. С. 55—90.
39
Так, С. Шихматов в поэме «Петр Великий» в посвящении Александру I
говорит: «Что славно начал Петр, ты славно кончил ныне».
40
Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 10 т. 4-е изд. Л , 1977. Т. 2. С. 307.

А. С. Демин
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ТРАДИЦИИ
В ТВОРЧЕСТВЕ РАННЕГО ЛОМОНОСОВА
Ломоносов сам упомянул «врата своей учености» — «Грамма­
тику» Мелетия Смотрицкого, «Арифметику» Леонтия Магницко­
го и «Рифмотворную псалтырь» Симеона Полоцкого. За 200 лет
исследователи разыскали почти всех, кто имел отношение к фор­
мированию Ломоносова,— от поморских крестьян до европейских
знаменитостей. Учтено и большинство книг, читанных Ломоносо­
вым, рукописных и печатных, русских и иностранных *. Ясно,
какие из литературных традиций он использовал 2.
И все-таки у хорошо разработанной, казалось бы, темы от­
крывается новая перспектива для изучения: цельное обозрение
связей Ломоносова с прошлой и современной ему культурой на
каждом этапе его творчества. Помогает тому новый объект иссле­
дования — простейшие, элементарные представления Ломоносова,
высказанные им в отдельных фразах или небольших отрывках
произведений. Таких «мелких» представлений огромное количе­
ство. Среди них и ассоциации — представления, выраженные
Ломоносовым бегло, неполно, частично, т. е. представления под80

разумеваемые3. Материал исключительно богатый. Исторически
изменчивы и сами элементарные представления, и языковые
формы их выражения в литературе. По представлениям и по
стилистическим формам (средствам) их выражения можно опре­
делить почти весь комплекс истоков ломоносовского творчества.
В предлагаемой статье рассматривается самый ранний период
творчества Ломоносова — студента Славяно-греко-латииской ака­
демии. Об этом периоде до сих пор удавалось мало что сказать.
От тех лет до нас дошло в списке, а не в автографе только
одно, притом маленькое, стихотворение — так называемые «Стихи
на туясок», сочиненные Ломоносовым в промежутке между
1732—1734 гг.,— тогда ему было 21—22 года.
Услышали мухи
Медовыя духи,
Прилетевши, сели,
В радости запели.
Егда стали ясти,
Попали в напасти,
Увязли бо ноги.
Ах! — плачут убоги,—
Меду полизали,
А сами пропали 4.

Анализ представлений, отразившихся в стихотворении, позво­
ляет увидеть целую систему литературных традиций, использо­
ванных в ранней поэзии Ломоносова.

1. Истоки «Стихов на туясок»
В «Стихах на туясок» можно выявить более 20 авторских
представлений (и это не предел), относящихся в основном к меду
и мухам. В стихотворении отложилось примерно четыре слоя
форм — средств выражения представлений: старинные литератур­
ные, фольклорные (довольно поздние), сравнительно новые и
новейшие литературные формы. Преобладают в «Стихах на туя­
сок», так сказать, «вечные» формы выражения. Например, пред­
ставление о том, что в радости обычно поют («в радости запе­
ли»), по своей языковой форме восходило к очень древней лите­
ратурной традиции. Аналогичные формы можно найти в Псал­
тыри: «...радуйтеся и пойте», «возърадуюся о тебе, пою» (Библия,
243 об., 220 об. Псалмы 97, 9), в служебных «Минеях»: «...вос­
пою, радуяся», «радующеся, поем» (14 об., 17 об. и мн. др.),
в сочинениях Кирилла Туровского: «...веселиться... поющи песнь»
(Еремин XIII, 417) 5.
Однако в данном случае нельзя делать вывод о приверженно­
сти Ломоносова к старине. Сочетание «радость — пение» повто­
рялось многие века во многих произведениях, не устаревая и не
заменяясь какой-либо новой словесной формой. Ломоносов вы81

сказался так, как обычней всего можно было выразиться в лите­
ратурном сочинении того времени.
Такой же «вечной» являлась ломоносовская ассоциация
«мед — ядят» (именно «ядят»!). По отношению к меду (как из­
делию пчел) глагол «ясти» употреблялся в Библии и во множе­
стве ее перефразировок вплоть до XVIII в.: «...яждь мед»,
«...ясти мед», «мед... ял еси», «ядый... мед», «от пчел сот... яст»
и др. (Библия, 259, 260 об., 288 об., 336 об., 416, 437 об). В лите­
ратуре мед «яли», а также «снедали», «вкушали», им «питалися» и «насыщалися» — примеры можно привести с XI в. по
XVIII в., но примеры традиционные, без каких-либо заметных
новаций. Ломоносову не пришлось выбирать между старой и но­
вой традицией, потому что отсутствовали новые, ясно оформив­
шиеся языковые варианты. Пожалуй, только лишь позже сочи­
нения «Стихов на туясок» стали использоваться просторечные
глаголы при обозначении едеыия меда: «В непокрытую кринку
меду налетело великое множество ос и шершней, которые, таАм
сидя, так обожрались...» (Езоп, 364), «и мы видали, как бояре
мед едали» (Даль II, 313), «сладким медом заедала» (Сахаров,
62) — все это более поздние литературные и: фольклорные при­
меры. Ломоносов снова высказался так, как это было принято в
момент создания стихотворения.
К «вечным» нужно отнести ряд представлений о грешниках.
Все стихотворение фразеологически перекликается с девятым
псалмом о грешных людях (Библия, 229 об.— 230).
Псалом 9
...возърадуюся... пою
Сел еси... и погибе...
Углебоша... в пагубе...
...увязе нога их...
...убогих услышал еси...

Стихи на туясок
В радости запели...
...сели... пропали...
Попали в напасти...
Увязли бо ноги...
Услышали... убоги...

Конечно, этот псалом не* был прямым источником стихотво
рения. На Ломоносова воздействовала манера повествования о
грешниках, обычная для псалмов и песнопений. Написанные
студентом Славяно-греко-латинской академии «Стихи на туясок»
имели библейскую, псалтырную лексическую основу, вполне
естественную и ничем не заменимую в то время.
Отразились в «Стихах на туясок» и более поздние (возникшие
не ранее XVII в.) представления — например, представление о
том, что мухам свойственно летать («мухи... прилетевши»).
Старинная форма выражения этого представления была иной —
содержала глагол «падать» в значении «лететь». Например,
в «Пандектах» Антиоха по списку XI в.: «...въпадъшая мухы»
(Словарь, 316), в пословицах: «...муха — падко» (Симони, 120),
у авторов XVII в.: «...пападающыя мухи» (Симеон I, 615 об.).
Но примерно с XVII в. мухи стали и «летать» в литературе.
В «Сказании» Авраамия Палицыиа: «...мухи... прилетающе»
(Словарь, 316), Аввакум в сочинении «О сотворении миря» ття82

звал мух «летающими по аеру» (РИБ, 666), Симеон Полоцкий
и Стефан Яворский писали: «...муха прилетети не может» (Си­
меон II, 25 об.), «прилетают мухи», «муха... прилетаючи» (Явор­
ский I, 184; II, 83). О мухах (прилетевших) Ломоносов выразил­
ся по-новому, в лексической манере XVII—XVIII вв.
Ломоносовское представление о том, что мухам всегда сужде­
но погибнуть («мухи... пропали»), по форме своего языкового
выражения также было ближе к книжно-фольклорным и литера­
турным произведениям XVII—XVIII вв., чем к более раннему
времени. Ломоносовское просторечное «пропали» означало «по­
гибли». Именно так толкуется это слово в словаре Федора Поли­
карпова: «Пропадаю, зри: погибаю» 6. Глагол «погибать» приме­
нялся к мухам в книжном фольклоре и литературе XVII —
XVIII вв., но не раньше,— в песне о мухах: «Ах! Как бедно по­
гибаю» (Народно-поэт. сатира, 156), в переводе Федором Гозвинским басни Эзопа о мухах: «...ради пищи погибаем» (Тарков­
ский, 84), в переложении Тредиаковским другой басни Эзопа,
упоминающей муху: «...бедно погибает» (Тредиаковский I,
188). До XVII в. же мухи в литературе «умирали», «мерли».
Молодой автор «Стихов на туясок» ориентировался на устную и
письменную словесность более позднего времени, не ранее
XVII в.
В некоторых случаях речь может идти не просто о поздних
формах, но о поздних представлениях. Например, у Ломоносова
проглядывает какое-то тепло и снисходительность в отношении к
мухам («Ах!., убоги»). Ранее писатели относились к мухам
сухо и презрительно. Мухи считались всё портящими. Примеры
находим в литературе начиная от Библии. Лишь в цикле песен
книжного происхождения XVII—XVIII вв. о мухах стало гово­
риться иначе да в записях пословиц XVIII в. стали проскальзы­
вать даже уважительные нотки. Например, в сборнике пословиц
1741 г.: «Муха невелика, да ворчит» (Пословицы, 96). В сбор­
нике пословиц 1770 г.: «И муха набивает брюхо» (Собрание, 119).
Стефан Яворский различал у мух «ножки и крыльца» — с умень­
шительно-ласкательным оттенком (Яворский I, 184), а Кантемир,
можно сказать, умилялся: «Все меня удивляет, даже до послед­
ней мухи... не постижыо в маленькой мошке то же сыщешь, что
в слоне и в ките: голова, ноги, тело и внутрениия части, жилы,
кишки, кровь, дух...», «...маленькая муха во всем сотворении
больше хитрости и искусства являет, нежели лучший дом на све­
те» (Кантемир II, 43, 84). Сумароков тоже проявил благосклон­
ность: «Зрение, слух, обоняние, вкус и осязание имеет и муха,
и бабочка» (Сумароков VI, 273). Муха и бабочка — приравнены.
Ломоносов застал смягчение в отношении к мухам в конце
XVII — первой половине XVIII в., что отразилось и в его «Сти­
хах на туясок».
Еще один пример довольно позднего представления. Мухи в
стихотворении Ломоносова ведут себя как люди или звери —
«услышали», «стали ясти», «полизали», «плачут». Возьмем, на83

пример, слово «полизали». В русской литературе с древности и
до Ломоносова лизали что-нибудь те, у кого есть язык,— люди
и звери, а не насекомые. Лизали псы: «...полизаша пси кровь
его», «полизаша свинии и пси кровь его» (Библия, 138 об., 139),
«иолижеть пьсъ... от пролияния кръве сея» (Усп. сборник, 245.
Житие Февронии), «яко пси гладни языки своими землю да ли7кют» (Памятники XV, 534), «лочеть воду языком своим» (ВМЧ,
75; ПСРЛ, 95). Лизали звери: «...а звери кровь полизаша»
(Слово о полку Игореве, 53). Лизали люди: «...и врази его
перьсть полижут» (Библия, 239 об. Псалом 71), отшельник «росу
лижуще» (Памятники XV, 576. Повесть о Басарге), «росу лизаше» (РИБ, 303, 335. Книга бесед Аввакума).
Где культивировались символические и метафорические соот­
ветствия между мухой и человеком? В фольклоре XVII —
XVIII вв., преимущественно книжного происхождения, например
в цикле песен о мухах— «Стукнуло-грянуло в лесе», «Три дня
бани не топила», «Собирался комарик жениться», «Таракан дрова
рубил», «Комарик к мухе убирался», «Восколебалося море»,
«Мызгирь» и пр. (Народно-поэт. сатира, 140—156; Рус. баллада,
334—340; Перетц, 308). В отдельных упоминаниях мух некото­
рыми школьными песнями и некоторыми пословицами: «Стався
меш... люди, як мухи» (Шсш, 293), «люди мрут, как мухи»
(Даль II, 319), «старушка — божья мушка» (Симони, 213).
И еще в литературе второй половины XVII—XVIII вв.: у Авва­
кума— «яко паучина мизгирева от мухи бывает протерзаема,
тако и твое гордоусие» (РИБ, 946), у Симеона Полоцкого—
«муха есть знамя безстудия, яко мыожицею отгоняема паки воз­
вращается и стужает. В нас таковы суть похоти и желателства»
(Симеон II, 25 об.), у Феофана Прокоповича— «священников и
монахов... как мушек давили...» (Морозов, 357), у Кантемира —
«...спины своей не жалел, кланяясь и мухам, коим доступ дозво­
лен к временщичьим ухам» (Кантемир I, 46), в баснях Тредиаковского PI Сумарокова. С ранних лет Ломоносов сочинял явно
Б новом духе. В «Стихах на туясок» влияние поздних литератур­
ных традиций ощущается наравне с воздействием круга старых,
«вечных» представлений.
Перейдем к собственно фольклорным формам выражения
представлений в «Стихах на туясок». Ломоносовское представ­
ление о поющих мухах («мухи... запели») находит аналогии
только в народных произведениях. В вологодской балладе о пау­
ке «мухи... песенки попевают» (Рус. баллада, 339; Шейн, 295).
Другая баллада поминает «муху, преславную воспевуху» (Народпо-поэт. сатира, 156). Каких только звуков не издает муха в
литературе, начиная с сочинений Аввакума: она жужжит, пищит,
брюзжит, ворчит, бренчит и т. д., но не «поет» (РИБ, 567;
Яворский III, 56; Тредиаковский I, 187; Сумароков VII, 156).
Однако истоком ломоносовского представления послужил не
древний и не «чистый» фольклор. Баллады о мухах, как извест­
но, появились в XVII—XVIII вв. и имели книжное происхожде84

иие. Выражение «мухи поют» распространилось поздно, не ранее
XVII в., и в основном в книжно-народной поэзии. Недаром оно
встречается в интермедиях: мухи «поют, шумят» (РРД V, 579).
Сходны истоки и ломоносовского представления «мед —
лизать», которое встречается только вне литературы: «Лизав ме­
док, заглянешь и в гробок» (Собрание, 159), «кто-то у меня по­
лизывает медок», «лизать мед с ложки» (Даль III, 260; II, 251).
Показательно, что все примеры — поздние и опять-таки не чисто
фольклорные: из обыденной народной речи или из окнижиенной
записи пословиц.
В «Стихах на туясок» содержится выражение «медовыя духи».
Представление о том, что мед пахнет, очень давнее. Уже в древ­
нем переводном «Житии Иоанна Милостивого» встречается кос­
венное обозначение запаха меда: «...хотели поне обоняти мед»
(Срезневский II, 229). Ломоносовская форма высказывания
«мед — духи» была больше похожа на фольклорную, а точнее,
на народно-речевую, диалектную. Слово «дух» во множественном
числе употреблялось.не в литературе, а в северных и северо-вос­
точных говорах и означало «ветры, дуновения ветра, запах, при­
носимый ветром» 7.
Тот же речевой исток у ломоносовского выражения «услыша­
ли—духи». Представление о том, что запах можно «услышать»,
встречалось издавна, например в северном «Житии Евфимия
Новгородского» XV в.: «...слышаху благоухание некое» (Памят­
ники СРЛ IV, 17). Но, вероятно, лишь в народной (северной?)
речи обычным было сказать «услышали духи».
Фольклорные и народно-речевые истоки «Стихов на туясок»
нужно признать более скудными и какими-то более случайными,
чем ожидалось для такого неофициального, вольно написанного
стихотворения.
* * *

Самыми слабыми в «Стихах на туясок» предстают связи с
новейшими литературными явлениями конца XVII—XVIII вв.
К отчетливым относится лишь один пример: сообщение о том, что
в меду у мух «увязли бо ноги». Это косвенное обозначение вяз­
кости меда. Подобное представление выражалось в разных язы­
ковых формах. Издревле бытовала форма «мед — липкий». Напри­
мер, «Слово о трех мнисех» по списку XIV в.: «...слипахуся
устие наша яко от меду» (Памятники СРЛ III, 138). В переводе
басен Эзопа по списку 1650-х годов: «...соту медвеному бывшу и
прилепившуся... мухи» (Тарковский, 83). Загадка о меде и сотах:
«ества липка, посуда не крепка» (Загадки, 34). Бытовали также
указания на прилепленность — прильыутость. Список 1660-^
1680-х годов перевода басен Эзопа: «...соту медвеному пролившуся, налетевше мухи... Волнувшимся их ногам...» (Тарковский,
83). Пословицы и поговорки: «Будь лишь мед — мух много наль­
нет» (Даль II, 313; Мал. жанры, 93), «как муха к меду льнет»
85

(Даль II, 362). Увязливость же меда стала отмечаться позже —
например, в проповеди Стефана Яворского: «К меду прилетают
мухи, пчелы, осы, шершни... в патоке ножками и крыльцами сво­
ими так увязают...» (Яворский I, 184—185). Более ранних при­
меров с корнем -вяз-, а не -лип- или -льн-, найти не удалось.
Форма «мед — вязкий» у Ломоносова тяготела к литературной
манере конца XVII — начала XVIII в.
Остальные новейшие формы труднее обнаружить в «Стихах
на туясок». Так, употребленное Ломоносовым словосочетание
«попали в напасти» (попали в беду) по его оттенкам можно тол­
ковать двояко. Здесь можно указать дополнительное отражение
звуковой связи слова «напасть» с разными формами слова «пасть»
(напасти — попали, пропали) или отметить дополнительное отра­
жение пространственного представления о напасти-падении кудато вниз (напасти — сели, попали, увязли). Вероятно, оба явления
присутствовали в стихотворении. Но словесно-звуковая ассоциа­
ция «напасть — пасть» была церковно-риторической по происхож­
дению. Примеров очень много. Библия: «...въпадают в напасти»
(496. Первое послание Павла к Тимофею, гл. 6), «во время на­
пасти отпадают» (428. Евангелие от Луки, гл. 8). «Минея»:
«В напасти многоплетеыныя впад» (31, 35 об.). «Пролог»:
«...в напасть некую впадша» (652. Слово Иоанна Златоуста).
«Изборник» 1076 г.: «...в напасть впадет» (392), «Успенский
сборник»: «...в многы напасти въпадъше», «паде напасть»
(197.1, 196.1. Житие Мефодия Моравского). И только с XVIII в.
стало развиваться дополнительное представление о напасти как
о реальном пространственном падении. Ср. переложение псалма
А. П. Сумароковым:
Меня напасти окружали,
Разверзлась бездна подо мной.
Твои мя руки удержали
Над самой пропастью земной.
(1, 95)

Напасти — бездна, пропасть. Ломоносовские «Стихи на туясок» 7
вероятно, тяготели к этому новому смысловому явлению.
Можно предполагать, что в «Стихах на туясок» отразились
также формировавшиеся литературно-жанровые представления:
об отличительных признаках сочинений «средних» жанров. Глав­
ными героями таких сочинений могли быть насекомые (у Ломо­
носова—мухи). В «высоких» жанрах такие герои не допуска­
лись. Началом стихотворного произведения «среднего» жанра
обычно служил глагол прошедшего времени третьего лица
(у Ломоносова стихотворение начиналось: «Услышали мухи...»).
Такие начала спорадически встречались у Симеона Полоцкого,
но с осознанной частотой — в баснях Тредиаковского: «Стоял
Волк при реке...», «Подавился костью острою Волк...», «На­
шел Мужик ужа...», «Впросился в нору Юж к Ехидне...»,
«Сек некто при реке дрова...», «Набрала Ворона перышек...» и
86

многие другие (Тредиаковский I, 220, 222, 223, 228, 238, 242).
Завершалось же стихотворение «среднего» жанра просторечной
концовкой (у Ломоносова — «А сами пропали») —тоже явление,
по-видимому, новейшего времени.
Показательно представление о меде именно в туеске. Пред­
ставление, возможно, принадлежало не Ломоносову, а тем, кто
гораздо позже озаглавил «Стихи на туясок» (864—866). Собран­
ный из ульев мед всегда мыслился в какой-то посуде. В Библии
ото некие отвлеченные сосуды: «...возмите... в сосуды своя...
мед...», «внесоша сосуды... и мед...», «сосуд меду» (16 об., 121 об.,
134. Бытие, гл. 43; Вторая книга царств, гл. 17; Третья книга
царств, гл. 14). То же, например, в поучении XI в. и в повести
XV в.: «Простьри... съсуд, да накаплють ти... меду» (Изборник,
160—161), «...имеяше у себе в неких сосудех мед...» (Стефанит,
43, 97). В «Повести временных лет» встречается «мед в бчелках»
и «меду лукно» (Памятники XI—XII, 140, 142). Однако лишь с
XVIII в. сосуды с медом стали называться очень разнообразно
и реально: «Купил 5 бочек меду...» (Магницкий, 96), «мед...
карчагами» (Посошков, 89), «блюдо сотовова меду», «кринку
меду» (Езоп, 362, 364), «мед и сот кладет сам в кади» (Тредиа­
ковский II, 184). Появление туеска в заглавии ломоносовского
стихотворения было связано с новой литературной тенденцией
XVIII в. Но в целом ориентация Ломоносова на XVIII в. была
зыбкой.
Можно подвести общий итог. «Стихи на туясок» не были со­
чинены с нарочитой опорой на архаическую традицию или, на­
оборот, с предпочтением новейшей моде. Ломоносов непринуж­
денно соединил то, что являлось живым в его время: старые ли­
тературные традиции, еще не замененные новыми; не очень
давние традиции литературы, книжного фольклора и народной
речи XVII в.; кое-какие новые тенденции литературы первой
половины XVIII в. Ранний Ломоносов придерживался стилисти­
чески «средней» линии,— вот его выбор, сделанный скорее сти­
хийно, чем сознательно. Поэтическая практика не совсем уклады­
валась в теорию трех стилей 8 . Формировался новый литератур­
ный язык.

2. «Стихи на туясок»
и позднейшее творчество Ломоносова
«Стихами на туясок» было положено начало одной из по­
стоянных линий в поэзии Ломоносова — поискам «среднего»
пути. Представления, отразившиеся в «Стихах на туясок», за­
тем повторялись во все годы ломоносовского творчества— при­
мерно в трети его литературных сочинений: почти во всех напи­
санных им эпиграммах, баснях, шуточных, лирических и естест­
веннонаучных стихотворениях, в половине всех од, а также в
отдельных произведениях иных жанров — в трагедии, в героиче87

ской поэме, в «надписи», даже в прозаическом «слове похваль­
ном».
Рассмотрим сначала старые формы выражения этих представ­
лений. Ломоносов в течение более чем тридцати лет своей лите­
ратурной деятельности продолжал повторять те традиционные
формы, которые не вызывали протеста, не старели. Например,
представление о меде как жидкости отразилось после «Стихов на
туясок» и в одной из од Ломоносова, но в форме «мед течет»:
«...земля... в которой мед с млеком течет» (45). Сразу же вспо­
минается библейское выражение: «...земля, из иея же течет мед
и млеко» (43 об. Левит, гл. 20). В литературе XI—XVIII вв. это
выражение повторялось очень часто и в разных вариациях, в том
числе так: «...земля, истачающи мед и млеко» (Истрин, 454);
и в ином варианте: «...текущю млеком и медом» (Срезневский II,
122). В данном случае Ломоносов полностью следовал библейской
традиции, форме, которая оставалась неизменной нормой выраже­
ния в течение многих веков.
Недостаточно устоявшимся новым формам выражения пред­
ставлений Ломоносов обычно предпочитал формы старые, при­
вычные. Так, представление о сладости меда нашло многообраз­
ное отражение в сочинениях Ломоносова после «Стихов на туясок». В стихотворениях и одах поэт писал о наслаждении
медом: «Сей забавой наслаждаюсь,—нектарем сим...» (11), «на­
слаждаешься медвяною росою» (736). Эти высказывания в ко­
нечном счете соотносились с Библией: «...мед... наслаждает твой
гортань», «яждь мед... да насладится гортань твой» (252 об.—
253, 259. Притчи Соломона, гл. 5, 24). Подобные выражения
были очень распространены в литературе, они повторялись в
XII в.: «...съти медвьнии... ими же насладиста...» (Усп. сборник,
207.2), в XIV и XV вв.: «...ослажени...яко от меду» (Памятники
СРЛ III, 138. «Слово о трех мнисех»), «...медом услажены» (Па­
мятники XV, 488. Рассказ о смерти Пафнутия Боровского),
в XVI в.: «...медоточными плоды наслаждает гортань» (Мак­
сим III, 264), и т. д. вплоть до XVIII в.: «...обрете... мед и
усладився от него... Услаждайся... нектаром» (Прокопович,
46—47). Не трудно убедиться, что Ломоносов следовал общепри­
нятой традиции.
Правда, среди словосочетаний подобного рода удается выде­
лить один, кажется более поздний, вариант — «мед услаждает»
(а не «наслаждает»). Словосочетание «мед услаждает» встреча­
ется в памятниках, пожалуй, не ранее XVII в., хотя с абсолют­
ной уверенностью это утверждать все-таки нельзя. Во всяком
случае, не удалось найти более раыцих примеров: «Медвеиыя убо
сотове гортань услаждают» — стихи первой половины XVII в.
(Былиыин, 3), «мед... яже... гортань твой услаждает» — цитата
из Библии в виршевом «Торжественнике» конца XVII в., но со
знаменательной переменой глагола (Орлов, 67), «мед... услажда­
ет» — проповеди Стефана Яворского (В. П. X, 147; Яворский I,
184), «медовна убо сладость много услаждает» — старообрядчеS8

ское стихотворение (Понырко, 286) и пр. Показательно, что у
Ломоносова нет этого робкого нового варианта: мед у него не
«услаждает», а «наслаждает» — прочная старая традиция.
Можно говорить даже о некоторой консервативности поэта.
Ломоносов однажды использовал словосочетание «меда сладость»:
«...пролейся, меда сладость» (34). Обращает внимание порядок
слов: не «сладость меда», а «меда сладость». Оба слова легко
можно было поменять местами, не нарушая стихотворного разме­
ра, и легко зарифмовать. Но Ломоносов предпочел поставить мед
на первое место, сладость — на второе. В таком виде словосоче­
тание имело книжно-архаический характер. Ср. сходные выраже­
ния, например, из поучения митрополита Даниила: «...сота сла­
дости» (а не «сладости сота». Жмакии, 58), из поучения митро­
полита Димитрия Ростовского: «...паче меда и сота сладости»
(111,73).
В других стихотворениях Ломоносов писал: «...по мед летать...
сладости сбирать» (690), «И ветьви, медом орошенны... Какая
сладость льется в кровь?» (130). Мед упомянут на первом месте,
а сладость — на втором. Данная последовательность упоминаний
традициоина. Вот известная библейская фраза: «Сотове медовнии
словеса добра, Младость же их исцеление души» (256 об. Притчи
Соломона, гл. 16). В подобного рода фразах сладость упомина­
лась после меда. Так повелось с древности, например в словах
Иоанна Златоуста: «...мед на языце... услаждахуся тем сладостию» (ВМЧ, 418). В «Повести о Варлааме и Иоасафе»: «Медвеная же капля сладость пробовляет» (Памятники XII, 204),
в словах Кирилла Туровского: «...медвены с[о]ты стваряють,
да человеком сладость... подасть» (Еремин XIII, 417), в «Моле­
нии Даниила Заточника»: «...совокупляя медвеный сот... исъбирая
сладость...» (Памятники XII, 398), в «Слове о житии Дмитрия
Ивановича»: «...сот съплетаа, да клетца сладости... исплънить»
(Памятники X I V - X V , 222, 224). В словах Максима Грека:
«Меда глаголют врачевстии сынове с естественною сладостию
своею...» (I, 235). Ср. примеры в «Слове похвальном» Фомы
XV в., в «Грамматике» Мелетия Смотрицкого (М., 1648, л. 300)
и мн. др. Сходная последовательность упоминаний сохранялась
и в первой трети XVIII в., если изложение велось на богослов­
ские темы. Например, у Стефана Яворского в «Слове похвальном
па святую великомученицу Екатерину»: «...и под ея языком мед
и млеко требующым сея сладости подаст...» (III, 33), в «Слове
в неделю всех святых»: «...меду, который ... содержит сладость»
(I, 183).
Но примерно с начала XVIII в. произошла перемена, и сла­
дость иногда стала упоминаться первой, а мед (или его сино­
ним) — вторым. У того же Стефана Яворского в «словах» на
военно-политические темы, например в «Жатве торжественной»:
«Кто когда виде сладость... Кто виде... мед...?... О сладосте...
яко... от улия пчельнаго... истекавши» (B.n.VII, 118). Может
быть, не случайна конструкция фразы и в поучении Димитрия
89

Ростовского н а п а м я т ь Димитрия Солуиского: «Сладость же...
аки сот м е д в е И ы и и м ^ л в себе» (Димитрий IV, 73. А не так:
«Аки сот медвяный, сладость имел в себе»). Показателен поря­
док слов в с т а р 0 ° б Р я Д ч е с к о м стихотворении: «...в сладость дивно
предлагает... ^едвенный языче...» (Понырко, 28). Даже с пояс­
няющим м е с т о 1 1 М е и и е м сладость стала упоминаться раньше меда.
Это демонстрирУ ет т е к с т интермедии: «...приими сию сладость...
(И мажет медом...)» (РРД И, 280). При перечислении сладость
также опередила мед, например, в «Слове на похвалу виктории
под Лесном» Стефана Яворского: «...весь в сладости, весь медом
изобилует» (Чистович, 110). Упоминая мед и сладость, Ломоно­
сов оставался н пределах старой, но еще не одиозной традиции.
Однако к ннп0 застарелым представлениям Ломоносов отно­
сился иначе. П р е ж Д е всего он старался преобразовать привыч­
ную форму их выражения. Вот, например, вечная тема: от ра­
дости поют. После «Стихов на туясок» у Ломоносова трудно
найти прямые отражения этого представления. Гораздо больше
косвенных связей радости с пением. Например, радуются люди,
а поют иные существа, передавая радость людей:
И муз поющих пынс речь
...нашей радости сравнилась.
(6D

В шумящих берегах балтийских
Веселья больше, нежель вод.
...Играя, нимфы...
...воспевают песни новы.
(95)

Радуются главные герои, а поют прочие персонажи:
Приятной день нам радость умножает,
Под ветьвьми соловей свой свист усугубляет,
Завидуя в лугах поющим пастухам.
(278)

Со свистом птицы воспевают,
От сна к веселью возбуждают.
(397)

Или радость обозначается только в переносном смысле, как в
очном из ломоносовских обращений: «Моя... Радость... позволь...
петь стих тишай11теи>> (35). То содержится только слабый намек
на пение:
Ликуй же светло, хор наук,
...Чтоб слышен был веселой звук.
(58)

Везде ликуют безопасно,
Всего народа весел шум,
Как глас вод многих, в верьх восходит.
(60)

90

Нередко пение и вовсе заменяется радостными кликами:
Девиц и юиош красных лики,
Взносите радостные клики...
Пусть глас веселый раздается.
(129)

Ломоносов старался разнообразить слишком прямолинейную
и надоевшую связь пения с радостью. После 1751 г. Ломоносов
исключительно редко пользовался ассоциациями «радость — пе­
ние» и «радость — клики», хотя продолжал писать оды на радост­
ные события. Видимо, он окончательно отказался от этого штам­
па. Недаром «Надпись на оказание высочайшей милости ея вели­
чества в Москве 1753 года» Ломоносов закончил парадоксом:
«Веселие мое безмерно — я молчу» (526).
В некоторых случаях Ломоносов смелее преобразовывал (кон­
кретизировал) содержание старых представлений. Например,
и «Стихах на туясок» отразилось представление о круговороте
радости и печали в жизни: радость обычно сменяется горем
(«в радости запели—попали в напасти»). Традиционное пред­
ставление о смене радости горем очень отдавало церковной
поучительностью в древнерусской литературе, даже несмотря на
некоторую секуляризацию этого представления в XVII в. Ломо­
носов развил именно светские мотивы:
Иной усмешкою отца повеселил
И очи вдруг пред ним во веки затворил.
Готовому вступить во брачный чертоги
Пронзает сердце смерть и подсекает ноги.
В средине лутчих лет иной, устроив дом,
Спокойным говорит, льстясь здрав пребыть, умом:
«Отныне поживу и наслаждусь трудами»,—
Но час последней был, скончался со словами.
(731)

Ожидание несчастья за счастьем (светского!)
даже эпиграммы:
Женился Стил...
И, не дождавшись первой ночи,
Закашлявшись, оставил свет.

легло в основу

(211)

Когда Ломоносов перевел эпиграмму Марциала, он выразил то
же представление:
В тополовой тени гуляя, муравей
В прилипчивой смоле увяз йогой своей.
(171)

Здесь представление стало почти совсем бытовым 9 .
Показательно, что Ломоносов совсем отказывался только от
таких старых форм, которые неразрывно были связаны с цер91

ковными оттенками. Например, кроме «Стихов на туясок», боль­
ше нигде не повторялись выражение «мед ясти» или традицион­
ная характеристика грешников — «напасти, увязли ноги, убогий»
и пр. Ломоносов избегал слишком архаичных, слишком церков­
ных, слишком окостеневших форм выражения. Из старого насле­
дия он принимал в основном стилистически нейтральные формы
и обновлял их осторожно.
Кажущимся исключением подтверждается правило. Есть мне­
ние, что в «Стихах на туясок» отразилось старинное представле­
ние о меде как символе сладких речей и премудрости. Отсюда
делается вывод, будто эти «шуточные стихи Ломоносова направ­
лены против невежд, бестолковых людей, которые завязли в
„меду", т. е. в науках» 10, или будто стихотворение подразумевало
какой-то проступок Ломоносова в учении (865).. Однако такое
допущение не отвечает смыслу «Стихов на туясок» в том виде,
в каком они дошли до нас. Мед здесь подразумевается только
как реалия, и нет намека на его символику.
Правда, в последующих сочинениях Ломоносов четырежды
высказывался о меде — речи или премудрости. В примере в
«Кратком руководстве к риторике»: «Льстивый человек мед на
языке, яд, в сердце имеет» (VII, 207). В письме: «Подобно как
пчела сбирает мед с цветов, так сладость мудрости сбери из их
трудов» (XI, 183). В двух стихотворениях: «И чтоб их безгласна
речь показалась медом течь...» (765), «... по мед летать... Из губ
подьяческих там сладости збирать...» (690). При ближайшем рас­
смотрении оказывается, что первые три высказывания — это цита­
ты из других авторов (например, третья цитата— из перевода
анакреонтического стихотворения), а четвертое, собственно ломо­
носовское, высказывание проникнуто саркастическим отношением
к символу «мед —сладкая речь»: мед — из губ подьяческих.
Ломоносова никогда не увлекал символ «мед — мудрость», види­
мо, также из-за его архаичности. «Среднее», относительно нейт­
ральное было больше по душе Ломоносову.
Вот отчего диалектно-речевые формы (вроде «услышали...
медовыя духи»), как слишком местные, уже никогда не повторя­
лись в сочинениях Ломоносова. Он выражался только литератур­
но: «С полудни веет дух смиренный» (67). Фольклорные же фор­
мы тоже не прижились и использовались в единичных случаях.
Например, лишь в одной из эпиграмм повторно отразилось
фольклорное представление о поющей (а не жужжащей) мухе:
«Муха! ...ты пой», «пой во весь заход» (539). Там же мухе гро­
зило быть убитой обухом:
Однако ж осержусь! Я встал, ищу обуха.
Уж поднял, я махну! А кто сидит тут? Муха!
(539)

Орудовали обухом — только в фольклоре: «За мухой не наго­
няешься с обухом» (Собрание, 100; Симони, 108); «мухи —
92

с обухи, клопы — с ослопы...» (Симони, 121). Исток этого ломо­
носовского представления был фольклорным (возможно, не ранее
XVII в.). Но подобные случаи редки у Ломоносова. «Средний»
путь был им избран прочно.

Оттого формы не слишком старые, возникшие не ранее
XVII в., использовались Ломоносовым особенно обильно. (Напо­
минаем, что речь идет не о словах, лексике только, а о формах,
средствах выражения авторских представлений. Слова могут
быть старыми, а словосочетание для выражения данного пред­
ставления может оказаться новым.) Относительно новая форма
для выражения представления о летающих мухах («мухи ле­
тают») кроме «Стихов на туясок» повторялась у Ломоносова и
позднее: «Муха!., ты летай...» (539). Даже в научной работе
(«Первые основания металлургии, или рудных дел») Ломоносов
называл мух «летучими гадинами» (V, 609. Слово «гадины», ко­
нечно, без эмоционального оттенка, это термин). Сохранялся и
уничижительно-сочувственный взгляд на мух как на безвредных
тварей: «Муха!.. Бедняшка... мне нет вреда» (539).
Традиции XVII в. стилистически являлись самыми нейтраль­
ными: не бросалась в глаза ни их архаичность, ни повомодность.
Характерное предпочтение форм XVII в. видно на примере пред­
ставления о сладости меда. Ломоносов явственно предпочитал
формы XVII в. формам фольклорным и книжно-церковным.
Он использовал, например, форму «сладкий мед» и высказывался
соответственно: «мед... слаще стал» (510), «сладка роса» (281),
«сладостны соты» (804) и пр. Между тем у представления о
сладком меде можно различить несколько языковых форм выра­
жения, разных по происхождению. Например, словосочетание,
где прилагательное «сладкий» выступало в краткой форме в
роли сказуемого, было характерным преимущественно для посло­
виц: «Мед сладко, а муха падко», «сладко мед, да брюхо дмет»
(Симони, 120, 196), «мед сладок в меру» (Пословицы, 95), «сла­
док мед, да не по две ложки в рот» (Даль II, 313). Подобные
пословицы были употребимы с древних времен. Недаром уже в
XII в. Кирилл Туровский приводил соответствующий афоризм:
«Сладко бо медвеный сот и добро сахар» (Еремин XII, 340).
Такая архаическая форма выражения представления не оказала
воздействия на Ломоносова.
Другой вариант словосочетания с эпитетом «сладкий» также
был безусловно фольклорным и также не отразился у Ломоносо­
ва. Это случаи, когда «мед» употреблялся во множественном
числе:
Матушка, с гор меды текут!
Сударыня моя, меды сладкие!
(Киреевский. Песни, 325)

93

Воспитался Предотеча
Сладки меды и акриды...
(Бессонов

I, 230)

Носите, пчелы, солодкие меды...
(Там же, 37)

Словосочетания со сравнением «яко мед сладок» и «сладок,
яко мед» тоже имели древнее, но уже книжное происхождение.
Они употреблялись, например, в Библии: «... даждь ми книжи­
цу... во устех ти сладка будет, яко мед... и бе во устех моих,
яко мед сладкий», «напита мя свитка сего... и бысть во устех
моих, яко мед, сладок» (505 об., 332. Апокалипсис, гл. 10, Иезекииль, гл. 3). И повторялись многие века и встречались у мно­
жества авторов, включая Симеона Полоцкого (II, 8, 8 об.),
но только не в сочинениях Ломоносова. Правда, один раз Ломо­
носов употребил сходное выражение «О имя... ты сладко, как...
мед Иблейский и как блаженный нектар на Олимпе» (159).
Но то был точный перевод из Марциала. Здесь Ломоносов вспо­
минал архаичную библейскую формулу.
Просмотр множества фольклорных произведений и литератур­
ных памятников XI — первой трети XVIII в. оставляет впечатле­
ние о преимущественно книжном бытовании и о сравнитель­
но позднем распространении привычного для нас словосочетания
«сладкий мед». В единичных случаях это словосочетание с пол­
ным прилагательным употреблялось, издавна, например в «Житии
Авраамия Смоленского» XIII в.: «...пчела, вся цветы облетающи
и сладкую собе пищу приносящи...» (Древнерус. предания, 76).
Но с заметной частотой словосочетание «сладкий мед» начало
повторяться, пожалуй, в сочинениях Симеона Полоцкого, не
раньше: «Пчела мед сладкий из цвет собирает...» (Вирши, 116),
«сладкий из цветов мед людем сбирают» (Рус. силлаб. поэзия,
160), «сладкий мед устам ватным будет» (Симеон I, 8 об.) и др.
В первой трети XVIII в. это словосочетание стало преобладаю­
щим, когда речь шла о меде. Его нередко употребляли Димитрий
Ростовский: «...да приложит сладкий мед любве божественный»
(II, 123 об.), Стефан Яворский: «Мед устам сладкий» (I, 184),
Гавриил Бужинский: «...пчели сладкий мед собирают» (10), Феофилакт Лопатинский: «...сладкий мед сочиняющий» (Быкова,
289), Тредиаковский: «...пчела слаткий мед собирает» (I, 14),
Сумароков: «...потребно в сладкий мед» (I, 334). Можно предпо­
лагать, что в данном случае Ломоносов опирался не на очень
старую традицию.
На усвоение относительно новых в.еяний указывает еще один
отрывок из Ломоносова:
Сладкой думой без кручины
Веселится голова.
Сей забавой наслаждаюсь,
Нектарем сим упиваюсь...
(U)

94

Представление о сладости меда было настолько прочным, что
яри упоминании меда в контекст проникало упоминание чего-тосладкого (наряду с медом). Подобная традиция сформировалась
на основе пересказывания мест из Библии. Даниил Заточник:
«...глас твои сладок и образ твои красен, мед истачают устнотвои» (Памятники II, 392). Гавриил Бужинский: «Сладко бяше
воспоминати израилтяном землю, текущую медом и млеком...»
(240). Можно привести огромное количество примеров с древ­
ности и до XVIII в. включительно. Пожалуй, только в XVII в.
сладость стала часто упоминаться не обязательно при пересказе
библейской цитаты о меде. У Симеона Полоцкого: «...Иисуса пресладкаго, яко сот меда, изъял есть...» (II, 173 об.), «...яко пчела­
ми от цветов сладкий мед, тако нами от его учения сладкое уте­
шение» (I, 402). В интермедии:
Паче медовова усладихся сота.
Сладкая будут словеса из рота.
(РРД II, 280)

В элегии Стефана Яворского:
Идите от моих, любезны книги, рук,
Из коих почерпал я сладости наук,
Идите, и других умы уже питайте,
И в них сладчайший свой вы нектар изливайте.
(III, 138)

Именно с такими внебиблейскими связями слов «мед» и
«сладкий» мы встречаемся в поэзии Ломоносова. Привычные
средства изложения — старые, но не устарелые, и более новые,
но не режущие слух новизной — вот основа ломоносовской поэти­
ческой речи.
Новейшие литературные традиции конца XVII — начала
XVIII в. играли активную роль преимущественно в области ли­
тературно-жанровых
представлений
Ломоносова.
Например,,
и после «Стихов на туясок» употребление хлесткого просторечно­
го, бытового слова или выражения постоянно связывалось у Ло­
моносова с концовкой произведения «среднего» жанра — басни,
эпиграммы, шутливого послания или элегического стихотворения,
но никогда не оды. «За грош один купить капусты л нить
кочан» — заключительная фраза эпиграммы на Шишкина (407).
«Стократ полезнее твоих нескладных врак» — конец сатирическо­
го стихотворения «К Пахомию» (658). «...Везде в своем дому.
Не просишь ни о чем, не должен никому» — окончание элегиче­
ских «Стихов, сочиненных на дороге в Петергоф...» (736).
Такие стихотворения вовсе не были составлены только из:
просторечной и бытовой лексики. Даже в кратких «Стихах на
туясок» в середине отмечены славянизмы: «Егда... ясти...». Или,
например, эпиграмма «Злобное примирение» содержала в середи95

не совсем не просторечные строки:
А ныне объявил любовь ему и верность,
Дабы Пробиновых хвалу унизить од,
Которы вознося российской чтит народ.
Чего не можеш ты начать, о зависть злая,
Но истина стоит недвижима святая.
Тем не менее эту эпиграмму завершали совершенно простореч­
ные выражения:
3 дружись с сей парочкой: кто хочет с ними знатен,
Тот думай, каково в крапиву испражнятся.
(660)

Начало стихотворных произведений тоже имело жанровое
значение. Напомним, что «Стихи на туясок» начинались словами
«Услышали мухи...». Самое первое слово (глагол в прошедшем
времени и третьем лице) означало, что перед нами сочинение
«среднего» жанра, повествование о некоей истории, преимуще­
ственно обыденной. Ср. позднее: «Случились вместе два астроно­
ма в пиру»,— глаголом в прошедшем времени и третьем лице на­
чиналась юмористическая притча о Копернике и Птоломее (695).
«Надела на себя Свинья Лисицы кожу»,—глаголом в той же
форме начиналась басня (737). «Женился Стил...» — начиналась
эпиграмма (211).
Нередко в ломоносовских баснях, притчах, эпиграммах и пр.
глагол уступал свое первое место, но всегда оставался в первой
строке, во всяком случае в первой фразе. Начала некоторых эпи­
грамм: «Я мужа бодраго из давних лет имела» (543), «С Сотилом — что за вздор? — Аколаст примирился!» (659), «Мышь не­
когда, любя святыню, оставила прелестной мир» (769). Глагол
в той же форме стоял в начале переводов и вольных переложе­
ний Ломоносова: «Лишь только дневный шум замолк, па дел
пастушье платье волк» (188, басня Лафонтеыа), «Ночною темно­
тою покрылись небеса» (190, анакреонтическое стихотворение),
«Я долго размышлял и долго был в сомненье» (645, из сатиры
Клавдиана). Глагол в прошедшем времени и третьем лице в на­
чальной фразе стихотворного произведения служил сигналом
определенного жанра — басни, эпиграммы, шуточного или элеги­
ческого стихотворения.
В произведениях «высоких» жанров Ломоносов начинал изло­
жение, как правило, уже в настоящем времени. Правда, редко,
it единичных одах, торжественных «надписях» и драматических
монологах, речь тоже начиналась с глагола прошедшего времени
третьего лица. Но здесь Ломоносов сразу же переходил на на­
стоящее время. Глагол прошедшего времени лишь кратко вводил
в обстановку. Таковы, например, начала двух од:
Восторг внезапный ум пленил,
Ведет на верьх горы высокой...
(16)

96

Уже врата отверзло лето,
Натура ставит общий пир...
(103)

В общем, глагол третьего лица прошедшего времени верно
служил Ломоносову началом произведений «средних» жанров,
как это и было принято с конца XVII — начала XVIII в.
Зато в области реальных (а не жанрово-литературиых) пред­
ставлений новейшие формы их выражения использовались Ломо­
носовым с гораздо меньшей определенностью и охотой. Можно
привести лишь отдельные, разрозненные факты. Например,
в представлении о напасти как беде была утеряна старая допол­
нительная звуковая ассоциация «напасть — впасть», но продол­
жилось развитие этого представления в сторону пространствен­
ную: напасть мыслилась как бедственное падение вниз. Так,
в трагедии «Тамира и Селим» слово «напасти» употреблялось в
следующем контексте:
Мамай повержен был внезапно под ногами.
И ближним потряслись падением древа.
...Он... вскричал: «Теперь спасите от напасти!»
(354—355)

Напастью здесь названо не только поражение Мамая, но и его
физическое падение под ноги и падение деревьев тоже.
Или пример из поэмы «Петр Великий»:
Извне коль многий напасти окружают:
Потопы, бури, мор, отравы, вредный гад-,
Трясение земли, свирепы звери, глад,
Падение домов и жрущие пожары,
И град, и молнии гремящие удары,
Болота, лед, пески, земля, вода и лес
Войну с тобой ведут и высота небес.
(731)

Напасти-беды связывались, кроме всего прочего, с падением, по­
гружением, ползанием и пр.
Самый частый в сочинениях Ломоносова синоним меда —
нектар — стал наиболее употребимым в литературе именно с пер­
вой трети XVIII в. Тут Ломоносов тоже следовал новейшей
манере.
То же с эпитетом «сладчайший» — «сладчайший нектар» (83).
С начала XVIII в., не раньше, в литературе появились словосо­
четания с определением — прилагательным в превосходной сте­
пени: «...сладчайшая медоточная струя» —в письмовнике начала
XVIII в. (Пекарский, 181). Такую новомодную форму употреб­
лял, например, Стефан Яворский: «... собирал еси мед сладчай­
ший», «мед, вещь сладчайшую», «сладчайший нектар» (Чистович, 142; Яворский I, 182; III, 138). У Сумарокова «различныя
цветы сладчайший произносят дух» (I, 256—257). И здесь у Ло­
моносова налицо использование новейшего средства.
4

Заказ № 3222

97

Один раз в «Кратком руководстве к риторике» у Ломоносова
сказано: «...меда сладчайшая» (VII, 139. Превосходная степень
прилагательного выступила в качестве сравнительной степени).
Столь пышная форма прилагательного в словосочетании с медом
употреблялась издавна, но редко: «...сладчаиша паче меда и
сота» — в «Физиологе» (Карнеев, 30), «...медвена сладчайпш
сота» — в «Сказании о Леонтии Ростовском» (Древнерус. преда­
ния, 131), «...меду суть сладчяйши»—у Иоанна Златоуста
(ВМЧ, 418). Это словосочетание можно встретить в первой поло­
вине XVII в.: «Что убо сладчайше медвеных сотов?» (Былинин,
33). Особенно же часто такая форма стала использоваться с
конца XVII в. и в первой трети XVIII в.— в стихах и «орациях»
Кариона Истомина: «Словеса его сладчаиша зде сота...», «слад­
чайшая паче меда и сота» (Браиловский, 334, 472), в переводных
сочинениях: «...истинный мед и... манна небесная, ея же ничто
же суть сладчайшее» (Панченко, 337), в лирических песнях
книжного происхождения: «Адамант дражайший, паче меда
сладчайший» (Позднеев, 59), в проповедях Димитрия Ростовско­
го: «Гласе... паче меда сладчайший!», «досяже тем сладчайшия
паче меда и сота сладости» (III, 29, 73), в проповедях Гавриила
Бужинского: «...вкушение сладчайшее... всяку амбросию и нектар
превишающею» (241). Писатели первой трети XVIII в. проявили
явное пристрастие к слову «сладчайший». Отражение этого явле­
ния обнаруживается и у Ломоносова.
Но в пределах представлений о меде пополнение новым не
было активным, а чаще как бы сквозило через старое. Вот ти­
пичный пример. Представление о сладости меда косвенно выра­
жалось в литературе в форме противопоставления меда чему-то
заведомо горькому — желчи, полыни, яду и пр. Древней, библей­
ской являлась форма противопоставления — сладко, а потом
горько, например, в одном из посланий XIII в.: «...мед бо каплет
от уст ея, а после же горчае золчи и чемери» (желчи и яда)
(Памятники XIII, 456. Ср. Притчи Соломона, гл. 5). И в первой
трети XVIII в. такие «днесь — после» нередки: «Друг... днесь
медоточны слова веема сеет, утро желчью оное содеет», «в очах
медом зрится, посем желчь явится» (Позднеев, 63, 71).
Другой вариант противопоставления — вместо меда горечь —
тоже был старым. Он встречался в фольклоре: «Сытою поливано, сытою медовою — слезою горючею...» (Киреевский. Собра­
ние, 66), в «Пчеле»: «...и мед пелынем ся творит» (Розанов, 48).
И конечно, дожил до XVIII в., например до проповедей Стефана
Яворского: «Воинская школа есть едина горесть, меду там
не найдешь, одна только полынь» (Чистович, 110). Применялись
и иные варианты противопоставления меда горечи, в том числе
и в фольклоре, когда мед и горечь мыслились насильственно
смешиваемыми,— известная пословица о ложке дегтя в бочке
меду, восклицание Стефана Яворского: «О меда, горькими слеза­
ми раствореынаго!» (I, 186) и др. Но все эти варианты не нашли
отражения у Ломоносова.
98

Ломоносов, конечно, тоже противопоставлял мед и горечь:
«...меде желчию вкусом разнится», «горькая желчь» (VII, 32, 56).
Но противопоставил их несколько иначе: «Льстивый человек мед
на языке, яд в сердце имеет» (VII, 207). В этом высказывании
мысль сложнее, чем в предыдущих примерах: мед и горечь под­
разумеваются существующими одновременно, соседствующими,
но несмешивающимися. Подобные афоризмы были характерны
именно для писателей первой трети XVIII в., а раньше, пожа­
луй, не употреблялись. Димитрий Ростовский: «В устах мед,
в сердце желчь» (V, 34 об.). Стефан Яворский: «...мед в устах,
а в сердце желчь прегорькую носят» (I, 183). Антиох Кантемир:
«Мед держи на языке, а желчь всю прячь в грудях» (I, 89).
Переводный афоризм: «Под медом желчь» (Символы, 20). Посло­
вица в оформлении XVIII в.: «Злые мед во устах носят, а яд
всякому приносят» (Собрание, 111). Ломоносов в данном случае
следовал стилю мышления и форме выражения XVIII в., а не
более ранней традиции, но делал это нерезко, использовал невы­
зывающе новую форму.
Остальные случаи были еще менее определенны по своей
внешней новизне. Так, Ломоносов нередко выражал ассоциацию
«пить мед» или «быть напоенным медом»: «...сладкую росу
пьют» (VII, 133), «нектарем сим упиваюсь» (11), «нектар пьет»
(34), «медом напоенны» (67), «сотом напоенны» (218), «нектар
лить» (795). Неожиданно оказывается трудным определить
ориентацию Ломоносова из-за редкости подобных выражений в
доломоносовской литературе и фольклоре. Но все-таки если в
старинной русской литературе эти выражения о природном меде
совершенно не употреблялись, то в первой трети XVIII в. уже
можно найти подходящий пример в одной из пьес: «Аз тя напоих сладка от камене меда» (РРД IV, 310). Значит, Ломоносов
и тут тяготел, кажется, больше к новому, чем к старому.
Употреблял Ломоносов и форму «лить мед»: «...пролейся,
меда сладость» (34), «нектар лей» (83). Подобные формы ис­
пользовались в литературе издавна и вплоть до XVIII в. без осо­
бых новаций: в XII в.—«мед проливаем» (Срезневский IV, 229),
в XV в.—«и пролияся мед» (Стефанит, 98), в XVII в.—«соту
медвеному пролившуся» (Тарковский, 83) и т. д. На этом фоне
у Ломоносова не совсем обычно употребление повелительного
наклонения глаголов — «пролейся», «лей». Но именно это нахо­
дит параллель в стихотворении Стефана Яворского, не раньше:
«...нектар изливайся» (III, 138). И здесь можно ощутить какоето воздействие новой тенденции, но нечеткое. В целом судьба
представлений, отразившихся в «Стихах на туясок», знамена­
тельна: и в дальнейшем творчестве Ломоносова формы их выра­
жения неохотно поддавались влиянию XVIII в.
Теперь мы можем оценить значение «Стихов на туясок».
Молодой Ломоносов искал свой путь поэтического выражения
представлений. Он отбирал не слишком устаревшие, но и не
слишком новомодные литературные средства. Хотя в ранних
99

4*

«Стихах на туясок» это стремление к стилистически «средней»
сфере проявилось и не так последовательно, как позднее, но эти
непритязательные «Стихи» живо ознаменовали начало нового от­
ношения к литературным традициям. Поэтому они запомнились
современникам, поэтому их переписывали, поэтому они дошли
до нас.
1

Особенно содержательны исследования: Моисеева Г. Н. Ломоносов и
древнерусская литература. Л., 1971; Морозов А. А. М. В. Ломоносов: Путь к
зрелости. 1711—1741. М.; Л., 1962; Воскресенский Г. Ломоносов и Московская
славяно-греко-латинская академия: (К 125-летней годовщине Ломоносова).
М., 1891; Будилович А. С. Ломоносов как писатель. СПб., 1871.
2
О фольклорных, библейских и литературных традициях в творчестве
Ломоносова см., напр.: Русская литература и фольклор: (XI—XVIII вв.). Л.,
1970. С. 118 и ел. (разд. написан Ю. В. Стенником. Здесь же литература
вопроса); Солосин И. И. Отражение языка и образов св. писания и книг
богослужебных в стихотворениях. Ломоносова // ИОРЯС. 1913. Кн. 2. С. 238—
293; Покотилова О. Предшественники Ломоносова в русской поэзпи XVII и
начала XVIII столетия // М. В. Ломоносов. 1711—1911: Сб. ст./Под ред.
В. В. Сиповского. СПб., 1911. С. 66—92.
3
Роль ассоциаций для создания художественного изображения раскры­
вается в трудах А. А. Потебни. См.: Пресняков О. П. Поэтика познания и
творчества: Теория словесности А. А. Потебни. М., 1980. Одна из важнейших
работ последнего времени об ассоциативности: Лихачев Д. С. К специфике
художественного слова // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1979. № 6. С. 509—
512. Одна из первых значительных работ об ассоциативности в творчестве
древнерусского писателя: Виноградов В. В. Наблюдения над стилем Жития
протопопа Аввакума // Русская речь: Сб. ст./Под ред. Л. В. Щербы. Пг., 1923,
Т. 1. С. 217—293.
4
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1959. Т. 8. С. 7. Да­
лее ссылки на этот том — в тексте с указанием страниц. При ссылке на
другие тома этого издания указываются том и страницы.
5
Список условных сокращений см. в конце примечаний к статье.
6
Поликарпов Ф. Лексикон треязычный. М., 1704. Л. 62.
7
Словарь русских народных говоров. Л., 1972. Вып. 8. С. 275.
8
Из латинской «Риторики» 1733—1734 гг. своего академического пре­
подавателя Порфирия Крайского Ломоносов уже знал, что «способ выраже­
ния разделяется на стили, или характеры речи» и что «способ выражения
мыслей разделяется на стиль высокий, средний и низкий» (Цит. по кн.:
Вомперский В. П. Стилистическое учение М. В. Ломоносова и теория трех
стилей/Пер. с лат. Е. П. Тверковкиной. М., 1970. С. 201.
9
В эпиграмме Марциала муравей не «гулял» и не «увязал ногой», а все­
го лишь ползал:
Ползал пока муравей в тени Фаэтонова древа,
Капнул янтарь и обвил тонкое тельце его (Марциал Марк Валерий,
Эпиграммы/Пер. с лат. Ф. Петровского. М., 1968. С. 170).
10
История русской литературы: В 10 т. М.; Л., 1941. Т. 3, ч. 1. С. 19.
Разд. написан Д. К. Мотольской.
Список сокращений
Бессонов I, И — Бессонов П. Калеки перехожие: Сб. стихов. М., 1861. Т. 1;
1864. Т. 2, вып. 6.
Библия — Библия. М., 1663. Указываются листы издания.
Браиловский — Браиловский С. Н. Один из пестрых XVII столетия. СПб.,
1902.
Бужинский — Бужинский Г. Проповеди/Изд. Е. В. Петухов. Юрьев, 1901.
Быкова —Быкова Т. А., Гуревич М. М. Описание изданий гражданской пе­
чати: 1708 — январь 1725 г. М.; Л., 1955.

100

Вылинин — Былинин В. К. Стихотворные «Предисловия многоразличны» в
рукописях первой половины XVII в. // Зап. Отд. рукописей Гос б-ки
СССР им. В. И. Ленина. М., 1983. Вып. 44.
В. П. VII, Х — В. П. Слова Стефана Яворского, митрополита рязанского и
муромского // Тр. Киев, духовной акад. 1874, июль; октябрь.
Вирши —Вирши: Силлабическая поэзия XVII—XVIII вв. м., 1935. Тексты
соч. Симеона Полоцкого подгот. Я. Л. Барсков.
ВМЧ — Великие минеи четий, собранные всероссийским митрополитом Макарием. СПб., 1868. На сентябрь, дни 1—13. Указываются столбцы из­
дания.
Даль II, III — Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка*
В 4 т. М., 1955. Т. 2 - 3 .
Димитрий II, III, IV, V — Димитрий Ростовский. Собрание разных поучи­
тельных слов и других сочинений. М., 1786. Ч. 2—5. Указываются ли­
сты издания.
Древнерус. предания — Древнерусские предания: (XI—XVI вв.). М., 1982.
Езоп — Езоповы басни с нравоучением и примечаниями Рожера Летранжа/
Пер. С. Волчкова. СПб., 1747.
Еремин XII, XIII —Еремин И. П. Литературное наследие Кирилла Туровско­
го // ТОДРЛ. М.; Л., 1956. Т. 12; 1957. Т. 13.
Жмакин — Жмакин В. И. Митрополит Даниил и его сочинения. М., 1881.
Отд. прил.
Загадки — Загадки/Изд. подгот. В. В. Митрофанова. Л., 1968.
Изборник — Изборник 1076 года/Изд. подгот. В. С. Гольгщепко, В. Ф. Дуб­
ровина, В. Г. Демьянов, Г. Ф. Нефедов. М., 1965.
Истрин — Истрин В. М. Хроника Георгия Амартола в древнем славяно-рус­
ском переводе. Пг, 1920. Т. 1.
Кантемир I, II — Кантемир А. Д. Сочинения, письма и избр переводы/Под
ред. В. А. Ефремова. СПб., 1867. Т. 1; 1868. Т. 2.
Карнеев — Кар нее в А. Физиолог. СПб., 1890.
Киреевский. Песни — Киреевский П. В. Песни: Новая серия. М., 1911. Вып. 1.
Киреевский. Собрание.— Киреевский П. В. Собрание народных песен: Запи­
си П. И. Якушкина/Подгот. текстов 3. И. Власовой. Л., 1983. Т. 1.
Магницкий — Магницкий Л. Арифметика, сиречь наука числителная М
1703.
'
*'
Максим I, III — Максим Грек. Сочинения. Казань, I860. Ч. 1; 1862, Ч. 3.
Мал. жанры — Малые жанры русского фольклора: Пословицы, поговорки,
, загадки: Хрестоматия/Сост. В. Н. Морохин. М., 1979.
Минея — Минея служебная. М., 1692, на октябрь. Указываются листы. Имен­
но из этого издания юный Ломоносов переписывал тексты.
Морозов — Морозов П. Феофан Прокопович как писатель: Очерк из истории
русской литературы в эпоху преобразования. СПб., 1880.
Народнопоэт. сатира — Народнопоэтическая сатира/Подгот. текста Д. М. Мол­
давского. Л., 1960.
Орлов — Орлов А. С. Сборник Златоуст и Торжественник. СПб., 1905.
Памятники XI—XII, XII, XIII, XIV—XV, XV — Памятники литературы Древ­
ней Руси. Кн. 1: Начало русской литературы: XI — начало XII в М
1978; кн. 2: XII век. М., 1980; кн. 3: XIII век. М., 1981; кн. 4: XIV —се­
редина XV в. М., 1981; кн. 5: Вторая половина XV в. М.,1982.
Памятники СРЛ III, IV — Памятники старинной русской литературы/Подгот.
А. Н. Пыпин. СПб., 1862. Вып. 3 - 4 .
Панченко — Панченко А. М. «Златое иго супружества» и его источник
ТОДРЛ. М.; Л., 1979. Т. 37.
Пекарский — Пекарский П. Наука и литература в России при Петре Вели­
ком. СПб., 1862. Т. 2.
Перетц — Перетц В. Н. Историко-литературные исследования и материалы.
СПб, 1900. Т. 1, ч. 1.
Шсш — Ш с т та романеи украшських поет1в в двох томах. Кшв, 1956. Т. 1.
Позднеев — Позднеев А. В. Рукописные песенники XVII—XVIII вв.: (Из
истории песенной силлабической поэзии) // Учен. зап. Моск. гос. заоч­
ного пед. ин-та. М, 1958. Т. 1.
101

Понырко — Понырко II. В. Выговское силлабическое стихотворство//ТОДРЛ.
Л., 1974. Т. 29.
Пословицы — Пословицы, поговорки, загадки в рукописных сборниках
XVIII—XX вв./Изд. подгот. М. Я. Мельц, В. В. Митрофанова, Г. Г. Ша­
повалова. М.; Л., 1961.
Посошков — Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочи­
нения/Под ред. Б. Б. Кафенгауза. М., 1951.
Прокопович — Прокопович Ф. Слова и речи... СПб., 1760. Ч. 1.
Пролог — Пролог. М., 1718. На декабрь — февраль. Указываются листы. Этим
изданием пользовался Ломоносов в юности.
ПСРЛ — Полное собрание русских летописей. СПб., 1911. Т. 22. Хронограф
1512 г.
Розанов — Розанов С. П. Материалы по истории русских Пчел. СПб., 1904.
РРД II, IV, V — Ранняя русская драматургия: (XVII —первая половина
XVIII в.). Кн. 2: Русская драматургия последней четверти XVII и на­
чала XVIII в. М., 1972; кн. 4: Пьесы столичных и провинциальных теат­
ров первой половины X V I I I B . M., 1975; кн. 5: Пьесы любительских теат­
ров. М., 1976.
РИБ — Русская историческая библиотека. Л., 1927. Т. 39: Памятники исто­
рии старообрядчества XVII в./Под ред. Я. Л. Барскова и П. С. Смирнова.
Кн. 1, вып. 1. Указываются столбцы издания.
Рус. баллада — Русская баллада/Под ред. В. И. Чернышева. М., 1936.
Рус. спллаб. поэзия — Русская силлабическая поэзия XVII—XVIII вв./Подгот. текстов А. М. Панченко. Л., 1970.
Сахаров — Сахаров И. П. Песни русского народа. СПб., 1839. Ч. 4.
Символы — Символы и емблемата... Амстердам. 1705.
Симеон I — Симеон Полоцкий. Обед душевный. М., 1681. Указываются листы
издания.
Симеон II — Симеон Полоцкий. Вечеря душевная. М., 1683. Указываются
листы издания.
Симони — Симони П. Старинные сборники русских пословиц, поговорок, за­
гадок и проч. XVII—XIX столетий. СПб., 1899. Вып. 1.
Словарь — Словарь русского языка XI—XVII вв. М., 1982. Вып. 9.
Слово — Слово о полку Игореве/Подгот. текстов Л. А. Дмитриева и Д. С. Ли­
хачева. Л., 1967.
Собрание — Собрание 4291 древних российских пословиц. М., 1770.
Срезневский II.— Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусско­
го языка. М., 1958. Т. 2.
Срезневский LV — Срезневский И. И. Сведения и заметки о малоизвестных
или неизвестных памятниках. СПб., 1874. Вып. 55—65.
Стефанит — Стефанит и Ихнилат: Средневековая книга басен по русским
рукописям XV—XVII веков/Изд. подгот. О. П. Лихачева, Я. С. Лурье.
Л., 1969.
Сумароков I, VI, VII — Сумароков А. П. Полное собрание всех сочинений...
М., 1787. Ч. 1, 6, 7.
Тарковский — Тарковский Р. Б. Старший русский перевод басен Эзопа и
переписчики его текста: (Спецкурс). Л., 1975.
Тредпаковский I, II — Тредиаковский В. К. Сочинения и переводы как сти­
хами, так и прозою: В 2 т. СПб., 1752.
Усп. сб.— Успенский сборник XII—XIII вв./Изд. подгот. О. А. Князевская,
В. Г. Демьянов, М. В. Ляпон; Под ред. С. И. Коткова. М., 1971. Указы­
ваются страницы и столбцы издания.
Чистович — Чисто вин И. А. Неизданные проповеди Стефана Яворского // Хри­
стианское чтение. 1867, июль.
Шейн — Шейн П. В. Великорусе в своих песнях, обрядах, обычаях, верова­
ниях, сказках, легендах и тому подобное. СПб., 1888. Т. 1, вып. 1.
Яворский I, III —Яворский С. Проповеди. М., 1804. Ч. 1; 1805. Ч. 3.

102

А. И. Сазонова
ОТ РУССКОГО ПАНЕГИРИКА XVII в.
К ОДЕ М. В. ЛОМОНОСОВА
Об оде Ломоносова, ее патриотическом пафосе, «парящем сти- /ле», ораторской установке написано немало *. В то же время не
до конца проясненными остаются исторические корни ломоносов­
ской оды, глубокое своеобразие которой состоит в том, что она
сформировалась под перекрещивающимся воздействием двух
культурных традиций — национально-панегирической и западно­
европейской. На связь Ломоносова с русской виршевой поэзией
XVII —начала XVIII в. впервые указал А. И. Соболевский2,
затем О. Покотилова установила общность отдельных тематиче­
ских и образных мотивов в одах Ломоносова и в поэзии его
предшественников3. И все же исследованиям ломоносовской оды
еще недостает исторической ретроспекции.
Задача настоящей статьи состоит в том, чтобы обратить вни­
мание на неизученные аспекты национальной литературной тра­
диции в творчестве Ломоносова. "Связь между панегирическими
жанрами и ломоносовской одой покоится на более широких осно­
ваниях, чем общность отдельных тем и стилистических призна­
ков. Их близость обусловлена многими общими конструктивными
принципами, имеющими опору в государственной идеологии,
условиях и самих основах творчества писателей — панегиристов
и одописцев, в особенностях литературного развития на пути
перехода от барокко к классицизму.
Развитие панегирической литературы связано с формирова­
нием российского абсолютизма и той культурной перестройкой,
под знаком которой прошел XVII в. Правление Алексея Михай­
ловича (1645—1676) явственно обнаружило, что дальнейший
прогресс России лежит на путях приобщения к западноевропей­
ской цивилизации. Русской литературой началось освоение евро­
пейской жанровой системы, сложившейся в эпоху Возрождения,
привились новые виды творчества — регулярная поэзия и драма­
тургия. В истории русской литературы можно указать точную
дату зарождения похвальной оды: 1656 г., когда никому не из­
вестный еще белорус, скромный монах Симеон Полоцкий явился
вместе со своими учениками-отроками из родного города Полоцка
в Витебск, чтобы приветствовать пришедшего «от Востока» рус­
ского царя как освободителя белорусских земель4. Стихи его
пришлись по вкусу первому русскому монарху-западнику, и тог­
да впервые в Московском государстве появилась должность при­
дворного поэта, а вместе с нею и обычай украшения панегириче­
скими произведениями важнейших государственных, светских и
церковных праздников. Симеон Полоцкий, Сильвестр Медведев и
Карион Истомин последовательно сменяли друг друга на попри­
ще придворной поэзии. В их творчестве представлены все разно103

видиости панегирических жанров, которые существовали в
школьной риторике и поэтике.
В XVIII в. в творчестве В. К. Тредиаковского, М. В. Ломоно­
сова, А. П. Сумарокова и других поэтов панегирическая функция
перешла к похвальной, торжественной, комплиментарной оде.
Приуроченные к знаменательным событиям в жизни царской
семьи и государства, оды продолжили традицию окказиональной
поэзии. Но в отличие от панегириков ода получила твердую жан­
ровую форму. Ее критерием стала так называемая одическая
строфа — десятистрочие с определенной системой рифмовки
(abab ccd eed),— появившаяся впервые во Франции. В сочета­
нии с четырехстопным ямбом она придала оде Ломоносова облик,
принципиально отличавший ее от силлабических панегириков:
«...четырехстопный ямб, созданный Ломоносовым еще в Герма­
нии, укрепится, окончательно установится в роли метрического
языка оды» 5.
Оды Ломоносова и предшествующая им панегирическая лите­
ратура имели четкую политическую ориентацию. Эти жанры от­
вечали прогрессивным тенденциям исторического развития Рос­
сии. В них выразился пафос формирования русской нации и Рос­
сийской империи как империи нового типа, становления и
утверждения русской национальной культуры. Характерной
идеологической чертой панегирика и оды является оптимизм ми­
ровосприятия их авторов. Эти жанры выдвинули на одно из пер­
вых мест патриотическую тематику, в них прививались понятия
гражданского долга и общего блага нации. Панегирик и ода ока­
зались именно такими жанрами, в которых поэт получил воз­
можность влиять на формирование общественного мнения в
принципиально важных для прогресса страны вопросах. Те со­
циальные и культурные условия, в которых функционировали
панегирик и ода в России, существенно повлияли на статус этих
жанров, повысив их идеологическую значимость.
В России панегирики адресовались, главным образом, лицам,
наиболее тесно связанным с государственной, политической и
общественной жизнью страны6. Поэтому сферой этой литерату­
ры никогда не была частная жизнь. В то время, например, как
Сильвестр Медведев и Карион Истомин убеждали царевну-прави­
тельницу Софью учредить в Москве высшее учебное заведение
(академию), преподнося эти идеи в форме изысканных восхвале­
ний «мудрости» (основаны на семантической игре с именем адре­
сата), их старший современник в Нидерландах Биллем Годсхалк
ван Фоккенброх пел «хвалебную оду... вязальщице чулок» 7; дру­
гой нидерландский поэт Симон ван Бомонт посвятил «привет­
ственную оду» поэтессе Анне Румер «на ее переезд в Зеландию
лета 1622» 8.
Существует прямая связь между успехами петровских начи­
наний и стихией панегиризма. К. А. Синибальди мотивировал,
например, создание своей оды на взятие Петром I Азова в
1696 г. следующим образом: «Слава славных побед, одержанных
104

оружием дерзостным пресветлейптаго царя и великаго князя мос­
ковская, государя милостившейшаго, удивлением наполнила всю
Европу, а особо целую Италию, призвав всех стихотворцев к сим
нынешним радостям»9. Другой иностранец — член Берлинского
научного общества, македонец из Наусы Анастасий Михайлов —
заметил, что подвиги Петра «чрез себя сама толико слышна суть,
что ежели хто оная не хвалит или не хотел бы хвалить, воисти­
ну оны человек глухой по сказанию мудраго поеты Пиндаруса» 10.
Общественная программность осталась направляющей тенден­
цией в развитии ломоносовской оды. В нее вошли многие темы
панегирической литературы — величия русского государства, его
военного могущества, роста международного престижа России,
просветительских преобразований. В торжественной, похвальной,
комплиментарной оде Ломоносов выразил с огромной силой лири­
ческого чувства целую систему национально-патриотических
идей. Главный предмет его од— дела государства, царь же яв­
ляется лишь их олицетворением. Насколько этикетно условен
образ монарха у Ломоносова, убеждает ода «Первые трофеи...
Иоанна III», посвященная победе русских над шведами в битве
под Вильманстрандом (1741). В ней под видом Орла, терзающего
шведского Льва, изображен десятимесячный император Иоанн
Антонович. Ясно, что он не мог быть лично причастен к этой
победе, и упоминание «Иоаннова меча» — следствие риториче­
ской разработки темы.
Как жанры окказиональные, панегирик и ода создавались по
конкретному поводу, и в основе их лежали реальные собы­
тия (восшествие на престол очередного монарха, военные триум­
фы, дни рождений, бракосочетаний и т. д.). Но развертывание
темы подчинялось правилам риторики. Здесь мы подходим
к другому важному аспекту преемственности этих жанров.
В. Г. Белинскому принадлежит точное наблюдение, хотя и выра­
женное со свойственной его времени негативной оценкой ритори­
ки: поэзия Ломоносова «выросла из варварских схоластических
риторик духовных училищ XVII в.» и . Действительно, Ломоно­
сов и его предшественники воспитывались на риторике. С ее тео­
рией они познакомились в Киево-Могилянской коллегии и Сла­
вяно-греко-латинской академии. Нормативные правила риторики
предусматривали «жесткую связь между назначением текста, ха­
рактеристиками коммуникативного акта и предметом речи, с од­
ной стороны, и риторическими средствами —с другой. Системе
подобных правил приписывается универсальная значимость» 12.
Поэтому риторика перерастала значение образовательной дисцип­
лины, предлагавшей теорию ораторской речи, и становилась сти­
лем художественного мышления, универсальным принципом
творчества.
Риторикой! задавалось предметное членение текста со всеми
деталями его риторической разработки. Механизм действия рито­
рического принципа как организующего текст произведения осу105

ществляется следующим образом: понятие, тема, идея, состав­
ляющие «материю» сочинения, сопрягаются с другими понятия­
ми, темами и идеями на основе так называемых общих ритори­
ческих мест, которые систематизированы в «Риторике» М. В. Ло­
моносова. Задача писателя состояла в том, чтобы максимально
полно провести через риторическую парадигму свой предмет.
Риторически организованный текст представлял собой своего
рода «морфологию идей» (выражение В. В. Виноградова) —
комплекс понятий, соединенных системой стандартных, типиче­
ских связей.
В иерархическом подчинении у риторики находилось не толь­
ко красноречие, но также стихотворство и драматургия. Ломоно­
сов не делал принципиального различия между прозой и поэзией,
считая, что они «общую материю» имеют, «ибо об одной вещи
можно писать прозою и стихами»13. Учение о красноречии,
писал он, «до прозы и до стихов касается» (VII, 97). Изложе­
ние теории ораторской речи Ломоносов иллюстрировал примера­
ми из своих од. Подчинение оды универсальному для творчества
принципу имело свои последствия: она сближалась с другими
жанрами — проповедью и драматургией. «Епиникион» Феофана
Прокоповича — своего рода стихотворная параллель к его ора­
торскому сочинению «Панегирикос, или Слово похвальное...».
Несомненные переклички обнаруживаются между «Панегирикосом» Феофана и знаменитой одой Ломоносова «на взятие Хотина
1739 года». Описание бегства шведов Феофан сопровождает тира­
дой: «Где гордость, где кичеыие о своей храбрости, где презорство первое, им же вся народы яко безсилныя презираху?» 14.
В сходных выражениях, организованных по такой же синтакси­
ческой модели, писал Ломоносов об отступающих турках:
Где ныне похвальба твоя?
Где дерзость? Где в бою упорство?
Где злость на северны края?
Стамбул, где наших войск презорство?
(67)^

Не исключено, что кроме установленного ранее влияния милртарно-политической оды Гюнтера 1718 г. на хотинскую оду16
вдохновляющим образцом для нее послужило также «Слово по­
хвальное» Феофана Прокоповича. Отмеченное сходство с «Панегирикосом», доходящее вплоть до текстуального совпадения, обу­
словлено, возможно, строго определенными риторикой типами
«изображения страстей» и предусмотренными для них приемами
синтаксического расположения.
Риторической разработке подчинялись тематика, композиция,
отбор словесного материала и в панегирике, и в оде. Жанр па­
негирика характеризуется в «Риторике» Ломоносова следующим
образом: «Панегирик есть слово похвальное высокия особы, мес­
та или действия достохвалыюго. В похвале высокия особы пред­
лагаются похвальные жизненные свойства, которые она имеет».
106

И категории «жизненные свойства», на развертывании которой
строится описание восхваляемой персоны, разграничены «глав­
ные душевные свойства», «похвальные страсти, например, лю­
бовь, милосердие», «добродетели», «похвальные телесные свой­
ства, например, красота, сила», «приобретенные дарования, то
есть науки, богатство, слава и пр.» (VII, 70). Эти риторические
категории, определяя направления, по которым движется разви­
тие темы, управляли системой связи идейно-образных представ­
лений. Заданные риторическими правилами способы интерпрета­
ции темы приведены в соответствие с композиционными и сти­
листическими требованиями.
В композиции панегирика предусматривались следующие час­
ти: вступление, «предложение темы», «истолкование», «утвержение» (доказательство), заключение. В таких же категориях рас­
сматривалась композиция оды в учебниках поэтики17. Каждому
элементу предписывалась определенная содержательно-смысло­
вая и стилистическая функция.
Риторика устанавливала необходимое соответствие между
идейно-образными представлениями и словами, типами фразеоло­
гических сцеплений, синтактико-семантическими фигурами. Для
панегирика Ломоносов рекомендует стиль «важный», «великолеп­
ный», «приятный», «слов подлых и невежливых надлежит уда­
ляться, но такие употреблять, которые чести и достоинству похваляемыя особы приличны. Во всем сложении слова должно
употреблять замыслы, тропы, высокие и приятные фигуры...»
(VII, 71-72).
В силу универсального значения риторики те же риторические
принципы приходят в действие и в торжественной, похвальной
оде Ломоносова, имевшей с панегириками известное единство це­
лей, задач и тематики. В результате риторической разработки и
на основе общности функций и идеологии этих жанров между
ними не только установилась преемственность. В них отложилась
своеобразная «грамматика идей», а вместе с ней целый комплекс
«готовых формул», «общих мест» и соответствующей им симво­
лики и поэтической фразеологии. Понятие «общее место» полу­
чило в повое время негативный оттенок. Однако в словесности
риторического типа «общее место» «есть нечто абсолютно необхо­
димое, а потому почтенное» 18. «Общие места» в панегирике
и оде — я^анрах, связанных с государственно-патриотической те­
матикой,— относятся к топике официальной культуры, в которой
выразились определенные ценностные представления эпохи на­
ционального подъема.
Одна из главных тем, общая для панегириков и оды,— осмыс­
ление величия Русского государства. Это поэтическое описание
«протяженности России», ее необъятных просторов, Л. В. Пум­
пянский выделил в особый компонент, удачно, на наш взгляд,
обозначив его «империалыюй формулой» 19. Условная одическая
география у Ломоносова знает несколько ее разновидностей. Уже
в первой — хотинской — оде появляется формула четырех стран
107

света:
Чрез нас предел наш стал широк
На север, запад и восток.
На юге Анна торжествует...
В оде 1741 г. «империальная формула» обретает особую емкость,
благодаря синтаксической конструкции «от — до»:
От теплых уж брегов Азийских
Вселенной часть до вод Балтийских
В объятьи вашем вся лежит.
Литературное значение этой формулы в истории русской поэ­
зии определяется, по мнению Л. Пумпянского, тем, что она «оста­
лась сигнатурой национально-государственной темы Ломоносова»
и на пути от Ломоносова до Пушкина и Лермонтова ей суждено
было превратиться из «комплиментарного общего места в серь­
езный элемент русской политической поэзии» 20.
Установление истоков «империальной формулы» в поэзии
Ломоносова вызвало у Пумпянского некоторые затруднения, так
как у Ломоносова она появилась на год раньше, чем в стихах
современных ему немецких одописцев, служивших при импера­
торском дворе в Петербурге. Ученый возводит ее только к запад­
ноевропейской традиции жанра, отрицая существование ее в
русской силлабической поэзии.
Однако формула «протяжения России» имелась и в нацио­
нальной литературной традиции, представляя собою, по-видимо­
му, компонент, свойственный вообще панегирическому жанру.
В русской поэзии формула «протяжения России» встречается
уже у силлабистов. Симеон Полоцкий в первой московской дек­
ламации (1660) желает процветания русскому государству:
Царствуй, пресилсн, преславен повсюду,
где солнца запад и встает откуду!21
В «Гусли доброгласной» «империальную формулу» поэт выводит
из царского титула, включающего полный перечень подвластных
монарху «многих государств и земель».
В «Надписи на венец» царя Алексея Михайловича грек Паисий Лигарид применил формулу восточных и западных границ:
Начинает восходящее солнце от твоего царства,
Грядет западающее в твою паки сторону2Z.
В панегирике И. Копиевского «Слава торжеств» (Амстердам,
1700), посвященном покорению Азова Петром I, формула четы­
рех стран света проводит мысль о расширении пределов Русского
государства:
Государем севера, востока странами
есть и обладателем видите то сами:
В западе же морския пределы кончают,
ко югу Таврицыи врата начинают.
108

В стихах И. Максимовича на изображение государственного
герба России четыре страны света находятся под покровительст­
вом двуглавого орла:
Криле простер, объемлет всего мира конца
Север, юг, от востока аж до запад солнца23.

«Империальная формула» выражена здесь в синтаксической кон­
струкции «от — до». Именно в такой форме она предстает в
«Панегирикосе» Феофана Прокоповича: «Обыйди кто или паче
облети умом — начен от реки нашей Днепра до брегов Евксиновых на полудне, оттуду на восток до моря Каспийскаго или Хвалинскаго, даже до предел царства Персидскаго, и оттуду до далечайших пределов едва слухом ко нам заходящаго царства
Китаехинскаго, и оттуду на глубокую полунощь до Земли Новой
и до брегов моря Ледоватаго и оттуда на запад до моря Балтицкаго... Сия бо суть пределы монархи нашего» (Панегирическая
литература, 184).
Географическая формула «протяжения России» существовала
не только в ближайшей к Ломоносову поэтической традиции, но
и в литературе Древней Руси. В «Житии Александра Невского»,
в «Слове о погибели земли русской» (XIII в.) и др.
В трактовке темы России у Ломоносова Л. В. Пумпянский
наблюдает одну особенность, которую соотносит с петербургскояемецкой придворной поэзией, а именно то, что поэт «никогда
не называет по имени населяющие ее народы, хотя неоднократно
говорит о „многих'4 и о „разных" народах... „Многие народы1* ста­
нут сигналом ломоносовского стиля» 24. Здесь также можно при­
вести параллели из русской силлабической поэзии. В «Гусли
доброгласной» Симеон Полоцкий суммарно писал о народах Рос­
сии: «И дал ти роды многими владети» (156). Такое же обоб­
щенное определение, без этнографической детализации, встреча­
ется у Кариона Истомина: «Смотри чинов и гражданства//Кая
в нашем царстве странства...//Народов в них обычаи зри...»25.
Общей для Ломоносова и его предшественников была тема
идеального правителя с характерным для нее комплексом идеоло­
гических представлений и государственной символики. Разраба­
тывая ее с риторических позиций, поэты пользовались системой
готовых представлений о том, как следует изображать монарха.
Система эта располагала устойчивым запасом идей и форм.
Изображая царя как носителя государственной власти, поэты
настойчиво культивируют символику государственного герба Рос­
сии — двуглавого орла. Симеон постарался придать символике
орла, удовлетворявшей государственно-абсолютистским идеалам
и потому понравившейся царю, глубокое идеологическое обосно­
вание. Этой задаче он посвятил целиком одну из неизвестных ра­
нее московских декламаций26. Уподобление царя орлу — «Ты
еси, царю, орлу подобнейший, златокрылнейший» (л. 83) — име­
ет своим источником, как указал сам поэт, Книгу Ездры: «Мы
же последствуем орлим тем печатем в Ездре реченным». В ней
109

трехглавый орел символизирует три могущественных царства, ко­
торые, однако, доведут беззаконие до такой степени, что погубят
себя (3-я Книга Ездры, 12, 22—25). Поэт сумел так искусно
одухотворить библейскую образность новой семантикой, что от­
рицательное значение символа переменилось на положительное:
«Нам же ты, о царю, светлаго востока//Орел обновися быстрый,
без порока» (л. 87 об.). В трактовке Симеона Россия предстает
единственной и вечной евразийской наследницей трех великих
европейско-азиатских империй — Римской, Византийской и Пер­
сидской. Царь изображается защитником отечества: «Но ты,
о царю, царство и русския силы покрил еси крилы». Поэт на­
путствует: «Гряди златокрилне в парении силне» (л. 88 об).
Настойчиво повторяющееся в панегирике описание орла, смотря­
щего на солнце, связано с легендой, которая в эмблематических
сборниках символизировала созерцание бога. Еще большую вну­
шительность и импозантность символика орла приобрела в вели­
чественном панегирике Симеона Полоцкого «Орел Российский»
(1667). Барочной гиперболизацией создается образ космического
масштаба:
Глава ти небес самых достигает
простертость крилу весь мир покривает 27.
Начиная с Симеона Полоцкого символика орла станет в исто­
рии русской поэзии яркой приметой одического стиля вплоть до
предсмертного стихотворения Радищева «Осьмнадцатое столетие».
Она вошла в поэзию с уже готовыми, выработанными традицией
значениями. И только в пределах творчества Симеона эта симво­
лика получила идеологическое обоснование. В «Книге Вразумле­
ния умнаго зрения...» (1682) Кариона Истомина образ ПетраОрла испытал здесь явное воздействие «Орла Российского» Си­
меона Полоцкого. Стихи Кариона «Орле пресветлый, орле пречестыейший,//Над орлы орле славою первейший» и т. д.28 варьи­
руют текст Симеона: «Пресветлый Орле Российския страны, //
Честнокаменным венцем увенчанны,//Орле преславный, высоко
парящий, // Славою орлы вся превосходящий» 29.
Образ Орла как символ государства и царя — обязательный
атрибут всех жанров панегирической литературы петровского
времени. Символика борьбы двух орлов (польского и русского),
предложенная Сргмеоном Полоцким, была преобразована в духе
времени в победу Орла над геральдическим Львом (Швеция)
и анзынским змием (Турция). В песне о взятии Азова басурманы убегают от Орла, как от палящего огня30. В «Славе тор­
жеств» (1700) И. Копиевского «Змия Орел растерза двуглавый».
В пьесе «Божие уыичижителей» (1710), посвященной Полтавской
победе русских над шведами, Орел Российский «лву ногу хрому
творит» 31. Изображение орла, поражающего огненными стрела­
ми Льва Свейского,— излюбленная эмблема триумфальных врат
(Панегирическая литература, 146). Другая эмблема в их росписи
представляла орла защитником своего гнезда и призвана была
НО

символизировать заботу Петра I о «Российской державе», кото­
рую он «от нашествия вражия соблюденну творит и сию расши­
ряя... неизреченно прославляет» (там же, 145). Интересно, что
именно этот образ Ломоносов рекомендовал в «Риторике» писа­
телям, «если кто хочет похвалить славного владетеля, который
для пользы и благополучия своих подданных сносил великие тру­
ды», то следует изобразить «Орла, малых птиц хранителя и пи­
тателя» (VII, 71). Именно к этому образу возвращают знамени­
тые строки из пушкинской «Полтавы»: «Птенцы гнезда Петро­
ва». Государственная символика была включена даже в пред­
ставление-фейерверк, устроенное в ознаменование Полтавской
победы, где получила эффектную зрелищную форму: во время
«огненного» спектакля появлялся Орел, мечущий огненные
стрелы-молнии в Льва, тот вспыхивал пламенем и разлетался на
куски с «великим громом» 32.
Оды Ломоносова восприняли символику орла в ее героическипанегирической функции. Так, русско-шведский конфликт 1741 г.
воплотился в символике борьбы Орла со Львом, характерной для
произведений о Северной войне: «Младой Орел уж Льва терзает»
(77). Обязательность этой устоявшейся формулы для отражения
военной русско-шведской ситуации считалась столь непреложной,
что ни автора, ни его августейших читателей не смущало, что
«младому Орлу» всего лишь десять месяцев. Наследника престо­
ла Петра III Ломоносов именует «младым Орлом» («младого шум
Орла паряща», 100), варьируя формулы, введенные в русскую
придворную поэзию Симеоном Полоцким,— «орел младолетный
государь царевич Алексей пресветлый» (венская рукопись, л. 83),
«орленок» («Орел Российский»). Очередного монарха (Петра III)
Ломоносов представляет как обновившегося Орла:
Орел великий обновился,
На высоте своей явился
И над Европою парит.
(176)

Исторические обстоятельства аннинского и елизаветинского
правления потребовали модификации символики, и Ломоносов
ввел в оды Орлицу. Однако обновление символики не изменило
ее идеологической сущности: как Орел символизировал одновре­
менно царя и государство, так теперь Орлица обозначала не
только императрицу, но также империю. Удачное совпадение в
одном (женском) роде понятий Орлица — царица, Орлица —им­
перия, Россия позволило этой символике сохранить высокий го­
сударственный смысл. Ломоносовская «Росская Орлица» унасле­
довала от панегирического Орла воинственные черты. В хотинской оде пред нею трепещут турки. Страх их передается через
сравнение со змеей, прячущейся от грозного Орла. Здесь оживает
образность папегирических произведений, посвященных азовским
и крымским походам Петра I (68). Имея в виду победы, одер111

жанные при Елизавете Петровне над королем прусским в 1759 г.,
Ломоносов пишет:
Парящий слыша шум Орлицы,
Где пышный дух твой, Фридерик?
(163)

В поэзии Ломоносова представлен и другой главный символ
абсолютизма, также преемственно воспринятый им из панегири­
ческой традиции: царь — солнце. Уже в белорусских (витебских,
а затем в полоцких) «метрах» Симеон Полоцкий украсил образ
монарха солнечным блеском. В декламации (1660), исполненной
«отроками» — учениками Симеона перед Алексеем Михайлови­
чем, поэт прямо заявил: «Ты, царю, солнце» (100).
В разработке этой символики у Симеона Полоцкого явственно
проступает риторический принцип. Выступление кая^дого из от­
роков вносит дополнительный смысл в раскрытие символического
образа. Первый ученик сравнивает царя с солнцем; второй — со
«светлой денницей», оправдывая сравнение тем, что царь про­
гнал «мрачны з Руси еретики» и ему подобает быть «светом» для
людей, гибнущих в «смертней сени»; в речи третьего появляется
метафора — «солнце твое нам зрится лице быти», четвертый
ученик предлагает еще один вариант той же метафоры: царь —
«второе солнце»; пятый отрок говорит о славе царя, наполняю­
щей весь мир, уподобляя ее разливающемуся во все концы свету
солнца, и т. д. (97—102).
Символику света и солнца Симеон усиленно разрабатывал и
в следующем, московском цикле декламаций того же (1660) года
«Стихи сложные и меротворные». В них царь сравнивается со
«светом», благодатно пролившимся на землю, слава его «в солн­
це облечеына и звездным окрест светом окруженна» (л. 81 об.);
«светлеет дом сей солнца царским светом», повсюду распростра­
няется «солнца царский свет» (л. 82), «свет славы». Поэт по­
стоянно варьирует словесное оформление метафоры «царьсолнце»: «Российскому языку солнце украшенно» (л. 86 об.);
«Мне мнится дом есть, в солнце одеянный, идеже солнце, царь
богоизбранный» (л. 81 об.). Симеон подчеркивает «солнечность»
облика монарха: «Не злат, но солнечен ты в нас царь единой»
(л. 88). В «Гусли доброгласыой» граждане России созерцают царя
«солнце образна» (156). Воспринимавшаяся вначале как автор­
ский концепт и потому поразившая вообрая^ение царя и его ок­
ружения, эта символика превратилась со временем в обязательный
атрибут — «общее место» панегириков и од.
Солнечный апофеоз русского абсолютизма воссиял в оде Ло­
моносова 1752 г. «На день восшествия на престол... Елисаветы
Петровны». Лирический сюжет ее основан на риторическом раз­
вертывании образа солнца. Поэт как бы стремится исчерпать его
символический потенциал и подчиняет каждую строфу сюжетно­
му движению, возникающему вследствие извлечения и накопле­
ния все новых и новых оттенков значений. В первой строфе
112

представлена символическая картина восхода солнца — восшест­
вия на престол императрицы: «Российско солнце на восходе».
Во второй строфе «монархиня» сравнивается с лучами солнца —
«Что часто солнечным сравняем//Тебя, монархиня, лучам». Она
«сияет» красотой своих «доброт», ее «щедрота» проявляет в се­
бе «ясность солнечну». В следующих двух строфах движение
солнца по небосклону сопоставляется с сиянием, распространяю­
щимся от императрицы-солнца «в концы державы»,— «от слав­
ных вод Балтийских края // К востоку путь свой простирая, //
Являешь полдень над Москвой». В процессе развертывания обра­
за солнца варьируется тема света, который метафорически обо­
значает те или иные государственные начинания и их воздейст­
вие на жизнь страны. Свет конкретизируется в образах «зари»,
«светлого полдня», «светила», «светлого взора». В результате пу­
тем развития «вторичных» и «третичных» идей на основе «об­
щих риторических мест» образ «царица-солнце» разрастается ря­
дами значений, создается развернутая символическая картина.
Символика солнца начиная со стихов Симеона Полоцкого
включается в антитезу «свет — тьма». Монарх-светило «весь свет
просвещает», рассеивая мрак (97). В оде Ломоносова 1746 г.
солнце «прогоняет тень, // Являя, что Елисавета // В России
усугубит света» (117).
Рассмотрение образа монарха через призму риторической мо­
дели приводило к созданию некоего нормативного идеала и изоб­
ражению деятельности царей как деяний героев. Героизация об­
лика достигалась путем использования сравнений российских
монархов с выдающимися деятелями библейской и античной исто­
рии. Библейские авторитеты выполняли дидактические функции:
они оттеняли моральные и религиозные добродетели прославляе­
мых особ. Образы античной мифологии — Геркулес, Персей —
подчеркивали воинскую силу правителей, Феб — «солнечность»
их облика. Римские, византийские и европейские монархи долж­
ны были являть образец государственного правления. Напутст­
вуя Федора Алексеевича на царствование, Симеон Полоцкий же­
лает ему в «Гусли доброгласной» стать «вторым Константином»
(Константин Великий), сравниться в силе с Александром Вели­
ким, в доброте — с Титом Римским, в кротости — с Давидом,
в мудрости — с Соломоном, в благочестии — с Езекией, в «про­
мысле» — с Иосифом (111). Поэт вспоминает также основателей
русской государственности — княгиню Ольгу и князя Владимира,
советуя царю Федору стать «новым Владимиром».
В панегирике Сильвестра Медведева правительница Софья
сравнивается с Семирамидой, византийской царевной Пульхерией
и с английской королевой Елизаветой:
Такова Семирамис у Ефрата жила...
Елисавет Британска скипетродёржащи,
Пулхерия таковым умом бе смыслящи аз.
ИЗ

Карион Истомин ставит в пример десятилетнему царю Петру
Алексеевичу мудреца Соломона.
В панегирической литературе петровского времени библейские
и античные реминисценции украшают героический облик царяпобедителя. Постоянными становятся сравнения Петра I с биб­
лейскими персонажами — Самсоном, растерзавшим льва, Дави­
дом, поразившим гордого Голиафа; с античными героями — Гер­
кулесом, умертвившим семиглавую гидру; Персеем, освободив­
шим Андромеду; Александром Македонским, разрубающим горди­
ев узел. В «Слове на погребение Петра Великого» (1725) —кас­
кад уподоблений: «Се оный твой, Россие, Сампсон... Се твой
первый, о Россие, Иафет... Се Моисей твой, о Россие! Се твой,
Россие, Соломон... Се же твой... и Давид, и Константин...» (Па­
негирическая литература, с. 279). В «Слове на похвалу... памяти
Петра» Феофан восклицает: «Нам и Ромул, и Нума, и Давид,
и Соломон — един Петр» (там же, с. 292). На торжественных
вратах Петр I изображается как «Российский Геркулес» — «устрашитель всея вселенныя». «Храбрый воин», Петр I равен свои­
ми воинскими подвигами Марсу (пьеса «Свобождение Ливонии и
Ингерманландии» 34, песня о Ништадтском мире) 35.
И в одах Ломоносова те же самые библейские и античные об­
разы служат источником панегирических гипербол. Обращаясь в
оде 1762 г. к новому императору Петру III с призывом отстоять
в войне с Пруссией интересы России, поэт окружает его ставши­
ми уже обязательными при изображении монарха уподобления­
ми: «Сампсон, Давид и Соломон//В Петре тобою обладают//
И Голияфов презирают» (182). Как и в поэзии барокко, библей­
ские персонажи свободно сочетаются в одах Ломоносова с обра­
зами из античной мифологии, и тот же Петр действует как «Рос­
сийский храбрый Геркулес» (102) и одновременно как «Наввин
иль Сампсон стремится» (102). Со страниц похвальных «слов»
и с подмостков школьного театра вошел в оды Ломоносова образ
Петра I — Нептуна: «Нептун познал его державу» (103).
В одах Ломоносова, по сравнению с поэзией барокко, предпо­
чтение отдано все же античной языческой мифологии, а также
историческим и легендарным образам той же эпохи. Младенца
Иоанна Антоновича Ломоносов сравнивает с юным Александром
Македонским, который, узнав о победе своего отца, заплакал,
боясь, что на его долю не останется славных дел (73). Военные
конфликты изображаются в условных образах столкновения «Рос­
сийского Геркулеса» с чудовищем, которого страшится «весь
свет» (153). Императрица Елизавета Петровна выступает в обли­
ке Дианы: «Дианы стрелы позлащенны//С ним мещет из пре­
красных рук» (118). «Совокупно» с* ней блистает «и Марс, на
брани победитель». В другой оде Елизавета также «богиня»,
«Минерва»: «Кто ты? Минерва иль Диана?..// Богиней в свете
быть избранна» (171).
Риторическая условность панегирических образов проявляет­
ся не только в их устойчивости и повторяемости, но и в том, что
114

они свободно прилагаются к разным лицам, легко переносятся от
одного персонажа к другому. Так, «орлими крылами» Елизаветы
Петровны защищены граждане России: «Покрыты орлими крилами//Кто смеет прикоснуться к нам?» (134). В другой оде
«орлими крилами» Екатерины укрыт ее сын — «младой Павел»
(200). В описании триумфальных врат «Политиколепной апофеосис» (1709) миф о Геркулесе, который, будучи восьмимесячным
младенцем, растерзал двух змей, пробравшихся к нему в колы­
бель, явился поводом для иносказания о подавлении Петром 1
стрелецкого восстания (Панегирическая литература, с. 65). Тот
же сюжет воспроизводится в панегирике, посвященном «несрав­
ненной виктории» Петра I под Полтавой:
Яко Геркулес седмъглавну гидру побеждает
тако царь наш Петр седмь враг си сокрушает.
Шведов со клевреты прогыа и победи
внутренних врагов восставших порази36.
А в оде Ломоносова миф включается в комплиментарную парал­
лель: Геркулес — годовалый Иоанн Антонович:
Но зрю с весельем чудо славно,
Дивняе, неж Алцид чинил,
Как он лишь был рожден недавно,
Скрутив змиям главы сломил.
Мой император гром примает,
На гордость свой перун бросает...
(74)

Создание идеала правителя в панегирической литературе и в
одах неразрывно с обсуждением характера государственного раз­
вития страны, ее внутри- и внешнеполитического курса. Среди
добродетелей, требуемых от монарха, «риторическая установка»
предполагала такие качества, как мудрость, справедливость, мило­
сердие, щедрость, благочестие, трудолюбие, неустанцая забота о
подданных и о защите страны. Симеон Полоцкий наставлял Федо­
ра Алексеевича: «Ты соломонски царствуй, солнце наше, // Мирно
и мудро...» (154). Избранный на царство призван «Не празден
быти, но труд полагати, // о всех безбедстве людей промышляти, //
Хранити правду, бедных защищати, // на супостаты мечь остр
извлекати» (137). Идеальный монарх осуществляет правый суд,
воздавая каждому по его делам: «заблуждшим» указывает «истин­
ны путь наставления», законопреступников казнит «язв наложе­
нием», обиженным дает щедрую награду. Варьируя словесное
оформление этих заветов, Симеон прибегает к неологизмам: «по­
требно есть давыдствовати», так как известно, что «враг голиафствует» (139, 98, 129). Симеон не забывает напомнить правите­
лям, что предметом особых забот должно стать утверждение на
земле мира: «Да мечы на рала будут прекованы, // сулицы на
серпы будут пределаны» (116).
115

Образ идеального монарха, воплощением которого является в
панегирике Сильвестра Медведева царевна Софья, построен по за­
конам риторики и ориентирован на исчерпание всех возможных
добродетелей: Софья «премудростью в лице сияет», «честь в очесех и в устех блистает»; она «праводеря^авна, сердцем великожеланна и крепки рати в поле вести немотчанна» 37 и т. д.
Программные установки абсолютистского правления содержит
творчество Кариона Истомина. В «Книге я^елательно приветство
мудрости» (1682) поэт преподносит урок государственной «муд­
рости» десятилетнему Петру Алексеевичу в форме монолога
бога: «Да владеешь людми право, // суд судиши меж их здраво,
// Тем и с мудростью добро жити» (Литературные панегирики,
с. 65). В этом уроке государственного управления присутствует
ставший обязательным совет показать «россам разумну правди­
вость», стать для них «духовным питателем». В свою очередь
Петр Алексеевич просит богородицу умолить сына — да «подаст
мир в нашем царстве // Мудрость же свет в государстве» . (там
же, с. 72). Наставляя царевича Алексея от имени его отца Пет­
ра I, Карион Истомин перечисляет те мероприятия в области го­
сударственного строительства, осуществить которые царский долг
в интересах общества:
...Смотри чинов и гражданства,
кая в нашем царстве странства,
Ими же мы обладаем
и в державе своей знаем.
Народов мног обычаи
зри в них причин и случаи,
Кия како суды имут
и в подданстве чином идут.
Зри судища и темницы,
помни, как сидят лицы...
Обидимых свобождати,
всех праведпо разсуждати,
Милость нищым везде твори,
словес срамных не говори.
Тем будеши мне подпоро,
дела царски пойдут споро...38

Идеалы государственного правления, изложенные Симеоном По­
лоцким и Карионом Истоминым, не утратили для Ломоносова
своей притягательности. В оде на рождение Павла I поэт выра­
жает надежду, что «Премудрость, мужество, покой, // И суд,
и правда воцарится». В оде 1762 г: на восшествие на престол
Екатерины II он обращается к «судиям земным» и «державным
главам» с торжественным воззванием:
Услышьте, судии земные
И все державные главы:
Законы нарушать святые
116

От буйности блюдитесь вы
И подданных не презирайте,
Но их пороки исправляйте
Ученьем, милостью, трудом.
Вместите с правдою щедроту,
Народну наблюдайте льготу;
То бог благословит ваш дом.

И в одах Ломоносова, как ранее в стихах Симеона Полоцкого
и Кариона Истомина, одна из главных добродетелей монарха —
милосердие:
Храните праведных заслуги
И милуйте сирот и вдов,
Сердцам нелживым будьте други
И бедным истинный покров...
(Ода 1757 г.)

В оде 1748 г. на восшествие на престол Елизаветы ей вменяется
в обязанность установить правосудие: «Священны да хранят
уставы //И правду на суде судьи». Здесь же Ломоносов пропаган­
дирует идею мирного процветания страны под руководством муд­
рых и справедливых монархов: «Да всех глубокий мир питает, //
Железо брапей да не знает,//Служа в труде безмолвных сел».
Мечта о благоденственном состоянии России воплощается у
Ломоносова в античном образе «золотого века». Топос золотого
века — постоянный образ панегирических кантов. «Ты нам зла­
тое время даровала,//Чтоб сладость мира всех напоевала»,—
приветствуют студенты Московской Славяно-греко-латинской ака­
демии приезд в Москву Елизаветы Петровны 39. В канте, вошед­
шем в пьесу В. Журовского «Слава Российская» (1724), «златое
время россиянам стало» речь идет о мире, добытом военными по­
бедами Петра I.
- Наглядные, зримые черты образ «золотого века» получал в
картинах триумфальных врат, гравюрах, копклюзиях.
Государственно-политическая
программа абсолютистского
правления, излагаемая в праздничных панегириках и в похваль­
ных одах Ломоносова, не ограничивалась общими призывами к
осуществлению и защите абстрактных гуманистических идеалов.
Она содержала и конкретные предложения. В качестве положи­
тельного элемента культурно-политических начинаний Симеон
Полоцкий и поэты его круга выдвинули идею просвещения, кото­
рая переросла у Ломоносова в идею научно-промышленного про­
гресса страны. Следует отметить, что тема мудрости и науки
характерна для украинской барочной поэзии 40, в традициях ко­
торой воспитывался Симеон Полоцкий.
Чрезвычайно существенно то обстоятельство, что идея заведе­
ния в России «свободных наук» исходила от самих придворных
поэтов, осознавших необходимость просвещения общества, начи­
ная с самых высших его кругов, как одну из наиболее острых
проблем.
117

Симеон Полоцкий начал с того, что приобщал царский дом к
новым видам литературного творчества — поэзии и драматургии.
Культ мудрости и науки получил концентрированное выраже­
ние в «Привилегии на академию» (1682—1685) Сильвестра Мед­
ведева, основные положения которой были выработаны еще Си­
меоном Полоцким. Говоря о пользе пауки, поэты имели в виду
престиж нации. По преимуществу певцом мудрости был Кариои
Истомин. Он пропагандировал ее почти в каждом сочинении, при­
чем понятия «знание» и «мудрость» употреблялись им не только
в специфически средневековом, теологическом смысле как путь
к постижению бога, но и уже в новом — светском — значении,
в духе наступающих петровских реформ. Придворные просветите­
ли начали учить «мудрости» царей задолго до классицистов.
Обосновывая необходимость организации в России высшего
учебного заведения европейского типа, Карион Истомин пытает­
ся исчислить все положительные последствия этого мероприятия
для жизни страны: «свободные науки» будут способствовать со­
вершенствованию государственного управления, военного д^ла,
юриспруденции и дипломатии, воспитанию нравов, развитию ре­
месел, а также философии, кораблевождения, астрономии, ме­
дицины:
Мудростию бо вси цари царствуют,
И вси велможи добре началствуют.
Мудростию же вся управляются,
И о том люди все утешаются.
Ею здравствуют удобь человецы,
И съчисляются времена и вецы.
(Литературные

панегирики,

с. 77).

Как прямая параллель к этим стихам Кариоиа Истомина вос­
принимаются строки из последней оды Ломоносова (1764), где
Премудрость «законы вечные гласит»:
Цветут во славе мною царства
И пишут правой суд цари;
Гнушаясь мерзостью коварства,
Решу нелицемерно при.
Могу дела исчислить задни
И что рождается повсядни;
О будущем предвозвещу...
Гимном мудрости звучат знаменитые строки Ломоносова о
российских Платонах и Невтоыах из оды Ломоносова 1747 г. «На
день восшествия на ... престол» племянницы Софьи — Елизаветы
Петровны.
Одним из главных достоинств идеального монарха Ломоносов
считает заботу о развитии наук. «И выше как военной звук//
Поставить красоту наук» — таково призвание государя. Поэт
вполне определенно высказывает мысль о том, что славу страны
следует «размножить» не. военными действиями, а «миром». 06Н8

разуется перекличка со стихотворением Симеона Полоцкого
«Желание творца»: «Убо подобает,//да и Россия славу разширяет//Не мечем токмо, но и скоротечным типом» (159; т. е.
мирным занятием — книгопечатанием). Воспеванию наук посвя­
щена ода 1750 г. В пей особенно заметен тот мировоззренческий
шаг вперед, который сделал поэт-ученый по сравнению со своими
предшественниками. Понятия «знание», «наука», «мудрость» пол­
иостью освобождены от теологического смысла. Похвала «счаст­
ливым наукам» соединяется исключительно с идеей прогресса
страны.
Панегирик и оду связывает также военно-политическая тема­
тика. В последней четверти XVII в. наиболее остро стоял вопрос
о борьбе с экспансией Оттоманской империи; он сохранял акту­
альность на протяжении всего XVIII в. Поэтому антитурецкая
тема стала одной из постоянных в русской поэзии начиная с Си­
меона Полоцкого и до Державина.
В «Благоприветствовании» Симеона Полоцкого по случаю
рождения царевича (1665), где каждая из планет преподносит
новорожденному «во место поклону» свой дар, Луна приготовила
победу над турками: «Аз турков знамя преклоняю роги» 41. Вож­
деленная мечта воплощается в символическом образе угасания
или попирания луны (полумесяца) — государственной эмблемы
Турции. В «Орле Российском» поэт надеется, что угаснет «Луна
Бисурмапская пред светом усугубленного солнца».
В виршах на смерть царя Алексея Михайловича и воцарение
его сына Федора Лазарь Баранович вспоминает о союзных дей­
ствиях России и Польши против Турции:
Полским способствовал воем бити турка,
побеждают турчина не без его курка 4 2 .

Антитурецкая тема нашла продолжение в сочинениях Карпо­
ва Истомина, прославлявшего военные походы Петра I в Крым и
на Азов.
Азовская победа Петра и заключение русско-турецкого мир­
ного договора стали темой обширного панегирика Ильи Копиевского «Слава торжеств», напечатанного в собственной типогра­
фии автора (Амстердам, 1700). Победа России над Турцией и
установление 30-летиего мира передаются в образе солнца, зат­
мевающего свет луны:
А солнце желаемы день нам принесе
сотворивши и луну бледу ею потрясе.
Она же к нощи уседе погубивши свет
очей своих не вознесет на тридесят лет...

Аитиосманской теме посвящена первая ода Ломоносова. Ха­
рактерно, что в осмыслении ее религиозный аспект полностью
отсутствует. Взятие русскими войсками в 1739 г. турецкой крепо­
сти Хотин поэт представил в устойчивом образе посрамления го­
сударственного герба — турецкого полумесяца: увидев бегство
119

турок, «Луна стыдилась сраму и х / / И в мрак лице, зардевшись,
скрыла» (67). В оде 1741 г. Иоанну Антоновичу поэт пророчит
будущие победы: «Вас храбрость над Луной поставит» (72).
Батальные сцены в одах Ломоносова отличаются напряженной
экспрессивностью. В момент битвы природа испытывает крайнее
возмущение: «...земля, как Понт, трясет» (65), «от реву лес и
брег дрожит» (64), «в крови Молдавски горы тонут», «пустыня,
лес и воздух воет» (65), «края небес уже трясутся! Пути обыч­
ны звезд мятутся!» (73). Битва изображается как ад: «Металл
и пламень что с в е р ь х а / / Ж а р ч а е Геклы к ним рыгает» (80),
«При Вилманстранде слышен треск, // Мечей кровавых виден
блеск» (81). Враг панически бежит: «Местами враг бежит
пустыми,//Забыв и меч, и стан, и стыд». Перед ним открывает­
ся кровавое зрелище: «И представляет страшный в и д / / В крови
другов своих лежащих» (66), «Бежит российский конник
вслед // Чрез шведских трупов кучи бледны» (81).
Ближайшую параллель к этим описаниям составляют «Епииикион» и «Панегирикос» Феофана Прокоповича, где картина
Полтавского боя состоит из тех же элементов. Волнуется приро­
да: стонет земля, шумят леса, «гром з темных облаков рыкает»,
страшным рыком отзываются горы, дым затмевает солнце. Накал
сражения передают образы — «великий град падает железный»,
«лиется кровь всюду, стелет землю трупие» (Панегирическая ли­
тература, с. 201).
В жанрах панегирика и оды нашли выражение гражданский
пафос, вера в творческую мощь державы. Мажорную тональность
определяют восклицания: «Ликуй, Россио...», торжественные ло­
зунги «Россие Великая, славная державо! Россие Великая, всем
Россиям славо» 43 . В панегирическом канте, приуроченном к
встрече императора Петра II в Москве, студенты Славяно-греколатипской академии трижды восклицают «сердцем и усты учени­
ческими»: «Торжествуй, о Россие, торжествуй цветуща», «Тор­
жествуй всенародно, ликуй торжественно, стяжавши веселие
днесь неизреченно», «Торжествуймо и вси днес торжеством ве­
ликим» 44.
Понятие «Россия» помещается в семантическое поле, обра­
зуемое словами «радость», «веселие», «слава». В торжественном
финале «Книги Вразумления умнаго зрения...» Карион Исто­
мин обращается к «россам»: «Грядите, россы, в радости гряди­
те...» (Литературные панегирики, с. 84).
Радостное ликование — основная тональность од М. В. Ломо­
носова: «Везде веселы клики слышны» (74), «Везде ликуют без­
опасное/Всего парода весел шум» (84), «Сие Россия восхищен­
н а / / В веселии своем гласит» (133).
Панегирическо-одическая топика включает в себя также об­
раз «славы», не знающей пределов, разлетающейся во все концы
вселенной. Симеон Полоцкий писал о царе Алексее Михайловиче,
что он «в кончинах земли ужасно славимый» (99), он известен
своим «правдолюбием» в «Америцких странах» 4 5 . «Весь мир»
120

призывает в свидетели великой победы Петра I под Полтавой
Феофан Прокопович: «Услышит убо весь мир и удивится, яко
толикий и уже отчаянный супостат от тебе побежден есть» (Па­
негирическая литература, с. 190); Феофан заверяет, что «громо­
гласная слава» о храбрости русского царя и его воинства «обле­
тит всю подсолнечную» (там же, с. 198). Значение подписания
Ништадтского мирного договора со Швецией Феофилакт Лопатинский оценивает в таких выражениях: это мир, «каковому не
токмо вся Россия радуется, но и Европа, и вся вселенная удив­
ляется» (там же, с. 264).
Слава — также аллегорический персонаж школьной драма­
тургии: она восседает «па Орле Российском со трубою» («Божие
уничижителей гордых уничижение», 1710); выходит па сцену
«в ликах, в трубах и тимпанах» и «веселящеся велегласно» про­
износит монологи («Образ победоносия», 1728); «слава россий­
ская» «перната» и «крылата» («Слава Российская», 1724); слава
Петра I имеет «крыле позлащенны//летать по вселенней суть
всегда зготовленны» («Слава печальная», 1725) 46.
В одах Ломоносова слава также не знает границ: «Тогда не
мог Петровой славы//Вместить вселениыя предел» (119). О на­
следнице Петра I Елизавете сказано: «Ее великолепной сла­
вой//Вселенной преисполнен слух» (167). Простираясь, слава
устремляется «на запад солнца», везде рассыпая «слухи громки»
о победах «славных войск российских». Свет удивляется славе
«дел Елизаветы» (129). Слава крылата, она летает, «звучит тру­
бою» (67).
Другой постоянный топос панегириков и од—мотив певыразимого: поэты любят говорить о своем неумении выразить всю
силу лирического чувства, которое они испытывают но отноше­
нию к воспеваемым им героям и событиям. И тогда в помощники
своей лире они призывают великих поэтов античности, муз и
Аполлона. Примерами таких поэтических гипербол изобилует
«Орел Российский». Воспарив умом па вершину Геликона, поэт
обращается к Аполлону и его музам с просьбой «стиховещати».
Аполлон призывает также «игреца Орфея з струнами своими, да
поет ныне с Мусами моими», велит «и Амфисопа привлеци з со­
бою, да в струны биет своею рукою». Миф об Орфее и Амфисопе, обладавшем божественным даром игры на кифаре, под звуки
которой камни складывались в стены, включил также Карион
Истомин в панегирик, посвященный бракосочетанию Петра I
с Евдокией Лопухиной 47.
Панегирик А. Д. Меншикову «Венец победы» (1709) содер­
жит обращение к «красным музам» оставить Парнас и Геликон
и спеть стихи, ударяя «в струны, в тимпаны, в гусли» (Панеги­
рическая литература, с. 204). А. Михайлов из Наусы считает,
что деяния Петра I, равные подвигам Агамемнона, под силу про­
славить только Гомеру. Упоминание об Орфее стало настолько
обязательным в панегириках, что оно присутствует даже в приветстве на рождество патриарху Адриану: «Се в трубу леть бо
121

Орфею зде пети»; правда, осознавая неуместность имени языче­
ского певца в церковном панегирика, авторы заключают: «но дел
господних не может он зрети» — и зовут на помощь «псал­
миста» 48 .
Этот литературный прием восприняли и оды Ломоносова. Поэт
вспоминает об Орфее в оде на бракосочетание Екатерины
Алексеевны и Петра Феодоровича:
Не сам ли в арфу ударяет
_^
Орфей, и камни оживляет,
И следом водит ход древес.
(107)

Слава и могущество России столь велики, что даже
...Гомер, стихом парящий...
На Пинд взойти б нашел ирепятство;
Бессловен был его б язык.
(76)

В своей лире Ломоносов мечтал бы соединить волшебный дар ве­
ликих античных поэтов — Гомера, Пиндара, Овидия и легендар­
ного Орфея (88).
ОдгиЛомоносова, даже при характерной для нее свободе ли­
рического развертывания сюжета («лирическом беспорядке»),
имеет с панегириком и композиционные соответствия. Они каса­
ются таких постоянных элементов данных жанров, как вступле­
ние и заключение. «Риторика» Ломоносова предусматривает, что
«вступление» панегирика «должно быть цветио и приятно, тро­
пами, фигурами и витиеватыми речьми, как драгоценными кам­
нями украшено», содержание его следует взять «изо всех мест
риторических, а особливо от времени, места, обстоятельств и от
лица самого ритора» (VII, 71). Вот почему предмет риторическо­
го эксордиума составляет в панегирике и оде лирический вос­
торг — главный источник поэтического вдохновения. Первая мос­
ковская декламация Симеона Полоцкого (1660) открывается при­
знанием: «Радости сердце мое исполнися,//яко предстати тебе
приключися» (97). Кариоы Истомин признается в своем смуще­
нии перед панегирической темой: «Не вемь откуду повесть мне
ыачати, // От радости бо не могу вещати» (Литературные панеги­
рики, с. 99). Этот же мотив — в приветствии Федора Поликарпо­
ва и Николая Головина патриарху: «Что в первых повем и нач­
ну откуду, // Чудес глубина обстоит мня всюду».
Мотив невыразимого сочетается иногда с традиционным для
средневековой литературы топосом «худоумпого» автора. Даже
Феофан Прокопович писал о себе, что* он недостоин описать «ве­
легласно» победу Петра I, но вынужден это сделать, ибо «радость
не терпит в нас молчания» (Панегирическая литература, с. 183).
Теме творческого вдохновения, восторга и радости, питающих
лирическое чувство поэта, посвящены первые строфы од Ломо­
носова:
122

Восторг внезапный ум пленил.
(63)

На верьх Парнасских гор прекрасный
Стремится мысленный мой взор.
(110)

Какую радость ощущаю?
Куда я ныне восхищен?
(135)

Завершаются панегирики и оды, как правило, молитвенным
обращением автора с просьбой благословить адресата и Россию.
Как писал Ломоносов в «Риторике»: «...заключение должно в себе
иметь побуждение к любви и почтению похваленный особы или
места, к подражанию достохвалыюго действия. Некоторые заклю­
чают панегирик желанием и молитвою о благополучии похваленлыя особы. Иные обнадеживают оную о любви и почтении, ко­
торое к ней народ имеет. Иные поздравляют тем, что она толикими добродетельми от бога одароваииа» (VII, 71). Феофан
Прокопович завершает «Панегирикос» мольбой укреплять оружие
Петра I, пока «вси языци, бранеи хотящий» не «утихнут». Такая
же просьба — в последней строке ломоносовской оды 1741 г.:
Жезлом карай их мести сам...
Не хочут если брань пресечь,
Подай, чтоб так же в них вонзился
И новой кровью их багрился
Нагретый в ней Иоаннов меч.
(83)

Позиция автора по отношению к адресату определялась в па­
негириках и одах феодально-корпоративными условиями творче­
ства и риторикой, устанавливавшей иерархию коммуникативных
ситуаций. Посвящая монархам свои приветства, Симеон Полоц­
кий неизменно отмечал: «и раболепный поклон ти даю», «а сам
под ноги главу преклоняю» (97), просил принять панегирик ми­
лостиво: «на мою худость светло призирати» (107). Называя
себя «рабом», Карион Истомин также умолял о снисхождении:
«Не положите вашего мне гнева»; применял этикетную формулу
авторской скромности: «се величеству твоему вещая, главу худейш аз к стопам приклоняя»
(Литературные панегирики,
с. 78). Ломоносов пользовался принятыми формулами, когда пи­
сал: «Я лиру ныне подверьгаю//Стопам ее и возглашаю» (115).
Все элементы топоса «худоумного автора» — уничижительное оп­
ределение своей поэзии как «некрасной стих», просьба о сни­
схождении, именование себя «рабом»— выражены в последней
строфе хотинской оды:
Прости, что раб твой к громкой славе,
Звучит что крепость сил твоих,
123

Придать дерзнул некрасной стих
В подданства знак твоей державе.

Таким образом, рассмотрение од в ретроспективе русской па­
негирической традиции позволяет констатировать общую идеоло­
гическую направленность похвальных жанров, сходство тем и мо­
тивов в панегириках и одах, единую систему символики и топики,
наличие одинаковых композиционных элементов (эксордиум и
заключение). Единство признаков основано на общности функции
данных жанров и принципа творчества. Благодаря такому изуче­
нию в одах Ломоносова обнаруживается тот идейпо-художествеиный пласт, неразрывно связанный с усвоением творческого опы­
та предшественников, который со всей очевидностью свидетель­
ствует о том, что поэтическая система Ломоносова вырастала на
своей собственной, русской почве. Поэт исходил из традиций,
идущих от барочной поэзии Симеона Полоцкого, Сильвестра Мед­
ведева, Кариона Истомина. Опыт немецкой школы академической
поэзии лишь дополнял или частично изменял уже существовав­
шую систему.
Сопоставление русских панегириков второй половины XVII —
начала XVIII в. с одами Ломоносова открывает возможности для
выявления в национальной поэтической традиции тех идейных и
художественных тенденций, которым суждено было получить твор­
ческое применение и стать достоянием литературы нового времени.
1
См.: Гуковский'Г. Русская поэзия XVIII века. Л., 1927; Тынянов Ю. П.
Ода как ораторский жанр // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы.
Кино. М., 1977. С. 227—252; Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа
разума // XVIII век. Сб. 14: Русская литература XVIII — нач. XIX века в об­
щественно-культурном контексте. Л., 1983. С. 3—44.
2
Соболевский А. И. Когда начался у нас ложноклассицизм? // Библи­
ограф. 1890. № 1.
3
Покотилова О. Предшественники Ломоносова в русской поэзии XVII п
начала XVIII столетия // М. В. Ломоносов: Сб. ст./Под ред. В. В. Сиповского.
СПб.,4 1911. С. 66—92.
Робинсон А. Н. Политическое и эстетическое значение ранней поэзии
Симеона Полоцкого (1656) // Philologica: Исследования по языку и литера­
туре: (Памяти акад. В. М. Жирмунского). Л., 1973. С. 299—300.
5
Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума. С. 19.
6
Malek E. Panegiryk w zyciu literackim Rosii drugiej potowy XVII —
pocz^tku XVIII wieku // Zeszyty naukowe wyzszej szkoly pedagogicznej w
Budgoszczy. Studia Filologiczne. 1981. Z. 14. S. 11, 15.
7
Европейская поэзия XVII века. M., 1977. С. 554 (Б-ка всемирной лит.).
8
Там
же. С. 526.
9
Николаев Н. И., Николаев С. И. Латинское стихотворение 1698 г.
в честь Петра I // Древнерусская книжность: По материалам Пушкинского
дома:10 (Сб. науч. тр.)/Отв. ред. А. М. Панченко. Л.7 1985. С. 256—257.
Феатр, или Зерцало монархов... Петру Алексеевичу... подносит Ана­
стасий Михайлов Наузенсиус... На славенороссийскии диалект преведеся
тщанием и трудами Петра Беклемишева. Амстердам, 1710.
11
Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1954. Т. 5. С. 524.
12
Живов В. М. Feofan Prokopovic: De arte rhetorica libri X Kijoviae
1706 // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1985. Т. 44. № 3. С. 277.
13
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1952. Т. 7. С. 97. Да­
лее ссылки на это изд. в тексте- с указанием тома и страниц.

124

14

Панегирическая литература
петровского времени/Из д. подгот.
B. П. Гребенюк; Под ред. О. А. Державиной. М., 1979. С. 195. Далее ссылки
на это изд. в тексте с обозначением «Панегирическая литература» и ука­
занием страниц.
15
Здесь и далее стихотворные произведения Ломоносова цитируются
по кн.: Ломоносов М. В. Избр. произведения/Вступ. ст., подгот. текста и
примеч. А. А. Морозова. М.; Л., 1965. Страницы этого изд. указываются в
тексте.
16
Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума. С. 9 и ел.
17
М. Сарбевский рассматривал оду в категориях риторики: «inventio»
(изобретение), dispositio (расположение), elocutio (изложение). См.: Michalowska Т. Staropolska teoria genologiczna. S. 181.
18
Аверинцев С. С. Риторика как подход к обобщению действительно­
сти // Поэтика древнегреческой литературы. М., 1981. С. 16.
19
Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума, с. 24.
20
Там же. С. 25, 24.
21
Симеон Полоцкий. Избр. соч./Подгот. текста, ст. и коммент. И. П. Ере­
мина. М.; Л., 1953. С. 98. Далее ссылки на это изд. в тексте с указанием
страниц.
22
Цит. по кн.: Соболевский А. И. Переводная литература Московской
Руси23 XIV—XVII веков: Библиогр. материалы. СПб., 1903. С. 364.
Максимович Иоанн. Алфавит собранный рифмами сложенный. Чер­
нигов. 1705. Л. 2. об. (стихи на обороте гравюры).
24
Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума. С. 35—36.
25
ГИМ. Собр. Уварова. № 73. Л. 149—151 (Автограф Кариона Истомина).
26
Текст находится в сборнике конца XVII в., содержащем сочинения
Симеона Полоцкого и его ученика Сильвестра Медведева. Рукопись хранит­
ся в Австрийской национальной библиотеке (Вена): П/58 ONB—Cod. Slav. 174.
Далее ссылка на этот сб. в тексте с указанием листов.
27
Орел Российский: Творение Симеона Полоцкого/Сообщил Н. А. Смир­
нов 28// ОЛДП. СПб., 1915. Т. 133. С. 14.
Цит. по кн.; Памятники общественно-политической мысли в России
конца XVII века: Литературные панегирики/Подгот. текста, предисл. и ком­
мент. А. П. Богданова. М., 1983. Далее ссылки на это изд. в тексте с обозна­
чением «Литературные панегирики» и указанием страниц.
29
Орел Российский. Творение Симеона Полоцкого. С. 12.
30
Позднеев А. В. Песни о взятии Азова в 1696 г. // ТОДРЛ. М.; Л., 1954.
Т. 10. С. 353—357.
31
Пьесы школьных театров Москвы/Под ред. А. С. Демина. М., 1974.
C. 230.
32
Изъяснение фейерверка 1710 году генваря в 1 день. М., 1709, 29 дек.
33
Русская силлабическая поэзия XVII—XVIII вв./Вступ. ст., подгот.
текста и примеч. А. М. Панченко; Общая ред. В. П. Адриановой-Перетц. Л.,
1970. С. 202 (Б-ка поэта. Большая сер.).
34
Пьесы школьных театров Москвы. С. 219.
35
См.: Позднеев А. В. Русская панегирическая песня в первой четвер­
ти XVIII века // Исследования и материалы по древнерусской литературе.
М., 1961. С. 353.
36
«Сказание радостного и торжественного триумфа» цит. по кн.: Пе­
карский П. П. Наука и литература в России: при Петре Великом. СПб., 1862.
С. 365.
37
Русская силлабическая поэзия XVII—XVIII веков. С. 202.
38
ГИМ. Собр. Уварова. № 73. Л. 149—151.
39
Песнь, ею же московская славеногреколатинская академия во время
вшествия из Санктпетербурга в Москву по... победе над шведом ея имп.
величество приветствовавше 1744 года генваря 27 дня // ГБЛ. Ф. 173/П, МДА
доп. № 142. Л. 285.
40
См.: Крекотенъ В. И. Тема науки в барочной украинской поэзии
30-х годов XVII века // Барокко в славянских культурах. М., 1982.
С. 255—275.

125

41

Цнт по ст.: Гребенюк В. П. «Рифмологион» Симеона Полоцкого //
Симеон Полоцкий и его книгоиздательская деятельность. М., 1982.
С. 287—288.
42
Лазарь Баранович. Вечер водворися плач и заутра радость. (1676) //
БАН43СССР, П 1 А. 3. Л. 5.
Сильвестр Медведев. Плач и утешение двадесятьма и двема вирша­
ми // Древняя российская вивлиофика... изданная Николаем Новиковым.
М., 1790. Ч. 14. С. 107.
44
Песнь, ею же августейшаго Петра Втораго императора... во время...
в царствующий град Москву вхождения... московская академия приветствоваше... 1728 года генваря в... день // ГБЛ. Ф. 173/П, МДА доп. № 142.
Л. 258 об.— 259.
45
Орел Российский. Творение Симеона Полоцкого. С. 17.
46
Пьесы школьных театров Москвы. С. 232, 316, 270, 289.
47
ГИМ. Собр. Уварова. № 908.
48
Приветства, стихосочиненная на рождество..., кир Адриану... в позд­
равление определенная // БАН СССР, 16.14.24. Л. 507 об. «Приветство» вру­
чено студентами Славяно-греко-латинской академии Николаем Головиным и
Федором Поликарповым (л. 517 об.).

А. С. Елеонская
ПРОБЛЕМАТИКА «СЛОВ» М. В. ЛОМОНОСОВА
И РУССКАЯ ОРАТОРСКАЯ ПРОЗА
ПЕРЕХОДНОГО ВРЕМЕНИ
Ораторская проза занимает существенное место в литератур­
ном наследии Ломоносова: с 1749 по 1764 г. им создано восемь
крупных произведений, жанр которых определен термином «сло­
во». Это «Слово похвальное... Елисавете Петровне» (1749), «Слово
о пользе химии» (1751), «Слово о явлениях воздушных» (1753),
«Слово похвальное... Петру Великому» (1755), «Слово о проис­
хождении света» (1756), «Слово о рождении металлов» (1757),
«Слово благодарственное Елисавете Петровне на торжественной
инавгурации Санктпетербургского Университета» (1760), «Слово
благодарственное... на освящение Академии художеств» (1764).
Все они ориентированы на прямое общение с аудиторией и в
подавляющем большинстве действительно произносились вслух.
Созданные Ломоносовым «Краткое руководство к риторике»
(1743) и «Краткое руководство к красноречию» (1747) свиде­
тельствуют о его давнем интересе к теории ораторского ис­
кусства.
«Слова» Ломоносова привлекали внимание советских исследо­
вателей значительно меньше, чем его поэзия. Немного работ и об
их связи с предшествующей русской литературной традицией.
Среди них должна быть прежде всего названа книга Г. Н. Мои­
сеевой «Ломоносов и древнерусская литература» *, где оратор­
ские произведения писателя рассматриваются в общем контексте
126

его творчества. Усвоению М. В. Ломоносовым стилистических
формул древнерусского красноречия посвящена интересная ста­
тья А. Д. Оришина2, основанная главным образом на материале
памятников Киевской Руси. Данный вопрос затронут отчасти и
в другой, более ранней, статье исследователя3.
В предлагаемой работе сделана попытка сопоставить Ломоно­
сова-оратора с его непосредственными предшественниками в ис­
кусстве красноречия. За основу взят преимущественно проблем­
но-тематический анализ.
Ко времени написания М. В. Ломоносовым его «слов» ора­
торская проза являла собой значительный пласт русской литера­
туры. Ее становление связано прежде всего с-именами Епифания
Славинецкого и Симеона Полоцкого, обратившихся к традициям
барочного красноречия в середине XVII в. Усилиями этих писа­
телей, а в дальнейшем Стефана Яворского, Гавриила Бужинского, Феофилакта Лопатинского и других складывается тип ора­
торского произведения, отличительными чертами которого явля­
ются аллегоризм, избыточность формы, концептизм, резкая
контрастность образов, совмещение в пределах одного текста
античной и христианской мифологии.
Однако эти особенности стиля, характерные для поэтики ба­
рокко в целом, не мешали авторам живо откликаться на события
современной им жизни, в первую очередь политической.
Связь с действительностью особенно характерна для Феофана
Прокоповича, сумевшего в значительной степени отойти и от ли­
тературных канонов барокко.
«Слова» Ломоносова являются как бы завершающим звеном
в цепи русских ораторских произведений, после чего развитие
этого жанра идет на убыль. Поэтому важно проследить, как ора­
торская проза великого писателя соотносится с предшествующей
традицией и что нового вносит в данный вид литературы. Прав­
да, из русских риторов сам Ломоносов никого не называет. Он
делает исключение лишь для Феофана Прокоповича, надгробные
речи которого сочувственно упоминает в черновом варианте сво­
ей первой риторики 4.
Однако «фигура умолчания» могла быть вызвана в данном
случае не неосведомленностью писателя, а его резко отрицатель­
ным отношением к барочным проповедникам вообще. Например,
в «Кратком руководстве к красноречию» Ломоносов осуждает
современных ему итальянских авторов, которые, «силясь писать
всегда витиевато и не пропустить ни единой строки без острой
мысли, нередко завираются» (VII, 206). Несомненно, речь идет о
последователях испанского теоретика Грасиана. В XVII в. они
появились и в восточнославянских, в том числе русской, литера­
турах.
Закономерность сопоставлений Ломоносова-оратора с его оте­
чественными предшественниками правомерна и в силу тради­
ционности самого ораторского искусства, восходящего к античным
образцам: ориентация на общий эталон (при всех исторически
127

конкретных вариантах) обусловила типологическое сходство про­
изведений разных авторов как на уровне содержания, так и на
уровне формы.
Предметом искусства красноречия («материи риторической»)
является, по мнению М. В. Ломоносова, «все, о чем говорить и
писать можно, то есть все известные вещи на свете» («Краткое
руководство к риторике», VII, 23; ср. с «Кратким руководством
к красноречию», там же, 96). Это положение традиционно. Напри­
мер, Эразм Роттердамский в книге «Ecclesiastes sive concionntor
evangelicus» утверждает, что в «слово» может войти все, что
найдет нужным показать в нем автор 5. Софроний Лихуд считал,
что «веществом риторики» является «вся сущая в мире». По его
мнению, нет предметов, о которых бы «ритор не возмогл свобод­
но и прилично истязатися» 6. Такова же точка зрения Андрея
Белобоцкого: «Материя поучения суть вся... написанная и сотво­
ренная» 7.
Вместе с тем уже в античных риториках круг тем, рекомен­
дуемых оратору, регламентирован, что в определенной степени
обусловлено практическим предназначением произведений. По­
добная избирательность отразилась, в частности, на жанровой
системе. Например, Аристотель называет «три рода риториче­
ских речей: совещательные, судебные и эпидейктические», каж­
дая из которых имеет свой объект изображения 8.
Подобные рекомендации были хорошо известны русским рито­
рам. Макарий, автор первой из известных нам отечественных риторик (1623), выделяет вслед за Аристотелем следующие типы
ораций: 1) «род к суду пристоящий, сий речь судебный»;
2) «род разсужающий»; 3) «род показующий». Род судебный, го­
ворится здесь, «описует брани или спротивныя двух суперников
на суде речения». В нем '«сопротивное слово и речениа содержат­
ся, которого образцы сиа суть: обвиновление, возбранение, уми­
ление, прощение, обличение, покорение, или вины упрощение».
Задача «разсужающего рода» — «радети и советовати кому ни
есть в делех своих». Содержание «показующего рода» составляют
похвала или «похуление». Объектами похвалы могут быть «лица»
и «действа», например цесарь и его деяния, а также «вещи» —
«како то есть крепость и философия, врачевская наука, покой и
сладость словесная» 9.
Гомилетики еще больше суживают отбор «материи». В нраво­
учительных, панегирических, праздничных, похоронных пропове­
дях они концентрируют темы, имеющие своей целью прежде все­
го задачи религиозно-нравственного воспитания. Например,
Иоанникий Галятовский считает, что надгробное слово прилично
начать с размышления о «короткости жития людского», о непроч­
ности земного счастья и переменчивости всего сущего. Основная
часть по его мнению, должна быть посвящена «цнотам» (добро­
детелям) умершего, а закончить слово лучше всего просьбой к
присутствующим не забывать покойного и задуматься о собствен­
ных поступках 10.
128

«Рассуждати» о добродетелях, по мнению Андрея Белобоцкого, нужно и в нравоучительных проповедях, основанных на апрокосных текстах. В упомянутой «Риторике» он называет главны­
ми достоинствами человека благочестие, терпение, послушание и
особо выделяет милосердие, призывая «заступити обидимого, потешити стражущего, посещати в тюрме сущих» (л. 41).
Классификация ораторских произведений по их содержанию,
как светских, так и духовных, была хорошо известна М. В. Ло­
моносову. В «Кратком руководстве к риторике» из традиционных
жанров он называет проповедь, панегирик и надгробную речь. Их
характеристика близка к тому, что имеется в старых риториках.
Например, проповедь, по определению писателя,— «слово священ­
ное, от духовной особы народу предлагаемое, которого суть два
рода — похвальной и увещательный». Задача первых — прослав­
ление «святых», вторые содержат наставления, «как должно хри­
стианину препровождать жизнь свою богоугодно» (VII, 69).
Панегириком в «Риторике» именуется «слово похвальное высокия
особы, места или действия достохвального. В похвале высокия
особы,— разъясняется далее,— предлагаются похвальные жиз­
ненные свойства, которые она имеет...» (Там же, с. 70). Коротко
сказано о похоронной речи: «Надгробное слово есть, которое в
похвалу усопшего человека предлагается» (Там же, с. 72).
Говоря о традиционности данных формулировок, следует, од­
нако, подчеркнуть резкое разграничение писателем светских и
церковных речей, чего предшествующие русские теоретики и
практики обычно не делали: «слово» могло выполнять функции
того п другого, сювмещать в себе их признаки, что мы видим
даже у Феофана Прокоповича. Ломоносов, отделив светское крас­
норечие от духовного, сосредоточился в своем литературном твор­
честве целиком на красноречии светском.
Новым для русского ораторского искусства явилось включение
М. В. Ломоносовым в систему жанров «академической речи». Пи­
сатель поясняет, что она произносится: «... первое, при вступле­
нии в профессорство; 2) при принятии ректорства; 3) при отло­
жении оного; 4) при произведении в градусы; 5) при диспутах»
(VII, 72). Далее сообщается примерное содержание каждой
«речи».
Новаторство Ломоносова проявилось при этом не только во
введении в издавна сложившуюся систему нового жанра, но и в
стремлении преобразовать научный документ — в данном случае
текст публичной лекции — в художественное произведение, что
ему прекрасно удалось.
«Академическая речь», а также панегирик — те ораторские
произведения, которые разрабатывает писатель в литературной
практике. Несмотря на различное предназначение, они близки у
Ломоносова друг другу и своим идейным пафосом, и своей по­
этикой.
Одной из центральных тем «слов» Ломоносова, определяющей
в значительной степени проблематику его ораторской прозы в
5

З а к а з Л1> 3222

129

целом, является тема «общей пользы». Она имеет за собой мно­
говековую традицию. Например, Аристотель называет «пользу»,
«благо» целью совещательной речи, подчеркивая при этом, что
речь идет о пользе государственной: оратору необходимо знать,
пишет он в «Риторике», «сколько есть видов государственного
устройства, и что полезно есть для каждого из них» (28), а так­
же вообще «какая форма правления полезна» (29). К числу наи­
более «прекрасных поступков», достойных прославления в эпидейктической речи, греческий философ относит те, «которые ктолибо совершил для пользы отечества, презрев свою собственную
выгоду» (44).
В русской ораторской прозе тема «общего блага» получила
развитие начиная с Симеона Полоцкого. Она сразу же приобрела
политическое звучание. Писатель говорит о своем стремлении тво­
рить «во ползу народную» в предисловии к «Обеду душевно­
му» и . В соответствии с идеологическими задачами формирую­
щегося абсолютизма благо государства приравнивается к возвы­
шению и утверждению «земного бога» — монарха. Например, чтобы
подчеркнуть величие царя, Симеон Полоцкий изображает своего
современника Алексея Михайловича наследником великих монар­
хий, достойным «обладания Августова», «славы Александровой»
(Александра Македонского.— А. Е.), равным Владимиру Свято­
славичу, «возсиявшим яко солнце на российском оризонте». Не­
победима сила царского воинства, обильна «всяческих плодов»
земля12. Апологетическую функцию выполняют обычно концов­
ки панегириков, представляющие собой обращения автора к чи­
тателям от лица всей русской земли. Слушателям внушается, что
безукоснительное подчинение недосягаемому для них владыке и
есть общее благо.
Тем не менее Полоцкий, очевидно, осознавал недостаточность
подобного понимания «общей пользы». Например, в черновом
наброске панегирика Григорию Неокесаринскому из «Вечери ду­
шевной» он говорит, что для «пользы всего царствия» необходи­
мы правда в судах, «любовь к правимым» со стороны господ 13.
Однако в печатное издание это суждение не вошло.
Лучшей формой правления, способной осуществить принцип
общественного блага, считает монархию и Феофан Прокопович.
В «слове» на день рождения царевича Петра Петровича (1716)
он утверждает, что «здравнейше есть, паче инных, человеческо­
му сожитию единовластное правление», которое «природно есть»
всем народам в силу естественного закона. Прокопович полемизи­
рует при этом с другими «политическими учителями» о право­
мочности «различных правлений» 14. Напомним, что в их числе
был и Аристотель, признававший право на существование и де­
мократии, и олигархии, и аристократии, и монархии. Особенно
полезно, по мнению Феофана Прокоповича, «правительство самодержское наследуемое», поскольку отец-монарх, готовя наследни­
ка к царствованию, вынужден заботиться о «добре общем». Сход­
ные мысли высказаны и в трактате «Правда воли монаршей» 15.
130

Концепция Феофана Прокоповича (она отражена также в
«Духовном регламенте») базировалась на законодательных актах
начала XVIII в. Петр I, опиравшийся на теорию Гуго Гроция и
Самуила Пуффендорфа16, сам неоднократно заявлял о своем же­
лании «быть полезным» России. Например, в Манифесте 1702 г.
он обещает так управлять государством, чтобы его попечением
все о «всеобщем благе более и более приходили в лучшее и бла­
гополучнейшее состояние», а в речи по поводу Ништадтского
мира 1721 г. внушает и подданным, что «надлежит трудитца о ползе и прибытке общем» 17.
В «словах» Феофана Прокоповича прежде всего отразился
утилитарный взгляд на понятие «пользы», характерный для это­
го времени. Она не только «слава» (124), но и «приобретение»
(137). С точки зрения «приобретения», а точнее, «приобретений»,
притом «бесчисленных», расцениваются вновь созданный, «рос­
сийскому государству нужный и полезный... морской флот»
(«Слово похвальное о флоте российском», с. 104), «приискания
прибылей способы» в виде строительства «заводов минеральных»,
«врачевских аптек», «мануфактур», «предивных бумажных мель­
ницы» («Слово на похвалу... Петра Великого», с. 136) и т. д.
Иным, сравнительно с Симеоном Полоцким, является взгляд
писателя на образ правителя, уже не «земного бога», а «отца
отечества» («Слово на погребение... Петра Великого», с. 126).
Примечательны высказывания Феофана Прокоповича, полемично
звучащие по отношению к взглядам предыдущего века: «Ниже
да помыслит кто, аки бы намерение наше есть земнаго царясравнити небесному» («Слово о власти и чести царской», с. 76). Или:
«Мнози цари тако царствуют, яко простой народ дознатися не
может, что есть дело царское» («Слово в день... Александра Нев­
ского», с. 102).
С точки зрения современных ему воззрений расценивает Прокопович великих государей прошлого. Таков Александр Невский,
который «не титлу токмо государственную, но и тяжесть госу­
дарственных дел носити тщался», имел «о общем добре попече­
ние» (100—101). Но наиболее полно, считает писатель, черты иде­
ального правителя воплощены в Петре I, блестящую характери­
стику которому он дает, в первую очередь, в «Слове на
погребение... Петра Великого» и «Слове на похвалу... Петра Ве­
ликого».
Для характеристики идейной направленности «слов» Проко­
повича представляется интересной синонимика: «польза» — не
только «общая», но и «всенародная»; она — дело каждого: сена­
тору надлежит давать «полезные советы», вершить суд, «не на
лица зрящий», но «прямой и правильный»; учитель должен иско­
ренять суеверия, отметать «бабия басни»; воин обязан с пользой
изучить воинский устав, чтобы применить его для защиты Отече­
ства («Слово в день... Александра Невского», с. 98).
Ко времени Ломоносова идея «общей пользы» стала достоя­
нием русской литературы в целом, выйдя за рамки ораторского
131

5*

жанра. Например, ее развивает Кантемир в сатире «О воспита­
нии» (1739) 18. «Тщание о пользе общей» — основной мотив
школьной драматургии. И. Одровонж-Мигалевич, автор пьесы
«Стефанотокос» (1741—1745), надеется, что венценосец «устроит,
что общему добру есть полезно» 19. Во многих произведениях от­
ражено конкретно-практическое понимание «общей пользы», по­
явившееся в петровское время. Например, в тверской «Деклама­
ции» 1745 г. подчеркнуто, что Петр «вся полезна, всем любезна
внутрь введе России//вся заводы, фабрик роды, науки драгии» 20. «Опера об Александре Македонском» (1748) напомина­
ла, что «Петр удивил, егда открыл подземны проходы,//для
транспортов разных сортов провел везде воды» 21.
«Польза и слава отечества», «польза и слава государства» 22,
«польза отечества и всего человеческого рода» (III, 99) — цент­
ральная тема и ораторских «слов» М. В. Ломоносова. В «Слове
благодарственном ея императорскому величеству на освящение
Академии художеств» (1764) он традиционно провозглашает, что
радеть «о благоденствии общества... есть великих монархов уп­
ражнение» (VIII, 807).
Однако его концепция отличается от взглядов предшествую­
щих риторов. Для ее понимания определенный интерес представ­
ляет книга «Древняя российская история» (1754—1758), где
Ломоносов дает осмысление исторического процесса. Здесь мы ви­
дим, в частности, признание Аристотелевой точки зрения о пра­
ве каждого народа на свойственную ему, отвечающую его исто­
рической судьбе форму правления. Например, сравнивая судьбы
русской нации с историей Древнего Рима, Ломоносов поясняет,
что основой славы последнего было «гражданское правление»,
т. е. республиканский строй, для России же органично «самодержавство», «единоначальное владение»: «Римское государство
гражданским владением возвысилось, самодержавством пришло в
упадок. Напротив того, разномысленыою вольиостию Россия едва
ли не дошла до крайнего разрушения; самодержавством как с на­
чала усилилась, так и после несчастливых времен умножилась,
укрепилась, прославилась» (VI, 171).
Признавая «самодержавство» лучшей формой правления, Ло­
моносов был близок вместе с тем к зарубежным просветителям
своего времени, в частности к Монтескье, предпочитавшему дру­
гим государственным организациям конституционную монархию
(«О духе законов», 1748) 23.
Свое представление об идеальном правителе Ломоносов выра­
зил прежде всего в образе Петра, «основателя и строителя» но­
вой России (VIII, 254). Писатель блестяще развил черты, на­
меченные его предшественниками и' современниками. Петр на­
полняет «новыми полками землю» и покрывает «море новым фло­
том»; по его велению встают со дна морского «пристани и крепо­
сти» («Слово похвальное... Елисавете Петровне», там же, с. 240—
241). Он «изыскал... твердые металлы» («Слово о пользе химии»,
III, 362). «Петровым начинанием» город, возникший на голом
132

месте, «возрос до великого пространства и цветущего достиг со­
стояния» («Слово о явлениях воздушных», III, 99). Он учредил
«новое регулярное войско». Своим примером царь доказал, «коль
великая происходит польза человеку и целому государству от
любопытного путешествия по чужим краям» («Слово похваль­
ное... Петру Великому», VIII, 591, 593).
Рисуя идеал правителя, Ломоносов идет, однако, дальше сво­
их предшественников. В формуле «польза народная» применитель­
но к монарху для него в равной степени важны и существитель­
ное и прилагательное. В «Слове похвальном... Петру Великому»
подчеркнуто, что Петр «приложил старание, как бы внутренние и
внешние государственные зборы умнояшть без народнаго разоре­
ния», стремясь при этом, чтобы была «не токмо казне великая
прибыль», но и «общее подданных спокойствие и безопасность»
(Там же, с. 603).
Как стремление «российской Минервы», Екатерины II, «ви­
деть счастие состоящих под своею рукою», в том числе и ниж­
них слоев общества, изображает Ломоносов в «Слове благодарст­
венном... на освящение Академии художеств» открытие воспита­
тельных домов для незаконнорожденных младенцев. Здесь же
дана яркая характеристика российского народа, отличающегося
«остротою понятия, поворотливостью членов, телесною крепостию, склонностью к любопытству». Характерно, что в упомяну­
тых орациях отражен просветительский взгляд на тесную связь
деятельности государя с интересами всей нации: «Просветители
не выделяли, как предмет своего особенного внимания, ни одного
класса населения, говорили не только о народе вообще, но даже
и о нации вообще» 24.
В научной печати справедливо отмечалось, что Ломоносов
идет как бы навстречу Монтескье, считавшему, что правитель
должен осуществлять реформы путем убеждения и личного при­
мера. Именно таким изображен Петр в «Слове похвальном». Он
«ничем не разнится» от своих солдат, «кроме того, что в обуче­
нии и трудах всех прилежнее, всех превосходнее». Он с ними
«за одним столом», ту же приемлет пищу. Он в чужой земле,
«сокрыв величество своея особы, между простыми работниками...
корабельному делу обучаться не погнушался». А затем, строя
отечественный флот, «примечал твердость каждой части, силу ма­
хин, всех предосторожностей точность и усмотренные недостатки
исправлял поведением, ободрением, догадкою и неутомимых рук
своих поспешным искусством» (VIII, 594, 599—601).
Этот образ труженика, работника на троне представлен и в
других произведениях писателя — в одах, в «надписях», в поэме
«Петр Великий». Как бы наброском «Слова похвального... Петру
Великому» является «Надпись I к статуе Петра Великого»
(1750).
Рисуя идеал радетеля о благе отечества, Ломоносов выделяет
как основную черту этого образа покровительство наукам. Обра­
щение писателя к данной теме объяснимо не только его личной
133

биографией, не только появлением в литературе и публицистике
XVIII в. образа царя-просветителя, но и традиционностью самой
проблемы применительно к ораторской прозе: по Аристотелю,
науки, знания и искусства относятся к категории блага, раскры­
вать которое он рекомендует в совещательной речи.
Популярна данная тема и у русских писателей, обращавших­
ся к ораторскому жанру. Настоящий гимн книжному слову соз­
дает Епифаний Славинецкий. Книга —это «рай писаний», она
песнями оглашает «наша ушеса», касается «нашего сердца», при­
водит «наш разум» к познанию мудрости. «Рай писаний» всегда
с человеком и в горе и в счастье: он «печалующее убо утешающ,
ярящееся укрощающ и радости... исполняющ» 25. Воплощением
высшего блага Епифаний считает «греческое учение». В «слове»
«Люди седящеи во тме» он выделяет «премудра философа Пифагораса», сказавшего, что «человек уподобляется богу... аще
воистину поучится» (80). Писатель обращается здесь и к авто­
ритету Платона, цитируя диалог последнего «Федон».
В «слове» «Пытайте писание» Епифаний Славинецкий говорит
об огромной роли в жизни человека самого процесса познания.
Надлежит «не просто читать», а «пытать» книгу — «с великим
опаством и многим прирадетельством», вгрызаться в текст,"как
в скорлупу ореха. Тяжелый труд познания, считает писатель,
очищает душу «от всякия скверны», одевает ее «приснозелеными
листьями добродетелей» (л. 9—11).
Если для Епифания Славинецкого приобщение к знанию было
прежде всего средством нравственного усовершенствования и в
этом он видел «пользу» книжного слова, то Симеон Полоцкий
уже стремится с помощью образования «общей пользе всего госу­
дарства ратовати». В «Опровержении челобитной попа Никиты»,
написанном в форме ораторского слова, писатель говорит о не­
обходимости открывать училища, так как от них проистекает
«аки от источников, благополучие народное» 26. Школы подобны
«крылам орлим», на которых поднимается слава и пролетает по
всей вселенной. Их ценность не меньше золота (234—235).
В «Опровержении» намечена программа приобщения «остроум­
ных младенцев» к культурным ценностям. Это прежде всего ов­
ладение языками, а также открытие библиотек, в чем должен
убедить пример древних. Примечательно пожелание Симеона По­
лоцкого, чтобы в библиотеках имелись книги не только «святые»,
но и «мирские».
Тема науки завершается в «Опровержении» похвалой учению:
оно «в благодеянии есть украшение, в противных прибежище...
сие учение дает юношам трезвение, старейшином утеху, убогим
богатство, богатым лепоту». Эти слова* из речи Цицерона имели
своею целью убедить, что лучше «есть нищенствовати, неже неучену быти» (245—246).
Призыв к овладению знанием — лейтмотив фундаментальных
ораторских книг «Обед душевный» и «Вечеря душевная». Симеон
Полоцкий провозглашает: «Художества свободная, грамматика,
134

риторика, философия... зело суть полезна во гражданстве» («Ве­
черя душевная», л. 225). Герои его панегириков начитаны не
только в «писаниях божественных», но и «во книгах учителей поганских», в частности Плутарха («Вечеря душевная», л. 112—
113). Они получают образование «во граде Афинском, иже во
время то мати бяше всех учений свободных» и постигают там
«ветийские хитрости», а также изучают «философская», чтобы
владеть «словесным оружием» («Вечеря душевная», л. 225 об.—
226; 233 об.-234).
Взгляд Симеона Полоцкого на «свободные науки» как на одно
из слагаемых «общей пользы» был в условиях религиозного миро­
созерцания большим шагом вперед. Однако задачам петровского
времени этот подход уже не отвечал. Новую трактовку «наук» мы
находим у Феофана Прокоповича, отразившего и в этом вопросе
«реально-утилитарный взгляд... самого Петра» 27.
В своих орациях Феофан Прокопович прославляет «прежде
неслыханные учения, хитрости и мастерства», введение которых
в жизнь является своеобразным памятником Петру («Слово на
погребение... Петра Великого», с. 127). В «Слове на похвалу...
Петра Великого» уточняется, что речь идет об «арифметике,
геометрии и прочих математических искусствах». «Тыя прежде
были ли? — вопрошает писатель.— Не ведаю, во всем государст­
ве был ли хотя один цирлик, а протчаго орудия и имен не слы­
хано» (136). Феофан Прокопович подчеркивает, что пример в ов­
ладении новыми знаниями показал сам Петр, который познавал
мир «везде с любопытным розыском, с пособием математических
орудий и физических експериментов и бесед философских»
(«Слово... по долгом странствии», с. 66).
Высказывания Прокоповича как нельзя больше отвечали за­
дачам времени: «Знание математики и техники нужно было для
подготовки образованных военных специалистов и моряков, гео­
логические изыскания диктовались промышленным строительст­
вом, гуманитарные науки были орудием пропаганды идей абсо­
лютной государственной власти» 28.
Тема науки — центральная в ораторской прозе Ломоносова.
Обращает на себя внимание даже такой формальный признак,
как соотнесенность буквально каждого «слова» с научной сферой.
Например, «слова похвальные» Елизавете Петровне и Петру про­
изнесены на «ассамблеях публичных» Академии наук. Научная
направленность остальных «слов» отражена в самих заголовках.
Ломоносов усвоил от Петровской эпохи универсализм научнотворческих интересов и практицизм, но этим не ограничился. Он
Проявил себя в ораторских произведениях как ученый-естество­
испытатель, первооткрыватель научных законов, как философ,
публицист и поэт. В разработке темы науки ярче всего прояви­
лись просветительские взгляды Ломоносова. Как отмечал
П. Н. Верков, просветители единственно возможным средством
улучшения жизни считали распространение образования и про­
паганду знаний. «Течение это возможно не в любое время и не в
135

любых социальных условиях, а лишь при определенной обстанов­
ке, именно тогда, когда производительные силы общества требуют
решительного технического прогресса, в первую очередь физики
и естествознания» 29. Эти слова как нельзя больше подходят к
деятельности М, В. Ломоносова, глубоко убежденного в огромной
преобразующей роли знаний, создавшего яркие образы просвети­
телей и подвижников науки, а также самих «любезных наук».
Разработка общей темы конкретизируется с помощью отдель­
ных мотивов. Один из них — «науки и благоденствие России» —
отчетливо звучит уже в первом ораторском произведении писа­
теля — «Слове похвальном... Елисавете Петровне». Отношение к
«наукам» — важное слагаемое панегирической характеристики
самодержца. Например, подчеркивается, что «просвещающий Рос­
сию» Петр искореняет невежество и насаждает науки. Если в
одной руке он держит «меч и скипетр», то другую простирает к
«художествам». «Ободрить начинающиеся науки, не щадя своих
иждивений, утвердить их благосостояние» — постоянная забота,
по Ломоносову, и Елизаветы Петровны (VIII, 238). Характерно,
что «славные дела и заслуги к отечеству», в том числе покрови­
тельство императрицы наукам, «не меньше надлежат к похвале»,
по мнению писателя, чем благородство ее предков (Там же,
с. 240).
Несмотря на вполне конкретную цель произведения, обозна­
ченную в заглавии,—прославить Елизавету Петровну, «наукам»
в «Слове» придается не просто служебная роль. Из средства па­
негирического изображения они сами становятся объектом похва­
лы. Ломоносов создает настоящий гимн олицетворенным нау­
кам — Астрономии, Физике, Географии, Истории, Философии,
Химии, Механике и др.,— «святее и спасительнее которых ниче­
го нет». Его взволнованная речь, построенная на градации, про­
низанная вопросительно-восклицательной интонацией, представ­
ляет собой идейно-композиционный центр «Слова» (Там я^е,
с. 251-253).
Отсюда естественный переход к размышлению о будущем Рос­
сии. Используя характерный для древнерусской литературы при­
ем «взгляда сверху»30, Ломоносов рисует картину державы,
«над которою солнце целую половину своего течения совершает
и в которой каждое светило, восходящее и заходящее в едино
мгновение видеть можно» (VIII, 254). Это «великое пространст­
во», раскинувшееся «от знойныя Индии до вечных льдов» и на­
полненное «дивными чудесами», напоминает огромную географи­
ческую карту, словесное изображение которой было также в тра­
дициях древнерусских памятников, -в частности летописи01.
Необъятная страна ждет «радостного труда». Совершить его
должны «российские юноши», к которым писатель обращается от
лица Елизаветы Петровны: «Обучайтесь прилежно... поспешайте
достигнуть совершенства в науках: сего слава и польза отечест­
ва... Прилагайте крайнее старание к естественных вещей позна­
нию» (Там же).
136

Идеи «Слова похвального... Елисавете Петровне», близкого
тематически к одам 1747 и 1748 гг., находят продолжение и раз­
витие в «Слове о пользе химии». Здесь также воздается хвала
Петру и Елизавете — «отцу премудрому, дщери прозорливой, отцу
наук основателю, дщери — щедрой их покровительнице» (II, 368),
но основной акцент перенесен на сами «науки». В «Слове» дей­
ствуют олицетворенные науки: «осторожная и догадливая Геомет­
рия», «точная и замысловатая Механика», «проницательная Оп­
тика» и, наконец, «ближайшая служительница и наперсница»
натуры—Химия с «остротой тонких перстов», широко прости­
рающая «руки свои в дела человеческие».
Олицетворяя науки, Ломоносов следует традиции, упрочив­
шейся в русской литературе с середины XVII в. Например, боль­
шой популярностью пользовалось переводное «Сказание о семи
свободных мудростях», появление которого на Руси А. И. Собо­
левский относит к началу XVII или даже к концу XVI в.32
Здесь каждая из семи наук поочередно рассказывает о себе от
первого лица, разъясняя пользу просвещения 33 . Олицетворенные
науки — персонажи «Книги избранной вкратце о девяти мусах и
о седми свободных художествах» (1672) 34. Они выступают как
действующие лица и в «Действе о семи свободных науках»,
школьной декламации начала XVII в.35 Аллегории наук и ис­
кусств постоянно изображались на титулах книг XVIII в. 3 6
Однако, следуя традиции, Ломоносов сумел с большой изо­
бретательностью приспособить известный мотив к нуждам ора­
торского жанра. Похвалу Химии он строит в строгом соответст­
вии со схемой панегирического «слова», которое начиналось
обычно детством героя; повествовало о трудностях, возникавших
на его жизненном пути и их преодолении; отмечало заслуги вос­
хваляемого и заканчивалось пышным панегириком в его честь.
Корни этой схемы мы находим еще в античном ораторском ис­
кусстве: например, рекомендовалось прежде всего выделить руб­
рику «происхождение», а затем разделить ее на части («на­
род», «отечество», «предки», «родители») и трактовать каждую
по отдельности. Далее следовала рубрика «деяния» также со
своими подрубриками 37 и т. д.
Пример подобной схемы в русских риториках можно найти,
в частности, в «Риторике» 1699 г. Михаила Усачева, который
предлагает применительно к каждому этапу жизни героя опре­
деленный набор добродетелей и поступков. Говоря об отрочестве,
необходимо указать, «каковыми науками услождахся», подчерк­
нуть усилия для усвоения мудрости, а заодно вспомнить учите­
лей. Молодость и зрелость героя влекут за собой изображение его
жизненных успехов: «доброго счастия», «чина», «сана», дейст­
вий «славных, мудрых, истинных, крепких... яко во обществе,
тако и в особности». Старость связана с исходящими от нее доб­
рыми советами, набожностью, благотворительностью 38.
Хвалебную «биографию» Химии предлагает читателям и Ло­
моносов. Он вспоминает ее «прошлое», когда на заре человече137

ства, «в первые времена от сложения мира», она пришла к лю­
дям, «выжимая из трав и их цветов соки, вываривая коренье,
растворяя минералы и разными образы их между собою соеди­
няя» (II, 363). «Настоящее» Химии и ее «добродетели» — это
перечень новых открытий, в ценности и необходимости которых
может убедиться каждый: появление огнестрельного оружия,
более гуманного, по мнению Ломоносова, чем прежнее; «употреб­
ление стекла в живописном художестве»; ее помощь «в приуготовлении приятных пищей и напитков» и другие «спасительные
роду человеческому благодеяния» (Там же, с. 563—566).
Здесь та же схема, что и в панегирике царям. Например,
в «Слове похвальном... Елисавете Петровне» автор обращается
к «великим предкам» последней — «благородному корню», произ­
ведшему «насажденный добродетельми виноград», а затем оста­
навливается на «добродетелях» и поступках на пользу России
(VIII, 242—245). Данный принцип повторен и в «Слове похваль­
ном... Петру Великому». Рассказав вначале о жизни царственно­
го отрока, преодолевшего все «препятства» и проявившего уже
в раннем возрасте незаурядные талант и ум, автор посвящает да­
лее свое «Слово» «исчислению трудов» преобразователя.
Панегирик Химии обрамлен приподнято-эмоциональными
вступлением и заключением, лексика и интонация которых так­
же близки к соответствующим структурным частям в панегири­
ках царям. «Веселитесь, места ненаселенные, красуйтесь, пусты­
ни непроходные: приближается благополучие ваше... скоро
украсят вас великие городы и обильные села... наполнится про­
странство ваше глазом веселящегося человека и вместо терния
пшеницею покроется. Но тогда великой участнице в населении
вашем, Химии, поблагодарить не забудьте» (II, 367),—на высо­
кой ноте заканчивает Ломоносов похвалу Химии.
Подобным настроением радости, веселья, ликования прониза­
но, например, вступление в «Слове похвальном... Елисавете Пет­
ровне»: «веселятся и торжествуют многочисленные народы», «радостию восхищен» оратор, «ликуя, скачут земледельцы», «радостию препоясаны» холмы и т. д.
Примечательно, что для прославления Химии Ломоносов из­
брал жанр «похвалы лицу», а не «похвалы вещи», образцы ко­
торых были широко представлены в риториках. Тем самым стал
более рельефным прием олицетворения при изображении «наук».
К этому приему писатель обращается и в других «словах».
Например, в «Слове похвальном... Петру Великому» воздаются
царские почести «Математическому и Физическому учению»:
приравненное прежде к чародейству и волхованию, оно было
возведено Петром на монаршеский престол, одето порфирой и
увенчано лаврами (VIII, 591). В «Слове благодарственном...
на освящение Академии художеств» как живые существа пока­
заны различные искусства: «напрягает сильные плечи» Архитек­
тура; «удобообращательные мышцы» Скульптурного художест­
ва оживляют металл и камень; «зиждительные персты» Живо138

писи делают достоянием современности древнюю славу и т. д.
(Там же, 808).
Совершенно новым мотивом в разработке темы «наук», впер­
вые введенным в ораторскую прозу М. В. Ломоносовым, являет­
ся мотив прославления научного подвига и создание образа уче­
ного. В «Слове о пользе химии» писатель утверждает, что среди
самых «приятных и беспорочных» деяний первое место занимает
научное творчество, в котором «труды свои полагающий не токмо
себе, но и целому обществу, а иногда и всему роду человеческо­
му пользою служит» (II, 349).
Писатель рисует здесь свой идеал ученого. «Рачительный лю­
битель натуры» должен проявлять наблюдательность: «высмат­
ривать все... свойства и перемены» природных явлений; быть
«любопытным и неусыпным» в достижении поставленной цели;
соединять в своем лице теорию («чтение книг») и практику
(«собственное искусство»), потому что «бесполезны тому очи, кто
желает видеть внутренность вещи, лишаясь рук к отверстию
оной. Бесполезны тому руки, кто к рассмотрению открытых ве­
щей очей не имеет» (II, 353—354).
В «Слове о явлениях воздушных» к этим чертам Ломоносов
добавляет готовность на «бедственные труды» и «исполинскую
смелость», необходимые для проникновения в «тайны естествен­
ные» (III, 23). Эти черты проявили, например, «мужи славные»,
отправившиеся в «места Перуанские» для «испытания натуры» 39.
Им пришлось переплыть «безмерное пространство моря». На «ка­
менистых верхах» они претерпели «многие стужи», подверглись
многочисленным опасностям. Однако «долговременное и бедствен­
ное их искусство» оказало огромную услугу человечеству, узнав­
шему о «жестоком и беспрерывном морозе» на верхах высоких
гор, покрытых вечным снегом (III, 39).
Сюжет о смелых путешественниках, отправлявшихся в опасное
странствие ради какой-либо выгоды, был известен и предшест­
вующей ораторской прозе. Однако с его помощью обычно под­
черкивалась суетность человеческих желаний. Например, Симеон
Полоцкий осуждает купца, который «всю землю проходит, пусты­
ни пребывает... да токмо желаемое имению сотворит приплодство» («Обед душевный», л. 115) .Действия купца, нарушающего
привычный образ жизни, здесь выступают как некий вызов бо­
жественному предопределению. У Ломоносова же, напротив,
данный сюжет предназначен для утверждения смелости челове­
ческих устремлений.
Смертельный риск, вызванный проникновением в тайны при­
роды, не должен мешать научному поиску. Жертвуя собой, уче­
ный служит и настоящему и будущему — основная мысль «Слова
о явлениях воздушных». Например, не устрашила «ученых лю­
дей» гибель Плиния в горячем пепле Везувия: «Смотрят по вся
дни любопытные очи в глубокую и яд отрыгающую крепость».
Не пугает «натуру испытавшие умы» и смерть Рихмана, убито­
го молнией во время опытов. Напротив, они «все свое рачение
139

положат, с пристойною осторожностию, дабы открылось, коим
образом здравие человеческое от оных смертоносных ударов могло
быть покрыто» (III, 23). Цитата из Сенеки служит для Ломоно­
сова подтверждением мысли о бесконечности научного поиска и
его неразрывной связи с «будущими веками». «Иное после нас
грядущим откроется; долговременно великие дела рождаются» —
оптимистически заканчивается рассказ о гибели близкого друга
Ломоносова и смертельной опасности, которой он подвергся сам
(Там же, 33).
С большой художественной силой эта же мысль выражена в
«Слове о происхождении света». Уподобляя «неутомимых испы­
тателей» великим героям древности и сказочным исполинам, пи­
сатель напутствует молодых на продолжение научного подвига
учителей: «Взойдем на высоту за ними без страха, наступим на
сильные их плечи и, поднявшись выше всякого мрака предупреж­
денных мыслей, устремим, сколько возможно, остроумия и рас­
суждения очи для испытания...» (III, 318).
И еще один аспект в разработке общей темы. Ломоносов дает
отпор хулителям «ученых людей», именующих естествоиспытате­
лей «дерзостными», «богопротивными», «нечестивыми». Напро­
тив, утверждает писатель в «Слове о явлениях воздушных»,
труженики науки способствуют прославлению божия величества
и пользуются особым покровительством небесных сил, получают
«пребогатое за труды свои мздовоздаяние» в виде научных от­
кровений (Там же, с. 69—71). Ср. с высказыванием в «Слове
похвальном... Елисавете Петровне»: «Отворяет Астрономия про­
странное рук его здание, весь видимый мир сей, и чудных дел
его многообразную хитрость Физика показует» (VIII, 252).
Упоминание деистом Ломоносовым бога в качестве творца
мироздания вполне закономерно. Однако для нас важно другое.
Под гонителями ученых Ломоносов, безусловно, подразумевает
мракобесов-клерикалов, что становится особенно наглядным при
сопоставлении «Слова о явлениях воздушных» со стихотворным
трактатом «Письмо о пользе стекла» (1752) в той его части, где
поэт вспоминает миф о Прометее. Уподобляя античного героя
ученому, он с горечью восклицает:
И только лишь о том мы думаем жалея,
Не свергла ль в пагубу наука Прометея?
Не злясь ли на него, невежд свирепый полк
На знатны вымыслы сложил неправый толк?
Не наблюдал ли звезд тогда сквозь телескопы,
Что ныне воскресил труд щастливой Европы?
Не огнь ли он стеклом умел сводить с небес
И пагубу себе от варваров нанес,
Что предали на казнь, обнесши чародеем?
Коль много таковых примеров мы имеем,
Что зависть, скрыв себя под святости покров,
И груба ревность с ней, на правду строя ков,

140

От самой древности воюют многократно,
Чем много знания погибло невозвратно.

Таким образом, традиционная для ораторской прозы тема
«науки», обогащенная в «словах» Ломоносова социальным опы­
том русской действительности, с одной стороны, и его собствен­
ным опытом естествоиспытателя — с другой, приобретает в «сло­
вах» первостепенное мировоззренческое значение.
Исследователи творчества Ломоносова давно обратили внима­
ние на картины войны и мира в его поэзии и на прославление
при этом преимущественно «тишины». Изображению побед над
«наступающим неприятелем», а также «возлюбленного покоя»
посвящено немало страниц и в орациях. Ломоносов изображает
Россию могущественной военной державой. Например, в «Слове
похвальном... Елисавете Петровне» он вспоминает Алексея Ми­
хайловича, который возвратил «праведным оружием... издревле
принадлежащая великия княжества» (VIII, 240). Сила русского
оружия при Елизавете Петровне подчеркнута ужасом разбитых
«сопостатов» — ранее «кичливых» и «вероломных», а теперь по­
мышляющих «больше о бегстве, нежели о сражении». Гиперболи­
чески представлен российский флот: дерзнувший враг, увидев
русские корабли, «помыслит, что иссякло море, прекратили тече­
ние реки и горы, опустившись, в равные поля претворились,
помыслит, что не флот Российский, но целая Россия к брегам
его пристала» (Там же, с. 244, 248).
«Ужасающимися», «бледнеющими» изображены «сопостаты»
и в «Слове похвальном... Петру Великому»: они «укрываются за
реки, за горы, за болота, но везде утесняет их сильная рука
венчанныя Елисаветы» (Там же, с. 589). II здесь вспоминается
Алексей Михайлович, положивший начало регулярному войску,
одержавший победы в Польше. Главное внимание уделяется «но­
вым Петровым полкам», показавшим не только смелость, но и
«в военном деле искусство». Эпическим богатырем изображен
Петр, проявивший «геройское мужество» при военных «обуче­
ниях», особенно же во время Полтавской битвы, когда летел
«между градом пуль неприятельских, около главы его шумящих»
(Там же, с. 607).
«Дражайшему отечеству» писатель желает в будущем: «ук­
репления и умножения войска»; «многочисленного и страшного»
флота, который покроет «пространные моря»; выхода «военной
славы и силы... за великую пучину в неведомые народы» («Слово
о пользе химии», II, 362).
Военные победы наряду с торговлей, строительством, правосу­
дием, сохранением народа выделены как величайшие деяния Ели­
заветы Петровны в «Слове... на торжественной инавгурации».
В «Слове благодарственном... на освящение Академии художеств»
утверждается, что Россия благодаря победам привлекла к себе
прилеяшое внимание окрестных народов, «яко важнейший член
во всей европейской системе» (VIII, 811).
141

С темой войны органически сплетается тема мира. В «Слове
похвальном... Елисавете Петровне» подчеркнуто, что оружие,
«распростертое по земли и по морю», направлено «не на войну,
от России наносимую», а на «ограждение безопасности». Ломо­
носов уподобляет императрицу искусному мореплавателю, кото­
рый бодрствует не только во время бури, но и при «кротчайшей
тишине», укрепляет орудия и оберегает корабль от подводных
камней (Там же, с. 247).
«Мироискательыым» названо русское воинство и в «Слове о
рождении металлов». «Гордый неприятель», слыша звуки гремя­
щего оружия, видя русскую силу, «со стыдом вспять возвраща­
ется» (V, 346). В «Слове похвальном Петру Великому» подчерк­
нуто, что Россия «успокоевает мирным оружием Европу»
(VIII, 589).
Картины мирной жизни окрашены в радостные, ликующие
тона. «Радостию препоясаны» холмы. «Веселятся» обитатели сел
и градов, «крепче миром, нежели стенами огражденных». «Ра­
дуясь, взирает на подданных» Елизавета Петровна. И само «воз­
любленное отечество» покоится «в радости», в то время как «дру­
гие» со слезами взирают на «дымящиеся развалины»,— писатель
использует прием антитезы («Слово похвальное... Елисавете Пет­
ровне», VIII, 236, 247, 248). Подобный прием —и в «Слове о
рождении металлов»: мирной, счастливой России противопостав­
лен «военный во всей Европе пламень», «ужасный огнь... войны»,
несущий людям несчастье (V, 346). Размышления Ломоносова о
мире раскрывают его идеал государственного устройства. В кар­
тине русской жизни из «Слова похвального... Петру Великому»
все дышит довольством и свободой: «Истекает злато и сребро из
недр земных... избавляются подданные от тягостей; земля не
обагряется российскою кровию ни внутрь, ни вне государства;
умножается народ, и доходы прирастают; возвышаются великолепныя здания, исправляются суды; насаждаются науки среди
государства, повсюду возлюбленная тишина» (VIII, 589). Обра­
щает на себя внимание в этом плане и дважды повторенный
афоризм в «Слове благодарственном... на торжественной иыавгурации»: «Мир — наук питатель» (Там же, 679, 683).
Занимая определенное место в «словах» М. В. Ломоносова и
будучи связанной с его творчеством в целом, тема «войны и
мира» вместе с тем вписывается в историко-литературный кон­
текст. Обращаясь к ней, писатель, как и в других случаях, сле­
дует за давно сложившейся традицией, характерной прежде всего
для ораторской прозы. Желательность темы в произведениях
этого вида литературы была провозглашена уже Аристотелем,
считавшим, что война и мир — один из важнейших «пунктов»г
по поводу которых произносятся речи.
Батальная тематика находит широкое применение в средне­
вековой ораторской прозе, притом не только русской. Например,
польский ритор Петр Скарга (конец XVI —начало XVII в.),
хорошо известный своими произведениями на Руси, в проповеди
142

«О похвале миру» прославляет «золотой покой», при котором
процветают добродетели, открываются школы, царствуют науки,
увеличиваются достатки, размножается население. Специальную
проповедь посвящает Петр Скарга «войнам необходимым»i B за ~
щиту Отечества 40.
О справедливых и несправедливых войнах
размышляет укра­
инский проповедник XVII в. Антоний Радивиловский в своих
«Словах часу войны»: ворогу-захватчику «войною ся с п р о т и в л я "
ти... писание святое не забороыяет». Радивиловский говорит о
любви к отчизне как о высоком чувстве, с которым не может
сравниться привязанность ни к семье, ни к друзьям 41.
Идеи о справедливых и несправедливых войнах, о воине и
мире, о долге воина перед Отечеством развивает Симеон Полоц­
кий. Например, в «Беседе о брани» (1670-е годы), имеюШеи °Р а "
торскую форму, он утверждает, что брань может быть и <<ПР°~
тивна» миру, но может быть и его «средствием». Или: «...брань
не праведная противна есть миру благому и ведет ко миру зло­
му... праведная противится миру злому и ведет к мирУ ДОброму» 42. О доблести русских защитников Симеон Полодкии упо­
минает в «словах»-напутствиях. Например, большой интерес в
идейно-художественном отношении представляет «Слово к право­
славному запорожскому воинству... противу нечестивым турком
и татаром», испытавшее воздействие древнерусской воинской по­
вести. Призывая ратников отразить «нашествие», писатель меч­
вт0
тает о «тишине желанной» («Вечеря душевная», л. ^
"
рой паг.).
К традициям воинского красноречия обращается К а р и о н *1с~
томин. В орации «Егда же услышите брани и нестроения,-не убойтеся» (1687), написанной от лица патриарха Иоакима,
русские изображены носителями справедливой идеи. И ^ е я <Фаз~
стояние от предел доволное», они не хотят чужой земли. Ьлагородством отличаются моральные наставления воинам: хранить
чистоту, не допускать «татьбы» и «досад» населению, избегать
«пагубного пиянства» 43.
Не проходят мимо темы «война и мир» и непосреД с т 5, е ™ ы е
предшественники Ломоносова — Гавриил Бужинский, итефан
Яворский, Феофилакт Лопатииский, Феофан Прокопович. н а ­
пример, Феофилакт Лопатииский в «Слове о б о г о д а Р о в а н н о м
мире» (1722) противопоставляет войну и мир и в то >ке время
утверждает их обусловленность друг другом: «Мир во всех благ
со ою
потребных в житии сем человеку хоадатай есть, и с а о м
^
еи в м и е
приятнейший есть, паче всех желаемых и честных вегД
Р
сем». Проповедник утверждает: «Идеже мир, тамо всякое доволство... Идеже мир, тамо всякое изобилие» 44.
Мы не будем приводить другие примеры. Нашей целью было
в данном случае показать, что Ломоносов не изобретал самой
темы, задолго существовавшей до него. Однако он развил и
углубил ее, связав со своей программой преобразования страны.
Ломоносов не выпадал, таким образом, из контекста русской
143

ораторской прозы, сложившейся в конце XVII — начале XVIII в.
Он усвоил ее гражданский пафос, ее просветительную направ­
ленность, развил заложенные в ней идеи для решения задач но­
вого времени.
1
2

Моисеева Г. Н. Ломоносов и древнерусская литература. Л., 1971.
Оришин А. Д. Традиции древнерусского красноречия в ораторской
прозе Ломоносова // Искусство слова: Сб. ст. к 80-летию чл.-кор. АН СССР
Д. Д.3 Благого. М., 1973. С. 48—55.
Оришин А. Д. О стиле научной и публицистической прозы М. В. Ломо­
носова // Русская литература XVIII века: Эпоха классицизма. М.; Л., 1964.
С. 73—90.
4
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1952. Т. 7: Тр. по фи­
лологии. 1739—1758 гг. С. 174, сноска «д». Далее ссылки на это изд. даются
в тексте с указанием тома и страниц.
5
Певницкий В. О содержании проповедей // Тр. Киев, духовной акад.
1902. Кн. 8. С. 624.
6
Софрониа иеромонаха Ликудиева кефалинитянина, философии же и
священныя богословии учителя. О силе риторичестей, или О риторице, бо­
жественней
же и человечестей // ГИМ. Собр. Уварова. № 98—1°. Л. 7 об.
7
Белобоцкий А. Риторика // ГИМ. Собр. Уварова. № 126 (267). Л. 39.
Далее
ссылки на эту рукопись в тексте с указанием листов.
8
Аристотель. Риторика // Античные риторики/Собр. текстов, статьи,
коммент. и общая ред. проф. А. А. Тахо-Годи. М., 1978. С. 25. Далее ссылки
на это
изд. в тексте с указанием страниц.
9
Риторика: («Книги суть Риторики двои, потонку в вопросех списаны,
скораго и удобнаго ради научения») // ГБЛ. Ф. 310 (Ундольского). № 874.
Л. 8, 4, 21 об.
10
Иоанникий Галятовский. Ключ разумения. Киев, 1659. Л. 246 об.— 247.
11
Симеон Полоцкий. Обед душевный. М., 1681. Л. 8. Далее ссылки на это
изд. в тексте с указанием листов.
12
Симеон Полоцкий. Вечеря душевная. М., 1683. Л. 64 об., 401, 115 об.
Далее ссылки на это изд. в тексте с указанием листов.
13
ГИМ. Синод, собр. № 658. Л. 40—41 об.
14
Феофан Прокопович. Сочинения/Под ред. И. П. Еремина. М.; Л., 1961.
С. 40.
Далее ссылки на это изд. в тексте с указанием страниц.
15
См.: Павленко Н. И. Идеи абсолютизма в законодательстве XVIII в.//
Абсолютизм в России (XVII—XVIII вв.): Сб. ст. к 70-летию со дня рождения
и 45-летию науч. и пед. деятельности Б. Б. Кафенгауза. М., 1964. С. 390.
16
См.: Дружинин Н. М. Просвещенный абсолютизм в России / Там же.
С. 432.
17
Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. M.; Л., 1945.
№ 213. С. 156.
18
Кантемир А. Д. Собр. стихотворений. Л., 1956. С. 159.
19
Пьесы столичных и провинциальных театров первой половины
XVIII в.: Русская ранняя драматургия (XVII — первая половина XVIII в.)/
Изд. подгот. О. А. Державина, А. С. Демин и др.; Под ред. А. С. Елеонской.
М., 1975. С. 475.
20
Там же. С. 520.
21
Там
же. С. 557.
22
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1959. Т. 8: Поэзия.
Ораторская проза. Надписи. 1732—1764. С. 254^ 601. Далее ссылки на этот
том в тексте с указанием страниц.
23
Монтескье Ш. Избр. соч. М., 1955. С. 290—300.
24
Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 2. С. 541.
25
ГИМ. Синод, собр. № 597. В 4°. Скоропись XVII в. Л. 12. Далее ссылки
на листы
этой рукописи приводятся в тексте.
26
«Опровержение» первоначально было написано на лат. яз. совместно
Паисием Лигаридом и Симеоном Полоцким, который затем перевел сочине-

144

нпе и подверг его литературной обработке. Опубликовано в кн.: Материалы
для истории раскола за первое время его существования/Под ред. Н. Суббо­
тина. М., 1895. Т. 9, ч. 1. Далее ссылки на это изд. в тексте с указанием стра­
ниц.
27
Морозов П. Феофан Прокопович как писатель: Очерк из истории рус­
ской литературы в эпоху преобразования. СПб., 1880. С. 61.
28
Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия в первой четверти
XVIII в. Преобразования Петра I/Под ред. Б. Б. Кафенгауза, Н. И. Павлен­
ко. М., 1954. С. 681.
29
Берков П. Н. Основные вопросы изучения русского просветительст­
ва // Проблемы русского просвещения в литературе XVIII века. М.; Л.,.
1961. С. 9.
30
Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. 3-е изд., доп. М.^
1979.31С. 346.
Там же. С, 347.
32
Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XVI—
XVII веков: Библиогр. материалы. СПб., 1903. С. 168.
33
См.: ГБЛ. Ф. 256 (Румянцева). № 376. Л. 253 об.—259.
34
См.: Белоброва О. А. К изучению «Книги избранной вкрагае о девятих мусах и о седмих свободных художествах» Николая Спафария //
ТОДРЛ. Т. 30. Л. 1976. С. 307—317. Текст «Книги избранной вкратце...» см.
в кн.: Николай Спафарий. Эстетические трактаты/Подгот. текстов и вступ.
ст. О. А. Белобровой. Л., 1978. С. 25—47.
35
Пьесы школьных театров Москвы: Ранняя русская драматургия
(XVII — первая половина XVIII в.)/Изд. подгот. О. А. Державина, А. С. Де­
мин, А. С. Елеонскгая, В. Д. Кузьмина, В. В. Кусков; Под ред. А. С. Демина.
М., 1974. С. 127—192; 483—490. Подгот. текста «Действа» и коммент. осущест­
влены А. С. Деминым.
36
Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума // Русская
литература XVIII—начала XIX века в общественно-культурном контексте:
XVIII
век. Сб. 14. Л., 1983. р. 37.
37
Аверинцев С. С. Риторика как подход к обобщению действительно­
сти // Поэтика древнегреческой литературы. М., 1981. С. 21.
38
ГИМ. Собр. Щукина. № 803. Л. 65.
39
Имеется в виду экспедиция французских ученых в Перу (1735—1739)
по градусному измерению. См. примеч. к «Слову о явлениях воздушных» (III,
520, сн. 17).
40
Skarga P. Kazania о siedmi sakramentach. Krakow, 1600. S. 219—220,
228-229.
41
См.: Грицай М. С, Микитась В. Л., Шолом Ф. Я. Давня укра'шська
л!тература/3а
ред. проф. М. С. Грицая. KHIB, 1978. С. 214—215.
42
ГИМ. Синод, собр. № 289. Сб. бесед Симеона Полоцкого. Л. 191.
43
Карион Истомин. «Веселеил си есть скиния... в царствующем граде
Москве».— ГБЛ. Ф. 298 (Тихонравова). № 634. Л. 91—93.
44
Панегирическая литература петровского времени: Русская старопе­
чатная литература (XVI — первая четверть XVIII в.)/Изд. подгот. В. П. Гребенюк; Под ред. О. А. Державиной. М., 1979. С. 257.

145

М. П. Одесский
М. В. ЛОМОНОСОВ И ШКОЛЬНАЯ ДРАМА
Ломоносов-новатор почти совсем заслонил в сознании совре­
менников и потомков Ломоносова — продолжателя традиции.
В работах русских и советских ученых эта несправедливость была
в основном исправлена. Однако сделано в данном отношении да­
леко не все. В частности, мало изучено место школьной драмы
Петровской эпохи в поэзии Ломоносова.
Сложность проблемы заключается в том, что школьная дра­
ма начала XVIII в.— не только определенная система драмати­
ческих жанров, но и одно из наиболее ярких выражений особого
мировоззрения, господствовавшего при Петре I и захватившего
самые разные виды искусства и самые разные сферы обществен­
ной жизни.
«Обилие иносказательных образов — аллегорий, символов и
эмблем,— как отмечает К. В. Пигарев,— было равно присуще как
панегирическому стихотворству, драматургии, церковному и
светскому красноречию, так и архитектуре, живописи, скульпту­
ре и графике первой четверти XVIII в. Тем самым определяется
единство художественного стиля официальной литературы и ис­
кусства петровского времени. Этот стиль может быть назван
„панегирическим"» *. «Панегирический» стиль продолжал играть
очень заметную роль в русской культуре вплоть до середины сто­
летия 2. И если школьная драма — характернейший, пожалуй,
образец этого стиля для Петровской эпохи, то для 40—50-х годов
XVIII в. таковым образцом выступают, несомненно, оды Ломо­
носова. Здесь надо полагать истоки очевидного сходства драма­
тических школьных панегириков петровского времени и одиче­
ской поэзии «русского Пиндара», сходства, хотя и обращавшего
уже на себя внимание 3, но тем не менее требующего дальней­
ших конкретных исследований.
В школьных драмах, как в панегириках и триумфальных
шествиях, был разработан специфический комплекс аллегориче­
ских образов, с одной стороны, приобретших в силу традиции и
повторяемости понятийность, с другой — не утративших генети­
чески им присущие наглядность и живописность. Многие из этих
образов встречаются в одах Ломоносова, где актуализируется и
их точность, и их декоративность 4.
И в театральных зрелищах петровского времени, и в произ­
ведениях Ломоносова державы часто «замещаются» их геральди­
ческими обозначениями. Вот Орел —.герб Российской империи.
Роль этого знака, как и противящихся ему льва и луны,
т. е. Швеции и Турции, была велика уже в панегирической поэ­
зии эпохи Алексея Михайловича 5. В школьной драме художест­
венная глубина образа возникает вследствие того, что орел вме­
сте со львом и луной кроме геральдического входит и в другие
смысловые ряды. Орел как созвездие — астрологический знак
146

мужественности грядущего «храброго воина» в «Свобождении
Ливонии и Ингерманландии», его птенцом оказывается в «Славе
печальной» сам Петр Великий, а Благочестие в «Торжестве мира
православного» невредимо лишь под его крылом. В торжествах
на 1 января 1710 г. Юпитер, поражающий Фаэтона, восседает
именно на Орле российском 6, который, следовательно, к гераль­
дическому присовокупил школьно-мифологическое значение слуги
владыки античного Олимпа. В одах Ломоносова орел также фи­
гурирует и приобретает многозначность, хотя и другим путем..
За холмы, где паляща хлябь
Дым, пепел, пламень, смерть рыгает,
За Тигр, Стамбул, своих заграбь,
Что камни с берегов здирает;
Но чтоб орлов здержать полет,
Таких препон на свете нет 7.

В оде на взятие Хотина, откуда вышеприведенные строки.,
орлы — это одновременно и граждане Российской империи, чьим
гербом является орел, и мужественные воители, чье уподобление
орлам относится конечно же к значительно более древней тради­
ции, чем художественная система XVII в. В другой строфе того
же произведения Орел — и часть развернутого сравнения, и под­
готовка к метонимическому именованию Орлицей императрицы,,
как бы воодушевляющей русские войска на штурм.
Как в клуб змея себя крутит,
Шипит, под камень жало кроет,
Орел когда шумя летит
И там парит, где ветр не воет;
Превыше молний, бурь, снегов
Зверей он видит, змей, гадов;
Пред Росской так дрожит Орлицей,
Стесняет внутрь Хотин своих.

В дальнейшем монарх —Орел (Орлица) встречается у Ломо­
носова достаточно часто, являясь и метонимическим именовани­
ем властителя России (намек на ее герб —орел), и древним
метафорическим обозначением мужественного воителя (ода на
«первые трофеи» 1741 г., ода на день тезоименитства Петра
Федоровича 1743 г., ода 1752 г.).
Осмысление деятельности человека на основе этимологии его
имени хорошо известно в риторике и поэтике. Обыгрывание
Петра-камня есть в школьной драме (похвала царю в «Действе
о семи свободных науках»), а в творчестве Ломоносова этот при­
ем сыграл очень значительную роль. Здесь и Петр-камень в про­
екте памятника Петру Великому 8, и знаменитое, не совсем пра­
вильное (VIII, 938) истолкование имени Елизаветы как мира,,
покоя.
147

Елисавета к вам приходит,
Отраду с тишиной приводит...
(VIII, 93)

Позволь, мне жар велит сердечный,
Монархиня, в сей светлый день,
Как в имени Твоем Предвечный
Поставил нам покоя сень,
Безмолвно предвещая царство,
Чтоб миром свергла Ты коварство...
(VIII, 649—650)

Легко заметить, как из способа возносить похвалы этимология
превращается в средство характерной для Ломоносова пропаган­
ды мира.
В школьных драмах кроме привычных олицетворений (ге­
ральдические знаки, страны, моральные качества, античные ге­
рои и т. д.) встречается целый ряд непривычных, которые объ­
единены двумя чертами. Во-первых, это аллегории достаточно
редкие, если и не уникальные, то отличающие определенную
группу пьес (и зрелищ). Во-вторых, это изображения историче­
ских деятелей, но изображения как бы неполные, связанные
лишь с какой-либо конкретной функцией. Таковы Марс роксо­
ланский (или росский) из «Страшного изображения второго при­
шествия», «Торжества мира православного», «Ревности правосла­
вия»; Ревность отечества из «Свобождения Ливонии и Ингерманландии», ее предшественница — Ревность православия, основное
действующее лицо соответствующей постановки; Стефанотокос из
одноименной пьесы.
Есть подобные образы и в одах Ломоносова. В оде 1762 г.
Б описании екатерининского переворота будущая императрица
выступает как сверкающая Красота:
Среди избрапиейших героев
Между блистающим ружьем,
Среди непобедимых строев
Сверкает красота мечом
И нежность пола уважает,
И тою храбрость украшает,
Обеими сердца влечет.

Наконец, есть еще одна группа явлений, которую, думается,
правомерно увязывать в одах Ломоносова с панегирической тра­
дицией начала XVIII в. Это сравнение монархов с богами ан­
тичного Олимпа. Особенно любопытна и показательна судьба
Минервы (Паллады). Аллегория мудрости (наук), она в таком
традиционном смысле фигурирует и в школьных драмах, напри­
мер Ф. Журовского, и в поэзии Ломоносова9. Однако, так как
российский престол долгое время занимали в основном женщины,
148

имя Минервы приобретает характер почти титула, чему способст­
вовали, вероятно, привычные атрибуты богини: мудрость и разум­
ная воинственность. У Ломоносова Минервой (Палладой) назы­
вается Анна в переводе оды Юнкера (VIII, 74), Елизавета в над­
писи на иллюминацию на день тезоименитства в 1747 г. (VIII,
194), в оде 1752 г. (VIII, 502), в проекте иллюминации на
25 ноября 1753 г. (VIII, 532) и т. д., Екатерина II — в оде
1762 г. (VIII, 780), в оде 1763 г. (VIII, 798), в обращении к
Г. Г. Орлову по случаю возвращения императрицы из Лифляндии
{VIII, 801, 804).
С этим показательно сопоставить следующие факты общест­
венной жизни. В одном издании Академии наук в связи с пере­
воротом 1741 г. «посвящение Анне Леопольдовне было безжалост­
но вырвано и заменено другим. На фронтисписе выскоблено имя
Анны и оттиснуто „Елисавет". Что же касается изображенной
на нем Минервы, то портретное ее сходство с Анной Леополь­
довной было столь незначительно, что она могла сойти за про­
стую аллегорическую фигуру или даже за самоё Елизавету...» 10.
В. О. Ключевский, изображая те же события, несколько ирони­
чески пишет, что «Елизавета в кирасе поверх платья, только без
шлема и с крестом в руке вместо копья, без музыки, но со своим
старым учителем музыки Шварцем, явилась новой Палладой в
казармы Преображенского полка» и . Возможность «модельности»
внешнего облика будущей императрицы, думается, не исключена.
А одной из главных церемоний, ознаменовавших воцарение Ека­
терины II, был, как известно, маскарад «Торжествующая Ми­
нерва» 12.
В заключение хотелось бы отметить, что для Елизаветы от­
личающее именно ее божество нашлось: это — Диана в оде от
27 августа 1751 г. (VIII, 394), в оде 1761 г. (VIII, 749). Ха­
рактерно такое размышление в последней из упомянутых од:
«Кто ты? Минерва иль Диана?» (VIII, 744).
Школьная драма и ломоносовская ода имеют важные точки
соприкосновения не только в плане отдельных образов 13 , но и
целых ситуаций, «сюжетов». Таков, например, мотив восстанов­
ления бытия усопшего монарха через его потомство или через
«тезоименитого» ему наследника, что связано как с идеологией
абсолютной монархии, так и с характерным мистическим осмыс­
лением имени собственного. В школьной драме это представление
понято уже чисто условно, в риторически-панегирическом духе.
Так, в «Образе победоносия» (1728) Россия молит:
Тем, о боже, молю ти ся, прими мя Россию!
Слышу речь сию.
Пошли мне торжественный глас твой услышати.
Леть ти внимати.
Отъял еси в горняя Петра мне Первого.
Но дам второго.
Аще тако сие есть, торжествовать буду.
Дам радость всюду 14.

149

У Ломоносова замещение самодержца его потомком или тез­
кой обыграно в оде на «первые трофеи» (Анна Иоанновна —
Анна Леопольдовна), в оде от 10 февраля 1742 г. и на тезоиме­
нитство Петра Федоровича (Петр Великий — Петр Федорович),,
в оде 1745 г. (Петр Великий и Екатерина I — будущие Петр III
и Екатерина II), в оде на день восшествия Елисаветы Петровны
на престол от 1746 г. и на день рождения того же года, в оде
от 25 ноября 1752 г. (Петр — его дочь) и т. д.
Ломоносов не только привычно реализует панегирические
функции данного «сюжета», но и порой замещает последование
Петру последованием его делам, что было одним из важнейших
моментов в политической программе поэта.
Но, пожалуй, наиболее показательна ситуация «разговора
России с монархом». Само появление этой аллегории знаменовалоспецифически светскую направленность пьес Славяно-греко-ла­
тинской академии в начале XVIII в.15 Особое значение данный
образ, однако, приобретает в дальнейшем: в «Славе российской»
Россия коронует Добродетель Российскую, в «Славе печальной»
оплакивает Петра Великого, в «Образе победоносия» возносит
благодарственные молитвы за обретение Петра II 1 6 .
Не меньшую роль названная аллегория играет в одах Ломо­
носова 17. Всю оду Иоанну Антоновичу от 12 августа 1741 г.
произносит именно Россия, радуясь его победе над «гордостью,
злобой, дерзостью», т. е. Бироном (VIII, 38). Она же обращается
к Елизавете в оде от 10 февраля 1742 г.:
Увидев времена златые
Среди градов своих и сел,
Гласит спасенная Россия
К защитнице своих предел:
«Тебе я подданных питаю
И храбру кровь их ободряю...»

В «Оде на день тезоименитства Его Императорского Высоче­
ства... 1743 года» из четырнадцати строф девять — это тоже обра­
щение России к будущему императору со всякими пожелания­
ми, а последняя строфа— пожелание самого автора, чтобы этот
глас был услышан. В оде на день восшествия на престол Елиза­
веты Петровны от 1746 г. Россия «взывает» к императрице, крат­
ко излагая программу реформ, а в оде того же года на день
рождения императрицы вступает с ней в беседу вместе с «наук
собором». В оде 1757 г., написанной ко дню рождения Елизаветы
Петровны и по случаю появления на свет дочери Петра III
Анны, Россия ликует, «обретая» в новорожденной ее бабушку,
старшую дочь Петра I и сестру Елизаветы — Анну (VIII, 633).
Наконец, в последней ломоносовской оде (1764) Россия настав­
ляет будущего Павла I (VIII, 798—799). Ломоносов не только
вкладывает в уста России речи, но и в оде на день восшествия
на престол от 1748 г. (строфы 16—17), а также в знаменитом
150

«Разговоре с Анакреонтом» (последнее из восьми стихотворений)
создает ее зримый образ.
Особая значимость «разговора России с монархом» в том, что
здесь можно с большой степенью уверенности говорить уже не
только об объединяющей школьную драму и одическую поэзию
традиции «панегирического» стиля, но и о прямом влиянии дра­
матического школьного панегирика на лирику Ломоносова.
Россия, наделенная речью и участвующая в действии,— при­
знак именно школьной драмы. В самом деле, хотя персонифика­
ции государств могут встречаться не только в драме, но и в
других связанных с риторикой жанрах, там им приходится иг­
рать роль весьма незначительную и пассивную. Например, не­
однократно взывает к России в своих проповедях Феофан Прокопович. «Торжествуй, о Россие, и, блаженствуя, возопий: воз­
величил есть господь сотворити с нами!»; «Не у брег мешкает
и твой Петр, Россие, но в глубине ищет корыстей твоих»; «Но
к вам да обратится слово, честнии, благородный, чином и делом
славнии и таковии, их же мочно общенародным имянем позывати: о Россие!»; «Но, о Россие, видя, кто и каковый тебе оста­
вил, виждь и какову оставил тебе» 18 . В отличие от школьных
драм ответных реплик здесь, однако, нет 19.
Движимый желанием представить Россию активно действую­
щей и поучающей, Ломоносов, таким образом, должен был обра­
титься к традиции школьной драмы, а то, что форма не стала
серьезным препятствием для ассимиляции лирикой драматичес­
ких приемов и «ситуаций», объясняется еще одной любопытней­
шей чертой художественной традиции, к которой принадлежат
оба данных феномена.
Некоторые драматические произведения «панегирического»
стиля характеризуются, так сказать, преобладанием начала не­
драматического (лирического и эпического) над драматическим.
Школьный театр включает в себя наряду с жанрами собственно
драматическими (мистерия, моралите, интермедия, драматический
панегирик типа постановок Славяно-греко-латинской академии во
время Северной войны) жанры, которые драматическими могут
считаться только очень условно (диалог, декламация). Эти две
жанровые группы — драма и декламация — строго различались
и настойчиво противопоставлялись в школьных риториках и поэ­
тиках 20. Дело в том, что в декламациях элемент действия, «сю­
жета» явно отступал на второй план перед элементом деклама­
ции, выразительного чтения 2 1 . Связи между исполнителями
ослаблялись, так как в момент «сольного» чтения каждый из них
ориентировался не на партнера, а на зрительный зал. Драма
превращалась в ряд монологов, а это объективно стирало в пре­
делах традиции «панегирического» стиля границы между драма­
тическим и лирическим родом (та же персонификация России,
попавшая, очевидно, в лирику Ломоносова из школьной драмы,
в конце XVII в. встречалась в лирике Сильвестра Медведева 22 ).
В результате вымышленные персонажи, аллегории, кстати, те же,
151

что и в школьной драме, получали возможность «декламировать»,,
подавать реплики в таком субъективном и авторско-моиологическом жанре, как ода.
Отсюда следует, что явно выраженный «драматизм» ломоно­
совских од, т. е. введение поэтом в лирическое произведение
декламирующих действующих лиц 23 , прямо связан с традициями
школьной драмы. Показательно, что В. К. Тредиаковский, кото­
рый, как и Ломоносов, учился в Славяио-греко-латинской ака­
демии и глубоко усвоил навыки школьной культуры, подобно
Ломоносову в аллегориях своей торжественной элегии «О смерти
Петра Великого» также обнаруживает влияние школьной дра­
мы 24 . Зато в одах Ф. Малерба и И.-Х. Гюытера, западноевропей­
ских поэтов той же эстетической ориентации, что и Ломоносов 25,
но чуждых, естественно, польско-восточнославянской школьной
культуре, декламирующих персонажей практически нет. В знаме­
нитой оде Малерба «Королю, шествующему смирить мятеж ларошельцев...» речь автора прерывается только трехстрочной репликой
Победы в семнадцатой строфе (всего строф — сорок). В оде ж е
Гюнтера «На мир, заключенный в 1718 г. между его император­
ским величеством и Портой», послужившей, как известно, образ­
цом для хотинской, хотя и имеются многочисленные авторские
обращения к музам, «Силе рода Германа», храбрым победителям,
«дрожащему Востоку», султану Амурату, своему перу, Гомеру,
князю (Евгению Савойскому), императору и т. д., однако ответ­
ные реплики даже и не предполагаются.
Ломоносов не только воспринимает «драматизм» школьного
панегирика, но и расширяет сферу его применения. Чтобы в
этом убедиться, достаточно обратить внимание на несколько ха­
рактерных примеров. Во-первых, Ломоносов обогащает привыч­
ный набор аллегорий. Славящая императрицу (из оды 1746 г. на
день рождения Елизаветы Петровны) Натура, которая:
Сосцами реки проливает
И теми всяку тварь питает.
Зелену ризу по лугам
И по долинам расширяя,
Из уст Зефирами дыхая,очень далека от олицетворяющего греховное человечество Естест­
ва школьных драм, зато вполне соответствует новым представле­
ниям XVII—XVIII вв. о единстве мироздания. Наделенная таким
смыслом Натура в России XVIII в. могла появиться, пожалуй г
только лишь у человека, который счастливо сочетал в себе сти­
хотворца и ученого 26 .
Или, к примеру, Союз и Война из оды 1742 г. на прибытие
Елизаветы Петровны в Петербург (VIII, 98—100). Хотя онп и
имеют далеких «предков» в школьной драме (для Союза — суд
правды и мира из программы «Царства мира» 27 , для Войны —
Беллона из целого ряда постановок Славяно-греко-латинской ака­
демии) , однако они не заимствованы, а созданы по законам поэти152

ки школьной драмы применительно к политической злобе дня.
Во-вторых, некоторые аллегории в произведениях Ломоносова
обретают как бы вторую жизнь. Так, школьная драма знает
Дух-Гениуш героя, «более высокую ступень абстракции по срав­
нению с обычной аллегорической фигурой», «знак реального ге­
роя» 28: гениуш св. Петра в программе «Торжества мира право­
славного» означает, например, роль апостола в становлении хри­
стианства. Этот громоздкий, не очень популярный прием совершен­
но преображается под пером Ломоносова. Дороживший российской
историей, он населяет свои оды «духами» тех, кому Россия была
обязана, по его мнению, своим положением и величием. Уже в
хотинской оде наделяются речью «духи» Петра I и Ивана Гроз­
ного (VIII, 21—23), в оде 1742 г. на прибытие Елизаветы Пет­
ровны в Петербург — Петра I и Екатерины I (VIII, 97—98),
в оде 17G1 г. на день восшествия на престол — князя Святосла­
ва (VIII, 754-755), в оде 1764 г.-снова Петра I (VIII, 775).
Особенно интересен «дух» Александра Невского из поэмы
«Петр Великий», который является в сцене штурма Нотебурга
(строки 947—966), но уже в плане не абсолютной реальности,
а воспоминания и представления29. Оказывается, Ломоносову
уже недостаточно того, что религиозный образ переосмыслен в
светском и общественном смысле, как в школьной драме Петров­
ской эпохи: для мотивации сверхъестественного видения поэт
вводит дополнительные и вполне естественные условия. Наконец,
в оде 1747 г. Елизавета, точнее ее «дух», беседует с Тишиной
(VIII, 198).
Итак, школьная драма Петровской эпохи и творчество Ломо­
носова имеют немало точек соприкосновения. Сходство двух этих
художественных феноменов проистекает как из их принадлеж­
ности к единой традиции «панегирического» стиля, так и из пря­
мого использования некоторых приемов драматического панегири­
ка в поэзии Ломоносова. Новизна и современность тематики и
проблематики отнюдь не препятствовали ему усваивать, система­
тизировать и перерабатывать культурное наследие. И в этом
нельзя не видеть один из источников неповторимого своеобразия
ломоносовской поэзии.
1
Пигарев К. В. Русская литература и изобразительное искусство. М.,
1966. С. 61.
2
Там же. С. 72.
3
Елеонская А. С. Русская публицистика второй половины XVII века.
М., 1978.
С. 252.
4
А. А. Морозов подробно проследил, как обуянный гордыней Фаэтон
показывается в торжествах 1703 г., в реляции о Полтавской виктории из
«Ведомостей», в «Епиникионе» Феофана Прокоповича, в торжествах 1 янва­
ря 1710 г., у Ломоносова — вначале более привычно в связи с «готфами»шведами в знаменитой оде 1742 г., а потом в 1759 г. по случаю побед над
Фридрихом II в оде и в проекте медали. См.: Морозов А. А. Падение «Готфска Фаетона»: Ломоносов и эмблематика петровского времени // Ceskoslovenska rusistika, XVII, 1972, № 1.
5
Покотилова О. Предшественники Ломоносова в русской поэзии XVII и
начала XVIII столетия // М. В. Ломоносов. СПб., 1911.

153

6
7

Пьесы школьных театров Москвы. М., 1974. С. 219, 303, 205, 222, 580.
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1959. Т. 8. С. 19—20.
В дальнейшем
ссылки на это изд. в тексте с указанием тома и страниц.
8
Макаров В. К. Художественное наследие Ломоносова: Мозаики. М •
Л., 1950.
С. 196.
9
См.: Пьесы школьных театров Москвы. С. 513.
10
Морозов А. А. Ломоносов. М., 1965. С. 184.
11
Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1937. Т. 4. С. 280.
12
С. Шевыреву, писавшему, что ломоносовское обожествление Петра
«справедливо», а подобное понимание его деятельности—«христианское»,
А. Галахов указал на языческий источник ломоносовского панегирика (Пли­
ний Младший). См.: Пекарский П. П. История императорской Академии
наук. СПб., 1873. Т. 2. С. 579—580.
13 цт0 касается образов, материал, естественно, далеко не исчерпан.
Напр., примечательно рационально-риторическое использование астрологи­
ческих символов как в «Свобождении Ливонии и Ингерманландии», так и в
оде на день рождения Елизаветы Петровны от 1746 г. См.: Пьесы школьных
театров Москвы. С. 513; Робинсон А. Н. Борьба идей в русской литературе
XVII14в. М., 1974. С. 143—160.
Пьесы школьных театров Москвы. С. 359.
15
Там же. С. 29.
16
Там же. С. 279, 293, 360.
17
Пигарев К. В. Указ. соч. С. 79—80.
18
Феофан Прокопович. Сочинения. М.; Л., 1961. С. 34, 64, 91, 129.
19 и Феофан Прокопович, и Ломоносов изображают Россию величест­
венной женщиной. Но показательно, что если второй обращается при этом
к традиции школьной риторики, то первый, по собственному признанию,
к апокалиптической образности (См.: Феофан Прокопович. Указ. соч. С. 45).
20
Резанов В. И. К вопросу о старинной драме: Теория школьных «дек­
ламаций» по рукописным поэтикам // ИОРЯС АН, 1913. Т. 18, кн. 1. С. 3—
4, 31-39..
21
Там же. С. 39—40; Пьесы столичных и провинциальных театров пер­
вой половины XVIII в. М., 1975. С. 44.
22
См.: Вирши. Л., 1935. С. 131—133.
23
Приемы Ломоносова-драматурга, создателя трагедий «Тамира и Се­
лим» и «Демофонт», целиком объяснимы из творческих принципов класси­
цизма. Тем не менее два, по крайней мере, «родимых пятна» традиции
школьной драмы могут быть легко названы. Во-первых, ломоносовский от­
рицательный персонаж (Мамай из «Тамиры и Селима») в своей абсолютной
негативности ближе к Ироду и другим безусловным злодеям школьной дра­
мы, чем к сложным образам классицистической трагедии. Во-вторых, ломоно­
совские «Краткие изъяснения», предваряющие обе трагедии,— явная моди­
фикация «аргументов» школьной драмы. Об этом см.: Резанов В. И. Трагедии
Ломоносова. СПб., 1911; Западов А. В. Поэты XVIII века. М., 1979. С. 128;
История русской драматургии XVII — первой половины XIX в. Л., 1982.
С. 69—70.
24
В. К. Тредиаковский видел также элементы драмы в переведенном
им романе Дж. Барклая «Аргенида». См.: Русский и западноевропейский
классицизм: Проза. М., 1982. С. 127—128.
25
Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума // Русская
литература XVIII — начала XIX века в общественно-культурном контексте:
XVIII
век. Сб. 14. Л., 1983. С. 42.
26
Об аллегории Натуры в западноевропейской культуре см.: Curtius E. R.
Europaische
Literatur und lateinisches Mittelafter. Bern, 1954.
27
Пьесы школьных театров Москвы. С. 198.
28
Софронова Л. А. Поэтика славянского театра XVII — первой половины
XVIII
века.
М., 1981. С. 203.
29
Соколов А. Н. Очерки по истории русской поэмы XVIII и первой по­
ловины XIX века. М., 1955. С. 108.

154

В. К. Былинин
«ВИТИЕВАТЫЙ СЛОГ» В ПОЭЗИИ ЛОМОНОСОВА
и ДРЕВНЕРУССКОЙ поэзии
Каковы идейно-эстетические истоки поэтического метода Ло­
моносова? До сих пор достаточной ясности в решение данного
вопроса внесено не было. В самом деле, уже представлены убе­
дительные свидетельства плодотворного знакомства писателя с
классическими — латинской и греческой *, а также немецкой2 и
французской3 — поэтическими культурами. Однако степень их
восприятия «русским Пиндаром», характер их синтеза в его твор­
честве остаются насущными проблемами литературоведения. При
этом возникает вероятность, что они попадут в категорию «веч­
ных проблем», если не будет дано детальное определение поэтики
Ломоносова применительно к собственно русской литературной
традиции. Пока же можно лишь констатировать, что и здесь мне­
ния ученых полярно разошлись. Одни исследователи полагают,
что Ломоносов пошел на разрыв с традиционной поэзией4, дру­
гие возражают им: не все предавалось забвению, особенно в об­
ласти стилистической. Ломоносов, пишут активные сторонники
такой точки зрения, продолжал барочное направление русской
литературы, утвержденное в ней еще трудами Симеона Полоцко­
го, Епифания Славинецкого, Кариона Истомина и других поэтовсиллабиков второй половины XVII — начала XVIII в.5
Не будем сейчас глубоко вдаваться в дискуссию о том, к ка­
кому конкретно направлению русской литературы — барокко или
классицизму — больше принадлежит творчество Ломоносова. Ду­
мается, ставить вопрос таким образом нельзя, как не следовало
бы и пытаться расслоить многоцветную, богатую ткань художе­
ственных произведений поэта на своеобразные барочные и клас­
сицистические «пласты». Между тем, как уже отмечалось,
проблема поэтического стиля Ломоносова неотделима от пробле­
мы понимания им характера и эстетической ценности древнерус­
ской образно-поэтической и стихотворной культуры, а также его
объективной связи с этой культурой. Начнем с объективной связи.
Внимательно присмотревшись к этапу развития русской поэ­
зии от Симеона Полоцкого до Феофана Прокоповича, мы, пожа­
луй, смогли бы назвать в качестве одной из его основных
тенденций бурный рост декламационной поэзии. Так, в творчест­
ве Симеона Полоцкого декламациям принадлежит видная, новеетаки не главенствующая роль, тогда как в творчестве Кариона
Истомина стихи-орации уже безраздельно преобладают над чисто
«четьими» стихами. По своему содержанию это, главным обра­
зом, панегирики6. К началу XVIII столетия число декламацион­
ных стихотворных панегириков продолжало возрастать, что не
могло не сказаться, во-первых, на постепенном повышении инте­
реса русских стихотворцев к созданию орфоэпического эталона,
155

во-вторых — на движении их к пышному, изысканному в словес
но-комбинационном отношении панегирическому стилю. Становлс
ние первого сопровождалось утверждением более строгих стихе)
логических констант, более жесткой регламентацией стиха (ср.
движение от постоянно ярко выраженной цезуры в силлабиче­
ских стихах Истомина и ее теоретического обоснования А. Д. Кап
темиром к стихотворной реформе Тредиаковского — Ломоносова,
с их тщательно разработанными версификационными кодексами)
Что же касается панегирического стиля, то и здесь мы видим,
движение художественной мысли, основанное на богатейшем опы
те предыдущего развития русской литературы, в котором дости­
жения барочных силлабиков, разумеется, не единственное, да и
вряд ли главнейшее, звено. Известно, что сам Ломоносов в це­
лом негативно относился к школьной изосиллабике XVII в. 7 .
поскольку считал, что она является неудачным заимствованием
у Польши, которое не соответствует «природному нашего языка
свойству». Природные свойства родного языка он всегда ставил на
первое место, формируя нормы своей поэтической стилистики.
Казалось бы, при такой установке Ломоносов должен был
учитывать опыт народного стихосложения (былинного, раешного
стиха и др.)- Но в том-то и дело, что для Ломоносова, озабочен­
ного созданием необходимого панегирического декорума и возвы­
шенной поэзии, последнее оказывалось практически малополезной
«низкой материей»8. Поэтому он и указывал: «Понеже наше
стихотворство только лишь начинается, того ради, чтобы ничего
неугодного не ввести, а хорошего не оставить, надобно смотреть,
кому и в чем лучше последовать» (VII, 10). Потому-то Ломоно­
сов и считал в высшей степени полезным для отечественного
стихотворства поэтико-стилистический опыт «русской античности»,
заключенный в различных текстах древнерусских церковных книг.
Активная, декларируемая писателем ориентация на национальную
литературно-языковую традицию ставит его в один ряд с таки­
ми деятелями европейской гуманистической культуры, как Данте
Алигьери, Пьетро Бембо, Пьер де Ронсар, Мартин Опиц. В це­
лом же поэтический стиль Ломоносова, мощно преобразующий все
ценные иноязычные и русские архаичные образно-поэтические
словесные модели в план современного поэту русского языка,
соединяющий при необходимости высокий слог церковнославян­
ской письменности и живое слово или интонации разговорной
речи, можно назвать монументальным, синтетическим. Мы раз­
деляем точку зрения Г. А. Гуковского, писавшего еще в 1939 г.:
«Титанические образы идеала, характерные для Ломоносова, ве­
дут нас к традиции не аналитического метода классицизма, раз­
лагавшего на основные понятия жив^ю плоть действительности,
а к космическому синтезу и обобщению идеальных чаяний чело­
вечества в искусстве Возрождения». Правда, мы не можем согла­
ситься с исследователем, когда он утверждает, что Ломоносов
«был последним великим представителем европейской традиции
культуры Возрождения» и что его поэзии «остался чужд рацио156

иалистический взгляд на действительность, на искусство, на сло­
во» 9. Недаром сама правомерность такого утверждения вызывала
сомнения с точки зрения его исторической обоснованности 10.
В истории Древней Руси можно отметить несколько попыток
возрождения отечественной (зачастую под знаком «святоотческой») литературно-поэтической культуры: в конце XIV — начале
XV в. и во второй половине XVII в. Деятельность Ломоносова
находилась в русле этого процесса, ибо, призывая к изучению
«русской (церковнославянской) античности», Ломоносов факти­
чески продолжал то, что в свое время пытался осуществить Епифаний Премудрый, а позднее — Епифаний Славинецкий, Евфимий
Чудовский и другие его литературные предшественники. Но это
был принципиально новый этап: необходимость скорейшего ос­
мысления прошлого и настоящего своей, а также других лите­
ратур диктовалась в ломоносовскую эпоху задачами дальнейшего
развития отечественного словесного искусства. Не потому ли
поэтическая палитра Ломоносова отличается столь заметной сти­
листической сложностью и тем не менее вызывает неизменное
ощущение семантического и структурного единства?
Преодолевая инерцию схоластической риторики, Ломоносов
старался выработать гибкую универсальную стилистическую си­
стему, которая отвечала бы условиям прогресса русского языка
и литературы11. Его не удовлетворяла «классическая» теория
трех стилей «речений» 12, он пытается разобраться в «старинных
штилях» по древним рукописным произведениям и документам,
вводит понятия стиля «риторического», «пиитического», «истори­
ческого», «дидаскалического» (т. е. учебно-дидактического) и
«простого» (VII, 608, 609), часто как бы взаимодополняющих
друг друга. Обращается он специально и к «витиеватому стилю»
(«слогу», «способу речений»). Глава седьмая его «Риторики»
1748 г. «О изобретении витиеватых речей» начинается следующим
определением: «Витиеватые речи (которые могут еще называть­
ся замысловатыми словами или острыми мыслями) суть предло­
жения, в которых подлежащее и сказуемое сопрягаются некото­
рым странным, необыкновенным или чрезъестественным образом,
и тем составляют нечто важное и приятное» (VII, 204—205).
Казалось бы, заключенное в скобки уточнение можно истолко­
вать как свидетельство того, что в определении «витиеватого
слога» писатель исходит из школьно-риторической концепции
styli acutis vel argutis13. Однако содержание сказанного Ломо­
носовым далее показывает, что подобная трактовка была бы из­
лишне прямолинейной. Вот этот текст: «Таковыми предложения­
ми нередко оживляют и возвышают слово славные авторы. Из
греческих ораторов весьма много витиеватых речей имеют Гри­
горий Назиаызин, Григорий Селеикийский, из латинских молодший Плиний в панегирике Траяыу-кесарю, Сенека в прозе и
стихах. Из стихотворцев больше всех употребляет их Овидий во
всех своих книгах и Марциал в эпиграммах. И хотя великие на­
чальники красноречия, Гомер, Демосфен и Цицерон, оные редко
157

употребляют, однако многие примеры показывают, что они в со­
ставлении замысловатых предложений весьма искусны были и
только для того не часто их в речах своих вещали, что Гомер
писал греческую поэму, а Демосфен и Цицерон упражнялись
больше в гражданском, а особливо в судебном красноречии,
в которых витиеватые речи не так вместны, как в других мате­
риях. Правда и то, что в самые древнейшие времена за остры­
ми мыслями авторы, как видно, не так гонялись, как в после­
довавшие потом и в нынешние веки, ибо^ ныне не имеющее
острых мыслей, слово уже не так приятно кажется, как бы оно
впрочем велико и сильно не было. И для того, последуя вкусу
нынешнего времени, предлагаем здесь несколько правил о изоб­
ретении витиеватых речей, о чем древние учители красноречия
мало упоминают» (VII, 205). Здесь школьно-риторическая кон­
цепция «острого стиля», отвечавшая эстетическому «вкусу» ели­
заветинского времени, конечно, учитывается поэтом 14 . И все же
его определение «витиеватого слога» лишено жанровой полива­
лентности и распространяется на более узкий круг явлений.
Судя по приведенной цитате, наиболее приемлемой сферой
употребления «витиеватого стиля» он считал эпидеиктику: литур­
гические славословия, стихотворные панегирики, комплиментар­
ные оды (на что указывает упоминание им Плиния Младшего),
хвалебные эпиграммы, а также нравоучительную поэзию с тра­
диционно курьезной тематикой. Это ограничение сферы тем не
менее окажется чрезвычайно существенным, если вспомнить, ка­
кое место в творчестве Ломоносова занимали перечисленные виды
хвалебного красноречия (ранние петербургские образцы которого,
по выражению Л. В. Пумпянского, отличает даже «скандальная
преувеличенность похвал» и «героизм лести» 1 5 ), как много вре­
мени в жизни поэта отнимало его вынужденное служение сервилистическому этикету. Наконец, очерченный круг жанров —
значительно шире того, с которым обычно связывают конкретное
воплощение «витиеватого стиля» Ломоносова. Сюда относят над­
писи на иллюминации и маскарады, похвальные эпиграммы, хотя
некоторые исследователи (мы не имеем здесь в виду тех, для ко­
торых витиеватость тождественна барочности и все творчество
Ломоносова представляется барочным) как на любопытную черту
-ломоносовской поэзии указывали на частое построение им сти­
хотворной надписи по принципу тематической компрессии оды 16 .
Одним из самых показательных примеров творческого использо­
вания Ломоносовым своих же рекомендаций по созданию «витие­
ватых речей» является надпись на иллюминацию 1748 г.:
Богиня красотой, породой ты богиня,
Повсюду громкими делами героиня,
Ты мать щедротами, ты именем покой:
Смущенный бранью мир мирит господь тобой...
Воюет воинство твое против войны;
Оружие твое Европе мир приводит.
(VIII,

158

210)

Здесь почти каждая строка — наглцдная иллюстрация того или
иного положения учения Ломоносова о «витиеватом стиле»:
1-я и 2-я - «подобия» (§ 143, п. 1 — VII, 216); 3-я и 4-я - L u sus verborum — словесная игра, построенная на этимологии древ­
нееврейского имени Елизавета — «мир, покой» (§ 135, п. 1—VII r
209) и дополненная плеоназмом (§ 142, п. 1 — VII, 216); 5-я и
6-я —плеоназм и парадоксы (§ 135, п. 3 и § 139, п. 1 —VII, 209,
213). В эпиграмматике Ломоносова подобного рода примеров мож­
но найти очень много, особенно построенных на этимологии соб­
ственных имен. Вот лишь некоторые из них:
1) из переводов Овидия: «Раздранный коньми Ипполит
(с1тг7г6Хихос —усмиритель коней.— В. В.), // Несходен сам с со­
бой лежит» (VII, 217); «Безумным претворял себя разумный
Брут (лат. Brutus—безумец, глупец.—В. В.), //Чтоб лютых из­
бежать коварств твоих, Суперб» (Superbus — надменный, чван­
л и в ы й . - В. Б.) (VII, 269).
2) надпись на иллюминацию 5 сентября 1751 г.:
Повсюду ныне мир возлюбленный цветет,
Лежит оружие и с кровью слез не льет;
И земледелец плуг выносит безопасно:
Спокойство с именем Твоим везде согласно.
По правде Божий Мир, Монархиня слывешь...
(VIII, 404)

Написанное в ноябре того же года стихотворение к штелиновскому Проекту иллюминации содержит аллюзию на омоними­
ческое подобие имен Элиза (вет) и elisium —рай: «Среди
прекрасного Российского Рая, // Монархиня, цветет дражайша
жизнь Твоя» (VIII, 409);
3) концовка надписи к Проекту фейерверка и иллюминации
5 сентября 1753 г., содержащая риторические фигуры — парономасию и опять-таки этимологию имени Елизавета:
В сей праздник веселясь веселием Твоим,
С торжественным огнем мы к вышнему горим,
Да продолжит Тобой дни мирны и прекрасны
Со кротостью Твоей и с именем согласны.
(VIII, 530);

4) из надписи к Проекту иллюминации 18 декабря 1753 г.г
где с, этимологией искусно сопряжена нарастающая гиперболиза­
ция: «Подвиглись радостью земля, моря, ефир.//Петр шество­
вал во град, Елизавета — в мир» (VIII, 535);
5) стихи, форму которых моделирует усложненный асиндетон:
«О пища ты червей! О прах и пыль презренна! // О ночь!
О суета! Зачем ты так гордишься?» (VII, 292) и проч. Витие­
ватость эпиграмматики, в том виде, как ее представлял Ломоно­
сов,— его безвозмездная дань «рефлективному традиционализму» 17
современников. Порою она (витиеватость) может вырастать даже
в самодовлеющий фактор поэтической организации эпиграммы
159

(как в надписи 1748 г. и др.)- Совсем иной представляется ее
функция в художественной структуре ломоносовской хвалебной
оды. Здесь, сообразно общему восторженному пафосу поэта-«певца», на передний план вынесено эмоционально-экспрессивное,
ритмообразующее начало словесной орнаменталистики, приемов
курьезной словесно-смысловой игры. Ритмический и эмоциональ­
ный настрой всей оде 1742 г. в немалой степени задают два ана­
форических стиха ее первой строфы — «Брега Невы руками пле­
щут,//Брега Балтийских вод трепещут» (VIII, 82),—которые
Ломоносов считал образцовыми не только в плане «витиеватого
слога» (§ 136, п. 1 —VII, 210), но и среди «фигур речений» во­
обще (§ 203 —VII, 258). В тексте оды 1746 г. находим яркий
пример воплощения идей, изложенных в § 135 «Риторики» (о со­
ставлении замысловатых речей «от знаменования имени»):
И камни вопиют теперь:
К нам щедро небо преклонилось...
На трон взошла Петрова Дщерь.
(VIII, 139)

Идиоматический оборот «камни вопиют» в контексте ломоно­
совских стихов получает оригинальное звучание посредством его
явного соотнесения с отымённым прилагательным «Петрова»
(греч. «Петр» значит «камень»). Ср. и такой фрагмент из «Оды
на ... 25 ноября 1752 г.»:
Надежда, радость, страх, любовь
Живит, крепит, печалит, клонит,
Противна страсть противну гонит,
Густеет и кипит в нас кровь!
(VIII, 506)

Перед нами не просто «чрезъестественное сопряжение» под­
лежащих и сказуемых; благодаря предикативному конвою каждо­
го из «сопрягаемых» имен образуется развернутая остродинамич­
ная антитеза. Мысль поэта в этом фрагменте напряженно пуль­
сирует. Рисунок ее индуктивно направленного развития помогает
уяснить следующая схема (знаком «х» условно обозначаются
имена, «у» — глаголы):
X1 - <

X2

X3

^ X 4 ->|

Y1^

Y2

Y3

^Y

4

J

В оде 1757 г.—на рождение великой* княжны Анны Петровны —
есть строки:
Екатерина, Павел, Петр,
О новая нам радость - Анна,
России свыше даров анна,
Божественных порода недр!
(VIU, бзз)

i60

Ломоносов имел возможность непосредственно раскрыть эти­
мологическое значение имени восславляемой персоны и построить
на этом фразу, обратившись хотя бы к опыту своего литератур­
ного оппонента — Тредиаковского, который еще в 1730 г. писал
it честь коронации Анны Иоанновны:
Се благодать всем от небес лиется,
Что днесь венцем Анна вязется 18.

Однако Ломоносов выбрал более витиеватый и вместе с тем
динамичный способ этимологической игры. Понятие «благодать»
он подал энигматически, как бы развернутым во фразу «радость...
свыше дарованна». Вряд ли случайно оказались поставленными
в один ряд имена — Екатерина, Павел и Петр, ибо из их зна­
чений складывается тесно связанное с семантикой последующих
строк стихотворения выражение: «Чистый (от греч. 'aetxa&apos —
вечно чистый) Маленький (от греч.
лсшрод,
лат. paulus —
небольшой, малый) Камень (от греч.
лётрос; — камень) 19.
Эта своеобразная криптограмма служит смысловым детерминан­
том символического именования новорожденной княжны «поро­
дой», т. е. рудой, происходящей из «божественных недр» (кото­
рое, ко всему, несет и дополнительный оттенок эротического
свойства, что отвечало эстетике комплиментарной оды 2 0 ). В дру­
гом месте рассматриваемого произведения героиня восклицает:
«Творец... Позволь для общаго покою,//Под сильною твоей рукою//Воздвигнуть против брани брань» (VIII, 635). (Ср. с над­
писью 1748 г.). Ода на 5 сентября 1759 г. начинается и завер­
шается каскадом ассоциаций, группирующихся вокруг имени
«Елизавета»:
Щедрот источник, Ангел мира...
О мыслей наших Рай прекрасный
Небес безмрачных образ ясный,
Где видим кроткую весну...
Как в имени твоем предвечный
Поставил нам покоя сень,
Безмолвно предвещая царство,
Чтоб миром свергла ты коварство...
(VIII, 648—649)

О боже! Мира бог, возстани,
Всеобщу к нам любовь пролей,
По имени Петровой Дщери
Военны запечатай двери,
Питай нас тишиной своей.
(VIII, 656)

В этих стихах все значения слов «Елизавета» и «Элизиум»
сливаются в некий образный конгломерат: адресат оды одновре­
менно и «Ангел мира», и «Рай прекрасный», в котором царит
«кроткая (одна из смысловых дефиниций определения «мирная»)
6 Заказ № 3222

161

весна», но от него зависит «покой» (т. е. опять-таки мир) жи­
вущих иа земле и он призван миром побороть коварных недру­
гов мира.
Этимологизация личных имен прочно входила в технический
арсенал Ломоносова-панегириста; одним из последних образцов
ее применения является хвалебное послание («Поздравительное
письмо») графу Г. Г. Орлову, датированное 19 июля 1764 г.
Этимологии отдана роль охватывающей декоративной рамы этого
произведения, которое открывается словами: «Любитель чистых
Муз (намек на Екатерину?
Вспомним греч.
asi/.a№apoQ.—
В. Б.), Защитник их трудов,I/O взором, бодростью (Григорий —
«бодрый».— В. Б.) и мужеством Орлов...» (VIII, 801), а в конце
украшено, в частности, такой сентенцией: «Блажен родитель
Твой, таких нам дав сынов,//Не именем, но свойствами Орлов»
(VIII, 805). Таким образом, в послании обыгрываются уже имя,
отчество и фамилия именитого адресата.
Определенную эмоциональную экспрессию «витиеватые речи»
вносят также в драматические сочинения Ломоносова — ср. из
«Демофонта»:
Мне должно бы его на части растерзать
И, растерзав, отцу на пищу сына дать.
Дабы к тому твоя несытая утроба
Рожденному тобой служила вместо гроба,(V1U,

484)

хотя в контексте ломоносовских трагедий их можно видеть зна­
чительно реже, чем в стихотворной эпидеиктике писателя. Еще
меньше они встречаются в его философской и ученой поэзии.
Сообразуясь со сказанным, мы вправе заключить, что «витиева­
тый стиль» преимущественно связывался Ломоносовым с утвер­
ждавшим «идеальный» литературный образец «высоким штилем».
В этом плане теория и литературная практика Ломоносова хо­
рошо согласуются с идеями ряда античных авторов и их сред­
невековых комментаторов. Так, Аристотель связывал «витиеватый
стиль» (eipojAs'VY] Xsitc) преимущественно с восторженными
славословиями дифирамбической поэзии 21 . Деметрий в своем со­
чинении «О стиле» созвучно мыслям Стагирита о том, что «име­
на двукорневые» (у Деметрия добавлено, что они должны быть
образованы необычно, остроумно), «изобильные эпитеты» и «чуж­
дые слова» 22 «наилучше подходят говорящему со страстью» 23 ,
говорил о необходимости изобильного внесения искусно состав­
ленных метафор и сравнений в декорум дифирамба 24.
Громоздкая структура стихов древнегреческих сакральных гим­
нов заставляла каждое новое поколение поэтов-лириков искать
оптимальную форму согласования для таких слабо сопрягаемых
свойств хвалебно-гимнической поэзии, как азианская пышная
многоцветность и аттическая лаконичность, произвольное рас­
пространение разных частей композиции и строгая метрическая
соразмерность, что, в свою очередь, привело к теоретическому
162

заключению, согласно которому «витиеватый стиль» есть стиль
«смешанный». Об этом, в частности, говорит Гермоген в спе­
циальном разделе своего трактата «Об идеях, или О видах сло­
га», посвященном «витиеватому слогу» 25 . Аналогичный вывод
формулирует и его византийский переводчик и интерпретатор
Михаил Пселл 26 . При этом, обосновывая для литературных
стилей принцип concors discordia
(ajWoyq avtiXoyiY]?), Гер­
моген замечает, что «наиболее убедительной речь становится
тогда, когда в ней хорошо смешиваются противоположные виды.
А подобное смешение дается с трудом...» 27 . Пселл же такой
«труднейший» вид красноречия прямо называет
панегирическим
и объявляет его создателем Григория Назианзина (Богослова) 28.
Знаменательно, что в контексте рассуждений обоих авторов о
«витиеватом» — панегирическом стиле в качестве одной из его
терминологических дефиниций фигурирует выражение «смешан­
ные идеи». Мысль о «смешанных идеях» как главном признаке
«идеального стиля» четко выражена также и Дионисием Галикариасским 29 .
Трудно не заметить параллель между этими суждениями и
понятием «смешанных вымыслов» в риторическом учении Ломо­
носова. «Смешанные вымыслы,— пишет он,— состоят отчасти из
правдивых, отчасти из вымышленных действий, содержащих в
себе похвалу славных мужей или какие знатные, в свете бываю­
щие приключения, с которыми соединено бывает
нравоучение»
(VII, 223) 30. И хотя данное положение имеет большее отноше­
ние к содержанию, чем к форме произведений 31 , по сути дела
тут идет речь о моделировании семантической структуры стиля,
именно — «витиеватого», путем создания таких произведений ли­
тературы, в которых бы органично «сливались», «смешивались»
приятная увлекательность (включавшая необычность, неожидан­
ность и другие традиционные требования школьной риторики 32 )
и дидактичность, восторженный панегиризм и вновь дидактичиость. Не случайно мастерские комбинации непростых «замыслов»
и «вымыслов», по мнению Ломоносова, должны быть непремен­
ными атрибутами панегирической поэтики. «Штиль в панегири­
ке, а особливо в заключении, не меньше как и в проповеди, дол­
жен быть важен и великолепен и притом уклонен и приятен,—
читаем во второй главе «Риторики» 1744 г.—Слов подлых и
невежливых надлежит удаляться, но такие употреблять, которые
чести и достоинству похваляемыя особы приличны. Во всем сло­
жении слова должно употреблять замыслы, тропы, высокие и
приятные фигуры, как обращение, представление, разговор, вымысл. А сильных и устремительных фигур, например, сообще­
ния, заятия, должно чужатися» (VII, 71—72). В той же главе,
чуть выше, есть еще одно указание писателю на допустимость
стилистической «смеси» в панегирике: к его составу «все, что из
мест риторических... присовокупить можно». («Смесь» стилисти­
ческая может сочетаться в поэзии Ломоносова со «смесью» стихо-метрической 33 .)
163

6*

В то же время жанровый аспект учения Ломоносова о «mi
тиеватом слоге» выглядит довольно неопределенным. Ср.: в уже
цитированном нами фрагменте (VII, 205) писатель не склонен
относить героический эпос к наиболее характерной области при
менения «витиеватого стиля». Этой его позиции диаметрально
противостоят тезисы теоретиков западноевропейской литературы
нового времени (которые тем не менее опирались на античную
идею эмбриональной поэтико-стилевой всевместимости древнего
эпоса). Например, Скалигер, разбирая смешанный ( (IIXTOV)
род поэзии, пишет, что таковым родом более всего «является
эпический, который потому является самым главным из всех, что
заключает в себе материю всех остальных» 34. Буало придержи­
вался сходного взгляда: «Поэт лишь в эпосе себе обрел прос­
тор//Высокой выдумкой пленять наш ум и взор.//Он, укра­
шая все, плененный красотою,// Цветы ее всегда находит под
рукою» 35 . Первой из наилучших форм воплощения «сложного
остроумия» называет эпопею Б. Грасиан 36 . Но в разделе о «сме­
шанных вымыслах» (связь которых с «витиеватым стилем» не
вызывает сомнений) русский поэт производит некоторую эстети­
ческую корректировку и открывает перечень особо ярких лите­
ратурных примеров названиями гомеровских поэм — «Илиады» и
«Одиссеи» (VII, 223). По-видимому, подлинная причина этих и
других внутренних расхождений кроется не в слабой разработке
Ломоносовым проблемы соотношения «стили — жанры», а в его
преднамеренном стремлении не вносить в это соотношение излиш­
ней каноничности, которая была бы способна препятствовать
столь ценимой им свободе «словесных экспериментов» и «движе­
ния сильных страстей».
Учение Ломоносова о «витиеватом слоге» непосредственно со­
гласуется с его позитивным взглядом на древнерусскую поэ­
зию 37. В одном из предисловий переведенной в конце XIV в.
с греческого на церковнославянский язык «Диоптры» Филиппа
Пустынника говорится: «Иже сия хотяй прочьсти книгу,// не к
мере възирай стиховней, // ни умякчаися явлением глаголан­
ным,//не образьне како ветийскы ине где съмотряй» 38 . Истин­
ный «витея по сущих в слове премудрых...— читаем в статье
«О сокращенном разуме премудрости витейства»,— видимагоубо
образ невидимому, невидимаго же видимому первообразне пред­
лагает; сии речь [он] невообразных образи» 39 . Ломоносов глу­
боко постиг своеобразие этого витийского образотворчества. Он
тонко чувствовал поэтику церковнославянского языка с его воз­
вышенной теургической номинацией, торжественно-пышными извитиями сложносоставных слов, символически многозначными
градациями и устойчивыми блоками синонимических понятий,
с его «гимнофицированной» синтактикой 40 . При всем том при­
знавалось, что главным идейно-эстетическим источником для
древних славянских филологов служила греческая литературноязыковая культура: «Сие богатство больше всего приобретено
купно с греческим христианским законом, когда церковные кни164

ги переведены с греческого языка на славенский для славосло­
вия божия. Отменная красота, изобилие, важность и сила эллин­
ского слова коль высоко почитается... Ясно сие видеть можно
ииикиувшим в книги церковные на славенском языке, коль мно­
го мы от переводу ветхого и нового завета, поучений отеческих,
духовных песней Дамаскиновых и других творцов канонов видим
в славенском языке греческого изобилия...» (VII, 587. Ср.: VII,
(J08, 609). Греческий «акцент» Ломоносова вряд ли имел само­
довлеющее значение. Скорее всего, его надо рассматривать в
свете известного замечания М. М. Бахтина, согласно которому
«объективировать свой собственный язык, его внутреннюю фор­
му, его миросозерцательное своеобразие, его специфический
языковой habitus можно только в свете другого, чужого языка,
почти настолько же „своего", как и родной язык» 41.
Творчески осмысливая древнерусскую филологическую тради­
цию, генетически связываемую им с греческой, Ломоносов актив­
но использовал образное богатство лучших памятников славян­
ской церковной поэзии. Недаром указывал он на славянские
переводы византийской гимнописи. Чего в отношении искусной
витиеватости стоит, скажем, один переводной пасхальный канон
Иоанна Дамаскина! 42 Многие представленные в нем стилисти­
ческие формулы Ломоносов охотно вводил в свои стихи. Напри­
мер: «П. К.»: «Воста господь, умертвивый смертию смерть» 43 ;
«Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ» (20).
Ломоносов: «Иные петлею от петли убегают//И смертию себя
от смерти избавляют» (VII, 209); «О смертные, на что вы смер­
тию спешите?//Что прежде времени вы друг друга губите?»
(VIII, 731). «П. К.»: «К свету идяху Христе веселыми ногами»
(16). Ломоносов: «Там кони бурными ногами // Взвивают к небу
прах густой» (VIII, 89). «П. К.»: «Всепразднественная сия спа­
сительная нощь и светозарная светоноснаго дне... в ней же без­
летный свет из гроба плотьски всем восия» (17 об.). Ломоносов:
«Се в ночь на землю день вступил» (VIII, 121); «Елисаветины
доброты, как свещи, // Открыл, и нам блеснул пресветлый день
в нощи» (VIII, 572). Немало подобных оборотов можно увидеть
в других старинных славянских службах и канонах, к примеру,
среди канонов на великие праздники. Ср.: 1. Канон богоявлению:
«Юноши благочестивыя... в пламени прохлаждаеми благодарствено воспеваху ...» (127). У Ломоносова: «Коль чудеспыя дела
Елисавет являет! / / Ч р е з прохлаждение в нас пламень умножа­
ет» (VIII, 553). 2. Стихира из службы всем святым: «Огнем воспаляеми господни любве,//огня презреша...//и во главы усекаеми, // посекоша врага вся ополчения» (239). У Ломоносова:
«Не ярый нас страшил пожар горящих стен,//Но ревностью
пылал народ к тебе вожжен» (VIII, 524);
Довольствуемся мы...
В тебе, монархине, от бога просвещенной,
К нему и к отчеству любовию вожжениой.
165

В сей праздник веселясь веселием твоим,
С торжественным огнем мы к вышнему горим.
(VIII, 530)

Отвечающим духу ломоносовских декоративно-замысловатых по­
строений представляется нам и такой образ из богородична ка­
нона преполовению: «Камень нерукосечныя горы,//от несекомыя
тя девицы, //краеугольный отсечеся Христос» (74 об.). Ср.упо­
добление нашим поэтом императрицы Елизаветы Петровны «креп­
кой» и «прекрасной горе» (VIII, 552), заключающей в своих
недрах «божественные породы» (VIII, 633).
Хотелось бы отметить настойчивое подчеркивание Ломоносо­
вым изначальной славословно-поэтической предназначенности
переводной церковнославянской книжной словесности. Блестящее
знание богослужебной литературы, литургики помогло ему вы­
сказать исключительно ценное для истории русской поэзии сооб­
ражение, которое, к сожалению (может быть, из-за отсутствия
при нем четких, исчерпывающих разъяснений писателя), до сих
пор не было воспринято литературоведами с надлежащим вни­
манием. Согласно ломоносовскому пониманию, древнерусская
стихотворная традиция не сводится к двум основным направле­
ниям — народному и школьнб-силлабическому стихосложению
польского типа. В теоретических работах писателя фигурирует
и такое понятие, как переводная церковнославянская поэзия,
верно передающая не только «уклончивый» смысл, но и версификационный строй греческих оригиналов. Так, в заключитель­
ном параграфе седьмой главы «Риторики» 1748 г. читаем: «Для
подражания в витиеватом роде слова тем, которые других язы­
ков не разумеют, довольно можно сыскать примеров в славенских
церковных книгах и в писаниях отеческих, с греческого языка
переведенных, а особливо в прекрасных стихах и канонах препо­
добного Иоанна Дамаскина и святого Андрея Критского, также
в словах Григория Назианзина, в тех местах, где перевод с гре­
ческого не темен (Курсив мой.— В. Б.)» (VII, 219).
Итак, переводные «прекрасные стихи и каноны». О канонах
у нас уже частично говорилось. Добавим, что на Руси сочине­
ние канонов нередко расценивалось как «поэтическое ремесло»,
суть которого заключалась в «мелодичном сплетении вдохновен­
ных гимнов» (Никифор Ксанфопул). В XVI в. Максим Грек пи­
сал даже о стихотворной метрике применительно к канонописи 44 ,
а в XVII в., когда буйно расцвела виршевая поэзия, канонопись
не только не уступала ей «поэтического приоритета», но, напро­
тив, претендовала порой на роль единственно «истинного» «витийствениого художества» 45 . Ломоносов,, получивший «от молодых
лет обращение в церковных обрядах и служебных книгах» (IX,
429), разумеется, должен был иметь обо всем этом надлежащее
представление. И совершенно справедливо в качестве лучших об­
разцов применения «витиеватого стиля» в канонописи им назы­
ваются творения Андрея Критского и Иоанна Дамаскина: имен166

по «Великий канон» Андрея Критского открыл новый этап в
истории византийской гимнописи, когда на смену повествователь­
ной динамике кондаков пришла расцвеченная примерами литера­
турного остроумия, изысканной поэтической техники формульная
описательность, которая в творчестве Иоанна Дамаскина и дру­
гих гимнографов VIII—X вв. становится главенствующим сти­
лем 46. Однако в приведенном выше суждении Ломоносова поня­
тия «стихи» и «каноны» как будто разграничены. Что же в та­
ком случае следует понимать под «прекрасными стихами»?
Прежде всего Ломоносову несомненно были хорошо известны
«Стихословия» славянского стишного Пролога.
Коротко говоря, это вполне полноценная эпиграмматика с бо­
гатым набором стилистических фигур и тропов, с определенным
поэтическим стилем и системой версификации. В построении ее
декорума особо многогранна и конструктивна роль этимологиче­
ских фигур. В XVI столетии интерес к ним среди русских пи­
сателей вырос настолько, что стали появляться целые обширные
этимологические каталоги имен и руководства к их художествен­
ному применению (ср. «Толкование именам по алфавиту» Мак­
сима Грека 47 и др.). Таким образом, при формировании важ­
нейших положений учения о «витиеватом стиле» Ломоносову
совсем не обязательно было обращаться к барочным «Subsidiis
poeseos»—прекрасное знание древнерусской филологической тра­
диции могло доставить ему широчайший набор необходимых идей
и литературных образцов. Помимо богослужебных книг и стиш­
ного Пролога с той же целью им могли привлекаться и такие
переводные памятники, как «Пчела», «Диоптра», «Творения Дио­
нисия Ареопагита», содержащие изящные стихи, которые точно
или очень близко воспроизводят греческий поэтический ориги­
нал 48, а также поэтические переводы Максима Грека.
Все они недвузначно подтверждают справедливость как бы
невзначай брошенных Ломоносовым слов о наличии в нашей
древней литературе «прекрасных стихов», отличающихся «витие­
ватым слогом», о прямом или эстетически опосредованном вос­
хождении этих стихов к греческому прототипу. Если в XVII в.
этот поэтический феномен еще различали многие (Лаврентий
Зизаний, Мелетий Смотрицкпй, Евфимий Чудовский) и даже пы­
тались (правда, безуспешно) искусственным путем вернуть к ли­
тературной жизни, то в XVIII столетии современники Ломоно­
сова, все дальше и дальше отступавшие от древней традиции,
но не до конца утратившие с ней связь, могли лишь констати­
ровать возможность сочинения подобных стихов и удивляться,
почему к этой возможности русские поэты не прибегли ранее.
Примерно в таком ключе развивались суждения А. Д. Кантеми­
ра, который писал, что склонен разделять русские стихи на три
рода: «Первого составлены наподобие греческих и латинских, сто­
нами без рифм, каков есть следующий (стих.— В. Б.): „Христе
любви пламень един еси вышнего сыне' 4 . Правда, что тот ряд сти­
хов никто из наших стихотворцев не употреблял; но однако ж,
167

я не вижу, для чего б они не могли иметь места в русском
стихотворстве. Различие русского языка с греческим в составе
грамматическом не столь велико...» 49. Солидаризируясь в извест­
ной мере с последним заключением Кантемира (о языковом сход­
стве), Ломоносов в то же время, по-видимому, не считал древ­
нейшие поэтические переводы выполненными с непременным
соблюдением законов греческой версификации и правил поэтики,
на что как будто указывает его замечание о том, что «в про­
шлые века... еще не токмо никаких правил для сочинений наши
предки не знали, но и о том едва ли думали, что оные есть или
могут быть». Данное обстоятельство, однако, не должно было, по
Ломоносову, наносить заметный ущерб «красоте и великолепию»
языка церковнославянской книжности (VII, 582) или же пре­
пятствовать удачному подражанию литературному образцу, имев­
шему структуру, скомпонованную по всем законам и правилам
классической поэтики 50 . С другой стороны, такое обстоятельство
не позволяло Ломоносову (не признававшему стихологический
статус даже за рифмованной изосиллабикой) рассматривать, пусть
и прекрасно переведенные с греческого, церковнославянские сти­
хи в качестве поэзии, обладающей полноценной и продуктивной
системой стихосложения. Поэтому для него русское стихотворст­
во как система, наделенная «собственной материей» и правилами
сложения стихов, только начиналось.
Говоря о связи поэтического стиля Ломоносова с древнерус­
ской филологической традицией, стоит обратить внимание на
следующий момент: в каких бы видах ломоносовской поэзии ни
появлялась витиеватость, она преимущественно субстанционирует
панегиризм. Хвала, очевидно, была для поэта не только идеаль­
ным способом самовыражения в условиях господства эстетики
абсолютизма, но и наиболее удобным (под недремлющим оком
синодальной цензуры) методом пропаганды научных наблюдений.
Например, в «Вечернем...» и «Утреннем размышлении...» изложе­
ние самых передовых для XVIII столетия научных идей облече­
но в форму похвалы всевышнему. Конечно, с одной стороны,
здесь нельзя не заметить возможной приверженности Ломоносова
популярной в его время среди западноевропейских естествоиспы­
тателей и ученых-поэтов физикотеологической теории, которая
пыталась примирить опытную науку и христианскую доктрину.
Тем более что есть некоторые данные, свидетельствующие об
особом интересе Ломоносова к поэтическому творчеству физикотеологов — А. Галлера 5 l , Б.-Г. Брокеса и др. С другой стороны,
известно, что православное богословие издавна считало хвалу од­
ним из основных путей познания божественной истины. Тезис,
констатирующий, что «через все сущности хвалим бога» (Диони­
сий Ареопагит «О божественных именах»), означил важную
этико-эстетическую грань усвоенного восточнохристианскими мыс­
лителями онтологического учения 5 2 . Поэтому устройство Вселен­
ной всегда ассоциировалось у них со структурой хора или гим­
на, а его fv&ziz
вызывал потребность выразить хвалу и без168

граничное почитание «прехитростному мира сего Художнику» 53.
< )Г)1цим же источником идеи постижения истины на пути хвалы
ионлотившей ее (истину) Премудрости служила Библия — точ­
нее, ветхозаветные книги Соломоновых притч, Иова, Псалтырь.
Не исключено, что у Ломоносова-поэта, сублимирующего страст­
ную одержимость Ломоносова-ученого, именно эта идея нашла
оригинальную апробацию, получив наиболее четкую формулиров­
ку в его переложениях псалмов. Ср. из переложения 70-го псалма:
От уст моих распространится
О истине твоей хвала...
Тобою, боже, я наставлен
Хвалить тебя от юных лет,
И ныне буди препрославлен
Чрез весь тобой созданный свет.
(VIII, 384)

Итак, в поэтическом декоруме Ломоносова «витиеватый слог»
имеет, по существу, универсальное применение. Эта особенность
ломоносовской поэзии дает нам основание для установления бо­
лее общей и глубокой стилистической параллели между ней и
дневнерусской литературой. Ведь в последней «витиеватый стиль»
воплотился не только в гимнографических и некоторых перевод­
ных книжно-поэтических формах, о которых писал Ломоносов,
но захватил и многие другие литературные формы или жанры.
Наиболее профилированной жанровой универсальностью этот ор­
наментально-риторический стиль, получивший у древнерусских
книжников наименование «плетения словес», характеризовался в
период с конца XIV по конец XVI в. «Плетению словес» посвя­
щено немало обстоятельных исследований 5 \ что освобождает нас
от необходимости раскрытия здесь его своеобразия. Думаем, на­
стоящий стиль вообще был в большей степени адекватен литера­
турно-эстетическому идеалу и мировоззрению средневековых ли­
тераторов и читателей, привыкших оперировать формально-логи­
ческими категориями, аллегорико-символическими образами. Вся
его «технология», вся поэтическая система как бы в свернутом
виде были заложены в ряде древнейших общезначимых символов,
группирующихся вокруг понятий, связанных с получением и пе­
редачей знаний (божественной истины). В свете этой предметно
объективированной символики человек чаще всего представлялся
неким сосудом, открытым или закрытым для знаний, вольным
наполнять себя как благими, так и скверными (т. е. греховны­
ми, еретическими) идеями. За каждым полюсом возникавших та­
ким образом антиномий закреплялась своя парадигма символи­
ческих изображений. Соответственно благие знания могли назы­
ваться «многопитательным млеком», «сладким медом», «нектаром»,
«чистой водой», «солнечным светом», сравниваться с морями, ре­
ками и источниками, напояющими жаждущих, а испившие сей
просветляющий разум влаги — с «златым сосудом», «облагояханной криницей», «драгим фиялом» и т. п. И наоборот — идеи,
169

уводящие от божественной истины, могли называться «гнилым бо
лотом», «нечистотами», «мутной водою», а усвоившие их всуе
люди представлялись то «скудельными сосудами», то «грезьными
мехами», то иными нелицеприятными вместилищами. Но в лю­
бом случае передача знаний («словолитне») толковалась как не­
кое «влаго-» или «свето-литие», почему в древнерусских текстах
о мыслях и о словах («языке») обычно говорится — «льются»,
«текут».
Эстетика словесного потока, несущего благие знания, ослож­
нялась дополнительными символическими значениями. В частнос­
ти, он постоянно уподоблялся милостивой раздаче богатства не­
имущим (ср. афористическое выражение Иоанна Златоуста:
«Знамение бо есть языку рука...» 5 5 ). Такое понимание должно
было благоприятствовать выработке представления о будто бы
неизменных идеальных качествах литературы, как то: «златострун­
ная» речь (организованная в цепочки перетекающих ЗВУКОВЫХ и
смысловых согласий, последовательно сплетаемых риторических
периодов), словесное изобилие, орнаментальная щедрость, насы­
щенность полезным содержанием. Представляется вероятным, что
уже к началу эпохи преодоления феодальной раздробленности и
образования централизованного Русского государства описанный
символический язык настолько прочно вошел в сознание древне­
русского человека, что превратился в фактическое обоснование
стилистического строя изящной словесности. Рецидивы плетеного
стиля, его прежней семантики прослеживаются и в современном
языковом сознании. Ср. такие идиомы, как «растекаться мыслью»,
«плавно текущая речь», «говорит, что реченька журчит», «плести
языком» и т. п., или сохранявшееся до сравнительно недавнего
времени убеждение в том, что всякий человек подобен пустому
сосуду, который можно механически заполнить культурой 56 .
В XVIII в. подобные рецидивы были еще виднее. «Поэзия в не­
которых влита свыше», «она влита (курсив мой.— В. Б.) в че­
ловеческий разум от бога»,—писал Тредиаковский 57 . К светолитию божественной премудрости обращался и Ломоносов:
От светлости твоих очей
Лиется радость твари всей,
Творец...
(VIII, 119)

Примечательна и такая фраза писателя: «Поступи во глуби­
ну чтения книг, найдешь науку баснословия, которая тебя вра­
зумит к понятию старинных стихотворцев» 58 . Высказывание от
начала до конца пронизано духом древнерусской литературной
поэтики: здесь и определенная аллюзия на популярный у рус­
ских книжников афоризм Ефрема Сирина («Книги бо глубины
морю подобии суть, в ня же пониряюще бисер износят драги,
тако почитающе богодухновенныя книги приобретают собе сокро­
вище, не имуще цены, всех исполнено благих» 5 9 ), и термин
170

«баснословие», наделенный семантикой, весьма близкой к его
древнерусскому толкованию 60 .
Мы пытались осветить лишь часть сложной проблемы своеоб­
разия поэтического стиля выдающегося русского писателя. Отли­
чающийся по преимуществу «золотой»—панегирической — окрас­
кой «витиеватый («смешанный») слог» в поэзии Ломоносова
имеет крепкие корни в древнерусской литературно-поэтической
традиции. Этот слог, как древнерусское «плетение словес», эмо­
ционально-экспрессивен, но в то же время орнаментален и рито­
ричен. При всем том, он не адекватен поэтическому стилю Ло­
моносова как таковому, составляя, по-видимому, лишь один из
элементов осуществлявшегося писателем великого художествен­
ного синтеза.
Среди многочисленных заметок Ломоносова, касающихся
разрабатывавшейся им теории литературного стиля (или стилей),
есть рассуждение об индивидуальном — «собственном стиле».
«Собственный стиль», по Ломоносову, возникает тогда, когда
поэт, не теряя чувства «меры» языковой гармонии, возвышается
над правилами, предустанавливаемыми в авторитетных поэтикориторических руководствах, и следует путем, на который его
выводит «природный талант» 61. Нельзя ли это определение от­
нести к творчеству самого Ломоносова? Не окажется ли оно бо­
лее точным, чем существующие ныне, основанные на понятиях
классицизм, барокко, ренессанс? Возможно... Вопросы эти ждут
своего ответа.
1

См.: Берков П. Н. Проблема литературного направления Ломоносова //
XVIII век. Сб. 5. М.; Л., 1962. С. 16—19; Он же. Проблемы исторического раз­
вития литератур. Л., 1981. С. 164—165; Егунов А. Н. Ломоносов — переводчик
Гомера // Литературное творчество Ломоносова. М.; Л., 1962; Кулябко Ь. с ,
Соколова Н. В. Утраченная переписка М. В. Ломоносова с польским пиаром
Е. Цяпинским
// XVIII век. Сб. 10. Л., 1975. С. 208 и ел.
2
См.: Берков П. Н. Немецкая литература в России в XVIII веке // Бер­
ков П. Н. Проблемы исторического развития литератур. С. 269—270, 275—283,
285, 292—296; Тарановский К. Ф. Ранние русские ямбы и их немецкие образ­
цы // XVIII век. Сб. "10. С. 31—38; Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая
школа
разума // XVIII век. Сб. 14. Л, 1983. С. 3—44.
3
См.: Пекарский П. П. Дополнительные известия для биографии Ломо­
носова. СПб., 1865. С. 92; Пумпянский Л. В. Очерки по литературе первой по­
ловины XVIII века «Ломоносов и Малерб» // XVIII век. Сб. 1. М.; Л., 1935.
С. 110—132; Заборов П. Р. Вольтер в русских переводах XVIII в. // Эпоха
Просвещения: Из истории междунар. связей рус. лит. Л., 1967. С. 114—117;
Голенищев-Кутузов И. Н. Александрийский стих в России и на Западе // Голенищев-Кутузов И. Н. Славянские литературы. М., 1973. С. 388—391 и ел.;
здесь же, на с. 391 см. об отношении Ломоносова к итальянской версифика­
ции. О его отношении к поэзии итальянских маньеристов см.: Международ­
ные связи русской литературы. М.; Л., 1963. С. 112—134; Горохова Р. М. Ло­
моносов и Тассо // Рус. лит., 1984, № 3. С. 158; ср. также осведомленность
Ломоносова в польской поэзии (Берков П. Н. Русско-польские литератур­
ные связи в XVIII веке. М., 1958. С. 21—25), других литературно-поэтиче­
ских системах (Лотман Ю. М. К вопросу о том, какими языками владел
Ломоносов // XVIII век. Сб. 3. М.; Л., 1958. С. 460—462).
4
См.: Аксаков К. Ломоносов в истории русской литературы и русско­
го языка. М., 1846; Сакулин П. Н. История новой русской литературы: Эпо171

ха классицизма. М., 1918; Пыпин А. Н. История русской литературы. СПб.,
1911. Т. 3, С. 489—540; Благой Д. Д. Классицизм в России // Лит. энцикл.
1931. Т. 5. стб. 286; Он же. История русской литературы XVIII века. 3-е изд.
М., 1955. С. 87—93 и ел.; Десницкий В. А. О задачах изучения русской ли­
тературы XVIII века // На литературные темы. Л., 1936. Вып. 2; Западов А. В. Отец русской поэзии. М., 1961; Он же. Державин и поэтика рус­
ского классицизма... // Проблемы изучения русской литературы XVIII века:
Вопросы метода и стиля. Л., 1984. С. 27—49; Гаспаров М. Л. Оппозиция
«стих — проза» и становление русского литературного стиха // Русское сти­
хосложение: Традиции и проблемы развития. М., 1985. С. 273.
5
См.: Покотилова О. Предшественники Ломоносова в русской поэзии
XVII и начала XVIII столетий // М. В. Ломоносов: Сб. ст./Под ред. В. В. Сиповского. СПб., 1911; Cizevsky D. Survey of Slavic Civilisation, v. I. Outline
of Comparative Slavic literatures. Boston—Mass.. 1952. P. 68; Idem. Die slawistische Barockforschung//Die Welt der Slaven, 1956. H. 4. S. 441; Angyal A.
Das Problem des slawischen Barocks // Wissenschaftliche Zeitschrift der
E. M. Arndt-Univ. Greifswald., Reihe, N 1—2, Jhrg. 6. 1956/57. S. 66—77; Мо­
розов A. A. M. В. Ломоносов: Путь к зрелости. М.; Л., 1962; Он же. Ломоно­
сов и барокко // Рус. лит., 1965. № 2. С. 70—96; Он же. М. В. Ломоносов //
Ломоносов М. В. Избр. произведения. М.; Л., 1965. С. 37, 39—60; о «просве­
тительском барочном стиле» Ломоносова с некоторыми оговорками пишет
А. П. Валицкая: Валицкая А. П. Русская эстетика XVIII века. М., 1983.
С. 9 0 - 9 1 , 96.
6
См.: Богданов А. П. Памятники общественно-политической мысли в
России
конца XVII в.: Литературные панегирики. М., 1983. Ч. 1—2.
7
См.: Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 16 т. М.; Л., 1952. Т. 7. С. 12—
13. Далее
ссылки на это изд. в тексте с указанием тома и страниц.
8
Об использовании Ломоносовым отдельных поэтических мотивов и
образов русского фольклора см.: Верков П. Н. Ломоносов и фольклор //
Ломоносов: Ст. и материалы. М.; Л., 1946. С. ИЗ—114; Касаткина Е. А. Тор­
жественная ода XVIII в. и древнерусская устно-поэтическая и литератур­
ная традиция // Учен. зап. Томск, гос. пед. ин-та. Томск, 1946. Т. 3.
9
Гуковский Г. А. Русская литература XVIII в. М., 1939. С. 108.
10
См.: Берков П. Н. Проблема литературного направления Ломоносо­
ва. С. 10—И. Относительно мнимой иррациональности ренессансного искус­
ства см.: Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 1978. С. 426—427; Кузне­
цов Б. Г. Идеи и образы Возрождения. М., 1979. С. 65—66.
11
Ср. программное требование Ломоносова к писателю: «...будь не толь­
ко знаток, но и критик, и учитель в том языке, на котором пишешь» (Ло­
моносов М. В. Избр. филос. произведения. М., 1950. С. 524).
12
См.: Вомперский В. П. Стилистическое учение М. В. Ломоносова и
теория
трех стилей. М., 1970.
13
Ср.: Sarbieuias M.-K. De acute et argute // Sarhiewski M. K. Praecepta
poctica. Warszawa etc., 1958; Gracian B. Agudeza у el Arte de ingenio//Gracian B. Obras completas. Madrid, 1952. P. CMCLXIII etc.
14
Поэтому он подчеркивает непреходящее значение для составления
«витиеватых речений» литературного образца (VII, 219). Ср.: большинство
школьно-барочных руководств по поэтике и риторике XVII — первой полови­
ны XVIII в. представляют собой схоластические сб. образцов, «прикладов»,
см.: Наливайко Д. С. KniecbKi поетики XVII — початку XVIII ст. в контекстг
свропейського л^ературного процесу // Л1тературна спадщина KniecbKoi
Pyci i украшська лггература XVI—XVIII ст.. KHIB, 1981. С. 155—195; Стратий Я. М., Литвинов В. Д., Андрушко В. А. Описание курсов философии и
риторики профессоров Киево-Могилянской академии. Киев, 1982. С. 5—8,
11—151.
15
Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума. С. 21—22.
16
Ср.: Там же. С. 37; Западов А. В. Отец русской поэзии. С. 64; Литера­
турное
творчество М. В. Ломоносова. М.; Л., 1962. С. 101—132.
17
См.: Аверинцев С. С. Древнегреческая поэтика и мировая литерату­
ра // Поэтика древнегреческой литературы. М., 1981. С. 3—14.

172

18

Тредиаковский В. К. Избр. произведения. М.; Л., 1963. С. 55; (Б-ка
поэта. Большая сер.) «Благодать» — Анна (древнеевр.).
19
Симптоматично, что цементирующим общий смысл криптографиче­
ской20фразы словом оказывается вовсе не «Анна», а «Петр».
См.: Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума. С. 26.
21
Риторика, IX, 1, 6. См.: Аристотель и античная литература/Отв. ред.
М. Л. Гаспаров. М., 1978. С. 178, 189, 190.
22
Т. е. слова, означающие нечто «необычное», как уточняется у Ари­
стотеля. См.: Там же. С. 176—177 (ср. у Ломоносова — «чрезъестественное»).
По-видимому, это тривиальное риторическое понятие ведет свое происхож­
дение от софистических —горгиевых «ложных слов». См.: Pjeifjer B. History
of classical Scholaship. Oxford, 1968.
23
Аристотель и античная литература. С. 186.
24
См.: Античные риторики. М., 1978. С. 251, 253. Ср. по Б. Грасиану:
«...уподобления суть основа всякого остроумия с вымыслом, его душа» (Agudeza..., Cap. LY).
25
См.: Dzelemata — Разыскания // Вопросы классической филологии.
Сб. 8/Пер. Т. В. Васильевой. М., 1984. С. 129—141.
26
См.: Любарский Я. Н. Михаил Пселл: (Личность и творчество). М.,
1978.27С. 134—135.
См.: Dzetemata. С. 130.
28
См.: Любарский Я. М. Михаил Пселл. С. 135.
29
См.: Там же. С. 134.
30
Известный аналог идее «смешанных вымыслов» находим также в
схоластической теории диалога, в той ее части, где говорится о синтезе раз­
нообразных складов ума (varietas ingeniorum). См.: Из истории культуры
средних веков и Возрождения. М.т 1976. С. 183, 190. Диалогичность поэзии
Ломоносова — особая большая тема, и здесь мы ее касаться не будем.
31
См.: Моисеева Г. Н. Ломоносов и древнерусская литература. Л., 1971.
С. 255.
32
См.: Фолъкман Р. Риторика греков и римлян. Ревель, 1891.
33
Поэт, услаждающий чувства людей, должен всегда помнить о необ­
ходимости постоянной перемены рифм и размеров, «что я почти во всех моих
стихах чинил, — отмечает Ломоносов.— Подлинно... сочетание и перемешка
стихов... приятно и красно...» (VII, 16).
34
Скалигер Ю.-Ц. Поэтика. Кн. 1, гл. 3. См.: Литературные манифесты
западноевропейских классицистов. М., 1980. С. 54.
35
Буало Н. Искусство поэзии. См.: Литературные манифесты... С. 435.
36
Gracian B. Agudeza... Cap. LV.
37
Об использовании Ломоносовым ряда гимнографических формул,
библеизмов, других стилистических элементов древнерусской литературы
в своей поэзии см.: Тынянов Ю. Н. Ода как ораторский жанр // Тыня­
нов 10. Н. Архаисты и новаторы. Л., 1929; Моисеева Г. И. Ломоносов PI
древнерусская литература. Л., 1971. С. 229—267; Она же. Древнерусская
литература в художественном сознании и исторической мысли России
XVIII века. Л., 1980. Ср. также: Оришин А. Д. Традиции древнерусского
красноречия в ораторской прозе Ломоносова // Искусство слова. М., 1974.
С. 48—56.
38
Цит. по списку ГБЛ. Ф. ИЗ. № 554. Л. 4 об.— 5.
39
Цит.
по списку ГБЛ. Ф. 299. № 380. Л. 7—8 об.
40
Ср.: Успенский Б. А. Архаическая система церковнославянского про­
изношения: (Из истории литургического произношения в России). М., 1968;
Picchio R. Models and Patterns in the Literary Tradition of Medieval Ortho­
dox Slavdom // American Contributions to the Seventh International Congress
of Slavists. The Hague, Paris, 1973. P. 439—467; Колесов В. В. Синонимия как
разрушение многозначности слова в древнерусском языке // Вопр. языко­
знания. 1985. № 2. С. 83—84 и ел.
41
Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 427.
42
См.: Царвеский А. А. Св. Иоанн Дамаскин как православный бого­
слов и церковный христианский песнопевец. Казань, 1901: Нахимов Н. Мо­
литвы и песнопения православного молитвослова. СПб., 1912. С. 106 и ел.

173

43

Цит. по кн.: Канонник. Вильна, 1794 г. Л. 15 (перепеч. московского
изд. 1646 г.). Далее ссылки на это изд. в тексте с указанием листов.
44
См.: Матхаузерова Светла. Древнерусские теории искусства слова.
Прага, 1976. С. 95—96; Былинин В. К. Русские акростихи старшей поры
(до XVII века) // Русское стихосложение: Традиции и проблемы развития.
С. 234.
45
См.: Панченко А. М. Русская стихотворная культура XVII века. Л.,
1973. С. 27; Матхаузерова С. «Слагати» или «ткати»?: (Спор о поэзии в
XVII в.) //Культурное наследие Древней Руси. С. 197—198.
46
См.: Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. М.,
1977 С 103 295* 302
47
См.: "Синицына Н. В. Максим Грек в России. М., 1977. С. 47, 274—276.
О популярности этимологии в XVII в., особенно среди поэтов приказной
школы см.: Панченко А. М. Русская стихотворная культура XVII века.
С. 41,
49, 70.
48
См.: Прохоров Г. М. «Диоптра» Филиппа Пустынника — «Душезрительное зерцало» // Русская и грузинская средневековые литературы. Л.,
1979. С. 143—166; Он же. Греческие эпиграммы в славянском переводе
XIV в. и в русской рукописной традиции // Духовная культура славянских
народов: Литература. Фольклор. История. Л., 1983. С. 88—96; и др.
49
Кантемир А. Д. Сочинения. СПб., 1868. Т. 2. С. 2.
50
См.: Ломоносов М. В. Избр. филос. произведения. С. 530.
51
См.: Берков П. Н. Немецкая литература в России XVIII века. С. 276.
Ср. также: Guthke К. Literarisches Leben im 18. Jahrhundert in Deutschland
und in der Schweiz. Bern; Munchen. 1975; Меркулов В. М. Альбрехт Галлер.
Л., 1981. С. 141—157.
52
Ср.: Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. С. 55—
56 и ел.; Живов В. М. «Мистагогия» Максима Исповедника и развитие ви­
зантийской
теории
образа // Художественный
язык
средневековья.
С. 110—115.
53
См.: Бодянский О. М. «Шестоднев» Иоанна экзарха болгарского по
сербскому списку 1263 г.//ЧОИДР. Кн. 3, 1879; Прохоров Г. М. «Диоптра»
Филиппа Пустынника... С. 155—156 и ел.; Августина Блаженного и Василия
Великого предисловные «Сказания о Псалтири» // Псалтирь. М., 1640. Л. 16—
20 об. Ср. также предчинную молитву ученика: «Владыко господи... подай
же ми ум и разум и отверзи ми устне, да възвестят хвалу твою...»
54
См.: ТрифуновиН Ъ. Азбучник ерпских средгьовековних шьижевних
noJMOBa. С. 234—237; Матхаузерова Светла. Древнерусские теории искусства
слова. С. 85—90. Ср. также: Былинин В. К. О становлении рифмованного дисметрического стиха // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1985. Т. 44, № 2. С. 158—
169 (здесь же новейшая библиогр. вопроса).
55
См.: Успенский сборник XII—XIII вв. М., 1971. С. 325.
56
См.: Нъюком Т. М. Социально-психологическая теория: интеграция
индивидуального и социального переходов // Современная зарубежная со­
циальная психология: (Тексты). М., 1984. С. 17—18.
57
Тредиаковский В. К. Сочинения. СПб., 1849. Т. 1. С. 183, 186.
58
Ломоносов М. В. Избр. филос. произведения. С. 524.
59
Цит. по ст.: Адрианова-Перетц В. П. К вопросу о круге чтения древ­
нерусского
писателя // ТОДРЛ. Л., 1974. Т. 28. С. 8.
60
Ср.: Максима Грека «Послание об античных мифах» // Ржига В. Ф.
Неизданные сочинения Максима Грека // Byzantinoslavica. 1935—1936. Т. 6.
С. 101—105; «Слово обличительное на еллинскую прелесть»: Соч. преподоб­
ного Максима Грека. Казань, 1859. Ч. 1. С. 68; Ф. К. Гозвинского «Вирши на
Езопа» // Тарковский Р. Б. Государев толмач Федор Гозвинский и его пере­
вод басен Эзопа//Вестн. ЛГУ. Сер. ист., яз. и лит. Л., 1966. Вып. 3, № 14.
С. 106.
61
Ломоносов М. В. Избр. филос. произведения. С. 525.

174

С. И. Панов, А. М. Ранчин
ТОРЖЕСТВЕННАЯ ОДА
И ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО ЛОМОНОСОВА:
ОБЩЕЕ И ОСОБЕННОЕ В ПОЭТИКЕ
Торжественная ода, как известно, занимает особое место в
художественной системе Ломоносова и во многом всего русского
классицизма \ неизменно вызывая повышенный интерес у иссле­
дователей русской литературы XVIII в., творчества «отца русской
поэзии» в первую очередь. Однако наряду с торжественными
одами Ломоносов создает ряд похвальных и научных слов, кото­
рые уже младшими его современниками оцениваются достаточно
высоко. «Стихотворство и красноречие с превосходными позна­
ниями правил и красоты российского языка столь великую при­
несли ему похвалу не только в России, но и в иностранных об­
ластях, что он почитается в числе наилучших лириков и орато­
ров»,—писал о Ломоносове Н. И. Новиков в «Опыте исторического
словаря о российских писателях» 2. И торжественные оды, и по­
хвальные слова справедливо рассматриваются им как нечто целое,
объединенное «красотами российского языка». Действительно, со­
поставительное изучение поэтики од и похвальных слов Ломоно­
сова, их взаимосвязи, способствует более глубокому осмыслению
целостности художественной системы Ломоносова, позволяет го­
ворить об известном стилистическом единстве этих жанров в его
творчестве. Но это единство не исключает существенных между
ними различий, что и делает их изучение еще более необходи­
мым.
Тесная взаимосвязь оды и похвального слова сознается уже
самим Ломоносовым, что получало отражение в его теоретиче­
ских трудах: эти жанры включаются им в общую систему крас­
норечия. Понимая под предметом красноречия «все, о чем гово­
рить можно, то есть все известные вещи в свете» 3, а под ее за­
дачами «о всякой данной материи красно говорить и тем
преклонять других к своему об оной мнению» (VII, 91), Ломо­
носов в своей «Риторике» подчиняет правилам красноречия как
поэзию и прозу, так и литературу, лежащую за рамками «изящ­
ной словесности». При этом он не указывает каких-либо разли­
чительных признаков для художественных и научно-публицисти­
ческих слов, а почти единственным отличием поэзии оказывает­
ся метрическая организация стиха (VII, 96—97). Таким образом,
допускается возможность «об одной вещи... писать прозою и сти­
хами» (VII, 97), причем прозой как художественной, в нашем
понимании, так и нехудожественной.
Известно, что такое сближение прозы и стихотворства во мно­
гом не соответствовало предшествующей традиции теории красно­
речия и литературы. Классическая «Риторика» Аристотеля дает
последовательное противопоставление поэзии и риторической
175

прозы по целому ряду признаков. «...Стиль в ораторской речи и
в поэзии совершенно различен» \— писал Аристотель. Различал
он также и темы поэзии и прозы. Подобное разделение сохраня­
ется и в «Поэтике» Феофана Прокоповича 5 . Нам кажется, что
особое отношение Ломоносова к данной проблеме следует объяс­
нить не только его естественнонаучными интересами и особым
взглядом на роль и место литературы, но и тем, что ко времени
написания «Риторики» в художественном сознании Ломоносова
уже складывались основные черты общей системы литературных
жанров. Осознание Ломоносовым их внутренней близости, преж­
де всего оды и похвального слова, тесной связи между ними от­
разилось и на его теоретических выводах.
Следует отметить, что эти жанры были связаны и генетиче­
ски: не только светское похвальное слово, но и торжественная
ода подверглась влиянию духовного панегирика 6. Однако и раз­
личие между ними также генетически обусловлено: если на ора­
торскую прозу Ломоносова прежде всего оказали влияние тра­
диции духовного и древнерусского красноречия 7 , а также рито­
рическая традиция античности (ср. зависимость «Слова похваль­
ного... Петру Великому» от панегирика (гл. IV) Плиния
Младшего), то торжественная ода была теснее связана с ново­
европейской поэтической культурой 8.
Связаны между собой функционирование и бытование од и
похвальных слов Ломоносова. Главным приемом их организации
было панегирическое восхваление, а общей установкой — ориен­
тация на высокое ораторское слово, слово звучащее. Роль уста­
новки на произносимое слово как конструктивный признак оды и
реализация этой установки в торжественных одах Ломоносова
были проанализированы в работе Ю. П. Тынянова «Ода как ора­
торский жанр». Однако, на наш взгляд, положения Тынянова
нуждаются* в дополнении. Тынянов отмечал, что «ода Ломоносо­
ва может быть названа ораторской не потому или не только по­
тому, что она мыслилась произносимой, но потому главным обра­
зом, что ораторский момент стал определяющим, конструктивным
для нее» 9. Тынянов считал, что установка оды на произносимое
слово обусловливала также и способ бытования жанра: ода не
только мыслилась произносимой; основным способом ее реализа­
ции было чтение вслух 10.
Конструктивная роль ораторской установки в оде, выявленная
Тыняновым, несомненна; однако спорным является, на наш
взгляд, положение о том, что чтение вслух — основной способ
бытования оды (по крайней мере, ломоносовской). Оды Ломоно­
сова подносились «высоким особам», прежде всего монархам —
формальным адресатам од, а не читались (факт чтения при под­
несении ломоносовских од не отражен в мемуарной литературе).
Можно привести ряд доказательств того, что церемония поднесе­
ния оды монарху не включала прочтения ее вслух подносящим
лицом. Известно, что ода Ломоносова 1748 г. была вручена им­
ператрице не автором, а К. Г. Разумовским и . Есть все основа176

м ия полагать, что Разумовский при этом не читал оду вслух.
О декламации при поднесении од Ломоносова не упоминается в
подробных описаниях торжеств, к которым эти оды были при­
урочены. Трудно предположить, что о такой церемонии, как чте­
ние оды, просто не сочли необходимым упоминать (в описаниях
торжеств говорится, например, о песнях, которые пели императ­
рице студенты). Следует отметить и тот факт, что в отчете
И. И. Шувалову о проведенных им работах (по 1756 г.) Ломо­
носов упоминает о том, что он сочинил и прочитал «Слово по­
хвальное... Петру Великому», в то время как об одах он лишь со­
общает, что сочинил их, не указывая при этом на факт прочтения
или поднесения их (X, 388—394). Мы были бы вправе ожидать
такого упоминания, если бы при поднесении оды читались, так
как в таком случае церемония поднесения оды была бы равно­
значна публичному прочтению панегирика.
Монарх, которому посвящалась ода,— единственный формаль­
ный адресат. Этот факт отражен в заглавии од: «Ода императри­
це Елисавете Петровне...», «Ода императору Петру Федорови­
чу...», «Ода императрице Екатерине Алексеевне...» Естественно,
что способ ознакомления лица, которому адресована ода, является
значимым для определения основного способа бытования оды.
Читатели ломоносовских од не могли не принимать во внимание
принятого способа ознакомления монархов с ними.
Чтение про себя как основной способ бытования ломоносов­
ской оды доказывает сравнение од и похвальных слов Ломоносо­
ва. Оба похвальных слова, опубликованные при его жизни — Ели­
завете Петровне (1749) и Петру Великому (1755),— были по
опубликовании произнесены Ломоносовым в Академии наук
(текст заучивался автором наизусть). Оба слова во всех изда­
ниях включали в подзаголовок указание на факт произнесения и
на место произнесения; в большинстве изданий указана и дата
произнесения (см. VIII, 235, 584). Можно предположить, что
панегирик становился фактом литературы, лишь будучи произне­
сен. Ода в отличие от панегирика никаких указаний на факт
произнесения не содержит.
Признав основной формой бытования оды времени Ломоносо­
ва чтение про себя, а панегирика — чтение автором вслух, мы
должны отметить, что современники, воспринимавшие эти жанры
во «вторичной» форме бытования, руководствовались правилами
бытования их в основных формах. Большинство современников
Ломоносова читало его похвальные слова, а не слушало, однако
при этом современники исходили из того, что эти слова были
специально написаны для произнесения вслух, и ориентирова­
лись на знание порядка публичной церемонии (на это же ука­
зывал подзаголовок, обращения к слушателям в тексте слов
и т. д.). Читатели панегириков восстанавливали специфическую
ораторскую интонацию, часто никак грамматически не зафикси­
рованную. Оды Ломоносова могли также мыслиться произноси­
мыми, сопровождаемыми ораторскими жестами, однако такой
177

подход к ним носил необязательный с точки зрения жанра ха­
рактер.
Разбирая вопрос об адресации ломоносовских од, ученые уже
давно пришли к выводу о предельной обобщенности как образа
самого автора, так и образа того лица, к которому ода была
формально обращена 12 . Можно утверждать, что вынесенный в
заглавие повод написания оды и апелляция к монарху были лишь
предлогом для поэтического выступления Ломоносова. Столь же
абстрактным был и образ слушателей в похвальных словах. Не­
пременное обращение к ним в начале панегирика (VIII, 235,
583) приобретает у Ломоносова чисто условный, риторический
характер. Интересно отметить, что у Ломоносова в похвальных
словах в отличие от од наблюдается несовпадение формального
адресата — аудитории и собственно восхваляемого лица, что да­
вало возможность посвящать панегирик любой выдающейся лич­
ности мировой истории, а не только здравствующим монархам,
как оды. Не случайно единственное поэтическое произведение Ло­
моносова о Петре — героическая поэма.
Различалось и композиционное построение оды и похвального
слова. И в одах, и в панегириках встречаются такие стереотипы,
как описания ликования жителей России, российских земель,
упоминание о соседних странах и т. д. В одах, однако, такие
описания почти всегда более обширны и, как правило, представ­
ляют как бы «развертывание» соответствующих фрагментов по­
хвальных слов.
Рассматривая принципы организации тематического материа­
ла в произведениях этих жанров, мы должны учесть, что похваль­
ные слова Ломоносова ориентировались на канон, заданный по­
хвальным словом Тредиаковского, которое, как писал его автор,
«на две части разделенное, в первой объявит, что ваше величест­
во внешними дарованиями изящно, во второй покажет, что внут­
ренними еще изящнее» 13. Принцип такого описания восхваляе­
мого лица был усвоен и Ломоносовым, который сформулировал
его в «Риторике» 1744 г. (VII, 70—71). А в «Слове похвальном
Елисавете» Ломоносов писал: «...но слово мое к собственным доб­
родетелям и достоинствам монархини нашея поспешает: на них
единых истощит всю свою силу, не исчисляя подробну, но токмо
знатнейшия представляя. Того ради не изображаю словом бли­
стающий лепоты лица ея, являющия прекрасную душу, ни са­
новитого возраста... ни величественной главы... ни уст ... ни
очей...» (VIII, 241). Сам факт подобного отказа представляется
значимым, как свидетельство актуальности данного приема 14 .
Различие в адресации и направленности оды по сравнению с па­
негириком определило иной подход к построению одической ком­
позиции. Поэтическое парение в оде 15 заменяет принципы логи­
ческой организации речи похвального слова, которые во многом
основаны на умозаключениях и силлогизмах и допускают даже
очень рассудочные конструкции: «Следовательно, похваляя Пет­
ра, похвалим Елисавету» (VIII, 589) и т. п.
178

Большая рассудочность построения похвальных слов отрази­
лась и в различиях пространственно-временной организации па­
негириков и од. Хотя парящий взгляд «сверху» характеризует и
панегирики и оды: «Вития,— писал М. Т. Каченовский,— возно­
сит с собою слушателей до высоты недосягаемой и показывает
мысленным взорам их прекраснейшее зрелище» 16,— однако про­
странство в ломоносовских похвальных словах локализовано в
пределах России и пограничных государств. Это пространство одпопланово, оно является сценой реальных исторических событий
(VIII, 597—598, 235—237), смешение его с пространством мифо­
логическим или условно-поэтическим исключается. Иначе в одах,
где такое смешение было обычным. В хотинской оде, например,
что уже отмечено исследователями, наблюдается интересное взаи­
моналожение: «Упоминание о „горе высокой", о „долине" и о
„ключе" могут быть поняты как намеки на гору Парнас и на до­
лину ее подножия, где был Кастальский ключ, но они характе­
ризуют вместе с тем и реальные условия боя...» (VIII, 876).
В одах в отличие от похвальных слов временное смешение воз­
можно: условная поэтическая хронология допускает совмещение
разновременных событий, участие в них исторических лиц раз­
личных эпох. Например, в той же хотинской оде Дмитрий Дон­
ской и Иван Грозный являются свидетелями и участниками со­
бытия 1739 г. (VIII, 2 1 - 2 3 ) .
Большая рассудочность построения речи похвального слова
обусловила существенное отличие панегирика от оды в самом
характере их образности. Персонификации, метафоры панегири­
ка можно условно назвать риторическими образами: они не со­
держат какой-либо информации, которую нельзя было бы выра­
зить в лишенном образов тексте. Например: 1) «...открывает потаенныя тихими струями лести неприятельские коварства»
(о Елизавете Петровне — VIII, 243). «Струи лести» — перифра­
за метафорического характера 1 7 : Ломоносов соединяет в одно
сочетание перифразируемое (лесть) и перифразирующее (струи)
слова — таким образом, исключается возможность неправильного
толкования; 2) «Процветает здесь насажденное Петром, ограж­
денное милостию и напоенное щедротою достойныя толикого ро­
дителя дщери прекрасное премудрости древо, возрастает и ветви
свои распрострет ко всей вселенной. Отверста богатою ея величе­
ства рукою широкая дверь наукам в пространную Россию...»
(VIII, 253).
Перифразы, словосочетания из перифразируемого и перифра­
зирующего слов характерны для панегириков Ломоносова. Мета­
форы же для них значительно менее органичны. Стремлением
избежать поэтических метафор, создающих художественное зна­
чение, вызвана мотивация таких метафор ссылкой на чье-либо
субъективное (чужое) восприятие 18:
«...веселящимся
россиянам казалось, что и стены Петровы
двигались, радостию оживленны» (VIII, 244).
179

«Мне кажется, и бездумный вещи чувствовали опасность...»
(VIII, 605).
Ломоносов в панегириках часто прибегает к метонимиям 19:
«Ужаснулись тогда вероломные Балтийские бреги, приступающие
уже к пределам нашим кичливые сопостаты оцепенели...» (VIII,
244) — подразумеваются шведы. Данный пример особенно инте­
ресен тем, что Ломоносов здесь в пределах одного предложения
передает одну и ту же мысль с использованием тропа (метони­
мии— «Балтийские бреги») и без него (семантика первого и вто­
рого предложений тождественна). Ср.: «...отрок... между беспре­
станными страхами, между копьями, между мечами, на его род­
ственников и доброжелателей и на него самого обнаженными,
начал учреждать новое регулярное войско...» (VIII, 593) — «стра­
хи» значат то же, что «копья» и «мечи».
Вышеприведенные цитаты дают основание полагать, что раз­
граничение риторической и поэтической образности четко осо­
знавалось самим Ломоносовым. Раскрытие одной и той же мысли
на образно-поэтическом и на понятийном языке осуществлялось
Ломоносовым в панегириках с целью подчеркнуть специфику ри­
торических образов (не стремление к дополнительной или новой
информации, а «украшение» текста).
Персонификации панегириков Ломоносова, в сущности, те же
риторические образы, построенные па основе метонимии: «При­
бегла к ней (Елизавете Петровне.— С. П., А. Р.) смущенная Рос­
сия и гласом избранных сынов своих вещала...» (VIII, 245). Под
Россией подразумеваются ее жители, на что прямо указывается
в тексте.
В ломоносовских одах также можно найти примеры исполь­
зования риторических персонификаций, метафор, метонимий, со­
общения одной и той же «материи» с помощью персонификации
и без нее: «Тебя (Тишину.— С. /7., А. Р.) в Россию возвратила
(Елизавета.— С. /7., А. Р.) // Войне поставила конец...» (VIII,
198).
Семантика первой строки цитируемой оды, использующей
персонифицированное понятие (Тишина), раскрыта во второй
строке, персонификации не использующей.
Однако для од Ломоносова значительно характернее и естест­
веннее обращение к поэтическим образам: поэтическим персони­
фикациям 20 (напр.: Смерть — ода 1742 г., строфа 17; Петербург
и Москва — ода 1754 г., строфы 2, 4, 7, 8 и др.), где нет мето­
нимической основы в отличие от персонификации панегириков
(так, в оде 1754 г. ликует именно Москва, город, а не его жите­
ли); поэтическим метафорам («Гласит.ефир, земля и воды, / / И
камни вопиют теперь» (VIII, 139); «Оставшей труп и стыд смер­
дит» (VIII, 49); «В пучине след его (корабля.—С # . , А. Р.)
горит» (VIII, 18); «Смеются влажны берега» (VIII, 67) и т. п.).
Создавая сложные метафорические конструкции, Ломоносов
ориентируется во многом на метафорическую систему псалмов.
В. К. Тредиаковский в «Рассуждении об оде вообще» рассматри­

вая

идет поэтику псалмов как образцовую для одописца 21 . Метафо­
ры псалмов являются метафорами поэтическими.
Ломоносов использует метафоры, создавая «семантический
диссонанс» между их значениями:
Луна стыдилась сраму их
И в мрак лице зардевшись скрыла.
(VIII, 24)

Луна — и перифрастическое наименование Турции, и собственно
лупа.
Мы не утверждаем, что поэтическая образность совершенно
не свойственна панегирикам Ломоносова, но в их текстах нам
удалось обнаружить всего два несомненных случая использова­
ния поэтической образности: 1) «... на реках, изобилием протекаю­
щих между веселящимися берегами... и на холмах, радостию пре­
поясанных»
(VIII, 236); 2) «Там великих рек устья и новые
пристани едва вмещают судов множество, инде стонут воды под
тягостью Российского флота, и в глубокой пучине
огнедышущие
звуки раздаются. Там... на подобие весны процветающие кораб­
ли, в тихой поверхности вод изображаясь, красоту свою усугуб­
ляют...» (VIII, 5 9 7 - 5 9 8 ) .
Характерно, что первый из приведенных нами отрывков но­
сит цитатный характер — его поэтическая образность восходит к
Псалтыри. Цитатиость этого фрагмента воспринимается особен­
но ярко на фоне отсутствия других случаев употребления поэти­
ческой образности в панегирике («Слово...Елисавете»). Знамена­
тельно, что во втором примере в качестве основы построения об­
раза выступает сравнение («на подобие весны»), троп с не ярко
выраженной поэтичностью.
Наличие в панегириках лишь отдельных поэтических образов
(в отличие от од) не только количественная характеристика. По­
этическая основа в одах позволяет воспринимать такие образы,
как например:
Брега Невы руками плещут,
Брега Ботнийских вод трепещут,(VIII, 82)

не только и даже не столько как метонимии (под «брегами Невы»
могут подразумеваться люди, их населяющие, т. е. русские, под
«брегами Ботнийских вод» — шведы), но и как поэтическую мета­
фору в отличие от аналогичных образов похвальных слов, кото­
рые понимаются как риторические, что обусловлено их контек­
стом.
Различие между панегириком и одой прослеживается и в об­
разах, построенных на основе античной мифологии.
Античные мифологические имена употребляются Ломоносо­
вым в панегириках крайне редко и лишь исключительно в каче­
стве перифразы: «...казалось, что и Марс, подражая кроткому
государыни нашея нраву, ненавидел пролития человеческия кроШ

ви...» (VIII, 245). Мифологическое имя Марс в данной цитате
может быть заменено словом «война» без утраты значения пред-»*
ложения 2 2 , ср.: «Российский Геркулес» — Петр I (VIII, 241)
и др. Кроме того, Ломоносов переводит персонификацию имени в
субъективный план (с помощью слова «казалось»), делая «пря­
мой вымысел» «косвенным» (см.: Риторика 1748 — VII, 224,
232 — 235). Иначе включаются мифологические имена в текст
оды.
Мифологические имена часто употребляются не в перифрасти­
ческом значении, а как имена собственные:
В проливах, в устьях рек, в губах
Играя, нимфы вьют в руках,
Монархиня, венцы Лавровы
И воспевают песни новы.
(V1I1,

95)

В одах часто создаются персонификации с использованием антич­
ной мифологической образности; эти персонификации можно от­
нести к поэтическим образам:
Златой уже десницы перст
Завесу света вскрыл с звездами;
От встока скачет посту верст,
Пуская искры конь ноздрями.
Лицем сияет Феб на том.
Он пламенным потряс верхом,
Преславно дело зря, дивится:
«Я мало таковых видал
Побед, коль долго я блистал,
Коль долго круг веков катится».
(VIII,

26)

Чрезвычайно редкое употребление мифологических имен в па­
негириках (и исключительно в качестве перифраз) связано, на
наш взгляд, с характером требований, предъявляемых к этому
жанру автором. Основной смысл панегирика в значительной мере
может быть выражен в понятийной форме в отличие от оды. По­
этому античная мифология в панегирике могла вступать в явное
противоречие с современным Ломоносову миропониманием. Как
ощутимый диссонанс воспринималось бы, видимо, в панегирике
сочетание античной мифологии (неперифрастического характера)
с христианским началом. Непереводимые на понятийный язык
мифологические персонификации актуализировали бы античную
мифологию как религиозное явление 2 V Читатель же ломоносов­
ских од не переводил их условные образы на язык понятий,
и поэтому совмещение античной и христианской образности не
ощущалось как диссонанс. (Ср. совмещение христианского и
языческого рядов в оде 1747 г.: Рай, Вышний, Зиждитель (оба
слова в значении «бог».—С. П., А. Р . ) , «божественны уста»,
крест, «праведная печаль» и т. п.; с другой стороны, «В полях
182

кровавых Марс страшился, // Свой меч в Петровых зря руках, //
И с трепетом Нептун чюдился,//Взирая на Российский флаг»,
Зефир, Музы...) В одах значительно меньше, чем в панегириках,
была возможность актуализации мифологии как религиозного яв­
ления.
Даже большее значение для стиля похвальных жанров Ломо­
носова имела образность библейская. И оды, и панегирики Ломо­
носова содержат большое число цитат из Библии и других цер­
ковных книг 24.
Цитаты из церковных текстов ни в панегириках, ни в одах не
оформляются как цитаты (нет указания на источник, цитируе­
мый текст не выделяется графически, он может перерабатывать­
ся и т. д.). И панегирики, и оды содержат цитаты, близкие к
источнику и переработанные. И в панегириках, и в одах они раз­
личны по своим функциям; функция некоторых из них непонят­
на без привлечения первоначального контекста цитаты, например,
обращенные к России слова Елизаветы Петровны: «Восстани и ходи, восстани и ходи, Россия» (VIII, 588) — перефразиру­
ют слова Иисуса Христа расслабленному (Матф. 9. 5—6). Ломо­
носов проводит аналогию: обновление России по воцарении Ели­
заветы — исцеление расслабленного Христом. Другие цитаты
«украшают» текст как цитаты из авторитетного источника. Од­
нако в характере цитации в панегирике и в оде есть и существен­
ные различия.
Цитаты из Библии в одах могут сохранять грамматические
формы, выражающие грамматические значения, отсутствующие в
современном Ломоносову русском языке: «Уже народ наш
оскорбленный // В печальнейшей нощи сидел, // Но бог, смотря
в концы вселенны, // В полночный край свой взор возвел, //
Взглянул в Россию кротким оком // И, видя в мраке ту глубо­
к о м у / С о властью рек: «Да будет свет». Ц И бысть] О твари
обладатель! / / Ты паки света нам создатель, / / Что взвел на
трон Елисавет». (Ода на день восшествия... 1746 г., VIII, 140).
Ср.: «И рече бог да будет свет. И бысть свет» (Быт. 1, 3). Во­
царение Елизаветы описывается по модели сотворения мира.
Ломоносов сохраняет аористную форму от глагола «быти», в его
время характерную лишь для церковнославянского языка. Со­
хранение церковнославянских форм глагола обусловлено не
стремлением к дословному цитированию (вышеприведенная ци­
тата из Библии в оде 1746 г. сохранила аористную форму 3-го
лица ед. числа от глагола «быти», но не сохранила ее от глагола
«реши» — «рече», а не «рек», как в оде), а стремлением особо вы­
делить цитату, придать большую авторитетность тексту.
Сохранение церковнославянских грамматических форм свойст­
венно и похвальным словам Ломоносова; например: «во градех,
крепче миром, нежели стенами огражденных» (VIII, 236); «раз­
ные обитатели разными образы» (VIII, 236); «многочисленными
торжествующих гласы» (VIII, 256) и др. Однако в похвальных
словах это грамматические формы, утраченные современным Ло183

моносову литературным языком, по передающие существующие в
языке того времени грамматические значения.
Сама возможность появления аористной формы связана с
жанровой природой оды так же, как и отсутствие ее — с жанро­
вой природой панегирика: одическая поэтика в отличие от поэти>
ки панегирика не предполагала возможности адекватного выра­
жения основного смысла оды в понятийной форме. Использова­
ние грамматических значений, отсутствующих в современном
Ломоносову языке, затрудняло бы для панегирика такую возмож­
ность. Церковнославянские по происхождению грамматические
формы могут включаться в оды Ломоносова не только в составе
цитат. Некоторые формы могут быть трактованы как «поэтиче­
ские вольности» 25, таково, например, окончание инфинитива па
-ти «покрыти — склонити» (VIII, 18), «начати — стояти» (VIII,
38—39), «прельстити — взвеселити» (VIII, 55). К «поэтическим
вольностям» можно также отнести и отклонения от существующей
в языке формы суффикса инфинитива типа: «Желает кто Петра
смотрить // или Екатерину чтить» (VIII, 55),— вызванные требова­
ниями рифмы; форму сравнительной степени на -ае, например
«мягчае» (VIII, 46). Как мы увидим ниже, у Ломоносова скла­
дывается особое, отличное от его современников, распределение
«поэтических вольностей» в одах и панегириках.
Выяснению некоторых особенностей поэтики похвального сло­
ва и торжественной оды Ломоносова, выделению их общих и спе­
цифических черт поможет, на наш взгляд, сопоставление этих
жанров с другими стихотворными и прозаическими произведения­
ми Ломоносова.
Как уже мы отмечали, в риторическом учении Ломоносова на­
блюдается предельное сближение по языковым и стилистическим
особенностям различных литературных форм: «изящной» словес­
ности и научной, поэзии и прозы. Это во многом новаторское по­
ложение далеко не полностью соответствовало реальной литера­
турной практике Ломоносова. Укажем некоторые различия в
употреблении выделенных нами выше художественных приемов
и средств в панегириках и в произведениях, лежащих вне тра­
диции похвальных слов.
С точки зрения адресации и обращенности к читателю или
слушателю научные слова Ломоносова и его стихотворные посла­
ния обнаруживают значительные отличия от панегирических
произведений. В общих чертах эти отличия могут быть сформу­
лированы как ориентация на конкретного адресата, как обуслов­
ленность построения речи особенностями определенного ее вос­
приятия. Научные слова начинаются с традиционного обращения
к «слушателям» (напр., в «Слове о пользе химии» 1751 г.— II,
349; в «Слове о явлениях воздушных» 1753 г.—III, 17 и т. д.),
обязательного и в панегириках. Но если в последних это лишь
условный риторический прием, то для научных слов характерна
ориентация на слушателей в построении всей речи. Так, в «Слове
о пользе химии» Ломоносов доказывает положения своего вы184

отупления, непосредственно обращаясь к аудитории: «Представь­
те разность обоих в мыслях ваших. Представьте, что один челолек... Воззрите мысленными очами вашими на пловущего через
малую речку... Не ясно ли видите, что... Желал бы я вас ввести
к великолепный храм сего человеческого благополучия... Того
ради прошу, последуйте за мною мысльми вашими... Здесь, вижу
я, скажете, что химия показывает только материи... На сие от­
вечаю... Здесь, уповаю, еще вопросить желаете... На сие ответ­
ствую...» и т. д. (II, 349 и ел.). При известной условности этого
диалога Ломоносова со слушателями все же именно определенная
адресация речи составляет основу организации доказательств и
утверждений Ломоносова.
Еще более конкретную, личностную адресацию имеют стихо­
творные послания Ломоносова к И. И. Шувалову: «Письмо»
(1750) и «Письмо о пользе стекла» (1752). Они сближаются с
реальной бытовой перепиской 26 . В текст посланий вводятся
реальные (конечно, в поэтическом осмыслении) черты адресата,
его отношение к автору во многом определяет построение стихо­
творений. В «Письме о пользе стекла» Шувалов выступает еди­
номышленником Ломоносова в понимании высокого назначения
науки; «Письмо» 1750 г. заканчивается строками, в которых Ло­
моносов, опять же не без поэтической традиционности, устанавли­
вает связь между собой и Шуваловым:
Однако лето мне с весною возвратится,
Я оных красотой и в зиму наслаждусь,
Когда мой дух твоим приятством ободрится,
Которое взнести я на Парнас потщусь.
В качестве переходного случая от конкретной адресации по­
сланий и научных речей к условно-обобщенной адресации од и
похвальных слов выступают «Утреннее» и «Вечернее» «размыш­
ления о Божием Величестве» (1743).
По некоторым особенностям построения речи научные слова
Ломоносова сходны с его похвальными словами 27 . Об однотип­
ном обращении к слушателям в начале «слов» нами уже говори­
лось. Содержат научные слова и характерно расположенные при­
частные, деепричастные и другие обороты («приложения», по
терминологии ломоносовской Риторики.— VII, 371), а также ри­
торические вопросы и восклицания. Построенное на строгом па­
раллелизме сравнение просвещенного человека с невежественным
в «Слове о пользе химии» (II, 349—351) находит стилистический
аналог в параллельных сравнениях из панегириков: Елизаветы и
«иных», жестоких и немилосердных, монархов (VIII, 250), Ели­
заветы и Петра (VIII, 586—587). Еще более был распространен
этот прием в одах. Ломоносов вводит в научную речь даже ми­
фологическое имя: химию он называет «наша Медея». Но и в
этих, и в ряде других общих элементов обнаруживается сущест­
венное различие между произведениями панегирических и непа185

иегирических жанров. «Приложения» в научных словах не мо­
гут создать того высокого напряжения речи, которое свойственно
похвальным словам и одам: средняя длина фразы в произведе­
ниях этих жанров значительно больше, чем в научных словах,
что само по себе уже способствует усложненности и затрудненно­
сти синтаксиса. Нет в научной прозе и многократного употребле­
ния различных «приложений» в пределах одной фразы, отсутст­
вуют и сложные по своей структуре «приложения», которые сами
включают в себя распространительные конструкции. И располо­
жение частей предложения тут соответствует «естественному»
порядку.
Заметно меньшее место в научной прозе занимают риториче­
ские восклицания: во всем «Слове о пользе химии» их всего че­
тыре. Несколько больше риторических вопросов, что объясняется
тем, что они служат здесь для логической организации речи, по­
могая Ломоносову развертывать свои доводы и возражения пред­
полагаемым оппонентам. Лишь иногда речь в научных словах
достигает высокой патетики (почти всегда такие места приходят­
ся на начало или конец произведения 28 ), обычно же эмоциональ­
ная сторона явно затенена логической ясностью изложения. Об­
ращает на себя внимание конкретность и однозначность приво­
димых в речах реалий: ряд географических названий в «Слове о
явлениях воздушных» (III, 21), которые в одах и панегириках
обычно носят чисто условный, поэтический характер, что восходит еще к гомеровской традиции , вполне определенно приуро­
чен к климатогеографической карте России, обозначая реальные
места реальных событий. В этом же слове встречаются много­
численные указания дат, расстояний, числовые расчеты (111,
35, 41, 43). Ломоносов вводит в текст точные цитаты с указани­
ем автора (III, 33), даже Вергилий используется им как факти­
ческий этнографический источник (III, 57). К слову были при­
ложены «Изъяснения», содержащие сводку естественнонаучного
и математического материала. Все эти элементы явно противоре­
чат системе торжественной оды и панегирика, стиль которых был
охарактеризован Л. В. Пумпянским как «беспредметный, внечувственный, чисто словесный» 30.
Довольно сложно соотносится с панегириками и одами науч­
ная поэзия Ломоносова, в поэтике которой мы находим признаки
стихотворной речи и языка научно-публицистических произведе­
ний. В качестве примера можно рассмотреть уже разбиравшееся
«Письмо о пользе стекла». С научной прозой это стихотворение
сближает более логичный характер построения речи; структура
«приложений» и других синтаксических конструкций тут явно
тяготеет к «повествовательному и описательному» стилю, но не к
стремительной манере оды. Знаменательны в этой связи измене­
ния формы стиха: цезуированный шестистопный ямб с парной
рифмовкой сменяет более разнообразный и гибкий стих оды.
С удлинением строки большую плавность приобретает интонаци­
онный контур стиха, а предложения становятся более развернуi86

тыми. Исчезают десятистрочная строфа и связанная с пей перио­
дичность одической речи.
Но явно близка к одической поэтике насыщенность «Пись­
ма...» мифологическими именами и названиями: Парнас, Музы,
Нимфы, Зевс, Борей и т. д. Некоторые мифологические сюжеты
даются развернутым описанием, но характерно, что часто Ломо­
носов прибегает при этом к использованию чужой точки зрения:
Иные, знать хотя, кто с неба мог принесть (огонь.- С. П., Л. Р.)
Представили в своем мечтанье Прометея...

Неоднократно подчеркивается ложный и чуждый автору характер
языческого «баснословия» (VIII, 510, 516, 517 и др.), причем
противопоставление языческого христианскому оказывается па­
раллельным противопоставлению
невежественного
научному
(VIII, 517—519). Употребление мифологических имен в «Пись­
ме...» в некоторых моментах напоминает их роль в одах Ломоно­
сова, а в чем-то оказывается сходным с их употреблением в по­
хвальных словах.
Интерес представляет употребление Ломоносовым «поэтиче­
ских вольностей», которые, как мы видели, широко представлены
в его одах. Остановимся на одном, пожалуй наиболее характер­
ном, примере. Усеченные прилагательные, характеризуя все сти­
хотворное творчество Ломоносова (например, в «Письме о поль­
зе стекла»: «И чиста совесть рвет притворств гнилу завесу»,
«долга ночь» (VIII, 510), «солнечны лучи» (VIII, 512), «цветущи годы» (там ж е ) , «Божеска честь» (VIII, 515) и др.), не
встречаются в его научных, но в то же время допустимы в по­
хвальных словах: «естественны пределы» (VIII, 237), «велико
дело» (VIII, 238), «благополучна Россия» (VIII, 242) и многие
другие. Это позволяет говорить о том, что Ломоносов в отличие
от Тредиаковского 31 не считает усеченные прилагательные воль­
ностью, разрешенной лишь при версификации. Они приобретают
статус элемента поэтической — в широком смысле — речи, поэто­
му допустимо их использование в прозаических панегириках.
Сопоставительный анализ од и похвальных слов Ломоносова,
с привлечением и его научных слов (стихотворных и прозаиче­
ских) , свидетельствует о том, что общие и специфические черты
этих жанров проявляются в значительной мере на уровне поэти­
ки, и прежде всего стиля. Это дает возможность более глубоко
разобраться как в жанровой природе торжественной оды и по­
хвального слова, так и в художественном своеобразии такого яв­
ления русской литературы XVIII в., как научные слова и науч­
ные послания-письма.
1
В дальнейшем в статье словом «ода» обозначается только торжествен­
ная, похвальная ода, а термин «панегирик» употребляется как синоним тер­
мина «похвальное слово» по традиции их употребления самим Ломоносовым.
2
Новиков Я. И. Избр. соч. М.; Л., 1951. С. 323.
3
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1952. Т. 7. С. 96. Да­
лее ссылки на это изд.— в тексте с указанием тома и страниц. Курсив в
цитатах наш.— С. П., А. Р.

187

4
5
6

Античные риторики. М., 1978. С. 128. См. также с. 129—133 и др.
Феофан Прокопович. Сочинения. М., 1961. С. 346—347.
См.: Живов В. М., Успенский Б. А. Метаморфозы античного язьгчестчм
в истории русской культуры XVII—XVIII веков // Античность в культуре и
искусстве последующих веков. М., 1984. С. 230—231.
7
См.: Оришин А. Д. Традиции древнерусского красноречия в ораторской
прозе
Ломоносова // Искусство слова. М., 1973. С. 48—56.
8
См.: Пумпянский J1. В. Ломоносов и немецкая школа разума // Русская
литература XVIII — начала XIX века в общественно-культурном контексте
XVIII век. Сб. 14. Л., 1983. С. 3—44.
9
Тынянов Ю. II. Поэтика: История литературы: Кино. М., 1977. С. 2Л I
10
См.: Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1939. С. 33. Ты
нянов пишет здесь о практике чтения стихотворений шишковистами, и<>
считает чтение вслух вообще естественным способом бытования оды.
11
См. в «Санкт-Петербургских ведомостях» (1748, № 96) описании с
праздника, посвященного дню восшествия Елизаветы на престол: «...граф...
Разумовский поднес ея императорскому величеству... поздравительную оду
на торжественный день, которую ея императорское величество милости но
принять изволила» (цит. по: Ломоносов М. В. Сочинения: В 8 т. СПб., 1891
Т. 1. С. 373 (второй наг.).
12
См. прежде всего: Иванов В. В. Из наблюдений над одой XVIII века:
1. Ода
1747 г. Ломоносова // Лингвистика и поэтика. М., 1979. С. 174—175.
13
Тредиаковский В. К. Панегирик, или Слово похвальное всемилости­
вейшей государыне императрице (...) Анне Иоанновне. СПб., 1732. С. 3.
14
М. Т. Каченовским прием последовательного описания качеств вое
хваляемого лица рассматривался как основной для ломоносовских слон:
«В Похвальном слове императрице Елизавете Петровне вития прославляет
доброты сея государыни: благочестие, мужество, великодушие... Каждая
добродетель показана в особливой части, и все сии части, искусными пере
ходами соединенные одна с другою, составляют содержание похвального
слова» (Вестник Европы. 1812. № И. С. 208). Причем, рассматривая в сво­
ей статье оба законченных слова Ломоносова, Каченовскнй специально
оговаривает факт (и время) их произнесения (с. 208, 210).
15
См.: Пумпянский Л. В. Указ. соч. С. 39—44.
16
Каченовский
М. Т. Указ. соч. С. 209.
17
Термин «перифраза» используется нами в установившемся в науке
значении, отличном от приписываемого ему Ломоносовым (ср. VII, 252—253).
18
Для Ломоносова это «примеры умягченных вымыслов, словами сомне­
ние в себе заключающими» (Риторика 1748 —VII, 233).
19
Метонимия может рассматриваться как риторический троп, т. к. она
строится по более рационалистическому принципу, чем метафора (перенос
признака по смежности, а не по сходству). Значение метонимии, как прави­
ло, «переводится» достаточно адекватно.
20
Поэтические персонификации создаются поэтическими метафорами.
О специфике персонификации см.: Лосев А. Ф. Проблема символа и реали­
стическое искусство. М., 1976. С. 139—142. «Единственная возможность го­
ворить об олицетворении как о чем-то специфическом, — пишет Лосев, —
заключается в том, чтобы олицетворялись не вещи, не явления природы
или жизни, но исключительно только абстрактные понятия...» (с. 140). Мы
пользуемся этим термином в широком значении, как более принятым в нау­
ке. Надо, однако, учитывать, что в этом случае в качестве самостоятель­
ных тропов могут рассматриваться лишь поэтические метафоры, не создан­
ные но принципу перенесения признаков с одушевленных предметов на
какие-либо явления. Метафоры, в которых переносится признак с одушев­
ленного предмета, оказываются составными, частями персонификации.
21
Тредиаковский В. К. Ода торжественная о сдаче города Гданска...
СПб., 1734. С. 27 (нн).
22
В терминах самого Ломоносова это антономазия — «взаимная премена имен собственных и нарицательных» (Риторика 1748 — VII, 248).
23
О двояком восприятии античной мифологии в России XVIII в. (яв­
ление культуры и религии) см.: Живов В. М., Успенский Б. А. Указ. соч.
С. 227—240.

188

24
См.: Солосин И. И. Отражение языка и образов св. писания и книг
богослужебных в стихотворениях Ломоносова.— Изв. ОРЯС. СПб., 1913. Т. 18,
кн. 2. С. 238—293. Привлекает автор и некоторые примеры из похвальных
слов. Аналогичные изыскания см. в коммент. к 1-му и 2-му т. Соч. Ломоно­
сова в восьми т. под ред. М.И.Сухомлинова (СПб., 1891). Некоторые из при­
веденных Солосиным цитат претерпели в ломоносовских одах столь сущест­
венную трансформацию, что возникает вопрос, были ли они введены Ломо­
носовым в текст с установкой на цитатность; некоторые выражения, кото­
рые Солосин считает восходящими к церковным книгам, возможно, имеют
другой источник. Впрочем, установление цитатности того или иного выра­
жения в эпоху Ломоносова определялось подходом к жанру, заданным еще
до прочтения конкретного текста (ожидание или неожидание цитат), а так­
же знанием церковных текстов.
25
О «поэтических вольностях» см.: Тредиаковский В. К. Избр. произве­
дения. Л., 1963. С. 377—380. Ср.: Ломоносов М. В. Российская грамматика
(VII, 432, 500).
26
О письмах Ломоносова к Шувалову К. Н. Батюшков писал: «...вельмо­
жа и поэт понимали друг друга. Письма Ломоносова к Шувалову суть
бесценный памятник словесности русской: в них виден и стихотворец,
и покровитель его». (Батюшков К. Н. О характере Ломоносова (1815) //
Сочинения. Архангельск, 1979. С. 286). Отмеченная Батюшковым особен­
ность характеризует в известной мере и ломоносовские стихотворные посла­
ния.
27
Исследователи обычно указывают на большую близость научных и
похвальных слов Ломоносова, почти не останавливаясь на различиях меж­
ду ними. См., напр.: Оришин А. Д. О стиле научной и публицистической
прозы М. В. Ломоносова /./ XVIII век. Сб. 6. С. 73—86. Некоторые синтакси­
ческие различия разбираются в ст.: Акимова Г. Н. Стилистические и син­
таксические особенности ораторской прозы XVIII в. // Язык русских писа­
телей XVIII в. Л., 1981. С. 57 и др.
28
Крайне немногочисленные в научных словах риторические образы
также лишь обрамляют текст, создавая ему своеобразную риторическую
рамку.
29
Об этом см.: Drage С. L. Russian literature in the 18 century. London,
1978. P. 7, 11.
30
Пумпянский Л. В. К истории русского классицизма: (Поэтика Ло­
моносова)
// Контекст-1982. М., 1983. С. 312.
31
Ср.: Тредиаковский В. К. Избр. произведения. С. 378.

>©'

О.. А. Державина
СТИХОТВОРНЫЕ ПЕРЕЛОЖЕНИЯ
М. В. ЛОМОНОСОВА
Переводы и переложения — одна из форм поэтического выра­
жения своего внутреннего мира, настроений, чувств, состояний
души. И наиболее удачны они тогда, когда уже в оригинале за­
ложены все те настроения и чувства, которые пытаются воссоз­
дать и передать новыми поэтическими средствами. Это в полной
мере относится и к ломоносовским переложениям.
В суровые, трудные или печальные моменты своей жизни
«великий помор» неизменно обращался к поэтическому слову,
189

к художественному наследию прошлого, черпая в нем силы для
борьбы и противостояния своим врагам и недоброжелателям, ко­
торых у русского ученого — и в Академии наук, и за ее преде­
лами — было немало. Не случаен поэтому и его выбор произведе­
ний для переложений — преимущественно псалмы, где нравст­
венно-этическая проблематика представлена в удивительно лако­
ничном, сжатом, почти афористичном виде.
Высокая поэзия псалмов, приписываемых библейскому царю
Давиду, привлекала поэтов всех времен и народов. Из самых ран­
них на Руси известен перевод Псалтыри, выполненный придвор­
ным поэтом царя Алексея Михайловича Симеоном Полоцким
в XVII в.; в XVIII в. подобное осуществил и поэт-ученый
В. К. Тредиаковский. Не могла не заинтересовать лирика Псал­
тыри и его современников А. П. Сумарокова и М. В. Ломоносова.
Оба они не переводили Псалтырь целиком, но не раз обращались
к ней, и выполненные ими переводы-переложения отдельных
псалмов дошли до нашего времени.
Хорошо известно состязание трех поэтов — Сумарокова, Тредиаковского и Ломоносова — в переложении псалма 143, которое
происходило в 1743 г. Спор шел о том, как лучше переводить
псалмы — ямбом или хореем. Ямб отстаивали Сумароков и Ломо­
носов, Тредиаковский считал, что излагать высокие темы можно
и хореем. Инициатива выбора именно этого псалма принадлежа­
ла Ломоносову, который по жалобе профессоров-иностранцев был
арестован и находился в это время под стражей. Как уже было
отмечено комментаторами, «при этих условиях тема псалма 143,
где идет речь об избавлении „из руки сынов чуждих", была, разу­
меется, весьма созвучна тогдашнему настроению Ломоносова и
открывала ему возможность излить свои собственные чувства» *.
Победу в соревновании поэтов, как известно, одержал Ломоно­
сов, наиболее удачно и точно передавший ямбом содержание
псалма 2.
Очевидно, тогда же, находясь под стражей, Ломоносов пере­
лагает и 145-й псалом, где речь идет о том, что не следует на­
деяться на земных владык, потому что они смертны и их власть
скоропреходяща: «Блажен тот, кто себя вручает всесильному во
всех делах и только в помощь призывает живущего на небесах».
Это стихотворение было включено Ломоносовым в «Риторику»
как пример силлогизма: «Или уповать на бога, или на князей,
сынов человеческих; но уповать на них ненадежно; следователь­
но, лучше уповать на бога» (§ 273 «Риторики»). Переложение это­
го псалма явилось результатом грустных раздумий Ломоносова
по поводу оправдания «вора Шумахера» — одного из гонР1телей
русских ученых — и его собственного, Ломоносова, очень неза­
видного тогда положения... (932).
Кроме этих двух псалмов Ломоносов переложил еще шесть —
1, 14, 26, 34, 70 и 103-й (половину). Ломоносовские переводыпереложения, по мнению А. С. Пушкина, являются едва ли не
лучшими образцами лирики Ломоносова 3 . Ломоносовские перело190

жения — не точный перевод славянского текста, а его поэтиче­
ское переосмысление, отдельные места которого поэт передает
по-своему, развертывая и как бы поясняя сказанное в оригина­
ле, кое-что добавляя от себя. Они относятся к разному времени
и отражают разные периоды жизни и деятельности Ломоносова.
После 1743 г. поэт обратился к Псалтыри только в 1747 г.,
когда им был переложен стихами 14-й псалом. В нем рисуется
образ справедливого человека, который достоин обитать в жили­
ще божества, «в светлом доме выше звезд». Он правдив, не
льстит, не плетет сетей для своих ближних, держит данное сло­
во, «в лихву дать сребро стыдится, мзды с невинных не берет».
Как указывается в комментариях к стихотворению, сопровождаю­
щих академическое издание произведений Ломоносова, оно было
направлено против Г. И. Теплова и И. Д. Шумахера, которые да­
леко не отличались качествами, перечисленными в псалме (923).
Стихотворение было включено Ломоносовым в его «Риторику».
К 1748 — началу 1749 г. относится попытка Ломоносова пере­
ложить псалом 103. Он не мог не заинтересовать Ломоносоваученого, поскольку в нем дается широкая картина природы: небо
и земля, горы и долины, источники, реки и моря, животный и
растительный мир, труд человека и плоды этого труда — таково
содержание этого псалма. К сожалению, поэт перевел только по­
ловину его. Причину того, что псалом не был закончен, Ломоно­
сов объясняет в письме к В. Н. Татищеву: славянский текст по­
казался поэту недостаточно вразумителен (951).
Переложение первой половины, выполненное Ломоносовым,
интересно тем, что поэт-ученый пытается, излагая текст подлин­
ника, пояснить, научно раскрыть поэтические образы псалма.
Вот несколько примеров:
Псалом 103
Ломоносов
Простирали небо яко кожу...
Ты звезды распростер без счета
Бездна яко риза одеяние ея.
Шатру подобно пред тобой.
На горах станут воды, от
Ты бездною ее облек,
запрещения твоего побегнут,
Ты повелел водам парами
от гласа грома твоего убоятся...
Всходить, сгущался над нами,
Где дождь рождается и снег.
Их воля — твой единый взгляд,
От запрещения мутятся
И в тучи, устрашась, теснятся;
Лишь грянет гром твой,
вниз шумят.
Следующая группа переложений относится к 1749—1750 гг.:
тогда были переложены псалмы 1, 26 и 34. В это время Ломо­
носов, с одной стороны, сближается с И. И. Шуваловым, а с дру­
гой - обостряются его отношения и борьба с Шумахером. Ука­
занные псалмы хорошо отражают настроение и душевное со­
стояние Ломоносова в тот период. Если псалом 1 рисует образ
человека, находящегося под постоянным покровительством боже191

CT j3a, и его переложение поэт, возможно, посвятил Шувалону, н>
два других не что иное, как страстная мольба о защите от itp.i
ГОБ, обращенная к божеству. Псалом 26 явно направлен п рот и и
недоброжелателей, с которыми Ломоносову постоянно приходи
л о с ь сталкиваться в Академии. Здесь поэт твердо верит в боже
с т Р е н н у ю помощь:

Хоть полк против меня восстань,
Но я не ужасаюсь.
Пускай враги воздвигнут брань,—
На бога полагаюсь...
Услыши, господи, мой глас,
Когда к тебе взываю,
И сохрани на всякий час:
К тебе я прибегаю.
Иначе звучит 34-й псалом: поэт теряет силы в борьбе с вра­
гами, и в его словах слышится почти отчаяние:
Уже свидетели восстали
Неправедные на меня
И, стыд оставив, вопрошали
О том, чего не знаю я.
Наносят мне вражду и злобу,
Чтоб тем мне за добро воздать.
И бедный дух мой и утробу
Досадой и тоской терзать...
Они, однако, веселятся,
Как видят близ мою напасть,
И на меня согласно злятся
Готовя ров, где мне упасть.
Смятенный дух во мне терзают,
Моим паденьем льстя себя;
Смеются, нагло укоряют,
Зубами на меня скрипя.
Поэт обращается за помощью к творцу вселенной:
Доколе, господи, без гневу
На злость их будешь ты взирать?
Не дай, не дай ты львову чреву
Живот мой до конца пожрать!
...Суди обидящих, Зиждитель,
И от борющихся со мной
Всегдашний буди покровитель,
Заступник и спаситель мой.
192

Ом призывает на головы своих врагов всевозможные беды и
мпгчастья:
Да помрачится путь их мглою,
Да будет ползок и разрыт,
И ангел мстящею рукою
Их, в след гоня, да устрашит...
Глубокий, мрачный ров злодею
В пути да будет сокровен;
Да будет сетию своею,
Что мне поставил, уловлен...
Ты видел, господи, их мерзость:
Отмсти и злобным не стерпи,
Отмсти бессовестную дерзость
И от меня не отступи!..
Посрамлены да возмятутся,
Что рады злым моим бедам;
И с верх главы да облекутся
Мои противны в студ и в срам...

Поэту не приходится ничего выдумывать от себя — текст
псалма ведет его за собой, подсказывая нужные слова и образы.
В этом легко убедиться, сопоставив стихи с славянским текстом:
«...да будет путь их тьма и ползок, и ангел господень погоняяй
их... Да приидет ему сеть, юже не весть, и ловитва, юже скры,
да обымет и, и в сеть да впадет в ню... Видел еси, господи, да
не премолчиши; господи, не отступи от мене, восстани, господи,
и вонми суду моему. Да постыдятся и посрамятся вкупе радую­
щийся злом моим, да облекутся в студ и срам велеречущии на
мя...»
Как видим, содержание псалма вполне соответствовало наст­
роению Ломоносова и хорошо выражало волновавшие его
чувства.
В переложении 70-го псалма звучит та же тема — мольба к
всевышнему защитить поэта от восстающих на него врагов. Со­
держание псалма воспроизводит ту обстановку, в которой прихо­
дилось жить и работать Ломоносову.
Приведем один из наиболее выразительных отрывков, инте­
ресных еще и тем, что здесь — и в псалме, и в переложении Ло­
моносова — введена собственная речь:
Псалом 70

Ломоносов

...Не отвержи мене во время
старости: внегда оскудевати
крепости моей, не остави мене.
Яко реша врази мои мне и
стерегущий душу мою совещаша вкупе, глаголюще: «Бог
оставил есть его, пожените и

Во время старости глубокой,
О боже мой, не отступи,
Но крепкой мышцей и высокой
Увядши члены укрепи.

7 Заказ Х° 3222

193

Враги, которые всечасно
Погибели моей хотят,

имите его, яко несть избав­
ляли». Боже мой, не удалися
от мене, Боже мой, в помощь
мою вонми...

Уже о мне единогласно
Между собою говорят:
«Погоним, Бог его оставил,
Кого он может преклонить?
От нас бы кто его избавил?
Теперь пора его губить».
О боже мой, не удалися,
Покрой меня рукой своей
И помощь ниспослать потщися
Объятой злом душе моей.

Переложения псалмов были для поэта не просто стихотворны­
ми упражнениями и не диктовались желанием дать читателям в
руки стихотворный перевод Псалтыри. Ломоносов брал из Псал­
тыри только то, что соответствовало его настроению, выражало
волновавшие его чувства. Это и придает переложениям Ломоно­
сова особую искренность и силу.
В то же время, хотя, как мы видели из приведенных отрыв­
ков, Ломоносов довольно часто выходит за границы текста под­
линника, добавляя не только отдельные слова, но и целые фразы,
он, однако, не уходит далеко от оригинала, строго следуя за хо­
дом выраженных в нем мыслей. В этом легко убедиться, сопо­
ставив переложения псалмов, принадлежащие Ломоносову, с пе­
реложениями других поэтов — его предшественников, современ­
ников и последователей. Не будем обращаться к переводу Псал­
тыри, выполненному в XVII в. Симеоном Полоцким: силлаби­
ческий стих давал ему возможность легче укладываться в размер
подлинника и точнее передавать его содержание, используя те же
самые слова и выражения. В ином положении оказались поэты
XVIII в., перелагавшие псалмы силлабо-тоническим стихом. Им
приходилось соблюдать ритм, искать нужную рифму, избегать
слишком устаревших славянских слов и выражений.
Возникавшие при этом трудности преодолевать было нелегко.
На это указывает сравнение перевода псалма 143, выполненного
тремя поэтами-современниками. Тредиаковский не уложился в
размер псалма и присочинил целую строфу от себя, поместив ее
в начале стихотворения; Сумароков исказил смысл псалма; толь­
ко Ломоносову удалось дать более или менее точный стихотвор­
ный перевод славянского текста.
В. К. Тредиаковский, как известно, перевел стихами всю
Псалтырь. Он работал над пей в 50-е годы, когда к псалмам не
раз обращался и Ломоносов, но подход к материалу у писателей
был далеко не одинаков. Если Ломоносов выражал в переводи­
мых им псалмах свои переживания и чувства, то Тредиаковский
трудился с целью дать русскому читателю полный стихотворный
перевод популярной книги и подходил к своей работе как уче­
ный-лингвист, экспериментатор. Все восемь псалмов, переведен­
ные Ломоносовым, написаны четырехстрочной строфой, семь —
194

ямбом и один — 14-й — хореем; это четырехстопный размер, риф­
ма — мужская и женская — обычно перекрестная, в 143-м псал­
ме — опоясывающая. У Тредиаковского, который тоже пишет и
ямбом и хореем, мы обнаруживаем большое разнообразие в стро­
фике и в чередовании рифм, местами он вводит шестистопные
строки. Перевод лишний раз доказывает необычайное трудолю­
бие Тредиаковского, но язык его перевода местами очень тяжел,
часто встречаются неудачные выражения, славянизмы использу­
ются рядом с новыми, иногда придуманными переводчиком, сло­
вами. Язык переводов Ломоносова значительно легче. Приведем
для примера первые строчки перевода 145-го псалма.
Псалом начинается так: «Хвали, душе моя, господа! Восхва­
лю господа в животе моем, пою бога моего дондеже есмь. Не
надейтеся на князи и на сыны человеческия, в них же несть
спасения: изыдет дух его, и возвратится в землю свою; в той
день погибнут вся помышления его...»
В.К.Тредиаковский

М.В.Ломоносов

Хвали, душа моя, хвали
Над всеми господа всесильна,
Ему будь похвала умильна;
Всегда едину ту внемли;
В жизнь бога восхвалю прекрасно,
Пока есмь, буду петь возгласно.

Хвалу всевышнему владыке
Потщися, дух мой, воссылать;
Я буду петь в гремящем лике
О нем, пока могу дышать.

О! вы, из смертных все людей,
На бренных вы не уповайте;
Ниже надежду возлагайте
На толь бодрящихся князей;
Спасать не их отнюдь есть дело,
Их также тле подсудно тело.

Никто не уповай вовеки
На тщетну власть князей земных:
Их теж родили человеки,
И нет спасения от них.

Из человеча сына дух,
Изшед, от уз как свободится,
То труп его и возвратится
В свою персть прах и в землю
вдруг;
В тот день все замыслы растают.
Намерения погибают.

Когда с душею разлучатся,
И тленна плоть их в прах падет,
Высоки мысли разрушатся
И гордость их и власть минет.

Как видим, тому и другому поэту понадобились три строфы,
чтобы передать содержание первых строк псалма, но строфы Ло­
моносова короче, компактнее, в них нет лишних, ненужных слов,
которыми изобилует текст Тредиаковского: ему понадобилось во­
семнадцать строк, чтобы передать мысли, точно и выразительно
изложенные Ломоносовым в двенадцати. В точности и мастерст­
ве перевода псалмов в XVIII в. превзошел Ломоносова только
Г. Р. Державин. Известны его переводы псалмов 40, 45, 46, 62,
65, 100, 101 и 103. Из перечисленных псалмов Ломоносов пере­
водил только 103-й, но, как уже говорилось, перевел только пер195

7*

вую половину. Державин перевел весь псалом и сделал это пре­
восходно: точно и близко к тексту оригинала, давая местами
своеобразное толкование сказанного в псалме.
Некоторые псалмы, переложенные Ломоносовым, привлекли
внимание и русских поэтов XIX в. Так псалом 14 был переведен
Н. Языковым, а 34-й — Ф. Глинкой.
Сопоставляя эти переводы с переложениями Ломоносова, лег­
ко убедиться, что поэты XIX в. гораздо свободнее обращались с
славянским текстом псалмов, чем поэт XVIII в. Псалом 14 в из­
ложении Языкова звучит так:
Кому, о господи! доступны
Твои Сионски высоты?
Тому, чьи мысли неподкупны,
Чьи целомудренны мечты;
Кто дел своих ценою злата
Не взвешивал, не продавал,
Не ухищрялся против брата
И на врага не клеветал;
Но верой в бога укреплялся,
Но сердцем чистым и живым
Ему со страхом поклонялся,
С любовью плакал перед ним!

А вот ломоносовское переложение:
Господи, кто обитает
В светлом доме выше звезд?
Кто с тобою населяет
Верх священный горних мест?
Тот, кто ходит непорочно,
Правду завсегда хранит
И нелестным сердцем точно,
Как устами, говорит;
Кто языком льстить не знает,
Ближним не наносит бед,
Хитрых сетей не сплетает,
Чтобы в них увяз сосед;
Презирает всех лукавых,
Хвалит вышняго рабов
И пред ним душею правых,
Держится присяжных слов;
В лихву дать сребро стыдится,
Мзды с невинных не берет,
Кто так жить на свете тщится,
Тот во веки не падет.

196

Языков не переводит и даже не перелагает, а лишь передает
главные мысли псалма, а затем приписывает еще 12 строк от
себя, из которых ясно, что «Сионски высоты» доступны только
божьим избранникам. Напротив, ломоносовское переложение пол­
ностью соответствует подлиннику, подчеркивая, что возможность
обитать «в светлом доме выше звезд» открывается перед каждым,
кто живет по правде и совести, не кривя душой и сердцем.
Так же свободно, как и Языков, обращается с текстом псалма
Ф. Глинка. Вот начало псалма 34-го: «Суди, господи, обидящыя
мя: побори борющыя мя. Приими оружие и щит и востани на
помощь мою. Изсуни меч и заключи сопротив гонящих мя: рцы
души моей: спасение твое есмь аз. Да постыдятся и посрамятся
ищущий душу мою, да возвратятся вспять и постыдятся мысля­
щий ми злая».
М. В. Ломоносов

Ф. Н. Глинка

Суди обидящих, зиждитель,
И от борющихся со мной
Всегдашний буди покровитель,
Заступник и спаситель мой.

Суди и рассуди мой суд
Великий боже, боже правый,
Враги на бой ко мне идут
И с ними замыслы лукавы

На глас мой ныне преклонней,
Прими оружие и щит
И мне на помощь ополчися,
Когда противник мне грозит.

Ползут как черные змеи.
За что? В чем я пред ними винен?
Им кажется и век мой длинен,
И красны слезы им мои.

Сдержи стремление гонящих,
Ударив пламенным мечом.
Уверь в напастях обстоящих,
Что я в покрытии твоем.

Я с тихой детскою любовью
Так пристально ласкался к ним...
Теперь моей омыться кровью
Бегут с неистовством своим.

Гонители да постыдятся,
Что ищут зла души моей
И с срамом вспять
да возвратятся,
Смутившись в памяти своей.

В своей неутолимой злости
Уже сочли мои все кости,
Назначив дням моим предел;
И, на свою надеясь силу,
И нож и темную могилу
Мне в горький обрекли удел.
Восстань же, двигнись, бог великий!
Возьми оружие и щит,
Смути их в радости их дикой!..

Как видим, текст переложения Глинки очень далек от точного
перевода славянского текста. Писатели XVIII в. бережнее отно­
сились к содержанию псалмов, старались использовать в своем
переводе художественные образы подлинника. Конечно, это уда­
валось им не всем одинаково, но тем не менее удавалось. В под­
тверждение приведем несколько примеров творческого соревнова­
ния поэтов XVIII в. в переложении 103-го псалма.
197

«Благослови, душе моя, господа! Господи Боже мой, возвели­
чился еси зело. Во исповедании в велелепоту облекся еси».
М. В. Ломоносов

Г. Р. Державин

Да хвалит дух мой и язык
Всесильного творца державу,
Великолепие и славу.
О, боже мой! Как ты велик!

Благослови, душа моя,
Всесильного творца и бога.
Коль он велик! Коль мудрость многа
В твореньях, господи, твоих!

«Одеяйся светом я к о ризою, п р о с т и р а я й небо я к о к о ж у » .
М. В. Ломоносов

Г. Р. Державин

Одеян чудной красотой,
Зарей божественного света,
Ты звезды распростер без счета
Шатру подобно пред тобой.

Ты светом, славой, красотой
Как будто ризой облачился
И как шатром ты осенился
Небес лазурной высотой.

« Т в о р я а й а н г е л ы своя д у х и и слуги своя — огнь п а л я щ » .
М. В. Ломоносов

Г. Р. Державин

И воли твоея послы,
Как устремления воздушны,
Всесильным маниям послушны,
Текут, горят, не зная мглы.

Послами ангелов творишь,
Повелеваешь ты духами,
Послушными тебе слугами
Огню и бурям быть велишь.

«Восходят горы, и нисходят поля, в место е ж е основал еси
им. П р е д е л п о л о ж и л еси, его ж е не прейдут, н и ж е о б р а т я т с я пок р ы т и землю».
М. В. Ломоносов

Г. Р. Державин

Восходят горы в высоту;
Крутые ставишь ты стремнины
И стелешь злачные долины,
Угрюмством множа красоту.

Как горы сходят к небесам, v
Как долы, вниз клонясь, ложатся,
Как степи, разлиясь, струятся
К показанным тобой местам:

Предел верхам их положил,
Чтоб землю скрыть не обратились,
Ничем бы вниз не преклонились,
Кроме твоих безмерных сил.

Предел ты начертил им свой,
Из коего они не выдут,
Не обратятся и не придут
Покрыть лицо земли волной.

« П р о з я б а я й т р а в у скотом и з л а к на с л у ж б у человеком, и з в е ­
сти хлеб от з е м л и : и вино веселит сердце человека, у м а с т и т и
дице елеем: и хлеб сердце человека у к р е п и т » .
Г. Р. Державин
М. В. Ломоносов
Растишь в полях траву для стад,
Нам разиы зелия в потребу
Обильно прилагаешь к хлебу,
Щедротою во всем богат.

Из недр земли траву скотам
Произращаешь в насыщенье,
На разное употребленье
Различный злак изводишь нам.

198

Хлеб силой нашу грудь крепит,
Нам масло члены умягчает,
Вино в печали утешает
И сердце радостью живит.

На хлеб, чтоб укреплял сердца,
И на вино, чтоб ободряться,
И на елей, чтоб услаждаться
И умащать красу лица.

Как нетрудно заметить, переложение Державина в целом от­
личается большей точностью, близостью к оригиналу, легкостью
языка. Это понятно: и русская поэзия, и сам русский литератур­
ный язык далеко шагнули вперед за те десятилетия, которые ле­
жат между творчеством зачинателей русской поэзии нового вре­
мени и одним из ярчайших ее представителей — Державиным,
непосредственным предшественником великого Пушкина.
1
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1959. Т. 8: Примеч.
С. 903. Далее ссылки на этот том в тексте с указанием страниц. О причи­
нах, вызвавших обращение Ломоносова к 143-му псалму, см. также: Лебе­
дев Е. Н. Огонь —его родитель. М., 1976. С. 111—115.
2
См.: История русской литературы: В 10 т. М.; Л., 1946. Т. 3, ч. 1.
С. 302—303.
3
См.: Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 10 т. Л., 1978. Т. 7. С. 440.

Л. А. Черная

КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ УЧЕНОГО
В ТРУДАХ М. В. ЛОМОНОСОВА
М. В. Ломоносов относится к людям такого масштаба, кото­
рых называют «человек-эпоха». Он был одновременно и моложе
и старше своего времени: далеко опережая своих современников
в научной, философской, гуманистической зрелости, он в то же
время сохранил в себе вольный дух русского Севера. Европей­
ская образованность и гениальность русского самородка дали
возможность Ломоносову стать тем, чем ои стал для России: пер­
вым русским ученым мировой величины.
В личности М. В. Ломоносова не только наиболее полно отра­
зились прогрессивные черты человека того времени — рациона­
лизм, независимость суждений, жажда деятельности, патрио­
тизм,— но и сам он своей неординарной судьбой, своей деятель­
ностью, сочинениями и высказываниями создавал эпохальный
образ русского ученого.
Талантливый сын крестьянина-помора родился в разгар пет­
ровских преобразований, когда произошел культурный поворот
России, создавший усиленный спрос на «ученых мужей». Госу­
дарству потребовались специалисты, деятельные люди, осознаю­
щие себя личностью, а следовательно, стремящиеся реализовать
свои силы в науке, искусстве, на любом ином поприще. Произо199

шло открытие личности в человеке, зафиксированное философ­
ской и общественной мыслью, литературой, живописью и т. п.
Открытие личности начиналось с признания ценности человека
как такового, вне связи с его происхождением, вероисповеда­
нием, положением на служебно-иерархической лестнице \ Про­
явилось оно в новом понимании сущности человеческой природы
(так называемого естества), его основных черт и свойств, назна­
чения в природе и обществе 2.
Рационалистическое понимание личности как человека, обла­
дающего самостоятельной позицией во всем, предполагающей
большую самостоятельную работу ума и духа, явилось достиже­
нием культуры нового времени. В начале XVIII в. оно толькотолько начинало утверждаться в России, и М. В. Ломоносов сде­
лал чрезвычайно много для его развития. Самостоятельность
мысли и поведения значили отказ от слепого следования автори­
тетам, а ведь именно последнее провозглашалось в средневековой
русской культуре наивысшим достоинством человека. Жить по
образцам, следовать за традицией, избегать любого отклонения
от устоявшихся норм — вот жизненный принцип, нарушить кото­
рый решались лишь единицы в XVI—XVII вв. Говорить и тем
более писать нечто «от себя», «своим измышлением», «сам со­
бою, что смыслил» считалось недопустимым, поскольку все это
входило в разряд «самочинного», разрушающего устоявшийся,
узаконенный «чин» вещей. Проявление любого новшества встре­
чалось настороженно, осуждалось, преследовалось. То, что новое
приемлемо в принципе, идею прогресса, развития приходилось
доказывать в начале XVIII в. практически всем деятелям рус­
ской культуры3. Так, Феофан Прокопович писал: «...что же
сама новость вредит? Вещи новые, яко же и ветхие, ни от добро­
ты, ни же от худости своей, но токмо от времени нарицаются» 4.
В подражании другим воспитывались и обучались поколение
за поколением. Подражательность исключала развитие в прин­
ципе. Глубочайший застой, в котором оказалась русская действи­
тельность к середине XVII столетия, обнаружился почти одно­
временно во всех сферах жизни: военной, экономической, поли­
тической, культурной. Выход из кризиса был в отказе от старых
мерок бытия, и прежде всего от религиозно-догматического отно­
шения к человеку, в пробуждении всех национальных сил.
Если ранее ценность человека в глазах общества и особенно
государственной власти определялась его родовитостью, местни­
чеством, а его личные качества — ум, образованность, даже прос­
то грамотность — не особенно принимались во внимание, то в на­
чале XVIII в. (когда дворянского зв&иия, согласно «Табели
о рангах», можно было достичь путем личной выслуги) ценность
человека определялась по личностному «тесту», в зависимости от
того, что он знал и что умел делать. Этот довольно крутой пово­
рот в сознании русское общество преодолевало с трудом, и Ломо­
носов в полной мере испытал это на себе.
200

Крестьянское происхождение Ломоносова не давало ему воз­
можности поступить в высшее учебное заведение — Славяно-гре­
ко-латинскую академию в Москве, и, чтобы попасть в число уче­
ников последней, он назвался дворянином. В этом обмане он
вынужден был сознаться после окончания академии. Понимая,
что «подлое» происхождение будет портить его научную карьеру,
он тем не менее никогда в дальнейшем не отрекался от него.
Напротив, справедливо ставил себе в заслугу, что не «слепым
счастием» добился «чести», а «талантом, трудолюбием и терпе­
нием». Даже достигнув ученых высот и европейской известности,
он продолжал получать «попреки в низкой породе» от «высоко­
родных персон», а потому стремился «чем реже, тем лучше» об­
щаться с ними5. Однако обойтись без покровителей в то время
было невозможно, и Ломоносов искал поддержки на самом верху,
у «просвещенных» монархинь и крупнейших меценатов. Оды,
сделавшие его имя известным гораздо ранее его научных дости­
жений, стали для Ломоносова академической обязанностью и
проложили ему дорогу к определенной независимости от акаде­
мического начальства. Избранная им цель оправдывала, по его
мнению, средства, к которым он вынужден был прибегать. Цель
эта была благородна — «распространение наук в отечестве»,
«утверждение наук». Он писал: «...за общую пользу, а особлива
за утверждение наук в отечестве и против отца своего родного
восстать за грех не ставлю» (X, 554). И это не просто слова:
ради науки он неоднократно вступал в конфликты, невзирая на
лица, не боясь прослыть скандалистом. Нередко эта борьба кон­
чалась неудачами, и в минуты слабости он писал: «Итак, все
мои будущие и бывшие рачения тщетны. Бороться больше
не могу...» (X, 560). Но проходило немного времени, и он снова
принимался за борьбу: «Я спрашивал и испытал свою совесть.
Она мне ни в чем не зазрит сказать вам ныне всю истинную
правду. Я бы охотно молчал и жил в покое, да боюсь наказания
от правосудия и всемогущего промысла, который не лишил меня
дарования и прилежания в учении и ныне дозволил случай, дал
терпение и благородную упрямку и смелость к преодолению всех
препятствий к распространению наук в отечестве, что мне всего
в жизни моей дороже» (X, 548). Преданность свою науке он до­
казал сполна: и научными открытиями, и воспитанием молодых
русских ученых, и созданием Московского университета.
М. В. Ломоносову была присуща поразительная вера в силу
науки. Зародилась эта вера в русской общественной мысли в
конце XVII — начале XVIII в., когда именно в науке, обобщив­
шей и сконцентрировавшей в себе идею прогресса вообще, увиде­
ли спасение России. Благодаря Петру I научные труды и учеб­
ники заполнили типографские станы, большими группами выез­
жала молодежь за границу для обучения различным специаль­
ностям, была создана Академия наук... Образ «науки» был не­
сколько аморфен в сознании неподготовленного русского челове­
ка, но культ ее был велик, так что Ломоносов не был первым,
201

кто видел в науке ведущую силу развития России. Но он был
одним из первых, кто видел в ней также и ведущую силу в раз­
витии личности как таковой: только через научное, т. е., по Ло­
моносову, рационалистическое, осмысление окружающего мира и
себя самого человек может осознать себя личностью. Научное по­
стижение действительности, столь свойственное самому Ломоно­
сову, постоянно прорывалось у него в поэтических произведе­
ниях, где почти за каждым образом ясно проглядывает четкость
научного знания, давно отмеченная исследователями 6.
Открытие научной истины делает человека подлинно великим.
Таков, по мнению Ломоносова, Коперник, «презритель зависти и
варварству соперник», Аристотель, «славный и в свое время отменитый от других философов», и др. Но преклонение перед
авторитетами, слепая вера в «непогрешимость мнений смертного
человека» — это «главное препятствие к приращению... наук»
(I, 423). Вот почему он неоднократно говорил своим ученикам,
чтобы не почитали его за незыблемый авторитет, а искали исти­
ну, «испытывали натуру». Истина безлична, но овладевший ею
человек — личность; самостоятельное стремление к истине —
основной критерий личности ученого для Ломоносова: «Правду
больше всего почитаю...» Уважение к истине воспитывает уваже­
ние к чужим точкам зрения, отказ от абсолютизации своего «я»
в науке. В одном из писем Ломоносов упоминал, что он «больше
нежели г. Эйлер в теории цветов с Невтоном не согласен, однако
тем не неприятель, которые инако думают» (X, 507). Он утверж­
дал, что «почетнее признать правильные чужие положения, чем
поддерживать свои ложные» (I, 145).
В основу ломоносовской концепции личности ученого легла
идея развития. Это, на наш взгляд, одна из фундаментальных
его идей. Опираясь на естественный разум и «данный от бога»
талант, человек должен развивать себя через научное познание
мира, с тем чтобы как можно большую пользу принести Отече­
ству. Слово и знание, не реализованные в действии, бесполезны.
В конце своей жизни, предвидя близкую смерть, ученый сокру­
шался о том, что предложенные им «полезные проекты» остались
без внимания, «а, следовательно и без полезного употребления»
(X, 404). Он считал, что «академия состоит иаибольше в приум­
ножении оных наук, которые к исправлению и содержанию чело­
веческий жизни больше нужны...» (IX, 393), т. е. требовал от
ученых реального действенного вклада в улучшение русской
жизни. Только через деятельность человек раскрывается как лич­
ность, причем деятельность эта должна иметь мирную направ­
ленность на раскрытие «новых естественных таинств» и не долж­
на служить войне, которая «похищает и истребляет труды,
попечения, иждивения и неисчетное многолюдство» (IV, 175).
Основным качеством ученого, по понятиям того времени,
и в России, и в других европейских странах было «остроумие».
Так, направляя в 1735 г. 12 учеников Московской Славяно-греколатинской академии в Петербургскую Академию наук, ректор ха202

рактеризовал их как учеников «остроумия, по нашему мнению,
не последнего» \ Среди этих учеников был и Ломоносов, кото­
рого и в дальнейшем выделяли как «человека преимущественного
остроумия» (X, 571), «счастливого хитроумия для объяснения
явлений физических и химических. Желать надобно, чтобы все
прочие Академии были в состоянии показать такие изобретения,
которые показал г. Ломоносов» (X, 573). Так отзывались о нем
X. Вольф и Л. Эйлер, и Ломоносов очень ценил эти отзывы,
полагая, что «человеку, преданному научным занятиям, ничто не
может быть столь приятно, как одобрение мужей, чьи великие
и славные заслуги в науках в ученой среде и всему миру извест­
ны» (XI, 17).
Достигнув научной зрелости и осознав свою миссию воспита­
теля нового поколения русских ученых, М. В. Ломоносов разра­
ботал свою методику воспитания ученого. Он считал, что при
правильном обучении должны быть соблюдены следующие усло­
вия: 1) «расположенный порядок надлежащего правильного уче­
ния», 2) «наставление нарочных и самых искусных учителей»,
3) «предводительство славных примеров», 4) «строгое надзирание в исправности и прилежании», 5) «надежное ободрение на­
граждениями» (VIII, 806—810). Эти же принципы он выделял
и говоря о подготовке поэта и ритора (VII, 91 — 95).
М. В. Ломоносов неоднократно брался за разработку проектов
уставов гимназий (в 1756 г., 1758 г. и др.), и всегда наиболее
сложным был вопрос о социальном происхождении гимназистов.
Для науки единственным критерием отбора мог быть только
«разум» ученика, а для русского общества по-прежнему един­
ственным критерием оставалось происхождение. В своих проек­
тах Ломоносов вынужден был примирять науку и общество:
в академическую гимназию он предлагал принимать «всякого,
кто желает... независимо от того, дворянин он или нет...», но это
положение не распространялось на лиц «положенных в подуш­
ный оклад и в особенности на крепостных людей» (IX, 478).
От помещика зависело дать образование тому или иному своему
крепостному, освободить или не освободить его... Но даже при
всех оговорках этот пункт ломоносовского устава вызывал самые
сильные возражения со стороны академического начальства и
придворных кругов8.
Ломоносов слишком хорошо знал по себе о том «предубежде­
нии», которое испытывают дворяне к недворянам, поэтому в его
уставе оговаривались меры, ведущие к сглаживанию этого
«предубеждения»: «Все принятые и не принадлежащие к дво­
рянству должны в отношении обращения с ними, как и в смысле
одежды, быть на том же положении, какое подобает принадле­
жащим к дворянству» (IX, 482). Для детей знатных фамилий
предусматривался специальный класс («педагогия») с некоторы­
ми привилегиями (правом иметь при себе одного слугу и т. п.),
но в процессе обучения они не должны были иметь «отличия»
от остальных гимназистов.
263

В другом своем проекте — регламента московских гимна­
зий — Ломоносов высказал такое положение: «Науки благород­
нейшими человеческими упражнениями справедливо почитаются
и не терпят порабощения. Того ради в первую гимназию прини­
мать только детей дворянских или которых отцы дворянского
рангу дослужились» (IX, 443). В данной трактовке реальные
условия русской жизни взяли верх над умозрительными построе­
ниями ученого, утверждавшего ценность человека независимо
от его родословной. Уступая устоявшемуся общественному мне­
нию с его четкими классово-социальными установками при отбо­
ре учеников в гимназию, наука должна была затем вырастить и
воспитать совершенно новых людей, с иными, чем у общества,
понятиями и нормами жизни. В дальнейшем они должны были,
по концепции Ломоносова, составить особое «ученое сословие».
«Ученое сословие» — это люди, всецело преданные науке, служа­
щие только истине. Они должны обладать целым рядом качеств,
среди которых на первом месте стоит «знание»: «достоин­
ство» ученого состоит в «довольном знании своей науки», «чест­
ном поведении», «прилежании», «любопытности», в отсутствии
эгоизма — «упрямого самолюбства» и т. п. (X, 140—141). Ученые
должны, по мнению Ломоносова, сплотиться в корпорацию, куда
не допускаются люди «общества»: «Допустив в ученое сословие
и смешав с ним людей, ему чуждых, более того, даже невежд,
помыслы которых устремлены не к развитию наук, а в совер­
шенно другую сторону, мы не можем ожидать ничего, кроме за­
висти, ссор и озлобления» (X, 117). Академия наук, названная
Ломоносовым «республикой ученых», где академики и профессо­
ра являются «сенаторами и гражданами республики», должна
быть независимой от «общества»: «Вся власть и управление все­
ми частями должны быть переданы Профессорскому собранию»
(X, 121).
Статус личности ученого, особого ученого сословия Ломоно­
сов обосновал в России первым. Он видел, что положение в Ака­
демии наук при императорском дворе и в русском обществе при­
нижает достоинство ученых, и пытался бороться против этого.
Сложившийся и распространившийся образ ученого как человека
«несколько не от мира сего, занятого исключительно наукой,
чудаковатого, требующего присмотра за ним»9 требовал пере­
смотра. Ломоносов, с одной стороны, подчеркивал, что ученые
должны в науках упражняться «больше для приумножения по­
знания, нежели для своего прокормления...» (X, 14), но, с дру­
гой стороны, требовал для них такого уровня благосостояния,
при котором они не были бы вынуждены заботиться о хлебе на­
сущном. Еще в начале XVIII в. в предисловии к хорошо извест­
ной Ломоносову «Арифметике» Л. Магницкого прозвучал призыв
к «довольству нужных», т. е. к благосостоянию, обеспечивавшему
«свободу внутренним силам» 10. На этом же «довольстве нуж­
ных» настаивал и М. В. Ломоносов. Его возмущало положение
««бедных гимназистов босых», помышляющих лишь об удовлетво204

рении самых простейших потребностей «естества» — в пище и
одежде, и пытался исправить это положение в академической
гимназии. В проекте привилегии Академии наук, составленном
незадолго до смерти, Ломоносов предлагал Екатерин II принять
академию «в единственное свое всемилостивейшее покровитель­
ство, дабы произвождение ученых дел простиралось беспрепят­
ственными успехами и никто б не дерзал оным чинить помеша­
тельства и остановки никакими налогами и происками»
(X, 161). Видя реальную оценку личности ученого в русском
обществе, он пытался изменить ее, соотнеся ученые звания с
офицерскими чинами: он предлагал присваивать чины поручика
магистру и лиценциату, а капитана — доктору наук. Это создало
бы устойчивое материальное и общественное положение ученым
и их семьям, привлекло бы к науке молодежь, пожелавшую при­
нести «отечеству славу и пользу и самим себе честь и выгоды»
(X, 163).
М. В. Ломоносов приравнивал благосостояние «внешней»,
материальной свободе, необходимой ученому так же, как и сво­
бода «внутренняя», духовная, умственная. По мнению Ломоносо­
ва, духовная свобода — первейшее условие для развития наук и
формирования личности ученого: «Всем известно, сколь значи­
тельны и быстры были успехи наук, достигнутые ими с тех пор,
как сброшено ярмо рабства и его сменила свобода философии»
(III, 217). Достигнуть «духовной свободы» в России середи­
ны XVIII в. значило добиться отделения науки от религии, раз­
межевания сферы, подвластной разуму, и веры. Ломоносов вло­
жил в эту борьбу чрезвычайно много сил, защищая знание от
невежества:
Коль много таковых примеров мы имеем,
Что зависть, скрыв себя под святости покров,
И груба ревность с ней на правду строя ков,
От самой древности воюют многократно,
Чем много знания погибло невозвратно!
(VIII, 516)

Поиски духовной свободы, независимости от религиозных
догм и канонов, логически вели к абсолютной научной раскрепо­
щенности, в которой личность вступает в контакт с природой и
миром, отказываясь от «посредников»— церкви, государства,
каких-либо авторитетов и т. д. Этот выход «один на один» с не­
изведанными тайнами бытия под силу только личности ученого.
Попытаться проникнуть в эти тайны, понять их, научиться
управлять ими и использовать на благо людей — вот задача уче­
ного, сформулированная Ломоносовым:
Везде исследуйте всечасно,
Что есть велико и прекрасно,
Чего еще не видел свет...
(VIII, 401)

205

Познание беспредельно, как беспределен, по Ломоносову,
и естественный человеческий разум, способный достичь «боже­
ственного величия». Ученый не признает пределы, положенные
разуму религией, и наделяет его всесилием античных богов.
Ломоносов чрезвычайно далек от официальной церковной версии:
«разум людской — буйство есть у бога» — версии, с которой его
предшественники, начиная с Симеона Полоцкого, пытались под­
чинить «свободные науки» религии. И если Симеон Полоцкий
предостерегал своих современников от проникновения в «есте­
ственные причины» бытия и , боясь противопоставления «нату­
ры» богу и человеческого разума божественному, то Ломоносов,
напротив, призывал именно к этому проникновению.
Всеохватывающая сила разума должна проявляться, по Ломо­
носову, не только вовне (в постижении окружающей жизни),
но и направляться вовнутрь — на постижение человеком самого
себя, своей сущности, свойств и качеств, своих «страстей» и т. д.
Разум, как «царь человеческого естества», должен управлять
движением страстей, их возбуждением и утолением. Об этом он
много писал в своем «Кратком руководстве к красноречию».
Идею превосходства разума он реализовал в образе царевича
Селима (трагедия «Тамира и Селим»):
Я больше, как рабов, имел себя во власти,
Мой нрав был завсегда уму порабощен,
Преодолении я имел под игом страсти,
И мраку их не знал, наукой просвещен.
(VIII, 308)

«Иметь себя во власти»— это черта человека, известная в средне­
вековой русской культуре под названием «самовластия». Она
была узловым моментом в христианском толковании человека,
правда с негативным значением: именно самовластие склоняло че­
ловека ко злу, делало его безгрешное естество греховным. «Хотя
спасемся, хотя погубимся — самовластны богом сотворены ее
мы»,—говорилось от имени Иоанна Златоуста в древнерусской
«Пчеле» 12. Ему вторил Иоанн Дамаскин: «... ее мы самовластии
творити и не творити вся» 13. «Самовластие» признавалось не­
отъемлемой чертой человека, но только для того, чтобы перело­
жить на него ответственность за все земное зло, чтобы «вольная
воля», а не «божий промысел» был виною греховного в челове­
ке 14. Однако вне рамок официальной церковной идеологии шло
постепенное утверждение «самовластия» как свободного состоя­
ния человеческой личности. По наблюдениям А. И. Клибанова,
в учениях русских еретиков и вольнодумцев XIV—XVI вв. сна­
чала была высказана идея о «самовластии души, сделавшая ре­
лигию внутренним миром человека в противоположность обрядо­
вой религиозности, проповедуемой церковью», затем доказыва­
лась сила самовластного ума — «умного волное разумение и
разлучение добродетели и злобы»,— и наконец, прозвучала идея
самовластного «суверенитета человеческой личности» 15.
206

Эту линию в русской общественной мысли продолжил наряду
с другими передовыми мыслителями и Ломоносов. В его концеп­
ции самовластие предстает уже совершенно лишенным религиоз­
ного значения: оно целиком сконцентрировано внутри человека,
а не обращено вовне, к богу; теперь оно связано с альтернативой
«разум — страсти» (а не с альтернативой «добро — зло»). Строит­
ся данная концепция на философии рационализма и поэтике
классицизма, которыми руководствовался М. В. Ломоносов.
Возвращаясь к цитированным выше словам царевича Селима*
напомним, что и здесь просветительский пафос не изменяет авто*
ру: разум, «поработивший нрав», предстает не в первозданной
естественной чистоте, а «просвещенный наукой». Последний же
приводит человека к осознанию своего долга перед природой,
обществом, самим собой. Чувство долга должно вырабатываться
сознательно и должно руководить жизнью человека. Ломоносов
много писал о своем чувстве долга, заставляющем бороться за
просвещение России; это же чувство руководит поступками
героев его произведений.
Разум, по концепции Ломоносова, всегда является третейским
судьей между долгом и какой-либо страстью, например любовью,
но он не заставляет любовь слепо подчиняться долгу, он помо­
гает постигнуть истинность того или иного чувства. Например,
в монологе Тамиры раскрывается ложность дочернего долга, за­
ставляющего отказаться от любви и вступить в брак под давле­
нием «отеческой грозы, богатства, рода и чести»:
Но развращенной век насильства умножает,
Отеческа гроза, богатство, род и честь.
Коль многих в вечное нещастье погружает
Любви желающих достатки предпочесть.
(VIII, 305)

Значит, чувство долга перед родителями, перед честью рода
и т. д. должно отступить перед любовью, которую можно рас­
сматривать как своеобразное чувство долга перед человеческой
природой, перед ценностью истинных чувств человеческого «я».
Масштабность, которую придает человеческому разуму Ломо­
носов, подразумевает масштабность человека в целом. Возродив­
шееся в России в конце XVII—начале XVIII в. определение
человека как микрокосма (наблюдаемое, например, у Кариона
Истомина, Феофана Прокоповича и других авторов16) перерас­
тает у Ломоносова в некую макрокосмичность. Если Прокопович
повторяет вслед за «древними философами», что человек —
«малый или взятой в уменьшенном виде мир», что он «равен
целой природе», то Ломоносов приравнивает человека Вселен­
ной. Парящий над природой и миром человек благодаря своему
разуму становится величиной вселенской.
Именно такой масштабностью наделяет Ломоносов образ
Петра I, воплотив в нем и свои представления о личности уче­
ного, поскольку считал Петра I первым российским «ученым му207

жем». «Жадность к познанию», по мнению Ломоносова, преобла­
дала в нем. Петр I первым поставил своей целью «знания рас­
пространить в отечестве», и «просвещение Петрово» направляет
жизнь России и после его смерти (VIII, 591—592, 606).
Наиболее подробно освещает Ломоносов деятельность Пет­
ра I, «дела Петровы громки», постоянно подчеркивая, что именно
через «труды» он достиг подлинного величия: «...муж ни от кого
лучше похвален быть не может, кроме того, кто подробно и вер­
но труды его исчислит...» (VIII, 591). Петр I — это «проница­
тельная мысль и трудолюбивые руки»; он «везде... собственным
примером побуждал к трудам подданных», он «строитель, плаватель, в полях, в морях герой», поэтому-то он и «по трудам
прославлен» (VIII, 599, 600, 697, 698).
Ломоносов как будто забывает о высоком происхождении
своего героя, постоянно напоминая, что царь «последний принял
чин и, царствуя, служил», что он «прошел все чины... все мас­
терства и работы испытал собственным искусством...»; отказы­
вался от «великолепия и раболепства», «часто межь подданными
своими просто общался» (VIII, 284, 598, 609). Фигура истинной
личности — Петра I — противопоставлена придворной аристокра­
тии:
А вы, что хвалитесь заслугами отцев
Отнюдь отеческих достоинств не имев,
Не мните о себе, когда их похваляю:
Не вас, заслуги их по правде прославляю.
(VIII, 707)

Вселенский масштаб, которым должна обладать личность уче­
ного, по концепции Ломоносова, сочетается с глубоким патрио­
тизмом «ученого сословия». Ученый должен всеми нитями своего
существа быть связан с отечеством. Как естествоиспытатель,
М. В. Ломоносов призывал молодых «россов» доказать, что «мо­
жет собственных Платонов и быстрых разумом Невтоиов россий­
ская земля раждать» (VIII, 206); как поэт, восхищался красо­
той и мощью России; как историк, осуждал тех, кто «больше все­
го высматривает пятна на одежде российского тела, проходя
многие истинные ее украшения» (IX, 835); как филолог, откры­
вал «чистоту и порядочность» российского «штиля»...
Такова в общих чертах концепция личности ученого у
М. В. Ломоносова. Хотя собрана она из отдельных высказыва­
ний, входивших в его научные труды, поэтические произведения,
письма и служебные документы, она представляется все же до­
статочно цельной. Наука начинает и завершает логическую цепь
рассуждений Ломоносова: именно она делает человека человеком.
Такая трактовка роли науки в становлении личности была зало­
жена еще Петром I, которому приписывают слова: «Человек,
кроме учения, человеком именоватися не может, для того что не
весть, как он человек» 17. Наука, по Ломоносову, не только помо­
гает человеку осознать себя, свое место в мире, природе, обще­
стве, но и дает ему возможность саморазвития и самовыражения.
208

Личность ученого для Ломоносова — это идеал личности вообще.
Он пытался, хотя бы в узких рамках Петербургской Академии
наук и хотя бы приближенно, реализовать идеал человека, слу­
жащего только истине. Но реальная русская действительность,
в которой академия воспринималась как некое «украшение»
царского двора, а ученые выпадали из устоявшейся структуры
общества, где продолжали преобладать «рабы», а не «лич­
ности»,— эта действительность не раз накладывала мрачный от­
печаток и на судьбу, и на личность самого Ломоносова, и на его
концепцию личности ученого. «Я прошу только того,— писал Ло­
моносов,— что мне надлежит по справедливости, чем всемилости­
вейшая государыня усердных рабов своих обыкновенно жаловать
изволит, что по моей службе и дороге следует и что больше оте­
честву, нежели мне, нужно и полезно» (X, 530). Здесь, с одной
стороны, чувство собственного достоинства, выражающееся в тре­
бовании справедливой оценки его дел, а с другой — чувство раб­
ской зависимости от произвола «всемилостивейшей государыни».
Подводя итог своей жизни, М. В. Ломоносов говорил: «Я не
тужу о смерти: пожил, потерпел и знаю, что обо мне дети Отече­
ства пожалеют» (X, 357). Каждое новое поколение «россов» посвоему постигало Ломоносова, все более приближаясь к осозна­
нию его подлинного вклада в науку, литературу, язык, культу­
ру, раскрывая значение его личности для всей русской истории.
С годами Ломоносов становился соотечественникам все ближе и
понятнее, все «современнее». Рассмотрев его концепцию лич­
ности ученого, нельзя не признать, что она близка нашему со­
временному пониманию личности, разумеется, с учетом истори­
чески обусловленных различий18. Гений Ломоносова проявился
и в этом, перекрывающем времена осмыслении человека.
1
См.: Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси. 2-е изд. М.,
1970.2 С. 136—146.
Подробнее см.: Черная Л. А. Проблема человеческой личности в рус­
ской общественной мысли второй половины XVII — начала XVIII в. // Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1980.
3
См.: Русская старопечатная литература. XVI — начало XVIII в.: Сти­
листика
и тематика предисловий и послесловий. М., 1981. Вып. 3. С. 263—264.
4
Правда воли монаршей... СПб., 1722. С. 57.
5
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1957. Т. 10. С. 539. Да­
лее ссылки
на это изд. в тексте с указанием тома и страниц.
6
См.: Лысцов В. П. М. В. Ломоносов в русской историографии 1750—
1850-х годов. Воронеж, 1983. С. 24—26; Западов А. В. Отец русской поэзии:
О творчестве Ломоносова. М., 1961.
7
Летопись жизни и творчества М. В. Ломоносова. М.; Л., 1961. С. 30.
8
См.: Радовский М. И. М. В. Ломоносов и Петербургская Академия наук.
М.; Л.,
1961. С. 126.
9
Краснобаев Б. И. Русская культура второй половины XVII — начала
XIX в. М., 1983. С. 126.
10
Магницкий Л. Арифметика. М., 1703. Л. 5.
11
Костомаров Н. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших дея­
телей. 3-е изд. СПб., 1886. Т. 2. С. 408.
12
ГИМ. Синод, собр. № 253. Л. 339 об.
13
ЦГАДА. Ф. 181. № 509. Гл. 27.

209

14

ЧОИДР, 1884. Кн. 3. С. 201.
См.: Клибанов А. И. Реформационные движения в России в XIV —
первой
половине XVI в. М., I960. С. 343—345.
16
См.: ЦГАДА. Ф. 196. Оп. 1. № 645. Л. 4 об.; Ничик В. М. Феофан Прокопович.
М., 1977. С. 131.
17
Цит. но кн.: Берх В. Царствование царя Феодора Алексеевича и исто­
рия 18
первого стрелецкого бунта. СПб., 1834. С. 99—100.
См.: Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М.. 1975.
15

А. С. Курилов, А. В. Никонов
М. В. ЛОМОНОСОВ
И РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРНО-КРИТИЧЕСКАЯ
МЫСЛЬ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII В.
1
Начало отечественной литературно-критической мысли восхо­
дит к определению, данному критике А. Кантемиром. Правда,
давая первое ее определение, он имел в виду критику вообще,
а не собственно литературную. Но слово было произнесено,
и первое представление о критике становится достоянием
россиян.
Поясняя смысл выражения «острый судья», которое он ис­
пользовал в своей VII сатире «О воспитании» (1739), Кантемир
писал: «Именем судьи здесь разумеется всяк, кто рассуждает
наши дела; французы имеют на то речь: critique, которой, жаль,
что наш язык лишается» 4. Таким образом, понятием «критик»
был обозначен «острый судья», тот, кто «рассуждает наши дела».
Отсюда следовало, что критика есть суд, рассуждение, разбор
«наших дел», в том числе и произведений ума и рук человече­
ских, а значит, и произведений искусства.
В начале 40-х годов Кантемир дает первое представление и
о литературном критике. «Судьи, кои о состоянии и доброте
книг судят,— скажет он в примечании к первому письму Гора­
ция из второй книги писем,— критиками называются у латин и
других народов; мы не имеем сему имени другое равносильное»
(1,520).
Обычно считают, что слово «критика» ввел в наш язык
В. К. Тредиаковский, употребив его в своем «Письме, в котором
содержится рассуждение о стихотворении, поныне на свет издан­
ном от автора двух од, двух трагедий и двух эпистол, написан­
ном от приятеля к приятелю» (1750), в то время как Кантемир
якобы не смог выговорить это «французское» слово по-русски 2.
Однако великий сатирик, как мы видим, выговаривает его,
и даже не один раз.
210

Впервые слово «критика» встречается у Кантемира в 1729 г.
л его переводе «Таблицы Кевика философа или изображения
жития человеческого» в таком контексте: «...последователи лож­
ного учения, которые, обмануты будучи, думают, что они пребы­
вают с истинным учением, называются они стихотворцы, витии,
диалектики, мусики, арифметики, геометрики, сластолюбители,
перипатетики, критики и прочие все, сим подобные» (II, 390;
курсив мой.— А. К.). В примечаниях же к упомянутому письму
Горация Кантемир не только вновь обращается к этому слову,
но приводит его пять раз подряд и одновременно, опираясь на
высказывания Горация, развивает довольно стройную теорию
самой критики.
Из его комментариев к высказываниям Горация читатели
узнавали, что критика, как и любой суд, есть спор разных точек
зрения. Один «соперник,— пишет Кантемир,— видя, что Гораций
употребляет против него суд критиков, противополагает суд же
других критиков, которые его мнение защищают» (I, 521). Тем
самым подчеркивалась относительность критики: суду одних кри­
тиков можно всегда противопоставить суд других...
Затем Кантемир проводит мысль о том, что суд, т. е. критика,
бывает правым и неправым, что даже суд народа может быть не­
правым, потому что и народ «часто в рассуждении своем грешит.
Наприклад, изрядно судит, приписуя... стихотворцам их прилич­
ные свойства, одному высоту, другому мудрость, третьему отмен­
ное искусство в описании нравов и проч. Но когда, тем не до­
вольствуясь, тех стихотворцев ыепогрешными и во всем над
всеми превосходными и неподражаемыми почитает, не право
судит» (I, 522). Следовательно, правый суд — это определе­
ние объективных достоинств писателя; неправый — когда проис­
ходит безудержное восхваление того или иного поэта, утвержде­
ние его превосходства над другими, признание его непогре­
шимости. Однако у каждого писателя есть свои достоинства и
недостатки, а потому подлинная критика, как бы внушает своим
читателям Кантемир, это оценка писателя по его заслугам, а не
сотворение из него кумира, культа.
Из кантемировских примечаний к письму Горация читатель
также узнавал, что кроме суда современников существует еще и
суд потомков. В качестве таких судей выступают критики, раз­
бирающие произведения, созданные в давние, прошедшие време­
на. И хотя Кантемир прекрасно понимает, что лучший судья —
само время: именно оно определяет истинную цену каждому
стихотворцу,— тем не менее он вслед за Горацием считает очень
важным, чтобы суд потомков был объективен, чтобы в нем не
было места для крайности суждений. «В сочинении древних сти­
хотворцев,— говорит Кантемир,— много доброго находится, но
больше еще несовершенства; не должно их презирать и можно
их недостатки им простить, но неправильно всю им славу и на­
граду дозволить, какову достойны совершенные сочинения»
(I, 523). Но чрезмерная похвала древних поэтов, точно так же
211

как и восхваление поэтов живущих, одинаково должна настора­
живать читателей. «Гораций,— отмечает Кантемир,— говорит, что
те, кои древность против всякой правды хвалят, не различая доб­
рое с худым, не столько славу в том древних защищают, сколько
новейших и живых попирать ищут» (I, 524).
В то же время без похвалы, без одобрения творческих иска­
ний писателей невозможно творчество, невозможно и сохранение
интереса читателей к произведениям, созданным в разные време­
на и исторические эпохи. «Если бы греки и прочие древние,—
разъясняет Кантемир,— так судили о людях и сочинениях новых,
как мы теперь судим, если бы они столько новость всякую пре­
зирали, как мы оную презираем, ничего бы мы древнего не име­
ли. Не было уже бы меж нами породы древней, и не только ни­
какого древнего сочинения к нам не дошло, и никакого нового бы
не имели, ибо науки не растут без одобрения, и потому теперь
бы не имели ничего читать» (I, 524).
Таким образом, в примечаниях Кантемира утверждалось
представление о литературной критике как литературно-обще­
ственном суде, который, как и любой суд, должен быть спра­
ведливым, объективным. И этот суд критик должен осуществлять
«искусно», или, говоря современным языком, добросовестно, про­
фессионально, а не «плохо и грубо», что нередко наблюдалось и
в прошлом (I, 540, 541).
Сходные представления о критике-суде и критиках-судьях
разделяет и В. К. Тредиаковский. Так, он отмечает, что в Древ­
нем Риме в обязанности критика входило «свидетельствование
(т. е. одобрение. — А. К.) сочинений»: сочинения, «не подтверж­
денные», т. е. не одобренные, критиком, «на театр не возноси­
лись для представления». Нетрудно заметить, что критика в
таком случае выступала как бы в качестве предварительной цен­
зуры. Дело это было достаточно ответственное и важное, а по­
тому все древнеримские критики — «судьи критические», как
пишет Тредиаковский,— назначались, «учреждались», причем в
ограниченном количестве — всего «пять человек» 3.
В другом месте, характеризуя Аристарха — «грамматика
Александрийского»,— Тредиаковский со ссылкой на Цицерона и
Элиана говорит, что «его критика была... тонкая, достоверная и
рассудительная», не раскрывая, правда, того, что все это значит.
И затем добавляет: «Аристархами называют и поныне всех рассматривателей рассудительных, следующих красоту и исправ­
ность в разумных сочинениях» 4. Отсюда значило, что критика
есть «рассудительное рассматриванием сочинений, а важнейшая
обязанность каждого критика— следить (следовать) за красотой
и исправностью в этих сочинениях. Положение о том, что красо­
та произведений составляет преимущественный интерес критика,
главный объект его внимания, высказанное Тредиаковским как
бы между прочим в подстрочных примечаниях, в самом скором
времени станет одним из центральных в формирующейся теории
критики, в представлениях о ее назначении.
212

Вместе с тем из текста переведенных Тредиаковским «Поэти­
ческого искусства» Буало и «Послания к Пизонам» Горация
читатели узнавали еще об одном назначении критика: указывать
поэту на то, что ему необходимо исправить в своих произведе­
ниях. «Добрый и разумный человек (критик.—Л. К.),— говорил
Гораций в переводе Тредиаковского,— неискусные стихи осудит,
похулит жестокие, неукрашенные заметит черным знаком, гор­
дые украшения отъимет, темные места изъяснить принудит, дву­
смысленные обличит и все означит, которые должно переме­
нить...» 5. А вот что по этому поводу писал Буало (в переводе
Тредиаковского):
Избирайте, твердо поправлять бы вас кому;
Быть умом водиму и наукою б тому,
Коего б и карандаш шел туда известно,
Слабо место где, иль от мрака тесно.
Мнения он ваши справедливо просветит,
И самих от страха для сомнений свободит,
Скажет он: в восторге как, и в каком успешно,
Разум сильный иногда в беге беспомешно,
Правилами сжатый, столько становится смел,
Что уходит прямо за предписанный предел.
Но находится такой поправлятсль редко! 6

Так наряду с положением о том, что критик должен быть
человеком добрым и разумным, на русском языке впервые про­
звучала и мысль, что дар критика, способность «поправлять»
искусно и с умом,— явление редкое. Подчеркивалось и то, что
критика дело не шуточное, что нельзя играть в критику. «...Чего
ради мне другого,— замечает Гораций,— оскорбить в игрушке:
ибо сии игрушки в бесшуточные приводят напасти, однажды
осмеянного и поруганного творца». При этом не мешает и знать,
кого собираешься критиковать: «...рассудительные люди опасают­
ся упрямого и тщеславного пиита...» 7.
2

Заметным шагом в развитии отечественной литературно-кри­
тической мысли становится ломоносовское «Рассуждение об обя­
занностях журналистов при изложении ими сочинений, предна­
значенное для поддержания свободы философии» (1755).
В отличие от Кантемира и Тредиаковского М. В. Ломоносов
видит в критике не просто суд, а «своего рода литературный три­
бунами», учрежденный обществом «для оценки сочинений и воз­
даяния должного каждому автору...»8. Это тоже суд, но только
предполагавший внимательный и строгий разбор, «не позволяя
примешивать заблуждения к истине»; суд, призванный «давать
ясные и верные краткие изложения содержания появляющихся
сочинений, иногда с добавлением справедливого суждения либо
по существу дела, либо о некоторых подробностях выполне­
ния» (47).
213

Важность в глазах Ломоносова критики подчеркивает такой
факт. Он считал необходимым при организации Московского уни­
верситета предусмотреть создание специальной кафедры «древ­
ностей и критики» (Письмо к И. И. Шувалову от июня — июля
1754 г.). И не его вина, что таковой кафедры создано не было.
Ломоносов остро чувствовал неразработанность теоретических
основ критики, недостаточную четкость в понимании ее задач,
назначения. «Дело дошло до того,— отмечал он в своем «Рассуж­
дении»,— что нет сочинения, как бы плохо оно ни было, чтобы
его не превозносили и не восхваляли в каком-нибудь журнале;
и, наоборот, нет сочинения, как бы превосходно оно ни было,
которого не хулил бы и не терзал какой-нибудь невежественный
и несправедливый критик» (47).
Став жертвой такой вот «критики» и не желая мириться с
существующим в этой сфере журналистики положением, Ломоно­
сов разрабатывает и излагает свои собственные правила «здра­
вой критики», имеющей «надлежащие границы», в пределах ко­
торых подобает быть рецензентам и критикам «и ни в коем слу­
чае не переходить их». В противном случае критика перестает
быть таковой и становится не просто бессмысленной, но даже
вредной для развития «республики наук», литературы и искус­
ства.
Вот эти правила.
Прежде всего критик должен «взвесить свои силы», ведь ему
придется «схватывать то новое и существенное, что заключается
в произведениях, создаваемых часто величайшими людьми.
Высказывать при этом неточные и безвкусные суждения значит
сделать себя предметом презрения и насмешки; это значит упо­
добиться карлику, который хотел бы поднять горы». Затем «нуж­
но изгнать из своего ума всякое предубея^дение, всякую пред­
взятость и не требовать, чтобы авторы, о которых беремся су­
дить, рабски подчинялись мыслям, которые властвуют над
нами...» (49—50).
Так как любое примечательное сочинение «заслуживает со
стороны рецензентов всякой осмотрительности и внимательно­
сти», «прежде чем бранить и осуя^дать, следует не один раз
взвесить то, что скажешь, чтобы быть в состоянии, если потре­
буется, защитить и оправдать свои слова». Это крайне необходи­
мо для критика, потому что «малейшие упущения и невнима­
тельность могут привести к опрометчивым суждениям, которые
уже сами по себе постыдны, но становятся еще гораздо более
постыдными, если в них скрываются • небрежность, невежество,
поспешность, дух пристрастия, недобросовестность» (50).
Критику «позволительно опровергать в новых сочинениях то,
что, по его мнению, заслуживает этого». Однако он «должен хо­
рошо усвоить учение автора, проанализировать все его доказа­
тельства и противопоставить им действительные возражения
и основательные рассуждения». Наконец, «он никогда не должен
создавать себе слишком высокого представления о своем превос214

ходстве, о своей авторитетности, о ценности свох сужде­
ний» (51).
Разрабатывая теоретические основы критики и внеся тем
самым заметный вклад в развитие национальной литературнокритической мысли, Ломоносов в то же время не оставил нам
ни одного примера конкретного, практического применения его
«правил здравой критики» при разборе каких-либо сочинений.
Мы знаем краткий его отзыв на рукопись «Двух эпистол»
A. П. Сумарокова: «...господину сочинителю сих эпистол можно
приятельски присоветовать, чтобы он их изданием не поторопил­
ся, и что не сыщет ли он чего-нибудь сам, что б в рассуждении
некоторых персон отменить несколько надобно было» (письмо
B. К. Тредиаковскому от 12 октября 1748 г.). В результате
сумароковская эпистола «О стихотворстве» была опубликована
•без строк, где давалась негативная в целом оценка творческой
деятельности двух «персон» — Феофана Прокоповича и Антиоха
Кантемира, а в «Примечаниях» была опущена и заметка о Кан­
темире 9.
Критические высказывания о творчестве современных ему
писателей — Тредиаковского, Сумарокова, Теплова, Поповско­
го — встречаются на страницах ломоносовских писем. Наиболее
резко он отзывается о Сумарокове, «который ничего другого не
говорит, как только всех бранит, себя хвалит и бедное свое риф­
мачество выше всего человеческого знания ставит» (письмо
И. И. Шувалову от 19 января 1761 г.). Неизменно высоко оцени­
ваются Ломоносовым произведения Н. Н. Поповского. «Но как
лето и зима вдруг быть не могут, чтобы Вы,—пишет он
И. И. Шувалову 8 мая 1751 г.,— сличив одно с другим, при стро­
гости и скучном виде одного, могли яснее видеть и выше почесть
другую красоту, нежность и приятность, для того имею честь
прислать Вам зиму стихотворную в эклоге, сочиненной студен­
том Поповским. Я в ней не поправил ни единого слова, но какову он [картину] прошедшей зимы дал, так к Вам и вручить честь
имею...» Аналогичную по характеру оценку молодого поэта Ломо­
носов даст и в другом письме И. И. Шувалову (от 23 августа
1753 г.): «Получив от студента Поповского перевод перьвого
письма Попиева Опыта о человеке, не могу преминуть, чтобы не
сообщить Вашему превосходительству. В нем нет ни единого сти­
ха, который бы мною был поправлен».
Ломоносов решительно отказывается спорить о чем-либо с
Г. Н. Тепловым, причисляя его к зоилам, которые только и
делают, что стихи его «осуждают и находят в них надутые
изображения, для того чтобы они самых великих древних и новых
стихотворцев высокопарные мысли, похвальные во все веки и от
всех народов почитаемые, унизить хотят» (письмо И. И. Шува­
лову от 16 октября 1753 г.).
Правда, эти высказывания мало что добавляют к изложенным
выше «правилам». Однако в литературном наследии Ломоносова
есть работа, в которой хотя и нет прямых критических суждений,
215

но она тем не менее имеет непосредственное отношение к лом о
носовскому пониманию назначения и функции критики. Это
статья «Идеи для живописных картин из Российской истории»
(1763). Сам факт ее появления уже говорит о том, что Ломоно
сов видел в критике силу, способную направлять художественны\\
процесс, национальное художественное развитие, на что и нацс
лены его советы-«идеи», обращавшие внимание нашей творческом
общественности на необходимость художественного освоения со
бытии отечественной истории.
Это прежде всего летописные предания о Древней Руси, едн
ноборство князя Мстислава с Редедею, победа Александра Нев
ского над немцами на Чудском озере. Затем страницы героиче
ской борьбы русского народа в период монголо-татарского наше
ствия: «Обручение князя Феодора Ростиславича», «Начало
сражения с Мамаем», «Низвержение татарского ига» и др. Ломо­
носов предлагал художественно воссоздать и события конца
XVI — начала XVII в., периода больших социальных потрясений
на Руси. «Погибель Расстригина» — вот одна из «идей» той эшь
хи, которую он рекомендовал русским живописцам. Тут же обо­
значены пути раскрытия темы: «...поверженного Расстригу и
многими ранами уязвленного и окровавленного за ногу веревкою
тянут. Иные поляков рубят. Боярин князь Иван Васильевич
Шуйский уверяет народ с Красного крыльца, что оной Дмитрий
был ложной».
Ломоносовские «Идеи для живописных картин из Российской
истории», отмечает современный исследователь, выявляя роль
этой статьи в литературно-художественном развитии России
XVIII в., сыграли «заметную роль и в создании литературного
пантеона национальных героев» 10. Указать пути для самобытно­
го, оригинального, неподражателыюго творчества— такова цель
и, как говорится, сверхзадача этого критического в своей основе
выступления Ломоносова. Критического потому, что оно явилось
итогом глубокого анализа Ломоносовым состояния современного
ему русского искусства.
Критика, с точки зрения Ломоносова, не только судит, разби­
рает уже созданные произведения, но и указывает на новые
источники вдохновения, направляет творческий процесс. Об этом
свидетельствует и следующий факт. В «Слове похвальном... Пет­
ру Великому» (1755) Ломоносов выдвинул идею о создании в ли­
тературе образа сильной, волевой, решительной личности. Петр I,
в его понимании, соответствовал этому идеалу, и Ломоносов при­
зывает русских писателей воссоздать этот образ: «Россияне, рос­
сияне, Петра Великого забыли! За его труды и заслуги не воз­
дают должного благодарения...»
Несмотря на немногочисленность критических выступлений
Ломоносова, ему, как мы видим, удалось сделать немало. Он су­
щественно обогатил представления о предмете, назначении и
сущности критики вообще, а русскую критику соединил «с жи­
вым литературным направлением своего времени» и .
216

1

Кантемир А. Д. Соч., письма и избр. переводы: В 2 т. СПб., 1867. Т. 1.
С. 167. Далее ссылки на это изд. в тексте с указанием тома и страниц.
2
См., напр.: История русской критики: В 2 т. М.; Л., 1958. Т. 1. С. 57;
Кулешов
В. И. История русской критики XVIII—XIX веков. М., 1972. С. 9.
3
Тредиаковский В. К. Сочинения: В 3 т. СПб., 1848. Т. 1. С. 112. (Под­
строчные
примеч.).
4
Там же. С. 116. (Подстрочные примеч.).
5
Там же.
6
Там
же. С. 75—76.
7
Там же. С. 116—117.
8
Русская литературная критика XVIII века. М., 1978. С. 46. Далее ссыл­
ки на
это изд. в тексте с указанием страниц.
9
См.: Сумароков А. П. Избр. произведения. Л., 1957. С. 527. (Примеч.);
Курилов А. С. Литературоведение в России XVIII века. М., 1981. С. 201—202.
10
Троицкий В. Ю. Художественные открытия русской романтической
прозы
20—30-х годов XIX в. М., 1985. С. 24.
11
Кулешов В. И. История русской критики XVIII—XIX веков. 2-е изд.
М., 1978. С. 19.

С. Р. Долгова
ЭПИТАФИЯ М. В. ЛОМОНОСОВА
НА СМЕРТЬ ЕЛИЗАВЕТЫ ПЕТРОВНЫ
(О деятельности М. В. Ломоносова
В Печальной комиссии 1761—1762 гг.
Новые документы)
В богатейшем книжном собрании ЦГАДА хранятся редкие
издания М. В. Ломоносова \ Среди них — единственные сохра­
нившиеся экземпляры составленной Ломоносовым и отпечатанной
на отдельных листах в начале 1762 г. (на русском, немецком и
французском языках) надписи для статуи, воздвигнутой в траур­
ной зале во время похорон Елизаветы Петровны.
Все академические издания М. В. Ломоносова, в том числе и
эти листы, отпечатанные в академической типографии, поступили
в Московский архив Коллегии иностранных дел в конце XVIII в.
вместе с коллекцией известного историографа Г.-Ф. Миллера2.
Два листа надгробной надписи (на русском и немецком языках)
экспонировались на выставке «Ломоносов и елизаветинское вре­
мя» (1911) 3. Составитель каталога выставки Г. 3. Кунцевич
указал на место их хранения: «Архив Миллера. Hist. lit. порт­
фель XVII, № 26а». Такая же карандашная запись на одном из
архивных экземпляров свидетельствует о том, что именно листы,
хранящиеся в ЦГАДА, были показаны на выставке в 1911 г.
Малоизученные документы ЦГАДА (ф. 248) дают возмож­
ность более полно осветить деятельность Ломоносова в Печаль217

ной комиссии о погребении Елизаветы Петровны и воссоздать
историю издания составленной им надгробной надписи.
Печальная комиссия была учреждена после смерти императ­
рицы (25 декабря 1761 г.). Возглавлял ее фельдмаршал князь
Н. Ю. Трубецкой; а членами ее были герольдмейстер Дмитрий
Лобков, полковник Андрей Квашнин-Самарин и коллежский со­
ветник Федор Голубцов 4 . «Сочинение потребных описаниев»
траурной процессии было поручено Я. Штелину. В состав комис­
сии был введен и Ломоносов 5; его имя внесено в «Список обре­
тающимся в Санктпетербурге военным, придворным и статским
чинам первых шести классов», которые несли дежурство во время
траурных церемоний. В этом «Списке» помечено: «При Академии,
1751 марта 1, Михаила Ломоносов (супруг[у] имеет)» 6.
5 января 1762 г., как свидетельствует запись секретаря Пе­
чальной комиссии Андрея Васильева, «призван был в комиссию
из Академии советник Ломоносов и о учинеиии ему на епит&фии
пристойной надписи объявлено» 7. Подобная же запись была сде­
лана в журнале комиссии 12 января: «Призван был в комиссию
коллежский советник Ломоносов и от собрания присутствующих
приказано сочинить ему описание к катафалку и в печальной
зале на епитафии пристойной высочайшему имени ея имп. вели­
чества блаженныя и вечной славы достойныя памяти великой
государыни императрицы Елисавет Петровны, чего ради со учи­
ненных о том описаний надворного советника Штелинга дать
ему копии» 8.
В делах комиссии сохранилось «Описание катафалка, или пе­
чального храма, по внешнему и внутреннему онаго виду со все­
ми аллегорическими как иконологическими, так и емблематическими украшениями, сооруженного в церкви святых апостол
Петра и Павла, которая в Санктпетербургской крепости».
В конце описания имеется примечание: «...сей великолепный пе­
чальный храм со всеми аллегорическими онаго украшениями по
изобретению надворного советника и директора Академии ху­
дожеств Штелина; сооружен сенатским архитектором Вистом» 9.
14 января сочиненные Я. Штелииом копии описаний «к ка­
тафалку к печальной зале на эпитафии» были отосланы М. В. Ло­
моносову «для сочинения приличных описаний» 10. К 17 января
М. В. Ломоносов сочинил две надписи и представил их в комис­
сию. Первая была «на гроб»: «Раба божия, благочестивейшая
государыня, императрица Елизавет Петровна, самодержица все­
российская, рожденная декабря 18 дня 1709 г. На российский
императорский прародительский престол богом возведенная —
ноября 25, 1741, венчанная 1742, апреля 25; к нему преставилась
декабря 25, 1761, государствовав 20 лет и один месяц. Да насла­
дится вечно почестей и венцев небесных». Другая — собственно
эпитафия.
. В протоколах комиссии помещена «надпись на эпитафии», ко­
торая полностью совпадает с хранящимся в архиве печатным
экземпляром, изданным на русском языке. Приводим его пол218

постью: «Се Елизавета, Петра великого дщерь, благочестивая,
щедрая, мужественная, великодушная, всемилостивейшая само­
держица; моя избавительница, защитница, просветительница;
слава моя, вознесшая главу мою, во гроб нисходит! Рыдайте об­
ласти, насладившияся кроткою ея державою, в слезы обратитесь
великий мои моря и реки! Все, верные мои чада, к богу возопийте! Упокой спасе в вере к тебе преставлыпуюся, царствия
твоего сопричастницу сотвори, на тя бо упование возложи, человеколюбче» и .
Сочиненные М. В. Ломоносовым надписи были одобрены ко­
миссией и 26 января отосланы в Академию наук «с таким при­
казанием, чтоб под смотрением советника Тауберта надпись на
гроб вписана была на отданном ему рисунке в средине лавров,
а на эпитафию надпись напечатать и прислать в комиссию» 12.
Через три дня, 29 января, последовало распоряжение «учинен­
ной на епитафии надписи напечатать в Академии на галанской
бумаге тысяч двести экземпляров и по напечатаыии отослать к
дежурному при гробе ея имп. величества, блаженные и вечно
достойные памяти, генералу-адъютанту для раздачи будущим в
печальной зале знатным персонам, и о том в канцелярию Ака­
демии послать записку» 13. Таким образом, надгробная надпись
была отпечатана в последние январские дни 1762 г. или в самом
начале февраля, накануне похорон 14.
Надгробных надписей было напечатано 1850 экземпляров,
в том числе 1450 на русском языке, 200 на немецком и 200 на
французском15. В варианте на немецком языке кроме надписи
имеется следующее пояснение: «Плач России при саркофаге пре­
ставившейся имп., выставленном в парадном зале в император­
ском дворе»; на французском: «Перевод русской надписи в
усыпальнице (N5. Это говорит Россия, стоящая у могилы)» 16. Эти
добавления, видимо, предназначались для дипломатического двора.
В конце января М. В. Ломоносов был назначен «маршалом
при корпусе Академии наук, Московского университета, Акаде­
мии художеств и членов, профессоров и служителей не ниже сек­
ретаря». 7 февраля (как записано в «Книге о дежурствах»)
М. В. Ломоносов вместе с генералом-лейтенантом И. И. Кастюриным, действительным тайным советником Лампи, полковником
Лыкошиным и другими «кавалерами» дежурил у катафалка17.
А накануне, 5-го, М. В. Ломоносов участвовал в похоронной про­
цессии, «порядок» которой подробно описан в книге, составлен­
ной на основе наставлений и отчетов, поданных от маршалов.
Во главе процессии шли гренадеры, трубачи, литаврщики, ско­
роходы, знаменосцы. В соответствии с «порядком» под № 73 шел
«маршал советник Ломоносов, за ним Академии и Московского
университета, Академии художеств члены профессоры, секретари
по 3 в ряд» 18. Сохранился рапорт М. В. Ломоносова в Печаль­
ную комиссию, от 7 февраля 1762; г., из которого следует, что
за ним в процессии шли члены и адъюнкты Академии: Иоган
Фишер, Семен Котельников, Алексей Протасов, Николай Мато219

нис, Григорий Козицкий, Иоган Бакмейстер, живописцы Лангреп
Большой и Лангреы Меньшой, резной мастер Дункер, архитектор
Деламот и другие 19.
4 марта 1762 г. последовал указ Петра III о раздаче памят­
ных медалей, «сделанных на погребение тела ея имп. величества
имп. Елизаветы Петровны». В апреле золотые и серебряные ме­
дали, а также жетоны были изготовлены и из монетной канце­
лярии переданы в Печальную комиссию, которая тут же присту­
пила к их раздаче. Коллежскому советнику Михаиле Ломоносову
золотую медаль вручил приехавший в Академию «для отдачи
сержант Иван Бунин» 20.
Таким образом, новые документы ЦГАДА раскрывают перед
нами малоизвестные страницы последних лет жизни великого'
Ломоносова, времени его наиболее плодотворной и кипучей дея­
тельности.
1
См.: Сводный каталог русской книги XVIII века. 1725—1800. М., 1975.
С. 26—27.
2
См.: Долгова С. Р. О редких академических изданиях XVIII в. в биб­
лиотеке ЦГАДА // Археографический ежегодник за 1974 год. М., 1975.
С. 255—263.
3
Кунцевич Г. 3. Выставка «Ломоносов и елизаветинское время». Пг.г
1918 Т 6 С 35
*5 ЦГАДА. Ф. 248, «Сенат». Кн. 7454.6 Л. 1—1 об.
Там же. Кн. 7460. Л. 153 об.
Там же. Кн. 7454. Л. 30.
7
8
Там же. Кн. 7452. Л. 31 об.
Там же. Л. 70—70 об.
9
10
Там же. Кн. 7454. Л. 780.
Там же. Кн. 7452. Л. 77 об., 78.
11
Там же. Л. 94—95. Печатные экземпляры хранятся в отделе редкой
книги библиотеки ЦГАДА (№ 6613); на титульном листе одного экземпляра
запись археографа Н. Н. Бантыша-Каменского, определяющая автора и
время создания сочинения «1761, дек[абря] 25. Ломон[осов]».
12
ЦГАДА. Ф. 248, «Сенат». Кн. 7452. Л. 145 об.
13
Там же. Л. 164 об.
14
В «Летописи жизни и творчества М. В. Ломоносова» (М.; Л., 1961.
С. 372) указано предположительно: «Составил надпись для статуи импера­
трицы Елизаветы Петровны, установленной в зале старого Зимнего дворца.
Января до 3.»
15
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1959. Т. 8. С. 1168.
Незадолго до смерти М. В. Ломоносов составил список своих трудов, где
упомянул о надписи: «Надписи же делал к статуям, обелискам, на разные
случаи и на погребение блаженныя памяти великой государыни» (ЦГАДА.
Ф. 1261, «Воронцовы». Оп. 1. Д. 2847. Л. 3 об.).
16
Впервые надпись была напечатана в сочинениях М. В. Ломоносова,
собранных и изданных в Москве в 1778 г. епископом Дамаскином (Семено­
вым-Рудневым Д. Е.). В оглавлении книги первой под № 49 сочинение
озаглавлено: «На гроб государыни императрицы Елизаветы Петровны»; на
с. 305 — «Надпись. Се Елисавета...».
Будучи в 1774—1782 гг. префектом и ректором Московской академии,
Дамаскин мог получить ставший к тому времени редким экземпляр напе­
чатанной в 1762 г. надписи от управляющего Московского архива Колле­
гии иностранных дел Г.-Ф. Миллера, в коллекции которого, как указывалось
выше, сохранилось это издание.
17
ЦГАДА. Ф. 248. «Сенат». Кн. 7455. С. 24-25.
18
Там же. Кн. 7458. Л. 4 об.
19
Там же. Л. 101—101 об. Рапорт написан писарской рукой, подпись —
новый
автограф М. В. Ломоносова.
20
Там же. Кн. 7459. Л. 38.

220

Л. П. Сидорова, Е. М. Панфилова
«ДЕМОФОНТ» М. В. ЛОМОНОСОВА
И «МАРТЕЗИЯ И ФАЛЕСТРА» М. М. ХЕРАСКОВА
(к вопросу о развитии конфликтов
и характеров в русской трагедии XVIII В.)
1
Трагедия «Демофонт» была написана М. В. Ломоносовым в
декабре 1750 —октябре 1751 г. и опубликована в конце 1752 г.
На сцене она не игралась ни разу. В «Драматическом словаре»
1787 г. говорится, что ее не ставили «не иначе, как за трудности
для актеров» \ Но это не так. Конечно, пишет А. Западов,
«нельзя утверждать, что Ломоносов сознательно под видом пере­
сказа греческих легенд хотел осветить борьбу вокруг царского
престола в России. Но естественно, что он, как историк, ни на
минуту не упускал из виду того, что происходило в стране за
последние 10—12 лет и соотносил с этими событиями сюжет «Демофонта». Отсюда и родилась политическая острота этой траге­
дии М. В. Ломоносова». А потому, считает исследователь, «тра­
гедия не ставилась на сцене по политическим соображениям» 2,
в чем мы и убедимся в дальнейшем.
«Демофонт» интересен прежде всего тем, что это — одна из
первых попыток творческого освоения русской драматургией
античного наследия (если не считать «Деидамии» В. К. Тредиаковского, которая была написана годом ранее, но оставалась
практически неизвестна до ее публикации в 1775 г.).
Действие ломоносовской трагедии происходит в Сеете, при­
морском городе фракийском, в царских палатах, после гибели
Трои. Содержание трагедии основано на мифе о Демофонте —
сыне афинского царя Тезея, участвовавшем в войне против Трои.
После победы греков Демофонт должен был вернуться к отцу в
Афины, и как можно скорее, но, как пишет Овидий в предисло­
вии к письму Филлиды, «Демофонт Фисеев (Тезея.— Л. С.) и
Фезрии сын, возвращаясь из Троянской войны по разорении
Трои в отечество, противною бурею занесен был к берегам
Фракийским, где с разбитого флота от Филлиды, Ликурговой и
Крустумениной дочери, царствовавшей тогда во Фракии, приятно
принят и угощен, не только в ея чертогах всегдашние имея
пребывания, но и к ложу ея нередко как любовник и будущий
супруг, ибо он обещал на ней жениться, имел беспрепятствен­
ный вход. И через некоторое потом время, уведомясь о смерти
Мнисфея, выгнавшего из Афин отца его Фисея и владевшего его
царством, которое Демофонт, яко наследное желая за собой
утвердить, из Фракии уехал, обещаясь через месяц обратно
быть к Филлиде: но, прибыв в отечество, не захотел возвращать221

ся во Фракию» 3. Ломоносов, несомненно, знал этот миф, исполь­
зовал его, но изменил; в трагедии не говорится о том, что
Демофонт допущен был к ложу Филлиды, что он, как говорится
в другом мифе о Демофонте, женился на Филлиде. У Ломоносова
Демофонт медлит с женитьбой, так как полюбил Илиону, не­
весту Полимнестора, наместника Фракии. Ломоносов изме­
нил и конец: Демофонт не успел уехать из Фракии, он погиба­
ет, становять жертвой мести Филлиды, ревновавшей его к
Илионе.
Нигде в мифах не говорится о любви Демофонта к Илионе
и о его желании похитить Полидора, младшего и любимого сына
Приама. Нет также в мифах материала о том, что был унесен
на корабли Демофонта вместо Полидора Деифил — сын Полимне­
стора. Изменен Ломоносовым и эпизод, рассказывающий о том,
что Тезей был изгнан из Афин Мнестеем и бежал к Ликомеду.
В трагедии Ломоносова Тезей стар. Афины могут захватить вра­
ги, а Тезей хочет, чтобы афинский престол принадлежал закон­
ному наследнику, и ждет его с нетерпением.
По греческой мифологии Полимнестор — законный царь
Фракии, женатый на дочери Приама. Он же убийца троянского
царя Полидора. У Ломоносова Полидор — младенец; не Полим­
нестор должен убить Полидора, а Демофонт. Нет в мифах мате­
риала о любви Полимнестора, о его желании жениться на Фил­
лиде и овладеть всей землей троян.
Полидор в греческой мифологии — троянский царевич, люби­
мый сын Приама. В «Илиаде» Гомера о нем сказано, что он по­
гиб в бою, сраженный Ахиллом.
В другой версии, обработанной Еврипидом в трагедии «Ге­
куба», родители, чтобы спасти юного Полидора от гибели во вре­
мя Троянской войны, отослали его из Трои с большими сокро­
вищами к фракийскому царю Полимиестору. Полимнестор,
польстившись на сокровища, а также желая услужить грекам,
убил Полидора и бросил его тело в море; труп убитого прибило
к берегу, где Гекуба вместе с пленными троянскими женщинами
ожидала своей участи. Весь этот материал мифа изменен в тра­
гедии Ломоносова.
Деифил, сын Полимнестора по трагедии Ломоносова, не упо­
минается ни в одном из мифов, ни в «Илиаде» Гомера. В при­
мечаниях к трагедии «Демофонт» говорится, что миф о Филлиде
и Демофонте мог быть известен Ломоносову еще из трагедии
римского поэта Пакувия «Илиона», сохранившейся только в от­
рывках. Из нее Ломоносов мог заимствовать эпизод, рассказы­
вающий о гибели Деифила. В этой трагедии, как пишется даль­
ше в примечаниях, участвует дочь Приама Илиона, не известная
ни Гомеру, ни классической греческой трагедии. Гибель Деифила
является единственным эпизодом, заимствованным у Пакувия 4 .
Дальше указывается, что миф о Полимнесторе и Илионе мог
быть известен Ломоносову из книги латинского мимографа
К. Ю. Гигина, изданной в Амстердаме в 1688 г.
222

Из «Илиады» мы узнаём, что Полимнестор был женат на
Илионе — дочери царя Приама, воевал вместе с троянцами про­
тив греков под Троей, а после поражения вернулся во Фракию,
где он был правителем.
Ломоносов в данном случае не следует за мифами.
В своем изъяснении к трагедии он пишет, что Полимнестор,
князь и правитель Фракии, не муж, а жених Илионы, дочери
Приама, и воспитатель Филлиды, дочери царя Ликурга. В тра­
гедии Ломоносова Полимнестор во время Троянской войны воюет
не с греками, а со скифами и возвращается во Фракию после
этой войны с победой. На время своего отсутствия Полимнестор
оставляет свою невесту Илиоыу, находящуюся во Фракии, и свою
воспитанницу Филлиду на попечение наместника Мемноыа.
В примечаниях к трагедии Ломоносова в академическом изда­
нии его Сочинений сказано, что Мемноп — лицо, выдуманное
Ломоносовым 5. Но это не так: о Мемноне в мифах сообщается,
что он — сын Эос и брата Приама — Тифоыа; он — царь Эфио­
пии. После гибели Гектора Мемноы, облеченный в доспехи, из­
готовленные Гефестом, приходит на помощь троянцам. В траге­
дии Ломоносова Мемнон только наместник во Фракии. Ему по­
ручено во время отсутствия Полимнестора управлять государст­
вом и охранять Илиоыу и Филлиду. После возвращения Полим­
нестора из Скифии с победой Мемнон сообщает ему о событиях,
совершившихся во Фракии за истекшее время, и играет роль
придворного советника, который дает советы главным действую­
щим лицам трагедии. Таким образом, мы видим, что Ломоносов
не использовал того, что говорится в мифах о Мемионе. В его
трагедии Мемнон ни в каких битвах не участвует.
Создавая свою трагедию, Ломоносов следовал в основном
правилам классицизма. Все действие «Демофонта» развертыва­
ется во дворце Филлиды, и обо всех важных событиях, происхо­
дящих вне дворца, мы узнаём из уст вестника или других героев.
Все события трагедии ограничены 24 часами. Единство времени
и места выдержано. Что же касается единства действия, связы­
вающего все события трагедии, то здесь дело сложнее. Можно
было бы утверждать, что борьба за власть — это и есть единство
действия в «Демофонте», если бы речь шла о борьбе за власть
только во Фракии между Демофонтом и Полимнестором. Но это
не так. Демофонт одновременно хочет стать правителем во
Фракии и торопится уехать в Афины, чтобы и там утвердить
свой престол, а кроме того, не прочь бы и стать правителем
Трои. Полимнестор, полюбив Филлиду и изменив Илионе, хочет
сделаться законным царем во Фракии и думает захватить Трою.
Не бездействует и Илиоыа, мечтающая восстановить разрушен­
ную Трою и укрепить в ней законную власть сына Приама
Полидора. Таким образом, единство действия в «классическом»
его понимании явно не выдержано Ломоносовым.
Взаимоотношения между основными героями трагедии —
Демофонтом, Филлидой, Полимнестором, Илионой — диктуются
223

одновременно как борьбой политической, так и любовью, что де
лает структуру трагедии более сложной, чем в традиционных
драматических произведениях, типичных для французского клас­
сицизма. Правила классицизма предполагали в трагедии какобязательную борьбу между двумя героями-соперниками за л к»
бовь героини. У Ломоносова же вместо обычного «треуголыш
ка» — «четырехугольник»: Демофонт, Полимнестор, Филлида и
Илиона. И высшая точка развития действия наступает в тот
момент, когда Филлида решает отомстить за измену своему же
ниху Демофонту, полюбившему Илиону. Гибель Демофонта,
самоубийство Филлиды и месть Илионы Полимнестору, заменив
шей своего брата Полидора сыном Полимнестора Деифилом, ста
новятся развязкой трагедии. Взаимоотношения между героями
сплетаются в довольно сложный клубок, который и определяет
характер действия и разрешение конфликтов в трагедии Ломо­
носова.
Главный герой трагедии — Демофонт. Его нельзя считать в
полном смысле отрицательным персонажем. Демофонт — любя­
щий сын, ему присуще сознание своего долга перед отечеством
и отцом Тезеем. Демофонт прямо заявляет Филлиде, что, пока
он не выполнит этого своего долга, он не считает возможным же­
ниться на ней. Но вот он полюбил Илиону, эта любовь целиком
поглощает его. На протяжении ряда явлений Демофонт в сценах
с Илионой в пространных монологах говорит ей о своей страст­
ной любви, забывая о долге перед родиной: Илиона возмущена
поведением Демофонта, так быстро изменившего своему чувству
к Филлиде. Возмущен этим и наперсник Демофонта Драмет,
считая подобный поступок недостойным царского сына. «Но серд­
це,— замечает он Демофонту,— оставляй Филлиде уж единой» 6.
И вот Демофонт, увидя снова Филлиду, неожиданно и как будто
искренне раскаивается в своей измене, унижается перед ней,
бросается на колени, лобызает руки, прося у нее прощения. Те­
перь он клянется Филлиде: если изменит ей, то «пусть Понт
пожрет меня свирепыми волнами» (49). Он непоследователен,
но за этим просматриваются сомнения расчетливого политика,
который не знает, на ком — Илионе или Филлиде — вернее
остановить выбор, которая из них поможет ему укрепиться у
власти во Фракии и Трое. Трагическая гибель Демофонта явля­
ется своеобразным возмездием за его вероломство.
Раскрывая характер, поведение и чувства Демофонта, Ломо­
носов стремился проникнуть в психологию и сложные пережи­
вания своего героя, показать борьбу,страстей в человеке, поступ­
ками которого руководит одно желание — властвовать.
Стремление к власти движет и поступками соперника Демо­
фонта — Полимнестора, который изменяет Илионе и всеми сила­
ми старается добиться любви Филлиды. Полимнестор возвраща­
ется с победою из похода против скифов, принят радостно всем
народом, но узнает о спасении Демофонта и о любви к нему
Филлиды, о его желании захватить власть во Фракии и гото224

пившейся свадьбе. Увидя красавицу Филлиду, Полимнестор сра­
зу «воспылал» к ней страстью. Филлида в ужасе от его любов­
ного признания и говорит ему: «Меня, как дочь любить принад­
лежит тебе» (38). Она прекрасно понимает, что, полюбив ее,
Полимнестор изменил Илионе. В четвертом действии, встретив­
шись с Илионой (а она уже знает о его страсти к Филлиде),
Полимнестор прямо заявляет ей: «Я не пришел к тебе, чтоб
льстивые обманы // И сладкой яд влагать для большей скорби
в раны» (50). Полимнестор говорит о своей жалости и угрызе­
ниях совести Илионе, но Илиона не верит в их искренность.
Ломоносов, сгущая краски, все время устами своих героев рас­
сказывает о тиранстве, о лютости, злобе Полимнестора, о его
измене долгу, чести, о его неверности данному слову. Недаром в
словам, обращенных к Полимнестору в шестом явлении пятого
действия, Илиона ему говорит о причине своей страшной мести —
гибели Деифила, сына Полимнестора. Если в образе Демофонта
(ни положительном, ни отрицательном) Ломоносов несколько
отступает от канона классицизма, то Полимнестор у него — ти­
пичный злодей. И все же, задумываясь над поступками, словами
и признаниями Полимнестора, мы видим, что Полимнестор, так
же как и Демофоыт, добиваясь взаимной любви Филлиды, хочет
властвовать. Вместе с тем он жалеет Илиону, а это говорит о
том, что Ломоносов и здесь старается раскрыть сложность пере­
живаний своего героя-злодея.
Нельзя назвать исключительно положительным героем и
Мемнона, наместника Полимнестора во Фракии. Он не относится
к числу главных героев трагедии. Сначала Мемнон помогает
Полимнестору, пользуясь его полным доверием. Он сообщает
ему о спасении Демофонта, страсти Филлиды к нему, об их же­
лании жениться и захватить власть во Фракии и о новой стра­
сти Демофонта к Илионе. Его очень удивляет, что Полимнестор
спокойно предоставляет возможность встречаться Филлиде и
Илионе с Демофонтом: «Дивлюсь, что ты ему даешь ходить к
ней власть» (21). Потом, узнав о решении Демофонта бежать с
Филлидой, Мемнон помогает ему готовить флот к отплытию в
Грецию и прямо признается: «Дотоле квязю (Полимнестору.—
Л. С.) я от ревности служил, // Пока он правду сам и искрен­
ность хранил. // Но ныне он свои законы преступает...» (58).
Беседуя в последнем действии трагедии с Илионой, Мемнон уве­
ряет ее в своей любви, верности и желании помочь ей: «Когда
бы ведала намеренья мои, // Оставила бы ты роптания свои» (68).
Как видим, поведение Мемнона и его роль в общей борьбе за
власть выглядят весьма двусмысленными. Сочувствуя Илионе,
он вместе с тем сам хотел бы захватить власть во Фракии и
Трое. Правильно замечает А. Западов: «Он опытный царский
слуга, вероятно участвовавший не в одном дворцовом переворо­
те, он меланхолично замечает по поводу падения монархов: „Как
в свете все дела преобращает рок! //Сегодня свержен вниз,

8 Заказ № 3222

225

кто был вчера высок"» 7. Стихи эти, по замечанию А. Западова,
пользовались большой известностью у современников, напоминая
о переворотах и царских заговорах 30—40-х годов XVIII в. В це­
лом же образ Мемноиа также подчеркивал общую идейно-поли­
тическую направленность пьесы: борьба за власть.
Значительный интерес представляют в трагедии женские
образы — Филлиды и Илионы. Это, несомненно, положительные
герои в «Демофонте».
Главная роль принадлежит Филлиде. Все события разворачи­
ваются в основном вокруг Филлиды. Это женщина с характером
сильным и властным. Испытывая глубокую любовь к Демофонту,
она с горечью восклицает, узнав, что он хочет уехать в Афины,
не сочетавшись с ней браком: «Так можешь целой год пробыть
и без Филлиды!» (7). Ее любовь настолько сильна, что она го­
това отдать в его власть Фракию и разделить с ним власть в
Афинах. Но любовная страсть, охватившая Филлиду, не затме­
вает в ней мысли о том, что она должна быть правительницей
своей страны, о долге перед отечеством.
Ломоносов вскрывает всю противоречивую борьбу в душе
своей героини: безумная любовь к Демофонту, возмущение его
изменой, страшная ревность, вера в искренность его раскаяния
и снова ревность и, наконец, приказ отомстить за измену.
На слова Креузы, которая советует ей: «...ты мерности при мще­
нии д е р ж и с ь , / / И безотрадного раскаянья блюдись!» — Филлида
отвечает:
Ты, зная от него меня теперь презренну,
Что мстить препятствуешь за мерзскую измену?
Мой пленной дух и так склоняется к нему,
Противится себе, противится уму...

И дальше признается той же Креузе: «Казнить его спешу, но им
еще полна» (43). Все свалившиеся на Филлиду страдания при­
водят ее к мысли о смерти: «Филлида, умирай, но возвративши
славу, // Отмсти и презирай любовь, живот, державу» (44).
Отчаяние в душе Филлиды достигает своего апогея, когда она
узнает, что Демофонт все же верен ей и приказ об уничтоже­
нии флота ее возлюбленного отдан напрасно, и она восклицает:
«Где помощи искать? // Спеши со мной, Драмет, спасать и уми­
рать» (67). Главная героиня трагедии сильна во всех своих про­
тиворечивых страстях и даже перед лицом смерти. В развитии
действия она занимает равное место с Демофоитом.
Чувство жалости вызывает другая героиня трагедии — Илиона. Ломоносов в этом образе показывает другой тип женщины,
не умеющей постоять за себя. Очень характерно для нее вос­
клицание: «Где мне искать покрова?» (25). Ломоносов все время
подчеркивает ее нерешительность: «Я смею ль речь начать, твой
дух не оскорбя» (22),—говорит она Полимыестору, встретившись
с ним наедине, и дальше продолжает: «Боюсь, что я сему тор226

жественному дню//И радости твоей препятство учиню!» (23).
Она глубоко и нежно любит своего жениха Полимнестора,
не представляет, что можно изменить ему, и укоряет в том, что
он никогда ее искренне и глубоко не любил, а брак с ней прель­
щал его потому, что она была дочь прославленного царя Трои
Приама. Илиона не может понять, почему Полимнестор, если
ее искренне любит, позволяет Демофоыту, возлюбленному Филли­
ды, добиваться ее, Илионы, любви и даже пытается тайком увез­
ти ее в Грецию. Характерно для Илионы также то, что она не
испытывает злобы к изменившему ей Полимнестору: «Поди и ей
клянись, как прежде клялся мне!» (54). И сама понимает, что
не может быть злобной. «Незлобие мое ты можешь прези­
рать...» — говорит она Полимнестору. И дальше: «На ненависть
себя принудить не могу // И нудясь, на свое тебе я сердце
лгу» (54). Она все время печальна и в слезах: «Мне слезы
лишь одне оставил мой отец!» (54). Ломоносов подчеркивает
постоянную грусть, печаль, одиночество и беззащитность Илионы.
Илиона умоляет Филлиду защитить ее: «Любезная моя царевна,
дай отраду... // Отставленну от всех одна ты не оставь!» (30).
Только в самом конце трагедии Илиона преодолевает свое
«незлобие» и решает отомстить Полимнестору за его измену,
отправив на корабль Демофонта вместо своего брата Полидора
сына Полимнестора Деифила, и в ее последних словах, обра­
щенных к Полимнестору, звучит уже ненависть. Создав образ
такой героини, Ломоносов понимал, что никто не осудит Илиону
за ее месть Полимнестору. Героя надо было покарать за все то
зло, какое он причинил обманутой, страдающей Илионе.
В заключительном монологе Полимнестора Ломоносов под­
черкивает, что тот понял справедливость наказания за свою ко­
варную измену Илионе:
Я ныне скипетр, власть и славу презираю.
И только громиаго удара лишь желаю...
Все боги на меня, что Трою защищали,
За дочь Приамову против меня восстали...
Суровая змия мне сердце ах! снедает...

Теперь он только хочет одного — умереть, и в последних словах
он призывает смерть: «Когда меня терпеть не может естество, //
Скончай меня, скончай, о сильно божество!»
Обе героини — персонажи страдающие, и в их образах нет
резко отрицательных черт, обе они мстят за измену, обе много
говорят о своей грусти, печали, льют слезы. Здесь сказывается
влияние проникавшего в русскую литературу сентиментализма.
Остальные герои — Драмет, Креуза и вестник — типичные
персонажи трагедии классицизма. Драмет — наперсник Демофон­
та, Креуза — наперсница Филлиды. Роль вестника нужна только
в развязке трагедии: он сообщает о гибели Демофонта, Филлиды
и Деифила.
227

8*

Трагедия легко читается и легко могла быть разучена акте­
рами. «Стихи ее звучны и хорошо могут укладываться в памяти»,
ее не ставили на сцене совсем не из-за трудности запоминания
ее стихов. Царица Елизавета и ее приближенные понимали по­
литическую злободневность трагедии. «При всей условности
форм, рассчитанных на придворных театралов, вторая трагедия,
как и первая, дала ему случай выразить в известной мере
свои излюбленные идеи и с ними гражданские чувства; устами
своих героев Ломоносов-драматург говорит чаще всего и горячее
всего о верности патриотическому долгу, об отвращении к за­
хватническим войнам, о твердости духа и об укрощении страстей
силой рассудка» 8.
Ломоносов был свидетелем многочисленных дворцовых пере­
воротов, дворцовых интриг, и все знали о том, что еще жив
престолонаследник Иоанн Антонович, скитавшийся по далеким
монастырям. И можно думать, что трагическая судьба послед­
него сына Приама — Полидора — напоминала Елизавете и ее
приближенным судьбу свергнутого ими младенца императора.
Не случайно поэтому большой известностью в то время пользо­
вались следующие стихи трагедии:
Как в свете все дела преобращает рок!
Сегодня свержен вниз, кто был вчера высок.
Сей час нам радостен, но следующий слезен;
Тот вечером постыл, кто утром был любезен.
(57)

М. В. Ломоносов, взяв античную тему, создал на этом мате­
риале оригинальную трагедию, показав в ней не только борьбу
страстей в душе героев, но и острую политическую борьбу за
власть.
2
Иначе подошел к разработке этой темы М. М. Херасков, также
обратившийся к античным сюжетам в своей трагедии «Мартезия
и Фалестра». И не только к античным, но и к фабуле ломоно­
совского «Демофонта» 9 .
Правда, между этими трагедиями много общего. И Демофонт,
и Аякс после победной Троянской войны возвращаются домой,
терпят кораблекрушение и получают помощь от неизвестной ца­
рицы. И в той, и в другой трагедии между спасенным и спаси­
тельницей возникает взаимная любовь, но затем оба героя —
и Демофонт, и Аякс — изменяют ей. В ломоносовской трагедии
невольной виновницей перемены чувств Демофонта является
троянка Илиоиа, в трагедии «Мартезия и Фалестра» — сестра
царицы Мартезии, Фалестра. В обеих трагедиях есть и четвер­
тый главный герой, который добивается руки царицы: в «Демофоыте» — это Полимнестор, в трагедии Хераскова — Славен. Об­
щим является и трагическая развязка сюжетов, заканчивающихся
гибелью главных героев. Однако обстоятельства, порождающие
228

конфликты в этих трагедиях и как бы являющиеся их внутрен­
ними пружинами, совершенно различны.
В трагедии Ломоносова наряду с любовным планом отчетли­
во виден и общественно-политический. Ломоносов попытался
воссоздать в своей трагедии нравственную и идейную атмосфе­
ру, установившуюся в 40-е — начале 50-х годов XVIII в. в выс­
ших кругах России и прежде всего при дворе Елизаветы, когда
шла острая борьба между отдельными дворянскими группами
за близость к трону, за влияние на императрицу.
В «Демофонте» действие происходит при дворе фракийской
царевны Филлиды, представляющем собой арену разнообразных
политических интриг. Сама Филлида, зная, что народ недоволен
суровым правлением Полимнестора, понимает, что если ему про­
тивопоставить сильного и достойного претендента па власть,
то народ пойдет за ним. Она предлагает Демофоиту сочетаться
браком и захватить власть, пока Полимиестор не вернулся с
войны. Полимиестор, в свою очередь не желая расставаться с
властью, задумал жениться на Филлиде и искусно подогревает
страсть Демофоыта к Илионе, своей невесте. Драмет, военачаль­
ник Демофонта, подговаривает его похитить брата Илионы, По­
лидора, чтобы обезопасить греков в будущем от мести троянцев.
Илиона, желая спасти брата и наказать Полимнестора за измену,
подменяет Полидора сыном Полимнестора Деифилом. Большей
частью поступками героев руководит расчет. Признаваясь в
любви, герой или героиня не забывают указать па политические
выгоды их брака.
Наряду с проблемой борьбы за власть центральным в траге­
дии является конфликт между долгом и чувством. Демофонт
предпочел вначале любовь к Илионе своему долгу. Долг перед
родиной, перед отцом повелевает ему заботиться об усилении
своего царства, его расширении, чему способствовал бы брак с
Филлидой, присоединение Фракии к Афинам. Демофонт же обе­
щает Илионе восстановить разрушенную Трою и тем самым со­
действовать усилению врагов греков. Однако в. конце концов,
отвергнутый Илиоиой, Демофонт прислушивается к советам сво­
его военачальника Драмета быть верным интересам родины.
Таким образом, ломоносовская трагедия «показывает, что
объективными условиями жизни определяются сознание и
судьбы людей, при этом огромную роль играет политическая не­
обходимость» 10.
В трагедии Хераскова, наоборот, никакой «политической не­
обходимости» в действиях и поступках героев нет, все опреде­
ляется одной страстью — любовью, и сам конфликт поэтому но­
сит исключительно любовный характер. т1то же за этим стояло?
Чем было вызвано такое кардинальное смещение писательских
акцентов?
Трагедия Ломоносова была завершена в 1751 г. В России еще
была популярна концепция просвещенного абсолютизма. Провоз­
глашенный ранней просветительской мыслью Запада идеал про229

свешенного монархического правления в глазах современников
Петра I, казалось, был осуществлен в России. В личности Петра,
в размахе государственного строительства, которое он вел, и в
неустанных трудах о просвещении нации деятели русской
культуры данной эпохи видели прямое тому подтверждение. Ин­
тересы Отечества провозглашались Петром высшим долгом, ко­
торому должны подчиняться все личные интересы. Подобные
убеждения отразились и на проблематике русской классицисти­
ческой трагедии.
Точной даты написания Херасковым трагедии «Мартезия и
Фалестра» нет. Сам Херасков указывал 1765 год. Эту же дату
называет и Е. Болховитинов п . Таким образом, произведения
Ломоносова и Хераскова разделяет промежуток времени не
меньше 14 лет. Время не подтвердило надежду ранних просвети­
телей: ни один из правителей, сменивших друг друга на троне,
не был подобен Петру. Преемников Петра I мало волновали про­
блемы процветания Русского государства. Частью дворянства
овладели пессимистические настроения. Служение государству
уже не считалось единственной возможностью самоутверждения.
Усилению этих настроений способствовало обнародование Указа
о вольности дворянской в 1762 г. Этим законом был подорван
принцип всесословных государственных обязанностей. Высшими
сословиями овладела жажда роскоши, развлечений, это было
время резкого падения внутри этих сословий нравственности.
В 1760 г. Херасков становится организатором и руководите­
лем литературного журнала «Полезное увеселение». Группе мо­
лодых литераторов, которых объединил Херасков, была чужда
общественная активность Сумарокова, Ломоносова. Ими владеют
идеи личного совершенствования, дружеского братства. Это дает
основание полагать, что и для самого драматурга в то время на­
стоящую ценность представляло чувство, а не общественный
долг. Поэтому и главные герои его трагедии «Мартезия и Фа­
лестра» неоднократно возвещают о том, что взаимность, счастье
в любви им дороже царского трона.
Так в трагедии возникает сентиментальный мотив. Мартезия
говорит о том, что ради Аякса отказалась бы от царского сана
и была бы счастлива пасти с ним стада. Ей вторит Славен,
утверждая, что ему дороже венца «один царицып взгляд». Только
однажды во всей пьесе автор употребляет слово «долг». Марте­
зия признается, что она «долго страсть бесплодную питала и не­
чувствительна к другому долгу стала» 12. У Мартезии нет угры­
зений совести по поводу забытого общественного долга, это про­
сто констатация факта. Думается, что. здесь Херасков восполь­
зовался классицистским приемом аллюзии. Царица, чересчур
увлеченная любовной страстью в ущерб государственным делам,
не могла не вызывать у современников ассоциации с Екатери­
ной II, пришедшей к власти в 1762 г.
Весьма вероятно, что в отношениях Мартезии и Фалестры
можно усмотреть намек на отношения Екатерины II и княгини
230

Ё. Р. Дашковой. По некоторым сведениям (а именно по сведе­
ниям дочери Дашковой Анастасии Щербининой 1 3 ), муж Даш­
ковой и Екатерина II одно время были увлечены друг другом.
Недаром драматург вкладывает в уста Фалестры слова, звучащие
предостережением царице:
Внемли ты дружества, внемли разсудка глас:
Хотя жестокою любовью побежденна,
Не ради нежных дел, для царства ты рожденна;
Не жертвуй славой сей любовной суете,
И страсти отвергай на трона высоте...
Нас подданные ждут возвратно как богов;
Мы возхищенные их разумы обманем,
В любовных узах сих когда пред них предстанем;
Нам трудно мнения похвальные вперять,
Легко нам стыд нажить и славу потерять.
Что скажет Азия, что скажет вся вселенна,
Услыша о тебе, что ты страстна и иленна?
(201)

И хотя проблема долга монарха не является ключевой, опре­
деляющей содержание трагедии «Мартезия и Фалестра», все же
в этом монологе прорывается тот же учительный пафос, который
присутствовал в одах Сумарокова и Ломоносова.
В трагедии Ломоносова отражены многие явления жизни:
стихийные бедствия, война, политические интриги, борьба за
власть; разнообразные чувства: патриотизм, любовь, ненависть,
сострадание и т. д. Все это в трагедии представляет нечто еди­
ное — человеческую жизнь в ее различных проявлениях. Одной
из главных тем трагедии является война. Почти все действую­
щие лица (Демофонт, Илиона, Драмет, Мемиоп) высказывают
свое отношение к Троянской войне. Война эта изображается как
варварство. Трагедия создает впечатление постоянных опасно­
стей, подстерегающих каждого человека и государства в целом,
впечатление непрочности человеческого благополучия. Эта мысль
была характерна для трагедий классицистов.
Во всех этих тревожных настроениях Ломоносов отразил
международную обстановку 40-х — начала 50-х годов, которая
была очень напряженной.
Трагедия Хераскова написана в период, когда только что за­
кончилась Семилетняя война (1757—1762), а Россия уже нахо­
дилась в преддверии новой войны, русско-турецкой (1768—
1774). Однако эта довольно тревожная обстановка не нашла от­
клика в произведении Хераскова.
Аякс является победителем Трои, но в отличие от Демофонта
он нигде не рассказывает о сражениях, в которых ему приходи­
лось принимать участие, о гибели соратников, о страданиях по­
бежденных. Лишь однажды, в разговоре со Славеном, он упоми­
нает «омыты кровию Троянские луга» (102), по не выражает ни
сожаления, ни сострадания к жертвам войны. Здесь сказалось
231

стремление Хераскова отойти от событий современности, его ин­
тересует лишь внутренний мир Аякса.
Но если Ломоносов, пытаясь отойти от схематизма и однолинейности, стремится раскрыть различные чувства, обуревающие
Демофонта, то Херасков сосредоточил внимание на оттенках од­
ного чувства, любовной страсти, переяшваемой Аяксом. Ломоно­
совскому Демофонту присущи высокие порывы, сознание долга
к чести, храбрость и чувство гуманности. Он с состраданием ду­
мает о Филлиде, оставленной им, его любовь к Илионе возникла
из жалости к ней. И в то же время он способен на похищение
Полидора, брата Илионы, хотя знает, что этот жестокий посту­
пок причинит ей новые страдания. Но долг перед родиной тре­
бует от него этого. Ломоносов не боится показать и непривле­
кательные черты героя. Противоречия в характере Демофонта
придают жизненность образу.
Аякс же занят только собой, своим чувством к Фалестре,
до других ему нет дела:
Забыл отечество, все в мире ненавижу,
Заочно и во сне тебя едину вижу.
И славу, и престол считаю суетой;
Наполнен весь мой ум твоею красотой...
(191)

Ради своей «любезной» Аякс способен на коварство: он соби­
рается похитить Фалестру и рассказывает о своем намерении
Славену. Когда Славен пытается предупредить Фалестру, Аякс
лжет, что уже отказался от этого замысла. Аяксу не жаль Мартезии, хотя на словах он покидает ее, «терзаясь и стеия»,
на самом же деле не сострадая ей. Об этом говорят реплики са­
мой Мартезии. На это же указывает и Херасков в ремарке: «Аякс
выходит с холодным видом» (220). Исследователи уже отмечали,
что Херасков в трагедии «Мартезия и Фалестра» усиливает смыс­
ловую нагрузку ремарок, часто обозначая именно в них истин­
ное психологическое состояние героя 14.
Несходны образы и двух правительниц: фракийской и ама­
зонской. В образе Филлиды отражены некоторые черты новой
женщины — современницы Ломоносова. Россия той эпохи уже
знала тип энергичной, смелой деятельницы, разбирающейся в
политической обстановке и способной вмешиваться в политиче­
скую жизнь. Филлида понимает, что народ недоволен суровым
правлением Полимиестора, и готова организовать заговор против
него. Херасков же ничего не говорит о том, как Мартезия управ­
ляет страной, как живется народу. Сама Мартезия не вспоми­
нает о своих обязанностях, ничто ее не интересует, лишь бы
вернуть привязанность Аякса: «На свете без тебя не надобна мне
слава, // Ни скипетр, ни престол, ни щастье, ни держава» (217).
Филлида умна и проницательна: она быстро угадывает наме­
рение Демофонта оставить ее. Не верит она и в любовь к ней
Полимиестора. Мартезия также довольно быстро догадывается
232

об измене Аякса, но вначале не хочет слышать правды, стра­
шась ее.
Филлиде свойственно чувство достоинства. Обладая сильной
полей, она приказывает себе забыть Демофоыта: «Неблагодарного
забудь, забудь льстеца». Мартезия же наоборот стремится раз­
жалобить Аякса своими страданиями, заставить его раскаяться
н измене. Она умоляет его вернуться к ней:
Внемли мой тяжкий стон, внемли мое рыданье,
Приметь смущенный вид и бледность и страданье.
Волнуется мой дух, кипит вся кровь моя,
Взгляни ты на меня, и зри, как мучусь я.
(219)

При изображении Филлиды, как и при изображении Демофонта, Ломоносов пытается отойти от однолинейности, наделяя
свою героиню рядом отрицательных черт. Филлида искусно лице­
мерит с Полимнестором: замышляя против него заговор, она на­
зывает его в то же время при встречах вторым отцом. Она на­
ходится во власти безудержной ревности. Месть ее страшна.
Вообще она человек действия: она быстро решает, как поступить
в той или иной ситуации, а решив, не отступает от своего.
Мартезия же слаба и нерешительна, долго колеблется, преж­
де чем прийти к какому-либо решению. В порыве гнева она хо­
чет заколоть Фалестру, но потом прощает сестру и Аякса и раз­
решает им уехать.
Непохожи и образы других героинь этих трагедий. Троянка
Илиона лишена родины, царства, близких. Любимый человек
предал ее. Обстоятельства жизни сделали ее злой и мстительной.
Необходимость спасти брата от гибели заставляет ее лгать. Она
полна решимости мстить обидчикам. Для Фалестры характерна
повышенная чувствительность и нерешительность, что и для
Мартезии, к тому же она испытывает чувство вины перед сест­
рой. Фалестра и глубоко сострадает сестре, теряющей возлюблен­
ного, и ропщет на судьбу, повелевающую ей отказаться от лю­
бимого, и боится гнева богов. В основе ее переживаний — борьба
чувства любви и дружбы. Сентиментальная направленность тра­
гедии выразилась, в частности, именно в этом — в воспевании
дружбы, и само это слово повторяется Херасковым множество
раз.
Герои, действия которых, собственно, и приводят к трагиче­
ской развязке, это Полимиестор и Славен. В Полимнесторе Ло­
моносов изобразил прежде всего правителя. Возможно, опасаясь
навлечь на себя недовольство Елизаветы, Ломоносов при этом
многого недоговаривает. Его Полимнестор, с одной стороны,
храбрый и опытный полководец, с другой — хитрый и лживый
правитель. Из мимоходом брошенных реплик Филлиды видно,
что он был для своих подданных тираном. Мемнон и Драмет
отзываются о нем отрицательно.
Изображая Полимыестора таким, Ломоносов, сторонник про233

свешенного абсолютизма, давал понять, что правитель, нарушаю­
щий им же самим изданные законы, отталкивает от себя под­
данных и что стремление последних освободиться от его власти
вполне закономерно. Эту же мысль Ломоносов, как известно,
проводит и в своей оде на день восшествия на престол императ­
рицы Екатерины П.
Славен являет собой полную противоположность Полимнестору. Он чрезвычайно добродетелей. В отличие от Аякса он не мо­
жет совершить бесчестный поступок, даже ради любви. Он счи­
тает своим долгом предупредить Фалестру о том, что Аякс хо­
чет ее похитить, и посылает вслед за ними на берег моря воинов,
чтобы отбить ее в случае нападения, хотя отъезд Аякса и Фалестры выгоден ему и мог бы способствовать сближению Мартезии
со Славеном. Однако добродетельный по своему внутреннему
порыву поступок Славена приводит к гибели не только Аякса и
Фалестры, но и Мартезии. Трагической гибелью героев, особенно
невинной Мартезии, Херасков показывает, к каким неожиданным
последствиям приводит людей их добродетель, чем порою окан­
чиваются их высоконравственные поступки. Мысль далеко не
новая. О том, что дорога в ад вымощена благими намерениями,
говорил еще Данте в своей «Божественной комедии». И вот те­
перь Мартезия, склонившись над телами сестры и Аякса, бро­
сает упрек Славену: «Ты наших горестей, ты наших бед содетель, // Твоя язвительна нам стала добродетель» (262).
Вызванные к жизни новым временем конфликты и характе­
ры трагедии Хераскова служат иным целям, решают иные за­
дачи, нежели те, во имя которых создавал свою трагедию
Ломоносов. Прошло совсем немного лет, чуть более десяти,
а какие существенные качественные изменения произошли в оте­
чественном драматургическом мышлении. Сменились не только
писательские акценты, но и сами герои, волнующие их проблемы,
настроения, страсти, что особенно хорошо видно па произведе­
ниях со схожей фабулой, сюжетными поворотами и коллизиями,
какими являются «Демофонт» и «Мартезия и Фалестра».
Художественная мысль не CTOPIT на месте. Она движется,
ищет. «Демофонт» Ломоносова и «Мартезия и Фалестра» Хера­
скова — уже разные ступени в развитии русской драматургии
XVIII в. И это четко прослеживается при сопоставительном
анализе конфликтов и характеров данных трагедий, в чем мы и
убедились.
1
2

Драматический словарь. М., 1787. С. 44—45.
Западов А. Отец русской поэзии: О творчестве М. В. Ломоносова. М.т
1961.3 С. 217.
Овидий Публий Назон. Две Ироиды, или Два письма древних проинь.
СПб., 1774. С. 13.
4
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л.. 1959. Т. 8. С. 992—993.
5
См.: Там же. С. 992.
6
Ломоносов М. В. Трагедия «Демофонт». СПб.. 1752. С. 35. Далее ссылки
на это изд. в тексте с указанием страниц.
7
Западов А. Отец русской поэзии. С. 220.

234

5
9

Там же. С. 216.
Впервые на сюжетную схожесть этих трагедий обратила внимание
Л. М. Пастушенко в своей диссертации. См.: Пастушенко Л. М. Драматур­
гия М. М. Хераскова: Автореф. дис. канд. филол. наук. Л., 1974. С. 9. Иссле­
дователи также обращали внимание на сюжетные переклички с «Демофонтом» трагедии «Агриопа» В. И. Майкова. См.: История русской драматур­
гии: XVII — первая половина XIX в. Л., 1982. С. 84.
10
Касаткина Е. А. Трагедия М. В. Ломоносова «Демофонт» // XVIII век.
Сб. 3.11 М.; Л., 1958. С. 102.
Болхивитинов Е. Словарь русских светских писателей. М.. 1845. Т. 2.
С. 237.
12
Творения М. Хераскова, вновь исправленныя и дополненныя. М., 1798.
Ч. 4.13С. 260. Далее ссылки на это изд. в тексте с указанием страниц.
См.: Гиллелъсон М. И. Пушкин и «Записки» Дашковой // Прометей.
М, 1974. Т. 10. С. 141.
14
См.: Пастушенко Л. М. Драматургия М. М. Хераскова: Автореф. дис.
канд. филол. наук. Л., 1974. С. 71.

Ю. В. Стенник
ЛОМОНОСОВ И ДЕРЖАВИН
Формирование поэтического миросозерцания Г. Р. Державина
и обретение им творческой зрелости приходятся на тот период,
когда М. В. Ломоносова уже не было в живых. Отсутствие лич­
ных творческих контактов между двумя поэтами снимает, есте­
ственно, вопрос об анализе их взаимовлияния, выдвигая на пер­
вый план проблему соотношения двух поэтических систем,
которые, при всем своеобразии основополагающего пафоса худо­
жественных устремлений каждого из поэтов, сохраняют относи­
тельную родственность и оказываются связанными узами преем­
ственности поэтических традиций. Такая связь, обусловленная
прежде всего историческими причинами, носит в данном случав
однонаправленный характер. Ломоносов в этой цепи преемствен­
ных связей выступает основоположником традиций, Державин —
их продолжателем, сумевшим в то же время найти свой собствен­
ный путь в поэзии через преодоление и дальнейшее углубление
этих традиций.
По масштабности своего вклада в развитие русской поэзии
XVIII в. Ломоносов и Державин равновелики. Каждый настолько
чутко улавливал эстетические потребности своего времени и на­
столько полно воплотил продиктованное этими потребностями со­
держание, что по праву составляет этапное явление в эволюции
поэтической мысли XVIII в. И в то же время историческое зна­
чение как одного, так и другого поэта полнее уясняется при вза­
имной соотнесенности сделанного каждым из них. Не случайно
Белинский, оценивая роль Державина в истории национальной
литературы, неизменно ссылается на Ломоносова и сопоставляет
235

двух поэтов. «Подражатель Ломоносова, смиренно благоговевший
даже перед Херасковым и Петровым, Державин если не был са­
мобытным русским поэтом, то уже не был и только ритором...
кроме огромной разницы в поэтическом гении, Державин уже
имел перед Ломоносовым и большое преимущество и со стороны
содержания для своей поэзии, хотя он был человеком без обра­
зования, не только без учености. Поэтому поэзия Державина да­
леко разнообразнее, живее, человечнее со стороны содержания,
нежели поэзия Ломоносова» 4 . Так пишет Белинский в статье
«Взгляд на русскую литературу 1846 года». При известной отно­
сительности конечных оценок Белинским пафоса ломоносовской
поэзии в целом связь между творчеством обоих поэтов и причи­
ны их различия намечены правильно. Такой же подход к державинской поэзии наблюдается и в других статьях критика, где
идет речь об этом поэте.
Подобно Ломоносову, Державин, с его пылким темпераментом
и огромным поэтическим талантом, был по складу своего творче­
ского мышления новатором. Мы еще остановимся ниже па харак­
теристике того нового, что было внесено Державиным в понима­
ние специфики одического жанра, и на его представлениях о
месте поэта в обществе. Пока же заметим, что новаторство любо­
го поэта становится зримым и самодостаточным для исследова­
ния, когда мы ясно представляем себе уровень преодоленного
поэтом эстетического опыта предшественников. Таким опытом, оп­
ределившим первые шаги Державина по пути овладения поэти­
ческим мастерством, были для него уроки Ломоносова, чего, кста­
ти, Державин никогда не находил нужным скрывать. «Правила
поэзии почерпал из соч. г. Тредиаковского, а в выражении и шти­
ле старался подражать г. Ломоносову, но, не имея такого талан­
ту, как он, в том не успел» 2,— будет вспоминать сам Державин
в ранней редакции своих автобиографических «Записок» от
1805 г.
Ломоносов не только помог Державину осознать свое призва­
ние как поэта. На протяжении всей жизни Державина он сохра­
нял в его глазах непререкаемый авторитет как своеобразный
предтеча всех русских поэтов, создавший устойчивую традицию
в жанре похвальной оды и утвердивший своими громозвучными
стихами представление об общественной важности поэтического
искусства. Выполнение высокой миссии певца обновленной рус­
ской государственности и ее величия сочеталось в поэзии Ломо­
носова с особой, присущей ему гражданственностью творческой
позиции. В этом Державин ощущал себя прямым преемником
Ломоносова. Я напомню эпизод, связанный с отношением Дер­
жавина к собственному переложению 81-го псалма, публикуемо­
му в его сочинениях как ода «Властителям и судьям» (1780).
Содержание стихотворения наполнено резкими инвективами про­
тив неправедных венценосцев и погрязших в корыстолюбии
сильных мира. Державин включил его в состав рукописного со­
брания своих сочинений, поднесенного им в 1795 г. Екатерине П.
236

В обстановке политических событий, связанных с французской
буржуазной революцией 1789 г. и последовавшей за нею казнью
Людовика XVI, в придворных кругах Петербурга ода Державина
вызвала опасения и пересуды. В авторе увидели распространите­
ля якобинских идей, и это мнение сумели внушить императрице.
В оправдание чистоты своих помыслов Державин сочиняет эссе
«Анекдот» и рассылает его друзьям и некоторым вельможам.
В нем он напомнил легендарный случай, связанный с именем
Алексапдра Македонского, который якобы доверился врачу во­
преки клевете и злокозненным интригам своих придворных. В па­
раллель к этому историческому анекдоту Державин объяснил
свое намерение в сочинении им названного стихотворения, со­
славшись при этом на пример Ломоносова и беря тем самым его
в свои союзники. «Подобно, ежели бы спросили меня,—писал
Державин,— с каким намерением преложил я псалом 81? я бы
ответствовал: не с иным каким, а точно с тем же, как и г. Ломо­
носов — следующий:
Хвалу всевышнему владыке
Потщися, дух мой, возсылать;
Я буду петь в гремящем лике
О нем. пока могу дыхать.
Никто не уповай вовеки
На сильну власть князей земных:
Их те ж родили человеки,
И нет спасения от них.
Когда с душою разлучатся
И тленна плоть их в прах падет,
Высоки мысли сокрушатся
И гордость их и власть минет.
Словом, наше намерение было с ним одно и то же» (1, 114—
115). Державин приводит первые строфы ломоносовского «Преложения псалма 145», содержание которого перекликается с со­
держанием его оды «Властителям и судьям». Как видим, в глав­
ном, в признании высокой ответственности поэта — глашатая
истины, наставника монархов и обличителя сильных мира, Дер­
жавин осознавал себя продолжателем Ломоносова. И одновремен­
но с этим Ломоносов остается для Державина носителем тех,
отошедших в прошлое художественных представлений и норм,
преодоление которых определяло путь его поэтического самоут­
верждения в зрелый период творчества. В этом отношении харак­
терно его другое признание, сделанное в письме к княгине
Е. Р. Дашковой от 1.6 ноября 1786 г., где в отьет на похвалы,
исходившие от Дашковой, сравнившей поэта с Ломоносовым,
Державин замечал: «Хотя я никогда столь самолюбиво о себе не
помышляю, чтоб не токмо мог превзойти, но и сравняться с по­
койным Мих. В а с ; однако же, это правда, для меня весьма уди­
вительно, что многие наши братья, принимаясь за стихи, а особ237

ливо в похвалу божественной Фелице, так холодно и сухо изъ­
ясняются, что будто они совсем не чувствуют того, что пишут,
и будто к прославлению великих дел ея надобны вымыслы, а не
голая одна истина... если б я иногда мог и сравниться покойному;
но только разве не иначе как тем, что ему надобно было прибе­
гать к великолепным всегда небылицам и к постороннему укра­
шению, а мне к одной натуре... Я чрез сие разумею то, что он
был в необходимости героиню свою прославлять чрез героя, ро­
дителя ея, а мне или нам к нашей героине не надобно присово­
куплять ни богов, ни славных предков, но указать только на одне дела ея... Я сие мнение подтвержу доказательством. Славный
наш поэт в одной своей надписи, да и везде почти подобно ни­
жеследующему изъяснялся:
Герой тебя родил, носила героиня.
Какой быть должен плод? Не иной, как богиня 3.
Нам же довольно просто говорить, что она
Проступки правит снисхожденьем;
Как волк овец людей не давит 4,—
великодушно прощает врагов своих и т. п., т. е. что мы можем
хвалить вещь самою вещью, а не посторонними и чуждыми ей
украшениями... я нелицемерно почитаю память Мих. В а с , и бла­
годаря Вам за сделанную мне честь нимало не надеюсь уподо­
биться ему моими слабыми способностями» (5, 630—631).
Мы привели этот довольно пространный отрывок для того,
чтобы показать, что певец Фелицы в пору достижения творческой
зрелости осознанно противопоставлял свою поэтическую систему
ломоносовской. Отдавая должное уважение своему знаменитому
предшественнику, Державин как поэт не считает для себя прием­
лемым прибегать в стихах к «великолепным небылицам» и к
«постороннему украшению», отстаивая право истинности выра­
жения чувств, чтобы изображаемая вещь или прославляемая
личность говорили сами за себя — своим обликом или своими по­
ступками. Это переосмысление законов панегирического жанра
носило, несомненно, новаторский характер. И приведенные при­
меры свидетельствуют, что, искренне преклоняясь перед гением
Ломоносова, Державин отчетливо осознавал значение своего нова­
торства, недвусмысленно противопоставляя себя многочисленным
подражателям и эпигонам великого поэта.
В раскрытии сложной диалектики преемственных связей, оп­
ределявших отношение Державина к Ломоносову на разных эта­
пах его творческого пути, мы и видим цель настоящей статьи.
Большинство высказываний Державина о Ломоносове относит­
ся к последнему периоду его жизни, времени своеобразного под­
ведения итогов. Общепризнанный глава русских поэтов, Державин
не перестает на склоне лет помнить о том, чем он был обязан
Ломоносову как своему первому учителю в стихотворстве. Так,
238

в письме к графу Д. И. Хвостову от 16 мая 1805 г., благодаря
за присланные ему стихи «Надпись к портрету Державина»,
опубликованные в журнале «Друг просвещения» (1805, ч. V),
стареющий поэт, смущенный неумеренностью похвал в свой адрес
(в «Надписи» все существовавшее в русской поэзии до Держави­
на объявлялось «покрытым мраком»), заметрш: «Я сие по истине
не заслуживаю; ибо что же останется для почтеннейших стари­
ков наших, Ломоносова, Хераскова и прочих моих учителей...»
(6, 168). Примечательно, что, называя Ломоносова в числе своих
первых учителей, Державин тут же упоминает Хераскова, поэта,
не принадлежавшего к представителям ломоносовской школы в
поэзии. Мы увидим, как своеобразно будут преломляться в поэ­
зии Державина традиции каждого из поэтов.
Свидетельства жизненности для Державина ломоносовских
традиций многообразны. Он не раз использует стихи из од Ломо­
носова в качестве эпиграфов к своим произведениям. Напомним
хотя бы, что знаменитая ода Державина «На взятие Измаила»
(1791) предварялась ломоносовскими стихами из «Оды торжест­
венной... императрице Екатерине Алексеевне» (1762):
О коль монарх благополучен,
Кто знает Россами владеть!
Он будет в свете славой звучен
И всех сердца в руке иметь.
(X,

780)

Аналогичным образом эпиграфом из оды Ломоносова 1739 г.
«На взятие Хотина» сопровождалось издание стихотворения Дер­
жавина «На переход Альпийских гор» (1799).
Неоднократно упоминает Державин имя Ломоносова в своих
стихотворениях, а также в объяснительных «Примечаниях» к
ним. Приведу, например, объяснение стиха «В ея прекрасной Ко­
лоннаде» из комментариев к стихотворению «Мой истукан»
(1794), посвященному проблеме поэтического бессмертия автора:
«В Царском Селе была колоннада, уставленная полкумирами или
бюстами славных мужей, между коими был и Ломоносов; то и
автор (т. е. Державин.— Ю. С.) со временем думал иметь на то
право» (3, 648). Речь идет о знаменитой Камероновой галерее,
уставленной бюстами выдающихся мыслителей, поэтов и госу­
дарственных деятелей прошлого. Но показательно выделение
Державиным в их ряду Ломоносова как своего предшественника.
Преклонение перед авторитетом Ломоносова особенно отчетли­
во ощущается в творчестве молодого Державина. Среди его ран­
них произведений, не публиковавшихся при жизни, сохранилась
эпиграмма «Вывеска», относящаяся к 1768 г.:
Терентий здесь живет Облаевич Цербер,
Который обругал подьячих выше мер,
Кощунствовать своим Опекуном стремился.
Отважился, дерзнул, зевнул и подавился:
239

Хулил он, наконец, дела почтенна мужа,
Чтоб сей из моря стал ему подобна лужа.
(3,

247—249)

Эпиграмма направлена против поэта А. П. Сумарокова. Подроб­
ное ее комментирование не может входить в задачу нашей
статьи, но один момент важно отметить. Сочинение эго1граммы
явилось своеобразным ответом на сатирическую эпитафию самого
Сумарокова «Надгробие», в которой едко высмеивался Ломоносов
с его незавершенной героической поэмой «Петр Великий».
Текст этой сумароковской эпиграммы был широко известен в
поэтических кругах Петербурга тех лет:
Под камнем сим лежит Фирс Фирсович Гомер,
Который, вознесясь ученьем выше мер,
Великого воспеть монарха устремился,
Отважился, дерзнул, запел и осрамился:
Дела он обещал воспеть велика мужа,
Он к морю вел чтеца, и вылилася лужа.
Каждому было ясно, кто подразумевался в этой эпитафии под
Гомером, но бестактная выходка Сумарокова против недавно
скончавшегося Ломоносова не нашла одобрения у Державина.
Он выступил в защиту Ломоносова. В рукописи Державин поме­
стил оба текста рядом — свою эпиграмму и эпитафию Сумароко­
ва, сопроводив их следующим примечанием: «„Надгробие" сочине­
но, сколько известно, от зависти к славе г. Ломоносова, а „Вы­
веска14 тогда же в защищенье оного» (3, 247).
Приведенный факт примечателен в том отношении, что Су­
мароков пытался подвергнуть осмеянию авторитет Ломоносова
именно как автора поэмы, посвященной Петру I. Потому выступ­
ление молодого Державина в защиту Ломоносова было одновре­
менно и выражением признания его роли в создании традиции
воспевания Петра I как великого преобразователя России в рус­
ской поэзии XVIII в. Влияние этой традиции ощутимо и в твор­
честве самого Державина и в ранний период, и в пору зрелости.
Нескрываемая ориентация на Ломоносова видна в двух ранних
произведениях Державина, посвященных Петру I, его «застоль­
ных песнях» (1776), особенно первой, которая так и называется
«Петру Великому». Концепция монарха — работника на троне,
выведшего страну из мрака невежества и собственным примером
подававшего своим подданным образцы неустанного служения на
благо Отечества, эта концепция, целиком воспринятая Держави­
ным от Ломоносова, составляет основу осмысления личности
Петра I в указанных «застольных песнях»:
Ко скипетру рожденны руки
На труд несродный простирал.
Звучат поднесь по свету звуки,
Как он секирой ударял.

240

Лучи величества скрывая,
Простым он воином служил,
Вождей искусству научая
Он сам полки на брань водил.
Владыка будучи полсвета,
Герой в полях и на морях,
Не презирал давать отчета
Своим рабам в своих делах.
(1, 32—33)

Достаточно привести стихи Ломоносова из его «Надписи к ста­
туе Петра Великого» (1750):
Рожденны к скипетру простер в работу руки...
Последний принял чин и царствуя служил...
(VIII, 284)

или отрывок из поэмы «Петр Великий» (1860):
Да на его пример и на дела велики
Смотря весь смертных род, смотря земны владыки,
Познают, что Монарх и что отец прямой,
Строитель, плаватель, в полях, в морях Герой,
(VIII, 699)

чтобы убедиться, что, описывая деяния великого реформатора,
Державин почти буквально повторяет ломоносовские выражения,
сохраняя пафос возвеличения просветительских заслуг Петра.
Само поэтическое воплощение концепции, объясняющей роль
Петра I в русской истории, осмысляемой с позиций некоего про­
явления воли божественного провидения, и отсюда уподобления
Петра божеству, столь часто встречающееся в одах и панегири­
ках Ломоносова, также оказывается использовано Державиным:
Поднесь вселенну изумляет
Величие его чудес;
Премудрых ум не постигает.
Не бог ли в нем сходил с небес? 5
(1, 84)

Эта восходящая к Ломоносову концепция сохранится в творчест­
ве Державина и позже, когда в программном стихотворении его
«Вельможа» (1794) поэт противопоставит образ неутомимого
Петра, не гнушавшегося черной работы, изнеженным царедвор­
цам:
Оставя скипетр, трон, чертог,
Быв странником, в пыли и в поте,
Великий Петр, как некий бог,
Блистал величеством в работе.
(1, 628)

Последовательность, с какой Державин следует урокам Ломо­
носова в разработке данной темы, свидетельствует об устойчиво­

го

•сти и плодотворности влияния традиций ломоносовской поэзии па
формирование поэтической системы Державина. Но особенно на­
глядно это влияние проявлялось в ранний период его деятельно­
сти в жанре торжественной оды. Опыты Державина в этом жан­
ре пестрят многочисленными реминисценциями и цитатами од
Ломоносова, перекличкой мотивов, а то и просто прямыми за­
имствованиями отдельных выражений, образных сравнений, ри­
торических и стилистических приемов.
Услышьте, все земны владыки
И все державные главы!
Еще совсем вы не велики,
Коль бед не претерпели вы! —
(3, 293)

восклицает Державин в одном из своих ранних произведений
«Оде на великость», повторяя фактически начало 17-й строфы из
упоминавшейся нами уже известной ломоносовской «Оды... импе­
ратрице Екатерине Алексеевне» (1762):
Услышьте, Судии земные
И все державные главы;
Законы нарушать святые
От буйности блюдитесь вы.
(VIII, 778)

Не только лексико-иптонационная, но и смысловая перекличка
стихов Державина с приведенным местом из оды Ломоносова не­
сомненна. Еще более наглядно зависимость молодого Державина
от уроков своего великого предшественника проявляется в «Оде
Екатерине II» (1767), написанной под неоспоримым влиянием
Ломоносова:
Твою к нам милость, мать народа,
Мне всю удобно ль исчислять?
Произвела тебя природа,
Чтоб всю вселеныу удивлять!
Младенцам жизни ты спасаешь.
Законы старым пишешь ты,
Науки в юных расширяешь,
Селишь обширны пустоты.
О, коль пространно всюду иоле
Твоих, богиня, хвальных дел!
Вникаю тем, чем зрю их.боле,
Не может мысль вместить в предел!
(3, 244—245)

Эти стихи словно сотканы из воспринятых у Ломоносова ритори­
ческих формул и поэтических выражений. Напомню хотя бы не­
сколько мест:
242

Единым гласом все взываем
Что Ты — Защитница и Мать,
Твои доброты исчисляем,
Но всех ие можем описать.
(VIII,

220)

Широкое открыто поле,
Где Музам путь свой простирать!
Твоей великодушной воле
Что можем за сие воздать?
(VIII,

204)

Наконец, перешедшее из этой же оды Ломоносова, хотя и пере­
фразированное, оформление мысли о заслугах монархини в деле
«расширения наук» («Здесь в мире расширять науки//Изволила
Елисавет»). Использование еще одной реминисценции из послед­
него отмеченного фрагмента указанной оды Ломоносова наблю­
дается в другом произведении молодого Державина, его оде «На
бракосочетание великого князя Павла Петровича с Натальей
Алексеевной» (1773):
Молчите, страшны Норда громы,
И свет престаньте потрясать;
Пускай останутся Содомы
Еще день року ожидать.
(3,

264—265)

Широкоизвестные стихи из знаменитой оды Ломоносова 1747 г.,
прославлявшей «тишину», призванные служить риторическим
приступом к воспеванию распространения в России наук («Мол­
чите, пламенные звуки / / И колебать престаньте свет»), превра­
тились под пером молодого Державина в расхожий, не лишенный
пошлой выспренности штамп 6 .
Для поэтической практики XVIII в. подобное проявление пре­
емственных связей было закономерным. На Ломоносова в той или
иной степени ориентировались почти все русские поэты второй
половины XVIII в., обращавшиеся к одической поэзии. В этом
жанре его авторитет был вообще непререкаем. И тот повышен­
ный интерес, какой испытывал начинающий Державин к творче­
ству Ломоносова, не был исключением из правила, но обусловли­
вался исторически. Особенности формирования отечественной
поэзии в первой половине столетия и выдающаяся роль, принад­
лежавшая в этом процессе Ломоносову, сделали его стихи по­
стоянной живой традицией для нескольких поколений русских
поэтов. Школу Ломоносова проходит и молодой Державин.
С годами, по мере мужания поэтического таланта Держави­
на, его отношение к наследию Ломоносова будет приобретать ха­
рактер осознанного использования традиций своего великого
предшественника. Державин не только включает поэзию Ломо­
носова в контекст своих новаторских поисков. Он принимает его
243

наследие как законное достояние и возвращает преобразованным,
обогащенным, отвечающим новым духовным потребностям и об­
щему тонусу культурно-идеологической ситуации 1780—1790-х
годов.
В подготовленных в 1805 г. «Примечаниях» на собственные
сочинения, комментируя стихотворный парафразис «Величество
божие, псалом 103», Державин так объяснил обстоятельства сво­
его обращения и переложению этого псалма: «Он преложен ав­
тором в стихи по случаю тому, что покойным Мих. Вас. Ломоно­
совым оставлен он неоконченным, то хотел в нем испытать свои
силы» 7 . Ломоносов действительно обращался к тексту 103-го
псалма, переложив стихами в 1749 г. только 16 строф из него.
Державин переложил этот обширный псалом целиком в 1789 г.,
следуя при этом своеобразно традиции Ломоносова. И в выборе
текста, и в самом обращении именно к этому псалму Державин
искал своеобразную нравственную опору в преодолении тех жиз­
ненных испытаний, которые ему пришлось вынести, поскольку
как раз в это время он имел крупные служебные неприятности
после своего неудавшегося губернаторства в Тамбове в 1787—
1788 гг. В то же время в короткой справке, в которой Державин
изложил обстоятельства создания этого парафразиса, было нечто
символическое. Беря на себя смелость завершить то, что у его
великого предшественника осталось неоконченным, Державин
как бы выступил преемником Ломоносова, продолжателем его
начинании. В исторической перспективе поступательного разви­
тия русской поэзии XVIII в. дело обстояло именно так. Показа­
тельно свидетельство А. И. Тургенева из письма к Державину
от 11 апреля 1811 г. Обсуждая с ним проект задуманной
В. А. Жуковским поэтической антологии «Собрание русских сти­
хотворений», Тургенев ссылается на высказанное самим Держа­
виным мнение о том, что «место его в русской литературе давно
назначено между Ломоносовым и Дмитриевым...» (6, 211).
В 1795 г. Державин напишет короткую эпитафию «Надгробие
Шелехову», на смерть человека, которого он лично знал:
Колумб здесь росский (здесь и далее курсив мой.— Ю. С.)
погребен,
Преплыл моря, открыл страны безвестны.
Но зря, что все па свете тлен,
Направил паруса во океан небесный.
(1, 776 — 777)

Сама поэтическая формула «Колумб росский» (или «россий­
ский»), как уже отмечал Я. Грот (см.:* 1, 776), восходит к Ломо­
носову п трижды используется в его произведениях (в «Оде на
день восшествия на престол Елисаветы Петровны 1747 года»:
«Колумб Российский через воды 1 //Спешит к неведомы народы»;
в «Оде на день восшествия на престол Елисаветы Петровны
1752 года»: «Я вижу умными очами 1 //Колумб Российский между
льдами'//Спешит и презирает рок»; и наконец, в поэме «Петр Ве2U

ликий» (1761): «Колумбы Росские, презрев угрюмый рок,//
Меж льдами новый путь откроют на восток»). Но то, что у Ло­
моносова предстает обращенным в будущее и потому носит обоб­
щающий характер, в стихах Державина используется как метафо­
ра для оценки деяний реально существовавшего человека. Пред­
приимчивый и отважный мореплаватель-купец Г. И. Шелехов
(1747—1795), снарядив при содействии купца М. С. Голикова
экспедицию, совершил путешествие по северным морям, открыл
новые острова у побережья Восточно-Сибирского моря, как бы
выполнив этим заветы Ломоносова. Если Ломоносов в своих одах
намечал программу, то Державин становится свидетелем того,
как гениальные предвидения его предшественника превращались
в реальность. Ломоносовская поэтическая формула не просто
механически перешла в его стихи. Согласно указанию Я. Грота,
Державин, кстати, в принадлежавшем ему экземпляре сочипе•ний Ломоносова выправил стих из оды 1747 г., вставив в него
фамилию русского мореходца («Колумб наш — Шелехов чрез
воды...»); а напротив приведенных нами выше стихов из оды
1752 г., где упоминался «Колумб российский между льдами», за­
метил: «Пророчество сбылось чрез Шелехова» (1, 776). Подоб­
ные примеры использования Державиным приемов и выражений,
заимствованных у Ломоносова, встречаются в его произведениях
неоднократно 8 . Я уже ссылался на ломоносовские эпиграфы в
панегирических военных одах Державина. Но можно привести
и другие примеры опоры Державина на традиции Ломоносова в
решении им батальной темы.
Мужайтесь, росски Ахиллесы,
Богини северной сыны!
Хотя вы в Стикс не погружались,
Но вы бессмертны по делам,—
(1,

227)

восклицает поэт в стихотворении «Осень во время осады Очако­
ва» (1788), вновь используя ломоносовскую формулу и повторяя
выражение, примененное в оде Ломоносова «На день тезоиме­
нитства Его ими. высочества государя великого князя Петра Феодоровича 1743 года»:
Под инну Трою вновь подступит
Российский храбрый Ахиллес...
(VIII, 106)

Утверждая возросшую политическую мощь России как результат
ее военных успехов, Ломоносов обращает постоянно свою поэти­
ческую мысль к будущим временам, прозревая ее новые неиз­
бежные победы. В этом смысл обобщающего уподобления рус­
ских Ахиллам. И Державин словно принимает эстафету из рук
Ломоносова, используя найденный им поэтический образ, хотя
и включает его в новый художественно-смысловой контекст. Он
не столько прогнозирует, сколько утверждает свершение истори245

ческих предначертаний. То, что для Ломоносова олицетворялось
в славных победах Петра I над шведами, в успехах в Семилетней
войне с Пруссией, то во времена Державина было закреплено
блестящими победами П. А. Румянцева и А. В. Суворова над
турками. Певцом этих побед Державин и выступает в своих наи­
более известных военных одах.
Исследователи обычно, говоря о начальных этапах творческо­
го пути Деря^авина, при уяснении момента, когда им было осо­
знано свое истинное призвание, чаще всего приводят свидетель­
ство, содержавшееся в ранней редакции его автобиографических
«Записок» 1805 г., в которых сам поэт, вспоминая о своих первых
стихотворческих опытах, связывает их с ученическим подража­
нием Ломоносову. Приведем это место из «Записок». Рассказ в
них ведется от третьего лица. «Он (Державин.— Ю. С.) хотел
подражать г. Ломоносову, но как талант сего автора не был с
ним внушаем одинаковым гением, то, хотев парить, не мог вы­
держивать постоянно красивым набором слов свойственного един­
ственно российскому Пинддру велелепия и пышности. А для
того с 1779 года избрал он совсем особый путь, будучи предво­
дим наставлениями г. Баттё и советами друзей своих: Н. А. Льво­
ва, В. В. Капниста и И. И. Хемницера, подражая наиболее Го­
рацию» (6, 443).
Это свидетельство имеет особую ценность по целому ряду
причин. Во-первых, здесь четко обозначен самим Державиным
тот рубеж, от которого ведет он отсчет времени обретения соб­
ственной поэтической независимости. Таким рубежом назван
1779 г. Почти все, что писалось до этого года в жанре оды, несет
на себе следы сознательного подражания «российскому Пиндару», и это признает сам Державин. Во-вторых, столь же опре­
деленно названы теоретики и авторы, наставлениям и советам
которых Державин считал себя обязанным в избрании нового
пути в поэзии и осознании своей индивидуальности. Это и идеи
трактата Ш. Баттё «Курс изящной словесности, или Принципы
литературы», с его теорией подражания изящной природе и уста­
новкой сочетать в поэзии приятное удовольствие с моральным по­
учением. И что еще важнее, это общение с кругом поэтических
единомышленников, группировавшихся вокруг всесторонне об­
разованного, талантливого поэта-эрудита, музыканта и архитекто­
ра П. А. Львова, к практическим советам которого Державин не
раз прислушивался. В группу входили также И. И. Хемницер,
В. В. Капнист, А. С. Хвостов. Культ естественности выражения
чувства, ориентация на богатства народнопоэтических форм сло­
воупотребления, отсутствие приверженности к жанровым кано­
нам отражали основные направления исканий львовского круж­
ка. И все это было воспринято Державиным. Объективно в
творчестве поэтов, группировавшихся вокруг Львова, формирова­
лись предпосылки сентименталистской и предромантической си­
стем художественного мировосприятия 9 . И наконец, в-третьих,
назван поэт, подражая которому Державин не только нащупал
246

путь к собственной оригинальной манере поэтического самовыра­
жения, но и практически уловил источник для обновления струк­
турного канона русской торжественной оды. Таким поэтом явил­
ся для Державина римский лирик Гораций.
Основываясь на приведенном высказывании, мы действительно
видим отчетливую разницу между начальным этапом творчества
Державина и тем, что определяло зрелый период его эволюции
как поэта. Произведения, написанные до 1779 г., малосамостоя­
тельны. Они пестрят заимствованиями мотивов, реминисценция­
ми из разных авторов, использованием стилистических штампов,
перекочевавших в основном из од Ломоносова, хотя и не только
оттуда 10. Частично примеры подобных заимствований ниже нами
уже приводились. Перелом наступил в 1779 г., когда Державин
создает произведения принципиально новаторского характера, та­
кие, как «Ключ», «На смерть князя Мещерского» и оду «На рож­
дение в севере порфирородного отрока».
В этих произведениях рельефно наметились основные тенден­
ции, определившие обретение Державиным собственной манеры
поэтического видения мира. С одной стороны, державинская ли­
рика продолжает в основе своего содержания оставаться дидак­
тической, и это непосредственно сказывается на ее поэтике. Каж­
дое из названных стихотворений обладает замкнутостью идейносодержательного континуума, будучи сосредоточено на доказа­
тельстве определенного морального тезиса — продиктовано ли
оно панегирической установкой или сугубо интимными мотива­
ми. Перед нами либо аллегорически выраженная похвала, свиде­
тельствующая о признательности автора к близко знакомому че­
ловеку (обращенное к поэту М. М. Хераскову стихотворение
«Ключ»), либо также воплощенный в аллегорической форме па­
негирик по случаю официального события в политической жизни
России — рождения внука Екатерины II, великого князя Алек­
сандра Павловича («На рождение в севере порфирородного от­
рока»), либо, наконец, поэтическая апробация восходящей к сти­
хам Горация идеи равенства всех перед смертью в рамках фи­
лософе ко-морализирующей медитации по поводу смерти друга
(таково обращенное к С. В. Перфильеву послание «На смерть
князя Мещерского»). Каждое стихотворение написано по случаю
и посвящено какому-то конкретному событию или лицу. И эта
внешняя задаиность пафоса, определяющая рационально дидак­
тическую основу содержания названных произведений, обуслов­
ливает известную структурную закрепленность художественного
воплощения идеи, что проявляется всякий раз в относительной
приверженности автора к жанровому канону, хотя это и слабо
выражено.
В то же время в каждом стихотворении явственно заявлены
черты, знаменующие отход от традиций риторической поэзии и
дидактизма. Это новое качество обнаруживает т^ебя прежде все­
го в активной насыщенности лирического повествования дескрип­
тивным элементом, в особом пристрастии Державина к красоч247

ным сочным описаниям предметно воспринимаемого мира. На :п \
сторону поэтического метода Державина так или иначе указы ид
ли все исследователи его творчества. Особенно ярко это качг
ство проявляется в стихотворении «Ключ», в котором централь
ную часть композиции занимают описания ручья в разное время
суток. Державину достаточно заметить, как вода дневного ручьи
отражает в себе волнуемую ветерком «жатву золотую» или как на
закате солнца берег становится «багряным», а «вдали начнет си
неться лес», чтобы его поэтические картины приобрели зримо
осязаемую наглядность. Особенно впечатляет красочное описание
утреннего ручья,
Когда в дуги твои сребристы
Глядится красная заря,
Какие пурпуры огнисты
И розы пламенны, горя,
С паденьем вод твоих катятся!
(1, 78)

Это богатство дескриптивного элемента в дидактическом по
своей идейной основе стихотворении отражало качественное пе
реосмысление роли авторского присутствия в лирическом повеет
вовании оды. Структура официального панегирика, какой она.
сложилась в торжественной оде после Ломоносова, строившейся
по законам ораторского искусства, почти не оставляла места
для проявления личностного начала. Описания могли иметь место
в панегирике либо как элемент аллегорического уподобления,
либо как деталь, оживляющая доказательство тезиса (вспомним
описание пчелиного роя, летящего за маткой в луга,—картина,
долженствовавшая выражать верность российского народа импе­
ратрице, в «Оде на день восшествия на престол... Елисаветы
Петровны 1748 года» — или описание наступления зари и прохла­
ды летнего дня, знаменовавшее удовлетворенность благими пере
менами, которые несла с собой мирная политика Елизаветы Пет­
ровны и спокойствие ее правления в «Оде... за оказанную высо­
чайшую милость в Сарском селе августа 27 дня 1750 года»
и т. д.). Такова функция описаний в одах Ломоносова. Личность
автора растворяется в сложной системе риторических приемов.
У Державина такой подход сменяется установкой на непо­
средственность авторского самовыражения. Аллегоризм, как мы
видели, не был чужд его поэтической системе (знаменитая его
ода «Водопад» вся построена на этом принципе). Но сама разно­
родность стиля, многоплановость выражения дидактической идеи
определяли повышенную роль авторского присутствия. И сфе­
рой этого самовыражения становились в произведениях Держави­
на его описания — блещущие всеми красками картины пышных
пиров или колоритные зарисовки пейзажей,
картинки быта.
Они-то и составили основу самобытной, чисто державинской мане­
ры поэтического раскрытия мира. Решающим стимулом для
вступления на этот путь явились для Державина уроки Горация.
248

Как уже отмечал Я. Грот, сама идея стихотворения «Ключ»
посходила к XIII оде из III книги од Горация («К источнику
Илпдузии».— 1, 77). Как и у Горация, обращение к источнику,
прощающему земли родового имения, становится поводом для
развития мысли о нетленности поэтических творений. Обращаясь
к ключу в имении поэта М. М. Хераскова селе Гребеневе, Дер­
жании сочетает горациаискую идею с похвалой Хераскову, только
подавно завершившему свою знаменитую поэму «Россиада».
Именно оды Горация, с их свободной манерой авторского само­
выражения, не имевшей ничего общего со строгой канонич­
ностью структуры торжественной похвальной оды ломоносовского
типа, своеобразно стимулировали преодоление Державиным зави­
симости от традиции официальной панегирической поэзии. Дер­
жавину удалось приблизиться в «Ключе» к этому особому сти­
лю горацианской лирики с ее установкой на интимную довери­
тельность тона и свободу
авторского
самовыражения.
Не
случайно вместо канонической десятистишной одической строфы
с определенной последовательностью виутристрофических перио­
дов и строгой системой рифмовки Державин использует катре­
ны, завершаемые выпадающим из ритма, нерифмованным пятым
стихом, как бы имитируя концовкой безрифменную структуру
стихов Горация.
Влияние Горация, как уже было замечено, сказалось и на дру­
гом произведении Державина 1779 г., его оде «На смерть князя
Мещерского». Это необычайное по своей мрачной выразительно­
сти стихотворение странным образом сочетает в себе масштаб­
ность и энергичную упругость слога, свойственные торжествен­
ной оде, с разработкой юнгианских мотивов всесилия смерти и
одновременно опорой на горацианскии тезис довольствоваться
своим уделом и .
Подите счастьи прочь возможны.
Вы все премеины здесь и ложны:
Я в дверях вечности стою.
Сей день иль завтра умерс ть,
Перфильев! должно нам конечно:
Почто ж терзаться и скорбеть,
Что смертный друг твой жил не вечно?
Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой ее себе к покою,
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар.
(1, 94)

'Гаков финал стихотворения. В его структуре своеобразно сосу­
ществовали черты элегии и оды. И тот и (другой жанр имел к
этому времени на русской почве определенную традицию, закреп­
ленную в устойчивом жанровом каноне. Для жанра элегии такой
канон был установлен А. П. Сумароковым. Его элегии, обращен­
ные преимущественно к разработке любовной тематики, отмечен249

ные смысловой и соответственно композиционной тавтологичностыо, страдали стилевым однообразием 12. Державин не пошел
проторенным путем. В его стихотворении «На смерть князя Ме­
щерского» идейной углубленности содержания, погруженного в
решение вечных философских проблем человеческого бытия, со­
ответствовал возвышенный, достигающий порой трагического зву­
чания пафос витийственности. Отсюда и приближающееся к
структуре оды композиционное строение в рамках четко разгра­
ниченных, тезисно заявленных строфических периодов:
Утехи, радость и любовь
Где купно с здравием блистали,
У всех там цепенеет кровь
И дух мятется от печали.
Где стол был яств, там гроб стоит;
Где пиршеств раздавались лики,
Надгробные там воют клики,
И бледна смерть на всех глядит.
Глядит на всех — и па царей,
Кому в державу тесны миры;
Глядит на пышных богачей.
Что в злате и сребре кумиры;
Глядит на прелесть и красы,
Глядит на разум возвышенный,
Глядит на силы дерзновенны —
И точит лезвие косы.
(1, 92)

Важно подчеркнуть, что подобное сочетание оды и элегии в од­
ном произведении также отражало качественное переосмысление
функциональной природы как одного, так и другого жанра и осо­
бенно оды. Сама идея равенства всех перед смертью делала бес­
смысленным тот апофеоз всесилия власти монарха, прославления
надчеловеческого ее могущества и бессмертного величия его
свершений, что обычно входило в задачу одического панегирика.
«Монарх и узник — снедь червей...» — вот тезис, определяв­
ший пределы отпущенного всем смертным конечного удела. II со­
ответственно критерии оценки деяний венценосцев обретали от­
ныне земную, человеческую основу. Наиболее полно такой подход
к трактовке функциональной природы панегирического жанра
Державин реализует в своей знаменитой оде «Фелица». В стихо­
творении 1779 г. новое творческое кредо было уже заявлено, при­
чем более наглядным образом отход от традиций официальной
одической лирики проявился в другом стихотворении Держави­
на — «На рождение в севере порфирородного отрока».
Как мы уже отметили выше, стихотворение явилось откликом
на официальное событие — рождение великого князя Александра
Павловича. Но и общий тон панегирика, и найденная автором ма­
нера воспевания столь важного события ничего официального в
себе не содержат. Я. Грот в своих «Примечаниях» указывал, что
250

Державин сочинил на это событие «оду в ломоносовском вкусе;
но, находя, что она не соответствует его собственному дарованию,
он ее уничтожил и потом написал эти стихи, которые сам он на­
зывает „аллегорическим сочинением1'» (1, 82).
Стихотворение действительно исполнено аллегорической ино­
сказательности. Описание зимних буранов и стужи как резуль­
тата проделок седого Борея, предваряющих появление па свет
венценосного младенца, создает необходимую для воплощения
панегирической идеи контрастность:
Родился — и в ту минуту
Перестал реветь Борей;
Он дохнул — и зиму люту
Удалил Зефир с полей.

С рождением в «северном царстве» порфирородного отрока вся
природа начинает оживать. Так аллегорически реализуется скры­
тое выражение традиционных в жанрах панегирической лирики
приемов восхваления высочайших особ. Этому же моменту под­
чинено и следующее затем описание подношения младенцу да
ров, приносимых гениями:
Тот принес ему гром в руки
Для предбудущих побед;
Тот художества, науки
Украшающие свет;
Тот обилие, богатство,
Тот сияние порфир;
Тот утехи и приятство,
Тот спокойствие и мир...
И т. д.

Кульминационным пунктом в этом перечне качеств и атрибутов
верховной власти, завещаемых гениями новорожденному, стано­
вится дар последнего, который
...добродетель
Зарождаючи в нем, рек:
Будь страстей твоих владетель.
Будь на троне человек!
(1,

83—84)

Призыв «быть на троне человеком» и составляет то новое в
идейном осмыслении предмета панегирика, что явилось основой
полной перестройки признававшихся до этого общепринятыми
структурных норм одического жанрового канона.
Своеобразной опорой в выработке поэтической системы нового
типа стихотворного панегирика на этот раз явились традиции
анакреонтической лирики. Сам Державин поместит это стихотво­
рение на одно из первых мест в выпущенном им в 1804 г. сбор­
нике «Анакреонтические песни». Легкая, изящная непринужден­
ность стиля, полное отсутствие усложненных синтаксических

конструкций и гиперболизации слога, отказ от строфического де­
ления, наконец, использование легкого пляшущего хореического
размера (ставшего наряду с трехстопным ямбом признанным
размером русской анакреонтики) — все это сближает структуру
рассмотренного стихотворения с традицией русских переложений
од Анакреона и подражаний ему, хотя в сюжетном отношении
ода Державина не имеет соответствий с лирикой греческого поэ­
та 13. В дальнейшей эволюции творчества Державина Анакреон,
как мы увидим, наряду с Горацием будет тем поэтом, чье влия­
ние не только не ослабнет, но и окажется важнейшим стимулом
в утверждении его поэтической самобытности.
Мы не имеем возможности анализировать подобным образом
все поэтическое наследие Державина даже в его наиболее вы­
дающихся образцах. Мало того, в зрелый период творчества
поэт неоднократно будет создавать торжественные оды, выдержан­
ные в духе строгого следования выработанному со времен Ломо­
носова жанровому канону. Напомню хотя бы оду «На шведский
мир» (1790) (полное заглавие произведения звучало так: «Ода на
высочайшее в С.-Петербург прибытие к торжеству о мире с ко­
ролем шведским императрицы Екатерины II, 1790 года августа
15 дня»). Но не этими произведениями измеряется новаторство
державинской поэтической системы, какой она сложилась с кон­
ца 1770-х годов.
В целом, как уже отмечалось выше, зрелое творчество Держа­
вина можно расценивать как своеобразную антитезу ломоносов­
ской линии в поэзии. Последняя наиболее полно и ярко заявила
о себе в жанре торжественной оды. Державин тоже отдал дань
этому жанру. Сохраняя связи с традициями предшествующего
времени, он и в зрелый период писал оды, воспевавшие Екатери­
ну и ее вельмож, хотя в отличие от Ломоносова таких панеги­
риков у него сравнительно мало. Но важно подчеркнуть главное.
Метод Державина, к которому он обратился с 1779 г., привел его
к качественному переосмыслению самой функциональной приро­
ды одического жанра со всеми вытекавшими из этого последст­
виями.
Для понимания масштабов переворота в поэтическом созна­
нии, совершенного Державиным в жанре похвальной оды, необ­
ходимо хотя бы в общих чертах обозначить специфику ломоносов­
ской одической системы. Каноничность художественной структуры
торжественных од Ломоносова находилась в полном соот­
ветствии с каноничностью торжественных актов придворного це­
ремониала, элементом которого являлось подношение стихотвор­
ного панегирика. Официальный характер поводов, по которым
создавались оды, придавал особую ответственность позиции их
сочинителя, исключая возможность какой-либо фамильярности
тона или заключение в содержании панегирика намеков на ин­
тимные пристрастия автора, не говоря уже о быте. Ломоносов
выступал в своих одах прежде всего как просветитель, умевший
вложить в похвалы монарху программу своих созидательных пла252

нов, направить внимание венценосцев на решение насущнейших
политических задач в интересах всей России.
Па Отческий престол всхожу
Спасти от злобы утесненных
II щедрой властью покажу
Свой Род, умножу просвещенных.
Моей державы кротка мочь
Отвергнет смертной казни ночь;
Владеть хочу зефира тише;
Мои все мысли, и залог,
И воля, данная Мне свыше,
В устах прощенье, в сердце Бог —

такими словами наделяет Ломоносов Елизавету Петровну в
«Оде... на пресветлый торжественный праздник ея величества
восшествия на всероссийский престол ноября 25 дня 1761 года»
(VIII, 745).
Ломоносов не просто создал структурный канон жанра рус­
ской торжественной оды. Он сумел придать одическому жанру
тот вид возвышенной торжественности в прославлении величия
русского абсолютизма, которая полностью соответствовала укреп­
лению мощи русской государственности и усилению полити­
ческого авторитета России в системе европейских государств пос­
ле побед Петра I в Северной войне. Деятельность Петра и явля­
лась в одах Ломоносова
исходной основой тех критериев,
с которыми автор подходил к оценке личности монархов, мери­
лом их достоинств и права на руководство государством. Про­
славляя Петра I, Ломоносов как бы указывал царствующим мо­
нархам на тот пример, которому они должны были следовать.
Оды Ломоносова превращались, таким образом, в своеобраз­
ную трибуну для воплощения обширной программы просвещения
России, развития в ней наук и художеств. В этих одах поэт вы­
ступал от имени всей России. Вот почему авторское «я» почти
всегда в одах Ломоносова уступает место коллективному «мы»:
О утра час благословенный,
Дражайший нам златых веков!
О вестник щастья вожделенный
Для пас и будущих родов!
Мы в скорбной темноте заснули,
Но в радости от сна вспряпули,
Как ты иощиый рассыпал мрак.
(VIII, 139—140)

II вот почему возвышенная метафоризация стиля и усложненный
гиперболизм образного строя од Ломоносова не только не снижа­
ют их художественных достоинств, но и, наоборот, придают им
содержательную укрупиенность. Пафос государственности, про253

иизывающий все аспекты идейного содержания ломоносовской
оды, полностью оправдывает величественную грандиозность ее
стилевого оформления.
Те качественные изменения, которые претерпела структура
оды под пером Державина после 1779 г., нельзя понять, не учи­
тывая общее изменение общественно-политической и идеологиче­
ской ситуации, сложившейся после восшествия на русский пре­
стол Екатерины II. Изменился тонус жизни двора, изменилось
положение писателей в России, их стало больше; наконец, изме­
нилась сама литература и ее роль в русском обществе. С момен­
та укоренения практики выпуска периодических изданий начина­
ют образовываться литературные кружки, причем не только в
Петербурге, но и в Москве. Одним из наиболее известных поэти­
ческих кружков начала 1760-х годов стал, например, кружок
М. М. Хераскова при Московском университете, объединивший
группу молодых поэтов-дворян и выпускавший собственные пе­
риодические издания («Полезное увеселение», «Свободные часы»,,
«Доброе намерение» и др.). Существовал такой кружок и в Пе­
тербурге при Сухопутном Шляхетском кадетском корпусе. Так
возникает несколько центров притяжения литературных сил.
А с конца 1760-х годов, когда вспыхивает интерес к изданию са­
тирических журналов и в ходе возникшей полемики в литератур­
ную борьбу как прямой ее участник оказывается втянута Екате­
рина II, значение литературы как носителя общественного мне­
ния, независимого от официальных правительственных установок,
окончательно определяется. Литературные занятия отныне пере­
стают носить характер выполнения служебных обязанностей, как
это нередко было во времена Ломоносова, а являются отражени­
ем духовных потребностей образованной читающей части обще­
ства.
Похвальная заказная ода начинает утрачивать стимулы
своего жизнеспособного существования и постепенно становится
уделом эпигонов. Не случайно в изданиях кружка М. М. Херас­
кова преобладающее место занимало увлечение камерной лирикой
морализаторского содержания, обмен дружескими посланиями и
стихотворное экспериментирование. Продолжать в этой обстанов­
ке слепое копирование ломоносовских образцов в жанре оды оз­
начало утратить чувство времени. Сами стимулы обращения в
поэзии к проблемам государственности и воплощения в ней идеа­
лов гражданственности приобретают иную подоснову, ибо даже
отношение к Петру I к концу XVIII в. среди отдельных пред­
ставителей мыслящего русского дворянства подвергается пере­
смотру 14.
Непререкаемость авторитета Ломоносова остается для Держа­
вина незыблемой, но новое время определило изменение его
взглядов на многое в поэзии, хотя сам он, как мы видели, искал
объяснение этому в личных склонностях и даже в отсутствии
способностей сравняться с великим предшественником.
Сохраняя связь с традициями дидактического стихотворства,
254

поэзия Державина тем не менее никогда не носила официально­
го заказного характера. В своих одах, обращенных к Екате­
рине II (таких, как «Фелица» или «Видение мурзы»), он высту­
пает не как трибун, берущий на себя право выражать чаяния на­
ции, а просто как поэт, частный человек, сознающий меру своих
слабостей и пороков, пребывающий во власти будничных интере­
сов и страстей:
Таков, Фелица, я развратен!
Но на меня весь свет похож.
Кто сколько мудростью ни знатен,
Но всякий человек есть ложь.
Не ходим света мы путями,
Бежим разврата за мечтами.
Между лентяем и брюзгой,
Между тщеславья и пороком
Нашел кто разве ненароком
Путь добродетели прямой.
(1,

130—140)

С этих позиций и развертывает Державин собственную програм­
му того, каким должен быть идеальный монарх, избрав в качест­
ве примера Екатерину II. Государственность пафоса ломоносов­
ских
од, своеобразное сословное просветительство позиции
Кантемира и Сумарокова, присутствовавшее в их сатирах, усту­
пает место в одах Державина проповеди скромной добродетели,
определяющей истинную ценность человека, будь он монарх или
подданный. Идеальным воплощением гуманности и доброты, не­
притязательной простоты в быту и человеческой мудрости высту­
пала в его одах Екатерина П. Сам же автор отождествлял себя
с светом, живущим по законам моды, пребывающим во власти
суеты и тщеславия. На столкновении этих полярных жизненных
позиций и строится идейная концепция «Фелицы».
Реформа одического жанра, отход от признанных канонов в
области официальной панегирической поэзии базировались у Дер­
жавина на качественной переориентации в понимании эстетиче­
ского идеала. Мерилом высшей ценности в системе поэтического
миросозерцания Державина становится просто «человек», та
норма представлений о его социальной природе, какую могла под­
сказать автору окружавшая его действительность.* Не случайно
ломоносовская формула обращения в одах к монарху — «бог»т
«богиня» («Тебя, Богиня, возвышают//Души и тела красоты...» —
«Ода на день восшествия на престол ... Елисаветы Петровны
1748 года»; «Он (Петр.—Ю. С.) Бог, он Бог твой был, Россия,//
Он члены взял в тебе плотския, // Сошед к тебе от горышх
мест...» — «Ода на день тезоименитства... великого князя Петра
Феодоровича 1743 года»; «Богиня власти несравненной,//Хвала
и красота вселенной, // Отрада Россов и любовь...» — «Ода па
рождение... великого князя Павла Петровича сентября 20
1754 года» и т. д.) — сменяется у Державина цитированным
255

выше призывом:
Будь страстей своих владетель.
Будь па троне человек.

А в оде «Изображение Фелицы» (1789) Державин непосредст­
венно влагает эту формулу в уста самой императрицы:
Народ счастливый и блаженный
Великой бы ее нарек,
Поднес бы титла ей священны.—
Она б рекла: «Я человек».
(1,

289)

И вся знаменитая «Фелица» во всех деталях ее поэтического
строя — от оригинальных композиционных решений и необычай­
но смелого для данного жанра поэтического языка до интимной
окрашенности тона, каким автор обращался к венценосному адре­
сату оды,— все свидетельствовало о принципиально новых поэти­
ческих установках автора. «Фелица» во всех отношениях явилась
наиболее показательным, новаторским произведением Державина,
ибо новое содержание обрело в ней адекватное себе выражение.
Подобная творческая позиция естественно вела к пересмотру
многих представлений о границах поэтического освоения мира.
Никакой предмет окружающей действительности не утрачивает в
глазах Державина своей ценности в качестве потенциального
источника вдохновения. У него становится поэтической темой
быт, а в поэтический словарь свободно входят поговорки и про­
стонародные выражения, диалектизмы и варваризмы. Стиль оды
перестает быть обособленной сферой высокого словоупотребле­
ния, а все более сближается с общеразговорной лексикой. И хотя
анализ внутреннего мира человеческой личности, во всем богат­
стве проявления ее связей с обществом и окружающим миром,
€ще не составляет содержания державиыскои лирики, но человек
с его неповторимой индивидуальностью — конкретная личность
(прежде всего личность автора) со своими вкусами и пристра­
стиями — явственно присутствует во всех наиболее значительных
произведениях Державина. Отсюда проистекало естественное и
закономерное преобладание в его стихах описательного элемента,
па что уже указывалось выше.
У истоков этого процесса обновления оды стоит, как мы ви­
дели, обращение Державина к традициям поэзии Горация и
Анакреона. На протяжении своего творческого пути Державин
многократно использовал сочинения этих античных авторов, чер­
пая в них источник вдохновения, подражая им и просто свобод­
но перелагая отдельные произведения 15 . В подражание Гора­
цию Державин напишет свое поэтическое завещание «Памятник»
(1796), опираясь на оду XXX книги III Горация «К Мельпоме­
не», и несколько позднее стихотворение «Лебедь» (1804), бывшее
соответственно подражанием XX оды из II книги Горация
«К Меценату». Аналогичным образом свои программные стихо256

творения, заключавшие в известной степени его творческое кредо,
Державин напишет в подражание Анакреону («Венец бессмер­
тия», «К лире»).
Свое место поэтическое наследие обоих греческих авторов за­
нимало и в творчестве Ломоносова. Он великолепно знал Гора­
ция, о чем свидетельствуют ссылки на греческого поэта в «Рито­
рике» 1747 г. и то, что издание одной из своих ранних од «Пер­
вые трофеи его величества Иоанна III... 1741 года» он сопроводил
эпиграфом, взятым из 2-й сатиры, книги II Горация. Обращался
Ломоносов и к произведениям Анакреона.
Еще находясь за границей, изучая работы И. Готшеда по
стихосложению, Ломоносов перевел I оду Анакреона («К лире»)
белыми стихами, максимально воспроизведя содержание подлин­
ника («Хвалить хочю Атрид...»). Это был вообще один из его
первых опытов поэтического перевода к моменту начала его серь­
езных занятий вопросами русского стихосложения. Позднее, в пе­
риод создания «Риторики» 1747 г., он вновь обратится к анакреон­
тической лирике, переведя XXXIII оду Антологии («Ночною тем­
нотою покрылись небеса...»). Еще позднее Ломоносов создаст
вольную вариацию на тему анакреонтической оды «К цикаде»
(«Кузнечик дорогой, сколь много ты блажен...»). Обстоятельства,
связанные с написанием этого стихотворения, и сам выбор Ломо­
носовым для перевода именно этой оды позволяют сделать вывод
о тонком понимании им пафоса анакреонтической лирики с ее
обращенностью к раскрытию внутренних сторон человеческого
бытия. Тем знаменательнее создание Ломоносовым в 1758—
1761 гг. целого цикла переводов и стихотворений, вошедших в
литературу под названием «Разговор с Анакреонтом». Но прежде,
чем анализировать этот цикл в его соотношении с традицией державииской анакреонтики, следует отметить специфику подхода
Ломоносова к проблеме переводов как Анакреона, так, кстати,
и Горация.
Ломоносовские переводы этих поэтов признаются превосход­
ными по точности передачи содержания оригинала, но они в ос­
новном имеют прикладное значение, будучи подчинены учебным
целям. Так, перевод XXX оды Горация «К Мельпомене» (извест­
ный в русской поэзии под названием «Памятник») приводится в
«Кратком руководстве к красноречию» как пример расположения
поэтической идеи по энтимеме, т. е. в виде неполного силлогиз­
ма. Аналогичным образом перевод XXXIII оды Анакреона вклю­
чается Ломоносовым в этот же труд как пример, иллюстрирую­
щий род поэтической басни. В своих переводах Ломоносов нигде
не отступает от подлинника. Поэтический перевод имеет для него
почти научную ценность, ибо одной из главных целей его «Рито­
рики» было приобщение широкого русского читателя к традици­
ям мировой литературы, и в особенности античной, знакомство с
ее лучшими образцами.
Совершенно иной подход к восприятию традиций поэзии
Анакреона и Горация мы наблюдаем у Державина. Соблюдение
9 Заказ М« 3222

257

скрупулезной точности в передаче всех деталей содержания пере­
водимого или перелагаемого сочинения, по-видимому, было даже
чуждо его поэтической натуре. Свободно относясь к оригиналу,
Державин берет обычно саму тему, или сюжетную ситуацию,
или мотив, но передает их совершенно оригинально, русифици­
руя, а порой и видоизменяя содержание стихотворений. Не слу­
чайно произведения, основанные на подражании одам Горация,
получают у него самостоятельные названия («Памятник», «Ле­
бедь», «Похвала сельской жизни», «Весна» и т. д.). Правда, в по­
следний период жизни, в 1811 г., он создаст ряд переводов, при­
званных максимально точно передать дух горацианской лирики
(таковы «К Меркурию», «К Лидии», «К Меценату»). Но решаю­
щего влияния на литературный процесс эти опыты не имели,
к тому же они относятся к такому периоду, когда сама поэтиче­
ская система державинской лирики начала обнаруживать свою
устарелость.
Вот почему гораздо большее значение имеет лирика Держави­
на, построенная на разработке мотивов анакреонтической поэзии.
Именно здесь новаторство Державина, основанное на преодоле­
нии и творческом развитии ломоносовских традиций, раскрывается
наиболее наглядно 16.
Тема державинской анакреонтики имеет самостоятельное зна­
чение. Но в контексте уяснения всего комплекса вопросов, свя­
занных с отношением Державина к ломоносовскому наследию,
проблема осмысления каждым из поэтов творчества Анакреона
носит принципиальный характер. В решении ее мы, в сущности,
находим ответы на вопрос о тех идеологических стимулах, кото­
рые определили смену эстетического идеала в лирике Державина.
Параллельный сопоставительный анализ преломления традиций
анакреонтической поэзии в творчестве каждого из поэтов помо­
жет раскрыть эти стимулы.
Начнем с Ломоносова. Оставляя в стороне его переводы стихо­
творений из анакреонтической антологии, обусловленные дидак­
тическими установками, сосредоточим основное внимание на
главном — на цикле, объединяемом под названием «Разговор с
Анакреонтом» (1758—1761). Создание этого цикла, где своеобраз­
но раскрывается мастерство Ломоносова-переводчика и его собст­
венный взгляд на традицию анакреонтической лирики, имело для
него программный характер. Уже сама избранная Ломоносовым
форма разработки анакреонтической традиции обнаруживает од­
новременно исходную основу той позитивной мировоззренческой
базы, которая объясняет его идейную позицию и как поэта, и как
общественного деятеля.
Ломоносов избирает форму своеобразного ученого диспута,
в котором перевод какой-либо оды Анакреона служит постанов­
кой вопроса, заключающего в себе определенный моральный или
идейно-эстетический тезис, вытекающий из идеи произведения
греческого поэта. И каждый перевод сменяется оригинальным
стихотворением самого Ломоносова, дающего свой ответ на по258

ставленные в произведениях Анакреона вопросы и полемизирую­
щего с ним. Тем самым композиция цикла как бы воспроизводит
в стихах структуру философского полемического диалога, излюб­
ленной формы обсуждения научных проблем в эпоху гуманизма.
Поэт и ученый остаются в творчестве Ломоносова нераздельно
слиты.
И сам отбор переводимых од антологии, и содержание ломо­
носовских ответов подчинены обоснованию одной основной
идеи — идеи гражданственного назначения поэзии. Нельзя, ко­
нечно, утверждать, что Ломоносов с порога отвергает пропове­
дуемые в одах Анакреона жизненные принципы. Признание из­
вестной правоты в определенных пределах тех постулатов, какие
заявлены в отдельных анакреонтических одах, имеется даже в
стихотворениях, выдержанных в духе наиболее непримиримой по­
лемики, например, в «Ответе» Ломоносова на «Оду I» и даже в
«Ответе» на «Оду XI» («К самому себе»), где противопоставле­
ние Анакреону республиканца Катона, при всем явном сочувст­
вии автора последнему, разрешается, однако, признанием невоз­
можности безапелляционного принятия позиции оппонента:
Несходства чудны вдруг и сходства понял я.
Умнее кто из вас, другой будь в том судья.
(VIII, 764)

И все же в главном, в решении вопроса о месте поэта в об­
ществе и назначении поэзии, позиции Ломоносова и Анакреона
кардинально расходятся. Гедонистической программе ловить
минуты наслажденья, веселиться и «нежны воздыханья к лю­
безной посылать», какая развивается в отобранных Ломоносовым
для перевода стихотворениях Анакреона, русский поэт противо­
поставляет вполне определенную общественно активную позицию:
Хоть нежности сердечной
В любви я не лишен,
Героев славой вечной
Я больше восхищен.
(V1U, 762)

Центральным и самым, пожалуй, важным стихотворением в
цикле является «Ответ» Ломоносова на «Оду XXVIII» («К де­
вушке»), где поэт просит живописца написать ему портрет его
любимой девушки. Советы Анакреона живописцу — это любование
очарованного любовника, гимн женской красоте. «Ответ» Ломоно­
сова звучит резким контрастом. Он тоже предлагает живописцу
написать портрет, но просит описать не преходящие прелести
девичьих красот, а родину — «возлюбленную мать» Россию:
О мастер в живопистве перьвой,
Ты перьвой в нашей стороне
Достоин быть рожден Минервой,
Изобрази Россию мне.

259

9*

Изобрази ей возраст зрелой
И вид в довольствии веселой,
Отрады ясность по челу
И вознесенную главу.
(VIII, 766)

Полемичность Ломоносова подчеркивается уже в выборе разме­
ра стиха, ибо в отличие от двух первых од, где переводы Ана­
креона и стихи Ломоносова выдержаны в одном размере — трех­
стопного ямба, здесь подлинник переведен хореем, а «Ответ»
Ломоносова написан привычным для торжественной оды разме­
ром четырехстопного ямба и к тому же организован в восьмистишные строфы. Одическая поэтика не только окрашивает стиль
оды, но и отвечает содержанию «Ответа», далеко расходящегося
с подлинником, особенно в финале, где заключена уже полити­
ческая программа, традиционная для идейного содержания ломо­
носовских од,— проповедь мира.
Чем же было вызвано обращение Ломоносова к традиции
анакреонтической лирики и специфические формы поэтического
диспута, какие он нашел нужным избрать? Причины этого про­
ясняются в свете той острой литературной борьбы, которую Ло­
моносову в последние годы жизни пришлось вести с Сумароко­
вым и его учениками. На один из эпизодов этой борьбы и участие
в нем Державина мы уже указывали выше. «Разговор с Анак­
реонтом» тоже явился результатом этой борьбы.
Хотя первые образцы поэтического переложения анакреонти­
ческой лирики реформированным русским стихом были даны в
«Риторике» Ломоносова, но подлинная заслуга привития на
русской почве устойчивой традиции анакреонтической лирики
принадлежала Сумарокову. Опубликованные им в «Ежемесячных
сочинениях» (1755, т. II) две «Оды анакреонтические» составили
основу такой традиции.
Пляскою своей любезной
Разжигай мое ты сердце.
Пением своим приятным
Умножай мою горячность.
Моему, мой свет, ты взору
Что ни делаешь, прелестна... и т. д. 1 7

Избранная им структура безрифменного четырехстопного хорея
или трехстопного ямба довольно удачно передавала известную
легкость и грациозную игривость поэтического строя лирики
Анакреона. Всего Сумароковым было создано около десятка ана­
креонтических од в том же духе," при жизни его, правда,
не напечатанных. Опыты Сумарокова продолжили Херасков и
Ржевский. Именно благодаря Сумарокову и его ученикам ана­
креонтическая ода стала своеобразным эквивалентом легкой,
преимущественно любовной, поэзии, воспевающей вино и утехи
любви, проповедующей гедонистический культ наслаждения.
260

Дай Гомерову мне лиру:
Воспою и возыграю
Покорителя Казани,
Иль победу над Мамаем.
Взял я лиру, только лира
Мне совсем не то играет
И гласит любовный пламень
И прекрасную Филлиду
Да и то неоднолично... 18

Так причудливо смешиваются в «Оде анакреонтической» Сума­
рокова мотивы известной Оды I («К лире») с миром антологизированных сумароковских эклог.
Именно этой набиравшей силу тенденции отхода от граждан­
ственности, от признания общественной значимости поэзии и
призвано было противостоять создание Ломоносовым его знаме­
нитого цикла. Полемизируя с Анакреоном, он фактически поле­
мизировал со своими поэтическими противниками, прежде всего
с Сумароковым и его школой.
Державин, конечно, не мог принимать участия в этой борьбе.
Однако вклад его в развитие русской анакреонтики закономерно
делает необходимым рассматривать его наследие в контексте
эволюции всей этой традиции. И без уяснения отношения Дер­
жавина к вопросам, на которые дал свой ответ в знаменитом
цикле Ломоносов, мы не можем считать проблему державинской
анакреонтики до конца проясненной. Этого же требует и тема
настоящей статьи, хотя, конечно, придется скорее ограничиться
постановкой проблемы, чем ее окончательным разрешением.
В общих чертах выше уже было сказано о характере восприя­
тия Державиным традиций анакреонтической лирики. Понимал
он их достаточно широко, о чем свидетельствует состав упоми­
навшегося уже нами сборника Державина «Анакреонтические
песни», выпущенного им в 1804 г. Но если рассматривать ана­
креонтику Державина в аспекте ее соотносимое™ с ломоносов­
ской анакреонтикой, я бы выделил два момента. Во-первыхт
отношение Державина к традициям лирики Анакреона менялось,
и на разных этапах его творчества можно говорить о соотносимости различных структурно-тематических мотивов. А во-вторых,
далеко не все из созданного Державиным в этом роде поэзии
может быть привлечено к анализу.
Ориентиры для выделения соответствующих стихотворений,
подлежащих анализу, дает нам сам Ломоносов. Четыре оды, ко­
торые он перевел в своем цикле и на которые он дал «ответы»,
и должны, по-видимому, служить полем для сопоставлений, ибо
все они в разных модификациях — в виде вольного переложения,
или подражания, или просто использования отдельных моти­
вов — имеются у Державина. Для общей постановки проблемы
достаточно рассмотреть принципы творческого переосмысления
традиций анакреонтической лирики у каждого из поэтов в пре­
делах выделяемых текстовых параллелей.
261

Наиболее повезло в этом отношении «Оде XXVIII» Анакрео­
на, обращенной к живописцу. Мы помним полемический «Ответ»
Ломоносова на эту оду — исполненное гражданственности утверж­
дение идеи патриотизма как наиболее достойного предмета для
творческого вдохновения художника. У Державина мы не встре­
тим полемики с Анакреоном, хотя сама тема XXVIII оды анто­
логии многократно привлекает его внимание. Мы наблюдаем
разработку данного мотива в стихотворениях «Изображение Фелицы» (1789), «Мой истукан» (1794), «Анжелике Кауфман»
(1795); наконец, в стихотворении «Топчию» (1801).
Единство сюжетной ситуации сближает эти стихотворения
между собой, хотя в структурном отношении в русле следования
традициям поэтики анакреонтической оды, какой она сложилась
в России XVIII в., выдержаны только послание «Анжелике
Кауфман» и отчасти «Тончию». Не случайно оба эти стихотворе­
ния Державин включил в свой сборник «Анакреонтические пес­
ни» 1804 г. Что касается «Изображения Фелицы» и стихотворе­
ния «Мой истукан», то оба они по своему структурному облику
приближаются скорее к похвальной оде. Эти четыре стихотворе­
ния — обращение поэта — в трех стихотворениях к живописцу
и одно к скульптору — по поводу создаваемого портрета некоего
лица. В одном случае это портрет императрицы, в другом —
портрет жены, и дважды автор рассуждает о собственном изо­
бражении. Говорить о прямом подражании Анакреону можно, по­
жалуй, лишь применительно к стихотворению «Анжелике Кауф­
ман»:
Живописица преславыа,
Кауфман, подруга Муз!
Напиши мою Милену,
Белокудрую лицом,
Стройну станом, возвышенну
С гордым несколько челом,
Чтоб похожа на Минерву
С голубых была очей,
И любовну искру перву
Ты зажги в душе у ней...
(1,

662—663)

Уже на примере этого стихотворения мы можем судить о каче­
ственном своеобразии подхода Державина к анакреонтической
лирике. И Кауфман, и та, кого поэт называет Миленой,— это ре­
ально существовавшие лица (художница и жена Державина),
так же как реально существовали вЕкатерина II под именем
Фелицы и оба художника — скульптор Расет и живописец
Н. И. Тончий, создавшие портреты Державина. В сущности, Дер­
жавин берет у Анакреона лишь композиционную схему, наполняя
ее новым содержанием. Однако в одном он остается связан­
ным с традицией. Обращение поэта к художнику становится
всякий раз источником его собственного самоутверждения как
262

поэта. И на данном примере разница между ломоносовской оцен­
кой позиции Анакреона в «Оде XXVIII» и державинским подхо­
дом к решению аналогичной темы вновь позволяет видеть в Дер­
жавине поэта нового исторического периода. Если предметом
поэзии Ломоносова в вышеназванном цикле остается слава Рос­
сии и пафос его обращения к монархам питается отстаиванием
идеалов государственности, то для Державина в его анакреонти­
ческих стихах таким предметом является земной человек. То,
что мы говорили относительно жанра оды, получает свое под­
тверждение и на примере разработки мотивов анакреонтики.
Но есть в творчестве Державина позднего периода несколько
стихотворений, также связанных с традицией анакреонтической
антологии, в которых решение проблемы авторского самоутверж­
дения достигается на основе полного признания правоты жизнен­
ной философии Анакреона. Каждое из этих стихотворений носит
по-своему программный характер. II каждое из них, объективно
противостоя идейно-художественной программе, воплощенной в
цикле Ломоносова, в то же время отмечено своеобразной граж­
данственностью творческой позиции автора, не выходящей, прав­
да, за рамки личной оппозиционности существующему. Я имею
в виду стихотворения «К лире» (1797), «Венец бессмертия»
(1798) и «Признание» (1807). Особенно характерно для Держа­
вина стихотворение «К лире», являющееся вольной вариацией
на одноименную «Оду I» Анакреона. Оно заслуживает того, что­
бы привести его целиком:
Петь Румянцева сбирался,
Петь Суворова хотел;
Гром от лиры раздавался
И со струн огонь летел...
Но завистливой судьбою
Задунайский кончил век,
А Рымникский скрылся тьмою,
Как неславный человек.
Что ж? Приятна ли им будет,
Лира! днесь твоя хвала?
Мир без нас не позабудет
Их бессмертные дела.
Так не надо звучных строев,
Переладим струны вновь;
Петь откажемся Героев
И начнем мы петь любовь.
(2,

135—137)

К «Оде I» Анакреона обращались многие русские авторы, начи­
ная с Ломоносова. На первый взгляд, свободная манера обраще­
ния с текстом первоисточника и идентичность конечных выводов
ставят оду Державина в один ряд с «Одой анакреонтической»
Сумарокова. Но в произведении Державина заключен явно вы­
раженный смысловой подтекст. Его выбор в пользу любовной
263

тематики мотивирован конкретной ситуацией и является своеоб­
разным откликом на отдельные аспекты политики взошедшего
недавно на престол Павла I. Смерть Румянцева, опала Суворо­
ва, сложное положение самого поэта, находившегося в отставке
в последние годы царствования Екатерины II, определили со­
стояние общей неудовлетворенности Державина, что и отрази­
лось в его стихах. Подобное истолкование Анакреона целиком
вписывалось в общую линию переосмысления многих идейных
ценностей, еще недавно провозглашавшихся в литературе. По­
трясения в умах, вызванные Великой французской революцией,
не оставляли места для оптимизма. И это очень хорошо отрази­
лось в лирике русских сентименталистов.
Когда не можем быть полезны,
Не можем пременить людей?
Оплакать бедных смертных долю
И мрачный свет предать на волю
Судьбы и рока: пусть они,
Сим миром правя искони,
И впредь творят что им угодно!
А мы, любя дышать свободно,
Себе построим тихий кров...
Куда бы злые и невежды
Вовек дороги не нашли,
И где б, без страха и надежды,
Мы в мире жить с собой могли...19

Так пишет Н. М. Карамзин в «Послании к Дмитриеву» (1794).
Проповедь духовного затворничества и политического индиффе­
рентизма, заключенная в этих стихах, отражает общее состояние
пессимизма и неверия, характеризовавшее общественную атмо­
сферу интеллектуальной жизни столичного русского дворянства
середины 1790-х годов. Подобное положение не могло не отра­
зиться в творчестве Державина.
Своеобразной поэтической декларацией Державина последнего
периода его творчества можно считать стихотворение «Венец
бессмертия», посвященное Анакреону:
Беседовал с Анакреоном
В приятном я недавно сне:
Иод жарким, светлым небосклоном
В тени он пальм явился мне.
Хариты вкруг его, Эроты»
С братиною златою Вакх,
Вафиль прекрасный в рощи, гроты
Ходили в розовых венках.
Он дев плясаньем забавлялся,
Тряхнув подчас сам стариной,

264

На белы груди любовался,
На взор метал их пламень свой...
(2,

231—234)

Весь набор атрибутов анакреонтической лирики здесь обильна
использован. Это своеобразная вариация на темы од анакреонти­
ческой антологии, в которой греческий поэт представлен дейст­
вующим лицом, собеседником русского поэта.
Если Ломоносов, как мы помним, оформляет свое поэтическое
кредо в виде диспута, полемизируя с греческим поэтом, то Дер­
жавин мирно беседует с ним в воображаемом мифологизирован­
ном мире античной свободы, где царствуют веселье и любовь.
В новой, изменившейся исторической ситуации подобное от­
ношение к Анакреону служило для русского поэта своеобразным
средством отстаивания им творческой независимости:
Цари к себе его просили
Поесть, попить и погостить;
Таланты злата подносили,—
Хотели с ним друзьями быть.
Но он покой, любовь, свободу
Чинам, богатству предпочел.
Средь игр, веселий, хороводу
С красавицами век провел.
(2,

235—236)

Идея поэтического самоутверждения, заключенная в этих стихах,
и составляет центральную идею произведения. Отказываясь слу­
жить царям, Анакреон под пером Державина представлен не
только и не просто поэтом — певцом любви, но и свободным от
лести и наживы, бескорыстным служителем муз. В контексте
такого истолкования пафоса анакреонтической лирики Анакреон
становится своеобразным союзником Державина в отстаивании
им избранных принципов на последнем этапе его творческого
пути.
Таков логичный итог эволюции отношения к анакреонтической
оде со стороны Державина. В обстановке утверждавшейся к
концу 1790-х годов художественной системы сентиментализма
позиция Державина была также исторически оправданна, как в
1760-е годы оправдан был полемический пафос знаменитого цикла
Ломоносова.
1
2

Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 10 т. М., 1956. Т. 10. С. 11.
Державин Г. Р. Сочинения, с объяснительными примечаниями Я. Гро­
та. СПб., 1871. Т. 6. С. 553. В дальнейшем ссылки на это изд. в тексте ста­
тьи с3 указанием тома (арабскими цифрами) и страниц.
Надпись к ея величеству государыне императрице Елисавете Петров­
не на маскарады 1751 года // Ломоносов И. В. Полн. собр. соч.: В 10 т. М.;
Л., 1959. Т. 7. С. 367. Далее ссылки на это изд. в тексте с указанием тома1,
(римскими цифрами) и страниц.

265

4

Видоизмененные стихи из оды Державина «Фелица»:
Проступки снисхожденьем правишь;
Как волк овец, людей не давишь
(1, ш)
5
Вспомним хотя бы знаменитые строки из «Оды на день тезоименит­
ства... великого князя Петра Феодоровича 1743 года»:
Он бог, он бог твой был, Россия,
Он члены взял в тебе плотские,
Сошед к тебе от горьних мест...
(VIII, 109)
6

Подборку подобных заимствований в стихах молодого Державина дает
Г. А. Гуковский в своей книге «Русская поэзия XVIII века» (Л., 1927.
С, 185—186),
где он рассматривает «первые годы поэзии Державина».
7
Вопросы русской литературы. Львов, 1973. Вып. 2(33). С. 112. Е. Н. Кононко опубликовала в трех выпусках этого серийного издания список ру­
кописи «Примечания на сочинения Державина», переданной поэтом на
сохранение Е. Болховитинову и находящейся в настоящее время в Рукопис­
ном отделе Центральной научной библиотеки УССР.
8
Все наиболее очевидные факты такого использования указывает
Я. Грот
в примечаниях к цитируемому нами изданию.
9
Кроме названной книги Г. А. Гуковского подробнее вопрос о круге
общения молодого Державина рассматривается в статье А. Д. Китиной
«Литературное окружение Державина» (Изв. Воронеж, гос. пед. ин-та. Фак.
рус. яз. и лит. Воронеж, 1948. Т. 10, вып. 3. С. 29—47).
10
Как справедливо отмечал Г. А. Гуковский, на ранних опытах Держа вина сказалось влияние не только од Ломоносова, но и в не меньшей степе­
ни стихов А. П. Сумарокова и поэтов его школы, таких, как А. А. Ржевский,
М. М. Херасков и в особенности отличавшийся легкостью своего поэтическо­
го слога Ф. А. Козловский {Гуковский Г. А. Русская поэзия XVIII века.
С. 187—196).
11
Подробные указания на перекличку мотивов этого стихотворения Дер­
жавина с соответствующими местами из произведений Горация и Юнга
приведены в комментариях Я. Грота (1, с. 88, 793—794).
12
Подробно о своеобразии поэтического строя сумароковской элегии см.:
Гуковский
Г. А. Русская поэзия XVIII века. С. 55—68.
13
Единственным фрагментом у Анакреона, перекликающимся темати­
чески с началом стихотворения Державина, можно считать небольшое его
стихотворение «Зима» (ода XIV). Бот этот фрагмент в переводе Н. А. Львова:
Пришел Генварь!.. водою полны
Висят седые облака.
Повсюду страшно раздается
Ужасный шум жестоких бурь.
(Стихотворения
Анакреонта. СПб., 1794. С. 249).
14
Показательный образец отхода от апологетизации личности Петра I
дают высказывания о нем княгини Е. Р. Дашковой в ее беседе с австрий­
ским канцлером Кауницем во время ее европейского путешествия: «Он был
тениален, деятелен и стремился к совершенству, но он был совершенно
невоспитан, и его бурные страсти возобладали над его разумом. Он был
вспыльчив, груб, деспотичен и со всеми обращался как с рабами, обязанными его терпеть; его невежество не позволяло ему видеть, что некото­
рые реформы, насильственно введенные им, *со временем привились бы мир­
ным путем в силу примера и общения с другими нациями. Если бы он не
ставил так высоко иностранцев над русскими, он не уничтожил бы бесцен­
ный самобытный характер наших предков... Он почти всецело уничтожил
свободу и привилегии дворян и крепостных; у последних он отнял право
жалобы в суд на притеснения помещиков. Он ввел военное управление,
самое деспотическое из всех» и т. д. (Дашкова Е. Записки 1743—1810. Л.,
,1985. С. 127).

266

15
Детальная регистрация всех переводов и подражаний произведениям
Горация, тематических заимствований и разработки горацианских мотивов
у Державина содержится в статье: Пинчук А. Л. Гораций в творчестве
Державина // Учен. зап. Томск, гос. ун-та. Томск, 1955. № 24. С. 71—86.
16
См. об этом подробнее в ст.: Ионин Г. Н. Анакреонтические стихи Ка­
рамзина и Державина // XVIII век. Сб. 8: Державин и Карамзин в литера­
турном движении XVIII — нач. XIX вв. Л., 1969. С. 162—178.
17
Ежемесячные сочинения. 1755. Т. 2. С. 70.
18
Сумароков А. П. Полное собрание всех сочинений в стихах и прозе...
М., 1781.
Ч. 2. С. 223.
19
Карамзин Н. М. Поли. собр. стихотворений. 2-е изд. М.; Л., 1966. С. 138.
(Б-ка поэта. Большая сер.).

Н. Д. Кочеткова
М. В. ЛОМОНОСОВ В ОЦЕНКЕ РУССКИХ
ПИСАТЕЛЕЙ-СЕНТИМЕНТАЛИСТОВ
Сентиментализм принес в русскую литературу новые идеи и
эстетические представления, во многом противостоявшие класси­
цизму. Интерес переместился от общего к частному; появилась
такая категория, как «чувствительность», получившая широкий
этический смысл; возник новый тип литературного героя; под­
верглась трансформации вся жанровая система; начался новый
этап в истории русского литературного языка. В связи со всем
этим вполне закономерно, что сентименталисты во многом поле­
мически оценивали деятельность своих предшественников. Из­
вестно, в частности, высказывание Н. М. Карамзина о М. В. Ло­
моносове, переданное Г. П. Каменевым. Отвечая на вопрос Каме­
нева, «где и каким образом усовершенствовал он себя в
российском языке», Н. М. Карамзин сказал: «Вознамерясь выйти
на сцену, я не мог сыскать ни одного из русских сочинителей,
который бы был достоин подражания, и, отдавая всю справедли­
вость красноречию Ломоносова, не упустил я заметить штиль его
дикий, варварский, вовсе не свойственный нынешнему вкусу,
я старался писать чище и живее» \ Однако было бы весьма оши­
бочно делать вывод из этого высказывания (прозвучавшего к
тому же в частной беседе) о негативном отношении Карамзина
и сентименталистов вообще к Ломоносову.
Обратимся к истокам русского сентиментализма — к творче­
ству М. М. Хераскова и М. Н. Муравьева. Участники воинствен­
ной полемики 1750-х годов были еще живы, когда молодой
Херасков, игнорируя вражду между Ломоносовым и Сумароко­
вым, писал в 1760 г. в своем программном «Письме»:
Ты пением своим невеж увеселишь
И грубость их сердец, как Амфион, смягчишь,
Когда так станешь петь для утешенья россов,

267

Как Сумароков пел и так, как Ломоносов,
Великие творцы, отечеству хвала,
И праведную честь им слава воздала 2.

Характерно, что здесь названы оба «великих творца» и как будто
ни одному из них не отдано предпочтения перед другим. Выска­
зываемые Херасковым требования ясности и чистоты мысли свя­
заны, естественно, с литературной программой Сумарокова.
Но внимательное прочтение «Письма» обнаруживает, что автор
использует и принципы ломоносовской поэзии, стремясь их объ­
единить с сумароковскими:
Чтоб тронуть чем-нибудь читателей сердца,
Мысль чистая нужна, дух сильный для творца.

Замечая, что «холодные стихи не услаждают мысли», Херасков
возвращается к идее о сильном творческом духе:
Но все то будет вздор, коль духа не имеешь 3.

Позднее, в «Рассуждении о российском стихотворстве»
(1772), называя Ломоносова «великим мужем», Херасков писал
о его заслугах: «...разные его труды, величайшей похвалы до­
стойные, и первее всего оды его, исполненные огня божественного
и высоких мыслей, его надписи, его героическая поэма „Петр
Великий", которую смерть помешала ему завершить, к сожалению
его единоземцев, обогатили язык наш, представили нам высокие
образцы и имя Ломоносова соделали бессмертным» 4. Обратив
внимание на этот восторженный отзыв, П. Н. Берков, однако,
отметил, что он уступает характеристике Сумарокова5. Действи­
тельно, в лирике Хераскова заметна явная ориентация на «прият­
ного Сумарокова». Эта же тенденция становится главной для
окружающих Хераскова поэтов «Полезного увеселения» и дру­
гих журналов 1760-х годов. Тем не менее Ломоносов остается не
только высоким авторитетом для литераторов нового поколения,
но в некоторых отношениях и непосредственным образцом. Так,
в своих эпических произведениях, начиная с поэмы «Плоды
наук» (1761) и кончая знаменитой «Россиадой» (1779), Херасков
во многом следует Ломоносову. Обращаясь к сходным героикопатриотическим темам, автор «Россиады» воспринимает и важ­
ные элементы самой ломоносовской поэтики (насыщенность тро­
пами, торжественность интонации и т. д.). Знаменательно при
этом, что писатели следующего поколения, т. е. авторы, высту­
пающие в период расцвета сентиментализма, чрезвычайно высоко
чтут Хераскова именно как автора эпических поэм. Достаточно
вспомнить, что юный Карамзин писал* И. К. Лафатеру 20 апреля
1787 г.: «У нас есть несколько поэтов, заслуживающих быть чи­
танными: первый и лучший из них — Херасков. Он сочинил две
поэмы: „Россиада" и „Владимир"» 6. Таким образом, традиции
высокой поэзии Ломоносова — может быть, даже не совсем осо­
знанно — воспринимались Карамзиным через посредство писате­
лей нового поколения.
268

Особое место среди них принадлежит М. Н. Муравьеву, само­
му ближайшему предшественнику Карамзина. Ориентируясь во
многом на творчество Хераскова, Муравьев по-новому решает
вопрос о предпочтении Ломоносова или Сумарокова. Позиция Му­
равьева совершенно отчетливо выражена в «Похвальном слове
Михаиле Васильевичу Ломоносову» (1774). Характерно, что ав­
тор «слова» ценит в ломоносовской поэзии «восторг» и «гром­
кость» — качества, которые стремились изжить сторонники Су­
марокова. Вместе с тем Муравьев находит у Ломоносова и те
достоинства, которые традиционно приписывались прежде всего
Сумарокову: «чистота слога», «здравый вкус», умение «трогать
сердца». «... В нем есть все драгоценно,— говорится в „слове",—
здесь живность, там плавность, инде нежность, везде громкость,
везде великолепие, великость духа, благородство сердца, пора­
жающие мысли, непрерывное согласие, порядок в расположении,
чистота в изъяснении, словом сказать, все, что ни сделано тро­
нуть сердца человеческие, подвигнуть души наши, удивить умы
всех нас, есть в Ломоносове необходимое следствие приятных тех
восторгов, в которых иногда забывалась душа его» 7. Принци­
пиально новым в интерпретации ломоносовской поэзии было
стремление представить ее как антирационалистическую, заме­
чательную прежде всего своим эмоциональным воздействием8.
Упомянув о «порядке в расположении», Муравьев очень мало
уделяет внимания вопросу о соблюдении правил. Более того, ког­
да речь идет о «восторгах, в которых иногда забывалась душа
его», фактически имеется в виду не что иное, как поэтическое
вдохновение. Таким образом, намечаются новые эстетические
критерии, получающие очень скоро широкое признание среди пи­
сателей-сентименталистов, а затем и романтиков.
Выступив через несколько лет в журнале «Утренний свет» с
прозаическим этюдом «Дщицы для записывания» (1778), Му­
равьев вернулся к своей трактовке ломоносовской поэзии, не­
сколько расширив и углубив важную для него мысль: «Какою
живостью одушевлено выражение Ломоносова! Каждое являет
знаменование изобильнейшего и приятного воображения. Вот
чем превзойдет он всех своих последователей в лирическом роде!
Слог его дышит и там, где заблуждается, может быть, рассужде­
ние или вообразительная сила худо избирает свои картины» 9.
Обращаясь к давнему сопоставлению Ломоносова и Сумарокова,
Муравьев в отличие от Хераскова выбор делает не в пользу «рос­
сийского Софокла». Сумароков, по мнению автора, «никогда не
имеет сего равного духа выражения, по которому познаются все
известные сочинения Ломоносова» 10. Это суждение глубоко соот­
носится не только с содержанием всего этюда «Дщицы для за­
писывания», но и с творчеством Муравьева в целом. В частности,
венгерская исследовательница М. Тетени верно заметила, что
«мысли Муравьева о таинстве творчества, не поддающегося дока­
зательствам правилами, о стиле воздействия великой личности,
стоящей вне эпох и обществ, в сжатой форме содержат романти269

ческую теорию гения, более определенно раскрытую им в стихо­
творении „Сила гения"» и .
Самая личность Ломоносова, его «низкое» происхождение и
великая судьба — все это тоже вызывало живейший интерес Му­
равьева, которому, как позднее и другим сентименталистам, была
чрезвычайно близка идея внесословной ценности человека. Уже
в «Похвальном слове» было обращено внимание на то, что отец
Ломоносова из тех, «которые не в сияющих златом и лазурем
чертогах, но в убогих хижинах обитают» 12. Затем в статье
«История изящных письмен российских» Муравьев снова под­
черкнул, что Ломоносов «сам себе сделал дорогу сквозь все пре­
пятствия породы и невежества» 13. В статье «Заслуги Ломоносо­
ва в учености», рассуждая о присущей Ломоносову «ревности к
добру и славе своего отечества», Муравьев писал: «Часто острое
слово и вольная насмешка останавливали тщеславие и требова­
ния людей, которых все достоинство состояло в благоприятностях случая или породы» 14. Конкретные факты биографии Ло­
моносова дали Муравьеву благодарный материал для создания
поэтического образа в повести «Оскольд». Здесь говорится о «юном
славянине, который на влажных берегах моря и на краю земли
почувствовал вдохновение Скальда; оставил сети и парусы, спо­
собы скудного пропитания, оставил хижину отца своего и воспел
соотчичам своим неслыханные песни о бранях и героях» 15. Отме­
тив, что этот образ явно напоминает Ломоносова, К. Н. Батюш­
ков сделал вывод, отчасти объясняющий интерес Муравьева к
своему великому предшественнику: «... самая жизнь, исполнен­
ная поэзии... заслуживает внимание позднейшего потомства» 16.
В сущности, с самого начала Муравьев постоянно связывал
творчество Ломоносова и с его личностью. Подобный подход так­
же раскрывает один из важнейших эстетических принципов сен­
тименталистов, сформулированных Карамзиным: «Творец всегда
изображается в творении и часто против воли своей» 17.
Этот интерес к личности писателя оказался связан у Муравье­
ва и с интересом к общественной позиции Ломоносова. Как от­
метила Л. И. Кулакова, Муравьев одним из первых «понял, что
суть поэзии Ломоносова не только прославление, но и поуче­
ние» 18. Муравьева привлекало гражданственное содержание про­
изведений Ломоносова, наставника царей, предлагающего им по­
литическую программу. «Повелители народов, наместники боже­
ский власти, судии, градоначальники, притеките на глас гремяще­
го витии. Научитеся в стихах его должности своей ...» 19 — при­
зывал Муравьев сильных мира сего, как бы перефразируя стихи
самого Ломоносова, обращенные к «судиям земным» и «держав­
ным главам» в оде 1762 г. Муравьев следовал одической тради­
ции Ломоносова, прославляя не царей, но военно-патриотиче­
ские подвиги «россов». Эта «высокая» тема казалась поэту но­
вого времени одной нз наиболее достойных. Размышляя о раз­
ных путях, открывающихся для стихотворца («Избрание стихо­
творца»), Муравьев говорит о своем пристрастии к «гласу трубно270

му» Ломоносова:
Я, блеском обольщен прославившихся россов,
На лире пробуждать хвалебный глас учусь
И за кормой твоей, отважный Ломоносов, 20
Как малая ладья, в свирепый понт несусь .
Подражание Ломоносову заметно в некоторых ранних одах Му­
равьева, посвященных воинским победам («Ода на случай Кагульския битвы», «Военная песнь», «Храм Марсов»). Однако
очень скоро Муравьев предпочел иную проблематику, связанную
и с иной стилистикой. Лирика Муравьева, отличавшаяся своим
камерным характером, отражавшая индивидуальность автора,
замечательная новым поэтическим языком, свидетельствовала о
самостоятельности писателя, по-новому понимавшего свое при­
звание. Различие эстетических принципов Ломоносова и сенти­
менталистов проявлялось и в их разном подходе к вопросу о роли
и месте писателя в обществе.
Для Ломоносова этот вопрос решался вполне определенно на
протяжении всего его творчества. Убежденный сторонник просве­
щенного абсолютизма и защитник научного прогресса, он считал,
что поэт должен выбирать героико-патриотические и гражданст­
венные темы, стремясь способствовать по мере своих сил делу,
осуществляемому государем в интересах всего народа.
Преемницы Петра — Анна Иоанновыа и Елизавета — были
совершенно непохожи на идеального государя, образ которого со­
здавался в ломоносовских одах, однако пример Петра был еще
достаточно свеж в памяти людей того времени, и поэт мог гово­
рить о Петре как о человеке, продолжавшем оказывать влияние
на ход русской истории. Прославление такого государя, как
Петр, в глазах Ломоносова достойнейшая задача для писателя.
Как можно глубже и правильнее понять и отразить в своем твор­
честве смысл общегосударственной деятельности просвещенного
государя — вот истинное призвание поэта в представлении Ломо­
носова. Соответственно наиболее подходящий для него поэтиче­
ский жанр — торжественная ода с ее высоким стилем.
События, происшедшие в течение времени, отделившего сен­
тименталистов от Ломоносова, существенно изменили писатель­
ское мировосприятие. Многочисленные хвалебные оды Екатери­
не II приобретали все более и более официозный характер. Меж­
ду тем сама императрица и ее приближенные стремились пред­
ставить одописцев нового времени продолжателями ломоносов­
ских традиций, и «карманный стихотворец» императрицы
В. П. Петров не без умысла был назван «вторым Ломоносовым».
Вступая в литературу в конце 80-х годов XVIII в., Н. М. Ка­
рамзин сразу мог почувствовать, насколько велик был авторитет
Ломоносова и вместе с тем какая борьба шла вокруг его имени.
Каждый писатель должен был выявить свое отношение к Ломо­
носову и ломоносовской одической традиции, и это определяло во
многом и его собственную позицию. Русские поэты 70—80-х годов
271

по-своему воспринимали творчество Ломоносова и, обращаясь к
одному и тому же источнику, использовали его совершенно поразному.
Заявляя, что его «образцами» были Сумароков и Херасков,
И. И. Дмитриев одновременно вспоминал о глубоком впечатлении,
которое произвели на него еще в детстве стихи Ломоносова. Ме­
муарист очень интересно рассказал о своем первом знакомстве с
ломоносовской поэзией, которая открыла ему особый мир:
«Я будто расторг пелены детства, узнал новые чувства, новое
наслаждение и прельстился славой поэта» 21. Обращаясь к раз­
работке «высоких» тем 2 2 , Дмитриев опирался во многом непо­
средственно и на ломоносовскую оду, и на всю русскую одиче­
скую традицию, восходящую в конечном счете также к Ломо­
носову.
В отличие от своих предшественников и современников, в том
числе Муравьева и Дмитриева, Карамзин в начале своей литера­
турной деятельности игнорировал одический жанр. Нежелание
писателя следовать «русскому Пиндару» было вполне осознанным
и твердым. Об этом свидетельствует, в частности, небольшое сти­
хотворение «Ответ моему приятелю, который хотел, чтобы я на­
писал похвальную оду великой Екатерине» (1793), послужившее
дипломатическим объяснением своего отказа выступить с одой.
Более прямо и откровенно Карамзин позднее высказался в
письме к И. И. Дмитриеву 6 сентября 1794 г. По поводу стихо­
творений Дмитриева «Стихи графу Суворову-Рымникскому на
случай покорения Варшавы» и «Глас патриота на взятие Варша­
вы» Карамзин писал: «Ода и глас патриота хороши поэзиею,
а не предметом. Оставь, мой друг, писать такие пиесы нашим
стихокропателям» 23. Таким образом, Карамзину прежде всего не
нравился, по-видимому, самый принцип написания стихов «на
случай». Цель истинного поэта — сохранить свою полную незави­
симость и писать лишь о том, что глубоко прочувствовало самим
автором. Высокие идеи, вдохновлявшие Ломоносова, измельчали
и опошлились в интерпретации одописцев, современных Карам­
зину. То, что для Ломоносова было выражением гражданского
чувства, постепенно утрачивало свой общественный смысл и пре­
вращалось даже иногда в свою противоположность — станови­
лось выражением верноподданничества и беспринципности авто­
ра. Вероятно, это и вызывало у Карамзина резко отрицательное
отношение к одической традиции.
Вместе с тем современные «стихокропатели» не могли ском­
прометировать в глазах Карамзина самого Ломоносова. Уважи­
тельное отношение к его творчеству -со стороны Хераскова и
восторженное со стороны Муравьева — все это создавало уже
определенную традицию, которая оказывала свое воздействие и
на писателей следующего поколения. Интерпретация ломоносов­
ской поэзии, предложенная Муравьевым, по существу оказалась
очень созвучной эстетическим принципам Карамзина. Уже в
начале его литературной деятельности перед ним вставали во272

просы о степени обязательности литературных правил, о преде­
лах свободы авторского вымысла, о сущности и проявлениях
«творческого духа».
Юному Карамзину, по-видимому, оказалась очень близка
мысль, которую хотел внушить ему его старший друг А. А. Пет­
ров, писавший ему в 1787 г.: «...грешно сравнивать натуру,
genie, с педантскими подражаниями — с натянутыми подделками,
низких умов» 24. Позднее Карамзин неоднократно писал о твор­
ческой силе гения, в частности в связи с Шекспиром. Гений в его
представлении — это стихийное проявление необъяснимых сил,
скрытых в самой природе 25. В- примечании к статье Бутервека
«Аполлон», напечатанной в «Московском журнале», Карамзин
писал: «Тот — единственно тот может быть поэтом, кто взором
своим проницает в человечество и натуру глубже, нежели другие;
кто находит в оных красоты, укрывающиеся от взора людей обык­
новенных» 26.
Один из сторонников и последователей Карамзина, М. Н. Бак­
каревич, подробно развил эту идею, говоря именно о творчестве
Ломоносова. На страницах журнала «Приятное и полезное пре­
провождение времени» развернулась своеобразная полемика:
после статьи Баккаревича «Нечто о Ломоносове» 27 была опубли­
кована «Реценсия» за подписью «Доброжелатель русской лите­
ратуры» 28, а затем — «Ответ на реценсию» Баккаревича29. Бак­
каревич сам подчеркнул, что выступил как единомышленник Ка­
рамзина, прямо ссылаясь в одном месте на «почтенного и любез­
ного для... сердца издателя „Московского журнала" и сочините­
ля „Аглаи"» 30.
Статья Баккаревича во многом перекликается с «Похваль­
ным словом Михаиле Васильевичу Ломоносову» Муравьева.
Восхищаясь ломоносовской поэзией, Баккаревич ценит проявив­
шийся в ней «творческий дух», «беспредельно живое и пылкое
воображение», «язык вдохновения». Говоря о достоинствах ло­
моносовского слога, автор статьи углубляет антирационалистиче­
скую трактовку творчества поэта: «Слог его равен, чист, текущ,
великолепен; мысли богатые, слова отборные, обороты искусные,
изобретение доводов, расположение материи и украшение целого
удивительно. А что больше,— переходит Баккаревич к самому
главному,— в нем есть сия музыка, сия обворожающая гармония,
которая восхищает сердце и душу слушателя и приводит его в
забытые самого себя»31. В статье нашли место и важнейшие
факты биографии Ломоносова: речь идет о «прежнем его убоже­
стве», «об отважности, с которой он, оставив дом отеческий,
дерзнул на все опасности для снискания мудрости». Завершает
статью традиционное для сентименталистов упоминание о
«слезе сердечной» и «фимиаме чувствительности» при повество­
вании о кончине Ломоносова. Поэзия опять-таки предстает не­
отделимой от личности творца. При этом на первый план выдви­
гается некое стихийное, спонтанное начало, проявляющееся в
жизни и творчестве «сына вдохновения».
273

Рецензент статьи Баккаревича решительно воспротивился та­
кому истолкованию творчества Ломоносова. Критика особенно
возмутило, что Ломоносов был назван «полубогом»: «Можно по­
хвалить человека, сколь ни великие имел бы он дарования, не
искажая сего священного имени: бог». Вполне в духе сумароковских принципов рецензент заявлял: «Не всегда может нравиться
такая игра в словах, и не всегда парящее воображение должно
брать верх над разумом» 32.
Таким образом, старая полемика получила продолжение, но
споры вокруг творчества Ломоносова вели теперь к постановке
новых эстетических проблем.
Отвечая своему рецензенту, Баккаревич заявляет, что «автор
рецепсии не имет никакого понятия о великом творческом духе,
пли, как новейшие его называют, о жени» 33. Далее Баккаревич
дает подробное разъяснение этого понятия: «Жени есть некая
зиждущая сила души, некий животворный огонь, которым движи­
мый человек выходит из круга обыкновенных смертных и, по­
добно парящему орлу, устремляется к лучезарному храму бес­
смертия. Такой муж не может заниматься ничем, кроме важного
и величественного. Все дела его знаменуются некоею печатью
отличительности: во всех поступках его виден некий особливый
дух ревности, дух пламенного стремления ко всему изящному, ко
всему высокому». Дополняя эту характеристику еще нескольки­
ми штрихами, Баккаревич восклицает: «Такой-то творческий дух
имел бессмертный Ломоносов» 34.
Баккаревич не претендовал на роль историко-литературного
критика и намеренно подчеркнул это в «Ответе»: «Я взял перо и
написал, что чувствовал — вот и похвала, вот панегирик, ему
(Ломоносову.— Н. К.) мною сочиненный!»35. Эта фраза объяс­
няет своеобразие восприятия ломоносовского творчества русски­
ми сентименталистами, стремившимися найти способы для выра­
жения непосредственного чувства, субъективного переживания,
интересующего их больше, чем тот объективный повод, который
послужил источником для переживания. В соответствии с этим,
представление о Ломоносове как о «жени» давало возможность
отказаться от конкретного рассмотрения роли Ломоносова в рус­
ской литературе. Вместо реальной, исторической личности Ломо­
носова возникал абстрактный образ гения, сверхчеловека, творе­
ниями которого можно только восхищаться.
Такое отношение к Ломоносову, как бы ни было оно односто­
ронне, для того времени оказалось новым и существенным эта­
пом в процессе осознания поэтических достижений Ломоносова.
Исследуя вопрос о восприятии ломоносовского творчества в те­
чение двух последних десятилетий XVIII в., Л. И. Кулакова
пришла к выводу, что «подавляющее большинство статей и сти­
хотворений, посвященных Ломоносову в 80—90-е годы, объединены
мыслью: «Ломоносов, велик, как „певец Елисаветы"» 36. Между
тем, как показывает только что приведенный материал, не толь­
ко Радищев выступил против канонизации Ломоносова как при274

дворного поэта, но и сентименталисты, хотя, разумеется, с дру­
гих позиций.
Отвергая современную одическую поэзию, в которой проявля­
лось стремление «ласкать» царям, сентименталисты делали
исключение для Ломоносова как человека, воплотившего в себе
их представление о гении. Не в соответствии с официозной
трактовкой Ломоносова, а вопреки ей Карамзин и его сторонники
выражали свое восхищение «русским Пиидаром».
Темой специальной работы может стать рассмотрение тем ло­
моносовской поэзии, получивших дальнейшее развитие в твор­
честве сентименталистов, и в первую очередь Карамзина.
Тема* науки, тема гражданского служения, наконец патриоти­
ческая тема, связанная с образом Петра,— все это находит свое­
образное осмысление у Карамзина и у И. И. Дмитриева, вовсе
не отвергавших «великих предметов» в поэзии. Однако Карамзин
стремится утвердить новые критерии оценки поэтического произ­
ведения, расширяя представления о литературной тематике. От­
четливо выраженный полемический смысл имело утверждение
Карамзина в предисловии ко второй книге «Аоыид»: «Не надоб­
но думать, что одни великие предметы могут воспламенять стихо­
творца... напротив, истинный поэт находит в самых обыкновен­
ных вещах пиитическую сторону...» 37. Это замечание было сде­
лано в связи с высказыванием Карамзина о «главных пороках
наших юных муз», т. е. молодых поэтов, современников Карам­
зина. Вместе с тем здесь содержится и протест против ломоно­
совской одической традиции, обязывавшей авторов браться за
«высокие», значительные темы.
Со временем отношение Карамзина к Ломоносову приобретало
все более осознанный характер. Утверждая свою эстетическую
программу, писатель был вынужден иногда подчеркнуто резко
выступать против своего предшественника, как это, по-видимому,
и было в разговоре с Каменевым. В то же время Карамзин ни­
когда не отказывался от неоспоримого признания заслуг Ломо­
носова. В связи с ростом интереса к отечественному прошлому
и эволюцией карамзинского мировоззрения в целом это призна­
ние становилось все более прочным. Восторженное преклонение
перед гением Ломоносова, нашедшее отражение в статьях Баккаревича, было прояснено и во многом обосновано в высказыва­
ниях Карамзина, который, в частности, писал: «Современники
могли только удивляться ему (Ломоносову.—Я. Л*.), мы судим,
различаем и тем живее чувствуем его достоинство» 38. Ломоно­
сов привлекал Карамзина прежде всего как личность. Это чув­
ствуется уже и в надписи «К портрету Ломоносова» (1797):
«В отечестве Зимы, среди ее снегов,—
Сказал парнасский бог,— к бессмертной славе россов
Родись вновь Пиндар, царь певцов!»
Родился... Ломоносов 39.

Своеобразным продолжением эт*ой надписи явились «Стихи на
275

высокомонаршую милость, оказанную императором ПавлОхМ Пер­
вым потомству Ломоносова» (1798), написанпые И. И. Дмитрие­
вым и содержавшие строки:
В потомстве, северный Орфей,
Вторый возникнет Ломоносов... 4J

Очевидно, Карамзин и Дмитриев беседовали о Ломоносове в этот
период, и в 1798 г., говоря о своих планах, Карамзин писал дру­
гу: «Мне хотелось бы между прочим написать два похвальные
слова Петру Великому и Ломоносову» 41. Характерно, что Карам­
зин ставит эти два имени рядом: роль Ломоносова в русской ли­
тературе уже в то время сопоставляли с ролью Петра в русской
истории.
Хотя Карамзину не удалось осуществить свой план относи­
тельно «похвального слова», его заменила в некотором роде
статья о Ломоносове из «Пантеона российских авторов» (1800).
Эта статья представляет значительный интерес, тем более что
она существенно отличается от соответствующей статьи в «Опы­
те исторического словаря о российских писателях» (1772)
Н. И. Новикова, послужившем основным источником при работе
Карамзина над «Пантеоном». В отличие от Новикова, который
довольно подробно сообщал известные ему факты биографии пи­
сателя, Карамзин в этом отношении предельно краток, и большая
часть каждой его статьи посвящена не биографии, а историкокритической оценке деятельности рассматриваемого автора.
Суждение Карамзина о роли Ломоносова в истории формиро­
вания русского литературного языка близко к тому, что писал
Новиков, но вместе с тем оно имеет некоторые новые очень суще­
ственные нюансы. В «Опыте» Новикова говорилось о Ломоносо­
ве: «...в знании российского языка, яко его природного и им мно­
го вычищенного и обогащенного, почитался он в свое время в
числе первых» 42. Более определенно сказано у Карамзина: «Ло­
моносов был первым образователем нашего языка; первый открыл
в нем изящность, силу и гармонию» 43. Таким образом, несмот­
ря на критические замечания, содержавшиеся в статье «Пантео­
на», Карамзин очень высоко оценил значение литературной дея­
тельности Ломоносова, подчеркнул его приоритет и в другой
статье «Пантеона», посвященной Феофану Прокоповичу. Карам­
зин писал о Феофане: «... будучи предшественником Ломоносова,
он не похитил у него славы быть нашим лучезарным Фебом» 44.
Наивысшую похвалу со стороны Карамзина получили ломоносов­
ские оды, которые, по выражению л автора «Пантеона», «будут
всегда драгоценностью российской музы». Однако характеристи­
ку одического творчества Ломоносова Карамзин заканчивает фра­
зой, имеющей существенное значение: «Никто из последователей
Ломоносова в сем роде стихотворства не мог превзойти его, ниже
сравняться с ним» 45. Как бы возвращаясь к давней полемике
вокруг творчества В. П. Петрова, Карамзин совершенно ясно вы­
сказывает здесь убежденность в том, что «второго Ломоносова»
276

не было и не может быть. Общее отношение Карамзина к Ломо­
носову, высказанное в «Пантеоне», было своеобразным итогом
многолетних размышлений писателя о роли гения.
В то же время просветительские идеи, вдохновлявшие поэ­
зию Ломоносова, по-своему переосмысленные, отчасти нашли
продолжение в творчестве Карамзина. Несмотря на эволюцию
своих политических взглядов (от республиканства к монархизму),
Карамзин сохранил интерес к теме идеального государя, столь
важной для литературы русского Просвещения. С воцарением
Александра I у Карамзина, как и у многих его современников,
появились надежды на осуществление давнего идеала. В связи
с этим естественным было обращение Карамзина к отвергнуто­
му им когда-то жанру оды. В оду «На торжественное коронова­
ние Александра I», выдержанную в классической традиции, Ка­
рамзин включил строки, отражавшие сущность его позиции:
Мне сердце было Аполлоном:
Люблю хвалить, но не ласкать46.
Несмотря на последующее сближение с императорской семьей,
Карамзин сумел сохранить свою творческую и личную незави­
симость, и это придает особое значение его деятельности. В этом
он, по существу, тоже явился продолжателем традиции Ломоно­
сова, неизменно отстаивавшего чувство собственного достоинства,
право писать не по принуждению, а по убеждению.
Принципиальное обращение сентименталистов к более камер­
ной, личной тематике было на новом этапе своеобразным прояв­
лением их независимости. Но предпочтение изящных «безделок»
таило свои опасности.
Многочисленные сторонники и подражатели Карамзина, как
правило, подчеркивали превосходство карамзинского слога над
ломоносовским, восхищаясь «чувствительностью»
Карамзина,
отсутствовавшей у Ломоносова. С иной точки зрения подошел к
этой проблеме Андрей Тургенев. В своей знаменитой речи, про­
изнесенной в «Дружеском литературном обществе» в 1801 г., он
разъяснил, почему Карамзин «более вреден, нежели полезен на­
шей литературе», следующим образом: «Он вреден потому еще
более, что пишет в своем роде прекрасно; пусть бы русские про­
должали писать хуже и не так интересно, только бы занима­
лись важнейшими предметами...» Далее Тургенев говорит о Пет­
ре Великом как о человеке, способном «увлечь за собой своих
современников», и заявляет, что «такой человек для русской ли­
тературы должен быть теперь второй Ломоносов, а не Карам­
зин» 47.
Таким образом, вопрос слога уже в глазах современников
Карамзина приобрел очень широкое значение: речь шла одновре­
менно и о тематике, и обо всей направленности литературного
творчества. Выступая с речью, резко полемической по отношению
к Карамзину, Тургенев не мог еще в то время противопоставить
ему достаточно крупного автора из современников и обратился к
277

Ломоносову как писателю, занимавшемуся «важнейшими пред­
метами», т. е. темами, более значительными, по его мнению.
Различие между Ломоносовым и Карамзиным казалось на­
столько очевидным, что не требовало подобных разъяснений.
Тем не менее поэзия сентиментализма продолжала развивать­
ся в русле, намеченном Карамзиным. Но это нисколько не вре­
дило и авторитету Ломоносова. Обращение к его имени лишь спо­
собствовало постановке новых проблем, и в частности осознанию
своеобразия каждой творческой судьбы.
Так, В. В. Капнист, автор знаменитой «Ябеды» и одновремен­
но тонкий лирик, «чувствительный» поэт, в 1800—1810-е годы со­
здает два стихотворения, тесно связанных по своей проблемати­
ке: «Ода, Ломоносов» (1806) и «Различность дарований» (1818).
Первое произведение, входящее в цикл «Горацианских од», явля­
ется весьма вольной интерпретацией Горация, которого русский
автор стремился «перенести в наш век и круг». Обосновывая
в предисловии допущенную им «свободу распространения», Кап­
нист ссылался непосредственно на «бессмертного Ломоносова»
и приводил в пример его «Оду, выбранную из Иова» 48. Заме­
чательно, что в стихотворении Капниста, как и у Муравьева, вы­
ражено самое восторженное отношение к «звучной лире» и «гром­
кому стиху» Ломоносова. Вводя в свой текст цитаты и ремини­
сценции из его поэзии, Капнист намеренно подчеркивает стили­
зацию первых строф своей оды, а затем уже переходит на свой
собственный поэтический язык. В пределах одного стихотворения,,
таким образом, происходит как бы столкновение двух художест­
венных систем, во многом противостоящих друг другу, но HI*
исключающих одна другую:
С такою дерзостью чудесной
Изведав неусталость крыл,
Верх облак, в синеве небесной,
Российский сей орел парил.
Но я, как пчелка над землею,
С трудом с цветов сосуща мед,
Я тиху песнь жужжать лишь смею:
Высокий страшен мне полет 49.

Это же сопоставление лежит в основе стихотворения «Различ­
ность дарований». Здесь, так же как и в «Оде», непосредствен­
ным продолжателем традиций Ломоносова предстает Державин:
их объединяет и масштаб дарований, и значительность избран­
ных тем, и грандиозность их образов, и общий высокий настрой
поэзии («верх облак глас их раздавался»). Говоря о «скудости»
своего дара по сравнению с «исполинами», Капнист стремится оп­
ределить и соответствующие этому дару возможности и задачи:
Но, подвиг соразмеря с силой,
Как мотылек сей легкокрылый,
Порхать лишь буду по цветам;
278

Без смелого стихов искусства,
Простые, к сердцу близки чувства
В простых напевах передам 50.
Речь идет о «различности дарований» не только по масштабу,
но и по качеству, что связано с разными поэтическими задачами,
разным отношением к творчеству.
Новый тип творца, представленный в лирике сентиментали­
стов, во многом противостоял Ломоносову, но это было не отри­
цанием его поэтических достижений, а закономерным этапом
освоения его творческого наследия. Интерес к Ломоносову не
иссякал ни в пору зарождения нового литературного направле­
ния, ни в период его расцвета. Каждый писатель обращал внима­
ние преимущественно на наиболее близкие ему стороны ломоно­
совского творчества. Дальнейшее, более детальное, исследование
поэтики сентименталистов сможет, очевидно, выявить еще нема­
ло случаев непосредственной ориентации на Ломоносова. Но на
основе приведенного материала можно было проследить общую
тенденцию в сеытимеыталистской интерпретации ломоносовского
творчества. Его восприятие и истолкование органично входило
в круг новых эстетических представлений о личности поэта, о его
высоком предназначении, о вдохновении как важнейшем компо­
ненте творчества. Все это явилось важным этапом, непосредствен­
но предварившим и во многом обусловившим интерес к Ломо­
носову Жуковского, Батюшкова, наконец Пушкина.
I
Каменев Г. П. Письма к С. А. Москотильникову // Литература и про­
свещение
в России XIX в. Казань, 1902. Т. 3. С. 143.
2
Херасков М. М. Избр. произведения. Л., 1961. С. 102—103. (Б-ка поэта.
Большая
сер.).
3
Там же. С. 101, 102.
4
Русская литературная критика XVIII века. М., 1978. С. 279.
5
См.: Берков П. Н. «Рассуждение о российском стихотворстве»: Неиз­
вестная
статья М. М. Хераскова / / Лит. наследство. М., 1933. Т. 9—10. С. 289.
6
Переписка Карамзина с Лафатером / / Карамзин Н. М. Письма русско­
го путешественника. Л., 1984. С. 469. Характерно, что впоследствии В. А. Жу­
ковский, обращаясь к наследию Ломоносова, «в большей степени опирается
на его эпическую поэму, чем на оды». См.: Янушкевич А. С. Жуковский и
Ломоносов
// Библиотека В. А. Жуковского в Томске. Томск, 1978. Ч. 1. С. 61.
7
Муравьев М. Н. Похвальное слово Михаиле Васильевичу Ломоносову.
СПб.,8 1774. С. 13.
См.: Кулакова Л. И. Муравьев // История русской литературы. М.; Л.,
1947.9 Т. 4, ч. 2. С. 456.
Муравьев М. Н. Дщицы для записывания // Утренний свет, 1778. Ч. 4.
С. 370.
10
Там же. С. 3 ^ .
II
Тетени М. if-аннее произведение русского сентиментализма // Studia
Slavica,
1979. Т. XXV. Р. 421.
12
Муравьев М. Н. Похвальное слово... С. 5.
13
Муравьев М. Н. Сочинения. СПб., 1856. Т. 1. С. 396.
14
Там же. Т. 2. С. 279.
15
Там же. Т. 1. С. 213.
16
Батюшков К. Н. Письмо к И. М. М<уравьеву>-А(постолу>. О сочинени­
ях г. Муравьева // Батюшков К. Н. Опыты в стихах и прозе. М., 1977. С. 60.

279

17
18

Карамзин II. М. Избр. соч.: В 2 т. М.; Л., 1964. Т. 2. С. 120.
Кулакова Л. И. А. Н. Радищев о М. В. Ломоносове // Литературное
творчество
М. В. Ломоносова. М.; Л., 1962. С. 223.
19
Муравьев М. Н. Похвальное слово... С. 13.
20
Муравьев М. Н. Стихотворения. Л., 1967. С. 143. (Б-ка поэта. Большая
сер.).21
Дмитриев И. И. Взгляд на мою жизнь // Дмитриев И. И. Сочинения.
СПб., 1893. С. 7.
22
См.: Еременко Л. И. Геронко-патриотическая тема в творчестве
И. И. Дмитриева // Задачи коммунистического строительства и перспекти­
вы развития советской филологии. Л., 1982. С. 17—21.
23
Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. СПб., 1868. С. 50.
24
Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. С. 504.
25
Подробно об этом см.: Rothe Н. N. М. Karamzins europaische Reise:
der 26
Beginn des russischen Romans. Berlin; Zurich. 1968. S. 63—64.
Московский журнал, 1792. Ч. 8, кн. 1. С. 125.
27
Приятное и полезное препровождение
времени. 1794. Ч. 3. С. 319—322.
28
29
Там
же.
Ч.
4.
С.
338—356.
Там
же.
1795. Ч. 5. С. 147—178.
30
31
Там же. С. 173.
Там же. 1794. Ч. 3. С. 326.
32
33
Там же. Ч. 4. С. 341. 35
Там же, 1795. Ч. 5. С. 167.
34
Там
же.
С.
168.
Там
же. С. 151.
36
Кулакова Л. И. Указ. соч. С. 233.
37
Аониды. М., 1797. Кн. 2. С. VIII.
38
Карамзин Н. М. Избр. соч. Т. 2. С. 169.
39
Карамзин II. М. Поли. собр. стихотворений. М.; Л., 1966. С. 234. (Б-ка
поэта.
Большая
сер.).
40
Дмитриев И. И. Полн. собр. стихотворений. Л., 1967. С. 75. (Б-ка поэта.
Большая сер.).
41
Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. С. 102.
42
Новиков II. И. Опыт исторического словаря о российских писате­
лях // Ефремов П. А. Материалы для истории русской литературы. СПб.г
1867. С. 65-66.
43
Карамзин Н. М. Избр. соч. Т. 2. С. 168.
44
Там
же. С. 161.
45
Там же. С. 169.
46
Карамзин Н. М. Полн. собр. стихотворений. С. 269.
47
Русский библиофил, 1912, № 1. с. 29—30.
48
Капнист Б. В. Избр. произведения. Л., 1973. С. 137—139. (Б-ка поэта.
Большая сер.).
49
Там же. С. 158.
50
Там же. С. 309.

В. И. Сахаров
М. В. ЛОМОНОСОВ И ПОЛЕМИКА
О «СТАРОМ И НОВОМ СЛОГЕ»
(конец XVIII — начало XIX в.)
На первый взгляд тема настоящей работы может показаться
надуманной и даже лишенной должного историзма. Ведь Ломо­
носов умер в 1765 г., полемика же, о которой мы собираемся
говорить, разгорелась между «шишковистами» и «карамзиниста­
ми» вокруг знаменитой книги А. С. Шишкова «Рассуждение о
280

старом и новом слоге российского языка» в 1803 г., т. е. в совер­
шенно иную историческую и литературную эпоху \ И тем не
менее простое обращение к обширному и пестрому материалу
этой полемики (книгам, брошюрам, журналам, переписке, мемуа­
рам, художественным произведениям) показывает, что Ломоно­
сов — один из главных ее героев, даже ее вдохновитель.
Имя великого поэта встречается здесь постоянно и обладает
для всех участников спора о «старом и новом слоге» особой зна­
чимостью. Более того, становится ясно, что Ломоносов самим
своим существованием в отечественной литературе, уникальным
вкладом в ее развитие в значительной мере предопределил воз­
никновение этой полемики, самый ее ход, темы статей и аргу­
менты сторон.
Именно поэтому полемика о «старом и новом слоге» стала су­
щественной частью великого спора о Ломоносове и его наследии,
который, в сущности, никогда не прекращался в нашей литера­
туре, ибо был неотделим от ее судеб. Можно даже утверждать,
что здесь этот спор, в силу особенностей исторического момента,
достигает наивысшего накала страстей, о чем отчасти свидетель­
ствуют известные слова молодого Пушкина, сказанные в 1825 г. о
Ломоносове: «Уважаю в нем великого человека, но, конечно, не
великого поэта. Он понял истинный источник русского языка и
красоты оного: вот его главная услуга» 2. Здесь еще слышны от­
голоски недавней полемики о языке и вместе с тем уже подво­
дится ее итог, делается обоснованный вывод, учитывающий весо­
мые аргументы обеих споривших сторон.
Слова Пушкина важны для пас прежде всего тем, что в них
определена тема полемики о Ломоносове — его реформа русского
литературного языка, а вовсе не оды, не поэзия, как, казалось бы,
должно было быть в споре писателей об изящной словесности.
Но было бы серьезной ошибкой трактовать эту полемику как
сугубо лингвистические ученые споры, сводя все к языку. Ведь
речь тогда шла не о языке, а о слоге, а между этими понятиями
существовала тогда дистанция огромного размера. На это указал
еще П. А. Вяземский: «Слог, то есть то, что прежде называ­
ли слогом, есть ныне слово и понятие, утратившие значение
свое... Слог есть оправа мысли и души, он придает ей форму,
блеск и жизнь... Слог дает разнообразие и разнохарактерность
таланту и выражению. Слогом живет литература. Где или когда
нет слога, нет и литературы» 3. Иными словами, тогдашнее поня­
тие «слог» было даже шире нынешнего понятия «стиль» и имело
общелитературный, даже культурологический, смысл, ибо вклю­
чало в себя идею стиля эпохи, художественной формы, выразив­
шей время и человека.
Рассуждая о тонкостях языка и о слоге, спорившие имели в
виду пути и судьбы новой русской литературы, всей отечествен­
ной культуры послепетровского времени. А отцом этой новой ли­
тературы, «великим образователем нашей словесности» (К. Ба­
тюшков) всеми единогласно был признан Ломоносов. И потому
281

участники полемики о «старом и новом слоге» постоянно воз­
вращались к поэту и его учению о трех стилях. Конечно, их воз­
зрения на Ломоносова и его наследие часто бывали откровенно
пристрастны, далеки от подлинного историзма и потому сущест­
венно отличались от выводов новейшей филологической науки,
но эти воззрения позволяют лучше понять смысл и значение этой
примечательной полемики и к тому же помогают кое-что уточ­
нить в наших сегодняшних суждениях о поэте.
Очевидно, что в основе полемики о «старом и новом слоге»
лежит вечная проблема двуязычия отечественной культуры, мно­
говекового плодотворного сосуществования в ней церковнославян­
ского и русского языков, обогащавших друг друга. Разумеется,
эта проблема существовала и обсуждалась и до Ломоносова (пе­
реписка Ивана Грозного и Курбского, Максим Грек, Никои, Ав­
вакум), но именно он определил центральный путь преодоления
уже изживавшего себя двуязычия в новую, послепетровскую
эпоху русской культуры 4 . Потому-то заговорили о Ломоносове и
его реформе языка участники полемики о «старом и новом слоге»,
столкнувшиеся с теми же проблемами на рубеже XVIII—XIX вв.
О ломоносовской теории «трех штилей» написано очень много,
но для нашей темы важно остановиться на некоторых особенно­
стях этой теории. Масштабы открытия поэта ощутимы уже в его
знаменитом «Письме о правилах российского стихотворства»
(1739), где говорится о необходимости сохранения древней корне­
вой основы языка: «Российские стихи надлежит сочинять по при­
родному нашего языка свойству, а того, что ему весьма несвой­
ственно, из других языков не вносить» 5. Там появляется впер­
вые идея отбора и оценки литературных примеров и ориентиров,
мысль о «хорошем своем», которого нельзя оставить, о сохранении
древней, от античности унаследованной основы российского язы­
ка, о его чистоте и обогащении.
Причем это не просто языкознание, а то, что Ломоносов в
позднейшей «Российской грамматике» (1755) назвал достаточно
ясно — «общее философское понятие о человеческом слове»
(VII, 392).
Сегодня мы бы назвали эту ломоносовскую теорию филосо­
фией языка, но и такое определение было бы известным упроще­
нием. Ибо язык для поэта был основой литературы и — шире —
всей отечественной культуры и потому виделся ему связующей
нитью между старым и новым, между Древней Русью и послепет­
ровской европеизированной Россией.
Поэтому, рассуждая о языке и его «штилях», поэт всегда пом­
нит при этом о наследии и, более того,, именно себя ощущает на­
следником всех достижений культуры Древней Руси. Мысли о
языке у Ломоносова, как всегда, неотделимы от мыслей о лите­
ратуре, и прежде всего о литературе древнерусской, сокровищ­
нице языка. В его статье «О нынешнем состоянии словесных наук
в России» (1756) сказано: «Красота, великолепие, сила и богат­
ство российского языка явствует довольно из книг, В прошлые
282

века писанных, когда еще не токмо никаких правил для сочине­
ний наши предки не знали, но и о том едва ли думали, что оные
есть или могут быть» (VII, 582). Развитием этой замечательной
мысли и стало знаменитое «Предисловие о пользе книг церков­
ных в российском языке» (1758).
То есть Ломоносов создает и развивает свою знаменитую тео­
рию «трех штилей» на протяжении двадцати лет с одной главной,
стратегически важной целью — сохранить для новой русской
культуры сокровища древней отечественной литературы и ее
языка 6, сделать это великое наследие основой нового литератур­
ного языка и изящной словесности. Ломоносовское учение о «трех
штилях» рождению новой литературы только способствовало, упо­
рядочивая отбор писателями словесных богатств из трех основных
источников — церковнославянского и древнерусского языков и
нового европеизированного лексикона послепетровской России,
причем надо всем царила идея «коренного славепского языка»,
ставшая впоследствии любимой идеей А. С. Шишкова. И хотя ло­
моносовскому учению о «трех штилях» иногда отказывали в ори­
гинальности, называя его схоластическим и прямо зависимым от
античных теорий стиля и риторик XVII столетия, все же и про­
тивникам поэта на протяжении ста лет приходилось волей-нево­
лей признавать его неувядаемую новизну и гениальность. Ибо,
как верно заметил о теории «трех штилей» новейший исследова­
тель, «новыми... были найденные для этой теории национальные
основы, уходившие в глубокую старину русской культуры» 7.
Спор о «старом и новом слоге» еще раз доказал оригинальность
и непреходящую значимость гениального ломоносовского откры­
тия, указавшего новой русской литературе единственно возмож­
ный путь к подлинной народности.
В этом контексте становится более понятна и всегда смущав­
шая языковедов мысль поэта о том, что за предыдущие 700 лет
наш язык не слишком изменился, также унаследованная Шишко­
вым. Мысль эта при всей ее очевидной уязвимости служила глав­
ной идее устойчивости языковой основы и не противоречила вы­
водам исторической грамматики.
Двуязычие старой русской культуры с помощью этой теории
преодолевалось не путем весьма условного разграничения, рас­
слоения литературного языка на замкнутые сферы или же произ­
вольного отсечения одной из его основ, а единственно возможным
и правильным в данной исторической ситуации способом — про­
думанным слиянием отобранных писателями разнородных словес­
ных стихий в единый литературный язык. Конечно, произошло
это не сразу, но путь был определен верно. Гениальность этого
открытия Ломоносова понял и оценил Пушкин, а К. С. Аксаков
писал в своей книге о поэте: «Он оторвал русский язык от
исключительной национальности и поставил существенные, истин­
ные отношения между ним и церковнославянским, ввел язык в
высшую сферу и дал ему там самобытное место, право граждан­
ства» 8.
283

И именно это ломоносовское определение «существенных,
истинных отношений» между живыми разнородными языковыми
стихиями не только в прошлом и настоящем, но и в будущем
сделало Ломоносова не просто великим поэтом или же ученымлингвистом, но прежде всего самобытным и глубоким философом
отечественной культуры, вещим предсказателем ее великого,
классического будущего, о центральной идее которого и спорили
«шишковисты» и карамзинисты, и не только они одни. Знаток
этой проблемы Л. В. Пумпянский точно определил ее масштабы:
«Ломоносов был великий мыслитель; все темы, поставленные им,
приобрели вечное значение» 9. Такой вечной темой стала для
нашей культуры гениальная ломоносовская теория «трех шти­
лей», вокруг которой и завязалась в начале XIX в. полеми­
ка о «старом и новом слоге».
Прежде чем говорить конкретно об этой полемике, следует
указать на одну важную для нашей темы подробность. Участни­
ки полемики отнюдь не первые в России поняли смысл ломоно­
совской идеи. О ней заговорили уже наиболее прозорливые совре­
менники великого поэта. И здесь прежде всего надо назвать
Василия Кирилловича Тредиаковского, вечного спутника и со­
перника Ломоносова. Вспомним это примечательное имя еще и
потому, что в полемике о «старом и новом слоге» оно часто со­
единялось с именем Ломоносова.
«Его филологические и грамматические изыскания очень за­
мечательны» 10,— говорил о Тредиаковском Пушкин. Действи­
тельно, многознающий и неудачливый профессор элоквенции был
первым нашим ученым-филологом европейской образованности и
значимости и чрезвычайно много сделал для тогдашней литера­
туры. В своих исканиях и открытиях Тредиаковский постоянно
сближался с Ломоносовым и даже иногда опережал его, чему не­
мало способствовали уникальный характер той переходной эпохи,
настоятельные требования нарождающейся культуры нового вре­
мени и, конечно, удивительное сходство судеб обоих литераторов,
прошедших через европейский университет. И в то же время по­
ражает несходство выводов, сделанных ими из своих богатейших
познаний и наблюдений над развитием западноевропейской и
послепетровской русской литературы.
Тредиаковский не просто европейски образован, но и всю
русскую литературу жаждет поскорее сделать цивилизованной,
изящной, светской, обслуживающей образованное сословие. Глав­
ный его ориентир и образец — конечно, литература Франции.
Поэтому он первый приходит к проблеме нового литературного
языка, предлагает свой путь к скорейшему преодолению двуязы­
чия. Главное для Тредиаковского — это, пользуясь ломоносовской
терминологией, «средний штиль», простая русская разговорная
речь, возможно более обработанная для достижения необходимой
легкости и изящества, чему немало способствуют иноязычные
слова и конструкции (галлицизмы и т. п.). Характерно, что язык*
этот сам ученый пытается образовать, переводя в 1730 г. с фран284

цузского роман Поля Тальмана «Езда в остров любви», а взгля­
ды свои на пути развития литературы и языка выражает в зна­
менитом предисловии к этому роману, имевшему большой чита­
тельский успех. В этом же предисловии сказано и о том,
что писатель хочет изъять из общелитературного хода дел цер­
ковнославянский язык, именуемый «темным» и «глубокомыслен­
ной славенщизной»: «Язык славенской ныне жесток ушам моим
слышится» и .
Образованная публика того времени, особенно дворянская мо­
лодежь, эти воззрения Тредиаковского всецело разделяла. Суть
дела была, понятно, не в мнениях молодежи, а в том, что эта
реформа Тредиаковского в главных своих моментах предваряла
реформу, совершенную Карамзиным и его собратьями-сентимен­
талистами в конце XVIII столетия. Говоря точнее, Карамзин —
автор «Писем русского путешественника» и «Бедной Лизы» —
завершил то, что в 30-е годы было намечено Тредиаковским в
кратких, но точных тезисах 12.
Без учета мнений Тредиаковского и его сторонников все позд­
нейшие мысли Ломоносова о литературном языке будут не доконца понятны, ибо в своих работах о языке великий ученый не
просто высказывал те или иные теории, но и спорил с весьма
реальными противниками, ради европеизированной гладкости и
легкости желавшими удалить из языка «важное великолепие»
(Ломоносов) «высокого штиля», т. е. церковнославянский язык,
а вместе с ним и все древнерусское культурное наследие, также
признаваемое устарелым и темным, далеким от европейского
просвещения. И когда Ломоносов стал защищать это- наследие от
предшественников Карамзина, он неизбежно должен был прийти
к идеям, которые в той или иной мере предваряли некоторые
аргументы А. С. Шишкова и его последователей в их полемике
с карамзинистами. Преемственность идей здесь очевидна. Таковы
были не только логика литературной борьбы, но и центральный
путь саморазвития всей русской литературы XVIII столетия,,
хотя и то ясно, что Ломоносов — не Шишков и Тредиаковский —
не Карамзин.
Следственно, полемика о «старом и новом слоге» подготавли­
вается в русской литературе еще до появления Ломоносова и
ведется на протяжении всей его писательской деятельности;
более того, становится главным смыслом этой деятельности. Про­
должается она и после смерти поэта, что и имел в виду писатель
М. Н. Муравьев, когда говорил о Ломоносове: «Уже наступает
тот час, где будет судить его справедливое
потомство» 13 .
Муравьев, впоследствии более сочувствовавший карамзинистам и
все же отдававший Ломоносову должное в своих сочинениях,
никак не мог тогда предвидеть, что этот суд потомства не всегда
будет справедлив и в начале XIX в. превратится в далекий от
пристрастия спор о поэте и его наследии, в полемику о «старом
и новом слоге».
Конечно, эта полемика подготавливалась постепенно, всем хо285

дом развития русской литературы XVIII в., и был в этой под­
готовке интересный и важный для нашей темы эпизод, многое
определивший в будущем споре.
К концу правления Екатерины II литература и язык так да­
леко ушли по указанному им Тредиаковским пути европеизма,
а уроки Ломоносова забылись так основательно, что неизбежно
появились разного рода староверы и консерваторы, нападавшие
на новую жизнь и новый слог, среди которых выделялся историк
М. М. Щербатов, автор знаменитого памфлета «О повреждении
нравов в России». Причем ясно было, что речь шла о «повреж­
дении» не только нравов, но и литературы и языка. К. Н. Ба­
тюшков впоследствии отмечал характерное для этого времени
«желание воскресить старинный язык русский» 14. Словом, дей­
ствие, как всегда, рождало противодействие.
И в этот важный для русской истории и литературы момент
Радищев издает свое «Путешествие из Петербурга в Москву»
(1790), завершающееся знаменитым «Словом о Ломоносове». Это
слово было, конечно, аргументом в споре. Пушкин, отвечая Ради­
щеву своим «Путешествием из Москвы в Петербург», точно уло­
вил скрытую полемичность его панегирика поэту: «Радищев имел
тайное намерение нанести удар неприкосновенной славе росского
Линдара» 15. И далее Пушкин приводит известные слова Ради­
щева: «И мы не почтем Ломоносова для того, что не разумел
правил позорищного стихотворения и томился в эпопее, что чужд
был в стихах чувствительности, что не всегда
проницателен
в суждениях и что в самых одах своих вмещал иногда 6^/tee
слов, нежели мыслей» 16.
Обычно вслед за Пушкиным именно эти слова Радищева
трактуют как программу нарождающегося сентиментализма,
и в этом есть своя правда. Ломоносов видится автору «Путеше­
ствия из Петербурга в Москву» как идеолог и оплот литературы
классицизма, с которой спорит новая сентиментальная литерату­
ра. Потому-то Радкщев и посягает, пусть очень осторожно, на
бесспорный авторитет великого поэта.
Меньше обращали внимание на то обстоятельство, что здесь
же ведется полемика и с ломоносовским учением о «трех шти­
лях», осуждаются церковные книги былых времен за их устаре­
лый, неевропейский «славеыский» слог, каковым «можно было
писать до нашествия татар». И если мы вспомним, что уже в
главе «Тверь» начата эта полемика с Ломоносовым и воздается
должное Тредиаковскому, то поймем, что знаменитая книга Ради­
щева является, помимо всего прочего, и прологом к будущей по­
лемике о «старом и новом слоге». Далее слово было уже за
Карамзиным и его сторонниками, уже начавшими свою реформу
русской литературы и ее языка.
Реформа Карамзина описана в нашем литературоведении
и языкознании с достаточной полнотой 17. Для нашей темы необ­
ходимо отметить, что реформа эта, в отличие от первых робких
лачинаний В. К. Тредиаковского, проходила в сложнейшую эпоху
286

стремительного развития русской литературы, когда окончатель­
но складывались не только новая словесность и ее язык, но и
сама читающая публика, интересам которой служил Карам­
зин — издатель «Московского журнала» и автор «Писем русского
путешественника», этого своеобразного учебника мировой литера­
туры, вводившего тогдашних русских читателей в мир европей­
ской культуры 18. Эти литературные перемены были столь быст­
ры и плодотворны потому, что были подготовлены всем ходом
развития культуры XVIII в., в том числе трудами Ломоносова.
Но далеко не все тогда это понимали, связывая успехи отече­
ственной литературы с именем одного человека и одной школы.
Недаром современники именовали этот период нашей литературы
«временем Карамзина» и «эпохой усовершенствования слога» 19.
Так что на первых порах преобразователям литературы было не
до «устаревшего», по их мнению, Ломоносова. Но вспомнить о
нем и его теории им пришлось, и весьма скоро.
На пути к этому «усовершенствованию слога» Карамзин и его
сторонники, стремившиеся свести к минимуму роль «высокого
штиля», неизбежно должны были столкнуться с наследием Ломо­
носова, мешавшим их борьбе со славянизмами и насыщению ли­
тературного языка иностранными словами и неологизмами. Дело
тут было не только в борьбе сентиментализма с классицизмом,
главным авторитетом и образцом сделавшим Ломоносова и его
оды. Классицизм уже уходил, о чем свидетельствовало появление
таких «переходных» фигур, как Г. Р. Державин, М. Н. Му­
равьев и В. Озеров, а ломоносовское учение «о трех штилях»
оставалось актуальным и весьма действенным, ибо выходило
далеко за тематические рамки классической поэтики. Именно
поэтому полемика карамзинистов с этим учением начинается уже
в 90-е годы XVIII столетия, а книга А. С. Шишкова о «старом
и новом слоге» является ответом на эту полемику и в известной
мере уже подводит ее итоги.
Известно, что сам Карамзин в полемике о «старом и новом
слоге» не участвовал. Тем более интересно выслушать его мне­
ние, узнать, как смотрел на Ломоносова и его наследие глава
новой литературной школы. Сохранился интереснейший доку­
мент — письмо казанского поэта,
последователя
Карамзина
Г. П. Каменева, запечатлевшего в 1801 г. рассказ автора «Бед­
ной Лизы» о начале своего литературного пути. Вот что говорил
тогда Карамзин: «Вознамерясь выйти на сцену, я не мог сыскать
ни одного из русских сочинителей, который бы был достоин под­
ражания, и, отдавая всю справедливость красноречию Ломоносо­
ва, не упустил я заметить штиль его дикий, варварский (курсив
мой.— В. С ) , вовсе не свойственный нынешнему веку, и старал­
ся писать чище и живее» 20. Такова была главная мысль карам­
зинистов о Ломоносове, с которой спорил потом Шишков и кото­
рую отстаивали в этом споре сторонники Карамзина.
Из всех многочисленных критиков книги А. С. Шишкова
лишь талантливый, рано умерший литератор П. И. Макаров раз287

вил эту мысль Карамзина последовательно и достаточно откро­
венно. Как часто бывает, преданный и убежденный последо­
ватель пошел дальше своего учителя и высказался до конца.
Его статья в журнале «Московский Меркурий» — это аргументи­
рованный, остроумный и филологически грамотный спор с люби­
мыми идеями Ломоносова, которому критик отвечает через голо­
ву Шишкова. Сначала П. И. Макаров оговаривается для прили­
чия: «Имеем почтение к отцу российского стихотворства, по
почтение беспристрастное». Более того, карамзинист поначалу
пытается даже завербовать Ломоносова в союзники: «Он соб­
ственным примером доказал обожателям древности, что старин­
ное не всегда лучшее» 21. Но далее начинается собственно кри­
тика Ломоносова.
П. И. Макаров и в этой своей статье исходит из характерной
для карамзинистов мысли о роковой отсталости и дикости допет­
ровской России, ее литературы: «Вся разница между нашими
писателями от двенадцатого до семнадцатого века исчезает при
одном взгляде на творения Монтескиев и Бюфонов» 22. Таким
образом, отбрасывается все то, что Ломоносов стремился сохра­
нить: самобытность и объективная ценность древнерусской лите­
ратуры, ее исторический путь и язык, а «Слово о полку Игореве»
ставится ниже «Персидских писем» и даже «Естественной исто­
рии». Есть здесь и прямое возражение ломоносовскому «Преди­
словию о пользе книг церковных в российском языке»: «Слог
церковных книг не имеет никакого сходства с тем, которого тре­
буют от писателей светских... Уже теперь мы едва понимаем
„Песнь Игорю", а через несколько веков еще никто не будет п
состоянии перевести ее». Таково отношение критика к традиции.
Главный же удар Ломоносову наносится им с позиций карамзинистского европеизма: «Ломоносов сравнялся с лучшими поэта­
ми; но не мог поровнять нашей словесности с французскою, ни
даже с италианскою, пи даже с английскою...» 23 . Великому
поэту, по мнению Макарова, помешал сделаться подлинно про­
свещенным писателем-европейцем именно ненужный груз «ста­
ринного» — древнерусской литературы и церковнославянскою
языка. Лишь Карамзину был по плечу этот подвиг — европеиза­
ция русской литературы, считает Макаров.
Мысль Ломоносова об устойчивой древней основе языка,
о которой напомнил Шишков, вызывала особое неудовольствие
карамзинистов. Их идея совсем другая: язык подвижен, стреми­
тельно очищается от «надутой славяшцизны», обновляется и
шлифуется по европейским образцам. Эту идею и отстаивает к
своих нападках на Ломоносова Макаров: «Удержать язык* it
одном состоянии невозможно: такого чуда не бывало от начала
света... Мы... стали думать, как все другие народы... и языкЛомоносова также сделался недостаточным... После Ломо-посоиа
мы узнали тысячи новых вещей... вкус очистился... Языком
Ломоносова мы не можем и не должны говорить, хотя бы
умели» 24.
288

Ломоносов и вслед за ним Шишков отстаивали идею нового
литературного книжного языка, который бы заменил церковно­
славянский «старый слог» древнерусской литературы, приняв в
себя лучшие черты этого слога. Карамзинисты же были против
самой идеи особого книжного языка, они стояли за язык раз­
говорный, регулируемый лишь законом употребления слов:
«Но есть язык средний, тот, который стараются образовать ны­
нешние писатели равно для книг и для общества, чтобы писать,
как говорят, и говорить, как пишут; одним словом, чтобы совер­
шенно уничтожить язык книжной» 25. В сущности, это последо­
вательное отрицание ломоносовского учения о «трех штилях».
Создатель же этого учения признан писателем устарелым и уж,
во всяком случае, не образцом для подражания.
Другие сторонники Карамзина мало что могли добавить к
аргументам П. И. Макарова, полностью разделяя его воззрения
на Ломоносова. Наибольший интерес для нашей темы имеют,
пожалуй, недавно обнаруженные пометы В. А. Жуковского
на ломоносовском похвальном слове Елизавете и на книге Шиш­
кова о «старом и новом слоге». Жуковский не одобрил в прозе
Ломоносова «смесь низкого, грубого слога с ораторским, стихо­
творным» и, главное, решительно отказал поэту в праве быть
образцом для новейшей литературы и резко критиковал самые
примеры из ломоносовских од, приведенные в книге Шишкова 2 \
Но все это были потаенные заметки.
Поэты-карамзинисты тоже не решились на открытую полеми­
ку. И. И. Дмитриев в сатире «Чужой толк» (1794) нападал на
оды, но отнюдь не на Ломоносова, а на его эпигонов. В. Л. Пуш­
кин в послании «К В. А. Жуковскому» (1810) выступал против
«славянских слов» в поэзии, но опять-таки имя Ломоносова не
упомянул.
Публично же, в печати, один Макаров высказался о Ломоно­
сове, и это было не просто ответом А. С. Шишкову, хотя так
иногда статью Макарова и трактуют, но наиболее полным и не­
лицеприятным выражением уже в 90-е годы XVIII в. определив­
шегося отношения всего карамзинистского лагеря к великому
поэту и его наследию. Полемика с Шишковым только заставила
карамзинистов высказать публично свои убеждения и в их числе
давно сложившееся мнение о Ломоносове.
В этой литературной ситуации задача А. С. Шишкова была
довольно простой и требовала прежде всего той истовости и
убежденности в своей правоте, каковых у прямого и горячего
адмирала было более чем достаточно. Он стал защитником лите­
ратурной чести и жизненного дела Ломоносова и обратился к на­
следию великого поэта, и прежде всего к «Предисловию о пользе
книг церковных в российском языке», откуда Шишков, как вер­
но заметил потом карамзинист Д. Дашков, и «почерпнул все, что
ни писал о сем (т. е. о языке.— В. С.) доныне» 27. Помимо пря­
мых цитации из этого сочинения адмирал написал в подражание
ему «Рассуждение о красноречии священного писания» (1810).
1/аЮ Заказ М Э222

289

Перекличка с идеями Ломоносова возникает в сочинениях Шиш­
кова постоянно. Он настолько тесно связал свое имя с именем
великого поэта, что поэт Н. М. Шатров говорил адмиралу, что
«тот стоит рядом с бессмертным Ломоносовым» 28. Стремление
Шишкова утвердиться в роли защитника и духовного наследника
Ломоносова логически завершилось характерной деталью — забо­
той о поправлении обветшалого надгробного памятника поэту.
Наблюдая за деятельностью карамзинистов, Шишков понял,
что защита Ломоносова вместе с тем будет и борьбой за древне­
русскую литературу и ее язык: «Трудно достигнуть до такого в
языке своем познания, какое имел, например, Ломоносов: над­
лежит с таким же вниманием и такую же груду русских и еще
церковных книг прочитать, какую он прочитал, дабы уметь высо­
кий славенский слог с просторечивым российским так искус­
но смешивать, чтобы высокопарность одного из них приятно об­
нималась с простотою другого» 29. И не случайно рядом с име­
нем Ломоносова в работах Шишкова и его сторонников постоян­
но появляется название «Слова о полку Игореве», подлинность
которого адмирал упорно защищал в борьбе с многочисленными
скептиками 30 . Для Шишкова это не просто ценности разной
природы и исторических эпох, но основы стройной системы цен­
ностей многовековой русской культуры. Он не без оснований по­
лагал, что если эти краеугольные ценности будут поставлены под
сомнение или же признаны устаревшими, то целостная культура
рухнет и настанет хаос идей и мнений: «Таким образом ум и
вкус наш будет вертящееся колесо, в котором одна восходящая
на верх спица давит и свергает на низ другую» (2, 21). Все
аргументы Шишкова построены на мысли, что язык и культуру
нельзя произвольно разделить на две части.
С этой точки зрения и видится Шишкову реформа карамзи­
нистов, последовательно обедняющая литературный язык и с
этой целью сознательно наносящая удар по писательской репу­
тации защитника единства русской культуры и языка Ломоносо­
ва: «Богатство и плавность употребляемого ныне наречия взду­
мали они основать на истреблении славенского языка, не рас­
суждая о том, что таковое безрассудное мнение похоже на то,
как бы кто для сделания потока многоводным восхотел заграж­
дать источники оного. Отсюда важность и достоинство слова на­
чали исчезать, язык Ломоносова стал поставляться в пример вет­
хости, и на место оного появилось новое, смешанное из высокого
с низким, испещренное чужеязычными оборотами, безобразное и
часто невразумительное наречие» 31 . Неудивительно, что вслед
за этими инвективами автор вполне в духе древнерусской ора­
торской традиции обращается к «благоязычному нашему песно­
певцу» Ломоносову: «Ты сожалеешь о потерянных красотах сла­
венского слога и Думаешь, что со временем возвратим мы их в
язык свой и приучим к ним слух наш» (2, 62).
Такого рода велеречивое обращение к поэту будет сегодня
понятно не до конца, если мы забудем об особом воззрении на
290

Ломоносова в кругу последователей Шишкова. Для них поэт яв­
ляется последним писателем Древней Руси и первым писателем
нового времени, как бы соединяя эти две эпохи. Отсюда постоян­
ные сравнения Ломоносова с Бояном из «Слова о полку Игореве». С. Н. Глинка так прямо и говорил: «Песнопевец подвига
князя Игоря Святославовича писал в исходе XII столетия; но он
так же располагал слова и мысли, как и Ломоносов, живший в
осьмом на десять столетии. Ум, одаренный природной способ­
ностью, изощренный знанием отечественного слова и руководи­
мый опытом, во все времена и во всех странах действует одина­
ково» 32. Сегодня мы можем назвать такой взгляд на Ломоносова
неисторичным, однако в нем учтен тот факт, что поэт сумел по­
бывать в двух культурах — древнерусской и европеизированной
послепетровской — и потому мог даже после немецкого универси­
тета писать в своей «Риторике» вполне в духе XVII в.: «Вступ­
ление должно быть цветно и приятно, тропами, фигурами и ви­
тиеватыми речьми, как драгоценными камнями, украшено»
(VII, 71).
До своего логического завершения мысль эта доведена в не­
давно опубликованном полемическом сочинении сторонника
Шишкова поэта С. С. Боброва «Происшествие в царстве теней,
или Судьбина российского языка» (1805), отразившем весь накал
страстей полемики о «старом и новом слоге». «Архаист» Бобров
заставляет встретиться на суде в царстве теней поклонника Ка­
рамзина Галлорусса и двух «вечных гениев» — Бояна и Ломоно­
сова. О последнем сказано: «Он-то будет судьею, стоящим на
средней точке между древностию и новостию русского просвеще­
ния» 33. Таким судом, решительно отделяющим подлинное и веч­
ное от преходящего и деланного, и был для А. С. Шишкова и
его сторонников спор о «старом и новом слоге», где Ломоносов
выступал не только учителем, но и высшим судией русской куль­
туры.
Глубинный смысл этой полемики и ее непреходящее значе­
ние для судеб отечественной культуры и языка порой понима­
лись превратно, затемнялись разного рода привходящими обстоя­
тельствами и пристрастиями. Много говорилось, например, о кон­
серватизме идей Шишкова, чьи инвективы в адрес карамзинистов
трактуются иногда как «полудонос» 34. Часто писали и о науч­
ной несостоятельности этих идей. Однако уже Ю. Н. Тынянов
заметил: «Здесь один из подлинных центров вопроса не в науч­
ном значении и научной ценности изысканий Шишкова, а в их
значении и ценности как обоснования теории литературного
языка, находящейся в неразрывной связи с известными те­
чениями литературы... В области литературного языка Шишков
является последователем Ломоносова и вносит в установленные
им языковые особенности литературных диалектов свежую
струю» 35.
Вопреки некоторым обратившимся в штампы мнениям
А. С. Шишков хорошо видел всю подвижность тогдашнего лите291

10*

ратурного языка: «Академический словарь наш хотя и недавно
сочинен, однако после того уже такое множество новых слов на­
делано, что он становится обветшалою книгою, не содержащею
в себе нового языка» (2, 64). Свою задачу адмирал усматривал
в настоятельных напоминаниях о корнях этого языка, об антич­
ной его основе, о богатствах церковнославянской архаики и древ­
нерусского языка народных песен, без которых новый язык не­
возможен. Отсюда его постоянное обращение к авторитету и со­
чинениям Ломоносова.
Не усматривал Шишков в Ломоносове и высшее совершенство
и классический образец для подражания, хотя его в этом обви­
няли П. Макаров, Д. Дашков и В. А. Жуковский. Напротив,
адмирал требовал исторического подхода к писателям XVIII сто­
летия, и прежде всего к Ломоносову и Сумарокову: «Надлежит
токмо читать их с рассуждением, без всякого к ним пристрастия
и ненависти, без всякого предубеждения к иностранным писате­
лям и без всякого притом самолюбия или высокого о себе мне­
ния; ибо сия последняя страсть часто сбивает нас с прямой до­
роги» (2, 127). Для Шишкова подлинно научная оценка деятель­
ности и личности Ломоносова и других писателей XVIII в. еще
впереди: «Если бы и у нас кто, с проницательным умом и хоро­
шим в языке своем знанием, взялся рассмотреть сочинения Ло­
моносова или Сумарокова, то принес бы немалую услугу нашей
словесности» (2, 450). Такую задачу Шишков ставил перед буду­
щей русской наукой о литературе, для которой он сделал немало,
способствовав развитию отечественной филологии и славяно­
ведения.
Не совсем ясно, какое значение имел этот спор о Ломоносове
для самого Карамзина. Мы приводили уже его резкий отзыв о
поэте, записанный Г. П. Каменевым в 1801 г. Однако уже через
год в «Пантеоне российских авторов» появляется статья Карам­
зина о поэте, где, несмотря на характерные оговорки (проза
Ломоносова не может служить образцом и т. п.), ему воздается
должное: «Ломоносов был первым образователем нашего языка;
первый открыл в нем изящность, силу и гармонию». А в своей
речи 1818 г. при избрании его в академики Карамзин назвал
Ломоносова нашим единственным «истинно классическим» поэ­
том 36.
Здесь явственно ощутима эволюция воззрения Карамзина на
Ломоносова, на которую, безусловно, повлияли и мнения
А. С. Шишкова. Напомним также, что автор «Бедной Лизы»
знал и о весьма суровой критике в его адрес, раздавшейся из
среды его же юных учеников, составивших в 1801 г. «Дружеское
литературное общество» и считавших,* что новой русской литера­
туре нужен второй Ломоносов, а не Карамзин 37 . Знал Карамзин
и об отрицательном взгляде на Ломоносова писателей-масонов,
куда выше ставивших талант и мистическое направление поэтамасона М. М. Хераскова. Все эти противоречивые мнения и учи­
тывались им в суждениях о Ломоносове.
292

Такая перемена во взглядах на Ломоносова была лишь частью
радикального переворота в литературных воззрениях Карамзина,
происшедшего именно в период полемики о «старом и новом сло­
ге». Автор «Писем русского путешественника» поворачивал тогда
к Древней Руси, ее истории, языку и литературе. Полемика
о «старом и новом слоге» достигает своего наивысшего развития
в 1803 г., а в 1804 г. пишется первый том «Истории государства
Российского». И язык карамзинской истории—это не язык «Бед­
ной Лизы», здесь приняты, пусть с оговорками и уточнениями,
филологические идеи Ломоносова и Шишкова. «Он в истории
своей не образовал язык, но возвратился к нему, и умно сделал»
(12, 168),— сказал позднее о Карамзине Шишков.
К. Н. Батюшков, всецело разделявший идеи Карамзина и
вместе с тем глубоко уважавший Ломоносова, писал о Шишкове:
«Он прав, он виноват» 38 . Вышедший из рядов карамзинистов
А. С. Пушкин говорил позднее то же самое: «Притязания Шиш­
кова были во многом смешны; но и во многом он был прав» 39.
А что же Карамзин? Вот что пишет об этом современник: «Ста­
ровер, гасильник, славянофил Шишков — открыл глаза Карамзи­
ну на вредные последствия его нововведений в русское слово.
Сам благородный и добрый Карамзин говорил мне (в 1816 году),
что у Александра Семеныча много гнева, много желчи, много
личной к нему враждебности, а потому много и несправедливого,
но есть много и правды...» 40.
Не принимая многих политических и литературных воззрений
А. С. Шишкова и отрицая его ошибки и крайности, Карамзин
понял и принял справедливость идеи адмирала о необходимости
сохранить и принять в только складывавшийся язык новой лите­
ратуры образцы архаической высокой словесной стихии. И это
было признанием правоты гениальной идеи Ломоносова, нашед­
шего способ сохранить «высокий штиль» в эпоху «усреднения»
литературного языка. Без этого не смогли бы заговорить история
и литература Древней Руси, к которым обратился автор «Исто­
рии государства Российского». Завершили эту работу Жуковский
и Пушкин, ученики и воспитанники Карамзина. А последнюю
черту под этим спором подвел П. А. Катенин, писавший в
1822 г. о Ломоносове: «Чем же он достиг своей цели? Прибли­
жением к языку славянскому и церковному. Должны ли мы сби­
ваться с пути, им так счастливо проложенного? Не лучше ли
следовать по нем и новыми усилиями присвоивать себе новые
богатства, в коренном языке нашем сокрытые?» 41. Этим и за­
нимались тогда лучшие литературные силы во главе с Пушки­
ным, вскоре написавшим «Бориса Годунова» вослед историку
Карамзину.
Из всего этого следует, что полемика о «старом и новом сло­
ге» — не просто эпизод истории нашей литературы. В ходе ее
наши писатели вспомнили о Ломоносове и его наследии, а жар­
кий спор лишь помог им это наследие изучить, понять и освоить.
В конце концов великому поэту отдали должное. И в то же время
10* Заказ № 3222

293

в ходе спора о Ломоносове были намечены очень важные
направления и тенденции в становлении и развитии новой рус­
ской литературы и ее языка. Так что прав был поэт Дельвиг,
когда писал: «Состязание о старом и новом слоге, после не­
скольких литературных соборов, кончилось полезно и удовлетво­
рительно для обеих сторон» 42. Полемика эта была нужна и
полезна для плодотворного развития всей нашей литературы пер­
вой трети XIX столетия, без нее у нас не было бы «Бориса
Годунова», «Медного всадника» и философической лирики любо­
мудров, Боратынского и Тютчева.
1
GM.: Мордовченко Н. И. Русская критика первой четверти XIX в. М.;
Л., 1959. Гл. 2; Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Споры о языке в начале
XIX в. как факт русской культуры // Учен. зап. Тарт. гос. ун-та. Тарту,
1975. Вып. 358.
2
Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 10 т. Л., 1979. Т. 10. С. 114.
3
Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. М., 1984. С. 301.
302.
4
См.: Вомперский В. П. Стилистическое учение М. В. Ломоносова и
теория трех стилей. М., 1970. Там же приведена литература по данной
проблеме.
5
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1959. Т. 7. С. 9—10.
Далее ссылки на это изд. в тексте с указанием тома и страниц.
6
См.: Моисеева Г. Н. Ломоносов и древнерусская литература. Л., 1971.
7
Робинсон А. Н. Симеон Полоцкий и русский литературный процесс //
Симеон Полоцкий и его книгоиздательская деятельность. М., 1982. С. 34.
8
Аксаков К. С, Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1981. С. 68—69.
9
Пумпянский Л. В. К истории русского классицизма: Поэтика Ломоно­
сова // Контекст-1982. М., 1983. С. 316. Миросозерцание Ломоносова не толь­
ко целостно и масштабно, но и глубоко диалектично, о чем хорошо сказал
новейший исследователь поэмы «Письмо о пользе Стекла»: «Рожденное в
страшных муках, на пределе созидательных возможностей натуры и огня,
когда весь мир находится на волосок от гибели, — Стекло выступает как
проявление мировой сущности, которая, по Ломоносову, есть не что иное,
как вечная борьба разумных и неразумных сил» (Лебедев Е. Н. Огонь — его
родитель. М., 1976. С. 147).
10
Пушкин А. С. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 195.
11
Тредиаковский В. К. Сочинения. СПб., 1849. Ч. 3. С. 650.
12
Впоследствии Тредиаковский круто повернул к архаике и схоластике.
См.: Вомперский В. П. Стилистическое учение М. В. Ломоносова и теория
трех стилей. Гл. 6: Стилистическая теория В. К. Тредиаковского.
13
М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников.
М.; Л.,
1962. С. 39.
14
Батюшков К. Н. Опыты в стихах и прозе. М., 1978п С. 421.
15
Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 190.
16
Там же.
17
См. новейшую работу: Лотман Ю. М., Успенский Б. А. «Письма рус­
ского путешественника» Карамзина и их место в развитии русской куль­
туры // Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1984 (сер.
«Лит.
памятники»). Там же приведена обширная литература по этой теме.
18
См.: Сахаров В. И. В школе мировой классики // Лит. учеба, 1983,
№ 5.
19
Дмитриев М. А. Московские элегии: Стихотворения: Мелочи из запа­
са моей памяти. М., 1985. С. 173. Это ускоренное развитие отечественной
литературы на грани веков и имел в виду сам Карамзин, говоря позднее:
«Наша, без сомнения, счастливая судьба во всех отношениях есть какая-то
необыкновенная скорость — мы зреем не веками, а десятилетиями» (Карам-

294

SUH H. M. Соч.: В 2 т. Л., 1984. Т. 2. С. 170). Эту классическую формулу пов­
торил
потом Пушкин.
20
Вчера и сегодня. СПб., 1845. Кн. 1. С. 58. Отметим, что уже в стихот­
ворной карамзинской надписи к портрету Ломоносова (1797) сквозит иро­
ническое
отношение к поэту.
21
Московский Меркурий, 1803. Ч. 4, № 12. С. 175, 160.
22
Там же. С. 160.
23
Там же. С. 175, 182, 160.
24
Там же. С. 162, 181.
25
Там
же. С. 180.
26
См.: Библиотека В. А. Жуковского в Томске. Томск, 1978. Ч. 1. С. 62,
63, 114,
121.
27
Дашков Д. В. О легчайшем способе возражать на критики. СПб., 1811.
С. 18.28
Шишков А. С. Записки, мнения и переписка. Берлин, 1870. Т. 2. С. 343.
29
Шишков А. С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1824. Ч. 2. С. 14—15. Да­
лее ссылки на это изд. в тексте с указанием части и страниц.
30
Отметим, что Шишков не только привлек для сравнительного изу­
чения и перевода «Слова в полку Игореве» крупнейших ученых из славян­
ских земель (В. Ганку, В. Караджича, Й. Добровского, Я. Раковецкого), ной
один из первых убежденно заговорил о мировом значении этого памятника:
«„Слово о полку Игоревом" далеко отстоит от „Илиады", от „Одиссеи", от
„Энеиды"; в сравнении с ними оно есть малый отрывок от оных, и паче
сказка или повесть, нежели поэма; но в своем роде оно исполнено красота­
ми, не уступающими Гомеровым или Оссиановым» (3, 81—82).
31
Шишков А. С. Записки, мнения и переписка. Т. II. С. 4—5. Впослед­
ствии все эти мысли Шишкова, и в частности слова об «обветшалости»
языка Ломоносова, были повторены поэтом А. А. Палицыным в «Послании
к Привете» (1807).
32
Русский вестник, 1810, № 5. С. 116—117.
33
Учен. зап. Тарт. гос. ун-та. Вып. 358. С. 261. Отметим, что Галорусс —
это нападавший на Ломоносова и скончавшийся к тому времени П. И. Ма­
каров, и излагает он программу своего кружка, утверждая, что после Ка­
рамзина нельзя слушать славенских трубадуров, Бояновы сказки и «Слово
о полку Игореве».
34
Эйделъман Н. Я. Последний летописец. М., 1983. С. 54. Автор, впрочем,
не говорит, кто пострадал от этих «полудоносов», да и навряд ли он сможет
назвать конкретные имена.
35
Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1968. С. 27.
36
Карамзин Н. М. Сочинения. Т. 2. С. 110, 170.
37
См.: Сахаров В. И. Под сенью дружных муз: О русских писателяхромантиках.
М., 1984. Гл. У истоков.
38
Батюшков К. Н. Опыты в стихах и прозе. С. 421. Отметим, что Ба­
тюшкову принадлежат глубокие и точные суждения о Ломоносове, выска­
занные в его «Речи о влиянии легкой поэзии на язык» (1816), в известной
мере обобщившей итоги полемики о «старом и новом слоге».
39
Пушкин-критик. М., 1950. С. 540.
40
Аксаков С. Т. Собр. соч.: В 4 т. М., 1955. Т. 2. С. 312.
41
Катенин П. А. Размышления и разборы. М., 1981. С. 183.
42
Дельвиг А. А. Сочинения. СПб., 1893. С. 137.

295

Ю**

Е. Н. Лебедев
М. В. ЛОМОНОСОВ И РУССКИЕ ПОЭТЫ
XIX В.
«Сколь трудно полагать основания! Ведь при этом мы должны
как бы одним взглядом охватывать совокупность всех вещей,
чтобы нигде не встретилось противопоказаний... Я, однако, отва­
живаюсь на это, опираясь на положение или изречение, что при­
рода крепко держится своих законов и всюду одинакова» * — так
в начале 1740-х годов, сразу по возвращении из Германии, опре­
делил для себя М. В. Ломоносов смысл и характер той необъят­
ной культурной работы, которую ему предстояло совершить.
Ясное сознание того, что всем его начинаниям сопутствует осно­
вополагающее качество, никогда его не покидало.
Наиболее исследованной областью, в которой это качество
проявилось, пожалуй, самым впечатляющим образом, стала ломо­
носовская поэзия. Однако же, несмотря на двести с лишним лет
ее изучения и осмысления, она продолжает таить в себе воистину
неисчерпаемый запас для новых наблюдений и открытий, касаю­
щихся ее дальнейшей жизни, ее, скажем так, инобытия в твор­
честве поэтов XVIII, XIX и XX вв., которые, как это все отчет­
ливее проясняется, «сменив, не заменили» Ломоносова. Если в
науке основополагающее качество всех его начинаний имеет по
преимуществу историческую ценность (допустим, русские и за­
падноевропейские ученые XIX—XX вв. независимо от Ломоносо­
ва открывают нечто в своей области или создают принципиально
новое научное направление на «стыке» различных дисциплин
и т. п., а историки науки потом выясняют, что Ломоносов еще
в XVIII в. размышлял над тем же и оставил какие-то наброски,
даже предусмотрел иные конкретные мероприятия), то в поэзии
первичность его носит гораздо более глубокий характер и по су­
ществу неотменяема.
Дело здесь не только в самом по себе грандиозном влиянии
ломоносовской поэзии на все последующее наше литературное и
духовное развитие (настолько грандиозном, что, скажем, такой
мощный поэтический гений, как Г. Р. Державин, должен был с
трудом преодолевать его). Дело здесь в том, что составляет под­
основу всего литературного и духовного развития, что обуслов­
ливает очевидное всеприсутствие Ломоносова в нашей поэзии,
следовательно, возможность ломоносовских реминисценций даже
в творчестве безусловно далеких от него поэтов.
Размышляя над судьбой русского литературного языка (имен­
но над судьбой, а не историей, т. е. выступая как мыслитель,
а не как лингвист), А. С. Пушкин писал: «Как материал словес­
ности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство
перед всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счаст­
лива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой
296

лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуман­
ной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное
течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от
медленных усовершенствований времени. Сам по себ|в уже звуч­
ный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правиль­
ность. Простонародное наречие необходимо должно было отде­
литься от книжного; но впоследствии они сблизились. И вот
стихия, данная нам для сообщения наших мыслей»2. Именно
сближение этих двух «наречий» и составило, по мнению Пушки­
на, «материал словесности», «стихию, данную нам для сообщения
наших мыслей» (которая, в общем-то, и по сей день является их
вместилищем). Первым русским писателем, в творчестве которо­
го эта стихия заявила о себе, Пушкин считает Ломоносова: «Слог
его, ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоин­
ство от глубокого знания книжного славянского языка и от счаст­
ливого слияния оного с языком простонародным» (6, 13). Обра­
тим внимание: все оценочные слова в этой характеристике
(«слог... ровный, цветущий и живописный...») являются произ­
водными от того, что могло и не быть следствием индивидуаль­
ной творческой воли Ломоносова, а именно — от «счастливого
слияния» тех самых двух «наречий», о которых было говореыо
выше, что их сближение, в сущности, и обусловило судьбу наше­
го литературного языка, «чрезвычайно счастливую)}. Пушкин в
одних терминах характеризует и «материал словесности» вообще,
и ломоносовский слог в частности. С этой точки зрения, именно
в «слоге его, ровном, цветущем и живописном» и проявилась
впервые «стихия, данная нам для сообщения наших мыслей».
Иными словами, главное достоинство поэзии Ломоносова Пуш­
кин видит не в собственном ее достоинстве, а в том, что является
подосновой всей нашей поэзии. По сути дела, здесь лежит объяс­
нение не только возможности, но и неизбежности перекличек с
Ломоносовым самых разных поэтов.
Статья «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен Кры­
лова» (1825), откуда взяты пушкинские высказывания, чаще все­
го привлекает внимание исследователей оценками, которые вы­
носит Пушкин Ломоносову-поэту с точки зрения профессиональ­
ной этики «цеха задорного» и ее главного требования — «для
звуков жизни не щадить». Оценки эти, в общем-то, остались не­
изменными вплоть до 1835 г. (см.: «Путешествие из Москвы в
Петербург») и говорят сами за себя: «Мы напрасно искали бы
в первом нашем лирике пламенных порывов чувства и воображе­
ния»; «...науки точные были всегда главным и любимым его за­
нятием, стихотворство же— иногда забавою, но чаще должност­
ным упражнением» (6, 13); «В Ломоносове нет ни чувства, ни
воображения. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких
стихотворцев, давно уже забытых в самой Германии, утомитель­
ны и надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сих
пор в ней отзывается... Ломоносов сам не дорожил своею поэзиею
и гораздо более заботился о своих химических опытах, нежели
297

о должностных одах на высокоторжественный день тезоимеиит-^
ства и проч.» (6, 385—386). Исключение Пушкин делал только
для «Од духовных» (см.: 6, 13). Однако ж если подходить к во­
просу об отношениях Пушкина к Ломоносову только с точки
зрения этих внешних оценок, то нельзя удовлетворительно объяс­
нить, почему и в его собственной поэзии так часты переклички
с поэзией Ломоносова. Между тем, как мы пытались показать,
Пушкин сам обосновал их неизбежность уже в первом своем пе­
чатном критическом высказывании о «первом нашем лирике».
Надо думать, Ломоносов вполне отдавал себе отчет в том, что
его слово о мире и человеке было первым в литературе и уни­
кальным вместилищем «стихии», о которой говорил Пушкин.
Чтобы убедиться в этом, достаточно бросить даже беглый взгляд
на такие его стихотворные произведения, как ода 1742 г.
(«Какой приятный Зефир веет...»), «Я знак бессмертия себе воздвигнул...» (1747), «Устами движет Бог, я с ним начну вещать...»
(1747), и некоторые другие, а также на такие его теоретические
работы, как «Краткое руководство к красноречию» (1747), «Рос­
сийская грамматика» (1755), «Предисловие о пользе книг цер­
ковных в Российском языке» (1758). Пушкинскому рассуждению
о «чрезвычайно счастливой» судьбе русского литературного язы­
ка предшествуют ломоносовские теоретические и исторические
исследования в этом направлении, предпринятые в «Предисловии
о пользе книг церковных...». Что же касается «стихии, данной
нам для сообщения наших мыслей», то и этот пушкинский тер­
мин почти угадан Ломоносовым в «Российской грамматике»:
«Тончайшие философские воображения и рассуждения, много­
различные естественные свойства и перемены, бывающие в сем
видимом строении мира и в человеческих обращениях, имеют у
нас пристойные и вещь выражающие речи» (VII, 557). Ломоно­
сову не было равных среди его современников по безошибочному
чутью и способности создавать эти «пристойные и вещь выра­
жающие речи», которым уже не сущдено было умереть и посред­
ством которых будущие поэты независимо от их личного отно­
шения к Ломоносову определяли свои «воображения и рассужде­
ния», а также «свойства и перемены, бывающие в сем видимом
строении мира и в человеческих обращениях». Именно это свой­
ство гения Ломоносова позволило Н. В. Гоголю спустя почти
столетие сказать о нем: «Ломоносов стоит впереди наших поэтов,
как вступление впереди книги» 3.
1
Благодаря разысканиям дореволюционных (А. С. Шишков,
К. С. Аксаков, М. И. Сухомлинов и др.) и советских (В.В.Вино­
градов, Г. А. Гуковский, Л. В. Пумпянский, М. П. Алексеев,
Д. Д. Благой и др.) исследователей мы обладаем сейчас обшир­
ным материалом, показывающим, насколько глубоко ломоносов­
ские «пристойные и вещь выражающие речи» вошли в творче­
ское сознание Г. Р. Державина, К. Н. Батюшкова, А. С. Пушки298

на, Н. М. Языкова, М. 10. Лермонтова и других наших поэтов.
Сравнительный анализ художественных текстов и чтение ис­
следований показывают, что ломоносовские «прорывы» в поэти­
ческое сознание XIX в. происходили как минимум на трех
уровнях.
Во-первых, это уровень «тематический», когда М. В. Ломоно­
сов выступает первопроходцем той или иной значительной темы,
и не только первопроходцем, но и настоятельно ярким ее вырази­
телем, что поэты новых поколений необходимо должны развивать
ее с оглядкой на него. Здесь классическим примером служит
живая преемственность, идущая от Ломоносова к Державину и
Пушкину,— от стихотворения «Я знак бессмертия себе воздвигнул...» (1747) к «Памятнику» (1795) и «Памятнику» (1836).
Сюда же можно отнести многочисленные и не раз отмечавшиеся
переклички в описании батальных сцен у Ломоносова (похваль­
ные оды, начиная с «хотинской») 4 и у Пушкина («Полтава»)
и Лермонтова («Бородино»).
На втором уровне мы имеем дело со стилизацией в широком
смысле, когда поэт XIX в. сознательно имитирует, скажем, оди­
ческий стиль Ломоносова (или вообще одический стиль эпохи,
«полномочным представителем» которого был все тот же Ломоно­
сов). Тонкий и точный анализ ломоносовских реминисценций у
Пушкина на этом уровне дал в свое время Л. В. Пумпянский в
блестящей статье о «Медном всаднике» 5. Иногда стилизация под
Ломоносова носила у Пушкина иронический характер и выступа­
ла в форме пародии (например, в пятой главе «Евгения Онегина»
известный случай пародии на ломоносовские стихи «Заря багря­
ною рукою...»).
Третий уровень проникновения ломоносовских «речений» в
поэзию XIX в. наиболее глубинный, если так можно выразиться.
На этом уровне мы имеем дело по преимуществу с теми из них,
которые уже как бы и не принадлежат Ломоносову и проникали
в сознание независимо от чьей-либо индивидуальной воли,
ибо слились со «стихией, данной нам для сообщения наших мыс­
лей» и не всегда воспринимались именно как ломоносовские.
Так, например, впоследствии становились «стихией» крыловские
и грибоедовские строки, афоризмы Козьмы Пруткова. Большую
часть их мы употребляем, уже не соотнося с первоисточником.
Исследование этого уровня — это исследование функциональ­
ного бытования ломоносовской поэзии. Оно позволяет расширить
круг имен, связанных с Ломоносовым, не затрагивая проблем
влияния, непосредственного воздействия и т. п. Больше того:
быть может, чтобы увидеть нечто ломоносовское в стихах того
или иного поэта, здесь как раз необходимо исходить из невоз­
можности влияния. Презумпция возможности влияния заранее и
неизбежно сужает круг поисков, говоря на языке юристов. Если
мы зададимся вопросом: «На кого и в чем мог повлиять Ломо­
носов?» — то обязательно обратимся к творчеству поэтов, уже не
однажды привлекавших внимание исследователей, т. е. к старо­

го

му материалу. Если же от подобных априорных вопросов от­
влечься, то и в старом материале отыщется нечто неожиданное,
и — самое главное — появится принципиально новый материал,
который всегда чреват новыми (возможно, плодотворными) во­
просами.
Приведем несколько таких примеров. Творчество А. А. Дель­
вига во всех отношениях стоит в ином литературном ряду, неже­
ли творчество М. В. Ломоносова, но и его поэтика (идилличе­
ская, элегическая, песенная) порою не чужда ломоносовской.
Вот в стихотворении «Отставной солдат. (Русская идиллия)»
(1829) его герой так описывает мертвых французов на поле боя:
...А около лежат, как это стадо,
Замерзлые французы. Как лежат!
...Тот уткнулся
В костер горящий головой, тот лошадь
Взвалил, как шубу, на себя; другой
Ее копыта гложет; те ж, как братья,
Обнялись крепко и друг в друга зубы
Вонзили, как враги!
Сравним это с рассказом ломоносовского героя о мертвых та­
тарах на Куликовом поле после сражения:
Иной с размаху меч занес на сопостата,
Но, прежде прободен, удара не скончал;
Иной, забыв врага, прельщался блеском злата,
Но мертвый на корысть желанную упал.
Иной, от сильного удара убегая,
Стремглав наниз слетел и стонет под конем.
Иной пронзен угас, противника пронзая,
Иной врага поверг и умер сам на нем.
Допустим, здесь синтаксические и образные аналогии объяс­
няются аналогией описываемых ситуаций. Впрочем, необходимо
учесть, что именно цитированный отрывок из «Тамиры и Селима»
приводил К. Н. Батюшков как пример «прекрасных стихов» в
статье «Ариост и Тасс», которую Дельвиг мог прочесть в «Вест­
нике Европы» (1816. № 6. С. 107—121). Но вот совсем еще
юный Дельвиг в любовном послании «К Лилете» (1814) вдруг
говорит (сознательно ли?) на ломоносовском языке:
В ужасном волненьи морей, когда громы сражались с громами,
И тьма устремлялась на тьму и белая пена кипела —
Явилась богиня любви, в коралльной плывя колеснице,
И волны пред ней улеглись.
Открываем ломоносовскую Оду 1746 г. («На верьх Парнас­
ских гор прекрасный...»):
Нам в оном ужасе казалось,
Что море в ярости своей
300

С пределами небес ражалось,
Земля стенала от зыбей,
Что вихри в вихри ударялись,
И тучи с тучами спирались,
И устремлялся гром на гром...
Эти строки Ломоносова типичны для его одической практики,
нечто вроде «марки мастера». По ним Ломоносова узнавали в.
пародийных стихах А. П. Сумарокова:
С волнами волны там воюют,
Там вихри с вихрями дерутся
И пены плещут в облака;
Льды вечные стремятся в тучи
И их угрюмость раздирают
В безмерной ярости своей.
(«Ода вздорная

1», 1759)

Но в сознании нового поэтического поколения (имевшего бо­
лее свободное понятие о жанровой иерархии) они запечатлева­
ются безотносительно к их одическому происхождению, в силу
их яркой метафоричности, вследствие их очевидной «гармониче­
ской точности», столь ценимой в пушкинском кругу.
Вот почему и у самого Пушкина ломоносовские «отзывы»
далеко не ограничиваются первым и вторым уровнями, указан­
ными выше. Не только героико-патриотический стиль Ломоносо­
ва оказался актуальным для пушкинской поэзии. Интересные
переклички принципиально иного характера можно указать
между «Одой, выбранной из Иова» (1751) и первым стихотво­
рением из цикла «Подражания Корану» (1824) и отчасти «Про­
роком» (1826).
У Ломоносова:
Возмог ли ты хотя однажды
Велеть ранее утру быть
И нивы в день томящей жажды
Дождем прохладным напоить?
У Пушкина:
Не я ль в день жажды напоил
Тебя пустынными водами?
У Ломоносова:
И счел ли чуд многообразных
Стада, ходящие по дну?

*

У Пушкина:
...И гад морских подводный ход...6
Как видим, поэтические формулы, найденные Ломоносовым,
обладают весьма завидным и редким свойством — способностью,
30i

скажем так, к стилевой натурализации в пределах иной художе­
ственной системы, не теряя при этом индивидуальных призна­
ков стиля, породившего их. С другой стороны, это свойство мог­
ло бы быть нереализованным, остаться вещью в себе, если бы
поэты более позднего времени не обладали другим завидным и
также редким свойством создавать мощное стилевое поле, попав
в которое характерные признаки ломоносовской поэтики ста­
новились как бы их собственными. Идеальный пример здесь
по-прежнему Пушкин, который как никто умел находить у дру­
гих поэтов, условно выражаясь, свое и помещать находку уже
в безусловно свой, «гармонически точный» контекст. Вот в под­
тверждение еще два отрывка:
Священный ужас мысль объемлет!
Отверз Олимп всесильный дверь.
Вся тварь со многим страхом внемлет,
Великих зря Монархов Дщерь...
(«Ода на прибытие...*},

1742)

Твоим огнем душа палима
Отвергла мрак земных сует,
И внемлет арфе серафима
В священном ужасе поэт.
(«В часы забав иль праздной

скуки...»,

1830)

Надо ли говорить о том, что ломоносовский «священный
ужас», попав в иное словесное и интонационное поле, необходи­
мо вобрал в себя иные семантические оттенки и что ни о каком
«заимствовании» в вульгарном смысле здесь не может быть
речи?
Конечно же яркие метафорические словосочетания Ломоно­
сова (смущавшие современников своей неожиданностью, даже
алогичностью) впоследствии должны были переосмысляться,
благодаря чему, быть может, и не происходил их лексический
распад. Например:
Молчите, пламенные звуки,
И колебать престаньте свет:
Здесь в мире расширять науки
Изволила Елисавет.
(Ода,

1747)

Струн вещих пламенные звуки
До слуха нашего дошли,
К мечам рванулись наши руки,
И лишь оковы обрели.
(1828 или

1829)

Для Ломоносова «пламенные звуки» — это метафорическое
определение войны, для Одоевского «пламенные звуки» —
это метафорическое определение того человеческого сострадания,
302

гражданской солидарности и прозорливости, которыми было про­
низано пушкинское послание в Сибирь.
Впрочем, переосмысление ломоносовских «пристойных и вещь
выражающих речей» происходило не всегда.
Ломоносов умел создавать такие поэтические определения,,
которые, соединяя в себе яркую визуальную и музыкальную об­
разность, сохраняли ее неизменной и в ином смысловом окру­
жении:
Каким молниевидным блеском
Восхитился внезапно ум?
(Ода,

1752)

...Вдруг по деревьям испещренным,
С их ветхим листьем изнуренным,
Молниевидный брызнет луч.
(«Обвеян

вещею

дремотой...»,

1850)

Ф. И. Тютчев в своей пейзажной зарисовке использует ломо­
носовский эпитет, который изначально служил обозначением
внезапного озарения мысли.
Вообще в лирике Тютчева ломоносовские реминисценции
встречаются довольно часто — гораздо чаще, чем это может по­
казаться на первый взгляд. Ломоносовская метафоричность ва
многом сродни тютчевской. То, что Тютчев особенно хороню дол­
жен был знать поэзию Ломоносова, не может вызвать сомнений»
Его домашний учитель, благоговевший перед «Лебедем Двины»,.
С. Е. Раич написал статью «Петрарка и Ломоносов», в которой
с наивной педантичностью пытался поставить знак равенства
между творчеством и судьбами столь различных гениев. Статья
подверглась резкой и справедливой критике А. С. Пушкина,
П. А. Вяземского, Н. М. Рожалина. Действительно, попытка
объяснить гармоническую величавость поэтического строя Ломо­
носова только лишь итальянским влиянием — это попытка, зара­
нее обреченная на неудачу: «Долго не понимал я, отчего у наше­
го Холмогорца такая свежесть, такая сладость в стихах, не го­
ворю уже о силе, которою, без сомнения, обязан он древним;
но, перечитавши все написанное им, я нашел, что он умел,
и счастливо умел, перенести в свои творения много — очень мно­
го италианского...» 7.
Однако лежащая в подтексте этого утверждения мысль о том,
что истинная поэзия совмещает «силу» и «сладость», интеллек­
туальную мощь и благозвучие и что в России первым представи­
телем такой поэзии был Ломоносов, мысль не столь уж и наив­
ная. Скорее всего именно такого Ломоносова «проходил» Тютчев
со своим литературным наставником. Во всяком случае основа­
тельное знакомство с ломоносовским творчеством для его собст­
венной лирики, представляющей идеальный синтез философской
глубины и музыкальности в самом широком смысле, не прошло
бесследно.
303

Приведем в подтверждение ряд примеров:
Лице свое скрывает день,
Поля покрыла мрачна ночь;
Взошла на горы черна тень,
Лучи от нас склонились прочь.
Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.
Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре тонкий прах,
В свирепом как перо огне,
Так я в сей бездне углублен,
Теряюсь, мысльми утомлен!
(((Вечернее размышление...»,

1743)

Исследователи не однажды отмечали связь этих стихов с по­
сланием «К другу» (1815) К. Н. Батюшкова, где синтаксический
и метафорический каркас второй строфы «Вечернего размышле­
ния» проступает достаточно отчетливо (ср.: «Как в воздухе перо...;
Как в вихре тонкий прах летает; ... Так ум мой посреди сомне­
ний погибал»). Тютчев внешне менее связан с Ломоносовым,
но ломоносовские вкрапления в его поэзии есть, и, незримые,
скажем так, в его «дневных» стихотворениях, они вдруг, как
звезды на небе, начинают мерцать в глубинах его «ночного цик­
ла». Тютчевский человек, стоящий «лицом к лицу пред пропастию темной», свое космическое сиротство выражает «речами»,
введенными в русскую поэзию Ломоносовым:
Святая ночь на небосклон взошла,
И день отрадный, день любезный,
Как золотой покров, она свила,
Покров, накинутый над бездной.
И, как виденье, внешний мир ушел...
И человек, как сирота бездомный,
Стоит теперь, и немощен и гол,
Лицом к лицу пред пропастию темной.
На самого себя покинут он —
Упразднен ум и мысль осиротела —
В своей душе, как в бездне, погружен,
И нет извне опоры, ни предела...
(«Святая ночь на небосклон взошла...», 1850)

Конечно, бездна, в которой «теряется, мысльми утомлен»,
Ломоносов, и бездна, открывшаяся тютневскому человеку, не по­
хожи одна на другую. В первом случае это космос, подлежащий
рациональному постижению и пугающий философской необъят­
ностью задачи, во втором — это не столько объект размышлений
и переживаний, сколько некая субстанция, темная и почти жи­
вая, враждебная и родная одновременно, пугающая «сироту без­
домного» необъятностью уготованного ему родового и рокового
пристанища.
304

У Ломоносова отношения между человеком и космосом гно­
сеологические, у Тютчева — экзистенциальные. Тем не менее
первым-то в нашей поэзии поставил человека «лицом к лицу
пред ироиастию темной» Ломоносов. В своей натурфилософской
лирике Тютчев, развивая художественные достижения Держави­
на в освоении космической темы (отчасти и М. М. Хераскова,
у которого, как показал Д. Д. Благой, мы впервые встречаем
образ «хаоса»), подчас через их головы непосредственно обраща­
ется к основоположнику этой темы.
В приведенном примере сходная лирическая ситуация (чело­
век перед лицом непознанной и потому обескураживающей, пу­
гающей вселенной) повлекла за собою употребление сходных
«речений» — т. е. ломоносовское вторжение в тютчевскую поэ­
зию произошло сразу на первом и третьем уровнях, о которых
говорилось выше. Но чаще всего у Тютчева связи с Ломоносо­
вым не столь явны, прослеживаются с трудом и лишний раз по­
казывают, насколько прихотливой и сложной бывает творческая
история даже небольшого художественного произведения, даже
лирической миниатюры.
Случай, о котором пойдет речь, интересен тем, что здесь, быть
может, и Ломоносов и Тютчев строят поэтический образ, опи­
раясь на один и тот же пласт мировой литературной традиции,
восходя к общему первоисточнику. Однако обратимся к текстам.
В «Оде на день рождения... Елисаветы Петровны» (1746) Ломо­
носов, уподобляя «и век и здравие» императрицы «верьху высокия горы», который ничем не может быть «достигнут» и «по­
двигнут», который
Угрюмы бури презирает,
Смеется скачущим волнам,
создает сопутствующий образ, замечательный по своей пласти­
ческой динамике. Эти «скачущие волны», появившись здесь впер­
вые, пропадут в ломоносовской поэзии надолго. (А ведь Ломо­
носов отличался постоянством в употреблении определенных ме­
тафорических словосочетаний, чем и подавал повод к пародиям
и насмешкам со стороны литературных противников.) Но сам
образ «скачущего» моря не исчез из его творческой памяти. Оче­
видно, Ломоносов приберегал его, если говорить нынешним язы­
ком, как «заготовку» для создания картины в полном смысле
слова монументальной.
Спустя полтора десятилетия после названной оды, в первой
песне поэмы «Петр Великий» (1756—1761), описывая окончание
бури, застигнувшей корабль Петра на Белом море, он уже впол­
не развернет эту, казалось бы, мимолетную метафору:
Как в равных разбежась свирепый конь полях
Ржет, пышет, от копыт восходит вихрем прах,
Однако, доскакав до высоты крутыя,
Вздохнул, кончает бег, льет токи потовые,—
305

Так север, укротясь, впоследни восстенал.
По усталым валам понт пену расстилал...
Пройдет еще семь десятилетий, и этот образ будет пересоздан
Тютчевым, буквально переродится в его творческом сознании,
обретет мощное и грациозное одновременно воплощение, станет
ритмически безупречным и к тому же еще одухотворенным, ибо
весь будет пронизан светлой завистью человека к бездумному
буйству и веселью природы:
О рьяный конь, о конь морской,
С бледно-зеленой гривой,
То смирный, ласково-ручной,
То бешено-игривый!
Ты буйным вихрем вскормлен был
В широком божьем поле;
Тебя он прядать научил,
Играть, скакать по воле!
Люблю тебя, когда стремглав,
В своей надменной силе,
Густую гриву растрепав
И весь в пару и мыле,
К брегам направив бурный бег,
С веселым ржаньем мчишься,
Копыты кинешь в звонкий брег
И — в брызги разлетишься!..
(«Копь морской», 1830)

Не исключено, что как у Ломоносова, так и у Тютчева образ
морского коня имеет отдаленно античное происхождение (ср.:
кони морского бога Посейдона — Нептуна). Но даже если это
так, мы не имеем права не учитывать ту необходимую «пред­
уготовляющую» работу, которую выполнил в русской поэзии Ло­
моносов задолго до Тютчева (и в этом случае и в других подоб­
ных)...
Иной раз даже не какой-то конкретный образ или какое-ни­
будь особенное словосочетание или отдельный эпитет, но общая
интонация, общий энтузиастический пафос данного поэтического
высказывания, высокая, всесветная точка зрения Ломоносовапоэта поражали сознание Тютчева, быть может, помимо его воли,
с тем чтобы со временем откликнуться в одном из самых гениаль­
ных его созданий. Подчас бывает трудно, почти невозможно,
в литературоведческих терминах описать тот сложный и прихот­
ливый процесс, в результате которого элементы одного художе­
ственного мира, проделав скрытый от исследовательского взгляда
путь и переродившись на этом пути, проникают в мир иной в
ином качестве (а внутренний, психологический механизм поэти­
ческого творчества, несмотря на определенную активизацию на­
учных поисков в этой области, все еще ними не познай). Но при
306

параллельном чтении одного места из «Письма о пользе Стекла»
(1752) и «Сна на море» (1836) трудно отделаться от мысли, что
ломоносовские строки не были только литературным материалом
для Тютчева, что Ломоносов в известном смысле участвовал и
в сотворении тютчевского шедевра.
Ломоносов описывает, что можно увидеть на другой стороне
Земли:
...Круг света ходим мы великим Океаном
И видим множество божественных там дел,
Земель и островов, людей, градов и сел,
Незнаемых пред тем и странных нам животных,
Зверей и птиц, и рыб, плодов и трав несчетных.
Поэты преследуют разные творческие цели (так же как в
вышеприведенных примерах, это конечно же необходимо учиты­
вать прежде всего). Тютчев описывает уже не другое полушарие,
но именно мир иной, который пригрезился ему в его лихорадоч­
ном, «болезиенно-ярком, волшебно-немом» сне:
В лучах огневицы развил он свой мир —
Земля зеленела, светился эфир,
Сады-лавиринфы, чертоги, столпы,
И сонмы кипели безмолвной толпы.
Я много узнал мне неведомых лиц,
Зрел тварей волшебных, таинственных птиц,
По высям творенья, как Бог, я шагал,
И мир подо мною недвижный сиял.
Связь между ломоносовским и тютчевским отрывками при­
мерно та же, какая существует между зримыми впечатлениями
реального мира и видениями сна. То, что Тютчев увидел у Ло­
моносова в реально-географическом описании, фантастически
преобразилось в его сновидении...
Задача данной статьи отнюдь не сводится к указанию воз­
можно большего числа новых, еще не отмеченных исследовате­
лями ломоносовских реминисценций в творчестве других поэтов.
Вне всякого сомнения, дальнейшие разыскания откроют массу
иных перекличек. Гораздо важнее попытаться уяснить себе соб­
ственно литературоведческий смысл подобных проникновений
ломоносовских «пристойных и вещь выражающих речей» в дру­
гие поэтические миры. Ведь нельзя же все свести только к фик­
сации параллельных мест. Тогда изучение таких тем, как «Ломо­
носов и Пушкин», «Ломоносов и Тютчев» и аналогичных им,
обернется вульгарным разъятием творчества Пушкина, Тютчева
и других на определенный ряд «заимствований», «перепевов»,
«отражений» и т. д.
Надо ли говорить о том, что не может быть и речи о «вторичиости» названных поэтов по отношению к Ломоносову, не­
смотря на соответствия, уже описанные в прошлом, отмеченные
здесь и имеющие быть в дальнейшем? История любой литера307

туры — это живой процесс активного духовного взаимообогаще­
ния. Поэты окликают друг друга во времени, предвосхищая,
предугадывая значительные достижения в будущем, перевопло­
щая, подчиняя себе и своей эпохе художественные открытия
предшественников, развивая то, что в прошлом существовало
только как намек, как периферийное явление. И вновь
подчеркнем: подчас это происходит независимо от индивидуаль­
ной воли того или иного поэта.
Процесс этот — неизбежный и объективный. Пушкин, кото­
рый определял влияние Ломоносова на русскую поэзию как
«вредное», тем не менее совершенно органично усваивает его об­
разы и речи, подчиняя их своим задачам. Пушкинская поэзия в
свой черед становится едва ли не синонимом «стихии, данной
нам для сообщения наших мыслей». И уже собственно пушкин­
ские реминисценции становятся неизбежными в творчестве его
современников и потомков — даже тех из них, кто воплощает в
себе принципиально отличный от него тип художника. Скажем,
вряд ли сознательно Тютчев создает в одном из своих стихотво­
рений вариацию на пушкинскую тему — просто образ, сотворен­
ный Пушкиным, и, главное, его словесное обличье пронизали
тютчевское сознание настолько, что иначе, как в пушкинских
категориях, поэт в данном случае не может мыслить:
Еще природа не проснулась,
Но сквозь редеющего сна
Весну послышала она
И ей невольно улыбнулась...
(«Еще земли печален вид...», 1836)

Ср.:
Улыбкой ясною природа
Сквозь сон встречает утро года...
(«Евгений Онегин», гл. VII, 1)

Тютчевские формулы со временем также войдут в наше ду­
ховное пространство и отзовутся в творчестве многих поэтов. По­
вторяем: все это процесс неизбежный, когда дело идет о поэтах,
которые «открывают нам истинные источники нашего поэтическо­
го языка», как говорил о Ломоносове Пушкин (6, 13).
Литературные направления приходят на смену одно другому,
различные школы могут враждовать между собой, поэт может
лично не принимать творчество кого-либо из своих предшествен­
ников или современников, а в подоснове всего этого живет и ды­
шит «стихия, данная нам для сообщения наших мыслей», и ме­
таморфозы ее не всегда идеально совпадают с внешней историей
литературы. Исследовать эти метаморфозы необходимо, но делать
это надо с должным тактом, памятуя о том, что во всякого рода
литературных параллелях именно черты сходства как раз и под­
черкивают различие явлений. Как однажды заметил Г. В. Плеха­
нов: «Когда два человека говорят одно и то же, это не одно и
то же» 8 .
308

Все сказанное и показанное выше необходимо иметь в виду
при уяснении роли и места М. В. Ломоносова в развитии одной
из магистральных тем нашей поэзии, к рассмотрению которой мы
теперь приступаем.
2

Общеизвестно: все темы и образы ломоносовской поэзии су­
ществуют не сами по себе, а в лоне единой патриотической идеи.
«Подлинный пафос поэзии Ломоносова,— писал Д. Д. Благой,—
все проникающий собою высокий патриотизм, утверждение рус­
ского национального бытия во всех областях: государственности,
языке, культуре, литературе. В героических, мажорных, торже­
ствующих строфах его од звучит ликующая сила молодого и мо­
гучего народа, вышедшего на широчайший простор всемирно-ис­
торического развития, народа, крепко строящего свой государст­
венный дом, мощно отстаивающего его от всяческих посягательств
иноземных хищников и поработителей» 9.
В этом высказывании важно точное указание на один су­
щественный аспект патриотической идеи в творчестве Ломоно­
сова — так сказать, ее «международный» аспект. Он стал певцом
России именно в ту пору, когда она заняла принадлежащее ей
место в кругу просвещенных стран Европы или, выражаясь со­
временным языком, вышла на международную арену. В силу это­
го обстоятельства Ломоносов выступил основоположником темы
«Россия и Запад», развитие которой сыграло столь серьезную
роль в истории русской поэзии и общественной мысли. Причем
живое участие Ломоносова в ее дальнейшем освоении прослежи­
вается на всех трех уровнях, указанных нами выше. Здесь мы
имеем дело: 1) и с оглядкой на Ломоносова как на основополож­
ника темы, 2) и со стилизацией под его одическую поэзию,
3) и с обращением к его поэтическому опыту даже помимо воли
(ведь основной лексический фонд этой темы, а также ее синтак­
сический и интонационный репертуар были выработаны Ломоно­
совым).
Одним из значительнейших достижений в развитии темы
«Россия и Запад» является стихотворение Пушкина «Клеветни­
кам России» (1831), подводящее итоги всей предыдущей госу­
дарственно-патриотической поэзии и открывающее стилевые и
идейные перспективы освоения этой темы на столетие вперед.
Как правило, говоря о предшественниках Пушкина в этом отно­
шении, в общих словах указывают на поэтическую традицию
XVIII в., а в качестве конкретного примера приводят ближайшее
по времени к Пушкину стихотворение Батюшкова «Переход через
Рейн» (1816—1817), именно следующее место:
Стеклись с морей, покрытых льдами,
От струй полуденных, от Каспия валов,
От волн Улей и Байкала,
От Волги, Дона и Днепра,

309

От града нашего Петра,
С вершин Кавказа и Урала!..
Безусловно, связь пушкинского стихотворения в его заключи­
тельной части («Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды...»)
с приведенными строками Батюшкова налицо. Но, во-первых,
у Пушкина дело не ограничивается одной только поэтической
географией, а во-вторых, и Батюшков (кстати, внимательный и
восторженный читатель Ломоносова) создавал свои строки с опо­
рой на то, что уже было до него.
Объясним подробнее.
Сначала о географии. Всякий раз, когда Ломоносов обращался
к теме «Россия и Запад», в его одах возникал мотив обширности,
громадности России, феноменальной протяженности ее границ —
Россия рисовалась как грандиозное вместилище силы, непод­
властной и по-настоящему еще не известной Западу. Иными сло­
вами, география од Ломоносова с самого начала выступает рука
об руку с политикой и этикой.
Именно в похвальных одах Ломоносова рождается поэтиче­
ская формула протяженности России, которая, проделав сложный
путь тематического развития, получит свое оптимальное художе­
ственное воплощение в стихотворении Пушкина «Клеветникам
России». Исследуя появление этой формулы в русской поэзии,
Л. В. Пумпянский в посмертно опубликованной работе о Ломо­
носове показал, что впервые она появляется у него в оде 1741 г.
(«Нагреты нежным воды югом...»), что не петербургская немец­
кая ода Г. Ф. В. Юнкера подсказала ему эту формулу, что соот­
ветствующий материал Ломоносов мог почерпнуть у Ф. Малерба
и И.-К. Готшеда: «...она (т. е. формула.— Е. Л.) была общеевро­
пейской; ходячим был и синтаксический ее механизм (de...a, von...
bis). Ода Юнкера могла здесь только утвердить Ломоносова в
понимании политико-литературной значительности этой империальной формулы. Дальнейшая ее история — у самого Ломоно­
сова, у его учеников, у Державина, у архаистов, у Вяземского
(хотя он в 1831 г., забыв свои же стихи, а заодно совершенно
не поняв Пушкина, либерально протестовал против «географиче­
ских фанфаронад»), до великолепно развернутого ее применения
у Пушкина («От финских хладных скал...»), до «Спора» Лермон­
това («От Урала до Дуная...»),—история эта очень сложна и в
целом представляет превращение комплиментарного общего места
в серьезный элемент русской политической поэзии. Замечательно,
что Сумароков и его школа, Карамзин и карамзинисты не при­
бегают к ней в тех вообще редких случаях, когда им приходи­
лось писать оды: очевидно, она неотделима от ломоносовского
стиля. Пушкин в 1831 г. обращается к ней именно как к жанрово-политическому ломоносовскому сигналу... Итак, для русской
поэзии формула „от — до" осталась сигнатурой национально-госу­
дарственной темы Ломоносова» 10.
Пумпянский верно представил перспективу освоения этой
310

формулы после Ломоносова (правда, непонятно, почему здесь не
назван Батюшков). Что же касается ретроспективы ее, то здесь
само собой напрашивается необходимое уточнение. Пумпянский,
говоря о возможных предшественниках Ломоносова, сосредоточи­
вается только на западноевропейской одической традиции
(Ф. Малерб, И.-К. Готшед). Между тем здесь настоятельно необ­
ходимо учесть и литературный опыт допетровской Руси и .
Уже беглый взгляд на соответствующие памятники древнерус­
ской литературы показывает, что первые случаи применения ука­
занной Пумпянским риторической формулы «от — до» встреча­
ются в недрах отечественной традиции задолго до Ломоносова.
Причем вряд ли случаен тот факт, что наши средневековые ав­
торы прибегают к ней именно в связи с темой «Россия и Запад»,
история которой также насчитывает несколько веков.
Вот наиболее ранний и наиболее известный пример ее при­
менения: «О свътло свътлая и украсно украшена земля Руськая!
и многыми красотами удивлена еси: озеры многыми удив­
лена еси, ръками и кладязьми мъсточестьными, горами
крутыми, холми высокыми, дубравоми чистыми, польми див­
ными, зверьми различными, птицами бещислеными, городы
великыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковьными, и князьми грозными, бояры честными, вельможами
многами. Всего еси испольнена земля Руская, а прававЪрьная
в'Ьра християньская!
Отселъ до угоръ и до ляховъ, до чаховъ, от чаховъ до ятвязи,
и отъ ятвязи до литвы, до нЪмець отъ нъемець до корЪлы, отъ
корЪлы до Устьюга, ГДЕ тамо бяху тоимици погании и за дышаючимъ моремъ, отъ моря до болгаръ отъ болгаръ до буртасъ, отъ
буртасъ до чермисъ, отъ чермисъ до моръдви,— то все покорено
было богомъ крестияньскому языку...» 12.
«Слово о погибели Русской земли» (XIII в.), откуда взят
этот отрывок, в списке XVI в. встречается не как самостоятель­
ное произведение, а как предваряющая часть «Жития Александ­
ра Невского», князя, который прославился в сражениях со шве­
дами и ливонскими немцами, т. е. жизнь которого представила
первый материал для воплощения темы «Россия и Запад». Ломо­
носов прекрасно знал «Житие Александра Невского», что видно
из его похвальных од, надписей, поэмы «Петр Великий», «Крат­
кого Российского летописца с родословием», «Идей для живо­
писных картин из Российской истории». В тексте самого жития
мы также сталкиваемся с применением названной формулы там,
где говорится о распространении славы Александра Невского:
«Его же имя слышано бысть во всех странах от моря Варяскаго
до моря Понтьскаго, до страны Тиверскыа, обону страну гор
Гаватьскых даждь и до Рима великого, распространи бо ся имя
его пред тмы тмами и пред тысяща тысящ» 13.
Из приведенных отрывков видно, что риторическая формула
протяженности Русской земли у древнерусских авторов вопло­
щает лишь непосредственно патриотический смысл (родина ве311

лика, прекрасна и изобильна; слава Александра разнеслась по
всему огромному пространству Руси и даже вышла за ее пре­
делы) и не несет никакой дополнительной нагрузки. Новаторство
Ломоносова в применении этой формулы заключалось в том, что
у него она стала не только обозначением пространственного ве­
личия России, но еще и предупредительным знаком ее непобеди­
мости, следовательно, тщеты всех попыток врагов России подчи­
нить ее себе.
Уже указанное Пумпянским первое употребление формулы
«от — до» сопровождается у Ломоносова введением мотива госу­
дарственной и военной мощи России. «Веселящаяся Россия» в
оде 1741 г. говорит, обращаясь к годовалому Иоанну Антоновичу:
Целую Ручки, что к державе
Природа мудра в свет дала,
Которы будут в громкой славе
Мечом страшить и гнать врага.
От теплых уж брегов Азийских
Вселенной часть до вод Балтийских
В объятьи Вашем вся лежит.
И еще один важный сопутствующий мотив звучит в этой оде
в связи с темой пространственного величия России — мотив
«покоя», т. е. мира; страна обращается к своим необъятным про­
сторам с пожеланием дать возможность грудному государю пра­
вить в мире:
Однако нет, мои пределы,
Смущать не смейте младой Слух.
Холмов верхи полночных белы,
Откуда веет хладный дух 14,
В любви со страхом тихо тайте,
Покой Моей Надежде дайте.
Здесь это именно мотив, не более (в отличие от «хотиыской»
оды, где последние четыре строфы целиком посвящены воспева­
нию мирной тишины). Но отныне всякий раз, когда в поэзии
Ломоносова будет возникать тема необъятности России, реали­
зуемая в риторической формуле «от —до», будут звучать два
мощных сопутствующих мотива: непобедимость России и призыв
к миру.
Однако в оде 1741 г., написанной от лица «веселящейся Рос­
сии», нет еще одного важного компонента, характеризующего
дальнейшее развитие темы «Россия и Запад»,—в ней нет диало­
га с «недоброхотами» России. Ломоносов не замедлит с его нача­
лом. Уже три недели спустя после опубликования только что
цитированной оды в «Примечаниях к Ведомостям» 11 сентября
1741 г. появится новая (первая подписанная Ломоносовым пол­
ным своим именем), где он уже напрямую обратится к врагам
России:
К пределам нашим что ж пришли?
Надежда кажет что впреди?
312

Надежда ныне вам не лжива!
К себе вас та земля влечет,
В которой мед с млеком течет?
Ну ж впредь; пройдите! Нет и дива!
Ведь вы почти уж так в Раю.
Коль близко наша к вам столица!
Но ближе тем парит Орлица,
Что правит Свой полет ко льву.
Не сам ли с вами есть Нимврод,
Собрался весь где ваш народ?
Что землю он прилежно роет?
Воздвигнуть хочет столп и град? 15
Рушить прямой натуры ряд?
Ужасну в свете вещь откроет!
Все ждут, чего не знают ждать.
Да что ж увидим мы за диво?
Колено хочет то кичливо
Другу Полтаву тут создать.
(«Первые

трофеи...»,

1741)

Нетрудно заметить, что здесь, по существу, присутствуют
(пускай еще в громоздкой форме) те характерные признаки диа­
лога с Западом, которые так великолепно заявят о себе в стихо­
творении «Клеветникам России» (здесь даже в намеке врагам на
«другу Полтаву» пушкинская тема «нечуждых им гробов» уга­
дана). Дело даже не в обилии риторических вопросов и воскли­
цаний. Дело в том, что уже в первом поэтическом диспуте Рос­
сии с Западом предпринята попытка развенчать оппонента, опи­
раясь на его внутреннюю логику в целях постижения изнутри
моральной неправды его политической позиции в данном случае
и шире — всей его морально-политической философии, которая,
как выясняется, зиждется на программной, воинствующей глухо­
те к России и обусловливает его противоестественную, самоубий­
ственную невосприимчивость к урокам, преподаваемым ею. Имен­
но так Россия впервые глазами Ломоносова взглянула на своих
врагов —
Врагов, что вечный мир попрали,
Врагов, что наш покой смущали,
Врагов, что нас пожрать хотят.
(«Первые

трофеи...»)

Таким образом, уже в самом начале своего творческого пути
Ломоносов обозначил идейно-стилевые признаки поэтического
воплощения темы «Россия и Запад»: 1) мысль о пространствен­
ном величии России (формула «от —до»), 2) мысль о военной
непобедимости России, вытекающая из предыдущей, 3) мысль о
мире (стремление к миру как сильнейший внутренний стимул
русского национального сознания, обусловливающий уже мораль­
ную непобедимость России), 4) диалогическая форма темы
313

(с учетом внутренней логики оппонента). В дальнейшем и у
Ломоносова, и у его последователей все свелось к художествен­
ному совершенствованию этих признаков: качественно новых не
появилось.
Уже следующее обращение к Западу в «Оде на прибытие...»
(1742) отличается благородным спокойствием интонации, дер­
жавной ясностью излагаемой морально-политической программы,
какою-то общей соразмерностью стиля:
Примеры храбрости Российской
Представь теперь в уме своем;
Воззри на Дон и край Понтийский,
Смиренный мстительным огнем.
Там степи, кровью напоенны,
Родили лавры нам зелены.
Багрова там земля тряслась,
И к небу с дымом пыль вилась;
Россиян твердо грудь стояла,
И слава их во мгле блистала.
Свою Полтавску вспомни рану,
Что, знать, еще в груди твоей,
И гордость, при Днепре попранну,
И многий плен твоих людей,
За Обские брега вселенный,
Хребтом Рифейским заключенный,
За коим сильна Росска власть
Велику держит встока часть...
География выполняет здесь откровенно педагогическую роль.
Напоминание об Азове и Полтаве, указание на просторы за Ура­
лом (через весьма актуальную деталь: пленные шведы в свое
время были отправлены Петром I на поселение в Сибирь), а так­
же идущее вслед за этим впечатляющее описание побед русских
над шведами в войне 1742 г.— все это призвано подготовить за­
падных оппонентов к восприятию очевидной истины:
Народы, ныне научитесь,
Смотря на страшну гордых казнь,
Союзы разрушать блюдитесь,
Храните искрению приязнь;
На множество не уповайте
И тем небес не раздражайте:
Мечи, щиты и крепость стен —
Пред Божьим гневом гниль и тлен:
Пред ним и горы исчезают,
Пред ним пучины иссыхают.
Новое художественно значительное воплощение темы «Россия
и Запад», с которым мы сталкиваемся в «Оде на день восшест­
вия...» (1748), интересно, во-первых, своей монологической фор­
мой (в отличие от предыдущих и последующих случаев) и, во314

вторых, выявлением в политической воле Запада (здесь это вновь
Швеция, Карл XII) непреодолимого стремления к некой цели,
путь к которой преграждает Русское государство. Поэтизация
пространственного величия России принимает здесь поистине мо­
нументальные формы:
Она, коснувшись облаков,
Конца не зрит своей державы,
Гремящей насыщенна славы,
Покоится среди лугов.
В полях, исполненных плодами,
Где Волга, Днепр, Нева и Дон,
Своими чистыми струями
Шумя, стадам наводят сон,
Сидит и ноги простирает
На степь, где Хину отделяет
Пространная стена от нас;
Веселый взор свой обращает
И вкруг довольства исчисляет,
Возлегши локтем на Кавказ.
Обратив «веселый взор свой» к своим западным пределам,
Россия вспоминает Карла XII, который, подчинив себе Польшу и
Саксонию, мечтал о победе не только над ней:
«...Здесь Днепр хранит мои границы,
Где Гот гордящийся упал
С торжественныя колесницы,
При коей в узах он держал
Сарматов и Саксонов пленных,
Вселеняу в мыслях вознесенных
Единой обращал рукой.
Но пал...»
Открытие этого глубоко запрятанного, мощнейшего побудите­
ля всех военно-политических действий противников в отношении
России, а именно стремления к мировому господству (ср.: «Вселенну в мыслях... Единой обращал рукой»), вселяет в Ломоносо­
ва дополнительную уверенность в высшей правоте собственно
русского взгляда на европейские дела. Уже здесь брезжит пуш­
кинская постановка вопроса об этической подоснове противостоя­
ния России и Запада:
Мы не признали наглой воли
Того, под кем дрожали вы.
В дальнейшем, вплоть до начала Семилетней войны, мысль о
пространственном величии России в поэзии Ломоносова никак
не соотносится с темой Запада. Что же касается риторической
формулы этого величия, то она обретает под его пером почти
пушкинскую завершенность и отточенность; например, в одной
315

из надписей 1751 г.:
От тихих веточных вод до берегов Балтийских,
От непроходных льдов до теплых стран Каспийских...

В оде 1754 г. встречаем вариант этой формулы, который спу­
стя восемьдесят лет частично отзовется в послании Н. М. Язы­
кова «Д. В. Давыдову» (1835).
Ломоносов
Воззри к нам с высоты святыя,
Воззри, коль широка Россия,
Которой дал Ты власть и цвет.
От всех полей и рек широких,
От всех морей и гор высоких
К Тебе взывали девять лет.

Языков
Созови из стран далеких
Ты своих богатырей,
Со степей, с равнин широких,
С рек великих, с гор высоких,
От осьми твоих морей!
С 1754 по 1757 г. Ломоносов не написал ни одной оды. На­
чавшаяся война с Пруссией побуждает его вновь выступить в
этом жанре. Тема взаимоотношений России и Запада становится
ведущей в политическом ключе оды 1757 г. Россия здесь высту­
пает носительницей и хранительницей идеи мира. Ломоносов
вкладывает в уста Елизаветы знаменательные слова:
Шестнадцать лет нося порфиру,
Европу Я склоняла к миру...
То, что в этой оде нет прямого диалога с Западом, пожалуй,
можно объяснить известным несовпадением точек зрения Ломо­
носова и двора на начавшуюся войну: правительство любой це­
ной желало достичь скорой победы над Фридрихом II и сообра­
жения военного престижа ставило во главу угла; поэт, видя, ка­
ким тяжким бременем для страны эта война стала уже через
полгода после начала, считал, что «вмешательство России в войну
может быть оправдано только как средство положить конец
войне» (VIII, 1085), т. е. положить конец насилиям, чинимым
Пруссией по отношению к оккупированной Саксонии. Ломоносова
смущала моральная неправота правительства. Необходимого со­
впадения взглядов поэта и государства не было. Не было на ту
пору единой морально-политической программы, которую он мог
бы представить За*паду в непосредственном диалоге. Вот почему
оптимальный вариант этой программы, опять-таки вложенный в
уста Елизаветы (попытка научить, «наставить» монархиню),
316

обращен... к небесам:
Присяжны преступив союзы,
Поправши нагло святость прав,
Царям навергнуть тщится узы
Желание других держав.
Творец, воззри в концы вселенны,
Воззри на земли утесненны,
На помощь страждущим восстань,
Позволь для общего покою
Под сильною Твоей рукою
Воздвигнуть против брани брань.

Здесь и урок императрице, и оценка Запада (не только Прус­
сии, но и Англии, которая после заключения союза с Россией
сепаратно сговорилась с Фридрихом). И вновь в позиции Запа­
да подчеркивается характерное для него стремление к завоева­
нию чужих владений («желание чужих держав»), в основе кото­
рого, как мы помним, лежит вообще стремление к овладению
миром («Вселенну... Единой обращать рукой»).
Новый диспут с Западом в «Оде... на торжественный празд­
ник тезоименитства...» (1759) затрагивает, в сущности, лишь
этот вопрос. Раньше Ломоносов спорил с тенью Карла XII, те­
перь — с живым носителем общей для Запада гегемонистской
тенденции Фридрихом II:
Парящей слыша шум Орлицы,
Где пышный дух твой, Фридерик?
Прогнанный за свои границы,
Еще ли мнишь, что ты велик?
Еще ль, смотря на рок Саксонов,
Всеобщим дателем законов
Слывешь в желании своем?
Лишенный собственныя власти,
Еще ль стремишься в буйной страсти
Вселенной наложить ярем?

Замечательно, что здесь (так же как в случае с Карлом XII)
Ломоносов не употребляет оценочных слов: моральная оценка
действий и устремлений Р?арла и Фридриха — в ломоносовской
интонации, в риторическом нагнетении вопросов, каждый из ко­
торых содержит информацию, почерпнутую как бы изнутри соз­
нания оппонента. Ломоносов перечисляет, а не неистовствует.
Он опознает морально-политическую философию Запада. При
опознании нельзя ничего добавлять от себя. Характеризуя Кар­
ла XII, он мог бы написать: «Вселенну в мыслях развращен­
ных //Единой обращал рукой». Но он не делает этого. Харак­
теризуя Фридриха II, он мог бы сказать: «Еще ль стремишься
в мерзкой страсти//Вселенной наложить ярем?» Но он опятьтаки не делает этого. Оценочные слова в непосредственном спо­
ре с Западом мы в изобилии встретим в стихах Державина, поэ317

та следующей эпохи, когда необходимое опознание нравственнополитической воли Запада в ее экстремальных проявлениях
будет завершено Ломоносовым. Сам же Ломоносов лишь соотно­
сит устремления Запада с их реальным завершением. О том,
насколько сильным был художественный и эмоциональный эф­
фект ломоносовского метода, свидетельствует, скажем, такая
строфа, где только перечисляются города, при которых русские
одержали впечатляющие победы над Фридрихом II в Семилетней
войне:
Посмотрим в Западны страны:
От стрел Российския Дианы
Из превеликой вышины
Стремглавно падают Титаны;
Ты, Мемель, Франкфурт и Кистрин,
Ты, Швейдниц, Кенигсберг, Берлин,
Ты, звук летающего строя,
Ты, Шпрея, хитрая река,—
Спросите своего Героя,
Что может Росская рука.
(«Ода... на пресветлый торжественный
праздник... восшествия...)}, 1761)

Необходимо отметить, что Ломоносов вполне отдавал себе от­
чет, скажем так, в двустороннем характере отношений России и
Запада. То, что и Запад приглядывается к России, для него
было очевидно. Но в этом «приглядывании» он не находил глав­
ного — стремления действительно постичь внутреннюю логику
русского образа понятий вообще и нравственно-политической
позиции России в частности. Вот почему Запад, показанный в
одах Ломоносова сам по себе, только лишь напряженно ожида­
ет от России чего-то неизвестного. Россия пугает его, ибо непонята им. Пафос отношений Запада к России (в том случае, когда
она не объект его завоеваний, а объект его размышлений) — это
пафос именно напряженного ожидания:
Европа, ныне восхищенна,
Внимая, смотрит на восток
И ожидает изумленна,
Какой определит ей рок...
(«Ода... Петру Феодоровичу...», 1762)

Итоговое воплощение темы «Россия и Запад» у Ломоносова
находим в следующей его оде 1762 г., посвященной восшествию
на престол Екатерины II 1 6 . Здесь сведены воеидно все идейностилевые признаки этой темы: и мысль о пространственном ве­
личии России, и мысль о ее непобедимости, и мысль о нравст­
венном величии ее, и страстный диалог с Западом. Особенностью
этого итогового разговора является то, что он обращен собствен­
но не за пределы России, а к иностранцам, находящимся на
русской службе, точнее, к тем из них, кто служит не на поль­
зу стране, их пригласившей, а во вред ей.
318

Внешним поводом к инвективам в адрес внутренних «недобро­
хотов» послужила ситуация, создавшаяся в России в результате
шестимесячного правления Петра III, поклонника Пруссии и
лично Фридриха II. Ломоносов, который приветствовал его вос­
шествие на престол большой одой, был болезненно разочарован
всеми его действиями, направленными против культурных завое­
ваний, сделанных в царствование Елизаветы, и, главное, был
глубоко оскорблен «голстинским» презрением его к России вооб­
ще. Вот почему в оде, посвященной Екатерине II, есть строфа,
обиняком обращенная и к Западу:
Слыхал ли кто из в свет рожденных,
Чтоб торжествующий народ
Предался в руки побежденных? —
О стыд, о странный оборот! —
Чтоб кровью купленны Трофеи
И победителей злодеи
Приобрели в напрасный дар
И данную залогом веру?
В тебе, Россия, нет примеру,
И ныне отвращен удар.

Вопрос, который далее задает Ломоносов противникам России
внутри России, выявляет общность их целей с намерениями внеш­
них врагов. Вопрос этот впечатляет не столько своею риториче­
ской силой (хотя и это необходимо иметь в виду: Ломоносов был
великим оратором), сколько беспощадной правдой предъявляемо­
го иска:
А вы, которым здесь Россия
Дает уже от древних лет
Довольство вольности златыя,
Какой в других державах нет,
Храня к своим соседам дружбу,
Позволила по вере службу
Беспреткиовенно приносить;
На то ль склонились к вам Монархи
И согласились Иерархи,
Чтоб древний наш закон вредить,
И вместо, чтоб вам быть меж нами
В пределах должности своей,
Считать нас вашими рабами
В противность истины вещей?

И после этого следует знаменитая строфа, в которой Ломо­
носов обращается сразу к внутренним и внешним врагам России,
в которой он подводит итог своим собственным поэтическим раз­
думьям на тему «Россия и Запад» и одновременно создает сти­
левую предпосылку уже для пушкинской трактовки этой темы:
319

Обширность наших стран измерьте,
Прочтите книги славных дел
И чувствам собственным поверьте:
Не вам подвергнуть наш предел.
Исчислите тьму сильных боев,
Исчислите у нас Героев
От земледельца до Царя,
В суде, в полках, в морях и в селах,
В своих и на чужих пределах
И у святого алтаря.

С новой силой поэтическое прение с Западом разгорается в
творчестве Державина. Выше уже говорилось о специфике соб­
ственно державинского подхода к теме. Если Ломоносов позицию
западных оппонентов пытался показывать как бы изнутри, то
державинский образ западного противника немыслим вне резкой
авторской оценки его, заявляемой с самого начала, заявляемой
мощно и азартно. Морально-политическая философия Запада,
по Державину, зиждется на отрицании каких бы то ни было мо­
ральных критериев вообще. Это беспринципность в выборе средств
для достижения цели, макиавеллизм в его худших проявлениях,
для России чуждый и дикий («Поди от нас, Махиавель!»). Это
коварство в его ужасающе многообразных обличьях:
Возьмем же истины зерцало,
Посмотрим в нем твоих путей;
Ехиднино раскроем жало,
Сокрытое в груди твоей;
Исследуем твои деяньи,
Все виды, козни и желаньи,
И обнажим тебя всего:
Уже я зрю хамелеона,
Для польз твоих, для ближних стона,
В изгибах сердца твоего.
(«На коварство французского
и в честь князя Пожарского»,

возмущения
1789, 1790)

Здесь налицо критика французской революции, как мы теперь
говорим, с охранительных позиций. Однако ж Державин-охрани­
тель видит свою задачу не в голословном отрицании «француз­
ского возмущения», а в разоблачении, «обнажении» его внутрен­
него волевого движителя — коварства. Этот не конкретно-истори­
ческий, а обобщенно-этический взгляд на событие позволяет
Державину далее вести весь разговор во всемирно-историческом
аспекте, соотнести, казалось бы, несобтносимые по времени име­
на, охарактеризовать политическую волю Запада как недобрую
волю и, в сущности, предугадать Наполеона как индивидуальное
ее проявление:
Расстриги, Кромвели, Надыры,
Вельможи злые и цари

320

Для хвал своих имеют лиры,
Для обожанья алтари;
Чрез происки твоих хвастливы
Велики, мудры, справедливы
Являются вселенной всей;
Но где им истина коснется,
Завеса лести раздерется,
Из бога вскроется злодей.

Это предчувствие «злодея», который необходимо должен явить­
ся как следствие «французского возмущения», побуждает Держа­
вина в оде «На взятие Измаила» (конец 1790 или начало 1791 г.),
посвященной победе А. В. Суворова над турками, обратиться к
западноевропейским «братьям во Христе» со страстным увещева­
нием, столь напоминающим ломоносовские строки (кстати, эпи­
граф здесь также взят Державиным из второй ломоносовской
оды 1762 г.):
О! вы, что в мыслях суетитесь
Столь славный россу путь претить,
Помочь врагу Христову тщитесь
И вере вашей изменить!
Чем столько поступать неправо,
Сперва исследуйте вы здраво
Свой путь, цель росса, суд небес;
Исследуйте и заключите:
Вы с кем и на кого хотите?
И что ваш року перевес?

Западной «суете» и «коварству» противостоят у Державина
герои, в которых соединились мужество и бескорыстие,—
Д. М. Пожарский и А. В. Суворов, наиболее ценимые им, и мно­
гие другие, столь щедро представляемые историей России в пан­
теон мировой славы. Вот почему, когда она вступила в борьбу
с наполеоновской Францией, уверенность Державина в мораль­
ном превосходстве России над противником (следовательно, и в
окончательной военной победе, какою бы трудной она ни оказа­
лась) была спокойной и неколебимой:
Бывало, ведь и в прешни годы
Взлетала саранча на Русь,
Многообразные уроды
Грозили ей налогом уз.
Был грех, от свар своих кряхтели,
Теряли янством и главы;
Но лишь на бога мы воззрели,
От сна вспрянули, будто львы.
Был врач чипчак — и где чипчаки?
Был недруг лях — и где те ляхи?
Был сей, был тот — их нет; а Русь?..
Всяк знай, мотай себе на ус...

321

Неужто Альпы в мире шашка?
Там молньи Павла видел галл;
На кляче белая рубашка (Суворов.— Е. Л.)
Не раз в усы его щелкал;
Или теперь у Александра
При войске нету молодца?
С крестом на адска Саламандра (Наполеон.— /?. Л.)
Ужель не сыщется бойца?..
(«Атаману и войску Донскому», 1807)

Как бы отвечая именно на эти державинские вопросы, Батюш­
ков в стихотворении «Переход через Рейн. 1814» (1816—1817)
напишет:
...И час судьбы настал! Мы здесь, сыны снегов,
Под знаменем Москвы с свободой и с громами!..
Стеклись с морей, покрытых льдами,
От струй полуденных, от Каспия валов,
От волн Улей и Байкала,
От Волги, Дона и Днепра,
От града нашего Петра,
С вершин Кавказа и Урала!..
Стеклись, нагрянули за честь своих граждан,
За честь твердынь, и сел, и нив опустошенных,
И берегов благословенных,
Где расцвело в тиши блаженство россиян,
Где ангел мирный, светозарный
Для стран полуночи рожден
И провиденьем обречен
Царю, отчизне благодарной.
3
Из всего сказанного и показанного видно, что пушкинская
трактовка темы «Россия и Запад», изложенная в стихах «Кле­
ветникам России» (1831), является итоговой по отношению к
почти столетнему ее развитию в XVIII — начале XIX в. Ломо­
носовское стремление постичь внутреннюю логику западного
противника и выразить ее в объективных терминах, державинское (неистовое и беспощадное) нравственное осуждение опознан­
ных Ломоносовым вселенских притязаний Запада — все это
самым непротиворечивым и органичным образом соединилось у
Пушкина в одном поэтическом высказывании. Здесь налицо и
основные признаки темы, которые мы встречаем еще у Ломоно­
сова: идея пространственного величия и военной непобедимости
России, а также идея этической правоты и нравственного вели­
чия ее, развертываемые в форме непосредственного и страстного
обращения к Западу. Кроме того, здесь Пушкин гениально про­
чувствовал, какие богатые возможности именно для ораторской
поэзии таит в себе разностопный ямб (ближайший его предшест­
венник в этом отношении Батюшков).
322

Вместе с тем Пушкин, не отменяя идейно-стилевых рамок
темы, внес одно принципиальное изменение во внутреннюю логи­
ку ее осмысления. Это было в полном смысле новое слово в
раскрытии темы. Если у Ломоносова и Державина идея нравст­
венного превосходства России над Западом так или иначе свя­
зана с мыслью об изначальной предрасположенности русского
человека к мирным трудам, тишине, к миру вообще (ср.: у Ло­
моносова: «возлюбленная тишина», «в труд избранный наш па­
род», «... повели войнам престать»), а также о полном отсутст­
вии стремления к захвату чужого («желания чужих держав»),
и только, то для Пушкина эти качества русского национального
характера служат лишь залогом истинного нравственного вели­
чия России. Оно, по мысли Пушкина, заключается не в том, что
Россия на протяжении веков во всеоружии моральных и мате­
риальных факторов отстаивает самое себя от внешних посяга­
тельств, а в том, что, отстаивая самое себя, Россия неизбежно
несет вовне, на Запад, не только политическое, но и духовное
освобождение от тех цепей, которыми он всякий раз оказывает­
ся окован по собственной воле. И всякий раз в таких случаях
(Карл XII, Фридрих II, Наполеон) Россию ожидает на Западе
глухое или явное, затаенное или воинствующее непонимание,
в конечном счете — ненависть. Запад на протяжении веков пу­
гает себя призраком: пришествием некоего чудовища с Востока,
которое поглотит его. Призрак этот — не что иное, как фантас­
тическое отражение его, Запада, ущербно-экспансионистских, ла­
тентных устремлений (политических и волевых). В действитель­
ности все оказывается наоборот: именно из недр самой западной
жизни появляется на свет чудовище, которое поглощает в себя
все государственные и национальные частности Европы (все
Франции, Италии, Германии, Австрии). Однако на его пути к
мировому господству неизменно стоит Россия, которая не дает
себя победить. Когда же она, добивая чудовище, гонит его вспять
и освобождает некогда поглощенные чудовищем политические ор­
ганизмы, то силы, заинтересованные в достижении мирового гос­
подства, немедленно начинают использовать сам факт пребыва­
ния русского войска в Европе для разжигания страха: вот оно
и сбылось! пришло с Востока чудовище-то! Со временем страх
обращается в ненависть, и таким образом готовится новая безум­
ная, самоубийственная экспансия на нашу страну. Нежелание и
неспособность понять Россию коренным образом связано с неже­
ланием и неспособностью Запада противостоять своим собствен­
ным экспансионистским устремлениям:
Бессмысленно прельщает вас
Борьбы отчаянной отвага —
И ненавидите вы нас...
За что ж? ответствуйте: за то ли,
Что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли

323

Того, под кем дрожали вы?
За то ль, что в бездну повалили
Мы тяготеющий над царствами кумир
И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир?..
Однако ж несвободный в своих представлениях о России За­
пад подобные вопросы может воспринять лишь как очередное
проявление «азиатского» (либо «византийского») «коварства рус­
ских». Вот почему дальнейший разговор с западными оппонента­
ми Пушкин ведет на языке, доступном именно несвободным лю­
дям. И вот почему только в конце он прибегает к риторической
формуле пространственного величия России и заодно ее военной
непобедимости (у Ломоносова «география» все-таки преобладала):
Так высылайте ж к нам, витии,
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России
Среди нечуждых им гробов.
В стихотворении «Клеветникам России» Пушкин не только
подвел итоги предшествующему освоению темы «Россия и За­
пад», но и придал высший смысл творческим усилиям своих сов­
ременников в этом направлении. Одни из них в раздумьях над
1812 годом, не привнося ничего качественно нового в ее фило­
софскую трактовку, отталкивались от поэтических достижений
Ломоносова и Державина, поверяли эти достижения законами
«гармонической точности», как бы очищая и лаконизируя их,—
например. Языков в упомянутом выше послании «Д. В. Давы­
дову».
Другие с опорой на новый материал развивали то, что в
поэзии XVIII в. существовало только как намек. Так, Ломоно­
сов лишь однажды в связи с темой «Россия и Запад» предло­
жил тем, к кому он обращался, поразмыслить над следующим
глубинным качеством русской народности:
Российский род, коль ты ужасен
В полях против своих врагов,
Толь дом твой в недрах безопасен:
Ты вне гроза, ты внутрь покров.
(«Ода... Екатерине Алексеевне...», 1762)

Пушкин в своей поэзии, по существу, не сделал этого каче­
ства темой, подлежащей основательному творческому освоению;
пожалуй, лишь в X главе «Евгения Онегина» мы сталкиваемся
с попыткой оформить его именно как тему:
Гроза двенадцатого года
Настала. Кто гут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?
324

Из пушкинских современников Ф. Н. Глинка отличался осо­
бенной наклонностью к раздумьям над подобными вопросами.
Не похожий ни на кого 17 , он и в трактовке темы «Россия и
Запад» пошел своеобычным путем. Хотя у него мысль о прост­
ранственном величии России и присутствует, она выполняет
функцию лишь «предуготовляющей» ступени на пути к разгово­
ру с Западом о самом главном. А главное, с точки зрения
Ф. Н. Глинки,— это то, что Пушкин назвал «остервенением на­
рода» и о чем первым в русской поэзии сказал Ломоносов в упо­
мянутой оде 1762 г. Вот как об этом главном говорится в сти­
хотворении Ф. Н. Глинки «1812-й год» (1839):
Необозримое пространство
И тысячи пустынных верст
Смирили их порыв и чванство,
И показался божий перст.
О, как душа заговорила!
Народность наша поднялась:
И страшная России сила
Проснулась, взвихрилась, взвилась.
Не трогать было вам народа,
Чужеязычны наглецы!..
Можно сказать, что в этих стихах поэзия вплотную подошла
к порогу, за который ей пути заказаны, за которым предмет
(здесь: «остервенение народа») подлежит освоению уже средст­
вами прозы (что и будет сделано Л. Н. Толстым спустя трид­
цатилетие в «Войне и мире»). И все-таки, при всей художест­
венной оригинальности и силе своего подхода к теме «Россия и
Запад», в высшем нравственно-философском смысле Глинка
уступает Пушкину, у которого, напомним, Россия несет «воль­
ность, честь и мир» не только себе, как у Глинки («Кому не
дорога свобода?»), но и всей Европе.
Новый этап в поэтическом освоении темы «Россия и Запад»
связан с историческим событием, которое, подобно Отечествен­
ной войне 1812 года, имело не только собственно русский, но и
мощнейший общеевропейский резонанс (правда, не столь отрад­
ный для России),— с Крымской войной. Художественные завое­
вания предшествующего этапа (от Ломоносова до Пушкина) как
с точки зрения идейного содержания (мысль о духовном превос­
ходстве России и ее непобедимости), так и с точки зрения фор­
мального опыта (риторическая формула пространственного вели­
чия, изложение идей посредством прямого обращения к оппонен­
ту) оказываются действенными и в новой общественно-полити­
ческой и литературной ситуации. Правда, конкретное использова­
ние этих завоеваний было внутренне противоречивым. Поэтические
декларации, вдохновленные традицией, не всегда соответствовали
истинному положению дел.
Характерный пример в этом смысле представляет собою «Раз­
говор в Кремле» (1854) К. К. Павловой, который построен как
325

страстный диспут русского, француза и англичанина о нравст­
венно-политических ценностях. Индивидуализму западной циви­
лизации в стихотворении противопоставлено нравственное един­
ство, «соборное» начало русского жизненного уклада.
Мысль стихотворения Павловой такова: покуда «Европа це­
лая» приумножала общечеловеческое культурное богатство
(имеются в виду достижения Запада в науке, хозяйстве, поли­
тике, искусствах), Россия в трудной борьбе с внутренними неу­
рядицами и внешними врагами (ордынское иго, польское наше­
ствие 1612 г. и т. п.) сохраняла в себе идеал внесословного,
братского единства всех людей, давно утраченный Западной Ев­
ропой. А ведь с утратой этого идеала во многом обесценивают­
ся и культурные завоевания. Россия, сохранив его в своих
жизненных устоях, сообщила высокий духовный и этический
смысл всей европейской цивилизации. К тому же русские (до
поры неизвестные Западу), решая, казалось бы, только свои,
собственно русские, проблемы, защитили западную культуру от
варварского уничтожения ордынскими кочевниками (в общем-то,
это повторение соответствующих мыслей Пушкина). Вот почему,
когда при Петре I Россия заняла свое место в кругу просве­
щенных народов Европы, она не заимствовала, не перенимала
чужое (в чем упрекает русских англичанин), но брала у запад­
ных соседей, во-первых, то, что ей принадлежало по праву как
защитнице, и во-вторых, только то, что не противоречило идеалу
братского единения человечества. Единственное, чего Россия не
захотела принять от Запада (и от чего ему самому необходимо
избавиться, если он не хочет, чтобы все его культурные приоб­
ретения пошли прахом), это склонность западноевропейского со­
знания к индивидуализму, своекорыстию, обособленности.
Поэтом, который в середине XIX в. предпринял удивляющую
своим размахом попытку осмыслить военно-политическую злобо­
дневность отношений России и Запада во всей их мучительной
противоречивости, осмыслить с точки зрения их общих законо­
мерностей, уже запечатленных в русской поэзии со времен Ло­
моносова, стал Тютчев. Ему принадлежит исчерпывающее в ла­
конической беспощадности определение Крымской войны как
«войны кретинов с негодяями». Он в отличие от современных
ему поэтов воспринимал историю отношений России и Запада не
только как одну из важнейших проблем европейской истории, но
и в полном смысле слова как факт своей личной биографии:
«... больше себя обманывать нечего — Россия, по всей вероятнос­
ти, вступит в схватку с целой Европой. Каким образом это слу­
чилось? Каким образом империя, которая в течение 40 лет толь­
ко и делала, что отрекалась от собственных интересов и преда­
вала их ради пользы и охраны интересов чужих, вдруг оказывается
перед лицом огромнейшего заговора? И, однако ж, это было не­
избежным... И вызвано это столкновение не одним скаредным
эгоизмом Англии, не низкой гнусностью Франции, воплотившей­
ся в авантюристе (т. е. Наполеоне III.— Е. Л.), и даже не нем326

цами, а чем-то более общим и роковым. Это — вечный антаго­
низм между тем, что, за неимением других выражений, прихо­
дится называть: Запад и Восток» 18.
Это высказывание, характеризующее не только политический
аспект отношений России с западноевропейскими странами, но и
самого Тютчева (его страстную душу, подверженную смятению
до самых последних глубин, его великий ум, способный, говоря
словами Ломоносова, «охватывать совокупность всех вещей»,
и одновременно — его твердый монархизм, не мешающий ему,
однако, поставить вопросы, которые чреваты в принципе анти­
монархическими ответами), это высказывание относится к началу
Крымской войны. К тому времени история собственно поэтиче­
ских раздумий Тютчева на тему «Россия и Запад» уже насчи­
тывала четверть века.
Здесь мы не будем подробно разбирать его стихотворения
«Как дочь родную на закланье...» (1831), «К Ганке» (1841),
«Славянам» («Они кричат, они грозятся...», 1867), «Великий
день Кирилловой кончины...» (1869), «Гус на костре» (1870),
«Два единства» (1870) и некоторые другие по той причине, что,
несмотря на постоянное присутствие в них темы Запада, они
все-таки ставят внутренние проблемы славянства и предполага­
ют разрешить именно «спор славян между собою». Вообще вся
их проблематика и пафос уже были сформулированы в пушкин­
ском вопросе, замечательном по своей точности, глубине и внут­
ренней энергии:
Славянские ль ручьи сольются в русском море?
Оно ль иссякнет? вот вопрос.
Сосредоточим наше внимание на тех стихах Тютчева, в кото­
рых тема отношений России и Запада воплощается как великое
противостояние двух культур, двух жизненных философий, двух
концепций человека.
Первым подступом к теме следует назвать его перевод сти­
хотворения Гёте, открывающего «Западно-восточный диван» и со­
держащего столь созвучные Тютчеву мысли:
Запад, Норд и Юг в крушенье,
Троны, царства в разрушенье,—
На восток укройся дальный
Воздух пить патриархальный!..
(1830)

Как бы развивая этот мотив (конечно же не заимствованный
у Гёте, а найденный у него, подчеркнем, как созвучие своим соб­
ственным мыслям), мотив необходимости ухода на Восток за от­
ветами на те вопросы, которые волнуют Запад и которые он сам
по себе не в состоянии разрешить, Тютчев некоторое время спус :
тя пишет стихотворение «Я лютеран люблю богослуженье,..»
(1834), где уже прямо говорится, что главная, с точки зрения
поэта, духовная ценность покидает свое обиталище на Западе и
отправляется искать новое («Не на Восток ли?» — остроумно во-

прошал В. Я. Брюсов):
Не видите ль? Собравшися в дорогу,
В последний раз им вера предстоит:
Еще она не перешла порогу,
Но дом ее уж пуст и юл стоит,—
Еще она не перешла порогу,
Еще за ней не затворилась дверь...
Но час настал, пробил... Молитесь богу,
В последний раз вы молитесь теперь.
Нравственно-религиозный аспект темы стал для Тютчева
главенствующим. Именно в этом аспекте он решает вопрос о
Наполеоне, который для него (да и вообще для всех русских
поэтов) был наиболее мощным, характерным и впечатляющим
воплощением жизненной философии Запада как самой по себе,
так и в ее роковом, осязательно-материальном столкновении с
русской. В цикле «Наполеон» (1836—1850) Тютчев показывает
блестящий пример внутреннего постижения чуждой позиции (ко­
торое было завещано еще Ломоносовым):
Сын Революции, ты с матерью ужасной
Отважно в бой вступил — и изнемог в борьбе...
Не одолел ее твой гений самовластный!..
Бой невозможный, труд напрасный!..
Ты всю ее носил в самом себе...
Наполеон — это апофеоз западного человека Это, так сказать,
поэзия индивидуализма в ее высшей точке:
Ширококрылых вдохновений
Орлиный, дерзостный полет,
И в самом буйстве дерзновений
Змииной мудрости расчет.
Вдобавок ко всему это еще и индивидуализм, не освященный
верой. Это не индивидуализм, скажем, Лютера, Савонаролы,
Микеланджело, Спинозы и других великих культурных деятелей,
пытавшихся отыскать истину (и через это самоутвердиться)
в религии, морали, искусстве, философии. Это смертельно ядови­
тая вследствие своей небывалой концентрации «вытяжка» из не­
когда живых, роскошных и благоуханных цветов западноевропей­
ской цивилизации, которые в течение столетий, на какой бы
почве они ни произрастали и как бы ни отличались по форме,
дружно источали в мировое духовное пространство порой чуть
слышный, порой умеренный, порою терпкий, но всегда дурманя­
щий аромат индивидуализма. Иными словами, вся культурная и
политическая история Западной Европы подготавливала появле­
ние Наполеона. И вот он явился. И явился не только как «ге­
ний самовластный», по еще и как гений безбожный, ибо, как
скажет Тютчев позднее, «неминуемо становишься безбожным, если
328

не признаешь существования живого непреложного закона, стоя­
щего выше нашего мнимого права, которое по большей части
есть не что иное, как скрытый произвол» (2, 184). Выявляя как
роковую черту своего героя его гениальный ум (т. е. организую­
щий принцип), подтачиваемый изнутри безбожием (т. е. отсут­
ствием всяких принципов), Тютчев не совершает натяжки (ср.
девиз Наполеона: «Тебе — небо, мне — земля») и в нравствен­
но-религиозных терминах показывает неизбежность его полного
крушения в столкновении с силой высшего порядка:
Но освящающая сила,
Непостижимая уму,
Души его не озарила
И не приблизилась к нему...
Он был земной, не божий пламень,
Он гордо.плыл — презритель воли,—
Но о подводный веры камень
В щепы разбился утлый челн.

Какое-то неодолимое стремление ведет его в Россию. Это не­
избежная тяга Запада к тому, чего ему всегда недоставало и чем
всегда, по мысли Тютчева, Россия обладала в преизбытке,—
к нравственно-религиозному единению, к всеобъемлющей вере.
Но у бездуховного существа (пусть даже и гениального, и все­
сторонне одаренного) такое стремление, такая тяга может носить
только разрушительный характер и может встретить в ответ
только разрушение — тем более беспощадное, что оно исходит от
совершенно чудовищной, с точки зрения Запада, материальной
силы, к тому же помноженной на монолитное духовное единство,
совершенно ему неведомое. Вот почему такое стремление на
Восток самоубийственно для Запада:
И ты стоял — перед тобой Россия!
И, вещий волхв в предчувствии борьбы,
Ты сам слова промолвил роковые:
«Да сбудутся ее судьбы!..»

Любопытно видеть, как из державинского «адска Саламандра»,
т. е. почти апокалиптического символа, Наполеон под пером Тют­
чева превращается сначала в гордого и сильного трагического
героя («Сын Революции, ты с матерью ужасной//Отважно в бой
вступил — и изнемог в борьбе..»), а потом — в смятенного, сла­
бого и несвободного человека, избранного свыше и не сумевше­
го постичь истинный смысл своего избранничества, не научивше­
гося ничему даже после жизни и смерти и потому обреченного
на темную тоску по собственным заблуждениям и вечный страх
перед малейшим проблеском истины, грозящей уничтожить, рас­
сеять эти заблуждения, без которых он — ничто:
Года прошли — и вот из ссылки тесной
На родину вернувшийся мертвец,
11 Заказ № 3222

329

На берегах реки, тебе любезной,
Тревожный дух, почил ты наконец...
Но чуток сон — и по ночам, тоскуя,
Порою встав, ты смотришь на Восток
И вдруг, смутясь, бежишь, как бы почуя
Передрассветный ветерок.

Стихотворение «Море и утес» (1848) трактует тему «Россия
и Запад» собственно в одном только аспекте, а именно: в аспек­
те отношений России к западноевропейским революциям. Здесь
Тютчев по-прежнему исходит из априорного тезиса о монолитном
внутреннем единстве России и ее неколебимости в виду внешне­
го буйства 19.
Крымская война внесла существенные коррективы во взгляды
Тютчева на проблему взаимоотношений России и Запада. При
этом если морально-политическая оценка Запада в общем не пре­
терпела изменений, то взгляд, направленный «во глубину Рос­
сии», стал объективнее и критичнее. И. С. Аксаков писал: «Он
понял, что черед в самой России не за исполинскими, мировы­
ми политическими задачами, а за делом, и за долгим делом соб­
ственного внутреннего устроения» 20.
Впрочем, эта метаморфоза нашла гораздо более впечатляющее
и сильное выражение в письмах Тютчева, нежели в его стихах:
«Подавление мысли было в течение многих лет руководящим
принципом правительства. Следствия подобной системы не могли
иметь предела или ограничения — ничто не было пощажено, все
подверглось этому давлению, всё и все отупели» (2, 167—168).
Подобными оценками переполнены все его письма периода
Крымской войны.
В стихах же Тютчев в основном занят исследованием тех
внутренних процессов жизни Запада, которые неумолимо свиде­
тельствуют о его начавшейся деградации в моральной и духов­
ной сфере. Тютчев уже склоняется к выводу о том, что Запад,
быть может, потерпит поражение и не в столкновении с Восто­
ком, а погибнет вследствие собственной саморазрушительной
активности. Так, например, в стихотворном отклике на одно из
посланий Пия IX содержатся строки, характеризующие не только
папство (его постепенное и необратимое моральное падение), но,
по сути дела, вообще ту сторону жизни и философии Запада, ко­
торая когда-то была символом величия его цивилизации (ср.
стихотворение «Колумб», 1844), потом грандиозно свирепым пла­
менем вспыхнула в Наполеоне и, наконец, стала его угаром и
проклятием,— его индивидуализм, по мысли Тютчева, необходимо
должен был обернуться цинизмом, т. е. моральной смертью:
Столетья шли, ему прощалось много,
Кривые толки, темные дела,
Но не простится правдой бога
Его последняя хула...

330

Не от меча погибнет он земного,
Мечом земным владевший столько лет,—
Его погубит роковое слово:
«Свобода совести есть бред!»
( «Encyclica»,

1864)

Полемика с Западом продолжается у Тютчева не только на
клерикальном уровне:
«Единство,— возвестил оракул наших дней,—
Быть может спаяно железом лишь и кровью»...
Но мы попробуем спаять его любовью,—
А там увидим, что прочней...
(«Два

единства»,

1870)

Тютчев здесь побивает Бисмарка отнюдь не государственны­
ми, не военно-политическими аргументами и даже не верой,
а именно любовью.
В условиях, когда начинает разрушаться один из главных, по
мысли Тютчева, устоев русской жизни, обращение привилегиро­
ванной части общества за спасением на Запад вызывает у него
презрение. Эти люди — «западный гарнизон» внутри России
(вспомним вторую ломоносовскую оду 1762 г.):
Напрасный труд — нет, их не вразумишь,—
Чем либеральней, тем они пошлее,
Цивилизация — для них фетиш,
Но недоступна им ее идея.
Как перед ней ни гнитесь, господа,
Вам не снискать признанья от Европы:
В ее глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы.
(«Напрасный

труд— нет, их не вразумишь...»,

1867)

Вот почему в поисках альтернативы давно уже идущему за­
падноевропейскому и начинающемуся русскому распаду Тютчев
напрямую обращается к мощнейшему проявлению нашего нацио­
нального духа — Ломоносову. Причем в данном случае имеется
в виду обращение именно к нравственным истокам всей деятель­
ности Ломоносова-просветителя, а не реставрация ломоносовских
приемов в своем творчестве. В лице Ломоносова Россия, по мыс­
ли Тютчева, уже нашла однажды единственно правильный, опти­
мальный путь отношения к западной культуре:
Он, умирая, сомневался,
Зловещей думою томим...
Но бог недаром в нем сказался —
Бог верен избранным своим.
Да, велико его значенье —
Он, верный Русскому уму,

331

11*

Завоевал нам Просвещенье,
Не нас поработил ему,—
Как тот борец ветхозаветный,
Который с силой неземной
Боролся до звезды рассветной
И устоял в борьбе ночной.
(«Он, умирая, сомневался...», 1865)

В основе этого стихотворения, написанного к столетнему юби­
лею памяти Ломоносова, лежит действительный факт его биогра­
фии: незадолго до смерти в разговоре с академиком Я. Штелином он высказал опасение, что все его начинания умрут вместе
с ним. Главную свою заслугу Ломоносов видел в отстаивании
самобытности культурного дела, которому он посвятил всю
жизнь. Обращаясь к современникам и потомкам, он писал: «Сами
свой разум употребляйте. Меня за Аристотеля, Картезия, Невтона не почитайте. Если же вы мне их имя дадите, то знайте, что
вы холопи, а моя слава падает и с вашею» (I, 362).
Возможно, Тютчев и не знал этих слов, но все его стихотво­
рение написано как бы с учетом их: величие жизненного и твор­
ческого подвига Ломоносова, по его мысли, заключается в том,
что он вобрал в себя наследие западноевропейского Просвеще­
ния, не утратив при этом своей индивидуальной и национальной
неповторимости 21 . Уподобление Ломоносова «борцу ветхозавет­
ному» придает этому его качеству всемирно-исторический мас­
штаб. Библейский патриарх Иаков однажды боролся с кем-то
могущественным «до появления зари» и не был сражен; только
на рассвете Иаков понял, что боролся с самим богом. Величест­
венный образ Ломоносова, созданный Тютчевым через это упо­
добление, уникален в смысле глубокого проникновения в самую
суть титанической деятельности Ломоносова-просветителя: по­
следний буквально «сотворил» мир новых культурных ценностей,
новых понятий, в кругу которых развивалось русское сознание
впоследствии, т. е. в соперничестве с высшей силой совершил
духовный подвиг.
Итак, на заре своей новой истории «Россия молодая» в ду­
ховном поединке с Западом выставила со своей стороны такого
могучего бойца, как Ломоносов. Потом был Пушкин 22. Однако ж
все это прошлое величие и прошлая слава. Тютчев напряженно
всматривается в современную действительность, ожидая столь
же грандиозных вспышек национального самосознания:
Молчит сомнительно Восток,
Повсюду чуткое молчанье...
Что это? Сон иль ожиданье,
И близок день или далек?
Он хочет быть свидетелем нового подъема, новой зари. Он то­
ропит время:
332

Смотрите: полоса видна,
И, словно скрытной страстью рдея,
Она все ярче, все живее —
Вся разгорается она —
Еще минута, и во всей
Неизмеримости эфирной
Раздастся благовест всемирный
Победных солнечных лучей...
(«Молчит сомнительно Восток...» )

Эти стихи, написанные в том же 1865 г., что и стихотворе­
ние памяти Ломоносова, запечатлели тревожную неопределенность
состояния русского сознания в настоящем и форсированную на­
дежду поэта на будущее («победное») его пробуждение. Интерес­
на очевидная перекличка, имеющаяся здесь, с одним стихотво­
рением Тютчева, написанным ранее почти на тридцать лет. Оно
(так же как «Молчит сомнительно Восток...», «Море и утес» и
некоторые другие его стихи) внешне представляет собою пейзаж­
ную зарисовку, но с несомненным политическим подтекстом:
Смотри, как Запад разгорелся
Вечерним заревом лучей,
Восток померкнувший оделся
Холодной, сизой чешуей!
В вражде ль они между собою?
Иль солнце не одно для них
И, неподвижною средою
Деля, не съединяет их?
(«Смотри, как Запад разгорелся...», 1838)

Если это так, если здесь действительно Запад и Восток ос­
мысляются не только географически, но и политически, то при­
веденное стихотворение является единственным у Тютчева при­
мером, скажем так, примирительного решения проблемы «Россия
и Запад» 23. Что же касается позднего Тютчева, то он, пожалуй,
был убежден, что примирение, между ними невозможно. Причем
не потому, что Россия как-то особенно агрессивна по отношению
к Западу, а потому, что «не поймет и не заметит гордый взор
иноплеменный» внутренней логики русской жизни и, если вос­
пользоваться словами Ф. Н. Глинки, новых «чужеязычных нагле­
цов» также будет обуревать желание вторгнуться в Россию, что­
бы подчинить ее и переустроить по своему образу и подобию...
Впрочем, стихотворения, подобные стихам «Эти бедные се­
ленья...» (1855), откуда взяты слова о «гордом взоре иноплемен­
ном», весьма редки под пером Тютчева: «Русской женщине»
(1850) да еще «Над этой темною толпой...» (1857) — пожалуй,
и все. Та сфера русской жизни, которая в них затронута, по
существу, была малодоступна Тютчеву-поэту. Это некрасовская
333

сфера русской поэзии:
В столицах шум, гремят витии,
Кипит словесная война,
А там, во глубине России,—
Там вековая тишина.
(1857)

Вот почему, может быть, самые популярные строки Тютчева
о России обращены с увещеванием не только к западноевропей­
ским или отечественным маловерам, но и к самому себе:
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.
(1866)

И вот почему, несмотря на то что стихи на тему «Россия и
Запад» Тютчев продолжал писать до конца своих дней (см.
сочиненное во время предсмертной болезни «Британский леопард
за что на нас сердит?..», где возродились в чистом виде оратор­
ские приемы одической поэзии Ломоносова), последним его зна­
чительным обращением к этой теме следует признать следующее
стихотворение, в котором явственно ощущается стремление раз­
будить «вековую тишину», понять (умом?), чего бы это ни стои­
ло, что она таит в себе,— и все это на виду у Запада, не на­
званного здесь, но незримо присутствующего:
Ты долго ль будешь за туманом
Скрываться, Русская звезда,
Или оптическим обманом
Ты обличишься навсегда?
Ужель навстречу жадным взорам,
К тебе стремящимся в ночи,
Пустым и ложным метеором
Твои рассыплются лучи?
Все гуще мрак, все пуще горе,
Все неминуемей беда —
Взгляни, чей флаг там гибнет в море,
Проснись — теперь иль никогда...
(1866)

Во всех привлеченных здесь к рассмотрению стихах Тютче­
ва обращает на себя внимание отсутствие в них поэтической
формулы пространственного величия • России, впервые употреб­
ленной Ломоносовым. Все же остальные идейно-стилевые при­
знаки воплощения темы «Россия и Запад», имеющиеся у Ломо­
носова, имеются и у Тютчева: и мысль о военной непобедимо­
сти, и мысль о нравственном превосходстве России, и страст­
ный диалог с Западом. Правда, в стихотворениях, написанных
334

после Крымской войны, и военный мотив отступает на второй
план. В тютчевском диалоге с Западом превалирует идея нрав­
ственного превосходства России.
С пробуждением «жизни исторической ... в массах населения»
(Тютчев) завершается классическая, почти двухвековая традиция
освоения темы «Россия и Запад». Завершается гениальным соз­
данием А. А. Блока «Скифы» (1918), где идейно-стилевые прие­
мы воплощения этой темы, открытые Ломоносовым, усовершенст­
вованные в дальнейшем Державиным, Батюшковым, Пушкиным,
Ф. Глинкой, Тютчевым, а в конце XIX в. преданные забвению,
вновь оживают и оказываются в высшей степени действенными,
несмотря на то что сама проблема отношений России и Запада
наполнилась качественно новым историческим смыслом.
«Скифы» — помимо того, что это произведение итоговое,—
еще и новаторское произведение.
Внешне философско-политическая программа, которую изла­
гает здесь А. Блок в диалоге с Западом, традиционна: это идеи
пространственного величия России, ее военной непобедимости и
нравственного превосходства. Все это было у Ломоносова, Держа­
вина, Пушкина, Тютчева, главных предшественников Блока.
Точно так же и мысль о «посреднической» миссии России между
Западом и Востоком (в широком смысле) не нова. За недостат­
ком места мы не могли выше подробно показать, что «восточ­
ная» аргументация в споре с Западом присутствует и у Ломоно­
сова (турецкая и китайская темы в похвальных одах, «ордын­
ская» тема в трагедии «Тамира и Селим»), и у Державина
(например, «педагогические» обращения к Западу на фоне по­
верженной Турции в оде «На взятие Измаила»), и у Пушкина
(«измаильский штык», «стены недвижного Китая» в «Клеветни­
кам России», в особенности же — мысли в исторических замет­
ках его о спасении европейской цивилизации от ордынцев «из­
дыхающей Россией»), и у Тютчева («Современное», 1869т
и некоторые другие стихотворения), и у К. Павловой («Разговор
в Кремле»). Блок лишь оформил эти «восточные» мотивы (на­
меки) как самостоятельный пункт в диалоге с Западом. Начиная
с Ломоносова все названные поэты так или иначе варьировали
мысль о том, что Запад не может либо не желает понимать Рос­
сию. Здесь, возможно, тютчевская формула природы («Приро­
да — Сфинкс, и тем она верней...» и т. д.) оказала на Блока
наибольшее воздействие: ведь, по сути дела, «Скифы» показыва­
ют Россию как Сфинкса без загадки, который именно этим (имен­
но отсутствием загадки) и губит Западную Европу. Однако ж,
говоря словами самого Блока, «все это было, было, было...».
Новаторство Блока, с точки зрения рассматриваемой темыу
заключается в том, что в его стихотворении диалог с Западом
ведет новая Россия. До Блока и огромные пространства России,
и ее военная мощь, и ее нравственное превосходство над Запа­
дом мыслились лишь в свете двух принципов: монархии и право­
славия,— и мыслились как нечто незыблемое, на что можно
335

было прочно опереться. У Блока монолит ожил. У Блока начи­
сто, даже в намеке отсутствуют монархические реминисценции.
Больше того, у него нет никакой традиционно-религиозной об­
разной основы в стихотворении — ни христианской вообще, ни
православной в частности, ни даже «языческой» («Эдип»,
«Сфинкс» — все это для Запада). Россия в «Скифах» — это не­
объятная, страшная по своим масштабам и мощи громада люб­
ви, пришедшая в движение, сбросившая с себя все внешнее и
еще не окультуренная, не нашедшая новых форм. Любовь — сущ­
ность, «которая и жжет и губит». Любовь — подлинник, с кото­
рого Блок делает перевод на язык, удобопонятный цивилизован­
ному Западу.
Уже в названии, уже в первой строфе стихотворения поэт с
вызовом принимает на себя и на массу, проснувшуюся к «жиз­
ни исторической», чужое наименование:
Да, Скифы — мы! Да, азиаты — мы,—
С раскосыми и жадными очами!
Поэт-варвар «подыгрывает» Западу и не выходит из роли
вплоть до самой последней строки. По окончании его страстного
и странного монолога выясняется, что варварская Россия сво­
боднее цивилизованного Запада, ибо в ней умещается вся его ци­
вилизация и еще остается «бездна пространства» для вещей, ему
непонятных.
Ломоносов, который первым из русских поэтов попытался по­
стичь Запад изнутри и говорить с ним на его языке, незримо
присутствует в «Скифах». В нем впервые проявилась (и так мощ­
но) способность любить то, о чем Блок упоминает в первую оче­
редь, говоря о необъятности русской любви:
Мы любим все — и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все — и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...
Кроме того, Ломоносов первым из русских поэтов воскликну л:
Российский род! коль ты ужасен
В нолях среди своих врагов...
Потом Пушкин скажет об «остервенении народа». Блок подыто­
жит:
Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!
Наконец, Ломоносов первым из русских поэтов, зная, «коль...
ужасен» «российский род» на поле брани (следовательно, непо­
бедим), бросил в мир страстный и благородный (от силы, а не
336

от слабости) призыв к миру. «Возлюбленная тишина» — один из
самых задушевных мотивов всей поэзии его.
Несытая алчба имения и власти,
К какой ты крайности род смертных привела?
Которой ты в сердцах не возбудила страсти?
И коего на нас не устремила зла?
С тобою возросли и зависть и коварство;
Твое исчадие — кровавая война!
Которое от ней не стонет государство?
Которая от ней не потряслась страна?
(«Тамира и Селим»» 1750)

Умолкни ныне, брань кровава...
(Ода, 1757)

Иль мало смертны мы родились
И должны удвоять свой тлен?
Еще ль мы мало утомились
Житейских тягостью бремен?
Воззри на плач осиротевших, А
Воззри на слезы престаревших,
Воззри на кровь рабов Твоих...
Низвергни брань с концов земных.
(Ода, 1759)

Великая промолви Мать
И повели войнам престать.
(«Разговор с Анакреонтом», 1761)

О смертные, на что вы смертию спешите?
Что прежде времени вы друг друга губите?
Или ко гробу нет кроме войны путей?..
Еще ли ты войной, еще ль не утомился
И сам против себя вовек вооружился?
(«Петр Великий», 1756—1761)

С этих призывов начиналась классическая русская поэзия.
Завершается она трагическим и одновременно просветляющим
перспективу возгласом:
В последний раз — опомнись старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз — на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!

Размышляя над поэзией Ломоносова, Радищев пришел к зна­
менательному заключению: «... когда народ направлен единожды
к усовершенствованию, он к славе идет не одною тропинкою, на
многими стезями вдруг» 24. Здесь были рассмотрены лишь неко­
торые из тех тропинок, по которым русская поэзия в лице Ло­
моносова устремилась к усовершенствованию. Пройти по «мно337

гим стезям», которые были уготованы Ломоносову и проложены
им,— задача, вне всякого сомнения, и важная и благодарная,
ибо даже частичное ее решение помогает получить более точное
понятие о «стихии, данной нам для сообщения наших мыслей».
Ломоносов был не из тех гениев, которые не ведают, что творят.
Он знал себе истинную цену: «Сколь трудно полагать основа­
ния! Ведь при этом мы должны как бы одним взглядом охваты­
вать совокупность всех вещей, чтобы нигде не встретилось проти­
вопоказаний.,. Я, однако, отваживаюсь на это...»
1
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1950. Т. 1. С. 379.
Далее ссылки на это изд. в тексте с указанием тома и страниц.
2
Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М., 1962. Т. 6. С. 11—12. Далее ссыл­
ки па это изд. в тексте с указанием тома (арабскими цифрами) и стра­
ниц.
3
Гоголь Н. В. Поли. собр. соч.: В 14 т. М., 1952. Т. 8. С. 370.
4
Добавим сюда и рассказ Нарсима о Куликовской битве в 5 д. траге­
дии 5«Тамира и Селим» (1750).
Пумпянский
Л. В. «Медный всадник» и поэтическая традиция
XVIII века // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1939.
Т. 4—5.
6
Интересно, что среди грамматических, лексикологических и фолькло­
ристических заметок Ломоносова (см.: VII, 818—819) сохранился набросок
строки, пожалуй, еще более напоминающей пушкинскую из «Пророка»:
«В водах игранье чуд морских».
Впрочем, этот стих так и остался в черновиках и был опубликован
впервые только в советское время. Тот факт, что Пушкин не знал его, лиш­
ний раз свидетельствует о незаурядном ломоносовском чувстве стиля («сло­
га... ровного, цветущего и живописного»).
7
Северная лира на 1827 год. М., 1984, с. 41 (Сер. «Лит. памятники»).
8
Плеханов Г. В. Сочинения. М.; Л., 1925. Т. 21. С, 87.
9
Благой Д. Д. История русской литературы XVIII века. М., 1951. С. 190.
10
Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума // Русская
литература XVIII — начала XIX века в общественно-культурном контексте:
XVIII век. Сб. 14. Л., 1983. С. 24—25.
11
Богатый материал (правда, безотносительно к конкретному предмету
нашего разговора) собран и описан в кн.: Моисеева Г. Н. «Ломоносов и древ­
нерусская литература. Л., 1971. С. 223—267. (Гл. 5: Художественное наследие
древней Руси в литературном творчестве Ломоносова).
12
Хрестоматия по древней русской литературе. 8-е изд./Сост. Н. К. Гуд­
зий. Науч. ред. проф. Н. И. Прокофьев. М., 1973. С. 156.
13
Мансикка В. Житие Александра Невского. СПб., 1913. Прил. С. И.
14
Здесь имеется в виду Финляндия, на территории которой шли в ту
пору военные действия между Россией и Швецией.
15
Подразумеваются военные постройки шведов в приграничной полосе.
16
Общий анализ этой оды см.: Чернов С. Н. М. В. «Ломоносов в одах
1762 г. // XVIII век. Сб. 1. М.; Л., 1935. С. 136—153; примеч. к этой оде (VIII,
1170—1175); Западов А. В. В глубине строки. М., 1972. С. 30—34; Вступ. ст.
и примеч.
в кн.: Ломоносов М. В. Стихотворения. М., 1984. С. 21. 297—298.
17
«Изо всех наших поэтов Ф. Н. Глинка, может быть, самый оригиналь­
ный», — писал о нем Пушкин (6, 53).
18
Тютчев Ф. И. Сочинения.: В 2 т. М., 1980. Т. 2. С. 147—148. Далее ссыл­
ка на это изд. в тексте с указанием тома и страниц.
19
В отечественном литературоведении это стихотворение определяется
как «непосредственно невеянное тогда же написанным стихотворением Жу­
ковского „Русскому великану"» (см.: Пигарев К. Жизнь и творчество Тютче­
ва. М., 1962. С. 122). Между тем английский исследователь Г. Гиффорд ука­
зал в свое время на явственную перекличку «Моря и утеса» с «Медным всад-

338

ником». Поскольку в нашей научной литературе мы не встретили упомина­
ния об этом, позволим себе привести бесспорные аргументы Г. Гиффорда:
Тютчев
Пушкин
...Под клокочущим котлом...
...Котлом клокоча и клубясь...
...Бьет в утес береговой...
...Береговой ее гранит...
...Дурью волн не обуян...
...Не одолев их буйной дури...
...И озлобленные боем,
...Осада! приступ! злые волны,
Как на приступ роковой
^
Как воры лезут...
Снова волны лезут с воем...
...Стой же ты, утес могучий!...
...Красуйся, град Петров, и стой
Неколебимо...
...Присмиреет вновь она...
...Да умирится же с тобой
И побежденная стихия...
(см.: Gifjord H. The evolution of Tyutchev'.s art // Slavonic and East European
review, 1959. June, N 89. P. 379—380; См., также его предисл. в кн.: Versions
from Fyodor Tyutchev. 1803—1873/By Charles Tomlinson. With an introduction
by Henry Gifford. Lnd., Oxford, 1960. P. 5.
20
Аксаков И. С. Биография Федора Ивановича Тютчева. М., 1886. С. 259.
21
Интересно, что первым обратил на это внимание А. Н. Радищев: «Если
бы силы мои достаточны были, представил бы я, как постепенно великий
муж водворял в понятие свое понятии чуждыя, кои, преобразовавшись з
душо его и разуме, в новом виде явилися в его творениях или родили сов­
сем другие, уму человеческому доселе недоведомые» (Радищев А. Н. Поли,
собр. соч.: В 3 т. М.; Л., 1938. Т. 1. С. 389).
22
Ср., между прочим, в одном из ранних (1836) писем Тютчева: «Мне
приятно воздать честь русскому уму, по самой сущности своей чуждающе­
муся риторики, которая составляет язву или скорее первородный грех фран­
цузского ума. Вот отчего Пушкин так высоко стоит над всеми современными
французскими поэтами...» (2, 10).
23
Интересно, что в отличие от политических стихов Тютчева в его на­
турфилософской и исповедальной лирике Запад (точнее, Юг того Запада,
с которым полемизировал политический мыслитель Тютчев) предстает не
чем-то чуждым, но именно желанным.
24
Радищев А. Н. Поли. собр. соч. В 3 т. М., Л., 1938. Т. 1. С. 385.

5. Ю. Троицкий
ОБРАЗ М. В. ЛОМОНОСОВА
В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 30-Х ГОДОВ XIX В.
(Кс. Полевой и его книга
«Михаил Васильевич Ломоносов»)
М о г у ч а я личность М. В. Ломоносова, его судьба п р и в л е к а ю т
в н и м а н и е р у с с к и х п и с а т е л е й у ж е в конце X V I I I в., п р е д с т а в л я я
б л а г о д а т н ы й м а т е р и а л д л я художественного творчества. Это был
не просто гений, д о к а з а в ш и й всему миру,
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля раждать,—
339

а человек плоть от плоти своего народа, вышедший из самых его
глубин, личность незаурядная, самобытная.
Одну из первых попыток создать образ Ломоносова, охватить
его как бы единым целостным взором, предпринимает М. Н. Му­
равьев в своем «Похвальном слове Михаиле Васильевичу Ломо­
носову» (1774). Ломоносов предстает здесь не только как дея­
тель, «удививший многочисленных сограждан» своих, стихо­
творец и «природы испытатель», но и как «честный человек, сын
отечества, ревнитель добрых дел, рачитель общественного блага,
Росс именем и делами» \
Затем А. Н. Радищев в «Слове о Ломоносове», завершавшем
его «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790), стремится
раскрыть внутренний мир великого соотечественника, показать
«зеркало души» человека, охваченного страстью «к познанию ве­
щей», сердце которого «ревет, клокочет, стонет и, махом преры­
вая узы, летит стремглав к предмету своему». Вместе с тем,
указывая на богатую внутреннюю жизнь своего героя, он пы­
тается подчеркнуть, «какое действие разум великого мужа имеет
над общим разумом», каково «действие великой души над ду­
шами современников или потомков» 2.
В начале XIX в. у русских писателей по отношению к Ло­
моносову преобладает чувство удивления. Они поражаются и
восхищаются этим, как бы мы сейчас сказали, феноменом русской
мысли и разума. «Видели мы в Ломоносове,— писал В. Севергин,— шествовавшего исполинскими шагами в усовершенство­
вании и обогащении слова Российского. Обратим мысленный
взор наш на прочие труды его, ибо дух деятельности сего
мужа не останавливался на одном витийстве и поэзии, но рас­
пространялся почти на всю обширность знания человеческого...
Мы должны паче удивляться, как единый человек возмог объять
столь многие и многоразличные познания» 3.
«Возвышение над толпой» незаурядного человека, тенденци­
озно преувеличенное в духе казенного патриотизма, было поло­
жено в основу широко представлявшейся пьесы А. А. Шаховско­
го «Ломоносов, или Рекрут-стихотворец» 4, где обыгрывался сю­
жет, связанный с известным эпизодом из жизни Ломоносова:
вербовки в прусские гусары и побег его из казармы, куда он
был доставлен обманным путем.
Новые художественные возможности в создании образа Ломо­
носова открывает очерк К. Н. Батюшкова «О характере Ломоно­
сова» (1815, опубл. 1816). Его внимание привлекают «некоторые
подробности частной жизни великого человека... его страсти, его
заботы, его печали, наслаждения, привычки, странности, слабо­
сти и самые пороки, неразлучные спутники человека». Ломоно­
сов открывается Батюшкову как человек, имеющий «возвышен­
ную душу, ясный и проницательный ум, характер необыкновенно
предприимчивый и сильный», он полон «наслаждений ж мучений,
неизвестных, неизъяснимых обыкновенным людям», ему прису­
ще «некоторое тайное беспокойство души», «желание чего-то но340

вого и лучшего», «постоянство в преодолении преград, постав­
ленных неприязненным роком, дерзость в предприятиях, увен­
чанная сияющим успехом» 5.
Ломоносов у Батюшкова предстает даже в несколько роман­
тическом ореоле как герой, вся жизнь которого непрерывное пре­
одоление препятствий, бедствий, борьба «со всеми нуждами и го­
рестями». Атмосфера романтичности, окружавшая личность Ло­
моносова, поддерживается и соответствующими поэтическими
средствами, что хорошо видно в описании сна — факта, действи­
тельно имевшего место и рассказанного самим Ломоносовым.
«Исполненному воспоминаний,— пишет Батюшков,— однажды во
сне ему привиделась страшная буря на волнах Ледовитого
моря, кораблекрушение и хладный труп отца его, выброшенный
на тот самый остров, куда Ломоносов в молодости своей при­
ставал с ним для свершения рыбной ловли. Он в ужасе проснул­
ся. Напрасно призывает на помощь он рассудок свой, напрасно
желает рассеять мрачные следы сновидения; мечта (т. е. уви­
денное внутренним взором.— В. Т.) остается в глубине сердца,
и ничто не в силах изгладить ее. Снова засыпает и снова видит
шумное море, необитаемый остров и бледный труп родителя. Так!
Мы нередко уверяемся опытом, что провидение влагает в нас
какр1е-то тайные мысли, какое-то неизъяснимое предчувствие
будущих злополучий, и событие часто подтверждает предсказа­
ние таинственного сна...» 6. Сон Ломоносова действительно ока­
зался пророческим... Ничто человеческое не было чуждо этому не­
обыкновенному человеку — такова одна из мыслей, составивших
основу очерка Батюшкова «О характере Ломоносова».
Образ Ломоносова волнует многих писателей того времени.
Обращается к нему в начале 30-х годов XIX в. и А. С. Пушкин
в своем «Путешествии из Москвы в Петербург». Именно здесь
впервые прозвучат слова о Ломоносове как «первом нашем уни­
верситете». Особо Пушкин подчеркнет нравственную силу и стой­
кость «великого человека». «Ломоносов, — скажет Пушкин,—
рожденный в низком сословии, не думал возвысить себя нагло­
стью и запанибратством с людьми высшего состояния (хотя,
впрочем, по чину он мог быть им и равный). Но зато умел он за
себя постоять и не дорожил ни покровительством своих мецена­
тов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или
о торжестве его любимых идей. Послушайте, как пишет он это­
му самому Шувалову, предстателю мус, высокому своему патрону,
который вздумал было над ним пошутить. „Я, ваше высокопревос­
ходительство, не только у вельмож, но ниже у господа моего бо­
га дураком быть не хочу4'» 7.
Гордая независимость — черта, какую Пушкин ценил в Ломо­
носове необычайно высоко. И это было стержневым в пушкин­
ском образе «великого помора».
На волне растущего интереса к Ломоносову в середине 30-х
годов XIX в. появляется и первое его художественное жизне­
описание — книга Кс. А. Полевого «Михаил Васильевич Ломо­
носов» (1836).
341

В послесловии Кс. Полевой так пояснил свой замысел:
«Желаю... чтобы мои страницы, от души писанные, несколько
ближе познакомили соотечественников с этим истинным русским
гением, бурным и неукротимым, как Север, но и смелым, бестре­
петным, как русская душа. Скажут, что я прибавил многое от
себя и наряду с истиною поместил вымыслы... Я писал не роман
и не историю, а рассказ о жизни Ломоносова... и нельзя иначе
описывать его жизни, описывая подробности, как могли быть они
в действительности» \
Кс. Полевой не просто стремился передать «истинный образ»
Ломоносова, но видел задачу нарисовать «величественную кар­
тину», чтобы запечатлеть в ней «могущественную волю, это сме­
лое исполнение ее, эту огромность подвигов, свершенных в крат­
кую жизнь человека», познакомить соотечественников не просто
с Ломоносовым — человеком и поэтом, но с «истинным русским
гением» (2, 341). Этому замыслу и был подчинен его роман-жиз­
неописание, содержащий последовательное изображение событий
жизни Ломоносова со времени побега отрока Михаилы из роди­
тельского дома до самой смерти великого ученого и поэта.
30-е годы XIX в.— время расцвета романтизма в русской
литературе. Его эстетике вольно или невольно следовало, отда­
вая исторически неизбежную дань, подавляющее большинство
отечественных писателей тех лет. Был среди них и Кс. Полевой,
который не только теоретически, в своих критических статьях,
но и художественно отстаивал принципы романтического твор­
чества. В соответствии с этими принципами и строит он свое по­
вествование о Ломоносове, где ключевым можно считать следую­
щее положение, высказанное Кс. Полевым: «Исполнители под­
вигов великих, они или верно провидят будущее, или, жертвы
своей уверенности, погибают на пути неоконченном, но не осла­
бевают в той нравственной силе, которая самой гибели их дает
знамение величия» (1, 29).
Уже с самых первых строк, где приводится описание суровой
русской зимы: «... волки безбоязненно приходили в деревни рас­
певать свои жалобы на погоду», «птицы на лету падали мерт­
вые», а «ласточки густыми клубками скрывались на самом дне
рек»,— читатель настраивается на необычное и в то же время
знакомое, близкое, родное: «Русский человек без зимы, точно как
итальянец без огненного лета»; «русские северяне особенно лю­
бовались белыми равнинами и проложили по ним свои любимые
зимние дороги» (1, 5—6 и др.). Характером россиян объясня­
ет автор и добросердечное отношение к Ломоносову-путнику, ког­
да тот, «вынув из кармана кусок самого не роскошного хлеба,
хотел им пообедать». «Добрая Русь не вытерпела этого,— замеча­
ет автор.— Один из мужиков, которого лицо уже горело, как на
огне, от множества проглоченных им щей, возвысил голос: ,,А что
ж ты, родимый, не поешь с нами? Садись-ко благословясь!" ...Дело
сладилось» (1, 15) и т. п.
Рассказывая об удивительной судьбе Ломоносова, Кс. Полевой
342

обращается к форме исповеди, дающей наибольший простор субъ­
ективному выражению чувств и мыслей героя. В исповеди, столь
свойственной романтическим произведениям, постоянно подчерки­
вается необычность, «странность» связанных с героем людей и
обстоятельств. «Тут-то,—вспоминает Ломоносов,—нагляделся я на
чудеса природы ... необозримое Северное море представляет уже
такое дивное зрелище, на которое нельзя нарадоваться... кипение
волн, свист ветра говорили, казалось мне, что-то странное, непо­
стижимое для ума, но понятное душе... когда постепенно стихало
море, мне думалось, что оно... шепчет что-то нам своим непонят­
ным языком (здесь и далее в цитатах курсив мой. — В. Т.)»
(1, 152).
С начала повествования настойчиво утверждается мысль о
величии Ломоносова, который хоть и не знал еще «различия
между обыкновенным, следовательно необходимым, или по край­
ней мере простительным, и необыкновенным, следовательно нару­
шающим правила, принятые всеми» (1, 69), но всею судьбою
своей был предназначен для необыкновенного. Словами героя так
передаются терзающие его желания: «...неугасимая страсть к уче­
нию жгла мою душу, тревожила меня днем и ночью, лишала
покоя...» (1, 158). «Пускаясь в далекий, безвестный путь, один,
пешком,—продолжает он свой рассказ о побеге в Москву для
учения,— я не воображал, что могу умереть с голоду или за­
мерзнуть на дороге. Я хотел бежать, только бежать к неясной,
единственной для меня цели» (1, 164). Именно проявление вы­
сокого, превосходного видит в этом поступке добрый товарищ и
соученик Ломоносова Дмитрий Виноградов. «Обыкновенный че­
ловек на твоем месте,— возражает он Ломоносову,— не решился
бы уйти в одном тулупе, без копейки денег; нет, он все собирал
бы средства, жаловался бы во всю свою жизнь на судьбу и ос­
тался бы грамотным мужиком, не более» (1, 163).
В самом же герое постоянно живет гордое стремление к пре­
восходству: «Век и наука не ждут нас и своим чередом идут
вперед. Мне хочется не только догнать, но и перегнать их. Ина­
че я не стал бы и учиться. Что же говоришь ты, будто нельзя
браться за все, то для нас, русских, это правило покуда еще не­
уместно... Не возражай, что я забавляюсь мечтой: когда прекра­
тится жизнь моя, тогда только буду я недоступен всему окружаю­
щему. А теперь, когда сердце бьется во мне с такою силой,
я хочу захватить себе целый мир...» И на усмешку своего слу­
шателя отвечает: «Вы, благородные люди, не сделаете ничего без
нас, полусумасшедших (читай: одержимых, необычайных.—
В. Т.). Наши же труды станете вы приводить в порядок» (1,
166). И автор, рассказывая о начале работы Ломоносова в ака­
демии, замечает: «...он хотел вдруг обнять все, а обыкновенная
леность ума человеческого не любит этого, и она-то встречала с
убийственной холодностью пылкие его планы» (2, 58).
Уже на вершине славы своей так сетует он на невозможность
применить могучие силы своего ума: «Много, слишком много пре343

пятствий для всех моих начинаний. Мне хочется охватить мир,
а меня заставляют обнимать пылинку!» (2, 211).
Неординарность героя зачастую порождает непонимание его
окружающими, и, ощущая глубинную связь со своей любимой ро­
диной, он с горечью замечает, что почти везде для него «то же
сиротство, то же одиночество среди людей; холодность и невни­
мание одинаковы. „Да где же люди, с которыми была бы у меня
одна мысль, одно желание?... и » (1, 101). Особенно остро испыты­
вает Ломоносов это одиночество в высшем обществе Петербурга,
среди светских бездельников, которые «так гордо расхаживали,
так великолепно рассуждали о дневных новостях, так хвастливо
показывали свое невежество в разговорах о погоде!» (2, 125).
«...Он точно был чуждым посреди незнакомой ему толпы; он уви­
дел себя затерянным, исчезнувшим в приливах и отливах этих
людей, которые, по-видимому, все знали друг друга и, встречаясь,
начинали тотчас разговоры, вовсе непонятные для него... высо­
кая гордость заговорила в его душе, особенно когда он больше
прислушался к разговорам многих гостей и разглядел многие
лица» (2, 125). Так выступает в книге Кс. Полевого еще одна
черта, характерная для романтического героя.
Заметим, что величие и необыкновенность Ломоносова явля­
ются по преимуществу следствием его великой страсти, ибо «он
верил одному внутреннему чувству своему, но верил крепко и
был убежден, что он поступает так, как должно было ему посту­
пать» (1, 27). Ломоносов предстает перед читателем как человек
пылких, могучих страстей: «Что чувствовал Ломоносов при взгля­
де на тот город, куда так долго и так нетерпеливо летели его
мысли? Как билось его сердце, когда наконец он увидел ту же­
ланную цель, к которой бежал через снега в нагольном овчин­
ном тулупе, неся с собой вместо всех средств один богатый запас
терпения и волю сильной души? Можно объяснить чувства лю­
дей обыкновенных, когда они находятся в подобных положениях,
но не этого сына рыбака» (1, 19). Эти необыкновенные страсти
проявляются бурно и сильно, поглощая все его существо.
Воссоздавая образ великого человека, Кс. Полевой не обошел
и самой романтической из всех страстей: любви. Она столь же
сильно захлестывала Ломоносова, как и жажда знания. Из хао­
са различных чувств и мыслей о прекрасной Христине: любова­
ния, жалости, странного беспокойства и проч.— у него рождает­
ся необыкновенное по силе чувство: «Люблю и не могу жить без
нее, не могу быть чужим ей! Я умру от тоски, если такое состоя­
ние души продолжится» (1, 220). И чуть позже резко возражает
в споре своему другу. «Поди ты от меня со своею обдуманно­
стью,— вскричал Ломоносов.— Тут нечего думать, когда я не
могу выбирать: мне надобно или утопиться, или быть счастливым
с Христиной. Я не могу жить без нее» (1, 227). Это пылкое чув­
ство «нашло в Христине полную взаимность», доказав, что в
«простых существах иногда скрываются сильные чувствования,
344

пламенные страсти, которые пожаром вспыхивают от прикосно­
вения таких душ, какую встретила Христина» (1, 249).
Но из всех страстей, охвативших Ломоносова, стремление к
знанию и сокровенная любовь к Отечеству были самыми силь­
ными и постоянными. Эта любовь, пишет Кс. Полевой, заключа­
лась для Ломоносова не только в безотчетном влечении к род­
ным местам и святыням своего Отечества, но и в горячем убежде­
нии в высоких достоинствах своего народа и величии родного
языка.
Так, с благодарным благоговением вспоминает он всех сооте­
чественников, оказавших ему помощь на нелегком пути его.
С присущей ему пытливостью размышляет о замечательных свой­
ствах родного языка, «которым мы говорим, на котором думаем
и передаем все ощущения души» (1, 71). И в чужих краях по­
мыслы его обращены к России: «Прекрасна ты, Германия! пре­
красна своим народом, своим просвещением, своими памятника­
ми, искусствами, природою; но моя далекая Россия драгоценнее
моему сердцу! Я могу на время оставаться в стране чужой, мо­
гу любить ее, даже находить в ней счастие; но всегда готов я
лететь к тебе, мое отечество!.. Непостижимая сила родной земли!
Что же такое она? Что составляет эту силу, которая также веч­
но и верно влечет нас к себе, как полюс намагниченное желе­
зо?.. Все! Воздух, деревья, камни, развалины, звуки родной зем­
ли, лица, знакомые мне и в чужих людях, солнце, которое ина­
че сияет над моим небом, гробы отцов и драгоценный их
прах,— все это мое отечество, все привязывает меня к нему уза­
ми, неразрешимыми и непонятными для холодного ума... Таково
чувство мое к тебе, Россия! а чувства не умеют давать отчета»
(1, 280). Не случайно, стосковавшись по родине после тяжелых
испытаний в пути, бросает он в сердцах: «О, как я рад, что из­
бавился наконец от немецких ученых и вообще от немецкой жиз­
ни! Надоели мне эти тощие души! Русскому надобно совсем иное:
надобна иная душа, которая дает характер всем нашим поступ­
кам, всем действиям и даже уму» (1, 329).
И действительно, основателю русской науки, создателю новой
русской литературы нужно было быть именно таким, чтобы ут­
вердить «торжество русского ума» (2, 27) и возвысить достоин­
ство своего Отечества. Не случайно наиболее близкие ему люди
в этом отношении оказывались наиболее убежденными патриота­
ми России, остро ощущавшими ломоносовскую привязанность к
Родине. Даже ученый иностранец Селлий (о нем сказано, что он
русский душой), и немка Христина, ставшая женою Ломоносова,
и профессор Рихман «немец родом, но совершенно преданный
своему новому отечеству» (2, 91) оказываются безусловно «со­
звучными» ему в тяготении к России, в понимании того, что он
без России существовать не может. Это особенно чувствует лю­
бящая Христина, желающая учиться русскому языку и неодно­
кратно в Германии напоминавшая любимому о его родине.
345

Можно сказать, что патриотическая устремленность (так и
изображет дело Кс. Полевой) была одним из самых могучих сти­
мулов научной и поэтической деятельности Ломоносова. Основ­
ная его борьба — это борьба за русскую науку, за самобытность
родного языка и отечественной литературы. Достаточно здесь
упомянуть лишь одну сцену, в которой изображена беседа Ломо­
носова с коллегами-немцами о необходимости создавать научные
труды на русском языке. На высказывания о том, что русский
язык «неспособен к выражению мыслей человеческих», ученый
со страстью отвечает, что говорящие так не знают «предмета,
о котором идет речь».
Вся ученая деятельность героя с самого начала воспринима­
ется русской партией двора как свидетельство пробуждения на­
ционального сознания. Интересна в этом отношении сцена во
дворце после одобрения императрицей Анной Иоанповной патрио­
тической «Оды на взятие Хотина»:
«Даже Бирон, не любивший ничего русского, хвалил по-не­
мецки мужика, одаренного таким искусным умом. Русские пат­
риоты восхищались от чистого сердца, может быть, не столько
стихами, сколько победой русского ума над предубеждением, ко­
торое бывало готово иногда отнять у их соотечественников все
способности.
— Все прославляет царствование Ваше, Государыня!— сказал
Остерман.
— Русский ум воскресает!—примолвил Трубецкой» (2, 12).
Это воскресение русского ума и далее повсеместно подчерки­
вает Кс. Полевой в своей книге, опираясь на яркий пример Ло­
моносова, а также отмечая деятельность ряда других русских
ученых и профессоров — Феофана Прокоповича, адъюнкта, пре­
подавателя Академической гимназии Василия Евдокимовича
Ададурова, студента, а затем известного исследователя Камчат­
ки Степана Петровича Крашенинникова, ученика Ломоносова, из­
вестного переводчика, профессора Николая Никитича Поповско­
го и др. При этом о самом Ломоносове сказано: «Он любил не
только науки, но и людей, искренно, ревностно посвятивших себя
им» (2, 91).
Вполне понятно искреннее возмущение Ломоносова тем, что
в основу своей торжественной академической речи его коллега
Миллер положил нормандскую теорию происхождения россов.
И хотя согласный с Миллером Кс. Полевой объясняет выпад Ло­
моносова «слабостью», т. е. намерением лишить своего коллегу
«блистательного случая показать свое красноречие» (2, 154),
и даже пишет, что якобы Ломоносов «tie мог возражать Миллеру
ничем, кроме обидных слов», нам вполне понятны упреки, бро­
шенные Миллеру «в оскорблении народной славы России»:
«Откуда же, по мнению вашему, явились Руссы?
— Из Скандинавии.
— То есть из Швеции!
— Да, если угодно, так. Но тогда еще не было Швеции. Была
346

Скандинавия, обитаемая смелыми морскими разбойниками. Вот
вам основатели русского царства!
— Г. Миллер! Вы хотите смеяться над нами?
— Я не люблю смеяться в ученом разговоре. Впрочем, не
удивляюсь вашему неверию: это не ваш предмет.
— Почему же не мой предмет. Я знаю историю своего оте­
чества не меньше, чем вы.
— Любезный друг! Извините, если я отвечал серьезно. Но
вы заговорили о предмете, близком к моему сердцу...
— Если бы вы любили Россию, вы не стали бы производить
основателей ее от врагов наших, шведов!» (2, 155).
Ломоносов, замечает Кс. Полевой, давал волю своему патрио­
тическому чувству даже порою в ущерб научной деятельности:
«В одном из своих исследований он справедливо сказал, что для
ясного изложения теории физических и химических знаний не­
обходимо было бы ему написать полную систему; но этому ме­
шала любовь его к российскому слову, к прославлению
россий­
ских героев и к достоверному изысканию деяний нашего отече­
ства» (2, 269).
Вся история жизни Ломоносова представлена Кс. Полевым
как преодоление препятствий и испытаний судьбы. И сам герой
не раз обращается к ней: «За что же смеешься надо мной тыг
судьба?», «О судьба дорого продает нам каждое наслаждение!»
и т. д.
Постоянство борьбы (даже в «стихотворениях его видно чув­
ство борьбы с жизнью») — черта, отличающая весь путь Ломо­
носова. Это с особым тщанием прослеживает Кс. Полевой, то
ссылаясь на письмо Ломоносова, где отражается его «несказан­
ная бедность», то описывая бедствия во время пребывания
юноши за границей, где иногда приходилось ему «питаться мило­
стынею, подаянием». Однако особенно настойчиво подчеркивает
писатель перипетии ломоносовской деятельности по возвращении
в Россию. Ломоносову приходится вступать в столкновение с
теми, кто «были как-то спокойны на своих местах, и как будто
чужды России» (2, 48), с тою окружающей его леностью «ума
человеческого», которая «встречала с убийственной холодностью
пылкие его планы» (2, 58).
«Спокойствие!.. Но было ли оно участью души, ненасытимой
ощущениями новыми, сильными, огненными? Мог ли влачить
обыкновенную цепь жизни человек, находивший услаждение
только в бурной, кипучей деятельности? Ни оковы классицизма,
ни тяжелые испытания судьбы, ни счастие семейственное, ничто
не исправило его и еще меньше могло исправить что-нибудь в то
время, когда он был уже в полной силе мужественных лет...»
(2, 144).
В то же время соприкосновение с иными «собратьями по нау­
ке» нередко вызывает в нем глубокое раздражение: их пассив­
ность, отсутствие знания России (упомянем хотя бы встречу с
«ученым собратом», собиравшимся писать историю русской ли347

тературы и не имевшим никакого представления об этом предме­
те), желание их «как бы потихоньку прожить свой век» (2,
67) — все это представляется ему недостойным, недопустимым,
возмутительным.
В силу основной художественной задачи — создания образа
человека самобытного, необыкновенного — автор настойчиво про­
тивопоставляет Ломоносова большинству тех, кто встречается на
его жизненном пути. Вначале это противопоставление более все­
го связано с незаурядными способностями юноши Михаилы,
с тем, как семимильными шагами идет он по тернистым дорогам
науки, достигая вершины знаний и стремясь превзойти своих учи­
телей, обогнать свое время. Далее, однако, Кс. Полевой нередко
прибегает и к другому средству возвышения своего героя: он ри­
сует его соперников преимущественно иронически, замечает в их
характерах, поведении, в их речах черты ложного самомнения,
невежества, консерватизма, бестактности и проч. В таком духе
происходит противопоставление Ломоносова, например, В. К. Тредиаковскому и А. П. Сумарокову.
Вместе с тем Кс. Полевой пытается показать и противоборст­
во страстей в характере самого Ломоносова: «Ум освещал для
него печальную существенность, сердце было разочаровано, а он
еще видел себя далеким от цели, к которой стремился с юных
лет... И тоска невольно западала в его душу. Он начинал опять
прибегать иногда к пагубному средству: забыть свои душевные
тревоги. Но... только самые неприятные случаи заставляли его
топить в вине часы горя. Никто не видал его хмельным, но вни­
мательные враги замечали в нем иногда неестественное одушев­
ление» (2, 144, 145).
Однако и эта страсть, согласно романтической эстетике, ока­
зывается в конце концов столь же всепожирающей, как и все
остальные: «Что было причиной этого? Утомление жизни? Поте­
ря милых сердцу людей? Неудовлетворенная деятельность духа?»
(2, 317). Посещение императрицы в сопровождении Шувалова
вновь возвращает его на время к усердным трудам. Но он не
в состоянии уже противиться судьбе. Ему, как романтическому
герою, нужно все или ничего. «Для меня счастие — полнота жиз­
ни, удовлетворение всех требований, нравственных и веществен­
ных. А возможно ли это?..— говорит Ломоносов старому другу
Виноградову.— В самом себе, друг мой, надобно искать счастья.
Но я не нахожу его и в себе, потому что вижу слабость свою»
(2, 329). Но и эту свою слабость решает он преодолеть силою
воли и побеждает. Однако им овладевает «сильный недуг, неиз­
бежное следствие слишком быстрого перелома» (2, 333). Он уми­
рает. Самая смерть его представлена как нечто поражающее во­
ображение: «Смерть всякого человека представляет зрелище та­
инственное, часто величественное и грустное. Но смерть человека
гениального — зрелище высокое и превосходное, больше нежели
мистерия средних веков, больше нежели Шекспирова драма!.. Но
не все кончилось и в здешней жизни для человека, озаренного
348

справедливою славою» (2, 335, 339). Так утверждается в книге
последняя победа русского гения — победа над смертью.
Не только великие силы разума, воли и страстей отличают
характер Ломоносова в изображении Кс. Полевого. Он предстает
человеком незамутненной нравственности, высокой души и внут­
ренней цельности. Прежде всего Михайло — любящий сын, кото­
рого только всепоглощающая страсть к знаниям заставляет по­
кинуть отчий дом. В его сознании неизменно живет дума об от­
це, ему снятся вещие сны о нем. «Не раскаяние, а тоска, что
он бежал в юности от своего родителя и лишил его отрады и уте­
шения,— пишет Кс. Полевой,— никогда не оставляла Ломоносо­
ва» (2, 31). Вещий сон вносит в повествование вполне романти­
ческую настроенность и одновременно как бы придает герою
черты чудесного провидца.
Нравственный облик героя прорисовывается и в его поведе­
нии. Усердно занимается он в Заиконоспасской академии, а за­
тем — в Киевской. «Благонравный, чистый душою Ломоносов не
только не вмешивался в их (бурсаков.— В. Т.) шалости, но и
получил еще новое отвращение от беспутства, которое являлось
тут в самом некрасивом виде» (1, 106—107). По возвращении
в Москву его также ставят в пример «за поведение чистое, без­
упречное, смиренное и вместе благородное» (1, 122).
Душевные свойства Ломоносова особенно ярко проявились в
его вынужденной разлуке с женой. Возвратившись в Петербург,
он «почитал себя виновным против жены, и эта мысль наконец
сделала прискорбным воспоминание о ней... Но сердце его, столь
чистое, полное любви ко всему благородному и прекрасному,
страдало: образ жены и маленькой дочери беспрестанно был пе­
ред его глазами...» (2, 70). Получив письмо жены, он тотчас
высылает ей деньги на дорогу, и вот уже (внезапно, как многое
в повествовании Кс. Полевого) приезжает в Россию Христина с
их маленькой дочерью.
Внезапность происходящего, развитие событий по воле слу­
чая — один из распространенных приемов романтического повест­
вования. Этим приемом Кс. Полевой пользуется достаточно ши­
роко. Как бы вдруг находятся люди, содействующие юноше Ло­
моносову попасть в Заиконоспасскую академию; при посредстве
и поддержке Феофана Прокоповича «вдруг» попадает он в Пе­
тербург; внезапно получает за границей направление к Генкелю
(а с ним и некоторую сумму денег, частично спасающую его от
долгов); случайно, обманом, попадает под вербовку в прусские
солдаты, благодаря стечению обстоятельств удачно бежит из ка­
зармы и проч.
Немалое место занимают и эмоционально насыщенные пейза­
жи, передающие настроения и состояние души героя. Так, Ломо­
носов рисует пейзажи-стихию, олицетворяющие могучие и не­
ведомые силы природы. Прежде всего это море:
«...Прекрасна тихая гладь его, но я всего больше любил гля­
деть на него в бурю, когда волны перелетают через корабль и
349

кидают его по хребтам своим как щепку. Мне казалось тогда,
что в море есть страсти, что оно сердится, что оно хочет наказать
дерзость людей, которые осмелились ходить по светлому зеркалу
его. Кипение воли, свист ветра, всплески встречающихся валов
говорили, казалось мне, что-то странное, непостижимое для ума,
но понятное душе. Я прислушивался к этому говору и рад бы­
вал, когда постепенно стихало море: мне думалось, что оно ми­
рится с нами, что оно шепчет что-то нам своим непонятным язы­
ком...
...Иногда мы оставались в море до поздней осени и тогда-то
видели всю игру страстей его. Оно как будто гнало нас с лона
своего ужасными, свирепыми бурями и наконец высылало про­
тив непослушных громады льдов» (1, 151, 153). Далее следуют
величественные пейзажи северного сияния.
Динамичные пейзажи-настроения наиболее соответствовали и
характерным свойствам личности самого героя, способствуя бо­
лее рельефному воссозданию, являясь как бы ее «зеркалом стра­
стей».
Уже из краткого нашего изложения можно сделать вывод, что
книга Кс. Полевого «Михаил Васильевич Ломоносов» — замеча­
тельное историко-литературное явление. Она представляла совре­
менный взгляд на личность и значение великого русского учено­
го и поэта и синтезировала наиболее существенные черты роман­
тической поэтики.
Романтики сделали достоянием читателей представления о
существеннейших сторонах личности и социальной значимости
Ломоносова и первые оценили то, что тридцатилетие спустя ста­
ло общепринятым. Прежде всего в их художественном воспроиз­
ведении выдающиеся люди России все отчетливее выступали как
«духовные представители народа, выразители его мысли, его
судьбы, надежд и стремлений, выразители его воли», и тем са­
мым стал отчетливо осознаваться процесс, «называемый духов­
ной историей народа, по которому народ заслуживает название
исторического народа» 9.
Этому служило и художественное воспроизведение образа Ло­
моносова, его жизни, исполненной лишений, «тревожных стремле­
ний, цели которых Ломоносов сам не сознавал определенно. Эле­
менты этой жизни вполне народны, и собственно эта жизнь и
ее отношения делают Ломоносова народным типом» 10.
1
Похвальное слово Михаилу Васильевичу Ломоносову/Писал лейб-гвар­
дии Измайловского
полку каптенармус Михаил о Муравьев. СПб., 1774. С. 4—5.
2
«О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова и «Путеше­
ствие» А. Радищева. Лондон, 1858 (факсимильное изд.). М., 1984. С. 316, 328.
Отношение Радищева к Ломоносову подробно раскрыто в ст.: Кулакова Л. И,
А. Н. Радищев и М. В. Ломоносов // Литературное творчество М. В. Ломоно­
сова. М.; Л., 1962.
3
Севергин В. Слово похвальное Михаилу Васильевичу Ломоносову, чи­
танное в императорской Российской Академии в годовом торжественном ее
собрании 1805 года. СПб., 1805. С. 39, 45—46.

350

4
Шаховской А. А. Ломоносов, или Рекрут-стихотворец: Опера-водевиль
в 3-х д. СПб., 1816. См. об этом: И. И. Сергеева. Образ М. В. Ломоносова на
русской сцене // Вестн. Ленингр. ун-та. Сер. ист. яз. и лит. Л., 1962. Вып. 2.
С. 45-55.
5
Батюшков К. Н. Сочинения. М., 1955, с. 354.
6
Там же. С. 357.
7
Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 10 т. Л., 1978. Т. 7. С. 191, 198.
8
Полевой Кс. А. Михаил Васильевич Ломоносов: В 2 ч. М., 1836. Ч. 2.
С. 341—342. Далее ссылки на это изд. в тексте с указанием части и страниц.
9
Булич Н. К столетней памяти Ломоносова. Казань. 1865. С. 5.
10
Там же. С. 9.

Ю. В. Манн
М. В. ЛОМОНОСОВ
В ТВОРЧЕСКОМ СОЗНАНИИ Н. В. ГОГОЛЯ
Упоминание Гоголем литературных имен обычно тесно связа­
но с его собственной деятельностью. Не только в том смысле,
что их интерпретация несет на себе печать гоголевской творче­
ской индивидуальности (это общее явление почти для любого пи­
сателя), но еще и в том, что они служили опорой его сознания,
как художественного, так и теоретического. С помощью литера­
турных образцов Гоголь мыслил, уясняя свой путь в безбрежном
море эстетических возможностей. Литературные образцы вплета­
лись в ткань гоголевской концепции на правах ее важнейших
узловых элементов. Такова была и роль Ломоносова.
Собственно более или менее заметную роль в гоголевском
творческом сознании Ломоносов приобрел в 40-е годы, в пору
работы над вторым томом «Мертвых душ», «Выбранными места­
ми из переписки с друзьями» и «Учебной книгой словесности для
русского юношества». На этот период приходятся почти все из­
вестные упоминания Гоголем имени Ломоносова и его произве­
дений. В более ранние годы подобные упоминания буквально
единичны. Тем не менее именно это время — учение в Нежинской
гимназии, начало литературной деятельности, написание боль­
шинства произведений от «Вечеров на хуторе...» до первого тома
«Мертвых душ» — подготовило ту роль, которую стал играть Ло­
моносов для Гоголя позднее. А значит, подготовило и сложность
этой роли, ее многообразные, подчас взаимоисключающие друг
друга аспекты.
1
Нет сомнения, что полученное Гоголем высшее образование
(Нежинская гимназия высших наук, в которой он обучался в
1821—1828 гг., по уставу была высшим учебным заведением, за351

нимавшим среднюю ступень между гимназиями и университета­
ми) дало ему довольно обширные знания по русской литературе
XVIII в., и в частности творчеству Ломоносова.
Основным учебником служили «Основания российской сло­
весности» А. Никольского (4-е изд. СПб., 1822), упоминаемые
Гоголем в одном из писем 1825 г* *; в этой книге в части рито­
рики видное место занимали примеры из Ломоносова. Годом
раньше, в 1824 г., будучи учеником VI класса гимназии, Гоголь
просит родителей «достать „Собрание образцовых сочинений в
стихах и прозе", ибо мы теперь, проходя поэзию в части эстети­
ки, весьма нуждаемся в примерах...» (10, 48—49). В этой попу­
лярной антологии (ее полное название: «Собрание образцовых
русских сочинений и переводов в стихах и прозе». 2-е изд. СПб.,
1821—1824. Ч. I—XII) также весьма щедро был представлен
Ломоносов. Собственно, большинство ломоносовских произведе­
ний, рекомендованных впоследствии Гоголем в «Учебной книге
словесности...» в качестве лучших образцов, были знакомы ему
уже по этому изданию. Кроме того, Гоголь наверняка пользовал­
ся «Опытом краткой пиитики» И. Срезневского, предпосланным в
качестве предисловия к упомянутому изданию (в начале каждо­
го тома печаталась часть этого «Опыта», рассматривающая те
жанры, образцы которого помещались в данном томе). В пре­
дисловии же ко второму тому «Собрания...» содержалась не
только общая оценка поэтической деятельности Ломоносова, но
и характеристика оды в сравнении с другими жанрами.
Наконец, нужно упомянуть еще один важный источник ли­
тературного образования Гоголя — «Опыт о русском стихосло­
жении» А. Востокова. Эту книгу Гоголь брал с собой, уезжая
летом 1825 г. после окончания VI класса в родную Васильевку.
Из «Опыта» Востокова Гоголь, видимо, усвоил мысль, повторен­
ную им впоследствии в «Учебной книге...», о том, что «Ломоно­
сов ввел стоположение в русскую поэзию с тогдашних немецких
образцов» 2.
Характер преподавания литературы в гимназии благоприятст­
вовал довольно основательному знакомству Гоголя с творчеством
Ломоносова, как, впрочем, с литературой XVIII в. вообще. Рос­
сийскую словесность преподавал здесь профессор Парфеыий Ива­
нович Никольский, однофамилец автора упомянутого выше учеб­
ника. П. И. Никольский происходил из духовного звания, учился
в Московской Славяпо-греко-латинской академии, а затем в
Санкт-Петербургском педагогическом институте, который окон­
чил в 1807 г. Он не только был страстным приверженцем рус­
ского классицизма, но и сам писал в торжественном и дидакти­
ческом духе. Известно упоминание двух его вещей (сами произ­
ведения до нас не дошли): поэмы «Ум и рок» 3 и оды в честь
«ожидаемого шествия его императорского величества через г. Не­
жин» (несостоявшегося) 4. Эта ода, кстати, была прочитана про­
фессором Никольским сверх программы на публичных испыта­
ниях в 1828 г., т. е. в год окончания гимназии Гоголем.
352

Таковы в главных чертах условия, которые способствовали
знакомству и усвоению молодым Гоголем ломоносовского насле­
дия. Тем не менее из всего этого не следует делать односторон­
них выводов. Г. А. Колосова, автор единственной и весьма по­
лезной работы на интересующую нас тему, определенно пишет о
приверженности и любви Гоголя-гимназиста к русскому класси­
цизму и о том, что «созреванию и укреплению этой любви спо­
собствовало общение Гоголя со страстным любителем старины
П. И. Никольским» 5. Заключение верное, но неполное. Совер­
шенно не учтены другие факторы, влиявшие на литературные
вкусы учеников; не принято во внимание положение П. И. Ни­
кольского в гимназии и характер его репутации.
Об этой репутации дают представление воспоминания препо­
давателя латинского языка в гимназии И. Г. Кулжинского:
«Профессором русской словесности был у нас один почтенный
старик, который некогда был учен, но за хлопотами жизни от­
стал от современного состояния литературы, остановился на Хе­
раскове и Державине, Карамзину только из милости давал место
в истории русской литературы — да и то уже после издания им
первых томов „Истории российского государства", а на Пушкина,
Козлова, Дельвига и вообще на „всю эту молодежь" смотрел с ви­
дом негодования и сожаления... Вот у какого профессора словес­
ности учились Гоголь и Гребенка» 6.
А вот Никольский, увиденный глазами гимназиста, будущего
писателя Н. В. Кукольника, который шел одним классом моло­
же Гоголя: «Личность Парфения Ивановича чрезвычайно инте­
ресна. Несмотря на то, что в литературе и философии он был
решительный старовер, нам собственно оказал он много пользы
своею доступностию, добросердечием, наконец самою оппозицией
современным эстетическим направлениям. Он спорил с нами что
называется до слез; заставлял нас насильно восхищаться Ломоно­
совым, Херасковым, даже Сумароковым; проповедовал ex cathed­
ra важность и значение эпопеи древних форм, а байроновские
поэмы тех времен называл нелепыми побасенками» 7.
Кукольник совпадает с Кулжинским в оценке литературных
взглядов профессора литературы — архаичности, приверженности
к русскому классицизму, вражды к новым художественным тече­
ниям, особенно романтизму. Но не совпадает в характеристике
взаимоотношений, установившихся между гимназистами и их
наставником. Кукольник рисует эти взаимоотношения намного
сложнее, разнообразными красками. Если говорить о передовой
части гимназистов (к которой принадлежали и Кукольнник и
Гоголь), чутко улавливающей новейшие эстетические веяния,
прежде всего романтические, то ее отношение к Никольскому,
конечно, не имело ничего общего с безоговорочной приверженно­
стью и любовью. Это была оппозиция, нередко граничившая со
злой насмешкой и иронией (упомянутую выше поэму Никольско­
го «Ум и рок» гимназисты переименовали в «Ум за разум»).
Но оппозиция уважительная, отдающая должное последователь353

ности и прямоте убеждений противной стороны, в результате
чего уроки российской словесности вскоре вылились, как говорит
Кукольник, в нечто напоминающее «методу взаимного обучения»:
«Он знакомил нас с так называвшимися русскими классиками,
а мы на каждой лекции подкладывали ему для исправления
вместо своих стихи Пушкина, Козлова, Языкова и других. Он
марал их нещадно, причем мы не могли довольно надивиться
изворотливости его от природы острого ума» 8. И как вывод:
«Он положительно заставил нас изучить русскую литературу до
Пушкина и отрицательно втянул нас в изучение литературы но­
вейшей» 9.
Словом, между профессором и его учениками установился род
диалогических отношений, не сводивший на нет его влияния, но
заставлявший воспринимать последнее сквозь призму новейших
импульсов. Проводником последних являлись прогрессивно на­
строенные профессора гимназии — преподаватель французской
словесности Иван Яковлевич Ландражин, преподаватель немец­
кой словесности Ф. О. Зингер, а также особенно ценимый гим­
назистами, в том числе и Гоголем, профессор Н. Г. Белоусов 10.
Но в первую очередь такое влияние шло от самих «источников» —
произведений Пушкина, Жуковского, Козлова и др., новейших
альманахов и журналов. Известно признание, сделанное Гоголем
в 1835 г. С. П. Шевыреву, а в его лице как бы всей группе
бывших любомудров: «Я вас люблю почти десять лет, с того вре­
мени, когда вы стали издавать Московский вестник, который я
начал читать, будучи еще в школе, и ваши мысли подымали из
глубины души моей многое, которое еще доныне не совершенно
развернулось» (X, 354).
Преобладающую роль романтической призмы в эстетической
ориентации молодого Гоголя хорошо демонстрирует его «идиллия
в картинах» «Ганц Кюхельгартен», датированная автором предпо­
следним годом пребывания в гимназии (т. е. 1827) и, по-видимо­
му, действительно — полиостью или в основном — в это время
написанная. В качестве художественных авторитетов, интересую­
щих (или интересовавших в прошлом) протагониста произведе­
ния, фигурируют «Платон и Шиллер своенравный, Петрарка,
Тик, Аристофан да позабытый Винкельман» (1, 84); авторский
же эпилог добавляет к этому списку еще одно, главное имя —
«великого Гёте», за которым встает осиянный романтизмом
край, Германия, «страна высоких помышлений», «воздушных
призраков страна».
Ни одно русское имя в этой «немецкой» идиллии, естествен­
но, не названо, в том числе, конечно, и имя какого-либо предста­
вителя русского классицизма. Но без влияния последнего не обо­
шлось — правда, влияния, опосредованного новыми и новейшими
литературными факторами. «Классицизм, сентиментализм, ро­
мантизм умещались в творческом сознании Гоголя как парал­
лельные, хотя и неравноправные, стилистические формы» и .
В рамках нашей темы особенно интересна та часть «идил354

лии», которая носит название «думы» и предваряет возвращение
Ганца на родину:
Благословен тот дивный миг,
Когда в поре самопознанья,
В поре могучих сил своих
Тот, небом избранный постиг
Цель высшую существованья;
Когда не грёз пустая тень,
Когда не славы блеск мишурный
Его тревожат ночь и день,
Его влекут в мир шумный, бурный;
Но мысль и крепка и бодра
Его одна объемлет, мучит
Желаньем блага и добра
Его трудам великим учит
Для них он жизни не щадит
Вотще безумно чернь кричит:
Он тверд средь сих живых обломков.
И только слышит, как шумит
Благословение потомков.
(1, 95)

В «думе» наиболее сильно выражена высокая, риторическая
традиция XVIII — начала XIX в., восходящая в конечном счете
к Ломоносову. Понятий и словесных сочетаний, специфически
характерных именно для Ломоносова, мы здесь, правда, не встре­
тим — это более или менее уже устоявшаяся, отработанная, ли­
шенная шероховатостей, прошедшая через множество поэтиче­
ских индивидуальностей традиция гражданской поэзии. Гоголь,
по-видимому, перенимал ее и от Державина, и от Капниста, и от
Жуковского (ср. апелляция к «потомкам» в заключение «думы»
и в конце послания Жуковского «К кн. Вяземскому и В. Л. Пуш­
кину») и т. д., придавая ей, этой традиции, достаточно отчетли­
вый отпечаток лирической подлинности. «Дума» ^- одно из наи­
более совершенных и цельных мест в еще довольно-таки слабом
и непрофессиональном юношеском произведении.
В отношении к главному персонажу герой «думы» находится
в явно конфликтном или, по крайней мере, диалогическом соот­
ношении, ибо расплывчатому широкому элегизму Ганца здесь
противостоит «железная воля» и полная сосредоточенность на
«высшей цели». Это, если воспользоваться более поздним выра­
жением Гоголя, первая попытка «начертить образ какого-то креп­
кого мужа, закаленного в деле жизни». И окрашен этот образ в
недвусмысленно личные тона, овеян субъективной симпатией,
если не восхищением; подан с некоторым назидательным, педа­
гогическим нажимом, так что в отношении жанра к приведенно­
му фрагменту оказывается применимо и другое, более позднее
гоголевское определение — «лирическое воззвание». «Дума»
выступает как некий коррелят к мыслительному и эмоциональ355

ному содержанию основного текста; в ней осуществлен прорыв к
высшим ценностям бытия, что оказалось возможным сделать с
помощью гражданской традиции русской поэзии. И участие Ло­
моносова в этом процессе очевидно, хотя, повторяем, участие не
прямое, опосредованное.
2
Первая половина 30-х годов. Гоголь в Петербурге. К этому
времени — а именно к 1836 г.— относится первое известное упо­
минание Гоголем имени Ломоносова.
В опубликованной в пушкинском «Современнике» статье
«О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году» Го­
голь, укоряя современную журналистику в «литературном безве­
рии и литературном невежестве», пишет: «Никогда почти не сто­
ят на журнальных страницах имена Державина, Ломоносова,
Фонвизина, Богдановича, Батюшкова. Ничего о влиянии их, еще
остающемся, еще заметном» (8, 174). Отзыв Гоголя почтитель­
ный, но несколько сдержанный. Гоголь говорит об еще длящем­
ся, остающемся «влиянии», но не уточняет, какое это влияние —
полезное или нет; он вообще не дифференцирует влияния каж­
дого писателя, упоминая их всех в одном качестве — «уже
окончивших поприще» свое.
Слова Гоголя о Ломоносове — именно они интересуют нас в
первую очередь — определены контекстом литературных споров,
прежде всего позицией пушкинского журнала.
В статье «Путешествие из Москвы в Петербург», писавшей­
ся двумя годами раньше гоголевской работы, но опубликованной
позднее (в 1841 г.), Пушкин говорил о Ломоносове как великом
человеке, но в то же время определенно отрицательно оценивал
его воздействие на литературу: «Его влияние на словесность
было вредное и до сих пор в ней отзывается. Высокопарность,
изысканность, отвращение от простоты и точности, отсутствие
всякой народности и оригинальности — вот следы, оставленные
Ломоносовым» 12.
В позиции Пушкина — продолжение спора десятилетней дав­
ности, завязавшегося с критиками декабристской ориентации —
А. А. Бестужевым, но главным образом с В. К. Кюхельбекером.
В статье «О направлении нашей поэзии, особенно лирической,
в последнее десятилетие» («Мнемозина», 1824) Кюхельбекер
возводил к Ломоносову самое достойное направление русской
поэзии, то, в котором лирика оправдывает свое назначение, ибо
«лирическая поэзия вообще не иное что, как необыкновенное, то
есть сильное, свободное, вдохновенное^ изложение чувств самого
писателя» 13. Пушкин неоднократно полемизировал с этим мне­
нием — полнее всего в оставшемся неопубликованным «Возра­
жении на статьи Кюхельбекера в „Мнемозине"», но более бегло
и в печатных материалах — например, в заметке «О журнальной
критике» («Литературная газета», 1830, № 3). Полемика каса­
лась и иерархии жанров (в связи с тем местом, которое занимает
356

в ней ода), и принципиального направления литературы в целом,
К вопросу о жанровой иерархии мы еще вернемся; что же ка­
сается поддержанного Пушкиным направления литературы, то
оно излагается почти антитетично к концепции Кюхельбекера:
вместо возвышения «над событиями ежедневными» — «просто­
та», «точность» и т. д.
В то же время оценка Ломоносова (равно как и других ста­
рых писателей) подводила к проблеме широкой, объективной и
уравновешенной критики прошлого. Говоря о Ломоносове, Дер­
жавине или Фонвизине, Пушкин, правда, требовал «египетского
суда» и отвергал «высокопарные прозвища» и «безусловные по­
хвалы», но, разумеется, это был призыв не к литературному ау­
тодафе, а к научности и беспристрастию. Эту сторону проблемы
особенно выделил П. А. Вяземский. В рецензии на «Кавказского
пленника» Пушкина (1822) он писал: «Несмотря на то, что пора
торжественных од миновалась, польза, принесенная Ломоносо­
вым в одном стихотворном отношении, не утратила прав на ува­
жение и признательность» 14. Подобное же разделение предме­
тов — влияния писателя и его исторической роли — проводит Вя­
земский и в «Отрывке из письма к А. И. Г-ой» (т. е. к А. И. Готовцевой, 1830): Ломоносов и другие не могут сегодня служить
«примером для слога, правильности и красивости оборотов; по,
показывая русский язык в своих постепенных изменениях, они
обогатят ваши сведения в нем...» 15. Словом, в оценке Ломоносо­
ва замечаются две взаимосвязанные тенденции: за ограничение
его влияния на современную литературу и за признание его за­
слуг исторических.
Гоголевское суждение о Ломоносове полностью вшюывается
в позицию «Современника» и пушкинского круга, ибо оно за­
острено именно против литературного нигилизма, во имя исто­
ричности и объективности. «Никогда они,— продолжает Гоголь
разговор о писателях прошлого,— даже не брались в сравнение с
нынешней эпохой, так что наша эпоха кажется как будто обруб­
лена от своего корня, как будто у нас вовсе нет начала, как
будто история прошедшего для нас не существует» (8, 174).
Перед
лицом главного вопроса оставлен без ответа другой —
о конкретной роли Ломоносова в современной литературе. Сдер­
жанность Гоголя могла проистекать из нежелания противоречить
взглядам Пушкина, которые он, конечно, хорошо себе представ­
лял; но она могла подкрепляться и его собственными художни­
ческими устремлениями.
Ибо, конечно, то направление, которое приняло творчества
Гоголя этой поры, автора «Миргорода» и «Ревизора», уже при­
ступившего к написанию «Мертвых душ», решительно расходи­
лось с художническим обликом и репутацией Ломоносова, каки­
ми они представали в литературном сознании эпохи. Гоголевская
характеристика Пушкина, являющаяся в то же время почти яв­
ной автохарактеристикой, кажется чуть ли не специально на­
правленной против оценки Кюхельбекером ломоносовской линии,
357

иначе говоря, той поэзии, которую следует поддерживать сегод­
ня. У Кюхельбекера: «...она тем превосходнее, чем более возвы­
шается над событиями ежедневными, над низким языком черни,
не знающей вдохновения» 16. У Гоголя: «...чем предмет обыкновеннее, тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него не­
обыкновенное и чтобы это необыкновенное было между прочим
совершенная истина» (8, 54).
При всем том можно предположить (для более категоричных
утверждений отсутствует достаточный материал), что мнение Го­
голя относительно современного влияния Ломоносова не полно­
стью совпадает с пушкинским. Косвенно об этом свидетельству­
ет факт, упоминаемый П. В. Анненковым: Гоголь в петербург­
ский период «заставлял других читать и сам зачитывался»
Державиным, что говорит о сложности эстетического мироощу­
щения молодого писателя: с одной стороны, он «благоговел пе­
ред созданиями Пушкина за изящество, глубину и тонкость их
поэтического анализа», с другой — любил «полный звук, ослепи­
тельный поэтический образ, мощное громкое слово» 17. Державин
выступает здесь в качестве самого яркого представителя тради­
ции (Анненков упоминает еще Языкова, тоже весьма ценимого
Гоголем), которая в своих истоках так или иначе затрагивает
Ломоносова. В этом можно увидеть продолжение эстетического
развития раннего Гоголя, прихотливо совмещавшего с упомяну­
той традицией новейшие сентиментальные и романтические вея­
ния. Место последних теперь решительно заняла формирующаяся
реалистическая культура, в которой Гоголь играл роль передо­
вого застрельщика; однако в самой глубине его сознания остава­
лось место и для риторического «громкого слова», уходящего
корнями своими в художественный опыт русского классицизма и
гражданской поэзии. Более четкая картина совмещения одного
с другим определилась позднее — в 40-е годы.
К петербургскому периоду относится и характерный случай
цитирования Ломоносова в гоголевском художественном творче­
стве. В «Ревизоре» (д. IV, явл. XII) Хлестаков в ответ на прось­
бу Марьи Антоновны написать в альбом стихи — «какие-нибудь
эдакие — хорошие, новые» — говорит: «Да у меня много их
всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: „О, ты, что в горести на­
прасно на бога ропщешь, человек../ 4 » (4, 74). Это первые две
строки из «Оды, выбранной из Иова, глава 38, 39, 40 и 41».
Остановимся на этом случае, ибо он весьма выразителен для го­
голевской манеры использования литературных реминисценций.
Я имею в виду предельную колоритность и эффектность реминис­
ценции в сложении облика персонажа и общей картины собы­
тий.
Прежде всего литературный пример рассчитан на легкую,
мгновенную узнаваемость: «Ода, выбранная из Иова...» была
знакома каждому грамотному со школьной скамьи, входила чуть
ли не во все учебные курсы и хрестоматии (в том числе и те,
которыми пользовался Гоголь-гимназист: учебник А. Николь358

ского и «Собрание образцовых русских сочинений...»). В дис­
сертации о Ломоносове К. С. Аксаков обронил об этой оде за­
мечание: «... так нам знакомую, так опрофанированную частыми
повторениями и учебниками» 18. Неудивительно, что строки из
оды прежде всего пришли на память Хлестакову.
Комизм, однако, в том, что Хлестаков чувствует себя немнож­
ко как на экзамене, словно приведением стихотворения «на па­
мять» он должен доказать свои знания («Да к чему же говорить,
я и без того их знаю»). И, будучи поставлен в стесненное поло­
жение, Хлестаков называет не то, что нужно, а то, что легче
(«другие... теперь не могу припомнить»), так что образуется ко­
мическое несоответствие между просьбой и исполнением. Марья
Антоновна ведь желала услышать стихи «хорошие» (т. е. чувст­
вительные, отвечающие моменту) и «новые» 19, а процитирован­
ные Хлестаковым строки прозвучали глубокомысленно-филосо­
фически и уж, конечно, не ново. Напротив, они была стары как
мир.
Но своей случайностью, произвольностью, несоответственно­
стью моменту они прекрасно пришлись к общему стилю выска­
зываний Хлестакова, питаемому его «легкостью необыкновенной
в мыслях». «Ода, выбранная из Иова» продолжает колоритный
ряд предшествующих художественных примеров Хлестакова —
«Женитьбу Фигаро», «Роберта Дьявола», «Норму» барона Брамбеуса, «Фрегат ,,Надежду 4 '», «Московский телеграф», венчаемые
собственным «Юрием Милославским», добавляя к ним, к этим
примерам, новые штрихи какофонии и хаоса.
Но, как всегда у Гоголя, за одним слоем открывается другой,,
и ломоносовская реминисценция, кажущаяся, с одной стороны,
произвольной и случайной, с другой — обнаруживает соотнесен­
ность с судьбой персонажей, с глубинным течением комедии в
целом. Ветхозаветная история о превратностях человеческой
судьбы и могуществе высшей воли находит современное прелом­
ление в головокружительных подъемах и падениях (хотя подъ­
емах и мнимых) и в столь же неумолимом диктате той силы,
которую Гоголь называл «лживым, олицетворенным обманом».
3

В 40-е годы Ломоносов и его произведения заняли доволь­
но видное место в литературно-критических работах Гоголя —
в статье «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее
особенность» (вошла в «Выбранные места из переписки с друзья­
ми», 1847) и в незаконченной «Учебной книге словесности для
русского юношества» (датируется 1844 — началом 1845 г.).
Но есть еще один очень любопытный документ — составлен­
ная собственноручно Гоголем тетрадь «Сочинения Ломоносова и
Державина 2 0 », свидетельствующая о серьезности и глубине его
интереса к обоим поэтам.
Обратимся к части, посвященной Ломоносову. Она занимает
19 л. из 70 л. всей тетрадки. Мелким, убористым, но довольно
359

четким почерком Гоголь переписал, полностью или частично,
почти все важнейшие произведения поэта, снабдив их сквозной
римской нумерацией. Всего — двадцать два номера, причем под
номером XIII под общим названием «Отрывки» помещено соот­
ветственно девять фрагментов (они пронумерованы арабскими
цифрами). Текстам предшествует «Оглавление» (2 л.), куда
включены все стихи Ломоносова с соответствующей нумерацией
(перечня стихотворений Державина Гоголь не дал, оставив для
этой цели незаполненной половину страницы).
Поскольку почти все стихотворения Ломоносова, упомянутые
или процитированные в статье «В чем же наконец существо...»
и в «Учебной книге...», находятся в тетрадке, можно предполо­
жить, что Гоголь пользовался ею при написании упомянутых
произведений 21 . Однако едва ли этим исчерпывалось назначе­
ние тетрадки. Тщательность ее составления, потребовавшего, бес­
спорно, многих дней труда, говорит о том, что Гоголь предпола­
гал неоднократно обращаться к ней в своих заграничных переез­
дах и странствиях. В какой-то мере тетрадка по своей функции
была аналогична той «Книге всякой всячины, или подручной эн­
циклопедии», которую Гоголь составлял еще в гимназические
годы 22.
Но и такую роль тетрадки не следует понимать слишком ути­
литарно. Гоголю было свойственно переписывать понравившиеся
ему произведения не только ввиду предполагавшегося цитирова­
ния, но для более глубокого проникновения в их смысл. «Наши
собственные сокровища станут нам открываться больше и боль­
ше, по мере того, как мы станем внимательней вчитываться в
наших поэтов» (8, 405). Гоголь вчитывался и вживался в Ломо­
носова для того, чтобы открыть нечто существенно важное и не­
обходимое.
Исходный пункт гоголевской концепции Ломоносова — дело
Петра I, эпоха реформ, «крутой поворот» в российской истории.
«Крутой поворот был нужен русскому народу, и европейское
просвещение было огниво, которым следовало ударить по всей
начинающей дремать нашей массе... Огонь излетел вдруг из на­
рода. Огонь этот был восторг — восторг от пробуждения... Вос­
торг этот отразился на нашей поэзии, или лучше — он создал
^е». Так появился Ломоносов, этот «восторженный юноша, кото­
рого манит свет наук да поприще, ожидающее впереди» (8,
370-371).
В гоголевской трактовке «восторга» (как известно, централь­
ного нерва всей поэтики оды) объединились и художественные и
идеологические моменты. Л. Пумпянский писал в связи с одой
Ломоносова «на взятие Хотина» (1739): «Чтобы понять проис­
хождение гениального дела 1739 г., надо вообразить ту первую
минуту, когда восторг перед Западом вдруг (взрыв) перешел в
восторг перед собой, как западной страной» 23. В «восторге» идея
патриотизма открылась как идея просвещения, даже европеиза­
ции; национальная гордость, как говорит Гоголь, означала «вос360

хищение от света, внесенного в Россию, изумление от великого
поприща, ей предстоящего...» (8, 370).
Просвещение Гоголь не сводил к усвоению знаний и делу од­
ного ума. Это внесение «светоносного начала» в человеческое
мироощущение, опыт, душевный состав; внесение того начала,
которого не было в исконных источниках русской культуры —
в «песнях», в «пословицах» и в «слове церковных пастырей»,
поэтому разрыв с ними в Петровскую эпоху оказался неизбежен.
В этом смысле художественное направление Ломоносова приня­
ло, по Гоголю, односторонний характер, но такая односторонность
была необходимой. Ломоносов предопределил путь русской ли­
тературы на многие десятилетия. Отсюда ключевая роль этой
фигуры и, соответственно, повышенное внимание к ней Го­
голя.
Говоря о длительном воздействии Ломоносова, Гоголь подра­
зумевал вопрос об оде как определенном виде в жанровой ие­
рархии и вопрос о восторге как определенном душевном и интел­
лектуальном состоянии творца оды. В обоих вопросах Гоголь
невольно подключался к давней эстетической традиции и — что
самое интересное — вступал в диалог (осознанно или неосознан­
но) с Пушкиным.
Пушкин в связи с известной уже нам полемикой с Кюхель­
бекером писал: «Нет; решительно нет: восторг исключает спокой­
ствие, необходимое условие прекрасного. 'Восторг не предполагает
силы ума, располагающей части в их отношении к целому. Вос­
торг непродолжителен, непостоянен, следственно, не в силе про­
извести истинное великое совершенство... ода, не говоря уже об
элегии, стоит на низших ступенях поэм. Трагедия, комедия, са­
тира все более ее требуют творчества (fantaisie), воображения —
гениального знания природы» 24.
Гоголь же в «Учебной книге словесности...» с той же реши­
тельностью утверждал: «Ода есть высочайшее, величественней­
шее, полнейшее и стройнейшее из всех поэтических созданий»
(8,473).
Итак, в вопросе о месте оды гоголевское мнение прямо про­
тивоположно пушкинскому, да и, пожалуй, установившемуся
взгляду. В эстетических спорах вокруг статьи Кюхельбекера по­
зиции оды и «высокой лирической поэзии» 25 были существенно
подорваны. Гоголь же стремится к тому, чтобы вновь выдвинуть
оду в жанровой иерархии на главенствующее место.
Репутация же оды оказалась тесно переплетенной с поэтиче­
ской репутацией Ломоносова. Кюхельбекер последнюю возвы­
шал, Пушкин или Вяземский требовали для нее трезвой и бес­
компромиссной оценки; те же, кто, в свою очередь, пытались
отразить наступление на оду, брали под защиту и ее творца.
«Мы имеем трех великих лириков, Ломоносова, Петрова и Дер­
жавина; все они прославились именно одами, а не другим какимлибо родом лирической поэзии: следственно потому-то мы и име­
ем лириков, что имеем превосходные оды» 26. Гоголь не говорит..
1.2 Заказ ЛЧй 3222

361

что «великие лирики» только те, кто писал оды, но и для него
ода — жанр, превосходящий все другие.
Что же касается второго вопроса — о роли восторга, то поло­
жение здесь несколько сложнее: на первый взгляд, гоголевское
мнение прямо противоположно пушкинскому, а на деле между
ними есть точки соприкосновения. Пушкин оспаривал благо­
творную роль восторга, Гоголь на ней настаивал, но при этом он
давал несколько иное, более широкое, толкование упомянутой
категории.
Говоря конкретнее, Гоголь различал восторг как непродолжи­
тельное, импульсивное чувство («минутное восторжение») и как
длительное состояние, необходимое именно для оды. «Ода требу­
ет высокого торжественного спокойствия, а не порыва. Она не
летит вверх... но как бы пребывает вся на равной высоте, паря,
а не улетая. И потому всегда в равносильных и равномерных
строфах и при свободе своей сохраняет в себе строгий порядок»
(8, 473). Восторг как длительное состояние переходит в «торже­
ственное спокойствие» и включает в себя моменты размышления,
художественного расчета — то, что Пушкин сопрягал не с вос­
торгом, а с вдохновением («Критик,—говорил он, имея в виду
Кюхельбекера,—смешивает вдохновение с восторгом»).
Далее мы замечаем и другое интересное явление: Гоголь рас­
ширял понятие оды и по составу, по примерам. Наряду с произ­
ведениями Ломоносова или Державина, традиционно обозначае­
мыми как оды, Гоголь включал сюда произведения, которые ни
самими авторами, ни их читателями к этому жанру не относи­
лись: пушкинские «Пророк», «Клеветникам России», «Наполе­
он» и «Гнедичу» (ошибочно воспринятому Гоголем как обраще­
ние к Николаю I), «К ненашим» Языкова (у Гоголя: «К не­
русским»), «Пророк» Лермонтова, «России» Хомякова и т. д.
У Гоголя неточности в названиях — независимо от того,' чем
они вызваны: ошибкою памяти или неосведомленностью (как в
случае с пушкинским посланием «Гнедичу»),—весьма показа­
тельны для интерпретации произведений и, следовательно, для
их жанровой классификации. Лермонтовскую «Думу» Гоголь
именует: «К XIX веку», подчеркивая тем самым то обстоятельст­
во, что в ней содержится размышление, рефлексия о целой эпо­
хе, о неких существенно важных особенностях времени. (Так же
обозначил Гоголь стихотворение М. Лихонина «Век ума».)
А это все повлияло на квалификацию стихотворения как оды,
которой, по Гоголю, не противопоказан элемент анализа, размыш­
ления, «думы», причем весьма широкого охвата27. Вместе с
тем и пушкинское послание «Гнедичу»^ Гоголь назвал одой («ве­
личественной одой») именно потому, что ошибся в ее адресате
и, следовательно, содержании: стихотворение якобы должно было
показать, «что такое монарх вообще, как божий помазанник, обя­
занный стремить вверенный ему народ к тому свету, в котором
обитает бог...» (8, 254).
Роль жанрового оправдания или мотивировки играет и вы362

носка Гоголя к ломоносовской «Оде на рождение... великого кня­
зя Павла Петровича...»: «Все услышали, что родился тот, кото­
рый потом упрочил надолго и дом царский, подарив России му­
жественное и сильное царское поколение» (8, 484). То есть дело
не в самом рождении наследника, а в установлении некой истин­
ной династии «божиих помазанников».
Особенно выразительно отнесение к разряду од языковского
«Землетрясения», которое Гоголь считал «лучшим из всех рус­
ских стихотворений». «Землетрясение» вновь поставило вопрос о
«восторге» как творческом предрасположении к оде и об ее дос­
тойном предмете. Если раньше, по словам Гоголя, Жуковский
называл языковскую поэзию «восторгом, никуда не обращенным»,
то теперь она получила настоящее применение: суровое обличе­
ние и поучение современников ради «спасенья земли своей».
Расширяя понятие оды и соответственно восторга, Гоголь шел
в обход современных эстетических представлений к более старым.
С большой долей вероятности можно указать на ближайший ис­
точник гоголевского взгляда — «Опыт краткой пиитики» И. Срез­
невского, включенный в «Собрание образцовых русских сочине­
ний...». Гоголь штудировал этот опыт на гимназической скамье
и хорошо усвоил то, что здесь говорилось об оде.
Описывая различные виды этого жанра, И. Срезневский за­
мечал, что в философских одах, в которых выражено «негодова­
ние против пороков и вредных предрассудков», «более должен
действовать ум, нежели воображение». Правда, «все, что произ­
водит спокойно размышляющий ум, не должно иметь места в
таких одах: напротив, везде в них говорит сердце, кипящее от
удовольствия и негодования и огорчения и сопровождаемое иног­
да порывами находящегося в восторге воображения...». Но есть
еще особый вид оды, которая отличается от «обыкновенных од
торжественных и похвальных и делается похожею на послание».
«Таковые лирические стихотворения не всегда требуют свойствен­
ного оде парения»; «напротив того, оно, будучи произведением
тихих ощущений, украшается некоторою простотою, даже небрежностию, какие бывают в частной и семейственной жизни» 28.
Вслед за И. С. Рижским, автором «Опыта риторики» (1796),
И. Срезневский относит к этому роду «Фелицу» Державина29.
Характерно также, что раздел од в упомянутом «Собрании...»,
помимо ломоносовских од, помимо «Фелицы» Державина, вклю­
чает и «Песнь божеству» Карамзина, и «На время» Нелединско­
го-Мелецкого, и сатиру «В последнем вкусе человек» Долгоруко­
ва. Все это свидетельствовало о довольно широкой концепции
жанра, унаследованной и Гоголем.
Но если по существу гоголевское понимание оды не совпада­
ло с тем, которое опровергал Пушкин и его единомышленники,
то почему же Гоголь держался за само наименование оды и столь
упорно отстаивал ее приоритет в жанровой иерархии? Это вы­
глядело неразумным и десятилетием раньше, а тем более в
40-е годы, когда все связанное с одой воспринималось как без­
надежная архаика.

Видимо, объяснение в том, что Гоголю было дорого одическое
начало в смысле соотнесенности художественного образа с суб­
станциональными основами и идеалом бытия. «Ее предметом
может послужить только одно высокое... Посему и предмет од
или сам источник всего — бог или то, что слишком близко вы­
сотою чувств своих к божественному» (8, 473). Гоголю важно
сохранить эту соотнесенность с «высоким», рождавшую те
вспышки, которые могущественным и истинным светом освеща­
ли все происходящее в художественном мире. Отсюда значение
для Гоголя Ломоносова и одической традиции.
Гоголь часто употреблял выражение, почти термин, означав­
ший нечто вроде сокращенного, краткого проявления одического
начала — «лирическое воззвание». «Лирическое воззвание» за­
ключает в себе «как бы один только клич, вопль, возглас, при­
глашение или крик, возбуждающий к чему-либо других. Он бы­
вает быстр, краток, но тем не менее возвышен... и чрез то имеет
право причисляться к высокому лирическому роду, становясь
наряду с одой» (8, 474). Но обратим внимание: именно «лириче­
ским воззванием» определил Гоголь жанр поэзии Языкова: «Воз­
зови в виде лирического воззвания к прекрасному, но дремлю­
щему человеку» (8, 280) — и именно лирическим воззванием на­
звал одно из отступлений в первом томе «Мертвых душ»: автор
«обращается в лирическом воззваньи к самой России...» (8Г
289).
Как некий коррелят, опирающийся на традицию граждан­
ской лирики, включал Гоголь «лирическое воззвание» уже в пер­
вую свою книгу «Ганц Кюхельгартен». В его главном произве­
дении, в «Мертвых душах», такие вспышки мощного лирического
чувства играли и должны были играть еще более важную роль.
Так осмысление ломоносовской традиции неразрывно сплелось у
Гоголя 40-х годов с реализацией его грандиозного художествен­
ного замысла.
4

Но это не значит, что Гоголь считал Ломоносова удовлетво­
ряющим во всем современным требованиям. Подчеркнуть это
несоответствие и призвано сопоставление Ломоносова с Держа­
виным.
Вообще сопоставление Ломоносова с Державиным было делом
обычным и естественным: оба поэта воспринимались принадле­
жащими к высокой, одической традиции, так что второй выступал
завершителем усилий первого. Возникла устойчивая параллель,
или, можно сказать, оппозиция, объясняющая то обстоятельство,
что и Гоголь включил Ломоносова и Державина в свою тетрадку
одного подле другого.
По Гоголю, однако, соотношение этих имен весьма сложное.
«Мысль о сходстве Ломоносова с Державиным, приходящая в
ум при первом взгляде на них обоих, исчезнет вдруг, как только
всмотришься покрепче в Державина». Противопоставление про364

ведено Гоголем по нескольким линиям: Ломоносов предался нау­
кам, в ущерб стихотворчеству; Державин — всего себя посвятил
стихотворчеству. У оддого Россия выступает общо и цельно,
у другого — конкретно и подробно. У одного — отвлеченная нау­
ка, у другого — наука жизни.
Нетрудно увидеть, что противопоставление Державина Ломо­
носову нацелено на конкретизацию одического начала. «Оды его
(Державина) обращаются уже к людям всех сословий и должно­
стей, и слышно в них стремление начертать закон правильных
действий человека во всем, даже в самых его наслаждениях»
(8, 372—373). Понятие «должность» Гоголь встречал и у Ломо­
носова. «...В пределах должности своей...»—говорилось в «Оде...
императрице Екатерине Алексеевне...» (1762); здесь же исчис­
лялись и различные должности — «от земледельца до царя».
Петр I у Ломоносова выступал как «отечества отец», образцово
выполняющий свою должность («Надпись 1 к статуе Петра Ве­
ликого»; 5-ю наддись из того же цикла Гоголь включил в свою
тетрадку под номером X и привел в качестве примера «антоло­
гических стихов» в «Учебной книге словесности...»). Однако ло­
моносовские представления о должности казались Гоголю абст­
рактными. Державин наполнил их живым, жизненным содержа­
нием. Кстати, и понятие «наука жизни», примененное к Держа­
вину,—одно из ключевых понятий автора «Мертвых душ».
Замечательный учитель Александр Петрович во второй части
поэмы «утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни,
что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться пре­
имущественнее» .
Конкретизация обязанностей у Державина приводила и к кон­
кретизации образа героя. «Постоянным предметом его мыслей,
более всего его занимавшим, было начертить образ какого-то
крепкого мужа, закаленного в деле жизни, готового на битву не
с одним каким-нибудь временем, но со всеми веками...» (8, 373).
Но известно, насколько «занимала» эта задача самого автора
«Мертвых душ».
Гоголь подмечает характерный ход мысли Державина: «Часто,
бросивши в сторону то лицо, которому надписана ода, он ставит
на его место того же своего непреклонного, правдивого мужа»
(8, 373). Но таков, между прочим, был и ход мысли самого Го­
голя: «Оставим личность императора Николая и разберем, что
значит монарх вообще...» (8, 254). Вместо фигуры определенной
августейшей особы выступало лицо идеальное, какое может быть
взято в поучение и образец 30 .
Словом, ломоносовскую традицию Державин
осовременил,
преобразил, придав ей более актуальный для гоголевского миро­
ощущения характер. Автор «Мертвых душ» осознавал и масштаб
отстояния, и исходный уровень; он постоянно возвращался к по­
следнему в целях творческого самоопределения и ориентации.
Еще один-два примера для подтверждения сказанного.
Для философии и поэтики «Мертвых душ» чрезвычайно важ365

на установка на универсальность: «вся Русь» должна явиться в
поэме. Но эту установку Гоголь ощущал у Ломоносова; больше
гого, Ломоносов ее впервые и выразил, воплотил. «Всю русскую
землю озирает он от края до края с какой-то светлой вышины,
любуясь и не налюбуясь ее беспредельностью и девственной при­
родой». Можно точно определить, какое ломоносовское произве­
дение в первую очередь и имел в виду Гоголь: в упомянутой те­
традке он под номером V выписал строки 154—200 из «Оды на
день восшествия на престол... Императрицы Елисаветы Петров­
ны 1748 года», озаглавив отрывок: «Россия». Однако ломоносов­
ское изображение России Гоголю кажется слишком общим, не­
конкретным: «Он как бы заботится только о том, чтобы набро­
сать один очерк громадного государства, наметить точками и
линиями его границы, предоставив другим наложить краски...»
(8, 371—372). «Другим» — значит и творцу «Мертвых душ», и,
пожалуй, ему прежде всего.
При этом меняется и эмоциональный регистр восприятия про­
странства. У Ломоносова это исключительно радостное, бодрящее
чувство («любуясь и не налюбуясь...»). В «Мертвых душах» необъ­
ятный простор России вызывает самые разные и противополож­
ные ощущения —от «чистосердечной силы восторга», родствен­
ной восторгу Ломоносова, до глубокой печали, от светлой надеж­
ды до смутного, неопределенного, невыразимо тягостного чувства.
В «Четырех письмах к разным лицам по поводу „Мертвых душ"»
Гоголь приоткрыл завесу над источником этого чувства: «Кому
при взгляде на эти пустынные, доселе не заселенные и бесприют­
ные пространства не чувствуется тоска... тот или уже весь испол­
нил свой долг как следует, или же он нерусский в душе. Разбе­
рем дело, как оно есть. Вот уже почти полтораста лет протек­
ло с тех пор, как государь Петр I прочистил нам глаза чистили­
щем просвещения европейского, дал в руки нам все средства и
орудья для дела, и до сих пор остаются так же пустынны, груст­
ны и безлюдны наши пространства, так же бесприютно и не­
приветливо все вокруг нас, точно как будто бы мы до сих пор
еще не у себя дома, не под родной нашей крышей; но где-то оста­
новились бесприютно на проезжей дороге...» (8, 289). Эти строки
прямо соотнесены с пассажем о Ломоносове, ибо позволяют уви­
деть его дело в меняющейся исторической перспективе. Ломо­
носов стоял у начала пробуждения, «поворота», у истоков «про­
свещения европейского», открытых Петром I, и все, чему поэт
был свидетель, возбуждало в нем живое, светлое, радостное чувст­
во. Иное дело — современный писатель, творец «Мертвых душ»,
ощущающий весь драматизм человеческой истории и отчетливо
видящий, насколько действительность отстоит от идеала.
И тут надо обратить внимание на еще одну, казалось бы мел­
кую, деталь — на применяемые Гоголем возрастные категории.
Ломоносов ассоциируется у него с юношей («Что такое Ломоно­
сов?.. Восторженный юноша...»), а свойственный ему восторг ока­
зывается ближе к восторгу первого рода, т. е. не длительному и
366

ровному парению на одной высоте, а к мгновенному, импульсив­
ному восторжению. Образ же, который занимал Державина,—
«крепкий муж, закаленный в деле жизни». Противопоставление
поры мужественности обольщениям и свежести юности входит
важным смысловым моментом и в тот образ автора, который кон­
струируется в «Мертвых душах» («Неприлично автору, будучи
давно уже мужем, воспитанному суровой внутренней жизнью и
свежительной трезвостью уединения, забываться подобно юно­
ше»,— (6, 223). Возрастные ассоциации укрепляют ту перспек­
тиву движения и изменения, в которой оценивается Гоголем дело
Ломоносова.
В. Шенрок писал в связи с отзывами Гоголя о Ломоносове в
статье «В чем же наконец существо русской поэзии...»: «Во всех
ее выводах и заключениях, в самых приемах речи мы видим силь­
ное преобладание лиризма и мистических порывов над спокойным
исследованием...» 31. Однако гоголевские лиризм и экспрессия не
так просты, как кажутся, ибо они не исключают достаточно кри­
тическое и объективное отношение к проблеме.
5
Для гоголевской концепции Ломоносова характерна та тен­
денция к историзму, которую обнаруживала русская литератур­
ная мысль в подходе к этому поэту в 40-е годы прошлого века.
В 1841 г. стала известна развернутая пушкинская оценка Ломо­
носова в «Путешествии из Москвы в Петербург» (глава «Ломо­
носов» опубликована в XI т. посмертных «Сочинений Александра
Пушкина». СПб. с. 21—37), служившая нередко и стимулом,
и отправной точкой дальнейших размышлений.
Почти все писавшие о Ломоносове, солидаризируясь с Пушки­
ным, были единодушны в определении его великих заслуг как
ученого, просветителя, наконец реформатора языка. В центр
пристального внимания и споров выдвинулась собственно лите­
ратурная, художественная деятельность Ломоносова. А это вело
к постановке таких конкретных вопросов, как место Ломоносо­
ва в литературной эволюции, признание за ним поэтического та­
ланта как такового, степень оригинальности его реформы стихо­
сложения, соотношение ломоносовской линии с другими, прежде
всего линией Кантемира.
Константин Аксаков в диссертации «Ломоносов в истории рус­
ской литературы и русского языка» (1846) сформулировал весь­
ма гибкую концепцию движения новой русской литературы в
связи с главными этапами общественной эволюции. Деятельность
Петра I есть освобождение России от оков исключительной на­
циональности; затем наступил период «новой односторонности»
(европейской), который должен уступить место благодетельной
полноте — времени «уничтожения односторонности и оправдания
всего действительного». Ломоносов, связанный с первым этапом,
этапом Петра, осуществил важнейшую задачу — освобождение
личности от оков исключительной национальности, превращение
367

ее в индивидуум, в поэтическое лицо, в автора, или, как сегодня бы
сказали, в образ автора. Тем самым решается — и решается
(в отличие от Пушкина) положительно — вопрос, поэт ли Ломо­
носов: «Ломоносов был поэт истинный». Оспаривается и тезис о
«подражании немецкому поэту Гюнтеру, его современнику»
(у Пушкина: «...оды его, писанные по образцу тогдашних немец­
ких стихотворцев...»), хотя допускается сходство «стихов, строфы
и... строя оных». Что же касается Кантемира, то К. Аксаков не на­
ходит у него необходимого условия художественности — отпечат­
ка личного индивидуального начала в самом творчестве («не на
произведении, но в произведении») — и поэтому не допускает
никакой возможности сравнения с Ломоносовым: Кантемир «ни­
сколько не вытекает из истории нашей литературы, на которую
он и не имел влияния» 32.
Одновременно с К. Аксаковым, в том же 1846 г., Белинский
в статье «Николай Алексеевич Полевой» также оценивал Ломоно­
сова в связи с необходимостью и исторической прогрессивностью
дела Петра: «Мы должны были на время перестать быть русски­
ми, чтобы потом сознательно сделаться русскими». Поэтому и
влияние Ломоносова на литературу «было необходимо», хотя
нельзя не согласиться с Пушкиным, что оно «было вредным» —
вредным в силу своего «декламаторского и напыщенного тона»,
склонности к идеализации и т. д. Ломоносов не был ни «великим
поэтом», ни вообще «поэтом»; тем не менее его деятельность ре­
форматора имела благотворное действие: «Метрика, усвоенная
Ломоносовым нашей поэзии», «сродна духу русского языка и
сама в себе носила свою силу...» 33.
Что же касается соотношения Ломоносова с Кантемиром, то
оба представляют два равноправных направления русской лите­
ратуры; направление Кантемира даже старше (русская литера­
тура «началась натурализмом») и уж конечно сроднее новому вре­
мени, ибо это направление истины и действительности, а ломоно­
совское — идеальное и высокое. Но в дальнейшем стремление к
действительности охватило и ломоносовское направление (по­
скольку идеал становился «все менее и менее отвлеченным и ри­
торическим»), а главное — привело к слиянию обоих направлений
в творчестве Пушкина («Взгляд на русскую литературу
1847 года») 34.
Теперь снова обратимся к гоголевской концепции. В вопросе
о реформе в стихосложении Гоголь (в отличие от К. Аксакова и
Белинского) верен старому взгляду: Ломоносов «занял... у сосе­
дей немцев размер и форму, не рассмотрев, приличны ли они
русской речи»; однако же при этом язык его «движется в узких
строфах.., величественно и свободно». Вопрос «поэт ли Ломоно­
сов?» Гоголь как будто бы решает отрицательно (не столько
поэт, сколько ученый, «натуралист»), однако диалектически до­
пускает возможность более сложного процесса: «...чистосердечная
сила восторга превратила натуралиста в поэта». Сравнение ломо­
носовского творчества с рассветом выразительно передает зача368

точный, выборочный характер самого качества «поэзии»: «Она у
него, подобно вспыхивающей зарнице, освещает не все, но толь­
ко некоторые строфы». Связывая появление Ломоносова с пет­
ровским «крутым поворотом», Гоголь, так же как и К. Аксаков
и Белинский, говорит о необходимости и в то же время времен­
ной обусловленности его творчества. Но при всей прикрепленности последнего к условиям места и времени непреходящий смысл
для Гоголя сохраняет сама, что ли, сердцевина одического начала
как условие непременной соотнесенности образа с высоким и суб­
станционально-значительным. Ценя «сатиру» Кантемира, Гоголь
не склонен, подобно К. Аксакову, выводить ее за пределы лите­
ратурной истории, но в то же время не ставит ее, как Белин­
ский, во главу движения. Во главе у Гоголя — Ломоносов. «Ло­
моносов стоит впереди наших поэтов, как вступленье впереди
книги» (8, 371). Это значит, что именно Ломоносовым задана ли­
тературе некая существенная, жизненно важная задача, которая
затем будет ею на протяжении многих десятилетий решаться.
Преломление идей историзма в гоголевской" концепции Ломо­
носова во многом обусловлено, как мы видели, творческими
устремлениями творца «Мертвых душ».
1
Гоголь Н. В. Поли. собр. соч.: В 14 т. М., 1940. Т. 10. С. 54. Далее ссылки
на это
изд. даются в тексте с указанием тома и страниц.
2
Востоков А. Опыт о русском стихосложении. Издание второе, значи­
тельно пополненное и исправленное. СПб., 1817. С. 24. Гоголь пользовался
именно этим, вторым, изданием, ибо он упоминает отдельную книжку (см.
10, 61); первое же издание — это текст, печатавшийся в «Санкт-Петербург­
ском вестнике» за 1812 г.
3
Гимназия высших наук и Лицей князя Безбородко. 2-е изд., СПб., 1881.
С. 295.
4
Лавровский Н. А. Гимназия высших наук кн. Безбородко в Нежине.
1820—1832. Киев, 1879. С. 56.
5
Колосова Г. А. Гоголь — читатель и критик Ломоносова и Держави­
на // Учен. зап. МГПИ им. В. П. Потемкина. М., 1950. Т. XCIV. Вып. 8. Рус­
ская6 литература. С. 240.
Кулжипский И. Воспоминания учителя // Москвитянин, 1854. Т. 6,
отд. 5. С. 8.
7
Гимназия высших наук... С. 294.
8
Там же. С. 294—295.
9
Там же. С. 296.
10
Николай Григорьевич Белоусов (1799—1854), ставший в 1827 г. глав­
ным лицом так называемого «дела о вольнодумстве», которое закончилось
разгромом передовой профессуры гимназии, преподавал юридические науки.
Однако до приезда в Нежин он занимал в Киевской губернской гимназии
должность учителя российской словесности. По свидетельству Н. Куколь­
ника, Белоусов «знал этот предмет превосходно» — от Кирилла и Мефодия
до Пушкина; причем «разумел критический характер, достоинства, недо­
статки, склад слога каждого писателя» (Гимназия высших наук... С. 214).
11
Виноградов В. В. Избр. труды: Поэтика рус. лит. М., 1976. С. 211.
12
Пушкин А. С. Поли, собр соч.: В 10 т. М.; Л., 1949. Т. 7. С. 278.
13
Мнемозина, 1824. М. Ч. 2. С. 30. См. также: Литературно-критические
работы
декабристов. М., 1978. С. 191.
14
Сын отечества, 1822. Ч. 82, кн. 49. С. 120. См. также: Вяземский П. А.
Эстетика и литературная критика. М., 1984. С. 45.
15
Вяземский П. А. Указ. соч. С. 105.

369

16
17
18

Мнемозииа, 1824, М. Ч. 2. С. 30.
Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1983. С. 62.
Аксаков Константин. Ломоносов в истории русской литературы и
русского языка. М., 1846. С. 417. (См. также: Аксаков К. С, Аксаков И. С.
Литературная критика. М., 1981. С.83).
19
Общий рисунок этой сцены сложился у Гоголя постепенно. В пер­
вой черновой редакции ее вообще еще не было. Сцена появилась впервые
в дополнениях к первой редакции: объяснение Анны Антоновны, жены го­
родничего, со Скакуновым, будущим Хлестаковым; причем не было еще
просьбы написать новые стихи, но только «какие-нибудь хорошие». Во вто­
рой черновой редакции сцена в основном приобрела известный нам вид.
20
РО ГБЛ. Ф. 74. Картон 2. Ед. хр. 43.
Тетрадь была известна еще В. Шенроку, сообщившему в своем труде:
«У нас находятся списанные его (Гоголя.— Ю. М.) рукой стихотворения
Ломоносова и Державина, также в особой тетради» (Шенрок В. Материалы
для биографии Н. В. Гоголя. М., 1893. Т. 2. С. 159). В. Шенрок предположил,
что тетрадь была заведена, «вероятно, для большего удобства пользования
при заграничных переездах» (Там же. 1898. Т. 4. С. 628). Обстоятельное
описание гоголевского автографа было дано в упоминавшейся выше статье
Г. А. Колосовой. В частности, здесь была уточнена датировка: поскольку
Гоголь приводит басню Державина «Рубил крестьянин дуб близ корня то­
пором» по той редакции, которая впервые появилась в «Москвитянине» за
1841, № 4, исследователь делает вывод, что тетрадь была составлена в пе­
риод с октября 1841 по июнь 1842 г., когда Гоголь был в России. (Колосо­
ва Г. А. Указ. соч. С. 247).
21
Показателен такой пример. В пункте XIII «Отрывки» под номером 4
Гоголь приводит четверостишие из «Оды ее императорскому величеству...
императрице Елисавете Петровне... поднесенной от императорской Акаде­
мии наук декабря 18 дня 1757 года». Именно эти четыре строки (озаглав­
ленные в тетрадке по первой строке: «Божественный пророк Давид») цити­
рует Гоголь в статье «В чем же наконец существо русской поэзии...».
22
Гоголь намеревался приобрести сочинения Ломоносова (как и Держа­
вина) и для своей заграничной библиотеки. В «Реестре книгам, отправлен­
ным из Москвы в Рим. Гоголю 1841 года июля 11 дня» фигурируют: «Сочи­
нения Ломоносова (СПб., 1840), 3». (Воропаев Владимир. Книги для Гого­
ля // Прометей. М., 1983. Т. 13. С. 138). Речь идет об издании: Собрание со­
чинений Михаила Васильевича Ломоносова. СПб., 1840. Ч. 1—3. Первые две
части содержат оды духовные, оды похвальные, похвальные надписи, раз­
ные стихотворения, поэму «Петр Великий» и т. д. В третью часть включено
«Слово о пользе химии» и «Риторика». Судьба этой посылки неизвестна. Но
даже если Гоголь получил ее, это не отменяло необходимости указанной
тетрадки, ибо носить с собою громоздкие тома во время многочисленных
переездов едва ли было удобно. Кстати, следует обратить внимание еще на
одно упоминание имени Ломоносова у Гоголя — в составленном в 40-е годы
перечне авторов и книг (Ломоносов среди русских авторов на третьем ме­
сте — после Пушкина и Державина.— 9,493). Точное предназначение этой
записи неизвестно.
23
Пумпянский Л. В. К истории русского классицизма: поэтика Ломо­
носова // Контекст-1982. М., 1983. С. 310.
24
Пушкин А. С. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 41.
25
Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1968. С. 121.
26
Ш. Дмитриев) Возражения на разбор Второго разговора // Вестник
Европы,
1824, март и апрель. С. 293.
27
Собственно «дума» как жанр понимается Гоголем в духе Рылеева, но
не Лермонтова или, скажем, Кольцова. Это произведение о некоем происше­
ствии («истинно историческом происшествии») с размышлениями по его
поводу, но не размышление, не рефлексия, не дума как центральный пред­
мет (8, 476).
28
Собрание образцовых русских сочинений и переводов в стихах и
прозе. 2-е изд. СПб., 1821. Ч. 2. С. CLXIII, СС, ССП.
29
Интересно, что точка зрения И. С. Рижского и И. Срезневского была
370

близка мнению самого автора «Фелицы». В четвертой части «Рассуждения
о лирической поэзии или об оде», опубликованной впервые по рукописи
лишь недавно, Державин приводит «Фелицу» как пример «смешанной оды».
Последней же свойственны свобода построения и «разнообразие» душевных
элементов, в том числе и «острота ума», и «здравомыслие» и т. д. (Держа­
вин Г. Р. Стихотворения. Л., 1981. С. 247, 248. Публ. Г. Н. Ионина).
30
Непосредственно от Державина воспринял Гоголь и проблему соеди­
нения противоположных стилей, столь существенную для поэтики «Мертвых
душ»: «необыкновенное соединение» «самых высоких слов с самыми низки­
ми и простыми». Эта проблема в конечном счете вела к теории трех стилей
Ломоносова, но Гоголь более ощущал ее, так сказать, в державинском вы­
ражении. Ср. негативное отношение Жуковского к перспективе соединения
противоположных начал. (Библиотека В. А. Жуковского в Томске. Томск,
1978. (Ч. 1). С. 63; раздел написан А. С. Янушкевичем).
31
Шеирок В. Указ. соч. Т. 4. С. 626.
32
Аксаков К. Ломоносов в истории русской литературы и русского
языка.
С. 416, 62.
33
Белинский
В. Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1953. Т. 9. С. 675.
34
Там же. Т. 10. С. 289—291.

Г. Г. Елизаветина
ЭНЦИКЛОПЕДИЗМ М. В. ЛОМОНОСОВА
КАК ФАКТ ИСТОРИИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ
В ИНТЕРПРЕТАЦИИ Н. А. ДОБРОЛЮБОВА
Суждения о М. В. Ломоносове относятся, вероятно, к наиболее
сложным, даже противоречивым, высказываниям во всем литера­
турно-критическом наследии Н. А. Добролюбова. Они не могут
быть сведены к какому-то одному положению, которое заключало
бы в себе полностью мнение критика о том, чем было творчество
Ломоносова и его личность в истории русской .литературы и —
шире — в истории русской культуры.
Естественно, Добролюбов почти не касается вопроса о дости­
жениях Ломоносова в области точных наук, мало говорит он и
о Ломоносове-историке. Вряд ли литературный критик мог быть
здесь компетентным судьей и, несомненно, сам сознательно себя
ограничивал. Но из этого не следует, что гигантские масштабы
деятельности Ломоносова были от него скрыты. Их сознавали
люди и гораздо менее образованные и проницательные, чем был
Добролюбов. Авторы выходивших при жизни критика работ о
Ломоносове, может быть, не в той мере, в какой это могут сде­
лать современные ученые, имеющие возможность более полно
оценить гениальные прозрения Ломоносова, но все же в высшей
степени высоко ставили им сделанное.
Особенно много посвященных Ломоносову книг и статей вы­
шло в 1865 г., к 100-летию со дня его кончины. Добролюбова
371

уже не было в живых, но и при ею жизни появился ряд приме­
чательных публикаций: Н. С. Тихонравова, П. И. Бартенева,
П. П. Пекарского. Некоторые из новых работ о Ломоносове были
напечатаны в «Современнике». Вероятнее всего, Добролюбов,
внимательно следивший за филологией своего времени и сам фи­
лолог по образованию, знал их, и уж конечно мимо него не про­
шли публикации в том же журнале, где печатался и он сам.
Неясно, знал ли Добролюбов во многом этапную работу
К. С. Аксакова «Ломоносов в истории русской литературы и
русского языка» (1846).
Немало книг и брошюр о Ломоносове адресовалось молодежи.
В этом была определенная закономерность, отмеченная еще
В. Г. Белинским. При разборе одной из первых русских биографий
Ломоносова, написанной Кс. А. Полевым в 1836 г., Белинский ут­
верждал, что жизнь Ломоносова способна дать молодому поколе­
нию «высокие уроки» честной и бескорыстной деятельности, са­
моотверженного следования своему призванию, силы воли. «Не
всякому природа дает гений», замечает Белинский, но уже само
«зрелище жизни великого человека есть всегда прекрасное зрели­
ще: оно возвышает душу, мирит с жизнию, возбуждает деятель­
ность» \
Таким образом, в восприятии личности и деятельности Ломо­
носова может быть выделено их этическое содержание как нечто
чрезвычайно ценное. Оно не подвержено действию времени, со­
храняя свою актуальность во все эпохи. Мысль эту Добролю­
бов — в общем — разделяет. В 1858 г. он рецензирует одну из
книг о Ломоносове, написанную для юношества 2 . Добролюбов
считает ненужными попытки автора книги выдать Ломоносова
за «какой-то идеал» в нравственном плане, полагая, что моло­
дежи полезнее было бы узнать о нем как о «человеке с своим
характером, страстями, недостатками, своими отношениями к
обществу». Только при этом, полагает критик, «сведения об од­
ном из замечательных деятелей русского просвещения» могут
оказаться действенно полезными, а не превратиться в безжиз­
ненный «образец для подражания» 3.
Добролюбов сетует на художественное несовершенство («ниже
всякой посредственности») разбираемого им сочинения. К тому
же книга полностью нарушает пропорции, освещая картину дея­
тельности Ломоносова. Критик отмечает, что большое внимание
«обращено автором на труды Ломоносова как физика и химика»
и жалеет, что непропорционально мало уделено места характери­
стике «поэтического таланта» Ломоносова, находит несправедли­
вым «невнимание к заслугам Ломоносова для русского языка и
стиха» (2, 493).
Разумеется, не сама книга В. Новаковского интересует нас
сейчас, и даже не суровая оценка ее качества Добролюбовым.
Интересует позиция критика. В краткой рецензии перед нами
предстает своеобразный конспект его отношения к Ломоносову.
Причем в силу специфики жанра разбираемой книги — а это
372

биография — Добролюбовым раскрываются разные аспекты, мно­
гообразные подходы к жизни и деятельности великого человека.
Во-первых, огромное значение Ломоносова Добролюбовым не
только не отрицается, но, скорее, подчеркивается. Помимо соот­
ветствующих эпитетов оно ведь проявляется и в самом требова­
нии полного раскрытия всех сторон деятельности Ломоносова.
И, что для Добролюбова особенно важно, его деятельности лите­
ратурной. Во-вторых, когда Добролюбов требует, чтобы автор
книги о Ломоносове помнил не только об ученом, но и о поэте,
то перед нами не упрек в элементарной забывчивости, но указа­
ние на принципиально важный недочет, а именно — на забвение
Ломоносова-энциклопедиста. Между тем в этом своем качестве
он был явлением не только уникальным, что понятно, но и —
с точки зрения революционно-демократической критики, в частно­
сти Добролюбова,— еще и явлением закономерным.
Уже Белинский, обращаясь к той исторической эпохе, когда
Ломоносов жил и действовал, замечает: «Голова ходит кругом от
мысли, что было сделано в России до Ломоносова и что он должен
был сделать и что сделал». Это было время «начал», и потому,
продолжает Белинский, гений, каким был Ломоносов, «все должен
был сам сделать, всему положить начало», касалось ли это точных
наук или занятий литературных, филологических. И «только
после него стал возможен в России», подчеркивает Белинский,
«раздел ученых и литературных трудов» 4 . Но «раздел» опятьтаки не привел к полному обособлению и специализации разных
сфер духовной деятельности, что объяснялось прежде всего осо­
бой ролью, которую играла в русском обществе литература.
Н. Г. Чернышевский в девятой главе «Очерков гоголевского
периода русской литературы» соотносит «литературную деятель­
ность каждого народа» с «частными условиями, зависящими от
особенных обстоятельств народной жизни». В России эти «част­
ные условия» (прежде всего политические) имели своим след­
ствием то, что литература «играет... более значительную роль, не­
жели французская, немецкая, английская литература в умствен­
ном движении своих народов, и на ней лежит более обязанностей,
нежели на какой бы то ни было другой литературе». Чернышев­
ский особенно выделяет мысль об универсальности литературы:
«Литература у нас пока сосредоточивает почти всю умственную
жизнь народа, и потому прямо на ней лежит долг заниматься и
такими интересами, которые в других странах перешли уже, так
сказать, в специальное заведывание других направлений умствен­
ной деятельности. ...У нас до сих пор литература имеет какое-то
энциклопедическое значение...» 5.
«Энциклопедическое значение», присущее литературе в целом,
не остается нейтральным и по отношению к масштабам деятель­
ности ее отдельных представителей, тем более таких выдающих­
ся, каким был*Ломоносов. Диалектика мысли Чернышевского
несет в себе при этом возможность как позитивного, так и .нега­
тивного моментов, ибо порожденный определенными историче373

скими условиями «энциклопедизм», в сущности, должен быть
преодолен при более высоком уровне развития русского общест­
ва, науки и культуры. Поэтому нельзя не согласиться с замеча­
нием М. Г. Зельдовича, что «Чернышевский, высоко оценивая по­
ложительные следствия энциклопедизма литературы и самым
серьезным образом считаясь с ним, отнюдь не был противником
преодоления его... Иначе говоря, поставив вопрос о гражданст­
венности, идейном пафосе современной литературы, Чернышев­
ский... не избежал оттенка некоей вынужденности союза искус­
ства и многообразных идеологических и жизненных аспектов
действительности. Искусство «принимает» в себе эти грани бытия,
но потому в первую очередь, что так надо для „народной жиз­
ни44...» 6.
Деятельность Ломоносова, с точки зрения Чернышевского, со­
ответствовала потребностям «народной жизни», а энциклопедизм
Ломоносова был мощным фактором прогресса русской культуры.
Тем более, Чернышевский всячески это подчеркивает, что Ломо­
носов сознательно направлял свои усилия на благо родной страны
даже в тех случаях, когда оно требовало самоотречения и отказа
от собственных интересов. «У нас...— пишет Чернышевский,—
историческое значение каждого русского великого человека изме­
ряется его заслугами родине, его человеческое достоинство — силого его патриотизма. Ломоносов, Державин, Карамзин, Пушкин
справедливо считаются великими писателями,—но почему?» По­
тому, что оказали великие услуги просвещению или эстетическо­
му воспитанию своего народа. «Ломоносов страстно любил науку,
но думал и заботился исключительно о том, что нужно было для
блага его родины. Он хотел служить не чистой науке, а только
отечеству... Действительно, до сих пор для русского человека
единственная возможная заслуга перед высокими идеями прав­
ды, искусства, науки — содействие распространению их в его ро­
дине» 7.
Энциклопедизм как требование времени и его порождение
рассматривается Добролюбовым не только в плане развития мыс­
ли Чернышевского, хотя и чрезвычайно близко к ней. Добро­
любов еще более отчетливо формулирует необходимость конкрет­
но-исторической оценки этого явления, прямо указывая на его
«временный» характер. Проводя сравнение Ломоносова и Пушки­
на, Добролюбов находит между ними общее прежде всего в томт
что оба они стояли у истоков новой русской культуры. Это, с од­
ной стороны, потребовало от них разносторонности, а с другой —
позволило проявить ее. Ломоносов — «первый русский ученый»,
и он «должен был (курсив мой.— Г. Е.) сам сделаться и хими­
ком, и физиком, и историком, и политико-экономом, и оратором,
и вдобавок еще — пиитом». При Пушкине пишет критик, было
совершено «открытие действительности: это был еще новый, не­
изведанный мир», а потому «трудно было решиться избрать в нем
что-нибудь одно», «нужно было попробовать много разных дорог,
прежде чем остановиться на какой-нибудь из них» (1, 297).
374

Добролюбов, таким образом, сравнивает не масштабы деятель­
ности Ломоносова и Пушкина, не их дарования, но лишь исто­
рические условия, в которых им довелось творить. По его мне­
нию, они были сходны, а потому дали и сходные результаты.
Энциклопедизм, «разнохарактерность» интересов, присущие Ломо­
носову и Пушкину, были «необходимым явлением, принадлежа­
щим самому времени» (1, 296—297).
Отдав должное огромной исторической роли Ломоносова в ис­
тории русской науки и культуры, роли их зачинателя, Добролю­
бов, однако, на этом не остановился. Целый ряд его суждений
связан с попыткой определить место Ломоносова собственно в ис­
тории русской литературы. При этом значение последней рас­
сматривалось Добролюбовым, подобно концепциям Белинского,
Чернышевского, Герцена, как особое и универсальное. Русское
общество, пишет Добролюбов, «столько перенесшее и выстрадав­
шее, так часто останавливаемое враждебными обстоятельствами
в естественном ходе своего развития, так стесняемое в самых чи­
стых и высоких своих стремлениях, связанное во всем по рукам
и ногам вследствие совершенно неравномерного распределения в
нем умственных и вещественных преимуществ,— это общество, не
имея возможности действовать, искало отрады по крайней мере в
слове — умном, смелом, благородном, выводившем на посмеяние
все низкое и пошлое и выражавшем живое стремление к новому,
лучшему, разумному порядку вещей» (1, 187).
Утвердившееся в литературоведении мнение о недооценке
Добролюбовым значения русской литературы XVIII в. в целом
может считаться обоснованным. С точки зрения критика, искус­
ство этого времени было далеко от подлинно народных нужд и
стремлений. В контексте общего подхода Добролюбова к данной
проблеме его суждения о литературной деятельности Ломоносова
также могут рассматриваться как некоторое преуменьшение вкла­
да в литературу ее великого реформатора, теоретика и практика.
При этом, замечает П. Н. Берков, «в очень суммарной форме
можно сказать, что, при всех колебаниях критика, он видел в
русской литературе XVIII в. зародыши общественно-политическо­
го критицизма, зачатки образовавшегося общественного мнения,
в лице лучших своих представителей выступавшего против ос­
новных косных сил русской истории — самодержавия и крепост­
ного права. Этой общей позицией Добролюбова объясняются
отбор литературных явлений XVIII в., анализ которых произвел
он в своих работах, а также оценка авторов и произведений,
подтверждавших его понимание литературного процесса этого
столетия» 8.
Ломоносов — «простолюдин» по своему происхождению. Об­
стоятельство для Добролюбова принципиально важное. В статье
«А. В. Кольцов» именно судьба Ломоносова приводится критиком
в числе нескольких других судеб (Минина, Меншикова, Никона),
служащих доказательством неисчерпаемых потенциальных воз­
можностей выходцев из «простого» народа.
375

Ломоносов назван Добролюбовым в статье «А. В. Кольцов»
«нашим первым ученым», «человеком, трудившимся с... пользою
почти во всех родах знания», хотя родился он «архангельским
мужиком» (1, 397).
В то же время происхождение Ломоносова являлось аргумен­
том в спорах не только революционных демократов, но и их идей­
ных противников. Естественно, ведь судьба Ломоносова была до­
казательством не только потенциальных, но и реализованных воз­
можностей. В этом смысле Ломоносов стал символом того, что
личная одаренность и «мужику» в Российской империи может
помочь добиться и образования, и общественного положения.
Добролюбов сложившуюся ситуацию учитывает. В рецензии
на сборник «Школа» он, говоря о происхождении Ломоносова,
рассматривает пройденный им путь не только в плане индиви­
дуальном, но и переводит его на общесоциальный уровень. Тог­
да становится несомненно: множество Ломоносовых в России
гибнет, не имея возможности свои способности проявить, порой
даже не догадываясь, что они ими обладают.
Таким образом, критик подводит к мысли, что большинство
одаренных людей из простого народа могут пропасть и пропадают
втуне при существующих социальных условиях. Тем более, не
без сарказма замечает Добролюбов, что с официозной точки зре­
ния «само рождение уже определило... частные обязанности» че­
ловека (3, 226). В связи с этим, продолжает критик, «весь воп­
рос теперь в том, мог ли Ломоносов... стремиться к тому, что не
составляло прямой его обязанности, определенной его рождени­
ем, имел ли право пользоваться обстоятельствами всякого рода,
расширявшими круг его деятельности, или нет?» (3, 227).
Конечно, не только ирония звучит в этом вопросе. Революцио­
нер-демократ, Добролюбов на материале судьбы Ломоносова ста­
вит важные социальные и идейно-эстетические проблемы. Одна
из важнейших: что принес в русскую культуру и литературу
этот выходец из народа? Его энциклопедизм был плодотворен, но
присуща ли была его творчеству народность? Ответ Добролюбо­
ва, данный им в статье «О степени участия народности в разви­
тии русской литературы», был отрицательным. Ломоносов, писал
критик, «много сделал для успехов науки в России: он положил
основание русскому естествоведению, он первый составил доволь­
но стройную систему науки о языке; но в отношении к общест­
венному значению литературы он не сделал ничего» (2, 252).
Характеристика, не лишенная внутренней противоречивости: не­
сколькими строками ниже Добролюбов признает, что Ломоносов
именно в литературных своих произведениях призывал «судей
земных», чтобы они «наблюдали народную льготу». Тем не ме­
нее критик полагает, что Ломоносов делал это «не по глубокому
сердечному сочувствию к нуждам народа», а «в видах отвлечен­
ной добродетели и справедливости» (2, 253). Положение, кото­
рое, в сущности, остается недоказанным критиком и звучит до­
гадкой.
376

Гипотетический характер своего мнения Добролюбов не скры­
вает, когда пишет о Ломоносове: «Действительной жизни он не
хотел знать и даже полагал, кажется (курсив мой.—Г. £ . ) , что
о ней можно говорить не иначе, как низким слогом, которо­
го должен избегать порядочный писатель» (2, 253). Хотя Добро­
любов отмечает начавшийся в XVIII в. слабый, «едва заметный»
процесс демократизации литературы и культуры в целом, про­
цесс, собственно и давший колоссальную фигуру Ломоносова,
критик все же не забывает подчеркнуть при этом, что Ломоно­
сов, несмотря на свое происхождение, все же не был «человеком,
сочувствующим тому классу народа, из которого вышел он»
(2, 252).
Сама теория «трех штилей» представляется Добролюбову пре­
пятствием художественному освоению литературой действитель­
ности, ибо «низкий штиль» предполагает «низкие предметы» изо­
бражения, к которым, замечает критик, относятся и «затрудне­
ния мужика, у которого лошадь пала» (2, 253). На самом же
деле никаких тематических ограничений Ломоносов не ставил.
К тому же Добролюбов, чувствуя пронизывающий все творчест­
во Ломоносова пафос утверждения нового, положительного в об­
ществе, искусстве, науке, не знал и не мог знать в полном их
объеме сатирические произведения Ломоносова, критичность его
частных писем, публицистических работ. Так, лишь в 1871 г. было
опубликовано полностью письмо-рассуждение Ломоносова «О раз­
множении и сохранении российского народа».
Острая полемичность окрашивает те высказывания Добролю­
бова, в которых он подвергает сомнению демократизм воззрений
Ломоносова, гражданственность его поэзии. Поэзия Ломоносова,
его просветительская пропаганда передовых научных, обществен­
но-патриотических идей рассматривается критиком как адресо­
ванная лишь очень узкому кругу читателей, лишь людям, «не
чуждым придворной жизни» (2, 257).
Анализируя состав «сборников стихотворений разных поэ­
тов» — такие сборники часто издавались во второй половине
1850-х — начале 1860-х годов,— Добролюбов считает целесообраз­
ным, чтобы поэты XVIII в., в том числе и Ломоносов, были бы
представлены в сборниках в минимальной степени, уступив ме­
сто поэтам XIX в.: Кольцову, Лермонтову, Огареву, Фету, Тют­
чеву, Полонскому и др. Стадию в развитии русской поэзии, котую представляет Ломоносов, Добролюбов считает почти полно­
стью изжитой и слишком подражательной, чтобы иметь значение
для времен последующих.
Несомненно, учитывая некоторые высказывания Добролюбова,
особенно в статье «О стецени участия народности в развитии рус­
ской литературы» — при всей ее принципиальной важности,—
следует помнить, что она «была написана не с историко-литера­
турных позиций, а с острополемических, критических» 9. Думает­
ся, следует принимать в расчет и то, что сам Добролюбов не
только хорошо знал опубликованные к его времени произведения
377

Ломоносова, но и взял эпиграфом отрывок из «Оды, выбранной
из Иова...» М. В. Ломоносова к разделу V статьи «Темное царст­
во»: «В терпеньи тяготу сноси // И без роптания проси»10. Да
и тогдашний рядовой читатель (в том числе и молодой) с поэ­
зией Ломоносова был знаком неплохо. Ее изучение входило в
школьные программы, стихотворения Ломоносова включались во
все хрестоматии. Можно сказать даже, что знание поэзии Ломо­
носова было в своем роде обязательным. Это тем более укрепля­
ло убеждение Добролюбова, так же как Белинского и Черны­
шевского, что уже наступило время исторически объективной
оценки значения деятельности Ломоносова. Они восстали против
некритического, основанного, по словам Белинского, на «привыч­
ке», на «уроках школы» и уважения к его имени.
Потребность в таком подходе сознавалась широко, причем
критиками разных направлений. Так, А. В. Дружинин отмечал,
что «русский читатель приучался скучать над старыми, образ­
цовыми поэтами и прозаиками» «от Ломоносова до Карамзина»
и нуждался в том, чтобы «эти самые деятели снова явились пе­
ред ним в историческом порядке» 12.
Революционно-демократическая критика, начиная с Белин­
ского, находила необходимым увидеть гигантскую фигуру Ломо­
носова и в ретроспективе — тем, чем была она для своей эпохи,
и в перспективе — тем чем она стала для последующих десяти­
летий. Эта задача по вполне понятным причинам не была реше­
на полностью: ведь, в сущности, она относится к таким, которые
каждым поколением решаются заново. Условия, в которых при­
ходилось действовать Добролюбову, наложили отпечаток на его
ответы. Но сам вопрос был поставлен верно. Через противоречия,
даже просчеты, он привел к признанию плодотворности и цен­
ности всего сделанного Ломоносовым.
1 Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1953. Т. 2. С. 195.
Новаковский В. Михайло Васильевич Ломоносов: Черты из его жиз­
ни. СПб.,
1858.
3
Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 9 т. М.; Л., 1962. Т. 2. С. 494. Далее
ссылки на это изд. в тексте с указанием тома и страниц.
4
Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 188.
5
Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. М., 1947. Т. 3. С. 303,304.
6
Зельдович М. Г. Чернышевский и проблемы критики. Харьков, 1968.
€. 177, 178.
7
Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 137, 138.
8
Берков П. Н. Русская литература XVIII века в историко-литератур­
ной концепции Добролюбова // Н. А. Добролюбов — критик и историк рус­
ской литературы. Л., 1963. С. 4—5.
9
Там же. С. 15.
10
Добролюбов цитирует не совсем точно, у Ломоносова: «В надежде
тяготу
сноси...»
11
Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 186.
12
Дружинин А. В. Литературная критика. Мм 1983. С. 135.
2

ПАМЯТИ
ОЛЬГИ АЛЕКСАНДРОВНЫ
ДЕРЖАВИНОЙ
25 декабря 1985 г. на 85-м году жизни скончалась видный со­
ветский ученый-медиевист доктор филологических наук старший
научный сотрудник — консультант Института мировой литерату­
ры им. А. М. Горького АН СССР Ольга Александровна Держа­
вина,
О. А. Державина родилась 22 (9 по ст. с.) июня 1901 г. в
Москве в семье священника. Получила хорошее образование, сво­
бодно владела французским, английским, немецким, болгарским,
польским языками. В 1925 г. окончила филологический факуль­
тет Московского государственного университета. Учась в универ­
ситете, а затем работая практикантом в Государственном Исто­
рическом музее, она проявила способность к научной работе.
Принимала участие в заседаниях и экспедициях Московской диа­
лектологической комиссии при Академии наук СССР. В трудах
Комиссии она опубликовала первую самостоятельную научную
работу, посвященную говору города Углича Ярославской губер­
нии, где прошло ее детство.
С 1928 г. по \\V\2 г. Ольга Александровна работает препода379

вателем русского языка и литературы в школах города Москвы.
Тепло вспоминала она о своей работе в школе и о своих учени­
ках, с многими из них, а особенно с выпуском 1941 г., она под­
держивала связь до конца своих дней. После успешной защиты
кандидатской диссертации «Повесть XVII века о царевиче Дмит­
рии Угличском» она переходит в 1942 г. на работу в Москов­
ский городской педагогический институт им. В. П. Потемкина.
С благодарностью вспоминала Ольга Александровна старшее по­
коление ученых-филологов, работавших здесь: Б. В. Томашевского, С. М. Бонди, Г. О. Винокура, Л. П. Гроссмана, а особен­
но своего учителя Н. П. Сидорова. Перед ее письменным столом
всегда находились два портрета, обрамленные в одну рамку,—
Варвары Павловны Адриановой-Перетц и Николая Павловича Си­
дорова, которых она глубоко почитала как своих учителей и на­
ставников.
С 1956 г. О. А. Державина связала свою жизнь с Институтом
мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР, работая в
Группе по изучению древнерусской литературы, куда она пришла
по приглашению зав. группой В. Д. Кузьминой. В. Д. Кузьмина,
О. А. Державина и А. Н. Робинсон много сделали, чтобы малень­
кая Группа, состоящая тогда всего из трех человек, стала мос­
ковским центром по изучению древнерусской литературы, собра­
ла вокруг себя большой актив московских медиевистов — фило­
логов, историков, искусствоведов. Члены актива Группы глубоко
благодарны Ольге Александровне за ее неутомимую работу в ка­
честве ученого секретаря Группы по изучению древнерусской
литературы, к ней всегда можно было обратиться за советом,
помощью, поддержкой и деятельным участием. Перейдя на ра­
боту в академический институт, Ольга Александровна не прекра­
щала педагогической работы, много лет читая курсы истории древ­
нерусской литературы и русской литературы XVIII в. в Литера­
турном институте им. А. М. Горького при Союзе писателей СССР.
Основные работы О. А. Державиной посвящены исследованию
и научной публикации русских литературных памятников XVII в.,
переводной новелле, изучению связей древнерусской литературы
с инославянскими и западноевропейскими литературами. Среди
этих работ необходимо выделить труды, посвященные изучению
сложного периода русской истории, получившего название Смут­
ного времени. Ольга Александровна издала два выдающихся па­
мятника этого времени — «Временник Ивана Тимофеева» (1951)
и «Сказание Авраамия Палицына» (1955). В своей докторской
диссертации «Историческая повесть XVII века: Опыт литератур­
ного анализа «Летописной книги», приписываемой кн. И. М. Катыреву-Ростовскому, «Временника» Ивана Тимофеева и «Сказа­
ния» Авраамия Палицына» (1958) Ольга Александровна указы­
вала, что названные произведения занимают в древнерусской
литературе особое место: «...они стоят как бы на грани двух ее
периодов — XVI в., когда эта литература развивалась еще в пра­
вилах старой книжной традиции, и второй половины XVII в.—
380

времени создания и разработки новых литературных форм».
Ольга Александровна раскрыла связь этих памятников с истори­
ческой действительностью, выявила их ярко выраженный публи­
цистический характер, показала, как для изображения лиц и со­
бытий Смуты Авраамий Палицын и Иван Тимофеев раздвигают
рамки и границы старых жанров, утверждая новые формы по­
вествования.
Большое место в своей работе Ольга Александровна уделяла
проблеме связей и взаимовлияний русской литературы с литера­
турами зарубежных стран, изучению переводной литературы в
России XVII в. В своих книгах «Фацеции: Переводная новелла
в русской литературе XVII в.» (1960) и «Великое зерцало и его
судьба на русской почве» (1965) Ольга Александровна предста­
вила научно подготовленный текст названных памятников, дала
им оценку в историко-литературном и общекультурном аспектах
и рассмотрела проблему бытования и функционирования перевод­
ных памятников в русской среде того времени.
Вместе с В. Д. Кузьминой О. А. Державина была инициато­
ром предпринятого Группой пятитомного исследования-издания
памятников ранней русской драматургии. Она не только приня­
ла авторское участие во всех пяти томах этого издания, но и вела
большую работу по привлечению к работе над томами актива
Группы, оказывая внештатным исследователям серьезную методо­
логическую и практическую помощь в подготовке комментариев
и текстов пьес раннего русского театра. Активное участие Ольга
Александровна приняла и в другой серийной работе Группы над
изданием «Русская старопечатная литература: XVI —первая чет­
верть XVIII в.».
Хорошее знание древнерусской литературы, текстологическое
изучение и издание ряда важных памятников XVII в. позволили
Ольге Александровне выступить с такими проблемными статья­
ми, как «К вопросу о художественном методе и поэтическом сти­
ле русской исторической повести» (1957), «Основные задачи
сравнительно-исторического изучения славянских литератур»
(1959), «Задачи изучения переводной повести и драматургии
XVII в.» (1964).
Ольга Александровна принадлежала к тем исследователям
древнерусской литературы, которые видят ее преемственную связь
с новой и новейшей русской литературой. Это прослеживается и
в ранних работах, таких, как «Трагедия Пушкина «Борис Году­
нов» и русские исторические повести начала XVII в.» (1954),
и в последней монографической работе, подготовленной Ольгой
Александровной к печати «Образы и сюжеты древнерусской ли­
тературы в творчестве писателей XIX в.». Выдвигая новые идеи,
Ольга Александровна всегда шла от конкретного материала. Так,
она первая высказала мысль о том, что изображение человече­
ского характера начинает складываться у русских писателей в
первой трети XVII в. Эта идея была выдвинута в исследовании
«Анализ образов повести XVII в. о царевиче Димитрии Углич381

ском» (1946) и получила дальнейшее развитие в работах ряда
советских исследователей, в частности Д. С. Лихачева, который
ссылается на нее в своей работе «Человек в литературе Древней
Руси» (М., 1970. с, 7 - 8 ) .
Среди научных интересов Ольги Александровны существенное
место занимала русская литература и драматургия XVIII в. Среди
последних ее работ в этой области — помещенная в настоящем
сборнике статья «Стихотворные переложения М. В. Ломоносова»,
а также статья «Псалтырь в стихотворном переводе В. К. Тредиаковского (традиции и новаторство)» для коллективного труда
«От барокко к классицизму (литературный процесс в России
XVII — начала XVIII в.)», подготовленного Группой по изуче­
нию древнерусской литературы ИМЛИ им. А. М. Горького
АН СССР, и статья «Театр» (в соавторстве с Г. В. Москвичевой)
для коллективного труда «Очерки русской культуры XVIII в.
Часть третья». М., 1988.
Ольга Александровна Державина была не просто видным уче­
ным, она была прежде всего замечательным человеком, человеком
удивительной душевной щедрости и исключительной преданности
делу, которому она посвятила свою жизнь. Для нее не было слов
«не могу», «занята», «устала». «Если нужно для дела,—говори­
ла она,—значит, могу». Она являлась примером трудолюбия, тре­
бовательности прежде всего к себе, честности и чести. Ее сердце
всегда было открыто для людей, и к ней шли со своими бедами
и нуждами, шли за советами и помощью, шли не только колле­
ги по работе, но и знакомые и малознакомые люди, зная, что у
Ольги Александровны найдут поддержку и участие. Сама она
трудилась до последнего дня жизни. Человеком, беззаветно пре­
данным своей работе, жизнь которого была без остатка отдана
людям, такой останется Ольга Александровна Державина в па­
мяти всех, знавших ее.
В. П.

Гребенюк

ТРУДЫ
ОЛЬГИ АЛЕКСАНДРОВНЫ ДЕРЖАВИНОЙ
1927
Говор города Углича Ярославской губ. // Тр. Постоян. комис. по диалек­
тологии рус. яз. Л., 1927. Вып. 9. С. 97—105.
1946
Анализ образов повести XVII века о царевиче Димитрии Угличском:
(Из дис. «Повесть XVII века о царевиче Димитрии Угличском») // Уч. зап.
МГПИ им. В. П. Потемкина/Каф. рус. лит., 1946. Т. 7, вып. 1, с. 21—34.
1950
«Временник» дьяка Ивана Тимофеева // Зап. Отд. рукописей Гос. Б-ки
СССР им. В. И. Ленина. М., 1950. Вып. 11. С. 55—77.
[Рец. на кн.: Тр. отд. древнерус. лит. Ин-та рус. лит. АН СССР (Пушкин­
ский Дом). Л., 1949. Т. 7] //Сов. книга. 1950. № 6. С. 112—117.
1951
Археографический комментарий // «Временник» Ивана Тимофеева. М.;
Л., 1951. С. 415-450.
Дьяк Иван Тимофеев и его «Временник» // «Временник» Ивана Тимо­
феева. М.; Л., 1951. С. 351-409.
Исторический и географический комментарий // «Времеппик» Ивана Ти­
мофеева. М.; Л., 1951. С. 451—505.
1952
Списки «Сказания» Авраамия Палицына, хранящиеся в Отделе руко­
писей Библиотеки им. В. И. Ленина // Зап. Отд. рукописей Гос. Б-ки СССР
им. В. И. Ленина. М., 1952. Вып. 14. С. 49—83.
1953
«Разговоры в царстве мертвых» А. В. Суворова // Учен. зап. МГПИ
им. В. П. Потемкина/Каф. рус. лит., 1953. Т. 20. Вып. 2. С. 43—53.
Рукописи, содержащие рассказ о смерти царевича Димитрия Угличско­
го // Зап. Отд. рукописей Гос. Б-ки СССР им. В. И. Ленина. М., 1953. Вып. 15.
С. 78—118.
1954
Мотивы народного творчества в украинских повестях и рассказах
Н. В. Гоголя // Учен. зап. МГПИ им. В. П. Потемкина/Каф. рус. лит., 1954.
Т. 34, вып. 3. С. 17—45.
Трагедия Пушкина «Борис Годунов» и русские исторические повести
начала XVII века // Учен. зап. МГПИ им. В. П. Потемкина/Каф. рус. лит.,
1954. Т. 43, вып. 4. С. 141—162.

383

1955
Археографический обзор // Сказание Авраамия Палицына. М.; Л., 1955.
С. 64—92.
К истории создания «Летописной книги», приписываемой кн. КатыревуРостовскому // Учен. зап. МГПИ им. В. П. Потемкина/Каф. рус. лит., 1955.
Т. 48, вып. 5. С. 29—45. Рец. на Гудзий Н. К. К вопросу о составе «Летопис­
ной книги», приписываемой князю И. М. Катыреву-Ростовскому//Тр. Отд.
древнерус. лит. Ин-та рус. лит. АН СССР (Пушкинский Дом). Л., 1958. Т. 14.
С. 290—297.
«Сказание» Авраамия Палицына и его автор // Сказание Авраамия Па­
лицына. М.; Л., 1955. С. 16—63.
Теоретическая путаница и анонимная брань // Нева. 1955. № 6. С. 168—
169. По поводу статьи И. П. Лапицкого «К вопросу о народности в древне­
русской литературе» (Вестн. ЛГУ. 1955. № 3. Вып. 1).
1957
К вопросу о художественном методе и поэтическом стиле русской исто­
рической повести начала XVII века // Учен. зап. МГПИ им. В. П. Потемкина.
Каф. рус. лит., 1957. Т. 67, вып. 6. С. 77—91.
Обзор работ rib изучению литературных памятников первой трети
XVII в. // Тр. Отд. древнерус. лит. Ин-та рус. лит. АН СССР (Пушкинский
Дом). Л., 1957. Т. 13. С. 672-688.
1958
Историческая повесть первой трети XVII века: (Опыт лит. анализа
«Летописной книги», приписываемой кн. И. М. Катыреву-Ростовскому, «Вре­
менника» Ивана Тимофеева и «Сказания» Авраамия Палицына): Автореф.
дис. ... д-ра филол. наук/АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького.
М., 1958. 30 с.
К проблеме поэтического стиля исторической повести начала XVII в. //
Тр. Отд. древнерус. лит-ры Ин-та рус. лит. АН СССР (Пушкинский Дом).
Л., 1958. Т. 14. С. 298—303.
Рассказы о женщинах и их хитростях в польских и русских сборниках
фацеций XVII в.: (К истории рус-пол. лит. связей) // Славянская филология:
Сб. ст. М., 1958. Т. 2. С. 273-307.
1959
Основные задачи сравнительно-исторического изучения славянских ли­
тератур // Slavia. Praha, 1959. Т. 28. N 1. S. 55—57.
1960
Развитие сюжета в переводной новелле XVII в. и его отражение в ми­
ниатюре // Тр. Отд. древнерус. лит-ры Ин-та рус. лит. АН СССР (Пушкин­
ский Дом). Л., 1960. Т. 16. С. 388—396.
1961
Переводная новелла на русской почве в XVII—XVIII веках // Иссле­
дования и материалы по древнерусской литературе. М., 1961. С. 133—147.
1962
[Выступление на заседании подсекции «История древних славянских
литератур (до XVIII в.) и их связей»] // IV Междунар. съезд славистов:
Материалы дискус. М., 1962. Т. 1. С. 65—66. .
Перспективы изучения переводной новеллы XVII в. // Тр. Отд. древне­
рус. лит-ры Ин-та рус. лит. АН СССР (Пушкинский Дом). Л., 1962. Т. 18.
С. 176—187.
Рец. на кн.: Dawna facecja polska: (XVI—XVIII w.) / Oprac. J. Krzyzanowski, K. Zukowska-Billip. Warszawa, 1960 // Slavia orientalis. Warszawa,
1962. Roc. 11, N 1. S 123—126.
Фацеции: Переводная новелла в русской литературе XVII века. М.:
Изд-во АН СССР, 1962. 192 с. Рец.: Адрианова-Леретц В. П. // Изв. АН СССР.

384

Сер. лит. и яз., 1967. Т. 26, вып. 1. С. 75—79; Walczak В. О przeldadach facecji
polskich na jezyk rosyjski // Slavia orientalis. Warszawa, 1972. Roc. 31, N 1.
S. 47-64.
1963
Работа русских переводчиков над сборником «Великое зерцало»: (К вопр.
бытования и распространения перевод, новеллы в славян, литературах) //
Славянска филология. София, 1963. Т. 4. С. 325—342.
1964
Жизнеописания Аввакума и Епифания.— [Рец. на кн.: Робинсон А. Н.
Жизнеописания Аввакума и Епифания: Исследование и тексты. М., 1963] //
Вопр. лит. 1964. № 4. С. 208—209.
Задачи изучения переводной повести и драматургии XVII в. // Тр. Отд.
древнерус. лит-ры Ин-та рус. лит. АН СССР (Пушкинский Дом). Л., 1964.
Т. 20: Актуальные задачи изучения русской литературы XI—XVII веков.
С. 232-255.
1965
«Великое Зерцало» и его судьба на русской почве. М.: Наука, 1965. 439 с.
Рец.: Лдрианова-Перетц В. П. // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1967. Т. 26,
вып. 1. С. 75—79; Морозов А. А. Национальное своеобразие и проблема сти­
лей: (К изуч. древнерус. лит. и лит. XVIII века) /'/ Рус. лит. 1967. № 3.
С. 102—123. В частности, на с. 114—116 — о данной книге.
Заседание группы древнерусской литературы // Изв. АН СССР. Сер. лит.
и яз. 1965. Т. 24, вып. 1. С. 102—103.
О заседании 14 окт. 1964 г. в ИМЛИ. В соавт. с А. Н. Робинсоном.
[Рец. на кн.: Крекотень В. И. Басни в украинской литературе XVII—
XVIII ст. Киев, 1963.—На укр. яз.] // Рад. литературознавство. 1965. № 6.
С. 89—91.—На укр. яз.
1966
[Выступления на V Международном конгрессе славистов] // Славянска
филология. София, 1966. Т. 8: Литературознание. С. 79—81.
Памяти акад. Николая Каллиниковича Гудзия // Изв. АН СССР. Сер.
лит. и яз. 1966. Т. 25, вып. 2. С. 180—183. В соавт. с А. И. Кузьминым. О за­
седаниях 19 ноября 1965 г. в ИРЛИ и 15 декабря 1965 г. в ИМЛИ.
[Статьи, опубликованные в кн.: Краткая литературная энциклопедия.
М., 1966. Т. 3]: Ипатьевская летопись, стб. 164.— «История семи мудрецов»,
стб. 236.— Калязинская челобитная, стб. 337.— Катырев-Ростовский Иван
Михайлович, стб. 452.— Киприан, стб. 523.— Кирилл Туровский, стб. 534.—
Китежсгсая легенда, стб. 577—578.— Котошихин Григорий Карпович, стб. 778.—
Кубасов Сергей Иевлевич, стб. 864.—Лаврентьёвская летопись, стб. 958.
Пътища към великото бъдеще на руската литература [Рец. на кн.: Исто­
рия русской литературы в трех томах. М.; Л., 1958. Т. 1] // Език и литерату­
ра. София, 1966. № 1. С. 82—86.
1967
«Минеи четьи» // Краткая литературная энциклопедия. М., 1967. Т. 4.
стб. 843—844.
Повесть о графине Альтдорфской в русских переводах XVII века // Древ­
нерусская литература и ее связи с новым временем. М., 1967. С. 364—381.
1968
К вопросу о русском литературном «барокко» // Ceskoslovenska rusistika.
Praha, 1968. N 1. С. 19—21.
К вопросу сравнительно-исторического изучения европейской и русской
драматургии XVII в.: (Традиции средневековья и новые элементы в пьесах
XVII в. об Иосифе) // Славянские литературы: VI Междунар. съезд слави­
стов. М., 1968. С. Ш—165.
[Статьи, опубликованные в кн.: Краткая литературная энциклопедия.
М., 1968. Т. 5]: Наседка Иван, стб. 122—123.—Орлов Александр Сергеевич,

3S5

стб. 462—463.— Остромирово Евангелие, стб. 504—505.— Палея, стб. 552.—
Пахомий Логофет, стб. 632.—Пересветов Иван Семенович, стб. 671.—«По­
весть временных лет», стб. 816—817.— Повесть древнерусская, стб. 817—~
820.— Посошков Иван Тихонович, стб. 908.
1969
Исторические деятели конца XVI — начала XVII в. в изображении со­
временников и в драматургии XIX в. // Совещание «Древнерусская литера­
тура и проблемы истории русской культуры XVIII—XX веков»: Тез. докл.
Л., 1969. С. 6.
Пьеса о царе Навуходоносоре на европейской и русской сцене XVII в. //
Тр. Отд. древнерус. лит. Ин-та рус. лит. АН СССР (Пушкинский Дом). Л.у
1969. Т. 24: Литература и общественная мысль Древней Руси. С. 272—275.
Сюжеты средневековой новеллы в творчестве русских писателей XIX —
начала XX века: (К пробл. творч. мастерства) // Мастерство русских клас­
сиков. М., 1969. С. 42—68.
1970
Новопереведенные новеллы «Великого зерцала»: К пробл. изуч. пол. сб.
на рус. почве // Польско-русские литературные связи. М., 1970. С. 7—28.
Перспективы изучения русского театра XVII в. // Пути изучения древ­
нерусской литературы и письменности. Л., 1970. С. 118—125.
Полезное пособие [Рец. на кн.: Елеонская А. С. и др. История русской
литературы XVII—XVIII веков.— М., 1969] // Вопр. лит. 1970. № 3. С. 228—
229.
1971
[Статьи, опубликованные в кн.: Краткая литературная энциклопедия.
М., 1971. Т. 6]: Пролог, стб. 38.— «Пчела», стб. 114.—Ржига Вячеслав Федо­
рович, стб. 278.— «Римские деяния», стб. 294.— Серапион Владимирский,
стб. 771.— Симеон Полоцкий, стб. 841—842.— «Сказание о князьях Влади­
мирских», стб. 878.— «Сказание о Мамаевом побоище», стб. 878.— «Сказание
об Индийском царстве», стб. 878.
[Статьи, опубликованные в кн.: Русские писатели: Биобиблиогр. словарь.
М., 1971]: Максим Грек, с. 34—35,— Палицын Авраамий, с. 42—43.— Пере­
светов Иван Семенович, с. 43—44.— Симеон Полоцкий, с. 46—48.— Тимофеев
Иван, с. 49—50.
У истоков русского театра: (Библейс. история об Адаме п Еве на западноевроп. и рус. сцене XVII века) // Русская литература на рубеже двух
эпох: (XVII-начало XVIII в.). М., 1971. С. 84—104.
Хронологический список трудов Веры Дмитриевны Кузьминой // Тр.
Отд. древнерус. лит. Ин-та рус. лит. АН СССР (Пушкинский Дом). Л., 1971.
Т. 26: Древнерусская литература и русская культура XVIII—XX вв. С. 368—
373. В соавт. с Н. Ф. Дробленковой.
1972
Библиография // Первые пьесы русского театра. М., 1972. С. 484—486.
Библиография // Русская драматургия последней четверти XVII и на­
чала XVIII в. М., 1972. С. 348—350.
Комментарии // Русская драматургия последней четверти XVII и нача­
ла XVIII в. М., 1972. С. 296—313, 329—335; С. 335—339, в соавт. с А. С. Де­
миным.
Появление театра и драматургии в России в XVII в. // Первые пьесы
русского театра. М., 1972. С. 7—98. В соавт. с А. С. Деминым и А. Н. Робин­
соном.
Русский театр 70—90-х годов XVII в. и начала XVIII в. // Русская дра­
матургия последней четверти XVII и начала XVIII в. М., 1972. С. 5—56.
Словарь // Первые пьесы русского театра. М., 1972. С. 480—482.
[Статьи, опубликованные в кн.: Краткая литературная энциклопедия.
М., 1972. Т. 7]: «Степенная книга», стб. 169—170.—«Стоглав», стб. 206.—Ти­
мофеев Иван, сто. 503—504.— Фацеция, стб. 907—908.
Язык школьной драмы Петровского времени // Рус. речь. 1972. № 2.
С. 14-20.

386

1973
Образ Бориса Годунова в трагедии А. С. Пушкина и в трилогии А. К. Тол­
стого // Искусство слова: Сб. ст. к 80-летию чл.-кор. АН СССР Димитрия
Димитриевича Благого. М., 1973. С. 260—269.
Русско-европейские литературные связи в области драматургии на ру­
беже XVII—XVIII веков: (История Есфири на школ, сцене западноевроп.
и рус. театра) // Славянские литературы: VII Междунар. съезд славистов.
М., 1973. С. 282—294.
Эпитет в исторической повести XVII века // Рус. речь. 1973. № 5.
С. 9—13.
1974
Глубина исследовательской мысли [Рец. на кн.: Лихачев Д. С. Разви­
тие русской литературы X—XVII веков: Эпохи и стили.— Л., 1973] // Вопр.
лит. 1974. № 4. С. 276-281.
Палеография // Словарь литературоведческих терминов. М., 1974. С. 257.
Пьеса 20-х годов XVIII в. «Слава печальная» и литература этого перио­
да // XVIII век. Л., 1974. Сб. 9: Проблемы литературного развития в России
первой трети XVIII века. С. 250—258.
Язык художественной прозы А. Н. Радищева // Рус. речь, 1974. № 4.
С. 18—24.
1975
Шаховской Семен Иванович // Краткая литературная энциклопедия. М.,
4975. Т. 8. Стб. 616.
1976
Библиография // Пьесы любительских театров. М., 1976. С. 830—832.
В соавт. с В. П. Гребенюком.
Дмитрий Сергеевич Лихачев: (К 70-летию со дня рождения) // Науч.
докл. высш. школы. Филол. науки. 1976. № 5. С. 123—125. Подписи: А.С.Де­
мин, О. А. Державина, А. Н. Робинсон, А. С. Елеонская, А. С. Курилов,
В. П. Гребенюк, Л. И. Сазонова.
Жанровая природа первых русских пьес // Новые черты в русской ли­
тературе и искусстве: (XVII —начало XVIII в.). М., 1976. С. 62—72.
Метафоры и сравнения в исторической повести начала XVII в. // Куль­
турное наследие Древней Руси. М., 1976. С. 179—183.
Печатный пролог XVII в. // Средневековая Русь. М., 1976. С. 125—130.
Рукописная драматургия и театральная жизнь первой половины
XVIII в. // Пьесы любительских театров. М., 1976. С. 7—52. В соавт. с
А. С. Деминым и А. Н. Робинсоном.
Словарь // Пьесы любительских театров. М., 1976. С. 827—828. В соавт.
с В. П. Гребенюком.
1978
Античное наследие в русской литературе XVII— начала XVIII века //
Славянские литературы: VIII Междунар. съезд славистов. М., 1978. С. 194—
214. В соавт. с В. П. Гребенюком и А. С. Елеонской.
Болгарская тема в русской литературе. [Рец. на кн.: Германов Г.
Окървавено навечерие: (България и българите в руската литература).—
Варна, 1976] // Вопр. лит. 1978. № 5. С. 281—284.
Зерцало // Краткая литературная энциклопедия. М., 1978. Т. 9. Стб. 313—
314.
Образ Ярославны в творчестве поэтов XIX—XX вв. // «Слово о полку
Игореве»: Памятники лит. и искусства XI—XVII веков. М., 1978. С. 186—190.
Пролог в творчестве русских классиков XVIII—XX вв. и в фольклоре //
Литературный сборник XVII века: Пролог. М., 1978. С. 155—170.
[Рец. на кн.: Сетин Ф. Возникновение русской детской литературы.—
М., 197S] // Дет. лит. 1978. № 8. С. 54.
Социальные и исторические темы в пятом издании Пролога // Литера­
турный сборник XVII века: Пролог. М., 1978. С. 107—131.
Циклы сюжетов в Прологе // Литературный сборник XVII века: Пролог.
М., 197S. С. \1'.\ 260. В соавт. с Ф. С. Капицей и А. С. Деминым.

387

1979
Театр и драматургия // Очерки русской культуры XVII века. М., 1979.
Ч. 2. С. 126—141.
1980
В контексте эпохи [Рец. на кн.: Лихачев Д. С. «Слово о полку Игореве»
и культура его времени.—Л., 1978] //Вопр. лит. 1980. № 2. С. 258—263.
Куликовская битва в русской драматургии второй половины XIX века //
Куликовская битва в литературе и искусстве. М., 1980. С. 247—257.
1982
Симеон Полоцкий в работе над «Псалтырью рифмотворной» // Симеон
Полоцкий и его книгоиздательская деятельность. М., 1982. С. 116—133.
1985
Картины битвы в русской литературе XI—JOC вв. // Проблемы изучения
культурного наследия. М., 1985. С. 215—221.
Выполнено в Библиотеке Института
мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР
(Отдел ИНИОН в ИМЛИ)
Составитель Е. Д. Лебедева

СОДЕРЖАНИЕ
От редколлегии

3

Г. Н. Моисеева
Поэтическое творчество М. В. Ломоносова
Ю. В. Стенник
Теоретико-литературные взгляды М.В.Ломоносова
Н. П. Волъшухина
Лирика Ломоносова (Малые жанры)
В. П. Гребенюк
Петр I в творчестве М. В. Ломоносова, его современников,
предшественников и последователей
.
А. С. Демин
Литературные традиции в творчестве раннего Ломоносова
Ш. Сазонова
)т русского панегирика XVII в. к оде М. В. Ломоносова
A. С. Елеонская
Проблематика «слов» М. В. Ломоносова и русская ораторская
проза переходного времени
. .
М. П. Одесский
М. В. Ломоносов и школьная драма
B. К. Былинин
«Витиеватый слог» в поэзии Ломоносова и древнерусской
поэзии . . . . .
. . .
C. И. Панов, А. М. Ранчин
Торжественная ода и похвальное слово Ломоносова: общее
и особенное в поэтике
.
.
О.А.Державина
Стихотворные переложения М. В. Ломоносова
Л. А. Черная
Концепция личности ученого в трудах М. В. Ломоносова
А. С. Курилов (1), А. В. Никонов (2)
I М. В. Ломоносов и русская литературно-критическая мысль
" первой половины XVIII в.
. . .
389

5
31
47

64
80
103

126
146

155

^^.
189
199

210

^ С. Р. Долгова
Эпитафия М.В.Ломоносова на смерть Елизаветы Петровны.
(О деятельности М. В. Ломоносова в Печальной комиссии
1761—1762 гг. Новые документы)
.
. .

217

Л. П. Сидорова (1), Е. М. Панфилова (2)
«Демофонт» М. В. Ломоносова и «Мартезия и Фалестра»
М. М. Хераскова (к вопросу о развитии конфликтов и харак­
теров в русской трагедии XVIII в.)
. .
.
221
Ю.В. Стенник
Ломоносов и Державин
Н. Д. Кочеткова
М. В. Ломоносов в оценке русских
стов .
.

235
писателей-сентиментали­
. . .

267

В. И. Сахаров
М.В.Ломоносов и полемика о «старом и новом слоге» (ко­
нец XVIII - начало XIX в.)
.
.
280
Е. Н. Лебедев
М. В. Ломоносов и русские поэты XIX в.
296
В. Ю. Троицкий
*" Образ М. В. Ломоносова в русской литературе 30-х годов
XIX в. (Кс. Полевой и его книга «Михаил Васильевич Ломо­
носов») .
. .
.
. . .
.
339
Ю. В. Манн
-М. В. Ломоносов в творческом сознании Н. В. Гоголя
Г. Г. Елизаветина
* Энциклопедизм М.В.Ломоносова как факт истории русской
культуры в интерпретации Н. А. Добролюбова
Памяти Ольги Александровны Державиной
Труды Ольги Александровны Державиной

351

371
379
383

ЛОМОНОСОВ
и
РУССКАЯ
ЛИТЕРАТУРА
Утверждено к печати
Институтом мировой литературы
им. А. М. Горького
АН СССР

Редакторы
В. И. Володина, Е. В. Белова
Художник
М. Л. Храмцов
Художественный редактор
С. А. Литпвак
Технический редактор
Л. В. Наскова
Корректоры
Г. М. Котлова, Л. И. Левашова, Л. В. Щеголев

И Б № 35823
Сдано в набор 10.12.86. Подписано к печати 26.02.87.
А-03736. Формат 60x90Vie« Бумага книжно-журнальная импортная
Гарнитура обыкновенная. Печать высокая. Усл. печ. л. 24,625
Усл. кр. отт. 24,625 Уч.-изд. л. 28,1 Тираж 6300 экз. Тип.
зак. 3222. Цена 2 j>. 10 к.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Наука»
Н7864 ГСП-7, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 90
2-я типография издательства «Наука» 121099, Москва, Г-99,
Шубинский пер., 6