/
 ПРИКАМЬЕ
 ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ  сборник
 &
 j  М0Л0Т03СКАЯ
 |  ^лаюгная  Библиотека
 1 	Максима  Горьксг®
 1 	/rN^55~J9s.
 			~  194  2  Г,
 р.  5-2S*.
 О  Г  И  3
 МО  Л  ОТОВGК  ОЕ  ОБЛАСТНОЕ  ИЗДАТЕЛЬСТВО
. 	19  4  1

СОДЕРЖАНИЕ
 Стр.
 И.  Козлов.  Волчий  закон,  повесть 		 3
 Б.  Рябыкин.  Мертвый  конус,  рассказ 	31
 Александр  Бычков.  Воинская  честь,  Враг  будет  уничтожен,  Лермонтов,
 Книга,  Садовод,  стихи 	43"
 Борис  Михайлов.  Будем  зорче,  Мачта,  стихи 	47
 Борис  Ширшов•  Народный  гнев,  стихи 		 49
 Николай  Леонов.  Никто  не  учил  н  с...,  Танк,  стихи  . 			50
 М.  Юркина.  Расставанье,  Простились  тихо  на  крыльце,  стихи  .... 	52
 Н•  Сластникоп.  На  старом  Коспаше,  рассказ 	54
 В•  Малкова.  Женщина  .  . 	‘  59
 В•  Занадворов.  Случай  на  Кандас-озере,  рассказ  	* *  78
 Иван  Панов.  Конец  Лосиной  пади,  из  рассказов  о  взрывниках  .... 	83
 Cm.  Бобровников.  Санька,  рассказ  			 93
 Е.  Ф.  Трутнева.  Весна,  стихи 		 96
 Ив.  Баталов.  Яблоки,  Паромщик,  стихи 	97
 ПАМЯТИ  ГЕНИАЛЬНОГО  РУССКОГО  ПОЭТА 	99
 М.  Н.  Ожегова.  Тема  родины  в  творчестве  М.  Ю.  Лермонтова  ....  102
В.  А.  Кудрин.  „Парус“  Лермонтова 	ИЗ
 ИСТОРИЯ,  КРАЕВЕДЕНИЕ
 Н.  Воронихин.  Ермак  Тимофеевич  —  Василий  Тимофеевич  Аленин
 (к  360-летию  похода  Ермака  в  Сибирь  —  1581  —1941  гг.) 	122
 В.  В.  Зуев.  Камкор,  очерк  из  жизни  камского  городища  X  века  . 	. 	.131
 ФОЛЬКЛОР  ПРИКАМЬЯ
 Шайка  разбойников  (запись  К.  Пронина)  . 	. 	* 	149
 ЛИТЕРАТУРА,  ИСКУССТВО
 А  .  И.  Ефимов.Писатели  о  работе  над  языком  . 	. 	. 	* 	160
 EiA.  Боголюбов.  К  вопросу  о  репортерской  работе  Мамина-Сибиряка  .  177
И.  С.  Сигов.  Зарисовки  с  натуры  А.  Погорелова 	137
 Редакционная  коллегия:  Е.  А.  Боголюбов,  С.  М.  Гини?
А*  А.  Нелюбин,  И.  А.  Прохоров,  А.  Н.  Спешилов.
 Подписано  к  печати  9ДХ-41  г.  Формат  60  X  02/ie-  Объем  li*/4  печ.  л.,  4  3,45  авт.  л.,  13J5-
уч.-изд.  л.  Тираж  5,00  эк.  ДБ  18400.  Цена  5  р.  25  к.
 *
 Свердловская  типография  Огиза  РСФСР,  треста  „Полиграфкнига*.  Свердловск,  Банков-
ский  пер.,  5.  Заказ  №  1930.

и.  КОЗЛОВ
 ВОЛЧИЙ  ЗАКОН
 Глава  первая
 Хантэ  Ичигей  Кеушков  любил  рассказывать,  что  род  свой  ведет
он  от  древнего  легендарного  князя  Самара,  владыки  Самаровского
городка  —  столицы  вольной  Югории.  Любил  рассказывать  Кеуш¬
ков  о  том,  как  князь  Самар  воевал  против  казаков,  как  во  время
одного  из  сраж  ний  Вах,  сын  Самара,  со  своей  невестой,  моло¬
дой  красавицей  Ючо,  бежал  с  поля  битвы,  как  стали  они  ста¬
ном  вместе  со  своими  слугами,  бежавшими  с  ними  вместе,  на
реке,  которую  окрестные  кочевники-хантэ  стали  называть  с  тех
пор  Вах.
 — 	К  князю  Ваху,—  рассказывал  Ичигей,—  стекались  беглые
люди.  Все,  кого  преследовала  людская  месть,  угроза  смерти
или  рабства,  шли  в  новый  городок.  Вах  набрал  таким  образом
сильную  рать  и  вначале  грабил  одиночных  купцов,  а  потом
отважился  разбивать  и  сильные  караваны  торговых  людей,  держа¬
щих  путь  с  Оби  к  городку  Ларьяка,  владетеля  земель,  на  кото¬
рых  обосновался  Вах.
 Торым-Нума1  не  забыл  греха  князя  Ваха,  кинувшего  поле
битвы,  и  не  простил  его.  Весь  род  Самара  измельчал,  обеднел
и  распылился,  а  вскоре  постигла  кара  и  сына  Ваха  Ахтеура.
Князь  Ларьяк  решил  покончить  с  гнездом  разбойников  и,  со¬
брав  сильную  рать,  нагрянул  на  становище.  В  упорном  крово¬
пролитном  бою  перебиты  были  защитники  юрт,  истреблены  жен¬
щины  и  дети,  юрты  же  победители  сравняли  с  землей,  и  только
реку  попрежнему  называли  Вах.—  Так  рассказывал  Ичигей
Кеушков.
 — 	Много  воды  утекло  с  тех  пор,  много  поколений  смени¬
лось,—  добавлял  он,  горестно  вздыхая,—  а  проклятие  Нума  все
висит  над  головами  людей  нашего  рода.
 Совсем  недавно,  старики  помнят,  вновь  поднялся,  разбогател
род  Кеушковых.
 В  зимнюю  вьюжную  ночь,  когда  высокостойная  лиственница
под  напором  свирепого  ветра  со  стоном  и  скрипом  склоняла
свой  упругий  ствол  к  земле,  Ичигей  Кеушков  на  лыжах  подо¬
брался  к  рвященной  избушке  на  берегу  протоки  Ендорской,  про-
 1 	Торым-Нума  —  главный  бог  хантэйской  мифологии.
 3

ник  в  кладовую  и,  зажмурив  глаза,  чтобы  не  видеть  деревян¬
ного  истукана  Торыма-Нума,  ощупью  стал  хватать  драгоценные
шкуры  голубого  песца,  чернобурых  лисиц,  соболей,  матерых
выдр  и  запихивать  их  в  берестяные  крошни,1  висевшие  за
плечами.  Он  нагнулся  подобрать  упавшую  шкуру  соболя  В  этот
миг  раздался  короткий  свист,  резкий  треск,  и  Ичигей  упал.
Он  понял,  что  Торым  поразил  его  стрелой-насторожкой,1  2  но
промахнулся,  стрела  ударила  в  крошни.  Не  помня  себя,
Кеушков  выбежал  из  кладовушки,  стал  на  лыжи  и  прямо  с  обры¬
вистого  берега  бросился  на  запушенный  снегом  лед  протока.
Трехгранная  черная  стрела  пробила  крошни  и,  наполовину
выставившись  наружу,  свисала  в  из,  а  стальное  лезвие  нако¬
нечника  зловеще  свистело  при  каждом  порыве  ветра.
 Шаман  Елболтин  Петыш  встревожился  только  тогда,  когда
залаяла  его  собака  Яскан,  слыша,  что  человек  уходит.  Собака
хорошо  знала,  что  всякий  человек  в  юрте  —  гость,  а  гости
всегда  обильно  кормили  ее,  не  в  пример  хозяину.  А  тут  выхо¬
дило,  что  сытная  кормежка  исчезает  в  месте  с  посвистом  лыж
по  плотному  снегу.
 Погоня  была  непродолжительной;  старик  скоро  понял,0  что
не  ему  состязаться  с  „быстроногим  оленем",  а  в  такую  пургу
недолго  выбиться  из  сил  и  замерзнуть.
 Надежно  прикрыла  мятель  следы  вора,  и  как  ни  присматри¬
вался  на  утро  старик,  —  всюду  синели  сугробы  снега,  слегка
курясь  от  поутихшего  „севера";  лыжни  нигде  не  было  видно.
 Только  особо  доверенным  людям  поведал  Елболтин  Петыш
о  нанесенном  Торыму  неслыханном  оскорблении,  наказав  им
приглядываться  к  людям  в  юртах,  чтобы  разоблачить  вора.
 Солнце  с  каждым  днем  разгоралось  ярче.  В  полдень  с  крыш
падали  серебряные  капли,  застывая  к  вечеру  в  хрустальные
сосульки.  Снег  на  равнине  сора3  приобрел  бледно-фиолетовый
оттенок,  как  бы  оплавился,  покрылся  льдистой  корочкой;  при¬
летели  вороны  —  начиналась  весна.
 На  второй  день  вороньего  праздника  под  вечер  в  юрты  приехал
шаман.  Тихий  вечер  огласило  заунывное  монотонное  теыие  и  бор¬
мотание  пляшущего  вокруг  костра  шамана.  Все  население  юрт
собралось  на  комлание-  Впереди  кружком  сидели  мужчины,
покуривая  трубки,  за  ними  женщины  и  дети.  Шаман  цел:
 „Долго  длится  время-мать  зимы,-старухи,
 Что  приходит  с  моря
И  несет  се  дуга  смерть  и  стужу  злую.
 Стужа,  холод  лютый  землю  всю  объемлет,
 Заморозит  жизнь  в  лесу  и  льдом  накроет  воды.
 Но  жизнь  не  исчезает,  только  притаится,
 Чтобы  вновь  воспрянуть  красною  весною.
 Бог  сердитый  Мейка  бородой  пушистой  —
 Толстым  слоем  снега  —  запушит  тропинки,
 1 	Крошни  —  заплечная  берестяная  сума.
 2 	Настороженный  на  звериной  тропе  лук  большой  силы  и  размера.  Стре-
ла-нэсторожка  проливает  иногда  лося  насквозь.
 3 	Равнина  сора  —  равнина,  затопляемая  полой  водой.
 4

Занесет  урман  весь  и  в  сугробе  спрячет  тундровое  место.
Но  в  гаюшке1  белка,  нос  хвостом  укрывши,
 Дремлет,  не  боится  лютого  мороза;
 В  глубо;  ой  берлоге,  посреди  урмана,
 Старый  Ошьи-Ойка1  2,  наш  лесной  хозяин,
 Сильный  и  жестокий,  зиму  коротает.
 Под  покровом  снега  притаилась  травка,
 В  трубочку  тугую  росточки  свернула  и  закостенела.
 Как  певучий  лебедь3  под  руками  старца  зазвенит  струнами,
Так  весною  ранней  с  россыпей  в  низины  зажурчат  потоки.
Торым  улыбнется  с  высоты  небесной,
 Солнышко  осветит  горы,  падь  и  тундру.
 Вспыхнет  пламя  жизни  во  всех  закоулках:
 Лес,  холмы,  протоки  от  спячки  проснутся,
 Но  для  человека  с  черною  душою
Весна  не  наступит,  счастье  ке  вернется.
 Т  сть  на  свете  люди  —  злая  ждет  их  доля  —■
 Торыма  законы  стопой  попирают  —
 Род  их  будет  проклят  и  предан  забвенью,
 В  темном  Петлим-емдер4  быть  их  поколенью-
Он  нарушит  клятву,  он  изменит  другу,
 Он  возьмет  чужое  и  в  бою  кровавом  он  покинет  место,
Убежит  подобно  глупому  ушкану.5
Он  способен  богу  нанесть  оскорбленье,
 (  н  обидит  ст  рца,  он  убьет  ребенка;
 Ложь  —  его  подру!  а,  подлость  —  мать  родная,
 Трусость  и  коварство  —  даа  его  братаны.
 Злобный  Ошни-Ойка,  медведь  чернобурый,
 Ты  —  хозяин  леса,  всей  тайгой  зеленой
Накажи  жестоко  проклятого  богом,
 Вырви  ему  сердце,  пожри  его  печень,
 Голову  xvдую  оторви  ог  тела.
 Ты  напейся  вволю  черной  его  кровью
И  не  позабудь  ты  отгрызть  ему  пятки,
 Для  того  чтобы  в  юрты  мертвец  не  вернулся,
 Чтобы  серой  тенью  с  жал  бой  унылой,
 Призраком  бездушным  плясал  над  могилой
И  стучал  костями,  точно  филин  клювом.
 Пырысь6,  есяц  чистый,  Торыма  помощник,
 Ты  взираешь  ночью  на  наш  быт  убогий,
 Видишь  ты  худого,  злого  человека
С  черною  душою,  с  робким  сердцем  мыши,
 Укажи  его  нам,  чтобы  люди  знали,
 В  бою,  на  охоте  его  стереглися.
 Эква7—  зорька  утра  —  Торыма  супруга,
 Ты  день  начинаешь,  ты  выводишь  солнце,
 Розовым  сияньем  гонишь  мглу  ночную*
 Угони  от  нас  ты  злого  человека  в  царство  мрачной  ночи,
Чтоб  он  там  томился,  грехи  искупая".
 Шаман  пел,  всё  ускоряя  пляску  и  неистово  колотя  в  бубен.
Вот  он  завертелся  на  одном  месте,  бормотание  превратилось
в  гортанные  нечленораздельные  звуки.  Наконец  он  весь  затрясся
 1 	Г  аюшка  —  гнездо.
 2 	Ошни-Ойка  —  медведь.
 8  Лебедь  —  струнный  музыкальный-инструмент.
 * 	Петлим-емдер  —  подземное  царство.
 5  Ушкан  —  заяц.
 • 	Пырысь  —  юноша.
 1  Эква  —  женщина.

и  в  экстазе  медленно  опустился  на  колени,  а  потом  повалился
навзничь.
 Люди  молча,  не  шевелясь  сидели,  вперив  взгляд  в  освещен¬
ное  костром  пространство,  где  распростерся  шаман.  Через
некоторое  время  шаман  зашевелился,  тяжело  приподнялся  на
локте  и  обвел  мутным  взглядом  сидящих.  Вращая  белками  глаз,
он  долго  осматривал  людей,  кого-то  отыскивая.  Вдруг  он  молодо,
точно  распрямившаяся  пружина,  вскочил  на  ноги  и,  уставя
сухой  крючковатый  палец  на  Ичигея,  прохрипел:
 — 	Люди!  Я  вижу  вора,  его  мне  указал  бог.  Злой  человек
оскорбил  святыню.  Слушайте!  Он  украл  шкуры  из  священной
юрты,  как  волк  ночью  ворует  оленей....  Ичигей!  Пропадать
будешь....  Не  свое  взял.  Верни  богу!  Верни,  пока  не  поздно...
 Все  обернулись  на  Кеушкова,  а  он,  вскочив  на  ноги,  стоял,
не  шевелясь,  нагнув  голову,  и,  не  мигая,  смотрел  на  шамана.
Лицо  его  побледнело,  но  взгляд  был  тверд;  он  чуть  глуховатым
голосом  ответил:
 — 	Нет  правды  в  твоих  словах,  Елболтин  Петыш,  нет  ее  в
твоей  речи,  зря  говоришь.
 — 	Ичигей,  беда  будет;  не  тебя,  племя  твое  жалею!  Верни
все,  что  взял  у  бога...  Есть  еще  время....
 — 	О  пустом  толкуешь,  я  невиновен.
 — 	Ты  жертву  Нума  украл!  Смотрите  все:  вот  человек  с  чер¬
ною  душою.  На  него  обрушит  Торым  свой  гнев...  Вижу,  вижу,
как  над  ним  на  корточки  присела  смерть.—  Ичигей  вздрогнул,
но  взгляда  не  отвел.
 — 	На  него,—-  продолжал  Елболтин,—  обрушит  Торым  свой
гнев.  Скоро  мы  увидим  твои  кости  в  урмане,  а  ронжа  по  кустам
растащит  твои  кишки  скоро!  Опомнись,  верни!  Не  то  пожалеешь
не  раз,  верни,  пока  не  поздно,  слышишь!
 — 	Ты  лжешь,  старая  крыса!  Давай  лапу  отца-медведя,  я  до¬
кажу  свою  правоту  страшной  клятвой...  Не  верьте,  люди!  Он
лжет.  Не  на  меня,  на  Елболтина  обрушит  свой  гнев  Нума...
 — 	Ты  перестал  понимать  мысли  бога,—  обратился  он  к  ша¬
ману,—ты  сам,  верно,  промотал  шкуры  тобольским  купцам,  а  я
об  них  и  не  думал,  и  пусть,  если  я  взял  хоть  одну  шкурку  из
амбара  бога,  пусть  тогда  хозяин  урмана  —  медведь  —  Ошни-
Ойка  задерет  меня  в  тайге!  Пусть  так  будет!  Эгей!  Хос-хот!1
Кто  там  слышит!?
 Поединок  окончился.  Посрамленный  Елболтин  Петыш  уехал
ни  е  чем.  Клятвой  Кеушков  оправдал  себя.
 Глава  вторая
 Исправник,  мужчина  средних  лет,  высокий  и  плечистый,
крупными  шагами  ходил  по  горнице  нового  дома  Ичигея  Кеуш¬
кова  и  громким  солдатским  баском  говорил.  Хозяин  сидел  около
стола  и,  дымя  трубкой,  слушал,  изредка  кивая  головой.  По  тому,
как  он  временами,  незаметно  для  себя,  приоткрывал  рот,  пока¬
 1 	Хос-хот!  непереводимое  восклицание,  заклинание.
 6

зывая  крупные  желтоватые  зубы,  видно  было,  что  слушал  он
внимательно.
 Исправник  круто,  по-солдатски  повернулся  к  хозяину,  оста¬
новился  перед  ним,  помолчал,  расстегнул  форменный  китель,
рукой  почесал  волосатую  грудь  и  хриповатым  баском  спросил:
 — 	Ну,  как  ты  думаешь?
 — 	Потарты,  потарты,1—с  восточным  спокойствием  ответил
хозяин.
 — 	Да  что,  потарты...  Вы  охотничаете  и  рыбу  промышляете
все  лето  на  сору  и  в  урмане:  беднота  —  для  пропитания,  бога¬
тые  —  для  забавы  и  удовольствия,  по  привычке...  Тебе  лучше
известно,  чем  мне,  что  летом  в  этих  местах  одни  дороги:  реки
да  протоки...
 — 	Правда,  правда,  Алексей  Александрович,  правда!
 — 	Вот  тебе  и  государева  служба.
 — 	Это  как?
 — 	А  вот  так:  по  этим  дорогам  каждое  летечко  ссыльных
каторжников  видимо  невидимо  бежит,  варнаков,  го-су-дар-р-
ствен-ных  преступников,  понятно?  А  вы,  господа  честные,  их
видите,  а  не  только  задержать  да  по  начальству...  Так  нет  же....
на  это  вас  нет,  верноподданные  его  величества!  А  на  худое
горазды...  У  самого,  прости  господи,  задница  через  малицу
просвечивает,  вшей  в  голове  больше,  чем  медяков  в  кошельке....
 Хозяин  поежился...
 — 	Нищета,  голь  перекатная,—  раздражался  уже  исправник,—
а  он,  изволите  видеть,  филантропией  занимается,  подлец...
Помогает  ближнему,—всплеснул  он  руками,—  снабжает  беглых
одежонкой,  накормит,  дорогу  укажет,  не  пожалеет  какую-нибудь
рвань  —  даст....
 — 	Да  кто  эдак-то  делает?—обиженно  спросил  хозяин.
 — 	Как  кто?!  Остячишки!  Кто  же  еще?
 — 	Будто  все?
 — 	A-а!!  Вон  что...  Ты  обиделся...  Ну,  что  ты,  Ичигей?
Человек  ты  умный,  знаем  мы  друг  друга  давно.  Неужели  не
понимаешь,  о  ком  речь  веду.  Я  настоящих  людей  вижу.  Как
тебе,  право,  не  стыдно,  ведь  знаешь  хорошо,  что  не  о  тебе
речь  веду,  а  спрашиваешь.  Пословицу  знаешь:  „Дурак  дурака
-спознал  и  в  гости  позвал".  Так  и  тут.  Богатый  остяк  беглому
варнаку  ничего  не  даст,  а  голь,  рвань  вшивая  сухую  рыбу  гло¬
жет,  с  голода  в  кулак  свистит,  а  варнаку  последнее  сует...  Я  не
зря  это  говорю  и  подобного  разговора  с  голодранцами  копче¬
ными,  Еремковыми  или  Натускиными,  я  не  заведу.  Не  мечите,
как  говорится,  перед  свиньями  бисера...  А  с  тобой  другое  дело.
Ты  человек  полезный  и  надежный  и,  я  думаю,  царю  белому  рад
будешь  послужить.  А  он,  будь  спокоен,  службу  твою  оценит:
наградит,  медаль  на  грудь  пожалует,  хе-хе...  за  спасение  поги¬
бающих...  И  деньгами  может  поощрить  —  все  в  наших  руках.
А  ты,  со  своей  стороны,  будь  начеку.  Как  только  пронюхаешь
яро  варнаков,  задержи,  задержи  силой.
 1  Потарты  —  говори.
 7

— 	Вон  как!
 — 	А  как  же!
 — 	А  если  на  силу  —  сила?  Варнаки,  ведь,  отчаянные.
 — 	Ну,  милый  мой,  волков  бояться  —  в  лес  не  ходить.  Да
и  не  обязательно  задержать,  не  сдается,  сопротивляется  —  уби¬
вай,  царь  и  это  учтет.
 — 	Наградит?
 — 	Обязательно!  Да  ты  меня,  Ичигей,  удивляешь.  Я  тебя
знаю,  как  человека  смелого.  Ты,  говорят,  смолоду  и  бога  не
боялся.
 — 	Кто  говорит...  врут.
 ~  Ну  ладно,  ладно,  я  знаю,  что  знаю,—  и  исправник  лукаво
погрозил  пальцем.
 — 	Давай-ка,  по  рюмочке.
 — 	Можно,—  согласился  гость,—  хоть  и  жарко...  развезет.
 — 	Ничего.
 — 	Не  отпирайся,—  продолжал  исправник,—  не  отпирайся;
быль  молодцу  не  укор,  сильный  человек  и  бога  не  должен
бояться.
 — 	Да  зря  про  меня  болтают.  Покойный  шаман  Елболтин
набрехал.  Но  ты  правду  говоришь,  Алексей  Александрович,
Торым  богатого  хантэ  любит,  дружит  с  ним,  как  вот  мы  с  тобой»
 — 	Так,  так.
 — 	С  богом  я  скорей  сговорюсь,—  продолжал  Ичигей,—  бог
мне  поможет.  А  человек—он,  ведь,  жить  хочет...  Человек,  если
его  растравить,  страшнее  бога.  Ты  его  хочешь  к  ногтю  прижать,
а  он  огрызается,  не  дается!  Это  понять  надо...  С  богом  если
поссоришься.  Не  о  тебе  говорю,  не  думай!  —  обернулся  он  к
стоящему  в  углу  на  полочке  болванчику  —  Жертву  принесешь,
и  опять  ладно.  Да  иначе  и  нельзя:  боги  дальше  нас  видят,
лучше  слышат,  власть  крепят.  Болыпих-то  людей,  богатырей,
князей,  много  ли:  по  пальцам  перечтешь,  а  народу,  как  мура¬
шей.  Дай  им  волю  —  сам  не  обрадуешься.
 — 	Гм,—  улыбнулся  исправник,  прожевывая  кусок  балыка,—
ты,  Ичигей,  прямо  государственный  человек!  Министр  внутрен¬
них  дел  здешних  мест.  Твою  речь  и  император  с  удовольствием
выслушал  бы,  да!
 — 	Я  род  веду  от  князя  Самара.
 Это  я  знаю,—перебил  исправник,—  я  рад,  что  ты  меня
понял  душой,  так  сказать,  а  не  только  рассудком.  Мы  с  тобой
одного  гнезда,  одни  цели  в  жизни  имеем.  Назначаю  тебе  уча¬
сток  в  пределах  ваших  угодий  и  чтоб  ни  один  каторжанин  не
прошмыгнул  Послужи  государю,  в  накладе  не  останешься.
 О-ох,  ваше  благородие,  служба-то  тяжела:  у  варнаков-то
и  ружья,  ведь,  бывают.
 Бывают,  правда,  но  редко.  Однако  ты,  я  вижу,  вправду
боишься.  Ну,  вот  что:  ты  в  этом  деле  будешь  голова,  у  тебя,
ведь,  сын  жених.  Пусть  он  за  это  дело  возьмется,  пусть  охо¬
тится,  он  молодой,  ему  опасность  вроде  развлечения.  Не  су¬
меет  задержать  —  пристрелит.
 В

Ичигей,  собравшийся  было  опрокинуть  рюмку  в  рот,  при
этих  слгвах  задержался,  поставил  вино  на  стол;  улыбку  точно
низовым  ветром  сдуло  у  него  с  лица;  он  покачал  головой  и  мед¬
ленно  выговорил:
 — 	Э-эх...  хороший  человек  —  худое  слово  сказал...  Есть  ли
у  тебя  дети,  Алексей  Александрович?
 — 	Что-с?—  удивился  исправник.
 — 	Детки  есть  у  тебя,  говорю?
 — 	Да-a,  есть...  Дочь  гимназию  кончает  в  Тобольске,  сын
в  Омске  в  корпусе,  офицером  будет...
 — 	Тебе  твои  дети  дороги,  а  мне  родной  сын  тоже  не  щенок,—
с  дрожью  в  голосе  сказал  старик.—  Он  у  меня  один,—  на  гла¬
зах  старика  блеснули  слезы.—  Один,  как  солнце  в  небе...
 — 	Фу  ты,  боже  мой,  опять  обиделся!  Да  разве  я  тебе  худа
желаю,  что  ты?  Поступай,  как  знаешь.  Сына  я  у  тебя  не  от¬
нимаю.
 — 	Ты  думаешь,  мне  сын  не  дорог?  Вот  он  у  меня  где!  —
Ичигей  ударил  себя  кулаком  в  грудь.—  Я,  может,  и  стараюсь
больше  для  него.
 — 	Ну,  довольно,  будет.  От  вина  размяк.  Я  твоему  сыну
худа  не  желаю!  Пойми.  Так  сказал...
 — 	Шайтан  тебе,  видно,  язык  подтолкнул,—  уже  миролюбиво
говорил  старик,  сморкаясь  в  засаленную  красную  тряпицу  и  ею
же  вытирая  глаза.
 — 	Шайтан!
 — 	Давай-ка  выпьем  на  мировую!
 Они  чокнулись.
 — 	Нет  уж,  Алексей  Александрович,  самому  мне  придется
за  этим  делом  доглядеть.
 — 	Лучше  и  не  надо!
 — 	А  ты  обо  мне  начальству  бумагу...
 — 	Губернатору  представление  напишу.  Постарайся  узнавать,,
у  кого  переночуют  или  переднюют  варнаки.
 — 	Раз  берусь,  сделаю.  Только  вот  что:  договариваться
надо  на  берегу.
 — 	На  берегу,  согласен.
 — 	Даром  я  эту  работу  делать  не  буду.
 ~  Кто  говорит  —  даром?  К  награде  представим...
 — 	Награда  одно,  жди  ее,  медаль-то.  Пока  ждешь,  голову
потеряешь.  Говори  толком,  сколько  за  голову-то?
 — 	Не  скотина,  ведь,—  с  удивлением  бормотал  исправник,
пристально  рассматривая  собеседника,  как  бы  желая  удостове¬
риться,  не  спьяна  ли  болтнул  Ичигей.  Но  глаза  хозяина  смо¬
трели  трезвой  осмысленно,  а  лицо  изображало  жадность.  „Про¬
дешевить  боится14,—  подумал  с  гадливостью  исправник  и  помор¬
щился.
 — 	То-то,  что  не  скотина!
 — 	Ну,  ладно.  Задержишь  —  полсотни,  убьешь  —  25  рублей*
 — 	Дешевато,—  не  лисица,  ведь...
 — 	Хватит,  больше  нельзя,—  сухо  ответил  исправник.

— 	Дешевато...  Ну,  да  что  делать.  Для  дружбы  только  берусь,
^дело  беспокойное,  опасное  дело.
 — 	Да  куда  тебе  деньги-то?
 — 	Пригодятся!
 — 	Сколько  у  тебя  артелей  на  песках  работает?
 — 	Две- 	„
 — 	Даром,  ведь,  работают,  почти  даром  г
 — 	Как  даром?  Хлеба  даю,  соли.  Перед  большим  праздни¬
ком  одна  тонь  их.
 — 	Только  одна?
 — 	И  этого  много.
 — 	Рыбу-то  едят?
 — 	Черную  мелкую,  а  красную  и  мерную  черную  не  трогают.
 — 	Еще  чего  тебе?
 — 	А  что,  снасть  моя:  невод,  лодки,  кормлю  лето.  Так  везде
заведено  у  нас,  не  у  одного  меня.
 — 	Так,  так!
 — 	Тут  вот  Курманчийовы  недалечко  неводят.  Свою  сеть
речную,  не  стрежевой  невод,  имеют,  надо  их  к  рукам  при¬
убрать.  Вот  сетишка  изорвется,  износится,  и  голыми  руками  возьму.
Рыбу  я  у  них  два  года  уже  покупаю.  Сразу  с  вылова.
 — 	Вот  денег  к  тебе  плывет,  потоком:  от  Самарова  до  Лорбы
вся  твоя  рыба.
 — 	Чудной  человек!  Как  без  денег-то.  Деньги  человеком
делают.  Знаешь,  без  денег  я  сразу  малым  ребенком  делаюсь
или  вроде  как  больным,  ветра  боюсь,  а  не  то  что...
 — 	Гм,  удивительно!  Как  ты  это  все  постиг,  кто  тебе  эту
премудрость  разъяснил?
 — 	Хо...  Чудак,—  с  пьяной  развязностью  сказал  Кеушков.—
Кто  научил?..  Сам  хорошо  знаю.  В  молодости  помаялся  без
.денег-то,  а  потом  за  ум  взялся...
 — 	Торыма  ограбил?
 — 	Нет,  брехня  это,  Елболтинка  расславил.
 — 	Ну  ладно,  кто  старое  помянет...  знаешь,  но  ты  прав,  прав
настолько,  что  и  сам  не  подозреваешь:  деньги  —  великая  сила.
 — 	Как  не  знать,  знаю.  Деньги,  когда  хошь,  сильнее  бога.—
Он  воровато  покосился  на  кумирчика  в  углу.—  Бывало  дело:
поссорюсь  с  богом  и  боюсь.  За  что  ни  возьмусь:  зверя  ли  до¬
быть,  рыбу  ли  промыслить  —  все  боязно...  Помучаешься  эдак-то,
подумаешь  малое  время,  а  потом  возьмешь  лисицу  с  серебром
на  хребтине1,  горносталей  пару  —  те  же  деньги,  а  не  то  золо-
тушку,  две,  смотря  по  греху,  положишь  перед  обским  стариком,2
и  он  примет.  Былое  дело,  сразу  на  душе  полегчает.  А  мала
жертва,  и  не  примет:  все  боязно.  Бог  деньги  любит,  как  дитя
«грушку.  Кто  этого  не  знает,  тот  дурак,  для  того  жизнь  —  осен¬
няя  ночь,  сырая  и  холодная...  Я  одного  боюсь:  не  умереть  бы
без  денег;  тут  уж  хорошего  не  жди.  Я  на  охоте  (тебе  одному
лекажу)  за  щекой  золотушку  ношу,  вместе  с  запасной  пулей...
 1 	Чернобурая  лисица.
 2 	Обский  старик  —  один  из  богов.

-  Ну,  философ!  —  покачал  головой  исправник.
 — 	Как  сказал?
 — 	Мудрец  ты,  говорю,  умница!
 — 	Да  и  тебе,  Алексей  Александрович,  пальца  в  рот  не  клади,
ты  хитрый*
 — 	Бога  я,  однако,  не  обманываю...
 — 	Ой,  не  ври!
 — 	Ну,  вот  еще...
 — 	Обманываешь  маленько.  Сегодня  пятница  —  ты  оленину
ешь.  Приедешь  в  Самарово,  свечку  богу  Николке  поставишь,
скажешь:  „Мясного  в  пятницу  не  ел",  ведь,  эдак?,
 — 	Ну,  это  обман  небольшой.
 — 	Для  богатого  небольшой,  для  бедного  большой  —  отку¬
питься  нечем:  денег  нет,  пушнины  нет,  жертвы  нет,  бог  сердится.
 Исправник  сел,  достал  папиросу,  раскурил  ее  и,  выпуская
колечками  дым,  задумчиво  рассматривал  хозяина.  Они  помол¬
чали,  занятые  каждый  своими  мыслями,  потом  исправник  сквозь
зубы  спросил:
 — 	А  не  жалко  тебе,  друг,  этих  Курманчиковых?
 — 	Чего  это?
 — 	Ну,  вот  того,  что  ты  их  разоришь,  по  миру  пустишь,
в  кабалу  возьмешь?
 — 	А  разве  белый  царь  этого  не  велит  делать?—  лукаво
прищурившись,  вопросом  на  вопрос  ответил  Кеушков.
 — 	Нет,  разумеется,  не  запрещают,  закон  не  запрещает...
Ну,  а  как  человеку  человека  не  жаль  тебе  их?  Своей-то  сетиш-
коЗ,  хоть  и  худой,  он  рыбу  промыслит  —  свежей  красной  рыбки
себе  на  варево  оставит,  а  на  тебя  когда  будет  работать,  улов-
то  будет  уж  не  его.  Перед  большими  праздниками  только,  да
и  то  одна  единственная  тонь  его.  А  одна-то  тонь  и  пустой  может
быть.
 — 	Это  уж  на  счастье.  А  насчет  свежей  рыбы  на  варево  ты
неладно  говоришь.  Ему,  ведь,  ясак  платить  надо:  рыбу  он  все
равно  всю  продает,  потому  что  я  по  мелочам  баловаться  не
буду,  беру  с  улова,  на  варево  и  черную  мерную  рыбу  брать  не
даю.  Ершишками  да  щуругаем1  пользуются,  а  их  и  ребятишки
решетом  ловят.  Разве  что  сырую  стерлядку  распластают,  так
и  то  на  неводьбе,  в  горячке  некогда.
 — 	Нет,  ты  мне  ответь,  жалко  тебе  своих  сородичей?
 — 	Эх  ты  какой,  ваше  благородие,  пристал...  Жалко!  Очень
жалко.  Вы,  русские,  как  другу  тебе  скажу,  нас  вроде  скотов
считаете...
 — 	Зачем!  —  пожал  плечами  исправник.
 — 	Жалко,  как  Самару  было  жалко  своего  раба.  Потому
и  разорить  их  хочу,  что  жалко.
 — 	Значит:  „пожалел  волк  кобылу:  оставил  хвост  да  гриву",—
усмехнулся  исправник.
 —  Хоть  бы  и  так.  Я  хочу,  чтобы  и  хвост-то  да  грива  мои
были.  Послушай:  если  я  его  теперь  не  пригну  к  земле,  не  за-
 1  Щуругай  —  щуренок.
 И

ставлю  моей  снастью  рыбу  добывать,  через  два,  много  через
три  года  все  его  угодья  к  Шеймину  или  к  Земцову  купцу
перейдут.  Запутаются  они  с  податью,  ты  же,  ваше  благородие,
прикажешь  отобрать.  Русский  купец  и  возьмет.  Так-то  часто
бывает,  тебе  известно.  Когда-то  еще,  мне  дед  рассказывал,  в
старину  тальниковский  остяк  Ямпик  за  четыре  рубля  поступился
Скрипуновым  своею  землею  по  протоке  Неулевой.  А  с  тех  то
пор  сколько  угодий  к  русским  перешло,  считать  —  пальцев  не-
хватит.
 — 	Да  им-то,  Курманчиковым,  от  того  не  легче  будет,  что
к  тебе  в  кабалу  попадут,  а  не  к  Земцову.
 — 	Им-то  не  легче,  да  мне,  слышь,  лучше.  Имею  я  свою
выгоду  или  нет?
 — 	Да,  но  это  волчий  закон:  кто  кого  может,  тот  того  и
гложет.
 — 	Так  бог  велит...  Не  пообидься,  Алексей  Александрович,
спрошу  и  я:  а  тебе  самому,  человеку  справедливому  и  благо¬
родному,  не  жалко  этих  самых  Курманчиковых  или  Натускиных,
когда  у  них  за  ясак  угодья  велишь  отнять?  Я-то  что...  Я,  как
ворон,  на  готовую  добычу  лечу,  ха!  Когда  ты  ее  с  ног  свалишь.
Ты  смертный  удар  наносишь...  я  доклевываю.
 — 	Ну,  дорогой  мой,  тут  совсем  другое  дело.  Долг  службы  —
не  своя  воля...
 — 	A-а...  долг  службы!  А  я  не  служу  государю?  Столько
разве  рыбы  вывозилось  бы  с  севера,  кабы  не  я?  Все  эти  Нату-
скины  и  сами  знают  смак  в  красной  рыбе,  а  из-за  меня  они
щуругаем  брюхо  набивают.  Неужто  щуругай  лучше  нельмы,
или  шиповки-стерляди?  Я  не  знаю,  скажи-ка  ты  мне?—с  иро¬
нией  говорил  Кеушков.—  Ты,  небось,  и  запаха  щуругая  не  тер¬
пишь:  собачья  пища,  собак  ею  кормишь.  А  кто  помогает  этим
тухлым  чебакам,  Курманчиковым,  ясак  платить?  Я.  Они  рабо¬
тают,  я  деньги  плачу.  Ясак  государю  идет.  Это  не  служба?
 — 	Да,  надо  согласиться.  Ты  в  известной  мере  прав.  Да  я
пошутил.  Ты  не  думай,  я  сам  знаю,  что  такими,  как  ты,  север¬
ная  земля  держится.  В  самом  деле,  коммерческое  дело—  поставка
рыбы.  Ясак  заплатить  да  чтобы  недоимки  не  было  —  это  ваше
дело.  Я  пошутил,  испытать  тебя  хотел.  Вспомни,  в  начале  раз¬
говора,  я  тебе  сказал,  что  хотя  ты  и  инородец,  другой  расы
человек,  однако,  мы  —  свои  люди.  Цели  в  жизни  одни,  общие
цели,  разумеется,  хоть  и  живем  мы  по-разному.  И  вот,  заметь,
понимаем  мы  друг  друга  быстро.  Вот  что  удивительно.  Ну
теперь  я,  пожалуй,  и  говорить  смогу  по-хантэйски,  а  в  начале
своей  службы  здесь  я,  ведь,  ни  словечка  не  знал  остяцкого,  но
и  тогда  заметил,  что  с  князцами,  с  купцами  остяцкими  быстро
взаимоотношения  достигал.
 Глава  третья
 Свирепый  северный  ветер  яростно  бушевал,  гнал  тучи  снега,
громоздил  цепи  сугробов,  сглаживал  их,  заострял  вершины,
образуя  заструги,  и  плотно  прессовал  снег.  Буря  выла  и  виз¬
 12

жала,  и  стужа  проникала  всюду:  в  щели  домов,  под  одежду  лю¬
дей,  в  логовища  и  норы  зверей.  Все  живое  попряталось.  Злился
бог  Мейка.
 По  Ендорской  протоке  бежали  две  тройки  оленей.  Изящные
животные  ритмично  перебирали  тонкими  ногами  с  широко  рас¬
цепленными  копытами.
 Нарта  скользила  легко.  Широкие  полозья  почти  не  провали¬
вались.  В  пушистых  совиках1  шерстью  вверх,  запушенные
снегом  люди  были  похожи  на  коконы  или  на  огромные  комки
ваты.  Сидящий  на  передней  нарте  временами  едва  заметно
шевелил  хореем,  и  олени  бежали  быстрее.
 Завывал  ветер;  огромные  массы  снега,  гонимые  вихрем,  падали,
кружились,  летели  с  чудовищной  силой.  Олени  устали,  но,
увидя  невдалеке  юрты,  прибавили  ходу.
 Ичигей  Кеушков  сделал  вид,  что  крайне  удивлен  неожидан¬
ным  приездом  гостей.  Он  ласково  улыбался,  заглядывал  гостям
в  глаза  непритворно  спрашивал:
 — 	Кю  есть?  Кто  пришел?  А?  Кого  Торым  послал?  Ого!
Ха!  Промышленники,  дай-ка  руками  пощупаю,  глазам  не  верю.
Хос-хот!..  из  Лорбы,  по  запаху  слышу.  Я  лорбинский  запах
знаю.  Ну-ка,  еще  глаза  протру...  что-то  плохо  вижу.  Они!  Они
и  есть,  ну  да,  Натускины.  На-а,  лешак!!  Уж  не  бог  ли  Мейка
с  бураном  вас  послал!?
 — 	Пайся,  пайся,  ойка  рума!1  2  —  здоровались  прибывшие  ман¬
си,—  али  забыл  нас,  рума?
 — 	Пайся,  пайся!  Где  забыть-то  старых  друзей,  я  не  такой,
нет!  Не  ждал,  вот  что.  Снимайте  гуси-то,  раздевайтесь.
 — 	Сенька!  —  позвал  он  сына.—  Где  ты  там  нюхаешься,  тут
гости,  а  он...  Слышишь?
 Семен  вышел  из  дальней  комнаты  с  бутылкой  вина  и  дере¬
вянной  тарелкой,  наполненной  патанко'!.3
 — 	Узя,  узя,4  5 —  поздоровался  он  с  гостями.
 Натускины,  успевшие  уже  сбросить  совики,  переглянулись
при  виде  водки.  По  опыту  прошлых  лет  они  хорошо  знали  губи¬
тельное  действие  ее  в  торговле  и,  еще  собираясь  ехать,  покля¬
лись  друг  другу  не  прикасаться  к  вину  до  окончания  торга.
Но  они  не  пробовали  водки  уже  много  месяцев,  и  уж  очень
хотелось  после  свирепого  холода  согреть  себя  чарочкой.  Ветер
лихои,  а  гусишки  потертые,  путь  же  долог:  вся  душа  промерзла;
искушение  велико,  но  они  еще  сопротивлялись.
 — 	Ну.-ка,  ну-ка,  гости  дорогие,  согрейтесь.
 — 	Помосинэ,  помосинэ0,  много  раз  тепе  спасибо,  хозяин,
не  озябли,  скоро  ехали,—  отказывался  старший  Натускин.—  Да¬
вай-ка  сначала  о  деле  поговорим,  а  после  уже  и  погуляем...
 1 	Совик  или  гусь  —  верхняя  меховая  одежда.
 2 	Пайся  —  здравствуй,  Ойка  —  старый;  рума  —  друг.
 3 	Патанка  —  мороженая  рыба.
 4 	Узя  —  здравствуй.
 5 	Помосинэ  —  спасибо  (мансийское  слово).
 13

— 	Что  ты,  что  ты!  Как  сказал?—замахал  рукой  старик.—
Кто  это  гулять  хочет?  Эй,  кто  это  сказал?  Не  лешак  ли  уж?
Ты  согрейся,  потом  о  деле,  а  гулять  и  не  с  чем  еще.  Вина
нет.  В  Самарово  за  вином  доведется  посылать.  Вино  все  тут*
 — 	Но-о!  Нет  больше  вина?
 — 	Ну  да,  нет,  я  же  говорю.  Давайте  для  сугрева  по  чарочке
выпьем...  Оно,  если  бы  и  всю  бутылку  кончить,—  пустое  дело
на  четверых-то...
 — 	Это  верно!
 — 	Все-таки,  надо  бы  сначала  о  деле,—  уже  поддавшись  на
хитрость,  нерешительно  возражал  старый  Натускин,  мелко  дрожа
(как  всегда  при  входе  в  теплое  помещение  с  холода)  и  прогла¬
тывая  слюну.
 — 	Эк  заладил!  Упрям,  как  россомаха...  Ну  те-ка,  проглотим
по  одной,  не  обижайте  хозяина,  согрейтесь!  С  холода,  ишь^
дрожишь  весь,  промерз.
 — 	Да,  это  есть,  промерз,—  улыбался  Натускин,  принимая
чарку  из  рук  Ичигея.
 — 	Давай-ка,  давай,—  настаивал  хозяин.—  С  окончанием  про¬
мысла  вас!  Добыл  ли  чего-нибудь?
 — 	Ну,  ладно!  Будь  хорош,  хозяин  мудрый.
 — 	Будь  хорош!
 Натускин  выпил,  крякнул,  закусил  мороженой  рыбой.
 — 	Добыли  мы  ладно,—сказал  он.—  Добыли  ныне  хорошо*.
Как  цены  то  на  пшеницу  стоят?
 Чарка  тем  временем  перешла  в  руки  младшего  Натускина*
 Глаза  хозяина  засверкали  алчным  огоньком,  и  все  лицо  его»
в  эту  минуту  походило  в  профиль  на  хищную  мордочку  горно¬
стая.  Он  и  голову  как-то  по-особенному  втянул  в  плечи,  точна
собираясь  куснуть.ссбеседника.  Он  воровато  облизнул  ссохшиеся
губы  и,  смяв  все  лицо  в  лукаво-добродушную  улыбку,  подроб¬
нейшим  образом  сообщил  цену  на  белку,  куницу,  выдру,  соболя*
а  сам  незаметно  в  разговоре  сунул  вторую  наполненную  чарку~
в  руки  Чаганко  (старшего  Натускииа).  Повторил  и  Кыник  —
младший  из  братьев.
 Разговор  завязался  оживленный.  Чаганко  закончил  рассказы¬
вать  эпизод  из  охоты  на  медведя  и  замолчал,  с  сожалением
рассматривая  пустую  бутылку.  Хозяин  перехватил  его  взгляд*.
 — 	Надо  бы  еще,  ребята,  выпить.
 — 	Надо  бы.
 — 	Надо  бы  добавить!
 — 	Не  плохо!
 — 	Да  вот  нет:  бедность,  а?  Для  таких  гостей  и  чарки?
водки  не  припас,  хо!  Ну,  какой  я  хозяин,  вот  худоба...  Сенька*
а  слышь-ка...-—  и  он  лукаво  подмигнул,—  ну-ка  ты,  Сенька.*.  Не
сообразил?  Нет?  Эх.  Да  у  бабы  надо  поискать!  Не  спрятала,
ли  где-нибудь...
 — 	Ну-ка,  ну...  пошарь.
 Сенька  отлично  знал,  где  пошарить,  и  через  некоторое  время
явился  с  двумя  бутылками.
 44

— 	Где?  Разбойники!—застонал  хозяин,—  Вот  фартнуло-то..*
Ребята,  детишки  мои!  Где  нашел-то?
 — 	В  ларе,  овсом  были  засыпаны.
 — 	На-а,  лешак!  Ну,  язва!  Ну,  баба!  Ну,  не  скажешь  ей  спа¬
сибо?  Ставь-ка  их,  сынок,  сюда.  Люблю  я,  други,  веселую  бе¬
седу...
 Выпито  и  это  вино.  Хозяин  добился  цели:  теперь  уж  гости-
охотники  не  пожалеют  и  песца  или  соболя  за  бутылку  водки.
 Пир-беседа  идет  —  дым  коромыслом.  В  сторонке  примостился
древний  старец-гусляр.  На  коленях  у  него  лебедь  —  хантэйские
гусли,—  и  музыкант  плавно  перебирает  струны,  наполняя  гор¬
ницу  ритмичным  перезвоном.  Это  —  своеобразная  музыка:  в
веселом  плясовом  ритме  слышится  грустный,  тоскливый  мотив.
Так  бывает  глубокой  осенью,  в  конце  сентября.  В  ясный  погожий
день  лес,  освещенный  солнечным  светом,  пестрит,  щеголяет
разнообразием  красок:  рудо-желтая  лиственница,  отливающая
красной  медью  уже  поблекшей  хвои,  соперничает  с  пурпурным
нарядом  осины,  молодая  березка  красуется  глянцевитой  яр¬
кой  зеленью  листьев,  а  кроваво-красные  кисти  рябины  тя¬
желыми  гроздьями  повисли  на  опушках  лесных  полян.  Но  на
всем  этом  лежит  печать  робкой  грусти;  печаль  увядания  подчер¬
кивается  еще  и  осенней  тишиной.  Лишь  редкий  порыв  ветерка
да  терпкий  запах  земли  вносят  бодрость,  как  бы  напоминая,,
что  осень  не  вечна.
 — 	Эй,  хозяин!—  кричит  захмелевший  Кыник  Натускин.—
Сердце  сердцу  весть  подает,  плясать  буду!
 — 	Ладно,  ладно!  Будь  хорош,  мой  гость  желанный!
 Гусли  звенят,  рокочут  громче.  Кыник  берет  в  руки  посох  и
становится  в  позицию.  Сначала  он  только  топчется  на  месте*
как  косач  на  току,  и  в  такт  постукивает  посохом.  Но  вот  дви¬
жения  его  станомятся  резкими,  смелыми.  Это  уже  не  танцор:
это  охотник  в  процессе  труда.  Это  человек  в  борьбе  за  суще¬
ствование,  это  картина  жизни.  Вот  охотник  скрадывает  медведя.  Он
тяжеловесен,  высок  ростом  и  неуклюж  на  вид,  но  движения  его
ловки,  неуловимы;  мягко  ступает  он  в  меховых  пимах,  почти  не
касаясь  пола;  повороты  его  неожиданны  и  быстры;  мдлица  плот¬
но  обвивается  вокруг  тела;  сила,  стремительность  и  дикая  гра~
ция  сквозят  в  ритме  движений.  Жажда  борьбы  и  жизни  и  упор¬
ное  желание  победить  выражается  в  танце.  Охотник  крадется,
нападает  и  отважно  борется.
 Зверь  хочет  уклониться  от  боя,  но  выхода  нет,  он  свире¬
пеет,  защищается  и  сам  падает.  Победят  ловкость,  отвага  и
сметка.  Борьба  упорна,  но  человек  побеждает...
 Застоявшиеся  олени  шумно  встряхивались  и  нетерпеливо  по¬
махивали  ветвями  рогов.  Натускины  закрепляли  кладь  на  нартах.
Ее  было  немного,  и  старший  из  братьев  с  опухшим  от  вина  ли¬
цом  и  темными  кругами  под  глазами  уныло  посматривал  на
брата  и  все  ощупывал  полог,  в  котором  были  завернуты  покуп¬
ки.  В  голове  Чаганко  шумело  с  похмелья,  во  рту  ощущалась
 15

противная  горечь,  и  тоскливо  щемило  сердце  при  воспоминании
о  семье:  о  худых,  всегда  полуголодных  ребятишках  и  состарив¬
шейся  безвременно  от  тяжелой  работы  жене.  Охотник  ясно
видел  впереди  длинную  голодную  зиму,  и,  как  ни  старался  не
думать  о  ней,  назойливая  мысль  не  выходила  из  головы.
 Кеушков  похаживал  около  гостей,  заглядывал  им  в  глаза  и  с
игривой  усмешкой  спрашивал:
 — 	Ровно  вы,  ребятки,  чем-то  недовольны?..  Нет,  чем-то  вы
недовольны.  Чем,  не  пойму!  Погуляли,  верно,  у  меня  плохо?
Рубите  прямо:  правду  я  люблю...
 — 	Погуляли  —  куда  лучше...  Что  кусать-то  зиму  будем?  Ве¬
лико  ли  дело  —  мешок  муки,—  невесело  сказал  старший  из  бра¬
тьев.
 — 	Ах  ты,  пропасть,  вон  он  об  чем!  Э-э!  Ладно  ли  судишь,
мужик,  ладно  ли?  Руки  у  тебя  отвалились  разве?  А?  Погулял,
и  рук  не  стало?  А  я,  братцы,  никогда,  никогда  не  говорю  о
том,  сколько  пропито.  Зато,  ведь,  весело  было,  а  это  даром  не
дается!  Что  скрывать  тут:  это  дело  дорогое.  Сам  русский  царь
•на  бутылках  печать  ставит:  царское  питье.  Это  не  то,  что  за¬
черпнул  ведерко  из  проруби,  панха1  накрошил,  дал  настояться,
да  и  пей,  ребята!  Нет,  тут  другой  товар!  Что  вы  умирать-то,
други,  раньше  смерти  собрались?  Эх,  хлипкий  народ!  Смотри¬
те-ка,  морозы  выстоятся,  еще  добудете;  зиму  протянете,  а  об
лете  что  толковать:  не  первый  год  у  меня  неводить...  Да  будьте
вы  неладны!  Каются!  Добыли,  погуляли,  тем  и  жизнь  красна...
Семен,  иди-ка  ужо  сюда.
 Старик  шепнул  несколько  слов  на  ухо  сыну  и  отдал  ему
ключи  от  амбара.  Через  несколько  минут  Сенька  вынес  на  спине
мешок  муки,  подошел  к  нарте  и  осторожно  спустил  его  на  кладь.
Кыник  даже  рот  открыл  от  удивления.
 — 	Что  это?—  недоумевая  спросил  Чаганко.
 Ичигей  хлопнул  рукавицами  об  пол.
 — 	Да  за  кого  вы,  ироды,  меня  принимаете!  Да  кто  это  ска¬
жет,  чтобы  я  брата-охотника  в  беде  кинул?  Да  плюньте  тому
шайтану  прямо  в  бороду,—  кто  сбрешет!
 Тем  временем  Семен  вынес  мешочек  дроби,  банку  пороха,
связки  три  листового  табаку,  несколько  плиток  чаю  и  протянул
все  это  Чаганко:
 — 	Бери,  бери!  Другу  даю,—  махал  рукою  хозяин,—  что  мнешь¬
ся  —  бери.  Нате-ка  вам  еще  на  дорогу,—  и  Кеушков  достал
из-за  пазухи  две  бутылки  водки.—  Это,  чтобы  веселее  ехать.
Неси-ка,  Сенька,  неси  сюда  кренделей  фунтов  десять:  ваши  ма¬
лыши  с  чаем  попьют,  пусть  и  они  мою  доброту  знают.  Скажите
там,  что,  мол,  старик  послал.
 Как  ни  старался  сдержаться  Чаганко,  а  непрошенные  слезы
помимо  его  воли  увлажнили  глаза,  повисли  на  ресницах  и  по¬
катились  по  обветренным  щекам,  застывая  льдистыми  хруста¬
ликами  на  густом  меху  совика.  Охотник,  стыдливо  отворачи-
 1  Панх—  мухомор.

ваясь,  смахнул  их  рукавицей,  а  слезы,  как  назло,  потекли  еще
обильнее.
 — 	Слушай-ка  хорошенько,  промышленник,  выйдет  мука  —
весть  дай,  либо  сам  приезжай;  еще  целый  мешок  дам.  А  вы¬
дру,  ежели  промыслишь,  это  в  Черном-то  ручье,  помнишь,  тол¬
ковал  ты,  что  след  заприметил,  и  бельчишек  мчи  мне.  Уж  ежели
не  хватит  рухляди1  расплатиться,  зачту  в  долг;  летом  отра¬
ботаете.  Ничего,  ничего,  бери!
 Холодное  зимнее  солнце  медно-желтым  кругом  склонялось  к
горизонту.  Ичигей,  стоя  в  воротах,  провожал  глазами  быстро
удаляющихся  оленей.  За  нартой  вилась  снежная  пыль.
 — 	Не  напрасно  ли,  тятя,  ты  расщедрился?  Лешак  их  не
взял,  так  бы  уехали.  Осиновой  коры  в  муку-то  добавили  бы.
 — 	Много  ты  понимаешь!  Коры  они  и  так  добавят,  не  думай.
Где  же  хватит  двух  мешков  на  двенадцать  человек  семьи  в
.зиму?  Зато  теперь  они  у  меня  вот  в  этих  рукавицах,  как  лиса
в  капкане.  А  убыток  пустяковый.  Надо  тебе  к  делу  пригляды¬
ваться.  Все,  что  я  им  отпустил,  вместе  и  с  водкой,  и  третьей
части  пушнины  не  стоит,  если  по  настоящей  цене.  Шутишь:  де¬
вять  соболей,  три  лисицы,  два  песца,  восемнадцать  горносталей,
медвежина  и  триста  семнадцать  белок;  здорово  они  сёгод  до¬
были!  Перед  весной  еще  какой-нибудь  там  пустяк  промыслят.
Да  и  дружба  осталась;  видел,  Чаганко-то  перед  отъездом  сопли
распустил?  Вот  так...  ха-ха-ха...  слезу  прошибло!  Ну,  а  что
надсели  они  мне  хуже  гнуса  в  летний  вечер,  об  этом  речи  нет.
Да  тут  дело  торговое.  В  Самарове  им  бы  в  четыре  раза  больше
дали,  чем  мы  с  тобой.  Тут,  сынок,  и  немного  стерпишь,  да  еще
и  кланяться  будешь,  да  и  поцелуешь,  да  и  другом  назовешь  —
вот  это-то  и  есть  торговля.
 Глава  четвертая
 Рано  утром  Ичигей  крикнул  сына:
 — 	Сенька!  Айда-ка  сюда,  дело  есть.  Седлай  коня  да  езжай
чжоренько  на  Елизаровский  песок,  неводят  ведь  Курманчико-
вы-то,  рыба  косяком  идет.  Васька  Ларбинский  на  лодке  при¬
шел.  Курманчиковы  с  ним,  слышь,  наказывали,  не  куплю  ли  я
у  них  рыбу-то.  Нынче  я  надумал:  ладно,  куплю,  ведь,  я  у  них
рыбу-то,  пока  самарские  купцы  не  перехватили.
 — 	Ладно  ли  будет?
 — 	Потарты,  потарты  —  говори,  говори,  рассуждай.
 — 	Ладно  ли,  говорю,  будет?
 — 	Ладно,  ладно!  Болыие-то  ты  ничего  не  знаешь,  заладил
одно:  ладно  да  ладно,—  рассердился  старик.—Садись  на  вершну,
не  медли.  Берегом  доедешь,  протоку  переплывешь,  рыжий  конь
воды  не  боится,  переплывет.  Нет  у  тебя  сметки  в  жизни.  По¬
советоваться  с  тобой  хотел,  а  ты  заладил:  ладно  да  ладно!  Пусть
братья  не  бросают  неводьбу.  Вы  вдвоем  с  девкой  приплавите.  1 2 *1  Рухлядь—пушнина. 	’ 	.
 2  Пр;:к2мье  №  3 	Г  1
 .•::  ":ч;  ViCMM?  Горького

Коня  у  них  оставь.  Ты  на  корму  садись  да  смотри,  не  потопи*
рыбу.
 — 	Погода  на  реке-то,  вон  какая  волна.
 — 	А  ты  рассосуливай  больше!  Не  можешь  без  этого?  Рыба
идет,  только  шум  стоит,  а  тебе  хоть  бы  хны.  Эх,  Сенька,  при¬
вык  за  отцовским  хребтом,  избаловался...
 Через  полчаса  старик  на  легкой  осиновке  достиг  устья  про¬
токи  Ендорской.  Вдалеке  под  берегом  на  бечеве  тянулся  малый
неводничек;  его  сильно  качало  волной.
 Ичигей  оскалил  зубы  в  улыбке,  внимательно  вгляделся  в  не¬
водник  и  ловко  вильнул  в  устье  протока,  правя  к  противопо¬
ложному  берегу.
 Вытащив  переметку  на  приплесок,  Ичигей  поднялся  на  обры¬
вистый  берег  и  прилег  под  кустиком.  Все  еще  улыбаясь»
достал  трубку  и  закурил.
 Неводник  приблизился.  Видно  было,  что'  его  сильно  трепало
волной.  Он  грузно  поднимался  на  хребет  волны,  а  затем,  пеня
воду,  зарывался  носом,  грозя  ежеминутно  зачерпнуть.  По  берегу
шла  с  бечевой  женщина.  Низко  согнулась  она,  с  трудом  пере¬
ставляя  ноги  по  песку  бечеЕНика,  на  корме  сидел  Семен.
 Скоро  стало  ясно  видно,  что  лодку  тянула  молодая  девушка;
среднего  роста,  стройная  и  гибкая.  Лицо  ее  от  налета  загара
было  цвета  светлого  ореха.  Черты  лица  мелкие,  привлекатель¬
ные.  Хороши  были  небольшие,  но  выразительные  глаза.  Одежда
ветхая,  но  чистая  и  искусно  заплатанная,  по  подолу  и  на  груд»
украшена  нашитыми  пестрыми  выцветшими  лоскутками  —  слабая
попытка  девушки  украсить  себя,  принарядиться.
 Ичигей  размышлял,  наблюдая:
 — 	Ведь,  экая...  как  прутик  тоненькая,  в  пояснице  вот-вот
переломится,  а  тащит,  как  конь,  тащит.  Ишь...  тонкая,  а  не
худая,  кругленькая  девка,  ладная  девка,  лучше  и  не  надо
 Между  тем,  путники  причалили,  закрепили  неводник  и  на¬
крыли  рыбу  попоной.  Тогда  Ичигей  окликнул  их:
 — 	Свежа  ли  рыба,  други  мои?
 — 	Вон  кто,  тятенька!?
 — 	Ну,  я...  Какова  рыба-то?
 — 	Сегодняшняя,—  ответила  девушка.
 — 	А  что  дальше-то  не  плыли?
 — 	Лодку  заплескивает.
 — 	Вижу,  что  заплескивает,  потому  и  навстречу  выехал.  Под¬
нимайтесь  сюда.  Давненько  я  на  вас  гляжу.  Думал,  захлестнет
вас  волной...  Нет,  плывут  и  плывут.  Я  тебя,  Сенька,  уж  бранить
начинал:  почему,  мол,  в  малую  проточку  с  речки  не  завернул.
Тяжело  было,  девонька?—  обратился  он  к  девушке.
 Где  же  легко:  эдакое  место  рыбы,—  тихо  ответила  она.
 — 	Ну,  ладно,  девка,  не  жалуйся;  дайте-ка  свежинки,  да  по¬
жирней,  да  икряную...
 Семен  принес  две  больших  нельмы.  Все  уселись  в  кружок
и,  пластая  ножом  жирную  рыбу,  стали  есть  ее  сырьем.  Семен
ел  молча,  сосредоточенно.  Ичигей  жадно  чавкал,  поглядывая  на
 18

девушку.  А  она  сидела  несколько  поодаль  и,  не  поднимая  глаз,
ела  не  торопясь.
 Окончив  еду,  старик  рыгнул,  утерся  рукавом  и,  взяв  остав¬
шуюся  икряную  нельму,  надавил  пальцами  на  брюшко,  нацедил
в  горсть  янтарной  икры,  достал  из-за  пазухи  деревянных  бож¬
ков,  расставил  их  у  корня  ветлы  и  намазал  по  очереди  каждому
грубо  вырезанные  губы,  а  нельму  приколол  своим  ножом  к  жерт¬
венному  дереву.  При  этом  Ичигей  чуть  слышно  мурлыкал*
 „Я  ваш  старый  друг,  хозяева  тайги,  сора  и  Голубой  во-
ды-Оби.  Вот  я  вас  накормлю  жирной  нельмой,  накормлю  и
олениной,  напою  теплой  кровью,  а  вы  помогите  мне  в  моих  де¬
лах,  что  задумал  я,  пособите!  И  так  впредь,  каждодневно,  я
буду  вас  лелеять  и  кормить  всякий  день:  так  я  сказал,  Ичи¬
гей!"
 На  сухой  земле  он  начертил  свой  родовой  знак  —  тамгу.
 Окончив  жертвоприношение,  старик  обратился  к  сыну:
 — 	Садись  в  лодку,  Сенька,  езжай,  посмотри  на  нашей  тропе
около  Глухого  озерка,  на  верхнем  берегу  стрела  на  оленьей
тропе  насторожена,  дня  три  уж  никто  не  бывал  там.  Если  пусто,
сходи  к  Сыпучему  перевалу.
 Семену  не  хотелось  ехать.  Он  поскреб  затылок,  лениво  по¬
смотрел  на  отца  и  возразил,  было:
 — 	Не  припоздниться  бы,  тятя...  да  и  погода...
 Ичигей  с  чувством  превосходства  посмотрел  на  сына  и  строго
сказал:
 — 	Будет  разговаривать.  Разомлел  от  еды.  Поезжай.  Погода
на  Оби,  а  поедешь  протокой.
 Семен  уселся  в  лодку  отца  и,  лениво  отгребаясь  и  огляды¬
ваясь,  отвалил  от  берегаГ
 Некоторое  время  Ичигей  и  девушка  сидели  молча.  Затем
старик  покосился  на  божков-болванчиков,  и  заметив,  что  густо
намазанная  икра  на  их  лицах  подсохла,  а  приколотая  к  дереву
нельма  от  солнца  затускнела,  покрывшись  лиловым  налетом,
лукаво  улыбнулся  и  ласково  обратился  к  девушке:
 —-  Слушай,  Нюка!  Слыхала  ли  ты  от  людей,  сколь  славный
род  у  меня:  я  —  олып,1  от  князя,  ведь,  от  Самара.
 — 	Слыхала.
 — 	Ну  вот,  вот...  Вы-то  худо  живете.  Я  знаю.  Денег  нет,
хлеба  нет,  сахару,  соли  нет  —  худо  живете...  А  меня  Торым  лю¬
бит.  Денег  у  меня  много,  всего  много;  у  меня  хорошо  жить.
Однако  я  вам  помогу.  Я  добрый,  очень  добрый.  Люди  меня
мало  знают,  потому  не  хвалят...  Хвалят,  да  не  шибко,—  попра¬
вился  он,—  да  и  завидуют*,  хорошо  живу,  вот  что!
 Он  помолчал.  Девушка  тревожно  посмотрела  на  старика,  не
понимая,  к  чему  тот  ведет  речь,  но  смутно  чувствуя  тревогу,
как  всегда,  когда  при  ней  речь  заходила  о  деньгах.  Чаще  всего
такие  разговоры  братьев  с  самаровскими  купцами  или  с  богатыми
соседями  кончались  тем,  что  братья  уступали  то  или  иное
 1  Олып  —  человек  знатного  происхождения.
 2*
 19

искони  принадлежащее  Курманчиковым  угодье:  песок,  сор  или
беличью  жировку.
 Ичигей  снова  покосился  на  божков  и,  ощерив  желтые  стар¬
ческие  зубы  в  улыбке,  продолжал:
 — 	Что  я  тебе  скажу,  девка?  Не  знаешь?.  Хорошее  скажу...
Айда-ко  ты  ко  мне,  слышишь,  в  жены,  а?  Я  хоть  в  годах,  да,
ведь,  богатырь,  сильный,  иного  молодого  за  пояс  заткну,  вот
как!  Давай  думай:  дело  хорошее...  Сегодня  же  и  поедем  ко
мне,  так?
 Девушка  вздрогнула  и  инстинктивно  отодвинулась  от  старика.
 — 	Нет,  ойка  Ичигей,  неладное  ты  говоришь.  Нет,  не  пойду
за  тебя,—  твердо  ответила  она.
 — 	Пошто  не  пойдешь-то,  глупая?
 — 	Не  пойду.
 — 	Ты  подумай,  не  торопись.
 — 	И  го  орить  об  этом  не  надо.  Не  пойду.
 — 	Ты  сама  не  знаешь,  что  говоришь,  от  счастья  своего  от¬
казываешься...
 — 	Что  ты,  дядя  Ичигей,  ведь,  ты  мне  в  отцы  годишься*  не
пара  ты  мне.
 — 	Это  как  не  пара?—  с  обидой  в  голосе  спросил  старик.
 — 	Стар  ты.
 — 	Старый-то  медведь  двух  молодых  задавит;  старый  ворон
мудрый  человек,  а  я  тебя  от  нужды  избавлю.
 — 	И  чего  ты  пристал,—  тоскливо  сказала  девушка,—  я  тебе,
ведь,  прямо  сказала:  не  по  .нраву  ты  мне.
 — 	Ой,  девка,  не  обижай  меня.  Сама  ты  не  знаешь,  что  зря
толкуешь,  подумай,  не  малое  дитя...  Вся  ваша  семья  с  голоду
подохнет  зимой,  если  я  рыбу  не  куплю  Соли  у  вас  нет,  рыба
протухнет.  Осенью  на  промысел  не  с  чем  будет  выйти,  да  и  не¬
куда.  Русский  исправник  отберет  все  угодья  за  то,  что  ясак
твои  братья  не  уплатят.  А  где  у  вас  деньги  то?  Нет  их  и  не
было.  И  подохнете  от  голода,  как  рыба  от  замора.  Ты  братьев-
то  пожалей,  неразумная!  А  пойдешь  ко  мне  в  жены  —  не  раска¬
ешься.  Рыбу  у  братьев  я  куплю  —  вот  и  деньги.  Муки  дам,  са¬
хару,  огневого  припаса;  у  меня  всего  много.  Ты  у  меня  будешь
жить,  как  белка  в  гаюшке.  Наряжу  тебя  в  малицу  из  пешки,  в
платье  сатиновое  .  А  то  что?  Ходишь  ты  побирушкой,  ровно
гусь  линялый...  Ишь,  ведь,  ремков  разноцветных  нашила  на  по¬
дол.  Видать,  эти  лоскутки  еще  твоя  бабка  себе  на  ягущку  на¬
шивала,  тебе  по  наследству  достались  ..
 Все  лицо  девушки  при  этих  словах  вспыхнуло,  залилось  крас¬
кой  стйгда,  на  глазах  Заблестели  слезы.
 — 	Постель  всю,-—продолжал  старик,—  из  соболя  излажу!
Ляжешь  ты  на  соболью  постель,  свернешься  калачиком  и  уто¬
нешь,  как  клюква  в  траве..  Сладко  жить  у  меня  будешь,  Нюка!
Подумай,  сообрази:  в  молодости-то  и  украситься  хорошей  одеж¬
дой.  Неужто  не  надоело  тебе  в  лохмотьях  ходить?
 — 	Не  надо  мне  ничего,—  уже  плача,  говорила  девушка,—
пустое  ты  говоришь.  Сказала,  ведь,  я  тебе,  чего  еще?  Хотя  и
 20

бедна,  да  вольна.  Ты  смотри  на  себя:  как  ушкан  линялый  вес¬
ной...  весь  облезлый,  и  лицо  твое  точно  гриб  иссохший...
 — 	Ах  ты,  холера,—  вскочил  на  ноги  старик,—  ты  с  кем  так
разговариваешь?  Я  с  тобой,  как  с  человеком,  а  ты  поносить  меня...
Не  миновать  оленю  аркана,  быть  тебе  моей  бабой.  Отдам  твоим
братьям  калым,  свяжу  тебе  ноги  сыромятным  ремнем  и  в  юрту
к  себе  привезу.  Я  с  тобой  хотел  по-хорошему.  Деньги  на  ка¬
лым  нужно,  а  деньги  на  полу  не  валяются:  вперед  бы  нам  с
тобой  пригодились,  а  коли  так,  денег  не  пожалею...
 — 	Мне  братья  не  враги,—  сквозь  слезы  сказала  девушка  и
тоже  поднялась,—  не  отдадут  меня  силой  к  тебе,  старый  ка¬
нюк!
 — 	Врешь,  отдадут!  Не  посмеют:  сила  солому  ломит.  А  не
отдадут,  разорю  вас  дотла,  с  корнем  весь  род  выкорчую.  Я  у
Торыма  тебя  в  жены  просил.  Взгляни,  видишь,  бог  мою  жертву
принял.  Никуда  ты  теперь  не  деваешься.—  Ичигей  сделал  шаг
к  девушке  и  глухо  спросил.—  Говори  с  добра,  пойдешь?
 — 	Нет!
 Ичигей  закричал,  оскалил  зубы  и  одним  прыжком  рванулся
к  девушке,  схватил  ее  в  охапку,  силясь  повалить.
 Нюка  всею  силою  толкнула  его  в  грудь,  вырвалась,  стреми¬
тельно  метнулась  в  сторону  и  упала  бы,  но  наткнулась  плечом
на  жертвенную  ветлу,  удержалась.  Выбитый  толчком  нож  глухо
звякнул  о  корневище.  Не  раздумывая,  девушка  схватила  его  и
замахнулась  на  подбежавшего  старика.
 — 	Убью!—  крикнула  она.  Кеушков  отшатнулся.
 Девушка  решила  защищаться,  она  хорошо  понимала  вековой
обычай  —  закон  тайги:  если  мужчина  повалит  женщину  не  кня¬
жеского  рода,  то  бог  запрещает  ей  дальнейшее  сопротив¬
ление.
 Борьба  продолжалась.  Старик  наскакивал,  стараясь  схватить
Нюку  за  руку  с  ножом,  а  она  отмахивалась  сверкавшим  на  солнце
клинком.  Ичигей  не  поберегся,  и  нож  наискось  скользнул  по
груди  его.  Треснула  разрезанная  малица,  но  нож  почти'не  кос¬
нулся  тела,  лишь  несколько  капель  крови  брызнули  из  длинной
царапины.
 — 	Егей,  язва!  Дй-я,  ой-я!—  крикнул  старик.  Он  побледнел,  но
не  отступал.  Дьявольски  улыбаясь,  сн  проворно  схватил  увеси¬
стую  палку  —  корявый  сук  ветлы—и,  как  на  медведя,  пошел  на
девушку.  Та,  отступая,  продолжала  размахивать  ножом  механи¬
чески,  почти  не  отдавая  себе  отчета.
 В  этот  момент  старик  забыл  цель  борьбы.  Его  захватывала  сама
борьба,  он  охотился  на  крупного  и  хотя  опасного,  но  желанного
зверя.  Он  весь  как-то  подобрался,  борьба  молодила  его,  и  он
был  страшен.  Казалось,  неуклюже,  но  в  действительности  легко
и  ловко  Кеушков  наступал,  выжидая  момента,  и  вдруг  сильным
коротким  взмахом  он  обрушил  свою  дубину  на  руку  девушки.
Она  вскрикнула  пронзительно  и  тоскливо,  нож  далеко  отлетел
в  сторону-  Старик  не  удержался:  ударил  ее  по  плечу,  поднож¬
кой  сбил  с  ног  и  бросился  на  свою  жертву.
 21

Ичигей  похаживал  по  крутояру  и,  защитив  рукою,  глаза  оt
заходящего  сблнца,  вглядывался  в  сияющую  красноватыми  сол¬
нечными  бликами  ленту  протоки.
 Вечерело,  ветер  улегся,  и  нетерпение  старика  возрастало,  он
ждал  сына.  На  Нюку  он  не  обращал  никакого  внимания.  Си¬
дела  она  неподвижная  и  безгласная.  Аицо  ее  побледнело  и  за¬
стыло  безжизненно  мертвой  маской.  Тупое  отчаяние,  тяжелое
горе  страшной  печалью  отложилось  на  сразу  поблекшем  лице.
Из  широко  открытых  глаз  скатывались  по  временам  крупные
слезы,  да  редко-редко  вздрагивали  запекшиеся  губы.  Казалось,
она  покорилась  судьбе.
 Вдалеке,  на  излучйне  протоки  обозначился  силуэт  лодки.
 — 	Ага!  Сенька  идет,—-буркнул  старик  и  повернулся  к  де¬
вушке.
 — 	Не  хотел  тебя  обидеть,  эй,  Нюка!  Хотел  по-доброму.  Те¬
перь  уже  не  попятишься.  Я,  ведь,  толковал.*  сам  бог  мне  тебя
отдает.  Плыви  теперь  в  моей  лодке  к  братьям,  пусть  немедля
везут  неводник  нельмы.
 В  это  время  Семен  пристал  к  берегу,
 Ичигей  собрал  божков,  засунул  их  за  пазуху,  поднял
нельму  и,  пробормотав’  „Наелись,  однако",-  бросил  рыбину  в
лодку.
 На  свету  братья  Курманчиковы  подплыли  к  юртам  Ичигея.
 Старик  встретил  их  на  берегу:  он  давно  уже  бодрство¬
вал.  Они  поздоровались  и  тут  же  договорились  тотчас  выгру¬
жать  рыбу.  Старик  сходил  за  Семеном.  Старуха,  жена  Ичигея,
хлопотала  по  хозяйству.
 Мужчины  принялись  разгружать  рыбу,  а  хозяин  ушел.  К
концу  работы  он  вышел  из  дома  с  крошнями,  чем-то  тяжело  на¬
груженными.  Он  пригласил  всех  в  лодку,  сам  сел  на  корму  и
направил  городовушку  к  кудряво  разросшейся  рощице  на  проти¬
воположном  берегу  протоки.  Скоро  на  косогоре  запылал  кос¬
тер,  хозяин  разостлал  на  земле  выделанную  оленью  шкуру  мезд¬
рой  вверх,  выложил  на  нее  копченую  оленину,  хлеб,  рыбу  и
поставил  три  бутылки  водки.  Он  выбрал  икряную  нельму,  уда¬
ром  ножа  в  брюшко  разрезал  ей  плавательный  пузырь  и,  швыр¬
нув  ее  в  протоку,  крикнул:
 — 	Тебе,  обской  старик!  Кушай  ужо!  На~ко>  выпей  во  здра¬
вие,—  и  плеснул  в  воду  чарку  вина.
 Братья  Курманчиковы  держались  скромно,  молчаливо.  Они
долго  отказывались  от  угощенья,  а  когда  получили  по  чарке  из
рук  хозяина,  осторожно  поставили  чарки  на  шкуру  оленя.  Старик
по  традиции  угощал  с  игрою,  с  прибаутками:
 — 	Что-то  гости  у  меня  величаются,  не  хотят  моего  хлеба,
мяса  оленины  отведать,  размочить  мясо  обской  водичкой.  Го¬
лубая  вода,  матушка-Обь,  много  мне,  сироте,  этой  острой
водочки  даст:  ведрами  черпаю.  Торым,  что  ли,  меня  шибко  лю¬
бит,  не  знаю:  кому  ничего  не  дает,  а  мне  ведрами.  Думайте-ка,
простую  воду  острой,  горячей  делает.  Вы  понюхайте  только,
 22

гости,  если  падиной  водичка  не  пахнет,  выпейте,  не  обижайте
хозяина.
 — 	Да  что  ты,  хозяин!  Какая-така  водичка?  К  чему  она?
Не  простудиться  бы,  не  закашляться.  Лопотина-то,  суди  сам,  у
нас  худенькая,  на  реке  ночью  сыро,  а  ты  холодной  водой  нас
потчуешь,  боязно.
 — 	Нет,  нет,—  водичка  эта  веселая,  это  не  то,  что  панх:  в
сто  раз  лучше.  Только  Нума  такую  воду  и  пьет.  Да  вы  по¬
пробуйте!  Ну-те-ка...
 Наконец,  гости  и  хозяин  выпили,  немного  спустя  повторили;
хозяин  потчевал,  компания  повеселела.
 — 	На-а,  лешак!  Выпили,—  восхищался  хозяин,—загуляли  лад¬
но...  Выпили  мы,  ребята,  не  зря.  Слушайте-ко  меня,  разговор  у
меня  большой  будет  с  вами.  Вы  вот  что:  вы  отдавайте,  ребята,
девку-то  за  меня...  замуж...  Нюку...  Я  с  вами  породниться  хочу.
Правду  сказать,  не  прогадаете!
 — 	Ой-я!
 — 	Что  ты?  Девку...  Нюку...  за  тебя?!—растерянно  пере¬
спросил  старший  и  перестал  есть.
 — 	Вон  как  разговор-то  обернулся,—  изумился  младший,—
©он  как!
 — 	Ну  как?  Что  вы  запереглядывались?..  Нахохлились,  как
косачи  на  току.  Или  какая  беда?  Может,  еще  недовольны?Или
живу  я  плохо,  или  родом  худой?—  заносчиво  начал  Ичигей.
 — 	Об  этом  нет  речи,—  перебил  старший.
 — 	Девка-то  у  нас  одна,  мы  ее  жалеем.
 — 	Да  и  мне  не  десять  девок  надо,  я  одну  сватаю...  Эка
штука,  девка!  Да  я,  если  захочу,  у  любого  богача  по  Оби  вы¬
сватаю.  Каждая  еще  за  чееть  сочтет.  Еще  чего,  всю  краину  кормлю
от  Самарова  до  Лори.  Никто  и  не  помыслит  обидеться...  Да
чего  тут  и  говорить-то:  либо  да,  либо  нет!  Вы,,  други  мои,  да-
вайте-ка  толкуйте,  как  большие  люди,  самостоятельно.  Теперь
у  вас  на  проверку  кругло:  ни  денег,  ни  товару,  одним  словом,
кйк  раки  на  мели.  Это  я  все  не  в  обиду,  а  потому,  что  не  про¬
жить  вам  без  меня  и  до  середины  зимы  не  дотянуть:  от  цынги
подохнете.  Я  вас  на  ноги  поставлю:  рыбу  куплю  —  это  раз,  ка-
jvbiM  выплачу  —  это  два...  и  жить  начнете.  А  то,  ведь,  исправ¬
ник,  он  шутить  не  будет:  не  заплатишь  ясак,  и  простись  с  уго¬
дьями.  Да  ведь  и  на  промысел  то  надо  с  чем-то  выйти.  А  без
промысла,  что  же?  За  углом  голодная  смерть  караулит.  Что,
неправда?
 — 	Ох,  правда!
 — 	То-то.  Жалеете,  говоришь,  сестру,  ну,  раз  жалеете,  не¬
счастья  не  пожелаете:  голодать,  от  цынги  пухнуть  не  заставите.
Она-то  что,  еще  ребенок;  цвет  —  не  ягода.  Жизни  не  знает,
счастья  своего  не  понимает...  Ну-ка,  обдумайте  все  это.
 — 	Это  мы  и  сами  знаем,  жизнь  у  нас  тесная,  жестокая.  Ты
хочешь  маленько  голову  приподнять,  а  судьба  по  затылку.
 — 	Ну,  так  что  вы  по  делу-то  скажете?
 —-  Да  мы  что  же...  Я,  пожалуй,  не  против.  В  твоих  словах

много  правды.  Куда  денешься:  деньги  —  сила,  деньги—жизнь,,
а  нужда  —  голод  и  смерть,  это  верно;  только  я  так  скажу:  на  да
ее  спросить,  как  она...  Неволить  мы  ее  не  будем...
 — 	Нате-ка  его,—  изумился  Ичигей,  —  говорил,  говорил,  да
опять  за  рыбу  деньги!  Где  же  это  видано:  с  девкой  совето¬
ваться?  Какой  у  ней  ум?  У  ней  в  голове-то,  как  на  сору:  куда
ветер  дунул,  туда  и  трава  преклонилась.
 — 	Нет,  Ичигей,  бедность  нашу  я  знаю,  во  сне  ее  вижу,  но
волю  от  девки  отнимать  не  буду.
 — 	Ты  лучше  скажи,  добро  мое  чувствуешь?
 — 	А  как  же.
 — 	Заладил  одно,  не  буду,  да  не  буду,  да  я,  хошь  знать,  е
ней  все  дело  уладил...
 — 	Когда?
 — 	Да  вчера...  Вот  когда.
 — 	О-о!  То-то  она  вчера  такая  пасмурная  была.  И  глаза  вроде
как  заплаканы.  Я  ее,  было,  спросил:  не  сказала,  ведь...  Да  и  ви-
дел-то  я  ее  мельком,  торопился  с  рыбой  плыть...  Ну,  колю
этак...  что  тут  скажешь...  Видно,  судьба...  Я  согласен.  Ты  как*
братуха?
 — 	Да  что  уж  тут  толковать:  ее  воля!
 — 	По  рукам,  значит!
 — 	Эдак  вышло!
 Поздно  вечером  Курманчиковы  отплыли.  Они  были  пьяны*
но  невеселы.  Молча  сели  в  лодку,  молча  отвалили.  В  неводнике
они  везли  дары  невесте:  одежду,  новые  кисы,  отрез  ситца  и
мешок  муки.
 Старая  жена  Ичигея  стояла  на  пороге  и,  прислонившись  к  ко¬
сяку,  беззвучно  плакала.  Громко  плакать  боялась.  Слезами  она
выражала  свое  горе.  А  горе  было  безгранично  велико.  Новая
женитьба  мужа  низведет  ее  на  положение  старой,  потерявшей
чутье  собаки.
 Г  лава  пятая
 У  отца  с  сыном  шел  серьезный  разговор:
 —  Видать,  ты  возмужал...  мужиком  становишься,—  говорил
Ичигей,—  только,  без  обиды  скажу,  душой  ты  рыхлый,  на  дело
не  зарный.  То  ли  оттого  это,  что  за  отцовской  шеей?  Пожа¬
луй,  от  этого  больше.  Главное,  мне-то  обидно,  до  слез,  слушай*
обидно,  что  тебе  поучиться  есть  у  кого,  к  делу  приглядеться,
а  ты  вон  как  все...  Мне  покойный  шаман  Елболтинка  беды  су¬
лил,  за  что,  я  тебе  перед  смертью  скажу,  а  я  сыскал  тропу  к
сеРДЦУ  отца  Торыма  и,  смотри-ка,  на  ногах  стою...  Здесь  уж  од¬
ной  силы,  удали  мало;  тут  хитрым,  как  лиса,  надо  быть.  Хит¬
рость  и  в  торговле  дружбу  родит.  С  человеком  же  всегда,  за¬
помни  это,  будь  начеку!  Человек  страшнее  бога.
 Я  ноне  к  Белой  горе  на  ветке1  пойду:  буду  просить  бога*
 1 	Ветка—  легкая  лодка.
 24

чтобы  денег  дал.  Думаешь,  не  даст?  Даст  —  я  свое  возьму*
Дело  я  великое  задумал,  а  денег  нехватает.  Надо  будет  крепко
просить  бога  то,  я  так  не  отстану,  выпрошу...  Ужо  сам  погля«*
дишь!
 По  левому  берегу  Ендорской  протоки  тянулась  рощица  из
старых  вётел.  Некоторые  уже  посохли,  стояли  они  обнаженные,
с  массой  омертвевших  тонких  сучьев  на  макушке,  похожих  на
всклокоченные  жесткие  волосы;  стволы  же  порой  напоминали  фи¬
гуры  кряжистых,  неуклюжих  людей,  застывших  в  бесконечном
раздумье.  Это  была  священная  роща.  Там  и  сям  на  шестах  и
просто  на  сучьях  висели  оленьи,  медвежьи  и  лосиные  шкуры,,
торчали  копья,  украшенные  пестрыми  лентами,  белыми  да  чер¬
ными  тряпочками.
 В  центре  рощицы  лицом  к  восходу  солнца  стоял  грубо  выте¬
санный  деревянный  истукан,  закутанный  до  головы  в  шкуры
медведя  Кругом  валялись  кости  рыб  и  животных,  земля  усе¬
яна  рыбьей  чешуей  и  покрыта  клочьями  истлевших  шкур.  Кроме
главного  идола  обского  старика,  между  деревьями,  поодаль,  вид¬
нелись  фигуры  второстепенных  божков,  вытесанных  из  кедра*
большею  частью  до  смешного  грубо,  с  едва-едва  намечающи¬
мися  чертами  ли£а.
 Заходящее  солнце  освещало  рощу  золотисто-оранжевым  све¬
том,  в  тон  осенним  медно-красным  листьям  ветел.
 На  вытоптанной,  круглой  полянке,  с  дымящимся  костром  по->
средине,  перед  главным  идолом,  бормоча  заклинания,  кружился,
плясал  Ичигей.  Видно  было,  что  он  утомился.  Седые  волосы
его  клочьями  прилипли  к  потному  лбу  и  вискам,  глаза  ввалились,
но  сверкали,  как  два  раскаленных  уголька  В  них  светилось
неукротимое  Желание  и  порой  сверкала  ярость.  По  временам
Ичигей  падал  плашмя  перед  обским  стариком,  лежал  некоторое^
время  неподвижно,  а  потом  начинал  молить  идола:
 — 	Друг  мой  и  владыка  Янгал  маа,1  слушай-ка  меня  лучше!
Разве  ты  не  видишь  моих  мучений?  В  твоих  амбарах  золота
насыпано  больше,  чем  песку  на  берегах  реки,  больше,  чем  воды
в  Голубой  воде...  Я  ли  не  приносил  тебе  пори...  и  золотом...
помнишь,  ведь,  я  бросил  в  омут  серебряную  коробочку  для  па¬
пирос,  которую  я  взял  у  варнака  русского,  которого  я  убил  в
прошлое  лето?  Помнишь,  вылил  на  землю,  вот  на  этом  месте,
целую  четвертину  водки,  и  вино  быстро  впиталось  в  землю?
Неужели  забыл:  как-то  летом  я  сжег  целого  лося,  которого
убил  стрелой-насторожкой,  не  пулей,  помнишь?  Что  из  того,
что  бык  начал  немножко  протухать:  жаркое,  ведь,  было  лето.  Мы
с  тобой  старые  друзья,  и  ты  должен  простить  мне  старый  грех.
 — 	То  было  давным-давно;  да  и  много  ли  я  в  тот  раз  взял  пуш¬
нины?  Ты  же  меня  тогда  только  попугал,  а  не  убил  стрелой.
Который  раз  я  начинаю  комлание...  молю  тебя.  Я  сказал,  для
чего  мне  нужны  деньги.  Что  же  ты  молчишь,  как  гнилой  пень?'
 1  Янгал  маа  —  земля.

-З^ж  не  слушаешь  ли  ты  проклятого  Елболтинку?  Постыдился  бы
бабьи  сказки  слушать!  Худой  бог,  сплетник!  Слышишь?  Эй,  дай
мне  денег!  Не  на  водку  прошу,  дай,  скупая  холера!—Ичигей
кричал,  уже  исступленный,  вперив  горящий  взор  в  истукана.
 — 	Не  валяй  дурака,—  продолжал  он,—  не  притворяйся,  что
ше  чуешь.
 От  угроз  Ичигей  переходил  к  просительному  тону,  от  просьб
к  ругани  и  опять  униженно  молил:
 — 	Ойка-рума,  бог  великий,  помоги  мне,  дай  мне  денег!  По¬
смотри,  я  плачу!  Шибко  нужны  тебе  слезы  старого  охотника?
Пожалей  его,  дай  денег...  Дай  мне  денег!
 — 	Ты  смеешься  надо  мною?..  У,  язва!
 Ичигей  вскочил  на  ноги,  подошел  совсем  близко  к  истукану,
долго  смотрел  на  него,  не  отрываясь  и  тихо  шепча  пересохшими
губами  злые  ругательства.
 — 	Долго  ты  меня  будешь  томить?—визгливо  закричал  он.—
Говори,  дашь  или  нет?
 — 	Тьфу!—крикнул  прямо  в  лицо  идола  старик.—  Жадный
халей,1  обжора!  Не  признаю  тебя  больше,  я  к  русскому  Ни-
жолке  пойду.
 Ичигей  от  ярости  заскрежетал  зубами,  размахнулся  и  наот¬
машь  ударил  по  голове  идола,  а  сам  от  страха,  с  дрожащей
отвисшей  челюстью,  отскочил  в  сторону.  А  идол  покачнулся,
отделился  от  ствола  дерева  и  рухнул  на  землю,  глухо  звякнув.
Из  широкой  трещины  на  затылке  бога,  червонясь  на  солнце,
выкатилось  несколько  золотых.  Позабыв  страх,  старик  коршу¬
ном  порхнул  к  идолу  и  нагнулся  над  ним.  Секунды  три  он  стоял
неподвижно,  а  затем  звонко  ударил  в  ладоши  и  огласил  диким
.захлебывающимся  хохотом  застоявшуюся  вечернюю  тишь.  Кеуш-
зсов  осторожно  открыл  тайничок  в  голове  болвана  и  выгреб  от¬
туда  две  пригоршни  золотых.  Ссыпав  деньги  в  мешочек  из  на¬
лимьей  кожи,  старик  поднял  идола,  бережно  поставил  его  на
старое  место  и  тщательно  оправил  на  нем  одежду.  Еще  раз
осмотрев,  не  затерялась  ли  где-нибудь  золотушка,  торопливо  за¬
шагал  к  лодке.  Несколько  отойдя,  он  обернулся  и,  радостно
улыбаясь,  лукаво  подмигнул  идолу  и  сказал:
 — 	Что,  напугался?  То-то!  Ладно,  не  бойся,  друг...  Не  хотел
с  добра...  Я  свое  из  горла  добуду.  Прощай,  однако!  Мне  ско¬
ро  надо.  Не  сердись.  Верну,  да  еще  и  больше  дам.  Спасибо,
прощай!—и  он  спустился  к  лодке.
 Скоро  Ичигей  резал  острым  носом  своего  челнока  ровную
блестящую  поверхность  Оби.
 Глава  шестая
 Пологая  некрупная  волна  катилась  вдоль  Байбалаковской
протоки^  Небо  покрылось  свинцовыми  серо-фиолетовыми  тучами,
слезливо  моросил  мелкий  дождь.  По  волнам  быстро  скользил
легкий  обласок2.  В  нем  сидел  один  гребец  и  ловко  правил
 1 	Халей  —  крупная  прожорливая  чайка.
 2 	Облые  (облас)—долбленая  легкая  лодочка.
 26

.лодкой.  Ичигей  Кеушков  (это  был  он)  давно  уже  втягивал  ши¬
рокими  ноздрями  воздух,  зорко  всматриваясь  в  берега.  Пахло
гарью.  „Кому  быть?  Варнаки!—решил  Ичигей.—Рыбакам  тут
нечего  делать,  песок  далеко.  Охотник  дневать  не  остановится,
в  юрты  подастся;  купцы  не  поедут  окружным  путем;  варнаки,
больше  некому".
 Вдруг  он  увидел,  что  из  устья  небольшого  ручейка,  из-за
мысочка  вынырнула  городовушка  и  направилась  вверх  по  тече¬
нию,  навстречу  ему.  В  лодке  сидело  два  человека.  Вскоре  старик
разглядел,  что  один  из  спутников  сидел  на  корме,  одет  был  в
обычный  для  весны  суконный  гусак,  другой  же  в  городской
пиджак  или  куртку.
 Дождь  перестал,  в  лохматой  пелене  низко  нависших  туч  за¬
синело  местами  небо,  по  волнам  скользнул  солнечный  луч,  дро¬
бясь  многоцветными  бликами.
 Ичигей  взял  направление  прямо  навстречу  путникам  Впол¬
голоса  он  бормотал:  „Лодка  шибко  бежит;  гребут  ладно,  но  не
по-рыбацки.  Нет,  не  рыбаки...  Зря  ружья  не  взял...  Как  бы  до¬
бычу  не  упустить44.
 Между  тем,  расстояние  между  лодками  быстро  сокращалось.
Приблизившись  метров  на  пятьдесят,  Кеушков  резко  крикнул!
 — 	Егей,  кто  будешь?  Куда  ходил?
 — 	Питя  ула1,—  поздоровался  кормчий.  Ичигей  не  ответил  на
приветствие.
 — 	Домой  плывем,—сказал  гребец,—в  Демьянку!
 — 	Зачем  сюда  ходил?
 — 	По  делу,  хозяин,  по  делу.
 — 	Какое  дело,  говори,  не  ври!
 — 	Ого!  Грозно!  Да  тебе  какая  забота?  Чего  допрашиваешь?!
 — 	Слышишь,  давай  говори,  кто  такой,  строго  спрашиваю!
 — 	Плыви-ка  ты  своей  дорогой...
 — 	Эй,  отвечай,  худо  будет!—обозлился  Ичигей.
 — 	Тага!1  2  В  Демьянку  едем,  сказано  тебе!
 — 	Зачем  вниз  ходил?
 — 	Да  что  тебе  надо?  Что  к  людям  пристаешь?..  Места  мы
здесь  смотрели,  переселиться  желаем.
 — 	Переселиться?  А  бумага  есть?Кажи  бумагу!
 Лодки  тем  временем  сблизились  борт  о  борт.  Небо  вновь
помрачнело  и  сплошь  задернулось  техмной  с  фиолетовым  отли¬
вом  тучей,  опять  стал  накрапывать  дождь.
 Гребец,  грузин  с  правильным  чистым  лицом,  обрамленным
небольшой  черной  бородкой,  проницательными  глазами  быстро
осмотрел  нескладную,  в  суконной  малице  фигуру  старика,  сколь¬
знул  взглядом  по  луку  со  стрелами,  лежащими  под  рукой  у  охот¬
ника,  заглянул  ему  в  глаза  и  по  волчьему  блеску  их  понял,  что
к  ним  приблизился  недобрый  человек.  Он  веслом  сильно  оттол¬
кнул  лодку  старика  и  сказал:
 — 	Не  о  чем  нам  разговаривать!
 1 	Здравствуй  (северохантэйсксе).
 2 	Тага  —  друг.
 27

Кеушков  округлил  хищные,  обессмысленные  яростью  глаза*
глухо  прохрипел:
 — 	Кажи  бумагу,  последний  раз  говорю.
 — 	Отвяжись,—  крикнул  грузин  и  снова  оттолкнул  лодку.
 — 	А,  холера!  Из  тюрьмы  бежишь!
 — 	С  цепи,  что  ли,  сорвался?..
 — 	Стой!  Не  ходи  дальше!—приказал  Кеушков.—  Греби  к  бе-
регу!
 — 	Ну,  довольно  тут  орать!
 — 	Греби  к  берегу...  не  мешкай!—и  Ичигей  поднял  лук,  на¬
правляя  стрелу  на  кормчего.
 — 	Не  балуй!  Слышишь?
 Лодка  ходко  шла  вперед,  облыс  же  старика  сносило  тече¬
нием.  Расстояние  увеличивалось.  Ичигей  прицелился  в  кормчего*
стрела  взвизгнула  и  впилась  в  корму  посудины  беглецов,  вы¬
соко  поднятую  волной.
 — 	Ты  что  же  это...  шутки  шутишь,  злодей!—закричал  корм¬
щик.
 — 	Греби  к  берегу!  Не  уйдешь:  перестреляю,—  глухо  про¬
хрипел  старик,  снова  прицеливаясь.  Путники  пытались  укрыться
за  бортами  лодки,  кормщик  старался  защититься  вещевым,
мешком.
 — 	Берегись!—  успел  крикнуть  грузин.  Вторая  стрела,  зловеще
свистнув,  зарылась  в  воду  с  легким  всплеском.
 Ичигей  с  досады  плюнул,  отложил  лук,  в  несколько  минут*
сильно  гребя,  подплыл  к  беглецам  на  верный  выстрел  и  снова
взялся  за  свое  оружие.  Кормщик  тревожно,  как  птица,  попав¬
шаяся  в  силок,  озирался  назад,  бешено  работая  кормовым  ве¬
слом.  Он  поворачивал  лодку  вправо  и  влево  —  мешал  старику
прицеливаться.
 — 	Шайтан!..  Вохсар,1—сдавленно  шептал  Кеушков,  глазом
по  линии  стрелы  жадно  ловя  фигуру  кормчего,  прицеливаясь
ему  в  спину.
 Тетива  звякнула,  силой  напруженного  дерева  посылая  новую
стрелу.  Третья  стрела  попала  в  топор  за  поясом  кормщика  и
сломалась.
 Дождь  перестал,  но  ветер  усилился,  и  волна  пошла  круп¬
нее.  Прибрежные  травы  уныло  шелестели.  На  приплеске  с  мяг¬
ким  шорохом  оседала  пена  волн,  рыхлая  и  пузырчатая.
 Ичигей  вновь  отложил  лук  и  погнался  за  беглецами.
 — 	Слушай  ты,  косоглазый  дьявол...  отвяжись  по  добру,—
крикнул  грузин,—  живыми  в  руки  не  дадимся.
 —-  Денег  у  нас  нет...  Какая  корысть  в  нашей  смерти?—
прибавил  его  товарищ.—  Эй,  отстань!
 Ичигей  не  отвечал.  Он  уже  не  предлагал  путникам  остано¬
виться.  Отсутствие  ружья  породило  в  нем  неуверенность:  хищник
сам  боялся  и  потому  решил  перестрелять  беглецов:  „Пять  крас¬
неньких—  немалые  деньги,—  думал  он.—  А  высади-ка  их  на  бе-
 1  Вохсар  —  лисица.
 28

per  —  сгребут,  чего  доброго  —  пикнуть  не  успеешь...  Эх,  зря
ружья  не  взял!"
 Легкий  облыс  быстро  нагнал  тяжелую  лодку,  и  старик  снова
нацелился.  Кормщик  весь  напрягся,  поднимая  лодку  на  крутую
встречную  волну.  Невольно  он  обнажил  для  стрелка  левый  бок
я  часть  спины.  Этим  и  воспользовался  Ичигей.  Вслед  за  сви¬
стом  раздался  какой-то  особый  мягкий,  тупой  удар  стрелы.
 Кормщик  громко  вскрикнул,  поднялся  на  ноги,  шагнул  и,  хва¬
тая  руками  воздух,  повалился  на  дно  лодки  лицом  вниз.  Ниже
левой  лопатки  вонзилась  боевая  стрела  с  красным  древком.
 — 	Ха!  Тогаток!  Ха!  Тога-т-ок!1—зловеще  крикнул  старик.
 Еще  одна  стрела  прошипела  над  лодкой.  Гребец-грузин
 выронил  весло  и  без  крика  опрокинулся  навзничь.  Руками  упи¬
раясь  в  борта,  он  еще  попытался  приподняться,  но  руки  бес*
сильно  опустились,  не  подняв  отяжелевшего  тела.
 Лодка  беспомощно  заколыхалась,  как  подстреленная  птица,
ее  заворотило  течением  и  понесло  вниз.
 Волна  с  пенящейся  кудрявой  верхушкой  ударила  в  борт,  и
потоки  воды  хлынули,  окатив  с  ног  до  головы  лежащих  без  дви¬
жения  людей.  Старик  схватился  за  весло,  плашмя  лопастью  гулко
хлопнул  по  воде,  выражая  этим  свое  торжество.  Он  исступленно
закричал:
 — 	Кара-кийя,1  2  не  я  сделал!—и,  легонько  подгребая,  напра¬
вил  свой  облыс  наперерез  городовушке.
 Кеушков  весь  насторожился,  недоверчиво  и  зорко  всматрива¬
ясь,  как  кровожадный  коршун,  готовый  в  любой  момент  нанести
новый  удар.  В  оскаленных  зубах  зажал  он  стрелу,  и  орлиные
перья  на  тупом  конце  ее  тихо  шелестели,  будто  что-то  шептали.
Ныряя  по  ветру,  пролетел  с  резким  противным  криком  изжелта
белый  халей.
 До  лодки  оставалось  не  более  четырех  метров,  когда  грузин
вдруг  поднялся  и  взмахнул  рукой!  В  руке  у  него  что-то  блес¬
нуло.
 Ичигей  ощутил  удар  и  жгучую  боль  в  плече.
 — 	Кечь!3—  крикнул  он.
 Действительно,  в  плечо  его  почти  по  рукоять  впился  нож.
Правая  рука  безжизненно  повисла;  он  выронил  весло;  лицо  его,
известково-белое,  отразило  отчаянье  и  муку;  он  почувствовал,
что  слабеет:
 „Пропадать,  однако,  придется...  не  добраться  до  .  берега...
погода"...
 В  самом  деле,  лодка  старика,  лишенная  управления,  бестол¬
ково  совалась  в  толчее  волн,  ее  заплескивали  струи  воды.  Ичи¬
гей  готов  был  просить  врага  о  помощи.
 Он  обернулся  и  увидел,  как  грузин,  стоя  на  корме,  сильно
греб,  продолжая  свой  путь  вверх  по  течению.  Порывом  ветра
челнок  старика  круто  повернуло,  и  в  следующее  мгновение  с
 1 	Тогаток—умер,  убит  (хантэйское).
 2 	Буквально  —  отрекаюсь;  своеобразное  заклинание.
 3 	Кечь  —  нож.
 29

седым  гребнем  волна  с  шумом  обрушилась  на  лодку.  Осиновка*
как  животное,  получившее  жестокий  удар,  на  мгновение  замерла,
на  месте  и  накренилась  набок,  наполняясь  водой;  через  секунду
лодка  всплыла  вверх  дном.  Тускло  блеснуло  черное  осмоленное
днище,  похожее  на  брюхо  неведомой  огромной  рыбы,  а  еще
через  секунду  вынырнул  старик.  За  ним  бледно-красной  полосой
тянулся  кровавый  след.  Ичигей  был  смертельно  бледен,  лицо
перекошено  страхом  смерти,  но  он  не  проронил  ни  звука.  Он
сделал  отчаянное  усилие  и,  весь  подавшись  из  воды,  ринулся  к
лодке,  вытянув  здоровую  руку,  как  за  подаянием.
 Новая  волна,  кипя  и  пенясь,  накрыла  его  с  головой.  Старику
показалось,  что  его  ударили  обухом  по  голове,  и  все  тело  заныло
от  боли.  Он  хотел  выкрикнуть  мольбу  богу,  но  хлынувшая  в  рот
вода  подавила  возглас,  и  из  горла  вместе  с  пузырями  воздуха
вырвалось  только  глухое  бульканье.  Старик  погружался  в  студе¬
ную  мутноватую  пучину  протоки.
 Ветер  яростно  рвал  и  метал  волны,  срывал  с  гребней  их  пену
и  кропил  ею  воду.  Огромные  водяные  валы  с  шумом  сталкива¬
лись,  налетали  друг  на  друга.  Крутясь  и  шипя,  струи  воды  за¬
вивались  в  мутно-серые,  покрытые  рябью  пены  воронки.
 А  с  неба  по  реке,  траве  и  кустам  хлестал  косой  дождь.

Б.  РЯБИНКИ
 МЕРТВЫЙ  КОНУС
 Вы  не  знаете,  что  такое  мертвый  конус?  Спросите  летчиков*,
они  скажут:  опасная  штука.  Особенно,  если  ты  один,  а  врагов
много,  и  каждый  стремится  зайти  с  хвоста,  чтобы  ужалить  на¬
смерть.  Мертвый  конус  —  это  непростреливаемое  пространство,
где  атакующий  чувствует  себя  неуязвимым;  потому-то  он  всегда
и  стремится  зайти  с  этой  стороны.  И  если  ты  хоть  на  миг  до¬
пустил  его  туда,  пиши  —  пропало.  Когда  враг  у  тебя  в  мертвом
конусе,  ты  беззащитен,  как  цыпленок.
 Впрочем,  смотря,  что  за  „цыпленок4*...
 Но...  слушайте.
 Перед  рассветом  отряд  получил  приказ  о  вылете.  Погода,
была  незавидная:  ветер  бешено  метался  по  аэродрому  из  конца
в  конец,  швыряя  колючими  охапками  снега,  тяжелые  рваные
тучи  мчались  низко  над  землей.  Казалось,  вот-вот  они  зацепят
за  верхушки  сосен,  окаймлявших  взлетную  площадку,  да  так  и
останутся  тут  на  вечные  времена.  Самое  время  бомбить  врага,
когда  он  не  ждет  этого,  думая,  что  надежно  укрыт  плотной
завесой  облаков  и  тумана.
 Рассвет  наступил  медленно,  как  бы  нехотя.  В  бледном  свете
нарождающегося  дня  по  заснеженному  аэродрому  сновали  люди:
мотористы,  техники,  бойцы  наземной  службы.  У  выстроившихся
в  одну  линию  скоростных  бомбардировщиков  то  в  одном,  то  в
другом  месте,  как  светлячки,  вспыхивали  и  гасли  огоньки  элек¬
трических  фонариков.  Там  подвешивали  бомбы.  Работа  шла
бесшумно,  налаженно,  без  излишней  суеты  и  разговоров.  Только
гудки  сирен  бензинозаправщиков  да  протяжный  скрип  снега  под
шинами  нарушали  тишину...  если  можно  говорить  о  тишине,  когда
снег  слепит  глаза  и  от  ветра  закладывает  в  ушах.
 Командир  отряда  собрал  летчиков.  Они  обступили  его  тесным
кольцом,  строгие,  внимательные.  Как  всегда,  он  был  немного¬
словен  и  точен.
 — 	Противник  перебрасывает  резервы  из  глубины  страны.  Не¬
обходимо  уничтожить  их  до  подхода  к  линии  фронта.  Наша  цель...
 Он  склонился  над  картой.  Люди  сдвинулись  еще  теснее.
Штурманы  протиснулись  вперед.
 — 	Вот...-—твердый  палец  его  уперся  в  жирный  черный  кру¬
жок,  помеченный  на  скрещении  извилистых  линий  железных,
дорог.—Здесь.  Задача  ясна?  Вылет  через  тридцать  минут.
 31

Как  долги  последние  минуты!  Гаснут  редкие  звезды,  прогля¬
дывающие  в  разрывы  между  туч.  С  рассветом  ветер  слабеет,
но  погода,  выражаясь  языком  гражданской  авиации,  все  еще
„нелетная"...  Этот  термин  неприменим  здесь,  где  дыхание  войны
чувствуется  во  всем:  и  в  тщательной  маскировке  костров,  и
в  боевой  готовности  молчаливых  зениток,  и  в  чутком  бдении
широких  рупоров-ушей,  поднятых  к  небу  и  каждую  секунду
готовых  оповестить  о  приближении  врага  задолго  до  его  появ¬
ления.  Говорят,  раньше  в  Китае  или  еще  где-то  воевали  так:
с  утра  воевали,  потом  делали  перерыв  на  обед,  а  после  опять
принимались  воевать...  Теперь  так  не  воюют.  Теперь  чем  неожи¬
даннее  удар,  тем  больше  шансов  на  успех.
 Один  за  другим  самолеты  выруливают  на  старт.  Уже  проде¬
ланы  штурманами  необходимые  расчеты,  проверены  моторы  и
вооружение.  Сдерживаемое  возбуждение,  которое  всегда  охваты¬
вает  перед  боем,  прорывается  частым  поглядыванием  на  часы.
Последние,  ничего  незначащие  разговоры,  дружеские  пожелания
остающихся  на  базе.  Время!  Прочертила  по  небу  стартовая
ракета.  Взметнув  винтами  снежную  пыль,  тяжелые  серебристые
машины,  легко  скользя  на  лыжах,  послушно  двинулись  вперед.
Поочередно,  звено  за  звеном,  отрываясь  от  земли,  они  почти
мгновенно  растворяются  в  сизой  мгле.  Только  рокот  их,  грозный
м  слаженный,  еще  некоторое  время  доносится  с  вышины.
 Один  разворот  —  и  боевая  девятка,  построившись,  легла  на
заданный  курс.  Оставшиеся,  проводя  долгим  взглядом  улетев¬
ших  товарищей,  разошлись  с  аэродрома:  кто  —  в  походную  сто¬
ловую  (палатку)  согреться  чашкой  какао  или  парой  бутербродов,
кто  —  заняться  очередной  работой.  Но  у  всех  теперь  будет  одна
мысль:  как-то  они  там?  Сейчас  они  нанесут  сокрушительный
удар  врагу,  обрушив  на  него  много  тонн  стали  и  взрывчатых
.веществ,  но  и  сами  примут  удар  вражеских  зениток  и  истреби¬
телей...  И  эта  мысль  будет  преследовать  неотступно,  пока  не
вернется  девятка.  И  так  всегда,  каждый  вылет...
 А  девятка  тем  временем  шла  по  прямой  к  цели.  Следуя  за
©едущей  машиной  командира,  она  пробила  низкую  облачность
и  точным  строем  вышла  на  бескрайние  просторы  воздушного
океана.  Внизу  все  еще  металась  поземка,  здесь  же,  вверху,  было
тихо,  спокойно.  Рыхлые,  вспушенные  облака  клубились  под
самолетами.  Они  казались  неподвижными,  хотя  в  действитель¬
ности  ветер  быстро  гнал  их  на  восток.  В  редкие  „окна"  вр^мя
ют  времени  проглядывал  крохотный  клочок  земли.  Шли  по
приборам,  на  большой  высоте,  повинуясь  штурмански  v»  расчетам.
 Замыкающей  строй  шла  машина  лейтенанта  Пыльнова.  Малень¬
кий,  немного  мешковатый  Пыльнов,  пользовавшийся  за  свой
веселый  характер  всеобщим  расположением,  был  одним  из  луч¬
ших  летчиков  своего  подразделения.  Отлично  усвоив  технику
пилотирования,  он  водил  свой  самолет  столь  же  стремительно,
как  в  детстве  на  лихой  мохноногой  лошадке  гоня\  табун  в  орен¬
бургских  степях.  Эта  стремительность  действий  на  первых  порах,
когда  он  стал  летчиком,  причинила  ему  немало  неприятностей.

К  тому  же  он  был  очень  молод.  Понадобилось  некоторое  время,
прежде  чем  он  стал  тем,  кем  его  узнали  позднее,  когда  он
получил  назначение  командиром  скоростного  бомбардировщика,—
опытным,  несмотря  на  свою  молодость,  требовательным  к  себе
и  к  подчиненным  и  способным  летать  в  любой  обстановке  лей¬
тенантом  советской  бомбардировочной  авиации.
 Однако,  если  внутренние  свойства  его  души  разума  претер¬
пели  за  время  пребывания  в  летно»й  школе  большие  изменения,
то  внешне  он  оставался  все  таким  же,  несмотря  на  тщательно
пригнанную  форму,—  немного  неуклюжим  и  неловким  (вот  на
коне  —  другое  дело!)  Представьте  себе  нескладную  фигуру,  уто¬
пающую  в  огромных  унтах  и  просторном  меховом  комбинезоне,
с  походкой,  напоминающей  забавную  медвежью  рысцу,  и  вы
получите  полное  представление  о  лейтенанте  Михаиле  Пыльнове.
 Полной  противоположностью  ему  был  его  штурман  Виктор
Кротов,  высокий,  статный,  очень  спокойный  и  в  высшей  степени
аккуратный  человек.  В  части  он  слыл  как  удивительный  мол¬
чальник  и  непобедимый  игрок  в  шахматы.  Говорили,  что  он
пописывает  стихи,  оттого  всегда  и  молчит,  но  никому  никогда
пх  не  показывает.  К  этому  надо  прибавить,  что  математику  он
любил  не  меньше,  чем  мать  родную,  и  штурманские  расчеты
успевал  всегда  приготовить  одним  из  первых.
 Лейтенант  и  штурман  крепко  дружили  между  собой.  Многих
удивляла  эта  дружба:  такие  разные!  Но  может  быть  именно
разница  характеров  и  соединяла  друзей;  они  как  бы  дополняли
один  другого.
 Несколько  иначе  обстояло  дело  с  третьим  членом  экипажа,
стрелком-радистом.  Стрелок-радист  —  это  ответственная  фигура
на  самолете.  Он  и  рацией  должен  владеть  в  совершенстве,  и  уметь
етрелять  отлично.  В  его  руках  жизнь  и  смерть  всего  экипажа.
О  значении  связи  в  бою  говорить  не  приходится:  известно  каж¬
дому.  Еще  более  велико  значение  огня.  Своими  пулеметами
етрелок-радист  оберегает  полет  экипажа  и  безопасность  машины.
.Выдержка,  острая  наблюдательность,  способность  ориентироваться
в  мгновение  ока  —  вот  что  требуется  от  стрелка-радиста.  В
самолете  он  находится  ближе  всех  к  хвосту,  а  именно  с  хвоста
и  стремится  всегда  зайти  враг...
 В  экипаже  Пыльнова  стрелок-радист  был  новый  человек.
Его  недавно  перевели  из  другой  части,  с  подбитого  в  бою  бом¬
бардировщика.  Он  заменил  собой  прежнего  заболевшего  стрелка,
которого  пришлось  отправить  в  госпиталь.  Нельзя  сказать,  чтобы
лейтенант  был  рад  этой  перемене.  Прежнего  стрелка  Васю
Шарова  он  знал  хорошо,  тот  не  раз  был  испытан  в  боях,  а  этот,
новенький,  никаких  особых  заслуг  за  собой  не  имел;  так  на
вид,  правда,  был  человек  ничего  себе,  исполнительный,  ладный,
но  кто  его  знает,  как  он  поведет  себя  в  воздухе  при  встрече
о  противником,  когда  вся  нервная  система  человека  напряжена
до  предела  и  мгновения  решают  все...
 Хоть  и  слыл  лейтенант  Пыльнов  веселым  и  простодушным
человеком,  неспособным,  как  иногда  бывает  с  другими,  обижаться
 33
 3  Прикамье  №  3

на  соленые  коллективные  шутки,  а  весело  вторил  им  вместе  со
всеми,  но  ко  всякому  новому  человеку  он  присматривался  всегда
с  большой  претензией.
 Это  был  всего  лишь  второй  их  совместный  вылет.  В  первый
раз  бомбили  укрепленные  позиции  врага,  встреч  с  противником
в  воздухе  не  имели  и  вернулись  на  свою  базу  без  излишних
осложнений.  Правда,  уже  тогда  Пыльнову  понравилось,  что
стрелок  вел  себя  в  воздухе  также  спокойно,  как  на  земле.  Но...
ведь,  настоящего  боя-то  все  же  не  было!  Покажи,  каков  ты,
когда  тебя  начнут  клевать  со  всех  сторон,  когда  сеть  из  траэкто-
рий  трассирующих  пуль  преградит  тебе  путь  и  каждый  метр
воздуха  нужно  брать,  как  неприступную  крепость!
 Словом,  лейтенант,  как  человек  действия,  верил  только  де¬
лам.  Но,  конечно,  мысли  свои  он  держал  при  себе:  иначе  он-
был  бы  плохим  командиром.
 — 	Внизу  линия  фронта.  Быть  начеку!—  сообщил  он  в  теле¬
фон.  Федор  Одинцев,  двадцатипятилетний  стрелок-радист,  и  так
начеку.  Пытливо  оглядывая  воздух,  он  стоял  в  кабине,  уве¬
ренный  и  строгий.
 Но  противника  пока  нет.  Незамеченными  самолеты  пересекли
линию  фронта  и  углубились  на  вражескую  территорию.  Новый
встречный  слой  облаков  заставил  подняться  еще  выше.  Автома¬
тически  включились  кислородные  маски;  дышалось  легко,  будто
и  не  было  под  ногами  пятикилометровой  пропасти.  Только  мо¬
роз  начал  давать  себя  знать  даже  под  теплым  комбинезоном.
Земли  совсем  не  видно.  Она  в  несколько  слоев  затянута  тол¬
стым  пологом  облаков.  Нет  конца  им.  И  не  видно:  угомонился
внизу  ветер  или  все  так  же  рвет  и  злится.
 Полет  в  облаках  во  многом  напоминает  ночной  полет,  когда
самолет  идет  в  нечто  неизвестное,  бесформенное.  Летчик,  не
видя  земных  ориентиров,  теряет  свое  положение  в  пространстве.
Начинается  борьба  между  чувством  и  разумом.  Летчик  ориен¬
тируется  по  приборам,  но  все  чувства  его  сопротивляются  этому.
Ему  все  время  кажется,  что  он  идет  не  так,  как  надо,  что  при¬
боры  ошибаются,  что  необходимо  немедленно  выправить  полет.
Чтобы  не  поддаться  этому  чувству,  нужно  полное  доверие  к
приборам  и  нужно  особое,  накопленное  годами  летной  работы,
чутье.
 А  штурман  в  это  время  „доворачивает“  курс  пилота.  Он  тоже
должен  твердо  верить  в  свои  расчеты.  Он  —  лоцман,  который
в  самую  темную  ночь  и  через  самое  бурное  море  неуклонна
ведет  свой  корабль  к  желанной  цели.
 — 	Подходим  к  цели.  Приготовиться  к  снижению,—  радиро¬
вал  командир  отряда.  Самолеты,  будто  связанные  невидимой
нитью,  послушно  пошли  на  снижение.  Пробивая  облака,  они  на
время  теряли  из  вида  друг  друга.  Белесые  рваные  лохмотья
проносились  мимо.
 — 	Приготовиться  к  бомбометанию!
 Сомкнутым,  страшным  для  белофинских  истребителей  строем
они  вынеслись  прямо  на  цель.  Не  подвели  штурманские  расчеты!
 34

Бомбить  стали  с  первого  же  захода.  Облака  прижимали  к  земле.
С  этой  вынужденной,  ничтожно  малой  высоты  цель  была  видна
совершенно  отчетливо.  Это  была  крупная  узловая  станция.  Бес¬
численные  раздваивающиеся  пути  были  сплошь  забиты  медленно
перемещающимися  эшелонами.  Дымили  паровозы.  Белые  клубы
пара  висели  над  большим  закопченным  депо.  Вот  он,  враг!  За¬
таившись  в  глубоком  тылу,  он  накапливал  силы  для  нового
коварного  удара.
 Расчет  на  метеорологию  оправдал  себя  целиком.  Их  не  ждали.
Кто  бы  мог  подумать,  что  советские  летчики,  эти  „москали",
рискнут  в  такую  погоду  подняться  на  воздух!?  У  них  же  все
картонное:  и  самолеты,  и  танки!!!Картонное?  Что  ж,  попробуйте
теперь  советского  гостинца.
 Гром  моторов,  казалось,  пробудил  землю  от  сна.  Из  вагонов
горохом  посыпались  люди,  они  бежали  прочь,  думая  успеть
укрыться  в  безопасном  месте.  По  белым  дымкам  видно  было,
как  тревожно  завыли  паровозы.  Но  —  поздно:  куда  убежишь,
когда  в  маленькое  окно  прицела  видно  хорошо  на  несколько
километров  и  вправо  и  влево.
 Строгий  и  сосредоточенный,  как  будто  он  решал  математи¬
ческую  задачу,  штурман  Кротов  безошибочно  улавливал  те  доли
секунды,  которые  решают  точность  бомбежки.  Не  отрываясь  от
прицела,  он  следит  за  целью.  Она  быстро  бежит  на  него.  Пора!
Он  последовательно  и  расчетливо  нажимает  на  ручку  бомбо¬
сбрасывателя,  и  бомбы  одна  за  другой  отделяются  от  самолета.
 Как  томительны  секунды  полета  бомбы  до  цели!
 Пыльнов  стремительно  ведет  машину.  Вдруг  он  отрывается
от  кресла.  Хвост  машины  забрасывает  вверх.  Мигают  перед  гла¬
зами  сигнальные  лампочки:  штурман  сообщает,  что  бомбы  сбро¬
шены.  Встряхивает  еще  и  еще  раз...
 —  А  ну,  давай!  Давай,  друг!—  кричит  лейтенант,  сам  не
замечая  этого.  Он  выравнивает  самолет.  Взрывы  совсем  близко
внизу,  удары  воздушной  волны  следуют  через  короткие  ров¬
ные  промежутки  один  за  другим.
 Внизу,  будто  разверзлась  земля  и  дышит  жарко  и  трудно*
Огненный  шквал  проносится  над  притихшими  поездами.  Напрасно,
прижавшись  к  рельсам,  надеются  они  после,  когда  уйдут  само¬
леты,  вновь  двинуться  на  восток,  к  фронту.  Не  бывать  этому!
Тонны  бомб  превращают  их  в  бесформенные  груды  обломков;
Все  горит  там,  горит  сама  земля,  по  ней  будто  прошлись  гигант¬
ским  плугом.  Клубы  черного  дыма*  застилают  разбитые  желез¬
нодорожные  пути.  Отличные  попадания!  Новый  заход  самоле¬
тов  —  и  депо  тоже  окуталось  дымом.  Через  развороченную  крышу
прорываются  огненные  языки.
 Внезапно  белое  облачко  вспухло  рядом  с  машиной.  Следом
за  ним  с  другой  стороны  развернулось  другое.  „Проснулись!“—
злорадно  подумал  лейтенант.  Однако,  хотя  и  с  опозданием,  но
финны  стреляли  точно.  Они  сразу  взяли  самолет  в  вилку.  Он
шел  последним,  и  на  него  обрушилась  вся  сила  огня.  Двумя
остающимися  бомбами  он  подавил  две  зенитные  батареи.  Они
 3*
 35

захлебнулись  и  умолкли.  Но  тут  заговорила  третья  батарея,  ук¬
рытая  в  лесу.
 „Надо  уходить",—  подумал  Пыльнов.  Облегченная  машина
рванулась  вверх.  Снаряды  рвались  вверху,  внизу,  совсем  рядом.
Многослойный  огонь!  Скорей  в  облака!  Машину  рез*о  встрях¬
нуло.  Пыльнов  опять  выравнял  ее,  но  она  была  уже  не  так  по¬
слушна,  как  всегда.  „Чихнул"  левый  мотор...  Но  вот  уже  и
облака.  Правда,  разрывы  все  еще  преследовали  самолет,  но  те¬
перь  финны  били  наудачу,  не  видя  его.
 Самолет  тяжело  набирал  высоту.  Когда  он,  наконец,  пробил
облачность  и  вышел  на  простор  ясного  неба,  он  был  один.  Ос¬
тальные  ушли;  он  отстал,  потерял  их.  Левый  подбитый  мотор
продолжал  „чихать",  число  оборотов  падало.
 — 	Дотянем?—  запросил  по  телефону  штурман.
 — 	Надо  дотянуть,—  ответил  пилот.
 Выжимай,  Миша,  на  малой  скорости,—спустя  некоторое
время  опять  послышался  в  трубках  спокойный  голос  Кротова.
Пыльнов  ничего  не  ответил.  Он  и  так  „выжимал14  все,  что  мог.
Задание  было  выполнено,  теперь  нужно  во  что  бы  то  ни  стало  до¬
тянуть  до  аэродрома.
 — 	Справа  по  курсу  три  истребителя  противника,—  условными
вспышками  лампочек  сообщил  командиру  стрелок-радист.  Он
припал  к  прицелу  и,  подпустив  врага  на  огневую  дистанцию,
дал  длинную  очередь.  Головной  белофинский  истребитель  кач¬
нулся,  будто  надломился  на  своей  оси,  задрал  хвост  кверху
и  стал  быстро  падать.—Тра-та-та-та!..—  опять  заговорили  пуле¬
меты  Одинцева.  Два  оставшиеся  истребителя  разомкнулись,
чтобы  зайти  в  хвост  бомбардировщику,  но  один  вдруг  выбро¬
сил  столб  огня  и  дыма  и  камнем  пошел  к  земле.  Последний
не  стал  ждать  своей  очереди  и  быстро  повернул  назад.
 — 	Хорошо  угостил,  друг!—крикнул  Пыльнов  и  тут  обна¬
ружил,  что  связь  с  радистом  утеряна.  Утеряна  она  была  и  со
штурманом.  Видимо,  случайные  пулевые  попадания  повредили  ее.
 Минут  через  пять  враги  наскочили  снова.  На  этот  раз  их
было  шестеро.  Они  налетели  с  разных  сторон.  Два,  зажженные
пулями  стрелка  и  штурмана,  сразу  пропали.  Но  остальные  то
падали  вниз,  то  рвались  ввысь  и  без  перерыва  били  бронебой¬
ными,  зажигательными  и  трассирующими  пулями.  Послышался
характерный  звук,  будто  рвалось  полотно.  Это  вражеская  оче¬
редь  угодила  в  правую  плоскость.  Плоскость  вспыхнула,  Пыль¬
нов  скользнул  на  крыло,  на  время  ему  удалось  сбить  огонь.
 Используя  этот  маневр,  Одинцеву  удалось  поразить  еще  од¬
ного  врага,  пытавшегося  укрыться  за  хвостовым  оперением.
Одинцев  отстреливался  яростно,  точно,  и  истребители  опять
отстали.
 Новая  атака  была  самой  тяжелой.  Сплошной  свинцовый  по¬
ток  обрушился  на  раненый  бомбардировщик,  который  маневри¬
ровал,  тяжело  переваливаясь  с  одного  крыла  на  другое.  Уже
горели  обе  плоскости,  пламя  выбивалось  из  левого  умолкнув¬
шего  мотора,  и  только  пулеметы  Одинцева  не  умолкали  ни  на
 36

минуту.  Этот  замкнутый  голубоглазый  юноша  из  далекой  сибир¬
ской  деревни  умел  биться!  Он  стрелял  снайперски.  Ему  мешали
целиться  запотевшие  очки.  Он  сорвал  их  вместе  со  шлемом  и
подшлёмником.  Маску,  предохраняющую  от  обмораживания,  он
сбросил  еще  в  начале  боя.  Так  было  удобнее.  Он  не  чувствовал
обжигающего  мороза:  лицо  и  руки  его  горели,  всем  своим  су¬
ществом  он  был  в  бою,  в  полете  свинцовых  гостинцев,  которые
слал  врагам.  А  те  слетались,  как  коршуны  на  добычу.  Что  ж,
тем  они  и  прославились,  что,  уклоняясь  от  равного  боя,  любили
нападать  целой  стаей  на  одиночные  отставшие  самолеты.
 Но  и  десятеро  против  одного,  они  боялись  нападать  прямо,
открыто.  Они  хорошо  знали  силу  огня  советского  бомбардиров¬
щика.  И  поэтому,  рискуя  столкнуться  друг  с  другом,  все  пыта*
лись  зайти  сзади,  в  мертвый  конус.  Только  там  они  могли  чув¬
ствовать  себя  безнаказанными.  Одинцев  старался  отогнать  их,
но  что  он  мог  сделать,  когда  хвостовое  оперение  своего  само¬
лета  мешало  обстрелу.
 Пуля  ударила  стрелка  в  левую  ногу.  Скорчившись  и  зажи¬
мая  рану  рукой,  он  продолжал  отстреливаться  другой  рукой.
Один  из  белофинских  истребителей,  думая,  видимо,  что  с  со¬
ветским  стрелком-радистом  покончено,  полез  вверх.  Пойманный
на  мушку,  он  был  немедленно  отброшен  назад  и  больше  не  по¬
казывался.  Зато  другой,  укрываясь  за  килем  бомбардировщика,
стал  быстро  сближаться  с  ним.  Эх,  „подвернуть"  бы  немного!
Но  „подвернуть"  невозможно.  А  истребитель  близко,  сейчас  он
откроет  огонь,  и  тогда...
 Тогда  Одинцев  стал  стрелять  в  киль  своего  самолета.  Это
решение  созрело  у  него  мгновенно.  Это  было  опасное  решение:
если  будет  срезан  киль,  авария  неминуема.  Но  Одинцев  надеялся
на  себя.  Ведь,  он,  сибиряк  и  сын  сибиряка,  еще  в  детстве,  со¬
провождая  отца  на  охоту,  попадал  дробиной  белке  в  глаз.  Не¬
ужели  же  теперь  рука  изменит  ему!  В  киле  появилось  неболь¬
шое  отверстие,  оно  быстро  росло,  пули  расширяли  его.  Вот  за
ним,  как  в  глазке,  мелькнул  вражеский  истребитель  и  в  то  же
мгновение  провалился,  пораженный  насмерть,  пораженный  в  про¬
странстве,  которое  всегда  считалось  непоражаемым.
 Новая  пуля  прошила  молодого  стрелка  в  плечо.  Он  упал
грудью  на  борт  самолета.  Приподнялся,  повис  на  локтях,  дал
еще  одну  короткую  очередь  и  опять  упал.  Больше  не  было  сил.
Пулеметы  замолчали,  а  коршуны  все  продолжали  клевать  боль¬
шую  серебристую  птицу.
 Самолет  проваливался.  „Как  бы  спасти  экипаж",—лихорадочно
думал  Пыльнов.  В  прицел  обратного  визирования  он  видел  Один-
цева.  Тот,  свисая  на  борт,  все  еще  цепко  держался  за  ручку
пулемета.  „Убит?  Или  жив  еще?Хорошо  дрался  парень...  Нужно
садиться"...—  пронеслись  обрывки  мыслей.  Дым  застилал  глаза.
Пули  ложились  в  десяти-пятнадцати  сантиметрах  от  головы  лет¬
чика.  В  кабине  все  было  разбито,  исковеркано.  От  пулевого
попадания  взорвался  кислородный  баллон.  Пыльнова  отбросило
к  стенке  кабины.  Самолет  накренился  и  полетел  носом  к  земле
 37

Двести  метров...  сто  пятьдесят...  сто...  Только  в  семидесяти
метрах  от  земли  Пыльнову  удалось  выравнять  машину.  Она  ка¬
чалась,  как  пьяная,  и  жалобно  скрипела,  будто  стонала.  Заглох
и  второй  мотор.  Стало  слышно,  как  гудит  пламя  и  свистит  ветер.
 В  отверстии  разбитого  астрономического  люка  показалась
голова  штурмана.
 — 	Моторов  больше  нет,—  сказал  он.
 — 	Нету,—  отозвался  как  эхо  Пыльнов.  „Только  бы  успеть
посадить  машину,  пока  не  взорвались  бензобаки..."—долбило
у  него  в  мозгу.
 Внизу  расстилались  перелески,  овраги,  какие-то  бугры.
 Опять  появились  истребители.  Они  возвращались  добить.
Штурман  вновь  занял  свое  место  у  пулемета.  Но  тут  воспла¬
менился  масляный  бак,  и  все  вокруг  застлало  густым  черным
дымом.  Истребители  сделали  круг  в  вышине  и,  сочтя  дело  за¬
конченным,  удалились.
 Пламя  перекинулось  в  кабину  летчика.  Жгло  лицо,  руки,
нечем  было  дышать.  Пыльнова  ослепило,  он  не  видел,  куда  са¬
дить  машину.
 — 	Прыгай!—крикнул  он  штурману,  стараясь  перекричать
 рев  пламени. 	*
 Но  штурман  не  прыгал.  Умирать,  так  всем  вместе!
 Вдруг  пилот  услышал  его  голос.
 — 	На  себя,  на  себя  давай!—кричал  штурман.—  Выбирай
еще!  Еще,  еще  давай!  Подбирай  помалу!
 Штурман  —  впереди.  Дым  не  застилал  ему  глаза.  Он  видел
все  перед  собой.  И  он  стал  поводырем  для  пилота.
 Горящий  самолет  пролетел  над  лесом,  проскочил  между  двумя
соснами,  повторив  чкаловский  полет  под  мостом,  и  въехал  брю¬
хом  в  сугроб.  Обдало  снегом.  На  несколько  секунд  снег  сбил
пламя,  затем  оно  разлилось  с  еще  большей  силой.
 Первым  выскочил  штурман.  Он  сразу  бросился  к  Одинцеву.
Перевалив  его  неподвижное,  обвисающее  тело  через  борт,  он
поспешно  бросился  с  ним  от  самолета.  Следом  бежал  Пыльнов.
Комбинезон  и  унты  на  нем  пылали.  Но  он  бежал  что  есть  духу,
закрывая  лицо  руками.
 И  в  пору!  Едва  отбежали  метров  на  сто,  взорвались  баки  с
бензином.  Развеянная  на  тысячу  кусков,  послушная,  стремитель¬
ная  машина  перестала  существовать.
 Пыльнов  стал  кататься,  чтобы  потушить  пламя.  Кротов  за¬
брасывал  его  снегом.  После  вдвоем  они  занялись  неподвижным  ра¬
дистом.  Жизнь  еще  теплилась  в  этом  молодом  могучем  теле.  В  то
время,  как  один  перевязывал  раненого,  другой  яростно  натирал
снегом  его  побелевшее  от  мороза  лицо.  Сначала  прилила  кровь
к  бледным  щекам,  затем  задвигался  рот,  открылись  глаза...
 — 	Ура!—рявкнули  друзья  и  осеклись.  Они  находились  на
вражеской  территории,  и  нужно  было  соблюдать  крайнюю  осто¬
рожность.
 Но...  живы!  Живы!—вот  что  самое  главное.  Живы  будем  —
не  помрем!—  весело  воскликнул  лейтенант.  Это  была  его  люби¬
 38

мая  поговорка.  Однако  сам  он  был  страшен  сейчас:  лицо  черно,
ресницы  и  брови  опалены,  на  руках  глубокие  ожоги.  Запах  па¬
леной  шерсти  и  горелой  резины  распространялся  вокруг  него.
Широкий  комбинезон  висел  на  нем  лохмотьями.
 Только  штурман  был  невредим.  Это  можно  было  объяснить
тем,  что  весь  огонь  противник  сосредоточил  на  кабине  пилота  и
па  стрелке-радисте,  защищавшем  самую  уязвимую  часть  само¬
лета.
 ■  ;—  Ц^?—  СПрОСИЛ  ПыЛЬНОВ.
 — 	Ни  одной  царапины,—  ответил  Кротов.
 — 	А  почему  не  прыгал,  когда  командир  приказывал?
 — 	Я  прыгну,  а  самолет  равновесие  потеряет.  Как  тогда?
 — 	Ишь  ты!—в  голосе  Пыльнова  слышалась  гордость  за
друга.  Он  хотел  улыбнуться  ему,  но  улыбка  вышла  кривой  и
болезненной.  Кожа  на  лице  скоробилась  от  жара,  каждое  движе¬
ние  мускулов  причиняло  невыносимую  боль.
 Это  не  ускользнуло  от  взгляда  штурмана.
 — 	Ладно,  молчи  уж.  Теперь  я  буду  командовать,—  сказал  он
и  стал  смотреть  на  пасмурное  небо,  стараясь  определить  страны
света.  Пыльнов,  найдя  такое  решение  вопроса  благоразумным,
безмолвно  подчинился  ему.  Он  чувствовал,  что  по  мере  того,
жак  падало  возбуждение,  которое  не  оставляло  его  в  течение
всего  боя,  падали  и  его  силы.  Это  видел  и  штурман.  Он  молча
взвалил  на  себя  раненого  и,  тяжело  шагая  по  сугробам,  напра¬
вился  на  восток.  Следом  за  ним  побрел  Пыльнов.  На  первых
порах  он  порывался  помочь  товарищу,  но  чем  дальше,  тем  шаг
его  становился  медленнее.  Он  брел,  как  во  сне,  мозг  горел,
глаза  застилало  туманом.  Порой  он  был  близок  к  потере  созна¬
ния.
 Так  шли  они  долго.  Останавливались,  отдыхали  и  опять  шли.
Пыльнов  несколько  раз  спотыкался  и  падал.  Никто  сейчас  не
узнал  бы  в  нем  прежнего  веселого  лейтенанта  Мишу  Пыльнова.
Но  и  штурман  выбивался  из  последних  сил.  Попробуйте  много
часов  подряд  тащить  на  себе  тяжелого  рослого  человека,  увязая
по  пояс  в  сугробах,  и  вы  поймете,  какого  закала  был  этот  нераз¬
говорчивый  и  суховатый  на  вид  штурман,  любивший  математику
и  шахматы.
 Раненый  то  впадал  в  забытье,  то,  придя  в  себя,  тихо  стонал
и  слабым  голосом  просил  оставить  его.
 — 	Молчи  давай,—  односложно  отвечал  упрямый  штурман.—
Вот  дойдем  до  того  лесочка,  там  нам  Миша  веселую  историю
расскажет.  Эй,  Миша,  расскажешь?—  окликал  он  отставшего
лейтенанта.
 — 	Что  рассказать?—  медленно  отзывался  тот,  с  усилием  пе  -
реставляя  ноги.
 — 	Расскажи,  как  ты  на  бане  сидел.
 Историю,  как  Пыльнов  на  учебном  самолете  совершил  однаж¬
ды  вынужденную  посадку  на  баню  в  то  самое  время,  когда  в
i  пей  мылись  старик  и  старуха,  знала  наизусть  вся  часть.  Однако
веселый  лейтенант  при  случае  не  заставлял  себя  просить  и
 3^

повторял  ее  с  большой  охотой.  Кротов  старался  вызвать  у  него
и  другие  веселые  воспоминания  из  летной  практики,  но  сегодня
Пыльнов  был  плохим  рассказчиком.  Он  не  выпустил  из  рук
штурвала,  когда  искры  сыпались  в  лицо  и  пламя  лизало  руки^
он  ощупью  приземлил  самолет  в  незнакомом  месте  и  тем  самым
спас  товарищей,  но  теперь  наступил  предел  и  его  человеческим
силам...
 У  края  большой,  открывшейся  впереди  снежной  равнины,  ви¬
димо,  замерзшего  озера,  сделали  очередной  привал.  Сев  на
снег,  долго  жадно  курили.  Табак,  казалось,  возвращал  к  жизни.
Раненому  дали  несколько  глотков  вина  из  фляжки,  уцелевшей;
на  поясе  штурмана.  Вывернув  все  карманы,  подсчитали  свои  за¬
пасы.  Они  были  невелики:  несколько  плиток  шоколада,  пол-
фляжки  вина  и  пара  галет,  случайно  застрявших  в  карманах  Пыль-
нова.  Съели  по  полплитке  на  брата.  Остальное  приберегли  на
будущее.  Кто  знает,  сколько  так  еще  придется  итти...  Нестер¬
пимо  хотелось  пить  —  сосали  снег.
 Раненый  отлежался  и  осторожно  заворочался.  Он  потерял,
много  крови,  и  поцарапанное  чересчур  усердным  оттиранием  лицо
его  было  одного  цвета  со  снегом.
 —  А  наши,  наверное,  опять  бомбить  улетели,—  вдруг  сказал  он
тихо.
 И  всем  сразу  представился  их  аэродром,  такой  привычный
и  уютный,  с  сугробами  снега  по  краям,  с  укатанной  взлетной;
площадкой  посредине.  Суетятся  мотористы.  Оружейники  под¬
вешивают  сизые  от  морозного  инея  бомбы.  Серебристые  моно¬
планы  сплошным  потоком  выруливают  на  старт.  Потом,  как  ме¬
теоры,  четким,  безупречным  строем  проносятся  над  аэродромом
и  пропадают  вдали...  А  потом  они  возвращаются,  выполнив  опе¬
рацию.  Техники  радостно  встречают  боевые  экипажи,  жмут  руки
и  тут  же  приступают  к  подготовке  машин  для  нового  взлета.  И
нет  только  их  троих.  Все  летают,  бомбят  врага,  а  они  сиди  тут..».
 Но...  Что  это?  Далеко  на  горизонте  возникла  крохотная
черная  точка.  Она  быстро  приблизилась,  превратилась  в  чер¬
точку,  потом  в  птичку.  Ветер  донес  отдаленный  рокот  мотора.-
Самолет!
 Свой  или  чужой?  Самолет  был  уже  близко;  ага,  это  одно¬
местный  биплан-разведчик.  Он  сделал  неглубокий  вираж,  наме¬
реваясь,  видимо,  пройти  вдоль  береговой  кромки,  и  тогда  наши
летчики  отчетливо  увидели  на  его  коротких  закругленных  кры¬
льях  большие  красные  звезды.
 Кротов  сорвался  с  места  и  выбежал  на  запорошенный  снегом
лед.  Неужели  не  увидели?  С  мощным  рокотом  самолет  пронесся
в  вышине,  исчез  за  лесом,  но  тотчас  же  вернулся  и  стал  кру*^
житься  над  озером.  Увидел!  Он  прошелся  так  низко,  что,  без.
сомнения,  разглядел  все:  и  двоих,  машущих  ему  руками  людей
в  летных  унтах  и  комбинезонах  и  лежащего  на  снегу  третьего.
Легкое  покачивание  крыльями  возвестило,  что  обстановка  ясна
ему.  Но  маленький  самолет-разведчик  не  мог  взять  трех  чело-  }
век  к  себе  на  борт.  Он  еще  раз  качнул  крыльями  (это  звучало*
 40

как  ободрение:  „Держитесь,  товарищи,  я  скоро  приду!),  взмыл,
вверх  и  исчез  на  горизонте.
 Посоветовавшись,  летчики  решили  ждать  тут,  где  их  обна¬
ружил  самолет.
 Он  вернулся  значительно  раньше,  чем  можно  было  ожидать.
Теперь  он  был  не  один.  На  некотором  расстоянии  от  него  шли
два  краснозвездных  истребителя.  Видимо,  он  встретил  их  в  воз¬
духе  и  без  промедления  привел  сюда.
 Сделав  круг,  два  самолета  —  истребитель  и  разведчик—опус¬
тились  на  середину  озера.  Второй  истребитель  продолжал  кру¬
житься  на  небольшой  высоте.  Два  молодца  спрыгнули  на  лед*
 ■—  Живей,  живей!—торопили  они  спешивших  к  ним  летчи¬
ков,—  но  сами  не  отходили  от  машин.
 — 	Смотри...  унты...—  замедлив  шаг,  вдруг  хрипло  сказал,
Пыльнов.  В  глазах  его  сверкнул  недоверчивый  огонек.  Правая;
рука  легла  на  пистолет.
 Действительно,  у  одного  из  прибывших*  унты  были  не  такие*
как  у  всех.  Кротов  остановился  и,  вытянув  шею,  стал  присталь¬
но  разглядывать  и  людей  и  машины.
 — 	Да  нет,  наши...—сказал  он,  наконец,  и  решительно  заша¬
гал  вперед.  Подозрительность  Пыльнова  была  понятна:  финны:
нередко  перекрашивали  свои  самолеты  под  вид  советских.  Од¬
нако  этот  коварный  прием  мало  помогал  им.
 Лейтенант  успокоился  только  тогда,  когда  оказался  в  ка¬
бине  самолета  и  увидел  перед  собой  приборы  с  русскими  над¬
писями.  С  этого  момента  он  уже  плохо  помнил,  что  дальше  была*
с  ним.
 Раненого  Одинцева  поместили  в  кабине  второго  самолета.
Затем  в  кабины  с  трудом  втиснулись  водители  машин.
 — 	Ничего,  долетим!—посмеивались  пилоты.
 Кротова  должен  был  взять  третий  самолет.  Но  вместо  того,
чтобы  снизиться,  истребитель  внезапно  метнулся  к  лесу.  По¬
слышался  сухой  треск  пулеметной  очереди.  Там,  из  леса,  выхо¬
дил  отряд  лыжников.  Это  были  финны.  Увидев  советские  само¬
леты,  они  залегли  за  деревьями  и  открыли  бешеный  пулемет¬
ный  огонь.  Пули  ложились  совсем  близко  от  самолетов.
 — 	Прыгай  на  крыло!—  скомандовал  водитель  разведчика*—
Удержишься?
 — 	Давай!—вместо  ответа  крикнул  Кротов.
 В  вихре  снежной  пыли  самолеты  рванулись  в  вышину.
 *  *  *
 Они  встретились  снова  все  трое  в  полевом  госпитале.  Пыль¬
нов  и  Одинцев  лежали  рядом  на  соседних  койках.  Штурман  при¬
шел  их  навестить.  Как  всегда,  он  был  молчалив  и  подтянут.
Только  что-то  неуловимое  в  лице  выдавало,  что  и  для  него  эта
минута  не  совсем  обычна.
 — 	Ну...  полетим  скоро?—  спросил  он,  не  зная  с  чего  начать.
 —  Определенно,—  ответил  Пыльнов,—  сверкая  белками  на,
черном,  как  у  негра,  лице.—Так  что  ли,  Федя?
 4Ь

Забинтованный  Одинцев  утвердительно  кивнул  головой,  не
шоднимая  ее  от  подушки.  Он  был  еще  очень  слаб.  Однако  пере¬
живание  крови  уже  поставило  его  жизнь  вне  опасности.  Обмо¬
роженное  лицо  лечили  облучением.  После  третьей  процедуры
омертвелая  кожа  сползла  безболезненно,  как  перчатка,  обнажив
новую,  молодую,  бледно-розовую  и  нежную,  отчего  лицо  Один¬
цова  походило  теперь  на  лицо  новорожденного  младенца.  На¬
оборот,  лицо  Пыльнова  сияло,  как  начищенный  самовар.  Лечеб¬
ный  жировой  состав  толстым  слоем  покрывал  его.
 — 	Как  голенище!—весело  шутил  летчик.—  Вот  разукрасили!
А  Федя-то,  молодец!  А?  Вот  горазд  стрелять!  Я  видел,  как  ты
.их  чистил  и  на  встречно-пересекающихся  курсах,  и  через  киль.
 — 	Отец  учил,—тихо  сказал  молодой  стрелок.—  Муху,  гово¬
рил,  надо  в  левый  глаз  бить...
 — 	Сколько  ты  их  насшибал?
 — 	Пятерых,  кажется...
 С  полным  правом  он  мог  бы  сказать,  что  победил  и  еще
одного,  шестого  противника,  считавшегося  до  сего  времени
неуязвимым  —  мертвый  конус.

АЛЕКСАНДР  БЫЧКОВ
 ВОИНСКАЯ  ЧЕСТЬ
 Перед  врагом  вовек  не  отступаю!
 Не  отрешусь  от  боя!  Не  согнусь!  —
 Тебе,  моя  отчизна,  присягаю,
 Под  знаменем  отцов  моих  клянусь.
 Летит  огонь  из  орудийной  башни,
Гремит  ура,  как  радостная  весть.
 Во  имя  жизни  умереть  не  страшно  —
Так  нам  диктует  воинская  честь.
 Кто  пал  сраженным,  если  тот  не  трус,
Тот  в  памяти  друзей  не  умирает:
 Быть  может,  из  атаки  не  вернусь,
 Но  пусть  мой  полк  живым  меня  считает
 Перед  врагом  вовек  не  отступаю,
 Не  отрешусь  от  боя!  Не  согнусь!—
Тебе,  моя  отчизна,  присягаю,
 Под  знаменем  отцов  моих  клянусь!
 ВРАГ  БУДЕТ  УНИЧТОЖЕН!
 Победа  за  нами!—  Мы  знаем,
Проходит  наш  гнев  по  рядам.
Стервятников  хищная  стая
К  советским  летит  городам.
 Летят,  опуститься  не  смея,
 И  крыльев  их  виден  излом,
 Там  свастика,  черные  змеи,
Сплетенные  мертвым  узлом.
 Они  ополчились  войною
По-зверьи,
 сналету,
 без  слов*

Бандитское  —  нож
 за  спиною  —
 Фашистских  громил  ремесло...
 — 	За  родину!
 Враг  будет  битым!
 — 	За  Сталина!
 Грудью  вперед!
 Огонь  по  фашистским  бандитам;
Ведет  орудийный  расчет.
 Летят  „ястребки"
 легкокрылы,
Пехота  и  танки  идут.
 Здесь  только  сырые  могилы
Фашисты  себе  обретут...
 На  битву  отважно  и  смело!
Нам  родины  честь  дорога.
Идущий  за  правое  дело
Осилит  любого  врага.
 Поднялся  на  подлых
 бандитов
 Двухсотмиллионный  народ.
 — 	За  родину!
 Враг  будет  битым!
 — 	За  Сталина!
 Грудью  вперед!
 ЛЕРМОНТОВ
 „Я  мало  жил,  и  жил  в  плену
„Мцыри"
 Вся  жизнь  —  артикулы  и  плац.
 Так  все
 ОДНО,
 одно,
 И  сей  мундир,  будь  смертный  час,
Мне  скинуть  не  дано.
 Сам  государь  так  повелел...
 Желать  я  не  могу  —
 Такой  презрительный  удел
Ни  другу,  ни  врагу.
 Что  ждет  меня?
 Звенит  картечь,
 Кипит  Кавказ  в  огне,
 И,  может,  завтра  должно  лечь
В  пыли  дорожной  мне.

Что  ж!  Много  лучше  смерть  в  каре,
Чем  смерть  от  палачей;
 Их  нынче  столь  же  при  дворе,
Сколь  грязных  мелочей.
 Тенгинцы  спят.
 Не  спит  дозор.
 Рассвет  далекий  мглист.
 Прохладой  тянет  с  черных  гор,
Трепещет  робкий  лист.
 Я  не  забуду  те  поля,
 Где  редок  круг  друзей:
 Горька  родимая  земля,
 Но  нет  ее  милей.
 Года  грядущие,
 как  знать,
 Пробьет  ли  в  час  живой
Свободный  колокол  опять
На  башне  вечевой?
 Писать  в  раздумье  до  утра.
 Но  —  стук.  Бумагу  прочь!
 —  Поручик  Лермонтов,  пора!
 ...Бьют  барабаны.
 Крик  —  ура!
 И  он  уходит  ъ.  ночь.
 КНИГА
 ,Забыт  ли  я  вами?
 А.  Мицкевич.
 Когда  миновали  мы  поле  и  ржавые  речки,
 Над  нами  косяк  журавлиный  летел  с  торжествующим  криком
Мы  к  вечеру  были  в  дремотном  еврейском  местечке.
 Нас  песней  встречали.  Нам  вынесли  старую  книгу.
 Она  под  запретом  хранилась  здесь  долгие  годы,
 И  мы  прочитали  тогда  на  бумаге  старинной:
 „Да  будет  она  провозвестницей  вашей  свободы,
 Как  вестником  вешней  поры  —  перелет  журавлиный*.1
Степенный  старик  нам  вручил  эту  книгу  в  подарок,
 С  почтением  долго  рассматривал  наши  петлицы...
 И  нам  всё  казалось:  над  шляхом,  пустынным  и  старым,
.Летели  куда-то  веселые,  вольные  птицы.
 1  Адам  Мицкевич  —  строки  из  поэмы  „Дорога  в  Россию**.

САДОВОД
 На  север  едет  старый  садовод....
 В  купе  окно  он  часто  открывает,
 И  долго-долго  вслед  ему  кивает
Цветов  дорожных  пестрый  хоровод*
 К  нему  приходят  ясные  мечтанья,
 И  чудится:  у  северной  реки
Стоцветные  поднялись  цветники,
Соперничая  с  северным  сияньем...
 Улыбка  искрится  у  старческого  рта.
 И,словно  празднуя  свою  победу,
 Он  шепчет  изумленному  соседу:
 —  Вот,  видишь,  как!  И  это  —  не  мечтаЁ

БОРИС  МИХАИЛОВ
 БУДЕМ  ЗОРЧЕ!
 Будем  зорче!  Чтоб  вражий  десант
Не  напакостил,  прыгнув,  в  тылу,
Ни  один  не  ушел  диверсант,
По-змеиному  прячась  во  мглу.
 Поднимается,  слушая  дождь,
Созревает,  пряма  и  туга,
 Высока  белорусская  рожь,
 Но  она  не  укроет  врага.
 Враг  шипит,  парашют  подобрав,
Озираясь,  таится  во  ржи
И  ползет,  как  голодный  удав,
 Все  живое  травить  и  душить.
 Но  подуло...  И  рожь  приняла
Набежавшую  ветра  струю,
 Стебли  вдруг  широко  разняла,
 И  колхозники  видят  змею.
Окружают...
 Растопчут,  как  мразь!
Ни  поля,  ни  леса,  ни  луга
От  бессонных  внимательных  глаз-
И  в  ночи  не  укроют  врага!
 Бей  фашистов,  огнем  пепеля!
 Чтоб  не  гадили  нашей  земли
И  чтоб  наши  луга  и  поля
Лишь  могилою  стать  им  могли  I
 МАЧТА
 Подрубается  дерево.
 Звонок
 На  морозе  удар  топора.
 Что-то  ветки  бормочут  спросонок,

Далеко  отлетает  кора,
 Щепки  —  брызгами...
 Вот  и  готово!
 Покачнуло...
 Хватаясь,  шумя,
 Бьет  сосна  по  макушкам  еловым
И  на  землю  ложится  плашмя
Звонкотелое  дерево.
 Тонок
 Ствол  пахучий,  и  тонок,  и  прям.
Отряхнется  от  веток  зеленых,
Встанет  мачтой,  высок  и  упрям.
Встанет  мачтой,
 засмотрится  в  воду.
 Будет  лето.
 По  зову  луча
 Белогрудому  плыть  пароходу,
Лопастями  впервые  стуча.
 Рада  ветру,  чуть  клонится  мачта,
Алым  флагом  махая  кустам,
 Селам,
 городу,
 домикам  дачным,
 -Над  рекою  родимым  лесам.

БОРИС  ШИРШОВ
 НАРОДНЫЙ  ГНЕВ
 В  Европе  нищей  и  унылой
Под  орудийных  залпов  гром
Фашизм,  свирепая  горилла,
 С  кровавым  бродит  топором.
 Охвостье  тьмы  средневековья,
Всех  гадов  на  земле  гнусней,
Оно  тропой,  кропленной  кровью,
Дошло  до  родины  моей,
 Чтоб  сеять  смерть,  беду
 и  стоны,
 От  ярости  осатанев.
 Но  на  границе  встал  заслоном
Моей  страны  народный  гнев.
 Он  —  самолетов  грозных  стаи
И  танков  мощные  ряды;
 Он  —  сотни  тонн  упругой  стали,
Железа,  нефти  и  руды;
 Он  —  смелых  воинов  когорты,
Кому  отчизна  дорога,
 Чьей  силой  грозной  были  стерты
Повсюду  полчища  врага;
 Он  —  голос  славного  народа,
Что  мудрым  Сталиным  взращен,
Он  —  наше  счастье  и  свобода
И  слава  боевых  знамен.
 Неисчислима  наша  сила.
 В  советский  край  пришла  война.
Фашизм,  кровавая  горилла,
Навеки  будет  сметена!

НИКОЛАЙ  АСАНОВ
 НИКТО  НЕ  УЧИЛ  НАС...
 Никто  не  учил  нас  притворству  и  лжи!
Мы  миру  в  глаза  откровенно  смотрели.
Грохочут  на  стыках  сцеплений  тарели.
 На  запад  враждебный  дорога  бежит.
 Нам  самая  страшная  правда  знакома,
 Мы  едем  навстречу  слепому  врагу.
 Из  окон  не  видно  ни  дыма,  ни  дома...
Но  я  перед  смертью  своей  не  солгу.
 Огням  орудийным  греметь  и  клубиться,
И  длиться  мгновеньям  смертельных  атак*
Пока  не  падет  узколобый  убийца,
Поднявший  над  нашей  Европой  кулак.
 Маньяк,  он  не  видит  грядущего  плена,
Возмездия  грозной  народной  войны.
Его  не  спасет  и  остров  Елены
От  гнева  великой  Советской  страны*
 Ты  спросишь:
 вернусь  ли?—
 Отвечу:
 —  Не  знаю!
 Я  помню  тревогу  твою  наизусть.
 Но  от  Беломорья  до  устья  Дуная
Враги  наступают...
 Быть  может,  вернусь!
В  дождях  и  туманах  я  вижу  тебя,
 На  кратких  привалах,
 на  поле  сраженья...
Но  в  мертвом  лесу,  между  рваных
 кореньев,
 Горнисты  выходят,
 атаку  трубя*
 Письмо  незаконченным  в  сумке  оставлено..
Но  это  тебя  защищают  полки:
 —  За  родину  в  бой!
 За  любимого  Сталина!—

На  подлых  фашистов  бросаясь  в  штыки*
 Взлетают  мосты,  волноломов  ряжи,
 И  воздух  от  воя  снарядов  дрожит,
Качается  небо  мое  голубое.
 И  если  я  рухну  у  вражьей  межи,
 Сосед  мой  на  помощь  ко  мне  поспешит
И  вынесет  первым  из  смертного  боя.
 И  если  умру  я
 под  пулею  вражьей,
 Он  вырубит  взорванных  сосен  кряжи.
 И  памятник  грубый  то  место  укажет,
Где  в  узкой  могиле  товарищ  лежит.
 Придя  на  привал,  к  боевому  жилью,
 Он  вскроет  походную  сумку  мою,
Очистит  от  грязи  ее  и  от  крови.
 И  то,  что  я  начал,  когда  еще  жил,—
Письмо  о  любви  —
 он  допишет  с  любовью.
Нет,  мы  не  учились  притворству  и  лжи*.*
 ТАНК
 У
 Слоноподобный,  с  башней  на  спине,
 Он  движется  по  выжженной  стране.
Большие  освещает  города
Его  пятиконечная  звезда.
 И  перед  ним,  летящим  вдоль  реки,
Ломают  строй  немецкие  полки.
 И  ночь  ложится,  призрачна,  легка,
 В  расположенье  мертвого  полка.
 Дымится  темных  облаков  гряда.
 Кровь  на  земле,  как  красная  руда.
 Но  там,  где  танк  оставил  темный  след*
Там  вражеского  войска  больше  нет.
 Дым  разрушенья  оседает  вниз,
Придавленные  злаки  поднялись,
 И,  кровью  вражеской  напоены,
 Они  взрастают,  мощны  и  сильны-
 Так  он  идет,  стремительный,  вперед,
Чтобы  цвели  хлеба  из  года  в  год,
Чтобы  предел  положен  был  войне,
Слоноподобный,  с  башней  на  спине.

М.  ЮРКИНА
 РАССТАВАНЬЕ
 Нет,  конечно,  не  забуду,
 И  тебе  ль  не  знать,
 Что  и  дни  и  ночи  буду
Друга  вспоминать.
 Выйду  в  поле,  это  поле
Ты  пахал  под  рожь,
 В  этом  поле  поневоле
О  тебе  вздохнешь.
Урожай  собрать  сумеем,
 Не  об  этом  речь,
 Да  с  тобой  бы  веселее
Свежий  хлеб  мне  печь.
 В  клуб  зайду  ли  за  газетой,
Скучно  там  одной.
 И  опять  вздохну  я:  где  ты,
Где  ты,  мой  родной?
 Обо  мне  оставь  заботу,
 Я  не  пропаду:
 За  двоих  теперь  работать
На  поле  пойду.
 Жать  и  ночью  буду  чисто,
Коль  не  хватит  дня.
 Ты  же  бей  и  бей  фашистов,
Бей  и  за  меня.
 Истреби  ты  эту  нечисть,
 До  конца  разбей,
 Что  давить  хотела  плечи
Трудовых  людей.
 За  вождя,  за  труд,  за  поле
Крепко  стой,  горой.
 До  свиданья,  мой  соколик,
Дорогой  герой!

*  *  *
 Простились  тихо  на  крыльце...
 В  комок  печали  сердце  сжалось.
 Боялась  только,  чтоб  в  лице
Не  отразились  боль  и  жалость.
 Была  сурова  и  строга
(На  бодрость  силы  нехватило):
„Иди,  родной,  разбей  врага!"
Поцеловала,  отпустила.
 Ушел...  Я  не  смотрела  вслед,
 Но  как-то  странно  пусто  стало...
 Растила  двадцать  долгих  лет,
 Не  раз  ночей  не  досыпала,
 И  нет  его...  Вдруг  тяжесть  с  плеч
Скатилась,  будто  камень  в  воду.
„Друзья  мои",—  так  начал  речь
Наш  Сталия  своему  народу.
 Он  звал  на  подвиги  бойцов,
 Мой  сын,  мой  мальчик  хуже  что  ли?
Смотрю  опасности  в  лицо,
 Но  больше  нет  бессилья  боли:
 Я  знаю,  чтб  и  я  нужна,
 Работа  мне  найдется  тоже.
 А  сын  погибнет—  мне  страна
В  минуту  горести  поможет.
 И  с  каждым  часом  все  сильней
К  фашистам  ненависти  пламя.
 Они  сгорят  в  его  огне.
 Победа  будет,  будет  с  нами!

Н.  СЛАСТНИКОВ
 НА  СТАРОМ  КОСПАШЕ
 Подрядчик  Кизеловского  завода  Семен  Андреевич  Сажин
закончил  подсчет  древесного  угля,  который  он  сдавал  заводу,
захлопнул  толстую  конторскую  книгу  и  распахнул  окно.
 Под  окном,  на  солнцепеке,  с  непокрытой  головой  стоял
худой,  высокий  мужик.  Синяя  холщевая  рубаха  от  нашитых  на  ней
разноцветных  заплат  была  пестра,  как  лоскутное  одеяло.  Возле
ног  мужика  сидела  беловолосая  девочка  лет  пяти  и  играла  ка¬
мешками.  Увидев,  что  подрядчик  смотрит  на  него,  мужик  низко
поклонился.
 — 	Здравствуй,  хозяин!
 — 	Иван!  Чего  надо?  Зачем  пришел?  Почему  не  в  лесу?—
Семен  Андреевич  уперся  руками  в  подоконник  и  уставился  на
Ивана  тяжелым,  сердитым  взглядом.
 — 	Жена  умерла,  хозяин!  Одни  мыс  Нюськой  остались.  Горе
мое!
 Иван  нагнулся  и  взял  девочку  на  руки.  Она  с  любопыт¬
ством  разглядывала  толстого,  злого  дядю  в  окошке  и  сосала
гладкие  камешки,  которых  набрала  полный  рот.
 — 	Нюська  исти  хочет.  Я  к  тебе  хлебушка  просить  пришел.
Дай,  хозяин,  хлебушка!  Ведь,  ты  меня  знаешь:  два  года  жгу  у
тебя  уголь,—  и  он  посмотрел  на  хозяина  блестящими  от  слез
глазами.
 Семен  Андреевич  не  любил,  когда  у  него  чего-нибудь  просили.
 — 	Нашли  богадельню!—закричал  он.
 Иван  от  неожиданности  попятился  назад.  Девочка  обхватила
ручонками  отца  и  сморщила  личико,  готовая  заплакать.
 — 	Разорили  меня!  Работать  спина  болит,  а  жрать,  так  брюхо
не  болит.  Проходимцы!—Семен  Андреевич  захлопнул  окно,  про¬
шел  в  спальню,  снял  сапоги  и  пиджак,  лег  на  окованный  узор¬
чатой  жестью  сундук,  положил  под  голову  подушку.
 Семен  Андреевич  стал  уже  засыпать,  когда  услышал  во  дворе
неистовый  собачий  лай.  Недовольно  поднявшись  с  сундука  и  на¬
тянув  сапоги,  он  вышел  во  двор.  На  бревне  возле  помойной  ямы
сидел  с  дочерью  Иван.
 — 	Эй,  ты!  Прочь  со  двора!—закричал  Семен  Андреевич.
 Завидев  хозяина,  Иван  стал  поспешно  что-то  сгребать  в  по¬
дол  рубахи.
 — 	Прячешь,  сукин  сын!—  и  Семен  Андреевич  ударил  его
 54

по  рукам.  На  землю  посыпались  объедки,  плохо  обглоданные
кости.
 — 	Это  зачем  тебе?—  спросил  Семен  Андреевич.
 — 	Исти  хочет  Нюська.  Пять  ден  одну  землянику  ест,  грибы
ест.  Помереть,  ведь,  может!
 Играя  цепочкой  от  часов,  Семен  Андреевич  несколько  се¬
кунд  молча  наблюдал  за  Нюськой.  Девочка,  не  обращая  внима¬
ния  на  случившееся,  обгладывала  кость.
 „Не  врет  пермяк,  что  голодный",—  подумал  Семен  Ан¬
дреевич  и  вслух  добавил:
 — 	Ладно!  Дам  я  тебе  хлеба.  Только  ты  за  это  мне  сдашь
не  пять  коробов  угля,  а  семь.  Да  не  по  три,  а  по  два  гривенника
за  короб.
 — 	Хозяин!  Другим  углежогам  по-божески  даешь,  а  мне  все
сбавляешь.  В  том  месяцу...
 — 	Разговорчивый  стал!  Подыхай  без  меня!—  перебил  Семен
Андреевич  пермяка  и,  быстро  повернувшись,  направился  к  дому.
Иван  посмотрел  ему  вслед,  затем  на  девочку  и  бросился  дого¬
нять  подрядчика.
 — 	Хозяин!  Я  согласен.
 Когда  в  полутемном  амбаре  Семен  Андреевич  взвешивал  муку,
Иван  сказал:
 — 	Хозяин,  приезжай  ко  мне.
 — 	Зачем?
 — 	Я  что-то  нашел.
 — 	Ну!?
 Иван  снял  с  плеча  мешочек  с  мукой  и  хотел  было  расска¬
зать,  но  хозяин  не  стал  слушать:
 — 	Иди,  иди!—и  стал  закрывать  ларь.
 Через  неделю,  после  сдачи  заводу  очередной  партии  древес¬
ного  угля,  Семен  Андреевич  решил  объехать  своих  углежогов.
Подолгу  нигде  не  останавливался,  так  как  засветло  надо  было
объехать  все  участки,  а  их  было  много.  Большим  делом  воро¬
чал:  почти  половину  древесного  угля  для  кизеловской  домны
выжигали  его  рабочие.  И  он  гордился  своим  выгодно  поста¬
вленным  делом  и  любил  его.
 Участок,  расположенный  в  десяти  верстах  от  Кизела,  на  так
называемом  Коспаше,  был  лучшим.  Здесь  рос  березняк,  из  ко¬
торого  выжигали  самый  хороший  и  дорогой  уголь.  Семен  Ан¬
дреевич  снимал  участок  на  правах  аренды  у  владельца  Кизелов-
ских  угольных  копей  и  металлургического  завода  князя  Абаме-
лек-Лазарева.  Здесь  и  работал  пришлый  коми-пермяк  Иван.
 Лошадь  вынесла  Семена  Андреевича  на  гору.  Внизу,  далеко
на  запад,  по  берегам  Полуденного  Кизела,  простирался  Коспаш-
ский  участок.  Невысокие,  поросшие  елью  и  березняком  горы
сжимали  долину.  Дно  долины  выделялось  светлозеленой  оде¬
ждой:  там  рос  один  березняк.  Иногда  сквозь  разрывы  зелени
была  видна  голубая  полоска  реки.  С  высоты  бурная  речка  ка¬
залась  спокойной,  и  над  рекой,  над  лесом  колыхалась  еле  за¬
метная  дымка.
 55

— 	Экое  богатство!  Обязательно  продолжу  аренду  на  участок
лет  на  десять,—  проговорил  Семен  Андреевич,  защищая  ладонью
глаза  от  солнца.  Вид  белоствольных  нарядных  берез  всегда  ве¬
селил  его.
 У  шалаша,  покрытого  дерном  с  поблекшей  сухой  травой,  он
остановился.  Не  слезая  с  коня,  крикнул:
 - 	Эй!
 Никто  не  отозвался.  Тогда,  сойдя  с  лошади,  он  заглянул  в
Черную  дыру  входа.  Прошелся  до  закиданных  землей  куч,  где
тлели  без  доступа  воздуха  деревья.  Ивана  нигде  не  было,  Семен
Андреевич  начал  сердиться:  ему  казалось  обидным,  что  какой-
то  пермяк  заставляет  искать  его.  Он  уже  поставил  ногу  в  стремя
и  хотел  вскочить  в  седло,  как  услыхал  голос.  Прислушался,  но
слов  не  мог  разобрать  и  отправился  на  голос.
 Проходя  кустами,  нагибался  и,  вытянув  руки  вперед,  раз¬
гребал  зеленую  кипящую  массу  листьев.  Раздвинув  кусты,  он
остановился.  Перед  ним  была  маленькая  поляна.  Сочная,  высо¬
кая  трава  колыхалась  под  ветром,  из-под  листьев  выглядывали,
как  огоньки,  ягодки  земляники.  Спиной  к  нему  стоял  на  коле¬
нях  Иван  и  на  вытянутых  руках  держал  дочь.  Покачивая  ее,  он
пел:
 „Ой,  хорошая  моя,
ягодка  земная4*.
 Девочка  смеялась.  Семен  Андреевич  удивился:  он  никогда
не  думал,  что  этот  тихий,  безответный  мужик  может  петь,  мо¬
жет  так  ласкать  свою  дочь.  И  какое-то  заметное  чувство  жало¬
сти  кольнуло  его.  И  он  уже  хотел  было  спустить  ветви  и  так
же  незаметно  уйти,  как  взгляд  его  упал  на  яму,  вырытую  в  земле,
и  рядом  черный  холмик  угля.
 — 	Что  это?
 Иван  быстро  опустил  девочку  и  встал  на  ноги.
 — 	Здравствуй,  хозяин!
 — 	Кто  рыл  здесь  и  зачем?!
 Это  я,  хозяин.  Находка  это,  про  которую  я  тебе,  хозяин*
намедни  говорил.
 Иван  нагнулся,  взял  в  пригоршню  углей  и  протянул  хозяину»
Семен  Андреевич,  размахнувшись,  ударил  снизу  вверх  по  вытя¬
нутой  руке.
 — 	Кто  разрешил!—закричал  он.
 Иван  испуганно  взглянул  на  хозяина  и  стал  теребить  подол
латаной  рубахи.
 Я,хозяин...  хотел...  хотел...
 Семен  Андреевич,  не  слушая  оправданий,  наклонился  над
ямой.  В  яму  было  спущено  бревно  с  зарубками,  по  которым  Се¬
мен  Андреевич,  придерживаясь  за  стенки  ямы,  спустился  на  дно.
Среди  серых  суглинков  проходил  черный  пояс  угля.  Вершками
смерил  толщину  пласта  и,  выбрав  несколько  кусков,  положил
в  карман.  Иван  помог  хозяину  выбраться  из  ямы  и,  отойдя  в
сторону,  t  недоумением  смотрел  на  него.  Он  не  ожидал  такой
встречи.  „Почему  рассердился  хозяин?"—думал  Иван.
 56

Семен  Андреевич  пучком  травы  очистил  с  сапог  приставшую
глину.
 — 	Что  это  у  тебя  за  интерес?  Зачем  стал  копать?
 Иван  поднял  голову  и  улыбнулся.
 — 	Интересно,  хозяин!  С  Нюськой  как-то  пошли  сюды  за  яго¬
дами,  и  гляжу:  дерево  бурей  уронило,  а  под  корнями  черная
земля  открылась.  Дай,  думаю,  копну,  наверное,  уголь  будет,
как  в  Кизеле.  Копнул,  ан  верно.  И  интересно  стало,  вот,  думаю,
земля  у  нас  какая  богатая,  и  чего  в  ней  нет.
 — 	Так!  Интересно,  говоришь?
 — 	Интересно,  хозяин!
 *—  Не  твоего  ума  дело,  сиволапый  пермяк!
 — 	Да  я...  я...
 Интересно!—передразнил  снова  Сажин  Ивана.—  Не  твоя
это  земля,  княжеская  это  земля,  и  не  суй  нос,  куда  не  надо*
А  яму  сейчас  же  зарой.  Понял?
 Семен  Андреевич  шагнул  к  Ивану.
 — 	Понял?—  повторил  он  тихо,  но  отчетливо.
 — 	Понял,—  ответил  Иван.
 Обратно  Семен  Андреевич  ехал  быстро,  по  его  лицу  хле¬
стали  ветки  берез,  но  он  не  нагибался  и  не  закрывал  лицо  от
веток.  Сидел  прямо,  уставив  неподвижный  взгляд  вперед  между
вздрагивающих  лошадиных  ушей.
 При  выезде  на  гребень  горы  Семен  Андреевич  остановился
и,  повернув  лошадь,  стал  смотреть  вниз.  Сердце  сжалось.  „Бе¬
резовый  участок...  богатство...  сколько  коробов  березового
угля".
 Узнает  управляющий  горного  округа  об  угле,  расторгнет
договор,  и  пропадет  аренда.
 — 	Проклятый  пермяк,—  пробормотал  Семен  Андреевич,—
определенно  заявит  в  контору.  Позарится  на  деньги.  Что  делать?
 Лошадь  замотала  головой.
 — 	Ну,—  крикнул  он  и  ударил  ладонью  по  шее  лошади.  В  это
время  руку  больно  укусил  овод.  Семен  Андреевич  вздрогнул,,
поймал  овода,  раздавил  и  вытер  пальцы  о  лошадиную  холку:
 „Вот  так  и  его.  Никто  не  узнает.  Кому  нужен  бездомный
пермяк".  Мысль  была  соблазнительна,  но  опасна.  Опустив  по¬
водья,  мучительно  думал:  „Как  поступить?"
 Решил  вернуться  и  посмотреть:  если  Иван  засыпал  яму,,
значит,  он  не  предаст,  а  если...  Семен  Андреевич  повернул  коня
назад.
 Ивана  на  поляне  не  было.  Под  кустом,  прикрытая  отцовской
рубахой,  спала  Нюська.  По  стволу  сухой  ели,  опираясь  на  жест¬
кий  хвост,  карабкался  красноголовый  дятел.
 Из  ямы  доносился  еле  слышный  стук.  Семен  Андреевич,
осторожно  ступая,  направился  к  яме.  На  дне,  скорчившись,  сидел.
Иван  и  бил  кайлом.  Семен  Андреевич  наклонился  над  ямой,  за¬
городив  свет;  Иван  прервал  работу  и,  не  поднимаясь,  стал  смо-
.  треть  вверх.
 — 	А...  а...  хозяин!

— 	Продолжаешь?—  медленно  проговорил  Семен  Андреевич.
Злоба  охватила  его.  Наклонился,  выхватив  из  кучи  у  глину,  и
поднял  над  головой.
 — 	Продать  хочешь!?—проговорил  он,  но  бросить  углину  не
^решался.  Иван  стал  торопливо  карабкаться  по  бревну  наверх.
 — 	Не  уйдешь!—Семен  Андреевич  с  силой  бросил  углину  в
яму.  От  крика  Ивана  взлетела  стая  ворон  и  закружилась  над
лесом.  Семен  Андреевич  оглянулся  и  захватил  лицо  руками.
 — 	Боже  мой!  Помоги  мне...
 Перекрестился  и  сел  на  холмик  выброшенной  земли.  Никогда
не  чувствовал  он  себя  таким  усталым.
 Немного  успокоившись,  схватил  лопату  и  стал  лихорадочно
сбрасывать  землю  и  уголь  обратно  в  яму.  Когда  она  была  зава¬
лена  полностью,  разбросал  остатки  земли  по  поляне;  вырубив
несколько  пластин  дерна,  уложил  над  засыпанной  ямой.
 Когда  все  было  кончено,  запрятал  лопату  в  кустах  и,  не
оглядываясь,  побежал  к  лошади.
 Нюська  проснулась  от  холода,  сбросила  отцовскую  рубаху,
села.  Солнце  садилось,  оно  освещало  только  верхушки  деревьев,
а  по  земле,  клубясь  от  реки,  полз  туман.
 — 	Тятю!—сказала  Нюська.  Никто  не  отозвался.  Поднялась
и,  переваливаясь  на  кривых  ножках,  пересекла  поляну.
 — 	Тятю!  Где  ты?  Тятю!..
 В  лесу  было  тихо.  Только  беспокойный  красноголовый  дятел
.долбил  старую  ель.

В.  МАЛКОВА
 ЖЕНЩИНА
 „Прославим  в  мире  женщину  —
Мать  у  единую  сияуу  перед  которой
склоняется  смерть  Г
 М.  Горький.
 Кончился  последний  день  занятий  в  школе.  Радостные  дети
с  шумом  расходились  по  домам.
 На  улице  ярко  светило  солнце,  зеленели  лужайки.  От  де¬
ревьев,  которые  росли  в  школьном  саду,  шел  приятный  запах*
Дул  теплый,  густой  и  пахучий  ветер.
 Недалеко  от  поселка,  где  находилась  школа,  за  озером,  в
котором  отражалось  небо,  блестя  на  солнце  яркой  зеленью,  вид¬
нелось  ржаное  поле.  С  другой  стороны  шумел  одетый  в  молодую
листву  березовый  лес.
 Заведующая  учебной  частью,  высокая  худая  женщина,  в  чер¬
ной  юбке  и  серой  английской  кофточке,  стояла  на  лестнице  и
провожала  детей.
 Пробегая  мимо  нее,  они  кричали:
 — 	До  свидания!
 — 	До  свидания,  Мария  Ивановна!
 — 	Отдыхайте  лучше^—  отвечала  она  им  с  улыбкой.
 — 	Мария  Ивановна!  Вот  возьмите  ..—  смущенно  проговорила
белокурая  девочка,  у  которой  челочка  почти  совсем  закрывала
зеленоватые  глаза,  и  протянула  Марии  Ивановне  цветы.
 — 	Спасибо.  Какие  чудные!..—  сказала  Мария  Ивановна.
 — 	Это  мы  в  лесу  нарвали,  —  ответила  девочка  и,  смутившись
почему-то  еще  больше,  убежала.
 Мария  Ивановна  поднесла  цветы  к  лицу  и  сделала  вид,  что
вдыхает  их  аромат,  в  то  время  как  узенькие,  бесцветные  глаза
ее  делались  все  более  и  более  влажными.
 А  дети,  пробегая,  кричали:
 — 	Мария  Ивановна,  к  нам  в  лагерь  приезжайте!  Вместе  рыбу
ловить  будем.  Мы  для  вас  ягод  наберем!
 Ушли  дети.  Мария  Ивановна  стояла  на  лестнице  в  глубоком
раздумье.  Сколько  неприятностей  приносили  ей  дети,  как  она
иногда  не  любила  их,  а  сейчас  они  растрогали  ее  до  слез.  То
они  бывают  необычайно  злы,  то  —  необычайно  великодушны.
 Спустившись  с  лестницы,  она  прошла  к  .себе  в  комнату.
 Комната  была  высокая  и  чистая,  с  большим  окном,  которое
выходило  в  сад.  В  ней  стояли  белоснежная  кровать,  стол,  зава-
 5^

ленный  книгами  и  деловыми  бумагами,  небольшой  обеденный  сто¬
лик,  покрытый  простой  белой  скатертью,  и  несколько  стульев.
 Мария  Ивановна,  подрезав  корешки,  поставила  цветы  в  стакан.
 Тишина,  которая  наступила  в  школе  после  ухода  детей,  как
и  в  прошлые  годы,  испугала  Марию  Ивановну.  Она  почувство¬
вала  свое  одиночество...
 Двадцать  пять  лет  проработала  в  школе,  отдавая  все  свое
время,  знания  и  любовь  чужим  детям...  Своих  детей  у  нее  ни¬
когда  не  было.  Она  и  замуж  не  выходила.  Так  увлеклась  рабо¬
той,  что  некогда  было  думать  о  личном  счастье.
 Она  была  отличным  педагогом.  Ее  уважал^,  ценили...
 Это  давало  ей  счастье.  Но,  все-таки,  чего-то  нехватало  в
жизни.  Иногда  казалось,—  будь  бы  у  нее  ребенок,  и  всё  бы  хо¬
рошо.  И  год  за  годом  Мария  Ивановна  стала  мечтать  о  ребенке.
Она  уже  видела  его  босые  толстенькие  ножки,  она  видела  его
улыбающийся  беззубый  рот.  Наконец,  эта  мысль  стала  пресле¬
довать  ее.  Она  металась  и  мучилась.  Ей  казалось  немыслимым*
жить,  не  имея  ребенка.  Когда  видела  группу  играющих  малышей,,
она  смотрела  на  них  и  думала:  как  было  бы  замечательно,  если
бы  среди  них  играл  и  ее  ребенок.  И  чем  больше  она  приходила  к
выводу,  что  для  нее  это  невозможно,  тем  больше  металась  и
мучилась.
 Первые  дни  каникул  Мария  Ивановна  просто  отдыхала:  чи¬
тала,  ходила  к  знакомым,  посещала  кино.  Затем  поехала  в  дом
отдыха  и  пробыла  там  две  недели.  Возвратившись  домой,  стала
готовиться  к  занятиям.
 Однажды  вечером  Мария  Ивановна  сидела  за  своей  обычной
работой.  На  улице  шел  дождь.  В  саду  от  дождя  все  ярче  и
ярче  зеленела  трава.  Свежий  ветер  играл  белой  занавеской,  за¬
летал  в  комнату...  Мария  Ивановна  смотрела  на  зеленеющую
траву,  и  вдруг  под  деревянной  скамейкой,  у  забора,  увидела,
наседку  с  цыплятами.  Наседка  сидела,  широко  раскрыв  свои
коричневые  с  белыми  пятнами  крылья,  под  которыми  нежно
пищали  цыплята.  Они  прятались  там  от  дождя  и  все  никак  не
могли  как  следует  устроиться.  То  один,  то  другой  цыпленок
выходил  из-под  крова.  Курица  поднималась,  терпеливо  зазывая
их  садиться  так,  чтобы  они  ее  больше  не  беспокоили.  Но  только
она  усаживалась  и  начинала,  было,  дремать  под  шум  дождя,  как
снова  какой-нибудь  цыпленок  показывал  свой  желтый  носик  среди;
перышек,  и  курица  снова  поднималась.
 „Вот  и  у  нее  дети“,—  думала  Мария  Ивановна.
 В  это  время  в  дверь  постучали.
 — 	Войдите.
 В  комнату  вошел  мужчина.  В  руках  он  держал  чемодан.
 — 	Скажите,  это  вы  Иванова?—  спросил  он.
 Да,—  сухо  ответила  Мария  Ивановна,  оглядывая  высокую*
фигуру  вошедшего.  У  него  было  смуглое,  несколько  продолго¬
ватое  лицо,  с  черными  проницательными  глазами,  которые  смо¬
трели  лукаво  и  весело.  Острый  с  горбинкой  нос  придавал  его
 «б

лицу  хищное  выражение,  зато  в  очертании  губ  была  какая-то
особенная  мягкость.
 — 	Я  должен  вам  сообщить,—  улыбаясь,  обратился  он  к  Марии
Ивановне,—  что,  к  сожалению,  мне  придется  ^егодня  стеснить
вас.  Я  приехал  сюда  работать,  а  комнаты  сегодня  не  оказалось.
Меня  послали  сюда  только  переночевать,  а  завтра  обещают,
устроить...
 — 	Кто  это?—  спросила  Мария  Ивановна  и  встала  из-за  стола.
 -—  Директор  школы.
 — 	Не  понимаю,—  сказала  она  и  пожала  угловатыми  плечами.
 — 	Подождите  минуту,—  Мария.  Ивановна  вышла.  В  учитель¬
ской  переговорила  по  телефону  с  директором  и,  выяснив,  что
это  приехал  новый  историк  и  что  его  точно  направили  перено¬
чевать  к  ней,  так  как  ничего  подходящего  больше  не  нашли,
она,  совершенно  успокоенная,  вернулась  в  комнату.
 Историк  продолжал  стоять  у  порога.  Около  его  ног  обра¬
зовалась  лужа  грязной  воды.
 — 	Проходите,  пожалуйста,  и  располагайтесь,—  сказала  она.—
Я  все  выяснила.
 — 	Скверная  погода,—сказал  учитель,  глядя  себе  под  ноги
и  совершенно  не  зная,  что  делать  со  своими  грязными  ботин¬
ками.—  Все  время  дождь...
 — 	А  я  люблю  такую  погоду...  Особенно  приятно,  когда
дождь  стучит  по  железной  крыше.
 — 	Да,  это  приятно,  но  ужасно  гадко  шлепать  по  грязи...  Ви¬
дите  мои  ботинки!..
 ■—  А  вы  снимите  их...
 — 	Он  раскрыл  свой  чемодан  и  вытащил  оттуда  туфли,  надел  их.
 — 	Если  хотите  умыться,  умывальник  направо,  как  выйдете...
 —•  Прекрасно,—  сказал  он  и,  перекинув  через  плечо  поло¬
тенце,  вышел,  а  Мария  Ивановна  с  чайником  пошла  за  чаем  к
уборщице,  у  которой  всегда  в  это  время  стоял  на  столе  кипя¬
щий  самовар.
 Проходя  по  коридору  мимо  большого  зеркала,  Мария  Ива¬
новна  задержалась  и  пристально  посмотрела  на  себя.
 Она  увидела  свою  высокую  сухощавую  фигуру  в  неизменной
английской  кофточке  и  темной  юбке,  плоскую,  как  доска,  грудь,
костлявые  плечи,  жилистую,  худую  шею  ...  Она  подошла  еще  бли¬
же  к  зеркалу  и  стала  рассматривать  свое  лицо  с  таким  выра¬
жением,  как  будто  видела  его  в  первый  раз.  Лицо  было  малень¬
кое,  худое,  все  в  мелких  морщинках,  с  большим  ртом  и  сильно
выдвинутой  вперед  нижней  челюстью.  Волосы  были  светлые,  с
грязным  оттенком...  Так  стояла  она  минуту,  созерцая  самое
себя,  затем,  резко  повернувшись,  пошла.
 Идя  обратно,  она  увидела,  как  в  умывальной,  обнажив  по  пояс
свое  загорелое,  развитое  тело,  кряхтя  и  брызгаясь  водой,  умы¬
вался  историк.
 — 	Замечательно  освежает  холодная  вода,—  проговорил  он,
входя  в  комнату  в  чистой  рубашке,  G  черных  волос  капала  вода-
 Накрывая  на  стол,  Мария  Ивановна  бросила  робкий  взгляд
 6!

На  его  посвежевшее,  с  легкой  щетиной  на  подбородке  и  щеках
лицо,и  заметила,  что  у  него  был  очень  высокий  блестящий  лоб,
который  делал  его  лицо  умнее  и  много  старше,  чем  это  было*
на  самом  деле.
 — 	Ну,  теперь  разрешите  с  вами  познакомиться,—  сказал  он
весело  и  протянул  ей  холодную  и  слегка  влажную  руку.  Рат-
кевич,  Борис  Александрович...
 Она  назвала  свое  имя  и  хотела  пригласить  его  садиться  за
стол,  но,  вспомнив,  что  у  нее  всего  один  стакан,  снова  вышла...
 — 	Николаевна,  дайте  стакан,—  попросила  она,  несколько  за¬
пыхавшись  от  быстрой  ходьбы.
 — 	На  вот  тебе,  и  с  чего  это  его  к  вам  прислали?  Это
уж  они  не  с  ума,—  говорила  уборщица,  протирая  стакан.
 — 	Вот  пустяки,—  ответила  Мария  Ивановна.
 — 	Да  теперь-то,  конечно,  —  сказала  уборщица.—  Ну,  а  в  ста¬
рое  время  так  бы  не  сделали.  И  то  сказать,  девка  жила  чистым-
чистешенька,  а  тут,  на-те,  подите,  мужика  вселили.
 Мария  Ивановна  засмеялась.
 — 	Да  его  же  не  вселили,  а  только  до  завтра,  пока  комнату
готовят.
 — 	Ну,  смотрите,  только,  кажется  мне,  что  неспроста  это
они...
 — 	Николаевна!—сказала  Мария  Ивановна.—  Кажется,  я  ни-
когда  и  никому  не  подавала  повода  смеяться  над  собой!  .
 — 	Ну,  ладно,  ладно,  матушка,  я,  ведь,  это  так,—  виновато
сказала  Николаевна...
 Когда  они  сидели  за  столом  и  пили  чай,  Мария  Ивановна  бо¬
ялась  смотреть  на  Раткевича,  так  же,  как  в  жизни  она  боялась
смотреть  на  блестящие  предметы,  которые  могли  ослепить  ее.
Это  происходило  потому,  что  сила  жизни,  которую  она  чув¬
ствовала  в  нем  и  которая  была  вложена  в  каждое  движение  его
ловких  загорелых  рук  и  в  каждый  взгляд  его  живых  глаз,  сму¬
щала  ее.
 — 	Нет,  здесь  климат  не  тот,—  говорил  Раткевич,  с  аппети¬
том  отпивая  из  стакана  чай.—  И  природа  не  та.  На  Украине  вы
будете  чувствовать  мягкость  воздуха,  и  таких  резких  перемен
там  нет.
 — 	Это  дело  привычки,—  отвечала  Мария  Ивановна,  стараясь
не  смотреть  на  него.—  А  я  люблю  здешний  климат  и  здешнюю
природу.  Эти  перелески,  степи  и  озера...  Вот,  когда  я  кончила
гимназию,  меня  послали  в  деревню,  самую  захолустную,  самую
далекую  от  города.  Я  поехала.  И  вот  никогда  не  забуду:  синее
небо,  синие  озера  с  высокими,  высокими  камышами  и  желтые
поля,  мимо  которых  мы  ехали.  А  на  озерах  было  много  диких
уток,  и  никто  их  не  бил...  Я  так  тогда  залюбовалась,  что  забыла
даже,  куда  я  еду  и  зачем.
 — 	А  потом  вам  не  было  скучно  в  этом  захолустье?
 — 	Нет  Вначале  меня  немного  пугало,  что  я  там  буду  одна,
а  потом  привыкла.  Я  очень  обрадовалась,  когда  вечером,  в  пер¬
вый  же  день  моего  приезда,  вдруг  открылся  ставень  и  несколько

румяных  девичьих  мордочек  заглянуло  в  окно  моей  комнаты.
Они  пришли  познакомиться  со  мною  и  узнать,  когда  я  приду  в
школу,  чтобы  начать  разбирать  с  ними  пьесу  для  постановки*
На  следующий  день  я  пошла  в  школу  и  познакомилась  с  ними
со  всеми.  Они  оказались  замечательными  артистами.  Мы  соби¬
рались  каждый  вечер.  Разучивали  песни,  репетировали  пьесы,
и  мне  не  только  не  было  скучно,  но  было  много  интереснее  и
веселее,  чем  в  городе...
 — 	Несомненно,—  в  деревне  много  интересного,—сказал  Ра¬
ткевич  и,  отодвинув  стакан,  достал  папиросу  и  закурил.—  Я  сам
работал  там,  пока  не  уехал  учиться...—  И  он  стал  рассказывать
о  том,  как  он  работал  в  деревне,  как  ходил  на  охоту  в  заячьем
тулупе,  как  девушки  ухаживали  за  ним...
 Мария  Ивановна  слушала  его  и  думала  о  разговоре  с  Нико¬
лаевной:  „Не  пойти  ли  ночевать  к  ней...  Пожалуй,  пойду,  на
что  он  тогда  подумает  обо  мне?“  И  она  решила  остаться  у  себя.
 Было  уже  поздно,  когда  она  встала  и  решила  направить  по¬
стели...
 — 	Я  сделаю  все  сам,—  сказал  Раткевич.
 Весело  посвистывая  и  ползая  по  полу,  он  стал  расстилать
матрац.  Когда  все  было  готово,  Мария  Ивановна  потушила  свет-
В  темноте  он  видел  ее  силуэт.  Он  слышал,  как  звякнули  пуго¬
вицы  лифа,  брошенного  на  стул.
 — 	Здесь  и  публика  не  та,—  сказал  он,  укрываясь  и,  очевидно*
желая  возвратиться  к  первоначальной  теме  разговора.—  На  Ук¬
раине  народ  более  живой  ц  веселый.
 — 	Да,  кажется,  у  Чехова  я  читала,  что  украинки  могут  только
смеяться  и  плакать.
 — 	Кстати,  здесь  есть  библиотека?—  спросил  он.
 — 	Конечно.  Очень  большая.
 — 	И  вы  читаете?
 — 	Недавно  перечитывала  „Войну  и  мира.
 — 	Старо,—  сказал  он.  Но  тут  же,  к  ее  удивлению,  стал  дек¬
ламировать  отрывок  о  Наполеоне.  Он  декламировал  красиво,
но  в  тоне  его  голоса  слышалась  насмешка  над  самим  собой.
 — 	Ого!  Какая  у  вас  память!
 — 	Для  меня,—  сказал  историк,—это  произведение  предста¬
вляет  интерес  только  как  материал  о  войне  двенадцатого  года.
 — 	Вот  сразу  видно  историка...
 — 	Самый  интересный  предмет,  развивает  кругозор.
 — 	Ну,  а  мне  так  нравится  математика.
 — 	Это  потому,  что  вы  ее  преподаете.
 Оба  замолчали.  Раткевич  лежал  на  спине  и  смотрел  в  тем¬
ноту.  Спать  ему  не  хотелось.  В  его  сознании  один  за  другим
проносились  герои  „Войны  и  мира“.  Он  видел  черноглазую  На¬
ташу,  блестящую  Эллен.
 Думая  об  этих  женщинах,  он  вспоминал  и  своих,  тех,  кото¬
рые  его  любили...
 — 	Вот  вы  говорите  —  математика,—  сказал  он  как-то  осо¬
бенно  членораздельно.—У  каждого  человека,  кроме  службы,

есть  какие-то  другие  интересы...  Он  должен  жить  и  для  себя...
 „Зачем  это  он  говорит?—подумала  Мария  Ивановна.—
Разве  я  не  знаю  этого".
 -—  Ну,  как  вы  думаете?—спросил  он.—  Верно  я  говорю?
Да  вы,  кажется,  уж  спите!
 —  Да,  пожалуй...
 Раткевич  продолжал  разговаривать  с  Марией  Ивановной  в  та-
жом  духе  до  тех  пор,  пока  она  не  пришла  к  выводу,  что  он  уж
слишком  далеко  зашел.  И,  желая  прекратить  этот  разговор,  Ма¬
рия  Ивановна  отвернулась  к  стене  и  хотела  заснуть,  но  в  эту
минуту  почувствовала  его  рядом  с  собой.
 Было  очень  рано,  когда  Мария  Ивановна  проснулась.  В  окно
виднелся  кусок  голубого  неба.  Было  слышно,  как  от  ветра  в
саду  шумели  деревья.  Она  распахнула  окно  и  некоторое  время
стояла  около  него,  вдыхая  свежий  воздух  и  смотря  на  то,  как
переливались  на  солнце  бриллиантовые  капли  росы.  Затем  она
"бросила  взгляд  на  пол.  Раткевич  спал,  повернувшись  спиной  к
кровати.  На  его  одеяле  дрожали  солнечные  зайчики.
 Взглянув  на  его  смуглую  шею,  она  почувствовала  нежность,
но  тут  же,  сообразив  все,  что  произошло,  ужаснулась.
 Она  никак  не  могла  понять,  что  заставило  его  быть  с  ней.
Полюбить  ее  он  не  мог.  Значит,  ему  просто  была  нужна  жен¬
щина.  Рассуждая  так,  она  показалась  себе  смешной  и  жалкой...
 Одевшись  наскоро  и  оставив  ему  записку  на  столе,  Мария
Ивановна  пошла.  Но,  выйдя  в  коридор,  остановилась.  Она  по¬
думала  о  том,  что  если  не  уйдет,  то  они  будут  сейчас  вместе
пить  чай;  он  будет  рассказывать  что-нибудь  веселое  и  интерес¬
ное.  Она  снова  вошла  в  комнату,  но,  взглянув  на  него,  поду¬
мала:
 „Нет,  невозможно  это",—  и  пошла  быстро,  не  оглядываясь.
 Раткевич  проснулся  поздно.  Подошел  к  зеркалу  и,  застеги¬
вая  ворот  рубашки,  некоторое  время  смотрел  на  свое  заспан¬
ное,  припухшее  лицо.  Выражение  этого  лица  было  самодоволь¬
ным  и  шаловливым.  Оно  походило  на  лицо  ребенка,  который
мило  напроказил,  но  знал,  что  его  не  будут  наказывать  за  это.
Очень  довольный  собой,  он  отошел  от  зеркала  и  решил  заку¬
рить.  Ему  нужны  были  спички,  в  кармане  их  не  оказалось.  Тогда
он  вспомнил,  что  оставил  их  вчера  на  столе.
 Повернувшись,  протянул  руку  к  коробке,  но  тут  увидел
записку  Марии  Ивановны:  „Чай  можете  взять  у  уборщицы".
 „Подождите,  что  это  такое",—  подумал  он  и  снова  прочи¬
тал  записку.
 „Так  это  же  она  мне  написала!..  Что  за  фокусы?  Она
умышленно  куда-то  ушла  и  не  хочет  больше  видеть  меня.  Вот
тебе  и  на..  "
 С  нераскуренной  папиросой  в  зубах  он  несколько  раз  про¬
шелся  по  комнате.  Затем,  придя  к  выводу,  что  ему  здесь  боль¬
ше  делать  нечего,  он,  несколько  обескураженный,  взял  свой  че¬
модан  и  вышел.
 64

Через  несколько  дней,  когда  Мария  Ивановна  шла  в  столовую
за  обедом,  она  вдруг  увидела  Раткевича.  Он  шел  навстречу  ей.
Она  растерялась.  Но,  овладев  собой,  вся  побледневшая,  порав¬
нялась  с  ним.
 — 	Здравствуйте,—  произнес  он  весело.
 Она,  едва  кивнув  головой,  прошла  мимо.  Раткевич  остано¬
вился,  смотрел  ей  вслед,  затем,  пожав  плечами,  пошел  дальше.
 Любя  женщин,  Раткевич  оправдывал  свои  поступки  тем,  что
в  сущности  не  приносил  этим  женщинам  никакого  вреда,  ибо
он  любил  их  с  их  согласия,  а  больше  ему  ничего  и  не  нужно
*было  для  успокоения  своей  совести.
 Поведение  Марии  Ивановны  удивило  его.  Эта  некрасивая  жен¬
щина,  которая  старше  его  на  много  лет,  вместо  того,  чтобы  ра¬
доваться  счастью  быть  с  ним  и  хвататься  за  это  счастье,  первая
не  желает  видеть  его.
 Он  почувствовал  себя  глупо  со  своей  „любовью"  к  ней,  но
делать  было  нечего...
 Марию  Ивановну  радовало  то,  что  никто  ничего  не  знал.  Од¬
нако  с  некоторых  пор  она  почувствовала,  что  с  ней  что-то  про¬
исходит.
 Предположение,  которое  она  сделала,  ошеломило  ее.
 Она  пошла  к  врачу.
 Осмотрев  ее,  врач  коротко  сказал:
 — 	Беременность...  Пять  недель...
 — 	Как!—крикнула  Мария  Ивановна,  стремительно  вставая
с  кушетки.
 В  этом  „как"  было  столько  удивления,  столько  радости  и
испуга,  что  врач  вопросительно  посмотрел  на  нее.  Он  видел,  как
лицо  ее  стало  пунцовым,  затем  кровь  отлила...  Побледневшие
губы  ее  хотели  улыбнуться,  но  вдруг  скривились...  Она  лихора¬
дочно  искала  носовой  платок.
 Наконец,  вытащив  его  из  рукава,  закрыла  им  лицо  и  заплакала.
 — 	Пожалуйста,  воды,—  предложил  врач,  протягивая  ей  стакан.
 — 	Прошу  вас  не  обращать  внимания,  это  все  пустяки...
 — 	А  я  думал,  что  обрадую  вас...  —  сказал  доктор  виновато.
 Она  отняла  платок  от  лица  и,  обмахивая  им  щеки,  которые
 покрылись  красными  пятнами,  проговорила:
 — 	Нет,  это  хорошо...  Я  люблю  детей.
 — 	Тогда  нужно  радоваться.
 Несколько  оправившись,  она  вышла  из  кабинета.
 То  радость  охватывала  ее,  то  она  ужасалась  тому,  что  с  ней
произошло,  то  ей  верилось,  что  все  это  правда.
 Человек,  о  котором  она  уже  совсем  забыла,  теперь  предстал
пере*  ней  совсем  в  другом  свете.
 Она  стала  думать,  должен  ли  он  узнать  об  этом.  Приятно
ли  ему  будет  знать,  что  женщина,  которая  не  имеет  к  нему  со¬
вершенно  никакого  отношения  и  которая  старше  его  на  пятна¬
дцать  лет,  будет  иметь  от  него  ребенка  „Нет,—  отвечала  она  сама
себе,—  это  ему  будет  неприятно44.  И  она  решила  молчать.  Но
иногда  думала,  что,  может  быть,  он  обрадуется,  может  быть,
 5  Прикамье  №  3
 65

будет  любить  своего  ребенка?  Тогда  в  ее  воображении  рисовались
семейные  сцены.
 Время  шло.  Начались  занятия.  А  сомнения  Марии  Ивановым
так  и  не  были  разрешены.
 Однажды,  в  выходной  день,  Мария  Ивановна  поехала  в  го¬
род,  который  находися  километрах  в  шести  от  поселка.  Ей  ну¬
жно  было  закупить  кое-что  для  школы.  Когда  все  было  сделано*
она  пришла  к  автобусной  остановке.  Автобуса  еще  не  было.
Чтобы  не  ждать,  решила  пройти  путь  пешком,  по  лесу,  который
рос  по  сторонам  шоссе.
 Был  один  из  тех  осенних  дней,  когда  в  природе  особенная
тишина,  покой  и  ясность,  которые  передаются  и  человеку.
 Деревья  в  лесу  стояли  одетые,  но  листья  наполовину  уже
пожелтели  и  то  тут,  то  там,  перевертываясь  в  воздухе,  мед¬
ленно  летели  на  землю.  Под  ногами  шелестела  сухая  трава...
 Мария  Ивановна  шла  медленно.
 Давно  она  не  ощущала  такого  отрадного  и  спокойного  со¬
стояния,  как  сегодня.  Сейчас  Мария  Ивановна  окончательно
помирилась  со  своим  положением  и  его  последствиями.  У  нее.
будет  ребенок  без  мужа...  „Хорошо,  прекрасно,—  думала  она,—
Люди  будут  показывать  на  меня  пальцами  и  говорить:  смотрите,
на  старости  лет...  Пусть...  И  это  хорошо.  Все  равно  жизнь
прекрасна!  Она  чудесна!"
 — 	Мария  Ивановна!—  вдруг  услышала  она  окрик  позади  себя
и  оглянулась.
 Из  леса  шел  Раткевич.  У  него  в  руках  была  березовая  пал¬
ка.  На  боку  на  ремне,  перекинутом  через  плечо,  висел  фотоап¬
парат.  Ворот  нижней  рубашки,  на  которую  был  одет  черный
пиджак,  был  расстегнут.
 — 	Вы  что  тут  блуждаете?—  спросил  он,  подходя  к  Марии
Ивановне  и  здороваясь.
 Я  не  блуждаю,—  сказала  она,—  я  иду  из  города.—  И  вспо¬
мнила,  как  в  детстве  одного  ученика,  за  то,  что  он  имел  при¬
вычку  ходить  из  класса  в  класс,  прозвали  „блуждающей  кометой".
 — 	А  я  снимал  здесь  виды.  Буду  посылать  на  Украину.
 — 	Это  интересно,—  сказала  она  равнодушно,  но  тут  же  по¬
чувствовала,  что  безмятежное  спокойствие,  которое  только  чтб
наполняло  ее  душу,  исчезло.
 — 	Я  ужасно  устал.  Недурно  было  бы  тут  отдохнуть.
 — 	Отдыхайте.
 — 	А  вы?  Разве  вы  не  устали?
 — 	Нет,  я  тороплюсь...
 — 	Вот  пустяки...  Посидим  здесь  полчаса,  а  потом  вместе
пойдем  „до  дому",  как  у  нас  говорят.
 v  Разостлав  свой  пиджак,  Раткевич  усадил  Марию  Ивановну
и  сел  с  ней  рядом.
 Она  хмурилась,  молчала.
 „Что  еще  ему  нужно  от  меня?",—  думала  она.
 — 	Прекрасная  погода,—  беззаботно  продолжал  свой  разговор4
Раткевич,—  тишина  и  покой.
 •  66

— 	Ну,  как  у  вас  работа  идет?—спросила  Мария  Ивановна
и  потянулась  рукой  к  опавшей  ромашке.
 — 	Ничего,—  и  сам  пристально  оглядывал  ее  фигуру  в  чер¬
ном  костюме  и  белой  шапочке...
 — 	Вы  любите  детей?—неожиданно  спросила  она,  и  звук  ее
голоса,  помимо  ее  воли,  прозвучал  необычайно  нежно  и  заду¬
шевно,  а  глаза  заблестели.  Едва  заметное  выражение  надежды
проскользнуло  в  них.  Но  именно  эта  нежность  и  задушевность
ее  голоса  рассердили  его./Он  недовольно  поднял  брови.
 — 	Видите  ли...  Для  того  чтобы  быть  хорошим  воспитателем,
совсем  не  нужно  слишком  любить  детей,  а  нужно  знать  их.  Те
воспитатели,  которые  любят  детей,  но  не  знают  их,  всегда  пла¬
чут  от  них.  Дети  чувствуют  их  слабости  и  не  слушаются...
 Глаза  ее  потухли.
 Она  мяла  в  руках  ромашку  и  думала:  „Он  не  любит  детей
и  не  хочет  их...“  И  ей  вдруг  показалось  диким,  что  она  сидит
рядом  с  отцом  своего  ребенка  и  не  в  состоянии  сказать  ему
об  этом.  Ей  стало  жаль  своего  ребенка  за  то,  что  он  с  пеленок
и  до  самой  смерти  не  узнает  своего  отца.
 О  чем  вы  думаете?—  спросил  Раткевич.
 — 	Я  думаю  о  том,—  сказала  Мария  Ивановна,—  что  вот  за^
пах  ромашки  очень  сильно  напоминает  запах  яблок.—  Она  про¬
тянула  ему  цветок.
 — 	Это  верно,—  сказал  он.—  А  вы  знаете,  о  чем  я  сейчас
думал?
 — 	О  чем  же?
 —4  Я  думал  о  том,  что  вы  имеете  что-то  против  меня.
 — 	Почему  вы  так  решили?
 — 	Мне  так  кажется.  Помните,  тогда  утром,  вы  не  пожелали
видеть  меня...  ушли...  Может  быть,  я  сделал  глупость,  но  по¬
мните,  что  об  этом  никогда  и  никто  не  узнает...
 По  ее  губам  пробежала  саркастическая  улыбка.
 — 	А  если  кто-нибудь  узнает?—  спросила  она.
 Он  недовольно  поднял  брови.
 — 	Тогда,  тогда  я  всеми  путями  буду  доказывать  ложность
этих  слухов!
 Мария  Ивановна  отшатнулась  и  побледнела.  „Нет,  не  бой¬
тесь,  вас  никто  в  не  потревожит",  —  подумала  она  и,  горько
усмехнувшись,  с  сожалением  посмотрела  на  него.
 Он  не  знал,  как  истолковать  ее  усмешку.  И,  думая,  что  он
сделает  ей  приятное,  с  улыбкой  заглядывая  ей  в  глаза,  сказал!
 — 	Даже  если  бы  сейчас  мы  стали  продолжать  то,  что  начали
тогда,  то,  я  дул:аю,  и  вы  и  я...
 — 	Оставьте!..—крикнула  она.—  Замолчите!..—  и,  вся  дрожа
от  волнения  и  от  ненавт  сти  к  нему,  она  резко  поднялась.  От¬
куда-то  взялись  слезы.  Они  стали  душить  ее.  Отвернувшись  от
него,  она  взяла  портфель  и  пошла,  чувствуя,  что  не  может  больше
 •  разговаривать  с  ним.
 — 	Куда  же  вы?—  спросил  он  удивленно.
 —'  Как  куда?  Домой.
 5*
 67

Он  пожал  плечами.  „Однако  ее  поведение  очень  подозри-
тельно“,—  подумал  он,  поднялся  и  догнал  ее.  Некоторое  время
они  шли,  молча.
 — 	Сколько  сейчас  времени?—спросил  он  только  для  того,
чтобы  нарушить  тяжелое  молчание.
 — 	Наверное,  часов  семь...
 — 	А  уже  вечер...
 — 	Да,  лето  прошло.  Вот  скоро  задует  пурга,  и  вы  замерз¬
нете  здесь,  лучше  уезжайте  отсюда...
 „Нет,  она  определенно  ненавидит  меня*,—подумал  Ратке-
вич  и  стал  в  душе  ругать  себя  за  свой  неосмотрительный  поступок.
 С  этого  дня  он  стал  думать  о  переводе  его  в  другую  школу
и  скоро  уехал  в  другой  район.
 На  уроках  с  Марией  Ивановной  начали  происходить  вещи,
которых  раньше  она  не  замечала  за  собой.  Иногда,  объясняя  урок,
она  вдруг  теряла  ход  мысли.  Растерянная  смотрела  на  детей,
не  зная,  зачем  они  здесь  и  что  ей  нужно  делать.  Но  так  про¬
должалось  несколько  секунд.  Придя  в  себя,  она  виновато  спра¬
шивала:
 — 	Ребятки,  скажите,  о  чем  я  только-что  говорила?—Дети
отвечали,  и  она  продолжала  урок.
 Однажды  вечером  Мария  Ивановна  решила  заняться  почин¬
кой.  Она  вынула  из  комода  мешочек  с  лоскутками,  нитками  и
всякими  остатками.  Всякий  раз,  когда  она  доставала  этот  мешо¬
чек,  оставшийся  ей  еще  от  матери,  и  выкладывала  его  содержи¬
мое,  перед  ней  проносилась  вся  ее  жизнь.  Вот  синий  лоскуток!
Когда-то  в  детстве  у  нее  был  такой  матросский  костюмчик.
Впервые  она  надела  его  для  того,  чтобы  пойти  на  елку.  И  она
вспомнила,  как  взрослые  в  отдельной  комнате  украшали  и  зажи¬
гали  елку.  Как  потом  внезапно  открылась  дверь,  и  дети  увидели,
светящуюся  огнями  и  отливом  в  серебре  бус,  долгожданную
гостью.  Затем  она  вспомнила,  как  в  тот  вечер,  именно  в  тот
вечер,  когда  ей  было  всего  восемь  лет,  она  влюбилась  в  малень¬
кого  белокурого  мальчика  и  хотела  непременно  ходить  в  кругу
рядом  с  ним.  Но  мальчик  не  знал  ее,  капризничал  и  тянулся
к  маме...
 Вот  грубый  кусок  серого  материала.  Мария  Ивановна  вспо¬
мнила,  как  умер  отец  и  не  на  что  было  жить  и  ей  сшили  платье
из  грубого  отцовского  чепана...  Вот  белый  воротничок.  Она
пришивала  его  к  форменному  платью,  когда  ходила  в  гим¬
назию.
 Захваченная  воспоминаниями,  она  стояла,  перебирая  лоскутки,
разложенные  на  столе.  Среди  них  были  ленточки  и  кружева,
и  Мария  Ивановна,  взглянув  на  них,  вдруг  подумала,  что  эти
ленточки  и  кружева  можно  будет  пришить  к  рубашечкам,  когда
у  нее  будет  ребенок.
 „А  что,  если  сейчас  сшить  хоть  одну  рубашечку  и  пришить
вот  это..."—подумала  она.  И  обрадованная  своей  мыслью,  вме¬
сто  того  чтобы  чинить  платье,  торопливо  и  радостно  достала
кусок  белого  материала  и,  скроив  рубашку,  не  отходя  от  стола*

стоя,  стала  шить  ее:  ей  хотелось  посмотреть  скорее,  что  полу¬
чится,  когда  она  все  сделает.
 Мария  Ивановна  не  любила  шить  и  никогда  не  шила,  но  сейчас
эта  работа  показалась  ей  такой  приятной,  что  она  готова  была
сидеть  до  утра.
 Когда  рубашка  была  готова,  Мария  Ивановна,  разостлав  ее
на  столе,  некоторое  время  с  улыбкой  любовалась.  Она  предста¬
вила  розовенькие  ручки  своего  ребенка,  продернутые  в  малю¬
сенькие  рукавчики...  Но  тут  дверь  открылась,  и  в  комнату  вошла
преподавательница  литературы  Зинаида  Васильевна  Орлова.
 Мария  Ивановна,  круто  повернувшись,  стала  спиной  к  столу,
чтобы  закрыть  лоскутки  и  рубашку.
 — 	Была  в  учительской,—  проговорила  Зинаида  Васильевна,—
и  решила  забежать  к  тебе...  —  Она  прошла  вперед  и,  увидев
лоскутки,  удивленно  спросила:
 — 	О,  да  ты  тут,  кажется,  что-то  шьешь?!
 „Сказать  ей“,—  вдруг  мелькнула  мысль  у  Марии  Ивановны,
и  она  испытывающе  оглядывала  высокую,  полную  и  энергичную
фигуру  пожилой  женщины  в  черном  платье,  с  простым  лицом
и  молодыми  карими  глазами,  в  которых  светились  доброта  и  ум.
 — 	Вот  роскошь,—  воскликнула  Зинаида  Васильевна,  переби¬
рая  лоскутки.—  Из  них  можно  сделать  чудесные  апликации...
Подожди...  что  это  такое...  детская  рубашечка?!
 Мария  Ивановна  неопределенно  улыбнулась.  Эта  неопределен¬
ная  улыбка  была  результатом  большого  внутреннего  волнения
и  могла  в  любую  минуту  разразиться  бурей  отчаяния  и  потоками
слез.
 Они  смотрели  друг  на  друга.  Мария  Ивановна  едва  сдержи¬
вала  себя,  чтобы  не  броситься  на  шею  этой  доброй  седой  жен¬
щине  и  не  рассказать  все.  Но  она  вспомнила,  что  ей  сорок  с  лиш¬
ним  лет,  что  ее  лицо  испещрено  морщинами,  а  в  волосах  прогля¬
дывает  седой  волос,  и  сдержалась.  Тяжело  вздохнув  и  продол¬
жая  все  так  же  улыбаться,  она  сказала:
 — 	Знаешь  что,  когда  я  была  маленькая,  мне  бабушка  один
раз  сказала:  вырастешь,  внучечка,  большая,  никогда  ничему  не
удивляйся,  и  я  запомнила  это.  И  вот  сейчас  хочу  сказать  тебе,
чтобы  и  ты  тоже  не  удивлялась...
 — 	Ничего  не  понимаю,—  сказала  Зинаида  Васильевна,  смотря
то  на  рубашку,  то  на  Марию  Ивановну.
 — 	Рубашечку  эту  я  сшила...  У  меня  будет  ребенок...
 Зинаида  Васильевна  была  поражена.  Но  большой  опыт  работы
 в  школе  научил  ее  скрывать  свои  чувства.  Она  не  стала  хлопать
руками,  восклицать,  удивляться.  Все  это  она  оставйла  у  себя
в  душе,  а  Марию  Ивановну,  находя  все  это  как  бы  естественным
и  понятным,  обрадовала,  вопросом:
 — 	Ребенок?  У  тебя  ребенок?  Вот  замечательно-то.  Что  же
ты  раньше  мне  об  этом  не  сказала?
 Этот  простой  отклик  на  затаенную  радость  матери  оборвал
ту  нить,  на  которой  держалось  последнее  самообладание  Марии
Ивановны.  Схватив  Зинаиду  Васильевну  за  руки  и  смотря  на  нее
 69

блестящими  глазами,  в  которых  были  и  робость,  и  страх,  и  мольба,
задыхаясь  от  волнения,  она  прошептала:
 — 	Скажи,  ты  не  осудишь  меня,  ты...—  и  заплакала.
 Зинаида  Васильевна  села  на  стул  и  некоторое  время  сидела
 молча,  удивленная  и  потрясенная  до  глубины  души.  Слезы  эти
она  не  хотела  прерывать,  считая  их  естественными.
 Когда  Мария  Ивановна  выплакалась  и  стояла,  как  девочка,
как  ученица,  всхлипывая  и  боясь  показать  свое  заплаканное  с
покрасневшими  глазами  лицо,  Зинаида  Васильевна  спросила:
 — 	Ну,  теперь  расскажи,  как  все  это  случилось?
 — 	Рассказывать  нечего,—ответила  Мария  Ивановна,  продол¬
жая  стоять.
 — 	То  есть  как?
 — 	Нечего...  Понимаешь,  нечего  рассказывать...
 — 	Тогда  я  вообще  не  понимаю  тебя...
 — 	Сейчас  я  не  могу  рассказывать  об  этом:  не  в  силах...  Только
запомни,  я  буду  одна  с  ребенком...  всегда...
 — 	Вот  пустяки,  а  мы-то,  ведь,  с  тобой?  Но  скажи  откровенно,
ты  рада,  или...  эхо  для  тебя  несчастье?
 — 	Я  всегда  мечтала  о  ребенке,—  Мария  Ивановна  открыла
лицо  и  улыбнулась.
 — 	Ну,  вот  и  хорошо!  Поздравляю  тебя...—  и  Зинаиде
Васильевне  снова  захотелось  спросить,  как  все  это  получилось,
но  она  сдержалась.  Она  снова  взяла  рубашку  и  одобрительно
заметила:
 — 	Однако  ты,  оказывается,  можешь  хорошо  шить...  Вот  не
ожидала  в  тебе  таких  качеств.
 — 	Посиди  со  мной,—  сказала  Мария  Ивановна,  садясь  к  сто¬
лу,—я  сейчас  только  думаю...  Скажи,  это  очень  страшно?
 — 	Пустяки,—  и  Зинаида  Васильевна  рассказала,  как  у  нее
родился  первый  сын.
 — 	Но  ты  была  замужем,  и  тебе  было  восемнадцать  лет,
а  мне?—возразила  Мария  Ивановна.—Я  знаю,  все  будут  ошело¬
млены...  Иногда  меня  это  приводит  в  ужас.  Что  будет,  когда  все
узнают,  что  будет?
 — 	Ты  забываешь,  в  какое  время  ты  живешь.
 — 	Но  годы,  годы!  Прошу  тебя,  не  говори  никому  пока  об
этом...  я  сама  не  знаю,  что  будет.
 — 	Стыдись,  ты  прожила  уже  жизнь,  а  боишься  такого  пустяка.
Что  может  быть  естественнее  для  женщины,  чем  желание
иметь  ребенка?
 — 	Вот  в  том-то  и  ужас,—  говорила  Мария  Ивановна,—  что
я  прожила  свою  жизнь.  Я  прожила  ее.  Все  знают  это  и  больше
уже  ничего  от  меня  не  ждут.  А  тут  вдруг...  Я  не  должна  была
этого  делать  при  моем  положении  и  возрасте,  понимаешь?
 Она  закрыла  лицо  ладонями  и,  облокотившись  на  стол,  неко¬
торое  время  сидела  в  таком  положении  молча.
 Сколько  мыслей  в  голове,—  прервала  она  молчание.
 Ты,  пожалуй,  и  мне  бы  не  сказала,  если  бы  я  не  зашла.
 Нет,  я  хотела  сказать  тебе  первой  об  этом,  но  позже»
 70

— 	sПочему  позже?
 — 	Я  сама  еще  не  могу  свыкнуться  с  этой  мыслью,  то  радуюсь
п  смеюсь,  то  плачу.
 Зинаиде  Васильевне  вдруг  стало  радостно,  что  в  этой  ком¬
нате  раздастся  скоро  звонкий,  настойчивый  и  требовательный
голос  нового  человека.
 — 	Нет,  это  замечательно!  У  тебя  будет  карапуз,  который
будет  ходить  и  хватать  тебя  за  юбку,—  она  встала.
 — 	Уходишь  уже?—  спросила  Мария  Ивановна.—  Прошу  тебя
еще  раз,  не  говори  никому...
 Большим  удовольствием  для  Марии  Ивановны  было  давать
открытые  уроки.  Она  любила  прийти  в  класс  в  белоснежной
кофточке,  с  гладко  зачесанными,  блестящими  от  чистоты  воло¬
сами...  Прийти  в  класс,  где  все  уже  давно  приготовились  к  ее
приходу,  увидеть  педагогов,  которые  пришли  поучиться  у  нее,
услышать  легкое  перешептывание  торжественно  настроенных
детей  и  повести  урок  так,  что  и  дети,  и  педагоги,  и  сама  она
наслаждаются  тем,  как  она  мастерски  делает  все,  что  полагается
на  уроке.  Детям  передавалось  ее  настроение.  Они  следили  за
каждым  ее  движением.  И  отвечали  именно  так,  как  она  хотела.
И  когда  кончался  урок,  она  чувствовала,  что  дети  довольны  и
счастливы,  что  педагоги  не  только  довольны,  но  даже  растроганы
ее  мастерством,  но  всех  довольнее  и  счастливее  была  она  сама.
 Такой  урок  предстояло  ей  скоро  провести.
 Приехали  учителя  из  других  школ,  так  что,  когда  Мария  Ива¬
новна  вошла  в  класс  в  строгом  шерстяном  платье,  с  кипой  те¬
традей  в  руках,  то  увидела  много  знакомых  и  незнакомых  лиц.
Ей  показалось,  что  они  как-то  особенно  смотрели  на  нее.  И  правда,
учителя  довольно  пристально  оглядывали  ее,  ибо  перемена,  кото¬
рая  произошла  в  ней,  удивила  их.  Раньше  она  заходила  в  класс
смелой,  бодрой  и  уверенной  походкой,  сейчас  же  в  ее  походке,
взгляде,  движениях  была  растерянность.
 Подойдя  к  столу,  Мария  Ивановна  положила  тетради  и,  смотря
куда-то  в  пространство,  начала  урок.
 В  ее  сознании  стоял  вопрос:  известно  или  неизвестно  этим
людям  о  ней?..  „Наверное,  знает  вон  тот,  черный,  в  очках,  кото¬
рый  сидит  у  стены  и  улыбается  чему-то".  И  на  минуту  она
почувствовала  себя  поставленной  к  позорному  столбу.
 Детям  передавалось  ее  настроение:  они  отвечали  неохотно
и  неуверенно,  и  ни  радости,  ни  удовольствия  нельзя  было  про¬
честь  на  их  лицах.  Им  было  скучно.
 Когда  кончился  урок,  Мария  Ивановна  с  еще  более  растерян¬
ным  видом  взяла  тетради,  положила  их  друг  на  друга,  как  попало,
и  вышла  из  класса,  не  слыша  и  не  видя  ничего.
 Вечером  обсуждали  урок  и  признали  его  посредственным.
 После  обсуждения  некоторые  преподаватели,  в  том  числе  и
Зинаида  Васильевна,  остались  в  учительской.
 — 	А  мне  кажется,  вообще  в  последнее  время  Мария  Ивановна
изменилась,—  сказала  звучным  голосом  учительница  географий,
низенькая,  полная  девушка,  с  белокурыми  колечками  волос.
 71

— 	В  чем  же,  по-вашему,  она  изменилась?—  спросила  Зинаида
Васильевна,  стоя  у  открытого  шкафа  и  отыскивая  что-то  среди,
книг  и  бумаг.
 — 	Какая-то  неуравновешенная  стала,—  продолжала  учитель¬
ница  географии,  укладывая  книги  в  портфель  и  очевидно  соби¬
раясь  домой,—  то  кричит,  то  готова  тебя  расцеловать,  то  ругает*,
то  начнет  в  работе  помогать,  сама  все  устраивает,  то  ходит
какая-то  жалкая,  как  будто  виновата  перед  кем-то...
 — 	Конечно,—  сказала  Зинаида  Васильевна,—  Марии  Ивановне
очень  неприятно,  что  урок  прошел  так  неудачно.  Но  что  же
делать,  все  бывает  в  жизни...  Зато  много  уроков,  которые  она
разработала,  есть  в  областном  методкабинете,  и  ими  пользуются
десятки  учителей.
 Учительница  немецкого  языка,  сухая  и  длинноногая  старушка
в  очках,  с  облезшей  горжеткой  на  шее,  проверяла  тетради.  Несмо¬
тря  на  то,  что  в  учительской  было  тепло,  она  все  время  ёжилась*
потирала  руки  и  прятала  свой  острый  подбородок  в  мех.  Делая
свое  дело,  она  вместе  с  тем  слушала,  что  говорили.  Принадле¬
жа  к  сорту  людей,  способных  радоваться  чужому  несчастью*
она  в  глубине  души  была  довольна,  что  урок  Марии  Ивановны
прошел  неудачно.
 — 	Ну,  значит,  и  на  старуху  бывает  проруха,—  сказала  учи¬
тельница  географии,  пытаясь  закрыть  туго  набитый  портфель*
и  думая  о  том,  как  она  сейчас  приедет  домой  и  будет  обедать*
а  потом  наденет  свое  новое  платье  и  пойдет  в  город,  в  театр.  Но
тут  она  вспомнила,  что  портниха  обузила  рукава,  и  это  огорчила
ее.  Забыв  о  Марии  Ивановне  и  продолжая  застегивать  портфель*
она  стала  думать  о  том,  как  исправить  обуженные  рукава.
 — 	Знаете,—  сказала  „немка",  глядя  на  Зинаиду  Васильевну*,
улыбаясь  и  показывая  вставленные  новые  зубы  и  часть  вставной
челюсти,—  я  удивлена.  Мне  всегда  казалось,  что  Мария  Иванов¬
на,  не  готовясь,  на  любую  тему  проведет  отлично  урок.  Асегод-1
ня  я  слышу  что-то  особенное,  говорят,  была  так  рассеяна...
 — 	Ребенок  у  нее  будет,  товарищи,  вот  почему  и  рассеяна,—
сказала  Зинаида  Васильевна.
 — 	Что?  У  Марии  Васильёвны-то?!—  спросила  учительница
географии  и  чуть  не  выронила  все  еще  не  застегнутый  портфель.
 Учительница  немецкого  языка  откинула  очки  на  лоб  и,  затаив
дыхание,  некоторое  время  смотрела  на  Зинаиду  Васильевну*
а  затем  спросила:
 — 	А  отец?  Кто  отец?
 А  это  не  наше  дело,—  ответила  Зинаида  Васильевна.
 Все  замолчали.
 Затем  „немка",  водворив  очки  на  нос  и  как  бы  осмыслив  все
и  придя  в  себя  от  этой  неслыханной  новости,  сказала:
 Боже  мой!  Если  б  это  было  раньше!  Был  бы  грандиозный
скандал!  Дело  бы  дошло  до  губернатора*  Ее  с  позором  удалилш
бы  из  школы...  В  таком  почтенном  возрасте,  всеми  уважаемая...
Нет,  я  поражена,  буквально  поражена!  Что  скажут'  дети,  что  ска*-
жут  родители?..  Позор,  позор!
 $
 72

— 	Ах,  как  вы  так  говорите,  может  быть,  она  больше  нас-
об  этом  думает...  Но  теперь  понятно  все,  понятно  все...—  про»
говорила  учительница  географии.
 — 	Я  скажу  только  одно...—  сказала  Зинаида  Васильевнаг
облегченно  вздохнув,  как  будто  сказать  эту  новость  ей  было  так
же  тяжело,  как  и  самой  Марии  Ивановне.—  Я  скажу  только  одно,
что  желание  иметь  ребенка  у  нее  сильнее,  чем  страх  оказаться,
осмеянной,  вот...  (при  этой  реплике  „немка  “  нервно  передернула
плечами  и  поправила  горжетку).  И  это  должно  только  возвысить
ее  в  наших  глазах;  я,  например,  не  только  не  осуждаю  и  не  смеюсь,,
но  я  от  души  рада!
 — 	Ия  рада,—  сказала  учительница  географии,—  я  очень
люблю  маленьких.  Мы  будем  ходить  к  ней  и  возиться  с  ее  ребен¬
ком.  Но  все-таки  кто  же?..—  Она  вопросительно  посмотрела  на
Зинаиду  Васильевну.
 — 	Нет,  это  поразительно!—сказала  „немка".—  До  сих  пор
мне  не  верится.  И  главное,  по  какой-то  причине  скрывается  отец!
 Зинаида  Васильевна  молчала.  Она  сама  ломала  голову  над
тем,  кто  мог  быть  отцом  ребенка.
 Решив,  что  от  Зинаиды  Васильевны  больше  ничего  не  добьешь¬
ся,  „немка  “  стала  продолжать  свою  работу,  повторяя  про  себя:
„Ах,  какой  ужас,  в  такие  годы,  всеми  уважаемая41...  А  географичка
пошла  домой.  Но  она  уже  не  думала  о  неудачно  сшитых  рука¬
вах  своего  платья:  эти  мысли  ей  показались  ничтожными  в  сравне¬
нии  с  тем,  что  она  узнала...
 Через  несколько  дней  новость  стала  известна  всей  школе.
Некоторые  защищали  Марию  Ивановну  и  оправдывали  ее,  но
были  и  такие,  которые  осуждали.  Мария  Ивановна  все  больше
стала  замечать,  что  на  нее  как-то  особенно  смотрят.  Наконец,
это  стало  невыносимо.  И  однажды  она  сказала  Зинаиде  Васильевне:
 — 	Знаешь  что,  я  больше  не  могу  так...  Ты  скажи  им  ..  Всем
скажи  обо  мне...  Пусть  жалеют,  удивляются,  смеются...  Пусть,
делают  все,  что  хотят,  но  это  будет  лучше  для  меня...
 — 	А  я  уже  сказала.
 — 	Как?  И  ты  не  спросила  у  меня?
 — 	Я  хотела  лучше  сделать  для  тебя.
 — 	Ну,  скажи,  скажи,  что  они?  Наверное,  я  жалка  им...  или*
они  смеются?
 — 	Ах,  глупенькая...  Да  они  рады  все!
 — 	Рады?..—  Мария  Ивановна  схватила  ее  за  руки...—  Неужели:
рады?  Нет,  неправда...
 — 	Ну,  конечно,  рады  за  тебя.
 — 	А  я  ночи  не  спала,  все  думала...
 — 	И  не  думай  больше  ни  о  чем,  кроме  своего  ребенка.
 — 	Это  ты  все  устроила  так  хорошо.  А  я  так  боялась...
 Зинаида  Васильевна  не  стала  передавать  ей  того,  как  смотрит
 на  это  „немка"  и  как  один  раз  в  учительской  она  слышала  дву¬
смысленные  разговоры  о  ней  двух  педагогов.  Кроме  того,  людей
таких  немного,  большинство  же  попрежнему  любило  и  ценило
Марию  Ивановну.
 1%

G  этого  дня  Мария  Ивановна  стала  чувствовать  себя  много
спокойнее.
 Она  ни  с  кем  не  говорила  об  этом,  и  никто  не  говорил  с  ней,
но  она  чувствовала,  что  окружающие  люди  согласны  с  ней  и
понимают  ее.  Больше  ей  ничего  не  нужно  было.
 Когда  пришло  время  итти  ей  в  декретный  отпуск,  она,  к  уди¬
влению  многих,  отказалась  отдыхать.  Был  конец  четверти,  и  заме¬
нить  ее  было  некому.  Она  чувствовала  себя  хорошо  и  стала  про¬
должать  работать.
 Однажды,  придя  с  уроков,  Мария  Ивановна  легла  на  кровать
ж  стала  думать,  что  бы  еще  сшить  для  своего  ребенка.  Потом
вспомнила,  что  в  столе  у  нее  лежит  купленное  вчера  печенье.
Не  меняя  позы,  она  потянулась  рукой  к  столу  и  вдруг  почув*
ствовала,  что  с  ней  что-то  случилось.  Была  перемена,  в  коридоре
шумели  дети.
 Она  подошла  к  двери  и  слабо  окрикнула  уборщицу.  Прибе-
_  жала  Николаевна.  Взглянув  на  Марию  Ивановну,  она  поняла  все
и  убежала;  через  минуту  она  вошла  одетая  и,  накинув  на  Марию
Ивановну  пальто  и  шаль,  вывела  ее  на  улицу.  Там  стояла  пере¬
хваченная  на  дороге  лошадь.  На  козлах  сидел  молодой  парень
в  грязной  спецовке.
 — 	Вот  спасибо,—  говорила  Николаевна,—  добрый  человек
нашелся,  подъехал  сюда...  Ведь,  говорила  я  тебе,  матушка,  что
раньше  нужно  в  больницу  итти...  Все  работа  да  работушка...
 В  больнице,  куда  они  приехали,  не  оказалось  свободных  мест,
м  они  поехали  в  город.  Николаевна  то  и  дело  дергала  возницу
за  плечо  и  говорила:
 — 	Погоняй,  батюшка,  погоняй.
 Мария  Ивановна  смотрела  на  почерневшие  березы,  которые
росли  по  обеим  сторонам  дороги,  на  галок,  которые  черными
стаями  с  криком  перелетали  с  места  на  место,  радуясь  весне,
ж  все  казалось  ей  значительным.  Прошлая  жизнь  представилась
двумя  днями,  страшно  однообразными  и  похожими  друг  на  друга.
Ей  казалось,  что  только  сейчас  она  почувствовала  свое  суще¬
ствование,  всю  радость  и  горе  своего  бытия.
 Вот  здание  больницы,  которое  больше  походит  на  дворец,
чем  на  лечебное  учреждение.  Они  вошли  в  коридор.  Откуда-то
издалека  доносились  крики  детей...
 Мария  Ивановна  страдала  мучительно  и  долго.
 Когда  кончилось  все,  ей  захотелось  спросить:  „Кто?"—но  она
ше  в  состоянии  была  этого  сделать.
 — 	Мальчишка...  здоровый!—сказал  кто-то  над  ее  головой;
она  закрыла  глаза.  И  вдруг  ребенок  заплакал  хриплым,  странным
чужим  голосом.  Ничего  не  пробудил  в  ней  этот  голос,  ничего  она
не  хотела  и  ничего  не  чувствовала,  кроме  своего  отдыхающего
тела.  Вскоре  она  заснула.
 Утром  Марии  Ивановне  принесли  сверток,  из  которого  выгля¬
дывало  малиновое  личико  и  черные  и  мягкие,  как  шелк,  воло¬
сенки.
 „Неужели  это  мой  ребенок",—  подумала  она.  И  как  раньше
 '74

ей  не  верилось,  что  у  нее  будет  ребенок,  так  и  сейчас  ей  каза¬
лось  невероятным,  что  это  ребенок  ее.  Она  приняла  его  неловко
лохудевшими  слабосильными  руками,  сквозь  бледную  кожу  кото¬
рых  проглядывали  синие  жилки.  Она  искала  той  безумной  любви
к  ребенку,  которая  переполняла  раньше  ее  материнское  сердце,
и  не  находила  ее...  Она  развязала  ребенка.  У  него  было  такое
нежное  шелковичное  тельце,  что,  ей  казалось,  при  малейшем
прикосновении  к  нему,  верхний  шелковичный  слой  его  кожи  со¬
трется,  как  стирается  с  цветов  пыльца.  Затем  она  стала  делать
попытку  кормить  его,  и,  когда  ребенок  зачмокал,  ей  стало  забавно,
и  она  засмеялась.
 Через  несколько  часов  она  уже  любила  его,  и  у  нее  явилась
непреодолимая  страсть  все  время  держать  своего  перворож¬
денного  на  руках,  прижимать  его  к  своей  груди,  смотреть  на
его  бессмысленное  личико.
 После  обеда,  когда  Мария  Ивановна  лежала  на  кровати  с  своим
ребенком,  ей  принесли  сверток  и  записку  от  Зинаиды  Васильевны:
^Поздравляем  с  сыном!  Напишите,  как  здоровье.  Мы  все  рады!“
В  свертке  оказалось  много  вкусных  вещей.  Мария  Ивановна
взяла  карандаш  у  сестры  и  трясущейся  от  волнения  рукой  напи¬
сала:  „Спасибо,  спасибо  за  всеа...  и  отослала.
 Выходной  день  был  днем  свиданий.  С  самого  утра  женщины-
матери  то  выходили  в  коридор,  чтобы  повидаться  со  своими
родными,  то  подходили  к  окну  и  показывали  через  стекло  ново¬
рожденных  своим  мужьям  и  детям.
 В  этот  день  Марии  Ивановне  было  особенно  не  по  себе.  Как
она  ни  отгоняла  от  себя  мысли  о  Раткевиче,  как  она  ни  дока¬
зывала  себе,  что  она  стара,  а  он  молод,  что  он  не  может  и  не
должен  любить  ее,  как  она  ни  уверяла  себя,  что  он  чужой  человек,
которого  она  не  знает,  ей  все-таки  хотелось  видеть  его.
О!  сколько  бы  она  отдала,  чтобы  увидеть  его  сейчас  здесь,  около
своей  кровати,  около  их  сына...
 Через  несколько  дней,  вечером,  когда  дети  все  ушли  домой,
Мария  Ивановна  в  сопровождении  Николаевны  вошла  в  школу.
На  руках  она  держала  своего  сына,  завернутого  в  малиновое
одеяльце.  На  ее  похудевшем  лице  был  отпечаток  страдания.  Но
сквозь  этот  отпечаток  страдания  проглядывало  торжествующее
выражение.  Именно  торжество  сияло  в  ее  маленьких  глазах  и  в
улыбке,  которая,  помимо  ее  воли,  озаряла  бледное  лицо.
 Когда  она  вошла  в  комнату,  то  увидела,  что  рядом  с  ее  кро¬
ватью  стояла  вторая,  голубая  маленькая  кроватка...
 — 	Что  это?—  спросила  она  Николаевну.
 — 	А  это  учительницы  подарили,—  ответила  старушка.
 — 	Вот  смешные,—  сказала  Мария  Ивановна  и  положила  ребен¬
ка  в  кроватку.  На  столе  она  увидела  букет  свежих  подснежни¬
ков.
 — 	А  это  откуда?—обратилась  она  к  Николаевне.
 — 	А  это  учительница  набрала,  Серафима  Сергеевна,  которая
все  с  палкой  на  уроки  ходит,  реки  да  моря  показывает.
 — 	Что  же  они  не  придут?  Что-то  тишина,  никого  нет?..
 75

— 	А  я  не  велела,  матушка.  Так  и  сказала:  не  ходите.  Пусть
отдохнет,  придет  в  себя.  А  завтра  милости  просим.  Вот  завтра
и  придут.  А  сейчас  чайку  попей.  Самоварчик-то  быстро  вскипит*
 Когда  Мария  Ивановна  села  пить  чай,  в  комнату  вошла  Зинаида
Васильевна.
 — 	Не  вытерпела,—  оправдывалась  она  перед  Николаевной,—
все-таки  решила  притти.  Ну,  здравствуй!—И  она  звонко  поце¬
ловала  Марию  Ивановну.
 — 	Вот  и  хорошо,  что  пришла,—  успокаивала  свою  подругу
Мария  Ивановна.—  Садись  чай  пить.
 Но  Зинаида  Васильевна  подошла  к  кроватке.  И  Мария  Ива¬
новна  встала  и  тоже  подошла  к  кроватке  и  с  улыбкой  ждала*
что  скажет  Зинаида  Васильевна. 	*
 Зинаида  Васильевна  смотрела  на  ребенка  с  радостной  улыбкой*
 — 	Все  новорожденные  дети  красненькие,—  сказала  она,—
 и  все  морщатся  и  языки  показывают.  И  все  мы  были  такие  же
когда-то.  Смешно  подумать,  что  вот  из  такого  создания  я  пре¬
вратилась  в  такую  старую,  седую,  страшную...  Однако  на  кого
он  походит?.. 	•
 Мария  Ивановна  на  минуту  представила  Раткевича.  Она  уви¬
дела  его  живые  черные  глаза.
 — 	Не  знаю,—  сказала  она.
 — 	Ну,  скажи,  скажи,  на  отца  походит?  Сколько  времени  ты
будешь  скрывать  это?  Ведь,  где-то  он  есть,  отец  его.  И,  может
быть,  он  будет  платить...
 — 	Никогда!..—  резко  возразила  Мария  Ивановна.—Этого  не
будет.  Он  даже,  может  быть,  никогда  не  узнает,  что  у  него  есть  сын*
 — 	Но  почему?  Какая  жестокая!
 — 	Я  такая,  какой  мне  нужно  быть.  Да  и  лучше  не  будем  об
этом  говорить...  А  ребенка  я  люблю,  я  всегда  хотела  иметь,
ребенка,  всегда  мечтала  о  нем.  И  вот  теперь  я  счастлива.  И  больше
мне  ничего  не  нужно.  Ничего...  Ну,  садись  же  чай  пить,—закон¬
чила  она  растревоживший  ее  разговор  веселым  и  обычным  голо¬
сом...
 В  больнице  она  много  думала  о  Раткевиче,  винила  себя  за
то,  что  произошло,  всячески  оправдывала  его.  Но  сейчас  мысли
были  совсем  другие.  .Раткевич  казался  ей  мелким,  ничтожным,,
потому  что  он  с  легкостью  человека,  выбрасывающего  сор  из
своего  кармана,  раскидывает  по  свету  свою  „любовь",  как  мимо¬
летное  чувство...
 — 	Однако  ты  очень  похудела,—возобновила  беседу  Зинаида
Васильевна,  сама  себе  наливая  чаю,  но,  как  бы  спохватившись,
добавила,—  и  помолодела...
 — 	Сейчас  все  это  неважно,—  сказала  Мария  Ивановна.—  Для
меня  важна  сейчас  только  работа,  работа  и  вот  то,  что  лежит
в  люльке.
 — 	Ну  и  хорошо,—  согласилась  с  обычной  мягкостью  в  тоне
Зинаида  Васильевна.
 — 	Да,  хорошо,—опять  спокойно  повторила  Мария  Ивановна.—
Но  я  иногда,  знаешь,  что  думаю.  Вот  мы  живем  и  часто  не  заме¬
 76

чаем  того,  что  кажется  теперь  так  естественно  и  понятно  для
жсех  и  что  как  будто  давно  уже  завоевано.  А  что,  если  бы  раньше
это  было?  Что  было  бы  только  два  десятка  лет  назад?  Может
быть,  я  что-нибудь  сделала  бы  с  собой!  И  вот  я  хочу  тебе  ска¬
зать,  что  я  ценю  это...  Этих  людей,  настоящих,  способных  по¬
нять  борьбу  матери  за  ребенка...  Когда  видишь  таких  людей,
то  чувствуешь  в  сердце  опору  и  хочется  жить  и  работать...
 Поговорив  еще  некоторое  время,  подруги  расстались.
 Мария  Ивановна  убрала  посуду,  постлала  себе  постель,  а
потом  подошла  к  кроватке,  долго  смотрела  на  ребенка  и,  тихонько
склонясь  над  ним,  осторожно  поцеловала  его  в  розовую  теплую
зщечку.

В.  ЗАНАДВ0Р0В
 СЛУЧАЙ  НА  КАНДАС-ОЗЕРЕ
 I
 Еще  до  рассвета  они  покинули  ночлег  и  уж  несколько  часов'
молча  шли  по  узкой  оленьей  тропе.  Тяжелые  рюкзаки  оттяги¬
вали  плечи,  ноги  скольз'или  по  гладким  камням,  но  путники  не
замедляли  шага.  Лишь  порой  кто-либо  из  них  на  секунду  оста¬
навливался  и  с  тревогой  осматривался  вокруг.  И,  действительно,
было  из-за  чего  беспокоиться.
 Небо,  сплошь  затканное  облаками,  низко-низко  опускалось
над  землею.  Путники  знали,  что  слева  остаются  большие  горы,
но  они  не  видели  гор:  густая  пелена  облаков  лежала  на  их  скло¬
нах.  А  там,  в  горах,  за  пеленой  облаков,  бушевала  мятель.  И  даже
сюда,  в  глубокую  болотистую  долину,  порывы  ветра  порой  зано¬
сили  колючий,  смерзшийся  снег,
 В  течение  семи  дней,  которые  были  потрачены  для  того,
чтобы  добраться  до  волчьих  тундр,  до  старой  лопарской  вежи  на
Лейпи-озере,  они  упорно  обгоняли  зиму.  Нередко  им  казалось,
что  зима  застанет  их  в  пути  и  последний  бот  отчалит  из  Уполакши
задолго  до  их  прихода.  Но  они  шли  дальше,  и  хоть  там,  в  самых
верховьях,  горные  реки  давно  встали,  но  озера,  попадавшиеся
им  по  пути,  все  еще  были  свободны  от  льда.  От  лопарской  вежи,,
в  которой  они  провели  сегодняшнюю  ночь,  до  Уполакши  оста¬
валось  не  более  пятидесяти  километров.  Но  каждый  из  них  знал,
что  если  ударит  мороз,  то  озера  встанут,  и  тогда  последний  бот
сегодня  же  поднимет  сходни  и  отчалит  от  маленькой  пристани.
 А  между  тем,  за  последние  недели  этот  бот  стал  для  них
самой  живой,  самой  насущной  мечтой.  Месяц  назад  основной
состав  экспедиции  отправился  в  обратный  путь.  Они  остались
втроем,  чтобы  закончить  съемку  и  произвести  поиски  в  самом
северном  углу  Волчьих  тундр.  С  тех  пор  по  вечерам  в  палатке,
у  нодьи,  они  только  и  говорили  о  дороге  на  юг.  Где-то  там,  в
немыслимой  дали,  у  каждого  из  них  остались  родные  и  близкие;
там  их  ждал  привычный  домашний  уют,  кровати  со  свежими  про¬
стынями;  там  волновались  жены  и  матери.  Кроме  того,  у  Степана
Бородина  —  геолога  отряда  —  на  дне  рюкзака  хранились  образцы
пирротипа,  найденного  в  последний  маршрут.  Их  нужно  было*
срочно  сдать  на  анализ.
 Поэтому-то  они  и  шли  без  привалов  уже  несколько  часов
и  с  каждым  часом  ускоряли  и  без  того  быстрый  шаг.  Но  уста¬
 78

лость,  накопленная  за  месяцы  беспрерывных  переходов,  давала^
себя  чувствовать.  Наконец,  Степан  Бородин,  идущий  последним:
не  выдержал:
 — 	Перекурку.
 Спутники  не  отвечали.  Перед  его  глазами  попрежнему  нервно
качались  горбатые  заплечные  мешки,  и  березы,  оголенные  ве¬
тром,  попрежнему  плыли  навстречу.
 — 	Перекурку.
 Идущий  вторым  невольно  оглянулся  и  замедлил  шаг.
 — 	Вольнов,  остановись!  Со  Степаном  плохо.
 Но  Вольнов  шел  быстрой  скользящей  походкой.
 — 	Ты  оглох  что  ли?
 Тот  нехотя  остановился  и  презрительно  скосил  глаза.
 — 	Уморились!  Эх,  вы...  народ.
 После  получасового  отдыха  шли  дальше.  Тропа  извивалась
вдоль  озера.  Она  заплеталась  в  узловатых  корнях,  скользила  па
мокрым  замшелым  камням.  Тяжелые  волны  глухо  бились  о  скалы
и  желтоватой  замерзающей  пеной  ложились  на  прйбрежный  песок.
Но,  несмотря  на  ветер,  узкие  заливы  и  тихие  заводи  покрывались
густым  салом,  а  у  берегов  уже  появлялся  лед.
 Впереди,  как  прежде,  шел  Вольнов.  Его  широкий  шаг,  как
всегда,  был  плавен  и  быстр,  как  будто  он  вместе  с  другими  не
преодолел  многоверстной  дороги  через  водораздельные  хребты*
через  густые,  нехоженые  леса,  через  тонкие  моховые  болота.
Только  резче  обозначились  скулы  на  его  худом  обветренном
лице  да  глубже  запали  серые  упрямые  глаза.
 С  ним  поравнялся  второй  спутник,  Сергей,  он  тронул  руку
Вольнова  и  тихо  проговорил:
 — 	Надо  вернуться.  Степану  совсем  плохо.
 Тот,  сгорбившись,  сидел  на  камне  и  обеими  руками  дер¬
жался  за  ногу.
 — 	Что,  Степан?—подошел  к  нему  Сергей.
 — 	Не  видишь  что  ли?  Ногу  ушиб.  ‘ 	^
 — 	Снимай  сапог.  Посмотрим.
 — 	Если  бы  мог,  давно  снял.  Без  тебя  знаю.
 Бородин  устало  посмотрел  на  товарищей  и  сказал  раздраженное
 — 	Да  идите  вы!  Что  встали?
 — 	И,  на  самом  деле,  давай  пойдем.  Время-то  не  терпит,—
заявил  Вольнов.
 Сергей  изумленно  взглянул  на  Вольнова.
 — 	Ты  рехнулся  что  ли?  Товарища  оставлять?
 — 	Кляча  коню  не  ровня.  Видишь,  погода-то.
 Со  всех  сторон  горизонт  замыкался  грядами  неподвижных
облаков,  но  кой-где  между  облаками  уже  появились  просветы.
Вольнов  передернул  рюкзак  и  молча  зашагал  дальше.
 Оставшиеся  боялись  посмотреть  в  глаза  друг  другу,  может
быть  потому,  что  обоим  было  стыдно  за  товарища.  Сергей  скло¬
нился  над  ушибленной  ногой  и  резко  дернул  сапог.  Бородин
крепче  сжал  губы.
 — 	Придется  резать.

Сергей  достал  финский  нож  и  легким  взмахом  располосовал
заскорузлое  голенища.  Затем  он  вынул  из  заплечного  мешка  поло¬
тенце  и  бережно  обвязал  им  распухшую  ногу  товарища.  Кусок
толстой  бересты,  крепко  обмотанный  материей,  залепил  подошву
-сапога.  Наконец  Сергей  откинулся  назад  и  критически  посмо¬
трел  на  дело  своих  рук.
 — 	Опрись-ка  на  ногу.  Ну,  как?—тревожно  спросил  Сергей.
 — 	Ничего.  Итти  можно,—  улыбаясь  сквозь  боль,  ответил
Бородин.
 Сергей  отобрал  от  него  рюкзак,  подал  ему  толстую  палку,
и  они  пошли.  И  снова  тропа  убегала  в  гору,  скрывалась  в  не¬
пролазной  чаще  кустарника,  круто  падала  по  склонам  оврагов.
А  сбоку  гудело  озеро.
 В  вечерних  сумерках  уже  растаяли  окрестные  горы,  а  ближ¬
ние  деревья  еле-еле  мельтешили  сквозь  густую  сизую  дымку,
когда  они  решили  остановиться  на  ночлег.  Но  как  раз  в  это  время
на  длинном  узком  мысу,  что  чернел  в  нескольких  местах  впереди
их,  затрепетала  крошечная  точка  огня.
 — 	Наверное,  Вольнов?—  спросил  Бородин.
 — 	Больше  некому.  Хоть  и  подлец,  а  пойдем.  Вместе  как-то
^спокойней.
 II
 Вольнов  сидел  на  корточках  и  задумчиво  сосал  добротную
самодельную  трубку,  когда  отставшие,  наконец,  добрались  до
него.  Он  приветствовал  товарищей  ленивым  кивком  головы  и  не
торопясь  подвесил  над  огнем  закоптелый  алюминиевый  котелок.
Затем  все  трое  устало  растянулись  у  костра.  Никому  не  хоте¬
лось  подниматься,  чтобы  подбросить  хворост  в  потухающий  костер.
 А  лес,  несколько  часов  назад  наполненный  гуденьем  и  сви¬
стом  ветра,  шуршанием  сухих  листьев  и  скрипеньем  надломлен¬
ных  ветвей,  неожиданно  смолк.  И  озеро  притихло.  Только  издали
доносились  ^де  различимое  бормотание  воды  да  шорох  мертвых
волн  о  мерзлый  прибрежный  песок.
 4  Сергей  поднялся,  взял  чайник  и  пошел  за  водой.  Равнодуш¬
ным,  безразличным  тоном  он  заявил,  что  вода  в  кружке,  оста¬
вленной  у  родника,  покрылась  толстым  слоем  льда.  Но  ни  спо¬
койный,  деланый  голос,  ни  умышленно-медленные  жесты  не  могли
скрыть  тревоги,  охватившей  его.
 Озеро  меж  тем  бормотало  все  глуше  и  глуше,  в  этом  бор¬
мотании  появился  металлический  скрежет,  как  будто  вода  сили¬
лась  содрать  с  себя  жесткую  ледяную  шкуру.
 Вольнов  первым  заговорил  о  том,  что  беспокоило  всех:
 — 	Похоже  на  то,  что  завтра  встанут  озера,—  и,  подумав,
добавил:—  Если  мороз  покрепчает,  то  непременно  встанут.
 Сергей  поднял  голову.
 — 	Тогда  утром  последний  бот  отчалит  из  Уполакши,—  и  он
вопросительно  посмотрел  на  Степана.  Тот  длинной  вицей  шуро¬
вал  потухающие  угли.  Неожиданно  он  отбросил  вицу  и  встал  на
ноги.
 .80

— 	Костер  зальем?  Не  надо?  Ну,  что  ж,  тогда  тронемся?
 И  они  снова  шли.  Береста,  накрученная  на  палку,  служила
 нм  факелом.  Приходилось  ежеминутно  останавливаться  и,  опу¬
ская  факел,  разыскивать  тропу,  занесенную  снегом.  Вспугнутые
совы,  протяжно  гукая  и  обламывая  ветви,  шарахались  в  сторону.
Потом  они  прилетали  назад  и  подолгу  кружились  над  мигающим
дымным  огнем.
 Усталые,  выбившиеся  из  сил  люди  шли  без  отдыха,  без  пере¬
курок.  Треск  сырых  ветвей,  схваченных  морозом,  и  затихающее
бормотание  воды  подгоняли  их,  как  топот  близкой  погони.
 Лейпи-озеро  осталось  позади.  Теперь  они  шли  по  глухому
темному  лесу,  и  огонь  факела  терялся  между  толстых  стволов
деревьев,  едва  освещая  нижние  ветви.
 Впереди  оставалась  узкая  губа  Кандас-озера.  А  на  том  берегу
губы  стояла  избушка  сторожа  и  около  нее  на  приколе  леспром-
хозовские  лодки.  Они  плавно  покачивались  на  воде.  Это  видел  ка¬
ждый  из  троих,  когда  закрывал  глаза  и  на  мгновенье  погружался
в  дремоту.
 III
 Лес  поредел.  Кустарник  цеплялся  за  ноги.
 Путники  остановились.  Перед  ними  лежала  губа  Кандас-озера,
сплошь  покрытая  льдом.  Молча  они  смотрели  друг  на  друга,—
к  счастью,  тусклый  свет  не  позволял  разобрать  выражение  лиц.
 Кто-то  из  них  крикнул.  Через  несколько  минут  дверь  избушки
раскрылась,  и  на  том  берегу  показалась  фигура  человека  с  „лету¬
чей  мышью*4  в  руках.
 — 	Эге-ей,  полуночники!—  донесся  слабый  старческий  го^ос.—
Не  будет  переправы!  Вить,  озеро  то!..—  и,  немного  помедлив,
сторож  снова  скрылся  в  избушке  продолжать  прерванный  сон.
 — 	Старый  хрыч,  —  озлобленно  проговорил  Вольнов.
 — 	Сторож-то  при  чем?
 — 	Станем  переправляться?—вмешался  в  разговор  Бородин.
 — 	Конечно,  переправляться.  Будешь  обходить  —  до  полудня
не  придешь,—  подтвердил  Вольнов.
 — 	Ну,  что  ж,  обвяжемся  веревкой  и  пойдем.
 — 	Дудки!—Вольнов  гневно  приподнял  плечи.—  Пойду  один.
Вы  станете  тонуть,  и  мне  вместе  с  вами?  Не  выйдет.  Я  уж  как-
нибудь  один.-  Уговоры  были  бесполезны.  В  течение  лета  товарищи
хорошо  изучили  упрямый,  непреклонный  характер  Вольнова.
В  экспедиции  даже  ходила  поговорка,  что  легче  заставить  камень
сдвинуться  с  места,  чем  в  чем-нибудь  переубедить  Вольнова.
 — 	Не  хочешь—не  надо.  Только  пеняй  на  себя,  —  сказал  Бородин.
 — 	Лучше  о  себе  позаботься.  А  я  уж  как-нибудь.  Не  пер¬
вый  раз.
 Бородин  с  Сергеем  обвязались  веревкой  и  начали  продвигаться,
осторожно  щупая  ногами  тонкий  потрескивающий  лед.  Сергей,
не  дыша,  обползал  полыньи,  а  в  это  время  позади  судорожно
потягивал  веревку  Бородин.  Потом  роли  менялись.  Наставала
очередь  Бородина  замирать  на  льду  и  вслушиваться  в  глухое
бульканье  воды.
 <6  Прикамье  №  3
 81

На  середине  губы  Бородин  провалился.  Сергей  в  это  время'
стоял  на  обледенелом  камне.  Он  рванул  веревку  и  затем  начал,
медленно  подтягивать  Степана.  Тот  грузно  барахтался  в  густой
воде,  в  кровь  издирая  руки  об  острые  осколки  льда.  Ноги  Сер¬
гея  уже  соскальзывали  с  камня,  и  веревка  вырывалась  из  его*
рук,  когда  Бородин  опустился  грудью  на  ледяную  кромку.  Еще
с  большей  осторожностью  они  продолжали  дальнейший  путь.
 В  избушке  снова  раскрылась  дверь.  Старик  вышел  на  поляку.
Ему  не  спалось.  Сторожа,  видно,  беспокоила  судьба  людей,,
оставшихся  на  той  стороне  губы.
 Подслеповатыми  глазами  он  заметил  товарищей,  приближаю¬
щихся  к  берегу.  Старик  засуетился.  Чтобы  было  видно,  куда
держать  путь,  он  на  камнях  разжег  высокий  костер,  а  сам  побе¬
жал  обратно  в  избу,  чтобы  подбросить  смолья  в  железную  печь
и  вскипятить  чаю:  после  купания  в  ледяной  воде  человеку  не
мешает  согреться.
 Степан  и  Сергей  уже  достигли  берега.  Теперь  они  вместе  со-
стариком,  стоя  у  костра,  пристально  всматривались  в  предрас*
светные  сумерки.
 Вольнов  начал  переправляться.  Было  видно,  как  его  темный
силуэт  то  стремительно  скользил  вперед,  то  вдруг  замирал  на
льду  и  балансировал  на  одном  месте.  Тогда  оттуда,  из  густых
сумерок,  доносилось  предостерегающее  скрипенье  льда,  но  Воль¬
нов  не  задерживался.  Он  опять  перебегал  вперед,  казалось,  что
всю  тяжесть  своего  тела  он  несет  по  воздуху:  настолько  легки
и  уверенны  были  его  движения.
 И  вдруг...  Сперва  донесся  скрежет,  а  после  —  оглушительный
треск  лопнувшего  льда.  Вольнов  покачнулся  и,  выкинув  горизон*
тально  длинную  палку,  плашмя  опустился  на  лед.  Новый  треск
эхом  отозвался  в  лесу.  Теперь  было  слышно,  как  Вольнов  руками,
загребал  воду.  Значит,  лед  провалился.
 На  берегу  засуетились,  через  несколько  секунд  они  уже  про¬
двигались  по  льду  к  тому  месту,  где  тонул  товарищ.  Тонкая  пень¬
ковая  бечева  надежно  связывала  их.
 А  предрассветная  тишина  скрадывала  все  звуки,  кроме  буль¬
канья  воды  да  неразборчивого  причитания  старика.
 Вольнов  продолжал  молчаливо  бороться.  Со  средины  губы
неслись  глухие  удары,  как  будто  мокрый  тюлень  надсадно  бил
о  воду  большими  плоскими  плавнями.  Вольнов  еще  раз  попытался
выбраться  из  полыньи,  но  снова  раздался  мерзлый  треск,  заглу¬
шенный  последним  и  единственным  криком  тонущего.  И  все
смолкло.
 Когда  Бородин,  Сергей  и  старик  добрались  до  места  гибели,
они  увидели  большую  полынью,  уже  затягивающуюся  тонким
слоем.  Трещиноватые  куски  льда  плавали  по  воде.  Вольнова  нигде
не  было.  Его  тело  вода  утянула  под  лед.
 В  это  время  издалека  донесся  хриплый  зов  сирены.  Послед-
ний  бот  через  несколько  часов  покидал  Уполакшу.
 82

ИВАН  ПАНОВ
 КОНЕЦ  ЛОСИНОЙ  ПАДИ
 (Из  рассказов  о  взрывниках)
 После  окончания  Промышленной  Академии  Александрова  на¬
значили  начальником  электрической  станции  на  озере  Светлом.
Он  был  доволен  своим  назначением.  Электростанция  новая,
только  что  построенная,  и  в  энергетическом  хозяйстве  занимала
очень  важное  место.  Это  была  мощная  районная  станция,  замы¬
кавшая  величайшее  в  мире  кольцо  электрической  магистрали
Урала.  Почти  пригородное  место.  Оно  для  Александрова  не
только  знакомое,  но,  можно  сказать,  родное.  Александров  в  былые
времена  проводил  на  озере  свое  свободное  время  за  ловлей
окуней.
 Не  был  он  здесь  уже  три  года.  Пока  окончательно  оформляли
назначение,  Александров  разыскал  в  чулане  удочки,  пересмотрел
лесы,  крючки  и  с  ночным  электрическим  поездом  уехал  на  озеро.
Его  поразил  вид  железнодорожной  станции,  на  которой  он  сошел
с  поезда.  Раньше  она  тонула  во  мраке,  пассажиры  толкались
обычно  в  полутемноте  между  двумя  керосиновыми  фонарями,
освещавшими  перрон.  Станционное  здание  в  такое  время,  будто
испугавшись  темноты,  казалось  низеньким,  припавшим  к  земле.
 Теперь  станция  выглядела  обновленной,  она  была  ярко  осве¬
щена  электрическим  светом.  По  обеим  сторонам  железнодорож¬
ных  путей  вырос  большой  поселок.  Всюду  разбросаны  на  стол¬
бах  уличные  фонари.  Не  дожидаясь  отхода  поезда,  Александров
перешел  пути.  Но  вместо  старинной  тропки  на  озеро,  он  уперся
в  дома.  Пришлось  искать  переулок.  За  поселком  он  наткнулся
на  железнодорожный  путь,  круто  заворачивающий  в  сторону  от
станции.
 „Видимо,  ветка  на  электростанцию",—  решил  он  и  пошел
по  шпалам. 	/
 Найти  лодку  было  делом  одной  минуты.  В  двух  километрах
от  железнодорожной  станции—деревня.  Здесь  Александров  нашел
приземистую  избушку  старого  рыбака  Митрофаныча,  у  которого
он  раньше  всегда  брал  лодку.  До  рассвета  было  еще  добрых  два
часа.  Митрофаныч  приглашал  поспать  в  тепле,  но  Александров
решил  это  время  провести  на  озере  у  Лисьего  острова,  чтобы
посмотреть  на  станцию  в  ночное  время.
 Напротив  Лисьего  острова  высокий  песчаный  бугор.  На  нем
росли  вековечные  сосны,  рдела  на  сопке  брусника  и  задорно
 6*
 83

выглядывали  из  земли  мосты  груздей.  Ночью  это  место  с  озера
казалось  черной  неприступной  стеной.  Александров,  пристав  к
острову  и  не  вылезая  из  лодки,  любовался  разительной  переме¬
ной.  Вместо  черной  стены  он  видел  каскады  света,  убегающие
вдаль  от  озера  линии  огня  и  в  беспорядке  разбросанные  лучи¬
стые  точки.  Над  берегом  висела  цепь  сильных  фонарей.  Спокой¬
ное  озеро  в  этом  месте  похоже  было  на  огромную  отполирован¬
ную  стальную  плиту. 	^
 Александров  просидел  до  рассвета  в  лодке,  любуясь  пото¬
ками  света  и  слушая  еле  доносившийся  до  него  в  ночной  тишине
шум  станции,  похожий  на  шум  леса.  Днем  картина  изменилась.
Над  озером  появился  белый  городок:  большой  главный  корпус
станции  с  линией  оранжевых  низеньких  труб,  из  которых  клу¬
бился  белесый  дымок,  подсобные  здания,  вправо  от  станции  посе¬
лок.  И  все  белое.
 К  Александрову  подъехал  рыбак-удильщик  и  остановился
неподалеку  от  его  лодки.  Он  внимательно  посмотрел  на  Алек¬
сандрова  и  спросил:
 — 	Как  промысел?
 — 	Плохо,—  ответил  Александров,  следя  за  ныряющим  по¬
плавком.  Через  полминуты  он  вывел  из-под  лодки  двухфунтового
окуня.
 — 	Жеребца  какого  поймал,  а  говоришь  —плохо.
 — 	Первый  еще...  У  вас  как?
 — 	Я  только  выехал.
 — 	С  электростанции?
 — 	Оттуда.
 — 	Славную  штучку  выстроили.
 — 	Да-а.
 Александров  рад  был  поговорить  о  станции,  но  сосед  словно
оглох.  Он  говорил  одними  междометиями  и  подозрительно  огля¬
дывал  любопытного  незнакомого  человека.  Ему,  видимо,  надоели
вопросы  Александрова,  он  поднял  якорь  и  быстро  уехал.
 Клев  был  плохой.  К  половине  дня  Александров  смотал  удочки
и  с  дневным  поездом  вернулся  в  город.  Через  неделю  приехал
принимать  станцию.  Он  уже  забыл  случайную  встречу  на  озере
и  совершенно  неожиданно  увидел  этого  человека  на  эстакаде
станции.  Глубоко  всунув  руки  в  карманы  брезентовой  куртки,
он,  не  отрывая  глаз,  следил  за  подачей  торфа.  Это  был  главный
инженер  станции  Бережницкий.
 — 	Позвольте,  мы  как  будто  с  вами  немного  знакомы?—  уди¬
вился  Александров.
 •  Кажется,—  припомнил  встречу  на  озере  Бережницкий.—
Кто  же  мог  подумать,  что  наш  начальник  инкогнито  удит  рыбу
у  самой  станции  и  задает... 	t
 Подозрительные  вопросы?  Струсили  вы  тогда?
 — 	Зачем  же  трусить?  Рыбака  я  оставил  с  глазу  на  глаз  с  его
любопытством,  вот  и  все.
 По  эстакаде  одна  за  другой  поднимались  вагонетки  с  торфом.
Обратно  спускались  пустые.  Поднимали  не  кирпичи  торфа,  а
 84

какую-то  крошку.  Бережницкий  подошел  к  одной  иа  вагонеток,
захватил  полную  горсть  этой  крошки,  сжал  и  бросил  наотмашь.
С  тяжелым  вздохом  вернулся  к  Александрову.  Показал  на  трубы.
 — 	Так  дальше  работать  нельзя.  Пар,  пар  гоним,  пар!  Подают
не  торф,  а  воду...
 — 	Сырец?
 — 	Когда  ему,  бедному,  сохнуть?  Только  нарежут,  дадут  ветер¬
ку  прогуляться  по  штабелю  и  к  нам.
 — 	Зачем  вы  принимаете?
 — 	Да  вы  что?..—  Бережницкий  с  удивлением  поглядел  на
Александрова.—  Подумайте  о  другом...  В  середине  зимы  встанем,
встанем  обязательно...
 — 	Какие  вы  страшные  легенды  рассказываете...
 — 	По-вашему,  легенды,  а  по-моему,  катастрофа,  если  хотите
знать...
 Бережницкий  ошеломил  Александрова.  Вскоре  пришлось  ему
убедиться,  что  главный  инженер  прав.  Подсчитали  запасы  воз¬
душно-сухого  торфа.  Их  хватит  только  на  пять  месяцев.  Больше
того,  выяснилось,  что  лежавшее  в  трех—четырех  километрах  тор¬
фяное  болото  —  основная  энергетическая  база  станции  —  Лоси¬
ная  падь,  не  закреплено  за  электростанцией.  Разработка  массива
еще  не  начиналась.
 — 	Выходит,  наградили  меня,—говорил  Александров.—  Пода¬
рили  хозяйство...
 В  своих  думах  он  доходил  до  крайностей.  Представлял  он
себе  суровую  уральскую  зиму  с  вьюгами  и  трескучими  морозами.
В  самое  холодное  время  потухнут  котлы,  прекратят  в  блистаю¬
щем  чистотой  машинном  зале  свою  неумолчную  песнь  турбины.
Белый  городок  погрузится  в  темноту.  Омертвеют  сотни  тысяч
электрических  лампочек  в  квартирах.  Фабрики  и  заводы  будут
лишены  электрической  энергии.  Почувствуют  голод  электровозы.
 То  холодно,  то  жарко  становилось  Александрову  от  этих
мыслей.  Через  полмесяца  после  приема  электростанции,  на  вне¬
очередном  заседании  бюро  областного  комитета  партии  слушали
доклад  Александрова.  На  трех  главных  предложениях  настаивал
он:  недостающее  топливо  завезти  с  других  торфяников;  стро¬
жайше  экономить  электроэнергию  —  сократить  уличное  освеще¬
ние,  запретить  пользоваться  многоваттными  лампами;  торфо-
управлению  немедленно  начать  разработку  у  Лосиной  пади.
 Бюро  обкома  партии  приняло  предложения  Александрова.
 Второй  вечер  продолжается  собрание  партийного  актива.
У  самого  прохода,  в  среднем  ряду  сидят  директор  торфоупра-
вления  Жиряков  и  директор  краевой  конторы  треста  Союзвзрыв-
пром  Славин.  Оба  порядком  поседевшие,  оба  ветераны  граждан¬
ской  войны,  с  орденами  Красное  знамя.  Старые  знакомые,
боевые  друзья.  Жиряков  круглый,  полнолицый,  в  „бостоновой*
гимнастерке,  поставив  руки  на  подлокотники  кресла,  рассматри¬
вает  лепные  карнизы  и  люстру,  висящую  как  раз  над  его  головой.
Один  за  другим  сменяются  ораторы,  но  их  не  слушает  Жиряков.
Он  погружен  в  думы,  куда  бы  катнуть  в  выходной  день,  чтобы
 85

по-настоящему  опробовать  только  что  полученную  малиновую
„ЗИС“.  А  там,  смотришь,  весенняя  охота.  Ночевки  на  озере,
в  камышах,  яркое  горячее  солнце,  звон  природы...  Жиряков  от
удовольствия  даже  закрыл  глаза.
 Вдруг  он  услышал  свою  фамилию  и  шопот  Славина:
 — 	Слушай,  слушай,  о  тебе  говорят.
 — 	Жиряков!  Когда  я  произношу  эту  фамилию,  у  меня  ста¬
новится  горько  во  рту  и  на  сердце,—  говорил  оратор  с  трибуны.
 — 	Кто  это?—  полюбопытствовал  Славин.
 — 	Известно  кто,—  Александров.  Пойдет  сейчас  трепаться
направо  и  налево.
 — 	Когда  было  постановление  бюро  обкома?  Раз,  два,  три...—
Александров  стал  считать  на  пальцах  месяцы.  —  И  вы  думаете,
Жиряков  на  Лосиной  пади  срубил  хоть  одну  корявую  сосну?
Он  превратил  болото  в  заповедник.
 — 	Не  знаю,  на  кого  работает  и  как  думает  дальше  работать
Жиряков,—продолжал  Александров.—  Когда  с  ним  говоришь
о  разработках  торфяника,  он  садится  на  свою  любимую  пару
коньков:  нет  сезона,  нет  рабочей  силы...  Мне  кажется,  секрет  тут
в  другом:  как  хозяйственник  Жиряков  устарел,  отстал  ровно
на  нашу  революционную  эпоху.  Можно  ли  увеличить  сезон  добычи
торфа?  Безусловно.  Я  заинтересовался  техникой  этого  чужого
для  меня  дела,  сел  за  литературу.  Что  же  я  открыл?  Оказы¬
вается,  можно,  можно  не  только  удвоить  сезон,  но  и  утроить  и
учетверить.  Передовые  предприятия,  знаете,  как  добывают  торф?
Взрывным  способом.
 — 	Вот  демагог,  понес  околесицу...
 — 	Слушай,  слушай,—  поймал  Славин  за  руку  пытавшегося
подняться  Жирякова.—  Слушай,  он  интересные  вещи  говорит.
 — 	Правильно  ли  я  говорю,  Жиряков?
 — 	Правильно,—  ответил  за  него  Славин.
 — 	Если  правильно,  так  почему  не  применяешь,  почему  едешь
только  на  природном  тепле  и  коротком  уральском  лете?
 — 	Жиряков-то  этого  не  знает,  подсказал  тебе  Славин,—прер¬
вал  Александрова  председательствующий  и  обратился  к  Славину!—
Александров,  наверняка,  сочиняет,  чтобы  лишний  раз  пройтись
по  спине  Жирякова.  Можешь  ты  торф  доставать?
 Конечно,  можем.  Разве  это  ново?
 Ясно,—  продолжал  Александров,—  а  потом  послушаем,
что  Жиряков  скажет...
 Однако  Жиряков  не  выступил.  Возвращаясь  домой  с  собра¬
ния  вместе  со  Славиным,  он  жаловался  ему:
 Сыплется  на  меня,  как  из  дырявого  мешка.  Знаю,  Лоси**
ная  падь  почти  все  для  электростанции,  но  что  я  сделаю?  Одних
канав  для  осушки  надо  провести  тысячу  километров.  Эго  два
с  половиной  миллиона  поденщин.  Только  осушка.  Осушка!  Где
я  возьму  столько  рабочей  силы?  Сегодня  был  у  председателя
облисполкома.  У  меня,  говорит,  рабочих  нет.  Изворачивайся,
на  это  ты  и  хозяйственник.  Спрашивать—спрашивают,  а  помощи
никакой...  Александров,  так  тот  лает  на  каждом  шагу...  Связала
 86

меня  нелегкая  с  этим  торфом.  Пока  не  увяз  совсем  в  каком-нибудь
болоте,  надо  выбираться  на  другую  работу,
 —  Напрасно,  напрасно,  старина.  Ты  сам  виноват.  Пройдемся
лишний  квартал.
 На  улице  шумно,  толкотня.  Славин  взял  Жиряковапод  руку,
и  они  торопливо  зашагали  к  тихим  переулкам.  Выбрав  наиболее
спокойный,  они  ходили  по  нему,  спорили,  доказывали  друг  другу,
соглашались,  снова  спорили.  Наконец  договорились,  что  через
несколько  дней  выедут  на  Лосиную  падь  работники  Торфо-
управления  и  Союзвзрывпрома.
 *  *  *
 Раскинулась  Лосиная  падь  вдоль  линии  старейшей  железной
дороги  Урала.  Падь  была  непроходимой.  Строители  железной
дороги  проклинали  ее  на  чем  свет  стоит,  потому  что  она  им
мешала,  и  дорогу  пришлось  вести  в  обход,  по  подошве  кряжа.
 От  станции  до  станции  по  железной  дороге  восемнадцать
километров,  а  прямо,  через  падь,  не  будет  и  шести.  С  одной
станции  виден  дым  паровозов  другой.  Если  паровозы  загудят,
не  поймешь,  на  которой  станции  они  ревут.
 Сотни  лет  падь  была  помехой  не  только  человеку,  но  и  лосям,
хотя  и  носила  название  Лосиной.  Навряд  ли  она  служила  обита¬
лищем  этого  лесного  великана  и  красавца,  любящего  строевые
леса  с  маленькими  болотцами,  осинничком  и  чистыми  роднич¬
ками.  Поросла  она  так  густо  низеньким,  корявым  сосняком,  что
продраться  сквозь  него  и  зайцу  трудно.
 До  последних  лет  никто  не  думал,  что  падь  пригодится  людям,
даст  им  электрический  свет,электрическую  энергию,  которая  будет
вращать  станки,  двигать  тяжеловесные  товарные  и  легкие  строй¬
ные  пассажирские  поезда.
 Социализм  возродил  к  жизни  то,  что  казалось  мертвым,  поста¬
вил  на  службу  человеку  воду;  земля  раскрыла  свои  пласты  и
обнажила  свои  богатства.  Лосиная  падь  из  ненужного,  всеми
проклинаемого,  вредного  бо\ота  сразу  преобразилась  в  ценный
источник  топлива.
 Разведали,  подсчитали,  и  выяснилось,  что  падь  таит  в  себе
не  одну  сотню  миллионов  тонн  прекрасного  торфа  Вопрос  с  топли¬
вом  для  электростанции  теперь,  казалось,  был  разрешен.  Однако
на  деле  это  было  далеко  не  так.  Торф,  находящийся  в  планах,
на  балансах  „топливных  ресурсов",—  это  еще  не  торф,  не  топливо,
а  та  же  Лосиная  падь,  нетронутое  болото.
 Зима  проходила  в  нажимах,  ругани  Александрова  с  Жиряко-
вым,  но  дело  не  двигалось  ни  на  сантиметр.  Руководство  эле¬
ктростанции  решило  искать  другой  путь:  помочь  торфоупра-
влению  в  освоении  Лосиной  пади  всем,  чем  только  можно.  С  этим
намерением  Александров  поехал  в  город  к  Жирякову  через  пол¬
месяца  после  собрания  партийного  актива.  Жирякова  он  на  месте
не  застал.  Сказали,  что  выехал  на  торфяники.  Дня  через  два
пришлось  опять  быть  в  городе.  Снова  завернул  в  торфоупра-
вление,  но  тот  же  результат:  Жиряков  на  торфяниках...
 87

Апрель  на  исходе.  Как  никогда,  подбирался  к  станции  „то>-
пливный  голод*.  Все  меньше  и  меньше  вагонов  с  торфом  подка¬
тывали  паровозы  по  ветке.  Одна  секция  котлов  была  потушена.
Александров  и  Бережницкий  установили  большие  премии  за  эко¬
номию  топлива  и  сами  все  время  следили  за  разгрузкой  его  не¬
подачей  в  топки.
 Как-то  утром  стояли  они  у  подножья  эстакады.  Где-то  вдали
раздался  сильный  ружейный  выстрел.  Переглянулись.  Едва  успел
Александров  проворчать:  „Глухариков  постукивают",—  как  будто
из  мощной  пушки  стукнуло  вторично,  третий,  четвертый,  деся¬
тый...  —  да  раз  тридцать  подряд.  Эхо  раскатывалось  по  горам
и  болотам.  Вечером  опять  открылась  канонада.  По  заре  взрывы
подносило  совсем  близко.  Отдавались  они  на  Светлом  озере,
в  горах  и  в  лесу,  по  вырубкам  за  самым  поселком.
 — 	Что  бы  это  значило?—  озабоченно  спросил  Бережницкий,,
прибежавший  на  квартиру  Александрова.—Где-то  около  Лосиной
пади...
 — 	В  самом  деле.  Уж  не  Жиряков  ли?
 Утром  по  заморозку,  прихватив  ружья,  Александров  и  Береж¬
ницкий  ушли  к  Лосиной  пади.  Шли  лесом,  придерживаясь  лет¬
них  тропинок.  В  лесу  еще  полно  сугробов.  Под  ними  журчали
весенние  ручейки.  Горы  и  поляны  обнажились.  Желтые,  чахлые
травы  посеребрены  инеем.  На  токах  задорно  бормотали  косачи.
 Путь  по  бездорожью  был  тяжелый.  Подвигались  медленно.
Однако  к  восходу  солнца  подошли  к  горе  Медведке,  от  кото¬
рой  начиналась  падь.  С  пригорья  они  видели  ленты  поездов  по
ту  сторону  болота  да  какие-то  просеки  поперек  его,  которых
раньше  не  было.  Там,  где  лежит  линия  железной  дороги,  над
лесом  в  трех  местах  трубой  поднимался  дым.  Не  успели  Але¬
ксандров  и  Бережницкий  как  следует  разглядеть,  что  происходит
в  Лосиной  пади,  как  опять  заухало  на  одной  из  просек.  Взрывы
следовали  один,за  другим,  словно  палили  из  нескольких  скоро¬
стрельных  орудий.  Над  зарослями  поднялось  густое  грязцожел-
тое  облако.
 — 	Жиряков  орудует,—  уверенно  сказал  Александров.—Пой*
дем,  посмотрим  работу.
 В  пади  шла  горячая  работа.  Рубили  просеки.  Взрывники  за¬
кладывали  вдоль  их  снаряды  и  взрывали.  От  линии  железной
дороги  ложились  первые  канавы,  вырытые  не  лопатой,  а  взры¬
вами.  За  взрывниками  шли  землекопы  и  поправляли  борты  и  дно
канав  в  тех  местах,  где  взрывники  сработали  не  так  чисто.
Но  таких  м  ст  оставалось  очень  мало,  заряды  закладывались  и
взрывы  производились  так  умело,  что  ровные  и  глубокие  канавы
тянулись  по  просекам,  как  по  струнам.
 Александров  и  Бережницкий  видели  большую  площадку  расчи¬
щенного  торфяника  и  глазам  своим  не  верили.  Жиряков  был
здесь.  Он  в  высоких  резиновых  сапогах,  брезентовом  плаще  и
кожаной  фуражке  бегал  по  торфянику  с  поразительной  легкостью*
Завидев  Александрова  и  Бережницкого  с  ружьями,  он  остано¬
вился  и  помахал  фуражкой:
 в8

— 	Гости  дорогие,  пожалуйте.  Вы  по  глухариным  токам  разгу¬
ливаете,  а  мы  на  вас  работаем...
 Подавая  пухлую  руку  Александрову,  Жиряков  улыбнулся:
 — 	Ну,  долго  еще  лаять  меня  на  каждом  перекрестке  станешь?
Смотри,  что  наработали.  А  вот,  как  торф  начнем  подавать,  успе¬
вай  только  отвозить.
 — 	Ты  сперва  подай.
 — 	Подам,  теперь-то  подам...  Где  глухари?..
 — 	Мы  не  за  глухарями,  проверить  пошли,  почему  земля  ухает...
 — 	A-а,  врасплох  тебя  застал?  Перепугался?—Жиряков  хло¬
пнул  Александрова  по  плечу.—  Ладно,  пойдем  в  палатку.  Бабка
глухаря  жарит,  вчера  случайно  убил.
 Между  железной  дорогой  и  болотом,  под  раскидистыми,  пла¬
кучими  березами,  три  брезентовые  палатки.  В  крайнюю  из  них
Жиряков  пригласил  гостей.  Им  действительно  подали  не  жаре¬
ного,  а  тушеного  в  чугуне  глухаря.  Чем  сытнее  делался  Жиря¬
ков,  тем  добродушнее  он  становился.
 — 	Где  ты,  сукин  сын,  вычитал,  что  торф  разрабатывают
взрывами?—наседал  он  на  Александрова.—  Где?
 — 	В  журналах...
 — 	В  журналах?  Это  ты,  сынок,  врешь.  Журналы  я  все  читаю...
 — 	Свои,  профессиональные...
 — 	А  то  еще  какие  же?
 — 	Есть  другие.
 — 	Другие.  Других  я  не  знаю.  Нет  времени.  Неужели  напи¬
сано?
 — 	Не  святой  же  дух  мне  шепнул.
 — 	Ну,  хорошо.  Прочел,  допустим,  скажи:  Жиряков,  загляни-ка
сюда  да  подумай.  А  то  сразу  в  большой  колокол.  Здорово  ты
меня  подсидел  на  партактиве.  Я,  как  оплеванный,  три  дня  в  землю
глядел.  Хоть  в  петлю  полезай.  Ладно  друг  Славин  поддержал
да  на  ум  наставил.  Не  сержусь,  не  сержусь.  Впрок  пошло.  Смотри
что...
 Внезапная  пальба  на  болоте  не  дала  Жирякову  закончить,  вер¬
нее  она  наиболее  убедительно  подтвердила  то,  что  он  хотел  ска¬
зать.
 Пробыв  до  полдня  в  Лосиной  пади,  Александров  и  Береж-
ницкий  вернулись  домой  по  линии  железной  дороги.  Через  не¬
сколько  дней  Жиряков  прислал  записку  с  просьбой  к  Александ¬
рову,  не  может  ли  он  подбросить  чернорабочих  прорубать  про¬
секи?  „Славянские  молодцы  так  орудуют,  что  мы  не  успеваем
подготовлять  им  место",—  писал  Жиряков.  Александров  сделал
все,  чтобы  помочь  Жирякову:  он  освободил  людей  от  подсобных
работ  и  отправил  их  в  Лосиную  падь.
 К  осени  взрывные  работы  по  осушке  болота  были  закончены.
Его  изрезала  на  квадраты  и  треугольники  густая  сеть  канав,
общей  протяженностью  больше  тысячи  километров.  Все  канавы
сходились  к  главной  водосточной  канаве,  соединяющей  падь  с
быстрой  речкой  Солонушкой.  Она  понесла  свои  почерневшие
воды  в  Светлое  озеро.  Лосиной  пади  пришел  конец,  она  отда¬
ви

зала  свои  соки,  чтобы  превратиться  сперва  в  торф,  а  потом  в
электрическую  энергию.
 Жиряков  торжествовал.  Осушка  болота  взрывным  способом
сказочно  сэкономила  время,  рабочую  силу  и  несколько  миллио¬
нов  рублей.  Лосиная  падь  этим  же  летом  дала  полмиллиона  тонн
'торфа.  Жиряков  и  Александров  больше  не  ругались,  даже  по¬
дружились.  Жиряков  много  раз  приезжал  к  нему  на  охоту.
 •j'  $
 Прошло  два  года.  Не  стало  зеленого  моря  сосновых  заро¬
слей  Лосиной  пади.  Она  почернела,  на  ней  росли  штабеля  торфа.
Построили  железнодорожный  разъезд,  от  него  проложили  подъ¬
ездные  пути  к  огромной  эстакаде,  с  которой  шла  погрузка  торфа
в  вагоны.  От  эстакады  веером  разбросались  по  всему  торфянику
узкоколейные  пути.  Прямая  ветка  шла  к  электростанции.
 Лосиная  падь  сохранилась  только  в  воспоминаниях  людей,
названиях  торфяника  и  железнодорожного  разъезда.
 Случилось  так,  что  два  старых  друга  Славин  и  Жиряков  встре¬
чались  за  это  время  очень  редко.  Нужно  сказать,  что  дела  у
Жирякова  шли  неважно.  Программа  добычи  торфа  закончилась
в  последний  год  с  большой  прорехой.  Начало  нового  года  пока
тоже  не  сулило  ничего  хорошего:  большие  денежные  затрудне¬
ния,  рабочая  сила  потекла,  специалисты  разъехались.  Торфоупра-
вление  стали  резко  критиковать  в  газетах,  на  совещаниях  и  в
Наркомате.
 Настроение  Жирякова  было  наисквернейшее.  В  эти-то  дни
позвонил  ему  по  телефону  Славин.
 — 	Да,—  резко  сказал  Жиряков  в  трубку.
 — 	Как  живешь,  старина?—  услышал  он  теплый  голос.—Что-то
тебя  нынче  здорово  хвалят.
 — 	Не  смейся,  Васильич,  не  смейся.  Мне  и  без  того  тошно.
Тебе  что:  взял  заказ,  вырыл  яму,  подвел  мину,  ба-бах  и  получай
денежки.
 — 	Ого.
 — 	Так  оно  и  есть,  Васильич,  чорт  меня  занес  в  это  торфя¬
ное  болото...
 — 	Психуешь,  старина...  Опять  психуешь.
 — 	Будешь  психовать.  Сезон  на  носу,  завтра  май,  а  у  меня
торфяники  замерзли.  Известно,  уральский  климат  —  то  холодно,
то  жарко,  то  солнце  светит  слишком  ярко.  Гидромониторы  на
размывке  торфа  дают  только  пятьдесят  процентов  производи¬
тельности...
 Торфяники  надо  оттаивать  самое  малое  два  месяца...  Вот  тебе
опять  пятьдесят  процентов  программы...
 — 	Не  надо  забывать  дружбу  с  нами.
 — 	Чем  ты  мне  поможешь  сейчас,  ну,  чем?  Если  бы  ты  взры¬
вом  мог  формовать  торф.
 — 	Вот  видишь,  старина,  какой  ты  невежда  все-таки.  Сколько,
говоришь,  оттаивать  торфяники  надо?  Два  месяца?  Два?  Мы
тебе  оттаем  в  два—три  дня,  и  гидромониторы  можешь  загрузить

на  двести  процентов.  Как  будем  оттаивать?  У  нас  один  способ—
взрывать,  взрывать  и  дробить  на  мелкие  куски  мерзлоту.  Двух—
трех  дней  вполне  достаточно  для  полного  оттаивания.  П/сть  твои
мониторы  полощут,  сколько  силы  хватит.  Устраивает  тебя  эго?
Ну,  что  же  ты  молчишь?
 Погоди-ка,  дай  опомниться.  Как  говорят,—  век  живи,  век
учись,  а  дураком  умрешь.  Сейчас,  сейчас  лечу  к  тебе!
 Через  три  минуты  Жиряков  уже  сидел  в  кабинете  Славина.
Наскоро  раздевшись,  словно  боясь  упустить  одну  секунду  без
дела,  он  продолжал  разговор:
 — 	Не  можешь  ли  ты,  Васильич,  помочь  мне  на  машино-фор¬
мовочной  добыче?  Тоже  проклятая  мерзлота.  Убираем  ее  вруч¬
ную,  ежегодно  тратим  десятки  тысяч  поденщин,  уйму  рабочей
силы,  чтобы  подготовить  работу  для  машин.  За  один  только
прошлый  сезон  пошло  в  отвалы  пятьдесят  тысяч  тонн  прекрас¬
ного  торфа.
 Славин  откинулся  на  спинку  кресла,  посмотрел  в  окно,  поду¬
мал,  подумал  и  ответил:
 — 	И  тут  поможем.
 — 	Как?
 — 	Ничего  нет  проще.  Выбрасывать  будем  мерзлоту  в  сто¬
рону...  Сразу  можем  очистить  гектар.
 — 	Вы  какие-то  чудодеи,  маги.
 — 	Техника,  старина,  техника.
 Прошло  полмесяца.  Жиряков  получил  первые  сводки  о  работе
гидромониторов  на  Лосиной  пади.  Работали  они  с  полной  на¬
грузкой.  Жирякову  не  терпелось  посмотреть  небывалое  в  истории
торфодобычи  чудодейственное  оттаивание  мерзлоты.  Он  сгово¬
рил  Славина  съездить  на  торфяник.  Тог  согласился.
 Едва  они  только  вышли  из  вагона  дачного  поезда,  как  в  Лоси¬
ной  пади  рванули  один  за  другим  семь  взрывов.  Славин  под¬
мигнул  Жирякову:
 — 	Тепловики  работают.
 Было  только  начало  мая,  а  работы  на  торфянике  шли  пол¬
ным  ходом.  Там,  где  работали  четыре  мэщшс  гидромонитора,
лежало  черное  взрыхленное  поле  совершенно  оттаявшего  торфа.
За  ним  простиралась  темносерая  полоса  раздробленной  вчера
взрывами  мерзлоты.  Здзсь  торф  оттаял  только  наполовину.
И  дальше  в  беспорядке  разбросаны  совершенно  свежие,  с  отсве¬
чивающими  на  солнце  прожилками  льда,  нэздрзватые  куски.  Они
были  подняты  взрывом  сегодня,  тем  самым,  который  слышали
Жиряков  и  Славин,  выйдя  из  вагона.
 Ходили  они  по  торфянику.  Жиряков  ковырял  носком  сапога
рыхлый  торф  и,  вполне  довольный  работой,  говорил:
 — 	Да-а.  Вот  это  дело.
 Чтобы  еще  лучше  убедиться,  что  путем  взрыва  не  только  в  два¬
дцать—тридцать  раз  сокращается  время  на  оттаивание  торфяника,
но  машины  работают  с  полной  загрузкой,  один  из  гидромони¬
торов  перевели  на  размывку  мерзлого  участка.  Сильнейшая  струя,
способная  пробить  стену  дома  и  снести  крышу,  отскакивала  от
 91

мерзлоты,  как  от  чугуна.  Вода,  чуть  замутившись,  устремлялась  по*
стоку  в  канаву.
 — 	Смотри,  старина,  смотри,  как  вы  мучались,—  улыбался
Славин.
 —*  Ты  смотри,  а  я  достаточно  насмотрелся,  не  одну  тонну
крови  испортил.  Довольно,  ставь  машину  на  талый  грунт!
 Повернули  хобот  гидромонитора.  Та  же  самая  струя,  казалось,
приобрела  удесятеренную  силу.  Она  врезалась  в  черную  массу,
пожирала  ее.  Клокотала  густая,  черная  каша.  Обнажились  пни,
корневища,  огромные  валежины,  остатки  былого  леса.  Их  с  тре¬
ском  разворачивало,  ломало  и  швыряло  далеко  в  сторону.
 Жиряков  поглядел  с  улыбкой  на  Славина  и  сказал:
 — 	Если  так  пойдет  дело,  с  программой  нынче  мы  того..^
 Воздух  задрожал  от  новых  взрывов.  Километрах  в  двух  от
 мониторов  над  землей  появилось  густое  облако  и  медленно  по¬
плыло  к  горе  Медведке.  Гидромониторы,  не  замечая  взрывов*
продолжали  пожирать  влажный,  оттаявший  торф.

Ст.  БОБРОВНИКОВ
 САНЬКА
 (Рассказ)
 — 	Не  удался  у  Андреевны  сын,—  говорил  Корнила  Трусов,
сосед  Саньки  Баландина  с  правой  стороны.
 — 	Верхогляд  растет,—  подхватывала  Настя  Кулешова,  со¬
седка  слева.
 И  верно.  Целыми  днями  (особенно  летом)  торчит  бывало
Санька  на  сарайной  крыше  и  длинным  удилищем  гоняет  голубей.
 Добро  бы  голуби  у  Саньки  были  стоющие:  почтовые  там
или  хоть  турманы,  что  ли.  А  то  сущая  дрянь:  синяки  „галки44
и  пегашки  какие-то.  К  тому  же  на  „фураж44  у  Саньки  денег
никогда  неводилось,  и  кормил  он  своих  разномастных  питомцев
чем  ни  попадя.  По  этой  причине  санькины  голуби  едва  таскали
крылья.  Вместо  кувырканья  в  поднебесье,  такой  норовит  сесть
на  соседскую  крышу  и  подремать.  Санька  в  лентяя  камнем.  А
голубь  только  туда-сюда  головкой  вернет  и  опять  затихнет:
^Кидай,  мол,  кидал,  все  равно  не  попадешь".  Санька  сердится,
швыряет  камнями  так,  что  от  железа  гул  идет  на  всю  улицу.
Сосед  Корнила  Трусов  из  избы  выйдет,  скажет:
 —Ты  бы,  парень,  того,  не  озорничал.  Не  ровен  час,  в  го¬
лову  кому-нибудь  угодишь  —  неприятностей  не  оберешься.
 Настя  Кулешова  на  крыльцо  выскочит  и  зальется,  хоть  уши
затыкай:
 — 	В  милицию  на  него  пожаловаться!  День-денской  покою  не
дает  добрым  людям.  На  что  уж  я  женщина  смирная,  и  то  из
терпенья  выводит.
 Мать  санькина  услышит  брань  соседки,  и  хоть  жалко  ей
сына,  а  тоже  на  Саньку  набросится:
 — 	Долго  ты  на  крыше  пугалом  стоять  будешь?  Наказанье
ты  мое.
 А  Санька  посвистывает  себе  на  голубков,  помахивает  уди¬
лищем  и  никакого  внимания  на  критику  снизу.
 Такое  безразличие  к  ругани  окружающих  люди  приписывали
санькиной  недалекости. 	. 	ч.  /  ч
 Была  у  Саньки  Баландина  и  еще  одна  странность,  немало
удивлявшая  соседей  и  санькину  мать.  Он  никак  не  мог  пройти
равнодушно  мимо  завальной  железки,  гвоздя  или  прутка  про¬
волоки.  Нет,  он  не  подбрасывал  эти  вещи  носком  ботинка,  как
зто  делают  часто  другие  ребята,  а  подбирал  их  и  тащил  домой.

„Вот  дал  бог  чадушко*,—  с  тоской  думала  Андреевна,
глядя,  как  сын,  весь  измазанный  ржавчиной  и  маслом,  возится  у
кривогубых  тисов  с  обрезком  железа.
 — 	Ты  хоть  бы  рубаху-то  пожалел,  лику  на  ней  не  знать,—
ворчит  она  на  Саньку.
 Однажды  на  санькиной  крыше  появилась  ветряная  мельница.
Ветер  мельницу  крутит,  а  около  нее  пестро  раскрашенный  че¬
ловечек  не  то  пляшет,  не  то  физзарядкой  занимается.
 Увидев  санькину  выдумку,  Трусов  неодобрительно  сказал:
 — 	Пятнадцать  годов  парню,  а  он  вон  чем  занимается.
 — 	Наплачется  с  ним  мать.  Помяните  мое  слово,  наплачет¬
ся!  зачастила  Настя  Кулешова,  точно  из-под  земли  появившая-
ся  около  Корнилы  Трусова.—Он  и  дом  спалит,  вот  увидите!
 Ну,  уж  это  ты,  Настасья,  через  край  хватила.  С  чего
ему  дом-то  палить,  подумай?
 — 	Я-то  подумала.  А  вот  что  ты,  черствый  каравай,  думаешь,
не  знаю.  Другой  бы  и  себя  и  соседей  защитил  от  этого  сорван¬
ца,  а  ты  только  бубнишь  себе  под  нос.  На  что  уж  я  женщина...
 Корнила  Трусов  поторопился  уйти  от  греха  подальше:  „свя-
жись  с  этой  сорокой  —  не  обрадуешься".
 Случилось  это  ранней  весной.  Прибежала  Настя  Кулешова
 к  соседу  и  плачется:
 — 	Корнила  Михайлыч,  ключ  я  от  сеней  потеряла.  Сделай
милость,  выручи,  помоги  в  дом  попасть.
 Тру  сов  почесал  шершавую  скулу.
 — 	Можно...  Дверь  высадим,  и  дело  с  концом.
 — 	Да  ты  что,  спятил?  Дверь  ломать  из-за  грошового  ключа!
 — 	Оно  верно:  дверь  дороже,—равнодушно  согласился  Кор-
иила.
 — 	Ты  бы  все-таки  посмотрел  сходил,  авось,тебя  не  убудет,—
обиженно  сказала  Настя.
 — 	Посмотреть  можно,  отчего  не  посмотреть,—  надевая  шап¬
ку,  г<  ворил  сосед.—  Только  ведь  сама  знаешь,  плотник  я.
 Санька  Баландин  из  своего  двора  слышал,  как  соседи,  пере¬
говариваясь,  беспомощно  топчутся  у  крыльца  настиного  дома.
 — 	Ломком  разве  попробовать,—  вслух  соображал  Корнила
Трусов.
 — 	Не  дам  замок  портить,—  откликалась  Настя  Кулешова.
 — 	Косяк  опять  же  можно  вырубить,—:  предлагал  плотник.
 — 	И  косяк  не  дам.  Что  мне  потом  новый  ставить  прикажешь!
 — 	Безусловно.  Какой  же  он  будет  косяк,  ежели  я  его  из¬
рублю.
 Санька  не  выдержал,  пошел  к  соседям.
 — 	Что  у  вас  тут  приключилось?—  солидно  спросил  он  хозяйку.
 — 	Тебя  еще  нехватало!  —  всплеснула  руками  Настя.  И  вдруг
осеклась.  Санька  выглядел  не  по-обычному.  Черная  шинель  со
светлыми  пуговицами,  фуражка  с  каким-то  значком,  ремень  о
бляхой  придавали  ему  военный  вид.  Настя  так  и  подумала!
 „Санька  каким-то  образом  стал  военным".
 04

— 	Ключ  я,  Александр  Ильич,  где-то  обронила,  вот  и  ту¬
жим,—  почтительно  пояснила  она  Саньке.
 Парень  внимательно  осмотрел  замок,  вынул  из  кармана  ма¬
ленький  блокнотик,  что-то  в  нем  быстро  нб  чертил  и  сказал:
 — 	Через  полчаса  новый  сделаю,  —  и  важно  пошел  к  воротам.
 — 	Ой  ли!—  вырвалось  у  хозяйки.  Корнила  присел  на  при¬
ступок  и  в  ожидании  развязки  принялся  свертывать  цыгарку.
 Минут  через  двадцать  Санька  явился  с  готовым  ключом  и
собственноручно  открыл  замок.
 — 	Да  где  же  вы  этому  делу  выучились,  Александр  Ильич?—
с  недоумением  спрашивала  Саньку  Настя.
 — 	В  ремесленном  училище,  где  же  еще...  Между  прочим»
такой  ключ  сделать  —  раз  чихнуть.  Мы  делаем  вещи  почище.
 — 	То-то  я  давненько  не  видала  вас  на  крыше.  За  ум,  видно,,
думаю,  взялся  постреленок.  Я  ведь  всегда  говорила,  что  из  вас,
Александр  Ильич,  толк  выйдет.  Помните,  меленку  вы  устроили^
И  человечек  там  жестяный  был,  такой  славный.  Я  сразу  тогда
сказала:  „Какой  наш  Саша  способный  мальчик".
 Услышав  это  вранье,  Корнила  Трусов  покачал  головой  ю
отвернулся:  ему  было  стыдно  и  за  Настю  и  за  себя.

Е.  ф.  ТРУТНЕВА
 ВЕСНА
 Без  ружья,  без  острой  сабли.
Начинается  поход.
 Мы  берем  лопаты,  грабли
И  уходим  в  огород!
 Нам  зимы  совсем  не  жалко.
Вон  фиалка  расцвела!
 Мы  хотели  взять  фиалку,
 Да  на  ней  сидит  пчела!
 Под  смородиновой  веткой
Тень,  похожая  на  сетку.
 На  клубничные  усы
Сели  капельки  росы.
 Может,  нам  найти  сначала
Тонких  палок  и  мочала?
 Чтобы  как-нибудь  горох
Не  упал  и  не  посох.
 Нам  сказали:  „Может,  это
Вы  отложите  до  лета?
Подвязать  горох  неплохо,
Только  нет  еще  гороха".*
 Мы  посадим  семя  в  грядку,
Закопаем,  точно  клад,
 И  на  грядке  по  порядку
Выйдут  репа  и  салат.
 Мы  берем  лопатой  ком,
 Почему  он  с  червяком?
 Может,  черви,  в  самом  деле,
Нам  испортят  огурцы?
 Вдруг  на  помощь  прилетели
Из  скворечников  скворцы!
 Так  и  ходят  за  лопатой.
Каждый  сразу  стал  пузатый.
 На  воде,  в  широкой  кадке,
 Кто  то  солнышко  зажег.
 От  черемухи  на  грядки
Целый  день  летит  снежок.

И.  БАТАЛОВ
 ЯБЛОКИ
 Дождь  седой  деревья  сек
Вчера.
 Сегодня  у  завалин,
 На  южных  склонах,  серый  снег
Чернеет  пятнами  проталин.
 И  первой  бурей  тронут  сад:
Волнуется,
 шумит,
 рокочет.
 А  листья,  словно  дети,  спят,
Спеленутые  в  кору  почек.
 Но  только  ночь  одну  спустя,
Преобразуется  природа,
 И  яблони  зашелестят*
 Листвой
 на  радость  садовода.
Он  выйдет  в  сад  и  будет  петь,
Цветенье  будущее  славя.
 И  сок,  в  стволах  перекипев,
Наполнит  яблочную  завязь.
Плоды  созреют.  Их  насквозь
Дыханье  осени  остудит...
 И  изумленный  ахнет  гость,
Увидев  яблоки  на  блюде.  .
Расправив  скатерть  на  столе,
Поставив  блюдо  осторожно,
Садовник  скажет:
 „На  земле
Такой,  как  наша,
 всё  возможно!"
 ПАРОМЩИК
 Плывет  тишина  голубая,
 А  в  заводях  тихой  реки,
 До  самой  воды  нагибаясь,
Чуть  слышно  свистят
 тростники.

И  дальше,  едва  различаем,
Притиснув  причалы  ребром,
 На  медленных  водах  качаясь,
Маячит  стоместный  паром.
 Он  пахнет  пенькой  и  мазутом-
И  ветер  в  смоле  прокипел.
Запеть  бы,
 и  в  эту  минуту
Незримый  паромщик  запел.
 И  звуки  качнулись  устало,
 Но  голос  окреп,
 и  с  воды
 Песня  взлетела,  казалось,
 До  самой  высокой  звезды.
 Он  пел  о  широких  просторах,,
О  том,  как  богата  страна,
 О  славе,
 о  людях,
 которым
 Охрана  границ  вручена.
 Он  их  называл  поименно...
 Но  песня,  как  чайка,  легка,
Кружилась  над  Камой
 бессонной*
 Над  сонным  Закамьем,
пока
 Паромщик  не  смолк.
 А  над  Камой:
 Плывет  из  тумана  рассвет,
Волна  ударяет  о  камень,
 Но  дальше  ей  доступа  нет.

ПАМЯТИ  ГЕНИАЛЬНОГО  РУССКОГО  ПОЭТА
 (К  столетней  годовщине  смерти  М.  Ю.  Лермонтова)
 Прошло  сто  лет  со  дня  трагической  гибели  великого  русского
поэта  М.  Ю.  Лермонтова.
 Это  имя  жаркой  и  блестящей  звездой  горит  на  нашем  лите¬
ратурном  небе  и  никогда  не  будет  забыто  советским  народом.
 у,Коммунисты  —  не  Иваны  Непомнящие,—  писала  в  1928  го¬
ду  Н.  К.  Крупская,—  они  помнят  революционное  прошлое  Рос¬
сии,  помнят  и  борцов  с  первоначальными  самыми  тяжелыми
формами  рабства,  каким  было  крепостничество*.
 Лермонтов  —  один  из  таких  благородных  борцов,  „выкормлен¬
ных,  как  Ромул  и  Рем,  молоком  дикого  зверя*  (Г  е  р  ц  е  н).  Реши¬
тельно  и  смело  разрывая  связи  с  обществом  хищников  и  посылая
ему  гневные  проклятия,  выступая  против  него,  как  общественный
прокурор  с  обвинениями  не  только  гражданскими,  но  и  соци¬
ально-политическими,  он  последовательно  и  твердо  шел  к  на¬
родным  массам.
 Он  глубоко  и  страстно  верил  в  богатырские  силы  русского
народа.  „Сказывается  сказка,—  писал  он,  —  Еруслан  Лазаревич
сидел  сиднем  двадцать  лет  и  спал  крепко,  но  на  двадцать
первом  проснулся  от  тяжкого  сна,  встал  и  пошел...  и  встре¬
тил  тридцать  семь  королей  и  семьдесят  богатырей  и  побил
их  и  стал  над  ними  царствовать...  Такова  Россия
 Но  даже  не  это,  не  сила,  не  слава,  а  что-то  другое  дорого
поэту  в  родной  стране.  В  своем  знаменитом  стихотворении  „Ро-
дина“  он  как  бы  совлекает  с  этого  образа  величаво  пышные
наряды,  отказывается  разделить  казенные  восторги  „квасного"
патриотизма  и  в  прелестном  деревенском  пейзаже,  в  безыскус¬
ственных,  тихих  простых  картинах  создает  удивительно  трогатель¬
ный  и  правильный  облик  России.  И  так  замечательно,  что  в  ее
просторах  он  разглядел  прежде  всего  крестьянское  гумно,  избу*
покрытую  соломой,  с  резными  ставнями  окно.  И  так  трогательно,
что  поэт  таких  сложных  переживаний  тянется  к  народным  радо¬
стям  и  развлечениям,  что  он  именно  в  народе  находит  „души
болящей  исцеление*  и  через  это  становится,  по  выраже¬
нию  Добролюбова,  „решительно  выше  всех  предрас¬
судков".
 Любя  отчизну  такой  любовью,  Лермонтов  страстно  хотел
видеть  ее  свободной  и  счастливой,  а  видел  ее  отягченной  оковами,
 7* 	99

клеймённой  игом  рабства.  Любовь  обращалась  в  тоску  и  боль,
в  великое  страданье:
 „Не  могу  на  родине  томиться.
 Прочь  отсель  в  кровавый  бой!"
 Так  великая  любовь  к  родине  порождала  у  Лермонтова  не¬
нависть  к  ее  поработителям,  становилась  источником  страданий
и  гнева.
 И  его  могучая  поэзия,  исполненная  глубокого  трагического
пафоса  и  горячо  призывавшая  к  борьбе  и  действию,  становилась
не  личным  делом  поэта,  а  великим  общественным  подвигом,
имевшим  громадное  общественное  значение.  Мы  бесконечно
благодарны  ему  за  то,  что  он,  по  выражению  Герцена,  „спас
честь  имени  русског  о",  когда  в  годы  всеобщего  унижения  и
позора  не  склонил  гордой  головы  и  бросил  в  лицо  гнилому  обще¬
ству  „железный  стих,  облитый  горечью  и  злостью",
когда  открыто  заявил  самодержавию  о  своей  ненависти,  когда
учил  этой  ненависти  миллионы  людей  последующих  поколений.
 Лермонтов  ненавидел  национальный  гнет  и  призывал  к  брат¬
ству  народов.  В  десятках  стихотворений  он  воспел  и  обвеял  поэ¬
зией  героическую  борьбу  горцев  с  русским  царизмом  за  дело
национальной  независимости.
 В  наши  дни  мы  беспредельно  углубили  эти  мотивы  и  дали
им  не  только  громадную  теоретическую  высоту,  но  и  глубоко
жизненное  наполнение  в  мудрой  политике  нашей  страны  по  на¬
циональному  вопросу,  во  всем  советском  законодательстве,  в
нашей  международной  политике.  Под  большим  шатром  наших
голубых  небес  мирно  и  дружно  уживаются  десятки  различных
народов,  соревнуясь  лишь  в  плодотворном  труде  за  дело  со¬
циалистического  строительства,  лишь  в  горячей  любви  к  матери-
родине.  У  нас  нет  порабощенных  народов,  и  Мцыри  не  тосковал
бы  у  нас  о  потерянной  родине:  мы  возвратили  ее  ему  цвету¬
щей  и  радостной,  пользующейся  всеми  благами  просвещения  и
свободы.  Мы  вынесли  эту  освободительную  политику  и  за  наши
пределы,  и  ныне  радостно  воспринимают  ее  плоды  наши  едино¬
кровные  братья  из  Западной  Украины,  Белоруссии,  Бессарабии,
Галиции  и  Буковины,  освобожденные  советским  народом  от
нищеты  и  рабства...
 Давший  своему  творчеству  богатое  и  революционное  обще¬
ственное  содержание  Лермонтов  сыграл  исключительно  большую
роль  в  истории  нашей  литературы.  Он  один  из  основополож¬
ников  критического  реализма,  составившего  столь  блестящую
страницу  в  нашей  литературе  и  завоевавшего  ей  одно  из  по¬
четных  и  первых  мест  между  литературами  всего  мира.  Он
сообщил  своей  поэзии,  могучей  и  самобытной,  изумительно  пре¬
красные  и  совершенные  формы.  Эти  формы  с  замечательной
гибкостью  и  силой  выражают  сложный  и  богатейший  мир  идей,
связанных  то  с  крупнейшими  общественными  задачами,  то  с
тонкими  эмоциями  личной  жизни,  то  с  благоуханными  настрое¬
ниями  общения  с  природой.  Великий  русский  язык  обогатился
и  возмужал  в  его  поэзии,  которой  столь  яркую  характеристику
 100

дал  Белинский:  „Свежесть  благоухания,  художественная  ро¬
скошь  форм,  поэтическая  прелесть  и  благородная  простота
образов,  энергия,  могучесть  языка,  алмазная  крепость  и  ме¬
таллическая  звучность  стиха,  полнота  чувства,  глубокость  и
разнообразие  идей,  необъятность  содержания  —  вот  что  та¬
кое  поэзия  Лермонтова".
 Поэт  такой  силы  и  значения,  опередивший  так  далеко  своим
орлиным  взглядом  современное  ему  поколение,  имеет  право  на
народную  любовь  и  почитание.  И  потому  звучит  ныне,  в  дни
лермонтовской  годовщины,  по  всей  Советской  стране  его  имя
и  его  слово,  и  славят  его  тысячи  уст.  Заслуженно  и  с  полной
очевидностью  сбываются  пророческие  слова  его  „Отрывка":
 „Свершит  блистательную  тризну
Потомок  поздний  над  тобой
И  с  непритворною  слезой
Промолвит:  „Он  любил  отчизну".

М.  Н.  ОЖЕГОВА
 ТЕМА  РОДИНЫ  В  ТВОРЧЕСТВЕ  М.  Ю.  ЛЕРМОНТОВА
 „Лермонтов  понимает  любовь  к
отечеству  истинно,  свято  и  разум¬
но*.
 Добролюбов.
 Любовь  к  своему  народу,  к  своей  стране  всегда  являлась
могучим  источником  творческой  деятельности  людей.
 В  легендах  и  былинах  о  древних  людях  воспеваются  герои,
не  жалеющие  жизни  для  независимости  и  процветания  своей
страны.
 В  наши  дни  социалистическая  родина  является  могучим
вдохновителем  героических  подвигов  и  дел  советского  гражда¬
нина.
 У  Лермонтова  тема  родины  занимает  одно  из  важнейших
мест  на  qaMbix  различных  этапах  его  творчества.
 Лермонтов  вырастал  в  такое  время,  когда  в  окружающем  его
обществе  еще  свежи  были  воспоминания  об  отечественной  войне
1812  года  и  о  громком  имени  Наполеона,  совершившего  поход
против  феодальных  государств  Западной  Европы.  Интерес  Лер¬
монтова  к  Наполеону  был  вызван  и  рассказами  о  нем  воспита*
теля  Капе,  бывшего  офицера  наполеоновской  гвардии.  Этому
Способствовало  и  чтение  журналов  1827—1830  гг.
 При  этом  первоначально  в  представлении  Лермонтова  высту¬
пает  тот  Наполеон,  который  был  выдвинут  ходом  французской
революции,  Наполеон,  боровшийся  за  независимость  Франции,
находящейся  в  окружении  феодально-крепостнических  госу¬
дарств.
 В  целом  ряде  его  стихотворений  образ  Наполеона  дан,  как
образ  героя,  военного  гения,  борца  против  феодальных  порядков
во  Франции,  и  он  „скипетром  стальным  короны  раз¬
бивал".
 А  смерть  Наполеона  на  острове  св.  Елены,  одинокого  и  по¬
кинутого,  делает  его  в  представлении  поэта  трагическим  героем,
которого  преследовал  рок:
 „Изгнанник  мрачный,  жертва  вероломства
И  рока  прихоти  слепой*.
 Образ  Наполеона,  как  положительного  героя,  явно  противо¬
поставлен  французской  знати,  над  лицемерным  патриотизмом
которой  Лермонтов  зло  издевался.
 102

Однако  чувства  Лермонтова  по  отношению  к  Наполеону  не
сводятся  к  безраздельному  восторгу  и  имеют  очень  сложный
характер.
 Наполеон  привлекает  Лермонтова  как  деятельный  герой,
который  противопоставляется  его  положительными  качествами
и  французским  аристократам  и  русскому  дворянству.  Но  вместе
с  этим  Лермонтов  сумел  понять,  что  патриотизм  народа  был
затем  использован  Наполеоном  в  интересах  господствующих
классов.  Наполеон  „короны  разбивал",  но  „скипетром
стальным".  Народ  оказывался  орудием  буржуазии,  ее  жерт¬
вой.
 Восторженное  отношение  к  Наполеону  не  помешало  поэту
обратиться  к  нему  с  горьким  упреком:
 „Зачем  он  так  за  славою  гонялся?
 Для  чести  счастье  презирал?
 С  невинными  народами  сражался?
 И  скипетром  стальным  короны  разбивал?
 Зачем  шутил  граждан  слокойных  кровью...*
 И  потому  поэт  приветствует  суровую,  но  справедливую  распра¬
ву  русского  народа  над  Наполеоном.
 „...Но,  воин  дерзновенный!..
 Творец  смешал  неколеби  мый  ум.
 Ты  побежден  московскими  стенами.
 Бежал!.,  и  скрыл  за  дальними  морями
Следы  печальные  твоих  высоких  дум",
 С  патриотической  гордостью  русского  человека  говорит  Лер¬
монтов  о  победе  русского  народа  над  Наполеоном  в  целом  ряде
своих  произведений.  Еще  в  его  самой  первой  юношеской  поэме
„Черкесы"  выражено  чувство  восторга  по  поводу  храбрости
русских  войск:
 „Которых  Рейн,  Лоар  и  Рона
Видали  на  своих  брегах".
 Позднее,  в  поэме  „Сашка"  поэт  говорит  о  нежной  сыновней
любви  к  сердцу  своей  родины,  к  русской  столице:
 „Москва,  Москва!.,  люблю  тебя  как  сын,
 Как  русский,—  сильно,  пламенно  и  нежно!
 Люблю  священный  блеск  твоих  седин
4 	И  этот  Кремль  зубчатый,  безмятежный*.
 И  он  вспоминает  о  победе,  одержанной  над  Наполеоном.
Величавый  Кремль  выступает,  как  символ  величия,  неприступ¬
ности  России,  как  символ  силы  и  непобедимости  русского  на¬
рода:
 „Напрасно  думал  чуждый  властелин
С  тобой,  столетним  русским  великаном,
 Померяться  главою  и  обманом
Тебя  низвергнуть.  Тщетно  поражал
Тебя,  пришлец:  ты  вздрогнул  —  он  упал!
 Вселенная  замолкла...  Величавый,
 Один  ты  жив,  наследник  нашей  славы".
 К  этому  циклу  примыкают  также  эпические  стихотворения:
„Два  великана",  „Поле  Бородина"  и  „Бородино",
 103

в  которых  раскрывается  патриотическая  тема  на  материале
отечественной  войны.
 Если  в  „Двух  великанах"  эта  тема  развивается
*через^  показ  столкновения  Наполеона  и  Александра,  то  в  „П  о-
ле  Бородина"  и  в  „Бородино"  она  дана  непосредствен¬
но  изображением  военных  событий  и  героизма  борющегося
народа.
 „П  о  л  е  Бородина",  написанное  еще  в  1830  году,  имеет  очень
характерную  для  раннего  творчества  Лермонтова  форму  моно¬
лога,  сохранившего  следы  одического  стиля,  его  средствами
воздается  слава  русскому  народу.
 В  „Бородино"  же,  в  форме  „рассказа  старого  слу¬
жаки,  поданного  в  реалистическом  разговорном
н  а  р  о  д  н  о  -  п  о  г  о  в  о  р  о  ч  но  м  стиле",  показан  могучий  дух
русского  народа,  его  героическое  сопротивление,  которое  действи¬
тельно  было  проявлено  в  сражении  при  Бородине.
 Здесь  прекрасно  передано  боевое  настроение  русских  солдат,,
их  готовность  проучить  врага  так,  чтобы^  неповадно  было  хо¬
дить  на  русскую  землю.
 „Забил  заряд  я  в  пушку  туго
И  думал:  „Угошу  я  друга!
 Постой-ка,  брат  мусью!..®
 Русские  солдаты,  по  словам  Лермонтова,  дали  клятву  побе¬
дить  или  умереть  в  решительном  рукопашном  бою  и  эту  „клятву
верности  сдержали":  одни  погибли  смертью  смелых,  другие  нане¬
сли  врагу  решительный  удар:
 „Изведал  враг  в  тот  день  немало  .
 Что  значит  русский  бой  удалый,
 Наш  рукопашный  бой!"
 Показывая  борьбу  русского  народа  за  независимость  страны*
за  национальную  свободу,  Лермонтов  запечатлел  в  своем  твор¬
честве  благородное  чувство  подлинного  народного  патриотизма.
Здесь  нашли  выражение  и  любовь  к  России,  и  вера  в  силы  рус¬
ского  народа,  и  критическое  отношение  к  дворянским  потомкам*
к  самодержавной  власти.  При  этом  через  возвеличение  истори¬
ческого  прошлого,  как  богатырского,  героического,  и  показана
никчемность  настоящего:
 „Да,  были  люди  в  наше  время,
 Не  то,  что  нынешнее  племя!
 1  Богатыри,—  не  вы!"
 По  правильному  указанию  Кирпотина,  „память  о  национальном
подъеме  1812  года,  ускорившем  созревание  революционного
движения  двадцатых  годов,  будила  горькие  обвинения  против
поколения  следующего  десятилетия.  Тема  патриотическая,  тема
величайшей  национальной  гордости  вновь  сливается  у  Лермон¬
това  в  оргавическсе  единство  с  критикой  существующих  поли¬
тических  и  общественных  нравов".
 И  хотя  скоро  исполнится  уже  130  Лет  со  времени  Бородинского
сражения,  хотя  прошло  уже  более  сотни  лет  со  дня  написания
Лермонтовым  стихотворения  „Бородино",  но  оно  не  потеряло
 104

своего  значения  до  сих  пор,  оно  учит  нас  любить  свою  родину*
быть  горячими  защитниками  ее.
 Тема  родины  у  Лермонтова  не  ограничена  Россией,  она  тесна
переплетается  с  темой  национально-освободительного  движения
угнетенных  народов.
 То  было  время,  когда  во  всех  концах  Европы  народ  подни¬
мался  против  феодализма,  реставрируемого  „Священным  сою¬
зом".  В  одно  и  то  же  время  вспыхивают  одна  за  другой  две
испанские  революции  (1808,  1822—23),  революции  в  Италии,  вос¬
стания  в  Греции,  находящейся  под  властью  турок.
 Поэт  чутко  прислушивается  к  разговорам  об  этих  событиях.
Здесь  чувствуется  влияние  Байрона,  борца  за  независимость
греческого  народа.  Под  его  влиянием  создается  целый  ряд.
ранних  поэм  Лермонтова.  Влиянием  Байрона  обусловлен  выбор
места  действия  в  поэмах  „Корсар",  „Две  невольницы",
„Литв  инка"  и  др.
 В  поэме  „Корсар"  мы  встречаемся  с  сочувственным  отно¬
шением  к  греческому  народу,  стонущему  под  игом  варварства*
 Вслед  за  изображением  гордой,  прекрасной  природы,  кото¬
рое  дано  в  качестве  контраста  условиям  жизни  людей,  поэт  вос¬
клицает:  „И  э  т  от  край  обременен  под  игом  варва-
р  о  в!"
 Печальным  и  грустным  образом  пленной  гречанки,  вспоми¬
нающей  свою  весну,  молодые  годы,  Лермонтов  протестует  про¬
тив  рабства  и  неволи.
 „Она  из  стороны  далекой
Была  сюда  привезена,
 Свою  весну,  златые  лета
Воспоминала..."
 Он  понимает  лю6оеь  гречанки  к  родине;  разделяет  ее  тоску
по  ней.
 Еще  более  сильно  право  на  родину,  страстная  любовь  к  ней
человека  показаны  в  псэме  „Литвинка".
 Гордая,  свободолюбивая,  страстная  патриотка  своей  родины?
литвинка  Клара  не  хочет  любить  того,  кто  грозною  войной
опустошил  поля  ее  отцов.  Любовь  не  совместима  с  рабством.~
Любовь  русского  князя  Арсения,  которым  Клара  была  захвачена,
в  плен,  никогда  не  заменит  любви  к  родине.
 Рабства  не  могут  искупить  ни  богатство,  ни  роскошь,  ни  до¬
рогие  подарки:
 —  „О,  если  б  точно  ты  любил  меня,—
 Сказала  Клара,  голову  склоня,—
 Я  не  жила  бы  в  тереме  твоем.
 Ты  говоришь:  он  мой!  А  что  мне  в  нем?
 Богатством  дивным,  гордой  высотой
Очам  он  мил,  —  но  сердцу  он  чужой.
 Здесь  в  розце  воды  чистые  текут.
 Но  речку  ту  не  Вилией  зовут,
 И  ветер,  здесь  колеблюший  траву,
 Мне  не  приносит  песни  про  Литву!
 • 	Нет,  русский,  я  не  верую  любви!—
 Без  милой  воли  что  дары  твои?“
 105Г

Принимая  вынужденно  ласки  князя,  она  думала  о  мщении,
’Скоро  бежала  и  отомстила.
 Часто  наивные  и  не  вполне  самостоятельные  романтические
формы  этих  поэм  скрывали  очень  серьезное  содержание:  думы
и  мысли  юного  поэта  о  любви  к  родине,  о  любви  к  народу,  о
несправедливых  захватнических  войнах,  о  порабощении  народа.
 Аналогичные  явления  —  захватнические  войны  и  закрепоще¬
ние  народов  —  Лермонтов  мог  наблюдать  и  у  себя  на  родине.
 Кавказ  для  Лермонтова  был  действительно  второй  родиной.
Еще  в  детские  годы  его  бабушка  Е.  А.  Арсеньева  неоднократно
возила  внука  лечиться  на  кавказские  воды.
 В  1837  году  Лермонтов  был  сослан  на  Кавказ  царем  за
стихотворение  „Смерть  поэта",  которое  было  оценено  выс¬
шими  кругами,  как  „воззвание  к  революции".
 В  1840  г.  из-за  глупой  светской  сплетни  Лермонтов  снова
попадает  в  руки  Николая  и  Бенкендорфа.  Они  услали  поэта  в
Тенгинский  пехотный  полк  к  генералу  Галафееву,  под  чеченские
пули.
 В  1841  г.  Лермонтов  получил  двадцативосьмидневный  отпуск
в  Петербург,  но  стоило  ему  появиться  в  „свет",  как  было  при¬
казано  в  48  часов  оставить  столицу.  Не  успел  он  поговорить  с
.друзьями,  как  снова  по  проторенной  дороге  поехал  на  Кавказ
и  больше  оттуда  не  вернулся.
 Вполне  естественно,  что  Кизляр,  Тамань,  Кахетия,  Тифлис
^Тбилиси),  некоторые  черкесские  села  и  деревни  были  так  же
знакомы  поэту,  как  Москва,  Петербург.
 На  Кавказе  Лермонтова  привлекали  и  необычайная  природа,
и  своеобразная  культура,  и  люди,  привлекали  обычаи,  нравы,
*быт  горцев.  Но  Лермонтов  не  был  простым  путешественником,
созерцателем  своеобразного  быта  и  красот  природы:  он  был
участником  тех  военных  событий,  которые  происходили  на  тер-
4.  ритории  Кавказа  в  связи  с  колонизаторской  политикой  русского
самодержавия;  он  близко  соприкасался  с  мелкими  служилыми
офицерами,  с  казаками,  с  представителями  кавказских  народов.
Большое  значение,  очевидно,  имели  и  литературные  источники
в  рассказы  очевидцев,  так  как  уже  в  ранних  произведениях
-Лермонтов  сумел  воспроизвести  типические  стороны  жизни  и
борьбы  горцев.
 Царизм  в  течение  нескольких  десятков  лет  усмирял  „непо¬
корных"  горцев,  превращал  Кавказ  в  одну  из  колоний  царской
России.  Это  завоевание  особенно  энергично  стало  проводиться
в  начале  XIX  века.  „Кончив,  таким  образом,  одно  главное  дело
^разгром  Турции),—  писал  Николай  25  сентября  1829  г.  „отцу
командиру",  как  он  его  называл,  Паскевичу,—  предстоит  Вам
другое,  в  моих  глазах,  столь  же  главное,  а  в  рассуждении  пря¬
мых  польз  гораздо  важнейшее:  усмирение  навсегда  горских  на¬
родов  или  истребление  непокорных".
 Еще  в  1830  г.  в  стихотворении  „Кавказ"  Лермонтов  близко
к  сердцу  принимает  несчастья,  постигнувшие  вольных  сынов
Кавказа:
 406

„Кавказ!  Далекая  страна!
 Жилище  вольности  простой!
 И  ты  несчастьями  полна
И  окровавлена  войной!..
 Свободе  прежде  милый  край
Приметно  гибнет  для  нее*.
 Протест  против  захватнических  войн  русского  царизма  нашел
у  Лермонтова  отражение  и  в  других  более  поздних  произведе¬
ниях.  Так,  описывая  сражение  при  Валерике,  в  котором  Лер¬
монтов  участвовал  сам,  он  высказывает  чувство  глубокой  не¬
удовлетворенности.  Война  приносит  людям  только  несчастья:
 „Я  думал:  жалкий  человек,
 Чего  он  хочет!..  Небо  ясно,
 Под  небом  места  мно  о  всем,
 Но  бес  .«ресганно  и  напрасно
Один  враждует  он,—  зачем?*
 Тяжелое  положение  кавказских  народов  периода  завоевания  их
русским  царизмом,  жизнь  и  борьба  горцев  составили  главное  со¬
держание  большой  социальной  поэмы  Лермонтова  „Измаил  Бей".
 В  поэме  прекрасно  показаны  положительные  черты  кавказ¬
ских  народов:  воинственность,  храбрость,  любовь  к  родине,  лю¬
бовь  к  свободе:
 .Мила  черкесу  тишина,
 Мила  родная  сторона,
 Но  вольность,  вольность  для  героя
Милей  отчизны  и  покоя*.
 Поэт  показал  и  их  гостеприимство,  любовь  к  искусству:
 .Вокруг  огня,  певцу  внимая,
 Столпилась  юность  удалая,
 И  старики  седые  вряд
С  немым  вниманием  стоят*.
 Правда,  Лермонтов  далек  от  идеализации  этих  полудиких
тогда  племен,  он  правдиво  изображает  и  их  грубые  нравы:
 „Украсть,  отнять  —им  все  равно;
 Чихирь  и  мед  кинжалом  просят
И  пулей  пл  «тят  за  пшено;
 Из  табуна  ли,  из  станицы
Любого  уведут  коня".
 Им  недостает  культуры,  просвещения,  которые  смягчили  бы
их  нравы.  Из  простой  зависти,  из  нежелания  разделить  славу
брат  убивает  брата.
 Богатая,  роскошная  красота  природы  еще  резче  оттеняет  ту
грубость  нравов:
 .Где  мир  так  юн,  природа  так  богата.
 Но  люди,  люди...  что  природа  им?
 Едва  успел  обнять  изгнанник  брата,
 Уж  клевета  и  зависть  —  все  над  ним!
 Друзей  улыбки,  не«ное  свиданье,
 За  что  б  другой  творца  благодарил,
 Все  то  ему  дается  в  наказанье".
 Противоречивые  черты  кавказских  народов  —  любовь  к  свободе
и  невозможность  осуществления  полной  свободы  в  тогдашних
 107

исторических  условиях  в  силу  большой  отсталости  этих  наро~
дов,  постоянных  набегов  то  одних,  то  других  захватчиков—пре¬
красно  показаны  в  третьей  строфе  первой  части  поэмы!
 „И  дики  тех  ущелий  племена,
 Им  бог  —  свобода,  их  закон—война;
 Они  растут  среди  разбоев  тайных,
 Жестоких  дел  и  дел  необычайных.
 Там  в  колыбели  песни  матерей
Пугают  русским  именем  детей.
 Там  поразить  врага  не  преступленье.
 Верна  там  дружба,  но  вернее  мщенье,
 Там  за  добро-добро,  и  кровь-за  кровь,
 И  ненависть  безмерна,  как  любовь".
 Лермонтов  протестует  против  зверских  методов,  применяе¬
мых  русским  царизмом  в  процессе  завоевания  Кавказа,  проте¬
стует  и  против  самого  посягательства  на  свободу  Кавказа.  Он
не  может  согласиться  с  истреблением  людей,  с  новыми  цепями  раб¬
ства,  которые,  несомненно,  готовились  Кавказу  царской  Россией.
 Только  чуткий  гуманист,  проникнутый  горячей  любовью  к
народу,  мог  с  такой  страстной  заинтересованностью  в  судьбах
кавказских  народов  писать  о  кровавых  расправах  хищного  зверя:
 „Горят  аулы*,  нет  у  них  защиты,
 Врагом  сыны  отечества  разбшы,
 И  зарево,  как  вечный  метеор,
 Играя  в  облаках,  пугает  взор.
 Как  хищный  зв^  рь,  в  миренную  обитель
Врывается  штыками  победитель;
 Он  убивает  старцев  и  детей,
 К  евин  и  ых  дев  и  юных  матерей
Ласкает  он  кровав»  ю  рукою.
 Простая  сакля,  веселя  их  взор,
 Горит,  —  черкесской  вольности  костер!"
 Пагубное  влияние  этой  войны  сказывается  и  на  судьбах  от¬
дельных  людей,  уродует  жизнь  человека.  Если  ему  и  удается
выйти  из  горнила  вполне  невредимым  физически,  то  он  оказы¬
вается  опустошенным  изнутри,  мельчают  его  чувства,  раздваи¬
вается  любовь  к  родине.  Так  Измаил,  главный  герой  поэмы,
14  лет  был  послан  отцом  в  Россию  для  получения  образования,
но  попал  в  русское  войско  и  служил  в  нем.  Измаил  рвался  на
родину.  Он  любил  суровую  природу  Кавказа,  взлелеявшую  его
детство  и  юность,  ему  дороги  и  милы  хребты  высоких  гор,  узкие
долины,  темные  расселины,  но  еще  более  дорог  свой  народ.  Измаил
поклялся  мстить  русскому  врагу,  уничтожавшему  мечети  и  мир¬
ные  села,  но  стоило  ему  появиться  среди  черкесов,  как  он
сразу  же  почувствовал,  что  он  уже  не  может,  как  раньше,  при¬
нять  весь  уклад  жизни,  все  обычаи  и  привычки  черкесов.  По-
лучеркесом,  полурусским  выступает  Измаил  в  характеристике
Лермонтова.
 Измаил,  сильный,  гордый  человек,  выступающий  на  защиту
свободы,  национальной  независимости  своей  страны,  прав  чело¬
века,  вынужден  сознаться  самому  себе  в  том,  что  он  не  может
быть  последовательным  борцом  за  свободу  и  счастье  своего
 103

народа:  у  него  уже  нет  прежних  цельных  чувств,  он  изменился
сам,  изменилось  его  отношение  к  народу,  только  „природы
дикой  пышные  картиныw  он  любит  с  той  же  силой,  с  какой
любил  их  раньше;  „не  изменилось  только  это  в  неми.
 Патриотизм,  любовь  к  родине  —  не  врожденные  чувства,  а
социальные,  воспитываемые  в  людях  окружающей  общественно¬
исторической  обстановкой,  и  Измаил,  видя  преимущество  жизни
русских  по  сравнению  с  жизнью  отсталых  кавказских  народов,
мог  бы  при  других  исторических  условиях  признать  в  качестве
своей  новой  родины  Россию  Но  это  было  невозможно  для
Измаила,  наблюдавшего  все  ужасы,  которые  творились  на  Кавка¬
зе  завоевателями.  И  Измаил  кончил  жизнь  не  русским,  но  с
русским  талисманом  на  груди;  черкесом,  но  отвергнутым  чер¬
кесами;  вместе  с  родными  и  —  одиноким.
 Среди  кавказских  поэм  Лермонтова  есть  совсем  небольшая
лирическая  поэма  ^Беглеи?,  в  ней  поставлена  тема  измены  ро¬
дине.
 Гарун  бежал  позорно  с  поля  брани,  где  честно  пали  его
-отец  и  братья.  При  помощи  ярких  художественных  образов
поэмы  Лермонтов  убедительно  говорит  о  том,  что  не  может
быть  места  трусости,  бегству,  измене  в  борьбе  народа  за  свою
независимость.  Пусть  немного  осталось  черкесов,  а  враг  си¬
лен,  нельзя  уходить  с  поля  боя:  таков  завет  отцов  и  дедов.
Горе  беглецу  Гаруну,  его  не  принимает  к  себе  умирающий
друг  Селим,  он  не  нашел  в  своем  сердце  жалости  для  труса:
„Ступай,  достоин  ты  презренья;
 Ни  крова,  ни  благословенья
Здесь  у  меня  для  труса  нет  .  *
 Гарун  не  смеет  показаться  на  глаза  своей  возлюбленной,
бежит  прочь,  услышав  слова  ее  песни:
 „Своим  изменивший
Изменой  кровавой,
 Врага  не  сразивши,
 Погибнет  без  славы*.
 Не  мог  найти  сожаления  Гарун  и  в  сердце  матери.  Седая
старуха-мать,  потерявшая  мужа  и  всех  других  сыновей,  вели¬
чественно  и  сурово  отвергает  младшего,  любимого  сына,  как
изменника  и  труса,  опозорившего  ее  седины,  забывшего  свой
долг  перед  матерью-родиной,  не  сумевшего  отомстить  за  раны
братьев  и  отца:
 „Молчи,  молчи!  Гяур  лукавый,
 Ты  умереть  не  мог  со  славой,
 Так  удались,  живи  один.
 Твоим  стыдом,  беглец  свободы,
 Не  омрачу  я  стары  годы,
 Ты  раб  и  трус  и  мне  не  сын!..*
 Дан  героический  народный  образ  матери-патриотки,  для  ко¬
торой  счастье  родины,  ее  благо  выше  всего  другого.
 Народ  отвернулся  даже  от  трупа  Гаруна,  не  похоронил  его
после  того,  как  Гарун,  не  вынеся  упреков,  изгнания  и  позора,
кинжалом  кончил  свою  жизнь.  Измена  родине  оценивается
 109

поэтом,  как  самый  тяжелый  позор  для  человека;  страшным
наказанием  для  Гаруна  явилась  позорная  память  в  веках:
 „В  преданьях  вольности  остались
Позор  и  гибель  беглеца".
 Чувства  патриотизма,  любви  к  родине  у  Лермонтова  были
органически  связаны  с  требованием  свободы,  с  готовностью
отдать  себя  для  борьбы  за  свободу,  с  желанием  активно  вме¬
шаться  в  жизнь,  действовать.  В  этом  легко  убедиться,  обра¬
тившись  к  его  стихотворениям:  „1831  г.  июня  11  дня",  „Отрывок^
и  другие.
 В  поэме  „Мцырии  герой  тоскует  по  родине,  мечтает  о&
отчизне,  и  эти  мечты  и  желания  непосредственно  связаны  с
страстным  стремлением  к  свободе.
 В  целом  ряде  произведений  Лермонтов  показал,  что  ощуще¬
ние  личной  свободы  и  стремление  к  ней—  один  из  сильнейших
импульсов  жизнедеятельности  й  творчества  человека.  Неволя,
пленение  —  худшее  несчастье.  Свободолюбивый  человек  предпо¬
читает  смерть  позору  плена.  Там,  где  плен,  там  нет  родины,  а
ощущение  полной  свободы  возможно  только  на  родине.  Многие
герои  его  произведений,  томящиеся  в  плену,  стремятся  вырваться
из  него  и  хоть  на  миг  ощутить  дыхание  родной  земли,  по¬
чувствовать  свободу,  подобно  тому  как  сам  поэт,  задыхавшийся:
в  тюрьме  народов,  рвался  к  борьбе  и  свободе.
 Патриотизм  Лермонтова  не  имеет  ничего  общего  с  буржуаз¬
ным  шовинизмом.
 „Шовинизм  буржуазии  есть  лишь  тщеславие,  скрывающее  под:
национальной  маской  ее  собственные  притязания.  Шовинизм
является  средством  увековечить  с  помощью  постоянных  армий
международную  борьбу  и  подчинить  себе  производителей  в>
каждой  отдельной  стране,  направляя  их  против  их  братьев  в
других  странах"  (Маркс,  Архив).  Лермонтову  чужд  шовинисти¬
ческий  угар  буржуазии  и  русского  дворянства,  проводивших
политику  порабощения  и  угнетения  масс.
 Патриотизм  Лермонтова  находил  свое  выражение  в  любви  к
порабощенным  народам  и  в  ненависти  к  феодально-крепостниче¬
ской  системе,  налагающей  на  народ  цепи  рабства.
 Ненависть  к  феодально-крепостническому  строю  соединялась
у  Лермонтова  с  ненавистью  к  царскому  правительству.  Поэт
пророчил  год,  когда  „царей  корона  упадет'1.  Он  резко  вы¬
ступал  против  правительства  и  великосветского  дворянского-
общества  в  стихотворении  „На  смерть  поэта*,  Поэт  родился
в  стране,  которая  называлась  Россией,  но  эта  страна  неизбежно
раздваивалась  в  сознании  поэта.
 В  1840  г.,  когда  из-за  дуэли  с  Барантом  Лермонтова  сослали
на  Кавказ,  он  без  жалости  прсщался  с  Россией  Николая,  с
Россией  Бенкендорфа,  с  Россией,  где  властвовало  чопорное,,
холодное,  завистливое,  жадное  до  чинов  и  денег  дворянское
общество.  Ой  прощался  с  этой  страной,  как  с  чужой:
 «Прощай,  немытая  Россия,
 Страна  рабов,  страна  господ,
 110

И  вы,  мундиры  голубые,
 И  ты,  послушный  им  народ.
 Потом,  когда  в  1841  г.  Лермонтову  было  предложено  н
48  часов  покинуть  столицу,  он  совсем  иначе  прощался  с  другой
Россией.  Какая  истинная,  неподдельная  любовь  к  печальной
участи  жителей  печальных  деревень  звучит  в  его  стихотворении
„Родина",>обращенном  к  крестьянской  России,  которую  считал
своей  настоящей  родиной  поэт.
 Поэт  любит  свою  родину  и  в  то  же  время  заявляет,  что  его
любовь  не  похожа  на  отношение  к  народу  со  стороны  офици¬
ального  придворного  и  светского  общества:
 „Люблю  отчизну  я,  но  странною  любовью!
 Не  победит  ее  рассудок  мой.
 Ни  слава,  купленная  кровью,
 Ни  полный  гордого  доверия  покой...
 Широким  реалистическим  полотном  представлены  далее  кар¬
тины  русской  природы  и  жизни  русского  народа:
 „Но  я  люблю  —  за  что,  не  знаю  сам?—
 Ее  степей  холодное  молчанье,
 Ее  лесов  безбрежных  колыханье,
 Разливы  рек  ее,  подобные  морям...
 Проселочным  путем  люблю  скакать  в  телеге
И,  взгром  медленным  пронзая  ночи  тень,
 Встречать  по  сторонам,  вздыхая  о  ночлеге,
 Дрожащие  огни  печальных  деревень...“
 Оптимизмом,  глубокой  верой  в  будущее  народа,  любовью  к:
нему  проникнуты  заключительные  строки:
 „С  отрадой,  многим  незнакомой,
 Я  вижу  полное  гумно,
 Избу,  покрытую  соломой,
 С  резными  ставнями  окно,
 И  в  праздник,  вечером  росистым,
 Смотреть  до  полночи  готов
На  пляску  с  топаньем  и  свистом
Под  говор  пьяных  мужичков.“
 Добролюбов  в  статье  „О  степени  участия  народности  &
развитии  русской  литературы“  писал,  что  Лермонтов  „обла¬
дал  громадным  талантом  и,  умевши  рано  постичь  недостатки
современного  общества,  умел  понять  и  то,  что  спасение  от
этого  ложного  пути  находится  только  в  народе".
 Доказательством  служит  его  удивительное  стихотворение
„Родина",  в  котором  он  становится  решительно  выше  всех
предрассудков  патриотизма  и  понимает  любовь  к  отечеству
истинно,  свято  и  разумно.
 Добролюбов  прекрасно  понял,  что  патриотизм  Лермонтова,
носит  народный  характер,  что  он  не  ограничен  интересами  дво¬
рянства  и  буржуазии.
 Любовь  к  родине  в  условиях  эксплоататорского  общества
должна  была  неизбежно  соединиться  с  ненавистью  к  эксплоата-
торскому  строю.  Только  в  Советском  Союзе  действительным
патриотом  является  человек,  бесконечно  любящий  свою  страну
и  свое  правительство  и  способный  отдать  свою  жизнь  на  благо
 m

/народа.  Личные  интересы  людей,  интересы  народа,  государства
не  противоречат  друг  другу,  а  органически  сочетаются.
 Когда  буржуазный  журналист  пытался  узнать  о  богатстве
Чкалова,  то  он  получил  достойный  ответ  советского  патриота,
отдавшего  жизнь  народу,  партии,  родине:  „Да,  я  богат,  я  имею
ПО  миллионов  советских  граждан,  которые  работают  на  ж-
ня  так  же,  как  я  работаю  на  них".
 Патриотизм  советского  народа,  ведущего  священную,  оте¬
чественную  войну,  определяется  глубокой  любовью  к  Родине,
Советскому  государству,  родной  партии  Ленина—Сталина.

В.  А.  БУДРИН
 „ПАРУС44  ЛЕРМОНТОВА
 Кажется,  нет  стихотворения  Лермонтова,  которое  было  бы
так  популярно,  как  его  „Парус*4.  Оно  заучивается,  вернее,
само  запоминается,  с  детства  и  становится  спутником  всей  жизни.
Недаром  в  рассказе  В.  Катаева  „Белеет  парус  одинокий"
Петя  Бачей  на  приемном  экзшене  в  гидушзию  на  предложение
сказать  какое-нибудь  стихотворение  на  память,  с  торжеством
и  „с  некоторым  завыванием41  декламировал  именно  это
стихотворение.  А  в  самом  начале  и  в  конце  повести  это  стихо¬
творение  вспоминается  ему  уже  совсем  по  другому  поводу.
 Составители  наших  школьных  программ  с  полной  решитель¬
ностью  отнесли  „П  а  р  у  с“  в  число*  детских  произведений  и  вклю¬
чили  его  сначала  в  программу  шестого  класса,  а  затем  перенесли
в  литературное  чтение  пятого  класса.
 А  между  тем  это  произведение  совершенно  не  принадлежит
к  числу  простых,  непосредственно  воспринимаемых  стихотворе¬
ний:  запомнить  его  нетрудно,  понять  же  далеко  не  так  легко,
и  можно  только  удивляться,  что  до  настоящего  времени,  кажется,
ни  один  методист  и  ни  один  ли:  t  ратуровед,  за  исключением
И.  Виноградова,  не  отметил  этой  трудности.
 Виноградов  коснулся  лермонтовского  „Паруса"  в  своей
книге  „Вопросы  марксистской  поэтики*4  (Ленинград,  1936  г).
 „Мы  можем  указать,—  чи  аем  у  Виноградова,—  что  в  этом
стихотворении  есть  стран  на  я  несогласованность  образа.
Вначале  „голубой  туман44  говорит  нам  как  будто  о  тихом
море.  Но  во  второй  строфе  „играющие  волны",  „свист  ветра*1,
„гнущаяся  мачта44  переносят  нас  уже  в  совершенно  другой
коуг  предметных  представлений  И  опять  в  совершенно  явный
контраст  вступают  с  этой  картиной  „светлая  лазурьа
и  „золотой  луч44  третьей  стоофы.  Стихотворение  нам  дает
не  единую  предметную  картину,  а  три  разных  образа  моря.
Лирическая  окраска,  приподнятая  эмоциональность  сочета¬
ются  с  риторически-рассудочным  развитием  темы.  Предмет¬
ные  переходы  мотивированы  не  движением  эмоции9  а  пред¬
ставляют  собой  как  бы  этапы  доказательствах  при  всех  пере'
менах  моря  парус  полон  беспокойным  стремлением“  (293  стр.)~
 Виноградов  правильно  вскрывает  основную  трудность  сти¬
хотворения—  разорванность  его  на  части,  согласование  которых
требует  от  читателя  напряжения,—и  нередко  безуспешного.
 $  Прикамье  №  3
 ИЗ

Ни  один  из  опрошенных  нами  двух-трех  десятков  препо¬
давателей  литературы,  которые  растолковывают  „Парус"
ребятам,  не  мог  ответить  на  вопросы:  в  чем  заключается  связь
между  отдельными  строфами  этого  стихотворения?  Как  понять
логическое  отношение  двух  половин  второй  строфы?
 Оказывается,  при  непосредственном  и  поверхностном  воспри¬
ятии  положение  строк:
 „Увы!  он  счастия  не  ищет
И  не  от  счастия  бежит"...
 не  вызывает  сомнений,  но  логическому  объяснению  не  поддается.
 Но,  правильно  отметив  трудности,  Виноградов  не  разрешает
вопроса  своим  определением  основной  мысли  стихотворения,
которая  будто  бы  связывает  все  части  стихотворения  воедино.
 Можно  ли  сказать  вместе  с  Виноградовьш,  что  при  всех  пере¬
менах  моря  „парус  полон  беспокойным  стремлением"?  Ведь,
парус  „просит  бури",  следовательно,  во  время  бури  он  дол¬
жен  чувствовать  удовлетворение,  а  между  тем  строки,  описываю¬
щие  бурю,  сменяются  неожиданным  заявлением,  что  „он  и  с  ч  а-
стия  не  ищет  и  не  от  счастия  бежит".  Если  этим
автор  отвечает  на  вопросы,  поставленные  в  конце  первой  строфы:
„Что  ищет  он  в  стране  далекой?  Что  кинул  он
в  краю  родном?"—то  трудно  понять,  почему  свой  ответ
писатель  оторвал  от  вопроса  описанием  бури.
 Итак,  это  „детское"  стихотворение  оказывается  не  так  легко*
доступным  и  взрослым  и  даже  литературоведам.
 Нужно  еще  сказать,  что  сам  Лермонтов  выделял  „Парус"
из  многих  других  своих  ранних  стихотворений,  а,  кроме  того,,
оно  имеет  особое  значение  и  для  изучения  творчества  и  жизни
Лермонтова.
 В  самом  деле,  в  ранний  период  творчества  (с  1828  по  1834
год  включительно)  Лермонтовым  написано  около  300  лирических
стихотворений,  но  это  был  пока  поэтический  дневник  и  поэти¬
ческая  школа:  писатель  еще  не  считал  себя  готовым  к  печати
и  продолжал  упорно  работать  над  собой.  И  позднее  он  счел
возможным  напечатать  из  всех  своих  ранних  произведений  лири¬
ческого  жанра  только  три:  „Ангел",  „Желание"  и  „Парус";
первое  он  напечатал  в  „Одесском  альманахе"  в  1840  г.,
последние  два  в  „Отечественных  записках"  в  1841  году.
Правда,  ни  одно  из  них  не  удостоилось  помещения  в  первом
сборнике  стихотворений,  который  был  приготовлен  к  печати
самим  писателем  в  1840  году,  но  все  же  ясно,  что  „Парус",
вместе  с  другими  названными  двумя  произведениями,  оцени¬
вался  автором  выше  всей  массы  лирических  стихов,  которые
составляли  поэтический  дневник  его  юности.
 То  обстоятельство,  что  Лермонтов  не  включил  „Парус"
в  первый  сборник  своих  стихов,  может  быть  предположительно
объяснено  заимствованием  первой  строки  этого  стихотворения  иа
поэмы  А.Марлинского  „Андрей,  к‘нязь  Переяславский",
где,  следуя  указанию  Эйхенбаума1,  читаем:
 1  Лермонтов,  1924  г.,  стр,  160,  примечание.
 Щ

*
 „Белеет  парус  одинокий,
 Как  лебединое  крыло.
 И  грустен  путник  ясноокий;
 У  ног  колчан,  в  руке  весло".
 Но  отмеченный  факт,  конечно,  ни  в  какой  мере  не  снижает
самостоятельной  ценности  лермонтовского  „Паруса":  в  стихо¬
творении  заключается  большая  обобщающая  сила,  которая  и  побу¬
дила  Лермонтова  напечатать  его  в  таком  журнале,  как  „Оте¬
чественные  записки“,  и  которая  заставляет  исследователя
обратить  на  него  особое  внимание  тем  более,  что  оно  отно¬
сится  к  переломному,  мало  выясненному  периоду  в  жизни  юного
поэта.
 „Парус"  написан  между  28  августа  и  2  сентября  1832  г.,
через  две  недели  после  переезда  Лермонтова  в  Петербург,  ко¬
гда  созревало  известное  решение  его  о  поступлении  в  воен¬
ное  учебное  заведение,  и  отражает  пережитые  тогда  поэтом
сложные  настроения.
 Вряд  ли  Лермонтов,  вступая  на  путь  военного  образования
и  в  дальнейшем  —  военной  службы,  отказывался  от  своей  лите¬
ратурной  карьеры:  мы  знаем,  что  даже  в  неблагоприятной  обста¬
новке  юнкерского  обучения  он  не  переставал  трудиться  над
своим  историческим  романом  „Вадим"  и  над  своими  поэмами,
в  частности  над  „Демоном"  и  поэмой  „Хаджи  Абрек".
Речь  шла  не  об  отказе  от  литературной  деятельности,  а  о
соединении  ее  с  военной  профессией.
 Что  привлекало  юного  Лермонтова  в  этой  профессии?  Вне
всякого  сомнения,  не  столько  внешний  блеск,  сколько  какие-то
другиё  черты,  которые  с  ней  связывал  Лермонтов.
 Известно,  что  он  с  детства  увлекался  рисованием  и  живо¬
писью,  и  постоянным  объектом  его  рисунков  были  батальные
сцены.
 В  его  поэтическом  дневнике  мы  находим  много  строк  и  целых
стихотворений,  посвященных  войне  и  ее  героям.  Четырнадцати¬
летний  поэт  пишет:
 *  Зажглась,  друзья  мои,  война,
 И  развились  знамена  чести;
 Трубой  заветною  она
Манит  в  поля  кровавой  мести.
 ...Забуду  я  тебя,  любовь,
 Сует  и  юности  отравы,
 И  полечу,  свободный  вновь,
 Ловить  венок  небренной  славы!“  („Война").
 Через  год  он  пишет  „Поле  Бородина",  переработанное
позднее  в  знаменитое  „Бородин  о".  В  заключительных  строках
этого  стихотворения  мы  читаем:
 „...  в  преданьях  славы
 Все  громче  Римника,  Полтавы
 Гремит  Бородино.
 Скорей  обманет  глас  пророчий,
 Скорей  небес  погаснут  очи,
 Чем  в  памяти  сынов  полночи
Изгладится  оно*.
 8*
 115

6
 Поступая  в  военную  школу,  Лермонтов  в  письме  Лопухиной
называет  свою  будущую  профессию  „воин44  и  прибавляет:  „Итак,
если  начнется  война,  клянусь  вам  богом,  что
всегда  буду  вперед  и“.
 Военная  профессия  привлекала  юношу  и  психологически  и
морально.  Достаточно  прочно  установлено  рядом  критиков  и  ис¬
следователей,  начиная  с  Белинского  и  кончая  Кирпотиным,  что
основная  черта  раннего  творчества  Лермонтова  —  это.проникаю-
;•  щая  его  жажда  общественного  действия.
 •  „С  ранних  лет  он  горел  жаждой  дела,  жаж¬
дой  упиться  полнотой  земного  бытия",1  при  этом
у,дело,  о  котором  мечтал  Лермонтов  в  годы  до  поступления
в  юнкерскую  школу,  было  общественным  и  политическим  делом.
Юный  поэт  мечтал  о  великих  подвигах  на  пользу  своих  со¬
граждан  и  своей  родины.  Он  мечтал  о  действиях,  в  которых
соединялись  бы  цели  освободительно-революционные  с  патрио-
тическими...  Патриотическая  гордость  военными  подвигами
противонаполеоновских  войн  также  сочетались  у  Лермонтова
с  политическим  вольнолюбием.
 „.-.Лермонтов  и  в  этом  пункте  следовал  за  декабристской
традицией.  В  эпопее  отечественной  войны  декабристы  видели
нечто  аналогичное  западноевропейским  национально-революци¬
онным  движениям—  защиту  народной  независимости  и  борьбу
за  политическую  свободу44.2
 Все  это  достаточно  характеризует  законность  стремления
Лермонтова  вооружить  себя  для  совершения  своего  великого
подвига  не  только  клинком  боевой  поэзии,  6  котором  он  гово¬
рит  в  стихотворении  „Поэт44,  но  и  боевым  клинком  в  прямом
смысле  этого  слова.  Он  хорошо  знал,  что  декабристы  были  тесно
связаны  с  оружием  и  того  и  другого  рода;  он  мог  надеяться  в
военной  среде  найти  среду,  подобную  декабристской.
 Поэт  не  закрывает  глаз  на  то,  что  путь  к  воинской  службе
очень  тернист;  перед  поступлением  в  юнкерскую  школу  он  назы¬
вает  два  года  пребывания  в  ней  „печальными,  тягостными",  а
после  окончания  „страшными";  но  он  сознательно  идет  на  этот
„барьер  между  прошлыми  будущим44.  Впоследствии,  много  позд¬
нее,  Лермонтов  будет  стремиться  к  освобождению  от  военного
звания,  но  осенью  1832  года  он  нетерпеливо  рвется  к  новой
жизни,  от  московского  штиля  умственного  труда  стремится  к
буре  действий.  Перед  отъездом  в  Петербург  он  пишет:
 „Я  жить  хочу!  Хочу  печали,
 Любви  и  счастию  на  зло;
 Они  мой  ум  избаловали
И  слишком  сгладили  чело;
 ...Что  без  страданий  жизнь  поэта?
 И  что  без  бури  океан?"
 В  этом  стихотворении,  написанном  в  июле,  выражено  то  же
самое  настроение,  что  и  в  „Парусе",  но  от  первого  лица,
 1 	Кирпотин,  стр.  18.
 2 	Та  м  ж  е,  стр.  21.
 П6

без  аллегорического  образа:  я  не  хочу  покоя,  хочу  бури,  только
в  буре  вижу  жизнь,—  заявляет  он.  В  последние  два  дня  августа
или  в  первый  день  сентября  1832  года  на  берегу  моря  это  настро¬
ение  вылилось  в  иную  форму,  подсказанную  непосредствен¬
ным  созерцанием  моря  и  теми  переживаниями,  которые  были
связаны  с  решением  поступить  в  военную  школу.
 Большой  интерес  представляет  центральный  образ  стихотво¬
рения—  аллегория:  „парус  —  человек".  Эйхенбаум  в  своей
книге  „Лермонтов"  убедительно  доказал,  что  аллегория  „чело-
век—челнок"  была  довольно  обычной  в  поэтическом  оби¬
ходе  20-х  годов,  в  русской  литературе  она  использована  Жуков¬
ским,  Козловым,  Полежаевым.  Юный  Лермонтов  до  переезда  в
Петербург  не  раз  изображал  в  ранних  редакциях  „Демона",
в  лирических  стихах  морской  пейзаж,  хотя  и  не  видел  еще  моря
(см.  „Гроза",  „Гроза  шумит",  „Челнок",  „Додой,
„Желание").
 Увидев  море  впервые,  поэт  испытывает  как  будто  разочаро¬
вание:
 „И,  наконец,  я  видел  море,
 Но  кто  поэта  обманул?
 Я  в  роковом  его  просторе
Великих  дум  не  почерпнул..."
 Однако  в  том  же  письме  он  пишет  стихотворение,  в  котором
пользуется  аллегорией:  „человек-челнок",  а  в  следующем
письме  снова  сообщает  „м  о  р  с  к  о  е"  стихотворение:  „Для  чего
я  не  родился  этой  синею  волнойи-
 И,  наконец,  в  письме  2  сентября  пишет:  „Вот  еще  стихи,  кото¬
рые  сочинил  я  на  берегу  моря:  „Белеет  парус  одинокий..."  и  т.  д.
 В  этом  стихотворении  немало  литературных  реминисценций.
Уже  упоминалось,  что  первая  строка  воспроизводит  строку
из  поэмы  Марлинского.  Чувствуется  близость  отдельных  строк
к  стихам  Полежаева,  приведенным  Эйхенбаумом,  который,  впро¬
чем,  не  связывает  их  с  „Парусом":
 „Давно  челнок  мой  одинокий
Скользит  по  яростной  волне"...или
„Темнеет  ночь,  гроза  бушует,
 Несется  быстро  мой  челнок“-
 Но  аллегория  построена  на  образе  паруса-человека  совер¬
шенно  самостоятельно  и  в  высшей  степени  плодотворно.  Образ
паруса,  повидимому,  очень  редко  до  конца  понимается  читателя-
ми-специалистами  и  не  специалистами.  Московская  учительница
Моженская,  обучая  учащихся  VI  класса,  спешит  разъяснить  им,
что  мысли,  высказанные  в  стихотворении,  нельзя  отнести  к  парусу:
„Они  относятся  к  тому,  кто  сидит  в  лодке".1  Такое
объяснение  уводит  в  сторону  от  понимания  художественного
образа.
 Мы  уже  установили,  что  Лермонтов  выразил  в  этом  стихо¬
творении,  как  и  в  первом,  которое  было  написано  в  Петербурге
 1  „Литература  в  школе",  1938  г.  №  5—6,  стр.  93.
 117

(„Я  жить  хочу!"),  свое  устойчивое  стремление  к  перелому  жизни
в  сторону  действия  и  бури:
 „Что  без  страданий  жизнь  поэта?
 И  что  без  бури  океан?“
 .Юный  Лермонтов  томится  покоем,  бездействием,  просит  бури,
действия.  И  вот  для  выражения  этого  переживания  он  находит
полноценную  аллегорию  „человек-парус".  Человека,  кото¬
рый  жизнью  признает  лишь  бурю,  борьбу,  который  томится
покоем  и  бездействием,  поэт  сравнивает  с  парусом,  который
без  ветра  мертв  и  оживает  лишь  в  бурю.
 Полноценность  этого  образа  очень  хорошо  понял  В.  О.  Клю¬
чевский  и  по-своему  использовал  его,  без  ссылки  на  Лермонтова,  в
своей  характеристике  личности  патриарха  Никона,1  в  заключении
которой  мы  читает:  „У  него  была  слабость,  которой  страдают
нередко  сильные,  но  мало  выдержанные  люди:  он  скучал  покоему
не  умел  терпеливо  выжидать;  ему  постоянно  нужна  была
тревога...  Это  словно  парус,  который  только  в  бурю  бывает
самим  собой,  а  в  затишье  треплется  на  мачте  бесполезной
тряпкойи.
 Именно  так  следует  понимать  образ  лермонтовского  паруса,
не  переводя  его  на  „человека,  который  сидит  в  лодке46
и  которого  поэт  вовсе  не  считает  нужным  показывать.
 Поэт  показывает  парус,  который  „только  в  бурю  бывает
самим  собой",  его  и  нужно  стараться  увидеть  отчетливее.
 1 	Итак,  основная  мысль  стихотворения  заключается  в  послед¬
них  строках  стихотворения:  есть  люди,  для  которых,  подобно
|парусу,  жизнь  заключается  только  в  борьбе  и  буре;  покой  им
!ненавистен.
 Из  всего  предыдущего  мы  хорошо  знаем,  какой  „покой"  был
ненавистен  Лермонтову:  это  то  безнадежное  затишье  и  мертвое
бездействие,  которое  характерно  для  русского  общества,  зада¬
вленного  реакцией  после  восстания  декабристов.  Свободолюбивая
натура  поэта  не  могла  быть  счастливой  и  искать  счастья  в  обста¬
новке  жизни  этой  „страны  рабов,  страны  господ1*,
она  могла  найти  покой  только  в  борьбе,  в  ломке  тюремного
уклада  русской  жизни.
 В  стихотворении  есть  ноты  грусти:  парус  „одинок**.  Лермонтов
только  еще  надеется  найти  единомышленников,  он  никому  еще
не  может  доверить  свои  заветные  мысли;  парус,  „увы",  „счастия
не  ищет  и  не  от  счастия  бежит";  в  обстановке  тюрем¬
ного  „покоя"  николаевской  России  счастья  не  было  и  не  могло
быть;  наконец,  в  заключительной  строке  „как  будто  в  бурях
есть  покой44  чувствуется  упрек  уродливому  укладу  жизни,
который  заставляет  искать  счастье  только  в  смертельной  борьбе,
в  .„мятеже".  Но  в  целом  над  всем  господствует  сочувственно
изображенный  одинокий,  но  непреклонный,  бесстрашный  мятеж¬
ный  парус,  который  „просит  бу  ри“.
 Только  такое  толкование,  очень  далекое  от  толкования,
предложенного  Виноградовым,  может  связать  воедино  внешне
 1  Курс  русской  истории,  Ш  часть,  Петроград,  1918  г.,  стр.  378.
 118

разорванные  строфы  и  строки.  Свяжем  их  несколькими  коммен¬
тирующими  словами:
 „Белеет  парус  одинокий
В  тумане  моря  голубом...
 Что  ищет  он  в  стране  далекой?
 Что  кинул  он  в  краю  родном?*
 (Его  может  погубить  буря!)
 „Играют  волны,  ветер  свищет,
 И  мачта  гнется  и  скрипит;
 Увы,  он  счастия  не  ищет
И  не  от  счастия  бежит!*
 (Гибель  не  страшна  ему.  Без
бури  он  не  знал  счастия  и  не  узнает).
 „Под  ним  струя  светлей  лазури,
 Над  ним  луч  солнца  золотой;
 А  он,  мятежный,  просит  бури,
 Как  будто  в  бурях  есть  покой!*
 Виноградов  находит  еще,  что  „и  само  отношение  к  миру,
которое  выражено  здесь,  весь  этот  неясный,  смутный  порыв
(в  других  стихах  сочетающийся  с  мистикой  и  религиозно-
стью),  ниже,  чем,  скажем,  та  „философия  жизни*,  которая
выражена  в  пушкинских  стихах:
 Мой  путь  уныл.  Сулит  мне  труд  и  горе
Грядущего  волнуемое  море.
 Но  не  хочу,  о  други,  умирать!
 Я  жить  хочу,  чтоб  мыслить  и  страдать,
 И  ведаю,  мне  будут  наслажденья
 Меж  горестей,  забот  и  треволненья  и  т.  д.1
 Все  сказанное  здесь  Виноградовым  находится  в  зависимости
от  того,  что  он  неверно  прочитал  стихотворение:  он  увидел
лишь,  что  „при  всех  переменах  моря  парус  полон  беспокойным
стремлением*.  Лермонтов  же  прямо  говорит,  что  парус  „про¬
сит  бури",  так  как  бывает  такая  обстановка,  при  которой
покой  можно  найти  только  в  буре,  борьбе.  Мы  видели,  как  этот
вывод  согласуется  со  всей  „философией  борьбы  и  действия*,
которой  проникнуто  все  творчество  юного  Лермонтова,  и  с  реаль¬
ной  обстановкой,  создавшей  это  стихотворение.  Вряд  ли  эта
„философия  борьбы1*  может  быть  признана  „ниже"  пушкинской
философии  жизнеутверждения,  проникающей  приведенную  эле¬
гию.
 Совершенно  иначе  оценивает  лермонтовское  отношение  к
миру  Горький;  в  его  лекциях  по  истории  русской  литературы,
читанных  в  Каприйской  партийной  школе  для  рабочих  в  1909  году,
мы  находим  следующие  замечания:
 •  „В  стихах  Лермонтова  начинают  звучать  ноты,  почти  неза¬
метные  у  Пушкина,—это  жадное  желание  дела,  активного  вме¬
шательства  в  жизнь...  Пессимизм  в  Лермонтове  действенное
^чувство,  в  этом  пессимизме  ясно  звучит  презрение  к  совре-
яленности  и  отрицание  ее,  жажда  борьбы  и  тоска,  и  отчаяние,
/©т  сознания  одиночества,  от  сознания  бессилия*.*  2
 х  Вопросы  марксистской  поэтики,  стр^  293.
 2  М.  Горький,  „О  Пушкине**.  Изд.  Акад.  наук  СССР,  1937  г.,  стр.  69.
 119

Что  касается  указания  Виноградова  на  то,  что  лермонтов¬
ский  «неясный",  смутный  порыв  сочетается  в  других  стихах
с  мистикой  и  религиозностью,  то  для  раннего  периода  творче¬
ства  Лермонтова  здесь  может  итти  речь  только  о  первых  редак¬
циях  ,.Демона“.
 Характерно,  что  Горький  именно  в  „этих  редакциях44  „Демо¬
на"  прочитал  такую  же  философию  борьбы,  о  которой  шла
речь  выше,  и  нашел  в  них  краски  для  своей  боевой  революци¬
онной  „Песни  о  Буревестнике*  *f  давшей  ему  имя  „Буревестника
русской  революции44.
 Принимая  во  внимание,  что  это  утверждение,  насколько  нам
известно,  высказывается  впервые,  остановимся  несколько  под¬
робнее  на  обосновании  его.
 О  своем  первом  увлечении  поэмой  Лермонтова  „Демон*4
Горький  сам  рассказывает  в  повести  „В  людях44.  Очевидно,
это  увлечение  не  покидало  его  и  позднее,  когда  он  внимательно
вчитывался  и  в  первые  редакции  поэмы.  Обратимся  к  следам
этого  внимательного  чтения  в  творчестве  Горького.
 В  своей  „Песне  о  Буревестнике"  Горький  трижды
наделяет  Буревестника  эпитетом  „демон":
 „Вот  он  носится,  как  демон,—
 Гордый  черный  демон  бури...
 В  гневе  грома  —  чуткий  демон  —
 Он  давно  усталость  слышит**.
 Совершенно  ясно,  что  для  Горького  демон  является  могучим
духом  борьбы  и  бури.
 Спрашивается,  можно  ли  считать,  что  здесь  имеется  какая-
то  связь  с  лермонтовским  „Демоном44?  Связь  эта  опреде¬
ляется  прежде  всего  тем,  что  первая  строка  „Песни  о  Буре¬
вестнике44
 —„Над  седой  равниной  моря"—
 целиком  перенесена  из  первой  редакции  ,,Демона“,  где  мы
читаем:
 „Однажды  вечером  меж  скал
И  над  седой  равниной  моря
Без  дум.  без  радости,  без  горя
Беглец  Эдема  пролетал".1
 Наряду  с  этим  в  четвертой  редакции  „Демона"  мы  встречаем
изображение  бури  на  море  как  борьбы,  что  составляет  основной
образ  —  аллегорию  ,,Пе  с  я  и  о  буревестнике“.  У  Лермон¬
това  читаем:
 „Люблю  упорный  этот  бой
С  суровым  небом  и  землей,
 Люблю  беспечность  их  свободы,
 Цепей  не  знавшей  никогда,
 Их  бесконечные  походы
Бог  весть  откуда  и  куда  ..“2
„И  море  пенится  и  злится,
 И  сильно  плещет  и  шумит,
 1  Полное  собрание  сочинений  Лермонтова,  изд.  „Академ.стр.  497.
 *  Там  же,  стр.  515.
 120

Когда  волнами  устремится
Обнять  береговой  гранит...
 Когда  скалой  отражена,
 Покрыта  пылью  белоснежной
Теснится  у  волиы  волна,
 И  слышен  ропог  их  мятежный,
 И  удаляются  толпой,
 Другим  предоставляя  бой".1
 Характерный,  родственный  горьковскому  образ  молнии
можно  еще  найти  в  стихотворении  Лермонтова  „Гроза":
 „Ревет  гроза,  дымятся  тучи
Над  темной  бездною  морской,
 И  хлещут  пеною  кипучей,
 Толпяся,  волны  меж  собой.
 Вкруг  ск*л  огнистой  лентой  вьется
Печальной  молнии  змея,
 Стихий  тревожный  рой  мятется,—
 И  здесь  стою  недвижим  я".  (т.  I,  стр.  86)
 В  ,,Б  у  р  е  в  е  с  т  н  и  к  е":
 „Точно  огненные  змеи,  вьются  в  море,
 Исчезая,  отраженья  этих  молний".
 Все  это  говорит,  что  „Буревестник  русской  революциии**
М.  Горький,  не  устававший  и  в  теоретических  статьях  и  в  своей
художественной  практике  внушать  своим  читателям  „восторг
делания"  и  изменения  мира,  находил  созвучие  в  мире  лермон¬
товских  образов  и  мыслей.  Это  и  дало  ему  возможность  так
правильно  определить  центральными  чертами  в  творчестве
Лермонтова  „жадное  желание  дела,  активного  вме¬
шательства  в  жизнь,  презрение  к  современности
и  отрицание  ее,  жажду  борьбы  и  тоску  от  созна¬
ния  одиночества".
 Замечательно,  что  все  эти  черты  нашли  для  себя  образное*
лирическое  воплощение  в  двенадцати  строках  лермонтовского
„Паруса",  которые  можно  было  бы  поставить  эпиграфом
к  творчеству  Лермонтова.
 1  Полное  собрание  сочинений  Лермонтова,  изд.  „Академ.",  стр.  528^

ИСТОРИЯ,  КРАЕВЕДЕНИЕ
 R.ВОРОНИХИН
 ЕРМАК  ТИМОФЕЕВИЧ  —ВАСИЛИИ  ТИМОФЕЕВИЧ
 АЛЕНИН
 (К  360-летию  похода  Ермаков  Сибирь  —1581—1941  гг.)
 I
 Основными  источниками  при  изучении  всей  эпопеи  Ермака,
кроме  записей  архиепископа  Киприана,  составленных  в  1624
году  по  рассказу  участников  похода,  служат  три  летописи.
 Одна—Саввы  Есипова,  или  ОсипоЕа,  который,  кроме  записей
Киприана,  пользовался  татарскими  летописями  и  рассказами
жазаков.  Есипов  окончил  свою  летопись  по  1  сентября  1636(7145)
года.
 Вторая  летопись—Ремезовская  или  Кунгурская.  Ремезов  пи¬
сал  уже  в  петровское  время,  основываясь  на  Есиповской  лето¬
писи,  народных  преданиях  и  еще  каких-то  неизвестных  данных.
 Третья,  так  называемая,  —  Строгановская,  где  за  основу  взяты
царские  грамоты  и  ранние  летописи.
 Особенно  большой  интерес  представляет  найденное  в  1890  г.
и  впервые  напечатанное  в  1894  г.  Дмитриевым  в  приложении  к
его  труду  „Пермская  старина44,  том  V,  „Сказание  Сибирской
земли
 Очень  большое  сходство  фактов,  даже  стилистическую  бли¬
зость,  можно  найти  между  летописями  Ремезова  и  Есипова.
Историки:  Герард  Фридрих  Миллер,  за  ним  Фишер,  князь
Щербатов,  отчасти  историк  Иловайский,  но  особенно  критик
Андрианов—считают,  что  инициаторами  похода  Ермака  в  Сибирь
г  были  сами  казаки,  а  Строгановы  помогали  последним.  Эти  исто-
/  рики  за  основу  брали  летопись  Ремезова.
 Миллер  (в  §  22)  доказывает,  что  „между  бежавшими  (с  Волги)
казаками  был  атаман  Ермак  Тимофеевич  с  товарищами,  которые
бежали  вверх  по  Каме  до  Устья  Чусовой  и  пришли  к  Строгано¬
вым  не  с  такими  разбойническими  поступками,  какие  они  на
Волге  чинить  обыкли,  однакоже  не  совсем  так  смирно,  чтобы
сих  гостей  опасаться  причины  не  было".  Фишер  ничем  не  до¬
полняет  Миллера,  но  критик  Андрианов  („К  вопросу  о  покоре-
9  нии  Сибири44,  „Журнал  Мин.  Нар.  Просвещения",  апрель  1893  г.)
•  -считает,  что  Строгановы  помогли  Ермаку  единственно  ввиду
насилия  казаков.  „Наглость  казацких  грабежей  на  Волге  дошла
до  таких  пределов,  что  московское  правительство  вынуждено
было  отправить  против  казацких  шаек  военную  силу.  Грабители
 422

разбежались  в  разные  стороны.  Одна  из  банд  под  предводитель¬
ством  Ермака  появилась  в  полупустынном  камском  бассейне,  не
находя  себе  достаточной  наживы  в  бедной  стране,  из  которой
только  промышленная  предприимчивость  Строгановых  умела
извлекать  доходы.  Казаки,  узнав  от  тамошних  жителей  о  бо¬
гатстве  Зауралья,  решили  двинуться  туда...  он  (Ермак)  бросился
в  Сибирь  на  свой  страх".
 Вторая  группа  историков,  возглавляемая  Небольсиным  и  По¬
годиным,  опираясь  на  летопись  Саввы  Есипова,  доказывает,  что
казаки  завоевали  Сибирь  без  всякого  участия  в  этом  деле  Стро-  J
гановых.  Сам  Небольсин  считает  Ермака  выше  американских  J
пионеров  Кортеца  и  Пизарро.
 Небольсин  пишет:  „Дело  обошлось  проще,  без  всякого  зва-  j
ния  со  стороны  Строгановых,  Ермак,  прибыв  на  Чусовую,  мог  I
"своей  властной  рукой  без  излишней  и  несвойственной  ему  де¬
ликатности  обобрать  чусовских  крестьян  и  скрыться,  так  его  н
след  простыл44  (Покорение  Сибири,  П.  Небольсин.  СПБ  1849  г.,
ст.  73-74).
 Историки  Карамзин,  Соловьев,  Майков  и  другие  берут  за  \
основу  Строгановскую  летопись  и  приходят  к  выводу,  что  идея  |
завоевания  Сибири  принадлежит  всецело  Строгановым,  которые  }
призвали  Ермака  для  осуществления  этой  цели.
 Историк  Урала  Дмитриев  в  своих  трудах,  опираясь  дополни¬
тельно  на  найденный  им  интереснейший  и  ценнейший  документ
„Сказание  Сибирской  земли",  всецело  становится  на  точку  зре¬
ния  Карамзина.
 Обратимся  к  ряду  фактов  для  доказательства  того,  что
именно  Строгановы  были  заинтересованы  в  завоевании  Сибири
и  они  пригласили  Ермака.
 По  грамотам  от  4  апреля  1558  года  и  1568  года  Строгановы
получили  на  Урале  7,6  миллионов  десятин  земли.  Они  получили
реку  Каму  от  гор.  Чердыни  до  речки  Ласьвы  с  притоками  „до
вершин"—Обвой,  Иньвой,  Косьвой,  Яйвой  и  Чусовой.  В  1692  г.
Строгановы  владели  уже  10-ю  милл.  десятин.
 Строгановы  строили  свои  поселения,  и  их  колонизаторское
продвижение  по  Каме  и  Чусовой  носило  чисто  военно-стратеги¬
ческий  характер,  так  как,  опираясь  на  свои  вновь  построенные
городки,  они  стали  господами  не  только  ^в  Приуралье,  но  и  за
Уральским  хребтом,  где  их  особенно  привлекал  ценный  пушной
зверь.
 За  Уральский  хребет  (Каменный  пояс)  они  посылали  своих
людей  „соболей  и  куниц  и  бобров  и  всякого  зверя  ловити".
 Строгановы  доходят  до  того,  что  снаряжают  настоящие  во¬
енные  экспедиции  за  Урал,  в  инородческие  земли,  экономически
подчиняя  себе  „вогуличей"  путем  денежной  кабалы.  Источники
очень  часто  говорят  о  набегах  строгановских  „охочих"  и  „на-
емных“  людей  на  „вогуличей  и  югричей"  (угричей).
 Строгановы  были  типичными  представителями  феодалов,  с
неограниченным  колонизаторским  устремлением.  Колонизация
Прикамья  началась  еще  в  XII  —  XIII  веках  новгородцами  и  осо¬
 1,23

бенно  развивалась  в  XV  и  XVI  веках  среди  новгородских,  а  за*
тем  московских  промышленников  в  погоне  за  „мягкой  рухлядью**
необходимой  для  обмена  на  иноземные  товары.
 Воспользовавшись  вспыхнувшим  в  1572  году  марийским  бун¬
том  и  убийством  в  1573  г.  Маметкулом  царского  посла  Третьяка
Чебукова,  Строгановы  в  1573  году  уже  просят  царя  дать  им
грамоту  на  занятие  земель  по  реке  Тоболу  на  тех  же  основа¬
ниях*  по  который  они  заняли  земли  по  реке  Каме  и  по  реке
Чусовой,  обещая  колонизировать  страну.
 Грамотой  от  30  мая  1574  года  на  имя  Григория  и  Якова
Строгановых  царь  Иван  Васильевич  расширил  владения  прикам-
ских  феодалов:  „Все  те  места  за  Югорским  камнем,  в  Сибирской
украине,  между  Сибири,  Нагаи  и  Тахчей  и  Тобол-реку,  с  реч¬
ками  и  озерами  с  устья  до  вершин,  где  собираются  ратные  люди
Сибирского  султана,  на  тех  землях  позволено  им  принимать
всяких  чинов  людей,  города  и  крепости  строить  и  на  оных  дер¬
жать  пушки  и  пушкарей  и  пищальников...  вогуличей  от  нападков
и  разъездов  татарских  защищать,  да  и  в  самом  царстве  Сибир¬
ском  покорением  оного  под  российскую  державу  иметь  стара¬
ние,  тако  же  по  реке  Иртышу  и  по  Оби  Великой,  по  обе  сто¬
роны  тех  рек,  людей  населять  и  пашни  пахать,  угодьями  владеть*.1
 Братья  Строгановы,  получив  царскую  грамоту,  стали  рас¬
пространять  свою  власть  на  земли  за  Уралом,  по  направлению
старой  Сибирской  дороги,  которая  шла  от  Соликамска  мимо
Чердыни  водой  по  Вишере  вверх,  через  Урал  на  реки  Лозьву,
далее  Тавду  и  вверх  Тоболом  до  Туры,  по  которой  достигали
Тюмени  (Чингиди,  или  Чинги-Тура)  Зимой  этот  путь  несколько
сокращался:  с  р.  Тавды  ехали  прямо  тюменским  волоком*
далее  на  северо-запад  „в  Вогуличи  и  в  Сылву".  По  направле¬
нию  этой  дороги  Строгановы  начали  свою  колонизацию,  начи¬
ная  с  Лсзьвы,  южнее  Сосьвы  и  их  притоков,  пользуясь  правом
забирать  реки  от  устьев  до  вершины,  так  как  реки  Тавда,  Лозьва*
Сосьва,  Тура  принадлежали  к  системе  р.  Тобола.
 Утвердившись  на  верхней  Лозьве  и  ее  притоках—Ивделю  и
Большой  Волье  (впоследствии  здесь  была  Заозерская  дача  Все¬
воложских),  они  пошли  далее  в  верховья  южной  Сосьвы,  с  Сось¬
вы  на  верховья  Туры,  где  издавна  обитали  вогулы  (хантэ),  и,  подви¬
гаясь  далее  на  юго-црсток  по  старой  сибирской  дороге,  они
обеспечивали  свой  тыл  устройством  маленьких  поселков.
 Строгановы  подошли  к  Тахтанской  волости  —  хаитэйскому
улусу,  расположенному  на  нижней  Лозьве  и  верхней  Тавде  при
слиянии  Лозьвы  с  Сосьвой,  где  начинается  р.  Тура.
 После  захвата  Тахтанской  волости  Строгановы  просят  у
царя  разрешения  поставить  в  данном  месте  две  крепости:  одну
на  Тахчеях,  а  другую  на  Тоболе.
 В  жалованой  грамоте  30  мая  1574  г.  на  Тахчеях  и  других
местах  Тобола  упоминается  железный  промысел,  который  для
Строгановых  являлся  большой  приманкой.
 1 	Ши  тонко,  „Пермская  летопись",  т.  I,  стр.  70.
 124

Кроме  торгово-промышленного  значения,  этот  пункт  имел  и
большое  военно-стратегическое  значение,  так  как  Кучум  еще  в
1573  г.  „проведывал*  через  своего  племянника  Маметкула,  „куда
итти  ратью  на  Пермь44,  и  „перевел  Тахчей  на  себя",  о  чем  в
челобитной  Строгановы  жаловались  царю.
 Грамоту  на  обладание  землями  Строгановы  получили,  царь
им  отдавал  все  царство  Кучума,  но  заполучить  этот  лакомый
кусочек  было  им  не  под  силу.  Если  на  Каме  и  Чусовой,  при
поддержке  великопермских  наместников,  они  легко  справлялись
с  иньвенскими  коми-пермяками  (мирным  народом),  то  за  Уралом,
среди  воинственных  угров  и  татар,  они  встретили  людей  других
традиций,  других  понятий:  их  легко  не  возьмешь,  тем  более,  что
за  их  спинами  стояла  грозная  сила  Кучума,  который,  предупре¬
див  намерения  Строгановых,  твердой  ногой  стоял  на  реке  Тавде.
Силы  для  борьбы  были  неравные,  но  Строгановы  сами  просили
у  царя  этот  кусочек,  и  самолюбие  не  позволяло  добровольно
от  него  отказаться.  Строгановы  были  в  затруднении.  Правда,
они  могли  бы  просить  царя  о  разрешении  набрать  „охочих  ка¬
заков".  Но  удовлетворения  этой  просьбы  ожидать  было  сомни¬
тельно,  так  как  по  тогдашнему  закону  все  имущество  (животы),
захваченное  казаками  у  побежденных,  поступало  в  пользу  по¬
следних,  а  это  Строгановым  было  невыгодно  и  неинтересно.  Они
стали  искать  другой  выход.
 Этот  выход  был  найден  приглашением  Ермака  к  себе  на  ?
службу,  для  охраны  своих  огромных  владений  и  в  дальнейшем*
после  проверки  и  испытания  его  у  себя  на  службе,  для  отправки  ■
его  дальше  в  неведомые,  сибирские  земли,  хотя  этим  само¬
вольным  призывом  Строгановы  нарушали  грамоту  1574  г.—
„разбойников  не  называти".
 II
 Любой  учебник  истории,  говоря  об  Ермаке  и  его  происхо-  *
ждении,  обычно  пишет:  „Ермак  —  донской  казак".  Но  у  Ригель-
мана,  автора  „Повествования  о  донских  казаках",  находим  инте-  j
ресные  сведения,  опровергающие  донское  происхождение  Ермака.
 В  повествовании  сказано,  что  казакйГ  построили  на  Дону
г.  Черкасск  и,  укрепившись  в  нем,  стали  на  сторону  русских  и
вели  против  татар  и  турок  наступательные  войны  Во  главе
таких  удальцов  стоял  будто  бы  и  Ермак  Тимофеевич,  бывший
под  царской  опалой.  Интересно  то,  что  в  краткой  летописи  дон¬
ского  войска,  приложенной  к  донскому  календарю  за  1874  г.,
в  списках  атаманов  под 	_хотя
 известно,  что  эти  годы  он  был  на  Урале  у  Строгановых  и  за¬
воевывал  Сибирь.  Подобные  данные  невольно  наводят  на  нелю-  \
бимую  для  донцов  мысль  о  том,  что  донским  атаманом  был  |
другой  Ермак,  а  отнюдь  не  покоритель  Сибири,  который  одно-
временно  быть  на  Дону  и  на  Урале  не  мог,  а  донцы  без  ата¬
мана  жить  целые  годы  тоже  не  могли.
 Донское  казачество  в  царское  время  поставило  Ермаку  на
Дону  памятник,  как  своему  земляку,  но  в  то  время  это  было
 125

понятно.  Ермак  принадлежал  к  категории  тех  фигур,  которых
самодержавие  всячески  пропагандировало,  делая  его  народным
героем,  так  как  он  из  разбойников,  грабивших  на  Волге  царские
и  иноземные  караваны,  пошел  на  борьбу  с  иноверцами,  поко¬
рил  царю  Сибирь,  заслужил  царскую  милость,  якобы  „раскаялся"^
 К  тому  же,  все  историки,  не  желая  разбираться  в  личности
Ермака,  просто  писали:„донской  казак".
 Даже  историк  Карамзин,  говоря  о  происхождении  Ермака*,
пишет:  „Родом  неизвестного,  душой  знаменитого".  Это  была
простая  отписка  маститого  историка,  не  пожелавшего  по  каким-
то  причинам  углубиться  в  этот  вопрос.
 А  Дмитриев  в  „Пермской  старине"  (вып.  V,  стр.  137—139)  под¬
водит  под  сомнение  донское  происхождение  Ермака  и  приводит*
сказание,  на  которое  ссылается  сибирский  летописец  Илья  Че-
репанов:
 „О  себе  же  Ермак  известие  написал,  откуда  рождение  его.
Дед  был  суздалец,  посадской  человек,  жил  в  лишении,  от  хлеб¬
ной  скудости  сошел  в  Володимер,  именем  его  звали  Афонасий
Григорьевич  сын  Аленин,  и  тут  воспита  двух  сынов  Родиона
да  Тимофея,  и  кормился  извозом  и  был  в  найму  в  подводах  у
разбойников,  на  Муромском  лесу  пойман  и  сидел  в  тюрьме,  а
оттуда  беже  с  женою  и  с  детьми  в  Юрьевец-Поволский,—умре*
а  дети  его  Родион  и  Тимофей  от  скудости  сошли  на  р.  Чусо-
вую,  в  вотчины  Строгановы,  ему  породи  детей:  у  Родиона  два
сына—Дмитрей  да  Лука,  у  Тимофея  дети  Таврило  да  Флор  да
Василей.  И  оный  Василей  был  силен  и  велеречив  и  остр,  ходил,
у  Строгановых  на  стругах  в  работе,  по  рекам  Каме  и  Волге,  и:
от  той  работы  принял  смелость  и,  прибрав  себе  дружину  малую,,
пошел  от  работы  на  разбой  и  от  них  звашася  атаманом,  про¬
зван  Ермаком,  сказуется  дорожной  артельной  таган,  а  по  волски—
жерновой  мельнец  рушной".1
 По  данным  умершего  Соликамского  краеведа  А.  Я.  Криво-
щекова,  фамилия  Алениных  и  сейчас  встречается  в  деревнях
нижнего  течения  р.  Чусовой.
 Отец  Ермака  вольным  человеком  пришел  к  Строгановым*
получил  от  последнего  землю  и  работал.  Сын  Василий  в  моло¬
дости  тоже  работал  у  Строгановых  и  водил  их  струги,  а  затем*
насмотревшись  на  вольных  атаманов,  ушел  к  последним.  При¬
чем  есть  интересные  данные  о  связи  уральских  строгановских
вотчин  с  Волгой.
 На  Волге,  в  Самарской  луке,  впадает  в  Волгу  речка  Уса,,
которая  при  своем  впадении  в  Волгу  принимает  маленькую*
речку  У  солку,  с  богатым  содержанием  соли.
 Эти  места,  наверняка,  были  известны  Строгановым,  так  как
предприимчивые  пермские  солевары,  построившие  на  Каме  Новое-
Уеолье,  давно  проведали  это  место;  знали  его  и  строгановские
люди,  тем  более,  что  там  и  сейчас  есть  селения  Ермаковка  ж
Кольцовка.1  2
 1 	А.  Д  ми  тр  и  е  в,  „Пермская  старина",  вып.  V,  стр.  220.  Пермь,  1894  г.
 2 	Пе  рет  яткович,  Поволжье  XV  и  XVI  вв.  Москва,  1877  г.,  стр.  ЗГ2—31В-
 126

В  эти  места  и  ушли  сбежавшие  от  Строганова  Ермак  с  то¬
варищами.
 Свое  имя  Василий  он  для  удобства  сменил  на  прозвище
Ермак,  которое  для  беглого  человека  было  удобнее.  Название
„Поволской"  получил  он  от  города  Юрьевца  —  Поволжского,,
где  когда-то  жил  и  его  отец.
 Карамзин,  узнав  об  этом  факте,  сказал:  „Это—сказка,  думаю",,
и  не  стал  разбираться.  Историк  же  Д.  И.  Иловайский  высказы¬
вается  в  пользу  этих  данных,  а  уральские  „сказы"  и  легенды
всегда  считали  Ермака  уральцем.  Взять  хотя  бы  сказ  П.  П.  Ба¬
жова,  автора  „Малахитовой  шкатулки",  „Ермаковы  лебеди".  На¬
счет  имени  Ермака  у  ряда  историков  в  течение  длительного*
периода  времени  шел  долгий  спор.  В  первоисточниках,  как  Стро¬
гановской,  так  и  Есиповской  летописях,  кроме  имени  Ермака*
других  и.  ен  ему  не  дают,  зато  последующие  историки  далт
Ермаку  7  имен:  Ермак,  Ермолай,  Герман,  Василий,  Ермил,  Тимо¬
фей  и  Еремей.
 Летописец,  названный  Миллером  „Тобольским  летописцем",,
именует  Ермака  Германом.1
 Мнего  позднее  появляется  летопись,  доведенная  до  1760  го¬
да  и  названная  Карамзиным  „новой".  Составление  этой  лето¬
писи  академик  Фальк  приписывает  ямщику  Илье  Черепанову.  |
^есь  уже  у  Ермака  есть  его  собственное  имя  Василий,  о  чемг
сказано  выше.  Далее,  в  целом  ряде  документов,  например,  „В-
кратком  показании  о  воеводах  и  губернаторах  и  прочих  чинах"^
прямо  говорится  о  том,  что  Сибирское  царство  взято  Ермаком^
Василием  Тимофееви  чем.
 Имя  Ермила  дает  Ермаку  Будницкий,  автор  исследования  за¬
селения  Сибири  и  быта  первых  насельников  (Харьков,  1889  г.)
Имя  же  Ермака  Тимофей  находим  в  записках  проф.  Ф-лька
1786  г.  Почему  так  ученый  назвал  Ермака,  неизвестно.  Но  о№
пишет:  „Завоеватель  Сибири  Тимофей  был  сын  бедного  суз¬
дальского  купца".5
 Имя  Еремея  дано  Пуцилло.1  2 3 4  Сибирские  синодики  упоминали
покорителя  Сибири  с  дружиной  только  двумя  именами  „Ермака"
и  „Ермолая“.
 Историки  Миллер,  Шифер,  Щербаков,  кроме  имени  Ермака,
никаких  других  имен  не  дают.
 Карамзин  в  своей  „Истории  государства  Российского"  (1818  г.,
т.  IX,  гл.  VI,  стр.  380)  пишет:  „К  числу  буйных  атаманов  волж¬
ских  принадлежал  Ермак  (Герман)  Тимофеевич,  Иван  Кольцо  и
другие".
 Имя  Герман  Карамзин  взял  из  Ремезовской  летописи  с  ого-т
воркой.  Небольсин,  лучше  всех  изучивший  сибирские  летописи,
 1 	Миллер,  „Летопись  Сибирская  краткая**,изд.  Зоста,  1880  г.,  стр.  3.
 2 	Издано  в  Тобольске,  в  1792  г.,  стр.  3.
 3 	Фальк,  „Записки  путешественника  от  Сан-Петерб*га  до  Томска",.
т.  VI,  СПБ,  1824  г.
 4 	„К*вопросу,  кто  был  Ермак  Тимофеевич,  покоритель  Сибири**,  журнал.
 „Русск.  вести.**,  1881  г.,  кн.Х1,  стр.  281.
 127г

не  разделяет  мнения  Карамзина,  что  имя  Василий  —  „сказка11
он  пишет,  что  в  сказаниях  Черепанова  есть  доля  правды,  так
как  что-то  тянуло  Ермака  с  Волги  на  Каму,  очевидно,  между
Ермаком  и  Пермью  есть  какая-то  неразрешимая  еще  тайна.1
 А  историк  Сибири  Словцов  пишет,  что  „потомство  будет
спрашивать,  кто  такой  Ермак",  и  приходит  к  выводу,  что  имя,
данное  Черепановым,  Василий  правильно/
 V*  Следуя  за  Небольсиным  и  Словцовым,  именем  „Василий"
называет  Ермака  и  исследователь  сибирской  старины  Абрамов.
В  отношении  имени  Ермака  Абрамов  замечает,  что  „в  старину
было  обыкновение  давать  людям  имена  по  их  нравственным  ка¬
чествам  с  прибавлением  христианского  отечества".1  * 3
 Историки  Ригельман,  Броневский,  Костомаров,  Соловьев,
Щеглов,  Андриевич  и  другие  или  повторяли  сказанное  Чере-
пановской  летописью  или  же  оставляли  имя  Ермак.
 Самое  позднее  толкование  имени  Ермака  было  у  Буцынекого.
Он  называет  Ермака  Ермилом,4  * исходя  из  народных  песен.
 Из  всего  вышеизложенного,  ознакомясь  с  уральскими  ска¬
зами  и  легендами,  можно  вполне  сделать  вывод,  что  имя  Ермака—
.Василий,  отчество  —  Тимофеевич,  фамилия  —  Аленин;  родом  —  с
реки  Чусовой.
 Московское  правительство  после  покорения  казаками  Астра¬
хани,  желая  обеспечить  безопасность  плавания  по  Волге,  обра¬
тило  внимание  и  на  волжских  разбойников.
 Сюда  был  послан  стольник  Иван  Мурашов  с  тем,  чтобы  уни¬
чтожить  разбой,  на  Волге  для  этого  ему  было  дано  право  каз¬
нить  каждого  попавшегося  разбойника.  Последние,  узнав  об
нтом,  бросились  кто-куда:  одни  на  Дон,  другие  на  Яик,  а  третьи,
воспользовавшись  приглашением  Строгановых,  на  Каму,  и  вот
по  призывной  грамоте  феодалов  от  6  апреля  1579  года'(по  дан¬
ным  Строгановской  летописи)  Ермак  немедленно  прибыл  в  вот¬
чину  Строгановых  с  дружиной  в  540  человек.
 На  пребывании  Ермака  у  Строгановых,  на  его  походе  через
Урал,  затем  вступлении  в  Сибирь  —1581  г.,  на  завоевании  Сибири
и  гибели  останавливаться  не  будем.  Поговорим  лишь  о  лично¬
сти  Ермака.
 Ни  один  из  сибирских  летописцев  не  передал  нам  своих  ска-
 (*  заний  о  личности  Ермака,  о  его  жизни  не  как  завоевателя,  а
как  человека.  Между  тем  в  народе  широко  были  распростране¬
ны,  в  свое  время,  в  прошлом,  неизвестно  кем  и  когда  напи¬
санные  портреты  покорителя  Сибири.  Только  один  Ремезов  не¬
много  описал  наружность  Ермака:  „Бе  вельми  мужествен,  и
разумен,  и  человечен,  и  зрачен,  и  высокой  мудрости  доволен;
плосколиц,  черн  брадою  и  власы,  прикудряв,  возраст  средний
и...  плечист..."  (Ш  и  ш  о  н  к  о,  „Пермская  летопись",  т.  1,  стр.  108).
 1  Небольсин  „Покорение  Сибири",  гл.  V,  стр.  65—66.
 ^  История  Сибири,  1886  г.,  введение,  стр.  XVIИ  и  XIX.
 3 	А  б  р  а  мо  в,  „Ермак  —  покоритель  Сибири"  („Тобольск,  губерн.  ведомо¬
сти",  186б  г.,  Л  18—22).
 4 	Будынскии,  „Заселение  Сибири  и  быт  первых  насельников".  Харь¬
 ков,  1889  г.,  стр.  12. 	' 	-
 128

Летописцы  спрятали  от  нас  Ермака-человека,  они  не  дали  ни¬
чего,  что  бы  могло  служить  определением  его  характера.
 Летописцы  по-своему  были  правы,  так  как  их  девизом
было—„не  лица,  а  дела“,  поэтому  они  видели  в  Ермаке  исто¬
рического  героя  и  не  обращали  внимания  на  его  личные  каче¬
ства,  помимо  воинской  доблести.
 Но  Ермак  в  свое  время  был  не  только  как  воин  или  адми¬
нистратор,  но  и  как  дипломат.  Каждое  его  движение  в  походе,
его  средства,  цели,  намерения  во  время  его  сибирского  похода—
все  говорит  о  Ермаке,  как  об  энергичном,  способном  и  опыт¬
ном  человеке,  имеющем  большой  запас  сведений,  импонирую¬
щем  одним  своим  именем  на  всю  Западную  Сибирь.  И  неда¬
ром  после  его  смерти  оставшиеся  царские  воеводы  с  войском
постыдно  бежали  из  Сибири.
 Надо  было  обдумать  предложение  Строгановых  о  завоева¬
нии  Сибири,  найти  туда  дорогу,  одержать  победу,  не  умереть
с  голоду,  избежать  морозов  и  овладеть  диким  обширным  краем.
Среди  десятков  тысяч  врагов,  оставшись  лишь  с  несколькими
сотнями  удальцов'казаков,  с  первобытными  строгановскими
пушками,—  удержаться  в  Сибири  два  года,  указать  другим  пути
и  т.  д.—для  этого  нужно  было  не  простое  счастье,  случайная
удача,  а  большие  организаторские  способности,  мужество  и
сильная  воля.
 Невольно  хочется  обратиться  к  юношеским  годам  Ермака  и
согласиться  с  мнением  Павла  Небольсина:  „Ермак  был  камский
уроженец,  или,  вернее,  тутошний  житель,  которого  привезли
сюда  родители  на  клич  о  заселении  закамской  стороны  охот¬
никами  и  который  имел  время  и  средства  изучить  страну.  По
всему  видно,  что  он  пришел  (на  Чусовую)  не  в  чужие  места,  а
в  знакомое  ему  захолустье,  где  он  издавна  набрался  сведений
и  о  путях,  ведущих  за  Камень  (за  Урал),  и  о  соседях,  и  о  их
быте,  и  о  степени  гражданского  порядка.  Ермак  не  пошел  на
Яик,  подобно  некоторым  казачьим  шайкам,  не  бросился  в  про¬
тивоположную  сторону,  не  кинулся  в  какую-нибудь  глушь,  нет.
 Он  должен  был  вполне  и  заранее  осознать  все  успехи,  пред¬
видеть  все  неудачи,  чтобы  сговорить  своих  многочисленных
товарищей  последовать  за  ним  единодушно".
 Даже  тот  факт,  что  выход  в  поход  в  Сибирь  по  рекам  осенью
■{И  сентября  1581  г.),  а  не  весной,  покажется,  конечно,  многим
странным.  Почему  осенью,  ведь,  весной  удобнее,  многоводье  и
дальше  можно  уплыть,  но  Ермак  знал,  что  нужно  было  делать.
Он  ждал  осени,  ждал  нового  урожая,  так  как  знал,  что  в  Си¬
бири  хлеб  не  сеют,  поэтому  он  осенью  запасся  основным  про¬
виантом,  в  особенности  хлебом,  и  только  тогда  двинулся  в  по¬
ход  с  небольшим  отрядом  преданных  людей  (654  чел  ).
 Во  время  своего  похода  в  Сибирь  Ермак  имел  „огненный
бай"  с  татарами,  которые,  тем  не  менее,  своей  массой  просто
могли  бы  раздавить  маленький  отряд  Ермака,  засыпать  его
стрелами;  но  этого  не  получилось,  так  как  слава  о  завоевателе,
молва  о  его  непобедимости  шли  далеко  вперед  и  подготовляли  99  Прикамье  №  3
 129

ему  победу.  Ермак  побеждал  также  дипломатичным  обращением-’
с  побежденными,  своими  поступками,  отличными  от  царских
завоевателей,  и  в  результате  уже  на  4-й  день,  после  одной  ре¬
шающей  битвы,  к  Ермаку  с  повинной  пришли  его  враги.  Разве
это  не  заслуга?
 Ермак  отправил  посольство  прямо  к  царю,  минуя  Строгано¬
вых,  к  тому  жестокому  царю,  который  в  опальной  грамоте  на
имя  Строгановых  просто  приказал  казнить  казаков.  Причем
посольство  было  отправлено  из  страны  врага  новой  дорогой,
прямо  через  средний  Урал,  и  этот  факт  Ермак  скрыл  от  вра¬
гов.
 Оставшись  с  маленькой  горсточкой  казаков,  Ермак,  благо¬
даря  заслуженному  авторитету,  держится  в  покоренном  крае,,
держит  в  повиновении  самих  казаков  и  запасает  продоволь¬
ствие,  не  вызывая  какими-нибудь  грабежами  ненависти  аборигенов
Сибири.
 Разве  все  это  не  говорит  об  огромном  природном  таланте
Ермака-завоевателя.  Недаром  его  имя  во  всех  легендах,  пре¬
даниях,  песнях  так  любимо  народом.  Народ  его  именем  назвал
сотни  скал,  местечек,  волоков,  даже  в  тех  местах,  где  он  ни¬
когда  и  не  был.
 Народ  в  своих  легендах  считает  его  братом  Ильи  Муромца:
и  племянником  Владимира-Красное  Солнышко.  Имя  Ермака  на
Урале  известно  от  самого  северного  Урала  до  Каспия.  Оно  по¬
пулярно  среди  массы  народа.  Народ  создал  о  нем  десятки  и,
сотни  песен.
 Правда,  Ермак  был  оружием  колониального  порабощения,
закабаления  народностей  Сибири,  но  он  шел,  покоряясь  общему
стремлению  народов  того  времени,  пользуясь  благоприятным
стечением  исторических  событий:  народы  Западной  Европы  стре¬
мились  тогда  в  Америку,  Индию,  а  Сибирь  явилась  приютом
для  всех  бежавших  от  крепостного  права  царской  России  и
религиозных  преследований  раскольников  и  сектантов.
 Итак,  не  пора  ли  внести  исправление  в  историю?  Ермак  —
родом  с  Урала,  с  реки  Чусовой.  Его  имя—Василий  Тимофеевич.
Аленин,  замечательный,  предприимчивый  человек  того  времени,
свободолюбивый  выходец  из  народа,  а  не  покорный  „наемник^
Строгановых.

В.  В.  ЗУЕВ
 КАМКОР1
 (Очерк  жизни  камского  городища  X  века)
 I
 Безоблачный  весенний  день.  Все  здоровое  население  горо¬
дища  Камкор  ушло  на  охоту.  Остались  одни  старики  да  дети,
но  и  они  не  сидят  без  дела.  Старухи  занимаются  гончарным
делом:  месят  глину,  добавляют  к  ней  для  прочности  посторон¬
ние  вещества  растительного  происхождения  и  толкут  на  камен¬
ных  плитках  раковины,  тоже  для  примеси.  Из  сырого  материала
с  помощью  гончарного  круга  они  готовят  сосуды.
 С  наружной  стороны  сосуды  покрываются  тонким  слоем
желто-красной  глины.  На  мягкие  еще  стенки  наносятся  рисунки
с  помощью  разных  чеканов,  т.  е.  закругленных  на  конце  дере¬
вянных  палочек  неодинаковой  толщины,  или  же  деревянными  лопа¬
точками  с  зазубренным  или  надрезанным,  в  виде  гребня,  краем.
Шнурками,  скрученными  из  шерсти  и  грубых  волокон,  дополни¬
тельно  наводят  круговые  узоры.  Получается  посуда  с  поясками-
узорами  в  виде  крупных  ямок,  елочек,  косых  крестиков,  углов
и  решеток.
 Две  старухи  работали  в  стороне  от  остальных.  Они  изгото¬
вляли  более  красивую  посуду.  Рисунок  на  своих  горшках  они
наносили  более  сложный,  а  краям  придавали  волнистый  вид,
для  чего  сдавливали  края  пальцами  с  внешней  и  внутренней
стороны.
 Словно  серебристыми  блестками  покрыты  сосуды  этих  мас¬
териц.
 Готовые,  но  еще  сырые  горшки  подвергались  костровому
обжигу  в  полуприкрытых  ямах.  Посуда  поступала  для  кухон¬
ного  хозяйства,  для  варки  и  хранения  пищи.
 Несмотря  на  то,  что  камкорцы  уже  познакомились  с  метал¬
лом,  кость  не  потеряла  прежнего  значения.  Уменье  выделывать
из  кости  нужные  вещи  веками  переходило  из  рода  в  род.
 Работами  из  кости  занимались  старики.  Вот  три  старца  из
трубчатых  костей  делают  дешевую  охотничью  снасть  и  оружие.
 1  Камкор  —  ныне  Пыскор  —  село  в  Ворошиловском  районе,  Молотовской
области,—  одно  из  древнейших  поселений  верхнего  Прикамья.  Построено  в
XVI  веке  Строгановыми  на  месте  городища  коми  X  века.
 9*
 131

Около  мастеров  —  груды  костей.  Мастера  раскалывают,  тешут,
сдирают  ненужное,  лишнее,  и  полуобесформенный  костяной  кусок
долго  и  терпеливо  шлифуют  на  плитках  из  песчаника.  Так  полу¬
чаются  наконечники  копий  и  стрел.  Наконечники  имели  и  ромби¬
ческую,  и  треугольную,  и  прямоугольную  площадь  сечения
в  середине  стрелы.  У  некоторых  боковые  углы  были  заменены
жалами.  Такая  стрела  легко  войдет  в  тело,  но  вытащить  ее  обратно
мучительно  трудно. 	1
 Были  и  небольшие  стрелки,  с  тупым  концом,  они  служили
для  охоты  на  ценного  пушного  зверя:  стрелок  не  портил  ценную
шкурку,  а  глушил  зверька,  оставляя  мех  целым,  пригодным  для
продажи-обмена.
 Большинство  наконечников  трехгранные,  с  широким  срезом
в  нижней  части;  одна,  а  то  и  две  грани  снабжены  жолобками
для  уменьшения  сопротивления,  когда  стрела  ударит  в  цель.
Мастера  старались  делать  так,  чтобы  жолобком  служила  внутрен¬
няя  поверхность  трубчатой  кости;  на  противоположной  стороне
был  искусственно  вырезан  второй  жолобок.
 Почти  рядом  с  резчиками  кости  идет  другая  работа.  Мерный
стук  по  металлу  выдает  труд  кузнецов  и  слесарей.  Шла  обра¬
ботка  железа,*  в  порядке  обмена  на  медь  соседние  племена  при¬
возили  в  Камкор  железо,  которое  выплавлялось  ими  из  болот¬
ных  и  дерновых  руд.  В  горнах  из  плитняка  нагревались  куски
железа  и  на  камне-наковальне  выпрямлялись,  оттягивались  и
отбивались,  принимая  нужный  мастеру  вид.  Железо  шло,  главным
образом,  на  оружие.  Наконечники  копий  и  стрел  по  форме  были
столь  же  разнообразны,  как  и  костяные;  из  мелких  остатков
делали  ножички.
 Вот  мастер  вытащил  из  горна  пышущий  жаром,  большой
железный  кусок.  На  помощь  кузнецу  подошел  второй.  Вдвоем
они  превратили  кусок  в  топор.  Это  был  простой  клин,  с  плоским
обухом  и  продолговатой,  довольно  большой  проушиной,  куда
насаживалось  топорище.  На  земле  лежал  уже  готовый  топор,
но  иного  вида:  более  легкий,  лезвие  длинное,  закругленное,
проух  овальный,  вверху  и  внизу  его  края  вытянуты  в  неболь¬
шие  кончики,  охватывающие  топорище;  вся  форма  топора  слож¬
нее,  изящнее.  Еще  деды  мастеров,  изготовивших  эти  топоры,
не  знали  подобного:  древние  каменные  топоры  с  веками  смени¬
лись  медными  (кельтами),  а  те,  в  свою  очередь,  уступили  место
железным.  Клиновидный  топор  в  лесной  местности  очень  важен.
Его  большие,  по  сравнению  с  древними,  размеры,  сильно  упло¬
щенная  форма,  расширенное  тонкое,  острое  лезвие  позволяет
хорошо  обработать  дерево.  Топор  же,  превосходящий  по  изя¬
ществу  клиновидный,  служил  для  военно-охотничьих  целей.
 Наряду  с  топорами  идет  изготовление  ральников  из  желез¬
ных  пластин,  похожих  на  равнобедренные  треугольники.  Края
пластины  в  некотором  расстоянии  от  основания  треугольника
надрезывались  с  противоположных  сторон,  получалась  передняя
плоская  часть  -  лопасть  и  задняя,  края  которой  загибались,
образуя  трубку  (трубицу);  В  трубицу  вставлялся  деревянный
 132

кол,  и  этим  кончалось  устройство  ральника  —  лемеха  ручного
плуга.
 За  столиком,  сложенным  из  плитняка,  работает  старик-мастер
серебряник.  Он  готовит  украшения  не  только  для  родного  горо¬
дища,  но  и  для  окрестных  поселений.  Сейчас  он  заканчивает
привеску  из  серебра.  Украшение  состоит  из  полуовальной  пла¬
стинки,  покрытой  филигранью,  зернью,  янтарными  гнездами  и
снабженной  шестью  цепочками.  За  последнее  время  мастером,
помимо  привески,  сделан  еще  браслет  и  бляшка.  Бляшка  выпук¬
лая,  с  зернью  и  насечкой,  в  виде  веревочки;  сверху  было  гнездо,
в  котором  сверкал  отшлифованный  малахит.  Браслет  был  похож
на  привеску  как  по  работе,  так  и  по  украшению.
 Серебряные  листы,  зернь,  проволока—все  это  попало  в  Камкор
из  далекой  восточной  страны,  было  выменено  на  меха  камских
соболей,  и  длинный,  длинный  путь  совершил  благородный  металл,
прежде  чем  попасть  в  чудской  поселок.
 Долго  и  терпеливо  работает  старик  над  украшениями.  Он
старается  подражать  тем,  неведомым  ему  мастерам  Востока,
изделия  которых  часто  выменивали  и  привозили  в  городище
камские  и  булгарские  купцы.
 Но  сходство  с  чудесной  иноземной  работой  невелико:  вещи
старика  грубоваты.  Его  пальцы  с  молодости  привыкли  бо.льше
к  грубому  оружию  охоты,  чем  к  тонкому  резцу  и  мелкой  точ¬
ной  работе.
 Там,  на  Востоке,  поколения  мастеров  занимались  художе¬
ственной  обработкой  серебра,  а  здесь,  на  севере,  на  Каме,  только
недавно  стали  учиться  этому  делу,  копируя  готовое.
 II
 Вблизи  городища,  за  речкою  Камкоркой,  на  возвышенном
ровном  холме,  видны  какие-то  ямы  и  кучи.  Здесь  примитивные
копи,  идет  добыча  и  обработка  медных  руд.  Как  и  во  всех
чудских  копях,  тут  разрабатывается  „медная  зелень"  и  „медная
синь",  отложившаяся  в  песчаниках  Пермского  периода.
 Своей  яркой,  бросающейся  в  глаза  окраской  руды  пермских
медистых  песчаников  давно  привлекли  внимание  людей.  Тогда
здесь  еще  неизвестно  было  железо  и  в  обиходе  служили  орудия
из  меди,  вытеснившие  постепенно  каменные.  Прошли  века,  и  че¬
ловек  узнал,  что  сплав  меди  с  оловом  ч  дает  вещество,  тверже
чистой  меди  —  бронзу,  и  постепенно  в  хозяйственном  быту,
наряду  с  медными,  появляются  орудия  из  бронзы.  И  чем  ближе
к  настоящему  времени,  тем  больше  и  основательнее  входит
в  быт  железо.  Несравнимы  с  медными  и  даже  бронзовыми  ору¬
дия  из  железа,—  они  крепче,  тверже,  прочнее.
 Железные  топоры  и  лемехи  позволили  расширить  участки
обрабатываемой  земли,  улучшить  первобытное  земледелие.  Повы¬
шаются  потребности  человека,  и  более  совершенной  становится
его  материальная  культура.
 Но  житель  Урала  десятого  века  добывал  мало  железа,  доро¬
жил  им,  железо  шло  только  на  самое  необходимое.
 133

Вот  почему  наряду  с  железными  изделиями  камкорцы  делали
вещи  из  бронзы  и  меди.
 Из  ямы  показалась  взлохмаченная  голова  человека,  подни¬
мавшегося  по  деревянной  лестнице  на  поверхность.  Усталое,
покрытое  пылью  и  потом,  серое  лицо,  прерывистое  дыханье
рудокопа  говорили  о  тяжелом  подземном  труде.
 В  сумке,  сшитой  из  лосиной  шкуры,  человек  нес  тяжелую
руду.  Два  с  половиной  пуда  давали  себя  знать,  и  рудокоп,  боком
переступая  со  ступеньки  на  ступеньку,  часто  останавливался
отдыхать  на  длинной  и  шаткой  лестнице.  Выйдя  на  землю,  чело¬
век  высыпал  в  кучу  руду.  Очень  много  сумок  было  поднято
„на-гора“,  пока  образовался  небольшой  рудяной  холмик.
 Опустошив  сумку,  рудокоп  снова  пошел  под  землю.  Два¬
дцать  метров  —  не  шутка,  а  по  лестнице  путь  куда  дольше,  чем
по  земле.  Но  вот  и  дно.  Кругом  сыро,  темно,  и  только  вдали
путеводной  звездочкой  мигал  крохотный  огонек.  Двигаясь  по
боковому  ходу  (штольне)  на  огонь,  человек  скоро  дошел  до
места.  Горела  воткнутая  в  стену  лучина  и  скупо  освещала  блед¬
ным  светом  мрачную  обстановку  подземелья.  Мерцающие  блики
огня  бегали  по  неровным  земляным  стенам;  с  потолка  падали
крупные  капли;  воздух  был  спертый,  душный,  местами  видне¬
лась  жалкая  крепь,-—тонкие  березовые  жерди  и  расколотые
пополам  поленья  подпирали  сбоку  и  сверху  землю.  Два  рудокопа
отбивали  породу,  продолжая  ход  штольни;  они  работали  медными
кайлами  и  небольшими  (также  из  меди)  ломиками.  На  руках
у  рабочих  рукавицы,  сшитые  из  лосиной  кожи;  последняя  бра¬
лась  с  головы  зверя  и  притом  так,  что  рукавица  могла  наде¬
ваться  ухом  на  большой  палец.  Дело  подвигалось  туго:  надо
несколько  раз  ударять  по  одному  и  тому  же  месту,  пока  кайло
сделает  в  породе  отверстие,  годное  для  того,  чтобы  можно
было  сунуть  туда  лом  и  обрушить  пласт.  И  кайло  и  лом  быстро
тупились,  приходилось  бросать  работу  и  точить  инструмент.
 У  выхода  на  поверхность  подготовлялась  разработка  новой
штольни.  Рудяная  жила  обещала  быть  богатой,  но,  к  несчастью,
рудокопы  наткнулись  на  воду,  медленно  просачивающуюся  отку¬
да-то  снизу;  пришлось  ее  отливать,  черпать  березовыми  чашками
в  сумки  и  таскать  наверх.
 А  там,  на  земле,  рядом  с  ямой,  шла  обработка  добытой
руды.  Здесь  главенствуют  литейщики.  Руду  дробят  медными
молотками,  промывают  ее  и  только  затем  пускают  в  плавку.
С  интересом  смотрит  молодой  ученик-литейщик  на  то,  как  медь
из  твердых  кусков  силой  божественного  огня  превращается
в  мягкие  куски  и  при  дальнейшем  действии  огня  становится
вязкой,  как  загустевшая  кровь,  и,  наконец,  жидкой,  точно  вода.
 Камкорцу  непонятно,  как  может  твердый,  словно  бы  несо¬
крушимый  „медный  камень"  обратиться  в  огненно-жгучую  воду,
и  человек  считает,  что  туг  дело  неспроста:  какой-то  огненный
бог  заставил  так  измениться  металл.
 Расплавленная  медь  разносится  по  формам  особыми  глиня¬
ными  ложками-„льячками“.
 134

Те  же  самые  мастера  из  литейщиков  становятся  граверами-
художниками.  После  отливки  предметы  подвергаются  дополни¬
тельной  обработке,  посредством  резцов  и  шлифовки.  Вокруг
рабочих  мест  лежат  массы  плавильных  шлаков,  обрезки  листо¬
вой  меди,  слитки  бронзы.  Тут  из  меди  и  бронзы  (олово  камкорцы
выменивали  у  соседей),  помимо  орудий  труда,  они  делают  все¬
возможные  украшения:  пронизки,  наборы  для  поясов,  браслеты,
перстни,  серьги  и  т.  п.
 Но  главная  работа  литейщиков  —  производство  амулетов  и
образков  иконок,  с  изображением  на  первых  животных  и  птиц,
а  на  вторых  —  людей-богов  с  диковинными  животными.
 Большинство  этой  продукции  приобреталось  населением,
остальная  часть  шла  на  убранство  жреческих  одежд.
 Свои  изделия  „металлургии"  обменивали  на  необходимое  для
своего  существования.  Искусство  обрабатывать  металл  перехо¬
дило  из  рода  в  род.  Семьи  ремесленников  жили  в  хижинах,
стоящих  отдельно  от  других.
 III
 В  полуверсте  от  городища,  у  лесной  опушки,  на  поляне,  рас¬
тет  густая  сочная  трава.  На  этом  природном  лугу  пасется  скот.
Увечный  охотник,  без  левой  руки,—  ее  отгрыз  разъяренный  мед¬
ведь  в  несчастную  для  охотника  зиму  —  несет  службу  пастуха.
Верный  друг  человека  —  собака  помогает  своему  хозяину.
 Мирно  щиплют  траву  небольшого  роста  коровы.  Обособленно
держатся  такие  же  небольшие  мохнатые  лошади.
 В  те  давние  времена  степи  заходили  на  север  гораздо  дальше,
чем  теперь.  Они  доходили  до  Волги,  проникали  за  Каму.  Граница
степей  сходилась  с  границей  сплошного  леса.  Лошади,  коровы,
овцы  и  козы  с  древних  пор  были  приручены  обитателями  южных
степей,  распространение  этих  пород  достигло  и  лесной  полосы,
но,  как  показывают  раскопки,  в  Верхнее  Прикамье  сельскохозяй¬
ственные  животные  проникали  постепенно.
 Свиньи  паслись  особо,  под  присмотром  другого,  также
калеки,  пастуха.  Животные  походили  на  диких  кабанов:  такие
же  длиннорылые,  с  длинной  щетиной,  образующей  на  крестце
торчащую  вверх  щетку,  свиньи  лишь  величиной  отличались  от
кабана;  давно  уже  дикая  свинья  камских  лесов  стала  домашним
животным.
 В  окрестностях  городища  находится  участок  пашни.  Земля
обрабатывалась  уже  три  года,  почва  была  сильно  истощена,
и  жители  городища  работали  на  нем  последний  год.
 Подавшись  корпусом  тела  вперед,  опустив  длинноволосую
голову,  тяжело  шагает  женщина-пахарь,  таща  за  собой  подо¬
бие  сохи,  управляемой  другой  женщиной.
 Неохотно  расступается  земля  перед  ральником,  неглубока
борозда,  оставленная  им,  и  поэтому  пахарям  приходилось  несколь¬
ко  раз  протаскивать  по  одному  и  тому  же  месту  свою  незатей¬
ливую  соху.
 135

Местами  попадались  участки  с  плотной  почвой.  На  такой
земле  впрягались  в  лямку  двое,  а  то  и  трое  людей.
 Окраины  пашни  расширяются:  готовится  новый  участок,
стучат  повсюду  топоры.  С  шумом  падают  на  землю  деревья.
Вырубив  полукруг,  люди  разводят  костры.
 Шумит  лесной  пожар;  с  треском,  словно  протестуя,  расстаются
с  жизнью  деревья.  Выгорит  лес  и  даст  золу-удобрение  на  три-
четыре  года.  Но  много  пота  прольют  люди,  много  труда  и  вре¬
мени  положат  они,  выкорчевывая  заступами  и  мотыгами  пни.
 Охота  была  одним  из  основных  занятий  племени:  она  давала
пищу,  одежду  и  продукт  обмена  при  торговых  сношениях.
 Крепкие,  выносливые,  сильные  и  быстрые,  в  своих  звериных
шкурах  сами  похожие  на  зверей,  вооруженные  луком  со  стре¬
лами  да  ножами,  уходили  охотники  Камкора  бить  пушного,
зверя,  добывать  мясо  для  племени.
 По  старым  охотничьим,  еле  заметным  тропам,  далеко  от
родного  жилья  заходили  охотники  в  тайгу,  иной  раз  неделями
не  бывая  дома.
 Но  охотились  всегда  в  определенных  местах,  не  заходя  на
лесные  угодья  других  племен.  Нарушение  подобных  обычаев
приводило  к  военным  столкновениям;  отсиживалась  тогда  „чудь“
в  городищах,  обороняясь  от  врагов  из  своих  земляных  крепо¬
стей.
 Даже  дети  и  те  не  сидели  без  дела.  Предоставленные  самим
себе  ребята  проводили  время,  главным  образом,  на  реке:  ловили
медными  удочками  рыбу  и  вытаскивали  из-под  камней  раков.
Наиболее  отважные  из  мальчиков  шли  в  ближайший  лес,  гра¬
били  птичьи  гнезда,  лакомились  яйцами,  вытаскивали  из  земли
съедобные  коренья,  стараясь  набить  желудок  тем,  что  без  труда
могло  дать  лесное  царство.
 Старики,  из  более  крепких,  не  знавшие  никаких  ремесл^
как  и  ребята,  забирались  в  окрестный  лес.  Они  также  искали
себе  пропитание,  не  желая  быть  лишней  обузой  для  племени.
 Но  не  все  члены  рода  были  заняты  физическим  трудом:  на
площади  городища,  у  священной  ели,  собралась  небольшая  группа
людей.
 Это  жрец  с  двумя  учениками-помощниками,  оке  (князь)  горо¬
дища  и  купцы,  только  что  вернувшиеся  с  низовьев  Камы,  куда
ездили  они  за  серебром  в  обмен  на  меха.
 Оке  недавно,  вместе  с  умудренными  жизнью  старцами  (старей¬
шинами),  отвел  участок  для  новой  пашни  и  руководил  работами
по  выжигу  леса.  Жрец  не  был  на  поле.  Он  утром,  перед  собрав¬
шимся  народом,  принес  жертвы  богам,  моля  последних  о  бла¬
гополучном  исходе  работ.
 Жрец  понимал,  что  служитель  богов  должен  выделяться  среди
простых  горожан  и,  чтобы  не  ронять  своего  авторитета,  чтобы,
всегда  воздействовать  в  желательную  сторону  на  людей,  не.
должен  смешиваться,  теряться  в  толпе.
 136

А  относительно  питания  служитель  богов  не  заботился:  era
всегда  прокормят  ежедневные  дары  богам.  Если  же  почему-
либо  дары  эти  станут  оскудевать,  то  стоит  жрецу  сказать
племени,  что  боги  требуют  определенных  приношений,  как  сразу
же  под  священным  деревом  будет  просимое.
 Теперь  эта  „верхушка"  занята  обсуждением  торговых  дел.
Через  купцов  получены  сведения  о  скором  прибытии  в  Камкор
булгар  с  товарами;  нужно-  их  достойно  встретить  —  собрать,
с  поселения  меха,  выбрать  и  рассортировать  лучшие  из  них.  Кроме
того,  вдали  от  городища,  но  на  территории  его,  где  охотник»
Камкора  обнаружили,  правда,  небольшой,  но  зато  с  хорошей  тра¬
вой  луг,  на  который  часто  заходит,  делая  потраву,  стадо
чужого  племени.  И  „верхушка"  горячо  обсуждает  мероприятия
против  такого  нарушения;  свое  мнение  она  выставит  на  совете
старейшин,  где,  наконец,  окончательно  выяснится,  что  делать
с  соседями-захватчиками.
 IV
 К  вечеру  погода  изменилась.  Незаметно  подошла  тяжелая
туча.  Стало  тяжело  и  душно.  Поднялся  ветер,  и  сразу  измени¬
лось  все.  Неузнаваемой  стала  Кама:  сначала  вода  покрылась
рябью,  затем  пошли  мелкие,  а  потом  и  крупные  белопенные  валы.
Ветер  гнал  их  на  берег.  Шумно  плескали  водяные  гряды  о  землю,,
откатывались  назад,  свертывались  в  новые  валы  и  опять  руши¬
лись  на  берег.
 Перед  началом  грозы  все,  кто  был  поближе  к  городищу,
спрятались  в  жилье.
 Кинувшиеся  было  собирать  разбежавшийся  скот  пастухи,
бросив  все,  скрылись  в  кусты.  Присевший  под  елку  пастух-
старик  видел,  как  молния  ударила  в  большую  сосну,  расщепила
толстый  ствол  и  воспламенила  дерево.  Тесно  прижавшись  к  ели,
видел  старик,  как,  несмотря  на  ливень,  горело  тело  сосны.  Вот
так  же  в  каменном  веке  далекие  предки  старика,  из  пещер
или,  как  он,  застигнутые  бурей  в  лесу,  созерцали  первобытную
грозу,  стараясь  постигнуть  непонятное.
 Молнией  был  убит  отец  старика:  нередко  в  грозу  гибли  люди
его  племени.  Кто  мог  это  сделать?  Кто  бросал  огненные  стрельг-
и  раскатывал  по  небу  громадные  камни?  Кто,  наконец,  сотво¬
рил  огонь?
 Шепча  губами  заклинание,  старик  молился  тем  богам,  кото¬
рых  в  дни  его  молодости  особенно  чтило  племя.  Теперешнее
поколение  верует  в  других  богов,  вычеканенных  наподобие
пришедших  издалека,  нарисованных  на  блюдах  и  чашках,  кото¬
рые  привозили  купцы.
 Но  верен  старик  прошлому:  он  молился  и  будет  молиться
древним  богам.
 И  пастух,  перебирая  висевшие  на  груди  многочисленные
амулеты,  всякий  раз,  держа  в  руках  маленькую  вещицу,  возно¬
сит  перед  ней  мольбу.  Дрожащие  руки  старика  берут  метал¬
лическую  дисково-птичью  привеску:  два  полушария,  соединен¬
 13?

ных  вместе,  имеют  внизу  двух  припаянных  птиц,  соприкасающихся
лбами.  Эта  привеска  —  символ  обоготворяемого  солнца,  а  птицы  —
гонцы  столь  нужного  на  севере  светила.
 За  дисками  следуют  бронзовые  амулеты-привески  петуха,
утки  и  гуся;  они  представляют  собой  стихию  воздуха.
 Отодвигая  по  шнурку  птичек,  пальцы  старика  схватывают
.другие  вещи.  Быстро  скользит  амулет-рыба  —  символ  воды,
недолго  ей  молится  пастух,  в  прошлом  бывалый  охотник.
 Последние  амулеты  задерживают  внимание  человека.  Вещи
олицетворяют  стихию  земли,  так  богатую  на  Каме  лесом.  Бронзо¬
вого  соболя  сменяет  лось,  а  последнего  тетерев.  Но  особенно
.долго,  с  любовью  и  верой,  смотрит  старик  на  бронзовую  бляху
с  рисунком  медведя.  Пастух  верит  в  медведя,  в  него  верит
весь  народ  Камкора.  Медведь  —  тотем  городища.  Тот,  кто  клялся
медведем,  давал  самую  большую  и  нерушимую  присягу.
 Долго  бушевала  буря,  но  пришла  пора  и  ей  успокоиться.
Ветер  разгонял  тучи,  очищая  небо;  робко  выглянул  из  темного
облака  краешек  вечернего  солнца.  Снова  стала  спокойною  Кама.
Легкий  парок  поднимался  над  землей.  Везде  и  всюду  сверкали
капли  дождя.  Все  больше  и  больше  обнажалось  голубое  небо.
Стало  тихо  и  хорошо.
 Со  всех  сторон  собирались  к  городищу  люди.  А  там,  на
площадке,  перед  священной  елью,  густела  толпа  народа.  Громад-
ное,  толстое,  раскидистое,  с  замшелым  стволом,  вековое  дерево
давно  почиталось  племенем,  считалось  священным.
 У 	ели  шло  моленье.  Люди  благодарили  богов  за  благополучно
миновавшую  грозу.
 Нижняя  часть  дерева  почти  сплошь  была  унизана  различными
приношениями  богомольцев.  Здесь  висели  и  амулеты,  и  божества,
вырезанные  из  металла,  дерева  и  кости;  всюду  на  ветвях  кра¬
совались-шкурки  дорогих  зверей.  Ствол  дерева  окружали  при¬
ставленные  к  нему  всевозможные  вещи-дары.
 Но  лучше  всех  выделялись,  как  драгоценные  камни  в  горных
породах,  среди  грубых  образцов  местного  искусства  изде\ия
Сассанидской  эпохи.  Это  были,  преимущественно,  кувшины  и
блюда  из  серебра.  Прекрасный  кувшин,  с  изображением  фанта¬
стического  животного,  нечто  среднее  между  верблюдом  и  пти¬
цей,  имел  на  боках  роспись  из  стилизованных  кривых  стеблей
и  листьев,  а  на  дне  —  древне-персидскую  надпись  времен  Сасса-
яидов  (874—994  гг.  н.  эры).
 К  дну  серебряного  блюда,  с  чеканным  рисунком  охоты  сас-
санидского  царя  на  тигров,  был  припаян  поддон  также  с  древ¬
ней  надписью.  Другое  позолоченное  блюдо  изображало  льва,
придавившего  распростертую  на  земле  лань  и  правою  лапой  ухва¬
тившего  ее  за  горло...
 На  нижних  ветвях  ели  висело  немало  серебряных  монет  са¬
мых  разных  эпох.  Тут  были  монеты,  изображавшие  сассанидских
царей:  Иездергерда  I,  Кобада,  Хозроя  I,  Хозроя  И.  Были  даже
римские,—императора  Марка  Аврелия  и  византийские  —  им¬
ператора  Ираклия  и  сына  его  Ираклия  Константина.

Очень  далеко  от  Камы  родина  этих  изделий,  Иран,  пло¬
скогорье,  окруженное  горами,  с  севера  ограниченное  Каспийским
морем,  а  с  юга  —  Персидским  заливом.  Горы  Ирана  содержали
много  серебра.
 И  кувшины  и  блюда  —  немые  свидетели  оживленных  торго¬
вых  сношений  жителей  Камы  с  Востоком.
 Но  не  одно  сассанидское  серебро  украшало  обожествленное
дерево.  Другие,  столь  же  изящные  в  отделке  вещи  заставляли
обращать  на  себя  внимание.  Некоторые  из  них  попали  на  Каму
раньше  сассанидских,  другие  —  позже.  Ранние  блюда  носили  эле¬
менты  греческой  мифологии;  иногда  в  сочетании  с  эмблемами
христиан  византийцев.  На  блюдах,  попавших  после,  попрежнему
виднелась  экзотика  южных  стран.
 Серебряное  блюдо  греческой  работы,  с  пятью  византийскими
клеймами  в  виде  образков  и  крестов,  изображало  пляшущего
Силена1  и  бегущую  менаду.1
 Чаша  из  серебра  показывала  фауну  тропиков:  тигров,  кро¬
кодилов  и  морских  птиц.  Серебряная  стопка  с  ручкой  имела  по
краям  орнамент  из  вязи,  и  на  выпуклой  нижней  части  четыре
медальона,  где  какое-то  фантастическое  существо  с  птичьим
клювом  и  крыльями  обладало  лапами  животного.
 Столь  необычное  убранство  дерева  завершал  дискос  —  блюдо
христианской  эпохи.
 Среди  густой  толпы  молящихся  —  люди  всех  возрастов,  У
большинства  висят  на  груди  бронзовые  образки.  Это  уже  не
амулеты:  на  образках-пластинках  изображения  фантастических,
причудливых  людей  и  животных.
 На  многих  иконках  грубый  рисунок  пожилого  человека,  за¬
частую  в  виде  птицы,  с  одной,  двумя  и  даже  тремя  головами
и  человеческой  фигурой  на  груди.  Иногда  этот  бог  изображен
на  диковинном  животном,  напоминающем  ящера,  причем  бог  не
всегда  был  один,  а  с  расположенными  по  бокам  тонкими,  тощими
человеческими  фигурками  —  малыми  богами.
 Как  и  все  люди,  камкорцы  создавали  богов  своих  по  соб¬
ственному  образу  и  подобию.  Бог,  в  виде  пожилого  человека,  так
многогранно  представленный  на  образках,  был  главный  бог
племени.
 По  верованию  камкорцев,  он  отображает  весь  свет  вообще,
он  оплодотворяет  все  живое,  он  —  хозяин  всего  существующего
и  великий  охотник.  Тонкие  и  тощие  малые  боги  —  слуги  глав¬
лого  бога,  бога-отца.
 Наряду  с  поклонением  богу-отцу,  племя  почитает  и  боги-
ню-мать,  она  часто  изображалась  в  виде  беременной  женщины,
сидящей  на  Ящере  или  на  коне,  идущем  по  телу  большой  змеи  —
символу  небесного  пространства.
 На  образках  богиня-мать  или  была  одна,  или  с  богом-от-
щом,  своим  мужем,  или  с  богом-сыном,  а  то  и  с  тем  и  другим
имеете.
 1  Силен  —  мифический  бог,  менада  —  вакханка.
 139

Тихо  колышет  ветер  ветви  великана-ели,  чуть  слышен  неж¬
ный  звон  сталкивающихся  бронзовых  образков.  В  вечернем  воз¬
духе  раздаются  возгласы  жрецов.  Льется  кровь  жертвенных  жи¬
вотных,  гудит  молящаяся  толпа;  суровы  серьезные  лица  охот¬
ников;  с  любопытством  смотрят,  плохо  понимая  обстановку,  ре¬
бятишки;  сосредоточены  лица  женщин.  Последние  выделяются
своими  одеждами:  их  наряд  содержит  особенно  много  украшений*
 Грудь  камкорок—словно  выставка:  коньковые  привески  с
цепочками  из  колец  и  конусовидными  подвесками;  полуовальные
подвески,  покрытые  растительными  разводами  из  филиграни;
круглые  привески  —  коробки,  открывающиеся  сбоку,  с  прикреп¬
ленными  длинными  цепочками,  на  иных  коробках  выгравирова¬
ны  сцены  охоты.
 У  всех  камкоров  проколоты  мочки  ушей.  В  проколах  висят
серьги,  серебряные,  золотые  и  медные,  украшенные  гроздья¬
ми  из  шариков,  кружками  или  зернью.
 Серебряные  гривны  с  мелкой  косой  нарезкой,  гранчатыми  кол¬
бочками  и  медные  крупные  шарики  бусы  опоясывали  шею
женщин  городища.  Мужчины  и  женщины  охотно  украшали  руки
браслетами  и  перстнями.
 Браслеты  были  пластинчатые,  с  прямой  насечкой,  в  косой
крест  и  витые  из  нескольких  проволок,  слегка  сплющенные,  с
концами,  обтянутыми  серебряным  листом.
 Перстни  серебряные,  с  крупной  стеклянной  наставкой,  под¬
держиваемой  цапками,  с  круглым  выпуклым  щитком  из  спиралн
и  из  круглой  спиральной  проволоки  в  семь  оборотов...
 Кончилось  мольбище,  люди  разошлись  на  покой.  Заснул  Кам-
кор.  Полная  луна  освещала  сонную  Каму  и  силуэты  часовых
на  городищенской  стене.
 V
 Прошло  несколько  дней  после  грозы.  На  берегу  Камы  тол¬
пятся  люди.  С  криком  загоняют  пастухи  в  реку  маленькое  стадо
лошадей.  Животных  надо  вплавь  переправить  на  тот  берег*  На
воде  покачиваются  легкие  и  быстрые  небольшие  челноки,  имею¬
щие  на  бортах  тамгу  —  общий  родовой  знак,  грубое  изображе¬
ние  медведя.
 Десять  старейшин  и  оке  городища  рассаживаются  по  лод¬
кам,  их  провожает  жрец  и  все  племя.
 Этим  сборам  предшествовало  знаменательное  событие.  Дело
в  том,  что  некоторые  из  левобережных  камских  племен  имели
своим  тотемом,  как  и  камкорцы,  медведя.  Случилось  так,  что-
оке  племени,  живущего  неподалеку  от  жертвенной  пещеры,  на.
берегу  реки  Чаньвы,  убил  священное  животное.  Желая  очи¬
ститься  от  совершенного  греха,  оке  с  согласия  родичей  решил
принести  искупительные  жертвы  и  для  этого  пригласил  всех
видных  людей  дружественных  племен,  в  числе  которых  были  и
провожаемые  теперь  камкорцы.
 Последние  напутствия,  пожелания  всего  хорошего,  и  челноки
двинулись  в  путь.

Быстро  течение  Камы.  Северный  ветерок  рябит  воду  и  под¬
гоняет  челноки,  будто  желая  скорой  дороги.  Вот  и  устье  „Мяс¬
ной  воды".1  Здесь  надо  подыматься  вверх  по  течению.
 Несколько  дней  пришлось  употребить  в  борьбе  с  сильным
течением  Яйвы,  прежде  чем  показалось  Чаньвенское  устье.  И
опять  подъем  вверх  по  такой  же,  как  Яйва,  быстрой  реке.  Тихо
двигается  лодка.  Устали  от  долгой  и  трудной  работы  молодые
гребцы.  Стихли  разговоры  старейшин,  в  начале  пути  такие  ожи¬
вленные.  Было  уже  три  остановки,  на  каждой  из  которых  гребцы
били  дичь  для  себя  и  старейшин,  варили  ее  на  кострах  и  тем
питались  всю  дорогу.
 К  вечеру  из  зелени  береговых  холмов  показалась  Белая  гора.
Среди  грязно-белого,  неровного  куска  известковой  скалы  резко
выделялось  темное  отверстие  знаменитой  пещеры.  Конец  пути.
Камкорцы  приплыли  без  опоздания.
 На  берегу,  у  пещеры,  собралось  уже  много  народа.  Прибы¬
тие  камкорцев  внесло  сильное  оживление.  Послышались  возгласы
радостных  редких  встреч.  Завязались  беседы  между  знакомыми.
 Быстро  шло  время  в  разговорах,  и  незаметно  наступил  конец
дня.  Закатилось  солнце.  Потемнело  небо.  Запылали  ночлежные
костры,  и  люди,  наскоро  поев,  утомленные  длинной  дорогой,
скоро  заснули.
 Почуяв  людской  запах,  отступило  вглубь  таежное  зверье.
Затихли  птицы,  и  только  потемневший  ночной  лес  попрежнему
глядел  на  быструю  воду  древней  Чаньвы.
 Настало  утро,  и  древняя  пещера  точно  преобразилась,  подго¬
товилась  к  торжеству.  Лучи  солнца  охорашивали  мрачное  ка¬
пище,  мелкая  еловая  поросль  на  пещерном  навесе,  как  стража
у  входа,  полукругом  пышной  зелени  окаймляла  священное  место.
 Солнце  старалось  проникнуть  всюду:  даже  самые  укромные
уголки  были  залиты  мягким  сзетом.  Земляной  пол  пещеры  скры¬
вался  под  массой  костей,  среди  которых  особенно  много  было
костных  остатков  сохатых.  Даже  около  пещеры  было  множество
костей.  Тут  же,  около  входа,  валяются  полусгнившие  деревян¬
ные  идолы,  вытесанные  из  чурбана,  лицо,  глаза  и  нос  которых
намечены  просто  зарубками.  Это  низвергнутые  людьми  второ¬
степенные  божества.  Пока  богами  были  довольны,  т.  е.  пока,
по  мнению  молящихся,  боги  помогали,  их  чтили,  приносили
жертвы,  макали  их  рот  кровью  и  рыбьим  жиром  Но  как  только
почитатели  убеждались,  что  никакие  их  просьбы  не  выполняются,
несмотря  на  обильные  жертвы,  боги  впадали  в  немилость,  и  их,
за  ненадобностью,  бесцеремонно  выбрасывали,  как  хлам.
 Вместо  старых,  низвергнутых,  появились  почти  такие  же  но¬
вые  истуканы,  теперь  в  почете  стоящие  посредине  пещеры,  где
были  главные  боги.  Последние  отличались  размерами,  убранством
и  более  тщательной  отделкой.  Их  свир  эпые  лица  были  покрыты
тонкими  серебряными  пластинками-масками,  с  отверстием  для
рта,  глаз  и  выступом  для  носа.
 1  „Мясная  вода*—Яйва,  левый  приток  Камы.  У  всех  рек  Прикамья  окон¬
чание  „ва*  значит  „вода".
 141

Длинные,  сшитые  из  звериных  шкур  одежды  покрывают  ту¬
ловища  идолов.  Фигуры  изваяний  сплошь  унизаны  бронзовыми
обрезками,  амулетами,  металлическими  кольцами,  колокольчи¬
ками,  бронзовыми  бляхами  от  поясов,  серебряными  привесками
и  монетами  с  бронзовыми  ушками  для  подвешивания.
 Большинство  монет  куфические1,  принадлежащие  династии  Сас-
санидов  (Халифа  Каср-бен-Ахмеда,  чеканенные  в  г.  Балхе,  937  г.)
и  династии  Абасидов  (чеканенные  в  г.  Бердаа,  в  Армении).  Была
даже  одна  англо-саксонская  монета  IX—X  вв.  Среди  целых  мо¬
нет  висели  и  половинные,  разрезанные  по  диаметру.
 Головы  божеств  покрыты  великолепными  шкурами  серебри¬
стых  лисиц.
 В  ногах  изваяний  лежат  сассанидские  блюда.  На  двух  блю¬
дах,  рядом  с  великолепной  работой  мастеров  Востока,  нацара¬
паны  грубые  рисунки  местных  художников:  сцены  охоты,  груп¬
пы  людей  в  остроконечных  шапках,  олени,  лошади,  рыбы.
 Толпа  людей  шла  от  берег  а  к  пещере.  Впереди  степенно  вы¬
ступал  седобородый  главный  жрец,  окруженный,  своими  помощ¬
никами,  оксом  и  охотниками,  бывшими  с  князем  при  убиении/
медведя.
 Ь  входа  народ  встал.  Только  один  жрец  входит  в  капище,
и  там,  перед  идслаьи,  он  поднимает  руки  кверху  и  призывает
на  землю  божество,  вопрошая,  какие  жертвы  и  сколько  потре¬
буют  силы  небес.  Ответы  богов  понятны  только  одним  жрецам,,
но  никак  не  простому  народу.
 Гулко  стучит  деревянная  колотушка  по  туго  натянутой  коже
барабана,  звенят  серебряные  бубенчики,  навешенные  по  его
краям.  Под  звук  барабана  беседуют  боги  со  сеоим  любимцем.
 Скоро  жрец  вышел  и  объявил  волю  бегов:  сказалось,  что*
прежде  чем  приступить  к  проведению  церемоний  в  честь  „хо¬
зяина  леса44,  т.  е.  медведя,  надо  принести  искупительные  жер¬
твы  лошадьми,  оленями,  сохатыми.
 Гул  одобрений  встретил  это  известие.  Многие  из  толпы  уже
мысленно  ели  жареное  мясо,  пили  свежую  кровь  и  с  нетерпе¬
нием  ждали  предстоящих  жертвоприношений.
 Жрец  с  помощниками  в  пышных  дорогих  мехах,  разубранных,,
как  у  идолов,  всяческими  украшениями,  вошли  в  пещеру,  с  по¬
клонами  взяли  богов  и  Еынесли  их  ва  приготовленную  полукру¬
гом  площадку  из  плитняков.  Весь  народ,  как  по  команде,  сделал,
идолам  троекратный  поклон,и  три  раза  люди  обежали  полукру¬
жие.  Из  расступившейся  толпы  показались  жертвенные  лошадищ
хозяева  по  очереди  подводят  их  к  статуям.
 Вот  на  жертвенном  месте  очутился  молодой  карий  жеребец.
Хозяин  и  жреческие  помощники  опрокидывают  животное  на
землю.  Сильный  удар  обухом  топора  оглушает  на  несколько  се¬
кунд  лошадь.  К  ней  подходит  жрец.  На  короткое  мгновение  блес¬
нул  на  солнце  нож  и  глубоко  вошел  в  пах  животного.  Мучитель¬
 1  Арабские  золотые  и  серебряные  монеты  получили  название  куфических:
от  г.  Куфы,  где  был  монетный  двор.
 142

ные  крики  жертвы  заглушают  молитвенные  вопли  толпы  иг
 размеренный  звук  барабанов.
 Льется  жертвенная  кровь  в  серебряную  чашу;  жрец  подходит
с  поклоном  к  богам,  опускает  палец  в  чашу  и  мажет  кровью*
рот  каждому  идолу  отдельно.
 Совершив  эту  церемонию,  служитель  богов  отпивает  немного
из  чаши,  а  после  дает  проделать  это  всем  участникам  мольбища.
Пока  вся  толпа  пробует  кровь  жертвы,  двое  охотников  уже  осве¬
жевали  лошадь  и  шкуру,  как  дар,  положили  перед  главным  идо¬
лом.  Затем,  вернувшись  к  туше,  рубят  ее  на  куски,  коптят  мясо*1
и  самый  жирный  кусок  опять  кладут  перед  идолом.  Те,  кто  от¬
ведал  крови,  подходят  к  мясу  и,  получая  его,  часть  съедают,  а
часть  бережно  прячут  в  шкуры,  чтобы  свезти  домой,  для  семьи;,
пусть  каждый  родич,  отведав  мяса  жертвы,  угодной  богам,  вос¬
примет  тем  самым  на  себя  их  милость.
 После  лошадей  на  жертву  пошли  олени,  пригнанные  дальними
северными  племенами.
 По  знаку  жреца  из  толпы  выходят  десять  пожилых  охотни¬
ков  с  луками  и  десять  —  с  острыми  кольями.
 Олени  выстроены  в  ряд;  каждого  держат  за  рога  два  чело¬
века.
 Против  оленьего  ряда  шеренга  стрелков.  Не  дрожат  луки  в
вытянутых  руках.  Взмах  руки  жреца,  и  тонко  запели  смертель¬
ную  песню  острые  оперенные  стрелы.  Валятся  олени.  Добивают
их  острыми  кольями.  Несколько  минут  —  и  с  обреченными  жи¬
вотными  покончено  навсегда.  К  теплым  тушам  жертв  подбегают
с  ножами  хозяева,  вырезают  оленьи  сердца  и  отдают  их  жре¬
цам.  Ате  выжимают  из  сердц  кровь,  наполняют  ею  серебряные
блюда,  снова  мажут  губы  идолам,  а  остатки  выпивают  до  капли.
 Три  раза  вокруг  капища  обносится  мясо  жертвенных  оленей
и  после  с  аппетитом  съедается  участниками.  Ветки  близких  к
идолам  деревьев  гнутся  под  тяжестью  навешенных  оленьих  шкур*
на  которых  сохраняется  голова  и  ноги.
 В  стороне,  в  медных  котлах,  варится  мясо  лосей,  также  при¬
носимых  в  жертву.
 Готовое  варево  разливают  ковшами  и  раздают  всем  присут¬
ствующим,  но  лакомые  куски,  как  и  раньше,  ставят  перед  бо¬
гами.
 Ног  идолов  уж  не  видно.  Вся  площадь  перед  ними  завалена
приношениями  богомольцев.  Чего  только  тут  нет:  и  шкуры,  и
кровь,  и  мясо,  и  бытовая  утварь,  и  оружие,  и  всевозможные  укра¬
шения,  и  образки  —  все,  что  необходимо  человеку,  и  в  чем,  как
и  люди,  по  верованию  молящихся,  нуждаются  боги,  у  которых
и  облик-то  человеческий.
 Поздно  ночью  кончились  обильные  жертвоприношения,  а  на¬
утро  другого  дня  наступило  новое  торжество.
 В  центре  площадки  сооружен  настил  из  березовых  жердей.
На  настиле,  в  серебряных  блюдах,  покоится  косматая  голова  ма¬
терого  медведя,  убитого  оксом.  Молча  стоит  неподалеку  народ.
Стук  барабана  заставляет  повернуть  головы  к  пещере.  Оттуда
 143;

?идет  жрец.  Встав  перед  настилом,  он  объявляет  волю  богов:
голову  надо  нести  в  пещеру;  боги  леса  —  духи,  в  виде  ели,  кедра
и  березы,  с  которыми  разговаривал  жрец,  обещают  простить
убийцу.
 Оке  и  два  охотника  с  поклонами  берут  голову  и  несут  ее  в
«священное  место.  Там  голова  кладется  на  жертвенный  камень,
устланный  шкурами,  как  и  вся  пещера;  начинается  убранство
головы.
 Глаза  зверя  покрывают  две  серебряные  монеты;  на  лбу  кра¬
суется  браслет;  на  ушах  бусы,  перстни;  в  стиснутых  зубах  оска¬
ленной  морды  —  серебряная  трубочка,  на  ней  —  бронзовые  об¬
мазки  с  изображением  медведя.
 Жертвенник  окружают  убитые  лесные  звери:  лось,  олень,  ли¬
сица,  соболь,  куница,  рысь,  россомаха...
 Это  свита  хозяина  леса  пошла  провожать  своего  владыку  в
далекий  путь.
 Пока  устанавливается  и  украшается  голова,  женщины  варят
в  котлах  медвежье  мясо,  а  мужчины  племени  хозяина  занимаются
^стрельбой  из  луков.  С  интересом  наблюдают  остальные,  как
долго  и  тщательно  целят  стрелки  в  мелкие  березовые  кружки-
цели,  приколотые  к  деревьям.  Каждое  попадание  встречается
радостным  криком,  а  промахи  сопровождаются  насмешкой.
 Но  вот  поспело  мясо,  *и  оке  приглашает  народ  на  пир.  В  пе¬
щере  тесно  от  людей.  Неизбежный  при  рассаживании  шум  за¬
полняет  своды.
 Знаком  руки  жрец  прекратил  разговоры.  Прижимая  руки  к
груди,  клятвенно  уверяет  жрец  медведя,  что  не  оке  убил  его;
нет,  хозяина  леса  убило  железо,  а  оно  добыто  народом-вра-
гом,  который  и  виноват  во  всем,  а  народ  здешний  крепко  лю¬
бит  и  чтит  тотем,  доказательство  этому  —  вчерашние  и  сего¬
дняшние  торжества.
 Кончил  жрец  и  поцеловал  медвежью  морду  в  губы,  а  за  ним
потянулась  вся  толпа.
 Остывшее  варево  поставлено  перед  головой  медведя,  жрец
запустил  туда  обе  руки,  выбирает  получше  кусок,  касается  им
до  головы  медведя  и  ест  мясо.  Каждый  участник  следует  при¬
меру  жреца.  Всюду  слышно  чавканье  и  звук  разбиваемых  костей.
 Стучит  барабан,  и,  размахивая  луком,  выскакивает  на  сере¬
дину  оке  исполнять  священный  танец.  Он  то  кружится  волчком,
то  прыгает,  как  ужаленный,  дико  вскрикивая,  машет  в  такт  ба¬
рабану  руками,  все  быстрее  и  быстрее  кружится,  в  порыве
исступления  рвет  и  скидывает  с  себя  одежды;  многие,  заражен¬
ные  его  примером,  присоединяются  к  танцу.
 Оке  выбился  из  сил.  Закатив  глаза,  с  пеной  у  рта,  облитый
потом,  валится  он  на  землю,  в  порыве  'экстаза  делая  еще  не¬
сколько  судорожных  движений.
 После  танца  идет  сцена  убийства  медведя.  Показывается,
как,  случайно  наткнувшись  на  него  в  лесу,  охотники  хотели  уйти
прочь  и  как  поднявшийся  на  дыбы  медведь  полез  на  них  и
заставил  изменить  решение.
 144

Только  через  две  недели  вернулись  домой  камкорцы.  Долго
рассказывали  участники  о  медведе,  о  священной  пещере,  о  празд¬
нествах,
 VI
 Месяц  спустя  после  чаньвенских  событий  в  городище  вер¬
нулся  разведчик-охотник.  Он  сообщил,  что  на  расстоянии  дня
пути  плывет  в  Камкор  ладья  булгар.
 Действительно,  ниже  Камкора  синие  волны  Камы  разрезала
большая  торговая  ладья  булгарских  купцов.  На  носу  стояло
два  человека,  молодой  и  старый.  Оба  принадлежали  к  бога¬
тейшим  купцам  Булгара  Великого  —  столицы  государства  волж¬
ских  булгар.
 Давно  покинуло  свою  столицу  судно  купцов;  в  ветреную  по¬
году  его  двигали  вперед  паруса;  во  время  затишья  садились  за
весла  рабы.  Молодой  купец  впервые  на  Каме.  Его  интересует
все,  что  показывается  по  берегам,  занимает  предстоящая  торго¬
вля  с  неведомым  народом.  И  старик,  терпеливо  отвечая  на  по¬
ток  вопросов,  посвящает  молодого  собрата  во  все  тонкости  тор¬
говых  сношений  в  этой  стране.
 Умный  и  образованный  старик  рассказывает  о  прошлой  тор¬
говле  своего  народа.
 Он  говорит  пространно  и  долго,  местами  вычурно  и  цве¬
тисто  по-восточному.  С  падением  Сассанидов,  в  руках  арабов-
завоевателей  оказалась  огромная  территория.
 Ученье  Магомета,  оказывавшее  полное  содействие  торговле,
двигало  арабских  купцов  на  новые  рынки,  а  путь  прокладывал
арабский  меч.
 Много  хлопот  доставила  арабам  борьба  с  хазарами.  С  пора¬
жением  хазар  начинается  оживленная  арабско-булгарская
торговля  водным  путем  (по  Каспию,  Волге,  Каме,  причем  су¬
ществовал  и  другой^  древний  путь  —  караванный  —  от  Аму-Да¬
рьи  до  Харумского  озера  (Аральское  море),  через  Усть-Урт,
киргизскую  степь  и  Башкирскую  землю).
 В  922  году  прибыло  в  Булгар  Великий  из  города  мира  (Баг-
вада)  посольство  арабского  халифа  Аль-Мухтадира.  Результатом
этого  события  явилось  принятие  булгарами  мусульманства.
Арабы  стали  главенствующими  на  булгарском  рынке.
 Но  булгарам  и  их  царю  нет  выгоды  пускать  купцов  араб¬
ских  на  север  и  создавать  тем  самым  себе  соперников.  Гораздо
выгоднее  в  таком  случае  занять  роль  посредника.
 —  И  мы,  булгары,—  заканчивал  сваю  повесть  старик,—  ста¬
раемся,  как  можем,  чтобы  арабы  дальше  нашей  страны  не  про¬
двигались.  Пусть  рассказы  об  опасностях  наших  путешествий  за¬
пугают,  отобьют  охоту  у  арабов  совать  свой  нос  туда,  куда  им
не  следует.  Надеюсь,  ты  меня  понял.
 Молодому  купцу  стало  ясно,  откуда  шли  корни  слышанных
в  детстве  фантастических  сказаний  о  Каме,  где  будто  бы  живут
огромные  северные  великаны,  единороги  и  где  убивают  чуже¬
земцев.  1010  Прикамье  №  3
 145

Невольно  задумался  купец,  в  первый  раз  так  далеко  путе¬
шествующий,  о  покинутой  родине.
 Ему  вспомнился  родной  город-столица,  с  его  десятью  ты¬
сячами  жителей,  такой  оживленный,  большой,  совсем  не  похо¬
жий  на  жалкие  городки,  мимо  которых  проплывали  они  верхо¬
вьями  Великой  Итиль.1  Вспомнилось,  как  каждое  лето  собира¬
лось  в  Булгар  великое  множество  купцов  от  разных  народов*
помимо  многочисленных  арабов,  прибывали  мордва,  весь,  югра.
и  руссы.
 А  каких  товаров  нет  на  рынке!  Ведь,  в  один  только  Хорезм
вывозят  из  Булгарии  в  большом  количестве  шкурки  соболей,
белок,  горностаев,  куниц,  лисиц,  бобров,  выдр,  зайцев.  Вывозят
воск,  шапки,  белужий  клей,  рыбьи  зубы,  козьи  шкуры,  янтарь,
юфть,  мед,  орехи,  рогатый  скот,  барсов  (гончих  собак),  стрелы,
мечи,  кольчуги,  изделия  многочисленных  промышленных  мас¬
терских,  густо  разбросанных  по  всей  столице.  Из  всего  этого
особенно  славится  булгарская  юфть  —  выделанные  кожи.
 Купцы  Востока  привозят  к  булгарам  предметы  восточной
роскоши.
 Перед  мысленным  взором  молодого  человека  вереницей  про¬
ходят  драгоценные  камни,  бисер,  золотые  и  серебряные  изде¬
лия—  посуда,  ожерелья,  браслеты,  кольца,  бусы;  шелковые  и
шерстяные  ткани,  парча  и  пряность.
 Вспомнился  родной  дом,  десятки  рабов.  Пришел  на  память
отец,  царский  приближенный,  постоянно  ездивший  верхом,  в
великолепной*  кольчуге.
 Да,  несравнима  столица  Булгар  с  крохотными  городками  —
деревнями  здешних  жителей.
 С  принятием  ислама  еще  пышнее  стал  Булгар.  Наряду  с  го¬
родскими  постройками  из  дерева  и  камыша,  появилась  на  рын¬
ке  главная  мечеть,  начальные  училища,  купальни.
 Сын  богача  вспомнил  встречи  и  отрывочные  разго¬
воры  с  булгарскими  учеными.  Философы,  историки,  астрономы,
юристы,  медики  посещали  дом  богатея.
 Во  время  детства  отца  дом,  такой  же  богатый,  как  и  теперь,
не  видал  таких  почетных  гостей.  Но  как  только  царь  Алмус  и
большинство  его  подчиненных,  в  числе  которых  был  и  отец  мо¬
лодого  купца,  отреклись  от  язычества  и  стали  поклоняться  еди¬
ному  аллаху,  науки,  известные  мусульманам,  стали  достоянием
богатых  булгар.
 Быстро,  как  на  экране,  проносятся  перед  молодым  купцом
картины  оставленной  родины.
 А  впереди  уже  замаячил  Камкор.
 —  Гляди  —  ихний  город,  а  перед  ним  —  наша  остановка!—
обратился  старик  к  молодому.—  Поэтому  слушай:  бери  с  при¬
былью  за  свой  товар;  меха,  наверное,  будут  отличные,  с  черным
отблеском,  но  и  в  них  надо  различать  сорта.  Горностай  —  это
лучший  сорт.  Арабы  берут  его  для  Индии,  там  шуба  из  горно-
 1  В  то  время  верховьями  Волги  считали  Каму.  Итиль  —■  старинное  татар¬
ское  название  Волги.
 146

стая  стоит  очень  дорого.  Бери  мех  белый,  смотри,  чтоб  хвост
был  не  попорчен,  ибо  он  остается  на  шубе.  Соболь  ниже  гор¬
ностая,  но  зато  в  шкуру  соболиную  не  проникают  вши.  Эмиры
и  вельможи  Китая  покрывают  свои  шубы  около  шеи  одной  шкур¬
кой  соболя.  Точно  так  же  носят  этот  мех  персидские  и  иранские
купцы...
 В  версте  от  Камкора  вдавался  в  Каму  небольшой  ровный
мысок;  мелкий,  желтый  песок  ковром  покрывал  это  место.  К
нему-то  и  подплыли  булгары.  По  знаку  старика  рабы  начали  вы¬
носить  товары  на  берег...
 На  мысу  лежали  самого  разнообразного  орнамента  браслеты,
перстни,  привески,  серьги,  шейные  гривны  и  т.  п.  Очень  много
серебряных  бляшек,  в  виде  полумесяца,  украшенных  припаянными
жгутиками  из  проволоки  и  шариками  мелкой  зерни.  Особенно
выделяется  прекрасный,  из  чистого  листового  серебра,  кувшин.
На  расширенной  части  сосуда  —  четыре  медальона,  в  них  —  фан¬
тастическая  птица  с  звериной  головой,  поднятыми  вверх  кры¬
льями  и  павлиньим  хвостом;  птица,  в  виде  фазана,  с  загнутою
головою;  павлина  с  листьями  в  клюве.
 С  кувшином  соперничает,  если  не  по  сложности  рисунка,  то
по  блеску,  золотой  браслет,  из  перевитых  колец  чистого  золота,
с  вставленными  на  концах  сердоликами,  из  которых  один  глад¬
кий,  а  другой  имеет  арабскую  надпись:  „Ищу  того,  кто  любит
меня,  наперекор  тому,  что  запрещает  мне".
 Среди  всех  этих  поделок  —  столбики  монет  сассанидских,  фель-
сов  Мажура,  сына  Нуха,  чеканенных  в  Бухаре  в  362  г.  Геджры
(973—977  гг.  нашей  эры).1
 Окончив  разгрузку,  булгары  отплыли  несколько  верст  ниже
по  течению  на  ночевку.
 Как  только  исчез  силует  ладьи,  из  прибрежной  чащи  пока¬
зались  камкорцы  с  меховыми  ношами.  Кто  тащил  целые  кипы,
а  кто  и  всего  две-три  шкурки.  Всякий  старался  облюбовать  себе
вещь  и  выложить  против  нее  свои  меха.
 Слышались  оживленные  разговоры,  кое-где  возникали  споры.
Полдня  ушло  на  разглядывание  товаров,  раскладку  и  пере¬
кладку  мехов.
 Наутро  булгары  нашли  у  своих  товаров  кипы  мехов,  акку¬
ратно  сложенных  против  облюбованных  изделий.
 С  интересом  глядел  молодой  купец  на  меха  и  предвкушал  за¬
ранее  то  удивление,  которое  выскажут,  по  возвращении  домой,
его  родные  и  знакомые  перед  такой  „немой  торговлей.
 Молодой  согласен  с  меной  и  приказывает  забрать  меха  на
ладью.  Но  старик  явно  недоволен:  перед  его  кувшином  лежит
мало  соболиных  и  горностаевых  шкурок,  зато  много  беличьих
 мехов. 	„
 В  остальном  старик  поступает,  как  и  его  молодой  собрат.
Неприятно,  но  придется  еще  раз  посетить  мысок.  Отплыли
булгары,  забрав  меха,  только  перед  одним  кувшином  лежали  **  Сассаниды  царствовали  с  874  до  994  г.  нашей  эры  в  Маверанегре  ("бывш.
владения  Бухары  и  Хивы),  до  покорения  его  авганскими  турками  в  999  г.
 10*
 147

попрежнему  нетронутые  шкурки,  и  опять  мысок  заполнили  люди
городища.  Все  были  согласны  с  меной,  и  только  скупой,  рас¬
четливый  Жрец,  страшно  желавший  заполучить  кувшин,  со  вздо¬
хом  выложил  новые  меха,  не  тронув  сосуда;  теперь  горностая
и  соболя  было  больше.  Следующий  день  покажет,  будут  ли  до¬
вольны  иноземцы,  но  оказалось,  что  скупому  жрецу  пришлось
еще  подбросить  два  соболиных  меха,  прежде  чем  унести  кув¬
шин.
 На  городище  и  старый  и  малый  с  любопытством  рассматри¬
вали,  трогали,  вертели  в  руках  новые  поступления.  Вещи  вызы¬
вали  общий  восторг  и  удивление,  а  хозяевам  их  завидовали.
 Булгары,  также  довольные  торговлей,  уплыли  домой.
 С  большой  прибылью  продадут  они  арабам  меха.  Быстро
разойдется  товар  северных  народов.  Закачаются  в  мерной  по¬
ступи  горбатых  „кораблей  пустыни"  тюки  шкурок  лесных  обита¬
телей  Камы.
 По  древним  караванным  дорогам  попадут  на  Восток  горно¬
стай,  куница,  лиса,  бобр  и  соболь  камский.
 Будут  красоваться  меха  на  эмирах,  вельможах  и  купцах  Ки¬
тая,  Персии,  Багдада,  и  далеко  разнесется  слух  о  большой  се¬
верной  реке,  ее  богатствах  и  обитателях.

ФОЛЬКЛОР  ПРИКАМЬЯ
 К.  ПРОНИН
 ШАЙКА  РАЗБОЙНИКОВ
 Народная  драма  „Шайка  разбойников44  имела  распростране¬
ние  в  бывшей  Пермской  губернии  и,  в  частности,  в  самом  городе
Перми,  пригородах,  заводах  и  селах.  Обычно  исполнители  ее  во
время  „святок"  ходили  по  домам  и  играли  за  угощение.  „Шай¬
ку  разбойников"  разыгрывали  и  на  сельских  площадях.
 Два  варианта  драмы,  которая  бытовала  на  левом  берегу  реки
Камы,  опубликованы  в  книге  В.  И.  Бирюкова:  „Дореволюцион¬
ный  фольклор  на  Урале44  (Свердлгиз,  1936  г.).  Мы  публикуем
третий  вариант  (закамский),  записанный  К.  Прониным,  который
сам  принимал  участие  в  'разыгрывании  „Шайки  разбойников44  в
районе  Н.  Курьи  и  Мысовского  с/с,  Молотовской  области.
 Действующие  лица*,  трактирщик;  Дуня  —  его  жена;  Fpewna;  барин;  девка  —
дочь  Еремки;  Кэллистратка  Ворон  —  староста;  Афонька  Малый  —  слуга  ба¬
рина;  атаман;  Филька  —  подъесаул;  цыган  —  разбойник;  дочь  купца;  разбой¬
ники  —  десять  человек.
 Картина  первая
 ХоропнУ  убранная  крестьянская  изба.  На  стене  висят  две  пейзажные  кар-
•pjjjjjgj  старые  часы.  Стол,  покрытый  скатертью.  Возле  стены  стоит  широ-
кая  лавка  и  деревянное  кресло,  на  спинке  которого  вырезаны  слова  славян¬
скими  буквами:  „Тише  едешь,—дальше  б\дешь“.  В  кресле  сидит  трактирщики
курит  трубку  с  длинным  мундштуком.  Поет  песню.
 „...  Закручивал  усы,
 Снимал  он  черную  шляпу,
 Сам  смотрит  на  часы..."
 Трактирщик.  Эй!  Жена  моя,  трактирщица!
 Чисти  ножи  и  вилки,
 ставь  на  стол  графины  и  бутылки.
 Жду  я  барина  богатого
да  купца  щеголеватого.
 Хочу  я  денег  принажить
и  карманы  принабить.  .
 Трактирщица  (входит).  Слушаю,  Евграф  Константинович.
Как  изволите  скоро  ждать  приезда  барина?
 (За  дверью  слышен  шум.)
 Трактирщик.  Эй!..  Чу!..  Кажется,  едет.
 149

(Входит  плохо  одетый  мужик  Еремка,  на  ногах  одни  лапти  без  портя¬
нок.)
 Е  р  е  м  к  а.  Мир  дому  сему.  Бью  челом  и  низко  кланяюсь  ва¬
шей  милости,  Евграф  Константинович.
 Трактирщик.  Ну,  говори,  Еремка,  в  чем  челобитная  твоя,
чево  тебе  надобно?  Али  барину  много  рублёв  задолжал,  али
девку  замуж  отдаешь?
 Еремка.  Нет,  всё  это  не  то,  не  об  этом  я  хочу...
 Трактирщик.  Ежели  кадык  промочить  захотел,  али  чего
недоброго  почуял,  говори.
 Еремка.  Батюшка  ты  наш,  Евграф  Константинович,  почуял
я  беду  великую  и  бурю  грозную.  Слухом  земля  полнится,—  ве¬
щал  нам  ономедни  староста  Каллистратка  Ворон,  будто  бы  дня¬
ми  барин  должен  заявиться  сюда,  а  у  меня  за  душонкой  ни
гроша.
 Трактирщик.  А  много  ли  тебе  надобно  денежек?
 Еремка.  Много  ли,  мало  ли,  а  платить  надобно.  Во  корень
разорили  баре  и  без  того  бедного  мужика.  Вот,  к  примеру  ска¬
зать,  наш-то  старый  барин  всех  обобрал  и  тоже  умер.  Ни  дна
ему,  ни  покрышки  во  царствии  небесном.
 Трактирщик.  Оно,  конешно,  все  там  будем  рано  или
поздно,  а  денежек  все-таки  нетути.
 Еремка.  Сжалься,  батюшка  ты  наш,  Евграф  Константино¬
вич.  Загубит  он  нас  этот  барин-то.  А  тут  вот,  девка  навеста,  а
и  та  неодемши  ходит.  Она  у  меня  крепкая  да  могутная;  ну,  коли
уж  чево,  так  я  девку  могу  послать  потом,  она  денек—два  и  по-
могет  тебе  в  работе.
 Трактирщик.  Ну,  коли  уж  так,  то  на,  возьми  один  рупь,
а  потом  как-нибудь  сочтемся.
 Ер  емка  (принимаяденьги).  Благодарим  господа  бога  за  ми¬
лость  твою,  Евграф  Константинович,  благодетель  ты  наш.  Я  хо¬
тел  просить  пятиалтынной,  а  ты  накось  —  целый  рупь.  Да  уподобь
тебя,  господи,  во  царствии  небесном  за  божескую  милость.
 Трактирщик  (улыбаясь).  Ну-ну,  ладно  уж,  чево  там.
 Еремка.  Так  прощавайте,  батюшка.  (Уходит.)
 Трактирщик.  Кажется,  кто-то  едет,  я  слышу  колоколь¬
чик.  (Уходит.)  Слышен  звон  колокольца  все  ближе  и  ближе.  Вот  перестал
звонить.  В  сенях  слышен  стук  каблуков  и  голос  барина.
 Трактирщик.  Ходит  по  избе  из  угла  в  угол,  на  лице  улыбка,  поет
песню  на  мотив:  „Ой-да  ты,  калинушка,  да-ты,  малинушка,  да-ты  не  стой  —  не
стой  на  горе  крутой".  Входит  барин.
 Ч
 Барин.  Тьфу!  Чорт  возьми.  Ехал  шагом,  а  запылился,  как
на  тройке  прокатился.  Здорово,  трактирщик!
 Трактирщик.  Здорово,  батюшка  барин!
 Барин.  Трактирщик,  скажи,  вино  и  пиво  есть?
 Трактирщик.  Есть-есть,  батюшка  барин.
 Барин.  Сколько  стоит  бутылка?
 Трактирщик.  Два  с  полтиной.
 Барин  (недослышал).  Как?..
 Т  р  акт  и  рщи  к.  Двадцать  два  с  полтиной.
 150

Барин.  Так  подай  же  стакан  холодной  воды.
 Трактирщик.  Что  ты,  батюшка  барин,  с  дорогих-то  вин
да  на  холодную  воду  съехал.
 Барин.  Это  дело  не  твое,  а  ты  вот  скажи:  обед  и  ужин
<е  сть?
 Трактирщик.  Есть-есть,  батюшка  барин.
 Барин.  А  сколько  стоит  обед?
 Трактирщик.  Три  с  полтиной!
 БарИН  (не  дослышал).  Как?..
 Трактирщик.  Тридцать  три  с  полтиной.
 Барин.  Так  подай  же  мне  ужин.
 Трактирщик.  Что  ты,  батюшка  барин,  время-то  обед,  а
ты  ужинать  захотел.
 Барин.  Это  дело  не  твое,  я  на  той  станции  пообедал,  а  на
этой  ужинать  хочу.
 Трактирщик.  Прикажите  подать!..
 Барин.  Хорошо,  подавай,  да  только  поскорее.
 Трактирщик.  Жена!..  Подай  батюшке  барину  курочку  жа-
рену,  щей  горшок  да  сухарей  мешок.
 Входит  трактирщица  и  приносит  на  простом  деревянном  блюде  курицу,
хлеб,  соль  и  ставит  перед  барином  на  стол.
 Трактирщик.  Извольте,  батюшка  барин,  хлеб-соль  ку¬
шать.  (  Уходитп).
 Трактирщик.  (Распечатывает  бутылку  вина,  нйливает  в  рюмку  и
подает  барину.)
 Прошу,  батюшка  барин,  выпить,  оно  с  дорожки-то  как  при¬
ятно  пыльцу  в  горлышке  сполоснуть.
 Барин.  Оно  с  холодку-то  и  можно  малость  кровь  разогреть.
Ехал  я  и  чуть  было  не  замерз.  (Пьет.)  Налей  еще  одну.
 Трактирщик  (наливает  в  чайный  стакан).  Извольте,  батюшка
барин,  стаканчик.
 Барин.  А  не  много  ли  будет?..
 Трактирщик.  Что  вы,  батюшка,  барин.  По  единой-то  можно,
а  на  том  свете  не  возбраняется,  как  говорит  дьячок  наш  —
Иван  Иванович.
 Барин.  Так,  говоришь,  можно...
 Трактирщик.  Можно,  можно  по  единой,  только  две  сразу
нельзя,  а  по  единой-то  можно.
 Барин  (.заметно  становится  пьяным).  Еду  ЭТО  Я  ПО  жаЛО-
ванной  мне  царем-батюшкой  земле  и  диву  дивлюсь,  до  чего
хлеба  плохи  у  ваших  мужиков.  Вот  и  мужики  ваши  —  лежебоки,
лентяи,  только  завидуют  на  житье-бытье  наше  барское.  Об¬
рок  признавать  не  хотят.
 Трактирщик.  Оно  тово,  наши  мужики  только  и  ждут,
как  бы  скорее  Юрьев  день  дождать.  Уж  больно  им  надоело  иго
барское,  тяжело  жить  на  Руси  святой,  но...
 Барин.  Чего  но!  Говори,  договаривай!  Я  не  люблю,  когда
ЛЮДИ  МЫСЛЬ  СВОЮ  не  досказывают  (Часто  икает).  И-кк!  У  меня...
И-кк!  бывало  в  баталии  ни  один...  И-кк!  солдат  не  говорил—■
„но",  а  ты...  И-кк!!  Скотина,  изволишь  говорить  мне  —  Икк!—
 151

„но“,  да  это  старому  заслуженному  камандеру  Севастопольской
баталии.
 Т  рактирщик  (испуганно)*  Так  ты  сам  изволил,  батюшка
барин,  перебить...
 Барин.  Кого  перебить?  Татарву  эту  самую  турецкую,  это
я  за  свою...  Икк!..  жисть  немало  перебил.  А  сколько  выпорол
розгами,  а  уж  коли  хошь,  и  тебя  выпорю,  стоит  только  кликнуть
Афоньку  малого.
 Т  рактирщик  (наливает  вино,  на  вилку  нанизывает  кусок  курятиньг
и  подает  барину,  сам  весь  от  испуга  побелел).
 И  звольте,  батюшка  ты  наш,  барин,  закусить,  а  то  с  мороз-
цу-то  да  в  такую  жару  страсть  пить-есть  хочется.  Я  и  сам  бы¬
вало  во  походы  хаживал  при  царе  Александре  Македонском,  да
вот  и  при  Севастопольской  кампании  с  монголами  дрался.  Бы¬
вало,  в  такую-то  жару  так  промерзнешь,  аж  зараз  так  бы  и
съел  целого  барана.
 Барин.  (встает  из-за  стола,  прошелся  по  избе  из  угла  в  угол  и  сел
в  кресло,  которое  стояло  спинкой  к  двери).  Трактирщик!  Девку!..
 Трактирщик.  Это  мы,  батюшка  барин,  живо  сбегамши.
 (  Уходит.)
 Барин  остается  в  избе  один,  сидя  в  кресле,  он  начинает  спать.  В  это  время
входит  староста  Каллистратка  Ворон.
 С  тар  о  ста,  Тррр!  Коль  тебе  в  шею.  (Ударяет  кулаком  в  шен>
барину.)  В  гору  бежит,  под  гору  лежит,  из  грязи  хоть  сам  вези*
Здорово,  батюшка  барин!
 Барин.  Здорово,  староста.  Староста,  давно  ли  на  сей  зе¬
мле?
 Староста.  Давно-давно,  батюшка  барин.
 Бари  и.  Сколь  же  давно?
 Староста.  Вот  уж  семь  дней.  Чуть  не  целая  неделя.
 Барин.  Значит,  давно?
 Староста.  Да,  давно,  батюшка  барин.
 Барин.  Вижу  я,  староста,  уж  больно  ты  .грозен.  Впервые
видишь  человека  и  бьешь  без  промаху  прямо  в  шею.
 Староста.  Времена,  батюшка  барин,  уж  такие.  Ныне  вся¬
кий  народ  пошел  по  Руси,  того  и  гляди,  какой-нибудь  разбой¬
ник  под  видом  барина  заявится,  ну,вот  ему  сразу  дашь  остра¬
стку,  он  и  поведет  себя  потише  воды,  пониже  травы.
 Барин.  Ах  ты,  сукин  сын,  да  знаешь  ли,  кого  ударил?
 Староста.  Не  могим  знать,  батюшка  барин,  а  вот  насчет
тово-этсво,  бить-то  мы  всякую  тварь  могем,  а  тем  более  —  кто
народ  честной  грабит.  Нам  все  равно,  батюшка  барин,  ково  бы
ни  бить,  лишь  бы  бить,  времена  ужо  ныне  такие.
 Барин.  Так  вот  оно  что?  Выпороть!..  Пятьдесят  с  припар¬
кой.  Слышишь!
 Староста.  Зачем  изволили  звать,  батюшка  барин?  Мы  тут
народ  честной  собрали...
 Барин.  Зачем?..  Надо,  вот  и  звал!
 Староста.  Ономедни  лопарь  Енурко  овцу  зарезал...
 152

Барин.  Зарезал,  говоришь,  да  как  это  он  мог  без  моего
спросу  и  указу...
 Староста.  Вот  и  я  говорю,  батюшка  барин,  что  без  твоево
спросу.  Узнал  об  этом,  значит,  податной  дьяк  наш  Иван  Ива¬
нович.  Приходит  он  к  лопарю  и  просит  у  нево  мясо,  а  тот  ему
показывает  на  брюхо,  вот,  мол,  оно  где,  мяско-то.
 Барин.  Ну,  а  податной  дьяк  так  и  ушел  без  мяса?
 Староста.  Знамо  дело,  Енурко  ему,  дьяку-то,  и  ска¬
зал:  после  покрова,  слышь,  скотинку  бить  буду...
 Барин.  Значит...
 Староста.  Да-да  и  вашу  милость  не  забуду...може,  и  раньше.
 Барин.  Ну,  вот  что,  староста,  скажи,  собрал  ли  ты  оброк
с  моих  крестьян?
 Староста.  Собрал,  батюшка  барин.
 Барин.  С  кого  и  сколько?
 Староста.  С  Фомки  грош,  с  Еремки  грош,  с  Ворона
Каллистратки  одну  медную  копейку.
 Барин.  И  это  все?!..
 Староста*  Да  все,  что  побогаче,  те  заплатили,  а  с  го¬
лытьбы,  как  с  гуся  вода.  За  душой  нет  у  них  ломаной  полушки.
 Барин.  Так  все.  что  ты  собрал,  подай  и  их  сюда.
 Староста.  Эх!  Батюшка  барин,  ехал  я,  мороз  был  треску¬
чий,  снег  был  могучий.  Заехал  я  в  кабачок,  на  Фомкин  грош
я  выпил,  на  Еремкин  закусил,  на  Ворона  Каллистрата  на  одну
медную  копейку  нюхательного  табаку  купил.  (Достает  из  кар¬
мана  табакерку,  открывает  и  подает  барину  понюхать).  Не  же¬
лаешь  ли  понюхать?
 Барин  Тьфу,  чорт  возьми,  не  курю,  не  нюхаю,  бывало  пол¬
ный  нос  набухаю...  Староста,  хороши  ли  у  тебя  урожаи?
 Староста.  Хороши,  батюшка  барин.
 Барин.  Чем  же  они  хороши?..
 Староста.  А  вот:  колос  от  колоса  —  не  слыхать  челове¬
чьего  голоса.  Скоп  от  снопа  —  столбовая  верста.  Бабка  от  бабки  —
хватит  ехать  до  Вятки,  а  на  моей  кляче  и  в  семь  дней  не
доскачешь.
 Барии.  Значит,  хороши.
 Староста.  Да,  хороши,  батюшка  барин!
 Входит  трактирщик,  впереди  его  девка  с  заплаканными  глазами.  Наря¬
жена  в  сарафан,  на  ногах  новые  лапти  и  чистые  белые  полотняные  пор-
тянки.
 Трактирщик.  Хи-хи-хи!  извольте,  батюшка  барин,  вот  вам
какую  красавицу  доставил.  (Обращается  к  девке)  Кланяйся,  До-
рушка,  барину  да  побалуй  барина  песенкой,  ну  и  еще  кое-чем...
да  смотри  У  меня...  (Уходит.)
 Барин.  (Встает  С  кресла,  подходит  К  девке  И  берет  ее  за
подбородок,  смотрит  в  глаза.)
 Садись,  голубушка,  видать,  натешилась  твоя  девичья  душа,
довольно  слезы  лить,  я  ведь  ничего...  так,  просто,  только  ма¬
лость  полюбуюсь  тобой  и  все.
 Староста.  Прощавайте,  батюшка  барин.  (Уходит.)
 153-

Барин  {наливает  В  рюмку  вина  И  пьет,  наливает  ВНОВЬ  И
тодносит  девке).  Выпей,  душечка,  оно  повеселел  будет.
 Девка  (вид  испуганный,  на  глазах  слезы).  Не  хочу  и  не  буду,
уходи,  барин,  не  лезь  ко  мне,  а  то  укушу.
 Барин.  Не  хотите,  душенька,  ну,  смотрите,  вам  виднее.
(<Достает  из  кармана  кошелек  с  деньгами,  трясет  им  перед  девкой.)  Ну-С,
так  как  оно...  на  обновки  можешь  кое-что  получить.
 Девка.  (Наотмашь  ударяет  барина  левой  рукой  в  правую  щеку*)
 Уходи,  иродово  отродье!  Хочешь  мою  девичью  честь  за  деньги
купить.  Дьявол,  ирод,  раскольник,  богохульник,  креста  на  тебе
нет,  народ  грабишь,  девок  обесчестиваешь.  (Левка  пятится  назад,
хочет  пойматъся  за  дверную  скобу,  чтоб  открыть  дверь  и  убежать.)
 Барин.  (Ловит  девку,  берет  ее  за  обе  руки,  садит  на  лавку.)  Ну-С,
не  сердись,  душенька;  тихонько,  миром  да  ладком  оно  и  тово...
ведь,  все  равно  ты  будешь  моей.
 Девка.  (Старается  вырваться  из  рук  барина,  соскакивает  с  лавки  и
кусает  руки  барину,  кричит)  Помогите!  Что  он  хочет  со  мной  сде¬
лать.  Караул!
 Барин.  (Зовет  Афоньку  Малого).  Эй!..  Афонька  Малый!..
 Отворяется  дверь,  в  избу  входит  кучер  барина  Афонька  Малый,
виду  красавец,,  стройный,  статный.  За  поясом  пистолет.
 Афонька.  Что  изволит  барин  пьяный?
 Барин.  Как?  Повтори... 	х
 Афонька.  Что  изволит  барин  бравый?
 Барин.  То-то,  смотри  у  меня...  Выпороть  вот  эту  девку
 на  КОНЮШне.  Слышь?  (Ложится  на  лав'<у,  повертывается  лицом  к
*  стене  и  засыпает.)
 Афонька.  Так  точно,  барин,  слышу.  Исполнить  всегда  рад
ваше  приказание.  (Берет  со  стола  ранее  налитый  стакан  водки  и  выпи¬
вает  залпом,  берет  девку  за  руку.  Уходят.)
 Афонька.  (За  дверью:)  Эх,  милая,  давай  хоть  разок  поце¬
лую.  Беги  живо  домой  да  скажи  мужикам,  барина,  мол,  Афонька
Малый  привез,  так  пусть  спустятся  к  Волге  под  Яр.
 Девка.  Вот  тебе  спасибо,  отпустил  ты  душу  на  покаяние.
 Картина  вторая
 Раннее  утро.  Лучи  восходящего  солнца  освещают  обнажения  гор.  Тиха
и  спокойна  река.  По  реке  плывет  большая  лодка,  в  ней  разбойники.  Разбой-
ники  делают  одновременный  всплеск  руками  и  этим  самым  показывают,  что
они  гребут  веслами.
 Разбойники.  (Поют  песни)  Вот  вспыхнуло  утро,
 Румянятся  воды,
 Над  Волгою  быстрая  „чайка"1  летит,
 Как  много  простора,  как  много  свободы,
 Луч  солнца  у  „чайки"  борта  серебрит.
 Вдали,  в  горах,  слышится  голос  Афоньки,  который  поет  песню!
 Раздается  голос  Стеньки
	 	 		 По  окрестным  берегам.
 1  Чайка—название  лодки.
 154

Атаман.  Друзья,  что  это  за  песнь  раздается  в  лесу?  Нельзя
ли  поймать  этого  молодца  и  привести  сюда.
 Филька.  Приворачивай,  ребята.
 Разбойники.  (Поют)  При-во-ра-чи-вай,  да  ребя-
 .да  ребята,
 Ко  кру-то-му  бере-жо-
да  бережочку.
 Лодка  подплыла  к  берегу  и  остановилась.  Трое  разбойников  соскакивают
«  места  и  убегают.  Остальные  сидят  и  гуторят.  Через  две-три  минуты  раз¬
бойники  возвращаются,  с  ними  Афонька  Малый.
 Атаман.  Скажи,  молодец,  чей  ты  и  откуда?
 Афонька.  Изволь,  атаман,  я  здешний.
 Нас  было  двое:  брат  и  я,
 росли  мы  вместе:  нашу  младость
 вскормила  чуждая  семья;
 нам,  детям,  жизнь  была  не  в  радость;
 уже  мы  знали  нужды  глас,
 сносим  горькое  презренье,
 и  рано  волновало  нас
 жестокой  зависти  мученье.
 Атаман.  Так,  я  много  слышал  о  тебе,
 будь  наш,  привыкни  к  нашей  доле,
бродящей  бедности  и  воле.
 А  ф  о  н  ь  к  а.Зимой,  бывало,  в  ночь  глухую,
заложим  тройку  удалую,
поем  и  свищем  и  стрелой
летим  над  снежной  пеленой.
 Кто  не  боялся  нашей  встречи?
 Завидели  в  трактире  свечи  —
 туда,  к  воротам,  и  стучим,
 хозяина  громко  вызываем,
 пьем,  едим  и  красных  девушек  ласкаем!
 Кто  навстречу  попадет  —  кинжал  кровью  напоим.
 Атаман.  Не  желаешь  ли,  молодец,  быть  моим  есаулом?
 Афонька.  Желаю,  атаман.
 Атаман.  Выходи  на  берег,  друзья.  А  ты,  молодец,  спо!
для  нас  песенку.  (Разбойники  все  встают.)
 Афонька.  Не  я  для  вас,  а  вы  —  для  меня.
 Филька.  (Дирижирует  хором.  Хор  разбойников  поет.)
 Хор:  Во  ку-во  кузенке,  во  кузнице  молодые  кузнецы.
 Они-они  куют,  они  куют,  приговаривают.
 К  себе,  к  себе  Дуню,  к  себе  Дуню  принаваривают.
 Во  время  исполнения  песни  Афонька  пляшет  вприсядку.  Слышен  звон
бубенцов.
 Атаман.  Довольно,  молодец,  ну  и  утешил  же  ты  нас  здо¬
рово.  'Молодец!  (Разбойники  аплодируют  Афонъке.)  А  ну-ка!  Ново-
испеченный  есаул,  нет  ли  тут  где  поблизости  какой-нибудь  до¬
бычи?
 Афонька.  Есть,  атаман!  Надобно  плыть  вон  до  того  села,
что  виднеется  на  противоположном  берегу.
 19*

Атаман.  Садись,  братцы,  добрые  молодцы,  в  лодочку  да
приналягте  на  веселки.  А  ты,  есаул,  сходи  в  мою  рубку,  возьми
подзорную  трубку,  да  смотри  верней:  нет  ли  пеньев,  кореньев,
чтобы  нам  лодку  не  разбить  и  Волгу  не  наквасить.
 Афонька.  (Достает  из-за  пазухи  своего  бешмета  бинокль,  проби¬
рается  в  носовую  часть  лодки,  глядит  в  бинокль.)
 Атаман.  Смотри  верней.
 Афонька.  Вижу!
 Атаман.  Что  видишь?
 Афонька.  Колода.
 Атаман.  Какие  там  черти  —  воевода,  ты  должен  знать,  что
я  этим  воеводам  не  один  десяток  голов  порубал.  Смотри  верней!
 Афонька,  Вижу!
 Атаман.  Что  видишь?
 Афонька.  Большой  челн  плывет.
 Атаман.  Нельзя  ли,  братцы,  на  него  напасть?..
 Афонька.  Атаман!  Там  есть  мелкие  пули  и  крупные  ядра.
 Атаман.  Тьфу!  Черт  возьми,  ты  должен  знать,  что  я  мел¬
кие  пули  духом  отшибаю,  а  крупные  ядра  в  руки  принимаю.
(Протягивает  руки,  как  бы  желает  принять  ядро  )  Давай  ИХ  Сюда.  Смо^
три  верней!
 А  ф  с  н  ь  к  а.  Вижу!
 Атаман.  Что  видишь?..
 А  ф  о  н  ь  к  а  Чернедь  плывет.
 Атаман.  Какие  там  черти.  Черти,  ты  должен  знать,  в  воде
черти,  в  земле  черЕИ,  в  лесах  сучки,  в  городах  полицейские
крючки  хотят  нас,  молодцов,  поймать,  но  этого  не  было  и  не
будет  никогда!  Смотри  верней!
 Афонька.  Вижу  бережок,  на  бережке  кабачок.
 Атаман.  Приворачивай,  ребята.
 Р  а  з  б  о  й  н  и  к  и  (поют  хором):
 При-вора-чн-вай  да  ре-бя-
да  ребята
 Ко  крз^-тс-му  да  бере-жо-
да  б-рожочку.
 Картина  третья
 Изба  трактиршика.  На  лавке  спит  барин.  Входит  .Афонька  Малый.  Ба¬
рин,  потягиваясь  на  лавке,  проти;  ает  кулаками  глаза.
 Барин.  Тьфу  ты,  черт  возьми,  да  никак  утро.  Я  тут  всю
ночь  тебя  кричал  и  докричаться  не  мог.  Коня  поил?..
 Афонька.  Да,  поил.
 Барин.  Почему  верхняя  губа  суха?
 Афонька.  Прорубь  высока.
 Барин.  Ты  бы  ее  подрубил!
 Афонька.  Я  и  так  две  ноги  отрубил.
 Барин.  Ты  бы  ее  подсек.
 Афонька.  Я  и  так  все  четыре  ноги  отсек.
 156

Барин.  Так,  значит,  ты  моего  коня  извел?
 А  ф  о  н  ь  к  а.  Да,  в  конюшню  свел.
 Барин.  К  овсу  притянул?
 Афонька.  Да,  так  к  кольцу  притянул,  что  сам  чорт  не
 •отвяжет!
 Барин.  Где  ты  долго  находился?
 Афонька.  В  овине  сушился!
 Бари  н.  А  если  бы  он  загорелся?
 Афонька.  Я  бы  вышел  да  согрелся!
 Барин.  (Огздражгнно.)  Я  тебя  не  об  этом  спрашиваю.  Где
ТЫ  ДОЛГО  шлялся?..
 Афонька.  В  лодочке  катался!
 Барин.  Велика  ли  ваша  лодочка?..
 Афонька.  Велика  не  велика,  а  человек  сорок  помещается!
 Барин.  Кто  был  за  управителя?..
 Афонька.  Руле!
 Барин.  Кто  был  за  установителя?..
 Афонька.  Якорь!
 Барин.  Я  спрашиваю,  кто  был  за  атамана?..
 Нз  дверью  свист,  шум  и  топот  ног.
 Афонька.  Вестимо,—наш  верный  атаман  Степан  Разин.
Прошу  повыбраться  отсюда!
 Барин.  Ах,  так  вот  как,  сукин  ты  сын,  разбойник!  Ты
только  затем  и  привез  меня  сюда,  чтобы  предать  меня  раз¬
бойнику  Разину.  Так  ставай  же  со  мною  на  дуэль.
 А  ф  О  Н  Ь  К  .  (Встает  на  правое  колено  и,  наклонив  голову  на  грудь.
поет  прощальную  песню.)
 Прощай,  страна  моя  родная,
 Прощайте,  верные  друзья,
 Быть  может,  метка  я  винтовка
Из-за  кустов  сразит  меня.
 (Афонька  соскакивает  на  ноги,  выхватывает  из-за  пояса  пистолет  и  це¬
лится  в  барина.)
 Аф  ОНЬКа.  Сражаюсь!  (Пистолет  дает  ссечку.)
 Барин.  Защищаюсь!  (Стреляет  и  убивает  Афоиьку.)
 Вбегают  разбойники.
 Филька.  С  шумом  двери  отворились,
 Вдруг  разбойнички  явились.
 Озарился  земной  круг,
 Явился  атаман  наш  вдруг],.
 Трое  разбойников  хватают  барина  за  руки  и  стараются  связать  его  за¬
ранее  при  асемной  веревкой
 Атаман.  Здесь  шум  и  крик,  и  звоя  мечей,  и  кро&ь,  и
смерть.
 Здесь  нет  пощады.
 Ргзбойнкии,  связав  бэг.кна  веревкой,  начинают  его  обыскивать,  выгру¬
жают  из  кар\  ьн  в  все  содержимое  и  кладут  на  стол:  ч^сы,  кошеле*  с  день¬
гами.  сумку  с  пачкой  бужажв  .  х  ассигнаций.  Двое  разбойников  вносят  боче-
нок  с  винам  и  ставят  на  пол  о  средине  избы.
 Разбойник.  Атаман,  смотри-ка  какую  добычу  достали.
 1«Г

Разбойник.  Дозволь,  атаман,  испробовать  из  этого  бо¬
чонка,  что  тут  за  зелье  такое.
 Атаман.  Стой,  друзья!  Надобно  вначале  отдать  все  по¬
хоронные  почести  нашему  покойному  есаулу,  а  потом  ужо  и  за
добычу  примемся.
 Разбойники  снимают  с  плеч  ружья,  кладут  на  пол.  На  ружья  кладут  уби¬
того  Афоньку  Малого.  Атаман  стоит  грустный,  на  глазах  показываются  сле¬
зы,  склоняет,  голову  на  грудь  и  дает  знак  рукой  поднять  тело  Афоньки  к
нести  из  избы.  Создается  похоронная  процессия.  Афоньку  поднимают  на
ружьях  на  руки  и  направляются  к  выходу.  Запевают  песню:
 Среди  лесов  дремучих
Разбойнички  идут,
 В  своих  руках  могучих
Товарища  несут...
 Похоронная  процессия  уходит  из  избы,  остается  один  разбойник,  кото¬
рый  оставлен  Филькой,  как  караульный.  Разбойники  возвращаются  обратна
в  трактир  и  усаживаются  на  полу  кругом.  В  кругу  стоит  бочонок  с  вином,
жз  которого  черпают  ковшом  вино  и  подают  ковш  по  кругу  от  одного  к  дру¬
гому.  Разбойники  заметно  начинают  хмелеть.
 Атаман.  Скушно  что  то,  друзья-товарищи,  давай-ко  что-
нибудь  повеселее,  разутешьте  вы  своего  атамана  и  потешайте
свою  душеньку.
 Разбойники  поют  хором  песню:
 Вниз  по  матушке  да  по  Волге,
 По  широкому  да  по  раздолью,
 Разыгралася  да  мать-погода,
 Погодушка  дует  немалая,
 Да  только  дует  —  дует  верховая.
 Некоторые  разбойники  сидя  засыпают,  другие  тут  же  улеглись  в  кругу,*
и  только  один  цыган  и  двое  разбойников  еще  возятся  около  боченка  с  вином*.
 Разбойник.  За  здравие  атамана  пью  я  два  стакана!
 Цыган.  Мнэ,  душа  лубэзний,  налэй  тры.
 Разбойник.  Эх,  цыган!  Все  тебе  мало.  (Ударяет  по  шее  цыгана)-
На,  ВОЗЬМИ,  наЛЬЮ  четыре.  (Берет  бочонок  с  вином  и  одевает  цыгану
на  голову,  с  головы  цыгана  текут  ручьи  вина).
 В  избу  вбегает  один  из  разбойников  и  докладывает  атаману.
 Разбойник.  Атаман,  я  слышал  голос,  поющий  такую  чуд¬
ную  песню,  ажно  заслушался  и  долго  не  смог  прийти  и  доло¬
жить  тебе.
 Атаман.  Друзья!  В  погоню.  (Убегают  два  разбойника.)
 Филька  выкатывает  из-под  лавки  второй  боченох  с  вином  и  наливает
вино  в  ковш  и  подает  по  кругу,  начиная  с  атамана.  Распивают  боченок.
вина  и  все  с  шумом  уходят  из  избы.,
 К  а  р  т  и  н  а  ч  е  т  в  е  р  т  а  я
 Все  разбойники  сидят,  образуя  лодку,  поют  песню’.  „Вниз  по  матушке  да
но  Волге4*.  В  это  время  двое  возвращаются  и  приводят  с  собою  девицу.
 Разбойник.  Изволь,  атаман,  получить  себе  красавицу  пи¬
саную,  как  паву  разнаряженную.
 153

Атаман.  Скажи,  девица,  чья  ты  и  откудова?
 Девица.  Мы  ехали  с  папашей  из  Астрахани,  напали  на  нас
разбойники.  Моего  папашу  убили,  а  вот  вы  меня  молодую  в
полон  забрали.
 Атаман.  Вы,  братцы,  да  вы,  товарищи,  не  пора  ли  нам  во
путь  да  во  дороженьку,  до  города  Симбирскова,  а  там  до  Ка-
зань-города,  до  Нижне-Новгорода.  Соберем  мы  рать  великую,
силушку  могутную  и  пойдем  на  Москва-город,  разобьем  мы  силу
царскую  и  знать  боярскую.
 Цыган.  Дозволь  мне,  атаман,  пару  слов  сказать  (цыгаж
Серет  гитару  и  под  аккорд  поет)
 Вы  ветры  буйны,  взройте  воды,
 Разрушьте  гибельный  оплот!
 Где  ты,  где  ты  наш  символ  свободы!
 Промчись  поверх  невольных  вод!
 Атаман.  Эх  и  заживем  тогда  вольготно  на  Руси.  Объявив*
волю  мы  народную  и  свободную.  А  потом  уж  и  по  домам  пой¬
дем,  на  Дон  и  Кубань-житницу,  к  милым  детушкам,  к  люби¬
мым  женушкам.
 Филька.  Грянем  братцы  отвальную  и  веселую.
 Все  поют:
 Из-за  острова  на  стрежень,
 На  простор  речной  волны  t
Выплывают  расписные
Стеньки  Разина  челны...

ЛИТЕРАТУРА,  ИСКУССТВО
 A.  R.  ЕФИМОВ
 ПИСАТЕЛИ  О  РАБОТЕ  НАД  ЯЗЫКОМ
 Эти  замечательные  слова  Пушкина
\были  девизом  подлинно  народных  пи¬
сателей  России  XIX  века,  они  приоб¬
рели  еще  большую  актуальность  в
наше  время.  Работа  над  языком  ху¬
дожественного  произведе  чия  —  это
важнейший  этап  творческой  деятель¬
ности  писателя.  По  мнению  Горького,
„техника  литературной  работы  сво¬
дится  —  прежде  всего  —  к  изучению
языка,  основного  материала  всякой
книги,  а  особенно  беллетристиче¬
ской".1  Оттого,насколько  успешно  вла¬
деет  писатель  яэ  '’ком,  зависит  очень
многое.  Чехов  придавал  этому  огром¬
ное  значение.  Он  утверждал,  ч  о  ..о  на¬
чинающем  писателе  можно  суд  ть  по
языку.  Если  у  автора  нет  ,,слога“,
он  никогда  не  будет  писателем  Если
же  есть  слог,  свой  язык,  он,  как  пи¬
сатель,  не  безнадежен*4.1  2  Справедли¬
вое^  этого  мнения  подтверждается
тем,  что  в  истории  русского  литера¬
турно  о  языка  видное  место  занимают
лишь  те  из  писателей,  которые  овла¬
дели  своим  характерным  голосом**  и
которые,  подобно  Пушкину  или  Л.  Тол¬
стому,  тщательно  работали  над  сло¬
гом,  неоднократно  переделывэли  свои
рукописи,  добивались  ®т  каждой  фра¬
зы  образно-музыкального  звучания.
 Успех  такого  стилистического  со¬
вершенствования  я^ыка  в  начителъ-
ной  степени  зависит  от  компетенции
писателя  не  только  в  литературном,
но  и  народном  языке,  самородки  и
 1 	М.  Горький,  „О  литературе*1.
Изд.  1935  г.,  cip.  325.
 2 	С.  Щукин,  „Из  воспоминаний  о
 Чехове1*  f„PyccK.  Мысль**,  1911  г.,
 кн.  10,  стр-  44)-
 „Только  революционная  го¬
лова,  подобная  М.  Орлову  и
Пестелю,  может  любить
Россию  так,  как  писатель
только  может  любить  ее
язык.  Все  должно  творить
в  этой  России  и  в  этом  рус¬
ском  языке"-
 Пушкин.
 самоцветы  которого  обычно  украша¬
ют  произведение.  Не  случайно  поэто¬
му  наиболее  талантливые  мастера
художественного  слова  настаивали  на
необходимости  изучения  языка,  что
позволит  сделаться  его  хозяином  и
постоянно  подчинять  речевые  сред¬
ства  идейному  замыслу  писателя.  Пуш¬
кин,  например,  советовал  молодым
писателям  читать  народные  счазки,
„дабы  постигнуть  свойство  русского
языка‘\  Он  же  рекомендовал  прислу¬
шиваться  к  языку  московских  про¬
свирен,  которые  владели  яркой  и  об*
разной  речью-  Гоголь  старательно  со¬
бирал  простонародные  слова  и  тер¬
мины,  и  они  занимали  в  его  произ¬
ведениях  видное  место.  В  своем  днев¬
нике  Достоевский  говорит*.  „Понятно,
что  чем  гибче,  чем  многообразнее  мы
усвоим  себе  т  т  язык,  на  котором  пред¬
почли  мыслить,  тем  легче,  тем  много-
различнее  и  тем  богаче  выразим  на
нем  нашу  мысль'*.3
 Изучение  яз  лка  необходимо  не  толь¬
ко  д^я  обогащения  языка  автора:
индивидуализация  речи  персонажей
возможна  лишь  в  том  случае,  если
писатель  хорошо  знает  язык  различ¬
ных  слоев  населения.  В  этом  отноше¬
нии  интер  ечо  свидетельство  Лескова,
который  так  рассказывает  о  работе
над  языком  действующих  лиц  произ¬
ведения  „  ;олуношники*‘:Ведь,  я  со-
б  рал  его  м  ого  лег  по  словечкам
и  отдельным  выражениям,  схваченным
налету,  в  толпе,  на  барках,  в  рекрут¬
ских  пр:  сутствиях  и  в  монастырях.
Поработайте  ка  над  языком  столько
 3 	Достоевский,  Собр.  произв.,
т.  XI,  стр.  360,
 160

лет,  как  я.  Я  внимательно  и  много
лет  прислушивался  к  выговору  и  про¬
изношению  русских  людей  на  разных
ступенях  их  социального  положения.
Они  все  говорят  у  меня  по-своему,
а  не  по  литературному.  Усвоить  ли¬
тератору  обывательский  язык  и  его
живую  речь  труднее,  чем  книжный.
Вот  почему  у  нас  мало  художников
слога,  то  есть  владеющих  живою,  а
не  литературною  речью".1
 I
 Все  высказывания  общепризнан¬
ных  русских  писателей  на  филологи¬
ческие  темы  проникнуты  уважением
к  родному  языку,  который  предста¬
вляет  собой  национальное  богатство
и  гордость  народа.
 Еще  Ломоносов,  этот  великий  пре¬
образователь  русского  языка,  очень
далекий  от  „квасного"  патриотизма,
с  гордостью  заявлял,  что  русский
язык  преимуществует  над  европейски¬
ми  и  что  нельзя  нарадоваться,  глядя
на  его  природные  богатства,  красо¬
ту  и  гибкость.  В  предисловии  к  своей
„Российской  грамматике"  он  говорит:
„Повелитель  многих  языков,  язык  рос¬
сийский  не  токмо  обширностью  мест,
где  он  господствует,  но  купно  и  соб¬
ственным  своим  пространством  и  до¬
вольствием  велик  перед  всеми  в  Евро¬
пе.  Невероятно  сие  покажется  ино¬
странным  и  некоторым  природным
россиянам,  которые  больше  к  чужим
языкам,  нежели  к  своему,  трудов  при¬
лагали.  Но  кто,  не  упрежденный  вели¬
кими  о  других  мнениями,  прострет  на
него  разум  и  с  прилежанием  вникнет,
со  мною  согласится.  Карл  Пятый,  рим¬
ский  император,  говаривал,  что  ишпан-
ским  языком  с  богом,  французским
с  друзьями,  немецким  с  неприятелем,
итальянским  с  женским  полом  гово¬
рить  прилично.  Но  если  бы  он  рос¬
сийскому  языку  был  искусен,  то,  ко¬
нечно,  к  тому  присовокупил  бы,  что
им  со  всеми  оными  говорить  пристой¬
но.  Ибо  нашел  бы  в  нем  великолепие
ишпанского,  живость  французского,
крепость  немецкого,  нежность  италь¬
янского,  сверх  того  богатство  и  силь¬
ную  в  изображениях  краткость  гре¬
ческого  и  латинского  языка".1  2
 —  Язык  важен  для  патриота,—  заяв¬
лял  Карамзин  в  статье  „О  любви  к  оте¬
честву  и  ~народной  гордости".  Здесь
 1 	А.  Фаресов,  „Против  течения",
стр.  273.
 2 	Российская  грамматика,  изд.  1856г.,
 стр.  5—6.
 он,  как  и  Ломоносов,  приходит  к  за¬
ключению,  что  русский  язык,  мало  еще
разработанный,  имеет  прекрасные  ка¬
чества,  которых  нет  даже  во  француз¬
ском  языке:  „Язык  наш  выразителен
не  только  для  высокого  красноречия,
для  громкой  живописной  поэзии,  но  и
для  нежной  простоты,  для  звуков  серд¬
ца  и  чувствительности.  Он  богатее
гармониею,  нежели  французский;  спо¬
собнее  для  излияния  души  в  тонах;
представляет  более  аналогических
слов,  то  есть  сообразных  с  выража¬
емым  действием:  выгода,  которую  име¬
ют  одни  коренные  языки!"3
 Пушкин,  приложивший  много  усилий
для  того,  чтобы  поднять  культуру
национального  русского  языка,  неод¬
нократно  приходил  к  этому  же  убе¬
ждению:  „Как  материал  словесности,
язык  славянорусский  имеет  неоспори¬
мое  превосходство  перед  всеми  евро¬
пейскими".4  На  это  же  обращал  вни¬
мание  Белинский,  восхищавшийся  бо¬
гатством  синонимов,  универсально¬
стью  и  живописностью  русского  язы¬
ка:  „  Русский  язык  чрезвычайно  бо¬
гат,  гибок  и  живописен  для  выраже¬
ния  простых,  естественных  понятий...
в  русском  языке  иногда  для  выраже¬
ния  разнообразных  оттенков  одного  и
того  же  действия  существует  до  деся¬
ти  и  больше  глаголов  одного  корня,
но  разных  видов".6
 Очень  ценно  также  свидетельство
Тургенева,  который  связывал  величие
и  силу  русского  языка  с  могуществом
его  носителя  —  русского  народа.  Он
писал:  „Во  дни  сомнений,  во  дни  тя¬
гостных  раздумий  о  судьбах  моей  ро¬
дины,—  ты  один  мне  поддержка  и  опо¬
ра,  о  великий,  могучий,  правдивый
и  свободный  русский  язык!—Не  будь
тебя  —  как  не  впасть  в  отчаяние  при
виде  всего,  что  совершается  дома?
Но  нельзя  верить,  чтобы  такой  язык
не  был  дан  великому  народу!-.6  Обра¬
щаясь  к  молодым  литераторам,  Тур¬
генев  говорит:  „Берегите  наш  язык,
наш  прекрасный  русский  язык,  этот
клад,  это  достояние,  переданное  нам
нашими  предшественниками,  в  числе
которых  блистает  опять-таки  Пушкин!
Обращайтесь  почтительно  с  этиммогу-
 3 	К  а  р  а  м  з  ин,  Сочинения,  т.  VII,
стр-  121.
 4 	Пушкин  изд.  Акад.  наук,  т.  IX,
стр.  17.
 5 	Белинский,  Собр.  соч.,  т.  X,
стр.  166.
 6 	Тургенев,  изд.  1898г.,  т.  IX,
стр.  102.
 П  Прикамье  №  3
 161

щественным  орудием;  в  руках  умелых
оно  в  состоянии  совершать  чудеса  !“1
 0 	способностях  русского  народа
одним  словом  выражать  целый  строй
понятий,  вставить,  как  говорит  Не¬
красов,  „слово  меткое,  какого  не  при¬
думаешь,  хоть  проглоти  перо",  хорошо
говорит  Гоголь  в  „Мертвых  душах";
„Выражается  сильно  российский  на¬
род!  И  если  наградит  кого  словцом,
то  пойдет  оно  ему  в  род  и  потомство,
утащит  он  его  с  собой  и  на  службу,
и  в  отставку,  и  в  Петербург,  и  на  край
света.  И  как  уж  потом  ни  хитри  и  ни
облагораживай  свое  прозвище,  хоть
заставь  пишущих  людишек  выводить
его  за  наемную  плату  от  древне-кня¬
жеского  рода,  ничто  не  поможет;  кар¬
кнет  само  за  себя  прозвище  во  все
свое  горло  и  скажет  ясно,  откуда  выле¬
тела  птица.  Произнесенное  метко,  все
равно,  что  писанное,  не  вырубливается
топором.  А  уж  куда  бывает  метко
всё  то,  что  вышло  из  глубины  Руси,
где  нет  ни  немецких,  ни  чухонских,
ни  всяких  иных  племен,  а  все  —  сам-
самородок,  живой  и  бойкий  русский
ум,  что  не  лезет  за  словом  в  карман,
не  высиживает  его,  как  наседка  цып¬
лят,  а  влепливает  сразу,  как  пашпорт
на  вечную  носку,  и  нечего  приба¬
влять  уж  потом,  какой  у  тебя  нос  или
губы:  одной  чертой  обрисован  ты
с  ног  до  головы!..  Сердцеведением
и  мудрым  познанием  жизни  отзовется
слово  британца;  легким  щеголем  блес¬
нет  и  разлетится  недолговечное  слово
француза,  затейливо  придумает  свое,
не  всякому  доступное,  умно-худоща¬
вое  слово  немец;  но  нет  слова,  кото¬
рое  бы  было  замашисто,  бойко,  так
вырвалось  бы  из-под  самого  сердца,
так  бы  кипело  и  животрепетало,  как
метко  сказанное  русское  слово".1  2
 Наконец,  очень  удачно  говорит  об
отношении  поэта  к  своему  языку
Брюсов  в  стихотворении
 РОДНОЙ  ЯЗЫК
 Мои  верный  друг!  мой  друг  коварный!
Мой  царь!  мой  раб!  родной  язык!
Мои  стихи  —  как  дым  алтарный!
 Как  вызов  яростный  —  мой  крик!
 Ты  дал  мечте  безумной  крылья,
Мечту  ты  путами  обвил.
 Меня  спасал  в  часы  бессилья
И  сокрушал  избытком  сил.
 Как  часто  в  тайне  звуков  странных
 1 	Тургенев,  изд.  1898  г.,  т.  IX,
стр.  102.
 2 	Г  о  г  о  л  ь,  изд.1911  г.,  т.  I,  стр,  108.
 И  в  потаенном  смысле  слов
Я  обретал  напев  нежданных,
Овладевавших  мной  стихов!
 Но  часто,  радостью  измучен
Иль  тихой  упоен  тоской,
 Я  тщетно  ждал,  чтоб  был
созвучен
 * 	С  душой  дрожащей
 , 	отзвук  твой!
 Ты  ждешь,  подобен  великану.
 Я  пред  тобой  склонен  лицом.
 И  все  ж  бороться  не  устану
Я,  как  Израиль,  с  божеством!
 Нет  грани  моему  упорству.
 Ты  —  в  вечности,  я  —  в  кратких
 днях,.
 Но  все  ж,  как  магу,  мне
покорствуй
 Иль  обрати  безумца  в  прах!
Твои  богатства  по  наследству
Я,  дерзкий,  требую  себе.
 Призыв  бросаю  —  ты  ответствуй,
 Иду  —  ты  будь  готов  к  борьбе!
 Но  побежден  иль  победитель,
Равно  паду  я  пред  тобой:
 Ты  —  мститель  мой,  ты  —  мой
спаситель,'
 Твой  мир  —  навек  моя  обитель,
Твой  голос  —  небо  надо  мной!
 Таким  образом,  во  всех  отзывах
писателей  о  родном  языке  можно  заме¬
тить  глубокое  чувство  уважения  к  этой
сокровищнице,  неиссякаемому  источ¬
нику  художественного  слова.
 II
 Просьба  Тургенева  беречь  и  совер¬
шенствовать  русский  язык  нашла
среди  писателей  горячий  отклик.  Уже
во  времена  Толстого,  Чехова  и  дру¬
гих  общепризнанных  стилистов  стано¬
вится  весьма  актуальной  проблема
очищения  языка  от  непонятных,  иска¬
женных,  без  надобности  заимствован¬
ных  из  иностранных  языков  слов.  По¬
борник  естественного,  подкупающего
своей  простотой  языка,  Л.  Толстой
требовал  от  авторов  употребления
таких  слов,  которые  были  бы  доступны
широкой  читательской  массе.  „Если
бы  я  был  царь,—  писал  он  Н,  Стра¬
хову,—  то  издал  бы  закон,  что  писа¬
тель,  который  употребил  слово,  значе¬
ние  которого  он  не  может  объяснить/
лишается  права  писать  и  получает
сто  ударов  розог**.3  К  числу  таких
малодоступных  народу  слов  относи¬
лись  многие  иноязычия,  против  чрез-
 3 	См.  -„Лит.  критик",  №  11  за  1935  г.*
стр.  86.
 162

мерного  увлечения  которыми  предо¬
стерегал  в  свое  время  Вл.  Даль.
Настаивая  на  том,  что  „пришла  пора
подорожить  народным  языком  и  выра¬
ботать  из  него  язык  образованный**,
он  развивает  программу  националь¬
ной  демократизации  языка:  „Взгля¬
ните  на  Державина,  на  Карамзина,
Крылова,  на  Жуковского,  Пушкина
и  на  некоторых  нынешних  даровитых
писателей  —  не  ясно  ли,  что  они  избе¬
гали  чужеречий,  что  старались,  каждый
по-своему,  писать  чистым  русским  язы¬
ком?  А  как  Пушкин  ценил  народную
речь  нашу,  с  каким  жаром  и  усладою
он  к  ней  прислушивался"...1
 Чехов,  восторгавшийся  музыкаль¬
ностью  слога  М.  Горького,  не  прощал
ему  шероховатостей,  создаваемых
употреблением  иностранных  слов.  Он
в  письме  к  Горькому  говорит  об  этом
так*.  „Я  писал  вам  не  о  грубости,  а
только  о  неудобстве  иностранных,  не
коренных  русских,  или  редко  упо¬
требительных  слов.  У  других  автор¬
ские  такие  слова,  как,  например,  „фа-
талически**,  проходят  незаметно,  но
ваши  вещи  музыкальны,  стройны,  в
них  каждая,  шероховатая  черточка
кричит  благим  матом.  Конечно,  тут
дело  вкуса,  и,  быть  может,  во  мне
говорит  лишь  излишняя  раздражитель¬
ность  или  консерватизм  человека,
давно  усвоившего  себе  определенные
привычки.  Я  мирюсь  в  описаниях
с  „коллежским  асессором4*  и  с  „капи¬
таном  второго  ранга",  но  „флирт4*
и  „чемпион"  возбуждают  (когда  они
в  описаниях)  во  мне  отвращение**.
 В  наше  время  также  раздаются
настойчивые  протестующие  голоса
против  излишнего  увлечения  иноязыч¬
ным  лексиконом.  Так  Маяковский,
касаясь  словесного  искусства,  зая¬
вляет:  „Иностранщина  из  учебников,
безобразная  безобразность  до  сих  пор
портит  язык,  которым  мы  пишем.
А  в  то  время  поэты  и  писатели
вместо  того,  чтоб  руководить  языком,
забрались  в  такие  заоблачные  выси,
что  их  и  за  хвост  не  вытащить.  Откры¬
ваешь  какой-нибудь  журнал  —  сплошь
испещрет  стихами:  тут  и  „жемчуж¬
ные  зубки",  и  „хитоны",  и  „Парфенон",
и  „грёзы",  и  чорт  его  знает,  чего  тут
только  нет.
 Надо  бы  попросить  господ  поэтов
слезть  с  неба  на  землю.
 Ты  хвастаешься,  что  ты  хорошо
владеешь  словом,—  будь  добр,  напиши
 1 	В.  Даль,  Поли.  собр.  соч.,  изд.
1897  г.,  т.  X,  стр.  241.
 образцовое  „постановление  месткома
об  уборке  мусора  со  двора*4.  Не  хо¬
чешь?  Ты  говоришь,  что  у  тебя  более
возвышенный  стиль?  Тогда  напиши
образцовую  передовицу,  обращенную
к  народам  мира,—  разве  может  быть
более  возвышенная  задача?
 А  то  у  нас  в  области  словесного
искусства  одни  инженеры  и  ни  одного
рабочего,  ни  одного  мастера**.2  *Как  это  убедительно  доказал
М.  Горький,  огромный  вред  приносит
языку  засорение  его  различными  па¬
разитическими  словами,  выражениями,
бытующими  или  в  незначительных
местных  говорах,  или  в  среде,  вра¬
ждебной  народу.  Во  время  дискуссии
о  языке  Горький  горячо  ратовал  за
точный  и  четкий  язык,  тщательно
отобранные  и  профильтрованные  сло¬
ва  и  выражения.  Упрекая  Панферова
за  недостаточно  тщательную  отработ¬
ку  выражений  и  употребление  слов-
бессмыслиц  („скукожился",  „скабал-
дычить"),  он  заключает:  „Борьба  за
очищение  книг  от  „неудачных"  фраз
так  же  необходима,  как  и  борьба
против  речевой  бессмыслицы.  С  вели¬
чайшим  огорчением  приходится  ука¬
зать,  что  в  стране,  которая  так  успеш¬
но  —  в  общем  —  восходит  на  высшую
ступень  культуры,  язык  речевой  обо¬
гатился  такими  нелепыми  словечками
и  поговорками,  как,  например:  „му¬
ра",  „буза",  „волынить",  „шамать",
„дай  пять",  „на  большой  палец  с  при¬
сыпкой",  „на  ять"  и  т.  д.  ь  т.  п.
 „Мура"  —  это  черствый  хлеб,  тол¬
ченный  в  ступке  или  протертый
сквозь  терку,  смешанный  с  луком,  по¬
литый  конопляным  маслом  и  разба¬
вленный  квасом;  „буза**—  опьяняющий
напиток;  „волынка  “—  музыкальный
инструмент,  на  котором  можно  играть
и  в  быстром  темпе;  „ять,  как  из¬
вестно,—  буква,  вычеркнутая  из  алфа¬
вита.  Зачем  нужны  эти  словечки  и
поговорки?
 Надобно  помнить,  что  в  словах  за¬
ключены  понятия,  организованные
долговечным  трудовым  опытом  и  что
одно  дело  —  искажение  смысла,  вы¬
званное  сознательным  или  бессозна¬
тельным  стремлением  исказить  смысл
идеи,  враждебность  которой  почув¬
ствована.  Борьба  за  чистоту,  за  смы¬
словую  точность,  за  остроту  языка
есть  борьба  за  орудие  культуры.  Чем
острее  это  орудие,  чем  более  точно
направлено,  тем  оно  победоносней.
 2 	В.  Маяковский,  изд.  1939  г.,
 т.  XII,  стр.  42  и  далее.
 11*
 163

Именно  поэтому  одни  всегда  стремят¬
ся  притуплять  язык,  другие  оттачи¬
вать  его**.1
 В  статье  „О  социалистическом  реа¬
лизме**  Горький  так  формулирует
принцип  словарной  работы:  „Подлин¬
ная  красота  языка,  действующая  как
сила,  создается  точностью,  ясностью,
звучностью  слов,  которые  оформляют
картины,  характеры  и  идеи  книг.  Для
писателя  -  „художника**  необходимо
широкое  знакомство  со  всем  запасом
слов  богатейшего  нашего  словаря  и
необходимо  умение  выбирать  из  него
более  точные,  ясные,  сильные  слова.
Только  сочетание  таких  слов  и  пра¬
вильная  —  по  смыслу  их  —  расстанов¬
ка  этих  слов  между  •  точками  может
образцово  оформить  мысли  автора,
создать  яркие  картины,  вылепить  жи¬
вые  фигуры  людей  настолько  убеди¬
тельно,  что  читатель  увидит  изобра¬
женное  автором.  Литератор  должен
понять,  что  он  не  только  пишет  пе¬
ром,  но  —  рисует  словами,  и  рисует
не  как  мастер  живописи,  изображаю¬
щий  человека  неподвижным,  а  пытает¬
ся  изобразить  людей  в  непрерывном
движении,  в  действии,  в  бесконечных
столкновениях  между  собою,  в  борь¬
бе  классов,  групп,  единиц  *.1  2
 III
 Выбор  удачного  слова—это  серьез¬
нейший  этап  речетворческой  деятель¬
ности  писателя.  Огромнейший  лексикон
русского  языка  предоставляет  в  рас¬
поряжение  писателя  большое  количе¬
ство  однотипных,  сходных  по  зна¬
чению  слов,  но  в  каждом  конкретном
случае  выбор  падает  на  какое-то  одно
из  них,  наиболее  точно  и  картинно
выражающее  мысль  автора.  По  пово¬
ду  этой  хорошо  известной  писателям
„муки  слова**  Маяковский  писал:
„Поэзия  —
 та  же  добыча  радия:
в  грамм  добыча,  -
в  год  труды.
 Изводишь
 единого  слова  ради
тысячи  тонн
 словесной  руды.
 Эти  слова
 приводят  в  движение
тысячи  лет
 миллионов,  сердца**3
 1 	M-Горький,  „О  литературе**,
стр.138  и  далее.
 2 	Т  а  м  ж  е,  стр.  325-
 8  Маяковский,  Соч.,  т.  XII,
стр.  100.
 Работе  над  словом  уделяли  много
времени  все  корифеи  русской  сло¬
весности.  Если  рассмотреть  их  вы¬
сказывания,  соблюдая  хронологиче¬
скую  последовательность,  то  полу¬
чится  довольно  стройная,  оригиналь¬
ная  и  в  итоге  единая  точкз  зрения-
 Прежде  всего,  писатели  рассматри¬
вают  язык  не  как  склад  совершенно
безжизненных,  мертвых  речевых  еди¬
ниц.  Слова,  взятые  сами  по  себе,
безотносительно  к  автору  или  произ¬
ведению,  уже  потенциально  облечены
значением  и  —  главное  —  идейно-сти¬
листической  окрашенностью.  Они  как
бы  сообщают  тон  и  приемы  выра¬
жения,  принятые  в  какой-либо  среде.
Эта  идейно-стилистическая  нагрузка
слова,  бытующего  обычно  в  опреде¬
ленных  контекстах,  неизменно  учиты¬
валась  писателями,  какого  бы  они
направления  ни  придерживались.
 Например,  Карамзин,  тщательно
фильтровавший  словарь  в  соответствии
с  его  социальной  ориентацией  и  сен¬
тиментальным  характером  произве¬
дений,  в  письме  к  И.  И.  Дмитриеву
просил  оставить  слово  „пичужечка"
и  заменить  слово  „парень**,  мотивируя
это  совершенно  различным  характе¬
ром  их  идейно-стилистической  значи¬
мости.  Он  писал:  „Пичужечки**  —■  не
переменяй,  ради  бога,  не  переменяй!..
Имя  „пичужечка**  для  меня  отменно
приятно  потому,  что  я  слыхал  его  в
чистом  поле  от  добрых  поселян.  Оно
возбуждает  в  душе  нашей  две  любез¬
ные  идеи:  о  свободе  и  сельской  про¬
стоте.  К  тону  басни  твоей  нельзя
прибрать  лучшего  слова.  „Птичка**  по¬
чти  всегда  напоминает  клетку,  след¬
ственно  неволю.  „Пернатая**  есть  не¬
что  весьма  неопределенное.  Слыша
это  слово,  ты  еще  не  знаешь,  о  чем
говорится:  о  страусе  или  колибри.
 То,  что  не  сообщает  нам  дурной
идеи,  не  есть  низко.  Один  мужйк  го¬
ворит  „пичужечка**  и  „парень*  ;  первое
приятно,  второе  отвратительно.  При
первом  слове  воображаю  красный
летний  день...  птичье  гнездо...  пено¬
чку  и  покойного  селянина,  который
с  тихим  удовольствием  смотрит  на
природу  и  говорит:  „Вот  гнездо!  Вот
пичужечка!“  При  втором  слове  яв¬
ляется  моим  мыслям  дебелый  мужик,
который  чешется  неблагопристойным
образом  или  утирает  рукавом  мокрые
усы  свои,  говоря:  „Ай,  парень!  Что
за  квас!**  Надобно  признаться,  что
тут  нет  ничего  интересного  для  души
нашей!  Итак,  любезный  мой,  нельзя
 164

ли  вместо  „парня"  употребить  дру¬
гое  слово?*41
 0 	„стилистическом  аромате"  слов
говорил  не  только  Карамзин.  В  пись¬
мах  Фета  и  произведениях  Салтыко¬
ва-Щедрина  встречаются,  например,
неодобрительные  отзывы  о  словах
„сочувствовать",  „сочувствователь",
которые  очень  часто  фигурировали
на  страницах  реакционной  публици¬
стики  и  как  бы  обрели  все  родимые
пятна  этой  среды.  Фет  в  письме  к
Перцову  от  17  марта  1891  года  гово¬
рит:  „В  стихотворении  „Да,  это  он"
меня  коробит  слово  из  фельетона*,
„сочувствую".  Салтыков-Щедрин  дает
этому  слову  резко-отрицательную  ха¬
рактеристику."
 В  очерках  „Круглый  год"  автор  го¬
ворит  карьеристу  Феденьке*.  „Умоляю
тебя,  не  говори  неопрятных  слов.  „Со¬
чувствователь"—  это  одна  из  самых
пакостных  кличек,  каких  множество
сочинено  в  последнее  время  и  начер¬
тано  на  стенах  ретирадных  мест.  Она
придумана  с  тем,  чтобы  клеймить
людей,  не  совсем  утративших  чувство
человечности,  и  это  придает  ей  еще
более  отвратительный  смысл".1  2  Мод¬
ное  в  то  время  „отрицатель"  (ниги¬
лист)  Щедрин  называет  „бессодержа¬
тельным  и  давно  уже  всем  приевшим¬
ся";  оно,  по  его  мнению,  придумано
„В  пику  науке".3  4Слово,  взятсе  из  привычного  окру¬
жения  и  употребленное  в  новом  и
чуждом  для  него  контексте,  произво¬
дит  явный  диссонанс:  оно  сохраняет
эмоциональный  и  стилистический  тон
породившей  его  среды.  На  это  обра¬
тил  внимание  Вл.  Маяковский  в  своей
рецензии  на  рабкоровское  издание
„Лепестки"  (1924  г.):  „Разворачиваем
и  читаем  совершенно  смехотворные
и  абсолютно  недопустимые  строчки:
Я  пролетарская  пушка,
стреляю  туда  и  сюда.
 ...  при  слове  „пушка"  вас  охватывает
ужас...,  но  кафе-шантанное  „стреляю
туда  и  сюда"  сразу  уничтожает  дрожь
и  вселяет  страх  за  бедного  стрел¬
ка"^
 Вот  каковы  последствия  неосторож-
ного  обращения  со  словом.
 1 	Письма  Карамзина,  СПБ,  1866  г.,
стр.  39.
 2 	Салтыко  в-Щ  е  д  р  и  н,  Собр.
соч.  изд:  1905  г.,  т.  IX,  стр.  86.
 3 	Там  же,  изд.  1937  г.,  т.  VIII,
стр.  173.
 4 	В.  Маяковский,  изд.  1939  г.,
 т.  XII,  стр.  72.
 Отсюда  можно  заключить,  насколь¬
ко  правдивы  и  убедительны  заме¬
чания  Гоголя,  призывающего  авторов
честно  обращаться  со  словом*.  „Опас¬
но  шутить  писателю  со  словом.—  Сло¬
во  гнилое  да  не  исходит  из  уст  ва¬
ших!—  Если  это  следует  применить
ко  всем  нам  без  изъятия,  то  во  сколь¬
ко  крат  более  оно  должно  быть  при¬
менено  к  тем,  у  которых  поприще  —
слово  и  которым  определено  говорить
о  прекрасном  и  возвышенном.  Беда,
если  о  предметах  святых  и  возвышен¬
ных  будет  раздаваться  гнилое  слово;
пусть  уж  лучше  раздается  гнилое
слово  о  гнилых  предметах"-5
 „Слово  —  одно  из  величайших  ору¬
дий  человека,—  писал  известный  зна¬
ток  изящной  словесности  А.  Ф.  Ко¬
ни.—  Бессильное  само  по  себе  оно
становится  могучим  и  неотразимым,
сказанное  умело,  искренно  и  во-вре-
мя.  Оно  способно  увлекать  за  собой
говорящего  и  ослеплять  его  и  окру¬
жающих  своим  блеском".6
 В  письме  к  начинающей  писатель¬
нице  Короленко  дал  хороший  совет
относительно  приведения  в  соответ¬
ствие  субъективной  и  объективной
оценок  значимости  слова.  Другими
словами,  автор,  по  его  мнению,  дол¬
жен  постоянно  считаться  с  тем  впе¬
чатлением,  какое  его  слова  произво¬
дят  на  читателей;  эти  впечатления
должны  быть  тождественными  с  ав¬
торскими.  Он  разъяснил  ей  свою  мысль
таким  образом:  „Слово  —  это  не  игру¬
шечный  шар,  летящий  по  ветру.  Это
орудие  работы:  оно  должно  подымать
за  собой  известную  тяжесть-  И  толь¬
ко  по  тому,  сколько  оно  захватывает
и  подымает  за  собой  чужого  настро¬
ения,  мы  оцениваем  его  значение  и
силу.  Поэтому  автор  должен  постоян¬
но  чувствовать  других  и  оглядываться
(не  в  самую  минуту  творчества)  на  то,
может  ли  его  мысль,  чувство,  образ
встать  перед  читателем  и  сделаться
его  мыслью,  его  образом  и  его  чув¬
ством.  И  вырабатызать  свое  слово  так,
чтобы  оно  могло  делать  эту  работу
(немедленно  или  впоследствии  —  это
вопрос  другой).  Тогда  художественные
способности  растут,  оживляются,  креп¬
нут".7
 5 	Гоголь.  Собр.  соч.  т.  VII,
 стр. 	1  •
 6 	А.  Ф-  Кони.  „На  жизненном
пути",  т-  1,  стр.  103-
 7 	Короленко.  Избр.  письма,
т.  П1,  стр.  168,  изд.  1936  г.
 165

В  плане  выбора  и  удачного  упо¬
требления  слова  представляет  суще¬
ственный  интерес  замечание  Досто¬
евского  относительно  механического
употребления  словечек.  Как  подлин¬
ный  художник  слова,  он  не  терпел
бездушной  игры  в  слова-побрякушки.
Его  возмущает  манера  некоторых
бездарных  авторов  говорить  эссен-
 ЕИЯМИ*.
 „Современный  писатель  -  худож¬
ник,  дающий  типы  и  отмежевывающий
себе  какую-нибудь  в  литературе  спе¬
циальность  (ну,  выставлять  купцов,
мужиков  и  проч.),  обыкновенно  ходит
всю  жизнь  с  карандашом  и  с  тетрад¬
кой,  подслушивает  и  записывает  ха¬
рактерные  словечки;  кончает  тем,  что
наберет  несколько  сот  нумеров  ха¬
рактерных  словечек.  Начинает  потом
роман,  и  чуть  заговорит  у  него  ку¬
пец  или  духовное  лицо,—  он  и  начи¬
нает  подбирать  ему  речь  из  тетрадки
по  записанному.  Читатели  хохочут  и
хвалят,  и  уж,  кажется  бы,  верно  до¬
вольно  с  натуры  записано,  но  оказы¬
вается,  что  хуже  лжи,  именно  потому,
что  купец  или  солдат  в  романе  гово¬
рят  эссенциями,  то  есть  как  никогда
ни  один  купец  и  ни  один  солдат  не
говорят  в  натуре.  Он,  например,  в
натуре  скажет  такую-то,  Записанную
вами  от  него  же  фразу,  из  десяти
фраз  в  одиннадцатую.  Одиннадцатое
словечко  характерно  и  безобразно,  а
десять  словечек  перед  тем  ничего,
как  и  у  всех  людей.  А  у  типиста-
художника  он  говорит  характерными
сплошь,  по  записанному,—  и  выходит
неправда.  Выведенный  тип  говорит,
как  по  книге.  Публика  хвалит,  ну,  а
опытного  старого  литератора  не  на¬
дуете.
 И  большею  частью  работа  вывеск-
ная,  малярная.  Между  тем  „худож-
иика  считает  себя  под  конец  за  Ра¬
фаэля,  и  не  разуверишь  его!  Запи¬
сывать  словечки  хорошо  и  полезно,  и
без  этого  нельзя  обойтись,  но  нельзя
же  и  употреблять  их  совсем  механи¬
чески".1
 Точку  зрения  Достоевского  целиком
разделяет  Салтыков-Щедрин,  который
тоже  не  терпел  этой  грубо-малярной
работы.  Он  ценил  в  народном  ле¬
ксиконе  силу,  образность  и  юмор,  так
как  видел  в  них  проявление  народной
мудрости,  находчивости,  сообразитель¬
ности.  В  рецензии  на  драму  Писем¬
 1 	Достоевский.  Дневник  Собр-
произведений,  т.  XI,  стр.  89.
 166
 ского  „Горькая  судьбина",  он  упре¬
кает  автора  за  манерность  и  искус¬
ственно-механическое  применение
атрибутов  народного  языка,  внутрен¬
ние  качества  которого  не  удалось
постигнуть  автору.  „Самый  язык,—
говорит  он,—  является  верным  только
со  стороны  внешних  признаков,  но  ни
силы,  ни  меткости,  ни  юмора,  ни  по¬
эзии  (каким,  например,  отличается
язык  простого  русского  человека  в
комедиях  Островского,  в  рассказах
Тургенева,  Слепцова  и  друг.)  в  нем
не  найдется  и  следа".2
 „Народ  творит  язык,—  утверждает
Белинский,—  а  писатели  отбирают  из
него  наиболее  яркие  'и  жизненные
средства.  Таким  образом,  художник
слова  постоянно  имеет  дело  с  бога¬
тейшими  россыпями  народного  язы¬
ка.  На  памяти  истории  неоднократно
наблюдались  такие  случаи,  когда  пи¬
сатель,  потеряв  чувство  меры,  при¬
влекал  в  литературу  явно  неполноцен¬
ные,  ненужные  слова,  известные  не¬
значительной  части  русского  народа.
Относительно  привлечения  этих  про-
винциализмов  или  диалектизмов,  уже
во  время  Пушкина  установилась  опре¬
деленная  точка  зрения.  Творец  нацио¬
нального  русского  литературного  язы¬
ка  сформулировал  принцип  истори¬
ческой  апробации  этих  речевых
средств:  лишь  те  слова  и  выражения  на¬
родного  языка  могут  быть  привлека¬
емы  в  авторскую  речь,  которые  были
засвидетельствованы  былинами,  пе¬
снями,  сказками,  летописями,  следо¬
вательно,  исторически  проверены  и
поэтому  известны  всему  народу.
Отвечая  критику,  упрекавшему  поэта
за  „вольности"  языка,  Пушкин  ссы¬
лался  на  фольклор,  которому  хорошо
известны  употребленные  им  слова.
Этой  ссылки  на  авторитет  фолькло¬
ра  для  Пушкина  было  вполне  доста¬
точно,  чтобы  не  считаться  с  мнением
рецензента.  Он  писал  в  „Набросках
возражений  критикам  языка  и  стиля
„Евгения  Онегина”:  лНо  более  всего
раздражал  его  стих*.  „Людскую  молвь
и  конский  топ“.
 „Т^ак  ли  изъясняемся  мы,  учившиеся
по  старым  грамматикам,  можно  ли
так  коверкать  русский  язык?"  Над
этим  стихом  жестко  потом  посмеялись
и  в  „Вестнике  Европы".  Молвь  (речь)—
слово  коренное  русское,  топ  вместо
топота  столь  же  употребительно,  как
и  шип  вместо  шипение  и  хлоп  вместо
 2 	Салтыков-Щедрин,  изд.
1937  г.}  т.  V,  стр.  175*

хлопанье  (следственно  вовсе  не
противно  духу  русского  языка)...
 На  ту  беду  и  стих-то  не  мой,  а
взят  целиком  из  русской  сказки:  „И
вышел  он  за  ворота  градские,  и  услы¬
шал  конский  топ  и  людскую  молвь“.
Бова  Королевич.
 Изучение  старинных  песен,  сказок
и  т.  п.  необходимо  для  совершенного
знания  свойств  русского  языка.  Кри¬
тики  наши  напрасно  ими  прези¬
рают*  -1
 Имея  в  виду  такую  тщательную
фильтрацию  простонародного  словаря,
Горький  поучал  молодых  литераторов:
„Неоспоримая  ценность  дореволюци¬
онной  литературы  в  том,  что,  начи¬
ная  с  Пушкина,  наши  классики  ото¬
брали  из  речевого  хаоса  наиболее
точные,  яркие,  веские  слова  и  созда¬
ли  тот  „великий  прекрасный  язык",
служить  дальнейшему  развитию  ко¬
торого  Тургенев  умолял  Толстого.  Не
надо  забывать,  что  наша  страна  раз¬
ноязычна  неизмеримо  более,  чем  лю¬
бая  из  стран  Европы,  и  что,  разно¬
язычная  по  языкам,  она  должна  быть
идеологически  единой*.2
 Засорение  литературного  языка
происходит  при  помощи  диалектизмов
как  словарно-фразеологических  (напр.,
шары-глаза,  пинать  иогоду-бездельни-
чать),  так  и  фонетико-морфологиче¬
ских,  которые  представляют  собой  от¬
ступления  от  общепринятых  орфоэпи¬
ческих  к  грамматических  нормативов
(одемши,  канфетка  и  др.).  Как  те,  так
и  другие,  по  мнению  Горького,  сильно
вредят  литературной  речи.  Он  не  про¬
щает  Панферову  „литературного  бра¬
ка",  говоря  о  его  погрешностях  в
этом  отношении.  В  статье  „По  пово¬
ду  одной  дискуссии*  Горький  гово¬
рит:  „Он  (Панферов,  А.  Е-)  часто
пишет  слова  так,  как  они  произно¬
сятся:  „поедим*—вместо  поедем,  „трю-
жильный  “  —вместо  двужильный,  „пыж-
жай“.  Почему  „пыжжай"?  У  нас  есть
области,  где  миллионы  произносят
это  слово  правильно:  „поезжай*,  есть
области,  где  говорят—„наезжай*,гово¬
рят  и  с  апострофом—„п’езжай".  Рече¬
вые  капризы  нашей  страны  весьма
многообразны.  Задача  серьезного  ли¬
тератора  сводится  к  тому,  чтобы  от¬
сеять,  отобрать  из  этого  хаоса  наи¬
более  точные,  ёмкие,  звучные  слова,
а  не  увлекаться  хламом,  вроде  таких
 1 	Пушкин,  Собр.  соч.,  т.  VI,
стр.  136*
 2 	Г  о  р  ь  к  и  й,  „О  литературе",
стр.  138.
 бессмысленных  словечек,  как  „под’ял-
дыкивать*,  „базынить",  „скукоживать¬
ся"  и  т.  д"3.
 Чехов  в  письме  к  И.  Щеглову  со¬
ветовал  не  увлекаться  провинциализ-
мами,  которые  непонятны  читателю-
великороссу,  например,  „говорить*
вместо  северного  и  среднерусского
говорит,  „отчини  дверь*  и  др.  „Всю
музыку,—  писал  он,—  вы  испортили
провинциализмами,  которыми  усыпана
вся  середка*.
 IV
 Говоря  о  работе  над  словарным  со¬
ставом  художественного  произведения,
нельзя  не  коснуться  такого  важного
вопроса,  как  словотворчество.  Боль¬
шинство  из  писателей  в  какой-то  ме¬
ре  отзывалось  на  этот  вопрос  не
только  в  теоретическом,  но  и  практи¬
чески  -  речетворческом  отношениях.
Смысл  большинства  высказываний  на
эту  тему  сводится  к  тому,  что  неоло¬
гизмы  создаются  во  время  коренных
социально-экономических  изменений
жизни  общества,  а  также  в  условиях
формирования  новых  жанров  литера¬
туры  и  стилей  литературного  языка.
Писатель  бывает  вынужден  творить
новые  слова  когда,  когда  ему  тесно  в
рамках  существующего  литературного
лексикона,  который  связывает  его,
шаблонизирует,  как  бы  подгоняет  под
общий  стандарт.  Например,  в  очень
затруднительном  положении  оказался
в  свое  время  Салтыков-Щедрин,  ре¬
волю  ционно-демократическая  сатира
которого  не  могла  обходиться  зата¬
сканными  реакционной  публицистикой
словами;  ему  нужны  были  острые  в
социальном  отношении  и  новые,
обличительные  в  стилистическом.
 Сам  он  говорил  об  этом  в  письме
к  Анненкову:  „Я  —  литератор  до  мо¬
зга  костей,  литератор  преданными  без¬
заветный  —  и  представьте  себе,  я  до¬
жил  до  „Московских  Ведомостей*,  до¬
жил  до  того,  что  даже  за  „Голос*  бе¬
решься  как  за  манну  небесную.  Ду¬
мается:  как  эту,  ту  же  самую  азбуку
употреблять,  какую  употребляют  и
„Московские  Ведомости*,  как  теми  же
словами  говорить.  Ведь  все  это,  и  аз¬
бука  и  словарь  —  все  поганое,  про¬
вонялое,  в  нужнике  рожденное*.4
 Выход  из  положения  Щедрин  нашел
в  создании  массы  новых,  сатирически
окрашенных  слов  типа:  „белибердо-
 3 	Т  а  м  же,  стр.  130.
 4 	Н.  Щ  е  д  р  и  н,  изд.  1937  г.,  т.  XIX,
стр.  135-
 167

носцы",  „фиговидцы",  „плюхопрося-
щее  выражение  лица“,  „помпадуры"
и  др.1
 Относительно  теории  словотвор¬
чества  сделал  хорошее  замечание
В.  А-  Жуковский,  который  говорил,
что  „слова  нельзя  выдумать  отдель¬
но,  по  произволу,  слово  ясное  и  точ¬
ное  находится  только  на  пути  размыш¬
ления,  его  дает  сила  необходимости;
тогда  только  оно  бывает  ясно,  когда
оно  родится  вместе  с  мыслью,  в  свя¬
зи  с  другими  притягивающими  его
магнитной  силой  средствами,  и  тогда
только  употребление  присваивает  его
без  противоречия.  Слово  не  есть
наша  произвольная  выдумка:  вся¬
кое  слово,  получающее  место  в  лекси¬
коне  языка,  есть  событие  в  области
мысли".  Таким  образом,  словотвор¬
чество  возможно  в  тех  случаях,  когда
новая  и  яркая  мысль  нуждается  в  све¬
жих  речевых  средствах,  когда  новое
слово  появляется  как  необходимая
закономерность.  Тогда  оно  занимает
прочное  место  в  лексиконе  литератур¬
ного  языка,  так  как  ему  нет  анало¬
гичных  синонимов.
 Маяковский  вынужден  был  творить
новые  слова,  потому  что  старый  ле¬
ксикон  не  всегда  удовлетворял  тре¬
бованиям  создаваемого  им  стиля-2
Разбирая  приемы  словотворчества
Хлебникова,  которого  он  называл
„поэтом  для  производителя,  а  не  по¬
требителя",  Маяковский  трезво  разли¬
чает  в  практике  Хлебникова  сознатель¬
ное  штукарство,  с  одной  стороны,
и  приемы,  методы  словотворчества,
не  противоречащие  природе  русского
словообразования,—  с  другой.  Он
приходит  к  таким  выводам:  „Для
Хлебникова  слово  —  самостоятельная
сила,  организующая  материал  чувств
и  мыслей.  Отсюда  углубление  в  кор¬
ни,  в  источники  слова,  во  время,  ко¬
гда  название  соответствовало  вещи.
Когда  возник,  быть  может,  десяток
коренных  слов,  а  новые  появились
как  падежи  корня  (склонение  корней
по  Хлебникову),  например,  „  бык“  это
тот,  кто  бьет,  „бок*  это  то,  куда
бьет  (бык).  „Лыс*—  это  то,  -чем  стал
„лес",  „лось“,  „лис“—те,  кто  живет
в  лесу.
 1 	См.  мою  статью  „Словотворче¬
ство  Салтыкова-Щедрина"  в  журнале
„Русский  язык  в  школе"  за  1940  г.,
№  6.
 2 	Г.  А  г  а  с  о  в  ,  „Языковое  нова¬
торство  Маяковского*,  „Литучеба",
1939  г.,  М2.
 Хлебниковские  строки—
 „Леса  лысы.
 Леса  обезлосил  и.Леса  обезлисили".
не  разорвешь  —железная  день.
 И  как  само  расползается—
 „Чуждый  чарам  черный  челн"
(Бальмонт*1).
 Хлебников  создал  целую  „периоди¬
ческую  систему  слова".  Беря  слово  с
неразвитыми,  неведомыми  формами,
сопоставляя  его  со  словом  развитым^
он  доказывал  необходимость  и  неиз¬
бежность  появления  новых  слов.
 Если  развитый  „пляс“  имеет  произ¬
водное  слово  „плясунья*,  то  развитие
авиации,  „лёта",  должно  дать  слово
„летунья".  Если  день  крестин  —  кре¬
стины  ,  то  день  лета  —  летины.  Разу¬
меется,  здесь  нет  и  следа  Дешевого
славянофильства  с  „мокроступами".
Неважно,  если  слово  „летунья"  сейчас
не  нужно,  сейчас  не  привьется,—
Хлебников  дает  только  метод  правиль¬
ного  словотворчества.
 Хлебников  —  мастер  стиха.
 Хлебникова  надо  брать  в  отрывках,
наиболее  разрешающих  поэтическую
задачу.
 Например,  у  него  есть  длиннейшая
поэма,  читаемая  одинаково  с  двух
сторон:
 „Кони.  Топот.  Инок.
 Ко  не  рачь,  а  черен  он-..и  т.  д.“
 Но  это,  конечно,  только  сознатель¬
ное  штукарство  —  от  избытка.  Фило¬
логическая  работа  привела  Хлебнико¬
ва  к  стихам,  развивающим  лириче¬
скую  тему  одним  словом,  например,.
„Заклятие  смехом":  -
„О,  засмейтесь,  смехачи,
 Что  смеются  смеха  ми,
 Что  смеянствуют  смеяльно...  и  т.  д."
 Какое  словесное  убожество  *по  сра¬
внению  с  ним  у  Бальмонта  в  стих.
„Любить":
 „Любите,  любите,  любите,  любите,
Безумно  любите,  любите  любовь".
 Тавтология.  Убожество  слова.
 От  голого  словотворчества  Хлеб¬
ников  переходил  к  применению  его
в  практической  задаче,  хотя  бы  опи¬
сание  кузнечика:
 „Крылышкуя  золотописьмом  тончай¬
ших  жил,
 Кузнечик  в  кузов  пуза  уложил
Премного  разных  трав  и  вер,
Пинь-пинь-пинь  тарарахнул  зензи-
 .  вер"  -1
 Работа  над  словом  обычно  рассма-
 3 	В.  Маяковский,  т.  XII,
стр.  33  и  далее.
 168

тривается  писателями  в  тесной  связи
с  работой  над  фразой,
 V
 Фразеологическое  творчество  откры¬
вает  для  каждого  писателя  большое
поле  деятельности.  „Разум  неисто¬
щим  в  соображении  понятий,—  гово¬
рил  Пушкин,—  как  язык  неистощим
в  соединении  слов".1
 Известно,  что  многие  выражения
писателей  и  их  персонажей  стано¬
вятся  общепринятыми,  „крылатыми"
и  приобретают  иногда  даже  большую
популярность,  чем  те  произведения,  в
которых  они  впервые  появились.  Это
можно  иллюстрировать  такими,  напри¬
мер,  афористическими  выражениями,
первоисточник  (а  иногда  и  автор)  ко¬
торых  сплошь  и  рядом  забывается:
„И  жить  торопятся  и  чувствовать  спе¬
шат"  („Первый  снег"  П.  А.  Вязем¬
ского),  „Вперед!  Без  страха  и  сомне¬
ния"  („Вперед"  А.  Н.  Плещеева),  „Бы¬
ла  без  радостей  любовь,  разлука  будет
без  печали"  (.Договор"  М.  Ю.  Лер¬
монтова),  „Кажинный  раз  на  ефтом
самом  месте"  („На  почтовой  станции
ночью"  И.  Ф.  Горбунова)  и  многие
другие.
 Каждый  талантливый  мастер  худо¬
жественного  слова  обогащал  фразео¬
логический  состав  литературного  язы¬
ка  новыми  и  характерными  для  его
слога  изречениями  и  афоризмами.
Так,  например,  перу  Пушкина  при¬
надлежат  следующие  крылатые  выра¬
жения,  вошедшие  в  золотой  фонд  рус¬
ской  фразеологии:  „Блажен,  кто  смо¬
лоду  был  молод",  „В  Европу  прору¬
бить  окно,  ногою  твердой  стать  при
море",  „В  надежде  славы  и  добра",
„Да  здравствует  солнце,  да  скроется
тьма!",  „Жизни  мышья  беготня",  „Лю-
бвивсе  возрасты  покорны",  „Чем  мень¬
ше  женщину  мы  любим,  тем  больше
нравимся  мы  ей",  „Мы  все  учились
понемногу,  чему-нибудь  и  как-ни¬
будь",  „Привычка  свыше  нам  дана",
„Обычай  деспот  меж  людей",  „Лихая
мода,  наш  тиран,  недуг  новейших  рос¬
сиян",  „Куда  вы  удалились,  весны
моей  златые  дни",  „Что  день  гряду¬
щий  мне  готовит?",  „Мой  дядя  самых
честных  правил",  „Быть  можно  умным
человеком  и  думать  о  красе  ногтей",
„Дела  давно  минувших  дней,  преданья
старины  глубокой",  „Жалок  тот»  в  ком
совесть  не  чиста",  „Тяжела  ты,  шапка
 мономаха!",  „Унылая  пора,  очей  оча¬
рованье"  и  т.  п.
 М.  Горький  является  автором  таких
общеизвестных  афористических  изре¬
чений:  „Буря!  Скоро  грянет  буря!",
„Рожденный  ползать,летать  не  может",
„В  карете  прошлого  далеко  не
уедешь",  „Человек  выше  сытости",  „Че¬
ловек—  это  звучит  гордо!",  „Безум¬
ство  храбрых  —  вот  мудрость  жизни!",
„Если  враг  не  сдается,  его  уничтожа¬
ют"  и  др.
 Впервые  о  необходимости  фразео¬
логического  творчества  настойчиво
заговорил  Карамзин,  который  вообще
с  большим  участием  относился  к  судь¬
бе  русского  литературного  языка  и
его  средств  художественной  изобра¬
зительности.  Он  призывал  авторов
оживлять  слова,  зажигать  их  новым
огнем  путем  включения  в  новые  и
неожиданные  для  них  соседства.  От
этого  старое  слово  приобретало  но¬
вые  оттенки  значения,  как  бы  звуча¬
ло  по-новому.  „Русский  кандидат  ав¬
торства,—  писал  он,—  недовольный
книгами,  должен  закрыть  их  и  слушать
вокруг  себя  разговоры,  чтобы  совер¬
шенно  узнать  язык.  Тут  новая  беда:
в  лучших  домах  говорят  у  нас  более
по-французски!  Милые  женщины,  ко¬
торых  надлежало  бы  только  подслу¬
шивать,  чтобы  украсить  роман  или
комедию  любезными,  счастливыми  вы¬
ражениями,  пленяют  нас  нерусскими
фразами.  Что  же  остается  делать  ав¬
тору?—  выдумывать,  сочинять  выра¬
жения;  угадывать  лучший  выбор  слов;
давать  старым  некоторый  новый  смысл,
предлагать  их  в  новой  связи,  но  столь
искусно,  чтобы  обмануть  читателей
и  скрыть  от  них  необыкновенность
выражения!"2
 Если  мы  обратимся  к  примерам,
скажем,  пушкинского  фразеологиче¬
ского  новаторства  („перекрахмаленный
нахал",  „дура  аглицкой  породы",  „Ев¬
гений  Онегин",  черновик),  то  ока¬
жется,  что  „рецепт"  Карамзина  был
очень  удачным.  Он  действительно
открывал  большие  возможности  для
омолаживания  слов.  В  итоге  полу¬
чается  новый  сплав,  о  котором  говорил
в  своих  филологических  рассуждениях
Маяковский:  „Материал  слов,  словес¬
ных  сочетаний,  попадающийся  поэту,
должен  быть  переработан.  Если
для  делавия  стиха  пошел  старый  сло¬
весный  лом,  он  должен  быть  в  стро¬
гом  соответствии  с  количеством  ново-
 2  Карамзин,  т.  VII,  стр.  196*-
 1  Пушкин,  т.  V,  стр.  242.
 169*

го  материала.  От  количества  и  каче¬
ства  этого  нового  будет  зависеть  —
годен  ли  будет  такой  сплав  в  упо¬
требление".1
 Создание  удачных  фраз,  образных
и  метких  выражений  —  задача  не  лег¬
кая.  В  практике  фразеологического
творчества  известны  неудачи,  срывы,
в  результате  которых  из-под  пера  ху¬
дожника  выходили  или  тяжелые,  или
слишком  искусственно  звучащие  фра¬
зы.  Пушкин,  например,  возмущался
манерностью  и  многословием  пери¬
фразов  карамзинской  школьь  Ориен¬
тируясь  на  простоту  и  смысловую
емкость  фраз,  он  писал*.  „Но  сказать
об  наших  писателях,  которые,  почитая
за  низость  объяснить  просто  вещи
самые  обыкновенные,  думают  оживить
детскую  прозу  ветхими  дополнениями
и  вялыми  метафорами!  Эти  люди  ни¬
когда  не  скажут:  „дружба",  не  при-
бавя*.  „сие  священное  чувство,  коего
благородный  пламень",  и  проч.  Дол¬
жно  бы  сказать:  рано  поутру,  а  они
пишут:  .едва  первые  лучи  восходя¬
щего  солнца  озарили  восточные  края
лазурного  неба!"  Читаю  отчет  какого¬
-нибудь  любителя  театра:  „Сия  юная
питомица  Талии  и  Мельпомены,  щедро
одаренная  Апполоном..."  Боже  мой!
да  поставь:  „Это  молодая  хорошая
актриса"  и  продолжай  —  а  будь  уве¬
рен,  что  никто  не  заметит  (высоко¬
парных)  твоих  выражений,  никто  спа¬
сибо  не  скажет.
 „Презренный  завистливый  зоил,  ко¬
его  неусыпная  зависть  изливает
усыпительный  свой  яд  на  лавры  рус-
•  ского  Парнаса,  коего  утомительная
тупость  может  только  сравниться  с
неутомимою  злостью..."  Боже  мой,
зачем  просто  не  сказать:  лошадь;  не
короче  ли—„Г-н  издатель  такого-то
журнала"...
 Точность  и  краткость  —  вот  первые
достоинства  прозы.  Она  требует  мыс¬
лей  и  мыслей:  без  них  блестящие
'  выражения  ни  к  чему  не  служат..."1  2
 О 	необходимости  избегать  высоко¬
парных  фраз  Короленко  писал  в  пись¬
ме  к  В.  Д-ву  следующее:  „Нужно
только  стараться  писать  проще,  яснее,
без  ненужных  мудреных  слов  и  раз¬
ных  кудреватостей  в  слоге:  Нужно,
чтобы  каждая  фраза  выражала  мысль
•или  образ  и  притом  по  возможности
точно  и  полно.  Таких  фраз,  как*.  „Пля¬
шущая  оргийная  сутолока  начинает
 1 	Маяковский,  т.  ХП,  стр.  116.
 2 	Пушкин,  Собр.  соч.,  т.  VI,
 •стр.  26-27.
 ■170
 меня  злить,  раздражая  в  душе  своим
начальством  того  Цербера,  который
прикован,  как  у  врат  ада,  к  чувствам
моего  человеческого  достоинства  креп¬
кими  цепями  нервов,  присущих  ка¬
ждой  человеческой  шкуре"  и  т.  д.,—
следует  решительно  избегать,  потому
что  тут  нет  ни  мысли,  ни  картины,  а
только  набор  высокопарных  фраз.
Следует  тоже  избегать  постоянных
повторений...  Затем  нужно  вообще
писать  спокойнее  и  проще.  Читая  ва¬
ше  описание  завода,  получаешь  впе¬
чатление  какого-то  горячечного  мечта¬
ния.  Все  как  будто  носится  „в  беше¬
ном  танце",  „по  орбитам  зала"  (выра¬
жение  неправильно:  орбита  —  путь
кругообразно  движущегося  тела,  зал
неподвижен,  поэтому  и  „орбиты  зала"
не  бывает),  то  и  дело  раскаленными
кусками  выхватывают  куски  мяса  и
кидают  их  в  печи*.  Все  это  не  дает
ясного  представления  о  том,  что  вы
хотите  описать".3
 Для  того  чтобы  фраза  была  полнове¬
сной  и  емкой  в  смысловом  отношении,
звучала  просто  и  выразительно,  Чехов
рекомендовал  не  торопиться  с  ее  об¬
народованием,  а  дать  ей  время  и  воз¬
можность  отшлифоваться  в  сознании
пишущего.  „Засим  скройте  фразу,—
писал  он  А.  Лазареву-Грузинскому,—
делайте  ее  сочной,  жирной,  а  то  она
у  вас  похожа  на  ту  палку,  которая
просунута  сквозь  закопченного  сига.
Надо  рассказ  писать  пять-шесть  дней
и  думать  о  нем  все  время,  пока  пи¬
шешь,  иначе  фразы  никогда  себе  не
выработаете.  Надо,  чтобы  каждая  фра¬
за,  прежде  чем  лечь  на  бумагу,  про¬
лежала  в  мозгу  дня  два  и  обмысли-
лась".4
 Столь  же  полезные  советы  о  рабо¬
те  над  фразой  дает  он  в  письме  к
Л.  Авиловой:  „...вы  не  работаете  над
фразой;  ее  надо  делать  —в  этом  искус¬
ство.  Надо  выбрасывать  лишнее,  очи¬
щать  фразу  от  „по  мере  того",  „при
помощи",  надо  заботиться  об  ее  му¬
зыкальности  и  не  допускать  в  одной
фразе  почти  рядом  „стала"  и  „пере¬
стала".  Голубушка,  ведь  такие  слове¬
чки,  как  „Безупречная",  „На  изломе",
„В  лабиринте"—  ведь  это  одно  оскор¬
бление.  Я  допускаю  еще  рядом  „казал¬
ся"  и  „касался41,  но  „безупречная4*—
это  шероховато,  неловко  и  годится
только  для  разговорного  языка,  и  ше¬
роховатость  вы  должны  чувствовать,
 3 	Короленко.  Избр.  письма,
т.  III,  стр.  158*
 4 	Чехов,  Письма.

так  как  вы  музыкальны  и  чутки,  чему
свидетели  —„Забытые  письма".1
 Афоризмы,  под  которыми  разуме¬
ются  пословичные  изречения  литера¬
турно-книжного  происхождения,  гене¬
тически  восходят  к  произведениям  на¬
родной  мудрости  —  поговоркам,  по¬
словицам,  прозвищам,  характеристикам
и  т.  п.  Своей  лаконичностью,  мет¬
костью,  оригинальностью  формы  афо¬
ризмы  напоминают  именно  эти  народ¬
ные  изречения.  Пушкин  обычно  вос¬
хищался  их  остроумием  и  предельной
экономией  речевых  средств.  Горький
утверждал,  что  ,,именно  пословицы  и
поговорки  выражают  мышление  народ¬
ной  массы  в  полноте  особенно  поучи¬
тельной,  и  начинающим  писателям
крайне  полезно  знакомиться  с  этим
материалом".  Они,  по  его  мнению,
превосходно  учат  „экономии  слова,
речевой  сжатости  и  образности".
 Существо  пословиц,  их  стилистиче¬
ские  качества  и  возможности  хорошо
описаны  знатоком  русской  словесно¬
сти  В.  Далем,  который  в  свое  вре¬
мя  собрал  и  обнародовал  более  30.  000
русских  пословиц  и  поговорок.  Даль
так  характеризовал  их:
 Пословица  —  коротенькая  притча;
сама  же  она  говорит,  что  „голая  речь—
не  пословица".  Это  суждение,  при¬
говор,  поучение,  высказанное  обиня¬
ком  и  пущенное  в  оборот  под  чеканом
народности.  Пословица  —  обиняк,  с
приложением  к  делу,,  понятый  и  при¬
нятый  всеми.  Но  „одна  речь  —  не  по¬
словица":  как  всякая  притча,  полная
пословица  состоит  из  двух  частей:  из
обиняка,  картины,  общего  суждения
и  из  приложения,  толкования,  поуче¬
ния;  нередко  однакоже  вторая  часть
опускается,  предоставляется  сметли¬
вости  слушателя,  и  тогда  пословицу
почти  не  отличишь  от  поговорки.  Вот
примеры  полных  пословиц:  „Во  вре¬
мени  подождать,  у  бога  есть  что  по¬
дать";  „Всякая  рыба  хороша,  коли
на  уду  пошла";  „Лазил  чорт  за  обла¬
ками,  да  сорвался";  „Нет  в  тебе,  так
не  ищи  на  селе"  и  пр.
 Поговорка,  по  народному  же  опре¬
делению,—  цветочек,  а  пословица  —
ягодка,  и  это  верно.  Поговорка—околь¬
ное  выражение,  переносная  речь,  про¬
стое  иносказание,  обиняк,  способ  вы¬
ражения,  но  без  притчи,  без  сужде¬
ния,  заключения,  применения;  это
одна  первая  половина  пословицы.  По¬
говорка  заменяет  только  прямую  речь
окольною,  не  договаривает,  иногда  и
 1  Чехов,  Письма.
 не  называет  вещи,  но  условно,  весьма
ясно  намекает.  Она  не  говорит:  он
пьян;  а  скажет:  „у  него  в  глазах  дво¬
ится",  „он  навеселе",  „язык  лыка  не
вяжет",  ,,он  не  свиснет",  „он  закатил
за  ворот",  „он  по  одной  половице  не
пройдет",  „он  мыслете  пишет"  и  пр.
 Присловие  весьма  близко  к  прозви¬
щу,  но  относится  не  к  лицу,  а  к  це¬
лой  местности,  коей  жителей  дразнят,
бранят  или  чествуют  приложенным
к  ним  присловием.  Оно  иногда  состо¬
ит  в  одном  только  слове:  „Рязанцы
синебрюхие";  ,,Ярославцы  —белотель-
цы";  „Вятичи—  слепороды";  иногда
же  в  целом  изречении,  прибаутке,
прибасенке:  „Пенжане  свою  ворону  в
Москве  узнали".
 Скороговорка,  чистоговорка  сла¬
гается  для  упражнения  в  скором  и  чи¬
стом  произношении,  почему  в  ней
сталкиваются  звуки,  затрудняющие
быстрый  говор;  но  многие  чистобайки
заключают  в  себе  также  пословицу:
„Нашего  пономаря  не  перепонома-
ривать  стать",—  человека  не  переде¬
лаешь;  „Рапортовал,  да  не  дорапор-
товал,  а  стал  дорапортовывать,  зара¬
портовался",—  все  невпопад,  неудач¬
но...
 Прибаутка,  пустобайка  не  совсем
ясно  или  одинаково  определяется;
самое  название,  пустобайка,  показы¬
вает,  что  она  может  быть  иногда  и
то  же,  что  пустоговорка,  а  об  остряке
своего  рода  говорят,  что  он  знает
много  прибауток.  Иные  называют  так
целый  ряд  поговорок,  сложенных  скла¬
дно,  без  большого  смысла:  „По  всем
трём,  коренной  не  тронь,  а  кроме  ко¬
ренной,  нет  ни  одной"...
 Во  внутренней  одежде,  в  послови¬
цах  наших  можно  найти  образцы  всех
прикрас  риторики,  все  способы  околь¬
ного  выражения.  Не  знаю,  стоит  ли
на  этом  останавливаться,  но  приведу
попавшиеся  под  руку  примеры:  МЕ¬
ТАФОРА:  „Он  себе  залил  за  шкуру
сала",  „Его  голыми  руками  не  возь¬
мешь",  „На  него  надо  ежовые  рука¬
вицы".  АЛЛЕГОРИЯ:  „Угорела  ба¬
рыня  в  нетопленной  горнице",  „Хоро¬
шо  пахать  на  печи  да  заворачивать
круто".  ГИПЕРБОЛА:  „У  каменного
попа  и  железной  просвиры",  „У  него
каждая  копейка  алгынным  гвоздем
пробита".  МЕТОНИМИЯ:,.Сытое  брю¬
хо  к  учению  тупо",  „Зеленый  седому—
не  указ".  СИНЕКДОХА:  „Семеро  то¬
поров  вместе  лежат,  а  две  прялки
врознь",  „Чем  бы  салу  рычать,  ан
телега  скрипит".  ИРОНИЯ:  „Испло-
 171

щила  зима  сватью  в  летнем  платье  “.
ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ:  „Волож-
ный  стол  —  тощий  карман4',  „Дальше
положишь  —  ближе  возьмешь44.  ИЗ¬
ВРАЩЕНИЕ:  „Не  по  хорошу  мил,  а
по  милу  хорош*1,  „Над  грехом  старо¬
сты  нет,  а  живет  грех  над  старостой44.
ДВУСМЫСЛИЕ:„Иная  вода  стоит  кро¬
ви  (слезы)44,  „Смертью  люди  живут
(гробовщик)44.  ОЛИЦЕТВОРЕНИЕ:
„Авоська  веревку  вьет.  Небоська  пе¬
тлю  закидывает44.  УСЛОВНОСТЬ:
„Либо  коня  доброго  держи,  либо  кнут44,
„Либо  кланяться  (просить),  либо  чва¬
ниться44.  ОПУЩЕНИЕ,  недоговорка:
,Матушка  рожь  кормит  всех  дураков
сплошь,  а  пшеничка  (кормит  дураков)—■
по  выбору44,  „От  старых  дураков
молодым  (дуракам)  житья  нет".1
 VI
 Значительный  интерес  вызывала
обычно  у  писателей  проблема  „хоро¬
шего  слога44.  Она  охватывала  целую
группу  вопросов,  связанных  со  сти¬
листической  техникой,  усвоением  ли¬
тературно-языковых  традиций,  созда¬
нием  новых  средств  художественной
изобразительности,  а  также  приемов
речетворчества.
 ,Хороший  слог44  заслуживал  всеоб¬
щего  признания  лишь  в  том  случае,
когда  он  гармонировал  с  ярким  и  глу¬
боким  содержанием  произведения.
„У  нас  в  России,—  писал  Лесков,—
очень  много  ценился  так  называемый
хороший  слог.  В  начале  же  нашего
литературного  периода  общество  ста  -
ло  пренебрегать  этим;  составилось
странное  мнение,  что  будто  бы  за
достоинствами  слога  скрывается  ску¬
дость  содержания,  и  в  доказатель¬
ство  этого  приводились  „обточенные
периоды  Карамзина  и  тяжелый  язык
Шлоссера44.  Хотя  известными  тракта¬
тами  „о  хорошем  и  дурном  слоге44  и
давно  разрешено,  что  фразистая  шу¬
миха  слов  и  что  хороший  слог  почти
всегда  свидетельствуют  о  гармонии
строения,  мысли  в  голове  писателя,
достоинства  слога  были  презрены,  и
явились  писатели,  которые  до  сих  пор
удивляют  своим  неумением  писать
ясно,  неводянисто  и  сдержанно44.1  2
 Однимиз  непременных  условий  хоро¬
шего  языка  считается  отсутствие  болт¬
ливости,  неэкономной  траты  средств.
Еще  Сумароков  писал,  что  „много¬
 1 	В.  Даль,  т.  X,  стр.  510  и  далее.
 2 	См.  „Русские  писатели  о  литера¬
 туре",  т.  XI,  глава  —  „Лесков44.
 речие  свойственно  человеческому  ску¬
доумию.  Все  те  речи  и  письма,  в
которых  больше  слов,  нежели  мыслей,
показывают  человека  тупого*  Быстро¬
та  разума  слов  берет  по  размеру  мыс¬
лей  и  не  имеет  в  своих  словах  ни
излишества,  ни  недостатка.  Сие  тол¬
кование  сколько  до  разговоров,  столь¬
ко  и  до  письменных  сочинений  ка¬
сается44.3  Об  этом  же  говорил  позднее
А.  Ф.  Кони.  Он  заявлял:  „Язык  боль¬
шей  части  русских  писателей  стра¬
дает  массою  лишних  слов  или  делан¬
ностью.  Встречаются,  например,  такие
выражения,  как  „взошел  месяц,  блед¬
ный  и  огромный44,  что  противоречит
действительности,  Или  —„сжатые  зубы
виднелись  сквозь  открытые  губы44.
Это  свойство  особенно  заметно  у  жен-
щин-писательниц.  Чем  они  бездар¬
ней,  тем  они  болтливей.  Прочитав
иногда  несколько  страниц  такой  бол¬
товни,  хочется  сказать:  молчала  бы
лучше,  а  то  теперь  вот  все  узнают,
какая  ты  умница!  Настоящий  учитель
литературного  языка  есть  Диккенс.
Он  умел  всегда  ставить  себя  на  ме¬
сто  изображаемых  лиц  и  ясно  предста¬
вить  себе,  каким  языком  каждое  из
них  должно  говорить44.4
 Подражания  обычно  бледнее  ориги¬
нала.  Писатель,  претендующий  на
всеобщее  признание,  должен  иметь
свой  собственный  языковостилисти¬
ческий  профиль,  т.  е.  отработать  свою
систему  литературного  выражения.
Лесков  утверждал,  что  „*в  писателе
чрезвычайно  ценен  его  собственный
голос,  которым  он  говорит  в  своих
произведениях  от  себя.  Если  его  нет,
то  и  разрабатывать,  значит,  нечего.
Но  если  этот  свой  голос  есть  и  по¬
ставлен  он  правильного,  как  бы  ни
были  скромны  его  качества,  возможна
работа  над  ним  и  повышение,  улуч¬
шение  его  тона.  Но  если  человек
поет  не  своим  голосом,  а  тянет  пету¬
хом,  фальцетом,  собственный  же  го¬
лос  у  него  куда-то  запрятан,  подме¬
нен  чужим,—  дело  безнадежно.  Я  знаю,
например,  каким  голосом  говорят  Аль¬
бов,  Гаршин,  Достоевский  или  Тур¬
генев.  Я  живо  представляю  себе,  как
говорит  у  них  каждый  герой.  Это
верный  признак  талантливости  писа¬
теля.  Но  этот-то  собственный  голое
 3 	Сумароков,»  Письмо  об  остро¬
умном  слове44.
 4 	Кони,  „На  жизненном  пути44,  т.  И*
стр.  23.
 172

вы  найдете  далеко  не  у  всякого  пи¬
сателя*’  .1
 В  начале  статьи  мы  приводили  ана¬
логичное  заявление  Чехова,  который
ставил  будущее  начинающего  писате¬
ля  в  зависимости  от  наличия  у  него
характерного  слога.
 По  мнению  Флобера,  а  также  Л.  Тол¬
стого,  лучший  слог  тот,  которого  не
замечаешь,  который  свободен  от  вы¬
чурности,  манерности  и  вообще  не
навязывает  читателю  своих  „красот*1.
Руководствуясь  этим  положением,  Че¬
хов  давал  в  письме  к  Горькому  такой
совет:...  „читая  корректуру,  вычерки¬
вайте,  где  можно,  определения  суще¬
ствительных  и  глаголов.  У  вас  так
много  определений,  что  вниманию  чи¬
тателя  трудно  разобраться,  и  он  уто¬
мляется.  Когда  я  пишу  „Человек  сел
на  траву",  это  понятно,  потому  что
ясно  и  не  задерживает  внимания.
Наоборот,  неудобопонятно  и  тяжело¬
вато  для  мозгов,  если  я  пишу:  „Вы¬
сокий,  узкогрудый,  среднего  роста
человек  с  рыжей  бородкой  сел  на
зеленую,  уже  измятую  пешеходами
траву,  сел  бесшумно,  робко  и  пуглизо
оглядываясь...11  Это  не  сразу  уклады¬
вается  в  мозгу,  а  беллетристика  дол¬
жна  укладываться  сразу,  в  секунду*.2
 Если  мы  обратимся  к  высказыва¬
ниям  А.  А.  Блока  относительно  „хо¬
рошего  слога*4,  то  окажется,  что  он
отдавал  преимущество  изысканному
стилю,  который,  по  его  мнению,  сви¬
детельствовал  о  „многострунности  ду¬
ши  "  художника.  „Стиль  всякого  писа¬
теля,—  говорит  он,—  так  ясно  связан
с  содержанием  его  души,  что  опытный
глаз  может  увидеть  душу  по  стилю,
путем  изучения  форм,  проникнуть  до
глубины  содержания.  Я  решаюсь  сде¬
лать  одно  обобщение,  всех  возможных
выводов  из  которого  даже  не  пред¬
вижу.
 Изысканность  стиля,  в  чем  бы  она
ни  выражалась  —  в  словесной  пышно¬
сти  или  в  намеренной  краткости,—
свидетельствует  о  многострунности
души,  если  так  можно  выразиться,  о
„многобожии“  писателя,  о  демонизме
его^  Напротив,  душа  художника,  слу¬
шающая  голос  одной  струны  или  пре¬
клоняющаяся  единому  богу,  пользует¬
ся  для  своего  выражения  простыми,
иногда  до  бедности  простыми  форма¬
ми".3
 1 	См.  „Русские  писатели  о  литера-
тУРе<<?  т.  Н,  глава—„Лесков".
 2 	Чехов,  Письма.
 8 	А.  Б  л  о  к,  изд.  1938  г.,  т.  IX,  стр.  76.
 Таким  образом,  существуют  различ¬
ные  точки  зрения,  которые  свидетель¬
ствуют  о  сложности  самого  вопроса,
с  одной  стороны,  и  исторической  из¬
меняемости  вкусов  и  требований  к
слогу,—  с  другой.  Однако  более  по¬
пулярной  была  обычно  точка  зрения,
утверждавшая  приоритет  простоты  и
общедоступности  слога.  Так  Пушкин
восхищался  „прелестью  нагой  просто¬
ты  “.  Чехов  в  письме  к  Александру
Чехову  предостерегал:  „Берегитесь
изысканного  языка.  Язык  должен  быть
прост  и  изящен.  Лакец  должны  гово¬
рить  просто,  без  „пущай"  и  без  „тепе¬
рича*.  Конечно,  говоря  о  простоте  язы¬
ка,  ни  Пушкин,  ни  Чехов  не  имели  в
виду  опрощенчество,  элементарность
и  т.  п.  Прост  и  изящен  —  вот  идеальные
качества,  которых  должен  добиваться
писатель  от  языка.
 Это  требует  большого  напряжения,
огромных  усилий,  в  результате  кото¬
рых  слог  освобождается  от  неровно¬
стей,пестроты  и  шероховатостей.  Весь¬
ма  поучителен  рассказ  А-  А.  Фадеева
о  работе  над  языком  „Разгрома*,  от¬
дельные  главы  которого  („Пути-доро¬
ги  „Груз")  он  переписывал  свыше
двадцати  раз.  „Прежде  всего,  в  отли¬
чие  от  вычурности  языка  первого  про¬
изведения  „  Разлив  “,  я  старался  писать
как  можно  проще,  выражать  мысли
наиболее  ясно.  Всю  работу  я  псдчи*
нил  задаче:  писать  так,  чтобы  яснее
и  убедительнее  передать  все  то,  что
я  вижу,  что  я  себе  представляю,  и
передать  все  это  более  точно.  Навы¬
ки  прежней  работы  сказывались  в
особенности  в  первых  главах:  я  тогда
не  научился  еще  пренебрегать  внешней
словесной  красивостью.  В  процессе
работы  я  стал  все  более  и  более  от
этого  освобождаться*.4
 „Хороший  слог*  предполагает  логи¬
ческую  точность  выражений.  О  необ¬
ходимости  соблюдать  это  азбучное
правило  неоднократно  говорил  Горь¬
кий.  Перелистав  две  первые  книжки
журнала  „Октябрь"  за  1927  г.,  он
обнаружил  в  них  много  смысловых
погрешностей,  допущенных  молодыми
писателями.  По  этому  поводу  Горький
писал:  „Молодые  писатели  мало  зна¬
ют.  Очевидно,  поэтому  они  плохо
усваивают  сходства  и  различия  ме¬
жду  вещами,  звуками,  красками,  явле¬
ниями  природы.
 „Верней  клади  ступень  ноги*,—
советует  один  поэт,  не  замечая  не¬
 4 	А.  А.  Фадеев,  ,,Литература  и
жизнь*,  1939  г.,  стр.  155.
 173

которого  несходства  между  ступней
ноги  и  ступенью  лестницы.
 Другой  рассказывает:
 „Бренчит  пролетка  запоздалым  цо¬
ком44,—  у  этого  нет  ясного  предста¬
вления  о  звуках:  он  не  понимает,  что
бренчать  и  цокать  пролетка  не  мо¬
жет,  что  цокают  подковы  лошади,  а
не  пролетка.
 Прозаик  пишет:
 „Он  щелкнул  щиколоткой  калитки^
вместо  —  щеколдой.
 Другой:
 „Мальчишки  влезли  на  крышу  по
оглоблям  бочек",—  речь  идет  о  пожар¬
ных  бочках,  но  читатель  имеет  право
думать,  что  писатель  видел  бочки,
которые  были  скреплены,  вместо  об¬
ручей,  оглоблями.
 Третий  пишет:
 „Степка  перестал  вертеть  задом
кадушки4*.
 Четвертый:
 „Собака  вертелась  вокруг  СЕоего
хвоста,  скусывая  репьии...
 Иногда  молодые  литераторы  пишут
трогательно:  „У  него  на  левом  глазу
гляделось  бельмо.  Для  своей  же  ма¬
тери  он  был  красивей  всех  детей  на
свете.  Ни  за  какие  бриллианты  и  золото
не  рассталась  бы  она  с  этим  бельмом“.
 И  пишут  так  прелестно:
 „А  полночь  уже  заводила  свои  зве¬
здные  часы  граненым  ключиком  час¬
того  сентябрьского  сверчка44.1
 Пожалуй,  никто  из  русских  класси¬
ков  не  потратил  столько  времени  и
энергии  на  редактирование  рукописей,
как  Горький.  Поэтому  его  замечания
о  дефектах  слога  имеют  большую
ценность,  так  как  в  них  обобщены
наиболее  типичные  явления.  Особен¬
но  горячо  Горький  выступал  против
безграмотных  произведений,  ибо  грам¬
матические  неточности  всегда  сопро¬
вождаются  смысловыми  искажениями,
бессмыслицей.  Имея  в  виду  этих  на¬
чинающих  писа  елей,  он  говорил:
„Усердно  наблюдая  за  работой  этой
массы  потребителей  бумаги  и  чернил,
я  с  великим  сожалением  должен  при¬
знать,  что  основными  качествами
большинства  их  являются  два*.  мчлая
грамотность  и  великое  самомнение.
Вот  несколько  иллюстраций  грамот¬
ности,  беру  их  по  одной  из  различ¬
ных  книг:
 „Вавилонская  башня,  у  которой
смешались  языки".
 1  .Горький,,  О  литературе*,
стр.  10.
 „Отец  умер,  когда  ему  было  девять
лет*.
 „Она  ему  нравилась  с  головы  до
кончика  ножек44,—  если  не  инвалид,,
так  у  ножек  два  .кончика".
 „Он  отказал  рабочему,  у  которого
умирал  ребенок,  в  незначительном
авансе44...
 Знание  русского  языка  у  нас  отча¬
янно  плохо.  Молодой  поэт  пишет:
 „Может  быть,  вы  будете  смеяться
около  моих  стихов44...2
 VII
 Обратимся  теперь  к  нормативам-
языка  персонажей,  этого  костюма
действующих  лиц  произведения.
Остается  бесспорным,  что  костюм  этот
своим  цветом  и  покроем  должен  на¬
поминать  наиболее  типичные  формы
одеждпринятые  в  изображаемой
социальной  среде.  Другими  словами,
действующие  лица  должны  говорить
характерным,  отличающим  их  друг  or
друга  языком.  Л.  Толстой,  например,
поргцал  Шекспира  за  то,  что  у  того
все  персонажи  одеты,  если  так  можно
выразиться,  в  одинаковый  речевой  ко¬
стюм.  „У  Шекспира,—  писал  он,—
отсутствует  главное,  если  не  един¬
ственное  средство  изображения  хара¬
ктеров,—  „язык44,  т.  е.  то  чтобы  каждое
лицо  говорило  своим,  свойственным:
его  характеру  языком.  У  Шекспира
этого  нет.  Все  лица  Шекспира  гово¬
рят  не  своим,  а  всегда  одним  и  тем
же  шекспировским  вычурным  и  не¬
естественным  языком,  которым  не
только  не  могли  говорить  изображзе-
мые  действующие  лица,  но  никогда
нигде  не  могли  говорить  никакие  жи¬
вые  люди...  Но  мало  того,  что  все
лица  говорят  так,  как  никогда  не  го¬
ворили  и  не  могут  говорить  живые
люди,  они  все  страдают  общим
невоздержанием  языка.  Влюбленные,,
готовящиеся  к  смерти,  говорят  чрез¬
вычайно  много  и  неожиданно  о  совер¬
шенно  не  идущих  к  делу  предметах.
Говорят  же  все  одинаково:  Лир  бре¬
дит  точно  так,  как  притворяясь  бре¬
дит  Эдгар.  Так  же  говорит  Кент,  шут-
Речи  одного  лица  можно  вложить  в
уста  другого,  и  по  характеру  речи:
невозможно  узнать  того,  кто  говорит.
 Если  есть  различие  в  языке,  кото¬
рым  говорят  лица  Шекспира,  то  это
только  различные  речи,  которые  про¬
износит  за  своих  лиц  Шекспир  же,  а
 2М.Горький,  „О  литературе*
стр.  24.
 174

не  его  лица.  Так  Шекспир  говорит
за  королей  всегда  одним  и  тем  же
дутым  пустым  языком  1ак  же  одним
и  тем  же  шекспировским  фальшиво¬
сентиментальным  языком  говорят  его
женщины:  Юлия,  Дездемона—и  совер¬
шенно  одинаково  говорит  то  же  толь¬
ко  Шекспир  за  своих  злодеев  :  Ричар¬
да,  Эдмунда...  и  еще  больше  одина¬
ковы  речи  сумасшедших  со  страшными
словами  и  речи  шутов  с  насмешливыми
остротами.  Так  что  языка  живых  лю¬
дей,  того  языка,  который  есть  в  дра¬
ме  средство  изображения  характеров,
нет  у  Шекспира*4.1  * 8„Пьеса,  драма, 	комедия,—  самая
 трудная  форма  литературы,—  писал
Горький,—  трудная  потому,  что  пьеса
требует,  чтобы  каждая  действующая
в  ней  единица  характеризовалась  и
словом  и  делом  самостоятельно,  без
подсказываний  со  стороны  автора.
 Пьеса  не  допускает  столь  свободно¬
го  вмешательства  автора,  в  пьесе  его
подсказывания  зрителю  исключаются.
Действующие  лица  пьесы  создаются
исключительно  и  только  их  речами,
т.  е.  чисто  речевым  языком,  а  не  опи¬
сательным.  Это  очень  важно  понять,
ибо,  для  того  чтобы  фигуры  пьесы
приобрели  на  сцене,  в  изображении  ее
артистов.,  художественную  ценность  и
социальную  убедительность,  необхо¬
димо,  чтобы  речь  каждой  фигуры  была
строго  своеобразна,  предельно  выра¬
зительна:  только  при  этом  условии
зритель  поймет,  что  каждая  фигура
пьесы  может  говорить  и  действовать
только  так,  как  это  утверждается
автором  и  показывается  артистами
сцены.
 Возьмем  для  примера  героев  наших
прекрасных  комедий:  Фамусова,  Ска¬
лозуба,  Молчалина,  Репетилова,  Хле¬
стакова,  Городничего,  Расплюева  и
т.  д.,—  каждая  из  этих  фигур  создана
небольшим  количеством  слов  и  каждая
из  них  дает  совершенно  точное  пред¬
ставление  о  своем  классе,  о  своей
эпохе.  Афоризмы  этих  характеров  во¬
шли  в  нашу  обыденную  речь  именно
потому,  что  в  каждом  афоризме  с
предельной  точностью  выражено  не¬
что  неоспоримое,  типическое.
 Мне  кажется,  что  отсюда  достаточ¬
но  ясно,  какое  огромное  и  даже
решающее  значение  имеет  речевой
язык  для  создания  пьесы  и  как  насто¬
ятельно  необходимо  для  молодых  ав¬
 1  Толстой,  т.  XIX,  стр.  162  и
далее.
 торов  обогащать  себя  изучением  ре¬
чевого  языка".2
 Если  Горький  говорит  о  необходи¬
мости  отождествления  языка  персона¬
жей  с  разговорной  речью  различных
слоев  населения,  то  у  Лескова  мы  на¬
ходим  полезные  советы  относительно
того,  как  надо  отрабатывать  этот
язык,  достигать  типичности  и  инди¬
видуальности  его.  .Чтобы  мыслить
„образно",—  говорит  он,—  и  писать
так  надо,  чтобы  герои  писателя  говори¬
ли  каждый  своим  языком,  свойствен¬
ным  их  положению.  Если  же  эти  ге¬
рои  говорят  не  свойственным  их  по¬
ложению  языком,  то  чорг  их  знает  —
кто  они  сами  и  какое  их  положение...
Моисвященникиговорят  по-духовному,  ,
нигилисты  —  по-нигилистически,  му¬
жики  —  по-мужицки,  выскочки  из  них  и
скоморохис  выкрутасами  и  т.  д....
Когда  я  пишу,  я  боюсь  сбиться,  по¬
этому  мои  мещане  говорят  по-мещан¬
ски,  а  шепеляво-картавые  аристокра¬
ты  -по-своему...  Человек  живет  слова¬
ми,  и  надо  знать,  в  какие  моменты
психологической  жизни  у  кого  из  нас-
какие  найдутся  слова.  Изучить  речи
каждого  представителя  многочислен¬
ных  социальных  и  личных  положе¬
ний  довольно  трудно.  Вот  этот  народ¬
ный  вульгарный  и  вычурный  язык*
которым  написаны  многие  страницы
моих  работ,  сочинен  не  мною,  а  под¬
слушан  у  мужика,  у  полуинтеллигента,.
у  краснобаев,  у  юродивых  и  свя¬
тош".3
 Заканчивая  этот  обзор  высказываний
художников  слова  о  работе  над  язы¬
ком  произведений,  считаю  не  лишним
привести  очень  поучительный  рассказ
писателя  А.  Н.  Толстого  о  том,  как.
он  совершенствовал  свой  язык  и  в  чем
„секрет*  успехов:
 „Тогда  я  впервые  понял,  что  я  рус¬
ского  языка  не  знаю.  Почему  я  пишу
фразу  так,  а  не  этак?  Выбираю  те
слова,  а  не  эти?  В  чем  законы  языка?"
Какой  здесь  критерий?  Красиво?  Но
это  еще  ничего  не  говорит.  Красиво  Г
Эстетический  критерий  —  фикция,  по¬
скольку  он  оторван  от  действитель¬
ности,  от  жизни  народа,  от  его  исто¬
рии.
 Я  начал  изучать  народный  русский
язык  по  сказкам,  песням,  по  записям
„Слова  и  дела",  т.  е.  судебным:
актам  XVII  века,  по  сочинениям  Ав-
 2  М.  Горький,  „О  литературе*,,
стр.  144.
 8  См.  „Русские  писатели  о  литера¬
туре*,  глава—„Лесков*.
 175»

накума.  Я  начал  слушать  язык  в  жи¬
зни.  Я  начал  понимать,  в  чем  секрет
языка.
 Французские  символисты  говорили,
что  мысль  можно  выразить  только
одной  единственной  фразой  и  нужно
найти  эту  фразу.
 Этими-то  единственными,  закончен¬
ными  фразами  и  должен  оперировать
художник.  К  этим  единственным,  за¬
конченным  фразам  он  должен  стре¬
миться,  к  алмазному  языку.
 Как  же  приблизиться  к  алмазному
языку?  Как  найти  его?  Законов  это¬
го  языка  нет.  Грамматики  для  такого
языка  нет,  и  сочинить  его  нельзя.
 Но  такой  алмазный  язык  суще¬
ствует.
 Речь  человеческая  есть  завершение
сложного  духовного  и  физического
процесса.  В  мозгу  и  в  теле  человека
движется  непрерывный  поток  эмоций,
чувств,  идей  и  следуемых  за  ними
физических  движений.,  Человек  не¬
прерывно  жестикулирует.  Не  берите
этого  в  грубом  смысле  слова.  Иногда
жест  —  это  только  неосуществленное
или  сдержанное  желание  жеста.  Но
жест  всегда  должен  быть  предугадан
(художником),  как  результат  душевно¬
го  движения.
 За  жестом  следует  слово.  Жест
определяет  фразу.  И  если  вы,  писа¬
тели,  почувствовали,  предугадали
жест  персонажа,  которого  вы  описы¬
ваете  (при  одном  непременном  усло¬
вии,  что  вы  всегда  должны  видеть
этот  персонаж),,  вслед  за  угаданным
вами  жестом  последует  та  единствен¬
ная  фраза,  с  той  именно  расстанов¬
кой  слов,  с  тем  именно  выбором  слов,
о  той  именно  ритмикой,  которые  соот¬
ветствуют  жесту  вашего  персонажа,
т.  е.  его  душевному  состоянию  в  дан¬
ный  момент.
 йз  этого  выходит,  во-первых,  что
вы,  писатели,  всегда  должны  галлю¬
цинировать,  т.  е.  научиться  видеть  то,
 что  вы  описываете.  Чем  отчетливее
вы  будете  видеть  призраки  вашей
фантазии,  тем  точнее  и  вернее  будет
язык  вашего  произведения.
 Это  путь  к  созданию  алмазного
языка.  На  нем  написан  (записан)
фольклор  нашего  народа,  это  язык
зрячих,  видящих  и  полнокровно  чув¬
ствующих.
 И,  во-вторых,  народный  язык,  ал¬
мазный  язык,  всегда  рассказывает  о
жесте  полнокровного  движения,  ма¬
ксимального  движения,  отчетливого
движения.  Искусство  не  терпит  при¬
близительности,  неясности,  недогово¬
ренности.  И  это  в  особенности  при¬
ложимо  к  нашему  советскому  искус¬
ству,  социалистическому  реализму.
 Язык  создается  для  каждого  дан¬
ного  мгновения,  в  котором  типичный
человек  в  типичной  обстановке  испы¬
тывает  максимальное  напряжение
чувств  и  производит  жест,  движение
(пускай  только  угадываемое),  которое
выражается  в  ритмике  той  или  иной
фразы.
 Таким  образом,  язык  восходит  к
глубоким  социальным  основам  жизни.
 Как  слушать  этот  язык?  Его  нужно
увидеть.  Это  закон  для  писателя
создавать  произведения  путем  внут¬
реннего  видения  тех  предметностей,
которые  он  описывает.  Стало  быть,
нужно  в  себе  выработать  видение.
Стало  быть,  нужно  над  собой  работать
в  этом  отношении.
 Как  работать?  Наблюдать  окружаю¬
щую  жизнь,  общаться  с  людьми,
думать,  читать  и  познавать.  И  самому
с  максимальным  напряжением  уча¬
ствовать  в  строении  жизни.  Вообще  го¬
воря,  хлопот  у  писателя  полон  рот.
Писать  —  не  легкая  вещь*.1
 1  Из  речи  А.  Н.  Толстого  на  кон¬
ференции-курсах  молодых  писателей
национальных  республик.  (См.,  жур¬
нал  „Литучеба*  №  2  за  1939  г.).

Е.  А.  БОГОЛЮБОВ
 К  ВОПРОСУ  О  РЕПОРТЕРСКОЙ  РАБОТЕ
Д.  Н.  МАМИНА  СИБИРЯКА
 Ранний  петербургский  период  жи¬
зни  и  творческой,  работы  Мамина-
Сибиряка,  продолжавшийся  пять  лет
{1872—1877  гг.),  принадлежит  к  числу
наименее  обследованных  этапов  его
жизни.
 От  этого  периода  сохранилось  наи¬
меньшее  количество  писем  Мамина  и
к  Мамину,  а  о  нем  почти  не  имеется
воспоминаний  современников.  Сам
Мамин-Сибиряк  заявлял,  правда,  что
все  черты  и  особенности  этого  эта-
ва  жизни  он  изобразил  в  „Чертах
из  жизни  Пепко",  и  это  заявление,
конечно,  правильно.  Но  вполне  понят¬
но,  что  в  „Чертах  из  жизни  Пепко“
элементы  чисто-биографические  все  же
перемешаны  с  художественным  вы¬
мыслом,  и  поэтому  требуется  серьез¬
ная  работа  для  того,  чтобы  отделить
одно  от  другого.
 Еще  менее  ясности  в  вопросах,  свя¬
занных  с  репортерской  работой  Ма-
мина-Сибиряка  в  Петербурге.  Помимо
того,  что  расск&зал  об  этом  сам  Ма¬
мин-Сибиряк  в  „Чертах  из  жизни  Пеп-
ко“,  мы  по  этому  вопросу  почти  ни¬
чего  не  знаем.  Никем  из  исследователей
до  сих  пор  даже  не  поставлены  вопро¬
сы,  когда  и  где  Мамин-Сибиряк  рабо¬
тал  реаортером,  каковы  были  его  взаи¬
моотношения  с  обслуживаемой  газетой.
Между  тем  вопрос  этот  имеет  изве¬
стное  значение,  тем  более,  что  непо¬
средственно  от  репортерской  работы
Мамин-Сибиряк,  подтолкнутый  ею,
перешел  к  работе  над  художествен¬
ными  произведениями.
 В  настоящей  статье  мы  хотим  раз¬
вить  некоторые  соображения  по  во¬
просу  об  этой  мало  исследованной  стра¬
ничке  из  жизни  Мамина-Сибиряка.
 Трудно  сказать  со  всей  точностью,
в  каком  году  Мамин  начал  свою  ре¬
портерскую  работу.  В  неопубликован¬
ных  воспоминаниях  близко  знавшего
Мамина  пермского  врача  П.  Н.  Се¬
 12  Прикамье  №  3
 ребренникова  дело  представляется
так,  что  Д.  Н.  взялся  за  репортаж
сразу  по  приезде  в  Петербург:  „По
приезде  в  Петербург  Дмитрию  Нар-
кисовичу  прежде  всего  приходилось
подумать  о  куске  хлеба,—  рассказы¬
вает  Серебренников.  -  Начались  тя¬
желые,  мучительные  поиски  куска
хлеба,  отнимавшие  много  времени  и
приводившие  к  ничтожным  результа¬
там  в  смысле  заработка.
 Счастливым  выходом  из  этого  за¬
труднительного  положения  была  встре¬
ча  и  знакомство  с  одним  из  самых
популярных  в  то  время  в  Петербурге
газетных  репортеров  —  г.  Волокити¬
ным,  через  опытную  школу  которого
прошло  много  учащейся  молодежи,
в  том  числе  и  Дмитрий  Наркисо-
вич  с  своими  товарищами.  В  самом
скором  времени  Д.  Н.  постиг  эту
науку  и  оказался  одним  из  способ¬
нейших  помощников  г.  Волокитина
по  части  репортажа,  где  основным
требованием  является  умение  сжа¬
то,  но  интересно  охватить  суть  того
или  другого  общественного  явления
(заседания,  лекции,  концерта,  теат¬
рального  представления  и  т.  д.).  Здесь
требуется  и  находчивость,  и  остро¬
умие,  и  комизм,  и  патетическое  изло¬
жение,  и  т.  д.  Всеми  этими  качествами
Дмитрий  Наркисович  был  от  природы
наделен  более,  чем  в  достаточной  мере.
 В  этих  занятиях  протекли  незамет¬
но  2  года  студенческой  жизни  в  Пе¬
тербурге".12  1
 Однако  у  самого  Мамина-Сибиря¬
ка  в  „Чертах  из  жизни  Пепко*  нача¬
ло  его  репортерской  работы  отнесено
к  более  позднему  времени,  именно  к
третьему  году  его  пребывания  в  Пе¬
тербурге.  Это  видно  из  главы  14,  где
 1  Подлинник  воспоминаний  П.  Н.
Серебренникова  хранится  в  Молотов-
ском  областном  краеведческом  музее.
 177

рассказывая  о  неудачных  попытках
выехать  после  первых  опытов  репор¬
терской  работы  на  лето  в  родное  гнез¬
до,  автор  говорит,  что  подобные  по¬
пытки  выехать  на  лето  из  столицы
делались  им  и  раньше,  но  оказыва¬
лись  безуспешными:  „Эгз  надежда
разбивалась  о  главное  препятствие:
не  было  денег  на  поездку.  Таким  об¬
разом  n  не  пришлось  провести  два
ужасных  лета  в  Петербурге,
и  я  утешал  себя  только  рас¬
четами  на  третье.  Теперь,  увы!
и  этой  мечте  не  суждено  было  сбыть¬
ся".  (Подчеркнуто  нами.  Б.  Е.)
 Выходит,  стало  быть,  что  первые
репортерские  опыты  были  сделаны
Маминым  перед  третьим  летом  петер¬
бургской  жизни,  а  третье  ле  о  в  Пе¬
тербурге  Мамин  проводил  в  1875  году.
Таким  образом,  если  доверять  хроно¬
логической  точности  этого  беллетри¬
стического  произведения  (что,  однако,
отнюдь  необязательно),  то  начало
репортерской  работы  Мамина  нужно
отнести  к  lS7r>  году.
 Окончательное  решение  этого  во¬
проса  можно  было  бы  дать  на  основа¬
нии  переписки  Мамина  в  студенче¬
ские  годы.  Но,  к  сожалению,  во  всех
хранилищах  эпистолярного  наследия
Мамина-Сибиряка  годы  1873  и  1874
являются  как  раз  выпавшими  в  пере¬
писке  Мамина,  от  этих  лет  не  со¬
хранилось  ни  одной  записки,  и  поэтому
невозможно  окончательно  сказать,
работал  ли  в  эти  годы  Мамин  репор¬
тером.
 Зато  от  следующего  1875  года  мы
имеем  письмо  к  родителям  от  22  но¬
ября,  в  котором  уже  дается  прямое
указание  относительно  репортерских
занятий:  ^Репортерствую  менее  про¬
шлогоднего,  потому  что  ученые  обще¬
ства  в  нынешнем  году  ничего  почти
не  делают  и.  отбивают  от  меня  хлеб,
так  что  за  октябрь  я  получил  всего
10  р  38  к“.  (Письмо  не  опубликовано.
Подлинник  хранится  во  Всесоюзной
библиотеке  имени  В.  И.  Ленина).
 Таким  образом,  Мамин-Сибиряк  бес¬
спорно  репортерствовал  во  второй  по¬
ловине  1875  года,  а  также  (и  даже
еще  бол'зе  энергично)  и  в  первом  по¬
лугодии  этого  1875  года  (выражение
„менее  прошлогоднего"  нужно  пони¬
мать:  „менее,  чем  в  прошлом  учебном
году“,  т.  е.  чем  в  первой  половине
1875  года).
 Думается,  что,  в  конце  концов,  по
соображении  всех  имеющихся  у  нас
прямых  и  косвенных  данных,  мы  имеем
 достаточно  оснований  сказать,  что  в;
роли  репортера  Мамин-Сибирмк  вы¬
ступил  в  1875  г.  Убедительным  под¬
тверждением  этому  является  и  строчка
из  письма  отца  писателя  Парк  Матв*.
Мамина  к  другому  (младшему)  сыну
Владимиру  от  25  янв  ря  1375  года:
„От  Мити  мы  получили  письмо  в
прошлое  воскресенье;  он  здоров  и
очень  доволен,  чго  нашел  себе  рабо¬
ту,  которая  дает  ему  деньги  на  со¬
держание  его".  (Пись  о  не  опублико¬
вано,—  подлинник  хранится  в  Гослит-
музее.)
 Мы  убеждены  (и  далее  попробу¬
ем  доказать),  что  речь  идет  здесь,
именно  о  начальном  моменте  репор¬
терской  работы  Мамина.
 В  какой  же  газете  молодой  Мамин
нашел  пристанище  в  качестве  репор¬
тера?
 Этот  вопрос  до  настоящего  време¬
ни  тоже  совершенно  не  затронут  ис¬
следованием,  хотя,  понятно,  он  вовсе
не  является  для  нас  безразличным.
 Ключом  к  решению  этого  вопроса
мы  считаем  строчку  из  письма  к  Д.  Н.
Мамину  его  отца  Наркиса  Матвеевича
от  февраля  месяца  1875  года.  Обсу¬
ждая  здесь  недавнюю  новость,  второе
предостережение,  объявленное  петер¬
бургской  газете  „Русский  мир*-*,  Нар-
кис  Матвеевич  Мамин  прибавляет:
„Как  бы  ее,  вашу  кормилицу,  не  за-
крыли“.
 Этот  десяток  слов  является  весьма,
интересным  и  важным  свидетельским
показанием,  особенно  ввиду  боль¬
шой  точности  и  весомости,  свойствен¬
ных  каждому  слову  Мамина-отца.,
Когда  сопоставляешь  эти  слова  с  ци¬
тированной  нами  выдержкой  из  пись¬
ма  его  же  к  другому  сыну  Владимиру
от  25  января  того  же  года,  где  он
говорит,  что  Дмитрий  Наркисонич
„нашел  ее*  е  работу,  которая  ему  дает
деньги  на  содержание  его**,  то  есте¬
ственно  возникает  мысль,  ч  го  именно  в
„Русском  мире“  Мамин-студент  начал,
зарабатывать  хлеб  репортерскими  за¬
метками-  Когда  же  потом  начинаешь,
проверять  это  предположение  через
привлечение  автобиографических  по^
казаний,  рассеянных,  в  „Чертах  из
жизни  Пепко“,  то  встречаешь  целый
ряд  таких  характерных  совпадений  а
крупном  и  в  деталях,  что  вполне
убеждаешься  в  правильности  этого
гипотетического  допущения.
 Газета  „Русский  мир**  издавалась
в  семидесятых  годах  последовательно
тремя  отставными  военными:  снача¬
 178

ла  полковником  Виссарионом  Комаро¬
вым  (позднее  более  известным  в  роли
издателя  черносотенного  „Света"),  по¬
том—  поручиком  И.  Похитоновым  и,
наконец,  генералом  М.  Г.  Черняевым,
столь  прославившимся  позднее  в  ро¬
ли  вожака  русско-сербского  добро¬
вольческого  движения.  Газета  была
основана  с  целью  ратоборствовать
против  революционного  движения  и
против  либеральных  реформ  шестиде¬
сятых  годов  и  усердно  проводила  ли¬
нию  неуклюжего  разоблачения  всяче¬
ской  крамолы,  но  еще  старательнее  вы¬
пячивала  реакционную  оппозицию  и
ворчливую  бутаду  против  политики
либеральных  тактических  зигзагов,
проводившейся  тогда  правительством
царя  Александра  II.  Невежественно¬
простодушные  и  по-своему  прямодуш¬
ные  рубаки  никак  не  хотели  или  не
могли  понять  политику  лисьего  хво¬
ста  и  дальних  расчетов  и  требовали
открыто  пустить  в  ход  волчьи  зубы.
 В  соответствии  с  основной  специаль¬
ностью  редакторов-издателей  и  с  их
грустными  воспоминаниями  о  неудав-
шейся  „ташкентской"  карьере,  к  ко¬
торой  они  все  были  когда-то  прикос¬
новенны,  „Русский  мир"  издавна  и  с
особым  усердием  воевал  против  ре¬
форм  военных,  насаждавшихся  тогда
Д.  А.  Милютиным.  В  проведении  прин¬
ципа  всеобщей  воинской  повинности
они  прямо  видели  предпосылку  для
разложения  армии,  а  в  уничтожении
телесных  наказаний  для  солдат  —  за¬
лог  упадка  воинской  дисциплины  и
боевого  духа,  за  которым  должна  по¬
следовать  гибель  армии.  Военная  ре¬
форма  в  целом  рассматривалась  ими,
как  продукт  канцелярско-бюрократи¬
ческого  творчества,  продиктованного
стремлением  приспособиться  к  либе¬
ральному  духу  времени  и  соединен¬
ного  с  бездушным  отношением  к  бо¬
евым  традициям  русского  оружия.
Отсюда  с  их  стороны  неусыпная,  ча¬
сто  мелочная  и  придирчивая  критика
каждого  нового  мероприятия  военно¬
го  министра  Милютина,  создававшая
газете  репутацию  своеобразной  фрон¬
ды  против  правительства,  хотя  эта
фронда  велась  на  откровенно-реакци¬
онной  основе.  При  колебаниях  и  не¬
устойчивости  в  политике  самих  верхов
и  при  скрытом  сопротивлении  к  ре¬
формам  со  стороны  старого  кадрово¬
го  офицерства  эта  линия  не  только
была  весьма  неприятна  военному  мини¬
стерству,  но  даже  заключала  в  себе
для  этого  последнего  серьезную  опас¬
 ность.  Отсюда  правительственные
кары,  нередко  постигавшие  вернопод¬
данническую  и  реакционную  газету  с
самого  начала  семидесятых  годов.  Так
в  1871  году  ей  было  сделано  прави¬
тельственное  предупреждение  за  то,
что  она  „настойчиво  доказывает  упа¬
док  дисциплины  и  нравственности  в
нашей  армии  с  очевидной  целью  воз¬
будить  недоверие  к  преобразованиям,
совершенным  по  военному  ведомству
в  последние  годы,  и  к  высшей  воен¬
ной  администрации,  чем  обнаружи¬
вается,  несомненно,  вредное  направле¬
ние  газеты".  (См.  „Русская  печать  и
цензура  в  прошлом  и  настоящем".  Ред.
В.  Розенберга  и  В.  Якушкина,  стр.
243—244.)
 Временем  своеобразного  расцвета
газеты  был  период  с  1878  года  до
конца  70-х  годов,  когда  она  принад¬
лежала  фактически  генералу  Черняе¬
ву.  Этот  колоритный  и  даровитый  по-
своему  человек  был  заметной  величи¬
ной  в  это  десятилетие  прежде  всего
потому,  что  был  выдающимся  масте¬
ром  эффектного  жеста.  Состоя  рань¬
ше  на  военной  службе,  он  умел  про¬
вести  свой  отряд  в  неприступный,
казалось,  среднеазиатский  город  че¬
рез  водопроводные  трубы  и  взять
изумленных  врагов  без  единого  пу¬
шечного  выстрела,  а  потом  наполнить
этот  же  город  умопомрачительными
безобразиями  окружавшей  его  ватаги
авантюристов  и  шалопаев  из  промо¬
тавшихся  дворянских  сынков.  Или,
например,  он  умел,  вопреки  прямым
приказам  из  Петербурга,  взять  штур¬
мом  Ташкент,  а  вечером  этого  же  дня
мыться  без  охраны  в  туземной  бане
вместе  с  туркменами,  чтобы  ошело¬
мить  их  своей  неустрашимостью.  Во¬
обще  он  весьма  эффектно  совмещал
в  своей  выпуклой  личности  черты
подлинной  неустрашимости  и  прямо¬
душия  с  совершенной  неразборчиво¬
стью  в  людях  и  с  такой  неутомимой
жаждой  шума  и  славы,  которая  бук¬
вально  не  давала  ему  покоя,  заставляя
„покорять  языцы".  Впоследствии  он
нашел  широчайшее  поле  для  приме¬
нения  своих  „талантов",  когда  под¬
хватил  клич  „о  турецких  зверствах"
и  о  помощи  братьям-славянам  и  стал
во  главе  шеститысячного  отряда  рус¬
ских  добровольцев,  который  пооче¬
редно  то  отчаянно  дрался  с  турками,
а  то  грабил  среди  белого  дня  мирное
сербское  население  и  предавался  бес¬
шабашному  разгулу.  Черняев  сделал¬
ся  тогда  (на  некоторое  время)  „героем
 12*
 179

Дня"  европейского  масштаба,  а  кон¬
чилась  вся  эта  шумная  история  тем,
что  в  марте  1877  года  сербское  пра¬
вительство  предложило  черняевским
добровольцам  выехать  из  Сербии  в
48  часов,  угрожая  в  противном  случае
подвергнуть  всех  их  аресту.
 Столь  оригинальное  и  пестрое  со¬
четание  качеств  „господина  ташкент¬
ца"  с  военными  дарованиями  и  свое¬
образным  фрондерством  против  чино¬
внического  Петербурга  ставило  Чер¬
няева  в  очень  своеобразные  отноше¬
ния  к  различным  общественным  груп¬
пам.  „Патриоты4*  из  купцов,  которым
он  открывал  дорогу  в  богатый  Тур¬
кестан,  временами  носили  его  на  ру¬
ках  не  только  в  переносном,  но  и  в
буквальном  смысле  слова.  Непосред¬
ственно  участвовали  в  этом  культе
славянофильские  и  близкие  к  ним
круги,  видя  в  Черняеве  представите¬
ля  широкой  и  одаренной  русской  на¬
туры  и  притом  бескорыстного  рато¬
борца  „славянской  идеи**.  Временами
вокруг  него  раздували  даже  популяр¬
ность  чуть  не  народного  героя,  „сла¬
вянского  Гарибальди*,  тем  более,  что
поднимавшийся  вокруг  его  подвигов
шум  отвлекал  от  тревожных  „домаш¬
них  вопросов*.
 Однако  осторожное  военное  началь¬
ство,  к  его  чести,  держалось  по  отно¬
шению  к  беспокойному  генералу  весь¬
ма  скептически  и  всячески  стреми¬
лось  ввести  его  в  какие-то  твердые
и  законные  рамки.  Оно  постаралось,
например,  удалить  его  из  завоеван¬
ного  им  Ташкента  и  долго  держало
на  покое,  потом  оно  предоставило  ему
корпеть  в  каком-то  военном  совете,
что  для  Черняева  само  по  себе  было
хуже  всякой  ссылки.
 Но  самым  злым  врагом  Черняева
„и  черняевщины**,  и  притом  врагом
глубоко-принципиальным,  был  Салты¬
ков-Щедрин,  увидевший  в  нем  вопло¬
щение  воинствующей  и  бесшабашной
дворянской  клики,  знамя  невежествен¬
ного  русопетства  и  оголтелой  внут¬
ренней  реакции.  Щедрин  вниматель¬
но  следит  за  его  сербскими  „подвига-
ми“,  вскрывает  в  них,  вопреки  крикам
об  их  освободительном  характере,
глубоко-реакционное  существо,  горя¬
чо  протестует  против  аналогии  „Чер¬
ня  ев—Гарибальди**.  „У  нас  здесь  не
то,  что  скучно,  а  как-то  срамно,—
пишет  он  в  1876  году  Анненкову.—
С  одной  стороны,  Черняев  с  своими
добровольцами  разъясняет  перед  ли¬
цом  Европы,  что  такое  господа  таш¬
 кентцы,  с  другой  стороны,  в  такие
серьезные  минуты  издается  постано¬
вление,  в  силу  которого  губернаторам
предоставляется  право  писать  законы*.
(См.  Н.  Щедрин.  Письма,  кн.  2,
ГйХЛ,  Москва  1939  г.,  стр.  79.)  Не¬
красову  в  это  же  время  он  пишет  по
этому  вопросу  еще  более  ясно:  „Сла¬
вянский  вопрос  здесь  все  еще  на  пер¬
вом  плане...  Мое  личное  мнение,  что
вопрос  этот  для  России  не  полезен.
Под  шумок  ето  издан,  например,  за¬
кон,  разрешающий  губернаторам  из¬
давать  обязательные  постановления
или,  попросту  говоря,  законы  же.  Это
невероятно,  но  правда**.  (Там  ж  е  стр.
78).  Позднее  гневный  сатирик  навеки
запечатлел  темные  стороны  черняев¬
щины  в  „Современной  идилии**  в  обра¬
зе  „странствующего  полководца  Ре-
деди**,  „архистратега  славянской  ра¬
ти",  который  „хотя  считал  за  собой
несколько  лихих  стычек  в  Ташкенте,
но  при  этом  как-то  никогда  достаточ¬
но  не  разъяснялось,  в  географиче¬
ском  ли  Ташкенте  происходили  эти
стычки  или  в  трактире  „Ташкент*,
что  за  Нарвскою  заставой**  (гл.  13).
 Популярность  Черняева-Редеди  зор¬
кий  сатирик  объясняет  прежде  всего
тем,  что  „задачу  России  на  востоке
он  отождествлял  с  теми  блестящими
перспективами"  которые  при  ее  осу¬
ществлении  должны  открыться  для
плисов  и  миткалей  первейших  россий¬
ских  фирм.  Когда  он  развивал  эту
идею,  рисуя  при  этом  бесконечную
цепь  караванов,  тянущихся  от  Ивер-
ских  ворот  до  Мадраса,  все  мануфак-
тур-советникй  кричали  „ура",  он  же
под  шумок  истреблял  такое  количе¬
ство  снедей  и  питий,  что  этого  одно¬
го  было  достаточно,  чтобы  навсегда
закрепить  за  ним  кличку  витязя  и
богатыря".  (Там  же.)
 Высшей  силы  художественного  ла¬
конизма  Щедрин  достигает,  когда
вмещает  сатирическую  биографию
Черняева-Редеди  в  коротенькое  газет¬
ное  объявление,  которое  делает  от
имени  отставленного  генерала:
 ПОЛКОВОДЕ  Ц!!!
 „Делает  рекогносцировки,  берет  хит¬
ростью  и  приступом  большие  и  малые
укрепления,  выигрывает  большие  и  ма¬
лые  сражения,  устраивает  засады,  пре¬
следует  неприятеля  по  пятамУ  но,  в  слу¬
чае  надобности,  и  отступает.  В  особен¬
ности  может  быть  полезен  во  время
междуусобий.  В  мирное  время  может
быть  и  редактором  газеты.  Трезвого
 180

поведения.  Спросить  Полкана  Редедю,
Забалканский  проспект,  дом  >£4—105,
на  дворе,  в  палатке.  Комиссионерам
не  приходить."  (Там  ж  е).
 Для  того  чтобы  так  остро  ненави¬
деть  и  так  зло  преследовать,  нужно
было,  конечно,  иметь  большие  и  се¬
рьезные  принципиальные  причины.
 В  интересующий  нас  момент,  т.  е.
к  1875  году,  времени  репортерства
Мамина-Сибиряка,  Черняев  переживал
относительно  „мирное  время".  В  конце
шестидесятых  годов  он,  вопреки  своей
воле  и  желанию,  получил  отставку,
томился  от  безработицы,  вздумал  было
даже  в  пику  и  в  укор  гонительнице-
власти  сделаться  нотариусом,  но  полу¬
чил  сверху  указание  на  неприличность
этого  поступка  для  генерала  и  в  1873
году  купил  „Русский  мир4*,ежедневную  jf|
общественно-политическую  газету.  Щ
 Его  громкое  по-своему  имя  дало,  j
возможность  довольно  прочно  обста¬
вить  материальную  сторону  газеты,
так  как  нашелся  богатый  поклонник-
меценат  князь  Лобанов-Ростовский,
предоставивший  газете  значительные
средства.  С  другой  стороны,  для  обе¬
спечения  солидности  содержания  был
приглашен  известный  тогда  военно¬
черносотенный  публицист  генерал
Фадеев,  сделавшийся  руководителем
раздела  „внутренней  политики",  рас¬
ширен  вообще  штат  сотрудников,
увеличено  количество  разделов,  и  га¬
зета  получила  внешний  облик  крупного
и  солидного  издания.  Существо  на¬
правления  газеты  осталось,  однако,
прежним,  т.  е.  сводилось  к  борьбе
против  революции,  с  одной  стороны,
и  к  реакционной  оппозиции  правитель¬
ству  и  особенно  —  военному  мини¬
стерству,  с  другой.  Из  номера  в  номер
газета  твердила,  что  революционное
движение  не  приостановилось  и  тре¬
бует  срочных  мер  борьбы  со  стороны
правительства,  что  революционная
пропаганда  „обнаружена  в  37  губер¬
ниях*4  (№  72  за  1875  г.),  что  в  первую
очередь  пропаганда  направлена  на
семью  и  учащуюся  молодежь,  которую
и  нужно  срочно  спасать  от  заразы.
 С  неподдельным  восхищением  она
сообщала  о  том,  как  в  одном  селе
деревенские  женщины  высекли  какую-
то  пропагандистку  березовыми  вени¬
ками,  и  непрочь  была  рекомендовать
вообще  такой  способ  борьбы  с  крамо¬
лой,  как  самый  дешевый,  свободный
от  канцелярской  волокиты  и  вполне
народный  (№  65  за  1875  г.).  Време¬
нами  доморощенные  политики  выра¬
 жали  даже  недоумение,  что,  собствен¬
но,  революционерам  нужно,  и  гневным
тоном  спрашивали,  не  имеется  ли
„болезненной,  психиатрической  под¬
кладки  всей  этой  пропаганды,  заслу¬
живающей,  быть  может,  внимания
больше  с  точки  зрения  психиатрии
и  науки  о  дешевых  болезнях,  чем
с  точки  зрения  уголовного  право¬
судия?"  (X*  87  за  Н75  г.).  Одновре¬
менно  с  этим  газета  насаждает  нацио¬
нализм  почти  зоологического  порядка:
по  поводу  корреспонденции  из  Перми
о  том,  что  „евреи  похитили  право¬
славного  ребенка  и  зарезали  его  для
совершения  еврейской  пасхи",  „Рус¬
ский  мир",  даже  после  официального
опровержения  пермского  губернатора,
,  писал,  что  „нет  дыма  без  пламени"
и  что  недаром  „целые  века  протекли
в  жизни  народов  и  не  искоренили...
слухов  об  употреблении  евреями  хри¬
стианской  крови*'  (№  1С2  за  1875  г.).
Неудивительно,  что  газета  вызвала
достаточно  брезгливое  отношение  со
стороны  представителей  передового
общества.  Салтыков*  Щедрин  писал
в  1876  году  Некрасову  относительно
Суворина:  „На  мое  личное  замечание,
что  у  него  не  осталось  никаких  союз¬
ников  в  литературе,  кроме  ^Москов¬
ских  ведомостей"  да  „Русского  мира*4,
Суворин  отвечал:  „Что  ж  —  и  прекра¬
сно!**  Из  этого  вы  можете  судить,  до
каких  пределов  этот  человек  дошел".
(„Письма4*,  кн.  2,  стр.  78).
 После  всего  изложенного  появле¬
ние  демократически  настроенного
студента  Мамина  в  составе  сотруд¬
ников  такой  газеты  может  показаться
непонятным,  неожиданным.  Тем  не
менее,  кажется  несомненным,  что  он
начал  репортерствовать  в  „Русском
мире",  на  который  и  сделал  целый
ряд  намеков  в  „Чертах  из  жизни
Пепко".
 Из  внешних  совпадений  прежде
всего  обращает  внимание  факт  при¬
остановки  газеты  на  три  месяца.  Всем
читателям  Мамина-Сибиряка  памятен,
конечно,  красочный  рассказ  в  „Чертах
из  жизни  Пепко*4  о  том,  как  была
закрыта  „Наша  газета*4:  „Прихожу
раз  утром,  незадолго  до  масленицы,
с  отчетом  в  трактир...
 „Их  нет-с*‘—заявил  Агапыч,  осклаб¬
ляясь...  „Промежду  прочим,  вы  их
найдете  в  портерном  заведении**...
Я  инстинктивно  почувствовал,  что  слу¬
чилось  что-то  особенное,  если  даже
Фрей  изменил  насиженному  месту.
Прихожу  в  портерную  и  нахожу  всю
 181

„академию*4.  Несмотря  на  ранний  час,
все  были  уже  пьяны,  и  даже  Фрей
покраснел  вместе  с  шеей.  Мое  поя¬
вление  вызвало  настоящую  бурю,  пото¬
му  что  все  были  рады  поделиться
с  новым  человеком  новостью...  „Что
такое  случилось,  господа?44  Фрей
разъяснил  все  одной  фразой:  „Наша
газета44  приказала  долго  жить.  .  При¬
остановка  на  три  месяца.  Да44.  (Гл  10.)
 Насколько  нам  известно,  единствен¬
ной  газетой,  получившей  весной  в  1875
году  приостановку  на  три  месяца,  был
именно  „Русский  мир44.  Он  еще  рань¬
ше,  2z  января  того  же  года,  получил
второе  предостережение,  которое,  как
мы  видели,  вызывало  тревогу  Мамина-
отца  и  опасение,  „как  бы  ее,  вашу
кормилицу,  не  закрыли41.  3  марта
того  же  года  (как  раз  перед  масле¬
ницей)  это  опасение  оправдалось:
министр  внутренних  дел  определил
...„объявить  газете  третье  предосте¬
режение...  и  приостановить  издание
оной  на  три  месяца44.  (См.  «Русский
мир44  от  б  июня  1875  г.  Ль  61.)  Совпа¬
дение  художественного  свидетельства
Мамина-Сибиряка  и  подлинной  истории
„Русского  мира44  здесь,  как  видим,
полное.
 Совпадают  и  мотивы,  по  которым
последовало  закрытие  газеты,  „Поче¬
му?  Как?"4—спрашивает  Фрея  в  „Чер¬
тах  из  жизни  Пепко44  главный  герой
Попов,  двойник  автора.—  „А  мы  с  од¬
ним  министерством  будировали,  ну,  нас
и  по  шапке4",—  отвечает  тот.
 Министерство,  о  котором  идет  речь,
конечно,  военное,  с  ним,  как  мы
видели,  „Русский  мир44  имел  давние
и  сложные  счеты.  Мы  уже  говорили,
что  за  стремление  „возбудить  недо¬
верие44  к  военному  министерству  „Рус¬
ский  мир44  имел  первое  предостере¬
жение  в  1871  году.  Второе  предосте¬
режение  последовало  за  передовую
статью  о  военно-медицинской  акаде¬
мии,  помещенную  в  Мй  15  от  17  января
1875  года.  В  этой  статье  давалась
опять  резкая  критика  либеральной
политики  (по  отношению  к  академии)
военного  министерства,  которое  прямо
обвинялось  в  том,  что  хотело  „при¬
обрести  популярность  между  моло¬
дежью  и  блеснуть  перед  ней  либе¬
рализмом44,  а  на  деле  произвело  только
полную  „деморализацию  студентов44,
а  затем  выражалось  удовлетворение
по  поводу  отстранения  от  дел  кон¬
ференции  академии  и  передачи  всего
управления  генералу  Непокойчицкому.
Система  либеральных  заигрываний-'со
 студентами  настолько,  по  мнению
газеты,  губительна,  что,  когда  будут
ее  сравнивать,,  с  теми  порядками,
которые  были  в  академии  во  времена
Аракчеева,  Магницкого  и  Фотия,  будут
вспоминать  имена  последних,  срав¬
нительно  с  нынешними  деятелями
академии,  как  искренних  друзей  про¬
свещения'4.  Устранение  конференции
и  назначение  Непокойчицкого,  по  мне¬
нию  газеты,  „справедливый  приго¬
вор  над  всем  военным  министерством,
которое  не  познало  своей  задачи  и  на¬
значения44  и  не  смогло,  несмотря  на
обширную  власть,  установить  порядка
в  академии.  В  заключение  газета
выражала  настоятельное  пожелание,
чтобы  сбылось  ее  давнишнее  требова¬
ние  о  передаче  академии  в  другое,
менее  либеральное  министерство  и
чтобы  генерал  Непокойчицкий  был
освобожден  от  подчинения  военному
ведомству.
 Получив  за  эту  статью  второе  пре¬
дупреждение,  редакция  и  после  эюго
не  успокоилась.  В  номере  28  „Рус"
ского  мира44  появилась  передовая
„О  туркестанском  крае44,  а  в  №  56  и  57
была  помещена  обширная  статья  „Кир¬
гизский  бунт  1869  года44,  целиком
направленные  опять  против  военного
министерства  и  проводимой  им  поли¬
тики.  Смысл  статей  был  таков,  что
все  непорядки  в  Туркестане  и  кир¬
гизской  степи,  даже  бунт  в  этой  по¬
следней,  созданы  именно  высшей  воен¬
ной  властью  и  ее  казенным  либера¬
лизмом,  абсолютно  непригодным  в
условиях  дикой  степи  и  вообще  несо¬
стоятельным.  В  частности  бунт  в  кир¬
гизской  степи  произошел,  по  мнению
газеты,  единственно  потому,что  создан¬
ная  при  военном  министре  комиссия
„задалась  целью  произвести  в  степи
радикальную  реформу  на  современно¬
либеральных  основах,  так  сказать,
„демократизировать  степь44,  введя  в
нее  „выборное  начало44  и  устранив
от  дел  правления  степное  дворянство,
т.  е.  султанов,  а  также  освободив
степное  духовенство  от  влияния  муф¬
тия44.  Через  это  военная  власть  сама
лишила  себя  опорных  точек  влияния
на  киргизские  народные  массы  и  поте¬
ряла  возможность  управлять  ими,
а  в  результате  —  киргизский  бунт,
с  которым  власть  едва  справилась
с  помощью  тех  же  туземных  дворян
и  духовенства.  „Вот  во  что  обходятся
государству  и  народному  благососто¬
янию  либеральные  проекты  кабинет¬
ных  чиновников-реформаторов4',—  эа-
 182

канчивала  газета  (Л°  57).  „И  для  чего
им,  ни  на  йоту  не  знакомым  е  делом,
понадобилось  вдруг  „демократизиро¬
вать"  полудикую  степь,  это,  полагаем,
кроме  их  самих,  никому  неизвестно.
А  результат,  независимо  от  упадка
благосостояния,  изо  всего  этого  вышел
еще  тот,  что  киргизы,  гордившиеся
до  1863  года,  что  они  живут  под  вла¬
стью  нашею,  теперь  переполнены  к  нам
непримиримой  ненавистью,  которая
нескоро  заглохнет.  Да  и  заглох¬
нет  ли?"
 Вот  за  эту  статью  газета  и  полу¬
чила  трехмесячную  приостановку.
Ясно,  стало  быть,  что  ,,Русский  мир1,4
действительно  „будировал  с  одним
министерством",  в  чем  он  и  сам  неу¬
клюже  оправдывался  по  окончании
трехмесячной  приостановки:  „С  наи¬
большей  настойчивостью  приписывают
нам,—  говорится  в  редакционной  ста¬
тье  „После  приостановки"  (см.  №61
от  6  июня  1875  г.),—  какую-то  тен¬
денциозную  враждебность  относитель¬
но  министерства  военного  на  том
основании,  что  мы  чаще,  самостоятель¬
нее  и  подробнее  останавливались  на
вопросах  военных,  чем  это  принято
в  наших  других  ежедневных  изда-
:ii  яхв.  И  дальше  газета  весьма  неловко
и  неубедительно  опровергает  это
Свинение.
 Помимо  этой  убеждающей  аналогии,
мы  находим  множество  и  других,  более
мелких  совпадений.  Самое  название
газеты  ;  „Чертах  из  жизни  Пепко"
„Наша  газета"  представляет  пародию
на  название  „Русский  мир".  Обычным
местопребыванием  „академии"  репор¬
теров  указан  трактир  у  Симеониев-
ского  моста  (гл.  7),  а  контора  „Рус¬
ского  мира"  помещалась  на  углу
Симеониевского  переулка  и  Литейного
проспекта.  Особый  смысл  приобре¬
тает,  в  свете  известных  нам  фактов,
и  то,  что  Фрей  в  *  Чертах  из  жизни
Пепко"  изображен  полковником,—  при
преобладании  военного  элемента  в
j,  Русском  мире"  это  является  особенно
понятным  и  естественным.  Быть  может,
не  без  участия  Мамина  в  газете  часто
дается  информация  о  мелких  новостях
из  жизни  медико-хирургической  ака¬
демии,  где  он  обучался  (см.  JSfeNe  17,
21,  32,  64  и  др.).  Важно  и  такое  наблю¬
дение,  что  в  „Русском  мире"  охотно
и  часто  помещались  отчеты  о  засе¬
даниях  столичных  ученых  обществ,
доставлявшие,  как  известно,  кусок
хлеба  молодому  Мамину  и  его  двой¬
нику  Попову.  За  один  только  январь
 месяц  1875  года  мы  насчитали  в  газете
15  таких  отчетов  (в  „Чертах  из  жизни
Пепко"  Мамин  считает  „от  десяти  до
пятнадцати  ученых  заседаний  в  месяц",
с  оплатой  в  среднем  от  рубля  до  двух
рублей  за  отчет).  К  концу  года  коли¬
чество  таких  отчетов,  правда,  умень¬
шается,  но  это  находит  себе  соответ¬
ствие  и  объяснение  в  упоминавшемся
уже  у  нас  письме  Мамина  к  отцу  от
22  ноября  1875  года:  „Репортерствую
мевее  прошлогоднего,  потому  что  уче¬
ные  общества  в  нынешнем  году  ниче¬
го  не  делают  и  отбивают  у  меня  хлеб,
так  что  за  октябрь  я  получил  всего
10  рублей  38  коп."
 Мы  находим  даже  возможным  выска¬
зать,  после  тща!ельного  просмотра
номеров  газеты,  предположение  и  о
том,  когда  именно  Мамин  дал  в  „Рус¬
ский  мир"  свою  первую  репортерскую
заметку.  Основания  для  этого  даются
опять-таки  в  автобиографических  ука¬
заниях  в  „Чертах  из  жизни  Пепко".
 „Сегодня  ты  отправляешься  в  энто¬
мологическое  общество  от  „Нашей
газеты",—сурово  заявляет  здесь  Пепко
автору  в  одно  совсем  не  прекрасное
„после-обеда".
 —  „Что  же  я  там  буду  делать?“—
откровенно  недоумевал  я.
 „Будешь  сидеть  в  заседании,
запишешь  доклад  и  прения,  а  завтра
к  утру  составишь  отчет...  Самое  про¬
стое  дело".
 Затем  идет  бесподобное  юмористи¬
ческое  изображение  волнений  газет¬
ного  новичка,  его  мучительных  забот
о  костюме,  в  котором  поневоле  при¬
шлось  проявить  „оригинальность",  по¬
давляющих  первых  впечатлений  от
торжественности  места  и  обстановки
заседания,  а  дальше  самый  рассказ
об  ученом  заседании  дан  в  таких
выражениях:  „Сначала  секретарь  чи¬
тал  протокол  предыдущего  заседания,
потом  следовал  доклад  из  „наших
начинающих  молодых  ученых"  о  ка¬
ких-то  жучках,  истребивших  сосновые
леса  в  Германии,  затем  —  прения
и  т.  п  ...  Мне  в  первый  раз  пришлось
выслушать,  какую  страшную  силу
составляют  эти  ничтожные  в  отдель¬
ности  букашки,  мошки  и  таракашки,
если  они  действуют  оптом.  Впослед¬
ствии  я  постоянно  встречал  их  жизни
и  невольно  вспоминал  доклад  в  энто¬
мологическом  обществе".  (Гл.  7.)
 Нам  думается,  что  этот  чудесный
юмористический  рассказ  представляет
вольную  художественную  переработку
тех  действительных  наблюдений,  ко¬
 183

торые  были  сделаны  Маминым  на  по¬
длинном  заседании  Русского  энтомоло¬
гического  общества  13  января  1875
года,  и  что  именно  ему  принадлежит
репортерский  отчет  (первый  в  его
практике!)  об  этом  заседании,  поме¬
щенный  в  „Русском  мире"  от  15  ян¬
варя  1875  года  (JV°  i5).
 В  этом  отчете  мы  читаем:  „В  по¬
недельник,  13  января,  происходило
обычное  заседание  членов  Русского
энтомологического  общества  под  пред¬
седательством  г.  Родышковского.
 По  прочтении  протокола  предыду¬
щего  заседания,  секретарем  общества
были  прочитаны  различные  письма,
полученные  от  разных  лиц  и  обществ,
касающихся  специального  предмета
общества.
 Между  прочим,  прочитано  было
письмо  от  Русского  географического
общества,  при  котором  энтомологи¬
ческому  обществу  препровождена
коллекция  насекомых,  собранных  г.
Огородниковым  в  его  поездку  в  Пер¬
сию.
 За  этим  следовало  сообщение  г.
Гедлет.  Дело  в  том,  что  в  одном  из
товарных  складов  в  Туркестане,  где
хранились  сукна,  появились  особого
рода  жучки,  которые  будто  бы  пор¬
тили  сукна  и  которые  были  посланы
г.  Гедлет  для  исследования.  В  послан¬
ных  образцах  сукна  г.  Гедлет  нашел
одну  живую  моль  и  две  личинки  ко¬
жеедов  (дерместиды).  Далее  г.  Гедлет
сообщил  интересную  новость  отно¬
сительно  одного  червяка,  найденного
в  семени  ясеня,  который  до  сих  пор,
по  крайней  мере  относительно  ясеня,
не  был  еще  известен.  Дело  в  том,
что  в  Херсонской  губернии  каким-то
неизвестным  насекомым  были  попор¬
чены  семена  ясеня,  так  что  почув¬
ствовался  недостаток  в  них  для  по¬
сева.  Наружных  признаков  присут¬
ствия  насекомого  в  семени  нет,  но  при
разламывании  этого  семени  внутри
его  оказывался  небольшой  червячок.
В  ученой  литературе  никаких  указаний
относительно  ясеневого  червя  нет,
а  по  наружным  признакам  определить
его  место  в  ряду  насекомых  крайне
трудно.
 По  мнению  г.  Гедлет,  для  решения
вопроса  необходимо  ждать  дальней¬
ших  превращений  червячка,  которые
он  потерпит  со  временем,  и  только
уже  по  ним  определить,  что  это  за
червячок,  откуда  он  попадает  в  семя
ясен  я,  что  делается  с  ним  под  раз¬
личными  влияниями  и  т.  д.
 Г.  Мерклин  предложил  обществу
вопрос  о  том,  нет  ли  каких  предохра¬
нительных  средств  от  того  насекомого,
которое  за  последнее  время  истребляет
в  Северной  Ам  >рике  громадное  коли¬
чество  картофеля  на  всех  почти  план¬
тациях.  Г-  Гедлет  на  этот  вопрос
отвечал,  что  еще  сравнительно  в  очень
недавнее  время  на  картофельных  план¬
тациях  Сев.  Америки  появились  в
ужасающем  количестве  особого  рода
жучки,  истребляющие  в  огромных  ко¬
личествах  картофель.  Эти  жучки  по¬
двигались  на  восток,  делая  в  год  по
двести  верст,  т.  е.  в  настоящее  вре¬
мя  они  уже  достигли  Нью-Йорка,  где
покрывают  собой  даже  улицы...  В
Западной  Европе  хотя  жучков,  ис¬
требляющих  картофель,  пока  еще  ни¬
где  не  замечено,  но  уже  поднят  во¬
прос  о  мерах  предохранительных  от
них,  особенно  в  местностях,  где  при¬
возится  картофель  из  Америки.  Так,
имея  в  виду  болезнь  картофеля  в
Сев.  Америке,  в  Германии  в  январе
нынешнего  года  издан  закон,  воспре¬
щающий  ввоз  американского  карто¬
феля.
 За  этим  г.  Тишанин  сделал  сооб-.
щение  о  некоторых  новых  данных,
касающихся  шелководства  в  Средней
Азии"  и  т.  д.
 Всего  в  заметке  112  газетных  стро¬
чек.
 Этот  отчет  приведен  почти  целиком
по  той,  прежде  всего,  причине,  что  мы
видим  в  нем  первые  печатные  строки
Мамина,  оставшиеся,  по  его  свиде¬
тельству,  „навсегда  в  памяти,  как
полуистлевшие  от  времени  любовные
письма"  („Черты  из  жизни  Пепко",
гл.  7),  а  во-вторых,  потому,  что  их
сопоставление  с  „Чертами  из  жизни
Пепко*  дает  наглядный  пример  того,
как  Мамин  деформирует  сырые  жиз¬
ненные  материалы  -  заготовки  в  худо¬
жественные  картины,  исполненные
теплоты  жизни.
 Если  принять  это  наше  предположе¬
ние,  что  первый  репортерский  отчет
Мамина  помешен  в  „Русском  мире"
за  15  января  1875  года,  то  легко  пред¬
ставить  себе  и  ход  родственной  пе¬
реписки,  группирующейся  вокруг  это¬
го  момента.  Тотчас  по  напечатании
отчета  молодой  автор,  очевидно,  по¬
торопился  поделиться  своей  радостью
с  родителями,  причем,  быть  может,
начал  высылать  в  их  адрес  самую
газету.  25  января  его  отец  уже  пере¬
дает  радостную  весть  младшему  сыну
Владимиру:  ...„от  Мити  мы  получили
 184

письмо  в  прошедшее  воскресенье}  он
здоров  и  очень  доволен,  что  нашел
себе  работу,  которая  дает  ему  деньги
на  содержание  его".  С  этих  пор  ста¬
рик  Мамин  начинает  следить  и  за
газетой,  в  которой  участвует  сын,
и  читает  в  ней,  в  №  21  от  23  января
сообщение  о  втором  предупреждении,
тогда  он  с  тревогой  пишет  Дмитрию
Наркисовичу:  „Как  бы  ее,  вашу  кор¬
милицу,  не  закрыли".  3  марта  газета
закрывается,  и  участие  в  ней  Мамина
возобновляется  только  после  летних
каникул.  Тогда  мы  опять  встречаем
след  этого  участия  в  письме  Мамина-
студента  отцу  от  22  ноября  1875  го¬
да  („репортерствую  меньше  прошло¬
годнего...  за  октябрь  я  получил  всего
10  рублей  38  коп.").
 За  этим  первым  отчетом  последо¬
вали,  конечно,  многие  другие,  о  де¬
ятельности  самых  разнообразных  на¬
учных  обществ.  „Пепко...,  пробежав
отчет,  говорит:  „Ничего...  завтра  ты
отправляешься  в  университет  на  уче¬
ный  диспут:  какой-то  чорт  написал
целую  диссертацию  о  греческих  при¬
дыханиях"...
 „Как  же  это  так,  вдруг:  вчера-жу¬
чки,  а  завтра  —  греческие  придыха¬
ния!  Я  тут  только  в  первый  раз  по¬
чувствовал  себя  литературным  солда¬
том,  который  не  имеет  права  отка¬
зываться  даже  самым  вежливым  об¬
разом".  (Гл.  7.)
 И  в  качестве  литературного  солдата
Мамин  составляет  от  10  до  15  отче¬
тов  в  месяц,  зарабатывая  на  этом
двадцать—тридцать  рублей.
 Едва  ли  требуется,  по  нашему  мне¬
нию,  заниматься  дальше  вопросом,
какие  из  позднейших  репортерских
отчетов  принадлежат  перу  Мамина.
Сделать  это  после  того,  как  найден
первый  отчет,  не  так  уж  трудно.  Но
едва  ли  эта  работа  может  принести
пользу  в  смысле  обогащения  наших
представлений  о  Мамине-Сибиряке  и
его  деятельности.  Это,  во-первых,  по¬
тому,  что  отчеты  представляют,  ко¬
нечно,  материал  весьма  прозаический
и  далекий  от  художественности,  а  за¬
тем  и  потому,  что  они,  очевидно,  лишь
в  небольшой  степени  отражают  инди¬
видуальность  автора.  В  управляющем
редакционном  центре  они  проходили
через  такой  процесс  нивеллировки  и
обезличения,  так  беспощадно  нейтра¬
лизовались,  что  от*  авторского  текста
оставался  неприкосновенным  только
основной  фактический  материал.  Вспо¬
мним  ужас,  какой  пережил  Мамин
 при  чтении  своего  первого  отчета  в
газете:  „Такой  ужас,  вероятно,  испы¬
тывает  солдат-новобранец,  когда  его
остригут  под  гребенку".  „Лучшие  ме¬
ста"  были  безжалостно  выключены,
а  оставалась  сухая  реляция  в  роде  тех
докладов,  какие  делают  подающие
надежды  молодые  люди".  (Гл.  7.)
 Таким  образом,  в  написанных  Ма¬
миным  фельетонах  появилось  в  конеч¬
ном  итоге  слишком  много  не-мамин-
ского.
 Важнее  и  интереснее  для  нас  дру¬
гой  вопрос,  именно  вопрос,  как  Ма-
мин-Сибиряк  не  побрезговал  таким
изданием  и  не  побоялся  в  нем  запач¬
каться?  Как  мог  „мыслящий  реалист",
воспитанный  на  идеях  Писарева  и
Чернышевского  и  глубоко  проникну¬
тый  демократическими  идеями  и  сим¬
патиями,  пойти  в  орган  генералов
Черняева  и  Фадеева,  неустанно  вое¬
вавших  против  революции  и  демокра¬
тии?  И  не  обозначает  ли  это  своеоб¬
разного  отступничества,  которому  в
семидесятых  годах  было,  увы!  немало
примеров?
 На  этот  вопрос  можно  смело  и  уве¬
ренно  сказать,  что  Мамин,  вступая  в
газету,  отнюдь  не  думал  изменять
своим  убеждениям  или  даже  делать
газетным  хозяевам  некоторую  идейную
уступку,  ренегатство,  по  его  соб¬
ственному  выражению  о  Привалове,  бы¬
ло  противно  его  простой  и  честной  на¬
туре.  Работая  в  газете,  он  вполне
сохранял  свою  духовную  самостоятель¬
ность  и  независимость  суждений  как
по  крупным,  так  и  по  мелким  вопро¬
сам.  В  то  самое  время,  когда  „Русский
мир"  ратовал  за  передачу  медико¬
хирургической  академии  из  военного
ведомства  в  другое,  более  реакцион¬
ное,  Мамин  писал  отцу:  „Носятся
слухи,  будто  наша^  академия  останет¬
ся  в  ведомстве  министерства  военного,
что  было  бы  очень  и  очень  не  дурно"
(см.  письмо  от  25  мая  1875  г.  Под¬
линник  хранится  во  Всесоюзной  Биб¬
лиотеке  имени  В.  И.  Ленина).
 Десятком  лет  позднее  в  письме  к
матери  он  дает  очень  любопытную  и
отнюдь  не  почтительную  характе¬
ристику  генерала  Черняева:  „Расска¬
зывают,  что  генерал  Черняев  говорил
на  могиле  Аксакова  речь  и  по  его
словам  выходит,  что  наш  путь  в  Кон¬
стантинополь  —  через  Вену.  Но  этот
Редедя  (так  называет  Черняева  Щед¬
рин)—плохой  политик,  и  его  могиль¬
ное  красноречие  ничего  не  говорит".
(См.  письмо  от  8  февраля  1886  г.
 185

Подлинник  хранится  там  же.)  Тут  вы¬
ступает  перед  нами  поклонник  и  уче¬
ник  Щедрина,  питающий  к  Черняеву
если  не  отвращение,  то  отношение
глубоко  ироническое.  Вообще  во  всей
переписке  студента  Мамина  мы  не
найдем  ни  одного  шага  или  жеста  в
сторону  реакции,  ни  малейшего  намека
на  попытку  солидаризироваться  с  на¬
правлением  газеты  и  продать  ей  свое
ясвятая  святых".
 Совершенно  очевидно,  что  юноша
Мамин,  вступая  в  реакционную  газету,
смотрел  на  это  как  на  простой  акт
продажи  рабочей  силы  предпринима¬
телю,  „с  гонорарной  точки  зрения",
по  его  выражению  („Черты  из  жизни
Пепко",  гл.  10).  Он  не  собирался  де¬
лать  в  газете  политику  и  вести  рабо¬
ту  принципиального  характера, 	ей  у
 нечего  было  есть,  и  он  подряжался
на  литературную  поденщину.  В  так
называемом  „газетном  братстве"  он
скоро  различил,  по  его  собственным
словам,  „целый  ряд  категорий:  пере¬
довики,  фельетонисты,  хроникеры,  за¬
ведующие  отделами  вообще  и  просто
мелкая  газетная  сошка.  В  сущности,
получились  две  неравных  „половины":
с  одной  стороны,  газетная  аристо¬
кратия,  как  модные  фельетонисты,
передовики  и  „наши  уважаемые  со¬
трудники",  а  с  другой*—  безымянная
газетная  челядь,  ютившаяся  на  по¬
следних  страницах,  в  отделе  мелких
известий,  заметок,  слухов  и  сообщений"
(„Черты  из  жизни  Пепко",  гл.  6).  И
когда  он  рассказывает  о  приостановке
газеты,  он  вновь  подчеркивает  это
 разделение:  „Главным  страдающим
лицом  от  приостановки  издания  явля¬
лись  именно  мы,  мелкая  сошка.  Гла¬
вари  могли  выждать  три  месяца,  а
нам  „кусать  было  нечего"  (гл.  10).
Причислив  себя  (и  совершенно  пра¬
вильно)  к  числу  „газетных  микроорга¬
низмов",тех  чернорабочих,  для  которых
„каждая  напечатанная  строка  являлась
синонимом  насущного  хлеба"  (гл.  8),
он,  видимо,  не  считал  зазорной  такую
поденщину  даже  в  реакционной  газете,
так  как  в  буржуазно-дворянском  обще¬
стве  нельзя  было  обойтись-  без  слу¬
жбы  в  конечном  счете  дворянину  или
„чумазому":  если  бы  не  стал  доста¬
влять  газетную  хронику  он,  нашлись  бы
сотни  других,  нуждающихся  в  работе.
Притом  собственно  кривить  душой
ему  в  своих  отчетах  о  жучках,  тара¬
кашках  и  греческих  придыханиях  не
приходилось: 	все  это  были  вещи  в
 политическом  отношении  вполне  безо¬
бидные.  А  голод  преследовал  разно¬
чинца  на  протяжении  не  дней  и  недель,
а  целых  годов,  гнал  его  с  неумолимой
жестокостью,  и  считаться  с  ним,  по¬
нятно,  приходилось.
 Повидимому,  именно  таким  образом
рассуждал  Мамин,  когда  без  смущения
и  колебаний  взялся  за  репортерскую
работу  в  „Русском  мире".  Легко,  ко¬
нечно,  упрекнуть  его  за  это  в  отсут¬
ствии  принципиальной  строгости  и
выдержанности,  но  от  упрека  в  измене
и  ренегатстве  он  был  бы  освобожден
перед  лицом  самого  строгого  и  взы¬
скательного  общественного  суда  и
сознания.
 КОЛОТО:
 Об.::  ас  гни  и  \]
 имени  Мак  им
 $  ГсрЬз  ОГЗ

и.  с.  сигов
 ЗАРИСОВКИ  С  НАТУРЫ  А-  ПОГОРЕЛОВА
 (Извлечения  из  его  записных  книжек)
 Известным  уральским  писателем  По-
гореловым1  оставлено,  кроме  всего
изданного,  значительное  литературное
наследство!  несколько  начатых  рома¬
нов  и  законченных  повестей,  отдель¬
ные  главы  крупных  произведений  и
зарисовки  с  натуры,  разбросанные  в
многочисленных  записных  книжках.
 Материал  этот  имеет  не  только  худо¬
жественную,  но  и  историческую  цен¬
ность2  и  в  свое  время,  вероятно,  будет
опубликован.  Пока  вниманию  читате¬
лей  предлагается  несколько  зарисовок
Погорелова,  извлеченных  из  его  за¬
писных  книжек  и  представляющих
чрезвычайно  характерные  и  яркие  кар¬
тинки  с  натуры,  отличающиеся  при¬
том,  несмотря  на  то,  что  они  были
набросаны  наспех,  безукоризненной
художественной  отделкой.
 I
 О  НИКОЛАЕ  ЧУДОТВОРЦЕ
 Моя  квартирная  хозяйка  в  Оханске,
беременная  женщ  на,  ходила  в  дерев¬
ню  Зеленята  к  Николаю  чудотворцу.
 — 	Икона  что  ли?
 — 	Пошто  икона?  Как  есть  человек,
угодник.  В  шапке,  в  обутках.  Волосы
и  борода  седые,  а  раньше,  говорят,
черные  были:  поседел,  значит.  Трое
обуток  в  год  изнашивает.  Меняют  три
раза:  как  износит,  так  и  надевают
другие.
 — 	Что  же,  он  ходит  разве  куда-ни¬
будь?
 — 	Кто  ево  знает...  Это  неизвестно...
Видно,  ходит  чо  ли.  Шапка  на  ём,  как  * *1  Псевдоним  Алексея  Сергеевича
Сигова.
 *  Главным  образом,  в  смысле  изобра¬
жения  жизни  дореволюционного  кре¬
стьянства  в  самые  глухие  реакцион¬
ны©  годы  (1890—1900  гг.)
 у  архирея.  В  ризе  он.  И  шапка-то
уж  износилась...
 Явился  он  к  мужику  одному.  Для
ево  часовню  выстроили.  Народу  тьма
ходит.  Молебны  служат.  Пятнадцать
копеек  с  человека,  а  ежели  шапку  на
ково  надеть,  так  —  двадцать  копеек.
 — 	Это  какую  шапку?
 — 	Ас  ево  снимут,  с  ево  и  наденут:
от  болезни  помогает.
 — 	Кто  же  молебны  служит?
 — 	А  поп.  За  попом  посылают.  В
селе  поп-от  живет,  за  пять  верст.
 11
 РАЗГОВОР  С  БАШКИРОМ
ХУСНУТДИНОМ  ШАРАФЕТ-
ДИНОВЫМ
 — 	Старостом  был,  сборщиком  был.
Старостом  был,  ай-яй  пировал.
 — 	Пошто  пировал?
 — 	А  по  то,  што  поил.
 — 	Кто  поил?
 — 	Все  поил:  добрый  поил,  худой
поил.
 — 	Пошто?
 — 	Боялся  пото.
 — 	А  почему  тебя  боялись?
 — 	Палкой  бил,  за  то  боялся.
 Меня  беда  боялся,  за  то  водка
 поил.
 — 	Fa  что  же  ты  их  палкой  бил?
 — 	За  то,  штоб  боялся,  слушался.
Драться  стал  —  слушаться  стал.
 III
 СМЕРТЬ  СТОЛЕТНЕГО  СТАРИКА
 В  Абрамовке  хозяин  моей  квартиры,
сам  67-летний  старик,  говорил:
 — 	Отец  у  меня  еще  году  нет  по¬
мер.
 — 	Сколько  же  ему  было  лет?
 — 	Сто  четыре  года.
 — 	Что  ж©  он?  в  разуме  был?
 187

— 	До  самого  последу.  Такой  был
могутный  старик.  Только  с  неделю  и
похворал,  спасибо  —  умер.  Другие  вон
как-то  без  ума  бывают,  хворают  дол¬
го,  всем  в  тягость,  а  он,  спасибо,  та¬
ково  хорошо  похворал  с  недельку,  да
и  помер,  никово  не  потревожил.
 — 	Все  время  в  уме  был?
 — 	В  уме.  Еще  в  тот  день,  как  уме-
реть-то,  говорит:—„Где  у  нас  ребята  -
те?“—  За  грибами,  говорю,  ушли.—
„А  девки  ?а—По  малину,  мол.  Да  ты,
батюшка,  говорю,  не  умирать  ли  на¬
думал?—„То-то,—говорит,—умирать.
 Проститься  бы  надо*.—  Пришли  девки,
я  и  говорю:  „Вот,  батюшка,  девки  при-
шлиа.—„А,—говорит,—  малины-то  при¬
несли?  Я  бы  малинки  поел”.  Поел
он  это  малинки,  а  к  вечеру-то  и  скон¬
чался.
 IV
 О  ЯВЛЕННОЙ  ИКОНЕ  В  ОХАНСКОИ
УЕЗДЕ
 По  тракту  идут  навстречу  пестрые
толпы  народа.  Много  пьяных.
 — 	Откуда  народ  идет?  —  спраши¬
ваю  ямщика.
 — 	Из  Сосновки,  с  праздника,
 — 	С  какого  праздника?
 — 	Родименская.
 — 	Это  что  такое?
 — 	Не  знаю,  праздник...  Молебны
служат,  гуляют.
 Приехав  в  село  Большую  Соснову,
где  стояла  масса  народа  без  шапок
неред  хоругвями  и  иконами,  я  узнал,
что  Родименская  —  это  явленная  чу¬
дотворная  икона•
 — 	Признаться,  так  в  подвале  валя¬
лась,  безо  внимания.  Да  привиделось
бабе  в  сонном  видении:  вижу,  говорит,
ровно,  в  подполье  икона.  Ну,  взяли
ее  из  подполья-то,  подновили  —  явлен¬
ная  оказалась.
 V
 СПОР  УРЯДНИКА  С  волостным
ПИСАРЕМ
 Урядник,  красивый  молодой  человек,
и  толстый,  солидный  волостной  пи¬
сарь  препирались  насчет  того,  кто
из  них  „выше*.  Оба  были  пьяны  и
возбуждены.
 — 	Я  могу  всякому  мужику  в  морду
дать,—  говорил  урядник,  перечисляя
преимущества  своей  службы.
 — 	Врешь!  —  возразил  писарь.
 — 	Я  и  тебе  могу  в  морду...
 — 	Попробуй!..
 — 	Имею  полное  право*,  ты  мужик.
 — 	Попробуй...
 — 	И  попробую...  когда-нибудь!
 — 	Не  имеешь  права.  В  каком  за¬
коне  сказано,  чтобы  мужика  по  морде
бить?
 — 	Уж  сказано...  Отлуплю,  и  боль¬
ше  ничего.  У  меня  разговор  один  —
бац!
 — 	Дурак!  ты  мне  закон  укажи.
 — 	Мне  пристав  приказал  —  вот  тебе
и  закон.
 — 	Тебя,  видно,  самово-то  еще  не
били?  Нет  погоди,  здесь  народ  завод¬
ский.  Ты  знаешь,  до  тебя  урядник
был,  так  что  с  им  сделали?  Знаешь  г
 — 	Что?..  Не  знаю  я...
 — 	Не  знаешь?  То-то  же,  друг...
По  морде!  Вы  с  приставом  все  по
морде  да  по  морде!  А  не  имеете  ни¬
какого  права  по  мор  де-то,  да-с!  Я,
брат,  и  пристава  не  боюсь,  не  то,  што
тебя.  ..  Не  позволю!  —  вот  што!  Я  ему
прямо  сказал:  „Горло  дери,  а  морду  не
тронь”.  Он  —  его  благородие,  а  я  -
мужик,  однако  законом  ему  не  пре¬
доставлено.  Я  его  раз  хорошо  отделал.
С  тех  пор,  брат,  не  смеет.  А  ты^чтог
Я  все-таки  писарь,  а  ты  полицейская
затычка:  что  стражник,  что  ты  —раз¬
ница  не  велика...
 4