333  is3

г
 Опечатки
 24  стр.  напечатано  ладно  следует  читать  людно
65  стр.  я  плечем 	„ 	»  плечом

ПРИКАМЬЕ.
 I
 ЛИТЕРАТУРНО  -ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
 СБОРНИК
 I
 \
 1  9
 МОЛОТО--..  7*J
.Облас  гиая  Бм  '■  \  потека
 имени  Максима  Горького
 194“*  г.
 МОЛОТОВГИЗ
г.  Молотов.

ВАСИЛИЙ  КАМЕНСКИЙ
 СТАЛИН
 Жизнь  победами,
 Счастьем  густа.
 Жизнь,  как  песня,
 Мудра  и  кристальна.
 Никогда,  никогда
 Не  устанут  уста
Гордо  петь,  говорить
 О  любимейшем  Сталине.
 С  ним  даже  солнце
И  то  ярче  светит,
 Будто  хочет  согреть
 Неизбывным  теплом.
 И  все  мы,  развеселые,
Шумные  дети,
Торжествуем,  ликуем
 '  Под  светлым  крылом.
 Нам  хорошо!
 От  ворот  до  ворот,
 От  дверей
 До  любезных  дверей
 Строит  новую  жизнь  .
 Сам  великий  народ—
Большевистское
 Племя  богатырей*
 И  народ  -  то  такой,
 Будто  сказку  творит
В  легендарной  стране—
Благодарный  простор'
 5

И  цветет  эта  быль
От  зари  до  зари,
Разливая  вокруг
 Беспредельный  восторг.
 Нам  хорошо!
 В  нашей  жизни  большой
Огни  счастья
 Навек  заблистали.
 Все  живем  мы
 Единой  душой,
 И  душа  эта—
 Сталин!  Сталин!.
 С  ним  хорошо
 Боевым  и  веселым
Упруго  шагать
 По  дорогам  побед
 И  видеть—ликуют
Заводы  и  села,
 И  каждый  город
 В  расцвет  разодет.
 С  ним  хорошо—
 Семья  братских  народов
Спаяна  узами
 Дружбы  навек.
 Наша  такая
 Стальная  порода—
Сталинский  наш
 Богатырь—человек.
 И  нет  конца  славы,
 Любви,  преклонения
Перед  мудростью
Сталина  гения.
 Жить  хорошо
 Нам  с  таким  великаном
Мысли  и  разума
 Ленинской  воли,

Шириться  в  даль
 Золотым  океаном
По  счастливой
 Советской  раздолн.
 Вперед  и  вперед!
 Грудью  все  за  вождя
Горой  каменной,
 Пламенной  встали.
 Торжествует  народ!
 И  у  всех  на  устах
Любимое  имя:
 Сталин!  Сталин!

Откуда  это  солнце
 (Коми-пермяцкий  сказ  о  Сталине)
 Пройди  всю  землю  великую,  землю  лесную  от  Чердыни
до  Оханска,  от  Сарапула  до  Вычегды  и  посмотри  да  по¬
любуйся,  как  сверкает  в  хвойных  лесах  молодое  солнце.
 Подойди  к  широкому  полю  и  спроси  у  землероба:
 — 	Откуда  это  солнце?
 Подойди  к  жаркому  костру  на  берегу  Йньвы  и  спроси
у  рыбака:
 — 	Откуда  это  солнце?
 Подойди  к  высокому  лесу  и  у  охотника  спроси:
 — 	Откуда  это  солнце?
 Сойдутся  тогда  и  землероб)  и  рыбак,  и  охотник.  Земле¬
роб  принесет  хлеб  и  молоко  и  Поставит  их  на  середину
крута.  Рыбак  принесет  полное  блюдо  рыбы  и  поставит  его
на  середину  круга.  Охотник  прийесет  чернобурых  соболей/
лисиц  и  мягкие  беличьи  шкурки  и  положит  их  на  сере¬
дину  круга.
 — 	Ты  спрашиваешь,  откуда  это  солнце?—скажут  они.—
На  это  ответит  тебе  вся  лесная  земля.  Послушай-ка,  как
шумит'  островерхий  лес,  выучи  язык  птиц  й  язык  север¬
ных  рек,  и  ты  узнаешь,  откуда  пришла  в  наш  -край  ра¬
дость,  откуда  взошло  наше  яркое  солнце.
 И  землероб,  и  рыбак,  и  охотник  позовут  тебя  в  свой
тесный  дружеский  круг  и  начнут  прекрасный  рассказ
о  своем  счастливом  солнце,  начнут  свой  руннаез1).
 *  *  *
 Темная  ночь  стояла  над  лесной  землей...  Хмурое  было
небо.  Никогда  не  видели  люди  теплых  лучей  солнца.  На
ветвях  деревьев  вечно  лежал  холодный  сухой  иней.  Только
изредка  раздавались  в  лесу  тяжелые  шаги.  Это  шел  мох¬
натый,  грузный  ош2).  Он  лениво  покачивал  из  стороны
 1) 	Руйнаез—эпическое  сказание.
 2) 	Ош—медведь.

в  сторону  тяжелой  головой  и  шел  на  север.  Порой  белка
показывала  из  дупла  свою  маленькую,  хитрую  мордочку
и  снова  прятала  ее...
 Люди  боялись  холода,  боялись  оша,  боялись  леса.
Всего  боялись  люди. 	.
 Темная  ночь  стояла  над  лесной  землей...
 В  низких  избах  пахло  лесной  смолой  и  горьким  дымом.
Избы  были  занесены  снегом.  Люди  вылезали  наружу  через
тесные  снежные  пещеры.  Они  протягивали  руки  к  небу
и  молили  древнего  бога  Юм  дать  им  хоть  немного  яркого,
теплого  света.  Только  Юм—безжалостное  существо.  Он
не  хотел  людям  добра.  Он  прятал  от  людей  свое  тепло
далеко-далеко  за  заоблачной  горой.  А  может  быть,  и  сов¬
сем  не  было  Юма  и  заоблачной  горы?
 Хмурые  люди  жили  когда-то  в  наших  краях.  Они  про¬
мышляли  охотой  в  темных  морозных  лесах  и  мечтали  о
солнце.  Но  солнца  не  видали  они.  Парма-эки—звали  этих
людей,  Это  означало:  лесные  люди.
 И  вот  однажды  лютый  враг  парма-эков  Мороз  был  осо¬
бенно  злым.  Он  колотил  рукой  об  руку  так,  что  звенели
его  ледяные  рукавицы.  О  ветвей  большими  пригоршнями
падал  снег,  стволы  деревьев  трещали  от  холода.  Мороз
леденил  дыхание  и  делал  невидимым  огонь  костров,  от
которых  круто  вверх  поднимались  столбы  темного  дыма.
 Суровым  хозяином  лесов  был  этот  Мороз.  Не  было
ничего  страшнее  его.
 Но  в  этот  день  приехал  с  юга  большой,  веселый  чело¬
век.  И  когда  он  поздоровался  с  парма-эками,  светлее  вдруг
стало  в  лесу.  Люди  почувствовали,  что  стало  как-то  теплее
и  лучше  в  родном  краю.  Это  он,  большой  человек,  принес
с  собой  частицы  света  и  тепла.
 — 	Как  твое  имя?—спросили  его  лесные  люди.
 — 	Как  твое  имя?—повторило  эхо.
 — 	Большевик!—ответил  им  веселый  человек.
 — 	Большевик!—повторило  эхо.
 — 	Скажи  нам,  большой  человек,—стали  спрашивать
у  него  парма-эки—где  нам  достать  тепла?
 Тогда  большой  человек  сказал  им:
 — 	Есть  дорогое,  солнечное  имя,  которое  притягивает
к  себе  теплые  весенние  лучи  и  отгоняет  мрак.  Это  имя—
Сталин!
 А  Мороз  еще  больше  лютовал  и  буянил.  Он  созвал  на
пиршество  своих  близких  помощников—Северных  Ветров.
И  тогда  началась  у  них  дикая,  буйная  игра.  Они  летали
 9

по  лесам  и  полям,  льдом  сковывали  быстрые  реки,  е  кор¬
нем  вырывали  столетние  деревья.
 Парма^эки,  по  зову  большого  человека,  собрались  в
одно  большое  войско,  взяли  в  руки  факелы  и  пошли.
Ветры  и  Мороз  сбивали  их  с  ног,  гасили  факелы,  но  люди
вставали  и  опять  шли  вперед  и  вперед.  Ничего  не  могло
удержать  их.  Они  шли  прямо  навстречу  Морозу  и  Север¬
ным  Ветрам.  Тяжело  было  людям.
 Но  теперь  люди  знали  одно  прекрасное  имя,  они  знали
прекрасное  слово:
 — 	СТАЛИН!
 Это  было  чудесное  слово.  Как  только  люди  говорили
ею,  как  только  вспоминали  его,  они  становились  бодрее.
Это  слово  давало  людям  новую  силу.  Юноши  чувствовали
себя  мужественными,  старики—молодыми.
 Это  слово  раскрыло  перед  людьми  голубые  своды  ясного
неба,  раздвинуло  тесные,  хмурые  леса.,  И  люди  победили
лютого  Мороза  и  его  помощников—  Северных  Ветров,
 Люди  посмотрели  на  свои  руки:  вместо  факелов  дер¬
жали  они  ярко-золотые  лучи  весеннего  солнца.
 Молодое  солнце  пришло  в  лесной  край!
 — 	Откуда  это  солнце?
 Это  солнце  дал  Сталин—великий  человек,  дона  айся1)
и  любимый  вождь.
 ...  Пройди  всю  землю  великую  от  Чердыни  до  Оханска,
от  Сарапуля  до  Вычегды,  посмотри  да  полюбуйся,  как
сверкает  в  густых  хвойных  лесах  молодое  солнце.  Это
яркими  лучами  играет  наша  счастливая  олан2).
 На  склонах  северных  гор  ярко  расцвел  весенний  цве¬
ток  горадзюль.  И  как  этот  цветок  расцвела  вся  наша  земля,
расцвели  все  ее  леса,  поля,  реки  и  озера.
 Выйди  на  пригорок,  расстегни  ворот  рубашки,  и  лас¬
ковый  ветер  овеет  тебя  своим  теплым  любовным  дыханием.
 Неси,  ветер,  далеко-далеко  привет  нашему  Сталину,
к  самому  его  сердцу!
 (Записано  в  село  Юеьва,  Коми-пермяцкого  национального  округа).
 Ч  Дона  айей—дорогой  отец.
 2)  Олан—жизнь.
 10

Александр  КАМЕНСКИЙ
 Слово  о  Чкалове
 Так  было—минуя  сугробы  и  лед—
 Над  Северным  полюсом  шел  самолет.
 Летел  самолет  высоко  над  землей
И  крылья  его  отливали  зарей.
 Летел  краснокрылый  в  чужие  края...
 В  кабине  широкой  сидели  друзья.
 Пурги  не  боясь,  не  страшась  облаков,
 В  кабине  спокойный  сидел  Беляков;
 А  буря  ему  обжигала  лицо,
 Она  самолет  замыкала  в  кольцо,
 Ревела,  и  в  ярости  грозной  своей
Качала,  бросала,  кружила  друзей.
 Но  глядя  с  -улыбкой  на  пляску  снегов,
Сменял  Белякова  Егор  Байдуков.
 В  той  птице,  летящей  каленой  стрелой,
Был  третий  отважный  великий  герой.
 Был(  взгляд  его  смелый  упрям,  горделив,
Как  Волги  родимой  весенний  разлив.
Ладони  героя—упругий  металл.
 В  руках  не  дрожал  покоренный  штурвал.
 И  так  вел  он  птицу,  что  рушилась  мгла,
Завидовал  ветер  полету  орла,
 В  немом  ожиданьи  лежала  земля.
 Вослед  ему  Сталин  смотрел  из  Кремля.
Америка  руку  пожала  ему—  ,
Прибывшему  к  ней  сквозь  бураны  и  тьму.
 П.
 Но  как-то  пришла  к  нам  большая  беда,
Героя  от  нас  унесла  навсегда.
 Погиб  он,  отважный  любимец  страны,
 И  прах  его  в  толще  кремлевской  стены.
Его  не  забудут  во  веки  веков.
 Грустят  об  орле  табуны  облаков.

Не  будет  он  больше-могуч  и  суров  —
 В  улыбке  вздымать  соболиную  бровь.
Грустит  Беляков  и  грустит  Байдуков—
Не  слышат  товарища  ласковых  слов.
 Но  знают:  о  нем  наш  народ-исполин
Расскажет  немало  легенд  и  былин,
Расскажет  о  том,  как  машину  б  он  вел,
Весь  мир  опоясал  бы  гордый  орел.
Расскажет,  как  в  дальние  смело  края
Промчатся  его  боевые  друзья,
 Как  соколы,  скрывшись  в  лазури  густой,
Промчатся  вокруг  надо  всею  землей.
 Так  будет:  минуя  циклоны  и  лед,
 Над  миром  советский  пройдет  самолет!

Александр  СПЕШИЛОВ
 Бурлаки
 (Из  повести)
 Прошло  около  двух  лет  и  поредели  ряды  камских  бур¬
лаков.  Кондряков,  Вахрамей  Пепеляев  и  многие  другие
были  взяты  на  войну.  На  Каму  пошли  служить  ребята,
старики  и  забракованные.  Много  судов  стояло  по  затонам
на  приколе.  Потом  пришел  приказ—с  казенных  судов  не
брать  людей  на  военную  службу.  Я  в  то  время  работал
на  брандвахте  изыскательской  партии.
 Начальником  у  нас  был  молодой  инженер  Попов.  Чело¬
век  он  был  представительный  и  строгий.  Под  носом  у  него
чернели  усики  нашлепкой.  Курил  хорошие  папиросы  „Ла-
ферм  №  5“.  В  его  присутствии  никто  не  смел  курить
махру.  Одевался  он,  как  настоящий  барин.  Выходил  всегда
в  белом  кителе  с  серебрянными  погонами,  а  под  кителем
носил  корсет,  подражая  общей  тогда  офицерской  моде.
Из-за  этого  корсета  его  длинные  ноги  казались  еще  длин¬
нее  и  мы  дали  ему  прозвище:  „ходуля".
 Старшим  техником  служил  Василий  Семенович.  Суту¬
лый,  седой,  с  бородой  почти  до  пояса.  Он  никогда  не  был
доволен  нашей  работой  и  ругался,  как  ^настоящий  зймогор.
 Второй  техник  Иван  Петрович  Кожевников  только-что
окончил  техническое  училище  и  служил  первый  год.
Обращался  с  нами  "запросто,  никогда  не  ругался  и  даже,
краснел,  когда  при  нем  кто-нибудь  скажет  „бурлацкое"
слово.  Иван  Петрович  при  случае  всегда  нас  защищал  от
нападок  старшего  техника.  На  работу  не  налегал  особенно,
но  мы-с  ним  всегда  XQponio  работали.  Умел  Кожевников
добрым  словом  заставлять  нас  так  работать,  что.  весла  в
уключинах-  визжали.
 Был  у  нас  чертежник  Колокольников,  грязный,  вши¬
вый,  молчаливый  человек.  Дьяконский  сын  из  захолустья.
После  духовного  училища,  по  нужде  учился  в  ремеслен¬
ной  школе  в  Кишерти.  Отличился  красивым  почерком  и
черчением.  В  изыскательскую  партию  попал  случайно
 13
 t

вначале  матросом,  а  потом,  за  неимением  людей,  его  сде¬
лали  чертежником.
 Самым  „большим"  на  брандвахте  был  водолив,  нижего¬
родец  Вьюгов.  Это—наш  царь  и  бог.  Здоровенный  мужик
лет  сорока  пяти  с  черной  окладистой  бородой.  У  него  была
привычка  при  разговоре  потряхивать  головой  в  правую
сторону.  Скажет  ругательство  и  кивнет,  а  борода  смешно
топорщится.
 Все  эти  начальники  жили  в  отдельных  каютах,  кроме
Колокольникова.  Чертежник  спал  на  чертежном  столе.
 Нас,  матросов,  было  пятеро.  Трое  чувашей,  да  я,  да
Васька  Вятский.  Он  и  столяр,  и  слесарь,  портной,  чебо¬
тарь,  стекольщик,  шерстобит,  словом—и  швец,  и  жнец,
и  в  дуду  игрец.  Вятский  всю  Россию.  исходил  пешком
морозными  зимами.  К  лету  обычно  возвращался  с  зара¬
ботков  домой,  а  осенью  опять  на  отхожий  промысел  и  так
лет  двадцать  подряд.  На  отхожий  промысел  ходили  из-за
безземелья  и  все  его  земляки  в  то  время.
 Не  мудрено  было  тогда  встретить  вятича  не  только  у
нас  в  Верхкамье,  но  и  на  краю  света,  у  черта  на  куличках,
как  говорил  сам  Васька  Вятский.
 В  нынешний  год/  в  войну,  плохие  были  заработки.
В  деревнях  обходились  без  мастерового.  Выпадет  стекло
из  окна,  затыкали  дыру  старой  овчиной;  проржавеет  ведро—
замазывали  тестом.  И  пошел  Вятский  бурлачить.
 Мы  жили  все  в  одной  каюте.  Спали  на  нарах  в  два
этажа,  в  четыре  места.  Василий  спал  на  полу.  Теснота,
Я  с  удовольствием  вспоминал  просторный  кубрик  на  кар-
чепод'емнице  №  18.
 Начальников  кормил  особый  кок,  а  мы  должны  были
сами  на  себя  варить,  стряпать.  Частенько  некогда  было
заниматься  этим  делом  и  мы  питались  больше  в  сухомятку
да  сидели  на  чайке  без  сахару.  Сахар  этот  покупать  было
не  на  что,  да  и  продавали  его  в  городе  по  карточкам.  Не
будешь  каждую  неделю  ездить  в  город.
 От  недоедания  и  тяжелой  работы  я  похудел  так,  что
у  меня  „кости  брякали".  В  довершение  всего  нас  заедали
паразиты,  а  это  было  похуже  верхнекамских  комаров.
Провертишься  на  нарах  всю  ночь,  а  в  пять  часов  уже  сту¬
чится  Вьюгов  и  кричит  по  нижегородски  на  а:
 —  Довольна  дрыхнуть  та!  Вылезайти!
 Наскоро  мы  пили  холодный  чай  и  выходили  на  борт.
 Если  с  нами  ехал  техник  Кожевников,  так  он  уже  ожидал
пас  в  лодке,  весело  здоровался  ж  мы  отправлялись  на
 14

работу.  G  Василием  Семеновичем  иное  дело.  Водолив,
осторожно  ступая  по  кориддру,  подходил  к  каюте  Василия
Семеновича  и  осторожно  мизинчиком  стучал  в  дверь.
 — 	Чего  надо!  Ну!—слышался  из  каюты  окрик,  техника.
 — 	Ваше  благородие,  лодка  готова.
 — 	Сам  знаю.  Что  ты  стучишь?—Открывалась  дверь.  '
В  коридор  в  одной  рубахе  выскакивал  техник  и  кричал:
 — 	Что  ты  стучишь?  Что  я,  по  твоему,  не  знаю,  что
ехать  надо.—Водолив  моргал  глазами  и  кивал  головой.
 — 	Что  ты  головой  мотаешь?—Не  унимался  Василий
Семенович.—Ну!  Не  сметь  мотать  головой.
 Потом,  не  торопясь,  техник  приводил  себя  в  порядок,
закусывал  и  через  час  появлялся  на  палубе.
 По  реке  гулял  свежий  утренний  ветерок,  от  дальних
островов  низко  плыл  холодный  туман.  Нас  до  костей  про¬
бирало,  а  мы  покорно  сидели  в  лодке.  Василий  Семенович
требовал,  чтобы  мы  к  его  приходу  обязательно  были  в
лодке.  Попробуй  выйти  погреться.  А  вдруг  он  выйдет
раньше  и  заметит  беспорядок.  Греха  не  оберешься.  Так
мы  и  сидели  и  мерзли.  Наконец,  являлся  старший
техник.
 — 	Отчаливай!
 Двое  из  нас  садились  в  греби:  один  с  кормовым  веслом,
а  я  обычно  стоял  посредине  лодки  с  наметкой  для  изме¬
рения  глубины.  Подъезжали  к  ближайшему  берегу,  где
стояли  поставленные  нами  шесты  с  флажками—створы.  На
другом  берегу  было  то  же  самое.  Надо  было  пересечь  реку
между  этими  створами  и  сделать  промеры.
 Вот  рулевой  выравнял  лодку.  Я  приготовился  работать
наметкой.  На  берегу  взмахнул  сигнальный  флажек,  лодка
помчалась  за  Каму.  Я  через  каждые  два  взмаха  весел
измерял  глубину  и  кричал:
 — 	Сорок  три  сотки!..  Пятьдесят  четыре!..  Сто  семьдесят
пять!..
 .  Работа  напряженная.  Гребцы  должны  грести  сильно  и
ровно.  Не  дай  бог,  если  матрос  с  наметкой  опустит  ее
раньше  или  после  времени.  Тогда  хоть  все  начинай  сна¬
чала.
 Я  весь  август  стоял  с  наметкой,  а  сменить  меня,  кроме
Вьюгова,  было  некому.  Чуваши  не  знали  счета.  Пробовали
ставить  Ваську  Вятского.  И  что  же  получилось?  Брал  он
наметку  и  сосредоточенно  глядел  за  борт.  Взмахивали
весла.  Василий  с  ожесточением  тыкал  наметкой  реку,
затем  выдергивал  ее  из  воды  и  раглядывал  деления.  И  так
 15

долго,  что  мы  успевали  гребнуть  раз  пять.  Только  тогда
он  кричал,  пропустив  все  сроки: 	, 	■ 	.
 — 	Пятьдесят  три!..
 — 	Дурак!—отвечал  ему  старший  техник.—Езжай  обратно.
А  тебе  Васька  после  работы  триста  кольев  вытесать  для
 .  пикетов.,Понял?
 Василий  и  в  гребях  часто  путался.  Ты,  скажем,  уже
опустил  весло  в  воду,  а  Васька  только  еще  соображает,
ты  вытаскиваешь  весло  из  воды,  он  свое  весло  сует  в  воду,
Грести  с  таким  матросом  на  пару  было  чистое  мученье.
Плохой  был  матрос  Васька  Вятский,  но  товарищ  замеча¬
тельный,  никогда  не  унывал,  с  его  добродушного  лица,
из'еденного  оспой,  не  сходила  веселая  улыбка.  А  какие  он
знал  интересные  рассказы!  Василий  так,  за  здорово  живешь,
чинил  нам  сапоги,  неграмотным  писал  письма,  кипятил
для  нас  чай,  мыл  в  каюте,  таскал  из  леса  какую-то  сильно
пахучую  траву—„багульник11  и  на  ночь  раскладывал  под
нарами.
 — 	Гнус  ее,  паря,  терпеть  не  может.  Все  передохнут—
и  клопы,  и  прочие.
 Вечерами  после  чая  мы  забирались  на  нары...  Над
дверью  тускло  маячил  фонарь.  За  окном  о  борта  брандвахты
плескалась  .вода,  где-то  под  нарами  скреблась  мышь.  Ва¬
силий  сидел  в  •  углу  у  столика  за  своей  вечной  работой.
Вот  с  нар  раздавался  храп  уснувшего  товарища.  Василий
улыбался:
 — 	Отдирай,  примерзло!  Храпит,  как  богатырь.  Молод¬
чага!
 Я  терпеть  не  мог  этого  храпа  и  тыкал  под  бока  ново¬
явленного  богатыря.  Он  сопел  носом.  А  Васька  одобри¬
тельно:
 — 	Так  то  лучше.
 После  второго  тычка  наступала  тишина.
 — 	Совсем  хорошо...  А  у  нас  был  один  такой  шерстобит.
Ходил  по  деревням,  всю  жизнь  кричал:  „Нет  ли,  тетки,
шерстку  бить?“...
 Так  начинайся  рассказ.  Мы  до  полночи  не  спали.  Слу¬
шали  Вятского,  забывая  усталость  и  не  думая  о  завтраш-  '
нем  дне. 	■
 ■  *  ■■  *•  •
 :  .  -  *  .  ..  ..
 На  брандвахту  в  осеннюю  дождливую  погоду  ^неожи¬
данно  явился  с  мешком  Василий  Федорович  Сорокин.
 \  16  -  :

— 	Доброго  здоровья,  честные  господа...  Да  тут  все
знакомые,  почти  что  сродственники.  Как  наворачиваешь,
Вьюгов?  И  Хаврин  здеся.  Вырос,  большой  вырос.
 Сорокин  расправил  бороду  на  обе  стороны.
 — 	Как  бы  мне  господина  Попова  увидать?  Можно  это
•будет?
 — 	Вама  он  в  каюте  сидит.  Только  тебя  и  дожидаится—
.  ответил  Вьюгов.
 О  Сорокин  сделал  вид,  что  не  понял  насмешки.
 — 	Что  ты  баешь?  А  я  думал,  что  его  благородие  поза-
был  уж  старшину  Сорокина.  Дожидается,  говоришь?
Спаси  его  Христос.—И  Василий  Федорович  направился  в
сопровождении  Вьюгова  к  начальнику.  По  пути  он  в  кухне
вытряхнул  из  мешка  пару  гусей.
 — 	Это  на  гостинцы  его  благородию  к  празднику  по¬
крова  пресвятые  богородицы...
 — 	Кто  такой?—Спрашивали  меня  матросы.
 — 	Старшина  бывший  с  карчепод‘емницы.
 — 	А  что  ему  надо?
 — 	Кто  его  знает.  Просто  так.
 На  другой  день  к  нам  в  каюту  ввалился  с  ящиком  и  с
котомками  кудрявый  парень  в  городском  костюме.  Запахло
фиксатуаром  и  ваксой.  Парень  был  выбрит,  как  актер.
Верхняя  губа  у  него  как-то  странно  выворочена  и  была
как  бы  двойная.  Маленькие  глазки  остры,  как  у  ужа.  За
ним  пролез  в  каюту  Вьюгов.
 — 	Новый  матрос  этта  будет,  Сорокин.  Потеснитесь-ка,
местечко  дайти...  Васька,  иди  к  начальнику,  слы¬
шишь?
 Вятский  ушел  к  начальнику,  а  наследник  Василия
Федоровича  знакомился  с  нами.  Он  ради  встречи  вы¬
ставил  бутылку  вина  и  колбасу  на  закуску.
 — 	Папаша  у  нас,  они  строгие,—говорил  Сорокин.  Вызы¬
вают  меня  из  городу.  А  я  на  „Сахалине11  надо  сказать  в
„благородном"  доме  половым  служил.  Война,  дескать,  при¬
езжай  Аркаша.  Года  идут  и  тебя,  говорит,  Аркаша,  могут
к  воинскому  начальнику  позвать  на  предмет  выполнения
воинского  долга.  Мы,  сами  знаете,  воевать  не  привычные.
Прямой  разор.  Папаша  у  нас  уж  второй  годок  сами  не
•служат.  Торговлишку  открыли,  хлеб  поставляют,  гильдию
желают  получить...  Мы  не  из-за  денег.  Нет!  От  казны,
•слышно,  на  войну  не  берут...
 Прервал  эти  разглагольствования  возвратившийся  от
начальника  Василий-  Вятс&'йГ 	~~;г  -у  -
 I 	ltfJ 	а,  У  ..  . 	■ 	•
 2
 Областная  Б
 17

„Прощевай,  моя  родная.  Ошшо  буду,  ошшо  нет“„
Уволили.
 — 	Как  уволили?  За  что?..
 В  течение  недели  уволили  одного  за  другим  чувашей.
На  смену  им  напринимали  разных  кулачков,  богатых  му*-
жичков.  Сменили  чертежника  Колокольникова.  Дошла
очередь  и  до  меня.  Далее  к  начальнику  не  вызывали.  Водо¬
лив  принес  мне  в  каюту  паспорт  и  заявил:
 — 	Очищай  койку.
 ,  —  Почему?
 — 	Давай,  давай,  выкатывайся...
 Собрал  я  свою  котомку  и  вышел  на  палубу.  Серая,
тусклая  погода.  Из  лесу  тянуло  гнилью.  По  Каме  шлепал
грязный  пароходишка;  и  тянул  за  собою  открытую  черную
барку  с  кирпичем.  На  ветру,  на  корме  у  правила  в  рва¬
ном  зипуниппее  стоял  бурлак...  такой  же,  как  я.
 Меня  отвезли  на  берег.
 — 	Счастливо  оставаться.—Пробурчал  Вьюгов.  И  я
остался  один  на  берегу  глухого  плеса.  Сел  на  пенек  и
стал  соображать,  что  же  мне  делать.  Осенняя  туманная
сырость  забиралась  под  рубашку.  Встал  я,  пошел  на  бли¬
жайшую  пристань  в  Добрянку.
 *  *
 *
 В  Добрянку  я  пришел  вечером.  До  нитки  промочил
меня  осенний  бусинец.  С  каким  удовольствием  я  в  пасса¬
жирской  каюте  дебаркадера  снял  с  плеча  свою  котомку  и
подставил  мокрые  ноги  к  чугунной  печке,  в  которой  весело-
потрескивали  сосновые  дрова.  Меня  разморила  приятная
теплота.  Так  бы,  вот,  сидел  и  грелся,  несмотря  ни  на  что.
 Ожидался  из  Перми  пароход.  В  каюту  набивались  мок¬
рые  пассажиры.  Скоро  стало  душно  и  жарко,  и  мне  при¬
шлось  перебираться  подальше  от  печки.
 ■'  Публика  в  большинстве  заводская.  Ехали  безработные
в  верха  на  заработки,  возвращались  домой  крестьянки,
привозившие  на  заводской  рынок  молоко.
 В  общую  компанию  затесался  цыган  с  дырявыми  каст¬
рюлями,  чайниками,  самоварами.  У  стенки,  пряно  на  гряз¬
ном  полу,  сидели  две  старушонки  и  без  умолку  тараторили.
 С  протянутой  рукой  ходил  безногий  солдат,  стучал
костылем.
 — 	Подайте  ради  Христа  увечному  воину  на  пропитание.:
 Жалко  мне  стало  ([солдата.  Дал  я  ему  двадцать  копеек.
 Разговаривали  о  войне.
 18

—  Измена.—Гудел  безногий  солдат.—Два  года  я  сам  в
окопе  гнил—знаю.  Меня  не  проведешь.  Патронов  не  дают,
а  стрелять  велят.
 А  старухи  тараторили.
 — 	Не  видит  всех  делов  царь-батюшко.  Продалися  Виль¬
гельму  царевы  министры.  Скоро  всю  Расею,  как  липку,
обдерут.  Последние  времена  наступили.
 На  груди  у  солдата  болталась  медаль.
 — 	За  что  награждение  получил,  дозволь  спросить,
солдатик.
 — 	За  храбрость.  Я  офицера  из  огня  вынес,  а  ноги
потерял.
 — 	Герой,  значит...  пострадал  за...  офицера.  А  пенсию
тебе  офицер  не  назначил?
 Раздался  привальный  свисток  парохода.  Все  ринулись
из  каюты  на  палубу.  В  крышу  ударилась  шишка  „легости“.
Матрос  вытянул  чалку  и  закрутил  ее  вокруг  деревянной
стойки.
 Все  знали,  куда  кому  надо  ехать,  а  я  толкался  среди
пассажиров  и  не  знал,  что  же  мне  делать:  или  остаться  в
Добрянке,  или  ехать  куда-нибудь  в  верха.  Началась  по¬
садка,  кто-то  толкнул  меня  в  плечо  и  проговорил:
 — 	Чего  растопырился  на  дороге.  Стань  в  сторону  что-
ли,  или  проходи.
 Меня  подхватила  толпа  и  по  узким  мосткам  протол¬
кнула  на  пароход.  Я  занял  место  в  четвертом  классе.
После  отвала  по  „классам"  прошел  матрос  и  прокричал:
 — 	Господа  пассажиры!  Кто  не  имеет  билетов/  пожалуй¬
ста  за  билетами.  ,
 Я  встал  в  очередь  у  кассы.  Передо  мной  двое  разговари¬
вали.  Прислушался.  Тоже  безработные.  Едут  в  Усолье  на
соляные  работы.  И  я  купил  билет  до  Усолья.
 *  *  '
 *
 В  Усолье  нас  встретили  недружелюбно.  У  конторы'
солеварен  с  утра  до  вечера  толкался  народ—такие  же  как
и  мы,  безработные.  Нас  ругали,  в  особенности  одна  жен-
ЩИШ1.
 — 	И  без  вас,  без  городских,  с  голодухи  пухнем.  Туды
же  лезете...  Мужики!  —  Это  уже  относилось  к  толпе  мест¬
ных.  —  И  чего  вы  смотрите.  Гоните  их  отсюдова.  Прие¬
хали  варнаки  от  нас  хлебушко  отбивать.
 Так  никто  из  приехавших  не  попалена  солеварни.  При¬
шлось  пойти  на  пристань  грузить  соль.
 19

*■  *
 *
 На  берегу  под  тесовой  крышей  лежали  кули  с  солью.
Грузчики  таскали  их  на  подушках  в  барку.  Везде  соль.
На  мостках,  на  палубе  барки,  на  берегу.  Все  подернулось
белым  налетом.  Выпадет  дождик,  растопится  соль,  все
почернеет.  Пройдет  дождик,  обдует  ветерком  и  снова  соль
выступает  на  земле  белыми  пятнами.
 Грузчики  бегали  бегом  с  пятипудовыми  кулями.  А  я
сроду  не  таскал  соляные  кули.  Подрядился  поденно  по
рублю  за  четырнадцать  часов  работы.  Дали  подушку.
Лямки  не  по  плечу  ~  длинные.  Пришлось  попросить  у
водолива  дратву  и  переделать  их  по  своему.
 Итак,  с  подушкой  за  спиною,  с  крюком  в  правой  руке
я  направился  в  сарай.  Здесь  двое  работали  на  укладке.
Грузчики  гуськом  подходили  к  ним  и  подставляли  спину.
Подошел  ия.  '
 — 	Эх,  поднимем-ка  еще,  еще  разок!
 Накладчики  подняли  куль,  я,  согнувшись  вдвое,  нырнул
под  него,  зацепил  крюком,  выпрямился-и  пошел.
 Когда  я  на  барке  спускался  по  крутой  лестнице  в
трюм,  немного  дрожали  ноги.  Здесь  двое  рабочих  прини¬
мали  кули.
 — 	Раз  его,  взяли!
 Когда  я  шел  за  следующим  кулем,  почувствовал  на
спине  зуд.  Почесаться  подушка  мешала.  Когда  понес  сле¬
дующий  куль,  подушка  крепко  прилегла  к  спине  и  зуд
прекратился.  И  так  каждый  раз.  О  грузом  ничего,  а  без
груза  вся  спина  зудится.
 Я  старался  не  отставать  от  грузчиков  и  скоро  стало
мне  жарко.  Соленый  пот  попадал  в  глаза,  щипал  губы.
Попадались  дырявые  кули.  Соль  сыпалась  за  воротник
рубахи  и  вместе  с  потом  вызывала  надоедливый  зуд.
 При  с/емке  одного  куля  я  как-то  поспешил,  вывернулся
раньше  времени  и  ушиб  ухо.  Пощупал—кровь.  И  нту  не¬
большую  ссадину  так  раз‘едало  солью,  что  не  было  ника¬
кого  терпения.
 По  окончании  работы  нас  отметили  в  табели.  Грузчики
не  спеша  снимали  с  плеч  подушки,  переодевались  и  все
один  за  другим  отправились  в  поселок.  На  берегу  у  соля¬
ного  склада-остались  только  сторож  да  я.
 Я  снял  мокрую  рубашку,  выполоскал  ее  в  реке,  отжал,
на  голое  тело  одел  свое  старое  пальтецо  и  подошел  к  сто¬
рожу.
 20

— 	Дедко!  А  ночевать  где  у  вас  можно?
 — 	Чего?
 — 	Ночевать,  говорю,  где?
 Ночевать?  А  в  поселок  иди.  Свое  добро  можешь
здесь  оставить,  а  сам  иди.  Здесь  нельзя.
 Пошел  в  поселок.  Постучался  в  первую  же  избушку.
 — 	Кто  стучится?
 — 	Пустите  ночевать.
 — 	А  кто  такой?
 — 	С  погрузки.
 — 	Иди-ко,  давай,  с  богом.  На  том  конце  попросись.  Тамо
пускают.
 Я  обошел  весь  поселок.  Нигде  не  пустили  ночевать.
В  самом  Усолье  напротив  церкви  я  заприметил  трактир  и
решил  хоть  в  него  зайти  и  отдохнуть.  Дым  коромыслом.
Народу  битком.  Шум,  песни,  ругань.  Я  устроился  за  сво¬
бодный  столик.  Допросил  что-нибудь  поесть.  Принесли
чашку  картофельного  супа  и  ломоть  хлеба.
 Во  время  еды  ко  мне  подсел  какой-то  пьяненький  ^му¬
жичок.  В  лаптях,  в  цветной  пермяцкой  опояске.  За  опоя¬
ской  кнут.  В  бороде  три  репья.
 — 	Со  ловко,  у  меня  лошадь  —  видал!  Вывалила  окаян-'
ная.  Ладно,  что  Мнкитка  попался.  Остановил,  а  то  беда...  —
Мужичок  как-то  умоляюще  -  ласково  взглянул  на  меня  и
заговорил  совсем  другим  тоном.
 — 	Сынок!  Будь  настолько  милостивой.  Одолжи  четвер-
тачок.  Отдам,  право,  ей-богу  отдам.  А  то  вместе  выпьем,
право.  Бражка  всего'рупь  ведро.  Извини,  меня  пожалуйста.
 Что,  думаю,  работай,  работай,  надо  и  честь  знать.  И  за¬
казал  я  полведра  усольской  браги.
 После  первых  же  кружек  я  полез  с  мужичком  цело¬
ваться,  а  потом  совсем  опьянел.  Помню,  что  меня  ласково
вывели  из  трактира  и  посадили  на.  лавочку.  На  этой  ла¬
вочке  я  и  выспался.
 Весь  перемерз.  На  работу  пришел  с  больной  головой.
Ухо  болело  и  распухло,  как  рукавица.
 — 	Пермяк—солены  уши.  —  Так  меня  встретил  сторож.
—  Это  всегда  спервоначалу.  Зато  уши  крепкие  будут,  про-
солъные,  как  рыба  „арестант".
 Через  десять  дней  кончилась  погрузка.  Я  получил  рас¬
чет  и  пошел  потолкаться  на  пристань.  Разговорился  с  мат¬
росом,  подметавшим  палубу,  как  и  что?
 — 	Вот,  что  я  тебе  скажу.  Поезжай-ко  лучше,  дурья
голова,  в  город.  Тамо-ка  работы  больше,  здесь  у  нас  в  вер¬
 21

ховьях  совсем  плохо.  Сами  не  знаем,  что  и  делать,  когда
пристань  увезут  в  затон.  В  город,  в  город  ехать  надо.
Ты  —  парень  молодой.  Были  бы  руки.
 — 	А  сами  почему  в  город  не  едете?  —  Спросил  я  мат¬
роса.
 — 	Вот,  дурья  голова.  Мы  пока  на  месте,  а  там  видно
будет.
 И  опять  я  на  пароходе.  Вду  обратно  в  Пермь.  Решил
маленько  пофорсить.  Купил  билет  третьего  класса.  У  меня
своя  койка.  За  окном  темно—ночь.  Лежу  и.слушаю,  как
ритмично  стучит  паровая  машина  и  как  за  бортом  бура¬
вят  воду  широкие  плицы  пароходских  колес.
 Я  было  совсем  задремал,  а  потом  меня  заинтересовал
разговор  у  ближайшего  от  моей  койки  столика.
 — 	Христопродавцы  они,  вот  что!  Изменщики,  я  го¬
ворю,  вот  что!  —  Горячился  сидевший  за  столиком  пасса¬
жир,  похожий  на  купца.  На  столе  у  него  два  пузатых  чай¬
ника,  белый  хлеб  и  колбаса.  Перед  ним  стоял  человек
в  Сером  пиджаке,  в  очках,  .  бритый,  брюки  на  выпуск,
и  спорил  с  купчиком:
 — 	Вы  сами  подумайте!  Солдат,-  ведь  он  тоже  человек,
а  за  что  страдает,  за  какие  грехи.
 — 	Солдат  есть  защитник  от  внутренних  и  внешних  вра¬
гов  царя  и  родины,  и  веры  православной,  вот  что.  И  я
говорю,  —  он  должен  до  последней  капли  крови..
 К  столу  подошел  молча  слушавший  спор  худой  блед¬
ный  пассажир  в  солдатской  шинели.
 — 	На!—худой  пассажир  распахнул  шинель.  На.  Пей  мою
кровь...  И  дальше  он  разразился  отчаянным  ругательством.
 Купчик  опешил.  Хотел  что-то  возразить,  но  в  это  вре¬
мя  раздался  крик  вахтенного  матроса:
 — 	Господа  пассажиры!  Приготовьте  билеты  для  проверки.
 В  класс  вошел  контроль.  Против  меня  спал  старичок.
 Матрос  дернул  его  за  ногу.
 — 	Эй,  господин!  Билет  пожалуйте.
 Старичок  со  сна  вначале  не  понял'  в  чем  дело.  Потом
лихорадочно  стал  шарить  у  себя  в  багаже  и  по  всем  кар¬
манам.  Контроль  терпеливо  ожидал,  а  матрос  будил  сле¬
дующего  уснувшего  пассажира...
 -X*
 ...Город  тонул  в  непролазной  грязи.  Старые  деревянные
тротуары  прогибались  под  ногой  к  брызгались  грязью.
В  канавах  гнилая  поблекшая  трава.  По  самой  хорошей
 22

улице  —  по  Сибирской  ходил  огромный  старый  козел  и
ел  окурки.  Прохожие  обходили  козла  далеко  в  сторону.
Около  губернаторского  дома  проехали  „золотари11.  На
рынке  запахи  были  не  лучше.  Пахло  гнилым  мясом  и  си¬
гами.  Над  городом  плыл  колокольный  звон  к  ранней
•обедне.
 На  воротах  почти  каждого  дома  были  наклейки:
„Здаеца  комната11,  „Отдается  квартира  в  наем“  и  т.  п.
Я  сунулся  было  в  один  дом.  Постучал.  Вышла  хозяйка
и,  увидев  мое  истрепанное  бурлацкое  обмундирование,  ша¬
рахнулась  в  сторону.
 — 	Уходи,  уходи,  не  подаем.
 — 	Да  мне  квартиру  снять.
 Женщина  захлопнула  дверь,  проскрипела  задвижка.
 Я  больше  не  пытался  заходить  в  „хорошие"  дома.  По¬
шел  на  Данилиху,  где  раньше  жил  Калмыков.  Выбрал  са¬
мый  грязный  и  бедный  на  вид  дом.  По  скрипучему  кры¬
тому  крылечку  вошел  в  темные  сени  и  уперся  прямо
в  дверь.  Пока  я  искал  ручку,  дверь  открылась  и  показа¬
лась  рыжая  борода.
 — 	Кто  блудит  тут?
 — 	Это  я.  Не  пустите  ли  на  квартиру.
 — 	Квартирант,  значит.  Проходи,  проходи,  милости
•просим.
 Я  вошел.  Меня  ударил  по  носу  кислый  запах  сушив¬
шихся  на  печке  портянок.  Из-за  них  злйми  глазами  выг¬
лядывал  рыжий  кот.  По  стенам,  оклеенным  старыми,  поры¬
жевшими  газетами,  шуршали  тараканы.  У  печки  на  „гол¬
бце"  сидела  толстая  старуха  в  очках  и  вязала  чулок.
 Я  поздоровался.  Старуха  взглянула  на  меня  поверх
очков  и  ничего  не  сказала.
 — 	Марковна,  ослобони  место.  Видишь—квартирант.
 Старуха  встала  и  со  словами:  ,,не  продешеви,  старик"—
 ушла  из  кухни.  Я  сел  на  ее  место  и  с  удивлением  рас¬
сматривал  хозяина.  Тощий,  как  палка,'  и  длинный.  Длин¬
ней  Михайла  Егоровича  Кондрякова.  Нос  красный,  борода
тонкая  и  длинная.  Волосы  на  голове  острижены  под  гор¬
шок.  Одет  в  грязную  рубаху  неопределенного  цвета.  В
жилетке.  На  ногах  высокие  татарские  галоши.
 — 	Квартеру  можно  предоставить.  Из  каких  будешь?
 — 	На  Каме  служил  в  матросах,  а  пока  без  службы.
Скоро  поступлю.
 — 	Бурлак?  Это  хужее...  Марковна!  Парень-от  говорит,
что  из  бурлаков.  Пускать,  али  не  пускать?
 23

Што  ты  баешь?—Как  из  бочки  раздался  голос  хозяйки
из  соседней  комнаты.—Не  бери,  старик,  греха  на  душу.
Пускай  идет  с  богушком.
 Я  еле  уломал  хозяев.  Пообещал  заплатить  за  месяц,
вперед,  сказал  им,  что  буду  только  спать  у  них  на  квар¬
тире.  Даже  чай  пить  не  буду.  Для  большей  убедительно¬
сти  показал  им  бумажную  десятку.  Живо  договорились.
Платить  за  ночлег  два  рубля  в  месяц.
 Хозяева  показали  мне  большую  горницу,  заваленную
всякой  рухлядью:  сундучками,  постелями,  мешками.  В
переднем  углу  рядом  с  божницей  стояли  две  длинные
малярные  кисти.  Противоположный  угол  отгорожен  зана¬
веской,  где  стояла  деревянная  кровать.  Пол  в  горнице
давно  не  мыт.  В  окнах  грязные  зеленые  стекла.  Стены,,
как  й  на  кухне,  оклеены  газетами.  Виднелись  следы  клопов.
 — 	Здесь  тебе  и  место  будет,—отвел  мне  хозяин  „жилую-
площадь11.  Хотя  у  нас  и  ладно.  Да  пословица  есть:  в  тес¬
ноте  да  не  в  обиде.
 Я  заплатил  за  квартиру  два  рубля  и  отправился  в  го¬
род  поискать  себе  работу.
 *  *
 *
 Пришел  на  реку.  Около  пристаней  народу,  как  на  яр¬
марке.  На  мостках,  на  песке  у  самой  воды,  в  камнях,  около
кучи  пустых  бочек  на  берегу,  везде  примостились  люди.
Целые  семьи  в  рваных  лохмотьях.
 Матери  кормили  детей.  Пьяные  грузчики  пили  какую-то
бурду,  закусывали  воблой,  и  рыбьи  головы  бросали  прямо
в  народ.  Бегали  газетчики.
 — 	Есть  телеграммы  первый  выпуск,  очень  интересные!
 Тут  яге  пробирался  среди  толпы  слепой  старик  с  по¬
водырем.  Кричала  торговка  с  пятикопеечными"  булками.
По  узкой  досчатой  дорожке  грузчицы  катали  на  тачках
товар.  Если  кто  им  мешал  на  дороге,  ругались  по  матер¬
ному.
 Над  рекою  мчались  серые  тучи,  моросил  дождик.  А
люди  не  обращали  на  него  никакого  внимания.  Сутками
жили  у  пристаней,  смеялись,  шумели,  пели  песни,  ссо¬
рились,  ели  и  пили  в  ожидании  посадки  на  последние
пароходы  в  эту  навигацию.
 Я  по  мосткам,  где  была  надпись:  „Ход  для  господ  пас-
саягиров“,  протискался  на  дебаркадер.  Разыскал  водолива,
чтобы  узнать,  нет  ли  какой  работы,  Водолив  возился  с
ключами  у  багажной  каюты.
 24

— 	Багажного,  надо  бы...  А,  вон,  директор  идет.  У  него-
н  спрашивай.
 С  берега  шел  пожилой  человек  в  лаковых  сапогах,  в
длинной  борчатке.  Волосы  острижены  „под  кружок11.  Ред¬
кая  русая  бородка.  Лицо  строгое  и  худое.  Это  и  был  ди¬
ректор  пароходства  „Бр.  Каменские  и  Н.  Мешков*,  мой
земляк  из  Строгановской  волости,  старый  кержак  Григо¬
рий  Михайловил  Чудинов.
 Народ  давал  ему  широкую  дорогу.  Многие  низко  кла¬
нялись.  За  директором  шел  молодой  человек,  одетый  по
самой  последней  моде,  как  на  картинке.
 Чудинов  прошел  в  контору,  а  за  ним  толпа  просителей.
Я  тоже  к  ней  примазался.  Все  это  старые  бурлаки,  без¬
работные.  Григорий  Михайлович  с  ними  разговаривал  лас¬
ково.  Всех  знал  в  лицо.  Спрашивал  о  семьях,  утешал.
Люди  просили  работы.
 — 	Нету  местов,  милые.  Я  бы  всех  вас  принял,  да  не
могу.  Сами  знаете,  я  ведь  не  хозяин.  Приезжайте  весной,
а  то  напишите  прошение—зимой  вызовем  в  затоны.  Сейчас,,
милые,  осень.  Скоро  остальных  всех  рассчитывать  придется.
 Я  постоял,  постоял,  а  все-таки  решил  попытать  счастье—
тоже  попросил  о  работе.
 — 	А  ты  чей?
 — 	Николая  Ховрина  я.  Из  Балдиной.
 — 	Знаю  вашу  семью.  С  твоим  дедом  Иваном  Матвееви¬
чем  вместе  в  стары  годы  служить  начинали...  Только  вы
все  пошли  не  в  деда  Ивана.  У  казны  служите,  не  надеж¬
ные.  Чуть  чего,  так  опять  в  казну...  Не  могу.—Директор
встал.
 — 	Ну,  простите  ради  христа.—Чудинов  обошел  всех
нас,  простился  со  всеми  за  руку  и  ушел  в  соседнее  по¬
мещение.
 Мы  оставили  контору,  не  солоно  хлебавши.  Один  какой-
то  громко  выругался:
 — 	Я,  говорит,  не  хозяин,  старая  холера.  А  мы  хозяев-
то  и  в  глаза  не  видали.  Года  два,  так  он  все  мешковские
пароходы  к  себе  приберет.  Вот  увидишь.  Вона  какой  на
Слудской  площади  дом  заворотил.  Миллионщик.
 Я  отправился  на  казенную  пристань.  Здесь  меня  и  на
мостки  не  пустили,  потому  что  у  меня  „одежа  плохая",
а  у  пристани  стоит  „Вятка*,  а  на  ней  начальство.
 Пошел  по  всем  остальным  пристаням  и  обошел  их  все:
и  Ржевина,  и  Беклемышева,  и  Истомина.  Везде  одно  и
то  же.  Безработных  много,  а  работы  нет.  Устал  я,  зашел
 25

♦
 до  пути  в  „обжорку“  на  Черном  рынке,  пообедал  и  к  ве¬
черу  явился  на  квартиру.
 Сейчас  в  квартире  было  людно.  Вся  стена  на  кухне
была  увешана  одеждой.  Около  умывальника  валялись  ста¬
рые  галоши,  сапоги,  хомуты.  На  полатях  кто-то  спал.  Че¬
рез  перекладину  торчали  голые  пятки.  И  на  прежнем
месте  сидела  старуха  с  чулком.  Встретила  меня  ворчливо:
 — 	Ноги-те  обтирать  надо!  На  вас  не  намоешься,  Гор-
нишных  для  вас  нету-ка.  На  крылечке  косарь-от  не  видал?
Оскоблися  иди,  а  потом  и  вваливайся.
 Хотя  сапоги  я  тщательно  обтер  при  входе,  но  решил
не  ссориться  с  хозяйкой  и  взялся  за  ручку  двери.  Опять
не  ладно.
 — 	Пошто  двери-те  расхлабыстываешь?...
 Сходил  на  крылечко,  поскоблил  подошвы  сапог,  опять
старуха  лается:
 — 	-  Сколь  разов  тебе  баять-то?  Опеть  двери  расхлабы-
стнул...  Ох-хо-хо!  И  дал  сатана  квартирантиков.  (
 Я  прошел  в  горницу.  Квартирантов  человек  десять.
Извозчики,  маляры,  крестьяне-отходники.  Все  занимались
своими  делами.  Крестьяне  сидели  в  сторонке  на  сундуке
и  мирно  беседовали.  За  единственным  в  комнате  столом
компания  играла  в  карты  на  спички.  Хозяин  что-то  рас¬
сказывал  малярам,  слушатели  хохотали.
 — 	Это  новый  квартирантше,—заметил  меня  .хозяин.—
Приглядывайся.  Люди  все  свои  да  наши.
 Я  со  всеми  поздоровался  и  сел  в  сторонке  на  скамейку.
 — 	Чей  такой  будешь?—Вкрадчиво  спросил  подошед¬
ший  ко  мне  крестьянин.
 — 	Матросом  служил.  Уволили,  так  я  работу  подыскиваю.
 — 	Бурлак.  Да-а-а!  Отпетые  люди.  .
 Стемнело.  Хозяйка  заправила  десятилинейку  и  поста¬
вила  ее  на  полочку  в  переднем  углу,,  рядом  с  иконами.
 Устроились  спать  все  на  полу  вповалку.  Трудно  было
уснуть.  За  занавеской  шопотом  на  всю  комнату  ругались
хозяева.  Раздавался  храп.  Кто-то  стонал  во  сне,  а  один
жутко  скрежетал  зубами.
 Я  проснулся  часов  в  шесть.  От  духоты  болела  голова.
Никого  из  постояльцев  уже  не  было.  Все  разошлись  по
своим  делам.  В  переднем  углу  молился  хозяин.  Старуха
мела  пол  и  ворчала:
 — 	Дрыхнут  варнаки  до  обеда.  Ты  в  самом  деле,  паре¬
нек,  чего  надо  мной  изгиляться?  нанялся  спать  то  что  ли?
Ослобони  угол-от.  Не  до  обеда  ведь  подбирать  за  вами.
 26

Худой  хозяин  сгибался  в  три  погибели  у  икон  и,  неви¬
димому,  злился  на  свою  сожительницу.  Очень  уж  он  энер¬
гично  мотал  головой,  делая  поклоны.  Старуха  продолжала
ворчать.  Наконец,  старик  не  выдержал:
 — 	Не  вводи  во  грех,  Олимпиада  Марковна.  Господи
исусе.  Заткнись,  кикимора.
 За  окном  белело  утро.  Я  быстро  привел  себя  в  порядок,
умылся  и  отправился  в  город  па  поиски  работы.
 *
 В  ночь  ударил  первый  мороз.  На  грязной  улице  обра¬
зовалась  ледяная  корка.  Порошил  снежок,  Под  ногами  по¬
хрустывало.  У  хлебных  лавок  выстраивались  очереди.
Разносился  утренний  колокольный  звон.
 По  Красноуфимской  улице  маршировал  взвод  солдат
в  старых  шинелях,  в  папахах,  в  стоптанных  сапогах.  Сол¬
даты  пели:
 — 	Раз,  два!  горе  не  беда
 Канареечка  ясалобно  поет.
 Потом  пауза.  Молоденький  офицерик  хрипло  командовал:
 Ать!  Два!
 Солдаты  подхватывали:
 — 	Горе  не  беда.
 Я  несколько  кварталов  прошел  рядом  с  ними,  любуясь
четким  шагом  солдат  и  стройным  офицериком.  Потом  я
отстал  от  них.  Из  калитки  одного  дома  вышла  старушка  и
закрестила  в  след  солдатам.
 Как  и  вчера,  я  вышел  на  реку.
 От  пристаней  отваливали  последние  пароходы.  Слыша¬
лись  прощальные  гудки.  Пассажиры  осаждали  пристани
и  неуспевшие  еще  отвалить  переполненные  пароходы,  ма¬
тросы  с  трудом  сдерживали  напор  толпы.  С  мостиков  не¬
слась  ругань  вахтенных  помощников  и  капитанов.
 В  гору  от  пристаней  уходили  с  подушками  за  плечами
отработавшие  грузчики.
 Навигация  окончилась,  а  с  нею  и  мои  надежды  поступить
на  службу.  Но  в  этот  день  я  все-таки  был  с  заработком.
Помог  каким-то  господам  втащить  на  пароход  чемоданы.
Дали  двадцать  копеек.  Перенес  одной  барыне  на  вокзал
корзину—получил  гривенник.
 На  вокзале  я  немного  задержался.  Здесь  проходу  не
давали  нищие—безногие,  безрукие,  слепые  и  все  в  шине¬
лях,  солдаты,  искалеченные  на  войне.  Их  гнали  с  вокзала.
 27

Но  выгонят  в  одну  дверь,  а  они  зайдут  в  другую  и  опять
за  свое:
 — 	Подайте  раненому  воину  ради  Христа...
 У  лавченок  около  вокзала  и  пристаней  какие-то  обор¬
ванцы  играли  в  орлянку,  торговались,  галдели.  У  забора
приютились  татары  с  семьями.  Отогревались  неизменным
чаем,  тасгсали.с  вокзала  кипяток.,  Постоял  я,  поглядел  на
них  и  у  меня  засосало  под  ложечкой.  Вспомнил,  что  я  се¬
годня  еще  ничего  не  ел.  Зашел  в  чайную  и  „пропил11  на
чайке  весь  свой  дневной  заработок.  Отправился  на  кварти¬
ру  спать.
 И  так  началось  каждый  день.  Утром  я,  чем  свет,  ухо¬
дил  искать  работу.  Ничего  подходящего  не  попадало.  Уда¬
валось  иногда  перенести  багаж  на  вокзале.  Колол  дрова.
Дня  три  работал  с  малярами.  В  общем,  через  полмесяца
я  прожил  все  свои  средства.  Обносился.  Меня  стали  вы¬
гонять  даже  с  вокзала,  как  оборванца.  Раза  два  был  в
полиции.  Публика  меня  сторонилась  —  принимали  за  жу¬
лика.
 Однажды  в  воскресенье  на  толкучем  рынке  я  неожи¬
данно  встретил  нашего  чертежника  Колокольникова.  Федя
стоял  на  самом  людном  месте,  перед  ним  на  фанерном
ящике  большая  стеклянная  банка.  В  банке  настоящий
чорт  с  хвостом  и  с  рогами,  на  голове  немецкая  каска.  К
банке  привязана  палочка,  на  палочке  картонка  с  надписью:
„В  пользу  увечных  воинов11.
 Колокольников  оброс  черной  бородой,  в  шляпе  и  в
длиннополом  поповском  балахоне.  В  руках  у  него  скрипка.
Федя  наигрывал  и  пел:
 .,...  За  ней  ходит  парничек,
 Насылает  пятачок.11
 — 	Почтеннейшая  публика!  Кто  не  желает  ля  погадать,
свою  судьбу  испытать!
 В  щель  сбоку  банки  опускался  пятак.  Портик  нырял
на  дно  банки  и  из  щели  выскакивал  маленький  пакетик.
Гадающий  получал  его  и  улыбаясь  отходил  в  сторону,
 — 	Деньги  ваши  будут  наши.  Тетки  Маремьяны,  выво¬
рачивай  карманы,—кричал  Колокольников  и-  в  банку  ле¬
тели  пятаки.
 Я  потрогал  Колокольникова  за  локоть.  Он  смутился.
 — 	Здравствуй.  Я,  видишь  ли,  вот  каким  делом  зани¬
маюсь...  Обожди-ка.
 Тут  он  запрятал  своего  черта  в  мешок  и  зашагал  по
толкучке  к  выходу. 	•  ■
 28

На  Кунгурском  проспекте  мы  сели  на  лавочку.  Коло-
кольников,  виновато  улыбаясь,  рассказывал:
 —  Когда  меня  уволили  с  брандвахты,  я  домой  уехал  в
Кунгурский  уезд.  Отец  умер  у  нас.  Осталось  наследство.
Фисгармония.  В  посмертной  отец  мой  музыку  мне  отка¬
зал,  но  условие  поставил  такое,  что  передать  фисгармонию
мне  тогда  только,  если  я  поступлю  во  священники  и  соче¬
таюсь  законным  браком  А  фисгармония  заветная,  старая.
От  прадеда  к  деду  переходила,  а  от  деда  к  отцу...  А  как
мне  то  быть?  В  семинарию  меня  не  приняли  по  велико-
возрастшо,  а  к  экзамену  я  допущен.  Надо  заплатить  свя¬
тым  отцам.  Пять  мешков  ржи,  да  яиц,  да  шерсти.  А  где
взять-то,  если  нету  сребренников.  Я  и  придумал.  Хожу
по  ярмаркам,  собираю  пятачки.  В  начале  прижимала  поли¬
ция.  Придумал,  вот  вывеску:  в  пользу  воинов,  и  благодать
господня.  Никто  не  привязывается...  Надо  с  умом  жить—
и  Колокольников  захохотал,  показывая  гнилые  зубы.
 В  этот  вечер  перед  сном  я  долго  думал  о  своем  буду¬
щем.  Даже  этот  клоп  Колокольников  и  тот  имеет  впереди
какую-то  цель.  А  у  меня  ничего.  Был  маленьким,  во  сне
себя  матросом  видел.  Вырос  большой,  стал  матросом.
Оказалось,  что  матрос  самый  худой  человек.  Неужели  мне
всю  жизнь  так  мытариться?
 Утром  я  наблюдал  прохожих.  И  если  попадал  мне
навстречу  хорошо  одетый  человек,  я  мечтал:  вот  бы  мне
таким  быть;  хотя  бы  только  по  наружности.
 Прошел  месяц.  Денег  нет.  С  квартиры  выгнали.
 И  вот,  далеко  за  моей  спиной  остался  негостеприимный
город.  Только  дым  Мотовилихи  опережал  меня,  превра¬
щаясь  в  серую  тучу  на  далеком  гаризонте.  Я  иду  снова
в  Королевский  затон  по  молодому  льду  только-что  скован¬
ной  Камы.
 Погода  ясная.  Острый  морозец  весело  пощипывает  лицо.
Потрескивает  лед.  На  шорохах  блестит  всеми  цветами
пушистая  куржевина.  Иногда  на  дороге  попадаются  .нахох¬
лившиеся  и  вялые  от  мороза  воробьи,  не  боятся,  вылетают
прямо  из  под  ног.  Где-то  далеко  скрипят  полозья.  Слышен
визгливый  лай  собаки.
 На  левом  берегу  с  грохотом  мчится  пассажирский
поезд,  за  ним  тянется  огромный  хвост  белого  дыма
и  пара.
 29

К  обеду  я  дошел  до  устья  Чусовой.  В  кустарнике  раз¬
вел  костер,  отдохнул,  разогрел  на  костре  хлеб  с  солью.
Это  было  слаще  меда.
 В  затоне—зимняя  картина.  В  ледяных  лапах,тоскуют
зазимовавшие  суда.  Около  них  ходит  в  тулупе  затонский
сторож.  Над  строениями  клубится  дымок.  Точно  так  лее,  как
и  в  четырнацатом  году.  Все  по  старому.  Только  нынче
судов  в  затоне  меньше  на  половину.
 Я  прошел  по  старой  привычке  к  мастерским.  На  лавочке,
под  навесом,  сидел  старичек  в  очках  и  строгал  стамеской
какие-то  палочки.  Я  хотел  было  спросить  его  о  моих  зна¬
комых  и  с  радостью  признал  в  нем  Луку  Ильича.  Поздо¬
ровался  с  ним.
 — 	Да,  ведь  это  ты?  Право  Сашка.  Ну  доброго  здоровья.
Какими  судьбами?
 Еще  у  меня  больше  было  радости,  когда  Лука  сказал
мне,  что  в  затоне  находится  и  Андрей  Заплатный.
 — 	Я  уж  больше  не  столяр,—говорил  про  себя  Лука
Ильич.—Стар  стал  я,  глаза  выдают,  вовсе  отказываются.
Вспомнить  бывалыча,  по  всем  затонам  кто  был  самый
наилучший  мастер?—Лука  Ильич.  Кто  отделывал  салоны
на  камских  и  волжских  пароходах?—Лука  Ильич.  Кто  сере¬
бряные  часы  получил  за  выслугу  лет?—Лука  Ильич.
А  теперь  погляди,  кто  я?  Сторож.  И  то  еще  хорошо.
 Да,  состарился  Лука.  Ильич.  И  с  глазами  должно  быть
плохо.  Держал  он  свою  стамеску  на  вершок  от  глаза.
Говорил  вяло.  И  жизнерадостности  нет.
 — 	Зайдем  в  сторожку.  У  меня  чаек  горяченький  всегда
имеется.  Хорошо  с  устатку.
 Сторожкой  Лука  Ильич  называл  фанерную  перегородку
в  слесарной  мастерской.  У  стенки  —  нары.  Пол  зем¬
ляной.  С  ног  было  холодно,  а  выше  от  железной  печки
жарко.
 Лука  Ильич  поставил  чайник,  сел  на  табуретку  против
печки  и  стал  левой  рукой  оттирать  ногу.
 — 	Болит,  каналья.  К  перемене  погоды,  должно  быть.
 — 	Ты  здесь,  Лука  Ильич,  весь  испростынешь,  —  посо¬
чувствовал  я.  —  Гляди,  как  с  полу  дует.  Без  ног  оста¬
нешься.
 — 	Все  равно  скоро  помирать.  Как  нибудь  промаюся...
Ты  зачем  сюда  пожаловал?
 — 	Работы  поискать  думал  или  службы.
 — 	Нет.  Ты  это  забудь.  Работы  в  затоне  нету.  Гиблое
место.  Весной  оно,  конечно,  работа  будет,  да  и.то  наверно
 30

придут  старые  команды...  Плохо,  что  ты  сорвался  с  места.
Плохо.
 — 	А  Заплатный  где?
 — 	В  горе.  Знаешь,  где  алебастр  ломают?  Там  кузница
у  них.  Заплатный  за  кузнеца.  Кайло  наварить  там"  крюк
выковать...
 Подходил  к  концу  короткий  зимний  день.  Мутное  стекло
единственного  окна  сторожки  окрасилось  в  алый  цвет.
За  окном  было  видно,  как  по  снежному7  сугробу^  перека¬
тываются  снежинки  и  искрятся  под  лучем  вечернего
солнца.  Лука  стал  готовиться  к  ночной  вахте.  Ночевать  в
холодной,  грязной  сторожке  мне  не  хотелось!,  Решил  я  в
этот  же  вечер  разыскать  Андрея  Заплатного.  Лука  Ильич
не  стал  меня  удерживать.  Мы  вместе  с  ним  вышли  на-
улицу.
 — 	Вон  у  горы,  черная,  как  баня.  Самая  эта  кузница,
а  рядом  избушка.  Андрюха  и  живет  в  ней...  Ну,  до  скорого
свиданья!
 Я  зашагал  к  горе  прямо  по  лугам,  по  мелкому  снежку.
В  это  время  закатилось  солнце.  Снег  окрасился  в  глубокий
синий  цвет.  В  избушке  Андрея  Заплатного  сверкнул  огонек.
Я  прибавил  шагу7  и  быстро  добежал  до  избу-шки.  Толкнул
дверь.  Андрей  растапливал  печку.
 — 	Здравствуй  Андрей  Иванович!
 — 	Ховрин!  Ты  откуда  свалился?
 — 	Из  Перми.
 — 	Пришел,  так  скидывай  лопотину,  моряк  сухого
болота.  Картофелю  напечем,  кушать  будем.
 Избушка  задней  спиной  была  вкопана  в  гору.  Оконная
рама  тщательно  промазана.  Железная  труба  от  печки  в
несколько  колен  проходила  у  каждой  стены,  отдавая  все
тепло  помещению.  Дрова  только-что  разгорелись,  а  в  из¬
бушке  уже  было  тепло.
 -У  окна  стоял  стол,  над  ним  стенной  шкаф.  Под  койкой
лежали  инструменты.  Пятилинейная  лампочка  вполне  до¬
статочно  освещала  маленькую  избушку.  Пока  Андрей  при¬
готовлял  готовупо  картошку,  меня  разморило.  Я  заклевал
носом.
 — 	Ты  не  на  поезде  приехал?—спросил  участливо
Андрей.
 — 	Нет.  Пешком.
 — 	На,  ешь  давай,  да  ложись  отдыхать.  Завтра  погово¬
рим.
 31

Заплатный  снял  с  гвоздя  брезентовый  плащ,  сунул
•старый  пиджак  вместо  подушки.  Я  еле  справился  с  одной
картофелиной,  кое-как  разулся  и  лег  спать.
 Верно  говорят,  что  сон  милее  родного  брата,  в  особен¬
ности,  если  устанешь.  Я  сразу  уснул.
 *
 Утром  Андрей  спрашивает:
 — 	Служба  у  тебя  есть?
 — 	Нету.
 — 	А  деньги  имеются?
 — 	Ни  копья.
 — 	За  каким  чертом  в  затон  пришел?
 — 	Не  знаю.
 — 	Кто  яге  знает?  Кормить  я  тебя  не  буду,  не  надейся.
Ну,  ладно.  Придется  с  кержаками  поговорить.
 Андрей  всех  богатых  мужиков,  в  том  числе  и  правос¬
лавных,  обзывал  кержаками.  В  данном  случае  он,  видимо,
обещался  поговорить  с  хозяевами  алебастровых  разрабо¬
ток.  Я  хорошо  знал  Заплатного  и  на  его  грубость  не
обращал  никакого  внимания.  Чувствовал  я  себя,  как  дома.
 Позавтракав  вчерашней  картошкой,  Заплатный  собрался
на  работу,  а  мне  велел  потолкаться  около  работ,  погля¬
деть,  может  быть  и  самому  что-нибудь  подвернется,  да  и
е  хозяином  легче  будет  говорить.  Парень,  дескать,  все
дело  знает.
 Когда  мы  вышли  из  избушки,  Заплатный  остановил
проходившего  мимо  человека  в  красных  „кухмарских“  ва¬
ленках  и  нагольном  полушубке.
 — 	Дементий!  Ко.мне  в  гости  племянник  приехал.  Охота
наше  обзаведение  посмотреть.  Увидишь  где,  так  не  выгоняй.
 — 	Ладно,  дядя.  Что-то  у  тебя  много  племянников.
 — 	Это  кто?—спросил  я  Андрея. 	^
 — 	Вроде  управляющего.  Айда,  действуй!
 Я  подошел  к  горе,  где  ломали  камень.  Работало  чело¬
век  пять.  Йесмотря  на  мороз,  все  были  в  одних  рубашках.
От  работников,  как  от  заезженных  лошадей,  валил  пар.
Серая  гора  сажен  на  двадцать  поднималась  отвесно.
По  сравнению  с  ней  люди  казались  козявками,  а  выдолблен¬
ные  в  горе  проходы—-мышиными  норками  под  ячменной
кладью.
 Готовый  камень  на  тачках  отвозили  в  сторону,  склады¬
вали  кружком,  в  средину  набрасывали  дрова  и  поджигали
 32

их.  Камень  после  обжога  становился  мягким  и  рассыпча¬
тым.  Потом  его  мололи  на  особой  мельнице.
 Когда  я  переступил  ее  порог,  меня,  прежде  всего,  осле¬
пила  белая  пыль  и  оглушил  шум  механизмов.  Я  протер
глаза  и  увидел  в  белом  тумане  следующее.  Всю  площадь
помещения  занимал  большой  деревянный  круг  на  толстой
бревенчатой  оси.  На  краю  круга  стояла  лошадь,  привязан¬
ная  к  стене,  к  особой  коновязи.  Около  лошади  на  непод¬
вижной  части  пола  вертелся  с  кнутом  мальчишка.  Он  орал
на  лошадь  и  лупил  ее  плетью  по  впалым  бокам.  Лошадь
переступала  ногами  и  круг  вертелся.  Получалось,  как
белка  в  колесе.  Где-то  внизу  шумел  жернов.
 От  реки  к  самой  горе  тянулся  глубокий  лог.  По  краю
лога  на  клетках  стояли  барки,  штук  десять.  Весной  еще
до  ледохода  в  эти  барки  грузили  алебастр.  В  разлив  боль¬
шая  вода  доходила  по  логу  до  самой  горы  и  поднимала
груженые  барки.  Барки  или  плавом,  или  же  за  пароходом
отправляли  в  город.  Сейчас  около  барок  работали  Плот¬
ники.  Две  крестьянки  занимались  пробивкой.  Я  подошел
к  работающим.
 — 	Помогай  бог  трудиться!
 — 	Кто  трудится,  а  кто  шляется,—проворчала  одна  из
женщин.  —  Вон  какой  лоб!
 Посмотрел  я—неумело  работают.  Да  и  пакля  плохая,
не  растеребили  как  следует.  Узлы,  прядь  неровная.
Не  удержался  я,  посоветовал  паклю  перетеребить.  Не  слу¬
шают,  только  огрызаются.  Ну  меня  и  взорвало.
 — 	Дуры!  Ведь  вам  же  легче  будет  работать.
 — 	Сам  дурак.  Откуда  ты  такой  выискался?
 Я  рассказал  им,  откуда  я.  Когда  узнали,  что  я  матрос
и  у  Юшкова  когда-то  работал,  тогда  они  веселей  стали
со  мной  разговаривать.
 — 	Айда  к  нам  в  архиреи!  Мы—деревенские,  в  первый
раз  на  пробивке.  От  тебя,  может,  научимся.
 — 	Почему  вас  наняли?  Некому  что  ли  работать-то?
 — 	Есть  кому,  да  работникам  настоящим  платить  ведь  надо.
А  мы  лонись  у  хозяина  хлебушко  брали  в  отработку,  вот  и  ма¬
емся,  а  мужиков  на  войну  угнали.  Мой-от  муж  не  живой  поди...
 На  дорожке  показался  Дементий.  Женщины  прекратили
разговор  и  усердно  заработали  молотками.  Я  постоял
немного  и,  обиженный  тем,  что  со  мной  больше  не  разго¬
варивают,  ушел  домой.
 На  другой  день  меня  поставили  старшим  на  пробивку
барок,  с  оплатой  по  полтиннику  в  день.
 3
 33

*
 Андрей  Заплатный  по  субботам  после  работы  оставлял
меня  в  избушке  одного,  куда-то  уходил.  Возвращался  до¬
мой  в  полночь,  а  частенько  приходил  на  другой  день.
На  мои  вопросы:  где  был?  куда  ходил?—Андрей  отмалчи¬
вался.  А  мне  было  это  интересно,  да  и  одному  оставаться
тоскливо.
 Чтобы  убить  время,  я  решил  заняться  резьбой  по  де¬
реву,  которой  я  выучился  когда-то  у  пленного  австрийца.
Делал  рамочки  для  картинок,  отдавал  их  своим  приятель¬
ницам,  работающим  со  мной  на  пробивке.  За  это  они  при¬
носили  мне  из  деревни  разную  снедь—яйца,  творог,  масло.
Скоро  слава  моя  прошумела  по  всем  окрестным  деревням.
От  заказчиков  отбою  не  было.  Пригодилось  ремесло.  И  мы
с  Андреем  жили  безбедно.
 Как-то  перед  маслянйцей  в  одну  .из  суббот  Заплатный,
к  моей  радости  и  меня  взял  с  собой.  Закрыли  на  замок
избушку  и  отправились.  Дорога  знакомая,  на  берег  реки.
Вышли  и  направились  к  будке  бакенщика.
 На  нас  с  лаем  выскочила  собаченка.  Потом,  увидав
Заплатного,  вильнула  хвостом  и  убежала  под  крыльцо.
Андрей  цостучал.  Нам  открыли  дверь.  Навстречу  встал
с  табуретки  человек  в  солдатской  форме.
 — 	Здравствуйте,  друзья!
 В  бритом  лице  солдата  было,  что  то  знакомое.
 — 	Не  узнаешь,  Ховрин?  Служили  когда-то  на  „Волне".
Помнишь?
 — 	Ты  это,  Афанасий  Ефимович?
 — 	Так  точно.  Он  самый.
 — 	Как  живешь?
 — 	Ничего!  Живу  помаленьку.
 Пришли  еще  три  человека,  а  с  ними  Лука  Ильич.
Смотрю  я,  совсем  старик  слепнет.  Ловится  руками  за  про¬
стенки.  Подсунули  ему  табуретку.  Сел.
 Хозяин-бакенщик  возился  с  чайником.  Гости  тихонько
разговаривали  между  собой,  а  за  окошком  шумела  вьюга.
По  оконным  стеклам  шуршал  колючий  снег,  выло  в  трубе,
стучала  о  стену  сорванная  с  простенка  доска.
 — 	Готово!  Ну,  давай,  товарищи,  чай  шаргать:  —  С  этими
словами  бакенщик,  обжигаясь  о  горячую  ручку,  поставил
на  стол  чайник,  достал  жестяные  кружки,  разлил  по  ним
чай,  нарезал  хлеб.
 — 	Милости  прошу! 	^
 34

Мы  весело  разобрали  свои  кружки.  Афанасий  хлебнул
глотка  два  горячего  чая,  встал,  прокашлялся  и  спросил:
 — 	Никто  больше  не  придет?
 — 	Нет!  Пока  все.  Сегодня  ждать  больше  некого.
 — 	Так  вот,  товарищи.  В  прошлый  раз  мы,  значит,  с  вами
говорили  о  том,  какая  причина  есть  войны...
 Долго  говорил  Афанасий.  Я  сидел  на  пороге,  крепко
прижавшись  плечом  к  косяку  и  с  удивлением,  слушал  сол¬
дата.  Как  это  простой,  малограмотный  водолив  стал  таким
умным.  А  как  хорошо  говорит  и  правильно  все.
 Мы  разошлись  в  глухую  полночь.  Я  по  дороге  все  при¬
ставал  к  Заплатному:  скажи,  да  скажи,  кто  теперь  Афана¬
сий  Ефимович?
 — 	Большевик.
 — 	Что  это  за  должность  такая?
 Андрей  Заплатный  молчал.  Сам,  мол,  догадывайся.
 *  *
 *
 Третьего  марта  один  из  наших  плотников  ходил  на
станцию  за  продуктами.  В  перерыв  мы  сидели  около  барки
и  закусывали  ржаниной.  Плотник  рассказывал  чудеса,  что
на  станции  ходят  слухи,  будто-бы  царь  Николай  куда-то
убежал  и  скоро  войне  конец  и  хорошая  жизнь  наступит.
 — 	Один  господин  дал  мне  грамотку.  Тоненькая.  Я  уже
чуть  не  всю  искурил.  Сашка,  ты  грамотный,  почитай.
 Плотник  из  коричневого  кисета  вынул  скомканный  кло-
чек  газетной  бумаги.  Это  был  обрывок  телеграмм  ы  „Перм¬
ских  ведомостей*.  Я  вслух  прочитал:  „...Час  дорог.  Пемед-
лите.  Граждане,  придите  на  помощь  Родине  хлебом  и
трудомIй  Дальше  напечатано  об‘явление  от  Пермского
губернатора-.  „Но  поводу  передаваемых  из  Петрограда  тре¬
вожных  слухов,  распространившихся  среди  населения,
■об1  являю,  что  долг  верных  сынов  и  граждан  своей  родины
■обязывает,  прежде  всего,  к  спокойствию  и  благоразумию,
затем  к  поддержанию  полного  порядка  и  мирного  течения
общественной  жизни".
 Напоминая  всем  и  каждому  об  этом  долге  и  о  тяже¬
лой  нравственной  ответственности  за  каждое  неблагора¬
зумное  слово,  а  тем  более  необдуманный  поступок,  вменяю
себе,  как  представителю  высшей  государственной  власти
о  Пермской  губернии,  в  непременную  обязанность  употре¬
бить  все  меры  к  тому,  чтобы  вверенный  моему  попечении)
горнозаводский  Урал,  питающий  оборону  государства,
снабжающий  доблестную  нашу  армию  оружием,  спокойно

и  уверенно  продолжал  свою  работу  до  победоносного  конца*
 Уверен  в  единодушной  поддержке  всего  населения.
 Главноначальствующий,  Пермский  губернатор  Лозина-
Лозинский.
 г.  Екатеринбург,  1  марта  1917  г.“.
 Я  с  телеграммой  стремглав  бросился  бежать  в  кузницу
к  Андрею  Заштатному,  а  плотник  кричал  в  догонку:
 — 	Куды  попер?  Дай  хоть  на  завертку.  Попадешься,
так  я  тебе  загну  салазки-те...
 Остальное  я  уже  не  слыхал.
 — 	Андрей!  Андрей  Иванович!—крикнул  я,  вбегая  в  куз¬
ницу.  Заплатный  от  неожиданности  чуть  не  выронил  из  рук
кузнечные  клещи,  которыми  в  этот  момент  переворачивал
в  горне  железный  прут.  У  него  готово  было  вырваться
злое  ругательство,  но  я  предупредительно  поднес  к  его
носу  об'явление  губернатора.  Заплатный  прочитал,  бросил
в  угол  клещи  и  погрозил  кому-то  кулаком.
 — 	Я  для  вас,  гады,  больше  не  кузнец!..  Пойдем  в  за¬
тон  скорее.
 По  пути  завернули  к  бакенщику.
 — 	Что  такое?
 — 	В  Петрограде  революция.  Пермский  губернатор  в  Ека¬
теринбург  убежал.
 — 	Слава  тебе,  господи!—и  бакенщик  от  всей  души
перекрестился  на  передний  угол.
 Прибежали  в  затон.  Лука  ударил  в  колокол.  Народ
собрался  к  старому  паровому  котлу,  который  уже  давно
валялся  на  берегу  затона.  Андрей  с  телеграммой  в  руке
полез  на  котел.
 — 	Ребята!  В  Питере  идет  революция.  Старому  режиму
амба!  Теперь  будут  наши  права.  Закончим  войну.  Пусть
сами  господа  буржуи  повоюют...  Народ  молча  и  в  недоуме¬
нии  слушал  и  никак  не  реагировал  на  горячую  речь
Андрея  Заплатного,  Он  еще  не  кончил  говорить,  как
в  толпе  получилось  замешательство.  Раздались  робкие
возгласы:  „Его  благородие,  сам  Желяев“.
 Действительно,  к  нам  подходил  скорым  шагом  заве¬
дующий  затоном.  У  него  на  груди  был  приколот  красный
бант.  Люди  расступились.  Желяев  полез  на  котел  и  со
словами:  „Позволь!"  отстранил  немного  Андрея  Заплатного
и  заговорил:
 — 	Граждане  свободной  России!  Его  императорское  ве¬
личество  Николай  второй  отрекся  от  престола.  Вся  власть
 36

перешла  в  руки  временного  комитета  государственной
думы  и  его  председателя  гражданина  Родзянко.
 Посыпались  вопросы  и  реплики:  „Родзянко,  говоришь?
Те  же  штаны,  только  назад  пуговкой11.  „Скоро  ли  война
окончится!“  „А  как  с  заработком?"
 — 	Чтобы  отстоять  завоеванную  свободу,  мы  обязаны
довести  войну  с  немцами  до  победного  конца.  Мы  должны
усилить  свою  работу.  Как  не  стыдно  говорить  о  заработке?
Ведь  ты,  болван,  сейчас  на  себя  работаешь.  Какой  тебе
заработок?  —  Публика  шумела.
 — 	Чего  раскричались?  Довольно  разговаривать.  Расхо¬
дись  все  по  местам!  А  то  всех  уволю.  Свобода  не  для
дураков!
 Заплатный  еще  хотел  что-то  говорить,  но  народ  не  же¬
лал  больше  слушать  ни  Желяева,  ни  Заплатного.  Ушел
Желяев,  разошлись  и  все  остальные.  Остались  только:
Лука,  бакенщик,  Заплатный  да  я.
 — 	Вот—дьявол.  Всю  музыку  испортил,—возмущался
Андрей.  —  Подожди,  господин  Желяев.  Сведутся  настоящие
бурлаки,  мы  тебе  наломаем  хребет.
 Лука  Ильич  простился  с  нами  и  ощупью  побрел  к  себе
в  мастерские.  Я  первый  обратил  на  это  внимание.
 — 	Смотрите,  Лука  Ильич  ведь  совсем  ослеп.
 — 	Иди,  доведи  его  до  караулки.
 Я  догнал  Луку  и  хотел  взять  его  под  руку,  а  он
обиделся:
 — 	Что  я  ослеп  что  ли?  Сам  не  заблудись.  Молод  еще
смеяться  над  стариками.
 А  ночью  Лука  повесился.
 * 	УГ
 *
 Наши  хозяева  закрыли  алебастровые  разработки.  Мы
с  Андреем  оказались  не  у  дел  и  решили  на  первом  же
пароходе  выехать  из  затона  в  верховья  реки  Камы.  Там
все-таки  была  надежда  поступить  на  сплав.
 Наконец,  река  очистилась  ото  льда.  И  в  один  из  свет¬
лых  весенних  дней  бакенщик  вывез  нас  на  проходивший
мимо  пассажирский  пароход  „Петр  Великий".
 Это  был  первый  пароход,  а  потому  набит  пассажи¬
рами  до  отказа.  Народ  сидел  на  обносах,  на  балконах,  на
верхней  палубе,  на  носу  и  на  корме.  Как  мы  вылезли  из
лодки  на  корму,  так  тут  и  остались.  Ни  взад  ни  вперед'—
никуда  не  проберешься.  Устроились  с  Заштатным  кое-как
 37

на  обносе  кормы.  Я  на  всякий  случай  перекинул  через-
решетку  опояску  и  привязался,  чтобы  в  воду  не  упасть.
 Казалось,  что  на  корме,  и  пошевелиться  нельзя,  а  все-
таки  в  самой  гуще  народа  пиликала  неугомонная  гармонь,
 С  балкона  глазели  на  наш  „зверинец11  две  любопытные
барыньки.  Андрей  показывал  на  них  пальцем  и  ругался:
 — 	Чего  не  видали,  ядрена  вошь?  Буржуи!  Как  при
старом  режиме.
 Барыньки  улыбались,  а  один  мужичек  решил  с  ними
поговорить:
 — 	Айдате  сюды!  Ты,  черненькая!  Айда!  Нынче  свобода,
все  можно.  Только  старухе  не  говори.
 А  другой  подхватил:
 — 	Нет.  Такие  нам  не  ко  двору.  Погляди,  на  губе  у  нее
сколько  сурику.  Ежели,  скажем,  оттирать,  рукавицу
жалко—испоганишь.
 В  это  время  мимо  по  балкону  проходил  со  шваброй
матрос.  Барыни  остановили  его  и,  указывая  на  корму,  по¬
жаловались.  Матрос  подошел  к  решетке,  на  край  балкона
и  в  присутствии  жалобщиц  солидно  обложил  нас  крепкой
матершиной.  Пассажиры  на  корме  встретили  это  отчаян¬
ным  хохотом.
 Время  на  народе  шло  незаметно.  Подошла  ночь.  Она
была  холодной.  Мы  с  Андреем  корчились  на  решетчатом
обносе.  С  боку  „чистил"  холодный  ветер,  поддувало
и  с  воды.  Нам  с  ним  о  сне  и  думать  было  нечего.
 Корма  постепенно  угомонилась.  Люди  засыпали  в  смеш¬
ных  неестественных  позах.  Как  будто-бы  кто-то  собрал  со
всего  света  разных  уродов  и  свалил  их  в  общую  кучу.
 Под  утро  сон  взял  свое.  Я  немного  вздремнул.  Вдруг
меня  тычет  под  бок  Андрей.
 — 	Не  спи,  Ховрин!Простынешь...  Чуешь,  откуда-то  пади¬
ной  несет...  Опять.
 Пароход  приваливал  к  пристани.  Мы  оказались  под  вет¬
ром  и  нас  опахнуло  неприятным  запахом.  Забеспокоились
и  другие  пассажиры.
 — 	Что  у  вас  случилось?  Кто  это  протух?—спрашивал
Андрей.  В  это  время  на  корме  заскрежетал  румпель  и  я
испугался  страшной  догадки.
 — 	Андрей  Иванович.  Не  задавило  ли  кого  румпелем?
 — 	Все  может  быть.  Эй  вы,  пассажиры!  Посторонись!—и
Андрей,  а  за  ним  и  я  забрались  прямо  в  гущу  спящих
пассажиров.  Мы,  конечно,  не.  разбирали,  где  рука,  где
нога.  Пассажиры  протирали  глкза  и  ругались:
 38

— 	А  отодвинься,  если  живой.  Тебе  говорят,—командо¬
вал  Заплатный.—Тетка!  Вставай,  приехали!
 В  одном  месте  из-под  щита  торчали  ноги,  обутые  в  ста¬
ренькие  сапоги.
 — 	Ну,  так  и  есть.  Доездился,  бедняга.
 Сразу  у  всех  сон,  как  рукой  сняло.  Поднялась  паника.
Плакали  женщины.  Через  вахтенного  матроса  вызвали  на
балкон  капитана.
 — 	Ну,  сказывай!  Пьяный  может.
 — 	Сам  ты  пьяный.  Самого  засунуть  к  румпелю,  не  то
запоешь.
 — 	Сказывай.  Стану  я  из-за  разной  швали  пароход  за¬
держивать...  На  пристани!  Давай  третий  звонок!
 На  пристани  ударили  в  колокол.  Пароход  дал  свистки
и  отвалил  от  пристани.
 Железный  румпель  имеет  форму  дуги,  к  концам  при¬
креплены  цепи  рулевого  управления.  От  средины  его  идет
железный  рычаг,  конец  связан  с  осью  руля.  Румпель  во
время  правежа  ползает  по  палубе  кормы  в  ту  и  другую
сторону  и  доходит  до  самых  бортов,  которые  на  корме
бывают  всегда  выше  палубы.  Для  избежания  несчастных
случаев  сверху  на  аршин  над  румпелем  уложены  щиты
защитной  палубы.  Румпель  как  в  клетке.  Но  со  стороны
кают  почти  аршинное  пространство  между  основной  и  за¬
щитной  палубами  не  имеют  ограждения.  И  в  эту-то  клетку
должно  быть  во  сне  и  залез  человек.
 До  того  тесно  было  на  палубе,  что  все  попытки  вы¬
тащить  его  за  ноги  ни  к  чему  не  привели.  Тогда  Заплат-
ному  передали  со  стенки  пожарный  лом.
 Выломали  елань.  В  мутно-красной  жиже  лежал  искале¬
ченный  труп  пассажира.  Должно  быть  где-то  на  повороте
его  раздавило  концом  румпеля.
 На  следующей  Виоимской  пристани  мы  с  грехом  по¬
полам  выбрались  с  парохода  и  отправились  на  ближайший
рейд  на  устье  реки  Обвы.
 На  рейде  стояла  избушка-контора,  а  рядом  на  двух
столбах  большая  вывеска:  „Лесная  биржа  графа  Абамелек
Лазарева14.  Сверху  двухголовый  орел,  но  без  короны.
 В  конторе  нам  сразу  повезло.  Как  раз  из-за  машиниста
у  них  стоял  на  приколе  паровой  баркас.
 — 	Скоро  на  плесо  матки  выводить,  а  у  нас  некому.—
Жаловался  нам  приказчик.
 Заплатный  был  принят  машинистом,  а  я  рулевым.
 39

*
 *
 После  Петрова  дня  на  лугах  зазвенели  косы.  Многие
из  плотовщиков,  деревенские  жители,  разошлись  по  дерев¬
ням  страдовать.  Осталась  одна  голь  перекатная.
 Вечерами  после  работы  все  собирались  в  кучку  на
берегу.  Многие  с  тоской  глядели  за  Каму  на  сочные,  за¬
ливные  графские  угодья. 	.
 Хороши  были  эти  вечера.  На  западе  гасла  теплая  лет¬
няя  заря.  Вдали,  на  лугах,  один  за  другим  вспыхивали
костры  страдовалыциков.  Неслись  с  лугов  старинные
проголосные  песни.  Кричали  коростели,  пахло  смородиной
и  скошенными  травами.
 Река  за  день,  как  губка,  впитывала  жар  летнего  солнца,
а  к  ночи  отдавала  его  берегам.  Ее  дыхание  было  теплым
и  приятным.  С  наступлением  темноты  костры  на  лугах
горели  ярче  и  ярче,  освещая  еле  видимые  днем  травяные
балаганы  и  фигуры  косарей.
 Разводили  и  мы  на  своем  берегу  костер.  Кипятили
чайники,  пекли  картошку.  Начинались  разговоры.
 Больше  всего  судачили  о  земле,  о  покосах.  Больше  всех
шумел  маленький  невзрачный  мужиченка,  бедняк  Захар.
Говорил  скороговоркой,  не  умолкая  и  не  слушая  никого.
 — 	Травы,  травы  какие.  Косить  пора,  косить.  Чего
ждут?  Князья,  графья.  Фу  ты,  ну  ты!  Подь  ты  к  чомору.
 А  его  сосед  по  деревне  Егорша,  большой  русый  му¬
жик,  степенно  в  ответ:
 — 	Зачем  ему,  графу,  торопиться?  Привезут  машины
 и  в  один  уповод  все  снимут.  Косилка,  она  тебе,  как
бритва. 	’
 — 	Какая  Палестина  покосов-то.  На  сорок  верст.  Мне  бы
десятинку-другу.  Был  бы  я  сыт  и  брюхо  арбузом.
 — 	Смех  смехом,—говорил  Егорша,—а  фершал  облапо¬
шил  мужиков,  как  голубчиков.
 — 	Какой  фельдшер?—спрашиваю  я.
 — 	А  Банин.  При  Николае  еще  было.  Придёшь,  бывало,
к  нему  хворый.  Зря,  говорит,  лечишься.  Опять  захвораешь.
Весь  народ  до  смерти  больной,  потому,  говорит,  что  цар¬
ский  режим,  а  от  него  народу  здоровья  не  жди.
 — 	Правильно  говорил  фельдшер,  —  вставил  слово  Андрей
Заплатный.
 — 	А  ты  подожди,,  что  далыпе-то.  А  далыпе-то  он,  Ба¬
нин,  говорил,  что  будет  когда  земля  и  воля  и  болезни
как  рукой  снимет.  Все  будут  здоровы  и  богаты.  В  марте
 40

■он  собрал  нас.  Захарка  тоже  был.  Идите,  говорит,  брать
свою  землю  и  волю.  Что.  Я  и  пошел.  Двух  урядников  заг¬
рабастал...
 Андрей  Заплатный  хитро  улыбнулся.
 — 	Ну  и  как?  Дали  тебе  землю  и  волю?  И  хворать  не¬
когда.
 — 	Не  дали.  Обманул  фершал  Банин.  Шкура!
 Захар,  пытавшийся  несколько  раз  вставить  в  разговор
свое  словечко,  теперь  дождался  случая,  вскочил  на  ноги.
 — 	Какая  воля?  Где  она?  Ты,  косорылой,  не  лучше
фершала.  Зачем  дразнишься.  А  земля  где?  Вон  она  за  Ка¬
мой  вся,  у  графа  Строганова.
 Все  невольно  стали  глядеть  за  Каму.  В  это  время  где-то
далеко,  в  графских  покосах  затрещала  мощная  косилка.
 *  *
 *
 Плотовщики  на  устье  Обвы  плотили  лес,  сплавленный
сюца  молем  в  большую  воду.  А  мы  с  Заплатным  выво¬
дили  на  плесо  готовые  челенья.
 В  гавани  оставалось  еще  много  леса,  а  река  вдруг  стала
сбывать'по  четверти  в  сутки.  Надо  было  во  что  бы  то  ни
стало  срочно  сплотить  все  бревна  и  вывести  на  плесо
Камы.  Настало  самое  горячее  время.  Сам  приказчик  ра¬
ботал  с  багром.
 И  еще  несчастье  на  его  голову.  С  воскресенья  ни  один
сплавщик  из  местных  жителей  не  вышел  на  работу.  Мужики
из  дальних  деревень,  не  слушая  ругани  и  просьб  приказ¬
чика,  в  понедельник  также  собрали  свои  котомки  и  ушли
с  рейда.  Никого  не  осталось.
 Как  очумелый  бегал  по  берегу  приказчик.  Ему  зарез.
Вся  гавань  может  обсохнуть.  И  что  такое  случилось?  По¬
чему  это?  Взяли  да  ни  с  того,  ни  с  сего  ушли  с  работы,
даже  не  рассчитались.
 Андрей  Заплатный  был,  невидимому,  в  курсе  дела.  Не¬
даром  они,  т.  е.  Захар  и  Егор  и  Заплатный  после  спора
о  земле  и  воле  чуть  не  всю  ночь  проговорили  в  машинном
•отделении  баркаса.
 — 	В  чем  дело,  Андрей  Иванович?  —  спросил  я  утром
•Зал  латного.
 — 	Видишь,  лодки  идут.  Спроси  на  первой.  Все  скажут.
—И  Андрей  ушел  что-то  поправлять  к  машине.
 Я  поглядел  вниз  по  течению.  И  что  же?  От  самого  села
Строганова  на  веслах  и  бичевой,  поднимаются  вверх  десят¬
ки  переполненных  народом  лодок.  Первые  лодки  уже
 41

V
 подходили  к  нашему  рейду.  Вот  одна  из  них  подошла  к
нашему  баркасу.  Я  спросил:
 — 	Куда  направились?
 Бойкий  женский  голос  ответил:
 — 	А  травушку  косить.  Графскую.  Теперь  свобода.  Бу¬
дет,  попользовалися.
 В  какой-то  душегубке,  обгоняя  .  других,  мчался  наш
Захар.  Поровнялся  с  нами.
 — 	Посади,  Захар!
 — 	А  садися.  Скачи.
 Я  спустился  в  лодку.
 — 	Счастливо  оставаться,  господин  механик.
 На  графском  берегу  крестьяне  вытаскивали  на  песок
лодки  и  артелями  расходились  по  лугам.  Вышли  и  мы  на
берег.
 — 	Здесь  пырей,  да  бадажинйик,—тараторил  Захар.
Бадажинником  он  называл  грубую  траву,  вероятно  от  слова:
„бадог“-палка.—Пойдем  к  черторовине.  Там  листовник.  Ед¬
кая  трава.
 Везде  заиграли  косы.  Раздавались  веселые  трели  пра¬
вильных  брусков  о  сверкающую  сталь.  Мы  облюбовали
хорошее  местечко  и  „размахнись  рука“—стали  косить.
 С  той  сторбны,  где  в  прошлый  раз  трещала  графская
косилка,  к  нам  приехал  дядя  с  топором.
 — 	Что  за  люди?  Чья  трава?  Твоя  что-ли?
 — 	Моя!—визгливо  крикнул  Захар.—Не  подходи.  Башку
срежу!
 Графский  человек  с  недоумением  вытаращился  на  ер¬
шистого  Захарку,  а  тот  вдруг  подскочит,  как  мяч,  и  изо
всей  силы  ударил  мужика  под  подбородок.  У  того  и  топор
выпал.  К  нам  бежали  люди.
 — 	Топай  обратно.  Скажи  своим,  чтобы  уматывали  с  на¬
ших  лугов.  Не  то  так  наломаем  бока,  что  и  костей  не
соберешь.
 Сколько  было  на  нашей  стороне  веселья,  когда  мы  уви¬
дели.  как  графские  работники  разбрасывали  травяные
балаганы,  а  потом  отправились  домой  с  лугов  в  противо¬
положную  от  нас  сторону.
 За  сутки  вся  трава  была  снята.  Для  верности  крестьяне
ее  сырую  в  лодках  переправили  из-за  Камы  на  свою  сто¬
рону,  на  свои  покосы.
 Работа  прошла  беспрепятственно.  Никто  из  волостных
начальников  и  носу  не  показал.  Приютились,  как  сычи  в
дупле.
 42

Возобновилась  работа  на  рейде.  Мы  попрежнему  схо¬
дились  вечерами  у  артельного  костра.  Однажды  Егорша
боязливо  сообщил:
 — 	Вчера  Манька  мне  хлеба  привозила.  Сказывала,  что
в  земскую  управу  пригнал  графский  управляющий  из
Ильинска.  На  суд  подает  на  общество.  Кабы  травушку
обратно  отдать  не  пришлося.
 Захар  поднес  к  носу  Егорши  два  кукиша.
 — 	А  это  не  хочут  получить?
 — 	Ты  что  распетушился?  Петух.  Не  я  придумал,  а
Манька  сказала.
 — 	Чего  вы,  обормоты,—цикнул  Андрей.—Все  общество
не  засудят.  Надо  всегда  так  скопом  действовать.  Ведь  у  вас
большая  сила.  Если  будешь  сидеть,  да  ждать  манну  не¬
бесную,  так  Сядут  на  бедняцкую  шею,  хуже  чем  при
Николае.
 — 	Правильно!—Поддержал  Заплатного  один  старичок,
выколачивая  о  полено  выкуренную  трубку.—Нам  надо  союз
организовать.—И  старик  махнул  рукою.—Что  Никола  Ро¬
манов,  что  хрен  Керенский—один  лешак.
 *  *
 *
 Последние  плоты  ушли  с  Обвинского  рейда.  Разошлись
по  домам  плотовщики.  И  нас  с  Заплатным  уволили  со
службы.  Андрей  поступил  масленщиком  на  паровую  мель¬
ницу,  а  я  на  перевоз...
 ...Пришли  с  фронта  солдаты  большевики  Павел  Ивано¬
вич  Ефимов  и  его  брат  Иван.  В  конце  октября  к  нам  прие¬
хал  третий  солдат  с  фронта  Алексей  Меркуров  и  привез
нам  свежие  новости  из  Петрограда,  что  10  октября  Цен¬
тральный  Комитет  большевиков  решил  в  ближайшие  дни
начать  вооруженное  восстание  за  советскую  власть.  Резо¬
люцию  написал  сам  Ленин.
 Не  ладно  скроен  да  крепко  сшит.  Таков  был  солдат
Меркуров.  Рост  средний.  В  плечах  косая  сажень.  Энер¬
гичное  лицо.  Глаза  на  выкате.  Большие  рыжие  усы.
Одежда  не  держалась  на  нем,  расходилась  по  швам.  Ходил
Меркуров  тяжело.  Пол  скрипел.  Говорил  Меркуров  резке
и  убедительно.  Я  в  первое  время  как-то  неловко  чувство¬
вал  себя  перед  ним.  Уставится  на  тебя  глазами,  хоть
сквозь  землю  провались.
 На  одном  из  наших  собраний  на  мельнице  Меркуров
потребовал  немедленно  разогнать  всю  „керенскую  банду-,
а  кто-то  посоветовал  подождать,  пока  в  городе  не  начнут.
 43

—  Ждать?  —  отрубил  Мерку  ров.  —  Чего  же  ждать?  .  Ми¬
рровой  революции?  Мы  за  советскую  власть!
 *  *  .
 *
 В  один  из  базарных  дней  земской  управой  был  собран
волостной  сход.  Выбирали  нового  председателя.  Старый
■снят  за  попустительство  мужикам,  выкосившим  летом
графские  покосы.  Дело  находилось  в  суде.
 В  полутемном  зале  бывшего  волостного  правления  на¬
роду  набилось  битком.  Первыми  заняли  места  богатые
„сознательные41.  Простому  народу  надоели  частые  сходки.
Десятские  почти  пачками  загоняли  „несознательных"  на
собрания.  Народ  сходился  лениво,  не  торопясь.  Так  и
•теперь.  Большая  часть  общественников  явилась  с  опозда¬
нием,  а  в  помещение  не  проберешься—все  места  заняты.
Торчали  на  улице.  Не  уезжать  же  обратно.
 Я  тоже  немного  опоздал,  но  протискался  к  самому
председательскому  столу.  Меркуров  всем  велел  обязатель¬
но  быть  на  сходке.
 руководил  сходкой  член  управы  Дьяконов.  Стали  раз¬
бирать  первый  вопрос:  выборы  председателя  земской  уп-
 ^авы.  Кто-то  выставил  кандидатуру  Федота  Сергеевича,
а  него  стал  говорить  сам  Дьяконов.
 —  Я  думаю,  надо  нам  выбрать  Федота  Сергеевича.
Мужик  хозяйственный.  Кирпичные  сараи,  лесопилка  у  него,
знаете.  Воровать  уж  он  общественное  добро  йё  будет.  А
потом  и  самовольство  прекратит.  Рука  у  него  тяжелая.
Попросим  его  послужить  обществу.  Как  ваше  мнение,
господа,  граждане.
 —  Согласны!—Кричали  выборщики.
 —  Кто  согласен,  поднимите  правую  руку,  а  кто  не
-согласен—левую.
 С  этим  закончили.  Дальше  писарь  Лобов  огласил  сле¬
дующий  вопрос  о  воровстве  общественного  леса.  Вышел
говорить  Павел  Ефимов  старший.  К  моему  удивлению  на
груди  у  него  висел  георгиевский  крест.
 '  —  Граждане!  Посмотрите,  какие  безобразия  у  нас  в
лесу.  В  Кашинском  сколке  уже  и  леса  нет—одни  шутьмы
•остались,  а  сторожа  что  могут  сделать.  Ведь  они  воору¬
жены  палками.
 —  Верно,—раздались  реплики.—Палкой  обуха  не  пере¬
шибешь.
 -  Надо,  —  говорил  Ефимов,  —  вооружить  сторожей  вин¬
товками,  чтобы  воры  сторожей  боялись,  а  не  сторожа  воров.
 44

— 	Правильно  говорит  солдат!  Ружья  дать  сторожам'
Верно!
 Попросил  слово  лесной  сторож.
 — 	Конечно,  мужики.  Попробуй  заехать  в  графский  лес,,
пальнут  из  ружья  по  заднему  месту  и  сидеть  не  на  чем
будет.  Лесная  стража  у  графа  вся  с  ружьями,  а  у  нас
что.  А  ничего.  Ономедни  нам  господь  счастье  послал.  Пой¬
мали  одного  ворину  с  бревном.  Откуда?  Из  Гаревой,  говорит.
А  что,  сукин  сын,  в  своей  волости  не  воруешь?  А  как,
говорит,  подступишься,  когда  в  Гаревой  сторожа  с  вин¬
товками  ходят.  Ружья  надо  нам,  ружья.
 Дьяконов  пошептался  с  писарем.
 — 	Господа,  граждане!..—В  последнем  слове  Дьяконон
делал  ударение  на  втором  „а“,  вместо  мнение  говорил:
„мление11.  Во  время  речи  махал  правой  рукой  сверху  вниз,
как  будто  кадило  раскачивал.—Мое  мление  выходит  так,
что  надо  постановить  приговор  общества  и  просить  уезд¬
ную  земскую  управу,  чтобы  дали  нам  оружие.  Согласны,,
граждане?  Как  ваше  мление?
 — 	Согласны!—раздались  крики.—Согласны!  Кончай
сход!  Ноги  затекли.
 — 	Мы  тут  посоветовались,  кого  послать  за  ружьями.  И
наше  мление  попросить  надо  Павла  Ефимова,  георгиев¬
ского  кавалера  и  нашего  земляка.  Согласны?
 — 	Согласны!  Согласны!
 — 	Хоть  Пашку,  хоть  Машку!
 И  народ,  не  дожидаясь  закрытия  сходки,  стал  вывали¬
ваться  на  улицу.
 Писарь  живо  настрочил  приговор  общего  собрания
граждан  Строгановской  волости.  Выдали  Ефимову  коман¬
дировочное  удостоверение  и  дорожные  деньги.
 Для  охраны  дали  милиционера  Суханова  и  посоветова¬
ли  взять  на  помощь  кого-нибудь  из  лесных  сторожей.
Новый  председатель  вежливо  простился  с  Ефимовым,
крепко  Пожав  ему  руку.
 — 	Постарайся,  солдатик^  для  общества.
 — 	Рад  стараться.—И  Ефимов  взял  под  козырек.  Федог
Сергеевич  расплылся  от  удовольствия.
 *  *
 *
 В  тот  же  вечер  Меркуров  и  Андрей  Заплатный  прово¬
жали  нас:  Ефимова,  милиционера  Суханова  и  меня  в  го¬
род  за  оружием  для  лесной  стражи.
 45

Крестьянский  паренек  открыл  ворота  на  дороге,  Суха¬
нов  взмахнул  вожжами  и  наши,  лошадки  бойко  затопали
по  указанной  дороге.
 Вначале  ехать  было  хорошо,  а  чем  дальше,  тем  хуже.
Дорога  пошла  ухабистая,  кочки  да  пеньки.  Деревенские
мостики  были  в  разбитом  состоянии.  Наверное  года  два  не
поправлялись.  Всю  душу  вымотало.  С  каким  удоволь¬
ствием  я  при  в‘езде  в  какую-либо  деревню  соскакивал  с
телеги  и  бежал  открывать  ворота.  Потом  нехотя  влезал
обратно  и  злился  на  Меркурова.  Ведь  пароходы  ходят.
Какого  же  чорта  он  нас  отправил  на  лошадях.  Ведь  до
города  немного-немало  сто  верст.  <Да  и  о  чем  забота.  Вин¬
товки  для  каких-то  лесных  сторожей.  А  ему,  Меркурову,
какая  выгода.
 Проехали  верст  пятнадцать  до  деревни  Старые  Гари
и  остановились  у  дяди  Времея  покормить  лошадей.
 Когда-то  зажиточный  крестьянин  дядя  Еремей  совсем
обеднел.  Было  две  избы,  а  теперь  одна  изба  без  крыши,
в  избе  живут  курицы.  Пристройки  распилены  на  дрова.
Хлебушко  едят  вместе  с  мякиной.  Нет  ни  лошадки,  ни
коровы.  Все  продано  и  сведено.  Старший  сын  дяди  Времея,
мой  двоюродный  брат  Степан  погиб  в  Карпатах;'младшему—
Пашке  всего  седьмой  год  пошел.  Тетка  Марфа  постарела.
Сам  дядя  Еремей  весной  в  ледоход  ловил  дрова,  вывалил  ей
из  лодки,  а  теперь  обезножил.  Его  водят  под  руки—сам
ходить  не  может.
 Фураж  у  нас  был  свой  и  для  себя  запас  продуктов
дня  на  три.  Тетка  Марфа  поставила  самовар,  и  сами  они  с
нами  напились  чаю  с  сахаром,  первый  раз  в  этом  году.
 Часа  через  три  мы  отправились  дальше.  Проезжая"  по
деревням,  я  всюду  видел  бедность  и  разруху.  На  улицах
почти  не  видно  было  скота.  Даже  собаки  в  деревнях  пере¬
велись.  Только  в  селе  Сенькино  из  подворотни  поповского
дома  на  нас  потявкала  рыжая  собачонка  и  спряталась.  Значит
в  деревне  очень  плохо,  бедно,  если  собак  не  стало.
 Иногда  нам  навстречу  попадались  солдаты.  Обычно  они
от  нас  отворачивались  подальше  и  пугливо  озирались  на
револьвер  нашего  милиционера.
 Утром  через  лесной  волок  мы  выехали  на  берег  Камы.
 Луга  уже  покрылись  колючим  инеем.  Лужи  на  дороге
в  кружевных  ледяных  узорах.  На  приплестке  реки  протя¬
нулась  желтая  лента  древесных  листьев,  которые  где-то
в  верховьях  может  быть  вчера  еще  слетели  мотыльками  с
прибрежных  ивняков,  а  сегодня  река  безжалостно  выбро-

сила  их  на  холодный  песок.  Скоро  они  почернеют.  Прибу¬
дет  вода  в  реке  и  смоет  загнивающие  листья.  От  них  и
слизи  не  останется.
 За  Камой  у  пристани  стоял  Пассажирский  пароход,  а
дальше  за  горою  дымил  завод  Полазна.  Паром  тоже  был
у  того  берега.  Пришлось  кричать:
 — 	Перевоз!  Перевоз!
 Вспомнился  Андрей  Заплатный.  Вот  бы  его  сейчас  сюда
с  его  глоткой.  Так  бы  рявкнул—в  городе  бы  слышно  было.
 Кричали  мы  и  по  одному  и  все  вместе  и  с  трудом  до¬
кричались.  Наконец-то  отвалил  за  нами  проклятый  паром.
Часа  два  он  перебирался  на  нашу  сторону,  потому  что
переправлял  его  дряхлый  старичок  с  мальчиком  лет  две¬
надцати.
 — 	Дедко!  Перевозчиков-то  нет  что-ли?—спросил  ста¬
рика  Павел  Иванович,  принимая  от  него  веревку  и  при¬
вязывая  ее  к  мосткам.
 — 	А  мы  и  есть  перевозчики,—задыхаясь  от  усталости,
отвечал  старик.—Перевоз  общественный.  По  очереди  пере¬
возим.  Наша  очередь  пришла.  Мы  с  Митькой  и  дежурим.
 Вдруг  старик  осерчал:
 — 	И  носит  вас  шайтан!  Перевози  каждого.  Ну  заводите
своих  „одров“.
 Мы  быстро  переправились  за  Каму.  Старик  все  время
молчал,  а  мальчишка  сидел  на  борту,  болтал  в  холодной
воде  босыми  ногами  и  насвистывал  песенку:
 „Ночка  темна,  я.боюся.
 Проводи  меня,  Маруся".
 В  заводском  поселке,  когда  мы  в  него  в‘ехали  с  берега
Камы,  получилась  неожиданная  задержка.  На  площади
около  проходной  толпился  народ.  Прямо  на  дороге  на
старой  опрокинутой  бочке  стоял  флотский  матрос  и  гово¬
рил  речь.  Ну,  не  пройти  и  не  проехать.  Пришлось  нам
остановиться  и  слушать  оратора.
 — 	Врут  кадеты!  В  Питере,советская  власть.  Керенский
к  англичанам  убежал.  Курва!  Все  надо  к  чортовой  матери
ломать.  Даешь,  братишки.
 Матроса  стащили  и  повели  куда-то.  Появился  другой
оратор  и  стал  призывать  всех  к  порядку,  не  слушать
•большевиков.
 Вдруг  наш  Павел  Иванович  как  с  ума  сошел.  Вскочил
■с  телеги  на  ноги  и  с  криком:—Эй!  Посторонись,  чумаз-
ные!—давай  хлестать  вожжами  и  лошадей  и  людей.  Ло¬
шади  рванули.  Выкатилась  из-под  оратора  задетая  коле¬
 47

сом  нашей  телеги  бочка  и  покатилась  в  лог.  Мы  мигом
вылетели  на  свободную  дорогу.  Нам  вслед  неслись  руга¬
тельства.  В  спину  Ефимова  ударил  кусок  тяжелого  шлака.
 —  На!—передал  вожжи  Суханову  наш  отчаянный
кучер.—Гони  во  всю  прыть.  К  вечеру  надо  быть  в  Перми
во  что  бы  то  ни  стало.
 *  *
 ■К*
 На  закате  солнца  мы  приехали  в  город.  Все  по-старому-
Те  же  вывески,  те  же  плакаты:  „Война  до  победы!“—В  Те-
атральном  саду  музыка.
 Около  собора  я  увидел  невиданную  для  меня  картину.
Маршировало  женское  войско.  В  офицерах  тоже  женщина.
Она  визгливо  командовала.
 — 	Аль,  два,  три,  четыре!  Ать,!  два,  три,  четыре!
 Рядовые,  выпятив  животы,  лихо  маршировали.  Ноги  у
 всех  короткие,  а  выше  невообразимая  толщина.  Впереди
шли  длинные  женщины  и  Лица  у  них  были  какие-то  вы¬
тянутые,  а  позади  мелко  семенили  ногами,  бежали  в  при¬
прыжку,  как  ребятишки.  Я  расхохотался  на  всю  улицу.
 — 	Чего  тебя  взяло?  Это  „батальон  смерти".  Из  благо¬
 родных  составлен.  Неужели  не  знаешь.  .Упрекнул  меня
Суханов. 	,
 — 	А  что  они  делают?  Неужели  воюют?
 — 	Пока  нет.  Видишь,  готовятся.
 На  Заимке  мы  остановились  на  лостоялом  дворе.  Поста¬
вили  лошадей.  Заказали  самовар.  После  чая  Павел  Ефи¬
мов  ушел  в  город,  а  мы  с  Сухановым  легли  спать.  Да
так  уснули  после  длинной  дороги  и  прошлой  бессонной
ночи,  что  и  не  слыхали,  когда  возвратился  Ефимов.
 В  семь  часов  утра  мы  выехали  с  постоялого  двора.
Суханову  Павел  Иванович  велел  ехать  к  Казанской  заставе
и  там  ждать.  Суханов  завернул  в  переулок  к  заставе,
а  мы  пошли  в  земскую  управу.
 Пришли  в  управу  и  передали  протокол  сельского  схода.
Начальник,  с  которым  мы  вели  разговор,  удивился.
 — 	Чего  же  вы  спали.  Сколько  раз  мы  писали  вашему
председателю,  чтобы  прислал  за  ружьями.  Другие  волости
давно  побеспокоились.
 Погоняли  нас  из  одной  комнаты  в  другую,  наконец,
повели  в  склад,  который  находился  в  подвале  на  углу  Си¬
бирской  и  Петропавловской,  где  библиотека.  И  чего  только
не  было  в  этом  складе.  И  сепараторы,  и  связки  серпов,
какие-то  вывески,  фонари,  канцелярские  дела.  В  длинном
 48

ящике,  поставленном  у  стенки  „на  попа",  хранились  вин¬
товки.  Штук  пятнадцать  и  все  разных  систем,  ни  одной
русской.  Нам  разрешено  было  взять  восемь  штук.
 — 	Выбирайте  сами,  господа!—предложил  нам  заведу¬
ющий  складом.—Я  в  них  ничего  не  понимаю.  Лежали  они
у  меня  почти  с  мая,,  с  уездного  собрания.  Только  глаза
мозолят.
 Ефимов  отобрал  пять  винтовок  системы  „ветерли",  одну
„гра“  однозарядную,  да  две  хорошеньких  японских.
 — 	А  нельзя  десяток  взять?
 — 	Распоряжения  нет.  Полагается  вам  восемь  штук,  а
больше  бы  и  рад,  да  как  выдать-то.  Потребуют  отчет,  а  я
миг-миг  глазами.  Ну  и  дурак...  А  „орехов"  могу  отпустить
сколько  хочешь.
 Пока  Павел  Иванович  с  кладовщиком  упаковывали  вин¬
товки  и  патроны,  я  сбегал  за  ломовиком.  Все  '  погрузили
и  направились  в  гору. 	(
 — 	Куда  вы  это?—спрашивал  кладовщик.—Ведь  Пристань
то  под  горой.
 — 	А  мы  по  другой  дороге.
 Наш  охранник  сладко  спал  в  телеге,  у  заставы,  когда
мы  под'ехали  к  нему.
 — 	Принимай  добро!
 — 	А?..  Что?.,  соснул  маленечко...
 Перегрузили  товар,  в  свою  телегу  и  отправились  за
Каму  прямо  через  городской  перевоз  и  дальше  по  околь-
,ным'проселочным  дорогам.
 Мьг  большие  села  об'езжали,  в  деревнях  не  останавли¬
вались.  Кормили  лошадей  на  полях  или  в  лесу.  Таким
'  образом,  мы  исколесили  верст  двести  и  только  па  третьи
сутки  в'ехали  в  Строгановскую  волость.
 Проезжая  последний  лес,  мы  увидели  рядом  с  дорогой
на  дереве  белку. 	.  •  .  .  • 	.  ,  ’  •
 — 	Стрелок!  Возьмешь  ее  из  своей-  пущкй?  —спросил
 Ефимов. 	, 	'  '■ 	.  ..4  .: 	л  .
 — 	Попробовать  разве.—Суханов  соскочил  на  дорогу.
Вытащил  из  кобуры  свой  „СмйтМ.  Действительно,  пушка.
 .  Пистолет  в  поларшийа  длиной.  Суханов  долго  целился^,как-то
по  особенному,  с  колеса  и  грянул  по  белке.  Зверек  пере¬
прыгнул  на  следующую  ветку:
 — 	Эх,  ты,  стрелок!  А  еще  милиция.  Дай-ка  я  попробую,—
Смущенный  Суханов.  машинально  передал  еМу  револьвер
 :  и  говорит: 	.. 	. 	,
 . 	:  —  Сплоховал  малбеть. 	.. 	1
 4

Эту  реплику  можно  было  отнести  и  к  неудачному
выстрелу  и  к  передаче  в  чужие  руки  своего  боевого
оружия.
 Ефимов  быстро  прицелился,  выстрелил  и  белка  упала
на  дорогу.  Павел  Иванович  вначале  придавил  ее  ногой,
потом  поднял  и  разглазкивая  пушистый  хвост,  подошел
к  Суханову.
 — 	На!—И  протянул  ему  белку.—А  револьвер  я  тебе
не  отдам.  v
 — 	Брось  шутить!
 — 	Какие  шутки.  Ты,  Сенька,  разве  не  знаешь,  кто  мы
такие?
 — 	А  кто?
 Ефимов  отчеканил:
 — 	Большевики!
 — 	Да  что  ты  говоришь.—И  у  Суханова  задрожали
руки.
 В  этом  лесочке  мы  свернули  с  дороги  и  проговорили
до  вечера.  Вечером  уже  в  темноте,  под‘ехали  к  Строганову.
Ворота  открыл  Андрей  Заплатный.
 — 	Приехали,  ядрена  шиш.  Два  дня  дежурю,  все  вас
жду.  Удачно  ли?
 — 	Очень  даже  прекрасно,  товарищ  дыроватый,—весело
 ответил  Суханов. 	,
 — 	Ага!  В  красную  веру  привели.
 *  *
 *
 Андрей  Заплатный  провел  нас  по  „задворкам"  на  дру¬
гой  край  села.  Здесь  на  высоком  берегу  Камы  стоял  пу¬
стующий  казенный  дом  лесничего.  Задние  ворота  во  двор
выводили  на  берег,  а  главный  в‘езд—на  сельскую  площадь
с  церковью,  поповским  домом,  управой  и  школой.  Для
того,  чтобы  об'ехать  площадь,  нам  пришлось  выбрать  путь
по  „задворкам"  вокруг  всего  села.
 Приехали.  Винтовки  втащили  в  помещение.  В  большой
комнате,  выходящей  окнами  во  двоф,  на  столе  мигала  лампа-
коптилка.  За  столом  сидел  Алексей  Меркуров.  За  поясом
у  него  чернели  два  нагана,  из  кармана  торчала  головка  зке-
стяной  бутылки.  На  столе  винтовочные  обоймы,  карандаши,
бумага.
 Иван  Ефимов,  младший  брат  Павла  Ивановича,  сидел
«коло  стола,  опираясь  на  трехлинейную  винтовку.  По  ком¬
нате  важно  расхаживал  Захар  с  охотничьим  ружьем.
 50

Тут  же  был  Егор  и  лесной  сторож,,  который  в  прошлый
раз  выступал  на  сходке.
 Меркуров  пригласил  нас  ближе  к  столу  и  без  всяких
предисловий  предложил  сегодня  же  ночью  арестовать
волостную  управу  и  взять  власть  в  свои  руки.
 У  Меркурова  был  тщательно  разработанный  план.
 В  самом  начале  надо  перерезать  телефон  и  выставить
пост  на  Ильинском  тракту.  Снять  с  пристани  двух  дежур¬
ных  милиционеров.  Арестовать  начальника  милиции  Чир¬
кова  и  троих  младших  милиционеров,  которые  живут  в  его
же  доме.  Занять  помещение  управы,  где  круглые  сутки
дежурят  члены  управы,  два  милиционера  ищеловек  шесть
десятских.  И  если  все  это  пройдет  благополучно,  до  утра
арестовать  на  квартирах  всех  членов  управы  и  некоторых
вредных,  вроде  Банина,  по  заранее  составленному  списку.
Ночью  же  разослать  по  всем  деревням  посыльных  с  сооб¬
щением  о  перевороте  и  о  созыве  общего  собрания  завтра
в  12  часой  дня.
 Составить  революционный  отряд  из  солдат,  убежавших
с  фронта,  из  безработных  бурлаков  и  бедняков.  Отряд  на¬
звать  Красной  гвардией.
 Если  каким-либо  способом  кулаки  сумеют  сообщить  в
город  о  восстании,  грудью  встретить  врагов  и  умереть  за
власть  советскую.
 Думал  ли  когда-нибудь  бедный  Захарка,  что  на.  его  <-
долю  выпадет  почетная  задача  начать  в  селе  переворот.
Его  первым  послал  Меркуров  с  приказанием  перерезать
провода  и  закрыть  в'езд  и  выезд  из  села  по  Ильинскому
тракту.  Захару  дали  настоящую  винтовку.  Ушел.
 На  пристань  отправили  одного  Суханова.  Братья  Ефи¬
мовы  пошли  на  квартиру  Чиркова.  Андрею  Заплатному
с  Егором  досталось  самое  тяжелое  дело—арестовывать  по
домам  членов  управы.  Лесного  сторожа  Меркуров  послал
по  деревням.  Задачу—занять  управу—Меркуров  принял
на  себя,  а  в  товарищи  взял  меня,*к  большой  моей  .радости.
 Ушли  все.
 —  Ну,  пора  и  нам!—сказал  Меркуров.  Только  не  горя¬
читься.
 Вышли  на  улицу  через  парадное  крыльцо.  Ночь  холод¬
ная  и  ясная.  Где-то  слева  сверкала  красивая  звезда.  Она,
не  переставая,  меняла  свой  цвет.  Горит  красным  цветом,
через  мгновенье  загорается  зеленым,  потом  желтым,  си¬
ним,  фиолетовым  и  алым.
 51

И  теперь,  через  много  лет,  я  люблю  эту  яркую  играю¬
щую  звезду.  Она  всегда  напоминает  мне  о  первом,  самом
счастливом  дне  моей  жизни.
 Мы  с  Алексеем  Меркуровым  подошли  к  зданию  волост¬
ной  земской  управы.
 — 	Я  там  буду  шухарить,  а  ты  стой  здесь  на  крылечке
и  никого  не  выпускай.  Услышишь  стрельбу—беги  ко  мне,
а  если  ничего  не  будет,  придешь,  когда  позовут.
 Меркуров  постучался.  Загремел  крюк,  сторож  даже  не
взглянул  на  нас,  молча  по  коридору  отправился  обратно.
А  за  ним  ушел  и  Меркуров.  Я  стал  напряясеняо  при¬
слушиваться.  Вдруг  где-то  под  горой  заглушенный  выстрел.
Чуть  было  я  не  сбеягал  со  своего  поста.  В  управе  тихо.
Потом  зазвенели  выбитые  окна.  Опять  тишина.  Слышу  по
коридору  бежит  кто-то.
 — 	Стой!—И  я  направил  винтовку  на  бегущего  чело¬
века.  А  он  бежит  прямо  на  меня.  Пришлось  отскочить
в  сторону.
 — 	Стрелять  буду!—Но  человек  уже  поравнялся  со
мной.  Я  сообразил  сунуть  ему  под  ноги  винтовку.  Беглец,
запнулся  и  покатился  по  ступенькам  крылечка.  Тут  яге
взяло  меня  зло.  Я  поднял  тяягелую  свою  винтовку  системы
„ветерли“  и.  что  есть  силы  хватил  по  пояснице  лежачего.
Он  ахнул  и  замер.  Я  готовился  второй  раз  ударить  его
 «по  голове,  но  в  это  время  из  управы  вышел  сторояс  и  по¬
звал  меня  к  Меркурову.
 — 	Злой,  Алексей  Сергеевич.  Куда-то  Дьяконов  убежал,
 — 	А  вот  он,  сволочь!—Я  догадался,  что  задерягал  по¬
мощника  председателя  управы  Дьяконова.  Его  без  сознания
втащили  в  каталажку,  где  уже  маячили  физиономии  аре¬
стованных  милиционеров.
 Есть  такие  люди.  Придет  человек,  сядет  на  место  и  ка-
ягется,  что  он  уяг  весь  век  сидит  на  этом  месте.  Таков
был  Меркуров.  Сидел  он  сейчас  за  председательским  сто¬
лом,  как  хозяин.  Вокруг  столпились  десятские  и  кресть¬
яне,  деягурившие  в  'управе  с  подводами.  Сторож  заделывал
картонкой  разбитое  окно.  '
 Какой-нибудь  час  тому  назад  Алексей  Сергеевич  давал
приказания  нам,  а  теперь  распоряягался  в  управе.
 В  ночь  все  десятские  и  дежурные  крестьяне  вместе  с
подбодами  были  отправлены  по  деревням,  сгоняли  народ
на  общее  собрание.  В  управе  Меркуров  оставил  только
двоих,  вооружив  их  винтовками  арестованных  мили¬
ционеров.
 52

Пришел  Егор  с  председателем  управы.  Федот,  как  ни
в  чем  не  бывало  поздоровался  с  Меркуровым  и  передал
ключи.  Нельзя  сказать.,  чтобы  он  был  недоволен.
 — 	Я  что?  Человек  маленький.  Вчера  выбрали,  сегодня
по  шапке.  Можно  идти?
 — 	Нет!  .Завтра  будешь  сдавать  дела,  а  сегодня  отдохни
в  клоповнике.  Наверно  не  бывал  ни  разу.
 Под  утро  мы,  оставив  в  управе  охрану,  перебрались
в  более  просторный  дом  лесничего,  превратив  его  в  воен¬
ный  штаб  нашей  Строгановской  волости.
 Здесь  люди  получали  задания,  советы.  Сдавали  оружие
и,  наоборот,  некоторые  получали  его;  К  утру  наш,,  пока
еще  неоформленный  отряд  насчитывал  около  тридцати  че¬
ловек.  Стало  возможным  на  все  дороги  поставить  посты
и  пустить  патрули  по  улицам  села.
 Как-то  так  случилось,  что  я  оказался  под  рукой  у  Мер-
курова,  чрм-то  вроде  ад'ютанта.  Писал  приказы,  ездил  вы¬
полнять  поручения  Меркурова,  переписывал  оружие.  Вы¬
давал  оружие,  составлял  разные  списки,  проверял  посты,
писал  пропуска  и  прочее  и  прочее.
 В  этом  кипятке  я  забыл,  что  такое  сон.  А  Меркуров
в  эту  ночь  как  сел  в  кресло,  так  и  просидел  почти  до
двенадцати  часов  дня,  если  не  считать  перехода  из  одного
помещения  в  другое.
 Много  у  меня  было  переживаний  в  эту  ночь.  Были  и
трогательные  минуты.  Часов  в  пять  утра  к  нам  пришла
учительница,  Раиса  ’Якимовна.  Она  еще  и  меня  когда-то
учила.  Меркуров  далее  привстал  от  удивления.,  А  она  ни¬
чего.  Подошла  к  столу,  поклонилась  нам  и  говорит:
 — 	Я,  товарищи,  принесла  от  себя  подарочек  маленький
советской  власти.  Только,  плохо  вышло.  Торопилась.
 Раиса  Якимовна  дрожащими  руками  развернула  свер¬
ток,  который  у  нее  был  с  собой,  и  растянула  по  столу
красную  полосу,  а  на  ней  были  выведены  желтым
шелком  слова:  „Да  здравствует  власть  Советов11.
 — 	Спасибо...  товарищ!—поблагодарил  Меркуров.
 *  *
 *
 На  сельскую  площадь  с'ехались  крестьяне  не  только
из  своей,  но  и  из  соседних  волостей.  Приехали  це¬
лыми  семьями.  Много  было  крестьянок,  которых  в  первый
раз  в  жизни  пригласили  на  волостное  собрание.  У  церков¬
ной  ограды,  у  всех  заборов  и  домов  около  площади  сотни
подвод.
 53

Несмотря  на  морозный  день,  на  площади  было  тепло.
Никогда  таких  многолюдных  собраний  не  было  в  Строга¬
новской  волости.  Но  совсем  не  видно  было  богатых  мужи¬
ков,  схоронились  от  народа.
 Посредине  площади  возвышалась  трибуна.  На  столби¬
ках  ласково  шелестело  алое  полотнище:  „Да  здравствует
власть  Советов".
 Когда  я  вместе-  с  товарищами  поднялся  на  трибуну,
увидел  я  замечательное  зрелище:  вся  площадь  волновалась
и  гудела.  От  церкви  до  нашего  штаба,  от  бывшей  управы
до  берега  Камы  плотной  массой  стоял  народ.  На  крышах,
как  воробьи,  кучами  сидели  ребятишки.  Пришло  кресть¬
янство  утверждать  свою  власть.
 Трудно  было  говорить  перед  такой  массой  народа.  По¬
ручили  открыть  собрание  Андрею  Заплатному.  ,
 — 	Товарищи!—Шум  на  площади  стал  постепенно  сти¬
хать.  Все  подвинулись  ближе  к  трибуне,  вокруг  нее  зам¬
кнулось  кольцо.  Мы  оказались  как  на  островке.  У  некото¬
рых  наших  товарищей  усиленно  билось  сердце.  Меркуров
был  спокоен,  несмотря  на  бессонную  ночь,  вся  его  фи¬
гура  дышала  здоровьем,  лицо—уверенностью.  Он  вышел
из  штаба  без  шапки,  так  и  стоял  на  трибуне  с,  открытой
головой.  Ветерок  трепал  его  седеющие  волосы.
 — 	Товарищи!—повторил  Андрей,  и  на  площади  стало
тихо.—Двадцать  цятогб  октября  в  Петрограде  власть  пере¬
шла  в  руки  рабочих,  крестьян  и  солдат.  Временное  пра¬
вительство,  правительство  помещиков,  фабрикантов,  гене¬
ралов  и  прочих  всех  буржуев,  низложено.  Теперь  во  всей
России  наша  власть,  большевистская  советская  власть.
Председателем  этой  власти  Владимир  Ильич  Ленин!..—
Дальше  Андрей  об'яснил,  кто  такие  большевики  и  что  со¬
ветская  власть  дает  народу.  Говорил  он  более  часу.  Никто
не  ушел  с  площади.  Слушали  с  большим  вниманием.
 После  выступления  других  товарищей  Андрей  Заплат-
ный  стал  голосовать.
 — 	Кто  за  советскую  власть,  поднимите  руки.  Поднялся
лес  рук.  Против  никого  не  оказалось.
 Стали  выбирать  в  совет.  Председателем  единодушно  был
выбран  Алексей  Сергеевич  Меркуров.  В  члены  совета  были
выбраны:  Павел  Ефимов,  Егорша—теперь  уже  Егор  Ива¬
нович.  И  меня  выбрали  в  совет.
 Затем  в  совет  выбрали  по  одному  человеку  от  каждой
деревни.
 54

Когда  Заплатный  закрывал  собрание,  на  Каме  подавал
прощальные  гудки  пассажирский  пароход.  Это  был  послед¬
ний  пароход  в  навигацию.  Он  увел  за  собой  дебаркадер,  а
на  нем  некоторых  строгановских  кулаков,  убежавших  от
советской  власти.
 у
 55

БОРИС  МИХАЙЛОВ
 Новогоднее  утро
 Искрометными  снегами,—
Приходи,  в  окно  ударь!..
 На  стене  шуршит  листами
Белокрылый  календарь.
 Как  но  цифрам  догадаться—
 На  которое  число
Выйдет  летчику  подняться—
Ветер  ляжет  на  крыло?
 В  добрый  час!
 Мелькнет  ракета:
 Сообщишь  на  землю  ты
■О  неслыханной  победе
С  неизвестной  высоты!
 И  в  какое  время  года,
Прорываясь  сквозь  леса
Встанут  нового  завода
Молодые  корпуса?
 Над  глухой  таежной  дремой
Смелый  вырвется  гудок.
 В  новый  цех  войдет  знакомый
Сероглазый  паренек...
 За  грядой  седых  барханов,
 Где  ковыль  плывет,  пыля,
 Или  в  Тихом  океане
В  капитане  корабля,
 Или  в  сумрачном  забое
У  мерцающих  пород
Встретим  нового  героя
В  этот  новый  яркий  год?
 В  день  какой  из  свежих  скважин
Нефть  забьет?..

Тиха  заря...
 Ничего  пока  не  скажут
Нам  листки  календаря.
Но  одно  всегда  известно
В  голубые  вечера
Еще  жарче  будут  песни
Чем  сегодня  и  вчера.

Путник
 Путник  на  заре  сквозь  бурелом
Начинал  рискованный  под'ем.
 Лес  редел.  Но  цепкими  кустами
Рвало  платье.  Где-то  выл  поток.
Ветки  по  лицу  его  хлестали.
 Камни  вырывались  из-под  ног.
 Скалы  на  пути,  да  мгла  расселин.
Узкие  тропинки  между  скал.
Только  путник  был  в  себе  уверен:
Путь  к  вершине  прямо  пробивал.
 Вышел  он...  Раскинулись  без  края
Новые  просторы  перед  ним:  .
Слева—море  светится,  играя,
Тихое,  под  небом  голубым.
 4
 Справа—речек  пенные  стремнины,
Белые  аулы  да  сады.
 Город,  поезда  в  большой  долине,
Буковые  рощи—впереди.
 Блеск  озер,  оснеженные  горы,
Дикое  цветенье  южных  роз.
 Взлет  орла  и  утреннее  море—
 Все  ему  увидеть  привелось.  '
 Трудный  не  страшит  меня  под'ем.
Я  б  хотел  пройти  его  путем.
 58

Два  стихотворения
 *
 *  *
 Утрами  холод  обжигакяц
В  снегу  гнездовища  грачей.
 Моим  мечтам  прямой  товарищ—
 О  лед  колотится  ручей.
 Ему  с  каменьев  бы  свергаться,
Кипеть  и  пениться,  и  вдруг
Под  жарким  солнцем  рассверкаться,
Из  рощи  вылетев  на  луг,
 Остановиться,  вымыть  омут,
 Коряги  тиной  оплести,
 Пройти  дорогой  незнакомой,
 Сминая  травы  и  цветы.
 И  рваться  неясно  и  жестоко
Среди  прибитых  повилик,
 Среди  цветов  голубооких,
 Седых  каменьев—напрямик.
 *
 *  *
 ...В  ней  все  цвета:  лиловый  красный,
Зеленый,  яселтый,  голубой.
 Переливая  ленты  красок,
 Вставала  радуга  дугой.
 То  ливень  был.-  То  солнце  было.
 И  доясдь  и  солнце.  Хорошо!
 Блестели  пихты  так  свежо.
 Речушка  бойкая  .бурлила.
 Й  доясдь  и  солнце  мы  любили,
 И  дождь  и  радугу  и  гром.
 И  так  с  тобою  мы  дружили,
 Как  дружит  радуга  с  дождем.

Щит
 Мы  щит  нашли  на  поле  Куликовом,
 В  глухой  степи,  среди  заросших,ям.
 Он  был  обтянут  колеей  и  окован,
 И  саблями  изрублен  по  краям.  ,
 Его  владелец,  может,  пал  без  жизни,
Подмят  в  бою  татарским  скакуном,
Но'все'лсе  грудь  истерзанной  отчизны
Прикрыл  он  верным  дедовским  щитом.
 И  перед  ним  в  молчании  глубоком
Мы  опустили  шапки  до  земли,
 Как  будто  к  отдаленнейшим  истокам
Могучего  потока  подошли.
 ....  Что  станет-думать  дальний  на!п  потомок
И  чем  его  наполнится  душа,
 Когда  штыка  трехгранного  обломок
Отыщет  он  в  курганах  Сиваша?
 ...Мы  щит  нашли  на  поле  Куликовом.
 60

Г.  КОНОВАЛОВ
 Калмыцкий  брод
 I.
 На  рассвете  Гурка  вышел  из  дому.  Сутулясь,  в  длин¬
ном  своем  чапане,  Гурка  огляделся,  шумно  вздохнул  и  за¬
шагал  по  направлению  к  околице.  По  дороге  темнели  лу¬
жицы,  подернутые  молодым  ледком,  в  глубоких  колеях
журчали  ручьи.
 Миновав  последний  двор,  Гурка  остановился  и  откинул
воротник  чапана.  За  рекой,  над  черным  голым  леском,  раз¬
горалась  узкая  полоска  зари.  Поля,  покрытые  снегом,  за
последний  месяц  потемнели,  на  них  появились  проталины.
Гурка  смотрел  на  кровавые  подтеки  зари  и  встревоженно
шептал:
 — 	Засушливая  весна  будет,—пропадем!
 Вот  так  .же  было  прошлым  летом:  подул  из  Туркестана
суховей,  и  пшеница  даже  выколоситься  не  успела,—свер¬
нулась  желтой  трубочкой.  С  ползимы  пришлось  раскры¬
вать  сараи  и  резать  на  корм  гнилую  солому.  Кровавая
заря—плохая  примета.  Такими  зорями  богат  был  март  двад¬
цать  первого  года,  и  они  возвестили  засушливое  лето.
Никогда  не  забудет  Гурка  страшного  этого  года...  Тогда
умерли  с  голода  мать  и  отец,  старшие  братья  и  сестры
Гурки,  и  трупы  их  долго  лежали  в  холодной  нетопленой
избе,  а  Гурка  спал  на  печи,  зарывшись  в  тулупы.  От
смерти  его  спас  дядя  Лаврентий,  брат  матери,—он  привел
мальчика  в  свой  дом  и  угостил  каким-то  странным  мясом.
Гурка  увидел  на  рогатке  желтую  шкуру  пса  и  вопроси¬
тельно  взглянул  на.  дядю.  Тот  погладил  его  по  голове
и  сказал:
 — 	Мы  с  тетей  Дашей  уже  пообедали,  ешь,  это  твоя  пайка.
 С  тех  пор  прошло  одиннадцать  лет,  но  Гурка  все  пом¬
нит,  как  будто  бы  это  было  вчера.
 И  сейчас  вот  старики  в  один  голос  говорят:  „Быть  за¬
сухе!"  Все'  приметы  налицо:  и  зори  плохие,  и  дорога
 61

-4-
 зимняя  была  в  западинах,  и  с  крыш  висят  редкие  со¬
сульки.
 Гурка  стоит,  смотрит  и  прислушивается.
 Вот  где-то  поблизости,  должно  быть  в  овраге,  завыл
волк,  на  хуторе  забрехали  собаки.  Волк  замолчал,  но  через
несколько  минут,  почуя,  должно  быть,  сырой  запах  все
ближе  подступающей  к  нему  воды,  с  еще  большим  отчая¬
нием  завыл,  даже  заскулил.^
 В  пригонах  на  хуторе  заревели  голодные  коровы.  Так
тоскливо  ревет  степной  скот  только  перед  мором,  перед
страшной  бедой.
 — 	Пропадем'.—с  мрачной  уверенностью  сказал  Гурка
и,  подняв  воротник,  сутулясь,  как  побитый,  пошел  домой.
 С  неохотой,  вздорно  кричали  петухи.  Звезды  погасли,
небо  стало  мутным  и  низким.
 „А  разве  нельзя  обойти  беду  другой  тропой11?—подумал
Гурка,  открывая  скрипучие  ворота.
 Во  дворе  взлохмаченная  неперелинявшая  корова  боль¬
шими  грустными  глазами  •  посмотрела  на  Гурку.
 Он  сходил  в  избу,  принес  чугунок  воды,  потом  засу¬
чил  рукава  и  ijo  многолетней  холостяцкой  привычке  сел
под  корову.  Обмыв  ее  большое  сморщенное  вымя,  он  начал
доить.  Молоко  чуть  брызнуло  на  дно  подойника.  Корова
пошатывалась,  оглядывалась  на  Гурку,  большие  виноватые
глаза  ее,  казалось,  говорили:  „Ну  вот  видишь,  совсем  не
могу“!
 Гурка  попробовал  молоко,  оно  было  горькое.  Он  вылил
его  в  теплую  воду,  с  картофельной  кожурой,  и  все  это  от¬
дал  корове.
 — 	Чего  тут,  жри!  Все  равно  пропадать.
 Управившись  с  коровой,  он  долго  смотрел  на  колхоз¬
ные  амбары  с  семенным  зерном.  Совершенно  неожиданно
подумал:  „Кто  узнает?  Сам  я  председатель,  хозяин.  Сеять
будем—земли  подмешаем".
 Но  эта  мысль  так  напугала  его,  что  он  бросился  в
избу,  шепча:
 — 	Ты,  что,  сдурел?  Как  можно?
 В  неубранной  избе  он  долго  мыл  свое  сухое  и  черное
лицо  ледяной  водой,  дотом  сел  за,  стол.  „Нетто  можно?—
возражал  он  кому-то,  упорно  говорившему  ему:  „Упустишь
случай,  покаешься*.  Поев  картошки,  Гурка  опять  вышел
во  двор.  Мысль,  пришедшая  в  голову,  когда  он  смотрел
на  колхозные  амбары,  не  давала  ему  покоя.
 62

„Да  и  на  самом  деле,—шагая  по  двору,  думал  Гурка,
уже  привыкнув  к  этой  испугавшей  его  мысли,—в  колхозе
неполадки,  стукни  недород  —все  рассыплется.  А  мне-то
что,  больше  всех  надо?  После  хватишься,  да  поздно
будет".
 Сам  еще  не  зная,  как  украдет,  но  чувствуя,  что  совер¬
шит  это  непременно,  Гурка  пошел  к  амбарам.  Там  уже
слышались  голоса,  колхозники  сортировали  на  пологах
семенную  пшеницу.  Сейчас  они  сели  покурить.  День  раз¬
гулялся,  было  уже  тепло,  на  карде  под  ногами  лошадей
валил  от  навоза  пар,  в  канавах  прибывала  мутная  вода,
ручьи  несли  прошлогодний  полынь-валежник,  утки  кря¬
кали,  чуя  вскрытие  реки,  за  Калмыцким  бродом,  дымилась
испятнанная  проталинами  степь.
 — 	Весна,  братцы,—говорили  колхозники  и,  сняв  шапки,
подставляли  потные  головы  солнцу.—До  чего  ноне  друж¬
ная  весна!
 Завхоз  Лаврентий,  дядя  Гурки,  в  полушубке,  в  белой,
из  зайца,  папахе,  стоял  на  коленях  и  сгребал  черными
толстыми  пальцами  зерно,  добродушно  приговаривая:
 — 	Она.  матушка,  одна  даст  двадцать!
 — 	Председатель  идет!—закричал  рыжий  колхозник
Лупанов,  увидев  Гурку.
 '  Лаврентий  вскочил,  бережно  положил  веник  и  пошел
навстречу  Гурке.  Лаврентий,  мужик  лет  пятидесяти,  был
еще  юношески  строен  и  подборист.  Короткая  черная  кудря¬
вая  борода  узкой  подковкой  росла  по  смуглым  щекам  и
сухому  подбородку.
 — 	Семена  у  стены  отсырели,  Гурьян,—сказал  Лаврентий,
как  всегда  спокойно  и  внимательно  посмотрев  на  пле¬
мянника.
 — 	Сушить  надо!—не  останавливаясь,  глядя  в  землю,
буркнул  Гурка.
 — 	Гурьян,  а  Гурьян,—забасил  Лупанов,  подкручивая
рыжие  курчавые  усы,—эту  лощину  овсом  ай  опять  пше¬
ницей  закидаем?
 — 	Подсолнухи  хотели  сажать,  Данил  Никитич,—взгля¬
нул  на  него  Гурка  и  смутился  от  взгляда  его  наглых  голу¬
бых  понимающих  глаз.
 Колхозники  принялись  за  работу.
 — 	А  весна  же,  братцы!  Так  и  млеет!
 Лупанов,  кряхтя,  залез  в  сусек.
 — 	Гурьян,  ходи  сюда,  хлеб  посмотри,—послышался  его
голос  оттуда.
 63

Гурка,  счистив  с  ног  грязь,  вошел  в  амбар.  Когда  он
влез  в  сусек,  Лупанов,  прижимаясь  колючими  усами  к  уху,
тихо  сказал  ему:  1
 — 	Знаю,  сосед,  отчего  заненастился.
 — 	Отчего?—дрогнул  Гурка,  испуганно  отшатываясь  от
Лупанова.
 — 	По  лицу  понял  твою  думку:  зерно  спокоя  не  дает,
а?  Чего  же  молчишь?
 — 	Знамо,  Данил  Никитич,  о  посевной  забота  берет,—
нерешительно  возразил  Гурка.
 — 	Шутка  ли  дело—остаться  без  хлеба,—насмешливо
сказал  Лупанов,  пересыпая  лопатой  зерно.
 У  амбара  гремел  триер,  озабоченно  разговаривали  кол¬
хозники,  Гурка  ничего  не  слышал.  Одна  мысль  точила  его:
вот  стоит  он  в  сапогах  на  зерне,  он—хозяин,  а  не  владеет
хлебом.  Гурка  вылез  из  сусека,  прошел  на  карду  за  плетень
и  лег  там  на  сухую  солому.  Цыгарку  за  цыгаркой  выкури¬
вал,  поджидая  ухода  колхозников  на  обед.  Сердце  его  би¬
лось  тревожно  и  сильно.  Чувство  решимости  и  страха  раз¬
дирало  его.  Он  лежал  так,  пока  не  прошли  колхозники,
шумно  шлепая  по  грязи.  Через  щель  плетня  он  увидел
Лавруху,  который  вышел  из  амбара  и  начал,  греметь
замком.
 — 	Дядя,  не  запирай!..—сдерживая  волнение,  крикнул
Гурьян:  Я  посижу  в  амбаре,  пока  ты  обедаешь.  Семена
сырые,  пусть  провянут.
 Лаврентий  отдал  ключи  и  ушел  обедать.  Гурка  про¬
шагал  к  амбарам,  украдкой  оглядываясь  по  сторонам.  Ни¬
кого  не  было.  Только  баба  на  речке  колотила  белье,  валек
ее  взблескивал  на  солнце.  Гурьян  вошел  в  амбар,  схватил
мешок,  с  красной  заплатой,  прикусил  один  край  зубами  и
всыпал  в  него  меру  пшеницы.'1  В  нос  и  в  рот  Гурьяна  по¬
лезла  пыль.  Но  он  еще  и  еще  раз  зачерпнул  из  сусека
зерно  и  высыпал  в  мешок.  Все  это  он  делал  словно  во  сне.
Пригибаясь  под  тяжестью  мешка,  он  шагнул  через  поро¬
жек.  В  этот  момент  из-под  спустившейся  на  глаза  папахи
он  увидел  чьи-то  сапоги  на  камне.  Как  ни  в  чем  не  бывало,
ои  положил  мешок  на  весы.  В  дверях,  ощерившись,  стоял
Лупанов.
 — 	Я  тебе  не  мешаю,—сказал  он,  хватая  другой  мешок
и  насыпая  себе,—ну  и  ты  не  суйся  не  в  свое  дело.
 — 	Ты  что  задумал,  оголодить  всех?—Гурка  вырвал  у
Лупанова  мешок,  Лупанов  задымленным  взглядом  посмот¬
рел  на  Гурку.
 64
 Ч

— 	Ладно!—крикнул  он,  подергивая  плечем.—Мы  управу
найдем.
 — 	Погоди,—остановил  его  за  руку  Гурка.
 Их  взгляды  скрестились.
 — 	Ты  думаешь,  я  воровал?—с  дрожью  в  голосе  спро¬
сил  Гурка.
 — 	Эх,  Гурьян!—сказал  Лупанов.—Кто  поросенка  украл,
у  того  и  в  ушах  верещит.  Разве  ты  не  видишь—»колхоз
последние  денька  дышит?
 — 	Не  ослеп,  у  самого  сердце  кровью  обливается...
 — 	Так  чего  же  ты  нюни  разводишь?  Баба!  Двадцать
первый  год  позабыл?
 — 	Смотрите,  журавли,  журавли  летят!—закричали  на
 улице. 	>
 —  Может,  председательское  звание  мешает?—тихо
спросил  Лупанов,  вдруг  приняв  озабоченный  вид.—Так  не
сомневайся,  только  помалкивай,  все  сустроится...  После
спасибо  старику  скажешь.
 II.
 Жена  Данилы  Никитича  Лупанова  давно  собрала  ужинать
а  мужа  все  не  было.
 Пришел  он  поздно.  Сбросив  заячью  шапку  и  обтерев
жестким  полотенцем  бороду,  он  молча  сел  за  стол.  Баба
сидела  у  загнетки,  подперев  щеку  ладонью.
 Лупанов  поужинал  и  отошел  к  порогу  покурить.  Жена
посмотрела  на  него  ехидными  маленькими  глазками,  про¬
ворчала:
 — 	Уж  как  говорила  тебе:  уедем,  уедем  отсюда,  не  по-
слухал,—теперь  вот  батрачь  на  Лаврушку  да  на  Гурку.
 — 	А  куда  убежишь  от  колхоза?—сказал  он,  свертывая
цыгарку.—Везде  они  —колхозы.  Была  бы'голова  на  плечах,
а  жить  и  в  колхозах  можно.  Ни  тебе  налогу,  ни  тебе  описи...
Не  поспал  ночь,  другую—целую  зиму  сыт  будешь.
 Лупанов  снял  с  крюка  шубу  и  начал  одеваться.
 . 	—  Куда  опять,  на  ночь  глядя?
 — 	Кур  щупать.
 — 	Вечно  ладом  слова  не  скажешь.
 — 	Спи  знай!  Приду,  в  окно  постучу.
 В  темной  вышине  клубились  пепельные  тучи,  гася,
звезды.  Лупанов  кинул  свежего  сенца  корове  и  вышел  на
улицу.  Манил  его  к  себе  огонек  в  Гуркиной  избе.
 Перед  войной  отделил  Данилу  Никитича  отец  с  парой
быков-третьяков.  На  второе  лето  Данила  поднял  пять  деся¬
 5
 65

тин  ковыльной  залежи,  а  осенью  откормил  быков  и,  при¬
кинув  к  ним  в  придачу  женино  добро,  привел  на  двор  двух
лошадей.  Потом  поставил  теплую  конюшню,  погреб,  начал
приглядываться  к  постоянным  батракам.  Но  тут  помешала
война.  А  когда  на  хуторе  разоряли  насиженные  гнезда  ку¬
лаков,  он  ни  жив,  ни  мертв  ходил.
 „Слава  тебе,  господи,  что  шепнул  на  ухо,  не  связался
я  тогда  с  работником",—-тревожно  думал  Данила  Никитич.
И  такой  страх  коробил  его,  будто  жил  он  на  льдине,  а
льдина  возьми  да  тресни  у  самых  его  ног:  какие  побогаче,
всех  унесло,  он  же  чудом  остался  на  краю  погибели.
 Гурка  еще  не  спал,  когда  Лупанов  пришел  к  нему.
 Лупанов  домой  вернулся  уже  близко  к  рассвету.  Жена
светила  фонарем,  когда  он  прятал  в  яму  принесенные  от¬
куда-то  два  мешка  пшеницы.
 —-  Что  ты  на  старости  лет  грешишь,  Данила?—испу¬
ганно  шептала  она.
 — 	Еще  поскули  у  меня,  живо  в  морду  получишь!—
успокоил  жену,  Лупанов.
 Похудел  и  почернел  Гурка  от  забот  и  весеннего  по¬
ветрия.  Забот  было  много:  овцы  запоздали  с  окотом  и  сей¬
час  приносили  по  двойне  да  по  тройне,  в  боронах  „Зиг¬
заг"  расхлябались  зубья,  ездивший  в  поле  пастух  Грачов
вернулся  с  бранью—мост  через  Крутой  лог,  за  которым
находится  вся  лучшая  пашня,  сорвало  полой  водой.  Ко
всему  примешалась  домашняя  неполадка:  завалилась  печь.'
Гурке  пришлось  искать  новую  квартиру.  В  нардоке,  на
совещании  женщин,  он  поговорил  с  молодой  одинокой  вдо¬
вушкой  Дуняшей  Шаминой.  Та,  сияя  влажно-карими  гла¬
зами,  сказала  певуче  и  громко:
 — 	Давно  бы  пора  сжалиться  над  вдовой.  Приходи,
чего  же!
 На  другой  день  он  пришел  со  своим  сундучком  к  Ша¬
миной.  Хозяйки  не  было  дома,  на  дверях  висел  замок.
 Двор  Шаминой  стоял  на  берегу  Калмыцкого  брода.
Трехсаженную  кручу  ежегодно  подмывало  половодье.  Сей¬
час  вода  подступила  к  самой  избе.
 Скоро  пришла  хозяйка.
 — 	Это  что  за  поселенец?-~придирчиво  спросила  она.
 — 	На  постоянку  к  вам,  Евдокия  Семеновна,—смутился
 Гурка. 	'
 На  веснущатом  лице  Дуняши  насмешливо  вскинулись
тонкие  бровки:
 66

— 	Мне  и  одной  не  скучно,—громко  сказала  Дуняша  и
вошла  в  сенцы.
 Но  она  не  закрыла  дверь,  а  встала  за  порожком,  и  Гу-
рьян  успел  ей  крикнуть:
 — 	Сама  же  вчера  согласилась!
 — 	Как  же  я,  вдова,  лущу  мужчину  на  ностоянку,—
все  так  же  насмешливо  проговорила  Дуняша.—Разве  это
хорошо?
 — 	Да  я  и  не  набиваюсь  к  тебе  в  женихи,—сверкнул  на
нее  глазами  Гурка.  Он  взвалил  сундук  на  плечо  и  тро¬
нулся  к  воротам.
 — 	Куда  поперся-то?—остановила  его  Дуняша,  выгляды¬
вая  из  сеней.
 — 	Вот  чортова  баба!^  потихоньку  выругался  Гурьян.
 — 	Ну,  чего  стоишь!—сердито  крикнула  Дуня.—Живи
уж,  раз  зашел...  Неси  сундук  в  избу!
 Гурка,  скрипнув  зубом,  вошел  в  сени.  За  ужином  он
сказал  ей:
 — 	Договоримся  давай  о  цене...
 — 	Чего  рядишься!  Еще  не  поглянется,  убежишь,  а
жить  станешь—ценой  не  обижу,—и  опять  по-женски  плуто¬
вато  улыбнулась,  прикусив  полную  губу.—Если  бабу  при¬
ведешь—выгоню!
 — 	С  бабой  можно  и  на  улице  управиться,  теперь  весна,—
пошутил  Гурьян,  но  Дуняша  нахмурилась  и  сердито,  со
стуком  принялась  убирать  посуду.
 Койку  его  она  поставила  к  передней  стене  и  отгоро¬
дила  Камышевой  цыновкой.
 — 	Захочу,  так  все  равно  никуда  не  уйдешь  от  меня,
как  телок  от  матери,—думала  она,  провожая  его  смею¬
щимся  взглядом.
 Ш.
 У  конюшни  стояла  пара  оседланных  коней.
 Лаврентий  е  цыгаркой  во  рту  сидел  на  бревне.
 — 	Чего  же  ты  мешкаешь?—вставая,  спросил  он  Гурку.
 — 	Куда  горячиться,  день  за  нами,—не  смея  взглянуть
на  него,  ответил  Гуюка.
 —  Куда,  куда!—рассердился  Лаврентий.—Говорю  же
тебе:  Крутой  лог  прорвало.
 Гуркин  конек  бойкий.  Никогда  на  него  не  садятся  при
открытых  воротах—рвется  с  места.  И  сейчас  вот:  только
Гурка  забрал  поводья  в  левую  горсть,  конь,  вытянув  шею,
стрелой  вылетел  на  улицу.

Проулкам  выехали  на  берег.  Река  сбыла,  помутнела.
Плыли  вывороченные  с  корнем  деревья.  По  берегу  выпрям¬
лялся  придавленный  полой  водой  кустарник.
 Черным  шелком  расстилалась  пашня  от  берега  до  горы.
Прошлым  летом  в  самый  жар  подняли  залежь  на  быках.
Земля  выгорела,  и  только  к  августу  запестрели  на  ней
жирные  мягкие  травы.  Но  колхоз  пустил  трехлемешные
буккера,  и  снова  зачернела  вся  -  долина.  Зимняя  метель
одела  ее  мертвым  снегом,  оттого  и  схоронила  она  от  неуем¬
ных  ветров  впитанную  пег  осени  влагу.  Сейчас  пашня  под¬
сыхала.  Лаврентий  и  Гурка  переехали  ее  поперек,  и  везде
она  была  спелая,  только  в  западине  прижался  плотный
грязный  снег.  От  земли  он  подтаял,  оледенел..  Под  ним
слышалась  тихая,  умиротворяющая  капель.  Лаврентий
слез  с  коня  и,  присев,  погрузил  ладонь  ,  в  землю.
 — 	Завтра  выедем  с.еять,—задыхаясь  от  радости,  сказал
он,—в  лощине  руками  забросаем.
 — 	А  чтО,  дядя,  урожай  будет?—спросил  Гурка,  недо¬
верчиво  принюхиваясь  к  ветру.
 — 	Должен  быть,  западину-то  усердно  обрабатывали.
Тут  без  дождя  пудов  на  двести  потянет.
 .  Когда  они  возвращались  домой,  Гурка  снова  спросил:.
 — 	А  приметы-то  как,  дядя,  к  урожаю  говорят?
 — 	Всяко  бывает.  Кузьма  Копчиков  говорит:  блохи  за¬
ели,  значит  засуха  будет.
 — 	А  ты  как  думаешь?—схватился  за  повод  Лаврентьева
-коня  Гурка.
 Лаврентий  почесал  скулу,  поправился  на  седле  и  мед¬
ленно,  будто  взвешивая  каждое  слово,  сказал:
 — 	Калмыцкий  брод  выходил  из  берегов—хорошая  при¬
мета.  А  еще,  смотри  на  жаворонка,  видишь,  как  высоко
взвился?  Чует,  что  травы  уродятся  густые  и  он  может
епрятаться  в  них  от  коршуна.  Тоже  примета  хорошая.  А
если  бы  он,  жаворонок,  низко  летал,  тогда  бы  шабаш!
 Поздно  вернулся  Гурка  домой.  Постучался  в  дверь.
 .  Заспанный  голос  спросил:  .
 — 	Кто  туто?
 , 	—  Свои,  Евдокия  Семеновна.
 Ты,  Гурьян?—уже  мягко  Опросила  Дунйша  и  загре¬
мела  задвижкой.
 Она-  стояла  в  открытых  дверях,  накинув  платок.  Сверху,
в  ирогал  дверей,  на  ее  лицо  падал  лунный  свет.  Гурка
вошел.  На  полочке,  за  занавеской,  нашел  стакан  молока  и
ломоть  пахнувшего  хмелем  хлеба.  Поужинал.
 65

— 	Почему  ты  не  спишь,  Дуняша?
 — 	Выспалась!  Ночь-то  тянется,  тянется...
 Ее  голос  был  вкрадчив,  и  потому,  что  Гурка  не  видел
ее  в  темноте,  ему  казалось,  что  она  говорит  над  самым
его  ухом.
 — 	Чего  же  не  ложишься?—спросила  она.
 — 	Сейчас.
 На  пол  со  спинки  стула  упал  пояс.
 — 	Аль  подпруги  слетели?—засмеялась  она.
 Снимая  через  голову  гимнастерку,  он  невнятно  сказал:
 — 	Плохо  топишь,  холодно.
 — 	Не  засохнешь,  весна  на  дворе.
 Она  услышала  шарканье  ног  о  половицы  и  затаила  ды¬
хание,  смяв  на  груди  рубашку.  Он  прошел  мимо  ее  кро¬
вати  и  пристроил  в  печурке  портянки.
 Ну  и  холодно,—закряхтел  Гурка,  одеваясь  грубым
красно  ар  мейски  м  одеял  о  м.
 — 	Холодно,  говоришь?  Что  же  не  найдешь  пригревалки?
Их  много  ноне,—подзадорила  она.
 — 	Не  пойдут!  Лицом  не  взял—черный,  кому  такой  нужен.
 Под  ней  заскрипела  кровать.
 — 	Земля  черная,  да  хлеб  родит.  Любая  из  колхозниц
пойдет.  Любят  тебя  все,  и  старики,  и  молодые,—уже
серьезно  сказала  она.—Самостоятельный,  говорят,  человек,
о  себе  не  сохнет,  а  о  людях  думает.  Только  больно  сурь-
езный  стал  за  последнюю  неделю,—опять  игриво  добавила
она.—Зачем  сентябрем  смотришь  на  девок?  Они  ласковых
любят.  Вон  твой  помощник,  Мишка  Башкирцев—любый
парень.  А  ты  злишься  на  кого-то.
 Дуня  смолкла.  За  окном—слышалось—играла  на  пере¬
кате  река.  Снова  заскрипели  половицы  под  его  ногами.
 Дуняша  хлебнула  воздух.  Обостренный  слух  ее  улав¬
ливал  сухое  похрустывание  суставов  его  ног.
 — 	Зубы,  шайтан  возьми,  забыл  почистить,—выругался
Гурка.
 Пополоскав  рот,  он  остановился  у  ее  кровати.  В  тем¬
ноте  белела  рубашка,  пахло  согретой  постелью.
 — 	Чего  же  ты  стоишь,  Ложись,—шопотом  сказала
Дуняша,  еле  удерживаясь  от  желания  взять  его  за
руку.
 — 	Где  ложиться?—спросил  Гурка,  ощущая  жаркими
подошвами  холодные  доски  пола.
 — 	Не  зиаешь  где?-осерчала  она.—Вон  твоя  постель!—
И,  толкнув  его  в  спину,  отвернулась  к  стене.
 69

„Активист,  сколько  живет,  а  толку,  как  от  козла  молока.
Совсем  зачерствел,  окаянный!..”
 Гурка  соснул  не  больше  часу,  потом  оделся  и  тихонько
вышел  на  улицу.  В  темном  звездном  небе  курлыкали
журавли.  За  рекой,  в  разлив  вешних  вод,  упали  одна  за
другой  две  звезды,  оставляя  на  небе  медленно  гаснущий
огненный  след.
 Гурка  ушел  в  шорную.  Она  помещалась  в  глиняной
избе,  рядом  с  пекарней.  Здесь  пахло  чистым  дегтем  и  кожей.
Над  верстаком  мерцал  фонарь.  С  боронных  зубьев,  вбитых
в  стену,  свисали  хомуты,  вымазанные  уздечки,  вожжи.
Конюхи  спали  на  нарах.  Гурка  лег  на  лавку.  На  рассвете
с  улицы  пришли  три  парня,  помощники  севарей.  Они
только-что  проводили  девок  и  хвастались  теперь  один
перед  другими  своими  милехами.  Гурка  был  немного
старше  их,  но  чувствовал  себя  совершенно  чуждым  их
радости.  Когда  ребята  смолкли,  забравшись  на  нары,  Гурка
встал  и,  накинув  на  плечи  шинель,  вышел.  Было  тихо
кругом,  но  он  не  мог  спать,  как  перед  большим  праздни¬
ком.  Над  хутором  в  холодном  тумане  таял  рассвет.  По
железной  скобе  сенец,  по  крышам  амбаров  выпал  иней.
 Вот-вот  ударит  колокол,  и  все  тронутся  в  поле.
 Радость  предстоящих  весенних  работ  переполняла  Гурку.
Но  к  этому  радостному  чувству  примешивалось  что-то
тяжелое.  Он  вздохнул,  набрал  в  легкие  воздуха,  вошел  в
шорную.
 —  Я  засну,  а  ты  меня  на  восходе  солнца  разбуди,—
сказал  он  сторожу.  Лег,  но  так  и  не  заснул.
 Пришла  в  кухню  тетя  Даша,  жена  Лаврентия.  Осто¬
рожно,  боясь  разбудить  спавших  конюхов,  она  чиркнула
спичкой.  /jpoBa  в  печке  разгорелись.  Запахло  душистым
кизяком.
 Всходило  солнце.  От  кручи  через  всю  реку,  от  домов
по  улицам  стелились  мягкие  тени.  На  восточных  склонах
крыш,  на  верхушках  разбухшей  вербы  плавился  искри¬
стый  утренний  иней.  Звонко  и  чисто  зазвенел  колокол  в
колхозном  дворе*.  Из  шорной  первым  выскочил  Гурка,  на
ходу  растирая  рукой  щеку.  У  крылечка  остановился.  Над
карнизом,  переливаясь  сизым  пером,  заворковал  голубь.
С  крыши  капала  стаявшая  изморозь.  В  пригретом  солнцем
садике  старик  пчеловод  готовил  первый  облет  пчелам.  На
плетень  навалилась  набухающая  горьким  соком  черемуха.
 7  Колхозники  выводили  из  конюшни  робко  ступающих  по
кочкам  коней,  закладывали  в  брички.  От  постромок  стру-
 70

идея  запах  чистого  дегтя.  Скрипели  еще  необ'езженные
новые  хомуты.
 Запрягли  пять  бричек:  три  с  семенами,  две  с  пожит¬
ками  и  кухней.  Бороны  перебросили  на  поле  вчера,  сеялки
шли  на  своих  колесах.  Бороновщики  ехали  верхами,  сеяль¬
щики  -  на  сеялках.
 — 	Ну,  говорить  что  будешь?—спросил  Лаврентий
Гурку,  стоявшего  на  крыльце.
 — 	Все  сказано.
 — 	Тронулись!—закричал  Лаврентий  подводчикам.
 — 	Стой!-в  воротах  растопырилась  бабка  Кузиха,
в  шубе  и  в  шали.  Она  выронила  батожек,  неся  на  скатерке
кусочки  ржаного  посоленного  хлеба.  Подводчики  встали.
Она  угостила  трех  крайних  лошадей  кусками  хлеба.
 — 	Вот  теперь  по  закону,—сказала  она  и  понесла  хлеб
другим  лошадям.
 Жадный  чалый  мерин  дотянулся  мордой  до  скатерти,
рассыпая  все  куски.
 Со  смехом  выкатили  ‘на  улицу.  Брички  застучали  по
кочкам.  Надвинув  шапку  на  глаза,  Гурка  крепко  покру¬
чивал  вожжи.
 — 	Что  ты  ненасытный  какой?—спросил  его  Лаврентий.
 Гурка  промолчал.
 На  речке  в  затопленном  хворосте  плавали  утки.  Селе¬
зень  приподнимался,  крякал,  махая  крыльями.  За  хуто¬
ром  мычали  коровы,  натосковавшиеся  по  воле.  Бугай  копы-
тил  землю,  ревел  на  обоз.  Особенно  он  лютовал  на  красный
платочек  Дуняши,  которая  сидела  на  сеялке.  Гурка  ехал
за  ней.  Лавруха  настиг  его  и,  свесившись  с  седла,  улы¬
баясь  в  черную  кудрявую  бороду,  сказал:
 — 	Зря  ты,  племяш,  не  приголубишь  ее.  В  цвету  баба!
 — 	Только  бы  дождик  не  помешал,  будто  не  расслы¬
шав  его,  сказал  Гурка.—А  то  в  неделю  решим  все  участки.
 Но  Лаврентий  не  унимался.  Натянув  поводья,  сверкая
сузившимися  глазами,  продолжал:
 — 	Муж-то  осенчук,  заморыш  у  нее  был...  Льнет  баба
к  тебе,  только  не  давайся  обвиться  повиликою  вокруг  тебя,
засохнешь,  как  подсолнух  в  коноплях.
 — 	Отстань,  дядя,  вечно  ты  неладное  говоришь.
 — 	Вот  чудной!—засмеялся  Лавруха.—Да  это  же  жизня.
Ты  не  гляди,  что  она  вдова,—указал  он  плетью  на  полно¬
щекую  Дуняшу,  которая,  догадываясь,  что  говорят  о  ней,
густо  покраснела.—Она  слаще  иной  девки.  Жениться  тебе
пора:  двадцать  пять  есть?
 71

Гурка  не  стерпел,  спрыгнул  с  брички  и  убежал  на
передние  подводы.  Лаврентий  всю  дорогу  смеялся.  Первый
круг  сам  поехал  с  сеялкой.
 —  А  ну,  милые!—кричал  он  на  лошадей.
 Тройка  гнедых,  утопая  по  щетки  в  рыхлой  земле,  дру¬
жно  везла  сеялку.  Был  радостный,  солнечный  день,  на
столбиках  зеленела  трава.  Лаврентий  сдвинул  шапку  на
затылок  и  запел  песню.  Он  пел  неумело,  каким-то  тонким
голосом  и  все  улыбался.  Не  знал  человек,  что  подкарау¬
ливает  его  лихая  беда. 	*
 IV.
 Хутор  опустел:  мужчины  поехали  на  сев,  бабы  копа¬
лись  в  огородах,  ребята,  целыми  днями  пропадали  на  речке,
вылавливая  рыбу  в  пересыхающих  заемах  и  канавах.
Только  старики  и  старухи  домовничали.  Над  правлением
одиноко  висеД  полинявший  флаг  да  на  пожарной  каланче
топтался  бородатый  .старик,  дремотными  глазами  глядя  на
речку,  на  голубые  переливы  зарева.  Скучно  ему  сидеть
на  каланче.  Человек  всю  жизнь  Tip  опадал  в  поле,  руки
разбил  работой,  а  теперь  вот  стой  на  вышке,  как  скворец
на  скворешне.
 Увйдев  идущего  через  двор  Гурьяна,  дед  свел  ладони
трубой  и  закричал:
 — 	Товарищ  председатель,  вы  бы  меня  на  поле  прово¬
дили,  хотя  бы  кашеваром...  Сердце  чисто  заходится,  когда
вечерами  слышу,  как  поют  на  станах.  А  ты,  Гурьян,  что-
то  невесел,  а?  С  женой  молодой  плохо  жить?
 Гурка  повел  на  него  черными  глазами,  и  пожарный  дед
смиренно  замолчал.  Сойдя  с  каланчи,  он  помог  Гурке
запрячь  дежурного  коня  в  тарантас.
 — 	Дава  i  отомчу  я  тебя,  товарищ  председатель,—льстиво
сказал  он,—взял  бы  меня  за  кучера,  а?
 Гурка  отстранил  старика  и  выехал  за  ворота.  Конь
нежился  под  солнцем  и  лениво  шел  по  дороге  За  какие-
нибудь,  десять  дней  степь  оживилась.  Холмы,  ямы  и  даже
зимняя  дорога  оделись  муравчатой  травой.  По  сторонам,
стоя  на  задних  лапках,  свистели  суслики,  в  голубом  небе
щебетали  жаворонки.
 Гурку  одолела  дремота.  Прижав  коленями  вожжи  и
положив  голову  на  задок  тарантаса,  он  неожиданно  заснул.
Какие-то  тягучие  длинные  ены  навевала  степь.  Видит  он,
будто  идет  за  плугом,  а  гон  длинный-предлинный  и  нет
конца  борозде.  Жарко,  хочется  пить,  зной  высушил  губы.
 72

Вот  блеснула  вода.  Он  хочет  побежать  к  роднику,  но  руки
присохли  к  чапыгам,  а  быки  идут  и  идут,  не  слушаясь
его.  Вдруг  появляется  Данила  Никитич,  падает  да  грудь
у  родника  и  одним  хлебком  выпивает  всю  воду.  Потом"  он
выхватывает  чистик  и  бьет  им  Гурку.  Кровь  крупными
каплями  бежит  по  лицу,  по  груди  Гурки...
 Тарантас  тряхнуло.  Гурка  проснулся,  схватил  вожжи,
сердце  его  вдруг  упало:  он  увидел  Лаврентия,  который
бежал  навстречу  без  шапки,  босиком,  в  грязной  белой  ■
рубашке.
 — 	Семена...  брат!..—издали  закричал  Лаврентий,—Се¬
мена  пропали!
 Запыхавшись,  он  остановился  у  тарантаса.  Ноги  его
тряслись,  подкашивались.  Гурка  не  выдержал  его  взгляда
и,  опустив  глаза,  спросил:
 — 	Много?
 — 	На  десятину,—дрогнувшим  голосом  ответил  Лав-,
рентий.
 — 	Какие  семена?—спросил  Гурка.
 По  мере  того,  как  Лаврентий  рассказывал,  косые  глаза
Гурки  наливались  кровью.
 — 	Повтори  снова,—хрипло  сказал  он,—схватив  в  горсть
воротник  дядиной  рубахи,—тебя  расстрелять  мало!
 — 	Уволь  меня,—заплакал  Лаврентий,  вытирая  рукой
нос  и  рот,—все  равно  сам  утоплюсь.
 — 	Арестовать  тебя  надо,  а  не  уволить!—буркнул
Гурка.—Иди  к  народу  и  скажи  об  этом.  Они...  тебя  разор¬
вут  в  клочья.
 V.
 Лаврентий  взял  у  себя  проса  пуда  полтора,  другие
колхозники  дали  проса  кто  ведро,  кто  чашку,  и  на  свой
страх  Лаврентий  засеял  землю,  которая  уже  стала  пере¬
сыхать.  На  другое  утро  все  узнали,  что  завхоз  Лавруха
припрятал  семенную  пшеницу  и,  чтобы  людям  глаза  отве¬
сти,  засеял  десятину  своим  просом.  Лаврентия  стали  сто¬
рониться,  как  прокаженного.
 За  обедом  Лупанов  злобно  крякнул  и  сказал,  взглянув
на  померкшего  Лаврентия:
 — 	Так,  значит,  получается,—одни  изо  всех  сил  рабо¬
тают,  другие  про  запас  хлеб  прячут?
 — 	Это  еще  неизвестно,—вздрогнул  Гурка.
 — 	То  есть,  как  это  неизьестно?—Лупанов  выкатил
глаза.—Я  стараюсь,  а  меня...—он  схватил  котел  с  горячим
 73

супом  и,  шагнув  к  Лаврентию,  закричал:—Обварю,  коры.
стник!
 Гурка  выбил  из  его  рук  котел:
 — 	Ты  что  удумав?  А?  Да  ты  кто  такой?
 — 	Жуликов  бить  надо!—кричал  Лупанов.  Четверо  кол¬
хозников  схватили  его  за  руки.  Он  рвался  на  Лаврентия,
стоявшего  за  телегой  и  хрипел:
 — 	Кто?  Я,  что  ли,  украл?  А?  Ну?  Самосуд  надо!
 — 	А  может,  не  виноват  он?—слышались  голоса.
 Лупанов  присел,  вырвался,  -но  дорогу  ему  преградил
 Гурка  Задыхаясь  от  волнения,  он  сказал:
 — 	Остынь,  говорят  тебе.
 — 	Пусть  власти  разберутся,—говорили  между  тем  му¬
жики,—знамо,  Лаврентий  не  виноват.  Может,  ошиблись,
когда  вешали.
 Отсеяться  Лаврентию  не  пришлось,—его  арестовали  и
увезли.  Он  спокойно  надел  на  плечи  зипунишко,  поцело¬
вал  жену  Дашу,  перецеловал  ребятишек  и  сел  в  телегу.
Последний  взгляд  его  задержался  на  большом  животе
Даши,  но,  чтобы  не  дать  волю  закипевшей  на  сердце  боли,
он  в  шутку  бросил:
 — 	Придерживай  вожжи,  Кузьма,  а  то,  чего  хорошего,
разнесет  эта  куцехвостая  кляча.
 /Кузьма  ожег  кнутом  кобылу,  телега  тронулась,  и  ко¬
ричневая  завеса  пыли  прикрыла  их. 	А
 VI.
 Снова  начал  Гурка  присматриваться  то  к  небу,  то
к  земле:  будет  ли  дождь?  Не  зря  ли  подвел  он  человека?
 Каждый  вечер  вместе  с  сумерками  спускалась  на  землю
тишина.  Но  перед  утренней  зарей  где-то  в  степях  просы¬
пался  ветер  и  начинал  дуть  весь  день  до  заката  солнца,
сухой  и  горячий.  Небо  затягивалось  мглистой  пылью,
в  реке  и  колодцах  убывала  вода.
 Однажды  вечером  Гурка  открыл  в  амбаре  половицу,
развязал  мешок  и  пощупал  сухое  жесткое  зерно.
 „Если  не  родится,  буду  с  травой  мешать.  А  там,  гля¬
дишь,  просто  соберу
 Спрятав  мешок,  он  вошел  в  чистую,  убранную  избу.
Дуняши  не  было  дома.  Он  сел  у  раскрытого  окна.  Напро¬
тив,  через  улицу,  в  избе  Лаврентия  светил  огонек  и  слы¬
шался  голос  Даши.
 — 	Спите  вы,  чертенята!  Вот  отец  приедет,,все  расскажу,
непослушпики!
 74

Со  степи  тянуло  жарким  воздухом,  тревожно  пахло
молодыми  травами.  И  такая  тоска  забрала  Гурку!  А  где-то,
невдалеке,  запел  веселый  звонкий  голос:
 Эх,  да  цвет  калину  ломала!
 И  несколько  голосов  подхватили  песню.  Но  над  всеми
голосами  дрожал  один,  тонкий  и  нежный.  Неожиданная
эта  песня  звучала,  казалось,  с  неба.  Подперев  лицо  ру¬
кой,  Гурка  смотрел  на  звезды.  Вдруг  звезды  запрыгали,
начали  дробиться,  по  Гуркиной  руке  потекли  слезы.  Песня
все  громче  слышалась  над  сонным  селом.  И  Гурка  то  ви¬
дел  свою  мать,  то  приходили  в  голову  давно  забытые  дет¬
ские  мечты.  Но  песня  оборвалась,  где-то  заскрипели  во¬
рота,  раздались  голоса,  послышались  частые  шаги  при¬
ближающегося  к  дому  человека.  Это  шла  Дуняша.
 — 	Не  спишь?—удивилась  она  и,  подойдя  ближе,  поло¬
жила  руки  на  его  голову.—Волоса  взмокли  от  росы!  Ну,
давай  спать,  завтра  круга  мять,  сказывал  Мишка.  Верно?
 Не  ответив  ни  слова,  Гурка  лег  спать.
 Утром,  до  солнца,  мужики  развалили  семь  кругов  со¬
превшего  черного  теплого  навоза  и,  как  только  обогрело,
начали  возить  бочками  воду  и  лить  ее  на  навоз.  Семь
мужиков  в  расхожих  портках  залезли  каждый  в  отведен¬
ный  ему  круг  и  начали  гонять  на  поводу  привязанных
друг  к  другу  лошадей  с  высоко  подобранными  хвостами.
 Когда  Гурка  пришел  на  круга,  женщины  уже  набивали
станки  мятым  навозом  и  таскали  аккуратные  сырые  кизяки
в  сторону,  устилая  ровными  рядами  землю.
 — 	Хозяин,  поди  сюда!—попросили  его.
 Он  подошел.
 — 	Спасайся!—закричала  Дуняша.  Но  было  уже  поздно.
Со  всех  сторон  полетели  ему  в  лицо  комья  навоза.
 Гурка  смахнул  с  лица  грязь,  схватил  ведро  и,  за¬
черпнув  в  бочке  воду,  кинулся  к  женщинам.  Те  разбежа¬
лись  врассыпную.  Гурка  догнал  одну  визгунью  у  самой
реки,  схватил  ее  и  бросил  в  воду.
 — 	Ах,  дурачок!—беззлобно  стыдила  его  женщина,  Пла¬
вая  и  обвивая  руками  пузырившуюся  сзади  юбку.  .
 Кто-то  ткнул  Гурку  в  спину  и  он  тоже  упал  в  воду.
Долго  раздавался  на  реке  визг.  Ребята  гонялись  за  жен¬
щинами  и  купали  их  в  воде.  Разбаловались  женатики  и
даже  старые  матерые  мужики  и  бабы.
 А  когда  Гурка  вернулся  домой,  снова  потемнело  у  него
на  душе.  Будто  нарочно,  колхозники  приходили  к  нему
за  советами,  как  к  родному  отцу.
 75

— 	Молодой,  а  дошлый  у  нас  председатель.
 И  все  шло  на  перерез  Гуркиным  предположениям.
 Только  упрдвились  измять  круга  и  поделать  кизяки,
пошел  дождь,  да  такой,  что  равного  ему  и  старики  не
помнили.  Вечер  и  всю  ночь  земля  впитывала  влагу,
а  утром  по  дорогам  хлынули  мутные  ручьи.  Ямы  и  кана¬
вы  переполнились  водой,  даже  на  посевах  заблестели
лужи.  Калмыцкий  Брод  помутнел,  затопил  огуречники,
в  верховьях  прорвало  плотину,—оттуда  несло  колеса,  те¬
леги,  сор.  Дождь  теплый  и  тихий,  все  шел  и  шел.  На
другой  день  с  обеда  он  как  будто  унялся.  А  потом  как
хлынул,—с  ветром,  крупный,  косой,  промочил  все  кладо¬
вые,  бабам  хлопот  наделал.  У  Дуияши  изба  потекла  над
кроватью.
 Гурка  оделся  и  вышел.  Кругом  простиралась  дождевая
мгла.  Через  дорогу  жил  Лаврентий.  На  крыше  его  сарая
стояла  Даша  в  зипуне,  с  вилами  в  руках.  Ветер  заголял
ее  ноги,  сек  дождем.  В  сенцах  на  разные  голоса  выли
детишки.
 Сутулясь  под  проливным  дождем,  Гурка  забежал  к  ней
во  двор.  Старший  сын  Лаврентия  —  двенадцатилетний
ГрйШка—подавал  солому  матери.
 — 	Ну,  Гришатка,  дай-ка  мне!—сказал  Гурка  и,  набрав
большой  навильник,  со  словами:  „Берегись,  тетя!”—поднял
его  на  крышу.,
 Даша  тряслась  от  холода.
 — 	Слезай!—крикнул  Гурка,  поднимая  руки.
 Даша  скатилась  по  мокрой  крыше.  Гурка  ссадил  ее,
заглянул  в  озябшее  лицо:  ее  губы  налились  сипевой.
Гурка  покидал  всю  солому,  сам  залез  на  крышу,  рас¬
правил.
 — 	Дядя  что  пишет?—спросил  он,  входя  в  избу  вы¬
мыть  руки.
 Даша,  расчесывая  волосы,  от  которых  шел  пар  в  теп¬
лой  избе,  указала  кивком  головы  на  порожнюю  божницу.
Гурка  достал  письма,  прочитал.  Лаврентий  писал,  что  он
не  виноват  и  чтобы  Даша  береглась,  чтобы  не  „скинула**.
 — 	Опять?—спросил  Гурка.
 — 	Восьмой  месяц.
 На  полу  ползал  черноголовый  Витька,  на  лавке  Гришка
играл  с  девочкой  Райкой.  Гурка  вспомнил,  как  не  пускал
Дашу  на  огород  бригадир,  ругал  ее  воровской  женкой.
 „Пойти  сознаться**,1—с  тоской  подумал  он  и,  весь  по¬
темнев,  ушел  из  дома  Лаврентия.
 76

Рос  хлеб,  спорились  дела  в  колхозе.  На  собраниях  кол¬
хозники  ляхом  поминали  Лаврентия.  И  эти  слова  тяжелым
камнем  падали  на  сердце  Гурки.  От  тяжелых  дум  он
стал  побаиваться  оставаться  один.  С  небывалым  усердием
взялся  за  работу.
 „Пусть  потом  выйдет  вся  хворь“.
 Ударно  кончили  сенокос.  II  еще  больше  росла  слава
Гурки—о  нем  писали  в  газете,  правление  колхоза  преми¬
ровало  его  путевкой  в  кумысную  лечебницу.  Гурка
оставил  заместителем  Мишку  Башкирцева,  а  сам  уехал
отдыхать.
 Через  две  педели  рано  утром  Гурка  возвратился  домой.
Первая  увидела  его  тетя  Даша.  Она  долго  смотрела  на
его  осунувшееся  черное  лицо,  потом  спросила:
 — 	Да  это  ты,  Гурьян?
 — 	Я,  тетя  Даша.
 — 	Господи,  что  с  тобой  сделалось?  Краше  в  гроб  кладут!
 Он  через  силу  улыбнулся  и  пошел  домой.
 Дуняша,  встревожившись,  стала  печь  ему  лепешки  на
сливках,  заставляла  есть.
 — 	Ешь,  сливок  у  нас  много.  Вэн  нынче  травы-то!  Ко¬
ровы  насилу  домой  приходят.  А  у  Чернавки—так  молоко
само  капает.
 И  откуда  что  бралось!  Лук  на  огородах,  огурцы,  капу¬
ста,  лопухи,  даже  трава  па  камнях—все  росло  и  зеленело.
Но  все  угнетало  Гурку.  Он  метался.  Дуня  стала  опасаться
за  него.  Однажды  она  сбилась  с  ног,  но  не  могла  найти
его.  Соседи  сказали,  что  он  на  кладбище.  Она  бросилась
туда.  Гурка  сидел  на  могиле  родителей,  положив  голову
себе  на  колени.
 — 	Не  надо  плакать!—сказала  она.
 Он  повернулся  к  ней,  посмотрел  сухими,  страшпыми,
Мутными  глазами,  поднялся  и  молча  пошел  домой.  По  но¬
чам  он  бормотал  во  сне  и  скрипел  зубами.  Болезнь  его  все
замечали,  сочувствовали  ему,  советовали  лечиться  разными
травами.  Но  никто  не  знал  причины  болезни.  Чем  больше
его  лечили,  тем  злее  становилась  болезнь.
 Уже  близилась  косовица  хлебов:  бурела  на  сурчинах
рожь,  от  земли  подгорала  пшеница,  спели,  одеваясь  в  зо¬
лото,  овсы.  Целыми  днями  над  желтыми  подсолнухами,
лад  онемевшим  Калмыцким  Бродом  томилось  сизое  от  зноя
небо.  Всю  заботу  свою  Гурка  направил  на  починку  жнеек,
на  ремонт  сусеков,  на  поправку  лошадей.  II  чем  больше
он  работал,  чем  прочнее  привязывался  к  колхозу,  тем
 77

беспокойнее  становилось  ему  от  сознания  совершенного
преступления.  И  диковинное"  происходило  на  его  глазах.
Его  собственная  низкая  изба  под  аккуратным  навесом
крыши,  в  которую  он  перешел  с  Дуняшей,  его  двор,  по¬
катый  к  речке,  стали  противны  ему.  Ночами  снился  Лав¬
рентий  таким,  каким  он  был  тогда  на  дороге-босиком,
с  избитыми  ногами,  заплаканный,  скорбный.
 VII.
 Однажды  утром  Гурка  умылся  у  колодца,  напоил  длин¬
ного  низкорослого  коня  и  выехал  в  дальнее  поле.
 Солнце  только-что  поднималось  из-за  рыжего  холма  и
освещало  высокие  угоры.  Дорога  пролегала  через  хлеба.
Гурка  свернул  в  лощину.  Спелая  рожь  вымахала  выше
брюха  коня,  всю  лощину  заливал  желтоусый  ячмень.
В  спеющих  хлебах  стоял  пахучий  пар.
 Нагнувшись  с  седла,  Гурка,  вырвав  горсть  ржи,  вы¬
шелушил  повлажневшее  от  росы  зерно,  попробовал  на
язык.  „Поспела1*.
 Сердито  рванув  поводьями  коня,  он  поскакал  на  хутор.
 — 	Хлеб-то  какой!  Всю  республику  прокормить  можно,
а  я  с-с-сукин  сын!-думал  он,  трясясь  на  стременах.
 На  бригадном  дворе  в  холодочке,  у  ведра  с  квасом,  си¬
дели  и  зубоскалили  колхозники.  С  ними  был  Данила  Ни¬
китич.  Вот  этого  рыжебородого  чорта  Гурка  подмял  бы
конем.
 — 	Запрягайте  скорее,  холодовники!-закричал  он,  со¬
скакивая  с  коня.—Хлеб,  того  и  гляди,  утечет,  а  они  зубы
моют.
 Он  дернул  за  поводья  гнедого  и  увел  его  в  конюшню.  ?
За  ним  кинулся  Данила  Никитич.
 — 	Стараешься,  Гурьян?—улыбаясь  наглыми  голубыми
глазами,  сказал  он.  —  Больше  намолотим,  больше  украсть
можно!
 Гурка  ничего  не  сказал,  привязывая  повод.  Когда  он
выпрямился,  Данила  Никитич,  переваливаясь,  шел  в  завоз.
 „Гадюка,  как  он  изгаляется  надо  мнойзаскрипел  зу¬
бами  Гурка.  В  последнее  время  Данила  Никитич  заметно
стал  побаиваться  Гурки.  Гурка  не  меньше  боялся  Данилы,
Опасаясь,  как  бы  не  доказал  один  на  другого,  они  устано¬
вили  друг  за  другом  слежку—ходили  по  пятам.
 — 	Вот  как  сдружились  наши  работники,—говорили
колхозники,  ничего  не  подозревая.
 78

Во  время  молотьбы  Данила  Никитич  встал  на  погрузку
зерна.
 Хлеб  шел  промолотый.  На  четырех  бричках  возили
с  токов  пшеницу  и  насилу  управлялись.  От  зари  до  зари
Данила  Никитич  подкидывал  мешки  и  только  улы¬
бался:
 — 	Нажимай,  ребятишки!
 Он  брал  за  тугую  завязку  мешок  и,  взвалив  его  на  грудь,
одним  толчком  кидал  на  бричку.  Тяжело  хрустели  ящики.
Гурка  заметил,  что  Колька  Захаркин  (парень-жох)  под‘$з-
ясает  к  Даниле  особняком.
 „Наверно,  снюхались,  сволочи!"  —подумал  Гурка  и,
бросив  табель,  подошел  к  весам.
 — 	За  окамелок,  Гурьян,  за  окамелок!—сказал  Данила
Никитич.
 Гурка  не  успел  ухватиться,  как  мешок  хряснул  на
ребро  брички.  Когда  нагрузили  фургон,  Данила  подмигнул
Гурке,  вытер  лоб  и,  почесывая  под  мышками,  стал  курить.
 Данила  Никитич  кинул  еще  один  мешок,  Колька  тороп¬
ливо  подхватил  вожжи  и  погнал  лошадей.  Гурка  стоял,
раздувая  побелевшие  ноздри.
 — 	Ты  знаешь,  гад,  что  я  тебя  арестую,—задыхаясь  от
ненависти,  сказал  он.
 Данила  Никитич  с  притворным  хладнокровием  посмо¬
трел  пз-под  щитка  ладони  на  солнце.
 — 	Я  тебя  убить  могу,  сволочь!—не  владея  собой,  весь
трясясь,  сказал  Гурка.
 — 	Хвост  у  тебя  замаран  дюже,—блеснув  потемневшими
вдруг  глазами,  ответил  Лупанов  и  как  ни  в  чем  не  бывало
пошел  обедать.
 VIII.
 Осень.  Из  мазанок,  амбаров  и  изб  течет  густой  запах
Переспелой  дыни.  За  рекой  встают  тронутые  дыханием
Первых  холодов  зори.  Ударил  морозец.  С  хлебом  колхоз
управился:  в  последний  раз  по  мерзлой  накатанной  дороге
сходили  быки  на  станцию  с  хлебом.  В  поле  колхозники
отправили  вороха  мякины.  Над  голыми  токами  подул  ветер,
и  первый,  еще  не  потерявший  рыжей  летней  краски  заяц
выпрыгнул  из  густого  бурьяна  к  ометам.
 Гурка  сложил  из  саманных  кирпичей  теплые  конюшни,
все  участки  обсадил  кленом,  кручу,  которая  ежегодно
подмывалась  половодьем,  засадил  ветлой,  осокорью,  и  лес
хорошо  принялся.  Казалось,  жить  бы  Гурке  да  жить,  а
 79

нет,  ходит  он  с  места  на  место,  как  круговая  овца,  и  нет
ему  покою.  И  вот  уже  вторую  ночь  не  спится  ему.  То  чу¬
дится  Лаврентий  с  тоскливыми  глазами,  то  Даша  с  боль¬
шим  животом,  то  мешок  с  красной  заплатой,  который
лежит  сейчас  без  надобности  в  амбаре,  под  полом.  И  вот
невмоготу  стало  от  таких  размышлений.  Тихонько  перелез
он  через  Дуняшу,  оделся  в  зипун,  в  тот  самый  зипун,  в
котором  когда-то  выходил  разглядывать  зори,  и,  тихо  скрип¬
нув  дверью,  вышел.
 Дуииые  ночи  установились  после  проливных  дождей.
И  такая  тишина,  переполненная  запахом  увядающего  ли-
ственника,  кочует  в  степи  и  в  селе!  Далеко  за  речкой
свистят  погонники,  гонят  откормленных  быков  на  боййю.
Скрипят  брички  на  тракте.  Запели  песни  возвращающиеся
с  элеватора  зерновозы.
 „Какая  жизнь,  гулять  бы  во-всю,  а  нет  моей  душе
простора",—думает  Гурка,  прислоняясь  горячей  щекой  к
похолодевшей  шершавой  стене.
 Постояв,  Гурка  медленно  входит  в  избу.  Полная  луна
светит  в  окна.  Делу^о  ночь  мучается  он.  Дуняша  стара¬
тельно  закрывает  ставни.  Она  щупает  холодный  лоб  мужа
и  спрашивает:
 — 	Тебя  матушка  не  в  степи  родила?  Наверное,  месяц
гляделся  в  твою  зыбку?
 Не  получив  ответа,  она  со  страхом  смотрит  на  взлох¬
маченную  голову  Гурки—глаза  его  установились  в  одну
точку.
 — 	Что  сделалось  с  тобой?—тормошит  она  его.—Что  как
круженый,  аль  испортился?
 IX.
 Уже  несколько  раз  Гурка,  полный  горячей  тоски,  под¬
ходил  к  дому  Захара,  чтобы  поговорить  с  бабкой  Кузихой
с  глазу-на-глаз.  Но  всегда  на  завалинке  сидели  колхозники,
и  бабку  не  удавалось  вызвать.  Лишь  сегодня  Захар  ушел
в  правление,  а  жена  его  отлучилась  к  шибрам.  Гурка  зашел
в  сени.
 — 	Бабка  Кузиха.  выдь,  родная,  в  сенки.
 В  темной  кухне  заскрипели  полати.
 — 	Кто  это?  Ты,  Захар,  вернулся?
 В  просвете  дверей  встала  сгорбленная  черная  старуха,
посмотрела  из-под  руки  на  Гурку,  прошамкала:
 Что  это  не  узнаю,  чей  ты?
 — 	Председатель,  бабушка...  Подоги,  родная.
 80

По  голосу  догадалась  бабка:  тут  что-то  неладное.  Поль¬
щенная,  что  обратились  к  ней,  она  спросила  с  недоуме¬
нием:
 — 	Ай,  жена  забрюхатила?  Бон  у  Лаврухи  женка  Дашка
двойню  шлепнула  и  не  охнула,  печь-баба...  Что  только  с
ребятами,  делать  будет  без  мужа!
 Гурка,  как  за  холодные  чапыги,  взял  за  костлявые  руки
бабушку  и  вошел  с  ней  в  кладовую.
 — 	Говори,  сынок,  какие  болести?
 — 	Мне  бы  траву  такую,  бабушка,  надо.
 Старуха  сняла  с  сусека  пучек  сухой  травы.  Гурку
обдало  запахом  шалфея  и  других,  будущих  воспоминаний
о  лете,  трав.
 — 	От  поноса,  ай  от  трясучки?
 — 	От  стыда,  бабушка,  от  совести.
 — 	Женку,  что  ли,  сманил  какой  бес?
 — 	От  сердца!  Сам  здоров,  бабушка,  а  сердце  тоской
изошло,  будто  человека  убил.
 — 	Господи  Иисусе  Христе,—испу  галась,  не  совсем  рас¬
слышав,  бабушка,—что  ты  говоришь?  Иди  домой,  иди,
убивец!
 Бабка  уперлась  в  спину  Гурки  батогом  и  выпроводила
его  за  ворота.
 Утром,  после  завтрака,  Гурка  пошел  к  Даниле-  Ники¬
тичу  Лупанову.  Тот  работал  в  завозне.
 — 	Ай  плохо  спал  Гурьян,  глаза  у  тебя  хворые?—уча¬
стливо  спросил  Данила  Никитич.
 Гурка  помолчал.  Закурили,  но  разговор  не  клеился.
 — 	Для  кого  ты  делаешь  валек?—спросил  Гурка  и,  не
дожидаясь  ответа,  горячим  полушопотом  заговорил:—Зачем
ты  вертишься,  как  двухорловая  стерва?  Делаешь  вальки
колхозу,  а  сам  ого  обманываешь.  Правильно  сказали:—рысь
пестра  сверху,  человек—подлый  изнутри.
 Данила  Никитич  положил  окованный  парный  валек.
 — 	Что-то  я  не  пойму  тебя,  Гурьян.  Говоря  по-людски.
 — 	И  скажу:  давай  сознаемся,  Данил  Никитич...  Отси¬
дим  десять  лет,  а  там  совесть  чиста  будет.
 Он  сел  на  верстак.
 Сжимая  за  спиной  молоток,  Данила  Никитич  наклонился
к  Гурке.
 — 	Человек  ты  разбитной,  Гурьян,  а  сказал  такую  ду¬
рость.  Зачем  говорить?  Все  быльем  поросло.
 — 	Зря  спутался  я  с  тобой.  Хлеба  на  три  года  намоло¬
тили...
 6
 81

Данила  Никитич  схватил  его  за  руку.
 .  —  Родной  мой,  соколик,  что  ты  мятешься?  Сядь  тут.
 — 	Подумай  только,  да  что  нас  пристигнет,  коли  мы  сда¬
димся.
 Ведь  легко  подумать—десять  лет!
 — 	Не  знаю,  что  делать,  муторно  мне.
 Данила  Никитич  по-отцовски  тепло  посмотрел  в  груст¬
ные  черные  глаза  Гурки.
 —  Потерпи,  отхлынет  вся  тоска  от  сердца.  Это  у  тебя
с  непривычки.  Попробуй  с  девками  пожируй.  Ко  мне  за¬
глядывай,  погуляем.  Меньше  один  оставайся,  а  то  блажь
в  голову  лезет  всякая.  Не  знал,  что  у  тебя  такая  мягкая
душа.
 Гурка  с  опущенной  головой  пошел  из  завозни.
 — 	-  Ну,  как  яге?—спросил  Данила  Никитич,  наострив  глаза.
 — 	Не  знаю  я!—морщась,  сказал  Гурка  и  пьяным  шагом
вышел  со  двора.
 X.
 Перед  праздником  урожая  Гурка  собрался  на  мельницу.
Прежде  он  ни  за  что  не  взялся  бы  за  эту  работу.  Но  те¬
перь  до  того  ему  все  опротивело  на  хуторе,  так  уморился
душой,  что  хотелось  уехать  хотя  бы  на  день  подальше
от  людей,  которых  он  обманывал  и  которые  чистосердечно
доверяли  ему.
 — 	Сядь  за  стол,—сказал  он  жене  перед  тем  как  уехать.
Сели.
 — 	Высказать  тебе  хочу  все,  глядишь,  хворь-то  отвязкется.
 — 	И  что  с  тобой  делается,  иссох  чисто  весь!—Она,
перебирая  его  вйлосы,  изумилась:—Гурка,  да  ты  поседел!
 — 	Дядька  Лавруха  из-за  меня,  чорта  оголтелого,  в
тюрьме  кукует,  вот  что...  Эх,  Дуняша,—тяжело  вздохнул
он,—отчего  не  вернещь  того,  что  изделалось?  Вон  на
дворе  лист  с  дуба  упал,—разве  прицепишь  его  снова?
 Дуняша  с  боязнью  поглядела  на  его  широкую  взды¬
мающуюся  грудь.  Навела  в  стакане  соли.
 — 	Выпей,  Гурьян,  отобьет  тошноту.  Намедни  тятька
чуть  не  умер,  а  как  выпил—отлегло.
 ^Гурка  зазкмурился,  поморщись,  выпил  густой  раствор
соли  и,  отплевываясь  сказал:
 — 	Одно  самозабытие.  С  мельницы  вернусь,  сразу  вы¬
лечусь...
 Он  посмотрел  на  Дуняшу  и  замолчал.
 Она  так  и  не  допыталась,  что  хотел  сказать  он  ей.
 82

Гурьян  поехал  по  ровной  степной  дороге.  Миновав  то
место,  где  колхоз  стоял  табором,  он  увидел,  что  все
жнивье  уже  заросло  мелким  разнотравьем.  Под  низким
солнцем  кроваво  переливались  облетавшие  талы.  На  пере¬
сохшем  болоте  шумел  омертвелый  кияк.
 Гурка,  после  того,  как  решился  сознаться,  почувство¬
вал  себя  иным  человеком.  Вынув  из  красного  мешочка
теплый,  с  осердием,  пирог  и  облокотись  'на  мешки,  он
стал  жадно  есть.  Лошади  шли  ходко.  Над  ними  серебря¬
ными  нитями  летели  паутины.  Было  чисто  и  легко  на
душе  у  Гурки.  И  чего  человеку  суетиться,  когда  схлы¬
нуло  яеаркое  лето,  когда  поля  вспаханы,  когда  сусеки
внакат  нагружены  тяжелым  зерном,  а  главное,  открылась
совершено  иная,  без  прежних  ошибок,  ягизнь...
 На  обратном  пути  сумерки  застигли  Гурку  в  степи,
верстах  в  пятнадцати  от  Калмыцкого  Брода.  Гурка  хотел
побыть  наедине  со  степью  и  решил  заночевать  в  поле.
Ночь  выдалась  теплая  и  сухая.  Тучек  на  небе  не  было,
низко  шел  над  степью  узкий  кривой  месяц.  У  дальнего  от
дороги  омета  Гурка  выпряг  лошадей,  привязал  к  дышлу,
хомутов  же  не  снял,  надеясь  на  рассвете  тронуться.  На¬
дергал  пахучего  сена  и  -задал  коням.
 Поужинал  пирогом,  запил  озерной,  пахнущей  илом
водой  и  лег  под  ометом  спать.
 XI.
 В  сумерках  Данила  Никитич  выпустил  своего  быка  и
ушел  на  конюшйю.  Деягурил  Ленька  Ярцев.
 — 	Полутбрник  убежал,  дай,  Ленька,  лошадь  сгоняю
за  ним  на  речку.
 Ленька,  заметив  бледность  на  лице  Данилы  Никитича,
успокоился.
 — 	Чего,  яг  тулгить!  Никуда  бык  не  провалится.
 — 	Как  бы  волки  не  порвали.
 Невысокий,  длинный  гнедой  конь  тревожно  перебирал-
ногами  на  каменной  плите  у  ворот.  Километров  десять
отмахал  наметом  Данила  Никитич,  потом  перевел  согрев¬
шегося  коня  на  шаг  и  пощупал  его  мокрую  шею.  Дорога
пошла  под  гору.  Данила  остановился,  слез.  В  темноте  фыр¬
кали  лошади.  Гнедой  заржал,  вскидывая  голову  и  вздра¬
гивая  всей  спиной.  Ему  ответил  ржанием  Золотник,  все
лето  ходивший  с  ним  в  паре.  Данила  Никитич  пустил  по¬
водья.  Конь  узнал  своих  лошадей  и  шел  к  ним,  перекли¬
каясь  тихим  гогоканьем.  Гурка  спал  под  ометом,  поджав
 83

к  животу  ноги.  -Блудливый  Золотник  отвязался,  изорвал
мешки  и  выбелил  всю  морду  в  мешке.
 С  минуту  Лупанов  колебался,  держа  в  руках  плеть  с-
гирькой  на  конце.  „Может,  уговорю"—подумал  он.
 — 	Тпру!—закричал  он.
 Гурка  испуганно  вскочил.
 -  Пригибаясь,  Данила  Никитич  ударил  его  кулаком»  ■
по  голове.  Гурка  упал  на  дышло.  Испуганные  кони  на¬
тянули  поводья.
 — 	Спишь,  чортов  сын?  Смотри,  что  лошади  разделали,
с  мешками!
 Гурка,  отплевываясь,  привязал  коня  к  дышлу.  В  опа¬
ленной  страхом  голове  мелькнуло:  „ускакать",  но  трясу¬
щиеся  пальцы  безуспешно  развязывали  повод.
 Данила  Никитич  подошел,  положил  ему  на  голову  руку.
 — 	Прости,  Гурка,  погорячился.  Примиримся,  друг!
Ну,  давай,  покурим!  Эх,  жизнь  наша,  искусанная!
 Гурка  встал  между  лошадьми,  ему  все  казалось:  кто-то
стоит  еще  за  ометом,  но  бежать  было  невозможно.  Лупанов-
свернул  цигарку,  поднес  к  его  опухшему  рту  спичку.  По*
щеке  Гурки  из  уха  текла  кровь.  Гурка  долго  прикуривал,
губы  у  него  тряслись,  и:  спички  гасли. 	".
 —-  Дай  спичку,  —  вдруг  осмелев,  сказал  он  Даниле,.
Дрожащими  пальцами  взял  из  коробки  сразу  три  спички.  •
присел  на  колени,  зажег  и  сразу  сунул  их  под  Омет.
 Лупанов  затоптал  огонь.
 — 	Вот  ты  чего  захотел.  Спасательный  сигнал  подаешь.?'  :
 Он  оттолкнул  Гурку  и  сел.;  на  колесо.
 — 	Заказывай  жене  поклон...'  Чего  -же  мойчишь?  В  по¬
минальник  записать'твою  душу,  аль  не  веруешь?
 Гурка  жадно,  с  затяжкой  выкурил  цигарку,  стараясь
разглядеть  при  вспыхивающем  огоньке,  не  блестит  ли  пояс
в  руках  Данилы  Никитича,;  Страх  пропадал:  Он  обдумывал
холодно,  что  нужно  сделать.
 — 	Ну-ка,  дай  еще  прикурить!  —  сурово  потребовал  он*
 Лупанов  опустил  руку  в  карман.  Гурка  лягнул,  его
 сапогом  меж  ног.  Лупанов  упал  навзничь  и  минуту  лежал,,
как  убитый.  Гурка  обежал  кругом  омета.  Никого  с  Лупа-
новым  не  было.  Данила  Никитич  уже  пришел  в  себя,  он
охал  и  ползал  по  траве,  разыскивая  шапку.
 — 	Людей  продаешь?  Я  еще  жить  хочу,-—  просто--
 нал  ОН; 	' 	. 	: 	•. 	ее.  ;
 А  мне,  думаешь,  жить  не  охота?  —  горячо  спросил
Гурка,  шаря  руками  по  отаве.  Найдя  плетку  с  гирькой
 84  . 	'  -  '

на  конце,  он  вздрогнул:  Мог  сразу  захлестнуть  этой
игрушкой.  У-у-у,  гад!
 Он  наотмашь  кинул  плетку  в  лощину.  Изловчившись,
Лупанов  прыгнул  на  Гурку  и  уронил  его.  Но  Гурка  успел
•схватить  Данилу  за  шнур  штанов  и  перебросить  его  через
голову  так,  что  каблуки  Лупанова  стукнули  о  землю.  За¬
вязалась  борьба.  Долго  молотили  они  друг  друга  тяже¬
лыми  кулаками.
 — 	Укатаю  до-смерти,  продажный!—хрипел  Данила  Ни¬
китич.
 На  кулачках  против  него  редко  кто  выстаивал.  Бывало,
только  покажется  он,  круглый,  как  телеш,  —  ребята  дож¬
дем,  врассыпную.  Но  и  Гурка  бил  хлестко.  Наберет  в  кулак
медяков,  да  такую  оплеуху  поднесет  иному,  что  тот  за¬
мертво  под  ноги  стелется,  а  после  этого  Гурка  целую  не¬
делю  с  завязанной  рукой  ходит  —  полопалась  от  удара
кожа  на  пальцах.  Но  то  на  кулачках,  там  без  злобы,  спо¬
койно,  бьешь  метко.  А  сейчас,  обозлясь,  клевали  они  друг
друга,  как  петухи.
 Гурка  все  отступал,  уклонялся,  набирал  силы.  Потом
кинулся  вперед  и  сильным  ударом  в  висок  уложил
Данилу  Никитича  иод  ноги  лошадей.  Кони  оборвали  по¬
водья  и  скрылись  в  темноте.  Привязанный  на  вожжи  Зо¬
лотник  вздымался  на  дыбы,  с  хрястом  ломал  дышло.  Да¬
нила  Никитич  отлежался  не  скоро.  Долго  он  отплевывался.
Лотом  они  молча  пошли  за  лошадьми  в  лощину.  Те  не  до¬
таскали  их.  К  счастью,  запутался  в  поводьях  озорник-ме¬
рин,  и  Данила  Никитич  поймал  его  за  хвост.
 Домой  ехали  вместе,  на  одной  бричке,  конь  Лупанова
•был  привязан  к  задку.  Солнце  уже  давно  взошло,  на  траве
-лежал  седой  иней.  °  Издали  видны  были  прямые  столбы
дыма  над  избами  калмыцкого  хутора.
 — 	Слышь  ты,  Данила  Никитич,  —  сказал  Гурка,  оста¬
новив  лошадей  на  мосту,  —  умойся  ты  в  речке,  а  то  вся
морда  в  крови.
 Данила  Никитич,  морщась,  слези  стал  ^.отмывать  рассе¬
ченные  скулы.
 — 	Все?  —  спросил  он,  глядя  подпухшим  глазом  на
.Гурку.
 — 	Вще  около  носа  засохло.  А  у  меня?
 — 	Ухо  отмой,  кажись,  я  укусил  тебя.
 Гурка  вымылся.
 — 	Ну  и  здорово  ты  бьешь,  Гурьян...
 — 	Бывало,  дядю  Алеху  с  копыт  валил.
 85

— 	Погоди,  не  езди,  —  остановил  его  Лупанов,  —  по  со¬
вести  скажи:  раскроешь?
 Гурка  задумался.  Жалким  стоял  перед  ним  Лупанов,
с  запухшим  левым  глазом
 — 	Не  бойся!  —  поднял  голову  Гурка,  —  веди  на  ко¬
нюшню  коня.  Бели  я  скажу,  то  только  про  себя.  Тебя  не
замараю,  не  трусь!
 Он  сел  на  мешки,  и  бричка  стуча  переправилась  по
дощатому  мосту.
 „Все  расскажу",  —  думал  Гурка.  Выпряг  лошадей
и  пошел  в  сельсовет
 XII
 Данила  Лупанов  проводил  свою  жену  к  сестре  на  Озер-
ский  хутор,  а  сам  закрыл  вечером  двери  и  зажег  свечу
в  спальне.
 „Вот  она  подошла  точка  .в  жизни.  Ухлопал  бьт  тогда
Гурку,  все  бы  было  шито-крыто“,  —  думал  он.
 За  окном  выл  ветер,  скрипела  откинутая  .на  сторону
баулья  колодца.  Под.  окном  шумела  ветла.  Данила  Никитич
вынул  из-под  кровати  шашку  с  серебрянным  эфесом.  На
жесткую  сталь  брызнула  крапинками  золотая  ряса.
 —  Фальшивая  оказалась!  Во  так  и  вся  ясизнь  моя  сли¬
няла,  —  подумал  Данила  Цикитич.
 За  окном  кто-го  шаркнул  о  стену.
 „Ловить  пришли,  —  сообразил  он.  —  Нет,  так  я  вам  не
дамся".  Он  хотел  было  открыть  дверь  и  с  клинком  бро¬
ситься  на  тех,  кто  пришел  ловить  его.  Шаги  слышались
по  двору.  Кто-то  попробовал  дернуть  дверь.  Данила  Ники¬
тич  сверкающими  глазами  оглядел  избу.  Свеча  обливала
мерклым  светом  старые  иконы,  заслонку  в  печи.  Иконы  к
заслонка  вызвали  в  его  памяти  столько  горьких  воспомина¬
ний-о  том,  как  он  хотел  выбиться  в  большие  люди:  „шел
я  в  ясизни  с  завязанными  глазами.  Все  думал—вот  поймак>
счастье,  ан  нет".
 Он  сердито  пнул  кошку,  ластившуюся  у  его  ног,  рас¬
пахнув  дверь  избы,'  стал  шарить  в  сенях,  ища  что-то.
Да,  его  дом,  стоивший  ему  стольких  забот,  станет  их  до¬
мом.  Гурку  будут  судить  легче,  а  его  под  расстрел  подве¬
дут...  Выхватив  из  темноты  бидон  керосина,  он  вылил  его*
на  рубленый  порог  избы,  в  последний  раз  оглядел  дом,,
зажег  бумагу  и  бросил  ее  на  пол.  Через  погреб  он  вышел
на  зады  и  убежал  в  луга.
 86

Долго  не  выпадал  снег  в  эту  осень  по  всему  краю.
Дороги  накатались,  подмерзли,  и  колхозники  управились
по  чернотропу  свезти  все  сено.  Теперь  целыми  партиями
рубили  они  чилиги  в  лугах  на  дрова.
 Лаврентий  вернулся  домой  через  неделю  после  того,
как  Гурка  сознался  во  всем.  Двор  свой  он  не  узнал:
амбары  были  выбелены,  сараи  покрыты  камышом.  А  он-то
думал,  что  двор  развалился,  лебедой  порос.  Дома  никого'
он  не  нашел:  малые  детишки  были  в.  яслях,  старший
Гришка  вместе  с  матерью  рубил  чилигу  д  лугах.  Лаврен¬
тий,  в  стеганой  табачного  цвета  туясурке  и  защитной  фу¬
ражке,  стоял  среди  двора,  не  зная,  что  ему  делать.  Сердце
билось  радостно.  Вот  они,  потемневшие  от  дождей—ворота,
вот  камень  белый  у  порожка  амбара—все  будило  в  нем
тоску  и  воспоминания  о  детстве.  Он  открыл  дверь  и  стал
чесать  бока  рыхающей  черноносой  свинье.  На  дверях  напи¬
сано:  „Зинка“.  Это  писал  Гриша.  Лаврентий  представил
себе  рослого,  широкоплечего,  смекалистого  сына,  и  неволь¬
ная  слеза  сбежала  по  щеке.  Он  долго  сидел  на  своей
котомке,  любуясь  чистым  и  аккуратным  двором.  Вернулся
с  позднего  выгона  рогатый  скот.  Под  сарай,  хрустя  баб¬
ками,  пробежала  красная  корова.  Она  с  пыхтением  стала
поедать  рубленую  тыкву.
 Хозяйка  вернулась  поздно.  Невысокая,  в  меру  полная
женщина,  она  не  бросалась  сразу  в  глаза,  но  когда  всмо¬
тришься,  то  залюбуешься  сильными  ногами  и  широкими
от  работы  ладонями.  Она  была  в  коротком  Лаврентьевом
пиджаке,  подпоясанном  седельником.  За  поясом  торчал
топор.
 —  Тятя!—крикнул  Гриша,  выпустив  из  рук  пучок
чилиги.
 Даша  бросилась  к  Лаврентию,  прижалась  лицом  к  его
бороде.  А.  в  ворота  с  улицы  вошел  целый  табун  его  ребят,
один  другого  меньше.  Лаврентий  всех  перецеловал  в  холод¬
ные  мокрые  губы,  всем  дал  по  конфетке,  а  грудного  Миньку
пощекотал  пальцами.  Все  пошли  в  избу.  Лаврентий  остался
с  женой  на  дворе  и  еще  раз  поцеловал  ее.
 Вошел  в  сени.  И  тут  все  было  по-хозяйственному.  Пол
вымазан,  стены  побелены.  В  углу  на  пологе  лежала  вил¬
ковая  капуста.  Из  погреба  пахло  укропом,  солеными  огур¬
цами.  В  избе  тепло,  чисто.  Под  кроватью  и  под  лавками—
красные  и  бухарские  тыквы.  Во  всем  чувствовалась  зажи¬
точность  и  прочность.  Он  вошел  во  двор.  На  колодезном
журавле  посреди  улицы,  сидела  воропа,  лениво  каркала.
 87

Под  сараем  приглушенно  шумела  струя  молока  о  край
ведра—это  Даша  доит  корову.  Лаврентию  захотелось  рабо¬
тать,  он  взял  скребок  и  остановился,  не  зная,  за  что
приняться.
 XIV.
 Долго  искали  Лупанова,  пока  не  напали  на  его  след.
 Рано  утром  Лаврентий  и  Башкирцев,  в  шубе,  с  ружьем;
через  плечо,  пришли  на  конюшню.  У  распахнутых  дверей
стояла  пара  оседланных  коней;  в  амбаре  пастух  Грачов
искал  плеть.
 — 	Тамерланским  проедем,  оттуда  ближе  к  зайчатинку,—
сказал  он.
 — 	Ближе-то  ближе,  да  Копчиков  сказывал—волки  за-
Крутой  Лог  ударились.  Придется  огибом  по  берег.у  дер¬
жаться.
 За  хутором  партия  разбилась  на  две  группы.  Во  главе
одной  поехал  пастух  Грачов,  сидевший  как-то  боком  на
седле,  во  главе  другой—Лавруха.  Около  речки,  у  оврага,
конь  Михаила  Башкирцева  шарахнулся  в  сторону.  И  тот¬
час  же  Лаврентий  увидел  в  овраге  Лупанова.  Он  сидел  в
пяти  саженях  от  реки  на  камне,  спиной  к  Лаврентию.
Из-за  кручи  с  длинной  палкой  вышел  Колька  в  измазанных
глиной  сапогах.  Он  заметил  лошадей  и  спрятался  за
кручу.
 Данила  Никитич  повернулся  и  кинулся  к  реке.
 — 	Стой!—крцчал  Башкирцев.
 Пока  распутали  поводья,  обогнули  овраг  и  заехали
с  другого  бока,  Лупанов  и  Колька  уже  оттолкнулись  от
берега  на  маленькой  лодчонке.  Она  была  мала  для  двоих,
глубоко  врезалась  в  воду,  вот-вот  готовая,  захлебнуться.
Колька  стоя  огребался  палкой,  все  больше  покачиваясь.
Данила  Никитич  на  коленях  стоял  в  лодке.
 — 	Вернитесь!—закричал  Башкирцев  и  привстал  на
стременах.
 Налетев  на  быстрину,  ло.цка  повернулась  носом  по
течению.  Ее  несло  на  хутор.
 .  Башкирцев  отослал  Лаврентия  в  правление,  чтобы  отпра¬
вили  навстречу  лодку.  Колька  не  сопротивлялся  течению.
Лупанов  махал  на  него  руками,  чтобы  он  греб  в  другую
сторону.  По  реке  плыли  осенние  льдинки.
 Башкирцеву  пришлось  обогнуть  еще  один  овраг.  Когда
он  снова  выехал  на  берег,—Кольки  не  было  уже  в  лодке.
По  воде  плыла  его  шапка  с  красным  верхом.  Лупанов
 88

тянулся  рукой  за  палкой.  В  цолверсте  от  хутора,  на  пово¬
роте,  лодка  затонула.  Лупанов  схватился  за  плывущую
коряжину,  прибился  к  берегу.  В  мокрой  бороде—пена,
остаток  глины.
 В  ночь  его  и  Гурку  отправили  в  район.
 89

Е.  ТРУТНЕВА
 Отец  и  сын
 Отец  возвратился  с  работы,
 Из  школы  вернулся  сын,
 Отец  наварил  компота,
Поджарил  котлеты  сын.
 Совсем  неизвестно  откуда,
 С  каких  то  чердачных  высот,—
На  говор  ножей  и  посуды,
 К  обеду  является  кот.
 На  примусе  чайник  плюется—
Отец  за  гитару  берется,—
Берет  балалайку  сын.
 Вечернее  солнце  смеется
И  шарит  лучем  косым.
 И  радужный  зайчик  у  рамы
Сумел  оживить  портрет,
 И  смотрит  с  портрета  мама,
Которой  давно  уже  нет.
 Длиннеют  на  улице  тени,
Жужжит  вверхзг  самолет,
 И  красную  книжку  „Ленин11
Из  шкафа  отец  берет.
 За  окнами  тишь  и  порядок.
 Над  вербой  свистит  скворец...
Учебники,  груду  тетрадок
Еще  достает  отец.
 У  сына  другая  работа:
 Бумага,  фанера,  клей...
 Он  хочет  модель  самолета
Пустить  над  гладью  полей.
 90

И  долго  в  вечерней  прохладе
Тревожит  фанеру  пила,
Шуршат  голубые  тетради,
Опилки  летят  со  стола.
 Сирень  за  окном  доцветает.
Тиха  и  прозрачна  ночь.
 Отец  заблудился  в  Китае
Испросит  сынишку  помочь.
 По  карте  поехали  оба...
 Потом  затрещал  самолет—
Отцовская  ловкая  проба
Наладила  сразу  полет.
 А  утром  сметается  с  полу
Строительный  разный  хлам
И  сын  отправляется  в  школу
К  обычным  своим  делам.
 И  снова  отец  на  заводе
В  горячем  пылу  труда,
 И  кот  из  квартиры  уходит
Совсем  неизвестно  куда.

АЛ.  БЫЧКОВ
 Жили-был  и
 СКАЗКИ
 (Вместо  предисловия).
 Село  наше  Дворец...
 Если  попристальнее  приглядеться,  —  село  это  можно
даже  на  карте  увидеть.  Ученые  его  на  картах  маленькой
точкой  обозначают,  а  зря  это:  надо  бы  покрупнее  обозна¬
чать,  чтобы  все  видели..
 •  Когда  к  слову  пришлось,  можно  о  селе  больше  сказать.'
Село  это  крупное,  доброе  село.  От  всех  районных  центров
в  самом  центре  стоит,  на  горе,  как  дворец,  высится.  По-
-этому-то  его  Дворцом  и  назвали.
 До  революции  оно  мало  чем  славилось,  да  это  и  понятно.
Церковь  да  кабаки,  которые  там  были,  кроме  худой
славы  ничего  не  принесут. 	,,
 В  гражданскую  войну  семь  раз  переходило  село  из  рук
в  руки.  До  к  богатеям  церейдет,  а  то  бедняки  его  возьмут.
Только  бедность  отвоевала  себе  свой  Дворец.
г  По-йном-у  уставу  стали  жить,  люди,  по-колхозному.  .
 Где  кабак  был—там  клуб  молодежный,  кино  устроено.
На  месте  купеческого  дома—школа,  а  напротив  ее—сельпо
и  сельский  Совет.  Не  узнать  старого  села.  От  него  одно
только  название  осталось.
 По  вечерам  собираемся  мы  все  вместе:  ветеринар  Петр
Тимофеевич,  учитель  Алексей  Семенович,  тракторист  Федя,
хозяйка  наша  Анна  Павловна  и  я.
 Анна  Павловна  суетится  у  самовара,  вздувает  его,
крылышком  гусиным  на  шестке  порядок  наводит.
 — 	Ох  я,  греховодница,  опять  завернуть  кран  забыла.
 -Ликось,  из-под  самовара  целая  Волга  чурит. 	1
 Работы  —не  оберешься.  Известное  дело—хозяйка.
 Петр  Тимофеевич  ей  на  подмогу  спешит.
 — 	Я,—говорит,—хотя  и  по.  медицинской  части,  а  в  само¬
варе-  толк  имею.  Разрешите  пособить.
 — 	Нет,  уж  вы  мне  разрешите,—выскочит  Федя.—По
тульской  системе  я  специалист,  и  ежели  самовар  тульской
системы,  то  я  единым  духом...
 92

И  начнется  тут  работа!  Федя  сапогом  самовар  вздувает,.
Петр  'Тимофеевич  трубу  направляет,  а  Алексей  Семенович
уголья  готовит.  Каждому  свое  дело  найдется.
 Оглянуться  не  успеешь—все  готово:  к  столу  пожалуйте!
 Самовар  на  столе  арии  выводит...  За  окном  мете  лира
гуляет,  а  нам  тепло,  хорошо.  Сидим  себе  да.  чайком  подо¬
греваемся.  Тут,  конечно,  не  без  разговоров.  О  том,  о  сем.
беседуем,  а  после  кто-нибудь  возьми  да  и  скажи:
 — 	Эх,  сказку  бы  сейчас!  Беда  приятно  сказку  бы  по¬
слушать...
 Ну  тут  кто-нибудь  из  нас  и  начнет:
 — 	Жили-были  в-  некотором  государстве...
 Особо  мастер  подсказкам  Федя  у-нас.  Он  то  уж  рас¬
скажет,  уши  развесишь...  Любим  мы  еказкй.
 „Сказка  ложь,,да  в  ней  ,  намек,
 Добрым  молодцам  урок”.
 Только  сказки  наши  по  особенному  звучат.  Другой  .раз
трудно  различить  правда  ли  это  или  чудеса  придуманы.
А  получается  это  потому,  что  вся  жизнь  наша  чудесной
стала.  Впервые  сказки  правду  стали  говорить.
 Иногда  -и  так  бывает,  Что  заврется  наш  сказочник,  на
пути  героя  столько  паутины  наткет,  что  и  выбраться
трудно.  Что  делать?  Начнем  мы  тут  общими  силами  по¬
могать.  Глядишь,  герой  из  воды  сухим  вышел,  в  огне  по¬
бывал,  да  целым,  остался.  Мы  радуемся:  спасли  героя!
 Что  греха  таить,  бывают  и  споры.
 — 	Попал  наш  Лутоня  в  самое  болото.  Кричал,  кричал
да  и  потонул,—закончит  сказочник.
 — 	Нет,  не  потонул,—начнет  перечить  'кто-нибудь  из
нас,—не  таковский  Лутоня  был.  Ухватился  он  за'  пень
и  вылез.  1
 — 	Нет,  потонул  Лутоня,—твердит  свое  сказочник,—а
пня  никакого  поблизости  не  было.
 — 	Нет,  был  пень,  сам  видел.  Никак  Лутоня  потонуть
 не  мог.  Вот  как! 	.
 Что  делать?  Обсуждение  начнем.
 Большинством  голосов  решим  судьбу  героя.  Ч)днако,
героев  больше,  если  они  хорбшие,  в  живых  оставляем.
Тогда  Анна  Павловна  объявляет:
 — 	Лутону  жизнь  .  даруется.  Кто  сказку  продолжать
 станет?  : 	■ 	.
 ’93

И  снова  продолжается  сказка,  продолжается  до  тех  пор,
пока  зло  не  получит  заслуженной  кары,  а  добродетель  не
восторжествует.
 ...Много  прошло  таких  вечеров,  много  было  сказано
сйазок.  Некоторые  сказки  я  запомнил  да  вам  рассказать
решил.  А  вы  послушайте.
 Евстигнейкина  мудрость
 Жила-была  Марфа  Семеновна—бабонька  хоть  куда.  У  нее
хозяйство  было  баское.  Двор,  что  тебе  полная  чаша:  козел-
хлебосол  да  мышка-глупышка.  Соседи  шибко  завидовали.
 Только  сказ  не  о  Марфе  Семеновне  зайдет,  а  о  малом
ее  дитятке—Евстигнеюшке.  О  матке  его  я  так  сказал,
ж  слову  пришлось...
 Мне  сказку  зачинать,  вам  любо  слушать.
 ■X* 	-X-
 ЛГ.
 Одинова  умирала  Марфа  Семеновна.  Еветигнеюшку  сво¬
его  призвала.  Сообщает:
 — 	Порешила  я  душу  богу  отдать.
 — 	Что,  мамонька?
 — 	Помереть,  говорю,  решила,  потому—стара  стала
•Свет  клином  сошелся.
 — 	Вхожу,  мамаша,  в  твое  положеньице.  Помирать  так
помирать,  бно  и  не  долго.
 — 	Хозяйство  на  тебя,  Евстигнеюшка,  перевожу.  Ты  его
прибавляй,  чтобы  у  су  седок  зенки  от  зависти  лопнули...
Ну,  помираю,  не  обессудь...
 Евстигнеюшка  мамушку  схоронил.  Стал  думу-думать,
как  хозяйство  прибавить.  Денно  и  нощно  па  печи  лежит,
все  думает,  милой  сын.  И  так  примеряет  и  этак  приложит,
а  толку  почто-то  никакого.  Одно  только—спину  стало  ло¬
мить:  шибко  на  печи  твердо.  Хрен  на  спину  положил,—
не  помогает.  И  порешил  он  ново  место  искать.  У  гумна
стог  стоит,  так  там  куда  тожно  мягче,  лучше  думается.
 Лежит  Евстигнеюшка  в  стогу  и  опять  думает,  как  бы
ему  хозяйство  прибавить.  Шибко  он  умный,  ^Евстигней-
ка-то.
 Свечерело...  Слышит  наш  мудрец*  что  ‘к  стогу  идет
кто-то.  Пригляделся  он  и  увидел:  приказчик-вор  с  попо¬
 94

вой  дочкой  пробираются.  Друг  дружке  любезности  говорят.
Приказчик  будто  навеселе  немного.  Поповой  дочке  в  чув¬
ствах  изменяется:
 — 	Ох,  моя  зазноба,  как  я  по.  вас  печусь.  На  полфунта
похудел,  покупатели  замечают-с.  В  другой  раз  сердце  так.
и  шлындает,  чистая  канарейка.  Да-с!
 Вот  куда  они  дугу  гнут!  И  тут  мыслящему  человеку
покоя  не  предоставляют...  Сели  под  стог,  яства  вынули.
Приказчик  свою  любу  разными  монистами  ворованными
дарит,  как  петух  увивается.  Поповна  только  квохчет:
 — 	Како  хорошо,  како  приятно.  Сам  боже  позавидует,
ей  богу!
 Не  стерпел  тут  Евстигнейка,  да  как  вскочит,  да  как
крикнет  со  стога:
 — 	Вон  отсюдова,  шлындики,  не  потерплю!
 Приказчик  с  поповной  обомлели.  Лихоманка  их  взяла?
 А  потом  как.  стриганут—только  пыль  веретеном!  Яства
оставили.
 Бежит  приказчик  в  село,  орет  на  всю  дорогу:
 — 	Я,—орет,—покупателей  случайно  обмеривал,  зря  на
меня  господень  гнев  пал.
 Наш  Евстигнейка  радуется:  сейчас  приказчиковы  воро¬
ванные  яства  испробую.  Сам  их  отбил,  сам  и  лакомиться
стану.  Только  в  ту  пору  мужики  с  покоса  заречного  шли.
Увидали,  что  Евстигнейка  по  стогу  ползает,  сено  портит,
взяли  батоги  да  на  него.  Так  излупили  Евстигнейку,  что
он  за  пятьдесят  верст  до  самой  Камы-реки  бежал,  ног
под  собой  не  чуял.  Не  пришлось  Евстигнейке  приказчи¬
ковы  яства  испробовать.  Их  мужики  с'ели:  приказчик-то-
вор  мужиков  обвешивал.
 Добежал  Евстигнейка  до  Камы-реки,  бакенщику  жалует¬
ся  на  свою  недолю.  Бакенщик  совет  ему  дает  -  лапти  пле¬
сти.  Наш  мудрец  не  соглашается:  Петр-де  царь  тридцать
три  рукомесла  прошел,  а  хуже  лапотного  не  нашел.  Пойду-
ко  я  работу  подспорнее  поищу.
 И  пошел...
 На  ту  пору  на  Каме-реке  артель  плотницкая  сорганизо¬
вываться  стала.  Евстигнейку  зовут:  мы,  мол,  тебя  плот¬
ницкой  премудрости  обучать!  станем.  Какая,  дескать,  без
работы  жизнь.
 у;;  —  Дело-то  оно  не  то  чтобы  тово,  —  скребет'  затылок
Евстигнейка,  —  но,  одначе,  подумать  потребно.  Я^подумаю,
а  вы  покуда  с  работой  повремените.
 95

Стал  Евстигнейка  думать.  Неделю  думал,  а  как  голод
взял  его  за  жабры,  решение  принял:  пойду,  пожалуй,  ма¬
лость  пороблю...  Пришел  Евстигнейка,  да  поздно.  Артель
на  другу  реку  сплыла.  Наш'  мудрец-то  опять  при  себе  :
остался.
 Он  думать  было  хотел,  да  голод  не  тетка  —  не  дает
покою.  Пойду  артель  искать,  —  порешил  он.  Взял  д$пля-
ной  челнок,  оттолкнулся  от  бережка  и  спохватился:  ох  я,
пустая  голова,  весла  не  захватил.  И  понесло  течение  реч¬
ное  пустую  голову  за  тридевять  морей.  Ершей  он  хотел
картузом  имать,  да  ерши  народ  умный  да  хитрый.  По  дну
ползают,  плавниками  воду  буравят,  а  наверх  и  не  пока¬
зываются.  Вовсе  загоревал  наш  Евстигнейка.  Плывет,  да
песенку  сквозь  слезы  напевает:
 Ой  по  матушке-по  Волге, 	.  i  '
 По  раздольицу  широкому...
 Песню  ту  и  спрослышал  король  грецкий  Абрикос.
Своим  телохранителям  приказ  дал:
 — 	Дать-подать  мне  этого  певуна!
 На  тот  год  в  грецком  государстве  несчастье  приклю¬
чилось.  Женихов  не  стало,  а  невест  куда  тебе  с  избытком,
точно  рыжиков  после  дождя.  Нечего*  делать  невёетам-то,
скучают,  да  грецкие  орехи,  точно  семячки  .Чущат.  У  КО-
роля  грецкого  дочь  была  на  выданья.  Несуразная  девка,
неуемная.  Требует  жениха  и  все  тут.  Королю-то  Абрикосу
с  ней  чистая  мука.  Ну,  а  коли  тут  подвернулся  добрый
молодец,  да  видать  по  всему  не  женатой,  то  как  его  не
подсватать!
 Слово  сказано  —  дело  сделано.  Подвели  Евстигнейку
к  самому  королю  Абрикосу.  Конечным  делом  Абрикос  речь
о  невесте  повел.  Так,  мол,  да  так.  Невеста,  мол,  на  выданьи,
Аграфену  пикой  звать.  Аростом-тЪ  Аграфенушка  куда  тебе—
одни  плечики  с  косу  сажень.  В  обхват  —  на  шесть  рук..
Славная  невестушка! 	'
 Евстигнейка  сразу  об  условиях  справляется,  какое  ему
жалованье  будет  идти.  Король  ответ  держит,  сулит  на
•день  три  рубля  положить.  '
 — 	Подумать  надобно,  дело  сурьезное,  —  говорит  Еветиг-
 нейка, 	■ 	-
 Король  его  до  решения  в  свою  Думу  главным  тяжко¬
думом  назначил.  Сидит  наш  мудрец  на  кресле  бархатном,Д"
 96

ври  мундире  и  при  всем  прочем.  Сидит  он  и  на  потолок  гла¬
зеет,  а  по  потолку  мухи  прогуливаются.  Другая  муха  ему
прямо  на  нос  сядет.  Крылышки  подчищает.  Евстигнейка
ее  щелчком  отбросит  —  не  мешай,  муха,  человеку  думу
думать!
 Послы  да  посыльные  к  мудрецу  прибегают.  У  всякого
евое  дело,  на  каждое  дело  совет  надобен.
 — 	Как  нам  с  мостом  сделаться?  Вовсе  развалился
мост-то.
 — 	А  вы  так  сделайте,  —  советует  Евстигнейка.  —
Мост-то  не  трогайте,  все-равно  его  полая  вода  снесет.
Найдите  окольную  дорогу,  чтобы  без  моста...
 Другой  прибежит,  тоже  с  делом:
 — 	Человек  в  болото  попал,  как  ему  пособить?
 —  Дело  сложное,  а  далеко  ли  он  в  болото  залез?
 — 	Версты  за  две,  а  то  и  более.
 — 	До  того  места,  где  он  потоп,  мост  перемахните.
Долго  ли  его  соорудить,  к  весне  будет  готов.  Человека
так  и  спасете,  а  то  как?
 Да  вот  люди  замечать  стали,  что  от  Евстигнейкиной
мудрости  почему-то  ничего,  кроме  худого,  не  получается.
Верить  ему  перестали.
 Ночью,  то  ли  со  зла  кто  сделал,  то  ли  сама  по  себе,—ко¬
ролевски  Дума  занялась.  Евстигнейка  в  ту  пору  на  самом
верхнем  кабинете  восседал.  Переполох,  конечно,  поднялся.
Сам  Абрикос  пожарну  дружину  на  ноги  поставил.  На
бочку  залез,  на  пожар  кишку  пожарную  наставил.  Кричит
Евстигнейке:
 — 	Спасайся,  как  можешь!
 Евстигнейка  из  окна  просунулся,  ручкой  машет.
 — 	Не  беспокойтесь,—говорит.—Когда  пожар  до  моего
этажа  доберется,  тогда  и  кликайте,  а  сейчас  повремените.
 Народ  бегает,  ахи  да  охи.  Пожар  доверху  дошел.  За¬
суетился  и  наш  мудрец.  Такой  расторопный  стал,  что
просто—диво-дивное.  Не  человек—чорт,  ей  богу!
 Видит  Евстигнейка,  дело  бедовое.  Огонь  за  пятки  хва¬
тать  стал.  Терпежу  никакого  нет.  Схватил  Евстигнейка
шапку  в  зубы  и  —прыг  в  окно!  А  высота  до  земли  пят¬
надцать  сажен.  Стрелой  до  земли  долетел!
 Народ  так  и  ахнул.  Подбежали  к  тому  месту,  где  он
упал,  и  удивилися:  ничего  не  осталось  от  Евстигнейки-
мудреца,  —  одно  голое  место.
 Тут  Евстигнейка  и  конец  нашел.
 7
 97

А  что  с  королевной  Аграфеной  произошло—рассказы¬
вать  скучно.  Аграфенушка-то  с  горя  как  щепка  стала,  да
в  монастырь  пошла.  Сторожихой.
 Сказка  —  побаска,  а  кому  и  наука.
 Про  чапаевскую  шашку
 Многие  ли  про  чапаевскую  шашку  слыхивали?  Вот  кто
не  слышал  —  послушайте...
 Шашку  для  Чапая  златоустинские  мастера  ковали.
Спрослышали  они,  что  Чапай  в  шашке  нуждается  и  стали
ее  делать.  Долго  делали  —  лет,  почитай,  пять,  а  то  и  бо¬
лее.  На  огне  из  целого  бруска  закалили.  Зато  шашка  са¬
мая  налучшая  на  свете  вышла.  О  гранитный  камень  уда¬
ришь—камень  на  две  половины  отколется,  а  шашка  целе¬
хонька,  хоть  бы  одна  зазубринка!  Не  шашка—чистый  клад!
 С  этой  шашкой  Чапай  непобедим  был.
 Одинова  беляки  его  окружили,  человек  сто.
 — 	Сдавайся!  —  кричат.
 — 	Чапай  живым  не  сдается!  —  отвечает  он.
 Как  вымахнет  Чапай  из  ножен  свою  шашку,  да  как
размахнется  —  только  ветер  засвистел.  От  этого  свиста
у  беляков  лошади  плясать  стали,  испугались  шибко.  Ча¬
пай  знай  себе  на  обе  стороны  рубает,  только  чубы  летят.
Всех  беляков  порубал!
 Спрослышали  самые  главные  генераты  про  эту  шашку
и  пошли  с  поклоном  к  златоустинским  мастерам.  Просят,
чтобы  им  таки  же  шашки  закалили.
 — 	Ладно,  —  сулят  мастера,  —  сделаем...  '
 Только  для  генералов  златоустинские  мастера  не  то¬
варищи.  Рабочий  народ  сыздавна  с  генералами  не  в  дру¬
жбе.  Чуть  что  —  мастера  на  генералов  поднимутся.  Ру¬
кава  засучат  и  давай  их  лупить.  Это  в  обычай  вошло.  За
всяко  просто.  А  Чапая  мастера  шибко  уважали:  Чапай-тэ
за  трудовой  народ  шел.
 Сделали  мастера  для  генералов  шашки,  да  нарочно  их
перекалили.  А  перекаленная  шашка  —  не  шашка,  а  хуже-
*  палки:  ни  то,  ни  се.
 Генералы,  одначе,  радехоньки,  не  думают,  что  обма-
"нули  их  мастера,  а  думают,  что  им  заправски  шашки  вы¬
ковали.  Гордятся:  мы,  дескать,  имеем  теперь  златоустии-
ские  шашки  и  одним  духом  Чапаю  голову  порубаем.  Вот  —
те  што!
 98

Ну,  долго  ли  коротко  ли,  а  повстречались  они  с  Чапаем,
да  на  него!  Махают  шашками  да  разные  пакости  орут.  Из¬
вестно,  какой  народ  генералы  эти.
 Схлеснулась  чапаевска  шашка  с  генеральскими.  На¬
чалось  тут  страженьице!  Как  рубанет  Чапай  по  одной  ге¬
неральской  шашке  —  та  будто  головешка  в  пепел  рассып¬
лется,  по  другой  —  тоже  самое.  У  генералов  сразу
ощущенье  не  ахти  радостное  стало.  Какая  уж  радость
быть  может!
 Чапай  разошелся,  шашка,  словно  молния,  мечется  —  так
всех  генералов  и  порубал.  Вот  какой  Чапай-то  был!
 Слава  о  чапаевской  шашке  на  весь  мир  пошла.  Сейчас
эта  шашка  у  самого  Буденного  хранится.
 Златоустинские  мастера  и  новые  такие  же  шашки  на¬
ковали  —  штук  миллион,  а  то  и  больше.  Хорошие  шашки,
добрые!
 Русское  угощенье
 Я  вот  что  вам  скажу:  русское  угощенье  сытнее  всех.
Правда  это.  А  почему  правда,—а  потому,  что  так  и  быть
должно.  Мненне  такое  мое.  Кто  не  верил,  так  много  раз
убеждался.  Сейчас  все  в  это  верят.  И  правильно.
 ...  Было  давно  это.  На  Дальнем  Востоке  было.  Край
богатущий.  Сколь-тут  лесов,  сколь  зверя,  злата  да  серебра
сколь—не  пересчитаешь,  хоть  век  считай,  коли  время
есть.  Одним  словом,  японцы  на  багатства  позарились.  Спо-
решили  взять  край  себе:  пригодится,  мол.
 У  японцев  генерал  был.  Важность  на  себя  наводил,  а
сам  с  кукиш—невзрачный  такой.  Фамилья-то,  сказать  не¬
потребно—Кики-Мики. 	:
 Собрал  этот  Кики-Мики  войско  и  пошел  на  нашу  землю.
А  край,  сами  знаете:  тайга,  болота,  озера,  да  реки.  Ну,
шел,  шел  генерал  да  и  заплутался.—То  ли  конпас  не  стал
работать,  то  ли  что  другое.  Туда-сюда  метнется—всюду
одна  тайга.  Провиянту  не  стало,  а  есть  беда  хочется.  Ба¬
бушку  родную  и  ту,  казалось  бы,  генерал  с‘ел.  Звери  уви¬
дели  генерала—разбежались.  На  деревьях  одни,  к  слову
сказать,  шиши  еловы  висят.  Совсем  заскучало  генералово
войско.  Вдруг  ему  главный  шпион  донесенье  шлет:  в  лесу,
мол,  изба  курная  стоит.  В  избе  охотник  живет,  Угрюмом
звать'.
 99

Бросились  японцы  к  Угрюму.  Руками  крендели  выпи¬
сывают,  об'ясняют  по-своему:  наша,  дескать,  в  гости  пришел.
Шибко  голодна.  Один  шиш  елова  ел.  Угощай!
 А  Угрюм  знает,  что  за  гости  к  нему  пришли  и  говорит:
 — 	Мы  вас  завсегда  шишами  угощаем.  Есть  у  нас  и.
другое  угощеньице.
 — 	Како-тако  угощеньице?—интересуются  японцы.
 — 	А  березову  кашу  не  пробовали?
 Не  слыхали  японцы  о  таком  угощении.  Брюхо  у  них
свело,  все  готовы  слопать.  Корми,  говорят,  мил-человек,
березовой  кашей.
 — 	А  может  вы  к  ней  непривычны?—спрашивает  Угрюм,
 — 	Наша  все  ест,—отвечает  генерал.
 — 	Ну,  что  ж!  Березовой  каши  у  нас  хватит.  Не  только
вас,  а  и  других  непрошенных  гостей  накормить  можем.
 — 	Пойдем,  господа,  в  деревню  Березовку!
 Привел  Угрюм  японцев  к  Березовке,  говорит  им:
 — 	Вы  покуда  отдохните,  а  я  за  кашей  сбегаю.
 Японцы  радехоньки.  Ружьишки  поскидали,  костры  ра¬
зожгли,  Отдыхают.  Ждут,  когда  Угрюм  каши  принесет.
Промежду  собой  ухмыляются:
 — 	Мы  край  у  мужика  отбирать  пришли,  а  он  кашу
нам  приготовил,  угощать  желает.
 А  Угрюм  в  деревню  прибежал,  мужиков  созвал:  айдате,
мол,  японцев  нашей  русской  березовой  кашей  кормить,
очень  просят.
 Взяли  мужики  колья,  батоги,  да  вилы  березовы  и  на
японцев.  Японцы  туда-сюда  запрыгали.  Заварилась  каша!
А  мужики  лупят  японцев,  да  приговаривают:
 — 	Вот  вам  березова  каша.  Хороша  ли?!
 Генерал  Кики-Мики  этот—без  штано'в  назад  удирал.  Не
по  BKjrcy  пришлось  русское  угощеньице.  Он  его  и  сейчас
помнит:  сытное  больно.
 Как  Лутоня  вора  ловил
 На  первой  год,  как  у  нас  колхоз  организовали,  на  поляг
шалить  зачали.  Стража  честь  по  чести,  а  снопы  кто-то
тащит.  Раз  кар.аул  сменили,  ан  нет—все  по-старому.  ДрУ'
гой  раз—та  лее  притча.  Укараулить  никаких  возможностей
нету—тащат  снопы  и  все  тут.
 100

Толь  стража  глуха  была,  толь  ее  какими  каплями  опаи¬
вали—кто  знает?  Говорят,  капли  есть  на  сон-то,  именем
■грецкого  короля  Марфея  прозваны:  царь-от  их  заместо
водки  потреблял.  Мне  про  это  неизвестно.
 Одним  словом,  когда  оказия  такая  приключилась,  те
«тали  мы  головушками  раскидывать,  как  урожай  сберечти.
 Поп  у  нас  был'.  За  бабами,  страмец,  ухажорил,  спокоя
не  было.  На  клыросе  с  дьяконом  агитацию  за  бога  всенаг
родно  вел.  Стращал  страшным  судом.
 Он  и  говорит,  поп-то:
 — 	А  вы  бога  не  спокидайте,  потому  как  он  всеведу¬
щий  и  неделимой.  Вот  хлеб-то  и  при  вас  будет.  Он  у  вас
хлеб-от  берет—бог.-
 — 	А  бог-от  вор,  что  ли?
 Начались  толки  да  перетолки.  Одни  говорят—'бог  при¬
чиной,  другие—стражу  винят.  А  решить  никак  не  можно.
 ,  Вызвался  тут  спор  прикончить  Лутоня—старик  нев¬
зрачной,  худородной.  Одна  слава,  что  борода  смолева.  Этот
Лутоня  и  говорит:
 — 	Пойду-кось  я  одинова  покараулю.  Может  и  ладом
выйдет.  Шибко  не  баские  наши  караульщики.
 Старуха  тут  в  него  вцепилась:
 — 	Да  куды  тебя,  старый  пень,  дергат.  Сидел  бы  на
.  печи  да  ши  хропал.  Не  совался  бы  ты,  лапоГь,  в  дело  гос¬
поднее!
 А  Лутоня  завсегда,  коль  старуха  перечит,  на  своем
-стоит.  Одно  слово—пошел  в  караул.
 Притащился  Лутоня  на  поле.  Сел—  отдыхает.  Табачек
засмаливает,  колечки  на  небо  напускает,  звездами  лю¬
буется.  Интересуется,  где  бог-от  живет,  почто  от  мирян
скрывается.
 Сидел  так,  да  и  замерз.  Студено  было.  Дай—думает—
под  сноп  залезу,  чай  там  отогреюся.  Облюбовал  он  сноп
один,  что  больше  других,  залез  под  него.  Залез  под  сноп
да  и  уснул.  Похрапывает.
 И  приснился  Лутоне  сон  чудной,  будто  с  неба  бог  опу¬
стился.  Бородища-то  у  бога  рыжая,  как  солнце  светится,
разными  духами  от  нее  воняет.  Страм  этакой!  А  одет-то
бог  в  трикотажное  платье  новенькое.  Сапоги—чистый  хром
да  со  скрипом.  На  пятерне  кольца  серебрянны,  даже  проба
иа  них  поставлена.  На  голове  венец  золотой,  тоже  с  пробой.
 В  достатке  видно  бог  живет.
 И  зашел  у  Лутони  спор  с  богом.
 Говорит  бог:
 Щ

— 	Почто,  Лутоня,  на  поле  пришел,  коли  жито  мо  е,  я
ям  как  надо  распоряжаюсь?
 — 	Жито  мое,—перечит  Лутоня,—я  сеял.
 А  бог  свое:
 — 	Нет,  мое  жито,  я  его  дождем  поливал.  По  моей  воле
взросло.
 — 	Дождь  сами  произвести  можем.  Агрономы  на  то  име¬
ется,—кричит  Лутоня.
 — 	А  я  солнце  потушу,—орет  бог.
 — 	Не  имеешь  никакого  права,—сердится  Лутоня.—
Планита  не  твоя.  Планитой  гастрономы  распоряжаются-
Трубы  многозорные  имеем.
 Не  может  бог  Лутоню  переспорить,  где  ему!  У  Лутони
характер  зазубристый,  коренной.  Сызмальства  такой.
 ..  Видит  сон  Лутоня,  а  на  те  часы  вор  идет.  Взял  вор
один  сноп,  да  на  воз,  взял  другой—на  воз.  Третий  сноп
вместе  с  Лутоней  сгреб—и  тоже  на  воз.  Не  приметил,  что-
там  человек:  Лутоня  мужик  невзрачный,  худородной,  что
есть—одна  бородища.  Не  узнал  Лутоню.
 Лутоня  все  спит,  с  богом  спора  боится  прервать.
 Пока  он  почивал,  привез  его  ворище  к  анбару.  Привез
и  отдыхает.  Покуривает.  Только  слышит:  под  снопами  кто-
то  разговаривает. 	•
 Испугался  вор,  снопы  одной  рукой  ворошит,  а  другой
крестится 	'
 А  Лутоня  пуще  того  спорит  .во  сне  с  богом.  До  драки
дошел.  Крик  поднял,  выраженья  разные  на  бога  напущает-
Руками  машет. 	‘
 Со  сна  вора  за  бороду  хвать!—  и  проснулся.
 Народ  сбежался.  Смотрят:  Лутоня  попа  за  бороду  тас¬
кает.  И  поделом  вору!
 102

ЛЮДИ  СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО  ТРУДА
 ПЕТР  БРАТУХИН—Стахановец-
•рдвноносец  завода  им.  Дзержин-
екого.
 Опыт  моей  работы
 (Отрывок  из  книги)
 В  193В  году,  вернувшись  из  Красной  Армии,  я  снова
поступил  на  завод  имени  Дзержинского  в  бригаду  затыло-
вания,  где  работал  до  службы  в  рядах  РККА.  На  заводе
днем  стал  работать,  а  вечером  ходил  с  товарищами  на  за¬
нятие  кружка  технической  учебы.  Здесь  мы  до  мелочей
изучали  „умную  машину".  Подробно  знакомились  со  всеми
частями  и  их  взаимодействием,  получили  навыки  разби¬
раться  в  больших  замысловатых  чертежах.  Я  не  пропустил
Ии  одного  занятия  и  сдал  экзамен  по  техминимуму  на
„хорошо".
 Техническая  учеба  помогла  сократить  срок  освоения
©танка.  А  станок  сложный,  умный,  но  капризный,  когда
работающие  на  нем  люди  неточны  и  поверхностны.  Прежде
всего  он  Требует  три  подсчета  и  подбора  шестерен:
 1) 	на  винт,
 2) 	на  спираль,
 3) 	на  затылование.
 Когда  я  хорошо  стал  знать  свой  станок,  решил  с  еще
большей  настойчивостью  идти  в  наступление  за  повыше¬
ние  производительности  труда.  У  нас  было  „узким"  ме¬
стом  изготовление  червячных  фрез.  По  норме  за  12  рабо¬
чих  часов,  то-есть  почти  за  две  смены,  требовалось  обра¬
ботать  одну  червячную  фрезу.  Было  не  мало  людей,  кото¬
рые  не  справлялись  с  этйм  заданием,  не  выполняли  норм.
 Смотришь—рабочий  настроит  станок,  немного  порабо¬
тает,  и  приходится  останавливать  все  дело,  чтобы  „сбегать"
заправить  резец.  Почему  так?  А  потому,  что  резцы  заранее-
не  подготовлены  и  во  время  операции  приходится  вынимать
нас  из  станка,  затачивать,  а  потом  снова  ставить  на  место.
 103

На  это  много  времени  затрачивается  непроизводительно  ж
теряется  всякая  сосредоточенность,  которая,  как  известно,
значительно  больше  сохраняется  при  труде  с  наименьшими
перерывами.
 Я  начал  с  „мелочей".  Прежде  всего,  позаботился  о  точ¬
ности  инструмента—проверил  старые  шаблоны,  по  которым
всегда  делалась  пригонка.  Уже  тут  выяснилось,  что  шаб¬
лоны  далеко  неточны.  Пришлось  шаблоны  уточнить,  изу¬
чить  заточку  резца  и  несколько  изменить  ее.  Эти  „мелочи"
мне'много  помогли.  Нужда  в  затрате  времени  на  частые
изменения  и  заправку  резца  отпала.
 Неожиданно  наступил  период  постоянных  заказов:  вы¬
тачивали  большую  партию  червячных  фрез,  имеющих
спираль.  Нам  давалась  полуобработанная  болванка.  Требо¬
валось  делать  затыловку  и  выводить  на  точность  профиль
резьбы.  По  установленным  нормам  одну  фрезу  надо  было
обрабатывать  за  12  рабочих  часов.  Некоторые  обрабаты¬
вали  за  семичасовую  смену,  и  это  считалось  большим  до¬
стижением.
 Я  поставил  перед  собой  задачу—изменить  установлен¬
ную  технологию  обработки.  'Но  как?  Что  именно  нужно
сделать,  чтобы  изменить  технологию?  Решение  пришло
почти  неожиданно.  Обрабатывая  очередную  фрезу,  я  по¬
думал:  хорошо  бы  рядом  пристроить  еще  одну  фрезу  и
чтобы  она  тоже  могла  вращаться  н  одновременно  обраба-
ваться.  Нужна  была  какая-то  оправка,  на  которую  можно
было  бы  одеть  фрезу,  закрепить  их  так,  чтобы  „кольца",
надетые  на  оправку  и  приставленные  вплотную  друг  к
другу,  внешне  Образовали  валик.  Такую  оправку  я  сделал.
На  нее  я  стал  одевать  по  шесть  фрез  и,  закрепив  их,  пу¬
скать  в  одновременную  обработку.  Экономия  получилась
огромная  и  в  настройке  и..во  времени,  затрачиваемом  на
обработку.  Недостаток  этого  способа  только  в  том,  что
если  случится  брак,  то  не  одной  фрезы,  а  всей  полдюжины.
Но  брак  этот  может  произойти  только  при  невнимании  ра¬
бочего  в  настройке.  Понятно,  что  это  не  может  быть  даже
малейшим  поводом  к  тому,  чтобы  бояться  применить  мой
метод  обработки  фрез.  При  невнимательном  и  несерьезном
отношении  к  делу  брай  может  произойти  при  обработке
любым  способом. 	.
 Если  сделать  оправку  длинней  (а  это  вполйе  возможно),
ТО  можно  обрабатывать  одновременно  на  одном  станке  до
12  фрез,  и  совсем  не  трудно  одному  токарю  обслуживать
одновременно  два  станка.  Таким  образом,  производитель¬
 104  ' 	j

ность  может  увеличиться  в  двадцать  четыре  раза,  т.  е.  на
двух  станках  за  12  часов  можно  выполнить  такую  работу,
на  которую  по  существовавшей  норме  давалось  288  часов,
Но  мне  не  пришлось  так  работать.  Данную  мне  партию
фрез,  казавшуюся  значительной,  даже  с  применением  своей
небольшой  оправки  я  обработал  в  весьма  короткий  срок.
 Оправка  для  обработки  фрез  была  первым  моим  пред¬
ложением,  которое  дало  большой  производственный  эффект.
Это  предложение  было  сильным  толчком  к  постоянной  ж
серьезной  рационализаторской  работе.
 Отстающим  участком  в  работе  нашего  цеха  была  заты-
ловка  спиральных  канавочных  резцов.  При  большом  на¬
пряжении  мне  удавалось  делать  затылование  14  резцов
при  сменной  норме  в  3,5  шт^ки.  Но  я,  как  другие  рабочие,
вынужден  был  нарезать  неполную  нитку  профильной  резьбы,
а  потом  с  торца  делать  затылование,  т.  е.  снимать  металл
под  углом.  При  неполной  нитке  профильной  резьбы  при
каждом  „шаге"  величиной  в  полтора  миллиметра  приходится
все  время  передвигать  суппорт  станка  и  выключать  и  вклю¬
чать  контрпривод.  При  выключении  контрпривода  продол¬
жают  по  инерции  вращаться  шкивы  до  остановки  их  ру¬
кой.  Признаться,  дело  доходило  до  мозолей.  Многие  токари
на  скоску  шли  неохотно  и  у  нас  получалась  самая  насто¬
ящая  „пробка",  завал  работой.  В  каби  ке  скоплялось  больше
семисот  необработанных  резцов.  Чтобы  их  обработать,
требовалось  200  смен.  Это  одному  рабочему  при  стопро¬
центном  выполнении  нормы  хватило  бы  на  8  месяцев.
 Что  можно  тут  изменить?  Как  увеличить  производитель¬
ность  и  облегчить  труд?—Думал  я.  Эта  мысль  не  отсту¬
пала,  порой  не  давала  уснуть.  Лягу  в  постель,  как-то  не¬
заметно  для  себя  положу  руки  под  голову,  и  часами  смотрю
в  темноту,  а  в  глазах  станок,  детали,  точно  как  на  работе.
Десятки  разных  приспособлений  придумываются,  но  все
пустяк,  не  то!  Нет  нужного  эффекта.  Надо  изменить  весь
технологический  процесс.  И  вот  как-будто  кто-то  подска¬
зал:  „Надо  отвод  суппорта  сделать  механическим".  Мысли
начали  цепляться  одна  за  другую. 	* 	.
 „Заменить  шаг  от  винта  эксцентриком.  Вот  где  ключ1
Да  это  именно  так".  Но  так  ли?—тут  же  брало  сомнение.
Я  перенес  мысль  на  бумагу.'  Хотелось  тут  же  с  кем-то
поделиться  задуманным,  показать  чертеж,  получить  това¬
рищескую  оценку.
 Пришел  домой  брат.
 105

— 	Иван,  вот  хорошо!—обрадовался  я,  когда  увидел  его
в  дверях  комнаты.—Садись,  Ваня,  садись.  Мне  надо  с  тобой
еерьезно  поговорить.
 Брат  ничего  не  сказал.  Только  вопросительно  поглядел
на  меня  и  сел  за  большой  стол,  покрытый  зеленой
клеенкой.
 — 	Вот  в  -чем  дело,  —  снова  начал  я,  —  у  меня  есть
чертежик...  Иван  взглянул  на  листок,  сложенный  вчет¬
веро,  который  я  достал  из  кармана  пиджака,  и  протя-
нул  руку.  Когда  он  услышал  упоминание  о  чертеже,  в  нем
заговорила  профессиональная  привычка  механика.  Его  это
заинтересовало,  захотелось  видеть  чертеж.
 — 	История  простая,—продолжал  я,  когда,  разгладив  бу_
магу,  Иван  подробно  начал  рассматривать  мой  эскиз,—я“
получил  большую  партию  спиральных  канавочных  резцов.
Делаю  на  них  затыловку.  Нитка  не  полная  и  шаг  только
полтора  миллиметра.  При  каждом  шаге  приходится  все
время  суппорт  станка  передвигать.  Включать  и  выключать
контрпривод.  При  выключении  контрпривода  шкивы  по
инерции  сразу  не  останавливаются  и  останавливать  их
приходится  рукой...  Да  дело  больше  не  в  этой,  а  вот  в  эс¬
кизе,  выйдет  ли  моя  затея,  посмотри.
 — 	Я  .  уже  посмотрел,—заметил  спокойно  Иван.  Подперев
кулаком  подбородок  и  на  секунду  задумавшись,  опять  спо¬
койно,  с  твердостью  в  тоне  сказал:
 — 	Делай,  получится!
 — 	Выйдет,  нет  на  самом  деле  выйдет?
 — 	Выйдет,  делай  знай,—с  уверенностью  и  даже  несколько-
приказательно  произнес  брат.
 На  другой  день  о  своей  идее  я  рассказал  мастеру  и  по¬
мощнику  начальника  цеха,  они  тоже  отозвались  положи¬
тельно  о  предложении,  и  оставалось  только  переходить
к  делу.  Первое,  что  я  сделал—это  заменил  ручное  оттас¬
кивание  суппорта  механическим  и  подачу  резца  на  изделие.
Для  этого  заменил  шаг  от  винта,  эксцентриком  на  1,5  мил¬
лиметра.  Суппорт  автоматически  отрывало,  и  после  неболь¬
шой  паузы  он  снова  устремился  вперед,  резец  брал  новую
нитку  и  как  только  доходил  до  установленного  места,  его
суппортом  оттягивало  назад,  т.  е.  снова  получалась  не¬
большая  пауза  и  т.  д.:
 Но  это  мероприятие  не  могло  осуществиться  без  изме¬
нения  формы  резца,  и  я  изменил  резец.  Сделал  новый
фасонный  резец,  который  мог  без  перестановки  делать
 106

нужный  нам  профиль.  Фасонный  резец  стал  выполнять-
«дновременно  три  операции:
 ■  1)  выборку  канавки;
 2) 	срез  сверху;
 3) 	подрезку  стенки  канавочного  резца  с  торца.
 Результаты  оказались  неожиданными.  За  пять  минут
 была  обработана  деталь.  Вложил  другую  и  ее  обработал
также  за  пять  минут.  Значит  то,  что  по  норме  требовало
полной  рабочей  смены,  делалось  за  17  с  половиной  минут.
Небольшой  помехой  было  только  то,  что  при  быстром  темпе
работы  немного  задирал  резец.  Практика  показала,  что
нужен  больший  угол  под'ема  резца,  п  это  было  сделано
немедленно.  Когда  все  было  испытано,  я  на  бумаге  оформил
рационализаторское  предложение  для  обработки  спирально-
канавочных  резцов  и  отдал  его  в  заводское  бюро  изобре¬
тательства.  Эскизы  мне  помог  оформить  мастер  отделения
который  уже  хорошо  познакомился  с  предложением.
 В  те  дни  на  заводе  шла  большая  работа  по  подготовке
к  выборам  в  Верховный  Совет  СССР,  шир(  ко  разверты¬
валось  социалистическое  соревнование,  рабочие  и  весь
коллектив  завода  готовили  стране  ценные  производствен¬
ные  подарки,  и  я  тоже  решил  стать  в  ряды  передовиков
этого  большого  движения,  решил  дать  высокую  произво¬
дительность,  какую  только  позволяло  мое  новое  рационали¬
заторское  предложение.  Я  стал  готовить  рекорд  с  тем,
чтобы  закрепить  его  на  протяжении  всей  своей  последую¬
щей  работы  и  разрядить  ту  „пробку11,  которая  образовалась
в  затыловочном  отделении.
 В  день  первого  рекорда,  к  началу  смены  я  настроил
станок  и  подготовил  все  необходимые  резцы,  при  чем  еде-^
лал  их  двухкоицовыми,  чтобы  быстрей  переставлять.
 Одновременно  с  последним  заводским  гудком  я  присту¬
пил  к  загылованию.  Резца  хватило  на  полтора  часа  бес¬
прерывной  работы,  но,  т.  к.  резцы  имели  заправку  с  двух
сторон,—на  перестановку  потребовалось  всего  пять  минут.
Переставив  резец,  я  микрометром  проверил  правильность
его  установки,  и,  когда  снова  начал  работать,  мастер  про¬
верял  точность  каждой  шестой  детали,  обработанной  по
новбму  способу.  Брака  не  оказалось  совсем.  Все  шло  пре¬
восходно.  Уже  в  обеденный  перерыв  меня  начальник  цеха
ноздравил  с  успехом.  Успех  действительно  был.  За  шесть  t
часов  в  этот  день  я  выполнил  норму  на  3500  процентов
и  заработал  331  р.  80  к.  После  работы  сразу  в  цехе  было
созвано  собрание,  на  котором  меня  попросили  рассказать,
 107

каким  путем  я  добился  такой  высокой  производительности.
Большого  волнения  мне  стоил  этот  рассказ,  потому  что
я  никогда  до  этого  не  выступал  на  таком  многолюдном
собрании.  Надо  сказать,  что  этот  день  был  праздником  не
только  для  меня,  но  и  для  всего  коллектива  цеха,  так  как  по
затылованию  резца  до  этого  цех  был  в  большом  долгу
перед  заводом.  Тут  же  на  собрании  меня  поздравляли
руководители  участка,  цеха  и  товарищи  по  работе.
 —  Молодец,  Братухин,  поздравляю!—крепко  пожимая
мою  руку,  сказал  слесарь-лекальщик  тов.  Поносов.
 За  ним  подходили  многие  другие  и  также  горячи
и  искренне  вместе  со  мной  радовались  успеху.
 Если  меня  спросят,  какой  был  у  меня  в  жизни  самый
радостный  день,  то  я  назову  этот.  Радостно  было  созна¬
вать,  что  я,  простой  человек,  рядовой  рабочий,  каких  в  наг-,
шей  стране  десятки  миллионов,  принес  такую  пользу  за¬
воду,  помог  цеху  на  одном  из  важнейших  участков  изме¬
нить  технологический  процесс  и  сделал  свое  предложение
достоянием  каждого.
 :  Радость  успеха,  поздравления  товарищей  не  вскружили
головы.  В  этот  же  день  я  думал  о  том,  как  добиться  более
высокой  производительности.  Расчет  был  простой:  раз
можно  было  выполнить  норму  на  3500  процентов,  значит
можно  дать  и  больше.  На  следующий  день  свой  первый
рекорд  несколько  перекрыл,  выполнил  норму  на  3560  про¬
центов,  а  16  января  за  три  с  половиной  часа  дал  3G00  про¬
центов  сменного  задания  выполнив  полумесячную  февраль¬
скую  норму.  Огромная  груда  канавочных  резцов,  неделями
•ожидавших  затыловочных  операций,  исчезла.  Не  осталось
ни  одного  необработанного  резца.
 В  нашем  цехе  начался  новый  производственный  под'ем.
Многие  рабочие  приходили  к  моему  станку  посмотреть  на
работу.  Новым  в  этом  под'еме  было  то,  что  многих  стаха¬
новцев  уже  не  удовлетворяло  выполнение  норм  на  150—
200  процентов.  Появилось  стремление  стать  трехсотни-
ками,  а  некоторые  резко  вырывались  вперед  в  этом  дви¬
жении.  Например,  слесарь-лекальщик  Сергей  Замараев  дал
ряд  рекордов  пощесколько  тысяч  процентов  и  стал  за¬
креплять  эту  производительность.
 Посыпались  рационализаторские  предложения  от  рабо¬
чий  и  мастеров  цеха.  За  15  дней  поступило  30  предложе¬
ний,  28  из  них  было  одобрено  и  принято.  Только  от  пред¬
ложений  токаря  Глухова,  термиста  Обухова,  технолога
 108

Галанова  и  моего  цех  получил  за  месяц  12  тысяч  рублей
экономии.
 Мне  пришлось  переключиться  на  обработку  самого
разнообразного  инструмента.  При  получении  каждой  новой
работы  я  ставил  перед  собой  задачу,  как  можно  лучше  орга¬
низовать  обработку,  чтобы  дать  наивысшую  производитель¬
ность  и  хорошее  качество.  Делал  целый  ряд  несложных
приспособлений  (удлиненная  оправка,  специальные  дер¬
жавки,  упоры,  применение  лекала,  фасонные  резцы  и  т.  д.)
благодаря  им  и  нормы  выполнял  на  200—300  процентов.
Эти  даже  несложные  приспособления  необходимы.  Они
облегчают  труд  и  помогают  в  работе;  рабочий  без  них  не
может  обойтись,  так  же,  как  завод  без  так  называемой  ма¬
лой  механизации,  которая  много  экономит  рабочего  вре¬
мени,  облегчает  труд,  повышает  производительность  и  дает
большие  денежные  сбережения.
 В  конце  марта  мне  стало  известно,  что  в  ближайшие
дни  в  затыловочное  отделение  поступит  заказ  для  изготов¬
ления  новой  партии  канавочных  резцов  и  я  стал  готовиться
к  обработке  их.  Снова  от  начала  до  конца  продумал
свое  предложение  и  нашел  еще  одну  недоделку.  Это  ка¬
салось  системы  охлаждения.  На  моем  станке  для  охлаж¬
дения  применялась  олифа.  Я  считал,  что  специальная
эмульсия  будет  охлаждать  лучше  и  применил  ее.  Это  по¬
зволило  дать  самую  высокую  скорость,  какую  только  мог
дать  станок.  Вместе  с  этим  устранил  имевшееся  дрожание
оправки,  укоротив  ее.  Деталь  перестала  вибрировать,
а  при  быстрой  работе  это  особенно  важно  для  качества.
 Эти,  казалось,  незначительные  изменения  дали  очень
много.  Я  поставил  новый  производственный  рекорд.  Пер¬
вого  апреля  мне  дали  для  затылования  138  канавочных
резцов.  Я  их  все  обработал  за  4  часа,  дал  69  норм,  вы¬
полнив  четырехчасовое  задание  на  6900  процентов,  зара¬
ботал  434  руб.  70  коп.
 Выполнив  за  такой  короткий  срок  почти  семидесяти¬
дневное  задание,  я  не  чувствовал  физической  усталости,
мои  руки  не  были  в  мозолях,  как  это  иногда  случалось
на  этой  лее  операции  до  первого  рекорда.
 Апрельский  рекорд  лишний  раз  подтвердил,  что,  однаж¬
ды  достигнув  высокой  производительности  труда,  ее  можно
закрепить  й  сделать  постоянной.  Теперь  нормой  стали  мои
преясние  рекорды.  И  это  вполне  понятно.  Применяя  мое
рационализаторское  предложение,  сейчас  легче  и  быстрее
за  емену  обработать  на  затыловании  60  канавочных  рез-
 109

до  в,  нежели  за  этот  же  срок  три  с  половиной  резца  ста¬
рым  способом.  И  сейчас,  при  норме  в  60  резцов,  я  обра¬
батываю  в  смену  по  100  штук  и  больше.  Другие  рабочие,
лрименяя  мой  метод,  теперь  дают  такую  ate  производи¬
тельность.
 *  *
 *
 Меня  вызвали  на  совещание  к  Наркому.  Это  произошло
неожиданно.  Пришел  в  цех  директор  завода  и  сказал:
 —  Знаешь,  товарищ  Братухин,  мы  с  тобой  поедем  в
Москву  на  совещание  актива  хозяйственников  при  Нар¬
комате.
 Радостной  была  эта  весть,  и  я  испытал  большую  гор¬
дость,  что  мне  выпала  честь  участвовать  в  обсуждении
важнейших  народно-хозяйственных  вопросов,  что  мой  опыт
и  инициативу  высоко  ценят.
 Мы  приехали  в  Москву  днем.  Впервые  я  видел  метро¬
политен  столицы,  великолепие,  красота  которого  произвели
на  меня  огромное  впечатление.  Такое  сооруягение  могли
воздвигнуть  только  большевики.
 Совещание  актива  уже  началось,  когда  мы  пришли  в
клуб  инженеров  и  техников.  Выступал  Народный  Комиссар
Михаил  Моисеевич  Каганович.  Многое  из  того,  что  говорил
товарищ  Каганович,  относилось  и  к  нашему  заводу.
 Яркими,  живыми  примерами  характеризовал  Михаил
.Моисеевич  расцвет  нашей  промышленности,  рост  ее  рабо¬
чих  и  командиров.  С  меткой  и  острой  критикой  обруши¬
вался  он  на  тех  руководителей,  которые,  имея  в  сроих
руках  первоклассные  предприятия,  машины  и  замечатель¬
ных  людей,  все  же  плохо  работают.  Товарищ  Каганович
напомнил,  что  на  заводах  еще  большие  потери  и  огромный
брак,  что  технология  осваивается  медленно,  а  неограни¬
ченные  фонды  изобретательства  и  рационализации  остаются
почти  неиспользованными.  Он  указал,  что  без  технической
инициативы,  без  систематической  рационализации  произ¬
водственных  процессов,  работать  по-социалистически,  по-
настоящему  нельзя.
 Директоры,  конструкторы,  инженеры  заводов  делились
на  активе  своим  опытом.  Особенно  остро  стоял  вопрос  о
качестве.  Многие  из  выступавших  наглядными  фактами
подтвердили,  какие  успехи  приносит  использование  стаха¬
новской  инициативы.
 На  совещании  выступил  председатель  Совета  Народных
Комиссаров  Союза  ССР  товарищ  Молотов.
 110

Совещание  воодушевило  каждого  участника  его  на  но¬
вые  производственные  подвиги.  У  меня  была  одна  мысль:
как  бы  улучшить  работу  всего  завода.
 По  приезде  в  Пермь  (ныне  Молотов)  я  начал  еще  тщаг
тельнее  проверять  свой  производственный  процесс.  На
одной  из  операций,  где  раньше  не  выполнялись  нормы,  я
изготовил  специальный  фасонный  резец.  Изготовление
инструмента  с  применением  этого  резца  ускоряется  в  де¬
сять  и  более  раз.
 '  В  1939  году  я  проводил  отпуск  в  Еловском  доме
отдыха.  ^Отдохнул  хорошо.  Снова  захотелось  на  родной
завод,  к  своему  станку,  за  любимое  дело.  Я  поехал  на  при¬
стань.  Вечером  пришел  из  Молотова  пароход  и  совсем  неожи¬
данно  я  получил  радостную  весть.  С  парохода  сошли,
приехавшие  в  дом  отдыха  мастер  нашего  цеха  Аликин,
токарь  Казаков  и  еще  несколько  товарищей.  Увидев  на
берегу  меня,  они  бросились  навстречу.
 — 	Петр!  Братухин!  С  наградой!—на-ходу  кричали  они.
Потом  окружили  меня  и  на  руках  подняли  в  воздух.
 Сначала  я  ничего  не  мог  понять.  Спрашиваю,  в  чем
дело?
 Они  мне  сказали,  что  я  награжден  орденом.
 — 	Как,  я  награжден  орденом?—переспросил  я  товари¬
щей.  Звонко  в  груди  заколотилось’  сердце.  И  радостно,
и  не  верилось.  Не  скрою,  что  мне  хотелось  немедленно,
тут  яге  на  камском  берегу,  видеть  газету,  которая  бы  под¬
твердила  утверждение  друзей.  Я  не  знал,  что  сказать
товарищам,  и  в  ответ  только  крепко,  крепко  каждому
поягал  руку.  От  волнения  не  вступал  в  разговор.  Из  этого
неудобного  полоягения  вывел  меня  подошедший  к  при¬
стани  грузовик,  на  котором  должны  ехать  прибывшие
отдыхающие,  и  мы  быстро  попрощались.
 Дома  сообщение  товарищей  подтвердила  жена.  Она
подала  мне  большой  газетный  лист,  где  в  списке  награж¬
денных,  в  столбце  под  заголовком:  „Орденом  Трудового
Красного  Знамени"  я  прочел:  „Братухина  Петра  Афанасье¬
вича—токаря  завода  имени  Дзерясинского".  Фамилия  выде¬
лена  жирным  шрифтом.  Глаза  еще  раз  пробежали  послед¬
нюю  строчку:  „токаря  завода  имени  Дзерягинского".
 На  работе  горячо  поздравляли  меня  и  других  стаха¬
новцев-орденоносцев: 	Замараева,  Ежову,  Батракова,
 Завьялову...
 Перед  выходным  днем  на  квартиру  приехал  нарочный
и  передал  мне  небольшой  конверт,  в  котором  было  изве-
 Ш

щение  о  выезде  в  Москву  за  наградой.  Все  орденоносцы
вечером  собрались  на  заводе  и  поехали  на  вокзал.  Сели  в
один  вагон.  Замараев  с  собой  взял  баян,  и  в  музыке  не
было  недостатка.  В  нашем  купе  ехал  старый  рабочий  Орлов,
награжденный  орденом  „Знак  Почета11.  Он  на  заводе
имени  Дзержинского  работает  с  самого  его  основания..
Разговорился  старик  и  стал  рассказывать  по  порядку,  как
из  маленькой  авторемонтной  мастерской  завод  вырос  в
большое  социалистическое  предприятие,  оснащенное  пере¬
довой  техникой.  Орлов  говорил  медленно,  четко.  Приводил
примеры,  фамилии  людей,  которые  тоже  росли,  квали¬
фицировались,  из  учеников  стали  мастерами,  начальниками
участков,  кончили  высшие  учебные  заведения  и  теперь  ему,
старику,  помогают  во  многом.
 Длинный  путь  до  Москвы  оказался  настолько  коротким,
что  мы  его  почти  не  заметили.
 На  перроне  Октябрьского  вокзала  нас  встретил  пред¬
ставитель  главка.  На  автобусе  доехали  до  гостиницы.
В  Москву  я  приехал  не  впервые,  но  хотелось  скорей  уви¬
деть  Красную  площадь,  мавзолей,  в  котором  покоится
всегда  живой  для  нас  Владимир  Ильич,  и  Кремль  с  его
рубиновыми  звездами.  В  Кремле  работают  лучшие  люди
нашей  родины,  руководители  партии  и  правительства.
Здесь  работает  наш  великий,  родной  Сталин.
 Вот  Красная  плЩцадь.  Вот  ее  простор.  По  ней  в  парад¬
ные  дни  идут  стройные  ряды  частей  Красной  Армии,
боевые  машины,  танки  и  артиллерия.  Несокрушимая  сила!’
А  вот  и  Кремль,  его  вековые  стены  и  башни,  знаменитые
Спасские  ворота,  из  которых  на  стройном  коне  выезжает  на
парад  наш  любимый  Климентий  Ефремович  Ворошилов.
Мне  приходилось  •  видеть  его  не  только  во  время  парада,
но  и  в  другое  время,  когда  я  служил  в  частях  Москов¬
ского  военного  округа..
 Наконец,  мы  на  территории  Кремля.  Проходим  мимо
большого  Кремлевского  дворца,  где  бывают  заседания
Верховного  Совета  Союза  ССР.  Здесь  заседал  историче¬
ский  чрезвычайный  Восьмой  с'езд  Советов,  на  котором
Иосиф  Виссарионович  Сталин  делал  доклад  о  проекте
Конституции  Союза  Советских  Социалистических  Респуб¬
лик. 	-
 Мы  вошли  в  одно  из  кремлевских  зданий.  Здесь  нас
пригласили  в  просторный  кабинет,  к  нам  пришли  Михаил
Иванович  Калинин  и  товарищ  Горкин.  Взрывом  апплодис-
ментов  мы  приветствовали  Михаила  Ивановича  Калинина.
 Л2

Долго,  долго  рукоплескали,  и  Михаил  Иванович  даже  был
вынужден  поднять  руку,  чтобы  остановить  аплодисменты.
Инженеры,  техники,  мастера,  рабочие  подходили  к  Михаилу
Ивановичу  и  получали  ордена.  Товарищ  Калинин  каждого
поздравлял  с  наградой  й  крепко  пожимал  руку.
 — 	Товарищ  Братухин!—выкрикнул  секретарь.
 Я,  быстро  поднявшись,  с  большим  волнением  подошел
к  Михаилу  Ивановичу.  Он  взял  красную  квадратную  шка¬
тулку,  подал  мне  в  левую  руку,  а  правую  по-отцовски
пожал  и  сказал;
 — 	Поздравляю,  товарищ  Братухин!
 Я  уже'  сел  на  свое  место,  а  в  ушах  все  отдавались
слова  Михаила  Ивановича:  „Поздравляю,  товарищ  Брату-
хин!“
 — 	В  конце  награждений  с  места  поднялся  седовласый
человек  и  с  волнением  начал  говорить  ответное  слово.
Это  был  профессор  одного  из  московских  институтов,
 ’награжден  орденом  Ленина  за  выдающиеся  заслуги  перед
государством.
 Профессор  говорил  о  счастливой  жизни  в  стране  Сове¬
тов,  о  большой  заботе  партии  и  правительства  о  трудя¬
щихся,  о  том,  что  только  в  нашей  стране  по  достоинству
ценят  человека  и  хочется  ,  честно,  и  много  трудиться  на
благо  своей  могучей  социалистической  родины.
 Когда  говорил  профессор,  мне  тоже  хотелось  встать  и
тоже  сказать  слова  благодарности  партии,  правительству,
стране,  Сталину.  Но  профессор  сказал  все  то,  что  думал
каждый  из  нас.
 г
 из

НАШ  КРАЙ
 ф.  К.  ТАРХАНЕЕВ
 По  следам  первооткрывателей
 (Из  путевых  записок  геолога).
 После  решений  XVIII  съезда  партии  в  отношении  геоло¬
гических  изысканий  и  выявления  полезных  ископаемых,
в  Уральское  Геологическое  Управление  поступило  много
писем  об  открытии  новых  месторождений  ископаемых.
Письма  эти  говорили  об  открытиях,  о  предположениях,
о  сомнениях,  -о  возможностях  открытий.  Но  все  они  неиз¬
менно  и  настойчиво  требовали,  чтобы  ученые,  геологи
выезжали  осмотреть  то  или  йцое  вновь  открытое  или  пред¬
полагаемое  месторождение.
 Нефть  и  каменный  уголь,  медные  и  железные  руды,
слюда  и  серный  колчедан—чаще  всего  пытливые  искатели
нового  останавливали  свое  внимание  на  этих  ископаемых.
 Во  второй  половине  июня  я  выехал  в  Пермскую,  ныне
Молотовскую,  область  для  обследования  заявок  на  нефть,
каменный  уголь,  медную  руду  и  соль—в  Добрянский,  Чер-
мозский  и  Верещагинский  районы  Прикамья.
 В  Добрянку  и  Чермоз  я  ехал  на  пароходе...  Кама  еще
многоводна—редко  где  увидишь  еле  приметную  отмель...
Вечер  солнечный,  теплый.  На  пароходах-оживленно:  едут
большей  частью  местные  прикамские  жители,  но  есть  уже
и  отдыхающие,  и  туристы-путешественники.
 Медленно,  словно  в  гору,  поднимается  пароход  вверх
по  быстрому  течению  реки.  Навстречу  буксирные  пароходы
тянут  гигантские  связки  плотов—сотни  тысяч  фестметров
древесины  сплавляется  по  многоводной  Каме  от  истоков  и
в  реки  Вишеры  в  безлесое  Поволжье.
 Наш  пароход  обгоняет  товаровозы—на  буксире  у  них
громадные  баржи  и  полубарки:  нефть  и  бензин,  хлеб  и
разные  хозяйственные  припасы  поднимают  они  вверх  по
реке,  развозя  по  пристаням.
 Могучая,  полноводная  Кама,  кормилица  гигантского
района,  живет  красочной,  полнокровной  жизнью,—кипучей,
как  многоструйная  ее  вода.
 ,114

По  берегам—вечно  зеленые  леса.  Они  то  густо’покры¬
вают  крутые  горки,вдруг  сбегут,  в  низины  и,  словно
испуганные  равниной,  остановятся  у  громадных  ярко-
зеленых  лугов.  Среди  гущи  стрельчатых  ельников—ма,-
лёнькие  поселки,  как  бы  притаившиеся  среди  лесов  на  вы¬
соких  берегах  реки.
 В  прикамских  лесах  цвели  липы.  Воздух,  живительно
свежий  после  только  что  выпавших  дождей,  полон  запахов
цветов  и  лесного  ра-знотравья.  Тончайшая  чуть  влажная
пыль  несется  с  берегов  к  нашему  пароходу.
 Солнце  закатилось...  Тишина...  Из  прибрежных  кустов
раздавались  птичьи  песни.  Под  их  напевы,  как  зачарован¬
ная,  задремала  река,  укрываясь  на  ночь  голубовато-серыми
туманами...
 Из  Добрянского  райисполкома  меня  привели  к  секре¬
тарю  райкома  партии.
 — 	Очень,  очень  рад...—встретил  меня  Петр  Никифоро¬
вич.  —  Ждали  геолога.  Отлично,  что  приехали,..  Сейчас
отведут  вам  комнату,  располагайтесь.  Пошлем  к  вам  наших
■стариков-знатоков  мест  и  заявок,  вы  потолкуйте  с  ними.
Завтра  выходной  и  на  медистые  песчаники  я  с  вами  сам
поеду.
 — 	А  когда,  завтра?
 Он  внимательно  посмотрел  на  меня  и  несколько  насто¬
роженно  проговорил:  Шесть  утра  для  вас-  не  рано?
 Нет.  Я  согласен.
 — 	Ну  вот  и  отлично,—улыбнулся,  он.—К  шести  прихо¬
дите  сразу  сюда.
 Тайга.  Я,  секретарь  райкома,  два  старика  коммуниста—
знатоки  края—и  постоянный  спутник  секретаря  шофер
Вадим  Николаевич  с  трудом  пробираемся  среди  густых
зарослей  пихт  и  липняков.  Путь  один-пешком  по  тайге.
 Даже  странно  в  70  километрах  от  областного  города
Молотова  видеть  непролазные  заросли  липняков,  сотни  упав¬
ших  деревьев  среди  прямых,  как  свечи,  вековых  елей.
 Впереди  тропинка,  на  влажной  земле  видны  следы  лес¬
ных  великанов—болыпекопытых  лосей.
 — 	Смотрите,  смотрите,  а  это  чей  след  s—указывает  на
тропу  Петр  Никифорович.
 Громадная  лапа  словно  большим  лаптем  вдавила  влаж¬
ную  землю.  Резко  отпечаталась  вывернутая  пята,  длинные
 пальцы  с  когтями. 	_
 Медведь  только-что  прошел  здесь.  Трава  примятая  его
•сырой  ступней  еще  не  высохла,  но  он  уже  далеко.  Почуяв
 115

непрошенных  гостей,  Михаил  Иванович  удрал  в  дебри
тайги.
 С  силой  пробираемся  сквозь  гущу  ельников.
 — 	Здесь,  здесь!..—кричит  наш  проводник  Иван  Ивано¬
вич  Новоселов.-
 Под  высокими  столетними  ельниками  плоские,  осевшие
от  времени  отвалы  пустых  пород.  Время  наложило  свою
печать  опустения.  Вот  перед  нами  старинная  шахточка.
Она  уже  обвалилась...  Глубокой  воронкой  глядит  вверх  ее
обрушившееся  устье.
 Полтора  века  назад  здесь  дарил  бесправнейший  кре¬
постной  труд.
 Сколько  человеческого  горя  и  слез  видела  эта  маленькая
шахта.
 — 	Их  здесь  шахтенок-то  восемнадцать,—объясняет  нам
проводник.  Мы  идем  по  тайге  от  шахтеики  к  шахтенке.
Тропинки  и  дорожки,  где  когда-то  шла  хмурая  каторжная
жизнь,  заросли  и  еле  приметными  стежками  тянутся  среди
леса.
 — 	Почему  так  много  шахт  на  одном  поле'?—спрашивает
Петр  Никифорович...
 — 	В  те  годы  плохо  знали  крепление  подземных  выра¬
боток,—  об'ясняю  я.—Поэтому  при  подземных  работах  далеко
от  ствола  шахты  не  уходили.  Как  только  шахточка  стано¬
вилась  опасной,  отступали  на  новое  поле  и  били  следующую
шахту.  Вот  вам  и  восемнадцать  шахт...
 Сколько  же  целиком  руды  осталось  под  землей.  Ведь
запасы  руд  тогда  почти  не  считали,  а  если  и  считали,  то
очень  условно,  а  уж  о  детальных  разведках  и  речи  не  было.
Работали  обычно  „до  пима*:  как  только  в  шахте  появлялась
вода  и  „мочило  пим*),  “  горщики  вылезали  из  выработки  и
начинали  бить  новую  шахту. 	'
 — 	А'вот  и  зелень;—Иван  Иванович  подает  мне  кусок
 медистого  песчаника. 	,
 Тонкослоистый,  мелкозернистый  известковый  песчаник
обильно  пропитан  ярко  зеленой  окисью  меди.
 Возле  шахт  сохранились  отвалы  руды.  Они  обильно
заросли  мхами  и  травой.  Петр  Никифорович,  орудуя  кайлом,
снял  растительный  слой  и  обнажил  ценную  руду.
 Я  собирал  образцы,  писал  этикетки  и,  завертывая
в  бумагу,  укладывал  образцы  в  рюкзак.
 *)  Пим—валенок.  Ф.  Т.

Вокруг—громадное  рудное  поле,  почти  неразведанное.
Кустарные  шахтенки  вскрыли  только  верх  рудоносной
залежп.  В  недрах  имеются  совсем  еще  нетронутые  руды.
 Петр.  Никифорович  и  Иван  Иванович  нарыли  груду
медистых  песчаников  и  также  выбирают  образцы.  '  ...
 Пермские  медистые  песчаники  были  открыты  в  Пред-
уральи  в  1640  году.  С  того  времени  почти  до  средины
XVIII  столетия  это  была  основная  и  почти  единственная
руда,  из  которой  добывалась  медь  и  для  потребностей  __
нашей  страны,  и  даже  для  экспорта  .за  границу. 	~
 После  открытия  на  Урале  сульфидных  руд,  а  в  особен¬
ности  после  упразднения  крепостного  труда,  разработкам
добыча  песчаников  была  прекращена  и  обрабатывавшие
их  медеплавильные  печи  закрыты.
 Вот  как  об  этомдшшет  геолог  Краснопольский.  „Экспло-
атация  пермских  медистых  песчаников,  в  свое  время  давших
стране  значительное  количество  меди,  была  остановлена
после  прекращения  обязательного  труда  (речь  идет  о  т.  н.
крестьянский  реформе  1861  года  и  прекращении  крепост¬
ного  труда  в  1861  году  Ф.  Т.)  Количество  месторождений
медистых  песчаников  весьма  значительно,  но  разработка
их  не  достигла  глубоких  горизонтов”.
 Присутствие  же  руды  на  глубине  более  чем  вероятно.
Содержание  меди  в  руде  доходит  до  2—3  процентов.  В  на¬
стоящее  время  наши  медеплавильные  заводы  плавят  кол¬
чеданы  с  содержанием  меди  в  два  и  даже  полтора  про¬
цента. 	• 	„
 Таким  образом,  основная  причина  прекращения  в  свое
время  экеплоатации  этой  высокоценной  руды,—это  упразд¬
нение  крепостного  каторжного  труда.  Последний  завод,
 .  плавивший  медь  из  этой  руды,  Юговской,  остановлен  был
в  1914  году.  С  тех  пор  пермские  медистые  песчаники
были  заброшены  и  до  сих  пор  не  разведаны  согласно  тре¬
бованиям  современной  геологии.  Иначе  говоря,  количе¬
ственно  они  не  выявлены,  не  опробованы,  природа  их  не
изучена.
 —  Я  в  четырех  километрах  к  югу  отсюда  нашел  новый
вы  ход  этих  зеленых  руд,  —  сообщает  наш  спутник  и  про¬
водник  Иван  Иванович.  —  Шел  я  однажды  на  охоту  за
рябчиками  и  манком  посвистывал  молодых...  Слышу—ото¬
звался  рябок.  Я  тут  же  присел  на  упавшее  дерево  и  хо¬
тел  поставить  “ружье,'  только  ружье  не  стоит,  скользит  по
тонкому  мху,  как  по  льду.  Наклонился  я,  сдернул  мох,
а  под  ним  —  зеленые  камни.  Расчистил  я  площадку  в  не-
 117

I
 еколько  квадратных  метров:  все  зеленый  камень...  Так
ъ  не  нашел  конца..;
 — 	Давно  это  было?  —  спросил  я.
 Иван  Иваныч  потеребил  волосы,  словно  порылся  в  па-
мяти.--Да  назад  тому  лет  пятьдесят.  Мне  семьдесят  три...
Ну,  а  в  ту  пору  я  еще  холостым  ходил...
 — 	Ого-го!  Пятьдесят  лет.  Да  сейчас  ты  и  не  най¬
дешь,  там  все  быльем  заросло...
 — 	Найду!  Место  очень  приметное:  с  одной  стороны  по¬
кос,  с  другой—просека.  Они  и  сейчас  так  же  стоят..  Не¬
пременно  найду.  Хотя  место,  наверное,  заросло  мохом
и  травами.
 Таких  новых  точек,  какую  указал  Иван  Иванович,
десятки.  Немало  в  Уральском  Геологическом  управлении
писем  товарищей  с  мест,  рассказывающих  о  "все  нрвых
и  новых  местонахождениях  медистых  песчаников.  А
сколько  законсервированных  рудников.  Сколько  еще  не¬
выясненных  пока  участков  оруденения.  Их,  этих  точек,
пятнышек  оруденения,  использовавшихся  в  какой-то  сте¬
пени  и  совсем  еще  не  тронутых,  свыше  ста.
 Вся  эта  „забытая  полоса11,  с  сотнями  пятен  орудене¬
ния,  расположенная  в  области,  почти  не  носящей  следов
поднятия  уральского  водораздела,  тянется  почти  с  самого
севера  и  до  южного  конца  Урала.  Медистые  песчаники
встречаются  в  Молотовской  области,  К  фовской  области,
Татреспублике,  Башреспублике  и  в  Среднем  Поволжье.
Если  принять  все  это  во  внимание,  то  можно  с  уверен¬
ностью  говорить,  что  мы  имеем  здесь,  очевидно,  мил¬
лионы  тонн  высококачественной  ценной  руды.
 Небезынтересно  и  то,  что  пермские  медистые  песчаники
почти  сопутствуют  нефтяным  структурам  Второго  Баку
западного  Предуралья  и,  возможно,  имеют  с  ними  какую-
то  генетическую  связь.  Это,  однако,  требует  еще  проверки
и  точного  изучения,  что  является  одной  из  очередных  за¬
дач  геологов.
 В  одиннадцатом  часу  вечера  вернулись  мы  из  тайги.
Усталые,  но  довольные.
 Пять  заявок  осмотрел  я  в  Добрянском  районе.  Две  из
них  безусловно  заслуживают  внимания.•■Это  уясе  очень  хо¬
рошо.  Каждое  пятнышко,  каждая  новая  точка,  новое  место-
рождение  —  прекрасный  вклад  в  сокровищницу  нашей  ве¬
ликой  родины.
 ...И  вот  я  снова  на  Каме.
 118

Солнечное,  ясное,  тихое  утро.  Впереди  парохода  на
нравом  Серегу  Камы  пристань  Чермоз.  Возле  нее  ярко  зе¬
ленеют  «крепко  умытые  росой  прибрежные  луга...  ’
 В-  Чермозе  мне  надо  ждать  следующего  парохода.  Сво¬
бодного  времени  четыре  часа.  Решил  осмотреть  берег.
 Выше  Чермоза  Кама  течет  между,  невысоких,  до  четы¬
рех-пяти  метров,  глинистых  •  берегов.  Я  отошел  от  при¬
стани  около  километра,  когда  увидел  в  прибое  у  самой
воды  полоску  чёрных  неокатанных  глыб.  Быстро  спу¬
стился  к  воде  и  поднял  кусок  породы,  —  он  оказался  го¬
рючим  сланцем.  Их  было  много—и  крупных  кусков,  и  ме¬
лочи—естественных  обломков  выхода  сланцев.  Но  где  этот
выход?  Я  шел  вверх  по  реке,  осматривал  берег,  но  выхода
не  было,  лишь  в  прибое  у  воды  на  протяжении  около  ста
метров  там  и  сям  находил  все  те  же  вымытые  водой  много¬
обещающие  обломки. 	>
 Вода  в  Каме  стояла  еще  высоко.  Возможно,  что  выход
где-то  ниже  уровня  воды.
 С  пристани  доносится  гудок  парохода.  Еще  раз  наскоро
осматриваю  берег,  прибой,,  беру  образцы  горючих  сланцев
и  спешу  к  пароходу.
 Все'  случилось  неожиданно  просто,  но  -загадка  осталась
пока  неразгаданной.  Тем  не  менее,  находка  имеет  исклю¬
чительную  ценность.  Вполне  возможно,  что  как  раз  здесь
надо  искать  новую  опорную  точку  для  поисков  нефти
около  пристани  Чермоз.
 ...  Верещагинский  район  —  сельскохозяйственный,  здесь
живут  исключительно  хлеборобы... 	.
 Вагоны  дачного  поезда  Пермь  —  Верещагине  перепол¬
нены.  Пассажиры,  главным  образом,  колхозники,  возвра¬
щающиеся  из  города.
 — 	А  что  товарищи,  говорят  новый  закон  вышел?  Усат
дебную  землю  отбирать?  —  хитро  прищуривая  глаза,  про¬
говорил  сидевший  против  меня  круглолицый  с  румянцем,
седобородый  старик...
 — 	А  ты  кто—колхозник  али  единоличник?—Спросил
его  мой  сосед  с  правой  стороны.
 — 	Бывший  кулачишка  маленький,  а  Сейчас  единолич¬
ник,—шепчет  мне  сосед  слева.
 — 	А  сколько  у  тебя  приусадебной  земли  было?
 Старик  промолчал.
 — 	Оставят  тебе  сколько  полагается,  а  остальную  в  кол¬
хоз,  может  и  ты  в  колхоз  пойдешь...
 — 	Изгодок  я...
 119

-г.  Ну  и  что  же?  У  нас  и  изгодки  роблють,—проговорил
мой  сосед  слева,—стороннем  будешь  и  то  дело.,.
 Старик  поднялся  с  лавки  и  ушел  в  другой  вагон.
 — 	Не  по  вкусу  это  ему,—заметил  колхозник.  . 	'
 ...В  междухолмье  среди  глубоких  логов,  прорезанных
 оврагами,  притаились  маленькие  хутора-одиночки.  Спу¬
стишься  с  горки  и  встретишь  в  логу  среди  ельников  и
пихтачей  словно  затерявшийся  хуторок—два-три  домика.
 — 	Что  это—деревня?—спрашиваю  я  спутника.
 — 	Нет...  хутор  это...  восьмая  бригада  нашего  колхоза
живет.
 — 	А  сколько  бригад  у  вас?
 — 	Да  десять...
 — 	И  все  так  живут  на  хуторах?..
 — 	Да,  почти  все...  как  барсуки  в  норах...
 А  как  живут!  Зайдешь  в  избу  -  большая  комната,  голые
стены,  у  стен  деревянные  скамьи,  посредине  голый  досча-
тый  стол.  И  все.  Ни  стула,  ни  лавочки.  А  о-кровати  даже
и  помина  нет.  Грязь,  вонь,  клопы  и  тараканы.  Это  остатка
столыпинской  реформы.
 На  фоне  таких  хуторов  резко  бросается  в  глаза  жизнь
в  большом  соседнем  колхозе,  в  W—15  километрах  от
хуторов.
 Здесь  школа  семилетка,  медицинский  пункт,  клуб.  Из
открытых  окон  клуба  слышны  звуки  патефона,  громкая
радиопередача.  На  окнах  тюлевые  занавесочки,  в  комнатах
стулья  и  кровати.  Да  и  сами  колхозники  выглядят  по-иному,
в  особенности  молодые,  их  и  не  отличишь  от  городских...
 ...Вот  на  этой  пашне,—проговорил  бригадир.  Мы  подо¬
шли  к  большому  пшеничному  полю.
 — 	Вот  в  этом  самом  месте  и  поднял  я  два  куска  камен¬
ного  угля.  Лемехом  захватило  при  пахоте,  —объяснил  кол¬
хозник.
 Я  стоял  в  глубоком^раздумья...  Что  здесь  могло  быть:
обман?  Уголь  подбросили?  От  железной  дороги  тридцать
километров...  С  другой  стороны,  лемех  входит  в  землю
на  четверть  метра  и  уж  во  всяком  случае  режет  только
верхний  растительный  слой,  а  уголь'  даже  при  самых
благоприятных  условиях  лежит  на  глубине  около  метра,—
лемехом  не  подцепишь.  Но  здесь  могло  быть  и  иное.  Паш¬
ня—среди  лесов.  Когда-то  эту  целину  покрывали  кондо-
вые  леса.  Лес  срубили,  а  пни  корчевали.  Вот  тогда-то  м
могли  выдернуть  из  земли  каменный  уголь.  И  только  впо¬
следствии  его  выпахали.
 120

.  —  Здесь  находили  крысью  нору,  а  около  нее  мелкий
уголь,—рассказывает  колхозник.
 .  —  На  этой  пашне?,
 — 	Нет...
 — 	А  где  то  место?
 '  —  Не  энаю.  Знал  это  один  старик,  да  умер.  Так  и  же
 Р&ССКЗ/ЗЯЛ.
 Молчит  земля.  .
 — 	Осенью,  когда  хлеб  уберут,  нужно  поискать,—объяс¬
няю  я  колхознику.—Искать  легким  щупом  или  канавками.
 — 	А  у  берега  Обвы  нефть,  в  болотине  на  воде  плавает,
—говорит  колхозник.
 — 	Нефть?  Ну-ка  покажите,  где  это.
 ...Подъезжаем  к  болоту.  Среди  кочек—маленькие  лужицы
воды,  покрытые  фиолетовыми  пленками.  На  первый
взгляд  жировые  пятна.  Беру  в  руки  прутик  и  ударяю  по
пятну—пленка  колется,  как  стекло,  на  остроугольные  фи¬
гуры.  Это  не  нефть,—роворю  я  колхознику.—Нефть  ни¬
когда  не  колется,  она  как  Масло  разойдется  от  удара  пал¬
кой  и  сейчас  же  сомкнется  снова...
 Запаха  никакого.  Осадка  на  руке  нет...  Это,  гумусовые,
болотные  выделения,  а  не  нефть,  -  продолжаю  я  свое  объ¬
яснение.
 По  Прикамью  не  мало  заявок  на  нефть,  но  очень  многие
из  них  фальшивые,  главным  образом,  по  незнанию:  за  нефть
принимают  болотные  выделения.
 — 	Вот  километрах  в  сорока  к  югу  отсюда  у  села  Иль¬
инского,—говорит  мой  спутник,—есть  медная  руда,  йз  нее
кержаки  кресты  медные  отливали.
 — 	Это  пермские  медистые  песчаники,—говорю  я.—Они
нам  известны,  их  описал  еще  геолог  Краснопольский...
 Этот  последний  маршрут  моих  поездок  дал  очень  не¬
много  результатов.  И  все  же  я  доволен,  что  попал  в  этот
почти  неразведанный  край.  Новь—„неподнятая  целина11—
десятки-сотни  тысяч  квадратных  километров,  где  еще  не
ч5ыло  геологических  исследований!
 Что  таит  в  своих  недрах  этот,  край?  Прикамнефть  начала
торить  только  первые  разведочные  тропинки.  А  результаты
уже  не  плохие:  открыто  несколько  новых  нефтеносных
участков.  А  сколько  в  этой  земле  лежит  угля,  медных  и
железных  руд?
 — 	Пора  ехать,  скоро  вечер,  а  до  дому  далеко,—прого¬
ворил  мой  спутник.  А  то  я  смотрю  на  вас,  вы  все*  о  чем-
то  думаете,  на  наши  леса,  чтоли,  любуйтесь?..
 Ш

л
 Когда  мы  тронулись  обратно,  солнце  уже  закатилось*
ж  на  северо-западе  горела  яркая  оранжевая  заря  В  лесах
смеркалось  и  над  полями  потянулись  легкие,  как  кисель,,
туманы.
 1939  г.
Мюль
 t
 122

Краевед  Аркадий  ВОРОНИХИН
 Вишерский  узел
 Если  развернуть  карту  верхнего  бассейна  реки  Камы
 * 	пределах,  примерно,  Чердынского  района,  то  можно  ви¬
деть,  что  этот  район  являетоя  центром  сближения  Кам¬
ского  бассейна  с  двумя  северными  реками  Печорой  и
Северной  Двиной  с  одной  стороны,  а  с  Другой  с  бассей¬
нами  рек  Сосьвы  и  Лозьвы,  т.  е.  с  системой*  сибирских
рек  Оби  и  Иртыша.
 С  реками  Северной  Двиной  и  Печорой  река  Кама  исстари
связывается  по  трем  направлениям  .  или  „волоками",  как
в  старину  принято,  было  называть  перешейки  между  от¬
дельными  бассейнами  рек.
 Приведем  первый  Бухонин  или  Немский  волок.  Этим
путем  пользовались  в  X  и  XI  веке  новгородские  ушкуй¬
ники,  здесь  же  в  1472  году  шел  с  ратью  князь  Пестрый
для  покорения  древнего  Искора  (вблизи  г.  Чердыни)  сто¬
лицы  Пермского  края.  Этот  волок—водораздел  бассейнов
рек  Камы  и  Северной  Двины,  по  которому  суда  перетаски¬
вались  из  одного  в  другой  бассейн.  Бассейн  Камы  здесь
заканчивается  озером  Чусовским',  принимающим  реку  Бере¬
зовку,  а  последняя  реку  Волог,  далее  этот  древний  путь
шел  суходолом  на  протяжении  7  километров  до  Яемы,
притока  Вычегды,  впадающей  в  Северную  Двину..
 '  С.  течением  времени-верхнее  течение  Березовки  и  ее
Притока-  Волог  стало  непроходимым,  вследствие  засорен¬
ности  русла,  обвалов  земли  и  камня,  образования  перека¬
тов,  причем  запустение  волока  содействовало  сооружению
Северо-Екатерининского  канала,  который  оттянул  грузы,
следующие  с  Камы  на  Вычегду.
 * 	Второе  направление—это  Северо-Екатерининский  канал—
искусственное  гидротехническое  сооружение,  проведенное-
между  Северно-Кельтмой,  притоком  Северной  Двины  и  реки
Джурйч—левым  притоком  Южной  Кельтмы,  впадающей
 * 	Каму.  .

Сооружение  канала  было  начато  в  1785  году.  Длин8
17,88  клм.,  ширина  на  поверхности  воды  12  метр.,  стои¬
мость  свыше  миллиона  рублей.  В  1888  г.  канал  был  офи¬
циально  закрыт,  как  неоправдывающий  себя,  несмотря  на
то,  что  река  Северная  Кельтма  судоходна  от  начала
упраздненного  канала  до  ее  впадения  в  Вычегду,  а  по¬
следняя  судоходна  до  впадения  ее  в  Северную  Двину
у  пристани  Котлас.  Камский  бассейн  оказался  после  этого
совершенно  изолированным  от  Северно-Двинского,  чего
не  было  до  проведения  Северо-Екатерининского  канала
в  течение  целого  ряда  веков,  начиная  с  XII  но  XV  сто¬
летия.
 Третий  —Печорский  волок—водоразделы  между  бассей¬
нами  Камы  и  Печеры,  расположен  между  Волосницей—при¬
током  Печоры  и  Вогулкой—притоком  Еловки,  впадающей
в  Березовую,  которая  через  Чусовское  озеро  и  его  исток  —
Вшнерку  соединяется  с  судоходной  Колвой,  притоком  Ви-
шеры.  В  небольших  судах  с  Колвы  товары  доставлялись
до  пристани  Остожье  на  Вогулке  и  отсюда  по  4  кило¬
метровому  перешейку  гужем  к  берегам  реки  Водосницы.
 Часто  вместе  с  товарами  (хлеб,  соль,  охотничьи  при¬
пасы  и  пр.)  на  Волосницу  перевозились  и  суда,  в  кото¬
рых  эти  товары  были  доставлены,  здесь  они  снова  нагру¬
жались  своим  первоначальным  грузом  и  по  Волоснице  и
Печоре  сплавлялись  до  Яшкинской  пристани,  откуда  Пе¬
чора  делается  доступной  для  больших  судов.  Тот  же  путь
проделывали  камские  суда  и  в  обратном  направлении
с  Печоры  на  Кодву.
 Этот  дальнейший  путь,  соединяющий  Каспийское  море
■с  Ледовитым  океаном,  известен  давно,  и  уже  грамотой  царя
Федора  Алексеевича  в  1671  году  отдавался  в  аренду  чер-
дынцу  Семену  Десяткову  по  9  рублей  2  алтына  и  5  де¬
нег  в  год.
 С  системой  сибирских  рек  Прикамье  соединяется  через
водный  Вишеро-Дозьвинский  или  Старо-Московский  путь.
 С  покорением  Сибири  река  Вишера  была  единственным
путем,  по  которому  велись  сношения  Москвы  с  покорен¬
ными  областями  за  Уралом.  Путь  шел  с  Вишёры  по  ее
притоку  Вельсу  и  притоку  последнего  реке  Гуроду,  а  за¬
тем  перевалом  через  Уральский  хребет  в  реку  Ивдель'
правому  притоку  реки  Лозьвы,  от  устья  которого  Лозьва
становится  судоходной.  Этим  путем  вез  известие  о  поко¬
рении  Сибири  ,  царю  Ивану  Грозному  и  атаман  Иван  Кольце.
Путь  шел  от  столицы  сибирского  царства  г.  Каш.лыка
 124

('в  16  кил.  ниже  Тобольска)  по  Иртышу,  потом  по  рекам
Тавде  и  Лозьве  приблизительно  до  Першинских  юрт,  откуда
волоком  на  Сосьву,  затем  мимо  Денежкина  камня  на  реку
Шегультан,  отсюда  спустился  на  реку  Кутим,  приток  реки
Улса,  в  Вишеру  и  далее  по  Каме  и  Волге  в  Москву.  На
устье  Ивделя  существовал  городок  Лозьвинск,  остатки  ко¬
торого  видны  и  поныне  у  деревни  Першиной  на  реке
Лозьве.
 Помимо  Ивделя  Прикамье  может  быть  соединено  с  си¬
стемой  сибирских  рек  через  притоки  Сосъвы,  Шегультан,
Шарп  и  Вагран.
 Уральский  хребет  в  этом  районе  не  представляет  н-з
себя  непрерывной  горной  гряды,  а  разбивается  на  отдель¬
ные  части,  благодаря  эрозионной  деятельности  рек,  кото¬
рые  глубоко  врезываются  в  него  своими  долинами,  превра¬
щают  древний  кристаллический  массив  в  ряд  более  или
менее  узких  и  длинных  междуречных  отрогов:  Денежкии
камень,  Нежинский  увал,  Шегультанский  увал  и  другие.
 Особое  внимание  заслуживает  река  Вагран,  правый  при¬
ток  Сосьвы,  который  берет  свое  начало  на  самом  водораз¬
деле  рек  восточного  и  западного  склонов  Урала  и  в  близ¬
ком  расстоянии  от  реки  Сурьи,  впадающей  в  реку  Кутум
бассейна  Вишеры.  Такая  естественная  географическая  связь
четырех  бассейнов—Камского,  Печорского,  Северо-Двин¬
ского  и  Обского,  создававшая  беспрерывный  водный  путь
с  низовьев  Волги  и  Каспия  на  север  и  в  Сибирь,  явилась
основной  причиной  для  торговых  сношений  Далекого  Ирана,.
Персии,  Аравии,  Византии  и  других  стран  с  Прикамьем
еще  в  доисторические  времена.
 Многочисленные  и  богатые  археологические  находки,
серебряные  изделия,  как-то  блюда,  сосуды,  монеты  V—VII
’  веков  из  Персии,  арабских  калифатов  и  даже  далекого
Китая,  находимые  по  сие  время  в  городищах,  могильниках,
и  населениях  бывших  аборигенов  края  являются  веще¬
ственными  памятниками  сношения  древнего  века  с  Пермью
великого.  Главным  путем  здесь  служили  Волга  и  Кама.
/Таким  образом,  торговым  связям  Прикамья  с  Средней
Азией  и  Византией  мы  обязаны  редчайшим  памятникам
восточной  культуры,  составляющими  бесценные  богатства
р,яда  музеев  Москвы  и  Ленинграда.  Насколько  велико  было
обилие  попадающих  в  Прикамье  драгоценных  изделий,
главным  образом,  серебра,  покрытых  художественными
изображениями,  видно  из  того,  что  в  1332  году  Иван  Ка¬
лита,  московский  князь,  начавший  борьбу  с  новгородцами
 125

за  Югорскую  дань,  требуя  от  новгородцев  „закамского  се¬
ребра",  получив  отказ  от  новгородцев,  он  в  следующем
году  опустошает  новгородские  волости.
 Пермский  край  после  завоевания  начинает  быстро  за¬
селяться.  Появляются  новыеч  земли,  идет  „голотьба“,  ища
привольного  житья;  основываются  монастыри,  захватывая
в  свои  руки  огромные  земли.
 В  наиболее  глухих  местах,  укрываясь  от  преследова¬
ний,  селятся  старообрядцы  и  сектанты.  Местное  население
сталкивается  и  перемешивается  с  пришельцами  и  посте¬
пенно  теряет  свои  природные  особенности,  язык;  неудер¬
жимо  эксплоатируется,  все  более  и  более  беднеет  и  вы¬
рождается.  Возникает  ряд  промышленных  предприятий,  за
которыми  местное  население  закрепляется,  как  даровая
рабочая  сила.  Однако  волна  промышленного  развития  Урала
мало  захватила  Прикамье,  местное  население  занималось
заготовкой  леса,  охотой  и  отчасти  сельским  хозяйством.
Строгановы,  владельцы  большой  части  площади  этого
района,  занимались  лишь  солеварением  в  районе  Соликам¬
ска  и  Усолья.
 В  1890—1910  г.  природные  богатства  Прикамья—желез¬
ная  руда,  ухтинская  нефть,  леса  и  пр.  привлекают  внима¬
ние  иностранного  капитала  французов  и  немцев.  Возни¬
кает  ряд  заводов  (Кутимский,  Вельсанский,  Вижаихинский).
Но  все  эти  предприятия,  созданные  ради  большой  наживы
и  без  учета  транспортных  условий,  терпят  неудачу  и  ни
одно  из  них  не  дожило  до  наших  дней.
 Только  Октябрьская  революция  смогла  преодолеть  со¬
циальную  и  технико-экономическую  отсталость  царской
России  и  коренным  образом  изменила  лицо  этого  чудесного
по  природе  и  богатству  таежного  Прикамья.  Край  ожил,
ежили  й  древние  народности  края  вогулы  и  зыряне  и
вместе  с  русским  крестьянством  стали  свободными  граж¬
данами  великого  социалистического  государства.  На  пу¬
стынных  берегах  Вишеры  уже  работает  Верх-Камский
Вишерский  комбинат  с  интенсивным  развертыванием  заго¬
товки  леса,  бумажной  и  деревообделочной  и  обрабаты¬
вающей  промышленности  и  лесохимии.  На  Каме,  вблизи
Соликамска,  создано  грандиозное  калийное  "производство.
 Ниже  по  Каме  в  Березниках  возник  другой  гигант  ин¬
дустрии  Березниковский  химкомбинат.  Наконец,  совершенно
меняется  и  карта  верхнего  бассейна  Камы,  где  ныне
строится  Соликамский  гидроузел.  На  месте  старинных  во¬
локов  создается  „Соликамское  море“.  Гидроузел  является
 126

головным  сооружением  большой  Волги.  Он  наполняет
Волгу  водой,  в  связи  с  тем,  что  часть  волжской  воды  пой¬
дет  на  орошение  Заволжья,  чем  вызовется  снижение
уровня  Каспийского  моря.  Гидротехнические  сооружения
в  верховьях  рек  Печоры  и  Вычегды  дадут  возможность
перебросить  часть  воды  из  них  в  Каму  и  оттуда  в  Волгу.
 Одновременно  гидроузел  разрешит  проблему  нормаль¬
ного  судоходства  по  Каме,  Вычегде  и  Печоре.  Волжские
пароходы  смогут  доходить  до  верховьев  Печоры  и  Вы¬
чегды.  Воды  их  поднимутся  на  один  уровень  с  Камой  и
сольются  в  грандиозное  искусственное  сооружение—самое
крупное  в  Европе.  Его  площадь  будет  состоять  из  21  тыс.
кв.  кил.  на  1,5  т.  кил.  больше  крупнейшего  в  Европе  Ла¬
дожского  озера.  С  созданием  Соликамского  моря  стираются
последние  грани  между  севером  и  югом  Европейской  части
Союза  ССР  и  на  очереди  стоит  последний  шаг—соедине¬
ние  великой  русской  реки  Волги  с  рекой  Западной  Си¬
бири—Обью.
 Гидротехника  и  Соликамское  море  помогут  разрешить
и  эту  проблему  и  Москва  будет  портом  не  только  пяти
морей,  но  уже  шести—приблизится  Карское  море  и  Ледо¬
витый  океан.
 Нарочно  приводя  историческую  справку  о  всех  волоках,
хочется  этим  заинтересовать  нашу  общественность  и  скорее
разрешить  великую  проблему  Волжско-Обского  прямого
©одного  пути.
 127

ЛИТЕРАТУРА  и  ИСКУССТВО
 ИЗ  ДАЛЕКОГО  ПРОШЛОГО
 Поэт  старой  Перми
 В  1824  г.  пермский  губернатор  Тюфяев  был  поражен
известием:  его  величество  император  Александр  Павлович
скоро  осчастливит  Пермь  своим  приездом.  Губернатор  ока¬
зался,  примерно,  в  таком  же  положении,,  как  известный
гоголевский  городничий,  получивший  весточку  о  прибытии
ревизора.  Город  был  далеко  не  подготовлен  к  встрече
монарха.  Но  пройдоха  Тюфяев  скоро  вышел  из_  состояния
столбняка.  Опыт  „потемкинских  деревень11  подсказал  ему
путь  спасения.
 ...И  вот  начали  причесывать,  напомаживать,  декориро¬
вать  неумытую,  затхлую,  пыльную  и  непролазно-грязную
Пермь.  И  тракт  привели  в  „божеский11  вид.  За  сутки  про¬
ложили  деревянные  тротуары...
 ...Историки  передают,  что  Александр  Первый  остался
доволен  городом.  Спустя  некоторое  время  чья-то  смелая
рука,  на  зло  губернатору,  размазала  весь  грим  недавно
декорированной  Перми.  Из  уст  в  уста  передавались  ядо¬
витые  строки,  направлявшие  острое  жало  в  Тюфяева.
 О,  чудотворец  наш,  Кирилл!
 В  Перми  ты  много  натворил:
 От  Егошихи  и  до  Слудки
Построил  тротуары  в  сутки;
 Наставил  будок  среди  улиц;
 Велел  брать  в  часть  коров  .и  куриц;
 Вкопал  столбы  для  фонарей,
 Завел  пожарных  лошадей
(Возить  питомиц  на  гулянье!...)
 И  подавать  велел  сигнал,
 Когда  пожар  уж  перестал...11
 То  был  отрывок  сатиры  малоизвестного  учителя  Перм-
®вой  гимназии  Феонова.
 ДО
 I

*
 *
 В  первой  половине  XIX  века  в  Перми  жил  замечатель¬
ный  человек,  поэт-сатирик  Феонов.
 Значение  его,  как  бесстрашного  обличителя  дворянско-
купеческого  произвола,  трудно  переоценить  даже  при
исключительной  скудости  архивных  материалов  о  его
жизни  и  творчестве.  Им  написано  множество  стихов.
Незначительная  часть  их  напечатана  в  искромсанном
царской  цензурой  виде  в  заволжских,  уральских  и  мо¬
сковских  журналах.  Изуверская  рука  царских  цензоров
наложила  запрет  на  лучшие  произведения  пермского  поэта-
ратирика.  Ценнейшие  рукописи  Феонова  уничтожены  по¬
жаром  в  1842  году.  Возможно,  что  отдельные  отрывки  из
ненапечатанных  творений  поэта  сохранены  по  преданиям
в  памяти  пермяков—любителей  древности.  Что  касается
многих  биографов  старой  Перми,  то  они  в  усердии  писать
прописными  буквами  жития  .святых  пермяков"  и  стяжа¬
ния  царских  наместников  ничем  не  увековечили  память
выдающегося  выразителя  свободной  мысли,  каким,  не¬
сомненно,  был  Феонов.
 Из  разрозненных  архивных  источников,  преимуще¬
ственно  в  „Пермском  сборнике",  можно  узнать,  что  Феонов
воспитывался  в  Вятской  семинарии.  Как  передают,—на
философии  он  споткнулся,  запил  и  был  разжалован  из
учеников  в  хлебопеки.  Целый  год  исполнял  он  новое  свое
назначение,  но  не  переставал  учиться;  занимаясь  в  сво¬
бодное  время  чтением,  он  приобрел  знаний  больше,  чем
мог  дать  ему  семинарский  курс.  Тогда,  бросив  печенье
хлеба,  он  бежал  в  Казань.  Явился  прямо  на  приемный
университетский  экзамен,  выдержал  его  и  был  принят
в  число‘студентов.
 Позднее  он  был  учителем  народного  училища,  а  затем  —
пермской  гимназии.  „Ум,  талантливость  и  независимость
убеждений  резко  выдвигают  его  из  современного  ему
общества",—сообщает  Е.  Мухачев.
 Свою  неугасимую  ненависть  к  тирании  народа  царскими
холопами  /передает  он  в  своих  стихотворениях  с  большим
поэтическим  и  гражданским  чувством.  В  гимназии,  в  при¬
сутствии  губернатора  Тюфяева,  Феонов  читает  стихи,
в  которых  обличает  его  как  лицемера  и  народного  при¬
теснителя.
 9
 129

И  ты,  жестокий  притеснитель,
 Постыдных  низкий  раб  страстей,
 Бич  добродетели,  гонитель!—
 Колена  долу  преклоняешь
И  к  небу  руки  воздеваешь;
 Но,  взоры  устремив  горе,
 О  лихе  мыслишь,  о  сребре...
 ...Твое  неправое  стяжанье—
 Убогих  труд  и  достоянье;
 Чертогов  камни  все  твоих
Облиты  потом,  кровью  их...“
 За  это  стихотворение  автор  поплатился  жестокими  пре¬
следованиями.
 Можно  предположить,  что  Феонов  был  больше  знаменит
своими  сатирическими  произведениями,  злыми  эпиграм¬
мами.  Понятна  отсюда  и  вся  ненависть  к  нему  пермских
сановников.
 Рассказывают  такой  случай.  Поэт  заболел  и  просил
придти  к  себе  доктора  Граля.  В  это  время  доктор  ставил
пиявки  губернатору  и  сообщил  Феонову,  что  будет  у  него
не  раньше,  чем  через  час.  Поэт  по  этому  поводу  написал
памятную  старым  пермякам  эпиграмму:
 „Доктору-филантропу.
 Ах,  Граль!
 Как  жаль,
 Что  мало  знаешь  ты  людей:
 Пиявки  ставишь  там,  где  нужно  ставить  змей.,.“
 Едкой  сатирой  поэт  разил,  чинопочитание,  все  уродли¬
вое,  что  было  и  в  стенах  гимназии,  где  он  служил.  Феонов
обладал  незаурядным  даром  остроумия,  находчивости,  со¬
четающейся  со  смелостью.  В  „Пермском  сборнике"  опи¬
сывается  один  забавный  случай.
 „Феонов"  подметил,  что  директор  училищ,  Никита  Савич
Попов,  составил  весьма  оригинальные  мнения  об  учителях
гимназии.  Феонов  является  однажды  к  нему  и  просит
позволения  прочесть  новое  свое  стихотворение...  Речь
идет  об  учителях,  которые,  подлаживаясь  к  мнению  о  них
директора,  выставлены  в  смешнейших  каррикатурах.  Попов
в  восторге  прыгает  на  стуле,  восклицая:  „Правда!  Верно!
Отлично!  Так  его,  мошенника!..  Валяй  его!..“  Но,  о,  неожи¬
 130
 /

данность!—Феонов  заключает  свое  произведение  таким
образом;:
 „Кто-ж  предводитель  сих  ослов?—
 Никита,  Савин  сын,  Попов...  и  т.  д.
 •  Попов,  в  исступлении,  вскакивает  со  стула,  бросается
на  Феонова,  стараясь  вырвать  у  него  рукопись,  которую
тот,  уклоняясь  от  преследований,  упорно  продолжает  чи¬
тать,  оканчивая  описанием  свойств  самого  директора,—
наконец  притворяется'  сплошавшим  —  и  бумага,  остается
в  руках  торжествзпющ'его  Попова.  Попов...  бегает  по  ком¬
нате  и  кричит  в  гневе,  что  это  пасквиль,  что  он  его  пред¬
ставит  начальству...  Можно  представить  себе  всю  ярость
Попова,  когда  он  развертывает  доставшуюся  ему  бумагу—
и  видит  белый  лист.
 Феонов  читал  наизусть!"; 	,
 *
 Оригинальный  сатирик,  поэт  Пермского  края  Феонов,
живший  во  времена  Пушкина,  не  может  не  быть  близок
нашему  времени.  Память  о  нем,  затемнявшаяся  десятиле¬
тиями  царскими  мракобесами,  не  должна  остаться  забытой.
 Н.  АЛЕКСЕЕВИЧ.
 Пермский  крепостной  поэт
 В  1812  году  в  журнале  „Улей"  было  напечатано  стихот¬
ворение  „Глас  истины  к  гордецам"'  пермского  крепостного
поэта  Ивана  Ивановича  Варакина.  В  статье  „Русского  биб¬
лиофила"  за  1915  год  отмечалось,  что  это  стихотворение
„является  необычайно  ярким  для  того  времени  выраже¬
нием  непримирим'ой  ненависти  к  наследию  крепостной  вла¬
сти-помещику,  только  слова  „помещик",  „крестьянин"
заменены  прозрачными  синонимами;  „гордец"  и  „бедные".
 Все  содержание  „Гласа  истины  к  гордецам"  пропитано
жгучей  ненавистью  и  негодованием  против  крепостников-
ПомещикОв:
 131

Царские  троны
С  шумом  падут,
 Цари,  короны
Суть  прах,  гниют.
 В  этом  же  номере  журнала  ..Улей“  было  напечатано
второе  стихотворение  Варакина  „Нещастный  во  узах*.  Оно
представляет  мольбу  „несчастного  поэта“  к  богу  о  даро¬
вании  ему  сил  перенести  все  тяготы  жизни  до  тех  пор,
пока  „смирится  всяк  злодей,—смирится  он  и  вострепещет-1..,
 В  1808  году  в  Вильно,  на  польском  языке,  вышла  книга
графа  Стройновского—„О  условиях  помещиков  с  крестьяна-
ми“.  В  ней  Стройновский  требовал  освобождения  крестьян
от  крепостной  кабалы.  Редактор  журнала  „Улей"  гр.  Ана-
стасевич,  известный  в  свое  время  переводчик  с  разных
языков,  ученый  и  библиофил,  издал  в  1811  году  перевод
книги  Стройновского  на  русском  языке.  Вся  реакционная,
крепостническая  Россия  обрушилась  против  „Условий  *.
Министр  народного  просвещения  А.  К.  Разумовский  издал
приказ  о  запрещении  книги.  Попечитель  Московского
учебного  округа  П.  И.  Голенищев-Кутузов  требовал  не¬
медленной,  беспощадной  расправы  над  вольнодумцами.  Он
писал  Разумовскому:
 „Книга”эта  набат,  зловредная  и  терпима  быть  не  может...
И  автора  и  переводчика  надо  бы  повесить,  ибо  это,  зажи-
гатели  и  враги  отечества**.
 Конечно,  совсем  по-другому  встретил  появление  книги
Стройновского  угнетенный  поэт...  И.  И.  Варакин  увидел
в  ней  радостную  зарницу  всходящей  лучезарной  свободы.
Задавленный  нуждой,  он  благодарил  автора  „Условий"
приветственным  письмом.  В  стихах  „На  случай  издания
книги  мудрым  графом  Стройновским"  „О  условиях  поме¬
щиков  с  крестьянами"  он  так  выразил  свои  стремления  и
чаяния:
 Подвигнут  жалостью  к  несчастным,
Ты  внял  их  стонам  повсечасным,
Которым  полон  полумир...*
 Вещая  истину  не-ложну,
 Ты  алчность  обличил  безбожну,
Как  мудрый  в  древности  Солон.
 Но  ощутят  ли  спящи  Крезы,  „
 Что  перлы  их—народов  слезы,
 Их  нектар—пот,  забавы—стон;

Так  жить  трудом  других  напрасно
И  убивать  последни  дни
Алкали  только  повсечасно
Нимвроды,  Нероны  одни.
 Варакин  противопоставляет  беспросветным  картинам
крепостничества  грядущие  светлые  зарисовки  воображае¬
мой  крестьянской  свободы.  Автор  представляет  себе  ту
счастливую,  восторженную  минуту,  когда  .луч  свободы"
врывается  в  холодную  мрачную  обстановку  царской  России
и  производит  животворное,  согревающее  действие  на  все
угнетенное,  измученное  варварским  трудом  крестьянство.
Свободу  с  восторгом  воспринимает  весь  трудовой  люд
России.
 И.  И.  Варакин  выпустил  отдельным  изданием  сборник
стихов  „Пустынная  лира  забвенного  сына  природы'*.  В
предисловии  к  сборнику  он  со  скорбным  сердцем  замечает,
что  его  пустынная  лира  в  дни  царствования  августейшего
императора  Павла—бряцала  благоденствие  и  славу  России,
но  не  была  никем  слышима...  Звуки  ее  погибли  в  дебрях"...
 ,  Сборник  восторженно  был  принят  издателем  журнала
„Улей"  Анастасевичем.  В  послании  „И.  -И.  Варакину,  со¬
чинителю  пустынной  лиры"  (напечатано  СПБ.  1807  г.)  го¬
ворится:  „Угнетатели  пускай  кричат  меж  собою"  о  том,  что,
дескать,  „мы-то  созданья  превосходны"  и  „пусть  храмы
ставят  им  рабы",  он  иронически  замечает,  что  это  будет
только  здесь,  а  „там"—„сажень  земли  их  прах  вмещает,
коль  лягут  по  своим  местам".
 Но  бунтующий,  жаждущий  свободы  крепостной  перм¬
ский  певец  „забвенной  лиры'1  так  до  конца  жизни  и  не
увидел  солнечных  дней  свободы.  Только  через  сто  с  лиш¬
ним  лет  Октябрьская  революция  смела  до  тла  весь  цар¬
ский  самодержавный  строй.
 О  своей  горькой  участи  Варакин  рассказал  в  написан¬
ной  им  от  третьего  лица  автобиографии.  Он  переслал
автобиографию  в  1812  г.  Анастасевичу  во  время  особенно
усиленных  хлопот  поэта  о  своем  личном  освобождении.
Вот  рассказ  Варакина  о  самом  себе:
 „Сей  Варакин—52  лет,  семейство  его  состоит  из  одной
жены.  Он  провел  жизнь  при  делах  многострадальных,  до¬
ставлял  большие  соляные  караваны  по  рекам  Каме  и
Волге...  Управляя  вотчинами  и  заводами,  железными  и
соляными,  имеет  аттестат  от  уездного  начальника,  что  при
соляных  заводах^  ему  вверенных,  в  два  года  увеличил  вы¬
 133

варку  соли  до  такой  степени,  до  каких  она  и  в  первые
два  столетия  не  достигала,  изыскал  способы  умножить  ее
каждодневно,  устроил  некоторые  заведения,  посредством
коих  обеспечен  народ  от  тягостных  операций  солеварения
и  во  всем  том  свидетельствуется  местным  правительством,
духовенством  и  практиком.
 Между  тем,  по  природной  склонности,  занимал  себя  и
историею  и  сочинениями,  кои  с  дозволения  цензуры  и  на¬
печатаны.
 О  даровании  ему  свободы  на  остаток  жизни  господа
упрашивали  его  князей—Александра  и  Сергея  Михайло¬
вичей  Голициных,  как-то:  Державин,  Уваров,  покойный
Гутолин,  губернатор  Ланской,  Новосильцев  и  прочие,  но
господа  его  непреклонны,  хотя  уже  семь  лет  он  стран¬
ствует  по  плакатным  пашпортам;  некоторые  из  добродуш¬
ных  давали  за  него  выкуп  до  12000  рублей,  только  бы,
доставя  ему  свободу,  доставить  государству  полезного
гражданина;  господа  его  и  на  это  не  согласились...  Отец
жив  и  поднесь,  имеет  одного  вышеупомянутого  сына,  и  оба
томятся  под  игом  рабства;  так  погибают  у  нас  в  безве¬
стности  полезные  сыны  отечества"
 Всю  жизнь  хлопотал,  не  покладая  рук,  крепостной  поэт
о  своем  освобождении,  но  ему  так  и  не  удалось  вырваться
на  свободу.  Он  пытался  обратиться  за  помощью  к  влия¬
тельным  лицам  общества,  но  и  это  не  помогло
 Иван  Иванович  Варакин  родился  в  1759  году,  умер
около  1816  года.  Смело  обрушившийся  на  крепостное
право,  пал,  раздавленный  им.
 Имя  поэта-крепостного  Ивана  Ивановича  Варакина,
как  и  многих  других  ярких  представителей  крепостной
народной  интеллигенции,  должно  бережно  храниться  в
сердцах  счастливого,  навсегда  освобожденного  от  пут  раб¬
ства  советского  народа. 	.
 И.  ХРЕНОВ
Гр.  РАССАДИН
 134

А.  И.  ЕФИМОВ
 Лермонтовские  речевые  периоды
 Лермонтов  был  одним  из  тех  талантливейших  мастеров
художественного  слова,  которым  справедливо  принадлежат
лавры  творцов  национального  русского  литератур¬
ного  языка.  История  русского  литературного  языка  знает
сравнительно  мало  таких  имен,  которые  не  только
гениально  обогащали  литературную  речь  универсальными
средствами  художественной  изобразительности,  но  и  опре¬
деляли  пути  и  нормы  развития,  языка  в  последующие
эпохи.  В  языке  и  стиле  Некрасова,  Тургенева,  Толстого
ш,  особенно  Чехова,  несмотря  на  разнообразие  жанров  ж
слога,  обнаруживаются  многие  лермонтовские  приемы
выражения:  он  предвосхитил  не  только  чарующий  некра¬
совский  слог  (см.  „Песнь  о  купце  КаЛашникове“)>  но  и
.верх  совершенства—язык  прозы  Тургенева,  Толстого,
Чехова
 Пушкинские  традиции  в  языке  нашли  в  произведениях
Лермонтова  блестящие  применения.  Культивируя  их,
Лермонтов  расширяет  полномочия  языка  Пушкина,  стре¬
мится  привлечь  все  богатства  русской  литературной
31  народной  речи,  использует  все,  что  осталось  неиспользо¬
ванным  в  творчестве  Пушкина.
 В  своем  исследовании  „Язык  Лермонтова1-  профессор
В.  В.  Виноградов  устанавливает  у  Лермонтова  стремление
не  только  к  модернизации  всех  средств  литературного
выражения,  но  и  к  созданию  новых  стилей,  например,
ораторского  стиля,  располагающего  громкой,  декламацион¬
ной  интонацией,  красочными  эпитетами,  острыми  эффек¬
тами  и  своеобразным  эмоциональным  синтаксисом.  „Лермон¬
тов,—пишет  он,—стремился  приспособить  литературный
язык  к  выражению  сложных  психических  коллизий  и  раз¬
думий  сильной  рефлектирующей  личности,  к  Передаче  ее
внутренней  исповеди,  ее  политического  протеста  и  ее
общественных  стремлений  и  идеалов,  сложных  мотивов  ее
недовольства  и  ее  борьбы  с  современным  обществом.  Он
стремится  вложить  в  запас  средств  литературной  фразео-
 135

логин,  в  систему  форм  синтаксического  построения,  сред¬
ства  стиховой  организации,  в  арсенал  риторических  прие¬
мов,  в  общенациональную  культуру  художественного  слова
более  современную  конкретно  бытовую  содержательность,
усилить  идейную  насыщенность  и  эмоциональное  разно¬
образие.  Для  достижения  этой  цели  Лермонтов  с  начала
ЗО-х  годов  работает  над  созданием  внушительного  и  дей¬
ственного  ораторского  стиля,  свободного  от  литературных
архаизмов  “  *).
 Блестящим  образом  такого  стиля_  является  стихотворе¬
ние  „Смерть  поэта",  в  котором  страстная  речь  возмущен¬
ного  поэта  перемежается  целым  каскадом  гневных  обли¬
чительных  обращений,  повторений,  угроз,  выражений
горечи,  сострадания.  Стихотворение  „Умирающий  гладиа¬
тор"  также  может  служить  хорошей  иллюстрацией  этого
ораторского  обличительного  слога.
 Большой  интерес  и  художественную  ценность  представ¬
ляет  собой  поэтический  синтаксис  Лермонтова,  в  особен¬
ности  сложная  синтаксическая  конструкция,  именуемая
периодом.  После  Карамзина,  виртуозно  владевшего  перио¬
дом,  пожалуй,  кроме  Лермонтова  никто  так  искусно  не
разрабатывал  его,  особенно  в  поэзии.  Лермонтовские  рече¬
вые  периоды  поистине  бессмертны;  до  сих  пор  они  не
поблекли,  не  потеряли  своей  свежести,  силы  -и  красоты.
 Под  термином  период  принято  разуметь  синтаксическую
конструкцию,  построенную  по  принципу  кругообразно
замыкающихся  гармонически  организованных  частей,  обра¬
зующих  в  логическом  и  интонационном  отношениях  вполне
законченную  единицу  речи.  В  переводе  на  язык  сйнтаксиса
период—это  преимущественно  сложное  предложение,
в  котором  несколько  придаточных,  как  правило,  однотип¬
ных,  как  бы  замыкается  (греч.  periodos—круг)  главным,
или  несколько  равноценных  главных,  соединенных  по  спо¬
собу  сочинения,  образующих  цельную  в  смысловом  и  закон¬
ченную  в  интонационных  отношениях  гармоническую  еди¬
ницу.  Период  различается  двухчленный,  трех,  четырех
и  многочленный.
 Лермонтов  пользуется  преимущественно  многочленным
периодом,  в  котором  восходящая  часть  дается  путем  повто¬
рения  однородных  придаточных  предложений,  а  поел  •
кульминации  следует  главное.  Превосходным  образцом
 *')  Русский  язык  в  школе,  №  3,  1938  г.,  стр.  43.
 136

лермонтовского  периода  может  служить  следующий  отры¬
вок  из  „Демона":
 Лишь  только  ночь  своим  покровом
Верхи  Кавказа  осенит,
 Лишь  только  мир,  волшебным  словом
Завороженный,  замолчит;
 Лишь  только  ветер  над  скалою
Увядшей  шевельнет  травою,
 И  птичка,  спрятанная  в  ней,
 Порхнет  во  мраке  веселей;
 И  под  лозою  виноградной.
 Росу  небес  глотая  жадно,
 Цветок  распустится  ночной;
 Лишь  только  месяц  золотой
Из-за  горы  тихонько  встанет,
 И  на  тебя  украдкой  взглянет,
 К  тебе  я  стану  прилетать;
 Гостить  я  буду  до  денницы,
 И  на  шелковые  ресницы
Сны  золотые  навевать...
 В  цитированном  периоде  оригинальна  но  только  сама
композиция  частей,  но  и  внутренняя  организация  послед¬
них.  Так,  первые  два  придаточных  равноценны  в  количе¬
ственном  отношении,  третье  уже  более  распрострнено,
что  естественно  гармонирует  с  заметным  усилением  интона¬
ции.  Наконец,  четвертое  и  последнее  в  восходящей  части
уже  более  компактно.  Оно  вдвое  меньше  третьего,  но  в
интонационном  отношении  оно  акцентируется  нисколько
не  слабее  первых  и  главного,  которое  цементирует  весь
период  и  нанизанные  в  нем  по  принципу  возрастающей
интонационной  высоты  придаточные  предложения.
 Восходящая  часть  или  под‘см  оформляется  Лермонто¬
вым  очень  часто  путем  последовательного  перехода  от
одного  к  другому  придаточных  предложений.  Такая  струк¬
тура  речевого  периода  заметна  не  только  в  разобранном
отрывке,  но  и  в  стихотворении  „Когда  волнуется  желтею¬
щая  нива“,  I!  котором  Лермонтов  дал  непревзойденный
образец  логической  и  интонационно  синтаксической  орга¬
низации  огромной  фразы.  Каждая  часть  под'ема  здесь
-строго  соразмерена  в  количественном  и  качественном
отношениях.  Даже  число  слов  в  каждой  ступени  дано  в
 137

строгих  пропорциях,  не  говоря  уже  о  мелодической  и  рит¬
мической  организации  всего  стиха.
 1.
 Когда  волнуется  желтеющая  нива,
 И  свежий  лес  шумит  при  звуке  ветерка,
 И  прячется  в  саду  малиновая  слива
Под  тенью  сладостной  зеленого  листка;
 Когда  росой  обрызганный  душистой,
 Румяным  вечером,  иль  утра  в  час  златой,
 Из-под  куста  мне  ландыш  серебристый
Приветливо  кивает  головой;
 ,3.
 Когда  студеный  ключ  играет  по  оврагу
И,  погружая  мысль  в  какой-то  смутный  сон,
Лепечет  мне  таинственную  сагу
Про  мирный  край,  откуда  мчится  он;
 й.
 Тогда  смиряется  души  моей  тревога,
 Тогда  расходятся  морщины  на  челе,
 И  счастье  я  моку  постигнуть  на  земле,
 И  в  небесах  я  вижу  бога!...
 Здесь  оригинально  многократное  повторение  союзного
слова  „когда",  которое  не  сообщает  периоду  временный
характер  (так  как  желтеющая  нива,  ландыш  серебристый,
студеный  ключ  располоясены  не  в  порядке  временной
последовательности),  а  лишь  служит  целям  синтаксической
градации  и  усиления  компонентов  периода,  замыкающегося
главным  предложением,  в  котором  „тогда11  адресовано  ко
всем  трем  предшествующим  придаточным.  Этот  речевой
период  очень  четко  скомпанован,  ритмика  его-  частей  удачно
гармонирует  с  содержанием  и  интонацией  стихотворения,
композиция  четырехчленная:  три  части  образуют  нараста¬
ние,  четвертая—заключение.
 Однако,  во  многих  лермонтовских  периодах  придаточные
предложения  следуют  после  главного.  Такая  вариация
частей  может  быть  иллюстрирована  началом  „Демона",
в  котором  периоды  очень  популярны  и  структура  их  крайне
разнообразна;
 138

Печальный  Демон,  дух  изгнанья,
 Летал  над  грешною  землей,
 И  лучших  дней  воспоминанья  -
Пред  ним-теснилися  толпой;
 Тех  дней,  когда  в  жилище  света
Блистал  он,  чистый  херувим,
 Когда  бегущая  комета
Улыбкой  ласковой  привета
Любила  поменяться  с  ним,
 Когда  сквозь  вечные  туманы,
 Познанья  жадных,  он  следил
Кочующие  караваны
В  пространстве  брошенных  светил;
 Когда  он  верил  и  любил;
 Счастливый  первенец  творенья!
 Нс  знал  ни  злобы,  ни  сомненья.
 И  не  грозил  уму  его
 Веков  бесплодных  ряд  унылый...
 И  много,  много...  и  всего
Припомнить  не  имел  он  силы!—
 В  данном  случае  наблюдается  совершенно  обратный
порядок  расположения  частей:  главное  предложение  пред¬
варяет  целую  группу  однородных  придаточных  временных,
раскрывающих  понятие  „тех  дней".  Здесь  придаточные
предложения  также'начинаются  союзом  „когда",  и  по  мере
отхода  их  от  главного  состав  их  все  более  разрастается.
Это  происходит,  главным  образом,  за  счет  эпитетов,  кото¬
рые  в  поэтическом  языке  Лермонтова  ,  и  особенно  в  перио¬
дах  играют  очень  видную  роль.  В  цитированном  периоде
встречаются  наиболее  популярные  для  лермонтовского-
языка  эпитеты,  существенно  осложнившие  состав  прида¬
точных  предложений:  „чистый  херувим",  „бегущая  комета",
„ласковая  улыбка",  „вечные  туманы",  „кочующие  кара¬
ваны",  „брошенные  светила",  „унылый  ряд  веков  бесплод¬
ных"  и  др.  Эти  эпитеты  находятся  в  строгом  соответствии
с  периодической  речью  и  демонической  тематикой.  В  более
легких  жанрах,  где  будничные  картины  заставляют  Лермон¬
това  обращаться  к  просторечью,  подобные  периоды  и  эпи¬
теты,  как  правило,  отсутствуют.  Это  положение  можно*
с  успехом  иллюстрировать  любым  контекстом,  например,
„Тамбовской  казначейши",  язык  которой  совершенно  лишен
романтического  груза  и  по  своему  размеру,  легкости  очень-
близок  к  пушкинскому.  Например:
 139

Уланы,  справа—по!  шести,
 Вступили  в  город;  музыканты,
 Дремля  на  лошадях  своих,
 Играли  марш  из  Двух  Слепых.
 5.
 Услыша  ласковое  ржанье
Желанных  вороных  коней,
 Чье  сердце‘  полное  вниманья,
 Тут  не  запрыгало  сильней?
 Забыта  жаркая  перина...
 „Малашка,  дура,  Катерина,
 Скорее  туфли  и  платок!
 Да  где  Иван?  какой  мешок!
 Два  года  ставни  отворяют...“
 Вот  ставни  настежь.  Целый  дом
Трет  стекла  тусклые  сукном—
 И  любопытно  пробегают
Глаза  опухшие  девиц
Ряды  суровых  пыльных  лиц.
 Подобным  же  слогом,  лишенным  всяких  романтических
■традиций,  написано  Лермонтовым  стихотворение  „Журна¬
лист,  читатель  и  писатель",  по  поводу  которого  Белинский
в.  свое  время  заявлял,  что  язык  этой  вещи—верх  совер.-
шеиства.  Из  этого  следует,  что  все  сродства  художествен¬
ной  изобразительности  подчинены  у  Лермонтова  идейному
замыслу  художника.  Период  у  него  .  фигурирует  преиму¬
щественно  "в  тех  произведениях,  где  автор  стремится,  по
образному  выражению1’  Эйхенбаума,  „разгорячить  кровь
русской  поэзии",  или  же,  например,  полный  гнева,  пишет
бессмертное  произведение  по  поводу  трагической  гибели
Пушкина.
 В  стихотворении  „Смерть  поэта"  речевые  периоды  смр*
яяютея  один  другим,  образуя,  непревзойденные  по  силе
гнева,  -ритму  и  декламационно-ораторской  интонации  про¬
изведения  художественного  слова.  Здесь  в  одном  случае
речевой  период  знает  лишь  под‘ем;  каждый  новый  врпрдс
усиливает  фразу,  делает  ее  неотразимой,  страстной,  гнев¬
ной;  отсутствие  округленности  не  снижает  ее  экспрессии
й  темперамента,  наоборот,  этот  обрыв  интонации  делает
период  по  своему  оригинальным.
 140

Зачем  от  мирных  нег  и  дружбы  простодушной
Вступил  он  в  этот  свет  завистливый  и  душный
Для  сердца  вольного  и  пламенных  страстей?
 Зачем  он  руку  дал  клеветникам  ничтожным,
Зачем  поверил  он  словам  и  ласкам  ложным,
 Он,  с  юных  лет  постигнувший  людей?...
 В  другом  случае  встречается  совершенно  законченный
период,  но  своему  размеру  и  структуре  напоминающий
песнь,'  сложенную  четырехстопным  ямбом.
 Замолкли  звуки  чудных  песен,
 Не  раздаваться  им  опять:
 Приют  певца  угрюм  и  тесен,
 И  на  устах  его  печать.
 В  композиционном  отношении  этот  напевно-музыкальный
период  значительно  отличается  от  предыдущих.  В  данном
случае  мы  имеем  дело  с  периодом,  очень  характерным  для
Карамзина,  у  которого  синтаксическая  структура  периодов
очень  разнообразна  и  часто  краткие  предложения,  состоящие
из  Двух  замыкающихся  частей,  образуют  вполне  закончен¬
ный  период  типа  „Он  томится,  вянет  и  сохнет,—и  унылый
звон  колокола  возвещает  мне  безвременную  смерть  его“
(„Бедная  Лиза").
 Еще  со  времени  Цицерона  и  других  древнеримских
ораторов  период,  как  цепь  кругообразно  замыкающихся
предложений,  закреплен  преимущественно  за  ораторскими
стилями  литературной  речи.  Эта  его  основная  стилисти¬
ческая  функция  хорошо  прослеживается  у  Лермонтова.
Так,  стихотворение  „Умирающий  гладиатор"  начинается
с  периода—антитезы,  в  котором  сопоставлены  рукоплещу¬
щая  арена  буйного  Рима  и  умирающий,  пронзенный  в  грудь
гладиатор.
 Ликует  буйный  Рим...  Торжественно  гремит
Рукоплесканьями  широкая  арена;
 А  он—пронзенный  в  грудь  -  безмолвно  он  лежит,
Во  прахе  и  крови  скользят  его  колена...
 Здесь  обращает  на  себя  внимание  не  столько  самая
техника,  т.  е.  структура  периода,  сколько  его  деклама¬
ционная  энергия,  экспрессия,  социальная  насыщенность,
острота  и  цельность  изображенной  картины,  как  и  всего,
нроизведення.

Следует  заметить,  что  период,  закрепленный  за  оратор¬
скими  стилями,  дожил  в  такой  функции  и  до  наших  дней.
Так,  в  этом  основном  стилистическом  назначении  он  часто
встречается  в  -  языке  Ленина.  Например,  в  его  речи
на  1П-м  с'езде  комсомола  встречается  следующий  класси¬
ческий  образец  речевого  периода  публицистического
языка.
 ■ 	„Когда  люди  видели,  как  их  отцы  и  матери
 жили  под  гнетом  помещиков  и  капиталистов/
когда  они  сами  участвовали  в  тех  муках,
которые  обрушались  на  тех,  кто  начинал
борьбу  против  эксплоататоров,  когда’  они
видели,  каких  жертв  стоило  продолжить  эту
борьбу,  чтобы  отстоять  завоеванное,  каким
бетпеным  врагом  являются  помещики  и  капи¬
талисты,—тогда  эти  люди  воспитываются  в
этой  обстановке  .коммунистами"  *).
 Таким  образом,  лермонтовские  традиции  поэтического.  ,
>синтаксиса  культивируются  и  в  наше  время.
 Обратимся  теперь  к  лирике  Лермонтова,  чтобы  устано¬
вить  несколько  иные  стилистические  полномочия  речевых  •
периодов  в  языке  поэта.  В  лирике  Лермонтов,  не  изменяет
себе,  и  здесь  чувствуется  его  цельная,  страстная  и  глубо¬
кая  натура,  которая  так  поразила  Белинского  при  встрече
■с  поэтом.  „Глубокий  и  могучий  дух!  -  формулировал  кри¬
тик  свое  впечатление.—Как  он  верно  смотрит  на  искусство,
какой  глубокий  и  чисто  непосредственный  вкус  изящного.
 О,  это  будет  русский  поэт  с  Ивана  Великого!..  Каждое
его  слово—он  сам,  вся  его  натура,  во  всей  глубине  и  цело¬
сти  своей.  Я  с  ним  робок—меня  давят  такие  целостные  и
полные  натуры".
 Лирика  Лермонтова  своеобразна;  часто  она  окрашена
тоской,  горечью,  досадой.  Язык  его  прекрасно  оформляет  <
этот  специфически  лермонтовский  колорит.  Речевые
Периоды,  как  и  в  ораторском  стиле,  встречаются  здесь
■очень  часто  и  особенно  в  тех  случаям,  когда  поэт  выходит
из  равновесия  и  в  его  голосе  звучит  горечь  слез,  разоча¬
рование.  Так,  например,  периодом  написано  перед  от'ездом  1
на  Кавказ  стихотворение  „Благодарность",  относящееся  к
1840  году.
 *)  В.  И.  Ленин,  том  XXV,  етр.  394.

За  все,  за  все  тебя  благодарю  я:
 За  тайные  мучения  страстей,
 За  горечь  слез,  отраву  поцелуя,
 За  месть  врагов  и  клевету  друзей,
 За  жар  души,  растраченный  в  пустыне,
За  все,  чем  я  обманут  в  жизни  был...
Устрой  лишь  так,  чтобы  тебя  отныне
Не  долго  я  еще  благодарил.
 Лермонтов,  развивая  напевно-музыкальные  (романсовые)
и  повествовательные  стили  лирического  языка,  большое
внимание  уделяет  самой  обработке  языка,  силе,  остроте  и
отточенности  каждой  фразы.  Поэтому  речевые  периоды,,
как  и  многочисленные  афоризмы  Лермонтова  („Расстаться
казалось  нам  трудно,  Но  встретиться  было  б  трудней",
„И  целый  мир  возненавидел,  Чтобы  тебя  любить  сильней",
„Легче  плакать,  чем  страдать,  Без  всяких  признаков  стра  у
данья",  „Насмешка  горькая  обманутого  сына  Над  промо¬
тавшимся  отцом"  и  др.)  в  лирике  получают,  полную  закон¬
ченность,  афористическую  цельность.  Каждый  период
лермонтовской  лирики  это  целая  и  законченная  поэма.
Например: 	<
 Подобная  же  компактность  фразы  и  обилие  содержания
заметны  в  периоде  из  стихотворения  „Опасенье"—
 1}  Так  ценить  силу  художественного  слова  и  мастерски
совершенствовать  поэтический  язык,  делать  его  могучим,
Страстным  и  выразительным  могут  лишь  талантливейшие
художники  слова,  к  числу  которых  принадлежит  Лермонтов.
 Нет,  не  тебя  так  пылко  я  люблю,
 Не  для  меня  красы  твоей  .блистанье;
Люблю  в  тебе  я  прошлое  страданье
И  молодость  погибшую  мою..
 Страшись  любви:  она  пройдет,
Она  мечтой  твои  ум  встревожит,
Тоска  по  ней  тебя  убьет
 Ничто  воскреснуть  не  поможет.
 tv
 143

СОДЕРЖАНИЕ
 В.  Каменский.  Сталин  .  .  . 	;  .  .  .  		 5
 Откуда  это  солнце  (Коми-пермяцкий  сказ  о  Сталине)  8
 A. 	Каменский.  Слово  о  Чкалове  .  •  ,  . 	............ 	11
 Л.  Спешилов.  Бурлаки  (из  повести)  .  		   18
 Б.  Михайлов.  Новогоднее  утро  		  .56
 Путник 	     58
 Два  стихотворения  		 59
 B. 	Занадворов.  Щит 	  60
 Г.  Коновалов.  Калмыцкий  брод 		 ...... 	61
 Е.  Трутнева. 	Отец  и  сын 	  90
 Л.  Бычков.  Жили-были.  Сказки  (Вместо  предисловия)  .  .  . 	92
 Евстигнейкина  мудрость 	............ 	94
 Про  Чапаевскую  цташку 	 98
 Русское  угощение  			 t  .  .  .  . 	99
 Как  Лутоня  вора  ловил 		 .  * 	100
 Люди  социалистического  труда
 П.  Братухш.  Опыт  моей  работы  (Отрывок  из  книги)  .....  ЮЗ
 На  ш  край
 Ф.  Тарханеев.  По  следам  первооткрывателей  (Из  путевых  запи¬
сок  геолога)  		  114
 Л.  Воронихин.  Вишерский  узел 	   123
 Литература  и  искусство
 Поэт  старой  Перми  (Из  далекого  прошлого)  		 128
 И.  Хренов  и  Гр.  Рассадин*  Пермский  крепостной  поэт.  .  .  .  * 	181
 Л.  Ефимов.  Лермонтовские  речевые  периоды  .  .  .  .  		 135
 Редактор  Н.  Анисимов.  Редколлегия:  С.  Гинц,  Б.  Михайлов,
 А.  Нелюбин,  Я.  Саргин,  П.  Эсаулов.
 4  Технический  редактор  Е.  Лесик.
 ПРИКАМЬЕ.  Молотовское  областное  издательство  1940  г.
 Сдано  в  набор  29  января  1940  г.  Подписано  к  печати  25  мая  1940  г.
Формат  60х92/16-  Объем  4^  бум.  л.,  9  печ.  л.  7  авт.  л.,  7,1  уч.  изд.  л.
44574  тип.  знаков  в  печ.  л.  Тираж  5000  экз.  Бумага  2  Краснокам¬
ского  бумкомбината.  Уполномоченный  обллита  №  В—19189.  Тип.  обл,,
изд.  газ.  „Звезда"  Зак.  №  502.  Цена  2  р.  50  к.