Андрей Гуляшки

АВВАКУМА
ЗАХОВА


Андрей Т^лашки

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

АВВАКУМА
ЗАХОВА

Минск
Издательство «Университетское»
1985
И (Болг)
Г 94

Печатается по изданию:

Г у л я ш к и А. Приключения Аввакума Захова:
В 2-х т.— София, 1970, т. 1.— 320 с., т. 2.— 388 с.

Художник Н. А. С а у л я к
Перевод с болгарского

В. А. Арсеньева, Г. и Л. Жановых, И. Н. Аврамовой

Гуляшки А.

Г 94 Приключения Аввакума Захова/[Пер. с болг.
В. А. Арсеньева и др.; Худож. Н. А. Сауляк].—
Мн.: изд-во * Университетское», 1985.— 528 с., ил.

В пер.: 3 р. 90 к.

В книгу вошли занимательные, остросюжетные повести извест-
ного болгарского писателя Андрея Гуляшки об Аввакуме Захове
(«Случай в Момчилове», «Приключение в полночь», «В эту дождли-
вую осень», «Спящая красавица», «Маленькая ночная музыка»).

4703000000—011 7п «и

Г М 317-85

ББК 84.4Бл
И(Болг)

(g) Издательство «Университетское», 1985.
Оформление. Иллюстрации
СЛУЧАЙ
В МОМЧИЛОВЕ

ПРИКЛЮЧЕНИЕ

В ПОЛНОЧЬ

В ЭТУ
ДОЖПЛИВУЮ ОСЕНЬ

СПЯЩАЯ
КРАСАВИЦА

«МАЛЕНЬКАЯ
НОЧНАЯ МУЗЫКА »

1

Если вы взберетесь на лысую вершину Карабаира, по-
росшую лишь папоротником да ежевикой, и обернетесь
лицом к югу, то увидите перед собой цепи крутых лесистых
холмов, которые постепенно становятся все ниже и ниже и,
наконец, совсем исчезают в просторах широкой равнины.
Присмотревшись попристальнее, вы заметите среди леса
просеку, протянувшуюся с запада на восток вдоль самой
высокой, косматой гряды. Это — граница; земля за просе-
кой принадлежит другому государству, хотя и горы там те
же, и небо такое же синее, как у нас, а до равнины, так
приветливо раскинувшейся перед вами, кажется, можно
добросить камень.

Над этими местами парят орлы, медленно вычерчивая
круги в мягкой прозрачной синеве. Под ветвями темных
пихт, в резной тени сосен и елей бесшумно прокрадываются
серны; осторожно скользят на своих бархатных лапках
красавицы-куницы. Снуют в этих местах и рогачи-олени
с тревожными глазами, а порой, правда, очень редко, пока-
зывается и бурый медведь, всегда унылый и словно чем-то
напуганный. Но больше всего здесь, в этом царстве зеленой
тишины, серых волков. В летние месяцы они бегают пооди-
ночке или парами, когда же на горных вершинах забелеет
кружево первого зимнего снега, собираются в стаи.

А на севере темнеют сосновые леса, вблизи и вдалеке
вздымаются горы с закругленными вершинами, в погожий
день блестят на солнце то ровные, то слегка волнистые кот-
ловины, кажущиеся отсюда величиной с ладонь.

Селений здесь не видно — одно лишь Момчилово, словно
нарочно спрятанное кем-то среди этих диких, молчаливых
гор, ютится у вас под ногами.
В Момчилове, прежнее название которого Рамадан-бей,
около трехсот домов; три слободки села широкой подковкой
охватили холмистые подступы к угрюмому Карабаиру. До-
ма, в большинстве деревянные, смотрят на улицу узкими,
решетчатыми окошками. Окна, обращенные во двор, поши-
ре — там, на подоконниках, в оббитых глиняных кувшинах
пестреют настурции, мелкие астры, алые пеларгонии. В Мар-
ковой слободке есть и кирпичные постройки^ а похожий на
крепостную башню дом покойного Али Илязова, в котором
сейчас помещается база геологической экспедиции, выстроен
из белого камня, и в ясную погоду его черепичная кровля
видна с самой вершины Карабаира. Новое здание школы из
бетона и стекла, кооперативная сыроварня с фасадом, обли-
цованным крапленым цементом, просторные, словно казар-
мы, овчарни и коровники на скотном дворе кооперативного
хозяйства — все эти светлые постройки напоминают о но-
вых временах и ярко выделяются на сероватом фоне соста-
рившегося с годами села.

Момчилово, если смотреть на него с какой-нибудь отда-
ленной возвышенности, напоминает свитое в густой листве
гнездо. Со всех сторон его обступили горные хребты, проре-
занные ущельями, их скаты испещрены каменными осыпями
и кое-где пастбищами. Белая спираль шоссе, идущего на
Смолян, выглядит гигантской лентой, случайно оброненной
среди этих диких мест.

Между тремя момчиловскими слободками горбом дыбит-
ся пустошь, изрезанная узкими руслами дождевых потоков
и вся заросшая бурьяном и колючим кустарником. Это лю-
бимое пристанище лисиц, которые поджидают здесь наступ-
ления мрака, чтобы прокрасться в ближайшие дворы, обне-
сенные низкими кирпичными оградами или же колючим
плетнем.

Ночь. По тропинке, вьющейся среди колючих зарослей,
идет высокий, сухощавый человек. По-видимому, местность
ему хорошо знакома, так как его не смущают частые раз-
вилки тропы, и он уверенно движется в темноте.

Над Карабаиром нависли черные тучи, воет ветер, жел-
товатые молнии бороздят небо. Издалека доносятся громовые
раскаты.

Человек, идущий по тропинке, не спешит. Он даже оста-
навливается и, заслонясь ладонями от ветра, зажигает сига-
рету. Огонек, то вспыхивая, то угасая, краснеет во мраке.
Да, только местные жители знают, что, когда ветер налетает
на Карабаир в лоб, дождя не будет.

Невдалеке от околицы тропинка раздваивается. Правое
отклонение выводит на широкую дорогу, проходящую через
центр Марковой слободки. Левое же петляет между притих-
шими лачугами и оканчивается у обрыва, под которым бе-
леет массивный каменный дом Илязова.
Человек подходит к тому месту, где обрыв не высок, и
легко спрыгивает вниз. Пройдя мимо запертых на засов
дубовых ворот, он на мгновение останавливается под окном,
забранным толстыми железными прутьями, и, несколько раз
затянувшись, бросает окурок на землю, затем гасит его каб-
луком и широким шагом входит в распахнутую калитку. Не
успевает он дойти до возвышающегося на полпути между
калиткой и каменным домом векового вяза с огромной кро-
ной, покрытрй густой листвой, как, словно из-под земли, пе-
ред ним вырастает невысокий человек в военной форме. Это
старшина Стоян, который несет этой ночью дежурство
у базы.

Старшина поднимает карабин и суровым, гортанным го-
лосом приказывает:

— Стой!

Ветви вяза шумят и скрипят, издавая то резкие, то при-
глушенные звуки. Над Карабаиром вспыхивает молния и на
миг озаряет колышущуюся от ветра листву.

Постовой опускает карабин и укоризненно качает голо-
вой. Человек, усмехнувшись, приглаживает рукой свои рас-
трепавшиеся волосы.

— Благополучно отдежурить, дядюшка Стоян! — гово-
рит он. И, продолжая идти тем же широким, спокойным
шагом, исчезает во тьме.

Старшина Стоян, вздохнув, опускает голову, подкручи-
вает ус, затем закидывает карабин за спину и начинает ша-
рить в карманах, ища сигареты. Ветви вяза шумят и скри-
пят еще сильнее, небо заволокло тучами. Так темно, что
старшина не видит пригнувшуюся человеческую фигуру, ко-
торая внезапно появляется у него за спиной; он беззаботно
вынимает пачку сигарет и роется в ней, выбирая, какая по-
мягче. Но выросший за его спиной человек поднимает ру-
ку — и спустя мгновение старшине кажется, будто молния
разодрала небо перед самыми его глазами; он шатается и,
словно подрубленное дерево, валится на землю.

2

Перед рассветом буря утихла. Ветер угнал тучи к восто-
ку, и над Карабаиром засинело ясное, спокойное небо.

Несмотря на то, что старшина Георгий тщательно умыл-
ся студеной ключевой водой, к илязовскому дому он побрел
сонный, с трудом передвигая ноги... Ночью его разбудили
раскаты грома, а затем ему не дали уснуть мысли о доме.
С тех пор как Георгия, вместе с его земляком Стояном,
командировали сюда охранять базу военно-геологической
экспедиции, он не получал отпуска, поэтому в последнее
время, просыпаясь ночью, беспокойно ворочался на деревян-
ном топчане, и рассвет заставал его бодрствующим, с откры-
тыми глазами, устремленными в потолок. Он то вспоминал
кукурузное поле у речки, стебли на котором поднимались
в человеческий рост, то ему казалось, что он стоит у себя
на крыльце, а за плетнем мягко ступают по пыли босые но-
ги — это соседкина дочь подбегает к их двору.

Его товарищу Стояну уже за сорок, он вдовец, его един-
ственный сын учится в техникуме. А ему нет и тридцати, и
когда он вспоминает нагретую солнцем кукурузу и босые
ноги, мягко и проворно ступающие по земле,— воротник
форменного кителя обручем стягивает ему шею и сердце
бьется, словно пойманная птица.

Сонный и хмурый, Георгий одолел подъем, по привычке
сдвинул фуражку на затылок и посмотрел по сторонам:
предрассветный полумрак растаял, наступал день. На сосед-
них дворах крякали утки, пели петухи.

Он повернул к белому зданию базы, толкнул калитку и
свистнул, как делал это каждое утро. Сейчас старшина
Стоян услышит его и выйдет навстречу, немного усталый
после бессонной ночи, с чуть заметной усмешкой на лице, но,
как всегда, добродушный и терпеливый. Они молча переку-
рят, дядюшка Стоян уйдет отсыпаться, а для него начнется
однообразный, без особых тревог служебный день.

Он свистнул еще раз и, так как ему никто не ответил,
быстрым взглядом окинул двор. Казалось, что после ночной
бури все как-то особенно притихло и успокоилось. Даже
листья исполинского вяза не шелестели, словно погрузились
в непривычно спокойный сон. Но в глаза Георгию сразу же
бросилась фуражка, валявшаяся на траве донышком кверху.
В том, что она лежала так, не было ничего странного, одна-
ко неизвестно почему при взгляде на нее старшина вдруг
почувствовал, что ноги его внезапно отяжелели, словно ему
только что пришлось подняться не по пологой дороге к базе,
а по крутому склону Карабаира. Он остановился, хотел было
взглянуть на небо, чтобы определить, скоро ли взойдет
солнце, но не мог отвести глаз от фуражки и заставил себя
двинуться вперед. В двух шагах от него лежал, распластав-
шись, Стоян. У него была привычка спать именно так — ли-
цом вверх, раскинув руки.

Застать Стояна уснувшим на посту — это было неверо-
ятно. Георгий сделал еще один шаг к нему, но тут же застыл
на месте, и лоб его покрылся холодным потом.

Голова Стояна была обмотана мохнатым полотенцем
кремового цвета. Ни лица, ни волос, ни ушей — ничего не
было видно. Полотенце закрывало все. Что-то необычайное
и зловещее было в том, что лежал он на своем карабине,
ствол которого находился под его левым плечом, а приклад
высовывался из-под локтя.
Старшина не шевелился, и Георгию показалось, что
жизнь ушла из этого тела.

С бьющимся сердцем, задыхаясь, опустился он на кор-
точки в головах у своего товарища и начал торопливо раз-
матывать полотенце. Пока он возился с узлом, завязанным
на темени, его пальцы намокли в липкой, еще теплой крови.

Отшвырнув в сторону полотенце, от которого шел тяже-
лый, перехватывавший дыхание запах, Георгий полными
ужаса глазами уставился на багровое лицо, сомкнутые, по-
синевшие веки и содрогнулся — перед ним была голова мерт-
веца, как бы налитая свинцом,— такой тяжелой она каза-
лась. Затем он расстегнул гимнастерку Стояна, припал ухом
к нательной сетке и стал слушать. Сердце билось — тихо,
чуть слышно, но все же билось. В жилах раненого пульсиро-
вала жизнь.

3

И этим утром истошный крик нашего петуха прервал
мой чудесный сон, весьма интересный с научной точки зре-
ния. Я будто бы нахожусь в сливовом саду моего хозяина,
дядюшки Спиридона, протягиваю руку, чтобы сорвать соч-
ную янтарную сливу, и вдруг вижу перед собой козу. Белую
красивую козу швейцарской породы. Держа во рту зеленую
веточку, она покачивает головой и смотрит на меня насмеш-
ливо и самоуверенно. Даже если бы я не был ветеринаром,
меня все равно оскорбил бы этот насмешливый и самоуве-
ренный взгляд. Разве приятно, когда кто-нибудь смеется
тебе прямо в глаза! Я рассердился не на шутку. Решительно
направился к ней, и лицо мое было, вероятно, довольно суро-
вым. Но тут-то и случилось нечто не совсем обычное. Передо
мной стояла не коза, а знакомая девушка, к которой в про-
шлом я проявлял особый интерес. Она любила ходить в бе-
лых платьях, и ее носик был капризно вздернут. Она до упа-
ду смеялась, когда я рассказывал ей, например, о небесной
механике, о взаимном притяжении различных небесных тел,
хотя в том, что я ей говорил, не было ничего смешного. У нее
была дурная привычка — держать во рту какую-нибудь бы-
линку и при этом покачивать головой сверху вниз, как это
иногда делают козы.

Не знаю, какой разговор произошел бы между нами
в этот ранний час, если бы меня не разбудил петух тетки
Спиридоницы. Это проклятущее создание словно задалось
целью прерывать мой сон самым нахальным образом. Гор-
лан взлетал на забор перед моим окном, яростно хлопал
крыльями, затем вытягивал свою красную морщинистую
шею и издавал ужасный вопль. То было не кукареканье, а
извержение вулкана, не лирический привет наступающему
дню, а упрямый вызов на смертный поединок всем момчи-
ловским петухам.

Итак, покуда я пытался снова заснуть в надежде выяс-
нить до конца случай с козочкой и самыми скверными сло-
вами ругал про себя горластого оборотня тетки Спиридони-
цы, страшные удары обрушились на раму моего окна и льви-
ный рев разодрал утреннюю тишину:

— Доктор, эй, доктор, ты слышишь?

Ошеломленный, я вскочил и испуганно замахал руками.

— Вставай! — властно проревел тот же неугомонный
зычный голос.

4

Впервые за всю мою двухлетнюю практику ветеринара
мне пришлось спасать жизнь не домашнего животного, а че-
ловека. И хорошо, что среди моих личных вещей, между
однотомником Пушкина на русском языке и сачком для лов-
ли бабочек, были припрятаны на всякий случай нормальный
шприц и несколько ампул с раствором камфоры.

Через пять минут мы были уже около раненого. Земли-
стый цвет его век так испугал меня,, что шприц чуть было не
выскользнул из моих рук. Не проверяя пульса, я сделал
укол, затем Георгий с моей помощью взвалил пострадав-
шего себе на спину, я взял карабин, фуражку и окровавлен-
ное полотенце, сильно пахнувшее хлороформом, и мы отпра-
вились ко мне.

Уложив раненого на мою постель, старшина Георгий
куда-то умчался.

Я вымыл руки спиртом и осмотрел рану. Череп не был
проломлен. Причиной кровоизлияния явились несколько,
можно сказать, царапин, шедших от темени к затылку; бы-
ло ясно, что багровый цвет кожи вокруг рта и носа является
последствием вдыхания хлороформа.

Проверил пульс — он с каждой минутой становился все
более четким и твердым. Начала исчезать и синева на веках,
а над верхней губой появились капельки пота.

Тогда я зажег спиртовку и поставил на нее кофейник.
Вода еще не успела закипеть, как ко мне в комнату ворва-
лось несколько человек — председатель кооперативного хо-
зяйства, майор-картограф, который был начальником экспе-
диции, и второй геолог. Старшина Георгий, уже немного
успокоившийся, остался дежурить за дверью.

Мои знакомые казались донельзя перепуганными и с тру-
дом переводили дыхание, словно за ними по пятам только
что гналась стая волков. Так как в дальнейшем повествова-
нии не раз придется упоминать об этих людях, то я хочу
предварительно сказать о каждом из них несколько слов,
10
чтобы вы запомнили их и, как любят выражаться некото-
рые, «имели бы их в виду».

Дядюшка Гроздан, председатель кооперативного хозяй-
ства, был невысоким дородным человеком, с теменем, свер-
кающим, словно начищенная медь, мясистым лицом и круг-
лыми добродушными глазами; уши у него были несколько
оттопырены, виной чему была баранья шапка, которую он
почти никогда не снимал. У него была одна страсть — та-
бачная рассада, одно влечение — мирить поссорившихся лю-
дей и одно удовольствие (вполне объяснимое, если учесть, что
он давно уже разменял шестой десяток лет) — пить натощак
анисовую водку. Так как участие дядюшки Гроздана в этой
запутанной истории довольно ограниченно, то считаю вполне
достаточным сказать о нем еще лишь то, что он был сердеч-
ным и приятным человеком.

Полгода тому назад в Момчилово прибыла экспедиция,
составленная из военных и специалистов-геологов. Вероятно,
она выполняла специальное секретное задание в районе
границы,— но это уже не мое дело, и я не проявлял и не
проявляю к этому ни малейшего интереса. По всей видимо-
сти, задание было очень ответственным, так как вместе со
специалистами прибыли и двое милиционеров — Стоян и Ге-
оргий для охраны илязовского дома, где разместился штаб
экспедиции.

Начальником экспедиции был майор-картограф Стефан
Инджов, лысый холостяк лет пятидесяти, тощий, сутулый,
с ястребиным носом и тонкими, почти незаметными синева-
тыми губами. Он был всегда подтянут, тщательно выбрит,
сапоги у него неизменно блестели, как зеркало. Строгий и
вечно словно чем-то недовольный, он сумел внушить момчи-
ловцам большое уважение к себе, и стоило ему заговорить
с кем-нибудь, кто прежде служил в солдатах, как тот немед-
ленно вытягивался перед ним, словно он был его ротным
командиром.

Смеялся майор редко, а когда улыбался, на его лице
почему-то появлялось страдальческое выражение, как у боль-
ного или очень усталого человека. Вина он почти не пил, но
курил много, и если работа не ладилась, то обе стеклянные
пепельницы на его столе доверху наполнялись окурками, пе-
пел от сигарет сыпался на листы чертежей, а воздух в ком-
нате, несмотря на открытое окно, становился синим от гу-
стого табачного дыма.

Был он холодно учтив, сдержанно любезен, язвителен,
когда сердился, и очень одинок. Ни с кем близко не сходил-
ся, да и его общества, как видно, никто не жаждал.

Вторым лицом в прибывшей экспедиции был старший
геолог Боян Ичеренский. Характер его отличался некото-
рыми особенностями, но мы еще поговорим о нем при подхо-
дящем случае, так как в ту ночь, когда на илязовском дворе
произошло несчастье, его в селе не было: еще накануне он
укатил на своем мотоцикле к жене в Пловдив, куда отправ-
лялся каждую субботу после полудня, а возвращался лишь
в понедельник к обеду. Майор хмурился, грозил наложить
взыскание, но все это скорее походило на гром без дождя.

Помощником Вояна Ичеренского был горный инженер
Кузман Наумов Христофоров. Не скрою, по природе и я хо-
лодный человек, но холодность Христофорова примерно
в тысячу раз превосходила мою. Это была весьма мрачная
личность. Высокий, сухощавый, преждевременно поседевшие
волосы, глаза серые, как остывшая зола, и блуждающий
взгляд, который словно видел все и в то же время ничего не
замечал,— таков был по наружности горный инженер. Он
носил модные, но помятые костюмы, дорогую обувь, к кото-
рой редко прикасалась сапожная щетка, а его рубашки — по
большей части с заграничной маркой под воротничком —
пахли потом и табаком и всегда были заношены.

Я тоже неразговорчивый человек, хотя люди, кто их зна-
ет почему, уверены в противном. Но молчаливость Христо-
форова была особенной, я бы сказал — если ветеринару до-
зволено пользоваться языком поэзии,— что в ней было
что-то общее с угрюмыми осенними сумерками. Она была
хмурой, отталкивающей, гнетущей. В его плечах, жилистых
руках, массивной шее чувствовалась сила, но движения его
были какими-то вялыми, а голос звучал глухо, словно у него
в носоглотке были полипы. В те времена я думал, что этот
человек пережил или переживает тяжелую любовную драму.
Помню, в свое время, когда одна знакомая девушка вышла
замуж, и притом за друга моего детства, голос мой внезапно
утратил всякую звучность, будто у меня распухли гланды,
и я потерял охоту бриться и чистить ботинки. Эта девушка
любила ходить в белых платьях, а носик у нее был слегка
вздернутый и довольно несерьезный.

Четвертым членом экспедиции был артиллерийский ка-
питан Матей Калудиев. Я и о нем расскажу в дальнейшем,
так как и его в то воскресенье не было в селе. Но раз уж
речь зашла о капитане, то я не могу тут же не отметить один
довольно прискорбный факт. Этот красавец, сложенный
как древнегреческий атлет, и к тому же артиллерист по
специальности, ни с того ни с сего стал проявлять какое-то
странное, я бы сказал — необъяснимое влечение к медицине.
Об этом мне сообщила участковый врач Начева, когда я —
имейте в виду, совершенно случайно! — спросил ее, почему
капитан так часто ездит к ней в амбулаторию.

— Он интересуется медициной,— лаконично ответила
она.

— Почему бы ему не заинтересоваться моей медици-
ной? — сказал я.— Сап и куриная чума довольно-таки инте-
ресные болезни.
Она согласилась с тем, что эти болезни интересны.

— К тому же я у него под боком,— продолжал я, стара-
ясь казаться абсолютно безразличным,— а чтобы побеседо-
вать с вами, нужно отмахать двенадцать километров!

— О! — сказала она.— Это не препятствие. Ведь у капи-
тана новый мотоцикл.

Хочу, между прочим, отметить, что у доктора Начевой
такой же вздернутый носик, как и у той девушки, что вы-
шла замуж за друга моего детства, и зовут ее так же — Ка-
тей. Но и эта Катя, как и та, прежняя, слушала меня весьма
рассеянно, казалось, мои слова не доходили до ее слуха.
И капитан Калудиев продолжал ездить в село Лыките, а я
снова вынул из шкафа свой старый сачок для ловли бабочек.

5

— Ну как, доктор, выживет? — спросил меня председа-
тель, испуганно глядя на раненого. Он жался к стене и без-
успешно пытался придать себе храбрый вид.

— Предполагаю,— сказал я.— Если он не получил со-
трясения мозга, то придет в себя не раньше чем через час.

— Авось бедняге не написано на роду умереть от это-
го! — вздохнул председатель.

Майор молча сопел носом. Он так нахмурил свои косма-
тые брови, что они образовали навес над его горбатым
носом.

Кузмай Христофоров стоял, словно наказанный, в углу
комнаты и не поднимал глаз, но на лице его не было и следа
тревоги или изумления, он скорее походил на человека,
испытывающего бесконечную скуку и сердитого на весь мир
за то, что нарушили его сон.

Майор посмотрел на часы. Было уже около пяти.

— Через четверть часа приедет доктор Начева,— сказал
он.— Отсюда до Лыките всего двенадцать километров.

— Двенадцать километров это два часа ходьбы,— рав-
нодушно заметил Христофоров и зевнул.

— А я говорю — пятнадцать минут! — насупился май-
ор, искоса взглянув на младшего геолога.— Я распорядился,
чтобы доктор Начева выехала на грузовике кооперативного
хозяйства, поэтому она будет здесь через пятнадцать ми-
нут. Ясно?

Кузман пожал плечами, еще раз зевнул и не ответил ни
слова.

Кофе начал переливаться через край, и я поспешил
снять его со спиртовки.

— Вы, товарищ майор, проверили, похищено ли что-ни-
будь? — спросил председатель.

— Это дело милиции,— сердито ответил майор.— Я ви-
дел лишь то, что можно заметить с первого взгляда.— И он
начал перечислять по пальцам: —Разбито окно, взломан
шкаф, исчезли две тысячи левов,— тут он опустил руку, по-
молчал, а затем процедил сквозь зубы: — и результат топо-
графической съемки. План местности.

— Вот это уже совсем скверно,— председатель вздохнул
и вытер ладонью лоб.— План, говорите?

Майор промолчал.

Я снова проверил пульс у раненого и с удовлетворением
отметил, что наблюдается значительное улучшение и в рит-
ме и в наполненности.

— А где старший геолог? — внезапно заинтересовался
майор.— Где Боян Ичеренский?

Кузман встрепенулся, на его тонких губах мелькнула
ироническая усмешка.

Майор опустил голову. Вероятно, ему стало неловко, что
он задал такой вопрос, хотя отлично знал, где Ичеренский.
Хорошо, что он не спросил о капитане — в свою очередь и я
улыбнулся бы, как Кузман, только, конечно, не такой
улыбкой.

Налив кофе в чашку, я подсел к раненому и положил ру-
ку ему на лоб. Веки его дрогнули разок-другой, и он глянул
сквозь ресницы мутным взором. Я назвал его по имени и
слегка похлопал по плечу. Он глубоко вздохнул.

— Ты слышишь меня? — спросил я.

Губы его зашевелились.

— Все в порядке,— улыбнулся я, с победоносным видом
оглядывая присутствующих.

Старшина Георгий шмыгнул носом и отвернулся. Майор
сдержанно вздохнул и, пошарив в карманах кителя, вынул
оттуда карамельку. В последнее время он старался меньше
курить и уничтожал конфеты. Развернув карамельку, он
сунул ее в рот, а бумажку разгладил между ладонями и стал
крутить из нее козью ножку.

Председатель отер со лба пот и широко улыбнулся. Лицо
же Кузмана Христофорова было по-прежнему непроницае-
мым и мрачным,— лишь в глазах пробегали мимолетные
искорки.

Я подложил под голову раненому еще одну подушку,
поднес чашку к его рту и предложил ему подкрепиться ко-
фе. Сперва он как бы не понял, чего я от него хочу, и про-
должал лежать неподвижно, не поднимая век, словно не
слыша моего голоса.

В эту минуту петух тетки Спиридоницы захлопал крыль-
ями и заорал хриплым баритоном. Это был такой дикий,
истошный крик, что раненый вмиг пришел в себя. Некоторое
время он недоумевающе смотрел на нас, затем задвигал сво-
ими рыжими бровями и испустил глубокий, тяжелый вздох.

После этого он несколько раз отхлебнул кофе, вытер
дрожащей рукой губы, снова вздохнул и уставился на пред-
седателя немигающим взглядом.

Под этим неподвижным взглядом председатель забеспо-
коился, зашевелился, жилы на его короткой шее вздулись.

— Как же это случилось, Стоян? — спросил он, стараясь
придать своему мягкому голосу еще большую сердечность.—
Кто это тебя так отделал?

Все мы, затаив дыхание, впились глазами в лицо ра-
неного.

А тот потупился и снова сдвинул брови:

— Все это, дядюшка Гроздан, произошло в один миг! —
Он облизал языком свои посиневшие губы и набрал в грудь
побольше воздуха.— Пожелал мне спокойной ночи и ушел...
я было полез в карман за сигаретами, а он в это время вер-
нулся, я его и не услышал... Да и как было услышать на
таком ветру!

Итак, с перерывами, прихлебывая кофе, отвечая на воп-
росы председателя и майора, Стоян рассказал нам историю,
главным действующим лицом которой был не кто иной, как
Методий Парашкевов, славный момчиловский учитель, чело-
век, которого все мы считали чище росы!

Методий Парашкевов частенько охотился в окрестностях
Змеицы и на обратном пути почти всегда проходил через
илязовский двор. Таким образом он сокращал дорогу к дому
Балабаницы, где снимал комнату. Учитель Методий — это
известно всем местным жителям — отличный охотник. Не-
даром у Балабаницы одна телогрейка на заячьем меху, а
другая с лисьим воротником. Редко проходил он через двор
с пустыми руками. Хотя его невозможно было уговорить
раскошелиться на выпивку, скупым он не был и подстрелен-
ную дичь всем дарил с большой охотой. За это лето оба стар-
шины не раз лакомились принесенной им зайчатиной. Про-
ходя мимо базы, учитель обычно задерживался около де-
журного, чтобы побеседовать с ним. Несмотря на свою уче-
ность, он не задирал нос и всегда находил о чем поговорить.
Очень любил рассказывать про животных: про уловки лисы,
про волчий нрав. Со своей стороны и Стоян не оставался пе-
ред ним в долгу, рассказывал ему про деревенские обычаи
в их краю, какие песни поют на свадьбах и на крестинах,
как бабы пекут подовые пироги, какую вкусную водку они
гонят из груш и какое замечательное вино получается из
того сорта винограда, что известен под названием «Отелло».

На этот раз учитель зашел во двор без двустволки. Время
было позднее — Большая Медведица уже держала свой путь
к Дунаю, над Карабаиром сверкали молнии и время от вре-
мени раздавался такой грохот, словно рушились скалы. Учи-
тель — что было совсем необычно — на этот раз торопился
домой, словно там его ожидали жена и дети. Казался задум-
чивым и молчаливым, пожелал спокойной ночи и прошел
мимо не останавливаясь. А Стояну что-то взгрустнулось. По-
лез он было за сигареткой, но даже вынуть ее не успел, как
его стукнули по затылку чем-то тяжелым, ну и вот что полу-
чилось — вместо того, чтобы встретить рассвет на посту
у базы, он пришел в себя на чужой кровати, просто срам!..

Мы долгое время молча смотрели друг на друга, как лю-
ди, которые встретились впервые, и в комнате слышалось
только наше дыхание. Наконец майор встрепенулся, словно
сгоняя с носа муху, и спросил довольно нетвердым голосом:

— А ты, Стоян, вполне уверен в том, что тебя ударил
именно учитель? Ну-ка, подумай хорошенько — может, воз-
ле тебя прятался кто-нибудь другой?

Стоян нахмурился.

— Товарищ майор,— сказал он,— вам ведь известно —
двор ровный, все видно как на ладони. Только и есть там,
что вяз посередке, и ничего больше. Когда учитель спрыгнул
с обрыва, я был под вязом. Кроме его да меня вокруг ни од-
ной живой души не было!

— Хорошо,— майор взглянул на нас,— а почему не
предположить, что злоумышленник спрятался за воротами?
Как только учитель ушел, он пробрался во двор и ударил
тебя. Разве это невозможно?

— Почему ж невозможно? — развел руками председа-
тель.— Очень даже возможно!

Стоян перевел дыхание, от слабости у него закрывались
глаза.

— Никак нет, товарищ майор,— почти шепотом произ-
нес он.— От ворот до вяза такое расстояние, что, если даже
человек пробежит его, за это время можно успеть и сигареты
вынуть, и закурить, и затянуться разок-другой... А я даже
сигарету не успел вытащить.

Он умолк, голова его опустилась на подушку.

Кузман Христофоров пожал плечами:

— Ясно как день! — сказал он.

— Как так ясно? — воскликнул председатель и двинул
плечом. Его пухлый подбородок дрожал от волнения.— Что
тут ясно? — Он немного помолчал.— Да знаешь ли ты, что
за человек учитель Методий Парашкевов?

— Ничего я не знаю,— ответил Кузман, не поднимая
глаз.— Слово за милицией!

Майор выпрямился, одернул китель и повернулся к стар-
шине Георгию, который, как изваяние, стоял под окном.

— Задержать учителя Методия Парашкевова,— сказал
майор, не глядя на председателя,— а квартиру запечатать
и сказать хозяйке, что она будет в ответе, если кто-нибудь
заберется в его комнату до приезда следователя из города.
Понял?

— Так точно, понял, товарищ майор! — откозырял Геор-
гий и выбежал на улицу.
Петух тетки Спиридоницы сердито заорал ему вслед.

Я было взял руку раненого, чтобы проверить состояние
его пульса, но в это время с улицы донесся шум мотора.
Из Лыките прибыл грузовик.

Доктор Начева, разрумянившаяся от ветра и красивая,
как никогда, войдя в комнату, поморщилась и с неудоволь-
ствием взглянула на меня:

— Хлороформ!.. Уж не сделали ли вы ему операцию,
коллега?

Я собирался довольно резко ответить на ее вопрос, но
достаточно мне было увидеть за ее плечом красивое, немного
сонное и виноватое лицо капитана, как мой гнев пропал, и
мне сделалось почему-то немножко грустно... Пожав плеча-
ми, я снисходительно улыбнулся и сказал, указав на кре-
мовое полотенце:

— Это оно так пахнет.

6

Капитан контрразведки Аввакум Захов (такую кличку
он себе выбрал) уснул лишь на рассвете. Это скорее была
полудремота, в которой сон и явь чередовались, словно фи-
гуры в калейдоскопе.

Настольную лампу он так и не потушил, и ее свет блед-
нел с каждой минутой — через широко распахнутое окно
вливалось утро ясного летнего дня.

Комната Аввакума Захова походила на все холостяцкие
комнаты в мире. Правда, в ней на полках стояло очень мно-
го книг, но в этом не было ничего отличительного — книги
нередко можно видеть в комнатах, где живут холостяки, и
порой даже в еще большем количестве. Ничего удивительно-
го не было и в том, что большинство его книг были трудами
по истории — ведь в мире наверняка есть множество холо-
стяков, историков по профессии и призванию или же просто
любителей.

Итак, комнате эти книги не придавали особого вида. Но
в жизни Аввакума Захова они играли немалую роль: по
специальности он был археологом. Поэтому и книги, забот-
ливо расставленные на книжных полках, были в большин-
стве своем трудами по истории и археологии.

Может быть, некоторым покажется странным, что основ-
ной специальностью Аввакума была археология. Ну и пусть
себе удивляются! Вначале и мне это казалось маскировкой,
придуманной для того, чтобы скрыть его настоящую деятель-
ность от любопытных глаз и ушей.

Однако это совсем не было выдумкой. Он блестяще окон-
чил исторический факультет, сначала был оставлен при уни-
верситете, а затем перешел на работу в Археологический
институт. Но тут его жизнь круто изменилась: неожиданно
одно событие сделало его добровольным сотрудником Гос-
безопасности. Постепенно археология отошла на задний
план, и добровольный сотрудник был зачислен на штатную
должность, а штатный археолог стал внештатным сотрудни-
ком Археологического института.

Аввакум не был красавцем, он не обладал атлетической
фигурой и даже был чересчур худощав. В профиль лицо его
казалось суровым, ничего мягкого, ничего округлого не бы-
ло в нем. Впалые щеки, острый, прямой нос, квадратный
подбородок. «Холодный субъект»,— не без основания поду-
мал бы об Аввакуме всякий, глядя на него сбоку. Но это
первое впечатление тотчас исчезало, стоило вам посмотреть
на него прямо спереди. Его строгое, почти аскетическое лицо
было согрето мягким сиянием больших голубых глаз. Таких
красивых, какие не часто можно встретить. Однако этот чи-
стый, теплый, спокойный взгляд не всякий мог выдержать:
трудно было понять, что таилось за ним, но вы чувствовали,
что вас видят насквозь.

У него были светлые, немного вьющиеся волосы артиста,
который подвизается в романтических ролях, широкий и
выпуклый лоб математика, длинные пальцы, тонкие и нерв-
ные, как у профессионального музыканта. Он любил пошу-
тить, хотя и сдержанно, иногда бывал разговорчивым и ве-
селым, а иногда упорно молчал и, кто его знает почему,
выглядел печальным, словно был чем-то угнетен.

Итак, не успел Аввакум Захов забыться легким утрен-
ним полусном, как стоявший на ночном столике телефон
зазвонил резко и настойчиво. По ночам и рано утром теле-
фон звонит очень тревожно, и человеку становится не по
себе. Однако Аввакум даже глазом не моргнул и, не при-
поднимаясь с постели, спокойно протянул руку, дунул по
привычке в трубку и спросил ровным голосом, не открывая
глаз:

— Кто это?

Ему сообщили, что через десять минут прибудет служеб-
ная машина, чтобы отвезти его в Управление.

Эту ночь капитан контрразведки провел без сна не из-за
служебных дел. Причина его бессонницы лежала вне круга
его профессиональных обязанностей и связанных с ними
волнений. Впрочем, ничего особенного как будто бы не слу-
чилось.

Под вечер он позвонил по телефону лаборантке Жейно-
вой, которая работала в химическом отделе одного крупного
парфюмерного предприятия. Сия Жейнова, несмотря на свои
двадцать два года и увлечение баскетболом, в свое время
проявила особый интерес-к археологии, и, может быть, имен-
но поэтому Аввакум по крайней мере трижды в неделю
18
звонил ей по телефону, приглашая на прогулку. Все шло
к лучшему и окончилось бы прекрасно, если бы работа по
ликвидации шпионской сети «Дубль-вэ» (Василев — Вапур-
джиев) не заставила Аввакума на долгое время уехать из
Софии. Вернувшись, он, к своему величайшему удивлению,
констатировал, что Сия начала проявлять весьма повышен*
ный интерес к электротехнике: она дважды в неделю ходила
на прогулку с одним молодым инженером, работавшим на
электротехническом заводе. Этот молодой человек был, как
и Аввакум, родом из Тырново, они дружили еще с детских
лет и когда-то вместе купались в омутах Янтры, вместе ла-
комились арбузами с чужих баштанов.

Ничего удивительного не было в том, что Аввакум по-
знакомил его с Сией.

Ничего удивительного — теоретически, на практике же
итоги для Аввакума получились довольно неутешительные.
Прежде всего, приятель перестал смотреть на него откры-
тым и ясным взглядом, а когда они бывали вместе, инженер
по каким-то причинам вообще избегал встречаться глазами
с Аввакумом. Вторая потеря была еще более чувствитель-
ной — встречи с Сией Жейновой свелись к одной в неделю.
Лаборантка жаловалась, что не хватает времени, Аввакум
же был очень деликатен — настаивать он не любил.

В эту субботу, незадолго до наступления сумерек, Авва-
кум набрал номер домашнего телефона Сии. Грустные тире,
раздавшиеся в мембране, доносились к нему как бы из без-
надежно далекой пустыни. Впрочем, эти тире, пожалуй, да-
же развеселили его, так как он усмехнулся и принялся
бодро расхаживать по комнате, продолжая при этом усме-
хаться. Затем, насвистывая веселую песенку, он отправился
ужинать в ближайший ресторан. Особого аппетита у него не
было, но все же он. довольно плотно поужинал и даже зака-
зал себе пива. После этого Аввакум вернулся домой, так как
ему показалось, что небо стало затягиваться тучами и каж-
дую минуту может хлынуть проливной дождь. Переодев-
шись в домашний костюм, он взял с книжной полки третий
том «Истории Рима», закурил сигарету и углубился в
чтение.

Около десяти часов вечера кто-то постучался к нему
в дверь. То был инженер. Кудрявый красавец с четким вы-
резом плотно сжатого рта, со смеющимися миндалевидными
глазами, элегантный в своем летнем бежевом костюме, тон-
кий и стройный, как девушка,— он скорее походил на скри*
пача из джазового оркестра, чем на инженера, да к тому же
инженера-ударника с солидного завода. Мужчинам этого
типа, которых все встречают веселой улыбкой и провожают
смехом, Аввакум втайне беззлобно завидовал, вероятно, по-
тому, что не походил на них.

— Был в гостях у одних знакомых,— объяснил инже-
нер,— шел домой, вижу, окно твое светится, и решил загля-
нуть. Что читаешь?

Он говорил, смеялся, но глаза его бегали по комнате.
Несмотря на всю свою самоуверенность и сияющий доволь-
ством вид, он избегал глядеть в лицо Аввакуму.

— Весело было? — спросил Аввакум и добавил, понизив
голос: — У тебя очень счастливый вид!

— О! — воскликнул инженер и отвернулся.

— А откуда у тебя на колене это пятнышко шоколадно-
го цвета? — указывая пальцем, полюбопытствовал Аввакум.

Инженер вздрогнул, посмотрел на пятно и почему-то сму-
тился. Быстро вытащив носовой платок, он принялся энер-
гично тереть брюки.

— От мороженого,— пробормотал он.

Аввакум кивнул головой.

— Не ототрешь,— сказал он.

Некоторое время они молчали, затем Аввакум произнес:
— Плохой ты кавалер. Почему отпустил Сию одну?

Инженер уставился на него, разинув рот.

Аввакум закурил папиросу, подошел к окну и взглянул
на небо.

— Дождя не будет,— сказал он.— Ветер разогнал тучи.
Вон и звезды видны!

Отойдя от окна, он удобно расположился в кресле возле
стола и с укоризненной усмешкой покачал головой.

— Все-таки почему ты отпустил Сию одну?

— Позволь, я же говорил тебе, что был в гостях у одних
знакомых,— попытался вывернуться инженер.— Ни с какой
Сией я не встречался!

— За этот вечер ты обманываешь меня второй раз.—
Аввакум сдержанно улыбнулся и стряхнул с сигареты пе-
пел.— А в сущности, зачем тебе обманывать меня? Разве
я тебе мешаю? Чего же ты боишься? Раз ты понравился
девушке — в добрый час! В этом нет ничего дурного. Дурно
то, что ты пытаешься хитрить, любезный, а хитрить ты не
умеешь, сноровки у тебя нет, силенок не хватает. Ты вот
с пяти часов был с Сией и только полчаса тому назад поже-
лал ей спокойной ночи. А пытаешься меня убедить, что был
у кого-то в гостях. Стоит ли?

Инженер слушал его молча, уставясь в пол невеселым
взглядом.

— Эти пять часов ты провел в общем так,— продолжал
Аввакум.— Я восстановлю картину, а ты слушай! В пять
без нескольких минут ты выходишь из своего подъезда и на
трамвайной остановке, которая находится в двух шагах от
твоего дома, садишься на шестой номер. Кондуктору ты го-
воришь, чтобы он дал тебе билет с пересадкой. На площади
Возрождения ты пересаживаешься на четвертый номер и
сходишь на предпоследней остановке — у скверика с фонта-

\
ном. Десять минут шестого. До условленного часа остается
еще двадцать минут. От нечего делать ты начинаешь глазеть
по сторонам. Видишь перед собой лачужку с зеленой вывес-
кой, на которой красными буквами выведено: «Салон для
чистки обуви». В этом «салоне», длиною пять шагов и шири-
ной три, работают двое цыганят, Ахмед и Сали. Сали —
младший брат Ахмеда. Ты усаживаешься перед ним, уста-
навливаешься, так сказать, на рабочей площадке Сали.

Таким образом, примерно в пять двадцать ты уже в на-
чищенных ботинках и, снова «бросив якорь» на трамвайной
остановке, терпеливо поджидаешь нашу общую добрую и
великодушную знакомую. Как обычно, она и на этот раз
опаздывает на какие-то двадцать минут. Чтобы не пропу-
стить киножурнал, вы, не дожидаясь более свободного трам-
вая, кидаетесь в самую толкучку, и тут с нижней пуговицей
твоего пиджака происходит несчастье.

На этом месте монолога Аввакума инженер торопливо
ощупал борт своего пиджака и немного испуганно вытара-
щил глаза: пуговица действительно отсутствовала.

— И со мною бывало.— Аввакум поднял плечи и на-
хмурился. Помолчав некоторое время, он снова принялся
распутывать нить своего рассказа: — Итак, вы отправляе-
тесь в кино «Балкан», там, по-моему, дают какой-то италь-
янский фильм. Затем ты провожаешь Сию до трамвайной
остановки перед Домом профсоюзов. Там есть небольшая
кондитерская, и ты галантно приглашаешь свою даму зайти
туда полакомиться мороженым. Однако все пять столиков
заняты, и вы вынуждены есть мороженое стоя. Тут с тобой
случается вторая беда за этот вечер: на твоих брюках появ-
ляется пятно от шоколадного мороженого.

Выйдя на улицу, вы оба помимо воли бросаете взгляд в
сторону второго этажа третьего здания справа — там мое
окно, и оно светится. Так... Тут наша добрая и великодуш-
ная знакомая прощается с тобой — у нее внезапно разболе-
лась голова. А ты, мой старый и верный друг, не знаю уж
из каких чувств и побуждений, являешься ко мне и начи-
наешь уверять, что провел вечер у каких-то своих близких
знакомых...

Аввакум закурил вторую сигарету и рассмеялся — по-
прежнему сдержанно.

— Может, ты хочешь установить своего рода алиби для
Сии? Но к чему это, милый мой? Кому нужно такое алиби?

Лицо инженера сначала покраснело, затем стало таким
же серым, как потрепанный переплет «Истории Рима», ле-
жавшей возле него на столе.

— Так,— сказал он, глухо откашлявшись.— Значит,
так... Ты следил за нами! Словно ищейка шел по пятам!
Чудесно. Вот, значит, почему все это время мне словно что-
то кололо спину.
— Тебе кололо спину? — Аввакум насмешливо взглянул
на гостя.— Вполне возможно, если совесть у тебя находится
где-то возле лопаток!

Потушив сигарету, он поднялся и немного постоял у ок-
на, затем повернулся лицом к большому стенному зеркалу,
висевшему против книжных полок.

-----Тебе, должно быть, известно, что рыцари вроде меня
частенько проигрывают на любовных турнирах! — усмех-
нулся он.— Почему же это непременно должно отзываться
на твоей спине? Мои поражения предопределены самим бы-
тием. Ты в них не виноват! Женщин вроде Сии не привлека-
ют люди с таким лицом, как у меня. Они не любят морщи-
нистых, а мой лоб, как видишь, уже в морщинах. Им не
нравятся седые, а на моих висках уже серебрится иней, как
говорят поэты. И наконец, я не умею смеяться так, чтобы
рот доходил до ушей, мой запас анекдотов чересчур беден,
а лишь только я принимаюсь петь — в голову тому, кто меня
слушает, сейчас же приходят черные мысли — о покушении
на убийство или же о светопреставлении...

Опустившись в кресло, Аввакум уселся поудобнее и вы-
тянул свои длинные ноги.

— Что же касается твоего обвинения, что я, мол, следил
за вами, то тебя следовало бы выдрать за уши, как я не раз,
если ты помнишь, проделывал в детстве. Но ты мой гость,
а законы гостеприимства обязывают меня быть вниматель-
ным и учтивым.

— Откуда же тебе известны все эти подробности, если
ты не следил за нами? — спросил инженер, стараясь не
говорить чересчур враждебным тоном.

Аввакум молча выпустил к потолку несколько клубов
синеватого дыма, а затем пожал плечами.

— Разве я не говорил тебе, что хитрить ты не умеешь?
А человек, не владеющий во всех тонкостях этим искусст-
вом, обеими ногами попадается в собственные силки. Как
сорока, например: будучи о себе чрезвычайно высокого мне-
ния, она, в сущности, довольно-таки глупая птица. Ты спра-
шиваешь, откуда мне известны все эти романтические
подробности? Ладно! Как ты, вероятно, заметил, я в пре-
восходном настроении — и согласен ответить на все твои
вопросы!.. Итак, сегодня я вас не видел и не имел ни малей-
шего намерения следить за вами — боже упаси! Хозяева мои
еще не спят, играют в домино. Спроси их, когда я выходил.
Они ответят тебе, что выходил я между семью и восемью
часами. И ты можешь им поверить — это очень милые и
почтенные старики; ни за какие блага мира они не обрекли
бы свои души на вечные муки, обманув тебя. Но все же
откуда я черпаю сведения о вашем времяпрепровождении?
Все эти сведения, любезнейший, ты сам дал мне, а я лишь
обобщил их. Начнем с пятнышка, с коричневого пятнышка
у тебя на колене. Ты сам признался, что оно от мороженого,
и был к тому же весьма смущен, когда я заметил его. Оста-
новимся на минуту на этом случае. Во-первых, пятно было
еще влажным, а это означает, что мороженое подали тебе
самое большее минут за пятнадцать до этого. Иными слова-
ми,— в четверть одиннадцатого, вскоре после окончания ки-
носеансов, и к тому же где-то неподалеку, в одной из бли-
жайших кондитерских. Во-вторых, уместно задать следую-
щий вопрос: при каких обстоятельствах мужчина вроде
тебя, любитель сливовой водки с хорошей закуской, вдруг
решит на ночь глядя лакомиться мороженым? Существует
лишь один возможный разумный ответ: если этот мужчина
находится в обществе женщины. В-третьих, каким образом
ты закапал брюки? И этому есть лишь одно разумное объяс-
нение: мороженое ты ел стоя, согнув, как обычно, левое
колено. При этом ты разговаривал с дамой и смотрел ей в ли-
цо. Капелька попала на брюки, и ты даже не заметил этого.

Но почему же вы ели мороженое стоя? Очень просто:
в небольшом заведении все столики были заняты. Где по-
близости есть такое заведение? На той стороне улицы, за
трамвайной линией, на углу. Точно против трамвайной оста-
новки. Теперь давай свяжем час, в который вы ели мороже-
ное, с местонахождением кондитерской. Кондитерская эта
бывает переполнена в четверть одиннадцатого, когда в бли-
жайшем кинотеатре оканчивается вечерний сеанс. Вполне
логично предположить, что в это заведение вы попали не
случайно, и не случайно именно в это время. Каков же вывод
из всех этих фактов? Вывод таков: ты был с девушкой в ки-
но, и кино это — непременно «Балкан». Обо всем этом мне
рассказало небольшое коричневое пятнышко у тебя на левом
колене... Ошибся я в чем-нибудь?

Приоткрыв рот, инженер смотрел на него немигающими
глазами.

— Но кто Же эта девушка? — Аввакум чуть усмехнул-
ся.— Молодой человек вроде тебя может пойти в кино с лю-
бой девушкой и затем угостить ее мороженым. Но я сразу
же уточнил имя девушки — сразу же сказал, что это Сия, и
не ошибся. И не в связи с какими-либо субъективными пред-
чувствиями или подозрениями, а потому что ты сам подска-
зал мне и имя, и адрес девушки... Итак, вернемся снова
к этому злосчастному пятну. Когда я указал тебе на него, ты
смутился, поскорее выхватил платок и начал вытирать его.
Ты действительно был смущен, дорогой друг, а в смущении
человек теряет способность обращать внимание на незначи-
тельные и обыкновенные вещи. Так, например, ты не заме-
тил, что, вынимая из кармана платок, обронил трамвайный
билет. Мне удалось незаметно поднять этот билет и разгля-
деть у окна. Что же мне рассказал этот билет?

Он открыл мне час твоего выхода из дому и направление
твоего маршрута: пять часов,— сперва на шестом номере,
затем на четвертом. Куда же ведет эта ломаная линия? Бес-
спорно, она ведет к парку, к улице царя Ивана Асена П. Хо-
тя эта улица и носит имя великого болгарского царя, она,
представь себе, не пробуждает во мне исторические ассоциа-
ции, а напоминает о светловолосой девушке с капризным
ротиком и веселыми глазами. Живет она против скверика
с фонтаном, по той же стороне, где и немудреная зеленая
вывеска с красной надписью. Как я узнал, что ты входил
в «салон» Ахмеда и Сали? И что именно Сали имел удо-
вольствие и честь навести блеск на твои итальянские штиб-
леты?

Во-первых, даже самый неопытный человек, взглянув на
эти остроносые гондолы на твоих ногах, сразу же разберет,
что их чистили всего несколько часов тому назад и притом
руки не любителя, а мастера своего дела. Но, скажешь ты,
разве только у Ахмеда и Сали можно почистить обувь? Из-
вини, я ничего подобного не утверждаю! В Софии есть мно-
жество подобных заведений, однако ставлю сто тысяч против
одного, что в пять часов десять минут ты уселся на стул
Сали, и именно Сали взялся навести красоту на твои италь-
янские штиблеты. Почему? Да потому, что у Сали есть
неискоренимый порок: он со страстью чистит лишь внешнюю
сторону обуви, доводя ее до зеркального блеска, к внутрен-
ней же относится с так называемым «служебным равноду-
шием», не вкладывает в ее чистку ни малейшей творческой
страсти. Взгляни на ранты: с внешней стороны нитки чис-
тые, белоснежные, словно только что сошли с машины. Нит-
ки же на внутренней стороне серые, кажутся стертыми. По-
добный бросающийся в глаза контраст допускает лишь
Сали — в этом отношении он неисправим...

Все это, друг мой, известно мне по собственному опыту.
У девушки, которая живет против скверика с фонтаном, у
нашей великодушной общей знакомой со светлыми воло-
сами, капризным ротиком и веселыми глазами есть дурная
привычка опаздывать на свидания, и, как я подозреваю, ты
уже имел возможность убедиться в этом! А что же остается
делать человеку, когда девушка запаздывает? Практичные
люди вроде н<ас с тобой прибегают в подобных случаях к ус-
лугам Сали...

Аввакум повел плечами, посмотрел на своего онемев-
шего приятеля и рассмеялся:

— Ты только что обвинил меня в том, что я следил за
вами. Все это чепуха, милый мой! Как говорится, я и во сне
не видал, как выглядели сегодня ваши физиономии. Пят-
нышко на левом колене, трамвайный билет и состояние ран-
тов на твоей обуви — все эти мелочи сами рассказали мне
о романтических подробностях сегодняшнего времяпрепро-
вождения влюбленного!
В комнате Аввакума между кроватью и книжными
полками стоял массивный дубовый ларец, по-старинному
окованный железными полосами. На крышке его была пер-
ламутровая инкрустация — большое солнце с расходящими-
ся во все стороны лучами. Аввакум достал из ларца бутылку
вина и две терракотовые чаши, помнившие, вероятно, вре-
мена старика Гомера.

— Подарок отца,— объяснил Аввакум, наполняя чаши
вином, чокнулся с приятелем, пожелав ему успеха в любви,
сделал несколько глотков и задумался. Затем сказал, с рас-
сеянным видом глядя на дымок сигареты: — В эти антич-
ные сосуды мы наливаем современное вино. Что это тебе
напоминает?

Инженер пожал плечами.

— Как видно, существует неписаный закон, по которому
красивые женщины влюбляются в простачков! — Аввакум
весело рассмеялся. За этот вечер он впервые смеялся от все-
го сердца.

Допив одним духом вино, он указал пальцем на изобра-
женную на чаше мчащуюся серну, которую догоняла опе-
ренная стрела.

— Догадываешься, что это означает? — спросил Авва-
кум.— Нет? Ну ладно, я растолкую тебе смысл изображе-
ния, хотя это и не входит в круг твоих широких культурных
интересов. В двух словах: это истина, которая всегда убегает
от человека, и человеческий дух, который всегда гонится за
нею. Иногда ему удается ее настичь, иногда нет, но не это
важно. Она — женщина, и ей частенько случается обмануть
того, кто гонится за нею. Что же важно?

— Чтобы стрела настигла серну! — быстро ответил
инженер.

— Летящая стрела! — тихо улыбнулся Аввакум.

После того, как инженер наконец ушел, Аввакум долго
расхаживал взад и вперед по комнате. Несколько раз он
пытался углубиться в третий том «Истории Рима», сменил
сигареты на трубку, затем трубку на сигареты. Нет, этой
ночью с чтением не ладилось.

Тогда он достал из ящика стола альбом, стал разгляды-
вать снимки, но и это, видимо, не помогло, так как Аввакум
снова принялся мерять шагами комнату от окна к двери и
обратно.

Попробовал было думать о предстоящем отдыхе. С за-
втрашнего дня он в отпуске. Однако почему-то и эта мысль
не развеселила его.

Так начался рассвет.

И ему позвонили из Управления.
7

Начальник Управления полковник Манов кивнул Авва-
куму, указал на кресло и снова углубился в лежащие перед
ним бумаги.

В просторном кабинете было светло и как-то по-празднич-
ному спокойно и тихо. Стрелки электрических часов стояли
на семи.

Покончив с бумагами, полковник разогнул спину, стрях-
нул с отворота белого пиджака воображаемую пылинку и
приветливо улыбнулся.

— Неприятный утренний сюрприз в первый же воскрес-
ный день очередного отпуска, не так ли, товарищ капитан?—
Голос полковника звучал добродушно, но в глазах его, иско-
са наблюдавших за Аввакумом, мелькнула какая-то искорка.

Аввакум, созерцавший карту Болгарии, висевшую в про-
стенке между окнами, почувствовал эту искорку, хотя ни на
один миллиметр не отвел своего взгляда от карты.

— Я не против сюрпризов, товарищ полковник,— спо-
койно ответил он.

— Даже когда они неприятные?

Полковник подсел к Аввакуму и скрестил руки на ко-
ленях.

— Получены сведения, что, начиная с десятого августа,
тайная рация УКВ два раза передавала и принимала шифро-
ванные радиограммы в районе радиусом двадцать километ-
ров севернее и южнее горного массива Карабаир. Первая
передача, которую засекли наши пеленгаторы, состоялась
вечером 10 августа. Судя по координатам, засеченная точка
находится к югу — юго-востоку от Карабаира — местность
там дикая, до нее трудно добраться, особенно когда уже тем-
но. Рация начала передавать в 22.00. Радиограмма короткая,
но передача продолжалась пятнадцать минут, так как и пе-
редатчик и приемник дважды сменяли волну. Разумеется,
немедленно были приняты меры, но до сих пор они не дали
никакого более или менее положительного результата.

19 августа рация снова работала — опять в 22.00. Наши
люди в горах были начеку, однако рация заговорила у них
за спиной — примерно в двух километрах к востоку от села
Момчилово. Есть там урочище Змеица — в нем сам черт го-
лову сломит. Наши пеленгаторщики говорят, что пере-
дача на этот раз была очень странной: одна-две зашифро-
ванные фразы, а затем какие-то таинственные звуки, словно
идущие из-под земли.

К сожалению, радиограммы еще не расшифрованы. Из-
за смены волн были пропущены некоторые слова, а это
очень усложняет дело.

Чтобы понять всю трудность задачи, надо сказать, что
у каждой радиограммы два ключа и составлены они на
иностранном языке.

А вчера ночью в том же районе, в селе Момчилове, слу-
чилось чрезвычайное происшествие. Разбито окно в здании
базы военно-геологической экспедиции, похищен секретный
план местности и две тысячи левов. Дежурный старшина
контужен в голову и усыплен хлороформом. Арестован
учитель местной школы.

Полковник снова смахнул воображаемую пылинку с от-
ворота пиджака и вопросительно посмотрел на капитана.

«Таинственные сигналы, идущие из-под земли, похищен-
ный план, хлороформ...» — Аввакуму не удалось сдержать
улыбки.

— Простите, но это напоминает детективный роман!

Полковник поморщился.

— Я поднял вас с постели, капитан, ле для того, чтобы
спросить, что вам это напоминает. Да и никакой романтики
в этих вещах я не вижу!

— Жду ваших распоряжений, товарищ полковник,— су-
хо произнес Аввакум.

Полковник кротко улыбнулся.

— Напрасно обижаетесь! Я не хотел огорчить вас.

Немного помолчав, начальник Управления спросил:

— Вы ведь в отпуске, не так ли?

— С вашего разрешения, товарищ полковник.

— Так, так. Ну что ж, отдыхайте... Поезжайте на море,
купайтесь!

— Непременно, товарищ полковник.

Аввакум в душе смеялся, но лицо его оставалось строгим
и невозмутимым.

— Непременно буду купаться,— повторил он.

— А таинственные сигналы, похищенный план, хлоро-
форм? Враг, протянувший лапы через нашу границу? — Гла-
за полковника, в которых порой вспыхивали молнии, заго-
релись лукавым огоньком. Он наклонился к Аввакуму.—
Разве это не волнует тебя?

И, чтобы прекратить разговор в неофициальном тоне,
сухо закончил:

— Я отдал распоряжение Пловдивскому окружному
управлению откомандировать на место происшествия капи-
тана Слави Ковачева. Это человек, заслуживающий доверия.

— Да, он довольно энергичный,— без особого энтузиаз-
ма согласился Аввакум.

Полковник бросил взгляд на часы.

— Сейчас семь двадцать. Диспозиция в данный момент
такова: Момчилово и прилегающий к нему район находятся
под наблюдением пограничников. На дорогах выставлены
секреты. Пограничные заставы уведомлены. Капитан Кова-
чев выедет из Пловдива в девять тридцать.— Помолчав, он
сердито спросил: — А вы, товарищ Захов, когда намерены
отправиться на ваше Черное море?

«Кому нужна эта игра в жмурки?» — подумал Аввакум
и поднялся.

— Товарищ полковник,— сказал он,— я надеюсь догнать
капитана Ковачева примерно на полпути между Пазарджи-
ком и Батаком. Мотоцикл, который будет мне предоставлен
по вашему приказанию, стоит у восточного подъезда. Я ви-
дел его, входя в министерство.

— Вы, капитан, видите больше, чем надо,— сердито про-
цедил полковник. И затем добавил тем же тоном: — Значит,
вы решили отказаться от отпуска и вместе с капитаном Ко-
вачевым участвовать в предварительном следствии?

— Я готов получить предписание — оно у вас на сто-
ле,— коротко ответил Аввакум.

Полковник, не говоря ни слова, развел руками и, взяв со
стола заполненный бланк, отдал его Аввакуму.

В глазах его, утомленных и обесцвеченных бессонницей,
не было теперь ни молний, ни лукавых огоньков — в них све-
тилась одна лишь радость, чистая и теплая, как раннее сол-
нечное утро.

8

Месяц назад Аввакум строил иные планы, диаметрально
противоположные тому, чем он был занят сейчас. Он наме-
ревался совершить с Сией прогулку по реке Роппотамо. Во-
дяные лилии не очень-то интересовали его, но раскрывав-
шиеся перед ним возможности,— ловить и жарить рыбу, со-
бирать хворост и раскладывать по вечерам большой костер,
распознавать ночных птиц по их крикам и курить трубочку
перед входом в палатку, где будет спать Сия,— были вполне
в его вкусе... Когда же все это начало бы надоедать, он по-
вез бы Сию в Мадару, чтобы она взглянула на знаменитого
Всадника — этот чудесный памятник древней болгарской
славы. Он покажет ей и естественный амфитеатр — с плю-
щом и красным мохом на скалах, с нависшим над ним ги-
гантским каменным козырьком. Там, из-за огромных разме-
ров наваленных друг на друга отвесных и гладких скал, для
человеческого глаза создается странная иллюзия: если, на-
пример, он отделится от Сии всего шагов на двадцать, то бу-
дет ей казаться величиною с кеглю, не больше... Причины
этого обмана зрения он с удовольствием объяснил бы Сие...
Затем они отправятся в Преслав, к развалинам Абобы и Пли-
ски — в этих местах и он когда-то ковырял землю. А под
конец — крюк через Тырново, чтобы хотя бы разок выку-
паться в водах родной Янтры и — босиком, в расстегнутой
на груди рубашке — выкурить трубку перед отцовским до-
мишком, под навесом из старых виноградных лоз.
Таковы были его планы месяц тому назад. А затем явил-
ся веселый инженер с электротехнического завода, все про-
екты Аввакума пошли к черту. Он и сам не знал, о чем
больше жалеть — о девушке, которую потерял, или же о
рыбной ловле на Роппотамо, большом костре и трубке, кото-
рую он собирался выкурить у входа в маленькую палатку.

К рассвету, перед тем как забыться в дремоте, у него
в голове оформилось новое решение: он попросит зачислить
его в состав экспедиции, которую секция археологов при
Академии наук намеревается организовать в ближайшие
дни. Три недели поисков среди осыпей и скал — охота за
стариной — в некоторой степени компенсировали бы такую
потерю, как невыкуренная трубка.

Но и этот проект полетел к чертям — и не по каким-либо
сентиментальным причинам, а потому, что «тихий фронт»
неожиданно предложил ему настоящую — весьма серьезную
охоту, поединок не на жизнь, а на смерть с неведомым
врагом.

Аввакум свел машину с шоссе, выбрал укромный уголок
в кустах и укрепил зеркальце среди веток. Минут через пять
из-за кустов появился человек, лишь смутно напоминавший
капитана Захова. Брови у него были черные, коротко под-
стриженные усы чуть свисали над верхней губой, на левой
щеке, под самым глазом, краснел длинный шрам. В своей
поношенной кожаной куртке и надвинутой на лоб измятой
кепке он походил на какого-нибудь слесаря из авторемонт-
ной мастерской, страстного любителя мотоспорта.

Усевшись на мотоцикл, Аввакум помчался по шоссе со
скоростью сто километров в час, рассчитывая нагнать капи-
тана Ковачева еще на полпути, но увидел его машину лишь
возле Батакского водохранилища. По-видимому, тот ехал то-
же на большой скорости. Аввакум стал сигналить клаксо-
ном, повторяя слово «стоп» по азбуке Морзе. Эхо подхваты-
вало и разносило резкие звуки, но Ковачев вряд ли понял
сигнал, так как точки и тире перемежались с трескотней мо-
тора, а горный ветер выл в ушах, словно пикирующий са-
молет.

На синей глади озера, местами ослепительно сверкавшей,
местами же матовой, виднелась парусная лодка. Она каза-
лась неподвижной, а парус был похож на взметнувшееся
к небу крыло. Уголком глаза взглянув на синевший слева
от шоссе простор, Аввакум легонько вздохнул и подумал:
«А ведь и здесь отлично можно было бы провести с Сией
недельку-другую!»—но тут же нахмурился и, сделав не
свойственное ему резкое движение, нажал на стартер.

Километра за два до развилки, откуда начиналась доро-
га на Момчилово, капитан Ковачев, услышав наконец рев
машины Аввакума, попытался было оторваться, но это ему
не удалось. Аввакум с шумом и треском промчался мимо и,
обогнав его шагов на сто, затормозил. Зашуршав колесами,
мотоцикл остановился.

Ковачев последовал его примеру, соскочил с седла и,
быстро сунув руку в правый карман тужурки, замер на
месте.

Аввакум помахал затекшими руками, закурил сигарету
и осмотрелся вокруг. С одной стороны дороги почти отвесно
поднимался склон горы, сплошь заросший вековыми пихта-
ми и соснами, с другой — зияло глубокое ущелье, дно кото-
рого, несмотря на солнечный день, терялось в зеленоватом
сумраке. Спокойствие и тишина царили в этой горной глуши.

Увидев, в каком диком, безлюдном месте они очутились-,
Аввакум понял, почему капитан Ковачев все еще держит
руку в кармане тужурки. «Палец-то на спуске!* —подумал
он с улыбкой и, крикнув: «Эй, коллега, долго же ты за
железо держишься, смотри, ревматизм схватишь!*, медлен-
ным, широким шагом направился к нему.

Тот, не шевелясь, поджидал его. Он был сверстником
Аввакума, но выглядел моложе. У него было несколько гру-
боватое, но мужественное лицо, а во взгляде светло-серых
глаз чувствовались упорство и самоуверенность человека, не
привыкшего, чтобы ему противоречили.

— Ты что, все еще не узнаешь меня? — с довольным
видом спросил Аввакум, и в голосе его прозвучала непри-
крытая насмешка.— Ну и разведчик!

Слави Ковачев вынул руку из кармана тужурки и молча
пожал плечами. Взявшись за руль, он перекинул ногу через
седло.

— У тебя страсть гримироваться, как у актера,— вздох-
нул он.— Но и грим, и детективщина — все это устарело,
как Шерлок Холмс. Теперь такие вещи производят впечат-
ление лишь на детей младшего возраста!

— Ты прав,— усмехнулся Аввакум.— Я убедился в
этом, наблюдая за твоей правой рукой. Поди, онемел указа-
тельный палец, а?

Они вместе участвовали в нескольких операциях, и их
знакомство перешло в дружбу, проверенную сопряженной
в опасностями совместной работой, но при встречах они все-
гда старались уколоть друг друга, хотя и беззлобно, словно
вели дуэль на учебных рапирах с шариками на концах.

— Вот и предписание,— сказал Аввакум, показывая до-
кумент.— Может, хочешь поближе разглядеть печать?

— Это совсем не обязательно,— покачал головой Слави
Ковачев и усмехнулся: — Уж не думаешь ли, что я не был
своевременно предупрежден о том, что ты будешь гнаться
за мной по пятам?

— Ах! — Аввакум ударил себя по лбу.— Значит, имен-
но потому, что тебя своевременно уведомили, ты и не раз-
глядел номер моего мотоцикла?
Слави Ковачев нажал ногой на педаль и нахмурился.

— Тебе приходилось бывать в Момчилове? — повысил
он голос, чтобы перекричать треск мотора.— Нет? Ну, тогда
поезжай аа мной и смотри в оба — дорога за развилкой
плохая!

И, не взглянув на приятеля, он понесся вперед.

Минут через пять они достигли развилки. Отсюда шоссе
круто спускалось вниз, петляя среди возвышенностей, и ис-
чезало за далекой горной грядой. Прямо же к югу от раз-
вилки шла проселочная дорога, сжатая обступившими ее
кустарниками. Она то пересекала поляны, поросшие ежеви-
кой и высоким папоротником, то забиралась в лесные чащи,
где среди сосен попадались могучие пихты, похожие на тем-
нокожих великанов, подпирающих небосвод. Местами дорога
пролегала среди отвесных скатов, покрытых мохом и пегим
лишайником, и тогда она походила на настоящий туннель,
своды которого были образованы листвой деревьев, смыкав-
ших над обрывами свои кроны.

Хотя в этих краях давно не было дождя, тенистые участ-
ки дороги оставались влажными и на них виднелись отпе-
чатки копыт и колес. Аввакум, двигавшийся со скоростью
не более тридцати километров в час, сперва не обращал на
них особого внимания, но вдруг на одном из поворотов резко
затормозил и соскочил с седла. Вырвав лист из своей запис-
ной книжки, он положил его на землю, легонько придавил
ладонью, а потом обвел карандашом неясный отпечаток. За-
тем вскочил на седло и поспешил догнать приятеля, который
был уже довольно далеко.

Минут через десять дорога вывела их на открытую по-
ляну. Под ними, в холмистой котловине, лежало Момчилово,
за селом вздымалась лесистая громада Карабаира. Мотоцик-
листы остановились. Капитан Ковачев протянул руку
вперед:

— Погляди-ка налево — интересный видик, а?

Километрах в двух к востоку от села Аввакум увидел
множество хаотически раскиданных бурых холмов различ-
ной высоты, увенчанных зубчатыми скалами. Это были гор-
ные хребты в миниатюре, изрезанные десятками узких
ущелий, в глубине которых клубился белесый туман.

Несмотря на жару, по спине Аввакума поползли му-
рашки.

— Это и есть Змеица,— сказал Слави Ковачев.— Я не
бывал в этом урочище, но мне рассказывали о нем прене-
приятные истории. На пространстве в несколько километ-
ров — одни лишь скалы да густые заросли. Куда ни пой-
дешь — всюду кустарник по плечи, а над ним голые камен-
ные глыбы. Ни дорог, ни тропинок. В жаркие дни на скалы
выползают погреться ящерицы и змеи; видно, от этого и
пошло название — Змеица. А ущелья такие, что если
глянешь из их глубины наверх, то покажется, что попал в
преисподнюю. Говорят, там всегда сыро. Да ты и сам ви-
дишь, какой в них туман, словно дым. В грозу молнии,
черт знает почему, чаще всего ударяют в скалы Змеи-
цы. Зимой же тут бывают дела и почище. Два года назад
в Змеице волки разорвали лесника. Мне рассказывали, что
там их очень много — нередко они целыми стаями выбегают
на дорогу, которая ведет из Момчилова в Лыките и проходит
мимо Змеицы... В октябре прошлого года в этих местах был
окружен нашими пограничниками диверсант Кадемов. Ты,
вероятно, слыхал про эту историю? Он ведь родом из Лыки-
те, ну и собирался перемахнуть на юг. Теперь его дух бродит
здесь или в виде матерого волка, или же в виде змеи... Вооб-
ще, даже в этой глуши не найти второй Змеицы. Но все же
я бы решился даже ночью отправиться туда, конечно, с на-
дежным, исправным фонарем... А ты? Ты отправился бы
туда ночью?

— Только с парой фонарей,— невесело усмехнулся
Аввакум.

9

На третий день после этих событий, рано утром, полков-
ник Манов читал письменные рапорты обоих контрразвед-
чиков, удивляясь их противоположным заключениям и раз-
личиям в характеристике, данной ими арестованному учи-
телю Методию Парашкевову.

Слави Ковачев писал:

«Задержанному сорок пять лет, он не женат, имеет вид
человека, который очень много времени проводит в горах —
и зимой и летом. В Момчилове говорят, что он страстный
охотник.

Родом он из города Преслава. Родители его были люди
зажиточные — владельцы большого виноградника. Отец
умер в 1945 году, мать — годом позднее. Братьев и сестер
не имеет. Был учителем (до 9 Сентября 1944 г.*) в Шумене
и Провадии. После 9 Сентября — до конца 1946 г.— прожи-
вал в Софии, нигде не работал (?). Затем — в начале
1947 г.— сам выразил желание получить место учителя
в каком-нибудь из родопских сел (?).

В Момчилове о нем хорошего мнения, но я полагаю, что
он, в сущности, опасный и очень хитрый враг. По всей ви-
димости, во время своего пребывания в Софии он связался
с вражеской шпионской агентурой, по предписанию которой
и стал учителем в Родопах, вблизи границы. В целях под-

* 9 сентября 1944 г. в Болгарии был свергнут фашистский
строй.
держания связи с соответствующими резидентами и лицами,
нелегально цереходящими границу, он представлялся альпи-
нистом и страстным охотником и таким образом обеспечил
себе неограниченные возможности бродить, где ему угодно,
иными словами, встречаться в условленных местах с преда-
телями — шпионами, диверсантами и пр.

Существуют неоспоримые улики, что именно он похитил
из штаба военно-геологической экспедиции секретный доку-
мент. Старшине милиции был нанесен удар пистолетом по
голове через тридцать секунд после того, как он разговари-
вал с ним. Пропитанное хлороформом полотенце принадле-
жит ему — об этом свидетельствуют его хозяйка и соседи.
В ящике его стола мы обнаружили и хлороформ — большую
ампулу с сифоном для распрыскивания. Под разбитым ок-
ном найден окурок сигареты третьего сорта производства
табачной фабрики «Бузлуджа» — эти сигареты он постоянно
курит. В кармане его пиджака лежала пачка «Бузлуджи»
с семью сигаретами. Он был задержан в тот момент, когда
укладывал свой рюкзак. По-видимому, его застигли врас-
плох, и лишь поэтому он не успел спрятать хлороформ.

Свидетели утверждают, что в последнее время он часто
возвращался домой после полуночи (?).

На следствии он вел себя весьма самоуверенно, даже
прикидывался обиженным. Так обычно ведут себя преступ-
ники, покуда факты, собранные следствием, не прижмут их
к стенке.

На мой вопрос: «Где вы были перед тем, как встрети-
лись со старшиной?*, он ответил: «Гулял в окрестностях
села». Я спросил: «В каком направлении?» Он ответил:
«К западу». Однако свидетель Марко Крумов, проживаю-
щий на восточной окраине села, показывает, что видел его
около десяти часов вечера на дороге, ведущей в село Лы-
ките и проходящей мимо урочища Змеица, которое находит-
ся не к западу, а к востоку от Момчилова. В прошлом году
в этой местности был окружен и ликвидирован диверсант
Кадемов из села Лыките.

На мой вопрос: «Каким образом именно ваше полотенце
оказалось наброшенным на лицо старшины Стоименова?»,
он ответил: «Разве мало подобных полотенец в Болгарии?»
Я спросил: «Где вы оставляете свое полотенце?» Он ответил:
«На вешалке у себя в комнате». Мы произвели самый тща-
тельный осмотр его комнаты, но полотенца не обнару-
жили.

На мой вопрос: «А чем вы объясните наличие у вас
хлороформа?», он ответил: «Я занимаюсь естественными
науками и пользуюсь хлороформом при опытах над живот-
ными и насекомыми». В то же время Методий Парашкевов
по своей специальности — химик, он кончил химический
факультет Софийского университета.

2 Зак. 590

33
Учитывая все особенности его положения, обстоятельст-
ва, при которых подвергся нападению и был ранен старшина
милиции, а также неискренность ответов Парашкевова на
первом допросе, я глубоко убежден как в том, что именно
он является лицом, совершившим покушение, так и в том,
что в данном случае мы имеем дело с сознательным и орга-
низованным шпионажем. Есть ли у него соучастники и кто
именно — раскроет и установит дальнейшее расследование.

При сем прилагаю: 1 полотенце, 1 окурок сигареты
«Бузлуджа», 1 пачку сигарет «Бузлуджа» с семью сигаре-
тами, 1 ампулу с хлороформом и 5 осколков оконного стек-
ла, каковое было разбито в помещении базы военно-геологи-
ческой экспедиции».

Полковник Манов открыл лежавшую перед ним папку и
стал уже не в первый раз читать:

«На обоих осколках оконного стекла, представленных на
экспертизу, констатированы отпечатки, абсолютно идентич-
ные с отпечатками пальцев лица, именуемого Методием
Парашкевовым. Нет никакого сомнения в том, что послед-
ний трогал данное стекло своими пальцами.

Отпечатки на окурке, также представленном нам для
экспертизы, неясны, но поскольку их удалось сопоставить
с отпечатками большого пальца правой руки Методия Па-
рашкевова, есть основания предполагать известную иден-
тичность. Шестьдесят процентов вероятности, что сигарета
была выкурена и затем брошена именно Методием Параш-
кевовым».

Во втором документе, находившемся в той же папке,
полковник Манов прочел:

«Представленный на экспертизу окурок сигареты «Буз-
луджа» слегка сплющен на конце двугранным металличе-
ским предметом. Вполне допустимо, что причиной этого
явился туристский подкованный ботинок».

Полковник Манов немного подумал, затем потребовал
немедленно связать его со Смолянским окружным управле-
нием милиции. Не прошло и десяти минут, как оттуда ему
ответили, что задержанный Методий Парашкевов носит ту-
ристскую подкованную обувь.

До сих пор все улики свидетельствовали против этого
Методия Парашкевова. Видимо, капитан Ковачев напал на
верный след. Учитель — действительно шпион. Для враже-
ской разведки он похитил стратегический план местности.
Теперь необходимо дознаться, передан ли уже план, и если
нет,— то помешать этому всеми возможными средствами.
Необходимо открыть помощников Методия Парашкевова и
прибрать к рукам всю вражескую сеть!

Шпионская организация на самой границе! — полковник
Манов ударил кулаком по столу и начал нервно расхажи-
вать по кабинету.
Но почему же Аввакум Захов, в которого он так верил,
которого любил как собственного сына, почему он, словно
самый легкомысленный новичок, прошел мимо столь оче-
видных фактов, не присмотревшись к ним?

У полковника Манова были основания сердиться. Когда-
то, еще будучи оперативным работником, он учил Аввакума
азбуке контрразведческого искусства. И Аввакум за корот-
кий срок внес в свой послужной список целую дюжину
отлично проведенных операций. Впоследствии, став началь-
ником Управления, полковник любил повторять: «Чему вы
удивляетесь? Аввакум мой ученик!» Втайне он беззлобно
завидовал Аввакуму — и потому, что тот имел возможность
«гореть» в непосредственной оперативной работе, и потому,
что чувствовал в нем способности, превосходящие его собст-
венные,— у Аввакума был, по выражению полковника,
«божий дар».

И вот теперь тот же Аввакум представил рапорт, пока-
завшийся полковнику весьма наивным.

«Должен с самого начала признать,— в десятый раз
читал он, сердито сдвинув брови,— что относительно обви-
няемого Методия Парашкевова я остаюсь при особом мне-
нии. Я не оправдываю его полностью, не выдаю ему свиде-
тельства о невинности, но кажется мне, что этот человек не
может быть преступником. Совершенно верно — улики, ко-
торыми мы располагаем, направлены против него. Если при-
держиваться этих улик (показания старшины милиции, по-
лотенце, хлороформ, окурок, по-видимому, его сигареты), то
Методий Парашкевов должен явиться объектом следствия.
Но в самом способе, с помощью которого было совершено
преступление, в частности в его второй, существенной час-
ти — краже со взломом, есть нечто загадочное, труднообъяс-
нимое, до известной степени рассеивающее уверенность
в том, что Методий Парашкевов является действительным
преступником. При встрече я устно объясню, в чем, по-мое-
му, состоит это «загадочное» и «труднообъяснимое».

За тот короткий срок, которым я располагал, мне уда-
лось собрать об этом человеке лишь поверхностные сведе-
ния. Судя по ним, его нельзя уличить ни в чем дурном. Он
сын родителей среднего достатка, ныне покойных. И до и
после Девятого сентября не совершил ничего такого, что да-
ло бы нам основание заключить, что он являлся или же яв-
ляется реакционером. В те годы, когда Парашкевов оставил
профессию учителя, он занимался минералогией, пополнял
свои знания по химии. Он научил момчиловцев огородниче-
ству и разведению пчел. Вел скромную холостяцкую жизнь.
Страстный альпинист, любитель природы и охотник, он со-
брал довольно богатую коллекцию по различным областям
естествознания ».

«Можно подумать, что эта характеристика написана
2*	35
археологом, а не контрразведчиком!» — мысленно сказал
себе полковник.

Тяжело вздохнув, он нажал кнопку звонка и приказал
вошедшему дежурному офицеру позвать обоих капитанов.

10

До встречи у полковника оставалось еще два часа. Авва-
кум задержался перед фотоснимками, выставленными в вит-
рине Театра молодежи, со скептической усмешкой рассмот-
рел гримерские ухищрения актеров и снисходительно пожал
плечами. Затем подошел к трамвайной остановке и тут со-
всем случайно заметил, что ботинки у него не вычищены и
выглядят поэтому довольно-таки скверно. «Что ж, придется
отправиться к Сали»,— подумал он.

При виде входящего в «салон» Аввакума Сали оскла-
бился до ушей. «Почин — дороже всего!»—подумал он и
так громко стукнул одна о другую щетками, что его брат
Ахмед, сидевший спиной к двери, подскочил на своем стуле,
словно его кольнули шилом.

— Сали! — сказал Аввакум.— Я хочу, чтобы ботинки
мои блестели со всех сторон, слышишь? Иначе не получишь
на чай ни гроша!

Зубы Сали сверкнули, он хотел было ответить какой-ни-
будь шуткой, сказать что-то повеселее, но, взглянув на мрач-
ное и утомленное лицо клиента, опустил глаза и принялся
усердно отчищать от пыли отвороты брюк Аввакума.

Аввакум уныло сидел на высоком стуле и от нечего де-
лать глазел на розовый фасад дома напротив, на окна
с задернутыми тюлевыми занавесочками и на балкончики
с железными узорными перилами, выкрашенными в желтый
цвет.

— Сали,— неожиданно для самого себя вдруг спросил
Аввакум,— заходил на днях человек в светло-голубом гал-
стуке с серебряными цветочками?

— Заходил,— ответил Сали.— В понедельник после обе-
да.— Он надул свои пухлые красные губы и покачал голо-
вой.— Скупой человек!

— Нехороший человек,— усмехнулся Аввакум.

На одном из балкончиков дома, что стоял за железной
кружевной оградой, показалась фигура молодой женщи-
ны — словно там расцвел вдруг цветок. На ней было кремо-
вое платье без рукавов, и утреннее солнце золотило ей
волосы.

«Чайная роза»,— подумал Аввакум и улыбнулся.

Молодая женщина задержалась на балконе как бы в раз-
думье, а затем исчезла так же внезапно, как и появилась.
Аввакуму же все еще продолжало казаться, что он видит
там чайную розу, и так как он очень любил эти цветы, то
по-прежнему смотрел перед собой немигающими глазами.

— Сали,— вдруг сказал он, нетерпеливо пошевелив пле-
чами.— Не так уж необходймо чистить мне ботинки с внут-
ренней стороны. Все равно не будет видно!

— А я и не начинал! — осклабился Сали.

— Ладно,— произнес Аввакум, махнув рукой.— Про-
должишь в другой раз!

Поднявшись, он сунул в руку Сали пятилезовую бумаж-
ку и выбежал на улицу.

Паренек, разинув рот, глядел ему вслед и ничего не мог
понять.

Каким-то необъяснимым образом они встретились точно
в центре скверика с фонтаном. Встреча их была, разумеется,
случайной. Сия обходила бассейн с одной стороны, а Авва-
кум в то же самое время — с другой. Не будь этого, они, ко-
нечно, не встретились бы. К тому же никто из них, по-види-
мому, и не подозревал о присутствии другого. Они с огром-
ным интересом наблюдали, как вода в фонтане взлетала
кверху, а затем падала обратно в бассейн.

Увидя перед собой Аввакума, Сия весьма удивилась. Ли-
цо ее зарумянилось, и Аввакуму показалось, что сейчас оно
похоже не на чайную розу, а на расцветший мак.

— Ах,— воскликнула она,— по какому случаю и вооб-
ще как это ты здесь?

Аввакум, который всегда умел оригинально ответить, на
этот раз промолчал.

Затем они спохватились, что еще не поздоровались, и
стали сердечно трясти друг другу руки. Сия казалась сму-
щенной их встречей и дольше, чем обычно, задержала свою
руку. За это время Аввакум успел разглядеть ее лицо. Гла-
за ее как будто смеялись, однако в смехе этом не было ни-
чего веселого, и поэтому они, в сущности, глядели довольно-
таки грустно, а под ними лежали темные круги. Губы чуть
сморщились и порой вздрагивали — как вздрагивают крылья
бабочки, которая вот-вот вспорхнет. «Точно так же дрожат
губы у детей, когда они стараются смеяться, а им хочется
плакать»,— подумал Аввакум.

— Я в отпуске,— сказала Сия и посмотрела куда-то в
сторону.

— Знаю,— ответил Аввакум и тоже взглянул в сторону.

Они прошлись вдоль бассейна, выложенного цветными
плитками. Вода струилась все так же весело, но теперь они
ио обращали на это никакого внимания.

— Знаю, что ты в отпуске,— повторил Аввакум.— По-
мнишь, мы уговорились взять отпуск в одно и то же время?

Сия не ответила, лишь чуть вздохнула. И тут же подави-
ла свой вздох, Аввакум не мог не заметить, что глаза ее
увлажнились. Однако он справился самым небрежным
тоном:

— Ты видалась с нашим общим приятелем — инже-
нером?

Так как Сия медлила с ответом, Аввакум уточнил:

— После понедельника?

— Я больше не намерена видеться с ним,— ответила она
довольно резко.

Фонтан начал журчать очень весело.

Аввакум сказал:

— Как хороши эти розовые фасады! Они мне страшно
нравятся.

— Неужели? — В голосе Сии прозвучало недоверие.—
Но еще месяца три тому назад ты думал иначе. Ты говорил,
что они отвратительны, что издалека их можно принять за
вывешенное белье! Разве ты не помнишь?

— Нет, не помню,— со смехом сказал Аввакум.

— И мне эти фасады кажутся очень красивыми! — Сия
произнесла это с какой-то особенной нежностью в голосе. За-
тем спросила, как когда-то: — Хочешь, погуляем по парку?

— Конечно! — обрадованно воскликнул Аввакум.

И как когда-то взял ее под руку. А затем шепнул на ухо:

— Через пятнадцать минут у меня заседание в Археоло-
гическом институте. Давай отложим на завтра?

Сия пожала плечами.

— Давай,— сказала она с улыбкой.

11

— Итак,— начал полковник Манов,— я прочитал ваши
доклады и, мне кажется, создал себе представление о том,
как каждый из вас смотрит на эту темную историю.— Взгля-
нув на Аввакума, он сделал паузу и затем продолжил: —
В то же время я получил некоторые сведения, вполне под-
тверждающие точку зрения капитана Ковачева. А именно:
в ночь на 23 августа покушение на старшину милиции Стоя-
на Маркова Стоименова совершено учителем Методием Па-
рашкевовым, им же разбито окно в помещении базы военно-
геологической экспедиции и похищены секретный план и
две тысячи левов. Капитан Захов, который все еще сомне-
вается в виновности Методия Парашкевова, ставится в из-
вестность, что экспертизой установлены бесспорные отпечат-
ки его пальцев на осколках разбитого стекла; установлено
также, что к окурку прикасались его пальцы и что этот оку-
рок расплющен таким именно ботинком, какие носит он.
Эти факты, в достоверности которых невозможно сомневать-
ся, вкупе с другими доказательствами — показаниями стар-
шины милиции, полотенцем и хлороформом — позволяют
прийти к ясному и категорическому убеждению, которое,
повторяю, полностью сходится с убеждением капитана Ко-
вачева. Неискренность показаний Методия Парашкевова —
попытка ввести в заблуждение относительно маршрута его
ночной прогулки — является первым усилием преступника
парировать обвинение... И я удивляюсь лишь тому — под-
черкиваю,— что такому опытному работнику, как капитан
Захов, не удалось своевременно сориентироваться в сравни-
тельно простой обстановке!

— Случается, но редко! — весело рассмеялся Слави Ко-
вачев.

— Ваш смех неуместен,— нахмурился полковник и, по-
вернувшись к Аввакуму, озабоченно спросил: — Как же это
случилось, что ты не разобрался в очевидной истине?

Аввакум попросил разрешения закурить, молча затянул-
ся несколько раз и сказал:

— Эта история гораздо запутаннее и темнее, чем она
представляется капитану Ковачеву. Нет ничего проще, как
на основании лишь некоторых доказательств обвинить чело-
века в смертном грехе. Куда труднее — установить истину,
несмотря на то, что бесспорные на первый взгляд доказатель-
ства направляют следствие по ложному следу.

— Называть бесспорные доказательства «ложным сле-
дом »! — развел руками Ковачев.

— Прошу не перебивать! — вторично нахмурился пол-
ковник.

Страдая гипертонией, он избегал курить, однако сейчас,
порывшись в ящике стола и найдя среди бумаг сигарету, с
удовольствием прикурил от спички, поднесенной ему Авва-
кумом.

— Пусть капитан Ковачев воспроизведет происшествие
так, как он его видит в своем воображении,— предложил
Аввакум.— Тогда я укажу на те пункты, по которым он
явно ошибается. И вы убедитесь, что все далеко не так про-
сто, как вам кажется на первый взгляд.

Полковник поудобнее уселся в кресле и с нескрываемым
удовольствием втянул в себя табачный дым.

— Ну что ж, раз капитану Захову не ясна картина про-
исшествия, я воспроизведу все, как было! — начал довольно
запальчиво Ковачев и прищурил глаза: — Время дей-
ствия — между часом и двумя ночи. Методий Парашкевов
возвращается из урочища Змеица. Это страшное место, люди
робкие вряд ли решились бы приходить сюда по ночам. Он
проходит через двор базы, перекидывается несколькими сло-
вами со старшиной и делает вид, что очень торопится. Но,
сделав в темноте несколько шагов, возвращается бегом и же-
лезным предметом наносит милиционеру удар по затылку.
Тот теряет сознание и падает на землю. Тогда Методий Па-
рашкевов вынимает из кармана ампулу и полотенце, кото-
рое пропитывает хлороформом, и крепко обматывает им го-
лову жертвы. Таким образом он обеспечивает себе несколь-
ко часов спокойствия и свободу действий.

Это первая часть драмы. Второй акт начинается следую-
щим образом: Методий Парашкевов приближается к окну
базы. Он высокого роста, и ему ничего не стоит дотянуться
до окна. Первый удар по стеклу — удар слабый, чтобы не
поднимать шума,— он наносит железным предметом. Обра-
зуется отверстие, в которое можно просунуть руку и ухва-
титься за прут решетки. Затем, упершись ногой в стену, он
осторожно вынимает стекла из рамы. Покончив с этим де-
лом, он спрыгивает на землю и, делая передышку, закури-
вает. Естественно, что сигарету он прячет в кулак. Однако
время уходит. Загасив ногой окурок, он снова подтягивает-
ся к окну и, заняв прежнюю позицию, принимается пилить
железный прут стальным напильником. Прут сделан из мяг-
кого железа, и для того чтобы перепилить его, хватит и деся-
ти минут. Злоумышленник сгибает перепиленный прут —
теперь в окне получилось отверстие, достаточно широкое для
того, чтобы он смог пролезть через него. На все это уходит
не более пятнадцати — двадцати минут. Забравшись в ком-
нату, он с помощью отмычки отпирает шкаф с документами
и деньгами. Ему нужен секретный план местности, но, что-
бы придать преступлению уголовный характер и таким об-
разом завуалировать его шпионское содержание, он похи-
щает и две тысячи левов, которые находились на верхней
полке шкафа... Затем наш герой как ни в чем не бывало
отправляется домой! Ложится спать не раздеваясь. На рас-
свете принимается укладывать рюкзак, якобы намереваясь
отправиться на охоту. А в сущности — чтобы и наркотик
спрятать, и самому укрыться на первых порах, после того
как преступление будет обнаружено.

Слави Ковачев вытер мокрый лоб и снисходительно
взглянул на Аввакума: «Ты собирался открыть в моих по-
зициях слабые пункты! Ну что ж, попробуй!»

Некоторое время в кабинете царило молчание.

— Разрешите сделать несколько замечаний? — спросил
Аввакум.

Полковник кивнул головой.

Аввакум поднялся с кресла и начал медленно, небольши-
ми шажками прохаживаться между окном и дверью.

— От земли до нижней части окна точно два метра пят-
надцать сантиметров. Следовательно, оконное стекло могло
быть разбито лишь с помощью палки, хворостины или дру-
гого подобного предмета. Его можно было разбить также с
помощью брошенного камня при условии, что злоумышлен-
ник не боится шума. Предположим, что злоумышленник раз-
бил окно одним из вышеуказанных способов, и пойдем
дальше.
Нам известно, что оконная рама выступает наружу на
один палец. Попробуйте разбить такое окно! Что получится?
Во всех случаях получится одно и то же: на землю непре-
менно упадут и большие, и почти незаметные осколки стек-
ла. И вот, прошу вас обратить внимание на следующее об-
стоятельство: с помощью лупы я обследовал землю непо-
средственно под разбитым окном и не обнаружил никаких
осколков, нет даже стеклянной пыли.

Капитан Ковачев утверждает, что злоумышленник, про-
сунув руку в образовавшееся в стекле отверстие, уперся но-
гой в стену и начал удалять стекла из рамы, бросая их на
пол. Это утверждение, по-моему, абсолютно несостоятельно.
И вот почему. Когда человек закрепится на стене, он непре-
менно оставит на ее поверхности следы. Даже если разуется,
все равно оставит следы. А на стене, непосредственно под
разбитым окном и по сторонам, не обнаружено никаких сле-
дов. С помощью лупы я обследовал штукатурку и не нашел
ничего, что напоминало бы следы обуви, босых ног или же
ног в носках. Прошу!

Аввакум вынул из бумажника кипу снимков и положил
их на стол перед полковником.

— Это участки стены, которые я заснял с помощью спе-
циального прибора, чтобы были заметны поры штукатурки.
Участки пронумерованы, так что, разложив карточки по по-
рядку номеров, можно увидеть всю поверхность штукатур-
ки выше метра от земли.— Аввакум улыбнулся: — Никаких
следов от туристских ботинок не видно, не так ли?

Он опять принялся медленно расхаживать по кабинету.

— Капитан Ковачев утверждает, что злоумышленник,
держась за железный прут и упершись ногой в стену, начал
свободной рукой вынимать из рамы стекла и бросать их на
пол. Спрашивается: почему же на пол, а не на землю? Ведь
ему было бы гораздо удобнее швырять куски стекла на зем-
лю... Но так уж и быть, обойдем эту подробность. Челове-
ческая душа — потемки. Давайте вернемся к осколкам, это
будет гораздо проще.

Итак, злоумышленник вынимает куски стекла и бросает
их на пол. Мы обнаружили и отправили на экспертизу два
осколка длиной примерно по тридцать сантиметров, а также
десяток осколков поменьше. Так вот, я прошу учесть сле-
дующие обстоятельства. Во-первых, полы в помещении базы
каменные. Во-вторых, расстояние от пола до подоконника
равняется одному метру пятидесяти трем сантиметрам. Если
с такой высоты бросить на камень стекло, то оно, разумеет-
ся, разобьется на мелкие кусочки, каждый из которых будет
значительно меньше ладони, а мы обнаружили два куска
величиной по крайней мере с три ладони. Я не очень-то раз-
бираюсь в стекольном деле, однако смею предполагать, что
в окно илязовского дома вряд ли вставлены иенские стекла.
Капитан Ковачев утверждает, что злоумышленник пере-
пилил стальным напильником средний прут оконной решет-
ки, а затем согнул этот прут, чтобы иметь возможность про-
браться в помещение. Действительно, в окне базы обнаружен
перепиленный и согнутый прут. Но я хочу обратить ваше
внимание на следующее обстоятельство: распил шире со сто-
роны, обращенной к помещению. Если же вы висите за ок-
ном и орудуете одной рукой, то для вас в тысячу раз удоб-
ней перепилить мешающий прут со стороны, обращенной к
вам, а не с противоположной. Во-вторых, когда вы собирае-
тесь забраться в помещение и мешающий вам прут перепи-
лен, то вы, естественно, постараетесь согнуть его. Но как вы
это сделаете? Непременно согнете прут от себя, а не на себя.
Из рассказа же капитана Ковачева явствует, что злоумыш-
ленник согнул его на себя. Вряд ли в мире найдется такой
глупый, такой неумелый злоумышленник. Но предположим,
что мы имеем дело с архиглупым и архинеумелым злоумыш-
ленником, который взял да и согнул прут на себя. В таком
случае следует вопрос: как же ему удалось пробраться в по-
мещение? Направление его движения прямо противополож-
но направлению, в котором согнут прут.

Аввакум вынул из бумажника фотоснимок и положил
его на стол.

— Посудите сами,— сказал он,— может ли человек про-
лезть через такое отверстие, не оставив на концах перепи-
ленного прута клочков одежды, а то и своей кожи? Я же,
исследовав с помощью лупы торчащие концы перепиленно-
го прута, не нашел на них никаких остатков порванной
одежды или же следов крови.

Еще одно замечание, и я кончаю. Капитан Ковачев утвер-
ждает, что злоумышленник держался рукой за железный
прут. Это верно, но не совсем. Я исследовал упомянутый
прут, но не обнаружил на нем никаких следов пальцев или
же ладони. Заметил я другое: ржавчина на железе слегка
стерлась, как бы от прикосновения чего-то мягкого. На подо-
коннике, среди железных опилок, я обнаружил несколько
синих шерстинок. Не приходится сомневаться в том, что
злоумышленник работал в перчатках. Как видите, его не-
льзя назвать ни архинеумелым, ни архиглупым! Перчатки
связаны из синей шерсти.

Аввакум уселся в кресло и умолк. Молчали и осталь-
ные. Затем Аввакум сказал:

— Из всех этих мелких фактов, которые тоже бесспорно
доказаны, можно сделать основной вывод. В этом выводе и
следует искать ключ к ведению следствия: окно базы не
было разбито снаружи.

Слави Ковачев поднял голову.

— Согласен,— воскликнул он,— принимаю эту неболь-
шую поправку: Методий Парашкевов забрался на базу не
42
через окно, а через дверь. Подумаешь, мудреное дело! У не-
го была отмычка, вот он и вошел!

-г Ты думаешь? — засмеялся Аввакум, и полковник не
сделал ему замечания.— Зачем же в таком случае Методию
Парашкевову потребовалось разбивать окно, осторожно вы-
нимать стекла из рамы, оставлять на них отпечатки своих
пальцев и затем весьма внимательно класть стекла на пол?
Зачем ему потребовалось вслед за этим надевать перчатки,
перепиливать железный прут и сгибать его наружу? И все
это при наличии ключа или отмычки, которые позволили
ему отпереть входную дверь, преспокойно войти в помеще-
ние и выйти из него?

Слави Ковачев покраснел и опустил голову.

— Моя теория относительно данного случая такова.—
Аввакум поднялся и снова принялся расхаживать по каби-
нету.— Некто, назовем его X, получил задание похитить
документ, имеющий стратегическое значение. Это один ва-
риант. Существует и второй возможный вариант: некто, на-
зовем его опять-таки X, не получил никакого задания, а про-
сто-напросто решил навлечь тяжелое подозрение на челове-
ка, почему-либо неудобного или опасного для него. Есть и
третий вариант: комбинация из первых двух.

Каким-то таинственным образом этот самый X добыл се-
бе стекла с отпечатками пальцев Методия Парашкевова.
Дальнейшая история ясна. X пробирается на базу в ночь на
23 августа, отперев дверь ключом. Непременно ключом, ибо,
уходя, он позаботился о том, чтобы снова запереть ее. От-
крыв окно, он разбил стекла, после чего часть осколков взял
себе, а на полу оставил те куски, на которых есть отпечатки
пальцев Методия Парашкевова. Затем, чтобы в подлинности
ограбления не возникло никаких сомнений, перепилил и со-
гнул железный прут. Покончив со всем этим, он благополуч-
но убрался. Но вы скажете: а хлороформ и полотенце?
А окурок с отпечатком обуви Методия?

Ответить на эти вопросы не представляет особой трудно-
сти. Представьте себе, что мы втроем живем в Момчилове
и что у гражданина Манова имеется, скажем, цианистый
калий, о чем, между прочим, кое-кто осведомлен. И вот мне
удается раздобыть этот яд, и я умерщвляю с его помощью
гражданина Ковачева. О том, что у меня есть такой редкий
яд, никто не знает, и поэтому, по крайней мере на первых
порах, никто и не подумает заподозрить меня. А вот граж-
данина Манова заподозрят многие, так как многие припо-
мнят, что именно он располагает этим ядом. Так и некто, ко-
го мы условно называем X, зная, что во всем селе только
у Методия Парашкевова есть хлороформ, решил прибегнуть
не к какому-нибудь иному средству, а именно к хлороформу.
В общем, этот самый X задумал сразу двух зайцев убить.
То есть, и полезное для себя дело обделать, и навлечь подо-
зрение на другого человека. Хлороформ у него, конечно, был
свой, что же касается полотенца, то, по-моему, некий X
украл его у учителя в ночь на 23 августа. Ну, а насчет окур-
ка, так это, вероятно, простая случайность. Окурок, разу-
меется, принадлежит учителю. Проходя мимо окна, он про-
сто-напросто бросил недокуренную сигарету и придавил ее
ногой.

Как видите, этот X не лишен ловкости и профессиональ-
ного воображения. Его ни в коем случае не следует искать
среди людей недогадливых и нерассуждающих.

И все же X допустил несколько непростительных прома-
хов. Впрочем, если бы преступники не совершали промахов,
то и преступлений их нельзя было бы раскрыть, не правда
ли? Для нас вопрос сводится к тому, чтобы вовремя заме-
тить эти промахи.

Во-первых, X не потрудился оставить на стене хоть ка-
кие-нибудь царапины, напоминающие следы человеческой
ноги. Во-вторых, он не догадался бросить на землю несколь-
ко мелких осколков разбитого стекла. В-третьих, X совершил
большой промах, перепилив прут изнутри и согнув его на-
ружу. Грубой ошибкой с его стороны было и то, что на полу
он оставил большие куски стекла.

Если бы ему удалось избежать этих мелких, но роковых
для него промахов, я ни в коем случае не открыл бы дивер-
сионного характера совершенного преступления и так же,
как капитан Ковачев, предполагал бы, что виновником явля-
ется Методий Парашкевов.

Остановившись у окна, Аввакум стал смотреть на ули-
цу. По противоположному тротуару медленно шел какой-то
молодой человек в фетровой шляпе. Шел медленно, рассеян-
но глядя перед собой. «Мужчины обычно носят шляпу чуть
сдвинутой направо,— подумал Аввакум.— Этот же поступил
наоборот — сдвинул ее налево». Вдруг он спохватился, что
стоит спиной к полковнику. «И не вежливо, и не по уста-
ву!» — упрекнул он себя и быстро вернулся на свое место.

Полковник сосредоточенно рылся в ящике стола в по-
исках еще одной спрятанной сигареты.

Аввакуму снова пришел в голову человек в фетровой
шляпе, который шел медленно и рассеянно глядел перед со-
бой. «Верно, узнал неприятную новость или же взволнован
чем-то, что расстроило его планы»,— подумал он.

Слави Ковачев сдержанно вздохнул, тряхнул головой и
выпрямился. Вид у него был все еще самоуверенный, хотя
он несколько побледнел, и морщинки на лбу и вокруг глаз
словно сделались глубже.

«Ох, как страдает его самолюбие!» —подумал Аввакум
и почувствовал даже что-то вроде жалости, но к кому: к от-
чаявшемуся человеку в фетровой шляпе или же к своему
смущенному коллеге — так и не мог понять.
Тем временем полковник нашел припрятанную сигарету,
посмотрел на нее, но вдруг, словно рассердившись на что-то,
с ожесточением смял и бросил. Затем перевел свой взгляд на
Слави Ковачева.

— Ну что ж, товарищ капитан.— Он повел плечами.—
Вы, вероятно, ждете, чтобы вам разрешили вернуться к ме-
сту службы?

— Разрешите вернуться в Пловдив,— тихо проговорил
Ковачев.

Полковник поднялся и протянул ему руку.

— Благодарю за старание,— сухо сказал он.— Вы мо-
жете уехать сегодня же.

Брови Ковачева дернулись, словно у него внезапно забо-
лел зуб, затем он подошел к Аввакуму и с улыбкой крепко
пожал ему руку.

Прикосновение влажной, горячей ладони, дружеская
улыбка — все это окончательно испортило Аввакуму на-
строение. Он сгорбился в кресле и устремил взгляд на цве-
тастые узоры ковра.

Полковник Манов, подойдя к Аввакуму, положил ему
руку на плечо.

— Сегодня ты обедаешь у меня. Я сейчас сообщу Христи-
не, чтобы приготовила нам лапшу со свежей капустой да
чтоб насыпала побольше черного перцу. Кажется, это твое
любимое блюдо? И скажу еще, чтобы хорошенько остудила
под краном пару бутылок «карловсксго муската». Венгер-
ское блюдо мы запьем нашим, болгарским вином, и резуль-
тат получится отличный!

Пока Аввакум подбирал наиболее подходящие слова для
того, чтобы отказаться от приглашения, начальник Управле-
ния с сияющим видом уже передал наказ по телефону. В эту
минуту он словно помолодел — таким его знал Аввакум в те
годы, когда полковник работал в оперативном отделе.

Передав домой распоряжение насчет обеда и положив
трубку, полковник положил руки на стол и откашлялся.

— Капитан Захов,— сказал он и еще раз откашлялся,
видимо, для того, чтобы очистить голос от ноток излишней
интимности,— насколько мне известно, вы находитесь в от-
пуске, не так ли?

— Так точно, я получил очередной отпуск,— ответил
Аввакум и, подумав: «Снова началась игра в жмурки!», до-
бавил : — Но временно прервал его и начну отдыхать лишь
с завтрашнего дня.

— Так, так... — по привычке закивал головой полков-
ник.— Отлично! Это, конечно, ваше право. Море, пляж, солн-
це — что и говорить, приятное времяпрепровождение. Чело-
век лежит себе, отдыхает, ни о чем не думает. Одним сло-
вом — живет беззаботно и счастливо.
Аввакум, вспомнив, что завтра у него свидание с Сией,
чуть заметно улыбнулся.

— Да,— вздохнул полковник.— Очень рад... А, между
прочим, ваш Методий Парашкевов на волосок от расстрела.
Должен вам сказать, что этому человеку не на что рассчи-
тывать.

Аввакума бросило в жар.

— Вы, насколько мне помнится, собираетесь отправиться
в Варну, на Золотые Пески или что-то в этом роде? — про-
должал полковник.— Я тоже каждое лето даю себе слово
поваляться на этих самых песках, но дальше минеральных
вод под Софией не уезжаю. А вот зимой мне порой прихо-
дится бывать на море... Разумеется, по делам службы... Так
вот, я хочу вам сказать, что положение Методия Парашкево-
ва далеко не блестяще. Вам, конечно, известно, что правосу-
дие руководствуется лишь бесспорными фактами и очевид-
ными доказательствами. А бесспорные факты и очевидные
доказательства — против вашего Парашкевова, как это вам
ни неприятно... Лично я уверен, что ваши гипотезы абсолют-
но верны, но правосудию нужны факты, а не гипотезы. Отпе-
чатки пальцев Методия Парашкевова на осколках стекла —
это факт, не так ли? А то, что прут согнут наружу, а не во
внутрь — какое это имеет значение! Прут на то и прут, что-
бы его сгибать в любую сторону.

Иными словами, я хочу сказать вам, капитан Захов, что
лишь когда ваши гипотезы облекутся в факты, то есть когда
некий X будет разоблачен и задержан, лишь тогда Методий
Парашкевов, как говорится, опять увидит белый свет.

Да... между прочим, я слышал, что на Солнечном Бере-
гу приятнее, чем на Золотых Песках. Верно ли это? В таком
случае почему бы вам не отправиться именно туда? Будете
валяться на дюнах, дышать морским воздухом... Может, и
лапша со свежей капустой найдется в каком-нибудь ресто-
ране...

Аввакум уже не чувствовал жары, наоборот — ему сде-
лалось холодно. Он рассеянно слушал полковника, некоторых
его слов даже не расслышал,— перед ним промелькнули ро-
зовые фасады с желтыми балкончиками, а до слуха донес-
лось знакомое журчание фонтана. Затем в голове его возник
вопрос: «Почему все-таки она больше не хочет встречаться
с инженером?» Тут полковник напророчил Методию Параш-
кевову расстрел, а ему, Аввакуму,— лапшу со свежей капу-
стой. Полковник говорил насчет Солнечного Берега, перед
его взглядом вместо залитых солнцем дюн возникали белесые
клубы тумана, которые он видел в глубоких ущельях Змеи-
цы. И, спросив себя: «Неужели же Методия Парашкевова
могут расстрелять?» — он вдруг почувствовал, что на душе
у него стало ясно и спокойно, и словно увидел перед собою
изображение на терракотовой чаше: оперенную стрелу, ле-
тящую вслед за серной.

— Товарищ полковник,— улыбнулся он,— если вы не
возражаете, я отложу свой отпуск на неопределенное время.
В конце концов, и в Момчилове климат не плохой! Есть там
одно урочище — Змеица. Мне кажется, что оно по красоте
не уступает Солнечному Берегу.

Полковник снова стал шарить в ящике стола, отыскивая
припрятанную сигарету. Хоть у него и не было насморка,
однако он зашмыгал носом и нахмурился. Вероятно, потому,
что ему не удалось ничего найти. Затем, положив руку на
телефонную трубку и повернув к Аввакуму посветлевшее
лицо, сказал торжественным голосом:

— Распоряжусь-ка, чтобы Христина поставила под кран
еще одну бутылку. Ты ведь не возражаешь?

Я должен предупредить, что буду описывать все эти со-
бытия, происшедшие больше года тому назад, так, как они
представляются мне теперь, когда все выяснено до конца и
уже кануло в прошлое.

Вчера после ужина я пошел на сеновал и улегся на све-
жее сено, положив руки под голову. По черепице что-то за-
шуршало. Дождь. <Первый осенний дождь»,— подумал я и
представил себе, как тяжелые облака надвинулись на голое
темя Карабаира. Мне стало грустно. Тогда я повернулся на
правый бок и стал думать об Аввакуме.

И вот сейчас, только что вернувшись с животноводческой
фермы, я наполнил чернилами свою авторучку и уселся пи-
сать вторую часть этой темной истории.

12

...После сытного и вкусного обеда у полковника Манова,
приготовленного проворной Христиной, Аввакум пошел в
библиотеку Археологического института и просидел в ней до
вечера. Он просмотрел все, что нашел, о прошлом тех краев,
где ему предстояло побывать, кое-что записал и к девяти
часам вернулся домой, порядком усталый. Всю ночь ему сни-
лись всадники в шлемах и кольчугах, разрушенные крепост-
ные стены и горные проходы, охраняемые высокими башня-
ми и бойницами. Затем ему бросилось в глаза, что одна из
этих башен выкрашена в ярко-розовый цвет и что среди бой-
ниц примостился крохотный балкончик, сплетенный, словно
птичье гнездо, из желтоватых стеблей, вероятно, из осоки.
Ему также показалось, что в этом гнезде стоит Сия и волосы
ее сверкают на солнце, как золото. Она смотрит куда-то, дер-
жа ладонь козырьком у глаз, и ему очень хочется крикнуть:
♦Я здесь!» — но он не может издать ни звука. Тут Аввакум
спросил себя: «Где же я все-таки?», так как ему показалось
странным, что башня с балкончиком непрерывно удаляется
от него, а он стоит на месте и поэтому не может увидеть, что
делается в гнезде. Но как только он задал этот вопрос, и баш-
ня и гнездо исчезли, словно их унесло ветром. Аввакум про-
снулся и тотчас же понял, что он лежит в своей постели, и,
хотя глаза его были закрыты, почувствовал, что ночь конча-
ется.

Он быстро вскочил, проделал обычную зарядку и умыл-
ся. Достав из гардероба темно-серый спортивного покроя
костюм, он оделся, причем очень тщательно повязал синий
галстук. (Нужно сказать, что Аввакум весьма строго следил
за своим туалетом: небрежно повязанный галстук, отсутст-
вие платочка в верхнем кармане пиджака, пыльная или, не
дай бог, грязная обувь приводили его в дурное настроение, он
начинал нервничать и чувствовал себя пассажиром, забыв-
шим дома самую существенную часть своего багажа.) Затем
с ловкостью опытного путешественника он принялся уклады-
вать в огромный чемодан белье, туристский костюм, несколь-
ко флаконов с химикалиями, две обоймы патронов и неболь-
шую стальную лопатку в кожаном чехле. Когда все было го-
тово, он запер чемодан на специальный замок и стянул
ремни. Написав несколько букв и цифр на куске картона, он
привесил его на шнурке к ручке чемодана, внимательно
оглядел результаты своей работы и позвонил по телефону.

Через четверть часа из Управления прибыл дежурный
сержант.

— Чемодан вместе с портативной коротковолновой раци-
ей отвезете в служебной машине в Смолянское окружное
управление,— понизив голос, сказал ему Аввакум.— Пусть
побудут там, пока не понадобятся.

Теперь ему оставалось покончить еще с двумя делами —
сообщить Сии о своем отъезде и попрощаться с хозяйкой.

Дело с Сией было довольно-таки сложным. Хотя ему и
не хотелось думать об этом, однако он прекрасно помнил, что
вчера вечером, перед тем как уснуть, тщательно пытался
решить вопрос — каким образом сообщить ей. Сегодня она
выйдет на остановку трамвая, станет ждать его, озираться по
сторонам и снова ждать. Она будет в своем самом красивом
платье, с самой очаровательной улыбкой на губах, подкра-
шенных самой лучшей помадой,— и все это для того, чтобы
он не' задавал ей неудобных вопросов, не расспрашивал об
инженере. К чертям инженера! Пусть себе занимается своей
электротехникой и больше не встает на их пути. Но как все-
таки сообщить ей?

Если явиться к ней и сказать: «Так, мол, и так, меня
срочно посылают на такие-то и такие-то раскопки» — она
48
спросит: «Но почему же так неожиданно? И где эти рас-
копки? »

Что он ей ответит? Древностям, покоящимся в земле, не
будет ни веселее, ни грустнее, если он явится к ним днем
позже. Да, это, разумеется, наиболее уязвимый участок его
позиции. Кроме того, в Болгарии нет Дальнего Востока, и
Аввакум не может сказать Сие: «Будем производить рас-
копки где-то возле Алтая, я и сам в точности не знаю, где».
В Болгарии все близко и все как на ладони.

Лучше ничего не говорить. Хотя бы первое время ему
следует оставаться в относительной неизвестности.

Но все же Сия не должна ждать напрасно. Девушка в
своем лучшем платье, с очаровательнейшей улыбкой, на-
прасно ожидающая на остановке,— какая неприятная кар-
тина! Аввакум презирал бы себя всю жизнь, если бы нечто
подобное произошло по его вине.

Остается лишь одна возможность — отправить Сие теле-
грамму: «Срочно выезжаю новый объект». Но в телеграмме
всегда есть нечто, отдающее педантизмом, канцелярщиной.
Девушке, пережившей какое-то разочарование и поджидаю-
щей новый день с радостными предчувствиями,— такой де-
вушке посылать лаконичную телеграмму — это все равно
что вместо приветствия высокомерно и бездушно кивнуть ей
головой. А ему не хочется казаться высокомерным и бездуш-
ным, ему противно попрощаться чуть заметным кивком го-
ловы, как это принято между некоторыми начальниками и
их подчиненными. Иными словами, необходимо написать Сие
письмо. Слава богу, существует спешная почта, и Сия полу-
чит это письмо, еще не успев закончить приготовления к их
встрече.

«Сия,— он написал только «Сия», так как не любил эпи-
тетов,—меня включили в бригаду, выезжающую в автома-
шине через пятнадцать минут. Не звоню по телефону потому,
что не хочу тебя будить.

Мне кажется, что самое разумное и полезное провести от-
пуск в деревне. Скоро сбор винограда, и в деревне в это время
очень приятно.

Надеюсь, что через месяц мы закончим раскопки. Гово-
рят, объект очень интересный и обещает ценный археологи-
ческий материал.

Может быть, не буду писать, чтобы не отвлекать тебя от
дел. Но предполагаю, что иногда, в свободное время, буду
думать и о тебе. От всего сердца желаю веселья»,— и Авва-
кум подписался.

Он дважды перечитал письмо, поправил несколько нечет-
ких букв и остался очень доволен. Письмо ничего не раскры-
вало, ничего не обещало. И ни к чему не обязывало Сию.
«Пусть живет так, будто меня нет на этом свете»,— вздох-
нул Аввакум,
Было уже около восьми часов. Аввакум зашел на кух-
ню, где хозяйка квартиры, надев сильные очки, чистила рис.

— Я уезжаю,— сказал Аввакум.— Придется принять
участие в археологических раскопках, так что скоро меня не
ждите.— Аввакум положил на стол несколько бумажек: —
Вот за квартиру, за два месяца вперед. Если задержусь, пе-
реведу вам деньги по почте.

— Остерегайтесь змей,— сказала хозяйка, дружелюбно
глядя на него поверх очков.— На этих пустырях обязатель-
но водятся змеи... Вы взяли с собой теплый свитер?

Аввакум утвердительно кивнул головой.

— А хину?

— Конечно...

Через час он уже сидел в кабине самолета, летевшего в
Варну. Когда самолет приземлился на аэродроме около Гор-
на-Оряховицы, Аввакум, весь багаж которого состоял из
широкого летнего плаща, перекинутого через плечо, вылез
и глубоко вдохнул воздух — родной воздух. Ведь отсюда до
Велико-Тырнова, города, где он родился, было рукой подать.

«На обратном пути непременно заеду домой»,— подумал
он, оглянулся и быстро проскользнул в телефонную будку.

Самолет уже поднялся, когда он вышел и, закурив, от-
правился по дороге в город. На окраине, как это было услов-
лено, его поджидала серая «Победа». Долговязый шофер
стоял, прислонившись к радиатору, лузгал семечки и весело
поглядывал вокруг.

— Здорово,— сказал Аввакум.— А на мою долю не до-
станется?

Парень молча взглянул на него и продолжал заниматься
своим делом.

— Ав Преслав отвезешь?

Услышав эти слова, шофер вытянулся, щелкнул каблу-
ками и тотчас же открыл дверцу.

— Приказано находиться в вашем распоряжении,— от-
рапортовал он.

Через несколько минут «Победа» уже въезжала в Тырно-
во. Аввакум задернул шторку, забился в угол и прикрыл
глаза. «Площадь Девятого сентября,— угадывал он. — ...Сей-
час мы проезжаем мимо здания горсовета... Первый поворот,
второй... — он откинулся на спинку сиденья.— Сейчас будет
наш дом, дворик с тремя кустами сирени и навесом, обвитым
виноградной лозой. Может, мать во дворе и смотрит мне
вслед...»

Аввакум закурил и снова закрыл глаза. Когда сигарета
начала жечь пальцы, он, встрепенувшись, посмотрел через
плечо шофера — машина словно пожирала километры. Тыр-
ново осталось далеко позади...

В три часа дня приехали в Преслав. Аввакум отпустил
машину, пожав руку шоферу, затем взял извозчика и велел
60
ему ехать в старый город. Подъехав к парку, разделяющему
старый и новый Преслав, Аввакум отправил извозчика впе-
ред, а сам, не торопясь, пошел по главной аллее. У памятни-
ка одному из героев Сопротивления он увидел невысокого
полного человека в белом пиджаке и черных брюках. Его
круглое лицо было покрыто потом.

— Делай вид, что мы незнакомы,— быстро сказал Авва-
кум, увидев, что тот приветливо улыбается ему. Оглядевшись
вокруг, он тоже остановился у памятника.

— Мне необходимы сведения о Методии Парашкевове,—
не глядя на соседа, начал Аввакум.— О нем, о его родителях
и родственниках. А также о людях, с которыми он был бли-
зок. Кто они, где проживают и чем занимаются. Завтра вече-
ром встретимся на этом же месте, и ты передашь мне свой
доклад...— Он немного помолчал.— И намотай себе на ус,—
голос его сделался строгим,— я археолог и ничего общего с
сотрудниками милиции не имею, ясно?

Толстяк кивнул головой.

— Собранные материалы я посмотрю ночью. Если пона-
добятся дополнительные сведения, ты увидишь меня на сле-
дующий день в восемь часов утра в кафе, что напротив гос-
тиницы. Если все будет в порядке, ты меня там не увидишь.
Тогда можешь считать, что задание выполнено...

Он прочитал надпись на памятнике, повернулся и поти-
хоньку направился к выходу. Там его поджидал дремавший
на козлах извозчик.

До следующего вечера Аввакум был только археологом.
Методий Парашкевов, неведомый X, таинственная Змеица —
все это вдруг как бы перестало существовать. Прежде всего
он посетил директора музея и долго беседовал с ним. Затем
осмотрел экспонаты и, хотя видел их уже десятки раз, про-
был в музее до наступления сумерек. На другой день побро-
дил среди развалин древних крепостных стен, зарисовал ор-
наменты на сохранившихся плитках карниза Золотой церк-
ви, затем снова взял того же извозчика и уехал на правый
берег Тичи. Там в стародавние времена находились извест-
ные Преславские скиты, от которых остались лишь обросшие
кустарником фундаменты. Усевшись в тенистом местечке,
Аввакум набил трубку и с удовольствием закурил.

Дым поднимался кольцами и таял в горячем воздухе. Над
головой Аввакума перелетали с места на место суетливые со-
роки, а высоко, в выцветшей от зноя синеве, плавно парил
орел. Кругом среди кустарника, в котором наверняка води-
лись змеи, громоздились груды камней, пахло сильно нагре-
той землей и прелыми листьями. Было тихо и душно.

Аввакум усмехнулся: «Sic transit gloria mundi!> ♦ Мо-
жет быть, на этом самом месте царь Симеон-Черноризец

♦ Так проходит земная слава! (лат.)
Храбр чинил гусиное перо, вспоминая кровавую битву под
Ахелоей, и его мучили неосуществившиеся мечты о визан-
тийском троне... «Sic transit gloria mundi!» Самое важное
это то, чтобы тебя поминали добром!

Вечером Аввакум принес в номер гостиницы толстый па-
кет. В нем были и написанные от руки, и напечатанные на
машинке сведения о Методии Парашкевове.

Пожалуй, будет уместно задать, например, такой вопрос.
Согласно гипотезе, которую Аввакум развил перед полков-
ником Мановым, истинным преступником является некий X.
Он контузил старшину Стояна, разбил окно в помещении
базы, выкрал секретный документ, а Методий Парашкевов,
момчиловский учитель, в сущности, совершенно не прича-
стен ко всему этому. Почему же Аввакум тайно, с соблю-
дением всяческих предосторожностей, собирает сведения об
этом невинном человеке?

Мне, пересказчику этой истории, можно задать подобный
вопрос, и я отвечу на него с удовольствием. Я ведь не Авва-
кум, который бы сдержанно улыбнулся и промолчал.

Дело в том, что Аввакум был глубоко убежден в правиль-
ности своих поступков и знал, что он делает как раз то, что
следует делать. Если в этой истории по отношению к Мето-
дик) Парашкевову была лишь личная месть, то Аввакум на-
деялся найти в его биографии ключ к раскрытию личности
пресловутого X. Если же в его биографии не окажется ниче-
го, наводящего на мысль о каких-то особых отношениях с
кем бы то ни было, станет совершенно ясно, что преступление
не обусловлено личными чувствами и субъективными моти-
вами.

Было и еще нечто, над чем Аввакум частенько задумы-
вался. Не исключалась возможность того, что вся его гипо-
теза полетит кувырком. Он построил ее на основании заме-
ченных и трудноуловимых, но весьма серьезных промахов
преступника. До сих пор все шло хорошо, все основывалось
на том логическом принципе, что именно промахи в конце
концов уличают преступника. Прекрасно. Но как в матема-
тике, так и в сыске при решении сложных задач иногда не-
обходимо прибегать к доказательствам «от противного».
Аввакуму был хорошо знаком этот прием, и он не раз при-
менял его в своей практике. То, что на земле не было оскол-
ков стекла, а на штукатурке — никаких следов, то, что прут
был перепилен с внутренней стороны и согнут наружу, то,
что на каменном полу остались большие куски выбитого
стекла,— все это, конечно, были промахи, но кто мог с абсо-
лютной уверенностью утверждать, что эти промахи не допу-
щены преднамеренно?

И Аввакум предположил «противное»: некто X умыш-
ленно совершает промахи с целью навести дознание на мысль
о том, что в данном случае оно имеет дело с лжедиверсией.
Или, проще говоря, что сам Методий Парашкевов постарался
выставить себя жертвой какой-то диверсии, из чего следует,
чтр некто X и Методий Парашкевов одно и то же лицо.

В этой контргипотезе заключался известный процент ве-
роятности. Хотя, по правде говоря, ничтожный процент, ибо
для такой хитроумной выдумки требовалась исключитель-
ная одаренность преступника, что на практике встречается
весьма редко. Во всяком случае, Аввакум решил подвергнуть
свою контргипотезу самой тщательной проверке, чтобы окон-
чательно решить вопрос о возможной «тождественности»
учителя Методия Парашкевова и таинственного X. Поэтому
он и принялся с таким рвением за обследование всей жизни
Парашкевова, начиная с юношеских лет до того самого мо-
мента, когда было совершено преступление. Это обследование
было необходимой предпосылкой к той задаче, которую ему
предстояло разрешить.

Аввакум набил свою трубку, вынул записную книжку и,
удобно расположившись у стола, принялся за чтение...

Точно в восемь часов утра человек в белом пиджаке во-
шел в кондитерскую, скользнул взглядом по столикам, за
которыми еще почти никого не было, и довольно улыбнулся.
Человек в белом пиджаке еще не завтракал, но это не поме-
шало ему заказать бутылку лимонада и одним духом опо-
рожнить ее.

Из Преслава Аввакум отправился в Шумен, но поселил-
ся не в городе, а в расположенном неподалеку от него селе
Мадаре. Там он получил (в первый раз — когда был в Боль-
шой пещере, а затем — среди развалин древней крепости) два
объемистых пакета, в которых содержались сведения о Ме-
тодии Парашкевове и о людях, с которыми тот общался или
у которых проживал.

Затем Аввакум уехал в Провадию, где провел три дня,
почти не выходя из своего номера и лишь вечером совершая
небольшие прогулки по соседним улочкам.

Через одиннадцать дней после вылета из Софии он при-
ехал в Пловдив. На предварительно приготовленную кварти-
ру его доставила служебная машина. Шторки были опуще-
ны; сержант, сопровождавший его, за всю дорогу не проро-
нил ни слова.

Квартира была большая, светлая, с ванной и крытой
верандой, на которой стояло несколько шезлонгов. Хозяйни-
чала в ней пожилая женщина, покидавшая кухню только
тогда, когда ее звали.

Аввакум дал сержанту денег и попросил купить ему
белье и флакон одеколона. Затем принял ванну, улегся в
ослепительно белую постель, закрыл глаза и тут же уснул.

Проспал он до вечера. Когда совсем стемнело, Аввакум
вышел из дому и, перекинув через плечо свой светлый плащ,
с беззаботным видом направился к центру города. Он был
безупречно одет, свежевыбрит и даже слегка надушен, но на
себя походил мало — «виною тому» были коротко подстри-
женные усики и очки.

Вернулся он рано утром, когда первая смена на предприя-
тиях уже приступала к работе.

И так продолжалось все время, пока Аввакум оставался
в Пловдиве: уходил по вечерам, возвращался на рассвете.

По вечерам Аввакум отправлялся в Окружное управление,
запирался в кабинете секретаря и, вооружившись блокнотом
и карандашом, перелистывал груды дел. Интересовали его
дела, содержавшие материалы о происшествиях на границе
за последние два-три года, о поимке иностранных резиден-
тов, о шпионаже. С напряженным вниманием он читал и
снова перечитывал те страницы, где упоминались Момчилов-
ский или соседние с ним районы.

Перед тем как идти в Управление, Аввакум заходил в
отдаленный от центра ресторан «Фракия», где ужинал в ка-
ком-нибудь уединенном уголке и с полчаса слушал музыку.
Оркестр в ресторане был недурной и обычно играл веселые
мелодии, но по неизвестной причине Аввакуму становилось
грустно от этой веселой музыки, словно с эстрады веяло
полярной стужей, а его столик находился где-то на краю
земли. В такие минуты ему очень хотелось заказать чего-
нибудь покрепче, и он стучал кольцом о тарелку, но у под-
ходившего официанта хмуро требовал счет и, расплатившись,
быстро выходил.

Ложился он около семи часов утра, а вставал в двена-
дцать. Принимал холодный душ, съедал свой завтрак, со-
стоявший из двух больших чашек кофе и бутерброда. Затем
клал перед собой несколько пачек сигарет, ставил пепельни-
цу и погружался в работу.

Еще во время своего пребывания в Мадаре Аввакум за-
требовал дополнительные сведения о Методии Парашкевове,
точнее о том, чем он занимался с сорок четвертого по сорок
седьмой год. Кроме того, он попросил полковника Манова
сообщить ему координаты секретных радиопередач, засечен-
ных нашими пеленгаторами, а также прислать личные дела
геологов, находящихся в Момчилове.

Материалы были переданы ему на следующий же день
после его приезда в Пловдив.

Теперь портрет Методия Парашкевова все полнее выри-
совывался в сознании Аввакума. Правда, пока еще «впол-
оборота», так как для того4, чтобы увидеть его «анфас», Авва-
куму не хватало данных о момчиловском периоде жизни
учителя. Однако и такой — «вполоборота» — образ Парашке-
вова Полностью совпадал с тем предварительным мнением,
которое составил о нем Аввакум.

Во всем роду Методия Парашкевова, и по отцовской и по
материнской линии, не было человека, который проявил бы
себя как реакционер. Все его близкие и дальние родственни-
ки усердно работали в кооперативных хозяйствах, а двою-
родный брат был даже награжден серебряной медалью за
успехи в виноградарстве. В прошлом учитель, по-видимому,
стоял в стороне от политики, однако имелись указания на
то, что он проявлял «скрытую симпатию» к прогрессивно
настроенным ученикам. В то же время ни в одном докумен-
те не было и намека на его скрытую симпатию к «правым».

Большинство полученных сведений обрисовывало Мето-
дия Парашкевова тихим и весьма скромным человеком, не
заботящимся об удобствах, настоящим спартанцем. Некото-
рые из знавших его людей намекали на то, что он скрытен,
молчалив и что характер у него довольно тяжелый. В то же
время все в один голос утверждали, что педагог он прекрас-
ный, увлекается научной литературой и очень любит приро-
ду. Второй его страстью после химии была геология: во всех
школах, где Парашкевов учительствовал, он оставил после
себя небольшие, но заботливо подобранные коллекции мине-
ралов. О нем также писали, что и не женился-то он потому,
что чересчур много времени уделял камням и чересчур мно-
го денег тратил на книги, инструменты и всевозможные пре-
параты.

Не было человека, который не указывал бы еще на одну
черту Парашкевова — на страсть к охоте, наследственную в
их роду. Его дед Игнат славился в своем краю как охотник
на волков. Сам же Методий был не только прекрасным стрел-
ком, но и искусным препаратором: препарированные им для
учебных кабинетов зайцы и лисицы, филины и куропатки
выглядели как живые.

Нельзя было, однако, понять, что заставило его временно
оставить работу педагога и переехать в Софию. Сведения об
этих годах были довольно скудными. Удалось установить
лишь то, что жил он на деньги, полученные от продажи от-
цовского виноградника, купил у какого-то иностранца, по
всей вероятности англичанина, охотничий карабин и подал
заявление в Горный институт с просьбой принять его на ра-
боту; однако в этом ему было отказано. На его заявление
заведующий личным составом наложил резолюцию: «Поли-
тически не подходящ». Железнодорожник, у которого в те
годы он снимал комнату, написал о нем: «Молчаливый, сто-
ронящийся людей человек, часто ходит на охоту. У него от-
личное ружье, патроны набивает сам, а убитую дичь раздает
всем, кто попросит. Жена моя очень сердилась на то, что
его комната полна камней. На столе у него всегда были вся-
ческие пузырьки с химикалиями, увеличительные стекла и
разные молоточки. Он даже приобрел себе по случаю микро-
скоп, как видно, не очень подержанный — блестел, словно
золотой. В тот день мы впервые слышали, как Парашкевов
что-то насвистывал, вероятно, на радостях по случаю покуп-
ки. Гости к нему не ходили. За квартиру он платил аккурат-
но, а на одежду был скуповат. Моя жена, которая стирала
на него, часто чинила ему рубашки. Мы были им довольны,
а он нами. Когда Парашкевов сообщил, что уезжает учителем
в село, жена моя очень опечалилась. Он оставил ей на па-
мять хорошую заграничную спиртовку».

Обобщив все наиболее существенное из полученных сведе-
ний, Аввакум с довольным видом потер руки: до сих пор не
было никаких оснований считать, что некто X и Методий
Парашкевов одно и то же лицо.

Пробыв пять дней в Пловдиве, Аввакум выехал в Смолян.

13

В Смоляне его ждало письмо от полковника Манова. Пол-
ковник писал:

«...Я с большим вниманием прочел протоколы нескольких
допросов обвиняемого Методия Парашкевова и все же знаю
о деле столько же, сколько в первый день. Во всяком слу-
чае, хочу ознакомить тебя с некоторыми выписками из них,
которые лично мне кажутся интересными.

Первый допрос.

Следователь. Что вы можете сказать о себе?

Парашкевов. Что мне говорить о себе, когда вы отняли
у меня возможность закончить одно интересное и полезное
дело, на которое я возлагал большие надежды!

Следователь. Какое дело вы имеете в виду?

Парашкевов (усмехаясь). Я рассчитывал жениться... Для
старого холостяка вроде меня это важное событие, о кото-
ром стоит поговорить, не так ли?

Следователь. Чем вы объясняете ваши частые прогулки
в горах?

Парашкевов. Я хожу на охоту.

Следователь. На охоту ходят с ружьем, а вы неоднократ-
но выходили без ружья. Разве без ружья охотятся?

Парашкевов. Конечно, нет. Но у меня есть и другие инте-
ресы, кроме охоты.

Следователь. А именно?

Парашкевов. Я изучаю природу.

Следователь. Вы, гражданин Парашкевов, утверждаете,
что в ночь 23 августа были западнее села. А в то же время
свидетели встретили вас на дороге, ведущей в село Лыките,
то есть в направлении, противоположном тому, которое вы
указываете. Почему вы пытаетесь ввести нас в заблуж-
дение?

Парашкевов (помолчав). Есть вещи частного характера...
Второй допрос.

Следователь. В прошлом году в урочище Змеица при
перестрелке с пограничниками был убит диверсант Каде-
мов, уроженец села Лыките. Вы внали этого человека?

Парашкевов. Знал. У него был меткий глаз и верная ру-
ка. Отличный охотник был.

Следователь. Часто вы ходили с Кадемовым на охоту?

Парашкевов. Мы несколько раз встречались в горах.

Следователь. А не помните ли вы, когда произошла по-
следняя встреча?

Парашкевов. По-моему, это было за год до того, как он
бежал за границу.

Следователь. А когда вы виделись с ним после этого?

Парашкевов (усмехаясь). Возможно, что мы увиделись
бы с ним в день его похорон, но мне было лень тащиться
в Лыките.

Третий допрос.

Следователь. Вы, гражданин Парашкевов, отрицаете свое
участие в налете на базу. Но чем вы можете объяснить на-
личие отпечатков ваших пальцев на разбитом стекле?

Парашкевов (пожимая плечами). Если бы я был детекти-
вом, я бы постарался удовлетворить ваше любопытство...
Есть лишь одна возможность: кто-то украл мои пальцы,
когда я спал, отправился с ними на базу и с их помощью
разбил окно, а затем вернулся и приставил их на место. Как
вы думаете?

Следователь. Это уже несерьезно.

Парашкевов. Напротив! Это так же серьезно, как и все
ваше обвинение против меня.

Следователь (указывая на вещественные доказательства).
Узнаете вы эти вещи?

Парашкевов. Как же мне их не узнать! Ампула и поло-
тенце безусловно мои, поскольку я купил их на свои деньги.
Что же касается окурка, то я не вполне уверен, что он мой.
Все окурки похожи один на другой, как близнецы.

Следователь. Насчет окурка вы не беспокойтесь. Мы по-
заботились подвергнуть его исследованию, и экспертиза
установила на нем отпечатки ваших пальцев и следы ваше-
го ботинка.

Парашкевов (улыбаясь). Тогда и окурок мой... Припоми-
наю, что, проходя мимо базы, я бросил недокуренную сига-
рету где-то возле окна, и так как дул сильный ветер, то насту-
пил на нее, чтобы чего-нибудь не случилось.

Следователь. У вас хорошая память, и вам ничего не сто-
ит вспомнить, каким образом ваше полотенце оказалось про-
питанным хлороформом и им было закутано лицо старшины
милиции Стоименова.

(Парашкевов молчит).

...Ну, говорите же!

Парашкевов. Из моей ампулы в тот вечер не было взято
ни капли хлороформа: я отлично помню деление ампулы,
до которого доходила жидкость. Она и теперь доходит до
той же черточки.

Следователь. А кто, кроме вас, может это подтвердить?

Парашкевов (помолчав и усмехнувшись). Да, история
с моим полотенцем поистине любопытна. Как и случай с от-
печатками моих пальцев. Если вы хороший следователь, то
непременно разгадаете эти загадки — и ради себя, и ради
меня. Но если вы будете терять время на мою скромную
личность, то, уверяю вас, никогда не доберетесь до истины.

Следователь. В данное время истина связана именно
с вашей скромной личностью.

Парашкевов (после долгого молчания). За себя я не бо-
юсь, так как не принимал ни малейшего участия во всей
этой темной истории, и уверен, что найдутся разумные лю-
ди, которые это установят. Неужели в наше время возможно
судить человека за преступление, которое он не совершал?
Пожалуйста, не заставляйте меня смеяться, я не из тех, кто
любит смешное.

Обвиняемый, по-видимому, не понимает того положения,
в котором он очутился. С одной стороны, это хорошо, с дру-
гой — плохо. Хорошо, что человек спокоен и не испытыва-
ет страха, но плохо, что не понимает, какая опасность на-
висла над его головой, и уверен в благополучном исходе
своего дела. Он не знает того, что факты и вещественные
доказательства таковы, что его немедленно можно предать
суду. Попытка к предумышленному убийству, налет на базу
специальной экспедиции, похищение секретного докумен-
та — ты знаешь, как закон карает за это. И если материалы
следствия еще не переданы в руки прокурора, то причина
этого не в недостатке доказательств — их сколько угодно, и
они бесспорны! Причина заключается в нашем желании как
можно тщательнее перебрать все нити преступления, то есть
установить, как оно было организовано, раскрыть людей,
участвовавших в нем, и центр, который двигал все это дело.
Разумеется, если коса найдет на камень, если следствие бу-
дет бесконечно тянуться и наконец зайдет в тупик,— ну, то-
гда Методий Парашкевов, как «уполномоченный» остальны-
ми, предстанет перед судом. Так пока что обстоит дело.

Ты должен знать, во всяком случае, какие контрмеры
приняты нами кроме твоей командировки в Момчилово, хо-
тя, к сожалению, они пока не дали никаких особенных ре-
зультатов. Во-первых, момчиловский и соседние погранич-
ные участки находятся под усиленным наблюдением, и по-
хищенный план, по всей вероятности, еще не переброшен
через границу, хотя это, конечно, не означает, что документ
не попал в руки иностранной разведки. Во-вторых, нашими
пеленгаторами перехвачена третья зашифрованная радио-
грамма, переданная 24 августа из местности, находящейся
в двадцати километрах от Момчилова, на этот раз в направ-
лении север — северо-запад. Местонахождение тайной радио-
станции не вполне уточнено — передача продолжалась всего
полминуты. Во время передачи поблизости от пограничной
линии летал иностранный самолет.

Я вышлю тебе — вероятно, завтра же — пеленги двух
предыдущих ультракоротковолновых передач, а также при-
близительные координаты места, откуда была передана по-
следняя шифрованная радиограмма. К сожалению, ни одну
из них еще не удалось прочесть... Позаботься наладить бес-
перебойную связь со Смолянским окружным управлением и
обеспечь—в большинстве случаев, конечно, как «архео-
лог» — помощь и сотрудничество всех преданных нам лю-
дей. Будь осторожен и не покидай населенные пункты без
заряженного оружия. Я дал распоряжение обеспечить тебе
круглосуточную радиосвязь с Софией...»

Аввакум прочел письмо в номере гостиницы, где он
остановился на ночь. Записав некоторые данные в свой блок-
нот, он зажег спичку и уничтожил письмо.

Затем, облокотившись на подоконник, долго смотрел на
улицу. Рассвет был хмурый. Над холмами, окружавшими
город, лежало свинцовое небо.

14

Первая встреча с этим человеком осталась в моей памяти
окрашенной в самые мрачные тона. Вот как она произошла.

В Момчилове есть две харчевни (за этим типом заведений
я оставляю их старое наименование); над той, что поновее
и побольше, висит внушительная вывеска «Ресторан «Кара*
баир». Ресторан занимает половину нового здания сельского
кооператива, его широкие окна смотрят на площадь, в нем
чисто и приветливо: на столиках белые скатерти, стену за
оцинкованной стойкой занимают полки, уставленные бутыл-
ками. Момчиловцы очень гордятся своим новым рестораном
и с удовольствием заходят туда выпить стаканчик мятной
настойки и послушать радио, хотя их немножко стесняют
белые скатерти и гладкий деревянный пол. Там обычно обе-
дают все три учителя местной школы, бухгалтер кооператив-
ного хозяйства и майор-картограф Стефан Инджов.

Вторая — старая момчиловская харчевня находится на
восточной окраине села, у перекрестка дорог к Верхней сло-
бодке и Лыките. Помещается она в одноэтажном низком
здании с облупившейся штукатуркой, одним-единственным
зарешеченным окошком и четырьмя каменными ступенька-
ми перед узким крылечком. Над входом нет никакой вывес-
ки. С трудом лишь можно прочитать размытую дождями
надпись, сделанную по крайней мере, четверть века назад,
вероятно, рукою бывшего хозяина:
СПИРТНЫЕ НАПИТКИ
И ТАБ. В РОЗНИЦУ

Ниже, где, наверное, раньше была фамилия, малярной
кистью провели широкую красную полосу.

Момчиловцы называют это заведение Илчовой харчевней.

Сама харчевня довольно просторна — в ней с десяток сто-
ликов. Пол земляной, балки потолка потемнели. Прямо про-
тив входа — деревянная стойка, слева от нее, в углу,— ста-
ринный очаг с цепью для подвешивания котлов и черным
как деготь сводом.

Между очагом и стойкой когда-то была дверь, от которой
остался лишь косяк с торчащими петлями. Это вход в не-
большую комнатку с низкими лавками вдоль стен, покрыты-
ми истертыми пестрыми ковриками. Посреди комнаты стоит
длинный шаткий стол. Свет проникает через узкое окошко,
смотрящее на дорогу. Харчевня стоит на высоком месте, и в
окошко можно увидеть минарет низенькой мечети в Верхней
слободке и порядочный отрезок дороги, ведущей в Лыките.

«Карабаир», разумеется, привлек к себе большую часть
завсегдатаев Илчовой харчевни. В «Карабаире» были и ра-
диоприемник, и пиво в жаркие летние дни, и горячая похлеб-
ка, и различные закуски к выпивке. Его посещали все более
или менее видные представители местного общества, и он
превратился в своего рода клуб разбогатевшего за последние
два-три года кооперативного хозяйства. В «Карабаире», как
и в недавно построенном здании школы, момчиловцы
усматривали внешний символ того нового, что пришло в их
жизнь.

Илчова харчевня, в которой прежде жизнь била ключом,
как-то внезапно и зловеще начала стариться, стала походить
на разрушающийся памятник далекого и безвозвратного
прошлого. Посещали ее главным образом старики, несколько
смирных пьяниц, да порой заходили туда лесорубы из Верх-
ней слободки, которые никак не могли привыкнуть к белым
скатертям в «Карабаире».

О том, что Илчова харчевня, подобно старинным водяным
мельницам на речке, безнадежно отстала от жизни, спорить
не приходилось. Но в том, что в ее бочках хранилось вино
большей выдержки и крепости, чем в подвале «Карабаира»,
могли усомниться лишь люди несведущие. Марко Крумов,
приставленный к харчевне сельским кооперативом, не при-
знавал ни мятных настоек, ни ликеров, ни прочих крепле-
ных напитков из тех, какие красовались на полках «Кара-
баира». Но у Марко Крумова под стойкой всегда стояли опле-
тенные бутыли с янтарной сливянкой — бог весть как и
откуда доставленной, ароматной, обжигающей горло сливян-
кой, заставлявшей седовласых старцев вспоминать свои
молодые годы, а лесорубов из Верхней слободки чуть что
хвататься за ножи и по-рысьи сверкать глазами. «Карабаир»
славился своими закусками, но среди них и в помине не
было гордости Илчовой харчевни — испеченных на жаровне
стручков острого перца, которые подавались в постном мас-
ле и уксусе. Правда, и там подавали перец, но облагорожен-
ный, сладкий, потерявший остроту, в Илчовой же харчевне
стручки перца были подобны зеленым огонькам адского пла-
мени. Нужно было иметь язык, дважды обвернутый в буй-
волову шкуру, чтобы не прослезиться от их непостижимой
остроты.

В Илчовой харчевне не готовили ни супов, ни обычных
вторых блюд. Марко Крумов угощал своих верных завсегда-
таев жирной бараньей бастурмой, ломтиками поджаренного
сала, яичницей с луком и брынзой, а порой жарил им откорм-
ленных цыплят.

По своей внешности Марко Крумов тоже был полной про-
тивоположностью заведующему рестораном «Карабаир». Тот
был тощий, строгий, смотрел на всех недоверчиво и походил
на охотника, притаившегося в засаде. У Марко же было со-
лидное брюшко, а на щеках играл юношеский румянец, хотя
ему было за пятьдесят. Усы, по-гайдуцки закрученные квер-
ху, придавали его краснощекому лицу молодецкий вид. Гла-
за же Марко, в которых всегда светилась лукавая улыбка,
заставляли посетителей забывать всякие мрачные мысли и
помнить лишь о том, что на свете, кроме забот, есть и неис-
черпаемое море удовольствий и веселья. Представьте себе
фигуру с торчащими, словно щетина, поседевшими волоса-
ми, с огромными голыми по локоть, косматыми лапами,
в фартуке, который никогда не бывал белым,— и вы будете
иметь полное представление о человеке, хозяйничавшем в
Илчовой харчевне.

Ах, как я любил эту ветхую лачугу! Но не ради острого
перца, от которого готов был вопить во всю глотку. Я про-
глатывал эти зеленые огоньки через силу, лишь бы достой-
ные завсегдатаи Илчовой харчевни не глядели в мою сторо-
ну с насмешкой и пренебрежением. К янтарной сливянке
меня тоже не тянуло, а баранью бастурму я вообще не вы-
носил. Но не хочу кривить душой и не буду отрицать, что
вино мне нравилось. Да, вино и жареные цыплята всегда
были ^оей слабостью, несмотря на то, что подобная слабость
не очень-то свойственна человеку науки вроде меня.

Но о чем говорить! Если бы даже в Илчовой харчевне
подавали только лимонад и острый перец, я все равно ходил
бы туда, хотя и сам не знаю, чем она меня так привлекала.
В обоих помещениях всегда было темновато и как-то мрачно.
Но в очаге потрескивали дрова, бегали огоньки, и я любил,
усевшись на трехногую табуретку, ворошить хворостинкой
золу. Это было очень приятно, особенно осенью и зимой.
Слушая гудение ветра в дымоходе и вой вьюги, я думал о
разных вещах, но прежде всего, конечно, о корове Рашке,
ведь я ветеринар, а Рашка — гордость нашего кооперативно-
го хозяйства. Мои мысли переносились и на другие предме-
ты, например на светло-зеленую шаль моего коллеги доктора
Начевой или же на ее ресницы, на которые, помню, как-то
уселись снежинки; иной раз мне чудилось, что рядом со
мной, лицом к огню, сидит на трехногой табуретке существо
в белом платьице и протягивает к угольям руки. Я совер-
шенно ясно представлял себе эти маленькие белые ручки,
и мне делалось смешно. Смеяться, конечно, было чему. Раз-
ве не достойна смеха такая картина: девушка в белоснеж-
ном летнем платье сидит у огня и тянется к нему руками.
Будь еще у нее на плечах шаль, светло-зеленая шаль, напри-
мер, а под шалью желтый свитер о высоким воротом, как у
доктора Начевой,— все было бы в порядке, и я бы не сме-
ялся... Но вообще я, пожалуй, больше думал о нашей Рашке,
ибо она была рекордсменкой по удою, и мы очень этим гор-
дились.

Так вот, на вопрос, почему меня тянуло в Илчову харчев-
ню, я и теперь вряд ли ответил бы. Может быть, я ходил
туда из-за очага, чтобы печь картошку в горячей золе...

Дела Марко Крумова до некоторой степени улучшились
после того, как из Софии прибыла партия геологов.

Сперва, как и нужно было ожидать, эти люди, привык-
шие к удобствам, удостоили своим вниманием чистенький,
новенький «Карабаир», где имелось радио и каждый день
готовили суп и жаркое, а Илчова харчевня продолжала по-
прежнему жить тихой, размеренной жизнью. Кроме меня
там бывал иногда учитель Методий Парашкевов да дядюшка
Гроздан, председатель кооперативного хозяйства, который по
дороге в ресторан «Карабаир» частенько сворачивал туда
прополоскать горло стаканчиком анисовой водки. Эту цере-
монию он совершал у стойки, не присаживаясь,— все-то ему
не хватало времени. Я же хорошо знал, что причина была
иная — он боялся, как бы кто-нибудь не сказал: «Ай да
председатель, старое поддерживает!» Поэтому он и выпивал
свою порцию у стойки. А Методий Парашкевов, не в пример
прочим старым холостякам, мало говорил и мало'пил, зато
досыта наедался острым перцем и хлебом. Иной раз он при-
носил Марко Крумову зайца или же тетерева. Дядюшка
Марко приготовлял дичь по всём уже давно забытым прави-
лам гайдуцкого быта. Но и в этих торжественных для Илчо-
вой харчевни пиршествах Методий Парашкевов мало участ-
вовал. Он лакомился острым моченым перцем и макал
огромные куски хлеба в этот обжигающий соус, а к дичи
почти не притрагивался. Может быть, он воздерживался по-
тому, что хотел, чтобы на долю других осталось побольше.

Однажды к такому торжественному обеду — в глиняном
горшке был тушеный заяц — Методий Парашкевов привел
62
Бояна Ичеренского, заместителя начальника экспедиции.
Боян Ичеренский оказался порядочным лакомкой — один
уничтожил ползайца и почти всю винную подливку. Мы с
Марко Крумовым не очень-то были восхищены подобной
прожорливостью, однако Методий Парашкевов просто таял
от блаженства — словно он сам разделался с зайцем.

С того дня в Илчовой харчевне и произошла та переме-
на, о которой была речь выше.

Наевшись до отвала и выпив более литра вина, Боян Иче-
ренский расстегнул ворот рубашки, глубоко вздохнул и с
любопытством стал разглядывать обстановку харчевни.

— Ну и берлога! — расхохотался он наконец.— Живу в
двух шагах отсюда, а до сих пор не знал о существовании
этой лисьей норы и все таскался в другую харчевню! Разве
это дело! Правда, учитель?

Методий Парашкевов со счастливым видом кивнул голо-
вой. Мне тоже сделалось приятно, и я пробормотал: «Конеч-
но, конечно!» Однако Боян Ичеренский не обратил на меня
никакого внимания. А Марко Крумов пришел в такой вос-
торг от слов геолога, что тотчас же поставил на стол еще два
кувшина вина.

Сейчас, по-моему, пришло время сказать несколько слов
о Бояне Ичеренском. Когда в илязовском доме произошла
та история, он был у своей жены в Пловдиве, поэтому я и
отложил его характеристику до более удобного случая. Не
будучи таким красавцем, как артиллерийский капитан Матей
Калудиев, он все же был интересным человеком. Прежде
всего, Боян Ичеренский производил впечатление массив-
ностью своего корпуса и головы. Ростом он был не выше од-
ного метра семидесяти сантиметров и не казался толстым,
однако весил точно сто килограммов — я в этом убедился
собственными глазами, когда он взвешивался на весах в сель-
ском кооперативе. Плечи у него были, как у борца-тяжело-
веса, шея короткая и мощная, а его мускулам позавидовал
бы самый дюжий лесоруб из Верхней слободки. Голова его
чем-то напоминала голову льва: широкий лоб, выступаю-
щие скулы, мощные челюсти и квадратный подбородок.
Однако интереснее всего были его глаза — карие с желтиз-
ной, с преобладанием желтого оттенка, когда он был сердит
или весел, и почти без него в минуты задумчивости или уста-
лости.

Голос у него был звучный, чистый, движения — мягкие,
точные и, как это ни странно было видеть у такой махины
из мускулов и костей, грациозные. Он умел развеселить всех
окружающих, вызвать у них желание посмеяться, по-
петь, но сам редко смеялся, и я никогда не слышал, что-
бы он пел.

Человек он был заслуженный — на его счету имелось
открытие нескольких месторождений угля в Марицком бас-
сейне и в лесистых горах Странджи, но он терпеть не мог
рассказывать о себе или же слушать похвалы в свой
адрес.

В его характере были и некоторые странности, но о них я
расскажу дополнительно — при удобном случае. Сейчас же я
упомяну лишь об одной из них: Боян Ичеренский был любе-
зен и внимателен почти со всеми своими знакомыми, однако
некоторых он как бы не замечал, разговаривал с ними, слов-
но не видя их, как будто они представляли собой пустое
пространство. В числе последних, кто его знает почему, был
и я. А ведь я все же был районным ветеринарным врачом!

Но мы отвлеклись! — ведь речь шла о переменах, насту-
пивших в Илчовой харчевне.

На другой же день Боян Ичеренский привел с собой гор-
ного инженера Кузмана Христофорова и артиллерийского
капитана Матея Калудиева, который чрезвычайно воодуше-
вился, увидя обстановку харчевни. Он уселся на стул и гром-
ко крикнул заведующему:

— Старшина!

Марко Крумов подбежал, подобрав живот и опустив руки
по швам.

— Какие снаряды у тебя в зарядных ящиках — боевые
или холостые?

— Боевые, товарищ капитан! — ответил заведующий, и
его усы несколько раз дернулись кверху.

С этого дня в задней каморке Илчовой харчевни снова
закипела веселая жизнь. Геологи и капитан, учитель и моя
скромная личность каждый день располагались на обед и
ужин за длинным столом. О чем только мы не болтали и не
спорили! А иной раз распевали знакомые песни, и часы на-
шего досуга, как говорится, пролетали незаметно. Я только
что упомянул о том, что мы пели песни, но необходимо тут
же уточнить, что «мы» — это были капитан и я да учитель,
тихонько подпевавший нам. Ичеренский лишь отстукивал
пальцем по столу такт, а Кузман Христофоров, как всегда,
хмурил брови и тяжело вздыхал. Но, вообще говоря, было
весело. Когда же появлялись жареные цыплята, становилось
еще веселее.

Дядюшка Гроздан, видя под кровлей старой харчевни
такую солидную компанию, набрался храбрости и присоеди-
нился к нам. Этот непревзойденный специалист по табачной
рассаде был и отличным певцом; когда он затягивал нежные
и немножко грустные родопские песни, даже Кузман Хри-
стофоров поднимал глаза к потолку и с каким-то виноватым
видом покачивал головой.

Лишь начальник экспедиции майор Инджов не присоеди-
нился к нам. Однако и он порой заходил в харчевню — ведь
его прямой обязанностью было контролировать своих подчи-
ненных. Входил он, всегда начальственно насупившись, уса-
64
жива лея на краешек лавки и строго молчал. Тогда «старши-
на» Марко Крумов подносил ему на деревянной тарелке рюм-
ку сдобренной медом сливянки, и дело шло на лад. Но во-
обще майор не засиживался с нами: все же он был началь-
ник, и мы, понимая это, не были на него в претензии.

Как я уже сказал, часы нашего досуга пролетали неза-
метно. Я полюбил этих людей, хотя Боян Ичеренский все
еще не замечал меня, а артиллерийский капитан все чаще
и чаще заезжал в село Лыките — там находилась амбула-
тория, а в ней царила доктор Начева. Она любила накиды-
вать себе на плечи шаль цвета резеды... Ну и пусть себе!
У меня не было никаких оснований сердиться на капитана
за то, что он ездит в Лыките. У него ведь мотоцикл — поче-
му же ему не ездить?

Рашка регулярно давала высокий удой молока, в районе
не было отмечено случаев сапа или куриной чумы, члены
кооператива ожидали к осени больших прибылей, как вдруг
случилась эта неприятность — происшествие на илязовском
дворе. Мы были смущены, поражены, словно рядом ударила
молния. В сущности, молния и впрямь ударила рядом —
был арестован участник наших трапез Методий Парашкевов.

Его место за столом осталось пустым.

Мы по-прежнему собирались в задней каморке, но я со-
вру, сказав, что нам по-прежнему было весело. Даже капи-
тан, далеко не сентиментальный человек, начал частенько
вздыхать, а Боян Ичеренский сделался молчаливым, помрач-
нел, словно грозовая туча. Один лишь Кузман Христофоров
как будто не изменился. Хотя в глазах у него можно было
прочесть какое-то злорадство. Но он помалкивал.

В таком дурном настроении нас и застал Аввакум Захов.
А почему в моей памяти от нашей первой встречи с ним
осталось нехорошее впечатление, об этом я вам сейчас рас-
скажу.

15

Мы только уселись обедать (дядюшка Марко приготовил
нам яичницу), как вдруг услышали на дороге гудок автомо-
биля. Все прислушались, а Боян Ичеренский даже привстал
с места и заглянул в окно.

За столом мы были в полном составе, иными словами, с
нами был и начальник экспедиции. Надобно сказать, что
он был единственным, не обратившим на гудки внимания.

— Машина окружного Совета,— сказал Боян Ичерен-
ский и уселся на свое место. Затем, отламывая кусок хлеба,
добавил: — Эта машина и раньше приезжала сюда, я пом-
ню ее.

Дядюшка Гроздан почесал себе затылок.

3 Зак. 590

65
— Верно, окружной агроном,— сказал он, и его лицо
сделалось озабоченным.

Пока мы гадали, кто же это приехал, наш «метрдотель»
уже громогласно приглашал кого-то в заднюю комнату:

— Милости прошу, заходите! — И в то же время автори-
тетно распоряжался: — Подай-ка, парень, чемодан сюда, не
торчи у дверей!

И вот на пороге появились два человека. Одного мы тот-
час же узнали — это был секретарь окружного Совета. Дру-
гого же — повыше ростом, постройнее и помоложе — я ви-
дел впервые. Одет он был в серый спортивный костюм, через
плечо у него был перекинут светлый плащ, одним словом,
вид имел довольно изысканный. Лицо у него было худощавое,
строгое и немного усталое. Не блистая красотой, оно привле-
кало к себе какой-то особенной, углубленной сосредоточен-
ностью и спокойствием.

Секретарь окружного Совета очень торопился. Не приса-
живаясь, он выпил полстакана вина, поблагодарил и в двух
словах объяснил причину прибытия гостя. Аввакум Захов
(он назвал его настоящим именем, но для рассказа это не
имеет никакого значения) — историк, археолог; Академия
наук командировала его сюда для изучения древней истории
края, и поэтому он некоторое время поживет здесь.

— Батюшки! — ударил себя по лбу дядюшка Гроздан.—
Мы ведь, в Совете, получили письмо не помню уж из какого
института с просьбой оказать содействие не помню уж ко-
му.— Он немного подумал.— Недавно получили, дня два
тому назад!

Секретарь окружного Совета выразил уверенность, что
мы поможем Аввакуму устроиться поудобнее, пожелал всем
нам успеха в наших делах и вышел. Майор отправился про-
вожать его.

Серая машина исчезла за поворотом дороги на Лыките.

Боян Ичеренский, которого мы по молчаливому согласию
избрали нашим тамадой, предложил Аввакуму место рядом
с собой, налил ему вина и распорядился, чтобы Марко Кру-
мов накормил приезжего. Затем, как это водится, начал по
порядку представлять нас ученому гостю.

— Это дядюшка Гроздан,— с добродушной улыбкой
кивнул он в сторону председателя.— Душа-человек и глава
кооперативного хозяйства, кормилец, так сказать. Этот вот,
хмурный, похожий на человека, который съел целый мешок
кислых яблок, известный горный инженер Кузман Христо-
форов. Он много пьет и всегда молчит. В общем, загадочная
личность... Внимание! — он повернул голову в сторону ка-
питана.— С этим человеком я не советовал бы вам меряться
силами на любовном поприще. Он вас проглотит, как муху.
У него большие способности, и к 1?ому же он артиллерист.
Кончил академию, и если его раньше времени не погубит
какая-нибудь юбка, то он непременно дослужится до гене-
рала. Простите мою откровенность, капитан, но я ведь очень
люблю вас. Ну, за ваше здоровье!

— А почему вы забыли про этого юношу! — спросил
Аввакум.

Это относилось ко мне. Я покраснел.

— А... про этого? — Боян Ичеренский пожал плечами и
снисходительно усмехнулся.— Вы вот видите его, так и ска-
жите что-нибудь о нем. Лично я не имею о нем никакого
мнения.— И он опорожнил свой стакан.

Аввакум последовал его примеру. В смятении я опустил
глаза.

— Этот юноша,— (Боже мой, старше-то на каких-то пять
лет, а называет меня «юношей»!) — этот юноша,— повторил
Аввакум и стал смотреть в окошко, словно я находился на
улице, а не сидел за одним столом с ним,— в душе поэт,
хотя и занимается ветеринарией. Он наверняка ветеринар.
К тому же, я готов побиться об заклад, он отлично разбира-
ется в своем деле, вопреки поэтическим наклонностям. И мне
кажется (тут Аввакум чуть вздохнул), что он влюблен, и
притом безответно влюблен. Впрочем, влюбленность совсем не
несчастье. Любовь хороша даже тогда, когда девушка не
отвечает взаимностью.

От стыда я готов был провалиться сквозь землю и страш-
но рассердился. А капитан Калудиев залился громким сме-
хом. С его стороны это было очень бестактно. Я ведь прекрас-
но знал, что доктор Начева и не думала приглашать его
к себе в амбулаторию, он сам навязывался.

Боян Ичеренский с удивлением молча смотрел на наше-
го нового знакомого.

— Когда вы успели в таких подробностях познакомиться
с его биографией? — наконец полюбопытствовал он.

То, что предметом разговора являлась моя личность, не
могло не затронуть меня, но я старался не показывать своей
обиды.

— Ни с какой биографией я не знакомился,— сказал Ав-
вакум.— Я только что приехал из Смоляна и впервые всту-
паю на момчиловскую землю. «Прощупать» этого юношу мне
помог мой реставраторский нюх. Должен вам сказать, что я
не только археолог, но и реставратор. В Софийском археоло-
гическом музее есть двенадцать терракот, восстановленных
мною. Это довольно доходное занятие, но требует ловкости
и изощренной наблюдательности. Прежде всего — наблюда-
тельности... Я хочу сказать, что моя профессия научила меня
обращать внимание на различные мелкие подробности. Та-
кой подробностью являются, например, глаза юноши. Я как
реставратор сразу же увидел в них одну особенность: они
чисты и, как бы сказать, мечтательны. Другая подроб-
ность — высокий и гладкий лоб. Форма лба в сочетании с вы-
ражением глаз заставляет меня предполагать, что юноше не
чужды поэтические наклонности. А что он занимается вете-
ринарией — это скажет любой, если обратит внимание на
левый карман его пиджака ~ оттуда высовывается молото-
чек для определения нервных реакций у крупного рогатого
скота. Товарищ Христофоров, например, такого молоточка
с собой не носит, так как он не занимается ветеринарией.
А из чего я заключаю, что он влюблен и что в любви ему не
везет? Взгляните на круги у него под глазами — результат
бессонницы. Но он не похож на молодого человека, бурно
проводящего свои ночи. Этот юноша не спит или же мало
спит, потому что на сердце у него тяжело. А счастливый
влюбленный спит, как младенец. У счастливого влюбленного
прекрасный аппетит и крепкий сон. Верно, товарищ капитан?

Покуда он говорил, Марко Крумов поставил перед ним
тарелку с яичницей и только что поджаренной домашней
колбасой.

— Приятного аппетита! — пожелал ему дядюшка
Гроздан.

— Аппетита у меня всегда хватает,— рассмеялся Авва-
кум и, нарезая колбасу на тонкие ломтики, обратился к Иче-
ренскому:

— Ну что, гожусь я в реставраторы?

— Еще бы! — согласился геолог и как-то задумчиво
улыбнулся.

Аввакум посмотрел на него довольно вызывающе и ска-
зал:

— Но за каждую реставрированную вещь мне платят.
Признаюсь, я не привык трудиться даром. Вот вам и при-
дется заплатить за мой обед, раз я восстановил перед вами
портрет товарища ветеринара.

Ичеренский развеселился. Остальные тоже смеялись от
всего сердца. Лишь дядюшка Гроздан недовольно покачал
головой.

— Вот это уж нехорошо, что ты все меряешь деньга-
ми,— сказал он.— Ученый, а все деньги на уме!

— Не сердись на меня, товарищ председатель! — умиль-
но взглянул на него Аввакум.— Великий Наполеон Бонапарт
сказал: «Дайте мне денег, и мир будет мой!» Я немножко
скромнее Наполеона и поэтому говорю лишь: «Дайте мне
денег, и я оборудую себе ванную и ватерклозет в моей буду-
щей квартире». Жилищный кооператив, в который я внес
свой пай, отказывается поставить мне ванну с душем, а я не
могу обойтись без них.

И снова все засмеялись, улыбнулся даже дядюшка
Гроздан. Я тоже постарался выдавить из себя улыбку.

Тут Аввакум сказал Марко Крумову:

— За все, что я съел, заплатит сей почтенный муж,— и
он указал на Ичеренского.— А теперь налей-ка всем вина и
себя не забудь!

Затем речь зашла о квартире для Аввакума»

Дядюшка Гроздан, которому археолог явно не понравил-
ся, начал вилять: в селе, конечно, есть более или менее
приличные квартиры, но все они заняты учителями и гео-
логами. Так что найти подходящую комнату трудно.

— Его можно было бы временно поместить в мою амбу-
латорию,— сказал я, хотя и не чувствовал необходимости
быть особенно любезным с этим человеком.

— Разумно,— сказал Ичеренский.

Аввакум вздохнул.

— Уж больно я впечатлительный,— сказал он.— Как
только увижу больное животное, у меня моментально пропа-
дает хорошее настроение. Достаточно мелькнуть перед мои-
ми глазами шприцу с иглой — и я на целую неделю впадаю
в меланхолию.

— А мне хоть тысячу шприцев покажи — ничуть не тро-
нет! — ухмыльнулся Матей Калу диев. Затем этот весельчак
предложил: — Я не возражаю против того, чтобы товарищ
Захов поселился вместе со мной. Комната у меня просторная
и выходит на юг.

— Чудесно,— сказал Аввакум.— Я очень люблю такие
комнаты. В моей будущей квартире два окна будут смотреть
на юг. Но сон у меня исключительно чуткий, и слух очень
развит. Я не выношу, когда люди храпят во сне. Это дей-
ствует на меня угнетающе.

Дядюшка Гроздан нетерпеливо пожал плечами, но ничего
не сказал.

— Я не храплю,— внезапно вмешался в разговор Кузман
Христофоров.

Все мы насторожились и, точно по команде, с минуту
хранили молчание.

Первым нарушил его Аввакум.

— Спасибо вам,— сказал он, внимательно вглядываясь
в лицо Христофорова.— Я с удовольствием поселился бы с
вами. Но мне кажется почему-то, что вы имеете привычку
разговаривать во сне, не правда ли? Очень сожалею, но...

— Как хотите! — пробурчал Кузман и наполнил свой
стакан.

Все примолкли.

— Видно, вам требуются удобства,— сказал, наконец,
дядюшка Гроздан и как-то через силу добавил: — У Балаба-
ницы есть такая комната: большая, для троих, на втором
этаже, совсем отдельная.

— У Балабаницы? — лукаво посмотрел на него капитан
Калудиев и подмигнул.

— Эх! — насупился Ичеренский и, отломив кусочек хле-
ба, принялся катать шарик из мякиша.
На лице дядюшки Гроздана появилось выражение чело-
века, совершившего непростительную ошибку. Он хотел еще
что-то сказать, открыл было рот, но, не промолвив ни слова,
опустил голову.

Матей Калудиев присвистнул и повернулся к окну.

— Что? Уж не обещали ли вы кому-нибудь эту удобную
комнату? — заинтересовался Аввакум.

Мы переглянулись. Было ясно, что на этот вопрос пред-
стояло ответить Ичеренскому. В конце концов мы же выбрали
тамадой именно его.

Ичеренский откашлялся и взял слово.

— Здесь дело особого рода,— начал он.— Дядюшка
Гроздан завел речь о комнате у Балабаницы. Конечно, там
существуют известные удобства, но...

— Да и сама Балабаница баба хоть куда,— лукаво под-
мигнул Матей Калудиев.

— Шутки сейчас неуместны! — обдал его холодной водой
Ичеренский. Затем, помолчав некоторое время, он продол-
жал : — Есть и одно неудобство: неизвестно, что будет с че-
ловеком, который до сих пор снимал ее.

— Будьте спокойны,— сказал Аввакум,— этот человек
вряд ли выйдет из тюрьмы.

Все удивленно посмотрели на него. Лицо дядюшки Гроз-
дана потеряло свой свежий вид, а по губам Кузмана Христо-
форова скользнула злобная и в то же время страдальческая
улыбка.

Боян Ичеренский шумно высморкался (хотя у него не бы-
ло насморка).

— Его непременно расстреляют,— весело улыбаясь, за-
явил Аввакум. Закурив сигарету, он откинулся на спинку
стула.— Секретарь окружного Совета рассказал мне про
этого, как его, Методия...

— Методия Парашкевова,— пробормотал я.

— Вот именно. Он признался во всем.

— Странно,— сказал Ичеренский.

Дядюшка Гроздан мучительно вздохнул. Словно собира-
лись расстрелять его, а не Методия Парашкевова.

— Этот тип сидел здесь, за этим столом, среди нас! —
капитан ударил кулаком по столу и схватился за кобуру.

От удара, который мог бы свалить с ног теленка, стакан
Кузмана Христофорова подпрыгнул и вино вылилось ему
на колени, но сам он не шелохнулся.

— Не верь тому, кто не умеет смеяться и не любит го-
ворить о женщинах! — философски заключил капитан и
угрожающе покачал головой.

— Вот это называется удача! — весело засмеялся Авва-
кум.— Как видите, все устраивается в мою пользу. В прош-
лом году, когда мы вели раскопки возле Никополиса-ад-Ист-
рум, одна старая цыганка гадала мне на бобах и сказала,
70
что я рожден под счастливой звездой. «Ты,— говорит,— сы-
нок, под счастливой звездой рожден. Но звезда эта восходит
только когда уже созреет виноград и кукурузу пора убирать.
В это время за какое дело ни возьмешься — все будет спо-
риться». Так мне сказала цыганка на развалинах Никополи-
са, и мне думается, что она не ошиблась. Этим цыганкам
многое открыто. Да вы сами посудите. Какое сейчас время
года? Осень. Виноград поспел, пора кукурузу убирать. Ины-
ми словами, моя звезда взошла. Значит, у меня будет удоб-
ная квартира и приятная хозяйка. А такие вещи — вам ли,
людям науки, этого не знать! — очень помогают работе ис-
следователя.

Капитан Калудиев неожиданно сказал:

— Нет, мы с тобою станем большими приятелями!

Наполнив стакан Аввакума и свой, он потянулся через
стол и звонко чмокнул археолога в левую щеку.

В свою очередь и Аввакум сделал то же самое. Затем они
чокнулись и опорожнили до дна стаканы.

— И все же,— сказал Ичеренский, к которому уже вер-
нулось хорошее настроение,— я не советую вам жить на той
квартире. Вы только подумайте: разве приятно жить в ком-
нате расстрелянного!

— Послушайте, друзья,— засмеялся Аввакум,— разве я
похож на человека, который боится привидений?

Все мы согласились, что не похож.

Тут Ичеренский встал из-за стола, зевнул и медленно
направился к двери.

— А кто будет платить за обед? — крикнул ему вслед
Аввакум.

Меня передернуло — уже в который раз за этот день. Ну
разве можно так нахально обращаться к человеку с заслу-
гами, к ученому, который открыл столько месторождений
различных ископаемых! Не любя Ичеренского, я в душе ува-
жал его и, сам не знаю почему, боялся — как в свое время
боялся учителя математики.

Однако Ичеренский только усмехнулся.

— Не беспокойтесь, молодой человек! — сказал он.—
Сегодня среда, а по средам я плачу за все, что подается на
стол. Вы довольны?

— Очень,— сказал Аввакум.— Очень доволен. Даю тор-
жественное обещание перед всей честной компанией, что
каждую среду буду вашим гостем.

— Спасибо,— с легкой иронией поклонился Ичерен-
ский.— Я, конечно, буду весьма рад. Люблю деликатных
людей.

Он уже было перешагнул через порог, но тут Аввакум
подскочил к нему.

— Вот вы как раз и покажете мне дом злодея и его пре-
красную хозяйку! — развязно сказал он.
По лицу Ичеренского промелькнула тень. Он остановил-
ся и несколько секунд молчал, словно обдумывая, как отчи-
тать нахала. Но, по-видимому, овладел собой, так как сказал
совсем спокойно:

— Дом злодея? Но его видно отсюда, нет необходимости
провожать вас,— он показал через окно: — Вон, третий сле-
ва, за кирпичной оградой.

— Ага,— пробормотал Аввакум,— вижу.

— Я отведу тебя,— вздохнул дядюшка Гроздан.— При-
дется проводить. Балабаница не пустит к себе жильца без
ведома сельсовета, так уж у нас заведено.— Махнув рукой,
он поправил на голове свою баранью шапку.— Что ж,
пойдем!

Аввакум уже стоял на пороге...

16

Вы, конечно, сами понимаете, какое неприятное впечат-
ление осталось у меня от нашей первой встречи.

Теперь, разумеется, у меня совсем иное мнение об этом
человеке. И отношение к нему иное. Но если меня спросят:
какое? — я хорошенько подумаю, прежде чем дать ответ.
И не знаю, будет ли оно точным, не ошибусь ли я. Две
вещи, однако, для меня совершенно ясны. Во-первых, я
восхищаюсь Аввакумом, хотя восхищение мое особого рода.
Я, например, восхищаюсь ярким цветком, лесной полянкой.
Когда же я думаю об этом человеке, перед моими глазами
возникает суровая горная панорама, с головокружительными
пропастями под ногами и еще более головокружительными
высями. Я слышу, как ревут водопады; вижу, как сверкает
радуга над вспененной пучиной и высоко-высоко, в под-
небесье, парит орел. И такая панорама радует мой взор, но
все же радует не так, как яркий цветок или небольшая по-
лянка, приютившаяся в зеленом молчании лесных дебрей.

Во-вторых, думая об этом человеке, я как бы забываю
свои годы, общественное положение и то обстоятельство, что
как-никак я ветеринарный врач не маленького района. Я чув-
ствую себя тщедушным, близоруким мальчишкой, стоящим
рядом с могучим Спартаком. Это чувство очень злит меня,
ибо мне уже тридцать лет, рост мой метр семьдесят три сан-
тиметра, и рекордный надой молока от знаменитой Рашки,
коровы с длинным выменем,— все же мое достижение. Та-
кое чувство, как я уже сказал, мне очень неприятно, но осво-
бодиться от него я не в силах. Разумеется, если все наши
коровы станут такими же удойными, как Рашка, и если док-
тор Начева не будет при встречах смеяться,— тогда, может
быть, я перестану чувствовать себя тщедушным, близоруким
мальчишкой, стоящим рядом с могучим Спартаком. Так мне
кажется.

Естественно, мне хочется быть объективным, когда я
говорю об Аввакуме. Но ввиду перечисленных причин, а
также ввиду причин неперечисленных это мне не удается.
Лучше всего мне снова войти в роль беспристрастного хро-
никера.

Минуточку! Мне хочется сделать одно лишь отступление.
Это совсем незначительное отступление и к сути дела не
относится. А именно: когда Аввакум говорит обо мне, ве-
рить ему не следует. Не следует верить, потому что он вооб-
ще создал себе совершенно ошибочное представление о моем
характере. Так, например, он считает, что я какой-то ро-
мантик, поэт, тихий мечтатель, а это не имеет ничего
общего с истиной. Я ветеринарный врач, мне доверили
большой участок, и, слава богу, в моем районе, как я уже
говорил, нет ни сапа, ни куриной чумы. Да и корова Рашка
свидетель, хотя и бессловесный, что в своем деле я разбира-
юсь. Причем же тут поэзия и романтизм? А уж его утвер-
ждение, что я тихий мечтатель, и совсем не имеет под собой
почвы. Как только доктор Начева стала дружить с артилле-
рийским капитаном, я сразу же прекратил свои прогулки по
дороге, которая ведет в село Лыките. Тихий мечтатель на
такой решительный поступок не способен. Когда же капитан
убрался восвояси, я, как ни в чем не бывало, снова начал
гулять по этой дороге. Ну скажите на милость, о какой же
тихой мечтательности можно говорить в таком случае?

Явно, что Аввакум имеет совершенно неправильное пред-
ставление о моем характере. Но я не сержусь на него — раз-
ве найдется человек, который бы не ошибался? Даже гени-
альный Шерлок Холмс ошибался.

Тетке Балабанице было цод сорок, но выглядела она так,
что и самый придирчивый человек не дал бы ей больше три-
дцати пяти. Была она высокого роста, полногрудая, с длин-
ными стройными ногами и тонкой талией. У нее был неболь-
шой рот и темные, подернутые влагой глаза — словно у лани
в вешнюю пору.

Ее муж, мастер-сыровар, умер пять лет назад от разрыва
сердца. Соседки — страшно завистливые бабы! — не без ехид-
ства поговаривали, что она, мол, сама повинна в его смерти
по причине своей ненасытности в любви. Но найдется ли,
скажите, молодица, да еще бездетная, про которую не зло-
словили бы соседки? Лисьи телогрейки, подаренные ей Мето-
дием Парашкевовым, как видно, мозолили им глаза, и они
нашептывали про Балабаницу довольно-таки некрасивые
вещи. Но все это были мелочи частного характера. Жизнера-
достная и ловкая, тетка Балабаница считалась на сыроварне
прекрасным работником и хорошо зарабатывала, так что не
спешила вторично выходить замуж.

Когда дядюшка Гроздан и Аввакум вошли в ее двор и
остановились на крыльце перед распахнутой дверью, Бала-
баница мыла цинковый бидон. Стоя на коленях спиной к
посетителям и согнув свой гибкий стан, она проворно орудо-
вала жесткой щеткой. Ее черная шерстяная юбка слегка
приподнялась, и дядюшка Гроздан смущенно откашлялся
два раза. Аввакум хладнокровно ждал. Балабаница услыха-
ла председателя, когда он кашлянул в третий раз.

Выпрямившись, она с улыбкой откинула падавший ей на
лоб завиток черных волос.

— Ты почему не на работе? — попытался быть строгим
председатель.

— Ты бы прежде поздоровался,— вскинулась Балабани-
ца, искоса поглядывая на Аввакума.— А потом бы и спра-
шивал! Или со вдовами можно и не здороваться?

. — Ну, ты уж! — поморщился председатель.

Аввакум тотчас протянул ей руку, и Балабаница пожала
ее своей мокрой рукой.

— Добрый день! — весело тряс ее руку Аввакум.— Дя-
дюшка Гроздан сердится, потому что я его поднял из-за стола.
Не отрицаю, виноват.

— Почему ты не на работе? — упорствовал председатель,
хотя в его голосе уже не было прежней строгости.

— А я во второй смене,— окинула его смягчившимся
взглядом Балабаница.— Потому и дома. Ну, добро пожало-
вать! — и она проворно подставила к очагу трехногие табу-
ретки.

Так Аввакум попал в дом Балабаницы.

Когда председатель сообщил ей причину их прихода, она
опечалилась, ее большие глаза налились слезами. Было вид-
но, что женщина искренне жалела учителя. Она даже отвер-
нулась от гостя, на которого до этого поглядывала с благо-
склонностью.

— Ты перенеси вещи учителя в погреб или куда там
хочешь,— продолжил уже смущенным голосом председа-
тель,— а в его комнате устроишь этого гражданина, он будет
твоим постояльцем.

Балабаница вздохнула.

Прямо со двора по крутой, скрипучей лестнице они под-
нялись на длинную и узкую галерею, опоясывавшую второй
этаж дома. На галерею выходили две двери, некогда — веро-
ятно, еще при жизни хозяина — покрашенные в серый цвет.
Обе двери были запечатаны сургучом с печатью Момчилов-
ского народного Совета.

Председатель некоторое время колебался — самому ли
сломать печати, или же вызвать понятых. Затем, видно, не
желая терять попусту время с назойливым приезжим, он с
74
решительностью, которая никак не вязалась с его добродуш-
ным лицом, дернул за цветные шнурки.

— О новосельем! — сказал он Аввакуму и, круто повер-
нувшись, быстро спустился по лестнице.

Балабаница отперла дверь и молча пропустила Аввакума
в комнату.

Обстановка комнаты была бедная, куда беднее, чем он
мог себе представить: кровать, застланная солдатским одея-
лом, шкаф, полки с книгами, большой стол, покрытый обер-
точной бумагой, и два стула — больше ничего. Над кроватью
висели охотничья двустволка и кожаный патронташ. На
столе стояли микроскоп, спиртовка и две деревянные под-
ставки для пробирок; тут же в беспорядке лежали пинцеты
и молоточки.

Все это было знакомо Аввакуму по описи Слави Кова-
чева.

— Здесь моего — только кровать да простыни,— сказала
вошедшая вслед за ним Балабаница.— Все остальное — учи-
теля. И то, что в шкафу, тоже его. Я расписку дала, если
что исчезнет, мне отвечать.

— Будь спокойна,— улыбнулся Аввакум.— Все сберегу
в целости и сохранности. И выносить ничего не нужно. Как
видишь, вещей у меня немного, и то, что здесь есть, мне не
помешает.

Пока Балабаница меняла простыни, Аввакум, стоявший
спиной к ней, слышал, как она потихоньку всхлипывает. Ему
стало не по себе. «Если я йе добьюсь успеха,— подумал он,—
учитель не вернется в Момчилово».

Он посмотрел в окно. Вдали виднелись раскиданные в
хаотическом беспорядке скалы Змеицы. Над ними нависло
темное дождливое небо.

«А ведь эта женщина любила его»,— промелькнуло в го-
лове Аввакума, и, не оборачиваясь к ней, он представил себе
ее маленький рот и печальное выражение темных глаз. «На-
верное, жила с ним»,— вздохнул он и тут же подумал, что
вздыхать, собственно, не о чем: в том, что Балабаница лю-
била учителя и жила с ним, не было ничего грустного.
Так что вздох, пожалуй, был излишним.

Аввакум вышел на галерею и открыл соседнюю дверь. За
нею был крошечный чуланчик, битком набитый разными
вещами, словно лавка старьевщика. Чего там только не было:
старые книги, кипы газет, тетрадей, чучела белок, тетеревов,
лисицы и бурого медвежонка на деревянной подставке. На
источенной червями полке, в пыли и паутине, поблескивали
банки. В этих банках, в спирту, сохранялись скрученные в
спирали змеи с беловатыми брюшками и пестрыми спинками,
ящерицы и саламандры. Препарированная белка уставилась
стеклянным глазом в единственное окошко — квадратное,
немытое годами, забранное толстыми железными прутьями.
Аввакум ощутил на себе взгляд Балабаницы и обер-
нулся.

— И это все — учителя,— сказала она, не отводя своих
покрасневших от плача глаз.— Для школы готовил.— Она
помолчала.— Здесь ничего не описывали. Да и что здесь
есть важного? Только дверь запечатали! Я все это перетащу
в подвал, а сюда свой стан перенесу.

Поведя плечами, она взглянула на Аввакума, и он заме-
тил, что в глазах у нее уже не было ни слезинки.

— Да, сюда и перенесу,— повторила она. И добавила,
понизив голос: — Если подольше поживешь, я и ковер могу
тебе соткать. Ты женатый?

— И шесть человек детей ко всему прочему!

— Бедняга! — она как-то неопределенно засмеялась,
помолчала и опять повела плечами.— Ну, я на сыроварню
пойду,— сказала она, не глядя на него,— вернусь под ве-
чер. Если выйдешь — ключи с собой возьми!

— Непременно! — кивнул Аввакум.

Она медленно стала спускаться по лестнице, пожалуй,
медленнее, чем это было необходимо.

17

Аввакум проводил ее взглядом, затем тоже спустился
во двор и внимательно осмотрел дом со всех сторон. Точно
против окошка комнаты Аввакума росла кряжистая, суч-
коватая сосна. Ее верхушка была вровень с крышей, а не-
сколько ветвей, толщиной с руку, почти касались подокон-
ника.

«Вот откуда можно влезть без приглашения!»—поду-
мал Аввакум.

Стоя под деревом, он мысленно вскарабкался по нему,
перебираясь с ветки на ветку, и оседлал подоконник. Это
было совсем нетрудно.

Окно смотрело в сад, довольно запущенный и густо за-
росший уже пожелтевшей травой. От сосны до невысокого,
по пояс, плетня Аввакум насчитал тридцать шагов. Пле-
тень, прикрытый сверху ветками колючего кустарника, от-
гораживал сад от узкого глухого переулка.

Через сад была протоптана дорожка, которая вела к хо-
зяйственным постройкам: свинарнику без свиней, пустому
хлеву, сараю с разметанной соломенной крышей и широким
навесом для дров. Под навесом лежала колода с воткнутым
в нее топором и были навалены сосновые поленья. Бидимо,
дорожкой пользовались только для того, чтобы ходить за
дровами.

Других дорожек в саду не было.

Однако Аввакум снова вернулся к старой сосне и, вни-
мательно приглядываясь, стал продвигаться по направлению
к плетню. На его лице появилась довольная улыбка —
местами трава оказалась примятой, поникшие былинки бы-
ли желтее и суше остальных. Не было никакого сомнения в
том, что здесь проходили еще до того, как трава стала вя-
нуть.

Эти чуть заметные следы привели Аввакума к плетню,
как раз к тому месту, где колючие ветки были сняты с него
и лежали в сторонке, в густом бурьяне. Мужчина легко мог
перескочить здесь через плетень. Вот для женщины это бы-
ло значительно сложнее — ей пришлось бы приподнять юбку
и топтаться возле плетня перед тем, как перелезть через
него. Аввакум нагнулся — перед лазом земля не была утоп-
тана.

Значит, здесь проходил мужчина. И, пожалуй, не раз.
Видимо, этот человек и в дальнейшем намеревался поль-
зоваться лазом — колючие ветки так и не были водворены
на свое место. А может быть, он не был достаточно сообра-
зительным. Одно из двух.

Аввакум задумался. Тайный любовник? Какой-нибудь
усатый Ромео, по ночам посещающий красавицу-вдову? Но
в таком случае следы вели бы к ее двери, а они шли между
плетнем и сосной.

Тихонько присвистнув и потерев руки, Аввакум поспе-
шил вернуться в комнату учителя. «Пусть мне плюнут в фи-
зиономию, если окно изнутри закрыто на крючки!» — поду-
мал он, подходя к окну. Крючки, покрытые легким налетом
ржавчины, были откинуты. Аввакум слегка нажал на ра-
мы — обе створки окна, открывающиеся наружу, распахну-
лись с легким скрипом.

Тогда, вынув из кармана плаща большую лупу, он сно-
ва отправился к сосне. «Нужно исследовать третий сук и чет-
вертый,— подумал Аввакум, подняв голову и осматривая
ствол.— Чтобы подтянуться к длинным ветвям, необходимо
крепко держаться руками за эти сучья».

Взобравшись по стволу до четвертого от земли сука, он
ухватился за него левой рукой и начал рассматривать его
чешуйчатую поверхность в лупу.

Это продолжалось довольно долго.

Вдруг глаза Аввакума заблестели. Сунув лупу в карман,
он вынул оттуда складной ножик и раскрыл его зубами. За-
тем вырезал кусок коры и осторожно спустился на землю.

Вернувшись в комнату, он пинцетом отделил одну че-
шуйку, положил ее на предметный столик микроскопа и по-
смотрел в окуляр. Так и есть! На предметном столике сине-
ла шерстинка.

Синее волокно шерстяной пряжи.

Аввакум зажег сигарету и жадно затянулся.

Затем он вынул из бумажника пергаментный конвертик,
в котором лежала синяя шерстинка, обнаруженная им среди
опилок в илязовском доме, и сравнил под микроскопом обе
шерстинки: они были абсолютно одинаковыми и по толщи-
не и по цвету.

Аввакум принялся ходить взад и вперед по комнате: так
ему было легче размышлять.

Теперь он очень хорошо знал, что лаз через плетень, сле-
ды в траве, кряжистая сосна и незапирающееся окно связа-
ны невидимой нитью с илязовским домом. Одна и та же ру-
ка в вязаной синей перчатке прикасалась и к обрубленному
суку старой сосны, и к согнутому пруту решетки разбитого
окна.

Но разве на свете существует всего лишь одна синяя пер-
чатка? А если и нет другой, так где же она и кто ее вла-
делец?

Все же сделанные им открытия являлись важными звень-
ями в цепи событий, связанных с преступлением. Аввакум
не имел оснований быть недовольным собой.

Он спрятал в конвертик обе шерстинки и решил тща-
тельно осмотреть вещи в чуланчике. Сперва он не заметил
там ничего, что привлекло бы его внимание. Судя по густой
и потемневшей паутине, покрывавшей их, чучела животных
и птиц месяцами не переставлялись. Аввакум уже собирался
выйти, как вдруг его глаза остановились на чучеле бурого
медвежонка. Оно было совсем чистым, даже на подставке
не было пыли. Один чистый предмет среди множества дру-
гих, покрытых паутиной и пылью, не мог не привлечь к себе
внимание Аввакума. Этот предмет трогали сравнительно не-
давно. Но почему же из всех препарированных зверей имен-
но медвежонок удостоился такой чести?

Аввакум снял медвежонка с ящика и зажег электриче-
ский фонарик. На дне ящика лежала груда камней различ-
ной окраски и величины. Поверх других лежал камень ве-
личиной с кулак, завернутый в вырванный из тетрадки лист
и перевязанный красной шерстяной ниткой.

Аввакум вынул камень и при свете фонарика прочел:
«Змеица, 7 августа».

Надпись была сделана наспех, химическим карандашом.

«Какой-нибудь минерал, найденный Парашкевовым за
пятнадцать дней до происшествия на базе»,— подумал Ав-
вакум. Подержав камень в руке, он положил его обратно и,
снова поставив чучело медвежонка на ящик, вернулся к
себе.

За окном начал накрапывать дождик.

Серые тучи обволакивали своими косматыми краями го-
лые скалы Змеицы. В приоткрытое окно вползал холод, неся
с собой смешанный запах хвои и сырой земли.

В комнате было тихо и чересчур уныло.
Аввакум вздрогнул — то ли от холода, то ли от чувства
одиночества. «Непременно нужно уснуть!» — подумал он, с
головой закутался плащом и закрыл глаза.

Дождевые капли стучали в окошко, и от этого тишина
казалась еще более гнетущей.

Его разбудил легкий скрип двери внизу. Прислушавшись
к шагам в сенях, он узнал Балабаницу. Неудобно было оста-
ваться в темноте, он зажег лампу и принялся укладывать в
шкаф свои вещи. Только плащ оставил на кровати. К нему
были пришиты два потайных кармана, куда Аввакум поло-
жил веревку, запасную батарейку, обойму с патронами и не-
большую, но тяжелую стальную лопатку в кожаном чехле.

Дождик продолжался.

Аввакум растворил окошко, накинул на плечи плащ и
спустился на крыльцо. Кашлянул.

Почти сейчас же дверь открылась, и в ее освещенном
прямоугольнике показалась Балабаница.

— Что же ты на дворе стоишь? — удивленно спросила
она.— Войди, обогрейся, смотри, какой огонь я развела!

Ее стройная фигура четко вырисовывалась на фоне все
ярче и ярче разгоравшегося в очаге пламени.

— Спасибо,— сказал Аввакум. Он внезапно почувство-
вал голод и проглотил слюну.— Решил вот выйти. Иначе я
с удовольствием зашел бы погреться.

— Может, и дождик скоро перестанет,— настаивала Ба-
лабаница.

— А это ты дело говоришь,— улыбнулся Аввакум.— По-
чему бы и не переждать его.

Он уселся возле очага и с удовольствием протянул к огню
руки. Затем набил трубку, закурил.

И пока Балабаница расторопно приготовляла ужин, он,
прислушиваясь к мягким шагам ее босых ног, по привычке
осмотрелся.

Комната была просторной. Вдоль стен тянулись полки с
посудой, у двери висели на крюках медные котлы. В левом
углу темнела дверь, за нею, вероятно, была спальня. По рас-
четам Аввакума ее окно должно было выходить на задний
двор.

— А тебе не холодно босиком? — спросил Аввакум.

Балабаница на мгновение остановилась, ее лицо вырази-
ло некоторое удивление.

— Холодно? — она посмотрела на свои ноги и, зачем-
то приподняв подол, весело рассмеялась.— С чего это мне
будет холодно! Вот еще! Я привыкшая.— Опустив подол,
она кивнула головой в сторону накрытого стола.— Будем,
что ли, ужинать? Все готово. Разносолов у меня, правда,
нет,— я ведь одна-одинешенька!

Чтобы не обидеть хозяйку, Аввакум подсел к столу, на
котором стояла миска печеной картошки, брынза, сковород-
ка с яичницей и большая кастрюля о кислым молоком. Хлеб
был нарезан крупными ломтями.

— Дом у меня вдовий — кукушкин дом,— вздохнула
Балабаница, управляясь с яичницей.— Покуда учитель был
моим постояльцем, он часто ужинал со мной за компанию —
не из привередливых был и тоже одинокий. А я когда пирог
испеку, когда еще что состряпаю. А как его взяли — все
всухомятку перебиваюсь, да и то кусок в горло не лезет.

Однако, по наблюдениям Аввакума, куски сами лезли ей
в горло — недаром и лицо у нее было такое свежее.

— А часто приходили к учителю гости? — спросил он
внезапно.— Когда я был холостяком, ко мне табунами хо-
дили.

— Что ты! — тряхнула головой Балабаница. Кудрявая
прядь упала ей на лоб, однако она не потрудилась прибрать
ее.— Какие там гости! Никто к Методию не приходил. У не-
го, у бедняги, сердце было доброе, но жил бобылем, вроде
меня.

— Не может быть,— усомнился Аввакум.— Разве у не-
го не было приятелей?

— Нет,— отрицательно покачала головой Балабаница.—
Он со всеми ладил, и с ним все были в ладу, но приятелей
у него не было.

Она немного помолчала и, нахмурясь, добавила:

— Впрочем, был один — года три тому назад, но этого
человека волки в Змеице разорвали. Лесником он был, с учи-
телем часто ходил на охоту.

Аввакум не поддержал разговора на тему об учителе —
на этот вечер с него было достаточно.

Их разговор перешел на сыроварню. Балабаница с гор-
достью рассказала, что в этом году брынза получилась жир-
нее, чем когда-либо, что они перерабатывают вдвое больше
молока, чем прежде, что в соревновании с Лыките победи-
телями будут они и что все рассчитывают получить порядоч-
но денег.

— А что ты думаешь делать с деньгами? — полюбопыт-
ствовал Аввакум.— Небось, замуж выйдешь?

Балабаница весело рассмеялась. Ситцевая блузка вско-
лыхнулась на ее груди, словно ее надуло ветром.

— Я, коли захочу, завтра же мужа в дом приведу,—
сказала она.— Кого выберу, того и возьму. Это дело не труд-
ное. Только в мыслях у меня иное: покойник-муж был сы-
ровар хоть куда, и я хочу стать таким же мастером, как он.
В память первого замужества. К тому же мне это дело по
душе. Но нужно еще подучиться, сам знаешь — в каждом
деле есть свои тонкости.

В глазах у нее загорелся лукавый огонек:

— Обещали меня весной на курсы отправить. Это будет
поважнее замужества. Когда заделаюсь мастером, сыровар-
ня мне домом станет, а сюда буду лишь наведываться, что-
бы муженек не скучал, коли заведу такого.

— Только для этого? — улыбнулся Аввакум.

— Ну, конечно, и на пружинной кровати поспать. Кро-
вать у меня такая, что как ляжешь, так сразу и уснешь.
Удобная!

После этого интересного разговора Аввакум снова на-
бил свою трубочку, пересел к очагу и стал молча курить.

Балабаница убрала со стола, затем ушла в соседнюю
комнату и зажгла лампу. Через раскрытую дверь Аввакуму
удалось увидеть «удобную» кровать Балабаницы. Она была
покрыта пушистым белоснежным одеялом из козьей шер-
сти, а на стене над ней висел вязаный коврик.

Балабаница громко зевнула, потянулась и стала разби-
рать постель.

Ветер легонько засвистел в трубе.

Аввакум поднялся, надел плащ и откашлялся.

— Уходишь? — обернулась к нему Балабаница. В руках
она держала край белого одеяла.

— Пора,— сказал Аввакум.

Балабаница задумалась, медленно покрыла кровать по-
луснятым было одеялом и спросила:

— Есть ли уже девять часов?

— Десятый,— ответил Аввакум.

Она снова задумалась. Глаза ее теперь смотрели мимо
него, куда-то в сторону.

Аввакум застегнул плащ и направился к двери.

— Ты до каких пор будешь утром спать? — неожидан-
но спросила Балабаница.

Аввакум остановился — ее тон показался ему особенным.
И одеяло, которым она снова застелила кровать, и вырази-
тельные паузы, и взгляд, который избегал его,— все это что-
то значило.

— До каких пор буду спать? — повторил Аввакум, об-
думывая, что ей ответить.— Этой ночью я не буду спать
здесь, хозяйка. Думаю зайти к дядюшке Гроздану. Он при-
гласил меня поболтать за стаканчиком вина, и я, вероятно,
останусь ночевать у него.

— Твое дело,— повела плечами Балабаница. Больше она
не сказала ни слова.

— Комнату я запер, и ключ у меня. Спокойной ночи! —
добавил Аввакум и вышел во двор.

Дождь к тому времени усилился.

Аввакум о шумом захлопнул за собой калитку и мед-
ленно пошел по широкой дороге, что вела в Верхнюю сло-
бодку. Темно было — хоть глаз выколи. Дойдя до первого
перекрестка — Аввакум скорее почувствовал это, чем уви-
дел,— он свернул налево и отсчитал тридцать шагов. Где-то
здесь находился лаз. Осторожно коснувшись рукой плетня,
он начал ощупывать его и, сделав несколько шагов, почув-
ствовал, что колючие ветки кончились.

Тогда Аввакум подхватил полы плаща и перепрыгнул
через плетень. Впереди, в темноте, чуть светилось окно Ба-
лабаницы. Он направился к нему.

Дождь шумел в увядшей листве.

Приблизившись к дому, Аввакум притаился за углом и
стал ждать. Немного погодя свет в окне погас. Балабаница
вышла на крыльцо, огляделась по сторонам, мелкими шаж-
ками пошла к воротам и исчезла во тьме.

Аввакум подождал некоторое время, затем, согнувшись,
перебежал к лестнице, поднялся на галерею и бесшумно
притворил за собою дверь.

Ветер заносил в открытое окно мелкие капли дождя,

Я спросил однажды Аввакума:

— Почему ты сказал Балабанице неправду, что, мол, не
будешь спать у себя в ту ночь? Что было у тебя на уме, по-
чему ты хотел ввести ее в заблуждение? Или ты был уверен,
вто в ту ночь кто-то должен прийти в ее дом?

Аввакум пожал плечами и сказал:

— Ничего на уме у меня не было, и ничего конкретного
я не предполагал. Просто мне пришло в голову, что в эту
ночь я должен остаться в доме невидимкой,— и остался.

Помолчав, он добавил с усмешкой:

— У меня было такое чувство, что в ту ночь что-то слу-
чится, или, вернее, должно случиться...

Аввакум лежал на кровати одетый, укрывшись плащом.
Прислушивался к стуку дождевых капель о подоконник, к
тихому разговору ветра со старой сосной и ни о чем не
думал.

Время как будто остановилось.

Тихий скрип калитки заставил Аввакума встрепенуть-
ся. Затем кто-то поднялся на крыльцо, открыл дверь, и сно-
ва наступила тишина.

«Калитка скрипнула только один раз,— подумал Авва-
кум.— Сейчас она открыта. Значит, посетитель должен ско-
ро выйти».

Он лежал в темноте с открытыми глазами.

Вдруг ему показалось, что кто-то вышел на крыльцо не
вполне уверенными шагами. Потом опять все стихло.

Лишь дождик по-прежнему барабанил о подоконник.

Аввакуму стало смешно: остается еще схватить просту-
ду, лежа под мокрым плащом, и ради чего — ради любов-
ных дел Балабаницы!

И все же он не пошевельнулся. Ему казалось, что сейчас
произойдет нечто особенное, имеющее прямое отношение
к впечатлениям сегодняшнего дня.

И вдруг по его телу словно пробежал электрический ток.
Кто-то поднимался по лестнице на галерею — скрипнула
одна ступенька, затем другая. Кто-то уже был на галерее.

А он не запер дверь!

Однако человек, поднявшийся на галерею, по-видимому,
не собирался входить к нему. Он открыл соседнюю дверь и
вошел в чулан.

Что ему было нужно среди разного хлама и препариро-
ванных птиц и животных? Это было столь неожиданно, что
Аввакум чуть было не соскочил с постели. Но в ту же ми-
нуту снова послышался скрип ступенек: человек спустился
во двор.

Все последующее произошло в течение двух-трех минут.
Аввакум бросился к окну, перекинул ногу через подокон-
ник, схватился руками за ветку сосны и стал быстро спу-
скаться по стволу. Спрыгнув на землю, он метнулся впе-
ред — к плетню. Перед ним кто-то бежал.

Аввакум сунул руку в карман, чтобы вытащить фонарик,
но поскользнулся на мокрой траве и упал.

Поднимаясь на ноги, он с горечью усмехнулся. Первая
схватка окончилась не в его пользу.

Долго он не мог заснуть, сознавая, что упустил мгнове-
ние, которое уже не возвратится. Разве нельзя было напра-
вить луч фонарика в лицо человеку, зашедшему в чулан?
Это мог бы сделать любой мальчишка...

Скрипнув зубами, он повернулся лицом к стене и за-
крыл глаза.

На рассвете его разбудил скрип ветвей старой сосны, рас-
качиваемой сильным ветром. По небу плыли клочья серых
туч, в просветах между ними синело чистое, словно вымы-
тое небо.

Должно быть, ветер развеял и дурное настроение Авва-
кума: когда он открыл глаза, ему показалось, что вокруг
раздается мелодия какого-то знакомого мажорного вальса.

«Нужно будет сейчас же заглянуть в чулан, посмотреть,
что там произошло!» — подумал он. Но сперва, взяв с со-
бой полотенце, спустился во двор и долго, пока не покрас-
нела кожа, мылся холодной водой. Затем, вернувшись в ком-
нату, принялся за бритье. И вдруг вспомнил, что мелодия,
которая слышалась ему, когда он проснулся, была из
«Евгения Онегина».

Освежившись одеколоном, Аввакум надел новый свитер,
начистил до блеска ботинки и тщательно причесался перед
карманным зеркальцем, которое закрепил на подставке для
пробирок. Все это время он насвистывал привязавшийся к
нему вальс, словно за окном была не хмурая скалистая
Змеица, а розовый фасад с желтыми балкончиками.
На галерее было мокро. Дождь, шедший всю ночь, за-
хлестывал и ручку, и нижнюю часть двери чуланчика — не
имело смысла искать на них какие-нибудь следы.

Остановившись на пороге, Аввакум внимательно осмот-
рел каждую вещь, находящуюся в чулане. Как будто все
стояло на своих местах.

Наконец он усмехнулся: чучело медвежонка было пере-
двинуто на два пальца влево — из-под подставки виднелся
уголок ящика. Аввакум же очень хорошо помнил, что вчера
поставил медвежонка таким образом, что все уголки ящика
были закрыты. Незнакомец сдвинул чучело в сторону, оче-
видно, для того, чтобы заглянуть в ящик, а может быть, и
запустить в него руку, но второпях, вероятно, не подумал о
том, что нужно в точности восстановить прежнее положение
подставки. «Грубоватая работа!» — подумал Аввакум.

Сняв медвежонка, он заглянул в ящик. В нем была та
же кучка разноцветных камней. Сверху, на том же месте,
лежал камень, завернутый в лист бумаги с надписью:
♦Змеица, 7 августа». И бумага, и надпись были те же. А вот
цвет камня, пожалуй, изменился. У того была бурая окра-
ска, этот же, имея ту же форму и величину, был беловатым.

18

Солнце встало, и небо над Змеицей заалело. Осыпи и ска-
лы окутала розовая дымка.

Аввакум спустился по лестнице и на крыльце чуть было
не столкнулся с Балабаницей.

— Мне уже пора к работе приступать, а я только что гла-
за продрала! — улыбнулась она, отводя со лба кудрявую
прядку.

Поверх ситцевой блузки на ней была короткая телогрей-
ка, расстегнутая на груди. Из-под золотистого меха видне-
лась белая, как молоко, нежная кожа.

— Так-то,— сказал Аввакум,— кто по ночам не спит,
тому утром и вставать не хочется!

В искрящихся глазах Балабаницы мелькнуло удивление,
она повела плечами и звонко расхохоталась, упершись ру-
ками в бока и выпятив грудь.

Затем вздохнула и сказала голосом, в котором прозву-
чала грусть:

— Что поделаешь, вдовья доля!

Однако глаза ее смеялись.

Аввакум проводил ее взглядом, а когда она исчезла из
виду, принялся за дело. Небольшой отмычкой он ловко от-
крыл дверь в кухню, прошел в спальню и, опустившись на
колени, стал осматривать пол. На чистых досках не было
видно никаких следов. «Сюда он вошел в носках,— подумал
84
Аввакум,— обувь оставил в кухне, а там пол земляной. Ба-
лабаница уже подметала, и ничего на нем не увидишь!»

Незачем было терять здесь время. Аввакум поспешно
вышел, не забыв запереть за собою дверь, и отправился в
Илчову харчевню. Там, за завтраком, который был прогло-
чен им с волчьим аппетитом, он обдумал план дальнейших
действий.

Дядюшка Гроздан как раз собирался выпить рюмку ани-
совой водки, когда увидел Аввакума, входящего к нему во
двор. Недовольно крякнув, он опрокинул рюмку и со вздо-
хом поставил графин в шкаф.

«Как это Я не ушел хотя бы минут на пять раньше!» —
выругал себя председатель, однако делать было нечего, при-
шлось выйти на крыльцо, где его жена уже разговаривала
с гостем.

— Добро пожаловать! — сказал дядюшка Гроздан, ши-
роким жестом приглашая Аввакума в кухню.

Не успел он решить, стоит ли предлагать Аввакуму сесть,
как вошедшая вслед за ним тетка Грозданица сердито наки-
нулась на него:

— Что ты за человек, Гроздан! Гость к нам пришел, а
ты стоишь как пень! Разве так можно! — Она вбежала в ком-
нату, проворно оправила на столике вязаную скатерть и вер-
нулась к ним: — Входите же, присядьте, как люди, а я сию
минуточку соберу на стол, что бог послал!

Дядюшка Гроздан, смущенно откашлявшись, пригласил
гостя войти.

Аввакум быстрым взглядом окинул комнату. Здесь были
и двустворчатый гардероб, и комод с будильником на нем,
и широкая кровать под дуб, и цветные картинки на стенах,
и белые занавески на окнах, и вязаные коврики на стульях.
По сравнению со всем этим обстановка Балабаницы казалась
довольно жалкой.

— Не дурно живете! — с любезной улыбкой заметил Ав-
вакум.

— Уж как можем,— снова откашлялся дядюшка Гроз-
дан.

Помолчали.

— Видно, заработки неплохие? — спросил Аввакум.

Дядюшка Гроздан подкрутил усы.

— Неплохие. В этом году еще лучше будут.

Аввакум, взглянув на дверь, вынул свое служебное удо-
стоверение и протянул его председателю. Затем закурил си-
гарету и принялся разглядывать картинки и фотографии на
стенах.

Дядюшка Гроздан, сосредоточенно нахмуря брови, рас-
смотрел печати и подписи и молча вернул удостоверение
Аввакуму. Войдя с подносом в руках, тетка Грозданица по-
ставила на стол хлеб и мисочки с медом, маслом и брынзой.
— Ты бы, мать, анисовки нам принесла,— сказал дя-
дюшка Гроздан.

На столе появились графин и рюмки.

Чокнулись, выпили.

Когда они остались вдвоем, Аввакум сказал:

— Я, дядюшка Гроздан, обращаюсь к тебе не потому,
что ты председатель передового кооперативного хозяйства и
член народного Совета, а потому, что ответственные товари-
щи рекомендовали тебя как человека, Которому можно впол-
не довериться. Ты в партии не со вчерашнего дня и умеешь
хранить тайну. Я тебе скажу, зачем сюда приехал и чем ты
можешь мне помочь. Только имей в виду — о том, кто я, ни
одна живая душа знать не должна.

— Будь спокоен,— кивнул головой дядюшка Гроздан.—
Я буду нем, как Карабаир.

— Верю,— сказал Аввакум,— и знаю, что скорее Кара-
баир заговорит человеческим языком, чем ты обо мне хоть
единым словом обмолвишься! Итак, дело вот в чем. Во-пер-
вых, дознайся, насколько это, конечно, возможно, кто из про-
живающих в вашем селе отсутствовал в ночь на 23 августа.
Запомнил? Во-вторых, у кого из момчиловцев были и есть
синие шерстяные перчатки. Если тебе не удастся припомнить
или же отыскать такого человека, постарайся узнать, когда
и кому продавали здесь синюю шерсть и кто в Момчилове
или по соседству вяжет шерстяные вещи для продажи.

— И это все? — удивился дядюшка Гроздан.

— Сейчас для меня это важнее всего,— ответил Ав-
вакум.

Дядюшка Гроздан помолчал. Затем нагнулся к гостю и
тихонько спросил:

— Как, расстреляют учителя?

— Этого уж я знать не могу,— пожал плечами Ав-
вакум.

Солнце заглянуло в окна с белыми занавесками. Боль-
шая черная муха, словно аэроплан, загудела над миской
с медом.

— Задание выполняй с умом, докапывайся до всего бес-
шумно... шуруй, как крот под землей,— сказал Аввакум. Он
выпил глоток анисовки и закусил медом.— Действуй так,
чтобы никто ни о чем не догадался.

Затем взглянул на часы и поднялся.

— Увидимся в обед, у Марко. Если будет что сообщить
мне, закажи бутылку лимонада и предложи мне стаканчик.
Это будет нашим паролем. Запомнил?

Дядюшка Гроздан кивнул головой, подкрутил усы и ши-
роко ухмыльнулся.

Прямо от председателя Аввакум направился в илязов-
ский дом.

Старшина Георгий окинул его недоверчивым взглядом
с ног до головы и, только получив приказание от майора,
пропустил в большую, мрачную прихожую, напоминавшую
подземелье средневековой тюрьмы. Для полной иллюзии
здесь не хватало лишь тяжелых оков, жаровни и орудий пыт-
ки. Сюда выходили сколоченные из толстых дубовых досок
и усеянные для прочности гвоздями с большими шляпками
двери всех трех комнат илязовского дома. Та, что была на-
лево, служила складом; в ней геологи хранили свои инстру-
менты, чертежи и кассу экспедиции. Она-то и явилась объ-
ектом налета в ночь на 23 августа.

Начальник встретил раннего гостя с подчеркнутой хо-
лодностью. Покуда он читал командировочное удостовере-
ние Аввакума, выданное Археологическим институтом Ака-
демии наук, тот окинул его лицо испытующим взглядом.
«Да, тяжелый случай,— сделал про себя вывод Аввакум.—
Страдает язвой желудка (на столе коробочка с содой для
питья), лицо сухое и бледное, зрачки чересчур расширены.
Ночь провел без сна — глаза усталые и почему-то грустные.
Видно, что ожидал повышения в звании — на старом ките-
ле новые, заранее купленные погоны,— а вместо этого был
наказан: на голубых полосках погон видны проколы для
звездочек, которые пришлось снять...»

Майор прочел удостоверение и молча вернул его. Потом
сухо спросил:

— Что же вам угодно?

— Ничего особенного,— сказал Аввакум.— Я просто
явился представиться вам.

Наступило неловкое молчание. В комнате было холодно,
клубами плавал синеватый табачный дым.

— Наши занятия имеют кое-что общее,— наконец заго-
ворил Аввакум.— Вы не находите?

— Не нахожу,— ответил начальник.

— Но почему же? — удивился Аввакум.— Вы вот, на-
пример, бродите в горах, изучаете местность. Я занимаюсь
тем же.

— Чисто внешнее совпадение,— отрезал майор.

Аввакум улыбнулся.

— Но все-таки совпадение!

Начальник ничего не ответил.

— Я собираюсь установить, конечно, с приблизительной
точностью, границы царства Момчила. Для этого мне необ-
ходимо исследовать район к югу и юго-востоку от Карабаира,
узнать, не осталось ли в этих местах каких-нибудь следов...

— Ну что ж, исследуйте.

— А вам не попадались такие следы? Вы ведь достаточ-
но изучили эту местность.

— Я не заметил ничего, что представляло бы для вас
интерес.

— Это уже указание! — обрадовался Аввакум.— Раз вы,
трое специалистов, ничего не заметили, значит, и мне ничего
не удастся открыть, тем более что я один.

— Дело ваше,— сказал начальник.

— Разумеется,— согласился Аввакум.— Нет никакого
смысла болтаться там, где вы уже были — к югу и юго-во-
стоку от Карабаира,— и после короткой паузы внезапно
спросил: — У вас, наверное, есть координаты исследованной
местности?

— Какой же картограф работает без координат? — даже
рассердился начальник и нервно закурил сигарету.

— Прекрасно! Вы избавите меня от излишних скитаний
по кручам, если дадите мне эти координаты.

— Вот этого-то я и не сделаю.

— Почему? — развел руками Аввакум.

— Потому что вы человек молодой, и вам следует при-
выкать к труду! — майор недоброжелательно взглянул на
него.— И потому, что моя служба не имеет ничего общего
с вашей. А еще потому, что я вовсе не обязан рыться на
складе и терять время на то, чтобы поощрять вашу лень.
Вот почему!

— Извините,— смиренно сказал Аввакум.— Я ведь толь-
ко спросил.

— А я вам ответил,— еще более насупился майор.

— Все же я очень доволен нашим разговором,— заме-
тил, вставая, Аввакум.— Разрешите откланяться?

Начальник протянул ему руку.

— Не потрудившись — ничего не добьешся,— вздох-
нул он.

- Да, лень — мать всех пороков! — засмеялся, выходя,
Аввакум.

За дверью его поджидал старшина Георгий.

Проходя мимо склада, Аввакум выронил цепочку с клю-
чами, которую до этого вертел в руках, и нагнулся, чтобы
поднять ее. Выпрямляясь, он бросил беглый взгляд на двер-
ной замок и удовлетворенно присвистнул. Замок был мас-
сивный, но простой, как кремневое ружье.

В веселом настроении пересек Аввакум илязовский двор.
В его блокноте были записаны координаты местности, в ко-
торой действовала тайная рация. Еще в Смоляне он разы-
скал ее на карте — она находилась юго-восточнее Карабаи-
ра, примерно в двух километрах от границы — и немедлен-
но снесся с соответствующим пограничным участком. Оттуда
ему сообщили, что район к юго-востоку от Карабаира уси-
ленно охраняется и что никто, кроме геологов из Момчилова,
в эти места не заходил.

Тогда он потребовал от пограничников более точного от-
вета: проходили ли геологи через квадрат, в котором дей-
ствовала тайная радиостанция? Пограничники ответили ему,
что это им неизвестно.
Аввакум составил следующую задачу:
Известные

Место тайной радиостанции — V

Район, где находится это место,— Z

Дата радиопередачи — 11 августа
Пограничники гарантируют,
что район Z посещали только геологи

Неизвестные

Были ли геологи в ночь с 10 на 11 августа в этом
месте или же в ближайшем соседстве с ним?

Ключ к решению: установить, входят ли координаты места «V»
(хотя бы приближенно) в план работ военно-геологической экс-
педиции.

С этой целью Аввакум и посетил начальника экспеди-
ции. Правда, ему не удалось выудить у майора нужные све-
дения, однако их разговор не был бесплодным: Аввакум
узнал, что данные о пути геологов в районе «Z», выражен-
ные в координатах, находятся за толстой дверью склада ба-
зы. Тайком пробраться в помещение склада было для Авва-
кума пустячным делом.

Теперь у него в руках находились две нити, ведущие к
таинственному X: координаты переносной радиостанции, ра-
ботавшей вечером 10 августа, и синие шерстинки.

Вычисления, сделанные Аввакумом в Смоляне, показа-
ли, что вторая радиопередача — с таинственными звука-
ми — состоялась где-то в урочище Змеица или же поблизо-
сти от него. Нечего было пытаться установить, кто в это
время находился в тех местах. Это неминуемо вызвало бы
излишние разговоры. К тому же мимо Змеицы пролегает
дорога на Лыките, а по ней и днем и ночью снуют люди.

Таким образом, не оставалось ничего другого, как не упу-
скать из рук тех двух нитей — координат места, откуда ве-
лась передача вечером 10 августа, и пары синих шерстинок.
Следовало установить, куда могут привести эти нити, а так-
же — не идет ли он по ложному следу. Ведь в своей рабо-
те контрразведчику постоянно приходится натыкаться на
ложные следы.

Ночное происшествие до известной степени усложняло
положение. Дело становилось еще более темным и запутан-
ным. Какую же роль играл в этом деле подмененный ка-
мень?

Выйдя со двора, Аввакум спросил девочку, которая пасла
двух гусей на соседнем пустыре, где живет ветеринарный
врач. Девочка с боязливым любопытством взглянула на него
и молча махнула рукой в сторону Нижней слободки.
19

Мне опять придется говорить о себе, но я постараюсь это
сделать в самых коротких словах, ибо ни в коем случае не
хочу подчеркивать свою роль во всей этой интересной
истории.

Горластый оборотень разбудил меня ни свет ни заря;
проклятый, он страдал бессонницей, в то время как мне
страшно хотелось спать: я допоздна читал один весьма увле-
кательный роман. Романы, впрочем, меня не очень-то ин-
тересуют, так как я человек науки и потому читаю их толь-
ко по вечерам, на сон грядущий — во внеслужебное время.

Итак, мне страшно хотелось спать, но я все же оделся и
заглянул на молочную ферму. Доярка только что кончила
доить Рашку и, увидя меня, сильно смутилась — как-никак
я ветеринар, и всем известны мои чрезвычайно строгие тре-
бования в отношении гигиены.

Затем я вернулся домой и принялся заполнять отчетную
ведомость за неделю. Дело как-то не спорилось — уж боль-
но часто я припоминал прочитанный роман и думал о раз-
личных вещах. К тому же задул ветерок, и облака поплыли
в небе, словно шхуны, а такие явления обычно заставляют
рассеиваться даже самого сосредоточенного человека.

При таких обстоятельствах меня и застал Аввакум.

Он выглядел веселым, жизнерадостным и, казалось, был
в отличном настроении. По всему видно было, что этот чело-
век прекрасно выспался. Я втайне позавидовал ему, хотя и
сознавал некоторые свои преимущества перед ним, и, скажу
откровенно, почему-то смутился, вроде той доярки. Видимо,
потому, что он помешал мне работать над ведомостью.

А он дружески похлопал меня по плечу и, несмотря на
то, что ведомость лежала, можно сказать, перед самым его
носом, довольно бесцеремонно спросил:

— Что, стихи сочиняешь, поэт?

— Нет,— ответил я,— заполняю ведомость,— и указал
на нее.

— А как ты ее заполняешь — рифмованными стихами
или белыми?

Оставалось только пожать плечами. Мне было не до
шуток.

А он вел себя так, словно мы были приятелями с незапа-
мятных времен: уселся напротив, вынул сигарету и с самым
беззаботным видом закурил. Мне, пожалуй, следовало бы
рассердиться, сказать ему, что я очень занят, и, если он
нуждается во врачебном совете, то пусть пожалует в мою
амбулаторию: там я каждый день принимаю посетителей с
десяти часов утра. Но сколько я ни старался, мне не уда-
лось распалить себя. Дело в том, что, наперекор всем моим
понятиям о порядке и дисциплине, мне было приятно, очень
приятно его посещение.

— Доктор,— между тем сказал он,— ты ведь знаком с
Балабаницей?

Я в недоумении уставился на него.

— Интересная женщина,— продолжал Аввакум.

— Да,— опомнился я и желчно спросил: — Когда же
вы успели удостовериться в этом?

— Дело в том,— засмеялся Аввакум,— что я еще ни в
чем не удостоверился.

— Погодите,— обрадовался я возможности припереть его
к стенке: — Откуда же тогда вы узнали, что она интересная
женщина?

— Это только мое предположение,— отступил со своих
позиций Аввакум.

Я почувствовал себя удовлетворенным его ответом и за-
молчал.

Аввакум выпустил клуб дыма и внимательно посмотрел
на меня.

— Все же ты мог бы дать мне известные сведения об
этой женщине,— сказал он.— На основании личных впечат-
лений или, скажем, слухов. Это очень интересует меня.

— Очень жаль,— ответил я, пожав плечами,— но эта
особа не входит в круг моих интересов. Я знаю лишь то, что
очевидно для всех. Она красавица, хотя уже и в зрелом воз-
расте, отличный работник, и существует большая вероят-
ность, что ее сделают главным мастером момчиловской сы-
роварни. Лично я не раз восхищался образцовой гигиеной ее
рабочего места. На ее халате — ни пятнышка, ногти корот-
ко обрезаны, волосы прибраны под безукоризненно чистый
платок.

— А есть у нее любовники? — ошарашил меня Аввакум.

Я уперся взглядом в землю и ничего не ответил. По это-
му вопросу у меня не было никаких сведений.

— По ночам, спрашиваю, никто не жалует к ней через
плетень?

Вопрос был очень вульгарным, и я имел достаточно осно-
ваний для того, чтобы обидеться: я занимаюсь ветерина-
рией, а не наблюдением за чужими дворами. Продолжая
смотреть в землю, я опять-таки не проронил ни слова.

— Хочешь, будем друзьями? — совершенно неожидан-
но спросил Аввакум.

— О! — воскликнул я и опустился на кровать. С моей
стороны было неучтиво стоять, в то время как он сидел.
И, повторяю, его вопрос был чересчур неожиданным.

— Я нуждаюсь в друге,— с улыбкой продолжал Авва-
кум,— который верил бы мне и не думал обо мне ничего
плохого.
— Что ж,— сказал я и почувствовал, что щеки у меня
вспыхнули,— по-моему, вы совсем не плохой человек.

Тогда у меня еще не было особых оснований быть уве-
ренным в его добродетели, и эти несколько слов я сказал
скорее интуитивно.

Он протянул мне руку, и мы улыбнулись друг другу.

Так началась наша дружба.

Затем Аввакум объяснил мне, почему он так интересует-
ся личной жизнью Балабаницы.

— Я научный работник,— начал Аввакум,— и ни в
коем случае не хотел бы подорвать престиж института, ко-
торый представляю. Если у Балабаницы есть какие-нибудь
предосудительные связи любовного характера, то мне, разу-
меется, не место в ее доме. Интересующийся ею человек бу-
дет с недоверием смотреть на меня и, того и гляди, сочинит
какую-нибудь сплетню — на что только не способна рев-
ность! А все это, естественно, не в моих интересах.

После такого введения, удивившего меня своим пуритан-
ским характером, Аввакум приступил к сути дела:

— Ты, как мой друг, должен узнать, состоит ли она с
кем-нибудь в интимных отношениях. Это легче всего узнать
у соседок, ибо у всех соседок в мире наметанный глаз, и они
издалека чуют, когда пахнет чем-либо подобным. Только
будь очень осторожен при расспросах — все соседки чрезвы-
чайно высокого мнения о себе! Ты делай вид, что пришел
к ним ради них, а, заведя как бы невзначай речь о Балаба-
нице, выкажи свое безразличие к вдове, даже некоторую
антипатию. Упаси тебя бог становиться на ее сторону — из
этого ничего хорошего не получится!

Когда я вышел проводить Аввакума, он шепнул мне:

— Постарайся узнать кое-что сегодня же, а после обеда
мы выйдем от дядюшки Марко вместе, и ты наедине рас-
скажешь мне, какие сведения тебе удалось собрать!

Стоит ли упоминать, что я был одновременно и польщен
и смущен трудностью возложенной на меня задачи. Но, во
всяком случае, к ее выполнению я приступил довольно-таки
самоуверенно. Только колени у меня немножко дрожали,
когда я подошел ко двору Надки, соседки Балабаницы. Эта
дрожь была вызвана, вероятно, быстрой ходьбой.

Надка сидела на дворе и толкла в ступе перец. Я веж-
ливо поздоровался с ней и прежде всего осведомился, как
поживает ее супруг, какие у нее вести от него. Муж ее ра-
ботал на руднике в Мадане.

Повернув ко мне свое белое личико, она приветливо
улыбнулась и проговорила:

—- Все, слава богу, в порядке!

— Очень рад,— ответил я. Затем, постояв некоторое
время у калитки, спросил: — А что, у вашего кабанчика
аппетит хороший?
— Он и меня готов слопать! — засмеялась Надка, но за-
тем озабоченно вздохнула: — Что-то тощим он мне кажет-
ся, не нагуливает сала, как у других.

Она отодвинула ступу и поднялась. Была она неболь-
шого роста, беленькая, кругленькая.

— А вы зайдите посмотреть на него,— пригласила меня
Надка.— Может, что пропишете.

Я тотчас согласился.

Мы прошли к свинарнику. Надкин боров лежал на брю-
хе и тяжело похрюкивал. Толст он был невероятно и похо-
дил на гигантскую волынку с глазами на четырех коротень-
ких ножках.

— Ничего себе! — сказал я.— До рождества еще успеет
нагулять сала.

Надка доверчиво взглянула на меня и опять вздохнула,
но на этот раз в ее вздохе не было грусти.

— Очень рад,— пробормотал я.

Мы стояли возле свинарника и сосредоточенно разгляды-
вали борова.

Надка молчала.

— Очень, очень рад,— повторил я, испытывая какое-то
смущение, и добавил: — А как кабан тетки Балабаницы?
Аппетит у него есть?

Упершись руками в бока, Надка расхохоталась.

— И откуда ты взял, доктор, что Балабаница держит
кабана? — промолвила она сквозь смех.— На что он ей?

— Ну,— ответил я,— может, она замуж выйдет, всякое
бывает.

— Это она-то! — в глазах Надки блеснули недобрые
огоньки.— К чему ей муж, когда есть такие, что по ночам
к ней через плетень сигают?

Я несказанно изумился.

— Надка,— едва выдавил я,— вы это серьезно говорите?

Она даже рассердилась:

— Буду я выдумывать! Покуда учитель не стал приуда-
рять за той — вдовой лесника, она подолом не вертела, все
надеялась. Ей с учителем хорошо было.

— А теперь? — давясь, спросил я.

— Что «теперь»? — Надка придвинулась ко мне так
близко, что я ощутил ее дыхание.— Балабаница не из тех,
что на мелкую сошку заглядываются...

— Это тебе, поди, только показалось,— поддразнил ее я,
обратившись к ней на «ты», потому что она стала чуть ли
не вплотную ко мне.

— Как это «показалось»! — повысила голос Надка.— Да
разве я не видела своими собственными глазами, как к ней
помощник майора в гости приходит?

Мое сердце радостно забилось.
Мы были одни. Кроме кабана, вокруг нас живой души
не было.

— Надка,— наконец сказал я, осторожно отодвинувшись
в сторону,— твой кабан непременно нагуляет сала к рожде-
ству. Даже не плохо было бы уменьшить его суточный ра-
цион, иначе у него не останется мяса даже на один тас-
кебап!

Обед прошел очень весело: дядюшка Марко подал нам
жареного петуха, горячий пирог с брынзой и свой знамени-
тый перец. Вино было густое, почти черное и издавало аро-
мат нагретой на солнце янтарной смолы.

Боян Ичеренский усадил Аввакума рядом с собой, чок-
нулся с ним, покровительственно потрепал по плечу и
спросил:

— Как ты провел свою первую ночь на момчиловской
земле, любезнейший историк? Был ли спокоен твой сон, не
нарушило ли его что-нибудь?

— Спасибо! — кивнул Аввакум, отпив немножко ви-
на.— В общем ночь прошла отлично. Если не считать ма-
ленького происшествия: кто-то, вероятно по ошибке, чуть не
вломился ко мне. Я было полюбопытствовал узнать, что это
за личность, чтобы точнее осведомить ее насчет расположе-
ния комнат, но не успел — этот «некто» оказался проворнее
меня.

Ичеренский и капитан захохотали. Затем Ичеренский
сказал:

— Не стоило тебе гнаться за несчастным человеком. Уве-
ряю тебя, у него не было дурных намерений. Просто это был
какой-нибудь неисправимый ревнивец, решивший прове-
рить, не осталась ли его возлюбленная на продолжительный
разговор с новым квартирантом. Отелло встречаются и в
Момчилове. Приходится привыкать к таким вещам!

— Боже, но у меня ведь жена и малые дети! — вздох-
нул Аввакум.— Что же с ними будет?

— Веди добродетельную жизнь! — докторальным тоном
посоветовал ему геолог.

— Чепуха! — вмешался капитан, обращаясь к Авваку-
му.— Вздуй ревнивца как следует, и он утихомирится. Ра-
ди Балабаницы стоит постараться!

Они продолжали отпускать шуточки в этом же духе, по-
ка дядюшка Гроздан не остановил их.

— Ребята,— поморщился он,— вы пересаливаете, и мне
это не нравится. Балабаница — почтенная женщина и пре-
красный работник, мы очень довольны ею. Она человек серь-
езный.

— От любви не убежишь! — философски заметил ка-
питан.

И так как все заговорили о любви, Ичеренский снова
взял слово.
— Очень интересное явление эта самая любовь,— сказал
он.— Для его милости, например,— он подмигнул в сторону
капитана,— любовь — это что-то вроде «здравствуй» и «про-
щай». Для моего приятеля Кузмана Христофорова это древ-
неегипетские иероглифы. Он и не думает ломать себе голову
над ними! Для товарища ветеринара любовь — это вздохи и
ночи без сна, в собственной постели, прошу заметить! Дя-
дюшка Гроздан в этом отношении практичнее. Для него лю-
бовь означает: дом, здоровые дети и верная жена. Такое от-
ношение полезно для здоровья и для общества. Для меня же
любовь означает заботу. Заботу, в которой есть и радость, и
горе, и огромное удовольствие, и всяческого рода тревол-
нения.

Вы знаете, я каждую субботу после полудня уезжаю в
Пловдив. Но вы глубоко ошибаетесь, если считаете, что в
моих поездках есть какая-то романтика. Вот посудите!
В Пловдив я приезжаю к вечеру. Подыскиваю в какой-ни-
будь гостинице свободный номер и звоню жене. Она, бед-
няжка, живет у своей тетки, ее поместили в детской, и вы
сами понимаете, что ночевать мне там крайне неудобно.

Однажды — насколько мне помнится, это было в тот са-
мый вечер, когда произошла та история с Методием Параш-
кевовым,— я чуть было не подрался с дежурным в гостини-
це «Тримонциум». Этот тип вздумал было отвести мне третье-
разрядный номер на пятом этаже! Представьте себе — про-
трястись двести километров, чтобы провести любовную ночь
чуть ли не на чердаке! Однако я проявил упорство и полу-
чил вполне приличный номер двумя этажами ниже. С ван-
ной и прочими удобствами, какие полагаются в случаях, по-
добных нашему: ведь мы с женой располагаем для себя
всего несколькими часами в неделю.

Вот какого вида «романтика» отличает мои поездки в
Пловдив. Однако я не жалуюсь. Я езжу туда и буду ездить,
пока нахожусь в Момчилове. А затем опять будет продол-
жаться та же история. Такова уж моя профессия — бродить
по лесам и горам. И вот я иногда думаю: был бы я счастлив,
если бы вел сидячую жизнь, так сказать, держась за юбку
своей жены? Вряд ли. Существование без забот и тревог
похоже на дом, в котором не горит огонь. Без забот и тревог,
друзья мои, нет в этой жизни подлинного счастья!

Он отпил несколько глотков и немного помолчал. Какая-
то тень легла на его лицо. Затем, тряхнув головой, взглянул
на нас и чуть заметно улыбнулся.

— Мы говорили о том, что такое любовь. Позвольте мне
по этому случаю рассказать вам одну небольшую историю,
связанную с нашим злополучным учителем. Его, может
быть, расстреляют, как это предсказывает наш новый собу-
тыльник, и, конечно, расстреляют по заслугам, но мы не
забудем и того хорошего, что было в этом человеке.
О том, что сделал Методий для момчиловцев, о том, как
он научил их пчеловодству и огородничеству, а также изго-
товлению куда более жирной брынзы,— об этих вещах под-
робно может вам рассказать дядюшка Гроздан, они входят
в сферу его деятельности. Я же расскажу вам об одном слу-
чае интимного характера. Должен сказать вам, что Методий
считал меня своим приятелем, так как я с удовольствием
помогал ему в его занятиях кристаллографией. Он задумал
составить для школы большую коллекцию и надеялся на
мою помощь, потому что у него самого не было в этом деле
достаточного опыта. С точки зрения научного работника, он
являлся обыкновенным дилетантом, если не сказать —
маньяком. Но в его дилетантстве и в мании делать «великие
открытия» я видел тогда нечто очень благородное, возвы-
шенное, и это заставляло меня сочувствовать ему и закры-
вать глаза на кой-какие смешные вещи. Он же, повторяю,
считал меня своим другом и, хотя был по природе неразго-
ворчивым человеком, не раз поверял мне, в особенности за
стаканом вина, некоторые свои личные дела.

Так вот, перейду к случаю, о котором зашла речь. Как
вы сами убедитесь, он имеет прямое отношение к нашему
разговору о любви.

Три года назад в Момчилово прибыл новый лесник. Он
был страстным охотником и сразу же подружился с Мето-
дием. Люди думают, что их связывала только страсть к охо-
те. Но это лишь часть истины, и она объясняет чувства лес-
ника к учителю. Другая же часть истины озарена запозда-
лой любовью; вы уже догадываетесь — речь идет о супруге
лесника и нашем старом холостяке.

Супруга была десятью годами моложе своего мужа. Бы-
ла у них и маленькая дочка, но она жила у своей бабки,
так как Момчилово находится у черта на куличках, да и
лесник не думал долго здесь оставаться. Супруга его, как
вы знаете, очень нежное существо, белокурое, миловидное,—
совсем не пара нашему грубоватому учителю. Поэтому и лю-
бовь их была особенной; она проявлялась только во взгля-
дах, в интонациях, в несмелых рукопожатиях, когда они здо-
ровались или прощались.

И вот, к великому огорчению Балабаницы, Методий за-
частил в гости к леснику, таскал туда зайцев и тетеревов,
там пил кофе и холодный айран.

Однажды — это было зимой — приятели решили поохо-
титься на волков. Они уже вышли из дома лесника, когда
Методий вдруг спохватился, что забыл там свой теплый
шарф, и вернулся обратно. Что с ним приключилось, пока
он за шарфом бегал, про то один господь ведает, во всяком
случае, когда учитель догнал своего друга, то вид у него
был довольно смущенный, и он не поднимал глаз от земли.
Ничего плохого предполагать не приходится: Методий за-
держался в домике не более одной минуты. За это время не
успеешь и поцеловаться-то как следует! Однако, шагая вслед
за мужем лесничихи, он упорно смотрел себе под ноги.

Вы, конечно, знаете, чем кончилась эта охота в падях
Змеицы. Из-за тумана приятели потеряли друг друга, стая
волков напала на лесника, и когда Методий прибежал к не-
му на помощь, тот уже лежал с перегрызенным горлом и
объеденным лицом.

Что же произошло дальше?

А дальше Методий перешел лишь на хлеб и воду и ско-
лотил денег на покупку подержанной вязальной машины
для вдовы. Она взяла дочку к себе и записала ее в момчи-
ловскую школу. Каждый месяц Методий вносил треть своей
зарплаты в сберкассу на имя ребенка.

И все это в память той чудесной минуты, когда он вер-
нулся за шарфом, забытым на лавке.

Может, вы подумаете, что со временем эта минута рас-
цвела восторгом взаимной любви?

В том-то и загвоздка всего того, о чем мы повели разго-
вор,— что, мол, такое любовь. Для моего друга Кузмана
Христофброва любовь — это иероглифы. Для ветеринара —
вздохи в одиночестве. А для Методия Парашкевова — полу-
часовой разговор с вдовой лесника за чашкой кофе, и притом
либо во дворе, под открытым небом, либо, если идет дождь
или бушует вьюга, на кухне, возле пылающей печки, но во
всех случаях непременно в присутствии дочери вдовы.

Вот что такое любовь и вот каким человеком был Мето-
дий Парашкевов. Я говорю о нем в прошедшем времени, так
как мой очаровательный сосед утверждает, что его расстре-
ляют. Но если его пророчество окажется лживым и я снова,
дай бог, смогу предложить учителю место одесную себя, то
вашу милость я выпровожу за порог — слушайте оттуда на-
ши разговоры, как наказанный ученик!

Ичеренский кончил свой рассказ и умолк.

Мы не нарушили молчания. Даже Аввакум. А капитан
помрачнел и стал смотреть куда-то в сторону.

Геологам было пора на базу. Аввакум неожиданно про-
явил огромный интерес к мотоциклам. Он даже потрогал ру-
кой машины Ичеренского и капитана.

Что касается меня, то я никогда не испытывал слабости
к этому довольно опасному виду транспорта — мне говори-
ли, что мотоциклисты нередко страдают от суставного рев-
матизма.

Небо снова покрылось тучами, густой серый туман обво-
лок вершину Карабаира. Улицы были безлюдны. Начал мо-
росить дождик.

— Ну, Анастасий,— обратился ко мне Аввакум,— ты
что-нибудь узнал?
Я поборол охватившую меня неловкость и назвал фами-
лию геолога.

Мне казалось, что Аввакум изумится и засыплет меня
кучей вопросов, однако он лишь устало зевнул и с полней-
шим безразличием пожал мне на прощанье руку.

21

Только Аввакум подошел к калитке Балабаницы, как
из-за угла показался председатель.

— Ты что, забыл наш уговор? — не очень-то любезно
спросил его Аввакум.

— Вовсе я не забыл, но лимонад, видишь ли, кончил-
ся! — махнул рукой дядюшка Гроздан.

Затем он рассказал Аввакуму, что справлялся в сельском
кооперативе насчет синей шерсти, но ему ответили, что та-
кого товара у них нет и не было. Вместе с секретарем пар-
тийной организации они старались припомнить, кто из
момчиловцев зимой ходил в синих вязаных перчатках, но
в конце концов пришли к убеждению, что в Момчилове та-
кой человек не появлялся — ни свой, ни приезжий.

— Ничего, брат, не вышло,— печально сказал председа-
тель.— А насчет того, кто покидал в ту самую ночь село, де-
ло обстоит так: Балабаница на сыроварне была; с вечера
приступила к работе и наутро только домой вернулась. Всю
ночь, значит, ее в селе не было. Дед Манасий, у которого
на квартире инженер Кузман Христофоров живет, еще на-
кануне на пчельник ушел. Ичеренский, как всегда по суббо-
там, в Пловдив уехал. А капитан был на посиделках в Лы-
ките. Вот и все мои сведения. Насчет остального ничего пока
не узнал.

Аввакум оглянулся, вынул из кармана плаща чистую
тряпочку и, нагнувшись, принялся, усердно счищать пыль с
ботинок.

Во дворе напротив Надка сзывала кур.

— Спасибо за помощь,— сказал Аввакум, открывая ка-
литку.— Все, о чем ты мне рассказал, представляет для
меня большой интерес. Буду иметь в виду!

Поднявшись в свою комнату, он устало уселся на кро-
вать и, не шевелясь, провел так больше часа.

Сквозь редкие ветви сучковатой сосны виднелась Змеи-
ца, придавленная густой массой облаков и обвитая туманом.
В открытое окно тянуло холодом, о подоконник стучали дож-
девые капли. Поскрипывала незакрытая дверь на чердак.

Он сказал председателю, что, мол, «будет иметь в виду».
Но что именно? Нити запутывались все более, следы пре-
ступника, вместо того чтобы проступать яснее, начали те-
98
ряться в каком-то непроглядном тумане — вроде того, что
сейчас окутывал Змеицу.

К тому же его внезапно охватила усталость, мысли раз-
бегались, и он никак не мог сосредоточиться на том ♦глав-
ном», о чем размышлял дни и ночи. Это «главное» вроде как
бы исчезло. То, что было ему известно, вылилось в поток не-
нужных, не имеющих значения фактов.

Прислонившись к стене, Аввакум закрыл глаза.

Дремал он не более пятнадцати минут. Затем поднялся,
сделал несколько движений, чтобы согреться, так как про-
дрог от сырости, закурил сигарету и принялся, как обычно,
расхаживать взад и вперед по комнате.

Какой-то человек в синих вязаных перчатках разбил
окно одной из комнат базы и похитил оттуда план стратеги-
ческого значения.

«Дай-ка начну отсюда — с перчаток...» — подумал Ав-
вакум.

Итак, преступник работал в перчатках. Почему? Есте-
ственно, для того чтобы не оставлять отпечатков своих паль-
цев! Но какой преступник работает в перчатках? В перчат-
ках работает тот, над чьей головой уже нависла какая-то
угроза,— человек, который ведет опасную игру и намерен
продолжать ее. Случайный преступник не додумается до та-
ких предосторожностей. Следовательно, человек, совершив-
ший налет на базу, является лицом, которое вообще причаст-
но к преступной деятельности.

Аввакум выглянул в окошко и затем снова принялся хо-
дить по комнате.

Председатель и секретарь партийной организации утвер-
ждают, что они не видели в Момчилове человека в синих
перчатках. Их утверждение следует учесть, так как они
всегда с людьми и, кроме того, будучи местными жителями,
прекрасно знают всех своих односельчан. К тому же синяя
шерсть не поступала в местный кооператив. Следует пред-
полагать, что ее не поставляли и в кооперативы окрестных
сел. В этом районе с сильно развитым овцеводством каждая
семья получает шерсть в счет выработанных трудодней, и
каждая хозяйка запасается пряжей. Пряжа эта грубая, с
короткими волокнами, а шерстинки, найденные им, длинные
и завиваются спиралью, как части микроскопической пру-
жины. Вывод ясен: синие перчатки, в которых работал не-
кто X, связаны из шерсти фабричного производства, которую
продают только в больших городах.

В городах продаются и готовые перчатки. Но ни в одном
магазине он не видел синих перчаток: все они или бежевые,
или же серые. Других в продаже не найти. Следовательно,
можно предположить, что свои перчатки X заказал у какой-
то вязальщицы в Момчилове, которая покупает пряжу в го-
роде.
А есть ли в Момчилове такая вязальщица? Есть. Это жен-
щина, мужа которой волки загрызли в урочище Змеица.
Женщина, которую любил Методий Парашкевов. Разумеет-
ся, нет никаких данных, на основании которых можно бИЙУ
бы категорично утверждать, что именно ей некто X заказал
свои перчатки. Но все же это серьезная гипотеза.

Аввакум вынул блокнот и, остановившись у стола, запи-
сал: z« Проверить, вязала ли вдова синие перчатки после то-
го, как прошла зима».

Он поддакнул сам себе.

Разумеется, после того, как прошла зима! Если бы она
связала их зимой, некто X надевал бы их в морозные дни,
и тогда кто-нибудь непременно бы припомнил, что в Момчи-
лове у такого-то были синие перчатки.

Закрыв блокнот, он продолжал свою прогулку между
кроватью и рабочим столом Методия.

Обычно люди приобретают себе теплые перчатки поздней
осенью или же в начале зимы. Никто не покупает их вес-
ной. Никто — разве только в особых случаях. Если вдова
связала синие шерстяные перчатки весной или летом, то
заказчик, конечно, имел в виду нечто более или менее из ря-
да вон выходящее. Желание скрыть отпечатки собственных
пальцев и есть именно это «нечто» из ряда вон выходящее.

Аввакум перестал шагать и тихонько присвистнул.

Но разве для этой цели не могли служить самые обыкно-
венные кожаные перчатки? Их можно купить на каждом
шагу в любом городе.

Конечно, это проще всего. Но для этого нужно, чтобы че-
ловек жил в городе, где в магазинах есть подобный товар.
Ну а если человек живет в деревне и ему необходимо в пре-
дельно короткий срок — скажем, за день-два — совершить
нечто из ряда вон выходящее, и притом непременно в пер-
чатках? И если он не имеет возможности поехать в ближай-
ший город и там купить их? Тогда, естественно, этот чело-
век использует то, что ему попадется под руку.

Аввакум с довольным видом потер руки. Синие шерстин-
ки подсказали ему еще два интересных обстоятельства: не-
кто X был вынужден в кратчайший срок выполнить задание,
к которому не был подготовлен, и некто X занимается таким
делом, которое не позволяет ему отлучаться незаметно хотя
бы на несколько часов!

Да будут благословенны эти болтливые синие шер-
стинки!

И Аввакум громко рассмеялся.

«Признак усталости,— подумал он.— Вообще у меня нет
привычки громко смеяться».

Затем он спустился во двор, чтобы проверить, не верну-
лась ли с работы Балабаница. Ни во дворе, ни в нижних ком-
натах не было ни души.
Заперев за собою дверь, Аввакум отомкнул секретные
замки своего чемодана и осторожно вынул оттуда миниа-
тюрную портативную рацию. Открыв блокнот на том листке,
где у него был записан шифр, он дал позывные, а спустя
минуту послал в эфир свою первую шифровку из Момчило-
ва. Она была чрезвычайно лаконична: «Немедленно распо-
рядитесь, чтобы геологов не было в селе хотя бы сутки».
После этого он прекратил передачу и спрятал рацию в че-
модан.

На дворе начало смеркаться.

Надев спортивную куртку, Аввакум отправился в сад.
Сквозь сетку дождя уныло смотрели опустевшие хозяй-
ственные постройки. Не хватало лишь традиционной кукуш-
ки на провалившейся крыше амбара, чтобы вся картина бы-
ла вполне в духе уголовных романов.

Аввакум засучил рукава, положил на колоду толстое по-
лено и взялся за топор.

Он наколол уже лорядочную кучу дров, когда вдруг ощу-
тил за спиной присутствие человека й сразу догадался, что
это Балабаница. Однако не обернулся.

А она, молча понаблюдав за ним, вдруг крикнула звон-
ким, насмешливым голосом:

— Смотри ты, какой молодец! А я и не знала, что у ме-
ня такой помощничек нашелся!

Аввакум отбросил топор и повернулся к ней:

— Кабы знала, так еще воз дров привезла, верно ведь?

Подойдя к Балабанице, он посмотрел ей в лицо. Платок
ее намок от дождя, капельки дрожали и на кудрявых пря-
дях, падавших на лоб. От лисьей телогрейки исходил пря-
ный, одуряющий запах.

Она отодвинулась, подошла к колоде и стала уклады-
вать в передник наколотые дрова.

— И вовсе я не устала и не продрогла,— тихо прогово-
рила она...

Они разожгли большой огонь, и в комнате стало уютно и
светло. Поленья трещали, по стенам бегали тени, медная
посуда на полках казалась золотой.

В трубе завывал ветер, порой на уголья падала одино-
кая дождевая капля и, шипя, испарялась.

Пока в котелке, булькая, варилась картошка, Балабани-
ца подсела к Аввакуму и устремила задумчивый взгляд на
черную от сажи цепь, на которой был подвешен котелок.

— Слушай, дорогая хозяюшка,— произнес Аввакум, по-
пыхивая трубкой,— сделаешь ли то, о чем я тебя попрошу?

Не поворачивая головы, Балабаница метнула на него
быстрый взгляд и повела плечами:

— Я твоя должница — ты сегодня работал на меня! —
и она засмеялась своим звонким, переливчатым смехом.—
Говори, что с меня запросишь; посмотрим, во что себя це-
нишь!

Аввакум встряхнул трубку над огнем и затем выбил ее
о ладонь.

— Запрошу я немало,— промолвил он.

От ее передника шел пар. Она немного приподняла юбку,
и ее полные икры, озаренные огнем, казались отлитыми из
меди.

— Спой мне песню,— сказал Аввакум.

— Только это? —- удивилась Балабаница.

Аввакум в ответ кивнул головой.

— Я, конечно, не песенница,— вздохнула Балабаница,—
но пусть будет по-твоему! Сегодня ты мой хозяин.

Она устремила взгляд на уголья, словно читая в них не-
видимые строки, затем смежила веки и начала:

Ой, ты, душа-девица,
слушай, о чем спрошу я,
только скажи мне правду:
с неба ли ты слетела,
иль из земли взошла ты?
Нет тебе равной на свете
ни белизной, ни румянцем,
нет и очей чернее...

Прервав пение, она взглянула Аввакуму в лицо и задор-
но улыбнулась:

Парень ты неразумный, '
я не слетела с неба
и из земли не взошла я.
Мать меня породила,
все молоком поила,
все виноградом кормила,
красным вином угощала.
Как молоко бела я,
очи — черней виноградин,
а от вина — румянец...

Певица нагнулась, чтобы поправить поленья в очаге, и
ее ситцевая кофточка распахнулась.

— Верно, и ты была такой! — шепнул Аввакум.

— А теперь я разве не такая? — метнула на него взгляд
Балабаница, оправляя кофточку.

— Что ты, теперь ты вдвое дороже стоишь! — засмеял-
ся Аввакум.

Он почувствовал, что его глаза говорят больше, чем нуж-
но. Нарочито зевнув с видом усталого человека, он хруст-
нул пальцами и поднялся.

— Уходишь? — с печалью и удивлением подняла на не-
го глаза Балабаница.
— Пора,— ответил Аввакум,— обещал геологам зайти
к ним.

Она ничего не ответила. Только рассеянно взглянула на
огонь и котелок с варившейся в нем картошкой.

Сердце Аввакума сжалось: в этой большой комнате, так
празднично освещенной буйным огнем очага, Балабаница
показалась ему очень одинокой.

— Я могу и остаться,— пробормотал Аввакум.

Женщина мельком взглянула на него, и кроткая улыбка
озарила ее лицо.

— Иди, ждут ведь! Я поужинаю на скорую руку да и
лягу. К чему тебе коротать вечер одному?..

22

Утро было холодным и туманным. Аввакум натянул теп-
лый свитер и стал раздумывать: что надеть сверху — курт-
ку или плащ? Куртка была удобнее, но он все же предпочел
плащ — в его глубоких потайных карманах помещалось все,
что могло ему понадобиться.

Балабаница уже ушла.

Открывая калитку, Аввакум усмехнулся. «Как молоко
бела я, очи черней виноградин, а от вина — румянец»,—
вспомнил он слова песни и снова усмехнулся. Однако на
сердце — он и сам не знал почему — затаилась грусть.

Этим утром, пока Марко Крумов кормил его яйцами и
брынзой, Аввакум расспросил его о квартирах геологов. Ко-
гда же усатый «метрдотель» увидел, что его клиент полез в
карман за деньгами, то пренебрежительно махнул рукой.

— Слушай, парень,— сказал он,— к чему каждый раз
утруждать и себя и меня? У нас с твоими приятелями такой
уговор: каждый в начале месяца вносит сто левов, а я заво-
жу для него книжечку. Он каждый день записывает, что им
съедено, а тридцатого числа я подвожу итог: кто мне пере-
дал, тому возвращаю, а кто остался должен, тот доплачи-
вает. Й для них и для меня удобнее. Хочешь, и с тобою так
же договоримся?

Аввакум не возражал.

Дядюшка Марко вынул из ящика несколько тетрадок.
На первой из них было написано химическим карандашом:
«Кап. М. Калудиев». Страницы тетрадки были заполнены
неразборчивым почерком, каким обычно доктора пишут ре-
цепты. Следующая тетрадка принадлежала Кузману Хри-
стофорову. Этот мрачный, замкнутый человек писал краси-
вым, каллиграфическим почерком. «Ни за что бы не пове-
рил! » — подумал Аввакум. На третьей стояла фамилия стар-
шего геолога. Ичеренский писал четко, мелкими, бисерными
буквами. Каждая строка напоминала низку бусин, из тех,
которыми торгуют в деревенских лавочках. «Вот и разгады-
вай характеры по почерку!» — усмехнулся про себя Авва-
кум и небрежно отложил тетрадки.	~ -

Он внес сто левов, о которых говорил ему дядюшка
ко, осведомился у него, где живет вдова лесника, и вышел.
Моросил холодный, почти невидимый дождь.

Вязальщица Мария жила в низеньком глинобитном до-
мике, крытом аспидными плитками. Однако его стены были
чисто выбелены, а на окнах виднелись кружевные занаве-
ски. Посреди двора росла развесистая груша, под которой
стояла широкая садовая скамья, а перед домом было разби-
то несколько грядок дикой герани и кудрявых георгинов.

Аввакум постучал в дверь разок-другой, однако никто
ему не ответил. Когда он вышел со двора, из-за плетня со-
седнего дома выглянула какая-то пожилая женщина. Она
недоверчиво посмотрела на него и хмуро сказала, что вя-
зальщица ушла за молоком и придет не ранее чем через
полчаса.

Аввакум вернулся по тропинке, которая вела к илязов-
скому дому и по которой в памятную ночь прошел Методий
Парашкевов. С возвышения, откуда тогда спрыгнул учитель,
Аввакум заметил перед базой не совсем обычное оживление.
Пройдя вдоль забора, он вошел во двор, как это полагалось,
через ворота.

Под вязом стояли два смирных мула, и геологи вьючили
их различными вещами. Собственно, этим занимались Иче-
ренский и капитан Калудиев, а Кузман Христофоров с рас-
сеянным видом курил в стороне. Старшина Георгий и по-
гонщик перевязывали веревками большой тюк.

— Куда вы, друзья? — удивленно спросил Аввакум.—
Если меня не обманывают мои глаза, вы готовитесь в даль-
нюю дорогу!

— Какой ты наблюдательный! — ухмыльнулся капитан
и сдвинул фуражку на затылок.

Ичеренский словно и не заметил Аввакума.

— Отправляемся в поход, дорогой мой! — бросил капи-
тан, указывая рукой на юг.— Как видишь, долг призывает
нас к новым подвигам на поприще мирного труда.

— Хватит с тебя подвигов! — погрозил ему пальцем Иче-
ренский.— Опять забыл шагомер! Капитан побежал за ша-
гомером, и лишь тогда Ичеренский обернулся к Аввакуму
и молча посмотрел ему в глаза.

— Далеко уходите? — спросил Аввакум.

— Советую тебе не задавать ненужных вопросов,— глу-
хо ответил геолог,— и не интересоваться вещами, которые
тебя не касаются.

— А я как раз интересуюсь тем, что меня касается. Вы,
вероятно, отправляетесь в те места, которые меня интере-
суют.
— Это уж наше дело, куда мы отправимся,— нахмурил-
ся Ичеренский, исподлобья глядя на Аввакума.— Не суй
свой нос, куда не следует. У тебя есть такая привычка, а это
добром не кончится!

Положительно, этот человек ничем не напоминал сейчас
приятного собеседника из Илчовой харчевни.

— Спасибо за предупреждение! — Аввакум взял под ко-
зырек и, кивнув Христофорову, ушел со двора.

По-прежнему продолжал идти мелкий дождик.

Аввакум пошел по дороге на Лыките, затем свернул на-
лево и поднялся на один из низеньких холмиков, прилегав-
ших к Змеице. Выбрав в кустах укромное место, он вынул
трубку и закурил.

Приблизительно через час на дороге показались изыска-
тели. Впереди шагал майор. За ним шли Ичеренский и ка-
питан, далее мерно ступали навьюченные мулы. Арьергард
состоял из Кузмана Христофорова и погонщика.

Когда они скрылись за поворотом, Аввакум вышел из-за
кустов и, сориентировавшись, направился в сторону от до-
роги. Как он и ожидал, минут через десять ему попалась
широкая тропинка, которая вскоре привела его к домику
вдовы лесника.

Вязальщица Мария оказалась миловидным, застенчивым
созданием, с худенькими плечами и печальными голубыми
глазами. Хрупкая, белокурая, она напоминала Аввакуму
одну из тех бьющихся кукол, которые дарят малышам, зная,
что на следующий же день она будет сломана.

Застыв на пороге своего домика, она отвечала на вопро-
сы Аввакума тихим, приятным голосом и время от времени
с беспокойством поглядывала в сторону соседнего двора.

—- Как видно, ваша соседка берет на учет всех, кто при-
ходит к вам? — спросил Аввакум, спокойно набивая свою
трубочку.

Мария опустила голову.

— Мне говорили, что вы вяжете отличные перчатки, —
продолжал он.— А так как мне приходится почти все время
проводить на воздухе, то я решил обратиться к вам, чтобы
вы мне связали пару перчаток потеплее и в самый короткий
срок. Можете?

— Могу,— ответила вязальщица,— только принесите
мне шерсть.

— А у вас разве нет? — удивился Аввакум.

Она отрицательно покачала головой.

— Ах, как досадно! — недовольно протянул он, раску-
ривая трубку.— Очень жаль. А я как раз видел перчатки,
связанные вами, и хотел было, чтобы вы и мне связали та-
кие же — из синей шерсти.
— Сейчас у меня такой шерсти нет,— сказала вязаль-
щица.

— Когда же она успела кончиться! — чуть ли не возму-
тился Аввакум.— Всего несколько дней тому назад была,
а теперь нет!

На ее лбу обозначились морщинки. Посмотрев на свои
маленькие худые руки, она тихо сказала:

— Синяя шерсть у меня была давно — еще летом. Мало
ее было, я для себя ее взяла.

— Правильно,— подхватил Аввакум.— К вашим глазам
синий цвет должен идти. Вот вам и нужно было оставить ее
для себя, а не вязать из нее перчатки этому...

Он потер лоб рукой.

— ...Как его...

— Кузману Христофорову,— подсказала она.

Аввакум глубоко втянул в себя табачный дым.

— Да, Кузману Христофорову,— медленно повторил
он.— Так-так... Ему повезло! Почему же вы не связали ему
из какой-нибудь другой шерсти?

— У меня другой не было, а он торопился.

Мария переступила с ноги на ногу и оглянулась на дверь.

— Очень, очень жаль,— вздохнул Аввакум.— Прости-
те, что заболтался и задержал вас.

Бледные щеки женщины вспыхнули.

Уже подойдя к калитке, Аввакум вдруг круто повернул-
ся и указал на скамью под грушей:

— Здесь бедняга Методий сидел вечером двадцать второ-
го августа, не так ли?

Мария в смятении остановилась.

— Не бойтесь, я его друг и кое-что слышал от него,—
мягко сказал Аввакум и, поклонившись, вышел на улицу.

Однако не прошел он и нескольких шагов, как его серд-
це кольнула жалость. Это чувство, все более и более овладе-
вавшее им, словно стреножило его невидимыми путами.
Нужно было что-то предпринять, немедленно, не теряя ни
минуты.

Он быстро повернул обратно, открыл калитку и очень
обрадовался, увидев, что молодая женщина все еще продол-
жает стоять посреди двора.

Подойдя к ней, Аввакум вынул из кармана изящную ав-
торучку с золотым пером — память о Советском Союзе, где
ему пришлось побывать в позапрошлом году.

— Совсем было позабыл,— сказал он.— Методий просил
передать ее вашей девочке. Пусть пишет ею домашние за-
дания.

Мария нерешительно протянула руку. Несмотря на все
старания казаться спокойной, в уголках ее глаз блеснули
слезинки.

— И не тревожьтесь. Верьте, что все кончится хорошо.
Быть может, он вернется домой еще до того, как выпадет
первый снег.

Спускаясь по тропинке, Аввакум уже не чувствовал пут
на своих ногах. Конечно, это был сентиментальный посту*
пок, и ему было неловко из*за проявленной им слабости. Но
в то же время на душе у него было легко, и он совсем по-
мальчишески принялся весело насвистывать.

23

Дом деда Манасия находился на окраине села, недалеко
от дороги, связывавшей Момчилово с Пловдивом. Перед ним
расстилалась широкая лужайка, а задний двор его граничил
с сосновым лесом, покрывавшим склоны Карабаира.

Уже долгие годы дед Манасий жил бобылем — жена его
давно умерла, а единственный сын переселился в город. Ста-
рик почти безвыходно сидел на кооперативном пчельнике,
там и спал в шалаше, домой же заходил раз в неделю —
захватить кое-что из продуктов да сменить рубаху.

В домишке его, обветшалом и запущенном, была всего
одна каморка с глиняным полом и узким, забранным ре-
шеткой окном да полутемное помещение, в котором находил-
ся очаг. В каморке жил Кузман Христофоров, а старик, при-
ходя домой, ночевал на лавке возле очага.

Хотя опасности быть замеченным не было, так как и дом
стоял на отшибе, и день был туманный, Аввакум все же
подошел на всякий случай со стороны леса. С запором он
справился без труда: поднажал — и щеколда сама выско-
чила из ржавой скобы.

Тихонько закрыв за собою дверь, Аввакум некоторое
время подождал, чтобы глаза его привыкли к полумраку.
Лавка, покрытая рядном, и сундук с горбатой крышкой, в
котором, вероятно, лежали пожитки старика, составляли всю
обстановку передней дома. Над полками с двумя-тремя ми-
сками и горшками висела черная от копоти паутина.

Дверь в каморку была открыта. Аввакум перешагнул че-
рез высокий порог и осмотрёлся. Судя по неряшливому виду
инженера, он ожидал увидеть его комнату неприбранной и
грязной. Однако нашел в ней образцовый, прямо-таки воен-
ный порядок. Пол был тщательно подметен, кровать акку-
ратно, без единой складочки застлана серым одеялом, стол
покрыт чистым листом зеленого картона. Одежда висела на
железном крюке, вбитом в стену.

Что синих перчаток здесь не было, в этом Аввацум не
сомневался. Но он поставил себе за непреложное правило
упорно идти к цели до конца, даже когда вероятность каза-
лась ничтожной. В данный момент синие перчатки являлись
поистине путеводной нитью, и их, конечно, здесь не было,
но он на опыте постиг всю мудрость поговорки: к большим
водам приводят и маленькие ручейки.

Прежде всего Аввакум осмотрел стол, деревянный^без
ящиков. На столе не было ничего, кроме дощечки с торча-
щим из нее гвоздем, на который были наколоты различные
бумажки.

Он снял их с гвоздя и стал внимательно рассматривать;
это были командировочные удостоверения, квитанции о вне-
сенной квартплате, платежные ордера на имя Христофоро-
ва. Документы следовали один за другим по датам — с ца-
чала апреля по конец сентября.

Аввакум зажег электрический фонарик и каждый листок
просмотрел на свет. Эта примитивная экспертиза не обнару-
жила ничего, написанного симпатическими чернилами, и он
водворил документы на место — в том же порядке, в каком
они были наколоты.

Затем внимательно осмотрел тюфяк и подушки, заглянул
под кровать.

Оставалось обыскать одежду. В карманах он нашел толь-
ко несколько спичек и семечек подсолнуха. Из верхнего
кармана пиджака спортивного костюма вынул темные очки.

В этих очках не было ничего особенного. Однако Авва-
кум, подержав их в руках, задумался. Стекла, главным об-
разом около оправы, были покрыты плотным слоем белова-
той пыли. Он рассмотрел ее в лупу — она состояла из твер-
дых зернистых частичек, слипшихся в общую массу.

В Момчилове и его окрестностях не было мощеных до-
рог, следовательно, пыль и почва были однородны. А такая
пыль образует на запотевших стеклах тонкий и ровный слой.

Зернистый же налет на очках инженера состоял из почти
микроскопических частичек камня, из которых образуется
пыль на шоссейных дорогах.

Когда человек движется пешком, на очках оседает не-
значительное количество пыли. Когда же он едет на вело-
сипеде или мотоцикле, ее во много раз больше. В холодную
погоду она образует тоненькую пленку, в жаркую — плот-
ную и потолще.

Итак, Аввакум «прочитал» по очкам, что инженер ехал
в теплую погоду на велосипеде или мотоцикле по шоссе.

Перед тем как сунуть очки обратно в карман, он снова
пошарил в нем и нащупал какую-то тоненькую, сложен-
ную вдвое бумажку.

Это была квитанция на выданный бензин. Педанту, как
видно, было жаль выбросить даже такой ничтожный доку-
мент.

Аввакум развернул квитанцию, и его сердце забилось.
Она была выдана дежурной бензозаправочной станцией в
Пловдиве в ночь на 23 августа.

Этот «маленький ручеек» вел куда надо!
Переписав квитанцию, Аввакум, не медля ни минуты,
покинул дом деда Манасия.

Далее события разворачивались в стремительном темпе.

Из конторы кооперативного хозяйства Аввакум связался
по телефону со Смолянским окружным управлением и по-
требовал, чтобы ему немедленно выслали мощный мотоцикл,
а сам поспешил ему навстречу.

Он встретил мотоциклиста неподалеку от села. Сказав
ему, чтобы тот вызвал для себя из Смоляна машину, Авва-
кум оседлал мотоцикл и помчался по дороге, выводящей на
пловдивское шоссе.

Было десять часов утра.

Моросил дождь. С гор спускался густой туман.

Машина на предельной скорости пожирала километры.
Аввакум думал лишь об одном: как бы не разбиться на
каком-нибудь крутом повороте.

В Пловдив он примчался уже после полудня, продрог-
ший, с обветренным, покрасневшим лицом.

На бензозаправочной станции он показал кассирше номер
обнаруженной у Христофорова квитанции и справился, в
котором приблизительно часу она была выдана. Кассирша
перелистала квитанционную книжку:

— Мотоциклист получил бензин в час двадцать ночи,—
сказала она.

Аввакум, с улыбкой поблагодарил любезную кассиршу,
но вышел от нее, чувствуя себя сбитым с толку: раз Кузман
Христофоров получил бензин в час двадцать ночи, то в Мом-
чилова он мог вернуться не раньше четырех часов утра.
Почти через два часа после происшествия на базе.

Значит, Кузман Христофоров и тот, кто совершил пре-
ступление, не одно и то же лицо.

А синие перчатки? Ведь не кто иной, как Христофоров,
взял их у вдовы лесника, и ведь шерстинки именно от этих
перчаток обнаружил Аввакум и на подоконнике разбитого
окна, и на коре старой сосны!

Отведя мотоцикл подальше от бензоколонки, Аввакум
закурил сигарету и погрузился в размышления.

Заметив почти рядом парикмахерскую, он вошел в нее и,
пока его брили и подстригали, продолжал размышлять о Куз-
мане Христофорове и синих перчатках.

Внезапно его лицо озарилось улыбкой.

— Вы довольны? — спросил парикмахер, счищая венич-
ком волоски с его пиджака.

— Очень! — весело сказал Аввакум.

Через несколько минут он был в окружном управлении.
Вызвав дежурного лейтенанта, он поручил ему отправиться
в гостиницу «Тримонциум», просмотреть адресные листки
прибывших 22 августа и сообщить ему по телефону, был ли
в этот день в числе приезжих Боян Ичеренский,
Лейтенант позвонил через полчаса:

— Интересующий вас гражданин получил двести седь-
мой номер и выбыл неизвестно в котором часу в ночь *иа
23 августа.

— Отлично! — сказал Аввакум.— Принесите мне его
листок, разумеется, вместе с другими, ясно?

Когда дежурный лейтенант вытащил из огромной кипы
листков тот, который интересовал Аввакума, он удовлетво-
ренно кивнул головой: адресный листок Бояна Ичеренского
был заполнен рукой Кузмана Христофорова. Аввакум сразу
же узнал его почерк — крупный, округлый, каллиграфиче-
ский!

Минут через двадцать ему сообщили из Софии серию и
номер паспорта Ичеренского. Данные вполне совпадали с
теми, которые были вписаны в листок.

Теперь Аввакуму было вполне ясно, что в ночь на 23 ав-
густа Кузман Христофоров обеспечил Бояну Ичеренскому
бесспорное алиби. У Бояна Ичеренского был и фальшивый
паспорт — на его имя, с его данными, но с фотокарточкой
Кузмана Христофорова.

Затем Аввакум протелеграфировал в Смолянское управ-
ление, чтобы под каким-нибудь предлогом отозвали обоих
милиционеров, охранявших базу, и на их место прислали
других, которым должно быть дано указание в любое время
дня и ночи пропускать его на базу. Условившись о пароле,
он повесил трубку.

Порывшись в картотеке адресного стола, Аввакум запи-
сал один адрес и в два часа дня покинул управление.

Дом, который разыскивал Аввакум, находился на глу-
хой, спокойной улочке. Это было двухэтажное массивное зда-
ние со шторами на окнах и лепными карнизами под балкот
нами.

Ему отперла дверь пожилая женщина в темном халате.
Ее лицо с тонкими правильными чертами еще хранило следы
былой красоты.

— Вам госпожу Ичеренскую? — переспросила она.—
А кто вы?

— Сослуживец ее мужа,— с очаровательной улыбкой от-
ветил Аввакум.

Она впустила его в небольшую, заставленную старой
мебелью прихожую, стены которой, однако, были облицованы
красным деревом, а потолок — украшен лепными орнамен-
тами. Это нарядное когда-то помещение теперь имело запу-
щенный вид и напоминало чем-То хозяйку дома.

— Я тетка госпожи Ичеренской,— сказала пожилая
женщина.— Здесь живут наши квартиранты, а мы ютимся
во втором этаже.

И она указала ему на внутреннюю лестницу с колонками
и перилами тоже красного дерева.
Ступеньки, покрытые красной плюшевой дорожкой, лро-
тершейся местами, поскрипывали под ногами, как показа*
лось Аввакуму, с каким-то благородным достоинством.

Тетка Ичеренской ввела Аввакума в гостиную, предложи-
ла ему сесть и сказала, что племянница сейчас выйдет.

Гостиная, как и прихожая, была заставлена разнообраз-
нейшей мебелью; круглый столик и плюшевое кресло на ко-
лесиках, по-видимому, были приобретены еще в начале века.

Из соседней комнаты доносились звонкие детские голоса.

Минут через десять в гостиную вошла супруга Бояна
Ичеренского. Это была высокая стройная женщина лет три-
дцати, с обесцвеченными перекисью водорода волосами и
плотно сжатыми, только что подкрашенными губами. На ней
было элегантное коричневое платье с золотой брошью на гру-
ди. Лицо ее, удивительно белое и нежное, выражало, однако,
крайнюю усталость, словно ей пришлось провести несколько
бессонных ночей.

Подойдя к Аввакуму, она протянула ему руку, и тот
весьма ловко поцеловал ее.

— Я имею удовольствие передать вам привет от вашего
супруга,— начал Аввакум, галантно придвинув к ней вен-
ский стул.— В то же время он приносит тысячи извинений
по поводу того, что завтра ему не удастся встретиться с вами.

— Ах, так? — безразличным голосом произнесла Иче-
ренская и слегка пожала плечами.— Очень жаль.

Аввакум взглянул ей в глаза, и только навык сдержи-
вать себя позволил ему ничем не проявить своего изумления:
ее глаза в эту минуту были такими же, как у Ичеренского,—
продолговатыми, карими с чуть заметной желтизной.

Аввакум вынул сигарету и предложил Ичеренской. Та не
отказалась. Поднося ей спичку, он заметил, что ее указатель-
ный и средний пальцы были желтыми от табака.

Ичеренская даже не поинтересовалась, почему ее муж не
приедет. Глубоко затягиваясь, она курила и молчала.

— Наши геологи получили срочное задание и вышли в
горы,— сказал как можно непринужденнее Аввакум.— Я то-
же командирован в Момчилово, но совсем с иной целью —
в связи с историческим прошлым этого интересного края.
Вероятно, вы не раз бывали в Момчилове?

— Нет,— покачала головой Ичеренская.— Я ни разу не
была в этом вашем Момчилове.— И, выпустив клуб дыма,
добавила: — Да и не имею никакого желания побывать там.

— Напрасно,— улыбнулся Аввакум.— Там есть очень
интересные места. К тому же некогда в этих краях подвизал-
ся сам Момчил — вы помните из истории этого замечатель-
ного героя? Его столица находилась южнее, на равнине, но
крепость была, по всей видимости, на неприступном Караба-
ире. Я надеюсь открыть это место. А вы вот не любите
горы, и это плохо.
— Плохо,— согласилась Ичеренская.

— И ваш брат не любитель гор?

Ее брови чуть дрогнули.	j

— У меня нет брата,— сказала она, отведя взгляд в сто-
рону.

Они помолчали. Затем Аввакум подкупающе улыбнулся:

— Вам следовало бы хотя бы в своих детях пробудить
любовь к природе.

И он заглянул ей в глаза. Ее зрачки внезапно расшири-
лись, казалось, перед ней появилось что-то кошмарное.

— У меня нет детей,— прошептала она, откинув голову
назад, словно защищаясь от удара.

— Госпожа Ичеренская,— наигранно-бодрым тоном про-
изнес Аввакум,— бог милостив, не отчаивайтесь, вы еще так
молоды! У вас наверняка будет не менее полдюжины детей!

Плечи ее дрогнули, и она опустила глаза.

Аввакум, сосредоточенно смотревший на Ичеренскую,
внезапно оживился:

— Вот смотрю на вас,— медленно выговорил он,— и все
мне кажется, будто мы раньше где-то встречались. Прости-
те, как ваша девичья фамилия?

— Стратева,— с недоумением ответила она, скользнув
по лицу Аввакума безразличным взглядом.

— Стратева? — переспросил он, как бы стараясь что-то
припомнить.— Нет, по-видимому, я ошибся... — И Аввакум
поднялся: — Может, вы хотите что-нибудь передать вашему
супругу?

— Нет, благодарю вас,— тихо сказала Ичеренская.

Прощаясь, он поцеловал ей руку, сохраняя на лице все
ту же любезную улыбку, хотя ему и было не до смеха...

Вернувшись в Управление, он попросил немедленно со-
брать сведения о семье Стратевых.

Спустя полчаса Аввакум курил сигареты одну за другой
и внимательно вчитывался в содержимое принесенной ему
папки.

Иван Стефанов Стратев, уроженец Пловдива, долгие годы
был представителем английских фирм по продаже сельско-
хозяйственных машин. Жена его в 1922 году сбежала со
служащим английского консульства, увезя с собой четырех-
летнего сына Илария. Шестью годами позднее Иван Стратев
вторично вступил в брак. От этого брака родилась дочь Вик-
тория. Вторая жена Ивана Стратева умерла незадолго до
начала второй мировой войны, а он — в конце 1944 года. По
непроверенным сведениям, мать Илария, покинутая своим
любовником-англичанином, вышла замуж за какого-то бол-
гарина, жившего в Англии. Однако все это были только
слухи...

К пяти часам пополудни Аввакум выехал обратно в Мом-
чилово.
24

Балабаница встретила его на крыльце — веселая, улыбаю-
щаяся, с засученными рукавами.

— А я-то жду тебя, не дождусь! — посмотрела она на
него преданными глазами.— Где это ты сегодня пропал?

— Да, пришлось поездить! — ответил Аввакум.— Такая
уж моя судьба — мотаться по дорогам да разную старину
откапывать!

— Вйт еще! — от всей души засмеялась Балабаница.—
Что же ты ищешь не там, где нужно! Старина-то ведь у тебя
под боком. Хотя бы я!

Стоя на крыльце, она лукаво смотрела на него.

— Твоей старости я, как огня, боюсь. Того и гляди под-
палишь меня!

— Да я ведь тебе в тетки гожусь! — подбоченилась и еще
пуще залилась смехом Балабаница.

— Вот что, тетушка,— усмехнулся Аввакум, кладя руку
ей на плечо,— найди-ка мне какую-нибудь дерюжку машину
покрыть, ночью, как видно, опять дождь зарядит.

— Ты об этом не тревожься,— сказала Балабаница, де-
лая вид, что не замечает его руки.— Входи-ка в горницу,
обогрейся да обсушись, ишь, до нитки промок. Смотри, оста-
вишь после себя вдову с шестью сосунками!

— Ох, и не говори! — вздохнул Аввакум.— А за пригла-
шение, тетка Балабаница, я тебе от всего сердца благодарен,
но первым делом надобно сходить к дядюшке Гроздану, мы
уговорились.

Балабаница отвела его руку и нахмурила брови.

— Вчера — приятели, сегодня — дядюшка Гроздан, а
завтра еще кого-нибудь приплетешь! — погрозила она ему
пальцем.

Из двери шел запах подового пирога. Аввакум прогло-
тил слюну, вспомнив, что с утра у него во рту не было ни
крошки.

— Как раз к тому времени проголодаюсь,— сказал он,
направляясь к калитке.— Сейчас у меня и аппетита-то нет!

На улице было темно и холодно, завывал ветер.

Аввакум шел, скользя и спотыкаясь в липкой грязи. До
илязовского дома было меньше километра, однако Аввакум
добрался туда лишь через сорок минут, как показали светя-
щиеся стрелки его часов.

С трудом переводя дыхание, он некоторое время стоял
неподвижно. В висках у него стучало, а земля словно уходи-
ла из-под ног.

Наконец, отдышавшись, он подумал: «Сменили ли мили-
ционеров?», тихо кашлянул и приоткрыл калитку. В не-
скольких шагах от него раздался чей-то незнакомый строгий
голос:
— Кто идет?

— Хочу сверить часы,— сказал Аввакум.— Который
Час?	.

— Проходи,— уже мягче ответил дежурный.

Аввакуму пришлось действовать, не зажигая света, поэто-
му ему показалось, что с замком на входной двери он про-
возился целую вечность.

Войдя в прихожую, Аввакум опустился на каменный пол
и решил отдохнуть минутку-другую. Испытывая невырази-
мое блаженство, он закрыл глаза и прислонился головой И
стене. «Как хорошо!» — подумал он со вздохом облегчения
и в то же мгновение словно погрузился в какое-то по-ночному
темное, спокойное море, в глубинах которого кое-где вдруг
вспыхивали то зеленые, то лиловые огоньки.

Открыв глаза, Аввакум перепугался: неужели он упустил
самое удобное для работы время? Ему казалось, что проспал
он очень долго — так много видений прошло перед его гла-
зами, но, посмотрев на часы — было двадцать минут один-»
надцатого,— убедился, что прошло не более четверти часа.

Как Аввакум и предполагал, * огромный замок на двери
склада только пугал неопытный глаз своими размерами, в
сущности же механизм его был чрезвычайно прост. Авваку-
му, который никогда не испытывал удовольствия от легких
побед, даже стало как-то неприятно.

Прежде всего он повесил на окно свой пиджак, а поверх
него накинул плащ. Затем зажег электрический фонарик и
двумя английскими булавками прикрепил плащ к оконной
раме, чтобы не оставалось щелей, в которые мог бы проник-
нуть свет.

Лишь после этого зажег лампу.

Середина комнаты была занята различными инструмен-
тами, какими пользуются в своих изыскательских работах
геологи и картографы. Вдоль стен тянулись ряды полок. Вни-
мание Аввакума привлекли папки, лежавшие на одной из
них. Он взял первую попавшуюся, и оказалось, что как раз
она-то и была ему нужна: в ней находился маршрутный
дневник экспедиции. Аввакум уселся на пол и начал пере-,
листывать страницы. Вот! 8 августа геологи вместе с
капитаном Калудиевым обследовали район к юго-востоку от
Карабаира. Нанесены были координаты нескольких точен.
Долгота и широта последней из них почти совпадали с коор-
динатами точки, засеченной пеленгаторами.

Аввакум полез было в карман за сигаретами, но вспом-
нил, что курить здесь не следует. Он взглянул на дату по-
следней съемки местности: под подписью майора Инджова
было проставлено красным карандашом — 10 августа.

Итак, 10 августа тайная радиостанция передала в эфир
шифрованную радиограмму, находясь на участке, где экспе-
диция проводила свои изыскания. Засеченная пеленгатора-
ми точка находилась на восточной границе заштрихован-
ного участка, откуда пунктиром был нанесен обратный путь
экспедиции, оканчивавшийся в котловине между Момчило-
вым и селом Лыките.

Закрыв папку, Аввакум положил ее на прежнее место.
Теперь он знал, что некто X, принадлежавший к составу
экспедиции, отстал от товарищей для того, чтобы передать
заграничному центру шифрованную радиограмму.

Аввакум потушил лампу и, пока одевался, внезапно по-
чувствовал страшную усталость...

Дома, у дверей своей комнаты, он увидел табуретку, а на
ней горбушку холодного пирога и кусок брынзы, заверну-
тые в чистое полотенце.

Не притронувшись к еде, словно и не был голоден, Авва-
кум достал рацию и, насвистывая, чтобы заглушить стук
ключа, передал в Софию краткую шифрованную радиограм-
му: «Проживал ли в Англии некто Ичеренский? Жду инфор-
мации о нем и его семье. Весьма срочно. Все».

Убрав рацию в чемодан, он присел на кровать, намере-
ваясь обдумать план действий на следующий день.

Выл ветер, ветви сосны стучали в окно.

Проснувшись в том же положении, в каком он заснул,
прислоненный к стене, Аввакум посмотрел на свой светя-
щийся циферблат — было уже около двух часов ночи.

Ощупью он нашел плащ, открыл окно и осторожно пе-
ребрался на толстые ветви сосны. Затем закрыл за собою
окно и стал медленно спускаться с ветви на ветвь, оберегая
глаза от игл.

На улицу он выбрался через плетень и немного постоял,
прислушиваясь. Никого. Только ветер с воем метался среди
плетней и уснувших домов.

Припомнив* указания Марко Крумова, Аввакум отпра-
вился разыскивать дом, в котором жил Боян Ичеренский.
Выйдя на широкую улицу и миновав Илчову харчевню, он
отсчитал четыре дома по правую руку и подошел к пятому.
В нем, за высокой кирпичной оградой, и жил Боян Ичерен-
ский. Марко Крумов в разговоре упомянул о том, что, кроме
геолога, там никто не живет — хозяева уехали на работу в
Мадан.

Внезапно Аввакум отступил назад: в темноте, у ограды,
стояла машина. В воздухе чувствовался легкий запах бен-
зина и разогревшихся шин.

Закусив губу, Аввакум подошел на цыпочках к машине.
Это был четырехместный «виллис»,

Калитка оказалась открытой — прибывший в машине
человек, вероятно, вошел во двор.

«Опередили!»—простонал в душе Аввакум. Не медля
ни минуты, он проскользнул в калитку, но тут же замер на
месте: окно на втором этаже светилось.
Аввакум вспомнил» что возле машины еще стоял запах
резины и бензина. « Этот человек только что вошел в дом!» —
заключил он.

Сдерживая дыхание и бесшумно ступая на цыпочках, он
подкрался к наружной двери, осторожно нажал на ручку и,
может быть впервые в жизни, выругался про себя: дверь
была заперта изнутри.

Бесшумно скрипнув зубами, Аввакум отошел от нее.
Сердце его отчаянно билось. Что делать?

Но растерянность, овладевшая им, была мимолетной. Че-
рез несколько секунд он уже принял решение. Засунув руку
в один из бездонных внутренних карманов плаща, Аввакум
вытащил оттуда пятиметровую тонкую веревку с крюком
на конце и ловко закинул ее на опоясывавшую дом галерею.
Крюк крепко впился в дерево перил. Тогда Аввакум сбросил
ботинки, ухватился за веревку и, упираясь ногами в стену,
быстро полез наверх. Через минуту он был на галерее, со-
гнулся, подкрался к окну и заглянул в комнату.

Эта ночь была поистине ночью неожиданностей.

В комнате, одетая в зеленую непромокаемую куртку, с
платком на обесцвеченных волосах, стояла Виктория Ичерен-
ская и лихорадочно рылась в ящике большого кухонного
стола. Вынув оттуда несколько ножей и вилок, она швырнула
их на пол и еще глубже засунула руку в ящик. И вот в ее
руке блеснул большой серебряный кубок. Пододвинув к себе
стул, она уселась на него, положила кубок на колени, и кисти
ее рук быстро задвигались. Можно было подумать, что Вик-
тория начищает края кубка. Что она, в сущности, делала,
Аввакум не мог разглядеть, так как Виктория сидела к нему
спиной. Но вот она перестала «начищать» кубок, придвинула
поближе лежавший на столе лист бумаги и, обмакивая перо
в небольшой пузырек, написала несколько строчек, то и дело
поглядывая на кубок. Потом отложила ручку, вылила содер-
жимое пузырька на пол и карандашом написала на том же
листке еще несколько строчек. Лист она сунула в толстую
книгу, лежавшую на столе. И снова принялась «начищать»
края кубка.

На все это ей понадобилось не более пяти минут.

Затем Ичеренская поднялась, сняла с головы платок и,
разостлав его на полу, стала укладывать в него валявшиеся
рядом вилки и ножи, прибавив к ним и серебряный кубок.
Получившийся узелок она сунула в кожаный портфель, ко-
торый Аввакум лишь в этот момент заметил на полу у нож-
ки стола. Портфель она взяла в левую руку, а правую про-
тянула к выключателю.

В тот же миг Аввакум кинулся к перилам галереи, пере-
валился через них, повис на вытянутых руках и спрыгнул
на землю. В пятках и щиколотках он ощутил острую боль,
но превозмог ее и бегом выскочил на улицу. Во дворе послы-
шались шаги. Тогда Аввакум шагнул за машину и припал
к земле,

Виктория Ичеренская поставила портфель между сидень-
ями, села за руль и нажала на стартер.

Мотор всхлипнул и умолк. Это повторилось несколько
раз. Ичеренская вылезла из машины, а Аввакум по звукам
догадался, что она подняла капот и стала наливать в карбю-
ратор бензин.

Аввакум выполз из-за машины и, встав на колени, обхва-
тил руками запасную шину.

Виктория Ичеренская снова нажала на стартер, и на этот
раз мотор загудел. Пока она возилась, Аввакум выпрямился,
и в тот момент, когда машина тронулась, бросился плашмя
на заднее сиденье, протянул руку и схватил портфель. Иче-
ренская включила вторую скорость, и Аввакум рванулся
назад. Упал лицом в слякоть, грязь залепила ему глаза, рот...

«Виллис» умчался.

Аввакум поднялся, с ног до головы измазанный грязью,
разбитый, но счастливый — все же кожаный портфель остал-
ся у него в руках!

25

Он вернулся той же дорогой и влез в окно, поднявшись
по стволу старой сосны. Уже было около четырех часов, од-
нако мрак оставался таким же густым, как и в полночь.

Аввакум зажег лампу и, посмотрев на себя в карманное
зеркальце, весело засмеялся. Затем, положив портфель на
стол, он принялся разгружать свои карманы от других тро-
феев, взятых им на квартире у Ичеренского после отъезда
Виктории. Так перед ним оказался пузырек, содержимое ко-
торого Ичеренская вылила на пол, лист бумаги с наспех
нацарапанными на нем цифрами (он вынул его из толстой
книги) и еще два пузырька, наполненные красной жидкостью.
Эта жидкость,— по всей вероятности вино, если верить эти-
кеткам на бутылках, в которых он обнаружил ее на полках
в кухне Ичеренского,— не привлекла бы его внимания, если
бы на одной из этикеток Аввакум не заметил кружочка, на-
рисованного химическим карандашом. После этого он счел
необходимым перелить содержимое бутылок в пустые пу-
зырьки, валявшиеся за печкой, и взять их с собой.

Нужно сказать, что в квартиру Ичеренского он проник
через окно, в одной из створок которого не было стекла, и
ему таким образом ничего не стоило просунуть руку в отвер-
стие и снять крючок. Заметив, что стекло вынуто очень осто-
рожно — в раме не осталось ни одного гвоздика, и не было
видно следов замазки,— Аввакум тщательно измерил шири-
ну и высоту пустой рамы и записал эти цифры на листке
бумаги, который положил на стол.

Затем, оставив на столе трофеи, он вымыл руки сгпщтдм
(из запасов бедняги-учителя!) и, достав из портфеля сереб-
ряный кубок, занялся им. Массивный кубок старинного се-
ребра имел цилиндрическую форму. Внутренний диаметр
был, как это заметил Аввакум, значительно меньше внеш-
него. Вокруг нижнего края кубка шел ободок в виде венка.
Этот-то ободок и привлек к себе внимание Аввакума. Обыч-
но ювелиры не украшают ободками нижние края кубков
такой формы. Иное дело конусовидные кубки — там такой
ободок необходим для устойчивости. В данном же случае
подобный ободок был просто безвкусицей.

Но все же он существовал, более того, бросался в глаза
своей массивностью. А Аввакум по опыту знал, что, если
какая-либо подробность бросается в глаза, элемент ◄(случай-
ности» нужно сбросить со счетов.

Некоторое время он, не отрываясь, смотрел на кубок, за-
тем, придерживая рукой ободок, быстрым движением повер-
нул верхнюю часть кубка справа налево, как бы отвинчивая
ее. И действительно, верхняя часть кубка стала плавно от-
винчиваться.

Двойные серебряные стенки кубка закрывали собою тон-
кий цилиндр из легкого металла. «Дюралюминий!» — уста-
новил Аввакум.

Цилиндр был разграфлен на мелкие квадратики, в кото-
рых было выгравировано по одной букве латинского алфави-
та. Они образовывали слова и целые строки. Всех строк было
четыре —- одна под другой, в виде стихотворной строфы.

Углубления в буквах были заполнены каким-то зелено-
ватым веществом.

Когда Аввакум погасил свет, буквы загорелись во тьме,
и он прочел:

I arise from drems of thee
in the first sweet sleeps of night
when the winds are breathing low
and the stars are shining bright *.

* Стихи принадлежат Шелли. Несколько месяцев спустя я
перевел их, однако мой перевод так же далек от оригинала, как,
скажем, наша Земля от лучезарной Венеры. В конце концов, я
всего лишь ветеринар и ничего общего с поэзией не имею. Впро-
чем, вот мой перевод :

Тебя я увидел во сне
и вот я тобой ослеплен.
Мне ветры поют о тебе
и шепчет ночной небосклон.
Стихи понравились Аввакуму, и он с удовольствием про-
чел их еще раз.

Однако время шло, на соседнем дворе пропел петух. Ав-
вакум встрепенулся и сделал то, что сделал бы на его месте
любой: передал в Софию текст стихотворения — слово в сло-
во, буква в букву, не забыв про знаки препинания. Он сооб-
щил также число как заполненных, так и пустых клеточек.
Затем, подумав несколько секунд, выстукал: «Необходимо
немедленно арестовать в Пловдиве Викторию Ичеренскую».
Дважды повторил кодовые знаки «весьма срочно», назначил
следующую встречу в эфире на завтра после полудня и пре-
кратил передачу.

Заперев рацию и трофеи в чемодан, он юркнул под одеяло
и тут же заснул.

За окном светало. Занималось хмурое осеннее утро.

В девять часов утра Аввакум зашел в Илчову харчевню
позавтракать. Разговаривая с дядюшкой Марко, он упомянул
о жене Ичеренского.

— На его месте я бы не оставил ее одну в Пловдиве,—
сказал Аввакум.— У геолога прекрасная квартира. Что им
мешает поселиться вместе, честь-честью?

Дядюшка Марко только пожал плечами.

— Она никогда не приезжала в Момчилово? — поинте-
ресовался Аввакум.

— Помнится, раза два приезжала, но в тот же день воз-
вращалась обратно. Так мне помнится.

Через час Аввакум был в Смоляне и передал оба пузырь-
ка с вином в лабораторию. Приходилось дожидаться резуль-
тата, и он решил позвонить Сие, тем более что была суббо-
та — ее выходной день.

Аввакум глубоко затянулся сигаретой и, крепко прижи-
мая к уху трубку, спросил:

— Это ты, Сия?

На том .конце провода молчали. Аввакуму показалось,
что в комнате Сии играет радио и слышен мужской смех.

— Сия занята,— произнес наконец мужской голос.— Кто
ее вызывает?

Аввакум опустил руку и повесил трубку.

Сигарету он докурил стоя, не двигаясь с места. Затем
долго и весьма сосредоточенно тушил окурок в стеклянной
пепельнице, словно это было очень важным и деликатным
делом...

Ветер подхватил ворох увядших листьев и, словно кон-
фетти, осыпал ими Аввакума, который только что вышел на
улицу.

Во влажном воздухе носился грустный запах осени, за-
пах пожелтевшей листвы.

Лабораторный анализ подтвердил предположение Авва-
кума: в одном пузырьке вино было чистое, а в другом —
с сильной примесью быстродействующего усыпляющего ве-
щества.

Усадив на заднее седло сотрудника Управления, Аввадсум
поехал в Момчилово. Возле Змеицы он слез и отправился
пешком, а сотрудник вернулся на мотоцикле в Смолян.

Придя домой, Аввакум прилег на кровать. До разговора
с Софией оставалось полчаса.

«Где же все-таки была столица Момчила?» — задал сам
себе вопрос Аввакум и постарался представить себе рассти-
лавшуюся к югу от Карабаира равнину, залитую солнцем,
усеянную маслиновыми рощами и виноградниками. Но из
этого ничего не получилось — перед его мысленным взором
все время колыхались клубы момчиловского тумана.

В 13.55 он надел наушники и стал ждать. Тихо прозву-
чали знакомые позывные. Аввакум взял карандаш и стал
принимать.

Сперва ему ответили на вчерашний запрос об Ичеренских
и сообщили, что Виктория Ичеренская арестована сегодня
в восемь часов утра. Затем ему продиктовали содержание
радиограмм от 10-го, 19-го и 24-го августа. Ключом к ним
явилась строфа Шелли.

Записав сложную систему шифровки, Аввакум перешел
на передачу. Он попросил сообщить ему позывные обеих
радиостанций — заграничной и тайной УКВ, и на каких
волнах они вели передачу.

Получив требуемые сведения, Аввакум кончил разговор
и спрятал свою рацию.

Дядюшка Гроздан еще вкушал сладость послеобеденного
отдыха, когда Аввакум постучался к нему. Выведя позевы-
вавшего председателя во двор, он участливо спросил:

— Пришел в себя?

Тот молча кивнул головой.

Тогда Аввакум отвел его подальше от окон и зашептал:

— Во-первых, свяжись с секретарем партийной органи-
зации, выделите четырех надежных людей, и пусть по двое
наблюдают за Ичеренским и Христофоровым. Если кто-ни-
будь из них вздумает покинуть село, немедленно сообщите
мне. Я буду или у Балабаницы, или у ветеринарного врача.
Ясно?

Во-вторых, вызови из правления этот вот номер в Смоля-
не,— Аввакум сунул председателю бумажку.— Когда свя-
жешься, прочти им то, что написано на этой бумажке, два
раза прочти, чтобы поняли тебя. К вечеру сюда прибудут два
человека, постарайся устроить их в доме, что рядом с Бала-
баницей. Ясно?

Подумав немного, дядюшка Гроздан ответил:

— Я-то все запомнил и все исполню. Только вот вернут-
ся ли сегодня геологи?
— Вернутся,— сказал Аввакум.— Они взяли у "Марко
Крумова съестных припасов на два дня.

К пяти часам из Смоляна прибыли два лейтенанта в
штатском. Они представились в качестве закупщиков торго-
вой организации, и председатель отвел им квартиру у Над-
ки — по соседству с Аввакумом.

Немного позже вернулись и геологи. Аввакум встретился
с ними в Илчовой харчевне и подчеркнуто торжественно
поздоровался с Бояном Ичеренским:

— Я сделал интересные открытия! — сказал он.

— Неужели? — поднял брови геолог.— Что ж, очень рад.

— По всей вероятности, столица Момчила находилась у
южного подножия Карабаира.

— Чудесно! — усмехнулся Ичеренский.— Это действи-
тельно очень важное открытие.

— По этому случаю завтра я угощаю вином,— серьез-
но сказал Аввакум и расстался с геологом.

Подходя к дому Балабаницы, Аввакум заметил у ворот
соседки незнакомого мужчину — тот стоял на улице и спо-
койно курил.

Поравнявшись с ним, Аввакум нагнулся якобы для того,
чтобы завязать шнурок.

— Это вас зовут Асеном? — спросил незнакомец.

— Нет, меня зовут Петром,— ответил Аввакум.

Они поговорили минуту-две, и Аввакум прошел к себе.
Запер дверь, вынул рацию и передал в Софию:

«Весьма срочно. Распорядитесь, чтобы в 21.45 над Кара-
баиром кружил самолет. Повторяю...»

Затем он присел к столу и с помощью строфы Шелли и
полученного ключа начал терпеливо составлять радиограм-
му из пяти колонок пятизначных чисел.

Балабаница уже давно шумела на крыльце. Аввакум
вышел и остановился у лестницы.

— Ты что, не сойдешь? — спросила его Балабаница.

— Нет,— зевая, ответил Аввакум.— Сегодня я чертовски
устал. *На самый Карабаир взбирался! — Он снова зевнул и
добавил: — Лягу-ка я спать, милая хозяюшка, а завтра ве-
чером мы наложим побольше дров в очаг и будем болтать
до первых петухов!

Он снова запер за собою дверь, еще раз проверил состав-
ленную им радиограмму, затем потушил свет и, закурив тру-
бочку, принялся бесшумно ходить взад и вперед по, комнате.

Минуты ползли черепашьим шагом. Чтобы не уснуть, Ав-
вакум принял две таблетки кофенала и продолжал свою, ка-
залось, бесконечную прогулку между кроватью и столом.

В двадцать один сорок он распахнул окно, уселся перед
рацией и стал прислушиваться. Дождь по-прежнему шептал-
ся со старой сосной.

Аввакум не отрывал глаз от светящихся стрелок часов.
Его сердце билось, пожалуй, чаще, чем механизм, отсчиты-
вавший секунды.

Точно в двадцать один сорок пять со стороны Карабаира
донесся рокот. То усиливаясь, то слабея, этот рокот посте-
пенно перекрывал все остальные звуки ночи.

Над Карабаиром кружил самолет.

Аввакум надел наушники, зажег электрический фонарик
и положил руку на ключ. Каждые три секунды он посылал
в эфир условные позывные. Вызывал УКВ станцию, искал
ее в ночи.

На лбу Аввакума выступил холодный пот.

И когда он почувствовал, что вот-вот задохнется, в мем-
бране послышались первые точки и тире кодированного
ответа.

Стиснув зубы, Аввакум впился взглядом в приготовлен-
ный текст и передал тайной УКВ станции:

«Слушайте, слушайте. Немедленно ликвидируйте архео-
лога. Рацию и шифр немедленно передайте ветеринару. Пре-
рвите всякую связь. Подробности узнаете у жены. Повто-
ряю...»

Дождик усилился, временами налетали порывы холодно-
го ветра.

Аввакум отбежал на несколько шагов от сосны и распла-
стался на земле, лицом к окну. Не прошло и трех минут, как
над лазом показалась фигура Ичеренского. Он был без кепки
и пальто. Остановился под деревом, притаился, затем быстро
и бесшумно стал взбираться по стволу. Взобравшись до уров-
ня окна, он заглянул в комнату и вытянул руку.

И сквозь тихий шум дождя до слуха Аввакума донеслось
несколько отрывистых глухих ударов.

«Убивает меня из бесшумного пистолета!»—подумал
Аввакум.

Ичеренский с той же ловкостью спустился на землю и,
не оглядываясь, бросился к лазу.

26

В это время я сидел у себя в комнате и, как говорится,
«изнывал в ожидании». Нет, боялся я не того, что должно
было случйться, а лишь того, что вообще ничего не случится.

Было холодно, и я продрог, сидя неподвижно на стуле.
Колени и плечи дрожали, точно у меня была лихорадка. Это
со мной всегда так бывает, когда холодно.

Сегодня Аввакум поверг меня в величайшее изумление.
Он пришел ко мне и без всяких околичностей прямо спросил
меня, готов ли я оказать ему небольшую услугу, помочь ему
спасти одного невинного человека.
Я тотчас же выразил свое согласие, хотя на сердце у ме-
ня, откровенно говоря, заскребли кошки.

Тогда Аввакум показал мне свое служебное удостовере-
ние, и я очень добросовестно прочел его. Но от этого непри-
ятное ощущение в сердце не только не. прошло, а наоборот —
как бы удвоилось. Тем более, что я порядком устал в этот
день.

Аввакум же был в отличном настроении. Он предложил
мне сесть (в сущности, это должен был сделать я!) и сказал:

— Поговорим как мужчины и коммунисты. Это доволь-
но опасное дело, но если ты возьмешься за него с душой, то
все окончится благополучно.

— Ведь речь идет о спасении невинного человека? — за-
метил я.— Можешь всецело рассчитывать на меня.

Аввакум закурил, я тоже протянул руку за сигаретой,
хотя я и некурящий. Мне просто хотелось составить ему ком-
панию. Так ведь гораздо приятнее.

— Итак,— сказал Аввакум и сдвинул брови,— ты не бу-
дешь выходить на улицу, пока не кончится все это дело. За
дверь ты и носу не покажешь. Немного погодя к тебе явится
один человек, который пробудет у тебя в гостях до десяти
часов вечера. И тоже на улицу не покажется. Принесет он
с собою один небольшой аппаратик, и ты уж не мешай ему
установить его там, где он найдет удобным.

— Понятно,— сказал я и затем спросил: —Ас хозяе-
вами как?

Аввакум усмехнулся:

— Я позабочусь о том, чтобы они провели это время в
другом месте. Здесь все будет спокойно до десяти часов ве-
чера. А как только пробьет десять часов, твой гость перей-
дет в соседнюю комнату, и ты останешься один.

— Ничего,— сказал я. И на сердце у меня снова за-
скребло.	5

— С этой минуты и начнется твое испытание, но оно
долго не продолжится. Придет к тебе один наш общий зна-
комый. В руках у него, вероятно, будет сверток. Так вот, мой
милый, запомни: ты обязан быть абсолютно спокойным и
делать вид, что ожидал его.

Когда этот общий знакомый передаст тебе сверток, ты
спросишь: «Удалось разделаться с тем хитрецом?»

Иными словами — удалось ли ему разделаться со мною,
археологом, понимаешь?

Остальное я беру на себя!

Итак, я сидел у себя в комнате, поглядывая на часы, и
дрожал от холода. Мой гость установил под кроватью нечто
вроде микрофона. Как только послышатся шаги, я должен
был дернуть за одну проволочку — она была спрятана под
одеялом.
Около одиннадцати во дворе послышались шаги и кто-то
тихонько постучал в мое окно. Я вскочил со стула, дернул за
проволочку и открыл дверь.	>

Тут меня словно обухом по голове ударили — передо
мною стоял Боян Ичеренский.

— Потуши свет,— шепнул он.

Я погасил лампу.

— Не беспокойтесь,— сказал я,— дядюшки Спиридона и
тетки Спиридоницы нет дома.

— А почему их нет дома? — каким-то зловещим шепо-
том произнес Ичеренский.

— Нам повезло,— ответил я, закрывая за ним дверь.—
Их пригласили на свадьбу в Лыките.

Ичеренский положил на стол какой-то тяжелый предмет
и перевел дух.

— Куда спрячем рацию? —₽ спросил он.

— Я подыскал ей место,— ответил я и в свою очередь
задал вопрос: — А вам удалось разделаться с этим хит-
рецом?

— Не задавай глупых вопросов! — прорычал Ичерен-
ский.-г Держи!

Он сунул мне в руку что-то похожее на записную книж-
ку, повернулся ко мне спиной, открыл дверь и шагнул через
порог.

Послышался глухой удар — и Боян Ичеренский повалил-
ся на пол. Кто-то накинулся на него, а затем из соседней
комнаты выбежал мой гость, и при желтом свете его элек-
трического фонарика я увидел неожиданную картину: Авва-
кум, придавив геолога коленом, ловко скручивал ему руки
длинной веревкой.

Спустя минуту наш пленник, связанный, лежал на полу
возле моего стола. Я прислонил его голову к стене и поднес
к губам стакан с водой. Он открыл глаза и так посмотрел
на меня, что я чуть было не выронил стакан.

За это время Аввакум распаковал рацию и с любопыт-
ством разглядывал ее механизм.

— Что и говорить, у вас недурная рация, гражданин
Ичеренский,— сказал он,— только немножко устаревшего
типа. В некоторых отношениях она, так сказать, старо-
модна.

Ичеренский поднял голову и злобно взглянул на него:

— К вашему сведению, эту вещь я вижу впервые!

— Неужели? — развел руками Аввакум.

Усмехнувшись, он нагнулся и быстрым движением выта-
щил из заднего кармана брюк Ичеренского массивный длин-
ноствольный пистолет. Вороненая сталь неприятно блеснула
в его руке..

— Эта штучка тоже, конечно, не ваша? Хотя на ней и
остались отпечатки ваших пальцев и именно из нее вы вы-
пустили четыре пули в мою кровать, целясь мне в голову,
вы все же утверждаете, что она не ваша?

— Я в первый раз в жизни вижу эту игрушку,— и Иче-
ренский презрительно сжал губы.

— Чудесно,— сказал Аввакум.— Предположим, что эти
вещи принесли мы, с тем чтобы шантажировать вас. Все .это
предметы материального мира, и их можно переносить с
места на место. Но позвольте мне задать вам такой вопрос:
можно ли фотографировать голос человека, когда тот молчит?

— Глупости,— ответил Ичеренский.

Аввакум расхохотался.

— Минут десять тому назад вы обменялись с доктором
несколькими репликами. Вы беседовали с ним наедине, а мы
позаботились запечатлеть ваш разговор на магнитофонной
ленте. Сейчас вы услышите свой голос, и так как голос чело-
века нельзя сфотографировать, когда тот молчит, то вы бу-
дете вынуждены признать две вещи: во-первых, что голос —
ваш, и, во-вторых, что слова тоже ваши.

Мой гость вытащил ящичек с магнитофонным аппаратом,
нажал кнопку, и мы затаили дыхание.

— Потуши свет! — тихо прозвучал голос Ичеренского.

— Не беспокойтесь — дядюшки Спиридона и тетки Спи-
ридоницы нет дома.

— А почему их нет дома?

— Нам повезло, их пригласили на свадьбу в Лыките.

(Стук тяжелого предмета.)

— Куда спрячем рацию? — послышался приглушенный
голос Ичеренского.-

— Я подыскал ей место! А вам удалось разделаться с
этим хитрецом?

— Не задавай глупых вопросов. Держи!

Сотрудник снова нажал кнопку, и магнитофон умолк.

Ичеренский разглядывал свои колени. На его высоком
лбу выступили капельки пота.

Аввакум передвинул стул и уселся против Ичеренского.
Я выпил стакан воды, так как вдруг почувствовал жажду,
и отошел в угол, чтобы не мешать Аввакуму. А он, закурив
сигарету, сделал глубокую затяжку и, нагнувшись над гео-
логом, спросил с улыбкой:

— Как ваше самочувствие, гражданин Иларий?

Геолог молчал.

Аввакум обернулся ко мне:

— Вы, может, удивлены, что я называю его этим име-
нем? Не удивляйтесь! Поставьте-ка кофейничек на спиртов-
ку, сварите всем нам кофе, а я в это время расскажу вам
одну весьма любопытную историю. И не столько вам, сколько
Иларию. Меня очень интересует, поправит ли он меня в ка-
ком-нибудь из пунктов.
Итак, в 1918 году у проживавшего в Пловдиве Стефана
Стратева, представителя английских фирм по продаже сель-
скохозяйственных машин, родился сын, нареченный во. свя-
том крещении Иларием. Через четыре года супруга Стефана
Стратева, влюбившись в одного служащего английского кон-
сульства, уезжает с ним в Лондон, увозя с собою маленько-
го Илария. Через некоторое время обольститель бросает свою
любовницу. Однако судьба к ней милостива — красавица
встречает на своем пути одного болгарина-иммигранта, и он
женится на ней. Иларий живет в болгарской семье, но учится
в английской школе. Учится он отлично и вскоре становится
стипендиатом одной из адвентистских общин, которая окру-
жает особыми заботами детей иностранцев, нашедших убе-
жище в Англии. Иларию предоставляют возможность посту-
пить в Королевский горный институт. Как вам известно, гео-
логия — это наука, распространенная во всем мире, геологи
всюду разъезжают, для них есть работа во всех уголках зем-
ного шара. Возможно, что именно по этой причине для Ила-
рия и выбирают такую специальность — в случае необходи-
мости его можно послать и на Ближний и на Дальний Во-
сток. Илария обучают технике радиопередач и шифровки,
тайнописи и многим другим вещам, необходимым будущему
тайному агенту, как хлеб и воздух.

В это же время в Лондоне проживает другой молодой
болгарин по имени Боян Ичеренский. Боян — сын Христаки
Ичеренского, переселившегося из греческой Фракии в Варну
и торгующего оливковым маслом и южными фруктами. Этот
человек — вдовец, родственников в Болгарии у него нет.
В 1938 году Христаки отправляет своего сына в Лондон, где
тот поступает в Королевский политехникум. В 1942 году
студент погибает от гитлеровской бомбы. Спустя немного
отходит в вечность и старик Христаки, ничего не зная ввиду
сложившейся военной обстановки о трагической гибели сво-
его сына. Их судьба, как видно, становится известной неко-
торым людям, особо интересующимся жизнью болгарских
эмигрантов. И вот в начале 1946 года Иларий приезжает в
Болгарию под именем Бояна Ичеренского. Ведь совсем не
трудно вернуть из небытия человека, которого никто не по-
мнит и у которого нет ни близких, ни дальних родственников!

Вы, может быть, спросите, почему было нужно, чтобы
Иларий вернулся в Болгарию под чужим именем и с чужи-
ми документами? Очень просто! Чтобы не иметь ничего об-
щего с известными богачами Стратевыми. Сын беженца из
Фракии Христаки — это одно, а наследник Стратевых — со-
всем иное, не так ли?

Старик Стратев умер вскоре после свержения фашизма.
От второй жены у него есть дочь по имени Виктория. Чтобы
не навлечь на себя и малейшие подозрения, сын Стефана
Стратева, живущий по документам Бояна Ичеренского, же-
нится на своей сестре Виктории Стратевой. Не приходите в
ужас, доктор! — она ему не единоутробная сестра.

Таким образом, способный, умный и талантливый Ила*
рйй^ становится известным геологом Бояном Ичеренским,
оставаясь в то же время глубоко законспирированным аген-
том иностранной разведки. Он в одно и то же время открывает
для своей родины новые месторождения руд — и предает
эту родину врагам. В одно и то же время он с восторгом го-
ворит о чистой любви — помните, доктор, его рассказ 6 не-
счастном учителе Методии и вязальщице Марии? — и спит,
как законный супруг, в одной постели со сроей сестрой Вик-
торией...

Впрочем, предоставим психологам разгадать, является ли
это следствием внутренних противоречий сложного характе-
ра или же искусной игрой умелого актера! В данном случае
нас интересуют поступки человека, а не дебри его души.

В начале апреля текущего года геолог Боян Ичеренский
приезжает с экспедицией в Момчилово. Он завязывает друж-
бу с местным учителем Методием Парашкевовым — я не
утверждаю, что на первых порах он стремился извлечь из
этой дружбы какую-нибудь корысть. Но впоследствии он
узнает от учителя об одном весьма интересном факте. Тот
делится с ним своими предположениями о том, что в урочи-
ще Змеица есть залежи весьма ценной стратегической руды.
В радиограмме, отправленной Ичеренским заграничному цен-
тру, эта руда обозначена атомным весом ее важнейшего хи-
мического компонента.

Сперва Ичеренский считает, что гипотеза учителя не име-
ет под собой никаких серьезных оснований. Он думает, что
это лишь наивная фантазия дилетанта. Но 7 августа Методий
показывает ему образчик руды и опытный геолог после про-
верки, хотя и поверхностной, констатирует в нем наличие
стратегического элемента. Разумеется, он возвращает учите-
лю образчик породы с соответствующей оценкой — абсолют-
но пессимистической. А 10 августа сообщает своим прияте-
лям, что такой-то обнаружил в урочище Змеица месторожде-
ние стратегической руды. Из заграничного центра он полу-
чает распоряжение произвести тщательную разведку и окон-
чательно установить, есть ли там эта руда.

Вечером 19 августа Боян Ичеренский отправляется и под-
ключает радиометр к своей рации. Той самой, доктор, кото-
рая сейчас лежит на вашем столе! Радиометр начинает пе-
редавать звуковыми сигналами эманацию находящейся под
землей руды. Работники заграничного центра смущены, они
приказывают своему агенту сделать все возможное для того,
чтобы это открытие осталось под спудом.

Но как это сделать? Боян Ичеренский, конечно, может
убить учителя, но, будучи опытным агентом, он сознает, что
всякое загадочное убийство в пограничном районе может
вызвать нежелательные для него последствия. Как знать, до
чего доберется следствие, того и гляди, оно упрется в него —
агента иностранной разведки!

И вот опытный разведчик, выученик лучших специали-
стов в деле международного шпионажа, решается уничто-
жить свою жертву не физически, а морально. Он обдумывает
всевозможные способы, пока один непредвиденный случай
не ускоряет хода событий: учитель сообщает своему прияте-
лю, что намерен отправиться в Софию и представить образчик
руды для лабораторного анализа.

Времени терять нельзя! 21 августа Боян Ичеренский при-
казывает своему соучастнику Кузману Христофорову достать
ему перчатки, и тот заказывает их вязальщице Марии. Ам-
пулу с хлороформом ему доставляют из Пловдива, по всей
вероятности, жена. В тот же вечер он зазывает к себе учите-
ля под предлогом «важного разговора» насчет руды. Во
время этого важного разговора Ичеренский угощает учителя
вином, в которое подмешано снотворное средство. Бедняга
засыпает блаженным сном, а Ичеренский прикладывает его
пальцы к стеклу, вынутому из окна. Таким образом, у него
есть необходимые ему отпечатки. Спустя некоторое время он
будит учителя, и тот, сконфуженный, торопится уйти.

На следующий день Ичеренский чуть свет отправляется
на базу и, никем не замеченный, подменяет одно из оконных
стекол. Это не было трудным делом, так как размеры стекла
совпали и к тому же рамы были без замазки.

Этот день — суббота. Ичеренскому хорошо известно, что
каждую субботу учитель ужинает у вдовы лесника и воз-
вращается поздно, всегда по одной и той же дороге — через
двор базы. Он снабжает Кузмана Христофорова фальшивым
паспортом на свое имя и на своем мотоцикле отправляет его
в Пловдив — таким образом ему обеспечено алиби. Сам же
дожидается вечера в кустарниках Змеицы, затем проникает
в квартиру учителя, берет его полотенце, под прикрытием
бури и темноты добирается до вяза на дворе базы и незамет-
но прячется в его ветвях.

И вот, пока учитель Методий и вязальщица Мария бесе-
дуют о своем прошлом и будущем, Боян Ичеренский сидит
на дереве и терпеливо дожидается появления своего «прия-
теля».

Дальнейшая история известна... Ограбление базы — это,
конечно, обычный камуфляж.

Ну что, гражданин Иларий, ошибся я в чем-нибудь?

Боян Ичеренский поднял голову. По его потрескавшимся
губам проползла мучительная улыбка. Он напоминал борца,
уложенного на обе лопатки более сильным противником, и
смотрел на Аввакума с немым изумлением.

На другой день мы собрались у Балабаницы. Она была
очень весела. Мы развели огонь и напекли картошки.
Балабаница спела нам несколько старинных родопских
песен.

Аввакум тоже был весел, хотя время от времени задумы-
вался над чем-то, и тогда его глаза казались усталыми и
немного грустными.

Идет дождь. Серый туман окутал скалы Змеицы. Но я
думаю об Аввакуме и о том солнечном дне, когда в диких
щелях Змеицы затрещат отбойные молотки наших горняков.

Вот хорошо-то будет!

Тогда я выйду на дорогу, что ведет в село Лыките, и,
встретив доктора Начеву, смело предложу ей:

— Хотите, я покажу вам Змеицу?

Б Зак 590

1

Вскоре после описанных событий учитель Методий Па-
рашкевов — первым открывший залежи руды оборонного
значения в окрестностях Змеицы, вернулся в Момчилово.

По этому случаю Илчова харчевня два дня сотрясалась
от удалых песен и громкого смеха, молодежь плясала хоро ♦
на перекрестке, а дядюшка Гроздан распорядился зарезать
пару барашков и устроить по старинному обычаю народное
пиршество.

По скалам и осыпям Змеицы разбрелись приехавшие из
Софии геологи и инженеры, исследуя и измеряя эту мест-
ность вдоль и поперек. Небо затянулось тучами, пошли осен-
ние дожди, но изыскатели надели плащи с капюшонами и
продолжали работать. Потом в дело вступили транспортные
машины. По раскисшим дорогам потянулись грузовики и
самосвалы, между которыми, словно жучки, сновали провор-
ные «газики» с промокшими брезентовыми верхами. Веко-
вой покой этого края был нарушен навсегда, и старый Кара-
баир, привыкший лишь к медноголосому напеву колоколь-
цев пасущихся стад, укутал свое чело тучами и густым ту-
маном. Так в этом краю начались большие перемены.

В эти туманные дни поздней осени даже самые дально-
видные из момчиловцев, конечно, не могли предвидеть, что
произойдет в будущем. Даже я, участковый ветеринар, не
представлял себе, что через год здесь будут построены дом
культуры, кинотеатр, спортивная площадка; что Балабаница
добьется исключительных успехов в надое молока и будет
отмечена как образцовый бригадир; и что дядюшка Гроздан
станет председателем укрупненного ТКЗХ ♦.

* Хоро — болгарский национальный танец, напоминающий
хоровод, но исполняемый обычно в очень быстром темпе.

♦♦ ТКЗХ — трудовое кооперативное земледельческое хозяй-
ство.
Однако Илчова харчевня на фоне этого весеннего расцве-
та казалась безнадежно состарившейся, и посетителей в ней
становилось все меньше и меньше. Только я и учитель Мето-
дий регулярно переступали ее каменный порог. Мы пили ви-
но, молчали и иногда вспоминали об Аввакуме.

...Я думал, что после объединения наших кооперативных
хозяйств мои отношения с доктором Начевой вступят, как
говорится, в более благоприятную фазу, ибо укрупнение хо-
зяйств обещало дать немалые блага кооператорам, а я душой
и телом был с ними. Но мои добрые предчувствия не оправ-
дались: новая, более высшая фаза в жизни обоих наших
коллективов не смогла согреть нашу охладевшую дружбу.
Существовало некое грубое нарушение закономерности явле-
ний, но я со своей ветеринарной подготовкой был не в силах
их осознать. Посудите сами. Когда, наконец, артиллерийский
капитан Матей Калудиев покинул Момчилово, я облегченно
вздохнул: теперь, думал я, бедному доктору Начевой уже не
придется терпеть подле себя такого навязчивого и весьма
дерзкого человека. Правда, по отношению ко мне капитан
держался очень любезно, и я не могу на него пожаловаться.
Однако, увидев, что он уезжает, я страшно обрадовался:
доктору Начевой теперь обеспечено спокойствие. Итак, я
сразу решил восстановить нашу старую дружбу без всяких
намеков на капитана — словно ничего не случилось и ничего
не было. Сначала я позвонил ей по телефону, а потом пошел
по дороге, ведущей к селу Лыките.

Доктор Начева встретила меня чрезвычайно весело. Те-
перь она держалась со мной свободней, чем прежде, и даже
так интимно, что я совсем смутился. Чтобы выйти из нелов-
кого положения, я поднял с земли гладкий камешек и начал
подбрасывать и ловить его рукой, потом заговорил о фасцио-
лезе овец и о калорийном кормлении стельных коров. Я го-
ворил очень увлекательно, но доктор Начева вдруг вспомни-
ла, что ей необходимо навестить какую-то больную или ро-
женицу, и покинула меня посреди дороги, не подав на про
щанье руки.

Этот вечер был необыкновенно хорош. Розоватый туман
обволакивал вершину Карабаира, а таинственная Змеица
тонула в голубоватом сумраке. Со стороны Лыките, из-за
соснового леса всходила луна, и Большая Медведица и По-
лярная звезда уже перемигивались в темнеющем небе. Вечер
был прекрасный, однако я вернулся домой в плохом настрое-
нии, чувствуя себя учеником, неожиданно получившим двой-
ку по любимому предмету.

В следующие дни и недели дела мои не улучшились —
доктор Начева совсем не замечала меня. Я же со своей сторо-
ны старался казаться бесстрастным человеком, на которого
такие женщины, как мой коллега, не производят никакого
впечатления, и засиживался допоздна в Илчовой харчевне.
Дни были дождливые, дули холодные ветры, а в закопчен-
ном очаге горел огонь. Как хорошо было! Я ковырялся прути-
ком в очаге, делал горы, поля, домики с маленькими двори-
ками. По извилистым тропинкам проходила женщина, на
плечах которой была наброшена кремовая шаль. Женщина
придерживала юбку, стараясь не зацепиться за колючие
кусты. Ступала словно по льду, прижимая юбку к коленям,
и это было смешно. Я знал, что она пройдет мимо меня и
что мы остановимся друг против друга, прежде чем разой-
тись, и что я в это мгновение должен сказать ей нечто очень
интересное и очень важное. Но слова не приходили мне в
голову. Я чертил прутиком по золе, а в трубе свистел холод-
ный ветер и временами на уголья падали и шипели дожде-
вые капли.

Выпал первый снег, дороги подмерзли. Подле Змеицы
выросли как грибы деревянные бараки, крытые черепицей.
Люди в полушубках рыли ямы для стальных мачт линии
высокого напряжения. Земля была твердой от стужи. Рано
утром грузовик хозяйства останавливался у бараков, и про-
ворные руки снимали с кузова дюжину бидонов со свежим
молоком. Только что вставшие рабочие дружески кивали
шоферу и угощали его сигаретами. Из трубы барака-кухни
уже поднимался к хмурому небу белесый дым. А красный
флаг на высоком столбе развевался огненным крылом под
напором северного ветра.

Я часто заходил на молочную ферму. Брал с собой не-
сколько кусочков сахара, ломал их и подносил к влажным
губам моих четвероногих друзей. Они аппетитно похрусты-
вали ими, качали головами и ласково терлись косматыми
лбами о мои руки. Я почесывал их за ушами, а Балабаница
сурово смотрела на меня и поджимала губы. Ничего плохо-
го я ей не сделал, однако с того вечера, когда мы были у нее
с Аввакумом, она посматривала на меня как-то сердито.

Кто знает, до каких бы пор продолжалось это, если бы
сама жизнь не привела в порядок наши омрачившиеся отно-
шения. Однажды утром она посмотрела на меня встрево-
женными глазами. Я подумал, что заболела корова Рашка,
и сердце у меня сжалось.

— На Змеицу еще понаехало людей,— сказала Балабани-
ца и подняла руку, поправляя платок.

Я заметил, что фартук на ее груди очень интересно вы-
гибается, и потому, тихо вздохнув, ответил:

— Вот как хорошо!

Балабаница заметила мой особенный интерес к изгибу
на ее фартуке и нарочито нахмурилась.

— Было бы хорошо, кабы молока хватало! — сказала
она с грубыми нотками в голосе.— Удои уменьшаются, а
ведь людям надо питаться!

Она была взволнована чем-то, и фартук на ее груди очень
красиво поднимался и опускался.

Я призадумался над ее словами, ибо они дошли до моего
сознания с известным запозданием: на ферме было душно,
и я не мог быстро соображать.

— Да,— сказал я,— проблема надоя имеет большое зна-
чение. Она должна быть разрешена в положительном смысле.

Балабаница передернула плечами и вздохнула. Мне было
непонятно, почему она вздыхает.

Потом я вдруг сообразил, в чем дело. Мне стало жаль
тех людей в полушубках и ватниках, которым не достанется
кружки горячего молока на завтрак, и я взял Балабаницу
за руку.

— Эта трудность не является непреодолимой,— сказал я,
мужественно посмотрев ей в глаза.

Может быть, ее удивила моя решительность, потому что
она быстро выдернула свою руку.

— Брось ты эти разговоры,— сказала она,— лучше посо-
ветуй нам, как усилить кормление скота,— и снова начала
поправлять платою.

Я знал, что она человек действия, и не обиделся на ее
слова. Кроме того, в глубине души я понимал, что она пра-
ва : эту сложную проблему — проблему удоя следовало раз-
решить практическими мерами.

Я припомнил ряд мудрых вещей о концентратах различ-
ных видов пищевых отходов: уселся на сене, вынул блокнот
и примерно за час исписал несколько страниц очень интерес-
ными рецептами.

Позднее я узнал, что Балабаница, созвав на заседание
лучших доярок Момчилова и Лыките, подвергла обсуждению
некоторые из моих рецептов. Эти лучшие доярки внесли
известные поправки в дозы и пропорции моих рационов, при-
чем одни из них они дополнили, а другие сократили. Но это
не важно. Важно то, что через несколько дней из вымени
наших коров потекло столько молока, что дояркам пришлось
сбегать на усадебный двор за новыми ведрами.

Этот успех вернул нашей дружбе с Балабаницей прежнюю
свежесть. Отношения наши стали такими же прекрасными,
какими были раньше. Встречая меня на улице, Балабаница
говорила мне бодрым голосом «добрый день» и даже слегка
кивала головой.

Аввакум сдержал свое обещание — приехал ко мне в гос-
ти, вскоре после того, как выпал первый снег. Он пробыл в
Момчилове только три дня. С учителем Методием ему не
удалось встретиться, потому что тот обосновался на житель-
ство в Смоляне и занимает ныне очень ответственный пост
в окружном народном Совете. А Балабаница, узнав о при-
езде Аввакума, приоделась понаряднее и несколько раз яко-
бы случайно прошла, покачивая станом, мимо нашего дома.

Однако Аввакум ни разу не спросил меня о ней. Если бы
я был на его месте, то непременно бы упомянул о ней добрым
словом. Даже сходил бы на молочную ферму. Там необыкно-
венно красивый пейзаж: поляны покрыты снегом, а сосны
стоят в белых шапках и ветви их украшены белыми круже-
вами. Воздух же такой прозрачный, что, когда светит солн-
це, все блестит и сияет, как расплавленное серебро.

2

В начале апреля был получен приказ — меня переводили
из Момчилова в Триград. Я помчался в Смолян, и там мне
объяснили, что дела Момчиловского участка идут хорошо,
что благодаря моей работе состояние здоровья кооперативно-
го скота является более чем удовлетворительным и что про-
блема достижения высоких удоев — опять же благодаря
моей ветеринарной деятельности — подошла уже к много-
обещающей фазе. Я слушал эти лестные для меня слова, и
щеки мои горели — я волновался, ибо состояние здоровья
скота и высокие удои имеют государственное значение...

Вернувшись в Момчилово, я принялся укладывать свои
вещи. Мне было весело. Сходил на Змеицу — горняки закла-
дывали первый рудник, и все вокруг кипело движением и
жизнью. Я вспомнил, какая пустошь была здесь год тому
назад, какой зловещий вид был у этой местности, и поэтому
с полчаса простоял, глядя на земляные работы. Затем дви-
нулся по дороге, ведущей к Лыките, однако не торопился,
ибо пейзаж здесь был замечательно красивым. Вот, вспомнил
я, у этого камня одна’жды мы целых десять минут разговари-
вали с доктором Начевой. А там, вон на той поляночке, она
любила лежать на траве среди цветущих лютиков и смотреть,
прищурившись, в бездонную синеву неба. А я бегал вокруг,
ловил пестрых бабочек и собирал разноцветные, камешки —
я всегда любил пестрых бабочек и разноцветные камешки.
У каждого есть какая-нибудь причуда. Мой отец, например,
питал слабость к старинным монетам. Мне и до сих пор
чудится, что я слышу вздохи доктора Начевой. Она лежала
на спине в траве и, наверное, завидовала мне, глядя на
пойманных мною красивых бабочек. Но в женщинах есть
немало странного. Когда она собиралась уходить, я предла-
гал ей на выбор самые лучшие экземпляры моих летающих
цветов, а она в ответ, сделав сердитую гримаску, как-то пре-
зрительно отмахивалась своей белой ручкой. Мне кажется,
что я никогда не смогу понять некоторых загадочных осо-
бенностей женщин. И я думаю так: хорошо, что зимой она
вышла замуж за нашего момчиловского агронома. Он не об-
ращал никакого внимания на бабочек, но говорил, что ужас-
но любит помидоры, в частности кричимские помидоры. Чу-
десный человек. Мне хочется верить, что моя романтическая
знакомая будет вполне счастлива с ним.

Я совершил прогулку по дороге, ведущей к Лыките, не
только из-за прелестей пейзажа. Красивые виды есть и в
других местах. Думаю, что такой прогулке не помешала бы
и ночь, ведь село Лыките входит в нашу объединенную Мом-
чиловскую общину. Пахло сочной зеленой травой, трещали
цикады. Или, может быть, мне так казалось — я думал о
других вещах.

Проводили меня сердечно. К телеге подошли секретарь
парткома с женой, председатель кооперативного хозяйства
дядюшка Гроздан, моя хозяйка тетка Спиридоница и одно-
глазый помак * Адем. В прошлом году змея ужалила осла,
принадлежавшего Адему, и я немало потрудился, чтобы
спасти животное от гибели. Тетка Спиридоница дала мне на
дорогу свежий каравай, завернутый в белый платок. Но
Адем удивил меня, и если бы я не был по природе бесчув-
ственным человеком, то, право, прослезился бы: он подарил
мне деревянную солонку, которую сам вырезал своим кри-
вым ножом. Эту солонку я храню до сих пор, и она дорога
мне так же, как и первое и единственное письмо, получен-
ное от женщины. Когда я готовился к приемным экзаменам
в университет, занимаясь в деревне, одна девушка по имени
Теменужка — ей было тогда 16 лет — прислала мне такое
письмецо: «Милый Анастасий! Прошу тебя, одолжи мне твой
рюкзак, потому что мы идем завтра с Раданом собирать
липовый цвет, а у меня нет рюкзака. Твоя приятельница
Теменужка». Радан был моим однокашником и готовился
поступить в политехнический институт. Но это не имеет ни-
какого значения. Важно то, что Теменужка написала перед
моим именем слово «милый». Это слово имеет глубокий
смысл, и потому оно так радует мою душу. Так вот, солонка
Адема и поныне так же дорога мне, как это первое письмо.

Балабаница не пришла проводить меня, но я на это не
сержусь. Она женщина чувствительная, и прощание, навер-
ное, взволновало бы ее. Кроме того, она в то время была
очень занята своей работой на ферме.

Так я расстался с Момчиловом и с момчиловцами.

Теперь я попытаюсь вкратце описать окрестности Три-
града — моего нового служебного района.

Если вы направляетесь из Доспата в Девин, то правее
Тешела увидите дорогу, ведущую в Триград. Сразу же за
мостом начинается тенистое и прохладное ущелье, и вполне
возможно, что, очутившись здесь, вы вдруг припомните про-
читанные когда-то книги, в которых описывается волшебная

♦ Помак — болгарин-магометанин.
красота разных известных каньонов. Конечно, Триградское
ущелье совсем миниатюрно в сравнении с теми каньонами,
однако оно так живописно, что трудно передать это словами.
С двух сторон ущелья высятся крутые склоны, местами
гладкие, как стены, местами с нависшими над головой ка-
менными глыбами. Ущелье узкое, сумрачное, кое-где в шири-
ну оно не превышает и тридцати шагов, а посередине, то
справа, то слева от дороги, мчится шумная, вспененная реч-
ка. Стремительный поток, как вспугнутое стадо оленей, бе-
жит, перескакивая с уступа на уступ, вскипает белоснежной
пеной, пробиваясь между глыбами мрамора, затихает, но
лишь на мгновение, в глубоких омутах, или зеленых, или
голубых, или прозрачных, как слеза, в которые удивленно
заглядывает высокое и далекое небо, и снова мчится дальше.
Ущелье делает поворот на юго-восток, и если вы оглянетесь,
пройдя немного за поворотом, то увидите, что за вами, за-
крывая вид на долину, встал стеной крутой горный склон.
Постойте немного на этом месте, хотя здесь прохладно и
сыро, прислушайтесь, вздохните всей грудью. Воздух напол-
нен брызгами и водяной пылью, пахнет растущим среди ка-
менных глыб журавлинником. В расселинах скал гнездится
сирень — белая, фиолетово-розовая, а сами скалы укутаны
бархатом мха. И этот непрекращающийся шум бурливого по-
тока, не находя себе выхода, висит в ущелье, как отголосок
далекого раската грома. Нет, постойте на этом месте, полю-
буйтесь на эту красоту! Вы увидите таинственные пещеры и
ручейки, струящиеся среди скал, а если вы любите удить и
захватили с собой удочку, то подойдите поближе к большому
изумрудному омуту — там непременно водится быстрая,
шустрая форель, которая так и норовит броситься на нажив-
ку... А когда вы почувствуете, что вам стало холодно, от-
правляйтесь дальше — путь далек. Вы пройдете по туннелю,
проложенному в скалах, и через полчаса ходьбы подойдете
к Триграду.

Здесь начинается пограничная зона. Зеленые овражки,
поросшие густым кустарником, лужайки, покрытые папорот-
ником и сочной ароматной травой, журчащие ручейки, глу-
хие и темные буковые леса, которым, кажется, нет конца-
краю. Кое-где видны летние загоны для кооперативного ско-
та. Рядом с маленькой электростанцией стоит дощатый са-
рай, одиноко высится мачта линии высоковольтной передачи.
Слышится звон медных колокольчиков, тихий и напевный,
древний, как легенда о родопском Орфее. Кто его знает, мо-
жет быть, Орфей бродил как раз по этим местам. Здесь очень
красиво и хорошо. Существуют прекрасные условия для
массового отгона скота кооперативного хозяйства.

А дальше, к югу,— поросшие лесом вершины, по ним
пролегают лишь козьи тропинки. Вокруг тишина, ее наруша-
ют летом только серны и ночные птицы, а в зимнюю пору —
волчий вой. Пограничная полоса, как черная лента, вьется по
гребням гор, спускается в жуткие долины, снова взбирается
по кручам и тает в безмолвной голубой дали.

В этом далеком от городов и асфальтированных шоссе
горном мире расположились на редких, открытых местах
маленькие селения. Каменные — там, где обилие плитняка,
и деревянные — где их окружают стеной лесные дебри. Эти
несколько селений вместе с Триградом и составляют мой жи-
вописный ветеринарный район. Проселочные дороги и изви-
листые тропинки ведут от села к селу, и приятно бродить
по ним, в особенности когда нет тумана и дождя.

В туристских ботинках, с ветеринарной сумкой через пле-
чо и с палкой в руке я зашагал по проселкам. В кооператив-
ных хозяйствах скота было много, но людей не хватало: руд-
ники и фабрики Рудозема и Мадана были магнитом, при-
влекавшим молодежь. Молодые люди переселялись, зараба-
тывали деньги, обстраивались и обживались на новом месте,
а затем к ним переезжали старики. Поэтому в этих селах
на дверях многих домов висели замки, а дворы их безнадеж-
но пустовали.

Таким было и селение Видла.

А как хорошо было здесь, в этом орлином гнезде, свитом
между двумя вершинами, среди лужаек и лесов, под бездон-
ным куполом голубого южного неба! Пахло цветами и сосно-
вой смолой, среди папоротников и ежевики журчали тихие
ручейки, на зеленых пастбищах, насколько хватало глаз, бе-
лели отары овец, как разбросанные кучками зерна фасоли.

Но деревушка казалась какой-то печальной, ибо двери
большей части домов были на замке и дымок не вился из
красных труб.

— А хозяевам весело, на рудниках зарабатывают хоро-
шие деньги! Что ж, пусть! — говорил, насупившись, седой
старик Реджеп, встречая меня на деревенской площади, и,
хотя разговор шел о веселых делах, тихо вздыхал. Он был
председателем кооперативного хозяйства и председателем
местной организации Отечественного фронта. Я жил у него.

Я знал, почему так вздыхает старый Реджеп. В его хо-
зяйстве насчитывалось двадцать коров и свыше ста овец.
Кроме того, имелись обширные луга, которые нужно было
несколько раз косить, заготовляя на зиму корм для скота.
А людей у него была всего горсточка. И в этой горсточке мо-
лодых — раз, два и обчелся.

Мой центр не находился в Видле, но я остановился здесь
на более длительный срок. В домике дедушки Реджепа были
две крохотные комнатушки. В одной жили он и его внучка
Фатмэ, а в другой — я. Фатмэ шел восемнадцатый год. В этих
краях только старушки прятали под чадрой свои лица, и это
было очень неплохо.

Не знаю, что удерживало меня в этом маленьком селе-
нии. Во всяком случае я научил горцев многим полезным
вещам. Научил их делать силосные ямы, сушить сено на ве-
шалах, чтобы его не мочило дождем. Показал им, как неболь-
шим количеством питательных кормов можно добиться уве-
личения удоя, как делать брынзу более вкусной и как
хранить ее, чтобы она не портилась. Лечил больной скот,
выдергивал зубы и даже собственноручно подковал лошадь
дедушки Реджепа.

Фатмэ была похожа на серну. Когда я ее впервые увидел,
то сразу же вспомнил Теменужку. Фатмэ тоже была белоку-
рой, а ее голубые глаза были чистыми, как утреннее безоб-
лачное небо над Видлой. Но она была выше Теменужки, и
ее босые ноги ступали по земле так, словно не касались ее.
Она ходила в коротком сукмане * темного цвета, широком в
плечах и узком в талии. Из-под сукмана виднелся доходив-
ший до щиколоток подол белой холостинковой рубашки с
кудрявой кружевной каймой.

Кожа у нее на ногах была такой смуглой, что напоми-
нала потемневшую бронзу, и поэтому рубашка ее казалась
еще белее.

Фатмэ поднималась с зарею, и я слышал, как она тороп-
ливо шлепает босыми ногами по глиняному полу. Она раз-
дувала огонь в очаге, доила белую козочку и вешала коте-
лок с парным молоком на закопченную цепь, висящую над
очагом. Утро в Видле особенно приятно во время восхода,
поэтому я рано вскакивал с постели и бодро выходил во
двор. Фатмэ рубила дрова, потом разводила огонь в глиня-
ной печи. Я помогал ей, как умел: раздувал огонь под со-
ломой и хворостом, и глаза мои слезились от дыма. Фатмэ
смеялась. Я доставал воду из глубокого колодца и, напол-
няя корчаги, половину ведра проливал себе на ноги, и она
снова хохотала. Когда она смеялась, два ряда бус подпрыги-
вали у нее на груди, и я с удовольствием на них смотрел.
Они казались мне удивительно красивыми. Впрочем, Фатмэ
стала надевать бусы через несколько дней после того, как я
остановился у них. Тогда же она надела на левую руку и
розовый целлулоидный браслет.

Фатмэ скребла ножом подгоревшую корку хлеба и на-
крывала синей с белым скатеркой круглый трехногий сто-
лик. Затем она поливала деду на руки, разливала горячее
молоко в глубокие глиняные миски, и мы садились завтра-
кать. Столик был низенький, и она мило жалась коленями
ко мне, чтобы не стеснить деда, которого она очень ува-
жала.

А когда солнце показывало свое багровое чело из-за греб-
ня горы, Фатмэ уже бежала вприпрыжку на скотный двор

♦ Сукман — женская одежда без рукавов из шерстяной ма-
терии, вроде сарафана.
кооперативного хозяйства, чтобы выгнать коров на паст-
бище.

Научив кооператоров сушить скошенное сено на веша-
лах, показав им, как делать много других полезных вещей,
и вылечив их овец, я принялся бродить по лужайкам, ис-
следуя пастбища и изучая условия для отгонного животно-
водства. Это также входило в мои обязанности. Таким об-
разом мы часто встречались с Фатмэ и подолгу разговарива-
ли. В сущности, мы мало говорили, потому что она больше
смеялась, гонялась за коровами когда нужно и когда не-
нужно и порхала вокруг меня, словно ласточка. Если бы я
не сознавал, что я все же ветеринарный врач и по этой при-
чине должен вести себя с подобающей солидностью, то я,
конечно, бегал бы за нею, и это, наверное, доставило бы нам
большое удовольствие.

Однажды, вскоре после полудня, я пошёл вверх по тече-
нию видловской речки, которая, вырвавшись из глубокой
ложбины, заросшей папоротником, протекала как раз по
той лужайке, где паслись коровы кооперативного хозяйства.
Фатмэ куда-то отлучилась, а за коровами остался присмат-
ривать курносый мальчуган.

Было душно, в знойном воздухе жужжали дикие пчелы,
порхали бабочки. А в тихом долу веяло прохладой, пахло
тысячелистником и полынью. Вокруг не было ни души, смир-
ная речушка что-то шептала про себя, и только поскрипы-
вание камешков под моими ногами нарушало сонную ти-
шину.

Не прошел я и десяти шагов, как у меня перехватило ды-
хание. Я не смел пошевелить ни рукой, ни ногой. В то мгно-
вение, когда я свернул левее зарослей папоротника, моему
взору открылась чудная картина. Я оцепенел, не зная, что
делать. В ручейке, по колени в воде, стояла Фатмэ и, зачер-
пывая пригоршнями воду, плескала себе на грудь, жмурясь
от удовольствия. На берегу, небрежно брошенные на камни,
лежали ее платье и белая рубашка.

Не могу сказать, сколько времени я так стоял — всего
минуту или час. Но, кажется, не более минуты. Фатмэ за-
метила меня и, заметив, смутилась так же, как и я. Однако
она опомнилась гораздо быстрее и, приложив мокрый ука-
зательный палец к губам, другой рукой энергично замахала.
Я не понял, что она хотела сказать этим жестом, так как
он показался мне довольно неопределенным, но я истолковал
его по-своему: повернулся и бросился назад, словно за мной
гнался, щелкая зубами, матерый волк. Я чувствовал себя
очень виноватым перед Фатмэ.

Ночью мне спалось плохо. Сон бежал от моих глаз, а
какое-то белое видение стояло передо мной и, несмотря на
то, что его грудь и шею покрывали водяные брызги и вокруг
было тенисто и прохладно, я словно пылал в самой настоя-
140
щей горячке. Вертелся на дощатой постели, солома хрустела,
а сон не приходил.

Когда на заре я услышал, как ноги Фатмэ шлепают по
глиняному полу, то сразу почувствовал прилив сил. Наспех
оделся и вышел наружу, чтобы полюбоваться на светлый
солнечный восход. Фатмэ сердечно улыбнулась мне и пока-
зала глазами на пустые ведра. Я побежал к колодцу и, до-
ставая воду, снова вымочил себе до колен ноги. А она смот-
рела на меня и весело хохотала. Два ряда бус подпрыгивали
у нее на груди. Каким прелестным было это розовое утро!

Когда подошло время выгонять на пастбище коров, Фат-
мэ совсем равнодушно бросила мне через плечо:

— Будешь в полдень на лужайке?

Я почувствовал, как у меня потеплели щеки, хотя солнце
еще не показалось из-за гор. Ведь вопрос девушки был совсем
обыкновенным: что же тут особенного — прогулка до лу-
жайки? Но, неизвестно почему, мне стало очень жарко.
Я даже не сказал «да», а просто кивнул головой.

Потом я пошел на конюшню, где стоял скакун дедушки
Реджепа. Взял ведро и щетку и принялся чистить его так
усердно, словно готовил лошаденку для показа на какой-
нибудь выставке республиканского масштаба,

Я не замечал, как бегут часы. А когда солнце подошло
к зениту, я принялся собирать свои вещи. Впрочем, у меня
были только ветеринарная сумка и рюкзак. Я вышел из се-
ла, но не пошел к лужайке, а двинулся по дороге, ведущей
к Триграду.

Было душно, жужжали дикие пчелы, пахло травой и
цветущей бузиной. Я шел, постукивая палкой по дороге, лю-
бовался голубой далью, и на душе у меня было легко и ве-
село — я даже принялся что-то насвистывать...

3

Однажды вечером, возвращаясь домой, я застал дядю
Стефана, моего хозяина, беседующим во дворе со странным
человеком. Дядя Стефан сидел на колоде и строгал ножом
какую-то палочку, а незнакомец стоял подле него, посасы-
вая короткую глиняную трубочку и выпуская изо рта густые
клубы едкого дыма. Взлохмаченный, с пожелтевшими обвис-
лыми усами, он был высок и тонок, как жердь. На нем были
куртка и шаровары из домотканого сукна, подпоясанные ши-
роким красным кушаком. И куртка и шаровары были до-
вольно-таки ветхими. Голова его была покрыта холстинным
платком.

Когда я подошел, он уставился на меня своими больши-
ми темными глазами. Потом покачал головой, усы его заше-
велились, и он улыбнулся мне немного грубоватой, но доб-
родушной улыбкой.

— Этот, что ли, парень у вас дохтуром? — спросил он.

Дядя Стефан молча кивнул головой.

— Я-то думал, у него борода по пояс, а он этакий бе-
ленький, тоненький, словно девица! — засмеялся незнако-
мец и защелкал языком.

Затем почесал свою заросшую волосами шею, поднял с
земли плетеную корзинку и, сдвинув в сторону покрываю-
щую ее траву, показал мне несколько крупных форелей.

— Это дохтуру,— произнес он и благосклонно похлопал
меня по плечу.

Я вынул бумажник и спросил о цене, но он пренебрежи-
тельно махнул рукою:

— В другой раз!

Пошевелил усами и ушел.

Я спросил дядю Стефана:

— Кто этот чудак?

Дядя Стефан спрятал нож, а палочку, которую строгал,
отбросил в сторону. Помолчал, словно не зная, что мне отве-
тить.

— Этого человека зовут Ракип Колибаров,— сказал на-
конец дядя Стефан и нахмурился.— Живет он на краю села,
у дороги на село Кестен. Но ты лучше с ним не связывайся.
Вот и все.— И он опять замолчал.

Прошла неделя, другая. Ракип часто приносил мне ры-
бу, а от денег отказывался или соглашался взять самую ма-
лость — лишь бы не обидеть меня. Он действительно был чу-
даком! Однако более искусного рыболова не было во всем
Триградском районе.

В последний день июня я получил заказное письмо — на
бланке, со служебной печатью. Меня на два месяца откоман-
дировывали в Софию. Я должен был прослушать цикл лек-
ций о последних новинках в ветеринарной науке и ознако-
миться с разными видами новых лекарств. Какая скука!
Я опечалился. Ведь я только было собрался отправиться в
Видлу, чувствуя, что там нуждаются в моей помощи, а кро-
ме того, меня соблазняла мысль о приятной прогулке по пре-
красным видловским лугам. Откровенно говоря, это письмо
на бланке не обрадовало меня. Я утешался лишь одним —
в Софии увижусь с Аввакумом.

Я снял номер в гостинице «Болгария». Другой ветеринар,
пусть и более крупного масштаба, будучи на моем месте,
снял бы, наверное, номер в гостинице поскромнее. Но я ре-
шил остановиться непременно в «Болгарии». Не беда, что
142
мои суточные едва покроют плату за номер. К чертям де-
нежные расчеты, денег у меня достаточно: в Триграде их
негде тратить...

Затем я отправился к Аввакуму в его реставрационную
мастерскую.

Должен признаться, что сердце мое учащенно забилось,
когда я постучал в дверь. На меня неважно действовала ле-
дяная тишина его музейного мира.

Он взглянул на меня рассеянно, холодно, и я сразу почув-
ствовал себя страшно неловко. Мне хотелось повернуть назад
и бежать куда глаза глядят. Но это продолжалось лишь мгно-
вение.

— Смотрите-ка, Анастасий! — тихо произнес Аввакум.

Он потащил меня на середину мастерской, положил руки
мне на плечи, и глаза у него вспыхнули, словно за его зрач-
ками зажглись невидимые огоньки.

— Анастасий! — повторил он тихо и прижал меня к
своей груди, а его тяжелая рука похлопывала меня по спине.

Потом он подал мне стул, а сам, тепло улыбаясь мне,
уселся верхом на табуретку.

Всего год, как мы не виделись, а он показался мне со-
старившимся и похудевшим. От его лица веяло грустной кра-
сотой какой-то легкой, но постоянной усталости. И все же
оно оставалось таким же мужественным, со строгими склад-
ками у уголков рта и пронизывающим взглядом.

— Что, постарел я, а? — спросил он.

Я вспомнил, что он обладает удивительной способностью
читать иногда чужие мысли, как книгу, и опустил глаза.

— Напротив,— сказал я.

Он засмеялся.

— Мой славный Анастасий! А когда ты приехал?

Я ответил довольно сухо, ибо мне не нравились эти по-
кровительственные нотки в его голосе. В конце концов, он
лишь на пять лет старше меня.

— И остановился в гостинице * Болгария» — не прав-
да ли?

Я разинул рот от удивления.

— Полно, зачем скрывать? — улыбнулся Аввакум.—
Приехал ты в восемь утра, а теперь без четверти десять. За
час сорок пять минут человек, каким бы проворным он ни
был, не сумеет помыться под душем, побриться и прийти в
музей, если он не остановился где-нибудь поблизости.

— Поблизости есть и другие гостиницы, кроме «Болга-
рии»,— возразил я.

— Однако ты остановился именно там, где я сказал.
В «Балкане» и «Славянской Беседе» номеров свободных
нет. Вчера приехал из Варшавы археолог профессор Витез-
лав Мах. И так как мне выпала честь устраивать его, я зво-
нил и в «Балкан», и в «Славянскую Беседу», но свободные
номера оказались только в «Болгарии*. О том, что ты, преж-
де чем выйти, помылся под душем, говорят твои еще влаж-
ные волосы. А что ты не ходил в парикмахерскую, а восполь-
зовался своей безопасной бритвой — ну, это ясно видно,
потому что на твоем подбородке уцелело несколько
предательских волосков. Это часто бывает, когда человек
бреется безопасной бритвой. У тебя хороший номер?

— Отличный! — сказал я и покраснел.

Аввакум посмотрел на меня, помолчал и покачал го-
ловой :

— Я знаком с директором гостиницы,— сказал он.— По-
прошу его, когда появится возможность, перевести тебя в
светлый номер.

С моей стороны добавлять к сказанному было нечего.
Я поблагодарил его и начал осматривать мастерскую.

Потом Аввакум завел разговор о Момчилове, о старых
знакомых, расспросил меня и о новом моем участке. Но го-
ворил он бесстрастно, как-то через силу. О Балабанице не
сказал ни слова. Иначе и быть не могло — что его может ин-
тересовать там, в том далеком краю!

Он встал, подошел к этажерке и махнул мне рукой. За-
тем вытащил из-под глиняных черепков продолговатый аль-
бом для эскизов, похлопал его по переплету, отряхивая пыль,
и раскрыл. На этих страницах, среди набросков ваз, амфор
и всяких других древних посудин, я увидел знакомые вещи,
близкие моему сердцу. Одни были исполнены карандашом,
другие углем, но все они имели чрезвычайное сходство с на-
турой. Вот мрачный Карабаир, окутанный тучами,— такой,
каким он виден со стороны Момчилова, вот зловещая Змеица
с ее зазубренными скалами, вот стоящая на перекрестке
старая Илчова харчевня. И дом Балабаницы был здесь —
с его сенями и галереей. На одном из рисунков был изобра-
жен пылающий очаг, а подле него на трехногой табуретке си-
дела женщина... Я, онемев от удивления, взглянул на Авва-
кума. А он, пожав плечами, закрыл альбом и небрежно
швырнул его на полку с глиняными черепками.

— Любительские работы,— сказал он, застегивая свой
синий халат, словно ему вдруг стало холодно.— Черкал так,
по памяти, pro memoria, и не со скуки — насчет этого, друг,
можешь быть уверен. Бывает, найдет иногда тягостное на-
строение, но я никогда не скучаю. Для меня скука является
синонимом духовной скудости. Когда я остаюсь без дела,—
а это случается редко,— я выдумываю интегральные урав-
нения и решаю их с большим аппетитом. Или берусь за сбор-
ник задач из области математической вероятности. Состав-
ляю гипотезы. Как можно скучать? Делаю по памяти зари-
совки домов, витрин, уголков сада или парка — потом хожу
проверять, соблюдены ли у меня пропорции, не упустил ли
чего-нибудь существенного.
— Когда же ты поедешь в Момчилово,— засмеялся я,—
чтобы сверить на месте некоторые подробности и формы, на-
пример, те, что относятся к сцене, где изображены очаг и
трехногая табуретка?

Аввакум, усмехнувшись, погрозил мне указательным
пальцем. Затем сказал:

— А если я уже сверил — тогда что?

От него все можно ожидать, и я промолчал.

Я посидел еще немного в мастерской. Аввакум показал
мне две корзины, доверху полные терракотовыми черепками.

— Две прекрасные ионические гидрии,— сказал он, и
лицо его, впервые с тех пор как я вошел в ателье, оживи-
лось.— С завтрашнего дня я возьмусь за их восстановле-
ние — это будет чудесно!

Я смотрел на терракотовые черепки, не видел никаких
гидрий и не понимал, что будет чудесным: восстановленные
памятники древности или сама работа по их восстановле-
нию? Но что-то мне подсказывало, что под словом «чудес-
но» мой друг имеет в виду предстоящую работу. Была ли
это жажда творчества? Или жажда напряжения, в чем его
мысль видела свою стихию?

Он обладал врожденным артистическим чувством меры.
Спохватившись, что слишком долго занимает меня разгово-
ром о себе, он вдруг переменил тему и стал расспрашивать
меня о том, как я поживаю в царстве Мехмеда Синапа *,
ведь в старое время по тем местам, действительно, гулял
грозный Мехмед Синап. И я, увлеченный его расспросами,
рассказал о своем житье-бытье с начала до конца. Промол-
чал только о том случае с Фатмэ на речке. В сущности, это
была совсем ничтожная подробность.

Пока я рассказывал, он, внимательно слушая, чертил
что-то карандашом в своей объемистой записной книжке.
Наверное, рисовал разные вазочки. Я тоже люблю рисовать
бараньи головы, когда слушаю кого-нибудь только из веж-
ливости.

Когда подошло время обеда, Аввакум вышел на минутку
из мастерской, чтобы помыться и переодеться. Было очень
любопытно, что он изобразил в своей записной книжке.
Да и какое-то внутреннее чувство подсказывало мне, что
на этот раз он изменил своей привычке и вместо разных ваз
изобразил красивые эпизоды из моего рассказа. Ведь я рас-
сказывал с увлечением и очень цветисто.

Однако Аввакум... и не думал изображать вазы! Ника-
ких изображений не было. Вот что было на белой странице:

Триград—Сосновый лес (SS — Е): 7—8 км. Дорога —
проселок. Река, 2 перехода вброд. Другие ручьи — 20 мин.
Лес: 2 км — W, 1 км, S, Е, 6-й км — водяная лесопильня

♦ Мехмед Синап — знаменитый атаман гайдуков.
(заброшена). Поляна. Всего при хорошей видимости —
100 мин.

Сосновый лес — Бидла (Е от Триграда, затем ES): 6 км.
Дорога — проселок. 2 км — лес (смешанный): 4 км — луга.
Видимость! Всего 60—70 мин.

Эта скука была испещрена разными топографическими
знаками: треугольниками, кружками с точкой в центре и
всяческими другими иероглифами. Мне был известен только
один условный знак, которым топографы обозначают хвой-
ный лес: он похож до известной степени на елочку.

Я смотрел на записи и напрасно старался отыскать в
них следы моего восторженного рассказа. Аввакум был до-
вольно-таки странным человеком...

А потом мы пошли обедать. Я думал, что Аввакум пове-
дет меня в один из крупных ресторанов столицы. Он был
одет, «а quatre epingles», как говорят французы,— строго, но
элегантно. А я надел галстук небесно-голубого цвета, во вто-
рой или третий раз за последние три года. Было ужасно жар-
ко, но я все-таки ветеринарный врач и с некоторыми веща-
ми необходимо считаться.

Итак, я надеялся, что мы будем обедать в одном из боль-
ших столичных ресторанов, и, когда Аввакум вызвал такси,
подумал, что все в порядке. Я испытывал удовольствие, ибо
давно уже не ездил на легковой машине — грузовики же и
«газики» мне надоели. Потому-то я и не обратил внимания
на слова, сказанные Аввакумом шоферу. Мне было все равно
где обедать — в «Балкане» или в Венгерском.

Но когда наше такси отклонилось от центра в северном
направлении и, выбравшись из муравьиной сутолоки на
бульваре Георгия Димитрова, свернуло влево, направляясь
к большому мосту через Владайскую реку, я начал беспо-
коиться, но подумал: все равно, будем обедать в окрестно-
стях Софии, может быть в каком-нибудь ресторане курорта
Банкя. Я искоса взглянул на Аввакума. Он сидел задумав-
шись.

Проехали мост, и через несколько секунд машина замед-
лила ход и остановилась. Я начал с удивлением осматри-
ваться, а в это время Аввакум расплатился с шофером и
очень вежливо пригласил меня выйти. Он даже открыл мне
дверцу. Конечно, я бы мог сделать это сам, но потерял время,
пока осматривался вокруг.

Я вылез из машины. Вид у меня был хмурый. Аввакум
взял меня под руку, и мы вошли в неприглядное снаружи
заведение — мне даже показалось, что над входом не было
никакой вывески. Когда мы пробирались между столиками,
в нос мне ударили невообразимо приятные запахи. Благоуха-
ли жареное мясо, черный перец и выдержанное пиво. По-
том мы поднялись по винтовой лестнице на антресоли. Здесь
было потише и на столиках лежали белоснежные скатерти.
Антресоли имели форму буквы П, и я мог, не покидая своего
места, наблюдать и зал внизу, и залитый солнцем противо-
положный тротуар. Мне стало приятно, я даже улыбнулся.

Потом к нам подошла официантка, очень белокурая и
курносенькая. На голове у нее был чепчик, а фартучек кра-
сиво обтягивал ее высокий бюст. Я заметил, что она улыб-
нулась Аввакуму. И Аввакум улыбнулся ей в ответ. Делая
заказ, он сказал ей:

— Этот парень мой друг. Ну, как, нравится он тебе?

Я подумал, что девушка рассердится, ибо вопрос не был
слишком деликатным. Но она только приподняла брови, и
ее голубые глаза засмеялись.

А потом мы ели лучшие в мире кебабчета *, пили велико-
лепное пиво, и нам было очень весело... Угощал Аввакум,
так как он был «хозяином», но когда к нам подходила де-
вушка с чепчиком, он предоставлял мне делать заказы. Она
наклонялась над моим плечом, и я чувствовал на щеке ее
дыхание. Один раз я нечаянно коснулся ее руки. Аввакум
курил свою трубку, улыбался своей добродушно-снисходи-
тельной улыбкой и делал вид, что ничего не замечает.

Хорошо, что мы не пошли обедать в большой ресторан!
Я был очень признателен Аввакуму.

4

После обеда я пошел в Центр борьбы с заразными бо-
лезнями к начальнику отдела лекарств и снабжения докто-
ру Петру Тошкову. Этот доктор Петр Тошков должен был
руководить повышением моей квалификации в области вете-
ринарной фармацевтики. Согласно смыслу того письма с пе-
чатью, мои познания по фармацевтике значительно отстали
от развития этой науки.

Поэтому я вошел в его кабинет несколько подавленный.
А увидев его самого, такого огромного, грубоватого, в не
по-начальнически расстегнутой рубашке, внушительного, по-
хожего на директора какого-нибудь мясокомбината респуб-
ликанского значения, я совсем впал в уныние. Неизвестно
почему, такая разновидность начальников плохо действует
мне на нервы.

Сказав «Здравствуйте!», я положил письмо на письмен-
ный стол, желая избежать лишних разговоров о причине
моего появления.

Доктор Петр Тошков равнодушно взглянул на меня и зев-
нул во весь рот весьма звучным зевком. Может быть, он рас-
считывал, что, зевнув таким образом, он сразу же заставит
проникнуться к нему подобающим уважением и серьезно за-

* Кебабчета — болгарское национальное блюдо — род цилин-
дрических котлет из рубленого мяса, поджаренных на рашпере.
думаться о предстоящих мне занятиях. Но на моем лице не
дрогнул ни один мускул. Не напрасно служил я в тех местах,
где в старое время подвизались такие люди, как храбрый
Момчил и бесстрашный Мехмед Синап.

— Значит, ты и есть тот самый Анастасий Буков? —
сказал начальник отдела. Он потер глаза и снова зевнул.—
А я представлял тебя внешне совсем другим. Ну это ничего,
очень приятно. Присаживайся.

Он написал какую-то резолюцию на письме, затем вызвал
курьера и велел ему отнести письмо в архив. Когда курьер
вышел, доктор покровительственно кивнул мне:

— Зайди завтра к кассиру получить суточные. Деньги
есть деньги.

— Спасибо,— сказал я.— Мне не к спеху. Времени до-
статочно.— И спросил чинно, как подобает командированно-
му, который не думает злоупотреблять оказанным ему до-
верием: — А где будет проводиться инструктаж, товарищ
начальник? Не можете ли вы мне указать?

Доктор встрепенулся, посмотрел на меня с удивлением и
развел руками. Когда он их поднял над столом, мне вдруг
вспомнились крылья ветряной мельницы. Я видел ветряные
мельницы на картинках.

— Инструктаж? — Доктор Тошков грубо расхохотал-
ся.— Во-первых, это слово не наше, дорогой мой. И потом,
о каком инструктаже ты говоришь? И Светозар Подгоров,
наш директор, любит говорить; инструктаж, квалификация
и прочее. Но он директор, ему можно. А ты, Анастасий, вы-
ражайся по-человечески, попроще. Разве ты так толкуешь со
своими туземцами в Триграде? Нет? Ну, так чего же тут фа-
сонишь? Хочешь лимонаду? Не хочешь! А я выпью.— Он
подошел к большому шкафу в глубине комнаты, отворил
створки и вытащил из ведра бутылку лимонада.— Напиток
холодный, я держу его на искусственном льду. Двуокись
углерода в твердом состоянии. Ты и впрямь не хочешь? Жал-
ко.— Бутылка в его огромной лапе была похожа на детскую
соску.— Ну, за твое здоровье! — Он утер ладонью свои пух-
лые губы и снова уселся за стол.— Так вот, насчет так на-
зываемого инструктажа,— это выдумка нашего директора
Подгорова. Он считает, что «кадры на местах» — так он на-
зывает нашего брата, работающего в провинции,— должны
приезжать поочередно в Софию, чтобы собственными гла-
зами увидеть, собственными носами понюхать новейшие ле-
карства и тинктуры и потрогать руками новейший ассорти-
мент клещей и ланцетов, которые имеются на складе нашего
ведомства. Этот самый инструктаж можно было бы устроить
по-иному: выпустить каталог с указаниями и пояснениями,
да с несколькими картинками для пущей наглядности, и
все! А то, что выдумал Подгоров,— напрасная трата време-
ни, я это говорил и лично ему, и на заседании коллегии. Од-
148
нако у него есть теория, что воду лучше всего пить из самого
источника. Так разве? Пустое. Вот я пью лимонад, и что
мне, худо от этого? Нет, не худо. Наоборот! Вот как обстоит
вопрос с этим инструктажем. Ты, дорогуша, есть номер пер-
вый среди кадров, которые я буду иметь честь просвещать.
Дай бог, чтобы в твоем районе все было чин чином. Отры-
вать в летний сезон человека от работы — это в моей голове
не умещается, но что ж делать! Наслаждайся столичными
прелестями и каждый вечер молись нашему ветеринарному
богу, чтобы он сохранил живой и здоровой триградскую ско-
тинку до тех пор, покуда ты не вернешься в свою обетован-
ную землю.

— Как будут проводиться занятия? — спросил я упав-
шим голосом, ибо горло мое начало пересыхать.

— Занятия? — Доктор снова развел руками.— Я дам
тебе адрес нашего склада. Там есть один чудесный парень,
он все знает.

— И это все?

— Потерпи, Анастасий! — засмеялся доктор.— Куда то-
ропишься? Тише едешь — дальше будешь! Я мотоциклист и
знаю это по собственному опыту. Ты умеешь ездить на мото-
цикле?

Я отрицательно покачал головой.

— Рыболов?

— Нет.

— А глядеть, как другие ловят рыбу, любишь?

Я солгал, что люблю.

— Ну, тогда мы станем хорошими друзьями,— сказал
доктор, потирая руки.— Посажу тебя на заднее сиденье и
повезу о собой. А когда ты вернешься в Триград, пригла-
сишь меня в гости. Идет?

— Мне будет очень приятно,— сказал я.

— А много водится форели в ваших речках?

Я рассказал ему, что реки у нас полны форели. Даже до-
бавил, что есть один человек, по имени Ракип Колибаров,
который каждый день ловит по нескольку килограммов
рыбы.

— Ракип Колибаров,— повторил задумчиво доктор.

Потом он помигал глазами, словно стараясь что-то при-
помнить. А я подумал: почему это имя заставляет людей
умолкать?

Доктор расправил плечи и взглянул на свои часы. Было
около пяти.

— Анастасий,— сказал он,— ступай в соседнюю комна-
ту к товарищу Ирине Теофиловой. Попроси ее объяснить
тебе некоторые вещи, а как придет время уходить, я за тобой
зайду. Идет?

— Конечно! — сказал я. И с воодушевлением доба-
вил : — Непременно буду вас ждать.
В соседней комнате я увидел двух молодых женщин, си-
девших за письменными столами. Когда я вошел и остано-
вился у дверей, они одновременно подняли головы и с любо-
пытством на меня посмотрели.

Неизвестно почему, может быть из-за жары, я стоял
у дверей и молчал. Я смотрел на ту женщину, которая си-
дела слева от меня, и не мог отвести глаз от ее лица. Боже,
что за лицо! Мне казалось, что я не раз видел его, что Оно
мне знакомо, и все же ясно понимал, что вижу его впервые,
как картинку в какой-нибудь книге. Ах, да! Если бы не зной,
я, конечно, сразу бы догадался. Это лицо напоминало порт-
рет эпохи Ренессанса: пышные черные волосы, черные брови,
изогнутые ресницы мадонны и большие светлые глаза. Свет-
лые, как южное небо над Видлой. Но южное небо над Вид-
лой было прозрачно-голубым, а эти голубые глаза отливали
мраморным блеском — сияли словно флюорит, а сами были
непроницаемы, как глаза Аввакума.

Она пошевелила плечами и медленно поднялась со сту-
ла. Теперь я видел ее во весь рост, он был чуть выше сред-
него. У нее были округлые плечи и высокий бюст, но она не
была полной, и все в ней излучало зрелую прелесть, это было
раннее лето женской красоты.

Она спросила: «Что вам угодно?» — и спокойно смери-
ла меня глазами.

— Мне нужно товарища Ирину Теофилову,— пояснил я
и кашлянул, так как мне очень хотелось пить.

Она кивнула головой, но я не понял, что она хочет этим
сказать, и поэтому продолжал стоять у дверей.

Тогда из-за правого стола поднялась вторая женщина.
Она была такого же роста, как и первая, и должен признать-
ся, что и она произвела на меня хорошее впечатление. Толь-
ко волосы у нее были каштановые и выглядела она более
худощавой. В ее карих глазах не было ничего замечатель-
ного, но мне показалось, что они смотрят чересчур дерзко и
даже лукаво. Ее руки были сильно обнажены, а декольте
гораздо откровеннее, чем у первой. У выреза платья на гру-
ди была заложена красивая складка.

— Вы, товарищ, прибыли из провинции? — спросила
она меня и неизвестно зачем потрогала рукой брошку на
груди. Блестящее украшение лежало как раз там, где на
платье была красивая складка.

Ее вопрос был довольно конкретным.

— Да, я приехал из провинции,— сказал я.— Из Три-
града. И в свою очередь спросил: — А откуда вы это узнали?

Это была моя первая встреча с подчиненными докторами
Петра Тошкова. И Теофилова и Чавова были довольно лю-
безны. Они угостили меня водой и рассказали интересные
вещи. Но больше говорила Христина Чавова. Она сказала,
что мне очень идет смуглый цвет лица и что голубой гал-
стук очень подходит к цвету моих глаз. На этом месте на-
шего разговора Ирина Теофилова улыбнулась подчеркнуто
снисходительной улыбкой. Но я не видел повода для подоб-
ной улыбки, ибо галстук действительно соответствовал цвету
моих глаз, хотя и был несколько темнее. Было видно, что у
Теофиловой более суровый характер. Но я больше разгова-
ривал с машинисткой. Она рассказала мне, что их профорга-
низация проявляет активную деятельность и что благодаря
этой активной деятельности для служащих Центра на чер-
даке устроена удобная душевая с двумя душами и зеркалом.

— И вы можете ею пользоваться, так как вы команди-
рованы в наш отдел,— сказала мне Чавова.— Хотите, я по-
кажу вам, где она?

Здесь Ирина Теофилова снова улыбнулась.

В это мгновение в комнату вошел доктор Петр Тошков.
Рубашка теперь у него была застегнута. Но я ужасно уди-
вился, увидев, что у него под белым пиджаком надет шер-
стяной вязаный жилет.

— Анастасий,— сказал мне доктор,— рабочее . время
истекло. Нам пора идти.

Я вежливо попрощался с Чавовой, а Ирине холодно кив-
нул головой. Доктор Петр Тошков поступил наоборот: он
небрежно кивнул Чавовой, а руку Ирины — так мне пока-
залось — задержал в своей лапе на несколько секунд доль-
ше, чем это было необходимо.

Когда мы вышли на улицу, доктор попросил меня минут-
ку подождать. В сущности, он сказал мне только: «Анаста-
сий, постой-ка здесь минутку»,—и тотчас шмыгнул во двор
здания. Я остался один и, несмотря на то, что стоял у глав-
ного входа учреждения, чувствовал себя весьма подавлен-
ным. Я размышлял: если бы сейчас вышла машинистка Ча-
вова и сказала: «Товарищ Буков, не хотите ли вы прогу-
ляться со мной?» или «Не проводите ли вы меня домой?»,
то я непременно бы согласился. Да и что тут такого? Ведь
надо же было как-нибудь убить время. Покуда я так раз-
мышлял — я точно предчувствовал это,— Чавова действи-
тельно вышла. Она весело разговаривала с каким-то моло-
дым человеком и не заметила меня.

Провожая ее взглядом, я вдруг услышал страшную тре-
скотню, к подъезду подкатил на своем красном мотоцикле
доктор. Он повелительно махнул мне рукой.

— Ну, садись! — силился он перекричать шум мотора.—
Поедешь со мной на водохранилище «Искыр».

Чавова так и не заметила меня, следовательно, я был
свободен и мог поболтаться на воле, мог отправиться куда
захочу. Но в тот же миг я вспомнил об Аввакуме и оцепенел.

— Товарищ Тошков,— сказал я,— у меня друг, археолог,
я обещал...
— Возьмем и его, садись! — гаркнул доктор и топнул
ногой.— Где он, твой друг?

Я объяснил ему, но машина понеслась почему-то как раз
в обратном направлении. Я недоумевал, почему мы едем в
другую сторону и куда посадим Аввакума. У этого мотоцик-
ла, как и у всех мотоциклов, было только одно дополнитель-
ное сиденье!

Но немного погодя выяснилось, что я беспокоился на-
прасно. В двух минутах езды от Центра находился гараж
доктора — дощатый сарайчик во дворе четырехэтажного
здания. Он извлек из сарайчика как раз то, что нам было
необходимо,— коляску. Видя, как он приподнял ее и понес
к мотоциклу, я подумал, что доктор, наверное, прилагает
при этом такое же усилие, какое мне приходится делать, ко-
гда я несу свой докторский чемоданчик.

Мы понеслись к музею.

Аввакум, которого редко что могло удивить, на этот раз
был немало озадачен.

— Это ты археолог? — пожал ему руку доктор.— Бра-
во! А я вот — Петр Тошков, начальник этого паренька по
части медикаментов. Полезай в коляску, повезем тебя на во-
дохранилище рыбачить.

Аввакум пожал плечами и, притронувшись к заднему
карману брюк, уселся на предложенном месте.

Когда мы выехали на шоссе, доктор «газанул», ветер за-
свистел у меня в ушах, и весь мир стремглав понесся мне
навстречу. Я уткнулся носом в широкую спину доктора и
закрыл глаза.

Минут через тридцать мы приехали на водохранилище.
Когда я слез с мотоцикла, мне показалось, что земля усколь-
зает у меня из-под ног: доктор «гнал» со скоростью не мень-
ше ста километров! Но Аввакум, расправив плечи, зевнул.

— Не быстро вы ехали,— сказал он доктору.— Откро-
венно говоря, мне даже надоело.

Доктор почесал затылок.

— Да я мог бы быстрее, но боялся за паренька. Того и
гляди свалится. Что тогда?

— Тогда Фатмэ из Видлы очень бы горевала...— подмиг-
нул мне Аввакум.

Я чуть не свалился с ног, хотя земля подо мной уже не-
сколько успокоилась.

— Какая Фатмэ? — спросил я.

— Да та, у которой бусы в два ряда! Что, забыл?

Я растянулся на траве, заложив руки под голову. Шумел
легкий ветерок, высоко в небе плыли маленькие серебристые
облачка с кудряшками, напоминавшими крылышки. Я вспо-
мнил, что поэты сравнивают эти облачка с парусными кораб-
152
ликами. Плывут себе парусные кораблики по небесному океа-
ну. И это путешествие выглядит снизу таким красивым! За-
тем я повернул лицо к воде, устремил взгляд в сторону да-
леких синих берегов и долго любовался этим большим при-
обретением для народного хозяйства.

А тем временем мой друг и доктор Петр Тошков вели
оживленный разговор. Оказалось, что оба они одержимы
«мотоциклетной манией», что оба уважают одну и ту же
фабричную марку, что оба любят развивать предельную ско-
рость и что оба применяют при случае одинаковым образом
ручной и ножной тормоза. Во время этой оживленной беседы
доктор несколько раз хлопал Аввакума по плечу, а Аввакум
несколько раз угощал его сигаретами. Потом они обнару-
жили, что оба курят один и тот же сорт и страдают одним и
тем же кашлем.

— Ну, а перец стручковый острый любишь? — спросил
его доктор.

— Очень!

— И я. А жареную рыбу?

— Ужасно.

— Я тоже. А какое вино предпочитаешь: белое или
красное?

— Красное.

От такого чудесного единомыслия доктор расчувство-
вался.

— Как же это я не знал тебя до сих пор? — вскричал он,
вконец умиленный.— Я всю жизнь искал такого побратима,
как ты. Браво! — Он задумался на мгновение.— А ну-ка по-
смотрим теперь другую сторону медали, духовную. Я, на-
пример, борюсь с чем-то. А ты?

— Я тоже.

— Мои враги — бациллы. А у тебя есть неприятель?

— Я археолог. Мой неприятель — время.

— Дай руку! Так.— Он опять задумался.— Ну, а какие
красавицы тебе больше нравятся?

— Брюнетки.

— Ух, будь оно неладно! Мне тоже.

— А почему «неладно»?

— Моя — брюнетка. Я решил жениться и сделал выбор.
Настоящая брюнетка.

— Чудесно!

— Нет, не чудесно. Ты моложе и отобьешь у меня ее в
два счета!

— Нет.— Аввакум протянул ему руку.— Parole d’hon-
neur *. Слово я умею держать.

Последовало рукопожатие. У обоих хрустнули пальцы.,
Я взглянул на Аввакума. На губах его играла все та же

* Честное слово (франц.).
неизменная добродушно-снисходительная улыбка, но глаза
смотрели холодно. «Играет»,— подумал я, и мне почему-то
стало обидно за доктора. Этот добряк по-настоящему волно-
вался, а Аввакум лишь делал вид, что «зажигается», а на
самом деле развлекался и прощупывал собеседника.

После этого задушевного разговора доктор отошел в сто-
ронку, чтобы закинуть удочку в более тихом месте. Он, на-
верное, «страсть как» хотел наудить побольше карпов, чтобы
хорошенько попотчевать своего нового друга и «побратима».
Аввакум подсел ко мне, помолчал некоторое время, потом
повалился на бок и тотчас уснул.

На водохранилище медленно опускались сумерки. Ветер
усилился, вода потемнела. Противоположный берег растаял
в сумраке наступавшего вечера.

Возвратился доктор с понурым видом. Он шагал по тра-
ве совсем бесшумно, но Аввакум словно услышал его шаги
во сне. Он даже раньше поднялся, чем я, улыбнулся и по-
качал головой.

— Не клюет! — вздохнул доктор.

— Ничего,— сказал Аввакум,— в ресторане купим.

Он уселся за руль. Доктор же очутился в коляске, кото-
рая была для него слишком тесной, так что ему пришлось
немножко подобраться. Я опять занял свое место. Я знал,
что Аввакум будет бешено гнать, но не испытывал ни малей-
шего страха. Чувствовал себя удобно и надежно, как на сту-
ле в своем врачебном кабинете.

Было около десяти часов, когда мы доехали до жилищ-
ного комплекса «Восток». Свернули на центральную улицу,
потом опять свернули, и доктор указал на третье здание
слева.

— Друзья,— сказал он и оглядел нас с победоносной
улыбкой,— видите вон те окна в первом этаже, облепленные
изнутри газетами. Там живет доктор Петр Тошков. Предла-
гаю вам зайти к нему в гости. Вперед, товарищи!

Верхние этажи дома еще не были готовы, и, чтобы до-
браться до входа, нам пришлось перепрыгивать через груды
песка и щебня. В вестибюле пахло известью и цементом. Док-
тор отпер дверь и любезно пропустил нас вперед. Централь-
ную часть квартиры занимал обширный холл, в котором
стояли лишь круглый стол, покрытый старыми, пожелтев-
шими газетами, и несколько стульев. Кабинет доктора напо-
минал одновременно походный аптечный склад и запущен-
ную лабораторию. Среди массы коробок, баночек и сотен
склянок с лекарствами и химикалиями поблескивали ретор-
ты и колбы, кругом валялись покрытые пылью пробирки и
спиртовки, и все это было так разбросано и нагромождено,
что если бы кто-нибудь случайно оставил здесь свою шляпу,
то с трудом бы отыскал ее потом в этих джунглях склянок,
препаратов и картонной тары,
154
— Анастасий,— сказал доктор, и глаза его заблестели
от удовольствия и гордости,— что ты скажешь об этой свя-
тая святых ветеринарной мысли?

— О,— ответил я и принялся с любопытством огляды-
вать потолок.

— Ты погоди! — похлопал меня по плечу доктор.—
В этом храме есть всего понемножку. И все это я сам изго-
товляю, а некоторые вещи прямо выдумываю. Тут будет
твоя школа, и нигде больше!

И так как я молчал, доктор счел нужным добавить:

— Я, дорогуша, не только медик, но еще и биохимик, и
по этой причине кое-что смыслю в лекарствах и настойках.
Так что держись за меня и не бойся!

После «святая святых» мы осмотрели другие помещения
квартиры. В спальне не было ничего, кроме двуспальной
кровати, застланной весьма неумело несколькими одеялами
солдатского типа. В свежевыкрашенные стены были вбиты
гвозди и костыли, что, по-моему, является варварским ак-
том, который уже давно не практикуется даже в Триграде,
даже в домишке деда Реджепа. На этих костылях и гвоздях
висели как попало одеяния нашего биохимика.

Кухня походила на кабинет, разница была лишь в том,
что хаос здесь состоял из домашней утвари доктора; прихо-
дилось быть очень осторожным, чтобы не угодить ногой
в какую-нибудь кастрюлю или не задеть, чего доброго, ка-
кую-либо из покрытых сажей сковородок.

— Доктор,— спросил Аввакум,— насколько я понял, ты
холостяк; на кой черт тебе тогда все эти атрибуты?

Мне показалось, что доктор смутился: он уставился себе
под ноги, словно там был написан ответ на вопрос Авва-
кума.

— Что поделаешь,— проговорил он.— У меня слабость
к домашней утвари, а откуда это — одному богу известно!
Не могу равнодушно пройти мимо магазина, где торгуют
такими вещами: захожу, покупаю то кастрюльку, то чай-
ник, то сковородку... Внизу, в подвале, у меня их вдвое
больше!

Он оглядел разбросанную по кухне утварь и улыбнулся:

— А кто его знает, может, и пригодится когда-нибудь!
Всякое бывает.

Аввакум тотчас согласился, что всякое бывает на этом
свете. Сам он, например, покупает детские книжки — с кар-
тинками.

— Две этажерки заполнил ими,— горячо уверял он док-
тора.— Буквально до отказа. И еще столько же на чердаке
держу.

— Вот насчет детских книжек мне в голову не прихо-
дило! — проговорил задумчиво доктор.
— Ничего,— кивнул ему головой Аввакум.— Если когда
понадобятся, вспомни обо мне. Я услужу.

Доктор погладил подбородок и весело рассмеялся.

А я бывал у Аввакума и хорошо знал, что в его библио-
теке нет ни одной детской книжки.

Затем доктор надел белый передник, завязал на спине
тесемки бантиком и принялся чистить рыбу, проявив в этом
деле чрезвычайное умение. Мы с интересом следили за его
виртуозными движениями. Но вдруг он опустил руки и глу-
боко вздохнул.

— И компания мировая,— сказал он,— и рыба свежая,
и вино я приготовил. Одного не хватает для полноты кар-
тины.

— Брюнетки,— усмехнулся Аввакум.

Тот посмотрел на него ласково и кивнул головой.

— Доктор,— сказал Аввакум,— если ты не возражаешь,
я могу пригласить от твоего имени Брюнетку, и она удосто-
ит нас своим присутствием — в этом я ручаюсь. Но только
при одном условии. А именно...

— А именно? — насупил брови доктор. Он швырнул
очищенного карпа на стол и скрестил на груди руки. В этой
позе, особенно если бы он был в трико и с усами, он бы ни-
чем не отличался от прежних чемпионов мира по классиче-
ской борьбе.

— Ее адрес,— рассмеялся Аввакум.

Доктор опустил руки и растянул рот в широкую улыбку,
до самых ушей.

— Адрес!.. Ирина Теофилова, улица Брод, дом 33. Неда-
леко отсюда. Записать на бумажке?

Аввакум махнул рукой.

Когда и как расцвела эта любовь?

Она пришла неожиданно, как налетает южный ветер в
теплые летние ночи.

Это была любовь с первого взгляда. Быть может, она ро-
дилась в тот вечер с первой улыбкой. А когда он проснулся
утром, она уже цвела в его душе. Так расцветают плодовые
деревья в конце весны: с вечера они все в нераспустивших-
ся почках, а когда заалеет рассвет, они улыбаются, красу-
ясь в своем подвенечном наряде.

Ирина и Чавова стояли в маленьком дворике за кирпич-
ным домом и, наверное, болтали, как всегда, о скучных и
будничных вещах.

Аввакум сказал:

— Ваш начальник, доктор Петр Тошков, приглашает вас
обеих на скромный ужин.

Доктор послал его пригласить только Ирину, но ему
стало жаль другую — поэтому он увеличил число пригла-
шенных на свой риск.

Из открытого окна в первом этаже струился желтый
свет. Обнаженные округлые плечи Ирины, ее руки, шея —
вся она как-то нежно светилась. А в черной глубине ее глаз,
казалось, мерцали маленькие, еле различимые далекие
звезды.

— Будет свежая рыба на ужин,— сказал Аввакум.

— Господи, как я люблю свежую рыбу! — всплеснула
руками Чавова.

Ирина молчала.

— Доктор ждет вас,— сказал Аввакум.

Она подняла голову, и их взгляды встретились. Она спо-
койно разглядывала его, сосредоточенно, не спеша и без
смущения.

И хотя Аввакум выдержал ее взгляд и сам также спо-
койно глядел на нее, все же он, впервые в своей жизни, не
сделал никакого вывода. Та счетная машина, которая все-
гда и безошибочно работала, когда его сознание ассимили-
ровало восприятие, сейчас не действовала, словно внезапно
прекратился ток, питавший ее.

— А вы проводите нас потом? — спросила Ирина, не
отрывая от него глаз.

В машине как бы мелькнула какая-то искорка жизни.

— Конечно,— кивнул Аввакум.— Провожу.— И тут же
подумал: — «А доктор?»

Вечер прошел весело. Я объяснял Чавовой какие-то про-
блемы в связи с чумой птицы, доктор жарил рыбу, а Ирина
и Аввакум накрывали на стол: несколько раз руки их со-
прикасались, и тогда каждый из них виновато поглядывал
в сторону сияющего от счастья хозяина. Затем мы сели
ужинать, и Теофилова стала вдруг очень ласковой и очень
любезной с доктором. Она терлась о его плечо, подливала
ему вина и, казалось, совсем не замечала Аввакума.

Около одиннадцати часов доктор стал зевать, а немного
погодя облокотился на стол и уронил голову.

Все наскоро попрощались с ним и тихонько вышли.

Светила луна. Мы с Чавовой шли впереди и оживленно
разговаривали о фасциолезе, об овцах. Ирина молчала.
У Аввакума тоже не было настроения — Ирина вела себя
слишком любезно со своим начальником. Но когда они рас-
ставались, она удостоила меня лишь кивком, а ему премило
улыбнулась какой-то виноватой и грустной улыбкой. Была
тихая и светлая ночь.

Ирина Теофилова, секретарша отдела лекарств и снаб-
жения, решила поступить в аспирантуру и сейчас усиленно
готовилась к конкурсным экзаменам.

Было что-то странное, противоречивое и в жизни, и в по-
ведении этой женщины. И это не ускользнуло от Аввакума.
Когда они бывали с доктором, она всячески старалась ему
угодить, сносила его грубые шутки, подолгу оставляла свою
руку в его руке. И много и от души смеялась. Когда же она
оставалась наедине с Аввакумом и случайно речь заходила
о начальнике, в глазах ее загорались злые огоньки, и ее всю
передергивало.

А с Венцеславом Рашковым, заведующим складами от-
дела лекарств и снабжения, красавцем и любимчиком Петра
Тошкова,— с этим молодым человеком она вела себя с рас-
четливой жестокостью и всегда искала случая унизить и
высмеять его, в особенности в присутствии других. Бедняга
почти ничего не читал в жизни, а она его поддевала: «Вен-
цеслав, что ты думаешь о Бернарде Шоу? Великий француз-
ский писатель, правда?» И, выждав, когда он утвердительно
кивнет головой, спрашивала: «А ты читал его роман «Три
мушкетера»?»

— Мне кажется, что я когда-то его читал,— бормотал
Венцеслав.

Она хохотала до слез.

Но случалось, что после работы Ирина брала его под ру-
ку и увлекала с собой в далекую прогулку. Они садились
в автобус и отправлялись на гору Витоша или бродили по
обширным лужайкам за селом Драгалевцы.

После встреч с доктором Ирина становилась как-то осо-
бенно нежна с Аввакумом. Шептала ему ласковые слова,
склоняла головку к нему на плечо, давая понять, что, если
он захочет ее поцеловать, она не станет противиться. А он,
хотя и стремился к ней всеми фибрами своего существа,
разыгрывал какую-то искусственную платоническую лю-
бовь: ведь он же сам дал доктору parole d’honneur, обещал,
что не станет отбивать у него любимую. Нелегкой была эта
бессмысленная игра, но он, стиснув зубы, играл подобно
Сирано романтических времен.

Если бы Аввакум подверг своему обычному анализу
лишь несколько ее слов или поступков, то многое бы уяснил
себе в ее характере и многие вещи в ее жизни стали бы ему
совершенно понятны. Не осталось бы и следов от того «осо-
бенного» в ней, и тогда романтика и вся загадочность ее об-
раза исчезли бы так же внезапно, как внезапно пришла
любовь.

Но он не желал ни исследовать, ни анализировать. Сей-
час небо было для него еще синее, звезды еще ярче, а интег-
ральные уравнения еще интереснее, чем когда бы то ни бы-
ло. Теперь он чаще улыбался, склонившись над терракото-
выми черепками, и гораздо реже засиживался в своей
мастерской. Отправляясь за город и ощущая дуновение теп-
лого ветра, он уже не определял и не уточнял его направ-
ление (как делал это совсем недавно), например «юг — юго-
восток», а подставлял ему свое лицо, закрывал глаза и слу-
158
шал его песню, и ему казалось, что песню эту он слышит
впервые.

Так познакомился Аввакум с доктором Петром Тошко-
вым, начальником отдела лекарств и снабжения, и его
черноволосой секретаршей — Ириной Теофиловой.

Втроем мы часто отправлялись на прогулку в окрестно-
сти Софии, а иногда брали с собой машинистку Чавову и
заведующего складами Венцеслава Рашкова. Я лично чув-
ствовал себя лучше всего, когда Ирина и Венцеслав уходили
на футбольный матч — они были заядлыми болельщиками.
Тогда Петр Тошков удил рыбу и молчал. Аввакум тоже
молчал, а нам с Чавовой было очень весело. Никогда я не
ловил столько бабочек, как в те солнечные дни.

Но все это было давно. Когда я думаю о тех тихих и без-
заботных часах, не знаю почему, мне вспоминается эпиграф
к повести Тургенева «Вешние воды»:

«Веселые годы,
Счастливые дни —
Как вешние воды,
Промчались они».

Но я думаю, что мне уже пора выбыть из списка героев
этого рассказа. Как-никак, я — ветеринарный врач, и детек-
тивные дела мне не особенно по душе. Я предпочитаю луга
вокруг Видлы. А что до пастбищного содержания коопера-
тивного скота, то к нему я всегда проявлял неиссякающий
интерес.

5

27 августа около 9 часов утра Смолянское управление
передало краткую зашифрованную радиограмму. Несколько
минут спустя начальник отдела Госбезопасности полковник
Манов читал расшифрованный текст сообщения:

«Вакцина, присланная Центром, не действует. На сего-
дняшний день весь пограничный район от Доспата до Смо-?
ляна, на глубину около тридцати километров, охвачен ящу-
ром. Болезнь быстро распространяется к северу. Вирусы не
теряют своей интенсивности. Положение угрожающее».

Полковник прочел еще раз радиограмму, подчеркнул крас-
ным карандашом фразу «Вакцина, присланная Центром, не
действует», посидел неподвижно несколько минут, откинув-
шись на спинку стула, потом встал и принялся беспокойно
шагать по кабинету, шевеля губами и хмуря брови.

Что это означало: «Вакцина, присланная Центром, не
действует»? Он вынул из ящика письменного стола папку
переписки со Смолянским управлением и стал перелисты-
вать краткие резюме сообщений:
«Семнадцатое августа. Триград. Внезапное появление
ящура большой интенсивности одновременно во многих
пунктах. Массовое распространение заболевания в направ-
лении юг — север. Население пограничных населенных пунк-
тов охвачено тревогой».

Слова «одновременно» и «юг — север» были подчеркну-
ты жирной красной чертой.

«Восемнадцатое августа. Только за одни сутки зараза
охватила и районы Доспата, Борино, Лыките. Пограничный
район блокирован. Установлен полный карантин и прекра-
щено движение на дорогах.

Девятнадцатое августа. Массовое заболевание и в районе
Девина.

Двадцатое августа. Ящур во всем Смолянском крае.

Двадцать третье августа. Ничего утешительного. Приня-
тые меры не дают результатов. Болезнь продвигается к рав-
нине».

Здесь же было и два распоряжения: министра земледе-
лия и министра внутренних дел. Предупреждая, что это бед-
ствие может превратиться для государства в опасность на-
ционального масштаба, министр внутренних дел требовал,
чтобы пограничные войска, органы Государственной без-
опасности и санитарные власти приняли экстренные меры
для локализации болезни и обнаружения вредителей, кото-
рые тайно проносят через границу болезнетворные вирусы и
заражают ими целые районы.

Полковник Манов перечитал сообщение — может быть,
в двадцатый раз — и, нахмурившись, вновь принялся ша-
гать по своему солнечному кабинету. Он рассуждал так:
«Госбезопасность, конечно, должна схватить руки, которые
разжигают пожар, но локализация и пресечение распро?
странения болезни — дело Центра. В таком случае что же
это значит: «Вакцина не действует»? В чем дело?»

Он велел телефонистке связать его с доктором Светоза-
ром Подгоровым, директором Центра по борьбе с заразными
болезнями. Полковник знал его давно и потому сразу же за
говорил с ним на ты.

— Послушай, друг,— начал он, стараясь казаться совер-
шенно спокойным.— Не можешь ли ты мне сказать, какое
у нас сегодня число?

— Двадцать седьмое августа,— медленно и невозмутимо,
ответил доктор.

— Так,— полковник проглотил застрявший в горле ко-
мок и облизал губы.— Неделю тому назад ты самым торже-
ственным образом заверил меня, что эпизоотия у границы
будет ликвидирована твоими людьми за пять-шесть дней.
Помнишь?

— Вирусы оказались очень устойчивыми,— ответил
доктор.
— Тогда, скажи мне, какому богу служит твоя вакци-
на? — взорвался полковник Манов.— Ведь ты клялся мне,
что это не вакцина, а настоящий эликсир?

— Во-первых,— сказал доктор,— вакцина не моя, я не
имею чести быть ее изобретателем. Во-вторых, она произве-
дена на фармацевтических заводах Германской Демократи-
ческой Республики, доставлена по заказу нашего правитель-
ства и принята специальной комиссией, назначенной прика-
зом министра. Все это, мне кажется, необходимо иметь в ви-
ду, когда дело касается этой вакцины. И, в-третьих...

— В-третьих,— прервал его полковник,— я хочу знать,
Госбезопасность желает знать, почему твоя высококачест-
венная вакцина не действует согласно протоколу специаль-
ной комиссии? Почему она, несмотря на все, не создает
иммунитета? Прошу тебя дать объяснение этому незначи-
тельному факту. И буду ждать ответа, самое позднее, до по-
лудня.— Он помолчал несколько сёкунд. Доктор тоже мол-
чал.— До полудня, понятно? — повторил полковник и с до-
садой бросил телефонную трубку.

Потом погасил недокуренную сигарету, сдунул пепел,
упавший на папку со Смолянским делом, и нажал кнопку
звонка.

В дверях вытянулся дежурный лейтенант.

— Позвоните Аввакуму Захову и передайте ему, что я
прошу его немедленно ко мне прийти,— приказал полков-
ник и взглянул на хронометр.

Аввакум вошел в кабинет начальника, вытянулся, как
того требовала служебная иерархия, и не сдвинулся с места
у двери, пока полковник не подошел и не протянул ему руку.

Теперь лицо полковника как-то просветлело, словно
вдруг озарилось чистым и теплым внутренним светом. Со-
стояние раздражения исчезло, в глазах заблестели радост-
ные огоньки, а на губах расцвела добрая, сердечная улыбка.
Но это длилось лишь несколько секунд. Полковник кашля-
нул, хотя ему и не хотелось кашлять, потом, неизвестно по-
чему, нахмурился и, старательно стряхивая со своего тем-
ного пиджака (ох, Аввакум прекрасно знал эту манеру пол-
ковника) некую воображаемую пушинку, тихо спросил:

— Ты очень занят в музее?

Аввакум понимал, что этот вопрос послужит лишь мос-
тиком к деловому разговору, который последует за ним, по-
этому он молча улыбнулся и пожал плечами. Потом, вынув
сигареты, попросив разрешения курить, не спеша закурил и
глубоко затянулся.

— Можно подумать, что у вас имеется какое-то распи-
сание по отношению ко мне,— сказал он, любуясь колечком
выпущенного им дыма.— В прошлом году, если припомните,
вы также вызвали меня в конце августа, чтобы направить на
работу в Родопский край. Я имею в виду Момчиловское де-
ло. Тогда я был занят реставрацией большой украшенной
живописью греческой амфоры. Теперь я работаю над двумя
чудесными ионическими гидриями, и вот вы опять меня
вызвали, и притом в то же самое время, чтобы послать в Ро-
допский край. Спасибо. В тех местах, у Триграда, воздух
прохладный и путешествовать будет приятно.

Он устроился поудобнее в кресле и вытянул ноги. Глаза
его были полузакрыты, губы сжаты, сухое лицо казалось
неподвижным, словно он заснул.

В то время как Захов спокойно сидел в кресле и, быть
может, улыбался своей снисходительно-добродушной улыб-
кой, одними глазами, полковник при его последних словах
чуть не подскочил на своем стуле. Он развел руками и тя-
жело оперся грудью о край полированного письменного
стола.

— Товарищ Захов,— сказал он, не сводя глаз с лица со-
беседника.— Откуда ты знаешь? Какое у тебя основание
предполагать, что я пошлю тебя снова в Родопский край, и
притом именно в Триград?

— Ящурное дело,— тихо ответил Аввакум.

— Но почему ты думаешь, что я вызвал тебя в связи
с этим ящурным делом? А если я задумал направить тебя
на поиски того исчезнувшего документа, который касается
секретных сторон нашего медеплавильного производства?

— И это также очень важно,— сказал Аввакум,— но го-
тов биться об заклад на что угодно, что вы вызвали меня
именно в связи с ящурным делом. Даже могу сказать вам
почему. Хотите?

Полковник потер рукою лоб, осмотрелся по сторонам,
словно проверяя, нет ли в кабинете третьего человека, и по-
жал плечами.

— Взгляните, пожалуйста,— улыбнулся Аввакум.— На
вашем столе лежит папка, и в ее верхнем правом углу вид-
ны номер и надпись, красиво выведенные красным каран-
дашом. Конечно, надпись условная, но я отлично знаю, что
она означает: это кодовый знак Смолянского управления.
Я его запомнил еще со времени расследования Момчилов-
ского дела. Прежде чем вызвать меня, вы просматривали
переписку со Смолянским управлением — это совершенно
очевидно. Но что же происходит сейчас в Смолянском крае?

Аввакум стряхнул пепел с сигареты и немного помолчал.

— В Смолянском крае,— продолжал он,— сейчас сви-
репствует страшный ящур. У меня есть хороший друг, вете-
ринарный врач, работающий в Триграде. Сейчас он в коман-
дировке, в Софии, он познакомил меня с некоторыми людь-
ми из Центра борьбы с заразными болезнями. Вот откуда
мне известно, что уже десять дней в Смолянском крае сви-
репствует ящур.

Аввакум погасил сигарету и закинул ногу на ногу.
— Итак, на вашем столе лежит переписка со Смолян-
ским управлением. Из-под папки виден край листка бумаги.
Несомненно, это сообщение, может быть, радиограмма, ко-
торую вы только что получили. Это сообщение вас весьма
неприятно взволновало, иначе бы вы не вызвали меня так
внезапно, по тревоге. Но что же, в сущности, произошло?
Готов держать пари, что из Смоляна кодируют: «SOS», по-
ложение усложняется, шлите подмогу». И вы вспомнили,
что у меня есть известный опыт по работе в тех краях, и
приказали немедленно меня вызвать.

Полковник молчал.

— Еще два слова,— сказал Аввакум.— Разрешите?
Я упомянул о «80S». Возникает такой вопрос: почему бо-
лезнь не идет на убыль, почему зараза так неудержимо рас-
пространяется? Ведь еще девять дней тому назад Центр по-
слал туда вакцину, эта вакцина не действует, по-видимому,
она не обладает необходимым качеством для создания имму-
нитета. Вакцина негодная. Я уверен, что из Смоляна вам
сообщают именно это: вакцина негодная.

Полковник кивнул головой.

— И это вас встревожило более всего, и не без основа-
ния, конечно. Ибо вы изучили этот вопрос и прекрасно зна-
ете, что, когда три месяца тому назад вакцина прибыла из
ГДР, она была в отличном состоянии. Были проведены экс-
перименты в разных районах страны, и результаты были бо-
лее чем хорошими.

Аввакум снова закурил и умолк. Пальцы его левой руки
начали постукивать по подлокотнику кресла. Огоньки, бле-
стевшие в его глазах, пока он говорил, сразу погасли, однако
лицо его не потемнело: оно было похоже на строгий фасад
дома, окна которого закрыты светлыми, мягкими, но непро-
ницаемыми шторами.

Полковник сидел неподвижно. Он как будто только что
слушал самую прекрасную музыку, какую может услышать
человек. Во взгляде, которым он смотрел на своего собесед-
ника, в склоненной к плечу голове, в руках со скрещенными
пальцами, которые словно застыли на столе,— во всем чув-
ствовалось удивление, и восторг, и тайная грусть о чем-то
недостижимом для его возможностей и его ума.

— Товарищ полковник,— нарушил молчание Авва-
кум.— Вы вызвали меня экстренно, значит, дело спешное.
Жду ваших распоряжений.— Он взглянул на начальника, и
по его губам скользнула чуть заметная улыбка.— Вы по соб-
ственному опыту знаете, насколько роковыми для дела
могут быть несколько потерянных напрасно минут. Груши
опоздал — и Наполеон проиграл сражение при Ватерлоо!

Полковник засмеялся.

И вместо того, чтобы закончить встречу обычными сло-
вами и сухим протокольным напутствием, он, подойдя
к Аввакуму, положил ему руку на плечо и спросил просто:
— Ведь ты отсюда начнешь? С загадки с вакциной?

В этом вопросе содержалось все: и приказ действовать,
и постановка предстоящей к решению оперативной задачи.

Аввакум встал и взглянул на электрические часы.
Стрелки их показывали ровно одиннадцать.

6

Склады Центра находились в пятнадцати минутах ходь-
бы от Министерства земледелия. Аввакум вызвал машину,
развалился на заднем сиденье и закрыл глаза.

Ему нетрудно было преодолеть инерцию своего сидячего
образа жизни, ибо и его работа реставратора-археолога была
тоже своего рода «детективной» деятельностью. По крупицам
частного, по признакам разрозненных частей он вос-
станавливал картину целого, точную форму предмета.
Он угадывал по причудливым изгибам терракотовых череп-
ков, по их изломам точные контуры античного сосуда и ме-
сто каждой его отдельной части. Тот же самый метод иссле-
дования он применял и в своей деятельности контрразвед-
чика. Однако как в своей реставраторской, так и в разведы-
вательной работе он всегда и во всех случаях исходил из
обширных и глубоких познаний общего.

Чувствовал ли Аввакум внутреннее единство этих двух
столь различных по своему характеру занятий? Он не любил
говорить о себе и тем более слушать, когда другие говорят
о нем. Лишь однажды в горячем споре с группой надменных
молодых художников у него вырвалось: «Я служу красоте
больше, чем все вы!» На столе была водка и, возможно, она
способствовала этому единственному признанию в его жиз-
ни. Я, который знаю его так близко, до сих пор не могу по-
нять, что именно он имел тогда в виду? Свою деятельность
искусного реставратора? Или связывал понятие красоты со
своей секретной разведывательной работой?

Машина мчала Аввакума к складам Центра, и он улы-
бался про себя: случайность сведет его со знакомыми людь-
ми. С Венцеславом Рашковым, заведующим складами, он да-
же совершил однажды экскурсию к Искырскому ущелью.
Этот парень, словно сошедший с первомайского плаката,
всюду первый — и по части танцев и спорта, и в отношении
служебной дисциплины — не возбуждал подозрений. К та-
ким красавцам, «приятным во всех отношениях», Аввакум
проявлял добродушную снисходительность. Предрекал им
успешное продвижение по служебной лестнице до ранга на-
чальника отдела, счастливую семейную жизнь и поездку за
границу с билетом, выигранным в государственную лотерею.
Он поощрял Венцеслава: «Ты родился под счастливой звез-
дой — играй в «Тото» * — и смеялся добродушным беззлоб-
ным смехом. Венцеслав, конечно, не обижался. Он был так
создан, что, если бы даже и пожелал, все равно не мог сер-
диться. Он воспринимал смех Аввакума как проявление
доброжелательства, чувствовал себя польщенным и был ему
признателен. А что касается «Тото», Венцеслав и так регу-
лярно заполнял бланки и в этом отношении не нуждался
в поощрении. Иногда он выигрывал мелкие суммы, и тогда,
бесконечно счастливый, полный надежд, угощал своих кол-
лег и начальника по службе фруктовым рахат-лукумом.

Теперь, будто случайно зайдя к нему, Аввакум собирался
похитить две склянки с вакциной — одну из партии, кото-
рая посылалась в зараженные пограничные районы, дру-
гую из нетронутой, в фабричной упаковке. Он хотел отнести
их затем для исследования в химическую лабораторию Гос-
безопасности, чтобы установить — идентичны ли они меж-
ду собой, или же существует какое-либо различие в их ин-
тенсивности. Он задумал и кое-что другое, но хотел попасть
на место, чтобы сориентироваться в обстановке.

Не доезжая до складов, он попросил шофера остановить-
ся, и последнюю сотню шагов, отделяющую его от входа,
прошел пешком по короткой и узкой улице, ближайшей к
мосту над путями железной дороги, пыльной и грязной из-за
непрерывной вереницы телег, которые с утра до вечера тя-
нулись по ее разбитой мостовой.

Склады Центра помещались в одноэтажном, но массив-
ном квадратном здании, фасад которого выходил на улицу,
а зады упирались в покосившийся забор из трухлявых до-
сок, за которым торчал фундамент начатой, но неоконченной
и заброшенной постройки. Как и всякий склад, это здание
имело мрачную внешность, а обвалившаяся штукатурка и
окна с решетками придавали ему почти тюремный вид.

Аввакум шел по противоположному тротуару, изучая
мимоходом подступы к складу со стороны улицы, и неиз-
вестно почему — это случалось с ним весьма редко — испы-
тывал какое-то странное и необъяснимое беспокойство.
В сущности, это было не беспокойство, а едва уловимое
угрызение совести; в то мгновение, когда он начал рассмат-
ривать мрачное и зловещее здание, он уже сожалел о своем
холодном и пренебрежительном отношении к его хозяину.
Молодой человек, весельчак, который был вынужден прово-
дить большую часть своего времени в этом огромном гробу,
заслуживал более теплого обхождения и большего уважения.

«Сейчас я ему скажу что-нибудь хорошее и приятное»,—
подумал Аввакум и надавил кнопку звонка.

Потом нажал еще раз и взглянул на часы. Стрелки пока-
зывали половину двенадцатого. Он протянул руку, чтобы

♦ «Тото» — спортивный тотализатор.
позвонить в третий раз, но не успел коснуться никелиро-
ванной кнопки, как замок резко щелкнул и тяжелая, как
затвор орудия, толстая дубовая дверь быстро отворилась,
словно ее толкнула могучая пружина. Перед Аввакумом
предстал испуганный и будто оцепеневший от ужаса че-
ловек.

Этому низенькому человеку с плешивой головой и смор-
щенным, как старая гармоника, остроносым лицом было не
больше пятидесяти лет. Он был одет в синий грязный рабо-
чий халат, а поднятые на выпуклый лоб очки с проволоч-
ными дужками казались приклеенными к нему.

Аввакум умел с одного взгляда подметить и запомнить
десятки крупных и мелких подробностей во внешности и
одежде какого-либо случайно встреченного человека. Это
была редкая способность, которой обладают немногие: ода-
ренные острой наблюдательностью, они видят и запоминают
огромное число подробностей за необыкновенно короткий
срок — их зрительная память похожа на невидимую, все
фиксирующую волшебную кинокамеру. Но Аввакум обладал
еще и другой способностью, и я думаю, .что она была по-
истине исключительной. Своим мимолетным взглядом он не
только улавливал детали и особенности этих деталей, но и
обнаруживал черты характера, кроющиеся за ними, разга-
дывал поступки людей, а во многих случаях выявлял и их
намерения.

Человек в синем халате стоял перед ним, смотрел на
него испуганно и молчал.

— Я инспектор из министерства,— сказал Аввакум, при-
ветливо улыбаясь. Потом он переступил через порог и ти-
хонько затворил за собой дверь. В то же мгновение любезное
выражение на его лице сменилось суровой и угрожающей
гримасой. Грубо схватив растерявшегося человека за отворот
халата и наклонившись над ним, он впился взглядом в его
испуганные и помутневшие глаза.

— Зачем ты подглядывал в замочную скважину, него-
дяй? — спросил он.

Человек разинул рот, а его узкие плечи дернулись вверх,
словно его ударило электрическим током.

Держа человечка за халат, Аввакум запер дверь на ключ
и прислушался: было тихо, как в заброшенном доме. Они
стояли в маленьком вестибюле. По левую руку зиял глубо-
кий темный коридор.

— Пустите меня,— взмолился шепотом человечек.—
Я должностное лицо!

— Должностные лица не подглядывают в замочные
скважины! — с недоброй улыбкой сказал Аввакум.

— Но я не подглядывал, товарищ инспектор!

— Не хитри! — Аввакум притянул его еще ближе.—
Как так не подглядывал? А отчего халат у тебя вымазан
168
над правым коленом мастикой? А отчего у тебя покраснел
левый глаз? Ты ведь близорукий — это видно по диоптриям
твоих очков. Так зачем же ты их сдвинул на лоб?

Человек в халате облизнул посиневшие губы и глубоко
вздохнул.

— Товарищ инспектор,— сказал он хриплым неуверен-
ным голосом,— все было точно так, как вы сказали. Я дей-
ствительно смотрел в замочную скважину, и хорошо, что вы
пришли вовремя. Вы будете моим свидетелем, и мы вместе
посмотрим, в чем тут дело.

— Я всегда прихожу вовремя,— усмехнулся Аввакум.

— Пожалуйста, не смейтесь, потому что это дело очень
серьезное.— Человечек в халате надвинул на нос очки, и его
сморщенное лицо сразу же приняло солидный вид.

— Есть здесь кто, кроме нас? — спросил Аввакум.

Человек пожал плечами, и в глазах его снова появился
прежний страх.

— Товарищ инспектор,— сказал он,— я кладовщик это-
го склада и служу здесь вот уже десять лет. Эта дверь у ме-
ня всегда заперта на ключ. Она замыкается специальным
ключом, с которым я никогда не расстаюсь. В это помещение
никто не может войти, если я ему не отопру дверь. Вы сами
убедились в этом. Сегодня утром, точно без пяти восемь, при-
шел товарищ начальник. Он всегда приходит на работу в это
время, а я прихожу, как полагается, товарищ инспектор, на
четверть часа раньше. За десять лет я ни разу не опоздал.
Отворив дверь товарищу начальнику, я снова запер ее на
ключ, спрятал его и вошел в свою контору.

Как вы увидите, в этом коридоре только в двух комна-
тах канцелярии. Остальные четыре комнаты набиты меди-
каментами, и двери их я держу всегда запертыми. Моя
контора помещается в первой комнате слева, а кабинет на-
чальника еще левее, через две комнаты. При этом — заметь-
те, пожалуйста,— дверь моей конторы наполовину стеклян-
ная, так что, если даже муха пролетит по коридору, я не-
пременно ее увижу. С восьми часов и до того момента, когда
вы позвонили и я вам отворил, никто посторонний сюда не
входил. Я могу поклясться в том жизнью своих сыновей, ко-
торые служат в армии, и притом в самых опасных местах:
старший — сержант авиации, а младший отбывает военную
службу на южной границе! Никто, кроме нас, не входил сю-
да, товарищ инспектор! А товарищ начальник только два
раза меня вызывал: в первый раз он попросил сигарету, так
как у него кончились свои, а во второй предложил составить
комбинацию цифр, чтобы заполнить бланк тотализатора. Ко-
гда он меня позвал во второй раз, часы показывали ровно
без четверти десять. Я запомнил это потому, что в десять
регулярно выпиваю бутылку михалковской минеральной
воды.
До этого времени, товарищ инспектор, все шло нормаль-
но, по заведенному порядку. И вот за пятнадцать минут до
вашего звонка я пошел к товарищу начальнику, чтобы он
подписал мне последний экспедиционный ордер. Я постучал,
нажал на ручку двери и, если бы грянул гром с ясного неба,
я бы так не удивился! Дверь оказалась запертой, а ключ —
в замочной скважине!.. Под начальством товарища Венцес-
лава Рашкова я служу уже три года, и за это время он ни-
когда не запирался на ключ! Нажал во второй раз, потом
опять постучал — на этот раз сильнее. Никакого ответа, то-
варищ ицспектор. Пот меня прошиб. Я принялся стучать,
ломиться в дверь и кричать что было голосу: «Товарищ
начальник! Товарищ начальник!» А в ответ ни звука! Ти-
шина. Страшная тишина. И тогда, как вы сказали, я присел,
чтобы заглянуть в замочную скважину. Но мешал ключ!..

Аввакум его уже не слушал. Он побежал по коридору
и остановился перед четвертой дверью слева. Быстро и лов-
ко, с помощью перочинного ножа, снабженного специальны-
ми инструментами, он освободил замочную скважину от
ключа и повернул в ней маленькую отмычку. Замок щелк-
нул, и Аввакум открыл дверь.

7

Взору Аввакума предстала левая половина комнаты. На
ветхом ковре застыл крохотный солнечный зайчик, и в луче
яркого света, струящегося в раскрытое окно, трепетали се-
ребристые пылинки. За окном виднелся двор, заросший
высокой выгоревшей от засухи травой и бурьяном, среди ко-
торого кое-где белели ромашки.

Казалось, все заснуло тяжелым сном, разомлев от полу-
денного зноя.

Чуть правее солнечного блика на ковре лежали ноги
Венцеслава в летних ботинках на белой резиновой подошве.
Носки ботинок глядели врозь, как у очень уставшего, давно
заснувшего человека. Аввакум вошел в комнату, а мозг его,
словно какой-то автомат, настойчиво диктовал: «Обувная
фабрика имени 9 Сентября, номер 43...»

Тело Венцеслава Рашкова, казалось, занимало все сво-
бодное пространство на полу. Он лежал вытянувшись, с рас-
кинутыми руками, в спокойной позе, словно нарочно выбрал
поудобнее положение для продолжительного отдыха. Только
голова его была запрокинута назад и касалась пола макуш-
кой, поэтому подбородок был неестественно задран вверх, к
белому потолку.

Опустившись на колени, Аввакум всмотрелся в лицо
Венцеслава. Оно казалось залитым краской — желтой ко
лбу и синей от скул к подбородку. Широко раскрытые остек-
168
леневшие глаза были немного выпучены, а губы — так плот-
но сжаты, что их почти не бь;ло видно.

Не теряя времени, Аввакум расстегнул серую рубашку
и приложил ухо к его груди. Кожа была холодной и сухой,
сердце не билось. Он вынул карманное зеркальце и подер-
жал его перед ноздрями Венцеслава, но гладкая поверхность
стекла не затуманилась. В это мгновение его внимание было
привлечено видом вен на висках — они были не голубыми,
а зловещего ярко-розового цвета.

Смерть уже сделала свое дело.

Аввакум пожал плечами. Он не был сентиментальным
человеком, но, кто его знает почему, подумал: «На этот раз
я опоздал, не успел сказать ему доброго слова» — и нахму-
рился. Потом принялся за осмотр трупа Венцеслава. Он не
обнаружил ни следов ударов, ни признаков насилия, нигде
не нашел ни царапины, ни отека.

В кармане не было ничего особенного: талоны на обеды
в столовой ведомства, четыре бланка для тотализатора, за-
полненные фиолетовыми чернилами, и горсть семечек. Кро-
ме паспорта в бумажнике он нашел довольно крупную сум-
му денег — Аввакум пересчитал их — восемьдесят банкнот
по сто левов. Кроме того, в нем были и две фотографии мо-
лодых женщин.

Осмотр трупа и вещей длился не более десяти минут. Все
время кладовщик в синем халате стоял понуро у дверей —
с видом человека, которого по ошибке приговорили к смерти.
Аввакум велел ему, не двигаясь, стоять на своем месте, а сам
принялся исследовать кабинет.

Пол в комнате имел форму квадрата, стороны которого
не превышали пяти шагов. Письменный стол находился
в юго-восточном углу, недалеко от подоконника, а за столом
Венцеслава у стены стояла сосновая этажерка — другой
мебели в комнате не было.

Прежде всего Аввакум просмотрел лежащие на столе
бумаги. Кроме газет «Работническо дело» и «Народен спорт»
здесь были папки с различными документами — копиями
фактур, экспедиционными ордерами. Чья-то рука нарисова-
ла на куске промокашки капельками фиолетовых чернил
девичью голову с локоном на лбу. Аввакум вынул из кар-
мана складную лупу — с ней он никогда не расставался, так
как она была необходима ему и в реставраторской работе —
и внимательно осмотрел рисунок. В тех местах, где перо ка-
салось промокашки, ворсинки казались слепленными и стя-
нутыми, а это означало, что рисунок был сделан не более
полутора-двух часов тому назад. Аввакум поднял правую
руку покойника — на указательном пальце было фиолетовое
чернильное пятно. Было очевидно, что в 10 часов утра Вен-
цеслав был еще жив и здоров.

Два боковых ящика письменного стола оказались наби-
тыми папками, а в соседнем ящике находился только один
предмет — переплетенное руководство по мотоциклетному
спорту. На верхней полке сосновой этажерки блестел простой
пузатый графин для воды, под ним — щербатое фарфоровое
блюдце. Горлышко графина было накрыто толстым стеклян-
ным стаканом с выгнутыми краями.

Вода в графине не доходила пальца на три до горлышка.

— Когда была налита вода в графин? — не оборачива-
ясь, спросил Аввакум безразличным тоном.

Кладовщик вздрогнул — Аввакум заметил это, так как
лицо кладовщика отражалось в графине — и, запинаясь,
ответил:

— Сегодня утром, товарищ инспектор... Лично я не ви-
дел, но знаю, что уборщица наливает свежую воду каждое
утро. Внизу, в подвале, у нас есть несколько кранов.

Аввакум посмотрел графин на свет: вода была совершен-
но чистой: прозрачной, без какого-либо осадка. Он снял
стакан и, поворачивая его, стал осматривать его края. Вне-
запно в глазах Аввакума вспыхнули огоньки, и холодное
лицо словно потеплело: оно засветилось, как у игрока, ко-
торый наконец вытянул из колоды нужную ему карту, чтобы
продолжить трудную игру.

Водворив стакан на место, он вытащил одну из папок и
начал перелистывать бумаги.

— Что это вы стоите у дверей, словно наказанный,— об-
ратился он немного погодя к кладовщику.

Тот открыл рот, но не мог ничего выговорить.

— Ступайте в свою контору,— продолжал Аввакум,—
возьмите лист бумаги и напишите все то, что вы мне расска-
зали. Если можете что-нибудь добавить, например, у кого
другого, кроме вас, есть ключ от входной двери, то от этого
будет только польза. Ну, ступайте!

Когда кладовщик вышел, Аввакум бросил пыльную пап-
ку и снова взял в руки стакан. Обойдя труп, он подошел
к окну и с еще большим вниманием принялся осматривать
края стакана. Затем раскрыл лупу и долго разглядывал
сквозь нее прозрачное стекло.

По губам его скользнула тихая и задумчивая улыбка.

Он поставил стакан на стол и наклонился над потертым
ковром. На улице было сухо, поэтому на ковре он не обна-
ружил никаких следов. Аввакум уже хотел выпрямиться,
когда его взгляд упал на продолговатое влажное пятно.

Пятно было неправильной, приблизительно конусовидной
формы. Вершина конуса была направлена в сторону дверей,
Я основание доходило почти до ног трупа. Аввакум достал
перочинный нож и вырезал длинный узкий кусок ковра
с этим пятном. Он сложил его несколько раз, завернул в чи-
стую бумагу и спрятал в карман пиджака.
Потом он взглянул на ручные часы — было ровно две-
надцать.

Аввакум подошел к письменному столу, снял телефон-
ную трубку и набрал номер министерства.

В ожидании людей из министерства он продолжал
осмотр. Теперь подошла очередь окна. Подоконник находил-
ся на высоте ста двадцати сантиметров от земли. Толстые
двустворчатые ставни закрывали проем окна снаружи, но
сейчас они были раскрыты и прикреплены двумя парами
крючков к стене.

Прежде всего Аввакум обследовал штукатурку между
подоконником и полом комнаты. Он особенно тщательно
осмотрел ту часть стены, которая находилась в непосредст-
венной близости к полу. Краска, когда-то светло-зеленая, по-
блекла и загрязнилась, однако следов соприкосновения
с твердым предметом видно не было. Не было и облупив-
шихся потертых мест. Подоконник, выкрашенный коричне-
вой масляной краской, был сравнительно чистым и даже
блестел. Пыли на нем почти не было, очевидно уборщица
протерла его рано утром. Но Аввакум всегда остерегался
того, что казалось на первый взгляд совсем ясным и совсем
бесспорным. Очевидность подобного рода всегда пробуждала
в нем сомнения, скептически настраивала его, заставляла
настораживаться.

И теперь, осматривая блестящую доску подоконника, он
составлял в уме две системы предположений:

1.	Если она действительно была протерта сегодня утром,
скажем, за полчаса до прихода Венцеслава и после этого
никто не касался ее, то поверхность доски должна быть
повсюду одинаково чистой или одинаково запы-
ленной (пусть едва заметно).

2.	Если ее поверхность не одинаково чиста, не одинаково
покрыта пылью повсюду (пусть едва заметно), то следует
вывести заключение, что некто касался ее и, стало быть,
оставил следы, которые должны обнаружиться.

Аввакум протер лупу носовым платком, наклонился над
подоконником — и под прозрачным оком лупы вдруг появи-
лись белесые пылинки. До середины подоконника их густота
была почти равномерной, коричневая окраска доски блесте-
ла одинаково. Однако отмечалась одна интересная подроб-
ность: немного ближе середины подоконника, на простран-
стве шириной с ладонь виднелись чистые, без пылинок, ме-
ста — следы с закругленными очертаниями и сходные меж-
ду собою. Аввакум сосчитал — их было пять. Далее шло
пространство, совершенно лишенное пылинок и тщательно
вычищенное, словно доску в этом месте только что протерли
платком.
Вторая половина доски походила по своему виду на пер-
вую : такие же чистые места — числом пять — и снова рав-
номерный слой белесой пыли.

Аввакум усмехнулся. Не было никакого сомнения в том,
что через подоконник перелез человек — худощавый, с тон-
кими пальцами и не слишком высокого роста. (Если бы он
был высоким, то мог бы перешагнуть через подоконник, не
садясь на него.) Это произошло, когда человек влезал в ком-
нату снаружи, со двора. Вылезая же через окно, он просто
перешагнул через подоконник, не касаясь руками доски.

Этот факт казался очевидным. И именно поэтому необ-
ходимо было исследовать его более тщательно и истолковать.

Аввакум перескочил во двор, и теперь его внимание было
сосредоточено на той части штукатурки, которая находилась
у самой земли. Но, сколько он ни всматривался в ее неров-
ную, шероховатую поверхность из засохшей грязи, ему не
удалось обнаружить никаких видимых следов. Это раздоса-
довало Аввакума, и он уже был готов послать к чертям эту
бесплодную фазу своих поисков, когда внимание его при-
влекла борозда, перпендикулярная подоконнику, глубиной
не более чем в полсантиметра, находящаяся на расстоянии
около пяди от земли. Аввакум потер руки, и на лице его
появилось выражение настоящего удовольствия — в это
мгновение он казался очень счастливым. Он радовался не
столько этому открытию, сколько логике собственных рас-
суждений, собственной мысли, которая предугадала факти-
ческую необходимость, а отсюда и существование такого
следа.

Наличие этого следа вело к другому, и его надо было
искать среди заброшенного, заросшего бурьяном двора. Опре-
делив на глаз направление и кратчайшее расстояние до со-
седнего переулка, Аввакум, глядя в землю, медленно дви-
нулся вперед. Конечно, сухая погода не благоприятствовала
обнаружению следов, но ряд признаков недвусмысленно
свидетельствовал о том, что тут, и притом не более чем два-
три часа тому назад, прошел человек. То здесь, то там,
с равными интервалами, жесткая пожелтевшая трава была
примята. Он заметил несколько свежесмятых стеблей ро-
машки, из которых в местах излома еще сочился сок.

Аввакум наклонился и начал вымерять расстояние меж-
ду теми местами, где трава была примята. Оно было доволь-
но коротким — не превышало и тридцати сантиметров. О чем
это говорило? Это значило, что шаги человека, который про-
шел здесь, были сравнительно маленькими, что вообще у это-
го человека был короткий шаг.

А у каких людей короткие ноги? Коротконогими обычно
бывают люди маленького роста. А у людей маленького роста
и ноги обычно меньше.

Итак, Аввакуму уже были известны некоторые данные.
Около десяти часов утра по этому запущенному двору про-
шел низенький человек, худощавый, с тонкими пальцами и
маленькими ногами. Перебираясь через подоконник, он по-
царапал острым носком ботинка штукатурку с наружной
стороны, посидел на подоконнике, потом некоторое время
оставался в комнате и выбрался тем же путем.

В это предположение можно было внести корректив при
условии, что прошедший по двору человек был женщи-
ной, а не мужчиной. В таком случае рост женщины должен
быть средним, а не низким. Другие приметы оставались
в силе.

Едва успел он вернуться в комнату, как вошел кладов-
щик в синем халате:

— Товарищ инспектор, кто-то звонит у входа! — Он про-
изнес эти слова очень таинственным голосом.

— Неужели? — спросил шепотом Аввакум.

Кладовщик вытаращил глаза, и его лицо, которое при-
обрело незадолго до этого более нормальный цвет, снова
побледнело.

Аввакум некоторое время молча смотрел на него. Сна-
ружи непрерывно звонили.

— Ну ладно, пойди отвори и не бойся,— улыбнулся
Аввакум.

В кабинет вошли три человека. Впереди шел с чемодан-
чиком в руке доктор Паруш Аврамов. Если бы не этот док-
торский чемоданчик, трудно было бы предположить, что
перед вами стоит доктор, и притом специалист по судебной
медицине. В элегантном летнем костюме, панаме, ярко-жел-
том галстуке и очках с позолоченной оправой, выбритый до
синевы, он был похож скорее на руководящего работника
Министерства иностранных дел, по меньшей мере секретаря
посольства. За ним шел капитан контрразведки Слави Кова-
чев. Он был в вельветовых брюках и светло-синем пиджаке,
под которым виднелась рубашка апаш. Несмотря на живо-
писный костюм, у него был несколько наставнический и да-
же несколько надменный вид.

У дверей остановился красавец в форме лейтенанта.

Доктор кивнул Аввакуму — они встречались в лаборато-
рии исследовательского отдела,— потом, сняв шляпу, поло-
жил ее на письменный стол, вытащил платок размером с сал-
фетку и расстелил его на полу возле трупа.

Пока длился осмотр, Слави Ковачев отвел Аввакума
к окну и тихо спросил:

— Обыскали того — в синем халате?

Аввакум отрицательно покачал головой.

— Вы упустили момент! — Слави Ковачев вздохнул.

— Я сегодня какой-то рассеянный,— сказал Аввакум.

Он закурил сигарету и стал смотреть во двор, а Слави
Ковачев в свою очередь принялся исследовать помещение.
И он перелистал некоторые из папок, заглянул в ящик сто-
ла, осмотрел ковер и стены. Графин с водой и стакан не
ускользнули от его внимания. Он понюхал их, даже налил
немного воды на ладонь и попробовал ее пальцем.

Доктор выпрямился, уложил обратно в кожаный чемо-
данчик платочек и иструменты. Затем надел шляпу, взгля-
нул на Аввакума и пожал плечами.

Слави Ковачев посмотрел на часы.

— Товарищ Аврамов,— начал он строгим голосом,— в
котором часу, по-вашему, этот молодой человек потерял со-
знание и через сколько времени после этого наступила
смерть?

Аввакум и доктор улыбнулись почти одновременно.

— Мне кажется, что здесь смерть не была моменталь-
ной,— сказал Слави Ковачев и нахмурился.

— Доктор,— начал Аввакум, выпуская изо рта сизое
облачко дыма,— позвольте мне, пожалуйста, расшифровать
мысль коллеги Слави Ковачева. Он желает узнать, имелись
ли час тому назад, то есть во время моего прихода сюда,
признаки жизни в теле этого несчастного человека. Или еще
точнее: тем, что я не потребовал вовремя врачебного
вмешательства, например применения инъекций адреналина
и камфоры, искусственного дыхания, массажа сердца и про-
чее, не лишил ли я медицину последней возможности как-
нибудь спасти или, по крайней мере, попытаться спасти
жизнь человека? Вот смысл его вопроса.

Доктор Паруш Аврамов снял шляпу, и глаза его за
стеклами очков блеснули холодной насмешкой. Он обернул-
ся к Аввакуму:

— В котором часу вы вошли сюда?

— В одиннадцать часов сорок минут,— спокойно отве-
тил Аввакум.

— Видите ли,— сказал доктор, переводя взгляд на Сла-
ви Ковачева,— было уже слишком поздно для оказания
какой-либо помощи. Несчастный принял яд часом раньше —
приблизительно в половине одиннадцатого.

— А пять минут спустя он был уже абсолютно мертв —
и относительно и абсолютно.— На губах Аввакума заиграла
снисходительная, но беззлобная улыбка.— Если бы вы объяс-
нили товарищу Ковачеву, что в данном случав действовал
не какой-нибудь яд, а циановое соединение, цианистый ка-
лий, то он ни в коем случае не держался бы за свой так на-
зываемый «роковой» час. Он, наверное, сразу бы припомнил,
что цианистый калий действует на человеческий организм
с быстротой экспресса. Прерывая процесс поглощения кисло-
рода клетками, то есть лишая их возможности дышать, циа-
нистый калий умерщвляет весь организм всего за две-три
минуты, и притом во всех случаях. Не так ли, товарищ Авра-
мов? В данном случае типичные признаки отравления
цианистым калием были совсем очевидны, несчастный уже
остывал, он давно перестал дышать. Разве был смысл терять
время на вызов скорой помощи? Это время, товарищ Кова-
чев, было мне необходимо для более осмысленной и полезной
деятельности, и я использовал его неплохо.

— И все же существуют правила для подобных случа-
ев,— сказал Слави Ковачев, стараясь не смотреть Аввакуму
в глаза.

— У меня существует привычка забывать о них, когда
это необходимо,— сухо ответил Аввакум.

Доктор кашлянул и взял со стола свой чемоданчик.

— Теперь вы спокойно можете сообщить об этом случае
в участковую поликлинику,— сказал он.— По-моему, нет
необходимости беспокоить скорую помощь. А мое заключе-
ние таково: на трупе нет никаких следов явного насилия.
Парень принял сильную концентрацию цианового соедине-
ния. Он проглотил яд, стоя вот здесь, между левой стороной
письменного стола и стеной. Почувствовав немедленно голо-
вокружение, он инстинктивно оперся о стол, потом двинулся
к окну, сделал лишь один шаг и медленно повалился на пол.
Все это произошло, как правильно упомянул товарищ За-
хов, всего лишь за несколько секунд. Конечно, после того
как труп будет анатомирован, вы узнаете больше подроб-
ностей.

— Последний вопрос,— сказал Слави Ковачев.— Здесь
находится, как видите, графин с водой и стакан. Предпола-
гаете ли вы, что эти предметы могут послужить в качестве
вещественных доказательств? Следует ли их, по-вашему, от-
править в лабораторию для экспертизы?

— Сделайте то, что может быть полезным для следст-
вия,— ответил доктор. Он немного поморщился, так как это
отнимало время, но открыл чемоданчик, вынул все, что было
необходимо, и принялся тщательно исследовать и воду в гра-
фине, и стакан.— Я более чем уверен,— сказал он через не-
сколько минут,— что в настоящее время в этом стакане не
имеется абсолютно никаких циановых соединений. Дно и
стенки стакана влажные, однако это самая обыкновенная
вода — прозрачная, бесцветная, без какого-либо запаха. По-
нюхайте рот умершего, и вы на всю жизнь запомните запах
цианистого калия. А этот стакан пахнет просто стаканом
для воды и ничем другим. О графине не стоит и говорить:
можете спокойно налить себе из него воды и выпить, если
вам хочется пить.

Некоторое время он смотрел на труп, потом пожал пле-
чами :

— В сущности, тому, кто решил отравиться циановым
соединением и у кого есть сильная концентрация в сухом или
жидком виде, все равно, как он примет яд — с водой или без
воды. Он знает, что действие яда все равно будет молние-
носным.

После этого доктор любезно попрощался с присутствую-
щими, и лейтенант проводил его до выхода.

Слави Ковачев наскоро осмотрел те несколько предме-
тов, которые Аввакум вынул из карманов покойного, а за-
метив пачку банкнот, с удивлением присвистнул:

— Неужели это его деньги?

— Не знаю,— ответил Аввакум^— но они были в его
бумажнике.

Слави Ковачев покачал головой, послюнил пальцы и
принялся пересчитывать деньги. Потом, кивнув лейтенанту,
поманил его пальцем:

— Вы, товарищ Марков, составьте протокол в таком
смысле: при осмотре трупа были обнаружены в его одежде
такая-то сумма денег и такие-то предметы. Обыщите того
старичка в синем халате и его контору. Заставьте его пока-
зать вам все здание; пусть он отопрет все помещения, и если
вы заметите что-нибудь сомнительное, сразу же доложите
мне. Потом позвоните в поликлинику и директору Центра
доктору Подгорову. И немедленно распорядитесь, чтобы опе-
чатали квартиру покойного.

— Есть, товарищ капитан! — щелкнул каблуками лей-
тенант.

Когда они остались одни, Слави Ковачев сказал:

— Мне очень приятно, товарищ Захов, что согласно
приказу нашего начальника мы опять будем работать вме-
сте. Как вы на это смотрите?

— О,— сказал Аввакум,— я очень рад.

— В прошлом году, в это же время, мы с вами расследо-
вали Момчиловское дело. Тогда моя гипотеза оказалась
ошибочной, а ваша — верной.

— Надеюсь, что теперь вы не ошибаетесь,— улыбнулся
Аввакум.

— В моей практике ошибок немного,— сказал Слави
Ковачев. Он помолчал.— Вот уже неделю я изучаю это
ящурное дело, и мне кажется, что держу в руках некоторые
нити.

— Значит, вы руководите наблюдением за моим другом
доктором Петром Тошковым? — Аввакум засмеялся, но,
взглянув на покойника, сразу же умолк.

Слави Ковачев покраснел и, чтобы замаскировать сму-
щение, стал усиленно сморкаться.

— Вы встречаетесь с доктором Петром Тошковым, быва-
ете у него в гостях,— он продолжал вытирать нос платком,—
и, вполне естественно, могли заметить, что ведется наблюде-
ние. Впрочем, я имею на это специальное разрешение.

— Да вы не беспокойтесь,— Аввакум тихонько похлопал
его по плечу.— Я человек дисциплинированный, в дела кол-
176
лег не вмешиваюсь и умею хранить служебную тайну. Могу
вас заверить, что доктор Петр Тошков ни о чем не подозре-
вает, живет себе спокойно, как птичка божия, хотя и обза-
велся недавно чудесной квартирой.— Он взглянул ему пря-
мо в глаза: — Но вы серьезно думаете, что доктор Тошков
замешан в этой истории?

Почувствовав руку Аввакума на своем плече, Слави Ко-
вачев сделал кислое лицо и осторожно отстранился.

— Знаете что,— сказал он.— Не будет ли лучше, если
каждый из нас станет добиваться истины своим путем?

По лицу Аввакума пробежала тень, вены на висках взду-
лись и стали похожими на натянутые шнурки.

— Вполне вас понимаю,— кивнул он. Голос его стал рез-
ким и холодным.— У вас, несомненно, есть серьезные осно-
вания, чтобы отвергать мое сотрудничество. Ну, что же де-
лать,— в уголках его рта вспыхнула и тут же угасла усмеш-
ка,— действуйте по совести, как находите лучшим! Желаю
вам успеха!

Аввакум вышел из кабинета, чтобы обойти складские
помещения. Когда он вернулся обратно, в его карманах уже
лежали две склянки с немецкой вакциной.

Четверо санитаров из участковой поликлиники выносили
труп Венцеслава. За носилками шел с выражением сомнам-
булы на сморщенном лице человечек в синем халате. Когда
они подошли к выходу, Слави Ковачев пропустил санитаров,
а человечка взял под руку и повел по коридору. Кладовщик
шел смиренно, покорно и был очень похож на ветхую марио-
нетку из реквизита какого-нибудь бродячего кукольного
театра.

Встретив недоумевающий и вопросительный взгляд Авва-
кума, Слави Ковачев покачал головой, но сделал это так,
словно грозил самому Аввакуму.

— Я потребую разрешения его задержать,— объяснил
он, хотя Аввакум ничего ему не говорил.

Аввакум отвернулся, стиснул зубы и промолчал.

Потом он подозвал лейтенанта Маркова и, отойдя с ним
в глубину коридора, спросил:

— Хотите работать со мной?

Работать с Аввакумом Заховым,— о, это было честью для
лейтенанта! Он вытянулся и хотел было щелкнуть каблу-
ками, но Аввакум остановил его, подняв руку.

— Я попрошу полковника Манова отдать соответствую-
щее распоряжение,— сказал он.— А тем временем я попро-
сил бы вас просмотреть переписку между отделом снабже-
ния и складом, в первую очередь все бумаги, подписанные
доктором Петром Тошковым. Прочтите все, что касается
этой вакцины против ящура. И вот еще что: разузнайте о
происхождении восьми тысяч левов, которые были обнару-
жены в бумажнике Венцеслава Рашкова. Он родом из города
Сандански, и в Софии у него нет близких родственников.
Только не стремитесь отыскать что-нибудь таинственное
в этом деле, а просто справьтесь в сберегательной кассе. Я бу-
ду очень доволен, если вы позвоните мне сегодня часов в де-
сять вечера домой и доложите о том, что вам удалось сде-
лать.

Пора было идти.

В вестибюле он снова встретился со Слави Ковачевым.
Капитан словно боялся, как бы с ним не заговорили, и по*
спешил к выходу.

— Уходите? — спросил его Аввакум.

— Сделал все, что было нужно сделать,— ответил Слави
Ковачев не оборачиваясь.— Пора обедать.

— Приятного аппетита! — улыбнулся Аввакум.

Когда Слави Ковачев захлопнул за собой дверь, Аввакум
вернулся в кабинет покойного Венцеслава и поискал глазами
стакан. Он стоял там, где его поставили, на письменном сто*
ле. Аввакум завернул его в обрывок газеты и, словно неся
драгоценную вещь, с улыбкой победителя вышел из склада.

У входа в склад дежурил милиционер.

8

В тот самый день, двадцать седьмого августа, и в то же
самое время, когда Венцеслав Рашков был найден мертвым
в своем кабинете, доктор Петр Тошков мчался во весь опор
к Центру,— можно было подумать, что его преследуют. Ко-
нечно, он не бежал так, как бежит, например, спортсмен или
юноша, ибо ему уже было за пятьдесят и весил он свыше
девяноста килограммов. Но все же благодаря своему почти
двухметровому росту он передвигался достаточно быстро, и
человеку среднего роста действительно пришлось бы перейти
на бег, чтобы не отстать от него. При этом он так энергично
размахивал руками, что все попадавшиеся на его пути про-
хожие или предусмотрительно уступали ему дорогу, или от-
летали в сторону, отбрасываемые его локтями.

Приближаясь к Центру, он свернул в узкие переулочки
бывшего Бабьего базара, потом пересек трамвайную линию
бульвара Христо Ботева и прямиком направился к главному
подъезду желтого здания. Здесь, запыхавшийся, весь в поту,
он помедлил немного, словно колебался и что-то обдумывал.
Потом надвинул еще ниже на глаза шляпу из китайской
соломки, прошел мимо парадного подъезда и быстро шмыг-
нул во дворик, где стояли мусорные ящики.

Дверь черного хода была широко распахнута, однако,
прежде чем войти, доктор Петр Тошков огляделся по сторо-
нам, и лицо его передернулось — ему показалось, что кто-то
следит за ним из-за низкой ограды.
Винтовая лестница, ведущая на верхние этажи, была
крутой, но доктор, перепрыгивая через три-четыре ступень-
ки, взбежал по ней, не переводя дыхания, на третий этаж,
свернул в правый коридор и очутился перед широкой дверью
своего кабинета. В помещении было жарко, душно. И пол,
и стены, и даже часть гипсового лепного потолка — все это
купалось в искрящихся потоках полуденного солнечного
света.

Прежде всего он спустил шторы, и комната погрузилась
в приятный желтый полумрак, потом вздохнул, повесил
шляпу на вешалку и устало опустился на стул за своим
письменным столом. Только теперь он вытер пот с лица, и
носовой платок сразу намок, словно его окунули в воду. На
столе лежала потертая кожаная папка с текущими делами.
Увидев ее, доктор поморщился. Нет, не потертый вид ее раз-
дражал доктора, его давно перестал интересовать вид кан-
целярских принадлежностей,— он вспомнил, что нужно
явиться с докладом к Светозару Подгорову. В этой папке
находилось все то, по поводу чего директор должен был
сказать свое «да» или «нет». Вот почему она скверно дейст-
вовала на нервы доктора: когда он ее видел, веки его сразу
тяжелели, и его вдруг начинало клонить ко сну, как будто
ему пришлось бодрствовать всю ночь напролет.

Он еще раз посмотрел на папку грустными глазами и
вздохнул. Потом подошел к большому шкафу в глубине ком-
наты и открыл его. В нем стояло оцинкованное ведро, довер-
ху наполненное порожними бутылками из-под лимонада.
Доктор посмотрел на пустые бутылки и снова нахмурился.
Потом вынул из ящика письменного стола круглое карман-
ное зеркальце, причесал гребешком свои поредевшие волосы
и надавил кнопку звонка.

На этот раз его секретарша вошла в кабинет скорее, чем
можно было ожидать, и доктор едва успел спрятать гребе-
шок и зеркальце, накрыв эти предметы кожаной папкой. Он
был сердит из-за того, что не осталось лимонада, но как
только повернул голову к двери и увидел стройную фигуру
своей секретарши, брови его как-то сами собой разошлись, а
лицо приняло обычный добродушный вид. Доктор сразу же
заметил, что волосы Теофиловой были мокрыми, как после
купанья, и покачал укоризненно головой.

— Вы опять принимали душ в служебное время,— ска-
зал он.

Однако в тоне его не было и тени укора, слова прозвуча-
ли даже ласково.

Теофилова молчала.

— С тех пор как установили этот душ наверху,— докто-
ру непременно хотелось завязать разговор,— вы непрерывно
снуете вверх и вниз по лестнице и подвергаетесь опасности
простуды. Это нехорошо.
Как же иначе мог говорить доктор с этой тридцатилетней
разведенной красавицей, на которой он и тайно и явно меч-
тал жениться?

— Нехорошо,— повторил он.

Теофилова стояла у дверей и молчала. Лицо ее, обычно
смуглое, теперь было бледным, как у больного человека.

«Мне это кажется из-за освещения»,— подумал Петр
Тошков и взглянул на опущенные шторы. День на улице
казался матово-желтым.

— Товарищ директор уже два раза справлялся о вас по
телефону,— сказала Теофилова приглушенным голосом.

Доктор нахмурился, он и сам не знал почему: то ли по-
тому, что не удалось сказать еще чего-нибудь, то ли потому,
что, несмотря на свой марафонский бег, ему не удалось опе-
редить вызов директора. Он чувствовал, что разговор с сек-
ретаршей сегодня почему-то не клеится. Пока он раздумы-
вал, как и с чего начать, выбрать ли служебную тему или
сделать маленькое вступление насчет погоды, резко зазво-
нил телефон. «В третий раз», подумал доктор и взял трубку.

Вызов был нервным, кратким, состоящим всего из не-
скольких слов. Петр Тошков положил трубку и встал. Он
хотел было взять с собой старую кожаную папку, но, вспом-
нив о накрытых ею вещах, махнул рукой.

Светозар Подгоров был высоким, стройным для своего
возраста человеком лет пятидесяти, с худым продолговатым
лицом и седыми, гладко зачесанными волосами. Губы у него
были женственные, но бледные, а голубые глаза смотрели
спокойно, сосредоточенно, с каким-то стеклянным холодком.
Одевался он «по-начальнически» — брюки в полоску, тем-
ный пиджак, подкрахмаленная рубашка. Золотая булавка
с рубиновой головкой, которой он закалывал свой шелковый
галстук, свидетельствовала о склонности к некоторому
артистическому изяществу, однако в целом он выглядел
строгим, педантичным человеком.

Он стоял у окна, опустив голову и скрестив на груди ру-
ки. Шторы были опущены, лопасти бесшумного вентилятора
вертелись на круглом столе, покрытом зеленым сукном.

Когда доктор вошел в кабинет, Подгоров вздрогнул, под-
нял голову и некоторое время пристально смотрел прямо пе-
ред собой, как слепой. Затем он принялся шарить по карма-
нам своего пиджака, ища что-то, вытащил коробку сигарет,
подумал и, не закурив, сунул ее обратно в карман.

— Может быть, у вас нет спичек? — спросил доктор и,
улыбаясь виноватой улыбкой, протянул ему коробок.

Подгоров сделал отрицательный жест рукой.

— Неприятности у меня с моими строителями,— вздох-
нул доктор.— Потому и запоздал.

— Присядьте,— тихо сказал Подгоров.

Оба молчали.
Обитые двери и закрытые окна не пропускали шума и
поэтому в кабинете было тихо, как в пустом, отцепленном
вагоне.

— Доктор,— сказал Подгоров, снова скрестив руки на
груди,— располагаете ли вы сведениями о том, как действует
наша противоящурная вакцина? Создает ли она удовлетво-
рительный иммунитет?

Голос его звучал глухо.

— А почему же ей не создавать иммунитет? — Петр
Тошков пожал плечами и засмеялся.

— Я спрашиваю, располагаете ли вы сведениями на этот
счет? — нахмурил брови Подгоров.

Доктор, не отвечая, уставился на свои ноги.

Теперь засмеялся Подгоров, но сме^ его был колючим,
злым.

— А ну, посмотрите мне прямо в глаза,— сказал он.—
Вы действительно ничего не знаете о нашей вакци-
не? О том, как она создает иммунитет?

— Я вас не понимаю,— сказал Петр Тошков и потер ру-
кой лоб.

— Неужели?

Подгоров помолчал, затем уселся на свое место, достал
сигареты и закурил.

— Товарищ Тошков,— сказал он тихо, глядя перед со-
бой,— сейчас пора обедать, и больше я не буду задавать вам
вопросы. Отдохните, поешьте как следует,— у вас всегда был
хороший аппетит,— а после обеда, в три часа, прошу вас
присутствовать на кратком совещании за этим круглым сто-
лом. Я созываю коллегию Центра, чтобы информировать ее
о том, как действует наша противоящурная вакцина
в Триградском районе. Надеюсь, что вам удастся подгото-
вить небольшой, но интересный для коллегии доклад.

— Ладно,— кивнул головой доктор. Неизвестно почему
ему вдруг стало весело, и он рассмеялся.

Подгоров резко выпрямился.

— Товарищ Тошков,— сказал он и кашлянул,— хорошо
смеется тот, кто смеется последним, не так ли? В народных
поговорках таится глубокая мудрость. Я посоветовал бы вам
немедленно заглянуть к нашему заведующему отделом кад-
ров. Он вам сообщит печальную, но весьма интересную для
вас новость. И, наверное, вас покинет тогда хорошее настрое-
ние и вы потеряете охоту смеяться.

— Какую новость? — поднялся в свою очередь доктор.

— Вам скажут,— тихо ответил Подгоров. Он застегнул
пиджак, подошел к двери и вежливо отворил ее.— Пренепри-
ятная вещь произошла в вашем отделе. Прошу!

Проводив доктора, Подгоров постоял немного, затем тя-
жело опустился в свое широкое кожаное кресло и обхватил
голову руками.
9

На другой день в одиннадцать часов в кабинете полков-
ника Манова состоялось краткое совещание. Присутствовали
сам полковник, капитан Слави Ковачев и Аввакум.

Слави Ковачев казался возбужденным, бодрым и, что
с ним редко бывало, веселым и любезно разговорчивым. Да-
же в его одежде появилось нечто дерзновенное, весьма либе-
ральное для его строго установленного и консервативного
вкуса — впервые в жизни он надел цветную трикотажную
рубашку. Аввакум, напротив, как будто впал в самое мрач-
ное настроение — был молчалив, много курил и не обращал
никакого внимания на окружающих его людей. Казалось, он
испытывал полнейшее равнодушие ко всему на свете. И если
бы нё лихорадочные огоньки, вспыхивавшие в его глазах, и
нервное подрагивание длинных пальцев, можно было поду-
мать, что это — апатичный человек, бесконечно утомленный
и людьми, и самим собой.

— Итак,— сказал полковник Манов, облокотившись на
стол,— предоставляю вам слово. Кто начнет первым? Разре-
шаю курить и говорить с места, не вставая.

— Разрешите мне иногда вставать, не говоря,— чуть за-
метно улыбнулся Аввакум, легонько постукивая сигаретой
о стеклянную пепельницу.

Полковник кивнул головой.

— У него вид ищейки, которая долго рыскала, но не
сумела напасть на след,— весело захохотал Слави Ковачев.

Аввакум не обратил внимания на эту грубую шутку, он
даже не слышал ее, однако полковник насупился и нахму-
рил брови.

— Вы, капитан, словно уже схватили быка за рога,—
сказал он.— Не думаете ли вы, что после Момчиловского
дела вам следует быть поделикатнее?

— О,— воскликнул Слави Ковачев,— Момчиловское де-
ло — это уже прошлое, да к тому же оно не представляло
ничего особенного.

— Пусть будет так, хотя я и не разделяю вашего мне-
ния,— сухо произнес полковник и, помедлив немного, ска-
зал тоном приказа: — Я вас слушаю!

Слави Ковачев потер руки.

— Дело это весьма запутанное и сложное,— начал он
своим обычным надменным тоном,— но главные нити у ме-
ня в руках, я докопался до самого важного и рассчитываю
на успех. Мой метод прост, я не люблю сложных гипотез.
По-моему, чем запутаннее преступление, тем более простым
должен быть метод его раскрытия. Так вот, в отношении это-
го дела я рассуждал так. Во-первых, эпизоотия ящура появ-
ляется в районе Триграда — в пограничном районе. У нас
есть опыт в делах подобного рода, и мы знаем, что когда
ящур появляется в пограничных районах, то это не может
быть случайным явлением. Во-вторых, противоящурная
вакцина, которую Центр посылает в зараженный район, ока-
зывается вдруг негодной. Это знаменательный факт. Если,
например, вспыхнет пожар на каком-нибудь заводе, имею-
щем важное значение, и наша пожарная команда отправит-
ся туда с пустыми цистернами или поврежденными
насосами, то это также не будет случайным явлением. Под-
жигатели завода, вне всякого сомнения, были связаны с те-
ми, кто выпустил воду из цистерн и повредил насосы. Эти
два факта взаимообусловлены и наиболее понятны при их
сопоставлении. В деле, порученном нам для расследования,
Центр играет роль пожарной команды. Некто или некоторые
из этого Центра имеют связь с субъектами, которые органи-
зуют распространение ящура. Такой была в основном моя
гипотеза. Нужно было, значит, найти людей, которые под-
держивают связь с зарубежными шпионскими центрами. Где
их следует искать? Конечно, не среди счетоводов и машини-
сток. Счетоводы и машинистки не имеют дела с сывороткой
и лекарствами. Этими вещами занимается отдел лекарств
и снабжения, и прежде всего, и в частности начальник отде-
ла доктор Петр Тошков, заведующий складами Венцеслав
Рашков и его помощник Кынчо Настев. Вот «троица», к ко-
торой, по-моему, принадлежит одно из главных действую-
щих лиц этого дела. Вполне понятно, что я ни на мгновение
не тешил себя иллюзией, что все исчерпывается этой основ-
ной тройкой. Но зацепив одну из петель, нетрудно распустить
весь чулок.

Я начал изучать биографии этих трех человек и между
делом наткнулся на один весьма интересный факт. Перели-
стывая сообщения Триградского пограничного участка о по-
явлении и распространении ящура, я вдруг заметил знако-
мую фамилию. В одном из этих сообщений был список лиц,
которые двигались по шоссе между Тешелом и Девином, не
имея специального пропуска для передвижения в погранич-
ной зоне. Четверо из них местные крестьяне — они провере-
ны нашими людьми и находятся вне всяких подозрений.

Пятнадцатого августа — за два дня до того, как было
получено первое сообщение о появлении ящура,— около де-
сяти часов утра дежурный старшина остановил на шоссе
одного мотоциклиста в тот момент, когда он намеревался
свернуть вправо, на дорогу, ведущую к Триграду. Это был
доктор Петр Тошков — начальник отдела лекарств и снаб-
жения Центра борьбы с заразными болезнями. Он имел
пропуск, но в документе был обозначен только один насе-
ленный пункт: Девин. Когда старшина спросил его, что ему
понадобилось в Тешеле и почему он хочет свернуть на доро-
гу, ведущую к Триграду, доктор ответил, что ему хотелось
посмотреть на триградские скалы и наловить себе немного
форели в горной реке. При этом он предъявил служебное
удостоверение — в том, что он командирован в Девинский
район по делам службы. Тогда старшина на свой страх и
риск разрешил ему остаться на развилке до полудня, при-
чем запретил следовать дальше в глубину ущелья.

К трем часам пополудни пограничный дозор, совершаю-
щий обход территории, задержал доктора в самой середине
ущелья и довольно далеко от туннеля, проложенного в ска-
лах. Доктор удил рыбу на берегу глубокого омута, а рядом
с ним сидел Ракип Колибаров, житель Триграда. Необходимо
добавить, что этот Ракип является весьма подозрительной
личностью, хотя мы не располагаем против него никакими
конкретными уликами. Нам известно лишь то, что его брат
бежал за границу, а дядя его был убит в прошлом году неиз-
вестными лицами. И так как у доктора не было пропуска
для пребывания в районе Триграда, возник целый инцидент.
Его отвели на заставу, оттуда позвонили в Смолян, из Смо-
ляна в Софию и лишь к вечеру освободили. Потребовали
у него письменных объяснений. Доктор написал, между про-
чим, что не знаком с Ракипом Колибаровым, что увидел его
в тот день впервые и что Ракип сам подошел к нему, чтобы
поглядеть, как он ловит форель.

Это произошло пятнадцатого августа — за два дня до
вспышки эпизоотии ящура в районе Триграда.

Этот случай заставил меня более тщательно изучить био-
графию доктора. Он родился в 1910 году в городе Сандански
в зажиточной семье. Отец его был владельцем лавки и корч-
мы. Кроме того, у него были большие виноградники. Петр
Тошков окончил ветеринарный факультет в Софии, а затем
был направлен для усовершенствования в Женеву. Вернув-
шись из-за границы, он сразу же получил назначение на
должность околийского врача в город Горна-Джумая.
В 1942 году его направили на работу в Министерство земле-
делия и год спустя повысили в должности. В качестве ин-
спектора Петр Тошков совершил поездки по районам исклю-
чительно южной и юго-западной части страны. Политикой
не интересовался. Любил пирушки в веселой компании и со-
рил деньгами. После 9 Сентября он был назначен на долж-
ность, которую занимает до настоящего времени.

Петр Тошков — страстный рыболов. У него есть мотоцикл
марки «Ява», на котором он в воскресные дни или во время
отпуска разъезжает по всей стране.

Теперь я хочу обратить ваше внимание на следующие
факты. В документах архива Госбезопасности его фамилия
упоминается два раза и притом в связи с другими лицами.
В прошлом году, 2 января, два сотрудника посольства одной
западной державы (впоследствии изгнанные из нашей стра-
ны как персоны нон грата) прогуливались в окрестностях
курорта Боровец. С ними был Петр Тошков. 7 мая нынешне-
184
го года Петр Тошков ловил рыбу где-то близ Сливницы, и
целый день его сопровождал Крум Олавов Хаджихристов,
житель Сливницы, бывший фельдфебель царской армии, от*
бывавший срок наказания по приговору народного суда по-
сле 9 Сентября 1944 года.

Итак, Петр Тошков поддерживает связь с западными
дипломатами, персонами нон грата, встречается с политиче-
скими преступниками, разъезжает по пограничному району,
не имея на то специального разрешения, и встречается с ли-
цами, родственники которых стали изменниками родины и
связаны со шпионскими агентурами. Нетрудно предполо-
жить, что человек с подобной характеристикой вполне спо-
собен послать негодную вакцину в зараженные районы.
Доказательства? Вчера я их нашел.

Вчера, по истечении рабочего времени, я имел возмож-
ность просмотреть переписку между отделом снабжения и
складом. В этом отношении,— тут Слави Ковачев взглянул
на Аввакума,— я очень рад, что и вы, товарищ Захов, идете
в ногу со мной, то есть работаете по моему методу, ибо за-
стал вашего помощника, лейтенанта Маркова, над перепис-
кой, которую я имел в виду. Не знаю, каковы ваши выводы,
но мои открытия, как и открытия лейтенанта Маркова, абсо-
лютно тождественны. Что заставило меня просмотреть эту
переписку? Я просто пожелал узнать: какую вакцину полу-
чил отдел снабжения из ГДР, что хранится на складах Вен-
цеслава Рашкова и какие распоряжения отдавал начальник
отдела Петр Тошков.

Прежде всего мы просмотрели исходящую корреспонден-
цию отдела, копии бумаг, которые Петр Тошков направлял
в адрес склада. Наше внимание привлекло довольно длинное
письмо, в котором начальник давал указания, как надлежит
хранить немецкую вакцину, а именно (цитирую буквально):
«Хранить в холодильном шкафу, в темноте,
при температуре ни в коем случае не выше 6 °C». Под этим
письмом, помеченным 4 марта, было две подписи: справа —
Петра Тошкова и слева — Ирины Теофиловой, секретаря от-
дела. «Давайте проверим, выполнил ли Венцеслав Рашков
эти специальные указания»,— предложил лейтенант Мар-
ков. Но я сказал ему: «Давайте сначала проверим, получил
ли он вообще подобное письмо».

Мы взяли папку, в которую помощник Венцеслава Раш-
кова Кынчо Настев подшивал входящую корреспонденцию,
нашли оригинал письма от 4 марта и с первого взгляда по-
няли, что между ним и копией существует некоторое разли-
чие. Мы с удивлением посмотрели друг на друга и принялись
сличать его слово за словом с копией. И в том месте, где
в копии написано: «хранить в холодильном шкафу, в тем-
ноте, при температуре ни в коем случае не выше 6 °C», текст
был изменен так (цитирую буквально): «...хранить в шкафу
при температуре ни в коем случае не выше 26 °C». Были вы*
пущены слова «в холодильном» и «в темноте», а однознач-
ное число стало двузначным — к цифре «6» была приписана
Спереди цифра «2». Несомненно, что пропущенные слова и
приписанная цифра способствовали созданию таких условий
хранения, которые с течением времени привели к порче
вакцины.

Мы исследовали шрифт оригинала и копии — оба доку-
мента были написаны на одной и той же пишущей машинке.
Эта машинка, марки «Континенталь», оказалась в канцеля-
рии отдела. На ней работает машинистка Христина Чавова,
девушка проверенная в политическом отношении, дочь по-
гибшего в годы подпольной борьбы партийного работника.
Мы взяли другие бумаги и начали сравнивать подписи. Под-
пись Петра Тошкова была абсолютно такой же, никаких
различий в написании букв, в изгибах и нажимах, а вот
с подписью Ирины Теофиловой дело обстояло иначе. На
других документах буквы «о» и «в» были написаны замкну-
то — так они были написаны и на копии этого письма от
4 марта. Но на оригинале эти две буквы были разомкнуты
и удивительно походили на своих «тезок» из подписи Петра
Тошкова. Кроме того, Ирина Теофилова пишет вообще убо-
ристо, буквы у нее написаны слитно, а здесь буквы оторваны
одна от другой и расстояние между ними точно совпадает
с интервалами между буквами подписи доктора. Мы сфото-
графировали оба документа, и у вас, товарищ Захов, имеется
экземпляр этих фотографий. Лейтенант Марков, который
является специалистом в области графологии, утверждает,
что подпись Теофиловой на оригинале письма поставлена,
несомненно, рукою Петра Тошкова. Не знаю, что думаете вы,
но я полностью разделяю мнение лейтенанта.

Аввакум неопределенно пожал плечами, и Слави Кова-
чев некоторое время молчал.

— Продолжайте,— сказал полковник.

— Затем мы пошли осматривать помещения склада и
спустились в подвал, где рассчитывали найти склянки с не-
мецкой вакциной. В подвале не было никакой вакцины. Вер-
нулись на первый этаж — то же самое. Тогда мы решили
заглянуть в чердачное помещение. Там наши поиски увен-
чались успехом: в углу под крышей, на полках простой
сосновой этажерки, стояло штук пятьдесят картонных коро-
бок. В каждой было по двадцать склянок с вакциной. Не-
сколько коробок оказались пустыми — их содержимое, оче-
видно, на днях было направлено в Родопский край...

Мы посмотрели на висящий на дверях градусник — стол-
бик ртути показывал 28 градусов по Цельсию. Венцеслав
Рашков переусердствовал в выполнении указания своего
шефа.

Прежде чем сформулировать свою гипотезу в окончатель-

но
ном виде, я хочу сказать несколько слов о двух других ли-
цах. Венцеслав Рашков и Петр Тошков — уроженцы одного
города. Это знаменательно, не правда ли? Вам необходимо
знать и нечто другое: этот парень был принят на службу
в Центр по рекомендации доктора Тошкова. Если вы потре-
буете его личное дело из отдела кадров, то вы найдете там
целые три страницы, написанные доктором, в которых он
восхваляет этого молодого человека. Он весьма лестно ото-
звался и о его родителях — какие они трудолюбивые, чест-
ные, прогрессивные и прочее, все в таком духе. Венцеслав
окончил коммерческий техникум, отбыл срок военной служ-
бы в бронетанковых частях и, перед тем как поступить
в Центр, работал в качестве инструктора на автокурсах
ДОСО *. Он был большим любителем спорта, помешанным на
мотоциклах и автомобилях. Кроме зарплаты, других дохо-
дов не имел, но в последнее время хвалился перед друзьями,
что купит себе мотоцикл «Ява».

Кынче Настев, помощник Венцеслава Рашкова, родом из
города Хасково. Работает на складе Центра уже свыше де-
сяти лет. Всегда был скромным и неприметным человеком.
Имеет одноэтажный дом в квартале Новый пригород и месяц
тому назад накупил стройматериалов, чтобы надстроить вто-
рой этаж.

Рассказывая об этих трех служащих Центра, я хочу,
между прочим, подчеркнуть одну интересную деталь. Два
месяца тому назад доктор Петр Тошков покупает квартиру
в жилищном комплексе «Восток». Венцеслав Рашков собира-
ется купить мотоцикл «Ява», а в день его смерти у него
в бумажнике обнаруживают крупную сумму денег. Смирен-
ный Кынчо Настев, который всю жизнь жил на зарплату
канцеляриста, привозит купленные по свободным ценам
стройматериалы для возведения второго этажа. Как видите,
за короткий срок наши друзья разбогатели, в их распоряже-
нии находится много денег, они приобретают квартиры со
всеми удобствами, дорогие мотоциклы, надстраивают дома.

Обобщая все эти факты, я прихожу к следующей гипо-
тезе. Во время своего пребывания в Женеве Петр Тошков
стал сотрудником германской разведывательной службы.
С помощью ее резидентов в Болгарии он был назначен на
должность инспектора тех южных пограничных районов, ко-
торые непосредственно интересовали гитлеровскую разведку
на Балканах. После окончания войны Петр Тошков был
оставлен в покое и, надо полагать, длительное время не за-
нимался никаким шпионажем. «Законсервированный» шпи-
он жил относительно спокойно. Но три года тому назад его
снова привлекли к работе в пользу западной разведки. На
него была возложена скромная задача — окружить себя на

♦ ДОСО — Добровольное общество содействия обороне.
службе преданными ему людьми. И Петр Тошков устраивает
своего земляка Венцеслава Рашкова на работу в Центр в ка-
честве заведующего складом. Он был уверен, что молодой
человек будет ему послушен — и ввиду его старых связей
с семьей Рашкова, и ввиду того, что именно от него зависело
продвижение Венцеслава по службе. Еще предстоит рассле-
довать деятельность Петра Тошкова: чем он занимался
в продолжение этих трех лет, где останавливался, разъезжая
по южным районам страны, с какими другими персонами
нон грата поддерживал связи, зачем ездил в Сливницу и
встречался с тем фельдфебелем и т. д.

Однако вернемся к последним событиям. Или сразу же
после получения немецкой вакцины, или несколько раньше
Петр Тошков получает приказ сделать все возможное, чтобы
это лекарство за короткий срок стало негодным. Четвертого
марта Петр Тошков диктует секретарше письмо, о котором
я уже говорил. Секретарша вручает черновик машинистке
Чавовой, и та переписывает его слово в слово. Я забыл вам
сказать, что этот черновик и поныне лежит прикрепленный
к копии письма и что копия абсолютно идентична с черно-
виком. Затем секретарша подписывает и оригинал и копию
и направляет их на подпись начальнику. А что делает на-
чальник?

Он вовсе не торопится с отправкой письма, а просто
оставляет его у себя. По окончании рабочего дня, когда слу-
жащие покинули учреждение, Петр Тошков усаживается за
машинку Чавовой и на чистом бланке пишет новое письмо —
такое же, но без нескольких слов и с добавленной цифрой.
Он уничтожает старый, подлинный оригинал; на но-
вом подписывается с правой стороны, а с левой подделывает
подпись Теофиловой, и притом весьма удачно.

На другой день, пятого марта, он вызывает курьера, по-
ручает ему отнести копию и черновик письма в архив, а ори-
гинал вручить работникам склада и потребовать, чтобы они
расписались в его получении.

Если вы раскроете рассыльную книгу отдела лекарств и
снабжения, то увидите, что Кынчо Настев действительно по-
лучил этот документ 5 марта.

Но вы можете спросить, как же такие опытные в хране-
нии медикаментов люди, как Настев и Рашков, не заметили
тогда странности в распоряжении своего начальника?
В первый раз, что ли, им пришлось получать и хранить
вакцины? Я думаю, что они оба заметили ошибку в этом
распоряжении, однако Венцеслав молчал, потому что так
хотел его покровитель и шеф. В конце концов ему было
чем оправдаться в случае необходимости — пожалуйста, вот
распоряжение начальника, официальный документ. Кынчо
Настев молчал по той простой причине, что его непосредст-
венный начальник не вымолвил ни слова по этому поводу.
Но я думаю, что в данном случае под различными предло-
гами были пущены в ход и небольшие суммы денег — столь-
ко, сколько было необходимо для надстройки второго этажа
и для приобретения «Явы». Доктор давал деньги Рашкову,
а тот — своему помощнику.

Пятнадцатого августа Петр Тошков отправляется в Де-
вин якобы для инспектирования местной санитарно-лекарст-
венной базы, а в сущности, для того, чтобы встретиться с ре-
зидентом заграничного шпионского центра. Является ли
этим резидентом Ракип Колибаров, или он только осущест-
вляет связь с ним — это предстоит установить. Кроме того,
следует также установить — доктор ли вручил заразный ма-
териал Ракипу, или Ракип осведомил доктора, что он уже
доставлен.

Итак, эпизоотия ящура вспыхивает с ужасной силой.
Доктор Светозар Подгоров бьет тревогу и приказывает отде-
лу лекарств и снабжения немедленно выслать на автомаши-
нах и самолетах спасительную немецкую вакцину в находя-
щиеся под угрозой районы. Петр Тошков и Рашков
проявляют удивительную активность — и партбюро и проф-
организация высказывают им похвалу за напряженную
сверхурочную и даже круглосуточную работу.

Но вот проходит несколько дней, проходит неделя и боль-
ше — в адрес Центра начинают поступать тревожные сооб-
щения: вакцина не создает иммунитета. Однако Петр
Тошков спокоен, он сразу же после работы мчится на своем
мотоцикле на водохранилище «Искыр» ловить рыбу, а вече-
ром кутит с друзьями.— В этом месте своей речи Слави
Ковачев многозначительно взглянул на Аввакума.

Аввакум сказал:

— Это совершенно верно. Я знаком с доктором и в ту
пору, о которой вы говорите, несколько раз ужинал в его
новой квартире.

В кабинете наступило неловкое молчание. Полковник
Манов стал рыться в ящике стола, ища сигареты. Аввакум
вежливо предложил ему свои.

Затем Аввакум повернулся к Слави Ковачеву и, улыба-
ясь, спросил:

— Почему вы прервали свой рассказ на самом интерес-
ном месте?

— Ничего,— кивнул головой Слави Ковачев.— Я сейчас
продолжу. С восемнадцатого августа я не спускаю глаз
с этих людей, мне известен каждый их шаг. Итак, за три дня
до самоубийства Венцеслав Рашков разговаривал по теле-
фону со своим братом, проживающим в городе Сандански.
26 августа он и Петр Рашков идут в Центральный универ-
маг и там долгое время топчутся в отделе мотоциклов. Пре-
жде чем выйти на улицу, они покупают в книжном отделе
туристскую карту Болгарии, а затем отправляются в заку-
сочную на площади Славейкова. Во время еды Петр Тошков
что-то рисовал на карте, а Венцеслав Рашков что-то записы-
вал на ее белых полях. Затем он сложил ее и сунул в левый
карман пиджака. Эти карты не являются редкостью, их
можно приобрести в каждом газетном киоске, они стоят все-
го два лева. Во имя общественной безопасности я совершил
грех — у выхода я столкнулся с Рашковым и стащил у него
карту. Вот! — Слави Ковачев положил на колено сложенную
карту и быстро развернул ее.— Вот она. Здесь можно уви-
деть, что обозначала красным карандашом рука Петра Тош-
кова.— Слави Ковачев сделал паузу.— Шоссейную дорогу
от Софии до Триграда! — торжествующим тоном воскликнул
он. И добавил, но уже тихим голосом: — А знаете, что на-
писано рукой Рашкова на белых полях карты? Там черным
карандашом написаны имя и фамилия, которые я уже не раз
упоминал: Ракип Колибаров.

Он поднял голову, чтобы посмотреть, какой потрясаю-
щий эффект произвела на слушателей эта фамилия, но в это
мгновение вдруг раздался веселый и громкий смех.

Смеялся Аввакум. Хохотал, не сдерживаясь, от всего
сердца, запрокинув назад голову.

Хмурое лицо полковника Манова побагровело.

— Прошу прощения! — выпрямился Аввакум.— Очень
сожалею об этом неуместном смехе. Но мне вдруг представи-
лось, как коллега Ковачев удивился, увидев фамилию Ра-
кина, и мне стадо смешно.

— А по-моему, вы напрасно смеетесь,— сказал пол-
ковник.

— Напротив, я не особенно удивился,— сказал Слави Ко-
вачев, и в голосе его прозвучали нотки глубоко осознанного
собственного достоинства.— Потому что я уже догадывался,
каким образом может обернуться это дело. Петр Тошков, по-
няв, что дела с вакциной идут плохо, почувствовав, что
почва колеблется у него под ногами, решает избавить-
ся от своего главного соучастника. Он внушает ему, что
положение безнадежное, что ему угрожает неминуемый про-
вал, что его ждет суд, а может быть, и петля. Надо полагать,
что Венцеслав Рашков сделал попытку прикрыться распоря-
жением от 4 марта, полученным от доктора, но из этого
ничего не вышло. «Не надейся на этот документ,— сказал
ему, по всей вероятности, доктор Тошков.— Это не более чем
простая бумажка. У меня есть копия за тем же номером и с
той же датой, и в копии указано, как действительно
нужно хранить вакцину, а твой оригинал является фаль-
шивкой. Ты сам его сочинил, подделал мою подпись, а на-
стоящий оригинал уничтожил*. Чего больше? Затем пред-
ложил перебросить его через границу, рассчитывая, что
Колибаров сумеет справиться с мальчишкой. Он дал ему
денег на приобретение мотоцикла, наметил путь до Триграда
на карте и сообщил ему имя и фамилию человека, который
переведет его за рубеж. Однако здесь на первый план вы-
ступает новое обстоятельство: исчезла карта. Записав имя и
фамилию Ракипа Колибарова своей собственной рукой, Вен-
цеслав Рашков как бы одобрил вынесенный ему смертный
приговор: оба они уверены, что карта попала в руки мили-
ции. Около семи часов вечера они расстаются у памятника
патриарху Евфимию. Доктор обещает навестить своего дру-
га рано утром. Итак, спешная ликвидация Венцеслава ста-
новится вопросом жизни и смерти для самого Петра
Тошкова.

27 августа. В начале одиннадцатого доктор приходит
к Венцеславу, однако проникает в его кабинет не через
главный ход, а со стороны двора, через окно. Он запирает
дверь на ключ и сообщает ему шепотом, что на противопо-
ложном тротуаре, против подъезда стоят два агента. Вен-
цеслав тоже их видел утром, идя на работу. Необходимо
добавить, что заметил их и мой помощник, но предположил,
что это сотрудники Госбезопасности. В связи с этим мы на-
вели справки, но оказалось, что никто таких людей не посы-
лал и никто ничего об этом не знает. Для меня и поныне
остается тайной — кто такие были эти люди и кто послал
их вести наблюдение за складом. Это интересная загадка.

Услышав, что незнакомцы все еще стоят у входа, Венце-
слав потерял голову. Он испугался и впал в физический и
душевный транс, в состояние полного и безнадежного отчая-
ния. Он провел перед этим бессонную ночь, угнетаемый сва-
лившимся на него несчастьем, изнервничался, лишился
воли, и доктор сумел ловко воспользоваться его психологи-
ческим банкротством.

Он вложил ему в руку яд — единственное средство, кото-
рым располагал Венцеслав, чтобы спасти хотя бы честь
семьи. Возможно, он колебался несколько секунд из-за
инстинктивного страха перед смертью. Тогда Петр Тошков,
вероятно, сказал ему, что цианистый калий убивает быстрее
и безболезненнее, чем намыленная веревка. Они разговари-
вали, стоя у письменного стола Венцеслава. Петр Тошков
подходит к этажерке, берет графин и наливает воды в ста-
кан. Звук льющейся воды заставляет Венцеслава осознать
все бессмыслие своего упорства, он чувствует, что судьба его
решена, подносит руку ко рту и глотает яд. Он видит перед
собой стакан с водой, выпивает залпом воду и ставит пустой
стакан на стол.

А доктор, уже не глядя на него, вылезает через окно во
двор и бежит по травке к забору. Спустя полчаса он появля-
ется на работе, однако проходит в свой кабинет через черный
ход, чтобы его никто не заметил. Мои люди видели вчера,
как он, вспотевший, с красным от спешки лицом, украд-
кой пробрался в свой кабинет на третьем этаже. Он старал-
ся замаскировать свое отсутствие. Понимая, что ме-
дицинская экспертиза установит точный час отравления, он
стремился быть именно в этот час у себя в кабинете. Одним
словом — спешил обеспечить себе алиби.

Вот как, по-моему, развивались события в эти несколько
дней.

Слави Ковачев вытер вспотевший лоб, глубоко вздохнул
и устремил свой взгляд на полковника.

— Все это очень интересно!—сказал полковник Манов
и некоторое время задумчиво молчал.— Но почему,— про-
должал он,— после того случая с картой Петр Тошков не
действует сразу, немедленно, как действовал бы человек,
очутившийся в его положении, а откладывает выполнение
своего плана на следующее утро, да притом ждет до 10 ча-
сов? — Полковник опять немного помолчал.— А ведь на
другой день органы Госбезопасности могли бы задержать
Венцеслава Рашкова и Ракипа Колибарова. При таком быс-
тром распространении ящурной заразы органы Госбезопас-
ности будут действовать не медля ни минуты, обнаружив
первый же след, ведущий к раскрытию этого дела. Чем объ-
яснить медлительность действий Петра Тошкова, а также и
ваших действий, товарищ капитан?

Слави Ковачев вздрогнул и покраснел.

— Разрешите ответить на ваши замечания по порядку.—
Он уставился на ковер.— У памятника патриарху Евфимию
стоянка такси. Он сел в машину и помчался по направле-
нию к Русскому бульвару. Я немедленно последовал за ним
на другой машине, но на перекрестке, где проходит трам-
вайная линия, вспыхнул красный свет, и мы были вынуж-
дены остановиться, пропуская трамвай, который в тот мо-
мент тронулся в сторону площади Славейкова. Когда путь
освободился, я велел шоферу ехать быстрее по бульвару
Толбухина, но машина с доктором уже скрылась. Я счел
благоразумным вернуться обратно на стоянку. Спустя чет-
верть часа машина, возившая доктора, вернулась, и я, рас-
спросив шофера, понял, что доктор сыграл со мной хитрую
шутку. Вместо того, чтобы поехать по какому-нибудь опре-
деленному адресу, он сошел у входа в Центральный универ-
маг со стороны бульвара Георгия Димитрова. По-моему, он
чувствовал опасность, которая ему угрожает, но не имел
возможности действовать немедленно. В создавшейся обста-
новке ему было необходимо время, чтобы обдумать, как
убрать Венцеслава. Весьма вероятно, что он отправился по-
советоваться с кем-нибудь из своих людей. Ему нужно было
найти цианистый калий и установить связь с Ракипом —
для всего этого было необходимо время, и он занимался эти-
ми делами до десяти часов утра двадцать седьмого августа.
Что же касается меня,<— Слави Ковачев пожал плечами,— то
я лишь сегодня уяснил себе некоторые вещи, потому й не
потребовал разрешения на арест Петра Тошкова. Однако
я послал шифрованную телеграмму в Смолян насчет Ракипа
Колибарова. Я распорядился не спускать с него глаз.

Полковник Манов записал что-то у себя в блокноте, за-
тем обратился к Аввакуму:

— Ну, а у вас, товарищ Захов, есть своя гипотеза по
этому делу или же вы полностью согласны с выводами то-
варища Ковачева?

10

Аввакум встал, расправил плечи и начал медленно рас-
хаживать по кабинету.

— Вчера, мне кажется, я вам сказал, что знаю некото-
рых людей, которые служат в Центре. Мой друг Анастасий
Вуков, работающий участковым ветеринаром в Триграде и
сейчас находящийся в командировке в Софии, познакомил
меня с начальником отдела лекарств и снабжения, прекрас-
ным человеком — доктором Петром Тошковым.

Полковник встрепенулся и поднял брови:

— Прилагательное «прекрасный* вы ставите в кавычки,
не так ли?

— Ничего подобного! — Аввакум нахмурился и немного
помолчал.— У меня нет никакого основания ставить это
слово в кавычки. Пока нет. А что-то во мне самом подска-
зывает — может быть, это мой скромный житейский опыт,—
что рядом с именем этого человека и в будущем не появится
необходимость ставить какие бы то ни было кавычки.

— В моем изложении я опирался только на факты,—
заметил Слави Ковачев.— Вам пришлось бы опровергать
пункт за пунктом эти факты, а это невозможно. Моя гипо-
теза построена на фактах так, как здание строится из кир-
пичей и бетона.

Аввакум закурил сигарету, и по губам его скользнула
обычная снисходительная усмешка. Однако на этот раз в
ней не было добродушия и незлобливости: от нее веяло хо-
лодом, а этот холод не предвещал ничего хорошего.

— Товарищ Ковачев,— заговорил он, продолжая расха-
живать по ковру,— прежде всего я позволю себе, с разре-
шения товарища полковника, сделать вам несколько компли-
ментов в связи с вашим методом. Вы, бесспорно, проявляе-
те блестящие качества в собирании и накоплении фактов.
Слушая вас, я узнал много новых вещей, которые до сего
момента были мне неизвестны. Поздравляю вас и в то же
время выражаю вам свою признательность. Особенно ценны-
ми для меня явились сведения о тех двух таинственных
субъектах, которые вчера утром вели наблюдение за скла-
дом. А то, что вы заметили отсутствие Петра Тошкова и точ-
ный час его прихода на работу,— это великолепно и пред-
ставляет исключительную ценность для дальнейшего веде-
ния следствия. Как я уже сказал, в сборе и накоплении
фактов вы весьма прилежны и проявляете несомненный та-
лант.

— О,— сказал Слави Ковачев, покраснев до корней во-
лос,— это все пустяки.

— Ив отношении целенаправленного комбинирования
фактов у вас есть нюх. Учеба Петра Тошкова в Швейцарии,
его поездки в пограничный район, встречи с иностранцами
нон грата, экскурсия до Триграда и встреча с Ракипом Ко-
либаровым, поддельный документ — подобная комбинация
действительно может послать человека на виселицу. Хоро-
шее, реалистическое воображение проявили вы и в инсцени-
ровке с отравлением. Этот эпизод с водой мне очень по-
нравился.

В начале вашего рассказа вы сказали, что я шагаю в
ногу с вами, намекнули на то, что наши исследовательские
методы, в сущности, являются тождественными. В качестве
примера вы указали на изучение служебной переписки. Дей-
ствительно, независимо друг от друга, мы оба обратились к
служебным бумагам. Однако из этого факта вы выводите
весьма произвольное заключение о якобы существующей
тождественности наших методов. Вы обратились к докумен-
там, чтобы установить, почему вакцина не оказывает
должного действия. Вы ищете объяснения, чтобы установить
порок. Я же в первую очередь установил порок и затем на-
чал искать объяснения. Вчера в полдень мы оба были на
складе, но вы, товарищ Ковачев, не сочли нужным взгля-
нуть на полки, чтобы узнать, в каком состоянии находится
вакцина и есть ли нечто особенное и ненормаль-
ное в этом состоянии. Вам и в голову не пришло это сде-
лать. А я не оставил без внимания стеллажи и увидел, что
вакцина хранится на свету, под кровлей чердака и при тем-
пературе 28 °C. Мне известно, что вакцина, которая хранится
длительное время в таких неподходящих условиях, не мо-
жет, . конечно, создать удовлетворительный иммунитет. Со-
поставляя эти констатации со сведениями, полученными из
зараженных районов, я понял, что особенное и не-
нормальное в состоянии вакцины неслучайные
вещи. В истолковании этих неслучайных вещей
находится и ключ загадки. Изучение переписки является
лишь тропинкой, ведущей к этому ключу.

Итак, то, что при моем исследовательском методе есть
первое, у вас является вторым. Вот почему я думаю,
что вы весьма произвольно отождествляете наши методы
исследования.

Как при исследовании Момчиловского дела, так и здесь
вы серьезно недооцениваете роль наблюдения. Речь идет не
о наблюдении вообще, а о том первом осмотре, которому
подвергается обстановка, сразу же и непосредственно после
происшествия. Вы наблюдаете поспешно и в то же время не
умеете хорошо видеть, когда наблюдаете. Видите и подме-
чаете некоторые очевидные следы элементарного характера.
А следы элементарного характера всегда и во всех случаях
приводят к элементарным обобщениям, к шаблонным пред-
ставлениям и шаблонному мышлению. Так, например, вы
чисто логическим путем пришли к выводу, что Петр Тошков
не вошел в склад через главный вход: так как ваш наблюда-
тель не видел его входящим в парадное, то совершенно ло-
гично, что он пробрался в кабинет Венцеслава Рашкова че-
рез окно. Это, конечно, является логическим шаблоном. Он
раскрывает перед нами лишь одну сторону истины, а имен-
но, что некто проник в кабинет Венцеслава Рашкова не
через главный вход, а через окно, в которое легко влезть.
Но кто этот человек? Прежде чем стать основой гипотезы,
предположение должно всегда быть тщательно проверено.
Вы утверждаете, что этим человеком является Петр Тошков.
Я же утверждаю, что лицо, забравшееся в кабинет через
окно, не является Петром Тошковым. И вы не в состоянии
доказать мне, что вы правы, ибо у вас отсутствуют какие-ли-
бо непосредственные наблюдения, чтобы защищать ваш те-
зис. Я же провел наблюдения, которые доказывают, что че-
ловек, пересекший двор и забравшийся в кабинет через окно,
не походит ни ростом, ни по размеру ног и рук на доктора
Тошкова.

— Фантазия,— скептически усмехнулся Слави Ковачев.

— Когда я обобщаю факты и создаю гипотезу, я прибе-
гаю к фантазии, этого я не отрицаю. Когда я произвожу на-
блюдения, я являюсь только математиком и оперирую с ве-
личайшей точностью. Но пойдем дальше — я говорю все это
в связи с вашей плохой чертой: поверхностное наблюдение.
Так, например, вы заметили стакан и, после того как доктор
Аврамов сообщил вам, что стакан не содержит следов циани-
стого калия, перестали интересоваться им. Вы вообще о нем
позабыли. Вы удовлетворились, приписав ему некое психо-
логическое воздействие — это красиво, даже поэтично. Но
придерживаясь логического шаблона «в стакане нет следов
цианистого калия, следовательно, он не представляет веще-
ственного доказательства», вы не сочли нужным исследовать
его, сделать его объектом более серьезного и глубокого на-
блюдения. Если бы вы провели такое наблюдение, вы обна-
ружили бы на краях стакана весьма интересные следы.

— Не было никаких следов,— мотнул головой Слави
Ковачев.

— Это зависит от того, кто как смотрит,— улыбнулся
Аввакум.— Дальше. Вы опустились на колени рядом с тру-
пом Венцеслава на ковре и не заметили, что на этом самом
ковре, слева от трупа, имеется расплывшееся влажное пят-
но. Вы не обратили внимания на то, что от ковра была отре-
зана узкая продолговатая полоска, не так ли?

— Излишние и ненужные подробности! — пожал плеча-
ми Слави Ковачев.

— Но почему вы нервничаете? — улыбнулся Аввакум.
На этот раз его улыбка была какой-то чересчур доброй.

— Нужно спокойно слушать,— сказал полковник.

— Но он нас завалил излишними подробностями, а сам
до сих пор не конкретизировал, почему считает своего друга
Петра Тошкова невиновным? Это потеря ценного времени!

По лицу Аввакума пробежала тень. Оно как будто еще
более обострилось, в его голубых глазах появился стальной
блеск.

— Товарищ полковник,— сказал он спокойно, не повы-
шая тона, и остановился посреди кабинета,— я не откажусь
от этого дела, даже если и вы думаете, как мой коллега Сла-
ви Ковачев, что я субъективен и проявляю пристрастие в от-
ношении доктора Петра Тошкова. Ввиду того, что доктор
является моим другом, может быть, вы сочтете уместным
отстранить меня от служебного следствия. Уверяю вас, что
это нисколько меня не огорчит. Пусть меня отстранят, одна-
ко я и в качестве частного лица, как обыкновенный гражда-
нин, сумею сделать все, чтобы спасти и жизнь и честь не-
винного и весьма полезного человека.

— Гм! — усмехнулся Слави Ковачев.

Полковник постучал по столу.

— Товарищ Захов,— сказал он.— Если бы даже Петр
Тошков приходился вам родным братом, я все равно не от-
странил бы вас от служебного следствия. Прошу, продолжай-
те свой рассказ, но будьте более конкретным. В этом отноше-
нии товарищ Ковачев до известной степени прав. Вы должны
представить конкректные доказательства его невиновности,
точно так же, как товарищ Ковачев представил конкретные
доказательства его виновности. Предоставляю вам слово.

— Благодарю вас,— кивнул головой Аввакум.

Он уселся поудобнее в кресло и некоторое время молчал,
постукивая пальцами по широким и мягким подлокотникам.
Затем сказал:

— Критикуя метод товарища Ковачева, я косвенно за-
щищал доктора. Но вы требуете, чтобы я говорил более кон-
кретно и обстоятельно. Пожалуйста!

Во-первых. Доктор не давал никаких денег Венце-
славу Рашкову. Легенда о происхождении восьми тысяч ле-
вов, которые были найдены в его бумажнике, абсолютно не-
состоятельна. Вчера после обеда я лично разговаривал по те-
лефону с братом несчастного парня. Восемь тысяч левов
представляют собой половину стоимости дома, принадлежав-
шего их отцу. Брат Венцеслава продал наследственное иму-
196
щество и послал половину денег Венцеславу. Я проверил на
почте. Двадцать третьего августа на имя Венцеслава Раш-
кова был получен денежный перевод на сумму восемь тысяч
левов. Я разделяю вторую часть мнения товарища Ковачева,
что эти деньги действительно были предназначены для при-
обретения мотоцикла. Бедный Венцеслав был страстным лю-
бителем мотоциклетного спорта! Во всяком случае доктор не
имеет ничего общего с этими деньгами.

Во-вторых. Следы на подоконнике и следы, пересе-
кающие заброшенный двор в направлении улицы, оставлены
человеком, пальцы, ноги и руки которого значительно мень-
ше докторских.

В-третьих. Рядом с трупом Венцеслава, как уже бы-
ло сказано, я заметил большое мокрое пятно. Отрезав поло-
ску с этого места ковра, я отнес ее в лабораторию, чтобы под-
вергнуть химическому анализу. Пятно это водяное с мини-
мальной примесью цианового соединения — цианистого
калия. Если верить инсценировке, которую товарищ Ковачев
представил нам, то следует внести серьезный корректив в его
режиссуру. А именно — Венцеслав не принял яд в сухом ви-
де, а предварительно растворил его в воде. И выпив этот
сильно концентрированный раствор, он опять налил воды в
стакан, сполоснул его и затем выплеснул воду на ковер. Из-
вестно, что цианистый калий действует на организм молние-
носно, вроде электрического тока. Абсурдно предполагать,
что Венцеслав имел возможность рассуждать, наливать воду
в стакан, споласкивать его и выплескивать воду, после того
как он уже проглотил яд. И зачем ему было нужно все это
делать? Я более чем уверен, что эти действия совершило
другое лицо, которое принесло яд и находилось в ком-
нате.

Однако в чем заключается смысл этих действий, какова
их логическая подоплека? По-моему, они не имеют ника-
кой логической подоплеки. Нет никакого смысла полоскать
стакан после того, как яд был уже принят. Яд находится в
теле умершего, он будет обнаружен при вскрытии — так к
чему же нужно уничтожать следы яда в стакане?

Это действие — полоскание стакана — имеет исключи-
тельно психологическую подоплеку. Второе лицо,
то самое, которое принесло яд, было свидетелем смерти Вен-
цеслава. После того, как парень выпил яд, оно отступило к
окну. Несчастный, охваченный ужасом после первой оше-
ломляющей спазмы, сделал инстинктивный шаг к нему, пото-
му-то оно и отступило к окну. Спустя мгновение Венцеслав
уже корчился на полу, и эта картина была поистине ужас-
ной. Второе лицо должно бежать, спасаться, выскочить
наружу из окна, однако в это мгновение оно растерялось,
обессилело. Первое, о чем человек вспоминает, когда ему
становится дурно, когда он теряет силы,— это, конечно, обод-
ряющая свежесть воды. Но почему второе лицо не пьет пря-
мо из графина, а начинает полоскать стакан? Это второе
лицо не привыкло, не умеет пить воду прямо из графина,
ведь когда человек пьет воду из такого сосуда, вода течет по
подбородку, стекает на грудь. А это лицо не было заинтере-
совано в том, чтобы выйти на улицу с мокрой грудью. По-
этому оно и воспользовалось стаканом.

Так обстоит дело со стаканом... Но из каждого действия
нужно сделать вывод, не так ли? И я ставлю такой вопрос:
кто при виде такой ужасной картины может потерять при-
сутствие духа, кто почувствует себя дурно? Естественно, че-
ловек со слабыми нервами.

И потому я добавляю еще один штрих к характеристике
этого неизвестного лица: оно среднего роста, у него малень-
кие ноги и тонкие длинные пальцы. Оно очень чувствитель-
но, его нервная система неустойчива.

Как видите, ни одна из перечисленных деталей не под-
ходит к такому великану и такому спокойному человеку, ка-
ким является Петр Тошков.

В-четвертых. Нужно внести еще один корректив в
вашу режиссуру, товарищ Ковачев. Вчера вечером я ходил
в морг, видел труп и разговаривал с доктором Аврамовым.
При первом беглом осмотре, вы помните, он не обнаружил
никаких видимых следов насилия. Однако вчера вечером
он открыл рот умершего, приподнял его верхнюю губу и ука-
зал мне пинцетом на легкую припухлость над двумя зубами.
«Следы слабого удара твердым, но гладким предметом» —
так сказал мне доктор Аврамов. Я не думаю, что Венцеслав
сам себя ударил по этим двум зубам, называемым клыками.
Он был в достаточной мере веселым и жизнерадостным пар-
нем, чтобы подвергать себя истязаниям. Я думаю следую-
щее. Выпив часть раствора, Венцеслав в тот же миг встрепе-
нулся, рука его дрогнула. Но когда человек принимает доб-
ровольно цианистый калий и предварительно знает, что при-
нимает именно цианистый калий, что после первого глотка
уже ничто не в состоянии спасти его и что лучше проглотить
весь раствор сразу, чтобы конец наступил скорее, то он ста-
рается любым способом приблизить его, чтобы все кончилось
прежде, чем заговорит инстинкт жизни. Это типично для
всех самоубийц: раскаяние и сожаление приходят, если есть
на то вообще время, после решительного шага, после того,
как дело уже сделано. Но в рассматриваемом случае Венце-
слав встрепенулся после первого большого глотка. И в это
мгновение, в какую-то долю мгновения, прежде чем он по-
нял, в чем дело, рука неизвестного ударила по дну стакана,
толстые края которого ткнулись в десны над клыками, и
жидкость вылилась в горло несчастного. Он проглотил ее
чисто механическим усилием, чтобы не поперхнуться. У ме-
ня есть все основания предполагать, что Венцеслав и не по-
дозревал о наличии яда в стакане. По всей вероятности, он
был подсыпан в стакан тайком и подан ему с самым невин-
ным видом. Затем наступило удивление, в результате
чего после первого глотка рука Венцеслава дрогнула.

И пятое. Сегодня утром я отнес поддельное письмо в
нашу химическую лабораторию и попросил свести чернила
с обеих подписей. Когда это было сделано, на белой бумаге
появились следы карандаша. Автор письма сначала сделал
подписи карандашом, а затем обвел их чернилами. Спраши-
вается: если автором письма является Петр Тошков, то за-
чем ему было нужно подписываться предварительно каран-
дашом?

Письмо находится в лаборатории. Сходите туда, и вы са-
ми убедитесь, что подписи секретарши Ирины Теофиловой и
начальника Петра Тошкова сначала были нарисованы остро
очиненным простым карандашом. Когда человек ставит свою
собственную подпись, он не наводит ее сперва карандашом.

Из всего сказанного мной до сих пор можно сделать лишь
один вывод: ни доктор Петр Тошков, ни Венцеслав Рашков
не имеют ничего общего с ящурной эпизоотией. Венцеслав
Рашков не покончил самоубийством, а был убит.

После каждого длительного разговора и в минуты отдыха
после напряженного размышления Аввакум переходил с си-
гарет на трубку. Теперь он набил трубочку, закурил, выпу-
ская кудрявые клубы ароматного дыма, вытянул ноги и за-
молчал.

Слави Ковачев взглянул на стенные электрические часы.

— У вас есть что сказать? — спросил его полковник.

— Что тут говорить,— пожал плечами капитан Кова-
чев.— Из контрдоказательств товарища Захова только два
заслуживают более серьезного внимания: денежный пере-
вод Венцеслава Рашкова и следы карандаша на фальшивом
письме. Однако то, что Венцеслав хотел купить мотоцикл на
свои собственные деньги, ни на йоту не изменяет мой тезис.
Хранил он вакцину в неподходящих условиях? Хранил.
Точка. Тогда в чем же дело? А встречи доктора с иностран-
цами, нелегальная поездка в Триград, встреча его с Ракипом
Колибаровым — за два дня до вспышки эпизоотии ящура?
А карта? Может быть, что касается подробностей, деталей,
моя гипотеза нуждается в коррективах — согласен. Однако
в основном она непоколебима. По-моему, доктор Петр Тош-
ков и Ракип Колибаров должны быть немедленно аресто-
ваны.

— Товарищ Захов,— обратился полковник к Авваку-
му,— вы поставили под сомнение некоторые основные об-
стоятельства гипотезы товарища Слави Ковачева. В то же
время вы обошли молчанием и некоторые его серьезные об-
винения против доктора Петра Тошкова. Но допустим, что
вы правы, утверждая, что Петр Тошков не имеет ничего об-
щего с эпизоотией ящура. Тогда кто же организаторы и со-
вершители этого дела? Что вы думаете на этот счет?

— Я еще пока изучаю это дело и ничего не могу ска-
зать,— тихо ответил Аввакум.

Полковник долго молчал.

— Что касается ящура,— заговорил он наконец,— то мы
приняли экстренные меры, чтобы остановить его дальнейшее
распространение. Вокруг зараженных районов мы установи-
ли карантинную полосу и сторожевые кордоны. Как говорит-
ся, птица не пролетит без проверки — что это за птица, от-
куда и куда направляется, что несет с собой? Так что на
этом участке фронта можно ожидать известного затишья, по-
степенного, но верного улучшения обстановки. Нас, конечно,
это успокаивать не должно: на нашей территории действует
вражеская группа.

Полковник некоторое время задумчиво молчал, затем по-
качал головой и усмехнулся:

— Давайте условимся так: пусть доктор Петр Тошков
и Ракип Колибаров остаются пока на свободе и под надзо-
ром до первого сентября. Если за это время, до первого сен-
тября, двадцати четырех часов ноль-ноль минут, товарищ
Захов не найдет и не арестует хотя бы одного из главных
виновников — организаторов этого дела и не докажет, что
нашел и арестовал одного из главных его организаторов, то
тогда вы, товарищ Ковачев, будете иметь carte blanche * для
действий, какие вы сочтете необходимыми. Итак, 1 сентяб-
ря, 24 часа ноль-ноль минут. Хватит вам на это четырех
дней, товарищ Захов?

Аввакум выбил в пепельницу золу из недокуренной до
конца трубочки и молча кивнул головой.

11

На совещании у полковника Манова капитан контрраз-
ведки Слави Ковачев выдвинул интересную гипотезу, обос-
нованную на солидном фактическом материале. Его гипоте-
за была построена прежде всего на трех основных моментах:

1.	Распоряжение Петра Тошкова содержать вакцину в не-
подходящих условиях.

2.	Отъезд Петра Тошкова в Триград без пограничного
пропуска и его встреча с Ракипом Колибаровым за два дня
до появления эпизоотии ящура.

s 3. Покупка туристской карты и обозначение на ней шос-
сейной дороги на Триград. Имя Ракипа Колибарова на по-

* Буквально — чистый бланк, в переносном смысле — не-
ограниченные полномочия (франц.).
лях карты, написанное рукой Венцеслава Рашкова под дик-
товку Петра Тошкова.

Случай близ Боровца сам по себе не вызывал сомнений:
любого человека могли остановить по дороге иностранцы и
повести с ним случайный разговор. Но эта встреча с ино-
странцами, высланными впоследствии из страны, плюс свя-
зи и встречи с Ракипом Колибаровым и неблагонадежным
человеком — фельдфебелем из Слившщы в силу аналогии
переходили в другую категорию — категорию сомни-
тельных случаев, которые безусловно вызывают подо-
зрения.

И в отношении Венцеслава Рашкова гипотеза была хоро*
шо обоснована. Слави Ковачев мотивировал его самоубий-
ство рядом фактов бесспорного и очевидного характера:

1.	Соучастие в порче вакцины.

2.	Раскрытие вредительства.

3.	Провал подготавливаемого бегства.

4.	Угроза неминуемого ареста.

Все это, по мнению Слави Ковачева, объясняло полней*
шую безвыходность положения, которая и привела в конеч-
ном счете к самоубийству.

На совещании у полковника Манова Аввакум не выдви-
нул своей гипотезы. Он удовлетворился лишь тем, что сфор-
мулировал предложение, будто Венцеслав Рашков не имел
намерения покончить с собой, а был убит, и еще антитезис,
что доктор Петр Тошков не имеет ничего общего с ящурным
делом.

Что дало основание Аввакуму выставить такие смелые
возражения против важнейших пунктов гипотезы Слави Ко-
вачева? Его знакомство с доктором и с Венцеславом? Но он
познакомился с ними всего два месяца назад, и они провели
вместе в общей сложности не более сорока часов, то есть
меньше двух суток. Разумеется, в своей работе он всегда учи-
тывал личные впечатления от людей. Так, например, обстоя-
ло дело в случае с Бояном Ичеренским. Первое впечатление
от него породило и первое сомнение. Со своей львиной фи-
зиономией, грубоватым и повелительным голосом, холодной
расчетливостью во взгляде, падкий на еду и вино, но пью-
щий осторожно и сдержанно, властный и не терпящий на-
смешек, он вовсе не имел вид сентиментального человека и
не был похож на лирического героя. Поэтому-то его вздохи
об арестованном учителе Методии Парашкевове воспринима-
лись как нечто не свойственное ему. Не шло ему это.
И наметанный глаз Аввакума тотчас сигнализировал: «Вни-
мание!», когда геолог начал снова вздыхать, на сей раз о
своей жене. Она жила в Пловдиве, в ста пятидесяти кило-
метрах от Момчилова. Ичеренский, которого никто не рас-
спрашивал о жене, сам завел о ней речь и принялся объяс-
нять, что он каждую субботу наезжает в Пловдив, как
было, по его словам, и в ту субботу, когда в Момчило-
ве приключилась беда с несчастным учителем Мето-
дием. Каждую субботу, как влюбленный юноша? Но он был
уже не молод и вовсе не походил на сгорающего от любви
человека. Трудно было поверить, что остепенившийся и уже
в летах геолог, покинув и работу, и веселую компанию в Ил-
човой харчевне, станет трястись по горным дорогам на своем
мотоцикле триста километров ради прелести одной супру-
жеской любовной ночи. Аввакуму это казалось невероят-
ным. Хотя он видел Ичеренского впервые и провел с ним
всего один час, Аввакум был уверен, что все его вздохи и
разглагольствования о томящейся без него супруге, в сущ-
ности, направлены к одному — подчеркнуть бесспорное али-
би. Но зачем ему понадобилось подчеркивать свое алиби —
отсутствие в Момчилове именно в ту ночь, когда случилось
происшествие? Ведь его никто ни в чем не подозревал.

Так первое впечатление вызвало и первое подозрение у
Аввакума.

Но в его методе работы субъективные, впечатления все-
гда играли второстепенную роль. Скептик по натуре, став-
ший еще большим скептиком вследствие того, что ему часто
приходилось вступать в тесный контакт с грязным и уродли-
вым в жизни, он никогда не смотрел на людей сквозь розо-
вые очки. Ему приходилось вращаться в мире преступников,
где политическое предательство и моральное падение шли
рука об руку. Предатели вроде Ичеренского, которые спали
со своими сестрами,— это еще не было для него ни самым
безобразным, ни самым исключительным в том мире. Он ви-
дел и не такое. Грязь там была такая непролазная, что даже
самый «закоренелый» оптимист, начни он ее месить, волей-
неволей становился немножко скептиком. И так как Авва-
кум сознавал свой скептицизм, он всегда опасался, и при-
том не без основания, за объективность своих оценок. Он
знал, например, и в этом был абсолютно уверен, что люди в
своем большинстве, в своем подавляющем большинстве, не
подлецы и не могут быть подлецами. Но в мире, в котором
он вращался, ему доводилось наблюдать, как талант идет
рядом с подлостью: Боян Ичеренский был талантливым гео-
логом, но это не мешало ему быть предателем. Досье Викто-
рии Ичеренской было безукоризненным в отношении ее нрав-
ственности, но она все же стала супругой своего брата. Есте-
ственно, большинство людей не были подлецами — Аввакум
прекрасно понимал эту истину, но, несмотря на всю ее оче-
видность, скептицизм рос в его душе. И поэтому у него, хотя
и не ошибавшегося до сих пор в работе, были серьезные при-
чины опасаться за свою объективность в оценке лю-
дей — когда, разумеется, эта оценка базировалась только
на личном впечатлении.

На совещании у полковника Манова он высказал свою
уверенность, что Венцеслав Рашков не покончил с собой, а
был убит. Любой, кто знал более или менее близко этого юно-
шу, сказал бы то же самое. Мог ли покончить с собой самый
веселый и самый жизнерадостный человек, у которого «все
шло как по маслу», за исключением «Тото»? Но из-за этого
«Того» пока еще никто самоубийством не кончал. Аввакум
знал и другое: что паренек был весьма поверхностным, за-
урядным, с узкими интересами; что дисциплинированность,
здоровый смех и атлетическое телосложение были, в сущ-
ности, единственными его отличительными качествами. Та-
кие люди не накладывают на себя руки, даже когда их поки-
нет любимая; они легко находят другую возлюбленную и
смеются, как прежде, по-прежнему ходят на футбольные
матчи и играют в «Тото». Если бы Аввакум исходил только
из своих личных впечатлений о самоубийце, он мог бы мах-
нуть рукой и с абсолютной уверенностью сказать: невоз-
можно! Но он сказал «невозможно», не основываясь ни на
йоту на своих личных впечатлениях от этого человека, как
если бы он ни разу с ним не встречался.

Личные впечатления о юноше он запер в «чулан» свое-
го сознания. А заключение, что молодой человек умер не в
результате самоубийства, а был убит, вывел из непосред-
ственного и конкретного анализа обстановки, в которой на-
шел его труп. Даже если бы оказалось, что те восемь тысяч
не были присланы ему братом, даже если бы происхождение
их было неизвестно, сомнительно — он и тогда бы не пере-
менил своего мнения. Анализ обстановки убедил его со всей
очевидностью в том, что человек был убит и что в гипотезе
Слави Ковачева не было ни капли истины.

По отношению к главному обвиняемому он выступил с
антитезисом. По его мнению, доктор Тошков вообще не
вызывает сомнений. Он решительно вычеркнул его имя из
списка возможных обвиняемых. На совещании у пол-
ковника Манова Слави Ковачев нагромоздил кучу обвине-
ний против него, и некоторые из этих обвинений имели
характер неопровержимых фактов. Любой бы на месте Авва-
кума стал раздумывать над его встречами со скомпромети-
рованными иностранцами и подозрительными людьми вроде
Ракипа Колибарова и фельдфебеля из Сливницы. Нелегаль-
ное пребывание доктора Тошкова в пограничной зоне, его
прогулка по триградскому ущелью за два дня до того, как
разразилась эпизоотия в тех же самых местах,— уже одного
этого факта было достаточно для того, чтобы серьезно усом-
ниться в нем. Аввакум же ничего не знал обо всех этих по-
хождениях и встречах доктора. Он впервые сошелся с чело-
веком, не осведомившись предварительно о его прошлом.
И, несмотря на это, или, вернее, наперекор всем фактам, не
опровергнув ни одного из выдвинутых обвинений, связанных
с таинственными встречами и нелегальными странствовани-
ями доктора Тошкова, он безоговорочно взял на себя его
защиту.

Такой образ действий напоминал игру в жмурки. Напо-
минал те сочинения, в которых авторы полагались во всем
на «интуитивный дар» детекТйва. Но Аввакум никогда еще
не играл вслепую, а на практике признавал за интуицшд
лишь умение наблюдать»

Впрочем, для того чтобы понять, на каком основании
Аввакум так смело атаковал гипотезу Слави Ковачева, нам
все равно следует возвратиться к событиям двадцать седьмо-
го августа. Тогда Слави Ковачев спросил Паруша Аврамова,
могут ли послужить «вещественными доказательствами» к
делу графин с водой и стакан, которые находились на столе
Венцеслава. Он хотел знать, можно ли обнаружить следы
цианистого калия на графине с водой и стакане. Доктор Па-
руш Аврамов, исследовав сначала воду, затем стакан, дал от-
рицательный ответ. Никаких следов цианистого калия обна-
ружено не было. И Слави Ковачев перестал интересоваться
этими предметами, раз они не представляли никакой цен-
ности как доказательства.

Когда Аввакум начал осматривать обстановку, в которой
был найден труп, от него, разумеется, не ускользнули ни
графин с водой, ни стакан. Он знал цвет и запах циановых
соединений и осадков, и для него не представляло особого
труда установить, что ни в стакане, ни в воде следов циани-
стого калия нет. Но, в отличие от Слави Ковачева, он не
удовольствовался поисками «прямого» следа. На каждом
предмете имеется много следов, и если один из них подска-
жет что-нибудь интересное, то труд исследователя окупает-
ся сторицей.

Итак, внутри стакана не было следов цианистого калия.
Но что показывала, о чем могла поведать та его часть, кото-
рая при питье соприкасается со ртом? Изгиб верхней и ниж-
ней губ своеобразен у каждого человека, различна структу-
ра кожи, покрывающей наружную их часть, не одинаков и
угол их стыка, зависящий от величины рта. У круглолицых
людей рот обычно больше, чем у людей с продолговатым
лицом. А угол стыка губ тем больше, чем меньше рот, то есть
губы большого рта смыкаются под гораздо более острым уг-
лом, чем губы маленького. Следовательно, по этому признаку
можно судить о вероятной форме лица. Обо всем этом долж-
ны были поведать выгнутые края стакана, если на них дей-
ствительно остались какие-нибудь следы.

Но и наружная поверхность стакана могла бы кое-что
рассказать. Когда человек пьет воду, он обычно держит
стакан тремя пальцами так, что большой палец всегда нахо-
дится против указательного и среднего. И так как рисунок
на коже пальцев абсолютно индивидуален и неповторим,
можно предполагать, что каждый, кто пьет воду из стакана,
всегда оставляет на нем свой «адрес».

Разумеется, если стакан вымыть сразу же после употреб-
ления, то на нем не останется никаких следов. Й наоборот —
если он не будет вымыт сразу, то спустя некоторое время ца
его краях и стенках скопится столько «адресов», что даЯсе
самый большой специалист, как бы он ни старался, не Смо-
жет ничего прочесть.

Но Аввакуму было хорошо известно — это он узнал от
человека в синем халате,— что в этот день в комнату Вен-
цеслава не входило ни одно постороннее лицо. Следовательно,
единственным человеком, который мог налить воду в стакан,
был сам Венцеслав. Если на поверхности стакана все же
были заметны другие следы, то следовало сделать вывод,
что эти следы оставлены человеком, который проник в ком-
нату не обычным способом, а через окно, и притом между
десятью и одиннадцатью часами утра.

Так рассуждал про себя Аввакум, когда взял в руки
стакан.

Сначала он ничего не заметил, ему показалось, что стекло
всюду одинаково прозрачно. От стакана не исходил никакой
запах. Затем он достал увеличительное стекло и, держа ста-
кан за основание, принялся исследовать его поверхность,
повернувшись к окну. Теперь уже на стенках стакана были
ясно видны следы большого пальца и рядом несколько пятен,
тоже напоминающих отпечатки большого пальца, но ни пер-
вый, более крупный отпечаток, ни эти пятна не имели чет-
ких линий. Сравнивая их, Аввакум пришел к выводу, что
к стакану притрагивались две различные руки. Этот стакан
побывал в крупной руке с массивным большим пальцем,
которая, наверное, принадлежала Венцеславу. Йо к стакану
прикасалась и другая рука — с гораздо меньшими, очень тон-
кими и изящными пальцами. Эти маленькие пятна напоми-
нали своей продолговатой формой следы женских пальцев
в тонкой летней перчатке.

Таков был результат первого осмотра.

Первые выводы обусловливали необходимость существо-
вания других следов. Неизвестная женщина не притрагива-
лась к стакану «просто так» — стаканы предназначены лишь
для того, чтобы из них пить воду. А когда женщина пьет
воду из стакана, края которого выгнуты, она обязательно
оставит на его краях хотя бы минимальные следы своей
губной помады.

Аввакум приблизил увеличительное стекло к краям ста-
кана, и глаза его радостно вспыхнули. Он не обманулся в
своих предположениях: на наружном ободке стакана яснее,
а на внутреннем — слабее, но все же отчетливо различались
следы губной помады. Судя по их расположению, можно
было заключить, что угол, под которым сходятся эти губы,
довольно-таки большой и приближается к прямому и что,
следовательно, у женщины не круглое, а продолговатое лицо.

Это было ценное открытие, и Аввакум присвистнул бы от
радости, если бы в ногах у него не лежал труп Венцеслава.
Он повертел стакан в руках, и в глазах его снова вспыхнул
огонь, но теперь это было настоящее изумление: против того
пятна от губной помады он различил другое — такой же фор-
мы и величины и как будто бы чуточку ярче первого. Полу-
чается, что женщина пила дважды с каким-то промежутком.

Случай мог показаться совсем обыкновенным, простым,
лишенным малейшей загадочности, но Аввакум задумался:
вот неизвестная посетительница появляется после десяти ча-
сов и уходит, прежде чем пробило одиннадцать. Она тайком
проникает в кабинет и тайком удаляется. Ее разговор с Вен-
цеславом длится не более тридцати минут. И за эти тридцать
минут она дважды пьет воду. Допустим, что выпить первый
стакан ее заставила жажда, хотя женщины обычно не пьют
много воды по утрам. Но второй стакан? И это на протяже-
нии получаса. Случай с этим вторым стаканом не выглядел
совсем обычным. Об * исключительности» случая должны
были свидетельствовать другие следы. Пятно на ковре, окно,
трава на запущенном дворе — у всего этого был свой язык,
и Аввакум прекрасно его понимал.

Аввакум вышел из складского помещения с богатыми и
ясно оформленными впечатлениями. Теперь он знал самое
главное — то, о чем Слави Ковачев и не подозревал: что в
одиннадцатом часу в кабинете Венцеслава Рашкова очути-
лась неизвестная женщина; что эта неизвестная женщина
проникла не через вход, а через окно, выходящее на пустын-
ный двор; что она разговаривала с ним около получаса,
дважды пила воду и выбралась наружу опять через окно.
Аввакум знал уже и некоторые отличительные черты неиз-
вестной: средний рост, ноги маленькие, пальцы рук тонкие
и длинные; лицо продолговатое, рот маленький, губы сочные,
наведенные ярко-красной помадой; волосы же черные; обута
в босоножки с острыми носками.

Все это он вывел из следов. Примятая трава во дворе и
царапина на наружной части стены поведали ему, что не-
знакомка носит остроносую обувь без каблуков. Следы ее
йог и расстояние между ними свидетельствовали о малень-
ком размере босоножек и среднем росте. Судя по отпечаткам
пальцев на стакане и на подоконнике, у женщины тонкие и
длинные пальцы. Следы же губной помады характеризовали
особенности рта, а рот, в свою очередь, косвенно давал неко-
торое представление о форме лица.

Волосы у нее скорее всего были черными, так как ярко-
красную губную помаду употребляют обычно брюнетки.

Знал Аввакум и еще кое-что. Этой женщине было не боль-
ше сорока и не меньше тридцати лет. У нее были высокие
бедра, она не занималась физическим трудом. Женщине,
которой за сорок и у которой не такие высокие бедра, вряд
ли бы удалось выскользнуть в окно, не коснувшись при этом
подоконника руками. Примятая трава, ее вид и степень при-
мятости подсказывали приблизительный вес незнакомки ~
шестьдесят-шестьдесят пять килограммов. Женщины средне-
го роста и моложе тридцати лет обычно не достигают
такого веса. А тонкие и изящные пальцы может иметь лишь
женщина, не занимающаяся тяжелым физическим трудом.

Он бодро шагал по накаленным солнцем тротуарам, и
настроение у него было превосходное. Теперь он уже не
жалел о своих гидриях — они могут подождать! Предстояла
интересная, напряженная, трудная игра.

Аввакум и не заметил, как очутился у подъезда своего
дома. Обычно он всматривался в прохожих, изучал их ли-
ца, походку, одежду. Пытался отгадать их настроение, мыс-
ли, уловить те или иные черты их характера — делал все,
чтобы утолить какой-то свой внутренний неутолимый голод.
Переставая это делать, он чувствовал усталость, и душу его
начинала щемить какая-то неясная тоска — тогда он спешил
засесть за сборник интегральных уравнений или вспоминал
о предобеденной рюмке водки и курносой, всегда улыбаю-
щейся официантке. Либо запирался в своей мастерской и
не выходил оттуда по целым дням.

Но сейчас он был доволен собой. Бегом поднялся по
лестнице, приветливо улыбнулся своей хозяйке, но не оста-
новился поболтать с ней, как обычно. Это была одинокая,
болезненная женщина, и поэтому он всегда уделял ей по
нескольку минут, чтобы поговорить о погоде, ревматизме
или лечебных свойствах чеснока. Но на этот раз он не заго-
ворил с ней, а прошел к себе в комнату, распахнул окно
и вздохнул полной грудью.

Половину его комнаты занимали этажерки с книгами.
На другой половине стояли кровать, письменный стол и низ-
кий железный шкаф, заставленный античными глиняными
сосудами и статуэтками из мрамора и позеленевшей брон-
зы. На столе можно было увидеть несколько луп, маленькую
старинную вазочку с дюжиной цветных карандашей, кисет,
счетную линейку и терракотовые черепки, служившие itd-
пельницами.

Не раздеваясь, он сел за стол, выдвинул ящик и, достав
новенький альбом, принялся что-то быстро рисовать. Через
четверть часа на белой слоновой бумаге появилась цветная
женская фигура. Несмотря на округлые формы, женщина
была стройная, широкоплечая, с пышным бюстом. У нее
были сочные, чувственные губы, красивые глаза — полупри-
крытые длинными изогнутыми ресницами, черные волосы,
ниспадающие на лоб кудрявыми прядями. Пестрое летнее
платье обрисовывало высокие бедра и стройную талию, паль-
цы ее рук были тонкими и изящными. Ноги — в белых босо-
ножках с острыми носками.

Взяв рисуйок, он некоторое время смотрел на него. Вдруг
рука его дрогнула и между бровей легла глубокая складка/
Он засопел и отшвырнул альбом. Потом закурил и принялся
расхаживать по комнате с опущенной головой.

Рисунок напомнил ему об одной знакомой женщине, ко-
торая в последнее время заняла особое место в его жизни.
Она была очень похожа на ту, нарисованную им в альбоме
цветными карандашами.

Выбросив из головы эту странную мысль о сходстве, Ав-
вакум достал записную книжку и принялся систематизиро-
вать задачи, над которыми ему предстояло поработать после
обеда:

1.	Проверка вакцины: проверить, уменьшилась ли ее ин-
тенсивность и в какой степени.

2.	Просмотр корреспонденции между складом и Центром.
Установить, когда и кем было отдано распоряжение со-
держать вакцину при высокой температуре и на свету.

3.	Установить происхождение восьми тысяч левов, обна-
руженных в бумажнике Венцеслава Рашкова.

4.	Исследовать вырезанный кусок ковра.

5.	Исследовать и сфотографировать отпечатки пальцев
на стакане.

6.	Исследовать красные пятна на ободке стакана и уста-
новить марку губной помады.

7.	Еще раз тщательно осмотреть труп Венцеслава Раш-
кова.

Первые три пункта Аввакум решил поручить лейтенанту
Маркову, а остальными четырьмя заняться лично. Он вы-
рвал из альбома лист с разноцветным изображением «неиз-
вестной», некоторое время смотрел на него в раздумье, за-
тем аккуратно сложил и сунул в свою записную книжку.
Складывая лист, он ощутил какую-то тяжесть в груди —
словно кто-то сжимал его сердце холодной и жестокой рукой.

Было около трех, когда он вошел в лабораторию инсти-
тута. Его обдало знакомым запахом кислот и химикалиев,
спирта и ацетона, и он вдруг впервые в жизни с грустью
вспомнил о тех часах, когда спокойно и сосредоточенно, не
имея других забот, изучал здесь особенности графологии,
тайнописи, микрофотографии и токсичность различных ядов.
Откуда взялась эта необычная для него грусть и что она
означает? Откуда это чувство обреченности — предчувствие
ли какой-то неотвратимой катастрофы, к которой он неиз-
бежно приближается шаг за шагом?

Он улыбнулся дежурному лаборанту и подал ему стакан.

— Тут написан целый роман,— сказал Аввакум, силясь
придать своему лицу веселое выражение.— Буду очень при-
знателен вашим людям, если им удастся прочесть его за
один час.

Дежурный лаборант знал, с кем имеет дело, и поэтому
не улыбнулся. Он держал стакан за дно и ребро ободка и
внимательно разглядывал его.

— Меня интересуют «паспорта» людей, которые трогали
этот стакан,— продолжил Аввакум.— И вот еще что: здесь
видны два пятна губной помады — одно против другого.
Меня интересуют губы, оставившие эти пятна. Если вы осве-
домите меня о том, какого происхождения губная помада —
болгарского или заграничного, тогда уж я как-нибудь добе-
русь и до губ. Ну что, надеяться мне?

Дежурный лаборант отнес стакан в соседнее отделение, а
Аввакум принялся за исследование вырезанного им куска
ковра.

Спустя час он уже знал происхождение мокрого пятна:
выплеснутая вода с ничтожными остатками растворенного
цианистого калия. Выяснилось, что раствор имел очень сла-
бую концентрацию, примерно один процент. Чтобы яд подей-
ствовал смертельно и тотчас же, количество раствора долж-
но было составлять по меньшей мере литр. Но стакан, разу-
меется, не мог вместить столько жидкости. С другой стороны,
не найдется такого самоубийцы, который предпочел бы по-
глотить целый литр раствора вместо того, чтобы выпить пол-
стакана или даже меньше раствора, взятого в сильной кон-
центрации. Было совершенно очевидно, что воду налили в
стакан непосредственно после поглощения неболь-
шого количества сильно концентрированного раствора циани-
стого калия. Именно эта вода была выплеснута на ковер: во-
да, которой сполоснули стакан после приема яда.

Иначе и быть не могло. Но какая же все-таки невероят-
ная история: самоубийца опоражнивает стакан с раствором
цианистого калия, затем наливает воды, ополаскивает ста-
кан и выплескивает воду на ковер. Он пьет цианистый
калий, а не шербет; этот яд действует на организм мгно-
венно! Но допустим, что самоубийца обладал сверхчеловече-
ским здоровьем и сверхчеловеческой силой воли; зачем же
все-таки было мыть стакан, подобно заботливой хозяйке,
ожидающей новых гостей?

Это было страшной загадкой, и Аввакум пока что не мог
ее разгадать.

Он только что покончил с исследованием вырезанного им
куска ковра, когда явился дежурный лаборант со стаканом
и снимком отпечатков. Результаты экспертизы подтверждали
предположение Аввакума. На стенках стакана был только
один отпечаток большого пальца. Другие отпечатки пред-
ставляли собой всего-навсего пятна — здесь не было никаких
линий; очевидно, они произошли от нажима пальцев, обтя-
нутых перчаткой из тонкой и гладкой материи. В отношении
губной помады ответ подавал несколько большую надежду —
она оказалась заграничной марки, так как в стране губной
помады подобного цвета и состава не изготовляли.

Время было дорого Аввакуму. Он поблагодарил лаборан-
та, попросил его приготовить протоколы произведенных ана-
лизов и быстро вышел.

Аввакум сел в такси и стал объезжать комиссионные
магазины. Он велел ехать в центр — элегантные дамы посе-
щают центральные магазины. Наконец после полуторачасо-
вых скитаний он заметил в витрине одного из них, находя-
щегося против государственного антикварного магазина,
позолоченные гильзы заграничной губной помады. С вделан-
ными красными и зелеными стеклышками, под рубины
и изумруд, эти блестящие патрончики сразу бросались в гла-
за прохожим.

Аввакум знал, что в комиссионных магазинах каждая
вещь отпускается по квитанции. Он предъявил одной из про-
давщиц инспекторское удостоверение Министерства финан-
сов и попросил ее показать ему квитанции, выписанные ею
за последние несколько дней.

И все-таки западноевропейская губная помада стоила
очень дорого, поэтому и спрос на нее был небольшой, пере-
листывание продолжалось больше часа.

И когда заряд его терпения начал иссякать и он уже был
готов отшвырнуть эту объемистую папку и выбежать опро-
метью вон, глаза его вдруг увидели как раз тот документ,
ради которого он пришел сюда. Всегда спокойный, умеющий
владеть собой, тут он чуть не вскрикнул от изумления. В этом
изумлении была и доля облегчения; имя, вписанное растя-
нутым почерком в квитанцию, было ему знакомо; но это
было другое имя, не то, которое он ожидал увидеть и
которое пугало его. На квитанции стояло: «Губная помада,
2 шт.— Христина Чавова, ул. Брод, д. 33». Была обозначена
и цена.

Прежде чем уйти, он купил губную помаду «Шануар», и
с сердцем, преисполненным радости, выскочил на улицу.
Захлопнув за собой дверцу машины, он велел шоферу «гнать»
к больнице: было уже около семи.

Такси тронулось, и чувство внезапной радости как-то
быстро померкло. У Христины Чавовой, машинистки отдела
лекарств и снабжения,— каштановые волосы, но она упо-
требляет такую же ярко-красную помаду, как секретарша
отдела Ирина Теофилова. Впрочем, это ее дело. Но Христина
Чавова живет в одном доме с Ириной. Обе они не замужем,
работают и живут вместе, и можно предположить, что в силу
этого они — подруги. Дальше: Чавова покупает две губные
помады; но зачем покупать сразу две? Да и стоит эта
парижская помада дорого, даже очень дорого, в особенности
для нее, машинистки. Что же тогда?
Тогда следует предположить, что одна из губных помад
была предназначена для Ирины Теофиловой. Покупая для
себя, Чавова вспомнила о своей приятельнице.

Но кто из них прикасался губами к краям стакана? Ну,
а если окажется, что обе они не выходили из канцелярии
между десятью и одиннадцатью часами?

Аввакум вернулся домой к девяти часам вечера. Он вы-
звал к себе лейтенанта Маркова и узнал от него подробности
в связи с фиктивным письмом заведующему складом. Когда
лейтенант рассказывал ему о происхождении восьми тысяч,
найденных при Венцеславе, он грустно улыбнулся и пожал
плечами.

— От вас я хочу вот чего,— сказал он, помолчав не-
сколько минут.— Во-первых, занести это «фальшивое»
письмо в лабораторию. Попросите лаборанта вытравить чер-
нила с обеих подписей. Во-вторых, установить, выходили ли
из здания Центра между десятью и одиннадцатью часами
сотрудницы отдела лекарств и снабжения Христина Чавова
и Ирина Теофилова. Сведения и письмо с вытравленными
чернилами я должен получить не позже девяти часов утра.—
Посмотрел ему в лицо и усмехнулся.— Я очень рассчитываю
на вашу оперативность.— И протянул ему руку.

Когда лейтенант ушел, он закурил. Глубоко затягиваясь,
Аввакум думал о том, что теперь, когда он видел следы на
деснах Венцеслава и знал концентрацию раствора цианисто-
го калия, пролитого на ковер, можно, принимая во внимание
оба находящихся одно против другого пятна от губной по-
мады, с математической точностью воспроизвести последние
минуты несчастной жертвы.

В этой версии стояли под вопросом лишь два момента:
1. Женщина, тайком растворившая циановое соединение в
воде, все еще оставалась неизвестной. 2. Цвет и запах воды —
как Венцеслав не заметил вовремя присутствие цианового
яда?

Второй вопрос вызывал у Аввакума серьезное недоуме-
ние. Темные очки, что ли, нацепил Венцеслав или обоняние
потерял? Не заметить, не почувствовать, что в стакане яд, и
выпить смертоносный раствор!

Но это был технический вопрос, вопрос, так сказать, про-
фессионального характера. Заметил он или не заметил, что
вода содержит цианистый калий,— ясно одно: молодой че-
ловек был отравлен неизвестной женщиной.

Здесь начиналось страшное. И сердце Аввакума болез-
ненно сжималось. Он нарисовал в альбоме предполагаемый
образ, исходя лишь из данных, подсказанных ему несколь-
кими выявленными им характерными следами. Конечно, эти
данные не были настолько исчерпывающими, чтобы привести
его к завершенному и конкретному образу. То, чего не хва-
тало в них, восполнялось его воображением. Но он обращал-
ся за помощью к своему воображению не произвольно и на-
угад, а руководствуясь сведениями, полученными в резуль-
тате изучения следов. Мог ли он, например, нарисовать боль-
шой рот, когда губы сходились на краях стакана под углом
более 45 градусов?

Он рисовал «математически», а когда все быдо готово, с
белого листа на него глянула с лукавой усмешкой знакомая
женщина — секретарша отдела лекарств и	Цен-

тра по борьбе с заразными болезнями..»

12

Аввакум был непревзойденным мастером по части грц-
ма. За несколько минут он мог преобразиться в согбенног^
седовласого старца или придать себе вид пустого юноши, у
которого нет другого кумира, кроме «рок-н-ролла». Иногда
он появлялся на людях под видом вконец измученного чело-
века, страдающего Виттовой пляской.

На этот раз он приклеил себе маленькие усики, наложил
горбинку на нос, брови его стали более косматыми и навислр
над глазами, что придавало ему строгий вид. Затем надел
парусиновую спецовку, измятую и замасленную, сунул в ее
верхний карман стальную отвертку и сразу же стал похож
на старого монтера. Открыл железный шкаф и вынул отту-
да довольно потертый кожаный портфель. В этом не было
ничего удивительного — монтеры носят свои инструменту
именно в таких старых портфелях. Но вместо монтерских
инструментов там были другие, странные вещи: отмычки,
крючки, универсальные отмычки для секретных замков,
электрический фонарик, карманный фотоаппарат, пакетики
с разными химикалиями и моток тонкой, но очень прочной
веревки со стальным крюком на конце.

Через полчаса он уже шагал по притихшим улицам. Ули-
ца Брод проходила к юго-востоку от парка Свободы между
новыми жилищными комплексами и шоссе, ведущим к
Пловдиву.

Черные тучи заволокли небо, и вдали на севере изредка
вспыхивали зарницы.

В этом отдаленном, приютившемся за обширным парком
квартале ночь, казалось, наступала быстрее. Дома здесь бы-
ли низкие, большинство их скрывала зелень дворов, и свет
из их окон с трудом пробивался сквозь листву развесистых
деревьев. Уличные фонари стояли на порядочном расстоянии
друг от друга, и их лампочки с трудом разгоняли темноту
не далее чем на несколько шагов вокруг.

Завывал ветер, и деревья тихо поскрипывали. Там, где
было светло, тени их плясали по земле, образуя гигантски^
золотисто-черные орнаменты.
Подходя к дому, в котором жила Ирина, Аввакум заме-
тил легковую машину, стоявшую у правого тротуара. Может
быть, он fie обратил бы на нее внимания, если бы на него не
произвело впечатление, что она поставлена точно против
пустыря перед двором двухэтажного кирпичного здания.
Ближайшим к машине домом был, следовательно, тот, в ко-
тором жила Ирина.

Не было никого — ни за рулем, ни на заднем сиденье.
Фары и световые сигналы были потушены, а стекла окон под-
няты. Это был «Москвич», который казался лимонно-жел-
тым, когда его выхватывали из мрака вспышки далеких
зарниц.

В нижнем этаже двухэтажного дома было две комнаты.
Одну занимала Ирина, другую, рядом с кухонькой, хозяе-
ва — муж и жена, вышедшие на пенсию учителя. Трудно
было предположить, что к этим людям приехал кто-то на
«Москвиче». На верхнем этаже жили Чавова и две работни-
цы с «Текстильной славы». Девушки работали в ночную
смену. Ни в одном из окон верхнего этажа не было света.

Внизу, на небольшой веранде, выходившей на восток,
Ирина устроила себе летнюю спальню — ночи в августе бы-
ли душными, и она предпочитала спать на открытом возду-
хе. Аввакум знал, что она спит на веранде, и это было ему
на руку, так как он мог незаметно проникнуть к ней в ком-
нату со стороны фасада. Ее окно выходило на запад, в ту
часть двора, где было больше всего зелени — к окну тянула
свои ветви старая кривая шелковица. Расчет был неслож-
ный — требовалось осмотреть с помощью лупы носки босоно-
жек с тем, чтобы установить, есть ли на них следы царапин.
И еще была необходима губная помада, чтобы сравнить ее
с двумя пятнами на стакане. Да и как знать, быть может,
он найдет и другой полезный для следствия материал! В та-
кой комнате, как эта, сюрпризы не исключены.

Явившийся сюда в поисках материалов, готовый настой-
чиво и всерьез поохотиться за ними, он в глубине души
предпочитал, чтобы не оказалось никаких следов на носке
босоножки и чтобы цвет губной помады не совпал с цветом
пятен на стакане. Чего бы он только не дал за то, чтобы
действительность опровергла его предположения! Впервые в
жизни он бы обрадовался опровержению своей гипотезы.

Но вот оказывается, что в этом доме находится кто-то
посторонний. Полагать, что он сейчас не у Ирины,— значит
верить в чудеса.

Аввакум дождался очередной вспышки зарницы, чтобы
узнать номер машины. Потом нагнулся, быстро отвинтил
вентиль левого переднего колеса и сунул колпачок в карман.
Свист вырывающегося воздуха потонул в шуме приближаю-
щейся ночной грозы. Обойдя машину, он ощупью достал из
своего портфеля пузырек и побрызгал специальной
жидкостью на задние шины.

Были приняты самые важные предохранительные меры.

Затем он перебежал через пустырь, прильнул, согнувшись,
к низенькому деревянному забору, чтобы переждать следу-
ющую вспышку зарницы, и, когда все вновь потонуло в гус-
том мраке, бесшумно перемахнул через ограду на заросший
травой дворик. Всего несколько чудесных часов провели они
с Ириной на этом месте, между шелковицей и покосившимся
забором...

Как он и ожидал, у нее действительно горел свет. Створ-
ки окна были распахнуты, но между ними трепыхалась
раздуваемая ветром непредвиденная преграда — тонкая, бе-
лая тюлевая занавеска. Преграда была ничтожной, но все же
мешала. И убрать ее не представлялось возможности. Авва-
кум влез на дерево, уселся на первом толстом суку и устре-
мил взгляд на желтый прямоугольник окна. Все-таки поло-
жение не было безнадежным: тюлевая занавеска оказалась
довольно прозрачной.

Среди знакомой обстановки комнаты виднелись два силу-
эта. Аввакум тотчас узнал Ирину. Она сидела у окна за
столиком, уронив на него голову, и, казалось, спала. Но бы-
ло нечто особенное в ее позе: она касалась столика лбом, а
волосы ее распустились, ниспадая на плечи. Другой силуэт
принадлежал мужчине — высокому, стройному, в темном
пиджаке. Он расхаживал взад и вперед по комнате, заложив
руки за спину.

Аввакуму показалось, что сквозь шум ветра ему слышит-
ся женский плач. Но, может быть, слух обманывал его, так
как кругом скрипели ветви, а листва под напором ветра
шумела словно водопад.

Немного погодя мужчина остановился посреди комнаты,
и тут Ирина подняла голову. Незнакомец вытащил что-то
из кармаца пиджака и показал Ирине. В тот миг она вско-
чила и, словно выброшенная пружиной, метнулась к его ру-
ке. Мужчина размахнулся, ударил ее по лицу, и она медлен-
но осела на пол. Затем подползла к нему, обняла его ноги
и уронила голову на ковер.

Аввакум закусил губу. Ему хотелось вскочить в комнату,
схватить негодяя за шиворот и разбить ему голову о стену.
Но он продолжал неподвижно сидеть на суку. Хотя и неясно
видное за тюлевой занавеской, это худое продолговатое ли-
цо показалось ему знакомым, но разглядеть его он не мог —
мешали складки тюля.

Мужчина высвободил свои ноги, усмехнулся недоброй
улыбкой и, наклонившись, похлопал ее по плечу. Затем он
сел на ее стул, а она подползла на коленях к своей кровати,
откинула покрывало, и в руках у нее оказался маленький
214
пузатый докторский чемоданчик. Она швырнула чемоданчик
к его ногам и закрыла лицо руками.

Ее юбка поднялась, обнажив ноги высоко над коленями,
но это, по-видимому, не произвело на мужчину впечатления.
Он стал поправлять свой галстук перед зеркалом, посвисты-
вая как ни в чем не бывало, затем поднял с пола чемодан-
чик и направился к двери.

В тот же миг Аввакум спустился на землю, перемахнул
через забор и, устремившись к машине, вынул на бегу пузы-
рек. Выплеснув его содержимое перед левой передней шиной,
он тотчас же исчез во мраке.

Не более чем через минуту он возвратился. Подфарники
машины были зажжены, и при их слабом свете он увидел
человека, хлопочущего у левого переднего колеса.

Аввакум шел обычным шагом, но старался ступать по
траве, чтобы не поднимать шума. Человек заметил его, когда
он уже находился шагах в десяти от «Москвича». Тогда
Аввакум нажал кнопку своего электрического фонарика, и
его яркие лучи заставили мужчину озадаченно заморгать
глазами и отвернуться. Но это ему не помогло — лицо его
теперь уже не закрывала тюлевая занавеска, и Аввакум сра-
зу узнал его. Да, это был именно он, Светозар Подгоров,
директор Центра по борьбе с заразными болезнями. Аввакум
внутренне подготовился к подобному сюрпризу и не расте-
рялся — ведь он предугадывал, кто этот поздний гость, с
которым ему предстоит иметь дело; но все же рука его, дер-
жавшая фонарик, дрогнула.

— Что, камера лопнула? — произнес Аввакум и зевнул.

Чемоданчика не было видно; наверное, он лежал в ба-
гажнике.

— Да и погодка тоже на ять,— ухмыльнулся Аввакум.—
Как раз для подобного случая. Запасное есть?

— Ступай своей дорогой! — сердито ответил человек, не
поворачиваясь к нему.

Аввакум потушил фонарик.

— Больно ты мне нужен, я и не думаю тебе подсоб-
лять! — рассмеялся Аввакум чужим, хриплым смехом.—
Тоже еще! — И обругал его самым грязным словом, какое
пришло ему в голову. Он выругался чуть ли не первый раз в
жизни, но от этого ему стало как будто легче.

Человек не ответил и снова склонился к колесу.

— Идиот! — бросил Аввакум и сплюнул себе под ноги.

Ему так хотелось хватить кулаком по этому надменному
лицу! Но он сдержался и медленно прошел мимо.

Сделав шагов двадцать и убедившись, что он скрыт тем-
нотой, Аввакум глубоко вздохнул и бросился во весь дух
к шоссе. Возле троллейбусной остановки был телефон. Свя-
завшись с лейтенантом Марковым, он велел ему немедленно
подъехать к остановке, захватив с собой ищейку. Затем он
позвонил дежурному в адресный стол Дирекции и попросил
его быстро сообщить ему улицу и номер дома, в котором жил
Подгоров.

Записав адрес на бумажке, он опустился на скамью пере-
дохнуть.

Аввакум принялся считать машины, проносящиеся по
шоссе. Нужно было хоть немножко рассеяться, отвлечься. За
этот день, исполненный страшного напряжения, он так измо-
тался, что его даже тошнило от усталости.

Лейтенант Марков подъехал к остановке через четверть
часа. Собиралась гроза. Молнии участились. С минуты на
минуту мог хлынуть проливной дождь.

Аввакум протянул лейтенанту бумажку с адресом.

— Поезжай прямо по указанному адресу, узнай, в какой
квартире живет этот человек и возвратился ли он. Если все
еще не возвратился, установи слежку за подъездом дома.
Я хочу знать, будет ли у него в руках докторский чемодан-
чик или нет. Он, наверное, приедет на кремовом «Москвиче»,
Я записал на этой бумажке номер машины.

Он погладил собаку по голове.

Лейтенант удивленно всматривался в его лицо.

— Что, красивый я монтер, а? — улыбнулся Аввакум.

Затем взял у лейтенанта поводок собаки и двинулся ши-
роким шагом к улице Брод.

Остановившись на том месте, где до этого стоял кремо-
вый «Москвич», он заставил ищейку взять след, потом по-
гладил ее и, нагнувшись, прошептал ей на ухо: «Давай, Ин-
гус, ищи».

Коричневый пес тихонько заскулил, почти уткнул морду
в землю, прижал уши, и его туловище стало похоже на натя-
нутую тетиву лука.

Они пересекли улицу Латинка, еще несколько улиц и
наконец вышли на дорогу, ведущую к Симеонову. Фонарей
поблизости не было. Было глухо, темно, так темно, что он
не видел даже Ингуса, хотя тот сопел в двух шагах от него.

Ветер вдруг унялся. Лес, раскинувшийся по правую
сторону дороги, тоже вдруг будто замер и уснул.

Когда они прошли железнодорожный переезд, Ингус
свернул вправо, покружил на одном месте, и Аввакум вско-
ре заметил, что собака тянет его в какой-то двор. В это мгно-
вение над Витошей сверкнула молния, прорезав нависшее
над лесом небо. Этого мгновения было достаточно для того,
чтобы Аввакум успел сориентироваться. Теперь он знал неко-
торые данные: улицу, цвет калитки, против которой они
стояли, и номер на эмалевой дощечке. Стало опять темно.
Но ретина его глаз запечатлела очертания дома — крутую
крышу, этаж с выступом, обращенным на юг, спущенные
шторы. И две сосны перед домом. В нем было совершенно
темно, в окнах не было видно ни полоски света.
Пошел дождь. Крупные капли захлестали по ссохшейся
земле, как кнуты.

Аввакум потянул поводок и с трудом оторвал недоволь-
ного Ингуса от калитки, ведущей в сад.

Не останавливаясь нигде, он прямиком пересек квартал
и вышел на бульвар Яворова. Промокший и забрызганный
грязью, добрался до телефонного поста, вызвал дежурного
по отделу и попросил прислать машину.

Собаку отправил с шофером.

Когда он входил в свою комнату, зазвонил телефон. Лей-
тенант Марков докладывал, что у человека, приехавшего
на кремовом «Москвиче», в руках ничего не было.

— Жаль,— усмехнулся Аввакум. Затем спросил: — Ты
очень устал? Нет? Тогда пожалуй ко мне на чашку кофе!

Пока закипала вода, он успел принять душ, надеть свой
рабочий халат и набить трубку.

Лейтенант должен был установить в этот же вечер слеж-
ку и за домом с крутой крышей; узнать, кто в нем живет, с
каких пор и какие туда ходят люди. И еще: составить кад-
ровую справку о Светозаре Подгорове и проверить,. какие
Люди живут с ним в одной квартире.

Аввакум достал из буфета бутылку коньяку и две рюм-
ки. Кофе закипел.

За окном продолжал лить дождь.

13

Аввакум проснулся в сиянии чудесного утра. И, быть
может, именно эта чистая радость, разливавшаяся над зем-
лей, делала ощутимее росшую в его душе тревогу. Сведения,
которые сообщил ему лейтенант Марков, не предвещали ни-
чего хорошего.

Теперь он знал, что обе подписи на «фальшивом» письме
были написаны первоначально карандашом. Подпись докто-
ра была просто-напросто скопирована — в этом не приходи-
лось сомневаться. Но подпись Ирины? Зачем понадобились те
маленькие, еле заметные изменения в написании некоторых
букв?

Игра была задумана наивно: этими маленькими и еле
заметными изменениями как бы хотели сказать: «вот види-
те, к т о - т о пытался подделать подпись Ирины Теофиловой,
но это ему не совсем удалось». А что стоило этому неизвест-
ному скопировать ее подлинную подпись, как была скопиро-
вана подпись доктора Тошкова? Конечно, ничего не стоило,
так как под рукой у него были десятки ее писем.

Было совершенно очевидно, что автор фальшивого
письма написал преднамеренно неточно некоторые буквы
подписи Ирины, желая этим оградить ее от возможных по-
дозрений в случае, если подделка будет обнаружена.

Лейтенант Марков установил, что 28 августа Христина
Чавова и Ирина Теофилова не выходили из здания Центра
между десятью и одиннадцатью часами утра. Это было
несомненное алиби для Ирины: она не могла быть в одно
и то же время и в Центре и у Венцеслава! Этого алиби было
достаточно, чтобы разнести в пух и прах все предположения
Аввакума. Но лейтенантом была установлена еще одна по-
дробность: между десятью и одиннадцатью часами Ирина
Теофилова не находилась в своей канцелярии — в это время
она якобы принимала душ на чердачном этаже. Узнав эту
«подробность», Аввакум развел руками, и лицо его помрач-
нело.

— Бьюсь об заклад на тысячу против одного, что в ду-
шевой имеется другая дверь, которая непременно выводит
на лестничную площадку. Есть другая лестница, узкая вин-
товая, которая, имея связь с каждым этажом и черным хо-
дом здания, ведет в полуподвальную и подвальную часть
дома. Это в порядке вещей.

Он велел лейтенанту произвести проверку и, в ожидании
его возвращения, отправился на кухню сыграть с хозяйкой
партию в домино.

Лейтенант не заставил себя долго ждать.

— Можно подумать, что вы были в этом доме или изу-
чали его план! — засмеялся он.— Первоначальная дверь ду-
шевой именно та, о которой вы говорили. Она не заперта и
закрывается изнутри на крючок. Новая дверь сделана недав-
но, это видно по штукатурке. Она запирается на ключ и на
крючок. Там только один душ.

Аввакум молчал. Было около одиннадцати часов, и ему
предстояло явиться к полковнику с докладом.

— Не спускайте глаз с обеих квартир,— произнес он со
вздохом. Потом спросил: —Что вы можете сообщить об
особняке с крутой крышей?

Лейтенант пожал плечами.

— Да, у вас не было времени,— виновато улыбнулся Ав-
вакум.— Простите. Я вызову вас после обеда.

Голос его звучал тихо и глухо.

То алиби в отношении Ирины имело лишь формальное
значение.

В сущности, не было никакого алиби. В десять часов она
выходит из канцелярии, уведомив предварительно Чавову,
что сбегает «наверх» принять душ. То же самое говорит убор-
щице, а быть может, и еще кому-нибудь. Она входит в душе-
вую и, не раздеваясь, открывает кран душа, а сама выходит
через другую дверь и черным ходом спускается во двор, вы-
ходящий на улицу Димо Хаджидимова. До складов Центра
недалеко — минут пятнадцать ходьбы. Если идти быстро,
218
пожалуй, и десять. Сделав свое дело, она возвращается тем
же путем. Смочив лицо и волосы горячей водой, она — «осве-
женная» — возвращается в канцелярию как ни в чем не
бывало.

Менее чем за сутки Аввакуму удалось проникнуть доволь-
но глубоко в это дело. В голове у него сложилась основатель-
ная гипотеза, но он боялся предложить ее полковнику в ка-
честве плана действий, ибо в ней было еще много неизвест-
ных. Впереди у него еще семьдесят два часа — трое суток
на то, чтобы развязать узел заговора, обнаружить подлин-
ных преступников и спасти одну человеческую жизнь.

В этот день хоронили Венцеслава. Аввакум позвонил
Ирине на работу, но Чавова сказала ему, что та не приходи-
ла, так как ей нездоровится. Тогда он вызвал из Дирекции
машину, отпустил шофера и сам сел за руль.

Он был уверен, что застанет ее в комнате, но обманулся
в своем предположении — она сидела с книгой в руках под
шелковицей. «Какой-нибудь роман,— подумал Аввакум.—
Рассеяться хочет — ведь сейчас хоронят Венцеслава».

В скромном, но веселых тонов ситцевом платьице, она
выглядела, как всегда, миловидно-задумчивой, и ее харак-
терный открытый и смелый взгляд был ясен и чист.

Сидя на траве с поджатыми ногами, она протянула ему
руку, и на губах ее заиграла беззаботная и радостная
улыбка.

— Как раз вовремя,— проговорила она и потянула его
к себе.— Садись рядом! Я устала читать.

Он очутился на траве подле нее, чувствуя нежное прикос-
новение ее плеча, ее распущенных волос, которые ласкали
его лицо. Потянул ветерок, дерево вздохнуло, платье взду-
лось колоколом. Было хорошо, где-то посвистывал дрозд.

У него закружилась голова. Он ощутил неодолимое жела-
ние обнять, грубо сжать в руках это свежее тело, не прятав-
шее от него ничего и как нарочно выставлявшее себя напо-
каз. Неимоверного усилия стоило ему сохранить хотя бы
видимость спокойствия.

— Что читаешь? — спросил он, медленно вытягиваясь
на траве. В голубой вышине над ними проплывало белое
облачко с золотившимися кудряшками по краям. Дрозд да-
вал о себе знать из кустов.

— Что я читаю? — Она зажала руку между колен и
ответила звонко, как школьница, которую вызвали к дос-
ке: — О химических свойствах водорода, и в частности о
многоуважаемом водородном ионе! Очень интересно! — И ве-
село рассмеялась.

— А наш общий товарищ, наверное, уже покоится в
земле,— сказал Аввакум.
Он смотрел на белое облачко и щурил глаза.

— Наверное,— ответила тихо Ирина. Она нагнулась и
сорвала былинку.— Я бы пошла на его похороны, но сегодня
проснулась с ужасной мигренью. Очень жаль.

— Жаль, что мигрень, или жаль Венцеслава? — спро-
сил Аввакум.

— Со смертью не надо шутить,— сказала она и приложи-
ла палец к его губам.

Аввакум посмотрел на нее: над ее верхней губой высту-
пили капельки пота.

Некоторое время оба молчали.

— Ирина,— заговорил первым Аввакум,— каковы твои
планы на будущее? О чем ты, например, мечтаешь?

Он взял ее руки и стал играть ее пальцами.

— Мечты у меня очень скромные,— ответила Ирина.
Она перевела дыхание, отерла пот над верхней губой и трях-
нула головой. В глазах ее снова появился прежний блеск.—
В сущности, у меня одна мечта — ни от кого не зависеть.

— Это слишком неопределенно,— усмехнулся Аввакум.
Она опять сорвала былинку и задумалась.

— Что значит — ни от кого не зависеть?

— Очень многое.— И грудь ее заходила.— Вот поступлю
в аспирантуру, и дальнейший мой путь будет зависеть только
от меня самой.

Ветер угнал облачко на восток.

— Ирина,— сказал Аввакум,— отчего у тебя рука влаж-
ная? И отчего она такая холодная?

— Наверное, от головной боли,— вздрогнула Ирина и
выдернула руку. Она склонилась над ним, и он ощутил ее
дыхание на своих губах. Теперь он мог ее обнять, поцеловать,
но руки его, словно перешибленные, лежали неподвижно на
траве. От того желания в крови не осталось и следа. И толь-
ко жалость ощутил он в своей груди — досадную, мучитель-
ную — и больше ничего.

— Ты сегодня похож на сборник вопросов,— улыбнулась
ему Ирина.— Но позволь-ка и мне задать тебе вопрос: чья
это машина?

— Музея,— ответил Аввакум.

Она еще ниже склонилась к нему.

— Хочешь, съездим куда-нибудь за город?

— За этим я и приехал к тебе.

Она оглянулась и поцеловала его в губы.

Потом резко поднялась и побежала в дом одеваться.

Когда она вышла, Аввакум уже сидел за рулем. Ирина
переоделась во все белое: белая вуалетка, белое платье, бе-
лые босоножки,— но с открытыми носками. Губы ее были
ярко накрашены,
220
«Что ж, удовольствуемся одной губной помадой»,— по-
думал Аввакум, предупредительно распахнув перед ней
дверцу. От ее белого наряда ему стало еще грустней.

Аввакум направил машину к Орханийскому шоссе. Как
только они проехали мост над рекой Искыр, он прибавил
газ — и стрелка спидометра заколебалась против цифры 90.
Аввакум знал, как дорого ему время, но все же предпочел
не увеличивать скорость: все его ходы были рассчитаны, и
чрезмерная поспешность могла только помешать. Но в тот
момент, когда он вырулил с улицы Брод на дорогу, пересе-
кающую Пловдивское шоссе, ему показалось, что за ними
двинулась голубая «Волга». И действительно, она следовала
за ними по пятам, держась на определенном расстоянии и
не пытаясь их обогнать. «Если и она перейдет на 90, все ста-
нет «ясно»,— подумал Аввакум и нажал педаль, «Волга»
отстала.

Аввакум обратился к своей спутнице:

— Хорошо?

Но Ирина, наверное, не слышала его из-за свистевшего
встречного ветра и продолжала сидеть молча с закрытыми
глазами.

«Если бы она только знала, что отправилась на любовную
прогулку со своим палачом!» — мрачно усмехнулся про себя
Аввакум.

Он посмотрел в наружное зеркальце, и брови его сдви-
нулись — из глубины выпуклого стекла выплыла голубым
пятнышком «Волга».

Аввакум сбавил скорость. Село Иорданкино было уже
позади, и они подъезжали к фонтану-памятнику, сооружен-
ному в честь погибших партизан. Поравнявшись с площад-
кой перед мемориальной доской, он свернул влево и резко
затормозил.

— Где мы? — спросила Ирина. Она удивленно смотрела
по сторонам, словно только что пробудилась от глубоко-
го сна.

— Выйди из машины, оглядись и поймешь,— холодно
ответил Аввакум.

Всего несколько минут тому назад он жалел ее. Но с мо-
мента появления голубой «Волги», преследовавшей их с та-
кой настойчивостью, почувствовал вдруг какой-то холод в
душе. Перед тем как затормозить, он покосился на свою
спутницу и увидел ее руку возле своего колена. «Эта рука
могла бы и мне подсыпать цианистого калия»,— подумал
Аввакум и повернул руль влево.

— Да что тут смотреть? — засмеялась Ирина.— Горы,
асфальт, фонтан и хорошенькая беседка.

— И память о героях,— добавил Аввакум.

Она пожала плечами и повернулась спиной к мемориаль-
ной доске. Потом зевнула и, хрустнув пальцами, спросила:
— Мы здесь задержимся?

В это мгновение подкатила «Волга». Из-за руля вылез
приземистый круглолицый мужчина — лысый, с оттопырен-
ными ушами. На нем была рыжая вельветовая куртка, не-
сколько тесная для его широких массивных плеч.

Хлопнув дверцей, он сплюнул под ноги и твердым шагом
направился к фонтану. На Ирину он, казалось, не обратил
никакого внимания, но Аввакум все же заметил, как он
скользнул взглядом по ее лицу. Человек нагнулся к струе
фонтана, сделал несколько глотков, потом долго полоскал рот
и отплевывался.

В эту минуту со стороны Софии появился мотоциклист.
Когда он пронесся мимо и скрылся за поворотом, показался
нагруженный бочками грузовик. Он тоже прогромыхал ми-
мо, оставив за собой запах отработанной нефти. Но немного
погодя наступившую на миг тишину расколол рев другого
мотоцикла. Эта машина, мощностью в 500 кубических сан-
тиметров, грохотала, как миномет.

И хотя лейтенант Марков был в кожаной тужурке и
кожаной фуражке, Аввакум еще издали узнал его. Марков,
сойдя с мотоцикла, откатил его к самой обочине дороги, вы-
брал себе тенистое место и растянулся на траве.

Человек в вельветовой куртке вернулся к своей «Волге»,
поднял капот и принялся сосредоточенно осматривать мотор.
Потом достал гаечный ключ и стал затягивать ремень венти-
лятора.

«Этот как будто сообразительнее лейтенанта»,— рассме-
ялся про себя Аввакум.

Ирина, которая до сих пор стояла на месте, словно ока-
менев, наконец шевельнула головой и вдохнула воздух всей
грудью. Она стояла опустив плечи и смотрела как заворо-
женная на голубую «Волгу».

Аввакум тронул ее за плечо:

— Тебе плохо?

— Да опять эта мигрень,— тихо ответила Ирина.

Аввакум побежал к машине. Возвратился он, неся пол-
стакана воды.

— Выпей, это родниковая вода, она освежает. Я нароч-
но привез тебя сюда, чтобы ты отведала ее. Нравится?

— Очень,— прошептала Ирина.— Спасибо.

Аввакум обнял ее за талию:

— Пора возвращаться. Уже четыре часа, а в пять у
меня встреча в музее с руководителем отделения археологии.
В другой раз я отвезу тебя еще дальше.

— Куда? — спросила она, заглядывая ему в лицо.

— Очень далеко,— ответил он и отвернулся от нее, чуть
не выронив стакан.

Когда он разворачивался, человек в вельветовой куртке
вое еще возился с мотором,
Голубая «Волга» только раз мелькнула в зеркальце и
больше не появлялась.

Итак, все развивалось по разработанному плану. Что Ири-
на Теофилова и «неизвестная», глянувшая на него с листа
слоновой бумаги,— одно и то же лицо, в этом он не сомне-
вался, но была необходима последняя проверка для того,
чтобы получить «наглядное» доказательство.

Да, он не сомневался, но когда поставил перед собой оба
стакана, ощутил вдруг комок в горле. Руки его похолодели
и стали влажными.

Он долго протирал ватой свою самую большую лупу.
Потом закурил сигарету и сделал одну за другой несколько
глубоких затяжек.

Пятна на обоих стаканах были абсолютно одинакового
цвета. Они были одинаковы и по величине, а линии, соот-
ветствующие морщинкам на губах, идеально совпадали при
наложении одного отпечатка на другой.

На обоих пятнах было по одному легко заметному утол-
щению с краю — величиной с зернышко чечевицы.

Аввакум отшвырнул лупу, откинулся на спинку стула и
закрыл глаза.

Знал, что пятна совпадут, и все-таки...

Так он просидел несколько минут. А когда поднялся,
складки у его рта, казалось, стали глубже и резче. Странная
улыбка блуждала на его губах — какая-то смесь горечи,
иронии и стариковской снисходительности...

Он отпер железный шкаф и спрятал в него стаканы.

Затем надел халат и набил трубку. Взяв с этажерки том
«Всемирной истории», устроился поудобнее в широком ко-
жаном кресле и погрузился в чтение.

Косые лучи заходящего солнца окрасили стекла окна в
розовый цвет.

Лейтенант Марков приехал через полчаса. Он все еще был
в тужурке, пыльный, с раскрасневшимся от ветра лицом.
Аввакум встал, усадил его на свое место, заставил выпить
рюмку коньяку и предложил закурить. И только после это-
спросил:

— Человек в рыжей куртке живет в доме с крутой кры-
шей? Не правда ли?

Лейтенант чуть не поперхнулся коньяком.

— Тут нет ничего удивительного,— улыбнулся Авва-
кум.— Сегодня утром, часов в восемь, я вышел прогулять-
ся и случайно прошел мимо дома с двумя соснами. Вы, на-
верное, помните, что вчера вечером шел сильный дождь, а
улица там немощеная и тротуар представляет просто земля-
ную насыпь. У этой самой зеленой калитки я заметил следы,
которые тянулись из глубины двора и уходили на юг к шос-
се. Я стал разглядывать эти следы — разумеется, не останав-
ливаясь, на ходу, и они мне кое-что рассказали. Они были
оставлены мужчиной. Небольшие и глубокие, шаг — не шире
среднего. О чем это говорит? Вы, наверное, уже догадывае-
тесь? Мужчина — небольшого роста и довольно тяжел. От-
печатки его ботинок на размякшей земле были видны совсем
ясно — сильно заостренные носки, удлиненная подошва,
суженная и приподнятая выемка между подметкой и каблу-
ком. Вы одеваетесь элегантно: можете вы мне сказать, какие
мужские ботинки соответствуют этому описанию?

— Итальянские,— весело ответил лейтенант.

— Вот именно, это не наш фасон, и его нетрудно узнать.
Низкий и полный мужчина, вышедший из дворика с двумя
соснами, был в итальянских ботинках. Чего же больше? Че-
ловек в вельветовой куртке — приземистый и полный, и на
ногах у него были итальянские ботинки. Налить вам еще?
Пейте, сегодня вам больше не придется ездить на мотоцик-
ле. Кто же этот человек?

— Фамилия этого человека,— начал лейтенант, отпив
глоток коньяку,— Недялков, имя и отчество Прокопий Аль-
бертов. Родом он из города Павликени, окончил французский
колледж в Софии. Высшее образование получил в Италии,
где был стипендиатом католической церкви. Там он специа-
лизировался по лесоводству. Читал лекции на агрономиче-
ском факультете, а последние три года работает инспектором
лесного хозяйства в Министерстве земледелия. Тот дом с
крутой крышей — его собственный. В настоящее время чело-
век этот в отпуске, а его семья отдыхает в Павликени. Отец
его — католический священник, пенсионер. Инженер Проко-
пий Недялков — человек аполитичный, но за ним не заме-
чено никаких реакционных проявлений, а на работе он поль-
зуется большим авторитетом.

Сегодня он вышел из дому в семь часов утра. Спустя пят-
надцать минут очутился на улице Самодивско кладенче пе-
ред домом 17, где оставил свою машину. Ровно в восемь
часов он был перед домом, в котором живет владелец кремо-
вого «Москвича», наш вчерашний знакомец. Он пробыл у
него около получаса. Затем они вышли и сели в «Волгу»
Прокопия Недялкова. Остановились перед зданием Центра.
Тут приятели расстались. Прокопий Недялков возвратился
домой, оставив машину на улице, у зеленого забора. Ровно
в половине четвертого он торопливо вышел из дому, сел в
«Волгу» и, взяв резкий старт, устремился к пловдивскому
шоссе. Немного не доехав до развилки, где кончается улица
Брод, остановился и не трогался, покуда ваша машина не
выехала на шоссе.

— А вы, узнав, что он покатил вслед за мной,— усмех-
нулся Аввакум,— организовали «блестящую» погоню на
двух мотоциклах. Очень мило с вашей стороны.

— Вы же велели не выпускать его из поля зрения,—
опустил голову лейтенант<
Аввакум помолчал.

— Принесли материал о Светозаре Подгорове?

Лейтенант вынул из бумажника сложенный вдвое листок
и протянул его Аввакуму. Рука его дрогнула.

Аввакум взял листок и покачал головой.

— Вам надо закалить свои нервы,— сказал он, улыбаясь
своей горькой снисходительно-иронической улыбкой.— На
вашем пути вам, быть может, придется сталкиваться и не с
такими вещами. Слово «человек» звучит поистине красиво,
но красоту найдешь не в каждом. Человек способен
на все — вооружитесь этой философской «концепцией», и
рука ваша никогда больше не дрогнет. Вы узнали, кто жи-
вет с ним в его квартире?

— Он отправил свою жену на курорт, в Варну, и живет
сейчас один.

Аввакум посмотрел на часы.

— У меня к вам такая просьба: сходите к полковнику
Манову и скажите ему, что я очень прошу его вызвать этого
человека и продержать у себя до десяти часов, занимая раз-
говорами. Пусть, например, они выедут за город. Так будет
еще лучше. Ну идите. Результат сообщите по телефону.

Лейтенант поднялся.

— И ни на секунду не прерывайте наблюдения за домом
с крутой крышей! Осведомляйте меня о каждом шаге ин-
спектора Прокопия Недялкова. Этой ночью или завтра он не-
пременно выедет из города. Очень прошу вас тотчас же уве-
домить меня! И еще вот что: попросите полковника Манова
предоставить в мое распоряжение легковую машину с ра-
цией.

Он вынул из железного шкафа продолговатую карточку
и протянул ее лейтенанту:

— Это мой кодовый знак. Советую вам не покидать Ди-
рекцию в эту ночь и завтра днем — будет много сюрпризов,
предстоит напряженная работа.— Он невесело улыбнулся и
протянул руку.

Когда лейтенант ушел, Аввакум торопливо оделся, опу-
стился в кресло и закрыл глаза.

14

Через полчаса лейтенант Марков звонил ему по теле-
фону:

— Все сделано так, как вы хотели. В том месте до десяти
часов не будет никого. Остальное я организую.

— Желаю успеха! — сказал Аввакум и положил трубку.

Он вышел, захватив с собой уже знакомый кожаный
портфель.
Вечер был приятный. Дул теплый ветерок. Улицы сияли
в свете ночных огней.

Подойдя к дому, который его интересовал, он оглянулся и
быстро открыл наружную Двустворчатую дверь. В подъезде
не было никого. Он поднялся на второй этаж. На двери, вы-
крашенной в шоколадный цвет, блестела медная дощечка:

СВЕТОЗАР ПОДГОРОВ

Секретный замок был системы «Яле». Эту систему Авва-
кум знал как свои пять пальцев. Поэтому ему не пришлось
рыться в портфеле. Он достал из бокового кармана пиджака
универсальную отмычку для замков системы «Яле» и от-
пер дверь.

Вошел, переключив фонарик на синий свет. Пройдя вести-
бюль, отделанный наполовину деревянной панелью, окра-
шенной под красное дерево, наполовину продолговатыми
зеркалами, он очутился в круглом зале с куполообразным
лепным потолком и мраморным полом. Посреди зала в бас-
сейне, выложенном разноцветными плитками, где резвилось
несколько красных рыбок, бил фонтанчик. Отсюда в комна-
ты вели три двери, каждую из которых прикрывала красная
плюшевая портьера.

Аввакум открыл наугад одну из дверей и удовлетворен-
но улыбнулся: первый шаг, сделанный им, привел его в ка-
бинет Подгорова. Вся обстановка состояла из роскошного
темно-красного письменного стола в стиле барокко да стула
с высокой, красиво изогнутой спинкой. На стене висели кар-
тины в легких, но художественной работы рамках. Аввакум
поднял электрический фонарик — это были репродукции с
работ Ренуара «Цветы в медном сосуде» и «После купания».
Больше здесь ничего не было. Единственный ящик стола не
был заперт, но в нем не оказалось ничего интересного — не-
сколько карандашиков, чистый блокнот и пузырек зеленых
чернил для авторучки.

Аввакум отвернул ковер — паркет всюду был одинаково
гладок. Обстукал стены, но нигде не обнаружил пустоты.
Ощутил, как кровь прилила к голове и стучит в висках.
В случае неудачи останется без ответа очень важный вопрос!

Тогда он снова поднес фонарик к картинам. «Цветы в
медном сосуде» висели прямо, но вторая картина была сме-
щена чуть-чуть вправо — фигура нагой девушки была не-
сколько наклонена. Аввакум тотчас пододвинул стул, стал на
него, предварительно подстелив свой носовой платок, и снял
картину с крючка. У картины не было двойной «подкладки»,
да и не было похоже на то, чтобы когда-нибудь вытаскивали
гвоздики, прижимавшие картон к стеклу. Они были вбиты
глубоко, и на их шляпках он не обнаружил следов клещей.

И все-таки к этой картине кто-то притрагивался — и
притом совсем недавно. Человек с утонченным вкусом, каким
был Светозар Подгоров, вряд ли бы потерпел, чтобы картина
висела так криво. Аввакум почти упер фонарик в стену — и
рука его дернулась, как от укола: так вот оно в чем дело! Это.
в сущности, был не крючок, а тоненький ключик, головка
которого была спилена, так что получился крючок. Аввакум
повернул его, потом потянул на себя — и из стены выскочил
выдвижной жестяной ящик. Он был пригнан так плотно, что
на зеленых обоях не было заметно ни малейшего зазора.

В ящичке лежала книга в переплете, а на ней фотокар-
точка. Взглянув на снимок, он нахмурился и тотчас сунул
его в портфель. Вторжение в чужую квартиру увенчалось
замечательным успехом. Но что это за книга? На титульном
листе стояло: Иван Вазов. «Под игом». Книга не носила
автографа и была издана слишком недавно, чтобы представ-
лять какую-нибудь библиографическую ценность. Такое же
издание имел и он в своей библиотеке.

Пожав плечами, Аввакум начал листать книгу, внима-
тельно следя за нумерацией страниц. Когда он дошел до 35-й
страницы, по губам его пробежала чуть заметная торжест-
вующая улыбка. Против числа 35 были выведены два нуля,
а под ними — небрежно написано: «Вазовы». Ключ шифра!
Ясно!

Он положил книгу обратно и привел в кабинете все в
прежний вид.

Было уже около девяти часов, когда он вышел на улицу.
Перекусив в первом попавшемся ресторане, он к десяти
часам был снова у себя в комнате. Положил кое-какие вещи
в чемодан, потушил свет и, не раздеваясь, прилег на кушетку.

Погружаясь в полузабытье, туманившее его усталый мозг,
он вдруг услышал резкий звонок телефона.

— Машина с инспектором выехала за городскую черту
десять минут назад,— сообщал лейтенант Марков, и в голо-
се его звучали какие-то торжественные и в то же время тре-
вожные нотки.— Гонит на большой скорости в направлении
Пазарджика!

— Хорошо,— сказал Аввакум и зевнул.— Это очень хо-
рошо. А теперь слушайте! Во-первых, пришлите мне немед-
ленно машину. Во-вторых, поднимите на ноги все наши ор-
ганы между Софией и Пловдивом. Поддерживайте с ними
непрерывную связь по телефону, а со мной по радио. Запом-
нили?

Потом схватил чемодан и тихонько вышел из дому.

Близилась полночь. Он взглянул на небо — звезд не бы-
ло видно.

Вспыхнули фары и тотчас погасли. Навстречу ему мча-
лась машина.

Его рация была запеленгована по выезде из города Ихти-
мана. В наушниках раздались какие-то странные отрывистые
звуки, забулькали, застрекотали — отчаянно, призывно —
точки и тире. Потом все внезапно смолкло, и трижды про-
звучал сигнал кода.

Аввакум сбавил скорость и вырулил на обочину. Доволь-
ствуясь тусклым светом плафона, он достал рацию, настро-
ил ее на соответствующую волну и передал в эфир: «Слу-
шаю». В ответ послышалось: «Передаем». Затем последовало
сообщение: «Голубая «Волга» только что миновала станцию
Белово. По распоряжению полковника за вами движется
ГАЗ-69-А, он к вашим услугам. Шофер вам знаком». Авва-
кум ответил: «Понял. Благодарю». Заработал стартер, и
машина снова понеслась по асфальтированному шоссе.

Через каждые пятнадцать минут ему регулярно сообща-
ли пункты, через которые проезжала «Волга». Прокопий
Недялков ехал со средней скоростью 70 километров в час, и
Аввакуму ничего не стоило сократить расстояние между
собой и «Волгой», но он опасался чрезмерного «сближения»:
инспектор мог заметить его, усомниться и пропустить
вперед.

Миновав село Звынчево, он опять съехал на обочину и
выключил мотор. Открыл дверцу и прислушался: вокруг
было спокойно, лишь ветер чуть слышно шелестел листвою
невидимых деревьев. Аввакум достал сигареты и стал жадно
курить. Потом посмотрел на часы — было два часа пополу-
ночи.

Закрыв дверцу и подняв стекла, связался с Дирекцией.
Ему сообщили, что «Волга» движется по шоссе, ведущему к
Пловдиву.

— Будьте начеку,— продиктовал Аввакум.— Во-первых,
наш приятель проедет через Кричим, направляясь в Девин;
распорядитесь, чтобы его останавливали на каждом конт-
рольно-пропускном противоящурном санитарном посту и
подвергали тщательной дезинфекции как его машину, так
и его самого; будет неплохо, если его задержат в пути на ча-
сок-другой «неожиданные препятствия», например «случай-
ный» прокол; он не должен попасть в Тешел раньше восьми
часов утра. Записали?.. Во-вторых, немедленно свяжитесь со
Смолянским управлением; за дорогой от Тешела до Тригра-
да и окрестностями Триграда установите усиленное наблю-
дение. Опишите внешность инспектора и дайте указания под-
нять на ноги партийные организации сегодня же ночью... За-
писали?.. В-третьих, немедленно установите слежку за всеми
заподозренными лицами в районе Триграда, и в частности за
лицом, известным под именем Ракип Колибаров. Точка. Сей-
час же дайте мне знать, когда инспектор выедет на шоссе,
ведущее в Девин,— я буду ждать у Пазарджика. Постараюсь
опередить «Волгу», срезав путь через Доспат... Все.

Аввакум открыл дверцу и втянул струю свежего возду-
ха. Лоб и руки его взмокли от пота. В ту минуту, когда он
228
прикуривал, его машину озарили мощные потоки желтого
света. Слева, в нескольких шагах от него, внезапно вспых-
нуло позолотой листьев ветвистое дерево. «Совсем как в сказ-
ке»,— улыбнулся Аввакум и вдруг почувствовал, что ему
страшно хочется спать.

Заскрежетали тормоза, желтый свет погас. Исчезло зо-
лотое дерево, запахло бензином и прогретым моторным
маслом.

— Здравия желаю! — глухо, как сквозь плотную заве-
су, донесся мягкий знакомый мужской голос.

«Я должен обязательно отдохнуть»,— подумал Аввакум
и спросил: — Дополнительная коробка скоростей в порядке?

— А как же! — засмеялся водитель.

— Садись-ка в мою машину, а я поеду на газике,— ска-
зал Аввакум.

Шофер молча стоял возле машины.

— Ну, залезай. Вот тебе наушники. Так. Теперь ты по-
хож на настоящего пилота. Впрочем, мы с тобой не в пер-
вый раз меняемся... Помнишь?

Он уперся лбом в холодное стекло дверцы и закрыл гла-
за. Ему вдруг показалось, что он погружается в какой-то
мрачный бездонный колодец, а вокруг него носятся серые
и белесые клубы тумана, подобные тем, что в непогоду вен-
чают чалмой лысую голову Карабаира. И, неизвестно поче-
му, в памяти его вдруг всплыло красное лицо Марко Кру-
мова. Это было нелепо, и он до боли сжал отяжелевшие
веки — ведь его вовсе не интересовал этот Марко Крумов.
Хозяин Илчовой харчевни исчез, и вместо него снова вырос-
ло дерево с позолоченными листьями. «Совсем как в сказ-
ке»,— опять усмехнулся Аввакум и тут же подумал: «Ну,
раз это дерево напоминает мне сказки, значит, я не сплю!»
Он попробовал снова погрузиться в тот мрачный колодец с
клубами тумана, но его остановил кольнувший сознание во-
прос: «А почему тебе хочется непременно уснуть?»
Он не привык оставлять вопросы без ответа, но сейчас ему
не хотелось отвечать ни на какие вопросы. «Лучше я побол-
таю с шофером»,— решил он и полез в карман за сигаре-
тами.

— Товарищ капитан,— сказал шофер и легонько толк-
нул его локтем.— Вызывают!

Из Софии сообщали:

♦Голубая «Волга» только что покинула Кричим. При-
няты меры к тому, чтобы она не прибыла в Тешел раньше
восьми. Ваши распоряжения переданы. Свяжитесь в Три-
граде с лейтенантом Георгиевым».

«Отправляюсь через Пештеру в Доспат»,— передал Ав-
вакум. Потом добавил: «Пусть лейтенант Георгиев ждет ме-
ня в Тешеле у моста».

Было около трех часов ночи.
Аввакум перебрался с рацией в газик, велел шоферу сле-
довать за ним на небольшом расстоянии, предупредил, что
от Доспата до самого Борина дорога очень плохая -г- ухаби-
стая и размытая. Пожелав ему спокойной ночи, он повернул
ключ и дал газ. Мотор зарокотал, и машина понеслась по
шоссе в синеющую тьму.

15

На второй день после обнаружения ящурной эпизоотии
Смолянское управление направило в Триград лейтенанта Ге-
оргиева. Лейтенант и оба его помощника прибыли в село с
мулом, нагруженным связками длинных полосатых шестов
и землемерным инструментом. Спустя полчаса после предъ-
явления ими документов в сельсовете жители Триграда
уже «знали», что к ним в село прибыли межевики, которые
изготовят план будущей сельской площади. Оба помощника
остановились на постой в здании школы, а их начальник,
как и подобало его рангу,— в помещении общины. Для него
сколотили нары, принесли соломенный тюфяк и одеяла, и
лейтенант почувствовал себя удобно, как дома.

Этот полный, приземистый человек, преждевременно по-
лысевший, с влажными желтоватыми глазами и пухлыми
губами, оказался большим чудаком... Работал он без особо-
го рвения, но зато любил поспать, а когда не спал и не ра-
ботал, тянул через соломинку остуженную сливовую водку,
сидя на подоконнике в комнате председателя и подмигивая
проходящим мимо бабам, и так весело смеялся, что его было
слышно на самой дальней окраине. Он выходил раза два в
день, с важным видом смотрел, прищурившись, в трубку
нивелира, покрикивал на помощников, то и дело заставляя их
перемещать колышки. Потом степенной походкой обходил
несколько раз площадь и, бросив недовольный взгляд на по-
серевшее от зноя небо, спешил укрыться в тени под широ-
ким навесом сельсовета.

Крестьяне стали поглядывать на него косо и недруже-
любно — им, наверное, не нравилось, что он задевает их баб.
И только Ракип Колибаров сошелся с ним — несколько раз
приносил ему свежей рыбы, а однажды даже прислал с же-
ной горшок кислого молока.

Таким был «начальник» днем. Но когда опускалась ночь,
этот увалень становился подвижным и проворным, как рысь:
перепрыгивал через изгороди, крадучись вдоль плетней и
каменных оград, пробирался в укромные уголки, где встре-
чался то с секретарем сельской парторганизации, то с пред-
седателем кооперативного хозяйства или с офицерами по-
граничной заставы. Но, как ловко и хитро ни вел он свою
разведывательную работу, результаты были весьма незначи-
тельными. Двадцать второго августа, часов в семь утра, же-
на Ракипа Колибарова была замечена со своей телкой в
местности Джуклево Харманче. Ее видел помогавший лей-
тенанту Ахмед Парутев — племянник бригадира животно-
водов Халила Бумбова. В это время он якобы охотился на
кабанов. Жена Ракипа Колибарова погнала телку и непода-
леку от Даудовой овчарни — загона с заброшенной и полу-
сгнившей хижиной — встретилась со своим мужем. После
непродолжительного разговора, который они вели, зайдя за
кустарник, Ракип двинулся по направлению к Видле, а его
жена возвратилась в Джуклево Харманче. Эта же история
повторилась двадцать шестого августа, с той лишь разницей,
что Ракип на этот раз не пошел к Видле, а спустился по тро-
пе, ведущей напрямик через лес к селу Кестен. Лейтенант
хорошо помнил, что двадцать второго и двадцать шестого ав-
густа Ракип Колибаров приносил ему к ужину свежую фо-
рель.

В остальные дни жена Ракипа Колибарова выводила па-
стись свою телку на луга, расстилающиеся к востоку от се-
ла. Ахмед Парутев по-прежнему отправлялся на рассвете
«охотиться» в Джуклево Харманче, но в это глухое место,
где трава и папоротник доходили до пояса, редко кто за-
бредал.

Аввакум приехал в Тешел чуть свет. Лейтенант Георгиев
поставил газик во двор харчевни, вскинул на плечо ящичек
с рацией и побежал обратно к Аввакуму, дожидавшемуся
его за мостом, где от шоссе отделяется грунтовая дорога, ве-
дущая к Триграду. Пока они добрались до кустарника, где
лейтенант спрятал свой мотоцикл, он рассказал Аввакуму
все, что знал о Ракипе Колибарове.

Аввакум с трудом передвигал ноги, глаза его слезились.
Он то и дело зевал, и его знобило от холода.

— В прошлом году вы лучше выглядели,— озабоченно
проговорил лейтенант.

Аввакум кивнул головой.

— Отвезти вас в мою резиденцию?

— Везите меня прямо к Ахмеду Парутеву,— ответил Ав-
вакум.

В ущелье было все еще сумрачно, над бурлившей рекой
стлался, как дымок, прозрачный туман.

Пристроив пустой ящик к багажнику, Аввакум взял ра-
цию на спину, и мотоцикл затарахтел по неровной грунтовой
дороге. Перед самым селом лейтенант свернул направо, и
они окольным путем выехали на его западную окраину.
Здесь дома стояли довольно разбросанно, а меж ними зеле-
нели кусты и негустая поросль, пробившаяся на месте когда-
то вырубленного леса. Лейтенант остановил машину перед
невысокой плитняковой оградой, толкнул ногой калитку и
вошел во дворик, где стоял приземистый глинобитный до-
мишко с решетчатыми окнами и позеленевшей от времени
черепичной крышей.

Аввакум закурил, потом вынул из бумажника две •таб-
летки кофенала и проглотил их поморщившись. Собирались
тучи, предвещая мелкий, затяжной дождь.

Лейтенант возвратился с красавцем-детиной, жилистым
и стройным, как горный бук.

— Это Ахмед,— сказал он,— ему можно довериться, как
родному брату.

Аввакум протянул руку, и парень сердечно пожал ее.

— Ахмед,— произнес шепотом Аввакум,— далеко ли от-
сюда Джуклево Харманче?

— Полчаса ходьбы через лес,— ответил тот тихо.

Аввакум взглянул через ограду:

— Кто тут живет?

— Один я,— ответил Ахмед.— Это наш старый дом. Сей-
час мы живем в селе, возле Совета.

— Внеси это внутрь и запри хорошенько дверь,— сказал
ему Аввакум.

Когда они остались одни, Аввакум обратился к лейте-
нанту.

— Свяжитесь с заставой. Пусть усилят охрану вдоль по-
граничной полосы и держат наготове собак. Пограничникам
не поднимать ни в коем случае шума, даже если они кого-
нибудь схватят. За женой Ракипа никому больше не сле-
дить, но самого Ракипа Колибарова не терять из виду. * Ин-
спектору», который приедет из Софии, не мешать, но дей-
ствовать так, чтобы был известен каждый его шаг. К слежке
за Ракипом и «инспектором» привлеките передовую моло-
дежь — разумеется, из проверенных семей. Вы сами оставай-
тесь в сельсовете. Я буду поддерживать с вами связь через
Ахмеда.

Когда Аввакум окончил свое путешествие по темному
притихшему сосновому бору, глазам его открылась обшир-
ная,. шагов двести в диаметре, поляна, окаймленная веко-
выми соснами, заросшая папоротником, тучной травой и ку-
стами ежевики. Поляна слегка поднималась к югу, и на са-
мом ее краю стояла переломленная надвое молнией гигант-
ская сосна — обгорелая, с опавшей хвоей, она напоминала
сказочного великана-мертвеца, вставшего из могилы.

Аввакум смотрел на эту сосну широко раскрытыми гла-
зами и молчал.

— Это и есть Джуклево Харманче,— прошептал Ахмед.

Было тихо, природа еще не пробудилась ото сна.

— Если мы не опоздали, то все в порядке,— сказал про
себя Аввакум.

Знаком велев Ахмеду дожидаться его на этом месте, он
направился лесом в обход, чтобы выйти на поляну с другой
стороны сломанного дерева. Пограничная полоса проходила
232
к югу от поляны, и естественно было предполагать, что за-
граничный курьер пробирается сюда именно с южной сто-
роны.

В том, что Светозар Подгоров поддерживает связь со
своим заграничным начальством через курьера, Аввакум ни
минуты не сомневался. И вот почему. Во-первых, после про-
вала Бояна Ичеренского в этом районе до сих пор не было
запеленговано ни одной радиостанции,— а именно этот район
является сейчас центром ящурной эпизоотии. Следовало вы-
вести заключение, что здесь агентура иностранной разведки
вершила свои дела, не прибегая к радио для связи со свои-
ми «контрагентами» за рубежом. Связь, стало быть, осу-
ществлялась простейшим, «классическим» способом — через
курьера. Во-вторых, в потайном ящичке Подгорова им был
обнаружен ключ шифра; два нуля против числа 85, озна-
чающие страницу, и слово «Вазовы» свидетельствовали о
применении упрощенных шифрограмм, составляемых либо
на основе текста, либо путем замещения определенного ко-
личества букв. Аввакум исключил возможность применения
подобных у п рощенных шифровых систем в радиосвя-
зи. Быстрая расшифровка таких телеграмм, передаваемых
по запеленгованному радиопередатчику, ведет, как
было в случае с Ичеренским, к неминуемому провалу. Ключ
шифра, найденный в потайном ящичке Подгорова, подтвер-
ждал недвусмысленным образом письменный характер связи
между агентами. В-третьих, пост инспектора, занимаемый
помощником Подгорова Прокопием Недялковым, открывал
ему доступ в самые различные места, позволял встречаться
с любыми лицами в любое время. Такой пост обеспечивал
непосредственную возможность для прямого приема и пере-
дачи всяческой информации, материалов и документов. К че-
му же рискованная радиосвязь при наличии живой
связи? И притом осуществляемой шпионом, пользующимся
всеми правами должностного лица?

Всех этих данных и признаков было достаточно для того,
чтобы Аввакум мог построить свое первое предположение:
Светозар Подгоров поддерживает связь со своими загранич-
ными хозяевами через курьера.

А из того, что Прокопий Недялков движется в направ-
лении Триграда, вытекало второе предположение Авваку-
ма — что где-то у Триграда заграничный курьер должен
что-то передать Прокопию Недялкову.

Прибытие Прокопия Недялкова утром или, точнее, его
желание прибыть утром означало лишь одно — что это
«что-то» уже было доставлено, и доставлено либо еще
накануне, либо этой ночью.

Аввакуму предстояло отыскать это «что-то».

Стараясь ступать совсем бесшумно, он обогнул поляну
с юга и медленно двинулся к ее центру, внимательно вгля-
дываясь в землю. В сущности, тут не было видно никакой
земли, так как она была устлана толстым хвойным покро-
вом, нараставшим из года в год. Следов нигде не было, но
Аввакум обнаружил, что местами хвойный покров слежался
плотнее и высохшие сосновые иголки на этих местах поло-
маны и примяты. Он опустился на колени и, исследуя эти
места сантиметр за сантиметром, начал медленно продви-
гаться вперед.

Так он добрался до обгорелого дерева.

Ему не понадобилось исследовать место вокруг ствола —
даже совсем неопытный глаз мог бы заметить, что здесь сос-
новые иголки сильно примяты. Аввакум замер, напряженно
вглядываясь в комель дерева и место вокруг него. Но нигде
не было ни отверстия, ни щели. Продолжая сосредоточенно
всматриваться', он вдруг тихо рассмеялся — кора верхней
половины переломанного ствола, лежащей возле пня и упи-
рающейся кроной в землю, немного лоснилась в одном ме-
сте. Очевидно, к этому месту кто-то прикасался, так как и
по цвету и по гладкости оно отличалось от остальной поверх-
ности ствола. Недолго думая, Аввакум обхватил обеими ру-
ками ствол и чуть-чуть передвинул. Там, куда он только
что упирался, виднелась небольшая ямка, засыпанная сухой
хвоей. Но в ней ничего не было — Аввакум закусил губу:
кто-то уже успел опередить его!

И этот кто-то сейчас, наверное, спешил в Тешел, чтобы
встретиться с Прокопием Недялковым. А быть может, встре-
ча уже состоялась, и голубая «Волга» мчится обратно в Со-
фию... Или же Прокопий Недялков сидит себе спокойно в
Триграде и завтракает, а кто-то другой — его посланец —
ушел в направлении Девина, и на его след ему, Аввакуму,
уже не напасть...

«Груши опоздал — и Наполеон проиграл сражение при
Ватерлоо»,— подумал с горькой усмешкой Аввакум, хотя
ему было теперь не до шуток.

Но затем, продолжая стоять на коленях, он вдруг заме-
тил в ямке почерневшую сосновую шишку. В сущности, он
ее увидел, как только передвинул ствол, но обратил на нее
внимание только сейчас. Как она попала сюда? Конечно, не
сама собой.

Кровь застучала у него в висках. Это был знак, и этот
знак что-то показывал! Впрочем, он мог означать лишь сле-
дующее: «взял» или «ищи».

Аввакум сунул руку в хвою на дне ямки, и она прова-
лилась до запястья. Он чуть не вскрикнул. Глядя на него,
можно было подумать, что им найден самый большой и пре-
красный алмаз в мире.

Он извлек из замаскированной воронки сложенный попо-
лам листок бумаги и, мигом вскочив, отбежал за деревья.
Бросившись на траву, положил его перед собой и, не отво-
дя от него глаз, вынул записную книжку и карандаш. Как
и предполагал Аввакум, он имел дело с самым обыкновен-
ным шифром, составленным по системе замещения букв.
Вспомнив слово «Вазовы», написанное на тридцать пятой
странице книги «Под игом», хранимой в потайном ящике
Подгорова, он быстро составил на отдельном листке ключе-
вую схему:

13 6 7 9 О

10	В	А	3	О	В	Ы

32	Б	Г	Д	Е	Ж	И

54	К	Л	М	Н	П	Р

76	С	Т	У	Ф	X	Ц

98	Ч	Ш	Щ	Ъ	Ю	Я

Столбцы цифр означали:

«Временно прекратить работу по распространению за-
разы. Прервать связь с Ракипом. Приостановить встречи.
Замести следы. Ждать вызова из Пловдива. Эль-Тепе».

«Почуяли опасность»,— усмехнулся Аввакум. Был здесь
и новый для него элемент — «Пловдив». Он вырвал из за-
писной книжки листок и, руководствуясь схемой, написал
столбцами цифр:

«Провал из-за В. Сообщают, что милиция напала на ва-
ши следы. Приказано перейти границу. Заберите с собой
последнее количество микробов и немедленно вылезайте в
Пловдив. Доставьте любой ценой И. в Тешел — в двадцать
три часа у моста вас встретит горбун. Пароль: «Как попасть
в Видлу? — Я знаю дорогу в Кестен». Выполнить беспре-
кословно. Эль-Тепе».

Сложив листок пополам, он сунул его в воронку, кото-
рую прикрыл сухой хвоей. Затем передвинул ствол на преж-
нее место.

Было около семи часов. С пасмурного неба начало моро-
сить. Аввакум, обогнув поляну, вернулся к Ахмеду.

— Ахмед,— сказал он, глядя ему в глаза,— я хочу тебе
поручить серьезное дело. Берешься?

Парень улыбнулся и двинул плечом.

— Ты должен спрятаться где-нибудь поблизости — но
так, чтобы тебя и твари лесные не разглядели,— и не спу-
скать глаз с того обгорелого дерева. Меня очень интересует,
придет ли кто-нибудь к этому дереву и будет ли что-то
искать под ним.

— Только и всего?

— Только и всего.

— А человеку тому ничего не делать? — спросил оза-
даченно Ахмед и потрогал рукоять своего длинного охот-
ничьего ножа.

— Ахмед,— проговорил Аввакум,— этот человек и тени
твоей не должен увидеть. Он и следов твоих не должен заме*
тить. Понимаешь?

— Понимаю,— вздохнул Ахмед.

— Смотри в оба и держи ухо востро,— сказал Аввакум
и замолчал. В зарослях прокричала птица, и, когда смолк ее
вопль, тишина показалась еще более жуткой.— Буду ждать
тебя у вас,— нарушил ее наконец Аввакум.— Дай мне ключ.

Разувшись, он взял ботинки в руки, и через несколько
секунд его высокая и немного сутулая фигура исчезла в
лесном сумраке.

Спустя часа полтора скрипнула дверь, и Аввакум при-
поднялся на топчане. Глаза Ахмеда горели волчьим блеском,
ноздри раздувались от возбуждения. Он зачерпнул из жбана
воды и стал жадно пить. Потом отер губы ладонью и пока-
чал головой.

— Колибариха,— начал он, сев на трехногий табурет у
очага,— жена Ракипа приплелась со своей телкой и прямо
туда, к погорелой сосне. Стала на карачки, разворошила
хвою и засунула что-то за пазуху. Я все видел, да ведь вы
наказали мне смирно сидеть, я и сдержался. А руки у меня
здорово чесались! После пошел я в село, а батя отвел меня
за дом и говорит: «Дуй скорей на площадь и скажи гостю:
Колибариха, мол, встретилась с мужем у дороги, что ведет
отсюда к Бидле, а Ракип, мол, чтоб ему сгинуть, лешему, с
места сорвался и побёг лугом к дороге, а там, говорит, оста-
новился перед новехоньким автонобилем и разговаривал с
шофером. А потом, говорит, автонобиль тот уехал, а Ракип
полез в воду рыбу ловить». Батя мне сказал, что Ракипа на
этом месте видел сынишка Халила Алитева — ему велели
глядеть в оба, вот он и залез в пещеру, что над дорогой,—
и зорко, стало быть, глядел. И сказал мне еще батя, чтобы
я не зевал и держал язык за зубами, а не то, говорит, глотку
тебе перережу, если с гостем нашим что случится. А я ему
сказал, что, мол, свое дело знаю и что мне не впервой.

Аввакум встал с топчана и расправил плечи.

— Ахмед, разведи-ка огонь в очаге.

Когда хворост разгорелся, он вынул из ящика рацию,
поставил ее на топчан, подсел к очагу и принялся состав-
лять шифрованную телеграмму. Спустя двадцать минут он
уже передавал в отдел:

«Голубая «Волга» едет в Софию — обеспечьте ей нор-
мальное продвижение. Нигде, ни под каким предлогом ее
не останавливать. В то же время устройте так, чтобы Ирина
и Подгоров заметили, что за ними следят. Ждите машину и
не теряйте из виду инспектора. Арестуйте его сразу же по-
сле того, как он встретится с Ириной или Подгоровым. Лей-
тенанту Маркову занять место в том же самолете, в котором
236
Подгоров и Ирина полетят в Пловдив. Он должен следить
за ними на пути следования от аэродрома до города и не-
медленно задержать владельца машины, на которой они от-
правятся в Тешел. Если же и он поедет вместе с ними —
распорядитесь, чтоб его арестовали по возвращении из Те-
ше ла».

Дал «конец» и долго после этого сидел над рацией, опу-
стив голову.

Ахмед стоял у двери вытянувшись, как новобранец. Ав-
вакум улыбнулся ему, потом уложил все в ящик и посмот-
рел на часы. «Скоро девять, они еще успеют на последний
самолет»,— подумал он и устало зевнул.

— Ахмед,— сказал он немного погодя,— подбрось-ка
малость дров и сбегай в село к тому человеку, который при-
вел меня к тебе. Скажи ему, чтобы сейчас же арестовали Ра-
кипа Колибарова, а жену его чтоб никто не трогал. Запо-
мнил?

— Запомнил! — усмехнулся Ахмед.

— А теперь слушай дальше.— Аввакум потер лоб.—
Скажи этому человеку, чтобы достал парную телегу да под-
линнее. В телеге чтобы было сено да поверх него два рядна.
Ровно в девять пусть ждет с лошадьми у дороги на Тешел.
А ты приходи за полчаса до этого, и мы вдвоем с тобой по-
дойдем к тому месту, где будет стоять телега.

Аввакум протянул руки к огню и замолчал.

— Там на верхней полке хлеб и брынза,— смущенно
проговорил Ахмед.

— Очень тебе благодарен,— засмеялся Аввакум и при-
слушался. Было тихо, лишь ветер чуть слышно завывал в
трубе. Несколько дождевых капель зашипело, попав в огонь.

1в

Он набил трубочку, прислонился спиной к теплой стенке
очага и закрыл глаза. Неизвестные этого трудного уравне-
ния были найдены, оставалось лишь вывести ответ. Но по-
лучение ответа было механической работой, и об этом не
стоило думать.

Были ли случайности в этой сложной игре?

Обнаружение «почтового ящика» под поваленным обго-
релым стволом казалось на первый взгляд счастливой слу-
чайностью. Но какая же это случайность, если он заведомо,
еще в Софии, знал, что где-то около Триграда должны
находиться явки и тайник, где резиденты получают приказы
заграничного центра, а агенты заграничного центра прини-
мают сообщения своих резидентов?

Он знал по опыту, чтр целенаправленные по-
иски всегда и везде сулят успех и оправдывают себя, ибо все-
гда и везде приходят на помощь десятки таких доброволь-
цев, как Ахмед. Имея такие «глаза и уши», можно открыть
любой тайник, как бы ловко и хитро он не был замаски-
рован.

Да, тут не было никакой «счастливой случайности».

Светозар Подгоров? Но если бы не было Светозара Под-
горова, на его месте был бы кто-нибудь другой. И этот «дру-
гой» стал бы точно так же, как Светозар Подгоров, вращать-
ся по орбите вокруг Ирины — механика шпионажа имела
свои неумолимые законы «гравитации», и Аввакум знал их
очень хорошо. Достаточно было открыть лишь один «мир»
системы, как в его гравитационном поле тотчас обнаружива-
лись другие «миры».

Аввакум выбил трубку и усмехнулся: и здесь, как и в
Момчиловеком деле, он не рассчитывал на случай. И здесь,
как и в Момчиловеком деле, широко использовался шантаж
в качестве надежного средства порабощения чужой воли.
Боян Ичеренский держал в своих когтях Кузмана Христофо-
рова, потому что знал о его преступной деятельности за гра-
ницей. Светозар Подгоров завлек Ирину в свои сети благо-
даря тому, что иностранная разведка снабдила его изобли-
чающим документом.

Аввакум вытащил из бумажника продолговатую карточ-
ку — ту, что нашел в секретном ящичке Подгорова,— и дол-
го рассматривал ее. Небольшой речной пароход — видна
часть верхней палубы. На скамье возле рубки сидит молодой
гитлеровский офицер в эсэсовской форме и держит на коле-
нях миловидную девушку в летнем платье, с цветком на гру-
ди. Правая рука девушки свободно опущена, а левой она
нежно обвила шею офицера. Девушка улыбается, и вид у нее
очень счастливый.

Это Ирина Теофилова — в девические годы.

На обороте карточки надпись, сделанная химическим ка-
рандашом: «Вена, апрель 1944 г.».

Аввакум знал, что отец Ирины работал судовым меха-
ником на Дунае и пользовался репутацией честного беспар-
тийного человека. Каким образом очутилась его дочь на ко-
ленях у эсэсовского офицера?

Но это не имело значения. Значение имела карточка в
руках Светозара Подгорова, и, как видно, он умело исполь-
зовал этот изобличающий документ.

Аввакум спрятал снимок и снова набил трубку. Ветер по-
прежнему тихо завывал в трубе, огонь догорал, и время от
времени стучали в стекла окошечка дождевые капли,

Я не буду описывать финальную сцену этой сложной дра-
мы. Я — ветеринарный врач, и тяжелые сцены мне не по ду-
ше. Но мне бы хотелось в заключение, так, походя, отметить
два интересных эпизода.

Когда стемнело и Ахмед вошел в домик, в котором его
дожидался Аввакум, взору его предстал какой-то горбун с
пышными усами и противной козлиной бородкой. Он был
очень похож на покойного ходжу, и Ахмед поначалу принял
его за привидение. Вытаращил глаза от изумления и страха
и словно окаменел. Но, будучи человеком решительным и
горячим, он поборол минутный испуг, выхватил свой длин-
ный охотничий нож и ринулся на таинственного незнакомца.
Но тот ловко вывернул ему кисть, нож шлепнулся на пол,
и лачугу огласил веселый и звонкий смех.

Аввакуму потом пришлось дважды снимать бороду и усы,
чтобы успокоить недоверчивого Ахмеда.

Была уже глубокая ночь, когда они подъехали к Даудо-
вой овчарне. Светозар Подгоров ловко спрыгнул с телеги,
но Ирина пошатнулась, и Аввакуму пришлось поддержать
ее. Когда они вошли в хижину, Аввакум сказал: «Посвети-
ка, Ахмед!» — как они условились заранее. Тот чиркнул
спичкой и зажег «летучую мышь». И тогда гости увидели,
что в лачуге есть и другие люди. «Межевики» лейтенанта
Георгиева стояли с пистолетами в руках по обе стороны
входа, а их «начальство» улыбалось до ушей, держа в ру-
ках две пары блестящих наручников.

Светозар Подгоров сунул было правую руку в карман
своего плаща, но Аввакум хватил его по шее, и он свалился
на землю. Его связали и оставили в покое.

А в это время Ирина опять пошатнулась и чуть не упа-
ла. Плечи ее вздрагивали, словно ее трясла лихорадка, а
лицо было желтым, как у покойника. В уголках рта появи-
лась пена. Она упала на колени и протянула руки к Авваку-
му. И неизвестно почему, он тоже опустился подле нее, а
она схватила его руку и прильнула губами к его серебряно-
му перстню. Этот перстень, который Аввакум не захотел
снять, преображаясь в горбуна, был сделан из старинной
римской монеты с изображением богини Дианы.

Ирина узнала этот перстень еще в тот момент, когда Ав-
вакум помогал ей влезть на телегу, и поняла все. Лежа на
телеге под буркой, она приняла очень сильный яд — такой,
от которого должна была умереть через час.

Наступали ее последние минуты, и Аввакум понял это.
Он приподнял ее голову и громко спросил:

— Скажи, как ты замаскировала цианистый калий в
том стакане — как?

Ирина попробовала улыбнуться, но ей мешала пена у рта,
и она смогла только прошептать:

— Лимонадной эссенцией... на лев *...

♦ Лев — денежная единица в Болгарии.
Аввакум опустил ее на земляной пол и держал ее руки
в своих руках, пока в ней не угасла последняя искорка
жизни.

По прошествии некоторого времени после этих событий
я как-то спросил Аввакума:

— А вОе же, почему она отравила Венцеслава? И как
Венцеслав не понимал, что губит вакцину, держа ее в откры-
том виде и при температуре 26 градусов?

Улыбка Аввакума стала еще более мрачной. Он закурил,
сделал несколько глубоких затяжек и передернул плечами.

— В конце августа 1944 года Светозар Подгоров — дип-
ломник-фармаколог, стажировавший тогда в центральной
аптеке города Русе, участвует вместе с двумя молодыми
портовыми рабочими в потоплении немецкой баржи. Немец-
кая комендатура приговаривает всех троих к смертной каз-
ни, однако Светозару Подгорову удается каким-то чудом бе-
жать. Все это дело было инсценировано гестапо. Потопление
баржи должно было окружить ореолом славы имя секрет-
ного сотрудника гестапо. Западная разведка, получившая
в наследство агентов Канариса, долгое время держит «в за-
консервированном виде» своего гестаповского героя. Лов-
кий, беспринципный, ничем не брезгающий, он поднимается
высоко, но очередь доходит и до него: ему приказывают
провести «ящурную операцию» в пограничном районе у Три-
града. Истребовав в Софию, якобы по службе, местного ве-
теринарного врача Анастасия Букова, он отправляет через
Прокопия Недялкова и Ирину Теофилову микробы Ракипу
Колибарову. К первому он питает абсолютное доверие, но в
Ирине немного сомневается. Поэтому с того момента, как
она получает приказание отравить Венцеслава, до ее послед-
ней прогулки со мной к памятнику-фонтану за селом Иор-
данкино он неотступно за ней следит.

Двадцать седьмого утром, из разговора с полковником
Мановым, директор Центра узнает, что органы Госбезопас-
ности извещены о необъяснимой неэффективности противо-
ящурной вакцины. Он знает, что будет расследование, кото-
рое упрется своим острием в Венцеслава; «живой» Венце-
слав будет твердить: «Мне так велели!», и тогда все быстро
выяснится, а «Венцеслав-самоубийца» примет все на себя,
и обвинят только одного — предполагаемого автора подлож-
ного письма, то есть доктора Тошкова.

Аввакум опять улыбнулся:

— А обстоятельства так дьявольски сложились против
нашего общего друга, что если бы не тот стакан и мокрое
пятно на ковре...

И он махнул рукой и умолк.

Немного погодя он заговорил опять:
— Несчастный Венцеслав был влюблен в Ирину, а влюб-
ленный почти всегда наивен и обычно слепо верит своей
любимой. Я думаю, что Ирина, после того как она напи-
сала подложное письмо по приказанию Светозара Подго-
рова, ничего не пожалела, чтобы убедить влюбленного не
сомневаться в распоряжениях начальства и беспрекословно
выполнить указания «свыше»...

Больше я его не расспрашивал. Всегда, когда заходила
речь об этом «деле», он становился мрачным, начинал ку-
рить сигареты одну за другой и выглядел в такие минуты
очень усталым и постаревшим.

А я... Что мне сказать о себе? Я счастлив. В погожие дни
брожу по видловским лугам, изучаю на практике проблему
пастбищного содержания скота и иногда подолгу разговари-
ваю с Фатмэ.

Она не расстается со своими бусами, и они ей очень идут.
Мне хочется подарить ей ожерелье, но боюсь — вдруг рас-
сердится?

А когда я остаюсь один, то частенько думаю об Авва-
куме,

1

Аввакум приехал из Триграда измученным и телом и ду-
шой. Участие Ирины Теофиловой в «ящурном деле», необ-
ходимость молниеносно предугадывать, какие ходы пред-
примет Светозар Подгоров, чтобы сбить его с толку; неверо-
ятное физическое и нравственное напряжение последней
ночи, когда на карту пришлось поставить все, и, наконец,
самоубийство Ирины,— это, казалось, было не по силам
даже ему с его железной выносливостью.

Больше всего, разумеется, угнетала его история с этой
женщиной. Он старался заставить себя не думать о ней, но
в глубине души чувствовал, насколько бессмысленна такая
игра в прятки с самим собой и как тщетны его усилия из-
гнать ее из своих мыслей. Ему суждено было пережить, но
уже как воспоминание, и весь трагизм его связи с Ириной,
и свою любовь, которую он старался оградить от присущей
ему рассудочности, сделать доверчивой и слепой, и свое
неумолимое решение покарать несчастную, чтобы до конца
остаться верным своей фанатической приверженности к ис-
тине, и свое двуличие и лукавство палача, облаченного
в академическую тогу бесстрастного ученого. Все это нужно
было заново пережить и продумать, и чувство безнадежности
и безвозвратности терзало его душу,— ведь эта женщина уже
не существовала, она исчезла, как исчезли, стертые време-
нем, ясные и беззаботные дни их первых встреч.

После того, как он подписался под медицинским протоко-
лом и тело Ирины зарыли на триградекой земле в южном
корце сельского кладбища, Аввакум поднялся на косогор,
возвышающийся сразу же за селом. Оттуда начинался гус-
той, безмолвный еловый лес. Он долго бродил в нем по
тайным^ едва заметным тропинкам возле пограничной поло-
сы, ловко обходя секретные сторожевые посты. Аввакум
рисковал получить пулю в лоб, но эта игра со смертью за-
бавляла его, отвлекала от мрачных мыслей и словно вновь
наполняла жизненными силами его ослабевшие нервы.

Увлекшись игрой, он не замечал, как летит время, пока,
наконец, заходящее солнце не склонило свой красноватый
диск к далекому косматому темени Карабаира. Вечерние
сумерки уже окрашивали в синий цвет глубины оврагов, но
макушки елей, росших на высоких местах, все еще сверка-
ли, словно одетые в серебро. Летучие мыши невидимками
проносились над полянами, а совы, еще не пришедшие в се-
бя после дневного сна, лениво оправляли перья и с любопыт-
ством вытягивали шеи. Голубые и розовые тени сплетались
в кружево на узких лесных тропинках, первые звезды удив-
ленно смотрели с неба, и над всем этим царством гор раски-
нулось море густой синей тишины...

Немало километров отшагал Аввакум за эти часы, и все
по неровной дороге, сквозь чащу. Но только сейчас, когда
горы раскрыли перед ним всю свою нежную прелесть, зали-
тую разноцветными лучами заката, почувствовал усталость.
Она давила на его мозг, как тяжелая глыба льда. И его
вдруг охватило непреодолимое желание броситься на землю,
зарыться руками в гниющие листья, не видеть ничего, не
думать больше о вчерашних событиях в Даудовой овчарне
и забыться, забыться непробудным сном.

К^к было бы хорошо... Предвкушая покой, он, казалось,
уже ощущал плечами влажную, ласковую грудь земли. Но
рассудок, который в критические моменты его жизни всегда
одерживал верх над чувствами, с педантичной настоятельно-
стью стал перечислять ему возможные последствия: и тя-
желый сон, который прикует его, словно труп, к земле среди
папоротника, и ночной обход, и то, как опытная погранич-
ная овчарка непременно учует и найдет его. В лучшем слу-
чае эта история закончится на погранзаставе, где дежурный
старший лейтенант будет смотреть на него огорченно и недо-
умевающе. Но возможен и другой конец — это зависит от
множества слепых случайностей. Ночью нервы погранични-
ков напряжены, и неспокойная рука может поторопиться —
ведь рубеж всего в ста шагах! Аввакум презирал случайно-
сти, и такой возможный конец был не в его вкусе.

Другое дело, крадучись, пробираться мимо замаскиро-
ванных постов, стараясь незамеченным подойти к темной
ленте пограничной полосы... Тогда он участвует в игре со
смертью как партнер, который до виртуозности усвоил
искусство наносить удары и ловко избегать их; как партнер,
у которого есть свои цели и который умеет бороться за них.
Увлеченный опасной игрой, он не шел навстречу смерти, как
какой-то сентиментальный и безвольный Вертер ♦, а зорко

♦ Вертер герой романа Гёте * Страдания юного Вертера».
следил за всем вокруг и с непогрешимым чутьем угадывал
и находил свою дорогу. Он бежал от себя и в то же время
берег себя, и в этом состоял смысл игры.

Но для чего, собственно, берег? Может быть, в нем гово-
рил инстинкт самосохранения, и он просто не задумывался
над тем, какова его сущность? Но под скорлупой этого
инстинкта были, разумеется, и амфоры и гидрии, и антич-
ная цветная мозаика — творческий экстаз реставратора, ко-
торый воскрешает погребенную красоту; и неутолимый
открывательский голод исследователя и искателя истины; и,
вероятно, то глубокое и вечное удовлетворение охотника, ко-
торый истребляет хищников, чтобы проверить свою храб-
рость. Все это существовало в его душе, все предъявляло
право на жизнь.

Итак, холодное взвешивание всех «за» и «против» взяло
верх над усталостью, и он продолжал свой путь. Вершины
елей уже сняли свое серебряное одеяние. Исчезли и перепле-
тающиеся розовые и голубые узоры на земле, потускнел
фиолетовый шелк неба. Мягкий полумрак окутал мир...

В Триград он приехал освеженный (по крайней мере та-
ким он показался Ахмеду Парутеву), пахнущий хвоей и смо-
лой. Ахмед боготворил Аввакума, слепо подчинялся ему, но
в то же время испытывал перед ним какой-то суеверный
страх и потому не смел взглянуть ему в глаза. Он чувство-
вал силу этого человека по его походке, жестам, по удиви-
тельной уверенности, которая звучала в его голосе, и боялся
встретиться с ним глазами. Но если бы даже решился, побо-
ров страх, то вряд ли бы понял, что означают огоньки, вспы-
хивавшие в расширенных зрачках. И этот лихорадочный,
нездоровый блеск показался бы ему выражением какой-то
сверхъестественной, непостижимой для него силы.

Прощаясь с Ахмедом, Аввакум, за неимением другого,
подарил ему на память свою зажигалку. Потом лейтенант
Георгиев подвез его на мотоцикле до села Тешел. В пути
Аввакум напевал себе под нос какую-то веселую песенку,
и у лейтенанта создалось впечатление, что он везет полного
кипучей энергии баловня судьбы, рожденного под счастли-
вой звездой.

В селе Аввакум пересел на газик, описал широкий круг,
объезжая площадь, и, к большому удивлению лейтенанта,
вдруг неожиданно и резко свернул на дорогу, ведущую в До-
спат. Лейтенант знал, что Аввакум собирался ехать
в Софию, и это внезапное отклонение от маршрута озадачи-
ло его.

Он долго смотрел вслед машине и, когда мерцающие
огоньки «стопов» исчезли в темноте, пожал плечами и за-
вистливо улыбнулся. Да, не каждый решится играть ва-
банк...
Газик несся к Момчилову, рассекая золотистыми лучами
тьму. На поворотах по бокам дороги внезапно появлялись
и тотчас исчезали дремлющие сосны, хмурые ели, глубокие
овраги или выплывали из темноты огромные крутые скалы,
поросшие красноватым лишайником и мхом.

Через час газик был в Лыките. Село, погруженное в глу-
бокий сон, казалось опустевшим. На скалах Змеицы, таких
зловещих когда-то, сейчас мерцали электрические фонари,
а у подножия холма, где чернели приземистые дощатьГе ба-
раки шахтеров, светило ослепительное зарево пятисотватт-
ных ламп. Ничто уже не напоминало о мрачной таинствен-
ности прежней Змеицы. Глядя на мигающие огоньки на ска-
лах, Аввакум вспомнил учителя Методия и рассеянно
улыбнулся. Улыбка эта была рассеянной, потому что он в то
же время думал и о многих других вещах: и об исчезнувшей
дикой романтике этих мест, и о причудливой судьбе учите-
ля, и о вдове лесника, вязальщице Марии. Теперь учитель
жил в Смоляне и в эту минуту, наверно, крепко спал, обни-
мая во сне вязальщицу Марию, которая наконец-то стала
его женой.

Огни шахтерского поселка остались позади. Газик уже
летел по грунтовой дороге прямо навстречу невидимому в но-
чи Карабаиру. Стрелка спидометра дрожала, показывая
восемьдесят... Вот и Момчилово, заснувшее как будто еще
более глубоким сном, чем Лыките, и знакомый перекресток
между Верхней и Нижней слободкой, и приютившаяся в сто-
ронке, словно нахохлившаяся наседка, Илчова харчевня. Его
охватило желание остановиться — настолько яркими были
воспоминания, связанные с двумя ее мрачными комнатуш-
ками и ветхой деревянной стойкой...

Но Илчова харчевня была мертва в этот час, и только
стертые каменные ступени ее крылечка вдруг ожили на
мгновение, вырванные из темноты светом фар.

Медленно, потушив фары, ехал Аввакум по узким кри-
вым улочкам. В густом тумане ориентировался по памяти,
почти вслепую. И вот, наконец, Ъсторожно нажал сцепление
и тормоз, выключил мотор.

Глаза его по-прежнему ничего не различали, но он был
абсолютно уверен, что остановился там, где нужно. Некото-
рое время Аввакум стоял не двигаясь, привыкая к темноте.
И мрак действительно как будто стал рассеиваться: перед
ним длинной тенью протянулся низенький плетень, покры-
тый колючими ветками.

Аввакум улыбнулся — ему не только удалось найти огра-
ду, но он даже умудрился остановить машину точно на том
месте, где был лаз — тот самый лаз, который запомнился
ему с прошлого года.

Перебравшись через плетень, он отсчитал тридцать ша-
гов по направлению к дому, и последний шаг был шагом
246
к стволу знакомой кряжистой сосны. Побеленные известью
стены двухэтажного дома смутно выступали из темноты.

Аввакум был спокоен,— словно возвращался с дороги
в свой собственный дом.

Тихонько постучал в окно. Прислушался и снова посту*
чал. А когда заметил, что занавески колыхнулись, чиркнул
спичкой, закуривая сигарету. Огонек осветил его лицо своим
желтым светом. В доме кто-то удивленно вскрикнул или,
быть может, ему только показалось...

Перед ним стояла его прежняя хозяйка, босая, в одной
рубашке, пахнущая здоровьем и теплой постелью. Как ни
странно, но Балабаница не казалась смущенной приходом
среди ночи нежданного гостя. Напротив, она, не спеша и не
говоря ни слова, закрыла дверь на засов, потом задернула
на окне занавеску так, чтобы не осталось даже малейшей
щелки между рамой и стеклом, и в комнате стало темно,
словно в преисподней. Аввакум слышал, как мягко ступают
по полу ее босые ноги, и лишь по этому шуму догадывался,
где она.

Но вот Балабаница зажгла лампу и, прикрутив фитиль,
повесила ее на стену. Потом повернулась к Аввакуму, и то-
гда он увидел, как широко раскрыты ее глаза, как испуганно
и смущенно вздрагивают губы. И широкие плечи, и колени
ее были обнажены, глубокий вырез рубашки открывал кра-
сивую полную грудь, но женщина будто и не замечала этого,
она смотрела ему прямо в глаза, стараясь приветливо улы-
баться.

И Аввакум, хорошо помнивший неопределенность своего
прежнего отношения к ней, понял эту улыбку. Балабаница
не знала, как должна встретить его — то ли просто как хо-
зяйка, то ли как женщина, которая когда-то открыто пред-
лагала ему свою любовь. Хотя по всему было видно, что ей
хочется встретить его и как мужчину, однако она боится
ошибиться: кто знает, может, он и на этот раз прикинется
слепым.

Но сейчас Аввакум и не думал поворачиваться к ней
спиной. Сейчас ему нужны были ее жизненность, ее сила, ее
любовь, которые бы влили жажду жизни в его собственную
душу. Вот почему он поспешил обнять ее и нетерпеливо
приник к ее губам, в то же время с горечью осознавая, что
во всем этом нет ни капли истинного чувства...

Приближалась полночь, а вместе с ней и время расста-
вания. Аввакум приподнялся на постели, а она, удерживая
его рукой за плечо и заглядывая в глаза, шепотом испуган-
но спросила, неужто он и вправду решил уходить?

Аввакум кивнул головой.

Тогда, помолчав немного, она согласилась, что ему не-
льзя больше медлить. Потом, как бы мимоходом, спросила,
неужели он совсем не интересуется ее горестями и радо-
стями.

Аввакум попытался возражать, уверяя, что принимает
близко к сердцу все ее дела, знает, например, что она стала
бригадиром на животноводческой ферме. Но голос его звучал
вяло, неубедительно. В эту минуту он презирал самого себя
и старался не смотреть ей в глаза.

Она кротко улыбнулась ему и резко выпрямилась.

— Что ж, тогда не мешкай,— сказала она.— Того и гля-
ди светать начнет... Ну, а коли придется тебе опять через
Момчилово проезжать, то, смотри, ко мне уж не завора-
чивай.

И, обвив руками его шею, крепко поцеловала в губы.

Он вышел во двор. Высоко над его головой блестели три
звезды Пояса Ориона. Дул ветер, и небо над Карабаиром за-
тянули черные тучи. Пахло дождем.

Выезжал он из села опять тихо, словно крадучись. А ко-
гда через несколько минут машина выбралась на дорогу, ве-
дущую в Доспат, включил фары и облегченно вздохнул.

И вот Момчилово уже осталось позади. Позади осталась
и та боль, которая, словно яд, отравляла его душу. И на этот
раз, как всегда, тоска превратилась в жизненную мудрость
и знание. Ему, разумеется, не хотелось петь, нет, напротив,
Аввакуму даже казалось, что он уже никогда больше не за-
поет. Но он смотрел вперед уверенно и, хотя сам не знал
почему, чувствовал себя сильнее, опытнее и устойчивее пе-
ред превратностями жизни, чем когда бы то ни было.

Машина неслась по черноземной дороге, подскакивая и
по-своему сердясь на ухабы. Налетая на нее с размаху, сви-
стел ветер, а вскоре по ее брезентовому верху застучали пер-
вые капли осеннего дождя.

2

Дело Ичеренского и история с ящуром покрыли Авваку-
ма славой. Хотя слава эта и была тайной из-за особого ха-
рактера его деятельности, она все же скоро превратилась
в бремя — бремя постоянной и все нарастающей опасности.
Никаких данных о том, что иностранной разведке удалось
раскрыть его маскировку, еще не было, но некоторые сигна-
лы все же подсказывали, что нащупывающее кольцо «конт-
рапоисков» постепенно сжимается вокруг него. Ему необхо-
димо было на некоторое время оторваться от своей
работы, от своих связей с органами Госбезопасности, от лю-
дей, причастных тем или иным образом к делу Ичеренского
и истории с ящуром. Необходимо было опять превратиться
лишь в реставратора археологических находок, в исследова-
теля и ученого, полностью поглощенного редкими памятни-
ками древности. Так, окружая его мертвым пространством
ввиду возможных розысков иностранной разведки, Госбез-
опасность «законсервировала» своего лучшего оперативного
работника для более подходящих времен.

После разговора с полковником Мановым (они встрети-
лись как бы случайно в одной нейтральной квартире) Авва-
кум отправился прямо к себе домой и, облачившись в длин-
ный шелковый халат, усердно принялся уничтожать не
только те бумаги и вещи, которые имели связь с делом Иче-
ренского и с ящурной эпизоотией, но вообще все, что напо-
минало о его секретной деятельности. Однако с некоторыми
мелкими вещичками Аввакум не смог заставить себя рас-
статься — оставил коробочку с алюминиевым порошком, ко-
пировальную ленту, несколько флаконов с химикалиями,
складную лупу и дюжину тюбиков с гримом. Не мог он
расстаться и с двумя универсальными отмычками, одна из
них была для обыкновенных замков, а другая — для англий-
ских. Он сам смастерил их в лаборатории института. Когда
же пришел черед серебряного кубка Ичеренского, Аввакум
задумался. Перед расстрелом этот матерый шпион заявил
прокурору, что дарит свой серебряный кубок Аввакуму, а
геологический молоток — Методию Парашкевову. Учитель
категорически, не скрывая своей брезгливости, отказался от
подарка, но Аввакум принял свой с удовольствием. Во-пер-
вых, потому что он напоминал ему о нелегкой победе, одер-
жанной над сильным противником. А стихи Шелли, выре-
занные на потайном тонком цилиндре из дюралюминия, и
сейчас еще звучали у него в душе как дуновение весеннего
ветра, как соловьиная песня:

Тебя я увидел во сне
и вот я тобой ослеплен*
Мне ветры поют о тебе
и шепчет ночной небосклон.

Эта соловьиная песня напоминала ему о той счастливой
поре, когда у него в душе было меньше мудрости, но и мень-
ше печали. Перед его мысленным взором возник балкончик
с узорными железными перилами. На нем стоит молодая
женщина в красивом платье без рукавов, а солнце золотит
ее белокурые волосы. Вспомнился ему и скверик с фонта-
ном — островок прохлады среди духоты августовского утра,
и тихий плеск воды. Чайная роза, выпрямившись, смотрит
на него с балкона, а чистильщик Сали хитрит и не хочет
чистить ему ботинки с внутренней стороны...

«Сали, заходил ли на днях человек в светло-голубом гал-
стуке с серебряными цветочками?»

Этот кубок напомнил ему о странных вещах — каких-то
видениях давнишнего сна. Аввакум закурил сигарету, за*
думчиво улыбнулся и долго расхаживал по комнате среди
разбросанных вещей.

Ему хотелось оставить кубок у себя, но, взвесив, как все-
гда, в уме «за» и «против», он в конце концов задал себе
вопрос: «Какого черта пришло Ичеренскому в голову дарить
мне эту вещь?» Этот человек не был сентиментальным и ве-
ликодушным рыцарем, а хладнокровным и расчетливым
убийцей, который расправлялся со своими жертвами из за-
сады, наслаждаясь собственной ловкостью и хитростью.
Такой человек не станет дарить что-то от чистого сердца, а
если бы даже и захотел это сделать, то не смог бы, так как
у него вообще не было сердца. Еще менее вероятно, что та-
кой человек может впасть в умиление и поддаться всепро-
щающему настроению за несколько минут до своей казни.
Басни о милосердном палаче и благородных проститутках —
наивные и смешные выдумки. Можно не сомневаться, что
и в последние мгновения своей жизни Ичеренский остался
верен себе. Обладание таким редким предметом, как инкру-
стированный серебряный кубок со стихами, могло через
какое-то время превратиться для кого-нибудь в след. Изо-
лированный в тюрьме и бдительно охраняемый во время
следствия, Ичеренский был лишен возможности сообщить
своим друзьям, кем является Аввакум, как распознать его
и где искать, чтобы при удобном случае уничтожить. И по-
тому он постарался оставить для них то, что могло бы наве-
сти на след — серебряный кубок. «Ищите серебряный кубок,
и он откроет вам человека, которого я не успел убрать».
Разве не так? «Мне не удалось победить в этом последнем
поединке, но пусть негодяй торжествует недолго: я указы-
ваю вам его, хотя и мертвой рукой». Вероятно, подобные
мысли были в голове Ичеренского, когда он говорил проку-
рору о своем последнем желании. А геологический молоток,
подаренный Парашкевову,— это для маскировки. Добряк-
учитель и на этот раз послужил ему ширмой. Нельзя не при-
знать, что Боян Ичеренский был мастером своего дела.
В сравнении с ним Светозар Подгоров лишь грубый ремес-
ленник.

Вот о чем думал Аввакум, держа в руках кубок и рассе-
янно отвинчивая и завинчивая его крышку. До сих пор за-
мысел геолога не дал никакого практического результата,
так как Аввакум, получив кубок из рук полковника Манова
на следующий день после расстрела Ичеренского, сразу же
засунул его на дно своего дубового ларца. Ни прокурор, ни-
кто другой из присутствовавших на казни не знали, кто
в действительности этот «мнимый» археолог. Ичеренский
говорил о каком-то Иване Стоянове, но только в одной Софии
Иванов Стояновых проживает, наверное, не меньше несколь-
ких тысяч. Прокурор передал кубок в следственный отдел,
250
где о том, кто такой этот Иван Стоянов, знал лишь главный
следователь. Он передал кубок полковнику Манову с прось-
бой вручить его лично «мнимому» археологу. Итак, только
два человека знали, что Аввакум — наследник серебряного
кубка: главный следователь и начальник оперативного от-
дела Госбезопасности.

Аввакум бросил кубок на горку вещей, от которых решил
освободиться. Соловьиная песня уносила его в прошлое, и это
было ему приятно, но еще приятнее было глубокое и атави-
стическое удовлетворение, которое он испытывал каждый
раз, когда ему удавалось обойти ловушку, расставленную
каким-нибудь умным и дальновидным врагом.

Потом Аввакум уложил все отобранное в чемодан, кото-
рый отнес в переднюю, сказав хозяйке, что за ним придет
человек. А те немногие вещи, которые он решил оставить
у себя, могли спокойно разместиться в его по-старинному
окованном железными полосами дубовом ларце с перламут-
ровым солнцем на пожелтевшей от времени крышке. Стран-
ным было это сожительство в нем двух античных терракото-
вых чаш и элементарных принадлежностей детектива. Он
улыбнулся и взял одну из чаш в руки. На ней была изобра-
жена мчащаяся серна, которую догоняла оперенная стрела.
«Истина, которая всегда убегает от человека, и человеческий
дух, который всегда гонится за ней»,— вспомнились Авва-
куму его слова, сказанные когда-то инженеру, и по его лицу
пробежала едва уловимая улыбка. Если бы на этом прими-
тивном рисунке серну заменить изображением чуть замет-
ных следов, а оперенную стрелу — его складной лупой, то
символ, хотя и данный грубо, почти плакатно, представлял
бы по существу то же самое. Так что коробочка с алюминие-
вым порошком, лупа, две отмычки и другие принадлежно-
сти — все эти скучные изделия могли с полным правом
сожительствовать с символическим творением древнего
художника. Аввакум захлопнул крышку ларца и продел
в его кольца два тяжелых замка. В конце концов «скучные»
изделия делали то же дело, что и оперенная стрела...

Когда все было закончено, и ларец с перламутровым
солнцем встал на свое прежнее место, Аввакум неожиданно
ощутил вокруг себя какую-то ужасную пустоту и почувство-
вал себя бесконечно одиноким. Он набил трубку и начал
рыться в библиотеке: перелистывал старые журналы, рас-
сматривал иллюстрации, как буДто что-то разыскивая, а
что — и сам не знал. Но через некоторое время он вдруг
понял, что ничего не ищет и что эта возня в библиотеке —
пустое и бессмысленное дело. Тогда он оставил книги, взял
альбом и, устроившись поудобнее в широком кожаном крес-
ле, начал сосредоточенно рисовать. В альбоме появились: ко-
ринфская колонна, фасад в стиле барокко, собака-шцейка.
Но колонна осталась без капители, фасад — без окон, а у
собаки были только шея да голова. Стоило ему начать что-
нибудь, как у него моментально пропадал интерес к рисунку
и появлялось раздражение. Чувство же одиночества непре-
рывно росло в его душе, проникая во все клетки его суще-
ства, словно яд. И в нем и вне его была все одна и та же
пустыня — бескрайняя, душная, с нависшим над ней ма-
ревом.

Он отложил альбом и опять начал бродить по комнате,
закуривая то трубку, то сигарету. Во рту у него горчило, го-
лова разламывалась. Он старался доказать себе, что настрое-
ние, охватившее его, глупо и сентиментально, что оно не
подходит ему, всегда презиравшему людей, которые хнычут
и жалуются на скуку и одиночество. *0 каком одиночестве
может идти речь,— убеждал он себя,— когда меня ждут мои
вазы и гидрии, когда у меня столько хороших друзей в ин-
ституте? О каком одиночестве может идти речь, когда я жи-
ву в обществе, где меня любят и которое я люблю? Я не док-
тор Штокман ♦, ибо между мной и обществом не существует
никакой вражды. Я отдаю обществу все свои силы, а оно со
своей стороны дает мне все, чтобы я чувствовал себя счаст-
ливым. Общество ия — это неразрывное целое, и именно
поэтому недопустимо, чтобы частичка целого чувствовала
себя одинокой. О какой же скуке может идти речь? Скучают
душевно слабые люди, духовные калеки. Те, кто не умеет
ни радоваться, ни страдать по-человечески. Но когда же я не
радовался красивому, когда не восставал всей душой против
уродливого? Разве это не глупость жаловаться на скуку, ко-
гда меня ожидает так много приятной работы в мастерской,
когда меня ждут раскопки, в которых я должен участвовать,
античная мозаика, о которой надо написать книгу; когда
есть столько задач по высшей математике, которые я еще не
успел решить; и, наконец, как это ни странно — когда все
еще есть секретные замки, для которых нужно создать от-
мычки; когда все это ждет моего ума, моих глаз и моих
рук — как же я могу хныкать от скуки и жаловаться на
одиночество!»

Против таких доводов, разумеется, нельзя было возра-
жать, и Аввакум был готов поднять руки и сдаться. Но ка-
питуляция не всегда помогает побежденному. Пустыня в ду-
ше продолжала шириться и мучить его своим бесконечным
серым однообразием.

Тогда он вдруг вспомнил, что в шкафу есть бутылка креп-
кого коньяку. Он любил подливать его в чай, когда чувство-
вал себя усталым, в другое же время почти не притрагивал-
ся к нему — он никогда не испытывал тяги к алкоголю. Но
сейчас, вспомнив о коньяке, обрадовался. Словно ему пред-
стояло приятное свидание с женщиной или чтение книги, о

* Герой пьесы Ибсена «Враг народа».
которой он слышал много хороших отзывов от серьезных
читателей. И он направился к шкафу, хитро и заговорщиц*
ки улыбаясь. Но ему не суждено было выпить без помех. Не
кто иной, как Слави Ковачев, его постоянный злосчастный
конкурент в последнее время, помешал этому «приятному
свиданию с женщиной или чтению книги, о которой он слы-
шал столько прекрасных отзывов». >

Слави Ковачев казался немножко смущенным и немнож-
ко грустным, и, хотя на нем был его парадный темный
костюм и рубашка с накрахмаленным воротничком, видно
было, что он чем-то подавлен. Он старательно вытер ноги о
половик у порога, так как на улице шел дождь, и, садясь
в кресло, не забыл расстегнуть свой двубортный пиджак.

— Чему я обязан такой честью? — спросил его с кислой
улыбкой Аввакум. И, не ожидая ответа, добавил: — Разве
вы не знаете, что я временно изъят из обращения и что в
связи с этим не совсем уместно встречаться со мной?

Слави Ковачев опустил глаза, покраснел, а потом как-то
грустно улыбнулся и махнул рукой.

— Не тревожьтесь,— сказал он.— Чужой глаз не следил
за мной и не следит. У меня нет вашей славы, и потому я
не представляю особого интереса для иностранной разведки.
Мой приход вызван желанием лично поздравить вас с ва-
шим последним успехом. Я имею в виду «ящурное дело».
Вы проявили удивительное чутье и нанесли серьезный удар.

— О, господи! — нахмурился Аввакум и развел рука-
ми.— Если вы думаете, что доставляете мне удовольствие
своими похвалами, то глубоко ошибаетесь. Это все равно,
что угощать человека, равнодушного к выпивке, дорогим ви-
ном. Жаль вина, не правда ли? Что же касается «чутья», о
котором вы упомянули, то, хотя я временно и вышел из
игры, все же позволю себе сделать вам серьезное замечание:
забудьте вы эти глупости! Нет никакого чутья и никакой
интуиции. Есть умение наблюдать и умение рассуждать.
Можете, если хотите, назвать это талантом, все равно. Но
слово «чутье» выбросьте из своего словаря, потому что от
него попахивает мистицизмом.'

Слави Ковачев пожал плечами. Он казался рассеянным,
и видно было, что ему не хочется спорить.

— Разумеется,— продолжал Аввакум, нуждавшийся, в
слушателе,— работа наша не исчерпывается только умением
наблюдать, разумно анализировать и обобщать. Хотя,— бес-
спорно,— это основное, что необходимо при поисках истины.
Но если мы удовлетворимся только этим, то станем неиспра-
вимыми^ схематизаторами, и работа наша будет половинча-
той: мы будем двигаться лишь по орбите истины, а в саму
эту истину можем и не проникнуть. Ясно вам это?
Слави Ковачев утвердительно кивнул головой, хотя мно-
гое из сказанного Аввакумом ему и не было ясно, но он бо-
ялся, как бы тот не принял его за простачка.

— Необходима техника, информация и ряд других по-
добных вещей,— сказал он.

Аввакум некоторое время внимательно смотрел на Сла-
ви, потом покачал головой, и у него исчезло желание гово-
рить. Хотя он сейчас и не был один, но снова почувствовал,
что им овладевает болезненное и отвратительное чувство
одиночества.

— Знаете что,— предложил он,— давайте-ка выпьем с
вами по рюмке коньяку.

Они чокнулись, Аввакум в один прием жадно осушил
свою рюмку и снова налил.

Коньяк как будто прибавил смелости Слави Ковачеву.

— В сущности, я пришел к вам, чтобы попрощаться,—
сказал он.— Завтра я, как говорится (и он сделал рукой ши-
рокий театральный жест), убираю паруса и бросаю якорь в
более тихом месте. Меня назначают начальником районного
управления милиции в Русе. Работа ответственная, но не
такая беспокойная, как теперешняя.

— Так,— сказал Аввакум. Он не выглядел особенно
удивленным.— Вы сами пожелали, чтобы вас перевели? —
спросил он равнодушно.

— Да, сам,— кивнул Ковачев.— После этой истории с
ящуром я серьезно задумался о себе: нелегко пережить две
неудачи за один год. Два раза лицом в грязь ударил. А на-
ша работа не какая-нибудь. Одна неправильная гипотеза мо-
жет принести страшные бедствия и даже лишить жизни не-
виновного. Как подумаю об учителе Методии или о Петре
Тошкове — в дрожь бросает. Я считал, что у меня железные
цервы, а в последнее время стал вдруг по ночам просыпать-
йДм Лежу потом долго с открытыми глазами, и сон меня не
бёречЬм А ведь я в нашей работе не из последних был. Но,
верно, времена изменились, появилось что-то новое, к чему
я еще Кё подготовлен как следует. Мне, по правде сказать,
больше везло, когда противник действовал смелее, нахаль-
нее, но и проще. Ну перейдут, например, какие-нибудь тип-
чики границу и проберутся вглубь. Хорошо! Выслежу их
укрывателей, связи, устрою засаду на месте явок. Стрельба,
погоня... Трудно бывало, рисковать приходилось, но в боль-
шинстве случаев я справлялся со своим делом неплохо. Те-
перь враг иначе действует — без перчаток ничего не коснет-
ся. Так скрытно работает, так маскируется, что у тебя голо-
ва кругом идет. Сейчас он как будто бы играет с тобой в
шахматы, и беда, если ты слабее его в этой игре. Я полностью
согласен с вашим замечанием о чутье. Раньше, когда мы
преследовали врага где-нибудь в лесной чаще, чутье играло
большую роль. По какой тропинке пройдет подлец — по той
254
или по этой, решится ли прийти на место явки? И в боль-
шинстве таких случаев я чуял врага, а не с помощью логи-
ческих рассуждений приходил к выводу, где он. А теперь,
чтобы разгадать его ходы, нужно, так сказать, решать мате-
матические задачи, и притом самые сложные. Момчиловское
дело и история с ящуром были как раз такими задачами.
Я попытался их решить и работал добросовестно, но... как
вам известно,— безуспешно. В обоих случаях получил «не-
удовлетворительно». Видно, устарела моя школа, или я во-
обще не гожусь для математической деятельности. Одно из
двух. Но, во всяком случае, я сделал для себя правильные
выводы. А вы как думаете?

Аввакум отпил коньяку и пожал плечами:

— Я ничего не думаю,— сказал он.— Знаю только, что
Русе — хороший город. Там есть драматический театр, опе-
ра, завод сельскохозяйственных машин. И верфь, если не
ошибаюсь. За последнее время русенские футболисты явно
шагнули вперед. Не так ли?

Слави Ковачев хотел было что-то сказать, но раздумал.

— Да, забыл еще одну достопримечательность.— Мост
дружбы,— с улыбкой добавил Аввакум.

Некоторое время они молчали.

Потом Слави Ковачев вдруг встал и, покраснев, смущен-
но протянул Аввакуму какой-то сверток.

— Небольшой аппарат для киносъемок,— усмехнулся
Аввакум, беря сверток.— По форме он напоминает старин-
ный пистолет, и его нетрудно узнать, даже когда он завернут
в бумагу. Но зачем вы даете его мне?

— Дарю,— сказал Слави Ковачев.

Аввакум нахмурился. Потом положил сверток на стол.

— Возьмите его,— настаивал Ковачев.— Я не увлекаюсь
фотографией, уверяю вас. Мне привезли его из Германии го-
да два тому назад, с тех пор он так и лежал у меня без упо-
требления. А вам он пригодится. Возьмите.

На лбу у Слави выступил пот. Он был честолюбив, и ко-
лебание Аввакума мучило его.

— Сегодня я трижды проиграл,— сказал Аввакум, пы-
таясь улыбнуться.— Прежде всего — я не ожидал, что вы
вообще поймете когда-нибудь свои слабости. Потом мне и в
голову не приходило, что вам захочется зайти ко мне в го-
сти. И наконец,— что именно вы осчастливите меня таким
ценным подарком. Три двойки по психологии — предмету
первостепенной важности в нашей профессии. Это серьезный
провал, но я утешаю себя мудрой поговоркой, что человек
учится, пока жив.

Ему хотелось пошутить, сказать что-нибудь веселое, но
шутливые и веселые мысли как будто совсем исчезли из его
сознания.

Слави Ковачев вытянулся по-военному и подал ему руку.
— Желаю тебе, дружище, радости и счастья! — улыб-
нулся ему Аввакум.

Оставшись один, он положил сверток в ящик стола, даже
не развернув его. Потом подошел к окну, распахнул его на-
стежь и высунулся наружу. На улице монотонно шумел ти-
хий холодный дождь.

3

Прежде чем перейти непосредственно к сущности этой,
третьей, части моего рассказа, мне хочется сказать несколь-
ко общих слов об Аввакуме — о его привычках, вкусах, об-
разе жизни.

Что касается одежды, то, как я уже говорил, Аввакум был
всегда элегантно одет. Но тут же надо добавить, что в этой
элегантности не было ничего бьющего на эффект, ничего
такого, что бы напоминало о тщеславии щеголя. Он вообще
ненавидел все пестрое, кричащее. Костюмы его были темно-
го цвета, а рубашки почти всегда белыми, с накрахмаленным
воротничком и такими же манжетами, которые застегива-
лись изящными запонками, сделанными на заказ одним юве-
лиром. Они представляли собой оправленные в золото круг-
ленькие яшмы.

Высокий и кажущийся еще более худощавым в своих
костюмах свободного покроя, с седыми висками и продол-
говатым бледным лицом, он походил на стареющего холо-
стяка художника в стиле героев Мопассана, на человека,
уже пережившего свой когда-то блистательный, но теперь
безнадежно потускневший стиль.

Из искусств Аввакум любил только два — изобразитель-
ное и балет. В театры и на концерты почти не ходил, но не
пропускал ни одной выставки, одинаково интересуясь и твор-
чеством молодых, начинающих, и уже известных художни-
ков. Нередко его можно было увидеть в картинной галерее,
но чаще всего со скептическим и кислым выражением лица.
Как археолог и реставратор, он занимался классикой в
искусстве, но вне своей мастерской был врагом всего, что,
грубо и механически копируя классические формы, не соот-
ветствовало ритму и особенностям современной жизни.
К попыткам убежать от реализма в живописи, нет-нет да и
встречающимся в галереях, он относился саркастически, но
в то же время его возмущал и закоснелый реализм, не ищу-
щий новых форм и нового, красочного изображения действи-
тельности.

Премьеры хороших балетных спектаклей Аввакум вос-
принимал как праздники. Наблюдать гармонию движений и
угадывать их психологический подтекст — это было удоволь-
256
ствие, с которым могло соперничать лишь решение сложней-
ших математических задач.

Он любил читать, но читал преимущественно научную
литературу — по археологии и истории. Из всемирно извест-
ных писателей ему больше всего нравились Чехов и Анатоль
Франс.

На спортивные соревнования он не Яодил, но это не ме-
шало ему до малейших подробностей знать все спортивные
новости. К боксу испытывал отвращение, но сам несколько
лет тому назад потихоньку занимался им.

Он не был ни скупым, ни расточительным. Дружил с ху-
дожниками и археологами, иногда целые ночи проводил в
компании своих приятелей. Но больше всего любил один
бродить по улицам, вглядываясь в лица прохожих и рас-
сматривая фасады зданий, а вечерами, закурив трубку, рас-
хаживать по своей комнате. Если же погода была холодная
и в камине трещали дрова, он предпочитал сидеть около
него в своем широком кресле и, рассеянно глядя на огонь,
думать о чем-нибудь.

Эта осень в Софии была чудесной — тихой и теплой. Над
городом кротко сияло спокойное лазурное небо. В парке
Свободы, в его рощицах и аллеях, золотая краска долго со-
храняла свой чистый блеск. Только когда земля покрылась
первым ноябрьским инеем, золото померкло, и мертвая охра
наложила свой печальный отпечаток на смирившуюся со
своей судьбой природу.

Потом приползшие откуда-то с Дуная черные тучи пере-
брались через гребень Стара-Планины и, гонимые северным
ветром, затянули все небо над Софийской равниной. Стало
мрачно и холодно, зарядили упорные дожди.

Мастерская Аввакума помещалась в северной части под-
вального этажа музея. Через сводчатые готические окна свет
проникал снопами, как в кафедральном соборе, и освещал
лишь одну ее половину. Другая всегда тонула в холодном
полумраке. Этот маленький зал, который долгие годы слу-
жил складом для музея, в летние месяцы успокаивал и ма-
нил своей прохладой, но зимой, и особенно поздней осенью,
был похож на мрачную каменную тюрьму. Аввакуму всегда
нравилось средневековое своеобразие его мастерской, однако
этой осенью он вдруг ощутил исходящий от стен и как бы
проникающий в душу гнетущий каменный холод. Работа
с гидриями не клеилась, и он решил, что виновато в этом
плохое освещение.

Прорубили еще одно сводчатое окно под куполом по-
толка.

Теперь в передней части помещения стало светло. Но за
окном висел кусок холодного серого неба, похожего на мок-

9 Зак. 590
рый брезент, а из-под купола на Аввакума смотрело, словно
огромный слезящийся глаз, сводчатое окно, па стеклу ко-
торого текли мутные струйки воды. И работа с гидриями
опять не двинулась с места.

И все же, желая одержать верх. над холодом, который
исходил от стен и проникал ему в душу, он не покинул ма-
стерской, а начал бережно переставлять с места на место
находившиеся в ней разбитые статуи, античные торсы, куски
мрамора со стершимися надписями, терракотовые вазы,-на
которых нужно было реставрировать выцветшие и почти не-
видимые рисунки, все время внушая, себе, что еще не сумел
расположить их так, чтобы помещение стало просторным и
удобным для работы.

Но в мастерской хранилось около пятидесяти целых и
разбитых предметов, относящихся к третьему и четвертому
веку до новой эры. И потому, подсчитав, сколько ему пона-
добится лет, чтобы испробовать все возможные комбинации
размещения этих вещей, Аввакум решил отказаться от их
дальнейшей перестановки.

К тому же ему было совершенно ясно, что, пока этот сле-
зящийся глаз не перестанет смотреть на него с потолка, ра-
бота не пойдет на лад. А глаз этот был таким из-за непре-
рывных дождей, барабанивших в оконное стекло. Значит,
все зависело от погоды, от этого несносного дождя, который
делал сводчатое окно похожим на слезящийся глаз, а небо —
на мокрый брезент.

Не оставалось никаких сомнений, что поздняя осень —
отнюдь не подходящий сезон для работы над восстановле-
нием античных гидрий. Могло быть только одно логическое
заключение: надо приостановить работу и дожидаться более
благоприятного времени, скажем, зимы. Тогда сводчатое
окно, украшенное белой рамкой, засмеется и станет похо-
жим на жемчуг, окруженный венком из морской пены.
А маленький кусочек неба над ним уподобится синему шелг
новому платку. Будет улыбаться и манить, как когда-то ма-
нила его синяя косынка Син... И ясное зимнее солнце тоже
будет смеяться, заглядывая в- окна, а снопы его серебряных
лучей будут струиться в каменный зал. И тогда, разумеется,
он покончит с гидриями всего за несколько дней...

Надо только дождаться первого снега.

Аввакум запер мастерскую и, надев свой длинный не-
промокаемый плащ, вышел и стал бесцельно бродить по
улицам. Но дождь хлестал ему в глаза, не давая вгляды-
ваться в лица прохожих. И потому хождение но» городу по
теряло смысл.

И вот, ругая мысленно и дождь, и свое дурацкое настрое-
ние, он машинально прочитал на противоположной стороне
название улицы и остановился. Веслец,— а чем напоминает
ему эта улица? Ах да... Ведь здесь живет официантка из той
закусочной, куда он когда-то водил ветеринара Анастасия,
Если девушка не дежурит, то возможно, что она сейчас до-
ма. Зайти?

Они подружились с ней как раз тогда* когда Сия вышла
замуж за его приятеля — инженера с электротехнического
завода, и он однажды случайно встретил молодоженов на
улице. Сделать вид, что они не заметили друг друга, было
невозможно. Все трое почувствовали себя ужасно неловко.
Сия вспыхнула и опустила глава, инженер забормотал ка-
кую-то чушь, видимо, означавшую, что они извиняются за
то, что не пригласили его на свадьбу. А сам Аввакум рас-
сеянно улыбался и с удивлением спрашивал себя, неужели
он когда-то действительно любил эту белокурую куклу, ко-
торая сейчас стояла перед ним пунцовая от смущения. Да,
он целовал эту куклу, и она целовала его, а супруг ничего
об этом не знает — история, достойная сожаления. Все же он
пришел в себя первый и с обычной любезностью попросил
новобрачных разрешить ему угостить их чем-нибудь. Было
что-то злое, мстительное в этом приглашении, но те были
так удивлены и смущены, что не могли придумать ничего
подходящего, чтобы отказаться.

Так они и попали в вышеупомянутую закусочную, кото-
рая оказалась ближайшей от места их встречи. После первой
рюмки Аввакум развеселился, после второй неожиданно за-
метил пухлую красоту обслуживающей их девушки оо вздер-
нутым носиком. Потом курносая официантка начала улы-
баться ему, и ото не понравилось Сие, хотя она и была уже
замужем. Глаза ее потемнели, и это понравилось Аввакуму.
Инженер же ничего не замечал — он лкйбил поесть и сейчас
усердно занимался содержимым своей тарелки.

Потом традиционными пожеланиями счастья он напо-
мнил молодоженам, что им пора с ним расстаться. Сия по-
вернулась спиной к Аввакуму, словно сердясь за что-то, но
супруг ее прочувствованно пожал ему руку и даже лукаво
подмигнул в знак благодарности.

Как только они вышли, он позвал официантку и побол-
тал с ней некоторое время, а вечером они вместе отправи-
лись в цирк. Когда она, говоря что-то, наклонялась к его
плечу, ему начинало казаться, что он видит перед собой по-
темневшие глаза Сии.

Все это вспомнилось Аввакуму, когда он раздумывал,
подняться ли ему в комнатку на четвертом этаже.

Нет, ему не нужно подниматься ка четвертый этаж,—
после этого на душе у него станет еще более пусто я тягостно.

И он повернул назад. Остановился на минуту перед вит-
риной книжного магазина и скользнул глазами по загла-
виям. «В последнее время мало читаю*,— упрекнул он себя.
И уже собрался было войти в магазин, как вдруг вспомнил,
что ему негде держать книги, так как его комната буквально
завалена ими — если он будет продолжать пополнять свою
библиотеку, она вскоре оккупирует и коридор.

И он не вошел в магазин, а продолжал свой путь к парку
Свободы.

Привычка к обобщенному мышлению постепенно сосре-
доточила его внимание на том вопросе, который до сих пор
не занимал его. И то, что он, наконец, сумел расшевелить
чем-то свое сознание, задуматься над чем-то,— было похоже
на живительное дыхание южного ветра или, скорее, на то
едва уловимое веяние, которое предшествует весне.

Огромная энергия его ума, замороженная бездействием
и личными невзгодами, которые нанизывались вереницей
одна за другой,— Эта огромная энергия, наконец, нашла —
пусть и крохотную — щелку к свету.

4

Расставаясь с Аввакумом на неопределенное время, пол-
ковник Манов посоветовал ему сменить местожительство.
И как можно деликатнее намекнул ему об «удобствах», ко-
торые он должен искать: тихую улицу, широкий двор, квар-
тиру не ниже второго этажа и окно, выходящее во двор.
Полковник, конечно, подразумевал удобства профессиональ-
ного характера. На тихой улице скорее почувствуешь, следят
ли за тобой, и даже можно заметить и запомнить, кто это
делает, если за тобой действительно следят. Широкий двор
не позволит наблюдать за тобой тайком, а окно, выходящее
туда, имеет неоспоримые преимущества, как любая команд-
ная позиция. Говоря это, полковник сунул ему в руку сло-
женный листок с адресами. Аввакум пообещал, что денька
через два займется этим делом, и положил бумажку в
карман.

Но усталый и подавленный последними событиями, он
забыл о советах полковника. Ему было совсем не до поисков
новой квартиры. И вдруг сейчас этот вопрос неожиданно
занял центральное место в его мыслях. Он вспомнил о нем,
когда стоял у витрины книжного магазина.

Для чего ему все его книги, если из-за тесноты негде раз-
местить их и пользоваться ими? Он имел доступ лишь к тем
из них, которые стояли на полках в его маленьком книжном
шкафу. Куда больше книг лежало за самим шкафом, под
столом и под диваном, на котором он спал. Книги лежали
и на< стульях, сложенные стопками, беспорядочно валялись
на полу, как в каком-то третьеразрядном букинистическом
магазине. Но не в этом заключалось несчастье. Неприятности
начинались с того момента, когда ему нужно было найти
книгу, необходимую для работы. Обычно она не стояла на
полках книжного шкафа, а лежала, притаившись, в какой-
260
нибудь из разложенных по комнате стопок. Надо было пол-
зать по полу, рыться и тут и там, перекладывать с места на
место десятки больших и малых томов, пока, наконец, не
удавалось обнаружить то, что искал. Но самое скверное бы-
ло то, что во время этих поисков у него мало-помалу испа-
рялось желание работать. Да и времени уходило порядочно.
После этого нужно было идти в ванную мыть почерневшие
от пыли руки. А путь туда проходил через кухоньку, где
его обязательно останавливала и заводила с ним разговор
хозяйка, старая одинокая женщина, страдавшая ревматиз-
мом. Стоило ему появиться в дверях, и она тут же ставила
на плитку медный кофейник и торжественно доставала ко-
робку с пожелтевшим от времени семейным домино. Что-
бы не огорчать старушку, которую он жалел из-за ее болез-
ней и одиночества, Аввакум присаживался к столу и со сми-
ренной улыбкой отсчитывал себе семь черных костяшек.
И всегда старался проиграть. А когда возвращался к себе
в комнату, то в большинстве случаев обнаруживал, что же-
лание работать у него окончательно пропало — его сменила
раздражающая неудовлетворенность.

Беспорядок и теснота в его теперешней квартире мешали
ему заняться какой-нибудь серьезной работой. Наброски и
алгебра были развлечением — решать задачи и рисовать
можно было и на колене, и даже лежа в постели. Но писать
на колене труд, посвященный древним архитектурным па-
мятникам и античной мозаике,— это казалось ему нелепым
и смешным.

И вот сейчас перед витриной, вспомнив о задуманном
еще год тому назад научном труде, он вдруг ощутил дыха-
ние забытой радости. «Памятники старинной архитектуры в
Болгарии и античная мозаика» — это была чудесная и спа-
сительная цель, и она могла полностью поглотить его внима-
ние на несколько месяцев, потому что требовала серьезных
исследований и огромного труда. Почему бы не попытаться?

Надо было попытаться, чтобы стряхнуть с себя отврати-
тельное чувство бесцельности. И, кроме того,— у него нако-
пилось немало интересных заключений по некоторым во-
просам, и он давно горел желанием воплотить их в жизнь.

Это дыхание радости оживило его. Прошел желанный
дождь, и от духоты пустыни в его душе не осталось и следа.

Только нужно было поскорее найти себе подходящую
квартиру.

На бумажке, данной ему полковником Мановым, были
написаны два адреса. Один — улица Велико-Тырново, и Ав-
вакум тут же вычеркнул его. Полковник, как видно, имел
устаревшие представления о тишине софийских улиц. Ули-
ца Велико-Тырново когда-то, может быть, и походила на
уединенную зеленую аллею, но Аввакум хорошо знал, что
маленькие домики дачного типа уже давно исчезли с нее.
уступив место красивым многоэтажным зданиям, и что по
асфальтированной дороге мимо них почти круглосуточно
снуют взад и вперед машины. С точки зрения детектива ули-
ца Велико-Тырново не отвечала цели.

Но, подумав об этом, Аввакум смущенно улыбнулся:
«Строил планы о большом научном труде как ученый, а вы-
шло, что «детективское» начало взяло во мне верх». Но он
отмахнулся от этой неприятной мысли и прочитал второй
адрес. Эта улица находилась на юго-восточной окраине го-
рода, около Охотничьего парка, и граничила своей восточной
стороной с сосновым лесом.

Аввакум быстро пересек сквер перед стоянкой такси, сел
в машину и, удобно развалившись на заднем сиденье, заку-
рил сигарету.

Это была массивная двухэтажная постройка, похожая на
загородную виллу. Стояла она в глубине небольшого двора,
вымощенного каменными плитами; посреди него росла вы-
сокая вишня, ветви которой доходили до балкона второго
этажа.

Дом этот принадлежал городскому Совету. Внизу жил
отставной военный врач, в сущности бывший и управдомом.

На второй этаж вел отдельный вход. Там были две ком-
наты. Одна — широкая, словно гостиная, а другая — узкая,
длинная. Обе они выходили на балкон.

— Вы имеете право на две комнаты? — спросил его
управдом, тучный, с мясистым лицом мужчина, видимо,
страдавший одышкой и потому все время державший свою
плешивую голову немного откинутой назад, словно оберегая
себя от чего-то.

— Да, имею,— ответил Аввакум и подумал: «Дально-
зоркий — носит очки только когда пишет или читает». По-
том добавил: — Я — научный работник, и мне полагается
кабинет.

— Так, значит,— кивнул головой доктор.— Очень при-
ятно. А я вот специализировался по глазной хирургии в Ве-
не... Вам нравится здесь?

Аввакум вышел на балкон. Из леса веяло запахом сосен
и влажной земли. Улица, грязная после дождя, казалась глу-
хой и унылой.

Он повернулся к доктору, тяжело дышавшему у него за
спиной, и утвердительно кивнул головой.

— Нравится,— сказал он.— Место тихое, удобное для
работы.

— Да,— вздохнул доктор.— Тихо даже больше, чем сле-
дует. И вот поэтому-то я — человек, сорок лет прослужив-
ший в казарме, привыкший к шуму казарменного двора,—
чувствую себя здесь как на краю света.

Он запахнулся поплотнее в свой поношенный военный
сюртук без погон и покачал головой.
— Для старика, молодой человек, нет ничего хуже уеди-
ненного места. Кто говорит обратное, тот-лжет. Или просто
по молодости лет болтает глупости. Я бы предпочел грохот
тяжелых гаубиц такой отвратительной тишине, уверяю вас.
С удовольствием бы променял этот сосновый бор со всем
озоном на шумную и пыльную городскую площадь. Поверь-
те мне.

— Вы, вероятно, пишете мемуары? — спросил Аввакум.

Доктор смущенно улыбнулся и погладил свой отвисший
подбородок.

— Я, молодой человек, участвовал в двух войнах, пере-
жил двух царей, одного регента, на моих глазах шел к своей
гибели старый строй и возник новый, народный. Я видел
массу вещей, храню много воспоминаний. А впрочем, как
вы догадались, что я пишу мемуары?

— Это видно,— ответил Аввакум. Ему не хотелось ухо-
дить с балкона, и потому он был непрочь поговорить.— Это
видно,— повторил он.— Существуют психологические пред-
посылки, налицо и красноречивые наглядные доказательства.
Во-первых, как вы и сами сказали, вы много видели, много
пережили и храните массу воспоминаний. Притом ваши вос-
поминания имеют преимущественно общественный характер,
потому что они связаны с армией, с вашей жизнью в вой-
сках, с интересными личностями, которые играли значи-
тельную роль в общественной жизни. И вот первая предпо-
сылка для мемуаров налицо. Во-вторых, вы активный
человек, казарма приучила вас к активной жизни. Что-то де-
лать, чем-то заниматься — в вашем характере. Вы ненавиди-
те бездействие, тишина угнетает вас. Вот вам и вторая пред-
посылка. В-третьих, слишком очевидны наглядные следы
систематического писания. Вы дальнозоркий человек, но
очки носите часто. Об этом говорит глубокая свежая полоска
на вашей переносице. А когда дальнозоркий человек носит
очки? Когда читает или пишет. Но если человек только чи-
тает или перелистывает книги и журналы, у него на паль-
цах не могут появиться чернильные пятна. А указательный
и средний пальцы вашей правой руки изрядно выпачканы
чернилами. Более того, около первого сустава вашего сред-
него пальца ясно видна типичная ямка, которая образуется
на этом месте при пользовании обыкновенной ручкой из-за
постоянного нажима на нее указательным пальцем. Вы пи-
шете простой деревянной ручкой, и при этом довольно не-
терпеливо и твердо, как большинство врачей. Могу также
сказать, что ручка ваша красного цвета. Там, где ваш боль-
шой палец соединяется с ладонью, имеется едва заметное
красноватое пятно. Вы полный человек, рука у вас при ра-
боте потеет. Пот растворяет краску, а та, в свою очередь,
оставляет следы на коже. Разве я не прав, доктор? — Он
выпустил изо рта колечко дыма и задорно улыбнулся.— Ду-
маю, что вы согласитесь со мной. Или у вас есть возра-
жения?

Доктор порылся в карманах сюртука, достал очки и, во-
друзив их на свой немножко приплюснутый нос, удивленно
воззрился на Аввакума.

— Вы довольно интересный индивид,— сказал он нако-
нец.— У вас удивительно развита зрительная память и врож-
денные математические способности. Из вас мог бы полу-
читься неплохой артиллерист! Жаль, что у вас нет военного
образования. Играете ли вы в бридж, молодой человек? Да?
А в шахматы? Ну тогда я обещаю, что не дам вам скучать.
Не спуститесь ли вы со мной вниз выпить чашку кофе?

Так произошло знакомство Аввакума с доктором Свин-
тиллой Савовым, подполковником запаса, съемщиком пер-
вого этажа.

Это был давно овдовевший старик; сыновья и дочери его
уже обзавелись своими семьями и очень редко вспоминали
о том, что следовало бы навестить отца. Жили с ним две
женщины (каждая представляла собой полную противопо-
ложность ему и по возрасту, и по характеру): домашняя
работница Иордана, шестидесятилетняя старая дева, которая
вынянчила ему детей, и внучатная племянница Виолетта —
веселая своенравная девушка, студентка первого курса Ака-
демии художеств.

Когда подполковник и Аввакум спустились вниз, их;
встретила Иордана. Она критично и бесцеремонно осмотре-
ла гостя с ног до головы и вообще держалась так, словно
именно от нее зависело, будет ли он принят в этом доме и
как будет принят. Но, видно, отлично сшитый плащ и эле-
гантная широкополая шляпа произвели на нее хорошее
впечатление, потому что на ее остроносом птичьем лице все
же появилась, хоть и на мгновение, одобрительная улыбка.
Она сказала: «Милости просим», ловко повесила плащ и
шляпу гостя на старомодную бронзовую вешалку и провела
его в гостиную. Подполковник куда-то исчез, и Аввакум
остался в комнате один.

Здесь все напоминало о временах, славе и вкусах, уже
давно минувших, и о печальной, тусклой старости, которая
смиренно ожидает своего неизбежного конца. Персидский
ковер так выгорел, что с трудом можно было угадать его
первоначальную расцветку. И все же, без сомнения, когда-
то это был великолепный персидский ковер. Кресла — на ко-
лесиках и с подлокотниками, которые заканчивались льви-
ными головами,— были обиты красным плюшем, тоже вы-
цветшим и протертым. Около одной из стен стояло высокое
потемневшее зеркало в позолоченной гипсовой раме, укра-
шенной фигурками полуобнаженных женщин. Местами гипс
потрескался и облупился, но, несмотря на это, женщины ка-
зались очень веселыми и довольными, словно только что по-
лучили приглашение на новогодний бал во дворце. По углам,
на тонких изогнутых ножках, украшенных различными кру-
жевными узорами и венками, стояли столики красного дере-
ва — обуржуазившееся и омещанившееся рококо, напоми-
навшее о безвкусице быстро разбогатевших семей начала
этого века. В простенке между окнами примостился неболь-
шой, отливающий золотом комод, заставленный фарфоро-
выми статуэтками, перламутровыми коробочками, серебря-
ными пудреницами и множеством фотографий. Над всеми
этими блестящими безделушками возвышались бронзовые
часы без стрелок, с неподвижно висящим маятником, по
обеим сторонам которого стояли, взявшись за руки, фарфо-
ровые юноша и девушка, вероятно, Поль и Виргиния * или
Герман и Доротея **. Волосы Виргинии — Доротеи были
украшены венком из цветов.

С фотографий на Аввакума глазели усачи в мундирах,
«знойно» посматривали из-под широкополых шляп пышу-
щие здоровьем женщины, нарядно разодетые, в шелковых
блузках и длинных, доходящих им до пят юбках. Это бол-
гарское общество, все еще хранившее в себе жизненность
старого села, казалось чуждым и будуарным миниатюрам,
и хрупкой фарфоровой Доротее, и всему этому вульгарно
завитому рококо. Но абсолютно «посторонней» на фоне все-
го, что было здесь, словно забежавшей на полвека вперед,
выглядела фотография молодой девушки, свежая, возможно,
сделанная всего лишь несколько дней тому назад. Видно бы-
ло, что у нее даже нет еще тут постоянного места и что она —
чужая этому миру, процветавшему в начале века, и потому
стоит, прислоненная к фотографии гвардейского офицера в
высокой меховой шапке с султаном, почти наполовину за-
крывая ее. В сущности, в этом не было ничего особенного:
какая-то девушка в сдвинутом набок беретике и с выбивши-
мися из-под него кудряшками весело улыбалась кому-то или
никому не улыбалась, а просто была в хорошем настроении.
И маленький вязаный беретик, и прическа, и выражение
капризного лица, лишенного первобытной свежести ее пред-
шественниц, носивших турнюры и кружева,— все это было
очень современным, очень городским и недвусмысленно на-
поминало о сегодняшнем дне.

Эту девушку нельзя было назвать красавицей, но Авва-
кум не отрывал глаз от фотографии. Смотрел на нее, и стран-
ные ассоциации возникали в его сознании и мгновенно про-
падали, словно унесенные холодным ветром, что завывал за
окном. То ему казалось, что карточка расплывается и исче-

♦ Поль и Виргиния — герои одноименного сентиментального
романа Бернардена де Сен-Пьера.

♦♦ Герман и Доротея — герои одноименной поэмы Гёте.
зает в каких-то кустах, цветущих на залитой ярким солн-
цем поляне, среди пламенеющих маков, то она каким-то
таинственным образом вдруг превращалась в звонкий и без-
заботный девичий смех. Потом Аввакум заметил, что курно-
сый носик девушки с фотографии удивительно похож на но-
сик Сии, а волосы ее — на кудри Ирины. Она, конечно, бы-
ла моложе их обеих, но напоминала одновременно и ту и
другую. А может быть, это ему лишь так казалось, и девуш-
ка, если хорошенько присмотреться, не походила ни на Ири-
ну, ни на Сию. Просто это была фотография какой-то незна-
комой девицы, такой юной, что он, по возрасту, мог бы
быть ее отцом.

И все же он продолжал смотреть на карточку и отвел
от нее глаза, лишь услышав, что в гостиную кто-то вошел.
Это был подполковник, успевший переодеться в менее ста-
рый мундир.

— Рассматриваю снимки ваших близких,— сказал Ав-
вакум и улыбнулся: — Ничего не скажешь — красивый,
представительный народ!

Подполковник кивнул головой и лениво погладил свой
отвисший подбородок.

— Да... Когда-то люди умели казаться красивыми: и
одевались красиво, и держали себя красиво.— Он подошел
к комоду и облокотился на ту крохотную территорию, ко-
торая осталась незанятой на его крышке.— Взгляните на
эту роскошь. Боже мой! Какие великолепные талии, голово-
кружительные бюсты, какие поэтичные намеки на красоту
бедер! Просто дух захватывает... Современные женщины вы-
глядят жалкими по сравнению с этой роскошью, и вы, мо-
лодой человек, не пытайтесь это оспаривать. У меня слиш-
ком богатый житейский опыт, и я знаю, что говорю. Совре-
менная мода просто обезличивает женщину. А посмотрите
на прежнюю — все, даже самые незначительные детали, бы-
ло призвано подчеркивать красивое, делать его загадочным,
манящим. Например, эти длинные юбки. Знаете ли вы, как
они шелестели, когда их носили молодые и стройные жен-
щины? А эти низкие талии, делавшие еще соблазнительнее
то, что над ними? Где вы сейчас увидите такую красоту?
Современная мода, молодой человек, убивает по крайней
мере половину того, что называют женственностью. Поисти-
не жаль, что наши теперешние дамы не понимают этого пе-
чального факта. Скажите откровенно, разве не радует ваш
глаз и вашу душу созерцание великолепия этого ушедшего
от нас мира? Да вот вам наглядное доказательство, пожа-
луйста. Видите эту блондинку в шляпе со страусовыми
перьями? Насколько более зрелой, более женственной и за-
гадочной выглядит она в сравнении вот с этой резвушкой,
которая, как мальчишка, как сорванец, сдвинула набок бе-
рет. Обеим здесь по девятнадцать лет, но разве можно отри-
цать, что та, с перьями, больше женщина? Это моя сестра, а
сорванец в берете — внучка моего брата. Сестра выглядит
женщиной, имевшей уже не один роман, а сорванец похож
на гимназистку, только что сдавшую выпускные экзамены.
В действительности же, мой друг, это лишь внешнее отличие,
и объясняется оно исключительно модой. Потому что обе
они сняты здесь в одном возрасте и обе одинаково глупы.
Сестра моя в то время была обручена вот с тем усатым ар-
тиллерийским поручиком. Позже она вышла за него замуж,
а еще позже английская фугаска разорвала его у излучины
реки Черной. А сорванец поступил в этом году в Академию
художеств и тут же умудрился обзавестись женихом. По-
завчера представила мне своего шалопая — режиссера сту-
дии документальных фильмов. Как видите, молодой чело-
век, между ними стоит знак равенства, и если та, с перьями,
кажется куда более дерзновенной, женственной и вообще
великолепной,— то этим оца обязана, как я уже сказал, чу-
десной старой моде и хорошему старому вкусу.

Иордана принесла на серебряном подносе коньяк и ко-
фе, и Аввакум предложил выпить за хороший старый вкус.

В гостиной было сумрачно. Из соседних комнат не до-
носилось ни звука, и, когда подполковник переставал бол-
тать, в окна тихо и настойчиво начинал стучать дождь. При-
ближалось время обеда, и Аввакум с искренним сожалением
простился с хозяином.

б

В последующие несколько дней внимание его было пол-
ностью поглощено устройством нового жилища. С педантиз-
мом, о наличии которого в себе он до сих пор и не подозре-
вал, и с большим жаром и вдохновением он обставил не толь-
ко спальню и кабинет, но даже кухню, ванную и прихожую.
С утра до вечера он переносил и расставлял мебель, словно
всю жизнь только и занимался домашним хозяйством. На-
конец, на четвертый день, под вечер, когда все было закон-
чено, он присел на корточки у камина и поднес к щепкам
зажженную спичку. Камин жадно глотнул огонек, и в тот
же миг холодная и влажная комната будто ожила. Пламя
весело заплясало по поленьям, и на противоположной стене
заиграли розоватые отблески.

Аввакум набил трубку и устроился поудобнее около ка-
мина. Серый дождливый день угасал. Ветер тихонько посви-
стывал за колоннами балкона, порой осыпая стекла круп-
ными каплями дождя.

Ничего особенного за эти дни не случилось. Время про-
летело незаметно в поисках книжных полок и другой мебе-
ли и в расстановке библиотеки. Впрочем, подполковник по-
знакомил его со своей племянницей, но Аввакум успел об-
меняться с ней лишь несколькими словами.

Они встретились случайно во дворе.

— Вот он, сорванец! — сказал подполковник и, пытаясь
придать шутливую интонацию своему голосу, спросил ее: —
Как тебя зовут, девочка?

— Ты меня спрашиваешь, дедушка? Виолеткой меня зо-
вут,— ответила деланно тонким голосом девушка,

— А куда ты идешь, Виолетка?

— На урок, дедушка.

— А для чего тебе эта рама?

— Чтобы рисовать, дедушка.

— Так, так,— старик кашлянул.— Познакомься-ка вот
с этим добрым дяденькой. Он будет жить над нами.

— О, очень приятно,— улыбнулась девушка и протя-
нула руку.

«Маленькая, как у Сии»,— подумал Аввакум и, в свою
очередь, спросил:

— А кто вам преподает живопись?

Она назвала фамилию профессора.

Аввакум взглянул ей в глаза. На секунду или, быть мо-
жет, на долю секунды она выдержала его взгляд. Потом по-
краснела и смущенно опустила голову.

-г Ох, и наплачетесь вы с этим профессором,— сказал
Аввакум.— Это ужасный педант и не терпит, когда с ним
хитрят.

Она пожала плечами и ничего не ответила.

Дождь усилился, и Аввакум поспешил войти в дом.

Они встречались еще раза два, но оба при этом куда-то
очень спешили и у них для разговора не было времени.

Аввакум сидел у огня, курил и лениво думал о плане сво-
ей будущей работы. Но ветер, что выл за окном, и шум дож-
дя, и тихое потрескивание дров в камине — все это отвлекало
его от тягостных мыслей, и он незаметно погружался в полу-
сон. Уже стемнело, и игривые отблески огня стали багровы-
ми, когда телефон за его спиной вдруг зазвонил, наполнив
на мгновение комнату тревогой.

Это был первый телефонный звонок в новой квартире.

Аввакум снял трубку и с удивлением услышал в нем
мягкое сопрано Виолетты. Внучка подполковника спраши-
вала, можно ли ей зайти к нему на минутку.

— Пожалуйста,— сухо ответил Аввакум.

На другом конце провода, видимо, не огорчились этим
довольно лаконичным ответом, потому что до Аввакума до-
неслось бодрое: «Благодарю».

Он зажег люстру, и в комнате сразу же стало как-то
очень празднично. Услышав шаги по лестнице, Аввакум от-
крыл дверь и со сдержанной любезностью пригласил девуш-
ку войти.
— Господи, сколько света! — воскликнула она удивлен-
но и застыла на пороге.— Прямо настоящая иллюминация!
У вас не болят глаза?

— Нет,— ответил Аввакум.

Девушка продолжала стоять в дверях, с любопытством
разглядывая обстановку комнаты.

— А я думала, что у вас мрачно и неприветливо. Выхо-
дит, я очень ошиблась.

Аввакум исподтишка наблюдал за ней. «Словно я видел
ее уже тысячу раз»,— удивлялся он про себя. Потом
спросил:

— А почему вы думали, что у меня должно быть мрачно
и неприветливо?

— Почему? — Виолетта подошла к полкам с книгами и,
не поворачиваясь к нему, ответила: — Потому что у вас во-
обще мрачный вид. Вы разве не знаете? Не обижайтесь, но
когда смотришь вам в глаза, мороз по коже пробегает. Чест-
ное слово!

— Неужели у меня такие ужасные глаза? — улыбнулся
Аввакум.

— Но я этого не говорила! — Она украдкой взглянула на
него через плечо и звонко рассмеялась.— Вот и обидела вас,
сама того не желая. Нет, совсем не ужасные, даже напро-
тив... Если бы было принято, чтобы женщины делали ком-
плименты мужчинам, то я бы даже сказала, что они краси-
вые. Но что это за красота, господи!

— Какая же она? — полюбопытствовал Аввакум.

— По правде сказать, неприятная. Вы не сердитесь на
меня?

— Нет, нет, за что же? Продолжайте.

— И книги у вас одна скучнее другой.

Она пожала плечами с видом человека, не желающего
принимать на себя чужую вину, и тяжело вздохнула.

— Какой человек — такие и книги! — заметил Аввакум.

Она опять взглянула на него краешком глаза, улыбну-
лась и, помолчав с минуту, вдруг сказала:

— Вы мне позавчера сказали, что я хитрю, помните?

— Да, и что же?

— Ничего. Только что познакомились с человеком и сра-
зу же: хитрите! А на каком основании, скажите пожалуйста?

— Вы и сейчас хитрите,— сказал Аввакум.

— Вот как? — она повернулась к нему, и на щеках ее
вспыхнул легкий румянец.

— Да, так. Позавчера вы обманули дедушку, сказав, что
идете на занятия по живописи, не так ли? Но вы шли вовсе
не на занятия. На занятия по живописи не ходят с пустым
подрамником, а натягивают на него холст.

Виолетта стояла у камина, опустив голову. Румянец на
ее щеках стал еще ярче.
— Ay вас холста не было. У вас вообще не было ничего,
кроме пустого подрамника. .Вот это-то и ® называю хитростью
и думаю, что не ошибаюсь. Может быть, у вас в тот день
было свидание с вашим женихом?

— Это уж мое .личное дело,— тихо сказала девушка.

«Как ужасно похожа на .Ирину,— мелькнуло в голове Ав-
вакума.— На Ирину :в® время ее путешествия -в Вену».

— Да,— согласился он, и голос его дрогнул.—‘Случай .с
подрамником — ваше -личное дело, вы абсолютно правы.—
Он помолчал немного.— Надо поспешить, потому что внизу
нас ждут.

Аввакум сказал это спокойно, медленна, не пристально
глядя на девушку, и заметил, как побледнели <ее щеки. ‘Она
стояла неподвижно й смотрела на него, словно зачарованная,
широко ^открытыми глазами.

— Иначе бы я непременно предложил вам <стул,— сказал
Аввакум.— Но внизу ваш жених (бегает взад и вперед по
гостиной, посматривает на часы, и мы не должны злоупо-
треблять его терпением.

— Господи! — прошептала Виолетта и огляделась.— Уж
не попала ли и в дом к волшебнику?

Она была удивительно хороша в своем смущении, и Ав-
вакум невольно налюбовался ею.

Потом он подошел к телефону и уверенно, быстро набрал
какой-то номер. На этот раз в трубке послышался мужской
голос. Как видно, голос этот был знаком Аввакуму, потому
что он удовлетворенно улыбнулся и кивнул головой.

— Асен,— сказал он,— прощу тебя потерпеть еще не-
множко. И не приходи в ярость: ревность, говорят, большой
порок.

Виолетта слушала его, по-прежнему широко раскрыв
глаза.

Аввакум положил трубку и, попросив подождать его,
ушел в спальню. Через несколько минут он вышел оттуда,
одетый в темный костюм и белоснежную рубашку с накрах-
маленным воротничком. От него едва уловимо пахло ду-
хами.

— Итак,— сказал он, подходя к Виолетте,— история та-
кова. Примерно полтора года тому назад, во время раскопок
в окрестностях Даревехщ, режиссер -студии документальных
фильмов Асен Кантарджиев выиграл у меня на пари чудес-
ную серебряную монету. Эта античная монета висит у вас на
шее как кулон. Я слышал от вашего деда, что жених ваш
режиссер в кинекрюнида. Там, разумеется, много режиссе-
ров, но лишь иевеста Асена Кантарджиева может носить у
себя на шее эту монету. Вы согласны со мной? Вот так я
узнал имя вашего жениха.

— Но как вы догадались, что он внизу? —спросила Вио-
летта, прикрывая рукой серебряную монету.
— Очень просто! — засмеялся Аввакум.— Девушка вряд
ли оденет такое нарядное* платье, если не ждет гостя. Вы
ожидали вашего жениха* потому надели и эту монету — его
подарок. А что' Асен уже здесь, видно прежде всего по этой
вот отметке.— И он указал* на едва заметное розовое пятныш-
ко у нее на шее.— Крохотный бледный след от вашей же соб-
ственной помады. Он поцеловал вас сначала В; губы, а потом
перенес своими губами след от помады на это место. Но по-
чему вы смутились? У вас сейчас вид, обиженной школьни-
цы. Я оскорбил вас?

— О* нет»—улыбнулась вымученной улыбкой Виолет-
та.— Здесь вы уже не угадали.— Она покачала головой.—
До сих пор? вы не- сказали ничего? такого, что бы могло меня
задеты Меня поцеловал жених 1 Так на та он и. жених, чтобы
целовать мена! — Она рассмеялась, но было видно, что ей
совсем невесело.— Ну, давайте закончим наш разговор, по-
тому что внизу нас действительно; ждут..

— Видите? — Аввакум шутлива погрозил ей пальцем.—
В другой раз* приступайте прямо к делу — откровенно и без
хитростей., Вы бы могли: пряма сказать мне: гМой жених
знаком с вами, он внизу и хочет вас видеть». А вы начали с
освещения* обстановки* высказали- мнение о моих глазах, о
книгах и прочем. Это* разумеется!, мелкие хитрости. Но они
не идут вам!

Она сделала несколько шагов к двери и вдруг, резко по-
вернувшись» к нему, сказала:

— И тут вы не угадали! В большинстве случаев вы уди-
вительно прозорливы. Даже больше* чем: надо. Но о некото-
рых вещах просто не имеете ни малейшего понятия. Извини-
те меня, но сейчас вы говорите просто наобум!.. Дайте мне,
пожалуйста* платок.

Аввакум протянул ей белоснежный носовой платок, и она,
спокойно стоя перед ним, не стесняясь и не торопясь, стерла
розовый кружек ео своей шеи., В своем облегающем золоти-
сто-желтом джемпере она показалась Аввакуму чересчур
женственной для своих двадцати лет.

Внизу* в* гостиной, старые знакомые встретились по-прия-
тельски, но сдержанно, как это и подобает серьезным муж-
чинам, короткое,. но крепкое др хруста в< суставах рукопожа-
тие и взаимное похлопывание по плечу. Подполковник, обес-
покоенный шумом* выглянул из своего кабинета, но, увидев
эту сцену, весело засмеялся и. довольно кивнул, голевой.

— Если бы не эта монета у нее- на груди,— сказал
Асен*— ты бы mi за что не догадался, что я здесь. Она меня
выдала* так ведь?

— Только- она!— снисходительно ответил Аввакум и ис-
коса взглянул иа Виолетту.— Никаких других, следов не
было.— Он помолчал и петом, повернувшись к Асену, пока-
чал головой: — Во всяком случае* ты проиграл!
Асен был почти одного роста с Аввакумом, но держался
прямее и казался более стройным. А лицо его — с высоким
лбом, чувственными губами и живыми черными глазами —
было одним из тех лиц, которые так нравятся женщинам.

— Да, ты несомненно проиграл,— повторил Аввакум.

— Не спеши торжествовать, Цезарь! — засмеялся Асен.
Улыбка у него была задиристая и надменная.— А это что
такое, позвольте вас спросить?

Он торжественно замахал у себя над головой белоснеж-
ным платком.

Виолетта прижала руки к груди и смущенно отступила
назад.

— Да ведь это же мой платок,— улыбнулся Аввакум.
Улыбка у него была ясная и добродушная.— Ты его выта-
щил, мошенник, когда заключил меня при встрече в свои
иудины объятия.

И они оба громко рассмеялись.

Потом Асен вдруг сделал мрачную физиономию и, задум-
чиво глядя на платок, зажатый у него в руке, сказал:

— Но я вижу на нем какие-то подозрительные пятна.
Что это?

Аввакум тотчас же показал ему свою руку. Указательный
и большой пальцы были чуть-чуть испачканы чем-то
красным.

— Чинил красный карандаш,— сказал он,— когда твоя
невеста пришла ко мне. Нужно было чем-то стереть краску
перед тем, как поздороваться. Ты доволен?

— Мы в расчете,— сказал Асен, подавая ему платок.—
Если помнишь, то последний раз ты выиграл. Но сейчас мы
квиты.

Виолетта украдкой взглянула на Аввакума. И взгляд этот
был удивительно нежным и теплым.

Полтора года тому назад Археологический институт про-
изводил раскопки одного фракийского поселения, находивше-
гося у северных отрогов Родопских гор. В них, в качестве ру-
ководителя одного из секторов, принимал участие и Авва-
кум. Он рассчитывал найти немало бытовых предметов маке-
доно-фракийского происхождения и, зная, что его могут в
любой момент вызвать в связи с каким-нибудь новым делом
в Софию, всячески старался ускорить ход земляных работ —
даже ценой напряженного и сверхурочного труда. Именно в
это время к ним, по чьему-то указанию, явилась съемочная
группа кинохроники во главе с режиссером Асеном Кантар-
джиевым. Аввакум встретил нежданных гостей хмуро. Он
вообще всегда старался не иметь дела с людьми, которые
орудовали фотоаппаратами. Стоило ему увидеть объектив, и
он тотчас же закрывал себе лицо рукой или поворачивался
спиной. Но сейчас эта его органическая неприязнь усилива-
лась из-за беспорядка, вносимого кинооператорами в ход
272
работ. Стоило им повернуть камеру в сторону землекопов, и
те тут же превращались в отчаянно неповоротливых стати-
стов. Каждый старался принять наиболее выгодную позу и
позицию, а это, разумеется, нарушало ритм раскопок. Но
самое страшное начиналось, когда появлялся сам режиссер и
начинал показывать, кто что должен делать и куда и как
смотреть... Время летело, Аввакум курил сигарету за сига-
ретой и все же вынужден был выносить это.

Но чем больше мрачнел Аввакум, злившийся на потерю
времени, тем терпеливее становился режиссер, который уже
успел свыкнуться с окружавшей его обстановкой и настрое-
ние которого улучшалось изо дня в день. Он и вообще-то
отличался веселым нравом, сейчас же его просто распирало
от жизнерадостности. А когда стало известно, что до конца
раскопок остается еще около недели, режиссер, у которого
в алюминиевых кассетах уже имелись все необходимые пред-
варительные снимки, махнул рукой на работу и, как говори-
ли землекопы, зажил в свое удовольствие. Хотя, в сущности,
он не делал ничего такого, что бы могло скомпрометировать
его, поставить в неловкое положение. Сначала он просто вел
себя так, как это присуще жизнерадостному человеку, остав-
шемуся без дела не по своей вине: бродил около котлована,
спал в тени дикой сливы, купался в реке. В этом не было
ничего особенного. Потом он стал приходить с фляжкой вод-
ки в кармане пиджака и, собрав около себя тех, кто уже от-
работал свою смену, пил с ними и пел веселые народные пес-
ни до тех пор, пока лиловое небо на западе не становилось
темным и на равнину не спускалась мягкая фиолетовая
ночь. И получилось так, что за один-два дня режиссер стал
популярнейшим и любимейшим человеком в лагере. А как-то
он принес с собой фасоли, множество различных веревочек,
спичечных коробков, колоду карт и показал изумленным зри-
телям несколько удивительных фокусов. Успех был такой,
что около него стали собираться даже те, кто в это время
работал. Стоило ему показаться, как его тут же окружали
и — одни робко, другие настойчиво — упрашивали показать
«что-нибудь». Это глубоко скрытое в каждом человеке влече-
ние к «необыкновенному» разжигало любопытство даже и
самых уравновешенных.

Из-за участившихся отлучек рабочих дисциплина на рас-
копках начала хромать. Аввакум хмурился и однажды, слу-
чайно столкнувшись с режиссером, сказал ему:

— А почему бы вам не прогуляться куда-нибудь подаль-
ше? Подышать, например, денек-другой горным воздухом?

— Знаете,— ответил ему тот, улыбаясь по-свойски, как
старому приятелю,— и я сам подумывал об этом. Горы с
детства манят меня к себе своей прохладой, тенистыми леса-
ми. Я крайне признателен вам за поданную идею и с удо-
вольствием бы смотался отсюда, если бы не боялся прово-
ронить тот знаменательный миг, когда вы наткнетесь на пер»
вый камень на месте этих раскопок». Упустив этот момент, я
тем самым рискую упустить и свою* службу, а такая злая
мысль* надеюсь,, не возникала у вас?

В отличие от большинства- людей, он выдерживал его
взгляд», И не только выдерживал,, но и сам пытался проник-
нуть взглядом в его душу. «Вот человек с сильными нерва-
ми, который умеет прикрываться словами, как цветной шир-
мой »*— подумал Аввакум.,

— Кто научил вас фокусничеству? — спросил он внезап-
но. И добавил с легкой улыбкой: — Я имею* в виду ваши карг
ты и веревочки.

Лишь сейчас Асен как будто бы немного- смутился и по-
смотрел в сторону:

— У меня есть родственник — иллюзионист*,— ответил
он»— Знаете вы факира Руми?

— Да* слышал о нем,— кивнул Аввакум.

— Это мой двоюродный брат*— сказал Асен.

— И все же отправляйтесь-ка вы куда-нибудь денька на
два,— негромко* но с ударением сказал Аввакум.— А о зна-
менательном моменте не беспокойтесь^ Это случится не рань-
ше, чем через три дня.

День был жаркий и душный* и Аввакум улегся в густую*
буйно разросшуюся траву.

— Три дня* говорите? — спросил Асен, следуя его, приме-
ру.— Ну что ж! Чудесно! Я, кажется, всю жизнь мечтал об
этих трех днях. Надо* надо побродить где-нибудь* в этом нет
никакого> сомнения... Но взгляните, какое небо, какая изуми-
тельная синь!, Разве не чудесно,?

— Удивляюсь, как факир Руми может быть вашим двою-
родным братом*— сказал Аввакум* быстро взглянув на си-
неву и зевнув.— Факир Руми из северо-западной Болгарии*
из Видинского округа, а вы — типичный южанин» Бьюсь об
заклад* что вы откуда-то из-под Пазарджика или Чирпана.
И по внешности* и по говору вы типичный южанин. Вы ужас-
но «якаете». Говорите* например* «триябва^ вместо «тряб-
ва«*. А в Видинском крае еще хуже говорят: «треб за».
Вы скажете: «Я руководствуюсь нормами литературного
произношения». Но ведь, согласно литературному произно-
шению* надо говорить «трябва», а не «триябва». Звук «и»
перед «я» —вот что вас выдает. Кроме того* у уроженцев
северо-западной части страны обыкновенно* каштановые или
русые волосы и белая кожа* а ваши волосы по цвету напоми-
нают первосортный деготь* да и кожа у вас смуглая. Даже
руки смуглые* словно у каменщика, хотя и довольно изящ-
ные на форме. Так что факир Руми не может быть вашим
двоюродным братом.

* Трябва — нужно* необходимо (болг.}.
Асен выплюнул травинку, которую жевал, и глубоко
вздохнул.

— Видимо, это действительно так,— сказал он.— Но
если бы он и был мне двоюродным братом, л бы «отказался
от своего родства с ним — ибо ваши доводы слишком вески...
Кстати, я ведь употребил слова «двоюродный брат» в пере-
носном смысле. Руми — умный парнишка, и мы с ним боль-
шие друзья.

— .Этот «парнишка» по крайней мере лет двадцать
старше вас,— сказал Аввакум.

— Именно поэтому я и учусь у него.

Аввакум внимательно посмотрел на собеседника.

— Вы мне начинаете нравиться,— сказал он вдруг.

— Весьма польщен,— улыбнулся Асен. Он достал из кар-
мана блокнотик и перелистал несколько страниц.— Я очень
дорожу знакомствами с такими людьми, как вы. Могу вам
поклясться, что еще с детства испытывал самое искреннее
уважение к ученым. В этом блокноте фамилии и адреса не
менее двух десятков видных ученых, с которыми я знаком
лично. Не дадите ли вы мне свою авторучку, чтобы я мог
записать в него и ваш адрес.

— О, не утруждайте себя,—сказал Аввакум.— Я не
имею ничего общего с видными учеными.

— И все же,— настаивал Асен.— На память.

Аввакум хотел подать ему ручку, но, не найдя ее на
обычном месте, в боковом кармане, удивленно пожал плеча-
ми и стал нервно шарить в других карманах.

— ХЭ, не утруждайте себя,— «сказал в тон ему Асен.—
Вот ваша ручка.— И юн засмеялся веселым, добродушным
смехом.

Это действительно была его ручка. Аввакум почувство-
вал, как горячая волна залила ему щеки, но кровь тут же
отхлынула, и ему стало холодно. Синяя лавурь ®ад ним,
трава, прозрачный воздух — все вдруг поблекло. Он стиснул
зубы л некоторое время сидел молча, пристально глядя пе-
ред собой. Потом улыбнулся и протянул режиссеру руку.

—• Мастерски,— улыбнулся он.— Поздравляю вас.

Асен пожал протянутую руку и весело улыбнулся.

— Теперь мы в расчете,— сказал он.— Вы перехитрили
меня в агой истории насчет брата, а -перед этим намекнули
что-то о моем фокусничестве. Ну <а я отыгрался вот этен руч-
кой. И теперь мы в расчете.

— Сейчас — да,— сказал Аввакум.

— О, вы как будто намерены продолжать игру? — уди-
вился Асен.

— А почему бы и нет? Это забавно. И потом я не лю-
битель равного счета,— ответил Аввакум и, немного помол-
чав, добавил: — А вы вое же побродите немножко по окрест-
ностям.
— Непременно поброжу,— обещал Асен.

Так закончилась эта встреча.

Но пока Асен собирался в дорогу, с юго-запада примча-
лись тучи и небо почернело; лохматый белесый туман оку-
тал горы, горизонт потонул во мраке, и вскоре зарядил тихий,
упорный весенний дождь. Выкопанная земля вокруг котло-
вана раскисла и превратилась в грязь. Палатки начали про-
текать, а о том, чтобы разжечь костер, не могло быть и речи:
ветер и дождь делали свое дело безупречно. И поэтому вече-
ром того же дня все, за исключением кладовщика дядюшки
Ставри, взвалили на плечи кто сколько мог поклажи и бодро
зашагали к ближайшему селу Славовице, которое приюти-
лось у подножия гор в двух километрах от лагеря. В селе
их встретили радушно. Археологов и трех кинематографи-
стов разместили на соломенных тюфяках в библиотеке клу-
ба, а рабочих — в зале школы.

Особенно растрогали заботы и внимание местных жите-
лей Асена. Видимо, чувствительный по натуре и весьма
экспансивный, он ходил взад и вперед по комнате и рас-
суждал :

— Надо отблагодарить этих людей. Непременно. Ведь
они ничем нам не обязаны, а вот — проявили радушие и че-
ловечность. Поместили нас в культурном месте, подстелили
под наши городские спинки толстые соломенные тюфяки,
накормили в своей столовой куриным супом и фасолью.
И винца да^и. Правда,, мы ели и пили за свой счет, но важ-
но, что люди проявили желание сделать нам приятное. А это
самое главное — субъективное начало. То есть желание.
ТКЗХ богатое, сразу видно, и люди тут живут на широкую
ногу. Видели, как расстроился председатель, когда мы не
дали ему заплатить за вино? Даже усы у него повисли, так
ему грустно стало. Помяните мое слово — если мы попыта-
емся как-то отблагодарить их, они нас отсюда будут с дама-
джанками * и жареными поросятами провожать. А замети-
ли, какое здесь чудесное вино? По-моему, оно и по вкусу, и
по аромату ничуть не уступает чирпанскому. Кажется, у них
и свой винный погреб есть. Вот я и думаю: а что если бы нам
устроить для них небольшой вечер? Можно и программу
какую-нибудь состряпать. Уж тогда-то они, будьте уверены,
обязательно пригласят нас побывать в этом погребке. Имей-
те в виду, что дождь скоро не перестанет. Директор школы
слышал по радио прогноз погоды. Обещают, что плохая по-
года задержится надолго. Значит, в наших же интересах по-
стараться сдружиться со здешними хозяевами, завладеть,
так сказать, их сердцами. Они этого заслуживают, ибо хозяе-
ва они гостеприимные и богатые.

* Дамаджана (разг, дамаджанка) — многолитровая оплетен-
ная бутыль для вина (болг.).
На другое утро Асен надел плащ и, никому ничего не
говоря, куда-то исчез. Шел дождь, и горы по-прежнему были
окутаны мглой.

Он пропадал весь день, на обед не пришел в ресторан и
лишь под вечер ненадолго появился в библиотеке весь мок-
рый, грязный, но глаза у него блестели.

— Надо отблагодарить людей,— опять принялся он за
свое.— Ведь они ничем нам не обязаны, а вот встретили
нас...

— Хватит, не надоедай,— повернулся к нему Аввакум и
сердито захлопнул книгу.— Делай, что хочешь, только не
надоедай,— повторил он.

— Так мне только это от вас и нужно,— весело рассмеял-
ся Асен.— Я по вашим глазам понял, что вы со мной соглас-
ны, но ужасно мучаетесь, что у вас нет никаких идей. А у
меня этих идей столько, что ими можно набить до отказа
целый амбар... Ну что ж, раз вы облекаете меня доверием
и даете мне неограниченные полномочия, то я тотчас же
начинаю действовать. Потому что такие люди...— он указал
на Аввакума и, не докончив, рассмеялся.— Спокойной
ночи!

— Пошел к черту! — тихо сказал Аввакум.

Асена не было в ресторане за ужином, и тюфяк его остал-
ся нетронутым всю ночь. Но на следующий день, в полдень,
Аввакум увидел его слезающим с грузовика кооператива. Ве-
роятно, он ездил в город, так как в руках у него были два
длинных зеркала без рам. Такие ,же зеркала были и у его
помощника-кинооператора.

— Решили здешнюю парикмахерскую оборудовать,—
подмигнул он Аввакуму.

Аввакум промолчал.

Через некоторое время сельский радиоузел сообщил, что
в восемь часов вечера все местные жители и гости приглаша-
ются в клуб, где состоится концерт и будет показано несколь-
ко интересных аттракционов.

Но занавес поднялся лишь около девяти. Запоздали не-
которые руководители кооператива, бывшие на заседании его
правления. Они вошли в зал с шумом, возбужденные и недо-
вольные, потому что так и не смогли договориться по вопро-
су, стоявшему последним в повестке дня. Речь шла о боро-
новании некоторых озимых. Одни стояли «за», другие —
«против».

Оба лагеря продожали спорить, даже когда подняли
занавес, так что на них пришлось шикнуть.

Концерт открывал женский хор. Девушки были одеты в
пестрые национальные костюмы, и потому маленькая сцена
сразу же стала похожей на цветущий сад. Тут были настур-
ции и маки, пионы и ноготки, а порой среди них мелькали
распустившиеся розы. Конферансье, стройная белокурая де-
вушка с черными глазами, объявила номер, и дирижер, сель-
ский учитель пения, взмахнул рукой. Концерт начался...

Морщины на лице Аввакума постепенно разглаживались.
Чистая и нежная мелодия уносила его в широкие, залитые
солнцем просторы. Где-то напевно позвякивали бубенчики,
белели среди зеленых долин стада. И над всем этим миром
звуков и красок разливалась песня свирели — то игривая,
словно ручеек, то тихая и задумчивая, как бабушкина сказ-
ка о давно минувших временах.

За ней последовали сольные песни, дуэты, а затем само-
деятельный танцевальный коллектив с жаром сплясал сва-
дебное хоро.

Аввакум и другие гости рукоплескали от всего сердца, но
остальная публика воспринимала все без особого воодушев-
ления: видно, часто повторяемый репертуар успел надоесть
ей. И потому все затаили дыхание, устремив глаза на сцену,
когда там появился Асен. В руках он держал мужскую шля-
пу неопределенного серо-бурого цвета; сплющенная, с помя-
тыми полями, она походила на огромную, хорошо поджарен-
ную оладью.

Асен повернул ее внутренней стороной к публике и
спросил:

— Есть в ней что-нибудь?

— Нет! — хором ответили из зала.

— Посмотрите хорошенько! — попросил Асен.

Он потряс шляпой и опять повернул ее к зрителям. И хо-
тя всем было видно, что там ничего нет, снова спросил:

— Есть что-нибудь внутри?

— Ничего там нет, сколько раз будешь спрашивать? —
загудел на весь зал бас бригадира первой полеводческой
бригады Михаля. Он был в плохом настроении, так как пред-
седатель все еще не разрешал ему бороновать.

— Очень жаль, что вы смотрите так невнимательно,—
спокойно сказал Асен и, запустив руку в шляпу, вынул отту-
да сначала вышитый дамский платок, потом головку лука и,
наконец, ручные часы.

— Ну, что я вам говорил? — повернулся он к онемевшей
публике.— Значит, плохо смотрели! А еще сердитесь...

И тут зал разразился громом рукоплесканий, многие по-
вскакивали с мест, некоторые даже засвистели и затопали
ногами.

— Бис! Браво! — кричали из задних рядов.

Бригадир Михаль виновато улыбался и тер глаза.

Занавес опустился.

Когда его снова открыли, все увидели посередине сцены
высокий круглый столик на трех ножках. Из-за кулис по-
явился Асен, неся объемистый и, видно, тяжелый деревянный
сундучок, так как, опустив его на стол, он вздохнул с облег-
чением и вытер платком лоб.
Сундучок, закрытый обыкновенной скобой, накинутой на
петлю, стоял к залу передней стороной и был довольно не-
взрачный на вид.

Асен повернулся к публике.

— Товарищи,— начал он,— следующий номер, который
я собираюсь показать вам, рассчитан на зрителя q крепкими
нервами, и потому, если среди вас есть чрезмерно впечатли-
тельные, то им лучше на время покинуть зал. Итак, вы все
видели, что я поставил на этот стол вот этот сундучок. Веро-
ятно, никто из вас не поверит мне, если я скажу, что в нем
спрятана человеческая голова. Да, да, настоящая человече-
ская голова. Поэтому я открою крышку, чтобы вы сами
могли убедиться в этом. Внимание...

Изящным и ловким движением он приподнял правой ру-
кой крышку и откинул ее назад. Зал дрогнул и тревожно за-
шумел. Какая-то женщина тихо вскрикнула* а где-то в сред-
них рядах заплакал ребенок.

Из сундука действительно показалась человеческая го-
лова. Голова мужчины с посиневшим лицом и закрытыми
глазами, чем-то напоминавшая (так, по крайней мере, по-
казалось Аввакуму) голову кинооператора. Только у головы
этой были усы, пышные, лихо закрученные на концах, как
когда-то у борцов-тяжеловесов. Во всяком случае, вид у нее
был довольно-таки страшный.

— Может быть, некоторые из вас думают, что она из
воска,— сказал Асец.— Конечно, каждый может думать все,
что ему угодно,— продолжал он,— но вы действительно ви-
дите перед собой живую человеческую голову.

— Рассказывай сказки,— подал голос председатель. Он
тоже был сердит, так как бригадир то и дело надоедал ему
разговорами о бороновании.

— Извините,— возразил Асен,— но ваш бригадир не-
сколько минут тому назад поспешил со шляпой, а вы теперь
торопитесь с головой.

— Бригадир и с бороньбой спешит.,— вздохнул председа-
тель.— Да только на этот раз я не намерен плясать под его
дудку, пусть так и запомнит!

— И опешу, пока не поздно, чтобы потом локти себе не
кусать! — отозвался бригадир.

Асен поднял руку.

— Прошу тишины! Даю слово голове из сундука. Я, как
видите, стою в стороне.

В то же мгновение голова открыла глаза, оглядела зал и
басисто прокашлялась.

— Батюшки! — вскрикнуло почти разом несколько
женщин.

Поднялся невообразимый шум, и зал загудел, словно
огромный улей. А голова, уставившись на одну черноокую
сдобную молодицу из второго ряда, вдруг бесцеремонно под-
мигнула ей.

— Радка, да ведь этот леший вроде как тебе подмигива-
ет! — повернулась к ней худенькая жена бригадира Миха л я
и громко хихикнула. Жилки на ее тоненькой шейке набухли
от сдерживаемого смеха.

— Прошу тишины! — опять крикнул Асен.— Вы видите,
что у этой головы нет ни туловища, ни других деталей, но
она все же может говорить и рассуждать не хуже нас с вами.
Пусть те, кто еще думает, что это обман, зададут ей вопро-
сы — она ответит на них так, как бы ответила любая живая
голова.

— Эй, как твоя фамилия? — спросил кто-то.

— Вестелов,— важно ответила голова.

— Ой, господи! — перекрестилась какая-то старушка.

— Подождите,— раздался голос бригадира Михаля.—
Сейчас я задам ей один вопросик: — А ну-ка, скажи мне,
какой способ посева кукурузы продуктивнее — рядовой или
квадратно-гнездовой?

— Конечно квадратно-гнездовой,— ответила голова кате-
горическим тоном. И, повысив голос, добавила: * Механизато-
ры, внедряйте квадратно-гнездовой метод — это метод нашего
светлого будущего!»

— Вот это я понимаю! — сказал Михаль.

— Ну и голова! — послышались голоса.

Старушка опять перекрестилась.

— Послушай, голова,— не унимался бригадир и даже
губы вытер ладонью,— а пора уже бороновать или нет? Как
по-твоему?

— Днем год кормится! — мудро ответила голова.

— Слыхал? — расцвел бригадир, многозначительно гля-
дя на председателя.— Все слыхал?

— Слыхать-то слыхал, но ее милость живет в сундуке, а
не ходит, как мы с тобой, по полюшку. Откуда ж ей знать,
что корешки еще совсем слабенькие и тоненькие, словно
ниточки. Пройдут бороны и порежут их. А потом что де-
лать?

— Ничего им бороны не сделают,— сказала голова.—
Корешки эти до глубокой старости доживут. Попомните мое
слово!

— Была бы ты, как полагается, с туловищем, поверил
бы,— притворно вздохнул председатель.— А то одна голова
какая-то. Не согласен я!

Вдруг в зале раздался веселый смех. Смеялся Аввакум.

— Да вы разве не видите, в чем тут фокус! — повернулся
он к зрителям.

— Как не видим,— отозвался бригадир Михаль.— Ясное
дело, видим. Но я бы все же хотел знать, как обходится эта
голова без своего туловища и где оно. Это для меня очень
280
важно, ведь наш председатель только что при всех пообещал
поверить голове, если у нее окажется тело. Так оно, товарищ
председатель?

— На этом свете люди по законам живут,— медленно
проговорил тот и, помолчав, добавил: — Слово не воробей,
выпустишь — не поймаешь!

— Вот так председатель! — обрадовался бригадир.—
Правильно сказал!

В зале захлопали.

— Если у этой головы вырастет тело,— продолжал пред-
седатель,— и она, выйдя из сундучка, прогуляется по сцене
и выкурит сигарету из моего портсигара, тогда, так и быть,
разрешу Михалю бороновать. Но я хочу, чтобы разрешение
это сначала агроном подписал.

— Хоть сейчас,— привстал со своего места один моло-
дой человек.

— Садись,— сказал ему председатель.— Не спеши.
Пусть сначала эта голова подойдет ко мне и выкурит со
мной папироску. И уж тогда...

Аввакум кивнул Асену, который в продолжение всего
этого разговора стоял на сцене в позе Наполеона.

— Прикажи голове выйти из сундучка,— сказал он, улы-
баясь,— и выкурить председательскую папироску.

Но Асену, наверное, не хотелось подводить председателя.
Он украдкой подмигнул ему, чтобы тот не беспокоился: я,
мол, тебя понимаю и на твоей стороне. А на Аввакума бро-
сил хмурый и даже враждебный взгляд.

— Какое туловище вам понадобилось! Нет никакого
туловища! Есть только голова, умная, живая голова, и жи-
вет она совсем одинокая и неподвижная в этом сундучке.
Оставьте меня, пожалуйста, в покое!

— Да брось ты! — крикнул ему бригадир Михаль.

— Правду вам говорю,— начал сердиться Асен.—
Оставьте меня в покое! Что надо было вам показать, я пока-
зал. И за это спасибо скажите. А сейчас пора опускать зана-
вес.— И он, осторожно обойдя столик сзади, направился к
левой кулисе.

— Подожди,— остановил его Аввакум. Он встал со свое-
го места и подошел к сцене.— Куда спешишь? Чего убега-
ешь, не поклонившись публике?

В голосе его звучали металлические нотки, а глаза при-
стально смотрели на режиссера. Тот побледнел и застыл на
месте.

— Иди сюда! — сказал Аввакум.— Поближе. Еще не-
множко. Стоп!

Сейчас Асен стоял слева от столика, между его передней
и задней ножкой. Он попытался было улыбнуться. Но пуб-
лика, сидевшая в правой части зала, вдруг разразилась не-
удержимым хохотом, засвистела, заулюлюкала.
Лишь старушка, что недавно в страхе крестилась, смот-
рела удивленно на сцену, и на лице ее была какая-то глупо-
ватая жалобная улыбка.

Между передаей и задней ножкой стола появилось
интересное изображение: Асен от ступней до пояса. Многие,
конечно, тут же поняли сущность фокуса: пространство
между ножками стола с правой и левой стороны было ис-
кусно закрыто зеркалами. И так как кулисы в глубине сцены
и по бокам ее были окрашены в один и тот же зеленоватый
цвет, то создавалась иллюзия, что под столом ничего нет —
зрители прекрасно видели и половицы, и боковые кулисы.

И теперь, желая отомстить за обман, публика весело
гоготала и улюлюкала. Тогда багровая усатая голова вдруг
начала опускаться вниз, словно проваливаясь куда-то, и, на-
конец, исчезла совсем. Но тут же из опустевшего сундучка
показалась рука. Она помахала зрителям и в свою очередь
тоже исчезла. Это всем понравилось. Улюлюканья смолкли,
и в зале загремели аплодисменты.

Радовалась и старушка, хотя и ничего не поняла.

Еще веселее стало, когда усатая голова снова высуну-
лась, но не из сундучка, а из-за стола. На этот раз у нее
были и шея, и плечи, и руки, и вообще все, что необходимо
для настоящей человеческой головы. Несмотря на грим и
усы, теперь все признали в появившемся оператора кино-
хроники.

Как настоящий артист, он галантно поклонился публике
и отдельно — со смиренной улыбкой — черноокой красави-
це, потом поймал руки режиссера, настроение которого явно
испортилось, и увел его за кулисы.

Зрители продолжали восторженно аплодировать.

Но восторг достиг своей кульминационной точки, когда
оператор опять показался и, подойдя к председателю, поздо-
ровался с ним и попросил закурить. К ним тут же подбежал
сияющий бригадир Михаль и поднес к сигарете зажженную
спичку.

Так закончился этот веселый вечер.

Затем председатель пригласил всех ужинать в ресторан.
И вскоре превосходное вино и жареные цыплята вернули
Асену хорошее настроение.

— Признайся, что ты знал, как делается этот фокус
с головой,— говорил он Аввакуму, с аппетитом уплетая вто-
рую порцию жаркого.— Я поставил зеркала так искусно, что
и сам черт не смог бы их заметить. Ясно как дважды два
четыре, что ты и раньше видел где-то этот фокус. Ну, при-
знайся.

Аввакум лениво ковырял вилкой в своей тарелке и мол-
чал. Съев как бы через силу несколько кусочков, он отодви-
нул тарелку, вынул трубку и закурил.
— Ну, отвечай же,— настаивал Асен.— Я просто сгораю
от любопытства. ।

— Ты очень любопытен, очень прожорлив, очень прово-
рен и очень хитер,— сказал ему Аввакум. Он выпустил не-
сколько колечек дыма и сдержанно улыбнулся.— Все эти
качества, собранные в один букет, не приведут к добру.

Асен отложил вилку и уставился на Аввакума.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил он. Голос его
звучал холодно и как будто бы несколько обиженно.— Не
понимаю, на что ты намекаешь?

— Оставим это,— предложил ему Аввакум и не спеша
отпил немного вина из своего стакана.— Что же касается
этого фокуса с головой, то мне придется разочаровать тебя,
о чем я очень сожалею. Этот фокус я видел впервые. Дол-
жен признаться, что я абсолютный невежда в этом виде
искусства. Например, мне до сих пор непонятно, каким обра-
зом появились те предметы в шляпе. Но фокус с головой
несколько иной. Помнишь, я видел, как ты слезал е грузо-
вика с зеркалами в руках? Это показалось' мне тогда очень
странным. Поездка в город на грузовике^ зеркала — для че-
го все это режиссеру кинохроники, приехавшему сюда на
съемку археологического объекта? Но когда по радио сооб-
щили о предстоящем вечере, я сразу же понял, что зеркала,
с которыми ты был на площади, нужны именно для этого
случая. Ты сам говорил, что хочешь устроить что-то в этом
роде. Итак, когда начался концерт, я стал внимательно сле-
дить за тем, где именно окажутся твои зеркала и для чего
ты их употребишь. И вот ты принес сундучок. Предпола-
гаемый путь от кулис до стола, где ты должен был поста-
вить сундучок, идет по прямой, и путь этот наиболее есте-
ственный и наиболее короткий. Но, к моему удивлению, ты
не пошел к столику этим кратчайшим путем, а сделал не-
ожиданный крюк, подойдя к столику сзади. Это было
слишком неестественным, чтобы не броситься в глаза. И вто-
рое, что произвело на меня впечатление, это твое поведе-
ние на сцене. Ты ходил по ней туда и сюда, но ни разу даже
на сантиметр не перешагнул за диагонали, пересекающие
ножки стола. И вот — зеркала, твое поведение на сцене, пол.
нейшая уверенность, что у головы обязательно есть тело, и
то, что отсутствие его в действительности просто оптический
обман,— все это навело меня на мысль, что пространство
между ножками стола закрыто зеркалами, за которыми
прячется, встав на колени, человек. Должен тебе сказать и
еще кое-что: твой партнер очень неопытный гример. Да... Так
вот, стоящий на коленях вынимает круг, который вырезан
в крышке стола. Затем таким же образом вынимает подвиж-
ное дно сундучка, и фокус готов. Вее удивительно просто и
понятно даже такому профану, как я...

Асен слушал его молча, хмурился и энергично уничто-
жал своими сильными челюстями третью порцию жаркого.
Потом одним залпом осушил стакан вина, вздохнул и пока-
чал головой.

— Я во многих местах показывал этот фокус,— сказал
он.— Даже за границей... В прошлом году на фестивале
в Каннах... То есть — во время фестиваля в одном заведении
для веселых аттракционов.

Он опять налил себе вина и тут же отпил половину.

— Ну и что?

— Ничего,— ответил Асен и покачал головой.— О чем
шла речь?

— Надо поменьше пить,— улыбнулся Аввакум.— Речь
шла о твоем фокусе в Каннах.

— Так вот, и там,— сказал Асен,— в том заведении ни-
кто не мог догадаться, как я это делаю... Только ты один...
Я думаю, что, если бы ты даже и не видел меня на площади,
все равно бы догадался.

— Может быть,— согласился Аввакум.

Асен опять вздохнул и допил вино.

— Теперь мы в расчете,— сказал Аввакум.

Они помолчали.

— Нет, теперь ты превзошел меня,— возразил Асен и
печально опустил голову.

— Между прочим, в этом нет ничего удивительного,—
сказал Аввакум,— что я впереди тебя. Твоей поразительной
ловкости я противопоставляю одно скромное качество: уме-
ние наблюдать. И потому, конечно, всегда буду в выигрыше.

— Не будь таким самоуверенным,— ощетинился режис-
сер, и в глазах его мелькнул недобрый огонек.— Видел я,
чего стоит твоя хваленая наблюдательность, когда вытащил
у тебя ручку. Забыл?

— Вряд ли это тебе удастся второй раз,— улыбнулся
Аввакум и замолчал. Потом вынул из портмоне серебряную
монету в виде неправильного овала и начал подбрасывать ее
на ладони. Монета была старинная, с мягким матовым бле-
ском.

Асен увидел ее; теперь его взгляд уже был не злобным, а
алчным, и на лице появилось какое-то хищное выражение,
смешанное с любопытством.

— Какая красивая монета! — произнес он мечтательно
и, вздохнув, добавил: — Очень красивая. Откуда она у тебя?

— Греческая монета четвертого века до нашей эры,—
ответил Аввакум.— На одной стороне ее изображена Афина
Паллада, а на другой — великий Перикл. Она была в обра-
щении в период расцвета Афин. Доставляла ее обладателям
оливкое масло и рабынь, слоновую кость и гетер, избира-
тельные бюллетени и почетные места на Олимпийском ста-
дионе. И еще множество других приятных вещей... Нравится
она тебе?
— О, еще бы! — воскликнул Асен.— Она, наверное, при-
носит счастье тому, кому принадлежит. Чудесная монета!

«Удивительно алчен и удивительно падок на блестящие
предметы»,— мысленно дополнял Аввакум его портрет.
«Хищный и честолюбивый — какой букет, о господи!»—и
едва слышно рассмеялся.

— Чему ты смеешься? — насторожился Асен.

— Смеюсь над твоими словами, что эта монета приносит
счастье тому, кому принадлежит. Она у меня уже три года.

— Ты счастливый человек,— сказал Асен.

— Очень,— кивнул Аввакум.— Я действительно счаст-
ливый. И так как говорят, что счастливые люди всегда
щедры, с чем я согласен, то вот — яс удовольствием дарю
тебе эту античную монету. Возьми ее на память. Пусть она
напоминает тебе об уроке сегодняшнего дня, а именно — что
добро всегда берет верх над ловкостью рук. Бери!

Асен поблагодарил его и с чувством пожал руку своему
новому приятелю. Потом вдруг сказал, громко смеясь:

— Ты поступил умно, дав мне монету. Потому что я все
равно обязательно бы взял ее у тебя. Так бы взял, что ты
бы даже ничего и не заметил. Может быть, ты и дал-то мне
ее, чтобы не потерпеть поражения в игре и чтобы мы опять
не стали «квиты».

«Кроме всего прочего и вульгарен»,— подумал с горечью
Аввакум.

— Я дал тебе эту монету от всего сердца,— сказал он,—
чтобы она напоминала тебе о чем-то очень важном в жиз-
ни. И вдруг узнаю, что у тебя было желание присвоить ее
недозволенными средствами, опять же используя замеча-
тельную ловкость своих рук. Ну что ж! Подарив ее добро-
вольно, я тем самым избавил тебя от неудачного экспери-
мента, от нового поражения. А то, что сейчас я впереди
в игре, пусть не огорчает тебя, мир не бог весть как широк,
и мы, вероятно, опять встретимся в недалеком будущем.
Желаю тебе успехов!

Асен опять поблагодарил его и снова пожал ему руку.

«Как ему хочется стащить у меня с пальца перстень»,—
улыбнулся про себя Аввакум, но промолчал.

— Случай для реванша вряд ли представится скоро,—
сказал Асен и сделал грустное лицо.— Да и вообще... Через
несколько месяцев я собираюсь оставить хронику и перейти
на студию мультипликационных фильмов. Там мое место.
Мультипликационный фильм дает простор и фантазии, и
любому виду благородного фокусничества. Однако мульти-
пликация, как известно, не имеет ничего общего с археоло-
гическими раскопками. Так что наши дороги расходятся...
Но даже если мы когда-нибудь и встретимся случайно, то
вряд ли будет уместно думать о реванше. И все же я не-
множко полюбил тебя и вижу в этом что-то красивое.
— Я, к сожалению, не испытываю ответной любви,—
сказал Аввакум.— Но ты интересный партнер, интересный
противник в соревновании по остроумию и ловкости. А со-
стязание с интересным партнером всегда красиво,— он на-
полнил стаканы и улыбнулся.— Быльем за красоту, хочешь?

— С удовольствием,— галантно ответил Асен.

7

И вот случай снова свел в гостиной старика-подполков-
ника Асена, немножко пополневшего,* но свежего, с лицом,
гладким, как у мальчика, и Аввакума, заметно постаревше-
го, с седыми висками. Один выглядел почти юношей, другой
казался гораздо старше своих лет. Момчиловское дело и ис-
тория с ящуром наложили свой отпечаток на лицо Авваку-
ма, но в то же время сделали его более мудрым. Сейчас он
был похож на путешественника, вернувшегося из далеких
неведомых стран, испытав немало невзгод и злоключений.
Глубокие борозды на лбу и две морщины у уголков рта, се-
дина на висках, глаза, немножко усталые, но все видящие
и все понимающие,— в этом была какая-то особенная красо-
та, не сентиментальная и легкомысленная, а та, что говорит
о горьком жизненном опыте, мудрости и несломленной силе
Духа.

Аввакум пробыл в гостиной недолго. То ли потому,, что
заметил смущение, вернее, какую-то странную тревогу в гла-
зах Виолетты, исподтишка следившей за ним, то ли потому,
что его раздражала шумная болтовня Асена, а может быть,
он просто не хотел мешать влюбленным — ведь, как извест-
но, они сердятся, если третий слишком долго задержива-
ется в их обществе. Как бы там ни было, но, объяснив, что
его ждет спешное дело в городе, он пожелал им спокойной
ночи и поднялся к себе наверх.

Некоторое время он бесцельно бродил взад и вперед по
комнате, потом остановился у камина и, разворошив жар,
подбросил дров. Но в кресло не сел. Ему больше не хотелось
следить за пляской огня. Что-то, уже давно безжизненно
лежавшее у него в груди, сейчас как будто встрепенулось, и,
продолжая ходить по комнате, он вдруг с удивлением пой-
мал себя на том, что насвистывает.

Впервые после триградской истории ему было весело.
И, не стыдясь этого, он, все так же насвистывая, шагал из
угла в угол. Потом расправил плечи, надел халат и распах-
нул дверь на балкон. Жадно вдыхая свежий воздух, прислу-
шался : в темноте, в оголенных ветвях вишни, шумел дождь.

Так он стоял несколько минут. И то, что ожило в нем,
теперь радостно дышало вместе с ним. Затем вернулся в ком-
286
нату, сбросил халат и надел плащ. Потушив свет, бесшумно
спустился вниз по лестнице и, точно вор, выскользнул из
дома.

Дождь окропил его лицо* но эта холодная ласка была
приятна ему. Он пересек улицу и, очутившись лицом к лицу
с лесом, окунулся в его густой мрак. Притаившись под раз-
весистыми ветвями ближайшей сосны, Аввакум стал терпе-
ливо ждать.

Он чувствовал себя так, словно какая-то огромная тя-
жесть вдруг свалилась с его плеч. Ему было весело* радостно*

Минут через двадцать над парадным нижнего этажа
вспыхнула лампочка и осветила двор. В полосах света за-
струились косые нити дождя, тонкие, прерывающиеся. Они
спускались, словно из небытия и, сверкнув на мгновение,
исчезали, вплетаясь в ветви вишни. Было тихо, как во сне*
и лишь шепот дождевых капель нарушал этот ноной.

Но вот скрипнула калитка, и какой-то высокий человек
быстро перебежал улицу. Как видно, ему все здесь было
хорошо знакомо, потому что он перепрыгнул канавку в са-
мом узком и удобном для этого месте. Затем вошел в- лее и,
сделав несколько шагов* остановился неподалеку от Авва-
кума.

Тот узнал режиссера и, затаив дыхание* старался не ше-
велиться, чтобы не выдать себя. Так они стояли молча и
неподвижно всего лишь в нескольких шагах друг от друга.

Лампочка во дворе потухла.. Вслед за ней погас свет во
всех окнах первого этажа. Дом погрузился в кромешную*
тьму. В глубоком мраке потонула и улица. Лишь где-то
в конце ее слабо мерцал, словно лампада, фонарь.

Наконец режиссер как будто бы ожил, осторожно дви-
нулся к канавке и вышел на дорогу. Аввакум не видел
фигуры Асена, но по шуму шагов догадывался, куда он идет.

Вот он пересек улицу, и тогда Аввакум, стараясь сту-
пать тише, тоже перебрался через канавку. Б ту же минуту
до него долетел скрип калитки, и он понял, что Асен снова
вошел во двор. Аввакум разулся, взял ботинки в руки и,
подбежав к забору, приник глазом к одной из щелей между
досками.

Асен с удивительной ловкостью* словно он не раз проде-
лывал это, взбирался по вишне. Достигнув балкона, он схва-
тился за нерила и без особого труда перескочил через них.
Постояв некоторое время перед открытой дверью, словно
раздумывая — войти ему или нет, он, наконец, осторожно
проскользнул в комнату.

Поморщившись, так как носки его были облеплены гря-
зью, Аввакум надел ботинки, вошел во двор » встал иод виш-
ней, прислонившись спиной к стене дома.

«Что будет, если Асен вернется обратно тем же путем, и
мы с ним вдруг столкнемся лицом к лицу?» — подумал
Аввакум и чуть не расхохотался. Такая встреча была бы
слишком комичной, и над ней стоило посмеяться предвари-
тельно. «Сейчас я впереди по очкам»,— скажет ему Аввакум
и снисходительно похлопает его по плечу. Но, как знать,
может быть, это вовсе не невинная забава, а опасная игра
не на жизнь, а на смерть? И кто, в сущности, его соперник?
Человек, одержимый манией фокусничества, или собрат
Ичеренского и Подгорова? Что толкнуло этого типа залезть
туда, наверх? Желание продемонстрировать свою ловкость?
Или он шел по следам серебряного кубка? Если это так, то
встреча здесь, под деревом, совсем нежелательна. Следопыт
поймёт, что и за ним следят.

Ничто не мешало Аввакуму притаиться где-нибудь по-
близости. Скажем, в темной нише около двери, ведущей на
второй этаж. Кроме того, это укрытие защитило бы его от
дождя. Он уже собирался перекочевать туда, но вдруг окон-
чательно решил, что Асен выйдет непременно через ту дверь
и ни в коем случае не станет спускаться вниз прежним пу-
тем. Это трудно сделать без шума,— не выдержав тяжести,
могла обломиться какая-нибудь ветка. Кроме того, требуется
большая ловкость и сила, а самое главное — в случае неожи-
данной встречи это ясно укажет на особый характер посеще-
ния верхнего этажа. Стоило ли идти на такой риск, предо-
ставляя противнику бесспорные улики, когда ничто не
мешало спокойному и удобному спуску по лестнице? Анг-
лийский замок открывался с внутренней стороны и автома-
тически защелкивался вслед за выходящим. А при возмож-
ной встрече в вестибюле можно легко найти объяснение, до-
вольно правдоподобное и внушающее доверие. Из квартиры
подполковника в вестибюль выходила дверь, находившаяся
всего лишь в двух шагах от комнаты Виолетты. Прежде, ко-
гда дом занимал один хозяин, эта дверь соединяла и гостиную
нижнего этажа со спальнями верхнего. «Чтобы не попасться
этой злючке Иордане, выбираюсь отсюда»,— скажет Асен и
подмигнет ему так, как обычно подмигивают мужчины в по-
добных случаях. В подобных случаях мужчины понимают
ДРУГ друга даже просто с одного взгляда и обычно не задают
излишних вопросов. Аввакум едва ли бы стал заниматься
расследованием этого случая, так что преимущества спуска
по лестнице более чем очевидны. Вряд ли такой догадливый
и хитрый человек, как режиссер, не подумал об этом.

Аввакум взглянул на часы — уже прошло десять минут.
Кто-то шел по тротуару, то ускоряя, то замедляя шаг. «Пья-
ный»,— решил он. Потом, неизвестно почему, вспомнил
о Виолетте. «Она очень похожа на Ирину. На Ирину в деви-
ческие годы, как на той фотографии, сделанной на палубе
дунайского парохода»,— опять промелькнуло у него в го-
лове.

Пьяный прошел мимо. Если бы не шум дождя, можно
было подумать, что весь мир превратился в мрачную безжиз-
ненную пустыню.

Хорошо, что на руке у него были часы со светящимся
циферблатом. Как ни привык он к подобному ожиданию —
минуты в этой гнетущей обстановке показались ему беско-
нечно долгими.

В действительности же шла всего лишь двенадцатая
минута, когда до его слуха донесся резкий, похожий на
выстрел, металлический щелк английского замка. Он не
видел, но чувствовал, что режиссер стоит на каменных сту-
пенях, вслушиваясь в тишину и осматриваясь. Потом тот
спустился с крыльца и направился к калитке. Дойдя до нее,
он, должно быть, остановился. И в ту же секунду Аввакуму
вдруг стало не по себе, он чувствовал себя так, словно кто-то
взял его на мушку, впиваясь тяжелым взглядом в его лицо.
Это ощущение было очень странным, так как при такой не-
проглядной, пропитанной влагой тьме не могло быть и речи
о внешних раздражителях.

Это были мучительные секунды. Он не смел пошевель-
нуться, боясь, как бы его не услышал тот, стоявший у ка-
литки. Его* бросило в жар, перед глазами запрыгали разно-
цветные огоньки. Никогда еще он не чувствовал себя таким
беспомощным — словно у него были связаны руки и ноги.
Но вот со стороны калитки раздался тихий мужской смех.
Не было сомнений, что смеялся Асен.

Аввакуму показалось, что бесчисленное множество тон-
ких жал вонзилось ему в грудь. Он инстинктивно сунул руку
в потайной карман плаща. Но, увы, уже месяц как там не
было ничего, кроме пустого коробка спичек.

В тот же миг калитка скрипнула, и по тротуару засту-
чали быстрые, почти бегущие шаги. И вскоре затихли.

Аввакум задумчиво потёр лоб. Когда исчезло у него
ощущение, что он взят на прицел, что кто-то, стоящий со-
всем близко, пристально смотрит ему в лицо? Как будто бы
в тот миг, когда он сунул руку в карман плаща.

Сейчас он спокойно отдыхал, подставив под дождь свое
пылающее лицо. Водяные струйки, пробираясь за воротник
рубашки, холодили ему грудь, а он все стоял, подняв голову
к невидимому небу. «Как влюбленный мальчишка»,— поду-
мал Аввакум и нахмурился. Он был возбужден и зол даже
на самого себя.

Затем поднялся на крыльцо, открыл дверь и зажег свет.
На цветной мозаике лестницы не было видно никаких сле-
дов. «Или ковер впитал в себя воду с его подошв и высушил
их, или же он спустился вниз разутым»,— размышлял Ав-
вакум, склонившись над ступенями.

У себя наверху он внимательно осмотрелся — ни одна
вещь не была сдвинута со своего места. Кроме балконной
двери, которую он, уходя, нарочно оставил открытой. Не-
званый гость закрыл ее. Эта закрытая дверь была очевид-
ным и бесспорным свидетельством того, что здесь побывал
чужой человек. Но зачем ему понадобилось выдавать себя
подобным образом? Что это — случайность, грубая ошибка
или хорошо обдуманное действие, рассчитанное на что-то?

Аввакум усмехнулся: не все ли равно в конце концов,
какие замыслы у этого человека и какими последствиями
они грозят, раз борьба с таким противником интересна, раз
она доставляет ему не меньшее удовольствие, чем созерца-
ние хороших картин или решение трудных и сложных задач
по высшей математике.

Несколько повеселевший, он взял со стола пару листов
промокательной бумаги и, наклонившись над ковром, про-
верил, нет ли на нем мокрых пятен. И ковер и даже пол
у двери были сухие — хитрец, перед тем как войти, разулся.
И Аввакум, довольный, рассмеялся.

Оба замка на ларце с перламутровой крышкой казались
нетронутыми. Он достал из него коробочку с алюминиевым
порошком, взял щеточку и принялся за исследование глад-
ких поверхностей тех предметов, которых, как он предпола-
гал, касалась рука Асена: замков, крышки ларца, дверных
ручек, спинок стульев и кресла. Но до копировальной ленты
дело не дошло: порошок нигде не смог открыть следы рук.
«Ясно как день, что работал в перчатках»,— вздохнул
Аввакум.

Так же внимательно он осмотрел и спальню. Затем надел
халат и снова подбросил дров в камин. Когда они разгоре-
лись, он уселся в кресло и, набив трубку, закурил.

Теперь он был абсолютно убежден, что «игра» эта отнюдь
не такая уж невинная и что все это не просто спортивное
соревнование по догадливости и ловкости. Когда кто-нибудь
играет лишь ради удовольствия, ради самой игры, то вряд
ли станет забираться в чужую квартиру, а если все-таки и
сделает это, то не станет так старательно, с профессиональ-
ным умением опытного шпиона и афериста заметать следы.
Нет никаких сомнений, что его партнер по этой «игре» жи-
вет двойственной жизнью и что игра обязательно будет про-
должаться.

На следующий день Аввакум проснулся рано — не было
и восьми часов. И хотя спал он мало — так как лег под ут-
ро,— чувствовал себя бодрым и полным сил. В подобное
состояние он приходил всегда, когда ему предстояло решить
какую-то сложную задачу.

Выпив чашку кофе, который он каждое утро варил себе,
Аввакум вызвал такси и через четверть часа уже входил
в здание Центрального универмага. Расставаясь с полковни-
ком Мановым, они договорились, что в случае необходимо-
сти для связи с Госбезопасностью ему послужит один из
курьеров ЦУМа. Послав с пареньком шифрованную записку
в Управление, он отправился к себе в мастерскую и погру-
зился в работу.

Сейчас ему не мешали ни царивший здесь полумрак, ни
слезящийся глаз, наблюдавший за ним из-под каменного
свода. На улице опять шел дождь, но струйки воды, стекав-
шие по стеклу, уже не производили на него ни малейшего
впечатления. Он задумчиво насвистывал какую-то мелодию,
и на этот раз работа над греческой гидрией значительно про-
двинулась вперед.

К обеду курьер вернулся и принес ему справку об Асене
Кантарджиеве. Режиссер был сыном незначительного сто-
личного адвоката, умершего года через два после освобож-
дения Девятого сентября. Мать его, в прошлом учительница
математики, а ныне пенсионерка, жила у своих родственни-
ков в городе Калофере. Асен несколько лет тому назад окон-
чил с отличием Высший институт театрального искусства,
сейчас работал в кинематографии и считался талантливым и
оригинальным режиссером, но не особенно дисциплинирован-
ным работником. Его документальный фильм «Родопские
мотивы» получил поощрительную премию на кинофестивале
в Каннах. Дядя его, профессор математики, долгие годы ра-
ботал расшифровщиком в Госбезопасности. Сейчас ушел на
пенсию. Асен жил в его квартире на улице Незабудка, но-
мер 97.

Аввакум дважды прочитал справку, пожал плечами и
разорвал ее на мелкие клочки. В этой справке не было ничего
особенного. Математика и адвокатура, разумеется, являлись
неплохой родословной комбинацией... Все же сведения о дя-
де Асена заинтересовали его. Аввакуму было известно, что
профессор в свое время был изумительным расшифров-
щиком и что в их шифровальном отделе сейчас работает
немало его учеников.

Без сомнения, этот пункт справки заслуживал серьезного
изучения. Обращал на себя внимание и адрес дядюшкиной
виллы: она находилась в том же квартале, где жил Авва-
кум,— не больше чем в двадцати минутах ходьбы от его
дома...

Итак, все по-прежнему было окутано туманом.

С аппетитом пообедав в небольшом ресторане недалеко от
дома, Аввакум вернулся к себе, затопил печку и начал ра-
боту над первой главой «Античных памятников и мо-
заики...».

За работой незаметно пролетело несколько часов. Под
вечер, когда Аввакум уже собирался встать, чтобы сварить
себе кофе, внизу позвонили. Он отложил карандаш, вышел
на лестничную площадку и посмотрел в маленькое окошко.
На крыльце, весело разговаривая, стояли Асен и Виолетта.
— Не подсматривай, а спустись и открой нам! — крик-
нул снизу Асен.

«Парень не промах,— засмеялся про себя Аввакум.—
Знает о том, что делается у него над головой, даже и не
взглянув туда. Молодец!» — Ив прекрасном настроении он
пошел открывать.

Виолетта украдкой следила за ним любопытным, а ино-
гда даже чуть смущенным взглядом. Но он словно не заме-
чал этого и на ее вопросы отвечал сухо и лаконично.

Когда они удобно расположились около камина, Асен
повернулся к Виолетте:

— Свари-ка нам кофейку, а? — попросил он ее.

Виолетта, сидевшая, поджав под себя ноги, на пестром
пушистом ковре, удивленно взглянула на него.

— Кофе, сахарница и спиртовка в спальне на специаль-
ном столике с колесиками,— сказал спокойно Асен.

Виолетта бросила быстрый взгляд на Аввакума. И он,
улыбнувшись, кивнул ей головой.

Когда они остались одни, Аввакум спокойно, но тихо
спросил гостя:

— Нельзя ли узнать, откуда тебе известны эти подроб-
ности? Ведь, если я не ошибаюсь, твоя нога впервые ступила
сюда. Может, ты объяснишь мне, в чем тут дело?

— О,— весело рассмеялся Асен,— ты ошибаешься, дру-
жище! Моя нога уже гуляла по этим комнатам. Разве Вио-
летта не рассказывала тебе об этом? — Он тихонько засме-
ялся.— Знаешь,— продолжал он,— вчера, когда мы проща-
лись с ней, я случайно посмотрел на твой балкон и заметил,
что дверь открыта. Дул сильный ветер, и потому дождь попа-
дал к тебе в комнату. Я постоял немного в лесу, надеясь, что
или проклятый дождь перестанет, или ты вернешься домой.
Но так как не случилось ни того ни другого, то я решил сам
закрыть дверь. Ведь как-никак ты мне друг, и я вовсе не
желаю, чтобы ты терпел убытки от какого-то дождя. Я взо-
брался по вишне — это для меня не составляет ни малейшего
труда — ис успехом выполнил свою задачу. И вовремя, так
как дождь уже начал перехлестывать через порог. Огонь
в камине еще горел, и приятное тепло удержало меня на
несколько минут в твоей комнате. Ну а потом я, конечно,
полюбопытствовал, как ты устроился. И должен сказать, что
хотя обстановка у тебя и скромная, но во всем чувствуется
тонкий вкус. Так вот, заглянув к тебе в спальню, побуждае-
мый, как я уже сказал, самым благородным любопытством,
я заметил на столике кофейник с сахарницей. По правде
говоря, мне так страшно захотелось отведать твоего кофе, что
я едва устоял перед искушением остаться... Но вовремя
вспомнил, что я незваный гость, а к тому же и хозяина нет
дома, и спустился вниз. Можешь представить себе мое удив-
ление,— он засмеялся и лукаво подмигнул Аввакуму,— ко-
гда я увидел, что твоя милость стоит под вишней и будто
подпирает спиной стену, чтоб она не упала.

Аввакум почувствовал, как кровь прилила к его лицу,
во рту стало горько. На мгновение ему показалось, что перед
ним сидит какой-то исключительный, непостижимо сильный
человек. Значит, Асен наблюдал за ним, разглядывал его
в темноте, тогда как он был похож на беспомощного слепца!

— Да, ты подпирал стену и мечтал, словно влюбленная
девица! — продолжал подсмеиваться Асен.

Аввакум, опустив голову, разглядывал свои руки, не
зная, что ответить... И вдруг он рассмеялся, звонко, добро-
душно и так весело, что Виолетта удивленно выглянула из
соседней комнаты и сочувственно улыбнулась ему. «Поймал
тебя, мошенник! — думал с облегчением Аввакум.— Подо-
жди, голубчик! Скоро и тебе жарко станет!» — и, уже не
чувствуя горечи во рту, смеялся как человек, который бы-
стро избавился от обидных сомнений и страхов.

Теперь в свою очередь начал тревожиться Асен.

— Ты показался мне таким рассеянным, задумчивым,—
сказал он,— что я решил не беспокоить тебя. Но почему ты
смеешься?

— Да вот вспомнил, в каком дурацком положении
я был,— ответил Аввакум.— Не могу ключ от парадного
найти и все тут. И когда уже совсем отчаялся попасть к себе,
еще раз обшарил карманы и нашел.

— Положение действительно глупое, — согласился
Асен.— Но неужели тебе не пришло в голову взобраться по
вишне?

Аввакум покачал головой.

— Никогда не лазил по деревьям,— сказал он.— Один
мой двоюродный брат упал с груши и сломал себе позвоноч-
ник. После этого я зарубил себе на носу: по деревьям лазить
опасно.

— Но у тебя под окном вишня, а не груша,— улыбнулся
Асен.

Все равно,— вздохнул Аввакум.— И вишня такое же
дерево. И потом, я человек осторожный. Не люблю рис-
ковать.

— Но ты ведь не сердишься на меня за этот ночной ви-
зит? — спросил Асен.— Я вошел к тебе с самыми хорошими
намерениями и, мне кажется, сделал доброе дело.

— За которое будешь соответственно вознагражден, ко-
гда придет срок! — засмеялся Аввакум и пошел навстречу
Виолетте, чтобы взять из ее рук поднос с кофе.

Через некоторое время Асен спросил:

— В углу за книжным шкафом я видел маленький кино-
съемочный аппарат. Зачем он тебе?

Аввакум рассказал о подарке Слави Ковачева, умолчав,
конечно, о том, чего режиссеру не нужно было знать. Он вы-
нул аппарат из футляра, и Асен удивленно всплеснул ру-
ками:

— Иметь такое сокровище и молчать! Держать богатство
в своих руках и не пользоваться им! Да это неслыханно! Как
же так можно?

Он рассмотрел аппарат с видом специалиста и довольно
покачал головой:

— Чудесная машинка! Ты умеешь снимать обыкновен-
ным фотоаппаратом? Да? Ну тогда я тебя за три дня научу
обращаться с этой техникой. И если ты хоть малость сообра-
зителен, а у меня есть все основания считать, что ты даже
слишком сообразителен,— то через какую-нибудь неделю
будешь нам с Виолеттой показывать в этой уютной комнате
фильмы собственного производства.

«Ведет себя так, словно я уже у него в руках»,— подумал
Аввакум, раскуривая свою трубку, но улыбнулся ему и
сказал:

— Не знаю, как и когда смогу отблагодарить тебя, но
если твоя невеста не возражает, то мы можем начать пер-
вый урок прямо сейчас, не откладывая.

— Если я мешаю, то могу спуститься к себе,— отозва-
лась Виолетта. Она пристально взглянула в глаза Аввакуму,
обиженно хмуря брови.— Уйти мне?

— Нет, нет, зачем же? — ответил тот. И повернулся
к Асену, чтобы избежать ее взгляда. Ему казалось, что на
неге смотрят глаза Ирины с той фотографии.— Зачем же,—
повторил он.— Ваше присутствие здесь более чем желатель-
но. Вы даже представить себе не можете, как оно необходимо
нам!

Он рассмеялся. Вслед за ним расхохотался и Асен. Они
смеялись, но нет-нет да и поглядывали друг на друга испод-
лобья. Это были пронизывающие, молниеносные взгляды, по-
хожие на удары сабель. Виолетта удивленно наблюдала за
ними.

Вечер прошел очень приятно.

Аввакум показал им наиболее интересные книги из своей
библиотеки, редкие гравюры и, пока они говорили о том
о сем, успел, как бы между прочим, расспросить режиссера,
где тот живет, удобная ли у него квартира. Асен почему-то
не скупился на слова, и Аввакум узнал от него много инте-
ресных для себя вещей. У дяди Асена была квартира в цент-
ре, но каждую осень, как только на город начинали спу-
скаться туманы, он переселялся в свою двухэтажную виллу.
Хозяйство его вела одна пожилая женщина, которая при-
ходила ежедневно рано утром и вечером уходила. На втором
этаже виллы находились спальня и кабинет, а на первом —
кухня и столовая. Хотя в действительности эти две комнаты
уже давно не отвечали своему первоначальному назначению.
И завтраки, и обеды, и ужины дяде привозили из города, а
так как он страдал одышкой и хромал на правую ногу, то
почти никогда не спускался вниз. Таким образом, первый
этаж был полностью в распоряжении Асена. Как только
дядюшка переселится в свою осеннюю резиденцию, сказал
Асен, он сразу же пригласит Аввакума в гости. Ему обяза-
тельно нужно познакомиться с его дядей. Право же, стоит
сразиться со стариком в шахматы или посмотреть, как он
решает задачи и ребусы, чтобы понять, кого следует считать
в своем роде артистом и что значит «ум».

Аввакум поблагодарил за приглашение и сказал, что
с нетерпением будет ожидать встречи с этим интересным
человеком. А про себя подумал: или Асен представляет со-
бой поразительное сочетание таланта и легкомыслия и по-
этому, мастерски нанося удары, раскрывает одновременно
свои карты и позиции; или же, не обнаружив у него сереб-
ряного кубка, считает, что Аввакум абсолютно безопасная
личность; или же глубоко убежден, что держит его в своих
руках и может убрать в любой момент, когда пожелает ли-
бо когда ему прикажут те, что стоят за его спиной. Из этих
трех вариантов последний казался наиболее вероятным и
наиболее приемлемым. «Поэтому нужно прежде всего ли-
шить его возможности видеть в темноте»,— решил Аввакум.

Когда гости собирались уходить, он сказал:

— Друзья, позвольте мне сделать вам одно скромное
предложение. Я старый холостяк и, как видите, очень оди-
нок. Хотите пойти вместе со мной в театр? На днях дают
«Ромео и Джульетту». Спектакль прекрасный. Я позабочусь
о билетах и буду ждать вас перед театром. Согласны?

— О-о! — расцвела Виолетта. И, не спрашивая согласия
Асена, радостно воскликнула: — Разумеется, согласны! Со-
гласны! Непременно придем!

— «Ромео и Джульетта» действительно неплохой спек-
такль,— тоном знатока подтвердил Асен,— но я лично не
особенный любитель подобных трагедий. Я бы предпочел
«Макбета». «Макбет» — вот это трагедия! Но, чтобы сделать
вам приятное, согласен и на «Ромео и Джульетту». Спасибо
за приглашение.

8

За несколько последующих дней Аввакум настолько осво-
ил операторское искусство, что мог уже заснять стайку пор-
хающих воробьев, рой пожелтевших листьев, подгоняемых
ветром, подполковника, который, поглаживая свои усы,
вдохновенно рассказывает о старинных дамских корсетах, и
вообще так наловчился, что даже сумел запечатлеть на не-
скольких метрах киноленты подсмотренный им долгий поце-
луй Виолетты и Асена.
Это была новая страсть, и она серьезно увлекла его. Без
преувеличения можно сказать, что он выпускал аппарат из
рук только когда ел или ложился спать. По вечерам он
включал проекционную камеру, и на одной из стен вдруг
появлялся печальный обнаженный лес, низко нависшее над
черными вершинами деревьев мрачное небо, кучки пожелтев-
ших листьев около пней, которые проказливый ветер захва-
тывал пригоршнями и без особой злобы разносил во все
стороны. Аввакум прокручивал фильмы с этими пейзажами
по нескольку раз, смотрел их, нахмурившись, окутанный
клубами синеватого дыма. Потом вставлял в аппарат и дру-
гие ленты, и на «экране» перед ним оживали иные, менее
романтичные фрагменты, но и на них он смотрел с напря-
женным интересом. Обычно это были лица случайных про-
хожих на их тихой улице, ограды, фасады зданий.

В эти дни его рукопись об античных памятниках и мо-
заике не увеличилась ни на один лист, но причина этого
творческого бездействия заключалась не только в его новом
увлечении или в приступах плохого настроения. Просто ему
не оставалось времени для работы: если он не снимал или не
просматривал фильмы, то находился в компании своих но-
вых друзей, а если не был с ними, то думал о них. С Виолет-
той они говорили мало. Да и о чем было говорить ему, ста-
рому холостяку-скептику, с девушкой, которая только что
закончила гимназию? Но ему было так же приятно видеть
ее рядом с собой, как смотреть на красочные полотна или
слушать старые школьные песни, напоминавшие ему о чем-
то хорошем, давно минувшем, которое прошло через его
жизнь подобно веселому солнечному лучу. Иначе обстояло
дело с Асеном. Иногда ему казалось, что тот одарен сверхъ-
естественной ловкостью и может проникнуть куда захочет,
добиться всего, и что эти качества подчиняются разуму,
склонному к опасным авантюрам. И в то же время Асен был
легкомысленно задирист и по-детски жесток. Своим поведе-
нием, недомолвками в разговорах, хитро брошенными сло-
вечками он как бы открыто говорил: видишь, любезный, мне
отлично известно, что ты за птица, но я держу тебя в клетке
под стеклянным колпаком, и ты не убежишь от меня. Но
прежде чем пробьет твой последний час, почему бы нам и
не поиграть в жмурки, ведь ты — стоящий партнер, а с та-
ким партнером играть всегда приятно. Нельзя было не при-
знать, что режиссер — галантный противник, к тому же
обладающий чувством юмора.

Итак, перед Аввакумом неожиданно возникли две
трудные задачи: оберегать свою жизнь и суметь развязать
узел, названный «Асен». Искать содействия и помощника
было еще слишком рано: у него не имелось никаких данных
о преступной деятельности режиссера или о связи его с ли-
цами, ведущими такую деятельность. Аввакум знал, что
полковник Манов потребует аргументации фактами, а фак-
тов пока что не было. Но даже если тот и решится действо-
вать, то (Аввакум не сомневался в этом) поручит вести рас-
следование кому-нибудь другому, а его на сей раз спрячет
куда-нибудь за тридевять земель...

И тогда? Античные памятники и мозаика? Съемки сен-
тиментальных пейзажей? Все это взамен удовольствия раз-
гадать интересную загадку и положить на лопатки достой-
ного противника? Компенсация выглядела ничтожной. Без
сомнения, в перспективах разгоравшейся борьбы было куда
больше красоты.

В тот день, когда они должны были смотреть «Ромео
и Джульетту», Аввакум, как и обещал, ожидал их перед
театром. Они поболтали и выкурили по сигарете. За не-
сколько минут до начала спектакля Аввакум достал билеты
и сделал грустное лицо:

— К сожалению, мне придется сидеть наверху, на бал-
коне,— сказал он.— А ваши места в десятом ряду партера.
Не смог достать три билета вместе. Почти все были распро-
даны еще позавчера.

— Тогда не надо было их брать вообще,— сказала Вио-
летта.

— Такова воля судьбы! — рассмеялся Аввакум.— По-
сле спектакля я буду ждать вас на этом же месте.— И, по-
желав им получить удовольствие, отправился на балкон.

Когда занавес поднялся и глаза всех устремились на сце-
ну, он тихонько вышел. Против входа в театр его дожида*
лась машина института. Аввакум дал шоферу свой билет
и, сев за руль, быстро отъехал.

Вилла дяди Асена была огорожена высоким каменным
забором, крытым сверху этернитовой черепицей. Железная
калитка оказалась открытой, и это избавило Аввакума от
излишней траты сил и времени, если бы пришлось переби-
раться через ограду. Быстро пройдя по дорожке, ведущей
к дому, он остановился перед парадным. И так как секрет-
ный замок был исследован предварительно, без труда от-
крыл его и уже через мгновение стоял в вестибюле, стены
которого были до середины облицованы красным мрамором.
Широкие стеклянные двери вели в комнаты нижнего этажа,
а винтовая деревянная лестница, устланная желтой дорож-
кой,— наверх.

Аввакум опустил кнопку-стопор, чтобы никто не мог от-
крыть дверь снаружи, и, освещая себе дорогу фонариком,
прошел через вестибюль, на который не обратил почти ни-
какого внимания. За стеклянной дверью оказался неболь-
шой коридор, справа он увидел две двери. Одна вела в кух-
ню — длинное и узкое помещение, в котором не было ника-
кой мебели, кроме высокого соснового шкафа о пустыми
полками. Открыв другую дверь, Аввакум попал в «столо-
вую». Спертый воздух, пропитанный запахом одеколона, за-
ставил его поморщиться. В комнате царил невообразимый
хаос: неубранная постель, пижама на полу, разбросанное
по стульям белье, письменный стол, весь заставленный та-
релками, бутылками и книгами. На стенах висели фотогра-
фии киноактрис и цветные вырезки из журналов. Аввакум
почувствовал, как на лбу у него выступил холодный пот:
среди этого отвратительного беспорядка трудно было отыс-
кать тот предмет, ради которого он пришел сюда. Чтобы
обнаружить его в этой плюшкинской обстановке, нужно
было потратить немало времени, а он располагал считанны-
ми минутами.

Отбросив неприятную мысль о возможности провала
и преодолев отвращение, которое вызывал в нем спертый
воздух, он задумался: где же мог быть этот таинственный
предмет? Он никогда не видел его, но догадывался о его
форме и размерах. Во всяком случае, он был не меньше тех
коробок, в которые укладывают по сто штук папирос.

Аввакум осмотрел комнату еще раз и усмехнулся: в та-
ком хаосе вопрос «где он может быть» казался очень наив-
ным. Куда легче было разрешить вопрос, «где его не мо-
жет быт ь».

Само собой разумеется, что он не мог находиться ни
в постели, ни в пижаме, ни среди разбросанной по всей
комнате одежды. Он не мог быть в потухшей печке, за за-
слонкой дымоходной трубы или среди книг и грязных та-
релок на столе.

Впрочем, все-таки полезно взглянуть на стол — как
и все столы в мире, и этот мог бы рассказать кое-что.

Рассказ этот был очень краток и прост. Двое закусывали
сосисками. О том, что их было именно двое, говорили при-
боры: две тарелки, два ножа и две вилки. Закусывали они
приблизительно в полдень. И ни в коем случае не рань-
ше — кожица с очищенных сосисок была еще свежей и не
сморщилась. На столе стояли две порожних бутылки из-под
пива и два стакана. На ободке одного из них был ясно виден
след от ярко-красной губной помады. Виолетта красила губы
помадой другого оттенка, значит, здесь была не она, а дру-
гая женщина и, по всей вероятности, с более темными во-
лосами. К еде она почти не притронулась, но стакан ее был
пуст. Прибор, стоявший напротив, представлял совсем дру-
гую картину: с тарелки собрали все до крошки, а стакан
опорожнили лишь наполовину. Отсюда сам собой напраши-
вался вывод, что женщина была более взволнованна и ме-
нее голодна, чем мужчина. Асен, который всегда любил вы-
пить, на этот раз соблюдал другой режим — явно с целью,
298
чтобы рассудок его остался ясным. Очевидно, тема разгово-
ра была слишком серьезной.

Этот стол мог бы рассказать и о других вещах, но время
летело, и желтый луч фонарика бледнел, теряя силу. Надо
было спешить. Но и то немногое, что он узнал, разглядывая
стол, могло пригодиться ему — язык предметов никогда не
вводил его в заблуждение. В отличие от человеческого он
был понятным и откровенным.

Но где мог находиться предмет, за которым он пришел?

Аввакум выдвинул и перерыл все ящики стола. Они до-
верху были набиты кинолентами, тетрадями и блокнотами.
Открыв один из них на первой попавшейся странице, он за-
смеялся: на листе было старательно нарисовано несколько
видов сложных морских узлов.

Но никаких следов того, что он искал, не было.

Оставался гардероб. Здесь все-таки был хоть какой-то по-
рядок. На вешалках висело множество костюмов, рубашек,
галстуков. Их было так много, что даже Аввакум, считав-
ший себя богатым в этом отношении, удивился. Режиссер
превзошел его не только по количеству: большинство костю-
мов и рубашек было не местного происхождения; а что ка-
сается галстуков — так те все до одного были заграничные.
Так или иначе, в гардеробе царил порядок, а содержимое
его говорило о явной склонности его собственника пофран-
тить. Нижний ящик был заполнен обувью — старой и но-
вой, спортивной и выходной. Но и здесь преобладали ино-
странные модели — заостренные «гондолы», пластмассовые
подошвы...

Но того, за4 чем он тайком пробрался сюда, не было
и здесь. Аввакум опустился на стул и погасил фонарик. Так
он неподвижно просидел в темноте несколько минут. Потом
вдруг вскочил, расправил плечи и почти бегом направился
в кухню. Там он тщательно исследовал все стены, разыски-
вая розетку скрытой электропроводки, и обнаружил ее над
окном. Она была окрашена в тот же цвет, что и стены, и по-
тому терялась на общем фоне. Шнур, выходивший из-под
нее, тянулся сперва по верхней части оконного переплета,
прячась под карнизом, и, наконец, исчезал за пустым со-
сновым шкафом.

Аввакум отодвинул шкаф. За ним оказалась обыкно-
венная белая дверь, какие бывают у всех кладовок, соеди-
ненных с кухней дома. Над ней поблескивала другая ро-
зетка, на этот раз грубо вырезанная из белой жести. Элект-
рический шнур, который тянулся от окна, проходил в кла-
довку именно через отверстие в этом маленьком жестяном
кружочке.

Кладовка была превращена и, как видно, недавно, в не-
плохо оборудованную лабораторию. В стороне от приборов
для промывки, на круглом столике, стоял прикрепленный
к стене прямоугольный электрический щит. Словно сереб-
ряные, светились на нем освещенные фонариком выключа-
тель и розетки. Перед щитом, включенный в розетки с по-
мощью проводников, лежал предмет, который искал Авва-
кум. Это был аппарат, дававший возможность видеть
в темноте с помощью инфракрасных лучей. Он походил на
защитные очки сварщиков, но с эллипсовидной коробочкой
сверху, в которой, вероятно, находились аккумуляторы.
В этот момент они заряжались током. Аввакум, никогда до
сих пор не видевший такого аппарата, но знавший теорети-
чески, как он действует, представлял его себе приблизитель-
но таким, каким видел сейчас: чуть меньше коробки для
сотни папирос, складной, удобный для ношения во внутрен-
нем кармане пальто или пиджака.

Аппарат, наверное, был по размерам из самых малень-
ких. И хотя Аввакуму уже надо было уходить и каждая
прошедшая минута увеличивала опасность, грозящую его
жизни, он не мог противостоять искушению: отцепил про-
водники, надел аппарат на глаза и погасил фонарик.

И как ни был он сдержан, как ни умел владеть своими
нервами, не удержался и тихонько присвистнул. У него бы-
ло такое ощущение, будто он опустился на дно моря, в са-
мую морскую бездну, и все вокруг него озарено каким-то
рассеянным, мертвым, идущим откуда-то издалека, оранже-
вым светом. Все было таинственно красиво, словно в сказке.

Еще никогда в жизни ему не хотелось присвоить себе
чужую вещь, а теперь он с трудом превозмог желание за-
брать это чудо с собой...

Открыв коробочку с аккумуляторами, он взял с сосед-
него столика пинцет и разъединил в нескольких местах про-
вода и обмотку на катушке. Повреждения были незначи-
тельны, но достаточны для того, чтобы парализовать ап-
паратуру. Какими бы ничтожными они ни были, их мог
обнаружить и исправить только специалист. «Пусть теперь
едет во Францию и ищет там себе специалиста!» —усмех-
нулся Аввакум.

Он взглянул на часы — стрелка приближалась к восьми.

Передвинув пустой шкаф на прежнее место, Аввакум
быстро вышел из дома и, словно подгоняемый кем-то, бро-
сился к машине. Проехав несколько метров, он увеличил
скорость, и машина, разбрызгивая грязь, с ревом понеслась
обратно в город.

Ощущение грозящей опасности не обмануло его. Когда
он подъезжал к бульвару Яворова, шагах в двухстах от
него блеснул желтый свет фар, и в то же мгновение из-за
поворота вылетела машина. Держась почти вплотную к пра-
вому тротуару, она понеслась ему навстречу. Фары ее сиг-
нально мигнули несколько раз: водитель требовал, чтобы
Аввакум перешел на ближний свет. «Как бы не так! — зло-
радио подумал Аввакум.— Напрасно надеешься!»—и на-
жал одновременно педаль скорости и клавишу смены фар.
Мощные снопы ослепительного света залили своей желтой
лавиной «варшавку», которая летела навстречу его шести-
цилиндровому «форду». Она резко затормозила, вильнула
вправо и наехала на тротуар. Аввакум весело рассмеялся.

Выходя из театра, Аввакум пропустил Виолетту вперед
и тихо спросил режиссера:

— Ну как, доволен?

Асен в этот момент закуривал сигарету.

— Чем? Спектаклем? — он достал новую спичку, так
как первую погасил дождь.— Неплохо. Даже очень неплохо.

— Да неужели? — резко повернулась к нему Виолетта.
Голос ее звучал сердито, в нем слышались вызывающие
нотки.— Неужели у тебя может быть какое-то мнение, если
ты смотрел всего лишь три картины?

Она тряхнула головой и ускорила шаг. Каблучки ее
звонко застучали по мокрому тротуару.

— Почему всего три картины? — спросил удивленно
Аввакум.

— Почему, почему...— Асен вздохнул и сделал страдаль-
ческую мину.— Может, хоть ты поймешь меня!

— Уж не заснул ли ты во время спектакля? — спросил
Аввакум.

— Хуже,— ответил Асен.— Не заснул, а просто удрал.
Сбежал из театра самым позорным образом, как настоящий
бай Ганю *. Но не ради флакончиков с розовым маслом.
Если бы причиной были они — она не сердилась бы, уверяю
тебя! А из-за какого-то биноклишки. Понимаешь?

— Ничего не понимаю! — покачал головой Аввакум.—
Какого биноклишки?

Асен искоса взглянул на него, но ответил не сразу.

Они шли по Раковской к стоянке такси на улице Акса-
кова. Пробив себе дорогу сквозь толпу, выходившую из Са-
тирического театра, они прошли вдоль скверика и остано-
вились около магазина русской книги, решив ловить такси
здесь, так как на стоянке не было ни одной машины. И пока
Виолетта сердито молчала, разглядывая витрину, Асен в не-
скольких словах рассказал Аввакуму свою печальную исто-
рию. Этот, как он назвал его, биноклишка приспособлен для
инфракрасных лучей и подарен ему одним французским
кинооператором во время фестиваля в Каннах. Но не это
важно. В этой грустной истории сыграл ужасную роль дру-
гой факт — технического свойства. Для того, чтобы пользо-

♦ Бай Ганю — ставшее нарицательным имя героя одноимен-
ного романа Алеко Константинова, малокультурного, но хитрого
представителя зарождавшейся во второй половине XIX века бол-
гарской буржуазии.
ваться биноклем, то есть для того, чтобы через него можно
было видеть, он заряжается током. Вот Асен и включил его
в свою аппаратуру для зарядки (у него есть скромная лабо-
ратория на дядиной вилле), но лишь в театре вспомнил
о том, что зарядку нужно прекратить ровно в восемь часов
вечера. А то от перенапряжения может перегореть обмотка.
А ведь такие бинокли на дороге не валяются. И вот, чтобы
предотвратить беду, он ушел из театра, взял такси и помчал-
ся домой. Но когда сворачивал с бульвара Яворова на шос-
се, на его машину чуть не налетел какой-то идиот, который,
вразрез с правилами, ослепил их дальним светом. Этому
типу он бы с удовольствием свернул шею, если бы случай
помог ему отыскать его среди тысяч других негодяев, кото-
рые населяют этот грешный мир. «Вот так свернул бы ему
шею!» —показал он Аввакуму. И так как последний осто-
рожно заметил, что при встрече с таким подлецом может
случиться обратное, то есть пострадать может его, Асенова
шея, режиссер расхохотался во все горло и затем стал про-
сить извинения у Виолетты. Итак, история с биноклем за-
кончилась плачевно: когда он примчался в лабораторию,
непоправимое, к сожалению, уже случилось. И все же со-
весть его была чиста — он хотел спасти подарок даже
с риском быть раздавленным каким-то идиотом.

— Этот «идиот», кажется, не дает тебе покоя! — заме-
тил Аввакум.

Асен не ответил.

— Из-за такой редкой вещи, пожалуй, и я бы рисковал
головой,— продолжал Аввакум.— И не только бы пожерт-
вовал несколькими картинами, а весь бы спектакль послал
к черту, если бы это было необходимо.

— Видишь! — Асен взял Виолетту под руку.— Он гово-
рит, что послал бы к черту весь спектакль, а ты устраиваешь
мне сцену из-за нескольких картин!

— Но он бы не оставил свою невесту! — ответила раз-
драженно Виолетта и резко вырвала у него руку.

Асен нахмурился, но промолчал.

В это время подошло такси, и Аввакум устроился рядом
с шофером. Всю дорогу никто не проронил ни слова.

Но, прощаясь, Аввакум сказал:

— Поверьте, мне очень жаль, что случилась такая не-
приятность с биноклем и из-за этого — небольшая раз-
молвка между вами. Мне даже как-то не по себе, ведь это
я пригласил вас в театр.

— Забудь обо всем и спи спокойно! — засмеялся Асен.—
Я уже и думать забыл об этом пустяке. Завтра же напишу
своему приятелю в Канны, и он пришлет мне парочку но-
вых. Один из них непременно подарю тебе на память. По-
смотришь через него и тут же попадешь в мир теней, и на
душе у тебя станет весело. Что же касается Виолетты, то
она, я думаю, уже простила меня, потому что это ее обязан-
ность — прощать. Не так ли, дорогая?

— Ошибаешься,— неожиданно ответила ему Виолетта
твердым, но спокойным голосом'.— Мне кажется, что у меня
еще нет никаких обязанностей по отношению к тебе.

Она кивнула ему и, толкнув калитку, вошла во двор. Ка-
литка жалобно заскрипела.

— Приятных сновидений! — крикнул ей вслед Асен.

И исчез в темноте, словно растаял за густой сеткой дож-
дя, даже не попрощавшись с Аввакумом*

— Зайдемте к нам,— пригласила Аввакума Виолетта, ко-
гда они подошли к дому.— Я угощу вас кофе и коньяком.
Я же знаю, что вы очень любите кофе. Если дедушка не спит,
то мы сыграем в карты. А если уже лег, то я поиграю вам на
пианино. Правда, пианистка я ужасная, но дедушкино пиа-
нино лучшей и не стоит. Это что-то среднее между клавеси-
ном и пианино. Придете?

Аввакум поблагодарил и через несколько минут уже си-
дел, ожидая хозяев, в гостиной на одном видавшем виды
кресле на колесиках, которое, наверное, было еще почти но-
вым во времена второй балканской войны. Йордана, вероят-
но, его ровесница, но более угловатая, чем оно, зажгла люс-
тру, и от ее яркого света в гостиной как будто стало еще
холоднее.

Вскоре пришла Виолетта. Она переоделась, и коротень-
кое домашнее платьице с белым воротничком делало ее по-
хожей на девочку.

— Дедушка спит,— сказала она, склонив голову на-
бок,— так что наша партия в карты откладывается на не-
определенное время.

— Ничего,— сказал Аввакум.— Не беда.

— О, не спешите! — улыбнулась хитро Виолетта.— Вы
еще не знаете, что вас ожидает!

— Я готов на все! — смиренно ответил ей Аввакум. По-
том спросил: — Но где же пианино? Ведь вы как будто хо-
тели поиграть мне?

— Оно в моей комнате,— сказала Виолетта, бросив на
него задорно прищуренный взгляд.— Если не боитесь, то
пожалуйте в мою светелку.— И глазами предложила ему
взять ее под руку.

— Жизнь закалила меня,— ответил ей со вздохом Ав-
вакум и выпрямился.

Йордана, подметавшая в коридоре, сначала удивленно
вытаращила глаза, увидев их, но потом демонстративно на-
хмурилась. Ее остренький подбородок задрожал.

А Виолетта весело и звонко рассмеялась и заговорщиц-
ки прижала к себе руку Аввакума. Он почувствовал трепет
ее молодой упругой груди, и пальцы его вдруг стали
влажными.

— Репетирую, тетя Иордана,— сказала она, с трудом
подавляя смех.— Ничего особенного здесь нет, ты не бойся.

— Репетируешь! Тоже еще выдумала! Смотри не шуми,
а то деда разбудишь,— сердито проворчала Иордана.— Ко-
торый час-то, знаешь? Полуночница!

Виолетта ничего не ответила. Толкнув дверь кончиком
своей туфельки, она пропустила Аввакума вперед и как буд-
то с неохотой выпустила его руку.

В комнате было тепло, в углу о чем-то ласково бормотала
зеленая кафельная печка, мягко светился желтый абажур,
окутывая комнату золотистым полумраком. Слева от окна
стояла невысокая односпальная кровать, уже приготовлен-
ная ко сну, и, казалось, грела и манила к себе синим атла-
сом одеяла и белизной наволочек на пышно взбитых подуш-
ках. Наверное, эта разобранная постель дольше чем надо
задержала на себе взгляд Аввакума, так как Виолетта вдруг
начала объяснять, что у тети Иорданы есть скверная при-
вычка приготовлять им с дедушкой постели еще засветло.

Потом она усадила Аввакума у печки, от которой так
приятно пахло горящими дровами, что Аввакум даже вздох-
нул и с рассеянным видом стал набивать трубку.

А Виолетта подошла к пианино, скорее походившему на
школьную парту, облупленную и потрескавшуюся от дол-
гого употребления, открыла крышку и пробежала пальцами
по пожелтевшим клавишам. Аввакуму показалось, что по
комнате пронесся чей-то тихий, нежный вздох, словно со-
тканный из серебряных нитей.

— Что сыграть? Веселое или печальное? — спросила
девушка.

— И веселое, и печальное,— улыбнулся Аввакум.

Она задумалась, склонив голову над клавишами. А он
сидел не шелохнувшись, казалось, душа его впитывает в се-
бя тепло, спокойствие и какой-то трогательный уют этой
маленькой скромной комнатки. Ему стало и грустно, и в то
же время удивительно хорошо. Потом длинные тонкие паль-
цы Виолетты забегали по клавишам, и хотя она действи-
тельно играла не бог весть как, Аввакуму показалось, что
уже с первыми звуками все вокруг превратилось в чудесную
смесь различных красок, однако яркие, светлые брали верх.
Но нет, это были не краски — это радость переплеталась
с печалью, мечта о красоте обрела зримые крылья... Мечта
эта обещала счастье, которое всегда убегает от тебя. Но что
бы стоила жизнь без этой мечты?

Аввакум не был знатоком музыки, он даже был плохим
любителем, но уже с первых тактов в адажио почувствовал,
как его охватывает сладкая дрожь и какое-то далекое неви-
димое светило заполняет его душу своим призрачным сия-
нием. То был Бетховен, его Девятая симфония — одно из
тех немногих музыкальных произведений, которые волнова-
ли его и которые он слушал с упоением. Но среди этого ми-
лого уюта, тонувшего в мягком свете, струившемся сквозь
золотистый шелк абажура, он вдруг почувствовал, что душа
его сжимается от тупой боли и как будто протягивает руки
к кому-то ушедшему с мольбой о том, чего никогда не
могло быть...

Неслышно ступая своими мягкими туфлями, в комнату
вошла Иордана. Поставила металлический поднос с кофе
и коньяком на круглый столик возле кровати, подождала
минутку, хмурая, молчаливая, но никто не заговорил с ней,
и, сердито передернув плечами, она так же бесшумно
вышла.

Виолетта тут же перестала играть и, круто повернувшись
на вертящемся стуле к Аввакуму, выждала, пока Иордана
прикроет за собой дверь, а потом по-детски рассмеялась
и задорно погрозила двёри кулачком.

— Как стережет меня, бедненькая! — сказала она.— Вы
заметили, что она вошла без стука?

— Нет,— сказал Аввакум,— ничего не заметил.

— Господи! — воскликнула Виолетта.— Я, вероятно,
страшно измучила вас своим бренчаньем. Вы кажетесь та-
ким несчастным. Измучила, да?

— Напротив,— покачал головой Аввакум.— Были ми-
нуты, пока вы играли, когда я чувствовал себя очень счаст-
ливым, может быть, даже чересчур.

Она помолчала с минуту:

— Странный вы человек. Счастье придает вам такой
вид, словно у вас болит зуб. А мой Асен, когда счастлив,
похож на полную луну.

— Ваш Асен...— повторил Аввакум.— И у вашего Асе-
на есть свои странности. Но вы влюблены и не в состоянии
заметить их. Так мне кажется.

Виолетта вздрогнула, нахмурила брови, словно хотела
сказать что-то, но только вздохнула. Некоторое время она
сидела задумавшись, потом, словно вспомнив о чем-то, не-
ожиданно оживилась:

— Но ведь кофе остынет, да вам, вероятно, уже и спать
хочется. Я ужасная хозяйка и совсем не умею занимать гос-
тей. Сядьте ко мне поближе. Вот сюда. Сидеть на девичьей
постели случается не так уж часто, верно? А сейчас вы чув-
ствуете себя несчастным. Угадала? Потому что улыбаетесь.
У вас выражение лица противоположно чувствам — вы са-
ми только что признались в этом. За ваше здоровье!

Она чокнулась и улыбнулась.

— И за ваше! — сказал Аввакум и, выпив коньяк, вдруг
равнодушным голосом спросил: — Вы очень любите своего
Асена?
Но вопрос этот был настолько неожиданным, что она
опять вздрогнула и резко отстранилась. От этого движения
платье ее чуть приподнялось, обнажив колени,— уже жен-
ственные, но все еще колени девушки.

— Мне кажется, что я не люблю его,— сказала она и ис-
пуганно взглянула ему прямо в глаза.

— Я так и думал,— улыбнулся Аввакум. И снова спро-
сил ее так же равнодушно, словно речь шла о чем-то совсем
незначительном: —Но к чему тогда было устраивать по-
молвку?

Она смущенно улыбнулась и опустила голову. И толь-
ко сейчас заметила, что колени у нее открыты. Лицо ее
вспыхнуло.

— Это произошло как бы в шутку,— сказала она, одер-
гивая платье.—Мы с ним почти каждое утро встречались,
так как шли к трамвайной остановке одной и той же доро-
гой. Мне нравилось быть с ним. Он красив. И очень увле-
кательно говорит. Женщины в трамвае заглядывались на
него, а на меня смотрели с завистью, и я понимала их. Одна-
жды он взял меня под руку, но я сказала ему, что так хо-
дят только с невестой. Тогда он предложил мне обручиться,
и я согласилась — думала, что люблю его.— Она помолча-
ла и добавила совсем тихо, изо всех сил стараясь казаться
спокойной: — Еще совсем недавно думала, что действи-
тельно люблю его.

— А вы говорили ему о том, что ваш отец — главный
лесничий Пловдивского округа? — спросил Аввакум, лени-
во выпуская колечки дыма. Его, как видно, не особенно ин-
тересовали ее чувства.

Она удивленно взглянула на него.

— Что общего между моим отцом и всей этой истори-
ей? — На мгновение ее ясные глаза потемнели, голос стал
глухим от обиды: — Уж не думаете ли вы...

— Я не думаю ничего плохого,— прервал ее Аввакум.—
Поверьте мне, прошу вас. Ведь вы однажды доверились мне.
Помните? И я избавил вас от опасности попасть в неудобное
положение. Итак, когда вы сказали ему о том, что ваш отец
главный лесничий Пловдивского округа? До или после по-
молвки? Я думаю, что до. Потом вы ездили с ним в гости
к вашему отцу, и тот, так сказать, «одобрил» будущего зятя.
Асен даже понравился ему. Человек он общительный, знает
много различных фокусов и умеет покорять сердца. А по-
том он денька на два отправился охотиться в леса, находя-
щиеся в ведении вашего отца. Вернулся ли он с добычей —
не знаю. Может быть, вы мне скажете об этом? Если это, ко-
нечно, не секрет?

Она не отрывала глаз от его лица — удивленная доне-
льзя и немножко испуганная. В этот момент она была похо-
жа на ребенка, который впервые увидел поезд.
— Если я ошибаюсь, поправьте меня. Человеку свойст-
венно ошибаться,— с добродушной улыбкой изрек Аввакум
свою любимую фразу.

Виолетта не ответила, но потом вдруг тоже улыбнулась
и сказала, лукаво прищурившись:

— Знаете, если бы я не боялась, что вы можете исчез-
нуть, не допив своего кофе, я бы перекрестила вас, хотя ни-
когда этого и не делала. Потому что я слышала от бабушки,
будто черти тут же исчезают, стоит кому-нибудь перекре-
стить их. Ну-ка наклоните голову, я посмотрю, нет ли у вас
рожек.

Аввакум послушно наклонил голову, и она начала пере-
бирать пальцами его волосы.

Он склонился еще немножко — ему казалось, что рука,
нежно играющая его волосами, притягивает его к себе —
и прижался губами к ее шее.

Долго ли продолжалось это? Она слегка отклонилась —
лицо ее горело. И погрозила ему пальцем:

— А что если бы вошла тетя Иордана? — прошептала
она.— Что бы она подумала? — Потом вдруг громко и спо-
койно, словно ничего и не случилось, сказала: — Нет у вас
рожек. Но это еще не значит, что вас не послал ко мне сам
сатана. Может быть, вы его специальный посланец и при-
шли сюда, чтобы ввести меня в ужасный грех. Признайтесь!

— Признаюсь, — сказал Аввакум.

— О, горе мне! — с притворным отчаянием воскликну-
ла Виолетта. Потом звонко рассмеялась, но ничего больше
не сказала, а лишь взглянула на него весело и доверчиво.

— Ну и чем же они кончатся? — спросил Аввакум.

— О чем вы? — удивилась она.

— Ваши отношения с Асеном.

Виолетта пожала плечами.

— Скажите вы! Вы же ясновидец! Ведь вы все можете!

— А вы послушаетесь моего совета?

— Дедушка говорит, что я маленькая девочка, а ма-
ленькие девочки должны быть послушными. Вот, слушаю,—
и она почти прижалась ухом к его губам,— говорите.

— Остерегайтесь его! — шепнул Аввакум. Ее мягкие во-
лосы щекотали ему лицо.

— А еще? — тоже чуть слышно спросила она.

Он притянул ее к себе за плечи и снова поцеловал, как
и прежде, но сильнее и тут же быстро отстранился.

— А если бы вошла тетя Йордана? — погрозила ему
пальцем девушка.— Что бы она подумала?

Но на этот раз в ее глазах не было смеха.
9

На другое утро, едва лишь начало рассветать, внизу на-
стойчиво позвонили. И хотя Аввакум, читавший всю ночь,
только недавно заснул, услышав звонок, он тут же встрепе-
нулся и, не открывая глаз, прислушался. Три продолжитель-
ных, резко обрываемых звонка, и, после небольшой паузы,
опять то же самое. «Три тире,— сказал себе Аввакум,— бук-
ва «О* по азбуке Морзе». И вдруг почувствовал, что грудь
его полнится давно забытой радостью — так предупреждали
его о своем приходе сотрудники Управления. Вскочив с по-
стели, он выбежал на лестничную площадку и посмотрел в
окошко — осторожность, несмотря на знакомый сигнал, все-
таки не была излишней.

На крыльце стоял среднего роста человек. Поднятый во-
ротник пальто и низко надвинутая на лоб шляпа закрывали
от Аввакума его лицо. Да и утро было туманное, моросил
мелкий дождь.

Когда Аввакум высунулся из окна, человек внизу ин-
стинктивно вздрогнул и поднял голову. Сквозь мутную се-
рую пелену тот не мог хорошо видеть его лица, но, видимо,
зная, что сверху его разглядывает, перевесившись через
подоконник, не кто иной, как жилец второго этажа, крикнул
не очень громко, но так, чтобы Аввакум все же мог рас-
слышать :

— Хватит тебе держать меня под дождем!

Услыхав этот голос, Аввакум вздрогнул. Сердце его ра-
достно забилось. Он захлопнул окно, быстро оделся и почти
бегом спустился вниз. Но когда взялся за ручку двери, лицо
его опять приняло свое обычное добродушно-снисходитель-
ное выражение.

Перед ним, чуть ссутулясь, стоял полковник Манов. Он,
казалось, был чем-то расстроен, но, увидев своего любимца,
не смог сдержать сердечной улыбки, которая скользнула по
его губам и с откровенной теплотой блеснула в глазах. Бы-
стро войдя в вестибюль, он подождал, пока Аввакум запрет
дверь, и лишь тогда протянул ему руку. Может быть, пол-
ковнику даже хотелось обнять его, похлопать отечески по
плечу, так как они были одни и никто не мог их видеть. Но
Аввакум сухо сказал: «Прошу меня извинить», склонил го-
лову и слегка пожал протянутую ему руку.

— Ничего, не беспокойся,— вздохнул полковник, вешая
на вешалку свое мокрое пальто.— Это я должен извиниться
за то, что поднял тебя в такую рань.

Аввакум жестом пригласил гостя наверх, и тот медлен-
но стал подниматься по винтовой лестнице.

В гостиной Аввакум усадил полковника в кресло у ка-
мина, который еще не успел остыть за ночь, и, попросив раз-
решения сварить кофе, ушел в спальню. Пока его не было,
808
Манов о любопытством осмотрел комнату, даже выглянул
через дверь на балкон и снова вернулся на свое место.

— Все у тебя одно другого лучше! — сказал он Авваку-
му, довольно покачивая головой.— Отлично устроился. По
книгам видно, что здесь живет работник интеллектуального
труда. Профессорская квартира... Пишешь? Ведь ты говорил
мне о какой-то книге. Что-то насчет памятников старины
и так далее. Идет дело?

— Не особенно,— ответил Аввакум из спальни.

— Вот как? — полковник искренно удивился.— Да ведь
у тебя для такой работы идеальные условия. Что тебе ме-
шает?

Аввакум не ответил. Он разливал в чашки кофе и молчал.

— Уж не внучка ли старика-соседа тому причиной? —
пошутил полковник.

Аввакум принес на подносе кофе, поставил одну чашку
перед Мановым, затем сел напротив и начал набивать
трубку.

— У внучки есть жених,— ответил он наконец.— Режис-
сер кинохроники. Зовут его Асен Кантарджиев.

— Жаль,— сказал полковник.— Очень жаль. Внучка —
славная девушка и из хорошей семьи. Я знаю ее отца.

— А жениха? — спросил Аввакум.— Жениха знаете?

Манов отрицательно покачал головой.

Затем они поговорили о погоде, о ревматизме, о зиме, ко-
торая уже стучалась в двери... А когда все темы были исчер-
паны, Манов попросил Аввакума угостить его сигаретой и,
закурив, о чем-то задумался.

Аввакум отлично знал, что полковник ждет от него
того вопроса, ради которого, собственно, пришел к нему,
и потому спросил:

— Ну, а как идут дела у вас в Управлении? Много
работы?

Милый человек! Он стоически вытерпел целых пятьде-
сят минут, пока разговор наконец-то не свернул на это.

— О,— ответил Манов, и усталость мигом исчезла из его
глаз.— У нас все по-старому и, как всегда,— напряженно
и беспокойно. Нет затишья на тихом фронте, увы! Работы
много, особенно в последнее время. Ни одной недели не про-
ходит без тревоги.

— Это видно по вашему лицу,— сказал Аввакум.—
У вас тени под глазами. Наверно, почти не спали последние
две-три ночи?

Манов вздохнул.

— Может быть, какой-нибудь сложный случай?

— А тебе это интересно?

— К сложным случаям я всегда проявлял известное
любопытство,— едва заметно улыбнулся Аввакум.
Полковник потянулся за второй сигаретой и закурил ее,
глубоко затягиваясь.

— С некоторого времени,— начал он, задумчиво глядя
на свою сигарету, словно на ней было написано резюме его
рассказа,— с некоторого времени иностранная радиостан-
ция — километрах в пятидесяти от мест, хорошо тебе знако-
мых,— поддерживает регулярную связь, разумеется тай-
ную, с каким-то своим агентом, который, по всей вероятно-
сти, находится в Софии. Я говорю «по всей вероятности»,
так как человек этот все еще нам неизвестен. Мы до сих пор
не смогли засечь его, так как он лишь принимает радио-
граммы своего центра, не отвечая ему. Вполне возможно,
что он пересылает ответы с курьером или пользуется каким-
нибудь тайником близ границы. Но ты спросишь меня, от-
куда центру известно, что агент слушает его передачи, что
в тот момент, когда он передает, тайный радиоприемник на
нашей территории принимает его шифрограммы? Здесь, по-
моему, возможны два ответа: или центр передает согласно
заранее составленной и постоянно уточняемой программе,
или агент уведомляет его за несколько дней до передачи
о том, что будет слушать в такой-то час и на таких-то вол-
нах. Каким образом осуществляется это уведомление, если
оно вообще существует, мы не знаем. Лично я предполагаю,
что используются средства и возможности какого-нибудь
посольства. Не исключена, однако, и прямая связь с по-
мощью предварительно согласованных фраз в письмах, теле-
граммах, телефонных разговорах и так далее. Возможности
в этом отношении, как известно, неисчерпаемы. Но, так или
иначе, мы все еще не знаем, кто этот наш «приятель», кото-
рый — сам или через подставное лицо — принимает радио-
граммы тайной зарубежной радиостанции.

Что же известно нам в настоящее время в связи с этим
новым делом? Немало. Удалось найти ключ к коду и за эти
два месяца поймать и расшифровать четыре радиограммы.
В первых двух даются указания интересующему нас лицу
заснять «объекты в пограничном секторе «А». Мы не знаем
определенно, что подразумевает противоположная сторона
под этими наименованиями — «объекты» и «сектор «А», но
догадываемся. Вероятно, это важные сооружения в системе
наших пограничных укреплений. Если координаты и описа-
ния их попадут во вражеские руки, то это, конечно, не будет
непоправимой бедой, но принесет немало неприятностей.
Другими словами, это крайне нежелательно.

В третьей шифрограмме центр дает указание своему аген-
ту снабдить снимки подробным пояснительным текстом
и держать их наготове для пересылки. А в четвертом уже
бьют тревогу. Мы перехватили радиограмму позавчера. «По-
сылаем нарочного за сведениями. Приведет Нина. Место
и час сообщим завтра ключом номер тринадцать». И вот
810
вчера в 23.45 наши пеленгаторы поймали коротенькую ра-
диограмму. И хотя ее и передали на других волнах, не вы-
зывает сомнений, что это продолжение четвертой радиограм-
мы. В ней, вероятно, уточняется место и час встречи, на
которой человек, приведенный некоей Ниной, получит све-
дения об участках сектора «А» на нашей границе. Расшиф-
ровщики трудились всю ночь, и сейчас продолжают рабо-
тать, но ключ еще не найден. А это не предвещает ничего
хорошего. Представь, что встреча назначена на сегодня, а мы
расшифруем текст лишь завтра? Какая от этого польза?
Успеем ли мы расшифровать его вовремя? Вот что тревожит
меня сейчас... Или допустим, что нам удастся разгадать
шифр вовремя, но код и названия будут условными. На-
пример, будет написано так: «Нина приведет человека де-
сятого ноября в парк Свободы в восемь часов вечера к бюс-
ту Саввы Раковского». Во-первых, мы не знаем, кто эта
Нина, и нужно ли вообще под этим именем подразумевать
женщину, а не мужчину. А во-вторых, и все остальное так-
же вряд ли следует принимать в прямом смысле. Парк Сво-
боды может означать привокзальную площадь, а бюст
Саввы Раковского — центральную таможню. Как видишь,
дело это чрезвычайно сложное, отвратительно сложное.
И главная трудность состоит в том, что мы до сих пор не
можем напасть на след человека. Но даже если бы это и уда-
лось нам, все предстоящее так хитро задумано, что страш-
но становится.

Ты спрашивал, какие у меня заботы. Вот, я в несколь-
ких словах рассказал тебе о них. Эта забота так тяжела, так
давит мне на сердце, что последние дни я не могу спать по
ночам. Мне как будто бы не хватает воздуха. Поэтому я и
выбрался из дома пораньше — размяться немножко да по-
думать обо всем на свежем воздухе. Сказал шоферу, чтобы
дожидался меня на автобусной остановке, а сам отправился
пройтись... И вдруг вспомнил, что ты теперь живешь где-то
поблизости. Ну и подумал: дай-ка посмотрю, как устроился
на новой квартире капитан контрразведки Аввакум Захов.
Впрочем, он на днях будет произведен в майоры.

Аввакум вытряхнул пепел из трубки, постучал ею о пе-
пельницу и снова набил табаком. Весть о том, что ему соби-
раются присвоить звание майора, не произвела на него
никакого впечатления. Еще два месяца назад, когда он пред-
ставлял в министерство свой доклад о «ящурном деле», заме-
ститель министра намекнул ему о «предстоящем» повыше-
нии, но Аввакум в ту же минуту забыл об этом. Сейчас ему
стало даже как-то досадно. Неужели этот милый человек,
сидевший напротив, мог думать, что сообщение о повыше-
нии приведет его в восторг?

Если бы не серьезный разговор, он бы, наверное, вспы-
лил, но сейчас только нахмурился. Потом, поборов в себе
неприятное чувство, взглянул на полковника сочувственным
взглядом, но не сказал ничего, а лишь пожал плечами
и, глубоко затянувшись, выпустил к потолку облачко сине-
ватого дыма.

— Не замечал ли ты чего-нибудь особенного около се-
бя? — спросил его Манов.— Не следит ли кто за тобой?

Аввакум ответил не сразу, а поднялся и стал по привыч-
ке мерить шагами комнату. Он хорошо знал, что это 4не
следит ли кто за тобой?» отнюдь не случайный вопрос. Но
в то же время понимал, что признание истины обречет его
на неминуемую, хотя и временную, пассивность. А бездей-
ствовать сейчас, когда он уже был вовлечен в игру, помимо
его воли и не по его инициативе, когда перчатка была бро-
шена ему в лицо и перед глазами открывались заманчивые
перспективы интереснейшей «охоты», когда, наконец-то, он
имел перед собой такого серьезного противника, как Асен...
это казалось ему недостойным и глупым — даже и с чисто
профессиональной, «детективной» точки зрения.

И поэтому, зная о расположении к нему полковника, до-
ходящем до сентиментальности, он позволил себе вольность
не ответить прямо, а самому задать вопрос. Он опустился на
свое место и, пристально глядя на еще горячую золу в ка-
мине, спросил:

— Вы сказали, что пеленгаторная служба записала вче-
ра радиограмму передатчика, составленную с помощью ка-
кого-то шифра номер тринадцать. В котором часу начала
свою передачу иностранная радиостанция?

— Передачу засекли в 23.45.— Манов помолчал.—
А что, у тебя есть какие-нибудь предложения?

— Да,— улыбнулся Аввакум.— Вручите мне приказ,
который лежит у вас в бумажнике. Вот мое предложение.

Лицо полковника мгновенно прояснилось. Он положил
руки на колени и наклонился вперед.

— Значит, ты предлагаешь дать тебе приказ действо-
вать? Так надо это понимать?

— Ну к чему так сложно? — нахмурился Аввакум.

Полковник, несколько сконфуженный, откинулся назад
и некоторое время сидел молча. Потом достал из бумажни-
ка лист с приказом, прочитал его, словно видел впервые,
и, кашлянув, подал Аввакуму:

— Рассчитываю на твое заверение, что около тебя все
спокойно,— напомнил он ему.

Аввакум взял приказ и лукаво улыбнулся.

— Буду тебя ждать в своем кабинете в девять часов,—
сказал ему Манов.

АвГвакум взглянул на часы — стрелка приближалась
к восьми.

— К сожалению, это невозможно,— сказал он.— Убеди-
тельно прошу вас не настаивать на этом.— И так как полков-
ник сразу же помрачнел, добавил: — Давайте отложим на-
шу встречу на более подходящее время. В отличие от вас я
напал на след и должен немедля взять старт, чтобы не по-
терять его. Не смотрите на меня так недоверчиво, я дей-
ствительно напйл на след. — Он снова взглянул на ча-
сы : — Как знать, может быть, те там уже работают над
своей радиограммой.

Аввакум опять встал и быстро заходил по комнате, нер-
вно сжимая свои длинные пальцы, а глаза его мечтательно
улыбались. Но вдруг он остановился, лицо его стало серьез-
ным и как будто сразу осунулось. Мечтательная улыбка ис-
чезла, зрачки сузились.

— Свободен ли сейчас лейтенант Марков? — спросил он
полковника.— Если да, то я попрошу вас прислать его ко
мне и не позже чем через полчаса. А чтобы не терять вре-
мени потом, дайте ему сразу же трех помощников, рацию,
работающую на ультракоротких волнах, и предоставьте
в его распоряжение три машины с радиопередатчиками. Вот
в чем я пока что нуждаюсь.

...Устали? Может, выпьете еще одну рюмку коньяку?

Аввакум еще не кончил бриться, когда к нему явился
лейтенант Марков. Запыхавшийся, возбужденный, с горя-
щими от радости глазами — словно его ожидал свадебный
пир. Аввакум тепло обнял его, предложил сигарету и попро-
сил сесть. Они не виделись со времени «ящурного дела».

— Ну, — улыбнулся Аввакум,— накапливаем житей-
ский опыт? Изучаем людские характеры? Человек — это
звучит гордо, а? — Он помолчал и потом спросил: — По-
мните Ирину Теофилову?

Этот вопрос был слишком неожиданным. «Человек —
это звучит гордо» и Ирина Теофилова! Лейтенант смущенно
пожал плечами.

— Помните, как вы гнались за нами на мотоцикле до
села Йорданкино?

— Как не помнить, товарищ капитан! Это словно вчера
было,— сказал лейтенант и вздохнул.

«Мне бы надо вздыхать, а не ему»,— подумал Аввакум.

— И у меня такое же чувство, словно это было вчера,—
сказал он вслух.— А помните, в каком платье была тогда
Теофилова?

— В белом, товарищ капитан... И с белой лентой в во-
лосах. Мне это 'запомнилось, так как она была черноволо-
сая и черноглазая, и белый цвет очень шел ей. В тот день
она была похожа на невесту.

— Лейтенант Марков,— сказал Аввакум, наливая в рюм-
ки коньяк,— давайте выпьем за белый цвет в жизни, потому
что ему, как видно, принадлежит будущее. Белому цвету.
По сейчас я бы посоветовал вам не слишком доверять ему.
Любите его, но не доверяйте. Радуйтесь на него издалека.
За белый цвет!

Он чокнулся с лейтенантом, выпил залпом свою рюмку
и встал. Открыл миниатюрную рацию, которую лейтенант
оставил на письменном столе, и привычно подготовил ее
к передаче. Затем вынул из ящика стола несколько фото-
графий и подошел к лампе — на улице был густой туман
и поэтому в комнате у него горел свет.

— Этого человека зовут Асен Кантарджиев,— сказал
он, показывая фотографии Маркову.— Я снимал его в раз-
личных позах. Красавец и удалец. Но, в отличие от боль-
шинства красавцев, умен. Работает режиссером в кинохро-
нике и живет неподалеку отсюда — улица Незабудка, де-
вяносто семь. Запомнили?

— Улица Незабудка, девяносто семь,— повторил лейте-
нант.— Запомнил.

— Где наши люди?

Марков объяснил, что оставил своих помощников в ма-
шинах, на соседних улицах, и что поддерживает с ними
связь посредством своей рации. Затем протянул Аввакуму
листок бумаги, на котором был обозначен код позывных.

— Вы «Дауд», я — «Ракип»,— пояснил он.

— Это «ящурное дело», как видно, не выходит у вас
из головы,— сказал ему Аввакум.— Ну что ж... пусть Ра-
кип слушает монолог Дауда, и слушает очень внимательно,
так как для повторения нет времени: дорога каждая секун-
да. Возьмите вот этот пакетик. В нем ванильный порошок,
смешанный с порошком из толченого древесного угля,—
чтобы не был заметен белый цвет ванили. Вы пройдете ми-
мо дома, где живет наш приятель-режиссер и высыпите этот
порошок перед парадным. На улице грязно, и поэтому хотя
бы небольшая часть этой смеси пристанет к его подошвам.
А из-за сильного тумана вряд ли кто заметит вас. Я следил
за этим человеком и знаю, что по утрам он выходит из дома
между десятью и половиной одиннадцатого. В вашем рас-
поряжении сорок пять спокойных минут — более чем доста-
точно, чтобы послать кого-нибудь за собакой-ищейкой. Ко-
гда ее привезут, возьмите ее в свою машину. Имейте в виду,
что человек, за которым вам придется следить, на редкость
сообразителен и обладает исключительной ловкостью. Вро-
жденный артист! Он, вероятно, догадывается, что может
стать объектом внимания с нашей стороны, и потому его
наблюдательность самое меньшее удесятерилась. Вот поче-
му задача будет нелегкой — и для вас и для ваших помощ-
ников. ’

Режиссер встретится сегодня, и, вероятно, именно утром,
с одной молодой особой. Чтобы не показаться нескромными,
давайте не будем пытаться отгадать ее имя, а просто назо-
вем ее «X». Но хотя я и не видел ее, все же предполагаю,
814
что она брюнетка, и уверен, что она красит губы малиновой
помадой. Одета не особенно элегантно, но и не скажу, что-
бы очень скромно. Среднего роста и не производит особого
впечатления своей внешностью. Но вы не забудьте преду-
предить своих людей, чтобы они случайно не спутали ее вот
с этой девушкой,— Аввакум протянул лейтенанту фотогра-
фию Виолетты,— она тоже брюнетка и, к сожалению, тоже
ярко красит губы. Живет она здесь, в этом доме, хорошо
знакома с режиссером и часто встречается с ним, но не име-
ет ничего общего с «X».

Итак, задача в общих словах сводится к следующему:
открыть брюнетку, о которой я говорил. Проследив режис-
сера, вы, разумеется, доберетесь и до нее. Но при одном
условии: если он ничего не заметит. Стоит ему что-нибудь
заметить или хотя бы усомниться в том, что за ним не сле-
дят,— и считайте, что все пропало. Если он только проню-
хает, что вы идете по его следам, даже если вы наденете на
головы шапки-невидимки, вам все равно не удастся ничего
сделать. Все вы должны быть крайне осторожны. Действуй-
те так, словно у него две пары глаз и ушей.

Одну из машин поставьте около автобусной остановки.
Когда режиссер сядет в автобус, эта машина должна тро-
нуться вслед за ним. А в дальнейшем вы будете поддержи-
вать связь со мной и я, по ходу «действия», буду давать
вам указания.

Лейтенант вышел, и Аввакум погасил свет. В гостиной
стало темно. За окном висел густой туман, и сквозь широ-
кие стекла балконной двери ничего не было видно. Перила,
черные ветви вишни — все это будто исчезло в глубинах
какого-то непроницаемого белесовато-серого моря.

К одиннадцати часам операция закончилась полным
провалом. Протекала она так.

В десять часов «Ракип» вызвал «Дауда» и уведомил его,
что режиссер только что вышел из дома и направился к ав-
тобусной остановке. А через несколько минут сообщил, что
режиссер сел в автобус, идущий по направлению к Софий-
скому радиоцентру. «Дауд» велел ему обогнать автобус
и передать наблюдение следующей машине. Вскоре с этой
второй машины передали, что режиссер сошел у стадиона.
«Поезжайте не спеша по улице Гурко и остановитесь на
перекрестке, на углу бульвара Толбухина,— приказал
«Дауд».— Передайте «Ракипу», чтобы он следовал за вами
на расстоянии». Затем «Дауд» спросил, мешает ли туман
видимости. Ему ответили, что видимость очень плохая.
«Пусть наблюдатель выйдет из машины, пересечет бульвар
и купит себе газету в киоске, который стоит на углу, а ма-
шина пусть продолжает свой путь по улице Гурко»,— опять
распорядился «Дауд». Через минуту «Ракип» сообщил ему,
что связался со второй машиной. Затем наступило затишье,
и Аввакум почувствовал, что у него сжимается сердце*
«Если они потеряют его из виду, все пропало»,— подумал
он и взглянул на часы. Стрелки показывали половину один-
надцатого.

Так прошло несколько томительных минут. И когда он
уже потерял терпение и собирался сам искать связь, в труб-
ке раздался голос «Ракипа». Он сообщил, что режиссер во-
шел в подъезд «В» седьмого дома по левой стороне улицы,
поднялся на второй этаж, пробыл минуты две в квартире,
которая находится справа от лестницы, когда поднимаешь-
ся наверх, и в этот момент продолжает свой путь по улице
Гурко к центру города, а за ним по пятам идут двое опера-
тивников из второй машины. «Установите наблюдение за
вторым этажом,— приказал Аввакум,— а вы лично наве*
дите справку, кто живет в этой квартире и с каких пор».

Аввакум закурил и подошел к балконной двери: туман
начинал рассеиваться, но все так же моросил дождь.

«Ракип» позвонил в четверть двенадцатого. Операция,
которая началась с таким успехом, потерпела полную не-
удачу. На перекрестке улиц Гурко и Раковского режиссер
неожиданно сел в ожидавшее его около отделения «Балкан-
туриста» такси. Оперативники тотчас помчались вслед за
ним на другой машине, но такси было уже довольно далеко
и остановилось перед ЦУМом на двадцать секунд раньше
их. Режиссер смешался с толпой посетителей, которая ла-
виной разливалась среди прилавков первого этажа. По всей
вероятности, он выбрался через двери, выходящие или на
бульвар Георгия Димитрова, или — на площадь перед баней.

Такси, как выяснилось, было вызвано со стоянки на ули-
це Аксакова. Шоферу велели ждать пассажира у входа
в «Балкантурист».

Так заканчивалась эта история с режиссером. Что же
касается квартиры на улице Гурко, то тут сведения были
следующие.

Квартира на втором этаже состояла из комнаты и кух-
ни. Она принадлежала некоему Найдену Стамову, врачу,
командированному на два года в Гвинею. Временно там по-
селилась его двоюродная сестра Лиляна Стамова, инструк-
тор при радиоклубе ДОСО ♦ десятого района. Лиляна Ста-
мова уехала вчера вечером в провинцию, а сегодня рано
утром в Софию из города Кулы приехала ее мать,— это ви-
дел живущий на первом этаже управдом. И лейтенант Мар-
ков видел, как Стоименка Крыстева Стамова — так звали
мать Ли ляны — выходила из подъезда «Б», через минуту
после того, как оттуда вышел режиссер. Но в тот момент он
и не предполагал, разумеется, кто это. Стоименка Стамова
часто приезжала в Софию и даже была прописана по этому

♦ ДОСО — Добровольная организация содействия обороне.
адресу. Она была глуха, страдала ревматизмом и каждую
весну и осень принимала ванны в Овча Купел *.

Таковы были сведения, полученные «Ракипом».

— Девять шансов из десяти — неуспех,— тихо сказал
Аввакум.

Он хотел было положить трубку, но на другом конце
провода раздался смущенный голос лейтенанта.

— Я сделал все, что мог.

— За вами нет никакой вины,— снисходительно сказал
ему Аввакум. Он понимал, что игра проиграна. Во рту у не-
го горчило от табака. Телефонная трубка казалась такой
тяжелой, словно была отлита из свинца.— Вы абсолютно
ни в чем не виноваты,— повторил он.— Вы выполнили свою
задачу великолепно, и я от души поздравляю вас.

— Благодарю,— упавшим голосом сказал лейтенант
и, помолчав немного, спросил, свободен ли он.

— Подождите еще пять минут,— сказал Аввакум.—
Пять минут — это немного, как-нибудь вытерпите.— Потом
добавил решительно: — Позвоните мне через пять минут,
тогда я скажу вам, свободны ли вы,— и повесил трубку.

Но может ли что-нибудь измениться за какие-то пять
минут? Может ли поражение превратиться в победу? Надо
подумать...

В камине весело трещал огонь. Аввакум устроился по-
удобнее в кресле, вытянул ноги и закурил...

10

Ровно через пять минут зазвонил телефон.

— Звоню по вашему приказанию,— услышал Аввакум
голос лейтенанта.

— Поработаем еще немножко,— ответил он ему. Голос
его звучал бодро, в расширенных глазах блестели холодные
огоньки.— Вы мне сказали,— начал он,— что инструктор
радиоклуба ДОСО Лиляна Стамова уехала вчера вечером
в провинцию. Не так ли? Я бы попросил вас связаться с ру-
ководством радиоклуба и узнать, куда она уехала и зачем.
Кроме того, будет очень хорошо, если вы узнаете точный
час ее отъезда.

— Эти сведения я могу дать вам сию же минуту,— ска-
зал лейтенант.— Я уже говорил с руководством радиоклуба
и с дежурным техником. Лиляна Стамова заняла первое ме-
сто на конкурсе радисток и две недели тому назад получила
в награду круговой железнодорожный билет. Она собиралась
использовать его с остановками и вчера вечером уехала
и Пловдив. На вокзал ее провожал дежурный техник.

— Вы говорили с ним?

* Пригород Софии.
— От него я и узнал все это — ио конкурсе, и о билете.
Он помогал ей нести вещи, разместил их на полке в купе.

— Чудесно! — сказал Аввакум.— Сведения великолеп-
ные. Вы даже не представляете себе, какие это велико-
лепные сведения. Теперь у меня к вам такая просьба.
Позвоните немедленно в город Кулу и спросите, в котором
часу выехала мать Лиляны в Софию. Это легко можно
узнать у ее домашних.

— Но раз она приехала сюда рано утром, то, естествен-
но, ехала ночью! — не сдержался лейтенант.

— Прошу вас оставить естественное в покое! — несколь-
ко резко ответил Аввакум.— Я бы хотел знать, когда она
выехала, вы поняли меня?

— Так точно, вы хотите знать, когда мать Лиляны вы-
ехала из Кулы,— ответил по-военному Марков.

— Именно это,— подтвердил Аввакум.— И через чет-
верть часа, когда придете ко мне с этими сведениями, не
забудьте принести фотографию Лиляны — интересно, как
выглядит эта радистка? Вы запомнили?

— Запомнил: сведения и фотокарточку Лиляны,— ска-
зал лейтенант и умолк в ожидании нового поручения.

— Действуйте! — улыбнулся Аввакум.

Он положил трубку и снова занял свое место у камина.

Вторая половина этого дня была полна неожиданностей.

Лейтенант Марков прибыл через полчаса. Фотография,
которую он принес, была маленькая, для документов, и Ав-
вакум воспользовался лупой, чтобы рассмотреть ее получше.
С карточки на него смотрела белокурая молодая женщина
с почти мальчишеской прической. У нее был высокий пока-
тый лоб, тонкие, едва не сросшиеся на переносице брови,
губы, тоже тонкие, слабо изогнутые и чуть приоткрытые, при-
знак обостренной и болезненной чувствительности. Боль-
шие, широко открытые глаза смотрели пристально и жестко.
И эти неврастеничные губы, и эти неестественно расширен-
ные зрачки говорили о склонности к экзальтации. Но в об-
щем с карточки смотрело приятное, интеллигентное лицо.

— Ну,— спросил Аввакум, показывая на фотогра-
фию,— что вы думаете об этой особе?

— Изящная девушка,— ответил лейтенант.

Аввакум улыбнулся неопределенной улыбкой и покачал
головой. Потом спросил о матери. Лейтенант смущенно опу-
стил голову.

Управление милиции утверждает, что она этим утром
выехала по направлению к Видину на автобусе, который
трогается из Кулы в 5.40.

— Да ну! — рассмеялся Аввакум.— А ведь вы сказали
мне, что мать Лиляны приехала в Софию ночным поездом.
А этот поезд отправляется из Видина в Софию в восемь ча-
сов вечера. Вот вам расписание, взгляните! Значит, тот, кто
хочет ехать в Софию ночным поездом, должен отправиться
из Кулы на автобусе, уходящем или в 14.35, или— в 15.37.
Как вы объясните этот случай?

— Есть только одно логическое объяснение,— сказал
лейтенант.— И очень простое: милиция ошибается. Ее
утверждение, что мать Лиляны выехала из Кулы сегодня
утром, не отвечает действительности. Мать Лиляны выехала
из Кулы вчера после полудня. И потом села в Видине на
поезд, отправляющийся в Софию ночью. Если же она вы-
ехала из Кулы сегодня утром, то сейчас еще находится
в Видине, так как дневной поезд на Софию отправляется
из Видина в 13.35. А в эту минуту, как известно, мать Ли-
ляны принимает ванны в Овча Купел или расхаживает по
улицам Софии. Следовательно, Кула дала неверную инфор-
мацию. Если вас интересует эта подробность, то я поговорю
с Кулой вторично и заставлю тамошнюю милицию признать
свою ошибку.

Пока он, горячась, говорил все это, Аввакум молчал и
рассеянно смотрел в окно.

— Вы кончили? — спросил он наконец.

— Если вы хотите, то я могу снова поговорить с Ку-
лой,— повторил лейтенант.

Аввакум с досадой махнул рукой.

— Лишнее,— сказал он.— Наши люди из кулской ми-
лиции абсолютно правы.

На лице лейтенанта появилось выражение удивления,
смешанного с испугом.

— Я не понимаю вас,— сказал он.— Как же они мо-
гут быть правы, если эта женщина здесь. Да ведь мы же
собственными глазами видели ее.

Аввакум взглянул на часы. Было около двух часов
дня.

— Послушайте, лейтенант,— сказал он,— вы еще не
обедали. Я, к сожалению, не могу вам ничего предложить.—
Он улыбнулся.— Моя квартира холостяцкая, бедная. В мо-
ем распоряжении есть лишь кофе да коньяк. Потому по-
спешите пообедать в каком-нибудь ресторане, да смотрите
поешьте как следует, потому что нам, как видно, придется
поработать допоздна. Продолжайте наблюдение за кварти-
рой на улице Гурко. При надобности будем поддерживать
связь с помощью того же кода. А теперь... приятного аппе-
тита!

Когда лейтенант ушел, Аввакум расправил плечи и,
весело улыбнувшись, налил себе рюмку коньяка, но лишь
пригубил ее. Потом подошел к столу, взял карандаш и по
привычке составил свое заключительное «уравнение»—из
известных и неизвестных в задаче до этого момента.
II

Лиляна Стамова

а)	Получила две недели
тому назад билет на поезд
(туда и обратно).

б)	Заявила предваритель-
но, что по дороге будет де-
лать остановки.

в)	Отложила поездку на
две недели. (Почему? Чтобы
дождаться «хорошей» погоды
в ноябре?)

г) Поехала в Пловдив, про-
вожаемая на вокзал. При
этом — за несколько часов
до передачи тайной радио-
станции. Случайность?

д)	Но вчера вечером в
23.45 она принимала шифро-
грамму тайной радиостанции.

е)	После 23.45 нет никако-
го поезда ни на Пловдив, ни
вообще.

Следовательно:
«поездка» в Пловдив — вы-
думка, обеспечивающая ей
алиби, или шаг, предприня-
тый, чтобы запутать контр-
разведку.

Итак:

Лиляна Стамова здесь.

Стоименка Стамова
а) Сегодня утром в 10 ча-
сов была в квартире дочери
на улице Гурко.

б)	Чтобы быть сегодня ут-
ром в Софии в квартире на
улице Гурко, приехала ноч-
ным поездом Видин — София.

в)	Чтобы сесть на ночной
поезд Видин — София, выеха-
ла из Кулы в Видин вчера
после полудня.

г)	Но Управление милиции
утверждает, что она выехала
из Кулы автобусом, который
отправляется в 5.40 утра.

д)	Поезд Видин — София
отправился со станции Видин
в 13.35.

Следовательно:
она поехала дневным поездом
и приедет сегодня в 22 часа.

Итак:

женщина, которая была заме-
чена около 10 утра в кварти-
ре на улице Гурко, не явля-
ется Стоименкой Стамовой,
хотя и похожа на нее.

I

Что Лиляна и Нина, о которой шла речь в шифрограм-
ме тайного радиопередатчика, одно и то же лицо — в этом
не было никакого сомнения. Не подлежало сомнению и то,
что Лиляна-Нина здесь; что между «отъездом» Лиляны и
прибытием в город ее матери из Кулы существует хорошо
продуманная связь. Но где в этот момент Лиляна-Нина?
И кто эта женщина — двойник ее матери, замеченная сего-
дня утром в квартире на улице Гурко?

Аввакум уже дал себе ответ на эти два вопроса. Он
вывел его теоретически из уравнения с известными и неиз-
вестными величинами. Сейчас нужно было действовать —
час встречи Асена со специальным посланцем зарубежно-
го центра, вероятно, приближался.

Перед тем как выйти, он спросил по телефону полков-
ника Манова, удалось ли им расшифровать радиограмму,
и получил отрицательный ответ. Этот короткий разговор,
разумеется, был проведен на условном языке.

Машина привезла его к перекрестку улицы Гурко и
бульвара Толбухина. Ступив на тротуар, он раскрыл зонт,
наклонил его вперед, чтобы прикрыть лицо, и быстро по-
шел по направлению к дому, в котором жила Лиляна. Вой-
дя в подъезд, он спокойно поднялся по лестнице и остано-
вился перед ее квартирой. Английский замок был знакомо-
го типа и без всяких усилий поддался универсальной
отмычке. На это ушло не больше времени, чем если бы у
него был обыкновенный ключ. Он проделал все спокойно,
бесшумно и без каких бы то ни было признаков нетерпе-
ния, словно входил усталый и чем-то недовольный в соб-
ственную квартиру.

Закрыв за собой дверь, Аввакум некоторое время стоял
неподвижно, затаив дыхание, весь обратившись в слух.
Прихожая, где он очутился, была маленькая, темная, поч-
ти пустая — лишь в одном углу стояла круглая вешалка.
Но и на ней ничего не было, и это отсутствие вещей вызы-
вало чувство печального одиночества и пустоты.

Слева и впереди были двери, выкрашенные коричневой
краской. Припомнив расположение в доме, Аввакум при-
шел к выводу, что дверь напротив ведет в комнату, окна
которой смотрят на улицу. И так как квартира была одно-
комнатной, то легко было догадаться, что за другой дверью
находилась кухня.

Стараясь не шуметь, он тихонько приоткрыл дверь в
комнату. Затем чуть слышно постучал. Никто не ответил.
Тогда он открыл дверь шире: в комнате царил полумрак,
так как окно было задернуто занавеской. Все же мож-
но было разглядеть раскрытую постель, гардероб, закры-
вающий угол между восточной и северной стеной, туалет
с зеркалом в узорной раме, около кровати — два пуфа.
Внимание Аввакума привлекла лишь валявшаяся на по-
стели груда женской одежды. Сочетание вещей в ней было
довольно странным: черная юбка из грубой шерсти, вяза-
ная кофта, безрукавка из толстого домотканого сукна и
среди всех этих принадлежностей туалета старой кресть-
янки — нарядное тонкое белье городской девушки. На ков-
рике перед кроватью улеглись две пары чулок: одни —
связанные из черной колючей шерсти, другие — нейлоно-
вые, нежные, почти воздушные.

Аввакум улыбнулся и покачал головой. Он вышел на
цыпочках из комнаты и приник ухом к другой двери —
что была с левой стороны от входа. Оттуда не доносилось
ни звука, но это и не было необходимо. Через замочную
скважину выбивался пар — его тонкие струйки соединя-
лись и образовывали облачка в холодном воздухе. Пахло
горячей водой и душистым мылом. Вероятно, рядом с кух-
ней была ванная, и из нее через открытую дверь выходил
горячий пар. Там, как видно, кто-то мылся. И этот «кто-
то», без сомнения, был хозяином вещей, лежавших на кро-
вати. Аввакуму стало так весело, что даже захотелось
свистнуть.
Давно он уже не испытывал такой радости. Это был
тот же гимн победы и торжества, который зазвучал в его
душе, когда послышался рокот кружившего над Карабаи-
ром самолета. Эти несколько секунд безмерной радости
окупали все предшествовавшие им неприятности и огорче-
ния. Они неудержимо влекли его к себе, и тоска по ним
властвовала над всей его жизнью.

Вернувшись в комнату, Аввакум поискал глазами ме*
сто, где бы можно было спрятаться. Угол за гардеробом
представлял отличную позицию, но лишь как убежище. Он
рывком открыл дверцу шкафа и раздвинул в стороны
платья. И ему опять захотелось свистнуть: между тонкими
досками, из которых была сделана задняя часть этой ста-
рой коробки, имелись щели, настолько широкие, что через
них, пусть и одним глазом, можно было наблюдать за тем,
что творится в комнате. Потом он повернул ключ так, что-
бы дверцу нельзя было закрыть снова, разместил платья
почти в прежнем порядке, отодвинул шкаф и пробрался в
угол. Посмотрев через «амбразуру», Аввакум довольно
кивнул головой.

Все было обдумано и предусмотрено им до мельчайших
подробностей, и потому случайность не играла никакой
роли. Если бы его заметили, когда он входил, он бы стал
утверждать, что звонил, но что дверь оказалась открытой,
и, предъявив документ инспектора пожарной охраны, все-
таки осмотрел бы каждый уголок квартиры. Если бы за
шкафом было неудобно для наблюдения, он бы спрятался
с другой стороны кровати или бы лег под нее — классиче-
ский маневр застигнутых врасплох любовников... Или во-
обще не стал бы прятаться. Даже и в этом случае он бы
добился цели, но, разумеется, ценой нежелательного само-
разоблачения. Конечно, если бы события не развивались с
такой молниеносной быстротой и не велась бы война за
каждую минуту,— он бы мог изменить свое лицо, придать
себе такой вид, какой только пожелает. Тогда вся эта игра
в прятки была бы излишней... Но как бы там ни было, в
его «посещении» случайность не играла никакой роли. Он
просто проверял одно свое умозаключение, выведенное те-
оретическим путем, и действовал, сообразуясь с обстанов-
кой и теми или иными преимуществами, которые предостав-
ляли ему вещи и место. Спустя несколько минут после того,
как он занял свою позицию в углу, дверь открылась и в ком-
нату вошел «кто-то» в банном халате с поднятым капюшо-
ном. Из-за сумрака, который начинал сгущаться, переходя
в темноту, трудно было разглядеть лицо вошедшего, и Авва-
кум уже стал жалеть о принятом решении спрятаться в этом
проклятом углу и ругать себя.

А в это время неизвестный сидел на самом краешке
кровати, вероятно, дожидаясь, пока халат впитает в себя
322
влагу тела. Потом, выпрямившись, подошел к окну, про-
верил, нет ли щелей между стенами и занавеской, и, по-
дойдя к двери, зажег свет. И только тогда не спеша отки-
нул с головы капюшон, расправил плечи, распахнул полы.
Пушистый розовый халат упал на ковер.

Посреди комнаты сияло своей молочной белизной те-
ло молодой женщины. У нее было продолговатое тонкое
лицо, высокий лоб и большие, широко открытые карие гла-
за. Она была еще девушкой, эта женщина — с высокой
маленькой грудью, тонкой талией и плоским животом.

Аввакум не удивился — он ожидал этого. Перед ним
стояла Лиляна Стамова, радистка из ДОСО. Он не удивил-
ся и той метаморфозе, которая начала совершаться у него
на глазах. Он знал заранее, что метаморфоза должна быть,
и ожидал ее.

Женщина надела сперва тонкие прозрачные чулки, ту-
го натянула их и разгладила руками, а поверх них — тол-
стые шерстяные, подвязав их под коленом резинкой, как
это делают пожилые крестьянки, и выпрямилась. Сейчас
она была похожа на большую белую птицу с черными лап-
ками. Потом тонкое белье скрылось под темной юбкой, вя-
заной кофтой и безрукавкой. Нарядившись подобным обра-
зом, она уселась перед зеркалом, открыла несколько бано-
чек и с искусством, заслуживающим аплодисментов самого
Аввакума, начала терпеливо «старить» свое лицо. Исчез
мостик, соединявший брови. Надо лбом и на висках волосы
слегка побелели. Сеть мелких морщинок избороздила ко-
жу около глаз. Резиновые подкладки под губами растяну-
ли их и образовали длинные и глубокие морщины с обеих
сторон ее остренького подбородка. Затем она повязала го-
лову широким черным платком. И перед зеркалом уже
стояла старая крестьянка, еще прямая и стройная, сохра-
нившая следы прежней красоты — ив лице и в стане.

Она обула простые черные туфли на резиновой подош-
ве, надела поверх безрукавки короткий кожушок, который
достала из шкафа, неизвестно почему тяжело вздохнула и,
как бы нехотя, вышла из комнаты.

Через несколько секунд вслед за ней сбежал по лестни-
це и Аввакум. У подъезда он чуть не столкнулся с лейте-
нантом Марковым.

— А я даже начал беспокоиться за вас,— сказал ему
тот.— И уже собирался ворваться в квартиру.

— Спасибо. Но я провел время очень хорошо,— улыб-
нулся Аввакум и указал глазами на удаляющуюся фигу-
ру пожилой женщины.— Знакома вам эта особа?

— Да ведь это мать Лиляны,— удивился лейтенант.

— Не мать Лиляны, а сама Лиляна,— почти шепотом
сказал Аввакум. Потом добавил: — Ну, пошли со мной!
И прошу, идите поближе, чтобы вас не мочил дождь. Ваш
берет стал похож на настоящий блин. Возьмите меня
под руку!

Они дошли вместе до бульвара и на перекрестке расста-
лись. Аввакум сел в машину, на которой приехал, а лей-
тенант продолжал идти вслед за Лиляной.

Вернувшись домой, Аввакум подбросил дров в камин,
потом достал из шкафа несколько книг и сложил их стоп-
кой на письменном столе. Он собирался работать над своей
книгой, и вся эта литература была необходима ему для
справок. Но так как он чувствовал себя несколько уста-
лым, то опустился в кресло у печки и закрыл глаза. А че-
рез несколько минут незаметно для себя погрузился в по-
лусон — тихий, как дождь, что шумел за окном.

Его разбудил телефонный звонок. Уже совсем стемне-
ло, и он зажег свет. В трубке раздался басистый голос пол-
ковника Манова. Он попросил его надеть наушники рации.
«Сообщу тебе приятную новость»,— сказал Манов. Авваку-
му показалось, что голос его прерывается от волнения.

После кодового сигнала последовал вопрос:

— «Ракип»?

— «Дауд»,— ответил Аввакум.

— Поздравляю «Дауда» с большим успехом,— сказал
полковник.— Только что нами задержаны Лиляна Стамо-
ва, Асен Кантарджиев и одна птица из посольства. В на-
ших руках и соответствующий пакет. Встреча этой троицы
произошла в зале ожидания Подуенского вокзала.

— Из шифрограммы узнали место встречи? — спросил
Аввакум.

— Шифрограмма еще не расшифрована,— ответил пол-
ковник.— Заслуга твоя.

— Ошибаетесь,— возразил Аввакум.— В этом деле
мое участие слишком ничтожно. Заслуга принадлежит мо-
ему помощнику. Его надо поздравлять, а не меня!

Полковник хотел сказать еще что-то, но Аввакум про-
стукал «конец» и снял наушники.

Затем взглянул на часы — было уже девять вечера,—
вспомнил, что со вчерашнего дня у него не было во рту ни
крошки, и усмехнулся. Эта усмешка образовала две горь-
кие складки возле его рта. Чувство одиночества и непонято
ной, беспричинной грусти снова заполнило его душу.

Он одел пальто и вышел из дома. Но сделав несколько
шагов, услышал, как хлопнула дверь докторской кварти-
ры. Он обернулся. По желтой дорожке, которую свет из
окон проложил на каменных плитах, к нему бежала Вио-
летта в накинутом на плечи плаще. Она остановилась так
близко от него, что он ощущал на своем лице ее дыхание, и
сердечно, как старому, близкому другу, протянула ему
руку,
— Помните наш вчерашний разговор? — спросила она.
Аввакум кивнул головой.

— Так вот,— она подошла еще ближе к нему.— Я вер-
нула ему его медальон обратно. И написала, чтобы он боль-
ше не думал о своей невесте. Между нами все кончено. Что
вы скажете на это?

— Я очень рад! — улыбнулся Аввакум.— Это чудесно.
Они помолчали.

— Идемте к нам в гости,— попросила она.— Дедуш-
ка будет бесконечно рад, если вы зайдете. А потом, когда
он ляжет, я опять поиграю вам, как вчера.— Она загля-
нула ему в глаза: — Хотите?

— Благодарю вас,— сказал Аввакум. Он поднял во-
ротник пальто и кашлянул.-*- Большое вам спасибо. Но се-
годня вечером я занят —- я буду ужинать со своей бывшей
женой...

— С вашей бывшей женой?..— прошептала Виолетта.

За занавесками окон мелькнул удлиненный силуэт —
тетка Йордана суетилась в гостиной. «Собирает празднич-
ный ужин»,— подумал Аввакум.

— ...И с двумя детьми,— дополнил он.— Раз в месяц
я ужинаю со своей бывшей женой и с двумя своими
детьми.

Виолетта закуталась в плащ и опустила голову.

Желаю вам приятно провести время,— сказала она.
Повернулась и пошла назад. Аввакум вышел на улицу.
Было безлюдно и тихо. Шел дождь, и далекий фонарь
на перекрестке был похож на огромный слезящийся глаз,
подернутый золотистым туманом.

А я? Может быть, кто-нибудь заметил, что я отсутствую
в этой третьей части «приключений»? Благодарю ту доб-
рую душу, которая заметила это. Обстоятельства сложились
так, что я был очень занят в это время: помогал в Видле
деду Реджепу и другим полюбившимся мне людям подго-
товлять к зиме кооперативное стадо. Верно, что и Фатмэ
делала все, что ей было по силам, но работа не очень-то
спорилась, так как скотины было много, а работников не
хватало. Да и Фатмэ частенько смеялась, просто так, без
причины, и монисто лукаво звенело у нее на груди — а это,
разумеется, мешало работе.

Зимой приехал Аввакум. Он пожил у меня дней десять.
Шел снег, сугробы засыпали дорогу в Лыките. Я, как все-
гда, пек картошку в горячей золе очага, а он курил свою
трубку, молчал и рассеянно смотрел на горящие поленья.
Но иногда мне все же удавалось вырвать у него несколько
слов. И хотя их было мало, я все же чувствовал за ними
то, о чем он умалчивал.

Так я собрал материал для третьей части книги о при-
ключениях Аввакума.

1

Как-то вечером, возвращаясь домой с молочной фермы,
я пошел не обычным путем мимо Даудовой овчарни, а пря-
мо лугами и вскоре очутился у Халиловой каменной чеш-
мы *. Начинающийся оттуда большак пересекает село и, про-
должая тянуться дальше на восток, сливается за мостом
через Доспатскую реку с автомобильной магистралью.

У этой чешмы и застал меня ливень. Всю вторую полови-
ну дня шел дождик, то совсем редкий, то почаще, и вот,
когда уже начало смеркаться, он вдруг хлынул как из ведра.
Откровенно говоря, я подозревал, что природа готовится
сыграть со мной злую шутку, что дождь подстерегает меня,
и поэтому-то и сократил свою дорогу, отправившись не мимо
Даудовой овчарни, а через луга. Пусть, мол, дождь видит,
что я не из тех, кто позволяет разыгрывать с собой разные
шуточки.

Точно напротив Халиловой чешмы стоит двухэтажный
дом, сложенный из белого камня. Надо вам сказать, что та-
кие дома — с массивными дубовыми галереями, с геранью
на выступах и старыми четырехгранными подпорами, уви-
тыми плющом,— встречаются в этих краях очень часто. И да-
же то, что на его верхнем этаже жила одна моя хорошая
знакомая, отнюдь не выделяло его какими-либо особыми при-
метами. Другими словами, хотя знакомая моя и была бе-
локура и голубоглаза и учительствовала в этом селе всего
первый год, дом, в котором она поселилась, был самым что
ни на есть обыкновенным, и я стал под его черепичную
стреху вовсе не потому, что находил в этом что-то интерес-

♦ Чешма — источник, вытекающий по желобу или трубе
в каменную колоду с краном.
ное, а просто чтобы переждать разразившийся ливень. Я не
хотел, чтобы какой-то дождь издевался надо мной, и только
поэтому остановился там — против Халиловой чешмы.

Стоять под широкой черепичной стрехой было удобно,
даже, я бы сказал, приятно, и у меня не было никаких при-
чин для недовольства. Я даже стал дерзким, как это обычно
случается с сильными личностями, когда судьба бросает им
вызов, и принялся насвистывать какую-то веселую песенку,
которую моя знакомая любила напевать, аккомпанируя себе
на гитаре и легонько склонив головку набок.

Разумеется, я выбрал именно эту песенку совершенно
случайно, и все же, насвистывая ее, нет-нет да и прислуши-
вался. По черепичной крыше неумолчно барабанил дождь, и
я, навострив уши, должно быть, вслушивался в этот неприят-
ный шум.

Промчался легкий ветерок, сорвал с кустов у ограды
горстку пожелтевших листьев и небрежно швырнул их мне
под ноги. В этот самый миг до меня долетел пренеприятный
смех. На галерее смеялся мелкими перекатами густой бари-
тон, и я сразу догадался, кому он принадлежит. Нашему
зубодеру, молодому и весьма нахальному субъекту с руками
палача и плечами тореадора. Именно этот отвратительный
тип весело и беззаботно гоготал сейчас наверху, на него, как
видно, абсолютно не действовало, что на дворе идет печаль-
ный осенний дождь и холодный ветер разносит по всему
свету пожелтевшие мертвые листья.

Я представил себе, как этот грубиян надоел моей голубо-
глазой приятельнице своим смехом и развязной веселостью
и как она, бедняжка, изнывает от досады, с нетерпением
ожидая того спасительного мига, когда, наконец, увидит его
спину. Представил себе, как поднимусь на галерею, как ки-
ну на него уничтожающий, презрительный взгляд и какой
эффект произведет мое неожиданное, но своевременное по-
явление!

Да между ним и мной и сравнения никакого не может
быть! Этот тип не знает ничего другого, кроме как дергать
да пломбировать зубы, а я — ветеринарный врач, и у меня
за плечами три долгих года многосторонней и сложнейшей
деятельности. Пусть-ка он спросит обо мне у Балабаницы —
командиршы момчиловской молочной фермы — или полю-
буется коровой Рашкой, которая в один прием наполняет два
бидона молока, и вот тогда посмотрим, осмелится ли он
взглянуть мне в глаза!

Ну а если он все же решится похвастать своими щипца-
ми, этим символом его профессии, и сунуть их мне под нос
с ехидной ухмылкой, то я так расхохочусь ему в лицо, что
у него кровь застынет в жилах. А потом вытащу из своей
сумки мои клещи, похожие не средневековое орудие пытки,
те клещи, которыми я дергаю ослиные и лошадиные зубы, и
328
так щелкну ими у него под носом, с таким зловещим выра-
жением лица, что он вмиг побледнеет, как осужденный на
казнь, и, дрожа всем телом, торжественно признает мое все-
стороннее и бесспорное превосходство.

Вот что будет, когда я покажу ему свои клещи!

Моя голубоглазая приятельница захлопает тогда от вос-
торга в ладоши и улыбнется мне своей самой очарователь-
ной улыбкой. А я скажу ей, что у меня в амбулатории есть
куда более интересные инструменты, по сравнению с которы-
ми клещи — просто детская игрушка.

Да и вообще, разве можно считать соперником этого типа,
который ржет сейчас столь нахально там, на галерее?

Я слышал, что он большой знаток вин и заядлый картеж-
ник, к тому же человек компанейский и очень щедрый. Ну
что ж, допустим, что все это так, что он действительно обла-
дает всеми этими качествами. Тем хуже для него! Потому
что, если отбросить щедрость, все остальные его качества
могут вызвать лишь отвращение у такой романтической мо-
лодой особы, как моя знакомая. К тому же он наверняка
не знает ни одного стихотворения, а я могу без запинки про-
честь наизусть по меньшей мере двадцать, и уж, конечно, он
не в состоянии показать хотя бы одно созвездие на небе, в
то время как для меня небесный свод — знакомая книга.

Ни о каком его превосходстве и речи не может быть.

Размышляя таким образом, я почувствовал, что сердце
мое исполнилось решимости. Надо было спасать мою знако-
мую от незваного гостя, от этого нахала. И я уже сделал
было шаг к калитке, чтобы постучаться в нее, как вдруг
ноги мои подкосились. Я прошел в этот день немалый путь,
и не было ничего удивительного в том, что вдруг почувство-
вал слабость в ногах.

На галерее, над головой у меня, звенел смех — словно
заливалось множество звонкоголосых колокольчиков, слов-
но журчали все ручьи, вливающиеся в Доспатскую реку. Это
был очень веселый девичий смех. Смеялась моя голубоглазая
знакомая, смеялась во весь голос, от всего сердца. И одно-
временно с этим серебристым смехом гудел баритон, гудел
отвратительно, и на его фоне песня колокольчиков казалась
еще заливистей.

Никогда в жизни не приходилось мне слышать такого не-
приятного дуэта.

Да, я проделал в этот день слишком большой путь и
оттого, наверное, и ощущал какую-то противную слабость
в ногах и непреодолимое желание убраться отсюда как мож-
но скорее. Ведь в Халиловой каменной чешме нет ничего
такого, что могло бы привлекать меня. Это самая обыкно-
венная каменная чешма с двумя желобами и колодой, из
которой пьет скотина. У нас всюду есть такие чешмы, да
иные еще и с тремя желобами.
Не было поэтому никакого смысла стоять дальше на этом
месте. Мне даже стало жаль себя, когда я припомнил, сколь-
ко драгоценного времени потерял под этой черепичной стре-
хой, разглядывая столь примитивное творение человече-
ских рук.

Дождь начал стихать, но даже если бы он стал еще силь-
нее, я все равно бы отправился домой. Мне всегда нравилось
возвращаться домой в дождь. Я по натуре своей человек
жесткий и нахожу сентиментальностью прятать голову под
какой-то там черепичной стрехой, даже если идет дождь.

Застегнув свою брезентовую куртку на все пуговицы, я
пошел по раскисшей дороге, стараясь шагать помедленнее.
Пусть моя знакомая увидит с галереи, что даже и в такую
ужасную погоду я не останавливаюсь под черепичной стре-
хой ее дома и не считаю нужным стучаться в ее ворота.
Пусть она поймет, что я даже не думаю о ней. Да и есть
ли у ветеринарного врача время заходить в каждый дом,
мимо которого он проходит?

Ах, знаю я, что она сейчас подбежит к окну, просунет
носик между прутьями решетки и окликнет меня. Но я при-
творюсь, что ничего не слышу. И только когда она отчаян-
ным голосом повторит свой зов еще раза два, лишь тогда
обернусь и небрежно махну ей рукой.

Да, да, так я и поступлю! Махну ей небрежно рукой и
пойду дальше. Посмотрим, захочется ли ей после этого
смеяться и развлекаться со своим гостем!

Я шел медленно. Вода струйками стекала с моих волос на
шею, просачивалась под воротник куртки и затем противно
ползла вниз по спине. Но я не хотел пасовать перед дождем
и продолжал спокойно шагать по лужам, как и подобает
сильному человеку.

Однако, пройдя метров тридцать и не слыша вокруг себя
ничего, кроме ударов водяных плетей по земле, я внезапно
решил ускорить шаг. Впрочем, я никогда не любил медлен-
ной, флегматичной ходьбы.

Так, не выбирая дороги, расплескивая лужи и чувствуя
в груди у себя страшную пустоту, я наконец добрался до
домика тетки Пантелеевихи, нахохлившегося, словно насед-
ка, за колючим плетнем. Тетка Пантелеевиха уже давно
перебралась жить к сыну в новый каменный дом в центре
села, и в этой лачуге из кирпича и замшелых черепиц ца-
рил я. Хотя по виду домишко и не соответствовал моему
общественному положению, я царил в нем счастливо и со
снисхождением думал о всех тех домах в современном сти-
ле, у которых были застекленные веранды и заливаемые
солнцем эркеры.

Однако сейчас мое жилище, мокрое и скособочившееся,
наполовину скрытое за завалившимся плетнем из отсырев-
ших суковатых ветвей и терновника, имело поистине жалкий
330
гтгд. Но во всем был виновен, конечно, йроклятый дождь.
Даже настоящие хоромы, подумал я, нё выглядели бы весе-
лее под этим хмурым, слезящимся ноябрьским небом.

А в сущности, я ни о чем не думал, когда совал ключ в
заржавевшую замочную скважину. Мне было абсолютно без-
различно, войду ли я в хоромы или лачугу, встретит ли
меня за дверью сверкающий мраморный зал с колоннами,
или я ступлю на глинобитный пол мрачной комнатушки со
сложенным из кирпича старинным закопченным очагом.

Разумеется, ничего неожиданного я не увидел за дверью,
и ни о каком беломраморном зале не могло быть и речи.
Перешагнув порог, я словно нырнул в очень глубокий омут,
так тихо и спокойно было вокруг. Лишь изредка из угла
вдруг доносилось какое-то шипенье, и я знал, что это дожде-
вая капля, просочившись сквозь щель в потолке, шлепнулась
на горячий пепел очага. Пахло головешками и смолой. И к
этому запаху примешивался еще другой, едва уловимый
аромат — аромат прошлого. От квашней, все еще пахнущих
тестом из кукурузной муки, от закоптелых горшков, в ко-
торых некогда булькала бобовая похлебка, подслащенная по-
желтевшей алычой, от выдолбленной бутылочной тыквы с
деревянными ложками — от всего этого веяло каким-то за-
тхлым спокойствием и стариной.

Вот чем встретили меня мои хоромы, когда я закрыл за
собой дверь.

Добравшись в потемках до того места, где висела керо-
синовая лампа, я снял с нее стекло и зажег фитиль. Потом
вошел в соседнюю комнату, которая отличалась от первой
лишь тем, что была поменьше и без очага, и переоделся в
сухое.

А когда покончил со своим туалетом, то опять почувство-
вал в себе и вокруг себя такую пустоту, что даже испугался.
Словно то, что называется жизнью, отдалилось от меня, и
я двигался сейчас, как автомат из мускулов и костей, в ка-
ком-то полутемном, заброшенном склепе. Мне ничего не хо-
телось делать, не хотелось даже думать.

Так я стоял несколько минут на пороге между обеими
комнатами. Неизвестно, сколько времени продолжалось бы
это глупое состояние расслабленности, если бы взгляд мой
случайно не упал на тень, которая вырисовывалась на про-
тивоположной стене. Я смотрел на нее, и до сознания моего
постепенно доходило, что передо мной моя тень. Усвоив эту
простую истину, я стал наблюдать за изгибами ее конту-
ра,— ведь там была моя собственная тень, и меня заинтере-
совало, каков же в самом деле мой силуэт. Должен при-
знаться, что он не привел меня в восторг, ибо со своей по-
никшей головой и висящими, как плети, руками выглядел
весьма жалким и унылым. Мне стало неловко, даже как-то
стыдно, потому что у меня было совсем иное представление
о своей особе. Я считал себя человеком широкоплечим, с
молодцеватой выправкой и руками копьеносца (я очень увле-
каюсь античной историей). А этот силуэт на противополож-
ной стороне говорил совсем иное.

Разумеется, я страшно вознегодовал, замахал руками и
вскинул голову. Не было никакого сомнения в том, что жал-
кий силуэт напротив отражал не меня, а мою усталость,—
ведь сколько километров отмахал я в тот день по раскисшим
от дождей дорогам. Да что тут и говорить! После такой про-
гулки расклеился бы и самый лучший копьеносец.

Я повернулся к тени спиной и с остервенением принялся
разжигать огонь. Под горячим пеплом еще поблескивали
красные, как рубины, крупные угли. Я положил на них лу-
чину, подул немного, и вскоре вспыхнувшие языки пламени
стали весело лизать закопченную цепь, которая висела над
очагом. Иногда, когда мне было лень идти обедать в сель-
ский ресторан, я подвешивал к этой цепи небольшой коте-
лок и варил в нем картошку или мамалыгу. Но в этот вечер
у меня не было никакого аппетита, мне даже думать о еде
не хотелось. Вероятно, из-за непогоды — за окном опять
шумел проливной дождь.

Я подбросил в огонь несколько поленьев и уселся на тре-
ногую табуретку, придвинув ее к очагу.

Было хорошо и приятно. Но и немного грустно. Сердцем
моим снова овладело прежнее ощущение пустоты.

Я знал, что у меня нет никаких причин для грусти, так
как дела мои шли отлично. Я вовремя составил месячный
отчет, скот у меня в добром здоровье, надой молока в моем
районе, хоть и медленно, но неуклонно увеличивался, а ко-
рова Рашка снискала себе славу и известность уже в окруж-
ном масштабе. О чем, скажите, мог я грустить? Зубы у меня
не болели, в высоту и длину я прыгал не хуже любого мест-
ного спортсмена...

Одним словом, у меня не было основания предаваться
меланхолии, а уж тем более — чувствовать себя одиноким.
По утрам я наносил визиты моим рогатым пациентам, после
обеда обходил фермы или бывал на конференциях и сове-
щаниях. О каком одиночестве могла идти речь, если я только
к вечеру и оставался наедине с самим собой!

Надо мной можно было лишь посмеяться — таким необо-
снованным с точки зрения причин выглядело мое плохое
настроение.

Позже, когда пламя в очаге начало угасать и мне надоело
ворошить щипцами пепел, я вдруг вспомнил, что вот уже
больше года не выезжал из обслуживаемого мной района.
И мне почему-то сразу же стало так весело, что я даже улыб-
нулся. Да, целый год не покидал я эту зеленую глушь между
Кестеном и Триградом...

Каждый раз, думая об отпуске, я испытывал какую-то
странную, непонятную тревогу. И говорил себе так: «Ну,
хорошо. Предположим, что с завтрашнего дня начнутся сво-
бодные дни без всяких трудовых обязанностей. Чудесно.
А потом?» Но за этим «потом» скрывалось столько всего
заманчивого, что я просто не знал, на чем остановиться,
чтобы не прогадать. Можно было отправиться поохотиться
на волков или съездить погостить в село Лыките и, встреча-
ясь там с мужем доктора Начевой, каждый раз окидывать
его пренебрежительным и вызывающим взглядом. И волки,
и эта авантюра казались мне довольно соблазнительными за-
нятиями. Не менее соблазнительна была и возможность ку-
пить в Смоляне десяток романов и, запершись у себя дома,
читать на свободе с утра до ночи. И это, разумеется, было бы
не так уж плохо. А что мне мешало, например, ходить
каждый день в гости к моей голубоглазой приятельнице?
Я бы помогал ей просматривать ученические тетради, а мой
враг зубодер бесновался бы от ревности под черепичной
стрехой! Пусть и он немножко полюбуется знаменитой Ха-
лиловой чешмой.

И сколько еще других интересных вещей у меня на при-
мете, но в тот вечер сердце мое отвергало все. Что бы я ни
выдумывал, оно оставалось безучастным. Ему только было
как-то грустно, а почему — неизвестно.

И я перестал думать о милых и приятных вещах в мест-
ном масштабе. Даже истребление волков исключил из своих
планов. Это было, бесспорно, героическое начинание, но для
его осуществления требовалось одно элементарное условие —
наличие ружья и желательно двуствольного. У меня же вме-
сто двустволки был сачок для ловли бабочек. Вот почему я
перестал думать о волках.

И наперекор всем правилам последовательности и ассо-
циативным связям я вдруг вспомнил один ресторанчик в
Софии, где около года тому назад мы обедали вместе с Ав-
вакумом. Это воспоминание всплыло так неожиданно из
какого-то потайного уголка моего сознания и в то же время
было таким приятным, что я не мог удержаться и громко
рассмеялся. Подобное же чувство я испытал бы, вероятно,
если бы, случайно повернув голову, увидел, что над моими
старинными квашнями склонилась красавица Балабаница
из Момчилова.

Воспоминание об этом ресторанчике пришло, как гово-
рится, ни к селу ни к городу, ибо я не любитель выпить, и
заведения подобного рода не производят на меня особого
впечатления. А вот об Аввакуме, признаться, я думал до-
вольно часто, точнее — не проходило дня, чтобы я не вспо-
минал о нем. Если я шел по пути в Момчилово вдоль Змеи-
цы, то мне казалось, что среди зубчатых скал мелькает его
длинная сутуловатая тень. Если я заглядывал в Илчову
харчевню, чтобы посидеть и выпить по обыкновению стакан
кисловатого вина, то на меня тут же роем налетали воспо-
минания. Передо мной вставали так ярко, словно это про-
изошло лишь вчера, и все Момчиловское дело целиком, и
его отдельные эпизоды. А если мне случалось пройти мимо
Даудовой овчарни, скрытой среди лесной чащи, то сразу же
что-то сжимало мне горло, и я невольно тихонько вздыхал.
Ведь это туда привез Аввакум свою любимую, толкнув ее в
объятия смерти. И все во имя той красоты, которая непре-
станно гналась за ним, как стрела на терракотовой вазе,
что вечно летит за серной и никогда не настигает ее.

Эти места были связаны с его деятельностью, с проявле-
ниями его аналитического гения и с важными моментами
его неспокойной жизни. Здесь мы встретились с ним впервые,
и здесь зародилась наша дружба, если, конечно, можно го-
ворить о дружбе между богоизбранным и простым
смертным...

А в окно, не переставая, барабанил дождь. Завывал в
дымоходной трубе ветер, дождевые капли шипели, падая на
догорающие поленья, скрипела и стонала дверь, словно гро-
зя сорваться со ржавых разболтанных петель.

Ночь была неприятная. Сквозь щели в потолке просачи-
валась влага, проникало холодное дыхание ветра, и желтый
огонек лампы испуганно трепетал.

Я сидел у очага и думал об Аввакуме — или, быть мо-
жет, это я думал о себе самом. Потом фитиль лампы начал
чадить, желтый огонек умирал, но в голове у меня уже
созрело замечательное решение, я улыбался, и дождливая
ночь не казалась мне больше такой ужасной.

Я подбросил в огонь хворосту. Вспыхнуло великолепное
пламя. Затем подлил керосина в лампу, и она засияла золо-
тистым светом. Ветер пел в трубе, дверь весело спорила о
чем-то со своими ржавыми петлями.

Я вытащил из-под кровати чемодан и начал собираться.

Ничего не поделаешь, думал я, придется моей голубогла-
зой приятельнице лить завтра слезы. Ну да так ей и надо...
Человек должен быть гордым.

2

Целый час простоял я под горячими струями душа, по-
хлопывал себя и весело насвистывал. Я радовался зеркалу,
блестящим никелированным кранам, стеклянной полочке, на
которой лежала мыльница, как может радоваться им только
человек, проживший больше года среди дремучих лесов, где-
то в тридесятом царстве. Правда, и в той глуши можно было
найти место для купанья. Нет, разумеется, не в Доспатской
речке с ее ледяными омутами. Там играли форели и было
совсем неудобно. Я выбирал места поглубже в ручьях возле
села, вставал на колени и плескался сколько душе угодно.
Это было очень приятно, хоть порой я и загребал вместе с
водой песок и путешественницу-ряску. Здесь же имелись
краны о горячей и холодной водой и не было необходимости
становиться на колени. Да и вода здесь была чистая, про-
зрачная, как слеза.

Одевшись, я вышел из отеля на улицу и взял такси.
Улица Латина,— сказал я шоферу.

И так как был в отличном настроении, принялся объяс-
нять ему со всеми подробностями, где находится эта улица,
но тот, как видно, был на что-то сердит и потому лишь досад-
ливо отмахнулся от меня.

«Ну что ж,— решил я про себя,— пусть тогда поплута-
ет, хотя за это мне и придется заплатить. А когда он потеря-
ет всякую надежду справиться самостоятельно с поисками
и взглянет на меня виновато и просительно, я только плеча-
ми пожму. Пусть на горьком опыте узнает, что плохое на-
строение до добра не доводит».

Вообще я чувствовал себя отлично, и мне было весело.
У меня были деньги, много свободного времени, и все мои
профессиональные треволнения и заботы остались далеко
позади, за тридевять земель отсюда.

— Обождите минутку, мне нужно купить сигарет, тут
продают как раз те, которые я люблю,— сказал я шоферу,
хотя в действительности лишь изредка выкуривал одну-две
сигареты. Но мне было приятно зайти в роскошный фирмен-
ный магазин и поглазеть на витрины. В киоске у подъезда
отеля я купил себе «Юманите». По правде сказать, у меня
и в мыслях не было читать эту газету, так как я весьма
слабо владею французским. Но зато слышали бы вы, каким
тоном сказал я продавщице «Дайте, пожалуйста», указывая
на газету кивком головы. Она мгновенно поняла, что мне
нужно, и, кажется, даже мило улыбнулась.

Видно, шофер все время, пока я отсутствовал, усиленно
размышлял над тем, как отыскать улицу Латина, и поэто-
му без труда нашел квартал, где она находится.

Мы объехали телевизионную вышку и минуты через две
остановились перед домом, в котором жил Аввакум.

Часовая стрелка приближалась к девяти. Пока я распла-
чивался с шофером, меня не покидало чувство, что кто-то
наблюдает за мной. Этот взгляд пронизывал насквозь, ощу-
щался каждой клеточкой тела и просто давил. Но я крепко
стиснул зубы и не поднял головы.

Когда машина отъехала, я толкнул калитку и вошел во
двор. От дома меня отделяло шагов десять, которые надо
было пройти по узкой дорожке, вымощенной каменными
плитами. Но только я ступил на нее, как с веранды меня
окликнул знакомый голос:

А чемодан кому оставляешь?
Ах, этот голос! Я чуть не споткнулся. Лицо мое вспых-
нуло.

— Боялся, что не застану тебя дома,— соврал я,— по-
этому и оставил вещи у калитки. Я все же побывал у него
на выучке и знал, как выпутываться из неудобных поло-
жений.

— Вот как? — притворился удивленным Аввакум.— Ну
а если ты не был уверен, что я дома, то зачем же тогда
машину отпустил? — И тихо рассмеялся своим незлобным,
чуть грустным смехом.

Он крепко обнял меня, похлопал по плечу своей тяжелой
рукой, как делал всегда, заглянул на миг мне в глаза и
ободряюще кивнул головой.

Немного погодя я уже сидел в его огромном кожаном
кресле у камина, а он — возле меня на низенькой табуретке.
Мы начали с того, что перекинулись несколькими банальны-
ми фразами о моей работе, о наших общих знакомых (о Ба-
лабанице он не спросил ни слова), о погоде в Триградском
крае. Все это продолжалось не больше пяти минут. В тече-
ние этого разговора он взглянул на меня всего лишь раз —
когда я доставал пачку сигарет, а все остальное время зани-
мался своей трубкой. Это дало мне возможность внимательно
рассмотреть Аввакума, не боясь встретиться с его ужасными
глазами. Я говорю «ужасными» не ради эффекта и не пото-
му, что в глазах его действительно есть что-то ужасное. На-
против, у Аввакума огромные серо-голубые глаза, красивые,
спокойные, вдумчивые. Но честолюбивым людям, каков, к
примеру, я сам, вынести их взгляд нелегко. Стоит этим гла-
зам посмотреть на вас, и вы начинаете чувствовать себя, как
первокурсник перед профессором. Они пронизывают, прони-
кают глубоко в мозг и взвешивают, подобно каким-то сверх-
чувствительным весам, мысли собеседника. Поэтому-то они
и кажутся мне иногда ужасными.

Его лицо — не то художника, отставшего от моды, не то
артиста, покинувшего сцену, или стареющего холостяка с
множеством романтических историй за плечами — показа-
лось мне сейчас более худощавым, чем когда бы то ни было.
Морщины, прорезавшие лоб и щеки, стали глубже и длиннее,
подбородок заострился, скулы выступили сильнее. На вис-
ках его стало больше седины, а кадык сделался заметнее. Эта
худоба придавала его лицу подчеркнуто городской, я бы
даже сказал, аристократический вид, и, глядя на него, можно
было подумать, что ни в его жилах, ни в жилах его дедов
и прадедов нет ни капли крестьянской крови, если, конечно,
скинуть со счета его руки. С сильно развитыми кистями,
длинными пальцами и грубо очерченными сухожилиями,
они были наделены первобытной силой, врожденной лов-
костью, и мне всегда казалось, что некоторые из его предков
были строителями мостов и домов — из тревненских или
копривштицких мастеров.

Когда банальная часть разговора закончилась, Аввакум
спросил меня, почему я остановился в гостинице, а не при-
ехал прямо к нему — ведь мне известно, что у него удобная
квартира, в которой я могу чувствовать себя как дома.

— А может быть, я и приехал с вокзала прямо к тебе! —
возразил я, многозначительно указывая на чемодан.

Он покачал головой и скупо улыбнулся. В глазах его
загорелись знакомые огоньки — он собирался, как делал это
всегда после продолжительной разлуки, начать свой обыч-
ный «лов». Такая игра в разгадывание была его капризом,
чем-то вроде «учебного этюда», но, как видно, доставляла
ему удовольствие, потому что он возобновлял ее каждый
раз, когда мы с ним встречались.

— Может быть, я и приехал прямо к тебе,— повторил я,
чтобы дать ему повод начать «лов».

Огоньки потухли в его глазах, и он зевнул:

— На сей раз задача слишком проста, но уж если ты
так упорствуешь, то я не поленюсь решить ее. Ты остановил-
ся, дорогой мой Анастасий, в отеле «Болгария», а вот в этом
чемодане лежит прекрасный родопский коврик, который ты
привез мне в подарок. Я тронут до глубины души. Он будет
напоминать мне о приятных переживаниях, приятных
вещах.

Набив трубку, Аввакум закурил и выпустил изо рта не-
сколько голубоватых колечек дыма. Он казался задум-
чивым.

Я по опыту знал, что это его мания и любимая игра —
поражать гостей «угадыванием» некоторых незначительных
происшествий и случаев из их повседневной жизни. Таким
образом он демонстрировал свою исключительную наблюда-
тельность, и, хотя старался казаться при этом равнодуш-
ным, я хорошо знал, что радость его в таких случаях бывает
двойной: и от эффекта, который производит «открытие», и
от своего умения вести рискованную и опасную для собствен-
ного самолюбия игру. Я серьезно подозревал, что он так или
иначе пронюхает насчет отеля, но что касается ковра —
то это меня действительно удивило. Чемодан был плотно за-
крыт, не оставалось никакой щелочки.

Аввакум выпустил еще несколько колечек дыма и сни-
сходительно пожал плечами.

— Это настолько несложно, что я на твоем месте крас-
нел бы от стыда, как школьник, который не выучил урока.
Да уж и пора бы тебе стать наблюдательнее. Тем более, что
в данном случае и отгадывать-то нечего... Итак, на вокзале
ты садишься в такси и говоришь шоферу: «Болгария». Но
почему именно туда? Да потому, что ты всегда останавли-
ваешься именно там. Такова уж привычка всех путешествен-
ников на свете: останавливаться в одних и тех же отелях.
Но человек может стремиться в один отель, а попасть совсем
в другой — из-за отсутствия свободного номера. Тебе же,
во всяком случае, повезло,— то ли из-за не подходящего для
туризма сезона, то ли потому, что ты родился под счастливой
звездой,— и дежурный администратор, записав твое имя в
свою толстую книгу, выдал тебе ключ от номера. Ты спро-
сишь, откуда мне это известно? Почему я пришел к такому
заключению? Вообще-то, как я уже сказал, пора бы тебе
больше не спрашивать. Сколько раз я тебя учил делать ана-
лиз! Ну да ладно. Во-первых, из левого кармана твоего пид-
жака выглядывает сложенный номер «Юманите». Чудесно.
Читать «Юманите» и вообще иностранную прессу похвально.
Но подобная пресса продается в Софии лишь в нескольких
киосках, и единственный из них, находящийся вблизи какой-
нибудь гостиницы, это именно тот, что при отеле «Болгария».
Во-вторых, ты недавно достал пачку г сигарет и закурил.
Пачка эта обернута в целлофан с красным ободком по краю.
Это сигареты высшего сорта «Фильтр», которые, к сожале-
нию, продают лишь в одном магазине — в фирменном мага-
зине «Болгарский табак». А где он находится? В нескольких
шагах от отеля «Болгария»... В-третьих, ты приехал сюда
на потрепанной «Победе» СФ 58—74. Я знаю и эту машину,
и ее водителя — он не раз возил меня. «Победа» эта при-
креплена к стоянке такси на Славянской улице — ближай-
шей к отелю «Болгария»... Газета, сигареты, такси,— продол-
жал Аввакум,— и то, что у тебя было время принять душ,
побриться, сменить костюм и надеть свежую рубашку,— все
эти факты, дорогой Анастасий, слишком недвусмысленно
подсказывают мне, что ты устроился именно в «Болга-
рии».— Он помолчал.— Что же касается коврика... Помнишь,
я взял твой чемодан и сам отнес его в комнату, в то время
как ты снимал пальто в прихожей? Он показался мне подо-
зрительно легким и наполовину пустым. Когда человек
приезжает из Триграда в столицу, чтобы провести в ней свой
отпуск, он не приезжает с пустыми чемоданами... Значит,
решил я, он оставил где-то большую часть своего багажа,
и... мы уже выяснили с тобой где именно... Но что же нахо-
дится внутри? Это что-то объемистое, но легкое, без острых
граней и твердой упаковки, так как при покачивании не
стукается. Когда кто-нибудь остановится в гостинице-люкс,
он не отправится в гости к приятелю с бельем в чемодане.
Если бы не некоторые следы, я бы, конечно, сумел опреде-
лить лишь категорию этого «нечто»: шерсть. Но на счастье,
оно оставило на тебе следы, подписалось, так сказать, своим
полным именем. Посмотри, пожалуйста, сюда, на обшлаги
своего пальто. Что ты видишь? Несколько белых волоконцев,
грубых, жестких, длиной сантиметра в четыре. Это волокно
козьей шерсти. Пока коврик еще совсем новый, некоторые,
плохо вотканные волокна выпадают. Сегодня утром, когда
ты распаковывал свой багаж и перекладывал коврик в этот
чемодан, он оставил на твоих руках свою подпись. Надо про-
явить лишь капельку бдительности, чтобы прочитать ее.

В глазах Аввакума снова вспыхнули и тут же угасли
огоньки. Но на его широкоскулом лице не дрогнул при этом
ни один мускул. Он имел вид скучающего человека.

Мне не оставалось ничего другого, как сдаться, подняв
руки. Что ему можно было возразить? Я вытащил из чемо-
дана ковер и молча расстелил его у ног Аввакума.

Некоторое время он пристально смотрел на него, и я за-
метил, что по его тонким губам пробежала сдержанная, но
горькая улыбка.

Пока он одевался и варил кофе в соседней комнате, я с
любопытством разглядывал его кабинет; кроме киноаппара-
та, впервые увиденного мной, в нем не появилось ни одной
новой вещи. Множество плотно прижатых друг к другу книг
на полках, старый диван с ветхой плюшевой обивкой, вы-
сокая настольная лампа, потертое кожаное кресло у ками-
на — все это мне было знакомо, все стояло на тех же ме-
стах, и от всего этого веяло почему-то какой-то странной
усталостью... Словно каждый предмет перенял у своего хо-
зяина его скептическое выражение и навсегда простился с
надеждой, что когда-нибудь будет подновлен или хотя бы
передвинут на один сантиметр. И лишь киноаппарат казался
оптимистически настроенным и как-то уж чересчур вызы-
вающе поблескивал своими стеклами.

По сравнению с прошлым разом письменный стол Авва-
кума был куда больше завален бумагами, справочниками,
иллюстрированными журналами и газетами. Это было един-
ственное место в комнате, где обычный строгий порядок по-
терял свою власть. Раскрытые книги, разбросанные журна-
лы, вырезки с подчеркнутыми заглавиями и отмеченными
абзацами — этот непривычный хаос свидетельствовал о том,
что хозяин уже не засиживается подолгу за своим столом,
так как интересы его сосредоточены на чем-то другом, нахо-
дящемся вне пределов этой комнаты, или же что он прово-
дит большую часть времени в своем любимом кожаном крес-
ле, протянув к камину ноги и закрыв глаза, словно прислу-
шиваясь к какому-то далекому, едва уловимому шуму. Та-
ким я видел Аввакума в самые тяжелые для него дни —
после окончания «ящурного дела» и самоубийства Ирины,—
и эта мрачная картина навсегда врезалась в мою память.

Но мои наблюдения оказались не особенно верными.

— Изучаешь мою фототеку? — спросил меня Аввакум,
входя в комнату и ставя на стол поднос с кофе. На нем был
теперь элегантный темно-коричневый костюм.

— Какую фототеку? — удивился я, оглядываясь по сто-
ронам.
Аввакум улыбнулся своей снисходительно-добродушной
улыбкой и, положив мне руку на плечо, подвел к книжным
полкам. К ним был пристроен сделанный из того же материа-
ла, в том же стиле узкий шкафчик с застекленными ящика-
ми, достигавший уровня самой верхней из полок и казав-
шийся поэтому их продолжением.

Все же я как-никак трясся в поезде целую ночь и поэто-
му некоторые мелочи, естественно, ускользали от меня.

Аввакум принялся выдвигать ящики. Одни из них были
набиты карточками, бланками, другие — пленками, и на
всем этом стояли сигнатурные буквы и цифры и еще какие-
то другие знаки, напоминавшие буквы греческого алфавита.

Аввакум предложил назвать ему какую-нибудь первую
попавшуюся букву. Вероятно, в уме у меня промелькнуло
слово «фантазия» и поэтому я произнес букву «ф».

«Отлично»,— кивнул Аввакум. По всему было видно, что
он действительно очень доволен моим случайным выбором.

«На какие только фантазии не тратят время исключи-
тельные личности»,— подумал я и тут же умилился
своим характером, таким ординарным, таким стабильным.
Правда, дома у меня был сачок для ловли бабочек. Но ведь
одно дело — ловить крылатые цветы, а совсем другое —
заниматься какими-то фотофокусами.

— Здесь хранятся снимки лиц, чьи имена начинаются
с буквы «ф». Разумеется, все это личности, к которым я
питаю так называемый «служебный интерес». А вот сни-
мок бесшумного пистолета FR-59... И черепа, пробитого пу-
лей из этого пистолета... Видишь, какое узкое и ровное вход-
ное отверстие?.. А эта пленка особенная. Она приносит под-
линное наслаждение. Минутку!

И он начал вставлять пленку в киноаппарат. Я же креп-
ко стиснул зубы, приготовившись увидеть другие пораже-
ния, нанесенные специальными пулями,— чью-нибудь про-
битую бедренную кость или, быть может, изрешеченный же-
лудок.

Пока я ждал, Аввакум задернул на окне шторы, и в
комнате стало сумрачно. Потом он достал из шкафа чемо-
данчик и, вынув оттуда магнитофон, принялся его нала-
живать.

«Сейчас, наверное, раздастся специфичный треск раз-
дробленной бедренной кости,— подумал я.— Как-никак пу-
ли специальные».

И, тихонько вздохнув, приготовился слушать.

Сначала едва уловимо зашипела лента, и вслед за этим
полились звуки, казалось, рождавшиеся в недрах какого-
то сказочного лесного царства, залитого нежным волшеб-
ным светом... На стене над камином, служившей экраном,
возникли скалы, деревья-уроды — изогнутые, с растопырен-
ными сучьями, таинственные горные дебри... И тут же, про-
340
делывая танцевальные па, появились черти и ведьмы, а сре-
ди них Ариэль и Оберон, Пук и Красивая фея.

Началась Вальпургиева ночь.

Ах, как это было красиво! Мне кажется, я мог бы смот-
реть и слушать целую вечность. То были мои студенческие
годы, первые восторги и первые сомнения. То была безза-
ботная юность, когда у моих ног лежал мир, который я со-
бирался исколесить вдоль и поперек... Это были первые бе-
локурые локоны, первая улыбка, первая счастливая бес-
сонная ночь...

Какой-то механизм щелкнул, и от волшебных видений
па стенке осталось лишь сероватое пятно. Оборвалась и чу-
десная музыка.

— Буква «Ф». Фауст. Балетное интермеццо,— раздался
холодный голос Аввакума.

Он раздвинул шторы, и по комнате снова разлился туск-
лый свет дождливого дня.

— Сейчас я покажу тебе «Красивую фею». Вот, смот-
ри! — И он протянул мне продолговатую карточку.— Из
буквы «М». Мария Максимова. Известно тебе это имя?

Я признался про себя, что слышу его впервые. Не все
имена доходят до Триградского края, да и радио у меня там
нет, чтобы узнавать культурные новости. Разумеется, я не
очень сожалел, что не знал о существовании этой звезды
столичного балета, но все же промолчал о своем невеже-
стве в этих делах. Что же касается фотографии, то тут я не
сдержался.

— Ну и красавица! — невольно вырвалось у меня.

В Красивой фее поистине было что-то вальпургиевское,
и яснее всего говорили об этом ее глаза. Они были изуми-
тельно красивы, но смотрели на вас бесцеремонно, были
юными, а таили в себе опытность зрелой женщины.

— Нравится? — снисходительно усмехнулся Аввакум,
кладя карточку на прежнее место.

Но я уже успел подавить в себе первоначальный во-
сторг, засунул руки в карманы и, пожав плечами, небреж-
но ответил:

— Интересное лицо...

О Красивой фее мы больше не говорили.

Немного погодя Аввакум завел меня в музей, где все
еще продолжал работать внештатным реставратором. Че-
рез готическое окно в ателье струился холодный, печаль-
ный свет. Никогда раньше не видел я здесь такого количе-
ства обломков — разбитых амфор, ваз и античных гидрий,
статуэток, раздробленных на куски, мраморных плит со
стершимися надписями. На этом кладбище античной славы,
как говорится, яблоку некуда было упасть.

— У тебя так много работы?

Аввакум молча улыбнулся. Он показал мне две только
что склеенные гидрин и безрукую и безголовую статуэтку
женщины из белого мрамора сантиметров тридцать высотой
и таким тоном произнес: «Артемида!», словно речь шла о
чем-то, от чего зависела судьба по крайней мере половины
человечества.

Я кивнул в ответ, хотя, разумеется, мог бы возразить
ему. Ведь с неменьшим основанием можно было считать,
что это Афродита, или Афина, или еще какая-нибудь не
плохо сложенная древнегреческая гетера. У нее не было ни
головы, ни рук, а в остальном большинство женщин, на мой
взгляд, походят друг на друга.

— Это видно по тунике и позе,— сдержанно улыбнулся
Аввакум.— Вот в этом месте, на левом бедре, на тунике нет
складок и мрамор шероховатый. Очевидно, здесь был кол-
чан со стрелами. Туника короткая, выше колен, а правое
плечо и правая нога слегка выставлены вперед, как у че-
ловека, который бежит или преследует кого-то. Правая ру-
ка, несомненно, держала копье, а левая была согнута в лок-
те. То, что на правом бедре на тунике крупные складки...

Он продолжал объяснять, а я думал: «Так вот почему
ателье завалено этими черепками! Ему просто необходимо
анализировать, предполагать, строить гипотезы и, в конце
концов, добираться до истины. Будучи «законсервирован»
как работник Госбезопасности, Аввакум временно оторвал-
ся от «живой» жизни и поэтому сейчас парит на крыльях
своей старой профессии, строя догадки и восстанавливая
останки мертвого мира!»

Когда я уходил, Аввакум сказал мне:

— Вечером, дорогой Анастасий, ты пойдешь вместе со
мной в гости к одним милым симпатичным людям. Там ты
увидишь и «Красивую фею». Она очаровательна, и я уве-
рен, что ты непременно влюбишься в нее. Но только прошу
тебя — не очень-то безумствуй, ибо она помолвлена и же-
них ее человек весьма ревнивый и свирепый.

Так сказал мне Аввакум, и я поспешил купить себе но-
вый галстук. Я уже давно собирался это сделать, так как
тот, что я носил, был слишком светлым для моего черного
костюма.

3

Вот как я попал в дом профессора Найдена Найденова,
доктора физико-математических наук.

Если бы я знал тогда, что судьба готовит мне роль без-
молвного свидетеля ужасной драмы, если бы обладал даром
предвидения, то, конечно, остался бы в Триграде и ходил
охотиться на волков — это спорт для мужественных людей
и требует большой сообразительности. Тем более, что я уже
давно мечтаю о шубе на волчьем меху. Встретившись со
своей голубоглазой приятельницей, в ответ на ее удивлен-
ный взгляд я сказал бы: «Что эта шуба? Пустяки! Я столь-
ко этой зимой волков убил, что прямо не знаю, куда шкуры
девать. Если хочешь, принесу и тебе несколько штучек. Из
них можно сделать чудесный ковер. Я слыхал, что в них не
заводятся блохи. А это очень удобно». Так сказал бы я ей,
если б остался в селе...

Итак, вышеупомянутый доктор математических наук
был бездетным вдовцом лет шестидесяти и уже пенсионе-
ром. Из-за частичного паралича ног он почти не покидал
своего дома и вел отшельнический образ жизни.

Его особняк, похожий больше на загородную виллу, вы-
ходил фасадом на улицу, по другую сторону которой тянул-
ся лес. На первом этаже находились кухня, столовая и боль-
шой холл, откуда витая лестница вела наверх, где был
кабинет профессора — обширная, удобная для занятий ком-
ната с застекленным фонарем,— и на мансарду, состоявшую
из двух каморок, глядевших в лес через круглые, окованные
жестью слуховые окна.

В кухне жил дальний родственник доктора — бывший
кок одного из пассажирских пароходов, курсировавших по
Дунаю, когда-то балагур и гуляка, а сейчас старый холо-
стяк с лысой головой и мешочками под глазами. Он был
чем-то вроде сиделки и повара при докторе, а кроме того,
получал кое-что с жильцов унаследованного им в провин-
ции дома. Этот краснощекий толстяк и сейчас жил безза-
ботно, по целым дням мурлыкая себе под нос старинные
романсы и венские шансонетки тридцатых годов.

Племянник профессора — Харалампи Найденов, или
просто Гарри, как его звали приятели,— обладал поистине
артистическими руками. Нескольких соломинок ему было
достаточно, чтобы смастерить китайского мандарина, сло-
на, ослика или жар-птицу. Он закончил декоративно-при-
кладной факультет Академии художеств и славился как
оформитель образцовых витрин и выставочных стендов. Вы-
сокого роста, худощавый, подвижный и гибкий, он был из
числа тех людей, о которых говорят, что они просто «кипят
энергией». Где бы Гарри ни находился, он обязательно что-
то делал, даже когда это выглядело смешным и неумест-
ным : то стул передвинет, то скатерть на столе поправит или
начнет приводить в порядок книги, если его взгляд случай-
но упадет на шкаф. Вынужденный сидеть почему-либо на
одном месте, он тут же доставал блокнот с набросками и
рисовал или начинал выкладывать у себя на колене всевоз-
можные фигурки из тонкой цепочки накладного золота.
А когда вставал из-за стола в ресторане, официанты диви-
лись на петушков и человечков из хлебного мякиша, маши-
нально вылепленных его пальцами в перерыве между по-
следним блюдом и десертом.
Зарабатывал он хорошо, но тратил деньги очень расчет-
ливо и как будто бы имел всего лишь одну страсть — кар-
ты. Они были его злым роком, и не потому, что он слишком
азартно играл, а потому, что не мог обойтись без махина-
ций, строго осуждаемых моралью картежников. Когда эти
махинации обнаруживались (что происходило довольно ча-
сто), то игра, разумеется, заканчивалась скандалом.

Все же махинации оставались его манией, его внутрен-
ней потребностью. Впрочем, известные странности маниа-
кального характера водились и за его дядей, почтенным док-
тором наук. Когда он не писал статей или учебников, то все
свое время отдавал разгадыванию математических ребусов,
выписывал себе для этого из-за границы специальные жур-
налы и регулярно вел оживленную переписку с их редакция-
ми. Иногда профессор сам составлял ребусы с интегральны-
ми и линейными уравнениями, которые даже и Аввакуму
не всегда удавалось разгадать.

Вообще склонность к маниакальным увлечениям была
свойственна всему этому семейству. Покойный отец Гар-
ри — ихтиолог по специальности — считался серьезным
ученым, но и у него была одна особая страсть. Во время от-
пуска или в дни праздников он надевал ранец, но отправ-
лялся не в поречья или к берегу моря, как подобало его на-
учным интересам, а бродил по монастырям и заброшенным
часовням в поисках старинных бронзовых подсвечников,
ржавых замков и полусгнивших фрагментов алтарных ико-
ностасов. Во время одного такого путешествия по горам
Странджи его смертельно укусила гадюка. Вот почему я ду-
маю, что у них в роду в отношении психики не все было
в порядке. Одно дело, если ветеринарный врач участкового
масштаба в свободное время ловит разноцветных бабочек,
и совсем другое — быть ихтиологом, а собирать старые
замки...

Таково мое мнение. А сейчас мне хочется сказать не-
сколько слов о Красивой фее. Я по натуре отнюдь не роман-
тик, но в виде исключения, а может быть, по необходимо-
сти, позволю себе одно поэтическое сравнение. Красивую фею
можно было сравнить по нежности с речной лилией, а по
гибкости и живости с упрямой белой козочкой дядюшки
Реджепа. Это был какой-то чудесный цветок из Магометова
рая правоверных, созданный богатой фантазией восточных
поэтов во славу сластолюбивого Аллаха. Такой была Кра-
сивая фея — одновременно и лилией и козочкой, но прежде
всего — женщиной.

Через ее жизнь прошло уже немало горестей.

Первое несчастье случилось, когда ей было всего восем-
надцать лет. Ее только что назначили стажеркой в Театр
оперетты, и помощник дирижера предложил ей проехаться
с ним в его машине до Золотых Мостов. Он считался непло-
344
хим шофером» но на беду отвлекся на миг (вероятно, заду-
мался о каких-нибудь своих контрапунктах), и произошла
катастрофа. Рассеянность — это серьезный и зачастую ги-
бельный порок для водителя транспорта. Нельзя думать о
разных там гаммах, тактах и контрапунктах, сидя за рулем.

Когда же Красивой фее исполнилось двадцать лет, она
вышла замуж за одного известного инженера, директора
крупного предприятия, который был лет на тридцать старше
ее, и, говорят, было прямо трогательно смотреть, как юность
и зрелость влюбленно шагали рука об руку. Но вскоре после
свадьбы директор внезапно скончался.

Так что, как видите, жизненный путь Красивой феи от-
нюдь не был усыпан розами. Однако она держалась стойко.
Ни разу не видел я эту женщину предающейся скорби или
унынию, ни разу не видел ее в мрачных туалетах. Напро-
тив, она и сама одевалась красочно, и настойчиво требовала
от Гарри, чтобы он заказал себе светло-желтое пальто.

Вот в какой особый мир ввел меня Аввакум. Среди этих
людей с их странными привычками я казался очень про-
заическим. Да так оно и было на самом деле — в противном
случае я вряд ли бы преуспевал на ветеринарном поприще.
Человек со странными привычками едва ли добьется успе-
хов в борьбе за высокие надои.

Тот вечер, когда Аввакум привел меня в гости к докто-
ру, пролетел поистине, как сон в летнюю ночь, хотя ноябрь
уже был на исходе и моросил отвратительный дождь.

Бывший кок нажарил чудесных шницелей, а Гарри из-
влек из глубоких карманов своего демисезонного пальто
две бутылки выдержанного красного вина. Потом они с Ав-
вакумом снесли почтенного доктора на руках вниз. Это бы-
ло совсем нетрудно, так как старик весил не больше пяти-
десяти килограммов. Красивая фея, здороваясь, поцеловала
его в щеку и за ужином ухаживала за ним, как родная
дочь. Несмотря на недуги, профессор оказался веселым и
приятным человеком, рассказал несколько старых анекдо-
тов, а потом, в минуту старческого умиления, подарил своей
будущей невестке изящный золотой перстень с крохотным
изумрудом. Все мы захлопали в ладоши, когда Красивая
фея бросилась ему на шею и прослезилась у него на груди
от радости, а бывший кок сыграл на аккордеоне церемони-
альный марш моряков.

Затем все мы поднялись по витой лестнице на верхний
этаж. Красивая фея подвязала белый, обшитый рюшками
фартучек и занялась приготовлением кофе. Аввакум с про-
фессором склонились над каким-то алгебраическим ребу-
сом, а Гарри, засучив рукава, принялся за специальное чудо-
кресло, которое он уже давно мастерил для своего дяди и
которое действительно обещало стать чудом, так как могло
превращаться и в кресло для отдыха, и в письменный стол,
и в кровать, и ко всему прочему легко передвигалось, ибо
его «шасси» было снабжено колесиками.

Бывший кок угостил нас бисквитами с кремом, потом
мы пили кофе с ликером, а затем Гарри предложил поиграть
в жмурки. Я вытаращил глаза от удивления и подумал, что
ослышался. Тогда меня подняли на смех. Но Красивая фея
топнула ножкой, и лица насмешников вмиг стали очень
серьезными. Она же мило взглянула на меня и даже чуть
заметно улыбнулась. А когда чья-то невеста мило посмот-
рит на кого-нибудь и улыбается ему, то это, как я слыхал
от многих, может явиться началом небольшого романа. Вот
почему мне показалось, что температура в комнате внезап-
но поднялась этак градусов на двадцать. Впрочем, я выпил
перед этим полную рюмку ликера.

Профессор, погрузившись в свои интегральные ребусы,
не обращал на нас ни малейшего внимания. Мы вышли из
его кабинета, и он этого даже не заметил. Потом Гарри по-
тушил свет, и игра началась — простая, но очень увлека-
тельная игра, так как все происходило в полной темноте.
Каждый из нас мог прятаться где ему вздумается — по все-
му дому — от первого этажа до чердака. «Табу» был лишь
кабинет профессора. В игре, разумеется, участвовал, и при-
том очень активно, и бывший кок. Несмотря на свои девя-
носто кило, он бесшумно и ловко взбирался по лестницам
и таился в углах, словно рысь. А когда кто-нибудь из
нас все же натыкался на него, он всплескивал руками и,
давясь от смеха, сипло гудел, как речной пароход.

С самого начала игры и до конца ее у меня было такое
чувство, что все мы находимся в поле зрения Аввакума,
что он всегда прекрасно знает, кто из нас где спрятался,
и только притворяется беспомощным и невидящим. Но надо
признать, что играл он эту роль на редкость естественно, как
незаурядный и имеющий большой опыт актер-профессионал.

О том вечере у меня сохранилась много воспоминаний,
но одно происшествие особенно сильно врезалось в мою па-
мять. Забравшись в чуланчик за кухней, я притаился в тем-
ноте и вдруг услышал, что приближаются чьи-то легкие то-
ропливые шаги. Потом дверь отворилась, и в тот же миг на
меня пахнуло крепкими и пьнящими духами Красивой феи.
Этот аромат в душном крохотном чуланчике подействовал
на меня как хлороформ — казалось, весь воздух внезапно
испарился куда-то. Я начал часто дышать открытым ртом.

Тогда Красивая фея осторожно прикрыла дверцу,
ощупью добралась до меня и, присев рядом, обвила мою
шею руками. Ее волосы коснулись моей щеки, горячая грудь
прильнула к моему плечу, лицо мое опалило жаркое дыха-
ние. Это было так хорошо, что я закрыл глаза.

Да, мелькнуло у меня, ее давешний взгляд, ее улыбка
не были случайными — еще в тот миг я почувствовал, что
душа ее тянется ко мне.

Разве можно предугадать капризы любви?

Однако пока я лихорадочно подыскивал, что бы мне
сказать ей, какими изысканными словами выразить свое
счастье, она вдруг зашептала мне что-то на ухо, почему-то
называя меня при этом Аввакумом...

И вдруг мне все стало ясно.

Желая избавить Красивую фею от неудобного положе-
ния, я высвободился из ее объятий и, не говоря ни слова,
пулей вылетел из чулана. И тут же наскочил на что-то под-
вижное и огромное, которое в тот же миг отчаянно взревело.

Это был бывший кок. То ли от восторга, что нашел ме-
ня, то ли от испуга он заревел, точно раненый бык.

Но тут чья-то рука закрыла ему рот, и я услышал, как
истинный Аввакум сказал ему с весьма грозными нотками
в голосе:

— Замолчи, дурень, а не то я заткну тебе глотку ве-
ником!

Вот как закончилась эта сцена.

Игра продолжалась еще некоторое время, но я участво-
вал в ней уже без прежнего энтузиазма, опасаясь, как бы со
мной опять чего не случилось, ибо по сути своей она полна
всевозможных сюрпризов. К тому же и Красивая фея погля-
дывала на меня время от времени довольно-таки зло и ядо-
вито.

4

Двадцать седьмого ноября (запомните эту дату!) — как
раз в тот вечер, когда мы играли в жмурки с Красивой феей,
на южной границе в секторе L-Z была объявлена тревога.

Погода стояла ненастная: не переставая лил дождь, на-
висшее над хребтами небо опускалось все ниже и ниже, пока
наконец не коснулось грудью крон высокоствольных сосен.
Потом из серых ущелий заструился густой белесый туман,
прополз волнами по склонам и, укрощенный, застыл в ле-
сах, ложбинах и на приютившихся среди оврагов пустын-
ных лужках. Мгла стала такой непроглядной, что нельзя
было отличить огромную сосну от кустов орешника, об-
рыв — от зазубренных скал.

В этом киселе из дождя и тумана даже самое острое зре-
ние было бессильно — глаз проникал сквозь эту завесу са-
мое большое шага на два, а свет электрического фонарика
превращался в беспомощный лучик, озарявший предметы,
расположенные не дальше метра от держащей его руки. По-
граничные дозоры отыскивали дорогу по стрелке компаса;
им помогали безошибочный нюх собак-ищеек и их собствен-
ное чутье — инстинкт живущих среди природы людей.
Пограничники понимали, что говорит им земля. Одно
говорила она им, когда ноги их ступали на гниющие листья,
и другое, когда шли они по сосновым иглам или же по мок-
рой траве. По-разному предупреждала она их, по-разному
встречала, если тропа поднималась вверх и если опускалась
вниз, или же внезапно обрывалась на краю какого-нибудь
обрыва. Пограничники понимали и язык тишины. Одним
был он в зимние и другим в летние дни, одним на поляне
под открытым небом и другим в чаще сонного леса. По-раз-
ному звучала тишина в туманную и ясную погоду, в пол-
ночь и на рассвете, в буковой роще и сосновом бору. Она
всегда звучала по-разному, всегда говорила с ними своим
определенным и понятным языком.

Дни и ночи шел дождь, мир казался дном какого-то без-
брежного моря тумана, с незапамятных времен клубящего-
ся в этих диких местах. И неопытный человек вполне есте-
ственно мог подумать, что в такую погоду любой, кто
только захочет, может перейти границу: в густом липком
тумане слона не заметить, не то что человека! Достаточно
лишь ступать поосторожнее, не поднимать шума, не каш-
лять, не курить и уж, конечно, не наткнуться случайно на
пограничный дозор.

Но опытные люди знали, что переход через границу все-
гда труден. У пограничников есть посты, дозоры и секрет-
ные заставы, ищейки, телефоны и сигналы, а самое глав-
ное — опыт, умение видеть в тумане и понимать язык на-
стороженной тишины.

И все же туманные дни и ночи, которые предшествуют
первому снегу, бывают, в сущности, самыми тревожными —
дождь смывает следы, уничтожает запах, а туман облегчает
приближение к пограничной полосе и выслеживание прохо-
дящего дозора.

Двадцать седьмого ноября около шести часов вечера в
третьем районе пограничного сектора L-Z объявили тревогу.

Сектор L-Z образует дугу, выгнутую к юго-востоку, а
третий пограничный район занимает самую выпуклую ее
часть. На обоих флангах его находятся заставы — 178-я и
179-я, а в середине хорды — оборонительное сооружение
«Момчил-2».

Местность, которую занимает район, лесистая, изрезан-
ная глубокими оврагами, два из которых на территории
178-й заставы пересекают пограничную полосу и плавно
спускаются к юго-востоку. Они представляют собой есте-
ственный выход к юго-восточным низменностям, закрытый
пограничной полосой.

Тревога была дана именно здесь. На дне одного из овра-
гов, схоронившихся под темной пеленой, пограничники уло-
вили подозрительный шум. Несколько раз хрустнули сло-
манные сучья, скрипнули ветви оголенного орешника. Мед-
веди в эту пору уже не бродят по лесу, да к тому же они
умеют ступать так, словно лапы их обуты в бархатные баш-
мачки, и ни в коем случае не ломают валежник. Для волков
было еще слишком рано, но даже если бы они и вышли, то
двигались бы, по своему обычаю, так тихо, что даже и вол-
кодав бы их не учуял. Серны — те инстинктивно избегают
оврагов и закрытых мест. А когда тихо и все придавлено
густым туманом, ветви, разумеется, шуметь не могут.

Было совершенно ясно, что в овраг с юга, с той сторо-
ны пробираются люди. Причем люди эти были, казалось,
совсем неопытными, так как ломали ногами хворост и рас-
качивали плечами ветви деревьев. Опытные нарушители
стали бы передвигаться ползком, как бы ни была темна ночь,
какой бы густой туман ни висел над землей.

А может, это были просто безрассудные головы, слиш-
ком верящие в себя и в свою счастливую звезду? Как бы
там ни было, они вторгались непрошеными в чужой дом.

Два пограничника 178-й заставы залегли в нескольких
шагах от полосы. На секретный пост выслали связного. От-
туда телефонировали дежурному, а затем и постовой и связ-
ной вместе залегли в засаде. Так четверо пограничников об-
разовали подковообразную западню для встречи незваных
гостей.

С того момента, как был услышан шум, и до образова-
ния замкнутой цепи прошло не более десяти минут.

Темное небо сыпало на землю холодную водяную пыль.
Трудно было даже понять, дождь это или просто превра-
тившиеся в жидкость частички тумана. Видимости не было
никакой — пограничники ориентировались вслепую, по па-
мяти. Они знали эти места как свои пять пальцев и научи-
лись вести быстрый и безмолвный разговор с землей.

Начальник 178-й заставы немедленно поднял на ноги
всех бойцов, затем связался по телефону с начальником
179-й заставы и, объяснив ему в нескольких словах ситуа-
цию, договорился о прикрытии своего фланга с юго-запада.
Приказав телефонисту позвонить в районный пункт, он бро-
сился к выходу, но не успел еще перешагнуть через порог,
как раздался телефонный звонок. Звонили с секретного по-
ста в другом овраге: и там неизвестные лица пытались пе-
рейти границу. Начальник велел занять удобную позицию
в самой узкой части оврага и не открывать огонь до тех
пор, пока противник не выйдет в теснину.

После этого он разделил своих бойцов на три группы.
Первой и второй велел занять высоты, ограждавшие оба
оврага с юго-запада и юго-востока, а третью, имевшую два
ручных пулемета, повел по направлению к устьям оврагов.
Таким образом незваные гости должны были быть охваче-
ны с трех сторон, словно подковой.

Когда группы трогались в путь, со стороны оврага уже
неслась частая ружейная пальба.

Начальник сектора L-Z, уведомленный о нападении ко-
мендантом третьего пограничного района, привел свои ча-
сти в полную боевую готовность, а в места, находящиеся
под угрозой, направил усиленную огневую защиту. Когда
же минут через двадцать ему сообщили, что противник об-
стреливает наши части из автоматов и пулеметов, он прика-
зал объявить боевую тревогу и в пограничном резерве и
установить радиосвязь с центральным пунктом погранич-
ной охраны.

Вскоре после того как в устьях оврагов началась стрель-
ба, над районом оборонительного сооружения «Момчил-2»
пролетел самолет. Он сбросил две осветительные ракеты,
сделал крутой поворот, и шум его заглох за пограничной по-
лосой. Комендант оборонительного сооружения приказал
охране занять дугообразную позицию — мера на случай по-
явления близ «Момчила-2» незваных гостей.

Вся эта суматоха, сопровождаемая пулеметными и ав-
томатными очередями, продолжалась минут двадцать пять.
И затем прекратилась так же внезапно, как и началась. Над
оврагами снова воцарилась прежняя глухая тишина, лишь
туман еще некоторое время кисло и терпко пах порохом.

Был и один убитый. Труп его обнаружили на нашей тер-
ритории в нескольких шагах от пограничной полосы. На
чальник 178-й заставы, осветив его окровавленное лицо
своим фонариком, тотчас узнал в убитом племянника из-
вестного диверсанта Шукри Илязова — Хасана Рафиева из
Барутина, два года тому назад перебежавшего за границу.

На рассвете комендант третьего пограничного района
имел непродолжительный разговор с иностранным офице-
ром, командовавшим пограничными частями. Разговор вел-
ся на середине распаханной полосы. Слабый ветер несколь-
ко рассеял туман, но зато с потемневшего неба теперь лил
настоящий ноябрьский дождь.

— Это, как вы и сами могли убедиться,— говорил по-
французски иностранный офицер, зябко поводя плечами и
улыбаясь так, будто речь шла о любовной интрижке, кото-
рую он завел с одной местной наивной девушкой,— дело рук
ваших беглецов, политических эмигрантов. Я искренне со-
жалею...

— Да, конечно,— кивнул комендант третьего погранич-
ного района. Он смотрел на своего зарубежного коллегу с
какой-то смесью искренней грусти и непреодолимого пре-
зрения.— Чтобы умыть руки, вы подкинули нам этот труп,
не так ли?
— Это ваш трофей, мосье. Человека этого убили вы.
Вернее, его убил один из ваших стрелков.

— Мои стрелки убивают нарушителей границы, стреляя
им в лицо, а этот человек убит сзади. Ему выстрелили почти
в упор в затылок.

— Что поделаешь, мосье.— Офицер вздохнул. (Как буд-
то бы та девушка прошла мимо, не поздоровавшись с
ним.)— Да и имеет ли для мертвеца значение, как он убит?
На войне все случается, мосье.— Он улыбнулся. (Та девуш-
ка, казалось, снова появилась поблизости.) — Не хотите ли
закурить, мосье?

Комендант третьего пограничного района в ответ пред-
ложил ему свои сигареты.

Затем они откозыряли согласно правилам, и встреча за-
кончилась.

Дождь продолжал лить как из ведра над распаханной
и истоптанной полосой.

Уже в полдень, неподалеку от оборонительного сооруже-
ния «Момчил-2», офицер контрразведки Н-ский обнаружил
какой-то предмет, по форме очень напоминающий кассету
от пленки киносъемочного аппарата. Предмет этот валялся
под осью телеги, на которой привозили продукты в кухню со
склада, находившегося в самой северной части плаца —
неподалеку от дороги, что вела в Момчилово через село Те-
шел.

Майор Н-ский был опытен в своем деле, поэтому, прежде
чем дотронуться до кассеты, надел перчатки, а когда под-
нял ее, даже ахнул от удовольствия — и лицевая и внутрен-
няя сторона были абсолютно сухими, а это значило, что воз-
можные отпечатки пальцев сохранились. Н-ский упаковал
находку, как настоящую драгоценность, и, приказав своим
помощникам выяснить, имеется ли у кого-нибудь из лично-
го состава подразделения кино- или фотоаппарат, принялся
за тщательный осмотр местности около склада.

Искать следы на земле было глупо — дождь не прекра-
щался ни на минуту. Заросшие травой места походили на
болото, землю усеивали большие и маленькие лужи, по ко-
торым непрерывно хлестали дождевые плети, и вода в них
кипела и пузырилась. Поэтому Н-ский обошел склад и при-
нялся сантиметр за сантиметром исследовать проволочные
заграждения, состоявшие из двух рядов колючей проволо-
ки, между которыми зиял ров глубиной около метра, на-
половину заполненный мутной дождевой водой. Точно за
складом оба ряда были перерезаны, и концы проволоки
висели надо рвом.

Некий человек из Момчилова, или Тешела, или лишь
прошедший через одно из этих сел, проскользнул незаме-
ченным мимо дозора и под покровом туманной дождливой
ночи пробрался в расположение охраняемой зоны. И, быть
может, проделал это как раз в то время, когда охрана за-
нимала дугообразную позицию, ожидая возможное нападе-
ние с юга. По всей вероятности, этот человек и был владель-
цем потерянной кассеты.

Через час майор Н-ский мчался на «виллисе» к ближай-
шему военному аэродрому, откуда должен был вылететь спе-
циальным самолетом в Софию. А в три часа дня он уже
докладывал полковнику Манову — начальнику отдела Гос-
безопасности — об открытиях, которые были им сделаны в
районе оборонительного сооружения «Момчил-2».

5

Итак, наши дороги с Аввакумом опять скрестились —
если, конечно, узенькую тропинку, по которой вьется моя
жизнь, можно назвать дорогой.

Иногда я думаю: случайно ли все это происходит? Слу-
чайно ли я выхожу на этот высокий берег, под которым пле-
щется полноводная река Аввакумовой жизни? Или же все
это я подстраиваю, чтобы хоть в свете чужой славы выгля-
деть немножко интереснее? Или просто-напросто, наткнув-
шись на примечательную находку, хочу воспользоваться лю-
бопытством, которое она возбуждает у окружающих?

Нет, я не настолько романтичен по натуре, чтобы вооб-
ражать подобные поэтические вещи! Мое деловое чутье ве-
теринарного врача заставляет меня думать так: предполо-
жим, что кому-то пришло в голову посетить картинную га-
лерею, взглянуть на творения знаменитых художников. По-
ходит такой человек по залам, полюбуется полотнами и
уйдет, чтобы уж больше никогда сюда не возвращаться.
И имею смелость утверждать, что такой человек попал в га-
лерею совершенно случайно, что дорога его случайно подо-
шла к входу в выставочный зал. Другой посетитель прихо-
дит и два и три раза, с интересом, который заслуживает по-
хвалы, рассматривает все выставленное и всем любуется
с самым искренним восторгом. Этот человек приходит в га-
лерею не случайно, но интересы его имеют общий характер;
он очень похож на того ученика, который по всем пред-
метам получает одни пятерки. А третий посещает галерею
часто, но держится особняком: окинет беглым взглядом
большинство картин, пройдет транзитом через несколько за-
лов, чтобы приковать и глаза и сердце к одним и тем же
полотнам. Как видно, в этих полотнах есть что-то, неизмен-
но привлекающее его к ним, и, как видно, именно эти кар-
тины, а не другие утоляют ту духовную жажду, которая
никогда не покидает его. Вот почему он посещает галерею
так часто и стоит все перед одними и теми же картинами.
Он не любуется ими, он ими живет.
Можно ли назвать такого посетителя случайным?

Вот как я рассуждаю о тех часах моей жизни, когда моя
дорога «случайно» встречалась с дорогой Аввакума.

А сейчас, когда события отшумели, я должен переска-
зать их, разумеется, как зритель,— от третьего лица. Но
непременно, как тот зритель, который часто приходит в га-
лерею, чтобы посмотреть на картины любимых художников.

Прежде чем перейти к сути этой истории, следовало бы,
мне кажется, напомнить вам вкратце о некоторых вещах,
ибо сейчас, когда я смотрю на них со стороны, мне есть что
добавить к ним, чтобы уяснить те моменты в жизни Авва-
кума, которые предшествовали дате 27 ноября, упоминае-
мой в настоящем рассказе.

Аввакум продолжал жить в доме подполковника запа-
са доктора Свинтиллы Савова на улице Латина... Ему была
по душе тишина уединенной улицы, соприкасавшейся своей
восточной стороной с сосновым бором, да и квартира, кото-
рую он занимал на втором этаже с верандой и старинным
камином, полностью отвечала его намерениям отдаться ти-
хой и спокойной творческой работе.

После случая в Момчилове и громкого «ящурного дела»
руководящие органы Госбезопасности решили временно «за-
консервировать» своего секретного сотрудника, отстранив
его от оперативной работы. Он должен был какое-то время
пожить в тени, без непосредственной связи со службой. Ру-
ководство, естественно, имело основания для подобной ре-
зервации и выжидания, так как меньше чем за два года
Аввакум раскрыл и ликвидировал двух умных и талантли-
вых разведчиков Объединенного центра западной разведки,
и нужно было ожидать, что агенты этого центра или уже
узнали его, или же приложат все усилия, чтобы узнать.
Так что временная «законсервированность» была вполне ре-
альной необходимостью — тяжелой для Аввакума, но по-
лезной как тактический маневр с точки зрения тех, кто ру-
ководил борьбой на «тихом фронте».

Так как мы коснулись здесь, хотя и мимоходом, момчи-
ловской истории и «ящурного дела», то следует упомянуть,
так же мимоходом, как отразились эти события на Авва-
куме.

Он любил в своей жизни только одну женщину — герои-
ню «ящурного дела» Ирину Теофилову. Раскрытая им и им
же приговоренная к смерти, она предпочла сама положить
конец своей жизни. Этот случай оставил неизгладимый след
в его душе, углубил горькие складки возле уголков рта, по-
крыл виски преждевременным инеем. Он так болезненно пе-
реносил свое горе еще и потому, что, временно отстраненно-
му по тактическим соображениям от оперативной работы,
ему негде и нечем было утолить свою постоянную жажду
строить гипотезы и находить «неизвестные». Жизнь словно
застыла для него на одной точке — серой точке бездействия;
стрела, которая вечно гналась за истиной,— этот вечный
символ на старинной терракотовой вазе,— замерла в воздух
хе и не летела больше вперед. Для Аввакума наступили тя*
желые дни и, чтобы спастись от дум о себе, о своем горе и
от вынужденного бездействия, он решил бросить все свои
силы на завершение давным-давно начатого научного тру-
да о древних архитектурных памятниках и античной мо-
заике.

Аввакум принялся за работу, но от этого ему не стало
легче. Как только он отрывался от рукописи и от книг, хо-
лод у него в душе становился еще более пронизывающим,
а скука и пустота ощущались еще острее. Он, который испы-
тывал органическое отвращение к алкоголю, теперь вдруг
пристрастился к коньяку. Но и это еще не было самым
страшным. Ужаснее всего были те часы, которые Аввакум
проводил перед потухшим камином. Он сидел неподвижно,
уставившись на остывший пепел и плотно сжав губы, и ни
один мускул не шевелился на его лице.

Неизвестно, чем бы закончилась эта все более усиливаю-
щаяся депрессия, если бы не дело кинорежиссера Асена
Кантарджиева и если бы в связи с ним Аввакум, хотя и
временно, не был бы выведен на оперативный фронт.

Но пришел конец и этой истории, и вместо напряжен-
ных, заполненных деятельностью дней потянулись недели
бездействия и скуки, дни и ночи мрачных воспоминаний и
скептических обобщений. А Аввакум к ним предрасполо-
жен. Его путь не проходил через рай праведников, а пересе-
кал мрачный мир, где шантаж, убийство и нравственное
уродство учтиво снимали друг перед другом шляпу и лю-
бовно шли рука об руку. Он, который своими глазами ви-
дел, как неплохой от природы человек превращается
при известных обстоятельствах в зверя, даже если бы и за-
хотел, уже не мог безгранично верить в добро.

Ко всему этому прибавилась и до известной степени опе-
реточная история с племянницей Свинтиллы Савова Вио-
леттой. Он смотрел на ее любовь так, как, например, совре-
менный зритель смотрит на оперетты Кальмана или Штрау-
са. Музыка завораживает, напоминает весенние ночи,
юность, и это чудесно. Но все эти мундиры с эполетами и
блестящими пуговицами, кринолины, наивные любовные
речитативы — весь этот дешево эффектный и сверкающий
мир в действительности уже давно безнадежно мертв и бес-
конечно чужд современному зрителю. Прелесть девушки,
восхитительная прелесть юности, с ее чистым взглядом, не-
закругленными еще плечами и упругой грудью,— это была
завораживающая музыка хорошей старой классической опе-
ретты. Слушать эту музыку, наслаждаться ею было очень
приятно, но играть роль влюбленного в мундире с эполета-
ми, который предлагает свою руку,— это казалось невоз-
можным и смешным. С Балабаницей из Момчилова и с той
официанткой из ресторанчика возле вокзала дело обстояло
иначе — те хотели радости в обмен на радость и ничего
больше.

Может, и Виолетта не потребовала бы у него ничего дру-
гого — она была весьма романтична, и от нее можно было
этого ожидать. Но имел ли право он — с его опытом, с его
знанием жизни отвечать легкомыслием на легкомыслие?

И тем более, что в дальнейшем произошло именно так,
как он предполагал. Спустя несколько месяцев после окон-
чания истории с кинорежиссером к племяннице Свинтиллы
Савова снова вернулась ее прежняя жизнерадостность — и
это было вполне естественно для ее двадцати лет. Потом она
увлеклась каким-то молодым инженером-гидротехником, вы-
шла за него замуж и, бросив Академию, уехала вместе с
мужем на Родопский каскад.

Когда она зашла к Аввакуму попрощаться, глаза у нее
были веселые. И он, сердцевед, должен был все же признать
с тихой грустью, что ее веселость искренняя, что она не по-
мнит или не желает ничего помнить, что все устроилось для
нее как нельзя лучше и она счастлива.

Аввакум пожелал ей доброго пути, а потом долго сидел
у камина с неподвижным, точно окаменевшим лицом.

6

Итак, после отъезда Виолетты в доме на улице Латина
остались словно не живые существа, а какие-то тени, вышед-
шие из Аида — царства усопших. Доктор Свинтилла Савов
почти не покидал кабинета — он спешил закончить свои ме-
муары, в которых к тому времени все еще описывал канун
первой мировой войны. Впрочем, политическими событиями
он занимался мало, а уделял больше внимания нравам и
быту той эпохи. Его слабостью были дворцовые балы, лю-
бовные интрижки офицеров, вальсы, мазурки и пышные
женские туалеты. Все это, разумеется, были веселые темы,
в них отражался вечно юный лик жизни, но сам подполков-
ник на глазах и как-то ужасающе быстро терял свои силы.
Особенно это стало заметно после отъезда Виолетты. Лицо
его приобретало все более землистый оттенок, а когда он из-
редка выходил во двор подышать свежим воздухом или по-
греться на запоздавшем осеннем солнце, то было больно
смотреть, как тяжело волочит он по земле ноги, обутые в
мягкие войлочные туфли, словно эти туфли весят не меньше
чем мельничные жернова.

Второй тенью в доме была домработница Йордана. Ста-
рая дева целыми днями была на ногах — может, она боя-

12*

855
лась, что если присядет (хотя бы на минутку), то ей больше
не захочется подняться. И причиной тут будет не отсутствие
сил, а сознание, что она уже давно перешагнула порог того
времени, когда знаешь, ради чего живешь. И если несмотря
на это, Йордана еще двигалась и работала, и, надо сказать,
работала хорошо, то все это она делала машинально, как
старый, бездушный, но отлично обученный автомат. Она
подметала двор, вытирала пыль с ветхой мебели, варила
картофельный суп и все это не произнося ни слова, словно
ее тонкие, синеватые губы срослись или у нее не было языка.

Третьей тенью был Аввакум. Каждый день рано утром
он выскальзывал из своей комнаты и бесшумно спускался
вниз по лестнице. Высокий, в широкополой черной шляпе
и свободном черном пальто, худой и мрачный, но с горящи-
ми глазами, он был похож в такие часы на того таинствен-
ного незнакомца, который некогда заказал больному Мо-
царту написать себе реквием. Выйдя за калитку, Аввакум
размашистым, но медленным шагом отправлялся в лесопарк
и долго бродил по его аллеям, заложив за спину свои длин-
ные руки и чуть ссутулившись, но с поднятой головой. Он
совсем не походил на человека, который пришел полюбо-
ваться природой и дать глазам и мозгу отдохнуть среди лес-
ного уединения, так как не глядел по сторонам и даже как
будто не замечал ничего вокруг себя. Он не был похож и на
того Аввакума, который мог решать в уме алгебраические
задачи и строить сложнейшие гипотезы при любых усло-
виях и в любой обстановке, потому что не казался ни углуб-
ленным в себя, ни сосредоточенным. Скорее всего он был
похож на мастера, которого, отобрав у него работу, выста-
вили из мастерской, чтобы он отдохнул и подышал свежим
воздухом, хотя в действительности он совсем не чувствует
себя утомленным и не признает никакого другого воздуха,
кроме воздуха своей мастерской. Лишенный возможности
утолить привычный и постоянный зуд своих рук, этот ма-
стер неминуемо заболеет и вообще будет чувствовать себя
чужим всему свету.

Нечто подобное случилось и с Аввакумом, но только, по-
жалуй, гораздо более страшное, ибо не у рук его отняли
привычную работу, а ум обрекли на бездействие.

Болезненность этого состояния усиливало и его личное
одиночество. От природы человек общительный, он жил
очень уединенно, и это казалось странным и труднообъяс-
нимым парадоксом в его жизни. У него было много знако-
мых, особенно среди художников и музейных работников,—
и все они единодушно признавали его высокую культуру,
его качества ученого и то, что он интересный, заниматель-
ный собеседник. Он был желанным гостем, с ним искали
встреч, радовались, когда видели его среди сидящих за сто-
лом, так как знали, что где Аввакум — там и остроумный
разговор, что с ним можно просидеть до полуночи, не заме-
чая, как бежит время. Он умел проделывать интересные фо-
кусы с картами, спичками, мелкими монетами, знал мно-
жество увлекательных историй, с одинаковой легкостью и
живостью мог говорить и об импрессионистах (он обожал их),
и о роли гравитационных полей в теории относительности.
Одним словом, он был тем, кого французы называют anima-
teur, то есть душой небольшого, но изысканного общества.

И несмотря на все это, он не имел друзей. У него было
много знакомых, но он жил одиноко. Причины этого пара-
доксального и странного явления складывались в один труд-
нообъяснимый и сложный комплекс, но о некоторых из них
все же стоит поговорить — постольку, поскольку они вооб-
ще могут быть объяснены.

Аввакум был любезным и внимательным собеседником,
но он никогда не позволял «прижать себя к стенке». У него
были большие познания и гибкий ум, и немудрено, что он
из всех споров выходил победителем» Разумеется, он не бра-
вировал своими познаниями, ибо тщеславие было совершен-
но чуждо его натуре. И если спорил и убеждал в правоте
своего мнения, то делал это лишь из-за фанатичной предан-
ности «истине». Известно, однако, что в большинстве своем
люди трудно выносят чье-то персональное превосходство над
собой. Они могут уважать «превосходящего», слушать его,
рукоплескать ему, но почти никогда его не любят.

Способность Аввакума угадывать по едва заметным
внешним признакам вещи, которые действительно случи-
лись с тем или иным из его знакомых, поражала и при этом
вызывала тревогу и какую-то смутную боязнь. У каждого
смертного есть свои маленькие и большие тайны, которые
он не желает делать достоянием других и не намерен ни-
кому доверять. И если он увидит или почувствует, что чья-
то чужая рука умеет приподнимать завесу с прикрытого, то
не без основания начнет бояться и за «скрытое». Люди
обыкновенно прячутся от таких глаз, которые природа на-
делила способностью проникать в чужую душу.

В моих записках уже шла речь о глазах Аввакума —
совсем особых «окнах», в которые можно смотреть лишь
изнутри: взгляда извне они не пропускают, заглянуть в них
невозможно. И мало того, что они не пропускают чужого
взгляда, они еще и сами роются в нем, изучают его, стара-
ются добраться, хотя и в шутку, до самых сокровенных ве-
щей. Вот почему глаза эти в известном смысле можно на-
звать ловцами, ловцами тайных мыслей и чувств.

Человек же обычно не любит попадать в положение пре-
следуемой дичи — даже в том случае, если охота эта всего
лишь игра или шутка.

Этому сложному комплексу причин одиночества Авва-
кума можно дать образное, хотя и упрощенное объяснение
с помощью такого примера: опытный дрессировщик приру-
чает леопарда до такой степени, что страшный зверь мало-
помалу превращается в ласковую, миролюбивую кошку.
Эта «кошка» выделывает разные фокусы, мурлычет, скачет
и катается на спине — и все это с самыми похвальными на-
мерениями: чтобы понравиться гостям, чтобы и они приня-
ли участие в игре, повалялись с ней вместе на ковре. Гости
же любуются ею, такой красивой и гибкой, ахают от во-
сторга и даже говорят ей ласковые слова, но стараются дер-
жаться от нее подальше. И уже никому, конечно, не прихо-
дит в голову улечься на ковер рядом с ней или почесать ее
за ухом. В душе каждый испытывает страх, потому что в
мускулах и зубах этой «кошки» таится страшная сила, с
которой никому не хочется иметь дело. На большую интим-
ность решатся лишь люди чрезмерно добрые и доверчивые
либо экземпляры, которым все равно — жить или умереть.
Ну и такие, разумеется, которые, подобно киплинговскому
Маугли, находятся в духовном родстве со звериным миром.
Но все это исключения. Обычно люди избегают трепать за
ухо даже прирученного леопарда.

Так или иначе, но Аввакум был одиноким человеком. Он
страдал от своего одиночества и боролся с ним, а когда впа-
дал в депрессию, походил на пловца в опасности, который
напрягает все свои силы, чтобы добраться до берега. Так бы-
ло после окончания истории с кинорежиссером и после отъ-
езда Виолетты. В мрачные часы бессмысленного скитания по
лесу мозг его непрерывно искал ответа на вопрос: чем об-
мануть себя и как выбраться из трясины вынужденного без-
действия? В том же, что речь идет лишь о самообмане, а не
о настоящей деятельности,— в этом он не сомневался. Но
ему было известно, что и самообман играет порой роль спа-
сательного круга.

За две вещи он не мог приняться: за свой реставратор-
ский труд в музее и за рукопись о древних архитектурных
памятниках и античной мозаике, так как ему казалось,
что, приведя их и свои спасительные обманы к одному зна-
менателю, он тем самым опошлит эту работу и совершит
преступление против самого себя. И вдруг он вспомнил про
киносъемочный аппарат — это было чудесно и как раз во-
время. Затем он вытащил сборник задач по высшей мате-
матике — старое и испытанное средство в его борьбе с оди-
ночеством и бездействием; вслед за ним появились альбо-
мы с набросками,— он уже давно не рисовал по памяти.
А затем ему пришло в голову узнать что-нибудь о людях,
живущих с ним на одной улице,— но не следя за ними, не
прибегая к помощи уже готовых досье и даже не посещая
квартальных собраний,— ибо и это ему было запрещено.
Вот, оказывается, сколько вещей могло послужить ему для
самообмана. А ведь он уже опасался, что зашел далеко в
болото, что увяз в его тине по самые плечи и что твердая
земля бесконечно и безнадежно далека...

Теперь дела быстро пошли на поправку. Правда, внача-
ле все это напоминало какое-то болезненное состояние, ко-
гда температура еще высока. Человек, чувствуя себя очень
возбужденным, делает что-то, но действия его кажутся ему
нереальными, похожими на сон. Такими были его первые
шаги в мире самообмана.

Затем самообман начал постепенно превращаться в дей-
ствительность. Проявление пленок, прокручивание их, об-
разы на стене, которая служила экраном,— это была дей-
ствительность, хотя и привнесенная извне. Это удовлетворя-
ло его до известной степени. А когда мысль его начала
вмешиваться в беспорядок, устранять случайное, отыскивать
связь между отдельными заснятыми моментами, тогда ил-
люзия перестала быть отражением — она превратилась в
самостоятельную жизнь. По крайней мере, ему хотелось,
чтобы было так.

Как-то он решал линейное уравнение — искал выраже-
ние векторного пространства, а ответ не выходил. Простран-
ство превращалось в джунгли абстракций, для которых чис-
ленное выражение не значило ничего. Тогда каким-то неве-
домым ассоциативным путем в джунглях на месте вектор-
ного пространства появился небольшой белый особняк, кры-
тый красной черепицей. На его верхнем этаже вместо окна
выступал застекленный фонарь, и в нем всегда виднелась
голова пожилого мужчины, похожая на голову воскового
манекена. Манекен этот, одетый в коричневый халат, сидел
облокотившись на стол и на плечи его была всегда накинута
желтоватая шаль. Цвет ее почти сливался с цветом головы,
но все же был как будто немного свежее.

На входной двери висела латунная дощечка, но выгра-
вированные на ней буквы так потемнели, что прочитать на-
писанное можно было лишь пристально вглядевшись.

Профессор Найден Найденов,
доктор физико-математических наук

Надпись, как видно, была сделана два — три десятилетия
тому назад. Об этом говорил каллиграфический с наклоном
шрифт и то, что начальные буквы слов были украшены за-
витушками, напоминающими графические контуры облаков
и женские кудряшки.

Особндк этот находился на южном конце улицы Лати-
на, метрах в пятистах от дома, где жил Аввакум. Там за-
канчивался лесопарк и начиналось голое холмистое поле,
пересеченное на востоке шоссе, которое вело к селам у под-
ножия Витоши. Местность была глуховатая, открытая всем
ветрам. Ночью, когда вдали мерцали огни города, темнота
здесь казалась непроницаемой, а зимой в низинных местах
снега наносило до пояса.

Об этом-то уединенном особняке и вспомнил Аввакум —
там жил доктор физико-математических наук, и он, разу-
меется, мог указать ему наиболее короткий путь к решению
линейного уравнения. То ли потому, что он не мог сосредо-
точиться, или же задача оказалась очень сложной, но век-
торное пространство лежало перед ним затянутое какой-то
непроглядной мглой.

В сущности, случай с этой задачей был несколько осо-
бым. Знания Аввакума в области высшей алгебры давали
ему возможность не капитулировать перед каким-то ли-
нейным уравнением, каким бы трудным и сложным оно
ни было,— в его тетради имелись решения куда более слож-
ных задач...

Ну так вот. Когда мысли его начали все чаще и чаще
отрываться от задачи и, убегая к уединенному особняку,
кружить вокруг человека с восковой головой и желтоватой
шалью на плечах, Аввакум отодвинул от себя тетрадь и с
довольным видом потер руки: как-никак это линейное
уравнение все же вывело его на какую-то дорогу... Пожа-
луй, даже хорошо, что векторное пространство затянуто ту-
маном!..

После того как он нажал повторно кнопку звонка, дверь
медленно отворилась, и на пороге показался бывший кок.
Его громадная фигура, грузная и расплывшаяся, заполни-
ла все пространство между порогом и дверной притолокой.
На нем был выцветший зеленовато-серый военный мундир
неизвестно какой национальности, а поверх него белый фар-
тук, изрядно замызганный и усеянный спереди масляными
пятнами. Из-под расстегнутого на груди мундира выгляды-
вали полосатая моряцкая тельняшка и настоящее белое ру-
но, завитое колечками, как у породистых баранов.

— Я бы хотел поговорить с профессором,— сказал Авва-
кум. От его быстрого взгляда не ускользнули руки повара,
широкие, как лопаты, и тяжелые, как кузнечные молоты.

Но тот бесцеремонно рассматривал его своими выпук-
лыми круглыми глазами и не спешил.

— Мне нужно поговорить с профессором,— повторил Ав-
вакум. И подумал про себя: «Сластолюбец и скандалист, но
сейчас всего лишь чревоугодник и хитрец». Он сунул ему
под нос свою визитную карточку, потом опустил ее в карман
его грязного фартука и без всякого видимого усилия, будто
легонько толкнув повара, сдвинул его на целый шаг от
порога.

И тут на мясистом лице толстяка вдруг расцвела угодли-
вая улыбка. Он хихикнул, словно его пощекотали, сдвинул
свой колпак на затылок и широким жестом правой руки
пригласил Аввакума войти.

— А вот здесь вы можете повесить свой плащик,— бор-
мотал он, указывая на вешалку.— А на этом стульчике мо-
жете посидеть, пока я скажу профессору, что к нему при-
шел гость.— Говоря это, он улыбался своими толстыми гу-
бами, кланялся и в то же время пятился к винтовой лест-
нице.

В его поведении было что-то подобострастное, жалкое и
унизительное, и Аввакум поморщился: не шло бульдогу
вилять хвостом и юлить, как болонка.

Вешалка и табуретка под ней были единственной ме-
белью в обширном холле. Но разноцветный мозаичный пол,
винтовая лестница из красного дерева и гипсовые карнизы
на потолке радовали глаз, и если бы не запах тушеной кис-
лой капусты, то можно было бы подумать, что в этом доме
царит дух придирчивой изысканности. Лишь этот запах кис-
лой капусты и заплывшая жиром фигура повара в грязном
переднике казались обидно несовместимыми и с причудли-
выми арабесками мозаичного пола, и с гипсовым кружевом
по стенам.

Изучая по привычке обстановку, Аввакум вдруг внут-
ренне вздрогнул и тут же обернулся — за спиной у него
стоял и молча наблюдал за ним бывший кок.

— Ну? — спросил его Аввакум.— Примет меня профес-
сор? — Он с трудом преодолел свое замешательство. Или
его слух изменил ему, или человек этот просто никуда и не
уходил.

— Пожалуйте,— склонил свою массивную голову повар.
В уголках его мясистых губ все еще как будто оставались
следы прежней усмешки. Но глаза его сейчас были спокой-
ны и смотрели более сосредоточенно.— Профессор ждет
вас,— добавил он. Но тут внимание его было отвлечено дру-
гим — тревожным запахом начавшей пригорать капусты.

Поднявшись по лестнице, Аввакум очутился в широком
сводчатом коридоре, который под прямым углом заворачи-
вал влево, на восток. В двух шагах от этого поворота была
открытая на одну створку большая, обитая снаружи крас-
ной кожей дубовая дверь, с блестящей бронзовой ручкой, от-
деланной тонкой сетчатой резьбой. В этом месте на коричне-
вой плюшевой дорожке застыло светлое пятно от падаю-
щего из открытой двери снопа бледно-желтого электрическо-
го света. В коридоре было сумрачно, плюш дорожки словно
впитывал в себя шум шагов, и от всего здесь веяло какой-
то строгой и сонной тишиной.

Аввакум остановился на пороге и, слегка наклонившись
вперед, заглянул в комнату. Профессор, озабоченно пока-
чивая головой и шевеля губами, набирал на стареньком
арифмометре какое-то число. Аввакум подождал, пока тот
перекрутит ручку машинки до конца, и, когда та просигна-
лизировала мягким звоном, что вычисление закончено, сде-
лал шаг вперед и учтиво поклонился.

— Прошу простить,— сказал он и назвал свое имя.

— Да,— кивнул профессор, взглянув на него почти
невидящими глазами. Как видно, он продолжал думать о
своем числе, так как тут же опять перевел глаза на оконце
машины и недовольно защелкал языком. Так он сидел, мол-
чаливый и задумчивый, некоторое время. Потом резким
движением повернул голову к Аввакуму и удивленно спро-
сил его:

— Но почему же вы не сядете?

От резкого движения шаль, которая и так уже наполо-
вину сползла с его плеч, упала на пол.

— Не подадите ли вы мне ее? — обратился без особых
церемоний он к Аввакуму, протягивая в то же время руку
к кучке отточенных карандашей. И пока тот наклонялся
за шалью, добавил, убирая с машинки полученный резуль-
тат : — Я передвигаюсь с большим трудом, так как моя
правая нога полностью парализована. Да и левая с неко-
торых пор почти вышла из строя. Так что извините меня.

— Ну что вы! — улыбнулся Аввакум. Этот пожелтев-
ший человечек с живыми глазами и бодрым голосом умел
держаться так, как подобает настоящему мужчине.

Опустившись в кожаное кресло, стоявшее возле шкафа,
Аввакум достал сигарету. Курить здесь несомненно разре-
шалось — пепельница перед профессором была полна окур-
ков. «Явный признак того, что в вычислениях что-то не по-
лучается». Аввакум знал это по своему опыту.

Кабинет был обширным — по размерам он напоминал
скорее небольшой зал. Восточная сторона его, застекленная
почти от пола до потолка, выходила в лес. Видна была и
часть поля, пустынного, придавленного белесым туманом.
Пол в комнате покрывал толстый персидский ковер — как
видно, довольно солидного возраста, так как краски на нем
уже потеряли свою первоначальную свежесть. Впрочем,
здесь, можно сказать, не блестело ничто — ни книжный
шкаф красного дерева, ни огромный письменный стол, ни
обитое красной кожей кресло. Но и ничто в то же время не
казалось уже совсем изношенным, ветхим,— кроме самого
хозяина, который со своей выцветшей женской шалью на
плечах выглядел каким-то безнадежно одряхлевшим и об-
ветшалым.

— Ну-с, что скажете? — спросил он, придвигая к себе
машинку.— Чем могу служить? И почему вы пришли ко
мне? Ведь вы, как я понял по вашей визитной карточке,
археолог, а я математик, хоть и в отставке, и наши коорди-
наты — простите за математическую формулировку — во-
обще не пересекаются. Комнат я не сдаю, в археологии ни-
чего не смыслю, а характер у меня — непокладистый — и
из-за болезни, и от старости.

— И от одиночества,— слегка улыбнулся Аввакум. Над
головой профессора висел на стене большой женский пор-
трет, написанный масляными красками. Женщина была не
первой молодости, но еще очень хороша собой — пышная,
со свежими плечами, прикрытыми кружевом. То, что ее нет
здесь, что она ушла безвозвратно, чувствовалось во всем —
и в отсутствии придающих уют мелочей, и в гнетущей ти-
шине, напоминавшей тишину роскошного, но пустующего
отеля. Аввакум понимал язык этой тишины, так хорошо зна-
комой ему самому.

— Да, и от одиночества, если вам угодно,— кивнул про-
фессор. Он некоторое время молчал, разглядывая незваного
гостя уже с некоторым любопытством.— Человек становит-
ся непокладистым,— продолжал он,— или от избытка оди-
ночества, или из-за того, что не может побыть наедине с са-
мим собой. Одно время я был непокладистым по второй
причине. Тогда я считал себя очень несчастным. Жена моя
была особа общительная, веселая и часто собирала в доме
своих приятельниц и знакомых. Здесь гремел граммофон,
устраивались танцы, вообще был настоящий сумасшедший
дом. Меня это злило, и я считал себя,— говорю это вам
вполне серьезно,— самым несчастным человеком на свете.
Ходил хмурый, недовольный, стал раздражителен. Сердил-
ся и ругался из-за всяких пустяков и срывал зло на сту-
дентах, ставя двоек куда больше, чем следовало бы. Вы в
общем понимаете меня?

— Вполне,— улыбнулся Аввакум. Он улыбнулся со-
чувственно, хотя в душе и сознавал, что профессор не прав,
что шум, пусть даже чрезмерный и бессмысленный,— все-
таки лучше мертвой тишины.

— Ничего вы не понимаете,— вздохнул профессор.—
Вы знакомы с одиночеством, так сказать, теоретически,
потому что относительно еще очень молоды. А на практи-
ке — что вы пережили? Конечно, вы кое-что читали. Но
ведь жизнь лучше всего познается на опыте. Когда жена
ушла от меня (в сущности, она была просто-напросто легко-
мысленной дурочкой), чтобы соединить свою жизнь с ка-
ким-то музыкантом, я, поверьте мне, чуть не ржал от ра-
дости, как конь,— таким я себя чувствовал счастливым.
В ту пору я наставил студентам невероятное количество
отличных отметок, которых они, разумеется, не заслужи-
вали. Но я ставил их, так на сердце у меня было легко и
весело. Тогда мне было сорок пять лет. Я выбросил из дома
граммофон с пластинками, зеркала, духи. Выбросил цветы,
все эти натюрморты, мебель с золотистой обивкой, поду-
шечки, гобелены, выбросил все, что напоминало глупый,
бессмысленный шум, легкомысленную жизнь. Вокруг меня
стало тихо и спокойно. Я целиком отдался работе — писал
учебники, книги, переписывался с иностранными академи-
ями и университетами. Одним словом, вел осмысленную
жизнь — такую, о какой мечтал до развода с женой.— Он
на минуту умолк и потом спросил: — Я вам не надоел?

— Ну что вы! Напротив! — развел Аввакум руками.—
Продолжайте, пожалуйста! — И подумал: «Одинокие лю-
ди всегда становятся разговорчивыми, когда кто-нибудь на-
рушает их уединение». Но разве не происходит то же са-
мое и с ним, когда ему попадаются подходящие слушатели?
Правда, он при этом не рассказывает о себе,— о себе и о
своей личной жизни он никогда и никому не говорит. А ес-
ли ему все же приходилось рассказывать что-нибудь — он
просто сочинял, импровизировал, превращаясь в вообра-
жаемое «третье лицо». Обыкновенно это третье лицо делало
такие вещи, на какие сам он вряд ли бы решился когда-
нибудь.

— Я рассказываю вам эти истории для вашей же поль-
зы,— продолжал профессор, зябко кутаясь в шаль.— Да
ведь вы археолог, а значит, привыкли к рассказам о прош-
лом... Итак, речь у нас, кажется, шла о том счастливом
времени, когда я наконец-то остался один. Сколько это
продолжалось? Год, два? Ну пусть даже пять лет. Но
вот однажды, когда я писал статью к юбилею Академии,
что-то как будто полоснуло меня по сердцу,— и хоть
боли при этом я не чувствовал, мне казалось, что сердце у
меня болит. Я отбросил ручку, встал и начал ходить взад
и вперед по комнате,— как видите, здесь просторно и удоб-
но для таких прогулок. Потом остановился у окна и вдруг
увидел, что на улице туман, моросит дождь и нет ни одной
живой души. Увидел, что за окном осень, что ветер рас-
швырял по земле кучи пожелтевших листьев. Мне стало
холодно, хоть тогда, как и сейчас, в углу горел электриче-
ский камин в три тысячи ватт. И бог знает, почему это
мне взбрело в голову, но я взял и спустился в подвал, куда
выбросил все те вещи, о которых уже говорил вам. Порыл-
ся там в хламе и притащил сюда — что бы вы думали? —
И он умолк.

— Портрет,— тихо сказал Аввакум.

Профессор так вздрогнул, что шаль чуть опять не спол-
зла с его плеч, и, приоткрыв рот, уставился на Аввакума.

— Нет ничего удивительного в том, что я отгадал,—
кротко улыбаясь, сказал Аввакум. В сущности, он уже
сожалел, что ответил на вопрос так прямо, лишив тем са-
мым старика небольшого удовольствия — удивить собесед-
ника, и сейчас искренне раскаивался.— Это было совсем
нетрудно,— продолжал он.— И любой бы ото сделал. Ниж-
няя левая планка рамы сильно изуродована на отрезке
364
сантиметров в десять, словно в этом месте дерево пилили
пилой. Но это, естественно, не может быть пила — кто же
будет уродовать такую роскошную раму? Логично предпо-
ложить, что это сделали какие-то грызуны. Пр всей веро-
ятности — крыса, одна или много крыс. Ведь они живут и
плодятся в подвалах. Следовательно, предмет этот какое-
то время валялся в подвале, а потом был взят оттуда и во-
дворен на подобающее ему место. Это абсолютно ясно.

Профессор помолчал, покачал головой и улыбнулся.

— Но о другом предмете вы никоим образом не дога-
даетесь. Бьюсь об заклад, что не догадаетесь,— повторил
он с подчеркнутой ребяческой настойчивостью,— хоть и
кажетесь чертовски наблюдательным. Нет, вам не угадать,
что это за предмет.

— Сдаюсь,— засмеялся Аввакум.

— Делает вам честь, что сдаетесь.— Профессор опять
улыбнулся. Улыбка вышла бледная и вымученная. Он вы-
двинул ящик стола и вынул оттуда флакончик с выцвет-
шей розовой ленточкой на горлышке — один из тех, в ко-
торых держат дорогие духи.— Вот,— сказал он,— второй
предмет, о котором идет речь. Флакон из-под духов. Я вы-
тащил его из хлама и принес сюда вместе с портретом.
Глупо, конечно. Но тогда шел дождь, и я впервые заметил,
что на улице нет ни одной живой души. Я редко гляжу на
улицу. У меня нет привычки вслушиваться в тишину, но
в тот час она вдруг грянула мне в уши, как самая дикая,
самая невыносимая джазовая мелодийка, похуже тех, ко-
торыми терзала меня она, когда еще была здесь... Так
вот, повесил я портрет на это место, отошел на шаг и улыб-
нулся ему. Флакон был тогда почти полон. Я открыл его,
вылил несколько капель себе на ладонь, растер их и поню-
хал. И знаете — перестал ощущать боль в сердце. Словно
уже стал не одинок. Та прежняя острая боль исчезла, но
что-то надломилось тут внутри, в груди, и я чувствовал в
ней страшную тяжесть. Как будто там собралась вся ужас-
ная тишина этого дома, этих комнат, это безлюдье грязной
улицы, противный холод осеннего дня... С тех пор это ощу-
щение не покидает меня, оно осталось здесь — в груди.

Он положил флакон на прежнее место и задвинул
ящик.

— Сохранилось еще несколько капель,— сказал он.—
Изредка я открываю пробку — и... знаете ли... становится
как-то веселее вокруг. А чем пахнет? Одному богу ведомо.
Никогда не был знатоком духов. Только вы не делайте
ошибочного вывода. Я не тоскую по своей жене, нет. Ни-
чего подобного. В сущности, она давно ушла из этого ми-
ра. Я не ходил даже на ее похороны. Она была легкомы-
сленной и глупой женщиной... Но я хотел сказать вам вот
что: таким непокладистым меня сделали ее сумасбродства,
однако после того, как она ушла отсюда, я как будто бы
стал хуже. Разумеется, я никогда не сожалел об этой
разлуке. Читал лекции, написал несколько трудов и сей-
час еще, слава богу, работаю. Лишь на один вопрос я до сих
пор не нашел ответа: что в сущности является меньшим
злом в жизни — бессодержательный шум легкомысленной
повседневности или мертвечина так называемой «мудрой*
тишины? Что вы думаете по этому вопросу?

Аввакум пожал плечами. Очевидно, профессор слиш-
ком долго молчал; скопившееся за это время в его душе
желание говорить делало его таким словоохотливым и за-
ставляло искать терпеливых слушателей. Он казался одино-
ким, и в этом отношении они были схожи с Аввакумом, с
той лишь разницей, что последний никогда не говорил о
своем одиночестве, никогда не признавался в' нем перед
другими.

— У меня нет мнения по этому вопросу,— сказал Авва-
кум. Но, взглянув на разочарованное лицо профессора, по-
чувствовал к нему ту особую жалость, какую испытывают,
когда приходится обманывать безнадежно больного, и до-
бавил: — Тут, по-моему, нет правила. Для одних
несчастье — шум, для других — тишина. Зависит от ха-
рактера человека, от характера его работы. Шум и тиши-
на — это относительные понятия.

Профессор покачал головой и, помолчав, сказал:

— Ваш ответ не оригинален. Давеча с портретом вы
проявили находчивость, а сейчас отвечаете в стиле учеб-
ников для старших классов. В сущности, зачем вы ко мне
пришли?

— Для консультации, — улыбнулся Аввакум и, поло-
жив на стол перед ним листок с нерешенной задачей, объ-
яснил, что занимается математикой как любитель, что за-
дача затруднила его, и ему никак не удается найти свою
ошибку. А живет он на этой же улице и во имя доброго
Соседства решил просить помощи у него, известного спе-
циалиста.

— А кто вам сказал, что я такой специалист? — поин-
тересовался профессор.

— Дощечка на вашей двери,— сказал Аввакум.

— Другими словами, у вас есть привычка разгляды-
вать чужие двери?

— Так ведь дощечки для того и вешают, чтобы их чи-
тали! — засмеялся Аввакум.— К тому же ваша дощеч-
ка — единственная на всей улице и поэтому бросается в
глаза.

— Может быть, вы правы,— кивнул рассеянно про-
фессор. Он поднял глаза от листка и постучал по нему
пальцем: — Ваше линейное преобразование пространства
построено правильно, но при раскрытии скобок вы сделали
детскую ошибку: забыли умножить второй множитель из
правой части равенства на вектор... Видите? — Он покачал
головой и продолжал: — И еще утверждаете, что шум луч-
ше тишины. К черту, извините за выражение, ваш шум!
Факты опровергают вас. Когда вы решали эту задачу, в
соседней комнате гости вашей жены пили ликер и танце-
вали твист или еще какой-нибудь дикарский танец. Вы,
надеюсь, не будете отрицать этого?

— Но я не женат,— улыбнулся Аввакум. В соседней
комнате у него было так же мертво и пусто, как и в той, где
он работал. Войдя туда, он словно окунался в тишину и
испытывал чувство, что погружается в какой-то глубокий,
мрачный и леденящий омут.

— Все равно,— сказал профессор. Он как будто бы на-
чинал сердиться.— В таком случае гости были у вашей
молоденькой хозяйки. Гремел патефон или магнитофон, и
это молодое поколение проламывало пол своими копытами,
как стадо взбесившихся баранов. Вот вы и забыли умно-
жить второй член равенства на вектор. Я вам сочувствую
и понимаю вас, ибо и со мной случались подобные вещи.
Кстати, вы занимаетесь решением ребусов?

— Иногда,— сказал Аввакум. С этим строптивым ста-
ричком надо было держаться осторожно.

— Сейчас решаете иногда,— сказал профессор,— но
придет время, и ребусы станут вашей страстью. При том
условии, конечно, если вы не женитесь. И при двух других
дополнительных условиях: что не сопьетесь и не увлече-
тесь азартными играми.

— Позвольте,— возразил Аввакум. Ему было неприят-
но, что он дал повод для поверхностных заключений.— Вы
делаете довольно произвольные выводы, исходя, как видно,
из своего личного опыта.

Профессор посмотрел на него внимательно, и на его
синеватых губах появилась виноватая улыбка.

— Я не хотел вас обидеть,— сказал он.

— Но вы не сказали мне ничего обидного,— запроте-
стовал Аввакум. То чувство, что он разговаривает с безна-
дежно больным человеком, снова охватило его.— Я всегда
любил ребусы, и мне кажется, что это занятие действитель-
но превратится со временем в мою постоянную страсть.
Я не женат, не пью, а к азартным играм никогда не испы-
тывал никакого влечения. Что же остается? Одни ребусы.

— Если так, то мы с вами, сосед, установим прочные
и регулярные творческие связи! — Губы профессора растя-
нулись в счастливую, хотя все еще не совсем уверенную
улыбку.— Я, конечно, имею в виду серьезные ребусы —
с алгебраическими транспозициями, циклами и линейными
уравнениями. Над этим человеку стоит поломать голову.
Как ваше мнение?
— Я полностью с вами согласен,— засмеялся Аввакум.
Ему было приятно видеть огоньки, загоревшиеся сейчас в
глазах этого парализованного человека.

— Тогда считайте нашу встречу счастливым событием
в вашей холостяцкой биографии, дорогой сосед. Я распо-
лагаю лучшими заграничными сборниками математиче-
ских ребусов. Кстати, не окажете ли вы мне честь, отужи-
нав со мной вместе?

Не дожидаясь ответа Аввакума, он нажал кнопку ма-
ленького звонка, который находился возле телефона.

— Плохо,— продолжал он,— когда ребусы разбавлены
разными глупостями литературного или музыкального ха-
рактера. Однажды я был вынужден просить нашу филар-
монию прислать мне новую партитуру моцартовского кон-
церта, чтобы обнаружить соотношение между целыми и
четвертными нотами.

Вошел бывший кок и застыл в стойке смирно на поро-
ге. Он как будто бы не замечал Аввакума или делал вид,
что не замечает его.

— Два прибора для ужина,— сказал ему профессор,
кивнув слегка в сторону гостя.

— Четыре прибора, профессор! — поправил его доволь-
но бесцеремонно бывший кок. И так как профессор взгля-
нул на него удивленно, добавил, сопровождая свои слова
такой же бесцеремонной улыбкой: — А ваш племянник с
невестой?

Эта фамильярность совсем не рассердила профессора.

— Ну что ж, поставь четыре прибора.— Он махнул ру-
кой, и огромная фигура повара исчезла с порога.— Изви-
ните за паузу,— сказал профессор, помолчал немного и
затем продолжал с прежним жаром: — Что касается труд-
ностей литературного характера, то я кое-что сделал, и вы
убедитесь, что это очень практично. Мною распределены
в алфавитном порядке все наиболее известные писатели и
их произведения — с помощью Библиографического инсти-
тута, разумеется, так как в области литературы я совершен-
нейший профан. Сейчас в моей картотеке собраны почти
все наиболее известные мировые писатели по начальным
буквам их фамилий и все наиболее известные литератур-
ные произведения по начальным буквам их заглавий. Сейчас
я готовлюсь к составлению картотеки главных героев этих
произведений — опять же по их начальным буквам. Работа
довольно трудоемкая, но, смею утверждать, крайне полез-
ная. И вот почему. Не так давно мне пришлось работать
над ребусом, ключ к которому был в решении уравнения
четвертой степени. Это, как вы понимаете, не представля-
ло бы для меня никакой трудности, если бы цифровое зна-
чение одной из величин не было зашифровано «литератур-
но». Итак, речь шла о цифре, чей квадратный корень озна-
чает порядковый номер буквы латинского алфавита, с
которой начинается фамилия автора известного романа.
Заглавие же этого произведения начинается с буквы «Е».
Зашифровка на вид очень примитивная, но попытайтесь-ка
разгадать ее!

— Действительно,— сказал Аввакум. Он закурил сига-
рету и затянулся.— Вам удалось отгадать эту таинствен-
ную цифру?

— О! — кивнул профессор. Глаза его самодовольно за-
сверкали. В рамке его воскового лица они напоминали мер-
цание кладбищенских лампад.— Я, как мне кажется, упо-
минал давеча, что до сих пор не встречал такого ребуса,
которого не смог бы одолеть. В данном случае мне очень
помогли картотеки. А картотеку произведений я как раз
обработал к тому времени до буквы «Е» включительно.

— И вы установили, что искомая цифра — 4,— сказал
Аввакум, стряхивая пепел с сигареты. Он как будто гово-
рил помимо своей воли, жалея, что не может сдержать-
ся.— Автор Бальзак, а произведение, если я не ошибаюсь,
«Евгения Гранде».

Лампадки на восковом лице вспыхнули, словно фонари,
и тут же угасли. И лицо это стало как будто еще более
испитым и бледным.

— Вы что...— сказал профессор и несколько секунд
смотрел на Аввакума, открыв рот. Его искусственные зу-
бы отливали синевой, может быть, из-за цвета губ, кото-
рые сейчас казались фиолетовыми.— Уж не решали ли вы
случайно этот самый ребус?.. Вы выписываете журнал
Enigmes Mathematiques? — Все же у него еще была какая-
то слабая надежда.

Аввакум отрицательно покачал головой и повернулся
к широкому окну, которое выходило на улицу. Уже нача-
ло смеркаться. Шел дождь.

— Удивляюсь, как вы тогда могли допустить эту ошиб-
ку при раскрытии скобок,— тихо сказал профессор.

— Вероятно, случайно, совсем случайно,— сдержанно
улыбнулся Аввакум.

Внизу кто-то позвонил. Бывший кок кого-то приветство-
вал и громко смеялся.

7

Вот как попал Аввакум в дом доктора математических
наук Найдена Найденова. На первый взгляд это казалось
случайностью, а если тут все же и имелась какая-то причи-
на, то она была слишком незначительна,— в жизни такие
причины стоят лишь на одну ступеньку выше случайности.

Однажды — это произошло приблизительно за месяц до
их первой встречи с профессором,— когда Аввакум воз-
вращался домой из лесу, ему показалось, что из особняка
в конце улицы Латина вышел какой-то человек. Из-за тем-
ноты он не мог разглядеть его лица, тем более что тот был
в низко надвинутой на лоб шляпе. Человек этот быстрым
шагом дошел до первого перекрестка, где его ждала ма-
шина с потушенными фарами. (Светились лишь одни под-
фарники.) Когда человек приблизился к ней, шофер завел
мотор и открыл дверцу. Машина тронулась, прежде чем
севший в нее человек успел опуститься на сиденье.

О том, что это была «татра», говорили очертания кор-
пуса и характерный шум мотора, но прочесть ее номер Ав-
вакум не смог. Хотя, как я уже сказал, он не разглядел
лица гостя профессора, однако фигура его, манера носить
шляпу, походка — все это показалось ему очень знакомым.

Человек, которого, как думалось Аввакуму, он узнал,
не мог иметь ничего общего с парализованным отставным
профессором. Казалось нелепицей даже предполагать нечто
подобное. Да и «татра» здесь вроде была не к месту. Труд-
но было связать с ней предполагаемую личность.

И Аввакум перестал думать о случившемся. По край-
ней мере решил не думать. Как-никак он все же был от-
странен от оперативной работы, и ему не следовало даже
по-любительски заниматься запрещенным делом. Он ува-
жал дисциплину, хотя в глубине души и относился со скеп-
тической иронией к некоторым ее формальным сторонам.

Как бы там ни было, едва ли именно этот случай с
«предполагаемым» человеком лежал в основе знакомства
Аввакума с профессором. Но в то же время и ту ошибку,
допущенную при раскрытии скобок, нельзя было считать
«чистой» случайностью. Преднамеренным или непредна-
меренным было это знакомство, но с того вечера Аввакум
стал регулярным гостем в особняке с застекленным фона-
рем — последнем доме на улице Латина.

А Красивая фея словно предчувствовала, что встретит-
ся в тот вечер с необыкновенным человеком. Она надела
небесно-голубое платье из шелковой тафты, так как оно
лучше всего гармонировало с цветом ее волос — золотисто-
желтых, словно нагретая солнцем сосновая смола, прико-
лола к груди крохотную белую розу, надушилась тонкими
едва уловимыми духами и чуть подкрасила губы: они и
так были цвета распустившейся гвоздики. Платье на ней
было без выреза, но зато плотно облегало ее изящную фи-
гурку, откровенно обрисовывая совершенные формы. Впро-
чем, она прекрасно сознавала свое обаяние и, как любое
юное существо женского пола, испытывало потребность по-
казать себя. Руки ее, обнаженные до плеч, были нежными,
даже хрупкими, и в отличие от того, что подчеркивало
платье, не блистали такой пленительной женственностью.
Они казались спокойными и сдержанными и как будто бы
обдумывали свои движения, прежде чем их сделать.

Аввакум, еще до того как услышал ее имя из уст про-
фессора, уже знал, кто она. Он узнал ее тут же, как только
она появилась в дверях.

— О-о! — воскликнул он, поднимаясь ей навстречу,—
возлюбленная Деревянного принца! Какой сюрприз! — И фа-
мильярно протянул ей руку. Она принадлежала к тому
типу женщин, которые не вызывают у мужчин желания
держаться с ними сдержанно и официально.

Аввакум видел ее в роли Принцессы из балета Бартока
«Деревянный принц». Тщеславная и легкомысленная кра-
савица предпочитала иметь своим возлюбленным пусть да-
же деревянного человека, но зато с короной на голове и с
княжеской мантией на плечах. Простой смертный не мог
заинтересовать ее — правда, у него была молодость, но что
она без короны и княжеской мантии! А ведь они были бы
к лицу ей,— с этой белой розой на груди и в этом платье,
которое так соблазнительно обтягивало бедра.

— Так точно,— сказала она,— возлюбленная Деревян-
ного принца. Я эта дурочка.— И, протянув ему свою ма-
ленькую изящную руку, не спешила ее отнять. Словно ру-
ка его была ей хорошо знакома.

Профессор кашлянул:

— А это мой племянник Гарри,— сказал он, кивая в
сторону молодого человека, который стоял чуть поодаль от
Красивой феи, напряженно вглядываясь в окно, словно
ожидая, что за стеклом может появиться что-то очень ин-
тересное и важное. Но там было темно — стекло упиралось
в непроницаемую стену ночной тьмы.— Гарри,— повторил
профессор.— Харалампи Найденов, художник.

— График,— добавил племянник, не отводя глаз от
окна.

— Все равно. Он мой племянник. А эта красавица —
его невеста. Познакомьтесь!

Они пожали друг другу руки. Рука Гарри была влаж-
ная и мягкая.

— Я слышал о вас,— сказал Аввакум.

Гарри слегка наклонил голову. Это, видимо, не особен-
но интересовало его.

— А наш новый знакомый — археолог,— сказал про-
фессор.— Археолог и математик-любитель.

— О-о! — воскликнула в свою очередь Красивая фея.—
Вот уж не завидую вам в отношении профессии. Вечно ко-
паться в старье, иметь дело с разными скелетами. Неужели
вам это не противно?

— Вы путаете археологию с антропологией,— ответил
Аввакум,’— Разными скелетами занимается антропология.

— Ну ошиблась! — весело засмеялась Красивая фея.
Она совсем не выглядела смущенной своим промахом.—
Прошу прощенья! Действительно, скелетами занимается
антропология. Но что поделаешь! В балетной школе нам не
говорили о таких вещах. Ни о каких скелетах вообще.

— И слава богу! — кивнул ей ободряюще Аввакум.
Она была прелестна, хоть и смешивала археологию с антро-
пологией. Ее глаза, как видно, не знавшие, что такое сму-
щение, смотрели на него открыто и прямо, как глаза ди-
карки, которая не сознает своего бесстыдства, показываясь
обнаженной перед мужчинами.

— Но зато вы не знаете, что такое, например, «па-де-
труа» и «па-де-де»! — продолжала щебетать Красйвая фея.—
Откуда вам это знать! — Умные, строгие и словно всевидя-
щие глаза Аввакума возбуждали в ней какую-то странную
веселость.— А знаете ли вы, что такое «пируэт»?

— Впервые слышу это слово! — засмеялся Аввакум.

— Боже, какое невежество! — ахнула она.— А еще
смеете насмехаться надо мной из-за этой своей антрополо-
гии. Вот, смотрите, я вам сейчас покажу, что такое пируэт!
Смотрите и учитесь!

Она выбежала на середину комнаты, приподняла кон-
чиками пальцев юбку над коленями и в тот же миг подня-
лась на носки и закружилась. Это было так красиво, что
Аввакум даже забыл подсчитать, сколько она сделала пол-
ных круговых поворотов. Ее ноги в телесного цвета чулках
были похожи на блестящие натянутые струны. А голубое
платье над ними только еще усиливало этот блеск.

— Чудесно! — сказал профессор с пафосом.— Чудесно,
моя девочка! — повторил он.— Я бы мог объяснить мате-
матически, как это делается.

— О, дядюшка, пожалуйста, не надо! — прижала Кра-
сивая фея руки к груди.— Не утруждай себя.— И, подой-
дя к нему, нежно поцеловала его в щеку.

— И я бы мог объяснить с точки зрения математики,
как это делается,— шутливо сказал Аввакум.

Взгляды их встретились. Ее глаза не смотрели на него
сердито, а лишь укоряли. Все же в присутствии ее жениха
подобный намек на поцелуй был по меньшей мере нетак-
тичен.

«Да она, кажется, принимает шутку всерьез!» — поду-
мал Аввакум, но ему стало неприятно оттого, что вышло
недоразумение. Он взглянул на жениха. Гарри преспокойно
сидел и выкладывал у себя на колене какие-то фигурки
своей цепочкой. Он был так поглощен этим занятием, что,
быть может, даже не заметил «пируэта» своей невесты; его
бледное, чуть подпухшее лицо не выражало ничего — ни
ревности, ни восторга.
«Видно, не высыпается»,— подумал Аввакум.

— А сейчас мой жених покажет вам, что он умеет,—
воскликнула Красивая фея. Она была неутомима в этот
вечер.— И вы увидите, какой он маг и чародей. Правда,
Гарри? — Обняв его за шею, она слегка прижалась грудью
к его плечу и при этом мельком взглянула на Аввакума.—
Правда, Гарри? — повторила она.— Ты ведь покажешь нам,
что умеешь?

Она словно уговаривала капризного ребенка.

— Ну хорошо, хорошо,— сказал Гарри, устало вздох-
нув, и, освобождаясь от ее рук, посмотрел на Аввакума так,
словно хотел сказать ему: «Не очень-то придирайтесь к
ней, не стоит». Потом повернулся к невесте: —Что ты хо-
чешь, чтобы я сделал?

— Человечков!

Он пожал плечами.

А она подбежала к столу профессора и нажала кнопку
звонка.

— Сегодня вечером мы вас покорим! — сказала она,
глядя на Аввакума. В глазах ее искрились задорные огонь-
ки.— Вы себе представить не можете, что увидите! Ничего-
то вы не знаете!

— Учиться никогда не поздно,— смиренно сказал Ав-
вакум.

В дверях снова появился бывший кок. Он был без фар-
тука и важно выпячивал грудь в своем ветхом гусарском
мундире времен Франца-Иосифа — без эполет, с оборван-
ными галунами, но блестящими пуговицами, как видно,
начищенными поваренной солью. Он стоял, вытянувшись
по-военному, и не отрывал глаз от лица Красивой феи.

— Боцман! — крикнула она ему и подбоченилась.—
Ты еще не засвидетельствовал мне своего почтения!

— Приказывайте, ваше благородие! — рявкнул тот в
ответ, и его мясистое лицо приняло внезапно суровое и да-
же свирепое выражение.

— Боцман,— сказала ему Красивая фея и указала кив-
ком головы на Аввакума.— Если я велю тебе привязать
этого человека к главной мачте корабля, ты это сделаешь?

— Сделаю, ваше благородие! — твердо ответил «боц-
ман». У него был вид человека, который привык держать
свое слово и который знает, что говорит. Но, покосившись
на Аввакума, он добавил потише: — Только не давайте
мне такого приказа, ваше благородие, потому что их ми-
лость вышвырнет нас всех за борт, даю вам честное матрос-
ское слово!

— Вот как? — притворно удивилась Красивая фея, но в
голосе ее звучало удовлетворение.— Так ли страшен этот
человек?

— Морской волк! — сказал убежденно боцман.— У ме-
ня, ваше благородие, глаз наметанный, я людей с первого
взгляда узнаю. С какими только типами не имел я в свое
время дела.

— Ладно! — махнула рукой Красивая фея.— Не будем
привязывать его к мачте. Откровенно говоря, мне вовсе не
хочется быть выброшенной за борт.— Она улыбнулась и
некоторое время молчала.— Но ты, боцман, все еще не ска-
зал мне, чем выразишь мне свое уважение?

— Отличным шницелем, ваше благородие! Золотистым,
нежным, с гарнирчиком из картошечки, поджаренной на
чистом сливочном маслице!

— Одобряю! — важно кивнула Красивая фея.— При-
нимаю твой дар, боцман, с огромным аппетитом. Сегодня
вечером я особенно голодна. А сейчас спустись вниз и вер-
нись к нам с куском густого теста.

Когда поручение было выполнено, Гарри принялся де-
монстрировать свое мастерство. Из теста и спичек он мень-
ше чем за пять минут смастерил две фигурки. Одна пред-
ставляла собой балерину, довольно смело поднявшую свою
юбочку в «пируэте». Хотя и сделанная как гротеск, она до
известной степени напоминала Красивую фею. Другая фи-
гурка, которую Гарри окрасил в черный цвет, наскоблив
графита со своего карандаша, изображала мужчину в ши-
рокополой шляпе и в просторном, падающем складками
пальто. Он был чуть сутуловат в плечах, но держал голову
прямо и угрюмо смотрел перед собой. Это вообще была до-
вольно мрачная фигура и никому, без сомнения, не пред-
вещала добра.

— Балерина, это, разумеется, я! — сказала Красивая
фея. Она держала фигурку на ладони и искренне радова-
лась. Было очевидно, что слишком смело поднятая юбочка
совсем не шокировала ее. Она, пожалуй, даже не замечала
этого.— Страшно похожа на меня! — смеялась она, вертя
миниатюрную танцовщицу в руках.— Как все подметил!
Прелесть! — Потом она перевела глаза на мрачного челове-
ка и некоторое время молчала.

— Этот субъект не выглядит особенно счастливым,—
сказал профессор.

— Счастливым? — всплеснула руками Красивая фея.
Она явно хотела сказать что-то очень серьезное и поэтому
стала похожа на ученицу, которая собирается поразить
учителя неожиданным умным ответом. Но умный ответ так
и не пришел ей в голову, и она беспомощно опустила ру-
ки.— Не знаю,— вздохнула она.— Если бы у этого чело-
века была на плечах черная мантия вместо пальто и на
голове какой-нибудь шлем или просто черный шарф, я бы
сказала, что это Вестник смерти из какого-нибудь балета.
Вам не кажется?

В этот момент Аввакум весело расхохотался. Смех его
был искренне весел, но как-то неуместен и быстро обо-
рвался.

Красивая фея удивленно посмотрела на него. Быть мо-
жет, ей следовало бы на него обидеться, ибо прерывать
принцессу не полагается, даже если это принцесса из царст-
ва Деревянного принца. В общем, с какой стороны ни смо-
три, такой поступок был неприличен. Но Красивая фея, уже
хотевшая было обидеться на него, вдруг изменила свое ре-
шение, и лицо ее, обращенное к Аввакуму, прояснилось.
Как будто бы в эти минуты умный ответ наконец-то при-
шел ей в голову.

— Да ведь это же вы! вдруг ахнула она. Радость
открытия была так велика, что она захлопала в ладоши,
глядя по очереди то на профессора, то на жениха.— Он и
никто другой!

Подбежав к Аввакуму, она положила ему на плечи ру-
ки и попросила:

— А ну-ка встаньте, пожалуйста, встаньте, прошу вас!

Аввакум поднялся. Вся она благоухала. Ее нежная шея
была такой же ослепительно белой, как сиявшая на груди
роза.

— Верно, что это он,— сказал профессор.— Гарри хо-
рошо подметил самое главное. Сходство есть. Но почему
ты вырядил его в этот плащ и эту шляпу?

— Почему? — сказал Аввакум, снова садясь на свое
место. При этом он нечаянно коснулся руки Красивой феи,
чуть выше локтя, но она не заметила этого и не отстра-
нилась.— Почему? — повторил он.— Да очень просто. По-
тому что эти вещи висят внизу на вешалке.

— Правильно,— кивнул Гарри.— Именно там я их ви-
дел.— И, шумно зевнув, спросил: — А не пора ли нам ужи-
нать?

Но никто ему не ответил.

— Почему ты назвала его Вестником смерти? — спро-
сил профессор Красивую фею.— В нем действительно есть
что-то мрачное, и эту мрачность, по всей вероятности, при-
дают ему эти морщины возле рта и на лбу и седые виски.
Но тем не менее я не вижу в нем ничего такого, что бы
отвечало моим представлениям о посланце загробного ми-
ра. Напротив, наш археолог кажется мне жизнерадостным
и полным энергии человеком.

— Да, это так,— произнесла задумчиво Красивая фея.—
И все же...— Ей опять, наверноег хотелось сказать что-то
серьезное и очень умное, но на этот раз она, даже не пы-
таясь подумать, только махнула рукой.

Нужно ли говорить, что эти люди внесли оживление и
праздничное разнообразие в его серую и скучную повсе-
дневность? Едва ли нужно говорить об этом, так как всюду,
где бы ни появлялась Красивая фея, она всегда приносила
с собой радость. Радость молодой крови, пьянящую и воз-
буждающую, первобытную и легкомысленную — эту бес-
хитростную радость, порождаемую сознанием, что живешь
и что жить хорошо.

Она, разумеется, не принадлежала к тому типу женщин,
в которых Аввакум мог бы влюбиться. Но почему непре-
менно нужно вмешивать сюда любовь? Ведь и не будучи
влюбленным, Аввакум начал смотреть все до одного спек-
такли с участием Красивой феи, посещать генеральные, а
порой даже и «черновые» рабочие репетиции без декора-
ций и костюмов. Показывал какое-нибудь удостоверение
журналиста, и его впускали, а потом, устроившись в зале,
он щелкал своим съемочным аппаратом, и Красивая фея
мило улыбалась ему со сцены. Так в продолжение несколь-
ких месяцев он видел ее в самых различных партиях: и в
роли легкомысленной принцессы из «Деревянного принца»,
и «Спящей красавицы», пробужденной ото сна поцелуем
пламенного Дезире, и сладострастной Красивой феи из
«Вальпургиевой ночи», а вот в балете «Жизель» она ему
не понравилась: его сентиментальная и романтичная геро-
иня была чужда ее натуре.

Теперь ему — отстраненному от оперативной работы, «за-
консервированному» — было чем заполнить свое время. Он
ходил на спектакли и репетиции, снимал, проявлял пленки,
разрезал и склеивал их отдельные части, чтобы получился
«художественный» фильм. Он превратился в оператора, ре-
жиссера и монтажника, и это ему нравилось — потому что
было ново.

А иногда вечером они встречались в доме профессора.
Красивая фея как будто бы делала все, чтобы он не отры-
вал от нее глаз, чтобы всегда быть в поле его зрения. Быть
может, она догадывалась о той жажде, которую вызывала в
нем,— и это делало ее еще более веселой. Она не строила из
себя невинность — даже напротив, ясно давала понять, что
согласна принадлежать ему, и на какие только хитрости не
пускалась, чтобы побыть с ним наедине во время игр. Но
стоило им остаться одним, старалась все свести к быстрому
шаловливому поцелую, ловко превращая опасную игру в
забавную и безобидную шутку.

Гарри же как будто ничего не замечал. Он относился
с подчеркнутым равнодушием к выходкам своей невесты —
словно это были какие-то невинные проказы, или, быть мо-
жет, он принимал Аввакума за нечто совсем не стоящее
внимания? Как знать! Он считался известным художником,
мастером по оформлению выставочных залов и показатель-
ных витрин, был завален заказами, много зарабатывал. Что
по сравнению с его доходами и известностью какой-то ар-
хеолог!

Такому человеку не грех было натянуть нос. Но если бы
не это непоколебимое равнодушие Гарри, Аввакум нико-
гда бы не позволил себе взглянуть на его невесту глазами
мужчины. Пусть бы тот только бровью шевельнул, выказал
бы хоть какую-нибудь тревогу, и Аввакум никогда больше
не переступил бы порог профессорского дома или стал бы
смотреть на Красивую фею как на неодушевленный предмет.

Так или иначе, но Гарри вел себя хорошо. Он разгова-
ривал мало, предпочитая молча сидеть на своем месте и
мастерить что-нибудь из спичек или теста. А то усаживался
по-турецки на ковре в стороне от других и принимался
складывать из цветных бусинок причудливые арабески и
мозаики. Он производил впечатление чрезвычайно кротко-
го, занятого и усталого человека. Но если ему предлагали
принять участие в какой-нибудь шумной игре — не отка-
зывался. Только по губам его тогда проскальзывала чуть
грустная и ироническая улыбка. Но улыбка эта была бег-
лой и мгновенно исчезала, словно тень пролетающей пти-
цы. Нельзя было понять, о чем, в сущности, грустит этот
человек и что может его рассмешить. Он поднимался со
своего места, как ученик, не совсем уверенный в своих зна-
ниях, но тем не менее твердо решивший показать все, что
знает, чтобы не огорчать учителя. И если он не вносил в
игру жара, то по крайней мере искренне старался не ме-
шать остальным.

Лишь одному развлечению он отдавался всей душой —
игре в карты. Стоило ему только взять в руки колоду карт,
ощутить их запах — и он тут же преображался, становясь
совсем другим человеком. С лица его мгновенно слетала
усталость, зеленоватые глаза начинали поблескивать, как
морская вода, в которой только что отразилась небесная
лазурь. Расплывшиеся черты подбирались, лицевые муску-
лы подтягивали дряблые щеки, обрисовывая твердый, ост-
рый волевой подбородок. В такие минуты он становился
красив, или, точнее, становилось видно, что когда-то он
был очень хорош собой.

Чаще всего он играл в карты с бывшим коком. Аввакум
избегал бывать его партнером — еще в начале их знаком-
ства он обнаружил у Гарри отвратительную наклонность
мошенничать в игре. И так как Аввакум не терпел шу-
лерства, а разоблачать Гарри перед Красивой феей ему бы-
ло неудобно, то он объявил себя плохим игроком и вообще
перестал садиться за карты. «Боцман» же, тот, не замечая
ничего, яростно бросался на противника, боролся упорно и
отчаянно, а когда все-таки попадался в ловко расставленные
сети — вопил, как потерпевший кораблекрушение, скреже-
тал зубами и, если Красивой феи не было поблизости, изры-
гал на всевозможных языках потоки международных руга-
тельств.

Так что и с Гарри в конце концов было занятно в про-
фессорском доме.

И «боцман» тоже вносил свою долю в общее веселье. Он
прочувственно играл на гитаре и окарине, пел на каких-то
таинственных языках свирепые пиратские песни, расска-
зывал про ужасные приключения. В этих приключениях
были сражения с акулами и кораблекрушения возле поли-
незийских рифов, схватки с людоедами и странствования по
бескрайней шири Великого океана на наспех сколоченном
из нескольких жалких досок плоту. Были, разумеется, и
романтические приключения со смуглолицыми жительница-
ми Гавайских островов, но о них он рассказывал мало. То,
что ему трудно было передать словами, он выражал страст-
ной жестикуляцией и мимикой: подмигивал, таращил гла-
за, размахивал огромными и тяжелыми, как палицы, рука-
ми. И был очень убедителен. Убедительной была и его био-
графия. Она началась в Аргентине, куда эмигрировала его
семья из Македонии после Илинденского восстания. Затем
два-три десятилетия он кочевал по всяким известным и не-
известным речным и морским пароходствам, причем период,
когда им был брошен якорь в австрийской Дунайской паро-
ходной компании, охватывал последние несколько лет его
бродяжнической жизни. Необузданный выдумщик приклю-
ченческих историй, он был чрезмерно скромен и лаконичен,
когда разговор касался его собственной карьеры «морского
волка». Она началась с метлы юнги и кончилась ножом
для чистки картофеля возле котлов на камбузе. В этом, ра-
зумеется, не было ни красоты, ни романтики. Но по некото-
рым случайно вырвавшимся у него фразам можно было су-
дить о житейском опыте и познаниях, совершенно не при-
сущих кулинарной профессии, даже если ею занимались на
одном из самых комфортабельных дунайских пароходов.
Так, например, когда однажды зашла речь о египетском
фунте (профессор решал какой-то ребус из области валют-
ных операций), бывший кок немедленно определил его ва-
лютный курс в швейцарских франках, в фунтах стерлингов,
в долларах и шведских кронах с такой поразительной лег-
костью, словно не подсчитывал в уме, а читал какой-то спе-
циальный, одному ему видимый банковский бюллетень.
В другой же раз, когда они заговорили с Аввакумом о Вене
(Аввакум жил там больше года), оказалось, что «боцман»
знает торговую Рингштрассе почти как свои пять пальцев,
во всяком случае гораздо лучше, чем Нахмаркт, где нахо-
дятся склады, снабжающие пароходы мясными консервами
и цветной капустой. Виртуозное знание валютного курса и
заведений на Рингштрассе — это выходило за рамки про-
фессиональных обязанностей человека, который провел
большую часть своей трудовой жизни возле кухонных
котлов.

Сейчас бывший кок служил у профессора «камердине-
ром», экономкой и сиделкой, будучи его дальней родней по
линии какой-то не менее дальней тетки, однако чувствовал
себя в доме своим человеком и даже скорее хозяином, не-
жели прислугой. Привычный к дисциплине, он и здесь стоял
перед «главным», вытянув руки по швам, но, выполняя по-
ручения, сообразовывался прежде всего с собственным вку-
сом и собственными интересами. Такая бесцеремонность
иногда раздражала профессора, но в то же время умиляла
его: навязывание ему чужого вкуса он самым наивнейшим
образом принимал за своего рода заботу о себе. Так, напри-
мер, он требовал от «боцмана», чтобы тот каждый день по-
давал ему после обеда стаканчик его любимого муската. Он
пил его медленно, маленькими глотками и вспоминал при
этом о чем-нибудь хорошем, случившемся с ним в молодо-
сти. Но бывший кок в большинстве случаев наполнял его
стакан дешевой красной «гымзой». «Зачем ты заставляешь
меня пить это вульгарное вино? — негодовал профессор.—
Сколько раз я тебе говорил, что терпеть его не могу!» —
«Так точно, ваше благородие,— отвечал «боцман», который
питал непреодолимую слабость к вышедшим из обихода об-
ращениям,— вы заказывали мне мускат, и провалиться мне
на этом месте, если я вас не понял. Но мускат, ваше благо-
родие, вызывает изжогу, а красное вино содержит в себе та-
нин, который очень полезен. Поэтому я, ради вашего здо-
ровья, покупаю красное, хотя — вот вам крест! — и мне
мускат куда больше по вкусу!» Он лгал, потому что опре-
деленно предпочитал красное вино белому. К тому же оно
было дешевле муската и, значит, его можно было купить
больше на деньги, выданные ему профессором, что, бес-
спорно, было для него выгодно, так как он пил это вино
один.

Но профессор, который благодаря своему одиночеству
любил рассуждать с большими подробностями о жизни и о
людях, думал так: «Вот — грубая моряцкая душа, а спо-
собна на глубокие и возвышенные чувства! Моя супруга —
мир ее праху! — не желала отказаться ради меня ни от
одной своей прихоти, а этот человек, бывший бродяга и аван-
тюрист, ежедневно идет ради меня на жертвы!»

Растроганный и умиленный своим открытием — ему ка-
залось, что он решил очень сложный ребус,— профессор по-
звал нотариуса и в присутствии «боцмана» и двух других
свидетелей продиктовал свое завещание. Первый этаж дома
он завещал Гарри, кабинет — какому-то математическому
обществу, а мансарду — бывшему коку.

«Боцман», который вообще был от природы человеком
веселым, сделался после этого завещания еще веселее. Он
все чаще услаждал невзыскательный слух профессора своей
медноголосой окариной, пел со свирепым выражением на
лице пиратские песни и с радостью принимал участие в
играх, которые устраивала по вечерам Красивая фея.

Так что тем прояснением, которое наступило ранней вес-
ной в его жизни, Аввакум был обязан в известной мере и
бывшему коку.

8

Потом пришли изменчивые дни настоящей весны. Ино-
гда, перевалив через острые гребни Витоши, черные тучи
застилали небо и на город внезапно обрушивался проливной
дождь. И так же неожиданно, опять-таки с юга, со стороны
Фракийской равнины, налетал теплый южный ветер и, по-
добно необъезженному жеребцу с развевающейся гривой,
гнал черные рваные полчища за синюю цепь Стара-Плани-
ны. Иа окраинах города пахло тогда влажной, только что
пробившейся зеленью.

Теперь Аввакум реже бродил по лесу. Утром он работал
над рукописями, еще недавно бывшими в забросе, прояв-
лял пленки. Потом уходил в мастерскую, надевал рабочий
халат и, насвистывая мелодии старинных вальсов, возился
с разбитыми амфорами и гидриями или восстанавливал по-
лустершиеся рисунки. Работа спорилась, и он не замечал,
как текли часы в атмосфере этого мертвого мира мрамор-
ных осколков и вырытых из земли глиняных черепков. Как
будто бы вернулись к нему прежние беззаботные дни. Сей-
час сводчатое окно под потолком казалось Аввакуму смею-
щимся лазурным глазом.

Однажды в музей пришла группа учеников старших
классов какой-то общеобразовательной школы. Они были без
сопровождающего, а хотели о многом узнать, и Аввакум с
удовольствием согласился взять на себя роль экскурсовода.
Когда они подошли наконец к последнему экспонату, было
уже далеко за полдень.

Одна из школьниц вздохнула. У нее, как видно, была
склонность к математическому мышлению, потому что она
сказала:

— А вам не кажется, ребята, что время протекло здесь,
как на космическом корабле? Так быстро, словно мы двига-
лись по залам со скоростью фотонной ракеты.

— Да-а-а! — глубокомысленно протянул самый рослый
из мальчиков,— день прошел, мы и не заметили! Представ-
ляете, если бы все это время у нас была алгебра или триго-
нометрия! Да нам бы эти часы веком показались, если не
больше!..

Аввакум засмеялся. Последнее время он вообще часто
смеялся, как когда-то — до его первой поездки в Момчило-
во. И вдруг, несмотря на этот смех и свое хорошее настрое-
ние, почувствовал, что его охватывает какой-то особый,
едва уловимый страх. Так с ним случалось всегда. Стоило
только появиться в его жизни чему-то хорошему, и оно тут
же исчезало, словно золотой след от метеора. Радости его
были мимолетными, всему хорошему, казалось, суждено
было умереть еще в зачатке.

В жизни же, которая кипела вокруг него, происходило
как раз обратное. Хорошее приходило стремительно и почти
неуловимо, пускало прочные корни в землю, и никакая си-
ла уже не могла вырвать его оттуда. В городе вырастали
новые бульвары, новые жилые дома и заводы, новые теат-
ры... Все это возникало с головокружительной быстротой,
все это становилось достоянием людей. Люди ездили в но-
вых автобусах, покупали легковые машины, ходили в театр
на «Деревянного принца» и рукоплескали легкомысленной
принцессе. У всех у них были свои легкомысленные прин-
цессы, свои новые квартиры, автобусы и поездки в ресторан
«Копыто», и все эти вещи были относительно постоянными
и совсем не походили на тот золотой след от метеора, кото-
рый появлялся время от времени в жизни Аввакума.

Причины того, что хорошее в его жизни превращалось
в золотой, быстро исчезающий след, разумеется, были в
нем самом, в его характере, но в известной степени это за-
висело и от тех сил, которые не оказывали непосредственно-
го влияния на других людей, на множество других людей
с их новыми чудесными заводами, жилищами и легкомыс-
ленными принцессами...

Так или иначе, но золотому следу суждено было исчез-
нуть в один из последних ноябрьских дней.

ч

* * $

День двадцать восьмого ноября для полковника Манова
был очень тяжелым. Неприятности начались у него еще
с утра. Сначала ему пришлось провести довольно острый
диалог со своей женой, которой хотелось непременно пойти
в этот день на премьеру новой болгарской оперы. Не сумев
уговорить ее отложить посещение на другой раз, он пообе-
щал ей достать билеты, хотя в душе не сомневался, что и
в этот вечер ни в какой театр пойти не сможет. То ли из-за
того, что он солгал без зазрения совести, то ли потому, что
ему просто стало жаль самого себя, но полковник расстро-
ился. Эти часы между шестью и восемью вечера всегда бы-
ли заняты у него какими-нибудь спешными и неотложными
заседаниями и докладами.

Попозже, как раз в тот момент, когда он собирался про-
глотить ложечку соды — старая язва двенадцатиперстной
кишки давала о себе знать,— пришла радиограмма с тре-
вожным сообщением о вчерашних событиях в пограничном
секторе L-Z. Черт бы его побрал, этого Хасана Рафиева! —
было первой мыслью Манова. Какую цель преследовали те,
убив его, «своего» человека, и забросив затем труп на нашу
территорию в трех шагах от пограничной полосы? Что они
хотели этим доказать? Очень просто! Что случай с двойным
нападением — обычная диверсия, хотя и организованная и
проведенная в более широком масштабе. Раз на месте пере-
стрелки лежит убитый диверсант, значит, явно вылазка ди-
версантов... По крайней мере замысел тех был таким.
В действительности же не было никакой диверсантской вы-
лазки, и вот почему. Во-первых, никто из нападающих не
сделал и попытки перейти границу даже на сантиметр. Ха-
сан Рафиев был убит за пограничной полосой выстрелом
в упор, потом труп его протащили по распаханной черно-
земной полосе и бросили на нашу территорию. Во-вторых,
настоящие диверсанты не переходят границу шумными ва-
тагами, как пьяные свадебщики. Они проделывают это тихо
и незаметно, порой сидят целые сутки в каком-нибудь овра-
ге, чтобы дождаться самого выгодного для их целей момен-
та. В-третьих, настоящие диверсанты, прокрадываясь через
границу, не тащат с собой тяжелых пулеметов. Тяжелые пу-
леметы полезны при вторжении, а во время вчерашнего ин-
цидента подобных попыток вообще не было сделано.
И все же тяжелые пулеметы стреляли: за полосой, в устье
оврагов торчат стволы деревьев, словно срезанные острой
пилой. Так искусно работать могут только тяжелые пуле-
меты.

Так что диверсантской вылазки как таковой не было и
никто не думал ее устраивать. Случай же с Хасаном Ра-
фиевым — обычный блеф. К оврагам были посланы неболь-
шие подразделения пограничной охраны при усиленной
огневой поддержке. Им было велено поднять как можно
больше шума, чтобы создать видимость настоящего вторже-
ния. Потом, когда цель (шум!) была достигнута, они убили
«своего» человека и подбросили его труп на нашу террито-
рию в качестве доказательства, что в нападении участвова-
ли не регулярные части пограничной охраны, а диверсанты.

Придя к этому заключению, полковник Манов с удов-
летворением потер руки. Затем проглотил ложечку соды и,
уже через минуту почувствовав себя освеженным, пришел
в хорошее настроение. На премьеру он, разумеется, не пой-
дет, но почему бы ему не предложить жене сходить в театр
одной? Нет, нельзя, она обязательно скажет ему, что, слава
богу, еще не вдова и что годы, когда нужно было делать ей
такие поистине прекрасные предложения, к сожалению, ка-
нули в прошлое, и притом в далекое прошлое. Он знал за-
ранее, что она ему скажет, так как подобные вещи говори-
лись бесчисленное количество раз, и поэтому решил вообще
ей це звонить.

Но что все-таки преследовал этот блеф? Блефующий обя-
зательно преследует какую-то определенную цель. Никто не
блефует ради самого блефа. Вывод на позицию тяжелых
пулеметов и инсценированное нападение, при котором про-
тивник не двигается с места,— это явно ход, какая-то улов-
ка, а не просто выдумка заскучавшего пограничного офи-
цера.

Впрочем, уже то, что он разгадал подлинный характер
нападения, было большой удачей. Пусть жена сердится из-за
этой премьеры, зато он еще раз убедился в своем умении
логически мыслить и распутывать сложнейшие узлы.

Итак, надо продвигаться дальше, сделать еще один шаг
вперед. Неприятель блефует. Но для чего, черт возьми?

Терпение... А ну-ка подумаем, что означает усиленная
огневая поддержка и «нападение» одновременно в двух
пунктах? Что означает этот громкий, но пустой шум? Это
может означать лишь одно: стремление противника сосредо-
точить наше внимание именно на этих двух пунктах, о т-
влечь его от других мес т,— диверсия и ниче-
го другого...

Не случайно же Аввакум Захов был его учеником!

Сейчас можно бы и закурить. Ученик сделал скачок впе-
ред, ушел недостижимо далеко, но чья все-таки была шко-
ла, чьи были первые уроки?

Табак кружит голову, когда куришь редко. Сода дей-
ствует успокаивающе, но она лишь паллиатив, так как дей-
ствие ее временное. Недавняя изжога скоро вернется снова,
он это предчувствует, а мысль о проклятой премьере не вы-
ходит у него из головы. Конечно, это правда, что десять лет
тому назад он ни в коем случае не предложил бы жене пой-
ти в оперу одной. Даже и подумать не мог о таких вещах.
А сейчас это казалось ему смешным и наивным.

Он докуривал сигарету, когда в кабинет к нему ворвал-
ся начальник пеленгаторного отдела — плотный и низень-
кий полковник Ленков, который, казалось, не ходил, а пере-
катывался, точно подталкиваемый в спину неудержимым,
на него одного действующим вихрем. Он размахивал какой-
то бумажкой, и глаза его смотрели на Манова весело и за-
дорно.

— Собирай-ка, дорогой товарищ, чемодан,— прогудел
он мощным и густым басом, неожиданным для его пухлой
фигуры.— Такая каша там заварилась, пальчики обли-
жешь! Как раз по тебе!

— Где это? — спокойно спросил Манов. И добавил: —
Я ко всяким кашам привык.

— Как где? Да ты, что, с неба свалился? В секторе L-Z,
неужто не знаешь? В известном и во всех отношениях при*
мечате льном секторе L-Z.

Начальник пеленгаторного отдела был веселым и здоро-
вым человеком, и полковник Манов позавидовал его хоро-
шему настроению. Было видно, что того не изводят разными
билетами на оперные премьеры и концерты.

— Ну-с,— сказал он ему.— Слушаю тебя.

Полковнику Ленкову трудно было усидеть на одном ме-
сте и поэтому он начал свой рассказ, расхаживая из угла
в угол. Он упомянул про «Гермеса» — так условно называ-
лась одна тайная радиостанция, которая передавала обычно
на ультракоротких волнах и находилась приблизительно в
пятидесяти километрах к югу от границы. Особенностью это-
го «Гермеса» было то, что он обыкновенно передавал и редко
принимал — предпочитал не разговаривать, а давать ин-
струкции. Другой его отличительной чертой было разнообра-
зие шифровых систем, которыми он пользовался, и употреб-
ление специальных кодов — условных знаков и сигналов.
Шифровальщики с грехом пополам справлялись с система-
ми шифров, хоть и терпели порой серьезные неудачи. Рас-
шифровать радиограмму «Гермеса» быстро, «не теряя
времени», было равнозначно такому подвигу, как раскры-
тие тайной радиостанции или глубоко законспирированного
резидента... Но если ценой многих часов, а то и дней, радио-
граммы эти все же бывали прочитаны, то попытка разга-
дать условный код обычно заводила шифровальщиков в ту-
пик. Так, например, в начале сентября «Гермес» передал
своему неизвестному и молчаливому агенту коротенькую
шифрограмму, составленную по-латыни. Через двое суток
она была с огромным трудом прочитана, но смысл ее так и
остался неразгаданным — и из-за намеренной путаницы в
падежах, и из-за того, что употребленные слова имели явно
условное значение. Буквальный перевод можно было читать
двояко, а именно: а) «Профессору принять меры для окон-
чания работы на Витоше», б) «Витоше принять меры для
окончания работы профессора», что, разумеется, было бес-
смыслицей. И в одном и в другом случае фраза начиналась
и заканчивалась туманно. Кто такой профессор? Что он
имеет общего с Витошей? О какой работе идет речь? На эти
вопросы мог ответить только человек, знакомый с кодовым
значением слов и игрой падежей. Могла помочь также и
контрразведка, если она, конечно, имела в своих досье
персонифицированный перевод хотя бы одной из выше-
упомянутых этимологических величин. Если бы контр-
разведка знала, например, какое лицо прячется за сло-
вом «профессор», то есть если бы она уже имела дело с этим
лицом или засекла его в связи с чем-нибудь в системе какой-
либо иностранной разведки, то нить для разгадывания та-
инственной шифрограммы непременно была бы найдена.
Но в досье контрразведки пока что не фигурировал ни
один «профессор». В этих досье имелись лесорубы и чаба-
ны, инженеры, геологи, врачи, а профессоров не было.

Так что каждый раз, услышав об этом «Гермесе», пол-
ковник Манов невольно вздрагивал, протягивал руку за си-
гаретой, хотя ему и было запрещено курить, вспоминал о
разных билетах и пропущенных премьерах и хмурил брови.
Он не любил кодовых знаков, а латынь считал «мертвым»
делом.

И вот проклятый «Гермес» снова появился на горизонте.

Он появился вчера вечером на координатных таблицах
пеленгаторщиков. И не по своей инициативе, а потому что
его вызвал посредством ультракоротковолновой станции ка-
кой-то «Искыр». «Гермес, Гермес, здесь Искыр, здесь Искыр,
слышишь меня?»

Этот сигнал был повторен несколько раз в продолжение
пяти минут и поэтому пеленгаторщики в зоне Смолян —
Девин поймали его и запеленговали.

«Слушаю»,— ответил лаконично «Гермес».

Этот «Гермес» вел себя важно, как настоящий бог.

А «Искыр» раболепствовал:

«Заказ выполнен (не хватало слова «господин», но оно
явно подразумевалось в подтексте). Жду указаний, кому его
передать».

На что «Гермес» ответил опять крайне высокомерно:

«Слушай завтра в условленное время. Прими немедлен-
но необходимые предварительные меры».

«Конец»,— объявил «Искыр».

Разговор между «Гермесом» и «Искыром» продолжался
не больше десяти минут, однако и этого было вполне доста-
точно, чтобы определить с незначительным отклонением
местонахождение «Искыра». В тот момент, когда разговор
уже подходил к концу, ультракоротковолновый приемник
находился севернее небезызвестной зоны L-Z, примерно в
трех километрах к западу от Смоляна, и двигался по на-
правлению к нему со скоростью шестьдесят километров
в час.

Все пути к городу были немедленно перерезаны. «Га-
зики» с установленными на них рациями разлетелись во все
стороны, где только вообще могли пройти машины.

Было около семи часов вечера. Над дорогами, котлови-
нами и равнинными местами висел густой туман и, смеши-
ваясь с вечерними сумерками, не пропускал сквозь свою не-
подвижную косматую «тушу» даже искорки света. Только
местный житель, который знал дорогу как свои пять паль-
цев и был к тому же опытным водителем, мог вести маши-
ну в такую погоду со скоростью шестьдесят километров
в час.
Так или иначе, но «Искыру» удалось ускользнуть.

— Мне кажется,— сказал полковник Ленков, заканчи-
вая свой рассказ,— что этот хитрец вообще не делал попы-
ток скрыться из города. У него было время добраться до
Смоляна, прежде чем навстречу ему помчались наши пер-
вые машины. Он спокойно поставил свою машину у себя
во дворе, спрятал в тайник радиопередатчик, а затем от-
правился в какой-нибудь ресторан и, заняв место за одним
из дальних столиков, крикнул официанту: «Эй, любезный,
не видишь разве, что я тут уже битый час сижу! Долго мне
еще тебя ждать?» Так он позаботился даже о своем алиби.

— Логично,— вздохнул полковник Манов.— Но вооб-
ще-то мне кажется, что все эти истории с «Гермесом» ка-
саются больше тебя, чем меня.— Он потянулся за сигарета-
ми, которые запрятал в ящик стола, закурил, жадно затя-
нулся.

— Чего, чего? — полковник Ленков даже остановился
на секунду.— Вот те на! Мое дело, дорогой товарищ, заклю-
чалось в следующем: запеленговать радиограмму, расшиф-
ровать ее, и, слава богу, на этот раз мой старший шифро-
вальщик вовремя справился с шифром и определил
местонахождение действовавшей ультракоротковолновой ра-
диостанции. А уж дальше дело за тобой!

— Ладно, ладно, не кипятись! — кротко сказал Ма-
нов.— Я же пошутил. Эта история с «Гермесом» касается
нас обоих, и, быть может, в одинаковой мере.— Он прочел
текст расшифрованной радиограммы и некоторое время
молчал. Сейчас коварная мысль о билетах уже не верте-
лась у него в голове. Не чувствовал он и изжоги, которая
должна бы уже снова мучить его. С наслаждением покури-
вая сигарету, он продолжал: — Как видишь, речь здесь идет
о каком-то выполненном заказе. Кстати, почему ты не ся-
дешь?.. Речь идет о заказе, который уже выполнен.

— Вот именно,— кивнул полковник Ленков.— О зака-
зе, который уже выполнен. Точно так.— Он с неприязнью
покосился на глубокое кожаное кресло и поморщился, хо-
рошо зная, что, усевшись, утонет в нем и будет казаться со-
всем незначительным, а поэтому предпочел остаться на
ногах.

Сигарета догорала в руке полковника Манова.

— А что это за выполненный заказ? — спросил он за-
думчиво.— И где были мы, как допустили его выполнение?

Они опять помолчали. Каждый из них сознательно ста-
рался не встретиться взглядом с другим.

— Никто не застраховал нас от временных неудач,—
сказал полковник Ленков. Он был большим оптимистом и,
подобно опытному пловцу, не позволял увлекать себя пото-
ку черных и недобрых мыслей.
— Но если мы допустили выполнение этого заказа, то
в наших возможностях предотвратить его экспортирова-
ние.— Манов снова пробежал глазами радиограмму: — Се-
годня будет дано указание, кому следует его передать.

На этот раз они переглянулись, и лица у обоих почему-
то стали напряженными.

— Ничего не скажешь, этот сектор L-Z приятен во всех
отношениях,— саркастически усмехнулся начальник радио-
пеленгаторного отдела.

Оставшись один, полковник Манов зябко повел плечами
и лишь тогда почувствовал изжогу. «Придется опять выпить
соды,— подумал он.— Это от табака. А вот полковник Лен-
ков здоров как бык... Надо приказать шифровальщикам де-
журить сегодня и завтра в полном составе. Лишь бы только
этот проклятый «Гермес» не воспользовался условным ко-
дом!..»

Он раскрыл пакетик с содой, но в этот момент зазвонил
городской телефон. «А ведь я совсем позабыл про диверсию
в третьем районе сектора L-Z,— подумал он, снимая труб-
ку.— Министр захочет услышать мое мнение, а я...»

— Ну как, достал билеты? — бесцеремонно спросил его
внушительный грудной альт.

— ...а я все еще стою на первой ступеньке,— докончил
Манов вслух свою мысль и привычным движением положил
трубку обратно. Сделав это, он в тот же миг опомнился.
Внушительный грудной альт теперь, казалось, гремел у него
в ушах с удесятеренной силой — словно это было эхо про-
трубившей где-то в пустыне гигантской трубы.

Полковник сидел, выпрямившись, за столом и напряжен-
но думал. В сущности, напряженным было только его лицо,
а в сознании у него внезапно появилось какое-то безлюдное
поле, и на этом поле не было ничего — ни кустика, ни бу-
горка, которые бы могли привлечь к себе взгляд, ни тра-
винки. Над ним висел редкий, белесый туман, и, когда он
рассеивался, открывались то здесь, то там отдельные свет-
лые места. И именно в этих местах вспыхивали желтовато-
голубоватые огоньки и какая-то легковая машина неслась
по окутанному туманом полю, то появлялся труп, лежав-
ший, уткнувшись лицом в грязь. То вдруг откуда-то выска-
кивал «газик» и тут же исчезал, а вместо него зеленоватым
светом сияла шкала, усеянная крохотными цифрами и раз-
графленная на большие и маленькие квадраты. Указатель
двигался по этой шкале то влево, то вправо, словно пресле-
дуя какое-то невидимое микроскопическое существо. Потом
все это таяло, растворялось, и на месте шкалы, «газика» и
трупа, который лежал неподвижно на земле, сверкали два
глаза, очень знакомых, даже слишком знакомых и полных
немого и язвительного укора.
Полковник Манов поднял трубку внутреннего телефона
и попросил секретаршу временно изолировать его от внеш-
него мира.

Что бы там ни было, а в будущем году он обязательно
поедет куда-нибудь отдохнуть. Эта усталость должна прой-
ти. Уж это-то совсем нетрудно — лежать в комнате, где нет
телефона. А место отдыха должно отстоять от разных там
опер и концертных касс по меньшей мере на тысячу кило-
метров.

Такого идеального места, разумеется, не существует, но
почему бы человеку и не помечтать! А та диверсия в треть-
ем районе сектора L-Z слишком прозрачна. Склонность во
всех случаях непременно выискивать что-то важное
и значительное иной раз приводит к неправильным выводам,
к бесполезной трате сил и ценного времени. Это плохая
привычка. Не лучше ли пойти противоположным путем, при-
держиваясь простого и естественного. Итак: противник на-
падает одновременно на два пункта, являющиеся главными
узлами системы нашей обороны. В этих местах концентри-
руется значительная огневая сила. Имитируется начало
серьезной схватки. Действия развертываются внезапно. Но
в какой метеорологической обстановке это происходит?
В обстановке отвратительных атмосферных условий — мра-
ка, непроницаемого тумана, дождя. Противник хочет прове-
рить, как будет действовать наша оборона в случае вне-
запного нападения, нанесенного по возможности в наиболее
тяжелых атмосферных условиях. Вот ключ к диверсии.
Просто и ясно!

Временное прояснение продолжалось недолго. Ключ к
диверсии в секторе L-Z был найден,— хорошо, но что пред-
ставляла собой эта простая диверсия по сравнению с таин-
ственным «Гермесом»?

Полковник Манов попросил досье этой радиостанции,
снова просмотрел ее расшифрованные радиограммы. Ничто
как будто бы не совпадало в них, каждая говорила о чем-то
своем, не упоминавшемся в других, а кодовые символы мог-
ли привести в отчаяние даже самого способного и находчи-
вого шифровальщика.

Полковник Манов вызвал начальников секторов, но со-
вещание закончилось нагромождением целой горы догадок.
Что же касается ожидаемой передачи «Гермеса», то тут все
единодушно видели главную опасность в возможной задерж-
ке расшифровки радиограммы, так как подобная задержка,
несомненно, должна была привести к передаче уже выпол-
ненного «заказа», то есть к передаче во вражеские руки ка-
ких-то документов или секретных сведений, собранных аген-
том «Гермеса».

А задержка и даже полный неуспех при расшифровке
были вполне возможны: «Гермес» был твердым орешком.
388
Но вот слово взял старший шифровальщик отдела —
элегантно одетый красивый мужчина с неизменным бело-
снежным платочком, выглядывавшим из верхнего кармана
его пиджака, и двумя золотыми коронками на передних зу-
бах. Он обладал приятным бархатным тенором и любил
весело улыбаться, даже когда говорил о печальных вещах.

— Припомните,— начал он,— дело с посылкой пени-
циллина на Ближний Восток. Удалось ли бы нам добраться
тогда до злоумышленника, если бы не была своевременно
прочитана последняя шифрограмма ультракоротковолновой
радиостанции «Места»? Эта тогдашняя «Места» вела пере-
дачи из пункта, находившегося всего лишь в тридцати ки-
лометрах к северо-востоку от теперешнего «Гермеса».— Он
улыбнулся и, помолчав, продолжал: — Впрочем, я всегда
думал, что между «Гермесом» и «Местой» нет по существу
никакой разницы. Мы нанесли удар «Месте», и она отсту-
пила немного на северо-запад, сменив свое имя, но харак-
тер сохранила прежний. (Это я говорю между прочим.) Но
я хотел вам напомнить о «пенициллиновом деле». Помните
радиограмму-анаграмму? Кто обнаружил ее строки, искус-
нейшим образом разбросанные среди фраз невинного тек-
ста, описывающего красоты морского заката? Мы бились це-
лых два дня над этим текстом, ослепли от напряжения и в
конце концов выкинули белый флаг. Помните? Мы призна-
ли себя побежденными.— И он весело засмеялся, словно по-
добное признание могло вызвать радостные чувства у слу-
шателей.— Тогда, в той трагической обстановке безысход-
ности, полковник Манов вспомнил о бывшем сотруднике
шифровального отдела профессоре Найдене Найденове. Ко-
гда человек тонет, он хватается и за соломинку, не так ли?
Но, как всем вам известно, профессор Найденов в области
расшифровки не соломинка, не спасательный пояс и даже
не спасательная лодка, а настоящий океанский пароход.
В качестве добровольного секретного сотрудника отдела он
принес нашей контрразведке столько пользы, сколько все
мы, штатные шифровальщики, не принесли за время всей
нашей службы.— Веселая улыбка снова расцвела у него на
губах, словно похвальные слова, которые он изрек, относи-
лись не к другому, а к нему самому.— Полковник Манов
вспомнил об этом человеке точно в тот момент, когда наш
шифровальный корабль начал тонуть. Вы, впрочем, знаете,
что шифровальное море коварно и полно подводных скал,
а дно его перенаселено утопленниками и потерпевшими ко-
раблекрушение. Простите за это витиеватое сравнение, но
такова горькая истина. Электронная машина, без сомнения,
значительно облегчит положение, но едва ли и она когда-
нибудь научится справляться с условными словами и сим-
волами! Представьте себе, что я и некое лицо «X», которое
находится по ту сторону границы, условились читать су-
ществительное «вода» как «человек» и глагол «пить» как
«убить». Лицо «X» присылает мне зашифрованную радио-
грамму: «Выпей воды». Ну ладно, предположим, что элек-
тронная машина успешно выберется из шифровых джунглей
и не за день, а за минуту составит фразу: «Выпей воды».
Но дальше этого она не пойдет. Она не переведет «выпей
воды» как «убей человека». Так что море условных слов и
символов едва ли когда-нибудь станет нам по колено.— Две
золотые коронки на его передних зубах сверкнули, и глаза
засмеялись от удовольствия. Перспектива будущего услов-
ных слов и символов выглядела чудесной, радовала душу.—
Но полковник Манов, на наше счастье, умеет в самые крити-
ческие моменты вспоминать о самых полезных людях.
В случае, о котором идет речь, он послал радиограмму про-
фессору Найдену Найденову, и анаграмма была немедленно
извлечена из текста, который ее маскировал. Из описания
красоты морского заката выплыло небезызвестное нам имя
Халила Джелепова. Проследив этого Джелепова и его дру-
зей, мы добрались до инженера Петрунова и до всей банды
пенициллиновых саботажников. Так был нанесен смертель-
ный удар «Месте», и она умолкла, но лишь затем, чтобы
вскоре воскреснуть в эфире под новым именем «Гермес».
Заслуга в разгроме «Месты» полностью принадлежит на-
шему бывшему сотруднику Найдену Найденову. Я учился
у него математике, когда был студентом, и шифровке, когда
он работал у нас внештатным секретным сотрудником.
Я рассказываю вам эту несколько длинную историю, чтобы,
спросить: не лучше ли будет опять напомнить прославлен-
ному математику о нашем существовании и о наших забо-
тах? Не лучше ли будет, если мы подготовим его психоло-
гически к тому, что ему, возможно, придется вмешаться,
если мы сами окажемся не в состоянии прочитать ожидае-
мую шифрограмму «Гермеса»? Если полковник Манов имел
или имеет в виду сотрудничество с профессором в данном
случае, то я прошу его извинить меня за то, что опередил
его, подняв этот вопрос. Но, откровенно говоря,— я могу
признаться в этом, зная, что никто из вас не упрекнет меня
в малодушии, ибо все мы здесь не раз смотрели опасности
прямо в лицо,— откровенно говоря, я испытываю страх,
серьезный страх перед шифрограммой, которую «Гермес»,
может быть, составляет в этот момент.— Он неожиданно
громко рассмеялся, и лицо его приняло счастливое и безза-
ботное выражение.— В первый, а может быть, и в последний
раз позволю себе быть скептиком.

Пока он говорил, полковник Манов смотрел на него и,
неизвестно почему, испытывал к нему какую-то необъясни-
мую жалость. Он любил этого человека, тайно и с грустью
завидовал его молодости, а когда им случалось беседовать,
радовался его улыбке, его мягкому мелодичному голосу и
поэтому пропускал многое из того, что тот ему говорил, да
в словах его обычно и не было ничего примечательного. Сей-
час же, в отличие от других случаев, он слушал его внима-
тельно, сердился в душе на его многословность и тревожно
спрашивал себя: откуда взялось у него это чувство? Парень
веселый, отменного здоровья, а ему кажется, что против
него сидит безнадежно больной и бесконечно несчастный че-
ловек.

— Напрасно ты настроен так скептически,— сказал пол-
ковник.— Ты неспокоен внутренне, и именно это может
серьезно помешать работе.— Он чувствовал, что грусть раз-
растается в его груди, подобно туче. В ней нет ничего злове-
щего и угрожающего, а ему больно. Словно он стоит посреди
поля, как когда-то, и встречает глазами первую тучу, пред-
вестницу холодных и мрачных осенних дней.— Именно сей-
час нам необходимо больше самоуверенности,— продолжал
он.— Со сколькими такими гермесовцами мы мерялись си-
лами и выходили победителями! — Это прозвучало в его
устах совсем искусственно, и он нахмурился.— Пошел бы
ты лучше погулял часика два. Чистый воздух освежит те-
бя.— Полковник Манов взглянул в окно — на улице было
туманно, шел дождь.— Все равно,— вздохнул он и махнул
рукой.— А что касается нашего бывшего сотрудника про-
фессора Найденова, то я, конечно, имею его в виду и совсем
не сержусь, что ты мне о нем напоминаешь. Но к его помо-
щи мы прибегнем только в крайнем случае, используем его
как последний козырь. И вот почему. Во-первых, он человек
больной, почти инвалид, и любое более серьезное напряже-
ние может непоправимо ухудшить его состояние. Во-вторых,
у меня есть сведения, что за ним следит иностранная раз-
ведка. Было замечено, что вокруг его дома стали вертеться
подозрительные личности, особенно после дела с пеницил-
лином. Я все время прошу его завесить окно шторами, но он
относится к этому спустя рукава, и поэтому пришлось уста-
новить круглосуточное наблюдение за его домом. Профессор
Найденов — крупный ученый, и мы не имеем права подвер-
гать риску его жизнь.

— И все же,— старший шифровальщик опять улыбнул-
ся.— Представьте себе, что мы потерпим фиаско при читке
шифрограммы « Гермеса »!

— Послушайте,— внезапно перешел на «вы» полковник
Манов.— Я, кажется, посоветовал вам пойти прогуляться.
А если не хотите, то в комнате дежурных есть раскладушка.
Ложитесь и поспите немного. Но перестаньте, пожалуйста,
раздражать своим скептицизмом!

Старший шифровальщик выпрямился:

— Разрешите идти?

«Ох, и вздыхают, наверное, по нему девушки!» —поду-
мал полковник. И снова почувствовал грусть. Сейчас она не
металась у него в груди, подобно призрачной туче, а бук-
вально жалила ему сердце, терзала его. И он постарался
улыбнуться беззаботной и ободряющей улыбкой:

— Приятного отдыха.

9

Дальше события развернулись так:

К трем часам дня в Управление прибыл прямо с грани-
цы майор Н-ский. Пока он докладывал полковнику Манову
о событиях минувшей ночи и о своей находке, в физико-хи-
мической лаборатории Госбезопасности специалисты изуча-
ли привезенный им предмет. Через полчаса перед Мановым
уже лежали увеличенные фотокопии предмета, снятого со
всех сторон. Около верхнего правого угла на одной из сто-
рон виднелся отчетливый отпечаток большого пальца. Если
судить по его широким расплывчатым линиям, то палец был
внушительных размеров. Во всяком случае, он принадлежал
крупной и грубой руке.

Полковник быстро просмотрел снимки и спросил лабо-
ранта :

— Установлено ли происхождение и назначение этого
предмета?

Лаборант, седоволосый человек с суровым и мрачным
выражением лица, ответил:

— Происхождение предмета мы, к сожалению, устано-
вить не смогли. Что же касается его назначения, то тут все
ясно — это кассета фотоаппарата, приспособленного для
съемки ночью и при плохой видимости при помощи инфра-
красных лучей. Кассета содержит специальную фотопленку
длиной в шесть метров. Она абсолютно чиста, целиком на-
кручена на барабан и подготовлена к началу съемок, но не
включалась в механизм камеры ни разу. Это видно по тому,
что в устье ее канала пыль лежит нетронутой. По всей ве-
роятности, эта кассета была резервной и выпала на землю
или из сумки, или из кармана неизвестного фотографа.

Лаборант высказал все это медленно, ровным и бес-
страстным голосом, словно читал скучный абзац из какой-
то скучной газетной статьи.

Когда он вышел, майор Н-ский неспокойно заерзал на
своем месте и попросил разрешения закурить.

— Вы как будто бы волнуетесь? — спросил его полков-
ник и, взглянув на свою левую руку, лежавшую на подло-
котнике кресла, заметил, что пальцы его постукивают по
дереву, будто нажимая на клавиши рояля. «Сами это де-
лают,— подумал он,— без команды сверху».— Не стоит вол-
новаться,— сказал он майору Н-скому,— случаются и такие
вещи. Кто-то пробирается незамеченным в темноте, щелкает
392
аппаратом и фотографирует засекреченные объекты.—
А мысль о пальцах продолжала развиваться помимо его во-
ли дальше, словно раскручивающаяся пружина: «Разумеет-
ся, команда сверху была дана, иначе ни один мускул не мог
бы даже дрогнуть».

— Но, товарищ полковник,— выпрямился Н-ский.—
В данном случае речь идет не просто о каком-то «засекре-
ченном объекте», а о сооружении огромной важности для
обороны страны. Бели это сооружение сфотографировано...

— А вы в этом сомневаетесь? — прервал его полковник.
Голос его был спокоен, но в нем можно было уловить нотки
иронического удивления.

Н-ский покачал головой.

— Тогда почему же вы говорите «если»? Уверены вы,
что сооружение сфотографировано, или нет?

— Уверен.

— А что вам дает основание думать, что оно непремен-
но сфотографировано?

— Два факта,— ответил Н-ский.— Два факта дают мне
основание думать так. Нападение в районе сектора L-Z и
туман. Нападение вынудило коменданта сооружения «Мом-
чил-2» усилить охрану с южной стороны, а эта мера по-
влекла за собой ослабление охраны с его северной стороны.
Неизвестное лицо воспользовалось этим обстоятельством,
чтобы перерезать два ряда проволочных заграждений и про-
браться незамеченным на территорию плаца. Помог и ту-
ман, который уменьшал видимость на сто процентов. Та-
кого тумана не только в этом краю, но и вообще я не помню.

Полковник Манов улыбнулся. Ему доставляло удоволь-
ствие слушать рассуждения, недалекие от его собственных.
Это, естественно, не изменяло и не улучшало положения, но
все-таки было приятно.

— Товарищ майор,— сказал он.— Ваша логика мне нра-
вится. Вы сделали несколько очень ценных открытий, и я
выделю их, чтобы облегчить вам, да и себе тоже, дальней-
шую работу. Во-первых, вы сказали, что неизвестное лицо
воспользовалось ослаблением охраны с северной стороны
оборонительного сооружения. Прекрасно. Но когда человек
может воспользоваться благоприятной обстановкой? Когда
он находится в непосредственной близости к тому, что его
интересует. Из этого следует, что неизвестное лицо либо жи-
вет поблизости от сооружения «Момчил-2», либо часто кру-
жит возле него — то ли по службе, то ли по какому другому
поводу. И в одном и в другом случае это непременно запе-
чатлелось бы у кого-нибудь в памяти... Во-вторых, вы гово-
рите, что туман ухудшал видимость на сто процентов. Чтобы
человек мог ориентироваться в таком киселе и не спутать
дорогу уже со второго шага, он должен знать местность как
свои пять пальцев, а то и еще лучше, Лишь человек, кото-
рый часто ходит по одной и той же местности, может пере-
двигаться по ней вслепую, не боясь заблудиться. Из этого
следует, что неизвестное лицо знает каждый клочок и каж-
дый уголок возле «Момчила-2». Вы должны искать это лицо
где-то поблизости от сооружения — среди людей, которые
часто его посещают, и даже среди тех, которые живут и ра-
ботают на его территории. Это надежные координаты, това-
рищ майор. Если с их помощью правильно организовать по-
иски, то вы, быть может, добьетесь каких-то успехов.

Они поговорили еще по некоторым вопросам техническо-
го характера, и затем Н-ский ушел.

Во время разговора с майором Манов испытывал какое-
то смешение чувств. С одной стороны, он радовался своей
прозорливости, своему умению быстро обобщать факты и да-
вать правильные и своевременные советы. Одним словом,
полковник Манов, как и всякий хороший мастер, испыты-
вал удовольствие от своего умения. Но это удовольствие бы-
ло неполным, потому что, обобщая факты и формулируя
свои соображения, он непрестанно думал о «Гермесе»,—
мысль о нем лезла на передний план, и он нарочно преграж-
дал ей путь. Она же, в свою очередь, мстила за себя, порож-
дая в его душе разъедающее сомнение. Это, конечно, верно,
что он быстро и ловко делает выводы из имеющихся фак-
тов, но вот только правильны ли эти выводы? Можно ли их
считать непогрешимыми, если принять во внимание вчераш-
нюю передачу «Гермеса»? Поэтому, когда он разговаривал
с Н-ским, его волновали два противоречивых чувства: он и
радовался, и вместе с тем сомневался в своем праве на ра-
дость.

Сейчас, когда майор ушел, радость вообще исчезла из
его души. Неизвестное лицо сообщало, что выполнило «за-
каз», и спрашивало, кому его передать. А если заказ как
раз в том и заключается, чтобы сфотографировать оборони-
тельное сооружение «Момчил-2»? Теперь оно сфотографиро-
вано, и «Гермес» в любую минуту может сообщить, кому пе-
редать снимки и каким образом. Радоваться тут, разумеет-
ся, нечему.

Но следовало ли непременно искать связь между этими
двумя событиями — фотографированием «Момчила-2» и
разговором с «Гермесом»? На первый взгляд, подобная связь
казалась возможной, даже обязательной, но лишь теорети-
чески. Не было еще такого случая в имевшейся до сего мо-
мента практике, чтобы иностранный агент заснял нечто
или же раздобыл засекреченную минералогическую пробу
и в то же самое время не знал, кому и каким обра-
зом передать свои трофеи. Полковник не мог вспомнить
такого прецедента.

Опыт научил его искать во всех случаях уже испы-
танные и зарекомендовавшие себя способы действия. В са-
394
кых сложных делах, даже и в тех, которые Аввакум в свое
время раскрыл до конца,— главные действующие лица име-
ли свои явки, своих связных и помощников. Так что теоре-
тически возможная связь между фотографированием «Мом-
чила-2» и вчерашним разговором с «Гермесом» казалась
на практике довольно сомнительной или самое меньшее на-
ивной.

Вот почему в своем разговоре с майором Н-ским пол-
ковник Манов преграждал путь мыслям о «Гермесе» и, как
настоящий исследователь, умеющий прятать свои сомнения
от внешнего мира, казался оживленным и возбужденным.

Но эти сомнения начали тут же поднимать голову, стои-
ло ему только остаться одному. И так как полковник не мог
ни отбросить их, ни принять, то решил поэтому, хотя бы
временно, не думать ни о «Гермесе», ни о найденном пред-
мете. Все равно в ближайшие несколько часов события са-
ми должны показать, по какому курсу идти.

* * *

Последующий ход событий был таким.

В четыре часа пятнадцать минут дежурный лейтенант
сообщил полковнику о несчастье, которое случилось со стар-
шим шифровальщиком. На него наехала какая-то «Волга»,
когда он переходил улицу 6-го Сентября, возвращаясь в ми-
нистерство. Удар был не особенно силен, и поэтому машина
не отбросила его от себя, а лишь помяла передними колеса-
ми. Дознание, которое тут же на месте было произведено
органами Автоинспекции, установило бесспорную вину по-
терпевшего: он переходил улицу не у перекрестка. В дан-
ном случае туман и мокрая мостовая были союзниками шо-
фера. Ослизлая дорога, плохая видимость и вовремя данный
тормоз снимали с него ответственность. Почему старший
шифровальщик неправильно переходил улицу? На запрос
Управления из Пироговской больницы ответили, что непо-
средственной опасности для его жизни не существует, но что
у него обнаружены перелом нескольких ребер, заворот ки-
шок и травма позвоночника...

Пока лейтенант сообщал об этом (он словно сочувство-
вал больше шоферу, чем пострадавшему, быть может пото-
му, что у него самого был «Москвич»), полковнику Манову
казалось, будто он проваливается в какую-то бездонную
яму, наполненную ядовитым газом. Ему стало трудно ды-
шать. Недавняя грусть, которую он испытывал, глядя во
время заседания на старшего шифровальщика, сейчас пе-
решла в боль и разлилась в его сердце, подобно струям гей-
зера. Он приложил руку к груди и глубоко вздохнул. Лей-
тенант мог уйти, какого черта нужны ему эти подробности!
Те, из инспекции, сделали все, что нужно. Но ведь он сам
посоветовал ему прогуляться на чистом воздухе! Цвет лица
у него был не так свеж, как всегда, и два золотых зуба по-
блескивали, точно огоньки восковых свечек. А городской
телефон? Быть может, звонили из «Пироговки»? Билеты...
К черту билеты! Почему в конце концов его не оставят в
покое! Полковник осторожно положил телефонную трубку.
Он посоветовал ему выйти на свежий воздух и ничего боль-
ше. Заворот кишок и травма позвоночника?.. Такие вещи не
проходят бесследно.

И внезапно рядом с тем фонтаном кипящей воды, кото-
рая невыносимо обжигала его сердце, забил другой гейзер,
изрыгавший, в отличие от первого, леденящие потоки, рас-
пространявшие вокруг себя смертельный холод. Это был уди-
вительный гейзер. Страх пронизал его сознание: сейчас,
после этого несчастья со старшим шифровальщиком, кто же
действительно сможет померяться силами с надменным и та-
инственным «Гермесом»?

Самый опытный их работник вышел из строя.

Точно в шесть часов вечера радиостанция «Гермес» пе-
редала в эфир шифрованную радиограмму. После кодового
сигнала, который был повторен три раза через интервалы в
тридцать секунд, последовала передача одного и того же
текста, предназначенного, по предварительному указанию
радиостанции, для «А» и «Б» — предполагаемых слушате-
лей «Гермеса».

«А» и «Б» приняли радиограмму при абсолютном мол-
чании. Они не откликнулись даже на кодовый сигнал «Гер-
меса». Впрочем, этот односторонний способ «разговора»
практиковался и раньше.

Посоветовавшись с сотрудниками шифровального отде-
ла, полковник Манов лично отвез копию шифрограммы про-
фессору математических наук Найдену Найденову.

Это было вечером 28 ноября.

10

Ночью похолодало, и когда утром Аввакум раздвинул
шторы на двери, которая вела на обращенный к улице бал-
кон, верхушки старых сосен в парке напротив были седыми
от снега. Зарождался хмурый день, потемневшее небо висе-
ло низко над крышами домов и деревьями, в сумрачном воз-
духе кружили одинокие снежинки, сорванные ветром с бе-
лого наряда леса. Первые авангардные части наступающей
зимы как будто бы прошли прежде всего через этот окраин-
ный юго-восточный район города.
Во время бритья и пока на спиртовке варился кофе, Ав-
вакум напевал про себя «ча-ча» и время от времени слегка
приподнимал то левую, то правую ногу. Вот, наконец, при-
шло и для него время учиться танцевать современные тан-
цы, постукивать ритмично каблуками по паркету и пово-
дить чуть согнутыми в локтях руками, имитируя разгоря-
ченного жеребца. Он учился боксу, фехтованию, даже воль-
ной борьбе, умел кататься на коньках, лыжах, взбираться
на крутые скалы, но танцы презирал всегда. Старое танго
отталкивало его своей сентиментально-слащавой эротикой, а
ультрамодных танцев он не выносил за их дешевый псевдо-
примитивизм, являющийся подражанием естественно прими-
тивным любовным играм отсталых народов. Аввакуму по
натуре было чуждо все слащаво-сентиментальное и фальши-
вое. Однако сейчас он приподнимал то левую, то правую
ногу и напевал про себя кричащую мелодию «ча-ча». Ему
было весело. Позапрошлым вечером они были втроем в ба-
ре — Красивая фея, Гарри и он. Щеки Красивой феи пы-
лали, глаза блестели — такой она становилась всегда, когда
ее вызывали на «бис» или когда она выпивала больше одной
рюмки крепкого вина. Когда оркестр заиграл «калипсо»,
она предложила Аввакуму: «Пошли?» В сущности, снача-
ла это сказали ее глаза, но так как он притворился, и при-
том довольно удачно, что не понимает, то она произнесла
это вслух и даже привстала со стула. «А ну-ка, Гарри!» —
повернулся тогда Аввакум к художнику и ободряюще кив-
нул ему головой. Это было в порядке вещей, чтобы жених
первым танцевал со своей невестой. Это было даже необхо-
димо. Но Гарри молча покачал головой и зевнул. Он рабо-
тал над проектами болгарских павильонов для предстоя-
щей международной ярмарки, и мысли об этой спешной и
сложной работе не покидали его весь день. Он имел полное
право казаться утомленным и дремать, когда оркестр играл
«калипсо». Аввакум же не мог похвалиться ничем таким,
что бы хоть отдаленно напоминало страшную занятость
Гарри. В этот день он не ходил в мастерскую, рукопись (ан-
тичные памятники и мозаика) целый день пролежала не-
тронутой на столе, а их общая работа с профессором над
одним ребусом с целой кучей дифференциальных исчисле-
ний была отнюдь не такого свойства, чтобы он мог сказать
глухим от усталости голосом: «Ах, неужели ты не видишь,
что я совсем разбит! Как же я буду танцевать с тобой, моя
красавица^ если у меня все вертится перед глазами?» Он
не мог сказать ни этого, ни чего-нибудь еще в этом роде, так
как, во-первых, не имел вида разбитого от усталости чело-
века и, во-вторых, не подготовился к роли лжемученика. По-
этому он лишь улыбнулся, отвел взгляд от зовущих глаз
Красивой феи и сказал; «Может, мы отложим это на сле-
дующий раз? Право же, у меня сейчас нет ни малейшего
желания танцевать!» Произнося это, он ожидал, что в гла-
зах ее вспыхнут огоньки обиды, ибо женщины совсем не лю-
бят, чтобы им отказывали, когда они приглашают на танец.
Но Красивая фея сказала ему лишь «очень жаль» и снова
села на свое местно, как примерная ученица, которая только
что ответила на заданный вопрос. Было видно, что она дей-
ствительно жалеет, что не придется потанцевать, и в то же
время не собирается поднимать шум из-за этой истории.
И мужчины имеют право на капризы и плохое настроение,
уж она-то знала это.

— Закажи мне тогда для искупления своей вины мин-
дальное пирожное,— сказала она, успешно изображая на
лице обычную задорно-веселую и очаровательную улыбку.—
А если ты мне откажешь и в следующий раз, то мы с Гарри
заставим тебя выпить в наказание две рюмки джина.

Аввакум не выносил этого горьковатого напитка, его
передергивало при одной мысли, что ему придется сделать
даже глоток этой обжигающей горло жидкости, а перспек-
тива выпить две рюмки вызывала в нем настоящее душев-
ное смятение. Вот почему он предпочел научиться танце-
вать — это не казалось ему невесть каким трудным делом,
тем более что он взял себе частного учителя. В конце кон-
цов, умение танцевать было известным капиталом в жизни
разведчика.

Весь предыдущий день прошел в усиленных занятиях,
и дело быстро продвигалось вперед.

Итак, он брился, напевал про себя «ча-ча» и думал. Вот
уже и первый снег сыплется с неба, а значит, белые зимние
дни совсем скоро станут чудесным настоящим. Курить, сидя
в кресле, трубку, слушать, как в камине потрескивают дро-
ва, и подготавливать мысленно материал для следующей
главы «Памятников и мозаики» — что может быть прият-
нее? Конец книги уже не за горами. Еще один очерк о вновь
открытой римской мозаике — и вторая часть рукописи будет
готова.

Аввакум снял со спиртовки кофейник. Эта мозаика из
Сандански была так свежа и чиста, словно еще вчера возле
нее шелестели шелковые туники матрон и скучающих ге-
тер, а губы шепотом скандировали печальную поэму о дерз-
ком и легкомысленном Фаэтоне. Словно все это было еще
вчера. Но Земля сделала за истекшее с тех пор время целых
две тысячи полных оборотов вокруг Солнца, колесница Фаэ-
тона превратилась в музейный экспонат, а его сороковой
праправнук летит сейчас на космическом корабле к Луне.
И при этом не шепчет напевных гекзаметров.

Покончив с бритьем, Аввакум разделся, вошел в ван-
ную и, когда ледяные струи душа поползли по его плечам,
затанцевал поистине какую-то дикую и очень темперамент-
ную смесь «калипсо» и «твиста».
В комнату Аввакум вернулся освеженный и веселый.
Этой зимой он непременно закончит свою книгу — ночи
длинные, а тишина точно серебро. Мысли погружаются в
темноту и возвращаются оттуда посеребренными, звенящи-
ми. Иногда они звенят печально, как колокола,— он запом-
нил эту грустную серебряную музыку, наслушавшись ее
досыта в прошлые зимы. И не хочет больше этой сереб-
ряной музыки, не хочет звона колоколов. Уж лучше
пусть будет «калипсо» и «твист».

За стеклами балконной двери хмуро и тихо. Старые сос-
ны напротив лениво кивают ему своими белыми шапками,
чуть заметно поводят побелевшими плечами. Под мрачной
небесной крышей ползет редкий белесый туман, сумрак как
будто бы становится плотнее, гуще. И вдруг все оживает —
это в воздухе начинают кружиться бесчисленные снежинки:
они сливаются в хлопья, устраивают белые водовороты, и
уже не видно ни старых сосен в парке, ни ограды, ни тро-
туара.

Это так красиво, что Аввакум тихонько ахает. Ему ка-
жется, что сейчас танцует весь мир и над всем миром зве-
нит жизнерадостный и чарующий штраусовский вальс.

Это танцуется так: шаг вперед, два шага на месте, раз-
два-три, раз-два-три. Бытие начинается с математики и в ма-
тематике. Завтра премьера: Театр оперы и балета возоб-
новляет постановку «Спящей красавицы». Красивая фея
танцует принцессу. Раз-два-три, раз-два-три... Завтра он на
премьере. Весь мир танцует, и над всем миром звенит пьяня-
щий жизнерадостный вальс. Все танцует среди белых гир-
лянд, И каждый цветок в этих гирляндах — это малень-
кая Красивая фея. Кто сказал, что мир не прекрасен!

Так началось для Аввакума утро двадцать девятого но-
ября.

Он как раз закрывал за собой дверь, когда из складок
снежного занавеса вынырнул Гарри, словно выбравшийся
из какого-то мучного мешка,— так он был запорошен снегом.

— Пойдем со мной к дяде,— предложил он, моргая
мокрыми ресницами. Ему, как видно, долгое время пришлось
пробыть на улице.— Что ты будешь в такую погоду делать
в городе? — продолжал он, хотя Аввакум не отказывался.—
Здесь зима, а там, в центре,— слякоть, противно! И потом,
имей в виду, что я заказал «боцману» приготовить что-ни-
будь особое на обед.

Аввакум пожал плечами. Особые блюда не могли его со-
блазнить — он совсем не был лакомкой. Однако на него
произвела впечатление необычайная настойчивость Гарри —
тот никогда раньше не приглашал его так упорно.
— Что случилось? — спросил он, пытаясь заглянуть ему
в глаза.

- Да в сущности ничего особенного,— ответил Гарри и,
немного помолчав, добавил: — Но мне кажется, что дядя
сегодня какой-то ужасно нервный и возбужденный. То и дело
кричит: «Тише, не шумите!» Ты ведь знаешь, что у него
есть привычка повторять это, когда он работает над чем-
нибудь серьезным. Но сегодня старик явно перебарщивает
и просто нервничает. Да и «боцман» тоже — туча тучей,
ворчит и хмурит брови. Оба как будто бы с левой ноги вста-
ли. Одним словом, атмосфера довольно печальная. А я при-
гласил на обед Марианну, понимаешь?

— Понимаю,— улыбнулся Аввакум.

— Если мы придем втроем, будет веселее,— сказал
Гарри.

Тихо падал снег, и штраусовский вальс все еще продол-
жал звучать над миром.

— Ну что ж, пойдем,— сказал Аввакум и, помолчав
немного, добавил: — Ты иди, а я поднимусь наверх возьму
аппарат. Погода как раз для съемок.

На этот раз профессор даже не подал ему руки. С наки-
нутой на плечи шалью, весь съежившийся, он сидел непо-
движно в своем чудо-кресле, уставившись куда-то перед со-
бой ничего не видящими глазами, и походил на согнутую
пополам мумию. На столе перед ним лежали в беспорядке
энциклопедии, толковые словари, математические справоч-
ники и стопки исписанных листов бумаги. Ручка арифмо-
метра торчала, прокрученная на полоборота.

— Могу ли я быть вам чем-нибудь полезен? — спросил
его Аввакум. В этот миг он по-настоящему ему завидовал.

— Тише, не шумите! — ответил тот, даже не пошевель-
нувшись и не взглянув на него.

Аввакум тихонько прикрыл дверь.

Часов в одиннадцать явилась Красивая фея. Со снежин-
ками на кудрях, порозовевшая от мороза, она как будто
бы принесла с собой далекое и живительное дыхание убран-
ных снегом гор. Пока Гарри помогал ей снять пальто и
относил его на вешалку, она постукивала по полу каблуч-
ками и звонко смеялась,— наверное, и сама не зная чему.
Но от этого смеха казалась еще прелестнее.

Аввакум стоял в углу и, улыбаясь, фотографировал их
обоих.

Потом она кивнула жениху вместо «спасибо», поцелова-
ла его быстро в губы и, протянув руки, устремилась навстре-
чу Аввакуму:
— А ну-ка возвращай долг за тот вечер,— сказала она
ему.— Помнишь?

— Помню,— ответил Аввакум и впервые в жизни ощу-
тил, что у него слабеют колени.

— «Боцман»!

В раме двери, которая вела на кухню, заблестела крас-
нощекая и вспотевшая физиономия повара. Увидев в вести-
бюле Красивую фею, он тут же вытянулся в струнку.

— Чего изволите, ваше благородие? — спросил он. На
этот раз тон его казался слишком серьезным для шутливой
игры.

— Бери аккордеон и марш на палубу! — приказала
Красивая фея.

Когда он появился снова с аккордеоном в руках, Гарри
уже сидел на единственном стуле и спокойно курил сигарету.

— «Дунайские волны»,— объявила Красивая фея и по-
ложила руку на плечо Аввакума.— Он умеет играть только
вальсы,— шепнула она ему на ухо. И быстро спросила: —
Ты танцуешь вальс?

— Сейчас буду танцевать впервые,— сказал Аввакум.
Слабость в коленях уже исчезла.

Бывший кок собрал растянутый аккордеон, и пальцы
его забегали по старым пожелтевшим клавишам.

«Молодец повар!— подумал Аввакум и повторил про се-
бя: — Шаг вперед, два на месте!»

Сейчас действительно танцевал весь мир. Весенние воды
разбили ледяную преграду, и звонкие ручьи зажурчали сре-
ди зеленеющих лугов. Низко над ними блестело отливающее
серебром солнце, и по изумрудному небосводу плыли легкие
лиловые облака. Радуга прыгала то вверх, то вниз, распус-
кала и приподнимала свои шлейфы и затем внезапно пре-
вращалась в грандиозный фейерверк. А с высот падали вниз,
подобно дождю, разноцветные капли света. Шаг вперед, два
шага на месте! Кто сказал, что мир не прекрасен? Ручейки
сливались в тихую, полноводную реку, и в ее голубых водах
отражалось голубое смеющееся небо. Что это он держит в
руках? Частичку радуги? Но разве может радуга благо-
ухать, иметь кудри, грудь?

— Не так бойко, а не то мы вылетим из вестибюля на-
ружу! — смеялась Красивая фея.

Не вылетят. Впервые вкушая неведомую ему до сей поры
радость, он, может быть, перебарщивает и, вероятно, кажет-
ся смешным...

К стулу, на котором сидит Гарри, он подводит Красивую
фею и говорит:

— Вот, Гарри, возвращаю тебе твою невесту. Танцуй те-
перь с ней ты, а я сниму вас на память. Когда будете празд-
новать свою серебряную свадьбу, тогда мы втроем посмот-
рим этот фильм и вдоволь посмеемся!
— «Боцман!» Давай что-нибудь из «Веселой вдовы»!—
кричит возбужденно Красивая фея. Глаза ее горят вызыва-
юще, и блеск их не особенно чист.

Бывший кок растягивает аккордеон, и лицо его прини-
мает свирепое выражение. Он как будто собирается разда-
вить кого-то своими огромными лапищами. Аввакум приго-
тавливается снимать: Гарри и Красивая фея в объективе.

Но тут с верхнего этажа раздается голос профессора:

— Тише, не шумите!

Это похоже на сигнал пожарной тревоги. Некоторое вре-
мя все молчат.

— Пойдемте гулять в лес! — предлагает тихо Красивая
фея.— Хотите?

Обед прошел весело. Веселым был до известной степени
даже и профессор. Прежде чем выпить кофе, он сказал, при-
стально глядя на племянника и Красивую фею:

— Решаю, дети мои, самый трудный ребус из всех, какие
мне только приходилось решать в жизни.— Он помолчал,
отхлебнул из чашки и добавил: —Ужасный ребус! Но дол-
жен сказать вам, что я его уже наполовину решил.— Он
почему-то все время смотрел на них пристально, не ми-
гая.— И до вечера я его одолею окончательно. Будьте в
этом уверены!

— Ну, конечно же, дядя! — прощебетала Красивая
фея.— Ты обязательно решишь этот ребус, мы все в этом
абсолютно уверены. Правда, Гарри?

— И сомнений быть не может,— ответил тот и зевнул.
Он опять что-то чертил и мастерил в связи со своими буду-
щими павильонами.

Потом бывший кок помог профессору подняться в ка-
бинет.

Вместо снега теперь пошел дождь. Капли его застучали
по стеклам зло и упорно. С затянутого дымкой неба как
будто бы уже спускались ранние сумерки.

Бывший кок спел вполголоса несколько испанских песен,
едва касаясь пальцами струн своей престарелой гитары.
И внезапно замолчал, опустив руки.

Молчали и все остальные. Слышно было лишь, как дождь
стучится в окна. И казалось, что это стучат не капли, а чьи-
то костлявые пальцы.

— Профессору плохо,— сказал вдруг «боцман».

— А что с ним? — спросил равнодушно Гарри.

— Плохо ему,— покачал головой повар. Он посидел так
с минуту безмолвно, словно вслушиваясь в самого себя, по-
том повесил через плечо гитару и бесшумными шагами,
сгорбившись, медленно ушел к себе в кухню.

— Здесь, по-моему, становится холодно,— сказала Кра-
сивая фея.—Вы не находите? —Она взглянула на Авваку-
ма, но он в это время смотрел в окно. По стеклам стекали
вниз струйки воды.

— Может, похолодало,— кивнул Гарри.

— Слушайте,— сказала Красивая фея.— Вам не кажет-
ся, что нам пора отсюда убираться?

— Это идея,— улыбнулся Гарри.— Мы могли бы схо-
дить в кино... В нашем кино идет какая-то веселая комедия.

— Все равно куда, лишь бы уйти отсюда,— сказала Кра-
сивая фея.— Неужели вам действительно не холодно?

Пока Гарри поднимался наверх, чтобы сказать дяде, что
они уходят, Аввакум от нечего делать снимал Красивую
фею, надевающую пальто. Ему не хотелось говорить и по-
этому он старался чем-то заполнить время. Когда на винто-
вой лестнице паказался Гарри, он перевел аппарат на него,
и пружина снова щелкнула.

— Тебе не надоело? — рассердился художник.

— Нам надоело ждать тебя! — топнула ножкой Краси-
вая фея.

— Тише, не шумите! — послышался глухой голос про-
фессора.

Он звучал хрипло.

«Профессору плохо»,— вспомнил Аввакум слова «боц-
мана» и почувствовал, что по спине у него пробежала дрожь.
Все же профессор был очень старым и слабым человеком.

Когда они вышли за калитку и уже сделали несколько
шагов по дороге, на них вдруг налетел яростный порыв вет-
ра, заставивший их повернуться к нему спиной, чтобы спря-
тать лица от холодных капель дождя. И тогда все трое
почему-то взглянули наверх, словно кто-то силой потянул
туда их взгляды. Из-под лампы огромного абажура высокой
настольной лампы струился мягкий зеленоватый свет. Про-
фессор сидел в своем чудо-кресле, слегка наклонившись
вперед, и сердито смотрел на них.

— Б-р-р! Холодно! — вздрогнула Красивая фея и, круто
повернувшись, побежала навстречу дождю.

«И сегодня утром тоже смотрел перед собой вот так
же»,— подумал Аввакум.

Некоторое время они с Гарри шли молча.

— Вы идете как за гробом,— крикнула им, останавли-
ваясь, Красивая фея.— Нельзя ли побыстрее?

И точно в этот момент они услышали у себя за спиной
крики «боцмана». Он бежал за ними, размахивая руками, и
что-то кричал. Приблизившись к ним, он вдруг пошатнулся
и чуть не упал. Лицо его, мокрое от дождя, было бледно,
массивные челюсти дрожали, и это мешало ему внятно вы-
говаривать слова.

— Вернитесь,— прошептал он с трудом.— Ради бога...
вернитесь! С ним что-то случилось... Страшное!..
— Что страшное? — быстро спросил Аввакум. Он схва-
тил повара за лямки его белого фартука и сильно встряхнул
его.— Что страшное? — повторил он.

— Помогите! — всхлипнул бывший кок.— Помогите!
Профессор убит!..

11

Кто убийца? Без сомнения, узнать это интересно. Хотя и
живя нелюдимом, профессор был хорошим человеком и еще
более хорошим гражданином, и я уверен, что ни одна добрая
душа, которой случалось общаться с ним даже совсем немно-
го, не успокоится до тех пор, пока не узнает, кто же, черт
возьми, его убийца. Но я, восстанавливающий эту историю
по рассказам Аввакума и со слов других людей, а также
пользуясь своими собственными наблюдениями, я не думаю,
что вопрос об убийце самое интересное в данном случае или,
как говорится, узловой момент в рассказе.

В тот день я спустился в Момчилово, так как очень
стосковался по корове Рашке, этой великолепной королеве
высоких удоев в нашем скотоводческом районе, и непремен-
но хотел повидать ее. Отправляясь в дорогу, я сунул себе
в карман несколько кусков сахара, повязал голову шерстя-
ным шарфом, так как мороз был изрядный да к тому же
мело, и отправился на момчиловскую молочную ферму крат-
чайшим путем.

В ложбине за Даудовой овчарней я заметил волчьи сле-
ды. Волков в том году было особенно много,— как видно,
из-за лютой зимы и глубокого снега. Они появлялись целыми
стаями то здесь, то там и причиняли немало вреда. Но
больше всего было разговоров тогда об одном волке-одиноч-
ке, который то и дело сновал между Момчиловом и Тригра-
дом и наводил страх на чабанов и работников кооператив-
ной маслобойни. Говорили, что это злющий зверь ростом с
доброго теленка и что своим пушистым хвостом он замета-
ет за собой следы не хуже снегоуборочной машины.

Говорили также о его страшных клыках и глазах, но я,
как ветеринарный врач, не обращал внимания на такие вещи.
Сущая правда и то, что перед Николиным днем он ухитрил-
ся пробраться в овчарню села Кестен и унести оттуда одного
из самых породистых и крупных баранов. Мои друзья в
Кестене были серьезно озабочены случившимся, так как
возлагали на этого барана, и, как видно, не без оснований,
большие надежды в смысле естественного прироста пого-
ловья овец. Они даже вступили, опять же в этом смысле, в
соревнование с триградцами, и теперь, после трагической
гибели барана, надежды их на заслуженную победу рухну-
ли если не полностью, то отчасти.

Ну так вот, как я уже сказал, шагая кратчайшим путем
на момчиловскую молочную ферму, я вдруг увидел на снегу
волчьи следы и тут же вспомнил о проклятом волке-одиноч-
ке. Следы явно принадлежали ему, в этом не приходилось
сомневаться, потому что только у него одного из всех его
соплеменников была мизантропическая привычка бродить в
одиночку по белу свету. На множество всевозможных мыс-
лей навели меня эти следы, и даже, помнится, была минута,
когда я уже решил повернуть обратно — ведь я же не обе-
щал корове Рашке навестить ее именно в этот день. Погода
стояла холодная, поземка крутила снег. В такую погоду хо-
рошо сидеть дома, у очага и печь в горячей золе картошку.

Такие мысли мелькали у меня в голове, пока я мчался на
момчиловскую ферму, видя впереди себя и по обеим сторо-
нам противные следы лохматого зверя. Причина тут была,
как видно, в ветре, который в тот день дул особенно сильно.

Как бы там ни было, но я добрался до фермы благопо-
лучно, в приподнятом настроении и чуть было не чмокнул
на радостях красавицу Рашку в лоб — так я был доволен,
что вижу ее в цветущем виде.

На ферме я, между прочим, застал среди доярок и мою
старую знакомую Балабаницу. Ах, как она была хороша
в своей лисьей безрукавке, розовая от холода, стройная и
тонкая в талии. Нет, что хотите, а лучше этой бездетной
вдовушки, кажется, нет ничего на свете! Я знал, что она
неравнодушна ко мне, хоть и держится, когда мы встреча-
емся, притворно холодно, и поэтому поздоровался с ней осо-
бенно любезно и даже кивнул ей многозначительно головой:

— Как дела, Балабаница? Идут?

Это был довольно сложный вопрос — и, видно, она не-
много смутилась, потому что ничего мне не ответила, а лишь
пожала плечами.

Тогда я принялся осматривать Рашку со всех сторон, а
Балабаница сказала:

— Как только вам не боязно, доктор, тащиться одному
из эдакой дали да еще в такую погоду? А если пурга вас
где-нибудь заметет? Или этот волк повстречается? Что
тогда?

—. Плохо придется этому волку, если он попадется мне
на глаза,— ответил я.— Ох, и не поздоровится ему тогда,
уж вы мне поверьте! — И я свирепо потряс кулаками.
А сердце мое так и пело, так и пело. Ведь говорил же я себе,
что она неравнодушна ко мне! Когда женщина равнодушна
к кому-нибудь, то ей и в голову-то никогда не придет, что
его в дороге может занести снегом или что на него нападут
волки.

Балабаница постояла молча возле меня, потом подхва-
тила одну из доярок под руку и потащила во двор. Я услы-
шал, как они весело расхохотались за огромной дубовой
дверью, и невольно мысленно представил себе, как та чудес-
ная безрукавка колышется сейчас у нее на груди,— она бы-
ла на лисьем меху и очень ей шла.

После этого я вернулся обратно и опять той же дорогой.

Какой-нибудь строгий литератор, вероятно, спросит ме-
ня: «Но к чему вы рассказываете нам эту историйку, как
говорится, ни к селу ни к городу? Что общего между этим
волком или Балабаницей и убийством несчастного профес-
сора? И зачем вы отвлекаете наше внимание от главного
вопроса — вопроса об убийце? »

Но если вы помните, в начале этой главы я сказал, что,
по-моему, вопрос об убийце в данном случае отнюдь не са-
мый важный. И мне тут же пришел в голову небольшой
эпизод, о котором я только что рассказал. Главная тема —
тема волка, ужасного волка-одиночки, который унес из коо-
перативной овчарни крупного породистого барана. Иначе
как будто и быть не может, ведь этому проклятому волку
уделено больше всего внимания. Даже Балабаница, если вы
заметили, даже и она вспоминает о нем... И, вероятно, не
без основания. Не без основания сделает мне замечание и
литератор-профессионал. Я ветеринарный врач и с литера-
турными правилами не совсем знаком. Но я думаю так:
какие бы доводы ни выдвигались, в этой истории волк
не самое главное. Пусть он идет по моим следам, пусть щел-
кает зубами, пусть все говорят о нем, и его зловещая тень
лежит на трех четвертях печатного текста, но все равно не
может быть главной темой рассказа.

Но вы спросите: а что же тогда главное?

Судите сами. В конце концов, это может быть и корова
Рашка. А почему бы и нет? Ведь я отправился в ужасную
зимнюю стужу, на зло вьюге и всем волкам в мире, чтобы
только ее увидеть. Но вернемся все же к «главному вопросу».
Итак — кто убийца?

12

Они добежали до дома профессора почти одновременно.
У входа Красивая фея словно поколебалась секунду и от-
ступила назад. По правилам следовало бы, чтобы первым
вошел Гарри, но он уж очень тяжело дышал, прижимал руку
к сердцу и вообще имел вид человека, который едва дер-
жится на ногах. Сидячий образ жизни и систематическое
недосыпание заметно подорвали его силы. Бывший кок вы-
глядел, пожалуй, лучше всех и даже не казался усталым,
хотя был значительно старше остальных и дважды пробе-
жал то же самое расстояние, что и другие. Но в глазах его
был такой ужас, что Аввакум счел благоразумным отстра-
нить его и первым стал подниматься по лестнице.

Дверь кабинета оказалась открытой. От большого аба-
жура на порог падало эллиптическое светлое пятно.
Профессор сидел в своем чудо-кресле так, как сидел все-
гда до сих пор: маленький, съежившийся, ужасно худой и
какой-то трагически примирившийся и тихий. Только руки
его сейчас безжизненно свисали вниз, словно отвинтившиеся
от плечей, а голова наклонилась вперед. Выпирающий
верхний позвонок сильно натягивал кожу на затылке, и по-
этому по-детски тонкая шея профессора казалась в этом
месте почти переломленной. Остекленелые глаза, неестест-
венно широко раскрытые, смотрели как-то удивленно и сер-
дито. Причиной того, что верхняя часть туловища держа-
лась прямо, а не упала на стол, была натянутая между
двумя подлокотниками широкая лента бандажа, которым
профессор, чтобы иметь руки свободными, опоясывался, как
летчики ремнями, когда им приходится делать «штопор»
или «мертвую петлю» в воздухе, так как не мог опираться
на свои почти неподвижные ноги.

Красивая фея, увидевшая все это через плечо Аввакума
и Гарри, пронзительно вскрикнула, попятилась назад и по-
шатнулась. Тогда Аввакум приказал «боцману» отвести ее
в кухню и дать ей воды. Затем он приблизился к профессору
и взял его за правую руку. Увы — пульс окончательно и
безнадежно замер.

Пока он держал эту безжизненную кисть, послышались
голоса и глухой шум тяжелых торопливых шагов по усти-
лавшей лестницу плюшевой дорожке. Аввакум обернулся
к двери и второй раз за этот день был поражен — глаза его
встретились с так хорошо ему знакомыми глазами лейтенан-
та Петрова.

Однако лейтенант почему-то не казался удивленным.

— Мертв? — спросил он тихо.

Аввакум кивнул головой.

— Никого не выпускать из дома! — крикнул лейтенант
в открытую дверь.

— Есть никого не выпускать из дома! — отозвались
снизу.

Лейтенант подошел к трупу и начал осматривать его. На
левой стороне домашнего сюртука профессора темнело
влажное липкое пятно.

— Пуля пробила левое предсердие,— сказал тихо
Аввакум.

Лейтенант поднял голову.

— Это видно по цвету крови и по интенсивности крово-
излияния,— добавил Аввакум.

Лейтенант вздохнул, достал сигареты и предложил их
своему бывшему шефу. Потом поднял телефонную трубку и
быстро набрал номер полковника Манова, причем с таким
выражением лица, словно это он сам пробил пулей грудную
клетку профессора и сейчас ожидал от сурового судьи спра-
ведливого возмездия за содеянное.
На другом конце провода, разумеется, были страшно
поражены и, если судить по некоторому треску в мембране
и по тому, как менялось лицо лейтенанта, по проводу летели
жестокие слова, довольно обидные для его служебной чести.
Желая спастись от ударов этих слов, лейтенант воспользо-
вался мимолетной паузой и одним духом выпалил, что вот,
мол, и Аввакум Захов был пять минут назад здесь, в доме
профессора, и, к счастью, снова тут. При этом имя Аввакума
звучало у него в устах как название какого-то чудодействен-
ного спасательного пояса. Такого магического пояса, кото-
рый может спасти от гибели даже потерпевшего корабле-
крушение в бурных океанских водах около страшного мыса
Горн. Впрочем, лейтенант уже два раза работал под руко-
водством Аввакума и хорошо знал цену этому человеку.

На другом конце провода, после того как услышали это
имя, на мгновение затихли. Это было похоже на живитель-
ный солнечный луч в раздираемом молниями небе. Провод
отдохнул от тяжелых слов, и лейтенант облизнул пересох-
шие губы. Потом протянул трубку Аввакуму.

— Счастливый случай послал тебя как раз вовремя,—
начал полковник. Голос его был притворно спокоен и поэто-
му казался хрипловатым и холодным.

— Напротив,— сказал ему Аввакум.— Этот счастливый
случай сыграл со мной злую шутку, обманув меня на целых
пять роковых минут.

— А ты бери реванш,— предложил полковник. Он вне-
запно ослабил удила, и голос его понесся по болотам и хол-
мам, отчаянный и одновременно обнадеженный.— Непре-
менно бери реванш! В конце концов, это вопрос чести! Не
позволяй разыгрывать себя! Это не в твоем стиле!

— А может быть, я уже отвык от этих вещей,— нере-
шительно проговорил Аввакум, но сердце его учащенно
забилось.

Полковник откашлялся, помолчал немного.

— Слушайте, товарищ Захов,— сказал он сухо.— На-
сколько мне известно, вы не вычеркнуты из наших служеб-
ных списков и потому я...

— Слушаю вас,— чуть склонил голову Аввакум. Он ожи-
дал этих слов как «высшей милости». В дни «законсервиро-
ванное™», в вынужденном изгнании, они представлялись
ему каким-то золотый ключиком, который открывает цар-
ские врата большой радости. Но почему-то сейчас, когда эти
слова уже прозвучали, долетев до него по проводу, почему-то
сейчас он не испытывал в душе тех торжественных чувств,
которые предвкушал и о которых мечтал. И все же им овла-
дело приятное волнение, и это было похоже скорее на какое-
то опьянение. «Большая радость» исчезла из его души даже
как понятие*
— И потому я приказываю вам,— продолжал полков-
ник,— немедленно приступить к следствию.— Он не пони-
мал, что ему совсем не идет этот напыщенный тон. Есть лю-
ди, которые кажутся просто смешными в накрахмаленных
воротничках.— Приступайте немедленно к следствию,— по-
вторил он.— А я немного погодя заеду к вам, чтобы объяс-
нить кое-что.

Аввакум положил трубку и некоторое время стоял не-
подвижно. Ему казалось, что труп профессора мучается
в своем бандаже. В зеленом свете от абажура и в этом чудо-
кресле он был похож на утопленника, опутанного какими-то
отвратительными водорослями.

— Лейтенант Петров,— сказал Аввакум.— Вы пришли
сюда примерно через минуту-полторы после нас. Я не думаю,
что вы и ваши люди находились на этой улице и на
этом месте совсем случайно. Вы вбежали в дом сразу же
после того, как вошли мы, следовательно, вы находились все
это время где-то поблизости.

К тому же вы ворвались сюда с очень заинтересованным
видом и без всякого зова. Из этого можно сделать вывод, что
вы вели за этим домом наблюдение и что, быть может, на
вас возложили задачу охранять этот дом и, в частности,
профессора. Я хочу знать две вещи. Во-первых, с каких пор
ведется наблюдение?

— Со вчерашнего дня, товарищ майор,— вытянулся по-
военному лейтенант. В голосе его прозвучали бодрые нотки.
Раз уж сам Аввакум Захов брался за это дело, значит, мож-
но было рассчитывать на какой-то успех в выяснении при-
чин трагической гибели профессора, которого он не сумел
уберечь.

— Во-вторых, знает ли что-нибудь по этому вопросу по-
вар? Известно ли ему о предохранительных мерах? И вооб-
ще — существовала ли между вами и этим человеком какая-
то связь?

— Никакой, товарищ майор. Я не разговаривал с ним,
и мне не было поручено говорить с ним.

Затем Аввакум потребовал к себе сержанта, наблюдав-
шего за входной дверью. Сержант сказал, что после того, как
Аввакум вышел из дома с девушкой и племянником профес-
сора, никакое другое живое существо не касалось двери этого
дома. Он стоял вон за той сосной напротив, так что входная
дверь была точно у него перед глазами.

— А не проходил ли кто-нибудь в это время поблизо-
сти? — спросил Аввакум.

Сержант отрицательно покачал головой. С обеда, с тех
пор, как он принял дежурство, ни один человек не появлял-
ся около дома. Он весь вымок, промерз и часто зевал от
усталости.

Аввакум послал его в кухню.
— Скажите повару, чтобы он дал вам коньяку,— сказал
он.— А когда выпьете, наденьте на него наручники и сооб-
щите ему, что он арестован по приказанию товарища лейте-
нанта. Затем вызовите племянника профессора и в его при-
сутствии сделайте обыск в кухне и столовой. Если обнаружи-
те нечто огнестрельное, будьте добры сообщить мне.

Когда сержант вышел, Аввакум подошел к лейтенанту.

— Прикажите обыскать дом от чердака до подвала.
А лично вы потрудитесь снять отпечатки пальцев на двер-
ной ручке и тщательно исследуйте пол и ковер в комнате.
Зажгите люстру.

— Слушаюсь,— сказал лейтенант.

Аввакум нахмурился и махнул рукой. Он был придирчив
к своим подчиненным, требовал от них максимального, на
что они были способны, но его всегда раздражали внешние
признаки чинопочитания. Все эти «слушаюсь», «есть» и щел-
канье каблуками были не в его вкусе. Они напоминали ему
службу, а он смотрел на свою работу так же, как, например,
живописец смотрит на свою картину, когда рисует ее: он
думает о красках, ищет гармонию между холодными и теп-
лыми тонами в колорите. Что общего имело это со служеб-
ным «слушаюсь» и искусным щелканьем каблуками?

Он подошел к книжному шкафу, сел на мягкий табурет
и повернулся спиной к трупу. Несколько минут он не будет
думать ни о чем. Несколько минут в его сознании будет бе-
лое поле,— а это равнозначно одному часу хорошего укрепи-
тельного сна. Но на сей раз белое поле не появлялось — он
чувствовал присутствие мертвеца за своей спиной, слышал
шаги лейтенанта по комнате и тихое постукивание дождя по
стеклам окон.

Так текли минуты.

Он рассуждал .*

Вчера Госбезопасность начала наблюдение за этим домом
с целью охраны профессора. В таком случае надо полагать,
что профессор особо ценная личность.

Но ведь имеется и немало других людей, в такой же сте-
пени ценных для общества, как профессор, но Госбезопас-
ность их не охраняет. Значит, раз она все-таки поставила
охрану, надо думать:

а)	что в данном случае внезапно возникла какая-то
непосредственная опасность;

б)	что эта опасность, раз она возникла внезапно,
тесно связана с деятельностью профессора.

Следовательно, неизвестных в этом логическом уравне-
нии два:

1)	характер деятельности профессора;

2)	момент возникновения опасности.
Вокруг обоих неизвестных нагромоздилось достаточно
много данных, чтобы определить их конкретную стоимость.

а)	Недавно профессор попросил Аввакума достать ему из
книжного шкафа латинский словарь и латинскую грамма-
тику. Аввакум нашел обе книги. Они были почти новые, и,
может быть, поэтому исписанный карандашом, помятый
листок, высовывавшийся из словаря, не мог не привлечь
к себе внимание. Аввакум вынул его. На одной из страниц,
между которыми он лежал, на странице 154-й, жирной крас-
ной чертой был подчеркнут глагол: Finio ivi, itum. А на ли-
сточке, на самом верху, стояли, тоже написанные красным
карандашом, слова «Professor», «Labor», «Finio» и «Vi-
tocha». Под ними находились графы типичной шифровой
заместительной таблицы со словесным «ключом» над самой
верхней горизонтальной чертой. Даже неопытный глаз лю-
бителя сразу же догадался бы, что на листке написана рас-
шифрованная радиограмма, составленная по методу замеще-
ния с помощью ключа для шифра: «Princeps». Латинские
слова означали: «профессор», «работа», «заканчивает» и
«Витоша». Очевидно, для составления этой шифрограммы
был применен предварительно установленный символиче-
ский код.

Когда Аввакум пробежал глазами этот листок, в ушах
у него зазвонили колокола. Кровь зашумела в висках. Если
бы он не видел однажды, как из дома профессора выходил
полковник Манов, то, наверное, подумал бы в тот миг, что
доктор математических наук составлял, а не рас-
шифровывал условные шифрограммы. Но, естественно,
было бы глупо предполагать, что полковник Манов наносит
визиты человеку, который составляет шифрограммы для
вражеских радиопередач, и совсем разумно, что полковник
наносит визит человеку, который расшифровывает
радиограммы, передаваемые тайными передатчиками.

Итак, Аввакум открыл в тот день, что доктор математи-
ческих наук и страстный любитель «ребусов» был секрет-
ным сотрудником шифровального отдела Госбезопасности —
так же как он, археолог, секретным сотрудником контрраз-
ведки. С той лишь разницей, что парализованный профессор
все-таки что-то делал, а он, здоровый, прозябал в «законсер-
вированном» виде. Аввакум запер это открытие в своей па-
мяти и сделал все, что было в его силах, чтобы не думать
о нем.

б)	Профессор сам раскрыл свои карты этим утром. Точ-
нее, за обедом. Он сказал (Аввакум хорошо помнил каждое
его слово): «Решаю, дети мои, труднейший ребус, какой мне
только приходилось решать в жизни». Ребус! Аввакум те-
перь понял, о каком «ребусе» говорил профессор. Потом ста-
рик похвастался: «Должен сказать вам, что я его уже до
половины решил». И поклялся, что до вечера непременно
его «одолеет», и даже уверял их, детей, что они могут быть
«в этом уверены».

Так что первое неизвестное, а именно — характер дея-
тельности профессора, было найдено: известный математик
помогал контрразведке. То, что лучшие шифровальщики в то
же время прекрасные математики, не случайность.

Второе неизвестное уравнения — момент возникновения
опасности — определялось само собой. Это была аксиома.
Раз Госбезопасность начала внезапно охранять своего засек-
реченного шифровальщика, надо полагать, что на него была
возложена какая-то спешная задача, связанная с опас-
ностью, грозящей непосредственно государству.

Открытие неизвестных в уравнении приводило, разуме-
ется, к абсолютно ясному и определенному выводу.

Итак, вывод. Иностранная разведка пристально следила
за жизнью и работой профессора. Бывший кок изображал из
себя придурковатого авантюриста: играл вальсы, пел идиот-
ские пиратские песни. А на деле был глазом и ухом ино-
странной разведки. Но вот иностранная разведка узнала —
и, вероятно, вчера,— что Госбезопасность возложила на
профессора срочную расшифровку перехваченной радиограм-
мы, содержащей чрезвычайно важные указания соответст-
венному тайному агенту или агентам. Напуганная опасно-
стью провала и катастрофических для нее раскрытий в связи
с возможной расшифровкой радиограммы профессором,
иностранная разведка решила прибегнуть в данном слу-
чае к опасной, но эффективной и радикальной мере — убий-
ству. Мертвый профессор, выполненная задача, застрахо-
ванная от неприятных разоблачений агентура внутри
страны — вот три цели, достигнутые одним точным выстре-
лом в сердце. Мера хитро обдуманная и разумная.

— Товарищ майор,— тихо окликнул Аввакума лейте-
нант. В его сдержанном голосе наряду с боязливой почти-
тельностью слышались веселые нотки.

Аввакум открыл глаза.

Лейтенант стоял, протягивая к нему руку. На ладони
у него блестела небольшая коричневая пуговица.

— В чем дело? — спросил Аввакум. Голос его был спо-
коен и сух.

— Таких пуговиц со звездочками у нас не делают,—
сказал лейтенант. Видя, что Аввакум отнюдь не удивлен его
находкой, он пожалел о своих веселых нотках.

— Верно, не делают,— согласился с ним Аввакум и по-
сле небольшой паузы попросил: — Положите пуговицу на
стол, потом будьте любезны спуститься вниз, на кухню, и
пригласить сюда племянника профессора.

Когда Гарри вошел, Аввакум указал ему на лежащую на
столе пуговицу и спросил:
— Если мне не изменяет память, это твоя пуговица,
Гарри, не так ли?

Гарри обошел мертвеца, взглянул на пуговицу и пожал
плечами:

— Моя,— сказал он.— Где вы ее нашли?

— Где вы ее нашли, товарищ лейтенант? — спросил
Петрова Аввакум.

— Под столом,— ответил тот.— Вот на этой половице,
на которой стоят ноги профессора.

— Возможно,— пожал плечами Гарри.— Возможно, что
она была там. Вчера я вкручивал новую лампочку в люстру
и, когда спускался с лестницы, пуговица оторвалась и упала.

— Бывает,— улыбнулся Аввакум.

— Я даже, помню, начал ее искать, но он меня выгнал;
ты же знаешь, какой он вспыльчивый.

— Он был нервным человеком,— сказал Аввакум.

— Был,— грустно усмехнулся Гарри и некоторое время
молчал. Потом повернулся к лейтенанту: — Можно мне ее
взять? Я купил эти пуговицы в Чехии, на ярмарке.

Лейтенант не ответил.

— Иначе придется сменить все остальные пуговицы на
пиджаке,— продолжал Гарри.— А я скорее куплю себе но-
вый костюм, чем буду терять время на портных.

Лейтенант слушал его и, казалось, не верил своим ушам.
Столько забот из-за какой-то пуговицы?

Аввакум улыбнулся, но тут же взглянул на мертвеца и
нахмурился. Гарри был мелочным человеком. Он вел стро-
гий счет каждой истраченной стотинке и мошенничал, играя
в карты, лишь из страха, как бы не остаться в проигрыше.

— Гарри,— сказал Аввакум, с трудом сдерживая него-
дование,— ты становишься владельцем этого чудесного до-
ма,— как же ты можешь жалеть о какой-то пуговице.—
И подумал про себя: «Сейчас Красивая фея, наверное, по-
спешит выйти за него замуж, потому что дом действительно
хорош».

— Ха! — пожал Гарри плечами и сжал презрительно
губы.— Какой я владелец? Мансарда завещана этому тол-
стому дураку — повару. Это,— он постучал ботинком о
пол,— какому-то математическому клубу. Вместе с обста-
новкой и ковром.— Он взглянул на мертвеца и нахмурил-
ся.— Старик был непрактичным человеком, хотя и умел
управляться с интегралами. Как я его уговаривал оставить
хотя бы ковер... Так что же остается мне от этого чудесного
дома?

— А весь первый этаж? — ответил Аввакум и улыбнул-
ся про себя: «Нет, этот человек определенно заслуживает,
чтобы ему открыто натягивали нос. В таких случаях совесть
должна молчать».
— Первый этаж! — Гарри вздохнул.— А ты знаешь, ка-
кой налог приходится платить за наследство?

— Гарри,— сказал Аввакум,— завтра вечером премьера
* Спящей красавицы». Твоя невеста, как тебе известно, тан-
цует главную партию. Тебе не кажется, что ее нужно как
можно скорее увести отсюда?

— Я займусь пуговицей,— сказал лейтенант.— Сегодня
вечером мы, согласно правилам, составим протокол, и завтра
вы получите ее обратно.

— Буду очень признателен,— поклонился Гарри.

Потом они поговорили о похоронах и о формальностях,
связанных с ними, и решили, что все следует закончить к че-
тырем часам следующего дня.

Когда Гарри вышел, Аввакум глубоко и с видимым об-
легчением вздохнул, потом закурил сигарету и устало опу-
стился в широкое кожаное кресло напротив убитого.

Он сознавал, что лейтенант ждет от него распоряжений,
а в голове у него была какая-то пустота.

— Ну что же,— начал он и тут же умолк. Будто дошел
до какого-то тупика.— Ну что ж,— повторил он.— Посту-
пайте согласно святым правилам следствия: заверните эту
ерунду в бумагу и отправьте ее в научно-исследовательскую
лабораторию Управления. Каждый предмет, который не
принадлежал убитому и не связан с обстановкой, окружав-
шей его обычно при жизни, каждый такой предмет, незави-
симо от того, пуговица это или стул, следует отправить на
лабораторное исследование в Управление. Это мое золотое
правило, и я, если не ошибаюсь, учил ему вас.— Он внезап-
но рассердился, что с ним случалось крайне редко, и произ-
нес все это раздраженно — вопреки своей привычке говорить
спокойно. Но ему тут ж^ стало не по себе, так как он почув-
ствовал, что не прав. Ведь лейтенант отклонил просьбу Гарри
отдать ему пуговицу — за что же тогда на него сердиться? —
Извините меня,— сказал он с самым искренним сожалени-
ем в голосе,— этот мертвец, как видно, действует мне на
нервы. Уж очень сердито он смотрит! Вы, товарищ лейте-
нант, снимите отпечатки его большого пальца и большого
пальца повара. Снимите также отпечатки пальцев на спинке
стула. И все это немедленно отошлите в лабораторию.— Он
улыбнулся чуть злой и ехидной улыбкой.— Ваш новый при-
ятель получит свою пуговицу обратно лишь после того, как
подаст заявление начальнику отдела и потратит четыре сто-
тинки на трамвай. А для него четыре стотинки — тоже
деньги. Хотя вообще-то получит ли он свою пуговицу, или
нет, будет зависеть от дальнейшего хода следствия. Лично я
думаю, по крайней мере сейчас, что он ее получит.

У Аввакума не было никаких улик против Гарри. Более
того, ему и в голову не приходило подозревать его. Проявляя
414
формализм в отношении этой пуговицы, он делал это как
бы против своей воли, а почему — и сам не знал.

Когда лейтенант вышел из комнаты, он подумал: «Быть
может, я поступаю так из-за Красивой феи? Из ревности?!»
И почувствовал, что его бросило в жар, словно он стоял пе-
ред открытой топкой какой-то гигантской горящей печи.
Ревность? Но человек обычно ревнует, когда любит. А разве
он любит? Нет, эта игра была в такой же степени любовью,
как вальс, например, симфонической музыкой!

Но дальше, дальше... Уравнение уже решено, и вывод
сделан. Что же следует теперь? Кто убийца?

Аввакум закрыл глаза, так как сидевший перед ним
труп, с какой бы стороны ни смотреть на него, действовал
на нервы. Казалось, он очень мучился в своем кожаном
бандаже — силился сползти на пол, а тот ему не давал. Руки
его как-то уродливо свисали вниз, и трудно было представить
себе, что это они же доставали иногда тот флакончик с ду-
хами, который лежал в ящике стола, и осторожно открыва-
ли пробку, чтобы можно было вдохнуть воображаемый
аромат.

Итак, кто убийца?

Аввакум вздохнул и закурил.

В комнату, постучавшись, вошел сержант. Хотя и не
обсохший, он выглядел сейчас гораздо бодрее и уже не зе-
вал. «Коньяк»,— подумал Аввакум и кивнул ему головой:

— Докладывай!

Сержант сказал, что они перерыли весь дом от подвала
до чердака, включительно и кухню, но что никаких посто-
ронних лиц ими обнаружено не было.

— Но зато нашли вот это,— сказал он и протянул руку
Аввакуму.— В бумажнике у повара.

«Это» представляло собой потрепанную сберегательную
книжку, от которой шел запах лаврового листа и душистого
перца.

Аввакум раскрыл ее. И хотя умел прекрасно владеть со-
бой, на этот раз не удержался и присвистнул от удивления.

— Пять штук,— сказал ему сержант. Он стоял, гордели-
во выпрямившись, и лицо его сияло.— Пять штучек,— по-
вторил он.

Среди исписанных цифрами страниц лежало несколько
банкнот достоинством в два доллара. Аввакум пересчитал
бумажки — их действительно было пять, пощупал их, по-
смотрел на свет. Доллары были настоящие.

— А посмотрите, какой у него, бедняка, вклад! — с воз-
мущением сказал сержант. В голосе его не было даже и сле-
да зависти.

Аввакум взглянул на последнюю цифру в сберкнижке.
Действительно, на такие деньги бывший кок преспокойно
мог купить себе «Волгу», и все равно бы у него еще осталось.
— Составили протокол? — помолчав, спросил Аввакум.

— Так точно,— вытянулся сержант.

— А как ведет себя повар?

— Воет.— Сержант пожал плечами.— Воет, товарищ
майор. В голос.

Аввакум сделал несколько шагов по комнате.

— Отправьте его немедленно в арестантскую Управле-
ния,— сказал он.— И не снимайте с него наручников.

Итак, кто убийца?

Труп действительно казался утопленником, запутавшим-
ся в каких-то отвратительных водорослях. Аввакум отвер-
нулся и опять закрыл глаза.

Убийца... Найти его не так уж трудно. Есть следы. Дру-
гое было сейчас куда важнее, и об этом следовало сейчас
думать,— шифрограмма. Шифрограмма давала инструкции
кому-то: замыкался круг, выполнялось задание, грозящее
опасностью государству.

Но где и когда?

Может быть, это должно произойти в ближайшие часы
ночи или утра? Или, быть может, послезавтра?

Сейчас некто сидит где-нибудь в темноте, слушает, как
барабанит по стеклам дождь, и самодовольно улыбается сво-
ей ловкости. Подобно хорошему шахматисту, этот некто
объявил противнику мат и теперь имеет полное право спо-
койно выкурить свою трубку.

Интересно, вернулась ли уже Красивая фея домой?
Завтра вечером она будет танцевать в «Спящей красавице»
и этой ночью должна хорошенько выспаться. А проклятый
дождь пусть идет — его п^м убаюкивает.

Но зачем он старается заговорить себя? Ведь от профес-
сорского стола его отделяют лишь каких-то два шага. Он
должен сделать их, в конце концов, эти два шага, и убедить-
ся собственными глазами в том, что там ничего не осталось.
Если это так, то субъект, который сидит сейчас где-нибудь
в тепле, может спокойно курить свою трубку. Время рабо-
тает в его пользу.

Аввакум выпрямился, обошел труп и остановился с ле-
вой стороны от него. Сейчас весь стол был у него на виду.

Телефон, арифмометр и пепельница были не в счет, так
же как логарифмическая линейка и стакан с цветными ка-
рандашами.

Но зато все остальные предметы следовало тщательно
проверить и изучить. Их было, слава богу, не так уж много.
Томик Ларусса, первый том Большой энциклопедии, теория
вероятностей и уже знакомые латинский словарь и латин-
ская грамматика.

От этих двух книг на него словно повеяло смертельным
холодом — шифрограмма, очевидно, была составлена из
416
условных слов по-латыни. Сложнее этого невозможно было
и придумать.

Кроме книг на столе в беспорядке лежали десятки чер-
новиков, исписанных бесконечными колонками цифр.

Ведь чтобы расшифровать, например, три колонки пяти-
значных цифр, возведенных в десятую степень, требовалось
множество вычислений — ими можно было исписать стра-
ницы самой толстой тетради. И сейчас перед ним как раз
лежали целые кипы листов бумаги с вычислениями, но в
своем хаотическом беспорядке они не говорили абсолютно
ничего. Все же он начал собирать эти разбросанные черно-
вики и даже попытался придерживаться при этом какой-то
системы, которая на самом деле существовала лишь в его
воображении.

И в тот миг, когда он уже сознавал всю бесполезность
проделываемой работы, в этот именно миг он заметил рас-
крытую тетрадь, лежавшую возле арифмометра под стопкой
чистой белой бумаги рядом с правой рукой трупа.

Аввакум схватил эту тетрадь с таким остервенением,
словно там простыми мыслями и отчетливыми буквами бы-
ла написана тайна того, что называется жизнью. Листы тет-
ради были нанизаны на спираль из тонкой проволоки. Но от
первого листа сохранились лишь жалкие остатки между
витками.

Все остальные листы были белые и чистые.

Мог быть исписан лишь один лист, и он был оторван.

Разделавшись с профессором, убийца поспешил уничто
жить то, ради чего ему понадобилось инсценировать само-
убийство.

Вот о чем рассказывала эта тетрадь.

Но что было написано на вырванном листе? Разгадка
тайны или только ее латинские символы?

Во всяком случае лист этот был безвозвратно уничтожен.
Не требовалось обладать особой наблюдательностью, чтобы
установить это: в корзине, стоящей на полу, чернели остатки
сожженной бумаги. Причем очень тщательно сожженной,
так как остатки ее походили скорее на сажу. Лейтенант,
взволнованный глупой пуговицей, не заметил их.

Ну хорошо, он их заметил наконец, а что дальше?

Аввакум как раз подносил спичку к сигарете, когда
внезапная мысль заставила его руку вздрогнуть: да ведь
профессор с трудом двигал левой рукой и поэтому она обык-
новенно неподвижно лежала на столе. По этой причине он
был вынужден все делать правой рукой — и писать, и при-
держивать ею бумагу, чтобы она не ерзала, причем ему при-
ходилось нажимать на нее сильнее, чем человеку, который
владеет обеими руками. А когда кто-нибудь сильно нажи-
мает кистью на бумагу, то и пальцы его неминуемо сильнее
надавливают на карандаш, которым пишут, так как мускуль-
ное напряжение автоматически распространяется на всю
Руку.

Чтобы нюансировать мускульное напряжение, чтобы оно
было одним в кисти и другим в пальцах, человек должен
распределять свое внимание. Если же он поглощен работой,
то не в состоянии этого делать. Так что пальцам профессора,
державшим карандаш, автоматически передался нажим ки-
сти, и они надавливали на бумагу сильнее, чем надо. А ко-
гда карандаш сильно нажимает на бумагу, то он непременно
оставляет следы и на подложенном листе.

Аввакум вырвал из тетради первый Лист и стал рассмат-
ривать его на свет. То здесь, то там на нем виднелись едва
заметные линии и углубления. И все-таки это были какие-
то следы.

Теперь у того, кто сидел где-то в тепле и радовался своей
ловкости, уже не было основания спокойно курить трубку!

— Товарищ лейтенант! — позвал Аввакум.

Когда тот появился в дверях, он сказал ему:

— Этот лист из тетради — настоящая драгоценность.
Отнесите его лично в фотохимический отдел лаборатории и
велите немедленно снять с него фотокопию. Надеюсь, что за
час все будет готово и что самое большее через час десять
минут я снова буду иметь удовольствие видеть вас здесь.

— Так точно! — улыбнулся лейтенант и щелкнул каб-
луками, хотя и был в штатском. Он считал большим сча-
стьем работать под началом Аввакума, так как это, по его
мнению, было равносильно занятиям в высшей школе детек-
тивного искусства. Да и для послужного списка имело зна-
чение, с кем ты работал. е

Аввакум опустился в кресло и приготовился ждать.

13

Ему казалось, будто он погружается в тот глубокий
смут на реке Янтре, что был сразу за излучиной, у старого
виноградника деда Седефчо. Туда они ребятишками бегали
после школы вроде бы ловить рыбу под камнями, а на деле
чаще играли там или, схоронившись в ракитнике, тайком
подглядывали за невестками дедушки Седефчо, у которых
была привычка купаться после того, как они расстелят вы-
стиранное белье на солнце. Этот омут под старым виноград-
ником был очень глубок, редко кто, ныряя, достигал его
дна, да люди и не решались на это: ходили слухи, будто
там, на дне, в тине лежал, пошевеливая огромными усами и
подстерегая жертву, свирепый сом, чуть ли не ровесник са-
мому дедушке Седефчо. Так вот, Аввакуму показалось, что
он ныряет в этот самый омут, и вода вокруг него зеленая и
прохладная, а наверху, на ее поверхности, поблескивают и
лопаются бесчисленные серебристые пузырьки. Он колеб-
лется — подняться ли ему наверх и поймать несколько се-
ребристых пузырьков или опуститься еще глубже, до самого
дна, где шевелит усищами страшный сом. Пока он раздумы-
вает, откуда ни возьмись выплывает усатое страшилище, а
на спине у него сидит профессор с повисшими вдоль тела
руками и сердито глядит на Аввакума. «Смотри-ка ты,— ду-
мает Аввакум и хочет спросить: — А где же бандаж, вы же
так упадете!!!* Но не смеет открыть рот, зная, что тут же
наглотается воды и пойдет ко дну. Ему хочется подняться
наверх, туда, где серебряные пузырьки, но ужасные глаза
профессора будто опутали его сотней нитей, и он не может
пошевелить ни рукой, ни ногой. «Если я не перережу этих
проклятых веревок,— мелькает в голове у Аввакума,— то
обязательно утону*. Он так думает, а наверху, над ним, чуть
приглушенно звенит переливами веселый смех. «Да ведь это
же Райночка,— догадывается Аввакум,— самая молодень-
кая из невесток деда Седефчо. Она, наверное, купается около
берега и поэтому так смеется. Остальные невестки брызгают
на нее водой, а она смеется и защищается руками. Под левой
коленкой у нее есть шрам, потому что в прошлом году ее
укусила злая собака Кыню. Этот Кыню всегда держит злых
собак». Так он думает, а смех Райночки будто протягивает
к нему невидимые руки и быстро и весело тянет его наверх,
где лопаются серебристые пузырьки. «А профессор? —
в ужасе спрашивает себя Аввакум.— Неужели он так и оста-
нется внизу, на спине у скользкого усатого сома?* Ему слов-
но и жаль профессора, но, добравшись до пузырьков, он тут
же начинает оглядываться по сторонам, экелая увидеть, от-
куда доносится этот веселый смех. «Райночку ищешь, а ведь
собирался серебристые пузырьки ловить*,— шепчет на ухо
чей-то голос.

Аввакум открыл глаза и виновато улыбнулся. Перед ним
стоял полковник Манов.

— Я думаю, что он уже схватил убийцу за шиворот, а он
спит! — грустно сказал полковник.

— А вы давно здесь? — спросил Аввакум. Он выпря-
мился и размял плечи. Странное дело! Об этой Райночке он
не вспоминал до сих пор ни разу. У нее действительно был
шрам под левым коленом, он это хорошо помнил. Двадцать
пять лет прошло с тех пор. Он был тогда пятнадцатилетним
мальчиком, но помнил этот шрам очень хорошо.

Полковник не ответил ему. Он стоял перед трупом про-
фессора, со шляпой в руке, и молчал. Хороший верный друг
ушел в небытие. Это был страшно одинокий человек. Теперь
он уже больше не будет жаловаться на свою покойную же-
ну и тосковать по ней. Некоторые мужья при жизни часто
жалуются на своих жен. Вчера и он вышел из себя из-за
этих билетов. Она так обиделась, что даже отказалась ужи-
нать вместе с ним.

Райночка была белокурая резвушка, почти девочка, а ее
выдали замуж за старшего сына деда Седефчо — вдовца и
пьяницу. Когда ее обрызгивали на речке, она звонко смея-
лась и вертела головой.

— Я должен немедленно ввести тебя в курс дела,— ска-
зал полковник Манов Аввакуму.— История очень серьез-
ная.— Он чувствовал себя в известной степени виновным
в смерти профессора и в том, что чуть было не задавили
старшего шифровальщика. Стоя сгорбившись в своем тяже-
лом зимнем пальто, полковник испытывал сейчас непреодо-
лимую потребность сесть.

Как раз в эту минуту прибыл врач из следственного
отдела.

Когда труп наконец-то был вынесен из комнаты и отправ-
лен на вскрытие, в доме вдруг воцарилась какая-то мертвая,
отвратительная тишина. Дежурный офицер читал газету
в кухне и молчал. Молчал и милиционер, стоявший у дверей
дома. Шофер полковника сидел за рулем машины и время
от времени дышал на замерзшие пальцы.

Шел дождь — по-прежнему вперемежку с мокрым круп-
ным снегом.

Полковник «вводил» Аввакума в суть дела — подробно,
не экономя слов, даже когда приходилось описывать пого-
ду, рассказывал ему о последних событиях. Он хорошо знал,
что порой одна незначительная деталь может сыграть более
важную роль, чем то, что казалось на первый взгляд самым
существенным. Но вообще-то, хотя он и не признавался себе
в этом, Манову хотелось блеснуть перед своим прославлен-
ным учеником тонкой и острой наблюдательностью, умением
отличать главное от второстепенного. И потом сидеть в глу-
боком кожаном кресле было очень удобно. А дома у него еще
не отшумела вчерашняя история с билетами.

Но Аввакум прервал его как раз на том месте рассказа,
когда он описывал место расположения оборонительного
сооружения «Момчил-2».

— Будьте добры,— попросил он,— перечислите в хроно-
логическом порядке события, которые предшествовали пере-
хвату шифрограммы нашими пеленгаторами, и события —
опять же в хронологическом порядке, которые последовали
за перехватом шифрограммы и передачей ее по вашему при-
казанию для расшифровки профессору.

Полковник помолчал, потом развел руками:

— Да вам, как я вижу, все известно! — воскликнул
он.— Словно у вас имеется своя разведывательная служба,
которая все знает и за всем следит! — Ему даже стало обид-
но. Может быть, ученику следовало бы проявить больше
такта? В конце концов, это он учил его искусству разведчи-
ка. Грустное чувство, вызванное тем, что, быть может, по его
вине погиб профессор и попал под машину шифровальщик,
чувство, усугубленное еще не отшумевшей историей с биле-
тами, снова начало заполнять его душу, как густой туман.

— Очень прошу вас не терять времени,— сказал Авва-
кум. И только сейчас заметил, как полковник постарел за
последние месяцы.— Можно предложить вам сигарету? —
Если хотя бы одна-единственная тропка вела к тому незна-
комцу, который все еще имел возможность спокойно курить
свою трубку и наслаждаться своей ловкостью, то он бы со-
гласился слушать полковника всю ночь и даже весь сле-
дующий день.— Итак? — спросил Аввакум.

Полковник затянулся сигаретой и, не торопясь, выпустил
несколько колечек дыма.

— Двадцать седьмого ноября часов в шесть вечера —
нападение с концентрацией огня в двух пунктах третьего
района пограничного сектора L-Z. Продолжительность пере-
стрелки — около получаса. Результат — подброшенный на
нашу территорию труп известного диверсанта. В это же вре-
мя чужой самолет пролетает над оборонительным сооруже-
нием «Момчил-2» и сбрасывает две осветительные ракеты.
Часом позже — подвижная ультракоротковолновая радио-
станция «Искыр», действующая в районе Смоляна, вызы-
вает тайную зарубежную радиостанцию «Гермес», сообщает
ей, что какой-то заказ выполнен, и спрашивает, кому и ко-
гда его передать. «Гермес», как это вам известно, имеет
привычку передавать символично кодированные инструкции
и мало или почти совсем не разговаривать. Но на этот раз
«Гермес» передает «Искыру», что на следующий день, то
есть йчера, сообщит ему, кому и когда передать выполнен-
ный «Искыром» заказ, и напоминает о необходимости при-
нятия каких-то «предварительных мер». Двадцать восьмого
ноября утром, то есть вчера, офицер контрразведки Н-ский
находит на территории «Момчила-2» кассету от фотоаппара-
та, приспособленного для съемок в темноте с помощью ин-
фракрасных лучей. Пленка в кассете чистая. Вчера около
шести часов вечера «Гермес» посылает зашифрованную ра-
диограмму, которую нашим пеленгаторам удается засечь.
А перед этим, в четвертом часу дня какая-то легковая
машина тяжело контузила нашего старшего шифровальщи-
ка — он неправильно переходил дорогу на перекрестке улиц
Ивана Вазова и 6-го Сентября. Шофер не успел заметить
его вовремя из-за тумана. Чтобы не терять времени пона-
прасну, я решил поручить расшифровку радиограммы про-
фессору Найдену Найденову. И так как у меня имелись
сведения, что он раскрыт иностранной разведкой, я прика-
зал охранять его дом извне со стороны улицы. Мы знали,
что ты регулярно посещаешь профессора и дружен с его
племянником и его невестой, и поэтому были уверены, что
в стенах дома никто не причинит ему никакого вреда...
Таков хронологический порядок событий.— Припомнив все
это, полковник даже забыл свое огорчение и официальный
служебный тон, на который перешел давеча, и сразу же за-
говорил на «ты».— Вопросы у тебя есть?

Аввакум по привычке принялся расхаживать взад и впе-
ред по комнате и некоторое время молчал.

— Как себя чувствует старший шифровальщик? — спро-
сил он потом. Аввакум был знаком с ним и не раз пользо-
вался его помощью. Да и вообще к таким приятным и весе-
лым людям, как старший шифровальщик, он всегда отно-
сился с самой искренней симпатией.

— Изрядно помят,— неохотно ответил полковник. И за-
чем ему только понадобилось посылать его на свежий воз-
дух? По меньшей мере уже в тысячный раз проклинал он
свой глупый совет.

— Товарищ полковник,— прервал его мысли Аввакум.—
Существует ли, по-вашему, какая-нибудь взаимосвязь между
всеми этими событиями? Простите за вопрос, но мне это не-
обходимо знать.

— Да, в какой-то мере такая связь существует,— ответил
полковник. Вообще-то, по правилам, этот вопрос должен был
он задать Аввакуму, а не наоборот. Подчиненные обычно
не задают вопросов своим начальникам. Но Аввакум — его
Аввакум — был выше всяких чинов и стоил тысячи началь-
ников! — Такая связь есть! — повторил он.— Например,
между найденной кассеткой от фотоаппарата и вчерашней
шифрограммой «Гермеса». Мне думается, что между этими
двумя фактами имеется какой-то мост.

— Вы так думаете? — Аввакум не спросил больше ниче-
го, но по всему было видно, что в душе он смеется.

— Мне бы хотелось услышать и твое мнение,— хо-
лодно произнес полковник. Он все-таки был начальником
отдела и имел право требовать объяснений от своих подчи-
ненных.

— История совершенно прозаическая,— сказал Авва-
кум.— В сущности, я только дополню вашу мысль. В основе
всего, разумеется, лежит оборонительное сооружение «Мом-
чил-2». Оно серьезно тревожит «противную сторону», и она,
естественно, во что бы то ни стало хочет иметь как можно
больше конкретных и наглядных сведений о нем. Но даже
матерому шпиону очень трудно добраться при нормальных
условиях до столь важного объекта, не правда ли? И поэто-
му противник решает создать на границе такое напряжение,
которое бы в высшей степени благоприятствовало проникно-
вению шпиона на территорию «Момчила-2». Он инсценирует
нападение на третий район сектора L-Z, устраивает пальбу,
422
симулирует серьезную схватку и таким образом отвлекает
на себя внимание наших пограничников. Более того, он по*
сылает самолет в воздушное пространство над «Момчи-
лом-2», что в условиях уже начавшегося инцидента на гра-
нице заставляет охрану и персонал объекта следить прежде
всего за тем, что делается впереди, а не за спиной.

Используя умело созданную и заранее известную ему об-
становку, шпион проник на территорию «Момчила-2», с се-
верной, спокойной стороны, заснял объект и в спешке обро-
нил запасную кассету от фотоаппарата. По всей вероятности,
поблизости его ждала машина с установленной на ней ра-
цией, и он связался с «Гермесом» где-то совсем неподалеку
от Смоляна, чтобы укрыться в городе, прежде чем начнется
облава. Остался ли он в Смоляне, или в ту же ночь успел
добраться до Софии — это вопрос, который нам еще пред-
стоит изучить и разрешить. Я лично считаю, что он был
здесь еще до рассвета. Вчерашний день примечателен двумя
событиями. Во-первых, выведен из строя старший шифро-
вальщик, то есть выполнена одна из «предварительных мер».
И, во-вторых, вечером перехвачена радиограмма «Гермеса»,
дающая указание, когда и кому передать снимки сооружения
«Момчил-2». Узнав, что радиограмма передана для расшиф-
ровки профессору, иностранная разведка решила убрать его
раз и навсегда со своей дороги. Она разработала проект
убийства и осуществила его, как вам уже известно, сегодня
после полудня.

Полковник протянул руку за второй сигаретой.

— Дай закурить,— попросил он, видно, уже совершенно
забыв про всякие «вы», и, глубоко затянувшись, задумчиво
сказал: — Все это действительно выглядит тесно связанным
между собой. Я имею в виду эти события за последние дни.

— Вы допустили серьезную ошибку, не установив слеж-
ки за шофером,— сказал Аввакум.

— За шофером? — полковник потер лоб.— Да... Впро-
чем, вчера был очень густой туман...

— И этот густой туман,— Аввакум почувствовал, что
начинает злиться,— помог шоферу следить за своей жерт-
вой, если желаете, целый день и наехать на нее в самый
благоприятный и удобный момент.

— Ты уверен? — спросил полковник. Он улыбнулся.—
БУДУ рад, если это произошло именно так, как ты говоришь.

Аввакум пожал плечами. Не было ничего такого, чему
стоило бы радоваться.

— Сию минуту прикажу дежурному офицеру,— полков-
ник встал и направился к двери,— сию минуту прикажу
ему начать поиски этого типа. Установим за ним слежку и
не снимем ее до тех пор, пока не выясним, что это за птица
и чем она дышит.— Он развеселился. Но шел ссутулившись,
как-то по-стариковски.
Последовавшее за этим новое открытие только еще боль-
ше сгустило уже наслоившийся туман.

Пока полковник разговаривал внизу с дежурным офице-
ром, Аввакум, сидя в кресле, курил и рассеянно наблюдал
за голубоватыми колечками табачного дыма. Они поднима-
лись кверху, сливаясь, образуя какую-то спиралеобразную
галактику, и исчезали за его спиной. Сначала он наблюдал
за ними рассеянно, затем начал следить с сознательным
интересом за движением этих витиеватых синих узоров.
И наконец, встал. Не было никакого сомнения в том, что за
его спиной существует какая-то тяга, и именно она всасы-
вает в себя все эти галактики и млечные пути табачного
дыма. Потому что весь дым, хоть и медленно, но упорно и
неизменно уплывал в одном и том же направлении — к ог-
ромному окну.

Оно было закрыто. Но закрытое окно не может притяги-
вать к себе дым. Значит, или оно было неплотно закрыто,
или в нем имелось отверстие, непосредственно соединявшее
комнату с внешним миром.

Аввакум подошел к окну. Справа в стекле, на высоте его
груди, в двух вершках от оконной рамы зияло идеально
круглое отверстие диаметром около пяти миллиметров. Хотя
оно было крохотное, но из-за большой разницы между вне-
шней температурой и температурой комнаты возникала тя-
га, и притом довольно сильная.

Аввакум просунул в него мизинец. Края отверстия были
совсем гладкими, словно их отполировали изящной пилоч-
кой для маникюра. Не приходилось сомневаться, что отвер-
стие это образовалось от пули, выпущенной с очень неболь-
шого расстояния, и пули с заостренной головкой.

В это время Аввакум почувствовал у себя за спиной
тяжелое дыхание полковника.

— Полюбуйтесь,— усмехнулся он ему и отступил в сто-
рону.

Полковник считался большим специалистом в области
огнестрельного оружия. Он исследовал отверстие, посопел и
сказал:

— Это сделала пуля, выпущенная из бесшумного две-
надцатикалиберного пистолета. Я знаком с этой системой.
Головка у пули заострена, словно шило.

Аввакум знал, что такая пуля стирает пробитое стекло
в микроскопическую пыльцу, которую рассеивает своим
веретенообразным движением так, что невозможно обнару-
жить ее даже с помощью лупы.

Сняв телефонную трубку, Аввакум набрал номер слу-
жебного морга и спросил у доктора о форме пули.

— С заостренной головкой,— ответил тот. Он только что
извлек ее из области левой лопатки.

— Есть там следы царапин? — спросил Аввакум.
— Да,— ответил доктор,— на конусе.

— Я пришлю за ней нарочного,— сказал ему Аввакум
и положил трубку.

— Итак, дело обстояло следующим образом,— начал
полковник, и лицо его приняло вдохновенное выражение. Он
указал рукой на спинку стула.— Эта точка соответствует
тому месту, против которого находилось сердце профессора.
Если мы проведем отсюда прямую линию через отверстие
в стекле, где она закончится? Она закончится по ту сторо-
ну дороги, за канавкой. Точно вон у той толстой старой сос-
ны. Я уверен, что убийца стоял именно там. И стрелял
оттуда.

— Едва ли,— сказал Аввакум.— За этой сосной стоял
ваш сержант.

Выражение вдохновения мигом слетело с лица полков-
ника. Теперь он походил на человека, который с грустью
разглядывает узор на ковре, словно там изображено что-то
очень печальное.

— Что же тогда? — спросил полковник.— Я ничего не
понимаю.

— Я тоже,— тихо сказал Аввакум.

Лейтенант щелкнул каблуками и попросил у полковника
разрешения войти. Передав Аввакуму пакет, запечатанный
красным сургучом, и сообщив ему, что фотокопия отпечат-
ков будет готова завтра утром, он ушел.

Когда за ним захлопнулась дверь, Аввакум вскрыл пакет
и вынул оттуда фотокопию с листа, вырванного из тетради
профессора, сам этот лист и коротенькую записку начальни-
ка лаборатории. Записка была адресована полковнику Ма-
нову, но тот велел Аввакуму прочитать ее вслух: «Посылаю
вам фотокопию приложенного здесь листа из тетради. При
химической обработке его лицевой стороны некоторые буквы
остались непроявленными из-за слабого следа на ткани бу-
маги. Приложение: обработанный лист и фотокопия с него
же. С уважением...»

На фотокопии был виден крупный и неровный почерк
профессора: Flo es Vi chae A rorae.

Полковник, прочитавший текст через плечо Аввакума,
с досадой всплеснул руками.

— Попробуй-ка разгадай! Да тут и сам Навуходоносор,
если воскреснет, ничего не поймет!

— Это текст шифрограммы,— сказал Аввакум.— Что
же касается Навуходоносора, то это был вавилонский царь,
живший в конце пятого века до нашей эры.

— Утешай себя словами,— сказал полковник. И почему
это ему пришел в голову какой-то Навуходоносор? Он отки-
нулся на спинку кресла и подпер голову рукой. Ему даже
курить не хотелось.

Аввакум походил по комнате, потом взял один из цвет-
ных карандашей из серебряного стакана на столе профессо*
ра и написал что-то на фотокопии.

— Прочтите,— протянул он его Манову.

Сейчас фраза профессора имела следующий вид: Flores
Vitochae Aurorae.

Он восстановил в тексте пропущенные буквы.

— Ну хорошо,— сказал полковник.— А что означают
эти слова?

Он спросил это лишь бы что-то сказать. И с этими бук-
вами, и без них смысл шифрограммы был одинаково неясен.
Слова могли означать одно, а их символический смысл мог
быть совсем другим. У него запершило в горле. И, кто знает
почему, он вдруг вспомнил о жене. Все равно она не оставит
его в покое, так как та история с билетами еще не вылетела
у нее из головы.

— Что означают эти слова? — повторил он свой вопрос
равнодушным голосом.

— Они могут означать,— Аввакум как будто бы ста-
рался казаться очень бодрым и уверенным,— они могут
означать, во-первых: «Цветы Авроре для Витоши> и, во-вто-
рых: «Цветы Авроре от Витоши».— Он разгадал буквы, ко-
торых недоставало во фразе и, может быть, поэтому казался
таким бодрым и самоуверенным.

Полковник усмехнулся, но не сказал ничего.

— Аврора означает рассвет,— продолжал Аввакум.—
Заря.

Внезапно Манов хлопнул себя по лбу. Он сделал это
очень шумно, словно хотел раздавить ползавшую по нему
воображаемую букашку.

— Эврика! — воскликнул он, « его усталое лицо снова
прояснилось.— Ты знаешь, что я начинаю догадываться кой
о чем?

— Нет, не знаю,— сказал Аввакум.

— А я знаю! — полковник выпрямился, пригладил кос-
тяным гребешком седеющие волосы, словно желая этим
жестом усмирить напор восторженных чувств, которые бу-
шевали сейчас в его груди.— И вот что я знаю,— продолжал
он.— Играют ли здесь какую-нибудь роль разные падежи?
На мой взгляд, они не играют никакой роли. Важно другое,
существенное. А оно вот в чем: заря, цветы, Витоша. Чело-
век, который должен получить снимки оборонительного
сооружения «Момчил-2», будет стоять где-то на подступах
к Витоше и держать в руках цветы. Когда? На рассвете. То
есть между семью и восемью часами. Что это за подступы?
Очень просто — Драгалевцы, Бояна, Княжево! Завтра я по-
шлю туда людей, и знай: невозможно, чтобы они вернулись
оттуда с пустыми руками!

— Хорошо бы! — сказал Аввакум и вздохнул.

Полковник почти бегом спустился по лестнице вниз.
14

Дремота уже начала одолевать Аввакума, он чувствовал,
что снова погружается в холодные зеленоватые глубины, и
ждал, что вот сейчас услышит знакомый смех, нежный и
веселый, как вдруг все это внезапно исчезло, вытесненное
ужасным вихрем каких-то невыносимых звуков — словно на
голову ему посыпался ледяной град.

Это звонил телефон. Никогда еще он не звонил так гром-
ко и так настойчиво.

Аввакум встал с кресла, на котором задремал, зажег
люстру и снял трубку.

И в тот же миг что-то, пробив стекло балконной двери,
просвистело мимо его уха и с противоположной стены посы-
пались кусочки штукатурки.

Аввакум инстинктивно наклонился, подполз на коленях
к окну и задернул его тяжелыми плюшевыми шторами.

Потом выпрямился. Стрелок за окном мог выстрелить
снова, но вероятность попадания в цель была теперь ничтож-
ной. Он взял нож с длинным лезвием и выковырял пулю из
стены. Головка ее была заострена, как шило.

Аввакум усмехнулся — этот кусочек мог «продырявить»
его. Завтра вечером Красивая фея раскланивалась бы со сце-
ны, а у него не было бы возможности рукоплескать ей. Ни
вспоминать о глубоком омуте у виноградника дедушки Се-
дефчо и о тех серебристых пузырьках. Впрочем, серебристых
пузырьков никогда и не было, они существовали лишь в его
воображении. Но почему в него стреляли?

Человек, который улыбался своей ловкости, больше не
сидел спокойно. И не курил свою трубку. Он бродил возле
его дома, заставлял кого-то звонить ему по телефону и це-
лился ему в голову из бесшумного пистолета.

Аввакум взглянул на часы — близилась полночь.

В камине еще был жар, и он подбросил туда дров. Потом
придвинул к огню кресло, набил трубку и закурил.

Почему же все-таки в него стреляли? Ему ведь было
известно по этому делу не больше чем другим. То, что он
знал,— не вело никуда. Все это знали и полковник, и лейте-
нант, и даже продрогший сержант (хорошо, что он заставил
его выпить рюмку коньяку). Но едва ли кто-нибудь стрелял
в них. Если бы такое случилось, ему бы сообщили. Очевид-
но, в них никто не стрелял. А раз стреляли только в него —
значит, предполагают, что он знает что-то очень важное, че-
го другие не знают.

Пламя в камине заиграло. Он протянул ноги к огню. Да-
же только ради одного этого удовольствия — слушать, как
потрескивают дрова в камине,— даже ради этого стоило
жить.

Так он просидел около получаса.
И вдруг его охватила какая-то бешеная страсть к дея-
тельности. Он вынул пленку из киноаппарата и бросился
с нею в чулан за кухней, где устроил небольшую физико-
химическую лабораторию. А уже минут через двадцать, на-
дев проявленную пленку на барабан проекционного аппара-
та, нажал последовательно на пусковые кнопки. На стене
над камином засияло улыбающееся лицо Красивой феи.

Он прокрутил эту пленку несколько раз, временами за-
медляя или даже совсем останавливая движение барабана.
Глаза у него горели, он был как в лихорадке.

Немного погодя Аввакум оделся, взял электрический
фонарик, вооружился легким ледорубом и вышел из дому.

Дождь шел опять вперемежку со снегом.

Пригнувшись и зорко вглядываясь в темноту, Аввакум
отправился напрямик к последнему дому на улице Латина.

Раздвинув на следующее утро оконные шторы, он увидел,
что идет пушистый и на этот раз настоящий зимний снег.

Лейтенант Петров прибыл точно в восемь часов, Авва-
кум налил ему чашечку горячего кофе, а сам подошел к бал-
конной двери, к свету, чтобы изучить сведения, которые
прислал ему начальник лаборатории.

Итак, бывший кок трогал последним бронзовую ручку
двери, Гарри касался последним спинки чудо-кресла, а на
пуговице со звездочкой остался след большого пальца про-
фессора.

— Товарищ лейтенант,— сказа;» Аввакум,— вы, как мне
помнится, обещали вернуть найденную пуговицу ее хозяину,
не так ли? Я думаю, что такой человек, как вы, должен дер-
жать свое слово, даже если оно дано такому мелочному и
жадному субъекту, каким, к сожалению, является племян-
ник профессора. Вы слишком по-джентльменски вели себя
с ним вчера и поэтому вам придется искупить свое увлече-
ние непредвиденной прогулкой. Возьмите из лаборатории
эту знаменитую пуговицу и лично отнесите ее Гарри. Изви-
нитесь перед ним за вчерашнюю неприятность и сообщите
ему, что похороны его дяди состоятся завтра, в десять часов
утра. А это письмо,— он взял со стола запечатанный кон-
верт,— будьте добры передать лично в руки полковнику
Манову.— Он помолчал.— До семнадцати ноль-ноль вы сво-
бодны и даже можете потанцевать где-нибудь, как это и по-
ложено молодому человеку. А точно в семнадцать десять мы
с вами встретимся у входа в Зоосад. Запомнили?

Лейтенант вышел.

Аввакум постоял у окна, задумчиво глядя на падающие
снежинки. Потом подбросил в огонь дров и принялся за
свою рукопись.

В полдень он вышел из дому и отправился обедать
в Русский клуб. Потом заглянул в Академию и просидел
часа два в библиотеке. Точно в семнадцать десять он встре-
тился у входа в Зоосад с лейтенантом Петровым.

Они поздоровались за руку и некоторое время шли вме-
сте. На город продолжал сыпаться густой, пушистый снег.

— Возьмите пять машин с радиопередатчиками,— тихо
проговорил Аввакум,— и поставьте их у входа в Театр опе-
ры и балета через десять минут после начала представ-
ления. А сейчас отправляйтесь к кассирше театра и попро-
сите ее дать вам два билета, которые заказаны секретарем
Академии. Один билет оставьте себе, а второй дадите мне
у входа в театр за две минуты до начала представления. За-
помнили?

Лейтенант кивнул годовой.

— И третье,— продолжал Аввакум.— Выберите пять
человек сотрудников, которые будут сопровождать машины
с радиопередатчиками. Снабдите их фотоаппаратами и жур-
налистскими удостоверениями и велите им войти в зал по-
еле второго антракта. Это все...

Он махнул ему рукой и медленно пошел к парку.

Нежный Дезире упал на колени перед Спящей красави-
цей и смиренно, с благоговением и бесконечной любовью
прильнул губами к ее губам.

В этот миг музыка возвестила о возвращении весны.

Спящая красавица проснулась. Пробудилось от долгого
сна и сонное царство короля Флорестана.

Когда начался антракт, Аввакум сказал лейтенанту:

— Ваши люди должны наблюдать за первым рядом. Там
сидят три человека с букетами. Нужно запомнить, у кого из
них какие цветы. После представления пошлите своих
сотрудников на машинах следом за ними и при этом велите
им поддерживать непрестанную связь с вашей машиной. Вы
же будете следовать за мной и ждать распоряжений.

Он послал записку Красивой фее: «Гарри сожалеет, что
не может проводить тебя домой, так как у него очень важ-
ное и неотложное дело, и поручил это мне. Буду ждать тебя
перед твоей уборной».

И поспешил вернуться в зал.

Спящая красавица и нежный Дезире исполняли солнеч-
ный гимн всепобеждающей любви. Крылатые цветы и доб-
рые феи восторженно приветствовали их. Все были очень
счастливы. Спящая красавица и Дезире пламенно танцева-
ли свой свадебный танец.

Мимо театра, как раз когда они выходили из подъезда,
проезжало такси. Аввакум махнул рукой, и машина оста-
новилась.
По дороге Аввакум сказал, что она танцевала в этот ве-
чер блестяще, что он просто возненавидел Дезире, и, видя,
как тот поцеловал ее, почувствовал непреодолимое желание
свернуть ему шею.

Эти слова очень рассмешили Красивую фею, потом она
положила свою ладонь на его руку и слегка ее пожала.

Когда они приехали, она попросила Аввакума взять три
букета и отнести к ней в комнату, так как у нее самой за-
мерзли руки и она не в состоянии ничего держать. Аввакум
с готовностью согласился выполнить эту просьбу. Потом,
расплатившись с шофером, он отпустил такси, и Красивая
фея, несмотря на то что просила проводить ее только до до-
ма, отнюдь не удивилась этому.

Или, быть может, не обратила на это внимания? Когда
она рылась в сумочке, ища ключ от комнаты, Аввакум вос-
кликнул:

— Что я наделал! Отпустил такси!.. Но знаешь, у меня
было такое чувство, словно я приехал домой, потому-то и
отпустил его.

— Это, конечно, очень неприятно,— сказала Красивая
фея.— Но у меня есть телефон, и мы это дело как-нибудь
уладим. Ты вызовешь такси со стоянки.

— Спасибо,— кивнул ей Аввакум.

В комнате было тепло и уютно, пахло духами. Кровать
была застелена покрывалом из золотистого шелка.

— Оставь цветы здесь,— сказала Красивая фея, откры-
вая дверь в ванную.

Аввакум положил цветы в раковину умывальника и
спросил:

— Что ты делаешь с этими цветами?

— Ничего,— ответила она, снимая пальто, и опять по-
вторила: — Ничего. У меня нет особой слабости к цветам.
Но приходится сохранять их для Гарри — он потом забира-
ет эти букеты и рисует всякие натюрморты... Однажды
я выбросила один, и Гарри был очень огорчен.

Она подошла к зеркалу и поправила прическу.

— Ты знаешь номер ближайшей стоянки? — озабоченно
спросил Аввакум.

— Подожди,— улыбнулась Красивая фея.— Сейчас я те-
бе его скажу. Садись.

Она вошла в ванную и через несколько минут вышла
оттуда в пестром японском кимоно. Подойдя к Аввакуму,
она распахнула полы халата и перед его глазами блеснули
сначала ее груди — овальные, свежие, как у девушки...

— Вот тебе номер,— звонко рассмеялась она.— Умеешь
читать? — И сама обвила его шею руками.

Все это было прелестно и опьяняюще. Но пока он снимал
с нее кимоно, а она ерошила ему пальцами волосы, Аввакум
430
подумал: «Даже та, курносая официантка, не была так бес-
стыдна».

Потом она продолжала лежать на смятом золотистом
покрывале, и Аввакум, глядевший на нее, чувствовал, что
и в душе его что-то смялось! Что-то золотистое и красивое.
«Красивая фея»,— подумал он и горько улыбнулся.

— Знаешь что,— обратился он к ней немного погодя.—
У меня в кармане пальто есть бутылка чудесного вина. На-
до нам чокнуться за успех «Спящей красавицы».

— В ванной есть стаканы,— тихо сказала Красивая фея.

Вот конец этой истории.

Она залпом осушила свой стакан и через пять минут уже
спала глубоким сном — капли, которые Аввакум накапал
ей в вино, действовали надежно и быстро. Тогда он вошел
в ванную, порылся в цветах и в букете красной гвоздики на-
шел то, что искал. Кинолента была искусно намотана на
зеленые стебли. Он привел цветы в прежний вид, вернулся
в комнату и надел пальто.

Красивая фея крепко спала и слегка похрапывала. То,
смятое в его душе, снова причинило ему боль.

Сев в машину, в которой его дожидался лейтенант, он
спросил:

— Кто из троих бросил букет гвоздики?

— Представьте себе,— ответил лейтенант,— тот самый
шофер, который сшиб нашего старшего шифровальщика.

Аввакум некоторое время молчал. Смятое в его душе
болело не переставая.

— Немедленно арестовать,— сказал он наконец.— Сооб-
щите также полковнику Манову, что он может закончить
свой любезный разговор с Гарри и отпустить его. Окружите
тайком этот дом. Гарри придет сюда, но надолго не задер-
жится. Когда он выйдет из парадного, арестуйте его и тут
же наденьте ему наручники.— Он улыбнулся в темноте и
сказал: «Конец».

Потом вышел из машины и медленно побрел по направ-
лению к улице Латина.

Тихо, словно во сне, падал густой и пушистый снег, усти-
лая ночные улицы.

Мне нужны были некоторые подробности для это-
го рассказа, и я спросил Аввакума:

— Как ты узнал, что убийца — Гарри? И как ты раз-
гадал настоящий смысл шифрограммы? Какую роль игра-
ла в этой истории Красивая фея?

— Думая той ночью, когда в меня стреляли, о чем же
это мне известно больше, чем полковнику и лейтенанту, я
пришел к выводу, что это «большее» есть не что иное, как
сведения о Гарри и Красивой фее. Тогда я вспомнил про
пуговицу, которую Гарри потерял в комнате профессора. Он
сказал, что потерял ее «вчера», и я задал себе вопрос: по-
чему он упомянул это слово * вчера»? Пленка была у меня
в киноаппарате, и я мог немедленно проверить, действитель-
но ли дело обстоит так, как он говорит. Я просмотрел
фильм. На кадрах, которые я заснял утром в день убийства,
на пиджаке Гарри были все пуговицы. Только на последнем
снимке одной из них не было. Я взял ледоруб и отправился
на то место, откуда была «послана» пуля, то есть к сосне,
которая растет напротив дома профессора. Раскопал землю
и нашел в ней приблизительно на глубине десяти сантимет-
ров блестящую пулю с заостренной головкой. Затем я вошел
в дом профессора и осмотрел стены около кабинета. Напро-
тив двери и рядом с западным окном коридора я заметил
штепсельную розетку. Около нее стояли шезлонг и малень-
кий столик. Это был уголок, где профессор любил отдыхать
летом. Но шезлонг стоял как-то не на месте между столиком
и дверью комнаты. Очевидно, его переставили, чтобы взять
«что-то». Вероятно, ты догадываешься, о чем идет речь. Гар-
ри входит в комнату, стреляет дяде в грудь, потом поворачи-
вается и стреляет в окно, целясь приблизительно в сосну на
другой стороне улицы. Затем вырывает лист из тетради
с уже расшифрованной радиограммой, но в этот момент
агонизирующий профессор хватается за него. Гарри в ужасе
отшатывается, но пуговица, зацепившись за ручку арифмо-
метра, отрывается и падает на пол. Может быть, Гарри не
заметил этого в тот момент или, если и заметил, то был
слишком взволнован, чтобы думать о какой-то пуговице и
искать ее у ног своей агонизирующей жертвы. Все же он не
закоренелый убийца.

Итак, пуговица падает под стул, но уже с отпечатком
пальца профессора. Гарри подбегает к шезлонгу, где он за-
ранее спрятал маленький карманный магнитофон, на ленте
которого, также заранее, записал типичную для профессора
реплику. Включив магнитофон, он сбегает вниз по лестнице,
а когда мы втроем возвращаемся обратно, остановленные
бывшим коком, Гарри, выбрав удобный момент, убирает
аппарат... Но хватит о Гарри. Он был завербован иностран-
ной разведкой в Вене, куда его посылали однажды в связи
с какой-то выставкой. Там он проиграл в карты огромную
сумму. «Доброжелатели» предложили ему денег за «мелкие»
услуги, и он согласился. Но раз попав в капкан, он был вы-
нужден плясать под их дудку до конца. Его шпионская
деятельность отнюдь не вызвана какими-то побуждениями
идейного порядка. Так он стал агентом «Гермеса». Летом
Гарри получил приказание от «Гермеса» ликвидировать
профессора, но все медлил — то ли из-за мягкотелости, то
ли потому, что ему не представлялось удобного случая.

Тебя интересует повар? Он не имеет ничего общего с этой
историей. Но зато торговал валютой, используя для этого
свои старые связи.
Шофер — это главный корреспондент «Гермеса». В сущ-
ности, он вовсе не шофер, а дорожный инспектор в Смолян-
ском районе. Хорошо замаскировавшийся давнишний поли-
тический враг нашей власти. Это он в туманную ночь 27 но-
ября делал снимки «Момчила-2».

Ты думаешь, наверное, что Красивая фея — звено, кото-
рое связывает Гарри с шофером? Что и она агент «Гермеса»?
Ничего подобного. Красивая фея, сама того не подозревая,
играла просто-напросто роль «почтового ящика». Гарри и
«шофер» не знакомы друг с другом, но зато каждый из них
знает Красивую фею: Гарри — как свою невесту, а шофёр —
как балерину Театра оперы и балета. «Гермес» приказывает
«шоферу» подносить балерине букеты цветов после спектак-
лей, пряча в них тайные пленки и микропленки. Одновре-
менно «Гермес» приказывает Гарри тут же отбирать у Кра-
сивой феи подаренные ей букеты якобы для каких-то своих
« натюрмортов ».

И наконец — радиограмма. Flores Vitochae Aurorae. По-
сле того, как я установил, что Гарри — убийца профессора,
мне было совсем нетрудно вспомнить, что он живет на улице
Витоша. Аврора — это имя Спящей красавицы, которую
танцует Красивая фея. Своей радиограммой «Гермес» при-
казывает «шоферу» передать снимки «Момчила-2» Авроре,
то есть Красивой фее, в букете цветов — Flores. Но когда?
Ясно, что на премьере «Спящей красавицы», после получе-
ния радиограммы «Гермеса». Что же здесь трудного?

И я тоже думаю, что ничего трудного здесь нет.

Куда труднее, например, отгадывать чувства Балабаницы
или поставить мат такому нахалу, как тот зубодер, о кото-
ром я упоминал в начале этого рассказа.

Ну ничего, я еще ему как-нибудь покажу мои ветери-
нарные клещи!

И непременно пойду охотиться на волков. А когда при-
несу голубоглазой учительнице десяток волчьих шкур, она,
разумеется, и думать забудет о своем трусливом и жалком
зубном враче.

Не так ли?

ДОМ НА УЛИЦЕ ОБОРИШТН

Два убийства произошли в один и тот же день, под кры-
шей одного и того же дома и почти в один и тот же час.

Из квартиры Теодосия Дянкова, инженера-путейца и спе-
циалиста по высокогорному строительству, выскочил — ско-
рее вылетел — доктор математических наук Савва Крыста-
нов. Этот высокий и стройный человек лет сорока, с седой
головой, немного по-старомодному элегантный в своем тем-
ном в полоску коверкотовом костюме, в еще более старомод-
ном пенсне на хрящеватом носу, искривленном, словно клюв
хищной птицы,— этот человек выскочил из квартиры инже-
нера Теодосия Дянкова со скоростью, весьма неподходящей
для его возраста, чересчур темпераментно для доктора мате-
матических наук с седой головой.

Он даже не закрыл за собой входной двери и, оставив ее
распахнутой, одним духом одолел лестничную площадку,
вымощенную цветной мозаикой, обеими руками, как бы
тормозя, ухватился за глянцевитый карниз перил и, пере-
прыгивая через две-три ступеньки враз, устремился на вто-
рой этаж.

В этот предвечерний час дождливого осеннего дня и ши-
рокая лестница трехэтажного дома, построенного в стиле
позднего барокко начала века, и этажи, и площадки перед
ними — все будто утопало в невообразимо глухом полумра-
ке, навевающем чувство бесконечной пустоты. За квадрат-
ными окнами с поднятыми шторами быстро угасал серый и
хмурый безжизненный день.
На улице моросил микроскопический, невидимый дож-
дик. В сущности, то был не настоящий дождик, а какая-то
противная и липкая сырость, непрерывно стекавшая с про-
мозглого неба.

Вылетев из парадного подъезда, доктор на миг-другой
задержался на тротуаре, глубоко втягивая в себя воздух и
оглядываясь вокруг, как человек, самым неожиданным
образом очутившийся в незнакомом месте. Кто его знает
почему, быть может совсем бессмысленно, он снял пенсне и
пристально уставился на его стеклышки — словно на них
было написано как раз то, что ему более всего требовалось
для того, чтобы немедленно сориентироваться в обстановке.
После этой молчаливой консультации со стеклами он снова
водрузил пенсне на острую горбинку своего носа.

Напротив старого трехэтажного дома блестели широкие
по-современному витрины квартальной аптеки. Доктор
энергичными, хотя уже и более спокойными шагами пересек
мостовую, вошел в аптеку и, раскланявшись с провизоршей,
вежливо попросил у нее разрешения позвонить по телефону.

Итак, он набрал какой-то номер, но оказалось, что ошиб-
ся — в трубке по-птичьи прощебетал мелодичный женский
голосок.

— Извините! — Доктор поклонился. Прижав вилку, он
снова (на этот раз медленно и сосредоточенно) стал наби-
рать нужные ему пять цифр. Делал это он спокойно, без
малейшего признака нетерпения, но на лбу и над верхней
губой у него проступили холодные капельки пота.

— Министерство?

Ему ответили утвердительно.

Он назвал добавочный номер и, услышав голос, который
был ему знаком, и, по-видимому, очень знаком, произнес
скороговоркой, но тихо:

— Инженер мертв. Я застал дверь отпертой. В квартире
нет никого.

В то время как доктор математических наук Савва Кры-
станов набирал по телефону первый, ошибочный, номер, на
чердаке трехэтажного дома, как раз над рабочим кабинетом
инженера Дянкова, двое запыхавшихся милиционеров стоя-
ли в остолбенении перед трупом своего товарища — млад-
шего сержанта Пятого районного управления ГАИ Кирилла
Наумова.

Стоявший впереди держал перед собой электрический
фонарик. Желтый луч одновременно освещал и труп, ничком
простертый на полу, и человека, который стоял с поднятыми
руками над самой головой убитого. На правой ладони незна-
комца темнело еще мокрое, расплывшееся пятно крови.

Это был высокий и широкоплечий мужчина с кудрявыми
волосами, в темно-синем непромокаемом плаще. Его массив-
ный подбородок дрожал, трясся так, словно нижняя челюсть
этого человека держалась лишь на тонкой и слабой пру-
жинке. Человека этого звали Владимир Владов. Болельщи-
кам он был известен как левый крайний пловдивской коман-
ды «Тримонциум». Он был прославленным игроком, которого
не раз включали в качестве нападающего в сборную страны.
Играл он быстро и был очень надежен в прорыве. Может
быть, именно по этой причине болельщики придумали ему
прозвище «Танк». Сейчас «Танк» дрожал как осиновый
лист и с его правой ладони стекали на рукав рубашки круп-
ные капли крови.

Дом на улице Обориште, построенный в начале века, про-
буждал любопытство и доброжелательные чувства лишь
у архитекторов и немногих современных любителей поздне-
го барокко. Для обыкновенных прохожих, привыкших к бе-
тону и стеклу современной архитектуры, это был всего-на-
всего маленький невзрачный дом, теряющийся среди
шестиэтажных соседей, наивный своими шторами, предохра-
нявшими его «глаза» от блеска южного солнца, дом с вы-
шедшими из моды трапециевидной кровлей, деревянным
балкончиком, орнаментами по фасаду. Точь-в-точь романтич-
ный вальс Шопена в программе эстрадного оркестра, мело-
дия хоть и совершенная, но давным-давно заигранная, ритм,
который уже не может по-настоящему взволновать совре-
менного молодого человека.

Дом этот стоял в небольшом дворе, от улицы его отделяла
низенькая железная резная ограда. От ограды до парадного
входа под изящно изогнутым стеклянным навесом было не
более пяти-шести шагов. Эта часть двора была устлана пли-
тами синеватого гранита. Место за домом, лет десять тому
назад граничившее с улицей Марина Дринова, сейчас было
почти целиком занято массивным шестиэтажным жилым
корпусом. Беседка, травянистая лужайка, декоративные де-
ревца — все это исчезло под новой железобетонной громади-
ной. Все же между двумя домами пролегала узкая полоска
ничьей земли — обитатели жилого корпуса выставляли
вдоль нее жестяные ведра для мусора.

Солидная дубовая дверь парадного входа с ромбовидным
окошечком в верхней части вела в высокую переднюю со
стенами, до середины облицованными мраморными плит-
ками, напоминающими малахит, с лепным гипсовым потол-
ком, с огромной люстрой, украшенной подвесками из хру-
сталя. В глубине передней начиналась широкая двухмарше-
вая лестница со ступенями из белого мрамора, с низкими
перилами темно-красного дерева. Первый марш оканчивался
смежной с балконом площадкой, украшенной слева и справа
двумя колончатыми канделябрами. Далее лестница раздваи-
валась в двух противоположных направлениях — левое кры-
ло выводило на второй этаж, где и оканчивалось, а правое
широкими спиралями поднималось до выложенной цветной
мозаикой, представляющей стилизованные тюльпаны, пло-
щадки третьего этажа. На чердак вела обыкновенная дере-
вянная лестница с массивными ступенями из еловых балок.

На вид дом казался просторным, но комнат в нем было
немного. Так, второй этаж состоял из холла, особенностью
которого были два расположенных друг против друга кри-
стальных зеркала в позолоченных гипсовых рамах, продол-
говатого зала, вмещавшего по меньшей мере две дюжины
гостей и бывшего когда-то не то столовой, не то гостиной, и
двух других помещений меньшего размера, соединенных
общей дверью. На третьем этаже были три комнаты, не счи-
тая холла. Две из них, выходившие окнами на улицу, были
непосредственно связаны с холлом, а третья, обособленная,
глядела некогда в сад с беседкой, лужайкой и декоративны-
ми деревцами. Теперь вид из ее высоких окон заслоняла со-
бой глухая стена соседнего шестиэтажного здания.

Итак, дом далеко не был столь богат комнатами, как
выглядел на первый взгляд. Половину его жизненного про-
странства занимали красивые и торжественные лестницы,
коридоры, колоннады и площадки. Его план был в соответ-
ствии с потребностями светской семьи, которая более забо-
тилась о парадном, показном блеске, чем об удобствах до-
машнего быта. Все три комнаты верхнего этажа преспокойно
могли бы разместиться на площади парадного зала. Этому
же служили и мрамор, напоминающий малахит, и огромная
люстра с хрустальными подвесками, и перила благородного
дерева, и цветные арабески, и лепные потолки — все это как
бы спешило убедить гостя, посетителя, явившегося сюда
впервые: «Ты только посмотри, как у нас богато, красиво
и просторно!»

Дом был построен по проекту какого-то брюссельского
архитектора в те времена, когда для жителей Софии извоз-
чичья пролетка все еще была единственным наиболее быст-
рым средством передвижения и автомобиль еще не конкури-
ровал с ней, в ту эпоху, когда мода предписывала мужчи-
нам ходить с тоненькими тросточками, женщинам — с
длинными шлейфами, а в Военном клубе наряду с мазурка-
ми танцевали популярный трогательный вальс «Сашко мой,
смирно стой». Первым владельцем дома был человек, при-
надлежавший к правящей верхушке, генерал, супруге кото-
рого Фердинанд оказывал особое внимание. Дом тогда был
во всем своем блеске, в кристальных зеркалах отражались
пышные мундиры с серебряными эполетами, по лестницам
звенели офицерские шпоры, белый мрамор отражал разнооб-
разнейшие воздушные турнюры и шелка всевозможных
оттенков. То время прошло, отгремели две войны. Генерал,
уже в отставке, перешел на гражданскую службу и выехал
438
за границу. А дом — ну, он, разумеется, остался таким же,
каким был во время турнюров и шелков. Но в зале для бан-
кетов, где до недавнего времени висел на стене портрет
Фердинанда, новый владелец повесил портрет королевы
Виктории. Это обстоятельство вызывало у случайных гостей
недоумение, так как новый владелец дома, коренной софия-
нец, был одним из трех субдиректоров известного Франко-
бельгийского банка, королева же Виктория не имела ничего
общего ни с бельгийской династией, ни с Третьей француз-
ской республикой. Теперь под канделябрами уже не блесте-
ли серебряные эполеты, на лестнице не звенели шпоры.
У ног королевы Виктории усаживались мужи с плешивыми
головами, вели мудрые разговоры и без особого вооду-
шевления протягивали руки к рюмкам, наполненным золо-
тистым итальянским чинзано. Затем, когда «Franco-Beige»
был в расцвете, субдиректор проиграл в карты колоссаль-
ную сумму денег, подмахнул вексель и отравился, проглотив
смертоносную дозу стрихнина. За последующие два десяти-
летия дом дважды менял владельцев. Один из них был та-
бачным торговцем, другой — аптекарем. Торговец превратил
зал для банкетов в контору, а аптекарь — в склад для
дорогих лекарств и фармацевтических раритетов. На месте
королевы Виктории торговец табаком вывесил портрет свое-
го деда — усатого богатея-чорбаджии из Елены в феске и
башмаках с загнутыми носками, с иерусалимскими янтар-
ными четками в руках. Аптекарь, в свою очередь, приколол
на том же месте огромную цветную рекламу — календарь
всеизвестного аспирина «Байер».

Незадолго до последней мировой войны дом перешел
к одному предприимчивому коммерсанту, экспортеру разных
овощей, повидла и консервов. Этот жизнерадостный и весе-
лый человек «озвучил» здание сверху донизу, подвесив
репродукторы всюду, где только можно было их подвесить,—
к канделябрам, колоннам, люстрам. Несколько позже, в же-
лании создать хотя бы некоторое подобие «национального»
уюта среди барочных лестниц и плафонад, уюта, который
напоминал бы ему о рае рыждавицких черешен и конявских
яблок, провертел мраморные плиты, ввинтил в них крюки —
из тех, которые мастерят кузнецы-цыганы,— и развесил на
них пестроцветные кюстендильские плахты, домотканые
ковры, сборчатые юбки, волынки и даже связки сушеной
желтой и красной кукурузы.

Между турнюрными вальсами и «национальным уютом»
с крюками и сборчатыми юбками пролегли годы, безвозврат-
но отшумевшие десятилетия. Блеск, деньги, торговые сдел-
ки, причуды выскочек, веселое и грустное, жалкое и смеш-
ное — все имело место под кровлей этой постройки, пронес-
шей через все времена свою неизменную красоту, бесконечно
чуждую железобетону и бесконечно одинокую.
После Девятого сентября дом был национализирован, и
его несколько лет использовали под санитарный пункт и
квартальный детский сад. Затем для него наступили крити-
ческие времена, и жизнь его висела на волоске: один из
начальников в райсовете решил во что бы то ни стало сте-
реть с лица своего района этот «пережиток» похороненного
мира. Соответствующий бульдозер и команда рабочих с кир-
ками и лопатами уже заняли было исходную позицию, но в
последний момент Дирекция архитектуры протелефониро-
вала свое вето, и на смертоносном мероприятии был по-
ставлен крест.

Детский сад перевели в новое здание — преимущественно
из стекла и лишь кое-где из бетона,— а в нижний этаж ста-
рого дома, этого пережитка похороненного мира, въехала
одна из болгарских секций Олимпийского комитета. Впро-
чем, вся секция состояла из двух руководящих работни-
ков — председателя и секретаря,— которые являлись на
службу два раза в неделю — в понедельник и пятницу после
полудня. Секция устроилась комфортабельно — как подоба-
ет филиалу международной организации,— но фактически
пользовалась лишь банкетным залом. Остальные два поме-
щения этажа оставались пустыми.

Верхний этаж был отдан под жилище военному инжене-
ру Теодосию Дянкову. Человек одинокий, бездетный, овдо-
вевший много лет тому назад, он поселился в большой от-
дельной комнате, меблировав ее, согласно своему вкусу, по
спартанскому образцу: солдатская койка, простой сосновый
стол, несколько кухонных стульев и обыкновеннейшая кан-
целярская конторка с подвижной шторкой — вот и вся обста-
новка. Обе комнаты с окнами на улицу он предоставил своей
племяннице, студентке консерватории, и домработнице —
дальней родственнице его покойной супруги, горбатой пяти-
десятилетней девице. В комнате племянницы были ковры,
пианино, изящный письменный столик в завитушках, золо-
тисто-розовый, купленный у парижского антиквара. Спаль-
ня домработницы была, разумеется, обставлена более
скромно, но в сравнении с его комнатой, служившей ему
одновременно и спальней и рабочим кабинетом, выглядела
почти роскошной.

Таков был этот дом, некогда построенный в стиле позд-
него барокко, и так обстояли дела в его этажах в день двой-
ного убийства — наиболее загадочного за последние не-
сколько лет.

СВИДЕТЕЛЬ НОМЕР ОДИН

Доктор математических наук Савва Крыстанов пулей вы-
летел из дома ровно в пять часов пятнадцать минут пополу-
дни. Около минуты он простоял на тротуаре, пытаясь овла-
440
деть своими нервами, затем пересек мостовую и вошел
в аптеку.

В пять двадцать пять, когда он снова поднимался по
мраморной лестнице, впрочем на этот раз еле-еле, словно из
последних сил волоча на ногах железные ядра, его чуть было
не смял какой-то человек в форме, который мчался вниз,
к выходу, будто с цепи сорвавшись. Человек в форме задел
его плечом, и математик волчком завертелся вокруг своей
оси. Он наверняка тут же рухнул бы и, быть может, сломал
бы себе шею, но неожиданное столкновение произвело тор-
мозящий эффект на стремительное продвижение человека
в форме. Он тоже описал полуокружность вокруг своей оси,
но где-то на сто восьмидесятом градусе успел левой рукой
ухватиться за перила, а правой — за отворот докторского
пиджака. Материя затрещала, лопнула, под ней что-то за-
белело — не то подкладка, не то ватин, а затем наступила
убийственная тишина. В продолжение этой мгновенной пау-
зы доктору удалось, покашливая и давясь от волнения, воо-
ружиться пенсне. Несмотря на слабое освещение, он заметил,
что человек в форме — милиционер, что плащ на нем мок-
рый, а фуражка слегка сдвинута на затылок.

— Ты кто такой? — заинтересовался милиционер. Он,
пожалуй, был взволнован больше математика.

— Я? — Тот пересохшим языком облизал верхнюю
губу, так как ему казалось, что она потрескалась и на ней
выступила кровь.— Я друг убитого,— сказал он.

Милиционер, открыв рот, уставился на него и в свою
очередь чуть не поперхнулся.

— Погоди-ка,— торопливо произнес он.— Откуда тебе
известно, что он убит? Ты когда его видел?

— Предполагаю, что убит,— сказал математик,— по-
скольку лицо его было иссиня-черным, а на губах проступи-
ла пена. Да и поза его на полу была довольно неестественна
для человека, умершего своей смертью.

— Да у него дыра на шее, и череп сзади продырявлен,
какая там своя смерть!

— Никакой дыры,— сказал математик.— Никакой ды-
ры у него быть не может! Я вот притронулся рукой к его лбу
и не заметил ничего особенного — ни на шее, ни на черепе.
Не то что раны — никакой царапины не было!

— Давай покажи руки! — проревел милиционер и в тот
же миг выхватил из кобуры «збройовку».

Доктор математики усмехнулся, и в его печальной
усмешке смешались горькое сожаление и обида. Все же он
поднял руки. И руки, и белые манжеты, высунувшиеся из-
под рукавов пиджака, блестели в сумраке, словно вылитые
из гипса.

— Удивляюсь,— вздохнул он,— как это вас до сих пор
не научили обращаться к гражданам на вы!
— А я удивляюсь, откуда ты взялся и когда успел уви-
деть этого человека и пощупать ему лоб, если тот тип застре-
лил его всего минуты три тому назад, можно сказать, у нас
на глазах? Мы его застали, когда он стоял над убитым
и с рук у него капала кровь, и было это самое большое три
минуты тому назад, а тебя там не было! — Милиционер был
крайне возбужден, говорил несвязно. «Збройовка» дрожала
в его руке.

Этот диалог был прерван — и, слава богу, вовремя, ибо
кто его знает, как бы он закончился! Он был прерван появ-
лением нескольких человек в форме и в штатском. Двое
в форме остались в передней, а остальные стали быстро под-
ниматься по лестнице, перешагивая через две-три ступени
сразу. Шедший последним — высокого роста, с подстрижен-
ными усиками, в темных очках и низко надвинутой на лоб
широкополой шляпе — сделал шаг направо, и его рука не-
медленно нащупала выключатель у дверей — старомодный
цилиндрик с блестящей фаянсовой вертушкой. Лампы на
люстре блеснули, и среди хрустальных подвесок как бы
замерцала миниатюрная галактика из брильянтовых звезд.
Заметив их дрожащие отражения на малахите мраморных
плит, человек улыбнулся. Картина напоминала некие изум-
рудные пучины, в которые глядятся звездные гроздья неба.
Перед тем как догнать своих товарищей, он поднял ворот-
ник своего широкого элегантного пальто из австралийской
шерсти, которое было не по-модному длинноватым.

Вошедшие были встречены с безграничным облегчением
и милиционером и доктором математических наук. Мили-
ционер откозырял (после того, как одним глазом заглянул
в документ, наспех показанный ему вожаком группы) и, за-
стегивая кобуру, рассказал, что человек в пенсне выдает
себя за свидетеля убийства, но выглядит подозрительным,
поскольку плетет явную несуразицу, которая не имеет ниче-
го общего с действительным положением вещей, а потому он,
милиционер, имел намерение задержать его с целью выяс-
нить все сопутствующие случаю обстоятельства.

— Этот человек бредит или, по меньшей мере, галлюци-
нирует,— заметил доктор математических наук, беря свой
паспорт из рук человека небольшого роста, выглядевшего во-
жаком группы.— Он, например, утверждает...

Однако вожак группы не дал ему досказать, и потому,
что спешил, и потому, что предпочитал получить собствен-
ные впечатления от происшествия. Он попросил математика
присоединиться к группе, и все тесной кучкой молча под-
нялись на третий этаж.

— Сюда, будьте добры! — Математик указал рукой на
приоткрытую дверь.

— Он вас вводит в заблуждбние, товарищ инспектор! —
встрепенулся милиционер, окинув доктора математических
наук уничтожающим взглядом.— Убитый — на чердаке!

Савва Крыстанов развел руками.

— Так и есть, этот гражданин галлюцинирует! — сказал
он.— Как так на чердаке! — Он помолчал.— Разве что кто-
то перенес труп на чердак, пока я говорил по телефону из
аптеки.

Математик пожал плечами и снисходительно улыбнул-
ся, как человек, отлично сознающий, что говорит самое
истину.

Офицер из МНО, сопровождающий группу, заметил:

— Инженер Теодосий Дянков на самом деле проживает
здесь, товарищ инспектор! В этой квартире!

— Ну и пусть себе проживает! — вспылил милиционер.
Он был очень взволнован, терял терпение и уже не мог сле-
дить за своими словами.

— Спаси его Христос! — заметил по адресу милиционе-
ра Савва Крыстанов.

Милиционер занес было ногу на первую ступеньку мас-
сивной деревянной лестницы, но тут в голове его мелькнула
мысль, что в присутствии инспектора Госбезопасности ему,
в сущности, не подобает вести группу.

— Все наверху,— сказал он.— И убитый, и убийца,
и мой напарник. Разрешите пройти вперед?

Инспектор колебался. Сомневаться в здравом рассудке
милиционера оснований не было, но и этот в пенсне отнюдь
не походил на человека, который любит дурные и неумест-
ные шутки.

— Дело в том,— сказал, склонившись к его уху, чело-
век в длинном пальто, который улыбался при виде галак-
тик на малахите мрамора,— дело в том, по-моему, что уби-
то два человека: один на чердаке, другой в этой квартире.

ДОПРОС НА ЧЕРДАКЕ

В пять часов семнадцать минут пополудни Савве Крыс-
танову удалось связаться по телефону с Институтом специ-
альных исследований при Министерстве национальной обо-
роны и сообщить дежурному офицеру, что инженер Теодосий
Дянков убит и что он, Савва Крыстанов, застал его кварти-
ру отпертой и пустой. Несколькими секундами позднее де-
журный офицер связался с начальником Госбезопасности,
который со своей стороны немедленно уведомил о случив-
шемся руководителя Особого отдела, полковника Констан-
тина Манова.

Полковник Манов лично не был знаком с Теодосием
Дянковым, но, поскольку не раз получал распоряжение обес-
печить безопасность инженеру, когда тот выезжал на пери-
ферию, и имел представление о характере работы, проводи-
мой институтом,— он в первую же минуту оценил огромное
политическое значение убийства и те неприятные послед-
ствия, которых, разумеется, можно было ожидать. Поэтому
он решил во что бы то ни стало привлечь к следствию
сотрудника Госбезопасности, майора контрразведки Авва-
кума Захова.

И вот Аввакум сидел перед ним. А он улыбался прияте-
лю милой, добродушно-сварливой улыбкой и мерил его хит-
роватым, торжествующим взглядом: «Видишь, видишь, а
ты еще собираешься расстаться с нами!»

Дождь внезапно припустил, на улице потемнело. Фары
автомобилей уже начали прокладывать желтые дорожки,
дождевые капли вспыхивали в потемках и тотчас исчезали,
скоротечные, как секунды, отсчитываемые большими элек-
трическими часами.

Стрелки часов показывали двадцать семь минут шестого.

— Краткое распоряжение... — сказал Аввакум, положив
руку на трубку внутреннего телефона. Он старался не смо-
треть полковнику в лицо.— Разрешаете?

— Ну, конечно! — полковник развел руками.— Распоря-
жайся! — Ему хотелось сказать: «К чему этот официальный
тон, когда мы одни? » Но он промолчал.

Распоряжение действительно было кратким: о слежке за
людьми из окружения убитого, который был известен орга-
нам в связи с его охраной.

Во дворе их ожидали две закрытые «Волги». В первой
рядом с водителем сидел лейтенант Петров, благоухающий
одеколоном, выбритый, как для свидания, в модной темно-
синей болонье.

Обе машины подъехали к дому в стиле барокко в ту ми-
нуту, когда им навстречу на большой скорости показался
темно-зеленый военный «газик». Затормозив, он проехался
по мокрому асфальту, как на полозьях. Когда он, наконец,
остановился в десятке метров от входа в дом, из него про-
ворно выскочил и моментально побежал к железной резной
ограде молодой офицер — капитан инженерных войск.

Осмотр всего дома, полоски земли, отделявшей его от
соседнего здания, обследование и фотографирование следов,
вынос обоих трупов — все это закончилось лишь к семи ча-
сам вечера. За это время пришла племянница инженера, до-
вольно высокая смуглая брюнетка с веселыми глазами и
плотно сжатыми, чересчур накрашенными губами каприз-
ного рисунка. Девушку сопровождал ее жених Леонид Бош-
наков, дирижер эстрадного оркестра, на первый взгляд муж-
444
чина из тех, про которых говорят: «Словно со страниц мод-
ного журнала сошел». Это первое впечатление вытекало глав-
ным образом из шаблонности его элегантного костюма: ко-
роткий, но прямого покроя двубортный жилет, горизонталь-
ная полоска платка над верхним кармашком пиджака, к си-
нему костюму — галстук бабочкой в мелких желтых цве-
точках, пояс широкого, чуть ниже колен пальто, с вечно под-
нятым воротником — прикреплен под талией, и концы его
небрежно свисают. Поэтому-то он и походил на «сошедшего
со страниц модного журнала». Впрочем, в отличие от моде-
лей, он был плешив, с неподвижными, немного насмешли-
выми глазами и с острым костлявым подбородком, свиде-
тельствующим о сварливости и — кто его знает! — быть мо-
жет, о чувственности. Или о врожденной артистичности.

Так вот, племянница покойного Вера и ее жених появи-
лись чуть позже половины седьмого. Приведенная в замеша-
тельство сообщением о смерти чуть ли не троюродного дяди
(труп был уже увезен), девушка собралась было заплакать
и, может быть, действительно заплакала бы, если бы полков-
ник, умудренный житейским опытом, немедленно не сунул
ей в руки весьма внушительный документ, скрепленный
большой четырехугольной печатью. Это было завещание, о
чем девушка догадалась с первого же взгляда, несмотря на
то, что ее глаза уже налились слезами. Полковник пояснил,
что документ, обнаруженный в бумажнике покойного, будет
ей окончательно передан соответствующим нотариусом,
вероятно, через несколько дней заодно с другими бумагами,
адресованными лично ей. Впрочем, пусть она бросит хотя
бы беглый взгляд на сей документ, поскольку умершему
уже ни до чего нет дела, а жизнь остается жизнью и требует
своего. Эти благожелательные слова немного успокоили де-
вушку, хотя она и выслушала их вполслуха, так ка,к, поку-
да полковник говорил, торопилась прочесть наиболее сущест-
венное в документе. Неудобно же в подобных случаях углуб-
ляться в продолжительное чтение.

Итак, племянница инженера, ее жених и первый свиде-
тель, сообщивший о несчастье,— доктор математических
наук Савва Крыстанов — выслушали любезную просьбу не
покидать дом до окончания предварительного следствия по
делу о двух убийствах.

В этот вечер дирижер оказался свободным — была пят-
ница, выходной день эстрадного оркестра. Он сказал, что ему
все равно и что если это необходимо товарищам из следствен-
ных органов, то он с удовольствием останется в квартире к
их услугам даже до полуночи. Один лишь доктор матема-
тических наук глубоко переживал смерть инженера. Пове-
сив нос и сгорбившись, он уныло сидел под канделябром.
Курил сигарету за сигаретой, но, не докурив, забывал о
них и, лишь когда окурок обжигал ему пальцы, глубоко затя-
гивался и сердито бросал его в огромную пепельницу ковано-
го железа, стоявшую, словно блюдо, на треножнике рядом
с канделябром.

Допрос на чердаке вел один из инспекторов угрозыска.
Группа работников Госбезопасности вопросы задавала ред-
ко, а Аввакум вообще не принимал участия в диалоге и
стоял в стороне, укрывшись за громоздким кирпичным ство-
лом центрального дымохода. Отдельные моменты показаний
старшего сержанта Ставри Александрова и Владимира Вла-
дова, которого старший сержант и его напарник застали
склонившимся над трупом убитого милиционера, можно
свести к следующим монологам:

ПОКАЗАНИЯ СТАРШЕГО СЕРЖАНТА СТАВКИ
АЛЕКСАНДРОВА

«Я и мой напарник Иван Стойчев, тоже старший сержант
ГАИ, находились в управленческом «газике» на том месте,
где улица Обориште выходит на площадь. Возле нас остано-
вился на своем мотоцикле младший сержант ГАИ Кирилл
Наумов, и мы втроем обсуждали, кому в каком направлении
двигаться, имея задачей контролировать движение в секторе
между бульварами Заимова и Русским, а также по шоссе —
до ответвления на аэропорт Враждебна.

Мы выехали из Управления почти сразу же после сем-
надцати часов и на перекрестке оказались, вероятно, в сем-
надцать десять. Проговорили мы не больше одной-двух
минут, когда мимо нас промчался зеленый «Москвич» со
скоростью по меньшей мере девяносто километров, то есть
на тридцать километров больше самой максимальной, с ко-
торой разрешается двигаться машинам в этом районе. Млад-
ший сержант Кирилл Наумов немедленно включил мотор
и устремился в погоню за нарушителем. По причине туман-
ной погоды и большой скорости, развитой преследуемым,
нам не удалось установить номер «Москвича». К тому же
мы были страшно поражены — редко случается, чтобы по
улицам двигались с такой бешеной скоростью. Вот я и сказал
Стойчеву: «Не кажется ли тебе все это дело немного особен-
ным?» А он мне сказал: «Очень я тревожусь за Кирилла,
гляди, какой мокрый асфальт». Мчаться по мокрому асфаль-
ту на мотоцикле со скоростью девяносто километров!.. И, не-
долго думая, мы тронулись. На углу улицы Априлова мы
затормозили и спросили постового: «Ты не видал зеленый
«Москвич» и за ним управленческий мотоцикл?» Он указал
на улицу Обориште.— «Как не видать! «Москвич» сшиб на
углу тележку с каштанами».— «А мотоцикл?» — спросили
мы. Ведь каштаны, даже если они и рассыпались, можно
собрать, а если человек грохнется об асфальт на девяносто
километровой скорости, так от него мало что соберешь!
«Москвич» задержался на повороте, и наш товарищ, поди,
уже его нагнал». Мы дали газ, проехали по улице и — глядь,
на первом же перекрестке зеленый «Москвич». Пустой, стоит
на месте. Ладно, но как узнать, тот самый или не тот самый?
Таких зеленых «Москвичей» у нас ведь развелось до черта!
Мы дальше, но катим уже медленнее — рассуждаем по по-
воду создавшейся ситуации, и вдруг — перед железной огра-
дой наш мотоцикл! Калитка — настежь, парадная дверь —
тоже настежь. «Тут беглец и спрятался, и наш товарищ,
стало быть, преследует его»,— догадались мы, остановились
у ворот и — бегом по лестнице. По лестнице — на чердак!
Где же еще спрятаться нарушителю, если не на чердаке?
Не будет же он звонить в квартиры! А если и будет, так кто
его впустит?

Поднялись мы по каменным ступеням и только добра-
лись до деревянных, как кто-то заорал на чердаке, да так —
будто его ножом прямо в сердце пырнули. В жизни не слы-
шал такого крика! Как мы взлетели сюда, когда я выхватил
фонарь и расстегнул кобуру, не могу доложить, не помню.
Помню лишь, когда я зажег фонарик,— этот тип как раз
поднимался на ноги, а у его ног лежал труп младшего сер-
жанта. Свет ударил ему в лицо, и он заслонил правой рукой
глаза. Ладонь была в крови, и кровь стекала вниз, к рукаву.
Это и сейчас можно установить — рукав-то окровавлен. Мы
набросились на него и тотчас же повалили на пол — он не
сопротивлялся, а только как-то бормотал, и нельзя было
понять, плачет он, или воет, или что-то пытается сказать.
Мы вывернули ему руки за спину, и я стянул их своим рем-
нем и начал его обыскивать, как в таких случаях полагает-
ся, а мой напарник в это время осматривал труп младшего
сержанта. Тот, бедняга, уже испустил дух, из горла ручьем
текла кровь. Я взял его за руку — никакого пульса не на-
щупал. Спрашиваю типа: «Это твоих рук дело?» Он лишь го-
ловой покачал. Так бы и оглушил его рукояткой револьве-
ра, но сдержался. «А кровь у тебя на руке?» —говорю. Он
взглянул на руку, будто это не его рука. Вообще пытался
разыграть нас. «Где оружие?» — спросил я. «А кто его зна-
ет! — ответил он.— По-моему, он убежал с оружием».—
«Кто еще?» А он: «Я почем знаю!» — «Слушай,— сказал я
товарищу,— ты его постереги тут две-три минутки, пока я
сбегаю позвоню».

Вот и вся история. А спускаясь по лестнице, встретил я
этого, в очках. Он утверждал, что видел труп, и я был страш-
но изумлен, во-первых, потому, что на чердаке его не было,
и, во-вторых, потому, что он что-то плел о каком-то отравле-
нии, а в данном случае не может быть и речи об отравле-
нии, а об убийстве с помощью огнестрельного оружия. Под
подбородком у младшего сержанта была дырища, и из нее
так и хлестала кровь. Я хоть и не специалист по таким де-
лам, но сразу же предположил то, что установили и вы, что
пуля, пробив горло, прошла сквозь нижнюю часть черепа
по направлению к затылку. А этот человек все говорил о
каком-то отравлении и вдобавок держал себя как-то особенно.
Поэтому я и решил задержать его, а уж ответственные това-
рищи из милиции, коли решат, что он невиновен, пусть хоть
сейчас отпустят.

Вы спрашиваете, сколько времени продолжалась эта
история — с момента, когда мимо нас пронесся «Москвич»
этого типа, до моей встречи с гражданином, который утвер-
ждал, что видел труп младшего сержанта. Теперь-то я по-
нял, что гражданин видел другой труп — инженера, что
проживал ниже,— но в тот момент мне не было известно,
что в доме находится еще один труп. Но как бы то ни было,
мы, которые были в «газике», должно быть, вошли в этот дом
секунд через тридцать после семнадцати часов шестнадца-
ти минут. Почему я так думаю? Потому, что, когда я поднял
левую руку младшего сержанта, чтобы удостовериться, есть
ли пульс, я увидел, что стекло на его часах разбито и стрел-
ки стоят ровно на семнадцати часах пятнадцати минутах.
Стало быть, между убийством, гонкой по улицам и нашим
появлением на чердаке прошло минуты две с хвостиком.
Вы и сами установили, что часы младшего сержанта оста-
новились на семнадцати часах пятнадцати минутах. А с
гражданином, который утверждал, что видел труп, мы встре-
тились на лестнице минут за пять до вашего приезда, стало
быть, около семнадцати часов двадцати пяти минут. Мы с ни-
ми беседовали больше пяти минут. Так что младший сержант
вошел в дом примерно в семнадцать часов четырнадцать
минут и тридцать секунд. За тридцать секунд он поднялся
по лестнице и был убит сразу же после того, как проник в
чердачное помещение»,

ПОКАЗАНИЯ ВЛАДИМИРА ВЛАДОВА

«Меня зовут Владимир Владов, возраст — двадцать шесть
лет, профессия — автомонтер, холостой. Родился я в Плов-
диве, там и проживаю, но часто бываю в Софии в связи с
матчами, а также из-за разных деталей, которые в Софии
легче найти. Три года играю левым крайним в «Тримонциу-
ме». Если вы посещаете матчи, то наверняка знаете, что я
левый крайний. В последнее время тренер пробовал меня на
инсайда, но это уж дудки! Он говорит, будто я потерял темп
и поэтому лезу внутрь и свертываю игру. А все дело в том,
что у нас нет настоящего левого инсайда, который бы при-
нимал мячи, обработанные мною на левом крае. А когда нет
толкового инсайда, левому крайнему волей-неволей прихо-
дится играть ближе к центру, отчего игра, само собой,
свертывается, чем предельно облегчается оборона против-
ника. Но попробуй скажи это нашему тренеру! Он стоит на
своем — будешь играть инсайдом. Раз так — ладно! Есть
один софийский клуб, из ведущих, где меня ждут не дождут-
ся. Это еще секрет, поэтому я не назову вам имен. С пред-
седателем клуба мы дружки, а с его сестренкой и того
больше. Работает она в одном торговом заведении, но в ка-
ком — не скажу, потому что отношения наши тайные. Мы
решили раскрыть тайну не ранее Нового года — до тех пор
и я улажу дело с переводом в софийский клуб, и она приго-
товит то да се к свадьбе, да и вообще.

Отсюда-то и началась эта большая неприятность, с кото-
рой я, честное слово, не имею, в сущности, ничего общего.
Приехал я вчера и остановился, как обычно, у брата «сест-
ренки». Живут они на улице Стамболийского, в доме номер
97-а, на первом этаже. Я приехал якобы за электромото-
ром — и это не враки: электромотор всегда может мне пона-
добиться. Ну а по сути дела, мне хотелось увидеться с «сест-
ренкой». Вчера вечером мы сходили в кино, а на этот вечер
уговорились поехать на «Копыто», с братом, разумеется, он
человек строгий и держит свою сестру на короткой узде.

Но человек предполагает одно, а получается совсем дру-
гое! Возвращаюсь я после обеда и гляжу — на столе теле-
грамма. Телеграммы я за свою жизнь получал редко, два-
три раза, и потому встревожился. Что бы могло случиться?
А случилось вот что: сообщают мне, чтобы к вечеру я вер-
нулся в Пловдив, на матч с «Берое» из Стара-Загоры. Матч
этот — на кубок Советской Армии — был однажды отложен,
и вот его назначили на сегодня самым неожиданным обра-
зом. И велят мне вернуться в Пловдив с первым же самоле-
том. «Еще чего захотели! — подумал я и повалился на кро-
вать.— Разве я не потерял темп, разве не признали, что я
больше не гожусь как левый крайний? Ну-ка сыграйте, ми-
ленькие, без меня, поставьте-ка на мое место хотя бы того
же Маке, а на меня плюньте!» Подумал я так и тут же
заснул, как был в башмаках, по той причине, что за обедом
вылакал литр «Фракии», а когда я пью за обедом вино, мне
всегда до смерти хочется спать.

Проснулся я к пяти часам и должен вам сказать — со
смутным предчувствием, что со мной случится что-нибудь
скверное. Первым делом вспомнил про телеграмму. Чтоб ее
черти взяли! И ведь решил же твердо расстаться с моим клу-
бом, и все шло как по маслу, а поди ж ты — начала меня
грызть совесть. Матч с «Берое» полуфинальный, ребята рас-
считывают на меня, на мой удар, в особенности головой...
Если сегодня проиграем — скажут: Владко виноват. Влад-
ко бросил свою команду, как последний мерзавец. А кто его
создал, кто прославил его? «Тримонциум»! Неблагодарная
сволочь, пырнул ножом из-за угла в самый решительный
момент и смылся... Вот какие мысли мелькали у меня в го-
лове, а она и без того была тяжелая — за обедом ведь я
немного того...

Думал я, думал, и душа моя металась как рыба на пес-
ке. Никогда еще я не испытывал таких треволнений! И под
конец не выдержал. Взглянул на часы — скоро пять. Плов-
дивский самолет вылетает через полчаса. Решаю — никому
никаких объяснений! Не остается времени. Выбегаю во двор,
отпираю «Москвич» приятеля универсальным ключом, кото-
рый оам же я и выточил и всегда ношу в общей связке, и —
старт! В ТАБСО. А в ТАБСО пожимают плечами: «Билеты,—
говорят с улыбкой,— кончились еще в обед!» «Ах, чтоб вас
разорвало!» — сказал я, хотя, вообще говоря, с женщинами
я всегда очень корректен. Вышел на улицу, а на сердце —
тоска. Просто ноет! А с чего бы — я ведь твердо решил
уйти из этого проклятого «Тримонциума», черти бы его
взяли!.. А сам будто ступаю по горячим угольям, да что там
уголья: будто меня на вертеле жарят. «Ну и размазня же
я,— думаю,— стыд и срам!» И был я готов тут же отказаться
от Софии и от «сестренки» — лишь бы вовремя добраться
до Пловдива, до нашего футбольного поля... И в ту же мину-
ту решил хоть в омут головой. А голова у меня еще с обеда
тяжелее камня. «К чертям,— сказал я себе,— честь прежде
всего!»

Сказал — и сразу в «Москвич», но, перед тем как тро-
нуться, сообразил: на Орлином мосту иногда устраивают
проверку, а у меня ни водительских прав с собой, ни дове-
ренности от моего приятеля на вождение его машины. Поэто-
му я свернул налево, чтобы по улицам Обориште и Марина
Дринова напрямик попасть на бульвар Заимова. Отту-
да, выехав на улицу Пауна Грозданова, было легко попасть
на пловдивское шоссе. Я даже повеселел, мне стало прият-
но, что я придумал такую комбинацию. Но все вышло не
так. Вместо того, чтобы убежать от волка, я попал прямо ему
в пасть... Я, значит, газую все больше и больше, и вдруг —
прямо передо мной эти трое из ГАИ, берут меня на мушку!
Не успел я матюкнуться — про себя, разумеется, потому что
на практике я никогда не матюкаюсь,— как в зеркале зад-
него вида появился, черт бы его побрал, один из них на мо-
тоцикле... Будто сама смерть гналась за мной, и такой ужас
схватил меня за горло, какого я в жизни своей не испыты-
вал... Чепуха, конечно, потому что, остановись я, отделался
бы штрафом, вот и все!

Ладно! Самое ужасное-то было не у меня за спиной, а
впереди, но откуда я мог это знать! На углу Марина Дрино-
ва налетел я на какую-то тележку и мог бы превратить ее
в лепешку, но каким-то чудом лишь задел правым крылом,
и она перевернулась. Это происшествие, вместо того чтоб
450
окончательно смутить меня, подействовало на мои нервы
отрезвляюще, как холодный душ. Ведь я же не совершил
никакого особенного преступления — к чему же мне уди-
рать, будто я страшный преступник, почему не поднять
белый флаг?

Я затормозил, проехал еще немного по инерции и выско-
чил. И в ту же минуту заметил в нескольких шагах от себя
дом, очень симпатичный дом, который я отлично знаю как
свои пять пальцев. Вы спросите, откуда? Отвечаю: на ниж-
нем этаже находится одна из олимпийских секций, а в сек-
ции работает мой закадычный дружок, женатый на плов-
дивчанке. С его женой мы в свое время играли в прятки —
она жила в соседнем дворе. Ее отец держал бондарную
мастерскую, и мы прятались в пустых бочках. Впрочем, как
видите, это дело прошлое. Потом она поступила в Софийский
университет, встретилась здесь со своим теперешним мужем,
и мы стали с ним друзьями — водой не разольешь. Каждый
раз, выезжая в Софию, я сую в карман пальто бутылку
«Плиски» и первым делом являюсь сюда. Болтаем о том о
сем, иногда, когда нас четверо, играем в бридж. Чтобы не
привлекать внимания и не тревожить инженера с верхнего
этажа, выходим через черный ход — разумеется, когда заси-
димся допоздна. Оттуда, мимо мусорных ведер, можно войти
в подъезд Б соседнего здания. Ну, а войдя в этот подъезд,
легче легкого выбраться на бульвар Владимира Заимова
через подъезд А, нужно только обойти лестницу со стороны
двора.

Как на грех, все это с молниеносной быстротой промельк-
нуло у меня в голове, и я вбежал в дом через парадный ход
со стороны улицы Обориште. Расчет самый простой: войду
через парадный ход, поздороваюсь с приятелем, подмигну
ему и выбегу через черный! А тот, на мотоцикле, пусть себе
ищет ветра в поле!.. Я вот сказал, что все эти мысли мельк-
нули у меня в голове, но это, во всяком случае, не совсем
точно. В тот миг я не думал ни о чем или почти ни о чем,
а подчинялся какой-то, черт ее знает какой, силе,— ну, как
во время матча: я ведь тогда не думаю, почему должен на-
ходиться там-то и там-то, когда кто-нибудь из наших ведет,
но оказываюсь именно там, куда через секунду-другую наш
подаст мяч. А уж после игры говорю приятелям: «Я оста-
новился на таком-то и таком-то месте, потому что, видя, что
левый инсайд берет мяч, подумал...» — и так далее. На са-
мом же деле ничего такого я не думал, хотя, может быть,
мне это лишь кажется, что не думал...

И вот дал я ходу по лестнице, да так, будто уносил от
дьявола свою душу, и через две-три секунды был уже на
втором этаже. Нажимаю дверную ручку — дверь заперта!
Я аж вспотел... И лишь в эту минуту вспомнил, что в поне-
дельник секция не работает, что она работает лишь два
раза в неделю — во вторник и пятницу... Лестница, стены,
дверь — все завертелось у меня перед глазами, меня как
вихрем каким подхватило, я обезумел. Черт бы их побрал!
Куда же теперь? Оставался лишь один путь к отступлению,
единственный, и вел он на чердак. Я никогда не поднимался
туда, но мне было известно, что существует такое помеще-
ние — чердачное. Раз как-то речь зашла о нем, и притом
совершенно случайно. Секция приобрела новый диван для
приемной, очень шикарный, и я спросил моего приятеля, что
они сделали со старым канапе, кожаным и страшно при-
влекательным на вид, от которого я бы ни за что не отка-
зался, если бы мне его предложили по сходной цене. Я, ко-
нечно, имел в виду мой переезд в Софию! Последнее время
я два раза побывал с нашей командой за границей, месяц
тому назад — даже в Шотландии. Проездом дважды оста-
навливались в Лондоне, и каждый раз я покупал какую-ни-
будь мелочишку на память по той простой причине, что
намерение мое бросить в Софии якорь на веки вечные нигде
не оставляло меня в покое. Но мой приятель сказал, что
старое кожаное канапе снесли на чердак и что, хоть оно и
подержанное, продавать его они не имеют права, посколь-
ку они общественная организация, а я частное лицо. Таким-
то образом я и запомнил этот чердак и сохранил о нем
дурную память, так как и теперь никто не может меня
убедить, что это порядок — оставлять кожаное канапе в со-
вершенно неподходящих чердачных условиях. Да вот, из-
вольте полюбуйтесь — канапе видно отсюда, под слуховое
окошко засунуто. Оно мне свидетель, что я говорю истинную
правду и не имею никакого намерения хитрить и выверты-
ваться. Да и не из-за чего.

Взлетел я, стало быть, по лестнице, одолел ее за несколь-
ко секунд молниеносным спринтом. Те, что бегают на сто
метров с барьерами, они, извините за грубое выражение,
сопляки передо мной. В спринте я в ту минуту, поди, евро-
пейский рекорд перекрыл. Вы спрашиваете, где я стоял, в
каком месте. Отвечаю. На чердаке было темно, как в животе
у арапа. Слуховое окошко, как это видно сейчас, при элек-
трическом освещении, заставлено жестью. Свету проник-
нуть неоткуда, разве что со двора! Но и этот свет, попадаю-
щий через дверь, не выполнял своего предназначения, буду-
чи на три четверти ликвидирован ранними сумерками и
дождливой погодой.

Так вот, насчет места, где я остановился. Будьте добры!
Отсчитайте четыре шага вперед по прямой линии, потом
четыре-пять шагов направо. Там видна отвесная балка, тол-
стенная четырехугольная балка от пола до крыши. Не знаю,
может быть, на такой скорости, какую я развил сослепу, я
бы схоронился где-нибудь подальше, не наскочи я на эту про-
клятую балку, которая, иными словами, самым неожидан-
ным манером перегородила мне дорогу. Хоть я как футбо*
лист и привык к подобным столкновениям, все же я при-
остановил дальнейшее продвижение, остановился позади
балки, даже прислонился к ней плечом и занял выжида-
тельную позицию.

Право, не знаю, секунды прошли или минуты. Я словно
на самое дно Марицы нырнул, а вокруг меня и надо мной —
только черная и неподвижная вода. Вдруг мне показалось,
что справа, где-то по другую сторону входа, что-то зашур-
шало, будто кто-то, осторожно ступая, шел, черт побери, на
меня. Я не из трусливых, а как раз наоборот, но должен
признаться, что в эту минуту я струхнул, а почему — и сам
не знаю. Кто-то двигался, кто-то выслеживал меня в темно-
те, кто-то меня заметил и наверняка задумал что-то недоб-
рое, и я чувствовал себя за этой проклятой балкой, как в
ловушке.

В эту минуту по деревянной лестнице загрохали скоро-
стрелкой шаги, и я тотчас же догадался, что это тот, из ГАИ.
И другое пришло мне в голову — что игра для меня про-
играна, будет проиграна, разве только он каким-то чудом
не заметит меня, то есть, разве сам дьявол закроет ему глаза
и возьмет меня под свою защиту.

И я положился, как говорится в случаях, когда ты нахо-
дишься в засаде на штрафной площадке противника,— по-
ложился на судьбу, на милость судейского свистка.

Но все это, вместе взятое, каким бы страшным ни выгля-
дело, походило на веселую шутку по сравнению с тем, что
последовало дальше. Я увидел милиционера — он остано-
вился в дверях, прислушался, расстегнул кобуру, и не успел
я перевести дух, как тронулся к тому месту, откуда за не-
сколько мгновений до этого до меня донесся подозрительный
шорох.

Милиционер растаял в темноте, исчез с моих глаз, я
лишь слышал его шаги, он ступал тяжело, потому что был
в сапогах. И вдруг... как вам сказать... то, что называют
«гром среди ясного неба», ни хрена, извините за выражение,
не стоит... Впрочем, вот что произошло... Хотя откуда мне
знать, что там произошло! Милиционер вскрикнул — отры-
висто и не очень громко,— затем я услышал, как что-то
грохнулось на пол — будто человек повалился. Тут меня
подхватила какая-то сила, прогнав страх и оцепенение, и
понесла к тому месту, и я споткнулся в темноте и в свою
очередь повалился на чей-то труп и так перепугался, что
заорал не своим голосом, а когда стал подниматься на ноги,
в глаза мне ударил свет электрического фонарика...

Вы спрашиваете, почему же я бросился на крик, к месту
схватки, а не воспользовался случаем и не дал деру... Не
знаю! В прошлом году «построил» я себе к Первому мая
чудесный костюм из очень дорогого габардина. Очень он
мне нравился, и я смотрел в оба, чтобы как-нибудь его не
замарать. Но в самый канун праздника прогуливаюсь я с
дружками по набережной Марицы и вдруг вижу — народ
толпится, на реку пальцами показывают, что-то кричат, ру-
ками машут, а кое-кто и смеется. Я перегнулся за парапет,
и мне сразу же все стало ясно. В воде, в нескольких метрах
от берега — соломенная шляпа с лентами. Шляпа, словно
золотой пузырь, плывет по течению, а параллельно с ней по
каменному настилу бежит девчушка лет пяти-шести. Бежит
и плачет, да так жалобно, что я не выдержал. Спрыгнул на
камни, оттуда в воду. А вода глубокая, как всегда весной.
С третьего шага залез по пояс, но ничего, схватил шляпу с
ленточками, выбрался на сушу и говорю девчушке: «Вот
твое сокровище». Она протягивает ручонки и улыбается мне
сквозь слезы. Но это не интересно, важно то, что костюм
мой ухнул к чертовой матери, и на празднике пришлось
маршировать в старом. А ведь никто не заставлял меня
лезть в Марицу из-за какой-то соломенной шляпчонки!..

Вы говорите, что это не имеет ничего общего с сегодняш-
ним случаем. Возможно! Я вам рассказал эту историйку,
потому что и тогда нашлись любопытные вроде вас, все до-
пытывались: «С какой стати ты сунулся в эту грязную во-
ду?» И я им отвечал: «Почем я знаю! Сунулся вот!» Вы
меня спрашиваете, почему я не дал деру, а полез в чужую
драку. Я и вам отвечаю: «Откуда мне знать!»

Никакого треска, никакого выстрела я не слыхал. Когда
стреляли, из чего стреляли — не знаю. Ни ссоры, ни драки
не было. Кто-то лишь вскрикнул — не очень громко — и по-
валился на пол. Вот и все...»

СООБРАЖЕНИЯ ИНСПЕКТОРА УГРОЗЫСКА

(Изложенные на совещании
после допроса Владимира Владова)

Первое. Утверждение задержанного, что во время проис-
шествия на чердаке присутствовало еще одно лицо, чистей-
шая выдумка. Кроме следов, оставленных задержанным и
двумя милиционерами, никаких других следов на чердаке не об-
наружено. Дверь, связывающая чердачное помещение с черным
ходом, найдена запертой, а ключ вставлен с внутренней стороны
замка и посейчас находится там. Так что, даже если принять
как возможное присутствие третьего, укрывающегося лица
(вопреки отсутствию каких бы то ни было следов!), бегство его
с чердака оказывается абсолютно невозможным, посколь-
ку с момента происшествия до проведения осмотра в чердачном
помещении неотлучно находился старший сержант Иван Стой-
чев, а с его напарником, старшим сержантом Ставри Александро-
вым, присутствующие встретились на лестнице. Заключение:
версию о «третьем лице» полностью отбросить, как абсурдную
и во всех отношениях несостоятельную.

Второе. Утверждение задержанного, что он не имеет ни-
чего общего с убийством младшего сержанта Кирилла Наумова,
несостоятельно и, во всяком случае, пока лишено доказательств.
Напротив — факты целиком и полностью доказывают обратное:
он был один в чердачном помещении, когда туда вошел млад-
ший сержант; в момент происшествия его застали склонившимся
над трупом; правая его рука была вся в крови убитого. Обстоя-
тельства в связи с происшествием также полностью свидетель-
ствуют против него; он, нарушитель, является преследуе-
мым, а младший сержант — его преследователем.

Третье. Отсутствует лишь одно доказательство для того,
чтобы он уже в данный момент был с абсолютной уве-
ренностью уличен в убийстве младшего сержанта Кирилла
Наумова. Отсутствует оружие, пистолет, с помощью которого
было совершено убийство. Пистолет, по всей вероятности, был
снабжен глушителем, так как оба сержанта, как они сами утвер-
ждают, не слыхали никакого выстрела. Но этот пистолет исчез —
он не обнаружен ни у задержанного, ни в помещении. В поме-
щении, не считая канапе, нет другого предмета, который бы за-
труднил поиски и обнаружение оружия. Канапе было осмотрено
и ощупано изнутри без всякого результата. Единственное окно,
слуховое, заколочено. Доски пола целы и нетронуты, стены —
гладкие. И речи не может быть о существовании какого-нибудь
тайника. Однако пистолет отсутствует^ и это единственный
пункт, остающийся для следствия невыясненным. Пока еще это
настоящая загадка.

Четвертое. Наличие упомянутой загадки, разумеется,
не снимает вины, а тем более подозрения с задержанного.

Пятое. Убийство младшего сержанта Кирилла Наумова
не имеет ничего общего с убийством инженера, проживавшего
на третьем этаже. Это два различные по характеру происше-
ствия, которые случайно совпадают по месту, а может быть,
и по времени. Таким образом, следствие по делу об убийстве
младшего сержанта должно проводиться самостоятельно и не
в связи с убийством упомянутого инженера.

СООБРАЖЕНИЯ ПОЛКОВНИКА МАНОВА

(Высказанные на совещании
после допроса Владимира Владова)

Уликл против Владимира Владова серьезны — дают осно-
вание для возбуждения уголовного преследования.

Перед телевизионным экраном

Осмотр чердачного помещения и третьего этажа, съемка
и расшифровка следов, сопровождаемые спешными поездка-
ми в лаборатории и технические службы и обратно, допрос
Владимира Владова и затем краткое совещание — все это за-
кончилось лишь к десяти часам вечера.

В десять часов пятнадцать минут Аввакум занял свое
место перед телеэкраном, установленным в кабинете полков-
ника Манова.

Минутой позже в кабинет покойного инженера был вы-
зван для допроса свидетель номер один — доктор математи-
ческих наук Савва Крыстанов. Аввакум смотрел на его
лицо, спроектированное на экране, слушал его голос и лени-
во посасывал трубку.

На улице лил дождь, капли тихо постукивали в окна.
Свидетель номер один как-то смущенно сидел возле самых
дверей, словно не решался продвинуться в глубь комнаты.
«Элегантен по старинке»,— размышлял Аввакум. Он был
в грустном настроении, и, пожалуй, яснее, чем когда-либо,
в уголках его губ проступала усталая усмешка. «Смотрит
перед собой, избегает перевести глаза вниз, на то место пола,
где, распластавшись, лежал труп инженера»... Так, машина
работает. Механизмы действуют. Усталая усмешка превра-
щается в скептическую: это навык, навык! Что, что сказал
полковник? Вот и пропустил одну реплику. Скверный симп-
том — как он подметил, такое в последнее время с ним слу-
чается часто. Ржавчина в механизмах? Сломался какой-
нибудь зубчик или ослабла пружинка? Пружина не ослаб-
ла, пружина устала.

Он кладет трубку, роется в коробке сигарет, которая ле-
жит перед ним на столике, закуривает и глубоко затягива-
ется. Это дело другое, это действует.

— Прошу,— говорит полковник и любезно протягивает
доктору математических наук свой серебряный портсигар.

Доктор математических наук кивает головой и благода-
рит. Берет спичку из пальцев полковника, но первым делом
подносит к его сигарете, а уж затем к своей. «Непринужден-
ный, давно заученный жест,— думает Аввакум.— Делает
это по привычке, а не натаскивает себя нарочно. Внимание!
Даже не глядит на полковника. Его глаза, избегающие
смотреть на то место на линолеуме, как бы обращены
внутрь — они прислушиваются, вот именно прислу-
шиваются к чему-то глубоко своему, живущему только в
его мире».

Молчание. Полковник выбирает исходную точку. Ему
требуется много усилий, чтобы сосредоточиться, избавиться
от пережитого за день, «выйти» из пережитого, как
потерпевший крушение выходит из моря. Он все еще ощу-
щает на губах металлический вкус горьковатой воды и мор-
щится. Это молчание сопутствует нахождению, выбору ис-
ходной точки! Он морщится, но делает вид, что это от сигаре-
ты, оттого, что он глотнул дыма больше, чем надо, или же,
что дым ест ему глаза... Но вот кабинет инженера и все
456
предметы в нем приобретают все большую рельефность и
четкость, как бы под сильной лупой. Молчание окутывает
все предметы особенным светом, делает их более солидными
и независимыми, наполняет содержанием и какой-то при-
чудливой жизнью. Взять хотя бы эту железную походную
койку с роскошной пуховой подушкой, которая лезет в гла-
за своей ослепительной белизной, и с безлично-серым, ни-
щенским одеялом — одиноким свидетелем еще незаглох-
ших страстей — жалкая уловка запоздалого и неискреннего
аскетизма...

Капитан Петров — атлет, как бы рожденный для военной
формы,— любуется своими пальцами, великолепно подре-
занными ногтями, хотя это пальцы рук, созданных для того,
чтобы орудовать киркой или кузнечным молотом.

«Великая магия молчания»,— усмехается Аввакум. Это
спокойствие жизни, благословляющее предметы и дающее
им возможность раскрыть себя и заговорить с людьми на
своем языке.

— С каких пор вы знакомы с инженером и каковы были
ваши отношения? — спрашивает полковник Манов.

Он быстро старился, лысел, подпухшие веки были почти
неподвижны, окаймляя глаза пятнами охры. Он начал след-
ствие общепринятым вопросом. Даже Аввакуму было труд-
но разгадать, что это — продуманный «прием» или просто
результат усталости, простой физической усталости после
рабочего дня и ничего больше.

ПОКАЗАНИЯ СВИДЕТЕЛЯ НОМЕР ОДИН

«С инженером Теодосием Дянковым мы ровесники —
оба родились в 1914 году. Окончили бывшую Первую софий-
скую мужскую гимназию, учились в одном классе, сидели
за одной партой. У его отца была мельница в Нова-Загоре,
он торговал зерном, но жил с семьей в Софии. В 1939 году
он разорился. За один вечер проиграл в карты — в тогдаш-
нем Интерклубе — и мельницу, и софийский дом, и акции
анонимного торгового общества «Ланц», записанного в тор-
говый реестр в Вене и занимавшегося ввозом в Болгарию
сельскохозяйственных машин. Спустя неделю-другую он
покончил с собой, приняв сильнодействующий яд в номере
одной из бургасских гостиниц. Мать Теодосия скончалась от
сердечного удара, по-моему, через год после смерти супруга.

Я не суеверен, но все же думаю, что над их родом — и
по отцовской и по материнской линии — тяготело какое-то
проклятие, роковым образом обрывая жизнь людей, когда
они достигали полного расцвета сил. Сами судите, до настоя-
щего времени уцелела лишь одна-единственная представи-
тельница рода — племянница Теодосия. И ее родители, и
ближайшие родственники давным-давно переселились в так
называемый загробный мир. Одни кончали жизнь самоубий-
ством, другие становились жертвами катастроф или эпиде-
мий, некоторые же были убиты, как мой несчастный прия-
тель Теодосий.

Вы говорите, что случай с инженером еще не выяснен,
что еще не установлено, имеем ли мы дело с убийством или
самоубийством, что то или иное заключение пока было бы
еще чересчур поспешным. Вы, разумеется, имеете полное
право считать так, сомневаться, колебаться, ибо вы его не
знаете, не имели возможности его узнать ближе, я же знаю
его с юношеских лет, почти вся его жизнь прошла у меня на
глазах, и поэтому я говорю вам: человек его склада не мо-
жет покончить жизнь самоубийством — ни в коем случае и
ни при каких обстоятельствах*

Вы скептически улыбаетесь. Что ж! Для таких людей,
как вы, сомнение — это система действий, я бы сказал, мост
или своего рода ключ к истине. Но я-то не сомневаюсь,
ибо накопил огромное количество наблюдений, не совмести-
мых с мыслью о каком бы то ни было самоубийстве. Теодо-
сий хранил в своей душе неутолимую жажду жизни, которую
близкие ему люди не были в состоянии удовлетворить по
различным причинам. Он стремился пережить то, чего не
удалось пережить им, чувствовал, более того, сознавал, что
имеет право на дни, преждевременно отнятые у них смертью.
Единственный из всего рода, он нес факел жизни и именно
потому, что остался единственным, переступившим роковую
черту возраста, берег этот факел так, как скряга бережет
свое золото.

Откройте нижнюю дверцу его книжного шкафа — вы
увидите на полках этого отделения по меньшей мере дюжину
пузырьков и пузыречков с лекарствами. Увидите там по
меньшей мере дюжину склянок с самыми различными це-
лебными таблетками. Это целая аптека, в которой можно
обнаружить любые виды аспирина, сульфамиды, антибиоти-
ки. Его охватывал ужас при обыкновеннейшей простуде. Со
всеми этими лекарствами и их действием он был знаком не
хуже любого терапевта; и должен вам сказать, что по отно-
шению к самому себе он был безошибочным диагностом.
Одним словом, он был форменный маньяк, свихнувшийся на
болезнях и лекарствах, и в основе этой мании лежал, раз*
умеется, кошмарный страх смерти.

Допускаю ли я невольное самоотравление? Что вы! Тео-
досий не держал в своей аптечке лекарств, которые бы могли
так быстро причинить смерть. Он запрещал вносить в свое
жилище даже общеизвестные препараты против насекомых!
Чем он мог отравиться — невольно, по ошибке? Аспири-
ном, сульфамидом или валерьянкой? Наивно, по-моему, счи-
тать, что ошибка в дозировке подобного вида лекарств в
состоянии причинить неизбежную и скоропостижную смерть!

Почему я говорю «скоропостижную»? Очень просто. По-
тому что около четырех часов он позвонил мне по телефону,
передал привет от нашей общей знакомой Евгении Марковой,
учительницы музыки, которая вскорости должна была стать
его супругой и в этот момент находилась на пороге его ка-
бинета, и попросил меня немедленно приехать к нему, чтобы
проконсультироваться по какому-то спешному техническому
вопросу. Этот разговор мы вели в продолжение двух-трех
минут. Это могут засвидетельствовать учительница музыки
Евгения Маркова и моя домработница — у меня есть прихо-
дящая домработница, которая два раза в неделю убирает
мою квартиру. Стало быть, есть свидетели, которые удосто-
верят, что в четыре часа Теодосий был жив, здоров и в
отменном настроении.

Я застал его распростертым на полу, с посиневшим лицом,
но еще теплого — в пять с четвертью. Сами видите: ни одно
из его наличных лекарств не могло умертвить, не могло по-
действовать на человека смертоносно за такой корот-
кий срок — менее чем за один час.

Этот человек, влюбленный в свою работу, носящий в сво-
ей крови неутоленную жажду долголетия всего своего рода
и ужас перед смертью,— неужели этот человек сам покусит-
ся на свою жизнь? Неужели этот маньяк, который боится
даже препаратов против насекомых, будет тайком хранить
в своей аптечке молниеносно действующие яды?

Что я подразумеваю под «молниеносно действующими
ядами»?.. Ну, предполагаю, что таким ядом может быть,
к примеру, цианистый калий. Вообще циановые соединения.

Думаю ли я, что инженера отравили цианистым калием?
Вполне вероятно. Впрочем... Почему вы меня спрашиваете
о вещах, которые вам уже наверняка известны и в которые
вы уже внесли ясность?

Разумеется, результаты аутопсии не будут держать в
тайне, это мне очень хорошо известно... Да, мы узнаем о них
сегодня же вечером... Вы говорите, что я рассеян? Почему,
скажите?

Ах, о наших отношениях...

Мы были приятелями...

Более конкретно? Хорошо, раз это так вас интересует...
Он окончил в Вене Институт инженеров путей сообщения и
затем специализировался по высокогорному строительству
в Париже. Я уже говорил вам, что его покойный отец дер-
жал пакет акций венской фирмы «Ланц». Теодосий вернулся
из Парижа в начале 1939 года за несколько месяцев до
разорения его отца. В том же году и я вернулся из Парижа,
где специализировался по физико-математическим наукам,
конкретно — по баллистике и аэродинамике. Я получил ме-
сто ассистента при университете, а он поступил на службу
в Министерство благоустройства. То, что мы работали в раз-
личных секторах, не мешало нам дружить, уважать и лю-
бить друг друга. Была у нас и общая любовь — математика.
Политикой мы не занимались, хотя, вообще говоря, были
людьми прогрессивных понятий.

Два года мы вместе работаем в Проектно-вычислительном
центре отдела специальных исследований Министерства на-
циональной обороны. Шесть месяцев тому назад нам поручи-
ли разработать одну общую задачу, и мы некоторое время
работали согласованно, а затем у нас произошло столкнове-
ние по чисто техническим вопросам, и он предложил закон-
чить работу самостоятельно.

Должен вам сказать, что насколько он боялся за свое
здоровье и за свою жизнь (он, например, представьте себе,
избегал летать на самолетах и ездить по улицам в автома-
шинах!) — настолько же он проявлял смелость в своих про-
ектах, решениях, математических построениях и гипотезах.
В своей области он был крупным ученым, творцом...

Вы спрашиваете, видел ли я чертежи и расчеты, над ко-
торыми он работал последнее время. Ну, конечно! Когда я
видел их в последний раз? Вчера. Вчера вечером я был здесь
и видел на столе некоторые схемы. Что я подразумеваю под
выражением «вчера вечером»? Сумерки. Последние дни он
работал дома, жалуясь на одышку, ослабление сердечной
деятельности, принимал кардиозол и пил какой-то целебный
экстракт. Каждый вечер, ровно в шесть тридцать, приезжал
офицер и отвозил бумаги в Центр, где начальник запирал их
в специальный сейф. На другой день к восьми часам тот же
офицер снова привозил бумаги. В сущности, транспортиров-
ка осуществлялась двумя офицерами, но один из них обычно
ждал внизу, на улице.

Могу ли я вспомнить, кому из сотрудников Центра было
известно, что инженер работает дома над секретным зада-
нием? Такой вопрос отнюдь меня не затрудняет, поскольку
одним из осведомленных являюсь я, а вторым — наш на-
чальник. Двое офицеров, о которых шла речь, абсолютно не
были осведомлены о характере работы.

Что я думаю по поводу исчезновения секретных докумен-
тов? Я уверен, что убийство совершено именно в связи с
этими документами. Они имеют прямое отношение к оборо-
не страны... да и не только нашей страны.

Несколько слов о моем сегодняшнем визите к инженеру.
Как я уже вам объяснил, Теодосий звонил мне, и этому есть
свидетели. Предполагаю, что он вызвал меня для того, что-
бы показать крайний результат своей работы. Я так думаю,
поскольку вчера он был в весьма приподнятом настрое-
нии, невзирая на недомогание.

Господи, это ваше замечание меня удивляет! Не говорил
ли я с каким-либо непосвященным лицом о секретной работе
инженера? Не будь этот случай столь трагичным, такой во-
прос непременно меня обидел бы и огорчил. Ведь я же под-
писал обязательство хранить служебную тайну! Одно
лишнее слово — и под суд за государственную измену! Это
мне хорошо известно. Ну и, кроме того, внутренняя само-
дисциплина...

Но не будем отклоняться. Я застал входную дверь отпер-
той... как, впрочем, обычно... Почему инженер оставлял
входную дверь отпертой — это я вряд ли смогу когда-нибудь
себе объяснить. Она была отперта в любое время дня и ночи!
Быть может, это была какая-то прихоть, каприз, игра со
страхом? Не берусь судить...

Поднявшись по лестнице, я дважды позвонил, но мне
не отворили. Ожидая, когда мне отопрут, я машинально
взялся за ручку двери и надавил на нее. Дверь немедленно
открылась... Вы не можете себе представить, не можете во-
образить, как я был изумлен! В отличие от парадного входа
эта дверь всегда тщательно запиралась. В продолжение не-
скольких лет я посещал этот дом, заходил в гости к инже-
неру по меньшей мере два раза в неделю — старые холостя-
ки, вроде меня, с трудом переносят одиночество! — и еще
никогда не случалось, чтобы я застал дверь в квартиру от-
пертой... К тому же, как бы вам сказать, сегодня я был
вообще не в настроении, душу тяготило какое-то дурное пред-
чувствие — предчувствие чего-то неприятного, что ли, чре-
ватого опасностями... Я вошел в переднюю и тут, как ни-
когда, испытал странное ощущение — физическое, пожалуй,
ощущение пустоты и тишины, в которых растворялось нечто
безнадежное и непоправимое. По коже пробежали мурашки,
словно я очутился на дне какого-то стометрового колодца.

Я повернул электрический выключатель — в этом доме,
как видите, все осталось от былых времен, даже электриче-
ские выключатели. Торопливо снял шляпу и пальто, пове-
сил их на вешалку. И тогда же заметил, что там как-то
одиноко, очень одиноко и уныло висит лишь черное деми-
сезонное пальто инженера. Никакой другой одежды, ну аб-
солютно никакой не было на вешалке, а это не выглядело
обычным, ибо там всегда что-нибудь висело — или плащ пле-
мянницы, или хотя бы старое, поношенное пальто домработ-
ницы. «Как в покинутом доме»,— пришло мне в голову, и,
кто знает почему, мне вдруг стало поистине холодно.
А радиаторы были теплые, центральное отопление работало,
по-видимому, еще с утра.

Я потер руки, чтобы ободриться, и направился прямо в
кабинет инженера, иными словами — сюда. Сколько минут
прошло с того момента, как я перешагнул порог этого дома,
до того как я оказался в кабинете?.. Да, вероятно, три или
четыре... Постучался ли я в дверь?.. Не могу припомнить.
Но, вероятно, постучался. Разве можно входить в чужую
комнату без стука?

Открываю дверь. Инженер лежал на полу, вот здесь, меж-
ду койкой и письменным столом. Лежал навзничь, вытянув-
шись во весь свой рост. Он был высокий человек, но в ту
минуту показался мне каким-то... укороченным. Руки его
были раскинуты в стороны, ладонями кверху.

Первым делом я подумал, что ему дурно. Опустился на
колени у его головы — глаза у него были остекленевшие,
мертвые, неподвижный взгляд устремлен в потолок. Лицо
казалось синеватого оттенка, рот был раскрыт, и в углах
губ виднелись мелкие, водянистые пузырьки.

Я положил руку ему на лоб. Лоб уже холодел, но все еще
кожа испускала какие-то последние остатки тепла.

Тогда я испугался. Вылетел из комнаты, покружился,
как волчок, по холлу, громко крикнул: «Есть тут кто-ни-
будь?», подождал секунду-другую (а в душе прекрасно знал,
что в квартире нет ни одной живой души!) и выскочил на
улицу.

Побежал в аптеку и оттуда позвонил в Центр. Потом из
киоска, что на углу, купил пачку сигарет. Решил ждать на
лестничной площадке прибытия представителей министер-
ства и следственных органов».

Капитан Петров (до этой минуты он ни словом не
участвовал в диалоге между полковником и свидетелем номер
один. Но тут — наконец-то! — он поднимает голову и с совер-
шенно равнодушным видом задает безразличным и ровным
голосом вопрос, который готов слететь с языка Аввакума). Вы
сказали, гражданин Крыстанов, что, после того как тронули ру-
кой лоб инженера, сразу же «вылетели» (простите, я повторяю
ваше же выражение) из дома для того, чтобы позвонить в Центр.
Это объяснимо и вполне в порядке вещей. Но вы позволите мне
задать вам один небольшой вопрос?

Савва Крыстанов (пожав плечами). Пожалуйста!
Я к вашим услугам.

Капитан Петров (по-прежнему равнодушно). Почему
вы не воспользовались телефоном инженера?

Пауза. Свидетель номер один и полковник Манов глядят
в направлении телефона. Аппарат стоит на левой стороне
письменного стола, видна лишь его черная коробка. Аввакум
устремил взгляд на лицо свидетеля.

Савва Крыстанов (слегка покраснев, смущенно).
Я было поднял трубку, но, набирая номер, понял, что телефон
выключен. У инженера была эта привычка выключать телефон,
чтоб его не беспокоили. Я нагнулся, чтобы вставить штепсель
в розетку, и тут же заметил, что штепсель оторван — его просто
не было! Кто-то оторвал штепсель... И тогда я решил позвонить
из аптеки.

Капитан Петров (чуть улыбаясь). Значит, вы не «вы-
летели» так внезапно, как сказали нам.

Савва Крыстанов (обиженно). Понимайте этот гла-
гол, как вам угодно. Пожалуйста!
Капитан Петров. Еще один небольшой вопрос, разре-
шаете?.. Спасибо. Вы сказали, что, положив руку на лоб инже-
нера, ощутили какое-то, пусть ничтожное, тепло. Почему же вы
не допустили, что инженер только потерял сознание, что он на-
ходится в коматозном состоянии, а решили — и при этом совер-
шенно категорически! — что он уже мертв? Откуда и на каком
основании вы почерпнули непоколебимую уверенность в том, что
ваш друг мертв?

Савва Крыстанов (с горечью, но без обиды). Почему
я с такой непоколебимой уверенностью сообщил в Центр, что
он мертв?.. В сущности, я и теперь не могу себе объяснить, ка-
ким образом у меня вдруг создалось впечатление об уже на-
ступившей смерти... Может быть, мое сознание было уже зара-
нее поглощено неясным предчувствием чего-то рокового, фаталь-
ного, что или уже случилось, или же непременно случится...
Скорее это было дурное настроение, нервная депрессия... Ведь
предчувствие — это, разумеется, метафизика.

Полковник Манов сдержанно смеется, но в этом сдержан-
ном, подавляемом смехе Аввакум чувствует нотки доволь-
ства. Он замечает^ что о предчувствии нельзя говорить во-
обще, что есть разные виды предчувствия. Так, например,
лично он всегда предчувствует предстоящую перемену пого-
ды, так как суставы начинает «ломить» за несколько дней
до нее, весьма осязательным манером подсказывая, что по-
года непременно испортится. Стало быть, в данном случае и
речи не может быть о какой-то метафизике. Вообще... Но
давайте не будем терять время и по-деловому перейдем к
конкретным вещам...

Полковник достаот из кармана пиджака листок, акку-
ратно сложенный в виде конверта. Разворачивает и, поближе
наклонясь к доктору математических наук, спрашивает его,
не узнаёт ли он случайно этот предмет. Предмет представ-
ляет собой... булавку для галстука, небольшую серебряную
монету, припаянную к игле, тоже серебряной, длиной около
полутора сантиметров. Монета явно античная, на лицевой
ее стороне заметно изображение женщины, одетой в корот-
кую тунику. Надпись на ободке почти уничтожена време-
нем, столетиями, бесконечными прикосновениями несмет-
ного количества пальцев. Однако на голове богини шлем,
боевой шлем, украшенный густой, стоящей торчком гривой,
в правой руке — копье. Поэтому можно предположить, что
это Афина-Паллада или в крайнем случае — Диана. Пол-
ковник, показывая булавку, улыбается немного загадочно и
снова спрашивает, не может ли свидетель сказать что-ни-
будь, что-нибудь припомнить в связи с этим предметом.
Например,— подсказывает он,— не видел ли он эту булавку
у кого-нибудь в галстуке? Не припоминает ли он этого?

Свидетель тяжело переводит дух и вытирает лоб плат-
ком, хотя лоб его сух. Протягивает руку к безделушке, но
тотчас же отдергивает ее. Затем переводит взгляд с одного
собеседника на другого с таким видом, будто эти люди
вдруг появились из преисподней, чтобы склонить его к ка-
кому-то страшному, смертному греху.

— Странно! — бормочет он.— Это выглядит почти фан-
тастично.

— Напротив, весьма реально,— говорит полковник.

— Да ведь это же моя булавка! — восклицает внезапно
Савва Крыстанов. Он ожидает, что его слова произведут не-
вероятный эффект.

— Так я и предполагал,— говорит полковник.

Свидетель молчит. Его заявление, очевидно, не произвело
никакого эффекта.

— Я предчувствова л,— продолжает полковник,—
что эта безделушка, по всей вероятности, ваша. И отнюдь
не в силу каких-то там метафизических, туманных догадок —
такого рода догадки я без обиняков называю бессмыс-
лицами! — а просто потому, что на вашем выцветшем
коричневом галстуке есть под узлом темное пятнышко, фор-
мой напоминающее эту серебряную монетку. Кроме того,
там видна дырочка — ее вижу даже я, несмотря на свою бли-
зорукость. Дырочка, естественно, проделана вашей булав-
кой. Вовсе необязательно человеку быть чересчур наблюда-
тельным для того, чтобы все это заметить! — Полковник обо-
рачивается к капитану Петрову: — Не так ли, коллега?

Молодой человек молча усмехается и утвердительно ки-
вает головой.

— Объясните мне, пожалуйста,— говорит полковник Ма-
нов, заворачивая булавку обратно в бумажку,— объясните
мне, как и когда попала эта вещица сюда, в комнату инже-
нера,— мы открыли ее почти под койкой, вон там, санти-
метрах в двадцати от трупа. Вы утверждаете, что лишь
опустились на колени у головы покойного. И еще вы уверя-
ете нас, что говорили, вернее, пытались говорить по телефо-
ну. Но все это никак не объясняет местонахождения вашей
булавки под койкой. Как и почему она попала туда?

Савва Крыстанов молчит. Сейчас у него на лице в самом
деле выступили капельки пота, но он их не ощущает. Руки
его расслаблено опущены, и лицо расслаблено, и нижняя
челюсть тоже — за полуоткрытыми губами поблескивает
золотой зуб.

— Ну говорите же! — торопит его полковник.— Нам
очень любопытно узнать кое-что насчет этой булавки.— За-
тем, спохватившись, что, быть может, перегнул в строгости,
добавляет более мягким и почти дружелюбным тоном: —
Мы, разумеется, не настаиваем. Сейчас вы можете ничего
не говорить, это ваше дело. Но пока следствие продолжает-
ся, мы задержим у себя эту булавку.

Пауза. Усилитель отчетливо передает тиканье часового
механизма.
— Знаете,— произносит, наконец, Савва Крыстанов,
облизнув губы,— я и сам не знаю и не могу себе объяснить,
почему и каким образом моя булавка попала сюда... в ком-
нату инженера...— Его собеседники словно бы скучают, и
ото еще больше смущает его.— Впрочем...

— Что впрочем? — Полковник протирает платком стек-
лышки очков и зевает.— Вы что-то хотите добавить?

— Именно, нечто очень существенное.— Он наконец ощу-
щает, что лоб его мокр от пота, но почему-то не поднимает
руку, чтобы вытереть его.— Вчера утром, повязывая гал-
стук, я заметил — это было ровно в восемь часов — заметил,
что булавка отсутствует. Позавчера я был в другом галстуке,
сером, так как надел серый костюм. В серый галстук я
никогда не вкалываю эту булавку, хотя без нее чувствую
себя неполноценным человеком. Смешно, конечно, но у каж-
дого свои слабости... Когда я защищал докторскую диссер-
тацию, у меня в галстуке была эта монетка — как вы назы-
ваете мою булавку. Все хорошее, что случалось со мной в
жизни, случалось в ее присутствии, в присутствии этой «мо-
нетки»... Называйте ее талисманом, метафизикой, как вам
угодно, но я ее люблю, и в этом все дело... Итак, вчера ут-
ром я установил — можете себе представить, с каким чув-
ством я это установил! — что она бесследно исчезла.
Говорю «бесследно», потому что перерыл весь дом, все пере-
вернул вверх дном, даже в книги заглядывал, пытаясь ее
найти, но — тщетно... На целый час опоздал на службу.
Впервые с тех пор, как поступил сотрудником в Центр,—
впервые, и это можно цроверить. И вот со вчерашнего дня
в моей душе утвердилось скверное предчувствие... Мне все
казалось, что нечто случится. И вот что случилось!

Доктор математических наук развел руками и потупил-
ся — он сказал все, что имел сказать.

Помолчав некоторое время, полковник задал вопрос:

— У кого-нибудь другого есть ключ от вашей квартиры?
К примеру, у домработницы?

— Что вы! — донельзя удивился математик.— Как же
это можно? — Мысль о том, что, кроме него, владельца, кто-
нибудь другой может располагать ключом от его жили-
ща, выглядела столь несостоятельной и невероятной, что
сознание отказывалось принять ее, даже только как возмож-
ность.— Что вы, извините, говорите! — повторил он с усмеш-
кой, хотя ему было вовсе не до смеху.— Моя домработни-
ца — простая и серьезная женщина, в моральном отношении
абсолютно безупречная. Она приходит убирать и стирать мое
белье три раза в неделю, но всегда во второй половине
дня и всегда в моем присутствии. Пожалуйста, не пой-
мите меня превратно! По отношению к ней я не испытываю
ни малейшего сомнения, ибо за те пять лет, что она заботит-
ся о моем холостяцком хозяйстве, из дому не исчезло ни

16 Зак. 590

465
одной пуговицы. Но я в принципе не допускаю, чтобы кто-
нибудь находился в моей квартире, когда меня нет дома.
Таким образом я щажу свое доверие к людям. Сами пред-
ставьте — вдруг у меня что-нибудь исчезнет — вор, скажем,
заберется в квартиру с помощью подобранного ключа. Ухо-
дя, он запрет за собой дверь, так что мне и в голову не при-
дет, кто у меня побывал, и я усомнюсь в человеке, который
имеет доступ в мой дом, в человеке, которому я дал
свой ключ. То есть начну подозревать (без всякого основа-
ния), лишать доверия, пятнать, хотя бы только в мыслях,
человека совершенно невинного^! К чему это! Почему я дол-
жен буду подозревать людей, которым вообще верю?.. В си-
лу этих причин я никому не даю ключа и никого не допу-
скаю в дом на время моего отсутствия. Не хочу подрывать
свое доверие к людям... вы меня понимаете?

Полковник следил за монологом, полуприкрыв глаза.
Капитан Петров, сидя у окна, имел вид человека, который
слышит какие-то дальние, чуть улавливаемые звуки, но в
то же время думает о своем.

Наступает пауза — Аввакуму кажется, что она продол-
жается чересчур долго, поскольку на телеэкране нет ника-
кого движения. Репетиция кончилась, режиссер выбрал мо-
мент, который следует заснять, и актеры замерли на своих
местах, каждый в своем амплуа, и все вместе в глубине ка-
кого-то аквариума, где есть походная койка, стол, стулья и
книжный шкаф. На этот маленький мирок неподвижно да-
вят пласты устоявшейся тишины. В тишину заглядывает
опаловый глаз — большая электрическая лампочка люстры.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ДОПРОСА

Перемен в мизансцене нет. На стуле, который несколько
минут тому назад занимал доктор математических наук,
сейчас сидит племянница инженера. Вокруг этого дешевого
стула, сколоченного из покрашенных в оранжевый цвет до-
щечек, все еще присутствует атмосфера детского замеша-
тельства, слегка окутанного свинцовыми испарениями стра-
ха. Атмосфера какого-то кошмара, который, наверное, испы-
тывает птица или зверь, чуя, что по собственной глупости
или же из-за рокового стечения обстоятельств попали в мест-
ность, густо усеянную смертельными ловушками. Предметы
задерживают вокруг себя переживания, которым они хотя
бы на короткое время были свидетелями.

Сейчас на этом грубом стуле сидит племянница инжене-
ра, а переживания, оставшиеся после Саввы Крыстанова,
тают, как относимый ветром туман. Глаза ее, все еще
влажные от скупо пролитых слез, смотрят озабоченно и
любой ценой хотят казаться очень опечаленными. Аввакум
улыбается ей сочувственно, может быть, даже ободряюще,
ибо эти темные, блестящие зрачки отнюдь не привыкли к
чрезмерной печали, которая отнюдь «не идет» игриво-легко-
мысленному рисунку этого вздернутого носика, капризным
ямочкам на щеках, полному и чувствительному ротику. Вот
лицо, заставляющее вспоминать, сады, в которых много
солнца, фрукты, в которых много сладости, равнины, зали-
тые изобильным полуденным светом. Он любит этот свет и
не почему-либо иному, а просто потому, что света ему как
раз всегда и не хватает, поэтому он и улыбается девушке так
ободряюще. Точно так же он, наверное, улыбался бы и са-
ду, в котором очень много роз, и бокалу, в котором рубино-
вым заревом искрится крепкое южное вино. Хотя именно
такого вина он почти не пьет.

Девушка сидит на своем стуле и старательно оттягивает
свою короткую, выше колен, юбку. В комнате холодно, на
улице льет дождь, полковник смотрит строго, хмуровато,
как те классные руководители, которые никогда не бывают
довольны поведением своих учеников. Молодой человек,
очень стройный и одетый со вкусом, всецело поглощен созер-
цанием своих рук, хотя было бы куда более в порядке ве-
щей, если бы он смотрел на нее. Сейчас она жалеет, что сня-
ла пальто. Ну что стоило этому случиться, скажем, во
время новогодних каникул, ей бы тогда не пришлось дро-
жать, как на экзамене перед комиссией, которая далеко не
выглядит щедрой. Ах, какой вечер!

— Чем страдал ваш дядя? — Полковник недружелюбно
поглядывает на ее колени, которые не может вполне при-
крыть серая шерстяная юбка, и недовольно переводит взгляд
на ее лицо.— И какие лекарства принимал — вы должны
знать, предполагаю, что в этом доме вы были самым близ-
ким человеком у вашего дяди.

Девушка пожимает плечами и молчит. С какой стати ей
подтверждать, что она была у дяди самым близким челове-
ком. Она его племянница — это известно,— но разве пле-
мянница непременно должна быть самым близким чело-
веком?

— Скажите же, на что жаловался ваш дядя? — «Что
другое, кроме свиданий и чулок, заботит таких девчонок!»—
Аввакум смеется: можно побиться об заклад, что полков-
ник думает именно о чулках и свиданиях — он смотрит де-
вушке на ноги, но, пожалуй, больше интересуется чулками.
«По сути дела, мне вовсе не до смеху!» — одергивает себя
Аввакум.

— Он жаловался на сердце,— говорит девушка,
— Ну и что? Глотал валерьянку?

— Нет... Кардиозол...

— Лично вы могли бы отличить кардиозол от какого-
нибудь другого лекарства?
Она некоторое время думает, затем говорит:

— Обычно я читаю этикетки на пузырьках. Но знаю,
что кардиозол бесцветен, как вода, прозрачен.

— Когда вы сегодня последний раз входили в эту ком-
нату?

— Мне кажется, это было к трем часам пополудни,
— Видели вы на столе пузырек с кардиозолом?

— Да.

— Это тот пузырек? — Полковник достает из портфеля
лиловый пузырек и показывает девушке,

— Тот самый.

Пауза.

— А вы не припоминаете, сколько раз в день и в какие
часы принимал ваш дядя свои капли?

— Три раза в день.— Она кивает головой и выпали-
вает одним духом, как примерная ученица.— Утром в де-
вять часов, а после полудня — в час и в пять.

Пауза.

— Чудесно,— говорит полковник. Лицо его выражает
удовольствие. Очевидно, он забыл и про чулки и про свида-
ния.— Кстати, как свой человек, постоянно проживающий
в этом доме, вы, наверно, сможете припомнить, какие люди
в последнее время посещали вашего дядю?

— Конечно! — Она коротко рассмеялась.— Его коллега
Савва Крыстанов — он заходит к нам почти каждый день
к вечеру. Потом — лейтенант, который утром привозит бу-
маги и к вечеру их увозит.— Некоторое время она молчит,
грустно улыбается.— И почтальон... Дядя каждый день по-
лучал почту.

— Еще кто?

Девушка пожимает плечами. Она встречается взглядом
с капитаном.

— Больше никто.— И ее щеки почему-то чуть краснеют.

— Вы забыли домашни х,— равнодушно напомина-
ет ей капитан Петров.

— Ах, да! — Она поводит плечами, складывает руки на
коленях и подается вперед. Ее вязаная блузка, образовав
складку, приоткрывает верхнюю овальную часть груди —
кожа отливает молочно-белым опаловым блеском.— Ах,
да...— повторяет она,— ну конечно же... Но нас только трое...
или нет, четверо: тетя Танка — она уже с неделю как уехала
в деревню, ее мать скончалась, и неизвестно, вернется ли
она. Мой жених — он приходит почти каждый день, иногда
ужинает с нами. Вчера вечером они с дядей сыграли не-
сколько партий в шахматы. Моя преподавательница музы-
ки — она приходит три раза в неделю — с двух до четы-
рех... И...

— И вы,— подсказывает Петров.— Вами домашний
круг замыкается, не так ли?
Она молча кивает, не глядя на него.

— Компания в самом деле небольшая.— Полковник
вздыхает, словно этот ничтожный круг близких его оби-
дел, затронул его личное достоинство.— Последний воп-
рос,— говорит он.— Опишите мне по часам, как вы провели
вторую половину дня.

Это докучливо, мучительно, но разве можно не отве-
тить? Еще одно усилие, и — точка. С кошмаром будет по-
кончено.

— Вторую половину дня...— Она разглядывает карниз
красного дерева над широким окном и спохватывается: што-
ры не опущены, чистая тьма ночи жмется к стеклам. В пер-
вый раз шторы не опущены, не соблюден заведенный поря-
док, поэтому ночь и жмется к стеклам. В уголках ее глаз
скапливаются слезы, но эти люди не должны считать ее дев-
чонкой.— Вторую половину дня.— Она больше не смотрит
на карниз.— Она началась в час, когда я вернулась из кон-
серватории. Дома никого постороннего не было. Мы с дядей
обедали на кухне. В два пришла моя преподавательница, а в
три, совершенно внезапно, мой жених. У него было свободное
время, и он не знал, как его убить... Мы отправили его в гос-
тиную, а сами продолжали урок. Но черев полчаса прервали
занятия, так как моей преподавательнице пора было спе-
шить на дневной пловдивский. Она преподает и в пловдив-
ском Доме культуры железнодорожников. Каждую среду
выезжает туда и после лекции возвращается ночным ско-
рым. Дядя предложил вызвать такси, и она очень обрадова-
лась. В четыре часа такси прибыло, мы попрощались с дя-
дей и вышли из дому.

— Одну минутку,— перебивает ее полковник.— Вы не
помните, кто из вас вышел последним?

— Я и моя преподавательница, мы вышли последними.
О дядей простились на пороге кабинета, не входя внутрь, он
ведь никого к себе не впускал в пальто.

Мы проводили мою учительницу до перрона и подожда-
ли отхода поезда, чтобы помахать ей на прощание рукой.
Наши отношения с этой женщиной особенные, я бы сказа-
ла — фамильярные, потому что дядя собирался на ней же-
ниться. Но, как видно, он ждал, чтобы сперва мы
поженились... Потом мы пошли в кино — в кинотеатр, что
рядом с вокзалом,— и там смотрели «Ночи Кабирии»...
А из кино вернулись прямо сюда...

Пауза. И снова эти неподвижные, грузные пласты ти-
шины над предметами. На экране никакого движения. Авва-
кум знает, что диалог о невестой кончился.

Последний свидетель, которого предстоит допросить се-
годня вечером, это Леонид Бошнаков, дирижер эстрадного
оркестра Музыкальной дирекции. Он входит в комнату не-
много хмурый, недовольный и даже сердитый. Голова его
немного наклонена к левому плечу, как будто он прислу-
шивается к первой скрипке, рядом с саксофоном, и готов
в любой момент раздраженно топнуть ногой по доскам
эстрады: «Да живее ты, живее! Ударяй смычком по стру-
нам, не тяни! Чтобы искры летели!» Но в сущности он не
очень сердится — первая скрипка знает свое дело: вспыхнут
синкопы, запрыгают, как ужаленные, дробные такты, и со
струн потечет не просто огонь, а лава — того и гляди за-
шатаются стены зала и провалится потолок. Это вам не
«Колыбельная песня», а танец на раскаленной добела пло-
щадке! Дирижер, разумеется, должен требовать еще и еще,
сжимать сердца в своих ладонях, иначе нельзя!

Он не снисходит до того, чтобы усесться на такой бросо-
вый стул, и поглядывает на него с презрением. «Что они во-
ображают — что запугают меня?» И он стоит, уперев палец
в правую верхнюю пуговицу черного жилета. Высказывает
мнение, что в такой печальный вечер их беседа с «малыш-
кой» была по меньшей мере неуместна. Вот он бы мог, если
товарищи найдут это необходимым, составить им компанию
хоть до утра, но у «малышки» не такие нервы. Она не пом-
нит себя от жалости, поскольку дядя был единственным
близким человеком, и в таком душевном состоянии...

Что он думает об учительнице музыки? О чем тут спра-
шивать! Он всю жизнь будет сожалеть о том, что судьба
воспрепятствовала ему породниться с ней. Сколько огня
есть еще в этой женщине! Сорокалетние женщины все еще
шлягеры. Разумеется, не последние новинки, но... Инженер?
Увяз по уши. Для его пятидесяти лет она была конфетка.
Да, они очень любили друг друга, просто картинка, но жал-
ко вот... Позволить, чтоб тебя отравили, как последнего
дурака!

Видел ли он этот пузырек на столе? Не помнит. На сто-
ле всегда стояло множество различных пузырьков, и был
ли среди них именно этот... кто знает, нельзя утверждать.
Нужно быть совершенно уверенным в себе, когда говоришь
«да».

Эта булавка для галстука? Mama mia! Да ведь это же
реликвия того маньяка, математика! Как она сюда попала,
скажите на милость!

— Ну да, речь идет о Савве Крыстанове, разумеется, о
нашем досточтимом друге дома. Почему у меня к нему та-
кое ироничное отношение? Простите, я не терплю ничего
фальшивого — ни фальшивых тонов в музыке, ни фальши-
вых людей в жизни. «Прошу вас, извините, не будете ли вы
столь любезны, ах, подождите, позвольте зажечь вам сига-
рету...» Тьфу! А на самом деле — скрытный донельзя,
ловкач! Лиса с душой шакала в овечьей шкуре. Как
он волочился за учительницей, хитрец! Мелким бесом
рассыпался, как же! Но она на него ноль внимания, неда-
ром настоящие женщины не любят таких: «Ах, будьте доб-
ры, извините!» Как попала сюда эта штуковина? Странно!
Этого скрягу нельзя назвать рассеянным. Однажды у него
оторвалась пуговица от пиджака, было это несколько меся-
цев тому назад, мы играли в бридж в холле. Так он обра-
тился к дамам: «Разрешите? Это не будет вас шокировать?»
И представьте себе, стал ползать по ковру, заглядывать под
кресла, будто пуговица была чистого золота!.. И чтоб он по-
терял свою булавку? Случайно? Ах, пожалуйста, не застав-
ляйте меня смеяться, у меня сейчас не такое настроение!..
Что я хочу этим сказать? Ничего определенного... Мне нуж-
но сперва подумать, отделаться от своего дурного настрое-
ния, поужинать хотя бы, а уж тогда!.. Вы, в сущности, не
даете себе отчета, что уже давно пора ужинать. Давным-
давно, можно сказать! Порядочные люди садятся за стол не
позже девяти часов вечера, а сейчас — вы только взгляните
на часы — на носу уже одиннадцать!

Последний из «домашних» допрошен. Полковник подни-
мает трубку радиотелефона:

— Есть у вас какие-нибудь предложения, Захов?

В присутствии капитана Петрова он всегда говорит с ним
на «вы».

— Пока никаких! — Аввакум пожимает плечами. И, так
как на усталом лице полковника появляется разочарованное
выражение (приходишь получить кругленькую сумму, и
вдруг тебе отказывают), добавляет: — Может быть, не ме-
шало бы подробно ознакомиться с биографиями свидетелей,
получить ясное представление о секретной службе инжене-
ра, установить кое за кем слежку...

— Вы напоминаете мне, что вода мокрая, а трава — зе-
леная,— хмуро буркает полковник.

— В этом изменчивом мире существуют, между прочим,
и некоторые вечные истины,— со сдержанной улыбкой за-
мечает Аввакум.

Люди ушли, и теперь предметы в комнате покойного
выглядят безутешно одинокими. Затем экран внезапно, слов-
но выключенная электрическая лампочка, темнеет, громко-
говоритель превращается в безжизненную металлическую
коробку, и старый барочный дом как бы погружается в не-
бытие.

ТЕМНАЯ, ХОЛОДНАЯ НОЧЬ

Аввакум выехал на бульвар Заимова, чуть касаясь но-
гой педали газа. Автоматические «дворники», поскрипывая
по стеклу, медленно двигались налево и направо, без осо-
бенногд усердия открывая взору дорогу, покрытую лениво
убегающей вперед липкой и мокрой тьмой. Затем он проехал
под железнодорожным мостом, и, пока он ехал под бетон-
ными сводами, над головой у него прогрохотал, энергично
пыхтя, старенький маневровый паровоз, В последнее время
Аввакум во сне частенько ездил куда-то в каком-то
безлюдном вагоне длинного поезда, тащившегося лениво,
часто останавливаясь на неизвестных разъездах, где един-
ственно реальным было солнце, где все утопало в ленивой
тишине, оцвеченной серебром солнечных капель, искрив-
шихся на шпалах, на гальке, от которой несло жаром, как
из печи, и которая пахла выветрившимся машинным мас-
лом... О эти неизвестные разъезды, забытые среди равнины,
погруженные в летний сон; эти сонливые тополя с жухлой
листвой, примирившиеся и бесконечно одинокие... И един-
ственный шум — пульс жизни: шипение просачивающегося
сквозь вентили пара, спокойное дыхание машины, которая
терпеливо и мудро ждет, чтобы взмахнули флажком, и то-
гда она потащит вереницу вагонов, позвонков длинного кос-
тяка, прицепленного к ней и составляющего смысл ее жизни,
быть может, к другому неизвестному разъезду среди
беспредельной, тихой, посеребренной солнцем равнины.

За последнее время он часто добирался в своих снах до
таких вот уединенных, несуществующих разъездов, часто
путешествовал в безлюдных вагонах, открытых вагонах, сре-
ди безлюдных светлых равнин. Сидит в тормозной будке,
свесив со ступенек ноги, паровоз пыхтит где-то далеко впе-
реди, а земля походит на выскальзывающую из-под рельсов
мозаику, составленную из бесформенных пятен...

...Он оставляет мост через Искыр за спиной и правой но-
гой «выжимает» газ. Еще и еще. Стена мрака мгновенно
отступает назад. Автоматические «дворники» мечутся, каЪ
ужаленные, ночь стучит в стекла невидимыми пальцами,
которым нет числа. Восемьдесят, девяносто... Аввакум летит
сквозь хаос золотых галактик, среди звезд, которые непре-
рывно вспыхивают и гаснут. Ночь, дождливая ночь.

Спящее село, закрытые окна, за которыми царит сон,
дома, присевшие вдоль шоссе, словно бесприютные прохо-
жие, задремавшие от усталости. И лишь на площади бессон-
ный фонарь — страж, который охраняет сонный покой и в
котором никто не нуждается.

Девяносто. Стрелка спидометра чуть заметно дрожит
в зеленом астральном свете. Аввакум резко отдергивает
ногу, и стрелка так же резко возвращается по знакомой до-
роге цифр налево, к спокойному благоразумию. «Дворники»
переводят дух. Стена мрака встает на свое место — до нее
камнем добросишь. Тишина.

Вот и фонтан-памятник по дороге на Витиню. Аввакум
выходит из машины и тотчас ощущает всем лицом дождь.
Ощущает и влажный холод, заползающий в рукава плаща,
за воротник, ощущает мокрый, красный под габаритами, на-
стил шоссе и свои ноги, занемевшие от долгого сидения. По-
ворачивается спиной к тихому, насыщенному влагой ветру,
зажигает сигарету, пряча ее в горсти от мелких капелек
дождя. Справа — горные склоны, ежащиеся под лохмотьями
обнаженных кустов, над ними — вершины, хребет гор, мир
равнодушный и вечный, мир молчания и безучастия, покоя-
щийся на скатах, холмах и в падях между ними.

Вот он, фонтан-памятник, к которому он некогда приез-
жал с Ириной. Он помнит ее белое платье и, если закроет
глаза, снова увидит ее. Сколько лет прошло с тех пор? Луч-
ше не закрывать глаза, не то в белом платье предстанет
образ смерти — белый скелет с пустыми глазницами... Сен-
тиментальная история в его личном деле, история, которую
помнят многие предметы. Проклятая способность предметов
все помнить! Как их много, этих предметов, всюду — в го-
родах, на улицах, на дорогах, поэтому лучше бы не видеть
их, лучше подремывать в кресле у камина и разъезжать
в поезде, составленном из безлюдных вагонов, открытых
вагонов F, растянувшихся цепью по равнине, ослепшей от
света.

Таких равнин нет, а есть мокрый каменный настил, что
кажется окровавленным под габаритами его машины. Есть
уравнение, которое необходимо решить, есть дом, построен-
ный в стиле позднего барокко, который ждет его. Темная,
холодная мочь! Ты так близка мне, мы созданы друг для
друга, будь же благословенна!

Полночь приближалась. Перед домом медленно прохажи-
вался взад и вперед милиционер. За парадным ходом, в не-
большой передней, откуда начиналась черная лестница, де-
журили два младших сержанта.

Аввакум вошел в дом через черный ход. Спирали узкой
лестницы привели его к высокой и тоже узкой двери с облу-
пившейся, когда-то оранжевой краской. Здесь было сумрач-
но, в воздухе стоял затхлый запах пыли, под тускло мер-
цающей лампочкой висели потемневшие клочья паутины.
Замок был старого образца, с двойной скважиной, и для
того, чтобы отпереть его, Аввакуму пришлось воспользо-
ваться своим универсальным ключом для сейфов.

Бледный луч электрического фонарика лизнул потолок,
с которого спускалась трубчатая люстра в виде якоря. Лам-
почки были выверчены, исчезли и диски рефлекторов. Сунув
в карман платок, через который он притрагивался к дверной
ручке, Аввакум направил луч фонарика вниз, обвел им
комнату. Помещение было пустым, лишь один выпотрошен-
ный венский стул стоял под прямоугольной рамкой единст-
венного окошка. Этот инвалид напоминал нищих былых
времен, калек первой мировой войны, приткнувшихся к сте-
не на каком-нибудь уединенном перекрестке, забытых и
никому не нужных. Напротив двери, через которую вошел
Аввакум, виднелась другая оранжевая дверь пошире — она
вела, разумеется, в канцелярию олимпийской секции. Окош-
ко — стоя на пороге, Аввакум еще раз окинул его взгля-
дом — выходило на улицу, от которой дом отделяла резная
железная ограда, и находилось, вероятно, метров на пять
правее парадного хода.

Подсобное по отношению к парадному залу помещение,
явно необитаемое, как сказал несколько часов тому назад
предполагаемый виновник убийства на чердаке, не вызывало
у Аввакума особенного интереса. Но так или иначе оно
входило в список «скобок», которые предстояло «раскрыть»
в первую очередь.

«Скобки» — это были физические следы на предметах,
язык, на котором предметы поверяли ему свои тайны. Иеро-
глифические письмена, которые выводили на дороги к неви-
димым мирам.

Стул, чье войлочное сиденье было давно выпотрошено,—
явно калека, с давних пор лишенный возможности служить
комубы то ни было. А вот окно, выходящее на ули-
цу, кто-нибудь мог бы использовать для того, чтобы
наблюдать за парадным ходом, следить, кто входит и выхо-
дит из дому и кто проходит по прилегающему или противо-
положному тротуару. Окно, хотя и немытое много лет, с пау-
тиной на раме, все же могло кому-нибудь служить.
В сущности, оно было единственным объектом в этой забро-
шенной комнате, который заслуживал некоторого внимания.
И в самом деле, из окна должен открываться какой-то обзор,
это совершенно очевидно: в конце концов из любого окна
должен открываться какой-то обзор. Но предлагать (нечто
предметное) — это одно, а принимать — это уже совсем
другое, не так ли? Для того, чтобы принять что-либо, дол-
жен существовать двусторонний контакт, осуществить какое-
то движение, одолеть какое-то расстояние (чтобы воспользо-
ваться предложенным), он непременно оставляет следы за
собой (или вокруг себя), он непременно разговаривает
с одним или несколькими предметами, ибо делающий
предложение не существует вне пространства, вне определен-
ной обстановки, с которой принимающий предложе-
ние не имел бы какого-нибудь, пусть минимального, кон-
такта.

В данном случае использование обзора могло быть осу-
ществлено исключительно путем преодоления расстояния
между окном и обеими дверьми. Впрочем, это можно было
установить немедленно, поскольку деревянный пол нежилой
комнаты не подметался уже много месяцев, если не лет.

Опустившись на колени у самого порога, Аввакум повер-
нул направо подвижное выпуклое стекло своего фонарика,
чтобы освещаемое пространство оказалось в фокусе, и на-
правил пучок света на пол. И в тот миг, когда луч упал на
потемневшие доски, когда запыленные половицы показали
ему часть своего обветшалого лица,— в тот миг страшная
перегруженность, непроницаемым туманом наслоившаяся в
его душе, рассеялась, исчезла, растаяла, словно пронизанная
некоей молнией, собравшей в себе все атмосферное электри-
чество. В сущности, это магическое действие оказал простой
след башмака, самым бесхитростным манером оставивше-
го на пыльном полу отпечаток подошвы. Так вдруг вырвав-
шийся из глубокого ущелья буйный ветер рвет на клочки
и рассеивает туман. И солнце, веселое солнце освещает охот-
ника, одурманенного туманом, который спутывал его шаги,
манил ко сну у неостывшего очага, обещал рюмку коньяку
и часы сладкого ничегонеделания в кресле-качалке... Авва-
кум стоит на коленях у порога, и свет его фонарика обша-
ривает пол. Он открывает жизнь в этой обстановке, как охот-
ник открывает в какой-нибудь местности дичь — по утоп-
танной там и сям траве, по откушенным веткам, по коре
молодых деревьев, на которой остались видимые следы зубов
голодного зверя.

Мозаика следов между дверью и окном. Та дверь, кото-
рая ведет в зал, в помещение олимпийской секции, удалена
от потока следов, между нею и следами лежит чистое
пространство, гладкий слой пыли, на котором ровно ничего
не заметно. Это показывает, что дверь давно не открывалась,
что никто не проходил по диагонали, связывающей дверь
с окном. Тот, кто пользовался обзором, который предостав-
ляет окно, не проходил через помещение олимпийского ко-
митета. Об этом говорит чистое пространство между потоком
следов и дверью, и Аввакум ему верит, ибо предметы всегда
искренни, хотя зачастую и участвуют помимо своей воли
в фальшивой игре людей.

Два предположения не терпят никаких оговорок и со-
мнений, несмотря на то, что освещение неравномерно и
весьма скудно. Во-первых, следы оставлены одним чело-
веком: их контуры одинаковы, размер один и тот же. Нет
других следов с другими контурами и другого
размера.

Во-вторых, размер отпечатков в длину и ширину, их за-
кругленные носки, форма подковообразного каблука — все
это недвусмысленно наводит на мысль о мужской обуви —
Аввакум в этих вещах никогда не ошибался — сорок треть-
его размера: ни большого, ни маленького для мужчины
среднего роста.

Можно было сделать, разумеется, еще один категориче-
ский вывод: следы свежие, их давность не превышает одно-
го дня. На первых двух-трех ближайших к двери отпечатках
были заметны пятна, образованные влажной пылью. На
ощупь эти пятна были еще мягкими, не имели той ося-
заемой ноздреватой корочки, которая непременно образуется
при более длительном соприкосновении влажной пыли с су-
хим воздухом. Аввакум мог бы побиться об заклад — эти
следы были оставлены сегодня, по всей вероятности, к по-
лудню.

Он выпрямился, потушил фонарик и прислонился спи-
ной к дверному косяку. Желтый глаз с гирляндами потем-
невшей паутины под ним как бы уставился в лицо Авваку-
му, ожидая какого-то знака. Но ожидание это было вялым,
исполненным старческой примиренности. Да и в самом деле,
что особенно интересное может случиться на ступеньках
лестницы, которая ведет к черному ходу в дом и выводит на
задний двор, где стоят мусорные ведра.

Итак, резюме сводится к следующему:

А. К полудню или немногим позднее некто вошел
через черный ход и поднялся по спиралеобразной лестнице
сюда, к этой облупленной оранжевой двери, за которой све-
тит или, вернее, мерцает почти перегоревшая электрическая
лампочка.

Б. Это произошло во время сильнейшего дождя. Обувь
неизвестного, видно, была очень мокрой, раз подошвы не
успели просохнуть после того, как «побывали» на шестна-
дцати сухих, впитывающих воду ступенях.

В. Чтобы отпереть особый замок двери, некто за-
ранее подобрал особый ключ.

Г. Следы оставлены мужчиной.

Д. Следы ведут к окну и затем обратно — к двери.

Заключение. Некто, хорошо знакомый с этим домом
(черный ход и черная лестница), после предварительной
подготовки (особый ключ) спешно (плохая погода, сильный
дождь) занялся наблюдением за лицами, входящими через
парадное.

Левый крайний «Тримонциума»? Доктор математиче-
ских наук — свидетель номер один? Дирижер? Все трое но-
сят обувь сорок третьего размера... Впрочем, левого крайнего
следует немедленно исключить из каких бы то ни было ком-
бинаций со следами, поскольку у него есть уже прове-
ренное алиби на обеденные часы.

Следующие шестнадцать ступенек привели Аввакума в
квартиру инженера — через чулан, находившийся в глубине
коридора между кухонными помещениями и залом. Телефон
инженера был уже включен, и Аввакум тотчас позвонил
в отдел, дежурному. Попросил сделать две справки самое
позднее до девяти часов утра.

Затем он стал рыться в книгах — на полках было не-
сколько дюжин математических и инженерных справочни-
ков, разные таблицы, сочинения по геологии и горному де-
476
лу, специальные труды по бурению на немецком, француз*
еком и русском языках. На полках нашло приют одно-един-
ственное художественное произведение — переплетенный
том «Записок» Захария Стоянова. Ящик рабочего стола был
набит листками, исписанными математическими формула-
ми, выкладками и тригонометрическими исчислениями. Под
этой бумажной грудой притаился небольшой четырехуголь-
ный картонный футляр, внутри оклеенный синим бархатом.
На бархате блестело изящное кольцо из золота высокой про-
бы. Быть может, обручальное кольцо будущей супруги. Еще
в ящике был большой конверт, полный проштемпелеванных
почтовых марок, в большинстве австрийских и французских.
Даты указывали на десятилетнюю давность. Как видно, пе-
реписка инженера с его заграничными знакомыми в послед-
нее время далеко не была оживленной.

И это было все. У письменного стола не было второго
ящика. В то же время в комнате отсутствовало какое бы то
ни было другое приспособление для хранения архива, писем,
бумаг.

Аввакум тщательно осмотрел стены, пол, подоконник;
заглянул в отверстие камина, который, видимо, ни разу не
растапливался,— не было копоти на фаянсовых плитках его
внутренней облицовки под эллипсовидным готическим сво-
дом. Комната эта весьма мало говорила о духовной жизни
инженера. Логарифмические таблицы и обручальный пер-
стень, засунутый под кучу исписанных листков. Конверт,
небрежно набитый старыми почтовыми марками. Впрочем...
Аввакум еще раз достал конверт, высыпал на стол десятка
два марок и, раскрыв свою складную лупу, стал разгляды-
вать их одну за другой. Никакого сомнительного знака, ни
одной точки или черточки, которые бы вызывали подозре-
ние... Вообще вся обстановка комнаты не могла подсказать
ничего особенного. Рабочие записи, таблицы, старые и но-
вые справочники по бурению, походная койка да стыдливо
припрятанное обручальное кольцо! Если инженер и впрямь
был таким, каким его описывают все эти вещи, значит,
он по характеру являлся подлинным спартанцем, имевшим
в душе что-то детски чистое и наивное, что он заботливо
скрывал от окружающих.

Охотник не имеет права печально улыбаться. Печальную
улыбку надо хранить в душе — в той сокровищнице, кото-
рая с каждой новой охотой делается все богаче и роскошнее.
Аввакум носит в своей душе огромное множество таких улы-
бок, и, пожалуй, для других там больше нет места. Все за-
нято, заполнено, напрасно кто-нибудь вздумает стучаться.

Итак, в этой комнате делать ему больше нечего. Следы
на линолеуме сфотографированы, завтра снимки будут у не-
го, и он сможет их сравнивать и размышлять о них.

Он вышел из комнаты, пересек хрлл и опять остановился
у двери в каморку, из которой был выход на черную лестни-
цу. Некто мог подняться по этой лестнице, проникнуть
в кабинет инженера и, пройдя мимо кухни, пересечь по
диагонали холл. При одном условии: что в холле не будет
никого и что те, кто находится на кухне (если на кухне вооб-
ще есть люди!), не услышат его шагов, не заметят его появ-
ления. В сущности, они вряд ли смогли бы услышать его
шаги, так как в коридоре постлана толстая войлочная до-
рожка, а в холле — персидский ковер.

Но черная лестница не оканчивается здесь, у квартиры
на верхнем этаже. Она спирально поднимается в своей узкой
клетке к чердачному помещению, где архитектор, быть мо-
жет, предусматривал комнатушку для прислуги, для швей-
цара. Прислуга, швейцар, узлы с нищенскими пожитка-
ми — все это совершенно не соответствовало парадному хо-
ду, мрамору и канделябрам парадной лестницы, и поэтому
архитектор провел черную лестницу на самый чердак. В ду-
хе позднего барокко.

Может быть, у архитектора были другие соображения,
может быть, эта узкая спираль являлась своеобразным кап-
ризом первого владельца дома — в конце концов это не ка-
салось Аввакума, будучи историей, прошлым, а он интере-
совался настоящим. Археологу приходилось интересоваться
главным образом настоящим, и в этом была ирония, каким-
то образом еще более увеличивавшая т о богатство в его
Душе.

Итак, поскольку эти ступени куда-то вели, он не мог по-
зволить себе небрежности и не подняться, не пройти по ним.
Тем более, что это «куда-то» не было абстракцией, а совсем
реальным чердачным помещением, где всего несколько часов
тому назад один человек убил другого в то же самое или
почти в то же самое время, когда здесь, шестнадцатью
ступенями ниже, агонизировал или уже был мертв еще
один человек, только что окончивший свою секретную рабо-
ту, связанную с обороной страны.

Не нужно было обладать особым воображением для того,
чтобы догадаться, что эти ступени приведут его к запер-
той двери на чердак, к той двери, ключ от которой был
вставлен и повернут изнутри. Аввакуму было очень хорошо
известно, что и сейчас он найдет эту дверь запертой и через
нее ему не удастся попасть в чердачное помещение, ибо ключ
оставлен в замке, а для того, чтобы отпереть замок, в кото-
ром остался повернутый с другой стороны ключ, был необ-
ходим специальный инструмент и время. Поэтому он только
хотел познакомиться с обстановкой, поговорить с предмета-
ми, выслушать, что они ему скажут. Если они слышали или
видели что-то, они бы ему об этом рассказали или по
меньшей мере намекнули — в этом он был уверен, потому
что любил предметы и знал, что и они его любят. Он жил
с ними в полном согласии, как опытный мастер со своим
материалом, как, к примеру, сапожник с кожей, портной
с материей и нитками.

Скудный свет старой электрической лампочки не шел
дальше площадки, и, поднимаясь на чердак, Аввакум был
вынужден воспользоваться своим фонариком. Однако и при
этом слабом освещении он тотчас же заметил следы, кото-
рые очень напоминали те, которые он открыл в пустой ком-
нате второго этажа. Эти такие же следы отпечатались
различным образом: одни — передней частью подошвы, без
каблука, другие — наоборот. Первые, естественно, были
оставлены, когда некто поднимался по лестнице, вто-
рые — когда он спускался. Чистых отпечатков не бы-
ло — слишком мала была площадь, по которой ступали но-
ги, и потому следы полностью или отчасти покрывали друг
друга. Но, несмотря на недостаточное и неравномерное осве-
щение, Аввакум чувствовал схожесть этих следов со
следами, оставленными в подсобном помещении. Пожалуй,
и те и другие оставлены одними и теми же башмаками, од-
ним и тем же человеком.

Держась, насколько это было возможно, ближе к стене,
чтобы не смешивать свои следы с чужими, Аввакум под-
нялся по лестнице и остановился перед второй дверью на
чердак. Она была тяжелая, массивная, обитая по краям
толстыми железными полосами. Ее ручка кованого железа
имитировала старинные средногорские дверные ручки —
с плоским набалдашником на конце.

То ли он в этот миг забыл, что дверь заперта, то ли про-
сто не устоял перед искушением дотронуться, хотя бы через
платок, до столь самобытного предмета — он обожал все на-
родное, любую форму, напоминавшую исчезнувший мир
древней Копривштицы,— во всяком случае, Аввакум маши-
нально, как бы прислушиваясь к чему-то, нажал на плоский
набалдашник. Быть может, ему захотелось услышать тот
скрип, который он запомнил с детских лет. Кто знает!

Ручка и впрямь скрипнула глухо и как-то боязливо... и
дверь сразу же приоткрылась. Отодвинулась сантиметра на
два от косяка, вероятно, под влиянием собственной тяжести.
В образовавшуюся щель выглянула холодная, непроницае-
мая, недружелюбная тьма.

Аввакум отдернул руку, словно эта тьма была готова
зверем броситься на него, словно он прикоснулся к какому-
то невидимому оголенному электропроводу.

Кто-то отпер уже после убийства дверь.

Кто-то в шапке-невидимке, ибо с того момента, когда
они с полковником вбежали в этот дом, ни одно посто-
роннее лицо, кроме свидетелей, не входило и не выходи-
ло. Ни фотографы, заснявшие следы, ни техники, установив-
шие временное телеустройство,— никто из них и не думал
подниматься сюда. Свидетели все время, пока длилось след-
ствие, находились в холле. С ними неотлучно был офицер
из группы капитана Петрова, который мог это подтвердить.

И все же кто-то отпер дверь.

Когда? Аввакум подобрал полы плаща и уселся на верх-
нюю ступеньку. Когда? Была лишь одна возможность —
в тот промежуток времени, когда проводился допрос свиде-
телей. В это время техники и оба милиционера, как видно,
курили в парадном холле перед лестницей. Полковник Ма-
нов установил над домом наблюдение, внешнее и внутреннее,
лишь когда с капитаном Петровым покинул кабинет. В этот-
то промежуток времени, когда за черным ходом не на-
блюдали, человек в шапке-невидимке, улучив минуту,
отпер чердачную дверь и по черной лестнице выбрался
из дома.

Это единственное объяснение имело два неизвестных.
Первое — кто этот человек в шапке-невидимке, кто этот
невидимый? Второе — где он скрывался, когда проис-
ходил допрос, на чердаке, пока продолжался осмотр всего
третьего этажа и фотографировались следы в кабинете ин-
женера? Люди капитана Петрова даже под кровати загля-
дывали... А чердачное помещение было обследовано метр за
метром, шаг за шагом — ведь нужно было найти ♦исчезнув-
ший» пистолет! Пистолет Владимира Владова!

В таком случае, где же (черт возьми!) скрывался этот
невидимка? И кто он, этот невидимка? И какая связь между
ним и обоими убийствами?

Аввакум нажал кнопку фонарика и взглянул на часы.
Было уже около двух часов пополуночи^

УРАВНЕНИЕ

Его разбудило отвратительное дребезжание будильника.
Щуря глаза, еще барахтаясь в омуте сна, Аввакум протянул
руку и выдернул шелковый шнур настольной лампы. Омут
сделался прозрачно-зеленоватым — кое-где со спиралевид-
ными лентами из серебра, словно под поверхностью течение
лениво колыхало какие-то серебристые водоросли. Со дна
всплывали и неслись вверх рои пузырьков, похожие на ка-
пельки ртути или, скорее, на крошечные воздушные шары,
подобие тех синих и красных воздушных шаров, которые
продаются у входа в парк. Ртуть ведь тяжелая, смешно ду-
мать, что она может взлететь вверх, а вот воздушные ша-
ры — это дело другое. В сущности, и они не могли бы взле-
теть, так как их наполняют воздухом, хотя в свое время их
наполняли водородом. Ему вспомнился один такой воздуш-
ный шар, наполненный водородом. Тогда он не знал, чем
был наполнен этот шар, выпустил нитку, и шарик плавно
480
понесся у него над головой, точь-в-точь как те настоящие
воздушные шары, аэростаты, на которых когда-то летали.
Сначала это было забавно, но потом ему сделалось груст-
но — даже плакать захотелось. Как никак, это был его соб-
ственный шар, он только что держал его за нитку и мог бы
еще долго забавляться, но поди ж ты — шарик улетал, исче-
зал безнадежно, оставив своего хозяина с пустыми руками.
Впрочем, он тут же проглотил свои слезы, так как все равно
не было никакой надежды на возвращение шара, это было
вполне очевидно, хотя тогда, в то время, он еще ничего не
знал о свойствах водорода. Он чувствовал, что шар обратно
не вернется, и ему не оставалось ничего другого, как любо-
ваться полетом шара в небе, он обязан был любоваться, что-
бы окончательно не остаться в дураках и не чувствовать
себя полностью ограбленным. И он бежал по лужайке, сме-
ялся и смотрел, задрав голову, на небо, где шар, сделав-
шийся похожим на серебряную точку, лениво передвигался
то туда, то сюда. Аввакум и теперь еще помнил, как он то-
гда смеялся и вопил от восторга, хотя на сердце у него лежал
камень.

Ему уже надоело вечно быть тем мальчиком, который
бегает по лужайке и выказывает свой восторг, чтобы не ка-
заться полностью ограбленным,— восторг выказывает, а на
сердце у него камень. Он было решил славировать, поймать
в паруса другой попутный ветер, в другом месте найти тот
камин, в котором так весело играет огонь, а полковник Ма-
нов опять тащил его к старому. Ну что ж, пусть это будет
последний раз, а там увидим. Охотник снова обязан выйти
на охоту, потому что появился зверь, который должен быть
уничтожен. Чудесно! Для того и охотники, чтобы уничто-
жать хищников. Но он чересчур много охотился и в отличив
от большинства своих собратьев видел на своем пути не толь-
ко хищников — не только хищников, которых следовало
истреблять и которых он истреблял,— но и нечто иное,
которому нет имени, нечто иное, что в крайнем случае
можно уподобить тому первому воздушному шару, который
он держал в руках когда-то, очень давно, можно сказать,
в незапамятные времена... Впрочем, и сейчас, во время этой
бхоты, он имеет дело с чем-то подобным — с застенчивым
золотым кольцом, так и не сделавшимся обручальным и схо-
ронившимся под ворохом бумаг. Ну вот, больше нет никако-
го омута, в окна заглядывает рассвет.

Аввакум протягивает руку к магнитофону, пускает увер-
тюру к «Спящей красавице*, затем, положив в камин щепок
и скомканных газет, щелкает зажигалкой. Сыроватые щеп-
ки потрескивают, боязливо перебегают первые язычки пла-
мени. Но вот они тянутся один к другому, сливаются в одно
большое пламя, и камин внезапно оживает, затягивает
песенку,

Аввакум идет в ванную, становится под струи душа и от
холода подпрыгивает, будто стоит на раскаленных угольях.
Когда-то он это проделывал весело, с ребяческим усердием,
теперь же повторяет процедуру в тайной надежде выпросить
себе немного хорошего настроения. Потом, жестоко расте-
ревшись и при этом не порадовавшись своим мускулам, ко-
торые по-прежнему пружинисто перекатываются под кожей,
он бреется перед зеркалом, всячески изгоняя из своего со-
знания мысли, которые непрестанно тянут его назад, к со-
бытиям вчерашнего дня.

Неизвестно почему, его выбор останавливается на новом
темном костюме, он повязывает лучший галстук и придир-
чиво стягивает, поправляет узел. Наряжается, будто на
праздник. Даже позволяет себе потерять немало времени,
возясь е белым шелковым платком, который должен чуть
показываться из верхнего кармашка пиджака.

Прибрав в спальне, он закрывает окна и выходит в гос-
тиную. В камине пылает буйный огонь, дрова, сложенные
горкой, весело трещат, длинные языки пламени отплясы-
вают какой-то бешеный танец. Аввакум подходит к «бару»,
занимающему левое крыло библиотечного шкафа, достает
оттуда бутылку коньяку и наливает рюмку до краев. Вот и
согрелся, можно отдернуть занавеску балконной двери и вы-
глянуть на улицу.

Погода стоит пасмурная, серое небо совсем низко спу-
стилось над сосновым лесом, что зеленой стеной подступил
к той стороне улицы. Старая вишня, протянувшая ветви
через низкий парапет веранды, выглядит обворованной,
обнищалой и как-то грустно примиренной с жизнью. Ее
обнаженные ветви мокры, на них поблескивают дождевые
капли, но блеск этот не весел. Улица безлюдна. По ней
только что проехала трехтонка, и во влажном воздухе все
еще держатся клочья сизого дыма, выброшенные выхлопной
трубой. Поблизости строят. В следующем году на месте вил-^
лы профессора будет красоваться восьмиэтажный бетонный
массив. Самой виллы уже нет. «Спящая красавица» вторич-
но вышла замуж, живет где-то в центре, ее новый супруг —
дипломат...

Почему не налить еще одну рюмочку коньяку? Ничего
интересного нет на этой улице. Впрочем, перед железной
оградой остановилась зеленая «Волга», и ему приходится
поспешить со второй рюмкой, ибо рабочий день начинается,
пора выходить на охоту.

В гостиную входит молодой красавец-лейтенант. Полков-
ник Манов присылает вот этот пакет с документами. Можно
удалиться? Нет, спасибо, в рабочее время он не пьет коньяк,
но шоколадную конфету возьмет с удовольствием. Ни пуха
ни пера! Полковник просыпается рано, хотя позавчера от-
правил жену в Варну. Теперь ему не приходится обеспечи-
вать ей билеты на премьеры, а вот никак не отделается от
бессонницы! Почему бы это?
Аввакум подходит к своему рабочему столу, берет нож-
ницы и осторожно отрезает верхний краешек конверта,
С виду он спокоен, как хирург, надевающий резиновые пер-
чатки»

Дюжина снимков. Копия акта о смерти о мнением врача,
сделавшего аутопсию. Сильный раствор цианового соединен
ния, моментальный паралич мозговых клеток. Знакомая
история.

Снимки, снимки... По порядку номерации несколько пер-
вых посвящены линолеуму — линолеуму, которым покрыт
пол в кабинете инженера. На первых шести снимках отпе-
чатки, оставленные почти одинаковыми подошвами мужских
туфель и обозначенные буквами «А» и «Б». Отпечатки «А»
имеют направление от дверей кабинета к письменному
столу. Они же огибают письменный стол и достигают его
противоположной стороны, где находится телефон. Эти отпе-
чатки дублируются другими, почти идентичными, с той
лишь разницей, что каблуки с внешней стороны чуть «съе-
дены». Они обозначены буквой «Б». Местами они, где отча-
сти, где полностью, «покрывают» отпечатки «А». Однако,
начавшись у дверей, они слегка отклоняются в сторону кой-
ки и там кончаются — примерно в метре от обращенной
к входу стороны письменного стола, который, в отличие от
отпечатков «А», они «не обходят»...

По привычке Аввакум «персонифицировал» рассказ за-
снятых отпечатков таким образом:

«Лица «А» и «Б» носят обувь одинакового размера и
фасона. В данном случае речь идет об импортной итальян-
ской обуви «трендафора» на пластмассовой подошве с чуть
заметными поперечными нарезами. У «А» обувь новее: на-
резы оставили на линолеуме более четкие следы. Кроме то-
го, лицо, обозначенное буквой «А», или вообще не скашива-
ет каблуки, или же не имело времени их скосить, так как
надело эту обувь впервые. Итак, некий «А» входит в каби-
нет, направляется к столу, останавливается возле него, де-
лает один-два шага на месте, затем, обойдя стол, достигает
его противоположной стороны, после чего возвращается об-
ратно, на этот раз не останавливаясь.

Здесь по сути дела имеется лишь один загадочный мо-
мент. В пространстве между дверью и столом как будто
оставлено больше следов «А», чем в пространстве вокруг
стола, хотя оба эти расстояния равны между собой. Наличие
большего количества следов «А» в секторе «дверь — стол»
покуда остается необъяснимым, загадкой, которая занимает
в записной книжке особое место.

Некий «Б», который носит такую же обувь, как и «А»,
лишь немногим более подержанную и с чуть скошенными
каблуками, входит в кабинет, движется по направлению
к столу, местами пересекая или покрывая следы «А», и на
расстоянии одного метра от стола сворачивает в сторону
койки. Затем некий «Б» возвращается к выходу почти тем
же путем».

Так говорят снимки — вернее, так Аввакум расшифро-
вал и «персонифицировал» их рассказ. Для глаза неиску-
шенного человека снимки являли собой хаотическую смесь
чуть заметных отпечатков, запутанную мозаику следов.

Следующие три снимка показывали отпечатки паль-
цев — на ручке двери в кабинет инженера, а также на теле-
фонной трубке и на спинке стула, на котором сидели сви-
детели.

К снимкам была приложена объяснительная записка,
подписанная начальником лаборатории. В записке говори-
лось, что на телефонной трубке открыты отпечатки пальцев
одного лишь инженера и что бронзовая дверная ручка
в своей верхней части покрыта следами, напоминающими
отпечатки пальцев свидетеля номер один — Саввы Крыста-
нова, а также дирижера Леонида Бошнакова. Эти следы
«перекликаются» с отпечатками пальцев, оставлен-
ными ими на крашеной спинке стула во время допроса.

«Можно вывести лишь одно категорическое заключе-
ние,— со сдержанной улыбкой решил Аввакум,— а именно,
что некий «А» был в перчатках. Этот «А» обошел стол, раз-
умеется, не из любви к орбитальным движениям, а с тем,
чтобы оборвать шнур телефона... И еще одно предположение:
некий «А» надел перчатки уже после того, как вошел в ком-
нату. В таком случае, если принять во внимание это пред-
положение хотя бы как гипотезу, следует заключить, имея
в виду отпечатки на дверной ручке, что:

А=свидетелю номер один — Савве Крыстанову.

А=дирижеру Леониду Бошнакову.

Но поскольку Леонид Бошнаков имеет установленное
алиби и не носит обувь типа «трендафора» (какую, как заме-
тил Аввакум, носит свидетель номер один — Савва Крыста-
нов), следует второе равенство исключить из уравнения.
В таком случае в силе остается лишь первое равенство:

А=свидетелю номер один — Савве Крыстанову.

При условии, что следы «А» полностью соответствуют
обуви свидетеля номер один! Впрочем, это можно незаметно
проверить.

Аввакум по своей кодовой таблице набрал номер отдела,
дважды повторил код и, замещая в уме цифры, продикто-
вал свое распоряжение.

Теперь наступил черед последних снимков — отпечатков
следов, оставленных в подсобной комнате второго этажа...
Не имело смысла читать объяснительную записку: снимки
недвусмысленно напоминали следы, оставленные «А» в ка-
бинете инженера... Следы, оставленные неким «А».

Он швырнул снимки на стол и пожал плечами. Налил
рюмку и залпом ее осушил. Необходимость в коньяке под-
сказывала, что колесики не работают как прежде. По-
484
ра бы отдохнуть, отдохнуть... Но о чем говорят снимки?
Аввакум набил трубку и расположился у камина. Ах, эта
песенка веселого огня!.. Снимки говорили вот о чем: чело-
веком в шапке-невидимке может быть свидетель номер один,
Савва Крыстанов. Но вчера вечером у Саввы Крыстанова не
было никакой шапки-невидимки. Весь вечер он провел в хол-
ле и в кабинете инженера, на чердак вообще не поднимался,
пока там продолжался осмотр, а после осмотра и допроса
ушел, и притом не через чердак, а по парадной лестнице,
через передний подъезд. Следовательно, он не имел и не мог
иметь ничего общего с «невидимым» человеком, хотя его
следы абсолютно тождественны следам некоего «А». В та-
ком случае напрашивается вполне логичный вывод:

А ¥= «невидимке», т. е.

Савва Крыстанов, имея такую же обувь, как у невидим-
ки, не имеет и не может иметь с ним ничего общего. Или,
что одно и то же: Савва Крыстанов и «невидимка» —раз-
личные лица...

Более неясного уравнения со взаимно исключающими
друг друга величинами Аввакум не составлял за всю свою
жизнь. Выбив над камином недокуренную трубку, он тороп-
ливо оделся и вышел из дому.

СЮРПРИЗЫ

Лейтенант Венков сообщил Аввакуму, что начальник
отдела примет его в обеденный перерыв. В его распоряжении
оставалось два часа — за это время он успел ознакомиться
с информацией, которую специальная служба собрала об
инженере и его близких. Главное можно было резюмировать
так:

1)	Теодосий Дянков. Происхождение — из серед-
няцкого семейства, разбогатевшего в тридцатые годы и разо-
рившегося до революции. Окончил институт дорожного
строительства в Вене, пробыл год в целях усовершенствова-
ния в Париже, где защитил докторскую диссертацию. Спе-
циалист по строительству высокогорных дорог и сооруже-
ний. До Девятого сентября никаких реакционных проявле-
ний за ним не было. Беспартийный, помогал бедствующим
студентам. В 1942 году уволен из бывшего Министерства
благоустройства за явные симпатии к Советскому Союзу и
демократическому лагерю. После Девятого активно и честно
работал по специальности. Дважды награждался как отлич-
ник. Характером крайне замкнутый, необщительный. Почти
скряга. Имеет дачу под Костенцем, полученную по наслед-
ству от матери. Холост.

2)	Савва Крыстанов. Происхождение — из зажи-
точной семьи; кончил математический факультет во Фран-
ции. Ассистент в университете. В 1939 году удостоен звания
доктора математических наук. Автор многих учебников и
трудов по высшей математике, еще два года тому назад
был штатным сотрудником Института электроники. Харак-
тер имеет отзывчивый, весьма общительный. Увлекается
нумизматикой. Собственник однокомнатной квартиры (гар-
соньерки).

3)	Евгения Маркова. Возраст — сорок лет. Дочь
корабельного механика Дунайской торговой флотилии, по-
гибшего при потоплении под Веной баржи «Сомовит». Кон-
чила консерваторию, преподавала музыку в гимназии, три
года тому назад уволена по бытовым причинам. Разведена.
Характер имеет веселый и отзывчивый.

4)	Леонид Бошнаков. Возраст — тридцать лет.
Кончил консерваторию, совершенствовался по классу дири-
жирования в ГДР (Восточный Берлин) у профессора Зигмун-
да Ваймана. Отец его долгие годы был оркестрантом в Госу-
дарственном театре оперетты. Пользуется большой популяр-
ностью среди любителей джазовой музыки. Талантливый му-
зыкант, веселый, своенравный. Иногда страдает запоем,
играет в карты.

б) Танка Борисова. Дальняя родственница Теодо-
сия Дянкова по линии матери. Возраст — пятьдесят лет,
подвижная, незамужняя. Характер сварливый. Работала
у инженера кухаркой и домработницей.

6) Вера Малеева. Студентка второго курса консер-
ватории. Племянница Теодосия Дянкова по линии матери.
Сирота. Последнее время посещает лекции нерегулярно. Не-
веста Бошнакова. О поведении ничего особенного сказать
нельзя.

Снова начало темнеть — шел дождь.

Аввакум запер полученную информацию в ящик пись-
менного стола, затем без особой охоты, скорее как бы про-
тив воли, поднял трубку служебного телефона.

— Маленькая просьба,— сказал он. Дождик усилился,
капли ручейками стекали по стеклу. «Сейчас камин дого-
рит»,— подумал он и добавил тихо, словно диктуя какое-то
сверхскучное канцелярское отношение: —Распорядитесь
выдать мне ордер со вчерашней датой на свободную пустую
комнату в доме по улице Обориште, под номером...— «До
каких же это пор?» — промелькнуло у него в голове, но он
сказал вслух: —Пошлите кого-нибудь убрать помещение и
отвезти туда кушетку, чертежный стол и парочку стуль-
ев...— «Звездный скиталец»,— он невесело рассмеялся про
себя и продолжал глухим, но твердым голосом: — И еще
большой план Софии — пусть там повесят... И больше ниче-
го. Спасибо.

Он положил трубку, грузно поднялся с места и передер-
нул плечами. «Аввакум Захов, возраст — сорок три года...—
Тут он вдруг рассмеялся: —Холост. Собственного жилища
не имеет... Характер — в зависимости от обстоятельств!.. Вот
именно! Достает из гардероба наиболее подходя-
щий костюм и надевает, как надевают костюм, сшитый на
заказ. Гоп-ля, готово! Если дама не прочь по-
танцевать, то костюм должен соответствовать. Настоя-
щий костюм, самый настоящий! Кто его знает, где
он там запропастился и не попортила ли его моль?»

Ах, телефон!.. Что скажете, любезный? Так скоро? Чу-
десно! Ну? Обнаружили в квартире Саввы Крыстанова пару
совершенно новой обуви «трендафора»?.. Надевалась всего
один раз? Каблуки не стоптаны? Спасибо... И еще две пары
другого фасона? Нет, они меня не интересуют... Одну
минутку! Каковы ваши впечатления от английского замка?
Обыкновеннейший «Нале»? Чудесно! Премного благодарен!

Так. Он снова опускается в кресло, и его рука машиналь-
но роется в пачке сигарет. Почти новая обувь с нестоптанны-
ми каблуками. То есть, еще одно доказательство, что

А=Савве Крыстанову.

Он глубоко затягивается. Сигарета — это совсем иное де-
ло. Трубка больше годится у камина. Кстати, вот рассказ
о былых временах, о Синей птице. Где-то на Марсе садится
космический корабль. Среди коричневого безмолвия, на фо-
не бескрайнего медно-красного зарева стоит человек в ска-
фандре, бесконечно одинокий. Нет никакой Синей птицы,
все лишь снится. Для таких снов перед камином, снов с от-
крытыми глазами как раз подходит трубка. Тогда он
в своем костюме, в том — из глубины гардероба, попор-
ченном молью. Да, трубка вполне соответствует такому кос-
тюму, приятно ощущать клубы синеватого дыма на своем
лице, ощущать тепло трубки в ладони и бродить в стране
Синей птицы, в стране синих снов. Или же стоять в бескрай-
нем одиночестве, среди пустынных и безмолвных рав-
нин, где спустился космический корабль, трогательно нич-
тожный и маленький, как однодневка-эфемерида. Вот к ка-
кому костюму подходит трубка, а к этой холодной комнате
с высоким лепным потолком, с письменным столом, напоми-
нающим глыбу черного льда, со звонками, телефонами, те-
леэкраном, который показывает жизнь, как дно какого-то
гигантского аквариума,— к этой комнате подходит си-
гарета, вульгарная сигарета, бередящая нервы и напоминаю-
щая, что костюм сшит по специальному заказу и что, раз-
умеется,

А¥=Б.

Ах, телефон! Полковник Манов. Сию минуту!

В этом просторном кабинете, застланном великолепным
персидским ковром, с электрическими часами на стене, с
драпри, картами, всяческими радиоустановками было тихо,
спокойно, как и должно быть в кабинете, из которого
тянутся нити и невидимые пути к тайному фронту. Тихо и
спокойно. Было бы совсем академично, если бы в воздухе
не распространялся запах «Вечернего свидания», одеколона
капитана Петрова.

Полковник провел бессонную ночь — это было видно по
его глазам. Они покраснели, были печально возбуждены, ве-
ки прикрывали их, тяжелые и серые, будто какие-то свинцо-
вые крышки, и можно было подумать, что эти крышки чуть
держались на тонких и потерявших от напряжения упру-
гость пружинах. Полковник взглянул на Аввакума, покачал
головой и чуть улыбнулся.

— Министр два раза мне звонил,— сказал он. Этим
объяснялась лишь ничтожная крупица того, из-за чего ос-
лабли пружинки. Об остальных тысячах крупиц, составляв-
ших целое, говорить не было смысла. Аввакум понимал пол-
ковника.

«Мне все ясно,— кивком головы сказал Аввакум.— Что
поделать!»

«Так-то так,— не нарушая молчания, ответил полков-
ник.— Но что-то надо сделать!»

«Мы всегда что-нибудь да делали»,— также молча за-
метил Аввакум.

Это был хороший ответ, знакомый ответ. Они проработа-
ли вместе без малого десяток лет, усвоили искусство пони-
мать друг друга без слов, иной раз даже не глядя друг на
друга. Обе стрелки часов соединились на цифре двенадцать.

— Начнем,— сказал полковник.

Два месяца тому назад руководство Центра при особом
отделе научно-технических исследований возложило на ин-
женера Дянкова и Савву Крыстанова разработку проекта
высокогорного сооружения оборонного ключевого характера.
В связи с особенностью проекта теоретическая работа прово-
дилась в строжайшем секрете в одном из чертежных залов
Центра. В конце рабочего дня начальник Центра лично
отбирал бумаги и запирал их в специальный сейф. Но вот
неделю тому назад между Дянковым и Саввой Крыстановым
возникли недоразумения по поводу некоторых деталей, точ-
нее, в связи с вычислениями некоторых деталей, и так как
соавторы не могли прийти к соглашению, начальник возло-
жил завершение проекта на одного из них — на инженера
Дянкова. Дело приближалось к концу, но тут Дянков как-то
вдруг почувствовал недомогание и попросил разрешения
работать дома. Поскольку речь шла о каких-то несколь-
ких днях, начальник дал согласие, но при непремен-
ном условии, заключавшемся в том, что Дянков не будет
дома работать над всей документацией, а лишь над отдель-
ными деталями, и сведения будет требовать через офицеров
для поручений. Итак, третьего дня он сообщил начальнику,
что работу свою закончил и хочет иметь при себе все важ-
нейшие детали, с тем чтобы составить общую картину, на
сей раз с участием Саввы Крыстанова. Речь, стало быть,
шла об одном дне — о том, чтобы передать инженеру почти
всю документацию всего на один день... И вчера утром
начальник через офицеров для поручений отсылает ему поч-
ти всю документацию — семь чертежей с соответствующими
легендами...

Такова эта история по существу.

Но дальше. Экспертизой установлено отравление циани-
стым калием, растворенным в кардиозоле. Использование
кардиозола в качестве растворителя или скорее — в качестве
камуфляжа предполагает знакомство с обстановкой, состоя-
нием здоровья инженера, лекарствами, которые он прини-
мает, местом, где их держит. Одним словом — знакомст-
в о, доступное лишь человеку близкому, т. е. человеку, ко-
торый имеет контакт с домом и видится с инженером не
чуть ли, а каждый день. Поэтому отравителя следует
искать в том кругу людей, которые по тем или иным причи-
нам — домашним и служебным — имели в последнее время
постоянный, ежедневный контакт с инженером.

— Должен вам доверить,— добавил полковник,— ничем
вас не связывая и не предопределяя ваши поиски, должен
вам доверить следующее: я сомневаюсь в двух лицах...— Он
сделал глоток чая, который давно остыл, и замолчал.

— Вы сомневаетесь,— сказал Аввакум,— в докторе ма-
тематических наук Савве Крыстанове и в дирижере эстрад-
ного оркестра Леониде Вошнакове.— Он стряхнул в пепель-
ницу пепел со своей сигареты и усмехнулся — холодно и
как-то чересчур досадливо и рассеянно.

— Мои догадки базируются лишь на одной логической
презумпции,— сказал полковник. При этом он отодвинул
стакан в сторону, а затем снова придвинул его к себе.

— Что ж,— Аввакум кивнул.— Почему бы и нет? Если
принять во внимание следы, которые я уже собрал и изучил,
то я должен согласиться с вами — по крайней мере в отно-
шении Саввы Крыстанова.

— Не правда ли? — сказал полковник.— Савва Кры-
станов, разумеется.

Он опять отодвинул стакан.

— Но не следует — еще, по-моему, рано — снимать вину
с Леонида Бошнакова, постоянного гостя в доме инженера,
тем самым отстранив его как объект наблюдения.

— Разрешите! — вмешался в разговор капитан Петров.
Он подался всем телом вперед, явно сгорая от желания поде-
литься каким-то очень важным открытием.

— Минутку! — Полковник поднял руку.— Высказыва-
ния потом. Я хочу сообщить вам весьма интересную вещь...—
Он неторопливо размешал чай ложечкой, хотя сахар в ста-
кане давно растаял.— Сюрприз, прямо сказать. Все семь чер-
тежей инженера Дянкова прибыли обратно в Центр.— Он по-
молчал, разглядывая кончик ложечки.— Час тому назад,
спешной почтой... Конверт надписан от руки, чернилами.
Я немедленно переслал его на экспертизу... Но отправитель
не дурак! На конверте — только следы пальцев сортировщи-
ка и почтальона. А чертежи очищены даже от отпечатков
пальцев инженера... Пакет был опущен в ящик на почтам-
те... Примерно в восемь тридцать утра.

— После того, как чертежи были сфотографированы.—
Капитан Петров вздохнул.— По сути дела, если вас интере-
сует мое мнение, этот возврат чертежей не что иное, как
легкомысленный вызов, игра, и ничего больше.

— Да,— сказал Аввакум.— Игра, которая говорит о
склонности к игре.— Он развел руками и улыбнул-
ся.— У каждого есть какая-нибудь склонность, не прав-
да ли?

СТРАННАЯ КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ
МЕЖДУ ЛЕОНИДОМ ВОШНАКОВЫМ
И РУДОЛЬФОМ ШНАЙДЕРОМ

— Вы вспоминаете,— начал свой рассказ капитан Пет-
ров,— что неделю тому назад я получил задание в связи
с пребыванием в Болгарии подозрительного лица, некоего
Рудольфа Шнайдера. Этот господин — собственник большого
антикварного и букинистического предприятия в Вене,
имеет два магазина в центральной части города и фешене-
бельный отель в порту. По сведениям, которым можно ве-
рить лишь отчасти, он поддерживает связь с лицами,
причастными к активной шпионской деятельности, направ-
ленной против некоторых стран нашего лагеря.

Так или иначе, этот самый Рудольф Шнайдер из Вены
на прошлой неделе прибыл в Софию в собственной машине и
остановился в гостинице «Балкан». Его интересуют старин-
ные драгоценности, иконы и рукописи. Он разъезжает по
стране — однажды побывал в Рильском монастыре, затем
в Пловдиве. Как полагается, мы держим его под наблюде-
нием, но крайне осторожно, даем ему возможность наслаж-
даться болгарским гостеприимством, одним словом, чувство-
вать себя как дома. В конце концов, может ведь быть и так:
матерый шпион посещает какую-либо страну только ради
старинных икон и исторических памятников... Хоть это на
первый взгляд и выглядит довольно невероятно... Во всяком
случае, до сегодняшнего утра Рудольф Шнайдер не совер-
шил ничего, решительно ничего, что уличало бы его в какой
бы то ни было преступной деятельности. Что касается его
образа жизни в эти дни, то я бы сказал следующее: он мно-
го спит, много и с удовольствием ест и пьет, заглядывается
на молодых женщин, бесцельно бродит по главным улицам
или подолгу беседует с продавщицами в магазинах художе-
ственных изделий. Чаще всего спрашивает их, где и как мож-
но приобрести бытовую мебель, какая фабрика выпускает
прославленные ковры-китеники, где продаются резные дере-
вянные изделия и почему в магазинах нет достаточно зна-
менитого болгарского розового масла...

Должен признаться, вся эта морока со Шнайдером мне
ирискучила, в особенности же после вчерашнего случая
с инженером. И так как мне было поручено участвовать и в
этом деле и помочь товарищу Захову распутать эту запу-
танную и трагичную историю, то я решил возложить на-
блюдение за Шнайдером в основном на капитана Маринчева
и его группу» естественно, уведомив об этом начальника опе-
ративной бригады нашего отдела, майора Тамамджиева.

Передача «объекта* должна была состояться сегодня
утром. Я сказал Маринчеву, что буду присутствовать на
этой «церемонии*,— не потому, что сомневаюсь в нем и его
людях, а потому, что хочу освежиться после вчерашних
событий.

К моему величайшему изумлению, сегодня утром Шнай-
дер проснулся очень рано. Из гостиницы он вышел к девяти
часам, «наспех* позавтракав у себя в номере. Говорю «на-
спех*, потому что сей господин занимается этим делом обыч-
но час — полтора. Он начинает с молока и джема, затем
переходит к яйцам, жареному цыпленку и свиной отбивной
и заканчивает свой завтрак кофе с печеньем. Сегодня или у
него пропал аппетит, или же под ногами у него горело, так
как он удовольствовался лишь чаем, брынзой, горстью мас-
лин и куском шоколадного торта. Позавтракал он в баре, и
мы с капитаном Маринчевым имели возможность устано-
вить, что он рассеян, в плохом настроении, будто что-то тя-
готит его — он даже не улыбнулся официантке, хотя та со
своей стороны улыбалась ему при каждом блюде. Должен
вам сказать, что он с виду милый и симпатичный, ни дать
ни взять гладенький, чистенький, откормленный поросенок.
Ему не дашь более сорока лет, он такой розовенький, пухло-
щекий, лысоватый и упитанный. Его жизнерадостности и
великолепному, просто волчьему аппетиту можно и впрямь
позавидовать, уверяю вас!

Но сегодня утром он, как я уже сказал, позавтракал
очень скромно, не обратил никакого внимания на официант-
ку и улизнул, даже не кивнув швейцару. «Что-то с этим
человеком происходит или произойдет,— сказал я Маринче-
ву,— глядите в оба!* И я не ошибся.

Я интуитивно чувствовал, что непременно что-то произой-
дет, и потому сказал себе: «Будь начеку!*

Рудольф Шнайдер поплелся по направлению к Русско-
му бульвару. Говорю «поплелся*, потому что обычно он
живо и весело катился по улицам, теперь же еле передвигал
нбги, шел неохотно, будто насилу. « Ага,— подумал я,— у не-
го, пожалуй, с кем-то встреча, вот он и считает минуты и
сдерживает себя, чтобы быть точным и не выглядеть подо-
зрительно*. Ведь веселый человек привлекает к себе куда
больше взглядов, чем угрюмый. Вы не сердитесь на меня, то-
варищ Захов, что я усвоил некоторые ваши привычки, не
правда ли?

Итак, Рудольф Шнайдер вышел на Русский бульвар, ми-
новал отель «Болгария» и внезапно остановился у витрины
международного книжного магазина. И вот в тот миг, когда
он остановился у витрины, я заметил, как навстречу ему
шагает... кто, как вы думаете?

— Савва Крыстанов,— сказал полковник. Он слушал
рассказ капитана Петрова с жадностью и видимым удоволь-
ствием. Веки уже не давили ему на глаза, как свинцовые
крышки. «Пружинки» заработали чисто.

Аввакум молчал и рассеянно смотрел в окно. К стеклам
прижималась белесая мгла, в комнате стало сумрачно и
холодно.

— Нет,— улыбнувшись, ответил капитан Петров.—
К Шнайдеру подходил наш новый знакомый, дирижер эст-
радного оркестра, жених племянницы — Леонид Бошнаков.

Наступила тишина. Слышен был тихий стук дождя
в стекла. Аввакум чиркнул спичкой и раскурил сигарету.

— Гм,— хмыкнул полковник.— Ну, а потом?

— Потом...— Капитан Петров с некоторым недовольст-
вом взглянул на Аввакума.— Потом я заслонил лицо газе-
той, которую держал в руках и в тот же миг повернулся в
сторону витрины табачного павильона. Рудольф Шнайдер
и Леонид Бошнаков почти одновременно вошли в книжный
магазин. Капитан Маринчев юркнул туда секундой-двумя
позже австрийца. «Сейчас,— подумал я,— Бошнаков пере-
даст Шнайдеру пакет или же, прикидываясь, что рассматри-
вают книги, они условятся о новой встрече». Откровенно го-
воря, я почувствовал, как меня что-то кольнуло прямо в
сердце, и мне стало жаль, что я передал это дело другому,
хотя капитан Маринчев, как вам известно, далеко не слу-
чайный человек.

Пока я размышлял, рядом со мной у витринки остано-
вился лейтенант Славов, делая вид, что разглядывает пест-
рые пачки сигарет. «Беги в «Балкан»,— шепнул я ему,—
кровь из носу, но чтобы все, что нас интересует в связи со
Шнайдером, было немедленно заснято». Он меня понял и
моментально исчез. Теперь я опишу вам события в книжном
магазине по рассказу капитана Мариичева.

Рудольф Шнайдер шарил глазами по прилавкам и пол-
кам, выказывал крайнее любопытство, иногда брал какую-
нибудь книгу и делал вид, что просматривает ее содержа-
ние. А этот фрукт Бошнаков увивался вокруг продавщицы,
прикидываясь, что он хочет сказать ей что-то интимное, но
каждый раз кошка перебегает ему дорогу — слишком, мол,
много клиентов, и продавщица обслуживает то одного, то
другого, как тому и следует быть. Потом Бошнаков присоеди-
нился к Шнайдеру, взял с прилавка толстенный том русско-
турецкого словаря, достал из бумажника листок, черкнул на
нем несколько слов и засунул под обложку словаря. Затем
как ни в чем не бывало зыркнул на продавщицу и смылся.

Как и следовало предполагать, Рудольф Шнайдер про-
явил особое внимание к словарю. Он попросил чек у продав-
щицы, очень любезно заговорив с ней по-немецки. Она ему
мило улыбнулась, выписала чек и показала кассу.

Тут я должен сделать небольшое отступление и сказать
несколько слов о продавщице. Быть может, товарищ Захов
знает ее? Она красавица, очень женственная, привлекатель-
ная, и, кто хоть раз ее увидит, тот, как говорится, с трудом
ее забудет. Австриец дважды поклонился ей перед тем как
пойти к кассе и дважды снял перед ней шляпу, и это выгля-
дело смешно, даже чересчур смешно...

Ну, ладно... Маринчев подтолкнул локтем своего по-
мощника, и тот сразу же направился к кассиру и завязал
с ним длинный разговор, а Шнайдер терпеливо торчал у него
за спиной и с чрезвычайно унылым видом ждал своей оче-
реди. И пока он ждал своей очереди, Маринчев проявил жи-
вейший интерес к русско-турецкому словарю, лежавшему на
прилавке перед продавщицей, и даже раскрыл его. «Пред-
ставьте себе, уже продан! — с прелестной улыбкой предупре-
дила его продавщица.— Целый год пролежал и вот, наконец,
нашелся на него покупатель, иностранец!» — «Счастлив-
чик!» — небрежно ответил Маринчев, снисходительно по-
жав плечами, и наугад указал на одну толстую книгу. «Хин-
до-русский словарь?»—удивилась продавщица. «Вот имен-
но! — важно заметил Мйринчев.— С каких пор я ищу этот
словарь!» И он засмеялся. В свою очередь засмеялась и про-
давщица. «Вот чудеса-то! — воскликнула она.— Эти книги,
знаете, валяются у нас уже целых три года, и вдруг...» —
«Значит, пришел их черед»,— закончил диалог Маринчев.
Он был доволен, доволен сверх меры, поскольку на пленке
его миниатюрного фотоаппарата уже была зафиксирована
таинственная записка дирижера.

Капитан Петров вынул из бумажника два увеличенных
факсимиле и одно протянул полковнику, а другое Аввакуму.

Полковник прочитал, надев очки:

«Наконец-то эти вещи у меня! — Он помолчал, как бы
взвешивая каждое слово.— Ждите меня завтра в 8 часов
вечера в ресторане «Славянская беседа». Он положил сни-
мок перед собой, нахмурился и повел плечами.

— Как это вам кажется? — спросил капитан. В голосе
его, обычно ровном и спокойном,— он всячески старался
подражать Аввакуму,— сейчас звучали нотки торжества.

— Никак мне это не кажется,— ответил немного серди-
то полковник.— Эта «корреспонденция» между дирижером и
приезжим из Вены, конечно, вызывает сомнения, но имеет
ли она что-либо общее с ’•чертежами и вообще с инжене-
ром? — Он уставился на капитана.— Вы, товарищ Петров,
как будто берете на мушку Леонида Бошнакова? Связываете
дело Шнайдера с делом Теодосия Дянкова? И даже считаете,
что Леонид Бошнаков возможный отравитель?

— Это будет выяснено вечером,— твердо ответил Петров.

— Но алиби Леонида Бошнакова установлено с абсолют*
ной точностью. Распорядительнице из кинотеатра «Освобож-
дение» были показаны снимки Бошнакова и его невесты, и
она тотчас узнала их. Они занимали два дополнительных
места в крайней левой ложе балкона. Запомнила она их,
потому что ей пришлось отвести их в ложу и показать места.
К тому же дирижер проявил элегантную, хотя и немного
обидную щедрость, сунув ей в руку бумажную двухлевку.
Эта же распорядительница видела их и после окончания
фильма, когда они выходили из ложи...— Полковник взгля-
нул на Аввакума.— Вы не усматриваете какой-нибудь «ще-
ли» во времени Леонида Бошнакова, необъясненной и
вызывающей сомнения?

— Не усматриваю.— Аввакум отрицательно покачал
головой и зевнул. Затем добавил, зябко потирая руки: — Эта
отвратительная сырая погода ужасно действует и на суста-
вы и на нервы. Сейчас бы горячую ванну, а потом рюмку
коньяку... Лучше не придумаешь, уж поверьте!

— Да нет же, товарищи! — тоном, в котором сквозила
обида, произнес капитан Петров.— Я вовсе не утверждаю,
что убийца непременно Леонид Бошнаков.— Его щеки
чуть покраснели.— По моему мнению, убийцей в равной
мере может быть и он, и Савва Крыстанов... и вообще любой,
если в тот дом приходил вчера еще кто-нибудь.

— Вот сейчас вы хорошо держитесь в седле,— Аввакум
одобрительно усмехнулся.— Прошу меня извинить.

— Но все же его знакомство со Шнайдером, встреча в
книжном магазине, записка в русско-турецком словаре...

— Ну и что? — полюбопытствовал Аввакум.

— Все это может находиться в связи с делом.

— Возможно,— сказал Аввакум.

Это «возможно» было произнесено очень неопределенно
и очень тихо. Оно как бы утонуло в холодной тишине про-
сторного кабинета — камешек размером не больше лесного
орешка, небрежно брошенный в глубокую воду.

— Предлагаю,— сказал полковник, хмуро помолчав не-
которое время,— вам, товарищ Петров, с сотрудниками из
отдела «Б» осуществить сегодня вечером наблюдение в «Сла-
вянской беседе». Цель — выяснение отношений между
Шнайдером и Бошнаковым. И прежде всего — те вещи,
о которых упомянуто в записке Бошнакова к Шнайдеру...
Вы понимаете меня?

Капитан Петров сказал, что отлично понимает суть зада-
ния и попросил разрешения удалиться, чтобы поразмыслить
над операцией и установить связь с оперативной группой
отдела «Б».
— Ну, как? — спросил полковник, выждав, чтобы за
Петровым закрылась дверь, и дружески улыбнулся Авваку-
му.— Где мы оказались и что показывает компас? И вооб-
ще, есть ли какие-нибудь координаты?

— О! — ответил Аввакум.— Ничего особенного. Я еще
не вышел на старт.

— Еще не вышел на старт! — Полковник развел руками
и горько улыбнулся.— Но ведь министр мне звонил уже два
раза!

— Прощупываю обстановку,— сказал Аввакум.

— Авось,— пока ты ее прощупаешь, они не вывезут
чертежи за границу! — Полковник покачал головой.— Если
их пересняли на микропленку, все эти чертежи займут пло-
щадь не больше горошины, если не меньше.

— В данном случае площадь не играет никакой роли,—
возразил Аввакум.

Вошел адъютант полковника, положил на стол какую-то
бумагу и, щелкнув каблуками, молча вышел.

— Это тебе,— сказал полковник.— Ты затребовал эту
информацию из Пловдива.— Он поправил на носу очки,—
«Установлено, что Евгения Маркова вчера прибыла на плов-
дивский вокзал вечерним поездом из Софии. Железнодорож-
ники знают ее уже два года как руководительницу их круж-
ка музыкальной самодеятельности. Начала урок в 20.30.
Председатель клуба отвез ее в машине на вокзал. Вернулась
в Софию ночным поездом».

— Так я и предполагал,— заметил Аввакум.— И у нее
есть бесспорное и категорическое алиби, как у Бошнакова и
Малеевой.

— Все имеют алиби,— со вздохом сказал полковник.—
Не имеет лишь один Савва Крыстанов, свидетель номер один,
чью булавку для галстука обнаружили возле трупа. Савва
Крыстанов, второй после начальника Центра человек, кото-
рому было известно, что секретные документы вчера на-
ходились у Дянкова. Тот самый Савва Крыстанов, который
бессовестнейшим образом попытался нас вчера обмануть,
сказав, что пробовал говорить по телефону из кабинета ин-
женера... Не думаешь ли ты, что круг сужается именно око-
ло этот о человека? — И так как Аввакум молчал, полковник
окончил: — Я отдал распоряжение досконально обследо-
вать его прошлое и настоящее.

— Чудесно! — Аввакум рассмеялся.

— Ты имеешь возражения?

— Никаких возражений у меня нет,— сказал Авва-
кум.— Но я позволю себе сделать несколько мелких замеча-
ний. Во-первых, в отношении понятия алиби. И вы, и я
утверждаем, что Вера Малеева, племянница инженера, и
Леонид Бошнаков, ее жених, и Евгения Маркова, учитель-
ница музыки, что все эти лица имеют несомненное алиби.
Это приемлемо и правдоподобно, но при одном условии: али-
би их распространяется на отрезок времени, наступивший
после шестнадцати часов вчерашнего дня. Начиная с это-
го часа все имеют свое алиби, все могут доказать, что до пя-
ти часов пополудни не входили в комнату инженера и, сле-
довательно, не подменяли пузырька с кардиозолом другим
пузырьком, в котором содержался кардиозол, смешанный
с цианистым калием. Единственный, кто никоим образом не
в состоянии доказать, что между шестнадцатью и семна-
дцатью часами не был в комнате инженера и, следовательно,
не подменил настоящего лекарства ядом,— это, несомненно,
Савва Крыстанов, свидетель, который первым сообщил
в Центр о том, что Теодосий Дянков мертв. Но и лица первой
группы — Малеева, Бошнаков и Маркова — тоже никоим
образом не в состоянии доказать, что они вообще не
входили в кабинет инженера до четырех часов, то есть до
того, как они отправились в такси на вокзал. Почему бы не
предположить, что кто-то из них, тайком от осталь-
ных или с согласия одного из остальных, на какую-нибудь
секунду вошел к инженеру якобы для того, чтобы, скажем,
справиться о его здоровье, а в сущности, для того, чтобы
подменить кардиозол ядом? Разве Малеева не говорила, что,
пока она играла на пианино со своей учительницей, ее же-
них сидел в гостиной? Мы не открыли отпечатков обуви
Бошнакова в кабинете инженера, но отсутствие отпечатков
еще не означает, что Бошнаков вообще не заглядывал к ин-
женеру. Опытный человек может скрыть свои следы, подме-
нить их, уничтожить или обесформить — это известно, это
практикуется. Ступите в сухом носке на линолеум, а затем
в мокрой обуви на тот же след или почти на тот же след
и спустя три-четыре часа попытайтесь обнаружить след нос-
ка на линолеуме — вряд ли вы получите в какой бы то ни
было степени удовлетворительный результат. Почему не
предположить, что Бошнаков, как свой человек в доме, во-
шел к инженеру в носках — тот ведь был маньяк во всем,
что касается чистоты и предохранительных мер против
всякой заразы, могущей проникнуть с улицы, к примеру, с
грязной обувью? Я отнюдь не говорю, что из всех предпо-
лагаемых убийц Бошнаков наиболее вероятный! Я лишь го-
ворю, что алиби Малеевой, Бошнакова и Марковой весьма
относительно, что оно избавляет их от подозрений
лишь в продолжение определенных часов, а не вообще.
Остается время — с часу пополудни (второй прием кардио-
зола) до четырех (отъезд всех троих) — когда было возможно
подготовить отравление (прием кардиозола в пять часов по-
полудни). Так что с позиций теоретической, абстрактной
вероятности Савва Крыстанов может быть убийцей
в той же мере, как лица первой группы — Малеева, Вошна-
ков и Маркова.

Аввакум расхаживал взад и вперед по комнате, на ко-
роткое время задерживался у окна и снова срывался с места.
И эта прогулка по диагонали как бы не имела ни начала ни
конца. Или он забыл о присутствии полковника? Вряд ли.
Он чувствовал его присутствие — причину, вызвавшую пер-
воначальное движение мысли, первоначальную реакцию
против того, что не было логически оправданным и приемле-
мым как подход... Полковник слушал его, и у него на губах
скользила грустная усмешка — то первое дыхание поздней
осени, которое без обиняков напоминает листьям, что им
пора собираться в дорогу. Как-никак это был тот же Авва-
кум, которого он знал уже лет десять, но с проседью в во-
лосах, в особенности на висках; стройный, сухощавый,
сильный, но уже с чуть обвисшими плечами; о тем же му-
жественным, несколько скептичным выражением, но уже
С печатью усталости, какой-то горечи и снисходительной
недоверчивости. Одно лишь сохранилось у Аввакума нетро-
нутым годами — искрящийся, то вспыхивающий, то зату-
хающий огонек в глазах, отливающих сталью. Да еще эта
привычка — в минуты размышлений расхаживать взад и
вперед по диагонали. Вдохновение унес ветер переживаний,
схоронила под собой гора знаний, которые не всегда при-
носят радость, чаще же приводят к печали. Потому и сколь-
зила грустная улыбка на губах учителя — слишком глубоко
проник его ученик в некоторые пласты жизни, чтобы выгля-
деть по-юношески веселым и вдохновенным. И беззаботным,
какими бывают «нищие духом», счастливцы. Бедняга
Аввакум...

— В нашей практике,— продолжал тот,— абстрактная
вероятность играет роль химического катализатора, без нее
немыслимы реакция мыслей, синтез логических предполо-
жений, абсурдных на вид... Так вот, в бесцветный раствор
этой абстрактной вероятности я начинаю каплю по капле
подливать факты так называемых наглядных доказательств,
выводы из наблюдений над обыкновеннейшими вещами в
мире — предметами. Итак... В комнате инженера заметны
два ясных потока следов. Первый поток оставлен новой
обувью Саввы Крыстанова. Он начинается в подсобном по-
мещении второго этажа, вливается через дверь кабинета, те-
чет по направлению к столу, обходит его и приближается
к телефону. После этого каким-то невидимым путем эти сле-
ды, оставленные новой обувью Саввы Крыстанова, появля-
ются на чердаке и покидают его через дверь черного хода.
Они находились на чердаке во время следствия, а по-
том, когда мы спустились в квартиру инженера, отперли
заднюю чердачную дверь, которая, как вы помните, была
заперта, и по черной лестнице выбрались на двор.

Эти следы я называю следами «А». Лицо, оставившее
их,— неким «А». Но поскольку эти следы оставлены новой
обувью Саввы Крыстанова'(сотрудники отдела «В» сегодня
утром сфотографировали ее у него в квартире), следует, есте-
ственно, предположить, что они оставлены самим Саввой
Крыстановым, то есть, что Савва Крыстанов и есть не-
кий «А».

Однако известно, что Савва Крыстанов как свидетель
номер один был задержан нами в квартире инженера, нахо-
дился под непрестанным наблюдением и, следовательно, н е
имел возможности тайком подняться на
чердак и тайком же выйти оттуда через
дверь на черную лестницу. Это новое положение
требует, разумеется, соответствующей поправки в уравнении.
А именно:

Некий «А» не есть Савва Крыстанов и не может быть им,
но следы «А» оставлены обувью Саввы Крыстанова.

Далее. Следы «А» дублируются следами «Б*, образую-
щими второй поток. Эти следы почти идентичны по форме
следам «А», лишь каблуки на этот раз чуть стоптаны
с наружной стороны. Они ведут от двери к письменному
столу и поворачивают к койке — к тому месту, где была
найдена булавка Саввы Крыстанова. Эти следы «Б» остав-
лены обувью, которая была на Савве Крыстанове вчера, ко-
гда мы застали его на парадной лестнице.

Из всего вышесказанного можно вывести лишь одну-
единственную гипотезу, которая в основном выглядит сле-
дующим образом:

1)	Подставляем «X» на место «А», и таким образом не-
кий «А» становится неким «X».

2)	Некий «X», подобрав ключ, проникает в гарсоньерку
Саввы Крыстанова и похищает серебряную булавку для
галстука.

3)	Некий «X» похищает также у Саввы Крыстанова но-
вую пару обуви или же покупает точно такую же.

4)	В похищенной или купленной обуви — это все рав-
но — «X» опять-таки с помощью подобранного ключа про-
никает в подсобное помещение второго этажа.

5)	Улучив удобный момент, «X» по черной лестнице
поднимается на третий этаж, пересекает холл, входит в ка-
бинет инженера и подменяет пузырек с кардиозолом подоб-
ным же пузырьком, содержащим растворенный в кардиозоле
цианистый калий.

6)	«X» прячется в хорошо замаскированном тайнике на
чердаке или, что вероятнее, в подсобном помещении; там он
дожидается пяти часов, то есть «самоотравления» инженера,
затем проходит к нему в кабинет, выключает телефон и по-
хищает чертежи.

7)	Выходя из квартиры, «X» слышит на парадной лест-
нице чьи-то торопливые шаги. В панике он бежит на чердак
и прячется в темноте. Тут возникают две исключающие друг
друга возможности, которые следует выяснить:

а)	Предполагая, что он раскрыт и что за ним пришли,
«X» убивает милиционера из бесшумнсго пистолета и тотчас
же прячется в тайник.
б)	Владимир Владов, не владея своими нервами, ь со-
стоянии психического шока убивает из бесшумного пистоле-
та милиционера. На пистолет натыкается «X», хватает его
и прячется в тайнике. Но и в одном и в другом случае «X»
прячетсяв тайнике и отсиживается там, пока продолжается
допрос на чердаке. Затем, когда все мы спускаемся в квар-
тиру инженера, «X» выходит из тайника, отпирает заднюю
чердачную дверь и по черной лестнице выбирается из дома...

8) Булавка и обувь Саввы Крыстанова (или схожая с ней
обувь) имеют своим предназначением диверсию. Подлинный
убийца стремился с их помощью направить следствие по
ложному следу — быть может, диаметрально противополож-
ному тому, который привел бы нашу контрразведку в гнездо
шпионской агентуры.

Выбор Саввы Крыстанова как объекта шантажа не
случаен. Ученый буржуазного происхождения, получивший
образование в капиталистической стране, живущий особня-
ком, сотрудник научного института, имеющего прямое отно-
шение к обороне страны, и, наконец... один из двух,
кому был известен характер секретного задания, полученно-
го Теодосием Дянковым. Ну и к тому же друг дома, в любое
время вхожий к инженеру. Что и говорить — объект обла-
дает всем необходимым для того, чтобы быть заподозренным
в совершении политического убийства!

Аввакум усмехнулся. Так он усмехался очень редко, раз
или два в год, и каждый раз, когда он так усмехался, пол-
ковник ощущал, как у него по спине ползут мириады мура-
шек. Перед ним был гладиатор, только что пронзивший на
арене сердце противника: ступив ногой на его труп, держа
в руке меч, еще дымящийся от горячей крови, он смотрит
на онемевшую публику и усмехается. Перед ним был мате-
матик, которому удалось вывести уравнение некоей важней-
шей истины о первичной материи, об элементарнейших из
элементарных частицах: он смотрит на алгебраические зна-
ки на белом листе бумаги и усмехается. Усмешка Аввакума
как бы объединяла двух человек — гладиатора из Колизея
и математика-открывателя. Один уничтожал жизнь, другой
ее создавал. Полковник не страдал ни суеверием ни роман-
тизмом, но при виде этой усмешки его пробирала дрожь и по
спине начинали бегать мурашки: перед его глазами как бы
мелькал символ той вечной жизни, которая не имеет нача-
ла — равнодушной к людям, как звездные миры, и в то же
время — манящей, обещающей сады с золотыми яблоками
и серебряными колокольчиками, которые звенят сами собой.

— Продолжай,— сказал полковник тихо. Он словно под-
бирал для своего голоса самый низкий регистр.—- Гипотеза
твоя смелая, я бы даже сказал — дерзкая: она снимает по-
дозрение с человека, на которого наглядные доказательства
и некоторые другие факты указывают как на наиболее воз-
можного убийцу...— Он отхлебнул из стакана и замолк. По-

17*

409
том добавил: — В сущности... хотя специалист, вроде нас
с тобою, не должен придавать значения подобным вещам...
но я не допускаю, чтобы этот чудак с глазами старика и ре-
бенка мог быть вульгарным шпионом, последним мошенни-
ком и хладнокровным убийцей. Я, во всяком случае, не
встречал шпионов и убийц с такими глазами!

— А я вот встречал! — Аввакум тряхнул головой. Его
подмывало сказать: «А Ирина Теофилова по делу с ящу-
ром, помните? > Но он ощутил в сердце какую-то тупую боль
и лишь махнул рукой.— К чертям, оставим глаза в покое,—
сказал он,— отдадим их на откуп сочинителям стишков, мы
же давайте вернемся к нашей гипотезе.— Он отдернул зана-
веску с небольшой черной доски, висевшей в простенке меж-
ду окном и библиотечным шкафом, и написал мелом:

I. Следы А=Савве Крыстанову
Х=А
А Савве Крыстанову

П. Следы В “Савве Крыстанову
Савва Крыстанов ^Х

— Следовательно,— сказал он, обернувшись к полков-
нику,— некоего «X» надо искать в группе из Малеевой,
Бошнакова, Марковой. С точки зрения так называемого
здравого смысла, т. е. логического мышления, следует не-
медленно и по презумпции прежде всего вычеркнуть имя
Малеевой. А Маркова, кстати, может установить, что с двух
до четырех часов пополудни непрерывно была с Малеевой,
что вообще за это время не входила в комнату инженера и
что с четырех до пяти провела сперва в такси, а затем в ва-
гоне пловдивского поезда. На этот фатальный срок между
часом и пятью она имеет по отношению к инженеру несо-
мненное и категорическое алиби. Остается Бошнаков... Ка-
кое-то время, судя по показаниям Малеевой, он был в гости-
ной. Предположим, что он надел ботинки Крыстанова или
подобные им, вошел в кабинет инженера и ловким манером
подменил пузырек с кардиозолом. Что ж, все это, разумеет-
ся, вполне в кругу элементарных возможностей любого рас-
торопного человека... Но как мог этот самый Бошнаков ока-
заться в комнате инженера между пятью часами и десятью
минутами шестого, похитить чертежи и выключить телефон,
раз он в это время был в кино со своей
невестой? И как объяснить его присутствие на чердаке,
в неизвестном тайнике во время допроса Владимира Владо-
ва, как объяснить его бегство по черной лестнице? Скажите,
как?

Полковник отодвинул стакан, потер рукой лоб и чуть
выпрямился.

— Что же ты делаешь,— негромко сказал он,— шутишь,
что ли? Строишь домик из кубиков, любуешься им — уж
больно здорово он выглядит, а потом одним взмахом руки
посылаешь все к черту, как это делают дети! Создаешь гипо-
тезы, убеждаешь меня в их правдоподобии, математической
доказуемости, заставляешь меня поверить в их истинность,
а потом говоришь, что все это глупости и что в этих
гипотезах нет и не может быть ни капли правдоподобия!..
До чего же мы этак дойдем?

— Да что вы! — Аввакум усмехнулся.— Что-то не по-
мню, чтобы я говорил, будто мои гипотезы чушь. Подобная
или приблизительно подобная мысль не приходила мне в го-
лову. уверяю вас.

Полковник некоторое время молча смотрел на него, как
бы не зная, превратить все это в шутку или рассердиться,
но в конце концов лишь пожал плечами и сдержанно вздох-
нул. Ох, уж это «вы»... После десяти лет общей работы, по-
сле десятков вечеров, проведенных вместе, в приятельской
обстановке, за бутылкой вина, хоть это и было не по уставу...
И вот вдруг выскакивает это «вы» и воздвигает между ними
стену из льда, и каждый, в особенности Аввакум, знает, что
она излишня, но оба ее терпят, чтоб им обоим было грустно,
и не хотят ее разрушить.

— Продолжайте,— сказал полковник,— я вас слушаю.

— Да я уже кончил,— ответил Аввакум, застегивая
пальто.— Превращусь на день-два в архитектора, если вы не
имеете ничего против. В последний раз сменю профес-
сию,— подчеркнул он,— и переберусь туда, в этот чудесный
дом, потому что уж больно он красив и отвечает моему без-
надежно устарелому вкусу. И еще потому, что мне кажется,
будто в этом отмершем барочном мире мне непременно при-
дет в голову нечто, что оживит, одухотворит мою гипо-
тезу, позволит ей стать на ноги и не даст ей падать, как
карточный домик, точнее, как домик из кубиков, по вашему
справедливому замечанию... Что же касается встречи Шнай-
дера с Вошнаковым, то я обещаю сделать все возможное,
чтобы присутствовать в качестве зрителя при этой сцене в
«Славянской беседе».

Испросив разрешения, он кивнул на прощание головой и
широкими, твердыми шагами направился к выходу.

«Когда-то походка была легче»,— подумал полковник.
Подождал, чтобы Аввакум закрыл за собой дверь, и лишь
тогда тяжело вздохнул, как пожилой человек, который где-
то в дороге потерял дорогую его сердцу вещицу, память
о счастливых переживаниях тех лет, когда он был невоз-
можно и непоправимо молод.

ЕСЛИ ГРАФУ УГОДНО ТАНЦЕВАТЬ

Аввакум, стоя у окна, рассматривал улицу, ажурную
ограду, дорожку от калитки к парадному крыльцу и впер-
вые чувствовал себя таким одиноким и бесконечно бед-
ным. Будучи общительным, он все же не имел близких
приятелей и не потому, что его дружбы не искали, а потому,
что сам он всегда чувствовал себя как-то старее других и эти
другие докучали ему. Не то, чтобы они были ему неприят-
ны,— нет, но ему мешало ужасное ощущение, что он знает
их уже десятки лет и, если захочет, сможет выложить про
них всю подноготную, а они не в состояний ничего скрыть
от него, так что в конце концов бессмысленно рыться в кни-
гах, чудесных, а подчас и очень ценных, но давно уже про-
читанных или просто известных с незапамятных времен.
И так как у него не было приятелей, по-настоящему инте-
ресных, которые играли бы роль новых, незнакомых книг на
полке с уже прочитанными, новых полотен в галерее знако-
мых и не раз виданных, он обратился к предметам, которые
никогда ему не надоедали и которые он любил за то, что
они были совершенно равнодушны к нему и их ничуть не
заботило, понимает ли он их и проявляет ли к ним интерес.
Постепенно мир предметов становился его собствен-
ным, и так же постепенно тоска по приятелю, который
не появлялся, которого он даже не знал,
изо дня в день все больше росла и наслаивалась в его душе.

Итак, в этот час зимних сумерек у него не было под ру-
кой своих предметов, и поэтому он чувствовал себя по-
следним бедняком. Не было магнитофона, чтобы прослушать
вальс из «Спящей красавицы», который напомнил бы ему
красивый, и грустный, и, может быть, красивый именно своей
грустью, и нежный сон. Не было камина, в котором он бы
развел огонь, чтобы погреть руки, не потому что они озябли,
а так, чтобы еще раз услышать песенку огня, свидетельницу
появления на земле человека. Была только походная койка,
стол и стул. Да еще географическая карта, прикрепленная
кнопками к стене.

На улице льет дождик, в углублениях между разъехав-
шимися плитками тротуара появляются и исчезают пузыри,
текут ручейки, уныло проступают микроскопические подо-
бия морей и океанов.

Наконец-то, наконец! Небольшое такси останавливается
перед самым подъездом. Распахивается левая дверца, пока-
зывается пара великолепных женских ножек, обнаженных
выше колена. Чулки цвета кожи, колени, правда, чуть остро-
ваты. Немного солнца среди этой ужасной мокряди. Каблуч-
ки-шпильки. Это племянница инженера Вера Малеева. Все
в ней по-девичьи мило, даже чуть вздернутый легкомыслен-
ный носик. Коротенькое красное пальто, берет, задорно
сдвинутый набекрень. Чуть сутулясь, она стоит на тротуаре,
переступая с ноги на ногу, ей, вероятно, холодно. Но постой-
ка, постой... Из той же, левой, дверцы показывается еще па-
ра ног. В таких же чулках цвета кожи, но колени не остро-
ватые, а закругленные, женственные, как и вся ее фигура.
И каблучки солиднее. Евгения Маркова, учительница музы-
ки. Аввакум уже видел ее портрет: отдел «Б» позаботился
об этом. Она на голову выше своей ученицы, в ней явно
чувствуется женщина. На ней синий платок, длинное паль-
то, образующее складки на талии,— дешевая имитация ка-
ракуля. Ее немного полное лицо, несмотря на выражение
некоторой надменности и самодовольства, не кажется непри-
ступным, скорее, оно говорит о сознании своей красоты.

Она берет под руку племянницу инженера, и они направ-
ляются к парадному крыльцу.

За ними, расплатившись с шофером, лениво шагает
Леонид Бошнаков. В левом уголке его рта крепко зажата
только что зажженная сигарета.

Он звонит, затем снова нажимает кнопку.

— Ах, это вы...— Малеева удивленно глядит на него и
вдруг смущается. Ее взгляд убегает в сторону.

— Да, это я,— говорит Аввакум, приветливо улыба-
ясь,— ваш новый квартирант.

— Да, да...— Девушка словно пытается что-то припо-
мнить, но не может, и в голову ей не приходят никакие при-
личествующие случаю слова.— Да, да,— повторяет она, гля-
дя в сторону, на канделябр, в котором светит лишь одна
лампочка,— другая перегорела и, оставаясь на своем месте
под абажуром, казалась глазом мертвеца.— Ну конечно,
перед тем как мы отправились на кладбище, вы попросили
у меня ключ от шкафа с электросчетчиками! — наконец
вспоминает она, и глаза ее искрятся смехом. Она до того
рада своей памятливости, что готова захлопать в ладоши,
как это делают маленькие девочки, но сдерживает себя:
ведь всего за секунду перед этим она упомянула о кладби-
ще.— Вам опять понадобился этот ключ?

— Благодарю вас,— говорит Аввакум.— Я принес вам
его, больше он мне не нужен.— Отдав ей ключ, он было
поворачивается, чтобы уйти, но в ту же минуту вспоминает
что-то, о чем чуть не забыл.— У меня к вам огромная прось-
ба,— говорит он,— ведь вы тут «Маленькая хозяйка боль-
шого дома»! Поэтому я и обращаюсь к вам. Сжальтесь над
старым холостяком, у которого осталась одна-единственная
радость в жизни — турецкий кофе. Одолжите мне, бога ради,
плитку — моя исчезла при перевозке, я вам буду бесконечно
благодарен. Буду благословлять вас до конца дней моих,
как говорится. Я и руки над ней погрею, поскольку в ком-
нате у меня — ее, как видно, никогда не отапливали! — не-
вероятный морозище, настоящий холодильник.

Теперь она глядит на него с еще большим удивлением —
так не вяжется этот заискивающий голос с его атлетической
фигурой, и с его лицом старого солдата, и с глазами, в кото-
рых отражается холодная уверенность властелина, сознаю-
щего свою силу. Какой человек, а какой голос!

— Так что же вы стоите,— говорит девушка, чувствуя,
как щеки у нее тепло розовеют,— почему не зайдете к нам?
Обогреетесь, а я вам и кофе сварю. Пожалуйста! — Она ши-
роко распахивает дверь и делает шаг в сторону.— Я и плит-
ку вам разыщу, у нас их несколько. Дам вам самую боль-
шую. Войдите, сделайте одолжение!

Аввакум отвечает, что она чересчур добра и что он ни-
чем не заслуживает ее внимания, но что, если у них когда-
нибудь перегорят пробки или случится какая-нибудь другая
неприятность, то пусть имеет его в виду, он всегда к ее
услугам.

Они пересекают вестибюль, она рывком открывает дверь
в гостиную — вот удивятся-то Евгения и Леонид! Незнако-
мец, и притом такой особенный, где она его откопала?

— Прошу!

В кресле против двери сидит Евгения — вернее, полуле-
жит, прислонившись головой к спинке, юбка открывает ко-
лени. На подлокотнике кресла устроился Леонид Бошна-
ков — мизансцена, вполне подходящая для банального лю-
бовного этюда.

Проходит мгновение — вполне достаточное для того, что-
бы оправить юбку и чтобы жених поднялся и глубоко
вздохнул.

— Вера,— сердито говорит он,— где ты пропадаешь, ты
же знаешь, что ей плохо, хоть бы воды принесла!

— Ничего, ничего,— шепчет Евгения,— пройдет. Не бес-
покойтесь обо мне!

Она встречается глазами с Аввакумом и не отводит
взгляда, как это только что сделала Вера.

— Что вам здесь нужно? — спрашивает Бошнаков, Он
бесцеремонен, смотрит мрачно.— В этом доме еще присутст-
вует покойник, хоть его и похоронили несколько часов тому
назад. Улыбки еще неуместны.

Вера тотчас же и почему-то с большой готовностью берет
пришельца под свою защиту. Вот еще, пусть не считают ее
девчонкой и при этом — дурочкой. Не много ли они себе
позволяют у нее под носом? Теперь она вполне самостоя-
тельная, дядя позаботился оставить ей кое-что на книжке,
чтоб она чувствовала себя ни от кого не зависящей, и пусть
Леонид не воображает...

— Мой новый квартирант,— говорит она,— архитектор.

— И археолог,— дополняет Аввакум.

— Археолог! — торжественно повторяет Вера.— Да, ар-
хеолог. Он снял ту комнату во втором этаже, рядом с лест-
ницей.

— Смотрите вы! — усмехаясь, восклицает Бошнаков.—
Весьма интересно!

— Ровно ничего интересного! — Аввакум пожимает пле-
чами.— Комната очень недурна, хоть и холодновата. Но
зато потолок высокий, увеличивает кубатуру — большое
удобство для страстного курильщика, вроде меня. Я бы пе-
реехал еще вчера, даже вещи привез, но меня вернули ми-
лиционеры. Оказывается, милиция вела следствие в связи
504
с трагичным самоотравлением инженера. Вот и пришлось
отложить свой въезд на сегодня.

— О каком самоотравлении вы болтаете! — Бошнаков
меряет его взглядом с головы до пят и желчно ухмыляет-
ся.— Самоотравление! И ко всему прочему — трагичное! Не-
чего сказать, звучит вполне интеллигентно...

— Садитесь же, почему вы стоите! — говорит Евгения
Маркова, указывая рукой на кресло врале себя.

Аввакум благодарит и попутно объясняет, что зашел он,
собственно, за плиткой, так как его плитка потерялась при
переезде. Он намеревался сварить себе кофе, до которого он
большой охотник. Да и занят он и притом довольно Срочной
работой: реставрацией одной из несебырских церквей, той —
с солнечными дисками. Можно себе представить, как тут
реставрировать такое солнечное здание 6 Комнате, где года*
ми не топлено!

— Вполне вам сочувствую! — с тихим вздохом замеча-
ет Маркова.

— Я пойду на кухню — сварю кофе,— говорит Вера. Она
ищет глазами взгляд Аввакума и улыбается.— И сооружу
вам грелку, возьмете ее с собой.

— Не кажется ли тебе, моя девочка, что ты чересчур
веселая? — спрашивает Маркова.

— А тебе чего хочется? — вдруг вспыхивает Бошна-
ков.— Чтобы она непременно ревела? Как ты?

— Ничего мне не хочется,— отвечает Маркова.

Вера дергает плечиком — «вы, мол, не интересуете меня,
миленькие, я буду делать, что мне нравится»,— поворачи-
вается кругом и выходит.

— Чтоб вас всех черти взяли! — буркает Бошнаков.— Ес-
ли хотите знать, не люблю я таких сцен.

Он подходит к буфету, наливает рюмку коньяку и зал-
пом ее выпивает. Затем наливает вторую.

— Выпейте, любезный! И больше не болтайте о каком-то
самоотравлении, вам, как человеку интеллигентному,
не подобает говорить глупости. Нечего врать насчет инжене-
ра, вечная ему память, и вводить всех в заблуждение.

— Не понимаю вас,— со сдержанной улыбкой говорит
Аввакум.

— Он заявляет, что не понимает меня.— Бошнаков обора-
чивается к Марковой и смеется.— Ты слышишь? — Коньяк
разливается по его руке.— Говорит, что не понимает меня!

— А ты не понимаешь, что становишься скучным? —
Красивое закругленное, самодовольное и самоуверенное лицо
Марковой меняется, черствеет, глаза ее обливают Бошнако-
ва презрением и негодованием.— Ты пьян,— добавляет она.

Бошнаков кланяется, благодарит за откровенность, ко-
торая, впрочем, не так уж оскорбляет его, ибо сегодня
у него есть основательные причины для того, чтобы пить,
не считая рюмок.
— Но имейте в виду,— заявляет он скорее Аввакуму,
чем Марковой,— это отнюдь мне не мешает видеть вещи
такими, каковы они есть, и более того,— такими, какими
они будут, скажем, в ближайшее время.

— Неужели? — Маркова достает из сумочки пачку си-
гарет, закуривает и, помолчав некоторое время, говорит: —
Мне очень любопытно услышать, что ясновидец думает, на-
пример, о моем близком будущем.

Леонид Бошнаков допивает оставшийся в рюмке коньяк,
вытирает ладонью рот и подходит к Марковой. Та преду-
преждает его, чтоб он не приближался к ней вплотную и не
раздражал этим свою невесту, к тому же сегодняшний день
вообще не предрасполагает к шуткам. Бошнаков замечает
ей, что это предупреждение излишне, совершенно излишне,
так как между ним и Верой сожжены все мосты из-за сбере-
гательной книжки покойного дядюшки, но что он найдет в
себе достаточно сил, чтобы пережить трагедию, не глотая
цианистого калия.

— Я хочу знать, что мне предстоит,— перебивает
его Маркова.— Назначат меня, наконец, преподавательни-
цей в консерваторию, вот что я хочу знать! Ну, говори же!
Ты ведь ясновидец! — Она смеется, ее грудь нервно колы-
шется под черным шелком платья.

— Тише! — Леонид Бошнаков поднимает палец с таин-
ственным видом.— Он может услышать тебя, проснуться в
своем гробу и сказать: «Господи, как хорошо, что меня
отра вили !» Разве не так?

Ее смех внезапно прерывается, будто лопнула натянутая
струна.

— Дай руку! — грубо приказывает Бошнаков.— Так...—
Он разглядывает маленькую ладонь и качает головой.

— Назначение состоится или нет? — спрашивает Мар-
кова как-то совсем тихо, чуть слышно.

— Назначение? — Бошнаков грустно улыбается.

— Что показывает мое близкое будущее? — уже более
звучным голосом спрашивает Маркова.

— Гм...— Бошнаков пожимает плечами. Затем кивает
Аввакуму, чтобы тот подошел ближе, еще ближе;— Вы ви-
дите? — говорит он.— Эта ручка похожа на пустыню, я го-
ворю о ладони,— на пустыню, в которой все дороги засыпа-
ны и прерваны песками вот тут, в этом месте. Дальше нет
ничего... Голые холмы, какие-то дюны, но ни малейшего
признака жизни. Равнина, над которой царит, мягко гово-
ря, ничто. Великое Ничто... Я должен тебе сказать, моя ми-
лая, как бы грустно это ни звучало, должен тебе сказать от-
кровенно, что у тебя нет ни близкого, ни далекого
будущего. Конец.

— Глупая шутка! — Маркова отдергивает свою руку.—
Не умеешь ты притворяться остроумным, ясновидец, про-
валишься!
Она переводит взгляд на лицо Аввакума.

— Слышите, какие глупости он изрекает?

— О! — подхватывает Аввакум.— Не пугайтесь, он
просто шутит.

— Мне — пугаться?

— Покажите/пожалуйста, вашу левую руку!

Покуда она колеблется, продолжать ли ясновидческий
сеанс — фарс начинает ей надоедать,— Аввакум, наклонив-
шись, берет ее левую руку и поворачивает ладонью кверху.

— По-моему,— начинает Аввакум, делая вид, что чи-
тает будущее по мягкой бледно-розовой коже,— ш>моему,
ваша левая рука, которая ближе к сердцу, гораздо оптими-
стичнее правой, гораздо! В ближайшее время вы узнаете
приятную новость, которая сделает вас бесконечно счаст-
ливой.

Губы ее улыбаются, хотя все еще немного смущенно, бла-
годарят. Женщине, лето которой в полном расцвете, но ко-
торая уже приближается к осени, далеко не весело, когда
она так улыбается. И Аввакум целует ей руку, ту самую ле-
вую руку* которая как-то вдруг пробудила в его сердце
острую и противную тревогу, целует, потому что ему груст-
но,— как-никак и он сам простился со своим летом и свы-
кается с осенью. В эту минуту дверь открывается, входит Ве-
ра, а за нею, как-то неуверенно и виновато улыбаясь, доктор
математических наук Савва Крыстанов. В руках у Веры под-
нос с узорными фарфоровыми чашками, сахарницей с аму-
ром на крышке и кофейником, который вместе с облаком па-
ра распространяет приятный аромат. Аввакум спешит ей
навстречу и помогает поставить поднос на стол и разлить в
чашки кофе. Леонид Бошнаков и Маркова молча кивают но-
воприбывшему, не выказывая особенного дружелюбия, и Вера,
занятая разливанием кофе, говорит ему, не оборачиваясь:
«Да сядьте вы, сядьте!>

— Не беспокойтесь! Не беспокойтесь! — шепчет Крыста-
нов, робко поглядывая на Маркову, и плетется в самый
дальний угол гостиной.

— Ну-ка подождите! — Леонид Бошнаков догоняет его
и кладет руку ему на плечо.— Что ж это вы, как барсук,
прячетесь от света, любезный?

В гостиной становится очень тихо; ложечка, которую
Вера уронила на блюдце, производит ужасный шум, словно
вылетевшее на тротуар окно.

— Что вам от меня нужно? — спрашивает Савва Кры-
станов. Его лицо, несмотря на солидное золотое пенсне, вы-
глядит смущенным и довольно жалким.

— Чтоб вы провалились в ад ко всем чертям! — говорит
Леонид Бошнаков, не убирая руку с его плеча.

— Я ничем не заслужил такого проклятия...— Савва
Крыстанов пытается улыбаться.— Оставьте меня, пожа-
луйста!
«На нем старая обувь,— думает Аввакум.— Вот и каб-
луки чуть стоптаны с наружной стороны».

— Прежде всего,— замечает Леонид Бошнаков.— вам
следовало бы представиться этому гражданину...— Он ука-
зывает на Аввакума*— Так поступают все воспитанные лю-
ди с чистой совестью, когда встречаются в чужом доме с
незнакомым человеком*

— Ах! — Савва Крыстанов смущенно кивает.— В самом
деле!..— Он приближается к Аввакуму.— Извините! Я про-
сто вас не заметил. Не обижайтесь На меня!

Аввакум сердечно пожимает ему руку и уверяет, что
совсем не обижается и что, напротив, ему очень приятно по-
знакомиться с таким видным математиком, и что не будь
несчастья, постигшего этот дом, он бы радовался от всей
души, от всего сердца,

— Да,— вздыхает Крыстанов,— в лице Теодосия Дян-
кова наша наука потеряла крупного ученого!

— Вам очень жалко его? — нарочито безразличным го-
лосом спрашивает Маркова,

— Жалко ли мне? — Он передергивает плечами и умол-
кает.

— Вам известно заключение медицинской эксперти-
зы? — не отстает от него Маркова.

— Нет,— роняет Савва Крыстанов, глядя перед собой
отсутствующим взглядом.— Но я предполагаю, каково оно.

— Еще бы вам не предполагать! — Маркова презри-
тельно поджимает губы.

— Почему? — спохватывается математик.— Впрочем, я
не вполне понимаю вашу мысль.

— Она хочет вам сказать, чтобы вы не прикидывались
дурачком! — объясняет Бошнаков, угрожающе покачивая
головой.

— Видите? — Савва Крыстанов словно ищет у Авваку-
ма помощи.— Они шутят надо мной. Им доставляет удо-
вольствие шутить сегодня вечером!

Вера подносит кофе. Савва Крыстанов садится рядом с
Аввакумом.

Опять становится тихо. Чересчур тихо.

— Доктор,— Маркова пристально смотрит на него.—
Вы прольете на ковер, осторожнее! Ваша рука дрожит, буд-
то у вас лихорадка!

— Боже мой! — Савва Крыстанов оставляет свою чаш-
ку, хотя кофе еще недопит.— Вы совершенно правы,— го-
ворит он после короткого молчания,— как видно, я просту-
дился на кладбище.

— Вам не следовало появляться на кладбище,— обра-
щается к нему Маркова. Она говорит медленно, раздельно,
ровным и холодным голосом. Лицо ее кажется высеченным
из мрамора, такими, вероятно, были лица властолюбивых,
надменных, упивающихся своей славой древнеримских кур-
тизанок.— В ы должны были сидеть дома, а не являться на
кладбище.

— Не могу понять, что вы хотите сказать, честное сло-
во! — Савва Крыстанов беспомощным жестом разводит ру-
ками, затем кладет их на колени и опять ищет глазами по-
мощи у Аввакума.

— Видите, как беспокоятся о вашем здоровье,— улы-
бается в ответ Аввакум.

Его улыбка не ободряет математика, и тот опускает го
лову.

В эту минуту Леонид Бошнаков начинает хохотать, не
очень громко, но вызывающе нахально.

— Вы это надо мной? — Савва Крыстанов оборачивает-
ся к нему.

— Да,— говорит Бошнаков, нагло глядя на него.— Ко-
нечно, над вами. И сейчас я вам скажу, почему.— Он встаёт
со своего места, приближается к математику и тычет паль-
цем в его галстук.— Есть здесь что-нибудь?

— Ничего нет,— говорит Маркова.

— А прежде здесь, на этом вот месте, была булавка.
Глупая римская монета, которую уважаемый математик
всегда таскал в галстуке.

— Странно! — Маркова всплескивает руками.— Что с
вами случилось, доктор? Где же ваш талисман?

— Вчера инспектора нашли его талисман чуть ли не
возле трупа отравленного,— торжественно объясняет Бош-
наков.

Снова становится тихо. Сейчас тишина кажется вовсе не-
уместной.

— Право, не знаю, как она попала туда, сам недоуме-
ваю! — Савва Крыстанов упирается взглядом в носки своих
ботинок.— Вчера утром я заметил, что ее нет в моем гал-
стуке.

— То, чего вчера утром не было в вашем галстуке, на-
верняка было замечено другими,— заявляет Маркова.

— Евгения,— отзывается из своего угла Вера,— сего-
дняшний день и без того мучителен! А товарищ Крыстанов
был самым близким другом дяди! И вообще, почему вы за-
нимаетесь разными вопросами, которыми впору заниматься
следователю? Не кажется ли вам, что вы пересаливаете?

— Что за наивная головка,— вставляет Бошнаков.— Ты
забываешв, что почтенный доктор первый застал твоего
дядю мертвым!

— Бедняжка! — На губах Марковой появляется улыбка
сожаления.— Извини! Мы могли, разумеется, поговорить и
на музыкальные темы.

— Или о погоде,— Бошнаков ехидно улыбается.

Савва Крыстанов поднимается, поправляет свое пенсне,
откашливается. Похоже, что он собирается произнести длин-
ную речь.
— Мне пора уходить,— говорит он. И тихо добавляет: —
Спокойной ночи!

Никто не провожает его. Даже Вера остается на месте.

Когда его долговязая, сутуловатая фигура исчезает за
дверью, Вера поворачивается к Бошнакову и тихо говорит:

— Ты злой.

И Евгении:

— И ты злая.

— А я? — спрашивает Аввакум.

— Вы? — Она задумчиво улыбается.— Вы и не злой и
не добрый. Но, мне кажется, вы честный и справедливый
человек.

— А ты чудесная глупенькая девочка! — Евгения Мар-
кова подходит к Вере, обнимает ее за плечи и гладит по во-
лосам.— Чудесная и наивная девочка, которой теперь пред-
стоит выучиться у жизни, что такое добро и что — зло.

Леонид Бошнаков с насмешкой наблюдает эту сцену. За-
тем, вдруг будто что-то припомнив, по-дирижерски взмахи-
вает рукой, щелкает пальцами и вылетает, будто за ним
кто-то гонится, даже не пожелав никому спокойной ночи.

— Он совсем ушел? — интересуется Вера.

Ей никто не отвечает.

Вера бросает: «Чудесно!» После этого уходит в свою
комнату, оставив дверь открытой, и садится за пианино.
Через несколько секунд, как бы рожденные в мягком сум-
раке, в гостиную долетают первые такты мечтательного, на-
вевающего забытье Шопеновского вальса. Аввакум стоит
у камина, облокотись на мраморную доску. На ней лежит
пачка сигарет. «Чудесно»,— звучит в его ушах мелодичный
голос Веры, переплетаясь с тактами вальса. «Сейчас уви-
дим»,— думает Аввакум и неторопливо приближает зажжен-
ную спичку к своей сигарете. Однако он чересчур увлечен
вальсом и некоторое время держит спичку, не донеся ее до
сигареты. Огонек дрожит лениво, равномерно, не отклоняясь
влево, хоть и находится против камина и тяга непремен-
но должна была бы подхватить его. «Так я и предполагал»,—
думает Аввакум и подносит спичку к сигарете, не дожидаясь,
чтобы ему огнем обожгло пальцы.

— Пожалуй, пора и мне пожелать вам спокойной но-
чи,— говорит он.

— Пожалуй,— соглашается Евгения.

Затем она говорит Вере, что сходит в аптеку купить ка-
кое-то лекарство, если та еще открыта, и просит ее не тре-
вожиться и ложиться спать, она не заставит себя ждать.

— Приходите утром на чашку кофе,— кричит Вера вслед
Аввакуму.

В дальнейшем события развились так:

На крыльце Евгения сказала Аввакуму, что ни в какую
аптеку не собирается и что аптека была лишь предлогом для
того, чтобы выйти немного освежиться.
Шел проливной дождь.

— Знаете,— сказала она, фамильярно взяв его под ру-
ку,— мне бы очень хотелось взглянуть, как вы устроились
в этой необитаемой комнате. Я долго не задержусь. По-
зволяете?

А когда они дошли в комнату, она первая обняла его и
заставила сесть рядом с ней на койку.

— Вы не должны думать, что я такая скверная, как
выгляжу,— прошептала она.— Такая развратная, как, ве-
роятно, вам кажется... Впрочем, можете думать что вам
угодно!..

После сегодняшнего дня и вчерашних событий я чувство-
вала себя, как те люди, о которых говорят «потеряли равно-
весие». Но дело не в равновесии... В конце концов, можно
плутать, но все же куда-то идти, существовать. Существо-
вать в том мире, к которому ты привыкла, с которым свя-
зана тысячами видимых и невидимых нитей. Вы можете се-
бе представить хотя бы на миг, что нити исчезли и тебя
ничто не связывает с миром, в котором ты живешь и дви-
жешься?.. Одним словом, ты сливаешься с безразличием,
превращаешься в некую форму равнодушия... Все равно что
превращаешься в ничто, которое тем не менее живет,
должно есть, пить, спать, давать уроки музыки, играть Мен-
дельсона и Шумана ради заработка. Вы понимаете? Я не
хочу быть формой равнодушия и по необходимости играть
Мендельсона и Шумана, как это делают, вернее, делали сле-
пые в пассажирских поездах... Я хочу выступать на сцене и
ощущать горячее и тревожное дыхание публики. Впрочем,
ну ее, романтику! Я бы искала в Стравинском ответа на те
вопросы, о которых нет ни слова в толковых словарях...
Смейтесь надо мной, презирайте меня, но я пришла к вам за
милостыней: дайте мне на грош жизни. Большего я не тре-
бую — на один только грош! Чтобы я почувствовала всей
своей кровью, что еще не превращена в н и ч т о...

Он ощутил, как она выскальзывает из постели тихо, слов-
но кошка, и постарался еще более выровнять свое дыхание,
чтобы и впрямь походить на спящего.

Ее он не видел, но чувствовал все ее движения — по ти-
хому шороху босых ног: как она наклоняется, как шевелит
руками, гибкими и жадными, словно голодные змеи. Чув-
ствовал все ее движения во тьме, густой и непроницаемой,
как черная тушь, и потому удивился, а затем насторожил-
ся, поняв, что она остановилась у чертежного стола. Поче-
му у чертежного стола? Там он оставил свою одежду, а она
кинула свою на стул, стоявший на противоположной сторо-
не комнаты, почти у самой двери. Или она не смогла сори-
ентироваться? Это казалось невероятным, поскольку стул
стоял параллельно койке, всего в двух шагах от нее, а для
того, чтобы добраться до стола, нужно было пересечь всю
комнату. Было совсем очевидно, что нечего и думать, будто
она ошиблась.

Итак, она стояла у стола, напряженно прислушиваясь.
И вот ее руки начали торопливо обшаривать одежду, будто
что-то разыскивая, при этом действовала она так осторожно,
будто в нескольких миллиметрах от нее находились детона-
торы адской машины.

Так продолжалось недолго — секунд двадцать, может
быть.

Потом она вздохнула довольно громко, позабыв о всякой
осторожности. И снова, как кошка, как ленивая и сытая
кошка, направилась к своему стулу, двигаясь о такой
уверенностью, будто видела его во тьме. Босые ноги больше
не шуршали, а ступали твердо, плечам и рукам больше не-
чего было таиться.

Первым делом она начала натягивать чулки, и для этого
присела на стул. Старый, сколоченный из дощечек стул пре-
дательски скрипнул.

— Какой холод, ах, какой холод! — чуть ли не всхлип-
нула она.

— Ты могла бы еще немного полежать,— сказал Ав-
вакум.

— Еще немного? — Она встала, вероятно, надевая
платье.— Я совершенно потеряла понятие о времени. Сколь-
ко прошло — час, два или всего несколько минут? — Стала
искать твои часы — я видела, они у тебя со светящимся ци-
ферблатом. Но куда ты их положил? Возле костюма их нет.

— В кармане пиджака,— пробормотал Аввакум. Он
старался думать лишь о том, что они вдруг стали говорить
ДРУГ другу «ты». Остальное он отложил на потом: все
было зарегистрировано и не могло стереться в памяти, даже
если бы он этого хотел.

— Бр-р-р! — стучала она зубами.— Какой холод, какой
холод!

А он думал: «Сейчас десять часов. Ни в коем случае не
больше».

Она подошла к нему, нагнулась и поцеловала в губы, а
потом в лоб. «Почему в лоб?» В лоб обычно целуют покой-
ника. Даже под теплым одеялом он почувствовал озноб.

Она вышла, и Аввакум слышал, как затихают ее шаги
на лестнице.

«Если графу угодно танцевать...» Весело, Фигаро, нече-
го сказать, очень весело! Его пригласили на танец. Мерси.
Граф на то и граф, чтобы говорить «мерси», улыбаться и
танцевать. «Пусть пожалует, я ему сыграю»... Бывают и чу-
десные дни, даже в конце лета.

Вскоре после полуночи он поднялся на чердак, отодрал
лист жести, которым было заколочено слуховое окно, и вы-
612
брался на крышу. Стоя на коленях, он прикинул, какая из
трех труб предназначалась для отвода дыма из камина на
втором этаже. Осторожно он подполз по мокрой черепице
к трубе, достал из кармана халата моток веревки, к которой
был привязан его пистолет, и ловко, будто профессиональ-
ный трубочист, стал ее разматывать и опускать в дымоход.
Не успел он размотать и двух метров, как ощутил, что тя-
жесть исчезла — пистолет уперся в какую-то поверх-
ность.

Тогда Аввакум тем же путем вернулся на чердак и при-
колотил жесть на прежнее место. Светя перед собой фонари-
ком, он направился к прямоугольному корпусу первой от
двери дымоходной трубы, которая находилась всего в че-
тырех шагах от него. Не понадобилось много времени, что-
бы установить, что левая грань не очень плотно прилегает
к соседним и при внимательном осмотре напоминает собой
своего рода кирпичную дверь высотой около полутора мет-
ров. Он сунул пальцы в едва заметную щель и потянул
грань на себя. К своему неописуемому удовольствию он
ощутил, как грань подается и движется легко и бесшумно,
несмотря на то, что весит наверняка не менее сотни кило-
граммов. И вот она распахнулась, как обычно распахивает-
ся дверца старинного и массивного стенного шкафа.

Тайник и впрямь напоминал собой огромный, сколочен-
ный из досок стенной шкаф с лавкой в глубине, покрытой
толстым слоем пыли. В нем хватало места для одного чело-
века при условии, что он не очень высокого роста и не очень
полный.

Аввакум вернулся к себе, порядком озябший и промок-
ший под дождем, который лил, когда он был на крыше. Он
тотчас же юркнул под одеяло, но постель не сохранила и
частицы того чудесного тепла, которое вобрала в себя час
тому назад. Она была отвратительно холодной и сырой. И,
укутываясь с головой, он был готов в свою очередь пожа-
ловаться: «Ах, какой холод, какой холод!» Но жаловаться
было некому. Незадолго до рассвета громкий, пронзительный
женский вопль заставил Аввакума вскочить на ноги. Вопль
донесся с верхнего этажа — из гостиной с камином, располо-
женной у него над головой. Он рассек тишину, как удар
бритвой, и оборвался.

Вера вчера пригласила его к утреннему кофе, этим необ-
ходимо было воспользоваться, и в половине восьмого, оде-
тый для выхода, он поднялся на третий этаж и позвонил.

— А я как раз собиралась позвать вас,— с улыбкой ска-
зала открывшая ему девушка. Глаза ее казались усталыми,
сонными.— Ну как, приятно провели первую ночь на новой
квартире?

Уж не догадалась ли она о визите Евгении?

— Как любую «первую» ночь,— вывернулся Аввакум.—
Впрочем, я давно уже не знаю разницы между «первыми»
и «последними». В моем возрасте человек привыкает вос-
принимать ночь как время, определенное для сна, отдыха,
восстановления сил.

— Очень мудро,— сказала Вера и неожиданно рассмея-
лась.

— Кто из вас на рассвете так громко кричал? — И, не
дожидаясь ее ответа, он добавил: — Маркова?

Рука Веры дрогнула; затем ложечка, которой она разме-
шивала сахар, неподвижно застыла в чашке.

Да, ее учительница Маркова. Часам к четырем она по-
чувствовала сильнейшую головную боль и решила пройти
на кухню освежить лицо холодной водой. И вот только она
протянула руку, чтобы зажечь свет в гостиной, как ей по-
казалось, что на пороге дядюшкиного кабинета стоит какой-
то человек. Вглядевшись в его лицо, она узнала самого дя-
дю.. Дверь в спальню была полуоткрыта, и оттуда падал
свет — вот она и узнала. В это время дядя снял свое пенсне,
и тогда она закричала от ужаса и чуть было не упала в об-
морок — глаз у него не было. Вместо глаз — две дырки.

— Если бы мне показалось что-нибудь подобное, я бы
умерла на месте! — продолжала Вера.— Разумеется, она
галлюцинировала, в этом не может быть никаких сомнений,
но все равно страшно!.. Я брызнула на нее водой, дала ей
валерьянки, и она успокоилась, даже шутить пробовала. Но
уснула всего полчаса тому назад... И попросила меня не бу-
дить ее до вечера. А я думаю, не позвать ли врача...

Аввакум уверил ее, что такие галлюцинации бывают и
в них нет ничего особенного — нервы, депрессия, и
больше ничего. И не стоит вызывать врача из-за таких пу-
стяков. Пускай полежит в тепле, и все пройдет. А кстати —
почему в этом камине не разводится огонь? Если у них нет
дров, так он может им достать — у него есть приятель, кото-
рый работает в «Топливе». Все же камин без огня...

Тут Вера перебила его. Нет никакого смысла говорить
о камине. Печально, конечно, но что поделаешь — еще в
давние времена аптекарь — один из бывших владельцев это-
го дома — превратил камин в тайник, вероятно, для произ-
водных опия, которыми, как поговаривали, он торговал из-
под полы. Все настаивали перед ее дядей — вечная ему па-
мять! — и она, и ее жених, который в грош не ставит роман-
тику каминов, но все же; и Савва Крыстанов, и Евгения
Маркова — в особенности Евгения Маркова, которая уже
чувствовала себя хозяйкой дома,— все настаивали, чтоб дя-
дя восстановил камин, но он упорно отказывался. Был про-
сто непреклонен. Появится, мол, сквозняк, будет дуть, сы-
рость будет проникать, и все в таком роде...

— Может быть, он был прав,— подумав, сказал Авва-
кум.— Этот камин у самой крыши, и в ненастье через него,
наверное, проникали и влага и холод.— Он взглянул на
свои часы.. Не опоздает ли она в консерваторию?
О СЕРОМ «ОПЕЛЕ», КОТОРЫЙ РАЗЪЕЗЖАЕТ,
НЕ ПОКИДАЯ ГАРАЖА

Полчаса спустя Аввакум был уже у себя на улице Ла-
тина. Быстро, не теряя времени на то, чтобы сбросить паль-
то, он отпер дверцу сейфа, вставил в розетку штепсель слу-
жебного электрофона, сообщил свой кодовый знак и потре-
бовал связать его с дежурным офицером по оперативной
группе отдела «Б».

— Список автомашин. Припоминаете?

— Так точно.

— Диктуйте. Стенографирую.

«Справка о лицах, чаще других посещавших дом уби-
того. Время — с пяти часов тридцати минут до полуночи.
Леонид Бошнаков и Вера Малеева прибыли в дом без два-
дцати восемь. Установлено, что оба были в кино и не выхо-
дили оттуда во время сеанса. Евгения Маркова, которую
Леонид Бошнаков и Вера Малеева проводили до перрона
Центрального вокзала, прибыла в Пловдив пассажирским
поездом, провела урок в Доме железнодорожника и верну-
лась в Софию скорым после полуночи. Савва Крыстанов, ко-
торого органы милиции застали в доме убитого сразу же
после убийства... Доктор Светослав Стоянов Иванчев, до-
машний врач инженера Теодосия Дянкова. В пять часов де-
сять минут выехал на своем «Москвиче» из Пироговской
больницы, где он работает. Выехав из Софии, прибыл в Па-
зарджик, где остановился в доме своих родителей. Установ-
лено, что до пяти часов того же дня был безотлучно в боль-
нице. Взял домашний отпуск на неделю... Машина Леонида
бошнакова, серый «опель» Сф-6278, была прослежена при
выезде из Софии и к семи часам того же дня замечена возле
спичечной фабрики в Костенце. За рулем сидело неизвестное
лицо. У собственника автомашины права отняты по сегод-
няшнюю дату включительно за грубое нарушение правил —
вождение машины в нетрезвом состоянии. На станции Ко-
стенец «опель» остановился рядом с большой новостройкой,
на засыпанном известью шоссе. Водитель вышел из машины,
чтобы подкачать камеру. Следует отметить, что «опель» из-
вестен местным органам, так как часто заезжает на дачу
инженера Теодосия Дянкова. Дача эта расположена в пяти-
стах метрах к северо-востоку от вокзального района по доро-
ге на курорт. Таковы сведения наблюдения, установленного
по вашему приказу».

— Погодите,— сказал Аввакум.— Что было дальше с
«опелем»?

— Остановился перед дачей инженера. Но на обратном
пути оторвался от наблюдателей, ввиду чего не удалось
установить личность водителя.

— Очень жаль! — Аввакум вздохнул.— Впрочем, изви-
ните за вопрос. Где стоит эта машина?
— Леонид Бошнаков оставляет ее на улице Обориште за
бывшим железнодорожным переездом, на пустыре е времен*
ным бараком, который он снял под гараж.

— Благодарю.— Аввакум немного помолчал.— Неболь-
шое задание. Вы слушаете меня?

— Слушаю.

— Произвести осмотр автомашины и, если будет обна-
ружено что-либо особенное, немедленно мне сообщить.
Жду.

Он повесил трубку, вапер дверцу сейфа и некоторое вре-
мя стоял неподвижно, батем, не снимая пальто, занял свое
любимое место у камина в старом кресле с высокой спин-
кой, сдвинул шляпу на лоб и закрыл глаза.

«МАЛЕНЬКАЯ НОЧНАЯ МУЗЫКА»

После двух часов он встретился с капитаном Петровым
в кондитерской отеля «Балкан».

— Прогуляемся для освежения в Костенец? — спросил
Аввакум.

«Освежение» означало большую охоту, неожиданное от-
крытие, развязывание сложного узла; означало урок рас-
следования, анализа, празднество логики. Приятного аппе-
тита, Шнайдер!

Аввакум сел за руль, повернул ключ. Машина плавно
скользнула по асфальту, перевела дух, наддала.

Погода была пасмурная. Мелкие капли дождя пятнали
ветровое стекло бесчисленными точечками,

Дача Теодосия Дянкова находилась слева от шоссе, ве-
дущего на курорт. Она приютилась в старом и густом сосно-
вом леске и появлялась как-то внезапно в конце вымощен-
ной булыжником дорожки, потемневшая от времени, двух-
этажная, с балкончиком, со спущенными шторами.

По витой лестнице они поднялись ив холла на второй
этаж и очутились в гостиной. Сквозь шторы едва проникал
серый свет ненастного зимнего дня. Камин, массивный ду-
бовый стол посредине, на стенах старинные часы с гирями,
охотничье оружие, оленьи рога. Напротив камина клавесин.

Крышка клавесина откинута, на подставке развернутая
партитура.

Аввакум (останавливается посреди комнаты). Что ска-
жешь, Петров? У покойного Дянкова был довольно изысканный
вкус.

Петров. И порядочные средства, разумеется. Построить
такую дачу...
Аввакум. Он ничего не построил и ничего не купил. Все
это по наследству... (Расхаживая, он смотрит на пол и вдруг
снова останавливается.) Что ты здесь видишь, Петров?

Петров (опускается на колени и разглядывает место, на
которое ему указывает Аввакум). Тот же беловатый след.

Аввакум. Да, тот же беловатый след, который мы обна-
ружили в передней, только более плотный и четкий, хотя и по-
тускневший. На лестнице мы заметили такой след о расстояния
в несколько метров, здесь же его можно увидеть, лишь внима-
тельно присмотревшись.

Петров (продолжая стоять на коленях). Это, разумеется,
след, оставленный ногами, ступавшими до этого по известке.

Аввакум. Поздравляю вас о правильным выводом.

Петров (поднимается). Поскольку в других помещениях
дачи мы не открыли подобных следов, следует предположить,
что некто, оставивший их, никуда не заходя, прямиком под-
нялся сюда.

Аввакум (усмехается). Вы, Петров, обладаете даром рас-
сказчика. Продолжайте!

Петров. Некто вышел из «опеля» и, повторяю, поднялся
прямо сюда.

Аввакум (по-прежнему расхаживает и разглядывает сте-
ны). Позволю себе дополнить твой рассказ некоторыми незна-
чительными подробностями. Сам знаешь, подробности моя сла-
бость.

Петров. Неуловимые!

Аввакум (отмахивается). В 6 часов 30 минут «опель»
Леонида Бошнакова был замечен в сотне метров к востоку от
спичечной фабрики. На этом месте свалены стройматериалы.
Кювет и часть шоссе залиты известкой. «Опель» задержался
там минут на пять. Водитель был человеком среднего роста,
в длинной шубе и вязаной шапочке, какие носят лыжники. Во-
ротник шубы был поднят, так что наши люди не смогли раз-
глядеть его лицо.

Петров. Через пять минут «опель» свернул на дорогу,
ведущую к даче инженера.

Аввакум. И поскольку, как нам сообщили из Управле-
ния, туда часто приезжали, вместе или в отдельности, Леонид
Бошнаков, Евгения Маркова, Вера Малеева и их приятели,
«опель» ни на кого не произвел впечатления. И в этот день и
прежде ни на кого не производили впечатления машины, при-
возившие на дачу веселых гостей. (После короткой паузы.) Тебе
не холодно?

Петров. Холодновато.

Аввакум (подходит к окну, опускает занавески, затем
поворачивает выключатель. Зажигается люстра). Итак, во вто-
рой половине дня «опель» выезжает из Софии. Когда это про-
исходит? В день убийств инженера Дянкова. Около семи часов
«опель» уже около костенецкой спичечной фабрики — стало
быть, двигался на большой скорости. Следы показывают, что во-
дитель торопился, что ему была дорога каждая секунда. Во-
рвался в дом и — прямиком сюда. Из этого следует заключить,
что его целью было как можно скорее добраться до этой ком-
наты. Вывод: эта комната должна играть главную роль в на-
шем осмотре.

Петров (озирается). Но какую роль может играть такая
комната? (Улыбается.) С ружьями и оленьими рогами на
стенах...

Аввакум. Может быть, торопыга-водитель, который вы-
жимает из своего «опеля» сто километров в час, хотел несколько
секунд отдохнуть, помечтать, успокоить свои нервы в обста-
новке, напоминающей романы Вальтера Скотта? (Смеется.)
Вряд ли!

Петров. Да, вряд ли...

Аввакум. Кстати, ты любишь романы Вальтера Скотта?
Петров. Еще бы! Я даже «Айвенго» прочитал.

Аввакум (хлопает в ладоши). Отлично! Знаешь, что в
этой обстановке заставляет меня вспомнить о Вальтере Скотте?
Камин, охотничья романтика и эти вот старинные часы с золо-
чеными гирями. (Пауза. Вдруг.) Капитан Петров, который час
показывают стрелки этих остановившихся часов?

Петров. Половину двенадцатого, товарищ Захов.

Аввакум (подходит к часам, передвигает гири вверх и
вниз. Стрелки движутся по циферблату.) Часы не работают, пру-
жина лопнула, но стрелки, как видишь, можно переводить и
ставить на любой цифре. Я запомнил 11 и 6. Что могут озна-
чать эти цифры?

Петров. Случайность.

Аввакум. Случайность означает или очень многое или
ничего. (Пауза.) Сядь-ка, Петров. Сядь в это старинное кресло,
закрой глаза и постарайся себе представить доброе старое ро-
мантическое время Вальтера Скотта. Чтобы создать настроение,
я сыграю тебе на клавесине старинный менуэт. (Садится за кла-
весин и смотрит в партитуру.) Моцарт! Волшебник, которого
я люблю только в определенное время года. Когда цветут виш-
ни... И еще — когда зарядят первые осенние дожди. (Развора-
чивает партитуру.) Что за странная партитура!.. Печатные ли-
сты вперемешку с рукописными. (Встает.) Тебе холодно, Петров?
(Потирает руки.) Холодно? А мне становится тепло. (Снова са-
дится.) Я обещал тебе старинный менуэт. Но передо мной клавир
♦Маленькой ночной музыки» Моцарта. В этой «Маленькой ноч-
ной музыке» есть и менуэт. (Перелистывает партитуру. Начинает
играть. Внезапно останавливается, вскакивает, глядит на часы.
Пауза.) Стрелки старинных часов стоят на цифрах 11 и 6.

Петров. А что в этом особенного? Случайность. Кто-то
дергал за цепочки, и стрелки остановились на 11 и 6.

Аввакум (начинает быстро ходить по комнате). Если ве-
щи рассматривать вне обстановки, они могут казаться бессмыс-
ленными, случайными. Но я старался внушить тебе, дорогой
Петров, одно основное правило: никогда и ничего не рассма-
тривай вне обстановки, вне явлений, среди которых ты
действуешь, вне цепи событий, в которых ты хочешь разо-
браться. (Останавливается.) 11 часов 30 минут — это ничего не
означает. Но эти же цифры на безжизненных часах, на даче,
хозяин которой убит, которую часто посещали Леонид Бошна-
ков, Евгения Маркова и Савва Крыстанов, которую посетил и
некий «X» через два часа после убийства инженера... Некий «X»,
который мчался сюда со скоростью 100 километров в час и
который первым делом бросился в эту комнату... Ты гово-
ришь — случайность? (Снова садится за клавесин и принимает-
ся играть начало «Маленькой ночной музыки». Прекращает.
Оборачивается.) Ты не хочешь заглянуть в эту партитуру?
Петров. Моментально. (Подходит и глядит в партитуру.)
Аввакум. Что ты заметил?

Петров (посл< короткой паузы). Это музыкальное произ-
ведение написано на листе из нотной тетради. Лист пронумериро-
ван цифрой 11.

Аввакум. Отлично! (Треплет его по плечу.) Я горжусь
тобою, Петров.

Петров (делает шаг назад и удивленно смотрит на Ав-
вакума. Затем переводит взгляд на часы). Вы видите какую-то
связь...

Аввакум. Во-первых, не говори мне «вы». Во-вто-
рых, будь добр — сосредоточься и внимательно слушай му-
зыку. (Снова начинает играть. Прекращает.) Что ты заметил,
Петров?

Петров. Ничего особенного я не заметил. Очень хорошая
музыка, нежная.

Аввакум. Нежная? (Смеется.) Обрати, пожалуйста, вни-
мание на восьмой нотный стан, такты второй, третий и четвер-
тый! (Проигрывает.)

Петров. Вы ставите меня в очень неудобное поло-
жение...

Аввакум. Опять «вы»!.. (Встает.) Извини. Поверь, я не
хотел тебя обидеть. Но меня раздражает, что ты все еще не ста-
раешься усвоить элементарные правила музыкальной грамоты.
А современный разведчик должен быть грамотным во всех отно-
шениях. Знай ты музыкальную азбуку, ты сразу бы догадался,
что весь восьмой нотный стан ничего общего не имеет с ориги-
нальным текстом Моцарта, что эти такты чужды духу произве-
дения, и хоть в них и есть какая-то гармония, она бесконечно
примитивна и никак не вяжется с контекстом... Понимаешь?
(Пауза.)

Петров. Вроде бы начинаю понимать, товарищ Захов.

Аввакум. Человек, который мчался со скоростью сто ки-
лометров в час, первым делом спешит не в спальню, не на кух-
ню, а в комнату с клавесином, в комнату с часами. Часовая
стрелка стоит на цифре 11. На клавесине лежит партитура, от-
крытая на одиннадцатой странице. Это совпадение я заметил
Сразу же, при первом же обходе комнаты. Я заметил также,
что на одиннадцатой странице партитуры имеется рукописный
текст «Маленькой ночной музыки» Моцарта, в которой, кстати,
есть часть под названием «менуэт». И задал себе вопрос: разве
это в порядке вещей, чтобы в данной обстановке — в связи
о убийством инженера Дянкова, кто-нибудь мчался сюда со ско-
ростью сто километров в час лишь ради удовольствия сыграть
романтическое музыкальное произведение? Как видишь, я ни-
чего не открыл, я лишь растолковал язык вещей, и ничего боль-
ше. Язык вещей в данной обстановке и при существу-
ющих уже условиях.

Петров. Этот нотный стан представляет собой, разуме-
ется, шифр.

Аввакум. Не шифр, а ключ к шифру. Быть может, по-
зывные при входе в эфир.

Петров смотрит на него с улыбкой.

Аввакум (достает карандаш и блокнот). Возьми-ка, до-
рогой Петров. Ты отлично расшифровываешь. Нанеси буквенную
схему этого музыкального ключа. (Протягивает ему парти-
туру.) Сядь спокойно у камина, а я для настроения сыграю тебе
подлинную «Маленькую ночную музыку».

Петров (идет к камину). Завтра же начну брать уроки
музыки.

Аввакум (проигрывает первую часть, затем встает из-за
клавесина и подходит к окну). Вот и снег пошел... Чудесный
зимний снег. Первый снег... Печальная красота, быть может,
потому, что когда-то казалась радостной. Когда-то — $ те годы,
когда я не знал, что такое шифр, что т&кое код, когда я любил
все и всех и мир выглядел чистым и белым, белым и чистым,
как этот первый снег...

Петров (встает). Готово, товарищ Захов.

Аввакум. Отлично! Теперь, дорогой Петров, нам пред-
стоит остановить свой выбор на следующей бусинке четок. Если
мы не откроем ее, можете поставить мне двойку по логике и
стыдиться своего учителя.

Петров. Если вы и не откроете, я всегда...

Аввакум (поднимает руку). Без сантиментов, Петров!
(Указывает на часы.) Некто обозначил, что на одиннадцатой
странице партитуры находится ключ к шифрограмме, которую
предлагает прочесть. Но почему этот «некто» поставил минутную
стрелку на цифру 6? Почему не установил обе стрелки на циф-
ре 11? Мы уже решили с тобой, что в сложившейся обстановке
не будем рассматривать явления как лишенные смысла случай-
ности. (Указывает на часы.) Эта шестерка — не лишенная смысла
случайность, она означает... Продолжай, Петров!

Петров. ...что на странице шестой...

Аввакум. Так, так, смелее...

Петров (листает партитуру). Вот!

Аввакум (берет у Петрова схему шифра и медленно рас-
шифровывает нотный лист). «Задание выполнено. Понедельник
21.00 жду распоряжения, кому и где передать материалы. Гер-
мес». (Пауза.)

Аввакум. Оставь партитуру на прежнем месте и снова
раскрой ее на странице одиннадцатой. Ты запомнил текст шиф-
рограммы?

Петров. Запомнил. Распоряжусь, чтоб его засняли.

Аввакум. Запомни вот еще что: предложить полковнику
Манову следующую комбинацию — завтра, то есть в понедель-
ник, точно в 21.00 наша радиотрансляционная служба пускай
передаст на частотах, на которых работает «Гермес», первый
такт «Маленькой ночной музыки» в качестве позывные и такую
радиограмму! «Вторник 20.00 на углу улиц Латина ц Драгана
Цанкова будет ждать человек с белой хризантемой в левой руке.
Передайте ему документы и ждите распоряжений».

Петров. Я уверен, что на встречу явится кто-нибудь из
наших новых знакомых.

Аввакум. Может быть... (Усмехается.) Ваш Рудольф
Шнайдер?
ПОСЛЕДСТВИЯ ОДНОГО ВЕСЕЛОГО НЕДОРАЗУМЕНИЯ

Докладная записка капитану Александра Маринчева
о наблюдении, проведенном в ресторане
«Славянская беседа»

В восемь часов без двадцати минут в ресторан 4 Славян-
ская беседа» прибыл иностранец Рудольф Шнайдер. Занял
третий столик слева от входа, уединенный, стоящий в углу
и удобный для наблюдения за входящими. Заняв место,
Рудольф Шнайдер тотчас же с довольно сосредоточенным
видом занялся картой блюд, после чего, постучав кольцом
по столу, подозвал официанта и на немецком языке перечис-
лил, водя пальцем по карте, названия закусок, напитков и
кушаний, которые составили его заказ. Официант, записав
заказ, отправился его выполнять, а Шнайдер, достав карман-
ное зеркальце, посмотрелся в него и внимательно оправил
свой черный галстук-бабочку. Затем закурил толстую сига-
ру и повернулся лицом к входу с видом человека, который
кого-то ожидает.

В восемь часов без десяти минут в дверях появилась Ма-
рия Неделчева, продавщица в международном книжном
магазине, та самая, от которой Рудольф Шнайдер получил
русско-турецкий словарь. Пальто она оставила в гардеробе
и была в темном вечернем платье, из чего можно было за-
ключить, что специально нарядилась по случаю условлен-
ной встречи. Остановившись в дверях, она оглядывала сто-
лики и как будто не спешила войти, словно ожидая, что ее
кто-то позовет.

В эту минуту Рудольф Шнайдер поднялся со своего ме-
ста — неожиданно проворно для своей комплекции — нуж-
но иметь в виду, что он весит по меньшей мере сотню кило-
граммов. Подойдя к Неделчевой, он очень любезно покло-
нился ей, поздоровался по-немецки и протянул ей руку.
Неделчева покраснела, смутилась, даже, можно сказать,
смешалась, однако вежливо ответила тоже на немецком
языке. Тогда он указал ей на свой столик, сказав, что будет
очень польщен, если она останется довольна меню, которое
он позволил себе заказать заранее, надеясь, что оно придется
ей по вкусу. Неделчева слушала его рассеянно и продолжа-
ла искать кого-то глазами по всему залу, однако это не ме-
шало ей все время улыбаться и кивать головой в ответ на
излияния иностранца. Быть может, эта подчеркнутая любез-
ность просто вошла у нее в привычку — ва прилавком книж-
ного магазина она всегда улыбается клиентам и обходится
с ними очень вежливо, предупредительно.

Так или иначе, она села с ним за третий от дверй столик.
Официант словно только и ждал ее появления и немедленно
прибежал с подносом, заставленным рюмками и бокалами,
тарелочками с черной икрой, разными майонезами, раками,
маринованной и копченой рыбой всевозможных сортов, мас-
линами и прочими деликатесами такого рода.

Рудольф Шнайдер непрерывно болтал, предлагал ей за-
куски, анисовку, а она сидела на краешке стула, рассеянно
улыбалась и то и дело поглядывала на дверь. Придя, нако-
нец, в отчаяние, Шнайдер налил ей в стакан минеральной
воды, а свою рюмку до краев наполнил виноградной водкой.

— За ваше здоровье, милая барышня! — сказал он по-
немецки.

Она грустно улыбнулась ему и чокнулась с ним.

В этот момент в дверях появился Леонид Бошнаков.

Он, как и Неделчева, оставил пальто в гардеробе и был
в черном вечернем костюме.

Его взгляд, обежав столики, почти сразу же остановился
на третьем слева. Неделчева в это время чокалась со
Шнайдером. Затем Шнайдер одним духом осушил рюмку,
сказал «ух» и, наклонившись к даме, шепнул ей, как видно,
что-то веселенькое, потому что она звучно расхохоталась.

А Леонид Бошнаков продолжал смотреть на них со свое-
го места в дверях.

Наконец Неделчева обернулась и взгляды их встрети-
лись. Леонид Бошнаков выглядел очень рассерженным. Он
даже скрипнул зубами и угрожающе качнул головой. Затем
круто повернулся, подбежал к гардеробу, взял свое пальто
и пулей вылетел на улицу.

Неделчева побледнела. Извинившись перед Шнайдером,
она, в свою очередь, подбежала к гардеробщице, схватила
свое пальто и умчалась. На улице она заметила Бошнако-
ва — он стоял на тротуаре, зажигая сигарету,— и кинулась
к нему.

Между ними завязался разговор в повышенном тоне, ко-
торый можно резюмировать в нескольких строках:

«Леонид Бошнаков говорит, что в записке, оставленной
в том словаре, который служит им почтовым ящиком, когда
В магазине много народу, он ей написал, что будет ее ждать
ровно в восемь часов вечера в этом ресторане. С какой же
стати она примчалась сюда раньше времени и у него на
глазах вздумала встретиться и флиртовать с разными ино-
странцами?

Мария Неделчева отвечает, что никакой записки она не
читала, так как их «почтовый ящик» неожиданно был куп-
лен этим иностранцем. Она вообще не пришла бы в ресторан,
если бы он, Бошнаков, не позвонил ей сегодня по телефону,
а ее встреча со Шнайдером вообще была случайной.

Леонид Бошнаков говорит, что он не очень-то склонен
верить в разные там случайности, но так и быть, пусть все
идет к чертям, а они вдвоем правильно поступят, если возь-
мут такси и отправятся в ресторан «Лебедь» провести там
вечер».
Таким образом, ссора между ними закончилась полю-
бовно.

По данным наблюдения, объектом которого является
Леонид Бошнаков, устанавливается, что в кармане его паль-
то был небольшой сверток, содержащий две пары дамских
чулок иностранного происхождения.

Рудольф Шнайдер в одиночку уплел все закуски и вы-
пил все напитки, затем заказал богатый ужин и к десяти
часам вечера возвратился к себе в отель — в довольно не-
трезвом состоянии.

БЕЛАЯ ХРИЗАНТЕМА

Режиссер решил временно распрощаться с театром. Он
устал придумывать мизансцены.

Синяя птица, которую он видел в своих снах и которую
искал, не имела ничего общего с миром мизансцен. Гнездо
Синей птицы — если она вообще существовала — и дерево
с золотыми яблоками и серебряными колокольчиками, ко-
торые сами звенят,— все это было где-то за рампой. Если
вообще все эти вещи где-то существовали.

Аввакум стоял у балконной двери, смотрел на снег, ко-
торый тихо ложился на черешню, на маленький дворик,
смотрел, как белые нити опутывают сосновый лес по ту сто-
рону улицы, а в душе у него звучала ♦Маленькая ночная
музыка», кто-то произносил слово ♦ люблю», веселая желто-
крылая бабочка порхала над цветущим розовым кустом.

Не было никакого сомнения в том, что Синяя птица жи-
вет именно в мире ♦ Маленькой ночной музыки» — только
там. Быть может, завтра он отправится на поиски, но сего-
дня вечером,— ведь он все еще был режиссером,— сегодня
вечером он должен сказать: ♦ Дайте занавес».

Все было распределено — и записывающий прибор под
скамьей, и порядок ♦прохожих», и автомашина — за углом
соседней улицы.

Сыплется снег — тихо, как в новогодней сказке; миниа-
тюрная площадь, столь удаленная от оживленных улиц, вы-
глядит безлюдной, походит на поэтическую декорацию к
какой-то классической опере.

Первой появляется Евгения Маркова — в своем эффект-
ном пальто из искусственного меха, в платке, повязанном
по-крестьянски; обсыпанная снежинками, как флердоран-
жем; высокая и ♦спортивная», очень спокойная, самоуве-
ренная.

Она проходит мимо скамейки медленно, о видом прогу-
ливающегося человека, сделав несколько шагов, возвра-
щается.

Со стороны улицы Латина показывается Аввакум. Он в
своей неизменной широкополой шляпе, в длинном не по
моде пальто, сухощавый и чуть сутуловатый.

Он куда-то спешит, но разве можно пройти мимо такой
женщины, как Евгения, даже не взглянув на нее?,

И вот|

— Вы?

Он снимает шляпу галантным жестом, как это делали
давно, очень давно.

— Вы? — в свою очередь изумляется она.

— Конечно, я,— говорит Аввакум.— А почему бы
и нет? — Он берет ее руку и, чуть задержав в своей, подно-
сит к губам.

Какая неожиданная встреча! Такая физическая близость
существовала между ними, столько тепла осталось, которое
еще не забыто,— в этот первый миг им кажется, что они в
ином мире, в какой-то иной галактике, где все лишь оплош-
ной блеск,— память о пережитом.

Но этот миг длится секунду-две, не более. И они почти
одновременно возвращаются из той галактики, и каждый
из них уединяется в своем мирке. Может быть, против же-
лания, против воли, но какое это имеет значение?

— Мне кажется, вы куда-то спешите? — спрашивает
Евгения.

— О, нет! — Аввакум улыбается.— Я никуда не спешу.
Вам это только кажется.

Оглянувшись, она пожимает плечами:

— Вам не приходит в голову, что вы можете поставить
меня в неудобное положение, оставаясь здесь?

— Почему? — наивно удивляется Аввакум.

— Господи, неужели у вас нет ни капельки деликат-
ности?

— Деликатности?

— Послушайте,— говорит Евгения, отлично поняв ци-
низм его улыбки,— если я вам пообещаю, что сегодня вече-
ром опять буду у вас, уберетесь вы немедленно отсюда?

— Очень буду рад,— говорит Аввакум.— Бесконечно
рад.

— Правда?

Он пожимает плечами,

Евгения пристально смотрит на него,

— Значит, будете рады. А почему у вас такая грустная
улыбка?

— Почему? — Аввакум некоторое время молчит.— По-
тому что к моей радости всегда примешивается грусть. Она
грустна, как...— Он распахивает пальто.— Как этот цветок,
например.

Женщина делает шаг назад, смотрит на него расширен-
ными главами. Под пальто у него приколота белая хризан-
тема.

— Ну, довольно сентиментальностей, довольно игры,—
говорит Аввакум, беря Евгению под руку.— Присядем на
скамейку и поговорим, как влюбленные. Вы принесли доку*
менты?

Евгения кивает:

— Принесла.

— Я должен вас предупредить,— тихо начинает Авва-
кум, обняв ее за плечи: — Вокруг вас сжимается кольцо по-
дозрения, и вы должны принять серьезные меры: во-первых,
чтобы не попасть в какую-нибудь ловушку, и, во-вторых,
чтобы в будущем не допускать таких грубых ошибок, кото-
рые вы допустили в последнее время.

Предполагаю, что в ближайшие дни Госбезопасность
постарается установить, действительно ли кадровый капи-
тан Иван Марков Иванов без вести пропал в боях у Балатона
или же в настоящее время находится в Западном Берлине,
где под чужим именем работает в одном торговом предприя-
тии, в сущности, являющемся филиалом разведывательного
центра. Вы должны знать, моя милая, что наша Госбезопас-
ность все же имеет возможность проверить некоторые вещи.

Так, например, вчера она арестовала некоего Спаса Дой-
чинова Койнова, когда он выходил из какой-то дачи возле
станции Костенец... Вам холодно? Почему вы дрожите?
Прижмитесь ко мне. Вот так. Этот Спас Дойчинов работает
заведующим рестораном в районе предпоследней остановки
перед центральным пловдивским вокзалом. Вполне возмож-
но, что этот человек держал связь с вашим отцом, был его
агентом. Впрочем, это мои предположения: я работаю по
совсем другой линии, которая лишь в данном случае пере-
секлась в силу внезапно возникшей необходимости с вашей.

Теперь — насчет ошибок. Их очень много, и я перечислю
лишь главнейшие. Начнем с перчаток. Где ваши перчатки?

— Потеряла,— шепчет Евгения.

— Вы говорите, что потеряли. Будь по-вашему. Но когда
такой человек, как вы, подкачивает камеру, он ни в коем
случае не должен это делать без перчаток. Ручка насоса
всегда оставляет следы на нежных ладонях. В тот вечер,
когда Леонид Бошнаков гадал вам по руке, я заметил следы
ручки насоса на вашей ладони.

Собственной машины у вас нет. Но раз вам пришлось
накачивать камеру, то, разумеется, это была чужая маши-
на. Если бы это случилось где-нибудь на софийской улице,
наверняка бы нашелся услужливый кавалер, который изба-
вил бы вас от необходимости самой заниматься этим нелег-
ким делом. Следовательно, вы ехали в чужой машине по
шоссе, где не было услужливых кавалеров.

Но зачем вам было угонять чужой автомобиль, когда
обычно вы ездите в Пловдив поездом? Чем была вызвана
эта необходимость?

Вот видите, как две небольшие опухоли на ваших ладо-
нях могут подвести вас под пулю! Прав я или нет?
— Увы...

— Дальше. С помощью отмычки вы отпираете гараж
Леонида Бошнакова, угоняете его машину и оставляете ее
вблизи Подуянского вокзала. Это происходит, скажем, око-
ло полудня. Потом вы отправляетесь в дом инженера, под-
нимаетесь в обуви а-ля Крыстанов в необитаемую комнату
на втором этаже. Оттуда засекаете приход племянницы Дян-
кова и, когда по вашим расчетам дядя с племянницей обе-
дают в кухне, сбегаете по черной лестнице, проникаете через
гостиную в кабинет хозяина и подменяете пузырек с кар-
диозолом. Возвращаетесь обратно в пустую комнату, ждете
до двух часов, прячете камуфляжную обувь в вашу дорож-
ную сумку, надеваете свою собственную и через парадный
подъезд входите в квартиру инженера.

До сих пор все обдумано и продумано чудесно. У вас
есть булавка Крыстанова, которую вы взяли, забравшись
с помощью подобранного ключа к нему в гарсоньерку, есть
и такая же обувь, как у него,— вообще, вы приняли все ме-
ры для того, чтобы припаять ему убийство, тем более,, что по
стечению многих обстоятельств его непременно будут подо-
зревать как «возможного» убийцу.

Затем вы садитесь в поезд на Центральном вокзале, но
в Подуяне сходите и в машине Бошнакова возвращаетесь на
улицу Обориште. Машину оставляете где-нибудь за углом
поблизости, а сами, опять-таки в «крыстановских» ботин-
ках, поднимаетесь в кабинет инженера, кладете булавку воз-
ле его трупа, забираете чертежи и выключаете телефон. Од-
нако, уже уходя, вдруг слышите на лестнице чьи-то тревож-
ные шаги и с перепугу взбегаете на чердак.

И тут вы совершаете свою вторую большую ошибку.
Вместо того, чтобы немедленно спрятаться в тайнике,
дожидаетесь появления милиционера, в паническом ужасе
стреляете в него и лишь тогда спохватываетесь, что нужно
воспользоваться тайником. Роковая ошибка, не правда ли?

— Я не помнила себя от страха... Продолжайте!

— Оттуда вы мчитесь в Костенец, останавливаетесь —
из-за камеры — возле фабрики и совершаете новую ошибку.
Ну разве останавливаются на месте, посыпанном известью?

— Нельзя останавливаться в таком месте. Смешно оста-
навливаться в подобном месте... Обнимите меня, обнимите
покрепче... Умираю от холода!

— Дальше!

— Дальше,— перебивает она,— я забываю в машине
перчатки, я замарываю в извести свою обувь, я оставляю
следы извести на лестнице, на ковре, когда попадаю на да-
чу... Дальше — доезжаю до известного вам ресторана, ма-
шину прячу во дворе и дожидаюсь поезда... Дальше — схо-
жу, сажусь в машину и к рассвету возвращаюсь в Софию...
Довольно с вас?

— Как будто.
Пауза. Она прижимает руку ко рту, стискивает зубами
кольцо с мерцающим бледно-розовым топазом.

И, прильнув к Аввакуму, кладет голову ему на плечо.

— Какой снег! — шепчет она.

Аввакум молчит.

— Ты презираешь меня за тот вечер?

— Нет.

Она жмется к нему, конвульсивно вздрагивает.

— Ты не забудешь... «Маленькую ночную музыку»?

— Всегда буду любить ее,— говорит Аввакум.

— Благодарю. Перчатки сохрани на память.

— Они вещественное доказательство, милая.

Тело его напрягается, как натянутая до предела струна.
Он похож на окаменелого человека. Или на человека, у ко-

торого нет сердца.  Ждет — секунду, другую. Слышит ее хриплое но спокойно отсчитывает — секунда, две, три...  Какой снег, какой снег!  Она обмякает, освобождая его плечо. Пора.	дыхание,  Аввакум

поднимает правую руку. Сквозь пелену снега бежит капитан
Петров, бегут двое сержантов. Резкий свисток. Автомобиль-
ные фары, словно золотые пики, пронзают белую мглу.

— Отвезите ее прямо в больницу,— тихо говорит Ав-
вакум.

Кто-то забирает записывающий прибор, кто-то торопливо
что-то укладывает.

Потом наступает тишина.

«Какой снег, какой снег! — думает Аввакум.— Желто-
крылая бабочка садится на цветущий розовый куст. Синяя
птица летит в зеленоватом мареве. Это «Маленькая ночная
музыка». Краткий сон.
СОДЕРЖАНИЕ

СЛУЧАЙ В МОМЧИЛОВЕ. Пер. В. А. Ар-
сеньева • ................... 5

ПРИКЛЮЧЕНИЕ В ПОЛНОЧЬ. Пер. Геор-
гия и Льва Жановых . . .....131

В ЭТУ ДОЖДЛИВУЮ ОСЕНЬ. Пер. И. Ав-
рамовой	243

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА. Пер. И. Авра-
мовой	327

«МАЛЕНЬКАЯ НОЧНАЯ МУЗЫКА*. Пер.
В. А. Арсеньева . • • • ....435

Андрей Гуляшки

ПРИКЛЮЧЕНИЯ АВВАКУМА ЗАХОВА

Ответственный за выпуск Р. В. Михновец
Художественный редактор Р. В. К о н д р а д
Технический редактор А. Я. Максимова
Корректоры 3. М. Машкевич, Н. В. Гулит
ИВ № 922

Сдано в набор 19.07.84. Подписано в печать 04.01.85,
Формат 84X108782. Бумага тип. № 2. Гарнитура школь-
ная. Печать высокая. Усл. печ. л. 27,72. Усл. кр.-отТ.
27,92. Уч.-изд. л. 85,29. Тираж 270 000 экз. (1-й завод
1—150 000 экз.). Заказ 590. Цена 3 р. 90 к.

Издательство «Университетское» Госкомиздата БССР.
220048, Минск, пр. Машерова. 11. Минский орде*
на Трудового Красного Знамени полиграфкомбинат
МППО им. Я. Коласа. 220005, Минск, Красная, 28.




Андрей Гуляшки ПРИ





•	-> -Z - * " . —	-3>’ -- -	г- .-V.

ЕЙИЯ АВВАКУМА ЗАХО