МИХАИЛ
ГОЛУБКОВ

У РЕЧКИ,
У СТУДЕНОЙ
РАССКАЗЫ

Пермское
книжное издательство
1981

Р2
Г62

Рецензенты:
И. БАИГУЛОВ, А. КРАШЕНИННИКОВ

Художник В. АВЕРКИЕВ

г 70302—12
М152 (03)-81

20—81

© Пермское книжное
издательство. 1981

КРОВНАЯ
НИТЬ

МОКЕЙ
С тяжелым, туго набитым рюкзаком подхожу к высокому
крутояру Косьвы. Она довольно глубока и вольна в этом
месте, с низким песчаным противоположным берегом и бы­
строй мутноватой водой после недавних дождей.
Мне нужно перебраться на другую сторону.
Там, за низиной, затапливаемой, судя по всему, в поло­
водье, раскиданы по взгорью мелкие деревушки. В дальней из
них, Малышевке, мы, пятеро лесоустроителей, и живем на по­
стое у одной бабки, бойкой еще и подвижной Федуловны,
охотно и легко принявшей нас.
А на этой стороне большое многолюдное село, двумя-тремя
крайними домами примыкающее к реке.
В село я приходил за продуктами — в Малышевке нет ма­
газина. Часа полтора назад меня перевез сюда угрюмый, чер­
нобородый мужик в овчинной безрукавке, взявший, видно, себе
за правило не очень-то баловать пассажиров разговорами. Пе­
реправляй, мол, их да еще разговаривай. Он молчком кивнул
на мое приветствие, молчком переплавил, молчком взял деньги
за перевоз. Сейчас чернобородого у реки не оказалось, а лод­
ка его была вытянута высоко на берег и посажена на толстую
цепь с тяжелым замком.

6

Ближе к воде лежала другая, неприцепленная лодка. Но нет *
ни весла, ни багра, ничего такого, с чем бы переправиться
можно. Да и как поплывешь без разрешения хозяина. Всякие
хозяева есть. Иной и пальбу из ружья откроет.
Чуть в сторонке от лодок, с шатких, полузатопленных мост­
ков, полоскала, сидя на коленках, белье женщина. Я спросил
у нее:
— Перевозчик далеко живет?
— Перевозчик? — поднялась женщина, вовсе еще молодая,
озороватая. — Да живет-то он близко... Только, если переехать
хотите, то к нему не обращаться лучше — балованный он у нас,
худо ездит. Разве кто плату побольше пообещает. — Женщина
поправила выбившиеся из-под платка волосы, изучающе огля­
дывала меня, чуть насмешливо улыбнулась: — Такие вот, в
куртках (я был в энцефалитке), экспедиционники разные, и испотачили мужика. Вам, погляжу, все одно, что за рубль, что за
десять копеек, абы переплыть. Много зарабатываете, видно?
— Много, на перевоз найдется, — подхватил я шутливый
тон женщины.
— Ступай-ка до Мокея сразу, — посоветовала уже серьез­
но женщина. — Дома он... видела, как с работы шел. Афа­
насьевич не чета Шилову... Без замка-то его лодка стоит. Вон
в ту избу стучись, — и женщина указала на один из ближних
домов.
Я выбрался торной, выбитой тропкой наверх, направился
к указанному дому. Дом был небольшой, но высокий, с умыс­
лом, наверно, поднятый, как сторожевая башня, из окон, дол­
жно быть, далеко видно.
Калитка оказалась незапертой. Пройдя через чистенький,
крытый двор и поднявшись на крутое, как пожарная лестница,
крыльцо, я очутился в просторной, застекленной комнате-ве­
ранде, наполненной сейчас нежарким, тлеющим светом вечер­
него солнца.
Здесь, за громоздким, обшарпанным столом, выставленным
на веранду, по всей вероятности, за ненадобностью, сидел, под­
перев кулаками всклоченную, сивую от седины голову, суту­

7

лый, узкоплечий мужик в рваной, потертой спецовке, заляпан­
ной спереди известью и глиной — каменщик, штукатур ли,
не успевший еще переодеться после работы.
Увидев меня, мужик суетливо вскочил, обрадовался чемуто, будто хорошего знакомого встретил.
— Туда, за реку надо?.. Переплыть? — накинулся он на ме­
ня с расспросами. — Это мы живо, это мы в момент... — При­
двинулся ближе вместе со скамейкой: — Присаживайся пока,
скидовай ношу... Геолог?
— Нет, лесоустроитель.
— Это еще кто такой? Эк вас развелось...
Я коротко пояснил.
— Тоже, видно, нужное дело, — согласился Мокей. —В Малышевке-то у кого квартируете?
— У Федуловны.
— А-а, Федуловны... Знаем такую, знаем... как же! Слав­
ная вам бабка попалась! Вы только не обижайте ее, она по­
следнее выложит.
Он нашел мою руку, долго и крепко жал, заглядывая в
глаза:
— А я тут сегодня печь одним после работы отремонтиро­
вал. Ну и угостили они меня... — Мокей покосился на дверь в
избу. — Я, брат, печник! Всю жизнь печник!.. Я в бригаде за
первого специалиста считаюсь!.. Вот! А она меня вздумала на
порог не пущать... ни дна б ей ни покрышки, старой. Ночуй,
говорит, где знаешь. Духа она, вишь, хмельного терпеть не мо­
жет. А я и выпил-то...
В это время снаружи, издали откуда-то, донеслось:
— Моке-ей... Мокеюшка-а...
Кричала женщина. Кричала не в полную силу, словно го­
лос пробуя.
Мокей насторожился, приставил к уху ладонь.
— Моке-ей! Мокеюшка-а! — раздалось сильнее.
— Настасья Соломина голосит, — определил Мокей. —
Опять уж успела за реку слетать. А и незачем вроде... На месте
не посидит, сорока.

8

— Моке-ей! Мокеюшка-а-ау-у! — нарастал крик.
А вскоре сквозь стены избы пробился и другой голос, го­
лос хозяйки, властный и строгий:
— Отвяжись ты от нее!
— Пусть поголосит, — отмахнулся Мокей, — авось поумнеет
баба.
И он точно ватой заложил уши. Весь наш дальнейший раз­
говор с ним происходил под то усиливающийся, то ослабеваю­
щий аккомпанемент: «Моке-ей! Мо<кеюшка-а!»
— Значит, говоришь, леса описываете?.. — расспрашивал
меня как ни в чем не бывало Мокей.
— Описываем.
— И что? И какая картина получается? Вовсе уж, поди, лесов-то не осталось?.. Нынче ведь крепко рубят. Ни на что
не смотрят.
— Мокей... леший бы тебя побрал! Оглох там, что ли? —
ругалась за рекой Настасья Соломина.
Дверь избяная распахнулась, на веранду выскочила крас­
ная в гневе хозяйка. Большая, плотно сбитая, она была на­
много крупнее Мокея.
— Тебе не надоело слушать? — крикнула женщина. Но, об­
наружив, что Мокей на веранде не один, чуть сбавила тон: —
Перевези ты ее, горластую!
— Шилов перевезет, — Мокей хохотнул игриво. — Мне се­
годня заказано, выпимший я, — подначивал он хозяйку, — в
воду могу сыграть.
— Не придуривайся. Перевези, говорят. У меня уж голова
раскалывается.
Хозяйка негодующе скрылась.
— Да, послал нам бог перевозчика, — посетовал огорченна
Мокей. — Тоже ведь чует, черт. Нет, всегда нас перетерпит...
И заменить вроде некем. Другие порядочно от берега живут...
На себя это дело полностью взять, тоже неладно. Кто за меня
печи класть станет?.. Шилов? Так он отродясь по-настоящему
не рабливал. То он сторожит, то пастушит, то перевозом за­
ведует.

9

— Ну, Мокей! Ну, Мокей... трубочист окоянный! — кляла
на чем свет печника Настасья.
— Стой-ка, — не выдержал наконец, вскочил Мокей, — я ей
щас дам трубочиста, я ей покажу, как обзываться!.. Она у ме­
ня узнает... А переехать мы с тобой завсегда переедем, не сумлевайся, парень. Мокей еще никого не подводил. Я мигом...
И Мокей — не успел я слова сказать — кинулся в дверь,
сбежал, громыхая разбитыми сапогами, с крыльца, только его
и видели. Крик на реке сразу же оборвался, сделалось тихо.
Слышно стало, как ходит по избе грузная хозяйка, как брен­
чит она посудой на кухне.
Я сидел, оглядывая потемневшую, как бы съежившуюся
веранду, прислушивался к дому, к редким на селе звукам. Се­
ло по-вечернему угомонялось, смолкало, и только у клуба,
в центре усадьбы, слышалась жизнь, там бойко шумел громко­
говоритель, пропискивала гармошка, смеялись девчата, пар­
ни — сходилась молодежь на танцы.
Вернулся Мокей минут через двадцать, не раньше. У меня
уж начинало лопаться терпение.
За веслами, на воздухе, он посвежел, стал какой-то еще бо­
лее неуемный и разговорчивый.
— А на кой лес-от описываете? — приступил он снова с
расспросами.
— Для лучшего пользования... для леспромхозов в основ­
ном, — не очень-то толково отвечал я, обеспокоенный заботой
о переезде, — чтоб не рубили, положим, где попало, чтоб...
— Ну правильно. А то ведь они подчистую выпластают. Им
ведь главное что — кубики подавай.
Снова открылась дверь, хозяйка подозрительно скосилась
на Мокея:
— Она хоть уплатила тебе?
— Мелочи у нее не нашлось. Как-нибудь пообещала разом
расплатиться.
— Знаю, как с тобой разом расплачиваются. Изловит опять
на выходной, бражки стакан поднесет — и с концом. А тут по­
коя не знаешь.

10

Хозяйка взяла в углу веник, включила на веранде светг
принялась подметать. Ворчала:
— Только лед на реке сходит и начинается: «Моке-ей! Мо­
ке-ей!» И до самых последних заморозков так, пока шуга
не встанет. — Она устало и обреченно вздохнула, но не уня­
лась: — Бывало, проснется ночью, глянет в окно, а на той сто­
роне костерок горит... Одевается ненормальный. Едет.
— Как же, люди ведь мерзнут, — пробовал отговариваться
Мокей.
— Наплюнул бы побольше. Шилов вон не отзывается, так
его и не кличут. Он свое дело туго знает. Он утром зареченских
перевезет на работу, вечером, в шесть, обратно их... и потом
для него хоть трава не расти. А здесь только и слышишь: Мо­
кей да Мокей... Сколько тебе говорено, давай сымемся, давай
съедем, подальше чтоб от воды жить... У, глаза бы мои на не­
го не глядели, — ткнула хозяйка веником Мокея. — Домой-от
собираешься, нет? А то ведь я и впрямь не пущу.
— Дай человека перевезти.
— Что ж вы рассиживаете?
На этот раз хозяйка так хлопнула дверью, что с полки на
веранде сорвалась и разбилась какая-то склянка.
— Беда просто с бабой, — поднялся неохотно Мокей, — ко­
торый уж год подбивает... отстроиться заново. Но шутка ли
в деле — дом перебрать?.. Да и привык я к реке. На людях
всегда. Кого мне только не доводилось перевозить. Чего толь­
ко не наслушаешься от людей...
Мокей помог мне взгромоздить тяжелый рюкзак на спину,
поправил на плечах лямки.
Было уже совсем сине, сумеречно, дали занимались густею­
щей чернотой. Высокий Мокеев дом светился, как маяк, окна­
ми, плыл, возвышался над землей, заметный, должно быть, хо­
рошо с реки и с того берега.
Спускаясь крутояром, утоптанной и извилистой тропкой,
мы вдруг услышали тихое всхлипыванье.
На борту шиловской лодки сидела и хныкала девчушка лет
десяти. Была она в школьной форме, в резиновых сапожках, в.

11

косичках — банты белые, за спиной пристроен портфель на
тесемочках.
— По приметам камышловская вроде? — склонился над ней
Мокей. — Чего припозднилась-то? Давно пора дома быть.
Уткнувшись лицом в ладони, девчушка стыдливо и горько
разрыдалась:
— М-меня К-клавдия Яковлевна после уроков оставила.
— Она что, вовсе у вас?..
— Она у нас строгая очень, — сказала, шмыгая носом, дев­
чушка.
— А-а, — протянул Мокей, — тогда, конечно... Тогда, видно,
правильно все.
Он отошел, шаркая голенищами сапог, спустился к воде.
— Язви тя, леший! — послышался его встревоженный
вскрик. — Корабль-то мой... кто опять угнал? Зачем я, дурак,
весла оставил.
— На ней парни с гармонью переехали, — сообщила девчуш­
ка. — Я не успела с ними, они далеко отплыли.
— Черти полосатые! — чертыхался Мокей. — Мало им сво­
его клуба, своих девок... нет, пошли по деревням шастать.
Мокей наказал нам ждать его, а сам куда-то пошел вдоль
берега, пропал в темноте. Крупная береговая галька взвизгивающе скрежетала, жвакала под ним.
Совсем стемнело. Вдали, за рекой, редко и тускло тепли­
лись огоньки деревушек. Большая, полная луна, яркая и холод­
ная, всплыла над щетинистым лесистым взгорьем. Ожили, за­
мерцали звезды в небе.
Девчушка успокоилась, не шмыгала больше носом, не раз­
мазывала кулаком слезы по лицу.
— Почему к Шилову не сходила? — спросил я ее, — лодкато вон, на месте.
— Ой, что вы. Мы боимся Шилова. Лютый он шибко... Раз
с девчонками раздурелись в лодке, так он ка-ак цикнет, как
глянет, аж дрожь пробрала.
Неожиданно с той стороны реки раздался ободряющий по­
зыв Мокея:

12

— Ау-у-! Живы там, нет?.. Погодите чуть...
— Как он попал туда? — удивился я.
— Там брод по течению есть, — махнула рукой девчушка.
За речкой зашуршал песок. Мокей, должно быть, стаскивал
лодку волоком. Затем послышался скрип уключин, всплеск ве­
сел, вскоре отражение луны в воде задрожало, заколыхалось,
лодка накрыла его разом, оставила позади, а немного спустя
приткнулась к берегу носом. Девчушка тотчас прыгнула в нее,
будто боялась, что остаться может, устроилась на корточках
возле Мокея.
Я тоже полез в лодку, толкнулся одной ногой, течение под­
хватило нас, понесло.
Мокей развернулся, умело и сильно завзмахивал длинны­
ми веслами.
Он сидел к нам спиной, резко и ритмично откидывался, мы
ходко подавались вперед.
— Знать бы про брод, и сам бы перебрался, — сказал я
Мокею.
— Ничего не вышло бы, — весело отозвался тот. — Там
ямки встречаются, там надо знать, где брести.
— А парни знают?
— Как, поди, нет...
— Что ж они сами-то не побрели?
— Кто их поймет, — засмеялся Мокей. — Штанешки ведь
надо сымать, вода холодная... не лето, чай, сейчас. Испугались
небось добро подмочить.
— Какое добро? — не сразу сообразил я.
— Известно какое...
Он зачастил, забил напоследок веслами, лодка разогналась
и с шумом вползла на песчаную отмель. Девчушка привычно
махнула через борт, отбежала немного, но тут же вернулась
обратно.
— Ты чего опять? — встревожился Мокей.
— Бою-юсь...
— Кого боишься-то?
— Домой идти.

13

— Ох, горе ты луковое, — вздохнул, озадачился Мокей. —
Что делать-то с тобой прикажешь?.. Гостю моему в Малышевку надо топать, не по пути вам. Вот беда-то, вот лихо... Лад­
но, — успокоил он девчушку чуть погодя, — сведу уж я тебя...
дай только весла спрячу. Семь бед, как говорится, один ответ.
Сунув в кусты тальника весла, попрощавшись со мной, Мо­
кей взял девчушку за руку и вскоре они исчезли, растворились
в туманной луговой сырости.
— Сживет меня сегодня старуха со свету...
А вокруг сгущалась, плотнела сентябрьская ночь, сонно тер­
лась вода о борта лодки.

ДАЛЬНИЕ РОДСТВЕННИКИ
В вестибюле студенческого общежития Федор просмотрел
почту на столе у дежурного. Ему оказалось письмо. Письмо бы­
ло из дому.
«Дорогой сын, — писал отец, — беспокоим тебя вот по ка­
кому случаю. От соседки нашей, Натальи Вершининой, отбоя
никакого нет. Хотит неуемно знать, как там, в городе, коопе­
ративную квартиру выстроить? Что для этого надо, какие бу­
маги и сколько денег?
Уехать Наталью подбивает Нинка, дочерь ее ненаглядная.
Не могут оне спокойно смотреть, как Петька Захарьев об ру­
ку молодую жену по деревне водит.
Нинка, болтают, в положении от него — гуляли оне с Петь­
кой не один год. А Петька, паршивец такой, камышловскую
взял, Верку Рязанову. Вот какая у нас в Дерновке беда не бе­
да приключилась. Отсюда наше тебе поручение, Федор, найти
Симаковых, Корнея Ивановича и Ольгу Ильиничну. Ты их
помнить должен. Оне лет восемь, как из деревни уехали. Симаковы-то уж знают, что к чему, тоже ведь через кооператив
строились».
Симаковых Федор помнил, конечно. Изба их долго пустова­
ла в конце Дерновки. Однако пробивной, предприимчивый Кор­
ней нашел-таки на нее покупателя. Однажды избу разобрали,

14

скатали на машины и увезли. И если до этого в деревне еще
поговаривали о Симаковых, жили-де здесь такие, то теперь, на­
верно, лишь за надобностью вспомнили.
«Ну а в остальном все в порядке у нас. Мы живы-здоровы,
чего и тебе желаем. К холодам закололи телка, ягушку. Так
что с мясом опять. Приезжай, заберешь, сколько надо. Вот, по­
жалуй, и все новости. Не откладывай, Федор, в долгий ящик,
сбегай. Симаковы ведь нам по матери дальними родственника­
ми приходятся. («Как в соседнюю деревню сбегай, — усмех­
нулся отцовской наивности Федор. — Фамилию, имя знаешь —
и дуй-дери, не промахнешься».) Разговор веди смело. Деньги
Наталья наскребет. Дом ее сразу купят. И пчел продала кол­
хозу. Семен-от, покойничек, целую пасеку оставил».
Федору не очень-то пришлось по душе поручение отца. Хо­
тя бы уж потому, что кто-то опять уезжает из Дерновки и он,
Федор, волей-неволей будет способствовать этому. И так уж
в деревне никого не осталось. Приедешь вон домой на канику­
лы, в клуб сходить не с кем. Да и Корнея Симакова не особото хотелось видеть. Ольгу Ильиничну еще куда ни шло. Ильи­
нична — женщина сердечная, отзывчивая, никто про нее в де­
ревне худого слова не скажет. А вот Корней другого склада
мужик, хитрованистый, изворотливый, с этаким покровительским, начальственным гонорком. Корней Симаков председа­
тельствовал одно время в Дерновке, тогда-то он, видно, и на­
хватался замашек доморощенного руководителя. Председате­
ли те года часто менялись. Не удержался и Корней на столь
желанном для него посту, даром что был свой, деревенский,
не «из пришлых». Потом он работал бухгалтером, донельзя раз­
валил и без того шаткие финансовые дела колхоза, и Корнея
опять попросили. А уж меньше чем председателем или бухгал­
тером, он в колхозе не пожелал оставаться. До своих «высо­
ких» постов ничего, работал, числился рядовым колхозником:
пахал, сеял, косил... После же председательства и бухгалтерства не захотел.
Но найти Симаковых, однако, придется. От отца ведь так
просто не отделаешься. Ему ведь что в голову втемяшится,

15

всегда до конца доведет. Да и Наталья, возможно, раздумает
сворачиваться, когда все узнает. Может, им с Нинкой вовсе
не по зубам кооперативное строительство.
В тот же день, узнав через горсправку адрес Симаковых,
Федор отправился под вечер на поиски своих дальних род­
ственников.
Жили Симаковы в новом, недавно застроенном районе, и
Федору впервые довелось выбраться на троллейбусе далеко от
центра города, удивиться его широте и размаху, обнаружить,
что окраины больше походят на город, чем центр, где местами
еще есть кривые, узкие улочки, старинные купеческие особня­
ки и глухие подворья.
Вез его троллейбус долго, сошел Федор на конечной оста­
новке, не скоро и не без труда разыскал нужный квартал и
дом Симаковых.
Дверь ему открыла Ильинична, рыхлая, лет под пятьдесят
женщина, приземистая и тяжелая в поступи. Она недоуменно
и подозрительно вглядывалась в Федора: вам, мол, кого, мо­
лодой человек? Наконец всплеснула руками:
— Батюшки! Никак свояченик?.. Вырос-то, заматерел —
мамонька родная!
— Я что. Вы бы на Севку посмотрели, — сказал Федор
не без гордости за брата.
— По отцу, значит, оба, по отцу, рослые да пригожие!..
Милости просим, милости просим! — суетилась хозяйка. — Не
пугайся только, у меня не больно-то прибрано. Знать бы, что
придешь.
Ильинична оставила Федора в прихожей, а сама убежала
вперед, порядок навести.
— Раздевайся там, Феденька, — кричала она из недр квар­
тиры, — проходи сюда... А я и не признала сразу-то. Ну, да и
не маленько времени-то прошло... Севка так совсем крохотный
был.
— Того теперь вовсе не узнаете... мужик стал.
—а Конечно, конечно. Проходи, гостьюшка дорогой!
Федор пошел на голос Ильиничны. Та наскоро прибирала

16

гостиную, большую продолговатую комнату, с балконом и
дверьми в две другие комнаты.
Хорошая гостиная, ничего не скажешь! Темный полирован­
ный гарнитур, цветной телевизор, толстый, мохнатый ковер во
весь пол.
— Из дому сюда иль как? — подставила стул Ильинична.
— Нет, не из дому. Я здесь в институте учусь... по делу
зашел.
— Федюнька Макаршин в институте учится? — удивилась
Ильинична. — Ну, парень! Ну, молодец!.. А наши балбесы ни­
как не хотят людьми стать... Все, слава боту, есть: и на себя что
надеть, и жилплощадь — учиться бы только да учиться. Нет,
не заставишь... Сам-от уж и за ремень брался, и по-хорошему
толмил: учитесь, ребятки, учитесь, пожалуйста... бестолку все.
Один экспедитором при отце устроился, космы отрастил, гита­
ру купил. Клавка сначала кухонной в столовой работала, а
недавно совсем курсы на парикмахершу кончила. Теперь почти
каждый день с ревом приходит... Со стрижкой у нее не очень-то
получается. Клиенты настрополят, настрополят за смену-то...
вот она и ревет белугой.
Слушая Ильиничну, Федор припомнил и другую, прежнюю,
деревенскую Клавку, не парикмахершу. Бой была девка, ата­
ман! Не каждому парню уступит. Возле зародов и скирд на­
равне с мужиками управлялась.
— Не жалеете, что уехали?
— Да я не хотела... Это все Коря настоял. А к чему вро­
де?.. Складом можно было и сельповским заведывать. В горо­
де, правда, должность такая высоко почитается. Связи боль­
шие. Но с другой стороны... дети избаловались.
Ильинична вымученно вздохнула, бросила одергивать, по­
правлять, переставлять все вокруг, присела тяжело на краешек
дивана, словно разговор, беспокойство о детях отняли у нее
последние силы.
Да, немало, видать, убивает она здоровья на Клавку с Борь­
кой, подумал Федор. Да и Корней куда как хорош со своим пе­
реездом.

17

— Ну, а ваши как поживают?.. Мать, поди, по сей день на
ферму бегает?
— Бегает.
— Трудновато ведь, с коровами-то. Хоть и механизация
нынче... Ей до пенсии сколько еще?
— Года полтора осталось... Но она об этом пока не заго­
варивает.
Ильинична покачала головой:
— Она такая у вас. Тянуть будет, покуда не порвется...
А Маркел Савельич что?.. Здоровьицем как? До сих пор небось
поясницей мается?
— Мается, куда денешься.
— Помнится, уж чем он ее, треклятую, не натирал. И са­
лом медвежьим, и мази ему разные фельдшерица выписыва­
ла... И баню добела прожарит, в пару катается. И кислотой
мурашиной натирался, и редькой обложится тертой... нет, все
равно прихватывала, и в неурочный час самый. Ей ведь как
заболел, так до смертыньки не отпустит... Я вон тоже, в на­
клон поработаю, на другой день голову поднять не могу, рас­
калывается. Давление. — Ильинична малость перевела дух и
обрушила на парня новый заряд восторгов: — Ой, какой же ты
молодец, Феденька! Куда как молодец, ей-богу!.. По какому
делу-то к нам?
— Я насчет квартиры...
— Квартиру подыскиваешь? Общежития не дают?
— Нет, нет... — начал поспешно и не очень толково разъ­
яснять Федор. — Мне про кооператив нужно... Вершинины хо­
тят в город съезжать. Нинка что-то там удила закусила... Ну и
Наталья за ней.
— Постой-ка, постой, — испугалась Ильинична. — Им чего
в Дерновке не достает?.. Женихов Нинке, что ли? Надоумились тоже.
— Просят вот узнать... намерены выстроиться. Деньги у них
есть. Колхоз, как Семен помер, пчел закупил у Вершининых...
И дом, видно, собираются продать.
— Много ли я знаю, — засокрушалась Ильинична. — Ведь

18

делами этими сам заведывал... Ты обожди чуток. Он вот-вот
должен вернуться.
Намеренья Федора рухнули. Повыспросить все у Ильинич­
ны, как он решил в самом начале, застав хозяйку одну, не уда­
лось. Теперь, хочешь не хочешь, а придется Корнея ждать.
Не уходить же с пустыми руками.
— Сколько вы за эту квартиру платите?
— Сорок... со светом вместе.
— Ого!
. — Зато через пятнадцать лет одни коммунальные услуги
оплачивать будем. Вру, теперь уж двенадцать неполных оста­
лось... Да ты посмотри, посмотри, как мы живем-то! — вскочи­
ла Ильинична. Она распахнула двери в две другие комна­
ты: — Это Клавкина! Это Борькина!.. А мы по-стариковски
здесь, на диване перебиваемся. Он у нас широко расклады­
вается.
— Не худо, не худо, конечно, иметь по такому углу! — хо­
дил за Ильиничной Федор.
Клавкина комната каким-то одеколоночным снадобьем от­
давала, стены Борькиной комнаты оклеены киноактрисами и
спортсменами. Магнитофон на столе, на кровати — электроги­
тара брошена.
— Они где сейчас?
— Кто? Ах, ребята... Клавдия во вторую смену работает.
Борька — в командировке... Ты, Феденька, заскакивай, заска­
кивай когда. Знаешь ведь дорогу теперь... Может, Борька, на
тебя глядя, за ум возьмется.
Ильинична провела парня на кухню. Все в том же радост­
ном возбуждении показывала, как действует четырехконфороч­
ная газовая плита, как бежит из кранов горячая и холодная
вода.
Стены кухни были обложены сверкающим кафелем, угол за­
нимал большой холодильник.
— Шик! Сияние северное! — нахваливал Федор.
— Сам постарался, чешскую плитку достал!.. И пол, вишь
какой? Паркет высшего качества!.. А в других квартирах

19

не так, доски настелены... Вот и холодильник через знакомства
приобрели. Триста рублей стоит.
— Хорошо наладились...
— Ты еще туалет не смотрел и ванную.
В туалете и ванной — тоже блеск, тоже радует, ласкает
глаз чешская плитка. Унитаз работал исправно, душ низвер­
гался ровно и шумно, как грозовой дождь.
Тут властно и требовательно задребезжал звонок. Ильинич­
на ойкнула, бросилась открывать. Послышался знакомый басок
с отпихиванием:
— Это чья здесь шкура висит? Уж не завела ли под ста­
рость хахаля?
Известные сальные шуточки Корнея. Федор торопливо за­
вернул краны.
— Гость у нас! — сказала Ильинична. — Не знаю... при­
знаешь, нет?
Парень вышел из ванной.
— Как не признать, — взглянул на него мельком Корней. —
Макаршиных, долговязых порода... Вылитый молодой Маркел
пожаловал.
Корней не спеша раздевался, повесил на настенную вешал­
ку большую мохнатую шапку, овчинный полушубок, стянул с
ног богатые белые бурки.
Сдаешь, Корней Иванович, сдаешь, отметил про себя Фе­
дор. Совсем сивый стал, лысинка крепко обозначилась. Еще бы
не обозначиться, экую деятельность развернул: плитка, паркет,
холодильник... На все ведь это силы и силы нужны.
Корней причесал перед зеркалом, вделанным в стену, на­
гнал гребешком на лысину длинные волосы с боков, сунул пух­
лую руку Федору:
— С легким паром, что ли?
— Да нет... посмотрели только. Хорошая купальня.
— Как же! — самодовольно басил Корней. — Мать, соберика ужин.
— Готово у меня... с работы ведь жду. Проходите.
Пошли за хозяйкой.

20

Ильинична достала из холодильника затуманенную бутыл­
ку, закуску под водочку: студень, капустку солененькую. Сбе­
гала в гостиную, к буфету, принесла тонкие, хрустальные рю­
мочки. Корней осторожно наполнил их:
— Держи, Федор. Какими судьбами?
— Он сейчас тоже городской, в институте учится, — опере­
дила Ильинична парня. Она бегом все, бегом вертелась возле
газовой плиты: щи разогревала, картошку тушеную.
— Студент, стало быть?
— Студент! — подтвердила Ильинична.
— И на кого учится? — спросил ее Корней, точно поверен­
ную в делах Федора.
Ильинична растерялась:
— На кого, Феденька? Я не спросила давечь...
— Агрономом, даст бог, стану.
— Вот! — как бы в пику Корнею посклмкнула Ильинична.
Стол был накрыт щедро, по-деревенски, места пустого
не найдешь.
— Учится, это хорошо, — принялся за наваристые щи Кор­
ней, — только ведь учеба учебе рознь... Один выучится, умный,
куда там. А за душой, как говорится, ни кола, ни двора...
ни выпить, ни поесть вдоволь. В квартире, если добьется, ша­
ром покати. Другой же и не с такой головой, а по коврам
ходит.
Он снова наполнил рюмки, поднял свою, ловко и привычно
выплеснул в рот.
— Ну, а кому-то и учиться не надо вовсе. Нашу шарашки­
ну контору взять. На днях объявление о найме на работу вы­
весили. Так самые высокие заработки у кого, думаете? У груз­
чиков... Да что говорить. Нынче любой шоферишка может
не меньше инженера заколачивать. Если соображать опять же...
Я вот, например, никаких вузов не кончал, а чего у нас нет?
Скажи, мать?
— Да все вроде, — вздохнула Ильинична. — Ты, Коря, ему
о кооперативе расскажи. Наталья и Нинка Вершинины в го­
род собрались... Он по делу зашел.

21

— Вершинины? — изумился Корней. — Не сидится, значит,
в Дерновке? Жизнь красивая тянет? Схоронили Семена и ай­
да... А что с домом хотят? Дом-то ведь у них не шутка, не бро­
совый.
Что верно, то верно, подумал Федор. Дом у Вершининых
и впрямь стоящий! Пятистенок — сосна вековая, звонкая!
И, если бы не беда Нинкина, жить бы да жить в нем. Хозяин
Вершининых, Семен, был мужик деловой, обстоятельный, доб­
ротно строился, на годы. Жаль, пожил мало, в день скрутило
от какой-то болезни. Теперь бы молодого мужика Вершини­
ным. И у Нинки с Петькой все вроде бы к этому шло. Но судь­
ба распорядилась иначе.
— А тебе чего не сиделось? — с подначкой начала Ильи­
нична.
— Я — другое дело, — хмыкнул Корней. — Я не пропаду.
Меня <хоть на луну забрось... У них же ничего не выйдет. В го­
роде надо уметь жить.
— Ишь, один он умеет... А ребята никуда растут.
Корней уничтожающе покосился на Ильиничну:
— Ребят больно-то не шпыняй при людях. Из них еще, мо­
жет, будет толк. Даст бог, не хуже других устроятся. Клав­
ке бы только настоящий мужик попался... А за Борьку я не осо­
бо и волнуюсь. У того моя хватка! Вот пройдет молодая дурь...
— Ну, конечно, конечно... пройдет, — махнула рукой Ильи­
нична, — молчал бы уж лучше.
Чтобы как-то смягчить, унять семейное несогласие, Федор
спросил:
— Почему у Вершининых ничего не выйдет?
— Очень даже просто, — охотно давай пояснять Корней. —
Во-первых, кто их без городской прописки в кооператив при­
мет? Во-вторых, эту самую прописку попробуй получи... Впро­
чем, если помозговать опять же, все можно оформить... Пусть
Нинка сначала одна приезжает. На работу поступит, в обще­
житие поселится, и сразу же подаст заявление в кооператив.
А после, когда отстроится, и мать заберет... Только все эти
дела не скоро делаются. Ишь, быстрые какие... захотели — и

22

переехали. Мы вон ждали да ждали. Пока кооператив сколо­
тили, пока... Считай, лет пять утекло.
Сидел он за столом валко, широко, поучал громко и веско,
ни капли не сомневаясь в сказанном, ел много и с каким-то
особым смаком, с видом человека, который в чем-в чем, а уж
в этом-то себе никогда не отказывает.
— Что-то ты плохо пьешь, парень? Не научился еще?
И правильно делаешь, не спеши с этим. Ее ведь, светленькую,
никто не перебарывал.
Федор взглянул,на часы. Пора было уходить. Кое-что он
узнал про кооператив — и ладно. Подробности, если понадо­
бится, потом выяснит.
— Засиделся я... поеду. Хотел на минутку заскочить, а сам...
— Скоро так? — всполошилась Ильинична. — Даже не по­
говорили как следует.
— Некогда мне, — уверял Федор.
— Да, да... конечно, — сникла хозяйка, — учеба в первую
очередь. Что хоть в Дерновке нового?
— Что там может быть нового, — ответил за Федора Кор­
ней. — Известное дело — деревня: поле, скотина, огород... Зи­
мой — сугробы по крышу.
— А город скоро и туда придет, — сказала Ильинична.
— Ну это еще когда будет.
Спорили Симаковы вяло, безразлично. Разговор этот они,
видно, поднимали не впервые и уж давно не надеялись в чемто убедить друг друга.
Федор поднялся:
— Спасибо за встречу.
— Ой, какая там встреча, — у Ильиничны подступили близ­
ко слезы к глазам.
— Все в порядке... ничего, — ободрил Федор хозяйку, —
все нормально.
— Ну, не обессудь, Феденька, что не так, — смирилась на­
конец та. — Заходи, если время будет. Хоть, говорю, на наших
оболтусов повлияй... Может, Борьку когда на улице встретишь.
Уж будь, Федор, добр, приструни хорошенько... — упрашива-

23

ла она, словно Федор был намного старше Борьки. — А Клав­
дия в центральной парикмахерской работает. Наведайся какнибудь, оболванит... Здоровая она у нас выгулялась. Ей бы потяжельше, поухватистей в руки чего, а она ножницами чикает»
Ой, не знаю, не знаю, что и выйдет из них.

Дня через два Федор отписывал домой:
«...Побывал по вашей просьбе у Симаковых. Все они живыздоровы, кланяются. Корней такой же напористый, пробивной»
Ильинична головой мучается г— давление. Борька и Клавка ра­
ботают: один экспедитором ездит, другая в парикмахерской.
Квартира ихняя хоть куда, конечно. Только выстроить такую
квартиру не так-то просто. Во-первых, надо городскую пропис­
ку иметь, а ее сейчас, ой-ей, как не легко добиться. Во-вторых,
вся эта 'канитель с кооперативным домом долго протянется, лет
пять-шесть, не меньше. Так что пусть Вершинины получше по­
думают...»

РОДИТЕЛИ
В прихожей задребезжал звонок.
«Кто бы это мог? — пошла открывать Лена. — «Некому
вроде...»
На лестничной площадке их нового многоэтажного дома
стояла маленькая оробевшая женщина в плюшевом жакете —
мать Лены, приехала из деревни.
— Мама! — бросилась ей на шею дочь. — Мамонька моя
родная!
Счастливо и радостно смеясь, Лена втянула прослезившую­
ся мать в квартиру:
— А я слышу, звонят. Кого еще несет, думаю... Николай в
рейсе. Из знакомых тоже иикто не обещался. Давай подсоблю,
мам, раздевайся скорее.
— Погоди, — воспротивилась, отвела руки дочери мать. —
Я ведь на минутку... взглянуть на тебя — и обратно. Отец там

24

заждался. На рынке он, картошкой торгует. И меня небось
старую клянет. Сказалась, что мигом ворочусь, лишь магазины
обегу, а сама уж сколько в отлучке. Пока расспросила, пока
нашла вас... А сколько еще назад выбираться. Эко, как вы да­
леко от центра поселились.
— Значит, ты тайком от него?
— Тайком, доченька. Тайком.
Лена враз сникла, спала с лица.
— Что же это такое? — отчаянно вырвалось у нее. — До ка­
ких пор... Разве я виновата, что так все получилось?
— А кого мы должны винить, доченька? — горестно вздох­
нула мать. — Твоя ведь, прежде всего, воля была...
—- Не было тут моей воли, — крикнула Лена. — Николая
не больно-то переломишь...
Закрыла лицо руками и громко, с подвывом, разрыдалась.
— Ну, будет, будет, — неловко успокаивала мать, — чего
уж теперь.
Так и не раздевшись прошла она мимо плачущей дочери.
Оглядела большую полупустую комнату, оклеенную цветасты­
ми обоями.
— Семой, сосчитала, этаж достался? Экая страсть. Я пока
поднималась, все мои ноженьки отпали.
— Ой, мамонька! Лифт ведь работает.
— Откуда мне знать... Увидела лесенки — и айда. Квартиру
ищу, которую в письме указала. — Мать снова оглядела ком­
нату: — Ладом-от не обжились еще? Стол да диван одне?
— Недавно ведь въехали, — пояснила Лена. — Даже вон
шторы не успела повесить. Подшиваю вот, — показала она на
швейную машинку на столе. До прихода матери Лена укорачи­
вала новые, недавно купленные шторы — длинны оказались.
— Успеется, наживете, — сказала мать. — Сам-от в коман­
дировке, говоришь?
— На три дня уехал.
— Как вы с ним?
— Да с ним-то хорошо, мам. Вот вы...
Мать виновато опустила голову.

25

— Родителей ведь тоже понять надо... Вынянчили, выходи­
ли, и на тебе — укатила. Была бы ты не одна у нас...
— Что ж мне теперь? — отчаяние вновь накатило на Ле­
ну. — В прорубь головой?.. На свадьбу не приехали, на письма
не отвечаете. Наведалась, так батя из избы ушел, дверью хло­
быстнул.
— Знаешь ведь он какой, — выгораживала мать отца. —
После, поди, каялся, когда уехала... Сейчас на внучат одна на­
дежда. Может, оттает помаленьку. — Мать искоса ощупала
глазами статное, крепкое тело дочери. Лена слыла у них кра­
савицей, одной из первых девок в деревне. Лицом справная,
приглядная, голос грудной, ласковый, пышные каштановые во­
лосы во всю спинушку. Родители гордились дочерью. Хоть и
одна она у них, хоть и первенец и последыш разом, а уда­
лась. — Ребеночка-то еще не зачали?
й — Нет пока, — смутилась по-девчоночьи Лена.
— Не в меня ли ты, девонька? — встревоженно спросила
мать. — Сама я почти до сорока годков порожней выходила.
Митя с фронта контуженный вернулся, думали, из-за него...
И вдруг, как ветром надуло... Ох, и помучилась я. Рожай мо­
лодой, милая.
— Рожу, мам... рожу, — пообещала Лена. Бледные и мок­
рые от слез щеки ее пробил румянец. — Стоим здесь, — спохва­
тилась она. — Идем, мам, на кухню. Чайку хоть выпьем.
— До чаю ли мне... Чует мое сердце, отец изругался весь.
Да и не голодная я.
— Пять минут... и готово, мам, — заверила Лена. — Это
не печь растапливать.
На кухне она схватила и наполнила под краном чайник, по­
ставила его на конфорку, поднесла зажженную спичку — си­
нее пламя горелки бесшумно забилось о широкое дно посу­
дины.
— Все под рукой, ни тебе заботушки, — сказала мать. —
И вода, и топливо...
— Даже мусоропровод есть, — подхватила Лена. — Квар­
тиру Николаю от работы дали. Как молодоженам; А до этого

26

в общежитии перебивались. Родни ведь у Николая нет, детдо­
мовец бывший. Да снимай ты жакетку свою.
— Нет, не неволь... пошла я. Проведала, успокоилась —
и слава богу. — Мать потихоньку отступала в прихожую. Ми­
моходом заглянула в Туалет и ванную: — Ишь, приспособились.
Ни на двор, ни в баню бежать... — Пошутила невесело: — Про­
кати на лифте-то, спусти с неба.
— Неужто не присядешь даже? — взмолилась Лена.
— Пойду... хватит.
— Тогда и я с тобой, — решительно заявила дочь. — Тогда
я ему все выскажу. Стой, оденусь.
— Упаси боже, — взмахнула руками мать, — и показывать­
ся не смей. Шибко он лютый еще. Время не подошло, выжди
немного.
— Съезжу. Издали — да взгляну.
— Так ведь ты, поди, долго прособираешься? Заждался
отец-от. Проводи меня, а сама после уж... Только, ради бога,
не показывайся ему.
— Не покажусь, — уклончиво пообещала Лена
Она накинула и запахнулась в длинное пальто, сбросила
домашние шлепанцы, сунула ноги в сапожки на теплой под­
кладке и так, простоволосая, провожала мать.
Лифт матери не понравился. «Аж внутре подмывает», — ска­
зала она.
Вышли на улицу, направились к троллейбусной остановке.
Остановка была рядом, каких-нибудь полсотни метров через
подземный переход.
Падал реденький февральский снежок, крепко подморажи­
вало. Люди на улице зябли, кутались в воротники. Деревья
стояли опушенные колкой изморозью.
— Ступай-ка, ступай, — прогоняла мать Лену. — Простыть
захотела... без платка да с голыми-то коленками.
Но Лена, казалось, не замечала холода. Прохожие удивлен­
но посматривали на нее, на ее разметавшиеся по спине, усеян­
ные снежинками волосы.
— Вам картошки надолго продавать? — спросила Лена.

27

— Как ведь покупатели, — мать вымученно взглянула. —
Ой, смотри, не подведи меня, доченька.
Троллейбус подкатил быстро. Лена посадила мать, помаха­
ла ей на прощанье, вернулась домой и, упав пластом на кро­
вать, дала волю слезам.
Замуж она вышла 1недавно, три месяца назад, осенью. Вы­
шла за городского, бойкого, разбитного парня, шофера второ­
го класса, с августа и до белых мух проработавшего в их кол­
хозе на уборочной.
Увидела Лена впервые Николая — и будто кто сердце взял
в РУКУ, так ему тесно стало в груди, таким оно беспомощным
и податливым сделалось.
«Он! — сказало ей сердце. — Вот он, о ком мечталось, о ком
грезилось в бесонные девичьи ночи».
И Лена уж не могла ни спокойно взглянуть на парня, ни
тем более заговорить с ним. И в этом, охватившем ее душев­
ном смятении, она — и без того видная — стала еще красивее,
еще заманчивей.
Николай тоже выделил Лену среди остальных девчат, на­
чал искать знакомства и встреч с девушкой. Сначала она бе­
жала от него, страшилась своей беззащитности перед ним, но
рука, взявшая ее сердце, не расслаблялась.
Она тосковала, когда его новенький голубой ЗИЛ, с высо­
кими, пристроенными для зерна бортами, долго не появлялся
на току, где она, как и все девчата, орудовала лопатой. Она
тосковала, когда он уезжал с зерном на элеватор. Рейсы те
длились по нескольку часов, не то что от комбайна к току.
Путь до элеватора неблизкий — без малого двадцать километ­
ров, да пока машинную очередь выстоишь — одна, две поезд­
ки за день, больше не сделаешь. Она тосковала, когда он ра­
ботал в другую смену.
А потом начались свидания! Свидания в березовом колке,
на горушке, за деревней, откуда все поля видны, все комбай­
ны, идущие друг за другом и светящиеся огнями в ночи.
Ах, какие это были счастливые, памятные ночи! Какое бы­
ло ненасытное и, кажется, далекое время. Три маетных, бес­

28

покойных месяца уборочной пролетели как миг, как жаркий
порыв ветра. Пришла пора думать, решаться на что-то, ведь
Николаю уезжать надо.
И вот тут-то начались мучения. Родители и слушать не за­
хотели о городе. Замуж выйти — пожалуйста, но чтобы Ни­
колай в колхозе оставался, никуда не увозил Лену, иначе им
не будет родительского благословения. Пусть отдельно от ро­
дителей живут, своим домом, но только опять же не дальше
их Ольховки.
Здесь было задето мужское самолюбие.
— Где это видано, чтоб жених у невесты жил? — сказал по­
лушутливо-полусерьезно Николай при сговоре.
— А где это видано, — вспылил горячий отец, — чтоб вся­
ким случайным приезжим отдавали девок! У нас и своих же­
нихов хватает.
— Ах, хватает... Ах, случайным... Так пусть остается.
Они повздорили, крепко повздорили.
Лена оказалась меж двух огней. С одной стороны — роди­
тели, с их нежеланием отпускать далеко единственную дочь, с
другой — Николай, любовь к нему.
Николай пересилил. От любви ведь не больно-то отмах­
нешься. Уехала Лена в город. Подали они с Николаем заявле­
ние в загс. Свадьбу сыграли.
Свадьба была большой, комсомольской. Гуляла почти вся
автобаза, где Николай работал. Одних только гостей не до­
ждались, самых дорогих гостей — родителей Лены.
Перед свадьбой Лена специально поехала за ними в дерев­
ню, но отец с ней даже разговаривать не захотел.

Поднялась Лена осунувшаяся и разбитая. Наспех оделась,
припудрила-припорошила опухшее лицо и поспешила на оста­
новку.
Ожидая троллейбус, она вдруг увидела в уличной людской
толчее знакомую фигуру. Сутулую фигуру эту, в толстом су­
конном полупальто, она бы узнала из тысячи.

29

«Господи, отец! — задохнулась Лена. — Немного не разми­
нулись».
Тяжелой неторопливой походкой старого человека отец пе­
реходил улицу. Только что подъехал автобус от рынка. Лена
последовала за отцом в некотором отдалении. Шагал тот, оста­
навливаясь и оглядываясь, поднимая лицо на (высокие здания.
Лена никак не решалась его окликнуть.
Вскоре отец нашел, что искал — дом и подъезд дочериной
квартиры. В вестибюле он, увидев лифт, спросил какого-то
.встречного мужчину:
— Машина эта всех возит?
— Всех, дедушка, всех! — несмело подошла Лена сзади.
Обернувшись, отец нахмурился, свел в переносье сивые, ще­
тинистые брови:
— Ты меня сначала сделай дедушкой.
В лифте они не сказали друг другу ни слова. Обоим было
как-то неловко и тягостно.
Стянув в прихожей пальто и шапку, отец, все такой же на­
супленный и неподступный, обследовал квартиру, ничего без
внимания не оставил — ни балкона, ни ванной, ни мусоропро­
вода.
Наконец он осторожно примостился на краешек диван-кро*вати, будто опасался за прочность мебели. Лена стояла перед
ним, как провинившаяся школьница.
— Что скажешь? — сурово заговорил отец.
— Прости меня, пап. Ну, прости, пожалуйста.
Отец недовольно крякнул, долго и испытывающе разгляды­
вал Лену.
— Чем занимаемся тут?
— На электротехнический завод поступила. Учусь транс­
форматоры мотать.
— Ну, ну... — безразлично и холодно буркнул отец. — Мо­
тай, мотай... Где Николай-от?.. Ишь распетушился тогда. Мо­
лодой, а гонору хоть отбавляй.
— Оба вы хороши... В командировке Николай.
Щетинистые брови отца вновь сошлись в переносье: не мно-

30

го ли себе дочь позволяет? Упрекать уж вздумала. А ведь толь­
ко что прощенья просила.
— Ты лучше о матери подумай, чем на нас грешить, — на­
чал он гневно. — В жизнь ведь она тебе не простит...
Лена хорошо знала отца, и чутье подсказывало ей промол­
чать, не говорить, что мать сегодня тоже побывала здесь, —
отец мог совсем разгневаться.
— На рынке она сейчас, — продолжал отец, — не знает, ку­
да я направился... А то бы отпустила разве? — Он посидел еще
немного, забеспокоился: — Зря я рассиживаю — спохватитсяг
заподозрит, пожалуй... Да и не о чем нам с тобой, доченька,
особо-то разговаривать. Огорчила ты нас под старость, крепко
огорчила.
Встал, пошел одеваться.
—- Не провожай, — предупредил он онемевшую в растерян­
ности Лену. — С лифтом как-нибудь сам управлюсь. Видел, как
кнопки нажимала.
Затем, уж одевшись, строго, как маленькой, наказал:
— И не вздумай на рынок заявиться. Знать она о тебе
не хочет...
Он вышел на лестничную площадку. Слышно было, как чуть
спустя сработала — открылась и закрылась — автоматическая
дверца лифта. Уехал отец. Горько и пусто стало на душе у
Лены.
На рынок, однако, Лена поехала. Успокоилась она, как ни
странно, быстро. Большего от отца и ожидать было нечего.
Наведался хоть, положил начало перемирию, и то ладно.
Зимний рынок — не летний рынок. Пуста рыночная пло­
щадь, пусты прилавки под навесами. И только в овощном па­
вильоне некоторое оживление. Здесь и зимой людно, хоть на
прилавках и не столь богатства, как осенью. Нет ни помидо­
ров, ни огурцов, ни фруктов свежих. Ни ягод, ни зелени нет.
Есть, вернее, но все почти в маринованном, соленом и засаха­
ренном виде.
Родителей Лена углядела в конце павильона. Некоторое
время, не показываясь, наблюдала за ними. Отец перебирал*

31

картошку в мешке, клал, что получше, на весы, он не мог без
дела. Мать обслуживала редких покупателей. Картошки в этот
воскресный день было на рынке много, и торговля у нее по­
двигалась не очень-то бойко.
В конце концов Лена не выдержала и, веря, надеясь, что
все обязательно наладится, что все хорошо будет, подошла к
прилавку.
Увидев перед собой дочь, мать тихонечко ахнула и испуган­
но покосилась на отца. Отец же, заметив Лену, фыркнул сер­
дито, отвернулся, будто увидел ее впервые, будто и не наве­
щал сегодня.

ДОКУКА
Крутой каменистой тропой голого острова поднимаются
двое: мужчина и женщина, муж и жена, изнуреныне оба, иссу­
шенные зноем и работой, — носят в больших деревянных бадьях
воду наверх. Там у них засажен крохотный участок сухой, по­
ристой земли.
Участку этому постоянный уход и досмотр нужен, чтобы
выстояли, окрепли те слабенькие всходы посевов, которых уже
дождались люди.
И двое бьются над твердой землей, мертвой почти, бесплод­
ной, беспрестанно долбят, рыхлят ее мотыгами и руками, поли­
вают...
И так изо дня в день, всю жизнь.
Дети их, пара мальчишек — пасынки моря. Бегают, пры­
гают день-деньской по прибрежным камням, возятся в нака­
тах волн, на отмелях. Следят за удочкой и, если попадается
рыба, бегут за отцом. О, какая же это радость — живая, силь­
ная рыба на кукане!
Как и все дети, они особенно беззащитны. С ними скорее
всего и беда случается.
Внезапно и тяжело заболел Таро, мальчонка постарше. Док­
тор, приехавший с отцом на лодке, опоздал. Не добегал свое,
не стало Таро.

32

Мать бьется на земле в отчаянии. Можно ли жить после
этого? Сэнту, отцу, вдвойне тяжело, он и за сына и за жену из­
водится.
А вокруг море, живое, рокотное, живописный берег другого
острова. Белые-белые облака.
И снова, чтобы жить, нужно подниматься и опускаться кру­
той тропой, носить воду, взрыхлять и поить землю, собирать
урожай...
Когда фильм кончился, никто почему-то не поднялся, не по­
спешил к выходу. Даже ребятня, глядя на взрослых, осталась
на местах.
Из кинобудки в недоумении вышел киномеханик, молодень­
кий стеснительный парень, засуха девчачья.
— А мы с докукой к тебе, — раздалось из зала. — Ты чего
эт нам выдал, голубчик?
Спрашивал Клим, сельповский сторож, шебутной, задири­
стый мужичонка, известный любитель приврать и похвастать.
— Что такое? — встревожился киномеханик. — Отличную
картину выдал. Фильм — лауреат московского кинофестиваля!
— Сроду таких не видывали... Не говорят, не поют, не стре­
ляют.
— Зато работают, — возразил киномеханик. — Видел, как
работают?
— Работать мы и сами умеем. Этим не удивишь... Ты нам
что-нибудь посмешливей подай. Комедь, положим... Про шпио­
нов опять же...
— Ишь какой смешливый выискался. Поплакать иногда то­
же надо. — Доярка Пронина утерла платком глаза: — Дитя
малое жалко.
Пронину поддержали другие бабы:
— Мать-то, мать... убивалась.
— Как же! Вон ить какой большенький был...
- Вы здесь, бабоньки, сырость не разводите, — опять су­
нулся в разговор Клим. — Если уж приспичит когда, заказы­
вайте Косте индийские картины. Там хоть залейтесь на здо­
ровье, на двух-от сериях...

2

М. Голубков

33

— В индийских картинах многие хорошие люди кошельки
находят, —серьезно сказала Пронина.
— Я тоже всю жизнь мечтаю, — дурачась, подхватил
Клим. — Все хожу и посматриваю...
— Найдешь — сразу, смотри, ко мне... с кошельком-то, —
строго напомнил от двери участковый милиционер Родя, за­
шедший в клуб под конец сеанса. — А то потом сраму не обе­
решься, когда хозяин найдется.
В зале засмеялись: и маленькие, и большие.
— Смех-от смехом, — не унимался Клим, — а все-таки че­
пуху ты нам показал, Костя... Выходит, ежели вот заснять
его, — Клим указал на конопатого парня в промасленных шта­
нах и рубахе (прямо, видно, с работы — ив клуб), — как он
больше под трактором лежит, ремонтирует, чем ездит на нем,
тоже картина будет?
— Будет, наверно, — весело отозвался киномеханик. — Комедия-то, во всяком случае, обязательно получится.
— Вот, вот... комедия! А ты нам ни то ни се преподнес.
— Но ведь фильму главный приз вручен, — отбивался кино­
механик. — Там ведь тоже с головами сидят... тоже ведь сооб­
ражают.
Встал интеллигентного вида мужчина, школьный учитель.
— Фильм о любом из нас может, конечно, получиться, —
заговорил он, как на уроке, протирая очки носовым платком. —
Но сделать это далеко не просто. Нужна жизнь, судьбы, ха­
рактеры, нужны какие-то социальные явления, что под силу
лишь настоящему художнику. Каким, в сущности, и является
автор этого фильма, Кането Синдо.
— Да, характер-от у мужика был, ничего не скажешь, —
давай размышлять вслух шорник Данилов, квелый, худосоч­
ный мужичонка, ходивший под башмаком у жены. — Как он
бабу-то свою оплеушил, когда она воду пролила.
Жена шорника, сварливая и драчливая Петровна, одернула
мужа:
— Сидел бы уж... пониматель нашелся.
— Японцы, они все до работы такие, — степенно заметил

34

старик Корпачев, первой еще мировой участник. — Много я их
перевидал на Дальнем Востоке.
Рассудительный мужик Анохин подождал относительной
тишины в зале:
— Оно, конечно, вспомнишь, как оне там воду таскали...
Наша работешка супротив ихней отдыхом покажется.
— Какая это работа?.. Гробят себя, и только.
— Верно, а куда денешься? Жить-то надо.
Начали помаленьку вставать и расходиться, громко обсуж­
дая фильм.
— Под самое небо со своим огородом забрались!
— Будто муравьишки взад-вперед ползали...
А в дверях кто-то остановился и сказал:
— Нет, завтра еще пойду смотреть... Ведь дают же за чтото награды картинам.

ДВА ЧАСИКА ЛЁТУ
— Разрешите?
Рослый, неловкий парень протиснулся в дверь. В руках
он держал какой-то листок. Толстый, грубошерстный свитер,
крепкие, выступающие скулы, упрямая складка поперек лба.
Такие только сперва, пока не обвыклись, робкие да стеснитель­
ные, но, если до дела дойдет, — прут напролом, оглоблей,
не своротишь.
— Давайте. Что у вас там? — Декан, солидный, предста­
вительный мужчина, в квадратных роговых очках, коротко
стриженный, широколицый, сидел за большим, кабинетным
столом, разговаривал по телефону. Одет с иголочки, осанка
породистая, благоприобретенная, голосок тоже поставлен, уве­
ренный, строгий.
Парень шагнул в глубь кабинета, положил листок перед
деканом. Тот, разговаривая, быстро пробежал по бумаге гла­
зами и сразу вернул обратно:
— Возьмите... подумайте хорошенько.
Парень растерянно заморгал, но с места не двинулся:

35

2*

— Так ведь все уж давно думано-передумано... Иначе
не пришел бы.
— Погодите, я сейчас, — нахмурился декан. Человек он был
жесткий, своенравный, не любил повторять два раза. — При­
саживайтесь.
Парень взял стул, сел, сцепив от волнения руки на коле­
нях, аж костяшки пальцев забелели.
Наконец декан опустил трубку, выдвинул боковой ящик,
достал пачку папирос. Все это время он внимательно и изу­
чающе присматривался к студенту.
— Хорошо,— сунул он в рот папироску, — давайте-ка по­
ближе...
Парень подвинулся вместе со стулом.
— Курите?
— Нет.
— Не табащик ты, значит...
Декан задумчиво, отрешенно улыбнулся. Славно так улыб­
нулся, непривычно для него, каким-то, должно быть, своим,
далеким и дорогим воспоминаниям.
Это неожиданное обращение на «ты», обращение на рав­
ных, совсем смутило и обескуражило парня.
— Зовут как? — спросил немного погодя декан. — Впрочем,
тут сказано, — притянул он назад листок. Медленно и раздель­
но прочитал: — Кропачев, Виктор Михайлович. Так, та-ак...
Виктор, стало быть?
— Виктор.
Декан жадно курил, по-прежнему пытливо вглядывался в
студента.
— Почему из института уходим, Виктор?
— Я не ухожу... хочу перевестись на заочное.
— Но почему, почему?.. — Декан отчего-то волновался. —
Не с бухты ведь барахты. Задолжности, наверное, есть?
— Нет... никогда не было.
— Стипендию получаешь?
— С первого семестра.
— Живешь в общежитии?

Зв

- Да.
— В чем же дело тогда? —упорно допытывался декан. Хо­
тел, видно, что-то понять, выяснить очень, видно, важное и не­
обходимое для самого себя. — А ну-ка покажи зачетку, пожа­
луйста.
Парень, не в меру суетясь, полез, скособочившись, в брюч­
ный карман, вынул зачетную книжку. Декан, поправив очки,
перелистал ее.
— Так я и думал! — Декан резко вскочил, прошелся взадвперед по кабинету. Давай горячо убеждать парня: — Группу
ведь свою подводишь, Виктор. Общий факультетский балл успе­
ваемости снижаешь. Был бы там троечник какой-нибудь, куда
ни шло... Но ведь у тебя почти пятерки одни! Ну, сам посуди,
как нам отпускать такого студента? Государство ведь на тебя
средства потратило.
Студент молчал, опустив голову. Виноват, мол... Но мол­
чал, чувствовалось, до поры до времени. Тер своей короткопа­
лой, жесткой и сильной ладонью край полированного стола.
В нем что-то зрело, скапливалось.
— Может, семейные обстоятельства не совсем?.. Отец с ма­
терью живы?
— Да копошатся пока... не шибко еще старые.
— Значит, и здесь все в порядке?
— В порядке.
— Словом, я отказываюсь понимать...
— Видите ли, — сбивчиво начал парень, — как бы это вам
объяснить получше... Дело в том... я уж лет пять дома по-на­
стоящему не был. Ага, пять, — подсчитал он на пальцах, —
три года армии, и вот... три курса института. Зимние каникулы
не в счет, расстройство одно... Не успеешь даже осмотреться
как следует, плечи разнять, воздуха вольного хлебнуть...
— А летние?
— Летние я в стройотряде провел. — Студент кхакнул в ку­
лак, выбил из горла хрипотцу и договорил, что хотел ска­
зать: — Как весна настает, ну, прям-таки спасу никакого. Тя­
нет домой, и только. Во сне даже тянет. И хоть ты матушку-

37

репку пой... Я понимаю, несерьезно все это... мальчишество.
Но с другой стороны... учебу ведь можно и заочно кончить.
Декан опять опустился на стул, слушал заинтересованно
парня. Лицо его при этом смягчилось, разгладилось. Редко бы­
вало у декана такое лицо.
Тут в кабинет вошел Петр Павлович, заместитель декана.
Маленький, борзый, лет под сорок. С тяжелым потертым порт­
фелем под мышкой. Петр Павлович — душа факультета, он
прост, покладист и участлив со студентами. Если дело касалось
чьей-то стипендии, на Петра Павловича больше надеются, чем
на декана. На факультете он вел курс высшей математики.
— Простите. Я, кажется, помешал?
— Ничего, Петр Павлович, — пригласил декан. — Вы этого
студента знаете?
— Как не знать... Кропачев, пятая группа, — Петр Павло­
вич обладал завидной памятью на лица. — Очень даже хорошо
знаю. Прекрасный студент... А что, собственно, случилось?
В чем дело?
— С факультета уходит ваш прекрасный студент.
— Причина?
— Не знаю. Разбираемся вот... Хочет перевестись на за­
очное.
Петр Павлович опустил портфель, оперся руками о стол,
склонил набок голову. Была у него такая чудная и неотвязная
привычка, смотреть на собеседника искоса. По-доброму так
смотреть, без тени насмешки и снисходительности.
— И что собираемся делать, Кропачев?
— Работать, конечно... учиться, — живо напрягся, наершил*
ся студент. Он, видно, Петра Павловича так понял — поддерж­
ка, дескать, прибыла декану, и еще больше настроился отстаи­
вать свое заявление.
— Где и кем? Не секрет если?
— Домой поеду, в деревню. В ремонтные мастерские
устроюсь... токарем, слесарем могу. Я до службы в мастерских
работал. Хозяйство у нас в колхозе большое. Особенно сейчас,
после укрупнения.

38

— М-м да-а... — протянул Петр Павлович, забарабанил по
столу пальцами.
Все трое минуту-другую помолчали, думали: один, должно
быть, как несмотря ни на что удержать студента; другой, взве­
шивая все «за» и «против»; третий, как ни в коем разе не под­
даться на уговоры.
— Ну, Петр Павлович? — спросил осторожно декан. — Что
предпримем?
— Придется, наверно, отпустить парня, — сказал неожидан­
но заместитель. — Ведь, в сущности, это прекрасно... Человек
к земле возвращается, истокам своим! — Петр Павлович ино­
гда тяготел к высоким словам. — По-моему, только привет­
ствовать нужно.
— У вас, Петр Павлович, все прекрасно, — сухо заметил де­
кан. — Так ведь недолго и весь факультет распустить.
— Не распустим, — возразил Петр Павлович. — Не боль­
но и много к нам приходит таких студентов. — Он порылся в
портфеле, выложил на стол какие-то бумаги, кивнул на «спа­
сибо» декана, сказал перед уходом Кропачеву: — Математику
у заочников тоже я принимаю. Милости прошу, в любое вре­
мя... консультацию получить, экзамен ли сдать. Всегда к ва­
шим услугам.
— Я ему еще заявление не подписал, — вставил усмехнув­
шись, декан.
— Подпишете... не сомневаюсь. — Похоже было, что Петр
Павлович хорошо изучил декана, знал все его сильные и сла­
бые сторолы и сейчас точно угадал, к чему ситуация клонит­
ся. — Подпишете, — еще раз заверил он и аккуратно притво­
рил за собой дверь.
Декан раскурил новую папироску. Сидел, уставившись во
что-то невидимое. Не было сейчас декана в кабинете, в других
где-то местах был, не близко отсюда.
Вдруг обратился:
— Далеко дом-от?
— На севере области.
— Что ж не поступил сразу на заочное?

39

— Я служил здесь, в воинском гарнизоне... Подготовитель­
ные курсы тоже при части прошел. Меня и демобилизовали
раньше, к вступительным экзаменам...
Декан, не докурив, смял папиросу в пепельнице:
— Хорошо там у вас?
— Где? Ах, да... — не понял поначалу студент. — Как же,
родина ведь! Кто от своих кровных мест отказывается... всегда
дорого.
— Невеста, наверное, ждет?.. Обрадуется, поди?
Парень смутился, густо покраснел:
— Захар Родионович, что вы с моим заявлением решили?
— Заявлением? — Декан как бы опомнился, снова пробе­
жал по бумаге взглядом. — А может быть, все-таки останешь­
ся, Виктор?
— Нет, — твердо сказал парень. — Мне ведь что войдет в
голову, не жди покоя... Там все мое. Теперь я это точно знаю.
Декан нехотя подписался, нажал кнопку сигнального устрой­
ства. Вошла секретарша, пожилая, очень серьезная и строгая
на вид женщина. Декан передал ей заявление:
— Пожалуйста, приказ об отчислении с факультета...
Секретарша осуждающе взглянула на студента, покачала
головой, ушла.
Парень понурился, ему было вовсе не по себе, не было ожи­
даемой радости, не чувствовал себя правым. Экую ведь зава­
рил кашу. Действительно, ведь многих подводит: декана, фа­
культет, группу. Однако и отступиться нельзя.
— Все правильно, Виктор... не казнись, — сказал, подни­
маясь, декан. — Я тоже не раз пытался, но меня затянуло...
Он протянул опешившему парню руку:
— С деканом заочного все улажено? А то подмогну, если
нужно.
— Улажено, давно обговорено, Захар Родионович. Спасибо!
— Тогда пожелаю всего наилучшего. Почаще в институт
заглядывай.
— Обязательно, как же! Непременно, Захар Родионо­
вич! — Студент был сильно возбужден. —Сейчас ведь с этим

40

делом просто: сел на самолет, два часика лёту — и здесь... Ко*
му неохота в город наведаться.
Декан понимающе улыбался, кивал, провожая студента Д(?
дверей.
— Два часика лёту, два часика лёту... — ходил он потом по
кабинету. Остановился у окна и долго-долго смотрел на весен­
ний, истаивающий в жаркой дымке город. — Два часика лёту.

ОТ ЕРШОВО ДО МАЛЬКОВО
1
Был он долговяз, сутул, нескладен. Ходил неторопливо,
чуть боком, заметно подавая правое плечо вперед. Смотрел на
всех ласково, располагающе, будто спрашивал: «Неужто меня
не знаете?»
Заведовал клубом в Ершово, небольшой лесной деревень­
ке, на берегу одной из уральских сплавных речушек. Был одно­
временно киномехаником, сторожем (жил в комнатушке при
клубе), а то приходилось и подметать, если не мыть «клубные
гектары». Тетка Клавдия, клубная и детсадовская уборщица,
частенько прихварывала.
Вечерами сам становился в дверях зрительного зала, про­
давал билеты на очередной сеанс. Всем с удовольствием гово­
рил: «Здравствуйте. Проходите, пожалуйста!» Поминутно успо­
каивал посетителей, с нетерпением посматривающих на него, на
окна кинобудки: «Сейчас, сейчас... потерпим малость». И, когда
выходило время, Кеша замыкал зрительный зал снаружи на
ключ, чтоб всякие опоздавшие и подвыпившие не ломились,
шел в кинобудку, включал всегда исправную и настроенную
аппаратуру. Если кому-нибудь хотелось среди сеанса выйти,
тот кричал в смотровое окно кинобудки: «Выпусти, Ке-еш». —
«Зачем?» — деловито осведомлялся Кеша. И если находил при­
чину уважительной — выпускал; неуважительной, зряшной —
категорически отрезал: «Сиди, не мешай работать. Ты в кино
пришел, а не куда-нибудь...»

41

Девкам нравился. Но скажи он которой выйти за него за*
муж — едва ли отнесется к этим словам всерьез. Какой-то он
не такой, как все парни. Чокнутый, повернутый немножко со
своей работой. За такого выйдешь — наплачешься, никогда его
потом дома не увидишь, все в клубе пропадать будет. И уступ­
чивый уж больно, мягкий во всем, что не касается клуба и
кино. Это с одной стороны хорошо, ясно, кто станет главенство­
вать в семье, с другой — плохо. Уступчивость да покладистость
только перед женой нужны, а перед людьми — заездят, за­
клюют, «на подергушках» устроят. Да и не в моде сейчас ки­
номеханики, даже если ты и завклубом одновременно, и биб­
лиотекой, и всякой там худсамодеятельностью руководишь, —
женская, можно сказать, специальность. Сейчас в ходу меха­
низаторы, им достается весь почет и уважение, о них больше
всего говорят в колхозе, о них и в местной газете пишут, на
них все внимание и надежда, они и деньгу зашибают прилич­
ную, а не сидят на окладишке.
В Ершово он попал по распределению, по окончании учили­
ща. Проработал год, проработал другой — и остался. Похоже,
надолго остался. А чего ему рваться, уезжать куда-то? Воспи­
тывался он в детдоме, родни, по слухам, никакой нет. К то­
му же со здоровьем у Кеши не все в порядке. Легкие, говорят,
слабоваты. И здесь, в Ершово, чем не курорт, самое подходя­
щее место для хворого — речка, воздух лесной, сосновый,
здесь сам бог велел быть здоровым. Но вот уже четвертый год
Кеша не может попасть на службу (это тоже озадачивает и
настораживает девок), хоть райвоенкомат каждый раз, как
подходит время призыва, и направляет его на медкомиссию,
которая, однако, и до армии дело не доводит, и не комиссует
окончательно парня, белый билет ему не обеспечивает. Врачи,
видно, находят здоровье Кеши не совсем безнадежным.

Весна нынче выдалась спорая, бурная. А что ей оставалось
делать? Нужно было наверстывать упущенное — зима жестко
и хватко держалась почти до самого апреля, накрЗ'тила сугро­

42

бы по крыши, частенько морозы накатывали. Еще в конце мар­
та теплом в здешних местах и не пахло, ударяли такие креп­
кие утренники, что и в январе на редкость и удивление заду­
вали такие свирепые метели, что и февральским не уступят.
И вот в каких-нибудь полтора месяца солнце согнало весь
снег, вспучило и взломало лед на речке, погнало в рост травы.
Уже к середине мая земля была пышно зелена, густо и разно­
образно духовита от этой зелени, желта по лужкам и полян­
кам от высыпавших купальниц.
Речка Песчаная, к которой и притулилась деревенька Ершово, быстро вошла в свои берега, снеся вслед за льдом боль­
шую часть сплавного леса (редкие уж только бревна плыли),
начала светлеть, чиститься от паводной мути. На ней появи­
лись рыболовы с удочками. Заносились по речке лодки с под­
весными моторами, разных мощностей и марок, будоража над­
садным воем и треском лесистые взгорья. Сейчас добра этого,
моторов, везде хватает, у каждого почти хозяина приречных
поселков и деревень. Летом речка становится не местом тиши­
ны и прохлады, а местом передвижения, сообщения, как шос­
сейная дорога, а то и просто баловства, прогулок «с ветерком».
Речку теперь далеко заслышишь.

Рано утром в окно постучали. Кеша сначала подумал, что
ослышался, что приснилось, но немного спустя стук повто­
рился:
— Кто? — неохотно вылез из-под одеяла Кеша и толкнул
оконные створки.
— Я это... Не ругайте меня, дуру, Иннокентий Михайло­
вич... разбудила вас.
Внизу, у завалинки, задрав кверху жалкое, просящее лицо,
стояла какая-то незнакомая женщина, в больших, не по но­
гам, резиновых сапогах, в маломальской, скорее всего, рабочей
одежонке: вылинявшее, потерявшее всякую расцветку платье;
мужской, великоватый пиджак; косынка на голове тоже вы­
цветшая, выжженная на солнце.

43

— Иннокентий Михайлович, богом тебя молю... увези ты
нас с Генкой в Мальково! Руку он, паршивец, сломал, угораз­
дило лешака... Вчера на попутке добрались из райцентра досю­
да, так он исстонался весь — больно ведь, трясет. А на лодке
ничего бы... — спешно пыталась все объяснить женщина, отче­
го говорила сбивчиво и не очень понятно. — Мы тут у знакомых
одних ночевали, так они подсказали мне: чего, мол, вам на по­
путках добираться, сходи-ка, мол, девка, в клуб, поговори с
Кешей — может, подбросит, не откажет... Он-де почти каждый
божий день на лодке по речке туды да сюды рыскает, карти­
ны у других киномехаников выменивает. Каждый, говорят,
здесь день новая картина! — льстиво и заискивающе закончи­
ла женщина.
— Где он, твой Генка? — спросил хмуро Кеша, чувствуя,
что ему не устоять, не отвязаться от этой женщины.
— Генка! — осипше и хрипло закричала та. — Генка, пара­
зит!.. Куда опять запропастился? Покажись ну^ка.
Из-за угла клуба появился худощавый, щуплый подросток
с загипсованной почти под самое плечо согнутой рукой. Рука
висела на марлевой повязке через шею. Подросток, согнув­
шись, как дряхлый старичок, подошел, смотрел виновато в
землю — что, мол, поделаешь теперь, раз такое случилось. На
нем была желтоватая рубашонка с коротким рукавом, широ­
кие, тяжелые для лета, штаны, сползающие с его куцей заднешки, на ногах — видавшие виды, дырявые кеды. Волосы,
брови тоже были сжелта, вихрастые и непокорные, а когда
мальчишка поднимал галаза, они поражали неожиданной ка­
кой-то, пронзительной синью — ну, прямо два василька средь
поспевающей ржи.
— Вот он, молодец... явился, не запылился, — стукнула жен­
щина мальчишку по затылку. — С лошади, поросенок, треснул­
ся. Вздумал, дурак, на необъезженную лошадь сесть. Как еще
шею не сломал... Мы с бабами на складе с удобрениями вози­
лись, — торопливо рассказывала женщина, — посевная ведь,
невпроворот дел-то... И тут прибегает суседская девчонка: «Тее-етя Мотя! Те-етя Мотя! Вашего Генку лошадь у конюшен

44

сбросила — рука у него что-то...» Я сама не своя побежала, а
там уже фельдшер наш, Семен Игнатьевич, хлопочет, дощечки
ему на руку наложил, бинтом обматывает. Срочно, говорит, в
больницу надо... сложный перелом. Я, как была в рабочем, на
дорогу кинулась, остановила какую-то машину. И погнали мы
в районную больницу, ни денег, дура, не захватила, ниче... сов­
сем обезумела с ним. Ох и поголосил, ох и намучился он у ме­
ня в дороге. А я и того больше... Хорошо хоть с машиной по­
везло, добрый попался шофер, до самого места доставил... Вот
обратно едем. До Ершово добрались, дальше как-то надо.
— Ладно, идите на берег... я счас, — сказал, терпеливо вы­
слушав женщину, Кеша, хоть ему вовсе не хотелось никуда из
дому. Да, ездит он, меняет картины, но не каждый же день.
Должен ведь и у него выходной быть. К тому же спать страш­
но хотелось, вчера после кино гонял до полуночи радиолу. Со­
бирался часок-другой погонять, но от девчат разве отвяжешь­
ся: «Последнее танго, Кешенька!» «Ну последний, Кеша, вальсок!» Хлопотное время в колхозе, посевная, а они готовы до
утра кружиться.
— Ой спасибо тебе! Ой обнадежил! — завела под окном
женщина. — Век буду помнить, Иннокентий Михайлович! Век
буду...
— Хватит, хватит, — одевался Кеша. — Скажи лучше, ка­
кое идет кино у вас?
— Кино-то? — осеклась, прервала словоизвержение женщи­
на. — Дак ведь мы две ночи дома не ночевали.
— Ну на днях какое шло? — вновь выглянул в окно Кеша,
натягивая толстый шерстяной свитер — погода хоть и солнеч­
ная, теплая, но на речке просвистеть может, весна все-таки,
много еще прохлады отдает земля и вода.
— Дак висела какая-то афиша, — моргала растерянно жен­
щина, — разве упомнить мне... Про королеву, кажись, какуюто... Дак вот Генка знать должен. Говори, Генка.
Не медля ни секунды, сверкнув васильковыми глазами,
мальчишка доложил:
— «Королева бензоколонки»!
45

— А-а, — разочарованно остыл Кеша.— Нам эта королева
давно надоела. Нет чтобы какая-нибудь маркиза появилась, —
ободряюще пошутил он, успокоив приунывших было, что не
смогли угодить ему, женщину и подростка. — До Мальково да­
леко, у других поспрашиваем. — Он умылся, взял деньги, спро­
сил перед уходом: — Вы хоть поели сегодня?.. А то айдате со
мной в столовку.
— Поели, поели! — замахала, запротестовала женщина ру­
ками. — Мы, где ночевали, там и поели... неужто не накормят.

Столовая в Ершово крохотная, всего на три стола. Кухня
занимает больше места, чем комнатушка, где стоят эти три сто­
лика. Да и назначение ершовской столовой в основном другое,
обслуживать полевые станы горячей пищей. А здесь хватает
и трех столиков, лишку даже. Таких, как Кеша, немного в де­
ревне. Пустует обычно заведение, людно бывает, разве что
когда пиво привозят.
Открывалась столовая рано, с семи часов, — время в посев­
ную дорого. И закрывалась на перерыв рано и надолго, с де­
сяти утра до девяти вечера. Обедом столовая не кормила.
Обед столовские увозили в бригады. Днем Кеша, если бывал
дома, питался всухомятку. Или поджаривал что-нибудь себе
на плитке.
Глядя, как парень податливо ест, повариха Ульяна Коржухина, заняв всю амбразуру пышными, сдобными плечами, заботисто вздохнула:
— Женить тебя надо... сосватать, Кеша.
— Пожалуйста, сосватай.
— За кого? — вмиг пришла в оживление Ульяна. — Призна­
вайся, не таись... не выдам.
— А хотя бы за Юльку твою, — сказал наобум Кеша, вовсе
не имея никаких видов на дочь Ульяны.
— Да я бы со всем удовольствием, — подхватилась Улья­
на. — Но ведь она у меня дурочка, понимает разве что. Прива^
живает всяких хануриков... тьфу, терпеть не могу, знаю я та­

46

ких. Только гулянки на уме. А чтобы в чем-то другом отли­
читься... Вот во сколько вчера танцы кончились?
— В два, в третьем.
— Вот, а она под утро заявилась. Ну зачем тебе такая
жена?
— Остепенится с годами, — солидно заметил Кеша. — Свыкнется-слюбится.
— Едва ли, едва ли,— надолго ушла в думы о будущем
своей дочери Ульяна. Потом опять заволновалась: — Нет, ну
чем не парень, чем не жених! Не пьющий, не курящий...
— Не гулящий, — подсказали с кухни.
— Не гулящий! — громко выкрикнула Ульяна. — Жаль, я
сама для тебя старовата, а то бы не раздумывая...
— Да уж ты бы... — засмеялись на кухне.
Замуж Ульяна Коржухина выходила четыре раза, да все
несуразно как-то, ненадежно, живо вытуривала очередного
мужа: тот пьяницей, тот драчуном оказался, так что у нее бы­
ли веские причины мечтать о непьющем и некурящем муже.
Хорошо хоть детей от всех не нажила, от первого только.
— Принеси-ка мне хлеба буханку, десяток яиц вареных и
десяток котлет, — сказал, управившись с завтраком, Кеша.
Чем-то ведь надо кормить пассажиров, да и самому днем под­
крепиться, путь до Мальково не близкий, за двадцать кило­
метров.
— Опять полетел куда-то? — любопытствовала Ульяна.
— Полетел, полетел... — Кеша завернул котлеты, яйца и
хлеб в газеты, предусмотрительно захваченные из дому, рас­
платился за все и пошел из столовой.
— Ох золото кому-то достанется, а не парень! — услышал
он за спиной. — Ох кто-то окрутит.

Со свертком под мышкой Кеша на обратном пути заскочил
в правление колхоза (там еще никого не было, лишь уборщи­
ца шебуршала в кабинетах), устроился за столом главного
бухгалтера, зажал между ухом и плечом трубку:

47

— Привет, Фаина!.. Как отдежурила?
— Да додежуриваю, слава богу, — телефонистка на комму­
таторе отвечала устало, но охотно, наскучило, видно, сидеть в
одиночестве у аппарата.
— Вздремнула хоть малость?
— Какой там вздремнула! Полуночников развелось до чер­
тиков. Названивают и названивают...
— Что за полуночники?
Телефонистка с готовностью поделилась:
— Участкового Федю ночью в Сосновский лесопункт сроч­
но вызвали. Там вчера получка была, так вербованные что-то
не поделили.
Так, отметил про себя Кеша, хорошего пока мало. Получка
в Сосновке, значит, с похмельным Гришкой-киномехаником тя­
жело будет разговаривать.
— Библиотекарша из Подгорного, — продолжала телефо­
нистка, — утром в райбольнице двойней разродилась! Муж всю
ночь телефон обрывал: «Больница?.. Больница?.. Зотов я... Зо­
това как?»
— Молодец Зотов! Двести процентов выдал!
— Яс тобой разговаривать не стану...
Кеша с минуту-другую выждал, зная покладистый харак­
тер телефонистки.
— А Колька наш, Лузенин, — засмеялась вскорости та, —
всю ночь Люське Макшихиной в чувствах объяснялся. Она пио­
нервожатая в лагере... У них любовь на расстоянии. Сбега­
лись бы, что ли, где-нибудь посередке... Нет, линию всю ночь
загружают.
— А подслушивать, Фай, нехорошо, — перебил Кеша говор­
ливую телефонистку.
— Я и не подслушиваю... Должна же я знать: говорят ли,
исправна ли связь?
— Должна, должна, — поспешно согласился Кеша. — Ты
еще вот что должна знать... Какие в верховьях фильмы идут?
— В верховьях? Знаю, конечно. В Загостье — «Артист из
Кохановки», — начала перечислять Фаина. — В Подгорном —

48

«Человек ниоткуда», в пионерлагере... ой, забыла. Сейчас
уточню.
— Давай, обзвони всех... от Ершово до Мальково.
Кеше хорошо слышно, как телефонистка вызывает лесо­
пункты и деревушки:
— Але-еэ-э, але-еэ... пионерлагерь? Какое у вас вчера
кино показывали? «Джульбарс»? Хорошо, спасибо... Але-еэ,.
але-ео-о... Сосновка? Кто говорит? Кто говорит, спрашиваю?
Уборщица? Здравствуй, тетя Шура. Это из Ершово звонят. Ты
случайно не скажешь, какой у вас Гришка фильм гонит?..
С мудреным названием, говоришь? Язык сломаешь? Не надо,,
не ломай, тетя Шура... А зачем ночью участкового вызывали?
Сам, говоришь, в конторе?... Ой, выручай, Кеша, — заполошно
вскрикнула Фаина. — Федя взял трубку.
Твердый, уставной басок участкового доложил:

— Лейтенант Котов слушает.
— Э-э, доброе здоровье, товарищ лейтенант. Кеша на про­
воде. Как самочувствие, Федя?
— Не темни, — быстро и властно перебил участковый. —
Выкладывай, зачем звонишь? Опять с Гришкой сговориться хо­
чешь? Слышал я сейчас разговор. Я твоего Гришку как-нибудь
посажу на пятнадцать суток. Он у меня перестанет подвыпив­
шим картину гнать.
— Он вчера какую крутил? — осторожно спросил Кеша.
Не получилось, участковый разгадал хитрый Кешин маневр.
— Я тебя, Кеша, последний раз предупреждаю. Ты у ме­
ня дообмениваешься картинами. — Голос у Феди был злой, сип­
лый, чувствовалось, что участковый провел бессонную ночь. —
Показывай на здоровье свои картины, которые тебе почта до­
ставляет. И нечего на другие зариться. Вовсе избаловал своих
ершовцев.
— Худо разве?
— Худо! — выкрикнул, не сдерживаясь, Федя. — Картиныто эти на других висят. Случись что, кто отвечать будет?
— Я и отвечу.

49

— Ты предупрежден, Кеша. Понял? И не вздумай заявить­
ся сегодня к Гришке. Я тебя встречу здесь... — положил участ­
ковый трубку.
Кеша удрученно сказал:
— Такие дела, Фай... Нарвались мы с тобой на выволочку.
— Это я виновата. Прости меня, Кеш. Не нужно было спра­
шивать про участкового.
2
Но настроение от разговора с участковым у Кеши нисколь­
ко не испортилось. Наоборот, улучшилось даже. Взыграл дух
борьбы, азарт состязания: кто кого объегорит, кто все же до­
бьется своего.
Генка с матерью сидели на берегу возле Кешиной лодки
{как-то и лодку нашли, спросили, наверно, у кого-то?), гре­
лись на утреннем майском солнцепеке. Генка устроил больную
руку на коленях, грустно смотрел на воду, думал, должно быть,
думу: да, невеселое ему предстоит лето, с закованной-то ру­
кой. Мать его тоже была тиха и задумчива, до сих пор, видно,
изводилась: как все дальше у Генки будет—срастется ли ру­
ка, хорошо ли хирургами кость сложена?
— Чего клювы повесили? — подошел Кеша.
Женщина и подросток разом, как по команде, вскочили, точ­
но солдаты при появлении офицера.
— В сборе команда?
— Так точно, товарищ капитан! — живо отозвался на игру
Генка.
— Вольно, не напрягайтесь, — разрешил Кеша. — Здесь
обед наш, — положил он сверток в лодку. — А я за мотором,
за лентой сбегаю.
— Я помогу, — увязалась за ним женщина.
Они сходили к клубу: Кеша принес мотор, женщина — бан­
ки с кинолентой. Спихнули с берега лодку. Даже Генка тол­
кал. Он, казалось, и про сломанную руку забыл, суетился, ста­
рался помочь во всем, как мог.
50

— Эх, помчимся сейчас! — вспыхивал мальчишка василько­
выми огоньками.
— В каком классе учишься? — спросил, устанавливая и за­
крепляя мотор, Кеша.
— В шестой перешел.
— Пора... пора уж привыкать к технике. Жил бы ты в Ершово, я б тебя научил кино показывать. Здешние ребята мно­
гие умеют. Часто с помощниками работаю.
— Счастливчики! — завистливо вздыхал Генка.
Женщина устало и радостно наблюдала за ними, за эти­
ми — маленьким и большим — мальчишками, и впервые, навер­
но, за два дня расслабилась, отошла от терзавших ее пережи­
ваний, пригасила в себе мысли о беде.
— Своих-то когда заимеешь?
— Не к спеху, — раздумчиво ответил Кеша. — Погуляю еще^
— Смотри, не упусти счастья своего.
Наконец все готово к отплытию.
— По местам! — скомандовал Кеша.
Генка сел впереди, на банки, женщина расположилась, при­
легла на дно посередине лодки. Кеша прыгнул через борт по­
следним, оттолкнувшись ногой от берега, дернул заводном
шнур. Мотор мощно взревел, пустив над водой прозрачный го­
лубоватый дымок.
— Как часы! — восхищенно отметил Генка.
— А как же иначе! — крикнул сквозь грохот Кеша и, дав
разогреться мотору, включил скорость. Вода под мотором
взбурлила, взбугрилась, лодка низко осела, задравшись но­
сом, и понеслась стрежнем реки, рассекая ее надвое острым и
длинным клином из двух высоко поднятых, расходящихся к
берегам волн, клином с наконечником из лодки. Волны с плес­
ком толкались в берега, поднимая желтую муть, раскачивая
ивовые кусты, захлестывая песчаные кромки и мыски.
— Ур-ра-а! Лети-и-им! — заорал во все горло Генка, чув­
ствуя себя, должно быть, птицей на носу лодки, птицей с це­
лым крылом конечно.
— На-ка,
накинь,—подала ему пиджак женщина, ее

51

не так доставало на дне лодки встречными порывами воздуха,
только высокое уже солнышко жарко и ослепительно било в
лицо. Женщина прикрыла глаза рукой и вскоре задремала,
свернувшись, подобрав коленки, — измучилась бедная, ни ра­
зу еще небось не вздремнула с позавчерашнего по-хорошему.
А потом и Генку сморило, надоело «лететь» над водой, тор­
чать на носу лодки, он слез с банок, притулился к спине ма­
тери, накрыл и ее и себя пиджаком, неловко орудуя одной ру­
кой, тоже, видать, не добрал сна-то.
А мимо, по обеим сторонам, проносилась цветущая, благо­
ухающая, озаренная сверкающим небом и солнцем земля. Сна­
чала бежали вслед за лодкой, долго не отставали, не исчеза­
ли колхозные поля, темные, жирные еще от недавней вспашки,
а то зеленые, броские от загустевших уже озимых, затем по­
шли перелески: воздушные, дымчатые березняки; тяжелые, соч­
ные, непроглядные осинники; бурые, со слабым пока что, мел­
ким листом, липняки. Промелькивали мимо белые, облачные
черемуховые заросли, опахивая плывущих горьковатым густым
запахом; ослепляли желтыми вспышками полянки, сплошь усы­
панные яркими головками купальниц, а то вдруг вздымался то
справа, то слева высокий сосновый колок, закрывал своими
верхушечными далекими кронами полнеба, и солнечные речные
блики играли, мерцали на их прямых, стройных и голых от
сучьев, янтарных стволах.
Кешей под монотонную, однообразную песнь мотора тоже
владело какое-то полудремное, сладкое состояние, чувство не­
реальности, невозможности такой, казалось, неземной красоты
вокруг, как бывает иногда во сне, когда и понимаешь, что это
всего лишь сон, обман, неправда, и в то же время век бы не вы­
ходил из этого сна.

К полудню, не завернув в пионерлагерь и Подгорное, где
шли неинтересные фильмы, Кеша добрался до лесопункта Сос­
новка.
Поселок стоял на горе, речка оттуда далеко просматрива­

52

лась и прослушивалась, и Кеша, подъезжая, крепко опасался,
как бы участковый Федя не вышел, не поинтересовался, кто
приехал, как бы удирать не пришлось, гнать на всех парусах.
Но ни в поселке, ни на берегу никого не видно, лишь кри­
чат под горой мальчишки, гоняют мяч на вытоптанной лу­
жайке.
Едва заглох мотор и лодка ткнулась в песок, Генка с ма­
терью сразу проснулись, подняли головы.
— Где мы? Ах, Сосновка уже! — сладко потягивалась жен­
щина. — Эх, как хорошо соснули!.. Ну теперь не умрем, до­
едем, — принялась она поправлять сбившийся с головы платок.
Кеша взял банки с кинолентой, отошел подальше, сунул
их в кусты, замаскировал травой.
— Это зачем? — не поняла женщина.
— Это на случай, если участковый нагрянет. Никакой ки­
ноленты у меня нету. Я только вас до Мальково везу. Понятно?
— Так точно, товарищ капитан! — загорелся предстоящим
разговором с участковым Генка, опасной взаправдашной схват­
кой, которая должна выручить Кешу.
— Смотрите, не подведите меня, — наказал напоследок Ке­
ша. — Я наверх, по делам пошел. Ешьте тут... я, может, не ско­
ро вернусь.
Проходя мимо играющих мальчишек, Кеша азартно крик­
нул: «Эй, пацанва! Какое вчера кино смотрели?» — на что те
почти хором отозвались: «Печки-лавочки»! — и продолжали
свою бешеную беготню.
«Печки-лавочки» устраивали Кешу, иначе бы он сразу по­
вернул обратно. Он много хвалебного слышал и читал об этом
фильме.

Гришки-киномеханика дома не оказалось. Гришка был ста­
рый холостяк, жил как придется и где придется. Частенько,
особенно с выпивки, ночевал у лесозаготовителей в общежитии.
Кеша пошел в общежитие, занимавшее типовой двухквар­
тирный дом на краю поселка. Гришку он нашел в одной из

53

комнат, тот еще спал на чьей-то кровати. Комната была не при­
брана, душная, на столе содом: роспитые бутылки, объедки,,
окурки.
Начал тормошить Гришку, стягивал одеяло, тыкал в бока,
дергал за ноги.
— Отвали! — отбрыкивался Гришка.
— Ты хоть опохмелься встань.
Гришка враз напрягся под одеялом:
— А есть?
— Есть, — засмеялся Кеша, — в магазине.
— Тебя за каким лешим опять принесло? — снова опал
Гришка.
— Встань... закури, Гриша. Во всяком деле перекур тре­
буется.
Курить Гришке хотелось не меньше, чем опохмелиться. Он
со стоном и руганью сел, черный, худющий, взъерошенный, как
нахохлившийся ворон, привалился спиной к стенке возле кро­
вати. Майка на нем давно не стиранная. Совсем опускается
временами парень.
— У тебя какие?.. Фу, я и забыл, что ты...
Кеша взял со стола помятную пачку папирос, спички, про­
тянул Гришке.
— Цыганить припер? — жадно затянулся Гришка.
— Ты когда «Печки-лавочки» на почту сдаешь?
Гришка помедлил с ответом:
— А что? Хороший фильм, скажешь?
— Ясное дело... Шукшин!
— Мура на постном масле, а не фильм. Там один вахлак
деревенский с женой на курорт едет — и больше ничего.
И сам же потом объявляет: «Все, ребята. Конец».
При других обстоятельствах Кеша бы крепко заспорил с
Гришкой, но сейчас промолчал, нужно было добиваться кино­
ленты.
— Так когда сдаешь?
— Послезавтра.
— Утром послезавтра я и привезу картину.

54

— Ишь какой прыткий... разогнался. Привезет он...— при­
кидывал что-то в уме Гришка.
— Цену набиваешь?
— А почему бы и нет. Сам же говоришь: мировая картина.
— Я ведь не за так... Я ведь взамен оставляю.
— Больно нужно. Мне хватает своих картин.
— Тебе-то, может, и хватает...
— И другим, стало быть, раз в клуб не больно-то жалу­
ют, — озлился вдруг Гришка. — Иногда придет пять человек...
рубль выручка. Здорово, да?
— Сам старье гонит все, так, конечно, — фыркнул насмеш­
ливо Кеша. И еще добавить хотелось, что-де получше к делу
относиться надо. А то он однажды посмотрел на Гришкин «по­
каз», так за профессию киномеханика стыдно стало.
— Что прокат дает, то и гоню.
— На прокате далеко не уедешь. Две-три стоящие карти­
ны в месяц...
— Знало бы начальство, как ты добиваешься по выручке
двойного плана. Тебя еще никто не заложил?.. И чего суетит­
ся человек? Носится с утра до вечера по всему району. Луч­
ше бы шабашку какую сшиб в свободное время. Платят-то нам
куда как не шибко.
— Ну, завел опять, — перебил Кеша. — Ты мне прямо ска­
жи, даешь или нет картину?
Гришка еще помялся, поломался немного и в конце концов
согласился:
— Ладно... ставь давай пузырек и забирай свои «Печки-ла­
вочки».
Кеша суетливо охлопывал себя по карманам. Выложил на
ладонь рубль и несколько медных монеток — что осталось пос­
ле столовой. Не догадался взять лишних денег.
— И вся валюта? — скривился Гришка.
— Завтра поставлю.
— У меня сейчас голова раскалывается, а он завтра...
Лицо Кеши растерянно вытянулось:
— Что ж теперь?..

55

— Не знаю, не знаю, — повторял Гришка, выжидая. Креп­
ко, видно, надеялся, что Кеша ради картины на все пойдет,
придумает что-нибудь.
Но Кешу вместо этого до последних глубин возмутило Гриш­
кино торгашество. И, ничего не сказав, лишь смерив вымога­
теля уничтожающим, презрительным взглядом, как это он де­
лал в пьесках художественной самодеятельности, Кеша непре­
клонно направился к двери.
— Погоди, — остановил его Гришка. Голос уже совсем дру­
гой, заискивающий, сломленный. Жалкий, панический голос»
Да и смотрит уж Гришка не вороном, а по-собачьи. — Слышь,
Кеша... будь другом. Ну возьми хоть какого... Продавщица в
долг даст. Тебе даст, а мне нет. Ну выручи, Кеша.
А вот в этих случаях, когда его так упрашивали, Кеша сра­
зу же слинивал, не мог ничего поделать с собой, всегда усту­
пал, сдавался.
— Неудобно как-то... в долг. Что-нибудь другое бы, не ви­
но, — попробовал вывернуться он.
— Что неудобно-то? Что неудобно? — напористо уговари­
вал Гришка. — Кому какое дело? Мне и надо-то стакан всего.
И я человеком стану. Вот, ей-богу, Кеш, в рот больше сегодня
не возьму. Ну пойми, Кеш... Ведь ты ко мне тоже не послед­
ний раз...
Гришка еще долго продолжал в том же духе: клялся, при­
кладывал руки к груди, чуть ли не на колени становился, наконец-таки добился своего.
— Ладно, попробую, — выдавил помимо воли Кеша.

«Ну что за натура, за характер такой? — мучился он доро­
гой к магазину, — ни в чем никому отказать не может: ни в
дурном, ни в хорошем. Ну в хорошем и отказывать не сле­
дует. А вот в дурном... Черт бы с ними, с «Печками-лавочка­
ми». Обошелся бы, ничего б не случилось. Впереди еще есть
деревни и поселки. Может, что-нибудь там выменял бы. Нет,
пошел на поводу у Гришки. За вином прет. Позор. Мальчиш­

56

кой на побегушках заделался. Гришка ведь с вина этого опять
не просохнет до вечера, до прихода с работы лесозаготовите­
лей. А там, глядишь, и на водку деньжата найдутся... Впрочем,
все может и наоборот быть. Вдруг Гришка действительно за­
вяжет на сегодня, возьмется за ум, опохмелится только.» И Ке­
ша решил не давать Гришке больше стакана.
А тут еще навстречу участковый Федя вышагивает, подтя­
нутый, как всегда, четкий, устремленный, поблескивает на­
драенными медными пуговицами на кителе.
— Гришку ищешь?
— Бог с тобой, Федя! — пришлось делать Кеше веселую,
беззаботную мину.
— А чего здесь слоняешься?
— Да вот... продавщицу жду, — выдумал тут же Кеша. —
Отлучилась куда-то, магазин закрыла.
— В рабочее-то время?
— Да она не надолго. Счас, говорят, придет, — испугался
Кеша, Федя мог пойти разбираться. — Пришла уж, наверно,
пока я гулял... Я двух пассажиров в Мальково везу. Упроси­
ли слезно.
— Знаю. Спускался уже, проверил. Футболисты тоже ска­
зали: «Без киноленты пошел...»
— Что ты? — вздел Кеша руки вверх. — Зачем мне на ро­
жон лезть? Сейчас только куплю что-нибудь перекусить и
дальше... Да, — осенило вдруг его, — не одолжишь мне, Федя,
деньжат малость? Я не захватил своих. Я и бродил здесь по­
этому... искал знакомых, занять хотел. Кормить пассажиров-то
надо, — врал напропалую Кеша.
— Сколько тебе? — достал Федя бумажник.
— Трешницы, наверно, хватит, — прикидывал Кеша, хоть
ему не хватало всего какого-нибудь полтинника. Занимать пол­
тинник как-то неудобно было.
Дав Кеше деньги, участковый пригрозил:
— Смотри, не вздумай промышлять у меня. Впрочем, без
замены тебе едва ли что-нибудь дадут...
— Конечно, не дадут. Какой может быть разговор, — ли­

57

ковал Кеша. Настроение немножко улучшилось. Знал бы Фе­
дя, на что он одалживает деньги!
Они еще постояли недолго.
— Ну? — спросил Кеша. — Как дела здесь?
— Известно как, — набежала тучка на лицо Феди. — До­
роги от распутицы не просохли, вывозка леса не налажена...
Знаешь ведь, как. Тут или вкалывают как черти, или гуляют...
со всеми отсюда последствиями.

— Все, теперь я дышу! — выцедил стакан Гришка. — Глот­
ни и ты за мое здоровье.
— Нет, — твердо отказался Кеша, — я за рулем.
— Ха, за рулем он, — засмеялся Гришка. Он быстро вы­
здоравливал, приходил в себя. — На речке, это тебе на трак­
ту, что ли?
— Опаснее еще, — доказывал, взмахивая руками, Кеша. —
Врежешься, положим, в бревно — и пошел ко дну.
Гришка, поощрительно усмехаясь, соглашался, кивал, по­
тянулся опять к бутылке:
— Как хочешь, мне больше достанется.
— Стоп, — опередил его Кеша. Закупорил бутылку бумаж­
ной пробкой и сунул в карман. — Ты обещал стакан только...
Гришка вытаращил глаза, он не ожидал такого от Кеши:
— Мало ли, что обещал. Ты не забывай, что «Печки-лавоч­
ки» еще у меня.
— Ну и что?
— Ну и все.
— Знаешь... Катись-ка ты со своими «Печками-лавочка­
ми»! — прорвало наконец по-настоящему Кешу. — Ничего мне
от тебя не надо.
— Ладно тебе, чудак. Шуток не понимает, — тут же сник
Гришка. — Подожди меня, я сейчас, — спрыгнул он с кровати.
Дерганно, суматошно одевался, будто боялся остаться один.
Они вместе вышли на улицу.
— О! — удивился Гришка яркости и теплу дня. — Погод­

58

ка-то! Блеск! На речку, пожалуй, надо сходить. Мыло взять,
вехотку, искупаться, бельишко состирнуть.
— Сходи обязательно, — поддержал Кеша, — состирнись,
искупайся — похмелье быстрее пройдет. А то ты, смотрю, сов­
сем со своей выпивкой...
— Но, но! — повысил окрепший голосок Гришка. — На тебе
ключи от кинобудки и проваливай, пока я добрый. Оставь их
прямо в замке, я потом заберу.
— Взамен-то тебе принести картину?
— Да не надо, зачем она мне. Я на твою порядочность на­
деюсь.
3

С горы Кеша спускался спешно, едва не бегом, хоть банки
с кинолентой и подходяще оттягивали руки. Не дай бог, Федя
усмотрит сверху. Тогда начнется, как в детективных фильмах,
игра в прятки и догонялки.
Однако он благополучно преодолел открытое место, хоро­
шо просматриваемое изо всех почти окошек поселка. На бере­
гу его радостно и шумно встретили заждавшиеся Генка с ма­
терью.
— А у нас участковый был, — взахлеб рассказывал, ходил
по пятам за Кешей Генка. — Пришел, осмотрел лодку. «А хо­
зяин где?» — спрашивает. Мы ему: в поселок, дескать, поднял­
ся. «Зачем?» — «По делам каким-то». — «А ленту он, случай­
но, с собой не прихватил?» — «Какую ленту?» — прикидываем­
ся мы. «Ладно, проверим...» — пообещал участковый. «Ника­
кой мы ленты не видели, ничего не знаем. Нас Иннокентий Ми­
хайлович до Мальково везет и все». — «Проверю, говорю,—
зыркнул он так подозрительно. — Где это ты руку нарушил?»
Дальше с ним не я разговаривал, — посмотрел Генка на мать.
— Дальше все я ему выложила, — засмеялась та. — Про­
клятый язык, удержу никакого.
— Молодцы! Отвели беду! — похвалил Кеша. Снес «Печкилавочки» в нос лодки.
59

— Так вы не поели тут? — увидел он неразвернуты-й свер­
ток.
— Как мы без хозяина-то? — сказала женщина. — Вовсе на
шею сели.
— Подумаешь, без хозяина... И поели бы, ничего страшно­
го. — Кеша сходил к кустам за своей кинолентой. — Сейчас от­
плывем немного и пообедаем. А то на виду здесь. Еще, чего
доброго, участковый вернется.
Завели мотор и поднялись с полкилометра по речке. Заме­
тив на берегу полянку средь густого, буйно-зеленого кустарни­
ка, Кеша повернул лодку.
Полянка попалась на славу, крохотная, сухая, уютная,
сплошной ковер из крупных налившихся купальниц, жаль было
мять траву и цветы. С боков — протяни руку и достанешь —
свисают тяжелые, душистые кисти цветущих черемух.
Расположились на самом краешке берегового обрыва, что­
бы и солнышком согревало, и ветерком обдувало. Женщина
распаковала сверток, расстелила газеты, разложила нехитрую
столовскую снедь.
— Сча-ас... пикничок устроим! — возбужденно наговаривал
Кеша, выворачивая свои вместительные брючные карманы. До­
стал початую бутылку, три длинных тепличных огурца, кусок
нарезанной в магазине колбасы и кулек пряников для Генки —
всю трешницу участкового издержал.
— А это куда? — показала женщина на бутылку.
— Это за Гришкино здоровье надо, — хмыкнул непонятно
Кеша. — Жаль только мне нельзя, водитель я.
— Кто ж будет пить-то? — недоумевала женщина. — Мне
дак вина духа не надо. Тут и без вина шатает, — покосилась
она на Генку, — так я с ним у старалась.
— Вот, в самый раз для бодрости, для аппетита. Не выбра­
сывать же.
— Зачем выбрасывать, — взяла женщина бутылку, унесла
ее к лодке, сунула под Кешино сиденье, — пригодится, мо­
жет. — Видно было, что женщина не столько за себя, сколько
за Кешу беспокоится: не пивнул бы, упаси боже, зелья. — А то

60

утопнем еще. И так вона как летим, только бревна мелькают,
— Разве это летим, — сказал Кеша. — Вот обратно, вниз
по течению, я полечу. Успею сегодня показать картину.
Женщина виновато сникла:
— Навязались мы на твою голову, Иннокентий Михайло­
вич.
— Велика важность, — махнул рукой Кеша.
— Ну как же, Иннокентий Михайлович...
— Да не зовите меня так длинно. Просто Кешей можно.
— Хорошо, Иннокентий Михайлович, — тут же забылась
женщина.
Все разом рассмеялись, дружно и с удовольствием ели. Вро­
де бы и работы никакой не делали, а проголодались. Время от
времени кто-нибудь спускался с обрыва и запивал речной во­
дичкой.
— В город, Иннокентий Михайлович, не тянет?
— А чего я забыл в городе? Целыми днями в кинобудке
торчать? Там ни я никого, ни меня никто и знать не будет,
хоть ты и виси на доске Почета театра. Там зритель далеко от
киномеханика. А здесь посвободнее, поинтересней. Здесь я
нужнее, — откинулся Кеша на спину. — Хух, объелся... Вон ка­
кая весна стоит! — смотрел он из-под ладони в небо, на сол­
нышко, на ослепительно белые, быстро бегущие облачка. —
Здесь глаза разбегаются, голова от весны пухнет... В городе же
весна только и чувствуется, когда женская половина сапожки
да капроны с ног снимет да шеи оголит. Больше ни по чему
не догадаешься.
— Да, куда с добром нынче весна! — оглянулась и жен­
щина, будто до этого посмотреть не было ни минутки свобод­
ной. — С севом только знай управляйся. А я вот... экая на­
пасть, — тотчас нахмурилась она, вспомнив про Генку, — тре­
тий уж день не у дел. Отец там измучился, поди, заждался
нас... А в больнице-то, в больнице че было! Привезла я его
под вечер, сразу же ему ренген сняли и увели от меня в пала­
ту. Я переночевала, перебилась на скамейке в каком-то скве­
рике, глаз не сомкнула. Наутро наперед всех в больницу явн-

61

лась. Донимаю ночных нянечек и сестер: «Где ваши врачи-то,
че они долго спят?» Меня успокаивают: врачи, мол, к девяти
часам будут. Но сначала, мол, они обход больным сделают,
а потом уж и твоего Генку посмотрят. Правильно, пришли
ровно к девяти: сестры там всякие, врачи — я всех проследи­
ла. Сделали всей компанией обход, и двое, один молоденький
совсем, другой постарше, взялись за моего Генку. Как он у
меня заорет, ка-ак заорет на всю больницу. Я на улице, на кры­
лечке сидела и то услышала. Вбегаю, рвусь в кабинет, где
крик, — близко от входа было. В меня дежурная вцепилась:
«Нельзя туда, мамаша! Ни в коем разе нельзя!» Но я все-таки
успела дверь дернуть и глянуть. Так они, хирурги-то, че
делают: один, который помоложе-то, за локоть Генку держит,
а другой тянет что есть силы за руку... и давит, давит на вы­
пирающую косточку, вправляет ее. Дак я, наверно, пуще Ген­
ки закричала. Не знаю, как и жива осталась. Сижу опять на
крылечке, качаюсь, мычу че-то, не слышу ничего, не вижу...
Очнулась, рядом Генка стоит: рука на привязи, в белый ка­
мень закованная. «Все, — говорит дежурная, которая меня не
пускала, — через месяц приезжайте, гипс снимем. Да смотрите
поосторожнее, другой раз не сломайте. Если будет беспокоить
что, к фельдшеру вашему обращайтесь, он подскажет...» Я по­
маленьку очухалась, снова ловить попутку давай...
Желая отвлечь женщину от невеселых, беспокойных мыслей,
Кеша спросил:
— А почему так деревня ваша названа? Вроде побольше
нашей, а Мальково?
— По речке, по речке все. Напротив вас хоть ершишки во­
дятся. А у нас самые верховья, мальки одне. — Женщина стра­
дальчески посматривала на Генку, жующего пряник. — Как же
ты зимой, Иннокентий Михайлович... без речки-то?
— Зимой на художественную самодеятельность нажимаю...

Через час с левой стороны появилось Загостье, тоже небольшая, вытянутая вдоль берега деревушка, старенькая и разъез-

62

жающаяся. Кеша хотел было проскочить мимо, все равно
Загостье делать нечего, фильм «Артист из Кохановки» нисколь­
ко не прельщал, да и есть у него на сегодня отличная карти­
на, хватит и ее, но увидел под крутым берегом, на белой пес­
чаной кромке, загоравшую Клавку Самохину. Теперь проехать
просто неудобно было, не перемолвившись словцом с Клавкой^
тоже киномеханик все-таки. «Зазнался, — еще скажет. — Заме­
чать не хочешь?»
Кеша повел от себя ручку руля, сильно газанув напосле­
док, лодка далеко и легко выскочила с разгону на песок, едва,
не толкнув носом Клавку.
Клавка не пошевелилась, лежала как лежала в картинной,,
вольной позе, чуть подогнув одну ногу и раскинув широко ру­
ки, будто обнять кого-то собиралась. Она уж успела хорошее
загореть, не впервые, видать, полеживает на песочке. А чего
ей не загорать, дома у нее не семеро по лавкам, работа —
не бей лежачего, одна-две картины в неделю, — словом, есть
свободное времечко.
На Клавке был немыслимо яркой расцветки — далеко заме­
тишь — купальный костюм, красный, с крупными черными пят­
нами, с глубоко впившимися лямками в полноватое тугое тело.
На глазах — свернутая жгутом косынка. Рядом валяются бе­
лые босоножки, юбка и кофта Клавки.
— Привет труженикам! — выбрался из лодки Кеша и при­
лег на песок рядом с Клавкой.
— Привет, привет, — опять не пошевелилась Клавка. — А я
твою лодку сразу заслышала. Завернет, думаю, нет?
— Как мимо тебя проедешь? Ты, как семафор, светишь. —
Кеша восхищенно, как-то по-детски простодушно оглядывал
впечатляющие выпуклые Клавкины формы.
— Проезжают, Кешенька, проезжают, — вздохнула тяжко
та, не меняя позы. — Только к самому берегу жмутся да об­
рызнуть норовят. Да еще какую-нибудь похабщину сморозят.
А останавливаться никто не останавливается. Ты первый...
— Еще бы, мне да не остановиться. Мы же с тобой какникак механики, одним делом заняты.

63

— Механики, всего лишь механики. И только, — грустно со­
гласилась Клавка.
— Вот если бы у тебя поинтересней картина была, тогда бы
н обязательно завернул, и не свети ты на берегу, — сказал
игриво Кеша.
— А у меня, Кешенька, и так замечательная картина!
— Нашла замечательность! Сто лет твоему «Артисту из Когхановки».
— Кто тебе сказал про артиста? — Клавка затаила ды­
хание.
— Телефонистка сказала. Уж ей-то доподлинно известно.
— Ослышалась она. Заспала за своим коммутатором...
51 вчера «Дни любви» получила, — томно налегая на слово
любовь, сообщила Клавка.
— С Мариной-то Влади и Марчелло Мастрояни?
— Она самая, итальянская.
— Хох! — ошалел от неожиданности Кеша. — Ты, случай­
но, не загибаешь?
Клавка поджала пухлые, соблазнительные губы:
— Не имею дурной привычки.
— Дак... это самое! — сильно волновался Кеша. — Дак да­
вай, Клав, меняться. Ты мне свою картину, я тебе — свою. Се­
годня у себя Гришкины «Печки-лавочки» покажу, завтра —
«Дни любви». Вот здорово, вот шикарно будет! Два шедевра
подряд!
— Успел уж у Гришки побывать? — ревниво спросила
Клавка.
— Дак мимоходом же. Едва уломал его. Бутылку ему по­
ставил, — говорил в возбужденном порыве Кеша. — И еще
участкового Федю вокруг пальца обвел... Ну, договорились,
Клав?
— Посмотрим на твое поведение, — многозначительно поюбещала Клавка.
— А какое у меня должно быть поведение? — серьезно оза­
дачился Кеша.
— Не маленький, не притворяйся...

64

Не поняв, однако, что же все-таки имела в виду Клавка,
Кеша, скорее всего от неловкости, чем от каких-то далеко иду­
щих намерений, взял горсть песку и начал посыпать на брон­
зовые плечи Клавки.
— Не балуй! — вильнула крупным телом Клавка. И так
это у нее поощрительно получилось, что Генка в лодке не вы­
держал и хихикнул.
— Кто здесь? Ты не один? — испуганно села Клавка, сдер­
нув косынку с глаз. — А-а, тетка Матрена, — узнала она. —
Слышала, слышала про вашу беду... Ну, Генка, сложили тебе
руку? — быстро проходил Клавкин испуг.
— А у тебя, девка, хорошо получается, — сказала насмеш­
ливо женщина.
— Что получается? — сдвинула Клавка заметно подведен­
ные брови.
— А вот это самое, — поерзала женщина на скамейке.
Клавка надменно фыркнула, не на шутку, видать, рассер­
дилась. Потянула к себе кофточку и юбку.
Она с вызовом одевалась, встряхивала, прибирала светлые
волнистые волосы, вытягивалась, изгибалась вся, демонстри­
руя свою стать и в профиль и анфас, смотрите, смотрите, мол,
хуже не стану.
Потом она взяла босоножки в руки и пошла босая, утопая
в рыхлом песке, отчего и походка у нее смотрелась вихлявой
и плывущей.
— Постой, Клав, — вскочил, опомнившись, Кеша. — Как с
меном-то?
— Ну, в твоей картине я не особо нуждаюсь, — останови­
лась Клавка. — А вот звук бы мне починить... ерундит что-то,
пропадает частенько, — Клавка прямо и твердо взглянула на
женщину.
— Так это мы мигом! Это нам плюнуть и растереть! — уве­
рял Кеша. — Я приду сейчас же, — крикнул он вдогонку
Клавке.
— Ты, Иннокентий Михайлович, побаивайся ее, — преду­
предила женщина. — Мы ведь кое-че знаем об ней — деревни-

3

М. Голубков

65

то наши рядом. Она ведь, сказывают, была уже замужем,
обожглась, знает теперь, как с вашим братом. Опытная.
— Ничего, — засобирался Кеша. — Я только звук ей на­
строю. Я живо, вы подождите тут. «Дни любви» каждый день
на дороге не валяются.

Прибежав следом за Клавкой в клуб, такой же запущенный,
старый, как и вся деревушка, Кеша запустил для проверки
звука какой-то подвернувшийся под руку журнал — банок с
«Днями любви» в кинобудке почему-то не оказалось. Звук был
и впрямь ни к черту, хрипы сплошные, треск. Клавка — кино­
механик плохонький, у нее всегда что-нибудь барахлит. Кеша
не раз уже выручал Клавку.
Однако на этот раз неисправность долго не находилась.
Пришлось просматривать всю звуковую аппаратуру, начиная
с кинобудки и кончая динамиками в кинозале. Так, ничего
страшного с аппаратурой не было: там гайку, там болт под­
вернул, там контакты зачистил, там проводку сменил, но вре­
мени на все это ушло много, до самого вечера. И каешься, что
связался, и дела не бросишь, не закончив. К тому же и Клав­
ка, как пришли, куда-то исчезла. Нет чтобы помогать, присмат­
риваться, самой навыка набираться, так она умоталась.
Наконец все ж явилась, соизволила, вся какая-то не в меру
взбудораженная, праздничная: в туфлях на высоченном тол­
стом каблуке (сравнялась почти ростом с Кешей), в нарядном,
нежно-голубом платье с глубоким притягательным сердечкомвырезом.
- Ну, что здесь у меня, Кешенька? — присела она на кор­
точки возле парня, обдав его пьянящим, размягчающим запа­
хом каких-то духов.
— Ты чего вырядилась? — с опаской косился на нее Кеша.
— А так просто, захотелось, — посмеивалась Клавка, — взя­
ла и вырядилась.
— Помогала бы лучше, чем бегать, — выговаривал ворчли­
во Кеша. — Когда бы и сама исправила...

66

— А, — отмахнулась Клавка. — Все равно бестолковая, за­
буду все. — Она как-то жадно и ненасытно смотрела на Кешу,
ловила его каждый взгляд. — Так что здесь, Кешенька?
— Ничего особенного. Расхлябано, разболтано все... Сле­
дить получше надо.
— Буду, Кешенька, буду, — нисколько не обиделась Клав­
ка. — Готово у тебя?
— Готово вроде, — включил Кеша аппаратуру. — Сходи в
зал, послушай.
Клавка, звучно цокая каблуками, убежала. Быстро верну­
лась:
— Все в порядке, Кешенька!
Кеша удовлетворенно, с сознанием хорошо выполненного
дела, вытирал ветошью руки, вымыл их с мылом под умы­
вальником. Признательная Клавка стояла рядом, держа наго­
тове чистую тряпку. По-прежнему не спускала глаз с парня.
— Ну где твои «Дни любви»? Поеду я.
— Пойдем, дома они у меня, — неясно и подозрительно
улыбнулась Клавка.
— Ты чего это дома киноленты держишь?
— Да хотела уж сегодня на почту снести.
Они вышли из клуба. Стало уже чувствительно прохладно,
хоть солнце еще и маловато снизилось. Скоро остывает весен­
ний, вечерний воздух.
Шли рядышком, близко друг к другу. Кеша старался от­
страниться, пойти независимым, а Клавка наоборот, не то спе­
циально, не то не замечая, все задевала его крутым, выпираю­
щим бедром, у Кеши бегали по спине мурашки от этих при­
косновений. Хорошо улица была пустынной. Весь народ еще,
видно, в поле. Ответственное время, не спешат с работы.
— Черт! — спохватился Кеша. — Там ведь у меня пасса­
жиры.
— Не беспокойся, Кешенька. Уехали они.
— Как уехали?
— Очень просто. На попутной. Я в магазин пошла, — ра­
достно, словно невесть что, рассказывала Клавка, — а тетка

67

3*

Матрена поймала меня и пытает: «Скоро ты нашего возчика
отпустишь? А то вон машина в Мальково стоит... Ждать нам
его, не ждать?» — «А он, — говорю, — всю мне аппаратуру рас­
курочил. И когда соберет — неизвестно. Так что сами смотри­
те». — «Ну девка, и хватка у тебя, — говорит Матрена. — По­
едем мы. Передай спасибо Иннокентию Михайловичу».
— Спасибо-то, спасибо, а как же киноленты, мотор? — за­
беспокоился Кеша.
— И киноленты и мотор я к себе во двор снесла — мало ли,
всякий народ по реке шастает.
Кеша покачал головой:
— Тяжелый ведь, мотор-от...
— Ну, тяжелый. Я, если захочу, что угодно утащу, — по­
хвалилась Клавка.
Дом ее находился неподалеку, большой многооконный пя­
тистенок, вовсе еще добротный дом, с громадным крытым дво­
ром и запущенным огородом. Как она живет одна в таком до­
ме? Тут одних дров сколько надо. Неужто не могла подыскать
себе халупу попроще? Деревня-то разъезжается, много пу­
стующих домов.
Клавка тоже откуда-то приезжая. Меньше даже, чем Кеша,
киномеханит в Загостье. Болтают, что от мужа-дебошира
удрала, и будто бы не развелась даже. Не верится что-то,
вряд ли кого испугается Клавка.
Но внутри дом оказался разделенным глухой бревенчатой
стеной на две половины — не одна, видно, семья раньше жила.
Меньшую половину и занимала Клавка. В ней была сложена
небольшая печурка, кухонка была и комната, задернутая в
дверях плотной цветастой шторкой.
— Проходи, Кешенька, взгляни на мой угол, — настойчиво
приглашала Клавка.
— Некогда мне, — топтался у порога Кеша. — Ленты да­
вай... ехать пора.
— Да проходи же, дались тебе эти ленты, — Клавка схва­
тила Кешу за руку, отдернула шторку и втянула упирающе­
гося парня в комнату.

68

И, когда вошли, Кеша так и остолбенел в удивлении. По­
среди маленькой прибранной комнатенки, с кружевными зана­
весками, с пышной, высокой кроватью, стоял, привлекал в пер­
вую очередь внимание круглый большой стол, уставленный
сплошь разной едой и закусками.
В центре стола возвышались раскидистый букет цветов из
веток черемухи, купальниц и медуницы и бутылка шампанско­
го. Где она шампанское-то раздобыла? Сроду ведь его нет в
деревенских магазинах. Заранее, видно, припасла. Давно, видвидно, поджидала удобного случая.
— Ну, что ты застрял? — довольная произведенным эф­
фектом, суетилась Клавка. — Присаживайся скорее.
Кеша упирался:
— В честь чего это?
— В честь тебя, в честь нас с тобой, Кешенька!
— Я «Дни любви» зарабатывал, а не пирушку, — настаи­
вал парень.
— Да нет у меня никаких «Дней любви»! — отчаянно вы­
рвалось у Клавки. — Обманула я тебя, чтоб в гости завлечь...
иначе невозможно было.
— Нет, это надо же! — ринулся из комнаты Кеша. — Ну,
дуралей несчастный!
— А вот и не уйдешь! — обогнала его Клавка. Подскочила
к двери, повернула торчащий в них ключ и спрятала его не ку­
да-нибудь, а в вырез-сердечко на груди, в глубокую нежную
впадинку, утекающую под платье. Попробуй теперь отбери!
С Клавкой и так-то не скоро сладишь. Ошарашенный таким
чудовищным вероломством, Кеша вернулся назад, сел обречен­
но на стул. Все, доняла, обломала его Клавка, пропал он.
— Давно бы так! — Клавка поставила перед парнем таре­
лочку, положила нож, вилку. — У меня, Кешенька, и водочка
есть... если хочешь, — убежала она на кухню. — А то затеял:
«Дни любви» ему, «Дни любви»... Сейчас, Кешенька, везде дни
любви, а ты ничего замечать не хочешь, — ласково наговари­
вала она оттуда. Она там еще что-то готовила, бренча посудой.
Кеша затравленно оглядывал комнату. Вот так влип он.

69

Ведь это, считай, конец его холостяцкой жизни. Не думал,
не гадал — и на тебе, заперт в клетке с тигрицей, во власти
которой казнить иль миловать, отпустить его с миром иль на*
всегда подле себя удержать.
И тут его взгляд упал на открытое окно, заставленное по
подоконнику разными горшочками с комнатными цветами.
Не медля ни секунды, плохо соображая, что делает, Кеша со­
ставил горшочки на пол, занес свою длинную ногу через по­
доконник.
На улицу он вывалился неловко, боком, сильно ушибив но­
гу. Но тотчас панически вскочил и побежал, прихрамывая, к
речке. Ну, если увидит кто. Вот смеху-то, разговоров будет.
Прибежал, запаленный, на берег — и только сейчас, уви­
дев лодку, понял, сообразил, что спасался напрасно. Ведь лен­
ты и мотор у Клавки. Куда он убежит дальше речки?

Он долго сидел на берегу под обрывом, прислушивался к
себе, к новым для него мыслям, к деревне, оживившейся на
ночь, — возвращались люди с полей, управлялись спешно по
хозяйству; прислушивался и необычно пытливо присматривал­
ся к никак не желавшему угомониться весеннему дню: на­
свистывали, разохотившись, птицы за речкой, еще позванива­
ли кое-где, скатывались в ложбинках последние ручейки та­
лой воды, в прозрачном, синем, стынущем воздухе блеял, как
барашек, рвал туго натянутые струны невидимый, запоздало
токующий бекас.
И все это время, пока сидел, Кеша отчетливо видел, до ме­
льчайших подробностей представлял, какое было лицо у Клав­
ки, когда она вернулась в комнату. Сначала лицо недоверчиво
и непонимающе вытянулось, глаза испуганно и беспомощно
заморгали, наполнились быстро слезами — и две темные до­
рожки, смывая с подведенных ресниц краску, поползли, обго­
няя друг дружку, по щекам. Потом Клавка в отчаянии бро­
силась на кровать и громко, по-бабьи, взвыла, разрывая на
части и Кешино сердце.

70

Клавку ведь тоже надо понять. Молодость ведь, краса ухо­
дят. Детишек бы ей нарожать, муженька справного голубить.
Но парни что-то не больно к ней льнут. Побаиваются, видать.
С Клавкой шутки плохи. Вон она какая здоровая. Такая живодва в оборот возьмет, по струнке ходить научит.
А главное, наверно, Клавку перестаркой считают. Наслыша­
лись, видно, про ее первое неудавшееся замужество. Кому-то
сладка подержанная девка.
Хотя, какая она перестарка? Всего на три года каких-то
побольше, чем Кеше, а для вернувшихся со службы и вовсе хо­
роша, хоть куда девка. Нет, обходят стороной Клавку парни.
А ведь дурошлепы вообще-то. И сам он, Кеша, в первую
очередь. Ну какого лешего еще не хватает? Ну чем не жена
Клавка? И красивая, и ласковая вроде. В доме у нее порядок
отменный, блестит все, сверкает. Золотая хозяйка получится.
Что из того, что киномеханик плохонький? Содержать семью
в опрятности, воспитывать, ставить детишек на ноги — вовсе
другие способности надобны. Делов и без кинобудки хватит.
Кеша вспомнил, что Клавка и раньше не раз пробовала об­
ратить на себя его внимание, но он как-то смотрел на это сквозь
пальцы, не придавал особого значения. А сегодня, видно, все
терпение Клавки лопнуло, давай напрямую действовать: в дом
заманила, в голубое платье вырядилась... А вот здесь, на песочке-то, на песочке как полеживала! Аж во рту сохнет, как
вспомнишь... Не чета многим нынешним плоским пигалицам,
у которых ни сзади, ни спереди.
И Кешино сердце вновь больно сжималось, едва он забы­
вал про песочек, про Клавку в солнечных лучах, в золотистом
ровном загаре, а видел другую Клавку, оставленную, брошен­
ную, воющую.
В полной уже тишине (даже ручейки вроде примолкли, сба­
вили звон), в сереньком полумраке майской белой ночи, Кеша,
передумав немного, поднялся, подошел к лодке. Где-то под си­
деньем должна быть початая бутылка... Есть! Сохранилась!
Кеша сделал для храбрости несколько больших глотков и вы­
брался тропкой на обрывистый берег.

71

— А я знала, что ты вернешься! — встретила его вовсе
не жалким, не плачущим, а скорее насмешливым голосом Кла­
ва. Она сидела на подоконнике раскрытого окна, привалив­
шись спиной к косяку, лузгала семечки. Света не зажигала —
не сразу ее заметишь с улицы. — Жду вот, поджидаю! Когда
за лентами, за мотором явишься.
— Вот именно, — буркнул с деланной досадой Кеша. — Нет
мне без лент и мотора ходу.
Клавка легла на подоконник, склонилась к Кеше, поднесла
почти вплотную свое полное, мягкое лицо, напудренное, души­
стое и — странное дело? — нисколечко не зареванное:
— Ну чего ты, Кешенька? Ну, как мальчик, ей-богу.
В окошко удрал. Скажи кому, не поверят.
Близкие Клавкины сияющие, ищущие глаза, близкие полу­
раскрытые, сочные, ждущие губы, близкое все ее дышащее
жаром и волнением тело! Голова Кеши шла кругом. Он ле­
гонько отстранил Клавку, подпрыгнул, подтянулся на руках,
неловко залезая в комнату.
— Господи! — счастливо вскрикнула Клавка, обнимая Ке­
шу за шею. — Ну куда ты лезешь? Дверь ведь давно открыта.
— В окно вылез, в окно и влезу, — гудел, задыхаясь, Кеша,
крепко притиснутый лицом к Клавкиной груди.

В ЛУГАХ

Дорога тянулась открытым знойным угором.
Старик шел медленно, молча. Он тяжело опирался на пал­
ку и смотрел в землю. Рядом суетилась девчушка лет восьми.
— Ты как маленький, деда! — выговаривала она старику. —
Отправился, никого не спросивши... умереть ведь можешь по
такой жаре.
Старик продолжал отмалчиваться, пылил невозмутимо в ка­
танках.
Внизу открылись луга. Издали они казались влажными,
блестели глянцевито на солнце. Кое-где луга уже были выко­
шены, испятнаны светлыми участками и тучными, еще неосев­

72

шими, зародами. В других местах луга голубовато и нежно
искрились. Высверкивали это круглые озерца-глазки, мягко
обложенные со всех сторон густым ивовым кустарником. Во­
круг одного из таких озерков ярко пестрели женские платки,
кофты.
— Настала опять пора! — заметно оживился старик. — В де­
ревне ни души щас, все на лугах... самый старый — и тот по­
плелся...
— Ой, самый старый! — возразила девчушка. Тебе только
восемьдесят, а бабке Матрене...
— Монька не в счет, — засмеялся старик. Смех его был
трудным и хрипловатым, похоже было, что он закашлялся. —
Монька не поднимается, а я вот еще бегаю — живу, значит!
Дорога меж тем незаметно спускалась в луга. В лугах сра­
зу посвежело. От озер навстречу тянуло ласковым ветерком,
наносило запах прелого камыша и свежего сена.
— И не приедается людям, — снова заговорил старик. —
Каждое лето одно и то же... В войну одне бабы оставались,
и то выходили, сами с косами, сами с вилами...
Свернули на укошенное место, к озеру. Здесь уж не шумят
травы, не бьет в глаза разноцветье. Суше и резче звон кузне­
чиков. В ногах не дорожная пыль, а колючая стерня.
Девчушка начала забегать вперед, поторапливала старика:
— Ну, скорей же, деда!
— Теперича дойду! — радовался старик. — Теперь дошкандыбаю.
Он все чаще поднимал глаза от земли, бойчее и нетерпели­
вее переставлял палку.
— А ну-ка, Панка... глаз-то у тя вострее. Считай, который
зарод закладывают?
Было зачато два больших зарода, и ставили стожары под
третий. По всему скошенному участку сено уж собрали в вал­
ки, и колхозники — по двое, по трое — сгруживали их в ко­
пешки. Подлетали мальчишки на взмыленных горячих лошадях
и веревками тянули копны к зародам. Там управлялись мужи­
ки поздоровше. Они живо разбирали копны длинными деревян­

73

ными вилами, поднимали, несли на стога огромные звенящие
пласты. Многие мужики были раздеты по пояс. Солнце весело
бесилось на их загоревших потных спинах.
Старик остановился в самой круговерти. Со всех сторон
здесь слышался дикий посвист мальчишек, в воздухе носилась
сенная труха.
Сначала он стоял спокойно, остывал от дороги, затем поло­
жил палку и давай стягивать через голову рубаху. Показа­
лось желтое худое тело.
— Ты с ума сошел, деда! — вскрикнула девчушка. — Тетя
Нина, а он раздевается.
Распрямилась крупная, лет под сорок, женщина в сирене­
вой, взмокшей от пота, кофте.
— Господи! Батя! — всплеснула она руками/—Нет, вы
только посмотрите на него... додумался. Панка-дуреха, зачем
старика привела?
— И не привела. Сам пришел.
— Сам, дочь. Сам, Ниска! — подтвердил старик. — Давечь
отпустило маленько — пошел... Думаю, умру по дороге-то —
все лучше, чем на печи... ан обошлось, двигаюсь еще!
— Ну что прикажете с ним? — не унималась Ниска. — Рубаху-то почо снял?.. Ишь, молодой выискался!
Старик не ответил. Он все осматривался, все примерялся к
чему-то, будто подыскивал себе дело.
— Хай, Андрюха! — крикнул он мужику, вершившему
стог. — Примай на правый поболе...
Снизу старика поддержали:
— Верно толкует... Топчи правый бок шибче, завалишь
зарод.
— Добро, Пахомыч... выправлю! — Андрюха подхватывал,
подминал под себя сено. — Дай-кось напиться мне, — попросил
он кого-то из мужиков...
Ему подняли на вилах ведро с водой.
Жадно напился, вытер ладонью рот и весело гаркнул на
все луга:
— Сенца! Сенца подавай!..

74

Старик опять заоглядывался, завыискивал, что бы такое
подсказать людям?
— А ты, Афросинья, чего не бережешься... сызнова такая
вышла?
Неподалеку управлялась с граблями грузная женщина.
— Какая? — громко изумилась она. Чувствовалось, что
Афросинья может постоять за себя.
— Смотри... — спокойно сказал старик. — Самой-то видней,
какая.
— Вот старый! Вот оказия... углядел уж! Не имей беспокой­
ства, Пахомыч. Ничего мне не сделается, привычная я... со все­
ми почти до самого последу таскаюсь.
— Которого носишь? — поинтересовался старик.
— Не знаю, — засмеялась Афросинья. — Все никак не собе­
русь сосчитать.
В это время девчушка дернула старика за руку, что-то ска­
зать хотела.
— Ну чего тебе?
— Посмотри, деда... как я умею на лошади ездить!
Лошадь стояла у зарода, запряженная в волокушу. Белая,
смирная, хрумкающая сено лошадь. Девчушка подбежала к
ней, мигом забралась по волокуше в седло, дернула повод,
развернулась и, неистово колотя пятками потные лошадиные
бока, бешено понеслась по лугу.
Тут из прибрежных озерных кустов выскочил босоногий
мальчишка с вицей в руках.
— Стой, гадина!.. Стой, говорят! — заорал он и, подтяги­
вая на ходу штаны, бросился следом.
Старик тихонечко засмеялся и поудобнее оперся на палку.
— Тять, накинь рубаху-то, застудишься, — попросила его
дочь.
Старик согласно кивнул, но, видимо, тут же забыл про ру­
баху.
Он стоял посреди луга, большой этот немощный старик в
катанках. Стоял, тяжело опираясь на палку, и смотрел вокруг,
смотрел. Не насмотрелся еще за долгую жизнь.

ДЕЛА-ДЕЛИШКИ
Маленький институтский спортзал полон болельщиков.
Стояли, сидели прямо на полу, на гимнастических снарядах,
облепили шведскую стенку.
Федору незачем было лезть на шведскую стенку. Он мог ви­
деть все через головы. Ни ростом, ни силенкой его бог не оби­
дел.
Сюда он попал ненароком. Проходил мимо, спешил после
занятий в столовку, услыхал хлопки, крики, вспомнил, что по
городу развешаны афиши:
«Самбо. Первенство области. Спортивный зал сельскохозяй­
ственного института».
И еще вспомнил, что в армии так и не смог постичь этой
сложной механики, самозащиты и обороны без оружия. Стар­
шина, помкомвзводный, из кожи просто лез, учил Федора, по­
казывал, как надо выполнять тот или иной прием. Федор все­
гда поступал по-своему. Он подходил, сгребал противника и
делал с ним, что хотел, без всяких приемов. Но смотреть, как
выполняют приемы другие, любил. Нравились сильные, верткие
парни, их красивая резкая возня на ковре.
...Посреди спортзала — борцовский ковер. Два очередных
самбиста готовятся к схватке. Выслушивают наставления тре­
неров, затягивают пояса курток.
Один из парней был легкий, подвижный, не стоял на месте,
все прыгал, разминал ноги. Этого, неспокойного, Федор сразу
признал. Еще бы, выросли ведь вместе, учились вместе, вместе
когда-то гуляли на вечеринках, вместе призывались в армию.
— Никола! — позвал Федор негромко. И стал вробиваться
к ковру.
Долго тряс самбиста за плечи:
— Никола, варнак!
Никола был тоже рад и удивлен встрече:
— Слышал, слышал... как же. Студент, значит? В науку
ударился?
— Да вот... — развел руками Федор.

76

— Пора, Николай, — сказал самбисту пожилой тренер. —
Следи повнимательнее за ногами динамовца.
На ковер уже вышел судья, свистком призывал борцов.
— Подожди, Федор. Я его живо припечатаю.
И действительно, не прошло и минуты, а судья уже подни­
мал победителю руку. Николину руку! Федор даже не успел
все рассмотреть как следует. Сначала борцы топтались на ме­
сте, ухватив друг друга за куртки. Потом динамовец рванул
на себя, упали оба, переплелись, не поймешь, где руки, где но­
ги. А дальше случилось и вовсе непонятное. Никола, казалось,
больше на низу был, но противник вдруг почему-то громко
вскрикнул от боли и захлопал рукой по ковру. Судья тотчас
прервал схватку.
Зал одобрительно гудел. Николу окружили спортсмены, по­
хлопывали его по спине, поздравляли:
— Силен, бродяга!
— Чисто сработано!
Наконец тренер оттер парня в сторону и, приобняв за пле­
чи, спросил:
— Ногу не потянул он тебе?
Что-то, видать усмотрел в схватке тренер? Не так уж,
пожалуй, и просто досталась победа Николе.
— Пройдет, — отмахнулся Никола. — Идем, Федор.
— Уходишь? А то бы посмотрел еще на захваты Сальнико­
ва, — сказал Николе тренер. — В финал, скорее всего, он вы­
бьется.
— Як нему на тренировках приспособился.
— Смотри. Чтоб завтра сюрприза не было.
Но особого беспокойства у тренера не чувствовалось, ина­
че он едва ли бы отпустил парня.
— Не будет! — заверил Никола. — Никаких завтра сен­
саций...
Пришли в раздевалку. И пока Никола стоял под душем, Фе­
дор выпытывал у него:
— Так ты где сейчас? Чего тебя не слыхать в Дерновке?
По сомнительным деревенским пересудам Никола после

77

службы сразу будто бы в город подался, хорошо, мол, устроил­
ся там, деньги шальные зарабатывает, собирается мать за­
брать. Но толком Федор ничего не знал. Он демобилизовался
позднее Николы.
— Как где? Здесь ошиваюсь, в городе! — весело отозвался
Никола.
Он поиграл мускулистым, тренированным телом:
— В Дерновке не слыхать... Меня скоро по Союзу услы­
шат!
Оделся, сложил свои самбистские доспехи в большую спор­
тивную сумку, встал перед Федором довольный и счастливый,
в добротном импортном пальто, добротных ботинках, кепке ка­
ракулевой.
— Готов я! Поехали!
Вышли из института. Направились по улице. Нетерпелось
поговорить, повыспросить все друг у друга.
— Такие вот дела, паря! — начал еще неостывший от схват­
ки Никола. — Я его на болевой словил... Загляни в спортзал
завтра, увидишь, как я в своем весе всех чесану.
— Когда и наловчиться успел? — удивился Федор.
До армии Никола вроде бы ничем таким не выделялся осо­
бо. Разве что побойчее, понахальнее да похвастливее кое-кого
рос. А так —- парень как парень, каких много. В нем же, ока­
зывается, вон какая закваска бродила.
— Я еще в части начал тренироваться, — рассказывал Ни­
кола. — Первого там разряда добился. Чемпионом военного
округа был!
— Ого!
— А мастера уже здесь присвоили! Эх, судьба наша, до­
рожки-пути!
Говорил Никола громко, точно глухому. Много смеялся, на­
стырно посматривал на прохожих: вот, мол, вы идете, а мимо
кого - и не знаете.
— Ну, а живешь-то как?
— Живу-то? — подхватил
Никола. — Пол-Союза,
Федя,
объездил! Кавказские шашлыки жевал, вино на молдавских

78

праздниках пивал! — Никола светился весь, ему было приятно
удивлять Федора. — Слушай! — предложил он порывисто. —
Зайдем-ка мы с тобой в кабак! Посидим, поговорим как сле­
дует!
— В ресторан?
насторожился Федор.
— Не был, поди?
— Нет, не приходилось как-то.
— Даешь, — усмехнулся Никола. — Зашел бы когда для ин­
тересу.
— А на что? На какие шиши? Стипехи только-только на
прокорм хватает...
Помолчал и рассказал Николе:
— Это есть у нас в группе один. От него только и слышно:
«Заваливаюсь на днях в «Ниву», «выползаю вчера с чувихой
из «Космоса». Га-аз! Голова шире плеч!..» Так ему можно хо­
дить. Ему папаша откуда-то с севера каждый месяц по сотне
кидает.
— Верно, на стипеху больно не разбежишься... Из дому-то
помогают сколь?
— Харчем в основном... салом, картохой.
— Ладно. Двинем, однако.
Федор остановился — никуда-де он не пойдет и не поду­
мает даже.
— Да ты что? Совсем одичал, паря? — вылупил глаза Ни­
кола. — Боишься меня разорить? Нам ведь не с твое на лапу
кладут. Особенно в дни сборов и соревнований... Идем давай,
идем. На людей хоть посмотришь. Пить не будем, у меня зав­
тра схватка.

Зашли в ресторан, сели за столик. Никола привычно по­
дозвал официантку, сделал заказ. Он что-то много наговорил.
Официантка кивала, улыбалась, записывала в свой блокнотик.
Смазливенькая такая, крепенькая деваха! Вела себя так, буд­
то хороших, закадычных друзей обслуживала.
— Что? — спросил у нее под конец заказа Никола, хоть офи­

79

циантка и бровью не повела. — Видите он какой! — Федор воз­
вышался над столиком, как гора.
Официантка понимающе хмыкнула:
— Выпить принести?
— Конечно. Сколько у вас там положено?
— Ты же... — заикнулся было Федор.
— Молчи, — приказал Никола.
Сидели, ждали.
— Я как вернулся со службы, посмотрел на Дерновку... —
рассказывал Никола. — Нет, думаю, загубишь ты здесь свой
талант, паря. И айда в город. Заваливаюсь в спортобщество
«Труд», документы о первом разряде на стол... и все, живо на
работу пристроили, квартиру выхлопотали.
— Но! И квартиру сразу?
— Не забудь, заскочи в спортзал завтра...
— Опять на победу настроился?
— Говорить нечего. Меня другое волнует, первенство Сою­
за. Джигита одного побаиваюсь, Дзуашвили... хорошо на под­
сечках работает. Выиграть может по очкам.
— Обязательно с ним будешь тягаться?
— В первом полусреднем он самый сильный.
Меж тем официантка уставила столик и выпивкой, и закус­
кой отменной. И все принесла и расставила незаметно как-то,
не мешая разговору. Никола взялся за графинчик с водкой:
— Как кутенку приносят.
Вылил водку в большой дымчатый фужер, придвинул Фе­
дору. Сам склонился над тарелкой янтарного харчо:
— Навалимся.
Прежде чем выпить, Федор опасливо оглянулся по сторо­
нам: не смотрит ли кто? На них никто не обращал внимания.
Да и посетителей в ресторане было немного.
— Может, и ты пропустишь?
— Не-е, — замотал головой Никола.
Федор привстал, махом опорожнил фужер и начал тороп­
ливо закусывать.
— Думаю, в другую весовую категорию перейти, — ел и

80

говорил Никола. — Надо только согнать кило-полтора... В лег­
ком весе Коцюба всех чешет... он за белорусскую команду вы­
ступает. Но мне с ним удобнее бороться... Я сильнее его. Дожму
как-нибудь.
— А ты и Дзуашвили дожми.
Никола засмеялся:
— Едва ли получится.
— Но, не получится!
Федор смелел, стал держать себя посвободнее. Ему после
водки хорошо стало. Захотелось рассказать что-нибудь о себе.
Тоже ведь не лыком шит, как-никак в институте учится. Дип­
лом через пять лет получит. В сессию чуть на круглые пятер­
ки не вытянул. Подвело черчение. Сколько он сил отдал, сколь­
ко потов пролил в семестр над чертежами, на зачете, однако
больше «четвертака» не добился. Легче, видно, вилы или ло­
пату в руках держать, чем рейсфедер.
Но заговорил опять Никола:
— Дзуашвили с первых же секунд схватки очки набирает.
У него лапы железные... молотит только дай. И от силовой
борьбы ловко уходит. С ним такой номер не пройдет, как се­
годня.
И Никола еще долго и увлеченно доказывал, как силен и
опасен Дзуашвили в стойке, как трудно, невозможно почти,
ухватить его на бросок, какая это вообще тонкая и хитрая
наука — самбо!
Федор однако не очень-то вникал в хитрости борцовского
дела. Слушал вполуха, был, что называется, себе на уме. Он
спросил, когда Никола умолк:
— Ну, а с работой как?
— И тут все нормально!
Работает он на мебельной фабрике, в обделочном цехе. Сто­
ляр-краснодеревщик он. Заработок сносный. Сто восемьдесят
на руки. Чистыми. И почти не бывает в цехе, сборы, соревно­
вания часто.
— Жениться не собираешься?
— Женишься тут, — поморщился Никола.

81

— За чем дело встало?
— Да ну! — буркнул Никола уж раздраженно. — Все ка­
кие-то шаболды вяжутся. Серьезную, хозяйственную девку хо­
чу найти.
— С Любкой-то что не сошлись?
— С Любкой? Да так как-то... — Веселость у Николы бы­
стро исчезала, он весь как-то сразу размагнитился, сдал.
«Напрасно я вспомнил, — пожалел Федор. — Ну да ладно,
не все же бахвалиться Николе, козырями кидать. Пусть ма­
ленько и глазами похлопает».
А девчонка у Николы была что надо! Не каждому сыскать.
И телом, и всем удалась. Перед службой Никола почти каж­
дый день наведывался к ней в Красухино, за семь километров.
К такой, как Любка, грех не пробежаться было. Веселая,
неугомонная была, спеть, сплясать — всегда первая. И глав­
ное, сильно, видать, любила, привязалась к парню, других ни
на шаг не подпускала.
— Ее, говорят, Димка Дубровин сосватал... Он прошлым
годом курсы механизаторов кончил. Сейчас бригадирит в кол­
хозе.
— Знаю, — мрачно выдавил Никола. — Она мне это назло...
живо за другого выскочила.
Федор больше не лез с расспросами, чувствовал, что Нико­
ле и без того не сладко сейчас.
Вечерело. В ресторане становилось людно. На маленькой
эстраде в конце зала появились музыканты. Сначала они про­
бовали инструменты, равнодушно и скучно смотрели в зал,
потом заиграли.
— Насчет Любки я и впрямь дурака свалял, — выложил
Никола. — Я ведь как рассудил. Неужто, думаю, получше
не найду в городе.
Да, крепко, видать, в душе у парня накипело, раз такое вы­
сказал. Обычно про это молчат. Живут, мучаются, что не дело
сделали, но упорно помалкивают. Самим себе боятся при­
знаться.
— Домой заглядываешь когда?

82

— На осень был. Подсобил матери картошку выкопать.
— Как она у тебя?
— Да ничего пока... Изводится вот только, — добавил Ни­
кола неохотно, как из-под палки. — Ив письмах, и через лю­
дей пересылает: приезжай, приезжай... А куда я к шуту от
своего поеду?
Вот кому тяжко, уж действительно тяжко, так матери Ни­
колы. Каково-то ей, наверно, было отпускать сына. Вскормила,
вспоила — и пожалуйста, благодарность: она в Дерновке, а
Никола здесь. И оба мучаются, не понимают друг друга.
— <Хоть бы, — говорит, — помешкал малость. Подождал бы,
когда меня бог приберет, тогда уж и вытворяй, что желать...*
Скажет же, — мотнул головой Никола.
— Уважил бы мать под старость, — посоветовал Федор. —
Мало ли ей с тобой натерпеться пришлось. Без отца ведь, без
хозяина мыкались.
Отец Николы на войне сгинул. А в жизни и холодно, и го­
лодно бывало. За Николой глаз да глаз был нужен, неслухом,
своевольным выдуривал — безотцовщина, одним словом. Мать
где слезами, где как поднймала сына.
— Я что-то не пойму тебя?
— Не дело, говорю... одна она там.
— А я? Ты думаешь, мне легко? — терзался уж в откры­
тую Никола. — Уважил бы... У нее же на все свои понятия...
И приедешь — неладно, слезы, укоры одне. Звал к себе жить,
прокормил бы... где там, поедет разве. Ну, да хватит об этом,
развели... Как тебе здесь?
Федор пожал плечами.
— Сколько народу, и каждый сам по себе... — сказал он,
оглядывая зал. — Одни танцуют, другие в рюмки смотрят...
Сюда, собственно, зачем приходят?
— А черт те знает... Кто зачем, видно.
После этого сидели недолго.
— Пора, наверно? — предложил Федор. — Мне еще надо в
библиотеку зайти.
— Пора так пора, — согласился Никола.

83

Снова ждали официантку. На этот раз она подошла к ним
не сразу:
— Уходите, мальчики?
— Да, получите с нас.
Никола расплатился.
— Ты куда сейчас? — спросил Федор.
— В баню сначала заскочу. Пожогаюсь малость... Завтра
опять на весы становиться.
— В какую ездишь?
— Любую, — усмехнулся Никола. — Они здесь везде оди­
наковые. Никакого отличия.
— Есть хорошая баня в районе кинотеатра «Родина», — под­
сказала, убирая посуду, официантка. — Остановка «Красноар­
мейская». Спросить там...
— Что за баня?
— Хорошая, говорю, с сухим жаром. Будьте покойны, знаю,
какая вам нужна баня. Сама из деревни.
— В самом деле? — игриво изумился Никола. — Откуда?
Землячка, может?
— Нет, дальняя я.
— Ладно, как-нибудь разберемся, что ты за дальняя, — по­
обещал Никола. — А за баньку спасибо, найдем.
— До свидания. Заходите, пожалуйста.
— Будь здорова, курносая!
Никола опять бодрился, опять был этаким молодцом, занят­
ным удачливым парнем.

РЕБЯТНЯ

ПЕТРУХИН ДЕНЬ
День этот начинается с рева. Отец с матерью собираются на
работу, в село Большакове, что в шести километрах от их ху­
тора, Петрухе опять одному оставаться.
До нынешней осени, пока не умерла бабка Маринья, Петруха жил себе и горя не знал. Что из того, что бабка послед­
нее время почти не вставала с постели. Было хоть поговорить
с кем. А теперь — целыми днями никого рядом. Заревешь тут.
И зачем умерла бабка, жила бы да жила на здоровье. Пет«
руха, так и быть, слушаться б ее стал, все бы исполнял, что
бабка ни прикажет: не мучить, скажем, кота, так не мучить,
не дурить, не носиться сломя голову по избе, так не носиться.
Бабка, наверное, зимы испугалась. Мерзла всегда она, да­
же летом, в самую жару, валенок не снимала. Но в избе ведь,
если протопить, и зимой теплынь. А если еще на печь забрать­
ся — совсем хорошо! Нет, дождалась осени и померла. И с Петрухой не посоветовалась. Петруха бы отговорил бабку.
— Ну, хватит, хватит... — успокаивает отец. — Вот на лето
переедем в Большаков©, в детсад определим тебя. А там, гля­
дишь, и в школу наступит пора... Вон ты какой большой у нас,
совсем уж мужик.

86

Петруха не унимается. Ему хоть и приятно, что он «совсем
уж мужик», но быть одному весь день все равно нисколько
не хочется.
— Днем корову напоишь и корма задашь, — наказывает оза­
боченно мать, — пойло в ведре приготовлено... Да смотри, оде­
вайся потеплее, как на улку пойдешь. И от дому, ради бога,
далеко не бегай. Слышишь?
Уже у порога она спохватывается:
— Лампу, как светло станет, задунь. Не забудь, сынок.
Ладно? Не спали избу... Еда на столе.
И отец с матерью уходят, крепко прихлопнув за собой
дверью и впустив в избу холодное облако.
Проскрипел морозный настил во дворе, звякнула щеколда,
хлопнула калитка, стылая земля гулко и долго отзывалась
под сапогами отца.
Но вот и шаги стихли, истаяли до тонкого, едва различимо­
го хруста, до глубокой тишины вокруг. Теперь хоть заревись — никто не услышит.
А раз некому слышать, некому пожалеть тебя, то и реветь
неинтересно.
Петруха умолкает, смазывает кулаком слезы, ходит по
избе, всхлипывая, в поисках, чем бы заняться?
На улицу еще рано идти. Вот когда стрелки ходиков не бу­
дут висеть вниз головой, а на боку окажутся, а то и подни­
маться начнут, тогда в самый раз задувать лампу, натягивать
одежонку й бежать со двора.
Пока же за окнами непроглядная темень, и не скоро еще,
видно, светать начнет.
Гирька ходиков, тяжелая железная шишка, вздернута к са­
мому маятнику. Это ее отец каждое утро подтягивает, потом
она целый день помаленьку опускается.
А что, если гирьке подсобить малость?
Петруха подтаскивает табуретку, взбирается на нее, хва­
тает шишку рукой. Маятник зачастил, задергался, бегут напе­
регонки стрелки. Большая сразу же обошла маленькую, сде­
лала круг — и снова обогнала. Ничего удивительного. Большая,

87

она и должна быстрее бегать. Коська вон Сорокин больше Пет*
рухи, так за ним разве угонишься.
Стрелки ходиков ложатся набок. Петруха прыгает с табу­
ретки и бежит к окну. На улице должно быть светло, раз ча­
сы показывают. Им даже отец с матерью верят. По часам спать
ложатся, по часам встают и корову доят.
Но за окнами по-нрежпему ночь, слабое мерцание звезд, тле­
ние высокого месяца на ущербе.
Петруха оглядывается на часы, те идут, тикают, как ни в
чем не бывало.
— Вруши! — выговаривает им Петруха. — Все, больше я с
вами не играю. — Он тяжко, по-стариковски вздыхает: —
Вздремну-ка я лучше на бабкиной кровати, подожду утро.
Бабкина кровать в дальнем углу, под небольшим, в три
иконки, иконостасом. Загадочные, скорбные лики святых смот­
рят оттуда на Петруху.
Петруха, однако, бесстрашно разбегается, прыгает. Ух, ка­
кая это огромная кровать! Без бабки она кажется еще шире,
еще просторнее, хоть на голову становись.
Долго и безуспешно пытается встать на голову. Оттолкнет­
ся, подрыгает ногами вверху — опрокидывается на спину. Пере­
дохнет чуток — и снова, только кровать ходуном ходит.
Намаявшись, наломав шею, лежит, уткнувшись лицом в по­
душку, прислушивается к дому, к дыханию сумрака за стена­
ми, к громкому сейчас стуку ходиков, к звонкой капели в та­
зик под рукомойником — один все-таки дома, боязно, а вдруг
кто-нибудь из-за печки выйдет.
А вдруг он уже стоит посреди избы, высоченный такой, с
бородой до полу. Обязательно почему-то с бородой. И с меш­
ком пребольшущим за плечами. С мешком для него, для Петрухи.
Сердчишко у мальчонки сжимается, тело становится ватным.
Он бы закричал — да голоса нет, скулы свело; он бы вскочил
и бросился из избы — да руки-ноги не слушаются.
Чуть спустя набрался-таки храбрости, приподнял голову.
Фу_уф! Никого, слава богу, нет. Пусто в избе. Лишь старый,

88

ленивый кот Ферапонт сидит на лавке. Коту и невдомек, коту
и дела никакого нет до страха мальца.
Петруха опять дурашливо фыркает, смеется в подушку.
Подушка еще бабкой пахнет, хоть мамка все перестирала
на кровати. Кажется, что бабка только что встала и отлучи­
лась на минутку. Кажется, что она вернется вот-вот и приля­
жет рядом.
Петруха сворачивается клубком, лежит, угревшись, утих­
нув, следит за бесноватой игрой бликов на стенах от керосино­
вой лампы.
Бабка наконец является, склонившись над Петрухой, род­
ная такая, близкая. Тянет Петруху за рукав, говорит что-то —
не разберешь, что, зовет куда-то — не разберешь, куда. Маль­
чонка послушно сползает с кровати.
И вот уж они в толе, за хутором. Петруха шустро вышаги­
вает впереди, покрикивает на бабку, торопит. В руках у обоих
по лукошку, у бабки большое, у Петрухи маленькое, — идут
по землянику.
В поле ни ветерка, ни облачка. Нещадно палит солнце. Пыль
на дороге горячая^горячая, ногам больно.
А вот и лес, большой, сумрачный, прохладный. Таинствен­
ный, немножко пугающий Петруху лес!
Только вошли, бабку подменили вроде, быстро, без остано­
вок, без отдыха трусит, помолодела бабка. Петруха едва по­
спевает за ней.
Выходят на солнечную, душистую полянку, сплошь усыпан­
ную крупной земляникой. Оба опускаются на колени, ползают,
вытереблнвают из травы спелую ягоду.
Скоро в лукошке у Петрухи с верхом, некуда класть.
— Баб, у меня полное!
Бабка не отвечает, не оборачивается, длинные костлявые
руки ее стелются иад поляной. Страшные руки. Когда они успе­
ли вырасти так?
— Баб, ты че все не кажешься?
Петруха обегает бабку, тлядь — а это и не бабка вовсе, а
какая-то совсем незнакомая старуха, кривая и горбоносая.

89

— А-а-а! — в ужасе кричит Петруха. И, бросив лукошко,
несется что есть духу прочь. Бабка за ним. Петруха уж слы­
шит за спиной ее учащенное сопенье. Сейчас она поймает Петруху.
Вдруг лес расступился впереди, земля вырывается из-под
ног мальчонки. Кувыркаясь, он летит в какую-то глубоченную
пропасть, летит, аж обмерло, зашлось в груди. Долго летит.
Наконец — бух... И — вот чудеса! Жив, уцелел, не ушибся
даже!
Петруха сидит на полу перед кроватью, мотает головой
спросонок.
Изба залита солнечным светом. Причудливые морозные узо­
ры на стеклах высверкивают острыми искрами. Выходит, уж
день -давно, а Петруха разлеживается, жуткие сны смотрит.
Нашел, называется, занятие.
Он проворно вскакивает, задувает потрескивающую и коп­
тящую лампу, сдергивает с чашки на столе полотенце, расши­
тое петухами.
Чашка полна картофельных шанег, теплых еще, поджари­
стых и пахучих. Мать всегда накрывает стряпню полотенцем,
чтоб дух не теряла.
Тут же, на столе, молоко. Целая кринка. Пей не хочу, на
весь день хватит.
Умываться, конечно, не обязательно. Матери нет, некому
по лбу щелкнуть. Некому вместо бабки запричитать: «Осподи,
грех-от какой, без умывши за стол полез...»
Минута, другая — и живот полон, набит до отказа, не про­
дохнешь. Не живот, а барабан настоящий, хоть бери палочки
и играй.
Отпыхиваясь, отдуваясь, отходит он от стола, взбирается
по приступке на печь, спихивает вниз шубейку, валенки, рука­
вицы. Рукавицы высохли за ночь, задубели и теперь не гнут­
ся, гремят, как коробки.
На дворе крепко, по-зимнему, студенит. Избы, деревья, зем­
ля — все покрыто колким налетом изморози, все ужалось, по­
трескивает в холоде. Но снега и сегодня нет. Ну, что это за

90

зима? Уж и речушка застыла, а до сих пор и снежинки не вы*
пало. Санки под крыльцом ржавеют.
Хутор всего в три домика.
Крайний дом занимают Петруха с родителями.
Посередке изба Натальи Сорокиной, «вертихвостки», как ее
отец называет. Наталья ларьком в Большакове заведует, пи*
вом торгует. С пива она, говорят, и толстая такая. Сын у нее
есть. Коська. Наталья его часто ремнем лупцует. Лупцует и
приговаривает: «Думаешь, безотцовщина, так я на тебя и упра*
вы не найду...»
С пива, говорят, и жизнь Натальина боком, наперекос идет.
Все время, мол, вокруг нее мужики околачиваются, а «сколь­
ко-нибудь путящего» ни одного нету.
Плохо, конечно, без отца Коське, никто у Натальи ремень
не отберет, не всыплет самой как следует. Но однажды Коська
уверенно заявил Петрухе: «Врет она. Есть у меня отец. Мы,
ребятня, без отцов не бываем... Я его, когда вырасту, найду
обязательно. Он мне за все ответит».
На другом конце хутора живут Меркушевы, старый, ворчли­
вый Прохор с дочерью Настей. Лет Прохору много-много,
Настя и половины его годов не набрала. Она тоже в Больша­
кове, на птицеферме работает. Она веселая, бойкая, но с
изъяном, красным родимым пятном во всю щеку. Она самая
младшая, самая последняя из разлетевшегося семейства Мер­
кушевых.
Старик иногда упрашивает дочь: «Брось ты меня, Настасья.
Иди на люди. Неужто хоть маломальский мужичонка не сы­
щется...» Настя отшучивается: «Да есть у меня суженый!
Есть!» — «Хто-о?» — недоверчиво тянет старик. «Да Коська
Сорокин! — смеется Настя. — Годочков так с десяток пройдет...
и чем не жених! Он мне и сейчас внимание оказывает. Ему моя
роза на щеке нравится!»
Смеется-то она смеется, а сама после таких разговоров ухо­
дит за огороды, падает пластом в траву и дико, как волчица,
воет, катается в слезах. Петруха там не раз на нее натыкался.
А когда-то, рассказывала бабка, здесь вовсе и не хутор был,

91

а большая шумливая деревня. Парней и девчат много было.
Весело жили. Праздники разные справляли, игрища устраива­
ли. Послушать бабку, так лучше деревни, где она век провела,
и не было на свете.
Но еще до того, как Петрухе родиться, весь люд давай из
деревни съезжать, в Большакове перселяться, там, мол, усадь­
ба центральная; там, мол, жить легче; там, мол, электричество;
то да се там.
И вот остались от деревни три домика. Хутор. Семь человек
народу. А из ребятни и того меньше — двое, Коська и Петруха. Умрешь со скуки.
Скорей бы уж тоже в Большакове перебраться, где совхоз
отцу новенький домик под шифером обещает и где в каждом
проулке полно ребятишек.
Летом еще ничего, можно терпеть. Летом они купаются с
Коськой, рыбалят, грибы-ягоды собирают. За скотом хутор­
ским присматривают: Краснухой их, Вяткиных, и тремя ягнушками Меркушевых.
Да, вольный казак летом Коська — каникулы. Но зимой он
занят часто, дома отсиживается, уроки готовит. Коська учится
в третьем классе, Заостровскую начальную школу кончает.
Занят он и сейчас, наверно, раз носа не показывает.
— Кось! А, Кось... — бегает Петруха завалинкой избы Со­
рокиных. Тарабанит в окна: — Кось! А, Кось...
Форточка над ним распахивается, вместе с избяным теплом,
бьющим струей наружу, всклокоченная, рыжая голова высовы­
вается:
— Чего надо?
— Кось, ты уроки все выучил?
— Не твое, сопляка, дело!
Голова исчезает, форточка с треском захлопывается, в доме
звонко и яростно залилась Капка, хитрая, угодливая собачон­
ка, которую Коська балует, домой в непогоду пускает.
Чуть спустя Капка уж тонко скулит, радостно и нетерпе­
ливо взвизгивает. Значит, Коська все-таки собирается! Значит,
Коська выйдет сейчас.

92

Точно, выходит. На нем огромные бахилы-валенки, резиной
подшитые, вытертые вельветовые штаны в суконных наколен­
никах, замызганная бросовая шапка — козырь отвален, латаная-перелатаная фуфайчонка. В руках — избитая, увесистая
колотушка, с которой дрова колют.
— Кось, ты куда? Кось, я пойду с тобой?
— Иди, жалко, что ли.
Взвалив колотушку на плечо, Коська неспешно шагает вдоль
хутора. Капка и Петруха семенят сбоку.
— Ну Кось.. ну куда мы? — пристает Петруха.
— На Кудыкину гору.
— Кось, а колотушка зачем?
— Много будешь знать, скоро состаришься.
За хутором они сворачивают к Камышовке, неширокой из­
вилистой речушке с покатыми берегами.
Камышовка течет под угором. В темной зеркальной воде
слепящее солнце играет, синее небо плещется. Но это только
кажется, что речка течет. На самом же деле она сейчас под
толстым, прозрачным, как вода, льдом, до самой весны спря­
тана.
Вся троица сбегает на лед. Лед до того гладок и скользок,
что даже у Капки разъезжаются ноги. Кто-нибудь из мальчи­
шек тоже нет-нет да и встанет на четвереньки.
Ходко, как на коньках, скользят они в низовья Камышов­
ки... Под ними неслышно вода струится, мотаются, треплются
космы водорослей, вспыхивает иногда дно в разноцветных ка­
мушках.
Петруха то и дело ложится, завороженно смотрит в подвод­
ное царство. Кто там? Что там?.. Как там сейчас пескарики по­
живают? Летом их много на перекатах. Забредешь по колено,
намутишь воду — сбегутся, тычутся в ноги.
— Гей, не отставать! — окликает Коська.
— Гей, ты чего там разлегся? Нос приморозишь!
— Гей, ты идешь или нет?
Коська уж далеко впереди. Шаркает бахилами, под ноги
глядит, будто потерял что-то.

93

Глупая Капка носится от берега к берегу, тявкает звонко.
Упадет, трется то одним, то другим боком, шерсть чистит. А то
вдруг завертится как юла, хвост ловит, играет сама с. собой.
Славно на речке! Необыкновенное солнце сияет. По льду
тут и там рассыпаны крупные звезды изморози. Кусты и тра­
ва по берегам словно бы известью побелены.
Вдруг Коська замирает, вытянув шею.
— Кто там? Кого увидел? — бросается со всех ног к нему
Петруха.
— Тиха-а-а!
В воде, у самого льда, стоит продолговатая темная щучка.
Она как на ладони вся. Видно: и как жабры вздымаются, и как
бурые плавники шевелятся. У щучки широкий, утиный нос и
хищные, настороженные глазки.
— Отойди, — шепчет Коська. — Все отойдите, счас я ее...
Все — это Капка с Петрухой. Капка тоже в кругу: подбежа­
ла, скулит, лед когтями царапает. Щучка пугается, стреляет
метра на два в сторону.
— Пришибу! — взвизгивает Коська, достает собаку пинком,
Капка пронзительно верещит, катится, растянувшись плашмя.
Коська приказывает Петрухе:
— Уйми, скаженную.
Петрухе увидеть охота, что опять такое надумал Коська?
Но Коськин приказ — закон. Коська — не отец с матерью, не
станет нянчиться, живо домой протурит. Вон как он Капку шуранул.
— Ко мне, Кап. Ко мне, — зовет Петруха. Но Капка и
не думает возвращаться, уселась на берегу, пищит жалобно.
Сзади, точно выстрел, бабахает колотушка. Трескучий, рас­
катистый гром пошел по реке. Петруха разреветься готов: са­
мое интересное прозевал, — сделал свое дело Коська. Он стоит,
победно уперев руки в бока. Колотушка валяется на льду, а
там, где держалась щучка, большое белое пятно зияет, расхо­
дятся веером трещины. Щучка же, только что живая, быстрая
щучка, плавает теперь кверху животом.
— Спеклась! Оглушил я ее!.. Только бы не очухалась.

94

Коська хватает колотушку, долбит, торопится, пробивая
лед ручкой.
— Брысь, — предостерегает он, — подошвы оставишь.
Из лунки выбугривается вода, она почему-то парит — теп­
лая, что ли? — расползается тонкой широкой лужицей. Коська
бесстрашно топчется <в ней, ему нипочем вода, резиновые по­
дошвы спасают.
— Бурав или пешню бы...
Сняв варежку и очистив лунку, Коська запускает руку под
лед, выбрасывает щучку:
— Есть одна! Дальше поехали.
Щучка прыгает, бьется, прилипая ко льду. Рыбу тут же
прихватывает морозом. Она начинает тускнеть, терять краски.
Сначала побелели плавники, хвост, затем и пятнистое тело по­
крылось бархатистым налетом.
— Ну, чего там опять застрял? Рыбы не видел?
— Кось, можно я понесу?..
— Да брось ты ее, — кричит Коська, — куда она к шуту
денется. Возьмем на обратном пути.
Метров через сто Коська вновь останавливается, срывает с
плеча колотушку, бьет раз за разом по льду, кидаясь то в одну,
то в другую сторону.
— Чуть не ушел, собака! — поясняет он подбежавшему
Петрухе.
Прежняя
операция — лунка продолблена. Толстенький,
крупночешуйчатый голавлик выброшен из воды. Этот усмиряет­
ся дольше, чем щучка, дольше не тускнеет, не гаснет, отливая
серебром на солнце.
Все дальше и дальше уходят они от хутора, сотрясая мо­
розную тишь гулкими, раскатистыми ударами, оставляя за со­
бой то золотистого подъязка, то красноперую сорожку, то горбоспинника окуня.
День набирает силу, расходится, разгорается все ярче и
ярче. Река расстилается перед ними заманчивой дорогой.
Берегом бежит Капка. Прыгает, скулит в радости, но близ­
ко не подходит, не может забыть пинок хозяина.

95

К полудню, однако, Коська спохватывается:
— Стоп, машина... назад. Так ведь недолго и на занятия
опоздать... — Неожиданно предлагает Петрухе: — Пойдешь со
мной в школу, клоп?
— Я? — не верит тот ушам.
— Кто же? Не Прохор же Меркушев.
— А ты меня не обманываешь?
— Больно нужно, — посмеивается Коська. Он щедр, благо­
душен сейчас. Под воздействием хорошего дня, удачной охотырыбалки, безропотного и преданного послушания Петрухи
нрав его суровый смягчился, этаким снисходительно-покровительским стал.
Обратно возвращаются тем же путем. Приворачивают к
каждой лунке, подбирают уже закостеневшую рыбу. Петруха
ее, как беремя дровишек, несет. Мелкая рыбешка — щепа, ры­
ба покрупнее — полешки.
На хуторе беремя у Петрухи принимает Коська.
— Держи, — вручает он мальчонке с десяток полешек. —
Матери отдашь, пирог испечет... Да смотри, не болтай лишко.
Тебя со мной не было на речке, понял? А то прибежит вечером,
раскричится: «Ты, Коська, соображаешь, нет? Зачем, сомуститель чертов, мальца за собой таскаешь? Утонуть захотели?»
Скандалу, короче, не оберешься.
— Не бойся, не выдам, — уверяет Петруха.
— А я и не боюсь. Тебе ведь, не мне влетит. — Коська ухо­
дит, строго предупредив напоследок: — Поживей там...
— Я только Краснуху напою!
Петруха мчится домой, оставляет на полке в чулане рыбу,
натужась и сплескивая, тащит из избы большое, вместительное
ведро с пойлом.
Краснуха, заслышав мальчонку, подает голос, тягуче и нутряно взмыкивает, глухо и тяжко топочет в стайке.
С трудом отодрав пристывшую дверь, Петруха ныряет в па­
хучий, туманный стаечный полумрак. Он еще не поставил пой­
ло, а Краснуха уже сунула морду, шумно и безотрывно пьет,
раздувая широкие розовые ноздри.

96

Ведро быстро пустеет, голова Краснухи проваливается, одни
лишь ухватистые рога да прядающие ворсистые уши торчат
наружу.
В стайке тесно, тепло от большого коровьего тела. В узень­
кое маленькое оконце, через которое навоз выкидывают, бьет
упругий пучок дневного света.
Вскоре шершавый и сильный язык Краснухи зашаркал, за­
ходил, как наждак, по дну и ведерным стенкам. Все вылизала
начисто.
Петруха выпархивает во двор, шаткой, скрипучей лестницей
лезет на сеновал, забитый доверху. Спешно надергивает пыш­
ный звенящий ворох.
Сено душистое, лугом после дождя пахнет. Так бы и по­
хрумкал, попробовал сам! Повалялся, покувыркался в нем!
Да время не терпит.
Петруха захватывает ворох пополнее, кряхтя волочет, сбра­
сывает в дыру над кормушкой Краснухи...
Затем он на минутку заскакивает домой, наспех съедает,
запивая молоком, шаньгу, другую, третью... когда и проголо­
даться успел? Парочку шанег в карман — и снова на улицу.
Коську караулить, не оставил бы, не ушел бы без него в школу.
На воле по-прежнему солнечно и вроде как потеплело не­
много. Изморозь на земле, на солнечных угревных местах под­
таяла, впиталась темными пятнами. Небо тоже отошло, рассо­
салось, из резкого, густо-синего стало белесым по краям, а в
центре, над головой, ласково и голубовато залоснилось.
Появляется Коська. Теперь он в школьную серую форму
одет, вместо валенок^бахил — ботинки зимние (что-что, а денег
на Коську Наталья не жалеет), вместо фуфайчонки латанойперелатаной — шуршащая, легкая болоньевая куртка. Из-под
куртки на шее пионерский галстук горит. Шапка тоже другая,
из кроличьей шкурки сшитая. Портфель он на прочных ремеш­
ках за спиной примостил.
— Готов?.. Двинули.
Дорога на Заостровку поднимается нешибкой крутизной
угора. По ту и по другую руку — ржаное распаханное поле,
4

М. Голубков

97

до недавних пор еще шумливое, золотистое, а теперь вот за­
стывшее, мертвое, в комья и пласты искромсанное.
— Вперед! — командует Коська. И, выхватив шашку вооб­
ражаемую, коня воображаемого пришпорив, войско за собой
увлекая, понесся во весь опор на штурм, на взятие высоты
неприятельской.
Петруха не отстает от него, тоже беспрестанно коня вздыб­
ливает, бьется отважно, половинит врагов налево и направо.
Туго, ох как туго приходится неприятелю. Неприятель —
ура! — не выдержал... Неприятель — ха-а-а! — пятки смазы­
вает.
Осаживают на угоре коней, дух переводят. Отсюда уж Заостровка видна, тоже не бог весть какая, в каких-нибудь пол­
сотни дворов, деревушка. С левой стороны к Заостровке доро­
га примыкает, с правой, обогнув угор, все та же Камышовка
блестит.
За Камышовкой необозримые дали раскинулись: чернеет на
горизонте лес; повсюду, по холмам и лощинам, светятся блек­
лые квадраты и полосы озимых. Их перемежают темные поля
под паром, березовые и осиновые колки, черемуховые и ольховниковые заросли. Лощины местами речушками и ручьями изре­
заны. На седых лугах приземистые, осевшие стога пасутся.
И еще много-много чего видно с угора.
Школа в Заостровке на самом бойком месте стоит, быв­
ший поповский дом занимает. Церковь полуразрушенная ря­
дом. Мохом, травой зарастает церковь, мелкие, цепкие деревца
выпустила из развалин.
Поповскому дому сноса нет. Огромный, раскрылый, из проч­
ного красного кирпича сложенный, он возвышается над дерев­
ней, над местностью. Сюда, как к костру, ученики сходятся со
всех сторон.
Занятия в школе еще не начались. В коридорах гвалт, ку­
терьма, ребятни полно. Рыжий, веснушчатый мальчишка, яр­
кий, что осенний лист, возник перед Петрухой, обошел кругом
и, не признав в нем равного себе, спросил задористо и на­
хально:

98

— Зачем приперся?
Спросил и давай наступать, наскакивать, как петух, оттес­
нять Петруху к двери, он чуть повыше был:
— Иди себе... иди знай.
Коська хлопает конопатого по затылку, предупреждает:
— Он со мной пришел, понял?
Конопатый живехонько растворяется в ребячьей толчее.
А Коська с Петрухой в раздевалку идут.
— Шубейку твою близко повесим, — говорит Коська, — чтоб
найти мог, если домой раньше времени надумаешь... Шапка в
рукаве, рукавицы в кармане.
Затем они в класс входят, просторную высокооконную ком­
нату.
В классе тоже полно ребятни. Но ребятня здесь не разно­
калиберная, не как в коридоре, без мелочи пузатой. Старше­
классники, одним словом!
— А Сорока-то с ке-ем! — сипло оповещает школьник с за­
бинтованной шеей.
Класс шумно сбивается вокруг пришедших. Мальчишки тор­
мошат Петруху, девчонки журчат, как заправские женщины.
— Утю-тю-тю-тю-уу... — поет одна ласково, — кто к нам
пришел-то-о!
— Чей такой хороший мужичок нагряну-ул? — в тон ей
подхватывает другая.
И каждая норовит погладить Петруху, «козой» из двух паль­
цев забодать.
Неожиданно все по местам рассыпаются. Те третьекласс­
ники, что в коридоре были, тоже влетают — на всю школу зво­
нок трезвонит.
Коськина парта у окна, последняя.
— Тут будешь сидеть.
— Читать и писать учиться?
— Учиться, учиться... если толку хватит.
Входит учительница, пожилая, полная, в вязаной голубой
кофте. Класс, как по команде, стих, замер в проходах меж пар­
тами, один Петруха сидит.

99

4

— О, да у нас гость? — восклицает учительница. — Петя
Вяткин вроде... из Комарова? — Учительница приставляет к
глазам очки, которые в руках принесла. — Верно, из Комаро­
ва. — Эта старая учительница всех ребят — и школьников, и
не школьников — в окрестных деревушках и хуторках знает. —
У нас, Петя, все встают, когда старшие входят.
Коська хватает Петруху за шиворот, сильным рывком на
ноги ставит. Класс взрывается смехом.
— Сорокин, — строго замечает учительница, — ты, как все­
гда, перебарщиваешь... Здравствуйте, дети. Садитесь.
И урок начинается, урок математики.
Учительница вызывает учеников к доске, правила какие-то
спрашивает, о каких-то примерах и задачах разговор ведет,
оценки в дневники и журнал ставит.
Но Петрухе еще не под силу школьные премудрости, к то­
му же третьего года обучения премудрости, ему быстро надо­
едает слушать учеников и учительницу. Лучше в окно смотреть.
Там, за окном, над полуразрушенной церковью, голуби рез­
вятся. Стремительной серебристой стайкой взмывают они ввысь,
покружат, покувыркаются в небесной сини и вновь опускают­
ся на церковные развалины.
Вдруг Петруха вскакивает, упирается лбом в оконное стек­
ло. Возле школы, к забору и деревьям принюхиваясь, Капка
шныряет: по следам за мальчишками прибежала.
Петруха выбирается из-за парты, бежит по проходу. У сто­
ла его задерживает учительница:
— Что случилось? Почему без разрешения, Петя?
— Да Капка там!.. Я ее домой отведу, а то ее здесь собаки
забидят.
— Ах, вон оно что, — улыбается учительница. — Ну, ребя­
та, — обращается она к классу, — разрешим Пете Вяткину доб­
рое дело сделать?
— Разрешим! — хором отзывается класс.
— Ладно, Петя... ступай, — отпускает учительница. — И по­
чаще наведывайся, привыкай к школе.
Класс вздыхает завистливо. Хорошо Петрухе: захотел —

100

остался, захотел — «ступай». А тут вот сиди и тол ми матема­
тику.
Капка встречает Петруху счастливым лаем. Собачонка до
того рада, до того рада: и на брюхе-то она ползает, и на зад­
ние лапы встает, и прыгает свечкой, клюет острым носиком
лицо мальчишки.
Петруха достает шаньги, одну собаке бросает, другую сам
ест:
— Подкрепимся — и домой, — разговаривает он с Капкой. — Не то уж вечер скоро, темнеть начнет. Волки из лесу
на дорогу выйдут, съесть могут... Что? Коська как?.. За Коську не беспокойся. У Коськи фонарик в портфеле. Он как посве­
тит им, сразу все волки разбегутся.
Управились с шаньгами, пошли. Миновали последние избы.
— За мно-ой! — рвется вновь в бой Петруха. Он теперь
Коську замещает. Ох, как сладко командиром быть, чувство­
вать в себе храбрость и ловкость. Будто бы кто подхватил те­
бя и на крыльях несет!
Несет, несет и на угор выносит. Здесь Петруха постоял, по­
остыл под ветерком малость, опять, как с Коськой давечь, раз­
махом и ширью земли залюбовался.
Дали заречные замглели уж, дымкой подернулись. Долог ли
день в начале зимы. Только-только, казалось, перевалило за
полдень, а солнце уж краснеет, на спад идет. Небо выстыло,
отстоялось в преддверии звезд, бездонная глубина его обозна­
чилась.
На речке, напротив хутора, чернеет что-то: не то зверь, не то
человек сидит, не то пень громадный под уклон спущен. Пню
так вроде бы неоткуда взяться? Зверь тоже не будет на виду
торчать. Одно остается — человек. Но что он забыл-потерял на
льду? Провалиться, утонуть захотел? На Коську с Петрухой
нечего равняться, их и потоньше лед сдержит. А это ведь, что
медведь, издали-то.
Капка, увидев человека, залаяла, заурчала. Убежала, ми­
новав хутор, далеко вперед свое основное назначенье выпол­
нять — брехать попусту.

101

Человек рыбаком оказался. Он, в черном дубленом полу­
шубке, шапке-мохнатке, валенках с калошами, на низеньком
раздвижном стульчике устроился. Перед ним аккуратная лун­
ка просверлена. Он сидит и короткой, игрушечной удочкой по­
дергивает. Подергает, подергает — и готово: леску выбирает,
на конце которой окунек трепыхается. Отцепит окунька, бро­
сит направо, где уж их целая куча намерзла, и снова дергдерг... На льду возле него ящик фанерный, бурав брошен, чер­
палка с дырьями, лунки очищать.
— Давай-ка до меня, — подзывает рыбак Петруху. Голос
у него добрый и густой из-под пшеничных усов, в углу рта
трубка торчит, попыхивает сипло. — Ну, ну... не бойся.
Петруха несмело приближается, бочком, бочком так, с улы­
бочкой смущенной на лице.
— Ты, мальчик, здесь живешь?
— Ага... на хуторе.
— Так, хорошо... — наговаривает рыбак. -—Ис кем живешь?
Отец, мать есть?
— Есть.
— Так, совсем хорошо! Совсем обнадеживающе... Тебя как
зовут-то?
— Петруха.
— Знатное имя, брат... царское! — все словоохотливее ста­
новится рыбак. — О Петре Великом слыхал?.. Услышишь, ничего-о-о... какие твои годы еще. А заночевать у вас можно? Ро­
дители твои как, не шибко сердитые?
— Не-ет, не шибко, — уверяет мальчонка, — разве что меня
когда приструнят.
— Очень хорошо! Очень великолепно! — взметывает рыбак
удочкой.
— А ты, дядя, тутось как очутился? — насмеливается Пет­
руха.
— Пешочком, брат... пешочком. А до Большакова автобу­
сом. — Рыбак зажимает меж колен удочку, выхлопывает и вы­
дувает из трубки пепел. Прячет трубку в отворот полушубка, а
вместо нее солдатскую фляжку вынимает. Потом он отвинтил

102

крышку, глотнул два раза из фляжки, крякнул смачно: — Такие,
брат, дела... распрекрасная здесь рыбалка у вас. Ты не рыбак
еще?
— Нет, я только летом... пескарей. А сегодня мы с Коськой
колотушкой глушили!
— Коська твой друг?
— Да!.. И хозяин вон собаки той, — показывает Петруха.
Вверх по угору, к хутору, убегала Капка. Ей, видать, на­
доело облаивать незнакомца, сейчас она заберется в конуру
во дворе и проспит-пролежит дотемна, до прихода из школы
Коськи.
— Варварство, брат, это... рыбу глушить, — слышит Петру­
ха, — ни сердцу, как говорится, ни разуму.
Рыбак поднимается, бурав и черпалку прихватив. Сверлит
и чистит метрах в пяти от своей другую лунку. Придвинул фа­
нерный ящик, еще одну удочку вытащил.
— Вот тебе снасть, Петруха... Смотри, как это делается, —
рыбак приседает на корточки перед лункой. — Опускаем блес­
ну... подергиваем слегка, играет пусть, чтоб рыба за малька при­
нимала... Гоп! Видишь, поводочек на конце гнется? Теперь —
р-р-раз... подсекли, и наверх его, наверх ушастого! — Колючий,
полосатый окунек выброшен на лед.
— И у меня клюнет? И у меня получится? — загораются
глаза мальчонки.
— Клюнет, Петруха... клюнет. Жадный сейчас окунь. Жор
у него... падкий на блесну. Держи, дарю тебе самолов, Петру­
ха. Знай дядьку с усами.
— Дарите? — изумился Петруха. — Насовсем дарите?
— Насовсем.
— А за что, дяденька?
— За красивые глаза... Рыбачь, рыбачь давай. — И рыбак
возвращается к своему стульчику.
Уж не сон ли это? Уж не блазнит ли? Удочку, самую настоя­
щую зимнюю удочку, о которой и не мечталось даже, держит
Петруха. Ручка пробковая, легкая, почти невесомая, стержень
красенький, с кольчиками, блесна малюсенкая-малюсенькая,

103

с одной стороны позолоченная, с другой — посеребренная. На
конце блесны крючочек-заглотыш пристроен.
— Дядя... а, дяденька. Можно мне удочку Коське давать?
Он со мной тоже всегда делится.
— Можно, конечно... какой разговор. Пробуй давай, про­
буй...
Петруха склоняется над лункой. Он все старается также де­
лать, как ему рыбак показывал: и удочкой чуть-чуть подерги­
вает, и глаз с поводка не спускает.
Внезапно поводок ожил, леска натягивается, упругие ча­
стые рывки бегут по ней, передаются Петрухе. От неожидан­
ности он так рвет удочку вверх, что пойманный окунишка вы­
махивает из лунки, как воробей.
— Ловко я его!
Тело окунька цепкое, шершавое, будто терка, он пучит
свои оранжевые глазки-колесики, судорожно зубастый рот
смыкает и размыкает.
— Вот ты и рыбак с моей легкой руки! — говорит дядечка.
За первой поклевкой, за первым выловленным окуньком,
другой следует, третий...
Так в работе, в занятости, волнующей и азартной, возне
возле лунок и проходит их время.
Неслышно наплывают ранние сумерки. В низине густая си­
нева скапливается. На западе уж месяц в вышине зябнет, рога
угрожающе топорщит, там все уж смешалось в наплыве тьмы,
блестки звезд выявились. Небо над угором, где солнце скры­
лось, переливается яркой зеленцою.
— Кончаем, Петруха? — предлагает рыбак.
— А завтра придем сюда?
— Непременно, брат... Завтра чуть свет — и мы на ногах
с тобой.
Сматывают удочки, забирают улов — Петруха окуньков по
карманам распихал, рыбак в фанерный ящик сложил — и идут
с речки.
Хутор точно вымер: ни звука, ни огонька. Даже Капка ни
разу не тявкнула, когда они мимо Сорокиных проходили. Даже

104

у Меркушевых темно, хоть Прохор обязательно дома сидит,
негде ему больше быть. Прохор небось и время-то спутал, засоня старый, вечер, поди, за утро принял, света ждет, коптил­
ку не зажигает. Дрожь пробирает, жутко идти по такому ху­
тору.
Зато как приятно домашнее тепло, сухое потрескивание фи­
тиля, помаргивание керосиновой лампы, усыпляющее тиктаканье ходиков.
Оба они, и рыбак, и Петруха, сидят на широкой лавке, при­
слонившись спинами к неостывшему, неослабевшему за день
печному боку. На коленях Петрухи кот Ферапонт пригрелся,
рыбак ворот свитера отогнул, ноги в блаженной истоме вы­
тянул.
— Господи, тихо-то! — говорит он, прикрыв глаза.— И от­
куда это в нас, Петруха? Я вот родился и живу в городе, но
почему... почему мне кажется, что все это когда-то у меня бы­
ло, давным-давно было... И изба эта, и ночь за окнами... В кро­
ви, видно, это нашей: и звон бубенцов в просторах, и редкие
огни деревушек... Ты меня слышишь, Петруха? Вот подхватит,
понесет, завертит тебя жизнь... вот тогда ты и вспомнишь свой
хутор. Вспомнишь, брат... вспо^омнишь. Помяни мое слово,
вспомнишь.
Слышатся чьи-то шаги, голоса во дворе. Кто-то нетерпели­
во на крыльцо поднимается, сенки минует.
— Идут! — срывается с лавки Петруха.
Порог переступает мать, обеспокоенная, измучившаяся ду­
шой за сына.
— Что долго так, мам? Мы вас ждем-пождем с дяденькой!..
Дядя у нас ночевать будет. Он мне удочку подарил!.. Я уж ры­
бачить наловчился, на целую жареху надергал!
Рыбак смущенно встает:
— Вы меня извините, пожалуйста... за столь бесцеремонное
вторжение.
— Ой, да что вы, что вы! — машет руками мать. — Ночуй­
те, ночуйте на здоровье... Мы всякому встречному рады. Что же
ты, сын, гостя не привечаешь, не потчуешь ничем? Хорош хо­

105

зяин. Шанег вон много осталось, молоко... Ты чего, мне скажи,
ел-то? Вся почти еда цела... У, наказанье мое, вовсе избегался
чертенок. Глазенки одни торчат... Где твоя рыба-то?... Может,
и впрямь на жареху хватит.
— Хватит, — напоминает о себе рыбак. — На меня тоже по­
лагайтесь.
Не прикрыв за собой дверь для свету, Петруха вышмыги­
вает в чулан, ссыпает там в подол рубахи и дневной и вечер­
ний уловы, приносит матери.
— Смотри-ка, и большенькие есть! Неужто все удочкой?..
Петруха опасливо косится на рыбака, не выдал бы, не про­
говорился про Коську. И тот — молодец! — не подвел, лишь
улыбнулся в усы.
— Мам, где папка-то? Я ему тоже покажу!..
— Отец у коровы убирает, придет счас... Ох, не рада, не ра­
да я этой удочке. Теперь же тебя с речки не докричишься.
Часа полтора спустя все четверо сидят за столом, ужинают,
подчищают с большущей сковороды зажаренных окуней. Рыба
мягкая, сочная, во рту тает. Пальцы и губы у всех точно ме­
дом измазаны, лоснятся от жира. Взрослые едят и нахвали­
вают: «Ай да Петруха! Ай да кормилец!»
Петруха доволен, Петруха сияет. Много он разных радостей
испытал сегодня: и в школе-то он побывал, и рыбы наловил, и
удочку нежданно-негаданно приобрел. Сколько событий! — и
все на один день пришлись.
Но самое интересное завтра предстоит. Завтра, к полудню,
появится на речке Коська, а у Петрухи уж с рыбаком полно
окуньков наловлено! Вот кого завидки-то возьмут, аж жалко
Коську. Особенно когда Коська про удочку узнает, что она те­
перь его, Петрухина, удочка!
Он первым вылезает из-за стола, уставший, насытившийся,
осоловелый (сегодня с одних только похвал не мудрено осоло­
веть), и сразу же — на полати, на лежанку свою из старого
тряпья, оттуда и видеть и слышать все лучше.
Отец и рыбак доканчивают солдатскую фляжку, оба хмель­
ные, красные, разговорчивые сидят.

106

— Спору нет, — горячо доказывает отец, — отдохнуть сюда
можно приехать... на недельку так, на две. Ну, на месяц от
силы. Но, как мы, жить, долгие зимы коротать... В то время как
близко совсем и радио, и кино, и все что угодно тебе... Нет,
не всякому так поглянется.
— Может быть, может быть... — соглашается рыбак, попы­
хивая трубкой. — Все мы, знаете, дети... двадцатого века дети.
Играем в игрушки его, не можем уж без них...
Глаза Петрухи смыкаются он мотает головой, противясь
сну. На мгновенье перед ним всплывает огромная морда окуня.
«Мы дети, мы дети, мы дети...» — шипит она зубастым ртом.
Потом все несется куда-то, проваливается и пропадает в созна­
нии Петрухи.
ФОМКИНЫ СОКРОВИЩА
В глубоком глухом овраге на краю села набрел на маль­
чишку; он что-то прятал под корнем сваленного дерева.
Место было сырое, темное. Склоны оврага поросли мягким
разлапистым пихтачом, ниже — все затянул густой непролаз­
ный ольховник, а в дремучих травяных зарослях бился, клоко­
тал сильный ручей.
Увидев меня, мальчишка испуганно вскочил, бросился на­
утек, но, чуть отбежав, остановился в нерешительности.
— Смелее, смелей, — ободрил я мальчишку, — не съем.
Поколебавшись немного, мальчишка настороженно подошел,
готовый в любой момент сорваться и дать деру.
— Ты кто?.. И чего тут прячешь?
Мальчишка молчал, набычив голову. Смотрел волчонком.
Был он бос, белобрыс, давно не стрижен. Нос красный, облуп­
ленный. Одежонка маломальская: штаны да рубаха. Рубаха
распущена, штаны высоко подобраны. Руки иссечены цыпка­
ми, ноги в синяках и ссадинах.
— Ладно, тогда и я не скажу, что у меня здесь... — похло­
пал я по оттопыренному карману.
Он лишь мельком взглянул и пренебрежительно бросил:

107

— Кедровая шишка.
— Верно... Как ты узнал?
Мальчишка снисходительно пояснил:
— Так видно же...
— Чего видно?
— Фу, какой беспонятный... Вон как штанина скорлупу об­
тянула.
Мальчишка уже чувствовал себя хозяином положения. Он
придирчиво и испытывающе разглядывал меня, выяснял, вид­
но, надежный ли перед ним человек.
— А ты никому не скажешь?
Я неопределенно пожал плечами, сделал вид, что потерял
всякий интерес к его тайнику.
— Ладно уж, покажу...
Мальчишка запустил руку под корень, вытащил оттуда
большую консервную банку из-под селедки.
— Вот! — поставил он банку передо мной. — Здесь у меня
все есть: и люди, и звери... и всякое разное!
Он отогнул со скрежетом крышку, нашарил и достал сна­
чала — вот уж совсем не ожидал! — обыкновенную картофе­
лину. Впрочем, нет. Не обыкновенную картофелину! Это была
голова человека, с носом — широким шишковатым наплывом,
глазами — гнездами от ростков, ртом — разрезом лопатой.
Даже уши имелись, большие, оттопыренные уши лысого чело­
века.
— Я его еще весной приметил, когда на семена картошку
готовили... Мамка уже под ножом держала, а я отобрал!
— Спас, значит?
— Старится он у меня, — вздохнул мальчишка, — издряб
весь, сморщился... А сразу из голбца — розовый, сытый был...
До осени вовсе одряхлеет. Деда придется в школу нести.
— В школу?
— У нас там живой уголок!.. Мы туда все несем, что нахо­
дим за лето. Я всегда больше всех приношу!.. А вот «Слез­
ка»! — Мальчишка держал на ладони матовый камешек.
— Почему «Слезка»?

108

— Счас... идем-ка.
Прихватив с собой банку, он продрался сквозь густой тра­
востой до ручья. Лег на живот, опустил ладонь с камешком в
воду. И тут же, на глазах, из матового, серого, камешек пре­
вратился в чистую голубоватую каплю, ее почти не было видно
в прозрачных струях.
— Здорово!.. Ну, а что еще есть?
Мальчишка, прибив, притоптав ногами траву, высыпал все
из банки.
И чего здесь только не было: и монеты старинные, и череп­
ки какие-то, и стекляшки, и косточки от плодов, и всякая-всякая всячина... Были здесь и позеленевшие военные ордена, ме­
дали, много разноцветных речных ракушек и створчатых ра­
ковин.
— А это зачем? — Я показал на сморщенный, усохший, но
все еще крупный боб.
— Как? Неужто не видно? — изумился мальчишка. — Беге­
мот это! Голова бегемота!
— Очень походит! А это?
Мальчишка взял у меня грецкий орех, вернее, половинку
ореха.
— Это пацан в зыбке.
Содержимое половинки не было выбрано. В скорлупе-зыб­
ке действительно лежал ребенок. Ребенок был распеленат. Он
кричал, тужился, сучил ножками и ручонками.
Я долго рассматривал находки мальчугана.
— Может, не надо все это прятать?
— Дома держать боязно. Мамка найдет — выбросит...
«И без тебя, — говорит, — хламу не оберешься». Вот и прихо­
дится... А у меня еще и такое есть, что ни в школу, ни домой
не утащишь!.. Давай сюда! — Мальчишка отбежал несколько
шагов вверх по ручью. — Вот она сидит! — раздвинул он на­
висшую над водой траву.
— Кто?
— Русалка!
Я ничего не видел.

109

— В воду, в воду смотри...
Дно ручья было выложено крупными укатанными голыша­
ми. Из обрывистых земляных бережков спадали в воду беспо­
рядочные космы корней. Космы лениво и сонно шевелились, ка­
зались живыми.
— Да вот же она! — мальчишка отвел космы рукой.
Омытый добела корень. Как я его раньше не заметил? Ру­
салка сидела, опустив голову. Обняла колени руками. Длинные
волосы трепались по течению.
— По-твоему, значит, лучше... когда она здесь?
— Какая же русалка без воды?
Наглядевшись, налюбовавшись русалкой, мы вернулись к
тайнику.
— Тебя как зовут? — спросил я мальчишку.
— Фомка.
— Слушай, Фомка. А ты не пробовал что-нибудь сам доде­
лывать?... Может быть, стоит кое-где выбрать, спилить, подшлифовать... — В руки мне попался легкий, как дерево, чер­
ный и источенный водой кокс. На одной стороне камня угады­
валось человеческое лицо. — А это кто у тебя?
— Патрис Лумумба!
Патриса зверски пытали и истязали. Голова его была за­
прокинута.
— А если, положим, вот тут сколоть... Как думаешь? Что
выйдет?
Мальчишка жадно и неотрывно уставился на коксового
негра.
— Иль взять твоего человека-картофелину... не поймешь:
то ли он плачет, то ли смеется?
— Он горюет, — поправил Фомка.
— Горюет... Может, тогда ему рот больше сделать? Иль,
может...
— Погоди, погоди! — загорелся мальчишка. — Верно... ло­
пата не так прошлась!
Фомка опять склонился над своими находками. Брал осто­
рожно, как драгоценности. Он пересматривал их заново.

110

У РЕЧКИ, У СТУДЕНОЙ
Летнее утро.
Лесной поселок.
Кругом, насколько хватает глаз, тайга, тайга, тайга...
Чистый, далекий, северный край. Там горы сияют белыми
вершинами, там речки берут начала свои, спадают с отрогов
шумными водопадами.
Пятилетний Николка, сын лесника Егора, тихий, ласковый
малец, вышел на берег такой вот речушки, светлой и неширо­
кой.
По берегу, у самой воды, ходила девчонка. Худенькая, бе­
ленькая, в коротеньком красном платьишке. Николка ее раньше
никогда не видел.
Вот она сбросила сандальки и попробовала ногой воду.
— Ух, какая студеная-престуденая!.. В ней, наверно, и ры­
ба не живет?
Тут послышалось нетерпеливое радостное покрякиванье. Это
утки. Они деловито-медленно спускались с угорка. Длинной,
серо-белой цепочкой спускались.
— Гуси, гуси! Га-га-га!.. — закричала, захлопала в ладоши
девчонка и бросилась уткам наперерез. Легонько щелкая птиц
по спинам, она принялась загонять их в речку.
— Ой, какие смешные! — радовалась она. — Бегать не
умеют!.. Плавайте! Плавайте тогда!
Но утки недолго плавали у берега. Скоро они всей стаей
переправились на другую сторону речушки, где виднелась спо­
койная, глубокая заводь.
— Ну и пусть!.. Уплывайте!
И девчонка тут же нашла себе новое занятие, стала искать
плоские камешки, которые поглаже и потоньше, и азартно ки­
дать их по-над водой.
— Раз, два, три... — считала она, сколько раз подпрыгивал
камешек.
— Раз, два... о-оо-ооо, это, наверно, сейчас все сто было! —
восхищалась она каждым удачным броском.

111

Подбежал Николка близко к девчонке, стал несмело ее рас­
сматривать, та была выше и старше мальца, что и обязывало
относиться к ней с почтением.
Теперь уж девчонка не считала, не хлопала в ладоши —
сдерживалась. Всем своим видом показывала Николке: это,
мол, что; она, мол, еще и не такое может.
Смотрел, смотрел Николка, наконец решился:
— Ты че делаешь?
— Блинчики ем!
Постоял немного, рот раскрыт...
— А ты кто?
— Дед Пихто!
Снова притих, наблюдая за девчонкой. Той это, по-видимому, очень нравилось. Она продолжала серьезно и деловито
«есть блинчики».
Вдруг Николка спохватился, кинулся что есть духу к дому.
Дом стоял близко, через дорогу.
— Неужто насовсем?.. — забеспокоилась девчонка. — Поду­
маешь, какой!
Вернулся Николка скоро, запыхавшись.
— На, — протняул он руку с блином.
Девчонка оглядела Николку с ног до головы и, будто уви­
дев только что, насмешливо протянула:
— Фи-и-и!.. А ноги-то, ха-ха-а!
Ноги у Николки были ухватом.
Малец все протягивал блин.
Тогда девчонка, чтобы не поддаться искушению, схватила
сандальки и вприпрыжку, точно в черту играла, бросилась от
Николки прочь. На угорке она остановилась и без передыху
выпалила:
— А мы сюда из города приехали! Здесь будем жить, в по­
селке. Папа, мама и я! Папа будет инженером работать, ма­
ма — бухгалтером!.. Мы из-за меня приехали! У меня легкие
слабые! Врачи посоветовали!
— На-а-а! —- отчаянно закричал Николка. Губы у него
скривились, он заморгал часто-часто...

112

Девчонка удивленно уставилась на него. Некоторое время
стояла так, не зная, что предпринять. Затем сбежала с угорка.
— Ты чего расхныкался, а?... Ну давай сюда... И руку да­
вай... к нам пойдем. Только хныкать не смей! Слышишь? А то
уйду.
Николка осторожно, словно боялся обжечься, протянул ру­
ку девчонке. Та цепко ухватила ее и потянула мальца за собой.
— Ты что... всегда такой? — спрашивала она дорогой.
— Какой? — удивился Николка.
— Ну такой... ревешь, когда у тебя не берут?
— Че не берут?.. Блины?
— Ну хотя бы блины?
— Не, — мотнул головой Николка.
— Что «не»?.. Не ревешь?
— Не. Всегда берут... Даже Розка берет.
— Какая еще Розка?
— Собака наша.

НЮРКА, НИКАНЬКА И ТЕЛЯТА
— Никанька, сходи за телятами... с Нюркой.
— Нужно! Я и один могу.
— Сходи, тебе говорят!
С матерью не поспоришь, живо отдерет. Никанька выскаки­
вает из дому. На дворе его уже поджидает Нюрка, соседская
девчонка.
— Ну, чего встала... иди себе... — кричит Никанька. Громко
кричит, чтобы мать слышала.
Девчушка только виновато улыбается. Никанька подходит
к ней, показывает развязавшийся ботинок.
— Распутался, понимаешь? — И машет рукой вдоль улицы:
иди, мол, догоню.
Девчонка радостно закивала, запоказывала рукой в поле.
— Да, да... иди. Я счас.
Нюрка глухонемая. Она только на лето приезжает домой,
к родителям. А всю зиму она в городе, учится там в специаль­

на

ном интернате. Ее уж и читать, и писать выучили. Говорят, и
людей понимать научат, по губам как-то.
Довольная Нюрка идет по улице. Никанька нарочно долго
завязывает ботинок, ждет, когда она отойдет подальше...
В деревне мальчонке не дают проходу. Что стар, что мал
дознаются:
— А где невесту оставил?
Никанька сердится, лезет драться, Нюрку обзывает глухой
тетерей. Раз даже поколотил при мальчишках. Нюрка долго
после этого не подходила к нему. Однако ребятня не перестала
изводить Никаньку. Да что ребятня, мать иногда и то скажет:
«Гли-ка, Никанька, суженая твоя вышла!»
Вся ребятня, конечно, и сейчас на улице. Гоняют резиновый
мяч по дороге. Мяч гулко ударяется в землю, поднимая облач­
ка рыжей пыли.
— Немтыри! — замечает кто-то.
Враз прекращают игру, окружают, прыгают на пути Никаньки.
— Куда потопали, немтыри?
Никанька сжимает кулачишки, бросается на обидчиков. Ре­
бятня, смеясь, разбегается кто куда.
А Нюрка идет хоть бы что. Не оглянется даже. Хорошо
Нюрке, не слышит она. А Никаньке каково?
Он догоняет ее в поле, уверившись, что больше их уж ни­
кто не видит. Молча шагает рядом, не глядя на девчонку.
Знойно, хотя и ветрено. Над полями висит неумолчная звень
жаворонков. Небо над головой синее-синее...
Неожиданно Нюрка толкает Никаньку и бежит от него в
сторону, загребая густую спеющую рожь руками, как воду.
Никанька сначала снисходительно дает убежать девчонке.
Потом, распустив руки крыльями, гонится следом.
Тяжелые колосья хлестко бьют ребятишек по лицам. Ветер
полощет выбившейся из-под штанов рубахой Никаньки. Густо
и знойно кричат кругом кузнечики.
Набегавшись друг за дружкой, идут спокойно. Рожь нале­
тает на них под ветром.

114

Хорошо с Нюркой! Не то что с мальчишками. Тем бы только
подраться д^ покричать.
Поэтому и не водится с ребятами Никанька. Больше норо­
вит один остаться. Бродит за деревней, думает: почему это так»
а это эдак? Почему, например, ночью светит луна, а днем солн­
це? И что было бы, если б они поменялись местами?
Вот и сейчас Никанька думает. Крепко думает. О Нюрке.
Как это быть глухонемой?
Ну молчит она, это куда ни шло. Никанька тоже не оченьто разговорчив. Молчать даже лучше: больше увидишь, боль­
ше услышишь. А Нюрка... Она, например, никак не отзывается
на шум ветра, на пение птиц, на стрекот кузнечиков. Никанька
крепко, до боли, зажимает пальцами уши, но мир для него
не перестает быть озвученным. Смотрит Никанька ввысь, на жа­
воронков — слышит их непрестанный переклик, будто кто в не­
бе позванивает колокольцами. Смотрит Никанька на рожь, на
бег ее волн — слышит, как ветер посвистывает в вышине, слы­
шит сухой игольчатый шелест колосьев. Так же, наверное, и
Нюрка. Ей только нужно смотреть побольше, тогда и она все
услышит.
...Собирают васильки во ржи. Глубоко внизу, под ногами,
светятся, искрятся ярко-синие огоньки. Так кажется, потому
что очень уж высока и густа рожь. Ребятишки осторожно
раздвигают колосья и бережно несут огоньки наверх, точна
боятся, что те могут погаснуть. Но на солнце васильки вспыхи­
вают еще ярче, еще искристей.
Выходят на луга, к реке. Нюрка тотчас быстренько разде­
вается и кидается в воду.
— Вот бесстыжая!— возмущается Ника(нька. — Вот ненор­
мальная.
А Нюрка, ничего не подозревая, бегает, прыгает возле бе­
рега, призывно глядит на Никаньку.
Мальчишка не выдерживает, сбрасывает одежду и сам
очертя голову носится по отмели. Падает, вскакивает, гонится
за Нюркой. Та увертывается, не подпускает Никаньку, быстро­
быстро работает руками, бросает воду в лицо мальчишке. У нее

115

это очень ловко выходит. Никанька захлебывается, отступает,
старается зайти сзади.
Сверкающий быстрый перекат звонко и радостно рокочет,
резвится на камнях, бурчит, словно бы тоже играет вместе с
детьми.
Потом они лежат на берегу, сгребают под себя горячий пе­
сок руками. Лица у них посинели, зубы стучат, подбородки
трясутся — они перекупались.
Согревшись, начинают строить города из речного золота. Го­
рода рушатся, осыпаются, как от войн или землетрясений, но
ребятишки их вновь восстанавливают.
Вскоре, однако, Нюрка опять толкает Никаньку и пальцами
показывает рога на лбу, а губы складывает так, что слышится:
«Му-у-у» — мычание.
— Верно! — спохватывается Никанька. О телятах они и вов­
се забыли. Телят уж, наверно, совсем заели оводы.
Они торопятся к лесу. Там, на огороженной поляне, пасут­
ся телята, которых только на утро и вечер выгоняют из стаек.
А днем телятам жарко, их донимают слепни, и они «бзыкают» — то есть бегают задравши хвост и смешно дрыгают но­
гами. Мальчишки в это время любят гоняться за ними и кри­
чать: «Бзы-ы-ы! Бзы-ы-ы!» — как оводы.
Телята давно стомились в загоне: не прыгали, не играли,
не ели траву. Заслышав ребятишек, они сбивались в кучу у из­
городи и жалобно мычали.
Но до чего же хорошо в лесу! Воздух здесь еще по-утреннему свеж и влажен. Трава у земли не просохла от росы и
приятно холодит ноги. А над полянами стоит от цветов такой
запах, что голова кружится.
Нюрка начинает вязать венок из ромашек. Никанька помо­
гает ей, собирая цветы. Цветы не нужно искать, бегать за ни­
ми. Надо только присесть в траву и рвать их вокруг себя. Так
Никанька и делает, он по одной, по две ромашки подает
Нюрке...
Телята терпеливо смотрят на ребятишек, ждут, когда их
выпустят из загона.

НА ПАСТБИЩЕ
Высокий обрывистый берег Усьвы весь в темных гнездовых
норах. Из них то и дело выпархивают стрижи и с криком но­
сятся над водой, быстрые и острые, как стрелы.
Другой берег, пологий и низкий, сплошь зарос непролазны*
ми ивовыми кустами. За кустами до самого горизонта тянет*
ся широкая луговая пойма.
Луга и на высоком берегу реки. Но трава здесь не такая
сочная и густая. Местами она совсем вытоптана. Это пастбищ­
ные луга. На них все лето пасется колхозное стадо.
Стадо и сейчас на лугу. Его охраняют высокая голенастая
женщина в выцветшем добела платье и босой угловатый под­
пасок с длинным кнутом на шее.
Вечереет. Дневная утомительная жара спала, но солнце еще
не растеряло силу, греет по-прежнему липко и жгуче. Поско­
тина резко шибает полынным запахом. В воздухе кружат ово­
ды и слепни.
Зудящих, пикирующих кровососов этих не так много, как
днем, но и они беспокоят стадо, житья ему не дают, каждая
коровешка взбрыкнуть норовит, хвост вздернуть и на ферму
Удрать.
— Балуй у меня!.. Балуй! — кричит звонким голосом под­
пасок. Он беспрестанно взмахивает для острастки кнутом, оглу­
шительно щелкает. Коровы шарахаются от него, сбиваются в
кучу.
Вдруг подпасок перестает кричать и взмахивать кнутови­
щем, увидел долговязого мужика, степенно вышагивающего
вдоль берега.
Мужик тот сутул, сухопар, неуклюж. Одет не на работу,
чисто: белая рубаха в полоску, добротные хромовые сапоги
старой выделки, суконные новые штаны без ремня. Ремень не
сыскал, видно, когда собирался.
Напротив стада мужик останавливается, минуту-другую
стоит в раздумье, затем неторопливо направляется к подпаску:
— Здорово, Петро!

117

Подпасок «не отвечает, загнанно озирается, будто виновный,
будто проступок какой совершил и теперь ему нужно скрыться
во что бы то ни стало, сквозь землю провалиться.
— Куда навострились? — шумит он на двух коровенок, от­
бившихся от стада. И под предлогом — «Вот я вас, окоянные!» — срывается с места, бежит, оттянув назад, угрожающе
занеся руку с кнутом.
Пока он заворачивает коров, сколачивает и усмиряет ста­
до, мужик понуро топчется на одном месте, чувствуя себя край­
не неловко и сконфуженно.
— Ты меня не чужайся, Петро, — снова подходит он к под­
паску, — я ведь как лучше хочу. Я серьезно, с намерением...
Отцом ты меня можешь не называть, конечно.
Подпасок по-прежнему молчит, нагнув голову. Это вихра­
стый, чернявый парнишка, крепкий, скуластый, с тревожным,
озабоченным выражением на лице.
Охлопав карманы штанов, достав кисет и бумагу, мужик,
как равному, предлагает:
— Присядем, Петро.
Подпасок норовисто дергает плечом: постою, мол, не тяжко.
— Можно и постоять, — соглашается мужик и начинает кро­
потливо сворачивать цигарку. Парнишка исподлобья наблю­
дает за ним, кусает в волнении губы. — Я ж твою мамку дав­
но знаю. Живем-то одне года, хоть и разно... Я и отца твоего
знавал...
— Нет у меня отца.
— Есть, — спокойно возражает мужик. — Где-нибудь сей­
час начальником заправляет. Ты в него пошел, боевой, голова­
стый. Это хорошо, радуйся. Только совесть от матери бери...
Как получилось-то. Мастером он заправлял на лесоучастке.
А колхозников те года всех на заготовки бросали. Вот и за­
арканил он там твою мамку. И все, между прочим, как у лю­
дей было: расписались, свадьбу сыграли. Да-а. А когда при­
крыли участок, он ее на родину повез, на Кубань куда-то.
Ладно, все хорошо... Приезжают, а там его другая с детьми
встречает. Он ее ту, другую-то, по боку хотел, видно. А мамка

118~

твоя сгребла тебя и обратно на Урал выбралась. С тех пор и
живет одна.
— Не одна, — мрачно выдавливает подпасок.
— Ну, ясное дело... с тобой, — живо поправляется мужик. —
Я-то уж третий год, как овдовел... А мать я твою давно знаю.
Она ведь до замужества у нас, в Воробьевке, жила... с дедом
и бабкой твоими. После одна осталась... Дом-от родительский
она, как уехать, продала, а, когда возвернулась обратно, выку­
пить уж нельзя да и не на что было. Хорошо, в Пешково мало­
мальская, дешевенькая избенка нашлась.
Оглядываясь, словно бы за поддержкой, на женщину, кото­
рая беспокойно ходила неподалеку, мужик осторожно напо­
минает:
— Как, Петро?
— Что как? — не сразу отзывается парнишка. — Я-то здесь
при чем? Ты хоть с матерью говорил?
— Не без того же.
— Ну?
— Ничего не знаю, говорит. Спрашивай, говорит, у Петра...
хозяина моего.
Подпасок недовольно сопит, хмурится, на лбу его собирают­
ся глубокие, не по возрасту морщины.
— Чуть что, так ремнем стращает, — ворчливо высказывает
он, — а тут — «хозяина моего». Сами уж небось обо всем дого­
ворились?
— Меж нами, конечно, есть согласие, — с гордостью заяв­
ляет мужик, — без тебя, однако, тоже никак не обойтись.
Они умолкают на время, стоят задумавшись. Крепко заду­
мавшись. Как же, шутка ли — этакий серьезный вопрос разре­
шить. Оба рассеянно смотрят по сторонам, на солнце, на коров,
на шумную птичью кутерьму в небе.
Внезапно Петро спрашивает:
— Телятник-от нам когда срубите? Уж больно вы долго
возитесь с ним.
— Телятник-от? — встряхивается мужик. — К осени, думаю,
управимся... — И выждав немного, не спросит ли подпасок еще

119

чего? — сам заговаривает: — А вы, значит, с матерью вместе?..
С надоями как у вас нынче? Велик ли заработок?
— Какие сейчас надои. Жара, половина коров стельных хо­
дят... По девяносту рублей едва сходится.
Мужик понимающе кивает, успокаивает парнишку:
— Терпимо, ничего... Мы вон в Борисовне пол перестилали
в клубе, так там у мужиков и этого не сошлось.
— Надежнее было за телят взяться, — досадует слегка под­
пасок, — нам весной предлагали с матерью. Нет, на коров со­
гласились... А Гришка вон Перехватов каждый месяц теперь
до сотни выпасает. И маеты меньше. Загонит он телят в осин­
ник, и бродят они у него, мослы нагуливают. За них ведь с
привесу плотят.
— Ну, ясное дело... конечно. С привесу оно завсегда лучше
выходит.
Петро продолжал делиться заботами:
— А мне надо к осени одежку получше справить, в восьмой
как-никак пойду.
— В восьмой уж? — удивлен мужик. — Вот молодец! Вот
парень!.. Как учишься-то?
— Пятерки пока одне...
— Ну дак! Я же говорил, что ты башковитый!
Мужик опять полез за кисетом, другую цигарку свернул.
Жадно затянулся, густо и духовито зачадил махорочным си­
зым дымом.
— Телятник мы к осени обязательно сделаем, — еще раз
обнадеживает он подпаска, — дай только верх наведем.
— А после куда? Вас чего это председатель с места на ме­
сто бросает?
— Не знаешь нашего председателя? — вздыхает мужик. —
Нагнул он нас. Собрал плотников со всех деревень, избу в
Махнутино ставить. Ладно, поставили. А чтоб по домам рас­
пустить, разговору нет. Вот и стучим топорами лето. Живем по
деревням колхоза, делаем, что придется, столярной и плотниц­
кой работы везде хватает. Хранилище подновили в Россохах,
клуб в Борисовне. Теперь вот с телятником вашим связались...

120

Да по мне что, где ни работать. Меня ведь никто не ждет.
Я, где ни приткнусь — и ладно. А мужики по женкам соскучи­
лись, по ребятишкам. Фу, леший, — спохватывается мужик. Он
и забыл, что перед ним всего лишь подросток. Рано повзрослев­
ший, мужиковатый, но все-таки подросток. — Ты меня слушай,
дурака. Я те наскажу.
— Уж так и соскучились, —- не верит парнишка, — Семен
вон Лагутин... женат-переженат, а все еще с девками озорует.
— Семен, он отродясь шалый... Я не такой, Петро. Ты не по­
думай чего. Я завсегда по-хорошему.
Следует прямой, строгий вопрос:
— Выпиваешь?
Мужик огорошен, скребет пятерней затылок:
— Случается, есть грех... Но опять же, какой я мужик без
этого?
— Тут, поди, и буйный?
— Упаси боже. Смирнехонек я, когда выпимши... Прихожу,
сразу спать. Покойница Дуся все меня, пьяного-то, чем попадя взваэживала... Ты ее помнить должен, она в Воробьевке
продавщицей работала... Да, бой была баба, что говорить...
И ведь моложе меня, а вот не убереглась... — Быстро, будто
оправдываясь, мужик поясняет: — Болела она перед этим дол­
го. Износилась в войну с детьми... не допьет, не доест — все им.
Я с фронта пришел, и то здоровше был, хоть и раненный
дважды.
Подпасок пытливо вглядывается в мужика, что-то, едва
уловимое, начинает теплиться в нем, он говорит сбивчиво:
— Охота тебе связываться с нами?.. И хлопот ведь и забот
не оберешься... Я учиться еще собираюсь. Кончу десять, в ин­
ститут поступлю...
— Вот, вот, — подхватывает мужик, — ты в институт, да
и после еще неизвестно... а мать тут кукуй одна. Нынче ведь
детки как? Оперился — полетел из гнезда. У меня вон трое, а
кто где? При мне ни одного нету. Все разлетелись... Я пони­
маю, нет здесь вины вашей. Время теперь такое, жизнь дру­
гая... Мы вон раньше что окромя земли знали? — Мужик бро­

121

сает окурок, растирает его носком сапога. — А вас и в космосто, и черт-те куда тянет.
Солнце меж тем скатилось к горизонту. Кусты на той сто­
роне реки кинули в воду длинные тени. Заметно посвежело.
Коровы успокоились, широко разбрелись по полю. В лугах
дружно и трескуче бьют коростели.
Угасает стрижиный гам над рекой. Птиц все меньше и мень­
ше. И не так уж изломан и стремителен их полет, их падение с
высоты на воду.
— Так что будем делать, Петро?
Парнишка отмалчивается, не поднимает глаз. Ковыряет кну­
товищем землю.
— А, Петро?
— Мозговать будем, что делать, — бормочет невнятно под­
пасок. — Тут сначала мозговать и мозговать надо... Время
нужно. С матерью разговор.
Он отворачивается, отходит и, устроив настоящую пальбу
кнутом, сурово и басовито покрикивая на коров, идет вокруг
стада.

БРОННИКОВЫ
В поле меня обогнала ватажка мальчишек. Они с криком
пронеслись мимо, пиная по дороге новенький, желтый, туго
надутый и звонкий мяч. Тяжелая, удушливая пыль вздыма­
лась после них над дорогой.
— Вы, ребята, куда? — придержал я за рубаху одного из
мальчишек.
— В Зуевку! С Бронниковыми играть! Они уж нам два ра­
за наставили...
— Обыграли, что ли?
— Ну... Но сегодня у них ничего не выйдет. Сегодня Ко­
лесо с нами!
Кто такой Колесо, я не успел спросить, мальчишка кинул­
ся догонять товарищей.
Путь мой лежал тоже через Зуевку.

122

Стояла послеполуденная жгучая жара. Июльское солнце ка­
лило немилосердно. Казалось, что все вокруг может истаять,
расплыться под его лучами. Во рту загустевала слюна, в вис­
ках стучало. Трескучий, беспрерывный звон кузнечиков закла­
дывал уши.
Дорога нырнула в прохладный березовый колок, быстро пе­
ресекла его, вновь выбилась на поле, завиляла средь высокой
поспевающей ржи, воздух над которой струился, дрожал, по­
том незаметно взбежала на холм — отсюда и открылась впе­
реди Зуевка.
Когда-то это была большая деревня, разделенная пополам
глубоким логом. Но сейчас по одну сторону лога изб совсем
нет, лишь догнивают местами негодные уж даже на дрова сру­
бы разваленных построек, да затягивает дурниной брошенные
усадьбы; по другую же сторону — старый, почерневший коров­
ник с проваленной крышей; за ним — небольшой квадратный
загон, выбитый скотом; дальше — несколько жилых и нежи­
лых изб, истемненных и скособоченных временем. Жилые избы
угадывались по ухоженным огородам на задах, по буйной и
густой зелени в них.
Я спустился с холма, миновал ветхий полуразвалившийся
коровник, миновал загон, где в тени могучего разлапистого то­
поля сбилось от жары стадо телят, миновал первую жилую
избу, крепкий еще пятистенок из толстых бревен, и увидел у
огорода ребят, которые давеча обогнали меня.
Ребята сидели верхом на изгороди, на прогнутой — вот-вот
затрещит — жердине, и вели с кем-то переговоры.
И я не удержался, привернул, взяло любопытство.
За изгородью кипела работа, там часто вздымались и опу­
скались тяпки. Там старалась, окучивала картошку другая ва­
тага мальчишек, Бронниковы, как я догадался. Самому мало­
му — лет шесть, самому большому — четырнадцать. Они так
и двигались согласно возрасту: старший впереди, младший
сзади. Я сосчитал: сразу семь рядов опалывали братья Брон­
никовы. Крепко, ничего не скажешь! Правда, и огород нешу­
точный, соток пятьдесят, не меньше. Да ведь и Бронниковых

123

можно понять — ничто же, кроме огорода, не прокормит та­
кую ораву.
Все они были наголо, неловко, лесенкой, подстрижены —
чувствовалась чья-то одна, не шибко умелая, отцовская, дол­
жно быть, рука, и только двое старших носили волосы — эти
уж, видать, не давались стричься. Все были босы, и по чер­
ным, задубевшим пяткам, по исцарапанным, изъеденным цып­
ками ногам можно было с уверенностью сказать, что летом
Бронниковы не знаются с обувью. И с одежкой тоже не знают­
ся, есть трусишки — и ладно, благо, на дворе теплынь, не про­
падешь.
И еще казалось, что Бронниковы — это один и тот же чело­
век, только в разном возрасте, так много в них было схожего.
Они и вели себя одинаково. Одинаково горбились, одинаково
шмыгали носами, одинаково диковато и колко скашивали,
сверкали глазенками из-под насупленных, выгоревших до жел­
тизны бровей.
Вот старший закончил ряд, оглянулся на тянувшихся сза­
ди братьев:
— Вовяй, ночью спать будешь!
И хоть никто из Бронниковых не отозвался, не разогнул
спины, Вовяя стало сразу же хорошо видно: он быстрее всех
затюкал теперь землю.
— Митьки вон постесняйся...
Самый маленький Бронников тоже зачастил тяпкой, будто
и его осудили.
— Значит, не будете играть? — крикнули с изгороди.
— Сказано, доокучим картошку.
— Так вы ее когда доокучите? К завтрему разве?
— Завтра и приходите.
Один из Бронниковых все же не выдержал, робко спросил:
— Может, сыграем, Сань?
— А чо будешь зимой лопать? — живо пресек того старший.
— Да дрейфят они, ясное дело! — издевались над братья­
ми. — Видят, что Колесо с нами...
— Подумаешь, Колесо, — фыркнул один из Бронниковых.

124

— Да тебя-то запросто сделает! Он же за юношескую вы­
ступает!
— Сань, чего они хвалятся? — В голосе оскорбленного
Бронникова слышалась мольба: дай ты нам сыграть с ними.
— Сделает! — разжигали Бронниковых. — Он вас всех как
миленьких сделает!
— Ладно вам, растрепались, — буркнул недовольно бело­
головый крепыш, низенький и неимоверно косолапый. Колесо,
и впрямь Колесо, точнее не придумаешь. Был он в настоящих,
хоть и разбитых, стареньких бутсах, в бесцветной, красной
когда-то, футболке с номером. — Ну, не хотят играть... не на­
до. В следующий раз сыграем.
Как ни странно, но сговорчивость белоголового настроила
Саньку на воинственный лад.
— Ну-ка, кончай! — скомандовал он своим.
Бронниковы молча побросали тяпки и пошли вслед за Сань­
кой.
— Митька, зови рыбаков, — делал тот на ходу распоряже­
ния. — Славка, до бани дуй... Хорька на игру высвободи.
Митька и другой, чуть повыше его, Бронников, Славка, ки­
нулись выполнять приказ: Митька бросился к баньке, стоявшей
в конце огорода, Славка махнул через ограду, побежал к ре­
чушке в логу.
Тем временем Колесо строго наказывал команде:
— Только в пас играть, слышите? В одиночку их не про­
бить, испытано уж... костьми ложатся. Пине и Левке Сану дер­
жать. И чтоб ни на шаг от него!
— Ага, — занудил мальчишка, которого я расспрашивал до­
рогой. — Ия хочу в нападении!
— Молчи, — шикнули на него. — Знаем твое нападение.
Сказано, Сану держать... значит, держать.
Пиня скрепя сердце покорился.
— Я по центру буду, — закончил
белоголовый. — Ты,
Костя, — правый фланг, ты, Валька, — левый.
Бронниковы перелезли через изгородь, тоже сбились в круг
на военный совет.

125

— По двадцать минут играем, два тайма, — крикнул немно­
го погодя Санька.
— Добро, — отозвался за команду белоголовый. — Время
найдется?
Санька не ответил, направился к дому напротив, постучал в
низкое окошко, уставленное горшками с геранью. Кто-то там
тотчас толкнул створки, послышалось сиплое старческое крях­
тенье:
— Чо тебе, Сань?
— Нам бы часы, деда Михайла.
— Опять мячт затеваете?
— Матч-реванш, деда!
— С кем?
— Балдинские приперли.
— Буду сичас.
Санька повернул назад. Ребятня уж устанавливала ворота
прямо в проулке. Принесли и положили камни вместо штанг,
тщательно вымеряли шагами меж ними — не дай бог, ворота
окажутся разные.
Вскоре из дому напротив вышел куцебородый шаткий ста­
рик, усохший, как горошный стручок, скрюченный, но улыбчи­
вый, гоношной, с палкой, с большим старинным будильником
в руках. Он сел на скамью у ворот, поставил будильник рядом.
На нем была длинная, без опояски, рубаха, застиранная, за­
штопанная местами, на ногах — стеганые матерчатые бурки.
— Дусь, выползай! — радостно позвал он.
Горшки с геранью раздвинулись, в окне появилась малень­
кая старушечья головка, повязанная красным платком. Лицо —
тоже с еще неизжитой игринкой в глазах, в дебрях морщин,
глубоких и мелких.
— Почо, старый, кликал?
— Вылазь, говорю... угланов смотреть.
— Наплюну-ка, вылазь. Так, поди, разберусь.
— Ну, разбирайсь, разбирайсь. А я из окошка плохо
че вижу.
— Ты теперь откуда хорошо-то видишь?

126

Это легкое,/незлобивое препирательство вполне удовлетво­
рило стариков, каждый как бы сумел отстоять личную незави­
симость, остался при своих интересах.
— Ты тогда подсаживайся, што ли, — заметив меня, ска­
зал старик, — чего ноги-то маять.
Я подсел. Старик возбужденно потер руками:
— Сичас светопредставление начнется!
— Часто болеете?
— Да пока, слава богу, обхожусь... Глаза вот только худые.
Не понял меня старик, не примкнулся к огромному племе­
ни болельщиков.
— Очками обзаводиться надо, — охотно наговаривал он, —
сюда ведь не одни балдинские приходят. Кажную почти неде­
лю, хутбол-от... многие сводят счеты с Бронниковыми. — Ста­
рик помолчал и прочувствованно добавил: — Они молодцом у
нас! Орлы! Горой друг за дружку... Ишь, слетаются все!
От баньки вместе с Митькой прибежал проворный скула­
стый мальчишка, резкий и беспокойный. Тоже Бронников, сра­
зу видно. Только самый, пожалуй, своенравный Бронников, мы­
шиные, маленькие глазки так и посверкивают темными уголь­
ками.
— Этот ихний неслух, отчаенный шибко... Хорьком про­
зван, — пояснил старик. — Уж и поддает ему Санька. В баню
частенько запирает... специальное наказанье придумано.
— Ну-ка, поди сюда, — подозвал Санька Хорька. — После
игры снова в баню. Понял?
Хорек что-то буркнул, боднул головой, — не то в знак со­
гласия, не то протеста.
— А вот и двойняшки спешат! — как бы даже обрадовал­
ся, заегозил на скамейке старик. — Опять харюзков ловили.
Двойнят всегда на промысел отряжают. Все подспорье столу.
Славка привел с речушки двух совершенно одинаковых
Бронниковых, только одетых по-разному: один был в велико­
ватом, до колен, пиджаке, другой — в девчоночьем платье.
Первый держал на плече удочки, второй нес кукан, унизанный
мелкими рыбешками.

127

— Рыбу и уды домой, — скомандовал Санька. — Да сымите свои пугала, нече народ смешить.
— Сымем, конечно. Мы только рыбу ловить оделись. В ку­
стах крапива, комарье жалятся.
Близнецы сбегали в дом, вернулись уже без рыбы, без удо­
чек и в одних трусишках.
— Эти рыболовы заядлые, хлебом не корми, — рассказы­
вал старик. — Эти вслед за Людкой народились... есть все же
девка у них одна. Ну, народились, и слава богу! Одежку оне
Друг Другу передают, вырос из одной, отдал меньшому, ежели
она не дыра на дыре... А тут сразу двое растут! Как делу быть?
Вот и донашивают Людкино добро, оба порой в платья выря­
дятся. — Старик ухмыльнулся, постукал нетерпеливо пал­
кой. — А што? Кто здесь на них больно-то смотрит. Бегают,
как зверушки какие. Здесь им только и жить, бесштанным да
голопятым.
Меж тем ребятня сошлась в центре поля.
— Лишко вас нынче, — сказал Санька белоголовому. —
Убирайте одного игрока. Нас всего десятеро.
— Ничего не знаем! — заупирались балдинские. — Команда
должна быть командой... полный состав!
— Ладно, черт с вами, — уступил в этот раз Санька.—
Людка! — гаркнул он зычно. — Где ты там? Людка!
На высоком крыльце бронниковского дома, держа на за­
корках толстого голозадого мальца, появилась девчонка, большенькая уж, в коротком застиранном сарафанчике, мало чем
отличная от мальчишек.
— Людка, вставай в ворота!
— Ага! А Прошку куда?
— Брось его на поляну, пусть ползает!
Девчонка, немного поколебавшись, спустилась с крыльца,
положила Прошку в траву возле прясла, встала в ворота. Са­
рафанчик она заправила под трусы, сжала упрямо рот, приняла
боевую готовность — получился еще один Бронников. Малец
пока что спокойно ползал по полянке, садился, играл травин­
ками.

128

— Вы начнете сегодня, нет? — потянулся старик к будиль­
нику. — Я завожу...
— Заводи, заводи, деда! Двинули!
Игра началась с настойчивых, яростных атак балдинцев.
Они сразу заперли Бронниковых на их половине и не разжима­
ли тисков. Они жаждали реванша, голов, счета. Команда у бал­
динцев была более ровная, всем лет по восемь-двенадцать, она
и пасовалась лучше, и наступление вела по всем правилам фут­
больной стратегии.
— Жаль, бати с ними нет, — вздохнул, тревожась за брать­
ев, старик.
— Тоже играет?
— Выскочит иногда, подмогнет... Он ведь и сам чисто па­
цан, Егорко-то. Ни заботы, ни лета мужика не берут. Клепат
и клепат ребятню. Дашка его кажинный год круглая ходит.
Мать-героиня уже, пособие получает. — Старик вдруг, затаив
дыхание, смолк, переждал опасность у ворот Бронниковых. —
Они на покосе сейчас, Дарья-то с Егоркой. Колхозные сена по­
ка убирают. Позже за свои примутся, вечерами да как... Своито деляны правление еще не разрешает косить, если колхозные
не управили... А так оне за телят в ответе, на мясопоставку
ростят. Но с телятами ребятня управляется. Отпустит вот жа­
ра, в поле выгонят. Дарья и Егорко могут и не ходить в брига­
ду, раз телята за ними... ртов-то, однако, вон сколько, кажный
есть-пить просит.
— Да, большая семья.
— Считай, полдеревни бегает! — кивнул старик. — Как бы
мы и жили, одни-те? Без ихних концертов?
Словно в подтверждение слов старика, на поле в это вре­
мя что-то случилось: надсадным, дурным голосом завопил
Прошка, ребятня бросила игру, сбежалась тесно. Прошка, ока­
зывается, уполз от изгороди, и атакующий по краю балдинец
попал в него мячом. Атака была сорвана, балдинцы настырно
горланили:
— Штрафной надо бить!
— Двенадцатый игрок на поле!

5

М. Голубков

129

Двенадцатый игрок орал во всю матушку.
Тонко, пронзительно взвизгнув, кинулась Людка из ворот,
ворвалась в ребячью толчею, вытащила Прошку.
— Да кто у меня Прошеньку обидел, кто посмел? — сильно
трясла она мальца. — Ишь, ишь какие... вот, вот им! — грози­
ла она кулаком.
Прошка не затихал, по-прежнему перекрывал всех крикунов
на поле.
— Людка, на место, — приказал снова Санька.
— Счас, дожидайся! — огрызнулась девчонка. — Пока не
уйму, не встану.
— Да брось ты его. Поревет-поревет да перестанет.
— Ну, ну... приказчик нашелся. А что, если он надсадится,
пупок наживет.
— Дай-ка мне его, девонька, — послышалось сбоку, из ок­
на. — Дай ангелочка.
— Во, правильно! — Санька вырвал у Людки орущего маль­
ца, сунул его под мышку, пересек дорогу, вручил с рук на ру­
ки бабке Дусе.
— Иди ко мне, маленький. Иди, хорошенький! — заприпевала, зауспокаивала довольная бабка. — Ух они, бусурманы!
Ух разбойники! Убили моего Прошеньку. А я вот тебе покажу
что-то!
Рев тут же оборвался. Прошка, видать, любил, чтоб ему
что-то показывали.
Игра продолжалась. Штрафной удар, назначенный-таки за
остановку игры, не дал результата. Бронниковы по-прежнему
успешно отбивали все штурмы балдинцев.
— Егорке уж который раз предлагают в Балдине, на цент­
ральной усадьбе, поселиться, — снова заговорил старик. —Дом
там подходящий дают, ясли, детсад обещают... Нет, не согла­
шается. У меня, говорит, свой детсад, свои ясли. Пусть, гово­
рит, живут, как жили. На воле. На подножьем корму... ягоды,
грибы здесь под боком. Здесь, мол, оне сами себе хозяева, ни­
кому не мешают... Через них, Бронниковых, и мы, старушня да
старики, держимся, не съезжаем. Теплится Зуевка!.. Не то бы

130

нас правленцы беспременно доняли. Им ведь, правленцам-то,
што надо? От лишнего беспокойства избавиться. А какие бес­
покойства тут? Магазин нам ихний не нужон, хлебушек мы
сами пока што печем. Подбросит нам Егорко на лошадке па­
ру мешков муки к зиме, вот и все беспокойства. Остальное скотинешка дает, лес, огород... За пензией мы еще, славу богу,
тоже на своих двоих ходим. Мы даже голосовать выбираемся,
хошь оно и приятнее было бы, штоб приезжали...
— Ну, хорошо... вам проще. А вот как Бронниковы?
— Бронниковы зимой с раннего утра на лыжи — и, стужа
не стужа, метель не метель, в Балдино, за три километра,
дуют. Кто на работу, кто в школу... кто за чем, вопчем.
— Так не все ведь... Малышня одна остается?
— За малышней то Людка, то Санька доглядывают. Оне в
разные смены учатся, меняют друг дружку... Сами же хозяева
затемно возвращаются. Всегда што-нибудь поесть из магази­
на тащат, кормят ораву... Трудненько им зимой, известное де­
ло, хошь много и сама ребятня делает. Да Егорко не унывает,
машет на все рукой. Частенько дажеть выпимшим домой при­
ходит. Зато, говорит, опосля легше будет. Ништо, мол, его
Бронниковых в жизни не испугает, все в детстве, мол, испытают-перетерпят. Он ведь не без ума, Егорка-то. Што, говорит,
ребятня не доберет маленькими — взрослыми сполна возьмет.
Прырода, говорит, ничего не попишешь.
...Все свои атаки балдинцы строили по центру, пасуя на бе­
логолового. Тот играл и впрямь хорошо, кривые его ноги про­
сто завораживали, мяч так и прилипал к бутсам. Он ловко об­
водил одного Бронникова, другого, но на третьем или четвер­
том все-таки спотыкался. Бронниковы до того бесстрашно, до
того самоотверженно бросались ему в ноги, что и Колесо
не мог ничего сделать.
Порой у ворот Бронниковых возникала целая свалка, куча
мала. Туда, как в жуткий водоворот, прыгала очертя голову и
Людка. Проходило некоторое время, куча в конце концов рас­
падалась, таяла, оставив на земле лишь Людку с мячом в об­
нимку. Что и говорить, вратарь она была героический.
131

5*

Преимущество балдинцев было еще и в том, что они почти
все играли в ботинках, а Бронниковы — босые. Ушибам и «под­
ковкам» не было конца. Часто какой-нибудь Бронников ошале­
ло взвывал, брыкался на спину, катался по земле, захватив
ушибленное место руками.
— Са-ань, — упрашивал один такой поверженный. — Давай
мы тоже ботинки наденем!
— А в чем будешь в школу ходить?
Поверженный тотчас прекращал нытье, вскакивал и снова,
прихрамывая, врезался в схватку.
Несмотря, однако, на стойкое сопротивление Бронниковых,
гол все-таки назревал. Раз уж едва не открыли счет, когда
сильный удар балдинцев пришелся над камнем-штангой. Дру­
гой раз Людка, высоко подпрыгнув, не дотянулась до мяча.
Бронниковы долго и яростно спорили — дело чуть ли до дра­
ки не дошло — и доказали, что мяч пролетел выше ворот.
И гол бы обязательно был, если б не затрезвонил будиль­
ник деда.
— Ай да удальцы, робя! Выдержали! — ликовал, пристуки­
вая палкой, старик. — Какую войну выстояли!
Обе команды устало и молча разошлись, пали пластами в
тенечке под изгородью. Все были мокрые от пота, темные от
пыли, поблескивали, как негритята.
Измученные, истерзанные, но не сломленные Бронниковы
ползали, точно побитые щенки, по прохладной травке, стонали,
отдыхивались, растирали синяки на ногах, слюнявили кровото­
чащие ссадины.
«Что им готовит второй тайм? — думал я, глядя на них. —
Что им вообще уготовила судьба? Как далеко разбросает она
их друг от друга? Какими они станут лет так через двадцатьтридцать? Сохранит ли каждый в душе то единение, понима­
ние, братство, которым они обладают сейчас, которые так ну­
жны, так необходимы всем людям?..»

ЛЕСНОЕ,
ЗЕЛЕНОЕ

ПО НАСТУ
В тот год я работал учителем в одном из леспромхозовских
поселков.
Зима выдалась мягкая, на редкость снежная. Для меня она
проходила непривычно, томительно долго. Частые метели, ко­
роткие дни, поселок, утопающий в сугробах — все это вызыва­
ло во мне чувство такой отдаленности, такой заброшенности,
будто поселок и впрямь находился черт те знает где, в какой
необозримой глуши затерялся.
На самом же деле все обстояло иначе. Поселок был боль­
шой, людный, с хорошим вокзалом, большим клубом. Бойкий,
можно сказать, поселок, каких много вдоль каждой железно­
дорожной ветки Урала. И город был близко, в семидесяти ки­
лометрах, всего каких-нибудь два часа езды на электричке.
Однако ни частые посещения города, ни телевизор по вечерам,
ни шумная, крикливая ребятня, с которой я проводил боль­
шую часть времени, — ничто не помогало мне избавиться от не­
привычных, томительных ощущений.
Но вот наступил март, его ядреные, яркие дни, и сразу все
изменилось. Теперь над поселком не мело, не нависало тяже­
лое, пуржистое небо. Снег уплотнялся, оседал, и сугробы уже
не казались такими глубокими и большими.

134

Ночами уже не стонало, не завывало в трубе, не хлестало
по окнам и стенам. Ночи стояли ясные, звездные, с крепким
бодрящим морозцем, тонким высоким месяцем и какой-то род­
никово-чистой, звонко отзывчивой тишиной.
Проснувшись среди ночи, я вслушивался в эту тишь, ста­
рался представить, как далеко она распростерлась над зем­
лей, — и того зимнего настроения не было и в помине.
По утрам я вставал на лыжи и бежал поселковскими ого­
родами к лесу. О, этот легкий, радостный бег на лыжах по
насту! Что может сравниться с ним?
Зимой в лесу, рыхлым глубоким снегом, не очень-то разбе­
жишься: увязаешь, проваливаешься, выдыхаешься на пер­
вом же километре. Другое дело — март, когда солнце начинает
набирать силу, когда днем оно пробивает верхние слои снега,
а ночные холода сковывают их в крепкий наст. Наст бывает до
того прочен, что в иные дни и без лыж держит.
Лес начинался прямо за пряслами, темный, недвижный, вы­
стоявший долгую зиму лес. Он уже сбросил тяжелые, теплые
одежды — оплавленные мартовским солнцем снежные наросты.
Да и зимой, в метели, нередко сбрасывал, точно они мешали
ему выстоять против непогоды. Похоже было, что лес всю зиму
окапывался, вокруг каждого дерева — высокий бруствер с неразбившимися крупными комьями наверху. Там, где деревья
стоят плотно, — круговая оборона. А внизу, под шатром сцеп­
ленных веток, глубокая покатая яма, густо усыпанная хвоей.
Пихтовый подрост весь занесен, и наружу лишь выбились
тычки вершинок.
А дней десять назад здесь, кроме снежных заносов да разве
что глубоких лосиных следов, ничего не было.
Теперь же вон как повысыпало. Крепко взялась весна! Воз­
ле каждой вершинки — тычка заметно вытаяло, словно ее во­
дой поливали, ни дать, ни взять — саженец на снегу.
...Наст был под тонким ровным налетом не то изморози,
не то перепавшего под утро легкого снежка. Лыжи не разъез­
жались, не скребли, оставляя за собой четкое, разборчивое
письмо.

135

Все дальше и дальше убегал я от поселка. Бежал куда гла­
за глядят, бездумно и бесцельно. Продирался сквозь цепкий
разлапистый ельник, застревал в позванивающем дымчатом
частоколе осинника, ходко скользил опушками, вырубками,
стремительно скатывался в глухие крутые лога, легко взбирал­
ся на высокие плешивые угоры, подолгу выстаивал на них, от­
дыхал, вглядываясь в бело-пятнистые таежные дали, в размы­
тый дымкой утренника горизонт.,
Тайга лежала еще в снежном плену, еще не бродила сока­
ми. Но лес уже броско чернел, жадно впитывал в себя свет и
тепло весны.
Затем опять головокружительный, вышибающий слезу
спуск! Опять заполошное рыскание по лесу.
И сколько я сил испытывал в себе! Как жадно и глубоко
дышалось. Как чисто и празднично было на душе.
Я был счастлив, что могу вот так, каждый день, ходить по
утрам на лыжах, видеть рождение весны, ее неудержимо креп­
нущие могучие истоки.
Над лесом поднималось солнце. Тени укорачивались, воздух
мягчел, белесое с утра небо вылуживалось до блеска, до глян­
ца, до резкой ослепительной синевы — глаза резало.
Я присматривал впереди березовый колок, нетерпеливо спе­
шил к нему, въезжал, останавливался, запрокидывал голову.
Небо отсюда, сквозь частую ветвистую сеть, было еще синее,
еще глубже, еще лучезарнее.
Березовая синь. Я сделал это открытие для себя тогда, в сол­
нечные мартовские дни, в пору близкого пробуждения природы,
жизни на земле.
Сверкающее весеннее небо. Недосягаемая, неохватная, бес­
предельная глубь и ширь!
А там, в березовой роще, скрытое со всех сторон густой чер­
но-белой вязью и лишь яркими вспышками высверкивающее
над головой, это небо казалось совсем доступным и близким, а
тонкие гладкоствольные березы, тянувшиеся ввысь, поражали
такой устремленностью, такой жаждой света, что я выходил из
рощи другим, обновленным человеком.

136

Возвращался я часов в одиннадцать, к занятиям. Школьни*
ки мои учились во вторую смену. Я торопился. Скорее, скорее,
пока солнце не размягчило наст. Держался подальше от угорных, открытых мест, пригреваемых солнцем. Сверху там уж
подтаяло, к лыжам липло, и наст иногда глухо ухал, трескал*
ся, ломался на крупные плиты и оседал под ногами.

ВЕТРОВАЛ
Однажды в лесу меня застала гроза.
Подкралась она неожиданно. Ничто до этого, казалось, не
предвещало дождя. Было безветренно, тихо. В голубом свер­
кающем небе держались легкие безобидные облака. Июньское
солнце грело еще по-весеннему, мягко и влажно. Листья, хвоя,
трава — все было пронизано и обласкано его светом, все исто­
чало тонкие, нежные запахи, какие бывают только в начале
лета. Вокруг беззаботно и безудержно звенел, копошился, пе­
рекликался на разные голоса радостный лесной мир.
Вдруг где-то близко запогромыхивало. И тут же просветы
между деревьями начали заполняться густой синевой. Синева
эта быстро ползла вверх, клубилась, пенилась белым, кружев­
ным краем.
Дохнул, прошелся по вершинам и тотчас пропал резкий вне­
запный ветерок, верный и тревожный предвестник грозы. Лес,
как по команде, смолк, притаился: попрятались и поутихли
птицы, сник и опал комариный звон, оборвали жаркую тре­
скотню кузнечики.
Странное было это зрелище: смолкнувший, яркий, пронизан­
ный солнцем лес на фоне черной растущей тучи.
Снова прогремело, теперь еще ближе, резче и сильнее. Низ­
ко, в глубине тучи, запрыгали заиграли сполохи молний. Сквозь
озаренный, светящийся лес они были плохо заметны и не пу­
гали.
Солнце стремительно надвигалось на тучу. Сейчас оно, буд­
то спохватившись, нещадно палило. Стало душно и жарко, как
в бане, нечем дышать.

137

Рыхлый, грозно и неотвратимо растущий вал всплыл над
вершинами. Солнце бесшумно нырнуло в него, точно в пену
морского прибоя, взвихрило, взбугрило, взбудоражило тяже­
лые пласты тучи и, тускло блеснув напоследок, пропало.
Землю жадно захватывала, съедала жирная, бегущая к го­
ризонту тень. Небо, свободное от туч, блекло на глазах, теря­
ло синь.
Лес погас, слился в глубине с мраком. Сполохи уже ослепи­
тельно и беспрерывно вспыхивали над ним, гром уж накаты­
вал, не умолкая.
Черная ночь пала на землю.
Вдали что-то устрашающе зашумело и нарастающе, крепнуще понеслось на меня: не то дождь, не то ветер.
Неподалеку оказался ложок. Я кинулся туда, скатился
крутым, почти обрывистым склоном, бросился к невысокой, но
густой и разлапистой ели. И только я успел вползти под хвой­
ный широкий шатер, как вверху, над ложком, взвыло, засто­
нало, засвистело на одной ноте.
Дул невиданной силы ветер. Ель моя накренилась, доставая
нижними ветками землю, припала к склону ложка. При вспыш­
ках молний я видел, что и весь лес стоит внаклон, согнутый,
с неестественно загнутыми и вывернутыми сучьями, словно ве­
тер срывал одежду с него.
Особенно тяжко приходилось высоким деревьям. Какой
страшный напор выдерживали они! Наклон их был больше, они
просто стлались, струились над другими деревьями, заслоняя
тех собю.
И потребовалось немало времени, прежде чем ураган спра­
вился с ними, зелеными этими и мохнатыми великанами, кра­
сой и гордостью леса.
Вот за ложком, там, куда ветер раньше пришел, послышал­
ся треск, треск, непохожий на раскат грома, и земля содрогну­
лась от глухого удара.
Через несколько секунд треск и скрип повторился, опять ох­
нула и содрогнулась земля, взлобок и склон ложка хлестко
ударила, оплела вершина гигантской пихты. Воздух колыхнул­

138

ся тугой волной, к ногам моим градом посыпались крупные
изумрудные шишки.
Вслед за пихтой упало еще одно дерево, огромная кряжи­
стая береза, с мелкой монетной листвой, потом еще и еще...
чаще и гуще. И вскоре вокруг свирепствовал, бушевал повал»
одни деревья выворачивало прямо с корнем, другие ломались,
брызгая щепьем.
Рев бури не умолкал ни на секунду. Свист ветра, раскаты
грома, скрежет и стон гибнущего леса — все слилось в один
сплошной воющий звук, закладывающий уши.
Дождя не было. Только лишь больно секла летящая сорван­
ная кора, смешанная с иглами, листьями, землей, клейко лип­
ла с наветренной стороны к одежде, делая ее пестрой, похожей
на летний маскхалат.
Но вот небо над головой разверзлось, раскололось, тресну­
ло во всю ширь, осветив на мгновение истерзанную землю.
В непроглядной после этого темноте наступило короткое за­
тишье, потом медленно, как бы нехотя нарастая, раскатываясь и
отдаляясь, хлынул обвалом гром, ровно бы сигнал, ровно бы
глас чей-то. И первые крупные капли достигли земли, дробно
и сыпно защелкали, едва различимые и слышимые в грохоте и
стенаниях бури.
Ветер теперь дул порывами. Неистово, точно из последних
сил набрасывался он на деревья, раз за разом расшатывал,
ослаблял, валил их.
Меня беспокоили две уцелевшие лиственницы по склону
ложка. Могучие, высоченные, они зловеще мотались из старо*ны в сторону, висли над ложком, но, устояв, выдержав очеред­
ной порыв ветра, вновь взмывали ввысь.
Первая лиственница хрястнула рядом, поперек ложка, вы­
соко вздыбившись вывороченным корнем. Хрупко и легко, как
мне показалось, треснула посредине, провалилась, броско забе­
лев расщепленным сломом.
Вторая лиственница ринулась прямо на ель, на меня. Я об­
реченно смотрел на падающее дерево. Эта лиственница тоже пе­
рекрыла лог, раздробила, измочалила вершину моей ели, сама»

139

однако, вытерпела, не сломалась. Хорошо, что ложок оказался
глубоким и сучья ее не достали, не пришили меня к земле.
Наконец, как счастье, как избавление, плеснул ливень.
Плеснул упруго и сильно, как из брандспойта, гася и сбивая
бурю. Подхватываемый ею, он сначала летел большими серы­
ми клубами, затем превратился в косые, туго натянутые стру­
ны — ветер понемногу стихал и дул ровнее. Шум его постепен­
но вытеснился, заглушился шумом дождя.
Прислонившись спиной к стволу, скрытый двумя кронами,
ели и лиственницы, я постепенно приходил в себя. Ливень про­
бивал кроны, на меня здесь и там стекали холодные ручейки,
сбоку, по дну ложка, бурлил уж и плескался мутный водяной
поток.
Неожиданно посветлело. Дождь стал заметней и ощутимей.
Густым, непроницаемым туманом жался он книзу, к земле,
скрадывая видимость.
А еще немного спустя все вдруг вверху вспыхнуло, заня­
лось сверкающим серебром. Живые, уходящие в поднебесье ни­
ти словно бы старались удержать на привязи охвостья тучи.
Но вскоре они начали рваться, редеть — сыпал слепой, мер­
ный, затихающий дождь. Гроза так же внезапно ушла, как и
нагрянула.
Жалкий, опустошенный выбрался я из ложка. Огляделся —
и не узнал землю.
Буря пронеслась широкой полосой. Повсюду громоздился
поверженный лес. Деревья лежали друг на друге, кучами, на­
мертво, в последнем объятии сцепившись сучьями. Осинки и
березки стояли без единого листика. Лес уцелел лишь по глубо­
ким логам, в заветриях, да кое-где, местами, выглядывал из
завалов пихтовый подрост.
Я не знаю, что такое война, но то, что случилось со мной в
ложке, было, наверно, похоже на войну.
И еще я тогда подумал, что, когда начинают рваться снаря­
ды и бомбы на чьей-то земле, первыми принимают удар на се­
бя самые, должно быть, сильные, самые лучшие, самые до­
рогие.

МЕДВЕЖИЙ ОГРЫЗОК
Утром по Кедровке разнесся слух:
— Медведь! Медведь! В петле ревет... на овсах, у Глухого
бора!
Зверь давно уж шалил вокруг деревушки: задрал на днях
годовалую телку, отбившуюся от стада, обсасывал и вытапты­
вал овсы у Глухого бора, до смерти пугал баб, ходивших на
вырубки по малину.
— Мужики! — голосила теперь Наталья Рыжкина, одино­
кая, вдовая баба, у которой медведь телка задавил. — Да не­
ужто ему, душегубу, укорота не будет... Скоро он, чего добро­
го, и сюда заявится, а вы по домам сидите, хвосты поджали!
Петель в овсах наставил Акинфий Пучков, сельповский груз­
чик, злой, нелюдимый мужик, всем давно известный, но никем
еще непойманный, браконьер, худой человек для лесу. Жил
он на краю деревни, жил с хворобой, бездетной Анисьей —
тенью Акинфия. Места вокруг были таежные, северные, небед­
ные пока что на кое-какую дичину места.
— Медведь! Медведь! — докатилось и до избы Пучковых.
Лютый ко всякой расправе Акинфий выскочил из дому с
двустволкой в руках. Тощий и долговязый, вгоняя суматошно
патроны в патронник, бежал он по улице в исподней рубахе,
громыхал сапожищами на босу ногу.
— Счас я его... вражину!
Деревня всполошилась. Со дворов повыскакивали бабы и ре­
бятишки. Несколько мужиков, кто полегче на ногу, увязались
за Акинфием.
А ведь были в деревушке и другие времена. Слыла когда-то
Кедровка краем глухим и заброшенным. С медведем встречал­
ся каждый, кто бывал в лесу... Были здесь и свои знаменитые,
потомственные охотники, ,на счету которых имелось по три­
дцать — сорок медведей. Но еще до войны начали рубить окрест
деревушки леса. Вырос поселок неподалеку, с десяток деревян­
ных длинных бараков под драночными крышами. Поселок ма­
ло-помалу разросся, обновился свежими постройками, жилыми

141

и учрежденческими домами, стал многолюдным и шумным.
Позднее здесь создали леспромхоз, который в каких-нибудь
лет пятнадцать — двадцать высветлил тайгу вырубками дале­
ко вокруг, изрезал ее лесовозными трассами и волоками.
И медведи начали покидать излюбленные места. Теперь уж
за диво считалось увидеть косолапого. Извелись и разговоры
о мишкиных проказах, о смелых, отчаянных поединках, когда
человек один на один выходил на зверя. Вскорости, к тому же,
был издан указ, запрещавший охоту на медведей. И о медве­
жатниках забыли.
От деревни до Глухого бора рукой подать. Напрямик, че­
рез болотце, кочковатой тряоиной выбежали мужики на овсы.
Глубоко в бору распахана и раскорчевана вырубка. Пахо­
ту уж по второму году засеивают овсом. Овсы и на это лето вы­
дались на редкость густые и крепкие. На утреннем сентябрь­
ском солнце они отливали червонной позолотой, а в тени, у
леса, сочно и ярко голубели.
Медведя увидели сразу, под толстым, искореженным гроза­
ми и годами кедром. Там же заметили человека...
Остановились. Стихли, скучившись.
— Да это же Брошка! — узнал наконец кто-то. — Вот
дурья башка! С топором на медведя прет!
Медведь кувыркался по земле, взметывал клубы овсяной
шелухи и пыли. Грыз прочный трос зубами, брызгая слюной
с кровью. Вскакивал то и дело, бросался к лесу, но тут же
вновь опрокидывался на спину — петля держала его за перед­
нюю ногу.
Люди бежали, как в атаку. Слепо бежали, бездумно,
лишь бы только дорваться до зверя. Все что-то вразнобой кри­
чали, размахивали руками.
Медведь, заслышав людей, надсадно и страшно взревел,
поднялся на задние лапы, затравленно и жалко заскулил в
смертной тоске.
А тем временем Брошка, не мешкая, подступил с другой
стороны кедра, коротко взмахнул, хрястко ударил топором в
дерево. Отпрянул, держа топор наготове.
142

Люди не сразу сообразили, что произошло, бежали по-преж­
нему к зверю. И только когда Брошка отчаянно завопил: «По­
шел же, сатана... прикончат!» — они остановились в страхе и
недоумении.
Чей-то придавленный голос выдохнул:
— Никак спустил?
— Похоже, што так.
— Вот и возьми его, драного. Сам-от их сколько перехряпал...
Неказистый с виду Брошка считался до недавней поры от­
менным медвежатником. Такую, случалось, громадину зава­
лит, — смотреть страшно. А по лесу ходил с плохонькой одно­
стволкой, самодельным ножом за голенищем. «Мишка, он чест­
ную игру любит, — слышали как-то от подвыпившего, разго­
ворчивого Брошки. — Ты на него в одиночку иди... А скопом,
по двое, по трое, да когда он еще в петле аль капкане... грех на
душу брать. Потому и извелся зверь-от».
— Рисковый, лешак!
— Неймется дураку! Будто и не был в медвежьих лапах.
В лапах медвежьих Брошка побывал, конечно, редкий мед­
вежатник обходится без этого. В молодости еще побывал, ко­
гда ему и двадцати не было. Развалил он тогда ножом брюхо
матерому зверю. Развалить-то развалил, но и медведь оставил
по себе долгую память, прошелся слегка лапой по лицу охот­
ника.
С тех пор лицо у Брошки — сплошная затянувшаяся рана.
Через это лицо много бед принял на своем веку Брошка.
Когда он отлежался от медведя, выздоровев немного, и мест­
ная знахарка сняла с лица повязку — девки на деревне нача­
ли обходить парня. Так Брошка и не женился вовсе. Бго и на
службу не призвали. Врачи нашли, что у Брошки ко всему то­
му хворые внутренности. Медведь, видно, крепко помял ему
бока-то.
Вековал Брошка один: старики, отец с матерью, уж давно
померли, в одну из голодных послевоенных зим. На деревне
Брошку звали «Медвежьим огрызком», но так, за глаза, не

143

злорадствуя, — был он тихий, безобидный мужик, на людях по­
казывался редко, вечно пропадал в лесу, промышляя на жизнь
охотой и ягодой.
...Акинфий спохватился, повел стволами двенадцатого ка­
либра, но Брошка опередил его, сорвал с головы потасканную
кепчонку.
— Пшел, глупый! — метнул он кепчонку в зверя. — Уноси
ноги.
Медведь, вконец измученный страхом и яростью, кинулся
на кепчонку, поймал, рванул раз-другой когтями, но тотчас
выпустил — почувствовал свободу.
Страх пересилил ярость. Круто развернувшись, грудью рас­
хлестывая овес, бросился медведь к лесу. Прыгал он как-то
неловко, боком — мешал, видно, обрубок троса на ноге. Трос
этот цеплялся, растягивался, свивался, настегивая мишу по бо­
ку и брюху. За зверем оставался заметный след, сбитая с овсов
роса оседала позади серебристой пылью.
Полоснул дуплет Акинфия.
Медведь, ошалело рявкая и смешно взбрыкивая задом, над­
дал ходу. Он, как снаряд, разметал молоденький густой ель­
ник, росший вдоль опушки, и скрылся из виду.
В бору еще долго кричали испуганные птицы и слышался
треск сухого валежника.
Люди вспомнили про Брошку, когда кругом все стихло. Тот
сидел на земле и дрожащими пальцами скручивал цигарку.
Некоторое время все напряженно молчали. После как-то
нелепо и глухо закричал Акинфий:
— Ты с чего это, а? Ты откуда здесь выискался?
— Да вот, силки на рябков пошел проведать.. — невинно
отозвался Брошка.

РЕДКОСТНЫЙ СНИМОК
— По профессии я, можно сказать, строитель... заведую в
одном СМУ отделом кадров. Штаны, одним словом, протираю
в конторе. И для меня, конторского служащего, вырваться на

144

природу, стряхнуть, как юворится, пыль с ушей, многое зна­
чит. Всю, считай, неделю трублю ради загорода...
Он подсел ко мне в вагоне электрички, этакий неуемный,
напористый балагур, упитанного крупного телосложения, эта­
кий шумный подвижный вулкан-человек, взбудораженный ско­
рым свиданием с природой. Был он в поношенном, потертом,
все еще крепком офицерском кителе, с аккуратно споротыми
нашивками на рукавах и петличками для погон. Военная одеж­
да крепкая, сносу ей нет. Китель он натянул на толстый спор­
тивный костюм голубого цвета, хоть и тепло было, сентябрь
стоял по-летнему солнечный, жаркий. Широкую, выпуклую
грудь его пересекал наискось ремешок фотоаппарата. Ноги обу­
ты в кеды, на коленях, под толстыми, короткопалыми ручища­
ми, впору которыми бревна ворочать, вместительная плетеная
корзина под грибки. За спиной — большой, туго набитый рюк­
зак, который он не снимал почему-то, наслаждался, должно
быть, редким для него удовольствием, ощущением на плечах
тяжести.
— Раньше я как-то не придавал этому значения. Ну, есть
где-то природа, нет ли ее — мне все равно было, — рассказы­
вал он в порыве душевного откровения, — я, видите ли, от рож­
дения сугубо городской житель... А тут, в последнее время, па­
ломничество началось. Как с ума посходили люди. Все сейчас
на субботу и воскресенье за город едут: купаться, загорать...
дач понастроили. Вот и у нас в управлении давай шевелиться,
земельный участок под застройки выбивать. Заявления в постройком посыпались. Я, разумеется, тоже написал, раз все
пишут. Ну и мне, конечно, достался надел. Своя, так сказать,
рука владыка. Я ведь и в постройкоме человек не последний.
Надел, правда, не ахти какой выпал — лотерею устраивали,
бумажки тянули. Но здесь уж я не мог никого обойти, не по­
прешь против людей... В общем, бугор мне достался, суглинок...
осинник убирать надо. Город опять же далековато. Да и от
железной дороги не близко, километра четыре пешочком то­
пать. Я даже хотел отказываться поначалу, но потом, слава
богу, раздумал. Съездил я туда раз, съездил другой, повознл-

145

ся, промялся на свежем-то воздухе — вон во мне силы-то, кро­
ви сколько... приглянулось, манит. Свеженький, как огурчик,
возвращаешься. Втянулся, короче, и не раскаиваюсь. Очистил,
раскорчевал помаленьку надел, заборчиком прочным обнес. До­
мишко дощатый поднял. Ну, предприятие наше, само собой,
подмогло... транспортом, материалом, ссудой. Строитель я или
«то? — самодовольно хохотнул он. — Я ведь из простых хозяй­
ственников в отдел-то кадров выбился. А до этого несколько
лет сверхсрочной службы отбухал. «Взво-од, смир-рна!» —
страстно вдруг скомандовал он, чуть, правда, приглушив свой
бухающий, гулкий голос. Пассажиры в вагоне вскинули голо­
вы, запоглядывали на нас с улыбками, с удивлением. — И стоит
навытяжку сорок гавриков, что хошь с ними делай, куда хошь
направь! Вот времячко было! Я две нашивки имел, два сверх­
срочных срока выходил, старшиной! Хотел на третий остаться,
но командование части что-то не заикнулось больше, не пред­
ложило.
Тут он попереживал малость с глубоко затаенной обидой,
но вскоре мысли его вновь вернулись к даче.
— Теперь, как подходит выходной, места себе на нахожу,
не терпится, рвусь... Погода не погода, все равно еду. Хозяй­
ство там у нас целое. С весны огородом, грядками занимаемся.
Смородины, крыжовника насадили... три яблоньки скоро заплодоносят! Летом — грибочки, малинку и прочую лесную ягод­
ку собираем. Насолили, намариновали с Марьей Михайловной,
вареньица наварили!.. В августе — сентябре будем огород оснимывать, кое-что в яму на хранение спустим, кое-что сразу до­
мой свезем. И порядочек полный, и всю зимушку без забот:
лук, чесночок, картошечка — все свое, не бегать ни в какой
магазин. Много ли нам, двоим-то, надо. Ребят у нас с Марьей
Михайловной тютю. Мы ведь сошлись-то поздно, обоим уж за
тридцать было. Ну, и у кого-то, видно, аппаратура неисправна.
Впрочем, оно, может, и к лучшему, — задумался он, — куда их,
пацанов, по рукам ведь и ногам свяжут... А так мы свободны
с Марьей Михайловной. Она так на даче и поселяется летом,
редко когда в город наедет. Я ее и от работы освободил. Она

146

тоже в СМУ, в бухгалтерии работала. Домохозяйка сейчас.
Зарплаты нам и одной хватает. Да и велик ли был у нее зара­
боток. Дачу иметь выгоднее: и в смысле здоровья — постукал
он себя по груди, — и в денежном смысле, и в смысле душев­
ной полноты. Утречком выйдешь на крыльцо — лес, тишина
кругом, покой... птички чивиркают. Внизу, по-над речкой, туманец курится, водичка пожуркивает. Из нее тянется пожарный
шланг к изгороди. Это я электронасос поставил. Строитель я
или кто? — опять напомнил он. — Даром я, что ли, в завхо­
зах ходил, знаю, где что добыть, где что лежит плохо... Марья
Михайловна теперь не нарадуется, отвыкла за водой под угор
спускаться. Нажмет она кнопочку и поливай, сколько душе
угодно.
Он широко и бахвальски улыбнулся, глянул в окно, где ми­
мо проносился, мелькал испятнанный уж осенью лес, и про­
должал:
— Приеду сейчас, отдохну с дороги. Выпьем мы чайку с
Марьей Михайловной. Выждем, пока лес от росы обсохнет —
и за маслятами! Страсть, как люблю!.. А вечерочком, может,
одни хорошие знакомые на машине своей нагрянут — вот шуму-то будет! Пикничок разобьем на лужайке! Песенок попоем!
Заметив, что я помалкиваю, не разделяю его бурного на­
строения, он, как бы дав себе передышку, спросил:
— А вы на охоту, значит?
— На охоту.
— Ясненько! — вновь оживился он. — И попадается что?
Случается убивать?
— Изредка.
— Мне вот нынешним летом тоже повезло, — полез он в на­
грудный карман своего кителя. — Я, видите ли, еще и фото­
графией балуюсь. Слабинка, так сказать, моя... Одни на винцо
в свободное время нажимают, другие на баб падкие... третьи
книгами, марками увлекаются. А я вот с ФЭДом не расстаюсь.
В армии еще пристрастился. И днем и ночью готов за фото­
увеличителем высиживать. Пальцы вот пожелтели от прояви­
теля. Всю, так сказать, свою зрелую жизнь, начиная с двадца­

147

тилетнего возраста, на фото, в альбом переношу. Толстая по­
лучается книга. Будет что вспоминать под старость. Ну,
опять же сценку какую-нибудь, видочек поймаешь. Птаху,
зверька какого-нибудь щелкнешь... Редко, конечно, выпадает
настоящая удача. Трудное это дело. А тут посчастливилось... —
Он достал большое кожаное портмоне, долго копался в нем,
вынул наконец фотографию, погладил ее любовно и протянул
мне: — Смотрите, какой красавец!
На фотографии, в темном глухом ельнике, дремучем и пере­
стойном, замер в напряженной, настороженной позе лось-великан. Огромные, тяжелые рожища со множеством кривых
острых отростков глыбисто и коряво торчали над его головой,
как корни вывороченных деревьев. Лось стоял возле толстой,
замшелой ели, вокруг — истоптан и иссечен копытами мел­
кий подрост.
Снимок был сделан метров с семи-восьми и чуть снизу. Фо­
тограф, наверно, крепко рисковал, подобравшись так близко к
зверю.
— Да, повезло. Смело сработано, — рассматривал я фото­
графию.
Он нетерпеливо поерзал на скамейке, спросил с затаенным
восторгом:
— И ничего не заметно?
— А что я должен заметить?
— Ну, что-нибудь подозрительное?
Я еще раз вгляделся в снимок. Нет, не видно ничего подо­
зрительного. Разве что голову лось как-то неестественно, с
вывертом держит. Будто несвободная она, будто кто нагнул,
оттягивал ее. Казалось, сохатый бросается, бодает какого-то
невидимого врага, но не фотографа, хоть глазом зверь и ко­
сит в его сторону.
— Одно не совсем понятно, как это лось не испугался? Как
подпустил?
— Вот! — ликующе воскликнул он. — И никто не видит, ни­
кто не догадывается, кому не показываю! Ведь лось-то на при­
вязи!

148

— На какой привязи?
— В петлю он рогом попал... Здесь вот она, у лба захлест­
нута, — водил он по фотографии желтым пальцем. — А рогуль­
ки у него вон какие... не сорвется.
Все походило на правду. Петля-то, видать, и оттягивала
голову зверя, скрыта была за ближним рогом. Остальной же
трос и место, где он крепился к ели, лось загораживал могу­
чим туловищем.
С чувством нахлынувшей на меня брезгливости я вернул
снимок владельцу.
Однако собеседник ничего не замечал, одолеваемый прият­
ными воспоминаниями.
— Да, долго я вокруг него бегал! — спрятал он снимок об­
ратно в портмоне. — Все нужный ракурс искал, чтоб петлю сов­
сем спрятать... Чтоб вполне естественно, натурально получи­
лось! Чтоб редкостный снимок вышел! Полпленки на собаку
истратил. В журналы фото разослал, авось, где и клюнет.
— С лосем-то все обошлось? — перебил я его. — Кто петлю
поставил?
— Как
кто? — искренне
изумился
он. — Откуда мне
знать — кто... Браконьер, конечно... Я грибки собирал, — заго­
ворил он с прежним азартом, — вдруг слышу треск, топот ка­
кой-то... Сначала подумал — медведь. Ноги уж было в руки
схватил. Но после дошло до меня, что мишка так не должен
топать. Пересилил мандраж, крадусь на шум. Глядь, а это лось
топчется, рушит все ногами и рогами вблизи. Начисто срезает
мослатый, что достанет копытом, что потоньше. Рвется бедола­
га, храпит, меня, видно, чует. Сам же никуда от ели... Присмот­
релся я — батюшки, в петле он! Трос, вижу, толстый, прочно
захлестнут. Дерево, вижу, тоже надежное, не вырвешь, не сло­
маешь. Здесь я совсем насмелился, еще подхожу. Смотрю, а
там тропа ихняя, лосиная. На водопой, видно, тропа-то. Ловко
кто-то птлю настроил, ни пройти, ни объехать... И какой гро­
модан попался! Дух захватывает, поджилки дрожат!.. Ладно,
что чувствительность у пленки оказалась хорошая, а то бы ни­
чего не вышло... в ельник уж сумерки забирались.

149

Я снова прервал его:
— А что все-таки с лосем стало?
— С лосем? — Он впервые взглянул на меня пытливо и
изучающе, словно я перед ним в отделе кадров сидел и он при­
нимал меня на работу. — С лосем ничего. Лось на месте остался.
— Вы это серьезно?
— Вполне.
— Но ведь... — не находил я слов.
Попутчик утвердительно кивнул:
— Пропал, конечно, зверь... ясное дело. Тот же браконьер
явился — или же сам с голоду... Но что я мог поделать? К не­
му же не подступиться было... Вон он как все задом ко мне
поворачивался, ногой норовил достать. Чисто конь лягучий.
— Неужто так ничего и не придумали... В конце концов, а
милицию бы сообщили... в лесничество.
— Хо-хо! — весело удивился он моей наивности. — Где они,
в лесу-то, и милиция, и лесничество? За лесниками верст де­
сять бежать надо, не считая расстояния к даче... А ведь выход­
ные были, кого на месте застанешь, кого стронешь... Да и не на­
шел бы я этого ельника. Я в лесу плохо ориентируюсь. Дале­
ковато я тогда забрался за грибочками.
Он опять посмотрел в окно, стараясь, видно, уйти от неже­
лательного разговора, опять занялся весь, засиял счастьем:
— Скоро моя станция!
— Значит, больше не ходил туда?
— Куда? — уж раздраженно, в упор уставился он на меня,
копя в серых глазках стылый гнев.
— На тропу!
— Зачем?
— А может там вновь петля насторожена. Может, еще луч­
ше снимок удастся? — меня уж давно подмывало, сказать ему
что-нибудь издевательское, убийственно точное, чтобы хоть
немного сбить с него спеси и чванства.
— Позвольте, позвольте! — вскинулся он, как цепной пес. —
Браконьеры не моя, браконьеры — ваша забота... охотников,
У вас все права, у вас ружья... А кто я против него, с одной-

150

то корзинкой? Я и в тот раз... фотографирую, кружу возле
зверя, а сам все оглядываюсь, опасаюсь — не нагрянул бы кто,
не пальнул из кустов.
Собеседник на минуту умолк, собираясь, видно, с силами,
с более вескими доводами своей правоты, своей порядочности.
— Вот вы упрекаете меня, почему, дескать, я не сообщил
никуда... Ну, сообщил бы. Ну, накрыли бы браконьера. Он,
скорее всего, местный, из деревенских. Ну, оштрафовали бы
мужика... Так ведь я бы и в дураках остался. Кто он потом
для меня, мужик-от этот? Он же мне все припомнит. Я не за
себя лично боюсь, я, если понадобится, кому хошь, шею свер­
ну... А долго ли красного петуха подпустить, долго ли полых­
нуть дачке. Такие на все пойдут, уж поверьте мне. Знаю я та­
ких людей, работа обязывает... Знаю, на что они способны.
Электричка круто затормозила, остановилась на маленьком,
в несколько домиков полустанке. Кругом высился чистый и
стройный сосняк, густозеленый и манящий, росный и свежий
по утренней рани.
Спохватившись, человек-вулкан вскочил, похлопал меня
примирительно по плечу, пожелал бодрым голосом:
— Ладно... ни пуха, как говорится, ни пера вам! Будем
здоровы!
Пожелал и, уверенный, непоколебимый, на голову выше
всех пассажиров, направился к выходу.
Маленькая перронная площадка полнилась людом, сходив­
шим с поезда. Все это были дачники, грибники, ягодники, вы­
рвавшиеся на выходные из города. Все они пестрой, говорли­
вой толпой устремлялись на дорогу, прямо и глубоко разде­
лявшую лес, стекались, уплывали по ней, точно павший осен­
ний лист по ручью.
Он тоже устремленно вышагивал вместе со всеми, опять уж
нашел слушателей, опять уж что-то восторженно рассказывал,
светился, должно быть, щекастым лицом.
А когда электричка пронзительно гуднула, быстро наращи­
вая ход, тронулась, он, как и многие, оглянулся и помахал про­
щально рукой.

151

ГРИБНАЯ ПОРА
Лето.
Конец июля.
Глухая уральская деревушка.
С вечера собрались по грибы в осинник«
Утро наступило в глянцевитой зелени, под густым душем —
дождичек сыпал из обложенного неба. Зелень с рассветом ярко
заблестела, точно лаком была покрыта.
Большая, притихшая изба лесника Клима. Тянет на сон,
тепло, сухо. И только у открытого окна обдает влагой, слышит­
ся дождь, его несмолкающий шелест с утра.
И с утра плачет крыша в полную кадку под окном. А на
круге пруда делают физзарядку утки: встают вертикально на
острые лодочные зады, усердно и радостно машут крыльями,
потом плывут спокойно, кучей, и вдруг одна срывается с кри­
ком, взлетает шумно и, кажется, вовсе не летит, а бежит на
крыльях по воде, за ней другая, третья — и пруд закипает от
целой стаи.
За прудом поля — сникли, затяжелели. Там сейчас тихо, по­
койно, не как при ветре — лишь мягкий шорох и дымка сеюще­
го дождя. Одиноко стоит комбайн на меже, лоснится своими
красными крашеными боками. Вчера комбайнер Гришка, горя­
чий, нетерпеливый парень, вывел опробовать машину после ка­
питального ремонта, да так и оставил ее в поле, сегодня соби­
рался сделать почин.
В огороде, не замокнув, ступить некуда — все и везде усы­
пано дождевой пылью. В межах скопилась вода. Захочешь вы­
дернуть из грядки морковку — после отжимай рукава по ло­
коть.
Отцветает картошка. Дождь сбил последние жухлые лепест­
ки соцветий. Лепестки упестрили землю, сырую ботву. Над
ботвой голо торчат бледные тычки. Скоро все деревенские маль­
чишки будут бегать с полными карманами балаболок, кидать
их будут друг в друга, во что попало, мелкие зеленые балабол­
ки эти, на незрелые помидоры похожие.

152

Весь день томимся, скучаем без дела, слоняемся из угла в
угол, не знаем к чему приложиться, с тоской поглядываем на
свежие ивовые корзинки, вчера только сплетенные для нас де­
дом Артюхой.
Подолгу выстаиваем на крыльце, под скатом железной кры­
ши, смотрим сквозь частое водяное сито, вдыхаем терпкий и
кислый запах напитанной земли. Дождь смешал его с запаха­
ми стаек и огородов, запахом молодого, свежего сена, недавно
совсем, на днях, вывезенного из леса и сметанного у баньки в
крепкий стожок.
Но вот к вечеру заметно стихает, другие облака наплыли,
синие, резкие, без мороси. И сразу же посветлело, вспыхнуло
как бы, озарилось все. Осиновый лесок заманчиво засверкал
бело-зеленым краем.
Выходим из дому, спешим к лесу.
И вот уже позади деревня, исходит у земли паром, темнеет
сырыми избами. И как ярка, как зелена рядом с ними кипень
черемух.
Зашли наконец в осинник, сумрак его и шум. Здесь ветви­
сто и тесно от тонких стволов. Дробно и звонко капает. Гниет
на земле прошлогодний лист. Лист этот черен и бур, зимой сле­
жался, так что и трава местами пробиться не может. Там пят­
нистые плешины, толстый и плотный листовой наст, запах на­
шатыря.
А поляны светлы, сыры, душисты. Трава на них высока и
цветиста. Она крепка, тяжела, неподвижна. Она еще вся в
брызгах и блестках дождя.

ГЛУХАРКА
Он отошел от палатки, чтобы набрать хворосту на костер.
Едва он углубился в лес, как из-под ног выкатилось что-то
большое, серое, хлопающее. Это была глухарка, сидевшая на
гнезде до тех пор, пока он чуть не наступил на нее.
Внизу, на тонкой, слежавшейся травяной подстилке, оста­
лось несколько крупных серых яиц.
153

— Засижены, наверно?
Проверил, раздавив пальцами одно яйцо. На землю вылил­
ся черный птенец. Птенец шевелился.
— Никак живой? — удивился он.
Меж тем убежавшая было глухарка вернулась обратно и,
беспокойно квохча, ходила неподалеку. Из травы тут и там
показывалась ее встревоженная головка.
Его охватил охотничий азарт, ему показалось, что птицу
можно поймать руками.
Не раздумывая, он бросился ловить глухарку.
Сначала птица подпускала человека совсем близко. Она,
не взлетая, сновала перед ним взад-вперед, уводя все глубже
и глубже в лес.
Но чем дальше от гнезда, тем глухарка становилась пуг­
ливее и осторожней, тем чаще он терял ее из виду, а вскоре
птица и вовсе куда-то исчезла.
Ему ничего не оставалось, как повернуть обратно.
— Ничего, ничего... — успокаивал он себя, далеко обходя
то место, где впервые спугнул птицу. — Никуда она от меня
не денется.
В палатке он выждал немного, приостыл, выкурил сигарету.
Затем пошарил в изголовьях развернутых спальных меш­
ков ружье и патронташ.
...Глухарка сидела на прежнем месте. Замерла, притаилась,
втянув голову. Ее нелегко было разглядеть в высокой траве.
Он выстрелил с близкого расстояния. Глухарку выбило из
гнезда, вокруг разбросало пух и перья.
Вдалеке, перекатываясь, истаивал гром выстрела, сизый ды­
мок слоился над землей.
— Ив чем только душа держалась? — поднял он птицу за
перебитое крыло. — Совсем отощала на своих яйцах.
Глухарка была старая, вся какая-то выцветшая. Раскрылья
редкие и истертые. Грудка и живот голые, выклеваны на гнез­
до до единой пушинки.
Он вернулся к палатке, разложил костер.
Повесив над занимающимся огнем котелок с водой, начал

154

ощипывать птицу. Скоро должны были прийти другие лесо­
устроители: техник и двое рабочих.
Они уже несколько дней жили в этой палатке. Утром ухо­
дили на работу, а к вечеру кто-нибудь возвращался пораньше
и готовил на всех ужин. Сегодня была его очередь.
Глухарку сильно разбило выстрелом. Из развороченного бо­
ка вываливались рваные внутренности. Остро разило кровью и
порохом.
Брезгливо отворачиваясь, он было принялся растеребливать
мясо, выбирать из него дробь с пухом, но вскоре не выдержал,
бросил, ему бы до утра не управиться.
— Вот скотство, зря только время убил.
Долго сидел, выставив перед собой испачканные руки.
Потом спохватился, тщательно собрал все у костра на га­
зету и сжег. Глухарку же зашвырнул глубоко в чащобу.
— Так оно лучше будет. А то еще как ребята посмотрят...

ЛОСИХА
Поздним сентябрьским вечером я возвращался в лесной по­
селок — там на этот раз мы разбили свой лагерь. Мастер участ­
ка, пожилой внимательный дядечка, устроил нас, семь человек
лесоустроителей, в один из пустующих домов поселка, прика­
зал завхозу выдать нам кровати и постельные принадлеж­
ности. В общем, хорошо устроились. Лучше, разумеется, чем
жить в палатках, чем в спальных мешках спать. На койках
хоть отдыхаешь по-человечески.
Шел я с границы лесничества, из дальних кварталов. За
поясом у меня топор, через плечо — полевая сумкэ с буссолью,
с аэрофотоснимками, словом, со всем тем, без чего техник-ле­
соустроитель не ходит в тайгу. Весь день сегодня я и двое ра­
бочих мерили просеки, ставили квартальные и граничные стол­
бы, занимались, короче, съемочными работами.
Рабочие ушли раньше, а я вот задержался, вздумал найти
старую, того лесоустройства визирку, чтоб завтра можно бы­
ло восстановить ее, расчистить, а не рубить новую.

155

Визирку я нашел. Нашел по заплывшим, едва-едва замет­
ным затескам десятилетней давности, но и времени потерял
много.
Теперь я спешил, меня поджимали сумерки, вокруг все за­
волакивала, затягивала глухая, морочная мгла, сочилась, опа­
дала из низких и рыхлых, быстро бегущих облаков, отстаива­
лась, выползала из каждого ложка, из каждой лесной куртин­
ки — не за горами была темная, непроглядная осенняя ночь.
Да и путь мне предстоял неблизкий, километров шесть взбух­
шей от дождей дороги, изъезженной и измешанной лесовозны­
ми машинами.
Ходить по такой дороге, тем более ночью, — одно мучение.
Скользишь, оступаешься в выбоины, наполненные водой, того
и гляди, носом в грязь сунешься. Обочиной — тоже не пойдешь.
На обочинах лесовозных трасс чего только нет, чего только
не спихано бульдозерами: и каменные глыбы, и вывороченные
пеньки-коренья, и сваленные, переломанные и истертые гусени­
цами деревья. Лесом идти — еще горше, одежду на сучках мо­
жешь оставить, глаза выхлестнуть.
Но пока я шел брошенной, давнишней лежневкой, прямо пе­
ресекающей болотистую низинку. Низинка сырая, топкая, с
глазками-озерками стоячей и тухлой воды. Лишь кое-где она
поросла мелким и редким березняком.
Лежневка почти сгнила, бревна были трухлявые, слабые,
приходилось проверять ногой, щупать надежность плах, дабы
не провалиться.
Занятый этим занятием, я вдруг услышал справа какое-то
хлюпанье.
В тряской болотной хляби, близко совсем, стояли лосиха с
лосенком. Звери настороженно следили за мной, задрав вверх
горбоносые морды. Они шумно втягивали ноздрями воздух, пы­
тались, видно, понять, что я за фрукт и чем пахну.
Я замер и тоже разглядывал лосей.
Лосиха стояла чуть боком ко мне, она была гладкая, упи­
танная; длинная темно-бурая шерсть лоснилась на ней, игра­
ла, точно начищенная. Шерсть на ногах короче, выцветшая,

156

будто бы кто их подпалил слегка. Казалось, что лосиха в свет­
лых чулках: тонки и стройны были ее ноги.
Лосенок жался рядом. Он чуть рыжее матери, поздний ло­
сенок, еще не загрубел, не забурел волосом. Уши его плотна
прижаты, по телу пробегает боязливая дрожь. Он то и дело
трется о бок лосихи, точно убеждается: здесь она, мать, нику­
да не делась.
Я шевельнулся, хотел идти дальше. Но тут лосенок не вы­
держал, метнулся в сторону и, увязая в высоком кочкарнике,
бросился наутек. Вскоре он свернул, выскочил, дурачок, на
лежневку, ошалело ударился по ней.
Лосиха забеспокоилась, заповорачивала голову, с меня на
лосенка, с лосенка на меня. Она издавала какое-то нутряное,
встревоженное всхрапыванье, верхняя вздутая губа ее дерга­
лась, щерилась, обнажая желтые, в зеленой слюне зубы.
— Что ж, так и будем стоять?.. Мне ведь идти надо, — ска­
зал я лосихе и сделал вперед несколько осторожных мелких
шагов.
Лосиха всхрапнула сильнее, легко выдернула ноги из бо­
лотной, пузырившейся жижи и пошла на меня.
Я попятился, уступая ей лежневку, дал ей возможность спо­
койно догнать лосенка.
Но лосиха, вылетев одним махом на настил, продолжала
преследование.
Оглядываясь и все еще надеясь, что лосиха вот-вот отста­
нет, что она просто-напросто попугать решила, я побежал. Ло­
сиха, однако, все убыстряла и убыстряла ход. Лосиха насти­
гала. По топоту, по дрожи настила я уже чувствовал ее бли­
зость.
«Затопчет ведь, срежет копытом!» — мелькнуло в голове.
То, что случилось затем, плохо понятно.
Я выхватил из-за пояса топор и, дико заорав, кинулся на
лосиху. Что это было? Отчаяние страха? Инстинкт самосохра­
нения? Так же, наверно, защищается все живое? Так же, пожа­
луй, отбивается затравленный собаками волк, так же впивается
в рукавицу охотника пойманный соболюшка.

157

Я не помню, что тогда крикнул, взмахнув топором перед но­
сом лосихи. Зато до сих пор помню и ощущаю, как воспроти­
вилась, как ощетинилась во мне каждая клетка, как выпучил
я глаза, как заломило виски и лоб от напряжения.
Лосиха, осадив бег, вскинула голову, вздыбилась чуть, от­
прянула. Тут только я почувствовал, как она велика и могуча,
как может легко разделаться со мной.
Так мы стояли одну-две секунды: я, выставив перед собой
топор, лосиха — с вздернутой мордой.
Ни страха, однако, ни ярости я в ее глазах не увидел, одно
.лишь какое-то вялое предупреждение.
— Уходил бы ты подобру-поздорову, — как бы сказала мне
.лосиха.
Потом она неохотно развернулась и не спеша побежала то
левой, то правой колеей лежневки. Ровно, без тряски, несла
она свое сильное, жилистое тело, голову держала по-прежнему
высоко, косила на меня крупным глазом.
Пробежав метров сто и увидев в болоте лосенка, она оста­
новилась, еще раз оглянулась и сошла с настила.
Дорога была свободна.

НА ЗЕМЛЯХ
ДАЛЬНИХ

6

В КОНЦЕ ЛЕТА
Запомнился вечер в северных краях.
...С большого плоского камня, покрытого тонкой мшистой
зеленью, кидаются в озеро солдаты.
Крики, хохот, стеклянный плеск воды — все это так неожи­
данно. Чуткая, настороженная тишь стояла здесь только что.
И вечернее озеро казалось неприступно-спокойным, отдавало
холодом и блеском стали.
Они появились вдруг. Сбежали с косогора, гулко застуча­
ли сапогами о камень. Срывали ремни, сдергивали гимнастер­
ки, звонко шлепали друг друга по загоревшим телам. И пер­
вый разбежался, истошно воя, бросился спиной на воду, широ­
ко разбросав руки и ноги, — и озеро разбилось, ожило, побе­
жали волны к уснувшим камышам на том берегу. И эхо уж ме­
чется в сопках, бьется, звенит, рассыпается на множество отго­
лосков.
Днем я видел их. Они убирали совхозное поле, выкашивали
на силос горох с клевером. А я собирал грибы, рядом, в лесу,
сосновом и чистом, не уходил далеко, прислушивался к смеху
и крикам парней, звону и вжиканью кос под оселками.
Сначала я даже не понял, что это солдаты. Все они работа­

160

ли без гимнастерок, хоть и было прохладно — солнце едва про­
бивалось сквозь дымку облаков. Несколько человек шли с ли­
товками. Трава ложилась за ними высокими ровными валками.
Другие собирали валки в копешки. Видно было, что многие из
них впервые взялись за грабли и вилы. Но с какой радостью,
с каким рвением и жадностью ворочали они, поднимали тяже­
лые хрусткие пласты. И я вспомнил свою «действительную»,
когда нас, «старичков», солдат по третьему году службы, бро­
сали перед самой демобилизацией на помощь в один из целин­
ных совхозов. Как мы работали тогда! Какие были шальные
от встречи с «гражданкой». За какое благо принимали и зной­
ную казахскую степь, и ветры, и пыль, и безводье уборочной.
...Позднее, под вечер, кричала с ними, отчаянно визжала и
хохотала здоровая задиристая девка Машка, приехавшая на
поле вместе с совхозным бригадиром, — обед привезла солда­
там. А в сумерки увозила косы, грабли, вилы, неспокойно вос­
седая на пышном возу, и я понимал, зачем она оборачивается
и попридерживает лошадь. Я уж тогда сидел на берету, отды­
хал, перебирая и укладывая в корзинке тугие, неломкие грибы,
пахнущие хвоей.
И еще не успел стихнуть дробный стук телеги, еще слышно
было напевное девичье понуканье: «Но-оо, Карька! Но, хоро­
шая!» — как набежали солдаты.
Дикие, нетерпеливые, они, наверно, долго ждали этой ми­
нуты. Там, на поле, каждый небось не раз представлял, как
нырнет в озеро, как холодная вода обожжет, захватит ды­
ханье.
И, дорвавшись до озера, они огласили сопки радостными
воплями, сатанинским хохотом...
Орут, дурачатся кто как может. Кто под водой разбойни­
чает, хватает маломальских пловцов за ноги, топит их, ко дну
тянет, кто прыгает с камня на головы товарищей.
А один, уже накупавшийся, стоит, растирая бицепсы, любов­
но поигрывает ими, говорит:
— Купался бы всю жизнь вот так... И горох косил!.. И не
надо бы никаких карабинов.

6

М. Голубков

161

— Машеньку забыл, сержант! — выплеснулось из воды. —
Манюню, для полноты жизни!
— Сейчас нагоним... и враз обженихаем! Так, мол, и так...
скоро демобилизация!
— А ну, чего скалитесь! Я вот вам устрою!.. Взво-од!
В ружье! — всех перекричал сержант.
Повыбросились, повыскакивали разом. Вокруг как будто
чуть посветлело от множества голых тел.
В каких-нибудь пару минут оделись, так же быстро, как на­
бежали, скрылись, построившись на дороге и с места выдохнув
всем взводом:

Маруся, раз, два, три — калина!
Чернявая дивчина!
В са-ааду... —
взвился до свисту голос запевалы.

...ягоду рвала, —
подхватил взвод.
Озеро успокоилось. Лес все темнее, сопки резче по краю
неба. А выше, над головой, уж высветлилась звездная пыль.
Пройдет еще немного времени, и звезды повиснут в ночной чер­
ноте чугунными искрами.
Топким болотцем уходит озеро между сопками в другое, бо­
лее водное и волнующееся, — там и селенье.
Карелия. И уж лето было на исходе.

КАБАНЬЯ ОХОТА
Из лесу мы в тот день пришли поздно. Каждая, в два, в три
человека, группка работала далеко от стоянки и до полной тем­
ноты.
Ужинать'забрались всей партией в теплушку, хоть и тесно­
вато было. Никто не пожелал остаться у костра, на воле, на
вязком и сыром октябрьском холоде. Все и без того намерзлись,
намаялись, намахались топорами в заходах, натрудили руки
и ноги. И теперь жар теплушки был особенно надобен.

162

Ели при слабом и шатком огне свечей, при красных и неспо­
койных бликах раскочегаренной железной печки. Устроились
кто на чем: на нарах, на низком порожке в дверях, на заготов­
ленных к ночи дровах.
Ели молчком, жадно и много. Громко сопели разогретыми,
сочившимися влагой носами. Смахивали пот с лиц, скыркали
ложками об алюминиевые чашки.
И, как всегда, после сытной и обильной еды всех потянуло
на питье. Чай уж не утолял жажды, сколько его ни глотай.
Хотелось на верхосытку холодной, родниковой водицы, чтобы
сбить огонь в теле.
Я взял ведро, перешагнул чьи-то вытянутые в блаженстве
ноги, толкнул скрипучую шаткую дверь, вывалился из душного
и тесного нутра теплушки.
Стояла глухая, чуть ветреная, осенняя ночь. Чувствова­
лось, что небо над головой низкое, тучное, едва, поди, не заде­
вает верхушки гигантских лиственниц. Все вокруг было заво­
лочено, спутано плотной, непроницаемой теменью, вверху —
ни одна звездочка не проклюнется. Лишь понизу, там, где меж
стволами деревьев белел снег, можно было что-то различить.
Снег этот выпал вчера вечером, продержался на кустах и де­
ревьях до утра, но днем его с кустов и веток сдуло, осыпало
ветром, оплавило и согнало солнцем, и только на земле он коегде уцелел, лежал сейчас маленькими светлыми островками,
разряжал местами темень.
Мы жили в предгорьях Саян, на северном склоне хребта
Танну-Ола, что тянется вдоль Енисея, по югу Тувинской авто­
номной республики.
В Туву мы приехали не всей экспедицией, а лишь одной
небольшой партией. Партия занималась в основном подготови­
тельными съемочными работами, чтобы на будущий год, весной,
когда сюда прибудет вся лесоустроительная экспедиция, инже­
неры могли сразу же приступить к делу, а не ждать, когда им
техники подготовят кварталы для таксации.
Лагерь мы разбили удачно, у колхозной овечьей кошары,
возле пахучего, истолченного до черноты загона, обнесенного

163

6*

крепкой изгородью. Тут было более или менее обжитое место.
Здесь стояла маленькая чабанья теплушка, здесь протекал ру­
чей, чистый и говорливый. Отсюда нам было удобно заходить
в оба конца нашего участка.
Кошара занимала довольно обширную круглую поляну на
грани степного и лесного массивов. Поляна чуть вдавалась в
предгорную тайгу и лишь узким проходом соединялась со
степью. Тут затишье, укрытие для овец — высокие, вековые
лиственницы защищают от сильных низовых ветров.
Место нам это указали сразу, еще в Шагонарском лесхозе,
уже там мы нашли на аэрофотоснимках поляну с кошарой, раз­
глядели на ней точечное пятно теплушки и крепко на нее по­
лагались. Какое ни есть, а все-таки жилье.
Когда мы приехали сюда, кошара, на наше счастье, оказа­
лась пустой, овец, видно, в это позднее осеннее время перего­
няют на другие пастбища. И мы обосновались на поляне пол­
ными хозяевами.
Теплушки, правда, на всех не хватило, пришлось рядом ста­
вить палатку. Но и в теплушке разве только с вечера дела­
лось уютнее, теплее, ночью же, как ни топи, и из нее все вы­
дувало — стенки были дощатые, тонкие, как решето, пропу­
скали ветра.
Вставали мы по первому свету, готовили еду на костре
(в теплушке возиться с большими котлами печурка не позво­
ляла), завтракали, правили топоры напильниками и брусками,
совали в рюкзаки что-нибудь пожевать в обед и на весь день
уходили, оставив на таборе лишь кашевара.
Кашеварили попеременно, соблюдая очередь. То был вы­
ходной своего рода. В обязанности дежурного входило: наго­
товить под вечер побольше дров и сварить к нашему возвра­
щению ужин.
Ручей протекал метрах в семидесяти. Туда, как сквозь
строй, сквозь мелкий и частый лиственничный молодняк, усы­
павший землю желтой и длинной хвоей, вела узенькая, изги­
бистая тропинка. Сейчас молодняк колко и костяно пощелки­
вал, позванивал на ветру голыми ветками. Тропинка была утоп­

164

тана, тоже обсыпана хвоей, на ней сохранилось больше и тол­
ще снега, чем под деревьями.
Я подошел к ручью, ткнул каблуком сапога в бугристый
ледяной панцирь. Лед, глухо ухнув, осел, точно выпустил воз­
дух. Осел огромным, тяжелым пластом, мелко покололся на
тонкие плитки. Слышен стал едва различимый шепоток, ласко­
во-нежное журчание на дне глубоконькой выбоины.
Ночью ручей почти исчезал, накрытый — по мере того, как
сбывала вода — несколькими слоями льда. Это был ручей, пи­
таемый солнцем. Вот взойдет оно поутру, большое, ослепи­
тельное тувинское солнце, греющее даже глубокой осенью, рас­
топит в горах снега — и оживет ручей, запляшет, забьется в
камнях, окрепнет и возмужает голосом, сбежит вниз шумным
потоком.
Но полниться он будет не сразу. Пока тает снег, пока где-то
копится вода, пока она, наконец, прорвется, дойдет до нас,
донизу — время, глядишь, опять повернуло на вечер. Часа
только в три заполнит вода пространство меж дном и нижним
самым, так и не стаявшим за день, ледяным слоем. Затем вода
выбьется наверх, растечется, побежит по льду, источит, сломает
и унесет его, быстро и бурно подберется к другому слою.
Лишь часу в четвертом ручей наберет полную силу, запле­
щется, займет тесное русло, продержится так, проживет минут
тридцать — сорок, и вновь его начнет прихватывать холодом,
наращивать, напаивать и смыкать от бережков тонкий, про­
зрачный лед. Да и поток уж ослаб, сбывает — солнце уж сов­
сем низко, едва теплится, закраснело, небо все синей и синей,
все четче, белее заснеженные вершины гор, все выше и выше
вонзаются они в бездонную стынь.
Сбыл под верхним слоем ручей, а холод за ним по пятам
идет, снова наращивает, смыкает к серединке льдистый напай.
Проще теперь стало холоду, русло ко дну уже и уже, хо­
лод же все усиливается и усиливается.
Так за ночь ручей покрывается не одним слоем, а сам ино­
гда и вовсе вымерзнет, исчезнет, будто в землю уйдет, будто
его и не было вовсе.

165

Разбив все слои, очистив ото льда лунку, я подождал, пока
отстоится в ямке взмутненная вода, ямке, специально для это­
го вырытой. Затем я нашел миску, валявшуюся тут же, на бе­
режку. Она здесь всегда валяется. Без нее утром даже на чай,
на умывание не начерпать.
Вода, по всей вероятности, отстоялась (в темноте не раз­
глядеть было), я набрал полное ведро. Зачерпнул последний
раз, напился прямо из миски. Всласть напился, до ломоты в
зубах. Ночью вода в ручье чистейшая, вкусная, одними родни­
ковыми водами питается.
Хотел было идти обратно, но вдруг услыхал чьи-то частые
шажки: по снегу — скрипучие, хрумкающие; тупые и тукаю­
щие — по стылой земле. Шажков мне слышалось множество.
Потом я довольно явственно уловил — похрюкиванье. Знако­
мое, свиное похрюкиванье, спокойное и деловитое.
«Кабаны!» — затаился я.
И тотчас на той стороне ручья, в проглядной по снегу родо­
дендроновой чаще, я совершенно отчетливо различил призе­
мистое, длинное тело кабана, полное, казалось, скрытой и
взрывной силы. Двигался он не спеша, низко опустив морду.
Зверь был спокоен, ничем не встревожен, видел я его недолго,
секунды три, видел лишь на фоне снежного пятна, кабан на­
правлялся вдоль ручья.
То был, пожалуй, вожак стада, идущий впереди кабан.
Остальные, должно быть, где-то сзади. Кабаны, как известно,
в одиночку не пасутся.
Подняв осторожно ведро, чтобы, не дай бог, не звякнуть,
не нашуметь дужкой, я заторопился обратно, стараясь не по­
падать ногой на скрипучий снег, а идти рядом.
Отойдя от ручья подальше, скрывшись за деревьями, я по­
бежал, расплескивая из ведра воду, ворвался заполошно в теп­
лушку:
— Ребята! Кабаны!
Надо сказать, что кабаны для нас стали чем-то невероят­
ным, из области чудес, сказок. Собираясь сюда, в Туву, мы,
разумеется, мечтали увидеть кое-каких птиц и зверей (и ка­

166

банов в том числе), которые не водятся у нас, на Урале. Мы
даже разжились лицензией, дающей нам право отстрелять одно­
го кабана для котла партии.
Но работы наши подходили к концу, а на кабанов мы так
ни разу и не наткнулись. Видели маралов, слышали их труб­
ные,4 страстные зовы в горах, видели горных козлов, ловко, как
мячики, прыгавших в скалах, видели удирающих и играющих
«зеркалами» косуль, кабанов же до сих пор встретить не уда­
валось. Никто еще из нас не похвастал, придя с работы, что
он, дескать, спугнул секачей. Очень, должно быть, чуток и
осторожен этот зверь.
А меж тем кабаны в здешних местах водились. В лесу мы
не однажды набредали на их следы, на их лежки. Знали и
места их кормежек, где они, как плугами, изрыли землю, ис­
толкли ее острыми копытцами.
Итак я с криком ворвался в теплушку:
— Ребята! Кабаны!
— Гы-ыде? — резко приподнял голову Игорь Перевозчи­
ков, техник, худой, светловолосый парень, заводной и горячий
по натуре, отпускавший на полевых реденькую, козлиную бо­
родку. Он уж разделся и лежал на нарах в спальном мешке.
— Там! — махнул я рукой. — У ручья хрюкают!
— В-вы... в натуре?
Игорь у нас заика, и слова ему в волнении даются трудно.
— Честно, кабаны! Ей-богу, видел!
В следующий миг Игорь уже одевался, хватал, что попа­
дало под руку, накидывал на исподнее телогрейку, обкрутил
наспех ноги портянками, втолкал их в сапоги, сушившиеся у
печки.
Над нами посмеивались:
— Хана теперь кабанам!
— Сальцо будем солить!
— Туши нести нас кличьте!
Игорь сорвал со стены ружье, патронташ, выбрал из него
несколько пулевых патронов, сунул в карман. Я тоже напялил
поверх энцефалитки чью-то телогрейку, и мы выскочили из

167

теплушки. Больше желающих поохотиться на кабанов не наш­
лось.
— А т-ты ч-чего без пушки? — спросил, заряжая двуствол­
ку, Игорь.
Мое ружье лежало в палатке, но я, как на притчу, израсхо­
довал на днях патроны с жаканами, а новых зарядить не успел.
Игорь же не мог поделиться, у нас были разные ружья: у ме­
ня шестнадцатый калибр, у него — двенадцатый.
— Нет ни одного жакана! — подосадовал я. — На твое на­
дежда...
— Л-ладно, рванули, — кинулся было Игорь тропкой.
— Погоди, — придержал я его. — Они вверх по ручью на­
правились... Может, обгоним и устроим засаду? Иначе не под­
пустят нас.
— Дудело! — согласился Игорь.
Мы бросились в другом направлении, по дороге, которая
сначала отделяется от ручья, затем делает крутой поворот и
пересекает его. Там мы и решили укараулить кабанов.
Дорога была твердая, стылая, чутко и гулко отзывалась
под сапогами. Местами на ней тоже лежал снег и нам прихо­
дилось перепрыгивать или обходить такие места. Кое-где встре­
чались промерзшие до дна лужицы, этих и вовсе бойся, как
настороженные капканы таятся, близко не подойдешь — то­
ненький, хрупкий ледок в них сразу же рушится, гром полу­
чается на весь лес.
Бежали мы осторожно, больше обочиной, ног куда попа­
ло не ставили, чтобы нас не было далеко слышно, а перед са­
мым ручьем и вовсе замедлили шаг.
— Давай на ту сторону, — шепнул я Игорю. — Они скорее
всего там выйдут.
Он махнул в узком месте через ручей, не потревожив, не об­
ронив ледяного панциря, и скрылся из виду. У него ружье, ему
и карты в руки.
Сам же я остался на этой стороне, спрятался у дороги за
толстенным стволом лиственницы. Если кабалы выйдут на меня,
то я постараюсь спугнуть их, и они, возможно, повернут, вы­

168

скочат на Игоря. В этом я видел пользу своего пребывания
здесь.
С минуту-другую я еще слышал осторожные шаги напарни­
ка, его возню, шебуршание рододендроновых зарослей, где
Игорь устраивался на засидку, но вот все и там смолкло, за­
мерло в напряженном ожидании.
Я стоял, прислонившись плечом к дереву, и, сдерживая ды­
хание, вслушивался, всматривался в ночь.
Темнота, казалось, стала еще гуще, еще непрогляднее. Ме­
сто тут было низкое, глухое — впадина перед взгорьем, ветер
тут шел выше деревьев, гулял и шумел где-то дальше, на скло­
нах гор. Над нами же он лишь изредка опадал, снижался, за­
игрывал легонько с самыми высокими макушками лиственниц,
тонко и любовно насвистывал, нашептывал им что-то, лас­
кался.
Это мягкое, вкрадчивое нашептыванье поддерживал снизу
ручей. Он в тон подпевал ветру, журчал мелодично, хрусталь­
но переливался под слойным, воздушным и ледяным укрытием.
Однако и вода не мешала мне, не нарушала чуткой, лесной
тиши.
Снегу во впадине, особенно близ ручья, где густо перепле­
тается рододендроновый кустарник, сохранилось больше, тамто я и надеялся заметить кабанов.
Но, как я ни вслушивался, как ни всматривался, — тщетно,
кабаны не показывались. Неужто свернули? Неужто заслыша­
ли нас?
Прошло минут двадцать-тридцать. У меня начали мерзнуть
ноги, но я терпеливо ждал, хоть никакой почти надежды на
успех не было, за все это время я не услышал ни единого шо­
роха, ни единого звука.
За ручьем, в кустах, заворочался Игорь, шумно полез
сквозь них, выбрался на дорогу. Он теперь расслабился, не осто­
рожничал, тяжело бухал сапогами. Снова махнул через ручей,
да неудачно, оступилась одна нога — раздался перекатный сте­
кольный треск, рухнуло метров двадцать ледяного покрытия.
Какие уж сейчас кабаны.

169

— 3-застыл, ка-ак цуцик! — прыгал и бегал, разогреваясь,
Игорь. — М-может, показалось тебе? М-может, их не было
совсем?
— Честно видел! — поклялся я. — Вот завтра по следам
покажу...
— Л-ладно, у-увидим, — Игорь затрусил обратно по дороге.
Мы быстро, нигде не останавливаясь, вернулись в табор.
Нырнули поскорее в теплушку, жались близко к печке — ото­
гревались.
На нарах опять кой-кто высовывался из мешков:
— Что, охотнички? И без нашей помощи обошлись?
— Значит, завтра свежатинку едим?
— Да, крепко вы палили, аж в ушах ломит! *
Мы молча сносили издевки товарищей, не раззадоривали
их куражный настрой. Да и отвечать нам было решительно не­
чего, раз мы действительно никудышные охотнички, раз про­
шляпили кабанов.
Только почему все-таки нас постигла неудача, ведь все вро­
де бы правильно задумали?
Согревшись, оставив у печки сапоги, обмотанные по-солдат­
ски портянками, Игорь, раздвинув спящих, уполз на свою леж­
ку на нарах. А я пошел в палатку, спешно разделся там, юрк­
нул с головой в жгуче холодный спальник, липкий от влаги,
долго ворочался, ужимался в нем, наполняя дыханием и теп­
лом тела ватную нору.

Утром я проснулся и не мог поначалу шевельнуть ни рукой,
ни ногой, что-то недвижное и тяжелое давило, наваливалось
на меня.
Я развязал тесемки спальника, высунул голову.
Снег!
Ночью выпал снег. Да такой обильный, что прогнувшиеся
под ним скаты палатки лежали на нас. Они только тех не до­
ставали, кто спал в середке.
Я ткнул несколько раз кулаком вверх, скат надо мной не­

170

сколько полегчал, расправился, в палатке стало чуть посво­
боднее.
Как неохота покидать нагретый, уютный мешок, дрожать,
одеваться, стуча зубами. А как представишь, что нужно по
такой-то погодке и в лес еще идти, просеку рубить, то есть
стряхивать на себя весь снег с веток и кустов, вымокнуть до
нитки — быр-р-р, совсем дрожь пробирает.
Но вставать и одеваться все-таки пришлось.
Я откинул полог палатки, в глаза мне ударило сильное бе­
лое сияние. Мир вокруг резко изменился, даже отдаленно не на­
поминал вчерашнего. Не было больше поляны с истолканной
овцами черной землей, не было голых, неприютных лиственниц,
костяно пощелкивающих на ветру, не было нашей неказистой,
щелистой теплушки, покрытой гнилым трухлявым корьем. Все
теперь было прибрано и наряжено в пышные одеяния, ни одна
веточка, ни одна травинка не осталась обиженной. Все гну­
лось, все никло счастливо и устало под драгоценными шап­
ками.
И еще, что мне сразу бросилось в глаза, когда я выбрался
из палатки, так это кабаний след, простроченный и устремлен­
ный прямо через поляну. След был совершенно свежий, ни­
сколько не запорошен, хотелось по-собачьи ткнуться в него но­
сом, насладиться запахом близкого зверя.
Я рванул разбухшую, заснеженную дверь теплушки. Здесь
тоже все еще спали иль просто выбраться из мешков не торо­
пились, здесь тоже было холодно и промозгло, но, в отличие от
палатки, ощущался едва-едва жилой дух, ночью, видно, кто-то
вставал и подбрасывал в печку.
— Где у тебя патроны? — расталкивал я Игоря. — Куда ты
их подевал?
Взъерошенный, ничего не понимающий Игорь сел, мешок
свалился с его костлявых, угловатых плеч.
— К-какие патроны? — таращил он на меня сонные, обал­
делые глаза. — Т-ты чего?
— С пулями патроны! С пулями! Скорее! — я уж завладел
ружьем Игоря. — Патроны мне дай!

171

— 3-зачем они тебе?
— Кабаны!
— Опять к-кабаны? — съехидничал Игорь.
— Только что один был рядом!
— К-как вчера небось?
— Где патроны? Не тяни резину!
Игорь наконец поверил, проникся моим азартом и нетерпе­
нием.
— П-погоди, я сам! — спрыгнул он босиком на холодный
земляной пол, суматошно совал свои тощие ноги в широчен­
ные спецовочные штаны.
Все повторилось сначала: дерганные сборы Игоря, издева­
тельские возгласы с нар:
— Чокнулись вы оба!
— Блазнят уж им кабаны!

— Ух ты-ы! — вскрикнул в восторге Игорь, вылетев на во­
лю и очутившись по колено в снегу.
Но восторгаться, глазеть вокруг было не время. Мы что
есть мочи кинулись по следу (Игорь — с ружьем наготове, я —
чуть сзади), духом одним пересекли поляну, вбежали в узкий
проход, соединяющий кошару и степь, вынеслись на затянутый
снежной мглой равнинный простор и — замерли в немом изум­
лении.
По скрытой, едва теперь различимой дороге, ведущей в кол­
хозный поселок, спокойно убегала от нас, трусила неспешно —
домашняя свинья. Кто бы мог подумать! Самая обыкновенная,
розовая свинья, упитанная и вихлозадая.
Нет, это, пожалуй, была очень даже необычная свинья, раз
отважилась на такое. Ведь от поселка до кошары — за два­
дцать километров.
Зачем она приходила сюда? Что делала всю ночь в горах?
Может, она наведалась к диким собратьям? Может, она уж
давно водится с ними? Может, могучий природный зов, зов ма­
теринства томил ее в эти дни, и она предпочла жирному, по-

172

селковскому борову вольного и стремительного секача? Все мо­
жет быть. Для нас во всяком случае это осталось загадкой.
А какой она должна была обладать хитростью и осторож­
ностью, чтобы так ловко обвести нас и не нарваться на вы­
стрел. Наверно, она не впервые оказалась в подобной пере­
делке.
— Д-да! — очнулся первым Игорь. — В-вот так свинью она
нам подложила! — Он повернул ко мне обветренное, впалоще­
кое лицо, жидкая бороденка его тряслась в беззвучном смехе.

В МАРЯХ
Марь исходила зноем. Горячие, сизые испарения всплывали,
струились, точно расплавленное стекло, и все было зыбко и
непрочно вокруг от этих испарений: ходил крутыми волнами
сквозь их толщу далекий таежный горизонт; чистое, без еди­
ного облачка небо искристо и ослепительно высверкивало, буд­
то его прикрывали какой-то блескучей, прозрачной пленкой;
редкий и низкий сухостойник, тянувшийся по обеим сторонам
просеки, корчился, извивался, словно в конвульсиях, трепетал
в беспокойных глянцевитых потоках, устремлялся, истончаясь,
ввысь, и казалось, что это зной, духота, испарения болотные
так гладко отмыли, отшлифовали его, оголили до самой по­
следней веточки и вершинки.
Внизу, под ногами, тоже не было никакой тверди. Высокий
травянистый кочкарник, черный, обугленный понизу (марь силь­
но выгорела весной), нисколько почти не держал, сминался,
когда на него наступали, всасывал ноги, урча и хлюпая тухлой
жижей, сжимал их, будто тисками, норовя сдернуть сапоги.
Этот, не успевший еще полностью зарасти, кочкарник выпыхивал из своих недр, кидал в лесоустроителей целые взметы едучей, пепельной пыли, которая грязными ручейками стекала с
потных лиц, забивала ноздри, скапливалась во рту темно-бурой,
полынногорькой кашицей, приходилось часто сморкаться и от­
харкиваться. Мучила, как в пустыне, жажда, в ушах стоял
звон от потревоженного, валом валившего из травы дымчато­

173

го комарья и крупного полосатого овода, ходившего над людь­
ми зудящей, жалящей круговертью.
— Веселей, веселей, — крикнул рабочим техник Воронов.
И ускорил шаг, без всякой на то надобности, из бахвальства
одного.
По себе, по себе, что и говорить, выбрал он профессию: там,
где другой и часа не выдержит, загнется три раза, Воронов
хоть бы хны, ломится, что лось, только шум стоит. Главное же,
никаких вузов, никаких техникумов можно не кончать, похо­
дил, поучился после службы в армии на шестимесячных кур­
сах — и готов специалист. Не больно находится много охочих
таскаться по лесам с высшим и техникумовским образованием.
Поэтому и курсы устраиваются при экспедиции каждый год.
А он-то, дурачок, еще раздумывал, увидев объявление, —
поступать не поступать учиться? Теперь не раскаивается. Нече­
го ему на заводе делать, где он слесарил полтора года до при­
зыва. И хоть мать с отцом вовсе испилили его: иди да иди об­
ратно на завод, «там из тебя человека сделают», но Воронов
настоял на своем, переквалифицировался, с экспедицией-то
хоть поездит, белый свет повидает.
— Давайте, ребята, давайте.
Зная за Вороновым такую несерьезность, такую мальчише­
скую браваду, рабочие даже не подняли голов, шли как шли,
друг за дружкой, стараясь идти след в след, с кочкарником
справляться легче, тянулись цепочкой по просеке, обозначен­
ной через марь вешками. Просеку эту прорубили и вымеряли,
наставив пикетных колышков, дней восемь назад, когда дела­
ли заход в дальние кварталы участка. Сейчас по ней же воз­
вращались.
Дойдя до километрового пикета, Воронов снял рюкзак, вы­
брал потолще и покрепче кочку, сел на нее, как на мягкую бан­
кетку, подождал рабочих. И когда они подошли, измотанные,
шаткие, с тяжелыми ношами за спинами (в заход брали и
спальники, и палатку), зычно распорядился:
— Привал, мужики! Передохните... А я тут загляну койкуда, одно озерцо проверю. Нет ли в нем рыбки?

174

— Откуда взялось? — ожил сразу, взбодрился ретивый По­
мазцев, правая рука техника, старший рабочий, угодливый, ис­
полнительный мужик, но и сам, как говорится, себя не забы­
вающий. С Вороновым они спелись, не один уже год ходили
вместе в экспедицию, понимали друг друга с полуслова, вер­
нее, Помазцев очень хорошо понимал Воронова, вовремя подда­
кивал, вовремя предлагал кое-что, вовремя подъезжал с прось­
бами. — Что за озерцо?
— Есть тут поблизости. Я уж давно к нему присматри­
ваюсь, — Воронов достал из рюкзака папку с аэрофотоснимка­
ми. — Вот оно, смотри, — нашел он нужный снимок и ткнул
в него пальцем, — всего метров двести отсюда.
Помазцев взглянул на тоненький голубой серпик, сверкаю­
щий одиноко средь пустынной, песочного цвета мари, занимав­
шей всю площадь снимка, и красное, лупоглазое лицо его, за­
росшее, как у старика, белой щетиной, хищно, крепкозубо оска­
лилось:
— А что... не сходить ли и впрямь? Не поставить ли нам сетчонку? — Так Помазцев любовно называл большую, тридцати­
метровую сеть, которой они разжились с Вороновым в прош­
лом году.
— Ступайте, ступайте, как переможетесь, — возразил Во­
ронов, — я один сползаю... Там, может, и рыбы-то вовсе нет,
а мы потащимся... и так все выдохлись. Я и рюкзак здесь остав­
ляю, я налегке.
— Хозяин — барин, — потухнув, сказал Помазцев. — А то бы
вдвоем слетали, — сделал он тут же последнюю попытку убе­
дить Воронова, — болото ведь, мало ли... Сразу и сетчонку при­
хватим. Вдруг да все-таки рыбка окажется.
— Я крикну, если что... — раздумывал Воронов, — вы не
успеете далеко уйти. Бросай тогда ношу, возвращайся по про­
секе к моему рюкзаку, доставай сетку — и следом... заметно
проложу.
Помазцев кивнул, не очень-то согласный с техником:
— Ну, хорошо... если крикнешь. А вдруг ты крикнешь, а мы
не услышим... тогда как?

175

— Идите себе и идите, до самой Норы. Там большой при­
вал, на обед... супку, чайку заварите. Да я, скорее всего, дого­
ню вас, я махом... — Воронов сунул папку обратно, пружинисто
поднялся, рослый, окладистая темная бородка, загляденье
не парень, в пляжной цветной кепочке, блинком сидевшей на
голове, и как бы скачками, далеко выбрасывая вперед длинные
ноги (так ловчее двигаться по мари), зашагал в глубь квар­
тала.
— Здоровый чертяка! — услышал он сзади ожидаемую по­
хвалу.—Такой любого убегает, чего ему каких-то двести мет­
ров.
Двести эти метров к озерцу давались, однако, Воронову ох
как не легко. Идти без тяжелого рюкзака было намного удоб­
нее, но чем дальше он уходил от просеки, чем ближе озерцо,
тем марь становилась сырее, кочкарник выше, под самый пах,
а травы скрывали с головой, набрасывались, вязали тело креп­
кими путами — пожар тут не так буйствовал, и травы подня­
лись быстрее.
Вскоре от бравады Воронова не осталось и следа. Да и пе­
ред кем выкобениваться? Ноги уж было невмоготу выкиды­
вать, дай только бог, из болотины вырвать, кочки и траву при­
ходилось раздвигать руками. Марь по-прежнему взрывалась
полчищами комаров, эскадрильями оводов, выдыхала со дна
тухлый, гнилостный запах. Солнце слепило глаза, Воронов об­
ливался потом, с лица в считанные минуты смывалась патен­
тованная противокомариная <Дэта>, больно щипля и разъедая
кожу, однако и не мазаться нельзя, живьем, собаки, сожрут.
Через каждые двадцать шагов Воронов все оглядывался,
проверял по следу, по примятой траве: прямо ли он идет, не от­
клонился ли, не забрал ли в сторону? Эх, лихо-то будет, если
проскочит озерцо.
Иногда он взбирался на кочки, на неустойчивые эти, гнув­
шиеся горбы, и пристально всматривался вперед, давая себе
передышку, — пора уже быть голубому серпику. Но как он ни
напрягал зрение, ничего, кроме буйной зелени трав, кроме зыб­
кого, струившегося воздуха, не видел.

176

К озерцу он вышел совсем неожиданно. Только что взбирал­
ся на кочки и оглядывал марь, ее бесконечную ширь, и вотг
сделав всего шагов сорок, вынырнул вдруг из душного, парно­
го травостоя и очутился у самой почти воды, на узкой при­
брежной полоске, сбитой из низкорослой осоки и водорослей и
тугую, упругую подушку и державшейся, по всей вероятности,
на плаву. Воронов знал за водоемами на болотах и в тундре
такую особенность — показываться внезапно, врасплох, пока
в них носом не ткнешься, будто они с тобой в детскую игру, в
кошки-мышки играют. А это озерцо было, к тому же, неболь­
шим, точно таким, как показывал и аэрофотоснимок, впало и
цепко сидело оно в мари, попробуй-ка разглядеть его в не­
обозримой болотной равнине.
У воды стало свежее и прохладнее, свободней дышать. Ко­
марье, тучей было вылетевшее вслед за Вороновым, сразу же
заметно развеялось, разредилось помаленьку, унырнуло обрат­
но в спасительную тень трав, испугавшись прямого полуденно­
го солнца. Зато овод закружил злобнее, трава ему сейчас не ме­
шала, густо, как пчелиный рой, облеплял энцефалитку, проса­
живал ее местами насквозь, доставал тело.
Вода была темноватой, напитанной болотными соками, но
до того спокойной и неподвижной, так зеркально и чисто отра­
жала она по всей ширине и длине небесную высь, что казалась
раз и навсегда затвердевшей. Чудилось, что это и не озерца
вовсе, а сверкающая синяя глыба, отколовшаяся и свалившая­
ся сверху.
И только по краям озерца, за наплавной осоковой подуш­
кой, где разная мохнатая водная поросль выбивалась на по­
верхность, где светились нежарким бело-желтым пламенем кув­
шинки, где плавали, жались, теснились их листья-тарелки, толь­
ко там беспрестанно выскакивали из глуби, ловко уклоняясь,
увертываясь от ищущих, жадных щупальцев водорослей, круп­
ные воздушные шарики. Они разрывались наверху с легким
взбульком, силились разбежаться по озерцу кругами, но буйно
выпиравшая из воды растительность не давала кругам разбе­
гу, губила в зародыше. Часто шарики тыкались снизу в листья

177

кувшинок, сотрясали их, рассыпались под ними, выпучивались
вокруг зеленых тарелок мелким серебристым бисером.
Сердце Воронова так и зашлось, когда он углядел этот вер­
ный признак нереста карася. Шарики поднимались у берегов
по всему озерцу, особенно в остриях серпика, сплошь затяну­
тых тиной с близкого дна.
Воронов аж полез за куревом: карась, непременно карась не­
рестится! Некому больше, ходит, трется боками о тину, где во­
да помельче и потеплее, роется, тревожит чашу водорослей, вы­
пуская аккуратные колобки воздуха. Самое время ловить его,
пока он с икоркой, пока не сонный, не забивается в ил. Коп­
ченый, икорный карась — милое дело. А если его сохранить да
увезти к пивку в город — цены ему нет!
Все, нечего и раздумывать, ставить надо сетку. А то пол­
сезона прошло, а рыбки еще и не нюхали.
Не повезло, не повезло им нынче с рыбалкой. В таких бога­
тых рыбных местах работает экспедиция, в Приамурье, а Во­
ронов — и без рыбки живет. Участок ему такой достался. За­
бросили вертолетом — мари одни кругом да сопки таежные
вдали. Есть, правда, река и на их участке, Нора название ей,
через которую они будут сегодня переправляться, но она да­
лековато, километрах в восьми от табора, не больно-то поры­
бачить выберешься. Да и много ли по реке наловишь — Нора
быстра, норовиста, не везде сетку поставишь. Заливчики нужно
искать, протоки спокойные. Опять же вдоль реки шастать и
шастать надо. Вот если бы табор у самой речки стоял да лод­
чонку бы с мощным моторчиком!
Воронов приложил руки ко рту, сильно гуднул в раструб
ладоней:
— Эге-ге-е-ей!
Марь не отозвалась эхом, не подхватила, не разнесла зов,
наоборот, тут же убила, всосала его в себя.
Воронов повторил крик, но снова не получил ответа. Рабо­
чие, видно, ушли далеко.
— Черт бы побрал! — сплюнул Воронов, бросил с досады
недокуренную папиросу. Окурок зашипел, попав на воду, за­

178

нялся дымком, словно крошечный пароходик. И тут на глазах
у Воронова случилось невероятное — всколыхнулись в глуби
озерца растительные джунгли, вывернулся из их подвижного
пышного месива большущий, что сковорода, толстоспинный ка­
рась, медленно всплыл, раскрыв свой гармошечный, трубчатый,
розовый рот, заглотил с изжеванного конца окурок, так же
медленно, как поднялся, затонул вниз хвостом, всасывая до­
бычу, скоро, однако, вытолкнул ее, лишь опав на тину, — об­
манулся озерный увалень, не понравилось ему людское зельеотрава. Потом карась резко, будто в сердцах, шевельнул раздругой крепкими красными плавниками, зарылся в тину, сверк­
нув золотистым боком.
Воронова точно ознобом прошибло, задрожали коленки, ру­
ки, стоял завороженный, приходил в себя. Вот это карась,
вот это лапоть!
— Эге-ге-е-ей! — что есть мочи закричал Воронов, в надеж­
де докричаться все-таки Помазцева.
Отзыва, однако, опять не последовало.
— Эх, Воронов ты, Воронов, — только и сказал презритель­
но техник. Он всегда так себя обзывал, когда совершал какуюнибудь непростительную глупость. Ну какого, спрашивается,
лешего он не взял с собой Помазцева? Теперь вот тащись за
сеткой. Затем — ставь ее один, без лодки, без напарника. Но
поставить сетку обязательно нужно, кровь из носу, а поста­
вить. Упускать таких карасей, да ни в жизнь, что бы это ему
ни стоило.
Возвращался он по своему следу, по пробитому в мари хо­
ду. Кочкарник был по-прежнему цепок и ухватист, комар стек­
ся, заполнил до краев травяной проем, Воронов, точно бульдо­
зер, гнал, пихал перед.собой крылатое, пискучее войско. Солн­
це теперь било в спину, в затылок, но это было нисколько
не легче, согнутая спина вбирала, казалось, все лучи, весь жар
полудня, прокалилась до самых печонок, на горячий, разламы­
вающийся затылок нельзя натянуть капюшон энцефалитки,
вообще задохнешься к чертовой матери. Пляжная цветная ке­
почка не спасала, торчала на макушке больше для форсу.

179

Маломерную кепочку эту, с кургузым козырьком, исписан­
ную вкривь и вкось по-русски и по-грузински словом «Суху­
ми», он приобрел на юге, на черноморском побережье, куда
слетал по путевке в дом отдыха перед самыми полевыми рабо­
тами — отпуска у лесоустроителей большие, все можно успеть:
и отцу с матерью дома надоесть, и отдохнуть съездить. От­
пуска, правда, в основном не летом дают — кто будет в лесу
работать? — вечная нехватка техников и таксаторов. Впрочем,
Воронов и весной урвал свое. Эх, славные были денечки, на
всю жизнь памятные! Покупался, позагорал, удивляя курорт­
ников своим здоровьем, ведь не сезон, ведь апрельское море —
не июньское море. А уж грузинского легкого винца попил, по­
ходил под хмельком-то, по ресторанчикам, по танцплощадкам
с девчонками, что ему молодому да неженатому. Теперь вот
другой курорт, сваришься скоро в этой проклятой мари.
На просеке Воронов крикнул еще раз Помазцева, посидел,
передохнув чуток, вытащил сетку, полуопорожнив рюкзак, при­
строил ее на себе через плечо, как шинельную скатку. Пусть
сетка обручем стягивает грудь, пусть дышать тяжко, зато ру­
ки не заняты, можно раздвигать кочки и траву, помогать но­
гам и телу.

Вконец запаленный, измотанный, притащился он снова к
озерцу. С ходу, не раздеваясь, все равно весь взмок, хоть отжи­
май, полез в воду, стянув лишь сетку, сапоги и энцефалитку,
да кепчонку с головы сшиб, чтобы не потерялась, охладиться
полез, готов был взорваться, как перегретый паровой котел.
Вода ласково обняла, пропитала помаленьку горячую, пот­
ную одежду. Воронов блаженно ползал по мелководью, качал­
ся на тряской осоковой подушке, затем перевернулся на спину,
лежал, закрыв глаза, чувствуя над собой небесную бездну.
Ах, какое небо стояло над ним! Какое синее, чистое, свер­
кающее небо! Ничего нет кругом, кроме этой чистой, сияющей
синевы! Ни зноя, ни овода, ни комара-кровопийца, которые
только и ждут, когда он вылезет из воды. Ни мари нет, ни ры­

180

балки, которую он затеял, так бы и уснул в прохладке и покое.
Не дело, однако, разлеживаться. Много он времени потерял,
бегая взад-вперед по болоту. Да и с сеткой, один-то, не скоро
управишься. Заждутся его рабочие.
Воронов поднялся, шумно обтекая водою, выбрел из озерца,
высокий, худой, костистый, в тяжелой, липнувшей, сковываю­
щей одежде. Много в таком панцире не наработаешь. А вот
без сапог никак нельзя, изрежешь об осоку ноги, повыворачиваешь их в кочкарнике.
Не медля ни минуты, Воронов сволок с себя всю одежду
(кто его здесь видит), спешно, рывками выжал ее, раскидал
поверх травы — подсохнет немного, надернул сапоги, схватил
сетку, побежал с ней, оступаясь и падая, авось комарье и овод
не сожрут заживо, пока не залез в воду.
Снасть он разбирал в конце озерца, чтобы стянуть ее потом,
как невод.
Сетка у него двустенка, с мелкой и крупной ячеей, сетка
добротная, легкая — черный капрон, весь карась в ней будет,
и маленький, и большой. Не зря, не зря они постарались с Помазцевым, наказали какого-то браконьера. Экспедиция прош­
лым годом работала в Поволжье, там-то, в марийских лесах,
в одной из приречных стариц, они и наткнулись на эту сетку.
Сначала хотели лишь рыбкой поживиться, но когда начали опо­
ражнивать снасть, видят — сетка хорошая, выбрали и ее за­
одно с рыбкой. И не напрасно выбрали, славно она им еще
тогда, в Поволжье, послужила, на других старицах только.
Должна послужить и нынче, даром они, что ли, таскаются с
ней по такой жаре, везли за тысячи километров.
Вкровь изъеденный гнусом, извоженный как черт болотной
жижей, он наконец растянул сетку — лежала черным удавом,
как бы продолжив собой озерцо. Воронов связал веревки на
конце сетки, которыми она крепится в воде к кольям, впрягся,
точно в тягло, потащил снасть за собой.
Дно в озерце шло покато вниз, ноги глубоко уходили в ил,
всасывались, застревали в нем. Воронов все время опасался,
как бы не остаться без сапог. Длинная сеть то и дело оста­

181

навливалась, цепляясь за кочки, приходилось почти через каж­
дые пять метров выскакивать из воды, бежать и освобождать
зацеп. Вот что значит одному, без напарника, ставить. Вдвоемто бы все как надо выходило: один распускал бы, другой
волок.
Особенно тяжко пришлось Воронову, когда он потянул сет­
ку вплавь, когда совсем не стало опоры для ног. До этого он
иной раз освобождал застрявшую снасть сильными рывками,
вплавь же не больно надергаешь. Кроме того, к зацепам на бе­
регу прибавились зацепы свинцовых грузил, которые ползли
сейчас по илу, собирая, накручивая на себя пучки водорослей.
Воронов матерился, плевался, возвращаясь вдоль наплавов, на­
шаривал ногами зацеп, нырял, вырывал нижнюю веревку вме­
сте с тугими клубками тины, остервенело раздирал их, отшвы­
ривал далеко в сторону.
Вода внизу была холодная от вечной мерзлоты мари, ноги
у Воронова сводило. Он часто бросал сетку и плыл на теплое
мелководье, растирал там и разминал коленки и икры — сапо­
ги Воронов, когда пошла глубина, сразу же выбросил на бе­
рег, мешают только, тянут ко дну пудовыми гирями, утонешь
еще в них.
И лишь под конец, метров десять, сетка шла легко, ни за
что не уцепилась, перегородила озерцо вдоль, немного наиско­
сок, ни один метр не стоит впустую. Беспокойный, нерестовый
карась будет шнырять по озерцу что с той, что с другой сто­
роны сетки, и весь в конце концов окажется в капроне.
Воронов последний раз проплыл вдоль берестяных напла­
вов, проверил, не скрутилась ли где сетка, не образовался ли
прогал карасю. Все лады вроде. Широкая сетка доставала гру­
зилами ил, тину — ни одна живая душа не проскочит под ве­
ревкой. Попавшийся карась, правда, испутает всю сетку пони­
зу, свяжет ее накрепко с дном водорослями, но и сам не уйдет
никуда. Это главное. А уж вытащить сетку проще. Резино­
вую, надувную лодку взять только нужно. Без лодки и при­
ходить сюда нечего.
Оставалось хорошо укрепить сетку, не то набившаяся рыба

182

сдернет ее с места, сделает лазы у берегов — и пропал труд.
Воронов выскочил из воды и, пригибаясь, ныряя в траву от
налетевшего комарья и овода, подбежал к островку сухостоин,
к бывшим когда-то молодым елочкам, но так и не выросшим,
сгинувшим на корню в болотной сырости, выбрал два деревца,
вырвал вместе с корнями из слабо державшего дерна, обломал
острые, как костяные ножи, сучья, поднял деревца над головой
и рванул обратно, взвизгивая, бросая иногда ношу, шлепая,
давя на себе оводов, которые с лету жалились, бомбили сырое
тело.
Сухостоины он воткнул вершинами в ил по краям сетки,
оставив над водой лишь корявые шапки корней, привязал ве­
ревки. Ловись на здоровье рыбка.
Потом он поплыл в другой, незамутневший конец озерца, в
чистую, мягкую воду, долго оттирался, отмывался там пучком
травы, отходил от зуда в искусанном, исцарапанном теле.
Перед уходом он в последний раз оглянулся на озерцо и
удивился, не узнав его. Никакого уж озерца не было, была
лишь грязная, взбаламученная лужа, перечерченная наискось
белой полоской берестяных наплавов.

Рабочие ждали его у реки. Подготовили плот для перепра­
вы, сварили обед, полеживали, искупавшись, на берегу, заго­
рали — вдоль реки проносило легким, освежающим ветерком
и комаров билось над ними не так много, давали загорать.
Воронов свалился в тень, под кусты, не в силах шевельнуть­
ся больше, хватал раскрытым ртом воздух. Рабочие окружили
техника. Помазцев помог ему стянуть с плеч рюкзак:
— Где пропадал? Мы уж без тебя собрались обедать.
Воронов что-то мыкнул невнятно, лежал, закатив глаза в
изнеможении, грудь ходила, как кузнечные меха.
— Лезь скорей в воду, живо очухаешься, — посоветовали
ему.
— Хватит с меня воды под завязку, — прохрипел Воронов.
Помазцев ощупал рюкзак техника:

183

— Поставил-таки! — вскрикнул растроенно он. — А че ж
меня не позвал?
— Звал, еще как звал... и с озерца, и с просеки.
— Не слышали, ей-бог, не слышали, — клялся Помазцев. —
Вот хоть у кого спроси... Говорил я тебе, сразу меня взять.
— Ладно, чего теперь. — Воронов с великими муками сел,
расправив широкие плечи и спину. — Давайте обедать.
Рабочие оживленно повскакивали, столпились с чашками
возле котла над затухающим костерком. Наполняли чашки са­
модельным деревянным половником, каждый брал горсть су­
харей из развязанного рюкзака с продуктами (хлеб уже дня
четыре, как кончился) и отходили куда-нибудь в сторонку.
Помазцев принес технику супу и сухарей, сам устроился
рядом, зажав меж колен чашку.
— Как же ты один-то? — спросил он, чувствуя, что Вороно­
ву будет приятно рассказывать.
— Да пришлось попотеть... — начал вроде бы неохотно Во­
ронов, — чуть комарье не сожрало, чуть не подох там... Вода
внизу холоднющая... ноги отваливаются. Сетка цепляется,
не идет. Весь об осоку изрезался.
— Ну, а рыбка-то? Рыбка-то хоть есть? А то, может, зря
надрывался?
— Рыбка-то? Как же! — встряхнулся, подойдя к самому ин­
тересному, Воронов. — Стал бы я задарма убиваться. Рыбка
там, брат, окурки глотает!
— Окурки? — выкатил и без того вылупленные глаза По­
мазцев.
— Окурки!
Рабочие с чашками снова давай собираться вокруг Воро­
нова.
— Я постоял, покурил возле озерца., сомневался сначала,
кидать не кидать сетку, — рассказывал, воодушевившись, Во­
ронов. — Тебя орал, орал — не доорался. Бросил окурок, хотел
уходить, а на окурок-то — хлесь, вот такой карасище вымах­
нул! — показал Воронов руку по локоть, — только мой окурок
спикал! Ясно, какое там озерцо? Теперь будем с рыбкой: и на­

184

коптим, и навялим... и ушицы похлебаем от пуза. Дней через
пять пошлю туда человека три, чтоб унести смогли. Карась —
рыба живучая, долго не заснет, не стухнет в сетке...

Но ни через пять дней, ни даже через неделю, Воронов
не смог никого послать к озерцу. Не смог он послать рабочих
и через две недели, и через три — с первой же ночи по прибы­
тии в табор зарядили частые грозовые дожди, и хоть после
гроз всегда занималось жаркое, неистовое солнце, мари набух­
ли водой, сделались почти непроходимыми. Нора разлилась,
вышла из берегов, и «и о какой переправе через нее не могло
быть и речи.
Так что дальше, когда вода все же спала, незачем стало
спешить посылать рабочих, все равно рыба в сетке пропала, а
из-за вынужденного простоя нужда в каждых рабочих руках,
в каждом рабочем дне, в каждом часе сильно возросла.
И только спустя месяца полтора у Воронова появилась воз­
можность отпустить на озеро Помазцева с одним рабочим, дал
им резиновую лодку и отпустил, хоть снасть принесут, жалко
бросать крепкую, капроновую сетку.
Вернулись посланцы ни с чем, пустые.
— Озерцо не нашли? — Встретил их встревоженно Воронов.
— Озерцо-то нашли... да сетчонки там — пшик, — дунул на
ладонь Помазцев, — улыбнулась сетчонка.
— Как улыбнулась? Слямзили, что ли?
— Нет, не слямзили. Кому тут лямзить? Карась кончил
снасть. Много его слишком насовалось, все спутал, перевертел
с тиной... сроду не распутать.
— Неуж не распутать?
— Не вытащить даже, столько в ней травы и околевшей
рыбы. Лодка, как покрепче возьмешься, тонет... Да и водичка
в озерце не та теперь. Там, если кто-то и не попал в сетку...
гнилое стало место.
Воронов потускнел, крутил, кисло наморщившись, головой:
— Эх, Воронов ты, Воронов!

185

Затем вопрощающе вгзлянул на Помазцева:
— Надо где-то сетку доставать?
— Достанем! — с готовностью подхватил тот, — обязатель­
но достанем. Вот выберемся отсюда в Норск... там возле Селемджи много озер. Там себе любую присмотрим, я весной
не одну видел...
— Присмотрим ли?
— Присмотрим, разговору нет.
- Ну, ну, — несколько успокоился Воронов.

БЕЛАЯ МЕТЕЛЬ
Он сидел, свесив ноги с высокого причала, и беспрестанно
взмахивал удочкой.
Над ним, над причалом, над вздыбленной океанской волной
будто белая метель бесновалась: парили, падали и взмывали
ввысь чайки. Их всегда было здесь множество. Здесь во время
путины чалились комбинатские катера с кунгасами, полными
рыбой, и чайкам удавалось кое-чем поживиться.
Но сейчас все причалы стояли пустые. Океан уж который
день штормил, рвал у колхозников невода и плавные сети, ра­
зогнал по бухтам большие и малые рыболовные суда, отпуги­
вал от камчатских берегов лосося, идущего на нерест. Рыбы в
комбинат почти не поступало, простаивали цеха, томился в безделии сезонный люд.
Чайки пронзительно и тоскливо кричали, заглушая шум
океана, грохот прибоя. Они были всюду, эти снежные крича­
щие птицы: качались легкими хлопьями на воде, метались в
небе, садились безбоязненно вблизи человека, сновали провор­
но на своих тоненьких красных ножках по гулкому, дрожному
настилу причала, по прибрежной полосе из темного вулканиче­
ского пепла-песка, где не доставала накатная хлесткая волна,
выискивали в нем что-то, склевывали в этом крупном сером
песке, оставляя позади стежки-следы.
Он оснащал крючок хлебом, забрасывал удочку. Хлеб неко­
торое время болтался, кружился в пенных водоворотах, потом

186

его замечала какая-нибудь парящая чайка, складывала тут же
крылья, круто опадала, хватая приманку. Следовала резкая
подсечка — чайка сбивалась с лету, дергалась, теряя перо, рва­
лась, как на привязи. Он тянул трепыхавшуюся птицу вверх,
ловил за головку, ловко и сильно встряхивал — чайка, утихнув,
безжизненно обвисала.
Высвободив крючок из широко раскрытого, длинного и кри­
вого клюва, он совал добычу в большой рогожный мешок, ле­
жащий рядом.
Случалось, что чайка успевала глубоко заглотить насадку,
тогда он, чертыхаясь, поминая бога, с силой вырывал крючок.
Кружила над причалом белая метель.
Вдали, в серо-зеленых океанских волнах-холмах, то возни­
кая, то пропадая, появился катер — буксировал низкобортный
кунгас, тоже то взлетающий, то пропадающий в пучине. И ко­
гда лодку было видно одну, казалось, что ее не буксируют, что
кунгас унесен штормом.
Бросив «рыбалку», он беспокойно вскочил, всматривался
из-под руки в ветреную, морочную мглу — пытался определить:
много ли рыбы в кунгасе, не началась ли настоящая путина?
Океан вроде бы поутих немного, поослаб против вчерашнего.
Пора бы уж, давно пора пойти лососю.
Рядом откуда-то взялись, набежали со стороны поселка еще
несколько человек, таких же, как он, сезонников, — тоже заме­
тили катер, следили за ним жадно и нетерпеливо.
— Может, везет?..
— Сегодня как будто не так болтает.
Катер быстро, напористо близился. Ветер задувал ему в
спину и помогал ходу. Да и кунгас — теперь уже ясно чувство­
валось — не шибко-то тяжел, не загружен полностью. Лодка
легко взлетала, переваливалась через гребни волн, низко запа­
дала носом, выказывая пустое нутро.
Сезонники разочарованно загалдели:
— Сколько можно ждать?
— Нас сюда зачем нагнали?
Кричал, возмущался со всеми и он, маленький, неопределен­

187

ных лет мужичонка, не то пожилой, не то не по годам состарив­
шийся, — немало, видать, бичует, мотается по сезонным рабо­
там. Это был один из тех, у которых нет никаких обязательств
ни перед миром, ни перед самим собой, которые о родных ме­
стах своих, о женах, о детях, о матерях вспоминают лишь
тогда, да и то недобрым словом, когда их догоняют исполни­
тельные листы об уплате алиментов, вспоминают лишь в тяж­
ких запоях, с воем, слезами вспоминают, когда им бывает осо­
бенно тяжко и одиноко, когда им становится страшно за бес­
путную жизнь. Облезлая, замызганная шапчонка, кургузое,
ветхое демисезонное пальтецо, рваные, стоптанные кирзачи.
Лицо испитое, дряблое. Нос посинел, заострился на ветру. Глаз­
ки помаргивают, красные. Обликом своим он напоминал бродя­
чую, бездомную кошку, жалкую, неприютную, а потому осо­
бенно пакостливую.
Катер пришвартовался у среднего причала, вздымался и
опускался у дощатой, сырой доверху стенки, увешанной авто­
мобильными шинами. Двигатель часто тарахтел, но в реве, в
накатах волн, в стонущем крике чаек его почти не слышно бы­
ло. Лишь сбоку, из-под кормы, выпыхивался сизый дымок, под­
хватываемый и распыляемый ветром.
Сезонники — и он вместе с ними — направились к катеру,
толкались напротив, заглядывали сверху в кунгас. Там, едва
лишь прикрывая дно, лежала яркая, в брачном наряде, нере­
стовая рыба, в речках уж выловленная, раз сменила окраску.
Серебром отливали толстые, метровые чавычи, горели по их
сильным спинам черные, мелко и густо посаженные пятна. Меж
чавычи шевелилась, судорожно разевала зубастые рты красная,
зеленоголовая нерка. Эта еще не успела уснуть, вздрагивала
ребристыми кровавыми плавниками — только что из невода.
— Хороша рыбка!
— Такую бы в бар... к пивку бы!
— Побольше бы да почаще возили...
Пришли дежурившие на комбинате рабочие, все в желтых
прорезиновых робах, болотники-сапоги высоко расправлены, —
принесли вместительные ящики под рыбу. Двое рабочих спрыг­

188

нули в кунгас, третий включил рубильник, взял на себя рычаг
загудевшей лебедки. Нависшая над водой длинная стрела ле­
бедки выпустила пучок подъемных тросов с крючьями. Рабо­
чие в лодке приняли, разобрали тросы, цепляли крючья за
борта кунгаса. Лебедка натужно взвыла и кунгас, словно под­
брошенный волнами, поплыл на настил.
— Да, негусто опять, — сошлись вокруг лодки рабочие.
Они молча принялись сортировать улов: чавычу в одну
сторону, нерку, иль, по-местному, просто красную рыбу, — в
другую. Рыбу с икрой, самок со вздутыми, отвислыми живо­
тами, — в один ящик; без икры, горбатых и острозубых сам­
цов, — в другой. Первая рыба поступит сначала в икорный цех,
где ее вскроют, выпотрошат, а после она, вслед за остальной
рыбой, поедет по транспортеру дальше, в консервные или за­
сольные цеха.
Вскоре сезонники, накричавшись, больше уж, правда, для
куражу, навозмущавшись худым уловом, разошлись, утянулись
один по одному в поселок. Кричи не кричи, возмущайся не
возмущайся, что толку, если океан взбеленился, не отдает бо­
гатства.
Он же вернулся на крайний причал, вновь взялся за свое
добычливое занятие, вновь оснастил крючок хлебом.
Чаек, с привозом рыбы, налетело еще больше, еще несчетнее.
Метель в небе усилилась, взыграла. Птицы носились теперь
всполошенно, крик их стал жадным и требовательным, они
часто и агрессивно снижались, чуть ли не садясь на головы
людям.
Ловля у мужичонки пошла веселее. Хлеб еще не успевал
коснуться воды, как кусок уже подхватывала в воздухе самая
стремительная чайка, взвивалась на длину лесы, подсекалась
там, срывалась, беспомощно взмахивая крыльями, в волны.
«Рыбак», перебирая жилку, подтягивал к себе птицу.
Из машинного отделения катера, из черного, остро шибаю­
щего теплом и солярой, нутра его, выбрался — сначала на
корму, а после и на настил — моторист, матерый, рыжеусый
дядечка в замасленном, поношенном матросском бушлате,

189

в форменной фуражке с кокардой. Двигался он неторопливо,
враскачку, вытирая ветошью руки, был, должно быть, здоро­
вый, что слон, но добродушного спокойного нрава, широкая,
заражающая улыбка так и растягивала пышные усы.
— Здорово, мужики! — присел он на корточки возле рабо­
чих.
— Здорово, здорово, — вяло отозвались те.
— Скоро посудину спустите?
— А ее и поднимать не стоило..
— Ничего, мужики... ничего-о, — миролюбиво гуднул уса­
тый, — дня через два мы вас завалим рыбой... сбывать ветер
начал.
— Посмотрим, посмотрим...
Моторист вдруг стремительно для своей массивной фигуры
вскочил, рявкнул, точно в рупор:
— Эй, ты что там делаешь? Эй!
Рабочие подняли на него удивленные лица. Затем все по­
вернулись туда, куда смотрел усатый.
— Эй, кому говорят?
Но мужичонка даже не оглянулся на крик, лишь буркнул
что-то под нос.
Усатый сорвался с места и валко побежал, крепко вбивая
сапоги в настил.
— Ты чего, спрашиваю, делаешь? — навис он тяжелой глы­
бой за спиной «рыбака».
— Не видишь?.. Слепой? — Мужичонка сильно рванул уди­
лищем. — Сошла, зараза!
— А ну-ка, кончай, — ткнул его коленом в спину усатый. —
Живо мотай отсюда.
— Но, но... полегче, — зло и настырно загоношился мужи­
чонка, — не очень-то, не очень... Рыбу бы лучше вез. А то при­
везет три рыбки да еще лается.
— Какая тебе рыба? — слегка растерялся моторист. — Гля­
ди, что делается.
— Нам-то какое дело... Мы сюда вкалывать приехали, а не
по баракам сидеть.

190

— Ладно, вкалывать, — согласился усатый. — Ну, а чайкито здесь при чем?
— При том, — по-прежнему въедливо огрызался «рыбак». —
С пуховой хоть подушкой отвалю от вас. Глядишь, хоть на
поллитру дорогой выменяю. — И он, насадив на крючок хлебг
снова забросил удочку.
— Кому говорят, кончай! — Моторист тяжело задышал,,
схватил «рыбака» за шиворот, легко приподнял, шмякнул, как
сырую тряпку, под ноги: — Вон... пока я тебя в море не ски­
нул! — Дальше он выхватил у рыбака удочку, яростно разло­
мал на мелкие части. Моториста, видать, было трудно раскоче­
гарить, вывести из себя, но уж если раскочегарил...
С побелевшим в испуге лицом, прихватив, однако, мешок,,
мужичонка попятился от усатого.
— И чтоб я тебя не видел здесь больше! Попробуй попа­
дись еще...
— Давай, давай... разоряйся, — отбежав на безопасное
расстояние, крикнул «рыбак». — Ишь разинул хайло-то! Нар­
вешься когда-нибудь...
Усатый погрозил мужичонке кулаком, подождал, когда тог
уберется подальше. Потом устало побрел обратно, опять при­
мостился возле рабочих, насупленный, нахохленный. Долго не
мог успокоиться:
— Нет, это надо же... до чего додумался! Ты сперва во»
туда сплавай, — махнул он рукой в даль океана, — не повидай
месяцами никого, кроме чаек, тогда узнаешь...

ЕФРЕЙТОР КОЖИН
«Здравствуйте мои несравненные родители. Пишет Ваш сын,
Василий Егорович, а если по-военному, то ефрейтор Кожин.
Спешу сообщить, что жив-здоров, чего и Вам премного желаю.
Служба моя идет хорошо, можно сказать, отлично даже,
потому как я привычный к лесу. Привычка же эта здесь, на
границе, нужна непременно, иначе из тебя смешное место вы­
ходит, а не доблестный страж Родины. Особенно туго прихо­

191

дится тем, кто не в ладах с лыжами. На них, бедных, весело
смотреть, когда они возвращаются из дозора, все в снегу, заледневшие, крылья опущены, едва на ногах держатся. Они,
правда, обвыкают, осваиваются помаленьку, но я в этом деле
куда проворнее всех. Для меня, например, нет никакой важ­
ности пройтись на лыжах десяток-другой километров. А ежели
еще при луне да при полном северном сиянии, больше скажу
я Вам, для меня так это одно удовольствие!
Катишь по лесу, а крутом светлынь, прямо хоть садись и
сочиняй сказки. В небе рай расписной, разные цвета полыхают.
Одним словом — сияние, описать которое я не в состоянии.
Да, сияние-то сиянием, сказки-то сказками, а глазом-то
больше понизу рыскаешь, снежный покров проверяешь —* служ­
бу несешь. Автомат на груди, сбоку подсумок с запасными пат­
ронами, сзади напарник в пределах видимости — все как поло­
жено. Сунься-ка кто посмей.
И то сказать, как сунешься. На нашем участке, доложу Вам,
полный непролаз нарушителю. Снега, болота кругом, сотни
верст до населенного пункта. Ну куда он, скажите, пожалуйста,
от меня денется, ежели я следом кинусь? За куницей, бывало,
сколько ден по тайге выбегаешь, а достанешь ее, роднулечку!
К слову, промысел здесь не шибко богатый. Разве что вы­
дры по речкам да озерам много. Из птицы больше глухарь и
куропатка взлетают. Редко когда косач поднимется, рябка так
совсем не слыхать.
Ладно, отвлекся я.
На заставу с дозорки под утро приходишь, к завтраку.
Счас тебе повар наложит «макарон по-флоцки». Знатный у нас
повар, до армии в московском ресторане коптился. Сготовит —
пальчики обсосешь. Мы с ним вась-вась живем. Я для кухни
человек полезный. Всегда в выходные что-нибудь волоку из
лесу, то грибков на жаровню, то форели в речушке надергаю.
А то получили недавно лицензию на отстрел лося. И давай
собираться, начальник и пятеро старослужащих. Но раз толку
нет — беда как неловко. Сходили они раз, сходили другой —
пусто. Время лицензии исходит. Горит, стало быть, лицензия-то.

192

Я к начальнику, докладываю: так, мол, и так, что я, дескать,
промысловик, что я этих лосей и медведей не раз бивал. Про­
шу, в общем, разрешения мне завалить сохатого. Начальника,
понятное дело, неверие берет, они, мол, вшестером ходили —
и ничего, а тут, мол, ишь какой выискался прыткий. Однако
позволил-таки, дал согласие. Напарником определил сержанта
Петрищева, одному в погранполосе разгуливать не положено,
не то бы я и самолично управился. Я еще ночью, в наряде,
присмотрелся к лосиным убродам, наметил коего буду высле­
живать. С карабином и в маскхалате на сохатого просто. Мет­
ров на полтораста всяко допустит. Тоже, правда, уметь надо.
Короче, не зря мы сходили с Петрищевым. Теперь на обед
в столовке — сохатина свежая. Котлетки подают поджаристые.
Ладно, опять меня повело в сторону. Не успел еще как сле­
дует позавтракать, а уж до обеда дорвался.
Наложит, значит, повар тебе «макарон по-флоцки», кружку
чайку или кофе в амбразуру выставит — умякаешь все это за
милую душу и на боковую ступай, свое отсыпать, честно заслу­
женное.
Но прежде обязательно в сушилку заскочишь: махры перед
сном хватнуть, оружие вычистить. За оружие тут строго взы­
скивают.
Сушилка наша, сказать надо, никогда не пустует. Всегда
здесь кто-нибудь да торчит: кто с наряда вернулся, кто в на­
ряд собирается. Сидят, балясы точат. Народ на заставе дош­
лый, все из городских больше. Другого слушай не переслу­
шаешь.
Но опять же, ежели стрельбу взять, никудышное дело полу­
чается. Шагает такой говорунчик на огневой рубеж. Пять пат­
ронов имеет в наличии. Пах, пах — отстрелялся. Сообщают по­
падания. И выходит, что стрельба — это тебе не языком мо­
лоть. Пуля, а то и другая говорунчиком в молоко пущены. Во­
обще-то, это неплохо считается: когда только одна или две,
по оценкам так даже «отлично» и «хорошо» выходит. Но по
мне так это позор. Я все пули в мишень мигом вгоняю и всегда
первым отстреливаюсь. Меня уж на состязания по биатлону

7

м. Голубков

193

в округ возили. Есть такой прекрасный олимпийский вид спор­
та, о котором я раньше лишь мельком слышал, где и стрелять,
и на лыжах с карабином бежать нужно.
В сушилке, однако, долго не засидишься, усталь возьмет.
Оно хоть и удовольствие бегать ночами, а все-таки сказывается.
Фланги у нас большие, каждый в оба-то конца верст под сорок
насбирывает. А случается, что лыжню заносит,— пурга аль
оттепель, когда лыжи по снегу не протащишь, — мокрехонький
возвращаешься.
И вот наконец — кубрик. Так мы назвали свою спальную
комнату, в ней, как на корабле, коечки двухъярусные.
Ставишь автомат в пирамиду — оружие у нас всегда под
рукой, так что живите спокойно, дорогие родители! — разде­
ваешься, разбираешь постель, лезешь поскорее в простыни.
Простыни чистые, баней пахнут, нам их каждую субботу
меняют. Замрешь, затаишься в простынях этих, будто бы тебя
девка обнимает. В сушилке-то наслушаешься, наговоришься
про «гражданку», про девок, иной раз и не рад станешь, изворочаешься весь, долго уснуть не можешь.
За стенами мороз погукивает, углы казарменные трещат,
шаги часового поскрипывают. Ты же в тепле, в темноте ле­
жишь, окна и днем и ночью непроницаемыми шторами для
маскировки запахнуты, спи не хочу. Проспать все равно не
дадут. Дежурный по заставе имеет на тебя распорядок дня.
Тут все живут по размеченному времени. Знаешь, когда и в на­
ряд заступать, знаешь, когда и до ветру сбегать.
Сны я больше про дом вижу. Однажды такое приснилось:
сижу, мол, де я у речки с Татьянкой Вахрушевой, обнимки
веду. И подходишь будто бы к нам ты, папаня. «Разве, — го­
воришь, — так девку обхаживают?» Дерг из-за пазухи пару
соболей и набрасываешь их на плечи девке. Потом берешь ее
за руку и уводишь куда-то. Что бы это значить могло? Неужто
кто клинья к Татьянке подбивает?
Тебя, мам, на днях тоже во сне повидал, харч ты нам с ба­
тей на промысел собирала, постряпушки разные совала в ме­
шки. Затем проводить вышла. И утянулась за нами до самого

194

Оленьего увала. Мы забрались на сопочку, оглянулись, а ты
все стоишь, машешь руками. До чего ж тяжко от тебя ухо­
дить было.
Часто Пургу вспоминаю, как мы с ней тайгой колесили. Со­
скучился я по доброй собаке. На заставе одни овчарки, неспо­
собные к охоте животные. Нюх, правда, цепкий, след человека
хорошо держат. Как-то я был искусственным нарушителем,
всей заставой за мной гонялись, и, если б не овчарки, разве
б словили.
Так вот мы и живем-служим.
Спишь до обеда обычно, если «в ружье» по учебной тре­
воге не поднимут. Но когда вскакиваешь, черт ее знает, какая
она, учебная или настоящая? Осенью и самая что ни на есть
настоящая была. Двух бандитов взяли, за кордон умотать
хотели. Два наших парня медали получили и демобилизовались
досрочно — оба по третьему году служили.
Обед я не стану особо расписывать. Скажу только. Кормят
нас на убой, словно — заполярная норма. Здесь тебе и компот,
и масло... Все краснощекие, упитанные ходят.
Кончился обед — работы. Иногда пошлют снег отгрести,
подходы и дорожки занесенные расчистить, иногда — за дро­
вами заставят съездить, а то подошла очередь и казарму
драить.
Снег отгребать, так снег. За дровами, так за дровами съез­
дить. Опять же для меня привычно: и лошадь запрячь, и все
остальное. Есть сачки, которые отлынить норовят, но мне так
в охотку. Пока запрягаешь, пока выедешь, пока отыщешь и
свалишь с напарником сухую лесину, пока разделаешь ее, ста­
скаешь и укладешь в сани — глядишь, и вечер уже моргает.
Понукаешь, поторапливаешь обратно лошадку. Упаси боже,
к занятиям опоздать. Никаких отговорок не примут. Дисцип­
лина.
Занятия разные. Хорошо, когда в тепле сидим, политику
впитываем. «Старшой», старший лейтенант Громов, старается.
Вот у кого язычок-от подвешен, все-то он тебе объяснит, все
растолкует, на любой вопрос ответ даст.
195

7*

А то » одних гимнастерках — и на мороз — физподготовка.
Фигуры на турнике вытворяй. Сначала как-то дико казалось.
Теперь ничего, привык.
Тактические занятия — дело шумное. Дождь не дождь,
вьюга не вьюга — «Отделение к бою-юу!» Выметываемся «по
полной боевой», занимаем оборону вокруг заставы. С командой
в атаку встаем, холостыми патронами трескотню напускаем.
Часто подходят ночные стрельбы. Красивая, надо сказать,
забава. Высветят тебе мишень ракетой, успевай, покуда она
горит, отстреляться. Пули трассирующие, тоже светятся. Ви­
дно, как мишень прошивают и рикошетят от снега. Сплошной
ферверк получается.
Ноги тянем, песни кричим на строевой подготовке. Лихо
исполняем команду сержанта: «Смир-рна, р-равнение на сре­
дину!» — когда видим красавку жену Старшого.
Перед ужином вечерняя поверка. Вся застава в коридоре
казармы выстраивается. Кроме тех, кто в нарядах, конечно.
Граница никогда не бывает открытой. Начальник разные рас­
поряжения доносит. Кого приструнит за нерадивое отношение
к службе, кому благодарность перед строем вынесет. Зачитает,
кому, когда и с кем заступать в наряд, кому выходной исполь­
зовать.
Я тоже два раза в месяц бываю свободным. Отсыпаюсь и
письма пишу. Пять уж отослал Татьянке своей, но ответа по­
куда не получил. Ежели она захотела хвостом повертеть, то
пусть на себя пеняет. Я ведь не как другие, не стану там долго
мыкаться, кто прав, кто виноват, разбирать. Приеду, обоим
всыплю. Пускай не сомневаются на этот счет.
Ужинаем, как всегда, наскоро. В комнату боевой славы
спешим, потому как время кино настало. Тут мы, как говорит­
ся, всей семьей собираемся. Передние, лучшие места женщи­
нам оставляем: супруге начальника, Елене Ивановне, красавке
Старшого и веселой беременной хохлушечке, жене сверхсроч­
ника старшины Потапенко. Кое-кто из нас больше на женщин
пялится, чем смотрит картину. Особенно, если фильм скучно­
ватый.

196

А другие парни встают прямо посередь сеанса и в сушилку
идут, в дозор собираться. Не завидуешь им, ясное дело. Ничего
не попишешь, однако, — служба.
Отсидели кино. Дальше по распорядку — личное время.
Часик всего. Книгу какую почитаешь, свежий воротничок по­
дошьешь, бляху ременную и пуговицу надраишь. Готов вско­
ре выслушать в дежурке приказ, готов выступить на охрану
границы Союза Советских Социалистических Республик.
Жизнеописание свое на этом кончаю. Ждите меня в скором
будущем — в отпуск. Его я зарабатываю не щадя хребта сво­
его. Но пока только добился младшего воинского звания да
желанного знака «Отличный пограничник».
С ефрейторским жгучим приветом Василька».

РЕЧНАЯ ПРОБА
Лететь было муторно. Тяжелый, нагруженный вертолет то
и дело проваливался в воздушные ямы, снижался чуть ли не
к самой тайге. Сильная вибрация, клокочущий свист винтов,
надрывный вой двигателя, закладывающий уши, удушливый
запах бензина от запасной двухсотлитровой бочки, которую
берут только при дальних перелетах, — все это угнетало, позывало на тошноту.
Чтобы как-то отвлечься, чувствовать себя легче, Леонтьев
почти беспрерывно смотрел в круглое оконце иллюминатора,
жался к нему лицом, ощущая живительную прохладу вы­
пуклого стекла, упругих воздушных токов за ним. Следил за
шустрой стрекозиной тенью, бегущей и прыгающей по мягким
увалам хребта, на синеющие сморенные дали смотрел, они,
когда вертолет набрал высоту, отдалились еще дальше, раз­
двинулись, еще больше загустели в слиянии неба и земли.
Смотрел на высвеченную солнцем тайгу, на ее покатые кудря­
вые волны зелени. Как, должно быть, свежо и прохладно сей­
час внизу, в укрытии деревьев!
Минут уже двадцать-тридцать, оставив позади низину Селемджи, с ее марями и бесчисленными озерами, с ее реденьким,

197

чахлым тундровым леском, испятнанным рыжими следами по­
жаров, вертолет упорно тянул на север, в глубь хребта, не те­
ряя из виду извилистой горной речки, все норовы которой, все
шири и узинки, стремнины и плесы были хорошо изучены Ле­
онтьевым по аэрофотоснимкам. Внизу уж давно шел участок
его работ и речка представляла для лесоустроителей немало­
важный интерес: и как средство передвижения, и как средство
промысла — рыбалки, подспорье, так сказать, столу. На верто­
летную службу, на исправную доставку продуктов, нечего
слишком-то рассчитывать. Занятая БАМом, его срочными и
необходимыми грузами, она не очень-то охотно и вовремя вы­
полняет побочные заявки, побочные рейсы. Взять, к примеру,
теперешний полет, которого ждали две недели. А ведь лесоуст­
ройство здешних лесов тоже было непосредственно вызвано
строительством железной дороги.
Леонтьев, не отрываясь от иллюминатора, пошарил рукой,
нащупал лежащий рядом на откидной железной скамейке спин­
нинг, тщательно запеленанный в брезентовый чехол. Спиннинг
он приобрел перед самой отправкой в экспедицию, наслышав­
шись много про таежные речки Амурской области. Хотя вовсе
не считал себя заядлым рыболовом. Так, случалось иногда по­
рыбачить, вернее, попользоваться чужой снастью (и спиннингом
в том числе), не больше. Да и когда ему было особо-то зара­
зиться рыбалкой, немного еще земель исходил с экспедицией,
второй лишь сезон на полевых. Была еще, правда, преддиплом­
ная практика, но тем летом экспедиция своими, уральскими,
лесами занималась, а какая рыбалка близ больших промыш­
ленных центров. И вот уже на другой год работы таксатором
Леонтьеву несказанно повезло. Нынче экспедицию бросили да­
леко, в восточные глухие края, в район строительства БАМа.
Вертолет тянул и тянул, натужно содрогаясь всем корпусом,
забирая то вправо, то (влево от речки. Вот появилось эвенковское селение, десятка полтора свежих, недавно рубленных, да­
леко друг от друга отстоявших, домишек: мальчишки, машу­
щие вертолету руками, бегущие по берегу наперегонки с соба­
ками. Вот речка свернула на запад, начала как бы взбираться
198

неглубоким распадком к вершине хребта, к плотной стене бе­
лых курчавых облаков над ним, уже и изгибистей сделалась,
еще километров пять — и конец пути.
Место под основную базу нашли и обговорили (опять же по
аэрофотоснимкам) заранее. Удачное оказалось место, в цент­
ре участка, у речки. К тому же, там не надо выпластывать,
расчищать лес для вертолетной площадки, там своя, естествен­
ная площадка.
В тесном нутре вертолета, забитом ящиками и мешками,
сидели, кроме Леонтьева, еще трое рабочих, они тоже чувство­
вали близость прибытия, льнули к иллюминаторам, тоже изу­
чали речку и местность, где им предстояло работать все сезон­
ные месяцы.
Желтую, галечную косу, куда намечалось приземлиться,
завидели издали, вертолет держался по-прежнему низко, и
речка хорошо просматривалась. Ошибки быть не могло. Только
эта коса имела такую приметную грушевидную форму, только
одна она была без крупных, выпирающих, опасных для посад­
ки камней.
Из пилотской кабины спустился по приставной лесенке
бортмеханик, гибкий, щеголеватый бурят, раскосый и смоля­
нистокурчавый, в чистенькой, еще незаношенной темно-синей
форме, парнишка совсем, но уже определивший, знающий цену
своему положению, он все подсмеивался, поддевал рабочих
при загрузке вертолета.
Сделав руки рупором, бортмеханик крикнул:
— Пилот зовет.
Догадавшись, зачем его зовет пилот, Леонтьев, в свою оче­
редь, откричался:
— Эта коса, эта... Она самая.
Бортмеханик молча и почему-то недовольно кивнул, усмот­
рел, должно быть, неуважение к командиру, поднялся обратно
по лесенке, но полностью в кабину не влез, уселся на краю
люка, свесив внутрь вертолета ноги, небрежно побалтывая
ими, сверкая надраенными ботинками.
Вертолет накренился, делая разворот, заходя против ветра,

199

пошел на снижение. Двигатель взревел полным голосом, обна­
ружив всю свою мощь, вибрация увеличилась, переросла в
сильную тряску.
Земля быстро близилась, ширилась галечная коса. Деревья
внизу закачались, замахали вершинами, прибрежные кусты ле­
гли, облетая, как осенью, листом. Вертолет на секунду завис
над галькой, потом резковато и жестко опустился, мотнувшись
корпусом. Двигатель сбросил обороты, теперь лишь выделя­
лись, шипели со свистом медленно утихающие винты, по-преж­
нему креня и трепля кусты, гоня через речку темную рябь.
Бортмеханик опять спустился, откинув дверцу в стенке
вертолета, спрыгнул показно, безбоязно под вертящийся, пу­
гающий винт, приказал разгружаться, да поживей, — пилот, пол­
новатый, спокойный дядечка, не собирался вылезать, не оста­
навливал полностью двигателя, сидел высоко в наушниках,
с улыбкой наблюдал, приподняв стекло кабины, за суетней
рабочих, настраивался, видно, сразу поднимать машину и ле­
теть за остальным грузом, за остальными людьми, техником
и тремя другими рабочими.
Спешно сгрузили ящики, скидали мешки. Затем Леонтьев
велел всем ложиться на грузы, придерживать руками, что по­
легче, что может подняться в воздух и намотаться, не дай бог,
на винты, учинить аварию.
Щеголеватый бортмеханик нырнул, хлопнув дверцей, в
опустевшее вертолетное брюхо, подъемный винт снова разо­
гнался до свистящего визга, толстые резиновые колеса отдели­
лись от гальки, и вертолет, косо набрав высоту, двинул над
речкой в обратном направлении.
Успокоились кусты, деревья. Отпускало помаленьку оглох­
шие, заложенные уши. А когда вертолетный гул и вовсе сник,
увял до комариного зудения, выделился шум быстро бегущей
воды.
Но шум этот, как ни странно, нисколько не нарушал основ­
ной, дремотной таежной тишины, не казался чем-то инородным,
он вплетался в нее, сживался с ней, не заглушая других, более
слабых звуков: пения птиц, порывов ветерка, писка комарья.

200

Все, не сговариваясь, пошли к речке — прийти немного в се­
бя после вертолета. Речка, даже на глубине, проглядывалась
до самого дна, до каждого камешка, до каждого харюзка, шны­
ряющего в быстрых струях. При одном только виде этой ничем
не замутненной, прозрачной речки становилось легче, бодрее.
Все далеко забрели в воду, едва не зачерпывая в сапоги,
пробовали на вкус, плескали из ладоней в лица. Вода была
ледяная, ломила зубы, обжигала кожу. Но пить тянуло еще
и еще, не отрываясь.
— Да-а, речка что надо! — сказал один из рабочих, жадно
поглядывая на частые кружки от играющих хариусов, подхва­
тываемые и растворяемые течением.
А Леонтьеву захотелось тотчас расчехлить и испробовать
спиннинг. Однако он выбрел из воды, поторопил рабочих:
— Ладно, ребята... хватит. Надо перенести грузы до при­
бытия вертолета, освободить площадку.
Дело — прежде всего. Более близкое знакомство с речкой он
оставлял на вечер, на более досужее время, когда хоть маломальски устроятся, разобьют табор.

Пока подыскали место для табора, уютную круглую полян­
ку на взгорке, напротив острия грушевидной косы, — и речка
тут подворачивает близко, не хлопотно за водой бегать, и не
затопит в случае наводнения (о том, какие бывают здесь речки
в дожди, тоже наслышались), пока перетаскивали грузы, пока
размечали поляну, где чему стоять, где чему лежать, подоб­
рался незаметно вечер. Тайга успокоилась от ветерка, зады­
шала густо и влажно. Речка потемнела у одного берега, недоставаемая лучами закатного солнца, заметнее стала в тени
игра, всплески хариусов. Вода еще больше начала отдавать
холодом, свежестью, над омутками и перекатами нарождалась
белесая испарина.
Снова нагрянул вертолет, далеко-далеко заслышанный.
Снова растревожил утихшую было тайгу ревом мотора, свис­
том винтов, погнал по ней шумные крутые волны.

201

На этот раз пилот заглушил двигатель, спустился вместе
со штурманом вниз, бортмеханик присоединился к ним, и лет­
чики тоже навестили речку, тоже напились из ладоней, побро­
дили по берегу, подурачились, как мальчишки, покидали
по-над водой камешки.
Когда они вернулись обратно, вертолет уже был разгружен,
подъемный винт замер, обвиснув лопастями.
— Эх, пожить бы здесь с вами, половить рыбку! — мечта­
тельно сказал пилот, весь как-то подбираясь, ужимая под
форменной курткой заметно выпиравший животик.
— К следующему разу чтоб соленый харюзок был, — под­
хватил разбитной бортмеханик.
— Будет харюзок, будет, — сказал Леонтьев. — Вы только
летайте исправнее.
Штурман, самый пожилой из экипажа, самый немногослов­
ный и, по всей вероятности, самый покладистый, примиритель­
но пообещал:
— Теперь придется летать, раз забросили... как вы теперь
без нас.
Он не спеша полез вслед за пилотом в кабину, в задранный
нос вертолета, усаживались там оба, надевали наушники, за­
пустили двигатель, помахали прощально лесоустроителям.
Минут через пять пропал даже гул с неба, вновь отстоя­
лась тишина засыпающей тайги, вновь стала слышна речка, ее
неумолчный воркующий рокот.
— Ну, — предложил Леонтьев только что прилетевшим, —
сходите и вы причаститесь, испейте водицы. Мало осталось
на земле таких речек.
Опять пошли к речке, и кто побывал уж на ней, и кто не
был. Опять жадно и ненасытно пили, бросали в лица освежа­
ющую влагу.
Затем поспешили ставить палатки: большую, восьмимест­
ную, — для рабочих; другую, поменьше, — для техника и так­
сатора; третью — под продукты и разное экспедиционное иму­
щество, ночевать у костра, на густеющем, лютом к ночи ко­
марье, никому не хотелось.

202

Один из рабочих наскоро готовил ужин, сгоношил нехит­
рую похлебку на сушеной картошке, крупе и какой-то при­
праве с говяжьей тушенкой, заварил чай листом и мелкими
веточками смородины.
Работа находилась всем, кому с топором, кому с пилой,
кому с лопатой. Все надо было учесть, предусмотреть, не на
день ведь селились.
Но как ни заботисто было разбивать лагерь, Леонтьев, од­
нако, ни на секунду не забывал о речке, она переполняла его,
зажигала своей близостью, своей доступностью и неизведанно­
стью. Ему очень явственно представлялось, как он, взяв спин­
нинг, начнет — омуток за омутком, перекат за перекатом — ис­
следовать речку.

В самый разгар устройства вышел из тайги и направился
к ним крохотный коренастый человек, с тощим вещмешком за
спиной, быстро и легко семенивший, ловко пропускающий
кочкарник меж кривоватых ног.
— Сдрастуй, сдрастуй... — он приветливо обошел всех, ка­
ждому тряхнул руку. — Моя Николай зовут, эвенк моя... олесек ходил искать, гуляй где-то олески. Слысу, масина садит­
ся — посел... снать ната, кого скинули. Олесек моя савтра
найдет.
— Лесоустроители мы, — сказал Леонтьев. — Целая экспе­
диция в ваш край заброшена.
— Се тайга делай?
— Просеки рубим, столбы ставим...
— Долго зиви тайга?
— Долго. До самого снега.
— О! — тряхнул опять руку Леонтьева эвенк. — Друзя-товариси будем! Гости друг друзьке бегай!.. Моя совсем близко
зивет!
— Сколько отсюда?
— Одна сопка будет, другая... там есе сопка, — показывал
направление эвенк. — Девуськи хоросие есть!.. Мозет, с нами

203

кто оставайся на зиму... охота, соболя имай. Позеним сразу.
Синко у русских борода красивый!
Эвенк Николай внес много веселья и бодрости в работу
бойким своим, общительным характером, своей валкой, косо­
лапой, но необычайно подвижной фигурой. А когда он расска­
зывал про «девусек», и без того узкие, щуристые глазки его
совсем исчезали на смуглом широком лице. Он сел посреди та­
бора на пенек, раскурил длинную, узорно выжженную деревян­
ную трубку, огляделся оценивающе, подсказал кое-что лесо­
устроителям: выбрал удобное место для таборного костра,
зная, откуда здесь обычно тянет ветер; настоял развернуть од­
ну из палаток, чтоб в нее сильно не задувало; предложил
снести быстропортящиеся продукты в ручей неподалеку.
Вскоре кашеваривший рабочий зычно оповестил, что ужин
готов.
Все расположились вокруг костра (эвенк тоже не отказался
от приглашения), натянули капюшоны энцефалиток, намаза­
лись лишний раз «Дэтой>, низко склонились над чашками, чтоб
комары вперед ложки в рот не залетали. Но комары теперь
отыгрывались на спинах и коленках людей, липли там сплош­
няком, живой серой коростой, кусали сквозь одежду, где она
плотно прилегала к телу. Часто кто-нибудь громко вскрикивал,
дергался, безжалостно, как в бане, нахлестывал себя заранее
наготовленными ветками, просил почесать спину. Один только
Николай вовсе, казалось, не замечал никакого комарья, он ел
чуть в сторонке, установив чашку меж ног, сложенных крестнакрест, и сноровисто, почти не заедая хлебом, орудовал сво­
ей деревянной ложкой. Да и комарье не очень-то вилось, ды­
милось над ним, будто своего чуяли.
— Мяса сипко мала, — отметил Николай,
опорожнив
чашку.
— Где? — не поняли его.
— В сяске, в сяске... Тайга работай, олеска резать нада.
— Вот забьем лося, и с мясцом будем! — оживился техник
Володя, неукротимый и изобретательный зачинщик всех охот­
ничьих вылазок. — У нас лицензия есть!

204

— Лось хоросо, — сказал Николай, — долго и туго мяса
кусай.
— А как насчет рыбалки здесь? — спросил затаенно Леон­
тьев, по-прежнему думающий о речке.
— Рыбка не мяса, — сказал безразлично эвенк, — сипко пу­
стая еда. Полный вода рыбы.
— Какой рыбы? — втягивал эвенка Леонтьев в нужный ему
разговор.
— Харюс, ленок.
— А таймешек нет?
— Низе таймески, в устье... реська там глубзе. — Николай
передернул на расслабленном брючном ремне ножну из тол­
стой какой-то и потемневшей кожи, вынул сверкающий, отто­
ченный, должно быть, что бритва, нож, срезал им ветку чере-'
мухи, выстрогал острую палочку, начал, отвалившись на ло­
коть, ковырять в зубах, посасывал с удовольствием самодель­
ную зубочистку. — Таймески самый вредный рыба, хитрый
сипко... Луссе ленка имай. — Николай посмотрел вверх, на
густо ссиневшее небо, на подступающий со всех сторон, укла­
дывающийся у земли сумрак, на притихшую вроде под рыхлым,
подвижным туманцем речку. — Немного есё — и ленок на мыса
хватай.
— На мыша?— потянулся Леонтьев к рюкзаку. — На та­
кого? — достал он из бокового кармашка рюкзака поделку, по­
хожую на мышь. Это была пробка из-под винной бутылки, об­
мотанная серым оленьим волосом. Через пробку пропущена
стальная гибкая струна со свинцовым грузилом, без чего при­
манку спиннингом не забросить, с трехкрючковым якорем на
конце.
Снасть Леонтьеву подарили в Норске, где лесоустроители
загорали две недели, ждали вертолета, подарил за бутылочкой
рыбак один местный. «Весь твой ленок будет! — хвастал под­
выпивший рыбак, — лучшая на него приманка!» Леонтьев тог­
да не очень-то поверил рыбаку, пьяный, мол, треп и только,
больше полагался на свой набор блесен, но вот и эвенк говорит
то же самое.

205

— Саны Петрова мысь, — сказал, осмотрев поделку, Ни­
колай. — Знай моя хоросо его, сипко вино любит. Волос олеска
моя давай.

— Управляйтесь тут без меня, — наказал после ужина тех­
нику Леонтьев. Больше он не мог терпеть, речка неудержимо
тянула, не давала покоя. Здесь и без него хорошо управятся,
Володя надежный, опытный техник. — А я схожу, пробу сни­
му... — Леонтьев развязал чехол, вынул и собрал спиннинг,
заменил блесну на мыша, взял вещмешок под рыбу, сунул в
карман флакончик «Дэты».
— Ни пуха, ни пера, — пожелали ему.
— К черту.
— Скоро не кидай, — напутствовал Николай, — совсем
мала света зди.
Леонтьев спустился с угорка пробитой в траве узкой троп­
кой, продрался сквозь частый ивовый кустарник и, очутившись
у воды, тотчас забыл обо всем, полностью отдался речке, ее
сырому, холодному дыханию, ее чмокающим хариузным
всплескам, ворчливому сонному бормотанью.
Он шел правым берегом, неровной галечной кромкой, то
широко заступавшей в воду, то совсем почти исчезающей, при­
ходилось брести, цепляясь за кусты руками.
Другой, недалекий берег был обрывист, скалист, вода бу­
грилась, пенилась там, ходила воронками, с шумом ударялась
в острые каменные выступы. Вот где, наверно, гуляют ленки —
и глубина, и быстрина порядочные.
Матерый сосновый лес подступал к самому краю скал, от­
чего тот берег казался еще выше, еще тенистее. Казалось, что
сосны выбежали на обрыв и остановились, замерли, уперлись
в растерянности, создавая позади испуганное, теснившееся
скопище. Деревьев все прибывало и прибывало, скопище пол­
нилось, плотнело, и передние сосны не удержались, сорвались,
лежали теперь вниз вершинами, застряв накрепко в камнях,
словно лютую казнь приняли, вспарывали, тормозили бег речки

206

огромными сучьями и обмакнутыми верхушками. Пониже та­
ких преград тоже, наверно, пасется-гуляет рыбка. Любит она
прибрежные затишки.
Помня, однако, наказ Николая, «совсем мала света зди>,
Леонтьев не спешил забрасывать спиннинг. Никуда от него не
уйдут ленки, если они есть тут. Это же совсем близко от табо­
ра, всегда можно сбегать вечерком, отвести душу.
Попадались и довольно широкие плесы, с мерным течением,
с лоснившейся водной гладью, и довольно глубокие заливы,
где вода почти останавливалась, слегка кружила. Кто ходит,
кто таится в этой глубине? Чья жизнь бьется над донными
камнями, как бы согревая и оживляя и камни эти, и леднико­
вую воду? Всю речку, метр за метром, надо будет позднее ис­
следовать, намечал Леонтьев, везде покидать и спиннинг, и
удочку. Лето впереди длинное, на все времени хватит.
Ну а сейчас Леонтьев спешил, спешил до темноты к поро­
гам, что по речке выше километра на два стоянки лесоустрои­
телей. Пороги хорошо просматриваются на снимках — извили­
стый, узкий провал, причудливо разделивший каменную гряду,
там-то Леонтьев и настроился попытать счастье, возле порогов,
он слышал, рыба всегда скапливается, набирается сил, кор­
мится.
Шагалось легко, податливо. Галечник под сапогами зади­
ристо урчал, взлаивал, как сабачонка, рождая у каменных
стен отзывчивое, четкое эхо. Но вот речка сделала крутой по­
ворот, берега поменялись местами: скалистый, обрывистый
берег перешел на правую сторону; пологий же, с галечным
выступом, которым так удобно было идти, — на левую, и Ле­
онтьев остановился.
Он забрел в воду, пробуя перейти речку, она на повороте
мелела, пошумливала звонким спадом. Не сделав, однако, и
десяти шагов, Леонтьев зачерпнул в сапоги, а дно все уходило
и уходило в глубь. Может, брод и есть где-то здесь, но искать
его надо днем, не наспех.
Он повернул назад, вылил из сапог воду, отжал портянки
и штанины. Холода он не замечал, он был в каком-то горячеч­

207

ном азарте, лихорадочном возбуждении, настроился на боль­
шую рыбалку.
Левый, скалистый теперь, берег выглядел неподступно,
высок был, темен — солнце скатилось где-то за ним, и свету
ему доставалось мало. И только над самым берегом, над его
лесистым, неровным, выщербленным гребнем было светлее, там
небо еще белело, хранило солнечное тепло.
Найдя в скалах впадинку, конусный, крутобокий ложок,
Леонтьев выбрался по нему наверх и пошел вдоль речки лесом,
дремотным сосновым борм, где стало глуше, сумрачнее, хоть
и ближе к небу, остро запахло травой, хвоей, плотнее запел,
залетал комар над капюшоном энцефалитки.
Бор был перестойный, сильно захламленный, часто прихо­
дилось перелазить через поваленные гниющие деревья, а по­
рой обходить и завалы целые — ветра, видно, на гряде поша­
ливали буйные. Часто вставал на пути непролазный чащобник
из мелкого сухостойника.
Леонтьев все высматривал впереди разреженный лес, полян­
ки и прогалы, которыми легче двигаться, хоть он на этих по­
лянках и прогалах вымок по пояс от росной уже травы, зря
отжимался на берегу.

Тяжелый, утробный гул, растущий, казалось, откуда-то сни­
зу, из-под земли, он принял сначала за отдаленную грозу. Но
был этот гул однотонен, без спадов и взлетов, без вязкой, пред­
грозовой духоты, без голубых вспышек зарниц, охватывающих
горизонт, и Леонтьев догадался, что это пороги.
Он пошел быстрее, нетерпеливее, ломился, уже не выбирая
дороги, не обходя завалов и чащоб, не выискивая впереди по­
лян и прогалов. Да и высматривать было незачем. Ночь брала
свое, сгущала темень. Вблизи и под ногами еще можно было
что-то разобрать, а дальше уже все сливалось в вяжущем мра­
ке, смыкалось вокруг плотно и неотвратимо.
Гул с каждым шагом ширился, рвался навстречу. Леонтьеву
все время чудилось, что не он движется к порогам, а они

208

к нему, будто пороги сплавлялись, а не стояли на месте.
Иногда он выходил к самому обрыву, проверял, нельзя ли
спуститься и идти у воды, но берег до сих пор был отвесно
скалист, без галечной кромки, речка виднелась глубоко и за­
терянно, она смутно светилась, пробивая тонкий туманец, отра­
жая блеклое, еще не угасшее полностью небо.
Спуститься вниз удалось лишь перед самыми порогами,
когда загромыхало и забухало уж где-то совсем рядом, а под
откосом завиднелись нагромождения круглых валунов и камняплитняка.
У речки опять стало просторнее и светлее, дохнуло коло­
дезной прохладой и свежестью, поотстало комариное облако.
И сразу же впереди открылись пороги, зыбко белеющие
ступенчатыми водными спадами, дрожью и гудом расходилась
оттуда земля. Туман там стоял выше и гуще, но и сквозь него
явственно выпирала, угадывалась громада вздымавшегося
небу горного кряжа.
Речка чуть ниже порогов, скатившись с последнего камен­
ного уступа, сильно разбухала, толстела в теле, точно гигант­
ская змея, проглотившая крупную добычу, западала в глубо­
кой яме, отходила от бешеного бега.
Леонтьев сначала хотел опять отжаться перед рыбалкой,
хотел даже где-нибудь костерок разложить и подсушиться не­
много, не прохватило бы ночью. Но увидев перед собой яму,
ленковый этот, по всей вероятности, отстойник, он спешно на­
чал настраивать спиннинг.
«Мышь», пролетев метров десять-двенадцать, мягко и как-то
неощутимо села на воду, металась, кружилась в водоворо­
тах — забрасывать ее было труднее, чем блесну: и легкая, и
большая, тормозится в воздухе.
Выждав чуток («мышь» все равно не тонула, игриво при­
танцовывала, прыгая с волны на волну), Леонтьев не спеша
завертел ручку барабана, сматывал леску.
Приманка, однако, благополучно достигла берега.
Два других заброса получились удачнее, «мышь» два раза
заманчиво проплыла, пробороздила по всей ширине яму, но

к

209

снова ею никто не соблазнился. Рано еще, подумал Леонтьев.
Еще не пришло, видно, время, о котором говорил эвенк Нико­
лай. Много еще было света вокруг. Выжатый темнотой из леса
свет как бы скапливался над речкой, смешивался, тек вместе
с водой и туманом, ворочался, катился извилистым, тесным
провалом, еще лилось с остывшего и вылоснившегося после
заката неба, унизанного уж мелкими крупицами звезд, чистое
голубое свечение.
Леонтьев, оглядываясь по сторонам, опустился на валун,
сидел, привалившись спиной к другому валуну, пускал, будто
курил, изо рта легкий парок, который неохотно развеивался,
сносился едва ощутимой воздушной тягой.
Слева от него неумолчно бухало, содрогалось, как в преис­
подней, лепились одна на одну каменные громады. Справа ука­
тывалась, утихала в таежной мгле речка. Спереди и сзади
вздымались высокие берега, с желтеющими стволами сосен по
краям, с их островерхими, перьевидными макушками, берега,
словно увенчанные дорогими коронами.
И на все это — на Леонтьева, на сырые блестевшие камни,
на блескучую воду — лился и лился дивный голубой свет, ро­
няли мерцание тонкие, разгоравшиеся звезды.
В каком сказочном, необыкновенном краю он находился!
Та ли это сама земля, над которой он долго летел две недели
назад в экспедицию? Земля застроенная, засеянная, искусствен­
ными морями затопленная... Не верилось никак, что сохрани­
лись еще на свете места, почти нетронутые человеком, что
есть еще речки, какими они были сто, тысячу лет назад. Ну,
может, не совсем такие, но все же... И как поведет себя чело­
век, придя на эту богатую, нетронутую землю, что возьмет
от нее, чем наделит?
Леонтьеву стало холодно сидеть неподвижно на камне. Он
поднялся, зябко поеживаясь, с шевели в мокрую, липнувшую
к телу одежду, взмахнул машинально, для согревания, спин­
нингом, машинально сматывал жилку на барабан катушки.
Он не заметил, как пропала в водоворотах «мышь», как на
месте ее взыграл сильный бурун, обычный вроде бурун, каких

210

здесь много выталкивает беспокойная вода, и только когда
удилище согнулось, сунувшись концом в воду, Леонтьев при­
шел в себя, чуть не выпустив спиннинга из рук. Пальцы правой
руки сорвались с ручки барабана, катушка разматывалась.
Первое мгновение Леонтьев недоуменно смотрел на нее, не
зная, что делать, потом запоздало включил тормоз и трещетку, работы которой из-за шума воды не было слышно — лишь
тяжелее стало удерживать спиннинг. Рыба сделала круг по
яме и остановилась против течения под порогом, под самым его
водяным спадом, толстой дугообразной струей, напористо хле­
ставшей через плоский камень. Ленок словно собирался пере­
махнуть преграду и уйти от опасности вверх по речке.
Леонтьев начал потихоньку сматывать леску. Рыба опять
заметалась по яме, мелькая в бурлящей воде беловатой тенью,
но Леонтьев уже не давал ей послабления, жилка на спиннинге
толстая, телка выдержит, лишь бы только удилище не лопнуло.
Наконец рыба умаялась, пошла к берегу посвободнее, по­
верху, краснея широко распяленной пастью, и Леонтьев с ходу
выкинул ее на камни.
Ах, какой это был красавец ленок! Как неутомимо он бился,
ходил колесом, как замирал потом, запаленно поводя изумруд­
ными жабрами, поводя сизыми, темнопятнистыми, вздувши­
мися боками — не одну, верно, настоящую мышь заглотил.
Леонтьев несколько раз пытался прижать его, освободить
тройник, впившийся одним крючком в верхнюю губу, в край
зубастой, пилообразной пасти, но сильный, выносливый ленок,
выросший в вольных водах, привыкший к стремнинам и поро­
гам, выскальзывал каждый раз из рук, вновь и вновь свивал­
ся в клубок, рвался, не желая мириться со своей участью.
Кое-как отцепив все-таки тройник, Леонтьев сунул ленка
в рюкзак, так и не усмирив окончательно, — не стукнул по го­
лове камнем, хотелось целехоньким принести его в табор.
Рыба забилась в рюкзаке, тяжело нахлестывая хвостом по
брезенту, будто кто-то выхлопывал подушку.
Леонтьев сделал новый заброс. Потом еще и еще. Поклевки
не было.

211

Нашумел, видно, крепко, решил Леонтьев. Распугал осталь­
ных ленков, пока возился с первым. Он накинул на плечи рюк­
зак и двинулся дальше, надеясь еще порыбачить здесь на
обратном пути. Яма какая — тут не одним ленком пахнет.
Тем временем вовсе стемнело, как может только темнеть
в короткую июньскую ночь. Вернее, темней вообще не стало,
просто небо не светилось больше, сошел с него сияющий, хо­
лодный блеск, сникло немного меж вечерней и утренней зорь­
ками. Перед самым восходом солнца еще должно вспыхнуть,
покрыться глянцем, встретить омыто и просветленно утро.
Следующая ступень порогов была метрах в семидесяти.
И возле нее оказалась яма, чуть, правда, поменьше и помельче
первой, но, осторожно подойдя к ней, прячась за валунами,
Леонтьев раз за разом вытащил из нее трех удивительно оди­
наковых ленков, килограмма по три каждый, одинаково кле­
вавших, одинаково толстобрюхих и темноспинных.
Этих ленков он вываживал споро, не позволял им особо-то
разгуляться, тянул, не мешкая, к берегу, надеясь на крепость
жилки и удилища.
И на берегу он возился с ними недолго, сразу же прижи­
мал к камням (наловчился уже), вонзал крепко пальцы
в жабры, оглушал чем-нибудь подвернувшимся под руку, кам­
нем ли, палкой ли, совал торопливо, по-воровски, в рюкзак,
точно рыбу у него отнять могли.
Никогда он еще так удачно не рыбачил, никогда не испыты­
вал ничего подобного. Да и на родине его, за Уралом, какая
особо-то рыбалка, разве может она сравниться с сегодняшней.
Там и рыбы-то такой нет, хариусы есть, таймешки даже встре­
чаются, а вот о ленках что-то не слышно.
А ведь вся еще ловля сейчас впереди, ведь все только на­
чалось! Что же его ждет в глубине порогов, если с первых же
шагов и такое везенье?
Когда прекратился клев и на второй яме, когда отходил
Леонтьев, за спиной чувствовалась приятная тяжесть — четыре
увесистых рыбины, еще не совсем уснувшие, еще слабо бившие­
ся, четыре пятнистых острозубых хищницы, до обидного просто

212

попавшиеся на обман. Да ради только них одних стоило — черт
возьми! — лететь тысячи километров, забираться в такую даль
и глушь, терпеть всевозможные экспедиционные хлопоты и не­
урядицы. Впрочем, последнее должно было стать для Леонть­
ева обычным вполне делом, его работой.
Он взбирался выше по кряжу. Речка здесь скатывалась сов­
сем круто, гремела грозней. Теперь берега ее сузились, оста­
вив воде лишь глубокую промоину, похожую на овраг, не зем­
ляной только, а каменистый. Вернее, и берега и промоина бы­
ли одним и тем же — речным руслом. Настоящие берега шли
дальше, где кончался голый камень, где вздымались крутые
склоны, заросшие гигантскими соснами и всякой лесной всячи­
ной. Вода, видно, в дождливые и весенние паводки перепол­
няла промоину, выбивалась и разливалась по всему руслу, нес­
лась уже всей ширью каменистого хода, ворочала валунами,
подмывая и сваливая деревья.
Но теперь воде хватало промоины, теперь она была плене­
на, подчинена, сбегала куда нужно, и отвесные камни с бо­
ков стояли, висли над ней, как цепи угрюмых стражников.
Бросать «мышь» в летящий поток не было смысла, на такой
быстрине никакая рыба не держится. А вот проверить кое-ка­
кие расщелины, заводи в камнях, эти как бы речные отдушины,
покрытые пенными пышными шапками, непременно следует.
Должна же рыба, преодолевая пороги, отдыхать где-то.
Выбрав расщелину побольше, присев над ней на корточки,
Леонтьев размотал катушку спиннинга, опустил снасть, точно
ведерко в колодец. И едва только «мышь» коснулась воды, как
рядом что-то взметнулось, разбросав пену, казалось, что рыба
выпрыгнула и схватила приманку сверху, и опять Леонтьев
чуть не выронил спиннинг от неожиданности, от сильного рывка.
Он поздно подсек, но все-таки сумел остановить ленка в
заводи, иначе бы тот, кинувшись вверх или вниз по течению,
обрезал бы, перетер жилку об острые выступы камней. Однако
сдерживать накоротке сильную, напористую рыбу было опас­
но, удилище угрожающе гнулось и поскрипывало. Тогда Ле­
онтьев перехватил жилку рукой и, намотав ее на кулак, начал

213

гасить, смягчать рыбьи броски, по-прежнему не выпуская
ленка из расщелины. Минуты через три броски вроде поутихли,
поослабли малость, но как выбросить рыбу на камни, на почти
двухметровую высоту? Если в воде рыба еще не срывается, то
в воздухе обязательно сорвется, от собственного веса сорвется,
раздерет себе губы — и поминай как звали.
Все так и вышло. Долго вываживая ленка, измучив его до
крайности, Леонтьев, перебирая жилку, попытался выкинуть
рыбу к ногам, но в самый последний момент, у кромки уже кам­
ня, ленок вдруг ожил, несильно взыграл телом и, оставив на
тройнике окровавленный кусок, шлепнулся плашмя на воду.
Полежал, точно оглушенный, одну-две секунды на боку, за­
тем, вяло шевельнув хвостом, ушел в родную стихию.
Леонтьев почему-то легко пережил неудачу, быстро привел
спиннинг в порядок и, обойдя стороной заводь, продолжил
путь. Впереди его ждали другие ленки, другие заводи.
Взошла какая-то неожиданная и запоздалая луна. А может,
она давно висела над лесом, но высокие берега до сих пор
скрывали ее, и только поднявшись на гряду, Леонтьев обнару­
жил, что мир кругом залит призрачным, изжелта-зеленым све­
том, что луна необыкновенно близка и крупна, хотелось побе­
жать к ней и снять с неба.
Зыбкий, переменчивый свет этот пробивал рыхлый туман,
играл, завораживая, на голых сырых камнях, дробился, иск­
рясь, в бесноватой воде.
Наткнувшись на новую заводь, мало чем отличную от пер­
вой, Леонтьев, как не убеждал себя дорогой, что нужно ис­
кать только удобные для рыбалки расщелины, не утерпел, од­
нако, и на сей раз, взялся за спиннинг.
Поклевка опять последовала мгновенно. Снова, перехватив
жилку, Леонтьев упорно и терпеливо изматывал рыбу, и в
це концов выбросил-таки ленка на камни, то ли сноровки и
опыта прибавилось, то ли ленок попался помельче и полегче.
Чуть спустя, оставляя расщелину, услышал он выстрел, по­
казавшийся очень далеким и слабым из-за речного шума. Затем
в стороне табора, над размытой лунным светом тайгой взви­

214

лась красная ракета. Описав крутую дугу, она быстро и ярко
сгорела каким-то пронзительно-тревожным, малиновым огнем.
Техник Володя начал беспокоиться, обратно зовет. Стреля­
ет, чтоб Леонтьев услышал, ракету пустил, чтобы видно было.
Молодец вобще-'то, хоть (и напрасно старается, напрасно шу­
мит. Тут такая рыбалка, такой азарт!
Рыбалка пошла действительно добрая: в каждой почти най­
денной заводи хватал ленок, а то и два, и после тяжелой, из­
нурительной схватки Леонтьев или выметывал рыбу наверх,
или вытаскивал один лишь окровавленный тройник с обрыв­
ками губ на крючках.

Рюкзак быстро наполнялся, разбухал, лямки до ломоты
натрудили плечи. Липучая, густая слизь пропитала брезент
мешка и всю одежду на спине, стекала противно по ногам в
сапоги, Леонтьев весь провонял рыбой, извозился в чешуе и в
крови, не то своей, от смахивания насосавшихся комаров
(«Датой» он редко мазался), не то чужой, кровью ленков, ведь
порой приходилось вырывать тройник вместе с жабрами.
Его трясло крупной дрожью, холод и сырость пронизывали
до костей, зубы беспрерывно стучали, приходилось крепко
сжимать челюсти, изрезанные жилкой руки едуче саднило, по­
рой он испытывал такую страшную усталость, что готов был
упасть и уснуть где угодно.

Тем не менее, увидев впереди темное окно очередной заво­
ди, он вновь подхватывался, спешил, воспрянув духом, откуда
и сила бралась.
Заводи виднелись и на том берегу, и туда можно было, из­
ловчившись, забрасывать спиннинг, но Леонтьев опасался, что
ему не протащить рыбу по основному хлесткому потоку. Хва­
тит ему и здесь заводей. Как-нибудь, на днях, он и до того
берега доберется, и там покидает «мыша».
Снова долетел хлопок выстрела, опять повисла над тайгой
ракета. Им чего не спится? — с досадой подумал Леонтьев.
Еще, чего доброго, искать пойдут. Маленький он, что ли?
Впервой, что ли, в тайге? Никуда он не побежит, не бросится.

215

Рыбачить так рыбачить. Утром у всех глаза на лоб вылезут,
когда он заявится с полным рюкзачищем.

Леонтьев так м обмер, — застыл на месте, выйдя на эту
большую заводь, не заводь даже, а самый настоящий заливчик,
лишь узкой горловиной соединенный с речкой. Вода в заливчи­
ке почти недвижная — таила что-то в своей глубине. И только
через горловинку выбивались иногда на воду затухающие вол­
ны, страгивали, карежили лунное отражение, шевелили, раска­
чивали звездную легкую пыль.
И берег один у заливчика был низкий, в самый раз для вываживания рыбы, — покатая каменная плита, некруто сходя­
щая в воду. С плиты-то Леонтьев и сделал заброс. «Мышь» пе­
релетела заливчик и упала в тень, под нависшими там камня­
ми, и Леонтьев, не медля потянул ее на себя, стараясь поскорее
вывести на освещенную луной воду, чтоб видна была поклевка.
Но «мышь» не успела выбраться из тени — знакомый, ставший
уже привычным, всплеск и сильный рывок слились почти во­
едино, вода в заливчике пошла кругами.
Суматошно перехватив жилку, не дав рыбе опомниться, не
то весь заливчик взбаламутит, Леонтьев без особого труда
выбросил ее на берег. Но утихомирить, прижать к плоскому
камню крупного, кило на четыре, а то и больше, нисколько
не выбившегося из сил ленка оказалось не так-то просто. Устав­
шие, негнущиеся пальцы не слушались, никак не могли ухва­
тить рыбу под жабры. Пришлось падать всем телом на добы­
чу, нашаривать где-то под животом лобастую голову.
Пнув, оглушив ленка ногой, сунув его, опавшего и обмягшего, в рюкзак, Леонтьев подумал: надо бы проще управлять­
ся с рыбой, а то ведь недолго и пораниться о тройник.
И перед новым забросом он отодрал прилипшую к спине,
жесткую энцефалитку, сволок ее через голову, намерившись
орудовать как сетью-накидкой.
«Мышь» он теперь повел вдоль заливчика, по глянцевитой,
играющей лунными бликами, поверхности. Приманка ходко
плыла, распуская за собой по бокам длинные тонкие усы, две

216

широко расходящиеся линии, одна добиралась до самого
камня-плиты на стороне Леонтьева, вторая исчезала в тени
другого берега, как бы обстригалась ею, отчего «мышь» вы­
глядела какой-то однобокой и неестественной.
Это, однако, не помешало. В центре заливчика вдруг вы­
вернулся рядом с приманкой сверкающий рыбий хвост, взбив
воду высоким взметом, шлепко ударил, оглушив для начала
«мышь», и в ту же секунду Леонтьев ощутил сильный рывок.
Рыба попалась особенно крупная, такой еще, пожалуй, не
ловил Леонтьев, она дольше других сопротивлялась, больше
изрезала руки жилкой. Зато на берегу Леонтьев с ней спра­
вился гораздо ловчее и проворнее, накрыв и заглушив энцефа­
литной. Раньше нужно было догадаться.
От всех последующих забросов толку не получилось. Ле­
онтьев избороздил «мышью» заливчик вдоль и поперек, забра­
сывал и в тень, и в горловинку — тщетно. Но рыба — по всему
чувствовалось — бывает в заливчике, заходит с быстрины.
Идти дальше, искать расщелины и выдергивать из них
ленков уже не хотелось. Леонтьев решил выждать немного,
дать и себе, и заливчику успокоиться...
Оставив у воды спиннинг и рюкзак, он отошел подальше, на­
собирал в камнях наносного хворосту, сухих коряжин, разло­
жил за большим валуном костерок, позаботившись, чтоб свет
от него не доставал заливчика.
Огонь усыпляюще потрескивал, морил. В сознании все чаще
возникали и расплывались водные, лунные круги, манили, за­
тягивали в какую-то мягкую, теплую глубину. Но Леонтьев
стряхнул липкую сонливость, опять взялся за спиннинг, поймал
после настойчивых забросов еще ленка, вновь оживил огонь.
Так он и рыбачил: покидает, покидает спиннинг, бежит, за­
мерзший и продрогший, за валун, подержит над огнем руки,
согреется, вздремнет даже чуток — и снова к заливчику, даром
что клевать почти перестало.
Что-то случилось в природе, тайный какой-то знак подала
она речке, тайге. Все реже и реже взметывалась теперь рыба
над «мышью», оглушая ее ударом хвоста, все реже завязыва-

217

лась борьба у камня^плиты. Брал теперь ленок осторожно,
как бы пробуя, как бы сомневаясь в приманке, часто срывался.
Да и заливчик уже весь накрыло тенью, никаких, даже силь­
ных, поклевок, не было видно, луна опустилась к самому лесу,
закраснела, почти не излучая света. Звезды тоже притухли,
уменьшились и разредились. Ночь истощалась.

На рассвете, в слабых, едва занимавшихся сумерках, клев
совсем прекратился. Леонтьев попробовал порыбачить в рас­
щелинах, но и там не брало. Кончилось, видать время ленка.
Пошатываясь и постанывая от усталости (каждый шаг,
каждое движение отзывались в теле тупой, ноющей болью),
Леонтьев перетащил набитый рюкзак к костру, словно он мог
исчезнуть, пропасть без догляда, насобирал побольше хво­
росту, распалил пожарче огонь, прилег возле него, устлав
камни сосновым лапником. Надо было хоть немного отдохнуть
перед обратной дорогой, а то не дойдет еще, свалится где-ни­
будь, с полным-то рюкзаком.
Засыпая, он чувствовал, как гуще запахло рыбой ■— это под­
сыхали брюки на коленках, извоженные ленками, не хватало,
однако, сил раздеться, прополоскать и высушить одежду.
Беспрерывный речной шум притуплял сознание, Леонтьеву
все время чудилось, что он проваливается куда-то, летит, не­
сется вместе с речкой, барахтается в ее бурном, головокружи­
тельном потоке, не ударяясь, однако, о камни, не захлебы­
ваясь, а выныривая, точно пробка, из воды, из воронок.
И состояние страха постепенно прошло, сменилось состоянием
необыкновенной свободы, легкого, быстрого скольжения по во­
де. И казалось, не будет конца этому скольжению.
В таборе еще два раза стреляли и пускали ракеты, едва
теперь различимые в утреннем свете, но Леонтьев больше уже
ничего не видел, не слышал.
Когда костер прогорал, когда холод возвращал его к дей­
ствительности, он, не вставая, тянулся за наготовленным хво­
ростом, подбрасывал в огонь и снова засыпал, подставляя то

218

спину, то правый, то левый бок жару, снова погружался
в блаженное состояние пловца, которому не страшны ни кам­
ни, ни водовороты.
Потом чья-то нежная, заботливая рука коснулась его лица,
кто-то большой, добрый и ласковый все ниже и ниже склонялся
к нему, согревая своим телом, — над кряжем поднималось
солнце, взялось припекать понемногу, костер стал не нужен.
Леонтьев окончательно согрелся, разомлел, вытянулся под
солнечными лучами, уснул еще крепче и провальнее, уткнув­
шись лицом в душистый лапник.
Затем стало жарко и без костра. Леонтьев, весь в поту,
уполз в тень под камни, раздернул там рубаху, стянул сапоги,
прикрыв голые ноги портянками, чтоб комарье не заедало,
бросил под себя воняющую рыбой энцефалитку, натерся как
следует «Датой», хоть мазь сейчас, смешиваясь с потом, боль­
ше щипала, разъедала кожу, чем отпугивала кровососов.
Утро расходилось. Тень от камней, по мере того как взбира­
лось солнце, безостановочно перемещалась, и Леонтьеву тоже
приходилось время от времени перебираться за ней, вновь уст­
раиваться, делая все безотчетно, плохо соображая.
Во сне он постоянно помнил, что пора вставать, что утро
уже в полном разгаре, что Володя уж, наверно, бросил людей
на поиски, но сонная, болезненная истома крепко владела им,
спутывала по рукам и ногам, не давала очнуться.

Знакомый, тягучий голос дошел до него из каких-то далей:
— Гей, ге-е-ей!
Зов настойчивый, с короткими промежутками, все громче и
громче.
И только он разобрал, кому принадлежит голос, только хо­
тел вскочить и откликнуться, как близко совсем услышал:
— Ага, вот он где! Нашлась пропажа!
Леонтьев с усилием разнял тяжелые, набрякшие веки. К не­
му подходили техник Володя и эвенк Николай.
— Мы беспокоимся, заждались, а он здесь полеживает...

219

Эвенк невозмутимо раскурил свою трубку.
Леонтьев, мотая головой, сел, стряхивая остатки вязкого
сна. Его всего ломало, пальцы пораненных жилкой рук не гну­
лись. Высокое, жаркое солнце слепило глаза.
— Ну и явление Христа народу! — давай подсмеиваться над
ним Володя. — Это кто ж подраздел тебя? Кому сапоги пода­
рил? И вообще...
Плохо понимая техника, Леонтьев огляделся — оказывается,
он далеко уполз от костра, за камни. Ни Володя, ни эвенк не
видели еще его рюкзака и сапог.
— Найдутся сапоги, найдутся...
Володя, присматриваясь ко всему, ходил взад-вперед по
берегу, желая, видно, выяснить, что здесь произошло ночью,
увидел на покатом камне брошенный спиннинг:
— Тут, что ли, рыбачил?
— Тут.
На заливчик, однако, Володя не обратил никакого внима­
ния, заглядывал в глубокий речной провал, на поток, с отвес­
ных камней.
— Ух ты-ы! — вскрикнул он вдруг, упав на колени и вытя­
гивая шею. — Вот это рыбка!.. Гляньте, какие поленья!
— Ленок гуляй, — опустился рядом с ним на корточки
эвенк Николай.
Осторожно поднявшись, осторожно переставляя по горячим
камням босые ноги, Леонтьев тоже подошел, склонился над
шумной водой.
В речке, у самой отвесной стенки, где вода вроде не так
била, держалась неглубоко от поверхности стайка ленков —
несколько крупных, круглоспинных рыбин, лениво раздував­
ших жабрами, точно жвачку жевали.
Эх, до чего же они были хороши на воде! Сколько в них
было плавности и спокойствия. Сколько таилось сил в их длин­
ных торпедных телах.
Иногда ленки разом, как по команде, всплывали, и тогда
солнце зажигало на них каждое пятнышко, каждый плавник,
расцвечивая рыб до всевозможных радужных оттенков, начи­

220

ная с кроваво-красного и кончая изумрудно-зеленым. И дер­
жались наискосок от рыб, на гладкой, отшлифованной водой,
каменной стенке большие, увеличенные тени, всплывали и опу­
скались вместе с ленками, в точности повторяя их движения.
Изредка какую-нибудь из рыбин сносило течением, но, ше­
вельнув винтообразно телом, она тут же подтягивалась, при­
соединялась к стайке.
Заметив на берегу людей, ленки чуть сплавились вниз по
речке, вернее, не сплавились, а дали воде снести себя немного,
встали чуть ниже горловинки, словно раздумывали, заходить
им, не заходить в заливчик.
— Что же мы смотрим? — спохватился Володя. — Спиннинг
ведь есть! Закидывай скорее! Чего зеваешь! — тряс он за пле­
чо вялого Леонтьева.
— Днем ленок мыса не хватай... видит многа, — сказал Ни­
колай. — Днем ленок сервя кусай.
— А может, все-^таки клюнет, а? — не унимался распален­
ный Володя.— Ну, закинь, чего тебе стоит! — совал он спиннинг
в руки таксатору. — Ну чего ты, как вареный какой?
— Хватит с меня ленков, — отмахивался Леонтьев. — Пол­
ный вон рюкзак рыбы.
— Что-о? — усомнился Володя. — Где он, твой рюкзак?
— Там, за валунами.
Все еще сомневаясь, Володя побежал за валуны.
— А ведь и правда! — вскрикнул он там. — И сапоги, и
рюкзак здесь... Ух ты, какой тяжеленный... Фу-у, а зачем это
прет из него?.. Скорее! Сюда! — всполошенно позвал Воло­
дя. — Ты чем это рюкзак-то набил? Дыхнуть нельзя...
Леонтьев и эвенк поспешили на крик. Володя стоял над
развязанным рюкзаком:
— Нюхните-ка...
Леонтьев нагнулся к рюкзаку и отпрянул, в нос сильно
шибануло тухлым запахом. Неужто так быстро? Ведь и пол­
суток не прошло. Он толкнул мешок ногой, взялся за концы
у ремней, вывалил всю рыбу на камни.
Ленки широко разъехались, все в обильной слизи. Впрочем,

221

никакие уж это не ленки были, а какая-то вовсе незнакомая,
потертая, помятая и потускневшая рыба. Куда подевались яркие пятна по бокам, куда подевался блеск и изумрудное све­
чение жабр? Даже хвосты и плавники выцвели, точно выва­
ренные, склеились, будто веера собранные.
Особенно пострадали нижние ленки, которые лежали на дне
рюкзака. Под тяжестью остальной рыбы они были сильно раз­
давлены, сплющены, порваны, животы у них как бы истлели,
разошлись, белея иголками костей и вывалив внутренности.
— Пропадай рыба, — сказал Николай, — долго сонсе, дол­
го костра грейся. Ленок сразу коптить, зарить нада... сипко
тепла не любит. Сипко холодный, систый вода зияет.
Тело не слушалось Леонтьева, слабели ноги в коленках, он
опустился потерянно на камни. На душе пусто, завыть впору.
Что это было с ним? Зачем? Умопомрачение, наваждение
какое-то. Дорвался до легкой добычи. Забыл все на свете.
Учился всяким гуманностям, добру и любви к природе. А на
поверку вон оно как все получилось. Так бездумно поддаться
азарту, волчьему в себе! Ведь и половины бы ленков хватило
на весь табор. К тому же, не смог сохранить рыбу. Взять вон
Николая. Ну разве бы он сотворил такое!
— Ты чего? — нагнулся к Леонтьеву Володя, напуганный
его бессилием, безразличием, отрешенностью.
— Нет, невозможно, видать... — с трудом разлепляя спек­
шиеся губы, наговаривал тот сам с собой, — невозможно, вид­
но, жить далеко от природы... и не быть с ней в разладе. Ни­
какие высокие слова и учебники не помогут...
— Брось... попривыкнешь, — тряс его за плечи, словно бу­
дил, Володя. — Вот поездишь с нами годочков пяток и по­
привыкнешь. Не станешь такие штучки выкидывать.
— А главное, много нас сейчас... подобных нам сюда за­
брасывают...
— Ничего, ничего... все образуется, пройдет, — успокаивал
Володя, собирая портянки и сапоги Леонтьева.

СОДЕРЖАНИЕ
КРОВНАЯ НИТЬ

Мокей
Дальние родственники
Родители
Докука
Два часика лёту

5
6
14

24
32
35

От Ершово до Мальково 41
В лугах
72
Дела-делишки
76
85
РЕБЯТНЯ
86
Петрухин день
107
Фомкины сокровища
У речки, у студеной
Нюрка, Никанька

111

и телята
На пастбище
Бронниковы

113

ЛЕСНОЕ, ЗЕЛЕНОЕ

133

По насту
Ветровал
Медвежий огрызок
Редкостный снимок

134
137
141

Грибная пора
Глухарка
Лосиха

НА ЗЕМЛЯХ
НИХ
В конце лета
Кабанья охота
В марях

144
152

153
155
ДАЛЬ­

159
160
162
173

Белая метель

186

117

Ефрейтор Кожин

191

122

Речная проба

197

Михаил Дмитриевич Голубков
У РЕЧКИ, У СТУДЕНОЙ

Рассказы
Заведующий редакцией И. Лепин
Редактор Б. Зеленин
Художественный редактор М. Куру шин
Технический редактор Л. Тренева
Корректор £. Соколова

ИБ № 618
Сдано в набор 10. 04. 80. Подписано в пе­
чать 1. 12. 80. Формат 7ОХ97’/з2- Бумага
оберточная. Гарнитура <Литературная>.
Печать высокая. Усл.-печ. л. 8,75; уч.-изд. л.
10,872. Тираж 30 000 экз. Цена 85 коп.
ЛБ02111. Пермское книжное издательство.
614000, г. Пермь, ул. К. Маркса, 30. Книж­
ная типография № 2 управления изда­
тельств, полиграфии и книжной торговли.
614001, г. Пермь, ул. Коммунистическая, 57.
Зак. 455.

Г62

Голубков М. Д.
У речки, у студеной: Рассказы. — Пермь: Кн.
изд-во, 1981 — 122 с.
Рассказы о людях современного села, о бережном отноше­
нии к богатствам природы.

Р 70302—12
«л 2«
М152(03)-81 20-81

Р2