АКАДЕМИЯ НАУК СССР ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ИНСТИТУТ мировой экономики И МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ
РАЗВИВАЮЩИЕСЯ СТРАНЫ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ
пути революционного процесса
в
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1986


Р 17
Ответственные редакторы
А. Е. Бовин, К. Л. Майданик, Э. Е. Обминский
Авторский коллектив
К. Л. Майданик (введение, главы 1, 3, 6, 7, заключение); А. Э. Азарх (главы 2, 5); Г. С. Акопян (глава 3); Е. А. Бир« гауз (главы 3, 4); Т. Е. Ворожейкина (главы 3, 6); Э. Е. Ле« бедева (глава 5); Г. И. Мирский (главы 4, 5); М. А. Чешков. .(глава 2). Автором раздела «Религия» § 3 главы 3 является Д. Б. Малышева, соавтором § 4 той же главы М. А. Трас« кунова; § 4 главы 2 написан Н. Э. Севортяном, раздел о Турции § 2 главы 5 О. А. Дмитриевой.
Ученый секретарь издания
Т. Е. Ворожейкина
Техническую работу осуществляли
Л. В. Виноградова, С. Л. Зубчихина, Г. И. Морозова» Э. А. Пратусевич, О. А. Ушакова
В книге рассматриваются проблемы национально-освободительного движения, понимаемого как специфическое направление развития мирового революционного процесса на: периферии капиталистической системы. Эти проблемы анализируются как под углом зрения общих закономерностей развития национально-освободительного движения, так и в рамках его современного этапа; как в масштабе развивающегося мира в целом, так и отдельно по его странам и группам.
0302030000-087
Р 7-86
013(02)-86
© Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1986.


ВВЕДЕНИЕ
Данная монография продолжает собой серию исследований ИМЭМО «Развивающиеся страны в современном мире» [209; 210]. В них были проанализированы внутренние проблемы социально-экономического развития стран Азии, Африки и Латинской Америки, место этих стран в мировой экономике и политике. Здесь же мы остановимся на роли развивающихся обществ в мировом революционном процессе, рассмотрим пути этого процесса в развивающемся мире. Основное внимание при этом уделено революционным движениям и режимам — тем силам, борьба которых объективно направлена против основ вторичной, частнособственнической макроформации, а не только против ее отдельных, принадлежащих, по существу, к «давно прошедшему времени» форм и звеньев. И сам ход событий, и научный их анализ показывают, что именно эти силы, носители тенденции перехода к новому, не знающему эксплуатации общественному строю, выдвигаются сейчас на острие антиимпериалистической борьбы.
В условиях последовательного укрепления мирового социализма и развития общего кризиса капитализма многообразные противоречия, десятилетиями и веками накапливавшиеся в недрах нынешних развивающихся обществ, вырвались на поверхность, привели в движение массы и механизмы социальной альтернативности. Борьба народов стран Азии, Африки и Латинской Америки в условиях изменения соотношения сил на мировой арене воплотилась в таких крупнейших политических битвах и сдвигах, как распад колониальной системы капитализма и становление на ее развалинах ста новых государств, национально-революционные войны и образование стран социалистической ориентации и социалистического развития в Азии и Африке, революционный взрыв континентального масштаба в Латинской Америке. Именно эти регионы стали на третьем этапе общего кризиса капитализма главной ареной политических революций (сначала — национальных, а затем и социальных) как особой формы общественного развития. Дьен-Бьен-Фу, Суэц, Алжир, Куба, Конго, Санто-Доминго, Вьетнам, Чили, Бангладеш, Палестина, Ангола, Иран, Афганистан, Никарагуа, Сальвадор, Гренада — эти названия стран и городов становились лозунгами борьбы на всей планете. Они звучат как перечень главных побед и поражений эксплуатируемых и угнетенных масс мира во второй половине XX в., великих взлетов и траги3


ческих падений, через которые человечество пробивает трудный путь в будущее.
Как и предсказывал В. И. Ленин, «движение большинства населения земного шара, первоначально направленное на национальное освобождение», ныне все более обращается «против капитализма и империализма» [78, с. 38].
Итоги развития революционного процесса на вчерашней колониальной и полуколониальной периферии капиталистической системы за последние четыре десятилетия впечатляющи и проанализированы в нашей литературе.
Однако кажущаяся их однозначность не должна заслонять гигантской сложности и противоречивости происходящих процессов, нерешенности (или спорности решения) ряда важнейших вопросов революционного движения в развивающемся мире.
Еще в конце 50-х годов XIX в. К. Маркс, отвергая евроцентристские концепции, господствовавшие в буржуазной общественной науке, поставил вопрос о возможности воздействия процессов, происходящих на периферии мирового капитализма, на классовую борьбу и судьбы революционного движения в Европе, о том, как отразится разнотипность, разнонаправленность общественных процессов в различных зонах мира на глобальной борьбе между социализмом и капитализмом [3, с. 295]. По сути, именно тогда вопрос о месте отставших и зависимых стран Востока в этой борьбе был впервые поставлен как сложная теоретическая проблема. Ответ на него был дан уже в другом веке. В ходе более чем 60-летних исследований изменялась конкретная постановка проблемы, отбрасывались оказавшиеся неадекватными требованиям революционного преобразования мира решения, так или иначе связанные с отношением к развивающимся обществам как к «объектам истории» или к регионам, повторяющим с полувековым или вековым опозданием «путь Запада».
Сложным многоэтапным был и путь создания В. И. Лениным концепции современного национально-освободительного движения, которая, по существу, и явилась ответом на поставленную К. Марксом проблему. От констатации гигантского исторического значения пробуждения Востока, вступившего в эпоху буржуазных революций, и начавшегося превращения угнетенных народов в субъект мирового развития, через анализ империализма, как мировой системы угнетения, а ее периферии как объекта эксплуатации, В. И. Ленин приходит к концепции одновременного наступления международного пролетариата и угнетенных народов Востока на империализм. Закономерным выводом из этой концепции стала идея о возможности развития колониальных и зависимых обществ, минуя капитализм, к социализму, возможности, опиравшейся как на победу социалистической революции в России, так и на антикапиталистический потенциал, который присущ самой природе современного 4


антиимпериалистического, национально-освободительного движения. Без союза с этим движением, считал В. И. Лепин, «дело победы над капитализмом не может быть успешно завершено» [75, с. 168] и «социализм в Европе будет непрочен» [61, с. 120]. Эта концепция, выработанная на заре современного национально-освободительного движения, прошла испытание исторической практикой большинства человечества в самый напряженный, динамичный, наполненный неожиданностями и поворотами век его истории. Результаты известны. Вывод о совместной борьбе рабочего класса центров мировой капиталистической системы и народов ее колониальных и полуколониальных окраин против общего врага; разработанная В. И. Лениным стратегия и тактика этой борьбы; положения о возможности некапиталистического пути развития к социализму и о союзе антиимпериалистического движения с мировым социализмом, как объективной закономерности этого движения, о закономерности, органичности перерастания борьбы за национальное освобождение в борьбу за освобождение социальное — все это воплотилось в последующие десятилетия в реальном развитии освободительной борьбы на трех континентах. Гениальная гипотеза, высказанная Лениным в работе «О нашей революции», о качественно ином (по сравнению с развитыми странами капитализма) пути перехода к социализму в странах капиталистической периферии; об ином типе взаимодействия надстройки и базиса в ходе антикапиталистических преобразований в отставших и зависимых странах мировой капиталистической системы была блестяще подтверждена историческими событиями XX в., стала подлинным «символом веры» теоретиков и практиков революционного антиимпериалистического движения на современном его этапе.
Вместе с тем противоречил бы и духу, и букве ленинизма вывод о том, что концепция современного национально-освободительного движения не нуждается в дальнейшем и весьма основательном развитии. Именно Ленин настойчиво предупреждал об огромном своеобразии предстоящего развития событий на Востоке, об ограниченности возможностей простой экстраполяции опыта Европы на эти страны, о многочисленных неожиданностях, возникающих здесь. Очевидно, насколько точными оказались и эти ленинские оценки.
В последнюю четверть века на съездах КПСС, на международных и региональных совещаниях коммунистических и рабочих партий, в документах ряда компартий развивающегося мира рассматривались, уточнялись, углублялись, а подчас и пересматривались некоторые прежние представления о закономерностях, этапах, формах национально-освободительного движения. Вместе с тем стремительное и зигзагообразное развитие событий в странах Латинской Америки, Азии и Африки, новые моменты, постоянно возникающие во взаимодействии этого развития с основополагающими процессами эпохи, ставят перед


теорией все новые проблемы. Давление фактов, процессов и потребностей реальной жизни на теоретические концепции, их объясняющие, не ослабевает. Ряд важнейших вопросов остаются дискуссионными, другие лишь начинают разрабатываться наукой, причем уже после того, как они были поставлены ходом реальной борьбы.
Отсюда первая задача монографии: на основе ленинской теории национально-освободительного движения, развитой в документах КПСС и братских коммунистических партий в рамках концепции, разрабатываемой в последних исследованиях Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО), попытаться проанализировать общие (зачастую спорные) проблемы революционного процесса в развивающемся мире на нынешнем этапе общего кризиса капитализма, в условиях сосуществования и борьбы двух мировых систем.
Это предполагает прежде всего теоретический анализ сущности и закономерностей революционной борьбы в развивающихся обществах, революционной тенденции их развития как специфического потока мирового революционного процесса ее соотношения с другими направлениями и импульсами этого процесса (и соответственно с другими категориями исследующей его теории).
Однако подобная постановка проблемы выявляет лишь природу и логику революционной тенденции развития. Для того чтобы уяснить, в какой конкретно-исторической форме и с какой степенью вероятности она реализуется, необходимо рассмотреть устойчивые особенности социально-политической и идейнопсихологической жизни развивающихся стран2, основные направления их эволюции в последние десятилетия. Речь идет об анализе реальной среды, которая преломляет, тормозит, отклоняет тенденцию революционного развития на периферии мирового капитализма, порожденную прежде всего общими закономерностями эпохи.
Эти закономерности реальной социально-политической борьбы, в особенности факторы, благоприятствующие революционной тенденции или блокирующие ее, рассматриваются в монографии применительно к трем главным современным «типам» развивающегося общества (страны социалистической ориентации и развития, зависимо-капиталистического развития, зависимого среднеразвитого капитализма).
Основное внимание уделяется современному этапу революционного процесса в развивающихся странах, событиям последнего десятилетия. И дело здесь не только в том, что данный период наиболее близок к нам. Важнее другое: 70-е годы стали своеобразным рубежом в развитии революционного процесса в странах капиталистической периферии. Они подвели черту под его антиколониальным этапом. «В 70-е годы, — отмечалось на XXVI съезде КПСС, — фактически завершилась ликвидация колониальных империй» [82, с. 4]. Одновременно события в Юго6


Восточной Азии и Тропической Африке, а затем в периферийных районах Ближнего Востока подтвердили тенденцию к непосредственному перерастанию антиколониальных революций в процессы социалистического развития.
Истекшее десятилетие не только подтвердило необратимость завоеваний антиколониального этапа движения и устойчивость порожденных им тенденций, но и ознаменовало — в масштабах развивающегося мира — зрелость новой исторической ситуации, характеризующейся двумя главными и взаимосвязанными моментами.
Во-первых, после завершения антиколониального этапа и по мере того, как усиливаются экономические, социальные, политические, идеологические связи правящих классов Запада со своими партнерами из числа местных правящих классов, борьба против империализма в развивающихся странах постепенно теряет свой прежний, преимущественно общенациональный характер. Основным ее направлением становится классовая, социальная, демократическая борьба против союзников империализма из числа местных правящих групп и эксплуататорских классов, их политики, диктаторских форм их власти и т. д. Как это не раз уже подчеркивалось в нашей литературе, социальный момент национально-освободительного движения начинает превалировать над общенациональным 3.
Во-вторых, завершился, по существу, период первоначального выбора пути исторического развития. Ныне почти все развивающиеся страны имеют политическую структуру и проводят социально-политический курс, соответствующие той или иной альтернативе развития (что отнюдь не равнозначно устойчивости этих структур и курсов). И очевидный рост социально-политической напряженности в этих странах практически повсеместно порожден противоречиями развития по выбранному пути, а не является лишь результатом наследия колониализма.
Само капиталистическое развитие, его успехи, изъяны, социальные и политические последствия представляют собой факторы непрерывного накопления горючего материала, реакция которого в «силовом поле» зависимости [174, с. 73] придает взрывной характер развитию социальной и национальной борьбы. Эта глубоко укоренившаяся в объективной действительности развивающихся стран природа их революционных движений— наиболее весомый аргумент против тех, кто объявляет нынешний подъем освободительной борьбы «международным терроризмом», «оплачиваемым Кремлем».
Вместе с тем события десятилетия показали, что своеобразие— даже по сравнению с Россией — революций на Востоке, о котором писал В. И. Ленин 60 лет назад, не только не сходит на нет, но, напротив, еще более возрастает на современном этапе. И что отнюдь не всегда фактор «своеобразия» положительно влияет на развитие революционного процесса.
7


В целом воздействие долговременных, структурных факторов, определяющих перспективы движения, значительно усиливается; в то же время постепенно слабеет роль факторов, связанных со спецификой «переходного» (от колониализма и «интервенционистского неоколониализма» к политической независимости и экономической деколонизации) периода.
Именно поэтому анализ социально-политического развития стран Азии, Африки и Латинской Америки в 70—80-е годы дает возможность ответить — хотя бы в самом общем виде — и на возрос о том, при каких условиях реализуется, а при каких блокируется революционная тенденция общественного прогресса в развивающемся мире. Эти проблемы также рассматриваются в данной книге.
Как уже отмечалось, все или почти все затронутые в монографии вопросы обсуждаются с начала 70-х годов в нашей научной литературе4. В соответствии с общим замыслом монографии авторы не ставили в качестве особой цели ни подробное рассмотрение взглядов других исследователей, ни развернутую полемику с ними, хотя элементы того и другого в книге имеются. Концепция революционного процесса в развивающемся мире, излагаемая в работе, связана с общей концепцией предыдущих работ ИМЭМО АН СССР. В первую очередь это относится к опубликованной в 1974 г. книге «Развивающиеся страны: закономерности, тенденции, перспективы», хотя некоторые ее положения здесь пересмотрены. Определенные моменты сближают эту концепцию с тем видением проблем развивающихся стран, которое присуще марксистам — сторонникам «теории зависимости»5. Уже одно это предполагает, что ряд положений монографии вызовет несогласие, желание поспорить. Мы считаем это естественным, ведь именно вклад в дискуссию является в конечном счете главной целью работы. Вместе с тем речь идет о дискуссии, от правильности и своевременности выводов которой зависит не просто постижение научной истины, а применение этих выводов в практике освободительной борьбы. Широкое распространение «метода проб и ошибок» в борьбе революционеров развивающегося мира предъявляет счет теории. С этим также связаны многие моменты исследования, хотя авторы, разумеется, отдают себе отчет в том, что жизнь в любом случае окажется богаче теории, и неожиданности, с которыми сталкивается наука, изучающая развивающийся мир, не исчерпали себя в последние десятилетия.


Глава 1
МЕСТО НАЦИОНАЛЬНО-ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ В МИРОВОМ РЕВОЛЮЦИОННОМ ПРОЦЕССЕ
Фактором, определяющим природу и специфику освободительного процесса в странах Азии, Латинской Америки и Африки, главной силой этого процесса выступает антиимпериалистическая борьба, национально-освободительное движение. И на первом, антиколониальном и на последующих своих этапах оно непосредственно направлено против империалистического угнетения и эксплуатации, против отношений зависимости и неравноправия; против социально-политических сил местного общества, связанных с империализмом; против политических институтов, обеспечивающих господство этих сил.
Экономической основой современного национально-освободительного движения 1 служит конфликт между потребностями самостоятельного (и интегрирующего национальное общество) хозяйственного развития освободившихся стран и господством международного финансового капитала, постоянно воспроизводящим на периферии капиталистической системы отношения зависимости, деформацию развития, отставание, хотя и в новых формах и на новом уровне.
Социально-политической основой движения является конфликт между интересами народов Азии, Африки и Латинской Америки, с одной стороны, правящего класса империалистических метрополий и его контрагентов в развивающихся обществах— с другой; между стремлением народов развивающихся стран к независимости и социальному прогрессу и комплексом «зависимость — отсталость — исключающее развитие»2. Совокупность этих отношений и процессов, порожденных колониализмом и неоколониализмом, и сегодня в новых формах навязывается развивающимся обществам н через законы функционирования мировой экономики капитализма, и посредством системы внутренних структур и социальных реальностей политически независимых государств, и через традиционные механизмы «внешнего», внеэкономического, силового принуждения.
Субъектом национально-освободительного движения на перлом его этапе является нация, т. е. практически все социальные и политические силы данного общества. Впоследствии эту роль выполняет специфическая социально-политическая общность, социально-экономической основой которой является складываю9


щийся макрокласс трудящихся [209, гл. 8, § 4] и которая в данной работе определяется как народ3 (классы и элементы, «способные довести до конца революцию») [24, с. 124; 6, с. 64]. Наконец, на высших, переходных фазах движения его субъектом может выступать классовая коалиция, руководимая пролетариатом развивающейся страны.
Согласно марксистско-ленинской концепции современное национально-освободительное движение представляет собой один из трех главных потоков мирового революционного процесса 4. Это означает, что данному движению присуща объективно антикапиталнстическая тенденция 5 и оно является носителем специфического — по сравнению с классовой борьбой пролетариата— импульса к социалистическим преобразованиям.
Суть состоит в том, что капитализм создал не только систему экономических, социальных и политических противоречий внутри тех национальных обществ, где он стал господствующим способом производства, противоречий, основой которых является антагонизм между пролетариатом и буржуазией, а разрешением — классовая борьба «на почве и в пределах этого самого капитализма», пролетарская социалистическая революция [24, с. 37]. Одновременно и также в силу качеств, присущих ему как способу производства, капитализм породил и комплекс противоречий между «центром» и «периферией» той мировой системы, которую он создал. Рассматривая проблему под этим углом зрения, можно, по-видимому, сказать, что противоречия капитализма как формации лежат в основе того магистрального направления всемирной борьбы за социализм, которое определяется марксистской наукой как международное рабочее движение; противоречия же капитализма как мировой системы с имманентно присущими ей отношениями зависимости и неравноправия непосредственно обусловливают развитие современного антиимпериалистического движения.
Борьба за разрешение именно этих противоречий определяет сегодня специфику развития мирового революционного процесса на периферии мирового капитализма, представляет собой объективную основу для объединения разнотипных революционных и демократических движений в этих регионах рамками категории «национально-освободительное движение»6. Это движение— массы, организации, государства развивающегося мира, действия которых объективно направлены против структуры и законов функционирования мировой капиталистической системы, — и выступает как основная сила мирового революционного процесса в развивающихся странах.
Разумеется, общественные противоречия и социально-политические процессы в странах Латинской Америки, Азии и Африки отнюдь не исчерпываются конфликтом с империализмом, антиимпериалистической борьбой. Взаимодействие многообразных противоречий развивающегося общества ведет к особой сложности их исторической эволюции; антиимпериалистическая доми10


нанта нередко уходит в глубь освободительного процесса. Разнотипность и особенно дезинтеграция общественных противоречии, характерные для развивающихся стран в послеколониальную эпоху, во многом определяют сложность последовательной реализации тенденции, представленной национально-освободительным движением, высокую степень ее альтернативности и обратимости, возможность тупиковых вариантов развития этой тенденции.
Определение основных объективных черт, закономерностей, внутренних и внешних границ современного национально-освободительного движения и того общего исторического процесса, в рамках которого оно протекает, представляется делом очень сложным. Почти все проблемы данного теоретического комплекса остаются пока дискуссионными 7. Рассмотрим один из возможных вариантов их решения.
§ 1. Объективная сущность национально-освободительного движения
Ареалом современного национально-освободительного движения является периферия мировой капиталистической системы: зависимые многоукладные общества Азии и Африки, страны социалистической ориентации и социалистического развития (Эфиопия, Ангола и др.) на этих же континентах и общества зависимого капитализма (в основном в Латинской Америке).
Непосредственной, прокламируемой всеми его участниками (постоянными и временными) целью движения выступает ликвидация господствующего типа зависимости данных стран от империализма. Конечной объективной задачей движения является преодоление структурной (исторической) зависимости; завоевание условий для такого развития национального общества, которое в полной мере определялось бы собственными долгосрочными интересами этого общества, а не было бы — полностью или частично — функцией от интересов монополистического (впоследствии государственно-монополистического) капитала империалистических стран.
Как уже отмечалось, в борьбе против колониального типа зависимости участвуют практически все силы национального общества. Но и в достижении конечных целей борьбы объективно заинтересовано подавляющее большинство данного общества, классов и социальных групп его составляющих. Сегодня это большинство представлено прежде всего трудящимися массами; именно их антагонизм с правящим классом империалистических стран составляет ядро рассматриваемого конфликта. В определенных исторических ситуациях важным его фактором выступают противоречия между империализмом и частью эксплуататорских слоев зависимого общества. В развитии национально-освободительного движения постоянно возрастает и 11


роль, которую играют противоречия между народными массами и местными эксплуататорскими группами — носителями тенденции зависимого развития.
Вместе с тем устранение отношении зависимости не является единственной целью, начертанной в программах национальноосвободительной борьбы. Борьба эта, развертывающаяся в обществах, историческая эволюция которых была задержана и деформирована мировым капитализмом, объективно направлена и на преодоление отсталости и дезинтегрированности развития освободившихся стран. В послеколониальный период именно эта задача выдвигается на первый план; сама борьба против зависимости все чаще выступает как опосредованная стремлением покончить с отсталостью, бедностью, «исключающим» характером развития.
Преодоление отставания развивающихся обществ, причем в формах, наиболее отвечающих интересам народа (в том значении этой категории, о котором говорилось выше), является ныне главным материальным импульсом национально-освободительного движения. Полное выполнение движением объективно стоящих перед ним задач предполагает не только ликвидацию отношений зависимости, но и создание всего комплекса предпосылок для интеграции национального общества, для преодоления социально-экономической отсталости, для выхода на передовые рубежи современного экономического развития.
Каково же реальное социально-политическое содержание этих предпосылок?
История XX века показала, что до сих пор преодоление структурной зависимости становилось возможным лишь в условиях революций, четко ориентированных на социализм; на основе разрыва с логикой капиталистического развития, через всестороннее сближение новых революционных режимов с социалистической системой. Социалистический выбор — в условиях существования мировой системы социализма — открывает путь независимому развитию общества. Об этом говорит, в частности, то преобладание социального начала над узкоэкономическим и вытекающая отсюда тенденция к преодолению дезинтеграции общественного развития и социального организма, которые составляют одну из наиболее характерных черт социалистического развития.
Одновременно учеными-марксистами, а также исследователями леворадикального и левореформистского направления теоретически обосновано положение о том, что на пути капиталистического развития господствующей тенденцией является постоянное воспроизводство не только отношений «господства — зависимости», но и ситуации «высокоразвитости — отсталости» и, как правило, дезинтегрировапности развития8. Практическим подтверждением этого являются опыт стран Латинской Америки, не преодолевших отставания за полтора века развития по 12


пути зависимого капитализма; расширяющийся в абсолютном выражении разрыв между экономическими показателями империалистических держав и подавляющего большинства стран развивающегося мира; противоречивое воздействие научно-технической революции на решение проблем отставания на путях капиталистической «модернизации»; неравномерность, «частичность», деформированное™ капиталистического развития этих стран, в том числе и там, где темпы его наиболее высоки; и, наконец, органическая неспособность местного капитализма вывести национальное общество из лабиринтов и «концентрических кругов» зависимости9 и даже обеспечить необратимость экономической деколонизации [209, гл. 2; 210, гл. 3]. Для подавляющего большинства стран Азии, Африки и Латинской Америки преодоление структурной зависимости, национальной дезинтегрированности и в конечном счете отсталости, по-видимому, не достижимо на капиталистическом пути.
Вместе с тем зависимый капиталистический путь развития (понимаемый двояко: как путь к капитализму в условиях зависимости или на основе «зависимого капитализма») перестал быть единственно объективно возможным для народов, сбросивших колониальный гнет. «Латиноамериканская обреченность» XIX в. осталась в прошлом. Общий характер эпохи, конкретные проявления и результаты воздействия и помощи мирового социализма, сама специфика развивающихся обществ открывают перед ними возможности постепенного преодоления отсталости на пути социалистического развития.
Правда, данное положение пока не может опереться на столь же неопровержимый, наглядный практический опыт, как тот, о котором говорилось в связи с проблемой «социалистический выбор — разрыв с зависимостью». Преодоление отсталости не достигается актом политической воли. Решению этой задачи противостоит весь исходный комплекс экономических и социальных структур развивающегося общества и стихийные тенденции его развития. Уже поэтому ее решение представляет значительную трудность и требует больше времени. Трудность эта усугубляется сложным, объективно противоречивым характером связи между потребностями и результатами социальнополитического и экономического развития; империалистической агрессией, которой в той или иной форме подвергались все страны развивающегося мира, отвергшие капиталистический путь развития, и, наконец, не столь уж редкими случаями неверного решения проблем борьбы с отсталостью. Однако исторический опыт окраин России и стран Восточной и Юго-Восточной Европы, преодолевших на пути социализма былую отсталость; важные тенденции развития таких стран, как Куба, Монгольская Народная Республика, Корейская Народно-Демократическая Республика, являются практическим подтверждением того, что социалистический выбор открывает путь и к преодолению отсталости.
13


Иначе говоря, не только то обстоятельство, что современное национально-освободительное движение развивается в условиях всемирной эпохи перехода от капитализма к социализму, и не только объективная потребность в союзе с мировым социализмом против империализма, но и внутреннее содержание, собственные объективные задачи и тенденции движения роднят его с другими антикапиталистическими процессами современности. «Главный вопрос теперь заключается в том, по какому пути пойдет дальнейшее развитие освободившихся стран. Пойдет ли оно по пути нарастания борьбы против империализма, что с неизбежностью ставит вопрос о некапиталистическом пути развития, об удовлетворении интересов трудового населения, или временно верх возьмет тяготение к капиталистическим образцам. В последнем случае неизбежна та или иная степень подчинения империализму» [86, с. 579].
Таким образом, объективное содержание современного национально-освободительного движения составляет борьба против зависимого типа общественного развития, против тенденции национальной дезинтеграции, создание социально-политических предпосылок преодоления отсталости. Последовательная реализация этих задач предполагает отказ от капиталистического пути развития. Их нерешенность в принципе говорит о сохранении исторических условий для национально-освободительного движения. И в тех случаях, когда застой общественного развития или торжество реакции способствуют сохранению традиционных отношений зависимости и социально-политической системы, им соответствующей. И в более частых ситуациях, когда в ходе борьбы альтернатив развития изменяются формы и тип зависимости и соответственно режимы и классовые коалиции, их персонифицирующие, когда достигается очередная фаза зависимого капиталистического развития и т. п.
Вопрос о критериях завершенности национально-освободительного движения и его трансформации в революционные процессы иного рода в ситуации, когда не выполнены его объективные исторические задачи, о том, где пройдет в этих условиях исторический рубеж, который обозначит «устранение самой почвы, способной родить» национально-освободительное движение 10, — пока остается дискуссионным.
Сказанное выше подводит к проблеме соотношения категорий «национально-освободительное движение», «антиимпериалистическая борьба», «прогрессивное развитие обществ Азии, Африки и Латинской Америки в современную эпоху», «революционная борьба», «борьба за утверждение социалистической альтернативы развития». В данной монографии каждый революционный процесс в развивающемся обществе рассматривается как часть национально-освободительного движения. Вместе с тем объективное сближение категорий «антиимпериалистический» и «революционный», характерное для современного этапа национально-освободительной борьбы (см. гл. 7), не сопровож14


дается столь же решительным сближением категорий «революционный» и «социалистический», хотя соответствующая тенденция несомненна. Современная история развивающегося мира знает и революции, не посягнувшие на капиталистические структуры, и антиимпериалистические процессы, лидеры которых отмежевываются от социализма (185, с. 66].
Наиболее сложный и политически острый вопрос состоит в том, охватывает ли категория «национально-освободительное движение» только революционные или же и другие процессы? Ответы на этот вопрос свидетельствуют подчас о резко расходящихся концепциях и политических курсах. На наш взгляд, четкого, теоретически обоснованного ответа на такой вопрос пока нет.
Действительно, поскольку речь идет об антиколониальном этапе, в состав движения включаются все тенденции (революционные, реформистские, опирающиеся на использование межимпериалистических противоречий), так или иначе ослабляющие колониализм. Между тем в послеколониальных условиях включение в национально-освободительное движение всех сил и тенденций, выступающих за ослабление неоколониалистского типа зависимости, вступает в противоречие с характеристикой движения как потока, части мирового революционного процесса и определением его как направленного против основ отношений зависимости.
Необходимость применения иного критерия в данном случае связана и с качественной спецификой современного типа зависимости. Достаточно вспомнить о ситуациях, когда против тех или иных проявлений зависимости выступают не только реакционные силы развивающихся стран, но и монополии стран империалистических; когда ослабление одних форм зависимости закономерно сопровождается усилением других и т. д.
Следует признать, однако, что пока такого нового критерия нет, границы категории «национально-освободительное движение» остаются размытыми (что соответствует, на наш взгляд, пульсирующему характеру самого процесса). Не будучи сторонниками такой интерпретации антиимпериалистического движения, при которой эта категория почти не отличается от категорий «социальное развитие» и даже «экономический рост», лишь бы те не сопровождались возвратом к преодоленным формам зависимости, мы считаем в то же время, что характеристика движения как компонента мирового революционного процесса не предполагает, что само оно развивается исключительно через революционные формы борьбы. Бесспорно и то, что не все социально-политические силы, реально участвующие в национально-освободительном движении, разделяют конечные цели и методы борьбы его авангарда. Но какие нереволюционные тенденции, силы и политические группы и в каких ситуациях входят, а в каких не входят в движение, пока чаще всего устанавливается эмпирически.
15


Можно, по-видимому, говорить о нескольких главных научных толкованиях границ национально-освободительного движения: узком, расширительном и «релятивистском».
В первом случае движение рассматривается как представляющее в основном революционную тенденцию развития, носителями которой являются народ (уже не нация, но еще не классовая коалиция; социально-политическая общность, образуемая трудящимися массами и, не всегда, отдельными фракциями господствующих групп) и режимы некапиталистической альтернативы. Речь идет о безусловно антиимпериалистических силах и тенденциях, при этом империализм понимается как международная система «господства — зависимости», объективное отношение, неотъемлемое от нынешней фазы развития мирового капитализма.
При расширительном толковании в национально-освободительное движение включаются также все те правящие и господствующие группы (классы), которые проводят прогрессивную, противостоящую неоколониализму политику, представляя национал-реформистскую тенденцию.
«Релятивистское» определение границ национально-освободительного движения исходит из того, что в силу разнородности целей участников движения и критериев участия в нем 11 объективные его границы вообще не могут носить четко фиксированного характера. В соответствии с этим в каждый данный момент, наряду со стабильным ядром движения, выступающим за его стратегические цели, существуют самые различные коалиции, объединяемые борьбой за те или иные частичные задачи.
Не оспаривая ни научной правомерности, ни политической целесообразности указанных толкований, в данной главе мы будем исходить из узкого толкования национально-освободительного движения. Эта точка зрения предполагает определение объективной границы и характера взаимодействия между революционными и эволюционными направлениями борьбы с зависимостью. В плане социально-экономическом — это отношение между социалистическим развитием и государственно-капиталистической модернизацией. В социально-политическом аспекте— это отношения народа (имеются в виду социальные и политические силы, способные к последовательной антиимпериалистической борьбе) и правящих кругов большинства развивающихся стран; в плане политическом — соотношение революции и реформы.
Речь идет об отношениях достаточно тонких и непостоянных, особенно в периоды эволюционного развития общества. Жесткие и «долгосрочные» дефиниции, связанные с этими отношениями, зачастую оказываются не соответствующими сложности реальных процессов. С одной стороны, внедрение отношений зависимости в общественные структуры развивающихся стран усиливает дифференциацию рассмотренных сил и тенден16


ций развития. С другой — совместное противостояние большинства государств Латинской Америки, Азии и Африки отношениям неоколониализма объединяет эти силы. Острый экономический кризис, переживаемый сегодня развивающимися странами, действует одновременно в обоих направлениях. Сама переходность нынешней полосы исторического развития от одного к другому типу зависимости; от либеральной (вторая половина 70-х годов) к откровенно интервенционистской политике империализма; от докризисной к кризисной (и, быть может, посткризисной) ситуации в центрах и на периферии мировой капиталистической системы является, по-видимому, одним из главных факторов объективной подвижности, казалось бы, раз и навсегда данных определений. Это относится прежде всего к многоукладным обществам, к ситуациям, возникающим при рецидивах прямого колониализма и империалистической агрессии.
Одностороннее толкование происходящих процессов порождает построения, сужающие современное национально-освободительное, антиимпериалистическое движение до борьбы антикапиталистических или даже только марксистско-ленинских сил в развивающихся обществах. Вместе с тем возникают концепции, проповедующие, по сути, растворение авангарда, отказ от специфически революционных форм и целей национально-освободительного движения, его социалистических союзников либо во имя единства «прогрессивных сил развивающегося мира», либо во имя единства этого мира в целом, либо для достижения частичных целей движения.
Бесспорно, что помимо революционных (антиимпериалистических, представляющих некапиталистическую альтернативу развития) течений и тенденций в странах Латинской Америки, Азии и Африки есть и другие силы, имеющие противоречия с империализмом: правящие круги многих капиталистически ориентированных обществ, значительная часть буржуазии и родственных ей групп и т. д. В той мере, в какой эти силы последовательно выступают против практики неоколониализма, империалистических интервенций и прямого диктата, правомерно говорить об антиимпериалистических тенденциях в политике данных групп и возглавляемых ими государств 12. Вместе с тем эти группы и режимы в подавляющем большинстве объективно выступают как носители тенденции консолидации основ структурной зависимости (при смене ее форм и типа). В политическом плане речь идет прежде всего о различных центристских и правоцентристских силах, включая группы национал-рсформистского, социал-демократического, популистского, националлиберального толка. В эволюционные периоды позиция части этих групп может быть расценена как умеренно прогрессивная; их противоречия с народным блоком в это время не носят непосредственно антагонистического характера.
Вместе с тем борьба против правоавторитарных, диктатор17


<ских, фашистских режимов может на какое-то время сблизить с демократическими коалициями и определенные проимпериалисгические группы и течения. Наконец, почти все общественные силы развивающегося мира, хотя и с разных, в некоторых моментах противостоящих друг другу позиций, выступают за экономическое развитие своих стран.
О конкретно-политических последствиях всего этого мы будем говорить подробнее в последующих главах. Здесь же отметим лишь факт несоответствия двух основных долгосрочных альтернатив развития («капиталистическое, зависимое» — «социалистическое, независимое») и трех конкретных социально-политических полюсов притяжения (в системе «империализм — развивающиеся страны»). Речь идет о национально-освободительном движении, ядро которого составляют сегодня антиимпериалистические, левые, революционные и потенциально-революционные силы; о центристском конгломерате, представляющем тенденцию изменения форм зависимости при сохранении социально-политического статус-кво, объединяющем противников как неоколониализма, так и разрыва с капиталистическим путем развития; и, наконец, об империализме (в том числе укоренившемся в общественных структурах самого развивающегося мира) и его прямых экономических и политических союзниках в развивающихся странах 13.
В борьбе за и против основ зависимости, в решающие фазы революционного кризиса, в долгосрочной, стратегической перспективе «центристский конгломерат» и проимпериалисгические силы оказываются в большинстве случаев по одну сторону баррикады. В такие моменты силы центра чаще всего отказываются от попыток совместить капиталистическое развитие с борьбой за «большую независимость» (или «меньшую зависимость») и, жертвуя последней, выбирают первое. Напротив, в более спокойных ситуациях или в борьбе против политики диктата и интервенций острота социально-политических и идеологических противоречий между революционными и центристскими силами не препятствует совпадению их интересов и действий в противостоянии империализму и его безусловным союзникам 14. Классическим примером такого совпадения и единства действий (на уровне государств) является деятельность движения неприсоединения.
§ 2. Основные этапы национально-освободительного процесса
Многообразные тенденции современного социально-политического развития стран Азии, Африки и Латинской Америки взаимодействуют и противоборствуют в рамках целостного, объективно революционного периода их истории. Гибнут традиционные, существовавшие десятилетиями и веками системы общественных структур: колониальные, зависимо-феодальные, «слаборазвитого зависимого капитализма», на их развалинах не 18


возникают стабильные (т. е. отмеченные устойчивой гегемонией той или иной социальной группы) системы; идет трудная, ожесточенная, подчас трагическая борьба альтернатив общественного развития. Качественная определенность и длительность этой ситуации, объективное единство основных противоречий развивающихся обществ и позволяют говорить об общем для всех регионов Азии, Африки и Латинской Америки историческом процессе — национально-освободительной (антиимпериалистической) революции. Преодоление народами колониальной и зависимой периферии мировой капиталистической системы отношений зависимости и неравноправия (во всех их формах и проявлениях), отсталости и дезинтеграции развития — так можно было бы определить содержание этого объективного процесса, начатого Великой Октябрьской социалистической революцией. Его магистральное направление совпадает таким образом с целями и направленностью национально-освободительного движения 15.
В рамках национально-освободительной революции (понимаемой как глобальный исторический процесс) марксистская наука выделяет несколько основных этапов. В основу этой периодизации положен критерий типа зависимости, против которого в данный момент объективно направлены главные тенденции процесса и главные силы национально-освободительного движения.
Начало первому, антиколониальному этапу национально-освободительной революции положено, как мы уже говорили, революционным уничтожением российского империализма, его колониальной империи. Этот этап в основном завершился в начале 60-х годов 16.
Борьба за уничтожение колониального типа зависимости, за политическую независимость закономерно приняла характер противостояния зависимого общества в целом (нации) метрополиям. Во многих странах в нее были вовлечены «глубинные», обычно пассивные массы населения, ее поддерживал широкий фронт социальных сил: крестьяне, традиционные и новые средние слои города, городские низы, пролетариат, буржуазия, часть традиционных правящих кругов. Другие национальные эксплуататорские и правящие группы занимали колеблющуюся позицию; поддерживая цели антиколониальной борьбы, они отвергали ее революционные методы.
В подавляющем большинстве стран Африки и Азии социальная борьба против «своих» эксплуататоров на антиколониальном этапе движения была выражена крайне слабо. Тем не менее многим антиколониальным революциям была свойственна весьма радикальная социально-политическая ориентация, ибо то обстоятельство, что в Азии и в Северной Африке антиколониальная борьба развернулась еще на первых этапах общего кризиса капитализма, до коренного изменения соотношения сил на мировой арене, предопределило силу и ожесточенность со19


противления колонизаторов и соответственно вооруженную форму, которую приняло в данный период большинство антиколониальных движений. Это, в свою очередь, обусловило объективную потребность в революционном социально-политическом руководстве борьбой и создало для него благоприятные условия. Некоторые антиколониальные революции в Восточной Азии, опираясь на прямую военно-политическую поддержку СССР, относительно быстро приняли социалистический характер.
Однако в большинстве стран Азии и Африки руководство антиколониальной борьбой оказалось в руках пробуржуазных или промежуточных сил. По подсчетам К. Н. Брутенца, на этих континентах из более чем 70 колониальных и полуколониальных стран, завоевавших независимость в 1945—1970 гг., примерно в 10 государствах к власти пришли революционно-социалистические силы, в 20—25 — группы, родственные буржуазии, а в 35—40 — представители промежуточных социальных слоев [128]. При всех этих вариантах, кроме первого, обретение государственного суверенитета не принесло с собой преодоления зависимости. На смену ее колониальному типу пришла зависимость суверенных и формально равноправных стран, которые не могут полностью реализовать свои политические завоевания вследствие экономической отсталости и социальной ориентации развития, принятой правящими кругами этих стран.
Противоречия зависимого развития молодых государств определяют специфику второго этапа национально-освободительной революции. В новых условиях антиимпериалистическое движение противостоит неоколониальной зависимости; его задачей является создание социальных, политических и экономических предпосылок для преодоления отсталости и деформации развития 17. Направленные на достижение этих целей революционные процессы в многоукладных и раннекапиталистических обществах Востока чаще всего определяются в марксистской литературе как национально-демократические 18. В последней трети XX в. такие процессы являются определяющими для революционного движения в развивающемся мире 19. Отсюда необходимость их развернутой характеристики.
Связь и соотношение между национально-демократическим и антиколониальным этапами национально-освободительной революции представляет особую и сложную проблему. Возникновение и развитие новых форм зависимости, объективная потребность в решении вопросов экономической самостоятельности и преодолении деформаций развития, особенности социально-политической борьбы в развивающихся странах — все это намного раздвинуло общеисторические рамки процесса национального освобождения. Не оправдались предположения о том, что после завоевания колониальными и полуколониальными странами политической независимости дальнейшее их развитие будет определяться и направляться процессами социальной дифференциации и классовой борьбы, характерными для буржуазно


пых обществ, и соответственно выйдет из сферы действия закономерностей национально-освободительного, антиимпериалистического движения. Выяснилось, что и в последующий исторический период противоречие с империализмом, с навязываемым им типом развития остается основным для послеколониального общества, служит как бы осью, вокруг которой концентрируются и развиваются остальные его противоречия. И соответственно антиимпериалистическая борьба, процессы преодоления зависимости и вызванных ею деформаций развития продолжают оставаться главным источником общественных сдвигов в развивающемся мире.
Не оправдались и некоторые более поздние предположения, согласно которым процессы антиколониального этапа национально-освободительной революции непосредственно, обязательно, чуть ли не стихийно перерастают в процессы национальнодемократического типа, в революции против политической и экономической зависимости и против капитализма. В подавляющем большинстве развивающихся стран события приняли другой оборот. «Прямо перерастающими» оказались противоречия, проблемы, объективные задачи двух этапов. Связь же их революционных процессов имеет, как обнаружилось, качественно иную природу20.
Уничтожение колониального типа зависимости явилось закономерностью универсального и однолинейного порядка, по сути не знающей альтернатив 21. Напротив, на последующем этапе победоносное развитие национально-освободительного движения в течение длительного времени предстает, как тенденция, закономерность частичная, альтернативная22. Утверждение этой тенденции, победа социально-политических сил, ее выражающих и на нее опирающихся, на данном этапе отнюдь не предопределены. Ибо им противостоят не только консервативные силы, тенденции застоя и вырождения, но и иная альтернатива развития.
Однако это противостояние тенденций развития (национально-демократической революции и зависимо-капиталистической эволюции) в большинстве стран Азии и Африки не вылилось в их фронтальное столкновение сразу же по завершении антиколониального этапа борьбы 23. Противоборство альтернатив развития приняло здесь затяжной и зигзагообразный характер, проходя через качественно различные, в том числе и эволюционные, фазы. Характерная для непосредственного перехода революции от этапа к этапу на единой материальной и социальной основе необходимая прямая связь политических процессов, определяющая поступательность развития революционного движения и его сконцентрированность во времени, в этом случае уже не функционирует. Последующие процессы как бы теряют связь с антиколониальным этапом движения, будучи самортизированными традиционными структурами или реформистской политикой новой власти; под воздействием интериоризации отношений зависимости и изменений в стратегии империализма; 2!


по мере обострения социальных противоречий или вследствие утраты освободительным движением непосредственно революционных черт?
Подобная ситуация порождает представления о том, что национально-освободительные революции остались в прошлом — антиколониальном и/или «антиинтервенционистском», что нынешние революции в развивающемся мире уже не являются национально-освободительными, а современные движения, опирающиеся на национальное единство, утратили революционный потенциал. С этой точки зрения современная ситуация в развивающемся мире предстает как промежуточная между этапом национально-освободительных (в основном антиколониальных) революций и полосой социальных революций с еще неясными классовыми параметрами. Ставится вопрос и о том, правомерно ли в условиях растущей дифференциации развивающихся стран продолжать пользоваться прежними категориями, объединяющими эти страны и революционные- процессы, которые в них протекают. Эти поиски закономерны. Напомним, однако, о некоторых реальностях развивающегося мира 70—80-х годов, которые не укладываются в концепцию, изложенную выше.
Во-первых, в современных освободительных процессах в Латинской Америке проблема борьбы против империализма все еще остается доминирующей. Между тем историческая дистанция, отделяющая регион от этапа антиколониальной, общенациональной борьбы, значительно больше, а уровень капиталистического развития, социальной и классовой борьбы выше, чем в сегодняшних Азии и Африке.
Во-вторых, разнообразие и даже разнонаправленность «единичных» (национальных) и «особенных» (связанных с уровнем или направлением формационного развития) ситуаций пока не влияет решающим образом на ту общность задач и важнейших тенденций развития, а также большинства противоречий, лежащих в его основе, которая характерна для всех развивающихся стран. Эта общность и сегодня объединяет нынешний этап общественного развития стран Азии и Африки как с его антиколониальным этапом, так и с революционными процессами в современной Латинской Америке.
В-третьих, тенденции к «разбросу» социально-политических сил и альтернатив развития на национально-демократическом этапе процесса в определенной мере уравновешивается резким возрастанием в тот же период созидательных, конструктивных задач, общих для всех стран Азии, Африки и Латинской Америки; сохранением тех общенациональных потребностей, с которыми не могут не считаться различные социально-политические силы и государства развивающегося мира.
Общие черты, присущие развитию стран Азии и Африки после завоевания ими независимости (включая их взаимоотношения с двумя главными и полярными мирами современности), определили известное единство содержания национально-демо22


кратическОго этапа освободительного процесса, задач, стоящих в этот период перед революционными силами различных стран и регионов. То переплетение и известная равнозначность задач борьбы за независимость, за экономическую и социальную интеграцию общества, за его социально-политическую трансформацию и всестороннее развитие, о котором шла речь выше, в наибольшей мере характерны именно для данного этапа национально-освободительной революции.
Конкретные задачи, объективно встающие перед развивающимися обществами в этот период, всесторонне исследованы в марксистской литературе [127; 128; 177; 206; 207; 226].
Установление полного суверенитета над экономикой и природными ресурсами (задача, в известной мере унаследованная от предыдущего этапа); нейтрализация империалистического вмешательства во внутреннюю хозяйственную и политическую жизнь молодых государств, реализация их права самостоятельно определять направление и характер внешнеполитических и внешнеэкономических связей — таковы конкретные цели развития, непосредственно вытекающие из антиимпериалистического содержания процесса. Их выполнение предполагает всестороннее (экономическое, культурное, социальное) развитие общества и, в свою очередь, способствует этому развитию. Его основные направления — индустриализация, модернизация сельского хозяйства, культурная революция, формирование собственных кадров; предельно возможное сокращение разрыва между процессами экономического роста и социального развития.
Условиями ускоренного и вместе с тем интегрирующего (хозяйственный механизм и социальную структуру общества) развития являются создание мощного государственного сектора в экономике, способного и противостоять иностранному капиталу, и использовать его в национальных интересах; установление контроля над деятельностью местного капитала, принятие мер по перекрытию ряда каналов частнособственнического накопления; уничтожение докапиталистических эксплуататорских отношений в сельском хозяйстве, значительное повышение жизненного уровня народных масс.
Важнейшими политико-психологическими предпосылками этих преобразований служат демократизация общественной жизни, мобилизация на этой основе социальной энергии масс; устранение неоколониалистских правительств, создание нового, антиимпериалистического прогрессивного государственного аппарата.
Осуществление активной антиимпериалистической внешней политики, всестороннее сотрудничество с социалистическими государствами обеспечивают внешнеполитические условия развития процесса.
Все это — важнейшие элементы программы-минимум национально-демократической революции. Многие из указанных задач сами по себе не носят «необходимо революционного» характе23


ра. Некоторые из них в той или иной форме реализуются при любом варианте развития. Однако последовательное выполнение этой программы реально означает выбор некапиталистического пути национального развития. И наоборот, если соответствующие мероприятия не осуществляются или осуществляются лишь частично, то стихийное развитие общества приобретает черты эволюции к капитализму, воспроизводя одновременно отношения неоколониальной зависимости.
Таким образом, на национально-демократическом этапе процесса вторично встает и решается вопрос о формационном направлении развития большинства стран Азии и Африки. Он решается, как и на антиколониальном этапе, в непосредственной связи с задачами национального освобождения, но на этот раз в ходе социальной борьбы народа против социальных сил, объективным интересам которых отвечает развитие в рамках зависимости. Ядром этих сил выступают частнособственническая и так называемая бюрократическая буржуазия 24. .Это естественно. Потребности и возможности капиталистического развития в государствах Азии и Африки органически связаны с сохранением и углублением сотрудничества этих стран с государственно-монополистическим капиталом империалистических центров. Вне этих связей капитализм не способен здесь к качественному развитию, к тому, чтобы стать ведущим и системообразующим: укладом. Еще в большей мере это относится к возможностям осуществления местной буржуазией социальной гегемонии в послеколониальных обществах. Этот класс, как правило, слаб экономически, его внутреннее единство и связи с другими социальными группами менее устойчивы и органичны, чем некогда на Западе; частнособственническая буржуазия и ее уклад зажаты в экономические и исторические тиски между империализмом, госсектором (и стоящими за ним промежуточными социально-политическими силами), традиционными группами и народными массами. На данном этапе эта часть буржуазии не может завоевать и удержать роль лидера в процессе социальноэкономического развития без серьезных уступок империализму. В более развитых странах она интегрируется с транснациональными корпорациями; во многих случаях прямо опирается на политическую поддержку империалистических держав25. И эти глубинные тенденции общественного развития, и элементы прямого противоречия между программой национально-демократической революции и непосредственными экономическими и политическими интересами буржуазии объясняют, почему ее противоречия с империализмом, с его неоколониалистской политикой не перерастают на данном этапе в общую конфронтацию с империалистической системой «господства — зависимости». К данной ситуации применим, на наш взгляд, ленинский анализ противоречий между помещиками и либеральной буржуазией России: столкновения между этими классами неизбежны, но в виде «мелких раздоров», которые ничего «не решают» в судьбах Рос24


сии, никакого решительного, серьезного изменения к лучшему принести не могут [47, с. 86]. Более того, когда устои системы оказываются под ударом, буржуазия, как правило, выступает в качестве проимпериалисгической силы; се социальные интересы берут верх над националистическими устремлениями. Отношение к империализму, особенно в кризисные моменты, становится определяющим фактором в развитии антагонизма между эксплуататорскими и привилегированными группами и народными массами.
Такова основная долгосрочная тенденция капиталистического развития освободившихся стран, преодолевающая те конъюнктурные остроконфликтные ситуации, которые постоянно возникают между местным капитализмом и империализмом, и претерпевающая качественные модификации лишь в нескольких своеобразных национальных ситуациях 26.
Другой характерной чертой национально-демократического этапа процесса национального освобождения стало общее обострение социальных противоречий. Независимость ассоциировалась в глазах масс с общим и скорым достижением благосостояния, справедливости, равенства, идеалов, которые были провозглашены в ходе антиколониальной борьбы. «...Естественно, что идущие на борьбу миллионы, веками жившие в неслыханной темноте, нужде, нищете, грязи, оброшенности, забитости, преувеличивают вдесятеро плоды возможной победы» [48, с. 120— 121]. Реальности развития в рамках зависимо-капиталистической альтернативы, с характерным для него игнорированием, ущемлением или сознательным принесением в жертву социальных требований большинства, обманули эти ожидания. Жизненный уровень низов не повышался, неравенство росло, деспотизм и коррупция новой, «своей» власти, ее родство со вчерашними колонизаторами становились все более ощутимыми и нетерпимыми.
Противоречия зависимости, традиционного общества и капиталистического развития, переплетаясь друг с другом, постепенно ведут к росту социальной напряженности, а затем — к социальным взрывам, принимающим, как правило, форму демократической борьбы против связанных с империализмом военных и гражданских диктатур.
Как уже отмечалось, основным носителем тенденций национального и социального освобождения на данном этапе выступает народ — социально-политическая общность, опирающаяся на эксплуатируемые и «исключаемые из развития» социальные слои, национальным, демократическим и социальным устремлениям которых объективно отвечает углубление национальноосвободительной революции. При этом руководство революционными процессами, порожденными специфическими противоречиями послеколониального развития, на первых порах почти повсеместно принадлежит промежуточным социальным слоям, прежде всего военной и гражданской интеллигенции. Малочис25


ленность пролетариата, особенности его движения и сознания на данном этапе освободительного процесса, общая специфика новой исторической ситуации ограничивают политическую роль рабочего класса и его партий.
Тем не менее в пределах этапа, взятого в целом, роль рабочего класса медленно, неравномерно, но неуклонно нарастает. Постепенно намечается тенденция к убыванию политического значения промежуточных слоев, в рамках народного блока проступают элементы классового сознания и гегемонии пролетариата.
Основой массового сознания большинства социально-политических сил и на данном этапе остается национализм. Причины этого коренятся не только в отсталости, слабости классовой дифференциации, особой силе традиций, особенностях культуры, идейно-политическом наследии периода антиколониальной борьбы и обретения независимости. Большое значение имеет и сохранение решающего значения общенациональных задач, то обстоятельство, что империализм воспринимается массами прежде всего как внешний, «противостоящий нации» враг. С этим связано и преобладание в социальном протесте масс популистского момента над классовым. Между тем антагонистической по отношению к национализму является именно классовая идеология, в то время как демократические и особенно популистские элементы массового сознания легко с ним уживаются.
Вместе с тем в идеологиях, пронизанных национализмом, усиливается дифференциация, борьба различных тенденций; растет популярность идей социализма, в том числе научного. Широкое распространение получают концепции «национального социализма», «социализма развития», выдвигающие социализм в первую очередь как необходимое средство решения задач быстрого независимого развития и национального освобождения.
Вопросы о критериях завершенности национально-демократического этапа, о характеристике обществ и движений последующих фаз национально-освободительного процесса пока не имеют однозначных ответов. Это связано, в частности, с недостаточной еще органичностью включения латиноамериканского материала в данную проблематику.
В качестве критериев завершенности данного этапа в рамках продолжающегося процесса национально-освободительных революций (т. е. при сохранении зависимого типа общественного развития) можно было бы принять преодоление большинством развивающихся обществ многоукладности и/или исходной послеколониальной формы зависимости. Такое решение предполагает, что национально-демократический этап процесса может завершиться трояко: либо поражением его революционной тенденции, утверждением традиционных форм зависимого капиталистического развития (условно — латиноамериканский путь); либо полной победой революционной тенденции, открывающей в конечном счете перспективу перехода данного общества к со26


циалистическому строительству; либо, наконец, частичной реализацией национально-демократической программы в рамках специфического варианта общественного развития, основой которого могут стать гегемония верхушечных социальных групп, непосредственно связанных с государством и госукладом, и формирование нового типа зависимости 27.
При подобном решении проблемы к третьему и, возможно, последнему этапу национально-освободительной революции28 относятся процессы антиимпериалистической борьбы в обществах зависимого капитализма. В отличие от двух предыдущих этот этап пока не стал определяющим для глобальной периодизации национально-освободительной революции: характерные для него процессы достигли зрелости лишь в одном из регионов развивающегося мира — в Латинской Америке29. Формальнологически этот этап может быть объединен с предшествовавшим (национально-демократическим). В таком случае речь шла бы об этапе национально-освободительной революции, начинающемся с завоевания политического суверенитета; о революционном процессе, направленном против неоколониальных форм зависимости. Однако различия между закономерностями освободительной борьбы в двух типах развивающихся обществ носят настолько глубокий характер, что подобное объединение не может не привести (и действительно привело уже в Латинской Америке в 50—60-х годах) к немалым политическим издержкам для революционных сил (см. [182, с. 255—264]). Не останавливаясь подробно на этом вопросе, отметим лишь, что новый этап революционного процесса характеризуется прежде всего всесторонней связью между борьбой против империализма и уже господствующего капиталистического способа производства (а не против перспективы его утверждения). Соответственно отличен здесь и механизм перерастания антиимпериалистических революций в процессы социалистического преобразования 30.
§ 3. Революционный процесс в развивающихся странах и борьба за социализм
Проблема соотношения национально-освободительного движения и борьбы за социализм в развивающихся странах представляется центральной для данной главы.
Прежде всего встает вопрос об особенностях генезиса социалистических (народно-демократических) революций, вырастающих на базе закономерностей национально-освободительного движения, в его «недрах». Историческая практика показала, что развитие этого движения на каждом из этапов национально-освободительного процесса в принципе может увенчаться завоеванием власти силами, выражающими тенденцию социалистического (некапиталистического, антикапиталистического) развития.
27


Вновь подчеркнем, особенно учитывая опыт 70-х годов, что,, говоря о социалистической направленности подобного развития, мы имеем в виду прежде всего выход за пределы эксплуататорской макроформации, разрыв с логикой, системностью капиталистической эволюции, а не ту степень зрелости процессов социалистического преобразования, которые были характерны для пролетарских революций в Европе. Главным социально-политическим импульсом и направлением разрыва с капитализмом, точнее, со вторичной макроформацией является борьба (национальная, демократическая) народа против «блока зависимости», его — как правило — авторитарной власти. Возможность утверждения социалистической (коллективистской) альтернативы в результате победы и поступательного развития национально-освободительных революций возникает в нескольких различных конкретно-исторических ситуациях. В каждой из них тенденция перерастания опирается на ряд факторов объективного и субъективного порядка, как присущих всему национально-освободительному процессу, так и специфических, характерных для отдельных его этапов31.
К первым относится:
— общая объективно антикапиталистическая (направленная против мировой системы капитализма) тенденция, присущая современному национально-освободительному движению;
— прямые выступления империализма против этого движения (интервенция, блокада, насаждение откровенно антинародных режимов), порождающие встречную тенденцию радикализации последнего;
— воздействие мирового социализма, его опыт, помощь, притягательная сила 32;
— отсутствие или слабость местной буржуазии, ее органическая связь с империализмом;
— крайне ограниченная способность капиталистического развития (в любом его варианте) служить адекватной основой для завоевания независимости и интегрированности социальноэкономического развития;
— существование политических и социальных сил, способных возглавить и поддержать тот или иной вариант некапиталистического или антикапиталистического развития, в том числе и в докапиталистических или раннекапиталистических обществах.
На этапе антиколониальной революции указанные постоянно действующие факторы сопровождались и усиливались иными, такими, как
— особая сила сопротивления метрополий и связанное с этим преобладание вооруженных форм национально-освободительной борьбы (особенно в ходе первых и последних антиколониальных революций). Подобная ситуация вела к мобилизации масс и завоеванию гегемонии революционно-социалистическим авангардом антиколониальной борьбы;
28


— прямая вооруженная помощь социалистических стран;
— существование основы революционной государственности (результат длительной вооруженной борьбы) в момент завоевания политической независимости вчерашней колонией (или полуколонией) при слабости или отсутствии контрреволюционного государства.
На национально-демократическом этапе движения антикапиталпстнческие тенденции, как правило, слабеющие по исчерпании инерции антиколониальной борьбы, затем постепенно усиливаются. Этому способствуют: обострение социальных противоречий, связанных как с зависимым и антидемократическим характером развития и воздействующих в равной мере на все слои и группы трудящихся, так и с его классовой сущностью и проявляющихся прежде всего в сфере капиталистического производства; постепенный рост пролетариата и его сознания; многообразные процессы, ведущие к повышению роли государства во всех сферах общественной жизни 33.
Правда, именно на национально-демократическом этапе этим тенденциям (особенно там, где разрыв с традициями антиколониальной борьбы оказался наиболее глубоким и/или длительным) с наибольшей эффективностью противостоят иные закономерности, «работающие» на капиталистическую альтернативу. Однако и на данном, наиболее трудном для поворота к социализму этапе национально-освободительная (антиимпериалистическая) борьба может объективно подвести широкие народные массы к социалистической (антикапиталистической) рево-< люции, воспринимаемой ими как путь национального освобождения.
Все антикапиталистические тенденции, свойственные нацией нально-демократическому этапу, но в значительно более зрелом, и четко выраженном виде, переплетаясь с закономерностями пролетарской борьбы, действуют в ходе революционных процессов в странах зависимого капитализма.
События истекших десятилетий выявили, однако, и особую трудность, длительность, обратимость процессов социалистического выбора, социалистического преобразования и социалистического строительства в развивающихся странах.
Относительная легкость, с какой развитие нескольких стран Азии и Африки по некапиталистическому пути было прервано и повернуто в русло капиталистического (зависимого) развития (или одного из вариантов социальной инволюции), объясняется рядом обстоятельств. Сказывается прежде всего главный социальный изъян, присущий обществам, вставшим на путь некапиталистического развития. Дело в том, что на этот путь они повернули до достижения пролетариатом того уровня сознания, борьбы, гегемонии, который основоположники научного социализма рассматривали как необходимое условие социалистической революции. Слабость естественного, исторического классового носителя социалистической тенденции развития лишает ее 29>


исторической устойчивости, резко ослабляет динамичность процесса. Особенно ощутимо влияние этого изъяна там, где и политическое руководство движением осуществляется группировками, колеблющимися между ценностями и ориентациями различных слоев общества.
Недостаточная устойчивость социалистических тенденций ■связана и непосредственно со спецификой их идеологической ориентации. При неразвитом классовом социалистическом сознании огромная роль в мотивации разрыва с капитализмом принадлежит националистическим моментам в идеологии и массовом сознании. Однако впоследствии высокий удельный вес и особая устойчивость этих моментов в идеологической ориентации масс и режимов может стать важным фактором вырождения социалистических тенденций движения.
Поступательному развитию к социализму противостоят и факторы, прямо связанные с экономической и культурной отсталостью данных обществ, с гигантским объемом и трудностью задач предсоциалистического строительства — социальных, культурных и особенно экономических. Дело не только в закономерной долговременности этого процесса, но и в том, что эта -закономерность вступает в противоречие с тем стремлением радикальных деятелей и групп ко всемерному ускорению развития, которое было одним из главных мотивов предшествовавшего ;разрыва с путем капиталистической эволюции. К этому присоединяются и проблемы, связанные с необходимостью помощи извне и ограниченностью ее возможностей.
Наконец, порожденная спецификой социально-генетического «кода» развивающихся обществ [209, гл. I] особая роль государства во всех сферах их развития и соответственно крайняя слабость гражданского общества объясняют, почему достаточно 'частые здесь изменения в системе власти означают иногда смену пути развития в целом. И это обстоятельство, облегчая первоначальный отказ от капиталистического пути развития, затем ¿может стать фактором столь же легкого возвращения на этот путь.
Таким образом, противоречия, сложности некапиталистического развития, как правило, оказываются тесно связанными со специфическими условиями, делающими это развитие возможным. Это сопротивление ускоряемой истории, консервативная реакция общественного организма на возникающие при этом трудности представляют собой одну из главных черт инверсионного развития34, столь характерного для революционных процессов на периферии мирового капитализма...
Все сказанное вплотную подводит нас к общетеоретической проблеме, которая оказалась одной из наиболее дискуссионных для марксистской мысли XX в. Как, через какие звенья согласуется концепция и реальность социалистических революций и ^социалистического развития в докапиталистических или раннекапиталистических обществах с положением о высоком уровне 30


развития и обобществления производительных сил, о зрелости капитализма и вызревании в его недрах нового способа производства, о превращении пролетариата в ведущую силу революционного движения, о высоком уровне цивилизованности и интегрированности общества как необходимых предпосылках социалистического преобразования? На этот вопрос, всю остроту,, а подчас и трагичность которого продемонстрировали события в Египте и Кампучии, Гвинее и Сомали, Иране и Афганистане^ отвечают по-разному35. Наша точка зрения сводится к следующему.
1. 	По существу, проблема «преждевременной» (в том смысле, о котором говорилось выше) социалистической революции впервые была решена на практике не в развивающемся мире,, а в европейских странах среднего уровня и периферийного типа капиталистического развития в первые десятилетия XX в. Революции 1905 и особенно 1917 г. в России, революционныепроцессы 1918—1923, 1936—1939, 1941—1948 гг. в странах Восточной и Южной Европы показали, что в эпоху империализма относительная отсталость национального капитализма, переживающего структурный кризис, не только не является препятствием для взятия власти пролетариатом, но, напротив, создает оптимальные объективные и субъективные предпосылки для этой политической революции.
Первым теоретическим обобщением и осмыслением нового опыта стали работы В. И. Ленина 1921—1923 гг. и особенно его статья «О нашей революции» [80, с. 378—382].
На нескольких ее страницах изложена гениальная концепция «инверсионного развития» революции и общества на периферии мирового капитализма, на десятилетия опередившая современную В. И. Ленину марксистскую науку и предвосхитившая революционную практику XX в.36. Историческая необходимость*1 социалистических преобразований в современном мире была впервые поставлена в прямую связь с решением проблем отсталости и деформации развития. Не «избыток», а «недостаток» капиталистического развития и общественной интеграции в определенной стране (но в связи с таким «избытком» в других странах) стал важнейшим материальным импульсом первых социалистических революций. Не противоречия, порожденныеглубиной, всесторонностью, зрелостью развития капиталистического способа производства, а совокупность всех противоречий общества, резко выросших в результате форсированного развития капитализма, особая сила и роль промышленного пролетариата России как гегемона общенародной борьбы за разрешение этих противоречий, как «действительно передового, действительно поднимающего массы на революцию, действительно способного спасти Россию от гниения, класса» [50, с. 301] создали основу для формирования предпосылок социалистической революции. Тем самым, писал В. И. Ленин, открывалась возможность «иного перехода к созданию основных посылок циви-
31


лизации, чем во всех остальных западноевропейских государствах» [80, с. 380]. Сначала — политическая революция и создание формационно новой надстройки, затем — формирование адекватной ей системы производственных отношений и, наконец, форсированное развитие производительных сил37. В этом плане революция в России первая продемонстрировала новые по сравнению с Западом черты общеисторического развития, которые, как и предвидел В. И. Ленин, еще более четко обозначились в последующем развитии Востока.
2. 	Сказанное о России в значительной мере объясняет объективную закономерность социалистических революций в капиталистически среднеразвитой Латинской Америке.
По-иному, однако, обстоит дело в докапиталистических или раннекапиталистических странах Африки и Азии. Правда, и в этих странах объективная потребность в социалистических или ориентированных на социализм решениях связана прежде всего с проблемой отсталости, деформации и зависимости развития в рамках империалистической системы. Однако здесь отсутствуют те возможности для поворота на новый, интегрирующий и разрывающий рамки зависимости путь развития, которые существовали в капиталистической России, где недостаточность материальных предпосылок для социализма сочеталась с высочайшим уровнем политической зрелости пролетариата — класса — гегемона социалистической революции... 38 В подавляющем большинстве афро-азиатских обществ неправомерно связывать тенденции социалистического развития даже с «минимумом зрелости» национального капитализма, его формационных противоречий. Здесь социалистические тенденции процесса, заложенные в самой природе национально-освободительного движения, становятся материальной силой прежде всего в ходе политических революций, свержения прежней власти (особенно колониальной н феодальной). Специфические закономерности и результаты развития революционной политической борьбы при определенных условиях открывают возможность завоевания власти силами, в той или иной мере руководствующимися идеологией пролетариата, в том числе и там, где сам пролетариат весьма немногочислен или практически отсутствует. Эти революции, как уже отмечалось, опираются на мощные и разнообразные объективные факторы, а не только на нетерпение проникнутой «заемной идеологией» интеллигенции.
Вместе с тем победа таких революций остро ставит вопрос о перспективах дальнейшего развития общества, идейно-политическая надстройка которого на целую эпоху обогнала и экономические, и социальные структуры (но не потребности их развития) и где многие из факторов, обусловивших или сделавших возможным в этих условиях социалистический выбор, со временем могут обернуться против него. «Самым худшим из всего, что может предстоять вождю крайней партии,— писал о параллельной исторической ситуации Ф. Энгельс, — является вынуж□2


денная необходимость обладать властью в то время, когда движение еще недостаточно созрело для господства представляемого им класса и для проведения мер, обеспечивающих это господство» [7, с. 422—423]. И действительно, если бы не закономерности современной эпохи, то неизбежно дальнейшее развитие событий шло бы в трех ее главных и уже известных национально-освободительному движению вариантах: капиталистическое перерождение, реакционное вырождение или героическая гибель революции. Однако эта тенденция в значительной мере нейтрализуется благодаря воздействию такого мощного фактора, как мировой социализм.
3. 	Именно на этапе консолидации нового режима и строительства нового общества существование мирового социализма и его поддержка в наибольшей степени выступают как неотъемлемое условие и необходимая предпосылка успешного развития революционного процесса в развивающемся обществе.
Существование и воздействие мирового социализма обеспечивают в интернациональном масштабе тот минимум материальных (высокий уровень развития и обобществления производительных сил) и социальных (гегемония стоящего у власти рабочего класса) предпосылок для социалистического строительства, который отсутствует в докапиталистических обществах и без которого не приходится говорить о возможности такого строительства. Наличие мировой системы социализма позволяет также «соединить» в рамках единого поступательного общественного процесса передовые формы послереволюционной политической власти с теми объективными потребностями экономического развития, о которых шла речь выше. Иными словами, именно благодаря мировому социализму формируется система внутренних предпосылок — экономических, политических и социальных для социалистического развития докапиталистических и раннекапиталистических обществ; в то же время он обеспечивает и внешние условия этого развития (защита от экспорта контрреволюции и т. п.).
Таким образом, существование мирового социализма, его военная, политическая и хозяйственная помощь представляют собой непременное условие социалистического развития многоукладных или раннекапиталистических обществ. Только наличие и воздействие мирового социализма, союз с ним позволяют этим обществам миновать один или несколько витков естественного (через зрелый капитализм) пути развития, преодолеть то сопротивление «субстанции истории», которое возникает в ходе ее ускорения. Следует, однако, считаться и с тем, что в экономической сфере возможности такой помощи относительно ограниченны: ведь и сами общества реального социализма по происхождению своему связаны, как правило, с инверсионным типом общественного развития 39.
Все сказанное выше о закономерности и трудностях развития освободившихся стран, избравших социалистический путь, 2 Зак. 1347 33


свидетельствует о неразрывной связи национально-освободительного движения и ранних этанов социалистического преобразования и строительства в развивающихся и особенно в докапиталистических обществах. Мы имеем в виду не только инерцию процессов национального освобождения на новом, социалистическом этапе развития, их решающее влияние на специфику, формы социалистического строительства, но и само содержание этого этапа. Предельная слабость материальных и социальных предпосылок для социализма, вытекающая отсюда обратимость процессов социалистического развития, особая опасность всякого рода колебаний и извращений, огромный преобладающий удельный вес не собственно социалистических задач в процессах революционного преобразования делает, на наш взгляд, правомерной постановку вопроса о начальной стадии социалистического развития в докапиталистических и раннекапиталистических обществах как об особом, заключительном этапе национально-освободительного движения. Речь идет о своеобразной пограничной зоне между двумя историческими процессами — национального освобождения и перехода к социализму.
Однако воздействие рассмотренных факторов не ограничива» ется начальными фазами перехода к социализму. «Обход» эпохи капиталистического развития, «спрямление пути» к социалистической революции закономерно оборачивается многочисленными дополнительными задачами и трудностями в ходе социалистического строительства, на каждой его стадии. Речь идет о создании всего комплекса внутренних социально-экономических, социальных и иных предпосылок для социализма, поскольку в обществах, о которых идет речь, пи одна из них не сложилась при предшествующем строе..Отсюда и особая длительность процесса, и специфические его противоречия, и сохранение опасности вырождения через многие годы после победы политической революции.
События последних лет подтверждают все это исторической практикой. Путь, начинающийся с антиимпериалистической революции, отказа от капиталистической перспективы, проходит по достаточно трудному рубежу между «садатовским термидором», реакционно-утопическими проектами традиционалистов, попытками насаждения «казарменного» коммунизма. Проблемы и противоречия, лежащие в основе отклонений от магистрального направления некапиталистического развития, объективны, и для решения их не существует проторенных путей, чудодейственных рецептов.
Отсюда следует подчас вывод о преимуществах «естественного», не инверсионного пути к социализму и появление концепций, основанных на данном выводе. Оставляя в стороне непосредственно политические аспекты проблемы, можно отметить, что подобная постановка вопроса страдает очевидным изъяном методологического характера: ведь некапиталистическое разви34


тие это — не идеологическая концепция, а объективный, реальный процесс. Кроме того, в рассмотренных суждениях в той или иной форме часто присутствует известная логическая аберрация: действительным трудностям на пути некапиталистического развития, по сути, противопоставляются умозрительные (основанные на экстраполяции тех или иных закономерностей капиталистического развития в странах Запада на освободившиеся регионы) перспективы эволюции развивающихся государств по капиталистическому пути. Однако и действительность сегодняшнего развивающегося мира и нынешние реальные тенденции его развития показывают, насколько болезненна, мучительна, чревата катастрофами подобная эволюция. И перспектива «естественного» вызревания в этих условиях социалистической революции на базе всестороннего развития и обобществления производительных сил, интеграции общественного организма, возникновения в дореволюционном обществе развитых форм социалистического сознания пролетариата и его гегемонии и т. д. может оказаться значительно более утопической, чем курс «от антиимпериализма на социализм».
Между тем проблемы и противоречия, давшие жизнь современному национально-освободительному движению, приобретают в XX в. нарастающую — от одного этапа общего кризиса капитализма к другому — остроту, а разрешение их — все большую значимость для судеб человечества в целом. И это объясняется не только растущим в развивающемся мире ощущением нетерпимости существующего положения и стремлением так или иначе изменить его. Дело прежде всего в объективном обострении этих противоречий в эпоху борьбы двух систем в обстановке растущей интернационализации факторов экономического, политического и идеологического развития, в условиях научно-технической революции, демографического «взрыва», экологического кризиса, роста угрозы мировой войны и исторической необходимости предотвратить ее.
В этой исторической ситуации сохраняющаяся или растущая пропасть между уровнем развития центров капиталистического мира и его периферией, отсталость и стагнация ее общественных отношений или зависимо-капиталистическая модернизация, выталкивающая большинство населения на обочину общественного развития, отсутствие реальных перспектив изменения подобного положения более чем когда-либо несовместимы с глобальными интересами человечества, его настоящего и будущего.
§ 4. Национально-освободительные революции как специфическое направление мирового революционного процесса
Рассмотрение проблемы борьбы за социализм в развивающемся мире позволяет вернуться к общей характеристике революционного процесса, объективной основой которого является 35
2*


борьба за национальное освобождение. В какой мере оправдано выделение этого процесса в ряду общих закономерностей современной эпохи, как соотносится ои с тон категорией «эпохи социальных революций» (буржуазной и социалистической), которая является основополагающей для марксистской теории смены общественных формаций?
Буржуазные и буржуазно-демократические революции XVII—XIX вв. и современный процесс национально-освободительной революции в Азин и Африке роднит прежде всего известное единство их национальной, ограниченной рамками данной страны социально-экономической базы. И те и другие происходили и происходят в обществах, характеризующихся сходным (в абсолютном выражении) уровнем и стадией развития^ производительных сил, слабой, с точки зрения возможностей непосредственно социалистического преобразования, степенью их обобществления, незрелостью капиталистического способа производства и соответствующей ему классовой структурой общества; преимущественно аграрной экономикой, сильнейшими пережитками или даже преобладанием докапиталистических или раннекапиталистических производственных отношений и т. д. Создание условий для перехода к качественно более высокому уровню развития, ликвидация архаических отношений, национальная интеграция — все эти задачи, стоящие сегодня перед развивающимися обществами, на Западе были в той или иной форме решены «эпохой буржуазной революции».
Вместе с тем иной тип общества и общественного развития в странах Азии, Африки н Латинской Америки, комплекс проблем, порожденных зависимостью, принципиально новые международные условия XX в. обусловливают многочисленные качественные различия между буржуазной и национально-освободительной революциями, различия, которые ставят под вопрос вывод о буржуазной природе современных процессов национального освобождения, о буржуазном (или родственном ему) характере современного национально-освободительного движения.
Во-первых, аргументации, обосновывающей данный вывод, противостоит исторический опыт стран Восточной и Южной Европы, в большинстве из которых решение перечисленных проблем было осуществлено на путях революции социалистической. Это обстоятельство имеет решающее значение для латиноамериканских государств, поскольку историческая ситуация здесь во многом сходна с той, которую переживали страны периферийной Европы («второй эшелон» капиталистического развития) в первой половине XX в.
Во-вторых, те задачи, которые на Западе решались буржуазными революциями или стихийной эволюцией поднимавшегося капитализма, в развивающемся мире на данном пути не выполняются. Некоторые из этих задач даже после полутора 36


столетни капиталистической эволюции стоят здесь почти так же. как в начале XIX в.; другие решены лишь частично.
В-третьих, такие важнейшие цели, как преодоление структурной зависимости и исторической отсталости, вообще не стояли и не могли стоять перед буржуазными революциями на Западе. Именно в этом, по нашему мнению, главное различие между двумя типами исторических и революционных процессов. выводящее сравнительный анализ из национальных рамок в сферу мировых хозяйственных и политических связей.
Вновь напомним, что отношения зависимости и отсталости имманентны капитализму, как мировой системе; что победа капиталистического пути развития на периферии системы утверждает в качестве господствующей тенденцию воспроизводства отношений зависимости и зачастую опирается на поражение революции национального освобождения в своих странах.
В то же время после 1917 г. возникла объективная возможность выхода революционных процессов национального освобождения за пределы эксплуататорской макроформации — к социализму. Тем самым альтернативность путей, ведущих от критических, революционных фаз общественного развития, утвердилась как историческая закономерность не только в странах среднеразвитого капитализма, но и в тех регионах, где капитализм слабо развит или не развит вовсе.
Таким образом, ни один критерий определения характера революций (сущность породивших ее общественных противоречий; ее ход, результат — конкретный или «формационный»; возглавившая ее социально-политическая сила) не дает основания считать принадлежащими эпохе буржуазной социальной революции ни отдельные революции в развивающихся странах40, ни тот целостный общественный процесс, порожденный противоречиями колониализма, неоколониализма, зависимого капитализма, который условно можно было бы определить как «эпоху национально-освободительных революций».
Верно, что освободительные процессы в развивающихся странах по определенным параметрам параллельны буржуазным революциям, ибо в некоторых существенных чертах сходны породившие их общественные противоречия и потребности, сами общества, в которых они происходят. Но эти два типа общественных процессов качественно разнятся по совокупности объективных задач, стоящих перед ними, в еще большей мере — по движущим силам, в решающей — по международным условиям, в которых они происходят. Концентрированным выражением этих различий является то обстоятельство, что полная победа национально-освободительной революции утверждает тенденцию общественного развития, противоположную и противостоящую тенденции, которую утверждали победившие буржуазные революции, «эпоха буржуазной революции».
37


Соотношение двух основных типов перехода от капитализма к социализму: победоносной национально-освободительной р^. волюции и революционного процесса в обществах, где капитализм утвердился в ходе независимого развития (пролетар. ские революции), представляет собой более сложную проблему. Различия между современными процессами национального освобождения (в том числе и революционными) и революционной антикапиталистической борьбой XIX—XX вв. в европейских странах носят качественный и многосторонний характер. Считать эти процессы структурно однородными на основании вывода о небуржуазном характере первого из них было бы, по-видимому, неверным.
Правда, суждения о природе этих отличий, согласно кото рым национально-освободительные, антиимпериалистические революции и революции пролетарские обязательно составляют две хронологически последовательные фазы развития революционного процесса в той или иной стране, потребовали определенного пересмотра. До сих пор «соединение» двух типов революций в рамках мирового революционного процесса предстает как преимущественно «параллельное»: и те, и другие, каждая на основе своих закономерностей ведут (революции пролетарские) или могут вести (революции национального освобождения) к разрыву с капитализмом; перерастают в процессы социалистического строительства 41.
Иначе говоря, абсолютизация различий между пролетарской революцией и победоносной, последовательной революцией национального освобождения, особенно когда во главе последней стоят силы, руководствующиеся идеологией пролетариата, по характеру политической власти, идеологии и пути формационного развития, утверждаемых их победой, не выглядит сегодня убедительно. Напротив, полностью сохраняют свое значение такие критерии различия, как генезис революции, ее социальная база, руководство и др. Использование этих критериев требует, однако, дифференцированного подхода к двум зонам развивающегося мира.
1. 	Подавляющее большинство обществ Азии и Африки находятся сегодня по уровню социально-экономического развития ниже, чем те страны Европы, где произошли пролетарские революции и сопутствующие им процессы. Исходной объективной базой этих революций, особенно в Западной Европе, являлись преимущественно внутренние противоречия национального капиталистического общества, капиталистического способа производства, кризис той или иной системы капиталистических структур. В Азии и в Африке в основе современного национально-освободительного движения лежат противоречия капитализма как всемирной системы на ее империалистической стадии. Антикапиталистическая тенденция революционного процесса опирается здесь прежде всего на многообразные факторы внешнего порядка или на противоречия макроформации, но не 38


на зрелые внутренние материальные, социальные и т. п. предпосылки социалистического развития. В первом случае исторической функцией революции является преодоление капитализма, разрыв с ним, во втором — предотвращение капитализма, не превратившегося еще в системообразующий национальный уклад. Это коренное различие накладывает отпечаток на все стороны н закономерности двух типов революционных процессов.
Основанная на классовом антагонизме, прямо направленная не только против капиталистического способа производства, но н на непосредственное утверждение основ социалистической формации, пролетарская социалистическая революция с самого начала и по всем направлениям противостоит капитализму. Между капитализмом и социализмом здесь не может быть никакой иной более или менее длительной фазы развития. Отсюда четкость и устойчивость социально-политических сил, противостоящих друг другу в ходе этой революции, определенность их руководства. Напротив, национально-освободительное движение не связано столь жестко и прямо с развитием классовой борьбы, с формированием социального блока — носителя способа производства антагонистического капитализму. В революции национального освобождения исключительно высок удельный вес общенациональных задач, что объективно создает возможность относительно долгосрочных социальных компромиссов. В течение длительного времени не классы, а макроклассовые общности и государство выступают как главные субъекты социально-политического действия в развивающихся обществах. Не классовая борьба буржуазии и пролетариата, а непосредственно политическая конфронтация между проимпериалисгической и, как правило, авторитарной властью и трудовым большинством нации выступает как главное направление общественного антагонизма. Сами социалистические решения, являющиеся для революций в капиталистических странах целью, или в основном целью, в странах развивающегося мира до определенного момента предстают прежде всего как средство для решения задач, связайных с преодолением комплекса зависимости и отсталости. Если господствующей идеологией революционных движений конца XIX—XX вв. в капиталистических странах выступает научный социализм, то в национальноосвободительных движениях Азии и Африки эту роль в течение весьма длительного периода играют различные варианты «социализма развития», в значительной мере основанного на национализме, или переходные к марксизму формы народнореволюционной идеологии 42.
Все это, равно как и сама длительность, мпогоэтапность, обратимость национально-освободительного процесса в многоукладных обществах, не позволяет утверждать, что данный процесс изначально направлен против капитализма как формации, как способа производства. В то же время различия между 39


двумя путями утверждения аитикапнталистической альтернативы накладывают качественный отпечаток и на революционные процессы в этих обществах после прихода к власти сил, представляющих исторические интересы и идеологию пролетариата.
2. 	Многие из рассмотренных различий проявляются, хотя и в ослабленной форме, при сравнении европейских революций43 с революционными антиимпериалистическими процессами в обществах зависимого и среднеразвитого капитализма. Главным ареалом последних является современная Латинская Америка, где переплетаются и взаимодействуют обе рассмотренные тенденции аитикапнталистической борьбы: «антизависимая», антиимпериалистическая, народная и рождающаяся в сфере производства непосредственно антибуржуазная, пролетарская, классовая44. Это связано с капиталистическим характером местных зависимых обществ, с наличием многочисленного пролетариата, обладающего более развитым, чем в Азии и Африке, классовым сознанием, с большей органичностью ассоциации местный и империалистических эксплуататоров.
В силу тех же причин после завоевания власти последовательно революционными силами народная революция быстро приобретает здесь черты революции пролетарской; «европейские» тенденции, о которых шла речь выше, становятся преобладающими. Однако до этого момента в освободительных процессах большинства стран Латинской Америки, в развитии борьбы классов, в самом свержении власти буржуазии определяющая роль принадлежала пока антиимпериалистическим и тесно связанным с ними демократическим, антидиктаторским импульсам. Борьба революционных сил все еще объективно направлена в первую очередь против отношений и структур зависимости, призвана разрешить противоречия зависимого капитализма, противостоит империалистическому решению этих противоречий и насажденным империализмом диктатурам. Вместе с тем обязательным и главным условием и результатом успеха этой борьбы становится отстранение от власти буржуазии и ликвидация ведущих элементов социальной и экономической системы капитализма, которые являются ныне основой системы зависимости...45.
Такйм образом и после распада колониальной системы развитие социально-политической и революционной борьбы, на периферии мирового капитализма происходит в рамках своеобразной, переходной исторической ситуации. Ее специфика выражается в следующем.
1. 	Решение проблем национального освобождения (преодоление зависимости, отставания, дезинтеграции) остается главной задачей, стоящей перед вчерашними колониальными и полуколониальными обществами, хотя ее «последовательное решение всецело зависит от наполнения национальных форм прогрессивным социальным содержанием» [165, с. 133].
40


2. Социально-политические процессы нс определяются внутринациональным классовым антагонизмом между пролетариатом и буржуазией, а концентрируются вокруг национальных и демократических проблем.
3. Существует возможность, хотя и постепенно сужающаяся, для возникновения промежуточных вариантов общественной эволюции — прогрессивных, ио не революционных, подрывающих ту или иную форму или тип зависимости, однако сохраняющих ее основы и т. д.
4. Сам путь дальнейшего формационного развития остается неопределенным.
Характерные черты революций национального освобождения во всех зонах развивающегося мира, сопротивление традиционных общественных структур, особенности их эволюции и, главное, параллельные процессы зависимо-капиталистического развития — все это ведет к тому, что данная переходная ситуация растягивается на многие десятилетия, до масштабов, сравнимых с эпохой социальной революции. В ее рамках процессы и закономерности борьбы за национальное освобождение постепенно видоизменяются, сближаясь и переплетаясь с процессами и закономерностями классовой борьбы в капиталистическом обществе, наполняясь непосредственно антибуржуазным содержанием.
Вполне возможно, что подобная эволюция в конечном счете качественно изменит характеристику революционного процесса в той или иной стране, например, в том, достаточно гипотетическом, случае, если развивающаяся страна преодолеет отношения и структуры зависимости на капиталистическом пути. Или в ситуации, значительно более вероятной на наш взгляд, когда изменение типа зависимости, социальной структуры и социального сознания трудящихся масс в рамках зависимого общества превратит классовую борьбу пролетариата и родственных ему социальных сил против местной буржуазии в определяющей и основной — объективно и субъективно — антагонизм данного общества. (Элементы подобной ситуации были преобладающими в чилийской революции, они сильны в развитии революционных процессов в Сальвадоре и Боливии.)
Так или иначе, в последнее десятилетие в подавляющем большинстве развивающихся стран основой революционных процессов оставалась борьба против зависимости, империализма, его ставленников и союзников, навязываемых ими моделей развития и «обеспечивающих» их реализацию политических режимов. Развитие событий в начале 80-х годов подтверждает устойчивость данной тенденции.
Таким образом, национально-освободительные процессы XX в., рассматриваемые в совокупности, не могут быть отнесены к эпохе буржуазной социальной революции; в то же время


неправомерно рассматривать их и как явление, качественно однородное с антибуржуазными революционными процессами, возглавленными пролетариатом.
Но не менее важно подчеркнуть другое. Современное национально-освободительное движение и пролетарские революции порождены единым глобальным процессом — кризисом мирового капитализма. Аитикапиталистическая тенденция, исходная или нарастающая, определяет глубинное органичное родство мира социализма и революционных процессов в центре и на периферии капиталистической системы; общность противника (империализма) выступает как наиболее очевидное выражение их взаимосвязи; постепенно растущая общность социальных и политических участников главных революционных процессов современности обусловливает их объективное сближение.
В то же время непременным условием последовательной реализации антикапиталистической тенденции в процессах национального освобождения является активное и всестороннее взаимодействие национально-освободительного движения с другими отрядами мирового революционного процесса, и прежде всего со странами социализма. Поворачивающиеся против капитализма процессы национального освобождения представляют собой сегодня одно из трех главных направлений, по которым развивается единый мировой революционный процесс. С этой точки зрения национально-освободительные революции относятся к той же всемирной эпохе социальной революции — социалистической, — что и процессы общего кризиса капитализма в странах «независимого капиталистического развития» и процессы строительства нового общества там, где рабочий класс пришел к власти.
Специфичность процессов национально-освободительного движения в рамках мирового революционного процесса никоим образом не противоречит определяющей закономерности современной эпохи как эпохи борьбы двух систем, двух тенденций общественного развития. Напротив, специфика эта в конечном счете резко усиливает данную закономерность, придавая ей воистину планетарный характер. Ибо именно особые антикапиталистические тенденции, связанные с природой современного национально-освободительного движения, представляют собой объективную основу для социалистических преобразований в странах, где капитализм не сложился как формация. В силу этих специфических противоречий и тенденций борьба за социализм в регионах, где проживает более двух третей человечества, может развернуться на многие десятилетия (или даже столетия) раньше, чем если бы она происходила на «зрелокапиталистической» основе. Мы уже говорили об альтернативности развития и исхода этой борьбы, о трудностях, нерешенных вопросах, трагических тупиках и ловушках истории, на которые она наталкивается. И все же данная альтернатива как 42


объективная тенденция развития доказала свою жизнеспособность. Победоносные и опирающиеся на мировую систему социализма национально-освободительные революции несут с собой возможность превращения социализма в «общий знаменатель» исторического процесса для всего современного человечества. А это особенно важно на нынешней фазе исторического развития, когда в силу обострения всех его проблем вопрос о сроках становления единой планетарной формации может стать вопросом жизни и смерти мирового сообщества.
Как же конкретно реализуется сегодня революционная альтернатива в развитии обществ Азии, Африки и Латинской Америки? Каково ее реальное взаимодействие с противостоящими тенденциями развития и застоя в последнее десятилетие? Ответ на эти вопросы требует предварительного рассмотрения основных особенностей политической и идеологической жизни в обществах данного типа, той реальной среды, в которой происходит политическая и идеологическая борьба тенденций развития и которая сама формируется этой борьбой.


Глава 2
ОСОБЕННОСТИ ПОЛИТИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ ОСВОБОДИВШИХСЯ ГОСУДАРСТВ
§ 1. Становление политической системы развивающихся стран и ее структура
При анализе политического развития освободившихся государств особую важность представляет вопрос о том, какая из двух очевидных тенденций этого развития является преобладающей: изживание традиционных структур или их адаптация к новым условиям; какая модель политической эволюции окажется в перспективе ближе развивающемуся обществу: практика и «нормы» исторической эволюции, известные из истории Европы и Северной Америки, или сохранение и нарастание влияния принципиально отличных факторов. Напомним, что общность основных законов исторического развития, являющаяся исходной для марксистского анализа, не исключает признания качественных различий между их реальным воплощением в истории Запада и Востока *.
Одним из важнейших элементов этих различий является то сохранение и культивирование традиционности в развитии восточного общества, на которое обратил в свое время внимание К. Маркс, отмечая, что среди известных форм общины «всего упорнее и всего дольше... держится азиатская форма». «Это заложено, — писал он, — в ее предпосылке, т. е. в том, что отдельный человек не становится самостоятельным по отношению к общине, что объем производства рассчитан только на обеспечение собственного существования, что земледелие и ремесло слиты воедино, и т. д.» [4, ч. 1, с. 474]. История, как известно, знает две формы сравнительно быстрой и радикальной перестройки общественных структур — политические революции и переустройство под воздействием завоеваний, военного вмешательства извне. В большинстве обществ Востока революционная тенденция политического развития и социального переустройства вплоть до начала XX в. была выражена сравнительно слабо.
В Европе революции нередко разворачивались в масштабах целого континента, под едиными знаменами, с близкими целями и принципами. В странах же Востока ничего подобного нс случалось, за исключением религиозных движений. Военные 44


завоевания здесь, как правило, приводили нс к возникновению качественно нового общества, а к замедлению развития предыдущего, консервации его архаических черт. Эволюционное развитие чаще всего оборачивалось застоем, социальный покой — трагичностью многовекового архаичного бытия солен миллионов люден 2.
Нерасчлененность эксплуататорских формаций, которая подробно рассмотрена в упоминавшейся книге «Развивающиеся страны в современном мире: единство и многообразие», связана именно с подобным характером развития и, в свою очередь, закрепляла его. На этих особенностях исторического развития основываются известные утверждения — о непреодолимости черт консервативности, отсутствии исторического динамизма на Востоке. Подобные воззрения получили значительное распространение не только в буржуазной научной литературе, но и в массовом сознании [277; 262; 331].
Признаки нарастающих перемен в восточном обществе В. И. Ленин отметил в начале XX в. Он назвал это временем «пробуждения Азии». «Давно ли,— писал В. И. Ленин о Синьхайской революции 1911—1913 гг., — Китай слыл образцом стран векового полного застоя? А теперь в Китае кипит политическая жизнь, ключом бьет общественное движение и демократический подъем» [52, с. 145]. Крупные революционные выступления произошли в это время также в Индии, Иране, Индонезии, Турции. Все они потерпели поражение, но явились, по замечанию В. И. Ленина, школой, которая «учит победоносной революции, концентрирует в массах современных рабов ту ненависть, которую вечно таят про себя рабы забитые, тупые, невежественные, и которая ведет к величайшим историческим подвигам рабов, сознавших позор своего рабства» [37, с. 177— 178].
Таким подвигом и стали антиколониальные революции второй трети XX в. События, происходившие в развивающихся странах с лета 1945 г., показали, что вопреки социально-экономической отсталости, дробности и разобщенности различных социальных сил, засилью консерватизма в обществе, несмотря на сопротивление империализма, прогрессивные элементы, опираясь на коренное изменение в соотношении сил в мире и на прямую поддержку мирового социализма, смогли осуществить крутой поворот в истории своих обществ и мира в целом.
Ныне сторонниками революции провозклашают себя многие лидеры развивающегося мира, быть может большинство их. Это значит, что самые разные политические силы выступают против существующего в развивающихся странах положения как неизменной нормы. Однако радикальные лозунги служат, как правило, программой для двух принципиально различных направлений реального развития: революционного и реформистского. При этом реализация реформистской тенденции в ее современном варианте не равнозначна поддержанию традицион45


ного для Востока состояния застоя или слабо выраженного развития в рамках неизменных структур. Нередко реформистское развитие связано с действительными общественными сдвигами, но при сохранении позиций господствующих кругов» без разрыва отношений зависимости.
Взаимодействие и борьба между реформистской и революционной тенденциями во многом определяют настоящее и будущее развивающихся обществ. В последние десятилетия и характеристика этих тенденций и их значимость в политическом развитии не оставались неизменными.
Процессу национального освобождения Азии и Африки в 1945—1960 гг. было присуще полное доминирование внешнего фактора (прежде всего антиколониальной борьбы) как непосредственного генератора революционного возбуждения. После провозглашения независимости воздействие этого фактора выступает все более опосредованно. Очевидно, что растущее участие развивающихся стран в мировой экономике влияет на их политическое развитие с иной интенсивностью и в иных формах, чем ситуация колониального периода. Возрастает значение внутренних социально-политических факторов, противоречий между различными классовыми силами и особенно борьбы .«по поводу власти».
Не исчезла после распада колониальной системы тенденция к повороту влево. Напротив, выдвижение и реализация революционных вариантов развития стали постоянным явлением в послеколониальных обществах, причем с конца 50-х годов радикализм этих вариантов увеличивался. Нарастание масштабов и воздействия революционных выступлений особенно проявились в конце 70-х годов. Типологическая близость большинства этих выступлений, широта географического охвата, совпадения по времени позволяют говорить о росте революционной тенденции, о ее характерных чертах не только применительно к отдельным странам или регионам, но и к развивающемуся миру в целом. Усиление влияния революционных сил, увеличение их возможностей в социально-политической борьбе, в том числе в борьбе за власть, можно рассматривать как характерные черты политического развития освободившихся государств в последнее десятилетие. Коренная перестройка развивающихся обществ, отход от многих традиционных политических стереотипов происходят не «вообще», не «в перспективе», а на наших глазах.
Конкретному анализу проблем революционного развития посвящена гл. 7 данной монографии. Здесь же лишь отметим, что революциями отнюдь не исчерпывается картина политических перемен в развивающихся регионах. Если движение за национальную независимость захватило практически все колониальные страны, то, как уже отмечалось, переход к радикальной борьбе за социальное освобождение наблюдается далеко не везде. Реформистская тенденция в последние десятилетия 46


ие ослабла, напротив, и она усиливается, поскольку революционный путь развития пока, как правило, утверждается в борьбе против остатков колониализма, архаичных, реакционных и традиционно-диктаторских режимов, а нс против реформистских тенденций развития.
Если на Западе реформизм выступает в форме социалреформизма и буржуазного реформизма, то в развивающихся странах своеобразными аналогами этих направлений являются реформизм популистского типа и правоавторитарный реформизм. По сути, речь идет о левом и правом вариантах государственно-капиталистического реформизма освободившегося мира.
Проводя политику широкого государственного вмешательства в экономической и социальной областях, популистские режимы широко используют поддержку масс, а в Азии и Африке, как правило, действуют под лозунгами «национального социализма». Правоавторитарные модернизаторы также достаточно часто осуществляют целенаправленную социальную и экономическую политику, включающую широкое вмешательство государства в экономику и социальное регулирование, но в условиях резкого ограничения демократических свобод и подавления левых сил.
Реформистское, госкапиталистическое развитие не случайный эпизод, а закономерная тенденция и в известном смысле — этап эволюции развивающегося мира. Ряд особенностей развивающихся обществ объективно «работают» на госкапиталистический вариант общественной эволюции. Это традиция преобладания в историческом процессе элементов адаптации, локальной разобщенности, о которой шла речь выше. Это и дробность социально-классовой структуры3, существенно затрудняющая социальную борьбу низов: ни один класс в отдельности не в состоянии здесь бросить вызов правящим и господствующим группам эксплуататорского общества.
Наконец, события в ряде освободившихся государств выявили в последние десятилетия еще одно направление политической эволюции — тенденцию общественной дезинтеграции, распада политических и иных структур. Она выражается в междоусобной борьбе, всеобщем столкновении фракций, этнических и религиозных группировок, ведущем к параличу государства и в известной мере — национального общества 4.
Революционная и реформистская тенденции характерны п для освободившихся стран и для государств, которые первыми пошли по пути капиталистического развития. Тенденция политической дезинтеграции присуща лишь развивающимся регионам.
Вместе с тем между революционным движением в развивающихся государствах и странах утвердившегося капитализма (какие бы эпохи социальных революций ни имелись при этом в виду) существуют и качественные различия. Сходные соци¬


альные и политические группы зачастую выступают в развивающихся регионах в новых ролях. Революционная демократия действует здесь не как последовательная сторонница буржуазно-демократического развития, а как группа, борющаяся против капитализма за некапиталистическое развитие. Клерикалы, муллы в определенных условиях выступают в роли лидеров антимонархического демократического движения, а иезуиты — в качестве союзников революционеров-социалистов. В то же время даже при самых радикальных переменах в обществе здесь чаще, чем на Западе, дают о себе знать факты отступления революции, ее перерождения — от капитуляции Садата до «каннибалистского радикализма» Пол Пота.
Считать, что нынешние тенденции и направления политических перемен в развивающихся странах неуклонно, быстро и всесторонне сближаются с подобными процессами в развитых странах было бы, по-видимому, ошибкой. В действительности же происходит процесс, когда усиление сходства между ними сопровождается одновременным нарастанием различий.
Выяснение этого вопроса требует сравнительного анализа структуры и отдельных элементов политической системы развивающихся и развитых стран.
Политическая система, понимаемая как относительно замкнутая, «обеспечивает интеграцию всех элементов общества и само существование его как единого централизованного управляемого политической властью организма» [203, с. 9]. Она включает в себя: политические структуры или организацию общества; его политические и правовые нормы; политические сознание, культуру, отношения. Сущность, роль и соотношение этих элементов в политической системе развивающихся стран существенно отличаются от их аналогов в развитых капиталистических и социалистических странах.
На первое место среди институтов политической структуры развивающегося общества — в еще большей мере, чем в иных системах современного мира, — следует поставить государство. В отличие от стран развитого капитализма возрастание роли государства не идет здесь параллельно со становлением гражданского общества, со всей его сложной инфраструктурой в виде партий, профсоюзов, общественных движений и организаций, находящихся вне прямого контроля государства. Крайняя слабость гражданского общества в развивающихся странах сочетается с наличием у государства собственной экономической базы. Почти повсеместно госсектор по своим масштабам и роли сравним с частнокапиталистическим и, как правило, превосходит его. Таким образом, государство обладает здесь рычагами воздействия на общество, несопоставимыми с другими элементами политической структуры.
В становлении национальной государственности с самого начала решающую роль играли такие ее звенья, как органы исполнительной власти и армия, тогда как автономность зако48


нодательных элементов и юридической системы была и остается в большинстве случаев крайне условной.
Представления таких идеологов национального освобождения, как М. К. Ганди, считавшего, что само по себе изгнание колонизаторов позволит перейти к «непосредственной демократии», к ликвидации чиновничества, к сосредоточению власти (от уровня деревни до высших государственных постов) в руках выборных представителей — преимущественно из крестьян, — оказались утопичными [286; 287]. Не «выборные органы или профессиональные чиновники», а «гражданская бюрократия или военная» — так стоит реально вопрос для подавляющего большинства развивающихся стран.
В условиях преобладания государственных институтов находящиеся в зачаточном или неразвитом состоянии институты гражданского общества испытывают в развивающихся странах самые различные превращения. Так, политические партии из элемента гражданского общества во многих случаях превратились в часть государственной машины. Иногда правящая партия официально объявлялась верховным носителем государственной власти, которой подчинена административная власть (Габон), или организацией, поглощающей все иные государственные институты и организации (Заир). Подобный подход к роли партии «ведет к ее исчезновению или превращению в этатизированную всеобъемлющую организацию и практически к слиянию с государством» [251, с. 182].
Наличие двух или нескольких партий не препятствует жесткому контролю над ними со стороны государства. Многопартийная система, сходная по основным характеристикам с западным вариантом, сложилась в крайне незначительном числе стран. В этом плане опыт Индии и Шри Ланки предстает и, очевидно, надолго сохранится как явление почти уникальное для Азии и Африки. Впрочем, и в большинстве стран Латинской Америки тенденция к этатизации политических партий и вообще негосударственных институтов достаточно сильна. Он:1 не соответствует политическим традициям буржуазного Запада, но в принципе (во всяком случае, на целом этапе исторического развития) отвечает интересам современных эксплуататорских групп в странах зависимого развития. Не менее важно и то, что она отвечает представлениям промежуточных и мелкобуржуазных слоев, играющих весьма важную роль в политической жизни развивающихся стран. Мелкий собственник и на Западе уповал на государство, видя в нем силу способную защитить его от крупного капитала. В развивающихся же странах он ждет от государства защиты и от империализма, и от процессов социальной дезинтеграции, видит в нем, в его всепроникающей деятельности основной канал социальной мобильности, национальной консолидации и т. д.
Но эта же ситуация становится исходной для антиавторитарных, демократических движений. Постепенно нарастающее 49


разочарование в возможностях авторитарных режимов, процесс социальной поляризации в обществе порождает стремление реконструировать партийно-политическую систему, причем охватывает оно и буржуазные верхи 5, и плебейские низы. Волна широких политических выступлений под демократическим» лозунгами прокатилась па исходе 70-х годов по всем регионам развивающегося мира. Уничтожение одиозных диктатур Сомосы в Никарагуа, Иди Амина в Уганде, монархии в нынешней Центральноафриканской Республике, а также шахского режима в Иране, имевшее место в 1979 г., последующие процессы эрозии и падения диктатур в странах Южной Америки (Аргентина, Боливия, Бразилия, Уругвай) и Африки (Судан) — все это произошло почти одновременно.
Ныне стало ясно, что не либеральная демократия (иллюзии 50-х годов), и не повсеместный и устойчивый авторитаризм (концепции 60-х — первой половины 70-х годов), а именно колебания между авторитаризмом и частичной демократизацией (либерализацией) государственного строя представляют собой наиболее долговременную тенденцию развития политической системы в большинстве государств Азии и Африки. Ни один из двух вариантов этого развития пока не доказал своей способности прочно, на десятилетия утвердиться в развивающихся странах. Здесь опять-таки показателен опыт Латинской Америки, где более чем полтора века послеколониального зависимо-капиталистического развития не привели к утверждению политической демократии и в то же время размыли традиционные основы диктаторских режимов. И на данном этапе развития ни буржуазно-демократические, ни правоавторитарные режимы не являются здесь стабильными.
Помимо государства структурообразующую роль в политической системе развивающихся стран играют такие традиционные институты и элементы организации общества, как каста, племя, религиозная иерархия.
Представления, согласно которым процесс ослабления влияния традиционных институтов будет идти параллельно с социально-экономической модернизацией и пропорционально ей, -оправдались далеко не в полной мере (см. [173, с. 198—201; 346, с. 62; 337, с. 322]).
Многие процессы развития действительно подтачивают традиционные ценности, патриархальный строй жизни. Но, как выяснилось, ряд обстоятельств в то же самое время способствует их консервации и даже укреплению. Замедленность и дезинтегрированность процессов социально-экономического развития приводит к тому, что выталкиваемые за пределы традиционной сферы массы людей не находят место в современных секторах общественной жизни и поэтому видят в поддержании связей с традиционными институтами, в расширении сферы их воздействия на модернизированный сектор общества практически единственную возможность удержаться на поверхности.
50


Традиционные институты воздействуют на общество двояко: опосредованно, через идеологию, механизм политических партий и организаций, и непосредственно, причем удельный вес второго метода в последнее время усилился. Все более часты случаи прямого вмешательства в политическую борьбу со стороны духовенства. Нередко оно выступает как активная сила оппозиции диктаторским и консервативным режимам (Бразилия, Чили, Сальвадор, Южный Вьетнам). В Иране религиозные круги, возглавившие эту борьбу, захватили затем в свои руки всю полноту власти.
Ныне уже стала очевидной способность традиционных институтов проникать, внедряться в структуры современного общества, препарируя их в той или иной степени па свой лад. Индийские касты, например, не признаются конституцией страны как субъекты права. Но они в немалой степени определяют состав и политику партий, правящих групп и даже христианской церкви в Индии. Католичество, отрицающее в принципе кастовое деление общества, оказалось «не в состоянии противопоставить себя кастовому обществу и вынуждено было пойти на компромисс с ним... Обычно в церковных зданиях места для моления разделены, иногда на одном участке стоят два здания для высших и низших каст» [200, с. 120] 6. В Африке весьма распространенной стала ситуация, когда партии и общественные движения базируются на племенной основе.
Другая группа элементов политической системы включает в себя правовые и политические нормы данного общества. Государственно-правовое устройство различных стран развивающегося мира за пределами социалистически ориентированных государств имеет в своей основе нормы буржуазного правопорядка. Закономерная неадекватность такой ситуации реальным социально-экономическим процессам в этих странах определяет высокую степень расхождения между политическими и юридическими нормами. Хрестоматийным примером подобного несоответствия стало крушение надежд на*утверждение в развивающихся странах принципов западного парламентаризма. Нестабильность большинства буржуазно-демократических режимов, превращение военных переворотов, заговоров, путчей в своего рода норму политического развития остается характерной чертой политической жизни многих развивающихся стран 7. Попытки же создать новую государственно-политическую систему, альтернативную принципам построения буржуазного государства, но не ориентированную па социализм, не привели к ощутимым результатам. Пока опыт ливийской «джамахирии» и иранского теократического режима остается в этом смысле уникальным, и рассматривать эти системы как новую модель политического развития пока нет оснований.
К категории «политические и правовые нормы» относятся политические традиции, выраженные в общепринятых формах поведения социальных групп общественных движений.
51


Речь идет о традициях политического действия, которые в странах Азии и Африки определяются прежде всего опытОхМ национально-освободительной борьбы. В этой борьбе интересы национального освобождения обычно объединяли сугубо различные в социальном отношении силы. Именно с национальными и родственными им племенными, религиозными, кастовыми движениями связаны здесь укоренившиеся политические традиции. Напротив, традиции массовых движений под социальными и тем более классовыми лозунгами за пределами Латинской Америки пока, как правило, остаются весьма слабыми, да и там в большинстве случаев не являются определяющими. В этой связи следует сказать о такой четко прослеживавшейся и дающей о себе знать до сих пор традиционной особенности политической жизни освободившихся стран, как относительно низкий уровень вовлеченности масс в социально-политическую борьбу. Количественно преобладающим являлся здесь верхушечный вариант политической борьбы, когда политическое развитие определялось в основном борьбой в верхах, переворотами, заговорами и т. п., а не активными движениями низов8. Вместе с тем данная традиция не является незыблемой. События последних лет показали, что ограниченная роль масс Востока в политике отнюдь не является неизменной. В Азии и-Африке на смену передышке после битв национального освобождения пришла полоса массовых, в том числе и социальных, движений. В Латинской Америке за последние четверть века ареной подобных выступлений стали почти все страны континента.
На некоторые явления в развивающихся странах воздействуют как традиции, так и институциализированные структуры. Примером этого служит известная из опыта многих стран ситуация, когда член какой-либо касты, религиозной группы, племени, занявший определенный пост в административном, партийном аппарате, добивается, чтобы зависимая от него иерархия должностей и сфер влияния была предоставлена выходцам из его касты, племени и т. п. В свою очередь, эти «выдвиженцы» обязаны действовать в духе беспрекословного подчинения и личной преданности руководителю-соплеменнику. Подобные явления связаны не только с этническими (кастовыми, религиозными) моментами. Корпоративность, деятельность различных кланов, построенных на профессиональных, имущественных, местнических началах, известные и из практики западного капиталистического общества, играют в политической жизни развивающихся стран одну из главных ролей. Именно клиентелизм (отношения по принципу «патрон—клиент»), а не отношения, построенные на основе политического партнерства или политической борьбы, выступает здесь как ведущий способ мобилизации масс на различных фазах эволюционного развития. Клиентелизм оказывает значительное влияние на поведение почти всех социальных групп, затрудняя становление демокра52


тического и классового сознания, тормозя развитие современных форм социально-политической и классовой борьбы [345, с. 377—400; 348, с. 171 —174]. Формирование категорий и понятий политического сознания в развивающихся странах показывает, что сегодня отличия в системе политических ценностей распространяются не только на разные по своему положению классы и слои, но и па сходные социальные группы, в различных регионах и странах. Это в полной мере относится к такому понятию, как «политическая демократия». На словах все политические силы выступают здесь «за демократию». Но трактовка термина, его конкретные характеристики, обоснования преимущества демократии выявляют качественные различия в подходе к проблеме даже среди лидеров стран капиталистического развития. За пределами Латинской Америки все варианты демократии, предлагаемой как искомый образец политического строя, существенно отличаются от буржуазно-либеральных концепций Запада.
Так, Морарджи Десаи, сторонник буржуазно-демократической системы, бывший премьер-министр, ссылался на то, что «индийские демократические традиции имеют 2500-летнюю историю. У индийцев демократия в крови, как едва ли у какого-либо другого народа» [373, 04.07.1975]. Корни демократии в Индии М. Десаи усматривал в традиции сельских панчаятов — органов деревенского самоуправления. Демократия под сенью религиозных традиций или патриархальных нравов — довольно распространенный стереотип политического мышления в развивающихся странах. Но не единственный.
Лидер военного режима в Пакистане генерал Зия уль-Хак после прихода к власти в 1977 г. утверждал, что взгляды, согласно которым политическая демократия слишком большая роскошь для развивающихся стран, с его точки зрения, совершенно неоправданны. Однако, излагая свою собственную программу, он подчеркнул, что светской демократической системе Запада нет места в исламе, а победа ислама не обеспечивается выборами западного типа. Таков подход авторитарного лидера.
В других случаях отрицание буржуазной демократии связано с неверием в возможности самого принципа свободы как нормы политического развития. С точки зрения некоторых современных исламских фундаменталистов, «всеобщую конкуренцию, войны, а в конечном счете угрозу самоуничтожения человечества» можно рассматривать как результат «заблуждений прометеизма (т. е. противопоставления человека богу. — Авт.)' обоготворения человека и его свободы, которые не подчинены высшей божественной власти» [252, с. 124]. Неприятие иных политических ценностей, кроме традиционных, уходит корнями в глубь фундаментальных представлений о человеческом обществе и роли человека в нем.
Вместе с тем к середине 70-х годов в развивающихся странах обозначились явные признаки того, что превратить вопро53


сы политической демократии в чисто «декоративную» деталь реального исторического процесса практически невозможно. В большинстве стран Азии, Северной Африки, не говоря уже о Латинской Америке, вопросы эти обсуждаются различными политическими силами. Но самое важное заключается в том, что антиавторитаризм становится тем знаменем, под которым поднимаются на политическую борьбу широкие массы. Особенно большое значение проблема политической демократии приобретает в странах, где правящие классы не могут уже управлять чисто авторитарными методами и используют вариант так называемой частичной демократизации. Один из руководителей Рабочей партии Турции, Б. Боран, отмечала (до переворота 1980 г.), что становление буржуазной демократии в Турции ограничено запретом идей научного социализма и деятельности неугодных властям политических организаций рабочего класса. «Сейчас,— писала она в 1977 г.,— задача-минимум — завоевание классических свобод Запада» [264, с. 84].
Проблемы антиавторитаризма, борьбы за демократические свободы выдвигаются в число первоочередных задач левого, революционного движения в развивающихся странах.
Нормы поведения, обычаи, привычки, распространенные в Азии и Африке (здесь, пожалуй, различия между ними и Латинской Америкой дают себя знать в наибольшей мере), также в ограниченной степени подвержены унифицирующему воздействию норм капиталистического общества. Принципы индивидуализма, установки общества массового потребления во многом чужды устоявшимся ценностям развивающегося мира. Постулаты ислама, индуизма, буддизма, лежащие в основе массовых представлений, находятся в глубоком противоречии с капиталистической этикой.
Целостность и нерасчлененность сознания широких масс, сохраняющаяся еще в азиатско-африканском обществе, заставляет воспринимать отход от традиционных норм как нарушение глубинных основ миропонимания. Дело здесь не только в самом факте значительного влияния религии. Известно, что на Западе многие политические движения использовали религиозную идеологию и религиозное сознание масс. Но там это были во многих случаях движения еретиков, бросавших вызов официальной доктрине. Здесь же речь, как правило, идет не о разрыве с традиционными представлениями, а о воспроизводстве их в новых условиях.
ш Мнение о том, что традиционные нормы и обычаи пассивны, оказалось ошибочным, еще в большей степени, чем представления о скором отмирании традиционных институтов власти. Осознание угрозы, которая исходит «извне», прежде всего от капиталистического образа жизни и буржуазной психологии, а в отдельных случаях — от революционных сил, обусловило переход защитников традиций от оборонительной к наступательной тактике.
54


Вместе с тем выяснилось, что в подавляющем большинстве стран Азии и Африки капитализм нс в состоянии быстро перекроить развивающееся общество по западному образцу. Конечно, дело здесь не в фатальном противостоянии и несовместимости Востока и Запада. Как показывает, например, опыт Японии, успешная социально-экономическая трансформация — в данном случае на капиталистической основе—в принципе позволяет интегрировать традиционные нормы и обычаи в рамках норм современного буржуазного государства.
Однако уже в Японии имела место определенная специфика (в сравнении со странами Европы) этого процесса, связанная с эффективным синтезом элементов, заимствованных извне, и институтов традиционного корпоративизма [242, с. 37]. Вопрос о роли традиций для молодых освободившихся государств стоит сегодня иначе, чем в Западной Европе или в Японии в период становления капитализма. В условиях, когда современный капитализм явственно обнаруживает кризисный характер своего развития, становится очевидным «парадокс в соотношении традиционных и современных обществ; первые, отличаясь низким уровнем развития науки и техники, вместе с тем сумели освоить главные, „осевые“... проблемы человеческой духовности— глубоко постичь „природу человека“ докапиталистического общества. Вторые же, неизмеримо, превосходя первые по степени сложности социальной организации, ее научно-технической вооруженности, вместе с тем в значительной мере утратили (особенно на массовом уровне) цельность культурно-жизненных ориентаций человека традиционного общества» [242, с. 33]. Выработка путей синтеза традиционных и современных структур в подобной ситуации не могла ограничиться воспроизведением опыта прошлого. В последнее десятилетие в странах Азии и Африки под вопрос были поставлены многие постулаты общественного развития, в частности сама возможность такого синтеза. В 70-х — начале 80-х годов влиятельные политические силы (причем не всегда консервативные) выступили в ряде развивающихся стран с позиций противостояния идеям всемирно-исторического характера процесса развития, его объективной «интернационализации».
Вопрос о долговременности этой тенденции остается открытым. Если судить по высказываниям некоторых политологов развивающихся государств, то можно предположить, что мы являемся свидетелями «пика» влияния идей самобытности. Определяя свое отношение к ним, индийский исследователь Г. Сенгупта писал: «Повседневность, прагматический подход разъедают влияние идей обособления, и они в какой-то момент начинают терять свою магическую силу воздействия на массы, оставляя вместо своеобразных моделей развития привычные идеи религиозной нетерпимости, сепаратизма и коммунализма» [327, с. 18—19].
Специфике массового сознания в странах Азии и Африки 55


уделяется все более пристальное внимание в марксистской литературе. Еще в 1928 г. в документах VI Конгресса Коминтерна говорилось о необходимости учитывать «своеобразную философию Востока», «особый тип мышления, связанный с другой культурой и историей» (цнт. но |176, с. 272—273}). Существенная роль подобных факторов была подтверждена политической практикой в период независимого развития, стремлением различных политических сил учитывать и использовать особенности массового сознания, включая подчас разные предрассудки и предубеждения.
Трудности трансформации массового сознания связаны с цепкостью и застойностью кастовых и племенных связей, с сохранением консервативных форм социальной общественной жизни, с ограниченными возможностями миграции населения. Поэтому удельный вес той группы населения, которая, являясь крайне малоинформированной, не осуществляет самостоятельного политического выбора, а действует в рамках установок формального или неформального лидера (касты, голосующие согласно указаниям своих руководителей; кланы, действующие на этнической, племенной основе и т. д.), здесь гораздо выше, чем в капиталистических странах Запада.
Вместе с тем в последнее время новые средства связи внесли в систему информации немало изменений. Рост миграции, социальной дифференциации, грамотности и образования, вовлеченность в мировую систему связей расширяют коммуникативные процессы. Общераспространенным стало такое важнейшее их проявление, как демонстрационный эффект. Все это делает практически невозможной консервацию нынешнего ограниченного уровня социально-политической информированности и открывает возможности постепенного, но неуклонного увеличения роли коммуникативных функций в политической культуре развивающихся стран.
Разрыв между двумя уровнями политического сознания — теоретическим и эмпирическим — в развивающихся странах более глубок, чем в буржуазных государствах Запада. Различие это подчеркивается и усугубляется тем, что здесь численно преобладают группы с доминирующим традиционным массовым сознанием.
В развивающихся странах с характерным для них ограниченным— даже в исторической ретроспективе — числом победоносных массовых революционных выступлений политическое сознание опирается на ряд устоявшихся в масштабах столетий и даже тысячелетий стереотипов поведения, изменение которых после завоевания независимости происходит медленно и не всегда заметно. Таким традиционным для политического сознания в развивающихся странах Азии и Африки является патерналистский стереотип в отношениях «власть — массы»9.
Эта специфика сказывается и на политическом сознании социальных общностей современного типа. Оно отмечено ча56


стыми и глубокими колебаниями, шараханьем из стороны в сто рону, сменой политических и даже ценностных (авторитаризм— демократизм) ориентиров. Подобное положение распространяется прежде всего на городские средние слои, но часто захватывает и буржуазию и рабочий класс. Напротив, относительную устойчивость политического сознания городских средних слоев можно наблюдать в условиях, когда они участвуют в движении за новые, модернизаторские цели, но под знаменем традиционной идеологии ,0.
Последний из интересующих нас компонентов политической системы — характер политических отношений. Мы уже говорили о слабо выраженном «чисто классовом» моменте в политических движениях развивающихся стран. Рост активности различных социальных групп обычно наблюдается в недрах конгломеративных объединений разнородных социально-политических сил. Иногда это межпартийная коалиция, чаще — господствующая партия. Общеизвестно, что наиболее крупные из политических организаций развивающихся стран носят, по существу, характер социально-политических коалиций. Показательны в этом отношении Индийский национальный конгресс, Партия свободы Шри Ланки, Партия арабского социалистического возрождения (БААС) и др. Вместе с тем в последнее время рост самосознания и автономности действий различных классов проявляется во внутренних размежеваниях и расколах коалиционных организаций. Однако создание новых крупных партий опять-таки связано, как правило, с объединением широкого конгломерата сил, с возрождением принципа коалиции11.
Специфика воздействия социальных процессов на политическую жизнь зависимых и особенно многоукладных стран проявляется и в особой роли, которую играют здесь маргинальные и средние слои, «не принадлежащие к основным классам ни капиталистического, ни докапиталистического общества» [211, с. 281]. К началу 80-х годов позиция средних слоев по-прежнему является важнейшим фактором политического развития в странах Азин и Африки. Слои эти остаются массовым «наполнителем» всех крупных политических движений. Судьбы большинства режимов Азии и Африки зависят от способности правящих классов добиться союза со средними слоями.
Стремление прямолинейно и однозначно увязывать рост социальной дифференциации в обществе с неизбежным ослаблением роли промежуточных групп или их поправением и ростом консерватизма не оправдывает себя. Если в Египте средние слои составляли массовую базу процессов перерождения революционно-демократического режима, то в Иране и Афганистане при их активном участии были сломлены диктаторский и консервативный режимы. Общий для развивающегося мира подъем демократических движении в конце 70-х годов принес с собой новое усиление роли промежуточных групп в политической борьбе на трех континентах.
57


Как же проявляется взаимодействие рассмотренных выше элементов политической системы, когда она выступает как единое целое? Для ответа на этот вопрос важно уяснить взаимоотношения политической системы с социальной и экономической сферами жизни развивающегося общества.
При абсолютизации специфики этих отношений создается представление, что политическая система развивающихся стран реагирует на воздействие социальной и экономической сфер качественно иначе, чем в развитых странах капитализма, что роль борьбы за равные возможности (материальные, социальные, политические) для групп, связанных с традиционным сектором, сугубо ограниченна, что вне сферы этнического и религиозного движений политическая борьба обречена здесь на застой или деградацию. Так ли это?
Для анализа данной проблемы представляются полезными материалы многомерных статистических исследований, проведенных в 60—70-е годы в различных районах мира [295; 344; 296; 335; 292]. Эти материалы показывают, что возрастание масштабов политической борьбы связано с переходом страны от условного нижнего к условному среднему уровню развития,, который определяется показателем абсолютной величины душевого дохода. В то же время с переходом от среднего к высшему уровню экономического развития острота борьбы временно спадает 12. Если абсолютные показатели дополнить характеристикой темпов экономического роста, то оказывается, что темпы роста и интенсивность политической борьбы опосредованы абсолютным уровнем развития. Согласно выводам авторов указанных исследований, на низших уровнях темпы экономического роста и степень участия в политической борьбе связаны негативно (ниже темпы — выше уровень борьбы), на высших уровнях — позитивно (выше темпы — выше уровень борьбы) [292, с. 42].
При всей дискуссионности таких выкладок проведенные исследования позволяют сделать вывод, который представляется нам весьма важным. Состоит он в том, что интенсивность политической борьбы связана не с отдельными социальными, политическими или экономическими факторами, по с их дисбалансом. Чем выше несоответствие, разрыв между социальными процессами, с одной стороны, политической институционализацией и экономическим развитием — с другой, тем более интенсивный и массовый характер приобретает политическая борьба, тем чаще используются ее насильственные формы [295, с. 63—71] 13.
Материалы многомерных исследований показывают, что и в развивающихся обществах социально-экономические факторы играют определяющую роль по отношению к сдвигам в политической сфере. Социально-экономические перемены, которые происходят в развивающихся странах, с неизбежностью ведут к нарастанию политической борьбы и исключают консервацию пассивности и окостенения. С уяснением этой закономерности 58


среди буржуазных политологов Запада оживился интерес к концепции французского историка XIX в. Алексиса де Токвиля, утверждавшего, что центром революций становятся те районы, в которых социальные реформы и прогресс более ощутимы, тогда как сопротивление революциям растет в районах, где старые порядки остаются нетронутыми. Однако в самом развивающемся мире идея сохранения status quo как средства предотвращения революции почти не нашла союзников. Попытки поставить под сомнение необходимость перестройки и реформирования общества не стали сколько-нибудь внушительной идеологической силой.
Специфика политического, социального, культурного, экономического развития стран Азии и Африки не должна заслонить того факта, что источники политической активности и порожденный ими тип борьбы имеют универсальный характер. Сам причинно-следственный механизм политических движений в странах различного типа развития в принципе однороден.
Среди факторов, которые определяют такую универсальность, следует назвать прежде всего включенность в мировую систему. Ликвидация так называемой изолированности стран Востока связана не только с их экономической интеграцией в мирохозяйственные связи, но и со становлением здесь социально-политической системы, функционирующей в условиях универсализации и вызываемых ею социальных и политических последствий. Одно из первых проявлений независимости развивающихся стран было связано с выбором между включенностью и модернизацией, с одной стороны, и изолированностью и архаикой — с другой. Разумеется, в подавляющем большинстве случаев свобода этого выбора была весьма условной, и соответственно модернизация приняла буржуазный характер. Тем не менее остается фактом, что эволюция, основанная на интеграции и модернизации, объективно означала существенный шаг в направлении универсализации социально-политического развития.
Вторым важным проявлением общих закономерностей политического развития в современном мире является то обстоятельство, что в освободившихся государствах пошли на убыль, стали сдавать своп позиции явления застойности, замедленности политических процессов. То, что развивающиеся по капиталистическому пути страны не могут пока вырваться за пределы «поля зависимости», создает порой представление, что перемены последних десятилетий не носят здесь качественного характера. Однако это не так. На протяжении столетий страны Азии и Африки не знали таких темпов экономического развития, столь значительных социальных и политических перемен, осуществляемых в такой короткий исторический срок.
И наконец, важным показателем универсализации политического развития является то, что перестройка развивающегося общества происходит по сложившимся уже основным направ-
59


лениям общественного развития: либо в направлении социализма, либо в русле государственного пли частнопредпринимательского капитализма. Исключения из этого правила (вроде полпотовскон Кампучии) единичны и кратковременны. Конечно, в условиях, когда оба основных направления развития испытывают в странах Азин п Африки значительные превращения, своеобразные модификации, трудности, учитывать эту их специфику совершенно необходимо. Но, как уже отмечалось, общность формационных альтернатив в развивающемся мире и в глобальном масштабе является в конечном счете определяющим фактором.
Таким образом, специфика политического развития освободившихся стран состоит в том, что в целом взаимоотношения традиционных, архаичных элементов политической жизни и современных модернизированных ее структур носят здесь характер длительного сосуществования, представляют собой своеобразный симбиоз, в котором процесс взаимного проникновения выражен сильнее процесса вытеснения. В этом и состоит, по-видимому, специфика политического развития этих стран.
Однако долговременное сохранение особых черт не может заслонить того обстоятельства, что нынешнее развивающееся общество принципиально отличается от прежнего, традиционного. Специфика освободившегося мира видоизменяет многие явления и тенденции в его развитии, но не может приостановить нарастание перемен. Политическая независимость, свобода политической воли правящих групп — эти новые факторы становления развивающегося общества глубоко затронули все его социально-политические процессы, а не только международную деятельность.
Зависимый характер развития реализуется ныне в новых условиях, когда воздействие внешнего фактора на внутриполитическую жизнь выступает преимущественно опосредованно. Возможности внешних сил формировать по своему усмотрению политическую жизнь развивающихся стран оказались (не считая военное вмешательство) ограниченными. Слабость марионеточных режимов, компрадорских сил в освободившихся государствах наглядно это подтверждает.
Долгое время разрыв между уровнем лишений и тягот, испытываемых массами, и силой их политического протеста рассматривался как неизбежная черта политического развития освободившихся стран. Однако события последних лет показывают, что возможности превращения развивающихся стран в зону нищеты, безработицы, голода далеко не безграничны. Существенные изменения претерпевают темпы, ритм, характер политической борьбы. И хотя разрыв между экономическими, материальными лишениями, социальной дискриминацией масс и их политической активностью (особенно в плане социальных классовых движений) остается большим, ио по сравнению с первыми десятилетиями независимости роль социально-классо60


вых факторов в массовой политической борьбе возрастает. И альтернативность и обратимость развития освободившихся государств в современных условиях ведут не к затуханию политической борьбы, а к ее нарастанию. При этом в условиях борьбы двух систем политические проблемы и конфликты в развивающемся мире получают сплошь и рядом широкое, а подчас и глобальное звучание. Таким образом, универсальные закономерности формационного развития, установленные историческим материализмом, определяют политическое развитие и обществ Востока.
Говоря об особенностях политического развития освободившихся государств, мы в основном исходили из сравнения со странами Запада. Однако не менее важно взглянуть на ту же проблему изнутри, на основе анализа факторов, которые играют наибольшую роль в политической жизни развивающихся обществ.
§ 2. Политическая борьба и некоторые особенности классовой структуры
В марксистском обществоведении анализ политической деятельности неразрывно связан с выявлением роли и интересовтех или иных социальных сил. Конкретизация общих положений марксистской теории классов применительно к развивающимся странам предполагает, однако, и необходимость развития самой теории, что составляет одно из условий эффективности ее применения.
За последнее десятилетие в исследованиях советских ученых по общей социологической теории (исторический материализм), и в частности в области теории классообразования, обращено особое внимание на сложность структуры классов, выступающих как совокупность материальных и идеальных отношений, базисных и надстроечных связей; подчеркнуто, что классы — важнейшие социальные субъекты, обладающие своими интересами, ценностями и потребностями [160; 183; 188]. Данные положения — разнородность отношений, образующих классы, и деятельная природа классов — не могут игнорироваться при изучении взаимосвязи политики и процессов классообразования в развивающемся мире.
Соответственно мы рассматриваем классы развивающихся стран в трех главных сферах общественных отношений — социально-экономической, социальной и политической, предполагая, что в каждой из этих сфер одна и та же классовая общность принимает различный облик и каждый раз предстает и как совокупность объективно данных, не зависящих от сознания класса отношений (объект), и как деятельность, включающая целеполагание, выбор средств и пр. (субъект) 14.
6t


Другая, более сложная проблема, возникающая при конкретизации общих положений классовой теории применительно к развивающимся странам, — это определение той специфиче-ч •ской исторической формы, в которой выступает здесь деление на эксплуататоров и эксплуатируемых, свойственное всякому антагонистическому обществу. Базируясь на исследовании укладной структуры, и в частности на специфике социальноклассовых отношений 15, мы предположили, что расчленение общества на «эксплуататоров — эксплуатируемых:», противоположение «собственность — труд» 16 проявляются в развивающемся мире как антагонизм двух макроклассовых образований, основанных на межукладных связях и отношениях. Иначе говоря, эта наиболее общая социальная дифференциация воплощается здесь не в классах, базирующихся на том или ином отдельном виде производственных отношений (однородные классы), но в таких целостных объединениях одноукладных классов, которые сами по себе обладают признаками особой классовой общности 17. Эта общность реализуется через межукладные отношение. Генетически она является результатом специфического исторического процесса, в ходе которого образования, привнесенные в той или иной мере извне, мировым капитализмом, взаимодействовали с преимущественно досословной социальной структурой традиционных обществ, в том числе и самых развитых— Индия, Китай [149, с. 229, 233, 235, 236]. Концепция макроклассов есть та рабочая схема, опираясь на которую мы стремимся объяснить политическую деятельность и борьбу в развивающихся обществах 18. В общих чертах эта схема была изложена в книге «Развивающиеся страны в современном мире: единство и многообразие», здесь же мы более подробно характеризуем отдельные уровни макроклассовых структур.
Макроклассы собственников и трудящихся предстают как основные классовые единицы развивающегося общества. Макрокласс собственников включает частнохозяйственную буржуазию, земельных собственников, госбуржуазию (персонификатор госсобственности и агент госкапиталистпческого уклада), некоторые традиционалистские слои, верхушку крестьянства. Макрокласс трудящихся охватывает наемных работников, противостоящих капиталу, и наемных работников госсектора, значительную часть крестьянства и мелких производителей городского, так называемого неформального, сектора и др.
В развивающемся обществе существование макроклассов не исключает образования одноукладных и, значит, относительно однородных классов. При этом макроклассы в ходе их генезиса и консолидации не только определяют условия становления этих классов, обычных для западной разновидности формационного развития, но в ряде стран и прямо формируют такие классы. Подобная «формирующая» связь между макроклассами и одноукладными классами не наблюдается, видимо, в обществах развитого современного капитализма, где макро«2


классовые общности складываются в рамках социально-классовой структуры с метко выраженными антагонистическими одноукладными классами.
В сфере социально-экономических отношений макроклассы выступают в виде персонпфикаторов и антагонистов тех или. иных производственных отношении и форм собственности; в сфере социальной они предстают как субъекты, обладающие особой социальной организацией, своими ценностями, интересами и потребностями. В политической же сфере эти макроклассы выступают как субъекты политических отношений, со своими стратегиями и политико-идеологическими воззрениями. Эта сложная реальность теоретически осмысливается через систему категорий, в рамках которой понятие «макрокласс» предстает в виде парных понятий, характеризующих тот или иной срез общественных отношений. Такие категории располагаются на различных уровнях теоретической абстракции: антагонистические социально-экономические основы — собственность и труд; конгломераты — господствующая общность и народ; социальнополитические силы — властвующая общность (группы власти) и народный блок. Содержание и применение некоторых из этих категорий необходимо пояснить. Так, понятие «конгломерат» определяет способ или тип социальной организации макрокласса. Конгломеративнымн являются образования, включающие разнородные и разнокачественные элементы; наряду с макроклассами к этому же типу образований можно отнести, например, работников наемного труда, средние слои, общности, складывающиеся вокруг ТНК, и т. п. Что касается понятия «народ» 19, то его введение в научный анализ стимулировано как непосредственно политической практикой последних десятилетий, так и изучением социальных и национальных процессов в марксистском обществоведении20. Введение этой категории не только не отменяет понятия «класс», но, напротив, конкретизируя его в плане социально-организационном, позволяет критически оценивать буржуазные концепции «элита — массы», не подменяя массы классами (в духе вульгаризации марксизма) и не заменяя категорию «народ» совокупностью атомизированных индивидов (как это присуще буржуазным исследователям). Разумеется, использование категории «народ», как отражающей объективно существующее социальное образование, не отрицает наличия одноукладных классов, но дает возможность понять их историческую специфику в новом социально-классовом контексте. Наконец, категория «народ» позволяет, на наш взгляд, выявить неадекватность понимания любой направленной вовне идеологии, например основанной на концепции нового мирового экономического порядка (НМЭП) как националистической.
Понятие «социально-политическая сила», определяя в первую очередь политических субъектов, выражает их целеполагающую деятельность, программы, способы их реализации, органи.63.


зацию по достижению поставленных целей. В частности, народный блок есть политическая реализация макрокласса трудящихся, или конгломерата «парод», а властвующая общность (или группы власти) выступает как основной агент политической деятельности макрокласса собственников, или конгломерата господствующей общности. Подчеркнем момент обратного воздействия социально-политических сил на социальную организацию макроклассов: политическая организация народного блока может эффективно способствовать выработке политического и идеологического сознания как макроклассом трудящихся в целом, так и отдельными входящими в него одноукладными классами21. Хотя эта категория («силы») еще не характеризует конкретные идейно-политические течения, партии, движения и пр., данная понятийная схема в целом позволяет понять классовую сущность политической деятельности и борьбы в развивающемся обществе. Во избежание путаницы следует указать на необходимость различать при использовании предлагаемой конструкции в конкретном исследовании описания реальности («срезы», или сферы, отношений) и теоретические конструкции (парные категории разных уровней абстракции, в том числе представляющие эмпирическую форму теоретического знания — «силы», категории типа блоков, коалиций)22.
Это объяснение позволяет, на наш взгляд, сохранив целостность многосоставного понятия «класс», не сводить его лишь к экономической основе или к сумме разнородных его видов. Кроме того, в предложенной схеме выделен активный, деятельный (субъектный) характер классовых сил. Анализ трех «срезов» бытия макрокласса под углом его субъектного характера дает в результате представление о том, как в ходе классовой борьбы во всех ее основных формах макрокласс из общности «в себе» становится общностью «для себя». Этот процесс включает не только прямые (от экономики к социуму и политике), но, что особенно важно, и обратные связи (от политики к социальной организации и социально-экономическим отношениям). Так, укрепление общности политических позиций трудящихся классов в свою очередь может смягчить или даже снять их различия в плане социальном: ведь ценности и потребности наемных работников современного сектора весьма отличны от ценностей и потребностей, например, работников неформального сектора. В свою очередь, политическая общность собственников не только выявляет, но и усиливает совпадающие экономические интересы госбуржуазии и буржуазии частнохозяйственной.
Рассмотренное трехмерное построение приложимо к любой исторической разновидности класса. В применении же к объекту такой сложности, как макрокласс, она становится необходимой не только для научного исследования закономерностей состыковки разнородных компонентов данного образования, но и для понимания специфики его политической деятельности.
<64


Превращение макроклассов собственников и трудящихся в общность «для себя» происходит не только в рамках каждого макрокласса, но и через процессы взаимодействия макроклассовых образований. Эти процессы проявляются уже в сфере социально-экономических (производственных) отношений, где макрокласс собственников «втягивает» в свои ряды верхушку крестьянства, а основная часть мелких собственников воспроизводится в рамках макрокласса трудящихся. Взаимодействие еще более усложняется в сфере собственно социальных отношений и связей, где каждый макрокласс (с неравным успехом, разумеется) стремится навязать свои ценности и потребности отдельным группам другого макрокласса и маргинальной массе23. Именно здесь и складываются, казалось бы, противоестественные (союз собственности и труда), но вполне объяснимые связи собственников с организованными отрядами рабочего класса и крестьянства, трудящихся — с высокостатусными группами средних слоев. Наконец, в сфере политической идет борьба макроклассов за завоевание и упрочение политико-идеологической гегемонии. В социальной и политической сферах особенно заметно непосредственное воздействие феномена зависимости. Наиболее четко оно проявляется, с одной стороны, в образовании такой разновидности социальных конгломератов, ядром которых становятся ТНК24, в навязывании интеллигенции имитационного стиля мышления, идей взаимозависимого развития, универсализма, глобализма и т. п., а с другой — в объединении в ходе революционного кризиса вокруг ядра «народного блока» широкой антиимпериалистической коалиции, нередко включающей часть противостоящего блока.
Возможности расширения «народного блока» за счет макрокласса собственников связаны и с особенностями внутренней структуры последнего. В силу соединения власти и собственности в едином механизме часть собственников занимает в обществе специфическое промежуточное положение. Будучи в плане социально-экономическом неотъемлемой частью макрокласса собственников, они же в плане социальном оказываются между двумя конгломератами; при взаимодействии же социально-политических сил, особенно в таких ситуациях, как борьба против диктаторских режимов и т. п., эти собственнические. группы могут стать частью «народного блока».
В данной связи следует отметить, что нынешняя активизация социально-политической деятельности масс развивающегося мира, развитие «низовой» — социально-народной, социальноклассовой и особенно демократической — борьбы обостряет специфическую для этого мира противоречивость взаимоотношений в треугольнике: массы, государство, империализм.
Сегодня различные потоки массовой борьбы по причинам, о которых уже много говорилось, обращаются чаще всего против общего противника — правящих групп. Подобная фокусировка массовой борьбы представляет собой важный шаг вперед в раз-
3 Зак. 1347 65


витин революционного процесса, особенно с учетом силы и устойчивости традиционалистско-клиеитслярно-патерпалистских отношений между государством и массами, специфического соотношения государства и гражданского общества в условиях зависимости. Однако, действуя в качестве носителя общенационального интереса, группы власти не так уж редко вступают в противоречия с частными интересами ТНК, местной буржуазии, помещиков, а также центров мирового капитализма. При такой конъюнктуре выступление «низов» против групп власти может совпасть с действиями буржуазии и союзных с ней внешних сил, также направленными против тех или иных аспектов государственной политики. Подобные ситуации возникают, в частности, там, где у власти стоят реформистско-центристские группы, проводящие самостоятельную внешнюю политику и имеющие постоянные противоречия с империализмом (Индия, Мексика). Схожие явления могут возникнуть и в странах социалистической ориентации. Это — одна из сложных, объективных в своей основе проблем социально-политического развития, связанная с тем комплексом вопросов («трехполюсная ситуация»), о котором шла речь в предыдущей главе.
Остановимся подробнее на характеристике политических сил. Их структура определяется сложными взаимосвязями между социальными конгломератами и представительством этих конгломератов в качестве субъектов политики.
В конгломерате собственников в качестве важнейшей политической силы выступают те слои, которые непосредственно контролируют государство, имеют свой «этатистский» проект общества и социально-исторического развития. Другая часть этого же конгломерата, отстраненная от государственной власти и не способная конкурировать с властвующими группами, может стать ведущей политической силой, лишь опираясь на мелких собственников и часть новых средних слоев. Эта часть собственников имеет свою концепцию развития, нацеленную на неограниченный рост частного, и в том числе мелкого, предпринимательства.
В конгломерате трудящихся и на его основе также действуют различные политические силы, рамки которых в большинстве случаев не совпадают с границами однородных (одноукладных) классов25. Одной из таких сил становятся привилегированные слои конгломерата (профсоюзная бюрократия, верхушка крестьянских организаций, часть служащих и т. п.) и тяготеющие к ним прослойки конгломерата собственников (отдельные группы высших служащих, специалистов); как правило, они сторонники реформистской стратегии развития. Но и внутри основной части конгломерата, являющейся потенциальным носителем революционной альтернативы, можно обнаружить различные социальные ориентации, вокруг которых подчас оформляются особые, отличные друг от друга социальнополитические силы. Так, ультралевая ориентация обретает в ка66


честве своего социального носителя26 низшие слои конгломерата (беднейшее крестьянство, часть маргиналов), выступающие с идеями экстремистского уравнительства. Напротив, ядро этого конгломерата (в некоторых странах оно весьма близко к однородному классу — пролетариату) не просто отрицает собственность, но предполагает развитие ее общественных форм — государственной, кооперативной и т. и. собственности. Иначе говоря, эта политическая сила, базирующаяся на социальном агенте, противополагающем себя собственности в качестве всеобщего представителя труда, имеет позитивно-революционный характер.
В рамках каждой из социально-политических сил возникают и действуют различные конкретные политические течения: в «позитивно-революционной» — коммунистическое и леворадикальное; в «негативно-революционной» — гошистское, неотроцкистское и им подобные; в «этатистской» — либеральное, технократическое, правоавторитарное и др.; «частнособственническая сила» представлена либерально-демократическим, неоконсервативным и другими течениями.
В целом воздействие социально-классовой структуры на политическую деятельность и политические отношения может быть суммировано следующим образом: в современном развивающемся обществе политический процесс альтернативен, что определяется противостоянием двух макроклассов; основные политические силы действуют здесь не на базе становящихся в исторической перспективе однородно-одноукладных классов, но в рамках, определяемых формирующимися макроклассовыми конгломеративными общностями; на политической арене тот или иной макрокласс выступает в виде множества сил, обладающих высокой степенью автономности и сложными механизмами двусторонней связи с социальными и социально-экономическими выражениями макроклассовых образований-
Концепция макрокласса предполагает, что отношения власти, взятые во всех трех сферах общественной жизни, образуют ту ось, вокруг которой и консолидируются собственники, и развертывается их антагонистическое взаимодействие с трудящимися. Отсюда необходимость особого, более детального анализа групп власти, не просто как политической силы, но и как специфической социальной общности.
§ 3. Группы власти: эволюция, кризис и пути выхода из него
Ключевая роль политической и особенно государственной власти в развивающемся обществе объясняется тем, что она пронизывает всю совокупность экономических и неэкономических отношений данного общества. Государственная власть выступает как сила, в наибольшей мере способная обеспечить и з*
57


целостность данного общества и его равноправность в мировой системе капитализма. Даже конгломерат собственников может обеспечить устойчивую реализацию своих интересов, в том числе и прямо противостоящих общественным, лишь при условии, что он в какой-то мере реализует общественные потребности 27.
По мере усложнения функций государства и развития государственной собственности в развивающихся странах агенты государства становятся носителями двух видов власти: государственной власти и власти собственности [2, с. 297]. Кроме того, данные группы выступают персонификаторами госсобственности как специфического социально-экономического отношения (особенно в сфере госпредпринимательства). Они же становятся носителями таких важнейших функций, как интеграция общества, его преобразование, контроль, регулирование. Единство этих трех факторов (госсобственность, госвласть в ее разных проявлениях и набор общественных функций) и превращает группы власти в особое социальное образование, которое играет ключевую роль в политическом, социальном и экономическом развитии общества (условно — этакратия).
Некоторые признаки и функции групп власти в развивающихся странах капиталистической и социалистической ориентации схожи, несмотря на различия и даже противоположность социально-экономического содержания госсобственности, госвласти, социальной природы управленческого труда в этих государствах. Важнейшим из таких общих признаков является, на наш взгляд, стремление групп власти регулировать стихийный характер общественного развития, постоянно и направленно воздействовать на все сферы общественных отношений, ограничивать конкурентный механизм политических отношений. В данных пунктах совпадают политические курсы правящих групп различно-ориентированных обществ развивающегося мира. При этом может произойти и своеобразное «пересечение курсов». В странах капиталистической ориентации группы власти— в той мере, в какой они реализуют свои общественные функции и рассматривают империализм как конкурирующую силу, обладают определенными потенциями в борьбе с центрами мирового капитализма и способны ограничивать отношения зависимости. В некоторых же странах социалистической ориентации группы власти, опираясь на свои организационно-управленческие функции, могут превратиться в условиях слабой политической активности масс в реального совокупного собственника общественных (юридически) средств производства со всеми вытекающими отсюда последствиями [204, с. 77].
Природа каждого из трех основных факторов, определяющих сущность групп власти, и взаимосвязь этих факторов претерпели глубокий структурный сдвиг, который обозначился на рубеже 60-х и 70-х годов и развернулся в последующее десятилетие. В 50—60-х годах эти группы реализовали преимущественно 68


государственную власть в сс различных, особенно неэкономических, функциях; на рубеже 60—70-х годов они значительно расширили свои непосредственные экономические позиции, в частности путем национализации естественных ресурсов, и создали широкую экономическую основу своего бытия и деятельности в виде госпредпринимательства (или «общественных предприятий»). Эти изменения означали качественную трансформацию групп власти: из образований преимущественно вторичных, производных от иных классов (иностранной буржуазии, крупных земельных собственников) они стали образованиями первичного, классового порядка, не потеряв при этом своих властных функций. Используя политические и экономические организации, в том числе межгосударственные и монополистического типа (ОПЕК и другие виды так называемых «антикартелей»), эти группы стремились стать равноправными партнерами других субъектов системы мирового капитализма (ТНК, империалистических государств). Более того, группы власти сами явно превращались из общности «в себе» в общность «для себя». по мере того как, наряду с формированием госпредпринимательства и его рационализацией, их теоретики разрабатывали идеи примата национального государства и гегемонии его агентов. Совокупность этих идей выражала не только самосознание данных групп, но и их стремление сделать свое господство законным в глазах общества, не только рационализировать, но и легитимизировать свою гегемонию.
Эти изменения существенно повлияли на численность и структуру правящих групп. Выросли, в частности, роль и удельный вес технократов. На базе развития госсобственности и госпредпринимательства в ряде стран складывается экономический механизм, соединяющий госсектор и государственное регулирование [180, с. 284]. Все более широкое сотрудничество государственного и частного секторов дополняется переходом госпредприятий к деятельности по нормам частного предпринимательства и рынка. Подобные изменения укрепили группы власти и, главное, сделали на данном этапе их структуру более открытой по отношению к частнособственническим классам.
В первой половине 70-х годов группы власти довольно успешно превратили свою политическую (в первую очередь государственную) власть во власть экономическую. В результате монополизация ими власти, использование государства в своих корпоративных интересах достигло апогея. Это резко усилило в развивающихся странах тенденцию к подавлению государством и без того слабых элементов гражданского общества. Превращение государства из института публичного в корпоративную организацию, основанную на соединении политической и экономической власти, поглощение или дублирование таким государством гражданского общества породили глубокий кризис в отношениях между этими группами и всеми иными классами
69


и слоями, обществом в целом. Ситуация представляется парадоксальной: достигнув пика своего могущества, став почти абсолютным держателем власти (среди местных претендентов), эти группы оказались перед лицом глубочайшего кризиса, признаки которого обнаружились уже во второй половине 60-х годов (Мексика, Индия, Бразилия, Индонезия).
Предпосылки развернувшегося кризиса заложены в специфической природе власти развивающихся обществ, а его причины — в особенностях монополии правящих групп на власть, ъ сочетании монополии частной и общественной: власть-институт общества фактически стала монополией корпорации, группы или даже одного лица, т. е. видом частной монополии. Сама власть превратилась в средство, отчуждающее волю; а нередко и национально-культурную идентичность общества, в силу, противополагающуюся обществу. Наложение, сочетание и взаимопроникновение нескольких видов монополий (частная — общественная, классовая — корпоративная, экономическая — политическая), реализуемых правящими группами, создало ситуацию, которую частнособственнические классы, отстраненные от непосредственного осуществления власти, от участия в ее политическом механизме, были не способны изменить своими собственными силами и прежними методами. Это. заставило их обращаться к массовым движениям, к действиям в рамках общей антиэтатистской оппозиции,.в которой политическая инициатива принадлежала, как правило, отдельным частнособственническим слоям и близким к ним фракциям «среднего класса». Деятельность этих сил не могла — хотя они зачастую к этому субъективно и стремились — «отменить» ведущую роль групп власти в общности господствующих классов, ибо данные группы обладали сравнительно более высокой степенью единства и, главное, большей способностью выражать самые общие интересы собственников и эксплуататоров. Эти исторические рамки— «народные классы» еще не могли опрокинуть господствующие классы, а частнособственнические классы уже не могли обойтись без групп власти — определили если не ход кризиса, то пути решения коренной его проблемы — монополизации власти.
В целом до 70-х годов в развивающихся странах преобладал верхушечный (элитарный), и в частности олигархический, тип власти, для которого характерно ограниченное число субъектов власти и политических агентов, высокий уровень концентрации и централизации власти, авторитарно-военные, клиентелярно-патерналистские и корпоративные системы и режимы. К концу 70-х годов этот тип власти был в значительной степени подорван вследствие давления извне и изнутри как со стороны частнособственнических классов, так и со стороны трудящихся масс. Отсюда — тенденция к определенной децентрализации власти и ее деконцентрации, к увеличению числа политических субъектов и введению элементов плюрализма в авторитарные 70


политические системы или (ио аналогии с производственными отношениями) к реализации монополии на власть через механизм частичной, регулируемой, ограниченной конкуренции. Поэтому и политическое господство все больше опирается не только па прямое, грубое принуждение (хотя во многих странах оно остается абсолютно преобладающим методом), но и на более гибкие политические, идеологические и даже культурные средства, на сочетание авторитаризма и плюрализма (конкурентности), институционализированных и личностных форм власти. От процесса либерализации авторитарных режимов выиграло общество в целом, но при этом наиболее укрепил свои позиции макрокласс собственников. Таким образом, за пределами десятка стран кризис власти не стал криз?С°м господствующих классов.
Хотя кризис верхов и сегодня явно не завершен, в том числе в ряде крупных развивающихся стран (Бразилия, Индия, Нигерия, Турция), можно выделить три основных способа (направления) разрешения данного кризиса: перераспределение власти внутри правящих групп, установление коалиционных отношений между этими группами и политическими силами, непосредственно выражающими конкретные интересы частнособственнических классов, и революция.
Там, где силы гражданского общества оказались наиболее пассивными или их не существовало (Тропическая Африка), проблема решалась посредством межгруппового перераспределения власти (Сенегал, Республика Берег Слоновой Кости (БСК), Малайзия). В результате ослабевали позиции военных и политиков и усиливалось влияние технократов-хозяйственников и близких к ним групп администраторов, использующих госпредпринимательство как средство, обеспечивающее им прочное положение в системе власти, высокий статус и доход. Процесс перераспределения власти отразил дифференциацию среди групп власти и в их качестве персонификаторов госсобственности. Пользуясь понятиями, которыми К. Маркс характеризует капитал, можно сказать: представители госсобственности-функции потеснили представителей госсобственности-титула.
Как правило, от происходящих изменений выигрывали не только технократы и военные, но и ТНК, ассоциированная с ними местная буржуазия, мировые инвесторы и банкиры; в ряде случаев усилились и позиции отдельных слоев местных предпринимателей, связанных с группами власти (Саудовская Аравия, ряд других арабских стран).
В странах, где сложились более зрелые группы частнособственнических классов (Бразилия, Индия, Мексика), проблема монополизации власти уже не могла быть решена путем простого перераспределения или увеличения числа ее агентов. Это, естественно, сделало кризис верхов более затяжным. Решение проблемы в данных условиях предполагало существование такого политического субъекта, который был бы способен реали71


зовать гегемонию в интересах всей общности господствующих классов. Наличие такой группы зависит, по нашему мнению, от двух основных факторов: развития централизованного «начала» в социально-политической жизни (ср. Бразилия, Мексика — Аргентина, Колумбия) и определенной автономности данной группы от частнособственнических классов (ср. военные в Бразилии 60—70-х годов — военные в дореволюционном Сальвадоре). Вместе с тем в новой ситуации стала очевидной их «взаимонеобходимость». Группы власти не могли обходиться без представительства в политике частного сектора буржуазии, в том числе местной (Бразилия конца 70-х годов), а частнособственнические политические силы не могли ни господствовать, ни править без этатистов; там, где последним отводилась лишь роль «ночного сторожа», политические режимы оказались в тупике (Аргентина, Уругвай, Турция 70-х годов). В некоторых странах широко распространилась личная уния между группами власти и частнособственническими классами28.
Стремясь к разрешению кризиса, группы власти были вынуждены изменить стиль своей политики. От импровизации, краткосрочных актов, диктуемых ситуацией, они переходят к разработке долговременных стратегий (например, «либерализация» в Бразилии) и комплексных программ, включающих широкие меры социальной политики (борьба С бедностью в Индии). Возможность деятельности подобного рода была обеспечена той же самой концентрацией всех рычагов экономического и политического давления в руках этакратии, которая привела систему власти к кризису. Переход от политической импровизации к политическому программированию практиковался группами власти независимо от того, какой вариант капиталистического развития они поддерживали. Свои политические стратегии и даже программы развития выдвигали и диктаторские (Южная Корея), и популистские (Аргентина первой половины 70-х годов), и фашистские (Чили) режимы, реформаторы радикального толка (И. Ганди и Л. Эчеверриа) и консерваторы («Джаната парти»),
В рамках политических систем более сбалансированным становилось распределение власти в стране между ее центрами и периферией29. В одних странах это привело к поискам децентрализации (Бразилия, Индонезия), в других, напротив, к усилению централистских тенденций (Филиппины), в третьих — к введению новых, отличных от этнических, форм федерального устройства (Нигерия). Действия в этом направлении в отдельных случаях обеспечили восстановление относительной стабильности групп власти. В целом, однако, власть государства, с точки зрения политических представителей частнособственнических классов и масс, так и не обрела и не восстановила легитимность, необходимую для ее функционирования.
Ситуация «наложения монополий» обусловила почти общенациональный характер революционной борьбы против групп 72


власти (Никарагуа, Иран). Основной политической силой этого движения — антимонополистического, антиимпериалистического, демократического, антиэксплуататорского — и выступил «народный блок». Там, где группы власти вовремя почувствовали нарастающую опасность со стороны подобного движения, в их стратегии наметились тенденции к социальному компромиссу. Впрочем, либерализм в отношении других фракций правящих классов не раз сочетался с усилением тенденции политического авторитаризма по отношению к низам. В различных ситуациях эффективность такой стратегии оказалась различной. Но это уже в решающей мере зависело от интенсивности и целеустремленности встречной реакции народных масс.
§ 4. Армия и политика
Особое место в структуре власти развивающихся стран занимает армия. Основная функция большинства армий развивающихся стран носит внутренний характер; не «охрана национальных границ», а обеспечение «внутренней стабильности»— в том числе устойчивости в системе руководящих групп — является важнейшей задачей армейской верхушки. Вооруженные силы предстают в этом случае не как объект управления, но как субъект политики.
Большинство современных исследователей признают, что институт вооруженных сил — наиболее динамичная общность в молодых государствах [189; 219; 132]. Отмечается ее относительно высокая внутренняя сплоченность, обусловленная такими необходимыми для военной организации качествами, как дисциплина, умение обращаться с новейшей техникой. Особо выделяется способность армии служить проводником идей национального единства, а иногда и каналом социальной мобильности. Процесс модернизации идет в армии значительно шире, быстрее и последовательнее, чем в обществе в целом. В условиях, когда положение в обществе определяется происхождением, связями, благоприятными обстоятельствами, армия, где официально единственным критерием продвижения по службе являются затраченные усилия, заслуги и т. д., дает офицерам и даже части солдат относительно высокую степень психологической уверенности. Этот социально-психологический настрой обеспечивает военной организации лояльность ее членов, и больше того, их готовность утвердить подобную форму «справедливости» во всем обществе30.
Само положение армий молодых стран как современного подверженного постоянной модернизации института предопределяет ее высокую активность во всех сферах социальной жизни традиционного общества [305, с. 102—116]. При этом, разумеется, современность и социальную активность вооруженных сил ни в коей мере нельзя отождествлять с их прогрессив73


ностью. Напротив, в определенных ситуациях именно эти их качества делают армию наиболее опасным противником подлинного социального прогресса.
Однако при анализе роли армии в развивающихся странах неправомерно было бы ограничиваться лишь ее структурными корпоративными характеристиками. Вооруженные силы недаром называют социальным «срезом» общества; все развивающиеся в нем процессы, политические веяния, исконные ценности и традиций так или иначе отражаются и на армии. Будучи современной организацией, она тем не менее несет в себе черты социальной разнородности, ссгмситарности своего общества. Здесь имеется свой центр в виде высшего офицерства, привилегированных родов войск, политизированного командного состава и оторванная от него сложной системой иерархии солдатская периферия, достаточно забитая и инертная. Армия может быть расколота политическими тенденциями, сепаратистскими течениями, племенными раздорами, в меньшей степени — религиозными различиями.
Именно этой двойственностью отношения «армия — общество» можно, в частности, объяснить ту обыденность, с которой население подчас встречает приход военных к власти. Массы не видят в них представителей чуждой, более высокой цивилизации. В то же время преобладание в облике конкретной армии черт ее сходства с обществом в целом или различий между ними существенно влияет на ее ориентацию в системе координат «консерватизм — модернизация» [318, с. 73—74]. Но здесь уже решающая роль принадлежит социально-политическим сдвигам, происходящим в офицерской среде.
В большинстве случаев политически влиятельные военные всеми силами стремятся сохранить и упрочить позиции групп, по идеологии, имущественному положению, культуре наиболее близких им (связи эти почти всегда проявляются не прямо, а через сложные взаимозависимости неформального порядка). Нереально ждать позитивных политических инициатив от тех армий, где офицерский костяк укомплектован военными, служившими подчас еще в колониальных подразделениях, а верхушка генералитета состоит из представителей традиционных привилегированных прослоек. Там же, где военная элита интенсивно пополняется образованными выходцами из средних слоев, наиболее подверженных политизации, обычно растут реформистские, модернизаторские или национально-патриотические настроения. Средние слои привносят в офицерский корпус чувство недовольства низкой результативностью своей политической активности, стремление к упорядоченным переменам за счет привилегированной верхушки. Как категория промежуточная, не так давно выдвинувшаяся из низов и в социальнопсихологическом плане синтезирующая модернистские и традиционные воззрения, средние слои могут на определенном этапе выражать интересы большинства наций, причем именно так, 74


как они понимаются этим большинством в данный момент. Отсюда, в частности, попытки целого поколения военных в ряде стран Востока совместить традиционные и современные морально-политические ценности, опереться на модернизированные патриархальные институты, приспособив их к своим нуждам. Этим же объясняются и претензии армии на роль выразителя общественной воли, присвоившего себе право определять, в чСхМ конкретно эта воля заключается [283, с. 164—183]. (Не следует забывать, что по своему положению в общественной структуре вооруженные силы всегда близки к государству и остро ощущают его потребности.)
В социально-политическом плане активность армии может варьироваться в предельно широком диапазоне. При этом формирование буржуазно-бюрократических (или военно-фашистских), популистских, революционно-националистических или революционно-демократических тенденций происходит уже не столько под влиянием корпоративно-армейских интересов и ценностей, сколько проецируясь на армию с социально-политических процессов, происходящих в обществе в целом.
Говоря о политических функциях вооруженных сил, как самостоятельной общности, имеют обычно в виду те армии развивающихся стран, которые тем или иным путем овладели государственной властью. Но политическая активность военных не начинается с этого момента и не исчерпывается им. Задолго до прихода к власти военные проникают во все поры общества сверху донизу, и даже там, где они вряд ли станут у руля государства, их объективная политическая значимость остается высокой.
Полностью остаться в стороне от политической жизни армия не может, даже в тех, не очень частых, случаях, когда она этого хочет: слишком остро нуждаются развивающиеся страны в кадрах специалистов, умелых администраторах и организаторах и т. п. Социотехнический же стиль деятельности офицерства в наибольшей мере адекватен организационно-административным задачам, даже если их умение и квалификация недостаточны. Происходит широкое включение армейских кадров в деятельность государственного аппарата; армия все чаще превращается в самостоятельного предпринимателя, обладающего разветвленной сетью хозяйственных единиц. Так вырисовывается «невоенное» участие армии в политической жизни развивающихся стран, которое западные специалисты называют обычно «политическим вкладом», «политическим пополнением», «политической коммуникацией» [305, с. 108]. Дистанция от этого «вклада» до наиболее откровенной формы вмешательства военных в политическую жизнь (переворот) не так велика, как это может казаться.
Отвлекаясь от конкретной механики совершения военного переворота, в достаточной мере устоявшийся ритуал которого получил исчерпывающее освещение в научной и художествен75


ной литературе, можно в принципе согласиться с утверждением, что в настоящее время в подавляющем большинстве развивающихся стран армия способна свергнуть гражданскую власть. В Латинской Америке, на Ближнем Востоке, в Западной и Центральной Африке уже почти не осталось государств, где бы не произошел военный путч или переворот. В некоторых из них подобные перевороты происходили уже несколько десятков раз (Латинская Америка) [132, с. 5, 6]. Это наводит на мысль о существовании объективной закономерности, а возможно, и неизбежности выступления армии в определенных ситуациях. Постоянной доминантой таких ситуаций является многосторонний и явный кризис существующей государственно-политической системы. Как правило, кризис этот наиболее рельефно проявлялся в банкротстве верхов общества, однако все чаще определяющим моментом кризиса становится восстание низов.
В 50—60-е годы возникновение военных режимов обычно объяснялось реакцией армейских кругов на несостоятельность или распад либеральных демократий, скопированных с западного образца. Однако прошли годы, а перевороты продолжают сметать существующие гражданские (реже военные) правительства, имеющие, как правило, мало общего с западными «моделями». Дело, по-видимому, не в форме режима, а в общей слабости его поверхностно модернизированной организации перед лицом сложнейших проблем общества, отмеченного печатью отсталости и зависимости. Возникающие под действием этого противоречия тупиковые ситуации и получают свое лапи* дарное решение в марше танков к президентским дворцам и очередном изъявлении готовности армии выступить в роли спасителя нации.
Возникает вопрос: чей в конечном счете социальный заказ выполняет при этом офицерский корпус? Как уже отмечалось, диапазон опирающихся на вооруженные силы переворотов в развивающемся мире предельно широк — от традиционалистских, проимпериалистических и фашистских до открывающих дорогу революции с социалистической перспективой. Между этими полярными вариантами многие разновидности переворотов, целью которых является консервация сложившегося статус-кво, обеспечение корпоративных интересов армии или интересов какой-либо иной этнической общности, проведение реформ или «революции сверху» [301, с. 59—75].
Существует точка зрения, согласно которой в условиях военных режимов прогрессивная эволюция общества блокируется, поскольку форма власти, устанавливаемая армией, с одной стороны, порождает огромную массу военной и гражданской «управленческой буржуазии», а с другой — усиливает в массах настроения политического безразличия, пассивности, апатии. При этом демократические и даже революционные лозунги нередко используются военными для привлечения или нейтрализации политически активного меньшинства или являются шир76


мой, позволяющей скрыть от масс реальные проблемы и задачи развития [339, с. 220—221].
Согласно другой точке зрения, изменения в социальном генезисе офицерского корпуса- (от феодально-буржуазной и колониально-чиновничьей среды — к среде мелкобуржуазной) укрепляют корпоративную силу армии как политической целостности и создают предпосылки ее революционного развития, тем более что военные почти всегда выступают против «ортодоксальных» форм правления. Наконец, существует концепция, которая акцентирует внимание на той объективной закономерности развития, которую так пли иначе военные правительства реализуют, независимо от их способностей или субъективных политических пристрастии. Согласно этой концепции, между обществом, обретшим независимость, и современным обществом неизбежен этап военных режимов [320].
Как показывает практика, каждое из этих положений в определенной мере соответствует реальному положению вещей.
Исторический опыт существования военных диктатур, военно-бюрократических и военно-революционных националистических режимов свидетельствует о прохождении ими некоторых однотипных фаз развития31. На первой из них военные заняты преимущественно расчисткой поля ’ предстоящей деятельности. Они блокируют предшествующую политическую систему, оттесняя на задний план всех прежних потенциальных и реальных претендентов на власть (как правило, под лозунгами борьбы с коррупцией), проникают во все звенья государственного аппарата. Методы, масштабы, направленность этой их деятельности зависят от складывающейся социальной ориентации режима. В данный период армия опирается в основном на собственные силы, хотя и не отклоняет помощи со стороны других солидаризировавшихся с ней группировок — интеллигенции, студенчества, чиновников, профсоюзных деятелей и т. п. На этой фазе армия стремится окружить себя ореолом политической беспристрастности, что не всегда служит лишь тактическим ходом.
Через некоторое время становится ясно, что военная организация хотя и способна четко исполнять конкретные задачи, но не отличается гибкостью, необходимой для руководства в масштабах государства. Между тем армия уже имеет разработанную позитивную программу и стремится приступить к ее осуществлению. Начинаются поиски надежного помощника-исполнителя, которым, как правило, становится государственная бюрократия. Происходит взаимопроникновение двух структур с перспективой их возможного слияния. В случае саботажа со стороны традиционного чиновничества военные вынуждены готовить соответствующие кадры из своего ближнего окружения или привлекать их из числа «попутчиков».
Однако бюрократия лишь в слабой мере может выполнять функции связующего звена между правителями и массами. Ведь главная ее функция — это четкая передача распоряже77


ний и контроль за их исполнением. Здесь же необходимы социальная мобилизация, организаторская и разъяснительная работа, создание определенной общественной атмосферы. Такая задача по плечу только политически мыслящим прослойкам.
Начинается новый период деятельности уже достаточно эволюционировавшего военного режима. Он ищет «выхода в массы» и с этой целью пытается создать собственную политическую систему. Военные способствуют возникновению массовых или кадровых политических организации — партий, союзов, фронтов и т. п. Однако эта их опора не спаяна общими социально-политическими устремлениями и революционным порывом и оказывается рыхлой, пассивной, малонадежной. Тем более что к этому времени начинают поднимать голову более или менее трансформировавшиеся силы, действовавшие в период гражданского правления. Попытки правителей нейтрализовать их, создать коалиции элит, которые придали бы режимам демократический фасад, приводят к новым разногласиям, политическому соперничеству, борьбе, т. е. к тому, чего военные стремились избежать, захватывая власть. Одновременно нарастают конфликты и с низами. Подсиживания, перестановки, полуприкрытые интриги в коридорах власти усиливаются; ситуация все больше напоминает ту, которая существовала при гражданском правлении. Режим еще способен контролировать положение, но шаткость его становится все более ошутимой [283, с. 1—21].
Дальнейшее развитие системы может быть связано со сменой военной формы на гражданское платье, «сивилизацией» режима или с новым переворотом. Лозунги «модернизация», «прогресс», «национальное единство», выдвинутые несколько лет назад в качестве главных целей прежнего переворота, в основном остаются на бумаге и вполне пригодны для использования в очередном туре борьбы за власть.
Все сказанное не относится, разумеется, к развитию событий в тех странах, где завоевание власти армией или, вернее, ее революционными элементами стало прологом народной революции (Эфиопия и др.). В ряде важных моментов общий сценарий изменяется и там, где военный переворот непосредственно направлен против революционной борьбы низов. Последний тип переворота, характерный для Латинской Америки, имеет четко выраженную проимпериалисгическую, буржуазную ориентацию; сопровождается, как правило, массовыми кровавыми репрессиями и вообще является в полной мере продолжением классовой борьбы другими средствами. Режимы, возникающие в ходе контрреволюционного переворота, в той или иной мере приобретают черты фашистских, особенно когда речь идет о наиболее развитых из обществ, охваченных революционным кризисом. Однако по мере выполнения этими режимами своей палаческой функции их развитие постепенно сближается с усредненной моделью, о которой шла речь выше.
78


Для ответа на вопрос о социально-политических потенциях вооружённых сил в развивающихся странах совершенно необходимо учитывать такой важный фактор, как позиция империализма. Общеизвестно, что Запад стремится использовать армии развивающихся государств в борьбе против революционного движения в данном государстве и за его пределами, против «безответственных реформаторов», против тенденций развивающихся стран к единству на антиимпериалистической основе. Империализм рассматривает страны с военными режимами и как возможные плацдармы против мира социализма. Поставки военной техники, умело организуемый демонстрационный эффект западной военной технологии, подготовка командного состава в военных учебных заведениях капиталистических стран, соответствующая идеологическая обработка офицерства — все это должно привязать армии развивающихся государств к империалистическому блоку. Вместе с тем западные политики отдают себе отчет в нарастании социально-политического недовольства масс низкой эффективностью деятельности военных режимов, или их диктаторской природой, или и тем и другим вместе. Перейдя критическую черту, это недовольство' может подорвать корпоративную целостность самих армий и устойчивость системы в целом. Снять подобную напряженность, обеспечить консолидацию правящего блока на более представительной основе — такова одна из целей программы «модернизации структур», усиленно рекламировавшейся и внедрявшейся империализмом в развивающихся странах с середины 70-х годов. В сочетании с внутренними мероприятиями и процессами, о которых шла речь в предыдущем параграфе, эта политика дала определенные результаты. Но лишь на время и отнюдь не повсеместно.
Нынешняя политическая ситуация в развивающемся мире в целом и в каждом его регионе далека от стабильности. Это в равной мере относится и к военным и к гражданским режимам. Налицо факт растущего политического отчуждения масс в рамках национального государства 32.
Рассматривая политические структуры развивающегося общества как сложнейший сплав разнородных и разнонаправленных элементов, можно прийти к выводу, что структуры эти остаются весьма далекими от привычных — с точки зрения западных канонов — образцов. Однако анализ динамики политического развития показывает, что направления этого развития не отличаются столь качественно от «европейских». Важно видеть, в частности, что развивающееся общество обладает тенденцией движения влево, что эта демократическая, левая тенденция усиливается здесь даже в условиях, когда не уменьшаются, а подчас и нарастают элементы социально-экономической специфики и влияние традиционализма.


Глава 3
ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ БОРЬБА В РАЗВИВАЮЩЕМСЯ МИРЕ
Изменения 70—80-х годов в развивающихся обществах затронули не только базис и политическую жизнь; в полной мере сказались они и в сфере идеологии.
Усиление борьбы освободившихся стран за равноправие на международной арене привело прежде всего к кризису экономических концепций неоколониализма. В рамках «группы 77» и движения неприсоединения весьма интенсивно стали разрабатываться альтернативные стратегии развития: доктрины НМЭП, «основных нужд», «эндогенного развития», «коллективного самообеспечения» и т. п.1. Но созданием новых экономических концепций данное противостояние не ограничилось. Наиболее радикальные приверженцы самобытности развивающегося мира поставили под сомнение заслуги и преимущества западной, «технологической» цивилизации с ее бездуховностью и «вещизмом», поляризацией власти и богатства, дихотомией индивидуализма и безликости. С этим, в частности, связаны новые явления во взаимодействии политики и религии, процессы сакрализации политической борьбы и политизации церкви, развернувшиеся во всех регионах развивающегося мира, охватившие все его религиозные общности.
Нараставшая в десятках стран Латинской Америки, Азии и Африки борьба различных социально-политических сил за реализацию выдвигаемых ими проектов развития, за овладение государственными институтами, властью, государственным укладом также заметно модифицировала идеологическую жизнь развивающегося мира. Продолжалось начавшееся в конце 60-х годов интенсивное развитие теоретической мысли (прежде всего в Латинской Америке), охватившее почти все области знания об обществе.
Все это выдвигает перед марксистской наукой задачу более глубокого исследования, обобщения и точного прогнозирования идеологических явлений в развивающемся мире.
Сегодня подтверждаются (полностью или частично) многие положения, сформулированные советскими учеными на основе исследования идеологических явлений 60-х годов. Но дальнейшие исследования в этой области, равно как и события последних лет, выявили недостаточность того в значительной степени 80


описательного подхода, который применялся при рассмотрении данных проблем (в отличие от преимущественно структурного анализа базисных явлений). Характерное для нынешнего этапа общественной эволюции в развивающихся странах обострение идеологической борьбы ставит перед исследователями задачу раскрытия закономерностей и механизмов взаимодействия идеологии и массового сознания2. Диверсификация духовной жизни, обогащение ее политическими концепциями различных идеологических течений, усложняет задачу классификации. Насущным и возможным становится сегодня не простое их перечисление, а их типологизация на основе предлагаемой ниже системы параметров. Вместе с тем события последнего десятилетия требуют, на наш взгляд, нового подхода и к таким общим для различных идеологических течений и концепций структурным элементам идеологии и массового сознания, как национализм и религия. Наконец, представляется необходимым вернуться к наиболее разработанному в нашей литературе вопросу о революционной идеологии развивающегося мира, о ее месте и роли в идейной жизни и борьбе.
В отличие от проблем социально-политических вопросы идеологические рассматриваются лишь в масштабах всего развивающегося мира, без последующего анализа по регионам. Отсюда необходимость относительно высокого уровня обобщения, что порождает преобладание теоретического материала над фактическим.
§ 1. Идеология и массовое сознание в развивающихся странах: специфика взаимосвязи
Важность и сложность идеологической деятельности в развивающемся мире определяется тем значением, которое приобретает сегодня в условиях растущего плюрализма и разнонаправленное™ идейных влияний задача политической активизации масс. Это относится не только к деятельности революционных сил: идеологическое завоевание или удержание масс представляет важнейшую задачу для любой политической группы, стремящейся к завоеванию или удержанию власти. Поэтому столь большую значимость приобретает сегодня проблема эффективности идеологии.
На основе марксистско-ленинских установок, согласно которым идеологические общественные отношения, «прежде чем им сложиться, проходят через сознание людей» [11, с. 137], а также исходя из качественных характеристик духовного производства как такового, попытаемся сформулировать общий критерий эффективности любой идеологии. Таким критерием может считаться соответствие важнейших качественных характеристик идеологии (структурной, содержательной, генетической, функ81


циональной и социально-политической) объективным потребностям общества, как злободневным, так и перспективным (ситуационный и исторический императивы), а также его социально-политическим и культурно*психологическим характеристикам, выраженным прежде всего в массовом сознании3.
В развивающихся странах ситуационный императив единства национального общества диктует потребность в единой цементирующей идеологии. Историческая потребность в преодолении зависимости и отсталости превращает идеологию в мощный мобилизационный механизм4. Социально-политические условия, и прежде всего характер формирующейся власти, предполагают в тенденции монополизацию господствующей идеологией процесса формулирования концепций индивидуального и группового самосознания (идентификации), отсутствие альтернативы на уровне политического мышления. В этих условиях официальная идеология выступает — опять-таки в тенденции— как фактор, определяющий систему ценностей и нормы поведения. В этом смысле идеология становится регулятором социальных отношений.
Этап антиколониальной борьбы оставил в наследство национальному государству и обществу высокий уровень политизации культурной жизни и интеллектуальной деятельности. В освободившихся странах Востока политическая идеология, по сути, заменила многие иные, сравнительно менее развитые и менее престижные формы общественной активности и духовной деятельности. На нынешнем этапе борьбы политическая идеология получает распространение в широких массах. В конкретных условиях Азии и Африки это неизбежно связано со снижением ее философско-теоретического уровня 5.
Важнейшей тенденцией в нынешнем развитии духовной жизни освободившихся стран является «этатизация» интеллектуальной' деятельности. Новое независимое государство привлекает на службу лучшие интеллектуальные силы общества, государственная служба, в свою очередь, расценивается в среде интеллигенции как наиболее престижная. На определенном этапе или в определенных ситуациях официальная политическая идеология обладает здесь монополией идейного воздействия. Расширение диапазона ее воздействия при сравнительно невысоком теоретическом уровне, ее особая, роль в развивающемся обществе ставят в центр внимания исследователя механизм взаимодействия между идеологией и социально- и культурно-психологическими характеристиками этого общества.
Исходным условием эффективности идеологии выступает максимально полный учет ею ценностных установок массового сознания. В соответствии с ними творцы эффективной идеологии создают «реальную иллюзию» того, что идеология: а) является не сконструированной, а стихийной, подлинной идеологией масс; б) выражает их коренные интересы; в) является не заимствованной, а автохтонной, отвечает стремлению нации к ду82


ховной независимости; г) в состоянии занять достойное место на международной арене, а если это не удается—истолковать современные события в выгодных для себя категориях.
Не менее важна другая предпосылка эффективности официальной идеологии: выражая непосредственно интересы правящих групп, она призвана обеспечить осознание, формулирование и реализацию корпоративных интересов господствующего блока в целом, и в первую очередь групп власти («этакратии»), выработку квазиклассового сознания этой общности и ее дальнейшую консолидацию.
Основываясь на этих критериях, попытаемся рассмотреть наиболее типичную модель взаимодействия официальной идеологии и массового сознания в развивающемся обществе. Возможность построения такой «модели» связана с наблюдающейся в развивающихся странах реальной тенденцией к формированию некоего усредненного типа официальной идеологии. Эта усредненность выражается в том, что данная идеология включает в себя составные части различных идеологических схем и моделей 50—70-х годов, а также в сходстве ее основных параметров в различных странах и регионах развивающегося мира.
Формирующийся усредненный тип идеологии является системой более высокого уровня по сравнению с авторитарными идеологическими структурами, наиболее типичными для первой половины 70-х годов. В тот период господства авторитаризма, исключавшего как реальное, так и формальное участие масс в политической жизни, подспудно активизировалось стихийное демократическое сознание; и в массах и в группах верхов, отстраненных от власти, накопилась неудовлетворенная потребность в идейно-политической активности. Нынешний псевдоплюралистический национал-реформизм правящих кругов стремится удовлетворить данную потребность, направить активность низов и соперничающих групп в нужном (или наименее опасном) для него направлении. В этой связи рассмотрение наиболее распространенной модели взаимодействия идеологии и массового сознания помогает понять причины и пределы влияния нынешней официальной идеологии правящих групп, выступающей в большинстве случаев как главный идейный противник революционного мировоззрения.
Наконец, модель взаимодействия, соответствия идеологии и массового сознания позволяет выявить те черты идеологии развивающегося общества, которые определяются спецификой его культурно-психологического климата, историческими традициями, типом цивилизации, и как следствие — лучше понять многие важные особенности, присущие и прогрессивным идеологиям этого общества.
Начнем со структурной характеристики идеологии развивающегося общества и рассмотрим ее как на программном, декларативном, так называемом «эксплицитном», так и на практическом, реальном, «имплицитном» уровнях6. В данном случае 83


нас интересует, однако, не соотношение этих двух уровней идеологии, а характер их взаимодействия с массовым сознанием. На сложность, разнонаправленность этого взаимодействия указывают названные ранее условия эффективности идеологии: соответствие ценностным установкам массового сознания (нередко отражающих мнимые интересы масс, их «добросовестные заблуждения») устанавливается на программном уровне идеологии; выработка же и формулирование социального сознания правящих групп предполагает приведение в соответствие практического уровня идеологии и реальных интересов этих групп. Соответствие же содержания идеологии и массового сознания определяется прежде всего ситуацией зависимости. В развивающихся странах и в идеологии, и в массовом сознании вопрос о зависимости и ее преодолении занимает, пожалуй, центральное место. С одной стороны, это проблемы вхождения в современный мир, восприятия его материальных и духовных ценностей, модернизации, с другой — упорные поиски на этом фоне своей специфичности и отстаивание ее.
Приведенный критерий эффективности идеологии, т. е. степень ее соответствия социально- и культурно-психологическим характеристикам общества, позволяет выявить наиболее действенные в современных условиях ценностные установки массового сознания, их роль в механизме духовного производства, взаимодействии массового сознания и идеологии. Речь идет о таких содержательных компонентах массового сознания, которые, с одной стороны, проявились на высоком идейно-теоретическом уровне, вылились в определенные идеологемы, а с другой — «вернулись» с этого уровня, теряя свои научные элементы, превращаясь в мифы, обратно в сферу массового сознания и еще более закрепились в последние десятилетия в эмоционально-психологической памяти народа.
Из этих компонентов первостепенное значение имеет традиционализм. Декларируемый и усиленно рекламируемый традиционализм официальной идеологии служит реализации первого условия ее эффективности, позволяя изобразить ее как непосредственное продолжение, естественное развитие массового сознания. При этом «имплицитно» реализуется и условие второго порядка. Например, усиленное восхваление такого важнейшего института традиционной социальной жизни, как община, связано с намерением перенести свойственную ей прочность социальных связей на государственный уровень.
Почти повсеместно в развивающемся мире правящие группы используют и такие традиционные установки, как патернализм, клиентелизм и т. п. В условиях, когда практическое воздействие идеологии усиливается за счет идентификации ценностных установок масс с лидером, а идея или принцип должны быть персонифицированы, чтобы стать массовой силой, формируется духовно-ценностная основа для создания «партий патрона». Преданность вождю в такой партии или движении пере84


растает в лояльность по отношению к системе; с помощью харизмы в обществе насаждается политический конформизм. А он является одним из главных условий монополизации мировоззренческой инициативы и идеологического манипулирования, что отвечает классовым целям официальной идеологии в развивающихся странах капиталистической ориентации.
Традиционная идеология, архаичное мышление в определенной степени отражают протогосударственные и раннегосударственные общественные отношения, когда престиж лидера определялся степенью его контроля над ресурсами и тем эффектом, с каким он выполнял присущую ему распределительную функцию. Наиболее ярким проявлением последней были щедрые раздачи, которые служили прежде всего повышению социального статуса дающего (см. [130, с. 160, 161]).
В послеколониальном обществе массы ожидают от национальных лидеров продолжения подобной практики. К тому же в последние десятилетия в общественно-политической жизни всех регионов развивающегося мира возрастает удельный вес и роль специфических социальных слоев и групп (средние слои, городские маргиналы), которые видят в национальном государстве прежде всего «источник всякого прогресса, всякого блага, всякого достатка» и считают, что оно должно обеспечить их всем, «в чем им отказывало колониальное государство» [179,
Так происходит характерная, в первую очередь для указанных слоев, этатизация общественной системы ценностей. Она, в частности, закрепляет «присваивающие» установки массового сознания, внедряя в него стереотип «агрессивного потребителя», «сердитого нищего» (по выражению Г. Успенского). Под влиянием этого стереотипа усиленно насаждаемые официальной пропагандой современные поведенческие установки (организованность, бережливость и т. п.) 7 становятся поведенческими мотивациями и стимулами преимущественно в потребительском, а не в производственном плане. На базе такой, в основе своей традиционной, психологии и формируются сегодня потребительские «престижно-достижительные» (автор предлагает термин на суд читателей) ценности, которые используются официальной идеологией при реализации другого условия ее эффективности. Ведь именно они как воплощение так называемых «истинных интересов масс» зачастую становятся психологической основой идеологического обоснования утопических программ развития.
В системе этого комплекса установок массового сознания находится и такой его содержательный элемент, как эгалитаризм. При этом в эволюционные периоды развития эгалитаризм выступает в массовой поведенческой практике не самостоятельно, а вместе с иерархизмом. Именно устойчивостью психологической пары «эгалитаризм — иерархизм» объясняется, почему эгалитаристские потребительские ценности реализуются через такие, по сути, иерархичные нормативно-поведенческие стерео-
85


типы, как групповая солидарность, корпоративность. В результате среди поведенческих установок преобладают надежды на успех, на личное продвижение с помощью сильного патрона или корпорации. В итоге «антагонистические классовые чувства, направленные против богатых, редко выливаются в организованные политические действия» [290, с. 24].
В этих условиях, столь несхожих, например, с Европой XIX в., партикуляризм групп по интересам, активность политических кланов, патронов, с одной стороны; стремление избежать поляризации политических сил с другой, практически воспринимаются как норма. Политические требования оппозиции сводятся прежде всего к борьбе за привилегии, за доступ к власти, а не за радикальные социальные изменения и уничтожение привилегий. В международном масштабе психология, основанная на эгалитаристских «престижно-достижительных» ценностях, питает такие доктрины, как «богатые и бедные страны», «ресурсный национализм», определенные течения в борьбе за НМЭП. Соответствующие концепции, которые преподносятся как отражение национальных чаяний, защищают прежде всего конкретные экономические интересы господствующих групп.
Что касается такого условия эффективности идеологии, как ее автохтонность, то его реализация опирается на ряд важнейших установок массового сознания: стремление к независимости, к сохранению своей этнической или страновой общности как социально-культурной целостности, к самоутверждению (в первую очередь в духовной сфере). Роль этих установок в духовной жизни большинства регионов развивающегося мира резко возросла в 70-х годах. В это десятилетие многие освободившиеся, особенно нефтедобывающие, страны осознали, с одной стороны, свою ресурсную мощь и, с другой — растущий разрыв в экономике и в других отношениях между ними и государствами Запада. Одновременно выявилась и усилилась болезненность психологической реакции на внедрение западного комплекса ценностей. На смену прежней однозначной (колония — метрополия) повсеместно пришла многозначная система противопоставлений и сопоставлений (бывшая колония — бывшая метрополия, бывшая колония — другие бывшие колонии, бывшая колония — капиталистические государства, бывшая колония— социалистические страны). Все это и породило так называемый «национализм второй волны», для которого характерны стремление к утверждению своих ценностей, а также преобладание принципа культуры, цивилизации над расовым или этническим в националистическом самосознании и самоощущении народов и лидеров развивающихся стран. Еще ранее формулируется тезис об особом «третьем пути» развития, принятый в 70-е годы на вооружение и на страновом, и на региональном, и на глобальном уровнях (идеология «тьермондизма»).
Идеологические конструкции, в рамках которых развивающиеся страны противопоставляются остальному миру, явствен86


но ощущаются в концепциях НМЭП и «коллективной опоры на собственные силы», в доктринах «третьей силы» и «третьей позиции». Подобное противопоставление господствует в идеологии иранских религиозных лидеров; его экстремистский вариант проводился в полпотовской Кампучии.
«Национализм второй волны», резко усиливающийся в ходе интернационализации хозяйственных отношений, во многих ситуациях соответствует и социальному интересу господствующих групп.
Основываясь на исходной дуалистической паре массовой психологии и самосознания «они и мы», «антагонизм — солидаризм», лозунги самобытности, отрицания внешних влияний, интернациональных связей и т. д. призваны направить вовне такие постепенно усиливающиеся элементы общественного сознания, как неудовлетворенность и разочарование, чувство безысходности и демократически-преобразовательные устремления.
Реализация еще одного условия эффективности идеологии в развивающемся мире основана на психологической потребности ранее угнетенных народов к переоценке своего культурно-исторического наследия. Исходя из этих настроений идеологи развивающихся стран усиленно разрабатывают мессианские мотивы, наполненные идеями эсхатологии и обличения. У одних теоретиков эти обличения направлены только против «общества потребления», у других — против европейской цивилизации в целом. Так, профессор Тегеранского университета С. X. Наср писал в 1975 г.: «То, что с эпохи Ренессанса признавалось, за прогресс, оказывается в действительности неудавшимся экспериментом, ведущим к уничтожению окружающей среды и самого человека» [309, с. 12]. Оборотную сторону этих обличений составляет стремление мифологизировать свою идеологию и героизировать собственную историю, утвердить «право пожертвовать исторической объективностью ради воссоздания более полноценного и достойного национального образа» [148, с. 122].
Подобные установки отражают стремление пересмотреть «исторические заслуги» и «вклады в историю» и соответствуют психологическим установкам и политическим интересам местных правящих групп. В мессианских концепциях прошлые достижения нации и историческая роль ее нынешнего харизматического лидера (воплощающего — в соответствии с официальной доктриной — эти достижения и духовные ценности), а с ним и правящей группы в целом расширяются до региональных и даже планетарных масштабов.
До сих пор мы анализировали проблему взаимодействия идеологии и массового сознания с точки зрения содержательной. С этим анализом непосредственно связан и генетический.
Поскольку речь идет о массовом сознании, то качественная разнородность происхождения его элементов является всеобщей закономерностью зависимого общества. Повсеместно 87


массовое сознание вынуждено перерабатывать два мощных пласта норм и ценностных установок — традиционный и современный, которые порой сочетаются в нем самым причудливым образом 8.
В еще большей мере эта двойственность источников, сходное по силе влияние внешних и внутренних факторов характерны для формирования идеологических конструкций. Народы, которые позже других выходят на историческую арену, являются наследниками многообразного опыта, накопленного человечеством не только в социально-экономическом, но и в идеологическом аспектах. Вот почему, говоря о внешних влияниях на идеологов развивающихся стран, можно назвать, пожалуй, все более или менее значительные идеологические течения развитых стран. Важнейшими среди внутренних источников современной идеологии развивающегося общества выступают просветительство, реформаторство, революционно-бунтарские идеи и настроения; такие области мировоззренческого наследия, как религия и традиционализм [151]. Ассимилируясь на местной почве, будучи подогнаны к сегодняшним условиям, преломляясь под углом зрения тех или иных социальных интересов, претерпев процесс взаимовлияния, эти источники трансформируются в составные части различных идеологических концепций. Генетическая двойственность анализируемых идеологических структур пока достаточно ощутима; как правило, они еще не сложились в цельные мировоззренческие системы: зачастую рядоположенность, эклектизм являются господствующими принципами организации этих структур.
Как же функционируют разнородное массовое сознание и двойственная — по происхождению и составным элементам — идеология, оставаясь сознанием и идеологией одного общества? Ответ на этот вопрос надо искать в функциональных особенностях, между которыми также наблюдается четкое соответствие. Дело в том, что традиционные и современные стереотипы массового сознания, традиционные и современные мировоззренческие идеологемы функционируют по разным направлениям.
В массовом сознании этнопсихологии выделяют области, подверженные влиянию нового (переменная оболочка), и области консервативные, устойчивые (базовое ядро) [299, с. 23; 328, с. 38]. И поведенческие реакции индивидов и групп зависят от того, какую область их сознания, внутреннего мира затрагивает один и тот же ценностный стереотип в различных ситуациях. Так, в индийском обществе принятие кастовых различий в угоду традиции проявляется в тех сферах взаимодействия между членами различных каст, которые являются центральными в системе кастовых представлений (например, брачные отношения). Отказ от кастовых различий в угоду современности, закону наблюдается в иных областях (например, на службе) [256, с. 56].
Своеобразное разделение труда отметили исследователи в алжирской деревне. В семьях с высоким статусом одни члены 88


семьи работают в органах государственной власти или в политических организациях, а другие — в традиционном секторе и традиционных институтах. Именно такое разделение профессионально-производственных ориентаций и функций способствует сохранению и укреплению общественного престижа семьи [272, с. 407—426].
На аналогичных принципах построен и механизм функционирования идеологии. Пример тому — двойственное отношение идеологов «африканского социализма» к общине: социальноутопическая и мифологизированная фразеология, декларированный традиционализм на «эксплицитном» уровне и буржуазнобюрократический реформизм — «на «имплицитном». Снимается это структурное противоречие также в результате того, что традиционалистские и реформистские усилия реализуются за счет функционирования различных общинных институтов.
По такой же схеме решается и то генетическое противоречие идеологии, о котором шла речь выше. Концептуальная форма идеологии, как правило, обусловлена внешними влияниями (но приспособлена для выражения интересов местных социальных групп), а ее функциональное содержание почти всегда определяется внутренними процессами (в свою очередь, зависящими от глобальных мирохозяйственных связей). Возможно, именно попытки в корне ликвидировать данное противоречие и движут идеологами «нового национализма», которые отвергают «западную» концептуальную форму и принципиально основывают свои официальные доктрины исключительно на традиционных, в том числе религиозных, источниках, ценностях и аргументации.
Развивающийся мир переживает сегодня социальные и познавательные изменения, происходящие в невиданном ранее в истории человечества темпе. Отражение этих изменений в духовной сфере неизбежно сопряжено с процессами социальнополитической, мировоззренческой дифференциации, происходящими как на уровне идеологии, так и в сфере массового сознания. И в этом плане также прослеживается специфическое соответствие между идеологией и массовым сознанием; речь идет об особом направлении взаимодействия между ними, которое не совпадает, но перекрещивается с рассмотренными ранее.
И объективная противоречивость сегодняшней социально-политической жизни развивающегося мира, и особенности ее отражения в традиционном сознании: характер архаичного мышления с его дуализмом понятий, неоднозначность религии, которая, по словам К. Маркса, в одно и то же время есть «выражение действительного убожества и протест против этого действительного убожества» [1, с. 415], и воздействие внешних идейных и нормативных влияний — все это приводит к тому, что в современном массовом сознании развивающихся стран все явственнее проступает наряду с архаичными, консервативными прогрессивные, и в том числе революционные, тенденции.
89


Если говорить о развивающемся мире в его сегодняшних' границах, то прежде всего революционная тенденция кристаллизовалась в массовом сознании в Латинской Америке. В первые десятилетия века носителями революционного сознания были здесь лишь отдельные узкие группы анклавного, ремесленного и сельскохозяйственного пролетариата и студенческо-интеллигентские круги, но с 40-х и особенно с 60-х годов оно проникает в массы. Индийские авторы указывают «на существование революционного сознания в традиции, которая сохраняется в сельских районах с 30—40-х годов» [313, с. 244]. «В конце 50-х — начале 60-х годов,— отмечает, говоря об Африке, В. Б. Иорданский,— в народном сознании отчетливо выделился мощный поток идей по своему характеру светских, не имеющих ничего общего с архаичным мировоззрением. Он возникал на профсоюзных собраниях, партийных митингах, студенческих сходках, где подвергалось обсуждению буквально все — от племенных обычаев до характера государственной власти» [158, с. 270]. Бесспорно наличие революционных элементов в массовом сознании в странах социалистического развития — НДРЙ, Эфиопии, Анголе и др.
Дифференциация массового сознания непосредственно влияет на размежевание в идеологической сфере. Не менее активно функционирует и обратная связь. При этом следует подчеркнуть, что различные идеологии зачастую используют для укрепления своего влияния одни и те же распространенные в обществе стереотипы поведения и ценностные установки 9.
Традиционные поведенческие установки типа «патрон — клиент» широко использовали в своей деятельности и организационной структуре прогрессивные силы Юго-Восточной Азии: и радикальные партии, и крестьянские союзы, а порой и революционеры (например, в Индонезии) [326, с. 222—224).
Несколько по-иному обстоит дело в Латинской Америке. Здесь, в условиях большей поляризации массового сознания, подобные поведенческие стереотипы, как правило, не используются левыми и революционными партиями и движениями. Этого, однако, нельзя сказать о деятельности многих профсоюзов, объединяющих организованный, но идейно и политически не самоопределившийся пролетариат. Поскольку же речь идет о партиях олигархии и популистских движениях, эти установки массового сознания и поведения, особенно связанные с клиентелизмом, являются в полной мере определяющими (в отношениях с массами) 10.
Особенно многопланова в смысле возможностей интерпретации религия. Глубинные причины этого, очевидно, связаны с синкретизмом мировых религий, отражающим эклектизм массового сознания маргинальных слоев и обществ эпохи зарождения этих религий. События 70—80-х годов подтвердили правильность для всего развивающегося мира сделанного в начале десятилетия на латиноамериканских материалах вывода совет90


ских ученых о том, что «религиозное сознание в определенных условиях может стать фактором, облегчающим вовлечение масс городской и сельской бедноты, средних слоев и т. д. в революционную борьбу» [211, с. 379]. Вместе с тем в Афганистане специфика и устойчивость влияния ислама создали серьезнейшие проблемы для развития революции, для самой судьбы ее.
В то же время сегодня большинство идеологов и политиков развивающегося мира широко опираются на религиозные моменты массового сознания для обоснования своих позиций, активно используют религиозные настроения масс. Это относится и к деятелям прогрессивного толка. Подобные «адаптационные приемы» идеологического воздействия, в свою очередь, «не могут не оказывать влияния на содержательную сторону идеологии» [178, с. 40]. Традиционализм, религиозность и особенно национализм — оружие обоюдоострое. Идеологи, которые, ссылаясь на отсталость масс, потакают народным предрассудкам, рискуют сами оказаться в плену у предрассудков. А это, в свою очередь, обусловливает инерцию мышления и политической позиции, использовав которые к руководству обществом могут прийти люди, еще более рьяно апеллирующие к закоренелым предрассудкам массы, к ее страхам, к ее неразвитости. t
Не только специфика сегодняшнего механизма идеологического воздействия, но и особенности нынешнего массового сознания в развивающихся странах лишают социально-политическую дифференциацию идеологических течений достаточной четкости, делают ее ступенчатой, опосредованной. Дело в том, что ни революционное, ни реакционное направления, выделяемые в массовом сознании, в большинстве развивающихся стран не проявили себя в 70-е годы как господствующие. Отмеченные выше содержательные характеристики массового сознания свидетельствуют о том, что в этих государствах основная масса населения рассматривает существующее неравенство «как незаконное и, следовательно, несправедливое, но протест ограничивается неопределенным противопоставлением богатых и бедных» [325, с. 40].
В этой ситуаций для большинства развивающихся стран представляется обоснованным вывод канадских ученых о том, что «существует солидная городская политическая база для любого руководства, будь то военного или гражданского, которое выступает с подлинной популистско-реформистской платформой» [325, с. 74].
И действительно, народнические, популистские воззрения распространены как в массовом сознании, так и в идеологии развивающегося мира [241]. Речь идет о критике — чаще морализаторской в адрес буржуазной, а нередко и европейской вообще цивилизации; об эгалитаризме, критике неравенства в распределении; об идее особого, «третьего пути», в частности в ее более поздних модификациях (стратегия «альтернативного» раз91


вития и др.); об идеале коллективного производства, базирующегося на использовании традиционных форм; о роли крестьянства как ведущей социальной группы и бессословной интеллигенции как фермента социалистического движения [241,. с. 54—55].
В сегодняшнем развивающемся мире такие народнические, популистские идеологемы, модернизированные за счет элементов этатизма, часто берутся на вооружение правящими группами. В одних случаях с большей или меньшей долей искренности, чаще — для заполнения концептуального вакуума, столь опасного для режимов, не имеющих органической и устойчивой экономической и социальной базы. И уже затем «исходная идеологическая матрица» народничества претерпевает принципиальную мировоззренческую эволюцию в зависимости от политических убеждений ее носителей. Благо характерная для нее широкая амплитудность основных положений открывает простор для эволюции различных течений народнического толка к модернизму или традиционализму, к научному социализму или левому (а иногда и правому) экстремизму.
Иначе говоря, актуальность проблем, поднимаемых популизмом, и возможность различных политических подходов к их решению приводят к тому, что социально-политическая дифференциация идеологии в развивающемся мире зачастую происходит через стадию популизма. Диалектика становления идеологических структур зависимого общества такова, что их «усреднение» по формально-идеологическим характеристикам,, по набору проблем способствует последующей поляризации этих структур по социальным функциям и способам решения.
Амплитудность позволяет популизму, который является выражением надежд и устремлений широких слоев населения, «весьма продуктивной и социально чуткой теоретической рефлексией» [241, с. 89], стать идеологической платформой широких социальных коалиций. Показательно в этом отношении использование многих популистских доктрин при формировании в странах капиталистической ориентации официальной идеологии компромиссного типа, о которой шла речь выше. По мере укрепления экономических позиций современных укладов здесь складывается адекватная им социально-политическая надстройка, господствующий блок, который объединяет социальные группы, персонифицирующие госсобственность (этакратия), местную буржуазию, и группы, ассоциированные с ТНК. В соответствии с таким составом господствующей коалиции и политический режим складывается на основе компромисса. Идеологическим выражением данного политического режима становится «гибридный» тип идеологии, который можно рассматривать, очевидно, как временное разрешение на идеологическом уровне противоречий между различными частями господствующего блока. Некоторые исследователи, отмечая, что в рамках этой идеологии популистские моменты переплетаются с элементами соци92


ал-демократических концепций, указывают на феномен социалдемократизацип национал-рсформнстских и популистских течений и т. д. [146, с. 92—94; 187, с. 105—106, 111, 114] п. Эти исследователи прогнозируют устойчивость и долговременность такого типа идеологии, особенно в более развитых странах.
Так или иначе, усредиснпость идеологической модели популизма, его «вседоступность», по-видимому, отвечают как устойчивым особенностям массового сознания в развивающемся обществе, так и эволюции идеологии слоев, господствующих в нем. Данное обстоятельство, по-видимому, и лежит в основе сделанного В. Г. Хоросом вывода о том, что «по целому ряду признаков современная ситуация в развивающихся странах даже более благоприятна для осуществления популистского феномена, чем исторические условия 50—100 лет назад» [241, с. 236].
Таким образом, характерный для развивающихся стран тип взаимосвязи и взаимодействия между идеологией и массовым сознанием, между верхними и нижними пластами духовного производства достаточно противоречив и строится по принципу «сближения — отчуждения».
С одной стороны, отношения эти достаточно жестки — идеи, неадекватные массовому сознанию, не могут играть роль социального регулятора, тем более что усвоение массами идеологического содержания теоретических структур происходит не непосредственно, а через звено ценностных ориентаций, идеалов, целей, норм и мотивов практического социального поведения. С другой стороны, вопреки нередким утверждениям западных ученых, идеология в развивающихся странах не является простой рационализацией существующей практики, предрассудков и т. д. В большей, чем где-либо, мере она автономна по отношению к массовому сознанию, в частности, и потому, что многие идеологические ценности формируются под влиянием внешних факторов.
Идеологическая борьба — это та сфера общественной жизни, где реализуются большие или меньшие способности различных социальных образований не просто обрести силу духовного самовыражения, но и предложить идеологию, наиболее приемлемую для общества в целом, для адекватного выражения его интересов. Переживаемый сегодня многими из молодых государств кризис структур характеризуется обострением борьбы и за идеологическую гегемонию.
Вопреки всем усилиям правящей верхушки поддержать соответствие между господствующей доктриной и массовым сознанием противоречия между ними в настоящее время растут. Сознавая важность идеологической монополии в условиях зависимого общества, а также стремясь не допустить складывания единой «идеологии оппозиции», различные политические силы, олицетворяющие альтернативу зависимого капитализма, все чаще используют «усредненные» формы идеологии. Вместе с
93


тем возникающий «вакуум» стремятся заполнить более или менее цельные идеологии, предлагающие свои варианты выхода из кризиса. у
Острота сегодняшней идеологической борьбы объясняется еще и тем, что в период стабилизации общественной системы (следующей за нынешним структурным кризисом) степень соответствия между идеологией и массовым сознанием будет, повидимому, увеличиваться при ведущей роли господствующей идеологии. Иначе говоря, инициатива в формировании духовного климата общества на относительно длительный период развития будет обеспечена той идеологии, которая добьется гегемонии на текущем этапе борьбы.
§ 2. Типология политико-идеологических концепций в развивающихся странах
Каждая из идеологий современного развивающегося мира обладает рядом взаимосвязанных и взаимоопределяющих характеристик. Важнейшие из них — содержание идеологий, их функции и социальные факторы их деятельности (уровень развития и особенности социально-экономических и культурных процессов данного общества; социальная природа сил, выдвигающих идеологии, и тех, на которые эти идеологии рассчитаны, и т. д.).
Некоторые сходные по содержанию идеологии могут выполнять диаметрально противоположные задачи в разных исторических ситуациях. И напротив, одну и ту же функцию могут нести совсем несхожие друг с другом идеологические решения стоящих перед обществом проблем. На единой исторической почве возникают идеологии, имеющие совершенно различную функциональную и содержательную направленность. Поэтому категория «тип идеологий», к которому мы относим те или иные политико-идеологические концепции, должна основываться на единстве содержательных, функциональных и историко-концептуальных характеристик12. х
Дифференциация идеологий по содержательным параметрам. С точки зрения декларированных целей современные идеологии развивающихся стран можно разделить на две исходные группы: обосновывающие тот или иной тип «модернизирующего» развития и отстаивающие «традиционный» тип развития.
Первой группе идеологических конструкций свойственны принципы централизации государственной власти, отстаивания современных политических институтов, секуляризации политики, усиления современных поведенческих мотиваций, позволяющих эффективно бороться за достижение новых национальных целей.
При выборе, обосновании и прогнозировании пути развития политико-идеологические конструкции данной группы идентифицируют этот путь с социалистической или капиталистической 94


ориентацией. При этом в одних случаях провозглашенной социалистической ориентации соответствует действительный политический (экономический, социальный, культурный) курс; в других— такие декларации представляют собой лишь идеологический камуфляж, модификацией подобных идеологий являются различные реформистские концепции «третьего пути».
Уже отмечалось, что в последнее десятилетие набирают силу идеологии «антнмодерпизационпого» толка, призывающие к консервации или реставрации досоврсменных моделей политики. Идеологии этой группы чаще всего базируются на религии. В некоторых из них целью развития провозглашается «социализм», но исповедальный, например «исламский».
Все без исключения идеологические течения развивающегося мира независимо от выбора в пользу модернизирующего или традиционного типа развития провозглашают важнейшей задачей общества достижение независимости и равноправия. Сегодня, более чем когда-либо прежде, независимое развитие стало критерием истинности идеологии для самих ее носителей13.
Вместе с тем стремление положить принцип независимости в основу идеологии имеет своей подоплекой различные, подчас противоположные социальные интересы, а своим результатом — сугубо различные линии действия. В одних случаях противоречие между декларированным курсом независимого развития и реальным уровнем независимости служит действительным стимулом к повышению эффективности развития, а в других — то же противоречие означает лишь самоапологию, возведение нужды в добродетель.
Там, где модернизирующая политическая идеология действительно ориентируется на социалистические цели и ценности, наблюдается сдвиг к историческому оптимизму, к идее прогресса, к жизнеутверждающим мотивам. Национальное самоутверждение в этих случаях приобретает противоположную изоляционизму форму универсальности, наиболее плодотворного включения в общечеловеческую культуру.
В политико-идеологических конструкциях антимодернизационного типа та же идея подчас обретает черты мессианского нарциссизма (например, правое крыло негритюда 70—80-х годов) или изоляционизма.
Широко используют идею специфически-национального пути развития и многочисленные модернизационные идеологии капиталистической ориентации, чаще всего выступающие под девизом «третьего пути». Такова «континентальная», или «национальная», ибероамериканская идеология, провозглашающая исключительность исторических судеб латиноамериканских стран и на этом основании — неприемлемость научного социализма в условиях Латинской Америки, идеология «мексиканской революции», бразильская теория «тропикологии». Таковы и реформистские концепции в Африке, подобные «камерунскому социализму» Амаду Ахиджо, заирскому национализму с его «обраще95


нием к подлинности», символом которого стало дехристианизированное имя Мобуту Сесо Секо, а также социал-реформистская идеология некоторых других африканских режимов.
Итак, по первому содержательному параметру — идентификация политической цели, направленность развития — можно выделить несколько политико-идеологических конструкций в за^ висимости от: провозглашенного выбора в пользу традиционного или модернизирующего типа независимого, а часто и социалистического развития и реального выбора социалистической или капиталистической ориентации и тем самым, как правило, независимого или зависимого развития 14.
Для выявления социально-политической природы той или иной идеологической конструкции важны не только провозглашаемый и реально обеспечиваемый ею путь развития, но и трактовка главных политических проблем этого развития — проблем власти, государства и партии.
Прежде всего обращает на себя внимание разнонаправленность этих трактовок в «идеологиях у власти» и в «идеологиях без власти». Для последних, независимо от их мировоззренческой окраски, главным, во всяком случае на программном уровне, почти всегда является призыв к демократизации политической жизни, отрицание «этатистской идеи».
Следует учесть, что в подавляющем большинстве стран Азии и Африки узаконенное пространство для неофициальных идеологий весьма ограниченно. Даже там, где признается существование в обществе различных интересов и идеологий и легализуются оппозиционные партии, их деятельность, в том числе идеологическая, часто ставится в достаточно жесткие рамки. Примером может служить Сенегал конца 70-х — начала 80-х годов.
В официальных идеологиях стран капиталистического развития господствует «этатистская идея», согласно которой государство предстает гарантом единства нации и самых различных прав (прежде всего собственности и свободы), использования ресурсов страны «на благо всех граждан» и т. п. При подобном толковании реальностей и целей общественного развития расширение, например, госсектора, находящегося в распоряжении местной бюрократии и связанных с нею частнособственнических групп, неизменно трактуется как антиимпериалистическая борьба. «Социализм» в идеологиях этого типа предстает как «принцип чиновничества», когда каждый трудящийся в конечном счете получает якобы статус государственного служащего, чиновника; это же относится и к предпринимателям. Государство же через перераспределение доходов нейтрализует тенденцию к образованию крупных капиталов, что и рассматривается как высшее выражение «философии гуманизма» 15.
Значительное место в идеологических построениях занимает проблема роли и характера правящей партии. Преобладание идеи «всенародного характера» этой партии, противопоставле-
96


ние ее силам, выражающим частные (этнические, групповые, социальные) интересы, приводит к идентификации партии с силой, обладающей «чувством судьбы», ответственной за результаты и успех возглавляемого ею общенационального движения. Отсюда лозунги типа «партия — эхо народных чаяний», «партия — подлинное выражение традиционных ценностей» и т. п. (см. [94, с. 3—4, 15, 139—143]). Сопутствующие идеи «неклассового» развития общества, «надклассовости» (реже «межклассовости») партийной платформы и т. д. направлены против марксистских положений о классовой борьбе, об авангардной роли пролетариата (аргентинский хустисиализм, перуанский апризм, «идеология мексиканской революции», «камерунский социализм») .
За последние годы во многих странах капиталистического развития взгляды политических лидеров претерпели определенную эволюцию. Если раньше западному политическому плюрализму почти всегда противопоставлялась однопартийность как единственно приемлемая в условиях развивающихся стран система, то теперь допускается, особенно в идеологиях националреформистского типа, существование многопартийности, хотя и ограниченной (Египет, Сенегал, Тунис, Бразилия, Мексика). Широко оповестив мир о «демократическом сдвиге», реформистские лидеры зорко следят, однако, за тем, чтобы «эксперимент» с «демократией» не выходил за установленные властями рамки.
Итак, по второму содержательному параметру — трактовка проблем власти, государства и партии — идеологические концепции капиталистического развития разделяются на два основных типа 16: «этатистско-однопартийный» (большинство официальных идеологий Африки и Азии) и «плюралистски-многопартийный». Эта градация в значительной степени отражает наличие двух концепций политической культуры в развивающихся странах: авторитарной и либеральной.
Дифференциация идеологий по функциональным параметрам. В тесной связи с проблемами власти, партии, государства стоят вопросы о месте, роли и функциях идеологии в политическом процессе. Здесь можно обнаружить как общие черты для всех идеологий Азии, Африки и Латинской Америки, так и явственную их дифференциацию.
Пожалуй, наиболее общей, притом специфической для развивающегося мира, функцией его идеологий является идентифицирующая. Нахождение «идентичности» являлось и является составной частью процесса духовной деколонизации. Наиболее часта здесь негативная идентификация, утверждение о самобытности данной нации, о неподверженности ее культуры влияниям извне. Изредка подобный тип идентификации предстает в чистом виде («исламское возрождение», например). Но как правило, он дополняется внешней и внутренней позитивной идентификацией. Внешняя отождествляет данный тип развития с каким-либо уже существовавшим или существующим,
4 Зак. 1347
97


а внутренняя — частные интересы одной или нескольких социальных групп с более широкими интересами.
Общей чертой для идеологии молодых государств является и самопризнание важной роли идеологии в жизни общества, в его политизации. Политико-идеологические построения повсеместно выступают как заменители политической теории. Направление и характер экономического роста, планирование, распределение доходов, политика цен, функционирование исполнительной власти и неправительственных институтов, социальное1' и культурное строительство — все это, как утверждается в программных документах ряда партий (Заир, Гвинея и Др.), должно соответствовать «идеологической платформе», «философии государственного строя», «философским основам партии», «политической философии партии» и т. д.
Между идеологией и политическим курсом, теорией («философией») развития, рационализацией принципов, целей, идеа-* лов, а также средств и методов пути развития ставится фактически знак равенства. Так, в программе Национального народного конгресса Гайаны говорится: «Социализм — наша идеология, ибо он объясняет социальную и экономическую систем^ в ясных и определенных терминах, объясняет связи между людьми и средствами производства, распределение и обмена» [101, с. 29]. Выражение «наша идеология» стало употребляться как однопорядковое с категорией «наша стратегия и тактика». Отсюда же и самоназвания идеологий в развивающемся мире: «философия гуманизма» (Замбия), «политическая философия Гвинеи», «философия социализма» (Танзания) и т. п.
Один из главных функциональных параметров дифференциации идеологий связан с характером их соотношения с политической практикой общностей, генерирующих эти идеологии. Одни политико-идеологические построения предназначаются преимущественно для «конструктивного» воплощения их в ходе развития, в то время как другие остаются в основном декларациями, нацеленными на манипулирование массовым сознанием внутри страны и общественным мнением вне ее.
Разумеется, четкое разделение между этими двумя формами функционирования идеологии провести невозможно: концептуальные схемы, обосновывающие внутреннюю и внешнюю политику (реализуемую или только декларируемую), в той или иной пропорции сочетают в себе оба типа соотношения с действительностью. Но превалирует в каждом случае один из них.
Идеологиям, ведущей функцией которых является манипулирование, свойственна переоценка своего значения. В условиях отсталости экономики, отсутствия устойчивой культурной и национальной общности и политически опытного руководства правящие группы видят в подконтрольной им политической структуре и обеспечивающей ее идеологии практически единственные инструменты воздействия на массы. Поэтому идеология данного типа не обеспечивает прочную связь между господствующими 98


режимами и массами. Правда, «манипулирующая» идеология может дать выигрыш во времени, но нс способствует решению экономических и социальных проблем. Для идеологических конструкций данного типа характерны нарочитая неясность, неопределенность, двусмысленность, некорректное употребление терминов «плюрализм», «свобода», «социализм», «планирование» и т. д. Так, за «социализм» выдается государственный капитализм («государство планирует экономику, участвуя в предприятиях, это и есть социализм»; «социализм — свобода предпринимательства и, с согласия акционеров, участие в нем государства, выкупающего у них акции» (см. [253, с. 201]). Признаками социализма объявляются также элементы модернизации и диверсификации производства, аграрные реформы, трудовые вклады населения в аграрное строительство, «сотрудничество классов» и т. д. В некоторых случаях антиинтеллектуалистская, иррациональная, мистическая окраска подобных идеологий роднит их с доктринами правого экстремизма на Западе.
Идеологии же, призванные стать' основой реального исторического действия, содержат набор установок, которые предназначены для воплощения в жизнь, в политические решения. В этих случаях политические решения реально основываются на идеологии, которая руководит политическим процессом [93, с. 167]. Идеологии подобного типа ставят задачи «планирующего» преодоления конкретных объективных и субъективных трудностей развития и предлагают решать их с помощью опоры на экономическое, социологическое, политологическое знание.
Правда, полного совпадения идеологии и политики не наблюдается и в этом случае. Реализуемые же в политическом процессе элементы «планирующей» идеологии подразделяются на две группы: 1) господствующие фундаментальные принципы, определяющие конечные цели и перспективы (стратегический уровень); 2) установки для повседневной политики (операционный уровень идеологии); на этом уровне процесс накопления эмпирических данных преобладает над дедукцией, практика— над доктринами, прецедент — над принципами, средства— над целями. Восхождение от низшего к высшему уровню (от конкретного к абстрактному) происходит по цепочке: обстоятельства— политические мероприятия — изменение общих принципов (теории). Однако нередко срабатывает и обратная связь. Вот почему чрезвычайно трудно определить в каждом конкретном случае, что воздействует на политическую практику сильнее: идеология или обстоятельства.
И все же по степени практической реализации политической идеологии можно судить о некоторых важных ее особенностях, тем более что этот признак весьма тесно связан с другими показателями и характеристиками идеологии.
Дифференциация идеологий по социальным параметрам. Главным в идеологиях развивающегося общества являются во4*
99


просы: развитие для кого, чьи интересы отстаивает идеология, какие социальные общности рассматривают ее как форму своего самовыражения? Этот социальный параметр идеологии в конечном счете определяет ее содержание.
Влияние различных идеологических течений, да и сами они изменяются вместе с социальной структурой общества, переживаемой им исторической ситуацией. Пример тому — судьбы либерально-реформистской идеологии, которая с середины 70-х годов как бы обрела «второе дыхание» в развивающемся мире. Все больше идеологов и политических руководителей объявляют о своей приверженности центристско-реформистским вариантам развития. Одна из причин этого — укрепление позиций социальных слоев, для которых данные варианты представляются наиболее подходящими. Речь идет прежде всего о тех группах буржуазии, которую по тем или иным причинам перестали устраивать деспотические методы правления, плотная опека авторитарной власти. Вместе с тем ее страшат и радикальные преобразования, перспектива революционной трансформации общества. Поэтому на какое-то время либерально-реформистская идеология, декларирующая стабильность развития и определенную степень демократии (на деле — для привилегированных слоев), становится для этой части буржуазии наиболее привлекательной. Во многих развивающихся странах окрепли и другие социальные группы, которым импонируют реформистские идеалы и методы. Это имущие слои интеллигенции, городская мелкая буржуазия, значительная часть служащих и т. п.-
В то же время идеологии столь разнородных и аморфных социальных образований, как местная буржуазия и средние слои, весьма различаются по своим политическим и историкокультурным характеристикам. Даже если речь идет об одной и той же прослойке этих общностей, ее идеологическое самовыражение не является постоянным, изменяясь в зависимости от конкретной фазы развития, переживаемой обществом, и от особенностей национальной (региональной) среды.
Так, «импортзамещающей фазе» процесса зависимой индустриализации в Латинской Америке, гегемонии автономного, «блока развития», возглавлявшегося национальной буржуазией, соответствовало господство авторитарно-популистской идеологии. Впоследствии интересы крупной буржуазии, ТНК» правящих групп выражали идеологические концепции неолиберализма, «национальной безопасности», «контролируемой демократии» и т. д. Ощущающие непосредственную угрозу форсированной модернизации мелкие собственники в странах Ближнего и Среднего Востока поддерживают различные варианты исламского пуританизма, а в Латинской Америке — революционную «теологию освобождения». Правящие группы Латинской Америки прокламируют свою приверженность капиталистической («западной») модели развития, а в Тропической Африке эти группы выступают, как правило, под флагом «третьего пути» 17.
100


Тем не менее, как уже говорилось, сегодня налицо определенная тенденция к идеологическому «усреднению», появлению в большинстве стран капиталистической ориентации и капиталистического развития некоей идеологической модели «модернизации», соответствующей потребностям и сознанию складывающегося в этих странах господствующего класса. Между тен формирование революционной идеологии пролетариата, других-, эксплуатируемых классов наталкивается на труднопреодолимые препятствия, особенно там, где в массовом сознании пустили, корни реформистские и популистские идеи и лозунги.
Незаконченность, слабовыраженность процессов классообра-' зования, множественность неклассовых социальных прослоек и переходных социальных групп во всех развивающихся странах приводит к постоянной неустойчивости социальной базы идеологии. Изменяется идеологическое самовыражение тех или иных социальных слоев, одна общность служит социальной основой разных идеологий. Меняется, иногда резко, степень распространения и влияния данной идеологии в обществе. В этом случае полюса дифференциации представлены, с одной стороны, идеологиями корпоративно-элитарного, «верхушечного» типа, с другой— идеологиями, обладающими широкой, массовой социальной базой. Идеологии первого типа не просто оторваны от трудящихся масс, но и пытаются конфисковать мировоззренческую инициативу последних. Идеологии второго типа неизменно несут» в себе компонент, выражающий реальные, и притом долгосрочные, интересы народа; опираются на настроения и активность масс и способствуют дальнейшему росту этой активности [211, с. 370—406; 124, с. 308—341].
Таким образом, специфика развивающегося общества предопределяет дифференциацию распространенных в нем идейных конструкций одновременно по нескольким показателям. Это: 1) содержательные параметры (модернизация — традиция, некапиталистическое развитие — капиталистическая эволюция, этатистско-авторитарная — плюралистская или демократическая трактовка власти); 2) функциональный параметр идеологии (выступает по преимуществу как конструктивная основа развития или инструмент манипулирования массами); 3) социальные параметры (постоянный или переменный социальный носитель, неизменное или меняющееся самовыражение определенного социального слоя). То или иное сочетание этих параметров дает общую и одновременно достаточно конкретную характеристику важнейших типов идеологии.
Наиболее прогрессивные идейно-политические конструкции определяет сочетание таких признаков, как массовая социальная база, преобладание конструктивной функции, демократическая теория и практика власти, некапиталистическая ориентированность модернизирующего развития. Число идеологических концепций подобного типа в развивающемся мире будет возрастать по мере вовлечения в борьбу все более широких и раз-
101.


нородных масс и уменьшаться по мере сближения этих масс и их политических организаций с марксистско-ленинскими партиями, с идеологией научного социализма.
Идеологические схемы, по всем рассмотренным признакам противоположные указанным выше, ориентированы на возвращение к прошлому, на консервацию или зависимую трансформацию настоящего. Их социально-политическими носителями выступают реакционная военщина и элитарная бюрократия, проимпериалисгические, феодальные и теократические круги. Эти идеологии по целям и средствам противоположны как долгосрочным, так и непосредственным интересам народа. Между этими полюсами идеологической дифференциации располагаются многообразные промежуточные идеологические формы, отражающие различные стороны неустоявшегося разнородного и разнонаправленного социального бытия развивающегося мира.
Каждая из идеологических концепций развивающегося мира обладает как конкретностью, неповторимостью, так и общностью установок, роднящей ее с той или иной группой идеологий, и, наконец, некоторыми характеристиками, присущими всем специфическим идеологиям развивающегося мира.
Рассмотрим два важнейших компонента этого общего, две мировоззренческие конструкции, наиболее эффективно обеспечивающие массовую базу самых различных идеологий.
§ 3. Религия и национализм
Религии в развивающихся странах принадлежит особая роль. Будучи одной из наиболее устойчивых форм массового сознания и потому введенная как важнейший компонент в большинство идеологических концепций, религия выступает как мощный регулятор общественной деятельности. В странах Востока и, в меньшей мере, Латинской Америки религиозные регламентации пронизывают быт, семейные отношения, нормы нравственности, решающим образом воздействуют на культуру. Причины этого сохраняющегося, а подчас и растущего влияния религии на массовое сознание, идейную и политическую борьбу связаны как со спецификой исторического развития стран Азии, Африки и Латинской Америки, так и с нынешним идеологическим и психологическим климатом их общественной жизни.
Дело не только в роли религии (прежде всего ислама) в антиколониальной борьбе, но и в последующих событиях. Десятилетия реформ, модернизации, ломки привычного жизненного уклада не освободили, как известно, развивающиеся страны от отсталости и зависимости. Однобокое капиталистическое развитие привело к отрыву значительной части населения от традиционных средств производства без соответствующего вовлечения его в деятельность на новой основе. Не только сохранилась 102


(беднейшее крестьянство), но и расширилась (полупролетарские слои, пауперы и т. п.) социальная база религии. Находящиеся на грани нищеты, оторванные от привычного окружения и обстановки, а зачастую и от семьи, вчерашние крестьяне обращаются к религии как к духовному прибежищу в чуждом для них мире. Она превращается в фактор, с помощью которого обретается индивидуальная и социально-психологическая стабильность. Религия выполняет здесь свою важнейшую функцию — компенсирует неполноту и убожество социального бытия, «в религии ищут утешения» [58, с. 54].
Глубокая неудовлетворенность настоящим, духовный и идеологический вакуум, образовавшийся в результате нарушения традиционных форм, связей, смещения психологических стерео* типов, разочарований, пришедших на смену «революции возросших ожиданий», привели к росту ностальгических настроений. При этом представления о былом «всеобщем благоденствии», о «золотом веке» связываются в сознании масс именно с периодами расцвета ислама, индуизма, буддизма или иных местных религий, а конец его — с приходом колонизаторов, притеснениями или упадком истинной веры 18.
Сложная, но в целом прямая связь существует в массовом сознании между религиозными и националистическими мотивами. Хотя националистическая идеология необходима для антиколониальной и, как правило, антиимпериалистической мобилизации масс, она и прежде и особенно сейчас оказывается для этих целей недостаточной, требует добавочного заряда в виде религии и традиционализма. Ущемленное национальное самолюбие (следствие бедственного состояния общества, контрастов с развитыми «богатыми нациями») в немалой степени способствовало активизации религии в странах Востока. В религиознополитических движениях (особенно исламских), отдающих дань национализму развивающегося мира, ощущается стремление создать новую модель общества, найти некий вариант альтернативного развития, отличный от капитализма и от социализма и построенный при этом на религиозных принципах. «Воз* вращение к религиозным источникам» позволяет отставшим в своем развитии народам Востока противопоставить свои духов* ные ценности Западу, далеко вырвавшемуся вперед в материальном отношении. В этом плане религия выступает как оболочка антиимпериалистического национализма, как бунт против унижения, зависимости, культурной колонизации.
Сохранению религии как важнейшего регулятора общественной деятельности способствуют в развивающемся мире и особенности политической ситуации. В тех странах, где существуют диктаторские, авторитарные, военные режимы, где попираются гражданские свободы, подавлена или запрещена политическая оппозиция, партии, профсоюзы, религия остается единственной легальной формой выражения чаяний и демократических настроений масс. Нередко и сами политические лидеры 103


в развивающихся странах культивируют в массах религиозные представления.
Наконец, в отличие от Европы в большинстве стран Востока устойчивости влияния религии способствовала направленность народного образования, изменившаяся после завоевания независимости: изучению национального языка, традиций, религии как части национальной культуры стало отводиться значительно больше места. В ряде случаев религиозная форма оказывается наиболее приемлемой для организации социального и политического протеста молодежи. Во многих странах Азии и Африки возникает своеобразный религиозный феномен: институционально не оформленные религиозные течения, приверженцы которых — главным образом молодежь, выходцы из средних слоев — не разделяют догматов «официальной религии» и занимаются поисками новых религиозных форм. Обращение молодежи к религии, к традиционным ценностям, освященным ею, часто является своеобразным ответом на «чуждые влияния» (западную культуру, образ жизни), на атмосферу бездуховности, возникающую в результате проникновения в традиционные общества чёрт, присущих капиталистическому миру (духа потребительства, индивидуализма, прагматизма и т. п.).
В отличие от большинства христианских церквей религиозные институты на Востоке лишены строгой централизации. Религии здесь теснее вплетены в мозаику повседневной жизни и поэтому легко становятся рупором разнообразных общественных движений, как прогрессивных, так и реакционных.
Это в первую очередь относится к исламу. В сознании крестьянских масс — а именно они составляют большинство населения в мусульманских государствах — с исламом, с его догматом о равенстве всех людей перед богом связываются традиционные утопические представления о социальной справедливости. Вот почему революционные мелкобуржуазные деятели, особенно в арабских странах, стремясь придать антикапиталистической и антиимпериалистической борьбе дух и содержание, понятные массам и отвечающие их чаяниям, провозглашают близость ислама к идеям демократии и социализма. Не прекращаются и попытки прямо совместить ислам и марксизм в рамках общей теории (иранские моджахедичы).
Вместе с тем с начала 60-х годов в ряде стран Азии и Африки к исламу все чаще апеллируют антикоммунистические (Ирак, Иран, Индонезия), а затем и антисоциалистические (Садат, Нимейри, братья-мусульмане) и антидемократические силы (Пакистан). Не раз ссылки на ислам использовались для того, чтобы расшатать союз антиимпериалистических сил с миром социализма.
Консервативные мусульманские круги, форсируя процесс исламизации общественно-политической жизни в своих странах, стремятся направить антикапиталистические настроения масс в русло борьбы за «возрождение истинных исламских цен104


ностей», гальванизировать идею об «исторической миссии ислама>, обосновывающую необходимость его распространения в мировом масштабе с помощью военной техники, финансового могущества, нефтяного давления (Саудовская Аравия). Толчком к усилению политической роли ислама в общественной жизни ряда государств Азии и Африки послужила исламская революция в Иране, 1979 г., которая сокрушила один из наиболее стабильных, с точки зрения Запада, режимов и вызвала новую волну исламских движений в различных государствах мусульманского Востока. Успеху ислама как политической доктрины в огромной мере способствует неприятие широкими мусульманскими слоями иных вариантов организации и модернизации общества или разочарование в этих вариантах, и в частности в светских националистических доктринах (кемализм, насеризм, баасизм, дестуровский социализм), которые на практике оказались лишь «мимикрией, заимствованием западных конституционных норм и практики». Подъем исламских политических движений показал, что светская секуляристская идеология оказала главным образом влияние на узкий слой военной и бюрократической элиты, интеллигенции. Основная масса населения осталась верна традиционализму и исламу, вопреки секуляристской в целом политике правительств.
В качестве катализатора нынешнего подъема ислама многие исследователи склонны рассматривать и такое явление, как поток «нефтяных денег», изменивших социальную и экономическую структуру нефтедобывающих государств.
Нынешнему мусульманскому движению присущ «транснациональный» характер (движение охватило почти все регионы развивающегося мира); «полицентризм» — отсутствие единого центра или харизматического лидера, который сфокусировал бы духовное единство и политическую активность; «повторяемость», связанная с циклическим характером смены секуляристской и исламистской тенденций в истории мусульманских государств.
В ряде стран Азии и Африки исламский «бум» имел негативные последствия для внутриполитического развития. Так, в Пакистане и Судане проводимая «сверху» исламизация общества должна была служить средством укрепления реакционных диктаторских режимов. В Бангладеш и странах Юго-Восточной Азии «интегристское» течение19 представляет собой важнейшее препятствие на пути распространения революционных идеологий.
Однако в других ситуациях требование сохранения традиционного уклада жизни переплетается с лозунгами эгалитаризма, установления справедливого общественного строя. В результате ислам принят на вооружение буквально всеми идейно-политическими течениями мусульманских стран.
По-иному складывается религиозная ситуация в государствах, где распространены буддизм и индуизм, хотя и здесь со105


храняется глубокая религиозность основной массы населения, а религия в значительной степени определяет социальную и кастовую структуру, культуру, быт. Но ни индуизм, ни буддизм не обнаруживают столь явно, как ислам, тенденций к «политизации», не стали столь действенными регуляторами политических процессов.
Правда, в 60-е годы в некоторых странах Юго-Восточной Азии (например, в Бирме) были предприняты попытки использовать буддизм для противодействия распространению научного социализма, для разжигания шовинистических настроений у наиболее отсталой части населения. В последующий период эта религия использовалась для обоснования социалистических доктрин (декларации «Бирманский путь развития к социализму»)’ и для антиимпериалистической мобилизации масс (Южный Вьетнам). Однако в целом политическая роль сангхи20 за последние годы резко снизилась; в условиях подавления или прямого запрета политической оппозиции сангха теперь в основном играет роль интегрирующего фактора, выступая, как правило, проводником правительственного курса (Таиланд).
Для индуизма характерно тесное переплетение религиозной системы с социальными и политическими институтами (кастовый строй, традиционные правовые нормы, семейно-бытовые отношения). И эта религия обладает немалым потенциалом политического воздействия. Установки, догмы индуизма использовали как лидеры национально-освободительного движения, так и реакционно-националистические группы и партии («Сватантра», «Джан сангх» и др.). Обычаи и ритуалы индуизма выступают в настоящее время в роли чрезвычайно живучих и активно действующих традиций, влияющих на образ жизни, действия и мышления рядовых верующих. Вместе с тем индуизм и буддизм как бы выделены, обособлены из сферы политической идеологии. Однако, интегрируя общество с помощью учения об освященном неравенстве и взаимозависимости членов разных каст, индуизм лучше обеспечивает социальную устойчивость, чем политическую мобилизацию. Опыт Индии свидетельствует о том, что носители светской идеологии (партия Индийский национальный конгресс) пользуются достаточно стабильной поддержкой населения, в то время как влияние движений, основанных на коммунализме и пропаганде религиозной исключительности, подвержено резким подъемам и спадам. Развитие современных государственных институтов медленно, но верно ведет к ослаблению влияния традиционных связей и общественных структур, к утверждению новой системы ценностей, отличной от религиозной.
В большинстве стран Тропической Африки, где отсутствует развитая местная «высокая» культура (мусульманская, буддийская, христианская), а население раздроблено по племенному и религиозному признакам, создается новая форма квазирелигиозной идеологии, органически связанная с фазой националь106


но-государственного самоутверждения. Примером такой идеологии является унифицированная синкретическая «гражданская религия» («мобутнзм», «теология развития» и т. п.). В основу «гражданских религий» — светских по содержанию программ социально-экономического строительства — положены морализаторские христианские принципы и заповеди (например, труд как священная обязанность). В отличие от местных традиционных религий, приверженцы которых обычно противопоставляют себя государству, «гражданские религии» выполняют роль объединяющей, общенациональной политической идеологии, без нее, по замыслу их создателей, невозможно становление независимого государства.
Если в странах Азии и Африки влияние местных традиций и духовного наследия прошлого довлеет над всеми сферами общественной жизни, то в Латинской Америке «освященные религией символы не являются основой массового сознания» [211, с. 379]. Буржуазная идеология, буржуазно-секуляристская система ценностей глубоко проникли в общественную жизнь континента. Тем не менее в большинстве латиноамериканских стран католическая церковь сохраняет положение одного из главных духовных «центров силы». В условиях революционного кризиса, острейших социальных конфликтов среди духовенства, участников католических движений произошло серьезное размежевание.
Идеологическая поляризация церкви в Латинской Америке бесспорно наибольшая в мире. В противовес значительной части священнослужителей, действующих с охранительных или праворадикальных позиций или оправдывающих свою фактическую поддержку реакции доводами о том, что церковь должна держаться в стороне от политической борьбы, многочисленные группы духовенства, включая и высших иерархов церкви, выступают как активная, а иногда и лидирующая, сила антидиктаторской и антиолигархической борьбы. Многие священники, сторонники «обновленческого движения» выступают с лозунгом борьбы за социальную справедливость, призывают откликнуться на нужды обездоленных и отверженных, говорят о важности структурных экономических преобразований, в частности аграрной реформы [201, с. 59]. Среди них, в свою очередь, выделяется леворадикальное крыло, идеологическая платформа которого совпадает или переплетается с программой революционных сил латиноамериканского общества.
В этой связи следует отметить, что в Латинской Америке имеет место реальная тенденция соединения, а не эклектического смешения религиозных и научных. элементов революционной идеологии. Это связано прежде всего с иным, чем на Востоке, формационным характером местных обществ и другими социальными характеристиками сил — носителей революционных идеологий. Но действуют, по-видимому, и такие факторы, как принадлежность христианства и марксизма к еди107


ному цивилизационному ареалу, традиционный аитикапитализм католицизма21, осознание всеми революционными силами континента возможности и необходимости союза с верующими как таковыми, не вопреки их вере, а благодаря ей22.
Левые священники, примкнувшие к революционному движению в Бразилии, Сальвадоре, Никарагуа, Аргентине, Колумбии ” других странах Латинской Америки, а также католические активисты на Филиппинах, трактуют христианство как активное социальное учение, с помощью которого можно добиться освобождения от политического, социального порабощения. Они исходят из того, что главные, с их точки зрения, идеи научного социализма: равенство людей независимо от расы, национальности, общественного положения; братство, взаимопомощь, труд как всеобщая обязанность; гуманизм — провозглашены еще христианством и в силу этого христианское учение должно стать знаменем социальной, причем не исключающей насилия, революции, которая и разрешит проблемы порабощенных народов. В подобной интерпретации идеи «христианского социализма» стали логическим обоснованием «теологии революции», «теологии освобождения» [115, с. 51—63; 193, с. 76— 81].
При этом в понятие «освобождение» леворадикальные теологи вкладывают двоякий смысл. С одной стороны, они подразумевают национальное освобождение от империалистического гнета, от неоколониальной эксплуатации (Э. Камара). С другой — речь идет о социальном освобождении «бедных», «народного класса» от власти «богатых», «правящего класса» (К. Торрес, Г. Гутьерес). «Теология освобождения» исходит из реальной борьбы народов, их освободительной и революционной деятельности. В таких странах, как Сальвадор, Гватемала, Филиппины, вооруженная революционная борьба обрела массовую базу в значительной мере именно благодаря деятельности низовых католических организаций.
Такая позиция радикального крыла католической церкви способствует и росту классового сознания трудящихся и объединению всех прогрессивных сил против реакции, авторитаризма, олигархии. Террор последней по отношению к служителям культа — наиболее весомое доказательство этого23.
Не следует, разумеется, преувеличивать степень вовлеченности церкви в революционную борьбу, ее «социалистической ориентации»: об этом говорит хотя бы опыт послереволюционной Никарагуа, где часть епископата выступает, по существу, с контрреволюционных, проимпериалисгических позиций. Однако бесспорно, что в сегодняшней Латинской Америке не содержательная сторона религии, а политическая позиция правого крыла церковной иерархии (особенно на ее среднем, епископском уровне) представляет собой главный из негативных факторов во взаимоотношениях религии и революции.
В целом для современной ситуации в развивающихся стра108


нах характерно сохранение весьма значительного идейно-политического влияния религии на массы, высокая степень ее адаптации ко всем происходящим общественным сдвигам. Даже те из ннх, аналоги которых оказались роковыми для религии в другие времена и на других широтах, здесь подчас становятся факторами ее устойчивости. И хотя ряд сфер общественной жизни (экономическая, в большинстве стран — институционнополитическая и правовая) вышли из-под контроля религии, говорить о преобладающей тенденции к ее исчезновению из сферы политической идеологии и политической борьбы не приходится. Независимо от темпов и ориентации общественного развития стран Азии, Африки и Латинской Америки в исторически обозримом будущем религия, несомненно, будет накладывать свой отпечаток на эволюцию политико-идеологических структур в целом, на взаимоотношения революционной идеологии и массового сознания в частности.
Наряду с религией важнейшим компонентом большинства идеологических течений в развивающемся мире (и прогрессивных и реакционных) является национализм24. Об общих факторах силы и устойчивости национализма как в массовом сознании, так и в идеологии развивающегося мира уже говорилось. В 70-е годы роль национализма как доминанты идейно-политической жизни этого мира не просто сохранялась, но проявлялась все более резко.
Чтобы понять природу и перспективы этого явления, необходимо предварительно выяснить содержание самого понятия «национализм». При определении той или иной идеологии в качестве националистической исходным является, на наш взгляд, критерий значимости для данной идеологии таких категорий, как «нация», «национальное единство», «национальные интересы и цели». Если национальному отводится главное место в иерархии идеологических ценностей и нация воспринимается как высшая форма общности по отношению ко всем иным, в частности социально-классовым, а понятие «нация» служит постоянной основой самоидентификации той или иной политической, социальной и т. п. общности в ее противопоставлении любой другой («они и мы»), то о такой идеологии, по-видимому, можно говорить как о националистической. Причем националистический характер ей придает не «ложное истолкование национальных интересов и целей» [224, с. 37], а их мировоззренческий примат по отношению ко всем остальным, в том числе классовым и интернациональным.
В то же время конкретное содержание национализма, его объективная роль, реальные возможности и пределы его эволюции зависят прежде всего от исторической ситуации, а в рамках ее — от того, какие социальные и политические силы становятся носителями концепции национализма. В каждом конкретном случае мы можем говорить, во-первых, о том, чьим интересам служит национализм, какой класс и для чего берет 109


его на вооружение; во-вторых, о том, массовому сознанию каких социальных слоев национализм в наибольшей мере отвечает; в-третьих, является ли преобладание национализма прогрессом или инволюцией в развитии идеологии и массового сознания определенной социальной группы. Соответственно решается и вопрос о прогрессивности или реакционности национализма какой-либо социальной общности или о соотношении в нем того и другого элемента.
Основополагающее значение для решения вопроса об историческом содержании национализма развивающихся стран на современном этапе национально-освободительных революций имеет ленинское наследие по национальному и национальноколониальному вопросам. Вместе с развитием освободительной борьбы порабощенных народов, указывал В. И. Ленин, пробуждается национализм; который «и не может не пробуждаться» и который имеет историческое оправдание» [72, с. 330]. Еще в начале 20-х годов он говорил о неизбежности следующего столкновения «между контрреволюционным империалистическим Западом и революционным и националистическим Востоком, между цивилизованнейшими государствами мира и государствами по-восточному отсталыми, которые, однако, составляют большинство» [79, с. 404].
На II Конгрессе Коминтерна В. И. Ленин решительно выступил против тех, кто отвергал «доктрину национализма», игнорировал его роль и значение в антиимпериалистической борьбе угнетенных народов, возражал против поддержки их буржуазно-демократических движений. «В каждом буржуазном национализме угнетенной нации,— говорил В. И. Ленин,— есть общедемократическое содержание против угнетения, и это-то содержание мы безусловно поддерживаем» [54, с. 275—276]. Вместе с тем В. И. Ленин подчеркивал двойственную природу нацио-* нализма угнетенных наций. В национализме, писал он, «рабочим важно принципиальное выделение двух тенденций. Поскольку буржуазия нации угнетенной борется с угнетающей, постольку мы всегда и во всяком случае и решительнее всех за, ибо мы самые смелые и последовательные враги угнетения. Поскольку буржуазия угнетенной нации стоит за свой буржуазный национализм, мы против» [54, с. 275].
Данный В. И. Лениным анализ классового содержания национализма в колониальных и зависимых странах основывался на том, что интересы национальной буржуазии совпадали в тот период с основным направлением прогрессивного развития этих стран («буржуазия там еще идет с народом против реакции») [51, с. 167]. В то же время В. И. Ленин ставил вопрос о национализме и в ином плане — как об идеологии национальноосвободительного движения, отличной от национализма буржуазии. «Главный представитель или главная социальная опора этой, способной еще на исторически прогрессивное дело азиатской буржуазии — крестьянин»,— писал В. И. Ленин [46, с. 402].
ПО


Оценка В. И. Лениным природы и роли национализма, особенно в его работах начала 20-х годов, является исходной для постановки проблемы соотношения буржуазного национализма25 и современного национализма в развивающихся обществах.
Как уже отмечалось выше, идея единства нации и абсолютного приоритета ее интересов, определяющая сущность национализма, сама по себе не буржуазна и не мелкобуржуазна, не прогрессивна и не реакционна. Будучи направлена вовне, она может стать как обоснованием борьбы с внешним угнетением, с империализмом, так и основой проповеди изоляционализма и раскола, агрессии, обращенной против соседнего народа или революции в сопредельной стране. Будучи обращена внутрь, концепция национального единства может быть направлена и против трудящихся, стремящихся изменить свое положение, и против привилегированных классов, пытающихся его отстоять или вернуть.
На наш взгляд, тезис о том, что «основной мировоззренческий каркас национализма как такового — „собственно“ национализма — более или менее аналогичен буржуазному национализму» [128, с. 128], верен лишь постольку, поскольку национализм впервые в истории появляется как идеология поднимающейся европейской буржуазии. Причем даже в Европе национализм был реальной идеологией буржуазии лишь на этапе складывания нации и образования национальных государств, в остальные периоды буржуазия использует, берет на вооружение национализм главным образом в целях борьбы с пролетариатом и его классовой идеологией, в то время как ее собственная идеология скорее космополитична. Национализм же, как таковой, идея растворения классов в национальной общности, ближе всего мелкобуржуазной идеологии, в большей степени отвечает устремлениям и настроениям мелкой буржуазии.
Сведение идейного содержания национализма в развивающихся странах к буржуазному национализму [225, с. 176—177] и, в более общем плане, жесткая связь национальной общности с буржуазными отношениями26 не позволяют учитывать специфику зависимого развития, особенности классообразования и функций государства в развивающемся мире. Если в Европе экономической основой становления наций было складывание единого странового внутреннего рынка, то во многих развивающихся странах такого рынка нет или он в значительной степени дезинтегрирован преимущественными связями отдельных отраслей хозяйства данной страны с мировым рынком. Здесь процесс национального объединения развивается на качественно иной, часто неэкономической основе, а возможности буржуазии осуществлять руководство этим процессом крайне ограниченны на всех его этапах. Значительно чаще социально-политическую гегемонию в этих обществах осуществляют слои, связанные с ведущим социально-экономическим укладом большинства


развивающихся стран — государственным. Объективным интересам именно этой «персонифицирующей непосредственно госуклад и госсобственность» общности [244, с. 328] в наибольшей мере отвечает сегодня националистический компонент идеологии [123, с. 180—181]. И определение «буржуазный» применительно к национализму данной общности верно лишь в той мере, в какой путь развития, ею отстаиваемый, является капиталистическим. Впрочем, и использование категории «национализм» является здесь условным: по существу, в системе идеологических приоритетов «этакратии» понятие «нация» используется прежде всего как синоним понятия «государство». Вместе с тем буржуазный национализм в Европе (этногосударственный) и национализм правящих групп в развивающихся странах (государственный), различаясь по своему генезису и носителям, сходны по историческим функциям: консолидации общества в государственных границах и модернизации социально-экономических структур.
Существует, однако, еще одно различие между «двумя национализмами». Связано оно с сохраняющимся и подчас усиливающимся в условиях зависимого развития объективным приматом общенациональных задач. Именно это и является, по-видимому, основой живучести националистической идеологии в развивающемся мире. Такие общенациональные задачи, как борьба за равноправие развивающихся стран на мировой арене или мобилизация масс на борьбу с отсталостью, отвечают объективным социальным интересам правящих групп. Рассматриваемый с этой точки зрения национализм выступает как классовая идеология данных групп. Но достижение этих целей отвечает также и коренным интересам нации в целом, в том числе и того ее народного большинства, социальные устремления которого противостоят интересам «этакратии». Поэтому национализм в идеологиях развивающегося мира в большей мере отражает реальные общенациональные интересы и цели, чем классический буржуазный национализм в Европе XVII—XIX вв.
Специфическое для развивающихся стран соотношение национального и социалистического элементов в идеологии (социалистические концепции, отражающие преимущественно противоречия и задачи национального развития) видоизменяет здесь характер взаимодействия национализма и социалистической идеологии. В центрах капиталистической системы основным моментом этого взаимодействия был антагонизм. Буржуазия использовала национализм прежде всего как идеологическое оружие, направленное против классового сознания пролетариата. Научный же социализм возник в Европе XIX в. как интернационалистская идеология особого, отдельного класса — пролетариата, порывающая с господствующей национальной традицией.
В развивающемся мире отношения между национализмом я социалистической идеологией более сложны. Между ними дей112


ствнтелъно существуют реальные плоскости совмещения: не только национализм, но и социализм (во всяком случае, как идеология реальной революции) выступает здесь, как правило, от имени и во имя общности (народ), а не отдельного класса и опирается на национальную традицию; ряд тезисов (антиимпериалистические положения, в частности) идеологий, основанных на принципах революционного национализма и научного социализма, совпадают. К тому же мощный подъем антиколониальной борьбы в конце 50-х — начале 60-х годов значительно повысил революционные потенции национализма и тем самым, казалось, резко расширил объективные возможности его прогрессивной эволюции. Все это и дало основание говорить о трансформации радикального национализма в идеологии через антиимпериализм в социализм как о преобладающей тенденции и даже закономерности. Именно такой генезис социалистической идеологии признавался характерным для развивающегося мира в советской литературе конца 60-х — начала 70-х годов27. Наряду с указанием на двойственный характер национализма в развивающихся странах подчеркивалось, что социалистическая идеология вырастает в развивающемся мире в значительной степени на основе национализма, а не через отрицание его (как это было в развитых капиталистических странах); что выражающий общенациональные интересы и потребности национализм необходимо генерирует антикапиталистические и социалистические тенденции в концепциях революционной демократии [211, с. 279—280].
Однако исчерпание задач антиколониального этапа борьбы, изменения, происшедшие в развивающемся мире, начиная с 1973 г., заставили взглянуть на данный комплекс проблем поновому [127, с. 63, 71].
Бесспорно, что, пока существуют имперализм и зависимость, прогрессивное и демократическое содержание национализма в развивающихся странах сохраняется. Прогрессивная сторона национализма как идеологической конструкции, а также антиимпериалистический, подчас революционный характер многих из тех реальных движений, для которых национализм по-прежнему является и, возможно, долго еще будет являться символом веры, никоим образом не должны игнорироваться ни сегодня, ни в будущем. Причины этого в специфике социально-политического и идеологического развития в многоукладных обществах, воздействии комплекса «зависимость — отсталость» на это развитие, в тех особых трудностях, на которые наталкивается здесь рост социально-классового сознания. Противопоставление национализма антиимпериализму, прогрессу, революционной борьбе и т. п. на том, например, основании, что в последнее десятилетие империализм и реакция все настойчивее и не всегда безуспешно пытаются пользоваться националистическими лозунгами и принципами в своих целях, представляется классической сектантской ошибкой 28.
113


Но нельзя не видеть и то, что в последние полтора десятилетия в национализме развивающихся стран усилились нереволюционные, реформистские, антидемократические и антисоциалистические элементы.
Нарастание реформистской тенденции в современном национализме связано с общим усилением центристского начала в идеологии и политике правящих кругов, которым были отмечены 70-е годы. Об этом уже говорилось выше. Число стран, где национализм стал в эти годы главным элементом идеологии революционного движения, принял подлинно антиимпериалистическую направленность, крайне ограниченно. Несомненно, моменты национализма очень сильны в программе борьбы за новый мировой экономический порядок, однако, при всей своей прогрессивности и важности, они направлены не столько против империализма как системы зависимости, сколько против определенных форм и проявлений этой зависимости. В любом случае национализм, ограниченный рамками борьбы за НМЭП, не представляет угрозы для правящих кругов развивающегося мира, в том числе и придерживающихся правой ориентации.
Антидемократические же моменты в эволюции национализма с наибольшей силой проявлялись также в 70-х годах. В этот период возникла и получила развитие правонационалистиче.ская, по существу, проимпериалистическая идеология в таких странах, как шахский Иран и Марокко, Бразилия и Чили, Аргентина и Уругвай, впоследствии — Турция, Южная Корея. Общее усиление националистической тенденции оказалось в те годы выгодным для правоавторитарных режимов. Они смогли использовать национализм для укрепления своих позиций как внутри собственных стран, так и на международной арене. Такие режимы, как бразильский, чилийский и аргентинский, стремились, и подчас не без успеха, использовать националистические чувства масс. Позднее мировой экономический кризис и подъем демократической борьбы резко сузили сферу воздействия правонационалистической идеологии и ее притягательность для правящих кругов. Однако не исключено, что в будущем элементы этой идеологии, в наибольшей мере родственной собственно буржуазному национализму29, вновь проявятся в отдельных странах Азии и Африки. Отличным по идеологическому содержанию, социальной аудитории и массовости, но сходным.по реакционности и авторитарной окраске является и усилившийся в последние годы контрреволюционный традиционалистский, чаще всего религиозно окрашенный национализм в странах Востока, который выступает в прямом союзе с империализмом.
Изменения объективной роли национализма в развивающемся мире связаны также с нарастанием негативных тенденций в развитии нескольких режимов социалистической ориентации на Ближнем Востоке и в Тропической Африке. В свое время имен-
114


но опыт идеологического развития в этих регионах послужил основой для вывода о социалистической идеологии, утверждающейся в результате последовательной радикализации национализма. Между тем в 70-е годы дальнейшее усиление здесь элементов национализма в официальной идеологии сопровождалось фактическим вытравливанием из нее социалистических элементов, а кое-где послужило идеологическим оправданием смены ориентации. В свою очередь, укрепление капиталистических отношений в этих странах, усиление их связей с империализмом сопровождалось не ослаблением национализма в идеологии, а усилением его30. Сходные или параллельные процессы наблюдались в Латинской Америке (инволюция революционно-националистических режимов в Перу и Панаме). Наконец, иранская революция продемонстрировала новый для послевоенного периода феномен — взрыв национализма, направленного одновременно и против империализма и против социалистической идеологии, марксизма.
^Усиление антиреволюционных, антидемократических тенденций национализма развивающихся стран в значительной мере объясняет и изменение тактики империализма в отношении националистических лозунгов и течений. Общее неприятие их, характерное для 50-х и 60-х годов, сменилось в 70-е годы ставкой на реакционные, консервативные, а порой и реформистские националистические течения развивающихся стран. Поддерживая реакционную тенденцию национализма, стратеги Запада пытаются разобщить прогрессивные силы в каждой освободившейся стране и в развивающемся мире в целом (например, в рамках движения неприсоединения), противопоставить развивающиеся страны мировому социализму. Подобных примеров немало на Ближнем и Среднем Востоке, в Юго-Восточной Азии и т. д.
Важно отметить и другое: события 70—80-х годов показали ограниченность прогрессивности национализма как идеологической конструкции, его неспособность служить идеологической основой углубления антиимпериалистической борьбы на современном этапе. В этой связи некоторые представления 60-х годов об эволюции национализма и генезисе социалистической идеологии в развивающемся мире выглядят сегодня не столь убедительно. Представляется, в частности, что нынешняя дифференциация среди стран социалистической ориентации позволяет более четко провести границу между национализмом и социалистической идеологией правящих групп в этих государствах.
В странах, вставших на путь социалистической ориентации в 60-х годах, социалистические концепции действительно возникали на основе национализма. Однако впоследствии даже при эволюции режимов влево в «этатистской» идеологии правящих групп не появилось признаков качественного и поступательного сближения с научным социализмом.
Если же говорить о марксистско-ленинских убеждениях ли-
' 115


деров народно-демократических режимов, то они складывались не столько на основе радикализирующегося национализма, сколько на базе демократических и народных элементов революционной идеологии. Это относится и к идеологии социальной антифеодальной революции (Эфиопия, Афганистан), и к революции, направленной против буржуазной бюрократии (Конго), и к вооруженной антиколониальной борьбе (Ангола, НДРЙ, Мозамбик). Другим важнейшим фактором перехода революционного авангарда народно-демократических стран на марксистсколенинские позиции стала его особая восприимчивость к прямому идеологическому воздействию извне (сначала со стороны компартий метрополий — особенно португальской, затем — мирового социализма) 31. Речь идет, таким образом, о процессах и явлениях, отличных от тех, на которые опирается национализм, и даже противостоящих им32.
В Латинской Америке развитие научно-социалистической идеологии вне коммунистического движения происходило в основном не через полевение национализма, а через насыщение радикально-демократической идеологии элементами антиимпериализма, через народно-революционную идеологию к научному социализму. Данный процесс подтвердил и саму возможность развития «иной идеологии» к марксизму-ленинизму, и определяющую роль таких факторов этого развития, как антиимпериализм и вооруженная революционная борьба, и ту особую трудность, которую представляет для подобной эволюции преодоление специфически националистических элементов радикальной идеологии33.
В целом можно констатировать, что до сих пор в развивающемся мире процессы радикализации национализма и становления идеологии научного социализма развертывались в основном параллельно, а не как две стадии поступательного развития; носителями их пока выступают различные политические группы и течения. Эта тенденция, по-видимому, останется преобладающей и впредь. Процессы социальной и национальной дифференциации в развивающемся мире и растущее в мусульманских странах переплетение националистических элементов идеологии с религиозными становятся дополнительными и труднопреодолимыми препятствиями на пути эволюции идеологий, пронизанных антиимпериалистическим национализмом, к идеологии научного социализма.
Ход событий подтверждает, что и в развивающемся мире марксизм-ленинизм утверждается в конечном счете через преодоление национализма, вследствие революционного переворота в общественной жизни и общественном сознании. Подобно тому как борьба за общенациональные цели перестает на определенном этапе исторического процесса носить общенациональный характер 34, так и идеология, наиболее последовательно отражающая потребности этой борьбы, выходит за пределы националистических конструкций.
116


Все сказанное не означает неизбежность разрыва политического (и идеологического) союза между марксистами-ленинцами и националистическими силами в развивающемся мире. На новом витке исторического развития полностью сохраняют свою значимость и актуальность ленинские положения о необходимости такого союза, ибо и сегодня противоречия между национализмом правящих кругов (а иногда и буржуазии) развивающихся стран и установками империалистических центров не утратили своей остроты и специфики, не превратились в полный аналог межимпериалистических. Уже поэтому неправомерно ставить вопрос об исчерпании прогрессивной тенденции в этом национализме и возможностей сотрудничества между ее носителями и силами, представляющими социалистическую альтернативу развития. Напротив, именно вероятность длительного раздельного существования идеологий научного социализма и революционного национализма предполагает необходимость длительного, стратегического союза между двумя антиимпериалистическими течениями.
Такой союз, затрагивающий и сферу идеологии, необходим не только для борьбы против общего врага, но и для того, чтобы облегчить действительную эволюцию масс к установкам и ценностям социалистической идеологии. Закономерности эволюции массового сознания, особенно в обществах Востока, во многом отличны от тех, которые характерны для развития сознания идеологического. Именно с этим связаны главные трудности соединения научного, пролетарского социализма с национально-освободительным движением. В сфере массового сознания действительно неизбежны и длительное сосуществование элементов социализма и национализма, и периоды эволюции к первому на базе последнего; особо опасно форсирование процесса («бескомпромиссный разрыв с национализмом»), необходимы и возможны этапы, переходные ступени и даже «переходные идеологии»35 от революционного национализма и мелкобуржуазного социализма к марксизму.
С учетом всего сказанного особое значение приобретают процессы зарождения, развития и утверждения в идеологии и массовом сознании стран Азии, Африки и Латинской Америки интернационалистских элементов. В отличие от Европы XIX в. не столько становление идеологии рабочего класса — естественного носителя идей интернациональной солидарности, сколько потребности и реалии антиимпериалистической борьбы и особенно взаимодействие прогрессивных сил развивающегося мира и мирового социализма становятся здесь главными генераторами интернационализма36. Основными импульсами и направлениями данного процесса являются многосторонняя помощь мирового социализма антиимпериалистической борьбе, экономическому и культурному строительству в развивающихся странах; деятельность правящих марксистско-ленинских партий в этих странах и эволюция революционно-демократических течений к 117


научному социализму; борьба и постепенное усиление идеологического влияния компартий в ряде развивающихся государств; рост промышленного пролетариата.
Сегодня в некоторых странах Латинской Америки, Азии и Африки идеи революционной интернациональной солидарности проникли в толщу массового сознания или даже стали его доминантой (Куба). Речь идет прежде всего о странах, в которых был особенно велик общий накал социальной и демократической борьбы и народная, массовая борьба в наиболее прямых и очевидных формах была поддержана силами интернациональной солидарности. Народы — объекты такой солидарности — легче других становятся затем ее активными носителями.
Следует вместе с тем признать, что до сих пор в масштабах развивающегося мира в целом процесс возрастания притягательной и мобилизующей силы интернационалистической идеологии протекал крайне медленно, неравномерно, зигзагообразно. Преодоление подобной ситуации, внедрение в идеологические конструкции и массовое сознание идей интернациональной солидарности неразрывно связано с развитием социалистической идеологии.
§ 4. Социалистические концепции
Общенациональное движение против колониального гнета и нынешнее противостояние зависимости, стремление радикально настроенных правящих кругов к быстрейшему экономическому развитию и объективная тенденция к возвышению роли государства в общественной эволюции, борьба народных масс за социальную справедливость и классовая борьба пролетариата, воздействие примера и опыта мирового социализма и потребность в его поддержке против империалистических интервенций— все это нашло отражение в притягательности лозунгов социализма в развивающемся мире. Социализм объявлен официальной целью и государственной доктриной в половине арабских стран, во многих других странах Азии и Африки, в нескольких странах Карибского бассейна.
В этих государствах почти каждая динамичная и претендующая на серьезное влияние политическая группа берет на вооружение социалистические лозунги; почти всякое стремление к прогрессу рассматривается как социалистическое. Это говорит прежде всего о дискредитации буржуазной идеологии в освободившихся странах. Именно социализм — в противопоставлении «прибыли», «частному интересу», империализму — предстает здесь как адекватное эффективное средство для решения проблем зависимости и отсталости. Вместе с тем идея социализма выражает и стремления масс к социальной справедливости, к повышению их социально-политического статуса, материального и культурного уровня.
118


То обстоятельство, что от имени социализма выступают политические силы, представляющие различные альтернативы и варианты развития, определяет необходимость научной дифференциации концепции социализма в развивающихся странах. Речь идет прежде всего о различиях между марксизмом-ленинизмом (классовая идеология пролетариата и его ближайших союзников) и всеми иными социалистическими концепциями, среди которых, в свою* очередь, достаточно четко выделяются два основных течения: реформистско-прагматическое и революционно-демократическое 37.
В концепциях первого из этих течений, куда относятся подавляющее большинство национальных «социализмов», социалистическая терминология отражает прежде всего особые интересы господствующих групп, возведенные в ранг общенациональных. Таковы доктрины Н. Азикиве, Л. Сенгора, Дж. Кениаты, X. Бургибы в Африке, Джанаты парти в Азии и многие Другие.
Здесь же мы рассмотрим те социалистические идеологии, которые служат идейным выражением реальной некапиталистической альтернативы: марксизм-ленинизм и революционные, антиимпериалистические течения непролетарского социализма.
В основе их становления и развития лежит та объективная связь между антиимпериалистической и антикапиталистической тенденциями освободительного движения, которую открыл В. И. Ленин, и им же впервые отмеченное идеологическое воздействие успехов российского (сейчас — мирового) социализма.
О специфических трудностях и особенностях, с которыми связано распространение научно-социалистической идеологии в развивающемся мире, уже говорилось. В свое время сенегальский ученый Мамаду Ло писал, что марксизм предстает перед развивающимися странами в двойном аспекте: «Сначала как объяснительная модель процессов колонизации и затем как техническая модель экономического роста» (цит. по [124, с. 40]). Однако сегодня в развивающемся мире речь идет уже не только о «допущении» научного социализма в иные идеологические конструкции, но и об идеологическом воздействии его как теории в целом и в широких масштабах.
С одной стороны, в ряде случаев происходит процесс постепенного перехода «стихийных социалистов» на позиции марксизма. С другой — расширяется организационная сеть и социальная база партий и групп, берущих на вооружение теорию научного социализма. Этот процесс развертывается не только в странах, недавно освободившихся от колониализма, но и в Латинской Америке, где уже давно сложились политические традиции рабочего и антиимпериалистического движения. Сегодня на этом континенте борьба за революционное преодоление противоречий зависимого среднеразвитого капитализма практически повсеместно происходит под руководством организаций, идеологией которых является или становится марксизм-лени119


низм. После кубинской революции в ходе схватки сил, представляющих полярные альтернативы развития, стала преодолеваться и теоретическая слабость революционного движения. В Латинской Америке бурно идет процесс творческого развития марксистской теории. Сама массовость классовой и революционной борьбы способствует здесь преодолению ситуаций, когда тактические разногласия между революционными силами вторгаются в идеологическую сферу. В то же время устойчивая марксистская традиция, материализованная в деятельности компартий, а в последнее двадцатилетие и в существовании и воздействии революционной Кубы, создает естественный центр притяжения для революционных течений, исходной идеологией которых не был марксизм. Важными факторами эффективности и быстроты этого взаимодействия являются языковое и культурное единство континента, относительная слабость этнического национализма, а также весьма своеобразные и в целом относительно благоприятные для распространения идеологии научного социализма отношения между марксизмом и господствующей религией.
Большая, нежели на Востоке, идеологическая однородность социалистических концепций в Латинской Америке связана с тем обстоятельством, что реформистские тенденции и идеологии по большей части не были здесь облечены в социалистическую форму. Положение стало меняться в 70-е годы в связи с активными действиями международной социал-демократии и социал-демократизацией ряда популистских и ультралевых организаций. Но и сегодня влияние идеологии научного социализма в социалистических концепциях остается здесь преобладающим; известный рост социал-реформизма сопровождается переходом на идеологические позиции марксизма ряда леворадикальных и левокатолических движений. Однако в массовом сознании трудящихся большинства стран Южной Америки (и Мексики) еще очень сильно влияние буржуазного реформизма. Устойчивость этого популистского влияния, относительно медленное (в предреволюционный период) созревание в массах элементов классового сознания представляет сегодня главную трудность для процесса укоренения социалистической идеологии на континенте. Именно в связи с этим некоторые революционные лидеры ставят вопрос о «народной идеологии» как необходимом переходном этапе в развитии массового (в том числе пролетарского) сознания от популистско-реформистской идеологии к классовой идеологии пролетариата (см. [371, 1984, № 329]) 38.
В иной социальной среде, в иной исторической ситуации развиваются социалистические идеологии в странах Африки и Азии. Преобладание в социальной структуре непролетарских трудящихся масс, особо тесная связь рабочего класса с мелкобуржуазной и маргинальной средой и все еще низкий уровень его классового противостояния эксплуататорам, сила традицио120


налистских, националистических, религиозных элементов создания— все это затрудняет глубокое и цельное восприятие научного социализма нс только антиимпериалистически настроенными массами, но и революционными, ориентирующимися на социализм партиями. В этих регионах марксизм зачастую воздействует на освободительное движение не непосредственно (деятельность марксистских партий) и не как целостное мировоззрение, а через элементы научного социализма в идеологии революционной демократии. Подобная ситуация и выдвинула здесь в качестве ключевой проблемы развития научного социализма вглубь и вширь вопрос о взаимоотношениях коммунистов и революционных демократов.
О политических аспектах вопроса речь пойдет ниже (гл. 7). Здесь же отметим, что, как бы ни складывались эти взаимоотношения, именно идеология всегда остается сферой самостоятельной, конструктивной деятельности компартий. Коммунисты стремятся творчески развивать и применять теорию марксизма в своеобразных условиях своих стран, прилагают большие усилия по распространению в массах современных взглядов [304; 336, с. 289—308]. Серьезное внимание они уделяют и изучению культурного наследия своих народов, упорно борются за сохранение и пропаганду наиболее прогрессивных элементов и сторон национального духовного богатства [113; 270].
Однако и эта деятельность коммунистов нередко обостряет их отношения с революционными демократами, которые свято оберегают свою монополию не только на власть, но и на идеологию. Не менее важно и то обстоятельство, что такие неотъемлемые черты идеологии коммунистов, как интернационализм и научность (атеизм), не всегда понятные и приемлемые для масс (особенно в мусульманских странах), используются противниками и соперниками коммунистов для политического наступления против марксистско-ленинских организаций и даже для развязывания антикоммунистического террора.
Но носители идеологии научного социализма в развивающемся мире сталкиваются не только с объективными трудностями, с особой силой фронтального идеологического сопротивления — активного или пассивного. Их подстерегают и опасности иного рода. Это — дробление партий и течений, характерное для ситуаций, когда идеология длительное время не может обрести опору в массах. Это механическое заимствование прошлого исторического опыта без учета специфики развивающегося мира, сложившегося положения, без опоры на прогрессивные национальные традиции39. Но это и утрата принципиальных ориентиров при попытках приспособиться к местной ситуации, к традиционалистским или конформистским настроениям масс, к специфике национальных традиций, к интересам правящей группы и т. д.; в подобной ситуации от марксистской идеологии остаются лишь отдельные конструкции, интегрированные в качественно иные концепции, или вообще лишь лозунги и формулы, 121


которые могут служить камуфляжем даже для процессов социальной инволюции.
Подобные тенденции идеологического и организационного развития не преодолеваются сами по себе после завоевания власти революционными силами. К складывающейся при этом ситуации вполне приложимы, на наш взгляд, слова В. И. Ленина о том, что «отсталые или отстающие в своем развитии экономические отношения постоянно ведут к появлению таких сторонников рабочего движения, которые усваивают себе лишь некоторые стороны марксизма, лишь отдельные части нового миросозерцания или отдельные лозунги, требования» [44, с. 65].
Бесспорно, влияние, опыт, помощь мирового социализма частично нейтрализует тенденции к деформации. Примеры Кубы, МНР и Вьетнама, НДРЙ и Эфиопии говорят, что трудности эти в принципе преодолимы и при определенных объективных и субъективных условиях целостная идеология научного социализма может прочно утвердиться в сознании авангарда и масс развивающихся стран.
Однако в большинстве этих стран характерные черты национально-освободительного движения и особенности возникновения социалистических компонентов его идеологий обусловливают устойчивую качественную разнородность социалистических концепций в развивающемся мире. При этом в афро-азиатских регионах преобладающими являются на данном этапе концепции, родственные мелкобуржуазному социализму Европы XIX в. и в то же время качественно отличные от него. Политические течения — носители этих концепций — выражают прежде всего тенденцию независимого, антиимпериалистического, а подчас и некапиталистического развития. Идеология соответствующих течений включает в себя отдельные элементы марксистской теории.
Наиболее распространенным течением этого типа с 60-х годов является революционно-демократическое. Учитывая неоднозначность толкования данной категории в нашей литературе, уточним, что мы имеем в виду идеологию, исходным, а в большинстве случаев и постоянным определяющим моментом которой является национализм; социально-политические силы, которые, проповедуя или осуществляя программу общедемократических преобразований и ориентируясь на социалистическую перспективу, видят в социалистических (как они их понимают) решениях прежде всего наиболее действенное средство осуществления национальных целей. Не разделяя субъективно марксистско-ленинских взглядов, силы эти под влиянием самой логики борьбы в той или иной форме объективно способствуют распространению в массовом сознании социалистических или, во всяком случае, антикапиталистических элементов.
Подробная характеристика идеологии современной революционной демократии содержится в гл. 4. Здесь же отметим, что, 122


строго говоря, идеология эта не является классовой. Не только потому, что революционные демократы объединяют социальноразнородные силы, но и потому, что этот блок в отличие от народно-революционной коалиции или популистского (буржуазнореформистского) блока не возглавляют политические силы, четко ориентирующиеся на одну из главных формационных альтернатив развития.
Идеология революционной демократии непосредственно выражает устремления антиимпериалистического крыла правящих кругов. И опосредованно — тягу масс, низов, еще не ставших сознательным субъектом социально-политической борьбы, к независимости и социальной справедливости. Идеологию эту можно рассматривать как переходную, коалиционную, не забывая при этом об усилении различий между ее радикальной и умеренной тенденциями. Эта дифференциация сравнительно однородной двадцать лет назад идеологии стала ныне очевидной 40.
Дело не ограничивается внутренней дифференциацией в рядах течения. Как уже отмечалось, становление «второго поколения» режимов социалистической ориентации закономерно сопровождалось кристаллизацией нового, по существу, идеологического течения. Оно возникло в своеобразной промежуточной зоне между революционно-националистическим течением (о котором только что говорилось) и идеологией пролетариата, на базе «революционного сознания, близкого к классовому» [229, с. 17]. Речь идет о своего рода антиимпериалистическом «предпролетарском социализме», об идеологии, в которой социализм Одновременно выступает и как цель, и как средство национального освобождения. В рамках этой идеологии принятие основных теоретических положений научного социализма сочетается со стремлением к возможно более полной адаптации марксизма к особенностям социальной ситуации и массового сознания [184, с. 101 —102]. В частности, постановка и решение в концепциях данного течения наиболее трудной теоретической проблемы — о классовой основе социалистического развития в докапиталистических обществах («авангардная партия», выполняющая роль авангардного класса; «готовящая» такой класс через революционную борьбу, завоевание власти народом, созидательную деятельность политического авангарда), особо четко выражают специфику инверсионного типа общественного развития [184, с. 180—184; 198—200]. Идеологию эту можно, по-видимому, определить как народно-революционную, интернационалистическую; политическими ее носителями стали партии авангардного типа, строящие свою деятельность на марксистско-ленинских принципах 41.
Очевидно, что в данном случае мы имеем дело с идеологией, которая в принципе намного ближе к научному социализму, чем к революционно-националистической идеологии.
С конца 50-х — начала 60-х годов широкое распространение в развивающемся мире получили и социалистические концепции 123


ультралевых течений42. Усиление социальной напряженности в обществе, раздираемом острейшими, многообразными, не знающими быстрых решений противоречиями; кризис прежних социально-политических ценностей; антифеодальные настроения крестьян, антимонополистические — мелкой буржуазии, антибюрократические— интеллигенции и мелких служащих, психологический комплекс неустроенности, неуверенности, «кризиса надежд» у маргиналов и части рабочих, некоторые особенности политического сознания наемных работников нефизического труда; трудности становления классового сознания пролетариата (в частности, в условиях созревающей революционной ситуации)— все это нашло отражение в росте левого экстремизма. К социально-психологическим факторам, создающим объективную почву, историческую возможность для возникновения подобного течения в идеологии и политике развивающегося мира, присоединялись иные — субъективные, идущие непосредственно из сферы политической борьбы. Это — глубина разрыва между радикальными устремлениями революционной интеллигенции и ограниченностью ее возможности повести за собой массы; реакция на квиетистские тенденции и правые уклоны в революционном движении и на контрреволюционный террор; трудности и, главное, отдаленность результатов повседневной борьбы и героическая романтика герильи, влияние экстремистской, а затем «новой левой» пропаганды. Все это в целом и обусловило относительно быстрое распространение ультралевых течений в 60-е годы в обстановке нарастания антиимпериалистической, демократической и социальной борьбы в развивающихся странах.
Ультралевая идеология и ее противоречия отражали объективные, реальные противоречия зависимого развития. Речь шла об утопической попытке одним политическим (как правило, опирающимся на вооруженную борьбу) ударом решить гигантские проблемы, порождаемые новыми формами зависимости и традиционной отсталостью. Сама суть этих проблем, необходимость и особенно срочность их решения ощущались многими из ультралевых достаточно точно43.
Для выхода из тупиков зависимого развития ультралевые предлагали особую трактовку социализма. Классовый анализ соседствовал в их идеологии с «социально-географическим» (эксплуатирующий Север — эксплуатируемый Юг), в революционный абсолют возводилась ниспровергающая сила утопий. Б большинстве случаев для ультралевых характерна недооценка революционного потенциала рабочего класса, преувеличение или, напротив, полное отрицание революционных потенций других групп и классов, составляющих социальную базу освободительной борьбы. В целом ультралевые концепции представляли собой синтез (а чаще — эклектическую смесь) антиимпериалистических и антикапиталистических идей, взятых из марксизма, политических формул революционного народничества, анар124


хии, элементов науки и утопии, «ультраинтернационализма» и национализма, элитаризма и приспособления к предрассудкам масс. Нередко в них присутствовали и моменты «антикомпартизма», отталкивания от реального социализма.
Пути эволюции ультралевой идеологии в различных социально-политических ситуациях развивающегося мира не совпадают.
В афро-азиатских странах идейные установки ультралевых сил носили и носят преимущественно политический характер, отличались меньшей «теоретичностью», четко выраженной националистической окраской. Экстремистским идейным конструкциям в странах Юго-Восточной Азии свойственна целостность и агрессивность, зачастую основанная на ультралевом примитивизме, этническом национализме и т. п. В силу этого ультралевая идеология революционно-антиимпериалистического типа неоднократно превращалась здесь в реакционную идеологию общественного вырождения. В этом плане трагедия Кампучии стала, по-видимому, на целую историческую эпоху примером и предостережением, воплощенной антиутопией, выявившей чудовищный потенциал идеологии отрицания современной цивилизации.
Что касается Латинской Америки, то здесь в идеологии ультралевых значительно сильнее воздействие традиционных и новейших левацких течений Европы. Сами разделительные линии между марксизмом и идеологией «ультра» здесь во многом напоминают о противостоянии марксизма и бланкизма (в меньшей мере — анархизма). В конструкциях идеологов латиноамериканских ультралевых отчетливо выражен научный элемент. Вместе с тем для этих идеологов особенно характерны абсолютизация метода (вооруженная борьба, герилья), отрицание роли партии как руководителя революции, элитаристские тенденции. Однако, в отличие от Азии и Африки, идеологическая ультралевизна порождалась здесь преимущественно политическими, а не социальными моментами. Поэтому политические изменения 70-х годов быстро сузили круг ее носителей и приверженцев этой идеологии. Большинство вчерашних ультралевых переместились на позиции, близкие марксистско-ленинским, в ряды леворадикальных организаций.
Идеологические обоснования форсирования революционного процесса могут стать главным компонентом идейных концепций, своеобразной догматической, доктринерской ортодоксии. Но они могут служить и добавлением к левонационалистической, революционно-демократической основе. В этом случае можно говорить об ультралевом варианте радикализированного национализма. Однако, даже не являясь определяющими, элементы ультралевизны могут отрицательно влиять на идеологию и судьбу революционного режима. Стремление начать непосредственно социалистическое строительство без предварительного решения задач общедемократического характера, перепрыгивание через 125


этапы, ускорение процесса обобществления средней и мелкой собственности, насилие но отношению к «несознательным массам» облегчают возможности контрреволюции и империалистической интервенции (как было в Афганистане в 1979 г., в Гренаде в 1983 г. и т. д.).
Вскрывая объективные корпи идейных заблуждений ультралевых, ведя острую идеологическую, а подчас и политическую борьбу с ними, коммунисты в то же время проводят дифференцированную политику в отношении различных их групп, стремятся вовлечь подлинно революционные элементы этого течения в общую борьбу против империализма и капитализма. Такую же позицию занимают коммунисты по отношению к сторонникам других разновидностей социалистической (антиимпериалистической и антикапиталистической) идеологии. Это относится и к идеологии революционного христианского социализма, возникающей на стыке марксистского, революционно-демократического (гуманистического), ультралевого и религиозного мировоззрения в Латинской Америке, и к идеологическим левореформистским конструкциям, кристаллизующимся на ином стыке идеологий, под воздействием современных идеологических влияний Запада.
Следует, наконец, упомянуть о концепциях революционных движений леворадикального толка, распространенных прежде всего в Латинской Америке, а также в некоторых странах Среднего Востока (Иран, Турция). На наш взгляд, в данном случае говорить об особом виде социалистической идеологии неправомерно. Идеологией большей части этих движений является научный социализм. Хотя не все аспекты марксистско-ленинской теории усвоены лидерами этих движений в равной мере, а в их трактовке марксизма-ленинизма подчас присутствуют утопические, ультралевые или, реже, националистические (или «еврокоммунистические») компоненты, научный социализм является или становится основой их мировоззрения, остальные же влияния не определяют природу их исторического действия. Поскольку же «на периферии» леворадикальных организаций существуют движения, где немарксистские моменты идеологии становятся определяющими, речь опять-таки идет не об особой разновидности социалистической идеологии, но об уже знакомых нам концепциях революционно-демократического, ультралевого, революционно-католического (или левореформистского) направления.
В целом специфика взглядов левых радикалов в наибольшей мере схожа с особенностями идеологии авангардных партий стран социалистического развития в переходный период. И связана эта специфика прежде всего с особенностями генезиса («марксизм герильи» — в отличие от «марксизма фабрики»), со слабостью идеологической традиции и марксистского образования— естественными результатами развития вне рамок международного коммунистического движения.
126


Многие характерные черты социалистических концепции в развивающемся мире, сам факт их качественной разнородности и ее устойчивость в решающей мере объясняются спецификой (по сравнению с Европой) генезиса и социального носителя социалистических тенденций в развивающемся мире. В Европе революционные социалистические теории развивались как классовая идеология, оформлялись и складывались в основном в русле международного рабочего движения. В Латинской Америке, Азии и Африке социалистические концепции чаще всего выражают интересы социально-разнородной, но объединенной стратегическими целями социально-политической коалиции; качественно разнородным является здесь и сам пролетариат; идеологические импульсы в значительной мере приходят извне и по-разному преломляются в различных национальных и региональных ситуациях, в разной социальной среде. Возникающая на этой почве тенденция к политико-организационному плюрализму авангарда не только проистекает из разнородности социалистических идеологий, но и закрепляет последнюю.
Как мы видели, непролетарские, полупролетарские в своей основе массы, сознание которых отягощено грузом традиций, в любом случае интерпретируют идеи социализма в соответствии с устоявшимися представлениями, сквозь призму традиционной психологии. В таких условиях распространение концепций непролетарского социализма может стать важной ступенью в процессе перехода на позиции научного социализма, но может оказаться и труднопреодолимым препятствием для его укоренения в массах, а может привести и к вырождению научной идеологии. Подчас эти моменты чередуются в ходе идеологической эволюции.
Освобождаясь от доктринерского и догматического сектантства, от иллюзий «легких путей» решения этой проблемы, коммунисты развивающихся стран все яснее отдают себе отчет в ее объективном характере, сложности и долговременности. Думать, что мыслима социальная революция без восстаний маленьких наций в колониях и в Европе, без революционных взрывов части мелкой буржуазии со всеми ее предрассудками, без движения несознательных пролетарских и полупролетарских масс против помещичьего, церковного, монархического, национального и т. п. гнета, — думать так значит отрекаться от социальной революции [60, с. 54]. Это положение определяет подход марксистов-ленинцев к вопросу об отношении к «непролетарскому, антиимпериалистическому социализму» и его носителям; решающими здесь являются интересы революционной практики, императив антиимпериалистического единства.
Идеологическое размежевание неизбежно там, где расхождения действительно носят идеологический характер, но эти необходимые моменты идеологической борьбы должны быть подчинены интересам революционного движения. «Абсурдно думать о предварительном уничтожении идеологии возможного союзни127


ка, так как пока он существует как социальная сила, будет существовать и его идеология» [116, с. 272—273]. Постоянно ставить вопрос об идеологических разногласиях с революционными непролетарскими социалистами (не говоря уже о разногласиях тактических) во главу угла, объявлять преодоление этих разногласий предварительным условием единства представляется в развивающихся обществах сугубо ошибочным решением проблемы. Подобная позиция практически может привести к самоустранению от революции и тем самым к отходу от той идеологии, интересы которой отстаиваются. Однако тот же примат интересов революционного преобразования в определенной ситуации может продиктовать необходимость решительного идеологического выступления марксистско-ленинских организаций и против колебаний союзников в ключевые моменты революции, и против элементов вырождения в собственных рядах.
Дальнейшее общественное развитие стран Азии, Африки и Латинской Америки, рост пролетариата и развитие его классового сознания, обострение антиимпериалистической и классовой борьбы будут способствовать изменению нынешнего соотношения тенденций в «социалистическом секторе» идеологического спектра. Неизбежно дальнейшее усиление влияния идей марксизма-ленинизма, что наглядно показывают нынешние процессы в Тропической Африке и Центральной Америке. Неизбежна идеологическая дифференциация концепций революционно-демократического направления. Сближение части из них с научным социализмом будет, по-видимому, сопровождаться появлением новых идеологических конструкций. Схожая эволюция, хотя и в меньших по охвату масс масштабах, вероятно, будет происходить с идеологиями ультралевого направления. Наконец, в среднесрочной перспективе можно ожидать роста влияния антиимпериалистических идеологий левореформистского типа, а быть может, их большей однородности.
Бытующим в развивающемся мире формулам «против масс» (правый тоталитаризм), «без масс» (авторитаризм), «для масс» (патернализм, популизм), «при ограниченном участии масс» (реформизм) носители революционной альтернативы противопоставляют свой принцип сознательного участия масс в процессе принятия решений. А это невозможно без усвоения ценностей революции и социализма массовым сознанием. ш
От внедрения и углубления идей научного социализма, от органичности соединения их с национально-освободительным движением будет в решающей мере зависеть перестройка сознания масс на антиимпериалистической, демократической и интернационалистской основе. Рассчитывать на то, что эта задача будет решена быстро, не приходится. Но лишь с решением ее независимое, революционное и социалистическое развитие на периферии мирового капитализма станет необратимым.


Глава 4
СТРАНЫ социалистической ориентации И СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ
Рассмотрение конкретных проблем революционного развития в зоне национально-освободительного движения мы начинаем со стран Африки и Азии, которые, не входя, как правило, в мировую систему социалистического хозяйства и не имея пока развитых производственных отношений социализма, провозгласили вместе с тем своей целью построение социалистического общества; государств, где традиционные эксплуататорские классы и слои лишились ключевых позиций власти.
Критерии выделения этих стран в особую группу носят в основном надстроечный характер. По уровню развития производительных сил, по ведущему (государственному) укладу, по ряду социальных параметров страны социалистической ориентации и социалистического развития не отличаются качественно от многих других государств Азии и Африки. Отличительными являются, однако, политическая воля, политико-идеологический облик власти, социально-экономический курс и провозглашенные перспективы развития.
«Развитие этих стран по прогрессивному пути происходит, конечно, не одинаково, идет в сложных условиях, — отмечалось на XXVI съезде КПСС. — Но основные направления сходные. Это — постепенная ликвидация позиций империалистических монополий, местной крупной буржуазии и феодалов, ограничение деятельности иностранного капитала. Это — обеспечение народному государству командных высот в экономике и переход к плановому развитию производительных сил, поощрение кооперативного движения в деревне. Это — повышение роли трудящихся масс в общественной жизни, постепенное укрепление государственного аппарата национальными кадрами, преданными народу. Это—антиимпериалистический характер внешней политики этих стран. В них крепнут революционные партии, выражающие интересы широких масс трудящихся» [82, с. 12].
Рассматриваемая группа государств представляет собой самую молодую из общественных систем развивающегося мира. Границы ее наиболее подвижны, будучи производными не столько от относительно устойчивой природы базиса, сколько от характера надстройки данных обществ. По тем же причинам границы эти и в каждый данный момент в какой-то мере условны.
5 Зак. 1347 1QQ


Не всегда строго демаркированы границы между странами социалистического развития и социалистическими странами; в еще большей мере это относится к рубежу, который отделяет страны социалистической ориентации от государств, идущих по капиталистическому пути, особенно от тех из них, чьи режимы проводят относительно прогрессивную политику.
С поправками на все эти обстоятельства можно сказать, что речь идет о 15—20 странах Тропической Африки и Ближнего Востока, в большинстве своем средних по размеру. (За пределами этих регионов существует лишь одно государство социалистической ориентации — Бирма.) Проживает в этих странах всего 150—170 мли. человек. Однако их роль в развитии национально-освободительной борьбы, в определении судеб развивающегося мира несравненно выше их удельного веса в его населении или ресурсах.
Общества социалистического развития и социалистической ориентации представляют собой авангард национально-освободительного движения в Азии и Африке; процессы их возникновения и консолидации обозначают сегодня магистральное направление развития этого движения. Процессы эти достаточно сложны и противоречивы, и в данном плане события 70-х годов внесли существенные коррективы -в несколько эйфорические представления предыдущего десятилетия. «Садатовский термидор» и сходные процессы в некоторых иных странах, с одной стороны; возникновение — первично в рамках категории «страны социалистической ориентации» — народно-демократических режимов (НДРЙ, Эфиопия, Ангола, Мозамбик и др.) — с другой, привели к существенному изменению наших представлений о сущности и перспективах социалистической ориентации; поставили вопрос о качественной разнородности явлений и процессов, охватываемых этим понятием; заставили вернуться к ряду общетеоретических проблем, связанных с некапиталистическим развитием.
Все это и определяет как содержание, так и структуру главы. После рассмотрения некоторых теоретических вопросов темы и уточнения соответствующей терминологии исследуются те два основных процесса — инволюционный и прогрессивный, которыми отмечено развитие данной группы стран в последнее десятилетие.
§ 1. Сущность и основные варианты некапиталистического развития
Классики марксизма-ленинизма выдвинули идею о возможности перехода отсталых стран к социализму, минуя капитализм. Непременным условием такого перехода Маркс и Энгельс считали помощь со стороны победившего пролетариата промышленно развитых государств [10, с. 445—446].
330


В. И. Ленин, выступая на II Конгрессе Коминтерна, говорил: «Можем ли мы признать правильным утверждение, что капиталистическая стадия развития народного хозяйства неизбежна для тех отсталых народов, которые теперь освобождаются и в среде которых теперь, после войны, замечается движение по пути прогресса. Мы ответили на этот вопрос отрицательно» [73, с. 245—246]. И далее Ленин подчеркнул, что с помощью пролетариата передовых стран отсталые страны могут перейти к советскому строю и через определенные ступени развития — к коммунизму, минуя капиталистическую стадию развития» [73, с. 246].
В гл. 1 уже был рассмотрен вопрос о закономерности социалистической тенденции в обществах, где капитализм не сложился как формация. Некапиталистический путь развития и является выражением этой закономерности. Речь идет о возможности миновать целую общественную формацию или, по крайней мере, центральные и заключительные этапы, ее, покинуть путь капиталистического развития до того, как успеет консолидироваться структура буржуазных отношений.
Некапиталистический путь — это особый «маршрут к социализму» для обществ со слаборазвитой многоукладной экономикой, с преобладанием традиционных, религиозных, националистических моментов в общественном сознании. Это—переходный исторический этап и вместе с тем длительный исторический процесс межформационного развития, в ходе которого решается задача — подвести «докапиталистические» страны к порогу социализма. В коллективной работе «Социалистическая ориентация освободившихся стран» некапиталистический путь определяется как «своеобразный переходный этап, когда создаются материальные, социальные и культурные предпосылки для строительства социализма; это предсоциалистический этап, когда революционно-демократическое государство осуществляет социалистическую ориентацию на демократические, антиимпериалистические, антифеодальные преобразования с перспективой ориентации на социализм» [226, с. 34].
Отстранение эксплуататорских групп от ключевых позиций политической власти — исходный рубеж некапиталистического пути, хотя и не всегда власть эта переходит в руки марксистсколенинских партий или движений. Возможность руководства обществом на первых этапах данного процесса со стороны сил, не являющихся носителями идеологии пролетариата, равно как и высокая степень обратимости данного процесса, отличает его от социалистических революций в капиталистических странах.
Мировая система социализма, обеспечивающая условия для относительно быстрой ликвидации колониализма и развития борьбы за экономическую независимость, создает, как мы видели, и реальную возможность становления некапиталистической альтернативы, усиливая и консолидируя главные, внутренние импульсы этой эволюции.
5* V 131


Способствуя успешному развитию, а затем и-защите национально-демократических революций, помогая высвобождению новых национальных государств из грабительского механизма капиталистического мирового хозяйства, воочию демонстрируя преимущества социалистического строя, мировая система социализма выполняет функции объективного социального авангарда по отношению к освобождающимся от империалистического ига народам. Это создает возможность идти к социализму уже сейчас, не дожидаясь того времени, когда рабочий класс указанных стран даст этому развитию устойчивое социальное (а не только идейно-политическое) руководство.
До настоящего времени ленинская идея относительно возможности для отсталых стран миновать капиталистическую стадию развития реализовалась или реализуется в четырех основных вариантах в зависимости от природы политико-идеологической надстройки революционного общества, а также, в известной степени, от характера социальной опоры сил, возглавивших процесс некапиталистических преобразований, от ритма и этапов этих преобразований:
A) На преимущественно докапиталистических окраинных территориях государства победившей диктатуры пролетариата (Средняя Азия, Казахстан, ряд районов Кавказа и Дальнего Севера России). Специфический подвариант подобного развития продемонстрировала пограничная с СССР Монгольская Народная Республика (МНР);
Б) в странах Восточной и Юго-Восточной Азии, где антиимпериалистическая борьба и возникшие в ходе ее государства были возглавлены коммунистическими партиями;
B) в тех странах Тропической Африки и Юго-Западной Азии, где победоносная вооруженная антиимпериалистическая (антифеодальная) борьба руководилась революционными силами, вставшими в ходе ее развития на платформу научного социализма;
Г) в странах Азии и Африки, в которых антиимпериалистически настроенные непролетарские революционеры провозгласили выбор в пользу социализма.
Проблемы первого из названных вариантов некапиталистического развития не входят в круг исследуемых в настоящей работе. Приведем лишь важное для понимания вопросов, о которых речь пойдет дальше, замечание советского исследователя Р. А. Ульяновского: «Монголия, Тува и особенно советские республики Средней Азии были, по существу, изолированы от капиталистического мира, не зависели от мирового капитализма ни в экономическом, ни в политическом отношениях> [142, с. 12].
Второй вариант—переход к строительству социализма, минуя капитализм, под руководством коммунистических партий — также не является непосредственным предметом данного исследования. Вместе с тем для теоретического осмысления проблемы 132


в целом важно уяснить место данного явления в общей проблематике некапиталистического развития.
Руководители братских партий Вьетнама и Лаоса характеризуют природу революционных процессов в своих странах следующим образом. Вьетнам, указывает генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Вьетнама Ле Зуан, это бывшая колониальная и полуфеодальная страна, вставшая «на путь непосредственного перехода к социализму, минуя сталию капиталистического развития» [351, 1977, № 15, с. 96]. Генеральный секретарь ЦК Народно-революционной партии Лаоса Кейсон Фомвихан писал в начале 1977 г., что «национально-демократическая революция в Лаосе находится в своей завершающей стадии»; начинается социалистическая революция. «Наша страна,— продолжал он, — вступает на путь социалистического строительства, минуя стадию капиталистического развития» [238, с. 16].
Как видно из приведенных высказываний, Вьетнам и Лаос идут к социализму, «минуя стадию капиталистического развития». Путь страны, минующей капитализм, естественно, некапиталистический. Имеет смысл уточнить и подчеркнуть это, поскольку во многих работах, посвященных проблеме некапиталистического пути, о Вьетнаме, Лаосе, КНДР, китайской революции вообще не упоминается. Видимо, потому, что здесь революция и революционная власть с самого начала были возглавлены коммунистическими партиями. Между тем с начала 60-х годов понятие «некапиталистический путь» подчас трактовалось в нашей литературе ограничительно, примерно как «движение отсталых стран к социализму без руководства компартий» («без диктатуры пролетариата»), «под руководством непролетарских революционных сил» или как «начальные этапы» такого процесса. При этом подразумевалось, что неизбежное изменение характера власти в пользу сил, руководствующихся идеологией рабочего класса (политическая социалистическая революция), означает завершение некапиталистического пути развития. При подобном толковании понятия «некапиталистический путь» и «социалистический путь», революция, возглавленная коммунистами, относились к сугубо различным (по определению) историческим процессам или к различным фазам одного процесса Ч
Однако, на наш взгляд, рассматривать социалистические революции в докапиталистических (многоукладных) странах как процесс, находящийся вне рамок некапиталистического развития (в ленинском понимании этой категории), совершенно неправомерно. Ленинская концепция некапиталистического пути обозначала направление (и подчеркивала длительность, многоэтапность) процесса: от «докапитализма» (или «раннего», не сложившегося в господствующий способ производства капитализма) через антиимпериализм и революционную народную власть, в «обход» капитализма — к социализму; при этом В. И. Ленин не касался вопросов о том, под чьим политическим 133


руководством, через какие конкретные этапы будет совершаться данный процесс. С этой точки зрения социально-экономическое содержание первых этапов некапиталистического пути в достаточной мере сходно для всех его вариантов. В любом случае приходится начинать с реализации антиимпериалистических задач, с создания новых производительных сил, развитой экономики. Другое дело — сфера политики, идеологии. Здесь марксистская, научно-социалистическая линия в одних случаях может быть взята с самого начала; в других она кристаллизуется постепенно; в третьих она так и нс побеждает, и тогда возможность вырождения или перерождения социалистического курса резко возрастает.
И в такой стране, как Вьетнам, имел место процесс реализации общедемократической программы, соответствующей начальному этапу некапиталистического развития. Но она была осуществлена здесь в исторически сжатые сроки, поскольку проводилась решительно, последовательно, при опоре на трудовые массы и с ясным пониманием задач последующего, т. е. социалистического, этапа. Все это было связано с характером политической власти в стране.
В. И. Ленин указывал, что «никакое восстание не создаст социализма, если он не созрел экономически» (71, с. 193]. Ни во Вьетнаме, ни в Лаосе социализм экономически еще не созрел даже сейчас 2. Но восстание может создать такой политический режим, который даст импульс всему процессу перехода к социализму. И даже если к моменту революционного восстания в стране почти нет промышленного пролетариата (Лаос), но уже имеется партия, представляющая интересы и идеологию нарождающегося рабочего класса и решившая вести общество к социализму, началом долгого и многоступенчатого пути «перехода к социализму, минуя капитализм», можно считать именно это восстание.
В подобных условиях (Вьетнам, Лаос, КНДР) отпадает и необходимость разграничения понятий «некапиталистический путь» и «социалистический путь». Оба эти понятия подходят для определения этапа развития, который наступил вслед за установлением революционной, народно-демократической власти, объективно выполняющей функции диктатуры пролетариата и действующей на основе марксистско-ленинской теории. С этого момента надстройка становится социалистической, в политикоидеологической сфере господствуют принципы научного социализма. Однако несоответствие ее «отсталости способа производства» делает необходимым особый и достаточно длительный этап общественной эволюции, который, на наш взгляд, и определяется понятием «некапиталистическое развитие». Вопрос о «верхней границе» данного этапа, о критериях исчерпания его объективных задач и перехода к этапу непосредственно социалистического строительства, на наш взгляд, еще не решен полностью.
134


Непосредственным предметом нашего анализа являются те варианты некапиталистического развития, которые обозначены выше как группы В н Г.
Если неверно отождествлять понятия «некапиталистическое развитие» и «социалистическая ориентация»3 (второе — уже), то не менее ошибочным было бы противопоставлять одно другому. Как и путь социалистической революции, социалистическая ориентация представляют собой различные формы некапиталистического развития: от «докапитализма» к социализму, минуя капиталистическую стадию общественной эволюции. Но качественно более высокая степень обратимости подобного развития делает в этом случае более дискуссионным (вариант В), или попросту неправомерным (вариант Г), отождествление понятий «некапиталистический путь» и «социалистический путь»4. Как отмечал К. Н. Брутенц, национально-демократическая революция может развертываться в условиях гегемонии политических сил, выступающих от имени рабочего класса, под руководством пролетарской партии (в этом случае она развивается как народно-демократическая, перерастая в процессы социалистического переустройства общества) или при руководящей роли революционной демократии (и тогда такую «эскалацию» социальной ориентации революции нельзя считать гарантированной) [128, с. 146]. Впоследствии возник и своеобразный промежуточный вариант (вариант В), при котором степень вероятности перерастания определяется как идейно-политической близостью революционного авангарда к марксистско-ленинской партии (позитивный фактор), так и особенностями экономической и внешней ситуации (фактор, преимущественно негативный).
Представляется, что варианты В и Г отличаются от социалистической революции прежде всего именно этой, качественно иной, степенью необратимости процесса (во всяком случае, на первых фазах его развития). Другим важнейшим отличием большинства режимов социалистической ориентации от тех, которые развивались в рамках иных вариантов некапиталистического пути, является их место в системе мирохозяйственных связей: они остаются частью мирового капиталистического хозяйства и подвергаются его сильнейшему воздействию со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Вместе с тем события 70-х годов показали существование принципиальных качественных различий среди режимов, которые объединялись ранее категорией социалистической ориентации. Эти различия возникли не столько в ходе процессов внутренней дифференциации ранее единой группы обществ, сколько в результате появления нового поколения данных режимов. Новые режимы оказались в целом значительно более сходными, нежели их предшественники, с первыми вариантами некапиталистического развития и по своим структурам, и по характеру протекающих тут процессов. О причинах этого хронологического парадокса речь пойдет ниже. Здесь же напомним: отмечен135


ное сходство выражается прежде всего в том, что в рамках варианта В некапиталистическое развитие реализуется под руководством сил, встающих па платформу научного социализма; по мере становления и консолидации правящих революционных партий и стабилизации руководимых ими режимов развитие этих стран все более приобретает черты сходства с развитием руководимых коммунистами государств Юго-Восточной Азии (вариант Б по нашей классификации).
Одновременно в ряде режимов «первого поколения» столь же явственно наметилось преобладание или даже победа тенденций противоположного порядка.
Почему по-разному сложилась и складывается судьба революционных процессов в странах, во многом схожих по социально-экономическим параметрам, равно как и по уровню культуры, и по характеру цивилизации?
Обратимся сначала к новым моментам в развитии «первого поколения» государств социалистической ориентации и потому, что они раньше провозгласили социалистический выбор (в конце 50-х — начале 60-х годов), и потому, что на их примере легче обнаружить те органические трудности, проистекающие как из отсталости, так и из пагубного воздействия капиталистической стихии — внешней и внутренней, с которыми сталкиваются обе рассматриваемые группы стран.
§ 2. Первое поколение режимов социалистической ориентации: тенденции развития и механизм инволюции
Уже отмечалась закономерность того факта, что первые, а поэтому и самые трудные прорывы зависимых обществ на некапиталистический путь развития были осуществлены под руководством коммунистов, в условиях, непосредственно связанных с мировыми войнами и прямой помощью первого социалистического государства.
Новое поколение режимов, провозгласивших в конце 50-х — начале 60-х годов свою решимость идти по пути некапиталистического развития, возникло на самом гребне антиколониальной волны национально-освободительного движения, в специфической международной и внутренней обстановке, на какое-то время значительно усилившей импульсы перехода на некапиталистический путь и, главное, облегчившей условия и как бы снизившей требования для вступления на этот путь5.
Речь идет о таких факторах, как:
— непосредственное воздействие коренного сдвига в соотношении сил на мировой арене;
— гибель колониальной системы капитализма, в том числе и в ходе процессов «мирной деколонизации»; вызванные этим процессом потребности, стремления, надежды и иллюзии;
136


— отсутствие или слабость аппарата политического господства местных традиционных и консервативных сил в странах Азии и Африки; преобладание откровенно неоколониалистских и интервенционистских методов в политике империализма.
Именно в данной обстановке стали возможными и закономерными «революции сверху», вступление общества на революционный путь без национального и социального восстания масс; без ведущей роли организации, руководствующейся идеологией научного социализма, без разрушения старого госаппарата. Все это и определило специфику (в рамках некапиталистического развития) «первого поколения» социалистически ориентированных режимов.
Почему революционеры, возглавившие четверть века назад эти режимы, объявили социализм национальной целью? Ведь ни по своей идеологии, в основе которой лежали националистические мотивы, ни по своему происхождению (чаще всего мелкобуржуазному), ни по своему жизненному опыту (как правило, военному), ни по характеру своей главной социальной опоры (преимущественно непролетарские слои) эти лидеры не должны были бы тяготеть к социальному строю, основанному на ликвидации частной собственности и эксплуатации, на подлинном народовластии.
Эта проблема исследуется во многих трудах советских ученых, в частности в монографии «Развивающиеся страны: закономерности, тенденции, перспективы» [211, с. 409—415]. Повторим вкратце основные выводы сделанного тогда анализа.
Отвергая капитализм и делая выбор в пользу социализма, непролетарские революционеры Азии и Африки исходили прежде всего из стремления завершить ликвидацию империалистического господства, в кратчайшие сроки перестроить, модернизировать отсталую, колониальную экономику страны, обретшей независимость. «Ненадежность» частного сектора, слабость и ограниченность местной буржуазии, ее эгоизм, своекорыстие, паразитизм, фактический саботаж ею государственных планов и мероприятий, а также стремление империализма к диктату, его подрывная деятельность — таковы факторы, приведшие лидеров ряда освободившихся стран Ближнего Востока и Тропической Африки к отказу от капитализма как средства и пути решения проблем отсталости и зависимости. Это был отказ без предварительного теоретического осмысления концепции социализма и, как правило, без массового движения низов, толкающего к нему; выбор во имя ускоренного и независимого экономического и социального развития. Путь к этому лежал через этатизм, идею о необходимости централизованных государственных усилий. Если в Европе социализм (идея и тенденция) возник как реакция на классовый гнет, как протест против социальной несправедливости, как выражение классовой борьбы эксплуатируемых пролетарских масс, то в бывших колониях идеи социализма рождались и усваивались в первую очередь на основе
137


антиимпериалистической борьбы за национальное освобождение» против внешних эксплуататоров» а уже затем против эксплуататоров внутренних, когда выяснилось, что с ними — «не по пути».
Одно из наиболее откровенных высказываний относительно причин» толкнувших левых националистов к идее социализма, принадлежит видному деятелю правившей в Мали партии Суданский союз Идриссе Диарра: «Учитывая очевидную неспособность частного национального капитала обеспечить экономическое развитие, малийское освободительное движение могло найти только один выход — превратить государство в инструмент реорганизации экономики... Таков был смысл нашего выбора в пользу создания и организации планируемой социалистической экономики» (цит. по [186, с. 29]). Итак, социализм — как синоним успешного, целеустремленного, концентрированного государством развития, как план, как дисциплина.
Другую сторону вопроса отметил Б. Г. Гафуров: «Революционная демократия выдвинулась на политическую арену отчасти как следствие своеобразного „преимущества отсталости“. Именно неразвитость капитализма, преобладание начальных форм его эволюции обуславливают отсутствие социально и политически зрелых классов буржуазного общества. Тем самым как бы расчищается поле деятельности, возможность действия для революционно-демократических сил» [137, с. 205].
Уже отмечалось, что своеобразие социальной борьбы в большинстве развивающихся стран состоит в том» что она, как правило, не развертывается по принципу «класс против класса», «пролетариат против буржуазии». Эта борьба концентрируется вокруг антиимпериалистических и демократических целей. При отсутствии или слабости марксистско-ленинского авангарда руководство этой народной борьбой осуществляют революционеры националистического толка, идущие в своей идейной эволюции «от обратного», от негативных факторов, которые надо преодолеть, поскольку они оказываются несовместимыми с курсом самостоятельного развития, с потребностями создания развитой жизнеспособной экономики, с необходимостью ликвидации вопиющих социальных контрастов.
Социальную базу этого революционного руководства составляют пробудившиеся, антиимпериалистически и националистически настроенные мелкобуржуазные и полупролетарские слои города, интеллигенция, пользующиеся поддержкой трудящихся города и деревни [127, с. 53].
Программа, выдвигаемая данной социально-политической коалицией» является по своему содержанию демократической, а по методам и объективным результатам ее последовательного осуществления — революционной. Именно поэтому в марксистской литературе наиболее употребительным термином, обозначающим эту революционную тенденцию (течение, руководство), является «революционная демократия»6. Революционная демо138


кратия берет свои истоки в левом крыле мелкобуржуазной демократии, представляющем трудозое начало двойственной по своей природе мелкой буржуазии города и деревни [137, с. 207]. Революционные демократы — сторонники достаточно радикальных перемен в обществе, но вместе с тем (и это они подчеркивают, проводя грань между собой и коммунистами) они «взращены» на ниве традиционного общественного сознания. Лейтмотив их пропаганды — преданность идеалам нации, ее традициям (и в первую очередь религии), ее мировоззрению; соответствие их программы чаяниям масс, «всего общества», а не «классов или групп». Вместе с тем в понимании природы колониализма, империализма, антиимпериалистической борьбы многие революционные демократы стоят близко к научному социализму. Они признают и классовую борьбу, хотя не ставят ее на первый план среди факторов, определяющих развитие общества, рассматривая ее не как закономерность, не зависящую от чьей-либо доброй или злой воли, а как нежелательную тенденцию, которой можно избежать или приглушить ее, сгладив противоречия и решительно призвав различные классы к сотрудничеству. При этом классы они вычленяют, выводят не в зависимости от места социальных групп в сфере производства, а от уровня доходов, делая упор на несправедливость распределения и игнорируя социально-экономические характеристики различных классов.
Примечательны дефиниции социализма, содержащиеся в работах президента Танзании Д. Ньерере (цит. по [128, с. 358]). В книге «Уджамаа» он писал: «Социализм — это только распределение». И далее: «Социализм — это умонастроение». При всей кажущейся противоречивости этих двух формулировок у них есть общее: упор на сознание, на морально-этические факторы; убежденность в том, что достаточно будет правильно и рационально организовать распределение богатства и внушить людям определенное мировоззрение, чтобы путь к построению социализма был открыт.
Некоторые программы революционных демократов, особенно в странах с большим удельным весом крестьянства, отводят ему первостепенную роль в процессе строительства социализма, отмечая в то же время значение рабочего класса и подчеркивая его историческую миссию. Однако термина «диктатура пролетариата» революционные демократы не приемлют, в том числе и потому, что он не совместим с их концепцией надклассового государства.
Революционные демократы в Тропической Африке, особенно ;в Танзании, где их концепции испытали сильное влияние идей крестьянско-утопического социализма, верят в «особый» характер африканского общества, придают большое значение роли общины с ее «традициями равноправия». Они считают крестьянские традиционные большие семьи наиболее подходящей почьой для внедрения социалистических общественных отношений.
139


Революционные демократы придерживаются принципа смешанной экономики при доминирующей роли государственной собственности. Большинство из них при этом исходит нз необходимости ограничить рост эксплуататорских слоев.
Весьма неоднозначно отношение революционных демократов к научному социализму. Многие из них, признавая ценность и историческую роль марксизма, отдавая должное достижениям социалистических стран, подчеркивают вместе с тем принципиальное отличие «своего» социализма от марксистского, особенно в отношении к таким вопросам, как религия, традиции, классовая борьба. Закономерность различных путей развития иногда понимается ими как обоснование качественного отличия социализма, который революционные демократы собираются строить, от того общественного строя, который уже создан в социалистических странах.
Помимо продиктованного политическими мотивами стремления подчеркнуть свою самобытность, для части революционных демократов характерна и действительная убежденность в неприемлемости значительной части опыта, накопленного мировым социализмом, для бывших колоний с их особыми условиями, со специфическим характером их общества. Оба эти момента на практике часто переплетаются.
В целОхМ концепции революционной демократии являются отражением стремления народных масс к равенству и социальной справедливости, к национальной независимости. В этих концепциях видна попытка левонационалистической интеллигенции вывести бывшие колонии из состояния отсталости и зависимости, найти какую-то иную, не буржуазную, не капиталистическую модель строительства современного, развитого, независимого общества. А эта, принципиально иная, модель социального прогресса не может не включать в себя элементов и блоков социалистического решения назревших проблем, а в долговременном плане при сохранении верности исходным целям и принципам она не может быть теоретически ничем иным, как путем к социализму.
Так же обстоит дело в сфере идеологии, особенно для левых элементов революционной демократии: сближение их исходных идейных позиций с научным социализмом представляет собой необходимую предпосылку укрепления этих позиций. Примеры Египта, с одной стороны, НДРЙ — с другой, наглядно демонстируют результаты разнонаправленной идеологической эволюции революционных демократов для судеб возглавляемых ими режимов. Именно общие моменты во взглядах революционных демократов и научной идеологии представляют собой, очевидно, единственное «реальное бытие революционного демократизма в нашу эпоху» [156, с. 167]. Уже по одним этим причинам революционной демократии — пока и в той мере, в какой она остается таковой, — внутренне присуща тенденция к эволюции влево, к марксизму, к союзу с реальным социализмом. А ведь 140


в том же направлении действуют и иные, достаточно мощные факторы непосредственно-политического характера.
Конкретные успехи, достигнутые такими странами социалистической ориентации, как Алжир, Танзания, Сирия в рамках левой эволюции, общеизвестны, описаны и проанализированы в большом числе работ, и мы не будем повторять сказанного ¡204; 147; 164; 129] 7.
Но революционной демократии и руководимым ею режимам присуща и противоположная тенденция развития — поворот вправо: и непосредственно н особенно через «замораживание» некапиталистического развития на такой стадии, на которой решается вопрос об углублении революции. В ряде случаев тенденция эта материализовалась в полной мере — и вывела рассматриваемые режимы за пределы социалистической ориентации.
Какими же объективными и субъективными факторами порождены процессы инволюции в обществах социалистической ориентации? При каких условиях утверждаются тенденции стагнации и перерождения?
Вернемся к упоминавшейся ленинской формуле относительно возможности перехода отсталых стран к социализму, минуя капиталистическую стадию развития. В этой формуле два ключевых момента: «с помощью пролетариата передовых стран» и «к советскому строю». Трудности реализации этих условий в рамках рассматриваемого варианта некапиталистического развития связаны, во-первых, с общими глубинными противоречиями этого развития (см. гл. 1); во-вторых, с некоторыми чертами, которые присущи обеим группам стран (варианты В и Г), вступивших на некапиталистический путь, оставаясь в рамках мировой системы капиталистического хозяйства, в-третьих, с рядом специфических проблем режимов социалистической ориентации (вариант Г по нашей классификации).
Ряд объективных экономических, социальных и политических факторов направляют страны социалистической ориентации по «укороченному маршруту» к социализму, минуя капитализм. Они, естественно, тяготеют к государствам, где уже создан или создается тот общественный строй, выбор которого они декларировали. В то же время базис большинства стран социалистической ориентации (в отличие от стран предшествовавших вариантов некапиталистического развития) по-прежнему привязан к мировому капиталистическому хозяйству. Причем из капиталистических стран к ним прибывают не только товары; капитализм пытается внедрить свою систему идей и ценностей. Помощь мирового социализма, его влияние, пример существенным образом ослабляют это капиталистическое воздействие, но полностью нейтрализовать его пока не могут.
Влияние этого «внешнего» противоречия проявляется с особой силой в тех обществах социалистической ориентации, где оно смыкается с главным внутренним противоречием, присущим 141


рассматриваемым обществам. Это противоречие изначально связано с наличием внутри страны частного сектора, с ростом местного капитализма, с необходимостью использовать частное предпринимательство, частный капитал в целях хозяйственного строительства и в условиях слабости не только социальных, но и политических сил, последовательно противостоящих тенденциям капиталистического развития.
Южноафриканский ученый марксист Джо Слово отмечал, что сама по себе программа национально-демократического государства совместима с буржуазно-демократическими преобразованиями и может даже создать условия, «в которых будет процветать капитализм». Он подчеркивал, что пи аграрная реформа в виде распределения земли между крестьянами, ни создание госсектора отнюдь не ставят преград развитию капитализма [329, с. 181]. Буржуазные элементы растут и не могут не расти в освободившихся странах, ведь они теперь свободны от тех политических и социальных тормозов, которые сдерживали их развитие в эпоху колониализма. В некоторых государствах социалистической ориентации большие выгоды получил класс мелких земельных собственников, в том числе кулачество, представляющее капиталистические отношения; господствующая в деревне частная стихия не может не воздействовать на ситуацию в городах. Крупная промышленность и кредитно-банковская система поставлены под контроль государства, но частный сектор занимает преобладающие позиции в мелком производстве, торговле, сфере обслуживания. Мелкий собственник, частник в городе и деревне, не заинтересован в углублении революции и продвижении к социализму; он довольствуется тем, что сделала для него революция.
Все это, повторяем, естественно и закономерно и не зависит от воли революционных демократов. Аналогичные тенденции имели место не только при других вариантах некапиталистического развития, но и в Советской России в период нэпа. В. И. Ленин писал: «Мы еще не в силах осуществить непосредственный переход от мелкого производства к социализму... капитализм неизбежен в известной мере, как стихийный продукт мелкого производства и обмена...» [77, с. 229]. Именно эта невозможность «запретить или запереть развитие капитализма» [77, с. 222] и побудила В. И. Ленина искать временный выход из положения на пути государственного капитализма как посредствующего звена между мелким производством и социализмом.
Правда, можно сказать, что Советская Россия была более развитой страной по сравнению с любым сегодняшним государством социалистической ориентации; капиталистические отношения в ней были распространены несравненно шире и мелкое капиталистическое производство занимало значительно более сильные позиции, чем в азиатских и африканских государствах с их большим удельным весом докапиталистических отношений 142


и меньшей «втяпутостыо» сельского населения в товарное хозяйство. Поэтому большевикам приходилось преодолевать более высокий уровень капитализма, чем нынешним революционным демократам, теоретически имеющим возможность сразу начать развивать в сфере мелкого производства коллективные отношения, не допуская развития и становления частного предпринимательства. Но практически эта возможность выглядит весьма сомнительной по крайней мерс по двум причинам. Во-первых, из-за организационной п технической слабости государства, его неспособности обеспечить эффективное функционирование сферы торговли и услуг своими силами, «минуя» частника. Во-вторых, ввиду наличия острой проблемы занятости: легко себе представить, к чему привело бы исчезновение многомиллионной •армии мелких производителей, торговцев, ремесленников. Однако, будучи мелкими собственниками, эти люди являются носителями буржуазных отношений. И хотя стихийный рост этих •отношений прежде всего в сфере мелкого производства не всегда связан с сознательным выбором, курсом революционно-демократического руководства, суть дела не меняется. Объективно растущие буржуазные отношения становятся базой для усиления правого крыла в рядах правящей группы.
Это правое крыло в странах социалистической ориентации •«первого поколения» в условиях национально-демократических режимов сумело добиться кое-где ощутимых сдвигов. К. Н. Брутенц писал: «Это силы, которые не только не хотят дальнейшего углубления революции, но и не прочь навязать движение вспять в ряде принципиальных вопросов» [127, с. 63]. Все это лроисходит в условиях и в неразрывной связи с растущим социальным расслоением, с формированием «новой» буржуазии \ с ее крепнущими претензиями на политическое влияние, адекватное ее экономическим возможностям, и даже на власть. Мелкий производитель города и деревни, торговец и т. д. в отличие от бюрократической буржуазии в экономическом плане выполняет полезные и необходимые функции хотя бы потому, что государство пока не в силах его заменить. Но в социальнополитическом и идеологическом планах все эти классы и слои тяготеют к одному полюсу, составляют объективно коалицию, представляющую собственнические интересы, развитие буржуазных отношений, силу, подрывающую социалистические принципы, на которых должно быть основано некапиталистическое развитие.
Здесь и вырисовывается' главная угроза социалистической ориентации — угроза обуржуазивания. Она особенно опасна, поскольку в том же направлении действует и капитализм «извне» 9.
Если растет частный сектор в мелкой промышленности, торговле, сфере услуг, если частник полностью господствует в деревне, трудно избавиться от дельцов, спекулянтов, маклеров, от «новой посреднической буржуазии», орудующей в госсекто.143


ре. Если существует огромный разрыв в материальном положении, в привилегиях, имеется элита высокооплачиваемых чиновников и офицеров, то наивно полагать, что эта элита не будет стараться обогатиться и путем разного рода махинаций, коррупции, родственных связен с землевладельцами, контактов с иностранными фирмами. Такой процесс обуржуазивания решающим образом отражается на психологии населения, пагубно воздействует на воспитание нового человека — предполагаемого строителя социалистического общества.
Однако такие негативные процессы можно и нейтрализовать. Но сделать это в состоянии только такая власть, которая постепенно усваивает основные принципы научного социализма, руководствуется ими в своей деятельности, выражает интересы трудового народа, целеустремленно создаст авангардную партию, представляющую эти принципы и интересы. Это и есть народно-демократическая власть, претворяющая в практику положение В. И. Ленина о переходе «к советскому строю и через определенные ступени развития — к коммунизму» 10.
Именно к «советскому строю», т. е. — применительно к нашему времени и к специфике стран Азии и Африки — к системе власти, исходящей из «революции снизу», а не только «сверху», пробуждающей самодеятельность масс, создающей органы народовластия, вооружающей народ, ломающей старый государственный аппарат.
Такой власти, как правило, не возникало в странах «первого поколения» социалистической ориентации. «Революция сверху» так и не дошла там хотя бы до зачатков «советского строя». В подобных ситуациях стихийные процессы дифференциации общества и выделения привилегированной верхушки, разлагающее влияние капитализма — как внутреннего, так и внешнего — не встречают отпора. В условиях низкой политической активности и самодеятельности трудящихся, в рамках «революции сверху» массы не могут чувствовать, что революция — это их дело, что тот, «кто был ничем, становится всем». На уровне сознания личности, в иерархии ценностей индивида коренного перелома не происходит. Коллективистские, эгалитаристские принципы не внедряются в реальной жизни, новое поколение не воспитывается в коллективистском, «антисобственничсском» духе, напротив, в молодежной среде процветают индивидуализм, деполитизация и культ потребительства. Очевидно, что в подобной обстановке невозможно мобилизовать массы, поднять их на борьбу против наступающей буржуазной стихии.
Марксистская наука, подробно изучив и проанализировав факторы, которые толкнули революционных демократов к отрицанию капитализма (в том виде, в каком они его знали), пока не ответила на вопрос о том, какие же новые импульсы должны побудить революционных националистов двигаться дальше к уничтожению привилегий, к последовательному ограничению частнособственнической стихии, к ликвидации эксплуа144


•гации. Жизнь «опровергла поспешные утверждения (довольно популярные в пашен литературе) о форсированном приближении революционной демократии к марксизму-ленинизму» [127,. с. 71]. В условиях «революции сверху» некапиталистический путь, отрицая частнохозяйственный капитализм, может привести к утверждению капитализма государственного, совместимого с интересами мелкого собственника, а в ряде случаев и иностранного капитала. В конечном счете подобная общественная эволюция выливается в своеобразный «некапиталистический путь к капитализму». Возможность и опасность использования проводимых общедемократических преобразований как ступеньки к капитализму, отмечал Р. Ульяновский, остается, потому что «тесная связь этих стран с мировым капиталистическим хозяйством, преобладание мелкотоварного хозяйства, наличие бюрократической прозападно настроенной буржуазии, сильное влияние бывших помещиков, капиталистов и, наконец, мелкобуржуазная природа власти делают политическую структуру этих стран неустойчивой» [235, с. 489].
Свидетельством реальной хрупкости национально-демократических режимов, возникающих в результате «революции сверху», служит «садатовщина» — правый поворот в Египте и последующий союз осуществивших его сил, новой власти с империализмом. Поворот этот может рассматриваться как один из наиболее значительных (по практической и теоретической важности) процессов 70-х годов в данной зоне развивающегося мира. Анализ этого процесса позволяет проследить, как конкретно реализуются те тенденции перерождения, о которых говорилось выше.
О реформах, осуществленных выдающимся сыном египетского народа, патриотом и революционером Гамалем Абдель Насером, написано много. Он, бесспорно, олицетворял собой лучшие черты революционного демократа. При нем Египет стал фактическим лидером группы стран социалистической ориентации, не говоря уже о его руководящей роли в антиимпериалистической борьбе арабских народов, в развитии освободительного движения Азии и Африки в целом. Не умаляя заслуг Насера, следует, однако, сказать, что глубина его реформ преувеличивалась. Потребовался негативный опыт развития страны при его преемнике, чтобы было можно в полной мере оценить как плюсы, так и минусы предшествующего режима, взвесить, что оказалось устойчивым и необратимым, а что смогло пережить Насера лишь на несколько лет или месяцев.
Сейчас уже очевидно, что семена ядовитых плодов, расцветших при Садате, были брошены в египетскую почву во время Насера, хотя и не им самим. Так, «новая буржуазия» появилась при Насере и он сам неоднократно об этом говорил, Садат лишь дал этому классу «зеленую улицу». При Насере началось процветание бюрократической буржуазии, и зажиточные крестьяне закрепились на доминирующих позициях в деревне 11.
145


Насер видел и сознавал все это, ио не принял мер по искоренению негативных моментов в социальном и политическом развитии страны. Видимо, курсу на перерастание верхушечной национально-демократической революции в глубокую революцию «снизу» 12 препятствовали как определенные черты мировоззрения самого президента, так и характер социально-политической базы режима.
Напомним, что Насер никогда и не считал себя марксистом; заряд традиционной арабско-националистической, религиозной, мелкособственнической идеологии был в нем весьма силен. Что же касается непосредственной политической опоры потенциального «левого поворота», то здесь сказалась трагическая слабость и традиционных левых сил страны, и той политической организации (Арабский социалистический союз), которая должна была бы последовать за вождем, если бы тот призвал к новой революции. Впрочем, призыв этот не раздался. Энергия молодой прогрессивной интеллигенции, чаяния которой Насер, бесспорно, учитывал, направлялась главным образом в русло националистической борьбы за «великий Египет», за объединение арабских государств.
Насер опирался в первую очередь на офицерство, госаппарат, новую политическую элиту, на мелкого собственника города и деревни. А эти слои были вполне удовлетворены осуществленными им преобразованиями: вырвав власть из рук крупных капиталистов, финансистов, богатых помещиков, «новые люди», получив привилегии, меньше всего думали о реальном участии пробудившихся масс в революции. Для них вообще революция закончилась.
«Сельская буржуазия, — пишет американский исследователь Э. К. Тримберг, имея в виду как Египет при Насере, так и Пе¿у при Веласко Альварадо, — противилась социалистическому развитию. Будучи классом мелких частных предпринимателей — капиталистов, производящих продукцию на внутренний рынок, — эти фермеры являются потенциальным союзником нарождающегося независимого класса промышленных капиталистов. Многочисленный класс самостоятельных мелких хозяев в деревне, приверженных традиционным ценностям, составляет потенциальную массу, которую можно мобилизовать против революции с ее модернизаторскими целями. Национализация экспортных отраслей экономики ослабила торгово-капиталистический класс, правивший в Египте и Перу до революции, но государственный капитализм создал организационную базу для «нового класса» [343, с. 166].
Опорой и носителем тенденций буржуазного перерождения был и унаследованный от прошлого госаппарат. Его кадры, конечно, обновлялись, но бюрократия обладает удивительной способностью к самовоспроизводству. И новые чиновники мало чем отличались от старых; их социальная психология и идейная ’Заза оставались прежними. Это относится и к военным, в зна'<6


чительной мере превратившимся в новую привилегированную, прослойку — военно-бюрократическую буржуазию. Насер основательно «почистил» ее после поражения 1967 г. и «дела Амера», но корни ее остались нетронутыми все по тем же причинам.
Углубление революции, вовлечение в нее масс невозможно без слома старого госаппарата. Это, как показывает исторический опыт, осуществляется главным образом в результате длительной, чаще всего вооруженной, революционной борьбы, в ходе которой контрреволюционные и «умеренные» фракции, связанные с интересами собственников, устраняются с политической арены, а те, кто их устраняет—пробудившиеся и закалившиеся в борьбе массы, — сами же и поставляют новые кадры для госаппарата. В Египте ничего подобного не произошло; Насер говорил, что одним из изъянов революции было незначительное сопротивление, которое она встретила. И для создания партии, которая повела бы народ по пути революции, он использовал кадры старого типа, по существу не революционные. Партия Арабский социалистический союз, хотя в ней и был преданный идеалам революции, небольшой по численности молодежный авангард, в целом в глазах народа выглядела как еще одна категория «начальства» 13. Психологического перелома в массах, без которого нет подлинной революции, не произошло. И после смерти Насера началось быстрое буржуазное перерождение всех структур национально-демократического режима.
Для" выяснения вопроса о том, в какой мере типичны и не определены лишь национальной спецификой процессы общественной инволюции в Египте, остановимся на событиях предшествовавшего десятилетия в Гане. Здесь форма инволюции была иной: контрреволюционный переворот. Но он практически не встретил сопротивления масс, госаппарат охотно пошел на службу новому режиму, а правившая партия вообще исчезла. Это показывает, что власть Кваме Нкрумы не была прочной, что и в Гане процесс ее перерождения начался задолго до переворота.
Все, кто анализировал этот процесс перерождения с марксистских позиций, связывали его с провалом попыток Нкрумы превратить Народную партию Конвента в партию авангарда [189, с. 150]. «Партия не выступила на защиту революции в час испытаний» — таков был лейтмотив комментариев. Но верил ли сам актив партии в необходимость защиты революции, ее продолжения и углубления? И верили ли массы Народной партии Конвента? Еще за пять лет до переворота состоялся судебный процесс над Гбедеме, одним из ведущих деятелей режима. Выяснилось, что ему принадлежали роскошный особняк с садом, две американские автомашины, пять жилых домов, магазин,, ресторан, бензоколонки и т. д. Но и после суда мало что изменилось в образе жизни правящей верхушки. Так, у министра внутренних дел были банковские счета в шести городах за гра147


ницей, его жена купила в Лондоне кровать из чистого золота, о чем немедленно узнала вся страна н т. д. и т. п.
Естественно, что народ не верил словам и лозунгам руководителей государства, считал, что нужды и лишения простых людей их не волнуют. Нкрума увольнял наиболее коррумпированных чиновников, но их место занимали другие. Вся атмосфера в стране была пропитана, но существу, капиталистическим духом. Нс доверяя местному частному сектору, Нкрума возлагал надежды на иностранный капитал, по в условиях, о которых шла речь, тот эффективно стимулировал дальнейшее развитие буржуазных тенденций, разлагал государственные и партийные кадры, самим своим существованием порождал компрадорскую прослойку. Затем стали появляться и местные крупные предприниматели, если не в промышленности, то в сфере услуг. Революционные программы и лозунги, не подкрепленные делом, ничего не значили в обществе, в недрах которого развивалась частная инициатива. И не было силы, способной убедить население в том, что это — дело временное, что нувориш — фигура не только антиобщественная и вредная, но и исторически обреченная. Не было авангардной партии, составленной из людей нового типа — людей, лишенных собственнических интересов, приобретших идейную закалку и иммунитет против буржуазных влияний. Самому Нкруме вначале верили безоговорочно, но время шло, а обещанное «царство справедливости» так и не наступило. Померк и авторитет вождя. Людьми овладели разочарование и апатия. Общий политический и экономический климат в Гане благоприятствовал оппозиции. И достаточно было группе офицеров выступить против режима, как он оказался обреченным.
Уже цитировавшийся Джо Слово писал: «Если мы считаем, что причина этого лежит в том, что в Народной партии Конвента доминировала мелкобуржуазная бюрократия, а не трудовой народ или что государственные институты не имели достаточных корней в рабочем классе и крестьянстве... тогда, видимо, мы должны задать себе вопрос не только о том, почему получилась осечка в Гане, но и о том, почему дала осечку наша характеристика Ганы как национально-демократического государства, вставшего на некапиталистический путь, ведущий к социализму. Была ли Гана вообще когда-нибудь близка к демократической диктатуре революционного блока пролетариата, крестьянства и городской мелкой буржуазии»? [329, с. 186].
Вопрос этот и в самом деле напрашивается.
Гана была не просто одним из африканских государств социалистической ориентации. Ее роль в данной группе стран мало уступала роли Египта, а в Тропической Африке Нкрума был, пожалуй, более известен и авторитетен, чем Насер. Оба они, наряду с Неру и Сукарно, были самыми видными и уважаемыми деятелями всего афро-азиатского мира, политиками мирового масштаба. И тот факт, что социалистическая ориентация 148


сказалась прерванной в странах, которые встали на прогрессивный путь под руководством столь выдающихся лидеров, заслуживает особого внимания. Он свидетельствует о некоей органической внутренней слабости режимов, установленных в результате «революции сверху».
Слабость эта коренится именно в тех отношениях масс и власти, о которых шла речь. Трудно в этой связи согласиться с такими характеристиками данного типа власти, как «государственная власть в странах социалистической ориентации — это революционно-демократическая диктатура народа» [196, с. 26] или «революционно-демократическая диктатура рабочего класса и крестьянства» [112, с. 71]. И соответственно вряд ли правильно определять государственную собственность во всех обществах социалистической ориентации как «народную, но не социалистическую, а демократическую собственность» [142, с. 55; 205, с. 86]
Скорее всего государственной собственностью в странах, о которых шла речь, стала распоряжаться особая управленческая прослойка. То обстоятельство, что юридически она не является собственником средств производства, фактически мало что меняет. Собственник — государство, но персонифицирует собственность упомянутая прослойка; управление государственной собственностью — основа ее власти и могущества. Представители этой прослойки используют государственную собственность в целях своего личного благополучия, заинтересованы в продолжении и увековечении такого положения. Вот в чем разгадка того феномена, что революция затормозилась, «застряла» на каком-то рубеже. Этот рубеж — государственно-капиталистический, но государственный капитализм здесь иного рода, чем тот, который имел в виду В. И. Ленин, разрабатывая новую экономическую политику; он не служит ни пролетарской власти, ни социалистическому развитию. Выражая в известной мере обшрпациональные интересы, такого вида госкапитализм соответствует в первую очередь интересам правящих групп, новой государственной бюрократии, посреднической буржуазии, обосновавшейся в госсекторе, а также мелкой буржуазии, преимущественно в сфере торговли и услуг. Все эти классы и слои населения устраивает тот режим, который существует в стране, и они не заинтересованы в перерастании революции в высшую фазу.
Правое крыло, отмечается в советском коллективном труде «Социалистическая ориентация освободившихся стран», «заявляет о себе практически едва ли не повсюду в странах социалистической ориентации и кое-где добилось ощутимых реакционных сдвигов или даже реакционного поворота. Это силы, которые не только не хотят дальнейшего углубления революции, нои не прочь повернуть ее вспять. Они либо вполне удовлетворены уже достигнутым (кое-что им кажется даже „чрезмерным“, стесняет), либо опасаются связанной с дальнейшим революци149


онным развитием активизации политической самодеятельности масс, либо то и другое, вместе взятое» [226, с. 117].
Отмеченные тенденции в той или иной мере были свойственны всем государствам, принявшим социалистическую ориентацию в 50—60-е годы. «Что же касается экономического базиса,— писал о странах социалистической ориентации К. Н. Брутенц,— то здесь... продолжаются процессы стихийного развития, ведущие к росту частнособственнических отношений, и он во многих важных чертах остается сходным с базисом в странах капиталистического пути» [127, с. 73].
Итак, базис в основном развивается в капиталистическом направлении. А надстройка? Вот что писал о ней Р. Ульяновский: «В большинстве стран социалистической ориентации нет еще реальных условий, нет материальных, политических, экономических, культурных предпосылок для возникновения политической надстройки социализма» [142, с. 11].
Но если социалистических отношений нет еще ни в базисе, ни в надстройке, на чем же основывается социалистическая ориентация? Очевидно, социалистическая ориентация в рассматриваемой группе стран (именно к ним относятся обе приведенные цитаты) — это прежде всего определенная «политическая воля власти». Но этот фактор сам по себе никоим образом не является гарантией успеха: воля может ослабеть или же ее носители могут быть устранены.
Генеральный секретарь Сирийской коммунистической партии Халед Багдаш заявил на IV съезде партии, что сирийский революционно-демократический режим «представляет интересы средних городских слоев и даже некоторых слоев национальной буржуазии» (цит. по [350, 1976, № 6, с. 15]). Ясно, однако, что, опираясь преимущественно на эти слои общества, трудно всерьез рассчитывать на продвижение к социализму.
«В экономике Ирака,— отмечал на дискуссии, организованной журналом „Проблемы мира и социализма“ в 1975 г., представитель Иракской компартии А. Хаба, — все еще преобладают отношения капиталистического характера. Сфера действия закона прибавочной стоимости распространяется и на частный, и на государственный сектор. Следует также помнить, что государственный сектор не является социалистическим. Распределение национального дохода осуществляется не на социалистических началах, хотя трудящиеся массы и стали получать более высокие доходы, чем в прошлом... О силе сельской буржуазии говорит такой факт: 80% ирригационных насосов находится в ее руках» [214, с. 27].
В ходе дискуссии был сделан важный вывод о том, что буржуазия «способна возникать на базе государственного и партийного аппарата» [214, с. 25]. Речь идет, очевидно, о той управленческой прослойке, о которой говорилось выше, и о посреднической буржуазии, оперирующей в рамках госсектора. Такого рода государственная буржуазия, бесспорно, тормозит 150


поступательное развитие революционного процесса. Если сложить мощь и влияние этого слоя, сельской буржуазии, мелких собственников города, легко попять, какую силу надо преодолеть, чтобы революция развивалась дальше.
Преодоление возникшего консервативного «поля тяготения», необходимые изменения и в базисе, и в надстройке требуют, по-видимому, дополнительных источников революционной энергии. Они могут возникнуть трояко. Либо как результат нарастающей, прогрессивно ориентированной социальной и демократической борьбы низов, поляризующей данные режимы. Либо через усиление борьбы между национально-демократическим режимом и империализмом, реакцией, частной буржуазией, в том случае, если руководство режима не пойдет на уступки этим силам. Либо, наконец, в результате комбинированного действия этих факторов, что предполагает раскол правящего блока, союз его антиимпериалистических и антибуржуазных фракций с низовым, социальным и демократическим движением масс.
Подведем некоторые итоги сказанному.
Специфическая ситуация, сложившаяся в мире на начальных фазах третьего этапа общего кризиса капитализма, породила в освобождающихся от колониализма многоукладных обществах Азии и Африки революционные процессы и режимы нового типа. Обстановка эта, с одной стороны, чрезвычайно усилила факторы некапиталистического развития. С другой — сделала возможной возникновение весьма неоднородной — с точки зрения альтернатив развития, ею выражаемых, — общественной системы.
Для данного варианта некапиталистического развития характерно изначальное и относительно устойчивое сосуществование, равновесие и антагонизм между структурами и процессами, объективно ориентированными на социализм и на капитализм 15. К первым относятся отстранение от власти олигархии и буржуазии, ограничение частной собственности, примат государственной собственности, прокламированная социалистическая цель, социально-перераспределительная политика режима, а также решающие элементы внешней политики: сближение с мировым социализмом, политическое противостояние империализму.
Этим элементам системы противостояли иные: пребывание страны в рамках капиталистической системы хозяйства; экономический и идеологический курс на развитие мелкой и средней частной собственности; официально принятая социально-дифференцирующая модель потребления (в обществе, где она не могла не порождать вопиющее социальное неравенство); патерналистская, антидемократическая, по существу, линия политической власти в условиях пассивности масс и сохранения прежнего коррумпированного, привилегированного госаппарата, реально противостоящего этим массам; отсутствие революционной партии— авангарда и гегемона процесса некапиталистического раз151


вития, а также цельной революционной коллективистской идеологии и действенного воспитания масс в духе этой идеологии.
Тесная взаимосвязь всех этих, капиталистически ориентированных, элементов очевидна. Именно данное обстоятельство сделало рассматриваемые режимы предельно уязвимыми, как перед лицом внешнего давления, так и для процессов внутреннего перерождения.
Надежды на то, что сам ход событий будет усиливать позитивные, социалистические элементы системы в ущерб элементам негативным («этатистской» стагнации и капиталистической инволюции), не оправдались. Напротив, выявилась возможность последних преодолеть первые на путях перерождения и переворота... В своеобразных международных и внутренних условиях 70-х годов (лавирование империализма, резкое возрастание роли экономических процессов, консолидация «этатистских» правящих групп, усиление капиталистических структур и тенденций и соответственно разочарования и апатии масс) именно эта тенденция становится основной в случае стихийного развития общества. Слабости системы превращаются в этом случае в систему слабостей, а затем попросту в иную систему, ничего общего с развитием к социализму не имеющую.
Для того чтобы сохранить свою социалистически ориентированную и последовательно антиимпериалистическую природу,, режимы данного типа должны, по-видимому, качественно изменить хотя бы некоторые из своих традиционных структур, сломав тем самым органичность и системность негативных, противостоящих социалистическому развитию факторов. Реально это означает устранение некоторых из них, нейтрализацию тех, сохранение которых в данной исторической ситуации неизбежно, и, что особенно важно, создание новых политических и идеологических структур.
Лишь последовательно и сознательно проводя прогрессивные мероприятия, режимы социалистической ориентации могут обрести устойчивость перед лицом враждебных сил и тенденций. Осознание этого определило многие действия правящих сил Алжира и Сирии, Танзании и Бирмы во второй половине 70-х годов 16.
§ 3. Народно-демократические режимы
С наибольшей цельностью и радикальностью объективная потребность в большей однородности структур режимов социалистической ориентации, в новом решении проблем идеологии,, политической власти, в определенной мере — социальной политики проявилась в возникновении в первой половине 70-х годов нового варианта некапиталистического развития. Он представлен режимами, которые можно было бы определить как народно-демократические (группа В по нашей классификации). Наи152


более очевидным атрибутом их специфики стало провозглашение марксизма-ленинизма идеологической основой революционного режима, создание авангардной партии, руководствующейся этой идеологией. Признание таких основополагающих принципов научного социализма, как классовая борьба, ведущая роль рабочего класса в социалистическом переустройстве общества, интернационализм, научно-материалистический характер мировоззрения, бесспорно, означает всесторонний сдвиг в идеологическом развитии, новое качество по сравнению с революционнонационалистической идеологией, исповедовавшейся правящими группами национально-демократических режимов.
Дело не ограничивается провозглашением нового «символа веры». Характерной чертой рассматриваемых режимов является развертывание идеологической работы среди трудящихся масс, ставящее целью реальное воспитание их в коллективистском, антикапиталистическом, эгалитаристском духе.
В социально-экономической сфере данные режимы осуществляют или прокламируют наиболее радикальную линию, направленную на подавление местных эксплуататорских классов и тенденций капиталистического развития. Хотя частный сектор не ликвидируется и даже развивается, но каналы обогащения, обуржуазивания (госаппарата в первую очередь) снова и снова перекрываются. Огромное значение в этой связи имеет ориентация— и идеологическая и социально-экономическая — на «нивелирующую», коллективистскую модель распределения и потребления.
В политической сфере разрушается старый государственный аппарат (колониалистский, неоколониалистский или феодальный) 17; новый аппарат целиком контролируется правящей партией, а сама она выступает как центральное звено всего общественного развития. Режим, оставаясь централизованным и однопартийным, в то же время предпринимает упорные, целеустремленные усилия по развитию самодеятельности трудящихся, активизации их организаций, ибо «там, где дело идет о полном преобразовании общественного строя, массы сами должны принимать в этом участие, сами должны понимать, за что идет борьба, за что они проливают кровь п жертвуют жизнью» (9, с. 544].
Наконец, в сфере внешнеполитической народно-демократические режимы проводят политику активного сотрудничества со странами социализма в экономической, политической, дипломатической, военной, идеологической областях; политику интернационалистической взаимопомощи перед лицом агрессии империалистических и реакционных сил.
Во всех этих действиях видна принципиальная разница между двумя основными типами стран социалистической ориентации. Речь идет о качественном различии между двумя отрядами революционной демократии, каждый из которых осуществил и в известном смысле продолжает осуществлять «свою» 153


революцию. Этому по противоречит пи наличие общих черт, присущих обоим процессам, ип существование режимов, социально-политические структуры и идеология которых в той или иной мере сочетают в себе черты двух моделей (Тропическая Африка).
Почему же в одних случаях национально-демократическая революция развивается, по словам К. Н. Брутенца, как народно-демократическая, а в других стагнирует, что рано или поздно приводит к вырождению или перерождению режима? Огромное значение здесь имел уровень развития капиталистических отношений, степень распространения и укорененности собственнической, буржуазной, мелкобуржуазной идеологии. В НДРЙГ Эфиопии, Конго эти показатели были ниже, чем в Египте, Ираке или Гане; в Анголе, как констатировал президент А. Нето„ национальная буржуазия к моменту освобождения фактически отсутствовала 18.
К. Н. Брутенц, одним из первых научно зафиксировавший феномен «менее развитых, но более революционных» стран, отметил, что из-за особенно низкого уровня развития этих государств, невыраженности социальной дифференциации здесь меньшее значение имел фактор классовой обусловленности. «В результате местные революционные демократы могли быть социально менее „ангажированными“, чем, скажем, революционные демократы других, более развитых стран, которые теснее связаны с мелкобуржуазной, крестьянской социальной средой, не говоря уже о буржуазных влияниях» [128г с. 393—394].
Напомним, что во Вьетнаме и Лаосе — «прообразах» нынешних народно-демократических государств развивающегося мира— буржуазия к моменту начала революции также была весьма слаба экономически и совершенно неавторитетна политически.
Однако эта социально-экономическая ситуация, являющаяся «общей» для стран данной группы, создает благоприятные предпосылки для революции радикального типа, но не более. Заир, Центральноафриканская Республика или Йеменская Арабская Республика не более развиты, чем их южные соседи, однако особым радикализмом политические процессы в этих странах не отличаются. Встает вопрос, откуда взялись и каким образом выдвинулись на руководящие позиции те силы, которые оказались способными использовать данные условия; группы, восприимчивые к марксизму или способные эволюниониро-’ вать в направлении идеологии научного социализма; с чем связана позиция масс, поддержавших эти силы.
Здесь мы сталкиваемся с различиями уже внутри данной группы стран. Они обусловлены спецификой генезиса революции в каждом из этих государств, конкретными условиями ее развития, особенностями первоначальных идейно-политических позиций революционного авангарда и эволюции этих позиций.
154


Сразу же вычленяется подгруппа бывших португальских колоний» прежде всего Ангола и Мозамбик, пришедшие к социачпнстическому развитию через вооруженную антиколониальную борьбу. В ходе длительной бескомпромиссной войны с карателями в широких массах зрела ненависть к колонизаторам и их пособникам. Создалась общественная атмосфера, в которой умеренные, склонные к соглашательству, прозападные и буржуазные по духу фракции антиколониального движения уже не имели никаких шансов завоевать политический авторитет в этих массах. На ведущие позиции выдвинулись наиболее боевые и активные борцы за дело освобождения. И ими закономерно оказались сторонники идей научного социализма ,9.
Как и во Вьетнаме, воина шла под лозунгами национального, а не социального освобождения, и революционеры-марксисты завоевали непререкаемый авторитет в массах именно потому, что сумели зарекомендовать себя как наиболее решительные и активные, смелые и последовательные борцы за независимость. Используя этот огромный авторитет, движения, стоявшие на платформе социализма, смогли сразу же после достижения независимости, когда на повестку дня встал вопрос о пути дальнейшего общественно-экономического развития, перевести антиколониальную революцию в русло глубоких социальных, антикаппталистических по своему принципиальному содержанию преобразований20. Они увлекли за собой массы, чье доверие завоевали на предыдущем этапе. К тому же у них уже были и реальные рычаги власти, под их руководством находились вооруженные силы, сформированные на базе партизанских отрядов. Прежний колониальный государственный аппарат был разбит; коллаборационисты, люди, связанные с привилегированными слоями общества и тем самым дискредитированные как пособники колонизаторов, не могли пользоваться политическим доверием народа. По тем же причинам здесь по-иному стояла и проблема, как быть с эксплуататорскими прослойками, какую долю власти им давать, в каком качестве включать их в национально-демократический фронт и т. д- Власть уже изначально была народно-демократической, опиравшейся на широкую сеть низовых, массовых организаций. Все это, вместе взятое, позволило сторонникам ориентации на социализм быстро обрести всю полноту власти и, преобразуя своп движения в авангардные партии, руководствующиеся идеологией марксизма-ленинизма, приступить к мобилизации общества на борьбу за предложенный ими путь развития.
Революция приняла характер народно-демократической. Частный сектор — в том довольно жалком виде, в котором он уцелел в условиях войны и разрухи,— не был упразднен, но политической роли играть не мог. Правда, по мере его возрождения в условиях начавшегося экономического развития возникали проблемы, связанные с более общим и присущим всем вариантам некапиталистического развития вопросом: как исполь-
155


зовать частника, в принципе элемент капиталистический, для строительства некапиталистического типа общества, как нейтрализовать закономерно возникающие при этом тенденции обуржуазивания?
Из сказанного никоим образом не следует, что с созданием революционно-демократической народной власти, возглавленной партией, которая строит свою деятельность в соответствии с марксистско-ленинскими принципами, основные трудности и нерешенные проблемы социалистического развития остаются позади. Напротив, события последующих лет показали, насколько сложны эти проблемы. Тем более что шаги в направлении социализма осуществляются под огнем почти непрерывной внешней агрессии (Ангола, Мозамбик), а в последние годы — в условиях крайне неблагоприятной экономической конъюнктуры. С этим, в частности, связаны и относительно невысокие показатели экономического развития этих стран и моменты нестабильности во внешней ориентации некоторых из них.
Несколько иным, чем в португальских колониях, был ход революции в Южном Йемене (НДРЙ). И здесь ключевую роль сыграла длительная вооруженная борьба против британских колонизаторов. В ходе ее теряли авторитет, «отсеивались» умеренные буржуазные фракции, склонявшиеся к компромиссу с английскими властями. Не смогла удержать свои — одно время лидирующие — позиции и наиболее известная националистическая организация ФЛОСИ, хотя она и пользовалась сильной поддержкой Египта. И когда Англия вынуждена была признать независимость страны, наиболее мощной из освободительных организаций был уже Национальный фронт. Под его контролем оказались вооруженные силы рождавшейся республики, в его руки перешла власть. Правда, внутри Фронта первоначально доминировала относительно умеренная мелкобуржуазная фракция, но в ходе интенсивной внутренней борьбы она потерпела поражение, и руководство Фронтом прочно перешло к его левому крылу, возглавляемому твердыми сторонниками идей научного социализма. С этого момента в молодой республике стала активно развертываться народно-демократическая революция.
С какими же объективными факторами связана эта последовательная революционность южнойеменского Национального фронта? Почему именно в этом отдаленном уголке арабского мира, в маленькой бедной стране возникла мощная авангардная партия, усваивающая идеологию марксизма-ленинизма? Видимо, ответ надо искать прежде всего в характере и специфике социальной и национальной структуры населения Адена — столицы английской колонии.
Аден — это морской порт, город, «открытый всем ветрам», с многонациональным населением (арабы, индийцы, африканцы), с относительно сильным пролетариатом (в основном портовые рабочие) при отсутствии сколько-нибудь укоренившейся и влия156


тельной буржуазии. Здесь не было пи удушливой феодальной атмосферы, как в Северном Йемене, ни устойчивых собственнических и религиозных традиций, как в Сирин. Политическая роль ислама в городе была относительно невелика. В Адене имелась довольно развитая местная интеллигенция; образованная молодежь могла здесь знакомиться с самой различной литературой на английском языке, в том число с марксистской. Мобильность населения, его интернациональный характер способствовали возникновению такой общественно-политической атмосферы в колонии, которая благоприятствовала созданию кружков, организаций, партий, широкому обмену мнениями. Националисты, баасисты, насерпсты, марксисты — все они проводили активную деятельность, вербовали сторонников. Однако нежелание подпасть под влияние политических сил, доминировавших в других арабских странах, отталкивало революционные общественные круги от тех лидеров, которые ориентировались на Ирак или Египет. Именно по этой причине баасисты и насеристы не смогли закрепиться в руководстве Национального фронта. Между тем упорный отказ английских колонизаторов от предоставления независимости Южному Йемену вел к росту авторитета наиболее радикальных, делавших ставку на вооруженную борьбу политических групп.
Но конечно, молодая интеллигенция Адена, из рядов которой вышло руководящее ядро Национального фронта, сама посеве не могла бы стать силой, способной завоевать независимость. Для этого нужны были массы. Заслуга Национального фронта в том, что под его руководством антиколониальное движение Адена слилось с преимущественно антифеодальной борьбой крестьянства периферийных территорий колонии, составившего массовую базу борьбы, армию революции.
Ситуация в йеменской деревне была такова, что там почти отсутствовал самостоятельный мелкий собственник, носитель, мелкобуржуазных тенденций. Здесь противостояли друг другу феодалы и безземельные и малоземельные крестьяне. Такая ситуация, как показала историческая практика, в максимальной мере благоприятствует росту влияния радикальных сил. Вскоре после образования республики крестьяне — стихийно или под, влиянием агитации активистов Национального фронта — стали осуществлять «интифазы», т. е. выступления с оружием в руках против эксплуататорской верхушки, помещиков и шейхов, изгоняли их, отбирали их землю. Из крестьян, рыбаков, рабочих, городской молодежи создавались отряды милиции и новые вооруженные силы. Офицеров — выходцев из прежней колониальной армии — увольняли; их места занимали новые командиры из партизанских партийных кадров. Прежний административный и военный аппарат развалился, новый возникал по воле партии, в его состав входили бывшие партизаны и аденские подпольщики, молодежь из обездоленных слоев, радикально настроенная интеллигенция, крестьянские активисты. Для бур157


^куазии и без того слабой уже не оставалось места на политической арене. Радикальная социалистическая ориентация республики, естественно, выросла из антиколониальной и антифеодальной революции.
В 70-е годы в стране были осуществлены глубокие социально-экономические преобразования: национализированы природные богатства, собственность иностранных банков, страховых компаний, крупные и средние промышленные предприятия. В хо-. де аграрной реформы ликвидировано феодальное землевладение, земля передана тем, кто ее обрабатывает. Широкое развитие получило кооперативное движение. Одновременно был издан ряд законов, гарантирующих социальные интересы масс, — закон о ликвидации неграмотности, закон о семье, благодаря которому женщины получили равные права с мужчинами; введено бесплатное медицинское обслуживание.
Особое значение имеет создание в стране авангардной партии, базирующейся на принципах научного социализма. Этому предшествовал длительный период сотрудничества всех прогрессивных сил НДРЙ. Близость программных установок, общий подход к проблемам развития страны заложили необходимую основу для слияния в октябре 1975 г. трех прогрессивных политических организаций — Национального фронта, Народно-демократического союза и Партии народного авангарда — в Объединенную политическую организацию Национальный фронт (ОПОНФ). Это была революционно-демократическая организация переходного типа, одной из важнейших задач которой была подготовка создания авангардной партии, действующей на принципах научного социализма.
Состоявшийся в октябре 1980 г. Чрезвычайный съезд Йеменской социалистической партии (ЙСП) определил в качестве первоочередных задач революции дальнейшее углубление социальных преобразований, укрепление идейно-политического и организационного единства партии на основе принципов научного социализма и пролетарского интернационализма, упрочение прогрессивного режима, противодействие планам империализма, сионизма и реакции.
Под руководством ЙСП страна идет по пути социалистического развития. Путь этот не гладок и не бесконфликтен, элементы политической нестабильности в стране не были преодолены полностью с созданием авангардной партии. И если ЙСП удается, несмотря на объективные и субъективные трудности, добиться заметных успехов в строительстве новой жизни, то это происходит благодаря курсу на развитие революции снизу, пробуждение политической активности масс. Демократизация общественной жизни, усиление демократических элементов в деятельности госаппарата, обращение к массам, их поддержка — безусловно, сильная сторона революционной власти в демократическом Йемене. Создание нового государственного аппарата, Высшего народного Совета, местных советов, народной армии, 158


милицпн, решительные меры против обуржуазивают государственного аппарата, роста капиталистических тенденций — все это нейтрализует неблагоприятные моменты, обеспечивает углубление и поступательное развитие революции.
Процесс народно-демократической революции в Эфиопии был, как мы увидим, в ряде аспектов схож с южнойеменским. Однако он уникален в том плане, что глубокая, «низовая» социальная революция началась здесь не под руководством политической партии или организации; ее исходной и непосредственной движущей силой были прогрессивно настроенные военные, вышедшие из низов молодые офицеры и сержанты.
До революции 1974 г. монархическая Эфиопия была одним из немногих еще оставшихся оплотов феодализма в современном мире, воплощением архаичности и отсталости. Слова известного английского историка Э. Гиббона 06х эфиопах, которые «прожили во сне почти тысячу лет, не сознавая окружающего мира, который о них забыл», цитировались и два века спустя после того, как они были сказаны.
На самом деле сон этот был кажущимся: в Эфиопии подспудно назревали перемены. Незаметно росли и зрели новые силы: просто процесс их формирования занял на редкость долгое время. Среди этих сил прежде всего надо упомянуть армию. Офицеры, получившие современное военное образование, осознавали трагичность положения страны и прислушивались к голосам, требовавшим перемен. Однако восстание, возглавленное армейской верхушкой в 1960 г., было жестоко подавлено.
В середине 70-х годов предпосылки социальной и антиимпериалистической революции в Эфиопии созрели.
Волнения начались на этот раз не в армии, а среди населения. Начало 1974 г. было тяжелым временем для страны. Жестокая засуха, неурожай привели к голодной смерти сотен тысяч людей. Между тем господствующая верхушка утопала в роскоши. Когда последствия голода стали ощущаться в столице, в стране начались забастовки. Недовольство прорывалось то тут, то там, оно передавалось солдатам, в гарнизонах стали вспыхивать, беспорядки. В одном случае пехотный батальон арестовал на несколько» дней командующего всеми сухопутными силами, другой раз по радио была зачитана петиция солдат, жаловавшихся на мизерное жалованье, недостаточное питание, низкое пенсионное обеспечение. Затем к пехотинцам присоединился личный состав авиации. Император объявил об увеличении солдатского жалованья, но волнения не прекратились. Одна дивизия за другой устанавливали контроль над крупными городами — Асмарой, Диредауа и наконец — 28 февраля — над Аддис-Абебой. Войска заняли столичный аэропорт, телефонную станцию, банки, почту. По требованию военных премьерминистр ушел в отставку, пытался бежать из столицы, но был задержан солдатами на вокзале.
В конце апреля армия перешла к арестам наиболее видных деятелей режима: в штаб столичной дивизии были доставлены около трех десятков бывших министров, губернаторов, генералов. Новый премьер Макконен от имени императора обещал ввести в действие новую конституцию, но было уже поздно.
Революционная организация, созданная в предыдущие годы в армии, последовательно и неуклонно усиливала давление на всю систему власти, она не торопилась свергнуть императора, но постепенно ликвидиро159*


вала окружение монарха и дискредитировала его личность в глазах народа яри помощи умело организованной кампании в прессе, которую военные уже контролировали.
В течение лета большинство высших чиновников, аристократов, крупнейших землевладельцев были либо арестованы по обвинению в коррупции, злоупогребленпях, попытке помешать преобразованиям в стране, либо бежали. Наконец, дошла очередь и до премьер-министра Макконена: он был арестован военными, по требованию которых император, вынужденный делать одну уступку за другой, назначил нового главу правительства.
12 сентября 1974 г. был низложен и сам император Хайле Селассие. Самая древняя монархия на земле перестала существовать. Всю власть сосредоточил в своих руках Временный военный административный комитет (ВВАК). В его состав вошло 120 человек, в том числе 45 офицеров в чине не старше майора, остальные — сержанты и солдаты. Фактически главой ВВАК стал майор Менгисту Хайле Мариам—лидер революционного движения в армии. По происхождению он валамо, представитель одной из наиболее угнетенных и дискриминируемых этнических групп монархической Эфиопии. Под его руководством младшие офицеры, сержанты и солдаты приступили к осуществлению подлинно радикальных перемен во всей структуре власти.
Вскоре после победы над монархией наступило размежевание в стане победителей. Буржуазно-реформистские круги в офицерской среде (как и в обществе в целом) хотели ограничиться ликвидацией монархии и устранением феодальной аристократии. Но они столкнулись с радикальным ядром ВВАК во главе с Менгисту и проиграли. Поворотным моментом нового этапа революции было 23 ноября 1974 г., когда при неудачной попытке затормозить ход революции был убит председатель ВВАК генерал Андом, вступивший в конфликт с левыми силами. Одновременно были расстреляны 59 видных деятелей прежнего режима. Понадобилась, однако, еще длительная упорная борьба и новая чистка ВВАК от умеренных пробуржуазных элементов, прежде чем в революционном руководстве полностью возобладало левое крыло. За два года революции кардинально изменился состав армии: из 60 генералов, имевшихся в армии к 1974 г., к концу 1975 г. осталось лишь пять. Полностью был сломан и старый административный аппарат. К руководству на всех уровнях пришли новые люди, выходцы из народа. Были созданы кебеле — ассоциации городских жителей, органы местного самоуправления, базовые ячейки революционной власти. На повестку дня встал вопрос о создании авангардной партии трудящихся, стоящей на платформе научного социализма...
Таким образом, армия, а не политическая партия выступила инициатором и движущей силой антимонархической и антифеодальной революции, быстро переросшей в революцию антикапиталистическую, народно-демократическую. Но это утверждение будет неточным, если не раскрыть, что имеется в виду под «армией». Ибо реально революцию вела вперед не армия как таковая, а революционная организация внутри армии, руководство которой принадлежало не к армейской верхушке, а к «нижним эшелонам» вооруженных сил, состояло из представителей младшего офицерства, сержантов и солдат. Эти люди непосредственно выражали интересы тех социальных общностей, из которых они вышли: крестьянства, городских низов, патриотической и радикальной интеллигенции.
Менгисту и его единомышленники прошли курс первоначального идейного формирования в нелегальных революционных кружках, созданных в среде молодой интеллигенции; там они познакомились с идеями марксизма. Иными словами, ре-
160


волюцпоинос брожение возникло сначала нс в армии, а в обществе, но только военные, располагая организацией и вооруженной сплои, смогли уничтожить старый режим.
Прямой п беспощадный гнет феодалов, засилье аристократической верхушки, отсутствие сколько-нибудь значительного и влиятельного буржуазного класса и его политических представителей— либерально-реформистских партий — все это облегчило быстрый переход революции па антика виталистические рельсы, позволило, по существу, миновать этап антимонархических преобразований, точнее говоря, слить его с последующим этапом, открыть путь к некапиталистическому развитию в его радикальной, народно-демократической форме.
Большой интерес представляют последующее преобразование структур эфиопского общества, борьба революционной власти против ее внутренних и внешних врагов. С момента своего прихода к власти ВВАК взял курс на некапиталистическое развитие страны. Этот выбор зафиксирован и в новом официальном названии страны — Социалистическая Эфиопия, и в таких документах правящей военно-революционной демократии, как «Декларация социалистической ориентации» (1974), «Декларация экономической политики Социалистической Эфиопии» (1975), «Программа национально-демократической революции» (1976). В соответствии с ней содержанием нынешнего этапа революции является подготовка материально-технических, политических и идеологических условий для перехода к преобразованиям социалистического типа. Цели данного этапа — ликвидация феодализма, борьба против бюрократического капитализма и империализма.
Важнейшим мероприятием эфиопской революции является аграрная реформа, практическое осуществление которой началось в марте 1975 г. Следует отметить, что к моменту свершения революции 85% жителей страны составляли неимущие арендаторы. Эта реформа — одно из наиболее радикальных преобразований в развивающихся странах. Она покончила с архаичной феодальной системой землевладения. Земля объявлена общенародной собственностью. Перераспределение ее происходит без компенсации, платы и права наследования. Каждая семья имеет право на 10 га земли. В крестьянских хозяйствах запрещен наемный труд, на базе крупных хозяйств созданы госхозы. Уже через год после провозглашения аграрной реформы сельскохозяйственное производство выросло на 30% [121, с. 42]. Вместе с тем аграрная реформа стала в руках революционной демократии мощным орудием политизации широких крестьянских масс, их идейного роста.
Социалистические тенденции аграрных преобразований проявились в распространении кооперативного движения. В июне 1979 г. ВВАК опубликовал директивы по созданию производственных кооперативов, охарактеризовав их как политическое оружие в построении в перспективе социалистического общества и средство расширения сельскохозяйственного производства. Руководство кооперативами было возложено на бедняцкие слои при опоре на середняков. Члены кооперативов облагаются более низкими налогами.
Революционно-демократическое руководство сознает решающую важность организации и политической мобилизации масс для социалистического развития. В городе, как и в деревне, возникли органы местного самоуправления (см. выше), прошедшие закалку в огне борьбы с контрреволюцией. Они поддерживают правопорядок, налаживают розничную и кооперативную торговлю, борются со спекулянтами, создают детские сады и ясли. Уже к 6 Зак. 1347
161


концу 1977 г. существовало около 2 тыс. организаций подобного рода, из них около 300 — в Аддис-Абебе [135, с. 11]. В декабре 1977 г. была создана Всеэфиопская ассоциация городских жителей.
Наряду с территориальными крепнут и профессиональные организации трудящихся. В декабре 1975 г. был принят, пожалуй, наиболее прогрессивный в Африке закон о труде, который устанавливает восьмичасовой рабочий день, вводит обязательную компенсацию при увольнении, оплачиваемые отпуска, пенсионное обеспечение для рабочих госсектора, право рабочих на участие в управлении предприятиями, предусматривает создание новых отраслевых профсоюзов. В начале 1977 г. создается Всеэфиопский профсоюз (ВЭП), насчитывающий в середине 1978 г. 7 тыс. первичных организаций, которые объединяли 350 тыс. человек, большинство лиц наемного труда в городе. В ближайшее время ВЭП рассчитывает вовлечь в профсоюзное движение около 200 тыс. работников госхозов.
Профсоюзы и гражданские ассоциации принимают меры по подъему жизненного уровня горожан. Одной из первоочередных задач является решение проблемы безработицы и люмпенства. В 1974 г. в стране насчитывалось около полумиллиона безработных (18—20% трудоспособного городского населения), которые в условиях ожесточенной политической борьбы могли стать резервом контрреволюции [136, с. 118]. Были предприняты шаги по переселению безработных в кооперативы, госхозы, на целинные земли. Благодаря дополнительным ассигнованиям в 1975—1977 гг. удалось увеличить число рабочих мест в городе и деревне примерно на 100 тыс. [136, с. 119]. Одновременно выросла зарплата работающих: минимальная и средняя ставки ее в промышленности увеличились более чем втрое по сравнению с 1974 г. Были установлены твердые цены на зерно и снижена квартплата (от 15 до 50%). После национализации земли и недвижимости в городах появилась реальная основа для улучшения жилищных условий горожан. Кебеле организуют учет, перераспределение и расширение жилого фонда.
В стране, население которой на 90% было неграмотным, огромное значение имеет культурная революция. За 5 лет число средних учебных заведений увеличилось с 500 до 800, а начальных с 27-54 до 5304. Летом 1979 г. началась всенародная кампания по борьбе с неграмотностью: в ней участвовало более 200 тыс. учителей, студентов, старшеклассников. К 1980 г. было создано 300 тыс. центров обучения, 6 млн. эфиопов посещали курсы ликбеза и более 2 млн. окончили их [220, с. 161].
ВВАК и ВЭП проводят большую работу по политическому просвещению. На каждом промышленном предприятии для всех рабочих и служащих дважды в неделю проводятся политзанятия — «революционные дискуссионные форумы>. Материалы для них публикуются заранее в ежедневной печати. Руководят семинарами выпускники политической школы в АддисАбебе.
Революционное развитие и строительство новой жизни в революционной Эфиопии было осложнено (но одновременно и ускорено) остротой и масштабами классовой борьбы и необходимостью отражать внешнюю агрессию. Лишенные власти и богатств высшая аристократия и помещики сформировали феодально-монархический Эфиопский демократический союз (ЭДС) со штабом в Лондоне. Его вооруженные банды действовали во многих провинциях страны. Для борьбы с ними в 1976 г. была создана народная милиция. Жестокий террор против революции развязали и промаоистски настроенные элементы, объединенные в Народно-революционную партию (НРП). Нередко соединяя свои силы с ЭДС, НРП действовала в основном в городах. От рук террористов погибли сотни революционных борцов, активистов кебеле и профсоюзного движения. Революционное руководство ответило вооружением кебеле и предоставлеД62


нием им неограниченных прав в борьбе с контрреволюцией, в результате чего НРП практически была устранена с политической арены.
Но опасность уже надвигалась с другой стороны.
Эфиопия — многонациональная страна. До революции господствующей этнической группой был наиболее многочисленный народ страны — амхара (44% населения). Императорский режим проводил шовинистическую политику насильственной амхаризации. Напротив, революционные власти заявили о своем стремлении ликвидировать всякую дискриминацию по национальному или религиозному признаку. «Программа национально-демократической революции» признает за всеми народами право на самоопределение, наиболее прогрессивной и це^ лесообразной формой которого на данном этапе является региональная автономия [102, с. 16—18].
Тем не менее сепаратистские элементы различных этнических групп поднялись против центрального правительства Аддис-Абебы. В период максимальной активизации контрреволюционных сил (1976—1978) против революционного правительства действовали восемь вооруженных групп, сформированных по национальному признаку.
Наиболее острой национально-политической проблемой Эфиопии является эритрейская21. 16 мая 1976 г. руководство Социалистической Эфиопии обнародовало Декларацию по Эритрее, где предлагало программу мирного решения вопроса на' подлинно демократической основе. Но поддерживаемые рядом арабских государств эритрейские националисты под сепаратистскими лозунгами активизировали вооруженную борьбу против революционного правительства. Лишь к концу 1978 г. ценой больших усилий и жертв вооруженные силы Эфиопии при поддержке отрядов народной милиции очистили от сепаратистов большую часть территории провинции. Однако и по сей день положение в Эритрее остается напряженным.
Серьезным испытанием для революционной Эфиопии явилась и агрессия Сомали. Выдвинув в качестве своей важнейшей задачи создание Великого Сомали (воссоединение всех территорий, населенных сомалийцами), сомалийское правительство заявило претензии на часть территории Эфиопии, Кении и Джибути. Воспользовавшись внутриполитическими трудностями Эфиопии, сомалийское правительство ввело 23 июля 1977 г. свои войска в эфиопскую область Огаден, треть населения которой составляют сомалийские племена, и захватило 90% ее территории (до 20% территории Эфиопии). Эта акция Сомали была поддержана американским империализмом и реакционными арабскими странами, заинтересованными в крушении революционно-демократического режима в Эфиопии. В результате военных действий, продолжавшихся по март 1978 г., стране был нанесен серьезный экономический урон. Однако революционная мобилизация масс, героическое сопротивление эфиопских бой6*
16£


цов и всесторонняя помощь Советского Союза и Кубы изменили ход событии. В марте — апреле 1978 г. эфиопская армия I бригады революционной Кубы наголову разгромили войска агрессоров и освободили территорию страны.
Важнейшей политической задачей ВВАК считал создание марксистско-ленинской партии рабочего класса — авангарда революции [102, с. 5, 9, 23, 24]. К решению этой задачи ВВАК подходил постепенно. В 1976 г. было создано Временное бюро по организации народных масс. Однако соперничество объединенных в его рамках пяти марксистско-ленинских групп революционной интеллигенции, последующая дискредитация наиболее влиятельной из них — Всеэфиопского социалистического движения (ее руководители поддались панике, проявили малодушие во время эфиопско-сомалийской войны), само развитие вооруженных конфликтов задержали процесс создания авангардной партии. Лишь 18 декабря 1979 г. в соответствии с декларацией ВВАК была создана Комиссия по организации Партии трудящихся Эфиопии (КОПТЭ), которую возглавил Менгисту Хайле Мариам. Членами комиссии стали преданные революции представители рабочих, крестьян, военнослужащих, интеллигенции. Прием в партию шел строго на основе индивидуального отбора. Главное внимание уделялось представительству рабочего класса и трудового крестьянства.
На завершающем этапе подготовки к учредительному съезду партии в январе — августе 1984 г. в партию было принято около 30% членов КОПТЭ. Съезд, состоявшийся 6—10 сентября 1984 г., провозгласил создание авангардной партии, руководствующейся принципами марксизма-ленинизма,— Рабочей партии Эфиопии (РПЭ). Избранный Генеральным секретарем ЦК РПЭ Менгисту Хайле Мариам заявил: «Эфиопская революция, которая с первых своих шагов выдвинула антифеодальные, антиимпериалистические цели и неуклонно придерживалась этой линии, закрепляя в ходе борьбы завоевания в различных областях, находится сейчас в процессе завершения одного из важнейших этапов своего развития: ее ближайшая историческая цель — обеспечение условий для перехода к построению социализма» (351, 1984, № 13, с. 95). Задачей революции на данном этапе, отметил руководитель партии, является создание народно-демократической республики; программа национально-демократической революции в основном осуществлена, ведется борьба за строительство основ социализма (356, 08.09.1984).
Под руководством Рабочей партии действуют массовые общественные организации: Всеэфиопский профессиональный союз (около 300 тыс. промышленных рабочих), Всеэфиопская крестьянская ассоциация (свыше 5 млн. крестьянских хозяйств), Ассоциация молодежи революционной Эфиопии (более 3,5 млн. юношей и девушек), Ассоциация женщин революционной Эфиопии (около 5 млн. человек), Ассоциация городских жителей (примерно 4,4 млн. человек) и т. д. Так развивается подлинно 164


массовая революция, в которой активно участвует, которую движет вперед трудовой народ.
Подводя итоги развития данного типа революции, следует отметить, что двумя главными факторами становления народно-демократических режимов были низкий уровень распространения частнособственнических отношений, буржуазной или мелкобуржуазной идеологии и длительность борьбы, ее вооруженный характер. В большинстве случаев речь шла о войне против колонизаторов, в Эфиопии — об острейшей борьбе, во-первых, с умеренными, объективно пробуржуазпыми фракциями внутри самого военного революционного руководства; во-вторых, с правыми и ультралевыми террористическими организациями, в-третьих, с сомалийскими агрессорами и эритрейскими сепаратистами.
Другую разновидность «второго поколения» режимов соцориентации составляют те из них, которые утвердились разными путями под руководством революционного офицерства в борьбе с проимпериалистической, «бюрократической буржуазией» в таких странах, как Конго, Бенин, Мадагаскар22. Здесь победа была достигнута без длительной вооруженной борьбы радикальных левых сил. Правда, в Конго истоком революционного процесса было массовое народное восстание против коррумпированного неоколониалистского режима Фильбера Юлу, всколыхнувшее все общество. Однако на Мадагаскаре подобного типа движение победило в основном мирным путем, а в Бенине, Гане и Буркине Фасо формой революционного переворота стало такое же выступление армии, каким начиналось некапиталистическое развитие в ситуации, о которой шла речь в предыдущем параграфе. Вместе с тем в последующем развитии этих стран выявились некоторые черты, присущие народно-демократическим режимам, и в первую очередь стремление к реальной опоре на народные массы, принятие ряда положений научного социализма, последовательно антиимпериалистический внешнеполитический курс.
При этом особенности становления революционных режимов данной подгруппы, больший удельный вес «верхушечного» элемента (в Бенине и на Мадагаскаре), бесспорно, оказывают влияние и на нынешнюю ситуацию в этих странах. Процессы социально-экономических преобразований здесь менее радикальны, а уровень активности масс менее высок, чем в Эфиопии или НДРИ, идеология режимов в большей мере испытывает на себе влияние революционно-националистических концепций и т. д.
Конкретный анализ путей формирования и развития народно-демократических режимов Африки и Азии подтверждает на^- личие как общих черт, присущих государствам социалистической ориентации первого и второго поколений, так и качественных различий между ними.
165


Структуры режимов народно-демократического типа более однородны, их ориентация на социализм значительно более последовательна. Здесь не существует системности факторов капиталистического развития: пребывание в рамках капиталистического хозяйства—там, где оно имеет место,— «амортизируется» и в известной мере нейтрализуется политико-идеологическими структурами системы. Как и социалистические государства Азии, народно-демократические режимы Африки и Ближнего Востока представляют собой надстройку многоукладного общества, действительно ориентированную на социалистическую цель (что не дает, разумеется, гарантии достижения данной цели). Отличия же социалистических и народно-демократических режимов друг от друга в значительной мере (хотя и не всегда) обусловлены пребыванием последних в рамках капиталистической системы мирохозяйственных связей. Значение данного фактора в будущем может еще более возрасти; не исключено, что в связи с ним возникнут различия внутри группы социалистически развивающихся стран. Главным же представляются сегодня различия, связанные со степенью зрелости социалистических элементов в политической, социально-политической и социально-экономической структурах соответствующих режимов. Речь идет прежде всего о процессах формирования и развития марксистско-ленинской партии и революционного государства.
Позитивные черты народно-демократических режимов не гарантируют пока их политической стабильности. События 1978 и 1980 гг. в НДРЙ, мятеж сторонников Н. Алвиша в Анголе (1977), внутренняя борьба в Гвинее-Бисау (1979—1980), трагическое развитие событий в Афганистане (середина 1978 — конец 1979 г.), гибель революции на Гренаде (1983), определенные элементы нынешней ситуации в странах юга Африки показывают, что на первоначальных этапах эволюции данных режимов существует тенденция к деконсолидации их руководящего ядра. В значительной степени это связано с трудностями перехода от вооруженной борьбы и подполья к положению правящей партии, со сравнительно недавно сформированным революционным руководством, с этнической разнородностью, региональной раздробленностью и т. п.
Опасность дестабилизации руководящего ядра революции и режима в целом связана и с политикой империализма. Концентрация его агрессии именно против этих стран, ставшая особенно очевидной в последние годы, показывает, насколько серьезно воспринимается правыми кругами Запада социалистический курс названных государств, «угроза» — идеологическая и политическая, которую представляет существование и успешное развитие народно-демократических правительств для системы неоколониалистской эксплуатации. Вместе с тем и само военное давление извне, и особенно его тяжелые экономические последствия, и посулы в этой ситуации всяческих благ в обмен на от166


каз от последовательно антиимпериалистического курса порождают порой центробежные тенденции в политике народно-демократического руководства. Особенно там}' где оказываются нарушенными связи авангардной партии с массами, возникает опасность бюрократизации госаппарата и т. д.
Существует и иная опасная тенденция, которая возникает именно в рамках данных режимов. Это — ультралевые уклоны, порожденные реальными проблемами и трудностями социалистического преобразования отсталых обществ. Подобный уклон нередко проявляется в курсе на форсированный штурм экономической и социальной отсталости без учета реальных экономических возможностей страны и социально-психологического настроя масс. Подобный «спринтерский рывок» часто сопровождается механическим копированием опыта социалистических движений и социалистических революций в более развитых странах. В ситуации, когда существует глубокая брешь между сознанием, идеологией революционного руководства и господствующими ценностями массового сознания, подобная линия может привести к самоизоляции правящей партии, к решению политических проблем исключительно военно-административными методами, к расколу партии, а иногда и перевороту.
Другой, еще более зловещий вариант левого «вырождения» народно-демократических режимов порожден сознательным отказом от решения трудных проблем развития. Отражающая объективные реальности, последствия, противоречия общественной эволюции, деформированной зависимостью, политика эта настолько абсолютизирует уравнительные и «антизападные» моменты освободительного процесса, что может привести к чудовищной инволюции антиимпериалистического режима (полпотовская Кампучия).
И наконец, следует подчеркнуть, что и народно-демократическим режимам присущи те общие трудности некапиталистического развития (в любом его варианте), о которых говорилось в предыдущих главах. Способов для относительно легкого и быстрого преодоления этих трудностей и порожденных ими деформаций развития, по-видимому, вообще не существует. Речь идет о другом: тенденция революционного развития многоукладного общества к социализму не оказалась ограниченной территориально (регионами Восточной Азии) и хронологически (вторым этапом общего кризиса капитализма). Натолкнувшись на новые препятствия в странах «первого поколения», она пробивает себе новые пути, которые в основном оказываются близкими к «классическим» революциям народных масс, ломающим прежний госаппарат, создающим народную власть, утверждающим принципиально новую, научную идеологию, новую систему ценностей в массовом сознании. И каковы бы ни были испытания, разочарования и поражения на пути социалистического развития — а они есть и будут,— эта общность закономерностей подлинной революции на Западе и Востоке23, эта неистреби167


мость революционно-социалистической тенденции в развивающихся странах предстают как важный вклад народно-демократических революции и режимов в теорию и практическое развитие мирового революционного процесса.
Вместе с тем вызывает раздумья тот факт, что подобные режимы возникают преимущественно в ходе революционных процессов антиколониального и антифеодального типов, ареал которых сейчас весьма ограничен. К тому же большинство стран этого ареала (Марокко, Иран, Саудовская Аравия) мусульманские, между тем народно-демократические режимы возникали чаще всего в странах «христианских». Еще одним фактором, ограничивающим распространение режимов данного типа, является, по-видимому, уровень развития капиталистических отношений: для сравнительно более развитых в этом плане государств установление народно-демократической власти требует уже иных, нежели в Тропической Африке, условий. Особенно когда слабость социальной борьбы низов в этих государствах не компенсируется длительным периодом вооруженной борьбы против местных тиранических режимов.
Третьим фактором, препятствующим более широкому и быстрому распространению народно-демократических процессов, выступает, особенно на нынешней фазе развития мирового капитализма, империалистическая агрессия — военная, политическая, экономическая,— направленная преимущественно против народно-демократических и родственных им режимов.
Сказанное заставляет вернуться в заключение к вопросу о перспективах развития «первого поколения» стран соцориентации и возникновения новых режимов подобного типа.
Уже отмечалось, что в современных условиях спонтанное развитие национально-демократических режимов ведет вправо от курса на социализм, через стагнацию или госкапиталистическую (этатистскую) эволюцию, буржуазное перерождение или переворот. Подлинно социалистические и активно-антикапиталистические тенденции развития этих режимов, как правило, относятся к начальным фазам революционного цикла либо связаны с такими формами давления империализма и его союзников, которые непосредственно грозят национально-демократическому руководству утратой его монополии на власть.
Однако и сегодня общая тенденция развития национальнодемократических режимов при всех противоречиях, им свойственных, более прогрессивная, чем у большинства правительств Азии и Африки. Это проявляется прежде всего в решительном сопротивлении данных режимов диктату империализма, в социально-перераспределительных аспектах их политики, в защите политической власти от прямых посягательств эксплуататорских классов. Важно и то обстоятельство, что появление новых режимов подобного рода (как правило, в результате «кризиса верхов») пока еще представляется более вероятным, чем социальная революция «низов», которая одна только и может от168


крыть дорогу более радикальным формам некапиталистического развития.
В определенных ситуациях устойчивости рассматриваемых режимов и представляемой ими тенденции способствует относительное соответствие идеологии верхов массовому сознанию, традициям и т. п.
Говорилось уже о возможностях левой «коррекции орбиты» рассматриваемых режимов. По всем этим причинам считать данную форму некапиталистического развития всецело принадлежащей прошлому, обреченной на быстрое буржуазное вырождение или призванной столь же быстро трансформироваться в режимы народно-демократического типа по меньшей мере неразумно.
Последовательно революционные силы в странах, о которых идет речь, стремятся совместно с правящими кругами нейтрализовать тенденции правой, проимпериалисгической, буржуазной— или неотрадиционалистской — инволюции, дать отпор империалистической агрессии и неоколониалистской экспансии. Вместе с тем они стремятся способствовать прогрессивной эволюции режима через расширение массовой базы национальнодемократической власти, через сдвиг правительственной политики влево (борьба против буржуазно-бюрократических и родственных им сил), через демократизацию власти. В некоторых случаях это может в конечном счете привести к расколу между плебейско-пролетарским и мелкобуржуазным секторами массовой базы режимов и в самой системе политической власти; : союзу традиционных марксистских течений, левого крыла нынешних правящих партий и тех новых революционных сил, которые неизбежно возникнут между теми и другими против правого, «термидорианского» и соглашательского крыла правящих групп.
Жизнь, бесспорно, проложит новые, в том числе и неожиданные, выходы из ситуаций, кажущихся тупиковыми и застойными. Появятся и новые формы и варианты некапиталистического развития. Но в любом случае подлинное движение к социализму будет предполагать радикальную трансформацию систем, подобных национально-демократической (не говоря уже о режимах «национального социализма»), их развитие в направлении того типа общественных структур, который в различных формах и с различной мерой зрелости существует сегодня в таких странах, как Куба и Вьетнам, Никарагуа и Эфиопия, НДРЙ и Ангола.


Глава 5
КЛАССОВАЯ БОРЬБА И ПОЛИТИЧЕСКИЕ СДВИГИ В КАПИТАЛИСТИЧЕСКИ ОРИЕНТИРОВАННЫХ СТРАНАХ АЗИИ И АФРИКИ
Становление государств социалистического развития стало наиболее заметным и радикальным проявлением революционного процесса в афро-азиатском мире в последнее десятилетие. Однако в большинстве стран этих континентов нарастающие противоречия зависимой капиталистической эволюции не привели пока к коренным сдвигам в ориентации социально-политического развития. Бесспорно, это связано с общими тенденциями развития социально-политической борьбы на Востоке. Встает, однако, вопрос об особенностях проявления этих тенденций в различных региональных и национальных ситуациях. Каков конкретный механизм созревания или торможения социальных революций в зависимых многоукладных обществах? Каковы здесь особенности исторического действия «низов» и «верхов», направления и формы политических сдвигов в 70— 80-х годах?
§ 1. Южная и Юго-Восточная Азия. Госкапиталистический реформизм
События и процессы, развернувшиеся в 70-е годы в странах Южной и Юго-Восточной Азии (ЮЮВА), оказали существенное влияние на все современное национально-освободительное движение. Это относится в первую очередь к событиям в Индокитае, и прежде всего к победе вьетнамского народа в войне с американским империализмом,— важным, эпохальным вехам мирового революционного процесса. Вместе с тем вторая половина 70-х годов отмечена нарастанием явлений нестабильности в группе крупных стран ЮЮВА, развивающихся по капиталистическому пути.
Регион Южной и Юго-Восточной Азии представляет собой сердцевину развивающегося мира. Постоянную глобальную весомость процессам общественной эволюции в этом регионе придают его гигантские человеческие ресурсы, более чем вдвое превышающие численность населения Африки и Латинской Америки, вместе взятых. Именно в этом плане связывал В. И. Ленин судьбы мирового социализма с развитием событий в России, Китае и Индии.
170


Большая часть государств ЮЮВА завоевала политическую независимость в конце 40-х годов. Многие черты, характерные для всех развивающихся стран — специфика формационного развития, социально-экономическая переходность, отсталость и др.,— проявляются здесь в классическом виде. Ни относительно высокий уровень экономического развития, ни внешняя помощь, ни запасы ценного минерального сырья, экспорт которого мог бы дать средства для форсированной модернизации, не могут послужить здесь решающим фактором ускоренной социально-экономической эволюции. По замечанию английского экономиста Д. Вильсона, ЮЮВА — «эта золушка третьего мира» — всегда сталкивалась с трудной для человека средой обитания1. Общность социально-экономического развития стран региона связана с рядом факторов. Это прежде всего схожая аграрная структура, доминирование малоземельного и безземельного крестьянства, сохранение, хотя и в различной степени, влияния феодально-помещичьих кругов, засилье традиционных институтов. Активные процессы урбанизации — городское население растет в регионе почти в два раза быстрее, чем сельское,— оказали заметное Влияние на общую картину развития ЮЮВА. Однако рост городов не ведет здесь к сокращению абсолютной численности сельского населения. К началу 70-х годов 67% населения региона было занято в сельском хозяйстве (в промышленности— около 14% и в сфере обслуживания —12%) [105, с. 20].
Преобладание сельского населения объясняет то обстоятельство, что архаичные производственные отношения охватывают в ЮЮВА десятки миллионов человек. Доля продукции, произведенной в сфере натурального хозяйства, достигает в Азии 30—40% валового национального продукта [223, с. 28].
В условиях сложившегося в регионе типа экономического развития особую остроту приобретает проблема занятости. Темпы экономического, особенно индустриального, развития стран ЮЮВА нельзя назвать низкими: последние в 1955— 1970 гг. колебались от 6 до 8%, а в тяжелой индустрии достигли 9,9%. Тем не менее уже в 1970 г. 60 млн. человек самодеятельного населения не были включены в какую-либо трудовую деятельность [105, с. 19]. Не менее болезненный для общества характер носит неполная занятость. По данным Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (ФАО), в странах ЮЮВА она составляет 20% сельского населения. В целом же примерно треть рабочей силы развивающихся государств Азии полностью или частично исключена из процесса производства [105, с. 19].
Пролетариат крупнейших стран региона связан в значительной степени с такими отраслями производства, как металлургия, машиностроение, нефтехимическая промышленность и т.. д. Однако современный промышленный пролетариат составляет незначительное меньшинство, как среди занятых по найму, так 171


и среди самих рабочих. Большинство здесь работает на мелких и мельчайших предприятиях ремесленного типа, в сфере обслуживания и в сельском хозяйстве. В то же время почти во всех странах ЮЮВА сформировались влиятельные группы финансовой, торговой п промышленной буржуазии. В Индии, Пакистане, на Филиппинах действуют местные монополистические группы. Как и в других регионах развивающегося мира, наиболее быстро растут в ЮЮВА «новые средние» и маргинальные слои. Именно они проявляют в последнее время значительную политическую активность.
Наряду с общими чертами социального и экономического развития в странах региона существуют различия в области культуры, религии, идеологических традиций. Ареалы распространения основных типов культуры в ЮЮВА в немалой степени связаны с утвердившейся в той или иной стране религией: индуизм (Индия, Непал), буддизм (Бирма, Шри Ланка, Таиланд), ислам (Индонезия, Пакистан, Бангладеш, Малайзия), католичество (Филиппины). Религия существенно влияет на все социально-психологические аспекты жизни общества.
Сравнительно развитая социальная структура и связанные с этим политические тенденции проявились в том, что именно с этого региона начался распад мировой колониальной системы после второй мировой войны. ЮЮВА дала классические примеры освобождения колоний в условиях народной войны под руководством коммунистов, в одних случаях, массовых националистических организаций — в других.
В 70-е годы в ЮЮВА были, пожалуй, наиболее полно представлены политические режимы, существующие в развивающихся странах. С одной стороны — капиталистически ориентированные режимы, принадлежащие к различным направлениям и типам государственно-капиталистического развития; с другой — социалистические страны (Вьетнам, Лаос, в перспективе — Кампучия) и государства социалистической ориентации (Бирма, где революционно-демократические силы пришли к власти еще в начале 60-х годов). В недалеком прошлом здесь существовал и режим социального вырождения, инволюции некапиталистического пути развития (Кампучия, 1975—1978). Иное, чем в других регионах Азии и Африки, соотношение социалистических и революционно-демократических, социалистически ориентированных режимов говорит о большей исходной поляризации политических сил в регионе.
В послевоенной истории стран ЮЮВА (и сопредельной Восточной Азии) обнаружились значительные отклонения в капиталистических и социалистических вариантах развития по сравнению с известными ранее.
События 70-х годов в Кампучии показали, насколько уязвимы антика питал истические силы в докапиталистической стране для националистических, бюрократических, реакционно-утопических тенденций. Развитие Индии и других стран ЮЮВА 172


продемонстрировало слабость позиций и ограниченность перспектив частнособственнического капитализма.
В настоящее время никаких признаков «американского пути» развития в аграрном строе и в местных обществах ЮЮВА в целом не отмечается. Что касается «прусского пути» развития, то известное сходство установить можно, особенно в политическом плане: в первые годы после провозглашения независимости в регионе сложился союз буржуазных и феодальнопомещичьих сил. Но ныне по завершении трех десятилетий независимого развития несомненно, что местная капиталистическая эволюция существенно отклонилась и от этого варианта развития. С одной стороны, в социально-политической сфере резко ослабли позиции феодально-помещичьих кругов. Их роль в правящих и господствующих группах стран ЮЮВА становится все более скромной: в некоторых странах они полностью потеряли влияние на высшие эшелоны власти. Говорить о господстве альянса «буржуазия — феодалы» во всем регионе сегодня уже нельзя. С другой стороны, ограниченные возможности капитализма при большем, нежели в других регионах Азии и Африки, уровне развития его высших форм, его неспособность превратиться в системообразующий уклад и обеспечить хотя бы простое функционирование экономического механизма общества заставили социальные силы, заинтересованные в капиталистическом развитии, искать новые рычаги стимулирования процессов капиталистической эволюции. Таким рычагом повсеместно стало государство, изменилась его роль (даже по сравнению с государствами «прусского пути») в общественном развитии, расширилось государственное вмешательство в экономику, в формирование «этакратических» правящих групп.
Вместе с тем масштабы и роль государственного вмешательства стали предметом острой политической борьбы. Различия в двух основных вариантах госкапиталистического развития бросаются в глаза при сравнении политики Индийского национального конгресса (ИНК) и «Джаната парти» в Индии, режимов Сукарно и Сухарто в Индонезии, Муджибура Рахмана и его преемников в Бангладеш, Соломона и Сиримавы Бандеранаике и правительства Объединенной национальной партии в Шри Ланке.
Для режимов первой группы характерны элементы антибуржуазной, антикапиталистической идеологии правящих кругов — «от отрицания основ индустриальной цивилизации (М. Ганди) до прямой критики пороков капитализма (Дж. Неру, Сукарно, С. Бандеранаике). Под лозунгами «третьего пути» лидеры этих режимов выступали за построение общества социалистического образца, однако отрицали классовую борьбу и революцию. Подобная позиция сказалась на политике в сфере государственного предпринимательства, неоднократно приводила к обострению противоречий с частнособственнической буржуазией. Наиболее четко это размежевание прослеживается на примере Ин173


дии, где политическим процесс не прерывался вмешательством военных, развивался последовательно, в «обычных» капиталистических рамках.
Известный индийский промышленник, глава монополистической группы Дж. Тата, выступая в 1978 г. с критикой госсектора, усматривал его недостатки в том, что он вышел за приемлемые, с его точки зрения, рамки деятельности, которые ограничивались необходимостью «наладить работу транспорта, обеспечить снабжение углем и электроэнергией». В других выступлениях такого рода на госсектор возлагалась забота о всей инфраструктуре страны. Руководство же Индийского национального конгресса, и прежде всего Дж. Неру, понимало задачи госсектора значительно шире. Под контроль государства были переданы многие ключевые отрасли экономики. Если в самом начале 50-х годов доля госсектора в ВНП Индии составляла лишь 15%, то к 1970—1971 гг. она достигла 43%. К концу 70-х годов активы государства оценивались более чем в 220 млрд, рупий, активы частного сектора — в 130 млрд. Из 25 ведущих корпораций страны государству принадлежали 17. Капиталовложения в госсектор превысили общую сумму промышленных инвестиций 75 монополистических домов Индии, вместе взятых [218, с. 33].
Быстрый рост госсектора, укрепление его позиций вызывали сопротивление крупного капитала. Крайне негативно оценивали расширение государственного вмешательства и многие политики и идеологи Запада. Тем не менее, создав собственный действенный хозяйственный механизм, госкапиталистические силы действовали все более решительно. К середине 70-х годов правительство ввело мораторий на задолженность сельского населения, отменило отработки за долги. Семь миллионов сельскохозяйственных рабочих в 1975—1977 г. получили землю для строительства жилищ. Для контроля за частным предпринимательством была введена система лицензирования. Росли и расширялись функции государственной плановой комиссии. Национализация банков и предприятий, допустивших, вопреки указаниям правительства, свертывание производства, убедительно показала, какие силы непосредственно контролируют положение в стране.
В то же время правительство ограничивало и ущемляло права трудящихся. В середине 70-х годов, в период чрезвычайного положения, были отменены некоторые их социальные завоевания: сокращен премиальный фонд, запрещены забастовки, крестьянские выступления в деревне.
Использование бонапартистского принципа балансирования между различными классами стало одним из ведущих в правительственной политике. При этом, как отметил Н. Симония,, в процессе развития стран Азии «традиционный бонапартизм наполняется новым социально-экономическим содержанием. Его историческая миссия теперь заключается не в подготовке поч174


вы для частнохозяйственного капитализма, а как раз в обеспечении условий, позволяющих миновать его как самостоятельную фазу развития» [221, с. 207]. В Индии у власти оказались группы, наиболее целеустремленно проводившие данную политику, осознававшие себя как ведущую силу госкапиталистической эволюции.
Правда, несколько лет спустя на выборах 1977 г. оппозиционные силы, объединившиеся в «Джаната парти», усилились настолько, что нанесли сокрушительное поражение ИНК и пришли к власти. Но ожидавшегося многими крутого промонополистического поворота в экономической политике и общественной жизни страны не произошло. После некоторого периода, связанного с попытками осуществления альтернативного варианта развития, правящие круги вернулись к прежнему некапиталистическому курсу. Хотя наступательный характер госкапиталистической политики ослаб, реприватизация не осуществлялась. Перераспределение государственных капиталовложений носило ограниченный характер, практически речь шла не о крушении госкапиталистического пути развития, но о более умеренном, правоцентристском (если модель ИНК определить как левоцентристскую) варианте этого развития. В свою очередь, развал «Джаната парти», ее разгром на выборах 1980 г. и возвращение ИНК к власти не привели к революционным сдвигам в социально-экономическом курсе.
Сходными оказались процессы общественной эволюции в таких странах, как Бангладеш, Пакистан, Индонезия, Филиппины. Индонезийские военные, пришедшие к власти в 1965 г., начали (как и «Джаната парти») свою деятельность с резкой критики прежних форм государственного вмешательства в экономику и сформулировали необходимость перехода страны на рельсы частного капитализма, расценивая реприватизацию как неизбежный этап эволюции государственной собственности. Прошло более 15 лет, но эта, казавшаяся вчера естественной для консервативных военных, программа осталась нереализованной. Государственное вмешательство не сокращается, а растет; государственная и военная бюрократия пресекает все попытки ограничить сферу ее контроля в экономике и политике2.
На Филиппинах президент Ф. Маркос отошел от либерально-буржуазной модели своих предшественников, не сумел найти взаимопонимания с частнопредпринимательскими кругами. Нарастание элементов дирижизма привело к столкновению умеренного госкапиталистического режима с растущей буржуазной оппозицией. С конца 70-х годов эта борьба проявилась в политической сфере.
В Бангладеш военные уничтожили левоцентристский режим М. Рахмана, но организаторы «кровавой бани» и их наставник правый политический деятель М. Ахмад были затем арестованы или высланы из страны своими же коллегами по перевороту. Умеренные военные, не допуская «крайностей», попытались вы175


вести страну на правоцентристский путь госкапиталистического развития.
Таким образом, правоцентристские силы, взяв власть в свои руки, оказываются не в состоянии реализовать свои программные установки и всецело опереться на частнособственническую буржуазию. Являясь идейными противниками политики дирижизма, но не располагая альтернативой, они возвращаются к прежнему курсу. Подобные превращения можно проследить в деятельности многих политических лидеров и организаций ЮЮВА. Эти режимы также прокладывают дорогу не частному капиталу, а специфической форме капитализма — государственного.
60—70-е годы показали, что пока наиболее типичным политическим конфликтом в капиталистически ориентированных странах ЮЮВА является борьба вокруг выбора варианта развития государственного капитализма. Реальные различия между двумя вариантами государственно-капиталистической эволюции проявляются в надстроечных сферах шире и глубже, чем в базисных. Экономическая стратегия различается масштабами развития госсектора, подходом к национализации, отношением к феодальным элементам. Во внутренней политике правящие круги левоцентристского направления занимают более прогрессивные позиции в отношении социального регулирования. Осуществляя акции против отдельных групп буржуазии, эти круги в некоторых ситуациях готовы опереться на массовые движения. При этом сохранение буржуазно-демократических свобод, легальное существование левых партий, профсоюзов способствует укреплению рабочего и демократического движения.
Наибольшие различия между вариантами госкапиталистического развития связаны с внешней политикой и идеологией. Правые режимы строят внешнеполитическую стратегию исходя из необходимости сближения с Западом или занимают позицию формальной равноудаленности от двух мировых систем. Напротив, левоцентристские правительства не боятся в ряде случаев открыто противостоять империализму, играют ключевую роль в разного рода прогрессивных начинаниях в движении неприсоединения, деятельности международных организаций, поддерживают активные связи с социалистическими странами. Пример советско-индийских отношений показывает, что это сотрудничество не ограничивается взаимовыгодными связями, а стало, как отмечается в Отчетном докладе ЦК КПСС XXVI съезду, «в обеих наших странах укоренившейся народной традицией» [82, с. 13].
Существуют ли между группами — носителями этих двух тенденций социальные различия? Да, существуют. Господствующая во всех государствах ЮЮВА социальная общность включает в себя группы, непосредственно связанные с госсобственностью («этакратия»), и близкие к ним круги буржуазии, помещиков и т. д. [244, с. 328]. Борьба правоцентристского и лево176


центристского вариантов в значительной степени обусловлена противоречиями между блоком, где «этакратия» доминирует, и коалицией, где правящие группы представлены менее зрелыми и более зависимыми от частнособственнической буржуазии элементами.
Вместе с тем налицо определенное сближение двух вариантов госкапнталистической модели, тенденция к ее консолидации на некоей усредненной основе. В свете политического развития последнего пятнадцатилетия это утверждение с первого взгляда выглядит парадоксально. Дело в том, что некапиталистические режимы не решили кардинальных задач: экономическая отсталость и зависимость сохранились, пути быстрой, радикальной перестройки общества не найдены, многие планы и проекты экономического развития оказались нереализованными. Отсюда закономерность острых кризисов, которые потрясли в 1965—1974 гг. как левоцентристские, так и правые или правоцентристские режимы. Крушение власти Сукарно обнаружило слабость левоориентированного госкапиталистического развития. Падение военного режима в Пакистане в 1971 г. и «режима фельдмаршалов» в Таиланде в 1973 г., события 1979—1980 гг. в Южной Корее показали, что и правые военные режимы не в силах предотвратить ни нарастание социальнополитической напряженности, ни политическую неустойчивость. В Индии на выборах 1977 г. потерпела поражение, хотя и временное, последняя из остававшихся у власти политических партий ЮЮВА, возглавивших в свое время борьбу за независимость и, что особенно важно, практически сформулировавшая концепцию госкапиталистического развития в его левоцентристском варианте.
Однако, как уже отмечалось, последующие события показали, что госкапиталистическое развитие располагает определенными резервами и возможностями. Это, в частности, связано с тем, что к концу 70-х годов изменилась сама система ценностей правящих и господствующих групп в странах ЮЮВА. Неудачи первого этапа госкапиталистического развития привели к смене ориентиров, а не к краху этого направления. По мере ухода с политической сцены харизматических лидеров антиколониальной борьбы утверждался упрощенный, прагматический подход к коренным вопросам, ориентированный на выживание, самосохранение, отодвинувший в тень амбициозные планы радикального решения национальных экономических и социальных задач.
Главным ныне считается то, что удалось сохранить поступательное развитие экономики3 с темпами в три-четыре раза выше, чем в колониальный период. Оставаясь периферией мирового капиталистического хозяйства, государства ЮЮВА добились определенного увеличения своей доли в мировой торговле. Экспорт стран АСЕАН в 70-е годы вырос почти в три раза4. В истекшем десятилетии удалось добиться некоторых успехов 177


в борьбе с голодом. Такие факторы, как аграрная реформа, разные формы государственного вмешательства, так называемая «зеленая революция», дали определенный эффект. В странах региона появились некоторые запасы продовольствия, удалось сократить его импорт, а в отдельные годы вообще от него отказаться. Государства добились позитивных изменений в области здравоохранения и просвещения5.
Таким образом, краха экономики, общества в целом не произошло. Частичный прогресс в рамках прежней нерешенности кардинальных проблем развития стал основой определенной стабилизации госкапиталистических режимов. При этом «в обозримом будущем функции государственного капитализма перемещаются, прежде всего, на поддержание социальной стабильности» [248, с. 21].
Выдвижение этой проблемы на первый план эволюции обществ ЮЮВА стало другим важным фактором усиления позиций госкапиталистических групп. Насущность задачи поддержания политической стабильности обусловлена нарастанием новых процессов, связанных с повышением социально-политической активности низов.
На формирование политического сознания правящих групп государств ЮЮВА после провозглашения независимости в значительной мере повлиял их страх перед перспективой народной крестьянской войны под руководством коммунистов, получившей свое классическое воплощение именно в Восточной и Юго-Восточной Азии. Но время показало, что процессы такого рода (восстание в Теленгане в Индии, движение хуков на Филиппинах, борьба повстанческих групп на севере Бирмы и др.), оторванные от непосредственно антиколониальной борьбы, не приняли в этих странах общенациональный характер, не стали •основой социальной революции.
В течение довольно длительного времени политические судьбы большинства стран ЮЮВА решались в результате борьбы внутри правящих групп (политической элиты, армии и т. д.). Оппозиционные движения оказывали при этом опосредованное, а не прямое влияние на общественное развитие. После провозглашения независимости массовые движения, инспирируемые государством, правящими группами, явно преобладали здесь над участием масс в политике в качестве самодеятельной, оппозиционной государству силы.
Правда, то здесь, то там вспыхивала вооруженная борьба, росло и крепло демократическое движение, происходили мощные выступления рабочего класса и крестьянства, студенчество и городские средние слои неоднократно заявляли о своих политических требованиях. Но масштаб этих выступлений был ограничен. В большинстве стран региона политическим силам оппозиции крайне редко удавалось подняться до уровня общенационального фактора политического развития, а в некоторых странах этого вообще не произошло.
178


Положение стало меняться в 70-х годах. Все явственнее обозначалась ситуация, когда борьба масс выходит за пределы локальных конфликтов и оказывает растущее влияние на национальное политическое развитие. Политическая оппозиция различных направлений все в большей степени опирается на массы. Правда, этот рост активности масс (особенно городских) проявился прежде всего в такой привычной для Азии сфер* общественной жизни, как столкновения религиозных, нацио^ нальных, кастовых интересов. Будучи фактором «подрыва» политической стабильности, эти процессы приобрели в 70—80-х годах широкий размах.
Убедительным примером силы и размаха массовых национальных движений явился раскол Пакистана. Бенгальские националисты, выступив против неравноправного положения Восточной Бенгалии, подняли против пакистанского военного режима практически все население провинции. С помощью метода пассивного сопротивления им удалось парализовать общественный и государственный механизмы. Остановились заводы, закрылись учебные заведения, прекратился сбор налогов. Местные чиновники отказались подчиняться официальным властям и выполняли указания лишь лидеров оппозиционной центральному правительству партии «Авами лиг» во главе с Муджибуром Рахманом. Затем началась массовая вооруженная борьба против центральной власти. В конечном счете военный режим потерпел поражение. В 1971 г. было создано новое независимое государство Бангладеш.
Очаги сепаратистских, националистских движений ныне можно обнаружить в большинстве, стран ЮЮВА. Сначала оживилась борьба небольших племен и малых народностей в многонациональных государствах Азии (сепаратизм нага и мизо в Индии, каренов в Бирме, белуджей в Пакистане и т. д.). В последнее время набирают силу националистические движения крупных и средних по численности народностей. Наряду с движением бенгальцев наблюдается националистическое движение в штате Ассам в Индии, борьба тамильского меньшинства в Шри Ланке и др. Размах подобных движений, сам факт их нарастания подтверждает, что в Азии этнический национализм остается важнейшим фактором политизации масс и его роль по мере развития капитализма пока не снижается.
На фоне резко активизировавшегося воздействия религии на политику, в том числе и массовую борьбу, религиозное сектантство и религиозный сепаратизм также все чаще стали принимать формы вооруженной борьбы. Так, сепаратизм мусульман на Филиппинах, где преобладает католическое население, проявился в создании Фронта национального освобождения моро, действующего на юге страны. Боевые действия против повстанцев на протяжении всей второй половины 70-х годов безуспешно вели около 20 тыс. филиппинских солдат6. Другим примером подобного рода стали направляемые извне действия сикхских. 179


экстремистов в Индии, приведшие в 1984 г. к тяжелым политическим потрясениям в стране.
Увеличением размаха и числа националистических и религиозных движении нс исчерпывается рост активности масс. 70—80-е годы отмечены крупномасштабными социально-классовыми и демократическими движениями.
Причиной падения ряда режимов и правительств стала прямая конфронтация оппозиции и правящих кругов. Массовые демократические движения бросили вызов не только слабым и неустойчивым режимам, ио и военным диктатурам. Так, массовые выступления 1973 г. в Бангкоке и последовавший раскол в армейской верхушке по вопросу о методах борьбы с демонстрантами подорвали самый старый в Азии военный режим в Таиланде. Сама по себе ситуация, когда армия в условиях острого политического кризиса и под давлением массовых выступлений отмежевывается от военных диктаторов, явилась принципиально новой для региона. Огромного размаха достигли антиправительственные манифестации в 1983—1984 гг. на Филиппинах, выступления против реакционной диктатуры Зия уль-Хака в Пакистане.
В ряде стран Азии с парламентской политической системой недовольство масс вышло за привычные рамки «избирательного маятника». Поражение ИНК на выборах 1977 г. в Индии было прямым результатом утраты контроля над значительными слоями избирателей, а движение «тотальной революции» Дж. Нараяна включало в себя сильное демократическое течение.
Анализируя массовые политические движения 70—80-х годов, следует отметить, что их главной ареной стали города. Не отрицая роли борьбы в деревне, нельзя не согласиться с тем, что «произошел сдвиг в фокусе революционной борьбы с сельского в городской сектор» [254, с. 79—80].
Правда, массовые выступления, как правило, не приводили к глубоким социально-политическим переменам, не вызывали классовых изменений в системе власти. Тем не менее обозначившаяся тенденция к выходу массовых движений из-под контроля властей является важным фактором политического развития. Пассивность, долготерпение, некогда выступавшие как стереотипы общественного поведения массовых социальных групп, явно идут на убыль.
Вместе с тем нынешний рост политической активности масс происходит в условиях, когда рабочий класс и его ближайшие союзники пока не в состоянии выступить в качестве реальной социально-политической силы и предложить свою альтернативу развития.
При оценке роли рабочего класса ЮГОВА нельзя не учитывать то обстоятельство, что в 19 из 29 стран Азии до сих пор отсутствуют профсоюзы. В тех же государствах, где они созданы, проферюзы далеко не всегда реально представляют интереД80


<ы рабочего класса. Так» в Индонезии, Малайзии, Таиланде, Сингапуре разрешены только профсоюзы, насаждаемые государством.
Забастовочное движение стало постоянным явлением во многих странах ЮЮВА, хотя его масштабы, сила и организованность в странах, сохранивших буржуазно-демократические свободы, и государствах с военными, авторитарными режимами далеко не одинаковы. Так, если в Индии в 1970—1977 Гг. произошло более 20 тыс. забастовок, то в Индонезии за это же время их было лишь 62. Всего же в регионе за эти восемь лет в забастовках участвовало в среднем около 15 млн. человек в год [107, с. 18]. Эти цифры не отражают в полной мере роль забастовочного движения в социально-политической жизни азиатских стран. Наряду с разрозненными, спорадическими забастовками здесь в 70-е годы значительно чаще происходили всеобщие забастовки в отдельных отраслях, штатах, районах, областях. Заметный след в демократическом движении оставили всеобщая стачка индийских железнодорожников в 1974 г., выступление 700 тыс. государственных служащих в Бангладеш (1980), всеобщая забастовка в Шри Ланке (1980), стачка рабочих электротехнической, табачной промышленности и портовиков в Таиланде (1978) и др. Вместе с тем взаимосвязь социального, демократического и национального моментов массовых движений в этой зоне развивающегося мира не очень сильна.
Опыт ЮЮВА показывает, что в условиях Азии не только исключительно тяжелые материальные условия, но и рост демократического и социального протеста сам по себе не обеспечивает расширения влияния коммунистов и других левых сил. Между тем в ЮЮВА, в отличие от Африки, именно борьба масс и борьба за массы определяют ныне основную возможность коренных социально-политических сдвигов. Приход к власти левых сил иным путем, в частности через военные перевороты, в крупных странах ЮЮВА практически исключен. Дифференциация социальной структуры зашла здесь достаточно глубоко, отсутствуют чрезвычайные факторы типа ближневосточного конфликта, и офицерство, как правило, тесно связано с привилегированными группами общества.
Буржуазные идеологи отрицают или скептически оценивают способность революционных сил повести за собой массы в условиях мирного развития, под лозунгами социальных и демократических преобразований. Однако опыт штата Керала в Индии, где на протяжении более чем 20 лет коммунисты, опираясь на поддержку масс, входили в правительство, дополненный впоследствии успехами левых сил в штате Западная Бенгалия, говорит о том, что и в послеколониальный период, при отсутствии прямой империалистической интервенции, левые силы могут добиться не только частичного успеха, но и долговременных преимуществ на важных участках политической борьбы. Препят181


ствня, воздвигаемые объективными условиями и политикой правящих кругов между коммунистами и широким демократическим движением, в принципе преодолимы.
В ходе развития стран ЮЮВА формируются факторы, которые в современных условиях способствуют сближению левых политических сил с широкими массами, и в частности с крестьянством. Это подтверждается рядом проведенных здесь социологических исследований. Так, по данным американского специалиста Д. Загорна, коммунисты в ЮЮВА пользуются наибольшим влиянием среди крестьян в тех районах, где наивысший процент грамотности; наибольшая плотность населения; активно идет процесс обезземеливания [349, с. 43—44]. Д. Загориа считает, что его выводы наиболее убедительно подтверждает опыт индийского штата Керала, который стоит на первом месте в Индии по уровню грамотности, плотности сельскохозяйственного населения, доли безземельного крестьянства и арендаторов.
В целом накопление предпосылок и сил для политического сдвига несомненно, но рост противоречий, конфликтность политического развития обгоняют этот процесс. Поэтому дробление политических сил, особенно левых, в 70-е годы выражено сильнее, чем тенденция к их консолидации. Данное обстоятельство помогает «этакратическим» кругам в странах левоцентристской модели противостоять как левой, так и правой оппозициям.
Государственно-капиталистические режимы, опирающиеся на частичную экономическую и социальную эволюцию, располагают вместе с тем значительно выросшим бюрократическим аппаратом, дееспособной полицейской и судебной системой, многочисленной, как правило, армией. Они пользуются довольно стабильной поддержкой большей части буржуазии, особенно средней и мелкой, и верхушки крестьянства. Консолидации этих режимов способствует и политика, основанная на взаимонейтрализации различных социальных сил. Американский историк Б. Мур считал, например, что только борьба каст между собой позволила Индии избежать политической революции [307,. с. 178]. Регулирующая функция государства в этих условиях проявляется с особой силой. Утверждение многих лидеров ЮЮВА, что предлагаемая ими модель развития сдерживает поляризацию сил на политическом уровне, пока в основном оправдывается.
Итак, в странах ЮЮВА с их средним для освободившегося мира уровнем развития и достаточно высокой степенью дифференциации социально-политических сил утвердился специфический вариант государственно-капиталистического развития. Он представлен в двух видах: левоцентристском и правоцентристском, которые в последнее время обнаруживают тенденцию к сближению.
182


С конца 70-х годов пессимизм, характерный для оценок и прогнозов, сделанных западными политиками и политологами в начале десятилетия, сменился (во всяком случае, применительно к странам Юго-Восточной Азии) умеренным оптимизмом. Страны АСЕАН объявляются «одним из самых жизнестойких регионов на земном шаре», их экономические перспективы расцениваются как «многообещающие». Характерной чертой региона считается политическая стабильность.
Изменения в оценках связаны со сближением Запада с КНР, с экономическими успехами «новых индустриализующихся стран», с признанием «позитивного» характера руководства правящих групп там, где надежды на союз без посредника с местной частнопредпринимательской буржуазией не оправдались. Эта переоценка связана и с тем, что первая общерегиональная волна демократических антиправительственных движений, порожденных противоречиями госкапиталистического развития, не привела к «катастрофическим результатам», была в основном отбита, самортизирована традиционными или подновленными структурами местных обществ.
Однако объективные противоречия, характерные для треугольника «империализм — госкапиталистические круги — демократическое и революционное движение», сохраняются. Возрастает активность массового демократического движения; тенденции, ведущие к нарастанию влияния левых, антиимпериалистических сил, усиливаются. Как долго сумеют госкапиталистические группы сдерживать рост демократического движения? Что станет ведущим социальным элементом движения — борьба маргинальных слоев города и деревни («взрыв отстойников») или современные формы классовой борьбы? В какой форме классовые, социальные конфликты образуют органический сплав с элементами борьбы демократической и национальной? Ответ на эти вопросы дадут, по-видимому, последние десятилетия века.
§ 2. Северная Африка, Ближний и Средний Восток: кризис неоколониального развития
Протянувшийся от Гималайских гор до Атлантического океана пояс государств Ближнего и Среднего Востока, а также Северной Африки представляет собой один из четырех главных регионов развивающегося мира. Как и государства ЮЮВА, эти страны входят в ядро развивающегося мира: показатели их социально-экономического развития наиболее близки к средним; здесь исключительно велико и разнообразие социальнополитических режимов: от полуфеодальных или теократических в государствах Аравийского полуострова до капиталистического в Ливане и народно-демократических в НДРИ и Афганистане. Вместе с тем экономические, социальные и особенно политико-идеологические и культурно-цивилизационные факто183


ры позволяют говорить о некоторых специфических, характерных именно для этих обществ тенденциях общественной эволюции. Некоторые из факторов, определяющих данную специфику, являются общими для всей группы указанных стран, другие присущи только арабскому миру.
Средн первых наиболее важными представляются установки и традиции исламского общества. Влияние ислама на характер общественных отношений — и, более узко, политических процессов — в регионе огромно и многопланово. Прежде всего, ислам порождает у его приверженцев лояльность по отношению к «мусульманской общине», которая рассматривается как синоним нации. Поэтому в подавляющем большинстве случаев политические партии, не владеющие языком мусульманской символики, не умеющие показать свою связь с исламской почвой, не могли рассчитывать на поддержку масс. Ислам благоприятствует созданию сильной централизованной власти автократического характера, развитию «этатистских», дирижистских тенденций. Осуждение им эксплуатации и проповедь принципов справедливости способствует антикапиталистическим настроениям. В то же время провозглашаемый исламом принцип уважения частной собственности блокирует распространение антисобственнической, коллективистской идеологии.
Антикапиталистический настрой в странах региона в целом относительно силен. И не только из-за отмеченной тенденции ислама. Это связано и с тем, что в массовом сознании капитализм как система в большей, чем в ЮЮВА, степени ассоциируется с колониализмом, с особой ролью нефтяных анклавов, с меньшей «укорененностью», и автономией местной буржуазии и с перманентной сионистской агрессией. В большинстве из них партии и лидеры, не выдвигающие антиимпериалистических лозунгов, не могут приобрести значительного влияния.
Традиция, утверждающая примат религиозного и национального над классовым, а также неразвитость социальной структуры капиталистического типа предопределили ограниченные возможности распространения в регионе четко выраженных классовых движений и течений. Большинство существовавших здесь буржуазных партий обанкротилось и сошло с политической арены, оставшиеся играют второстепенную роль. Доминирующие позиции в политической жизни занимают правящие группы, персонифицирующие госуклад, и их организации.
Важнейшим и постоянным фактором в общественно-политическом развитии арабского мира стала израильская агрессия. Ее дестабилизирующее воздействие на ситуацию в регионе в целом и внутриполитическое положение отдельных стран несомненно; ее негативные последствия еще долго будут сказываться в различных сферах развития. Вместе с тем сопротивление агрессии Израиля привело в 50—70-х годах к подъему антиимпериалистического национализма, к радикализации политической идеологии.
184


Еще одна характерная и неотъемлемая черта политической жизни стран с арабским населением — борьба за арабское единство, «арабизм». Лозунги защиты интересов единой арабской нации являются обязательным атрибутом по л ити ко-идеологических концепций как правящих, так и оппозиционных сил. Межпартийное соперничество па поприще «арабизма» и породило серьезные межстрановые конфликты и поставило в невыгодную ситуацию компартии с их интернационалистической идеологией, хотя коммунисты никогда не выступали против тезиса о единой арабской нации.
70-е годы были отмечены определенной общностью тенденций эволюции в странах региона, развивающихся по капиталистическому пути. Однако различия в исходном уровне этой эволюции привели к тому, что в настоящее время страны региона находятся на разных стадиях единого, раннекапиталистнческого цикла развития.
В Кувейте, Саудовской Аравии, Объединенных Арабских Эмиратах (ОАЭ), Катаре, Бахрейне, Иордании, где развитие капитализма носит «анклавно-нефтяной» характер, а его носителями выступают правящие проимпериалистические олигархии, выросшие из традиционных феодальных слоев, капиталистическая эволюция шла до начала 80-х годов ускоренным темпом, а масса накопленных ею противоречий еще не стала критической.
Огромные доходы от нефти дают правящим кругам возможность подкупа значительной части коренного населения, которому не без успеха внушается идея «общности национального интереса». Эта политика сочетается с незначительными реформами, широким развитием инфраструктуры, а в таких странах, как Саудовская Аравия и Иордания, и с репрессиями, прежде всего по отношению к некоренному населению. Крайне низкий уровень политической активности средних слоев, инонациональный характер пролетариата, сохраняющийся авторитет монархии, имеющей опору у населения, связанного с архаическими укладами, — все эти факторы способствуют стабильности политической ситуации.
Однако действие таких факторов недолговечно. Развитие капитализма, рост новых социальных сил и общественных потребностей, сопротивление традиционализма, в котором фантастически переплетаются элементы антиимпериализма и социального регресса, плебейского демократизма и ксенофобии, разъедают устои полуфеодальных режимов. Растущая буржуазия, новая технобюрократия, интеллигенция, рабочие-иммигранты — каждый из этих слоев по-своему заинтересован в переменах. Некоторое сокращение доходов от нефти сужает способность режимов маневрировать и, главное, подрывает веру в то, что непрерывный рост этих доходов сам по себе, без реформ, ломки, решит все проблемы. И наконец, воздействие иранской революции предстает здесь как особо ощутимая сила. 185


События 1979—1980 гг. в Саудовской Аравии послужили первым предупрежденном о возможном развитии событий. Конечно, иранский путь не является здесь единственно возможным,, и не только потому, что США пойдут на все, чтобы предотвратить его повторение именно здесь. Не исключены и буржуазнолиберальные, реформистско-республиканские варианты выхода из кризиса, особенно в малых странах полуострова. Существенное влияние на дальнейшую судьбу Саудовской Аравии в любом случае будет иметь ход иранской революции, успех или провал эксперимента с созданием «исламского общества», а также развитие общей ситуации на Ближнем Востоке, прежде всего урегулирование арабо-израильского конфликта.
Развитие основной группы стран Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока в первой половине 70-х годов характеризовалось относительно высокими темпами складывания капиталистических структур.
Регулируемая и форсируемая государством капиталистическая трансформация традиционных секторов в Ливане, Тунисе, Марокко, а также процессы капиталистической реставрации в Египте приблизили эти страны к тому рубежу, который отделяет многоукладность от капиталистической формации. Это обусловило сравнительную развитость здесь современных классов и слоев, что, однако, не меняет ни устойчивого воспроизводства социальных общностей, связанных с докапиталистическими укладами, ни ведущую роль правящих групп [245, с. 97—105], занимающих центральное место в формирующемся господствующем классе 7 в Тунисе и Египте.
Система «связей—противоречий» в рамках формирующегося господствующего класса, а также его отношения с эксплуатируемыми массами отнюдь не находились в статичном состоянии. В последние два десятилетия наблюдались серьезные передвижки в правящих коалициях (в Тунисе, Марокко, Египте), что отразилось и на их политическом курсе.
В начале 70-х годов в политике популистско-реформистского режима в Тунисе обозначился поворот вправо, ко всестороннему союзу с частнособственническими силами; в политике автократической, буржуазно-помещичьей монархии в Марокко — в сторону ограниченной либерализации, легализации оппозиции; в Египте же произошло «термидорианское» перерождение революционно-демократического режима. Налицо определенное усреднение социально-экономического и политического курса (подобное тому, которое имело место в ЮЮВА), расширение «конгломерата власти» за счет союза «этакратии» с буржуазией.
Сдвиги в социально-политическом курсе правящих кругов Туниса, Марокко и Египта, происшедшие в 70-е годы, привели на первый взгляд к становлению госкапиталистической модели зависимого капиталистического развития, к стабилизации авторитарных по существу и плюралистских по форме прозападных 186


режимов правоцентристского толка. Однако события конца 70-х — начала 80-х годов показали, что предшествующее десятилетне было вместе с тем временем накопления внутренних противоречий. Дестабилизирующее влияние мирового экономического кризиса лишь ускорило их вызревание. Беспрецедентный подъем забастовочной борьбы трудящихся и стихийные народные выступления, вызванные их недовольством социально-экономическим курсом правящих кругов, активизация деятельности профсоюзов под лозунгами автономии от правящей партии и госаппарата (Тунис, Марокко); рост политической оппозиции, выступающей за создание или эффективное функционирование плюралистской политической системы, демократизацию общественной жизни, против автократических методов правления стали основными показателями начала кризиса неоколониалистских социально-политических структур. Причем решающее место здесь принадлежало именно массовому движению низов, которое обострило непрекращающееся противоборство в правящих кругах.
В Тунисе конец 1977 — начало 1978 г. ознаменовались самым серьезным социально-политическим кризисом за всю предшествующую историю независимого развития страны. Стачки, охватившие практически все отрасли экономики и все крупнейшие города и промышленные центры, столкновения бастующих с армейскими подразделениями, прошедшая под демократическими лозунгами всеобщая забастовка 26 января 1978 г., жестоко подавленная правительством, — все это ознаменовало качественный рубеж в развитии социально-политической борьбы в стране. Правительство вынуждено было пойти* на частичное удовлетворение социально-экономических и демократических требований масс, осуществить ограниченную либерализацию режима.
Первым свидетельством недостаточности этих паллиативных мер стали вооруженные антиправительственные выступления в 1980 г. в г. Гафсе. В конце 1983 — начале 1984 г. всю страну охватили «хлебные бунты», вызванные повышением вдвое цен на хлеб, которые были подавлены, как и в предыдущих случаях, при помощи армии. Весьма напряженными стали отношения между властями и оппозиционными партиями, которые утверждали, . что процесс демократизации сходит на нет. Взрывоопасная ситуация в стране была усилена и подъемом исламских, фундаменталистских сил. Резко обострилась борьба в правящей верхушке в связи с вопросом о преемнике престарелого президента Бургибы. Все эти явления свидетельствуют о сохранении основы для социальных и политических взрывов в Тунисе во второй половине 80-х годов.
Вслед за Тунисом в полосу кризиса с конца 70-х годов вступило и Марокко. И здесь недовольство трудящихся социально-экономической политикой режима нашло выражение в мощной волне забастовок и выступлений городской бедноты,
187


прокатившихся по стране в 1978—1979 гг., 1981 и 1984 гг., в создании нового прогрессивного и независимого профцентра — Демократической конфедерации труда. Эксперимент Хасана 11| с ограниченной демократией, да и сам режим в целом в условиях экономического спада, затяжной войны в Западной Сахаре, недовольства трудящихся, победы революции в Иране, за развитием которой с живейшим интересом следят оппозиционные круги и широкие массы марокканской общественности, переживает тяжелый период. Однако критической фазы положение в стране не достигло. Хотя хасановский и бывший шахский режимы по многим важнейшим параметрам сходны, перспективы антимонархической демократической революции в Марокко в ближайшее время проблематичны. Главное препятствие — отсутствие подлинного политического авангарда, могущего поднять и повести за собой массы. Оппозиция расколота, левые силы не имеют прочной и широкой базы. Король, виртуозно применяя политику кнута и пряника, все еще обладает способностью манипулировать оппозицией, используя, в частности, ее националистические, шовинистические настроения, поддержку идеи «Великого Марокко». Одновременно он довольно успешно пытался снять напряжение в стране путем активного маневрирования на внешнеполитической арене.
В Египте курс А. Садата на полную интеграцию экономики в мировую капиталистическую систему хозяйства не принес желаемых результатов. Это было связано и с экономическим кризисом капитализма в середине 70-х годов, и со слабостью народнохозяйственной базы страны, усугубленной войнами 1967 и 1973 гг., и с нежеланием местных и иностранных инвесторов вкладывать капиталы в производительные сферы в условиях продолжающегося арабо-израильского конфликта.
В обстановке нарастающих экономических трудностей решение правительства Египта выполнить требование Международного банка реконструкции и развития (МБРР) и Международного валютного фонда (МВФ) о сокращении субсидий на продовольствие привело в январе 1977 г. к стихийным народным волнениям. В условиях жесткого контроля режима над массовыми организациями сам факт и масштабы этих выступлений, впервые после 1952 г. носивших явно выраженный социальный характер, стали показателями неприятия массами социально-экономического курса А. Садата.
Взрыв социального недовольства и нарастание политической напряженности повлекли за собой резкую активизацию внешнеполитической деятельности египетского президента в конце 70-х годов (кэмп-дэвидская сделка, мир с Израилем, возвращение Синая). Таким путем Садат попытался стабилизировать внутриполитическую ситуацию и улучшить экономическую конъюнктуру. Однако в условиях общей социально-политической напряженности в стране, нового раскола буржуазии, воздействия иранских событий, эти действия открыли «второй 188


фронт» борьбы против режима. Садату бросила вызов правая, мусульманская оппозиция, опиравшаяся на городские низы. Попытка покончить с недовольством репрессиями дорого обошлась Садату. 6 октября 1981 г. он был убит военными — членами экстремистской мусульманской организации. Его преемник X. Мубарак пытается сочетать основную социально-политическую направленность стратегии Садата с борьбой против коррупции и курсом на либерализацию, стремясь таким образом дать отдушину массовому недовольству, выиграть время, вновь сплотить вокруг режима все слои собственников.
Наиболее разрушительный характер общественный кризис второй половины 70-х годов принял в Ливане. Это связано прежде всего с израильской агрессией, выступающей здесь как прямой и постоянный фактор внутриполитической жизни, и с национально-религиозными особенностями страны. В сочетании с наивысшим в арабском мире уровнем развития национального капитализма эти особенности придали столкновению Национально-патриотических сил (НПС) с правящей буржуазно-помещичьей коалицией характер гражданской войны между религиозными общинами8. Гражданская война 1975—1976 гг. не решила ни одной из проблем, непосредственно вызвавших кризис. Но качественное укрепление в ходе борьбы боевого союза левых сил Ливана и Палестинского движения сопротивления превратило страну в один из главных революционных антиимпериалистических центров в регионе. Покончить с таким положением было главной целью кровавой агрессии Израиля в 1982 г., которая привела Ливан на грань национальной катастрофы.
В новых специфических условиях, порожденных этими событиями, прогрессивные силы страны осуществляют линию национального единства, схожую со стратегией антиколониальной борьбы; изгнание агрессоров (Израиля и США), восстановление целостности Ливана и его экономики стали объективной среднесрочной программой такого единства.
Особого анализа заслуживает ситуация, сложившаяся в 70—80-х годах в Турции — стране, долгое время бывшей своеобразным авангардом капитализма в афро-азиатском мире. Наивысшие в регионе темпы капиталистической трансформации в послевоенный период, 7%-ный ежегодный прирост ВНП не решили здесь ни одной из ключевых проблем социальноэкономического развития. С 1960 г. обострение классовых противоречий и классовой борьбы в стране непрерывно расширяло и углубляло политический кризис, выражавшийся в перманентной неустойчивости правительственной власти, нарастании вооруженных форм политической борьбы, в серии военных переворотов.
Как и в других странах региона, сильнейший дополнительный импульс социально-политическим потрясениям в Турции дал кризис мировой системы капиталистического хозяйства & 189^


-середине 70-х годов. Его воздействие было дополнено последствиями военных действий на Кипре в 1974 г. Известно, что этот кризис с наибольшей силой поразил экономику стран, принадлежавших к группе «наименее развитых среди развитых» и «наиболее развитых среди неразвитых». Турция не стала исключением. Резкий спад в экономике еще более обнажил -ее зависимый характер и способствовал усилению борьбы между прогрессивными и консервативными силами по вопросу о путях дальнейшего развития.
Еще в начале 70-х годов в Турции стала складываться широкая демократическая коалиция, включающая пролетариат, городскую мелкую буржуазию, часть гражданской и военной интеллигенции, а также национальной буржуазии. Общей их целью стало ограничение экономических и политических позиций правящей «этакратическо»-буржуазно-помещичьей верхушки. Противоборство этой коалиции и правящих кругов и лежало в основе кризиса многопартийной системы в Турции. Одновременно различные участники коалиции усиливали борьбу и за свои классовые и социальные интересы, что сопровождалось .значительным полевением прогрессивного движения в стране.
Пролетариат Турции, организационно окрепший и численно выросший в предшествовавшие годы, все больше стал проявлять себя как наиболее решительная, последовательная демократическая сила. Рабочее движение в Турции, не являясь еще единым и самостоятельным, тем не менее вынуждало правящие классы считаться с ним. Росла численность профсоюзов, усиливалось влияние левых профсоюзных организаций и единственной легальной партии трудящихся — Рабочей партии Турции. Во второй половине 70-х годов активизировалось забастовочное движение, достигшее своего апогея в 1979—1980 гг., когда в забастовках, митингах, демонстрациях в защиту своих классовых интересов приняло участие свыше 1,5 млн. рабочих. В Конфедерации рабочих профсоюзов Турции (тюрк-иш), возглавляемой правыми, был создан Совет социал-демократических профсоюзов, выступивший за устранение из руководства Конфедерации ставленников правящих кругов, за преодоление разногласий в рабочем движении. Резко повысилась и активность Конфедерации революционных рабочих профсоюзов Турции (ДИСК), провозгласившей одной из своих основных задач борьбу против империалистического присутствия в стране. Рабочее движение поддержало мелкобуржуазные слои, требовавшие расширения демократии и улучшения социально-экономического положения трудящихся.
В стране быстро росла и политическая активность студенчества. Молодежное движение превратилось в один из решающих факторов политического развития. Однако основную роль в нем играли экстремистские организации как правого, так' и левого толка. Стремление правящих кругов использовать правых экстремистов в целях подавления левого молодежного 190


движения стало одной из основных причин резкого нарастания в Турции политического терроризма. К 1980 г. на долю правоэкстремистских организаций приходилось 90% террористических актов в стране. В то же время сложные процессы в левом крыле молодежного движения, неоднократные расколы студенческих организаций, обстановка правого террора, слабость левых политических сил и присущие им сектантские тенденции привели к усилению леворадикального и ультралевого течений, вставших на путь «революции без масс», «восстания: контрэлиты».
В условиях раздробленности левых сил и их движений, отсутствия четко выраженного национального противостояния империализму или демократической борьбы против диктатуры главным направлением эволюции партийно-политической системы стало усиление реформистской тенденции. В одной из двух основных политических партий страны — Народно-республиканской партии (НРП) — победило левоцентристское течение Б. Эджевита, из национал-реформистской партия начала' превращаться в социал-реформистскую.
Новый курс НРП получил поддержку ряда профсоюзов, значительной части интеллигенции. Успех этой партии на выборах 1973 г., свидетельствовавший об общем сдвиге влево общественно-политической жизни Турции, создавал определенныевозможности для временного преодоления политического кризиса. Однако реализовать эти возможности не удалось.
Дело в том, что позиции в меджлисе правых партий, опиравшихся на крестьянство, оставались достаточно сильными.. Результатом такой ситуации стали непрерывные правительственные кризисы. При отсутствии абсолютного большинства Bi парламенте как у НРП, так и у главного ее противника — правой буржуазно-помещичьей Партии справедливости резко возрастала политическая роль крайне правых партий. В стране нарастал конституционный кризис.
Одновременно огромный рост инфляции и безработицы вел к дальнейшему усилению напряженности и политического терроризма, в результате чего с 1978 по 1980 г. погибло около 5 тыс. человек. В обстановке экономического и политического хаоса командование турецкой армии решило вновь, в третий раз за последние 20 лет, взять в свои руки власть. 14 сентября 1980 г. произошел военный переворот.
Главные удары военный режим направил против левого, прежде всего профсоюзного, движения, а также правого терроризма. От них, по мнению военных, исходила главная угроза стабильности власти. Генералитет, тесно связанный с правящим буржуазно-помещичьим блоком, и сегодня остается ведущей силой правоавторитарного режима, правоцентристский внешнеполитический курс с ориентацией на дальнейшее сближение с Западом органично сочетается с антидемократической внутренней политикой.
19Г


Однако опыт предшествующего двадцатилетия, а также Латинской Америки первой половины XX в. говорит о том, что ни «наведение порядка», пи дальнейшая интеграция Турции в экономическую и политическую систему империализма не решают проблем, лежащих в основе нынешнего кризиса. Наиболее вероятной представляется перспектива его дальнейшего обострения Под этим углом зрения усиление фашистской опасности (исходящей отнюдь не только от активистов организации полковника Тюркеша), рост—пусть зигзагообразный, неравномерный — левых сил и особенно их единства и, наконец, возрождение исламского интегрализма предстают как знамения времени.
В конце 70-х годов процессы роста зависимого капитализма, с одной стороны, и борьба против империализма — с другой, привели в регионе к двум революциям, в развитии которых отразилась вся неповторимость, сложность, противоречивость общественных процессов на Ближнем и Среднем Востоке.
Народная антиимпериалистическая, антимонархическая революция 1978—1979 гг. в Иране стала одним из самых примечательных и важных событий нашего времени. Вряд ли можно преувеличить значение для международной политики того факта, что одна из наиболее важных в военно-политическом отношении стран Азии перестала быть союзником и клиентом американского империализма, встала на антиимпериалистические позиции.
В социально-экономическом плане иранская революция имеет особую важность, ибо она нанесла тяжелейший удар по «модели» зависимого капиталистического развития, по представлениям, согласно которым быстрое экономическое развитие по капиталистическому пути при массированной поддержке иностранного капитала способно за короткий срок справиться с отсталостью.
Наконец, рассматриваемая как звено мирового революционного процесса, иранская революция является уникальной: впервые в новейшей истории социальную революцию возглавило духовенство, впервые она победила под знаменем «возвращения к старому», к традиции. При этом в отличие от бесчисленного множества революционных акций и переворотов в развивающихся странах иранская революция имела «низовой» характер; режим шаха был свергнут в ходе многомесячных выступлений многомиллионных масс.
Эти два фактора тесно связаны между собой. Не располагая вооруженной силой и прочной политической организацией, шиитское духовенство (инициатор и в конечном счете узурпатор революции) могло одолеть мощный военно-полицейский аппарат, только подняв против него широчайшие массы, готовые использовать любые формы борьбы. Вместе с тем в конкретных условиях Ирана именно под знаменем религии могли столь широкие массы пойти на штыки и танки. (Хотя высшие
192


формы массового движения: всеобщая забастовка рабочихнефтяников, парализовавшая экономическую жизнь страны, и народное восстание в Тегеране закономерно были возглавлены другими силами и развивались под иными лозунгами.)
По своему объективному содержанию иранская революция была не религиозной, а социальной, демократической и национальной. Социальной — так как движимые идеей социальной справедливости массы сокрушили власть капитализировавшихся феодалов, генетически связанной с ними буржуазно-бюрократической элиты во главе с коррумпированной придворной камарильей и буржуазии неокомпрадорского и спекулятивного типа. Демократической — поскольку именно абсолютистская диктаторская форма власти, кровавый террор, впоследствии массовые расстрелы были непосредственной причиной всенародного возмущения; свержение шаха стало главным мобилизующим лозунгом революции. Национальной — так как революция в равной мере была вызвана всеобщим возмущением по поводу засилья империализма в Иране, попыткой шаха навязать стране чуждую ей западную капиталистическую модель развития и была направлена на защиту национальной самобытности, утверждение национального достоинства, обеспечение возможности идти своим собственным независимым путем. Бунт против социального неравенства и тирании слился с протестом против национального унижения.
Последний иранский шах сочетал манию величия наследника 2500-летней империи с мировоззрением капиталиста-бизнесмена, верящего во всемогущество денег, в неотразимость стимула материального преуспевания, отождествляющего успех и прогресс с неуклонным ростом производства и доходов.
Доходы от нефти стали базой для реализации «белой революции», начатой шахом в начале 60-х годов и нацеленной на превращение экономически отсталого и политически зависимого от империализма Ирана в мощное современное капиталистическое государство, равноправного партнера империалистических держав. Доход на душу населения увеличился с 1963 по 1975 г. со 159 долл, до 1274 долл. [155, с. 66]. Рост промышленной продукции в 1960—1975 гг. достигал 21,2% в год [159, с. 6]. Удельный вес промышленности в ВНП за тот же период увеличился с 27 до 72%. В результате аграрной реформы уже к 1975 г. землю получили 2,2 млн. крестьянских семей, т. е. около 12 млн. человек [155, с. 42, 104]. Иран стал рекламой «капиталистического образца преодоления отсталости»; феноменальные показатели роста иранской экономики противопоставлялись несравненно более низким показателям в странах, избравших курс на социализм.
Однако этот ошеломляющий рост экономики имел свою оборотную сторону— до поры до времени незаметную, особенно на фоне хронической нестабильности, беспорядков, переворотов в близлежащих мусульманских странах. Дело в том, что 7 Зак. 1347
193


форсированная индустриализация без подготовленных кадров и достаточно развитой инфраструктуры не смогла стать базой подлинного экономического прогресса и лишь увеличила зависимость страны от мирового капитализма. Резко возросшее в условиях бума неравенство доходов стало дополнительным фактором формирования в стране двух противостоящих блоков социально-политических сил. Одни из них составляли новая буржуазия, выросшая на базе огромных доходов от нефти9, бюрократическая технократическая верхушка госсектора и обуржуазившиеся помещики. В противостоящем им блоке выделялось несколько массовых социальных групп. Это, во-первых, знаменитый иранский «базар», миллионы мелких торговцев и ремесленников, которых капиталистическая модернизация все более и более ущемляла. По традиции «базар» — это центр формирования общественного мнения.
Во-вторых, городские низы: неквалифицированные рабочие, пауперы. Аграрная реформа капиталистического типа, нанесшая удар по маломощным крестьянским хозяйствам, способствовала исключительно высоким темпам урбанизации. Так, за 10 лет (1966—1976) доля городских жителей среди населения страны выросла с 31 до 47%. Воспитанные в традиционном исламском духе вчерашние крестьяне с озлоблением взирали на засилье иностранцев, на «сладкую жизнь» обитателей дворцов и вилл.
В-третьих, шиитское духовенство (в Иране 80 тыс. мечетей, 180 тыс. мулл). Ревнители мусульманских традиций, никогда не признававшие светскую власть полностью законной, муллы не только ненавидели шаха за то, что он национализировал «духовные земли» и отменил ежегодные субсидии духовенству, но и с крайним беспокойством следили за усилением западного влияния в стране, опасаясь упадка веры, подрыва традиционных исламских ценностей.
Эти три силы: базар, городские низы, мечеть — и составили массовую, социально разнородную, но — и это оказалось главным — психологически и идеологически единую базу антишахской оппозиции. Совместно с ними выступила значительная часть буржуазной и мелкобуржуазной интеллигенции, большинство студенчества, составившего костяк левых организаций федаинов и моджахединов — «городских партизан». Эти слои общества были возмущены деспотизмом режима, террором и пытками, фантастической коррупцией, пронизавшей все общество, наглым обогащением верхов ,0.
Важной особенностью иранской революции было фактическое возникновение двух авангардов уже в ходе развернувшейся борьбы. Один из них — «городские партизаны» — федаины и моджахедины, начавшие героическую борьбу против режима с конца 60-х годов, непосредственно выступили против военнорепрессивного аппарата тирании, составляя военно-политический авангард движения, его ударную силу. Другой авангард-
194


ной силой стало духовенство, направляемое из эмиграции аятоллой Хомейни; муллы руководили — идеологически и политически— массами, мобилизовали их м, создавали на местах новые органы власти, знаменитые впоследствии исламские революционные комитеты — «комитаи». На первых этапах революции оба авангарда объединяло общее твердое намерение свергнуть шахский режим и покончить с американским засильем. Дальше их пути драматически расходились.
События 1978—1979 гг. хорошо известны. Отметим здесь лишь три важных фактора.
Во-первых, решающую роль, которую сыграла в переломный момент революции всеобщая забастовка трудящихся, прежде всего нефтяников. Можно спорить, был ли шах в состоянии в конце 1978 г. справиться с уличными выступлениями, если бы он решительно бросил армию на их подавление, но ясно одно — без добычи и экспорта нефти иранское государство держаться не могло. Во-вторых, не следует забывать об особенностях шиитского толка ислама, его исконно «бунтарском» характере и традиционной репутации шиитского духовенства как борца за справедливость против узурпаторской светской власти.
В-третьих, исключительно важная, первостепенная роль принадлежит лидеру. Революции «во имя аллаха», направившей свои удары против прогнившего, «нечестивого», погрязшего в пороках строя, нужен был такой вождь, как Хомейни, олицетворявший набожность, суровость и простоту нравов, исконные исламские устои. Главную цель революции и свою жизненную миссию Хомейни видел не в свержении шаха — это лишь начало, — а в создании первого в современную эпоху исламского общества, свободного от пороков капитализма и способного не допустить проникновения марксизма.
Подобные идеи разделяли не только духовенство и городской плебс. За Хомейни убежденно шла и большая часть молодого поколения, «в частности, потому, что сотни тысяч его представителей обучались на Западе, поняли или почувствовали, что, оставаясь в кругу чуждой культуры, они никогда не переступят порога низкого статуса, будут обречены на «второсортность» [384, 22.03.1980].
Вместе с тем значительная часть молодежи, как и всего образованного городского общества, не хотела замены шахского деспотизма диктатурой мулл. Народно-демократическая тенденция революции, представленная ее светским, левым авангардом, с наибольшей силой проявилась в февральские дни 1979 г. особенно в Тегеране и нефтяных центрах страны. В прокламации партизан-федаинов, опубликованной газетой «Кейхан» 5 февраля 1979 г., говорилось: «Подлинный Революционный совет Ирана, подлинная сила иранской революции должны возникнуть из среды этих комитетов 12 — а первым из них является объединенный профсоюз рабочих-нефтяников. Настоя7*
195


щий Революционный совет Ирана должен быть образован мил* лионами забастовщиков, его целью будет создание основ свободного демократического общества» (цит. по [217, с. 88]).
Такого рода взгляды энергично высказывались и в ходе самого вооруженного восстания в Тегеране. Вот описание митинга, организованного федаинами утром 10 февраля, когда в столице полным ходом шли бои: «Повсюду лозунги: „Вперед к союзу с движением рабочего класса!“; „Вооруженная борьба — единственный путь освобождения иранского народа!“. Участники митинга поднимают кулаки и восклицают: „Единственный путь к освобождению — это красный путь!“; „Создадим народную армию, освободим родину!“» [217, с. 108].
«В Иране, — писал советский ученый А. Резников, — возникло великое множество самых разных общественных организаций: организации профессиональные—профсоюзы рабочих, организации писателей, журналистов, медиков, преподавателей университетов; организации самообороны, в основном находившиеся под контролем духовенства; объединения студентов и учащихся, кооперативные союзы и т. д. Народ просыпался к самостоятельной политической деятельности, он впервые (но ненадолго) вдыхал воздух свободы» [217, с. 98].
Ненадолго, ибо эта демократическая и потенциально — социалистическая тенденция народной антиимпериалистической революции выражала сознание меньшинства. Основные массы, большинство народа руководствовались иными ценностями. Как только шахский режим был свергнут, обнаружилась ограниченность и непрочность единства народного блока. Социалистический авангард народного движения, фактически принявший на себя главную тяжесть борьбы как на первоначальном, наиболее трудном этапе антишахской революции, так и в заключительной ее фазе (уличные сражения против императорской гвардии в феврале 1979 г.), не нашел и не мог найти себе места в политической системе Хомейни, доверявшего только «стопроцентно исламским» политикам и группам. Сначала часть федаинов — революционных марксистов «кубинского толка», а потом и мрджахедины ушли в подполье.
Другая часть левых сил (коммунисты, большинство федаинов) заняла выжидательную позицию. Учитывая колоссальный авторитет Хомейни как революционного лидера, они ограничились поддержкой его антиимпериалистического, антиамериканского курса. В отношении внутренней политики они высказывали серьезные опасения, касавшиеся главным образом засилья «ортодоксально мусульманских» элементов, но избегали конфронтации с властями. Тем не менее исламские интегралисты и непосредственно связанные с ними политические круги периодически устраивали кампании, направленные против левых, особенно студенческих, организаций («штабов дьявола», по выражению бывшего президента Ирана Банисадра), натравливали на них фанатиков из «плебейско-базарной» среды. И 196


все же в 1979 — 1980 гг. не это направление стало главным в борьбе за исламское общество.
Наряду с духовенством и левыми силами на политической арене нового Ирана выступала национальная буржуазия и родственные ей силы, идеалом которых была буржуазная республика без деспотизма, как светского, так и духовного. Видя несостоятельность традиционной буржуазной оппозиционной партии Национальный фронт, эти силы сделали ставку на премьерминистра Базаргана и его окружение, бесспорный «исламизм» которых сочетался с буржуазно-консервативным духом и даже был выгоден для либералов как заслон против обвинений в отходе от «линии Хомейни». Однако Хомейни почувствовал, что именно «либерально-потребительские», умеренно-прозападные прослойки общества представляют собой главное препятствие на пути создания исламского общества в послешахском Иране. Это был противник более сильный, многочисленный и менее уязвимый, нежели разгромленная элита прежнего режима, поскольку он не был скомпрометирован связями с шахом. Возникла опасность эрозии ислама. Чтобы предотвратить это, надо было искоренить в обществе буржуазный, потребительский, прозападный дух, а для этого следовало изолировать носителей такого духа от их естественной базы и союзника — Запада, прежде всего Соединенных Штатов 13. Именно в этом подлинный смысл событий, связанных с захватом американского посольства 4 ноября 1979 г. и с падением кабинета Базаргана.
Курс Хомейни был полностью одобрен и поддержан «исламскими традиционалистами», интегралистами, представленными в первую очередь добившейся господства в парламенте Партией Исламской республики во главе с Бехешти. Их поддержали и широчайшие массы городского плебса, беднота из предместий Тегерана: унижение, испытанное могущественной Америкой, приводило в восторг население, долго подвергавшееся гнету.
Лето и осень 1981 г. принесли новое резкое — и закономерное — усиление борьбы в рядах разнородных сил, объединившихся против шахского режима и его империалистических покровителей. Стремление духовных и светских «интегралистских» элементов безраздельно овладеть властью, установить свою диктатуру в послереволюционном обществе натолкнулось на сопротивление либеральных и радикальных течений. Против клерикально-популистской и антиимпериалистической репрессивной диктатуры мусульманского духовенства выступил блок моджахединов и сторонников Банисадра.
В начале 80-х годов в Иране создалась уникальная для революционных процессов XX в. ситуация. Формирующаяся в стране система власти может быть условно названа «популистской теократией». Доминирующие в парламенте, полностью контролирующие власть на местах представители шиитского духовенства внедряют в жизнь общества исламские нормы и 197


порядки, последовательно истребляя силы, выражающие левые, демократические тенденции. Вслед за федаинами жертвами «партии Аллаха» стали мусульманские революционеры-социалисты 14. Кровавым репрессиям (1981—1982) подверглись «десятки тысяч моджахедннов и федаинов — главных участников революции, свергнувших шахский режим, изгнавших американских империалистов, разоруживших шахскую гвардию» [217, с. 12]. В 1982—1983 гг. «черный террор» обрушился уже и на Народную партию Ирана: ее организации были разгромлены, руководители подвергнуты чудовищным пыткам. Одновременно усилились гонения на современное образование и культуру.
И все же даже сейчас исламские интегралисты не могут еще быть адекватно оценены только в контексте дихотомии «правые — левые», «революционеры — контрреволюционеры». Воинствующий антидемократизм, неприятие всего левого, и особенно марксистского сочетаются у части интегралистов с бесспорным антиимпериализмом и антиамериканизмом, с заботой о судьбе обездоленных низов городского населения, являющихся массовой социальной опорой партии 15. «Популистская теократия» вторгшегося в сферу политики шиитского духовенства опирается на концепцию мусульманского общества, принципиально отвергающую опыт обоих «чуждых миров», имитацию «чужих моделей»: и капитализма и социализма.
Однако конструктивная платформа духовенства достаточно расплывчата и неопределенна. Социально-экономическая программа, основным автором которой являлся Банисадр, включала в себя следующие положения: доходы от нефти необходимо направить прежде всего на развитие сельского хозяйства, в частности на ирригацию, а затем на создание промышленности среднего технологического уровня, работающей в основном на собственном сырье. Эта промышленность должна удовлетворять главным образом потребности массового, а не элитарного рынка, занять как можно больше рабочей силы, чтобы помочь борьбе с безработицей. Надлежало также покончить с тенденцией «урбанизации без индустриализации» и затормозить развитие Тегерана — «идола», которому приносится в жертву страна, чьи жизненные силы высасываются ненасытной столицей. Как конкретно осуществлять эту программу, кто и какими методами должен руководить экономикой, каковы будут отношения собственности в «исламском обществе» — эти и многие другие вопросы принципиально игнорировались. Не дает на них ответа и практика нынешнего иранского руководства, поскольку оно по-прежнему озабочено скорее идеологией и политикой, чем экономикой 16. Пока доходы от нефти позволяют оплачивать импорт зерна, мяса, сахара и других продовольственных товаров, а также удовлетворять первоочередные нужды трудящихся, кормить растущую армию безработных. Видимо, несколько улучшилось также материальное положение неквалифицированных рабочих, которые составляют большую часть 198


рабочей силы страны. Решение принципиальных проблем развития и процесса в целом отодвинул и ирано-иракский конфликт, начавшийся в конце 1980 г.
«Обещанные народу важные социальные реформы в пользу обездоленных масс, — характеризует создавшуюся в Иране обстановку Р. А. Ульяновский, — реализовались лишь частично, а многие даже и не начинались. К их числу относится, в частности, земельно-водная реформа, жизненно важная для многомиллионного иранского крестьянства. В стране более двух миллионов безработных рабочих. Города переполнены пауперами, люмпен-пролетариями, нищими, их жизненные интересы игнорируются. Трагически бессмысленная война с Ираком позволила богословскому руководству не оплачивать векселя, выданные им народу в период, когда оно приходило к власти. На этой почве растет недовольство широких народных масс, на что власти отвечают жесточайшими репрессиями» [217, с. 12, предисл.].
Если по степени вовлеченности в революционную борьбу широких народных масс первенство в регионе принадлежит событиям в Иране, то по направленности, масштабам и результатам политических и социально-экономических преобразований это место бесспорно надо отдать революции в Афганистане ,7.
Народно-демократическая революция 27 апреля 1978 г. прервала протекавшую чрезвычайно медленно эволюцию страны от докапиталистических к раннекапиталистическим общественным структурам. С начала 50-х годов едва обозначившийся стихийный процесс капиталистической трансформации получил дополнительный стимул в виде политики «руководимой экономики». Общая цель правительства М. Дауда (1953—1963), инициатора данного курса, и последующих кабинетов состояла в том, чтобы укрепить госсектор и, опираясь на него, стимулировать крупное и в определенной мере среднее национальное предпринимательство в городе и деревне, ограничить сферу действия наиболее архаичных форм общественных отношений.
По мере формирования буржуазных начал в экономике росла объективная необходимость в реформе государственно-правовых институтов. Однако консервативное большинство в парламенте, выражавшее интересы тех слоев помещичьего класса, знати племен, торгово-ростовщических групп, духовенства, которые были связаны с традиционными хозяйственными укладами и институтами, полностью заблокировало реформистскую деятельность правительственных кабинетов.
В парламенте существовало и демократическое меньшинство, которое выступало за быстрое и радикальное преобразование всех сфер общественного бытия. Однако в его рядах не было единства. Существовало несколько небольших группировок, наиболее активная из которых возглавлялась Б. Кармалем — одним из лидеров Народно-демократической партии Аф¡99


ганистана (НДПА), образованной в 1965 г. Программа НДПА, опубликованная в апреле 1966 г. в газете «Хальк», провозгласила стратегической целью партии построение социализма на базе творчески примененных принципов марксизма-ленинизма, а непосредственной задачей данного этапа — борьбу за создание правительства национальной демократии. Это правительство должно было опираться на «объединенный национальный фронт всех прогрессивных, демократических и патриотических сил, т. е. рабочих, крестьян, прогрессивной интеллигенции, ремесленников, мелкой буржуазии (мелких и средних собственников) и национальной буржуазии, которые ведут... борьбу за независимость, демократизацию общественной жизни» [120, с. 113].
К началу 70-х годов полностью выявилась неспособность монархического режима решить неотложные социально-экономические задачи. Определенный прогресс в создании инфраструктуры (шоссейные дороги, аэропорты, мосты и т. п.) и некоторых новых отраслей промышленности не изменил основных характеристик экономики. Проведение назревших преобразований срывалось ожесточенным сопротивлением феодальномонархической верхушки, которая продолжала доминировать в экономике и политике. Непрерывные правительственные перетасовки (с 1964 по 1973 г. сменилось 5 премьер-министров) свидетельствовали о нарастании кризиса верхов.
В начале 70-х годов экономическая ситуация ухудшилась18. Это вызвало подъем забастовочного движения. И хотя промышленный пролетариат составлял менее 1% самодеятельного населения страны, в условиях политического кризиса его борьба, которая нередко поддерживалась выступлениями городских низов и студентов, превращалась в важный фактор дальнейшего развития кризиса. Наряду с экономическими требованиями рабочие выдвинули лозунги проведения социальноэкономических реформ, легализации деятельности профсоюзов.
В 1973 г. произошел возглавленный М. Даудом военный переворот, который ликвидировал монархию и ввел республиканское правление 19. Главной ударной силой переворота стали молодые прогрессивные офицеры, часть которых была связана с НДПА. Некоторые из них вошли в состав республиканского правительства, в органы власти на местах. Именно влиянием революционно-демократических элементов и объясняется наличие в программе республиканского правительства положений о необходимости основательных изменений во всех сферах общественной жизни. В частности, было обещано провести земельную реформу, увеличить прямое налогообложение имущих слоев, укрепить госсектор, предоставить народу материальные и моральные права, которых он был лишен.
Однако эта программа общедемократических преобразований не была реализована даже в тех ограниченных госкапиталистических рамках, в которых М. Дауд намеревался это сде200


лать. Местная буржуазия, па которую он пытался опереться, оказалась весьма слабой. В условиях крайней неразвитости производительных сил процесс капиталистической модернизации требовал всемерного расширения хозяйственных связей с Западом. М. Дауд взял курс на сближение с США, Ираном и Саудовской Аравией, что нанесло определенный ущерб традиционным политическим и экономическим связям с СССР. В то же время сам факт провозглашения демократической программы и первые конкретные мероприятия республиканского правительства (борьба против коррупции и взвинчивания цен, отмена сословных званий и привилегий, введение 45-часовой рабочей недели и др.) вызвали яростное сопротивление реакции. В 1973—1976 гг. правая оппозиция предприняла несколько попыток государственного переворота.
Несмотря на некоторый рост экономических показателей, в период правления М. Дауда коренных сдвигов в экономической и социальной структуре не произошло. К концу 70-х годов Афганистан оставался одним из самых отсталых государств мира с доходом на душу населения около 100 долл. Промышленность находилась в зачаточном состоянии. Продукция 200 небольших предприятий (в основном пищевой и текстильной промышленности) составляла 12% ВНП. Аграрный вопрос, кардинальный для экономического и общественного развития страны20, не был решен. В стране наблюдалось постоянное падение сельскохозяйственного производства на душу населения. М. Дауд пытался снять остроту аграрного кризиса путем распределения части государственного земельного фонда среди крестьян, проведения мероприятий по орошению земель и организации сельскохозяйственного кредита и кооперации. Однако к моменту апрельской революции в руках помещиков, составлявших около 5% сельского населения, оставалось 50% пригодной к обработке земли, а также вода, семена, орудия производства.
Разногласия между М. Даудом и его сторонниками, придерживающимися буржуазно-националистических воззрений, и революционными офицерами, требовавшими радикализации курса правительства, усиливались с каждым днем. При этом левые, используя свое участие в правительстве и местных органах власти, быстро расширили свою социальную базу. В этих условиях М. Дауд в 1975 г. отстраняет представителей демократических организаций от участия в управлении государством, а затем использует антиправительственные выступления право- и левоэкстремистских сил для репрессий против демократов, в первую очередь НДПА. В 1977 г. был утвержден «закон о наказаниях», предусматривавший смертную казнь или пожизненное заключение за любую оппозиционную политическую деятельность. Этот закон позволил М. Дауду ввести в феврале 1977 г. новую конституцию, устанавливавшую в стране однопартийную систему. Правящей провозглашалась Партия 201


национальной революции, которая находилась еще в стадии своего формирования. Деятельность остальных политических группировок фактически запрещалась.
К этому времени пссвдоресиубликанский режим переживал сложный момент. М. Дауд, подавлявший оппозицию и справа и слева, оказался в изоляции, выход из которой он искал в усилении связен с шахским Ираном. В апреле 1978 г. распространились слухи о возможности реакционного переворота. В накаляющейся с каждым днем политической атмосфере похороны одного из лидеров ПДПА, А. Акбара, убитого правыми, превратились в мощную антиправительственную демонстрацию. AV Дауд ответил на нес общим наступлением на НДПА. Арест Генерального секретаря партии М. Тараки и других членов ЦК стал сигналом к осуществлению разработанного военной организацией НДПА плана свержения режима.
В условиях крайней слабости пролетариата и буржуазии основными общественными классами Афганистана оставались феодалы и крестьяне. Глубокий социальный антагонизм между ними не имел, однако, адекватного политического выражения. Отсталость крестьянских масс, фактическая идеологическая монополия мусульманского духовенства в деревне, национально-племенная раздробленность — все это исключало реальную возможность широкой политической организации крестьянства, его мобилизации на борьбу за социальное освобождение. Именно поэтому социальным костяком НДПА стала городская разночинная интеллигенция. Из ее представителей формировался в основном офицерский корпус. И армия стала главной силой переворота. К тому же Афганистан до апрельской революции проводил активный нейтралистский курс, поддерживал тесные экономические и политические отношения с СССР, советские специалисты участвовали в подготовке офицерских, особенно технических (летчики, танкисты), кадров для афганской армии. Это не могло не сказаться на политических настроениях офицерства, в гораздо меньшей степени по сравнению, например, с иранским подверженного империалистическому влиянию.
Выступление армии 27 апреля 1978 г. открыло дорогу народно-демократической революции, осуществлению коренного преобразования афганского общества в интересах масс. Вместе с тем специфика революционного переворота в сочетании с особой отсталостью общества, силой мусульманской традиции и некоторыми особенностями предшествующего развития НДПА резко усилили общие трудности социалистического преобразования в развивающейся стране [177, с. 158—173].
Волюнтаристский, левацкий курс группы Амина, захватившей руководство НДПА, существенно облегчил действия империализма и реакции, опиравшихся на традиционалистские силы, на консервативные и религиозные факторы массового сознания. Террор, развязанный Амином против подлинно револю202


ционных элементов НДПА, совпал с вооруженным выступлением направляемых империализмом басмаческих формирований, с частичной утратой революцией массовой базы. В этих условиях лишь ввод ограниченного контингента советских войск мог помешать экспорту контрреволюции, предотвратить кровавую расправу над прогрессивными силами Афганистана.
Таким образом, в большинстве государств Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока последнее десятилетие было временем накапливания и обострения социально-классовых противоречий. Становление госканиталистической по преимуществу системы при коренной или значительной ломке традиционных структур в экономике, как правило, ведет или уже привело к превращению социальной дифференциации капиталистического типа в ведущую. Быстрыми темпами формируется господствующий класс, в котором гегемония принадлежит либо прокапиталистическим правящим группам, либо—реже — местной крупной буржуазии, тесно связанным между собой, в большей или меньшей степени зависимым от ТНК и империалистических государств.
Все в большей мере качественные сдвиги в социально-политической ориентации стран капиталистического (госкапиталистического) развития обусловливаются развертыванием массовой борьбы против эксплуататорских классов и слоев капиталистического типа. Возможность крутой смены ориентации развития путем верхушечных переворотов, без опоры на революционное движение низов, как это наблюдалось при становлении революционно-демократических режимов «первого поколения», постепенно остается в прошлом.
В 70-е годы в рассматриваемом регионе (за пределами Аравийского полуострова) наблюдался повсеместный рост борьбы трудящихся. Хотя эта борьба носила в основном социальноэкономический характер или являлась всего лишь стихийным протестом против существующего порядка, она оказывала уже не опосредованное, а прямое влияние на политическое развитие. В ряде государств капиталистической ориентации именно массовое движение низов, усиливая непрекращающееся соперничество в правящем блоке, вызвало кризис неоколонилльных структур.
Вместе с тем несомненный рост социальной активности масс в большинстве случаев не привел к усилению влияния авангардных политических сил. Левая оппозиция, расколотая и, как правило, недостаточно соединенная с массовым движением, оказалась не готовой к тому, чтобы возглавить борьбу за свержение проимпериалистических режимов.
Лишь в Иране и Афганистане нарастание противоречий зависимого капиталистического развития разрешилось в 1978— 1979 гг. антиимпериалистическими революциями. Однако необходимо подчеркнуть, что иранская революция подняла широчайшие массы против диктаторской власти, национального
203


унижения и социальной несправедливости под знаменем сохранения национальной самобытности, защиты освященных веками устоев жизни и т. и. и лишь объективно приобрела определенную антнканнталистическую направленность (разрушение капитализма как «чуждого образа жизни»). Напротив, в Афганистане революция, прямо и непосредственно направленная против капиталистического развития страны, натолкнулась на серьезнейшие препятствия в деле завоевания масс.
Что же касается перспектив антиимпериалистической демократической революции в других странах Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока, то следует учесть, что правящие круги предпринимают огромные усилия, в первую очередь в рамках стратегии социально-политического и религиозного маневрирования, для того чтобы затормозить развитие кризисных явлений в общественной эволюции данных государств. Представляется, однако, что резервы подобного маневрирования в ряде стран региона постепенно исчерпываются. Так ли это и что станет результатом взрыва противоречий: становление режимов, подобных южнокорейскому (1980), революция иранского или эфиопского типа или возникновение нового поколения национал-реформистских режимов — покажет, видимо, вторая половина 80-х годов.
§ 3. Тропическая Африка: нестабильность нарастает
Тропическую Африку — 45 суверенных государств с населением более 350 млн. человек21—отличают наименьший «стаж» самостоятельного государственного развития, самые медленные темпы социально-экономической эволюции и наибольшая в развивающемся мире отсталость. Вместе с тем и здесь наблюдается значительная дифференциация между отдельными группами стран. Она обусловлена различиями в исходном (к моменту достижения странами политической независимости) уровне экономического развития, в интенсивности процессов дезинтеграции многоукладного базиса местных обществ, в методах политики, направленной на преодоление этих процессов, в самом выборе путей развития, как непосредственно после завоевания независимости, так и в последующий период.
Политическая активность правящих групп Тропической Африки и, следовательно, политические изменения в регионе характеризовались в 70—80-е годы разнонаправленностью социальной ориентации. С одной стороны, фактически завершается процесс деколонизации, на карте мира появляется около десяти новых независимых и прогрессивных государств. Возникли режимы социалистического развития и социалистической ориентации в Эфиопии, Анголе, Мозамбике, Бенине, Народной Республике Конго (НРК), Демократической Республике Ма204


дагаскар; определился социально-прогрессивный характер развития Зимбабве, Гвинен-Бисау, Республики Островов Зеленого Мыса (РОЗМ), Демократической Республики Сан-Томе и Принсипи, Республики Сейшельские острова, Мали, антиимпериалистические силы пришли к власти в Гане и Буркине Фасо (бывшей Верхней Вольте)22. Революционные лидеры Африки считают 70-е годы временем прихода социализма на континент.
С другой стороны, консолидировалось и ядро государств капиталистической ориентации: БСК, Сенегал, Кения, Заир, Нигерия, Габон, Камерун, где целенаправленная государственно-капиталистическая политика правящих кругов привела к накоплению элементов капитализма в базисе и надстройке местных обществ. Еще в ряде стран сохранение ключевых экономических позиций в руках бывших метрополий и ТНК, полная зависимость от внешних источников финансирования при отсутствии у правящих групп определенной концепции общественного развития обусловили стихийный и замедленный характер развития капиталистических отношений снизу.
В условиях завершения антиколониальной борьбы и особо слабо выраженных классовых (т. е. возникающих на основе сформировавшегося способа производства) противоречий ближайшее будущее революционного процесса в Тропической Африке больше, чем где-либо в развивающемся мире, связано с отношениями в системе «народ — власть»; с факторами, закрепляющими или подрывающими устойчивость сложившегося механизма политического управления и социального контроля. Отсюда необходимость более подробного анализа этих проблем.
Решающие позиции в системе власти в большинстве африканских стран принадлежат правящим группам или так называемой бюрократической буржуазии. Персонифицируя государственную собственность, она является ядром формирующегося господствующего класса, к которому примыкают социальные группы и слои, связанные как с другими современными укладами (национальная буржуазия, буржуазия филиалов ТНК, часть средних слоев), так и с укладами традиционными (земельные собственники, вожди и т. д.).
За четверть века сформировался и разросся механизм централизованного воздействия правящих групп на экономические и социальные процессы, возросло осознание ими значимости, возможностей и резервов данного механизма. «Государство занимает центральное место в периферийной экономике; его институционный аппарат оказывает значительное воздействие на классовые отношения между местной и иностранной буржуазией, связывая вместе местный и международный капитал, так же как он „сцепляет“ капиталистические и некапиталистические способы производства» [389, 1976, № 5, с. 35].
Однако система «связей — противоречий» в рамках формирующегося господствующего класса функционирует не одина-
205


ково в разных странах и в разные периоды. В 70-е годы лишь в нескольких государствах Тропической Африки (БСК, Кения, Сенегал, Камерун) ведущей стала тенденция к консолидации этого класса, к укреплению связей правящих групп со значительно выросшей под их опекой сельской и торгово-промышленной национальной буржуазией и другими привилегированными социальными группами. Эти страны, характеризующиеся самым высоким уровнем экономического и капиталистического развития в данном регионе, составляют ядро более обширной группы государств (в основном консервативных)23, где с момента завоевания независимости существовала политическая стабильность, не прерываемая государственными переворотами.
Другим главным фактором политической устойчивости в данной группе государств являлось то, что процессы консолидации, происходящие в «низах» (основная часть пролетариата, крестьянства, мелкой буржуазии, маргиналов), развиваются намного медленнее. «Идеология развития», разработанная и умело используемая правящими группами, созданный ими более или менее эффективный механизм контроля и регулирования поведения различных социальных групп служат главным орудием закрепления и расширения разрыва между процессами в «верхах» и «низах»24.
Механизм социального контроля и регулирования жизни страны и политического участия в ней населения весьма схож при военных и гражданских, однопартийных и многопартийных режимах. Решающее место здесь принадлежит исполнительным органам госаппарата и такому типу общественной связи, как клиентелизм. На регионально-этническом, клановом, реже собственно политическом клиентелизме базируются все современные по форме политические институты и вся политика этих стран. Клиентные структуры часто выступают как единственный механизм связи центра и периферии политической системы.
Клиентные отношения выступают в странах Африки не только в качестве важнейшей несущей конструкции социальнополитического механизма, но и как один из основных факторов устойчивости в системе «власть — массы». Некоторые западные ученые определяют отношения «патрон — клиент» как главный элемент политической культуры, соответствующей переходному обществу, в котором классы еще только формируются. Однако преобладание традиционных структур и норм, «невключенность» основных масс населения, особенно сельских, в современную политическую систему и скудость экономических ресурсов не объясняют до конца чрезвычайную живучесть клиентелизма и в многоукладном и в капиталистическом обществе (Латинская Америка), и в таких обществах государственно-монополистического капитализма, как Италия или Испания. Ряд исследователей выступают против абсолютизации противопоставления клиентных отношений классовым, по206


скольку именно социальные различия в первую очередь и обусловливают существование клиептелизма. Они считают, что «клиентелнстская политика и борьба фракций является не столько наследием традиционной политической структуры и элементом политической культуры, присущей переходному обществу, сколько инструментом гегемонии, институтом социального контроля над подчиненными классами в гражданском обществе» [259, с. 183].
Примером того, как созданный правящими кругами механизм социального контроля и регулирования позволяет до поры до времени справляться с политическими конфликтами, может служить Кения.
Здесь сохранение ключевых государственно-политических позиций в руках представителен народности кикуйю в течение многих лет являлось одним из факторов, обеспечивающих правительству возможность справляться с политическим недовольством, принявшим наиболее острые формы после убийства в 1975 г. Кариуки — лидера неофициальной парламентской оппозиции. Вместе с тем в 70-е годы проявилась тенденция к ослаблению роли этноса как эффективного мобилизующего органа во внутриполитической борьбе и замене его в этом плане кланом. Мирный переход в 1978 г. власти к Д. Арап Мои, выходцу из малозначительной этнической группы, хотя и тесно связанному с кикуйю, показал, что политическая стабильность в стране не основывается исключительно на личности Кениаты и этнической солидарности, как считали многие западные исследователи.
Правящий политический клан при Кениате состоял не только из его родственников и друзей-кикуйю, но и из представителей других этнических групп, персонифицирующих сеть межплеменных альянсов, созданную президентом. Несмотря на соперничество между отдельными группами и членами, монолитность клана сохранялась и после смерти Кениаты. Клан опирается на мощную гражданскую администрацию, унаследованную от колониализма и сильно укрепившуюся в провинции за годы независимости. Провинциальные и окружные комиссары — «мини-диктаторы» — непосредственно связаны с президентом. Гражданская администрация превратилась в один из главных инструментов социального контроля и политического участия; в институт, осуществляющий связи населения с госвластью, информирующий его о политике правительства, а также в канал для передачи центру требований с мест.
Эти функции должны были выполнять такие институты, как партия, парламент и т. д. Однако Национальный союз африканцев Кении (КАНУ) представляет собой лишь коалицию конкурирующих блоков, кланов, базирующихся на отношениях клиентелы, объединение местных политических систем, каждая из которых имеет свою политическую элиту. В КАНУ противоборствуют различные фракции формирующегося господствующего класса, в основе этих конфликтов лежат этнорегиональные противоречия. КАНУ — это источник легитимности для правящих кругов. В то же время КАНУ наряду с другими массовыми организациями (профсоюзами, женскими и молодежными ассоциациями) и парламентом используется правящими группами как средство создания сети клиентных отношений, которые формируют базу их власти.
207


Относительная устойчивость системы власти в ряде стран Африки в 70-е годы была связана и с другими объективными и субъективными факторами. Это — слабые позиции военных, наличие авторитетных, политически опытных национальных лидеров 25, созданных ими специфических политических систем (однопартийных «полуконкурентного» типа в Кении, Камеруне и БСК26; «нормативного плюрализма» в Сенегале).
Политические потрясения, перевороты и т. д. не наблюдались и не наблюдаются до сих пор и в ряде стран с крайне низким уровнем социально-экономического развития (Ботсвана, Свазиленд, Лесото, Малави). Это обусловлено в первую очередь относительной монолитностью правящих групп при довольно медленных темпах социальных сдвигов. Эти группы, генетически связанные с традиционной элитой, либо тесно сотрудничают с вождями, либо сумели ограничить власть части из них, избежав, таким образом, острого конфликта с наиболее серьезной общественно-политической силой.
Переходя к вопросу о тенденциях, которые подрывают политическую стабильность, следует подчеркнуть, что и в странах, составляющих «авангард» капиталистического развития в Африке, и в большинстве других государств континента имеет место политическая борьба, хотя и в различных масштабах. Однако до сих пор она носит преимущественно верхушечный характер, т. е. представляет собой противоборство различных сил внутри складывающегося господствующего класса за расширение и укрепление своих позиций в системе власти и/или замену ключевой социально-профессиональной группы в иерархии правящих групп. Подобные формы политической борьбы стимулируются в значительной степени дисбалансом между социальными процессами (урбанизация, грамотность), с одной стороны, и политической институционализацией и экономическим развитием — с другой. Такой разрыв существует и в странах, составляющих ядро государств капиталистической ориентации. Правда, он не достиг здесь критической фазы вследствие сочетания довольно высоких темпов экономического роста с вышеуказанной спецификой политических структур. Тем не менее попытки государственных переворотов в Кении и Камеруне в начале 80-х годов выявили хрупкость существующего в этих странах социально-политического статус-кво. В других африканских странах капиталистической ориентации преобладание и нарастание тенденции социально-политической неустойчивости четко обозначилось уже в 70-е годы.
Причины этого многообразны и разноплановы. Важнейшая из них — преобладание здесь дезинтеграционных процессов в ходе формирования господствующего класса и, главное, внутри его ядра — правящих групп, что чрезвычайно ослабляет регулирующую и контролирующую роль «верхов». Ярким проявлением этого стал, например, непрерывный 12-летний конфликт «всех со всеми» в Бенине, где различные гражданские и военные 208


клики в борьбе за власть использовали и регионализм и недовольство средних слоев, в первую очередь служащих, организованных в профсоюзы.
Другой постоянный фактор политической нестабильности — неспособность правящих кругов решить назревшие проблемы, общая неэффективность нх социально-экономического курса. Наиболее яркий тому пример — Заир. Только иностранные войска спасли в 1978 г. от краха режим Мобуту, приведший страну на грань катастрофы. «Серьезный финансовый, экономический и социальный кризис — это, несомненно, результат снижения цены на медь, но в первую очередь это результат коррупции и неэффективности, отсутствия экономической программы, банкротства модели периферийного капитализма, основанного на том, что развитие отдано на откуп многонациональным компаниям» [390, 2.04.1978].
Еще одним фактором дестабилизации является национально-этническая рознь, которая часто увязана с религиозной и базируется уже не столько на традиционном соперничестве отдельных этнических групп и религиозных общин, сколько на разрыве в уровнях их социально-экономического развития и участия в реализации власти, степени учета правительством их нужд и интересов (Чад, Нигерия, Бурунди и т. д.).
Нередко причиной политической неустойчивости являлись и внешние факторы. Они обусловливали или стимулировали борьбу в рядах правящей группы и/или формирующегося господствующего класса в целом, которая приводила к более или менее существенным сдвигам в социально-политической ориентации ряда государств. В этой связи следует отметить:
— агрессивные действия колониально-расистских режимов Юга Африки против освободительных движений народов Намибии и Зимбабве и поддерживающих их «прифронтовых» государств, в наибольшей мере оказавшие дестабилизирующее влияние на политическое развитие Замбии (резкое усиление позиций правых в стране, где долгое время существовало равновесие противоборствующих классовых сил и тенденций);
— империалистическую политику дестабилизации;
— конфликтные ситуации между странами Африки, обусловленные территориальными претензиями, например борьба Марокко и Мавритании (до 1978 г.) против фронта ПОЛИСАРИО 27, или деятельностью оппозиционных группировок, базирующихся в соседних странах.
Особо следует остановиться на таком факторе дестабилизации, как развитие массовых движений, «давление снизу». В странах Тропической Африки, как и в большинстве государств других регионов афро-азиатского мира, массовая политическая борьба развертывается сейчас исключительно в городах. Крестьянство, составляющее подавляющее большинство самодеятельного населения континента и связанное в основном с докапиталистическими формами хозяйствования, еще не про209


будилось ни к социальной, пн к демократической борьбе против местных эксплуататоров и угнетателей. Пролетариат в начале 70-х годов составлял всего лишь 7,9% экономически активного населения Тропической Африки [125, с. 123]. Прошедшее десятилетие не было отмечено крупномасштабными выступлениями рабочего класса, сравнимыми с забастовочным движением в 1964 г. в Нигерии или в 1968 г. в Сенегале. Даже в странах с наиболее высоким уровнем капиталистического развития борьба рабочих не вышла за рамки выступлений экономического характера. Помимо общих для большей части развивающихся стран факторов, обусловливающих слабость рабочего движения, и тех особенностей политической жизни Африки, о которых шла речь выше (господство клиентных отношений и др.), такое положение определяется молодостью рабочего класса и его движения, особенно в условиях независимости; отсутствием (или слабостью) революционных партий; социально-политическими сдвигами в 1965—1975 гг.
В 70-е годы большинство африканских рабочих (со значительными модификациями по странам) по-прежнему было занято в мелком производстве; в основном они являлись пролетариями в первом поколении, мигрантами, совмещающими наемный труд с занятостью в сельском хозяйстве и часто имеющими свое небольшое дело. Отряды пролетариата передовых по уровню технической вооруженности предприятий весьма немногочисленны (за исключением БСК). Зависимый и диспропорциональный характер развития экономики привел к усилению разобщенности рабочего класса в связи с его принадлежностью к различнььм укладам, к временному усилению его общей социально-профессиональной неоднородности (см. [239]). Воздействие модернизации промышленного производства, некоторого улучшения условий труда и уровня жизни индустриального пролетариата, распространения современного образования все еще нейтрализуется влиянием общинных институтов, давлением частнособственнической стихии, атмосферой клиентелизма. В результате новые ценностные ориентации, элементы современных идеологий проникают в сознание пролетариата медленно и неравномерно. Особенно сильно это ощущается за пределами предприятий, вне сферы профессиональных интересов рабочие, как правило, отдают приоритет клиентным отношениям. Это относится и к политической жизни. «Клиентелизм, акцентирующий вертикальные, личные связи, затрудняет развитие сознания общности интересов у низших слоев. Мало вероятно, что угнетенные последуют трудной дорогой классовой борьбы, если еще существует возможность личного продвижения и протекционизма. Клиентелизм предлагает или создает видимость, что предлагает, основанное на личных отношениях решение общих проблем эксплуатации и угнетения. В той степени, в какой клиентелизм ослабляет классовое сознание угнетенных и поощряет внутриклассовые конфликты в ущерб межклассовым, он 210


является опорой существующего неравенства»,— пишет канадский исследователь Р. Сэндбрук [324, с. 21].
Все еще преобладающее влияние традиционализма на социальную психологию формирующегося пролетариата взаимодействует с проникающими в рабочую среду мелкобуржуазными стереотипами. В условиях подъема частнособственнической стихии, постоянного пополнения пролетариата вчерашними мелкими собственниками города и деревни четко выявляется тенденция к депролетарнзацни отдельных групп рабочих. Примечательно, что стремление к собственному хозяйствованию и даже мелкому предпринимательству получило распространение прежде всего среди лучше оплачиваемых квалифицированных и обученных рабочих. Важную роль в широком распространении мелкобуржуазного сознания в рабочей среде играют традиционно высокая престижность статуса самостоятельного хозяина, торговца, а также политика правящих кругов и ряда профсоюзов по «приобщению рабочих к собственности».
Профсоюзы в Тропической Африке объединяют наиболее активную часть рабочего класса, занятую в современном секторе,, а также служащих и находятся в большинстве случаев под полным контролем государства. Характерная черта профдвижения в африканских странах независимо от того, существует один национальный профцентр или несколько, — фракционизм, обусловленный в основном не идеологическими расхождениями его членов, а деятельностью профбоссов по организации собственной сети клиентных отношений «в целях создания своей базы власти в профиерархии и защиты своей доли в профдоходах» [360, 1978, XVI, № 2, с. 230]. Профсоюзные лидеры, испытывая давление снизу и в то же время опасаясь санкций государства, не стимулируют массовые действия рабочих, пытаются решить возникающие в трудовой сфере конфликты путем использования все тех же клиентных отношений. Клиентелизм стал для руководства профсоюзов, которое нередко является составной частью правящих групп, главным инструментом удовлетворения отдельных экономических требований трудящихся.
Однако иногда этот механизм не срабатывает, так как правящие круги не хотят идти на уступки, несмотря на давление снизу. Тогда, как это было в начале 70-х годов в Камеруне, профсоюзные лидеры вынуждены были поддержать массовое движение и возглавить его. Правительство, опасаясь разрастания конфликта, пошло на повышение зарплаты трудящихся, но одновременно сменило руководство национального профцентра. Классическим примером усмирения профсоюзов явились меры,, предпринятые правящими кругами Сенегала в начале 70-х годов. В результате сильного давления правительства профдвижение раскололось, часть организаций в виде нового национального профцентра была кооптирована в правящую партию,, их лидеры стали членами правительства. Деятельность другого профцентра была запрещена, а его руководители арестованы.
211


Налицо определенное ослабление роли профсоюзов в политической жизни большинства африканских стран капиталистической ориентации по сравнению с периодом борьбы за независимость и первым десятилетием после нее. Это связано с различиями в темпах конституирования господствующего класса и пролетариата, с усилением эффективности механизма контроля и манипулирования со стороны правящих групп, умелым использованием ими метода «кнута н пряника». Анализируя политические потенции профсоюзов, западные исследователи считают, что профсоюзы могут представлять угрозу для стабильности государств в плане усиления групповых, а не классовых конфликтов.
Что же касается общих перспектив роста классового и политического сознания пролетариата, то обследования, проведенные западными учеными в Нигерии и Гане в начале 70-х годов, свидетельствуют о том, что даже для занятых в крупном производстве и сосредоточенных в одном районе города индустриальных рабочих высшей формой массового политического сознания является популистское. Это характерно и для других отрядов армии наемного труда, а также для их городского социального окружения. Подчеркивая революционный потенциал популизма по сравнению с экономизмом и тред-юнионизмом, Р. Сэндбрук в то же время указывает на его ограниченность как «доклассового политического сознания». Популизм «только содействует протесту и восстанию против коррумпированных индивидов и групп, но не ведет к коллективным политическим действиям с целью установления контроля над существующими институтами и их преобразования» [323, с. 433].
В целом в Тропической Африке в 70-е годы массовые социальные движения, базирующиеся на популистском сознании, ослабли по сравнению с предыдущим десятилетием.
Более весомым фактором усиления нестабильности стало движение за демократизацию политических структур. В 70-е годы авторитаризм оставался доминантой политического развития африканских государств. Для всех стран капиталистической ориентации характерны широкое использование насильственных методов; чрезвычайно высокая концентрация власти, часто приводящая к установлению личной диктатуры; отсутствие легальной оппозиции или ее незначительная роль в политической системе; подчинение правящей партии и общественных организаций (если они существуют) бюрократическому госаппарату — гражданскому или военному.
Главным носителем авторитаризма в Тропической Африке стала армия. Если в 60-е годы наиболее активными политическими силами региона были армия и профсоюзы, то спустя десятилетие в этой роли выступает уже только армия (см. [189]). К июлю 1978 г. в 22 государствах, на которые приходилось более 2/3 населения, территории и ВНП независимой Африки, власть находилась в руках военных.
212


Совершая перевороты, армии Ганы и Чада, Нигера и Уганды, Нигерии и Либерии, Мадагаскара и Эфиопии преследовали различные, иногда противоположные цели. Так, в НРК, Эфиопии, на Мадагаскаре военные стали инициаторами коренных общественных преобразовании и вступления своих стран на путь некапиталистического развития. Напротив, в Уганде военный переворот положил конец левым тенденциям в политике М. Оботе и привел к созданию жестокой военно-бюрократической диктатуры. В других странах военные сохранили неизменной социально-политическую ориентацию, но устранили правящие группы, которые не сумели предотвратить экономический хаос (Нигер) пли политическую дезинтеграцию, вызванную нарастанием национально-этнических и религиозных противоречий (Чад, Руанда), оказались неспособными решать национальные экономические и политические задачи (Нигерия).
Все, сказанное ранее о военных режимах, в первую очередь относится именно к странам Тропической Африки. Армия брала в руки власть, будучи убежденной в своей способности обеспечить прочное и эффективное правление. Однако в подавляющем большинстве случаев она не стала подлинным преобразователем и гегемоном общества. Первоначальный энтузиазм населения сменялся сначала апатией, а затем новым ростом социально-политической напряженности по мере усиления террора, хаоса, политизации таких социальных групп, как средние слои, часть национальной буржуазии и пролетариата, все более болезненно реагировавших на невозможность воздействовать на деятельность государства.
Последнее, впрочем, характерно не только для военных режимов. Отсутствие представительных институтов пли их полное подчинение исполнительной власти присуще подавляющему большинству государств Тропической Африки. Усиление борьбы против авторитарных военных и гражданских режимов капиталистической ориентации говорит о явном нарушении соответствия между механизмом политического управления и объективными потребностями африканского общества. Борьба эта и стала главным рычагом тех сдвигов в политическом развитии Тропической Африки, которые наметились уже в середине 70-х годов, когда все рассмотренные ранее процессы были обострены и усилены мировым экономическим кризисом.
Наиболее очевидным проявлением политической дестабилизации стало значительное сокращение числа военных режимов. С политической карты Африки исчезли наиболее одиозные военные диктатуры — в Центральноафриканской республике (ЦАР), Экваториальной Гвинее и Уганде.
Политическое развитие Уганды в 1971—1979 гг. наиболее наглядно выявляет механизм изоляции власти от общества и вызревания всех тех факторов дестабилизации, о которых шла речь выше.
Провозглашенная И. Амином «угандизация» экономики, официально нацеленная на ликвидацию эксплуатации страны иностранным капиталом (в
213


лице главным образом азиатской буржуазии), на практике вылилась в акцию по изгнанию из Уганды лиц азиатского происхождения под флагом «черного национализма». Их имущество было присвоено в основном правящей армейской верхушкой, превратившейся в политически и экономически доминирующую группировку (военно-бюрократическая буржуазия). Она и направляла, хотя и весьма непоследовательно, развитие страны по пути госкапитализма. Местная буржуазия усилила свои экономические позиции, но не получила возможности оказывать влияние на формирование государственной политики. Стремясь предотвратить появление серьезной оппозиции, И. Амин использовал метод выборочного террора против видных представителей интеллигенции, предпринимательских кругов, христианской церкви; он проводил насильственную исламизацию страны, где подавляющее большинство населения составляют христиане, увольнял их из армии, службы госбезопасности, полиции; методически истреблял племена, которые являлись базой прежнего режима М. Оботе.
Эта политика в условиях глубокого и всестороннего экономического кризиса, вызванного главным образом волюнтаристскими методами руководства экономикой, лишила режим социальной базы. Превращение насилия в единственный метод правления усилило борьбу в рядах бюрократической буржуазии, глубоко коррумпированной, использующей в целях наживы экономический хаос и дезорганизацию. Режим превратился в террористическую военно-бюрократическую диктатуру, опирающуюся на армию, ядро которой составляли наемники (нубийцы, заирцы), а также представители мусульманских племен северной части страны, откуда был родом сам И. Амин. Свергнуть подобный обанкротившийся режим при наличии воооруженных сил (военные формирования угандийских эмигрантов) и внешней опоры (Танзания) было уже лишь вопросом времени.
Одновременно в Нигерии, Гане, Мали, Буркине Фасо в конце 70-х годов самими военными лидерами были восстановлены гражданские режимы. Этот переход к гражданскому правлению в значительной мере был связан с тем, что военные осознали свою неспособность обеспечить эффективное правление, а также с расколом в их рядах (Гана). Но не меньшую роль в смене режима сыграло демократическое, антиавторитарное движение, развернувшееся в этих странах. Главной его силой стали средние слои (студенчество, учащиеся, служащие, интеллигенция). Их активно поддержала национальная буржуазия, а также часть трудящихся и маргиналов. Объединившись в борьбе с диктатурой, эти социально-классовые группы преследовали, однако, разные цели. Если низшие эшелоны средних слоев выступали против социальной природы военных режимов, привилегий, обогащения правящих групп, за более справедливый социальный порядок, то верхушка интеллигенции, служащих и буржуазия требовали лишь предоставления или возвращения им части реальной власти.
Эти события обладают несомненным сходством с процессами, которые происходили одновременно в качественно отличной исторической ситуации по другую сторону Атлантики, н свидетельствуют об эрозии легитимности военных режимов среди широких кругов общественности, об определенном ослаблении представляемой ими тенденции политического развития. Однако суждения о необратимости ухода африканских военных с политической арены оказались ошибочными. Об иллюзорности подобных представлений говорит то, что в 80-е годы произошла 214


новая серия военных переворотов в Либерии, Нигерии, Центральноафриканской республике, Буркине Фасо, Гане, Гвинее, Судане28. Обратимой, в большей мере конъюнктурной, нежели структурной, оказалась и общая тенденция к ослаблению авторитарных форм правления на континенте. Несомненно, однако, другое. Кризис военных режимов стал очевидным показателем общего нарастания неустойчивости в политическом развитии африканских стран капиталистической ориентации и выявил магистральное направление политики правящих кругов, призванной стабилизировать ситуацию: восстановление или введение многопартийных политических систем. Показательно в этой связи, что тенденция к определенной плюрализации политической системы впервые четко проявилась в стране, где позиции армии в структуре власти были весьма слабыми — в Сенегале.
Однако провал «многопартийного варианта» в Нигерии, Гане, Буркине Фасо и ЦАР и возвращение военных на политическую арену этих и других африканских стран продемонстрировали, что новые формы идеологического и политического контроля, все более органично увязываемые с использованием традиционных (клиентных прежде всего) механизмов власти, не могут нейтрализовать возрастающее давление процессов дестабилизации в рассматриваемом регионе. Все чаще власти оказываются не в состоянии взять под контроль критические ситуации в рамках прежней политической системы. Весьма показательно в этом отношении развитие ситуации в Судане.
Апрельский военный переворот в 1985 г. в Судане подвел черту под 16- летним правлением генерала Дж. Нимейри. Кульминацией антиправительственной борьбы стали массовые выступления в марте — апреле 1985 г. в Хартуме под лозунгами смещения президента Дж. Нимейри и отказа от его полностью дискредитированного внутреннего и внешнего курса. Наиболее острое противодействие вызвало решение правительства выполнить рекомендации МВФ и повысить цены на продукты питания и товары первой необходимости, субсидировавшиеся ранее из госбюджета, девальвировать суданский фунт почти на 50%. Эти меры не могли привести к изменению катастрофически ухудшающейся из года в год экономической ситуации и лишь дали толчок к взрыву давно зревшего всеобщего недовольства. Решительное насаждение мусульманского законодательства, насильственная исламизация всех сторон общественно-политической жизни страны породили противодействие как со стороны христианского населения юга страны, так и со стороны части мусульман севера. А фактическое лишение южан автономии путем разделения юга Судана на три провинции привело к развертыванию в этой части страны гражданской войны. Острое недовольство широких кругов общественности наряду с банкротством социально-экономического курса Нимейри, его авторитарными методами правления, жестоким подавлением политической оппозиции, провалом в решении национально-этнических и религиозных проблем вызывало и открытое следование Судана в фарватере американской внешней политики. Впервые за последние годы открыто заявили о себе как об оппозиционной силе и в конце концов выступили единым фронтом суданские профсоюзы, партия «аль-Умма», баасисты, насеристы, национальные либералы, коммунисты.
Сформирование этими группами Блока национальных сил спасения (БНСС) и выдвижение им Национальной Хартии, определившей цели и стра215


тегию развития революционного движения в стране, с одной стороны, и намерения молодых офицеров сместить Ннмейрп — с другой, побудили генералитет принять превентивные меры. Всю полноту власти «вплоть до всеобщих выборов» взял на себя Высший военный совет во главе с бывшим главнокомандующим вооруженными силами и министром обороны Сивар ад-Дагабом. Хотя военный переворот носил явно упреждающий характер, генералы в условиях массового подъема оказались вынужденными пойти на определенное сотрудничество с демократическими силами. Главой переходного правительства стал председатель БНСС Аль-Джазум Дафаала. Однако реальная власть остается у военных, которые не отменили репрессивных законов и не осуществили каких-либо реальных преобразований в стране. Все это в условиях продолжающегося подъема народного движения, бурного роста политической активности масс и продолжающегося вооруженного наступления революционных сил Юга создаст крайне нестабильную ситуацию в стране, чреватую новым социальным взрывом и радикальными политическими сдвигами.
В большинстве случаев возникавшие в регионе критические ситуации разрешались в рамках правящей коалиции при сохранении прежней, капиталистической ориентации общественного развития 29. Однако в ряде государств разрешить возникшие политические противоречия на прежней социальной основе оказалось невозможным, что и обусловило разрыв этих стран с капиталистической ориентацией развития.
В предыдущей главе уже анализировались те революционные варианты становления режимов социалистического развития, основой которых явилась вооруженная борьба против колониализма и феодализма. В данном же случае нас интересуют закономерности и механизм перехода на путь социалистической ориентации на основе противоречий послеколониального, капиталистически ориентированного режима. Для 70-х годов примерами такого перехода являются военный переворот в Бенине и развитие событий на Мадагаскаре.
В 1975 г. всенародный референдум узаконил выбор Мадагаскаром социалистической ориентации. В отличие от вступивших на путь капиталистического развития в тот же год Анголы и Мозамбика качественный сдвиг в социально-политическом развитии острова осуществился относительно мирно.
Обращение к социалистическим формулам не ново для Мадагаскара. Однако социал-демократический фасад режима Ф. Цирананы (1960—1971), опиравшегося на католическое духовенство и родо-племенную знать прибрежных районов, все меньше скрывал полное господство в стране капитала Запада и фактическую монополию Социал-демократической партии (СДП) на власть 30.
Усиление авторитарных тенденций, консервативная направленность внутренней и внешней политики Ф. Цирананы, нагнетание антикоммунистической истерии па фоне ухудшения экономического положения в стране, углубления социального неравенства вызвали рост оппозиции Ф. Циранане внутри СДП и в стране в целом. Раскол в рядах правящих групп дополнялся и стимулировался, с одной стороны, недовольством значи216


тельной части национальной буржуазии, оставшейся на второстепенных ролях в экономике и системе власти, с другой — давлением демократических сил, авангардом которых являлась Партия конгресса независимости Мадагаскара (АКФМ), и стихийными антиправительственными выступлениями масс (вооруженное восстание крестьян провинции Тулеар в 1971 г., выступления студентов, преподавателей, трудящихся, маргиналов столицы в 1972 г.). Наряду с идеями научного социализма, отстаиваемыми АКФМ, значительное распространение в стране получили и пришедшие из Азии левоэкстремистские концепции31. Социалистические идеи захватили и умы молодого офицерства. В обстановке полной дискредитации режима и раскола правящей партии Цнранана вынужден был передать в мае 1972 г. власть генералу Рамананцуа, возглавившему военное правительство, в состав которого вошли и радикально настроенные офицеры.
Общенародный референдум в октябре 1972 г. узаконил пребывание кабинета Г. Рамананцуа у власти на последующие пять лет, ликвидировал прежние политические институты и санкционировал начало нового этапа в общественно-политическом развитии Мадагаскара, разрыв с прежней неоколониальной доктриной и практикой социал-демократов. Такие мероприятия правительства, как установление дипломатических отношений с социалистическими странами, выход из зоны франка и Общей афро-маврикийской организации (ОКАМ), разрыв отношений с ЮАР, укрепление связей с прогрессивными режимами Африки, пересмотр неравноправных соглашений 1960 г. с Францией, эвакуация французских войск с военных баз на территории страны, отвечали требованиям широких демократических сил и создали почву для их возможного сотрудничества с правительством.
Сложнее обстояло дело с решением социально-экономических и внутриполитических проблем. Первые шаги нового правительства, направленные на удовлетворение наиболее насущных нужд народных масс и демократизацию политической жизни страны, обеспечили ему массовую поддержку, что и продемонстрировали итоги референдума. Получив мандат на «восстановление экономики и проведение всех необходимых реформ», правительство взяло курс па расширение и укрепление госсектора, ограничение деятельности иностранного капитала, проведение аграрной реформы, перестройку системы образования и т. д.
Однако реализация этих начинаний натолкнулась на ряд трудностей, связанных в зачительной мере с провозглашенной генералом Г. Рамананцуа концепцией «аполитичности»32. В сложной экономической и политической обстановке военные не предпринимали усилий к сплочению прогрессивных сил, не привлекали их к реализации предложенной программы и постепенно стали терять популярность. Экономический кризис се217


редины 70-х годов оказал серьезное дестабилизирующее влияние на экономику Мадагаскара, полностью включенную предыдущим режимом в мировое капиталистическое хозяйство. Правда, правительство, укрепив позиции государства в валютно-финансовой и внешнеторговой сферах, приступило к «малагасизации> иностранных предприятии. Однако ТНК сохранили доминирующее положение в экономике Мадагаскара, а политика «малагасизации» значительно усилила буржуазию народности мерина33, что вызвало недовольство населения побережья. Конфликт на трибалистской почве захватил и правительство и армию, вызвав разброд в их рядах.
И все же главной причиной углубляющегося раскола в армии и кабинете стали идеологические расхождения. Противоборство умеренных и радикалов нарастало в условиях общего обострения политической ситуации в стране и активизации деятельности различных партий и политических группировок. Левацкие группы (КИМ, МФМ, МОНИМА) пытались толкнуть военных на рискованные эксперименты, требуя немедленного изгнания из страны иностранного капитала, огульной национализации, полной «малагасизации» системы просвещения. Правая реакция стремилась к свержению правительства. Демократические силы, возглавляемые АКФМ, выступали за углубление прогрессивного курса правительства. Они поддерживали полковника Р. Рацимандраву — популистски настроенного министра внутренних дел.
В январе 1975 г. преемница СДП — Малагасийская социалистическая партия и правая реакция при поддержке части армейского офицерства и полиции организовали вооруженный антиправительственный мятеж и пытались захватить власть. Борьба против мятежников заставила генерала Г. Рамананцуа произвести перестановки в кабинете и передать власть главе радикалов Р. Рацимандраве. Несколько дней спустя он был убит правыми террористами. Созданная сразу вслед за этой акцией Военная директория подавила вновь вспыхнувший мятеж правых. В июне 1975 г. вся полнота власти перешла к Верховному революционному совету (ВРС). Главой государства и правительства стал молодой офицер Д. Рацирака34. Противоборство в рядах военных — ключевой социально-профессиональной общности в иерархии правящих групп — завершилось победой на Мадагаскаре революционно-демократических сил.
Социалистические воззрения радикалов сформировались в результате воздействия целого комплекса факторов. Важнейшие из них — крах «малагасийского» социализма Ф. Цирананы, довольно значительное распространение в средних слоях марксистско-ленинских идей и концепций леворадикального толка, опыт и достижения мира социализма. И главное, сама логика политической борьбы, чрезвычайно обострившейся в условиях экономического кризиса середины 70-х годов, затронув218


шего и африканские страны, толкала левых националистов на антиимпериалистические позиции вплоть до осознания необходимости разрыва с зависимым типом капиталистического развития. Подтверждением этого стала Хартия малагасийской революции, разработанная ВРС и президентом программа деятельности нового правительства. Опа не только сформулировала политику прогрессивных реформ, но и провозгласила социалистическую ориентацию страны.
В 80-е годы наибольший интерес в плане анализа закономерностей разрыва с зависмым типом капиталистического развития представляет пример и опыт Ганы. За четверть века независимости эта страна испытала, пожалуй, больше «моделей развития* и форм правления, чем любое другое государство Африки. Период после падения режима К. Нкрумы был отмечен вовлечением в политическую борьбу все более широких кругов ганской общественности (средних слоев, рабочего класса, армии), растущей поляризацией социально-классовых сил и обострением противоборства по вопросу о выборе пути развития, что и обусловило перманентную нестабильность в стране.
Военно-полицейская хунта (1966—1969), свергнувшая революционно-демократический режим К. Нкрумы, вернула Гану в русло проимпериалисгической политики на международной арене, а во внутренней сфере попыталась чисто армейскими методами поставить страну на рельсы зависимого капиталистического развития. Пришедшее на смену хунте гражданское правительство К. Бусиа (1969—1972) под прикрытием демократического фасада (многопартийность, конституция, парламент, выборы и т. д.) и в тесном партнерстве с ТНК всемерно интенсифицировало процесс становления неоколониалистской модели развития.
В 1972 г. на политическую авансцену возвращаются военные, но уже под антиимпериалистическими и популистскими лозунгами, что обеспечило режиму на первых порах массовую поддержку. Однако сочетание авторитаризма военных с нечеткостью их идеологических позиций, половинчатость социальноэкономических мероприятий правительства И. Ачампонга и одновременное ухудшение экономической ситуации в стране, рост коррупции, непотизма и т. д. — все это лишило режим поддержки слева и вместе с тем активизировало противодействие правых. Студенты, профсоюзы, прогрессивная интеллигенция выступали за демократизацию политической жизни и создание однопартийной социалистической системы. Высшие эшелоны средних слоев, партийно-политические элиты посленкрумовского периода, церковь поддерживали принципы многопартийности. В 1978 г. тесно связанная с этими кругами фракция военной верхушки во главе с генералом Ф. Акуффо отстранила от власти И. Ачампонга и под напором антиавторитарного движения вынуждена была разрешить деятельность политических партий. В свою очередь свергнувшие Ф. Акуффо (июнь 1979 г.) 219


младшие офицеры п солдаты во главе с Дж. Ролингсом ликвидировали бывших военных лидеров страны, но разрешили проведение выборов и выполнили свое обещание ввести гражданское правление в октябре 1979 г.
Годы правления президента X. Лимаииа (1979—1981) продемонстрировали полное банкротство неоколониалистских методов решения важнейших экономических и социальных проблем страны. Свидетельством этого стали стагнация экономики, дальнейший рост социальных контрастов и противоречий, беспрецедентное падение жизненного уровня основной массы населения, огромные масштабы эмиграции специалистов и квалифицированной рабочей силы. Выявилась и полная неэффективность многопартийной системы как инструмента политического управления общества в условиях абсолютной коррумпированности верхов и особенно партийно-политических элит.
В этой обстановке 31 декабря 1981 г. капитан Дж. Ролингс, опираясь на рядовой и сержантский состав армии, вновь приходит к власти и образует временный совет национальной обороны (ВСНО). Если в 1979 г. Ролингс выдвинул идею «морального очищения общества» и пытался ее реализовать насильственно-административными методами, то теперь он заявил, что необходимо революционное преобразование общественных, политических и экономических отношений при опоре на народные массы. Первым шагом в этом направлении стало создание народных комитетов защиты революции (НКЗР) в городах, деревнях, на предприятиях и т. д. ВСНО рассматривает их как ячейки народовластия и одновременно как главный (при отсутствии авангардной политической партии) инструмент проведения своей политики. В целях формирования «демократии нового типа», базирующейся на вовлечении народных масс в управление государством, разработан план децентрализации административной структуры, создания трехступенчатой системы советов, сотрудничающих с местными НКЗР. Создание народных трибуналов показало намерение режима покончить с прежней судебной системой и юрисдикцией.
Процесс перестройки затронул и экономику. ВСНО принял определенные меры по ограничению засилья ТНК в стране и разработал программу национальной мобилизации, нацеленной в конечном счете на создание основ экономической самостоятельности страны. Главный упор в ней сделан на ускоренное экономическое и социальное развитие сельских районов. Ведущей силой в реализации данной программы стали НКЗР.
Процесс преобразования общественно-политических и экономических структур в Гане, а также активный антиимпериалистический внешнеполитический курс военных натолкнулись на серьезное сопротивление внутренней контрреволюции, поддерживаемой извне империалистическими силами. Одновременно весьма негативное влияние на развитие этого процесса оказывает растущая разобщенность как между прогрессивными 220


организациями, так и внутри их. «Движение 4 июня», «Новое демократическое движение» 3\ «Революционные стражи К. Икрумы» и другие организации так и не реализовали своего плана объединения в рамках фронта, который выполнял бы роль политического авангарда. Эта ситуация несколько напоминает эфиопскую 1977—1978 гг. Однако в Гане и военные лидеры предпочитают не разрабатывать четкую идеологическую программу, выдвигая лишь лозунги ангинмпериализма, народовластия и социальной справедливости, что роднит их с другими «революционно-популистскими» режимами Западной Африки (Буркина Фасо, Гвннея-Бнсау, РОЗМ). Подобная позиция не способствует консолидации революционного авангарда и достаточно часто затрудняет политическую мобилизацию масс. Принятие ВСНО в 1983 г. бюджета строгой экономии36 вызвала резкое повышение цен на основные товары, породило недовольство рабочих и студентов.
И тем не менее, несмотря на давление внешней и внутренней реакции и наличие ряда других факторов, тормозящих процесс коренной перестройки в Гане, прогрессивные цели и начинания режима Дж. Ролингса, его попытки преобразовать общество на качественно новых началах находят широкую поддержку у масс. Особенно важно возвращение Ганы почти двадцать лет спустя к курсу на разрыв с неоколониальной моделью развития. Это свидетельствует об объективном характере и жизненности исторической тенденции, представленной двумя поколениями революционной демократии.
Таким образом, политическая нестабильность принимала в; Тропической Африке различные формы — от вспышек массового недовольства до национально-освободительных войн и государственных переворотов. Последние в ряде случаев знаменовали собой качественный поворот в социально-политической ориентации. В Тропической Африке находится 4/б стран, вставших в истекшем десятилетии на путь некапиталистического развития. По-видимому, до конца века этот регион останется слабым звеном зависимого капиталистического развития.
Дело в том, что неравномерность революционного процесса в различных частях афро-азиатского мира, очевидно, нарастает. В его самых отсталых с экономической точки зрения районах и странах кризисные явления с наибольшей частотой порождают радикальные перемены в характере власти и социальной ориентации. В Тропической Африке темпы социально-экономической эволюции останутся, по-видимому, до конца века более медленными, чем в других регионах развивающегося мира. Несмотря на определенный рост частнокапиталистических отношений, госуклад сохранит доминирующее положение в обществе. Вместе с тем дальнейшее углубление структурного кризиса в африканских странах, пагубное влияние на народное хо22 к


зяйство кризисных явлений в экономике развитых капиталистических стран усиливают тенденцию к дальнейшему укреплению позиций ТНК в регионе и, следовательно, к еще большему подчинению госуклада и персонифицирующих его правящих групп государственно-монополистическому капитализму Запада. Эта •тенденция может лишь обострить борьбу различно ориентированных политических сил в рамках госуклада. Экономическая и политическая слабость национальной буржуазии, рост недовольства широких слоев африканской общественности экономической стагнацией, углублением социальных контрастов, авторитарными методами правления, дальнейшая эрозия легитимности неоколониалистских режимов, неизбежное обострение противоречий в ходе углубляющейся структурной перестройки африканского общества, постепенно «изживающего» свой переходный характер, усиление интереса в этих условиях к социалистическим идеям — все это создает реальную почву для новых революционных взрывов и поворотов в общественной эволюции, для разрыва с зависимым типом капиталистического развития.


Глава 6
РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ПРОЦЕССЫ В ОБЩЕСТВАХ ЗАВИСИМОГО КАПИТАЛИЗМА
Третий основной тип исторической ситуации в развивающемся мире 70—80-х годов характерен для тех обществ, где капитализм уже сложился как формация, достигнув тем самым среднего в целом уровня своего развития
Речь идет о странах аграрно-индустриальных или индустриально-аграрных, с начавшимся, но не завершенным еще процессом индустриализации. Капиталистический уклад, став здесь господствующим и «системообразовавшим», трансформировал и подчинил себе иные уклады, остающиеся, однако, важным элементом экономической и социальной структуры общества. В этих странах буржуазия уже сформировалась как класс, но не завоевала в идейно-политической сфере тех позиций, которые занял капитализм в сфере социально-экономической- Такое положение сложилось потому, что буржуазия не обрела пока внутреннего единства; важные позиции в обществе находятся в руках эксплуататорских групп, предшествовавших этому классу или родственных ему, и, наконец, гегемония буржуазии в той или иной мере отвергается и оспаривается «снизу», что является естественным результатом особой остроты и обнаженности социальных противоречий, характерных именно для данной стадии общественного развития. Эта историческая ситуация (в ее критической фазе) закономерно оказалась своеобразной стартовой площадкой для большинства пролетарских, антикапиталистических революций XIX и XX вв. — и победивших и потерпевших поражение.
Сказанное выше характеризует общие черты стадии среднеразвитого капитализма, которую Западная Европа проходила в середине XIX в., периферийная Европа — в конце XIX и первые десятилетия XX в., а Латинская Америка — в середине XX в.2. Сегодня почти все общества среднеразвитого капитализма находятся на зависимой периферии капиталистического мира. Поэтому здесь черты, характеризующие стадию развития капитализма, глубоко модифицируются, а частично и изменяются как особенностями новой фазы мирового развития, так и спецификой развивающегося общества.
Теоретическое выделение данной группы стран в рамках колониального и полуколониального, а затем — развивающегося мира, ее размежевание с основным массивом этого мира 223-


представляло собой трудный, зигзагообразный, противоречивый процесс.
Известно, что исходным для ленинской, коминтерновской постановки вопроса было четкое выделение обществ среднего уровня капиталистического развития и специфики развития революционного движения в них — как по сравнению с обществами высокоразвитого капитализма, так и по сравнению с обществами докапиталистическими или находящимися на ранних стадиях развития капитализма [57, с. 260, 261; 61, с. 89, 90, 111; 87, с. 29, 30].
Однако с середины 30-х годов категория «обществ среднего уровня» капиталистического развития практически исчезла из марксистских исследований. В 40—50-е годы одни из стран, объективно составлявшие данную группу обществ, стали рассматриваться как принадлежащие к развитым капиталистическим странам (Испания, Греция, Португалия, Ирландия), другие (Латинская Америка) к странам экономически зависимым, причем качественные различия между ними и докапиталистическими обществами Азии и Африки, по существу, игнорировались.
Причины подобного положения многообразны, сложны и связаны не только с послевоенным сокращением ареала обществ, находившихся на среднем (и «нижесреднем») уровне капиталистического развития за счет победы социалистических революций в Восточной Европе и перехода в разряд развитых таких капиталистических стран, как Япония или Италия. Не менее важным было и то, что завоевание политической независимости растущим числом государств Азии, а затем и Африки как бы стирало наиболее очевидное, на поверхности лежащее различие между бывшими колониями и странами Латинской Америки. Анализ же глубинных, внутренних структур и закономерностей развития обеих этих групп обществ и соответственно различий между ними запаздывал. Поскольку речь шла о Латинской Америке, анализ этот был долгое время деформирован догматизированной схемой, извлеченной из того, что казалось «опытом китайской революции» (антифеодальный характер революции, национальная буржуазия как одна из движущих сил ее и т. д.).
Сказалось и еще одно обстоятельство. Именно общества этой фазы исторической эволюции во всем многообразии и сложности их структур были в свое время наиболее полно изучены классиками марксизма в странах и раннего и позднего капиталистического развития (Франция, Германия, Россия). Однако впоследствии некоторые закономерности, свойственные данной фазе, данному — независимому, или автономному, типу развития, стали рассматриваться как присущие капиталистической формации в целом. К этим закономерностям, деформируя контуры реальных ситуаций и тенденций, подчас искусственно подтягивали факты и процессы, характерные для более высоких фаз капиталистического развития. В то же время отказывали в принадлежности к данному этапу развития («средний уровень») обществам, объективно в него уже вступившим, но в развитии которых выявились но-
1224


вые тенденции (сравнительно с Францией и Германией середины XIX в. и Россией начала XX в.). Революционное движение в этих обществах рассматривалось как принадлежавшее к иному, «предшествующему» этапу освободительной борьбы, как национально-освободительное движение, однопорядковое с аналогичными движениями в Азии и Африке. В рамках подобного мнровидения это было естественно: зачислить в единую (фазодую) целостность Латинскую Америку и страны государственно-монополистического капитализма действительно нельзя было, а ленинские указания о структурном сходстве латиноамериканских и восточноевропейских стран были многими забыты. Другими словами, превращение закономерностей фазы в своеобразное прокрустово ложе для процессов других стадий данной формации наносило непоправимый вред и пониманию самих этих закономерностей. В результате категория «общества среднего уровня капиталистического развития» как бы исчезла из марксистского научного инструментария при анализе современного мира, а в теоретическом осмыслении соответствующих явлений и процессов наметилось резкое отставание, особенно заметное на фоне успехов марксистской науки, изучающей современные ситуации в докапиталистических, многоукладных обществах и в обществах высокоразвитого капитализма.
Лишь кубинская революция — ниспровергательница догм предшествующего тридцатилетия, последующие годы революционных битв в Латинской Америке, негиданный подъем общественной и особенно революционной мысли на континенте создали условия для того, чтобы на новом витке спирали исторического развития вернуться к положениям полувековой давности, органически включив их в новые теоретические концепции. Заявление Совещания коммунистических и рабочих партий 1969 г., документ, принятый компартиями Латинской Америки и Карибского бассейна на совещании 1975 г. в Гаване, анализируют особенности данного типа обществ в рамках его основного современного массива; закономерности классовой, революционной борьбы в этих обществах.
При этом выявление и научное обоснование специфики развития зависимо-капиталистических (латиноамериканских) обществ шло параллельно и взаимосвязанно с установлением тех действительно общих закономерностей, которые присущи и этим странам и недавно освободившимся государствам Азии и Африки. Поэтому научное самоопределение Латинской Америки, исходным и определяющим моментом которого была категория фазы формационного развития, не привело к «отделению» континента от развивающегося мира. Категории структурной зависимости, зависимого типа развития теоретически объединяли все регионы этого мира.
В 60-х годах XX в. почти все общества зависимого капитализма оказались сконцентрированными в одной географической зоне — Латинской Америке 3. В то же время почти все латиноамериканские страны относятся именно к данному типу обществ. Специфика фазы и типа исторического развития как бы наложилась на региональное деление.
Между тем развитие Латинской Америки по ряду важных параметров (культурно-цивилизационные аспекты, время прохождения решающих исторических рубежей и др.) качественно
8 Зак. 1347
225


отличается от развития афро-азиатских обществ и по ряду параметров близко «периферийно-европейскому». Поэтому закономерен вопрос о том, окажутся ли тенденции развития социально-политической борьбы и революционного движения в обществах зависимого капитализма, свойственные Латинской Америке, характерными для стран других регионов развивающегося мира, которые достигнут данной фазы исторической эволюции?
Вопрос этот стал сейчас чрезвычайно актуальным. Такие государства, как Южная Корея, Сингапур, Турция, Филиппины, Малайзия, подошли к черте, отделяющей зависимые многоукладные общества от обществ зависимо-капиталистических, или уже перешли этот рубеж. Тем не менее исторический опыт этих стран в новом качестве пока слишком неоднозначен, большинство ситуаций жестко отмечено печатью национально-специфического. Поэтому еще рано говорить о стабилизировавшихся закономерностях социально-политического развития стран азиатского капитализма и прибегать к постоянному сопоставлению с их опытом при анализе интересующих нас фазовых закономерностей развития революционной борьбы. Это — дело будущего, хотя уже недалекого. В данной же работе проблема исследуется на основе латиноамериканского материала и лишь в заключение наши выводы будут сопоставлены с опытом азиатских стран зависимого капитализма.
§ 1. Характер и динамика современной исторической ситуации в Латинской Америке
Анализ латиноамериканской ситуации предполагает предварительное решение вопроса о том, в какой мере поддаются обобщению два десятка национальных ситуаций субконтинента 4. Суждения на этот счет бытуют разные — от «двадцати (с лишним) Латинских Америк» или «нескольких Америк» вплоть до «единой и внутренне неделимой» Латинской Америки. Нам представляется, что в наибольшей мере объективной реальности последних десятилетий соответствует формула «общности (единства) в многообразии» (см. [116; 117; 118; 114; 122; 144, 145; 163; 190; 191; 192; 199; 237; 240]).
Основными компонентами этого единства, присущими и Бразилии, экспортирующей самолеты и занимающей седьмое место в мире по выплавке стали, и Венесуэле и Аргентине с их ВНП на душу населения, превышающим 2500 долл., и Гондурасу и Боливии, где этот показатель впятеро ниже, являются:
1. 	Общность исторических судеб народов континента, основных «макроэтапов» их развития; общность (или близость) языка, культуры, психологического склада, традиций. Представ226


ляется бесспорной принадлежность народов Латинской Америки к единой цивилизации (см. [198]).
2. Общий тип развития стран Латинской Америки. История субконтинента со времен испано-португальского завоевания и формирования новых обществ на основе своеобразного типа колонизации и завоеванной в начале XIX в. независимости являет собой наиболее четкую модель зависимого, позднее — зависимого капиталистического развития.
3. Общая — во всяком случае, для подавляющего большинства стран континента — историческая фаза этого развития: кризис системы структур зависимого среднеразвитого капитализма. При этом разные группы стран Латинской Америки находятся на «количественно различных» уровнях этой фазы. «Минутные стрелки часов исторического развития показывают различное время в разных странах Латинской Америки. Но положение часовой стрелки на каждом циферблате примерно одинаково» [145, с. 53].
Эта общность исторической ситуации в начале 70-х годов находила свое более конкретное выражение в таких моментах как:
а) близость — по сравнению с другими регионами — уровней социально-экономического развития (доход на душу населения вчетверо ниже, чем в развитых странах капитализма, в два—четыре раза выше, чем в регионах Азии и Африки). При этом уровень самых развитых стран Латинской Америки значительно ниже среднего по Западной Европе, а наименее развитых — выше, чем средний уровень по другим континентам развивающихся стран5 [353, 1970, № 11; 12];
б) общность основной объективной проблемы момента: в острейшей социально-политической борьбе решается вопрос, какая из альтернатив выхода из структурного кризиса, форсирования «барьера индустриализации» и освоения достижений научно-технической революции станет национальным путем развития этих стран;
в) схожесть или повторяемость многих вариантов развития «моделей» национальных ситуаций; общность подавляющего большинства конкретных проблем и тенденций социально-экономического и политического развития.
4. Закономерная в данных условиях общность «природы революций», назревших или происходивших в латиноамериканских странах. Общелатиноамериканский характер революции наиболее наглядно проявляется во взаимодействии революционных процессов в различных странах континента, в общности их главного и конкретного противника — империализма США, в относительной синхронности подъемов и спадов революционного движения в Латинской Америке.
Из сказанного не следует, однако, что все страны континента находились или находятся в одной фазе революционного процесса, что единой будет последовательность его этапов в
8*
227


каждой стране, что революции эти произойдут одновременно, В еще меньшей мерс был бы оправдан вывод о необходимости единой тактики революционных сил в каждой стране континента, игнорирование национального характера революционных процессов.
Разнообразие конкретных национальных ситуаций, но в рамках типовых закономерностей, общих для всех стран континента и отличных от соответствующих тенденций, характерных для империалистических государств, и во многом от закономерностей освободительного движения в регионах многоукладного Востока, — так можно было бы, очевидно, расшифровать формулу «общности в многообразии» применительно к Латинской Америке и ее революционным движениям.
Иначе говоря, если научная стратегия и действенная, реалистическая тактика революционных сил определяются субрегиональными 6 и национальными, устойчивыми и конъюнктурными особенностями ситуации в той или иной зоне или стране континента, то характер и соответственно теория революции являются пока общими для Латинской Америки в целом.
Подавляющее большинство стран Латинской Америки завоевало государственный суверенитет более 150 лет назад. Однако последующее развитие Латинской Америки по капиталистическому пути, достигнутый ею уровень данного развития не привели ни к сокращению экономического разрыва, отделяющего ее общества от стран Запада, ни к внутренней интеграции этих обществ на базе современных форм производства, найма и т. д., ни к меньшей уязвимости их экономики перед давлением извне. Латинская Америка, где в конце 70-х годов с некапиталистическими укладами связано немногим более четверти экономически активного населения, на долю которых приходилось менее 4% валового продукта [153, с. 120], где на душу населения производится впятеро больше промышленной продукции, чем в развивающихся странах Азии, является сегодня не в меньшей мере (хотя и по-иному) зависимой, чем аграрные, докапиталистические страны Тропической Африки. По ряду показателей (уровень внешней задолженности и контроль над источниками накопления, степень и формы проникновения империализма в процесс производства, характер потребностей, степень ассоциированности господствующего класса*с государственно-монополистическим капитализмом' империалистических центров) ее зависимость глубже и прочнее.
Однако формы, содержание и последствия зависимости в капиталистических странах существенно отличаются от тех, которые характерны для многоукладных обществ. В Латинской Америке империализм, отношения зависимости перестали выступать лишь как внешний или анклавный фактор: они внедрились в механизм местного капиталистического развития, стали важнейшим его элементом 7. Значительная часть структур местного капитализма, в том числе и промышленного, также представ228


ляет, по сути, отношения зависимости. Новейшие формы неоколониалистской эксплуатации, связанные с зависимой индустриализацией, технологической зависимостью, «индуцированием потребностей», глубинной экспансией международных корпораций и их уже упоминавшейся ассоциацией с местной крупной, в том числе монополистической, буржуазией и «буржуазией власти», оттеснили на задний план традиционные отношения неоколониальной зависимости (анклавы, преобладание иностранных инвестиций в сырьевые и коммунальные отрасли и т. п.). Вопрос о становлении нового типа отношений зависимости, идущего на смену традиционному неоколониализму, весьма дискуссионен. Но если принять эту гипотезу, то несомненно, что главным ареалом становления подобных отношений является именно Латинская Америка.
Все это объясняет специфическую, двойственную в сравнении с развитым капиталистическим Западом или послеколониальным Востоком, природу латиноамериканских обществ, закономерностей их развития. Речь идет не только о том, что эти общества в отличие от западных зависимы и отсталы, а в отличие от подавляющего большинства восточных — капиталистические. Но и о том, что эти определяющие факторы не существуют здесь порознь, рядоположенно, они глубоко и органично взаимосвязаны, стали совокупной основой общественных структур8 (что и дало основание для достаточно спорной гипотезы о существовании зависимо-капиталистической формации). Капитализм в Латинской Америке иной, нежели на Западе, а зависимость иная, чем на Востоке.
Сказанное определяет и историческую специфику современного революционного процесса в Латинской Америке на всех его уровнях и стадиях.
С одной стороны, налицо черты глубинного сходства между революционными процессами на континенте и теми, которые имели место в Европе в XIX и первой половине XX в. Речь идет, как уже говорилось, о той полосе социальных" революций, материальной основой которых стал кризис системы среднеразвитого капитализма, революций, завершившихся либо трансформацией этой системы (Западная Европа середины XIX в.), либо уничтожением ее, переходом к социализму или, в случае поражения, установлением фашистских режимов, призванных обеспечить переход к системе государственно-монополистического капитализма (периферийная Европа первой половины XX в.). В последнее десятилетие в освободительном движении нескольких стран кристаллизуются новые тенденции, родственные тем, которые выявились в революционной и демократической борьбе в Западной Европе в период кризиса зрелого монополистического капитализма 30—50-х годов.
С другой стороны, по ряду важных критериев революционная борьба в Латинской Америке близка антиимпериалистическим революциям Востока, является частью национально-осво-
229


бодительного движения, как специфического направления мирового революционного процесса. «Европейские» закономерности, определяемые прежде всего фазой общественного развития, переплетаются здесь с «афро-азиатскими», связанными с зависимым типом этого развития. Материальной основой революционных процессов на континенте являются прежде всего противоречия зависимого развития, разрешение которых является непосредственной объективной, целью революции. Но революции, преследующие эту общенациональную цель, побеждают или терпят поражение как социальные, антикапиталистические революции, направленные против господствующего блока эксплуатации и зависимости: групп власти, местной буржуазии, ее старших партнеров из ТНК, ее социальных предков и потомков в лице помещиков, бюрократии, технократии и др.
Этот синтез закономерностей двух типов революционного развития четко прослеживается уже в ходе формирования материальных предпосылок нынешнего революционного цикла в Латинской Америке. Как и в Европе, они в решающей мере стали результатом длительной внутренней эволюции капитализма, охватившей все сферы общественной жизни. Однако, как и в странах Азии и Африки, решающий импульс пришел извне: всемирный экономический кризис 1929—1933 гг. сыграл роль детонатора, приведя в действие механизм продолжающегося по сей день структурного кризиса латиноамериканских обществ. Именно этот кризис, его развитие определяют целостную характеристику современного этапа истории Латинской Америки подобно тому, как для обществ Азии и Африки подобная характеристика современного этапа их истории определяется развитием этих обществ как политически независимых.
Первой жертвой кризиса стала так называемая традиционная система структур (экономических, социальных, политических) 9, сложившаяся на субконтиненте во второй половине XIX в. на основе неоколониального типа зависимости, хотя ряд ее важнейших элементов восходит к предыдущей, колониальной фазе. Для системы характерны доиндустриальное состояние производительных сил, подчиненных индустриальным системам ¿метрополии; экспорт сырья (сельскохозяйственного и минерального) и импорт промышленных изделий из метрополий — как главный импульс развития; низкий уровень и, как правило, невысокие темпы зависимого и деформированного капиталистического развития; неоспоримая гегемония олигархического социального блока (латифундисты, посредническая торгово-финансовая буржуазия, иностранные сырьевые, банковские и коммунальные компании), контролирующего агроэкспортирующий сектор народного хозяйства и связи последнего с мировым рынком; политическое господство олигархии; неразвитость гражданского общества.
Удар кризиса 1929—1933 гг. пришелся в «нервный центр» традиционной системы: резко ухудшились условия экспорта 230


сырья. Затем, подчиняясь внутренней логике собственного развития, кризис охватил все экономические, социальные, политические элементы традиционной системы во всех латиноамериканских обществах. Одновременно ускоренно, хотя и весьма неравномерно, развивались новые процессы, структуры, формы зависимости, свойственные среднему уровню зависимо-капиталистической эволюции. Однако эти процессы наталкивались на сохранившиеся, хотя и подорванные элементы прежней системы, давление отношений зависимости, обострение социальнополитической борьбы. Поэтому ни одна из ключевых проблем кризиса — индустриализация, завоевание условий независимого развития, преодоление вакуума социально-политической гегемонии, выбор пути дальнейшего общественного развития континента и формирование устойчивого блока и системы власти — не находила своего разрешения. Возникавшие элементы новых структур не могли сложиться в устойчивую органичную систему. Кризис традиционной системы переплелся с кризисом структур среднеразвитого зависимого капитализма и как бы трансформировался в него.
Борьба вокруг проблем и путей выхода из кризиса становилась с каждым десятилетием все более ожесточенной. Примерно до середины 50-х годов она имела преимущественно характер столкновения между блоком социальных сил, выступавших за капиталистическую модернизацию традиционной системы и ограничение зависимости, и группами, отстаивающими традиционные структуры и формы зависимости. Однако затем, когда кризис, поразив новые и даже новейшие элементы зависимого капиталистического развития, выявил свой истинный характер и глубину, центр борьбы сместился в иную плоскость: началось противоборство социальных сил — носителей противоположных альтернатив развития. К 80-м годам эти основные, объективные альтернативы определились как антиимпериалистическая и антикапиталистическая революция, путь к социализму, с одной стороны, эволюция к зависимому государственно-монополистическому капитализму (через еще не найденные, оптимальные для крупной буржуазии и ее партнеров формы переходного режима) — с другой.
Названные процессы и составляют основное содержание той структурной (общей) революционной ситуации, которую переживает континент в последние десятилетия (см. [81, с. 208—209; 145, с. 59]). Как и структурный кризис, являющийся ее материальной основой, ситуация эта приняла исключительно затяжной характер, прошла в своем развитии несколько четко выраженных фаз и этапов.
Во второй половине 50-х годов «структурный кризис латиноамериканских обществ превращается в их глобальный кризис» [182, с. 281]. Мощный подъем освободительного движения, начало кризиса политического господства империализма США на континенте, утверждение кубинской революцией реальности 231


антика пита л истического выхода из структурного кризиса открыли новую фазу последнего. В технико-экономическом плане она совпадает с периодом индустриализации. Основным социально-политическим содержанием этой фазы является фронтальная борьба альтернатив исторического развития Латинской Америки на решающем для XX в. его рубеже. С этой точки зрения фаза структурного кризиса, начавшаяся в середине 50-х годов и продолжающаяся до наших дней, представляется центральной, переломной и определяющей |0.
В Д959—1962 гг. революционная борьба повсеместно приобрела четко выраженный антиимпериалистический характер, а в ряде стран вооруженные формы. Перерастание кубинской революции в социалистическую, ее консолидация при решающей поддержке мирового социализма и поражение, нанесенное ею империализму США (Плайя-Хирон, апрель 1961), выявленная этими событиями и развитием революционного движения в других странах объективно антикапиталнстическая направленность освободительной борьбы на континенте — все это застигло империализм и правящие классы Латинской Америки врасплох. Обнаружилась и окончательная утрата социальнополитической гегемонии олигархией, и отсутствие у контрреволюционного блока своего решения проблем кризиса, противостоящего революции. Начало 60-х годов стало критическим временем для господства империализма на континенте. То в одной, то в другой стране революционные силы оказывались в непосредственной близости от власти.
Однако уже к середине десятилетия явственно наметилась тенденция к спаду революционной волны. Империализм США, оправившись от «кубинского шока» и объединив все силы континентальной контрреволюции, перешел в наступление.
Главными вехами контрнаступления буржуазно-империалистического блока стали семь военных переворотов 1962—1966 гг., и в первую очередь бразильский, резко изменивший положение на Латиноамериканском континенте, победа реформистов на выборах 1964 г. в Чили, военная интервенция Соединенных Штатов Америки против победоносной революции в Доминиканской Республике.
Огромная помощь США правящим кругам Латинской Америки и прямой экспорт контрреволюции (Доминиканская Республика, Панама, Гватемала, Боливия), объединение сил правящих классов и учет ими уроков поражений 1957—1961 гг. сделали задачу революционеров «в послекубинской» Латинской Америке значительно более трудной. В новой ситуации условиями их победы стали: значительно большая, чем прежде, массовость революционного движения, единство революционных сил, точность и гибкость их политики. По ряду объективных и субъективных причин ни одно из этих условий не было реализовано. В большинстве стран континента революционный авангард не был поддержан основными массами трудящихся. Выработка политической стратегии революции, адекватной новой обстановке оказалась делом чрезвычайно трудным: сказывалась, помимо прочего, и неожиданность революционного взрыва, недостаточная подготовленность к нему многих отрядов движения. В итоге первые же неудачи привели к глубоким и вплоть до конца десятилетия все более расширявшимся разногласиям в революционном лагере. Они, в свою очередь, становились причиной новых неудач. К концу 1967 г. стало очевидно, что блок империализма и местной буржуазии отбил первый натиск революционных сил.
Однако проблемы структурного кризиса не могли быть решены контрреволюционным террором. Социально-экономические и социально-политические противоречия продолжали нарастать. Поэтому глубоко закономерным стал новый подъем революционного движения на континенте в конце 60-х— начале 70-х годов. Основной ареной второго тура революций стали наиболее развитые в Латинской Америке страны так называемого Южного конуса, а также Перу. Главным его свершением стала первая чилийская рево232


люцпя (1970—1973). Характерными чертами новой волны революционного движения были более четко выраженные элементы гегемонии пролетариата; преобладание социалистических лозунгов в революционном движении и его идеологии; перемещение центра борьбы в город; рост значения массовой политической борьбы; вовлечение в него (под антиимпериалистическими й социалистическими лозунгами) ряда промежуточных социальных слоев — интеллигенции, отдельных групп офицерства, влиятельных кругов церкви; формирование более широких, нежели в начале 60-х годов, левых коалиций; значительно возросший теоретический уровень движения.
Своего апогея второй революционный подъем достиг летом 1971 г. Однако достаточно скоро обнаружилось, что рост сил революционной альтернативы в Латинской Америке не сопровождался ослаблением лагеря контрреволюции. К началу 70-х годов крупная буржуазия обеих Америк нашла, казалось, свой выход из кризиса. Как и полвека назад в обществах периферийной Европы, им становился фашистский вариант перехода к государственно-монополистическому капитализму.
Именно фашизм — сначала его бразильская база и «модель», потом фашистская контрреволюция в странах Южного конуса — явился главным орудием второго за десятилетие контрнаступления буржуазии и империализма в Латинской Америке. Переломным моментом в развитии событий стал переворот 1973 г. в Чили.
§ 2. Выход из кризиса: поиск капиталистической альтернативы
В 70-е годы господствующий класс Латинской Америки и его старшие партнеры в центрах мировой капиталистической системы предприняли очередную и наиболее основательную попытку решения проблем структурного кризиса на пути дальнейшей интеграции континента в мировое капиталистическое хозяйство. Этот процесс развернулся с наибольшей глубиной в самых развитых странах Латинской Америки, которые первыми подошли к решающей фазе структурного кризиса,— в Бразилии, странах Южного конуса, Мексике, Венесуэле. Объективно данный процесс был направлен на создание стабильного механизма капиталистического развития, базирующегося на современных производительных силах и призванного обеспечить переход к устойчивой системе структур зависимого государственно-монополистического капитализма.
Условием подобного развития было преодоление структурных диспропорций, накопившихся в течение предыдущих четырех десятилетий, комплексное решение ряда тесно переплетенных экономических, социальных и политических проблем. Главными из них — с точки зрения правящих и господствующих групп — были:
в экономической области — крупномасштабная и ускоренная модернизация производительных сил, резкое повышение эффек233


тивности производства; мобилизация накоплений для завершения индустриализации; увеличение емкости внутреннего рынка;
в социально-политической области — гомогенизация и консолидация правящих и господствующих групп; обеспечение идейно-политической гегемонии крупной буржуазии в обществе; достижение социально-политической стабильности.
Поиски решения этих проблем осуществлялись в 70-е годы в рамках трех-четырех различных моделей, наиболее важными из которых представляются правоавторитарная (принявшая законченную форму в фашистском варианте) и национал-реформистская.
Правоавторитарная модель форсированной капиталистической модернизации, впервые апробированная в Бразилии после переворота 1964 г., была затем с разной степенью успеха повторена в Чили, Уругвае и Аргентине. Тот факт, что фашистские режимы стран Южного конуса оказались отличными от бразильского образца, не снимает их типологического родства с последним в рамках единой модели11. Ее зарождение было непосредственно связано с качественными сдвигами в международном капиталистическом разделении труда, осуществлявшимися с 50-х годов. Перемещение части промышленного потенциала центров на периферию, превращение ТНК в одного из главных агентов внутреннего развития ряда латиноамериканских стран потребовало решающей перестройки всей их экономической и социально-политической системы, что отвечало также интересам ведущих слоев местной буржуазии, связанной с ТНК и их филиалами. Экономическую основу правоавторитарной модели составляли максимизация темпов роста; мобилизация внутренних накоплений, осуществлявшаяся в значительной мере путем снижения потребления трудящихся и большинства населения; привлечение внешнего финансирования и инвестиций за счет низкой заработной платы и ликвидации практически всех социальных завоеваний, включая право на забастовку. В условиях, когда «процесс экономического роста вел к образованию в высшей степени поляризованных обществ с растущей социальной дифференциацией» [274, с. 202], наиболее надежным гарантом социальной и политической стабильности в период структурной перестройки мог быть жесткий авторитарный режим, уничтоживший все организации, позволявшие трудящимся защищать свои социальные интересы. Одновременно была уничтожена система буржуазной представительной (парламентской) демократии.
Появление подобных режимов было обусловлено не только необходимостью подавления оппозиции «снизу». Роспуск или приостановка деятельности, как в Аргентине, политических партий, ликвидация независимых массовых политических организаций, автономных центров власти на местах, свободы печати — все это должно было способствовать также ликвидации политической оппозиции внутри господствующего класса, консоли234


дации нового блора власти. В него вошли верхушка армии, высшая гражданская бюрократия и технократия,элита местной монополистической буржуазии, ассоциированной с ТНК, управляющие крупнейших филиалов. Большая же часть буржуазии, не только связанной с традиционными отраслями, но и той, которая занимала ведущее место в наиболее динамичных секторах производства, была отстранена от рычагов прямого политического господства12.
Радикальные изменения в экономической и социально-политической сферах обеспечивали выполнение главной функции фашистской модели — контрреволюционной. Эта модель была выдвинута господствующим классом как ответ на перспективу утверждения социализма на континенте, открытую кубинской революцией. С точки зрения господствующего класса, «результатом ускоренного экономического роста должно было стать быстрое прохождение начальной фазы экономического „взлета“, на которой (согласно контрреволюционной стратегии, вдохновленной теорией Ростоу) вероятность социальной революции наибольшая» [268, с. 44]. Иначе говоря, контрреволюционный характер данного варианта развития был не только и не столько следствием новой модели экономического роста, потребовавшей исключения народных масс и их организаций из сферы политической деятельности. Само осуществление данной экономической модели имело политическую направленность — предотвращение революции. Вместе с тем установление фашистских режимов в Бразилии и странах Южного конуса носило и непосредственно контрреволюционный характер, т. е. произошло или в условиях созревания революционных ситуаций (Бразилия, 1963—1964 гг., Аргентина, 1973—1975 гг.), или в результате поражения революций (Чили, 1973). Последнее обстоятельство существенно облегчало как выполнение модернизаторских функций в экономике, так и достижение консенсуса в складывавшемся блоке экономически господствующих сил.
Наиболее ощутимые результаты эта модель дала в Бразилии. Главными факторами, обеспечившими ускоренный экономический рост в 1968—1974 гг., были: 1) первоначальное резкое снижение заработной платы и последующая стабилизация ее уровня в период, когда производительность труда резко возросла13; 2) крупномасштабная переориентация бразильской экономики на производство экспортной продукции в условиях благоприятной внешней коньюнктуры; 3) увеличение спроса на товары длительного пользования (темпы роста их производства вдвое превышали средние по промышленности) [285, с. 16], политика сознательного формирования «рынка элиты» путем концентрации доходов в руках меньшинства, способного приобретать товары, изготовленные по новейшим техническим стандартам. Покупательная способность этого меньшинства, составлявшего 15% населения, стимулировалась как благоприятными условиями потребительского кредита, так и самой ситуацией 235


ускоренного роста, который увеличивал спрос на технические кадры и квалифицированных рабочих; 4) мобилизация капитала внешнего н особенно внутреннего14.
Решающую роль в мобилизации внутренних накоплений и их привлечении в сферу среднесрочных и долгосрочных производственных капиталовложений сыграла политика государственного регулирования экономики. В годы фашистской диктатуры, пришедшей к власти под лозунгами реприватизации, госсектор приобрел невиданную даже при популистских режимах Варгаса, Кубичека и Гуларта силу и самостоятельность, обеспечивая около 40% капиталовложений и до 50% занятости15. Силы, связанные с госсектором и госвластью (бюрократия, военные и гражданские технократы), стали наряду с ТНК и ассоциированной буржуазией важнейшей составной частью господствующего блока. При этом налицо сложный процесс интеграции и дифференциации в рамках данного блока. Первая тенденция преобладает в отношениях ТНК и местной монополистической буржуазии16, вторая — дает себя знать в отношениях обеих с этакратией, группами власти.
Наиболее динамичные, технологически сложные, наукоемкие и рентабельные отрасли и сектора экономики (автомобилестроение, производство сложного оборудования, электронная и электротехническая промышленность), как правило, продолжают находиться в руках филиалов ТНК и ассоциированной буржуазии; напротив, экстенсивные, капиталоемкие и трудоемкие отрасли (инфраструктура, металлургия, добывающая промышленность, производство вооружения, а также нефтедобыча и переработка нефти) остаются вотчиной государства [126, с. 337— 338]. Можно, по-видимому, сказать, что основным источником динамизма фашистской модели являлись ТНК, в то время как госсектор давал ей необходимую устойчивость.
Высокие темпы роста, основательность и глубина экономической политики режима, позволившие (при благоприятной внешней коньюнктуре) в короткий срок осуществить модернизацию отраслей, ориентированных на экспорт и на «рынок элиты», перестроить и диверсифицировать производственную структуру»— все это делало «бразильскую модель» крайне привлекательной в глазах мировой буржуазии. Повсеместно «бразильское чудо» приводилось как пример эффективности капиталистических методов трансформации традиционных структур, жизнеспособности латиноамериканского капитализма.
> Однако именно в этот период резко обостряются все старые диспропорции бразильской экономики и ускоренно накапливаются новые. Практически весь вновь созданный промышленный потенциал был сосредоточен в наиболее развитых южных штатах. Соответственно усугубились отставание и стагнация сельскохозяйственного северо-востока Бразилии с его многолетними засухами и повторяющимися «голодными циклами». Преимущественная ориентация на производство товаров длительного поль236


зования в стране с низким средним уровнем доходов исключала из развития половину населения17. В то же время резкое расширение потребления подобных товаров, оказывавшее сильное давление на финансовые средства и кредит, сокращало возможность производственных капиталовложений [284, с. 119— 120; 285, с. 16].
До определенного времени казалось, что накапливающиеся противоречия компенсировались и сглаживались ускоренным экономическим ростом. Тем более болезненным оказалось нарушение стабильности общественного развития в середине 70-х годов, в ситуации, когда успех модели представлялся неоспоримым, когда отсутствовали привычные признаки старения или загнивания режима, подобные тем, которые предшествовали концу диктатур в Португалии и Испании.
Решающую роль в процессе дестабилизации сыграл, как представляется, мировой экономический кризис 1974—1975 гг. Его результатом стал подрыв консенсуса в господствующем блоке и тем самым легитимности военного режима.
Буржуазия, как крупная местная, так и ассоциированная с филиалами ТНК, мирилась с отсутствием прямых каналов политического представительства и доступа к принятию решений до тех пор, пока режим успешно выполнял свои экономические функции. Кризис изменил ситуацию. Бразильский режим оказался особо уязвимым — и экономически, и политически — перед лицом колебаний внешней конъюнктуры. Поскольку бразильская модель была изначально ориентирована на экспорт и на всемерное привлечение иностранного капитала, здесь была невозможна политика автаркии. Вместе с тем, как только темпы роста замедлились18 и возникла угроза кризиса, отсутствие системы прямого классового представительства, роль госсектора, независимость, которой пользовалась бюрократия, перестали восприниматься как нормальные явления теми, кто пользовался основными плодами экономической политики режима [303, с. 12].
Представляется, что именно это «экономическое» недовольство местной и ассоциированной буржуазии стало основной причиной курса на «политическую декомпрессию», взятого правящими кругами Бразилии в конце 70-х годов. Угроза потери собственной социальной опоры оказалась для военного режима наиболее опасной. У него не было средств противостоять в средне- и долгосрочном плане оппозиции крупной буржуазии, в то время как против социального и демократического протеста «снизу» вновь, хотя и с меньшим, чем прежде, успехом, могли быть пущены в ход репрессии. Более того, успех в борьбе с нараставшими требованиями низов мог быть обеспечен лишь в условиях, когда режим имеет «обеспеченный тыл», консенсус в правящем блоке.
Другой фактор, лежавший в основе либерализации,— рост социальной напряженности — закономерно порождался самим 237


функционированием исключающей модели и усиливался последствиями кризиса. В условиях начавшейся деконсолидации правящего блока в брешь, образовавшуюся в структуре власти, могло устремиться накопленное за десятилетие недовольство и протест масс. Отказ от манипуляции сознанием трудящихся, предполагающей наличие соответствующих политических механизмов, ставка на исключительно авторитарные методы управления угрожали новой политизацией массового сознания «низов». Перспектива же соединения социальной борьбы трудящихся с демократическими требованиями, наметившаяся после успехов оппозиции на выборах 1974 и 1978 гг., меньше всего отвечала императиву сохранения стабильности.
Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что опасность совмещения социального недовольства и политической оппозиции носила в Бразилии конца 70-х годов сугубо потенциальный характер. Разгромленное в 60-х годах массовое движение еще не успело полностью возродиться. Слабость народного движения дала возможность «верхам» проводить политику либерализации (1978—1983) в соответствии с их замыслами. Они смогли удержать инициативу и контроль на всех этапах процесса, сделав исключительно своей прерогативой определение правил политической игры и сохранив в неприкосновенности как общую структуру власти, при которой реальные центры принятия решений были надежно выведены из-под возможного контроля оппозиции, так и прежнюю экономическую модель. Несмотря на требования реприватизации, экономическая роль и удельный вес госсектора в 1974—1980 гг. не только не уменьшились, но в ряде случаев возросли; усилилась экспортная ориентация экономической политики.
С 1981 г. Бразилия вновь вступила в полосу кризиса, который впервые по-настоящему обнажил несостоятельность бразильской экономической модели. В 1968—1974 гг. максимизация темпов роста «любой ценой» осуществлялась, как уже говорилось, за счет трудящихся и большинства населения. С 1974 г., когда эти ресурсы были исчерпаны и одновременно подорожала импортируемая нефть, Бразилия начала усиленно занимать средства, чтобы поддержать прежние или близкие к ним темпы роста ВВП. Считалось, что можно приспособить экономику к изменившимся внешним условиям, не увеличивая внутреннего накопления и не изменяя модель развития. Однако в 1980—1981 гг. «развитие в долг» испытало на себе удары нового резкого повышения цен на нефть и учетных ставок и, главное, последствия спада в развитых капиталистических государствах: падение цен на сырье и сокращение спроса на товары промышленного экспорта Бразилии [285, с. 16]. Результатом всех этих процессов стало колоссальное нарастание внешнего долга. Кризис задолженности, препятствующий выходу страны из экономического спада, вызвал увеличение безработицы и резко ухудшил социальную ситуацию в стране.
238


Кровавые фашистские режимы в Чили и Аргентине, утвердившиеся в середине 70-х годов, в прямой борьбе с революционной альтернативой должны были выполнить ту же историческую функцию, что и бразильский. Как и в Бразилии, решающим рычагом структурной перестройки экономики стало снижение реальной заработной платы19, передача ресурсов от труда к капиталу.
Вместе с тем в одном отношении чилийская (в меньшей мере— аргентинская) экономическая модель представляла собой антитезу бразильской. Экономическая политика в Чили определялась монетаристской теорией чикагской школы, в Аргентине— сочетанием монетаристских, либеральных и этатистских методов. В обоих случаях конечная цель экономической политики состояла в том, чтобы сделать частный сектор основным агентом экономического развития, возвратив тем самым рынку его роль всеобщего и автоматического регулятора.
На практике это означало отказ (полный в Чили, частичный в Аргентине) от государственного регулирования, резкое сокращение государственных расходов, реприватизацию госсектора. Наиболее последовательно такая политика проводилась в Чили, где в 1975—1980 гг. госсектор был фактически ликвидирован. Из 507 предприятий, находившихся в ведении Государственной корпорации развития (КОРФО) в 1973 г., сохранилось к 1980 г. только 15 (на транспорте, в медной и металлургической промышленности). Доля частного сектора в накоплении, которая не превышала 7% в 1974 г., достигла 65% к 1979 г. В целом же доля государства в экономике за 7 лет (1973— 1980) сократилась с 43 до 30% [266, с. 20].
Основным рычагом экономической модернизации была призвана стать здесь либерализация импорта. Ликвидация протекционистских барьеров (единый таможенный тариф для всех товаров, кроме автомобилей, был снижен к 1979 г. до 10%) должна была обеспечить выживание лишь тех отраслей, продукцию которых можно было выгодно экспортировать.
За счет растущих доходов от экспорта осуществлялся импорт всех остальных товаров (в первую очередь — длительного пользования), производство которых было дешевле за границей. Чилийский вариант был рассчитан, таким образом, на более тесное включение в международное капиталистическое разделение труда, чем бразильский. Из схожих посылок исходили творцы экономической политики в Аргентине с той лишь разницей, что здесь основой подобного развития должно было стать сельское хозяйство, приносимое, по их мнению, еще со времен первого перонистского правительства в жертву малоэффективной и охраняемой промышленности. Осуществление «шоковой терапии» в Чили означало особо резкий поворот по отношению к политике предшествующих правительств. Социальные его последствия были катастрофичны. Поэтому данная экономическая модель могла быть насаждена лишь при условии полного унич239


тожения всех политических и профсоюзных свобод. Вновь выявилась закономерность, характерная для сегодняшней Латинской Америки: экономический либерализм несовместим ни с одной из форм либерализма политического и может быть обеспечен в среднесрочной перспективе только авторитаризмом20.
В то время как на одном социальном полюсе был ликвидирован не только «излишний», но практически любой экономический спрос, на другом он всячески поощрялся и направлялся на потребление импортных товаров длительного пользования. Основной поток капиталов устремился на финансирование импорта; торгово-финансовый сектор оказался гораздо динамичнее, чем производственный. Отмена каких бы то ни было ограничений в сфере банковских операций делала спекуляции более выгодными, чем производственные капиталовложения21. В результате огромная экономическая власть сосредоточилась в руках финансовых кланов Виаля и Крусата— так называемых «пираний», которые в наибольшей степени выиграли и от реприватизации госсектора и от внешних займов. Преимущественно спекулятивный характер приняла экономическая активность и в Аргентине.
Но, принеся те же социальные жертвы на алтарь экономического либерализма, аргентинский режим оказался не в состоянии обеспечить последовательность в осуществлении экономического курса22. В отличие от чилийского он не сбил инфляцию ниже отметки 100%, не добился устойчивых темпов роста производства и экспорта. В итоге военные сумели привести Аргентину на грань экономической катастрофы еще до начала кризиса первой половины 80-х годов23 и не создали даже того подобия социальной базы, которую удалось создать Пиночету в 1977—1980 гг.
Кризис 1981—1982 гг. сыграл для фашистских режимов Южного конуса ту же, если не худшую, роль, что и кризис середины 70-х годов для Бразилии. Именно кризис нанес решающий удар по аргентинскому режиму; поиски спасения на путях внешней авантюры привели его к окончательному краху и возвращению страны к гражданскому правлению. В Чили банкротство крупнейших финансовых конгломератов и введение в январе 1983 г. государственного контроля над банками означали отказ от одного из главных принципов экономического курса:.Шок, вызванный крахом экономической политики, поставил практически всю чилийскую буржуазию в оппозицию режиму, что стало одним из факторов нарастания общенародного движения против диктатуры.
Сравнительный анализ бразильского и чилийско-аргентинского вариантов фашистской модели приводит к следующим выводам.
1. Представляется, что ни один из фашистских режимов не выполнил полностью те задачи государственно-монополистической модернизации, о которых шла речь в начале данного пара240


графа. Даже в Бразилии либерализация авторитарного режима началась до исчерпания закономерностей той фазы развития, порождением которой тот явился. Тем более это относится к диктатурам Южного конуса, которые не только не осуществили сопоставимой с бразильской модернизации экономики и общества в целом, но во многом отбросили назад развитие своих стран.
2. Если правящим группам Бразилии удалось в 1977— 1984 гг. осуществить политическую либерализацию режима, не нарушив преемственности власти и сохранив существо экономической модели, то ликвидация фашистских диктатур Южного конуса, уже совершившаяся в Аргентине и Уругвае и неминуемая в Чили, будет при любом исходе означать существенную перестройку структуры власти, а в какой-то мере и блока осуществляющих ее сил. Массовое антидиктаторское движение в этих странах смогло поставить под вопрос монополию власти на определение правил политической игры. Различны и социально-экономические факторы, определяющие меру устойчивости процессов демократизации. В Бразилии выросший и обновленный промышленный потенциал может позволить буржуазии при определенных условиях постепенно отказаться от низкой заработной платы как основного рычага максимизации прибы- I ли. В то же время существование здесь огромных масс людей, самой логикой зависимого капитализма исключаемых из развития, тех, чье положение ухудшается в первую очередь в результате конъюнктурных кризисов, составляет главную структурную угрозу для процесса политической либерализации, осуществляемого «сверху» и в интересах господствующих классов. Фашистские же режимы юга континента не только не создали соответствующего промышленного потенциала, но в значительной мере способствовали ликвидации уже существовавшего. Поэтому Чили и Аргентина, в отличие, быть может, от Бразилии, по-прежнему остаются «по ту сторону барьера», отделяющего их от надежд на стабильное общественное развитие, от создания базиса государственно-монополистического капитализма.
Таким образом, в начале 80-х годов стала совершенно явной внутренняя нестабильность правоавторитарных режимов Южной Америки, их неспособность осуществить те исторические функции (кроме контрреволюционной), которые выполнил фашизм в такой стране Европы, как Испания. Перестройка экономики и общества, необходимая для преодоления структурного кризиса, не состоялась. Глубинные причины этого обусловлены зависимым характером развития латиноамериканских стран. В рамках правоавторитарной модели, возглавленной и навязанной ТНК, оказалось невозможным преодолеть дезинтегрированность социально-экономической и социальной сфер. Главным изъяном экономического развития по-прежнему остается слабость внутренних источников накопления, выступающая в Латинской Америке как прямое следствие зависимости. Это, в свою 241


очередь, привело к колоссальному нарастанию задолженности, становящейся новым и мощным фактором дальнейшего углубления зависимости, тормозом экономического развития не только в настоящем, но и в будущем. Вместе с тем именно в период функционирования правоавторитарной модели, которая, с точки зрения местного господствующего класса, должна была обеспечить «догоняющее» развитие, началась структурная перестройка в центрах мировой капиталистической системы, призванная вывести их на новый, еще более высокий уровень экономического развития. Эта перестройка в определенной . мере совершается за счет периферии и тем самым сужает возможности выхода последней из структурного кризиса. В результате экономический отрыв центра от периферии не сократился, а увеличился, причем качественно, что может стать решающим фактором, препятствующим становлению в Латинской Америке стабильной системы государственно-монополистического капитализма, параллельной той, которая существовала на Западе в третьей четверти XX в.
Пульсирующая активность национал-реформистских течений является характерной чертой развития структурного кризиса в Латинской Америке.
В начале 60-х годов реформизм — либеральный, национальный, христианский, демократический и т. п.— явился для империализма и его стратегических союзников главным средством «сброса давления» в условиях, когда революционная волна либо» еще не достигла апогея, либо уже шла на убыль. Эти движения отражали и общие долговременные интересы капиталистического развития, и непосредственные интересы части буржуазии, и особенно интересы средних слоев латиноамериканских обществ.
Однако судьбы реформизма на континенте в третьей четверти века оказались предопределенными как неудачами революционного движения в середине 60-х годов, так и вторым революционным подъемом (1968—1973). Поляризация политической жизни резко сузила «жизненное пространство» либерально-реформистской тенденции, ее сила в политико-идеологическом спектре оказалась обратно пропорциональной интенсивности борьбы альтернатив.
Поражение второй волны революции и наступление фашизма на определенное время закрепили обозначившуюся ранее тенденцию. Исключение широких масс трудящихся из распределения и политики сделало ненужными и даже опасными реформистские организации. Они были отстранены от реального участия в политике в Бразилии и Аргентине, запрещены в пиночетовском Чили, в Уругвае. По иным причинам реформистские течения и движения вытеснялись на обочину политической жизни и неопопулистскими режимами Перу, Панамы, выполнявшими в известной мере программы и функции национал-реформизма.
242


Однако события конца 70-х — начала 80-х годов, о социальных и экономических корнях которых шла речь выше24, привели к новой активизации реформизма в большинстве субрегионов и стран континента. В одних случаях речь шла о возрождении реформистских партий, тенденций, режимов, в других — об их совершенствовании.
В Мексике потребность в «реформировании реформизма» назревала в течение полутора десятилетий, по мере того как правящая партия теряла опору в широких слоях населения. В то же время и внутри официального политического блока оказалось все труднее примирять разнонаправленные социальные интересы, в том числе и устремления различных групп господствующих классов. Нарастала четко обозначенная событиями 1968—1970 гг. угроза появления массовой неинтегрированной, антибуржуазной и антиэтатистской оппозиции в условиях одновременного раскола правящего социального блока. В этой ситуации после неудачных попыток президента Эчеверрии укрепить гегемонию и монолитность блока за счет частичного изменения его состава и идеологии администрация Лопеса Портильо начала осуществление политических реформ. Суть их заключалась в создании видоизмененной, «частично-плюралистической» политической модели, где предоставлялось место для оппозиции, остававшейся, тем не менее в общих рамках системы.
За пределами Мексики отказ национал-реформистских режимов от попыток интеграции всех или большей части политических течений в рамках однопартийной, по существу, системы приобрел значительно более четко выраженный характер. Повидимому, двухпартийная система по образцу современной венесуэльской (колумбийской, доминиканской, костариканской), монополизирующая 85—95% электората и загоняющая левую и крайне правую оппозицию в политическое гетто 10—15%, наилучшим образом обеспечивает функционирование режимов национал-реформистского типа. В ходе структурного кризиса подобная политическая система, дающая возможность улавливать и ассимилировать колебания масс, выступает как наиболее адекватная форма власти эксплуататорского блока в ситуациях относительной политической стабильности. Для наиболее развитых обществ континента, оставляющих позади центральную фазу структурного кризиса, двухпартийность может стать и своего рода рельсами, которые ведут к политической системе, соответствующей структурам зависимого государственно-монополистического капитализма. С середины 70-х годов наметилась тенденция к своего рода социал-демократизации части популистских партий и движений Латинской Америки. Начатая Социнтерном примерно с 1974 г. политика «дранг нах зюден» совпала с осознанием рядом реформистских партий необходимости и возможности заручиться поддержкой в Западной Европе и тем самым диверсифицировать круг своих покрови243


телей в центрах капиталистической системы25. Одновременно определенные круги пационал-реформизма пытаются взять на вооружение элементы социал-демократического решения проблем «массы — партия», «партия — буржуазия — государство» и т. п.26.
В настоящее время в большинстве стран Латинской Америки существуют политические режимы плюралистического типа — буржуазно-реформистские, либерально-консервативные и т. д. Это не означает, однако, что фашизм ушел с исторической арены континента, перестал представлять здесь структурную опасность. И прежде всего потому, что в условиях продолжающегося кризиса структур он остается в глазах буржуазии и империализма самым действенным орудием борьбы с революцией. В любом случае поиски господствующими классами оптимальных долговременных решений продолжаются.
В целом развитие латиноамериканского капитализма вширь и вглубь не поставило под вопрос его основную особенность — зависимость, не излечило главной болезни экономики Латинской Америки — низкой эффективности общественного производства, не сделало более однородными и интегрированными экономические и социальные структуры на континенте. К 80-м годам XX в. буржуазия не обрела здесь внутреннего единства, не стала классом, чей вариант решения проблем кризиса был бы принят всем обществом как выражающий его интересы. Тенденции капиталистического развития, достигшего относительно высокого уровня, продолжают оставаться «социально не обеспеченными». В сочетании с параллельными процессами в лагере революционной альтернативы (см. ниже) это создало ситуацию, при которой нарушилось взаимодействие экономических и социально-политических процессов, свойственных классическим (европейским) механизмам выхода из данного кризиса, форсирования «барьера индустриализации». В то же время симбиоз процессов и элементов частичного преобразования общества с традиционными его элементами, как правило, затрудняет радикальное решение проблем кризиса, не говоря уже о том, что любое частичное преобразование с большей или меньшей скоростью ассимилируется отношениями зависимости. Все это определило невиданную длительность кризисной фазы, «устойчивую неустойчивость» национального развития в подавляющем большинстве стран континента.
Анализ тенденций зависимого капиталистического развития на данной его стадии вновь приводит к вопросу о ее границах, о следующей стадии данного развития, критериях ее зрелости и условиях ее стабильности.
Известно, что в странах как позднего, так и позднейшего капиталистического развития и система государственно-монополистического капитализма, и особенно пути и формы перехода к ней, и сами критерии ее возникновения иные, чем в странах «первого эшелона» этого развития.
244


На Западе государственно-монополистический капитализм возник на базе длительного и в основном стихийного процесса развития зрелого, давно прошедшего через эпоху индустриализации капитализма, через десятилетия после начала формирования его империалистической стадии, в ходе кризиса монополистического капитализма. Главным фактором возникновения системы и показателем ее существования стала невозможность воспроизводства отношений монополистического капитализма без постоянного вмешательства государства, государственного регулирования капиталистической экономики. Хотя переход к системе государственно-монополистического капитализма в странах «первбго эшелона» капиталистического развития был связан с сильнейшими экономическими и внешнеполитическими потрясениями, он осуществлялся здесь в рамках буржуазной демократии и через совокупность мероприятий буржуазно-реформистского характера (исключение составляет лишь Германия).
Совсем по-иному протекал и протекает этот процесс в государствах периферийного капитализма, и в частности в Латинской Америке. В этих странах «концентрация капитала и ее порождение — монополии не явились результатом свободной капиталистической конкуренции, которая так и не получила полного развития» [236, с. 57].
Широкое, подчас решающее вмешательство государства здесь предшествовало (в Латинской Америке — намного) образованию местных монополий, хотя и те появились на более ранних, нежели на Западе, стадиях капиталистического развития.
Оба эти обстоятельства связаны с воздействием мирового капиталистического хозяйства, в которое были интегрированы в качестве подчиненных и неравноправных партнеров капиталистические экономики периферии. «Преждевременное» появление монополий и особенно государственного регулирования экономики, государственного предпринимательства, других форм форсированного воздействия надстройки на иные сферы общественного развития было связано как с прямым давлением извне, так и с императивами «компенсации», т. е. частичной нейтрализации этого давления — для ускорения экономического роста, предотвращения дезинтеграции, достижения минимума структурной однородности с империалистическими странами и т. д.
Иначе говоря, не высокий уровень капиталистического развития, а «недозрелость» местного капитализма в рамках мировой системы, контролируемой «перезрелыми» центрами, стала в странах периферийной Европы и Латинской Америки главным историческим стимулом для формирования государственномонополистических структур. Если на Западе эти структуры порождались процессами и противоречиями, характерными для зрелого, монополистического капитализма, в ходе его кризиса, то в странах позднего и позднейшего развития «государствен - 245


ные элементы» системы возникли уже на стадии кризиса среднеразвитого капитализма: в периферийной Европе — одновременно с монополиями, а в Латинской Америке — до них. Уже одно это делает здесь неадекватными «западные критерии» зрелости системы государственно-монополистического капитализма. Вместе с тем в Латинской Америке с самого начала речь шла и идет о государственно-монополистическом капитализме, зависимом по характеру его генезиса, структуре, положению и особенностям функционирования в рамках мировой капиталистической системы. Дополнительные трудности в решении данной проблемы создает и вопрос о том, могут ли иностранные монополии рассматриваться как однопорядковые с местными структурами в системе государственно-монополистического капитализма 27. Отсюда потребность в новых критериях, без которых невозможно определить ни степень зрелости системы, ни уровень ее возможной стабильности.
Подобными, необходимыми28 условиями и показателями существования системы государственно-монополистического капитализма в обществах позднейшего и зависимого капитализма могли бы быть:
1. Прохождение решающих рубежей процесса индустриализации или ее завершение; создание конкурентоспособных29 отраслей промышленности, современной структуры хозяйства, сходной по удельному весу трех главных его секторов с эко-
. комическими системами западных стран. Или во всяком случае не «отстающей» от них больше чем на одну стадию развития.
2. Достижение национальной экономикой минимального уровня структурной и региональной однородности, национальной интеграции; создание единого рынка взамен сосуществующих рынков «элиты» и масс.
3. Преодоление крупной буржуазией своей внутренней гетерогенности, ситуаций, характеризующихся господством одного узкого сектора и т. д.
4. Достижение некоего, качественно определенного минимального уровня органичности и равновесия в системе связей «государство — ТНК — местные монополии»; преодоление ситуации полного преобладания в системе одного из этих главных носителей современных капиталистических отношений. Завоевание местными монополиями своей доли прямого контроля над накоплением и воспроизводством общественного капитала, в частности над каналами связи между национальной и мировой системами.
5. Достижение такого единства рынка, однородности форм эксплуатации и т. д., которые делают в принципе возможным переход к социальной политике, допускающей реформы в интересах большинства, уменьшение поляризации доходов.
Можно предположить, что в подобной ситуации буржуазия будет проявлять себя как класс, потенциально способный к ге246


гемонни, к самостоятельному осуществлению власти и добиваться соответствующих сдвигов в политической системе.
Перечень признаков может быть продолжен и за счет детализации, и за счет введения новых показателей, связанных, в частности, с развитием НТР, с ассимиляцией зависимым обществом части нынешних технико-экономических сдвигов в центрах мировой системы или хотя бы с органичностью приспособления к этим сдвигам.
Однако без упомянутых признаков, учитывающих качественный уровень экономического развития, степень гомогенности по отношению к системе государственно-монополистического капитализма в империалистических центрах, качественные изменения в господствующем классе (прежде всего зрелость местных монополий) и в методах осуществления им власти, неправомерно говорить о стабильности новой системы структур, а быть может, и о самом ее существовании.
Естественно, что все сказанное усиливает сомнения относительно того, насколько вообще достижима стабильность системы государственно-монополистического капитализма (пусть и отличной от «западного» образца 50—70-х годов) в условиях зависимости и вновь нарастающего стадиального отставания от ситуации в центре системы30.
В любом случае, исходя из приведенных критериев, лишь Мексика может рассматриваться сегодня как страна, где заканчивается формирование базиса зависимого государственно-монополистического капитализма и переход к соответствующей системе общественных структур осуществляется уже и в надстроечной сфере. В таких странах континента, как Венесуэла и Бразилия, данный процесс лишен органичности и упорядоченности; надстройка и различные элементы базиса государственно-монополистического капитализма развиваются сугубо неравномерно и дезинтегрированно. По-видимому, именно так и будет протекать процесс становления зависимого государственно-монополистического капитализма в подавляющем большинстве обществ зависимого капиталистического развития31. Говорить о системе структур здесь еще преждевременно. В странах же латиноамериканского юга или Колумбии речь вообще может идти лишь об отдельных базисных элементах системы, находящихся в стадии созревания. Здесь решающие’рубежи «битвы альтернатив» явно не пройдены. В тем большей мере это относится к другим капиталистическим государствам континента.
Мы возвращаемся, таким образом, к проблеме революционной альтернативы, революционного движения в Латинской Америке, в странах зависимого капитализма.
247


§ 3. Революционное движение и классовая борьба в Латинской Америке. Общие тенденции
Зависимость от империализма (причем во все большей мере— в новейших ее формах), относительная развитость капитализма, его противоречий и материальных предпосылок для социалистических преобразований, зрелость структурного кризиса— таковы, как мы видели, основные факторы, определяющие историческую ситуацию в Латинской Америке. Главными объективными тенденциями и целями революционного движения региона в 70—80-е годы являлись борьба против империалистического господства, капиталистических форм эксплуатации и угнетения и — для значительной части континента — против фашистских, традиционных и «гибридных» диктатур; борьба за независимое развитие, народовластие и социализм.
Объективно эти направления революционного процесса теснейшим образом связаны друг с другом. Чтобы нанести решительный удар по позициям империализма, необходимо, как показала историческая практика, отстранение буржуазии от власти. До сих пор это удавалось осуществить, лишь мобилизовав и объединив массы в борьбе против диктаторских режимов, уничтожив их военно-репрессивный аппарат. Разрыв с отношениями зависимости требует социалистического решения ключевых проблем развития — иначе возникает непосредственная угроза структурного хаоса, социально-экономической катастрофы и фашистского контрпереворота.
Вместе с тем ни объективно социалистическая направленность революции, ни борьба за революционную власть не предполагают обязательного и повсеместного выдвижения социалистических лозунгов. «Социализм превратится в программу, реально осуществимую во всех странах Латинской Америки в ходе целого периода упорной борьбы и коренных преобразований на основе непосредственного опыта, в результате последовательной и упорной идеологической борьбы всех, кто стремится к социализму» [90, с. 99]. Объективно осью этой борьбы, которая, как писал В. И. Ленин, одна только и «воспитывает эксплуатируемый класс ...открывает ему меру его сил, расширяет его кругозор, поднимает его способности, проясняет его ум, выковывает его волю» [59, с. 314], является в Латинской Америке противостояние империализму, внешним и внутренним структурам его господства, интервенции США, борьба против угрозы миру и самому существованию человечества, которую несут империализм и его политика.
Речь идет о центральной проблеме революционного процесса; о задаче, объективно фокусирующей остальные направления освободительного движения, соединяющей воедино борьбу за его первоочередные и конечные, социальные и национальные цели, до и после взятия власти революционными силами32.
248


Данное положение лежит в основе стратегии революционеров континента и ни в коей мере не противоречит положению об органическом единстве различных фаз революционного процесса в Латинской Америке, о его социалистической направленности.
Подчеркнем еще раз, что по своей объективной природе революции, призванные последовательно решить противоречия нынешней фазы развития латиноамериканских обществ, являются антиимпериалистическими и антикапиталистическими. Эти революции либо побеждают как социалистические, либо терпят поражение как революции против империализма и зависимости, в лучшем случае ограничиваясь свержением очередной диктатуры и преобразованием аграрных отношений. Различные этапы революции объединены общей материальной базой (кризис структур), единой логикой развития, общностью социального блока, интересы которого революция выражает, и в растущей мере единством политического руководства. Объективное единство различных этапов процесса воплощается в преемственности революционной власти и обеспечивается ею33. Так, разрушение последовательно-революционными силами военно-репрессивного аппарата прежнего режима в ходе демократического этапа революции означает вместе с тем решающую политическую победу процесса в целом, важнейший рубеж революционного цикла (см. [281; 267; 291, с. 25—45]). Демократический же характер данного этапа революции определяется прежде всего природой социально-политической силы, ее осуществляющей (за пределами трех-четырех стран континента это — «народный блок», а не классовая коалиция, возглавляемая пролетариатом), и типом сознания масс, творящих революцию.
Мы переходим, таким образом, от анализа революционной тенденции исторического развития к более сложной проблеме закономерностей развития реальной социально-политической <5орьбы.
Главной силой революционных процессов в Латинской Америке уже сегодня является пролетариат, В одних случаях он выполняет эту роль в рамках народного конгломерата, в других— как авангардный класс. Численность рабочего класса города и деревни за последние 30 лет выросла на континенте более чем вдвое. Ныне он составляет около половины самодеятельного населения и насчитывает более 50 млн. человек34. В Чили, Уругвае, Аргентине с первой половины века весьма высок удельный вес промышленного пролетариата, в других странах рабочий класс был занят в основном в сельском хозяйстве и в сфере обслуживания. В 60—70-х годах в ходе зависимой индустриализации в таких государствах, как Бразилия, Мексика, отчасти Аргентина и Венесуэла, выросли относительно многочисленные отряды современного промышленного пролетариата в монополизированных отраслях тяжелой промышленности. По своему объективному положению в обществе, по характе249


РУ и условиям труда с рабочими сближается значительный слой низших служащих, особенно в странах латиноамериканского юга и в Мексике35. Весьма велик в Латинской Америке удельный вес полупролетарских слоев. Лишь немногим более четверти самодеятельного населения континента составляют предприниматели, собственники, мелкие хозяева.
Рабочий класс, как и остальные отряды трудящихся Латинской Америки, является объектом двойной эксплуатации: он несет тяжесть империалистической зависимости и вместе с тем эксплуатируется своим прямым социальным антагонистом — буржуазией, нередко также империалистической. Иностранные монополии, основываясь на своих особых возможностях, местная буржуазия, пытаясь компенсировать свою экономическую слабость, правящие и господствующие группы в целом, стремясь возложить на рабочий класс издержки зависимой индустриализации, наращивают степень его эксплуатации.
Для пролетариата Латинской Америки характерна относительно высокая степень концентрации, особенно территориальной, и организации. В некоторых странах его борьба длится уже более века, в большинстве — 50—60 лет. Во всех латиноамериканских государствах давно существуют коммунистические- партии. События последних десятилетий свидетельствуют о высокой интенсивности борьбы латиноамериканского пролетариата: в 1966—1975 гг. в забастовках здесь участвовало 130 млн. человек. Латинская Америка устойчиво занимает первое место в мире по такой форме борьбы, как всеобщие национальные стачки. Пролетариат был руководителем первой чилийской революции [171, с. 22—23, 70, 80] и последующего антифашистского сопротивления в стране, гегемоном революционного движения и антифашистской борьбы 70-х годов в Уругвае, Сальвадоре, Боливии, авангардом и главной ударной силой революционных процессов в Аргентине (конец 60-х — первая половина 70-х годов). Всеобщие стачки 1978—1979 гг. сыграли важную роль в развитии и победе революции в Никарагуа. В последнее время значительно выросла роль рабочего класса в социально-политической борьбе в таких странах, как Перу, Колумбия, Бразилия. Сила и самостоятельность рабочего движения, роль непосредственно классовой, рождающейся в сфере капиталистического производства борьбы за антибуржуазные, социалистические решения назревших общественных проблем отличают Латинскую Америку, и особенно страны ее юга, от других регионов развивающегося мира.
Очевидно, что все эти явления и процессы (детально исследованные в нашей литературе) выражают всеобщие закономерности борьбы пролетариата, хорошо известные и из теории и из исторического опыта международного рабочего движения. Вместе с тем задачи данной монографии требуют особого внимания к тенденциям развития пролетариата и рабочего движения в Латинской Америке, связанным со спецификой истори-
250


ческой ситуации, с природой обществ континента, как развивающихся.
Представляется, что эти тенденции выступают сегодня в большинстве стран Латинской Америки как фактор относительной слабости рабочего движения но сравнению с борьбой пролетариата в странах Европы и особенно России на параллельных фазах капиталистического развития. И объясняется это не молодостью пролетариата Латинской Америки; его «возраст» и стаж его борьбы сегодня больше, чем у рабочего класса России в 1905 и 1917 гг. или чем у испанского пролетариата в 30-е годы XX в.
Изъяны рабочего движения на континенте связаны прежде всего непосредственно с социальными последствиями зависимого типа развития. Такими, как:
— глубокие различия в происхождении, этапах формирования, нынешнем экономическом положении36 и даже социальном статусе различных слоев пролетариата;
— высокий и имеющий тенденцию к дальнейшему повышению удельный вес промежуточных форм производства37, так называемого «неформального» сектора экономики в городах38, значительная часть занятых в котором относится к пролетариату;
— «окружение» городского пролетариата массами не имеющей постоянной работы городской бедноты (маргинальные слои)39 и общий более высокий жизненный уровень и социальный престиж города по сравнению с деревней, подчас усиливающие экономические, цеховые, корпоративные тенденции рабочего движения;
— невысокая по сравнению с Европой на параллельной фазе исторического развития доля промышленного пролетариата в общей массе работающих по найму (34—35%), не обнаруживающая к тому же тенденции к существенному повышению;
— стремительный рост промышленного рабочего класса в 40—50-е годы, приведший к растворению традиционных его отрядов в массе «новых рекрутов», и, напротив, замедление темпов абсолютного и относительного роста пролетариата в последующие годы. С 1960 по 1980 г. доля рабочего класса в экономически активном населении выросла лишь на 1%: с 44,1 до 45,1% 40;
— противоречивое влияние так называемого «демонстрационного эффекта»; наркотическоё воздействие вездесущих «mass media» современного типа, зрелищ (особенно спорта) и т. д. и т. п.
В современной Латинской Америке сосуществуют многочисленные отряды наемного труда, в том числе рабочего класса, принадлежащие к сугубо различным фазам капиталистического развития (от мануфактурной до государственно-монополистического капитализма) и формам капиталистического производства
•


(от ремесленного пролетариата до пролетариата на предприятиях транснациональных корпораций). Борьбе, организации, сознанию каждого из этих отрядов свойственны свои особенности.
Отношения между организованным городским пролетариатом и государством стали другим важнейшим, источником специфики и слабости рабочего движения Южной Америки и Мексики.
До начала 30-х годов XX в. эти отношения в подавляющем большинстве стран континента напоминали европейские образцы XIX в. Латиноамериканскими аналогами Питерлоо, июня 1848 г. и мая 1871 г. во Франции, «кровавой недели» в Испании и ленского расстрела были кровавые расправы над горняками Чили и батраками Патагонии, над рабочими колумбийских плантаций и мексиканских строек, расстрелы демонстраций в Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айресе. Однако сначала в Уругвае, затем в Чили и послереволюционной Мексике, а с 30-х годов и в других странах Латинской Америки популистские режимы начали широко использовать практику превентивного реформизма, политику социального компромисса в отношении организованного, но политически не самоопределившегося городского пролетариата. Между государством и профсоюзами зачастую складывалась традиционная система отношений «патрон — клиент» (обмен голосов, а затем и иных форм политической поддержки масс на экономические, а в известной мере и социальные уступки со стороны властей). Причем этот поворот произошел одновременно с резким расширением рядов городского пролетариата, с тем «растворением» его закаленного ядра, о котором говорилось ранее. В результате отношение большинства пролетариата к буржуазному государству в ряде важнейших стран континента надолго оказалось отмеченным реформистскими и цеховыми иллюзиями, препятствующими созреванию «класса для себя». Участие, подчас активное, рабочих организаций в политической жизни становилось в этих условиях не столько шагом вперед в йыработке классового сознания, сколько шагом в сторону; упования на действия националреформистского государства тормозили развитие самостоятельной политической борьбы пролетариата, осуществление им функций класса-гегемона41. Известно, насколько пагубным оказывалось это обстоятельство в решающие моменты революционного кризиса (1962—1963 гг. в Венесуэле, 1964 г.— в Бразилии, 1974—1975 гг.— в Аргентине и т. д.).
В замедлении становления классового сознания немалую роль сыграло и влияние профсоюзного движения США на латиноамериканские профсоюзы. В том же направлении воздействовали и непрерывные кровавые репрессии в отношении боевых, сознательных элементов пролетариата, осуществлявшиеся в течение многих десятилетий и зачастую прерывавшие (иногда на десятилетия) преемственность движения; а также особая 252


сила и концентрация антикоммунистической и антисоциалистической пропаганды.
Наконец, определенное значение имели и изъяны революционного движения на континенте, связанные, в частности, с его длительной теоретической слабостью, догматическими ошибками и субъективистской реакцией на них, географической отдаленностью от основной зоны мирового революционного движения.
Таким образом, объективные факторы, формирующие классовое сознание и классовое действие пролетариата, которые в Европе (особенно в России, Восточной Европе, средиземноморских странах) выступали на соответствующей стадии развития концентрированно и интегрированно, в Латинской Америке оказались разобщенными, подчас нейтрализующими друг друга; появились и новые факторы блокировки процесса по сравнению со странами Европы.
Так, в определенных ситуациях участие пролетарских масс в широких движениях, проходивших под антиимпериалистическими лозунгами, затрудняло кристаллизацию классового, антибуржуазного сознания пролетариата. В других случаях, напротив, под воздействием экономистских тенденций в сознании и движении пролетариата усиливались цеховые элементы, борьба за улучшение экономического положения оказывалась оторванной от борьбы за демократические и (или) национальные цели, пролетариат — от других прогрессивных общественных сил. С относительно высоким уровнем классовой борьбы рабочего класса в странах латиноамериканского юга (Уругвай, Чили, Боливия, Аргентина) контрастировали вплоть до середины 70-х годов политическая пассивность, организационная слабость и раздробленность движения, несформировавшееся классовое сознание рабочего класса в крупнейших странах Латинской Америки (Мексика, Бразилия, Колумбия), а также почти во всех более отсталых обществах континента. Если на юге континента (и отчасти в Сальвадоре) промышленный пролетариат выступал в 60—70-х годах как реальный гегемон — или авангард— революционного движения, то в других странах Латинской Америки борьба за революционную власть развивалась при отсутствии четко выраженного социального руководства. И в период созревания революционной ситуации, и на первых этапах революции функцию руководящей силы, гегемона движения всецело выполнял здесь политический авангард, руководствующийся (или стремящийся руководствоваться) идеологией пролетариата, но отнюдь не обязательно опирающийся на большинство класса или имеющий в нем свою главную социальную опору.
В целом роль пролетариата в политической жизни континента все еще ниже его удельного веса в социальной и экономической структурах общества, что резко отличает социальнополитическую обстановку в Латинской Америке от параллель253


ных ей исторических ситуаций в Европе. Причем время, ход событий не всегда являются — в среднесрочной перспективе — гарантами поступательного развития рабочего движения: в некоторых странах (Мексика, Венесуэла) периоды его инволюции длились десятилетиями.
Реальные слабости массового рабочего движения Латинской Америки по-разному воспринимались различными левыми организациями. Одни просто игнорировали проблему, выдавая желаемое за действительное, причем уровень «желаемого» был, по сути, весьма низок и не связан с проблемой борьбы за власть. Для других эти слабости служили доказательством общей объективной незрелости революции, утверждающей социалистическую перспективу, аргументом в пользу отказа от революционной стратегии. Вместе с тем, отталкиваясь от незрелости традиционного социального руководства революции в условиях общей революционной ситуации, некоторые ультралевые, а также праворевизионистские теоретики выдвинули тезис об «обуржуазивании» рабочего класса, об «устарелости» концепции гегемонии пролетариата, о том, что роль гегемона в революционной борьбе и социалистическом преобразовании общества призваны играть крестьянские массы или городские низы, студенчество или армия. Подобная реакция мелкобуржуазного революционаризма на реальные слабости рабочего движения зачастую отражала линию «наименьшего сопротивления». Претендуя на то, что они открывают перед левыми силами перспективу близкой победы, носители этой линии, по сути, лишали революцию стратегической перспективы. Ибо, кроме пролетариата, ни одна из групп макрокласса трудящихся независимо от того, какую роль она играет на первых этапах народной революции, не способна к руководству процессом в целом. Без гегемонии пролетариата невозможен, в частности, успех революции на труднейшем ее этапе — становления и закрепления революционной власти.
Иначе говоря, если в Латинской Америке без активного участия пролетариата уже невозможно успешное развитие народной революции, то без его руководства невозможна консолидация ее победы.
Иное дело, что слабости движения, о которых шла речь, ведут к тому, что во многих случаях реальное превращение рабочего класса в руководящую силу революции, само обретение им классового сознания становится возможным лишь после решающей политической победы народной революции (см. ниже), в условиях существования революционного государства и в результате его действий42.
Вместе с тем подчеркнем, что за последнее десятилетие уровень движения и сознания латиноамериканского пролетариата почти повсеместно вырос. Перспектива завоевания им роли авангарда и гегемона революционной борьбы опирается здесь на уже сложившиеся материальные, а в известной мере 254


и идейно-организационные предпосылки. Ведь и там, где «социальный пролетариат» не является пока авангардом народной борьбы, его гегемония выражается в том, что интересы и идеи пролетариата, как отмечал один из руководителей компартии Кубы, К. Р. Родригес, «дают направление революционному процессу, поскольку именно они определяют программу и идеи руководства этого процесса», политического авангарда [103, с. 1441..
В Латинской Америке, как и в других регионах развивающегося мира, пролетариат может выполнять свою историческую миссию в борьбе за национальное и социальное освобождение лишь вместе с родственными, но отличными от него классами и социальными группами (народный блок) или во главе их.
Основными социальными группами, способными пройти весь путь революции в составе народного блока, являются крестьянство, городские низы (маргинальные слои), значительная часть средних слоев (прежде всего низшие группы служащих, большая часть интеллигенции, пауперизирующиеся группы мелкой буржуазии). Вместе с пролетариатом города и деревни эти отряды трудящихся составляют 80—90% населения континента. Можно, по-видимому, говорить о более широком, по сравнению с Западной и даже периферийной Европой, фронте социальных сил, объективно заинтересованных здесь в революционном преобразовании капиталистического общества. Именно непролетарские и полупролетарские слои трудящихся в наиболее острой или осознанной форме испытывают последствия зависимости и отсталости: безработицу, латифундизм, крестьянское безземелье, ущемление национальных чувств и попрание национальной культуры, пропасть между «импортированными» потребностями и реальными возможностями их удовлетворить; в равной с пролетариатом мере ощущают они утрату гражданских прав и свобод, раздавленных сапогом военно-фашистских диктатур.
Наличие многочисленного сельскохозяйственного пролетариата, а в известной мере и само безземелье латиноамериканского крестьянства, а также развитие его связей с городом объективно благоприятствуют революционной мобилизации крестьянства. Пролетаризация значительной части служащих, рост антиимпериалистического (на севере) и демократического (на юге) сознания пролетариата способствуют сближению рабочего класса со средними слоями43.
В период первого революционного подъема (1957—1965) активнейшую роль в борьбе против империализма и его агентуры в странах Карибского бассейна играли интеллигенция, студенчество и другие отряды средних слоев. Началось политическое пробуждение крестьянства (Куба, Бразилия, Колумбия, Чили, Венесуэла). В некоторых странах (Доминиканская Республика, отча.сти Венесуэла) на стороне революционных сил активно вы255


ступили массы городской бедноты. В годы второго революционного подъема (1968—1973) широкое участие в освободительной борьбе (в ряде случаев — под руководством пролетариата) приняла интеллигенция и близкие ей слои в странах латиноамериканского юга (в Чили и часть маргинальных слоев). Революционный процесс в Перу привел в движение массы крестьянства. Почти по всей Латинской Америке на стороне левых, а в некоторых случаях и революционных сил выступило влиятельное крыло католической церкви.
Революционные процессы 1977—1980 гг. в Центральной Америке вновь, как и на Кубе 1958 г., продемонстрировали широчайшее демократическое единство всех массовых классов и социальных прослоек общества, выступавших против диктатуры (и «состоящих при ней» слоев буржуазии) или против олигархически-буржуазного блока. Маргиналы, городская беднота были важнейшей силой народного восстания в Никарагуа. Политическое пробуждение индейского крестьянства, его растущее участие в революционной вооруженной борьбе представляют собой главную особенность нынешнего этапа революционного движения в Гватемале.
Вместе с тем на пути создания и укрепления революционного союза пролетариата и большинства трудящихся — непролетариев, народного блока — четко обозначились трудности объективного и субъективного порядка. Речь идет о факторах, непосредственно связанных с социальным бытием и сознанием каждой из групп — компонентов данного блока. Это:
— изъяны исторического действия пролетариата, о которых говорилось выше;
— все еще преобладающая пассивность основных масс крестьянства, в первую очередь индейского, голодного, неграмотного, задавленного более чем четырехвековым неограниченным произволом помещиков и государства; в то же время частичные аграрные реформы, колонизация, развитие капитализма на селе и особенно миграция десятков миллионов безземельных в города также снижают социальную напряженность в крестьянской среде;
— ощущение «индивидуальной революции», доминирующее на первых порах в массах мигрантов, обретших статус горожан; характерная для маргинальных слоев «подмена» коллективной политической и экономической борьбы против существующего порядка практикой «обмена индивидуальных услуг» «на индивидуальные голоса»; готовность вчерашних крестьян, не соединенных новыми производственными связями, принять покровительство «сильного правительства», «вождя» и т. д., что делает их легкой добычей демагогов; преобладание в маргинальных массах — при их левой ориентации — бунтарского мироощущения над революционным; общая политическая неустойчивость этой социальной группы;
— сильнейшее влияние буржуазной системы ценностей и
256


ориентаций на поведение, в том числе и политическое, большей части так называемых новых средних слоев города; социальнопсихологический разрыв между этой их частью и остальными массами трудящихся; болезненность реакции средних городских «слоев на угрозу утраты хотя бы минимальных привилегий и элементов западной (или квазнзападной) модели потребления, .активное отталкивание от «уравнения с массами». В условиях развивающихся революционных процессов (включая революции «сверху») весь этот социально-психологический комплекс может заставить значительную часть средних слоев — в том числе и низшие их группы — перейти от реформистских колебаний на однозначно контрреволюционные позиции (Бразилия, 1964 г.; Чили, 1972—1973 гг.; Перу, 1975—1977 гг.). Как правило, это происходит там, где отсутствуют или слабо выражены факторы (борьба за демократию, против интервенции и т. д.), объединяющие «подавляющее большинство» населения.
Вообще следует отметить, что внедрение в Латинскую Америку отдельных элементов западного «общества потребления», не соответствующее местному уровню развития производства и общества в целом, оказало отрицательное влияние на процессы развития классового и политического сознания различных отрядов трудящихся, частично дезорганизовало механизм вызревания и, главное, интеграции социально-психологических и идеологических предпосылок революционного переустройства. То же можно сказать и о действии партийно-политической традиции: в большинстве стран Латинской Америки средние слои города (и большая часть пролетариата) устойчиво ориентируются на реформистские партии; маргиналы поддерживают партии и особенно «патронов» как реформистского, так и консервативного толка; крестьянство в значительной мере голосует за местных «касиков» (помещики, их доверенные лица, политические «боссы» на селе и т. п.). В условиях вызревания революционного кризиса или на первых фазах его система буржуазных партий и клиентелярных отношений сдерживает и разделяет народное движение. Глубокие политические кризисы в конечном счете подрывают эту систему, но зачастую она к этому времени уже успевает выполнить свою амортизирующую роль, помогает сохранению статус-кво в наиболее угрожающий момент.
Вместе с тем объективные трудности развития революционного процесса, особая сила сопротивления империализма и ряд иных обстоятельств обусловили относительно широкое распространение в среде антиимпериалистической интеллигенции утопических тенденций, родственных мелкобуржуазному революционаризму. В некоторых ситуациях эти действия радикализированных средних слоев становятся дополнительным фактором, толкающим вправо или к политической пассивности другую часть тех же слоев.
И все же вопреки постоянным сознательным усилиям импе-
9 Зак. 1347 2 57


риализма и латиноамериканской буржуазии тенденция к становлению стратегических коалиций, имеющих своей социальной базой народ, снова и снова пробивается сквозь противостоящие ей объективные трудности.
Развитие этого процесса в значительной мере зависит от позиции сил, занимающих в социальной структуре и политической жизни латиноамериканского общества промежуточное положение между народными массами и верхушкой макрокласса собственников, между левыми течениями и безусловными сторонниками проимпериалисгической ориентации. Речь идет о верхнем слое мелкой буржуазии города, части интеллигенции (особенно технической), служащих и чиновников, «этатистской» бюрократии и технократии, части правящих групп (в том числе офицерства)44.
Абсолютная численность этих групп, не отделенных четко от массовых отрядов средних слоев, не очень велика; она составляет не более 10% населения. Однако в их руках важные рычаги власти, под их влиянием находится значительная часть трудящихся.
Социально-политическая ориентация данных прослоек» а также политически и психологически родственных им групп частнособственнической буржуазии различна сейчас и останется таковой в будущем. Они являются привилегированными в экономическом отношении, в полной мере приобщены к западному образу жизни, а в плане социально-политическом зачастую представляют собой часть правящей элиты или ее непосредственную опору. Поэтому вряд ли правомерно ожидать, что значительная часть этих групп встанет на социалистические или революционные позиции, даже тогда, когда те или иные слои данного социального конгломерата субъективно настроены против зависимости и империализма.
В то же время, будучи в основной своей массе связаны с государством, а не с частнопредпринимательской деятельностью, группы эти при определенных условиях могут эволюционировать довольно далеко влево, примкнуть к антиимпериалистической коалиции, вступить в политический союз с революционными силами. Патриотизм и антифашизм могут привести отдельные группы, принадлежащие к данному слою, в лагерь революции и социализма. Кое-где значительная часть этих слоев была вовлечена в движение самой силой революции, заставившей их искать тактического союза с народом.
Данные социальные прослойки поддерживают различные, а подчас и противостоящие друг другу варианты общественного развития. Так, в Мексике, Венесуэле, в известной мере в Коста-Рике и Панаме они играли решающую роль в реформистской ориентации местных правительств. В Перу в 1968— 1976 гг. часть военного руководства встала на путь революционных— антиимпериалистических, антифеодальных и в определенной мере антикапиталистических — преобразований. Но в
258


1971 1973 гг. в Чили, в Бразилии в начале 60-х, в Аргентине
в середине 70-х годов другие отряды этого конгломерата заняли воинствующе контрреволюционные позиции, поддержали фашистские .перевороты и режимы (не говоря уже о том, что офицерство сыграло решающую роль в установлении этих режимов). Наконец, события второй половины 70-х годов в Перу, Эквадоре, Гондурасе, отчасти Панаме и Сальвадоре показали относительную легкость, с которой промежуточные группы, находясь у власти, меняют свои политический курс в диапазоне ют левоцентристской до правоцентристской и даже правой ориентации.
В целом хотя промежуточные силы, т. е. как средние слои, так и их привилегированная верхушка, играли и играют важнейшую роль в социально-политической жизни латиноамериканских обществ, здесь — в отличие от Азии и Африки — они оказались неспособными в течение длительного срока выполнять роль социальной группы — гегемона. Возглавленные ими революционные процессы либо быстро меняли своего социальнополитического лидера, либо терпели поражения. Руководимые ими процессы реформистского плана почти всегда быстро вырождались, что также вело к смене социального или политического руководства45.
Закономерность этого очевидна: автономия большинства промежуточных групп и основательность их исторического действия обратно пропорциональны силе основных классов капиталистического общества и напряженности их противостояния друг другу. Оба эти показателя в Латинской Америке ниже, чем в Западной Европе, но выше, чем в Азии, не говоря уже об Африке. Тем более что две традиционно наиболее активные, влиятельные, способные к самостоятельному политическому действию группы промежуточных слоев — армия и гражданская интеллигенция — в Латинской Америке в течение многих десятилетий противостояли друг другу.
Органическая, тесная и многосторонняя объективная связь между потребностями борьбы за демократию, независимость и социализм, с одной стороны; более высокий, чем в Азии и Африке, удельный вес «низового элемента» социальной борьбы— с другой, обусловливают объективную тенденцию к концентрации сил и усилий социальных групп — носителей революционной альтернативы развития, к быстрому перерастанию революционного процесса в его высшую фазу. Под этим углом зрения более высокий уровень социально-экономического развития в Латинской Америке является фактором, благоприятствующим успешному развитию освободительной, революционной борьбы.
Однако тенденциям, о которых было сказано, противостоит не только относительно сильное и глубоко эшелонированное сопротивление эксплуататорских классов и неблагоприятные внешнеполитические условия, но и внутренние слабости революцион-
2'Л


ного процесса. Эпицентр этих слабостей и в то же время своеобразный фокус процессов, ими порожденных, находятся именно в социальной и социально-психологической сферах общественного развития.
С характерной для 60—70-х годов зрелостью материальных предпосылок революции (современная фаза кризиса структур), с концентрированным давлением объективных потребностей развития здесь все еще контрастируют недостаточное осознание этих потребностей массами и слабости массового социального движения: раздробленность потенциально-революционных сил, разрыв между политическим авангардом народа и его основными массами; изъяны классового сознания социальной группы, объективно призванной стать гегемоном процесса46.
В этой ситуации и в условиях слабости революционного авангарда капиталистический характер латиноамериканских обществ может выступать и как фактор частично негативный для развития освободительной борьбы. Слабости движения, порожденные зависимостью и капитализмом, усиливают друг друга, так же, впрочем, как и обусловленные ими факторы силы движения.
Так, господство капиталистических отношений и зрелость гражданского общества способствуют большей неоднородности народного блока, более глубокой раздробленности народного движения по сравнению со сходными движениями в Азии и Африке. Сила, а частично и преобладание буржуазных (потребительских) элементов в идеологии и соответствующей ценностной ориентации широких городских масс затрудняет не только революционную, но и антиимпериалистическую их мобилизацию. Для более развитых стран континента характерна ситуация, когда неприятие массами диктаторских режимов порождает достаточно сильное стремление ограничить политические цели борьбы достижением буржуазной демократии. Это вызывается как страхом перед тем, что революционное развитие политической борьбы обернется новой фашистской контрреволюцией, так и надеждой на возможность существенного улучшения своего политического и социально-экономического статуса в условиях «представительной демократии», легальности массовых организаций и пр.
В целом реальный уровень «массового обеспечения» революционного процесса в Латинской Америке пока намного ниже, чем в периферийной Европе первой половины XX в. Речь идет о разрыве между объективными возможностями революции, между исторически сложившейся тенденцией развития («через борьбу за демократию и против зависимости — к социализму») и конкретной социальной ситуацией, все еще преобладающей в большинстве латиноамериканских обществ; между экономической и политической тенденциями развития и их социальным носителем. Закрепить и расширить этот разрыв призваны и традиционные, и новые (бразильская модель), и новейшие 260


(чередование процессов фашизации и либерализации) методы буржуазно-империалистического господства.
Поскольку же сходные изъяны были присущи и процессу формирования контрреволюционного блока (см. выше), то в большинстве обществ континента возникла долгосрочная ситуация «вакуума социально-политической гегемонии», утраченной олигархией и не завоеванной пи буржуазией, ни пролетариатом, ни новым «блоком зависимости», ни народным блоком. Отмечалось уже, что именно в этом главная причина длительности структурного кризиса в Латинской Америке.
Вместе с тем появление и распространение фашизма, его последующее отступление и развал фашистских режимов в 1982—1984 гг., ускоренное формирование структур зависимого государственно-монополистического капитализма в Мексике, Бразилии, Венесуэле, а также новый подъем революционного (Центральная Америка) и демократического (юг региона) движения— все это, возможно, говорит о том, что Латинская Америка вплотную подошла к решающим рубежам структурного кризиса или уже находится на них47. Данная ситуация совпала с новым наступлением империализма в регионе. Время больше не является безусловным союзником революции. Это определяет меру ответственности революционного авангарда, критерии выполнения им своей исторической функции.
К. Маркс и Ф. Энгельс в середине XIX в., В. И. Ленин — в начале XX в. четко сформулировали общие, не зависящие от национальной специфики и конкретной стратегии и тактики установки, определяющие деятельность революционных марксистов в исторических ситуациях, сходных с той, которую переживают в последние десятилетия многие общества Латинской Америки. Говоря о периодах истории, «когда в сравнительно короткие промежутки времени столкновение борющихся общественных сил решает вопрос о выборе страной прямого или зигзагообразного пути развития на сравнительно очень продолжительное время» [36, с. 9], В. И. Ленин определял эти периоды как «самые жизненные, самые важные, существенные, решающие моменты в истории человеческих обществ» [36, с. 24]. Он считал, что в данной исторической ситуации обязанность революционной партии состоит в том, чтобы показать «самый близкий, самый прямой путь к полной, безусловной, решительной победе» [24, с. 103]. «Насколько вероятна такая победа — вопрос другой... но, идя на борьбу, мы должны желать победы и уметь указать настоящий путь к ней» [24, с. 45]. «...Марксист первый провидит наступление революционной эпохи» [34, с. 159]. «Задача передового класса в революции — познать верное направление борьбы и исчерпать все возможности, все шансы победы» [34, с. 152]. Не хватит у революции сил — подчеркивал В. Й. Ленин — наше партийное развитие пойдет «по трудной, тяжелой, долгой, но знакомой и проторенной дорожке» [24, с. 46]. Большевики не падут «духом ни при каком поворо-
261


те истории» [53, с. 71. В случае победы контрреволюции «они сумеют выполнить свой долг и на самой тяжелой, медленной серой будничной работе», но лишь «после борьбы, после исчерпания всех наличных революционных возможностей» [41, с. 48].
Таковы данные В. И. Лениным критерии революционности курса партии в период, «когда есть объективные условия для непосредственно-революционного натиска масс» [34, с. 162].
Не столь однозначно, однако, решение вопроса о линии революционеров в условиях длительной «революционной ситуации общего типа», включающей периоды отступления революции, упадка, «деполитизацип» массового движения. Здесь необходим точный учет региональной и национальной специфики. В Латинской Америке речь идет прежде всего об особенностях социальной ситуации, об особой длительности революционной эпохи, о «волнообразном» развитии революционного процесса. Каким образом интегрировать в этих условиях все «позитивные» импульсы революционного процесса и нейтрализовать факторы его блокировки, тенденции конформизма, пассивности, раздробленности? В каких формах, каким особым путем вырабатывается здесь «соединение социализма с рабочим движением»? 48
Данные проблемы по-разному воспринимались левыми силами континента в последние десятилетия и решались в их практике в зависимости от специфики национальных ситуаций и от установок более общего, стратегического порядка.
Наиболее традиционный, «европейский» путь соединения социализма с рабочим движением, как известно, основывался на организации и всемерном развитии социально-экономической борьбы трудящихся против эксплуататоров, пролетариата против буржуазии. Именно эта борьба становилась основой воспитания политического и классового сознания, формирования профсоюзов и партий трудящихся, а впоследствии и социальнополитической коалиции, возглавляемой пролетариатом.
Бесспорно, и в Латинской Америке, где постоянная тенденция «исключающего развития» и систематические кризисы бьют по жизненному уровню масс, противостоят их выросшим потребностям, активное участие в такой борьбе является постоянной задачей сторонников революционной альтернативы, а в некоторых странах и на определенных этапах процесса — основной текущей их задачей.
Но у этой проблемы есть и другая сторона. Возможности непосредственного противостояния трудящихся эксплуататорам в сфере производства как фактора, объединяющего трудящиеся массы, развивающего классовое (социалистическое) сознание пролетариата, непосредственно определяющего содержание политической борьбы в Латинской Америке, слабее, чем в Европе конца XIX — начала XX в.49. Все сказанное ранее о социальной ситуации на континенте подтверждает и частично объясняет это. «Макроклассовый» характер социальной структуры боль262


шинства латиноамериканских обществ; сама «гибридпость» этих обществ, различные сферы и стороны жизни которых напоминают о самых разных полосах исторического развития Европы за двести лет; последствия зависимости, особая роль государства, своеобразие урбанизационных процессов — все это отклоняет здесь путь формирования «социального субъекта революции» от европейского. До сих пор в Латинской Америке не победила ни одна революция, осью которой на первых ее этапах была бы классовая борьба пролетариата против буржуазии. Мы уже говорили о том, как сложно, зигзагообразно идет здесь процесс созревания классового сознания пролетариата. Отметим в этой связи, что в ряде стран континента нынешний кризис, принесший неисчислимые бедствия трудящимся, привел не к росту, а скорее к падению их политической активности и самостоятельности50.
Подобное положение дел не раз приводило к выводу об отсутствии в Латинской Америке условий для революции, отстраняющей от власти эксплуататорские классы; об обязательности длительного, занимающего целый исторический период, этапа накопления ее сил и предпосылок, требующего концентрации усилий революционеров на задачах пропаганды, агитации, организации рабочего класса и его потенциальных союзников и предполагающего такое их участие в демократический, антиимпериалистической борьбе, которое не изменяет классовый характер существующей власти.
Но сегодня данный вывод абстрагировался бы от трех реальных и весьма существенных моментов, о которых уже шла речь. Мы имеем в виду:
— дискретность исторической ситуации, возможность преодоления господствующим блоком кризисной фазы и консолидации на этой основе новой системы зависимо-капиталистических структур;
— то обстоятельство, что в современной Латинской Америке уже имели место социальные революции, которые происходили до того, как реальный, «социальный» пролетариат завоевывал гегемонию в революционном блоке; революции, порождаемые взрывом всех противоречий общества, опирающиеся на возмущение и борьбу «классово нерасчлененной» массы трудящихся— эксплуатируемых капитализмом и «докапитализмом», дискриминируемых, угнетенных, подавляемых диктатурой и несущих издержки зависимости51 — и непосредственно направленные против государства, власти проимпериалисгической буржуазии;
— особо быстрое созревание пролетариата как «класса для себя», класса-гегемона в ходе подобных революций и особенно после завоевания власти его (и народа) политическим авангардом.
Все это и представляет собой историческую почву «инверсионного» пути к победе пролетариата через всемерное разви263


тие «народного фактора» революции52 при концентрации сил революционеров в тех сферах борьбы, под теми лозунгами, с опорой на те социальные и политические группы, которые обладают в данный момент наибольшей способностью к мобилизации и интеграции народного движения в целом, способностью направить это движение непосредственно на штурм власти. Речь идет о таком пути воспитания классового сознания пролетариата, который проходит не столько через развитие борьбы «одноукладного» класса в социально-экономической сфере, сколько через его участие в революционной народной борьбе и народно-революционной власти [371, 1984, № 330].
Именно такой путь был избран тридцать лет назад Фиделем Кастро и его сподвижниками. Последующие события показали возможности п перспективы этого выбора и уточнили, в каких условиях он оказывается наиболее действенным.
Специфика «кубинского пути» — революции и соединения социализма с рабочим движением — определяется, по нашему мнению, важнейшей чертой нынешней исторической ситуации в Латинской Америке: при всех изъянах социального бытия, сознания и социально-экономической борьбы каждого из отрядов трудящихся совокупный потенциал социальной напряженности и тем более всех общественных противоречий здесь исключительно высок. Особенно на нынешней, центральной фазе структурного кризиса.
Можно, по-видимому, сказать, что в объективных предпосылках большинства революционных процессов в Латинской Америке общее, рожденное противоречиями зависимо-капиталистического общества, взятого в целом, преобладало и еще какое-то время будет преобладать над особенным, классовым, определяемым главным противоречием способа производства. Но для того чтобы многообразие противоречий, не всегда объединенных вокруг одного, главного, ведущего противоречия, стало сложившейся системой объективных предпосылок антиимпериалистической и антикапиталистической революции (революционная ситуация), необходимо особо активное вмешательство сознательного, субъективного ее фактора. Только оно позволит собирать, «концентрировать все те капли и струйки народного возбуждения, которые высачиваются ...жизнью... соединить [их] в один гигантский поток» [16, с. 77]. Еще раз подчеркнем, что суть проблемы не в отсутствии объективных предпосылок революции, а в их неинтегрированности и в слабости именно интегративных возможностей «стихийного», из сферы производства идущего антикапитализма.
Как первый ответ на данную проблему и возникла на Кубе концепция перехода к революции и ее развитию, известная как «теория двух моторов»: «малый мотор» — вооруженное действие революционеров, деблокируя социальные, социально-психологические, политические факторы, тормозившие революционную активность масс, приводит в действие «большой мотор» — мас264


совое революционное движение, народную революцию. События 60—70-х годов показали, что условием такого развития революционного процесса является правильный выбор программы и тактики революционной борьбы, включая время, место, социальную среду, конкретную политическую ситуацию, в которых запускается «малый мотор».
В рамках рассматриваемой стратегии в принципе возможны и иные тактические решения проблемы перехода к революции. Но в любом случае интегратором многообразных противоречий общественного развития и главным орудием деблокирования революционной ситуации здесь выступают действия политического авангарда, непосредственно направленные на изменение характера власти.
В революционных процессах, развивающихся подобным образом, политическая армия революции не складывается обычно как коалиция классов под руководством одного из них (хотя и состоит из масс, принадлежащих к этим классам). И здесь в капиталистических обществах развивающегося мира носителем революционной альтернативы на первых этапах процесса чаще всего выступает социально-политическая сила, формируемая непосредственно политическим противостоянием классово нерасчлененных масс власти господствующего блока. Именно эта конфронтация играет роль мобилизующего и объединяющего начала в развитии революции, именно она конституирует народный блок как реальность53. Вместе с тем и первоначальная слабость социальной гегемонии, и демократический (не социалистический) характер сознания революционных масс не являются препятствием для победы народной революции (отстранение от власти буржуазно-империалистического блока), если во главе ее твердо стоит целеустремленный и обладающий элементами классового сознания политический авангард.
Очевидно, что в рассматриваемой концепции революционной борьбы отражается резкое возрастание роли государства (за счет гражданского общества) в ходе борьбы альтернатив. Государство выступает как главный фактор, обеспечивающий интеграцию макрокласса эксплуататоров и препятствующий интеграции противостоящего ему блока сил на классовой основе. В то же время именно непосредственная конфронтация с государством формирует эти силы как народный блок; именно государство, власть является главным объектом борьбы революции и контрреволюции и именно через действия революционного государства (революционно-демократическая диктатура народа) проходит становление пролетариата как классагегемона.
В подобной ситуации особое значение приобретал вопрос о конкретном направлении, целях борьбы, в наибольшей мере отвечавших стратегическому курсу народной революции. Речь шла о программе, которая в максимальной мере соответствовала бы реальному уровню сознания народных масс, обеспечи-
265


вала бы максимальную широту и быстроту их политической мобилизации, самым коротким путем выводила бы массы на борьбу против главного противника и в наибольшей мере ослабляла бы последнего, в частности раскалывая господствующий блок, присоединяя к народу отдельные его группы. О важности этой проблемы говорит опыт 60-х годов, когда многие левые организации пытались поднять массы на революционную борьбу под непосредственно антикапиталистическими и антиимпериалистическими лозунгами. В большинстве случаев их постигла неудача.
Между тем история Латинской Америки XX в. от мексиканской революции до кубинской показала, что условиям и задачам, о которых шла речь, наиболее адекватна борьба против тираний и диктатур олигархических, проимпериалистических и затем — фашистских, за демократические свободы и демократическую власть54. Эти мобилизующие, объединяющие и создающие основу для поступательного развития революции возможности антидиктаторской, демократической борьбы были вновь подтверждены событиями 60—80-х годов. И там, где вооруженная борьба за свержение диктатур стала кратчайшим, магистральным путем к народной революции, к завоеванию власти последовательно революционными силами. И там, где отсутствие или слабость первоначального демократического импульса обусловили неудачи и поражения революционной борьбы. И там, где осуществленная группами власти контролируемая либерализация, удаление антидиктаторского «детонатора» из социальной «взрывчатки» позволили предотвратить революционный взрыв.
Конечно, не всякая демократическая борьба перерастает в народную революцию. Это обеспечивается лишь правильной стратегией и тактикой революционеров, их действиями, их волей к власти. В данном плане сохраняют всю свою значимость ленинские установки 1905 г. Верно и то, что между желательной и возможной широтой антидиктаторского фронта и глубиной процесса, дорогу которому должно открыть падение диктатур, существуют достаточно сложные, диалектические отношения. Насколько прост (или кажется простым) лозунг «долой диктатуру», настолько сложен вопрос о том, как развернутся события после ее падения. Но в любом случае в тех странах континента, где существуют диктаторские (в меньшей мере — авторитарные) режимы, демократическая борьба играет роль «основного звена» революционного процесса. До сих пор, лишь ухватившись за него, левые силы оказывались способными овладеть всей сложной многозвенной «цепью» этого процесса 66.
Борьба за демократию, начинающая революцию, и в известном смысле создающая ее; борьба против империализма как направляющая революционного процесса; борьба против системы капитализма как объективная основа и цель революции; 266


завоевание власти (уничтожение военно-репрессивного аппарата господствующего класса) народным блоком, возглавляемым социалистическим авангардом, как ключевой момент процесса; вооруженная борьба как основная форма революционного действия— так предельно схематично выглядит, по нашему мнению, стратегическая линия народной революции66.
Именно такое развитие событий обозначило почти невероятное восхождение от, казалось, безнадежных для революции социальных и политических ситуаций к периодам высочайшего взлета революционного творчества и революционного героизма широчайших народных масс — таким, как на Кубе в 1959— 1962 гг., в Никарагуа—1978—1979 гг., в Сальвадоре—1979— 1980 гг., к таким звездным часам латиноамериканской революции, как январь 1959 г., апрель 1961 г., лето 1979 г. ...
Вместе с тем надо подчеркнуть, что речь идет об историческом опыте, никоим образом не представляющем универсального рецепта в различных национальных ситуациях; об опыте — и извлеченных из него элементах теории, которые не могут прямо и непосредственно быть перенесены в сферу тактических решений. «В реальной жизни нет задачи более сложной, чем приведение тактики в соответствие с принятой стратегической линией, ибо если последняя основывается на научном анализе реальности, то тактика должна учитывать многочисленные конъюнктурные факторы, с трудом поддающиеся контролю или научному предвидению... требующие от авангарда особых способностей и чуткости, чтобы уловить реально-конкретное», — отмечал в 1982 г. на конференции в Гаване член ЦК компартии Кубы М. Пинейро. Поэтому «выработка тактики, соответствующей и стратегическим целям революции, и конкретным обстоятельствам», превращается в «решающий вызов для любого авангарда» [267, с. 366—367].
Несомненно, что уже сегодня в наиболее развитых странах Латинской Америки возникают ситуации, где стратегия народной революции требует существенных коррективов, где нарастают императивы и элементы «европейского» пути к революции и классовому сознанию пролетариата через развитие рабочего движения, непосредственно антикапиталистической борьбы, через завоевание пролетариатом гегемонии в массовом движении в предшествующий революции период.
В любом, однако, случае общим условием успеха революционной борьбы выступает взаимодействие основных направлений этой борьбы — демократического (против системы власти), социально-народного (против неравенства, привилегий, бедности и т. д.), антиимпериалистического (против зависимости) и классового (против эксплуатации). Речь идет о таком взаимодействии, в котором каждый из потоков революционной борьбы усиливает другие, растет степень вовлеченности масс в борьбу и уровень их сознания, а сама революция победоносно развивается по восходящей.
267


Другим таким условием созревания и победы революции является объединение вокруг революционной (демократической) программы различных партий и течений, выражающих интересы народа или отдельных его групп или совместные интересы трудящихся и части макрокласса собственников. При этом в Латинской Америке речь идет одновременно о нескольких исторически возможных и необходимых типах прогрессивных политических коалиций (единство демократических, «антиинтервенционистскнх», левых сил, единство революционного авангарда). Действия каждого из этих союзов должны решить различные задачи, объективно стоящие перед обществами континента. При этом историческая значимость каждой из них непостоянна, «иерархия единства» неустойчива. Так, если на втором этапе общего кризиса капитализма главным направлением объединительного процесса объективно была борьба за демократическое, а затем — антиимпериалистическое единство, то на последующих этапах растущее и ключевое значение приобретает единство- левых сил, непосредственно выражающих интересы макрокласса трудящихся, выступающих как политическое выражение народа, носителей антиимпериалистической и антикапиталистической альтернативы развития.
Устойчивая политическая, организационная и в известной мере идеологическая неоднородность левого лагеря (в том числе и политического авангарда народного блока) порождена теми же, по существу, глубинными факторами, которые определяют общую специфику революционного движения на континенте, его народный характер57. В антиимпериалистической борьбе 60—80-х годов активно участвовали левые силы, принадлежащие к нескольким идейно-политическим течениям, каждое из которых, в свою очередь, политически и организационно неоднородно.
Сегодня в подавляющем большинстве капиталистических стран континента не существует предпосылок для того, чтобы революция была возглавлена и тем более осуществлена одной партией или движением.
В течение десятилетия (середина 60-х — середина 70-х годов) острейшие разногласия среди левых сил, особенно между компартиями и леворадикальными и ультралевыми организациями, представляли собой один из главных резервов империализма и реакции в борьбе против революционного движения. Напротив, нынешние успехи единства революционных сил, преодоление былых разногласий, выработка на основе самокритичного анализа своих ошибок общей теории и стратегии борьбы, создание устойчивых и действенных объединений революционных движений представляет собой важнейший шаг вперед в развитии народной революции, непременное условие успешной борьбы против интервенционистской политики США. Сегодня в большинстве национальных ситуаций на континенте именно стратегический союз левых сил выступает как ключевая пред268


посылка борьбы за единство в целом, главное звено в процессе становления народного блока.
Одновременно с начала 1981 г. вновь стала быстро возрастать роль тактических союзов, «совпадений позиций» самых различных политических сил в их общей конфронтации с имперской политикой и интервенционистской практикой администрации Рейгана, а затем и в борьбе против новейших форм экономической зависимости (задолженность, диктат МВФ и т. п.). Эти совпадения проявляются в основном на уровне межгосударственных отношений. И хотя эти совпадения позиций носят в целом оборонительный характер, значение их трудно переоценить. Особенно в свете агрессивных действий администрации США в Карибском бассейне и Центральной Америке и с учетом нарастающей связи борьбы против нынешнего политического и экономического наступления империализма на континенте с глобальной борьбой сил планеты, борющихся за обуздание агрессоров и сохранение мира. Вместе с тем данная система тактических союзов может сыграть важную роль и в процессе сближения левых и центристских сил в отдельных странах, что, в свою очередь, открывает новые возможности деблокирования революционного процесса.
§ 4. Революционное движение в Латинской Америке 1973—1985 гг.
События второй половины 1973 г. — фашистские перевороты в Чили и Уругвае, поворот вправо в Аргентине — означали поражение второго тура революций в Латинской Америке. Наступил новый этап борьбы альтернатив в континентальном масштабе. Его начальная фаза (1973—1976) характеризовалась общим наступлением империализма и буржуазной реакции.
В исключительно сложной ситуации развертывалась после 1973 г. социальная и политическая борьба в Аргентине. Революционные националисты, обладавшие значительными позициями в аппарате власти и в рабочем движении, вместе с примыкавшими к ним леворадикальными группами попытались задержать процесс отступления революции, придать ей «второе дыхание». Борьба быстро приняла кровавые формы. Смерть Перона в 1974 г. еще более обострила ее. Летом 1975 г. в условиях временного союза между левыми и профсоюзной бюрократией рабочее движение Аргентины достигло гигантского размаха и уничтожило складывавшийся полицейско-фашистский режим Лопеса Реги. Но движение это в решающей мере носило экономический характер. Политически же основные массы аргентинского пролетариата были дезориентированы и частично деморализованы крушением своей революции, расколом перонистского движения, самой смертью его вождя. Неблагоприятными были и внешние условия.
269


Не считаясь с этим, равно как и с начавшимся спадом массового рабочего движения, леворадикальные организации пе* решли с конца 1975 г. во фронтальное вооруженное наступление на госаппарат и правительство Изабеллы Перон, деятельность которого была к тому времени практически парализована. Расчет при этом делался на то, что провоцируемый военный переворот революционизирует основные массы пролетариата. Однако переворот (март 1976 г.) был встречен пролетариатом пассивно, а значительной частью средних слоев — с облегчением. Попытка левых сил мобилизовать массы усилением вооруженного наступления закончилась кровавым поражением и изоляцией вчера еще сильных и влиятельных организаций. Военно-фашистский режим развернул жесточайшую кампанию репрессий, в ходе которой погибли многие тысячи революционных активистов и были резко ослаблены позиции левых в рабочем движении.
Нараставшее наступление фашизма на юге континента воздействовало и на обстановку в соседних странах. В 1976 г. произошел перелом в развитии перуанского революционного процесса, наивысший подъем которого пришелся на 1973— 1975 гг.
В 1973 — начале 1974 г. блоку левых и центристских элементов в вооруженных силах удалось, опираясь на усилившееся движение народных масс (в частности, в поддержку Веласко Альварадо), нанести поражение традиционным правым, консервативным силам в армии и частично в госаппарате. Правительство и связанная с ним левая интеллигенция предприняли несколько попыток привлечь массы к участию в преобразованиях. Все эти попытки, однако, оказались безрезультатными вследствие противодействия армии возможному проникновению в массовые организации левых партий, и прежде всего коммунистов. Революционный процесс в Перу продолжал развиваться преимущественно как революция «сверху».
Несмотря на подъем рабочего движения, значительное усиление позиций левых партий и профсоюзов, народное движение оказалось недостаточно организованным и единым для того, чтобы выступить как самостоятельная революционная сила или хотя бы оказать действенную поддержку левому крылу армии. Роль низового элемента в процессе сводилась или к поддержке мероприятий правительства (по большей части пассивной, поскольку народные массы и их организации были неспособны оказывать влияние на его решения), или, наоборот, к выступлениям против политики режима в целом, поскольку он оставался военным и не стал для масс «своим». В этих условиях ориентация и судьба революционного процесса в Перу решались главным образом в ходе борьбы между различными течениями в вооруженных силах, причем размежевание шло в основном по вопросу об участии масс.
В 1974—1975 гг. левому течению, обладавшему ключевыми 270


позициями в армии, противостояло значительно усилившееся правоавторитарное («этатистское»), представители которого контролировали наиболее важные министерства, госаппарат, созданный в годы революционного процесса госсектор. Попытки левых военных создать органы действительной мобилизации масс наталкивались на противодействие контролируемых правоавторитарным течением профсоюзов и движений, иногда полуфашистского толка. В феврале 1975 г. после подавления контрреволюционного мятежа в Лиме в условиях массовых беспорядков и полного бездействия властей народные организации стали создавать собственные органы контроля за распределением, общественным порядком и т. п. Однако эти события не были использованы левым крылом армии для дальнейшей радикализации процесса и превращения его в революцию «снизу». Даже превентивный переворот, приведший в результате союза между левыми и центром к временному отстранению от власти представителей правоавторитарного течения (сентябрь 1975 г.), не дал левому офицерству решающего преимущества.
Новым фактором, исключительно сильным по своему воздействию на ход борьбы, стал экономический кризис 1975— 1976 гг. В условиях кризиса, возраставшего разочарования масс, резкого усиления забастовочного движения правительство было поставлено перед выбором: либо всесторонняя радикализация революционного процесса, либо принятие условий МВФ и свертывание уже осуществленных и намечавшихся преобразований, наступление на жизненный уровень трудящихся. Выбор последнего варианта закономерно привел летом 1976 г. к удалению левых военных из правительства и фактически означал конец революционного процесса в стране.
К этому же времени окончательно выяснилось, что попытки военных в Эквадоре осуществить свой вариант «перуанского эксперимента» оказались бесплодными. В середине 70-х годов усилились реакционные черты в политике господствующих классов Колумбии, возникла угроза фашизации существующего режима. Очень тяжелым было в этот период положение революционных сил в Центральной Америке: в Гватемале революционное движение было практически парализовано, в Никарагуа (1975—1976) Национальная гвардия осуществляла самое крупное наступление на районы, где действовали партизаны; один за другим погибли почти все руководители Сандинистского фронта национального освобождения.
Таким образом, левые силы континента почти повсеместно (кроме Мексики и Сальвадора) вынуждены были перейти к обороне. Повторялась ситуация, уже пережитая Латинской Америкой в середине 50-х и в середине 60-х годов. На этот раз половина стран Латинской Америки и более половины ее населения оказались в зоне господства фашистских и полуфашистских режимов, опиравшихся на прямую и безусловную поддерж271


ку империализма США. Фашистский характер контрреволюции привел к особо массовым и кровавым репрессиям: в 1973— 1978 гг. в Чили и Аргентине, Гватемале и Никарагуа, Парагвае и Бразилии, Боливии и Уругвае, на Гаити и в Сальвадоре было уничтожено более 100 тыс. человек.
Однако с 1977 г. в развитии политической ситуации на континенте выявляются новые тенденции, которые постепенно изменили соотношение сил: Латинская Америка вступала в период нового подъема революционного и демократического движения, длящийся и по сен день. Он достаточно четко подразделяется на несколько фаз. Основное содержание первой из них (1977—1980) составили перемещение центра революционного процесса в Центральную Америку; победа никарагуанской революции, развитие непосредственной революционной ситуации в революции в Сальвадоре, нарастание вооруженной борьбы в Гватемале, революция на Гренаде. Революционное движение в Южной Америке и Мексике развивалось в эти годы в сложных условиях наступления фашистских диктатур, с одной стороны, многообразных процессов либерализации — с другой.
Вторая фаза (1981—1985) характеризовалась переходом к «встречному бою» между силами революции и империализма в Центральной Америке и мощным подъемом демократического движения на юге континента. Изменение ситуации в северной части региона было в решающей мере связано с резким ухудшением внешних условий развития центральноамериканской революции после прихода к власти администрации Рейгана. На события в Южной Америке значительное влияние оказал самый глубокий за полвека экономический кризис 1981—1982 гг.
Ряд особенностей отличает нынешний подъем революционного и демократического движения на континенте от двух предыдущих.
По сравнению с ситуацией конца 60-х — начала 70-х годов русло антиимпериалистической революции в Латинской Америке сузилось: на убыль пошли радикальные процессы, возглавленные военными и гражданскими реформаторами-националистами58. Большинство революционных движений и все революции «третьего тура» осуществлялись и осуществляются под руководством социалистических сил (коммунистических партий и леворадикальных движений). Вместе с тем подъем классовой борьбы пролетариата, наиболее заметный там, где на предыдущем этапе рабочее движение было либо слабым (Перу), либо не существовало вовсе (Бразилия), либо находилось в полной зависимости от государства (Мексика), не привел к существенным политическим сдвигам (за исключением Перу). Иначе говоря, все еще не наблюдается значительного повышения роли непосредственно социальных и классовых факторов борьбы за революционную власть.
Напротив, резко усиливается демократический компонент революционной борьбы, возрастает важность демократических 272


лозунгов и программ. Это объясняется, во-первых, превращением фашизма в основной вариант контрреволюционного развития на юге континента, необходимостью борьбы за наиболее последовательный вариант демократизации стран, где он пришел к власти. Во-вторых, главной непосредственной целью, «всеобщим предлогом» и решающим звеном революции в Центральной Америке стало свержение репрессивных диктаторских режимов, в разной степени эволюционировавших в сторону фашизма. С начала 80-х годов возрастает роль и значение непосредственно антиимпериалистической и антивоенной тенденции народной борьбы, что связано с нарастающей угрозой интервенции США в Центральной Америке, с общим обострением международной ситуации.
Вместе с тем революционное движение, как и в годы предшествовавших его подъемов, развивалось неравномерно в различных зонах континента. В 1977—1980 гг. в странах латиноамериканского юга оно еще не успело оправиться от недавних поражений. Не приняло революционное движение в эти годы массового народного характера и в тех странах континента, где определяющими для политической ситуации стали процессы «контролируемой демократизации» и либерализации. Эти процессы развивались в качественно различных средах и от разных исходных уровней. Либерализации подверглись однопартийная авторитарно-реформистская система в Мексике, правоавторитарные военные режимы в Бразилии и Боливии, левонационалистические— в Перу, Панаме, Эквадоре, авторитарный праволиберальный режим в Доминиканской Республике и т. д.
В большинстве перечисленных стран во второй половине 70-х годов происходит существенное усиление демократической и антифашистской борьбы масс, подъем классового рабочего движения. Однако реально лишь в Мексике и Боливии и отчасти в Доминиканской Республике политическое и социальное давление снизу стало основной причиной начавшейся эрозии авторитарных режимов. В остальных же ситуациях правящие группы приняли курс на либерализацию под воздействием иных факторов; социальная активность масс воспринималась господствующими классами в основном как потенциальная угроза. Осуществляя «политическую декомпрессию» (Бразилия) или возвращение к гражданскому правлению (Перу, Эквадор), правящие круги стремились эту угрозу предотвратить, лишив социальную борьбу ее «демократического мультипликатора».
Следует отметить, что реализация подобной стратегии оказалась в принципе успешной для господствующих классов. Практически ни в одной из названных стран, даже там, где силы революционного движения были значительны, ему не удалось нарушить преемственность передачи власти внутри правящего блока.
Исключение составляет лишь Боливия, где борьба трудящихся за экономические требования была с самого начала тес273-


«о связана с широким антифашистским движением, где наиболее влиятельная организация рабочего класса — Боливийский рабочий центр — была одновременно авангардом массовой борьбы за демократию. Прекращение репрессий и ликвидация структур фашистского режима были здесь использованы левыми силами для создания угрозы (пусть минимальной) реальному центру власти в стране — армии. В значительной мере именно поэтому процесс демократизации здесь оказался трудным и сопровождался неоднократным попятным движением.
В других странах левые силы не смогли в 1977—1980 гг. противопоставить политической линии «верхов» собственную революционную стратегию, основанную на сочетании социальных, антиимпериалистических и демократических моментов и ориентированную в конечном счете на завоевание власти. Так было, например, в Перу, где нарастало всеобщее недовольство военным режимом, который после 1976—1977 гг. открыто сотрудничал с правыми и правоцентристскими партиями; где левые силы занимали руководящие позиции в массовом рабочем и в меньшей мере крестьянском движении; и где, наконец, левые партии и организации добились крупных успехов на выборах 1978 и 1980 гг. Однако все это оказалось недостаточным для того, чтобы левые силы стали реальной альтернативой власти. Сходная ситуация сложилась и в Бразилии. Осуществление либерализации «сверху» породило в оппозиции настроения всеобщего оптимизма, ощущение необратимости движения к свободе [303, с. 23] и в то же время всеобщую умеренность в требованиях. Все это относится и к левым партиям, которые не смогли возглавить демократическое движение в стране и сочли необходимым содействовать процессу либерализации, «не провоцируя» наиболее реакционные круги буржуазии и госаппарата на новое ужесточение режима. После многих лет кровавых репрессий именно либерализация оказалась наиболее действенным средством для «институционализации» левых организаций и сохранения их раскола.
В целом влияние процессов либерализации на левые силы оказалось двояким. С одной стороны, резко возросла их вовлеченность в социальную борьбу трудящихся, усилились позиции партий в демократическом движении, во многих странах несколько возросло их политическое влияние. Но одновременно результатом либерализации, осуществленной без решающего вмешательства «снизу», стало определенное снижение революционного потенциала борьбы за демократию.
Напротив, в Центральной Америке специфическое взаимодействие устойчивых структурных (социально-экономических и социально-политических) факторов и новых тенденций внутреннего и внешнеполитического развития привело в конце 70-х годов к ситуации, крайне неблагоприятной для империализма и местных правящих групп. Наличие боеспособного революционного авангарда, имевшего собственную стратегию, направлен274


ную на завоевание власти, ускорило перерастание этой ситуации в революционную.
Государства Центральной Америки — наиболее отсталые на континенте — последними вступили в фазу зрелости структурного кризиса. Это «запоздание», малые размеры стран, крайняя слабость местной буржуазии привели к тому, что импортзамещающая индустриализация 60—70-х годов усилила здесь зависимость от империализма, породила ожидания и потребности,, которые заведомо не могли быть удовлетворены в рамках системы, «не только усилила социальную поляризацию, но сделала ее более очевидной и осознанной» [269, с. 36]. Резко обострив все общественные противоречия, экономический рост этих лет не разрешил даже частично ни одного из этих противоречий.
Почти во всех странах субрегиона к концу 70-х годов у власти оставались военные диктатуры, в том числе сальвадорская— самая старая в мире (с 1931 г.) и никарагуанская (режим Сомосы), представлявшая собой классический образец проимпериалистической латиноамериканской диктатуры. В сочетании с особо откровенными и грубыми формами, традиционными для господства и вмешательства США в Центральной Америке, это породило здесь особую силу демократических и антиимпериалистических импульсов революционной борьбы.
Фракции местных господствующих классов, чьи социальные, политические и экономические интересы выражали диктатуры (в Никарагуа — так называемая сомосистская буржуазия, включавшая все ветви семейства диктатора и верхушку национальной гвардии, в Сальвадоре — буржуазно-помещичья • олигархия и т. д.), стали в Центральной Америке и главным агентом зависимого капиталистического развития. Поэтому борьба против диктаторских режимов обладает здесь мощным антикапиталистическим импульсом, а революционное свержение этих режимов равносильно разрушению основ политического господства буржуазии.
Вместе с тем особенности капиталистического способа производства в зависимых странах, где противоречия между трудом и капиталом не исчерпываются отношениями «рабочий — предприниматель», а существенным образом распространяются на все общество [311, с. 253], обусловливают здесь объективно общенародный характер антикапиталистической революции. Особая актуальность и притягательность общедемократических целей борьбы в Центральной Америке порождают в момент революционного кризиса резкую поляризацию общества: диктатура, олигархия и проимпериалистическая буржуазия — на одном полюсе; подавляющее большинство населения — на другом.
При этом ядро диктаторских режимов составляет военнорепрессивный аппарат. Террор, систематически осуществлявшийся против трудящихся, в течение десятилетий был фактически основой экономического благополучия и конкурентоспособ275


ности местной буржуазии. Уже поэтому революционная борьба за власть неизбежно должна была принять в Центральной Америке вооруженную форму. Тесная взаимосвязь этих двух моментов (общенародный и вооруженный характер революционной борьбы) позволяла революционно-социалистическим силам бороться за власть на основе демократической программы, опираясь на максимально широкий социально-политический фронт участников. Это обстоятельство, а также слабость центристских и левоцентристских организаций, не обладающих здесь реальной силой для осуществления подлинно демократических преобразований, делали демократический этап революции особо благоприятным для завоевания власти наиболее последовательными революционными силами.
Диктатура династии Сомосы в Никарагуа в течение 40 лет олицетворяла прямое господство империализма США. Династия была поставлена у власти американской морской пехотой в 1933—1934 гг. и опиралась на обученную в американских центрах военной подготовки национальную гвардию, выполнявшую функцию оккупационной армии. Террор, осуществляемый диктатурой, воспринимался массами как непосредственное продолжение политики империализма. В результате никарагуанская революция 1978—1979 гг. развивалась в русле национальноосвободительной, непосредственно антиимпериалистической борьбы и означала с этой точки зрения победоносное завершение войны, которую начал Сандино в 30-х годах против американской интервенции. Взаимоусиливающее действие демократических и антиимпериалистических импульсов борьбы было в Никарагуа наибольшим даже по сравнению с остальными странами Центральной Америки.
Ситуация в Никарагуа создавала благоприятные возможности для развития революции еще и потому, что существовавшие объективные условия в наибольшей мере способствовали максимальной социальной и политической изоляции власти — наиболее сильного и опасного врага. Здесь борьба за свержение диктатуры не затрагивала прямо основ экономического господства буржуазии, не связанной с семейством диктатора. Напротив, именно диктатура и сложившаяся вокруг нее прослойка паразитической буржуазии последовательно вытесняли слабую «несомосистскую» буржуазию из всех прибыльных сфер деловой активности.
Вместе с тем ряд объективных факторов работал в Никарагуа против революции. Последствия отсталости и зависимости сказались и на нижних ступенях социальной структуры: промышленный пролетариат страны весьма малочислен по сравнению с крестьянством, составляющим 55% населения, и городскими средними слоями. Фабрично-заводской пролетариат распылен на мелких предприятиях, для сельского пролетариата характерна сезонная занятость и отсутствие постоянного места работы.
276


Эту ситуацию усугубляли слабая организованность пролетариата, низкий уровень его классового сознания. Преобладание реформизма и экономизма в настроениях рабочего класса рождали в профсоюзах тенденцию к сохранению легальности любой ценой. Никарагуанская социалистическая партия была на протяжении всей своей истории одним из самых слабых звеньев коммунистического движения в Латинской Америке и нн на одном этапе политического кризиса не смогла осуществить роль авангарда революционной борьбы в стране.
Между тем в условиях слабости стихийной социальной борьбы именно политический авангард был призван нарушить равновесие существующей системы (которая при его отсутствии могла весьма длительное время пребывать в состоянии эволюции или загнивания), стать гегемоном народной борьбы. Эту роль взял на себя Сандинистский фронт национального освобождения (СФНО), созданный в 1961 г. под непосредственным влиянием кубинской революции.
В течение 15 лет полное преобладание военных аспектов в деятельности СФНО (создание и сохранение партизанских очагов) над политическими и массовыми (работа в массах была направлена главным образом на организацию поддержки герильи в городах и сельской местности) снижало возможность превращения Фронта в решающий фактор перерастания революционной ситуации общего типа в непосредственную. Удаленность зоны партизанских действий от основной массы населения, сосредоточенной в районах, прилегающих к тихоокеанскому побережью; неподготовленность трудящихся к восприятию непосредственно социалистических требований и лозунгов, содержавшихся в первоначальных установках сандинистов, во многом обусловили холостой ход «малого мотора», неспособность авангарда развязать политический кризис в стране. В таких условиях диктатура неоднократно обрушивала удары на партизанские отряды СФНО, особенно тяжелые в 1967 г. и 1975—1976 гг. В 1975—1976 гг. в связи с разногласиями по вопросам тактики СФНО раскалывается на три течения («тенденции»).
Анализ причин военных неудач 1975—1976 гг. привел руководителей СФНО к выводу о том, что в сложившихся условиях следование прежней тактической линии означало бы утрату стратегической перспективы — ориентации на власть. Латиноамериканская политика администрации Картера открывала возможность для решения политического кризиса в интересах буржуазии— путем отстранения от власти наиболее одиозной фигуры, при сохранении в неприкосновенности главной опоры империализма — национальной гвардии.
Чтобы блокировать осуществление этого плана «сомосизма без Сомосы», СФНО с 1977 г. взял курс на непосредственное вовлечение в борьбу широчайших народных масс, на подготовку всеобщего восстания в городах. Перенос центра тяжести 277


военных действий в наиболее населенные районы страны, новое отношение к фактору времени («сегодня рано, а послезавтра — поздно») потребовали от сандинистов изменения лозунгов, системы внутренних (а в известной мере и международных) союзов на основе демократической, прежде всего антидиктаторской, программы борьбы. Военное наступление, начатое СФНО с конца 1977 г., стало главной предпосылкой возникновения непосредственной революционной ситуации в стране59.
В сентябре 1978 г. СФНО возглавил вооруженное выступление народных масс в пяти крупнейших городах страны, кроме столицы. Одновременно происходила всеобщая забастовка, поддержанная буржуазной оппозицией. Лишь после двух недель боев национальная гвардия овладела восставшими городами. Началась невиданная по масштабам и жестокости расправа. Однако, несмотря на кажущееся поражение, сентябрьское восстание подняло на качественно новый уровень и действия авангарда, и особенно борьбу масс, хотя именно на них обрушилась основная тяжесть репрессий. Восстание впервые дало широким массам самостоятельный опыт вооруженной борьбы, оставило после себя ту «жажду мести, которая в революционные времена является одним из самых могучих стимулов к энергичной и страстной деятельности» [8, с. 80], усилило решимость народа бороться до полного уничтожения диктатуры.
С 1978 г. революционеры СФНО становятся ведущей силой оппозиции, демократической борьбы. Заслугой сандинистов является то, что им удалось выработать очень гибкую и одновременно предельно целеустремленную линию действий в антидиктаторском фронте: курс на консолидацию народного блока, готовность к заключению союзов с любыми силами буржуазной оппозиции сочетались с безусловным соблюдением принципа политической и военной самостоятельности и гегемонии СФНО. Необходимость и действенность подобной линии составляет один из уроков никарагуанской революции. «Мы завоевали и навязали свое право заключать союзы», — говорил У. Ортега, подчеркивая, что сандинисты проводили политику фактических союзов, не заключая таких соглашений, которые могли бы связать им руки и подчинить «правилам игры» буржуазной оппозиции [314, с. 53].
Успешное осуществление СФНО роли авангарда народной, а затем и национальной антидиктаторской коалиции стало возможным в решающей мере благодаря объединению трех «тенденций» Фронта и созданию единого военного и политического руководства в марте 1979 г. Лишь единая организация могла реализовать колоссально возросшее влияние СФНО в массах, повести народ в решающее наступление на власть.
Последний штурм, начавшийся в мае 1979 г., продолжался около двух месяцев. Восстание охватило почти все города страны, включая столицу. Против национальной гвардии сражалась основная масса населения — прежде всего городские ни278


зы, рабочие, ремесленники, учащиеся. Одновременно СФНО успешно нейтрализовал попытки США сохранить в стране буржуазную и проимпериалисгическую власть, организовав интервенцию в Никарагуа под эгидой Организации американских государств, заставив сандинистов согласиться на буржуазное большинство в Совете национального возрождения, сохранив в той или иной форме национальную гвардию. В начале июля сандинисты, перегруппировав свои силы, начали наступление на столицу. 17 июля Сомоса бежал в США. Временный президент Уркуйо попытался продолжить сопротивление, однако деморализованная национальная гвардия не выдержала заключительного натиска сандинистов и за двое суток была разбита и распалась. 19 июля войска СФНО вступили в Манагуа. Единство революционных сил и положение СФНО как единственной военной силы, противостоявшей сомосизму, предопределили характер нового политического строя и тем самым природу революции, одержавшей первую стратегическую победу.
Завоеванная СФНО полнота реальной политической власти позволила осуществлять социально-экономические преобразования в оптимальные, с точки зрения самого авангарда, сроки, не форсируя их на этапе консолидации нового режима. Этому способствовали и размеры госсектора, созданного на базе национализированной собственности клана Сомосы, а также слабость и растерянность местной буржуазии, благожелательное отношение к Никарагуа со стороны большинства латиноамериканских правительств, «нейтралитет» США в первые месяцы после победы социалистической революции [352, 1980, № 2, с. 48—49; № 3, с. 28, 29].
Необходимость и возможность длительного переходного периода в отсталой и разрушенной войной стране обусловила стратегическую линию Фронта на сохранение смешанной экономики и политического плюрализма. В этих условиях задача сандинистского режима состояла в том, чтобы обеспечить социальную и политическую необратимость революционного решения проблемы власти, не допустить возникновения параллельной структуры политической власти на базе частнокапиталистического сектора. Создание регулярной армии, народной милиции, системы органов массовой мобилизации было направлено на укрепление революционной власти и ее идеологического влияния в массах. В течение 1979—1980 гг. сандинисты смогли частично восстановить экономику, создать госсектор, начать осуществление аграрной реформы, практически ликвидировать неграмотность и осуществить ряд социальных мероприятий, направленных на смягчение нужды и бедствий народа. Вместе с тем быстрое ухудшение внешних условий заставило отвлекать все большие силы и средства на укрепление обороноспособности страны.
Приход к власти в США администрации Рейгана, открыто провозгласившей своей целью ликвидацию сандинистского ре279


жима, свел на нет воздействие тех благоприятных факторов, о которых шла речь выше, создал крайне опасную и тяжелую ситуацию сначала вне страны, а затем и внутри ее. Превратив Гондурас в свою опорную базу, США систематически наращивали масштабы агрессии против Никарагуа, с эпизодических проникновений отдельных банд в 1981 г. до непрекращающихся массированных вторжений крупных сил контрреволюционеров, бомбардировок городов, крупномасштабных акций экономического саботажа. С конца 1982 г. Никарагуа находится, по существу, в состоянии войны, навязанной стране империализмом. Под прямым руководством ЦРУ контрреволюции удалось вооружить и частично объединить свои силы, создав две организации, действующие на северной и южной границах страны. Их непосредственная цель состоит в том, чтобы захватить плацдарм на территории Никарагуа и, объявив о создании правительства, создать «легальное» основание для прямой крупномасштабной интервенции США. Одновременно контрреволюционные силы, опирающиеся на поддержку США и церковной иерархии, перешли в политическое наступление и внутри страны. Лишения и жертвы, связанные с войной, угроза военной интервенции США, чувства верующих — все это, по замыслам буржуазии, должно быть повернуто против гегемонии СФНО. Обманув одних и запугав других, буржуазия пытается максимально сузить влияние Фронта в массах.
Концентрируя главные силы на вооруженном отпоре контрреволюции (за три года наемникам ЦРУ не удалось установить контроль ни над одним районом страны), сандинисты в то же время активно противостоят попыткам проимпериалистических кругов использовать новую ситуацию для расширения своего политического влияния. Стремясь изолировать правые элементы буржуазной оппозиции, СФНО подтвердил линию на «народное и национальное единство», на сохранение политического плюрализма и смешанной экономики. Вместе с тем мобилизация масс призвана нейтрализовать воздействие негативных факторов нынешней ситуации на настроение и сознание народного большинства. То обстоятельство, что главными непосредственными противниками революционной власти являются США и сомосовцы, облегчает эту задачу. Антиимпериалистические и демократические чувства масс сплачивают их вокруг СФНО в условиях, когда социальные мероприятия не могут существенно улучшить положение трудящихся и компенсировать те жертвы,, которых требует от них укрепление обороноспособности страны. Важным элементом политической линии СФНО явилось проведение в ноябре 1984 г. в условиях войны и с неограниченным участием буржуазной оппозиции всеобщих выборов. Буржуазные партии (и участвовавшие в выборах, и бойкотировавшие их) обещали населению в случае смены власти прекращение военных действий («национальное примирение»), предотвращение «большой войны», уменьшение материальных тягот и бла280


гословение церкви. Тем не менее СФНО получил более 60% голосов, подтвердив свое положение партии народного большинства.
Вместе с тем до трети избирателей в той или иной форме выразили поддержку буржуазным партиям, что явилось отражением усиливающейся — вопреки политике сандинистов — социально-политической поляризации в стране. Этот процесс связан как с закономерностями развития политической борьбы в условиях революции (объективная необходимость революционного единовластия и неизбежность попыток буржуазии не допустить или подорвать его), так и с тенденциями социально-экономического порядка, объективно противостоящими сотрудничеству народа и буржуазии.
В частности, вызывает сомнение сама способность капиталистического сектора, действия которого ограничены наличием чуждой ему политической власти, решающим образом содействовать преодолению отсталости страны и ее ускоренному развитию. Вряд ли оправданы надежды на то, что в таких условиях частный сектор может быть «экономически активным, будет сотрудничать с революционно-демократическим государством», сможет обеспечить «очень глубокую „вспашку“ социально-экономической почвы» [143, с. 28, 32]. 1
Снижение возможностей курса на сотрудничество с буржуазией не сопровождается, однако, исчезновением факторов (международных, экономических), обусловливающих потребность в нем. Напротив, превращение Никарагуа в главный объект агрессии США и их сателлитов в Центральной Америке делает еще более важным сохранение связей с другими государствами континента, с международной социал-демократией. Усилия СФНО в дипломатической области направлены на политическое решение центральноамериканского конфликта в рамках деятельности Контадорской группы, наь укрепление международного фронта солидарности с Никарагуа, который сделал бы невозможной интервенцию или максимально затруднил ее.
Трагическая гибель гренадской революции не оставила сомнений относительно характера и масштаба угрозы, нависшей над Никарагуа, и показала, что в сложившихся условиях раскол в революционном руководстве непосредственно чреват поражением. Поэтому важнейшей предпосылкой успешной защиты никарагуанской революции является — как и на этапе борьбы за власть — единство ее авангарда. В условиях фронтального противостояния крупнейшей империалистической державе судьба никарагуанской революции остается неотделимой от исхода борьбы во всей Центральной Америке, и прежде всего в Сальвадоре.
Если в Никарагуа соотношение демократических и антиимпериалистических факторов революционного процесса было оптимальным для борьбы за власть, то в Сальвадоре соответствующая ситуация иная, более типичная для континента в це281


лом. И здесь революционный процесс развивался как борьба народа за свободу и демократию, против террористической диктатуры. Но в Сальвадоре власть непосредственно осуществлялась консолидированным блоком местных эксплуататорских групп под гегемонией олигархии, так называемых «14 семейств», практически контролирующих экономику страны. Поэтому здесь борьба против диктатуры была непосредственно и очевидно для всех ее участников направлена против политической власти класса буржуазии, а не одной его фракции, как это было в Никарагуа. Поэтому революции в Сальвадоре с самого начала присущи черты классового конфликта, войны трудящихся против эксплуататоров. Тем более что в Сальвадоре несравненно сильнее, чем в Никарагуа, и непосредственно классовая, порожденная конфликтом в сфере производства тенденция развития революции: борьба пролетариата против предпринимателей и особенно борьба крестьянства за землю, прямо направленная против одного из устоев экономического господства буржуазии. Антиимпериалистический импульс революции в Сальвадоре, менее ощутимый по сравнению с другими странами региона60 на ее начальном этапе, затем становится решающим в связи с нарастанием интервенции США.
Общий уровень капиталистического развития в Сальвадоре выше, чем в других государствах Центральной Америки. Выше здесь и удельный вес промышленного и сельскохозяйственного пролетариата и его организованность, сильнее традиции революционной борьбы. Восстание 1932 г., преимущественно крестьянское по социальному составу участников, было возглавлено коммунистами и представляло собой первую на континенте попытку революционно-социалистических сил взять власть вооруженным путем.
Компартия Сальвадора, в противоположность Никарагуанской социалистической партии, в 70-х годах стала одной из наиболее влиятельных в Латинской Америке, внесла весомый вклад в развитие теории и практики революционной борьбы на континенте. В условиях постоянной нелегальности компартия смогла превратиться в реальный фактор политической жизни страны. По существу, она стала направляющей силой в Национальном союзе оппозиции, который дважды — в 1972 и 1977 гг.— фактически побеждал на выборах. Но оба раза их результаты были откровенно фальсифицированы. В 1977 г. компартия пришла к выводу о том, что избирательная борьба в качестве средства мобилизации масс и подготовки их к решающим революционным боям исчерпала себя и необходимо переходить непосредственно к вооруженной борьбе. Однако, как самокритично отмечалось в решениях VII съезда компартии Сальвадора (апрель 1979 г.), быстро преодолеть в своей практике инерцию прежнего курса партия не смогла. Двухлетнее опоздание коммунистов с началом вооруженных действий стало главной причиной того, что вакуум политического руководства массо282


вым движением стали заполнять другие силы: сначала архиепископат католической церкви, а затем леворадикальные движения.
С 1977 г. вооруженная борьба против правого террора стала основой быстрого роста влияния леворадикальных организаций. Именно к ним переходит в 1977—1978 гг. гегемония в революционном движении. Речь идет прежде всего о Силах народного освобождения (СНО) имени Фарабундо Марти, созданных в 1970 г. под руководством ряда бывших членов компартии Сальвадора и опиравшихся на часть рабочих, большинство крестьянских организаций, учителей, студентов, жителей городских кварталов [279]. Другая организация — Революционная народная армия (РНА) возникла в 1971 г. на базе радикальных студенческих групп (католических, «новых левых» и др.), действовавших в стране с 1969 г. В 1975 г. ее активисты, выступавшие за сочетание военных и политических методов борьбы, вышли из РНА, образовав организацию Народное сопротивление (НС).
В конце 70-х годов и РНА пересмотрела часть своих установок и отошла от линии «прагматического милитаризма» [278]. НС располагала влиянием в профсоюзах, преимущественно в среде новых, современных секторов рабочего класса. Массовая организация РНА опиралась в основном на городские маргинальные слои. В начале 80-х годов к вооруженной борьбе присоединилась и Революционная партия трудящихся Центральной Америки.
Пример Сальвадора говорит о том, что в условиях зависимо-капиталистического развития появление организаций, стоящих на позициях «левее коммунистов», не всегда представляет собой «наказание за оппортунистические грехи движения». Не раз уже наиболее влиятельные и эффективно действующие леворадикальные организации возникали как раз в тех латиноамериканских странах, где существовали сильные, творческие и даже вступившие на путь вооруженной борьбы компартии (Венесуэла в начале 60-х годов, Гватемала в середине 60-х годов, Уругвай в конце 60-х — начале 70-х годов). Реформистские тенденции, возникшие в компартии Сальвадора в 60—70-х годах, и воздействие идеологических факторов глобального порядка не объясняют полностью ситуацию «множественности» организаций в рамках возникающего авангарда. Они лишь усилили и облегчили выход на поверхность тенденций, рождающихся в сфере социального развития. Речь идет прежде всего о порожденной зависимо-капиталистическим развитием неоднородности социальной структуры латиноамериканских стран, включающей в себя качественно различные отряды наемного труда с разным историческим опытом и социально-психологическим настроем [280]. В этих условиях возникновение и существование «новых левых» представляет собой не временное, как в развитых странах, явление, не «детскую болезнь» движения, 283


а постоянно действующий фактор. Поэтому, как подчеркивает компартия Сальвадора, единство революционных организаций, опирающихся на различные отряды пролетариата, крестьянства, средних и маргинальных слоев, студенчества, представляет собой постоянный императив и главную предпосылку победоносного развития революции [308, с. 133]. Для Сальвадора потребность в единстве революционного ядра движения была еще более настоятельна, чем для Никарагуа. Это единство должно было выполнить здесь такую же роль в развитии революционного процесса, какую в Никарагуа сыграло перерастание партизанской борьбы авангарда во всенародное вооруженное восстание. Вместе с тем объединение революционных организаций Сальвадора представляет собой более сложный и болезненный процесс хотя бы потому, что в отличие от трех «тенденций» в СФНО у них более длительный стаж самостоятельного существования, а большинство из них не имеют общей истории, традиции и т. д., предшествовавшей расколу.
Мощный подъем массового и повстанческого движения весной 1979 г. знаменовал вступление страны в фазу непосредственной революционной ситуации. Подавляющее большинство рабочего класса, который в тот момент выступал реальным гегемоном движения, крестьянства, городской бедноты, было к тому времени завоевано на сторону революции. По мнению генерального секретаря компартии Сальвадора Ш. X. Хандаля, ни один из освободительных процессов в странах Латинской Америки в период перерастания революционной ситуации в революцию не знал такого размаха, силы, широты массового движения, как в Сальвадоре в 1979—1980 гг. (371, 1980, № 108).
В этот период осуществляется объединение революционных организаций Сальвадора. Его основными вехами были: VII съезд компартии Сальвадора, выработавший четкую стратегию и тактику, направленные на вооруженное завоевание власти революционными силами; соглашение о единстве действий трех организаций (СНО, НС и компартии) в декабре 1979 г.; создание в мае 1980 г. Объединенного революционного руководства, включившего также РНА; образование в октябре 1980 г. Фронта национального освобождения имени Фарабундо Марти (ФНОФМ), к которому затем присоединилась Революционная партия трудящихся Центральной Америки. Единство революционных сил стало возможным вследствие присоединения компартии к вооруженной борьбе, смягчения сектантской позиции леворадикальных организаций, а главное, под воздействием самой революции и усиливавшегося давления народных масс, требовавших единства.
Совместная платформа была выработана на основе демократической программы, что означало частичное изменение прежних тактических установок и максималистских лозунгов СНО и НС. Вместе с тем целью борьбы было объявлено завоевание власти путем революционной народной войны и создание 284


революционного демократического правительства. Так же как и в Никарагуа, собственная программа революционных военнополитических организаций послужила основой объединения вокруг них значительной части демократических сил. Так, в апреле 1980 г. был создан Революционно-демократический фронт. Процесс создания единого революционного авангарда в Сальвадоре развивался, как и предполагала компартия, не через первоначальную дискуссию по всем вызывающим разногласия теоретическим и практическим проблемам, а оптимальным в данной ситуации путем: от общности стратегических целей, через совместные вооруженные действия, к созданию единой марксистско-ленинской организации.
В Сальвадоре, где отсутствовал столь мощный психологический фактор массового сознания, как «персонификация ненависти», нарастание массового движения и поддержание высокого уровня его активности оказалось теснейшим образом связано с действиями авангарда (в частности, с процессом его объединения). «Проклятый вопрос» латиноамериканских революций — временной разрыв между пиками активности масс и организационно-технической подготовленности революции — стал все острее ощущаться и в Сальвадоре. Летом 1980 г. после создания Объединенного революционного руководства массы ожидали призыва ко всеобщему восстанию. Однако для его подготовки, и прежде всего для вооружения народа и создания организационных структур единства, необходимо было время. Поэтому нельзя было позволить спровоцировать массы на преждевременное выступление. В подобной ситуации возникла и нарастала угроза того, что режим сможет сбить накал народной борьбы, используя чудовищные репрессии и постепенно накоплявшуюся усталость масс.
В том же направлении воздействовала на массы и определенная потеря ритма в процессе объединения революционных организаций, обозначившаяся летом и осенью 1980 г. Трудящиеся города, которые в течение года уже неоднократно бастовали, выходили на демонстрации, подвергались непрерывным репрессиям, перестали ощущать волю и способность авангарда к немедленному осуществлению следующих шагов в борьбе за власть. Результатом этих и ряда других процессов в конце 1980 — начале 1981 г. стало определенное снижение активности трудящихся в городах, особенно там, где борьба их не получила непосредственной вооруженной поддержки со стороны революционных организаций61.
Все эти внутренние процессы, а также приход к власти в США администрации Рейгана, которая с самого начала наметила Сальвадор в качестве одного из основных полигонов для осуществления «твердой линии» по отношению к национальноосвободительному движению, обусловили переход сальвадорской революции от этапа преимущественно массового революционного движения к новому этапу. С 1981 г. основную роль в 285


процессе стали играть вооруженные партизанские силы. Это не означает, резумеется, что массового движения в Сальвадоре больше не существует: во-первых, оно приняло иные, менее открытые формы в городах, что связано прежде всего с огромными жертвами на предыдущем этапе, во-вторых, именно массы трудящихся деревни — основа и главная сила поддержки партизанской армии; в-третьих, с конца 1984 г. в городах, и прежде всего в столице, массовая борьба вновь принимает большой размах.
Тем временем сальвадорский режим, опираясь на массированную американскую военную помощь, пытался любой ценой разгромить партизан. В течение пяти лет ФНОФМ противостоит все более изощренной военной тактике противника — от наступлений крупных армейских подразделений, специализированных антипартизанских формирований до постоянных операций мелкими силами и акций по «очистке» территории и созданию <стратегических деревень». Постоянно возрастала роль, которую играют в войне американские советники, техника, вооружение. Все это не дало, однако, желаемых результатов. В конце 1980 — первой половине 1981 г. силы ФНОФМ смогли отразить непрекращающиеся наступления на партизанские районы. С лета 1981 г. они перешли к практически непрекращающимся наступательным действиям, в том числе и в наиболее населенных и экономически развитых районах страны. За это время из отдельных партизанских отрядов, действовавших преимущественно на севере и востоке Сальвадора, была создана армия, располагающая крупными, мобильными оперативными соединениями, контролирующая целые районы в большинстве департаментов. «Это тысячи людей, которые знают каждую пядь территории, ветераны десятков победных боев, привыкшие бороться и побеждать при соотношении сил один к десяти, против элитных частей, обученных и вооруженных США» — так характеризовал партизанскую армию Сальвадора Фидель Кастро [370, 15.11.1983].
Эти успехи стали возможны в решающей мере благодаря крепнущей сплоченности революционных организаций, которые осуществляют единое планирование и командование важными операциями, проводят единую внутреннюю и внешнеполитическую линию. Так же как и руководство Сандинистского фронта, ФНОФМ выступает за политическое решение проблем страны и региона. На переговорах с правительством ФНОФМ представил детальный план политического урегулирования.
По мере развития событий становилось все более очевидным, что путь революции в Сальвадоре значительно более труден, чем в Никарагуа. Одна из причин этого — уже не раз проявлявшая себя в истории закономерность, согласно которой всего тяжелее приходится «второй» по времени революции, имеющей дело с противником, извлекшим уроки из недавнего поражения. Тем более велика заслуга сальвадорских револю286


ционеров, сумевших выстоять в исключительно тяжелых внешних условиях, вопреки чудовищным репрессиям и подавляющему превосходству врага в живой силе и технике.
Уже сейчас можно выделить наиболее общие моменты в развитии сальвадорской и никарагуанской революций. По большей части они подтверждают то, что было выявлено в конце 50-х и начале 60-х годов в ходе двух предыдущих подъемов революционного движения на континенте.
1. Как успехи, так и временные отступления революции находились в прямой и непосредственной зависимости от единства революционных сил.
2. Именно единство революционного ядра движения определяло, в свою очередь, широту демократического фронта, создаваемого вокруг революции, и то место, которое занимают в нем социалистически ориентированные силы. И в Никарагуа, и в Сальвадоре только единые революционные организации смогли возглавить подавляющее большинство антидиктаторской оппозиции.
3. Наиболее адекватными в борьбе за завоевание власти революционно-социалистическими силами, в наибольшей мере мобилизующими массы, повсеместно оказались именно демократические (антидиктаторские и антифашистские), а также антиимпериалистические лозунги, а не непосредственно социалистическая программа.
4. С каждой последующей революцией возрастает необходимый для обеспечения победы «порог массовости» революционной борьбы: только поддержка подавляющего большинства народа и даже прямое его участие в вооруженных действиях дает авангарду возможность нейтрализовать и разгромитьпротивника, который с каждым разом приобретает новый, все более полный опыт борьбы с революцией.
5. В условиях начавшегося кризиса диктаторского режима вооруженная борьба в большей мере, чем иные формы политической, экономической, профсоюзной и т. п. деятельности, позволяла революционным организациям усилить свое влияние в массах.
6. Вооруженная борьба за власть, в ходе которой должен быть полностью разгромлен военно-репрессивный аппарат режима, оставалась до середины 80-х годов единственным путем поступательного развития латиноамериканской революции.
Воздействие центральноамериканских революций, хотя и неоднозначно, сказывается на всем континенте. В Гватемале и Гондурасе оно является фактором, который прямо усиливает антидиктаторское, левое и революционное движение и в то же время толкает режимы этих стран, воспринимающие революции в Никарагуа и Сальвадоре как смертельную угрозу своему существованию, на активные контрреволюционные позиции. В меньшей степени это относится к Коста-Рике. Правительства же таких стран, как Мексика, Венесуэла, Колумбия, Пана-
287


ма, находящихся па периферии субрегиона, в большей степени обеспокоены не угрозой непосредственного распространения революции, а перспективой интервенции США в Центральной Америке. Эти государства, образовавшие Контадорскую группу, отстаивают мирное решение центральноамериканского кризиса.
Влияние событий в Центральной Америке на остальную часть континента более опосредовано. Оживление, а затем и мощный подъем демократического и социального движения в Южной Америке в 1982—1983 гг. были в первую очередь следствием экономического кризиса 1981 —1982 гг. С наибольшей силой кризис ударил по правоавторитарным режимам. С одной стороны, резкое падение жизненного уровня городских масс привело к общему обострению социальной напряженности, что, в свою очередь, резко усилило антифашистские настроения и движения демократического протеста. С другой — нарушение единства в правящем блоке, переход большей части буржуазии в оппозицию ослабили диктаторские режимы, и в частности затруднили осуществление репрессий против массового демократического движения.
Самым слабым звеном в цепи диктаторских режимов оказалась Боливия. В условиях полного развала экономики, с одной стороны, и постоянной, неослабевающей активности несломленного, несмотря на кровавые перевороты и контрперевороты, рабочего и демократического движения — с другой, военные вынуждены были уступить власть избранному народом левоцентристскому правительству Демократического и народного единства.
Затем настала очередь Аргентины. Армия была полностью дискредитирована, деморализована и расколота в результате позорного краха Мальвинской операции. Переход общественного мнения от патриотического ирредентистского подъема к настроениям всеобщего антимилитаризма и требованиям возвращения к гражданскому правлению был практически мгновенным. Однако революционное движение Аргентины, которому был нанесен тяжелейший удар в годы диктатуры, не смогло повлиять на ход и результаты процесса восстановления демократического режима. Требование демократии, «просто демократии без всяких эпитетов» [379, 9.04.1983], возобладало в народном движении над всеми остальными, в том числе и социальными. В результате победу на выборах в октябре 1983 г. одержала радикальная партия, сумевшая в наибольшей мере мобилизовать демократический потенциал массового недовольства. Напротив, перонисты, сделавшие ставку на достижение соглашения между военными и коррумпированной профсоюзной бюрократией, впервые за всю историю их участия в выборах потерпели тяжелое поражение.
Оживление антифашистского движения в Чили началось в конце 1982 г. также под воздействием ухудшившегося эконо288


мичсского положения, резко увеличившейся безработицы, инфляции, голода. Чили, пожалуй, представляет собой наиболее яркий пример того, как быстро в условиях фашизма социальное недовольство приобретает политический характер. Народное движение, демократическое и социальное по своему характеру, сначала выступило под руководством правоцентристского буржуазного объединения Демократический альянс, в который вошла также часть Социалистической партии Чили. Однако с лета 1983 г. движение «низов» начало выходить из под контроля буржуазной оппозиции. Это вызвало снижение ее антпдиктаторской активности осенью 1983 г. и создало определенные возможности для перехода руководства антидиктаторского движения к левым, революционно-социалистическим силам, объединенным в Народно-демократическое движение (компартия Чили, Левое революционное движение, часть социалистов). Тем временем Пиночет, умело использовав колебания буржуазии, отказался весной 1984 г. от обещанной либерализации, от диалога с оппозицией и вновь сделал главную ставку на репрессии. В 1985 г. борьба против диктатуры нарастал^ и приняла более радикальные, в том числе и вооруженные, формы. Левые силы выступают за союз всех оппозиционных течений на последовательно антифашистской основе. В то же время, опираясь на рабочий класс, городскую бедноту и часть средних слоев города, они развертывают самостоятельную борьбу, стремясь наложить ее отпечаток на дальнейшее развитие событий.
В Уругвае в условиях мощного подъема демократического движения фашистская военщина, оказавшаяся в полной социальной и политической изоляции и испуганная тем оборотом, который приняли события в Аргентине, предпочла отступить без боя и на минимально приемлемых для себя условиях. Выборы в ноябре 1984 г. привели к власти (весна 1985 г.) центристские элементы буржуазной оппозиции, продемонстрировав в то же время общий рост влияния левых и левоцентристских партий и течений и возможности их единства.
С воздействием экономического кризиса в решающей мере связан подъем демократического, забастовочного движения в странах с центристским, правоцентристским и праволиберальным режимами. В 1980—1983 гг. значительно усиливается активность левых сил в Перу, укрепляется их единство. Объединенные левые силы дважды добивались в этот период значительных успехов на выборах, их кандидат занял в 1983 г. пост мэра столицы. Кризис существенно обострил социальную напряженность в Мексике, хотя в силу особенностей структуры мексиканского государства эта напряженность не находит пока выхода на политическом уровне. В Венесуэле и Перу произошло перемещение власти от правоцентристских к реформистским партиям. Приостановился процесс поправения режима в Колумбии. Доминиканская Республика стала первой из стран
10 Зак. 1347 ОЯа


Латинской Америки, где попытки правительства и МВФ переложить издержки кризиса на неимущие слои населения привели в апреле 1984 г. и в феврале 1985 г. к взрыву народного возмущения в условиях «представительной демократии».
Все это говорит о том, что поворот США к осуществлению великодержавной политики, прямо и во всем исходящей из непосредственных военно-политических и экономических интересов американской буржуазии, и притом проводимой традиционными методами, не привел в течение 1981—1985 гг. к общему контрнаступлению реакции в Латинской Америке. Напротив, в большинстве национальных ситуаций демократические силы укрепили свои позиции, усилилось выступление народных масс против местных реакционных сил и режимов.
Ближайшее будущее покажет, перерастут ли процессы демократизации на юге континента в народную борьбу против империалистического диктата, за структурные реформы, передовую демократию. По-видимому, этот процесс будет здесь (Уругвай, Аргентина, Бразилия) иным, нежели на Кубе и в Центральной Америке. Неоднозначные сдвиги в массовом политическом сознании, связанные со спецификой антифашистской борьбы в этих странах, слабость революционных сил (Бразилия, Аргентина) и соответственно элементы гегемонии буржуазно-либеральных кругов на нынешнем этапе демократического процесса, с одной стороны, массовость, организованность, боевые традиции пролетариата и очевидная неспособность буржуазии решить предельно обострившиеся социальные вопросы — с другой; воздействие проблем, связанных с кризисом и задолженностью, наступление империализма и сохранение военно-фашистской опасности — с третьей, — все это создает в рамках прежней, критической фазы развития новую ситуацию, требующую новых решений. В этой связи уместно вспомнить, как ставил «параллельную» проблему В. И. Ленин в 1910 г. Говоря о неизбежности новой революции в России, он подчеркивал, что современный революционер «должен уметь понять, что эта революция идет к нам по-новому, что мы должны идти к ней по-новому (иначе, чем прежде; не только так, как прежде; не только с теми орудиями и средствами борьбы, как прежде), что само самодержавие есть не то, что прежде» [40, с. 242—243].
Решение левыми силами латиноамериканского юга проблем единства и гегемонии пролетариата во многом определит среднесрочные перспективы революционного процесса в Латинской Америке. Ближайшее же его будущее решается в Центральной Америке. Здесь авангардные — в общеконтпнентальном масштабе — силы революционного движения продолжают вести тяжелую, затяжную борьбу, приняв на себя главную тяжесть имперской агрессии. Сорвав первоначальные планы администрации Рейгана, выиграв время для континента, а в определенной мере и для развертывания борьбы за обуздание агрессора 290


во всемирном масштабе, революционеры Центральной Америки внесли важный вклад в борьбу против угрозы мировой войны. От развития событий в этом субрегионе, и прежде всего в Никарагуа и Сальвадоре, будет в решающей мере зависеть исход затянувшейся фазы «встречного боя» и общая оценка третьего тура революций, его результатов, его места в истории континента.
Сказанное ранее об устойчивых чертах, динамике, нынешнем состоянии революционного движения в Латинской Америке позволяет, по нашему мнению, установить, что объединяет его с другими отрядами национально-освободительного движения и что отличает от них.
Речь идет сейчас не о структурных особенностях фазовой ситуации, не об объективном характере революции (об этом неоднократно говорилось выше), а о реальном развитии социально-политической борьбы. И с этой точки зрения наличие определенных общих моментов в революционном движении Латинской Америки и афро-азиатских регионов представляется несомненным. Помимо антиимпериалистической направленности движения общими являются: преобладающая конгломеративность социального носителя революционной альтернативы (исключение составляют страны Южного конуса); характер взаимодействия классовых, социальных, демократических и национальных импульсов движения; расстановка в самом схематическом виде социальных сил по отношению друг к другу и к альтернативам развития; преобладание государства над гражданским обществом, авторитаризма — над плюрализмом, вооруженного насилия над любыми иными путями радикального решения противоречий развития; доминирующая тенденция к организационно-политической неоднородности левых сил и даже авангарда революции.
По всем этим показателям не обнаруживается принципиальной разницы между капиталистической Латинской Америкой, взятой в целом 62, с одной стороны, и многоукладными капиталистически ориентированными странами Азии и Африки — с другой. В то же время некоторые из рассмотренных закономерностей социально-политической борьбы, тенденций революционного развития во всех регионах развивающегося мира качественно отличны от тех, которые даны историей Запада и периферийной Европы в XIX — первой половине XX в. И почти все эти закономерности иные, чем на послевоенном Западе.
Вместе с тем качественный характер структурных различий (историческая ситуация, уровень и объективные тенденции развития) между странами Латинской Америки и развивающимися обществами Старого Света не мог не проявиться в сфере конкретной социально-политической борьбы, в развитии революционного движения. Для политической и революционной борьбы в Латинской Америке характерны:
10’ 291


1) качественно иное, нежели в капиталистически ориентированных странах Азии и Африки, соотношение манипуляций «верхов» и борьбы «низов» (особенно в эволюционной и предреволюционной полосах развития); иной характер отношений в системах «авангард — масса» и «государство — массы»;
2) иная ступень развития субъективного фактора революционного движения, будь то идеологическая характеристика и теоретический уровень авангарда или широта и устойчивость влияния его организаций, методы народной мобилизации, несравненно более богатый и многосторонний опыт массовой борьбы, уже отложившийся в классовом и народном сознании;
3) иное содержание, присущее в массовом сознании таким категориям и целям борьбы, как демократия (не ограничивающейся свержением данного тиранического или коррумпированного режима), антиимпериализм (преобладание социального начала над чисто национальным), социализм (неотделимость от низовой социальной борьбы);
4) иной характер массового сознания пролетариата, весьма политизированного и отмеченного здесь элементами классового мироощущения.
Эти и иные отличительные черты революционного движения в Латинской Америке нашли свое концентрированное выражение в преобладании здесь социальных, опирающихся на массовое народное движение революций, многие из которых были возглавлены организациями, руководствовавшимися антибуржуазной идеологией.
Если от революционного движения перейти к закономерностям социально-политической борьбы в целом, то перечень различий может быть расширен. Так, в Латинской Америке налицо большая развитость структур гражданского общества и больший удельный вес современных типов и форм социальной борьбы, меньшая значимость клиентелярных отношений и роли промежуточных слоев и т. д.
И в то же время в большинстве стран Латинской Америки, в том числе в крупнейших ее государствах, качественный аспект различий в сфере социально-политической борьбы поддается дефинициям значительно труднее, чем различия между двумя группами обществ в социально-экономической сфере или с точки зрения объективных тенденций исторического развития. Когда речь идет о конкретике движения в Латинской Америке, с одной стороны, в Азии и Африке — с другой, преобладающими являются пока различия количественные, основанные на категориях «больше» и «меньше». Несмотря на то что качественный характер структурных различий подкреплен в этом случае принадлежностью Латинской Америки к иной цивилизации, решительного перевеса в пользу «европейской модели» классовой борьбы в обществах среднеразвитого зависимого капитализма пока не наблюдается.
292


В том, что отставание соцпалыю-полптпчсскон борьбы от уровня еоцналыю-экопомнческого развития03 представляет собой закономерность данной фазы общественной эволюция, не обусловленную латиноамериканской спецификой, убеждают н выявившиеся в 70—80-е годы особенности развития рабочего, антннчпсрналнстнческого, революционного движения в возникающих капиталистических обществах Азии. Правда, в данном случае вычленить общие параметры для десятка национальных ситуаций неизмеримо труднее, чем в Латинской Америке. Зависимо-капиталистические общества Востока принадлежат к разным социокультурным мирам, цивилизациям64, различия между ними подчас нс меньше, чем между этими обществами в целом н Л аптекой Америкой.
В капиталистических обществах Восточной Азии (Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг) специфика зависимо-капиталистического развития в наибольшей мере определяется некоторой искусственностью данных обществ: их возникновением и существованием как определенных «осколков» более крупных, традиционных этносоциальных и государственных общностей. Отсюда та особая — и постоянная — внешнеполитическая напряженность, которая уже сама по себе изменяет тенденции социально-политической борьбы, выявленные на латиноамериканском материале. Своеобразие социально-политической ситуации в этих странах обусловливается также спецификой индустриализации и формирования современного рабочего класса. С одной стороны, эти процессы начались здесь много позже, чем в Латинской Америке, с другой — степень их управляемости была в Восточной Азии особо высокой. Современные системы образования, подготовки рабочей силы, государственного кредита, элементы социального обеспечения, здравоохранения и др. оказались трансплантированы в общества с не разложившимся еще традиционным массовым сознанием и социальной организацией, освященной к тому же мощной буддистско-конфуцианской традицией с ее культом старших, подчинения верховной власти, обожествления сложившейся иерархии и т. п. Подобное сочетание элементов традиционного общества и новейших достижений социальной инженерии оказалось весьма органичным и в значительной мере определяет специфику социального климата рассматриваемых обществ.
Бурная, спрессованная в одно-два десятилетия индустриализация привела к столь же стремительному формированию национального рабочего класса, который в своем становлении миновал некоторые фазы, свойственные этому процессу и в Европе и в ряде стран Латинской Америки. Так, данные общества не знали того раннего бунтарского периода пролетарской борьбы, который в Латинской Америке был отмечен бурными выступлениями анклавного пролетариата в первые десятилетия XX в.
Деполитизация рабочего движения и деидеологизация дви293


жения массового в значительной мере связаны здесь и с упомянутым геополитическим фактором, обусловливающим милитаризацию или авторитаризацию общественной жизни. В результате тотального контроля и превентивных мер властей в восточноазиатских странах действует как реальная политическая сила лишь оппозиция реформистского, легального типа, фактически лишенная шансов на приход к власти. Однако события 1979—1980 гг. в Южной Корее показали, что эта оппозиция в определенной ситуации может стать центром притяжения самых различных антирежимных сил, в том числе и революционно-демократических.
Дело в том, что экспортная ориентация экономики в конечном счете увеличивает уязвимость восточноазиатских стран перед лицом мировых экономических потрясений. Между тем их внутренняя социально-политическая стабильность во многом базируется именно на высоких темпах экономического роста. В ситуации экономического спада возникает тенденция к соединению экономических и демократических требований масс, усиливаются противоречия в «верхах». Вместе с тем, как показали события весны 1980 г. в Южной Корее (восстание в Кванджу), при отсутствии навыков народной и классовой самоорганизации и соответствующих политических структур выступления масс против режима в восточноазиатских странах приобретают черты бунта городского демоса и не приводят к повышению зрелости массового сознания, не создают более высоких форм классовой организации. То же можно сказать пока и о большинстве трудовых конфликтов, даже в тех случаях, когда они приводят к прямым столкновениям с властями и кончаются победой бастующих. Рабочие участвуют в этом движении скорее только как горожане, нежели как пролетарии. В этом демократическом, антидиктаторском движении гораздо более заметную роль играет пока интеллигенция и особенно студенчество, численность которого во всех рассматриваемых странах очень высока.
Можно предположить, что в ближайшее десятилетие путь и перспективы развития народной и пролетарской борьбы в зависимо-капиталистических странах Восточной Азии будут в чем-то аналогичными развитию рабочего движения послевоенной Японии. Вряд ли это будет революционный взрыв, пресекающий дальнейшее развитие капитализма, а скорее, созревание вместе с капитализмом, постепенное усиление давления на него, нарастание в движении социалистических элементов. В то же время нельзя недооценивать антиимпериалистического и революционного потенциала антидиктаторской, демократической борьбы, в частности с учетом возможного роста национализма (особенно в Южной Корее).
По-иному в рассматриваемой группе стоят такие страны ЮВА, как Филиппины, Малайзия, Таиланд, также осуществляющие ускоренную капиталистическую модернизацию, но на бо294


лее низком уровне и с меньшей цельностью. Вопрос о том, может ли капиталистический уклад в этих государствах уже считаться снстемообразовавшнм, остается пока дискуссионным. Однако здесь, бесспорно, -существуют значительные блоки зависимо-капиталистических структур; к концу века эти страны могут выйти на нынешний «средпелатиноамсриканский» уровень развития.
Для находящихся в процессе становления капиталистических обществ Юго-Восточной Азии характерна особая раздробленность укладной структуры, а в таких странах, как Малайзия и Филиппины, и разнородность этнорелигиозного состава населения, социокультурной традиции. С «западными» элементами в экономике и массовой культуре, с ультрасовременными структурами в зонах действия японских, американских и европейских ТНК здесь соседствуют докапиталистические методы эксплуатации (в том числе, и в промышленности), этнорелигиозный принцип организации политической жизни (Малайзия), крупное помещичье землевладение (Филиппины) и т. д.
Подобная разорванность самой ткани общественной жизни отражается на характере освободительного, революционного движения в этих странах. Тем более что нынешнее господство партикуляризма, преобладание групповых интересов над социальными (классовыми) и общенациональными как бы наложилось здесь на исторически сложившийся разрыв между революционной вооруженной борьбой левых в сельских районах и движением формирующегося в городах пролетариата. Левые силы, имеющие опыт антияпонской и антиколониальной вооруженной борьбы и традиционно ориентировавшиеся на китайскую революцию, в значительной степени оказались под непосредственным влиянием экстремистской идеологии. Пытаясь удержать преемственность партизанской традиции, эта часть революционного движения взяла курс на «окружение городов деревней» и, видимо, в значительной мере утратила шансы на сближение с рабочими. В Малайзии и Таиланде курс правящих кругов на модернизацию социально-экономической структуры, сдвиги внешнего плана (в треугольнике «КНР — Вьетнам— империализм») ставят эти силы во все большую изоляцию. Однако в пределах своих политических гетто они могут существовать еще долгие годы, причем многочисленные этнические, религиозные и региональные противоречия не только создают почву для «выживания» этих движений, но и превращают их в потенциальный фактор дестабилизации местных режимов. На Филиппинах подобная возможность к середине 80-х годов превратилась в действительность; специфика политической ситуации (острейший в регионе кризис верхов, противостояние буржуазии и групп власти) в сочетании с национальными особенностями партизанской вооруженной борьбы создала условия для нового мощного ее подъема. Страна оказалась на грани политического взрыва.
295


Другим направлением революционного движения в ЮгоВосточной Азии является демократическое по своему содержанию движение студенчества и интеллигенции, которое разворачивается под антиимпериалистическими, а иногда и социалистическими лозунгами. Особый размах это движение приобрело в Таиланде в 70-е годы.
Перспективы революционного движения в рассматриваемых странах связаны, видимо, с созреванием здесь латиноамериканского комплекса противоречий, с развертыванием антиимпериалистической и демократической борьбы, усилением унитарных тенденций в движении.
В наибольшей же мере сходна с латиноамериканской нынешняя ситуация в Турции. Сходны уровень социально-экономического развития, время и темпы индустриализации, а также некоторые особенности политической жизни. Мы имеем в виду господство светского и республиканского начала в государстве, активную роль армии, уровень классового и социалистического сознания рабочего класса, решительное преобладание левых настроений в среде студенчества и интеллигенции, а также существование в политическом спектре устойчивой соцйал-популистской тенденции в лице Народно-революционной партии. Тенденция эта связана генетически с левым кемализмом, а одним из факторов ее устойчивости в современнохм турецком обществе стали органические многосторонние связи Турции с Западом и в особенности массовая экономическая эмиграция, через которую Западная Европа принимает фактически прямое участие в формировании турецкого рабочего класса, его мироощущения, социальных навыков и потребностей. К этому надо прибавить и целенаправленную работу европейской социал-демократии в данном направлении. Схожими с латиноамериканскими представляются и такие явления, как сила националистических стереотипов в массовом сознании, раздробленность оппозиционных и революционных, в том числе и социалистических, организаций. На стыке всех этих явлений и процессов возникла характерная для Турции 60—70-х годов устойчивость и массовость террористической борьбы, в которую была вовлечена значительная часть левых сил и которая в конечном счете была использована как предлог для установления правой военной диктатуры.
Турция — единственная страна из азиатской группы зависимого капитализма, где существует сильное автономное рабочее движение, обладающее собственными традициями и организационной структурой. По-видимому, здесь перспективы успешного развития революционного движения связаны прежде всего с распространением социалистической идеологии в пролетарской среде, с преодолением национализма, глубоко укоренившегося в массовом сознании. Однако эта перспектива станет реальной лишь с преодолением главной внутренней слабости турецких левых — их раздробленности.
296


Военный переворот 12 сентября 1980 г. создал в стране новую ситуацию. Он может затруднить и без того сложный путь к взимопониманию и союзу левых сил. С другой стороны, он может послужить и уроком, поставив революционеров и демократов разных убеждений в одинаковые условия перед диктаторской властью. Как и в Латинской Америке, борьба за единство революционных и антиимпериалистических сил будет здесь, по-видимому, развиваться одновременно с борьбой за создание широкого антидиктаторского фронта.
Таким образом, предварительный анализ показывает, что революционное движение в восточных обществах зависимого капитализма развивается, сталкиваясь с проблемами, параллельными латиноамериканским. Но по сравнению с Латинской Америкой капиталистический Восток демонстрирует еще большие отличия от «европейской модели» развития социальнополитической борьбы на данной фазе общественной эволюции (становление обществ среднеразвитого капитализма). Это связано с временем достижения местным капитализмом формационного совершеннолетия, с темпами капиталистического развития, с иной цивилизационной средой; иным, более многозначным воздействием геополитического фактора.
По нашему мнению, все сказанное подтверждает как положение о специфике развития национально-освободительного движения в зависимо-капиталистических обществах, так и вывод о том, что сам по себе качественно новый уровень социально-экономического развития не определяет непосредственно характеристику освободительного движения, не изменяет ее целиком и полностью. К более общим проявлениям и механизму действия данной закономерности мы вернемся в следующей главе.
События и процессы, о которых было рассказано в предшествующих главах, прежде всего свидетельствуют о том, насколько сложны проблемы современного национально-освободительного движения. В последней четверти XX в. это движение предстает как процесс значительно более «дробный», чем революционное и рабочее движение в империалистических странах.
Национально-освободительное движение развивается сегодня как бы в двух измерениях, на двух уровнях. С одной стороны, это борьба за «программу-минимум», направленная против внешних — и наиболее нетерпимых — форм экономического господства (неоколониализм) и политического вмешательства (диктат, интервенция) империализма. Она ведется в основном в сфере межгосударственных отношений, от имени нации и предполагает постоянную возможность и необходимость равноправного союза или совпадающих действий сил, которые представляют различные альтернативы развития. 297


С другой стороны, это борьба против империализма — системы зависимости, переплетающаяся и сливающаяся с демократической (против антинародной власти), социальной (против неравенства п социальной несправедливости) и классовой (против эксплуатации) борьбой масс в каждой стране. Главной движущей силой этой борьбы является народный блок (революционнодемократическая антиимпериалистическая коалиция трудящихся масс); его союзы с силами, представляющими иные тенденции развития, носят, как правило, тактический характер, предполагают постоянную борьбу за гегемонию. Но и на этом исторически-определяющсм направлении своего развития национально-освободительное движение ведет борьбу в трех качественно различных исторических ситуациях (не говоря уже о бесконечном разнообразии ситуаций национальных).
В странах социалистического развития и социалистической ориентации цели движения реализуются прежде всего через процессы строительства нового общества и антиимпериалистическую борьбу революционных государств на международной арене. Самый обширный ареал национально-освободительного движения представляют собой многоукладные общества Азии и Африки, чье развитие ориентировано на капитализм. Здесь революционные силы считают своей основной задачей формирование национально-демократических коалиций, способных отстранить от власти нынешние правящие группы, проведение коренных политических и социально-экономических преобразований, создающих предпосылки для преодоления «силового поля» зависимости, а в перспективе и отсталости; обеспечение перехода на некапиталистический путь развития. Наконец, в странах зависимого среднеразвитого капитализма (сегодня это прежде всего Латинская Америка) — своеобразной пограничной зоне, где закономерности и процессы национально-освободительного движения взаимодействуют с закономерностями классового антагонизма в капиталистическом обществе, революционные силы ведут героическую борьбу против главной державы империалистического мира, против диктаторских и фашистских режимов, за победу антиимпериалистической и антикапиталистической революции.
На каждом из этих направлений борьбы революционные силы познали в 70—80-е годы радость побед и горечь поражений, столкнулись со сложными проблемами, от решения которых в значительной мере зависит будущее движения.


Глава 7
ХАРАКТЕР И ПУТИ РЕВОЛЮЦИОННЫХ ПРОЦЕССОВ В РАЗВИВАЮЩЕМСЯ МИРЕ
В предыдущих 'главах рассматривались устойчивые черты политической и идеологической среды, в которой развертывается современное национально-освободительное движение; особенности социально-политической борьбы в различных исторических ситуациях развивающегося мира; ход этой борьбы в последнее десятилетие. Теперь от целостного процесса социальнополитического развития мы возвращаемся, но уже на новом уровне, к внутренним проблемам революционной тенденции этого развития.
В рамках общего подхода к проблеме, обозначенной в гл. 1, попытаемся проследить закономерности, относящиеся к сфере революционной стратегии и в меньшей мере к тактике национально-освободительного движения. При этом базой анализа будет прежде всего позитивный опыт революционного движения, соотнесенный с уроками, извлеченными из его неудач-
§ 1. Революции национального освобождения: попытка типологизации
Содержание предыдущих глав дает представление о том, насколько сложна проблема типологии революционных процессов в развивающемся мире. Уровень их разнородности качественно выше, чем, например, в эпоху буржуазной социальной революции. Это многообразие революционных процессов, сочетание в большинстве из них черт различных этапов всемирной истории, различных межформационных переходов связано с самой природой глобального процесса национально-освободительной революции, который их объединяет; с различными его фазами и соответственно с различными этапами национальноосвободительного движения.
Уже одно то, что столь глубокий рубеж в развитии современных революций национального освобождения, как завоевание политической независимости, не обязателен для каждой из них и вместе с тем является (в других странах) внутренним, не прерывающим развитие национально-освободительного процесса рубежом, приводит к принципиальным отличиям в характеристике революций в различных странах или различных этапов этих революций в одной стране.
299


Специфика национально-освободительной революции как целостного п глобального процесса осложняет решение данной проблемы еще и потому, что в рамках этого процесса различья между революциями в собственном смысле слова и иными крупными общественными сдвигами становятся подчас трудноуловимыми и даже условными. Процессы ломки и отмирания традиционных социально-экономических структур и форсированного становления новых, которые в прошлом были, как правило, связаны с революциями, в развивающихся странах подчас не сопровождаются существенными политическими изменениями (например, «белая революция» в Иране). Вместе с тем любое освобождение от колониального типа зависимости, означая смену национального характера власти, может рассматриваться как политическая революция, даже в тех случаях (нередких на втором и третьем этапах общего кризиса капитализма), когда акт передачи власти носил характер сделки между буржуазией бывшей метрополии и остающимися под ее влиянием социальными группами вчерашней колонии.
Внутренняя разнородность правящих классов и групп, обилие промежуточных социальных слоев, особенности политического развития, о которых шла речь выше, — все это ведет в большинстве развивающихся обществ к перманентной политической нестабильности, многочисленным переворотам, частичным передвижкам в системе политической и даже социальной власти. Вопрос о том, какие из них представляют собой подлинные революции, а какие — псевдореволюции, далеко не прост. Тем более что в послеколониальный период степень сознательного участия масс в этих сдвигах здесь пока ниже, чем в Европе XIX—XX вв. Поэтому в странах Азии и Африки часто наблюдаются революционные перемены, осуществляемые «сверху», без прямого участия масс, и, напротив, активное участие масс в движениях не революционных и даже не прогрессивных. Выше говорилось и о тех теоретических сложностях, которые вытекают из закономерностей альтернативного развития, и в частности из факта существования прогрессивных тенденций в рамках альтернативы, противостоящей революции.
И все же бесспорно, что в XX в. Азия, Африка и Латинская Америка стали ареной десятков подлинных революций, которые, взаимодействуя с процессами становления мирового социализма, сыграли определяющую роль в развитии национально-освободительного движения в целом.
Каждая из этих революций индивидуальна и неповторима, несет на себе отпечаток национальной и исторической ситуации, в которых она происходила. В то же время этим революциям присущи черты, объединяющие их по тем или иным признакам в отдельные группы. Выделение элементов особенного в происхождении и развитии различных революций позволяет глубже понять их закономерности, предвидеть возникновение и перспективы новых революций.
зоо


В принципе возможны различные критерии группировки и систематизации революций: ио сущности породивших их противоречий, т. е. по типу кризиса общества, где они происходят; по основным этапам развития; по ведущей социальной тенденции и характеру социально-политического руководства; по преобладанию низового или верхушечного элемента в их развитии; по пути (вооруженный или мирный) развития революции; по ее результатам — формационным или частичным.
Чаще всего в советской литературе основным критерием при подобной группировке является принадлежность революции к одному из этапов национально-освободительного движения: антиколониальному или национально-демократическому. Такое решение в принципе отвечает объективному содержанию и реальной динамике этого движения в главном, афро-азиатском массиве стран развивающегося мира.
Однако, для того чтобы этот критерий, служащий адекватной основой периодизации национально-освободительного движения как целостного глобального процесса, отвечал также потребностям систематизации национальных революционных процессов, он, по-видимому, должен быть и уточнен, и дополнен.
Так, революции, имевшие место в зависимых, но политически суверенных странах Азии на первом этапе национальноосвободительного движения, по ряду важных параметров отличаются от антиколониальных революций в собственном смысле слова. Не менее важно то, что революции XX в. в Латинской Америке вообще остаются вне рассмотренной типологии; формальное объединение их в одну группу с национально-демократическими революциями приводило к путанице в теоретическом плане и к серьезным политическим издержкам на практике. Кроме того, в нашей литературе давно уже выделены в особую группу — народно-демократические — те революции национального освобождения, которые переросли или перерастают в социалистические. Очевидно, что в данном случае критерием дифференциации является не столько объективный .характер противоречий общества, сколько природа (социальная, политическая) руководства революционным процессом 1 или исход революции.
В наибольшей мере требованиям научной точности и практической действенности отвечает, по-видимому, систематизация национально-освободительных революций XX в. одновременно по двум-трем различным критериям.
Одним из таких критериев является генезис революций: характер обществ и общественных противоречий, их породивших, и соответственно главный противник и непосредственная стратегическая цель революции. Это критерий, в принципе близкий к тому, на основе которого выделяются этапы национальноосвободительного движения. За исходные показатели здесь можно принять тип зависимости данного общества п его фоп301


мационную принадлежность. Впрочем, по сути, речь идет, о едином показателе — о ведущем элементе империалистического господства, против которого и направлена революция. Исторически главными формами этого господства выступали колониальная зависимость; полуколониальная зависимость, основанная на социально-экономической отсталости; неоколониальная зависимость многоукладных предкапйталистических или раннекапиталистических обществ; структуры зависимого среднеразвитого капитализма. Руководствуясь этим критерием, можно подразделить антиимпериалистические революции XX в. в Азии, Африке и Латинской Америке на следующие основные группы.
1. Антиколониальные революции 40—70-х годов, характеристика которых дана в гл. 1.
2. Антифеодальные революции. Речь идет о революциях в зависимых, но обладающих государственным суверенитетом странах, для которых характерно абсолютное преобладание деревни над городом и господство в деревне феодальных или полуфеодальных отношений. Борьба против этих отношений, против абсолютистской феодальной власти, или позднефеодальной раздробленности; или «помещичье-раннебуржуазного» синтеза выступает в этих странах как основная непосредственная задача революции, хотя опосредованной, объективной ее целью является национальное освобождение. Классовая борьба2, борьба крестьян против помещиков играет важную роль в развитии этих революций. Большинство из них имело место в период антиколониального этапа национальноосвободительной революции (Китай, Монголия, Иран в начале XX в. и др.). Однако последнее десятилетие вновь дало ряд революций подобного рода (Южный Йемен, Эфиопия, Афганистан).
3. Антинеоколониальные (термин условен) революции во вчерашних колониях, в странах низкого и крайне низкого уровня капиталистического развития. Эти революции чаще всего определяются в современной марксистской литературе как национально-демократические3. Здесь задачи борьбы против неоколониализма и правящих групп — носителей отношений неоколониальной зависимости являлись преобладающими. Революционные процессы этого типа до сих пор чаще всего возглавлялись военными и начинались как «революции сверху»; но в тенденции они опираются на народный блок. Классические примеры подобных революций дали в конце 50-х — начале 60-х годов Бирма и Египет, впоследствии — Сирия, Конго, Бенин, Ливия, Мадагаскар, в 80-е годы — Гана, Буркина Фасо и др.
4. Антиолигархические революции. Речь идет о своеобразном аналоге антифеодальных революций, происходящих, однако, уже в раннекапиталистических обществах. И здесь острие революционной борьбы непосредственно направлено против местной власти, представляющей интересы буржуазно-поме302


щичьего блока и иностранных монополий анклавного типа и осуществляемой, как правило, в форме военной диктатуры. Борьба крестьянства за землю чаще всего является глубинным социальным импульсом этих революций4. Вместе с тем основной «горючий материал» для них создан уже внутренними и внешними противоречиями зависимого капиталистического развития.
Подобные процессы имели место в большинстве стран Латинской Америки в 1910—1955 гг. При этом на севере континента (Никарагуа, Куба, отчасти Мексика) антиимпериалистическое содержание революционной борьбы не раз становилось определяющим, а сама она приобретала черты революций антиколониального типа. Аналогами этих процессов, быть может, станут революции конца XX в. в некоторых странах Азии и Северной Африки 5.
5. 	Антиимпериалистические и антикапиталистические революции в странах среднеразвитого зависимого капитализма. Подробная характеристика этих революций, ареной которых на третьем этапе общего кризиса капитализма стала Латинская Америка, дана в предыдущей главе.
Разумеется, эта классификация условна. Во-первых, грани между различными типами революций подвижны, возможны и смешанные модели и перемещения процессов с одной «орбиты» на другую6.
Во-вторых, и это деление не всеохватывающе. Некоторые из революционных процессов последних десятилетий с трудом вмещаются в рамки данной схемы. Это относится, например, к ситуациям, когда свержение диктаторских режимов не меняет ни социальную природу власти, ни тип зависимости.
В-третьих, если рассматривать социалистические революции и процессы социалистического развития, выросшие из борьбы против империализма и зависимости, как принадлежащие к совокупности революций национального освобождения, то полный переход власти в руки последовательно-социалистических (руководствующихся идеологией пролетариата) сил может считаться исходным рубежом еще одного типа национально-освободительных революций. Содержанием подобных революций является, очевидно, преодоление отсталости и экономической зависимости, построение социализма.
Вместе с тем существует несомненная потребность и в другой типологии национально-освободительных революций, которая базировалась бы на критериях, связанных не с их происхождением, а с реальным процессом их развития, с характериетикой социально-политических сил, возглавивших революцию «а том или ином ее этапе. Здесь можно выделить три основные группы революционных процессов.
1. 	Революционные процессы, руководство которыми оказалось в руках социально-политических групп — носителей непо303


средственно капиталистической альтернативы развития. Это — революции в Турции и Иране в начале века, в Бразилии, в 1930—1932 гг., ранние фазы китайской революции; завоевание независимости в ряде стран Африки и Южной Азии 7. Эти буржуазные революции имели место в основном на первых этапах общего кризиса капитализма. Ии одна из них не подорвала основ отношений зависимости, да и антифеодальные и антиолнгархические задачи большинство из них не решили.
2. Революции, гегемония в которых принадлежит радикально-антиимпериалистическим силам, преимущественно выражающим интересы непролетарских слоев трудящихся (национально-демократические революции)8.
Радикально-антиимпериалистическая, а зачастую и социалистическая ориентация иногда присуща этим революциям с самого начала, но чаще она определяется в ходе их развития. Подобный характер носили антиколониальные революции в Алжире, Гвинее, Гане, Индонезии, подавляющее большинство революций, направленных против неоколониальных режимов; революционные процессы в таких странах, как Гватемала (50-е годы), Перу, Доминиканская Республика (1965) и Панама.
3. Революции, возглавленные политическими силами — носителями цельной антиимпериалистической и социалистической альтернативы, руководствующимися или стремящимися руководствоваться идеологией пролетариата. Классическим образцом такой народно-демократической революции стала вьетнамская. С определенными оговорками и уточнениями к этой группе революций можно отнести китайскую (1927—1949) и корейскую, революции в Лаосе, Афганистане, португальских колониях, Эфиопии (с 1975 г.), НДРЙ (см. гл. 4). Подобный же характер носят с конца 50-х годов почти все народные революции в Латинской Америке, революционный процесс 1970— 1973 гг. в Чили.
Бесспорно, выделение различных групп антиимпериалистических революций по критерию социально-политической ориентации также во многом условно. Правда, это деление более жестко, чем предыдущее: в каждый данный момент развития революции ее доминирующая ориентация, как правило, однозначна. Революция не может быть одновременно и буржуазной, и народно-демократической. Однако подвижность характеристики революций в рамках данной группировки несравненно больше, чем при их объединении по генезису. При этом зачастую трудно установить момент перехода гегемонии от одной социально-политической группы к другой, особенно когда он происходит в результате эволюции самой силы-гегемона. Наибольшую же сложность в странах развивающегося мира приобретает сама проблема социальной и политической характеристики того или иного течения, возглавившего революцию. Это относится прежде всего к промежуточным силам и к си304


туациям, возникающим в «пограничных» зонах (между различными по своему характеру революциями).
Связь между типом революций национального освобождения и характером их социально-политического руководства иногда очевидна, в других случаях, напротив, отсутствует.
Буржуазные революции антикапиталистического типа такой же нонсенс, как антиимпериалистические революции под руководством империализма. Явно существует связь между антинеоколониальным типом революции и национально-демократическим характером ее руководства. Устойчивость рассматриваемой связи и лежала в основе такого понятия, как «страны социалистической ориентации». Напротив, антиколониальный, антифеодальный, антиолигархический типы национально-освободительных революций дали примеры самого различного руководства: буржуазного (Индия, Турция, Мексика); национально-демократического (Алжир, Гвинея, Йемен, Гватемала); народно-демократического (Вьетнам, Монголия, Эфиопия).
Народно-демократическое руководство революционным процессом имело место преимущественно в тех типах революций, которые мы определили как антиколониальные, антифеодальные и антикапиталистические. К этому вопросу мы вернемся.
Рассмотрение же проблемы систематизации революционных процессов попытаемся завершить построением общей схемы на основе предложенных критериев.
В первом варианте9 соответствующая схема с отдельными конкретными примерами выглядит так:
Объективное со¬
Социально-политическое руководство, ведущая социальная тенденция (характер революции)
держание революций * (тип антиимпериалисти¬
Буржуазная
Национально¬
Народ) ю- демокра - тическая (социа¬
ческого процесса)
революция
демократическая
листическая)
революция
революция
Антикапитали-
Логически не¬
Пока не имели
Куба, Чили
стический
возможны
места
Антиолигархи¬
Бразилия
Гватемала ♦♦
Сальвадор ♦♦
ческий
(1930)
(50-е годы) Боливия
(1932)
(1952)
Мексика
Антинеоколо-
Маловероятны
Египет, Сирия,
Филиппины ♦*
ниальный
Иран (1978)
(40—50-е годы)
Антиколони¬
Индия
Алжир
Вьетнам,
альный
КНДР, Ангола, НДРЙ
Антифеодальный
Турция
Йемен
КНР, Эфиопия
♦ Характер основного противоречия, объективная цель, главный противник.
»* Революционные процессы, потерпевшие поражение.
305


Проблема разнообразия и типологии революционных процессов в развивающемся мире имеет еще один важный аспект. Мы имеем в виду неравномерность развития национально-освободительного движения в глобальном масштабе. В разные периоды в авангард движения выдвигались различные регионы периферии мирового капитализма; разные типы революций являлись определяющими в его развитии, изменялись преобладающая социальная ориентация и формы борьбы.
Эта неравномерность в огромной степени (особенно на первых этапах движения) была связана с воздействием мирового социализма. Об исключительной важности этого фактора свидетельствуют и история, и география революций национального освобождения. По мере роста сил мирового социализма росли масштабы и, если можно так выразиться, дистанция «эффективной помощи», которую он мог оказать национальноосвободительному движению. И параллельно этому расширялась зона победоносных революций национального освобождения (несколько пограничных с СССР стран — Восточная Азия — Северная Африка — Западная Африка и Карибский бассейн — Южная Африка). Каждый крупный успех социалистической революции и социалистического строительства, каждый радикальный сдвиг в соотношении сил между социализмом и капитализмом достаточно быстро отражался на развитии национально-освободительного движения. Великая Октябрьская социалистическая революция, разгром международного фашизма, консолидация мировой социалистической системы и коренное изменение в соотношении военного потенциала между социализмом и капитализмом в конце 50-х годов стали важнейшими факторами трех главных подъемов национально-освободительного движения: в начале 20-х, в середине 40-х, в конце 50-х годов XX в. И наоборот, периоды трудностей социалистического строительства, появления центробежных тенденций в мировой социалистической системе, отступления рабочего движения в странах империализма становились, как правило, и временем неудач для национально-освободительного движения.
Вместе с тем динамика и неравномерность революционного движения на периферии мирового капитализма была обусловлена и иными обстоятельствами. Это — внутренние экономические и политические процессы в империалистических странах (мировые войны, структурные кризисы 30-х и 70-х годов, а также циклические экономические кризисы); несомненное и растущее взаимодействие различных революционных процессов в рамках самого национально-освободительного движения и, конечно, особенности исторической ситуации в отдельных регионах развивающегося мира, сама динамика и специфические формы революционного процесса* в региональных и национальных рамках.
Некоторые из этих процессов (как правило, международно306


го плана) были тесно связаны между собой, и их действие носило в основном синхронный и глобальный характер. Другие, напротив, развивались автономно, чаще всего в региональных рамках. Например, то обстоятельство, что первоначальным ареалом антиколониальных революций стали регионы Восточной, Юго-Восточной и Южной Азии, было связано не только с наибольшей зрелостью внутренних предпосылок для этой революции, но и с ходом и исходом второй мировой войны, резко ослабившими здесь позиции империализма. Антиимпериалистическое движение 50-х годов на Ближнем Востоке (а впоследствии и в Тропической Африке) с особой силой испытало на себе прямое воздействие успехов национально-освободительной борьбы в других зонах развивающегося мира. В то же время в этих регионах почти нигде не вызрели полностью предпосылки для социальной революции. Общая неразвитость социально-политического сознания народных масс обусловила здесь почти повсеместную слабость низового элемента в революционных движениях. Эти обстоятельства, а также политика крупных колониальных держав (Англии и Франции) в начале 60-х годов привели к тому, что преобладающей формой перехода к политической независимости в Тропической Африке стала мирная передача власти элементам, сотрудничавшим со вчерашними метрополиями. Там же, где колонизаторы «опоздали» с уходом, оказали длительное сопротивление (Алжир, португальские колонии, Аден), именно антиколониальная борьба привела к созданию радикальных, антикапиталистических движений и режимов.
Наконец, в Латинской Америке динамика антиимпериалистической борьбы в наибольшей мере носила автономный характер, будучи подчинена закономерностям и циклам зависимого капиталистического развития. Революционный взрыв конца 50-х годов в основном базировался здесь на «внутренних» процессах вызревания экономических и политических предпосылок социальной революции. Вместе с тем несомненно сильнейшее воздействие успехов мирового социализма и в несколько меньшей степени национально-освободительного движения на ход борьбы в Латинской Америке в 60-х годах, на идеологию и действия революционных сил континента, как, впрочем, и обратное воздействие латиноамериканской революции на антиимпериалистическую борьбу в других регионах развивающегося мира.
Впоследствии столь же несомненным было воздействие на развитие национально-освободительной борьбы таких разнохарактерных и разнонаправленных факторов, как эволюция политики руководства компартии Китая и благоприятная экономическая конъюнктура в США, с одной стороны; борьба народа Вьетнама и разрядка международной напряженности — с другой; кризисные явления 70-х годов в мировой капиталистической экономике — с третьей. С середины 70-х годов силь307


нейшее воздействие па ход движения оказывает общая для большинства регионов развивающегося мира атмосфера «демократической (антидиктаторской, антиабсолютистской) напряженности».
Равнодействующей перечисленных факторов и процессов стали:
— перемещения «зоны максимальной активности» национально-освободительного движения из пограничных с Советской Россией районов Среднего и Дальнего Востока (начало 20-х годов) в Китай (с середины 20-х до второй половины 40-х годов), в регионы Восточной, Юго-Восточной и Южной Азии в целом (1945—1951), затем на Ближний и Средний Восток (середина 50-х годов), в Тропическую Африку и зону Карибского бассейна (1958—1963), а впоследствии — вновь в ЮгоВосточную Азию. В конце 60-х — начале 70-х годов после отражения глобального контрнаступления империализма национально-освободительные революции развертываются с равной интенсивностью в Юго-Восточной Азии, Южной Америке, Тропической Африке, на Ближнем Востоке (и вновь концентрируются во второй половине 70-х годов на периферии ближневосточного региона и в Центральной Америке);
— изменения в преобладающем типе антиимпериалистических процессов: преобладание антифеодальных революций в 20—30-х годах; антиколониальных — в 40-х — начале 60-х годов; национально-демократических и антикапиталистнческих — в 60-х — начале 70-х; антифеодальных и завершающихся антиколониальных — в середине 70-х годов;
— сдвиги в преобладающей тенденции социального руководства антиимпериалистическими процессами: буржуазные революции — в 20-х годах; народно-демократические — в 30— 40-х; национально-демократические (за пределами Латинской Америки) — с середины 50-х; снова народно-демократические — в 70-е годы;
— эволюция форм антиимпериалистической борьбы; сдвиги в соотношении политического и социального, верхушечного и низового ее элементов; преобладание вооруженных форм борьбы и низового ее элемента в первые три десятилетия революций национального освобождения; «смешанная» ситуация в конце 40-х годов; относительное преобладание невооруженных форм борьбы и резкое ослабление низового и социального элементов в регионах Старого Света в 50-е годы; новый рост значения вооруженных форм революционной борьбы и ее социального элемента в 60-е — 70-е годы при сохранении относительно высокого значения действия «сверху»;
— различная интенсивность и результативность антиимпериалистической борьбы. Уже говорилось о нескольких периодах подъемов и спадов национально-освободительного движения. Однако в глобальном масштабе замедление ритма, спад или неудачи национально-освободительной борьбы до сих пор 308


никогда не приводили к возвращению ее на прежний (т. е. предшествовавший последнему подъему движения) уровень; глобальный процесс неуклонно развивался «вперед и выше», -«вширь и вглубь».
Следует подчеркнуть, что свершения левых, антиимпериалистических сил развивающегося мира отнюдь не ограничиваются победами возглавленных этими силами революций. Повседневная и повсеместная деятельность революционных организаций в защиту интересов трудящихся, борьба за сплочение прогрессивных и патриотических сил нации против империалистической эксплуатации и агрессии, против реакционных вариантов капиталистической эволюции и инволюции, развертывающаяся ныне в развивающихся странах борьба за мир — все это стало важнейшим вкладом в прогрессивное развитие трех континентов. Но данная тема требует отдельного исследования. (Напомним, что основным предметом анализа в настоящей главе является не деятельность левых сил в развивающемся мире, а закономерности революционных процессов в этом мире.)
§ 2. Трудности и противоречия развития революционных процессов в странах Азии, Африки и Латинской Америки
Предыдущий параграф был в основном посвящен успехам национально-освободительного движения, поступательным элементам его развития; в основу группировки революционных процессов был положен опыт победоносных революций. Однако не меньшее значение для понимания закономерностей движения имеет анализ его трудностей, противоречий, неудач. При этом альтернативный характер общественного развития, сама природа национально-освободительного движения делают, на наш взгляд, возможным и полезным включение в категорию «трудностей» не только прямых неудач и поражений революционных сил, но и того, что можно было бы назвать «изъянами реализации» антикапиталистической (антиэксплуататорской) альтернативы. Иначе говоря, распространить анализ и на то, чего и почему не произошло в эти десятилетия в развивающемся мире (при всем риске схематизма и нормативного доктринерства, которым чревата подобная постановка вопроса).
Деколонизация 1945—1960 гг. не разрушила империалистическую систему «господства — зависимости» вопреки невиданному обострению противоречий общественного развития на периферии мировой капиталистической системы и растущему размаху антиимпериалистической борьбы в условиях, когда колониализм и капитализм сливались воедино в сознании политически активных слоев населения, а местные правящие группы 309


не обладали консолидированным механизмом социального и политического господства.
Впоследствии, с еще большим напряжением сил, дважды находясь на грани стратегического поражения в региональном масштабе, «потеряв» несколько стран, империализм и его союзники смогли преодолеть ряд критических рубежей в развитии структурного кризиса в Латинской Америке — кризиса, аналоги которого в Европе оказались наиболее опасной для капитализма фазой общественной эволюции.
Противоречия послеколониального развития в подавляющем большинстве стран Азии и Африки-до сих пор не породили глубоких социальных революций. Это относится и к самым населенным странам этих континентов, и к большинству государств с наиболее высоким (для своих регионов) уровнем экономического и капиталистического развития.
За прошедшие десятилетия в той или иной форме потерпели поражение или стали жертвой процессов перерождения революционные движения примерно в 20 странах развивающегося мира. При этом в ряде случаев главный удар реакции обрушился на коммунистические отряды движения, в частности были обескровлены или ослаблены влиятельные и боевые компартии в Иране (40—50-е годы), Гватемале (60—70-е годы), Индонезии (1965—1967), Венесуэле (60-е годы), Судане (1971)„ Ираке (60—80-е годы) и др. Характерное для первых этапов национально-освободительного движения (примерно до начала 50-х годов) единство его авангарда уступило затем место идейно-политической и особенно организационной разнородности революционных сил 10.
Все эти факты представляют как бы оборотную сторону того процесса, о поступательном развитии которого шла речь выше. Очевидно, что в основе их также лежат устойчивые тенденции, действующие во всем развивающемся мире, а не в тех или иных его конкретных регионах или ситуациях. Эти факты и тенденции, их определяющие, объясняются по-разному. Наиболее часто такое объяснение строится на самом общем из факторов, определяющих ситуацию в развивающемся мире: речь идет об отсталости — экономической, социальной, политической, культурной.
...«Революции, которые не произошли, и не могли произойти». Ибо в основе ожидания их (при всех оговорках) лежали представления о революциях, порождаемых противоречиями капиталистического общества, руководимых одним из двух его основных классов, его партией и его идеологией. В развивающемся мире подобные революции наталкиваются прежде всего на барьер социальной гетерогенности, мозаичности, фрагментарности. Эта гетерогенность, порожденная устойчивой многоукладностью, зависимостью, сочетанием глубокой и прочной культурно-цивилизационной традиции и противоречивых импульсов современного общественного развития, может рас310


сматриваться как результат несостоявшегося «вываривания» классов развивающегося общества в капиталистическом котле. Фрагментарность развивающегося общества резко замедляет и затрудняет процессы классовой дифференциации и классовой борьбы европейского, капиталистического типа. Дело не только в недостаточном удельном весе пролетариата в большинстве развивающихся обществ. Еще важнее то, что почти ни в одном из них он не стал — и не мог стать в рассматриваемых условиях — «классом для себя». В еще меньшей мере подготовлена к восприятию научного социализма основная масса населения развивающихся стран — крестьянство, городской и сельский полупролетариат, люмпены и пауперы, мелкая буржуазия.
Подобная социально-идеологическая ситуация стала главным камнем преткновения для деятельности коммунистов — «безбожников», «не национальной силы», носителей «чужеродных концепций и методов борьбы» и, напротив, открыла простор течениям, приспособляющимся к этой отсталости, организациям националистического и религиозного толка. В то же время отсталость, лишая сегодняшнюю борьбу за социалистическую перспективу в развивающемся мире ее материальной основы и подлинного, естественного социального руководителя, разрушает «европейское уравнение»: революционный= пролетарский=социалистический, и придает тем самым непролетарский, утопический характер непосредственно социалистическим (антикапиталистическим) устремлениям и тенденциям движения. Именно поэтому наряду с компартиями, «по обе стороны» от них возникают революционно-националистическое и ультралевое течения.
Данное объяснение может служить основой для различных политических установок и прогнозов. Согласно одному из таких прогнозов, рассмотренная историческая ситуация определяется спецификой переживаемого переходного периода: Восток с антиколониальными национальными революциями покончил, а до социальных еще не дорос. Отсюда пауза, преобладание эволюционных процессов, которое, однако, неминуемо сменится полосой революций, порожденных грядущим структурным кризисом. В других случаях, напротив, делается вывод о том, что в послеколониальный период прогрессивная, антиимпериалистическая роль национально-освободительного движения проявляется лишь в его непосредственной экономической и внешнеполитической конфронтации с политикой империалистических держав, а социальные, революционные, социалистические тенденции его развития уже не имеют или вообще не имели особого значения. Подобный вывод редко формулируется прямо, но он, по сути, присутствует в концепциях, разрабатывавшихся на противоположных концах евразийского материка.
Бесспорно, «объяснение отсталостью» базируется на важ311


нейших объективных реальностях развивающихся обществ середины и конца XX в., и ряд ключевых элементов должен быть использован при дальнейшем анализе. Но не менее верно и другое: данная схема не дает ответа на вопрос о том, почему стали возможными многочисленные революции, которые все же произошли в развивающихся странах, в том числе и в послеколониальный период, чем объясняется своеобразие динамики этих революций. Не объясняет эта схема в полной мере и «механизм сцеплений», соединяющий экономическую отсталость развивающихся стран с изъянами революционного движения. И наконец, она мало пригодна для латиноамериканской ситуации, представляющей собой своего рода «тест» для схемы в целом.
Действительно, если корень зла лишь в социально-экономической отсталости или в культурно-цивилизационном своеобразии общества, то современная Латинская Америка, которая по уровню социально-экономического развития превосходит Россию начала XX в., а по характеру цивилизации достаточно близка к периферийной Европе, должна была бы продемонстрировать совершенно иную, нежели в Азии и Африке, равнодействующую борьбы революционной, эволюционной и контрреволюционной тенденций. Казалось, можно было бы ожидать здесь ситуацию, для которой характерна ярко выраженная социальная гегемония пролетариата и политическое руководство компартий революционным процессом. Между тем, как мы видели, реальная ситуация на континенте — спустя полвека после начала кризиса структур и через двадцать лет после победы здесь первой социалистической революции — не отличается столь резко от афро-азиатской. Уже одно это делает необходимым дальнейший анализ проблемы, при котором отсталость не может быть единственным или даже главным объяснением.
Основные изъяны революционного движения в Латинской Америке находятся, как мы видели, в социальной сфере, связаны с особенностями социального бытия и сознания трудящихся. Особое значение имеет то обстоятельство, что в массовом сознании моменты, порожденные пережитками предшествующих капитализму форм социальной организации или присущие ранним формам его развития, — клиентелизм, вера в «патрона», цеховщина, экономицизм и т. д. — непосредственно смыкаются с демобилизующими, деполитизирующими элемента-' ми, связанными с воздействием современнейших, «свежеимпортированных» из центров системы тенденций — от «позднекапиталистического» реформизма до ударного воздействия «mass media» и миражей «общества потребления». Эта плотная стыковка архаических и новейших тенденций и элементов массового сознания происходит напрямую, «через голову» не созревших полностью или оказавшихся прерванными процессов промежуточной эпохи (периоды наиболее четко выраженных 312


форм классового сознания, классовой борьбы, народных революций).
В большинстве стран континента замедленный й зигзагообразный характер развития классового сознания и классовой борьбы пролетариата, обусловленный в .значительной мере объективными особенностями исторической эволюции общества, привел к тому, что уровень этого сознания и этой борьбы оказался здесь качественно иным, чем в Европе на параллельной фазе социально-экономического развития.
Одновременно учет правящими кругами опыта истории, новые возможности и императивы капиталистического развития, в частности связанные с особой ролью государства, расширили в Латинской Америке русло эволюционного развития, процесса «модернизации структур». Некоторые проблемы и противоречия, стихийное накопление которых в прошлом вело к относительно быстрому созреванию объективных предпосылок революционного взрыва, в Латинской Америке получили временное решение в рамках эволюционных процессов. Это не только порождало реформистские иллюзии среди масс и в политической оппозиции, но и привело к растягиванию кризиса, к снижению революционного потенциала отдельных его этапов.
В итоге в решающих фазах структурного кризиса в условиях зрелости революционной ситуации общего типа и наибольшей уязвимости буржуазной власти гегемония пролетариата в революционном движении чаще всего не реализовывалась. В одних случаях внутренние слабости рабочего движения не позволили пролетариату стать авангардом революционной борьбы; в других пролетарский авангард по тем или иным причинам оказался не в состоянии объединить вокруг себя массы, объективно противостоящие зависимости и диктатуре, органически увязать свою классовую борьбу против буржуазии с иными— социальными, демократическими, национальными — импульсами процесса п.
До сих пор мы говорили о Латинской Америке. Нетрудно, однако, заметить, что отмеченное взаимодействие особенностей исторической эволюции развивающегося общества, отнюдь не сводимых к отсталости, и слабостей революционного движения, с нарастающей силой ощущается и в других регионах развивающегося мира.
Речь идет прежде всего о вопросах, связанных с отношениями масс и государства, соотношением реформ и революции, с «устойчивостью неустойчивости» — длительностью кризисных ситуаций 12. Представляется, что именно сочетание новых, модернизирующих элементов со спецификой отсталости делает современные социально-политические структуры большинства афро-азиатских обществ относительно устойчивыми перед лицом дестабилизирующих тенденций, не дает в течение длительного времени сложиться органическому комплексу предпосылок для социальной революции 13.
313


Частичные преобразования, элементы и блоки модернизации— от транзисторов в трущобах до реальных успехов в образовании и здравоохранении, от раздутых штатов в новом госаппарате до гражданских свобод и официальной оппозиции, от современной армии до подкармливаемых профсоюзов, от массовой миграции в города до «зеленой революции» и островков тяжелой промышленности, от элементов децентрализации власти до квазисоциалистических лозунгов — все это, как мы видели, не решает ни одной из коренных проблем развивающихся стран. Больше того, в конечном счете развитие этих процессов повышает общую социальную напряженность. Но эти частичные процессы резко замедляют и затрудняют формирование «критической массы» социальных противоречий, их органическое сочетание с процессами политического и идеологического плана, с кристаллизацией элементов гегемонии (социальной, политической и идеологической) в лагере сил, выступающих против режима. Одновременно в том же направлении воздействует макроклассовый, конгломеративный принцип формирования блока, противостоящего господствующему, развитие политического сознания в значительном отрыве от сознания социально-классового, отставание последнего [209, гл. 8, 9].
В итоге деформируются процессы, которые в Европе в XIX— XX вв. определяли динамику революционного развития: от обострения социально-политических противоречий к революционной ситуации структурного типа, к непосредственной революционной ситуации, к революционному взрыву, к победе революции.
Впервые эта тенденция проявилась в историческом развитии Латинской Америки во второй трети века. В послеколониальных обществах Азии и Африки она действует намного сильнее вследствие их большей отсталости, аморфности общественных структур, многоукладности, специфичности культурно-цивилизационной традиции.
В большинстве развивающихся стран как структуры отсталости и самобытности, так и последствия модернизации в течение длительного срока служат своеобразными «волнорезами», не дающими народному недовольству подняться слишком высоко, превратиться в мощное, единое, целеустремленное движение. Элементы блокирования возникают в каждом звене того процесса революционного развития, о котором только что говорилось. Процессы экономической и социально-экономической эволюции не всегда становятся в Азии и Африке непосредственно определяющими развитие социально-политической классовой борьбы. Глубинные тенденции экономического и социального плана тормозят здесь (в отличие от Латинской Америки) кристаллизацию зрелой революционной ситуации общего типа. Особенности социально-политических процессов, деформации развития классового сознания и классовой борьбы снова и снова препятствуют перерастанию политических кризисов 314


и недовольства масс в непосредственную революционную ситуацию со всеми тремя ее классическими признаками и в революцию. В каждый данный момент наличие одних предпосылок и элементов революционного процесса в той или иной мере нейтрализуется незрелостью других. Процесс приобретает крайне растянутый, длительный характер, что, в свою очередь, еще более затрудняет формирование того, что можно было бы назвать критическим потенциалом исторической ситуации.
Особенно важно то, что тенденции, о которых шла речь, выступают как важнейший фактор, гасящий инерцию антиколониальной борьбы, антиколониальных революций. Между тем преемственность целей, лозунгов, умонастроений, форм борьбы антиколониального этапа движения и этапа национально-демократического исключительно важна для развития современного национально-освободительного движения, в значительной мере именно вследствие дезинтегрированности социальных импульсов. Прерывая поступательное развитие национально-освободительного процесса, эта блокировка выступает вместе с тем как важнейший фактор эволюции развивающихся обществ по капиталистическому (госкапиталистическому, правоэтатистскому) пути.
На примере Латинской Америки (и отчасти Тропической Африки) мы видели, как конкретно взаимодействуют факторы отсталости и зависимой модернизации, затрудняя и «дезорганизуя» процесс созревания социальной революции в его классических формах 14.
Особую роль играют в этом механизме отношения «власть (государство) — массы», столь отличные от тех, которые складывались на параллельных (по уровню экономического развития) этапах общественной эволюции стран Европы.
В условиях, когда конфликты антиколониальной, а в большинстве случаев и «антиинтервенционистской» фаз движения остались позади; когда классовая борьба в деревне утратила былую определенность и (или) остроту, а в городах еще не приобрела ее; когда иные направления и импульсы социальной борьбы слишком часто гасятся, нейтрализуют друг друга или не носят объединяющего различные слои народа характера, особое значение приобретает борьба демократическая. Ее объектом непосредственно является государство, его деятельность и политика. В прошлом она также играла огромную, подчас решающую роль: достаточно вспомнить о роли борьбы против царизма и фашизма в развитии революционных процессов на востоке и юге Европы в первой половине века. Тем большим потенциалом обладает демократическая борьба в развивающемся мире, где именно вокруг «ответственного за все» государства создаются главные поля социального и политического напряжения.
Однако сегодня в большинстве развивающихся стран отношение масс к эксплуататорскому государству сугубо неодно315


значно. Как правило, оно достаточно далеко от той непримиримой, классовой, по-существу, враждебности, которой характеризовалось отношение пролетарских и плебейских масс к власти на ранних фазах капиталистической государственности в Европе. Там отношение к государству было важнейшим фактором сближения сознания городских масс с сознанием авангарда, здесь до определенного момента — разрыва между ними. В Европе этот фактор почти всегда усиливал социальную напряженность в обществе, в развивающихся странах, во всяком случае в периоды эволюционного развития, скорее ослабляет ее. И это естественно. Генетические связи национального государства с процессами антиколониальной борьбы, последующий учет правящими кругами европейского опыта, отражение в их деятельности общенационального интереса — все это обусловливает иной, нежели в предындустриальной или индустриализирующейся Европе, облик государства в развивающихся регионах и особенно его образ в массовом сознании. Государственный Янус до поры до времени оказывается повернутым к массам своим ликом «подателя благ» (или во всяком случае так воспринимается ими) в большей мере, нежели ликом угнетателя и эксплуататора 15.
Разумеется, такое положение неустойчиво, постоянно изменяется. Подчас оно сменяется такой ненавистью масс к режиму, какой классический Запад не знал. И все же таким, как в Европе на параллельных фазах развития, отношение масс к государству в большинстве развивающихся стран, по-видимому, не станет. Неприятие того или иного конкретного режима не изменяет в массовом сознании ранее сложившийся «образ» государства как такового.
В наибольшей мере, по сравнению с Европой, этот фактор модифицирует процессы созревания классового сознания и классового действия городского пролетариата. Идейно-психологическому комплексу «освобождения своею собственной рукой» здесь подчас противостоят сильнейшие элементы упования на «бога и царя», т. е. государство, на харизматических «героев», его возглавляющих, на действия формирующихся под государственной эгидой буржуазно-реформистских, популистских межклассовых коалиций. В то же время кристаллизацию классового сознания пролетариата подчас затрудняет и сама нынешняя роль государства в экономике развивающихся — в том числе и по капиталистическому пути — стран. Ведь именно через наглядное противопоставление себя буржуазии, «хозяевам» всегда происходило осознание рабочими своей принадлежности к определенному классу, своих коренных интересов, закономерностей классовой борьбы, своей исторической миссии. В новых условиях цикл классового воспитания жизнью оказывается незавершенным, а чаще он оказывается деформированным на обоих уровнях — политическом и социально-экономическом. При этом отпечаток, наложенный на социальную общность перио316


дом ее становления, делается затем устойчивым элементом культурно-психологической и политической традиции. И в этом качестве воздействует на историческое развитие многие годы и десятилетия.
Отчасти по тем же причинам нередко возникает и обратная ситуация, о которой мы уже говорили (см. § 2 гл. 2). Поскольку государство «отвечает за все», то в условиях, например, экономического кризиса режим, проводящий в целом прогрессивную политику, может стать объектом общего и концентрированного недовольства масс, которое активно, демагогически используется реакционными силами. Левые же группы, как правило более слабые и к тому же проводящие, даже если они находятся в оппозиции, нюансированную политику, оказываются в худшей ситуации. Результат оказывается тем же: массовое сознание и сознание революционного авангарда, позиция различных социальных групп — потенциальных участников народной коалиции, различные прогрессивные тенденции борьбы (например, демократические и антиимпериалистические) оказываются еще более разъединенными.
Подобно механизму связи в системах «государство — массы», «государство — пролетариат» в процессе общественного развития функционирует и ряд других: «пролетариат — урбанизация», «массы — информация» и т. п. Результатом этого и становится частичная блокировка революционной тенденции развития, моменты ее относительной слабости как перед лицом тенденций эволюции (или стагнации), так и во фронтальной борьбе против контрреволюции. Слабость классового действия пролетариата, его гегемонии отнюдь не всегда компенсируется размахом и единством борьбы народной коалиции; и, наоборот, неразвитость социально-политического сознания и действия народного большинства, как правило, не преодолеваются пока борьбой «революционного класса, способного претворить пассивное состояние гнета в активное состояние возмущения и восстания» [50, с. 301].
Разумеется, в той мере, в какой в данном анализе за эталон принимаются революционные процессы в обществах иного типа развития, та постановка проблем, о которой только что говорилось, является несколько условной16. Однако факты и процессы, которые она фиксирует, представляются вполне реальными. Как результат их осмысления и рождается еще одна гипотеза, которая, объясняя происходящее, может стать носителем сугубо различных прогнозов на будущее. Эта гипотеза исходит из того, что трудности революционного движения в развивающемся мире связаны с устойчивыми, долгосрочными чертами социальной эволюции и социально-политической, классовой борьбы в послеколониальном, зависимом обществе, а не с особенностями той или иной фазы этой эволюции.
Буржуазные ученые, особенно консервативного, проимпериалистического направления, прямо связывают эти черты с гос317


подством и устойчивостью традиционалистской тенденции и делают отсюда вывод о «внешнем происхождении» революционных движений, об их неорганичности подлинным тенденциям национального развития и т. д.
Марксистская же наука ставит вопрос по-иному, связывая специфику классовой и революционной борьбы в послеколониальных обществах с воздействием отношений зависимости и с общей характеристикой формационного развития этих обществ, в частности с принципом альтернативности развития [209, гл. 1, 3]. Марксисты подчеркивают глубоко объективный, не зависящий от чьей-либо сознательной воли характер революционной тенценции национально-освободительного движения [85, с. 30— 31] и его огромный потенциал; указывают на реальное нарастание и углубление социальных противоречий во всех сферах общественной жизни развивающихся стран, на рост — пусть и замедленный, непрямолинейный — рядов пролетариата и его роли; на победы, уже одержанные национально-освободительным движением, вопреки всем изъянам, о которых шла речь.
Все сказанное вновь приводит к выводу об объективной альтернативности общественного развития в освободившихся странах: вопрос о том, где пройдет на данном историческом этапе равнодействующая революционной альтернативы развития и различных противостоящих ей вариантов общественной эволюции или инволюции, решит лишь конкретное развитие социально-политической борьбы 17. Об этом же говорит и сравнительный анализ опыта победоносных национально-освободительных революций и преобладающих сегодня тенденций движения.
При каких объективных условиях, через действие каких дополнительных импульсов революционные тенденции антиимпериалистического, некапиталистического развития становились определяющими, а факторы их блокировки — нейтрализованными?
Объективные условия, о которых идет речь, создавались прежде всего развитием революционных процессов антиколониального, антифеодального и антикапиталистического типов.
В первом случае предпосылки победы революции вызревали, как правило, в длительной вооруженной борьбе, в ходе которой рос и закалялся авангард, отсеивались промежуточные силы и, главное, резко поднималась активность масс. Такая бескомпромиссная борьба против очевидного, национального врага обладала наибольшим мобилизующим и объединяющим потенциалом. Она открывала перед революционным авангардом дорогу к крестьянским и плебейским массам, отнюдь не всегда проникнутым социальным (и тем более социалистическим) сознанием, а затем создавала оптимальные условия для завоевания им власти и утверждения нового пути развития.
318


В революциях антифеодального (и до известного предела антиолигархического) типа важнейшим объективным фактором деблокировки революционного процесса стала социальная борьба крестьянства. Именно она придала массовость и устойчивость низовому элементу движения, особенно там, где эта борьба оказывалась сопряженной с элементами антиимпериалистического движения.
Наконец, в ситуациях кубинского типа победе революции в наибольшей мере благоприятствовало сочетание демократической и антиимпериалистической направленности и программы борьбы, вооруженной ее формы, последовательной революционности ее политического авангарда и определенного уровня классового сознания пролетариата18.
Эти факторы непосредственно определялись основными чертами исторической ситуации, которую переживало данное общество. Они дополнялись некоторыми иными моментами, которые объективно благоприятствовали революционному развитию, повышению влияния пролетариата и (или) партий, руководствовавшихся его идеологией, облегчали борьбу последовательно революционных сил за власть. Это:
1) особая роль, которую играли в освободительном движении многих стран развивающегося мира отряды немногочисленного, но революционного раннего пролетариата — анклавного (горнодобывающего, плантационного, транспортного), ремесленного, иммигрантского. Речь идет о ситуации, оборотной стороной которой была общая малочисленность пролетариата, его концентрация в столицах и нескольких изолированных очагах внутри страны, слабая его связь с большинством населения;
2) острейшие региональные и глобальные вооруженные конфликты между господствующими империалистическими державами или их местными контрагентами;
3) слабость местной буржуазии и, главное, государственного аппарата, служащего интересам местных или чужеземных эксплуататорских групп, полное преобладание центробежных тенденций среди этих групп;
4) определенные элементы растерянности и метаний империализма в борьбе против национально-освободительного движения в послевоенный период.
С начала 60-х годов действие всех этих моментов стало ослабевать. Ареал революционных процессов антиколониального и антифеодального типа, наиболее благоприятных для формирования социально-политических предпосылок непосредственно революционного движения широких народных масс, сегодня ограничен одной-двумя странами Юга Африки и тремя-четырьмя странами Ближнего Востока. Напротив, все более обширной становилась зона, где острие революционных процессов национального освобождения объективно направлено против неоколониализма и «зависимо-этакратических» режимов капитали319


стической ориентации. Исторический опыт свидетельствует, что подобные процессы обладают несомненной материальной базой, однако в той мере, в какой данная историческая ситуация оказывается «оторванной» от предшествующего этапа антиколониальной борьбы, революционные движения развиваются медленно, зигзагообразно, трудно. Особую сложность представляет в данной ситуации вовлечение в революционные процессы масс и завоевание гегемонии последовательно революционными сидами.
Правда, в течение двух десятилетий происходящие сдвиги частично нейтрализовывались воздействием столь разнопорядковых факторов, как зрелость структурного кризиса в Латинской Америке, вьетнамская фаза политики империализма, развитие и победа последних антиколониальных и антифеодальных революций. Однако в большинстве тропических регионов «чрезвычайные», «ситуационные» обстоятельства, которые обусловливали ранее возможность и необходимость наиболее прямых путей к революционно-социалистической власти, сужались или исчезали вообще. На первый план выступали объективные потребности и возможности развития, связанные с глубинными, устойчивыми особенностями экономических, социальных, культурно-психологических структур большинства послеколониальных обществ.
Именно в эти десятилетия стало очевидным, что процесс перерастания борьбы против колониализма и его пережитков, против империалистических интервенций и «традиционного неоколониализма» в цельную и последовательную борьбу против империализма как системы зависимости, органично и неразрывно связанную с процессами социалистического переустройства общества, ни в коей мере не является стихийным, гарантированным историей. Поляризация социальных сил и глубинных тенденций общественного развития сужает социальное русло процесса перерастания. В том же направлении воздействует и дифференциация сил и тенденций, представляющих различные варианты альтернативы зависимого капиталистического развития. В подобной ситуации элементы пассивности в политике антиимпериалистических сил создают совершенно реальную угрозу изоляции и поражения революционной тендендии движения.
Все это сказалось, как мы видели, и на судьбе «первого поколения» режимов социалистической ориентации. Надежды на то, что сам ход событий будет усиливать позитивные, социалистические элементы данной системы общественных структур в ущерб негативным, не оправдались. Напротив, выявилась способность последних ассимилировать первые в результате сочетания процессов перерождения госсектора, части правящих трупп и переворота в условиях относительной пассивности масс и фактического отсутствия сопротивления левых, антиимпериалистических сил.
320


Будут ли факторы, блокирующие в большинстве стран Азии и Африки развитие «способности масс к непосредственной революционной борьбе» [39, с. 142], устранены в ходе индустриализации и становления капиталистического общества, по мере превращения противоречия между наемным трудом и капиталом, между пролетариатом и буржуазией в определяющее? Представляется, что связывать решение ключевых проблем революции в этих регионах в XX в. с подобным структурным сдвигом вряд ли правомерно. Во-первых, потому, что созревание здесь противоречий, о которых шла речь, и особенно адекватное отражение их в массовом, социальном сознании представляют собой, как мы видели, весьма длительный и зигзагообразный процесс. Во-вторых, как показывает опыт Латинской Америки, зрелость противоречий капиталистической формации отнюдь не означает, что революционное развитие будет здесь схоже с тем, которое известно нам из опыта пролетарских революций Европы. Этому будут постоянно препятствовать специфика формационного развития, объективное воздействие отношений зависимости и его социальные последствия, особая роль государства во всех сферах общественной жизни. Развитие же и победа революций латиноамериканского типа (народных, антиимпериалистических и антикапиталистических) предполагает активнейшую деятельность революционеров на предшествующем этим революциям этапе развития. Без этого кризис структур зависимого капитализма может и не вылиться в революцию. Данная проблема приобретает ныне особое значение для тех стран Азии и Африки, где уже вырисовываются элементы подобного кризиса (Турция, Южная Корея) или где он может стать результатом особенно быстрых темпов развития капитализма.
В целом мало вероятно, что воздействие социально-экономических сдвигов в странах Азии и Африки приведет в конце XX в. к радикальному изменению объективных условий революционного процесса, нейтрализует факторы блокировки. Ни рост производительных сил, промышленности, рабочего класса, ни, напротив, накопление «в социальных отстойниках» города и деревни масс маргиналов; ни рост грамотности и интеллигенции; ни обострение экономических и политических разногласий между различными секторами господствующих классов и групп и между ними и империализмом сами по себе в большинстве случаев не создадут предреволюционной ситуации европейского типа, в которой непосредственное действие объективных факторов приводит к революционной развязке.
По сути, так же стоит вопрос и в отношении большинства стран Латинской Америки. Здесь качественные сдвиги в исторической ситуации, которые произойдут в результате стихийного развития событий, т. е. без решающего вклада левых сил в развитие исторического процесса, вряд ли создадут более благоприятные, чем прежде, условия для развития революци-
И 3₽к. 1347 О01


онной борьбы. Уже отмечалось, что общества континента находятся на решающих рубежах структурного кризиса. Бесспорно, империализм и его местные союзники попытаются в 80—90-е годы навязать свой вариант выхода из кризиса. Если это им удастся, краткосрочные и среднесрочные возможности революционных сил могут резко сократиться. Испания и Мексика 1940—1975 гг. послужат в этом случае приблизительными моделями ситуаций, в которых придется действовать этим силам.
Наконец, нынешние тенденции свидетельствуют о том, что в ближайшее время не следует, по-видимому, ожидать радикального изменения внешних условий развития национальноосвободительного движения. В 80-х годах оно стало непосредственной мишенью общего, фронтального, ставящего под угрозу саму судьбу человечества военно-политического контрнаступления правящих кругов США. Весьма противоречиво и то воздействие, которое оказывает на развитие революционного процесса ухудшающаяся в большинстве тропических регионов экономическая ситуация. Речь идет, по-видимому, о длительном и мучительном процессе, порожденном структурным кризисом, который переживает ныне мировая капиталистическая система. Именно массы развивающегося мира несут главные его издержки. В ряде стран положение близко к катастрофическому. И взрывы народного возмущения, и военные перевороты, и национал-реформистские маневры правящих кругов не заставили себя ждать.
Однако, во-первых, кризис явственно грозит дестабилизацией и прогрессивным и даже революционным режимам развивающегося мира. Во-вторых, в ряде случаев он оборачивается и деполитизацией раздавленных нуждой масс. В-третьих, события 30-х годов в Европе свидетельствуют о том, что кризисную ситуацию смогли использовать силы крайней реакции. И ультралевые установки типа <чем хуже, тем лучше» неприемлемы для подлинно революционных сил не только по принципиально гуманистическим мотивам. Ставка на то, что дальнейшее ухудшение экономического положения масс развяжет стихию народного восстания, создаст зрелость революционной ситуации, откроет путь к победе революции, может при определенных условиях обернуться тяжелейшими поражениями революционного движения в развивающемся мире, не говоря уже о том, что развитие кризиса в 1980—1983 гг. серьезно ухудшило позиции развивающихся стран в их отношениях с империалистическими центрами.
В итоге ни нарастание многообразных социальных противоречий, ни их взаимодействие с конфликтами, порожденными зависимостью, не создают в большинстве случаев зрелости и интегрированности предпосылок революции. Сказывается отсутствие или слабость в послеколониальном развивающемся обществе того, что можно было бы назвать постоянной направляющей революционного процесса. Речь идет о своеобразной 322


оси, вокруг которой устойчиво группируются все социально-политические процессы данного общества, подобно тому как они группировались вокруг борьбы рабочего класса против буржуазии в Европе или вокруг конфликта между угнетенными нациями и метрополиями в период антиколониальной революции на Востоке.
Означает ли сказанное, что успешное развитие революций национального освобождения в направлении их стратегических целей становится в конце XX века менее вероятным? Что объективно неизбежные, порожденные «издержками капиталистической модели модернизации (как в ее ,,демократической“, так и в откровенно авторитарной форме)» [165, с. 141] и усиливаемые углублением кризиса мирового капитализма вспышки и взрывы народного движения будут подавлены блоком империализма и местной реакции?
По нашему мнению, этой тенденции противостоят не только общие закономерности развития национально-освободительной и в нарастающей мере классовой борьбы, но и два более конкретных фактора.
Один из них объективный. Это роль и потенции народной демократической борьбы. В предшествующих главах проблема народа (народного блока) рассматривалась под углом зрения общих закономерностей альтернативного развития стран Азии, Африки и Латинской Америки, социально-экономической базы данной социально-политической общности (макрокласс трудящихся), специфики ее конституирования и исторического действия. Здесь же остановимся на роли народного фактора в революционных процессах развивающегося мира.
В принципе мы согласны с постановкой данного вопроса в работе Б. И. Коваля [168, с. 14]19 и в признании решающего значения народного фактора в революционной борьбе 70-х годов, и в категорическом отказе от сведения «народного» к «мелкобуржуазному», и в констатации преимущественно демократической, антидиктаторской направленности революционной народной борьбы. Именно последнее обстоятельство следует подчеркнуть в связи с интересующей нас проблемой деблокирования. Действительно, в отличие от иных противоречий, лежащих в основе современной народной борьбы, антагонизм «народ — блок власти» в определенной и достаточно закономерной для развивающегося общества ситуации обладает тем, что можно было бы назвать фокусирующим потенциалом. Это — оборотная сторона авторитарного всеприсутствия государства в развивающемся обществе, прямое следствие того, что группы власти — и в своем собственном, привилегированном и господствующем социальном бытии, и представляя долговременные интересы частнособственнических классов (тенденцию зависимого развития) — сосредоточивают весь потенциал народного недовольства против себя. Это происходит вопреки тому сложному, неоднозначному, противоречивому отношению масс к го11
323


сударству, о котором говорилось выше, а частично именно в силу этого отношения, неразвитости гражданского общества и т. д.
Там, где глубинные массы послеколониального общества поднимались на борьбу, ее острие почти всегда было направлено непосредственно не против частнособственнических классов, той или иной конкретной правящей партии или империализма, а против политической системы, режима, государства20. Именно антагонизм и конфронтация масс с авторитарной властью (традиционной олигархии, проимпериалистических кругов, фашизма, военной верхушки и т. д.) чаще всего конституируют народный блок как реальность. Накал борьбы против диктаторских режимов, особенно против режимов личной власти, коррумпированного государственного аппарата способен на определенной фазе революционного развития нейтрализовать те его изъяны, о которых шла речь выше- Мобилизующие и объединяющие возможности такой борьбы вслед за революциями на Кубе и Эфиопии показали Иран и Никарагуа 1979 г.
При соответствующем политическом руководстве победа народного блока в демократической антидиктаторской борьбе, разрушение военно-репрессивного аппарата «блока зависимости» становятся решающим шагом на пути утверждения революционной, социалистической альтернативы развития. Антиимпериалистическая, демократическая, с нарастающим социальным элементом, «опосредованно-антикапиталистическая» революционная борьба народа представляется и главным пока направлением борьбы классов в послеколониальном развивающемся обществе, и основным уже направлением развития революционного национально-освободительного движения в этом обществе.
Однако сказанное не решает еще проблемы. Ведь демократическая борьба в меньшей мере, нежели борьба социальноклассовая или даже антиколониальная, является продуктом спонтанного развития общественных противоречий. Тем более в современных развивающихся обществах. Сочетание силы традиции, националистической демагогии, клиентелярной практики с новейшими методами социального и идеологического манипулирования дает правящим группам и господствующим классам достаточно эффективные средства воздействия и для «дезактивизации» масс в предкризисный период, и для выхолащивания революционного, антикапиталистического потенциала демократической борьбы на этапе падения диктатур. Вновь встает вопрос о том, как преодолеть «фактор блокировки». В этой связи и обнаруживается вся важность проблемы, от которой мы до сих пор абстрагировались.
Как известно, и в прошлом не одни только особо благоприятные объективные условия делали возможной победу национально-освободительных революций. Другим необходимым условием для этих побед была «компенсация» дезинтегрированности 324


объективных предпосылок процесса особой ролью субъективного его фактора. В частности, изъяны социального руководства революцией, преобладание в нем непролетарских элементов, первоначальная слабость массового движения и т. д. на определенное время как бы нейтрализовались силой, активностью, целеустремленностью ее политического руководства (революционная партия — авангард, «идеальный пролетариат», по выражению А. Кабрала21). Все сказанное выше может рассматриваться как обоснование вывода о том, что в ближайшие десятилетия в большинстве стран и регионов развивающегося мира значение и удельный вес субъективного фактора революционного движения еще более возрастут.
§ 3. Специфика субъективного фактора в революционных процессах развивающегося мира. Роль политического авангарда
В работах акад. Е. М. Примакова впервые в советской литературе поставлен ряд острых проблем, связанных с дезинтегрированностью развития революционного процесса в странах Азии и Африки. Субъективный фактор революции трактуется в этих работах как «узкое место» процесса; указывается на его отставание от процессов созревания революционной ситуации. Первое представляется нам верным, второе — нет. Ибо, как уже отмечалось, несомненное обострение социально-классовых противоречий, как правило, не приводит в развивающихся странах к формированию зрелых революционных ситуаций. Иначе говоря, основная слабость революционных процессов носит здесь объективный характер. Историческая же роль субъективного фактора революции в развивающихся странах прежде всего в том и состоит, чтобы нейтрализовать объективные факторы блокировки и застоя, нарушить равновесие процессов аккумуляции и дезаккумуляции противоречий, кристаллизовать эти противоречия в революционную ситуацию. В этом одна из труднейших специфических задач революционного авангарда в развивающихся странах, призванного «научить» не только революцию, но и процесс ее созревания (см. [24, с. 4]). Эту задачу авангард решает, проходя по достаточно узкому гребню между пропастью бунтарского волюнтаризма и трясиной «выжидающего» конформизма.
Вот почему за кажущейся абстрактностью расхождений с позицией Е. М. Примакова (ведь в обоих случаях признается, что недостаточная зрелость субъективного фактора решающим образом тормозит развитие революционного процесса) стоят некоторые ключевые проблемы революционной практики, связанные с инверсионным характером утверждения социалистической альтернативы в развивающемся мире. Речь о них уже шла в предыдущей главе в связи с проблемой соотношения между
325


кристаллизацией классового сознания пролетариата и завоеванием власти революционно-социалистическими силами. Если в Европе превращение пролетариата в «класс для себя» предшествовало свержению власти буржуазии, то в революциях развивающегося мира ликвидация эксплуататорской власти, действия революционного государства играют, как правило, решающую роль в становлении классового сознания и гегемонии пролетариата. Схожая инверсия имеет место и в соотношении более общих факторов развития революционного процесса. Для революций в Европе правилом было созревание субъективного фактора на базе относительной зрелости объективных условий революции. В развивающихся странах налицо сильнейшие элементы обратной связи: без воздействия авангарда зрелость и особенно интегрированность объективных условий, необходимых для начала революций, а не только для ее победы, чаще всего не приходит. И об отставании субъективного фактора революционного движения правомерно говорить, сравнивая его не столько с большей зрелостью объективных факторов (как это не раз делал В. И. Ленин в России начала XX в.) [15, с. 13; 14, с. 14—15; 13, с. 363—364; 16, с. 28, 33, 45, 52; 17, с. 264— 265; 19, с. 223], сколько прежде всего с его специфической функцией по развитию этих последних. .
Не отдает ли, однако, подобная постановка вопроса волюнтаризмом, стремлением перепрыгнуть через этапы, через рамки объективно возможного? Думается, что нет. «Безусловно, объективные условия ставят деятельность общественных сил в определенные границы... Конкретная историческая среда в основном определяет не только направления, но и формы исторической деятельности общественных сил. Но эти границы не из бетона и стали. Они могут быть раздвинуты мужеством, волей, самоотверженностью, энтузиазмом, сознательностью субъективных сил социального прогресса. В любой исторической ситуации существует мера реализации возможного, которая варьируется в определенных рамках. В революционные периоды, когда резко увеличивается объем массы людей, участвующих в политике, эти рамки тоже расширяются» [172, с. 75—76]. Мы полностью согласны с этой мыслью Ю. А. Красина. Добавим лишь, что в развивающихся странах эти рамки весьма широки и в предреволюционный период.
В любом случае представляется несомненным, что в силу объективных закономерностей современного этапа борьбы сознательные, активные, целеустремленные действия революционных партий и организаций в большей, чем когда-либо, мере выступают как обязательное условие развития национально-освободительного движения.
Важно, однако, уточнить, что вкладывается в понятие «действия революционных сил». Суть проблемы, как ее ставят сегодня многие революционеры развивающегося мира22, состоит в том, чтобы последовательно антиимпериалистические силы 326


выступили как реальная альтернатива нынешним правящим группам и политическим режимам фашистского и консервативного, термидорианского и национал-реформистского толка. Решающим же условием этого выступает готовность и способность левых сил к завоеванию и осуществлению власти. Без этого ни самые доходчивые или звонкие лозунги, ни самые разработанные или радикальные программы, ни участие в широких коалициях, ни проведение поддерживаемыми реформистскими режимами отдельных прогрессивных мероприятий, ни рост влияния левых в массах, ни все эти факторы, вместе взятые, не откроют дорогу народной революции.
Сказанное никоим образом не означает недооценки задач борьбы за непосредственные интересы трудящихся, против неоколониалистской эксплуатации и империалистической агрессии. Политика нынешней администрации США сделала эти задачи и цели важными как никогда. Бесспорно и то, что авантюристические, неподготовленные, неадекватные исторической ситуации или политической конъюнктуре попытки овладеть властью обернутся трагедией движения, а «ультрареволюционные» призывы и декларации могут привести в этих условиях лишь к дискредитации идей социализма, диктатуры пролетариата и революции 23. Во многих странах развивающегося мира возможны ситуации отлива массового движения, времена «застоя, реакции, распада», когда революционным силам предстоит «научиться „говорить по-немецки“, т. е. действовать медленно... систематически, упорно, двигаясь шаг за шагом, завоевывая вершок за вершком» [41, с. 50]. Однако в концепциях, о которых говорилось выше, речь идет не о той или иной конкретной тактике, лозунге и не об общей программе «овладения властью в кратчайшие сроки». Но о том, чтобы силы, составляющие последовательно антиимпериалистическое ядро национально-освободительного движения, используя «всякую, даже реакционную почву для борьбы за революцию», помнили «о борьбе за наилучшую возможную почву деятельности» [34, с. 159]; чтобы они первыми вставали «на непосредственно-революционный путь» и последними его покидали «для других, более „будничных“, более „обходных“ путей» [34, с. 152]; покидали «лишь тогда, когда исчерпаны все возможности, когда нет и тени надежды на более короткий путь» [34, с. 160]. Речь идет о том, чтобы при решении, каждого конкретного вопроса в многообразных ситуациях развивающегося мира не упускалась из виду стратегическаяадель революционеров: завоевание масс и власти в рамках овременного (а не «неопределенно-завтрашнего») историчесэтапа.
‘-^¿тратегии революционного преобразования действительности противостоят, в том числе и в рамках национально-освободительного движения, тенденции, к ней приспосабливающиеся; течения, провозглашающие единственно реалистическим курена постепенное изменение данной действительности, или противопо327


ставляющие ей совершенно неадекватные средства, или, наконец, исходящие из псевдореалыюстей.
В этой связи следует сказать о комплексе левореформистских установок, исходным для которых является положение о том, что силой — носителем тенденции антиимпериалистической борьбы (и на данном этане) остается развивающийся мир, развивающиеся страны в целом. Характерное для антиколониального этапа единство всех социальных и политических сил национального общества в борьбе за политическую независимость рассматривается в рамках этих установок как атрибут национально-освободительного процесса в целом, как непременное условие его сегодняшнего успешного развития. Растущее же несоответствие между подобными взглядами и реальным ходом события зачастую объясняется «субъективизмом» и «волюнтаризмом» революционно-социалистического авангарда. При этом все в деятельности авангарда, что не совпадает с лозунгом общенационального или регионального единства, приписывается прежде всего воздействию внешних факторов («блоковой политике», «гегемонизму» и т. п.).
В соответствующих построениях достаточно четко просматривается стремление к растворению авангарда в национальноосвободительном движении, которое, в свою очередь, растворяется в таких конгломеративных категориях, как «мировой Юг» и т. п. Подразумевается, что именно «авангардизм» левых организаций, течений, отдельных стран и режимов не дает им возможности проникнуться спецификой национальной ситуации, делает их «рабами схем и догм». Иногда прямо, иногда косвенно дается понять, что именно с этим авангардизмом связаны поражения и исторические неудачи левых сил, трудные ситуации, в которые они попадают (к последним, впрочем, подчас относится и сам факт военно-политического союза с «одним из блоков», т. е. с миром социализма). Согласно этой точке зрения, выход из положения (и «подлинная реализация своей исторической роли») предполагает максимальное приспособление к «реальным возможностям» национальной и глобальной ситуации, действия исключительно в рамках максимально широкой системы союзов; постепенность развития как искомую норму и т. п.
Нетрудно заметить, что в подобных установках отражаются, хотя и в достаточно превращенном виде, реальные важные проблемы современного национально-освободительного движения. О тех из них, которые связаны с вопросом о е^ шстве, пойдет речь ниже. На других остановимся здесь.
За призывами к умеренности революционных и особенно революционно-социалистических организаций, к нерасчлененности их исторического действия с практикой сегодняшних основных политических сил в развивающихся обществах стоят не только известные идеологические установки и внешнеполитические соображения, но и определенная интерпретация исторических су328


деб традиционного авангарда — коммунистических партий развивающихся стран.
Верно, что судьбы коммунистического движения в развивающемся мире сложились нелегко. Некоторые основные трудности, вставшие перед партиями пролетарской идеологии в докапиталистических странах, точно предсказал В. И. Ленин, другие пришли позднее24. Речь идет прежде всего о специфике, по сравнению с капиталистическим миром, объективной ситуации в странах Востока и Юго-Запада; о некоторых устойчивых и взаимосвязанных чертах социального, политического, социально-психологического развития в этих государствах. Напомним о важнейших из них.
Это, во-первых, особые трудности, с которыми сталкивается развитие сознания и борьбы пролетариата — главного и ведущего в общеисторическом, глобальном плане носителя тенденций социалистического преобразования.
Это, во-вторых, доминирующая, особенно на уровне массового сознания, идеологическая ситуация. Национализм, религия, традиционные мелкособственнические представления (или так называемая «культура бедности») в том или ином сочетании с культом «современного потребления» представляли и представляют собой идейно-психологическую оболочку, через которую крайне трудно пробиться носителям классовой, светской, интернационалистической идеологии.
В-третьих, особо жестокий, кровавый характер борьбы империализма и правящих групп развивающихся стран с революционными силами, представленными в течение десятилетий именно компартиями. Счет жертв постоянно шел здесь на десятки и сотни тысяч.
Ряд попыток преодолеть все эти барьеры политической атакой авангарда закончились в 20—30-х и в конце 40-х — начале 50-х годов тяжелыми неудачами коммунистов. В 60—70-х годах та же участь постигла в Латинской Америке и другие революционные силы, а также несколько компартий.
Верно и другое. В этих труднейших, новых для движения условиях коммунистами развивающихся стран не раз допускались ошибки. По-иному, наверное, и быть не могло. Две трети века назад В. И. Ленин предупреждал, что «перевести истинное коммунистическое учение, которое предназначено для коммуни стов передовых стран», на язык народных движений Востока, применить «общекоммунистическую теорию и практику» к новой социальной и исторической ситуации будет делом сложным, своеобразным, трудным [72, с. 300—329]. Для того чтобы «пробудить революционную активность к самодеятельности и организации трудящихся масс, независимо от того, на каком уровне они стоят» [72, с. 330], адаптация движения, руководствующегося классовой идеологией, к закономерностям социально-политической борьбы развивающегося общества должна была стать глубинной и всесторонней. Последовательный антиимпе12 Зак. 1347
329


риализм, будучи необходимой основой политического курса компартий, оказался в то же время недостаточным для сплочения вокруг коммунистов основных масс трудящихся или хотя бы всех революционных сил развивающегося общества. Путь к этой цели остается трудным. И сегодня коммунистов продолжают подстерегать соблазны легких решений: догматическая самоизоляция в рамках пропагандистской, по существу, группы или отказ от основных идеологических ориентиров.
Напомним, наконец, что и взятие власти революционными силами не решает еще ключевых противоречий развивающегося общества. Труднейшие проблемы, встающие перед этими силами, не знают быстрых решений. Попытки «взять в лоб», «волевым решением» комплекс социально-экономических проблем отсталости и зависимости не только чреваты тяжелыми неудачами, но подчас отражают давление несоциалистических, негативных, инволюционных тенденций антиимпериалистического и антикапиталистического движения и усиливают эти тенденции.
Но превращать все это в принципиальный аргумент против революционной альтернативы зависимо-капиталистическому развитию — значит возвращаться к эволюционистским установкам начала века. Между тем последующая история показала и закономерность «антиимпериалистического пути» к массовому антикапиталистическому сознанию, и возможность победы в развивающемся мире революций, возглавляемых коммунистами, и существование объективной исторической потребности в революциях подобного типа. Вместе с тем она показала и иллюзорность представлений о том, что магистральное, долговременное направление социалистического преобразования в развивающихся странах определяется ныне некими принципиально новыми формами его политического руководства.
В частности, вновь подтвердилось, что единственной силой, способной к руководству последовательной борьбой против империализма, является подлинно революционная организация авангарда, ориентирующаяся на социалистические решения, руководствующаяся марксистско-ленинской идеологией. И частые в 60-х годах утверждения, что компартии «заменимы» в этой своей роли, оказались верными лишь для тех случаев, когда другие (по происхождению, названию, тактике) организации, реально возглавившие революционный процесс, осуществляют традиционную функцию компартий, проводят во внутренней и внешней политике ту линию, которую в параллельных исторических ситуациях проводили и проводят коммунисты, реализуя ленинские установки о роли и месте авангарда в революционной борьбе. Это относится и к проблеме борьбы за власть, и к вопросам, связанным с ее осуществлением.
И наконец, реальный ход событий показал, что отказ левых от «курса на власть» на данном, неопределенно-длительном стратегическом этапе общественного развития, от самостоятельной политики, от реальной борьбы за гегемонию, от союза с
330


мировым социализмом и международным рабочим движением; политика «наименьшего зла» и т. д., не говоря уже о Конформистской линии на «обживание своей экологической ниши», нигде не привели к успехам национально-освободительное движение, взятое в целом. Подобная линия почти нигде не помогла преодолеть и те изначальные объективные трудности укоренения и развития революционного движения, о которых шла речь выше. Она не дала левым течениям пи реального и долговременного расширения влияния, ни повышения престижа и веса в сфере политической борьбы, пи подлинных союзников. И что особенно важно — она не способствовала росту политической активности и сознательности масс.
В тем большей мерс все сказанное характерно для нынешнего этапа национально-освободительного движения.
Если бы сегодня революционные антиимпериалистические силы последовали советам умерить свою политическую активность, отказаться от исторической самостоятельности, ограничить свои связи с мировым социализмом и т. д., то завтра в час решающего столкновения они не смогут выступить как гегемон движения, не говоря уже о том, что сам этот час придет намного позднее. Историческая потребность пробьет себе иные пути, но это будет сопряжено с издержками, еще большими, чем те, которыми оправдывают свою позицию сторонники «растворения авангарда».
Надеяться на всеспасающий ход событий, на то, что «дрейфующая льдина» объективного развития общества Юга сама вынесет куда надо,* левым силам развивающегося мира ныне не приходится. Объективно альтернативный характер этого развития не только открывает перед революционерами новые возможности, но и накладывает на политический авангард особые обязанности. Семь десятилетий назад, анализируя параллельную проблему двух путей капиталистического развития России, В. И. Ленин отмечал, что «нельзя предусмотреть наперед, какова будет равнодействующая... двух тенденций», поскольку «не исчерпали еще себя те объективные силы, от которых зависит решение». Но, подчеркивал он, «можно- и должнодобиться ясного сознания той и другой тенденции, добиться того, чтобы марксисты... внесли свою деятельность — в эту равнодействующую— не в виде минуса... а в виде плюса, в виде отстаиванья интересов всей эволюции в целом, ее коренных и самых существенных интересов» 25 [43, с. 169].
Опираясь на объективные тенденции, императивы, противоречия развития, но не ожидая ни зрелости противоречий местного капитализма, ни доминирующей в глобальном масштабе роли социалистической экономики, ни стихийного формирования революционной ситуации, революционеры тропических континентов стремятся нейтрализовать или ограничить «факторы блокировки»; повести массы на борьбу за антиимпериалистическую и антикапиталистическую альтернативу, «внести свою 12‘ 331


деятельность» в «равнодействующую» тенденций исторического развития. Они сознают, что укрепление мирового социализма, успехи мирного сосуществования, научно-технический прогресс, рост численности и роли пролетариата, сам ход истории будут работать на революционные силы развивающегося мира лишь в тон мерс, в какой те сами будут работать на историю.
Все сказанное выше ни в коей мере не означает умаления значения проблемы единства — ключевой в стратегии революционных сил. Дело в том, что анализ данной проблемы, как она стоит сегодня, приводит к тем же выводам о роли авангарда, субъективного фактора процесса, «властной ориентации» революционных сил, к которым мы пришли, рассматривая вопрос о «блокировке».
§ 4. Субъективный фактор революционного движения. Проблемы единства
В сложнейшей многосторонней проблематике «субъективного фактора современного национально-освободительного движения» вопрос о единстве социальных и политических участников этого движения 26 занимает центральное место. Это связано, на наш взгляд, с тремя обстоятельствами.
Во-первых, с изначально коалиционным характером главной социальной силы — носителя революционной тенденции развития (народ). С этой точки зрения вопрос о природе и границах антиимпериалистического единства равнозначен вопросу о движущих силах революции.
Во-вторых, с тем, что в условиях развивающегося мира характер новой власти обусловливается главным образом составом коалиции социально-политических сил, эту власть осуществляющих 27. С этой точки зрения вопрос о природе единства является решающим для определения характера революции.
В-третьих, с особой ролью политического авангарда революции в условиях, когда его организованная неоднородность становится преобладающей тенденцией.
Напомним, что объективная необходимость и принципиальная возможность широкого антиимпериалистического единства как на эволюционных этапах развития, так и в критических, революционных его фазах вытекают из самой природы национально-освободительного движения. В осуществлении программы национально-демократической революции в многоукладных обществах Азии и Африки, демократической, антиимпериалистической и антикапиталистической революции в странах зависимого капитализма объективно заинтересовано большинство классов и социальных групп нации. Отсюда принципиальная возможность широкого антиимпериалистического единства, ко-, торое включает силы, различные по социальной, идеологической, 332


политической, организационной принадлежности, но мере активности и сознательности участия в борьбе, а в определенных ситуациях и по той альтернативе социально-политического развития, которую они представляют.
Необходимость же единства определяется прежде всего трудностью и сложностью задач борьбы против империализма и отсталости, требующей огромных усилий и объединенной воли. Эта необходимость диктуется и тем, что не только классовая гегемония европейского типа, ио и любые другие формы однородного социального руководства борьбой против отсталости и зависимости, как правило, реализуются в развивающихся странах весьма трудно. Та ситуация вакуума классовой гегемонии, которая характерна сегодня для большинства обществ на периферии мирового капитализма, отражает, как мы видели, устойчивые особенности исторического действия и «верхов* и «низов».
Так же в конечном счете стоит вопрос об антиимпериалистическом единстве в политической сфере. Характерное для антиколониальной борьбы руководство общенациональным движением со стороны одной авангардной или общенародной политической организации, которая часто была единственным прогрессивным движением в стране, все более остается в прошлом. Современное положение в большинстве стран капиталистической ориентации и фактически во всех государствах зависимого капитализма характеризуется нарастающей тенденцией политической дифференциации, отражающей и динамику социальной модернизации, и статику традиционной разнородности структур, и разнообразие внешних влияний.
Таковы вкратце факторы, обусловливающие возможность и необходимость объединения усилий различных социальных и политических групп в рамках прогрессивной антиимпериалистической коалиции, не ставящей своей непосредственной целью утверждение власти какого-либо одного класса данного общества.
Борьба за создание и укрепление единого антиимпериалистического фронта, за осуществление им программы политических и социально-экономических преобразований, направленных против отношений и последствий зависимости, почти всегда была главным направлением, основным звеном деятельности коммунистических партий развивающихся стран. Используя зачастую иные лозунги и категории типа «национальное единство» и т. п., за ту же непосредственную цель не раз выступали и другие влиятельные политические силы.
Вместе с тем объективное содержание категории «антиимпериализм» и состав участников фронта меняются. Как на этапе антиколониальной борьбы, так и в последующий период (до 70-х годов) единый антиимпериалистический фронт понимался чаще всего как блок сил — носителей различных альтернатив развития: революционных и реформистских, левых, центрист333


ских, а порой и правоцентристских; как блок партий трудящихся и буржуазии или большей ее части, а также родственных ей слоев и даже части добуржуазных эксплуататорских групп (на антиколониальном этапе), объединенных борьбой против внешнего, империалистического господства.
В различных странах подобное единство не раз становилось важнейшим фактором развития национально-освободительных движений. Сегодня своеобразной его формой в глобальном масштабе является деятельность движения неприсоединения.
Однако сначала в странах Латинской Америки, а затем и в других регионах развивающегося мира традиционные формы, лозунги, содержание единого антиимпериалистического фронта все чаще оказывались неадекватными новым реальностям. Особенно когда речь шла о массовой борьбе, о движениях низов. Ныне ставить знак равенства между национально-освободительным, антиимпериалистическим движением и движением общенациональным правомерно лишь в единичных случаях. Чаще всего массовая борьба за коренные общенациональные цели в странах развивающегося мира развертывается сегодня как преимущественно социальная. Иногда в ходе ее подавляющее большинство народа противостоит проимпериалисгическому режиму и его непосредственной социально-политической опоре (Никарагуа, Иран и др.). В других случаях борьба эта разделяет национальное общество на две антагонистические социальные коалиции (страны Южной Америки в 1960—1970 гг.).
Отражением этих процессов стал и фактический конец эпохи «национальных фронтов» (прежде всего в Африке), и распад широких левоцентристских блоков, как фактических, так и «институционализированных», в ряде стран Азии (Индия, Бангладеш, Шри Ланка) и Латинской Америки, и определенное падение удельного веса антиимпериалистического единства (в том значении данной категории, о котором говорилось выше) в унитарных процессах при росте значимости единства левых и демократических, антидиктаторских сил.
Все это, равно как и экономический и политический кризис «средних линий», фактический крах концепций «третьего пути», — звенья единой исторической тенденции. Эту тенденцию, как мы увидим, нельзя абсолютизировать. Вместе с тем встает вопрос о ее глубинных корнях, и в частности о причинах того, почему единый антиимпериалистический фронт в традиционном толковании этого понятия предстает ныне в большинстве стран капиталистического развития лишь как пожелание или воспоминание?
Наиболее общим из факторов, объясняющих такое положение, является противоречие между объективной потребностью в широком национальном единстве, что предполагает подчинение общенациональным задачам всех прочих интересов, и столь же объективной неизбежностью развертывания внутренней, социальной, классовой борьбы в стране после достижения ею 334


независимости (что* предполагает как растущую значимость именно этих «прочих интересов», так и различное толкование «общего интереса» и особенно методов борьбы за его реализацию). Речь идет о давно установленной марксизмом закономерности развития революционного движения. «То единение разных классов, которое до известной степени всегда является необходимой предпосылкой всякой революции, не может долго продолжаться. Едва лишь одержана победа над общим врагом, как победители уже расходятся между собой, образуя разные лагери, и обращают оружие друг против друга» [8, с. 38]. Антиколониальная революция не была исключением, хотя «разъединения» вчерашних союзников не произошло в данном случае по четко классовому признаку.
Та основа, на которой создавался единый антиколониальный фронт в период борьбы за национальную независимость, начинает размываться сразу же после образования самостоятельного государства. Нет больше чужеземных солдат, правителей, чиновников, образована национальная власть. Достигнута та цель, ради которой сравнительно легко могли объединиться самые различные классы угнетенного общества. Отныне его привилегированные слои — хозяева страны, в их руках власть, они добились от бывших метрополий большей части того, чего хотели. В этих условиях антиимпериализм «верхов» быстро испаряется. Их конфронтация с Западом все в большей мере сводится к выторговыванию уступок с тем, чтобы добиться для себя «места под солнцем» или хотя бы «не в глубокой тени». Их политика — это политика компромисса и сделок в рамках системы «господства — зависимости». Они заинтересованы в притоке иностранного капитала, в современной технологии, в рынках; в ряде случаев — в военной помощи или политической поддержке империалистических держав. По этим и иным причинам противоречия правящих, прокапиталистических кругов развивающихся стран с империализмом объективно не носят антагонистического характера, сколь бы глубоким ни были их^ корни и сколь бы бурными ни были проявления противоречий.
Но и обездоленные массы зачастую не видят в монополиях, находящихся далеко за морем, главного виновника своего бедственного положения. Сложный механизм империалистической эксплуатации им непонятен. «Люди с улицы» все более склонны обвинять в своих бедах свое собственное, видимое им руководство. Чем дальше, тем в большей мере они видят непосредственного противника в местном хозяине, разбогатевшем дельце, спекулянте, ростовщике, чиновнике, выколачивающем налоги, или же в чужом племени, соседней народности, другой касте. Обостряется классовая, социальная, политическая, клановая, этническая борьба, поднимает голову трибализм, усиливается религиозная рознь. Оппозиция перечисляет список грехов правительства, правительство обвиняет оппозицию в демагогии и подрывных действиях, разрушающих национальное единство.
335


Какая же сила способна примирить эти противоречия или хотя бы отодвинуть их на второй план? Никакая аргументация и призывы не могут отменить законы социальной борьбы. Тем более трудно представить, что процесс становления отношений сотрудничества будет происходить па базе равных уступок сторон.
В итоге в обществе, где, как правило, отсутствует классовая гегемония, путь к объединению интересов лежит преимущественно через политическое насилие, через завоевание той или иной группой монополии на власть. (Нс здесь ли корни авторитарных тенденций, которые утверждаются во всех регионах развивающегося мира и, в свою очередь, повсеместно сталкиваются в последние годы с растущим демократическим или либеральным сопротивлением различных общественных сил?) Все это говорит о том, насколько объективно трудной является сегодня задача создания широких и вместе с тем сплоченных антиимпериалистических коалиций.
Но у этой проблемы есть и иной аспект. Империалистический противник, формы и механизмы его господства, его политика продолжают изменяться и в послеколониальный период.
В предшествующих работах ИМЭМО уже рассматривались подробно те процессы экономического, социального, внешнеполитического плана, которые намного усложнили расстановку сил в развивающихся странах вокруг проблем отношений с империализмом (см. [209; 210]). Это растущая социальная однородность правящих и господствующих групп наиболее развитых стран Латинской Америки и Азии и мира империализма, процессы интеграции первых во вторые, тенденции к превращению противоречий между ними в аналог межимпериалистических. Это и одновременный рост данных противоречий (Юг против Севера), дальнейшая дифференциация форм послеколониальной зависимости; от традиционного анклавного неоколониализма и государственного терроризма нынешней администрации США до «взаимовыгодных* отношений, за которые выступают просвещенные элементы европейского и межнационального капитализма.
Несомненно, в развивающихся странах налицо определенная тенденция к сужению политического фронта потенциальных противников империализма (понимаемого как система зависимости) по мере смены типов и эволюции форм зависимости (колониальная->неоколониальная->?; индустриальная->технологическая; виешняя->интериоризированная; концентрация-^ -►дисперсия зависимости и т. д.); по мере соответствующей объективной эволюции антиимпериалистической борьбы (углубление содержания, расширение целей), а также развития борьбы социальной, классовой, революционной.
Ныне силы, последовательно выступающие за капиталистическое развитие, все в меньшей мере проявляют способность 336


к борьбе против империализма (если не понимать последний как политику того или иного государства, акцию той или иной монополии). Данная тенденция во многом объясняет тот поворот вправо или резкое ослабление ряда активных социальных и политических групп, стоявших ранее на левоцентристских позициях, которым были отмечены 70-е годы.
Вместе с тем противоречия между правящими группами развивающихся стран и империалистическими державами отнюдь не исчезли. Больше того, утрачивая антагонистический характер, эти противоречия, особенно в период кризиса к «взрыва задолженности», стали более открытыми и многочисленными. Расширился круг политических сил, являющихся их: носителями, растут неравномерно, с длительными полосами «отката» возможности этих сил отстаивать конкретные, чаще всего экономические интересы в торге, а подчас и в конфронтации с империалистическими державами или монополиями.
Таким образом, объективные трудности и преграды, встающие на пути формирования или сохранения стратегической коалиции, объединяющей сторонников различных альтернатив общественного развития для борьбы за политическую и экономическую независимость, имели двойственный характер. С одной стороны, эту коалицию разрывало усиление социально-политической борьбы внутри нации, с другой — ее сужала модернизация форм империалистического господства. Совокупное и в значительной мере совпадающее воздействие этих факторов и вело к тому, что антиимпериалистическое — в точном, научном смысле этой категории — единство все более концентрировалось вокруг коалиций левых, революционных сил — носителей самостоятельной и целостной альтернативы развития28. Лишь в чрезвычайных ситуациях (особо сильный нажим империалистических держав, угроза интервенции и аннексий и т. п.) антиимпериалистический фронг реально расширяется за счет основных сил реформистского центра.
Однако то обстоятельство, что последовательно антиимпериалистическая программа уже не служит реальной^ основой для создания и деятельности коалиции, объединяющей сторонников различных альтернатив развития, не означает, что историческая почва для подобного рода коалиций в развивающихся странах вообще перестает существовать. Центробежные тенденции сосуществуют сегодня с тенденциями центростремительными, базирующимися на таком постоянном факторе, как общенациональная потребность в преодолении отсталости, дезинтеграции развития и неравноправного положения в мировой системе хозяйства, а также на новых возможностях, впервые четко обозначившихся в, середине 70-х годов. Сохранение же, а порой и усиление центростремительных тенденций, возникновение ситуации совпадения интересов и требований сугубо разнородных сил делает и сегодня возможным формирование различного рода широких «межальтернативных» коалиций. Отсю-
ЗЗГ


да естественное стремление найти новую стратегическую программу для подобных коалиций — максимально широких и вместе с тем устойчивых. Наиболее интересной в этой связи представляется концепция «единого демократического фронта», т. е. сплочения всех сил развивающегося общества, заинтересованных в осуществлении общедемократических преобразований.
Однако существование общедемократических требований, в реализации которых заинтересовано подавляющее большинство социальных групп развивающегося общества, включая значительные буржуазные слои, еще недостаточно для того, чтобы сделать вывод о возможности реального создания устойчивой социально-политической коалиции на этой базе. Слишком поразному понимают каждое из этих требований те силы, которые предположительно должны бы войти в состав коалиции, слишком различны в своей совокупности сегодняшние интересы потенциальных участников подобной коалиции, не говоря уже об интересах завтрашних.
Реально и прочно объединить (пусть на время) народ и привилегированные слои могут лишь два момента. Первый — это борьба против интервенции, и тогда патриотические, антиимпериалистические лозунги обладают значительно большей мобилизующей силой. Второй — это борьба против реакционных диктатур, деспотических режимов. И тогда речь действительно идет о демократическом фронте, объединяющем исключительно широкий круг разнородных сил; о коалиции, реально и часто складывающейся в развивающихся странах. Однако по содержанию, характеру, перспективам своей деятельности подобная коалиция не совпадает с единым демократическим фронтом, о котором говорилось выше. Не долгосрочная общедемократическая программа, а свержение диктатуры является в этом случае ключевой категорией реального единства. Не структурные, охватывающие целый этап исторического развития цели, а относительно кратковременная политическая задача объединяет участников антидиктаторской борьбы29. Как только диктатура свергнута, объединившийся против нее фронт разнородных сил закономерно распадается на устойчивые составляющие, соответствующие долговременным тенденциям социального развития и социальной борьбы. И проблема состоит в том, чтобы точнее определить эти составляющие, а здесь уже такие категории, как «демократия», помогут мало 30.
Поэтому в качестве общеэтапных ни объективная категория единого общедемократического фронта, ни соответствующие лозунги не представляются оптимальными по отношению к революционным и антиимпериалистическим целям национальноосвободительного движения, если только не исходить из перспективы неопределенно длительного эволюционного периода развития этого движения.
Другим типом подобного «межальтернативного» блока, необходимость и возможности которого обосновывается в нашей 338


литературе, является единство антимонополистическое. Речь идет о наиболее развитых странах Латинской Америки. Подчеркивается, что выдвижение данного лозунга в качестве ведущего позволяет углубить демократическую (антидиктаторскую, антифашистскую) борьбу, органично связать се с борьбой антиимпериалистической и антикапнталпстической. Подобная постановка вопроса основана на определенных объективных тенденциях развития. Широкое совпадение действий в борьбе против монополий здесь может сложиться легче, чем на империалистическом Западе.
Однако и туг мы сталкиваемся с тем же противоречием: широта фронта сил, потенциально объединяемых подобной программой борьбы (включая госбуржуазию, среднюю буржуазию и т. д.), обратно пропорциональна ее способности служить основой для мобилизации масс, народа на борьбу за власть. Между тем в некоторых из стран, о которых идет речь, данная задача объективно стоит в повестке дня. С точки зрения этой исторической задачи лозунги борьбы за свержение диктаторской власти, политики империализма, диктата МВФ, кабальных условий погашения задолженности, нищеты и коррупции пока обладают гораздо большей реальной мобилизующей и объединяющей массы силой, хотя подчас и звучат менее радикально. Поэтому в качестве ведущей, образующей систему стратегических союзов, категория «антимонополистического единства» на нынешнем этапе вряд ли отвечает потребностям революционноосвободительной борьбы.
Сказанное вновь приводит к выводу о том, что центростремительные тенденции социально-политического развития стран Азии, Африки и Латинской Америки, императивы и возможности межальтернативного единства реализуются не в рамках стратегических союзов, а через многообразие союзов тактических.
Определение природы, возможностей, границ тактических союзов представляют собой один из сложнейших аспектов революционной политики, базирующейся па известных ленинских положениях.
С одной стороны, осуществление подобных союзов и использование противоречий в лагере противника являются необходимой предпосылкой для разгрома наиболее опасных врагов национально-освободительного движения и для высвобождения широких слоев трудящихся из-под влияния проимпериалисгических элементов. С этой точки зрения ориентация революционных сил на «гегемонию и власть» не только не исключает линии на многообразие союзов, но прямо предполагает ее: доказательству именно этого тезиса посвящены, как известно, многие страницы ленинской работы «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме». И наоборот: «принципиальный» отказ «ультралевых» от подобной линии достаточно часто отражал фактическое отсутствие у них ориентации на завоевание власти.
339


Все дело, однако, в том, служит ли тактическая гибкость революционной цели и, в частности, не превращается ли эта гибкость в самоцель; не используются ли левые, антиимпериалистические силы их реформистскими союзниками, чтобы быть затем отброшенными; является ли политика союзов «ускорителем революции* (Р. Арисменди) пли своеобразным поводом для откладывания ее. Правильное решение этих вопросов предполагает четкое различение тактических и стратегических задач борьбы, центристских лидеров и находящихся под их влиянием масс.
Более конкретного анализа требуют вопросы о конкретных участниках тактических союзов, о целях и лозунгах этих союзов, о динамике развития их.
Первый из данных вопросов касается возможностей единства последовательно революционных сил с левоцентристскими и центристскими элементами, природы такого единства. В значительной мере это проблема единства устойчивого ядра национально-освободительного движения с его периферией, с силами, располагающимися по обе стороны от границы, которая разделяет (отнюдь не всегда четко) сторонников революционной альтернативы и течения, выступающие за реформистский вариант капиталистического, зависимого развития.
Реальные возможности подобных союзов и сегодня достаточно широки. Это относится прежде всего к странам, где реформистские группы находятся в оппозиции. Однако ситуации совпадения позиций по конкретным вопросам, особенно внешнеполитическим, возникают и там, где эти группы стоят у власти (Индия, Мексика). Совпадение взглядов по одним во пр о-, сам может сопровождаться острой борьбой по другим, в том числе и наиболее общим, и не предполагает ограничения идеологической и политической самостоятельности левых сил. Последнее обстоятельство представляется особо важным, поскольку нынешняя объективная ситуация и ее субъективные последствия больше, чем когда-либо, требуют, чтобы проводимая левыми силами политика единства вела, как говорил В. И. Ленин, к повышению, а не понижению общего уровня борьбы и сознания масс.
В том же ключе решается сегодня левыми силами и проблема отношений между антиимпериалистическими и правоцентристскими умеренно-правыми и т. п. группами и режимами развивающегося мира.
С одной стороны, фактором, определяющим эти отношения в общеисторическом плане, является стратегический антагонизм. Правые силы развивающегося мира представляют альтернативу развития, непосредственно противостоящую национально-освободительному движению. Теоретически и логически неверно рассматривать как принадлежащие к данному движению консервативные режимы, которые могут иметь конкретные противоречия с той или иной империалистической державой, не 340


соглашаться с определенной ее политической акцией и т. п., но, полностью приемля логику и сущность макросистемы, видят в империализме своего «естественного лидера» в глобальном масштабе.
С другой, однако, стороны, активное участие всех развивающихся стран в борьбе за программу НМЭП, оппозиция большинства консервативных режимов арабского мира сионистской агрессии и наиболее откровенным формам ее умиротворения, общеафриканская солидарность с борьбой народов Юга континента, нежелание большинства правоцентристских режимов Латинской Америки поддержать прямую интервенцию США в Никарагуа и Сальвадоре — все это говорит о существовании не только экономических, но и политических противоречий между империализмом центров и его классовыми союзниками (и контрагентами) на периферии. Отсюда возможность совпадения интересов антиимпериалистических сил, с одной стороны, и правоцентристских режимов и течений развивающегося мира — с другой, в борьбе против колониализма, расизма, наиболее одиозных форм неоколониализма и (или) актов внешней политики отдельных империалистических держав31. Если в отношениях единства левых сил с национал-реформистскими партиями, режимами и тенденциями преобладает второй момент классической ленинской формулы (использование «всякой, хотя бы малейшей, возможности получить себе массового союзника, пусть даже временного, шаткого, непрочного, ненадежного, условного»), то в параллельных отношениях с правыми силами объективно преобладающей в среднесрочной п долгосрочной перспективе является ее первая часть (использование «всякой, хотя бы малейшей, „трещины“ между врагами, всякой противоположности интересов между буржуазией разных стран, между разными группами или видами буржуазии внутри отдельных стран») [74, с. 55]. «Не восторгаясь и не смущаясь» (ленинская оценка отношения революционного пролетариата России к ситуации фактического союза с крупной буржуазией против самодержавия в феврале 1917 г.), левые силы стремятся в каждом из подобных случаев найти решение, наиболее соответствующее общим целям и интересам движения.
Все эти проблемы приобретают особое значение в связи- с феноменом «рейган-полнтикп». Дело не только в том, что главная держава империализма объявила революционное ядро национально-освободительного движения своим основным непосредственным врагом и взяла в ряде случаев курс на конфронтацию с реформистскими режимами и тенденциями. Еще более важно другое: развивающийся мир вновь рассматривается лишь как арена борьбы против мира социализма; «наведение порядка» на тропических континентах призвано, по замыслам неоконсерваторов, создать оптимальные условия и плацдарм для развязывания третьей мировой воины 32 [108].
Отказ от уступок, стратегического маневрирования, согла341


сования действии с классовыми союзниками на Западе и Востоке, жесткий примат имперских амбиций, сиюминутных интересов частного монополистического капитала, силовых приемов в политике — все это означает, по сути, попытку вновь насадить в развивающемся мире традиционные формы господства зависимости (интервенция, диктат, пеоколоппальная эксплуатация).
Эта политика тем более опасна, что одновременно тот же структурный кризис капитализма, порождением которого она является, наносит по развивающимся странам удар и в экономической сфере, где они наиболее уязвимы. Резкое ухудшение экономической ситуации и «bargaining power» развивающихся стран дает империализму возможность разобщить их и экономически, и политически.
Однако та же ситуация «двойного удара» порождает и контртенденцию, базирующуюся на необходимости «противостоять, бороться сообща, чтобы выжить» (см. [95]).
Вновь в масштабах всего развивающегося мира и большинства его регионов возникает объективная база для совпадения действий сил и режимов, представляющих различные альтернативы и варианты развития. Возможность такого совпадения основана не только на объективной потребности в единстве действий, но и на частичном ее осознании левыми, центристскими и правоцентристскими силами развивающегося мира. По сугубо различным мотивам: от тревоги за судьбу мира, неприятия интервенции и диктаторских режимов до ориентации на иные центры мирового капитализма и иные формы зависимости— все эти силы заинтересованы в полной или частичной нейтрализации стратегии Рейгана. Такое совпадение позиций вряд ли приведет к возникновению оформленных союзов. Дело здесь не только в идеологических предубеждениях националреформистов, не меньшую роль играет само политическое и особенно экономическое давление на них со стороны США. Но объективно подобное совпадение в борьбе против политики диктата и интервенции все же возникает преимущественно на межгосударственном и внутрирегиональном уровнях 33. В то же время данная система совпадений органически взаимодействует и с миром социализма, и с определенными тенденциями, течениями, режимами на Западе. По природе и широте своей подобный союз «против наиболее грубых проявлений империализма» и угрозы термоядерной войны близок, как отметил Р. Арисменди, к антифашистской коалиции 40-х годов [367, 1981, № 71, с. 42].
Таким образом, в развивающемся мире на смену былому общенациональному, антиколониальному единству приходят различные прогрессивные коалиции, отличающиеся друг от друга по своим целям, составу, природе. Как отражение этого объективного процесса («сущее»), с одной стороны, и «субъективных» поисков новых форм единства («должное») — с другой, и возникают новые категории, программы, лозунги.
342


1. И постоянное воздействие отношений зависимости, и конкретная политика империализма, в частности его нынешнее контрнаступление, специфика ситуаций в странах и регионах, которым империализм угрожает, в наибольшей мерс обусловливают сохраняющуюся жизненность и важность борьбы за создание единого антиимпериалистического фронта. В той мере, в какой речь идет о борьбе против системы зависимости, мы имеем дело с научной, долгосрочной, структурной категорией; в этом случае, по сути, имеется в виду суженная в социальнополитическом плане коалиция, группирующаяся вокруг сил — носителей революционной альтернативы развития. В других случаях речь идет о противостоянии отдельным проявлениям неоколониализма, политике империализма или той или иной конкретной его акции. И тогда антиимпериалистический фронт понимается как коалиция, по составу своему сходная с единым национальным фронтом недавнего прошлого.
2. В условиях неоколониальных диктаторских режимов и значительно реже при угрозе реакционного переворота действуют или складываются демократические коалиции, объединяющие наиболее широкий фронт социально-политических сил. Это — тип единства, в максимальной мере приближающийся к общенациональному, хотя почти никогда с ним не совпадающий 34.
3. Коалиция, сущность и цель деятельности которой можно было бы определить как борьбу за «демократический вариант преодоления отсталости», является, по-видимому, скорее желаемой, чем возможной. За пределами нескольких стран Латинской Америки не сложились еще, по нашему мнению, условия для выделения, в качестве самостоятельной, системы союзов, основанной на антимонополистическом принципе, или превращения этого принципа в постоянный при определении новых устойчивых прогрессивных коалиций. Подобно ранее упомянутому «Единому демократическому фронту», эта форма единства не обладает пока высоким революционно-мобилизующим потенциалом.
4. И наконец, особое значение приобретает в современных условиях стратегическое единство левых, антиимпериалистических, революционных, социалистических сил.
§ 5. Субъективный фактор революционного процесса. Проблема единства левых сил и революционного авангарда
Постоянная важность тактических союзов для развития национально-освободительного движения и растущее их значение на современном этапе борьбы еще более повышают ответственность левого, антиимпериалистического ядра движения, ставят 343


перед ним сложные дополнительные задачи. Вне его действий такие союзы» как правило, нс сложатся, во всяком случае в национальных рамках. Уже поэтому активные действия левых сил предстают как важнейшее условие успеха в борьбе за мир, суверенитет, демократию. Еще более важны они для того, чтобы эта борьба привела к реализации национально-освободительным движением его нсурезанной программы.
Однако, как уже отмечалось, сегодня во всех регионах развивающегося мира наблюдается устойчивая организационная, политическая, в меныней мере — идеологическая неоднородность самих левых сил.
Мы говорили уже о социальных, идеологических и политических факторах, обусловивших утверждение этой специфической (по сравнению с первой половиной века) тенденции в развитии революционного движения. Это прежде всего — особая фрагментарность, гибридность, разнородность социальной структуры и общественного бытия в целом; множественность мотивов, толкающих различные общественные группы к единым антиимпериалистическим и антикапиталистическим целям, особенности идеологической ситуации и т. д. Социальной основой «множественности» левых сил является то, что пока в огромном большинстве развивающихся стран носителем антиимпериалистической тенденции, в том числе и в ходе уже начавшихся революций, выступает социально-политический блок, опирающийся на макрокласс трудящихся, но лишенный четко выраженного и устойчивого классового руководства. Гегемония «социального» пролетариата пока реализуется, как правило, после победы политической революции, утверждающей его альтернативу. В этом первое из главных отличий между народным блоком и классовыми коалициями в европейских революциях XX в.
Выше уже говорилось о различных социально-политических силах и идейно-политических тенденциях, складывающихся внутри конгломерата трудящихся и на его основе. Упрощением было бы считать, что каждое из этих течений четко и устойчиво опирается на определенный класс или социальную группу. Подобные, «европейские» тенденции характерны для очень небольшого числа развивающихся стран. В большинстве же случаев результатом воздействия отсталости и зависимости становится дробление политического представительства различных социальных групп. Даже тогда, когда речь идет о рабочем классе, различные по возрасту, происхождению, социальному статусу его отряды заметно отличаются друг от друга по своему положению, историческому опыту, мироощущению и тяготеют к различным революционным группам. Этому зачастую способствует сама быстрота социальных сдвигов. Большое значение имеют и частые, достаточно резкие смены политической ситуации и соответственно форм борьбы, наиболее адекватных каждой такой ситуации.
344
I


Вместе с тем социально-политические силы, кристаллизующиеся в народный блок, объединяемые им, способные стать его участниками, в основном представляют единую альтернативу развития. Борьба за непосредственные и коренные права и интересы эксплуатируемых и «маргинализованных», против местных эксплуататорских и привилегированных слоев и их власти выступает как постоянная непосредственная задача левых партий, выражающих интересы этого блока. Задача, неотделимая, как мы видели, от изначальной антиимпериалистической природы левых сил в развивающихся странах.
Поскольку же речь идет о мелкобуржуазном компоненте макрокласса трудящихся, напомним, что неизбежность поворота мелкого товаропроизводителя «против пролетария, который борется за социализм», В. И. Ленин ставил в прямую зависимость от того, складываются ли условия развития буржуазного общества «сколько-нибудь благоприятно (например, промышленное процветание, расширение внутреннего рынка вследствие аграрного переворота и т. п.)» [33, с. 17]. Очевидно, что особенности эволюции аграрных отношений в большинстве развивающихся обществ35, ограниченность возможностей капиталистической трансформации неформального сектора города, многозначность воздействия государства на мелких производителей, относительная слабость влияния частнобуржуазной идеологии в массах — все это сужает круг тех мелких собственников, которые неминуемо повернуты против основной части трудящихся. И это обстоятельство, и специфические формы поворота непролетарских масс к социалистическим решениям через борьбу за национальные цели определяют потенциально стратегический (до победы социалистической альтернативы) характер единства левых сил и представляемой ими социально-политической общности, отсутствие или второстепенное значение классовоуантагонистических противоречий в рамках последней36. В этом другое важное отличие между народным блоком в развивающихся обществах и той категорией «народ» («революционный народ», «блок социалистического пролетариата и буржуазной демократии»), которую вслед за К. Марксом и Ф. Энгельсом широко использовал В. И. Ленин37, характеризуя в 1905—1907 гг. «элементы, способные довести до конца революцию» (см. [23, с. 128, 129; 20, с. 231; 24, с. 44, 102, 107, 124; 27, с. ПО]). При этом, однако, имелась в виду революция буржуазно-демократического типа, «полный демократический переворот». В революции социалистической, место категории «народ» должна была занять качественно иная коалиция — «всех трудящихся и эксплуатируемых»38 [45, с. 308; 24, с. 104]. В современных же антиимпериалистических революциях категория «народ» обозначает общность сил, объективно способных бороться и за общедемократические, и за антиимпериалистические, а на последующих этапах и за социалистические цели, сочетающая в себе определенные черты и «народа», о котором говорили В. И. Ле-
13 Зак. 1347 «.е


нин в 1905 г. и Энгельс в 1848 г., и «антиэксплуататорского блока».
Таковы, на наш взгляд, важнейшие объективные и постоянно действующие факторы, определяющие как тенденцию к не; однородности левых сил в развивающемся мире, так и возможность их стратегического единства на антиимпериалистической и антикапиталистической основе39. Сегодня именно этот тип единства стал ключевым звеном унитарного процесса, в наибольшей мере соответствующим стратегическим целям национально-освободительного движения, особой роли его субъективного фактора, определяющему моменту общеисторической ситуации — борьбе альтернатив развития.
Нынешняя структура левых сил развивающегося мира, сама неоднородность ее складывались постепенно. Первым отрядом революционного движения на периферии мирового капитализма, обладающим наибольшим опытом и добившимся наибольших успехов, особенно на начальных этапах глобального процесса национального освобождения, были и остаются коммунистические партии. Руководствуясь идеологией передового класса и опираясь на закономерности развития мирового революционного процесса, коммунистическое движение на всех этапах борьбы в наибольшей мере выражает коренные, самые долгосрочные задачи революционного движения.
Компартии в гораздо большей степени, чем иные прогрессивные партии и движения стран Азии, Африки и Латинской Америки, могли использовать марксистский метод познания и изменения действительности. Они были непосредственно, организационно связаны с развитием мировой революционной мысли и мировой революционной практики. Уже в первой половине 20-х годов коммунисты этих континентов имели в своем теоретическом арсенале гениальные ленинские идеи относительно сущности и закономерностей развития национально-освободительного движения, в том числе и те из них, которые, будучи в полной мере оценены лишь полвека спустя, легли в основу новейших научных концепций эволюции развивающегося мира, его роли и места в мировом революционном процессе.
Использовать эти возможности и преимущества для разработки оптимальной линии практического действия смогли далеко не все компартии и далеко не на всех этапах этой борьбы.
Все сказанное ранее о специфике и трудностях развития революционного движения, становления научной идеологии, формирования классового сознания пролетариата в наибольшей мере отразилось на коммунистических партиях. Тем более весомы результаты полувековой борьбы компартий развивающегося мира.
Под руководством компартий победил ряд революций и революционных антиимпериалистических войн, в основном в странах Восточной и Юго-Восточной Азии, где сегодня эти партии являются правящими. Воздействие возглавленных коммуниста-
346


ми революций стало важнейшим фактором развития всего национально-освободительного движения XX в.
В нескольких десятках стран всех регионов развивающегося мира коммунисты на том или ином этапе борьбы сыграли решающую роль в становлении организованного рабочего движения. В Латинской Америке, на Ближнем Востоке, в странах Южной, Юго-Восточной и Восточной Азии именно они привнесли в национально-освободительное, демократическое и рабочее движение идеи марксизма, антиимпериалистическое и социальное сознание. Это, в свою очередь, оказало огромное влияние на формирование и развитие других течений антиимпериалистического, революционного движения во всех регионах развивающегося мира. И сегодня в ряде развивающихся стран — от Чили до Индии — коммунисты являются сильнейшим среди левых движений, во многих других — важным реальным, фактором политической жизни.
Вместе с тем, как уже отмечалбеь, трудности на путях развития коммунистического движения пока не уменьшаются. Напротив, за последнюю четверть века они возросли. Развитие коммунистического движения натолкнулось на главные, структурные барьеры комплекса «отсталость — зависимость». Ряд дополнительных сложностей возник в связи с разногласиями в международном коммунистическом движении и с появлением в национально-освободительном движении других левых течений.
Уже с середины 50-х годов подъем национально-освободительной борьбы на Ближнем Востоке, а впоследствии в Тропической Африке возродил некогда влиятельное в Азии, а затем сошедшее на нет течение национально-освободительного движения, которое определяется в советской научной литературе как революционно-демократическое (национально-революционное, революционно-националистическое и т. д.). В последующее двадцатилетие это течение являлось преобладающим среди левых сил упомянутых регионов, а на Ближнем Востоке остается им и теперь. С этой поры коммунистическое движение Азии и Африки имело устойчивого спутника — союзника или соперника в зависимости от обстоятельств 40.
Характеристика этого течения дана в гл. 3 и 4, здесь же отметим лишь, что оно наиболее полно из левых течений отражает устойчивые черты специфики общества и исторической ситуации, в которых оно действует, в наибольшей мере открыто для элементов мелкобуржуазной, «этатистской» и традиционалистской идеологии и практики, объединяет наиболее широкий спектр социальных сил и политических тенденций. Применительно к этому течению можно, по-видимому, ставить вопрос и об антагонистических противоречиях, но не между ним и иными левыми силами, а в его собственных рядах.
С конца 50-х годов в развивающемся мире началась кристаллизация третьего межрегионального антиимпериалистиче13* 347


ского течения. Впрочем, тогда речь игла скорее о конгломерате движений, объединявшихся одним-двумя признаками: их стратегия или тактика, пли лозунги были «левее», чем у компартий, или у международного коммунистического движения41. Они возникали с установкой на овладение властью (или начало вооруженной борьбы против нес) в кратчайшие исторические сроки. Всесторонний анализ закономерностей возникновения и развития этого конгломерата и размежевания в его среде в нашей литературе еще не проведен. Отсюда необходимость сказать о нем несколько подробнее. Наибольший интерес вызывает то его течение, которое получило впоследствии весьма условное название «леворадикальное».
Возникновение данного течения, в свое время достаточно неожиданное, теперь все более воспринимается как историческая закономерность. Его корни уходят в различные пласты общественного развития стран капиталистической периферии. Это прежде всего тенденции политической борьбы, связанные с новым подъемом национально-освободительного движения и в еще большей мере с его трудностями; со ставшим необходимым частичным изменением стратегической линии традиционного авангарда национально-освободительного движения и с допущенными при этом ошибками; с разногласиями в коммунистическом движении и с появлением нового поколения революционеров; с объективным императивом особой роли авангарда в народной революции и с субъективистским, односторонним ее толкованием. Эти политические импульсы дополнялись и в известной мере определялись глубинными факторами социального развития: спецификой социального носителя революционной альтернативы, особенностями развития рабочего класса и рабочего движения в условиях зависимости, разрывом между социалистическими целями борьбы и реальными экономическими возможностями их осуществления, между идейнополитическими импульсами революционного действия и его социальной необеспеченностью. Наконец, выход этого течения на поверхность политической жизни был в определенной мере обусловлен факторами внешнего порядка: изменением в соотношении сил на мировой арене, обострившейся в 50-е годы неравномерностью развития международного революционного процесса и т. д.
Можно сказать, что в основе возникновения нового течения лежали прежде всего те моменты, которые отличают нынешние тенденции развития антиимпериалистических и антикапиталистических революций в странах Азии, Африки и Латинской Америки от соответствующих процессов первой половины века как в Европе, так и на колониальной периферии мирового капитализма. Становление леворадикальных организаций отражало эти новые условия и противоречия, новые возможности и трудности революционного развития и реакцию — отнюдь не всегда адекватную — на данные трудности. Скорейшим и повсе348


местным началом вооруженной борьбы под знаменем антиимпериализма п социалистического преобразования общества молодые революционеры пытались преодолеть факторы блокировки революционного процесса, не допустить загнивания, дезаккумуляции его объективных предпосылок.
Как подтверждение правильности своего курса, доказательство осуществимости своих установок восприняло это течение победу кубинской революции. Одним из важнейших ее результатов стал стремительный рост активности и влияния леворадикального движения в Латинской Америке, а впоследствии и в некоторых странах Азии. Леворадикальные и «ультралевые» организации формировались на основе мелкобуржуазных революционных групп, левых течений популистских партий, левокатолических и, гораздо реже, левомусульманских групп, ряда элементов коммунистического движения, и прежде всего молодежи, вступавшей в революционную антиимпериалистическую борьбу. Главной непосредственной социальной базой этих движений стала интеллигенция, студенчество, наемные работники нефизического труда, а первоначальной массовой опорой — маргинальные массы городов (Латинская Америка) или беднейшие слои деревни (Юго-Восточная Азия).
Наибольшей противоречивостью отличались тактические установки этого течения. В одних ситуациях верным принципам42 противоречила практика их применения на деле, в других неверными оказывались сами установки. Так, стремление решить «актом воли», началом вооруженной борьбы все труднейшие проблемы и противоречия процесса43 закономерно порождало тенденцию мифологизации метода, вело к абстрагированию от конкретных возможностей и требований национальных ситуаций44 [116, с. 478, 540—542, 545, 564]. Последовательный революционный курс на завоевание власти сочетался с представлением о том, что этой цели в наибольшей мере способствует провозглашение движением социалистической программы-максимум, любая вооруженная борьба отождествлялась с революцией, а борьба за демократию—с реформизмом. Принцип воспитания масс на их собственном опыте подменялся стремлением воспитать их на примере борьбы революционной элиты, а подчас и практикой, основанной на установке «чем хуже — тем лучше». Исходя из этого, левые радикалы 60-х годов практически игнорировали задачу использования противоречий в лагере противника, завоевания временных союзников, часто занимали сектантские позиции в отношении других левых сил, претендуя на безраздельное руководство революционным процессом.
Однако выявленная ходом борьбы устойчивость леворадикального течения — вопреки тяжелейшим неудачам, гибели его вождей и целых организаций — свидетельствовала о жизненности определенных элементов его стратегии и тактики. Одновременно выявилась способность ряда леворадикальных организаций к пересмотру и преодолению иных элементов полити349


ческой линии, тех, которые «не срабатывали», вели к поражениям. Процесс этот, зачастую принимавший болезненный характер и неоднократно сопровождавшийся расколом, привел к изгнанию профессиональных раскольников троцкистского и иного толков, к нарастанию в установках и практике военно-политических организаций унитарных моментов и к достаточно жесткому размежеванию на этой основе собственно леворадикального и ультралевого течений.
Эволюция «Движения 26 июля» к научному социализму, его объединение с компартией, место, занятое объединенной партией в рядах международного коммунистического движения, — все это определило основные идеологические и социально-политические ориентиры леворадикальных организаций. По мере преодоления ошибок и наслоений конъюнктурного характера выявлялось коренное — политическое, идеологическое, функциональное — сходство леворадикальных движений и компартий. Последние события в Центральной Америке с особой силой показали возможности и перспективы единства этих двух революционно-социалистических течений антиимпериалистического движения в региональном и национальном масштабах. Процесс этот носит длительный и зигзагообразный характер. Тем не менее в большинстве развивающихся регионов его унитарная тенденция явно прогрессирует. В целом положение дел на этом участке борьбы за единство сегодня намного благоприятнее, чем десять и пятнадцать лет назад.
С конца 60-х годов в странах Африки и Ближнего Востока постепенно формируется еще одно течение революционного антиимпериализма. По своему генезису — социальному, ситуационному и т. д. — оно родственно революционно-националистическому течению; по идеологической эволюции, мироощущению, непосредственной социальной опоре оно наиболее близко к современным революционным движениям леворадикального толка; по нынешней идеологической доминанте и международным связям — к компартиям. Речь идет о движениях, возглавивших впоследствии революционные режимы в португальских колониях, НДРИ, Эфиопии и др., о некоторых течениях в Палестинском движении сопротивления и среди революционных сил Ливана и Ирана. Возможно, именно это направление примут и левые фракции революционно-националистических партий в процессе последующей идейно-политической дифференциации. Об идеологии этого течения, тяготеющего к марксизму-ленинизму, уже говорилось (гл. 3). Частое в нашей литературе определение его как народно-демократическое представляется глубоко обоснованным. Как и леворадикальные организации или во всяком случае большинство их, течение это наиболее полно и непосредственно выражает в своей деятельности и социальном облике именно народную фазу классовой и революционной борьбы; природу, специфику исторического действия народного блока как такового, без существенной примеси собственни350


ческого (мелкобуржуазного, реформистского) начала, но и без четко выраженной социальной гегемонии пролетариата. Отсюда, помимо прочего, определенная ситуационная ограниченность особого, самостоятельного политического бытия этих течений рамками предреволюционного периода и первого этапа революции. Последующее развитие революции к социализму ведет к стиранию различий, специфическими остаются лишь исторический опыт и связанные с ним некоторые элементы миро. ощущения.
Быть может, правомерно рассматривать в качестве особого сектора антиимпериалистического лагеря и левореформистские, левопопулистские группы, выступающие в политическом союзе с революционерами-марксистами и в то же время поддерживающие организационные связи с международной социал-демократией и популистскими объединениями.
В специфической международной ситуации начала 80-х годов (угроза интервенции США, особая позиция европейского капитализма и т. д.) влияние этого течения и идеологически примыкающих к нему групп может существенно возрасти, особенно в Латинской Америке. Характерная для развивающихся стран сложность перехода от традиционного верхушечного, «этатистского» по своей исторической и социальной природе национал-реформизма к реальному социал-реформизму, опирающемуся прежде всего на движение низов, зрелость элементов гражданского общества и т. д., затрудняет органическую интеграцию данных групп в зависимо-капиталистический истэблишмент. Это питает постоянную тенденцию к возвращению данных групп в исходное национал-реформистское состояние, с одной стороны, и делает возможным, особенно в условиях диктатур и революций, их прочный союз с революционерами — с другой. Историческая практика показала, что единство действий с этими силами осуществимо в борьбе не только против диктатур, но и против внешних структур зависимости, против политики диктата и интервенции, за мир и разрядку, за глубокие социальные реформы и не сопряжено сейчас с принципиальными трудностями. Вместе с тем позиция данных организаций вытекает отнюдь не из «антиимпериализма международной социал-демократии» и не предполагает его.
Сегодня во многих странах Азии, кое-где в Африке и почти во всех странах Латинской Америки действуют левые организации, принадлежащие к трем-четырем из названных течений. Их взаимоотношения усложняются в силу того, что идейные границы между ними условны и становятся сейчас более подвижными, что в рамках отдельных идейно-политических течений зачастую действует несколько самостоятельных — и соперничающих — организаций.
В условиях, когда процесс развития, углубления, перерастания антиимпериалистической борьбы становится все менее стихийным, а исход ее (в краткосрочной перспективе) все более
351


альтернативным, когда политика администрации Рейгана требует от революционных сил особой быстроты, точности и эффективности действии в ходе решения задач сохранения мира и завоевания демократической власти, единство этих сил становится все более необходимым и вместе с тем возможным. Но возможность эта также не реализуется стихийно. «Единство левых представляет собой не закон, а тенденцию»45, которой противостоят достаточно мощные, в том числе и объективные, факторы [267, с. 207]. Одни нз них в равной мере влияют на отношения каждого нз данных течений со всеми иными, другие действуют в более узком диапазоне; так, существуют специфические трудности в отношениях марксистско-ленинских организаций с революционными националистами, с одной стороны, и с леводемократическим течением — с другой, между левыми, стоящими у власти, и теми их группами, которые полностью от нее отстранены, между коммунистами и левыми радикалами в ходе становления революционного авангарда и т. д.
Приведем лишь один пример, свидетельствующий о сложности проблемы. Имеется в виду объективная трудность положения и действий идеологического авангарда в странах, где основные массы не готовы к восприятию его идей, об особенностях его взаимоотношений в подобной ситуации с более сильными и влиятельными союзниками левонационалистического или левореформистского толка. В этих условиях марксистские партии, входящие в левые коалиции, зачастую вынуждены как бы отодвигать в тень свою программу-максимум, играть в течение довольно длительного исторического периода роль «второй скрипки». Это трудно согласуется с самосознанием организации, сформировавшимся на основе концепции «партии, которая представляет передовой класс».
Органическая противоречивость такого рода ситуации и попытки ее преодолеть порождали двоякого рода уклоны. В одних случаях «идеологическое первородство» превращалось, по существу, в смысл и самоцель бытия партии, которая ограничивалась защитой чистоты и цельности учения научного социализма и критикой носителей иных взглядов. Это вело к изоляции организации, к ее превращению в маловлиятельную пропагандистскую группу. В других — соблазненное миражами быстрого успеха или полного идеологического единства с союзниками руководство партий окрашивало ее идеологию и политику в националистический цвет, чтобы говорить с широчайшей аудиторией «на ее языке» и т. д. Однако и эта линия наименьшего сопротивления не приносила успеха. Куда больше шансов утратить свое лицо, сам смысл исторического существования партии, чем переиграть националистов или реформистов на их собственном поприще или убедить их в искренности своего «обращения».
Подобные уклоны возникают и в сфере политики, причем жесткого соответствия между ориентациями в идеологии и по352


литике в этих случаях отнюдь нс наблюдается 46. С одной стороны, речь идет о тенденции выйти на политическое поприще в одиночку и с открытым забралом, взять курс па руководимую партией социалистическую революцию. Такой выбор, избавляя авангард от мучительной двойственности, на первый взгляд, соответствует исторической традиции и историческому raison d’être марксистско-ленинской партии. Но в современных условиях подобные установки достаточно часто чреваты кровавым разгромом революции, что обычно ведет к общему смещению вправо всей политической жизни в стране. С другой же стороны, двусмысленность рассмотренной ситуации порождает иногда тенденцию приспособления к реальности, отказ авангарда на неопределенно долгий период от перспективы борьбы за власть, самоограничение ролью «силы поддержки» или «группы давления», политику «наименьшего зла», «выживания» и т. д. Путь этот особо опасен для сохранения организацией ее революционной сущности, когда подобная линия проводится в рамках коалиции, возглавляемой буржуазными, центристскими силами. Но и тогда, когда этим ограничивается деятельность идеологического авангарда в рядах левых коалиций, возникает опасность будущему авангарда и революционного процесса в целом. И наконец, в некоторых странах важнейшей причиной неудач левых сил становилось сектантство, отказ той или иной организации поддерживать единство и действия других революционных сил, продиктованный гегемонистскими или оппортунистическими мотивами.
Все это снова и снова напоминает и о важности задачи осуществления единства, и о ее трудности, о том, что решение этой задачи предполагает целеустремленную политическую, организационную, теоретическую деятельность революционного авангарда, то «величайшее напряжение его сил», о котором писал в 1920 г. В. И. Ленин. Но, как мы видели, проблема осложняется тем, что сам авангард организационно неоднороден. Его единство представляет собой третий, высший уровень системы союзов.
Вопрос о единстве революционного авангарда решается в развивающемся мире в последние десятилетия XX в. во многом по-новому. Известно, что большинство революционных движений первой половины века характеризовалось относительной организационно-политической однородностью участвующих в них сил. Ситуации «множественности» революционных сил чаще всего оказывались либо фиктивными (поскольку большинство из этих организаций или не обладали, по существу, революционной природой, или не приобретали качества реальной политической силы), либо кратковременными. Еще более общим правилом было здесь единство авангарда (в начале века — социал-демократического, затем — коммунистического), представлявшего единую революционную тенденцию движения класса — носителя социалистической альтернативы. Нечто схожее имело
353


место во многих странах Азии и Африки на антиколониальном этапе борьбы: единство национальной цели способствовало единому политическому руководству, особенно там, где была слаба социальная дифференциация, или там, где борьбу возглавили марксистско-ленинские партии.
Иное положение складывается ныне в государствах капиталистического развития и в еще большей мере в обществах зависимого капитализма. В силу объективных процессов и факторов, о которых шла речь выше, для этих стран преобладающей становится тенденция к более или менее устойчивой политикоорганизационной разнородности не только левого лагеря, но и руководящей силы революционного процесса. Речь идет о тенденции совместного руководства47, причем в ряде случаев последнее осуществляется несколькими политическими организациями с единой классовой базой и единой марксистско-ленинской идеологией 48.
Политико-организационная разнородность авангарда не при всяких условиях и не на всех этапах движения препятствует его развитию. Подобная ситуация подчас дает возможность каждой из организаций наиболее действенно и широко мобилизовать те массы, у которых тактика, лозунги, специфика «послания и призыва» данной организации находят наибольший отклик. Иногда в этих условиях выявляются и развиваются сильные стороны каждого движения, становится возможным в наибольшей мере использовать все разнообразие международных связей и помощи и, напротив, нейтрализовать некоторые неблагоприятные моменты международной ситуации 49.
Все дело, однако, в том, чтобы накопленные силы, опыт, связи складывались, а не взаимонейтрализовались в междоусобной борьбе или неразберихе, за которыми чаще всего стоит борьба за гегемонию в движении. Множественность авангардных организаций или фракций внутри формально единого фронта порождает тенденцию к борьбе за влияние и власть даже тогда, когда не существует сколько-нибудь реальных разногласий между ними; даже если враг не прилагает непосредственно к этому руку. Эта негативная тенденция, естественно порождаемая ситуацией неоднородности авангарда, противостоит категорическому императиву единства воли в решающий момент революционного руководства. Напомним, что в рамках стратегии народной революции это единство авангардных политических сил призвано компенсировать слабость социального руководства революцией, а на определенном этапе борьбы заменить его. И напротив, закономерным результатом «раскола воли» авангарда становится поражение революционного движения в целом, примерами чего изобилует история развивающихся стран.
Выход из этого объективного противоречия революционного развития, бесспорно, существует, хотя найти его в конкретной обстановке не всегда бывает просто. Ибо даже при наличии у 354


всех сторон доброй воли, понимания абсолютной необходимости единства, при отказе от борьбы за гегемонию своей организации остается проблема реальных ошибок того или иного течения, подчас объективно выводящих его из сил авангарда и чреватых смертельной опасностью для революции.
Можно, по-видимому, говорить лишь о некоторых общих принципах решения проблемы, включающих: понимание объективной закономерности явления «совместного руководства», необходимость соблюдения определенных норм в отношениях (включая «границы дискуссии») между организациями авангарда; постоянство генеральной линии на стратегическое единство, включающее равноправное организационное объединение, осуществление этого единства без его искусственного форсирования, на основе той политической и. тактической линии, которая доказала уже свою наибольшую эффективность; обязательность максимально высоких и тесных форм единства в момент битвы за власть и т. д.
В конечном счете «разделенность авангарда» в большинстве стран развивающегося мира будет, по-видимому, преодолена.
Вместе с тем путь и формы утверждения единства авангарда в развивающихся странах, по-видимому, будут существенно отличаться от тех, которые имели место на первых этапах общего кризиса капитализма. В тот период к единству, о котором идет речь, приходили либо в процессе внутренней борьбы в рядах единой и единственной революционной партии, либо в тех редких случаях, когда имели место реальные элементы организационного плюрализма авангарда — через идеологическую и политическую борьбу основной его силы против уклонов в организациях «попутчиков», через последующее утверждение этой силы в качестве единственного руководителя, вбирающего в свои ряды последовательно революционные элементы из других организаций.
Напротив, при формировании ведущей политической организации на Кубе, в Никарагуа, Сальвадоре основополагающим был и остается принцип равноправия — идеологического, политического, организационного, исторического — объединяющихся революционных организаций и течений (чему не противоречит то обстоятельство, что объединение происходит, как правило, на основе политической или тактической линии одной из объединяющихся сил). Попытки же решить эту проблему поиному чреваты весьма тяжелыми последствиями для единства и революции50.
Сказанное об основных уровнях и типах единства, разумеется, не следует рассматривать как схему, приложимую к положению в любой развивающейся стране. Полный набор рассмотренных ситуаций и тенденций представляет собой скорее исключение, чем правило. В ряде государств национальное и антиимпериалистическое единство, а также единство революционного авангарда осуществляется в рамках одного политиче-
355


ского движения, стоящего, как правило, у власти. В большинстве стран Тропической Африки политического плюрализма антиимпериалистических сил не существует. А в нескольких государствах Латинской Америки не существует проблемы плюрализма авангарда.
И все же можно, по нашему мнению, говорить о некоторых общих принципах решения проблемы единства, проблемы субъекта национально-освободительного движения в масштабах развивающегося мира в целом. Объективно возможный и необходимый долгосрочный союз левых, антиимпериалистических, потенциально революционных сил предстает ныне как центральное, ключевое звено революционной стратегии. В борьбе за сохранение мира, против нынешнего политического курса США, с одной стороны; против диктаторских режимов — с другой; против диктата МВФ, за радикальное решение проблемы задолженности и за НМЭП— с третьей, возможны и необходимы формирование и срочные действия более широких тактических союзов между левыми, центристскими и даже правоцентристскими силами в национальном (демократические коалиции), национально-региональном («антиимперские» блоки) и глобальном (борьба за мир и программу НМЭП) масштабах. В этом случае речь идет о союзе всех участников национальноосвободительного движения с частью сил, поддерживающих иную альтернативу развития. Наконец, непременным условием победы на высших этапах революции является само единство революционного, марксистско-ленинского авангарда национально-освободительного, народного движения.
Между всеми этими формами и уровнями единства существует сложное, тонкое, диалектическое соотношение, еще неполностью раскрытое ни практикой революционной борьбы, ни ее теорией.
В любом, однако, случае революция остается искусством объединять силы для решающих сражений с империализмом. «Никакая революция... не может позволить себе роскошь исключить какую-либо силу... роскошь исключить слово „складывать“» {89, с. 175—176].
В этой главе относительно подробно рассмотрены лишь некоторые из ключевых вопросов революционной политики в развивающихся странах. Однако общие выводы, к которым приводит исследование указанных проблем, были бы, по нашему мнению, подтверждены и при анализе иных вопросов данного уровня: форм борьбы за власть, этапов революционных процессов, соотношения «низовой революции» и «революции сверху», борьбы за национальное освобождение и демократической борьбы и др.
С одной стороны, качественно различные и постоянно меняющиеся условия места и времени, в которых протекают ре356


волюционные процессы развивающегося мира, обрекают на неудачу любую попытку «унифицировать» стратегию революционных сил национально-освободительного движения, не говоря уже об их тактике. Без постоянного и строжайшего учета единичного (национального) и особенного («фазово-регионального») невозможна реализация той особой роли субъективного фактора движения, о которой говорилось ранее.
С другой стороны, столь же несомненным представляется наличие определенных общих черт и проблем, присущих сегодня революционному движению в развивающихся обществах, независимо от уровня этого развития, цивилизационных особенностей, исключительного многообразия национальных и региональных ситуаций.
При этом, говоря об «общем в многообразии», мы имеем в виду уже не общетеоретический, истматовский уровень анализа, не общеисторические характеристики и закономерности, такие, как формационная природа развивающихся обществ (включая принцип альтернативности развития), характер эпохи и воздействия борьбы двух систем, сущность и внутренняя логика национально-освободительного движения (см. [209, раздел I, III]), а производные от этих тенденций вопросы, императивы «среднего звена», общие для регионов развивающегося мира, присущие только этому миру и в то же время имеющие непосредственное отношение к конкретной практике революционного движения. В одних случаях это общее выступает преимущественно при сравнении современных революционных процессов в развивающемся мире с революционными движениями прошлого, и тогда объединяющим признаком зачастую служит отсутствие в тех или иных процессах черт, характеризовавших революционные движения в Европе или антиколониальную борьбу на Востоке. В других случаях таким объединяющим признаком становится наличие черт и тенденций, свойственных всем революционным процессам в развивающихся обществах или их подавляющему большинству.
Степень осознания и разработанности проблем, о которых идет речь, различна. Теоретическое решение некоторых из них заметно прогрессировало в последнее десятилетие. Это относится, например, к большей части проблем единства. Разработка других вопросов все еще проходит через этап первоначальной дискуссии (характеристика социального субъекта движения, соотношения классовой, народной, национально-освободительной борьбы, эволюция идеологии левых немарксистских сил и сознания масс, идущих за ними, единство авангарда и др.). Есть и такие вопросы, например о начальных фазах революционного движения в ситуациях, где нет достаточных предпосылок для развития демократической борьбы, которые лишь начинают исследоваться.
В любом случае без теоретического и, главное, практического решения подобных вопросов межрегионального уровня вы357


полнение левыми силами развивающегося мира их исторической миссии будет крайне затруднено. А это не может не отразиться на развитии национально-освободительного движения в целом, на ходе и результатах антиимпериалистической борьбы в последние полтора десятилетия XX в.
Но существует и еще один, не менее важный уровень анализа и требований к нему. Осмысление общих для развивающегося мира тенденций будет адекватным объективной потребности развития и революционного преобразования лишь в том случае, если оно базируется на основных, универсальных закономерностях исторического и революционного развития, закономерностях, по отношению к которым общее, присущее как развивающимся странам и регионам, так и процессам последних десятилетий, выступает уже в качестве особенного. В противном случае и постановка и решение данных проблем трансформируются в нечто, лежащее за пределами марксистского учения, тех закономерностей революционного движения эпохи, которые были им открыты и сформулированы.
Абсолютизация специфики отдельных полос развития, своеобразия «либо формы, либо порядка этого развития» [80, с. 379], особых типов социальных структур и классовой борьбы, революционных процессов и форм их связи между собой достаточно часто приводит к теоретическим и практическим выводам, резко расходящимся с коренными, долгосрочными интересами движения. Подобная ревизионистская позиция оказывается, особенно в перспективе, не менее опасной, чем «рабская подражательность прошлому» [80, с. 378], догматические установки, основанные на неумении или нежелании видеть ту специфику, о которой только что говорилось. Это положение, возникновение и взаимодействие обеих упомянутых выше позиций можно проиллюстрировать на примере многих вопросов, рассматривавшихся в данной монографии: о соотношении национального (антиимпериалистического) и социального (классового), о предпосылках и процессе созревания революции, об особенностях сознания и действия масс в этом процессе, о роли пролетариата и развитии его движения, о соотношении объективного и субъективного факторов революции, классовой и народной борьбы, о функции и путях формирования революцион-. ного авангарда и т. д. Марксистский метод, который позволил установить качественные различия между общественным развитием на Западе и Востоке, в центрах и на периферии мировой капиталистической системы, на разных этапах мирового революционного процесса в то же время все глубже, иногда на более высоком уровне абстракции раскрывает действительно универсальные закономерности развития, в том числе и революционного. Это относится и к закономерностям, проявляющимся в различных обществах и регионах на параллельных фазах развития, и к общим тенденциям революционного процесса, взятого в целом.
358


Новые формы развития мировой истории, «лежащие, конечно, по общей линии мирового развития» — так ставил проблему В. И. Ленин применительно к России в 1923 г. [80, с. 379]. Как он и предвидел, дальнейшие революции в странах Востока развили эти формы, принесли и преподнесли «европейским мещанам» «больше своеобразия, чем русская революция» [80, с. 381]. Но и сегодня представляется бесспорной всеобщность таких закономерностей эпохи, как поступательность исторического развития, смена общественных формаций, место и роль главных классов современности в этом процессе, взятом в целом; необходимость и в конечном счете неотвратимость политической революции против эксплуататорской власти; необходимость ее опоры на народное большинство; возрастающая роль революционного авангарда, антиимпериалистическая и социалистическая направленность всех потоков мирового революционного процесса. Лишь на основе и в пределах этих закономерностей возможно верное решение комплекса общих (межрегиональных) проблем революционной борьбы в зоне национально-освободительного движения. Те же закономерности в сочетании с решением проблем, о которых идет речь, служат надежной основой для параллельной разработки специфических стратегических и тактических концепций в региональных, субрегиональных и национальных ситуациях развивающегося мира.
Потребность в ускорении этого процесса и вместе с тем трудности его тем более велики, что ход событий непрерывно ставит перед революционерами все новые конкретные вопросы и задачи.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
70—80-е годы XX в. были и остаются временем кризисов, взрывов социальных и национальных противоречий, возникновения и падения диктаторских режимов, гибели или вырождения одних революции и побед новых революционных движений на всех континентах, во всех регионах развивающегося мира.
Дело не ограничилось потрясениями и сдвигами национального и регионального масштаба: за 15 лет произошли достаточно крутые повороты в истории развивающегося мира в целом, в развитии национально-освободительного движения и в какой-то мере в политике империализма по отношению к этому миру и этому движению.
Первый из таких поворотов четко обозначился в 1973 г. По нескольким важным параметрам он изменил прежнюю ситуацию (1968—1973), которая характеризовалась общим подъемом национально-освободительного движения, его прямой политической конфронтацией с империализмом, повсеместно нараставшей радикализацией движения, четко выраженной поляризацией сил и тенденций в развивающемся мире и вокруг него.
Новая ситуация, продолжавшаяся до конца 70-х годов, отличалась беспрецедентной неоднозначностью, разнонаправленностью и труднопредсказуемостью, «неожиданностью» событий и процессов.
В основе этих процессов лежало воздействие столь разнородных факторов, как успехи разрядки и уроки, извлеченные империализмом из неудач предшествующего периода (вьетнамской прежде всего); те сложные процессы развития мирового хозяйства, которые сделали возможной, а в известном смысле и необходимой кристаллизацию тенденции к перестройке мировых экономических связей; острые кризисные явления в экономике мирового капитализма в середине 70-х годов; растущая структурная неоднородность самого развивающегося мира. Действие некоторых из этих факторов было концентрированным во времени, параллельным; других — последовательным, эшелонированным. Результаты этого воздействия иногда нейтрализовали, но чаще усиливали друг друга. Самым общим из них стало значительное усложнение процессов общественной эволюции в развивающемся мире.
Важным компонентом ситуации середины и конца 70-х годов явились определенные сдвиги в политике империализма по 360


отношению к развивающимся странам, дифференциация этой политики в зависимости от империалистических центров силы, ее проводивших, зигзаги в ее осуществлении. Сначала — переход от преобладания «лобовой» военно-политической конфронтации с левыми и левоцентристскими тенденциями движения к методам, основанным на широком политическом и экономическом маневрировании, при сокращении прямого военного вмешательства или осуществлении последнего руками субимпериалистических держав. Затем (вторая половина 70-х годов) переход империализма от односторонней ставки на крайне правые силы, режимы, политику к параллельному развитию связей с национал-реформистскими силами и тенденциями, к курсу на расширение социально-политической базы «блока зависимости». В рамках этой долгосрочной, казалось, ориентации и курса на максимальную координацию стратегии, конкретной политики и практических действий всех империалистических держав в отношении проблем «Юга» усиливалось идейно-политическое проникновение социал-демократии в Латинскую Америку и Тропическую Африку. Ослабление союза мирового социализма и национально-освободительного движения было постоянной и едва ли не основной целью нового курса.
Одновременно развивался и встречный процесс. Появление новых экономических, а отчасти и политических возможностей нереволюционной конфронтации с неоколониализмом (последствия энергетического и сырьевого кризисов, развитие или стабилизация госкапиталистических режимов; координация действий развивающихся стран); определенные трудности развития революционного движения и социалистического развития в ряде зон южных континентов; политические маневры США и европейской социал-демократии — все это привело в середине 70-х годов к определенному усилению национал-реформистских тенденций и течений в развивающемся мире. В Латинской Америке и некоторых странах Азии этот аморфный, неустойчивый, центристский конгломерат на какое-то время стал политической основой формирования «третьей линии», казалось исчезнувшей в бурях предшествующих лет. Совместно с кругами, представлявшими правый вариант госкапиталистического развития, эти течения и режимы пытались добиться некоего глобального экономического компромисса с империалистическими центрами, компромисса, который повысил бы долю «верхов» развивающихся стран в «результатах развития», обеспечил большую стабильность экономической и социально-политической эволюции в рамках зависимо-капиталистической модели.
В 70-е годы процессы капиталистического развития в большинстве стран Латинской Америки и Азии, а также в некоторых государствах Африки продолжались, а кое-где ускорились. Почти повсеместно наблюдалось развитие капитализма «вширь». Возникают — и на определенных фазах развития стабилизируются— новые, специфические для мирового капита361


лизма и общие для большинства регионов развивающегося мира формы этого развития, элементы социальной структуры и надстройки, им соответствующие. К началу 80-х годов в наиболее развитых странах Латинской Америки процесс формирования системы зависимого государственно-монополистического капитализма затронул уже и политические структуры. Сложился новый регион зависимого капитализма в Восточной Азии. Середина 70-х годов была временем наивысшего подъема, а конец 70-х годов — периодом упадка «субимпериалистических» и фашистских тенденций в развивающемся мире. Одновременно в некоторых странах социалистической ориентации развитие капиталистических отношений, размывая экономические и политические структуры переходной системы, стало базой «зависимого термидора», полностью реализовавшегося в середине 70-х годов в Египте.
На совокупной основе эволюции мирового капиталистического хозяйства (интернационализация производства, качественный скачок в развитии ТНК, формирование новых элементов системы государственно-монополистического капитализма); сдвигов в политике империалистических центров по отношению к развивающемуся миру и капиталистической эволюции в самом этом мире начали складываться качественно новые формы зависимости. Базирующиеся на индустриальном типе производительных сил и всесторонней эволюции периферии, по логике капиталистического развития они сосуществовали с более традиционными формами неоколониальной зависимости..
Вместе с тем уже в этот период четко обозначились и резко усилились под воздействием кризиса 1974—1975 гг. противоречия новой фазы зависимого капиталистического развития. Кризисные явления в экономике и (или) политике оказались наиболее острыми там, где развитие это шло форсированными темпами (Бразилия, Иран, Южная Корея) или достигло наиболее высокого в своих регионах уровня (Аргентина, Уругвай, Турция).
70-е годы были отмечены развитием маневренных, «взрывчатых» форм национально-освободительной и социально-политической борьбы в странах Азии, Африки и Латинской Америки; дифференциацией форм и тенденций антиимпериалистического движения.
Именно в эти годы повсеместно и, как правило, победоносно завершились революционные процессы, характерные для первых этапов современной национально-освободительной революции, — антиколониальная борьба, антифеодальные революции, борьба против вооруженных интервенций империализма, непосредственно связанных с крушением колониальной системы (Индокитай, Ангола, Зимбабве). Гибель последней колониальной империи в Африке — португальской — и особенно крушение планов создания «неоколониальной империи» США в Юго-Восточной Азии стали важнейшими вехами, поворотными пункта362


ми развития антиимпериалистической борьбы. Эти события обозначили вместе с тем и новые стратегические успехи национально-освободительного движения в борьбе против современных форм зависимости, против перспективы зависимо-капиталистической эволюции. По существу, речь шла о втором туре социалистических революции в Азии, о становлении первых плацдармов социалистического развития в Африке. В середине и конце 70-х годов народно-демократические режимы утвердились в ходе антифеодальных преобразований и антиимпериалистической борьбы и в периферийной зоне ближне-восточного региона. За консолидацией революционных процессов в НДРИ, Анголе и Мозамбике последовали. революции в Эфиопии и Афганистане.
В середине 70-х годов произошел и другой качественный сдвиг в развитии отношений между развивающимися странами и империализмом, связанный с наступлением против преобладавших в третьей четверти века форм неоколониальной эксплуатации. Речь идет о прямой эксплуатации природных богатств развивающегося мира, о бесконтрольной, основанной на диктате экспансии монополий, экстенсивном использовании местной рабочей силы и т. д. Переход развивающихся стран от изолированных выступлений против отдельных монополий и отдельных форм империалистической эксплуатации к «активным действиям против экономического неоколониализма в целом» [127, с. 62], первый ощутимый удар по империализму в экономической сфере заставил центры капиталистической системы пойти на определенные уступки правящим группам развивающихся стран, признать определенные формы контроля над своей деятельностью, изменить некоторые моменты в своей политике. Впервые изменилось устойчивое, обусловливающее отношение зависимости абсолютное преобладание активного экономического воздействия центров мировой системы капитализма на ее периферию: на этот раз экономическое воздействие периферии привело к сдвигам в центре. 80-е годы должны были выявить меру, необратимости данных сдвигов.
Во второй половине 70-х годов мировой экономический кризис резко усилил процессы общественной дезинтеграции, эрозию системы власти и модели зависимо-капиталистического развития в странах с авторитарными режимами. В сочетании с такими факторами, как кризис групп власти и отношений между ними и обществом, это привело к возникновению мощной демократической тенденции в национально-освободительном движении. В условиях абсолютистских, деспотических режимов, унаследованных от феодализма, традиционных или «гибридных», полуфашистских военных диктатур эта тенденция приобрела четко выраженный антиимпериалистический и революционный характер. Развитие и победа нового для послевоенного периода типа революционного движения в Иране (1978—1979), возможно, знаменует начало серии социально-политических 363


взрывов в странах Южной Азии и Северной Африки. Одновременно антиимпериалистические и антикапиталистические революции потрясли Центральную Америку, причем в Никарагуа последовательно революционные силы пришли к власти.
В иных же ситуациях (центристские авторитарные режимы военного или гражданского типа, фашистские диктатуры) рост демократического движения принял другие формы и привел к иным результатам. В одних случаях в условиях острой борьбы в верхах, связанной, как правило, с кризисом модели развития, произошла передвижка власти от военных к гражданским лицам, были восстановлены или расширены гражданские свободы, элементы плюралистической системы (Нигерия, Бразилия, Мексика, впоследствии — Аргентина и Уругвай). При этом правящие круги, как правило, сохраняли контроль над процессом, направляя его в русло «ограниченной демократии». В некоторых государствах Тропической Африки, напротив, власть перешла в руки антиимпериалистических военно-гражданских правительств, провозгласивших переход своих стран на путь социалистического развития. Наконец, несколько наиболее одиозных режимов было устранено путем верхушечного военного переворота или вооруженными действиями патриотических сил, поддержанных соседними прогрессивными режимами.
На стыке революционно-демократического процесса и качественно нового направления национально-освободительной борьбы, направленной против гибельных тенденций социальной инволюции, развертывается освободительный процесс в Кампучии (1978).
В совокупности своей события 1978—1979 гг. вновь изменили политическое лицо и динамическое состояние развивающегося мира, создали обстановку, которая в целом благоприятствовала развитию левых сил, революционного, антиимпериалистического процесса !. В 70-е годы на трех континентах возникло более десятка режимов, политическая власть и социально-экономическая политика которых ориентированы на социализм. Новое усиление левых элементов в развивающемся мире, срыв планов изоляции его от мира социализма четко отразились в результатах VI Конференции неприсоединившихся стран в Гаване (сентябрь 1979 г.).
Однако в 1981—1983 гг. ситуация в развивающемся мире и вокруг него вновь изменилась, причем на этот раз изменения затронули все сферы общественной жизни. Речь идет, во-первых, о последствиях структурного кризиса мирового капитализма, с наибольшей силой ударившего именно по развивающему-’ ся миру, и прежде всего по его странам и регионам, переживающим «свой» — национальный и региональный — кризис структур. Некоторые из этих государств оказались отброшенными на 10—15 лет назад. В то же время «в закладе» у империализма оказались и будущие десятилетия развития: огромная сумма внешней задолженности при новом резком падении 364


цен на продукты экспорта развивающихся стран; возврат на новом уровне- к ведущей роли частных банков и монополий в системе финансовых и производственных связей «центр — периферия»; новое, качественное расширение разрыва между ними вследствие структурной перестройки экономики в империалистических странах — все это закрепляет зависимый характер капиталистической эволюции развивающегося мира.
Непосредственное, экономическое воздействие структурного кризиса мирового капитализма переплеталось с его политическими последствиями, с наибольшей полнотой воплотившимися в курсе республиканской администрации США. Наметившийся уже во второй половине 1979 г. сдвиг во внешней политике Вашингтона резко усилился, приобрел качественно новые черты и, главное, стал важным элементом его глобальной стратегии с приходом к власти в США администрации Р. Рейгана.
Новую политику характеризовали отказ от реформистсколиберального маневрирования, полное преобладание силовых методов, попытка восстановления некоторых важнейших элементов традиционного неоколониализма. Во внешнеэкономической сфере вместо сбалансированного (по крайней мере на словах) сочетания государственной помощи и расширения частных инвестиций проводится ничем не ограниченная экспансия ТНК и политика, призванная смести все препятствия на пути этой экспансии. Тот же курс на решение всех проблем через всемерное и неограниченное развитие частного предпринимательства навязывается развивающимся странам и как основа их внутреннего социально-экономического развития. Господство рыночной стихии, успех сильнейшего объявляются универсальным рецептом решения проблем развивающегося общества. «Социал-дарвинизм» этой линии находит продолжение в своеобразном «национал-дарвинизме»: ставка делается на сильные, быстро развивающиеся по капиталистическому пути национальные экономики.
Вместе с тем данный, экономический аспект курса администрации Рейгана носит скорее подчиненный характер. Командующим элементом устойчиво выступает политика, особенно ее военные и идеологические аспекты. Дифференцированный подход к национально-освободительному движению, политика сотрудничества с его умеренными элементами и попытки добиться компромисса с некоторыми революционными режимами остаются в прошлом. На смену «гибкому курсу» середины и конца 70-х годов приходит установка на повсеместную, жесткую, силовую конфронтацию с национально-освободительным движением, которое объявлено главным, непосредственным врагом империи («международный терроризм»). Экспорт контрреволюции, практика интервенции в развивающиеся страны идеологизируются и легитимизируются.
Ставка на преимущественный союз с национал-реформизмом, на расширение социальной базы зависимого капиталисти-
365


ческого развития закономерно уступает место прокламированному и «теоретически» обоснованному курсу на поддержку авторитарных, «эффективных» режимов; нейтрализм, теории «третьей силы» и т. п. вновь о’бъ^вляются идеологически неприемлемыми. Попытка всесторонней координации политики различных центров мирового капитализма в отношении развивающегося мира, включающей определенные элементы стратегического компромисса с местными правящими классами и группами, сменяется курсом, всецело исходящим из непосредственных имперских устремлений США и зачастую игнорирующим интересы их западных союзников, не говоря уже о националрефсгрмистских режимах развивающегося мира.
Все это достаточно логично в рамках глобальной схемы, где развивающийся мир рассматривается лишь как арена борьбы против СССР, а его общества — как солдаты (свои или вражеские) этой борьбы.
Трудно пока сказать, насколько органично сочетается этот курс крупнейшей и ведущей в военном плане державы Запада с тенденциями мирового капиталистического развития, сложившимися в 70-е годы, которые до сих пор преобладают в политике таких империалистических центров, как Западная Европа и Япония, во всяком случае на уровне правительственных речей и деклараций2. Правда, общее ухудшение экономического и особенно финансового положения развивающихся стран, которым были отмечены 80-е годы, как бы воссоздало ряд важных черт ситуации 60-х годов. Это, очевидно, способствует усилению тенденций и практики «традиционного неоколониализма». Вместе с тем ясно и иное: ныне экономическо-финансовый «коллапс» в развивающемся мире может стать не менее мощным ударом по мировой капиталистической системе в целом, чем экономическое наступление развивающихся стран десять лет назад. Осознание этого заставляет наиболее дальновидные круги Запада продолжать поиски новых решений.
Ситуация, созданная кризисом и его последствиями, породила в начале 80-х годов неоднозначные сдвиги в расстановке политических сил, в развитии социально-политической борьбы.
На уровне общих деклараций, правительственных заявлений, голосований в ООН единство развивающихся стран в эти годы окрепло, что проявилось, в частности, на VII Конференции неприсоединившихся стран в Дели (1983), в их единодушной реакции на интервенции против Ливана и Гренады. По-иному, однако, обстоит дело на практике, особенно в экономической сфере: бьющиеся в тисках кризиса страны капиталистического развития, преследуя каждая свои цели, стремятся договариваться с центрами капиталистической системы, с международными банками, империалистическими государствами, ТНК поодиночке, подчас — ценой больших уступок.
Авангардные отряды национально-освободительного движения на всех континентах находятся, как правило, в обороне, 366


сдерживая натиск империализма, его наемников, внутренней реакции. Беспрецедентное обострение нужд и бедствий трудящихся не вызвало в большинстве стран и регионов развивающегося мира качественного скачка в развитии социальной и классовой борьбы. Напротив, накал демократической борьбы в странах фашистских и иных диктаторских режимов продолжал нарастать (Аргентина, Уругвай, Чили, Филиппины, Пакистан, Бангладеш).
Новым и исключительно важным моментом стало растущее осознание различными отрядами национально-освободительного движения и даже не принадлежащими к нему правящими кругами развивающихся стран тесной связи между экономическими и политическими целями этого движения и борьбой за мир, разоружение и разрядку3; соответствующее усиление тенденции к сотрудничеству с социалистическими странами на этой основе...
Даже неполный перечень процессов, характерных для освободительного движения в 70—80-е годы, говорит о быстроте, сложности, неожиданностях исторического развития в Азии, Африке, Латинской Америке, об органичности связей между этим развитием и углублением национально-освободительного движения. После событий 1978—1979 гг. стало очевидным, насколько поверхностными оказались суждения о затухании национально-освободительного движения, о господстве тенденций к «замораживанию» или чисто эволюционному развитию региональных и большинства национальных ситуаций, об амортизирующей эффективности традиционных общественных институтов и норм массового сознания. В еще большей мере выявили события всю фальшь «пиджин-теоретических» концепций, провозглашающих движение «порождением» и «орудием Москвы». Отражением общей нестабильности в развивающемся мире является и перманентный кризис политики империализма в этом мире и по отношению к нему, непрестанные попытки Запада нащупать новую, адекватную меняющимся условиям линию действий.
В отступлениях и метаниях имперализма отражается поступательное в конечном счете развитие исторического процесса, основные закономерности нашей эпохи. Однако империализм маневрирует, пытается, подчас не без успехов, приспособиться к одним моментам новой ситуации и устранить другие; использовать с наибольшей выгодой для себя все механизмы и формы зависимости, любой зигзаг конъюнктуры или поворот в процессах среднесрочного плана.
Все это — наряду с нынешней попыткой фронтального военно-политического контрнаступления империализма США — говорит о том, что развивающимся странам и особенно национально-освободительному движению предстоят годы трудной борьбы. Проблемы и противоречия зависимости продолжают обостряться и соответственно растет потребность в их решении, 367


причем одновременно на нескольких уровнях — антиколониалистской, антиинтервенционистской «программы-минимум», антинеоколониалистской «программы-медиум» и революционноантиимпериалистической «программы-максимум».
Уже говорилось об императивах и условиях последовательного решения этих проблем, победоносного развития национально-освободительного движения. Главными из них сегодня являются:
— единство этого движения, единство народных и революционных сил в национальном, региональном, межрегиональном масштабах, способность движения содействовать еще более широкому единству действий всех сил, заинтересованных в преодолении отсталости, традиционных форм зависимости, экономического неравноправия развивающихся стран, в предотвращении глобальной термоядерной катастрофы;
— целеустремленность, самостоятельность линии левых, революционных сил, при которой все преимущества тактических и иных союзов служат стратегическим целям национально-освободительного движения; глубокое осознание всеми его течениями объективных закономерностей развития своих обществ и активизация на этой основе действий движения в рамках глобальной стратегии антиимпериалистической борьбы;
— максимально органичное сочетание борьбы против империализма с борьбой за разрядку, за мирное сосуществование. В течение всего послевоенного периода национально-освободительное движение добивалось наибольших успехов в условиях разрядки международной напряженности, что вполне закономерно, ибо эти условия ограничивают возможности империализма применять наиболее жесткие, силовые методы борьбы с народами, отвергающими его диктат. Напротив, рецидивы «холодной войны», нагнетание международной напряженности объективно ухудшают обстановку, в которой приходится действовать прогрессивным силам развивающегося мира, увеличивают возможность прямой империалистической интервенции, благоприятствуют становлению военно-диктаторских, реакционных прозападных режимов;
— укрепление единства и сотрудничества национально-освободительного движения с миром социализма, без чего невозможен выход из лабиринтов и концентрических сфер зависимости. Фактором огромной важности для народов Азии, Африки и Латинской Америки служит то, что они имеют сильных и надежных союзников в международно-политическом плане и могут рассчитывать на их бескорыстную и эффективную экономическую помощь. Именно мир социализма является для этих народов той опорой, без которой стремления к независимому развитию были бы обречены на неудачу, носили бы характер утопии. В еще большей мере это относится к тенденциям социалистического развития, особенно на этапе консолидации революционных режимов и строительства нового общества.
368


«В освободившихся от колониализма народах, — отмечал Генеральный секретарь ЦК КПСС тов. М. С. Горбачев, — мы видим друзей и равноправных партнеров в борьбе за дело мира и прогресса, целиком солидарны с их стремлением утвердить свой суверенитет, отстоять свою свободу и независимость...» «Мы делаем и будем делать все, чтобы расширять и углублять равноправное дружественное сотрудничество с освободившимися странами. Мы считаем, что союз социального прогресса и национального освобождения — залог лучшего будущего человечества» [356, 27.06.1985].
Развитие мировой истории, предсказанное и в определенной мере направленное ленинским гением в начале века, привело к тому, что в последние его десятилетия бывшие колонии не оказались и не окажутся один на один с империализмом. Этот фактор может стать решающим в их судьбе.


ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
1 Т. е. борьбы, порождаемой процессами и противоречиями развития в разрушения мирового капитализма, основная направленность которой совпадает с другими линиями современного межформационного развития (переход от капитализма к социализму).
2 В дополнение к той характеристике социальных структур и социального развития этих стран, которая была дана в монографии «Развивающиеся страны в современном мире: единство и многообразие» (М., 1983).
3 Не забудем, однако, что процесс этот в известной мере обратим, особенно прн рецидивах силовой политики империализма.
4 Из исследований, посвященных наиболее общим проблемам социально-политической тематики, см. [128; 127; 134; 137; 152; 165; 177; 203; 213; 216; 222; 226; 227; 231; 234; 249; 257; 267].
5 Кавычки в данном случае лишь выражают наше убеждение в том, что речь идет не о теории как таковой, не о единой концепции, а о методике, о подходе к проблематике, о концептуальных рамках, в которые вписываются теоретические положения и практические выводы сугубо различной направленности (см. [209, гл. 2]).
Глава 1
1 В последующем изложении категории «антиимпериалистическая борьба», «антиимпериалистическое движение», «национально-освободительное движение» употребляются как синонимы.
2 Развитие, в котором не участвуют и плодами которого не пользуются основные массы населения.
3 Подчеркнем, что используемые здесь категории «народ» и «нация» не имеют отношения к этнической проблематике и не носят нормативно-политического характера («друзья народа», «враги народа» и т. п.). Развернутая характеристика этой общности дается ниже (см. гл. 2, 7).
4 Именно данное положение является определяющим в той трактовке категории «национально-освободительное движение», которая дается в настоящем исследовании. Об этом следует сказать, поскольку единого определения национально-освободительного движения пока не существует.
5 Точнее, речь идет о тенденции, отрицающей эксплуатацию, направленной против основ «вторичной макроформации» (см. [209, гл. 1]).
8 	Вопрос о том, охватываются ли этими рамками только революционные процессы, мы рассмотрим ниже.
7 Наиболее полно и глубоко исследованы эти вопросы в книге К. Н. Брутенца «Современные национально-освободительные революции» (М., 1974). Последующее изложение в ряде важных пунктов базируется на формулировках указанной работы.
8 Это никоим образом не означает, что зависимая экономика обречена иа застой, что в ее развитии невозможны качественные сдвиги (индустриализация и т. п.).
9 «Неоколониалистская стратегия международного разделения труда заставляет развивающиеся страны расплачиваться за экономический рост утверждением новых форм зависимости от империализма — технологической, финансовой, продовольственной» [134, с. 5].
370


10 См. подобную постановку вопроса В. И. Лениным применительно к буржуазной революции [40, с. 246—247].
11 В частности, в связи с сосуществованием в рамках единой национальной и тем более региональной ситуации элементов, относящихся к различным типам зависимости.
12 В первую очередь это относится к немногим режимам, представляющим тенденцию «независимого капиталистического развития» (Индия, Мексика), а также к особым ситуациям (например, на Ближнем Востоке).
13 Реальная расстановка сил в рамках рассматриваемой системы еще сложнее: определенные течения постоянно колеблются в «пограничных зонах» между этими полюсами (например, социал-популистские и авторитарнореформистские течения); существует несколько специфических режимов, которые трудно отнести к какому-либо из названных «полюсов» (Индия, Мексика). Неоднородна, наконец, и политика империалистических центров, в рамках которой существуют тенденции, родственные устремлениям «центристского конгломерата» в развивающихся странах.
14 «Зачастую те же социальные силы и политические партии, которые внутри страны выступают противниками пролетариата, на международной арене оказываются его союзниками по борьбе против империализма» [150, с. 193].
15 Вместе с тем речь идет о логически различных категориях; одна («национально-освободительное движение») выражает тенденцию исторического развития со свойственными ей конкретными носителями, целями, противниками; другая («национально-освободительная революция»)—реальность этого развития, его целостную и длительную фазу с соответствующими этапами, итогами, содержанием, частичными процессами и т. д.
16 Детальный теоретический анализ закономерностей антиколониального этапа национально-освободительной революции не входит в нашу задачу. Проблемы же антиколониальной борьбы в Латинской Америке, имевшей место в иную историческую эпоху, здесь вообще не рассматриваются.
17 К данной фазе развития процесса можно отнести и те ранние антиимпериалистические движения, ареной которых стала Латинская Америка и особенно страны Карибского бассейна в первые десятилетия XX в.
18 Это же понятие используется и при определении характера руководства конкретным типом революционного процесса в развивающихся обществах (см. гл. 7).
19 Современные освободительные процессы в Латинской Америке, относящиеся, на наш взгляд, к иному этапу национально-освободительной революции, анализируются ниже.
20 Исключение составляют ситуации, когда уже на антиколониальном этапе борьбы руководство движением и власть переходили в руки революционно-социалистических сил. Здесь антиколониальная борьба, приведшая к полному уничтожению отношений зависимости, непосредственно переросла в процесс социалистического развития.
21 Если не считать таковой участь Пуэрто-Рико и французских «заморских» департаментов.
22 О глубинных причинах этого см. [209, гл. 1—3].
23 И здесь были исключения из правила. Это, во-первых, несколько стран Ближнего Востока (Египет, Алжир, Южный Йемен), применительно к которым также можно говорить о непосредственном перерастании процессов антиколониальной борьбы, в данном случае в процесс национально-демократической революции. Во-вторых, те страны Юго-Восточной Азии и Тропической Африки (от Филиппин и Малайи до Заира и Камеруна), где национально-демократические движения, непосредственно выраставшие из антиколониальной борьбы, были подавлены империализмом и его местными союзниками.
24 Позиция госбуржуазии в этом вопросе носит более сложный характер (см. гл. 2, а также [209, гл. 8]).
26 	Правда, идейно-политическая гегемония буржуазии и родственных ей групп предполагает, как правило, частичную конфронтацию с империализмом.
371


26 Мы имеем в виду прежде всего те крупнейшие страны развивающегося мира (Индия, Мексика), где правящие круги пытаются выступать на равных с империалистическими государствами и где существуют реальные элементы устойчивой гегемонии этих кругов, основанной в значительной мере именно на их национал-рсформистской политике.
27 Режимы, возникающие в ходе такого развития, при постоянных колебаниях в своей социальной ориентации, в отношениях с социализмом и империализмом и т. д. обладают тем не менее определенной устойчивостью структур, которые обнаруживают свою формационную природу лишь в исторической перспективе. Противоречия этого варианта развития служат питательной почвой для новых революций национально-демократического типа. Однако если такие революции не одерживают победы, вариант этот сливается в конечном счете с «латиноамериканским» в русле единой зависимокапиталистической альтернативы.
28 «Возможно», ибо нельзя исключить, что какие-то принципиально новые черты процесса могут возникнуть в странах зависимо-капиталистической эволюции после завершения индустриализации и формирования системы зависимого государственно-монополистического капитализма в том случае, если антиимпериалистические противоречия и борьба в таких странах по-прежнему будут определять развитие освободительного движения.
29 С 70-х годов в эту же фазу развития вступили и некоторые страны Восточной и Юго-Восточной Азии. Особого анализа в данном плане заслуживает Турция (см. гл. 5,6).
30 «Здесь революции эти имеют лишь одну историческую тенденцию — перерастание в революцию социалистическую» [182, с. 259].
81 Мы абстрагируемся здесь от тех глубинных, определяемых самой природой развивающихся обществ исторических закономерностей, которые лежат в основе самого принципа альтернативности [209, гл. 3].
32 «Существование сильного социалистического лагеря ограничивает возможности экономического, политического и репрессивного действия империализма, во многих случаях создает благоприятные условия для реализации стремления развивающихся стран к самоопределению и облегчает их быстрый переход к социализму с опорой на материальную базу, созданную социалистическим содружеством, на научное развитие, не монополизированное капиталом, и на марксистскую общественную науку», — отмечает ведущий теоретик депендентистской школы («концепция зависимости») Т. Дос Сантос [275, с. 17].
33 Об этом см. [211, с. 316—319]. Следует, однако, отметить, что данный процесс, противостоящий традиционным (западным) формам капиталистического развития, в то же время противоречиво воздействует на вызревание политических, психологических, идеологических предпосылок социалистической революции, таких, например, как развитие классового сознания пролетариата (см. гл. 7, § 2).
34 Развитие, характеризующееся преобладанием идеологических и политических предпосылок революции над экономическими и социальными.
35 Наиболее интересная и последовательная теоретическая постановка этой проблемы в советской литературе содержится, на наш взгляд, в монографии Н. А. Симонии «Страны Востока: пути развития» (М., 1975). Отдавая должное антидогматическому пафосу книги и разделяя многие положения автора (особенно в том, что касается постановки проблемы), мы не согласны, однако, с рядом его выводов.
36 О формационнохм генезисе и природе этой инверсии в развивающихся обществах см. [209, гл. 1, 3, 4].
37 При этом формирование нового, способа производства становится возможным на базе отдельных элементов последнего в рамках дореволюционного общества.
38 «Для победоносной социальной революции, — писал В. И. Ленин в 1911 г. — нужна наличность по крайней мере двух условий: высокое развитие производительных сил и подготовленность пролетариата» [42, с. 219].
39 О значении и последствиях этого см. [351, 1984, № 18, с. 6].
40 Из этого не следует, что история развивающегося мира не знает на372


циональных политических революций, носивших буржуазный характер (т. е. возглавляемых буржуазией или открывших путь ускоренному развитию капиталистических отношений). Такие революции имели место в первые десятилетия XX в. Но нигде они не решили коренных проблем национального освобождения, не устранили объективной основы для последующих национально-освободительных революций. То же можно сказать и о буржуазнодемократической тенденции в современном национально-освободительном движении.
41 Другое дело, что сама возможность победоносного перерастания национально-освободительных революций возникла в результате предшествующей победы пролетарской революции в России.
42 Об особой сложности и противоречивости процесса соединения научного социализма с национально-освободительным движением и на уровне идеологии, и особенно на уровне массового сознания см. [185, с. 68—70; 140, с. 93—99].
43 Здесь, как и раньше, мы имеем в виду то общее, что было присуще революционным процессам в странах как среднего, так и высокого уровня капиталистического развития, а также (предположительно) будущим революционным процессам в обществах государственно-монополистического капитализма.
44 Еще одним фактором социалистического развития является здесь демократическая борьба, которой именно в такого типа обществах в наибольшей мере присущи антикапиталистические тенденции.
45 Подробнее об этом см. гл. 6.
Глава 2
1 Говоря о «Востоке», мы имеем в виду страны Азии и Африки.
2 «Мы видим сегодня, — отмечает американский историк Б. Мур, — масштабы тех страданий, которые являются в Азии расплатой за отсутствие революционного взрыва» [307, с. 505—506].
3 Классы и социальные группы воспроизводятся здесь обычно на базе двух и более социально-экономических укладов [209, гл. 8].
4 Пример тому события в Чаде и Ливане. Приближение к подобной критической фазе можно заметить в событиях 1960 г. в Заире во время свержения правительства П. Лумумбы, в Бангладеш при военном перевороте 1975 г., в Уганде при правлении И. Амина. К подобной ситуации в определенных условиях могли бы привести и события в Кампучии.
5 «...Бюрократия, в которой нуждаются мелкие буржуа, — писал Ф. Энгельс,— вскоре становится невыносимыми оковами для буржуа» [5, с. 57]).
6 См. также [300, с. 783—795].
7 Количественные данные о числе военных переворотов в развивающихся странах см. [273; 302, с. 123—124; 282, с. 21, 25].
8 При анализе данной проблемы сложность состоит в том, чтобы отделить подлинное, самостоятельное участие масс в борьбе от манипулирования массами в интересах правящих групп. Политизация масс в этом последнем смысле достаточно широко распространена в развивающихся странах.
9 Например, превращение государственных руководителей в «отцов», «матерей», «братьев» нации отмечено в режимах самого разного характера. Так именовались многие деятели эпохи национального освобождения. В настоящее время «отцом развития» официально назван президент Индонезии Сухарто. Некоторым деятелям были присвоены такие титулы, как «великий борец» (X. Бургиба в Тунисе). Президент Заира Мобуту Сесоко Се именуется иногда «пророком».
10 Подробно эти проблемы рассматриваются в гл. 3.
11 Показательная в этом отношении эволюция таких партий и организаций, как «Джаната парти» в Индии, «Авами лиг» в Бангладеш, Пакистанская народная партия в Пакистане. Движение за новое общество на Филиппинах.
12 В плане исторического анализа эти рубежи в основном соответствуют фазам созревания, развития и внутриформационного преодоления кризиса 373


структур «среднеразвитого капитализма» (середина XIX в. иа Западе, первая половина XX в. в обществах периферийной Европы, середина и конец XX в. в Латинской Америке).
13 Материалы указанных исследований по Латинской Америке, например, показывают, что насильственные формы массовой борьбы наблюдаются в ситуациях, когда экономический рост отстает от социальных процессов (урбанизации и т. п.); государство сравнительно мало расходует на образование; военные занимают ведущее место в системе власти. И наоборот, острые формы политической борьбы проявляются в меньшей степени там, где экономический рост обгоняет социальные процессы; государство расходует значительные средства на образование; в структуре власти сильно влияние не только военных, но и других политических сил (партии, церковь) [302, с. 123, 124].
ских отношений.
15 Так, в ходе дискуссии по проблемам классообразования подчеркива-
14 Далее мы выделяем субъектную сторону лишь на уровне политичелось, что в развивающихся странах основные и неосновные классы воспроизводятся на основе межукладного взаимодействия различных типов производственных отношений [167, с. 37—50; 350, 1978, № 5, с. 62].
16 Собственность здесь понимается как антитеза труду, как частная собственность.
17 Нечто похожее можно видеть в «третьем сословии» позднего феодального общества Западной Европы с той разницей, что это сословие, будучи исторически регрессивным образованием, представляло собой совокупность еще не сложившихся одноукладных буржуазных классов; современные же макроклассы развивающегося общества являются прогрессивной, восходящей формой социально-классовой организации, в которой одноукладные классы, как правило, уже не становятся основной единицей социальной дифференциации.
18 Заметим, что-понятие «макрокласс» позволяет разрешить проблему основных классов в обществе, где в условиях роста капитализма ни пролетариат, ни буржуазия не становятся основными классами. Напротив, эта проблема не разрешима в концепциях, берущих за основу представления о классах эпохи капитализма XIX в. Не находя подобных основных классов в нынешнем развивающемся мире, многие исследователи говорят о неприменимости марксистской теории классов в данных условиях.
19 Эта категория, являвшаяся в свое время основной в концепциях и идеологиях популистского типа, с середины 50-х годов все чаще используется, хотя уже в несколько ином значении, революционно-демократическими, социалистическими и левореформистскими течениями сначала в политической, а затем и в научной лексике. Современная трактовка категории «народ» применительно к специфике социально-политической борьбы в развивающемся мире впервые дана в речи Ф. Кастро «История меня оправдает» [139, с. 63—64] и базируется на известных ленинских положениях эпохи первой русской революции.
20 Понятие «народ» характеризует, например, новую социальную общность, имеющую одновременно и национальное (точнее, интернациональное) измерение, когда речь идет о социальных процессах в социалистическом обществе.
21 Сказанное не относится (или относится лишь частично) к тем странам, где взаимосвязь классов и политики во многом сходна с европейской (Чили, Уругвай).
22 Выработанные в западной прикладной политологии категории эти в 70-е годы вошли в советскую литературу по развивающимся странам. В выошей степени полезные, они могут, однако, внести путаницу, если не уточняется полностью предмет-их применения [175, с. 5—14].
23 Так, макрокласс собственников зачастую добивается этого в своих отношениях с мелкими производителями, опираясь на социально-психологический комплекс мелкого хозяйчика.
24 Что и отразила концепция транснационального очага (О. Сункель, Чили) [334, с. 67—94].
374


25 	Мы не касаемся здесь все еще наиболее распространенной в развивающемся мире ситуации, когда массы, принадлежащие (на социально-экономическом, да и на социальном уровнях) к этому макроклассу, выступают как «сила поддержки» той или иной социально-политической фракции конгломерата собственников.
28 	Речь идет о тех случаях, когда соответствующий данной ориентации проекг развития становится «материальной силой», получая массовую поддержку (чего пока не произошло на Ближнем Востоке и вряд ли произойдет в большинстве стран Латинской Америки).
27 В этом причина сохранения антиимпериалистических и даже антисобственннческих тенденций у некоторых групп этого конгломерата; объективная почва для «революции сверху».
28 Так, в Колумбии представители групп власти широко проникли в основные промышленные ассоциации, а промышленники — в государственные децентрализованные агентства. В подобных ассоциациях заседало 56,4% бывших министров и высокопоставленных служащих, 41,9% членов парламента, 42,9% высших чиновников (см. [258, с. 291]).
29 Теоретические аспекты пространственного распределения власти широко освещаются, например, в работах индийских и бразильских ученых (см. [298: 333]).
30 В этом же, а не только в классовых интересах и предрассудках и причины малой восприимчивости армии к революционным призывам, идущим извне.
31 Сказанное не относится к революционным (народно-демократическим) режимам, исходным пунктом развития которых был военный переворот.
32 Вспомним, что государство, государственная служба на Востоке традиционно пользовалась уважением и авторитетом. Обретение независимости усилило и идеологизировало эту традицию, расширило ее ареал — ведь идея, образ, лозунг «своего государства» были центральными на этапе борьбы за национальную независимость. А сейчас, всего два-три десятилетия спустя, когда государство укрепилось и политически прочно встало на ноги, проблема легитимности, т. е. законности, власти, доверия к государству стала одной из острейших.
Глава 3
1 Некоторые из этих доктрин впервые выдвинуты специалистами развитых стран, но впоследствии широко разрабатывались в идейно-теоретических кругах развивающегося мира.
2 В данной главе рассматриваются прежде всего вопросы политической идеологии.
3 При этом императивы и характеристики общества чаще всего не соответствуют друг другу, поэтому нередко идеология, отвечая одним, не отвечает другим. Это один из факторов внутренней противоречивости идеологических структур развивающегося общества.
4 При всей условности такого разграничения текущих и перспективных общественных задач данная формулировка, на наш взгляд, все же отражает очередность и взаимосвязь глобальных проблем развивающегося общества.
6 	«Главные культуротворческие функции перемещаются... в области вторичной (распределительской, популяризаторской) интеллектуальной деятельности», основу которой составляют «не эзотерические знания, а жизненный опыт, почерпнутый из определенной (чаще всего мелкобуржуазной) социальной среды и расширенный до рамок идеологии или мировоззрения» [179, с. 77].
6 Об эксплицитном и имплицитном «уровнях» идеологии см. [156, с. 196].
7 В программах правящих партий Замбии, Гвинеи и др. такая черта характера, как леность, объявляется контрреволюционной.
8 Характерный пример подобного сочетания — сознание личностей и групп, находящихся по своим социально-профессиональным и социальнокультурным показателям непосредственно на стыке традиционной и совре375


менной сфер: рабочий-охотник, шейх-предприниматель, вождь-депутат, буддист-полнтнк п т. п. (332].
9 В 1973 г. президент Бенина М. Кереку чрезвычайно повысил свой престиж, поскольку после введенной им новой церемонии по заклинанию дождя засуха действительно прекратилась. Отношение бенинского руководства к народным суевериям вообще весьма показательно для революционных сил, особенно в афро-азиатских регионах. «Правительство, — отмечает французский обозреватель, — хотело бы преодолеть традиции, одновременно опираясь на них» [392, 11 — 12.06.1979].
10 Об использовании установок клиентслизма в общественно-политической структуре, например, Мексики см. [202, с. 58, 95].
11 Детально раскрывая особенности этого феномена, В. П. Тоцкий отмечает: «В „постперсходных“ обществах можно предположить вероятность становления неопопулистской, псевдопатерналистской системы — некоего гибрида социал-демагогин и социал-реформизма с тоталитарным регулированием социальных отношений» [228, с. 42]. Такой тип идеологии может, по-видимому, возникать неоднократно, эволюционируя к более «чистым» моделям, уступая им место и возникая снова.
12 В данной работе рассмотрение системы указанных параметров не предполагает построения на ее основе полной классификации идейно-политических концепций развивающегося мира. Такая классификация требует, очевидно, специального исследования.
13 «Если политический курс идет вразрез с целями действительной, а не только провозглашаемой экономической, социальной, политической, культурной независимости и обретения достоинства каждым членом общества, служит иной цели, следует поставить под вопрос приемлемость этого курса»,— писал Дж. Ньерере в книге «Разумный выбор» [100, с. 2]. Тот же тезис содержится в программе правящей партии Гайяны, в документах эфиопской революции [98, с. 51—52; 102, с. 7—9].
14 Капиталистически ориентированные идеологии включают в себя и концепции «третьего пути» (в их модернизирующем варианте).
16 	На «Съезде разъяснения идеологического пути» Партии мавританского народа (1975) обосновывалась необходимость однопартийности, указывалось, что Партия призвана стать катализатором национального единства в условиях этнической пестроты, религиозного плюрализма, остроты национального вопроса. Многопартийные системы мешают интеграции национальных сил. Профсоюзы, молодежное и женское движение, армия — все действует «внутри и в рамках партии» [92, с. 256, 199—200].
16 Мы не касаемся здесь трактовки этих проблем идеологиями социалистической альтернативы.
17 Так «заирская самобытность» идеологически обосновывает интересы государственной верхушки (бюрократия, технократия и высшие чины армии); идеологией господствующей бюрократической элиты Камеруна выступает «камерунский социализм» (см. [166, с. 261]).
18 В Латинской Америке подобные настроения чаще выступают в несколько иной форме — через идеализацию действий католической церкви в XVI—XIX вв., которые изображаются и воспринимаются как направленные в защиту индейцев и рабов-негров, а впоследствии — бедняков от конкистадоров, рабовладельцев, плантаторов.
19 Под термином «интегризм» в западной литературе обозначается течение, которое ставит своей целью решить с помощью религии все общественно-политические проблемы.
20 Сангха — буддийская монашеская община.
21 В Латинской Америке, а также на Филиппинах определенную роль играет и то обстоятельство, что «главный враг» — США — воспринимается как инорелигиозная (протестантская) страна.
22 «Наш опыт показывает, — отмечалось в заявлении Национального руководства Сандинистского фронта национального освобождения (СФНО),— что, когда христиане, опираясь на свою веру, способны ответить на потребности народа и истории, сами их религиозные верования становятся стимулом их активного участия в революции» [97, с. 70].
376


13 	к началу 80-х годов более 800 латиноамериканских священников и 20 епископов было арестовано, подвергнуто пыткам либо убито; затем в этот список вошел и архиепископ Сальвадора, один из руководителей революционно-демократического движения в стране, О. Арнульфо Ромеро, и еще ряд сальвадорских и гватемальских священников, убитых фашистами [247, с. 73].
24 Советский исследователь Р. А. Ульяновский различает следующие виды национализма: «антиимпериалистический национализм патриотических слоев национальной буржуазии; компрадорский национализм новой посреднической буржуазии; национализм военной и бюрократической буржуазии; национализм откровенно шовинистический, антикоммунистический и антисоветский, в чем-то сливающийся с буржуазным национализмом феодальных и полуфеодальных элементов, выступающих за независимость; наконец, самое важное — национализм национальной революционной демократии» [230, с. 51.
25 Термином «буржуазный национализм» часто обозначают два различных явления: национализм буржуазии (с акцентом на класс-носитель) и идеологию капиталистического пути развития в условиях, когда ие буржуазия, а иные силы осуществляют социально-политическую гегемонию в обществе. В данном случае нам важно подчеркнуть отличия национализма в идеологиях развивающихся обществ от национализма, носителем которого является буржуазия.
23 	Критику этого положения см. [244, с. 340].
27 «Предполагалось, что от антиколониального, антиимпериалистического национализма идеология национально-освободительного движения в Азии и Африке будет эволюционировать к социализму в графике так сказать беспересадочного или безостановочного движения» [213, с. 93].
28 Мы не касаемся здесь другого типа национализма, весьма широко распространенного в развивающемся мире, — этнического; движений национальных меньшинств, знаменем которых он является. Характер этих движений неоднозначен и в решающей мере определяется прежде всего природой режима, против которого они направлены.
29 Хотя и здесь не крупная буржуазия (исключение — так называемая «монтеррейская группа» в Мексике), а этакратия выступает сегодня основным носителем этой тенденции.
30 В этой связи новую актуальность приобретают выводы, сделанные марксистами полвека назад в результате анализа сходных моментов в эволюции кемализма в Турции; выводы, которые в течение ряда лет казались «превзойденными» дальнейшим ходом событий.
31 О «мосте» «антиимпериализма, антидеспотизма и гуманизма», по которому переходили к научному коммунизму лучшие элементы революционной демократии, писал Р. А. Ульяновский [213, с. 7].
32 В книге Ф. Ф. Ли «Социальная революция и власть в странах Востока» последовательно проведена мысль о качественных различиях, в том числе и в идеологической сфере, между двумя типами режимов социалистической ориентации. Правда, автор подчеркивает возможность и закономерность трансформации (через ряд переходных стадий) партий, руководствующихся идеологией антиимпериалистического национализма, в партии, выражающие интересы «блока непролетарских слоев трудящихся города и деревни и формирующегося рабочего класса» (по сути, речь идет о той социально-политической силе, которая в данной монографии обозначается как «народ»), и затем — в марксистско-ленинские партии. Однако в книге отмечается, что реальный процесс идеологического становления народно-демократических партий (НДРИ, Афганистан) развивался совсем по-иному [177, с. 152, 157, 172].
33 Ситуации, в которых национализм реально становился определяющей силой в идеологии революционного движения в Латинской Америке, либо оказывались «идеологическим эпизодом», не получившим непосредственного продолжения, либо предшествовали перерождению этой идеологии в национал-реформистскую.
14 Зак. 1347
377


34 В той мере, в какой она не выражается в действиях на международной арене, и т. д. .
35 О. В. Мартышин характеризует этн идеологии как «переходные идейно-политические платформы и программы, которые, не будучи в философ, ском плане законченно марксистскими, не противоречили бы марксизму, но были бы понятны массам, приемлемы для них, побуждали действовать в социалистическом духе» [185, с. 68].
36 Отдельные элементы интернационалистической идеологии присутствуют уже в идеологическом наследии таких основоположников антиимпериалистического национализма, как Сунь Ятсен, Д. Неру, Аун Сан.
37 Следует подчеркнуть, что если в плане научности марксистско-ленинская идеология четко противостоит остальным социалистическим течениям, то в идейно-политическом отношении марксизм и другие революционные концепции социализма противостоят концепциям реформизма.
38 Очевидна близость подобной позиции к той постановке вопроса о переходных идеологиях, о которой говорилось ранее.
39 В этом случае формального отхода от положений марксизма-ленинизма не происходит, но, теряя возможность реального влияния на ход событий, изменения мира, идеология утрачивает «живую душу», смысл своего существования, что, бесспорно, представляет собой и изменение ее существа.
40 Примером трансформации взглядов прогрессивных представителей «африканского социализма» в направлении признания классовых противоречий и классовой борьбы является теория «уджамаа» Дж. Ньерере. Теория эта — результат идейной эволюции от буржуазно-демократического реформизма к революционному демократизму, к активному противодействию росту национального капиталистического уклада. Предпосылкой подобной эволюции являются негативные последствия буржуазно-бюрократической модернизации для масс мелких собственников. Именно это обстоятельство, сближая с рабочим классом тех, чье положение характеризуется дихотомией «собственность — труд», и является, по словам Н. С. Илларионова, «важным внутренним условием успешного распространения марксистско-ленинской идеологии в преимущественно крестьянских странах Тропической Африки» [156, с. 113].
41 Подробно об идеологии авангардных партий см. [226, с. 120—130; 154, с. 84—88; 177, с. 148—152, 182—192].
42 Границы этого идеологического направления весьма нечетки. Говоря о нем, мы имеем в виду группы и движения, возникающие на местной почве, а не в результате искусственной трансплантации чужих идеологических конструкций (троцкизм и др.). В то же время здесь не рассматриваются и концепции революционных движений, чьи разногласия с коммунистическими партиями ограничиваются в основном проблемами тактики.
43 В то же время такими важными проблемами, как борьба за мир и демократию, они, как правило, пренебрегали почти полностью.
Глава 4
1 	Следует признать, что такая возможность различных интерпретаций термина связана с самим «отрицательным» характером его; ведь слово «некапиталистический» не содержит в себе, собственно говоря, указания на конгфетно-позитивное содержание явлений, им обозначаемых.
* В уже цитировавшейся статье Кейсон Фомвихан писал: «В Лаосе установлен политический строй, которому, однако, не соответствует отсталый способ производства» [238, с. 16].
3 Мы будем употреблять пока этот термин для обозначения обоих рассматриваемых вариантов некапиталистического развития.
4 Например, Египет при Насере развивался по некапиталистическому пути, но впоследствии сошел с него, так и не дойдя до того рубежа, за которым начинался путь социалистический.
* И здесь, и в дальнейшем многое из сказанного не относится к развитию революционного процесса в Алжире.
6 Возможно, что термины «национальная демократия» илн «революцион378


ные националисты» были бы в данном случае не менее адекватны. Особенно с учетом того, что категория «революционной демократии» используется в марксистской литературе и в более широком смысле слова, в частности для обозначения почти всех непролетарских («предпролстарских») революционеров в докапиталистических, раннекапиталистических и среднекапиталистических обществах. Напомним, что В. И. Ленин определял революционную демократию в России как «те последовательные и решительные демократические течения, которые принимают всю демократическую программу социалдемократии, не останавливаются ни перед какими революционными мерами, но лишены ясного социал-демократического классового сознания» [18,с.318]. О дискуссионных аспектах этой не только терминологической проблемы см. [1851.
7 Следует отметить, что в последнее время появились и работы, глубоко анализирующие те трудности, нерешенные экономические и социальнополитические проблемы, которые выявились в развитии этих стран (см., например, [177; 243, с. 112—157]).
8 «Речь идет прежде всего о кулачестве, а также о вновь родившейся городской буржуазии, составившей себе состояние уже не в производительном секторе, который в основном перешел в руки государства, а главным образом в сфере услуг. Имеются в виду владельцы гостиниц, ресторанов, других предприятий этой сферы, строительные подрядчики, спекулянты земельными участками, различного рода посредники — короче говоря, целый (и не столь уж узкий!) слой нуворишей... Особенно опасным и в определенной мере новым историческим явлением является рост бюрократической буржуазии — слоя, порожденного процессом финансовой и одновременно политической коррупции» [127, с. 67, 74].
9 «У ряда стран социалистической ориентации,— констатирует К. Брутенц,— происходит весьма активное развитие экономических связей с капиталистическим миром. Эти связи приобретают более широкий и интенсивный характер, чем можно было предполагать несколько лет назад» [127, с. 73].
10 Как ни странно, эта часть ленинской формулы («к советскому строю») слишком часто оставалась как бы вне поля зрения ученых, исследовавших проблематику некапиталистического пути, а между тем она имеет решающее значение.
11 Корреспондент «Правды» отмечал, что социальная поляризация египетской деревни была лишь «несколько сглажена аграрными реформами насеровского периода, которые покончили с крупными собственниками и феодалами. Но за тот же период в деревне выросли и окрепли кулаки и средние помещики-предприниматели, которые стали главной экономической, социальной и политической силой за пределами городов... Созданные во времена Насера правления кооперативов должны были на 4/б состоять из бедняков, но и тогда образовательный ценз... практически передавал их в руки состоятельных крестьян» [356, 19.07.1979].
12 О принципиальной возможности подобного развития революционного процесса говорят, на наш взгляд, определенные аспекты недавнего опыта Эфиопии и некоторых стран Тропической Африки.
13 В деревне представители богатых семей, контролировавшие по традиции местные органы административной власти, спокойно взяли в свои руки и местные партийные организации.
14 Ссылки на соответствующие статьи конституций тех или иных стран ие могут служить достаточно убедительным доказательством данного тезиса.
15 Вместе с тем сама длительность существования рассматриваемых режимов говорит о том, что в реальной жизни эти начала выступали и выступают не как рядоположенные, а переплетенные друг с другом и взаимозависимые. Их антагонизм обнаруживается лишь при всестороннем анализе и в перспективе реального развития (о глубинных причинах подобного положения дела см. [209, гл. 3]).
18 Этому способствуют и определенные национально-специфические черты данных режимов: наследие «революции снизу» — в Алжире; несравненно большие (нежели в Египте) сила и организованность правящей пар-
14*
379


тии (БААС) в Сирии, наличие в ней влиятельного левого крыла (см Г177 с. 99—100, 122—144]). 1 *
17 Эта черта в различной мере свойственна режимам и государствам, принадлежащим к двум основным подгруппам данных режимов (см. ниже).’
18 Как отмечалось на дискуссии, организованной редакцией журнала «Проблемы мира и социализма» в конце 70-х годов, «привлекает внимание тот факт, что в странах с относительно высоким для Африки уровнем социально-экономического развития политико-идеологическая „приближенность“ руководства к научному социализму нередко уступает... таковой в странах с более отсталыми социально-экономическими структурами. Одна из причин такого положения — различия в удельном весе мелкобуржуазных и примыкающих к ним слоев в структуре общества и соответственно неодинаковая распространенность мелкобуржуазных политико-идеологических представлений. Чем больше этот удельный вес и эта распространенность, тем шире совокупность противоречий, делающая режимы некапиталистического развития уязвимыми и для внешнего давления, особенно экономического, и для процессов внутреннего перерождения» [215, с. 59].
19 Очевидно, это характерно и для Ганы, Гвинеи, Мали, а также для Анголы или Мозамбика, выбравших социалистическую ориентацию. В обеих группах стран с самого начала или по крайней мере на решающем, заключительном этапе антиколониальной борьбы национально-освободительное движение находилось под руководством сил, сделавших социалистический выбор еще до завоевания независимости, в результате знакомства с марксизмом и убежденности в его правоте и применимости к условиям ие только индустриально развитых, но и отсталых стран. Идеи марксизма пришли к этим силам извне, из кругов международного коммунистического движения. Их выбор не был результатом разочарования в практической деятельности, несостоятельности, реакционности местного капитализма, его соглашательской, проимпериалисгической сущности и т. д., как это имело место в других странах социалистической ориентации. Но различия в формах и методах борьбы за прокламированную цель во многом предопределили дальнейшее расхождение двух вариантов развития, различную судьбу соответствующих режимов.
20 Ряд важных шагов в этом направлении был предпринят еще в ходе антиколониальной войны [91, с. 15].
21 Эритрея — северная, приморская провинция Эфиопии, захваченная в конце XIX в. итальянскими колонизаторами. После второй мировой войны Эритрея была воссоединена с Эфиопией, но императорское правительство свело на нет провозглашенную при этом автономию провинции. Результатом стало развитие здесь вооруженной борьбы, носившей первоначально прогрессивный демократический характер.
22 Возможно, что по тому же пути развиваются события в Гане и Буркине Фасо.
23 Характерен в данном плане и факт сильного влияния, которое оказывает на народно-демократические революции и режимы Тропической Африки и Ближнего Востока кубинская революция, выступающая не только как их прямой (в том числе военный) союзник, но и как своеобразное соединительное звено между революционно-социалистическими процессами различных зон мировой социальной революции и ее этапов.
Глава 5
1 Стихийные бедствия он рассматривает как постоянный фактор в жизни ЮЮВА. По его подсчетам, в Индонезии ежегодно в среднем бывает около 3 000 стихийных бедствий [347, с. 58].
2 Механизм подобного развития довольно точно подмечен журналом «Фар истерн экономик ревью»: «Армия, бюрократия и большой бизнес — вот та триединая основа, на которой зиждется политическая жизнь в некоторых странах капиталистической Азии. Взаимоотношения между этими силами зачастую ие имеют четких форм, а порой приобретают характер соперничества. Однако в руках военных неоспоримый козырь: они в любую 380


минуту могут установить свое непререкаемое верховенство в обществе... Винтовка и штык впрямь рождают власть в таких странах, как Пакистан, Таиланд, Южная Корея» [369, 1981, № 21, с. 8].
3 К концу 70-х годов темпы экономического развития за год составили в Индии около 4%, в Пакистане — 6,7%, в Индонезии — 7,8%, в Бангладеш—5—7%, в Малайзии — 7—8% (иногда до 13%), в Таиланде —7—12% [106, с. 19].
4 С 13,3 млрд. долл, в 1973 г. до более чем 35 млрд, в 1978 г. [131, с. 4].
5 При широком использовании международной помощи удалось свести
на иет массовые эпидемии. Благодаря системе народного образования широкие массы получают элементарные основы грамоты, создаются национальные кадры в области науки и техники. г
6 Для некоторых религиозных движений в Азии характерны попытки имитации иранского опыта. Лозунг исламской революции широко используется мусульманскими сепаратистами в Таиланде, создавшими подпольную Объединенную организацию освобождения Паттани, добивающуюся путем вооруженной борьбы и террора создания исламского государства в южных провинциях Таиланда.
7 При этом наблюдаются немалые национальные различия в расстановке социальных сил, в характере их взаимодействия с правящими группами («иерархия доступа к власти»), а также во взаимоотношениях формирующегося господствующего класса с эксплуатируемыми массами, с их различными отрядами (пролетариатом, крестьянством, частью средних слоев, маргиналами).
8 Основная часть крупной буржуазии в стране — христиане.
9 «Огромные деньги позволили шаху вызвать к жизни новый класс, неизвестный прежним историкам и социологам, — нефтяную буржуазию. Буржуазия эта ничего не производит, и ее единственным занятием является безудержное потребление. Это класс паразитов, который быстро присваивает себе значительную часть нефтяных доходов и становится хозяином страны» [384, 22.03.1980].
10 Члены семейства Пехлеви имели акции в 17 банках и страховых компаниях, 25 металлургических предприятиях, 8 горнорудных компаниях, 45 строительных фирмах, 43 пищевых компаниях, 26 торговых предприятиях и почти во всех крупных отелях.
11 В условиях полного подавления всякой светской оппозиции, разгрома демократических групп только духовенство могло организовать массовое сопротивление режиму. Польский исследователь Капустинский писал: «По воле шаха людям остался выбор между Саваком и муллами. И конечно, они выбрали мулл» [384, 22.03.1980].
12 К этому времени был образован ряд общественных комитетов локального и профессионального характера.
13 «Хомейни не боится военной интервенции, однако опасается мирного вторжения американцев, которое наступило бы неизбежно, если бы заложников вернули домой и дружба воцарилась бы в отношениях между обоими государствами. Картер дважды давал понять, что, как только вернутся заложники, США поспешат оказать Ирану всестороннюю помощь. Именно этого, т. е. возвращения многих тысяч американских специалистов, и ожидают как спасения многочисленные оппозиционные группы прозападной ориентации [384, 19.04.1980].
14 Контртеррор моджахединов также нанес ощутимый ущерб правящей группе.
15 Вместе с тем стала свершившимся фактом национализация банков, страховых компаний, ряда промышленных предприятий; ликвидирован паразитический слой «нефтяной буржуазии».
16 «Она (партия Исламской Республики) не является партией буржуазии,— писала „Унита“, — но отдает предпочтение не развитию производительных сил, в первую очередь рабочего класса, а развертыванию помощи массам обездоленного городского населения. Именно эти массы, равно как и
381


„базар“, могут составить массовую базу популизма более или менее тоталитарного характера» [391, 8.05.1980].
17 Здесь мы рассматриваем лишь проблему созревания предпосылок революции в недрах многоукладного общества в ходе капиталистически ориентированного развития. Последующие события в стране выходят за рамки проблематики данной главы.
18 Темпы роста ВНП, составлявшие в 60-е годы 2—3% в год, снизились в 1971 г. до 1%. Спад производства в промышленности, которая и так обеспечивала потребности внутреннего рынка только на 15—20%, сопровождался замедлением или прекращением строительства государственных объектов. Продолжался рост цеп, хотя с 1961 по 1970 г. они уже увеличились в 2 раза. Бедственное экономическое положение усугублялось двухлетней засухой (1970/71 г. и 1972/73 г.).
19 М. Дауд пользовался большим влиянием среди офицерства, поскольку его имя было символом реформаторской деятельности и потому, что на протяжении многих лет он занимал ответственные посты в армии.
20 Сельское хозяйство, в котором было занято 73% населения, в 1975— 1976 гг. создало 59,7% ВНП и обеспечило 75% экспортных поступлений [109, с. 83].
21 В этом регионе развивающегося мира преобладание «малых» стран является абсолютным. Население 32 государств меньше 5 млн. человек. Специфика географической и демографической ситуации накладывает отпечаток на развитие многих экономических, социальных и политических процессов.
22 Правда, в это же время в развитии «первого поколения» социалистически ориентированных стран наблюдались либо тенденции стагнации и вырождения (Гвинея), либо большие трудности (Танзания); сошла с пути некапиталистического развития Сомали.
23 Кроме указанных выше стран туда входят Малави, Ботсвана, Лесото, Свазиленд, Замбия, Маврикий.
24 О целях, характере и механизме использования официальной идеологии см. гл. 3, § 1.
25 В свое время западная печать характеризовала бывшего президента Сенегала Л. Сенгора как «великого мастера политической дозировки и политического компромисса». Эти слова в полной мере можно отнести и к Ф. Уфуэ-Буаньи, и к А. Ахиджо, и к Дж. Кениате.
Существующая в этих странах «электоральная дихотомия» допускает соперничество только на муниципальных и парламентских, но не на президентских выборах. Основная их цель — «не дать возможности избирателями выбирать между политическими альтернативами или элитами. Они лишь кооптируют новых людей в правящую элиту и подтверждают в глазах общественного мнения законность этой элиты и ее методов правления» [259, с. 120]. Включение в состав элиты молодых лидеров препятствует сплочению оппозиции, выполняет функции чистки и оздоровления режима.
27 Война в Западной Сахаре оказала самое непосредственное воздействие на развитие внутриполитической ситуации в Мавритании. В частности, обострив борьбу различных течений в правящей группе Мавритании по вопросу о социально-политической ориентации страны, она стала одной из основных причин переворота в июле 1978 г. и роспуска Военного комитета национального возрождения в апреле 1979 г.
28 Как справедливо отмечает доктор права из Парижского университета А. Шустер, «в системе преторианского типа обещания нейтралитета со стороны генералов не могут быть восприняты безоговорочно. Большинство населения остается вне политической жизни и не может помешать военному перевороту, если генералы или другие военные решат, что гражданское правительство потерпело провал в реализации политических или экономических целей. Трудно вообразить высокополитизированные армии оставшимися в стороне, если их страны окажутся на пути к политической дезинтеграции» [362, 1978, V. XII, № 2, с. 219].
29 Тремя главными формами подобного процесса стали: 1) изменения в политической системе, осуществляемые прежним правительством; 2) смена 382


правительства, означающая изменение одной или нескольких тенденций в политике властей (приход в 1978 г. правительства Акуффо в Гане, роспуск Военного комитета национального возрождения Мавритании в 1979 г. и т. д.); 3) смена режима, т. е. изменение общего направления политики, обычно происходящая одновременно со сменой группировки, стоящей у власти, но в рамках прежней ориентации социально-политического развития (большинство военных переворотов в 60—70 годы).
30 В парламенте из 107 мест 104 принадлежали депутатам от СДП.
31 Это в определенной степени объясняется этнической близостью жителей центральной части Мадагаскара с народами Азиатского континента, наличием прослойки населения китайского происхождения.
32 Правительство, согласно этой концепции, должно стоять над полити¬
ческими силами и партиями, не зависеть от них и не опираться ни на одну из них. у
33 Народности мерина и бецилеу, проживающие в центре страны, еще в доколониальные времена были господствующей и наиболее развитой по сравнению с этническими группами побережья частью населения.
34 Д. Рацирака — выходец из наиболее многочисленной народности побережья бетсимирака, окончил военную академию Ансирабе на Мадагаскаре. Он принадлежит к поколению малагасийских офицеров, сформировавшемуся после 1966 г. Старшее офицерство, получившее образование в основном во Франции, участвовавшее в колониальных войсках, было связано с аристократией и буржуазией мерина. Генерал Г. Рамананцуа и умеренные в его правительстве принадлежали в основном именно к этой части офицерства.
35 «Движение 4 июня» основано в конце 1979 г., «Новое демократическое движение» — в апреле 1980 г. Эти две организации, наиболее крупные и активные, расходятся в оценке характера, фазы и движущих сил общественной перестройки, происходящей сейчас в Гане.
36 Этот бюджет отвечал в принципе требованиям МВФ, который в ответ предоставил Гане помощь на сумму 300 млн. долл.
Глава 6
1 Подчеркнем с самого начала, что, говоря о «среднем уровне капиталистического развития», мы имеем в виду определенную стадию исторической эволюции, а не уровень развития данных обществ относительно иных, им современных.
2 В двух последних случаях именно на этой фазе капиталистического развития возникли монополии и — параллельно или предшествуя им — современный государственный- сектор, началось широкое государственное вмешательство в экономику.
3 При - этом Мексика, Аргентина, Чили, Уругвай (сегодня к ним присоединилась и Бразилия) уже находились на ближних или дальних подступах к системе зависимого государственно-монополистического капитализма, а большинство стран Центральной Америки, Боливия, Доминиканская Республика не достигли еще классических параметров «среднего уровня».
4 Речь идет в дальнейшем о ибероамериканских странах континента (без недавно освободившихся английских колоний) и Гаити, в большинстве случаев играющей в дальнейшем анализе роль «исключения».
5 Примерно так же обстоит дело с показателями доли наемного труда в самодеятельном населении (хотя по этому показателю Латинская Америка ближе к развитым странам капитализма), удельного веса промышленного производства в ВНП и т. д.
3 Для середины 70-х годов речь шла о субрегионах Южного конуса (наиболее развитые страны континента, где были установлены фашистские диктатуры); «североандском», центральноамериканском и о Мексике.
7 «Империализм — это не только внешняя проблема для наших стран, но и проблема производственных отношений в условиях зависимого капитализма. Это... и внешняя, и внутренняя проблема» [119, с. 13].
8 «Неумолимое действие законов капиталистического способа производ-
383


ства лишь усилилось в условиях зависимости, а сама „слаборазвитость“ является уродливым выражением тех же самых законов» [274, с. 220].
9 В отличие от Азии и Африки категория «традиционности» обозначает в Латинской Америке раннекапиталистические, а не докапиталистические отношения (систему, элементы и т. д.).
10 Эта ее характеристика изменится, однако, в том достаточно вероятном случае, если в Латинской Америке система зависимого государственномонополистического капитализма не сложится как устойчивая, интегрированная система структур в отличие от стран «первого» и отчасти «второго эшелонов» капиталистического развития.
11 Характеристика правоавторитарных режимов стран Южного конуса как фашистских обусловлена общностью основных политических и социально-экономических параметров этих режимов и подавляющего большинства фашистских режимов в Европе. И те и другие возникли на общей стадии исторического развития (кризис структур среднеразвитого капитализма) и сходны в силу единых его тенденций (см. [161, с. 104—106]).
12 Подробно об основных чертах фашистской модели в Латинской Америке см. [161, с. 100—101].
13 Реальная заработная плата неквалифицированных рабочих в Бразилии сократилась с 1964 по 1967 г. на одну треть и сохранялась на этом уровне до 1974 г. [260, с. 53].
14 Из общей суммы прямых иностранных инвестиций за 1967—1973 гг., составлявших 5 млрд. долл, (из них 3, 8 млрд. — в обрабатывающую промышленность), чистый приток капитала из-за рубежа — за вычетом переведенных прибылей — не превышал 1 млрд. долл. Основная часть инвестиций иностранных компаний обеспечивалась за счет реинвестиций и займов на внутреннем рынке [284, с. 119].
15 В 1974 г., по данным обследования 200 крупнейших нефинансовых компаний Бразилии, на долю государственных активов приходилось 67,3%, иностранных —16,6, частных бразильских—16,1% [162, с. 39].
16 «Верхушка местного капитала, в основном финансового, составляет ныне часть самой системы империалистической эксплуатации, в то время как империализм является в растущей мере «внутренним» фактором во многих странах континента. Объединение империалистического монополистического капитала и местных кланов и составляет новую классовую базу фашизма в Латинской Америке» [281, с. 79].
17 В 1970 г. 73% семей в сельской местности и 35% семей в городах, т. е. 49% населения, жили здесь в условиях абсолютной бедности [104, с. 451.
19 	В 1974—1980 гг. темпы роста в Бразилии (6,5% в год) оставались более высокими, чем в любой промышленно развитой стране и почти во всех развивающихся странах. Но после 1974 г. инерция роста поддерживалась за счет внешних займов. Чистая задолженность (за вычетом валютных резервов) увеличилась с 3,6 млрд. долл, в 1968 г. до 6,2 млрд. долл, в 1973 г. и 41,3 млрд, долл в 1979 г. [366, 1983, vol. 286, No. 7280, с. 4].
19 Доля заработной платы в ВВП Аргентины упала с 48% в 1974 г. до 31,5% в 1977 г. За 1971—1978 гг. она сократилась на 40%. В Чили реальная заработная плата в 1979 г. была на 18% ниже, чем в 1970 г., а доля ее в ВВП сократилась за этот же период с 52 до 45% [266, с. 23, 27].
20 Аргентинский ученый М. Каплан указывает, что система, сложившаяся в Аргентине в 70-е годы, характеризуется «сочетанием экономического неолиберализма, социального консерватизма и политического авторитаризма. Неолиберализм предполагает не ослабление государственного аппарата, а его растущее использование в интересах „рыночных сил“, т. е. господствующих частных и иностранных корпораций» [297, с. 42].
21 Норма инвестиций в Чили в 1975—1980 гг. колебалась в пределах Ю—13%, в то время как в Бразилии и в 1968—1974 гг. н в 1975—1980 гг. она удерживалась на уровне 22—24%.
й Попытки ограничить вмешательство государства в экономику натолкнулись на сопротивление части аргентинской буржуазии и технократов. Удельный вес госсектора практически не изменился (40% ВВП в 1976 г.,
384


38%—в 1980 г.). Высокий уровень государственных расходов резко снижал эффективность монетаристских рычагов.
23 Бывший министр экономики Альдо Феррер, характеризуя ситуацию в стране, заявил в июне 1981 г., т. е. за девять месяцев до начала военных действий на Мальвинах: «Единственный реалистический подход к кризису состоит в том, чтобы представить, что Аргентина только что закончила войну» [263, c. 4].
24 См. гл. 2» § 1 и 3 и гл. 6, § 2.
25 Раньше единственной, по существу, внешней опорой для этих партий служили либеральные круги истэблишмента США.
26 В то же время социал-демократические установки воспринимают и некоторые вчерашние революционные движения (например, в Чили, Бразилии и др.).
27 В упоминавшейся выше статье У. Фасио и А. Эрнандес считают, что главной особенностью «специфического типа ГМК, формирующегося в условиях зависимости», является то, что он представляет собой слияние не двух элементов, а трех: ТНК, местных экономических групп и государства [236, с. 59]. Однако некоторые исследователи настаивают на том, что говорить о государственно-монополистическом капитализме неправомерно, пока природа и роль «местных экономических групп» не станут здесь такими, как на современном Западе, другие же, напротив, считают, что зависимый государственно-монополистический капитализм вообще может обойтись без третьего (местная буржуазия) партнера.
28 Достаточны ли они — иной вопрос.
29 На основе современных факторов производства, а не уровня зарплаты, принадлежащего прошлым фазам капиталистического развития.
30 Напомним, что страны периферийной Европы, где потерпели поражение силы социалистической альтернативы, не знали стадии стабильного зрелого капитализма, аналогичной развитию Запада после 1870 г.; в Италии, Испании, Греции критическая фаза, начавшаяся как кризис структур среднеразвитого капитализма, завершилась лишь с выходом этих стран непосредственно к структурам государственно-монополистического капитализма, однотипным с теми, которые уже существовали в странах «первого эшелона». Рассмотрение данной проблематики под углом зрения развития революционного движения и экономических структур приводит к тем же, по существу, основным выводам, которые содержатся в концепции «вторичной модели», предложенной Н. Симонией и имеющей своим исходным пунктом проблему государственности [249, с. 235—263].
31 Эта неравномерность, неорганичность становления отношений зависимого государственно-монополистического капитализма может еще более усилиться за счет возможного переноса сюда отдельных элементов нового государственно-монополистического капитализма, возникающего ныне в центрах системы.
32 Вместе с тем борьба против империализма зачастую представляет собой и центральную задачу того или иного этапа революционного процесса,, будь то переход к революции или этап, непосредственно следующий за свержением диктаторского режима.
33 Сказанное ие относится к так называемым «революциям сверху». Революционно-националистические военные правительства в условиях Латинской Америки лишь в исключительных случаях могут удержать руководство революционным процессом и остаться участниками этого процесса по мере его развития.
34 Здесь и далее цифры даются по статье Р. Зиновьевой, С. Патрушева, М. Э. Ромеро «Рабочий класс в социальной структуре стран Латинской Америки» [153]. В Мексике, Бразилии, Венесуэле доля наемного труда в экономически активном населении выше 60%, в странах Южного конуса она превысила 70%, сравнявшись с аналогичными средними показателями Западной Европы.
35 Доля наемных работников в сфере услуг выросла за последние ЗОлет почти вдвое и составляет ныне около 20% всего самодеятельного населения континента.
385


36 «Количественный и качественный рост рабочего класса сопровождался в некоторых странах такими формами распределения национального дохода, которые резко отделяли по уровню жизни пролетариат основных отраслей промышленности от остальной части рабочего класса в тех отраслях, где низкий уровень прибыли заставлял капиталистов все больше сокращать доходы трудящихся» [281, c. 7].
37 Удельный вес рабочих мелких, полуремесленных предприятий (до 5 занятых) составлял в конце 70-х годов 35% в Чили, 42%—в Мексике, 52% —в Сальвадоре, 60% —в Перу.
38 До 19% экономически активного населения континента (против 13% в 1950 г.).
39 О маргинализации как закономерности зависимого развития см. [211, гл. 12].
40 Это было связано с такими факторами, как высокий уровень прироста городского населения, который снижал относительные темпы роста промышленного пролетариата; низкая трудоемкость наиболее динамичных секторов экономики; растущая слабость мелких и средних предприятий в обрабатывающей промышленности, которые поглощают наибольшее количество наемного труда на единицу вложенного капитала; непропорционально высокие темпы роста третичного сектора, с характерной для него неполной занятостью значительной части трудящихся [322, с. 29].
41 «С точки зрения социального развития популистская псевдоинтеграция привела к радикальной дезориентации рабочего класса и, лишив его возможности выделять свои собственные интересы, в дальнейшем облегчила его политическую демобилизацию» [340, с. 43].
42 «Взятие власти становится необходимым и предварительным шагом для того, чтобы преодолеть в интересах наиболее революционных классов историческое несоответствие между уровнем развития классовой структуры и классового сознания» [311, с. 254].
43 В одном из докладов Экономической Комиссии ООН для Латинской Америки (ЭКЛА) отмечалось, что «политические проблемы, которые нынешняя критическая ситуация ставит перед средними слоями, в значительной мере организованными и способными сформулировать свои требования, быть может, больше беспокоят правительства — по крайней мере в краткосрочной перспективе, — чем положение бедных, которые в большинстве случаев не могут заставить правительства выслушать свои требования» (цит. по [274, с. 230]).
44 В большинстве случаев именно эти группы имеются в виду в нашей литературе, когда говорится о позиции или политике так называемой «национальной буржуазии».
45 Подчеркнем это обстоятельство, поскольку даже в начале 80-х годов на Западе по-прежнему говорят о решающей роли военных как гегемона общественного развития континента, обеспечивающей независимость этого развития, об их автономии по отношению к основным классам местных обществ (см. [294, гл. 6—9]. События 1982—1983 гг. перечеркнули этот вывод, но остается проблема его аргументации.
46 Иными словами, «способность к руководству и осуществлению революционной самостоятельности со стороны угнетенных классов несравненно ниже той угрозы, которую они объективно создают для системы» [340 с. 19].
47 В рамках гипотезы о стабильном характере системы зависимого государственно-монополистического капитализма (см. § 2 гл. 6).
* «,..В каждой стране это соединение социализма с рабочим движением вырабатывалось исторически, вырабатывалось особым путем, в зависимости от условий места и времени» [12, с. 373].
49 Анализ этой проблематики под углом зрения стратегии и тактики революционного движения содержится в серии статей генерального секретаря Доминиканской компартии Н. Иса Конде [371, 1984, № 328—330].
80 Другое проявление той же тенденции — достаточно частые случаи, когда завоевание революционной партией профсоюзов слабо влияет на ее избирательные результаты и общие политические возможности.
386


51 Как «классовое подсознание» определил соответствующий комплекс настроений обездоленных масс Ф. Кастро [139, с. 408].
®2 Имеется в виду «активное революционное действие, как стихийное, так и сознательное, всех трудовых слоев населения, включая пролетарские массы» [169, с. 135].
53 До этой конфронтации массы, о которых идет речь, представляют собой лишь «потенциальную общность» (нечто вроде «народа в себе»), объективной, социально-экономической основой которой является макрокласс трудящихся.
54 Столь же действенными с этой точки зрения становились лишь народные выступления против иностранной интервенции, пребывания империалистической армии на национальной территории.
55 В то же время именно это обстоятельство определяет особую сложность реализации стратегии народной революции там, где правящий блок оказывается способным поддерживать свое господство в рамках «представительной демократии».
56 Исключительную важность для успеха этой линии имеет способность авангарда связать народно-революционное движение с национальной традицией, с теми моментами предшествующей национально-освободительной (антиколониальной, антиимпериалистической) или антиолигархической борьбы, память о которых стала устойчивым компонентом массового сознания, убедить народ в преемственности вчерашней борьбы и борьбы сегодняшней.
57 Процессу плюрализации левых сил в Латинской Америке и анализу причин этого феномена посвящено несколько работ, вышедших в последние годы. Наиболее важными из них представляются материалы научной конференции 1982 г. в Гаване, обзор развернувшейся на ней дискуссии по проблемам единства и сборник интервью, данных руководителями революционного движения Центральной Америки [267; 352, 1984, № 1, с. 53—69, 317]. В советской литературе данному вопросу посвящен ряд статей (см. [212, с. 116—175; 133].
58 Так, потерпели поражение правительство М. Мэнли и народная национальная партия иа Ямайке.
59 Один из руководителей С ФИО отмечал вспоследствии, что «решительные военные действия авангарда в правильно выбранный политический момент позволяют выявить внутренние противоречия в лагере противника и „взрывают“ политическую ситуацию в целом» [359, 15.09.1980].
60 «Банановыми республиками» в отличие от «кофейного» Сальвадора.
61 См. анализ этого процесса командующим PHA X. Вильялобосом [317, с. 174—181].
62 Особняком в этом плане стоят такие страны, как Чили, Уругвай, Боливия, Сальвадор.
63 Т. е. от уровня данной борьбы, характерного для аналогичной фазы социально-экономического развития в странах Европы.
64 Турция принадлежит к мусульманскому миру; Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг —к буддистско-конфуцианскому; на Филиппинах весьма ощутимо влияние европейско-(испанско) американской традиции и т. д.
Глава 7
1 «В случае гегемонии политических сил, представляющих интересы пролетариата, эти революции имеют народный характер, развиваются как народно-демократические и перерастают непосредственно в социалистическую революцию» [128, с. 144].
2 Имеется в виду борьба основных классов, противостоящих друг другу в рамках данного способа производства.
3 Вместе с тем этот же термин зачастую используется в другом смысле— для указания на природу социально-политического руководства революцией со стороны радикальных групп средних слоев, выражающих интересы преимущественно непролетарских групп трудящихся. Именно в этом, втором, смысле категория «национально-демократическая» революция применяется в 387


рамках предлагаемой ниже типологии революционных процессов в развивающихся странах.
4 В то же время боевые выступления анклавного пролетариата (Чили, Сальвадор, Боливия) привносили в эти революции и антикапиталистический элемент.
5 Определенные черты сближают с данной моделью и иранскую революцию 1978—1979 гг., хотя столь же правомерно отнести ее к предыдущему типу.
6 Последнее происходит как в результате закономерной смены различных этапов в рамках поступательного развития революции, если та не одерживает полной победы в ранней своей фазе, так и вследствие чрезвычайных ситуаций, связанных чаще всего с прямой военной интервенцией империализма.
7 Большинство исследователей относит к этому же типу революций и мексиканскую (1910—1917), хотя в ее развитии, бесспорно, имели место и тенденции иного порядка.
8 См. примечание 3 к гл. 7.
9 В данном варианте процессы строительства социализма, развертывающиеся после консолидации власти революционных сил, руководствующихся идеологией* научного социализма, рассматриваются как уже не относящиеся к целостному процессу национально-освободительной революции.
10 Это обстоятельство, бесспорно отражающее развитие движения (его растущую широту, новые пути, которые оно пробивает), выступает вместе с тем и как фактор его слабости. Особенно если раздробленность оказывается непреодоленной к моменту, когда борьба вступает в решающую фазу.
11 В отличие от периферийной Европы, где, как правило, борьба против абсолютизма и фашизма, национального гнета и иностранной интервенции органически сочеталась с классовой борьбой пролетариата в рамках единого революционного, устремленного к социализму движения.
12 А также с изначальной двойственностью (прогрессивность — реакционность) массовых настроений и движений, отмеченных стремлением к восстановлению традиционных ценностей и порядков. (См. об этом, в частности, статьи о крестьянском движении в Китае в 20—40-х годах XX в. [216, с. 111—209].)
13 Иное дело, что в определенных условиях то же сочетание становится источником особо острых противоречий.
14 Рассмотрению данной проблематики на социальном уровне посвящены за рубежом десятки работ, причем, естественно, преобладают здесь книги авторов буржуазно-либерального или «ново-левого» толка [312, 341].
15 Об отношении крестьянских масс современных развивающихся обществ к государству см. [216, с. 172—177].
16 Вместе с тем мы полностью разделяем мнение авторов монографии «Эволюция восточных обществ: синтез традиционного и современного» о научной оправданности и необходимости подобного сравнения как методологически отправного момента исследования [249, с. 8—9, 194—195].
17 Вместе с тем иа исход этой борьбы оказывает сильнейшее и непосредственное воздействие борьба двух систем, включая экономическое соревнование между ними.
18 При этом реальная роль пролетариата, удельный вес его классовой борьбы в развитии революционного процесса варьировались в достаточно широком диапазоне. Но в полной мере значение этого фактора становилось определяющим уже после завоевания революционерами власти.
19 Постановка и решение ряда ключевых вопросов в этой работе весьма близки к той их трактовке, которая дается в настоящей монографии. Вместе с тем представляется неоправданным распространять категории, рассматриваемые в ней, на движения, закономерности которых иосят, на наш взгляд, иной, более традиционный характер («послеапрельская» Португалия, Чили 1970—1973 гг. и др.); а также сознательно, по-видимому, отказываться от выявления моментов нового (по сравнению с опытом первой половины века) и специфичного в народно-революционных движениях в развивающихся странах.
388


20 Так обстояло дело и со всеми крупными вспышками социальной борьбы, в том числе и в странах, где существовали элементы представительной демократии.
21 Об этой постановке проблемы А. Кабралом и о соответствующей закономерности развития революционной борьбы в странах Азии и Африки см. [232, с. 155, 170; 184, с. 184]. В Латинской Америке то же, по существу, решение проблемы было дано уже в начале 60-х годов руководителями кубинской революции [381, 1961, № 4; 288; 289]. Об этом же см. материалы международных теоретических конференций 1980 и 1982 гг. в Гаване [281, 267].
22 В наиболее четкой форме эта позиция выражена сегодня в материалах авангардных партий стран социалистического развития и революционных движений Центральной Америки и Карибского бассейна.
23 Это относится и к провозглашению авангардной роли левых организаций там, где она полностью отсутствует.
24 Первое относится в основном к коммунистам Азии и Африки, второе— к коммунистам Латинской Америки.
25 «Недостаток творческого потенциала, недостаток сознания и воли в этих условиях оборачивается безвозвратно упущенными возможностями, реализацией контрреволюционными силами альтернативных возможностей реакционного или реформистского характера, переводящих общество на рельсы затяжного и зигзагообразного пути развития» [172, с. 82].
26 Прежде всего в национальном, а также в региональном и межрегиональном масштабах.
27 Объявленная программа преобразований и даже их реальность не играют в данном плане определяющей роли.
28 Подчеркнем, что фронт этот по-прежнему в принципе способен опереться на большинство населения (макрокласс трудящихся), чьи коренные интересы он выражает.
Что не снижает значения этой борьбы и особенно для той силы в коалиции, которая сможет превратить свержение диктатуры в решающий момент утверждения своего (не коалиционного) проекта развития.
30 Ибо после свержения диктатуры не «общая (долгосрочная) демократизация жизни» общества, а иные требования и моменты (антиимпериализм, социальные преобразования, борьба против нереволюционной власти, привилегий, неравенства и т. д.) будут обладать наибольшей объединяющей силой. Лишь при угрозе реставрации диктаторских порядков, а также в некоторых наиболее развитых странах Латинской Америки и Азии борьба за углубление и расширение демократии может после свержения диктатуры реально стать основным направлением развития, народного, революционного движения.
31 За пределами борьбы против диктаторских режимов подобные ситуации возникают скорее в региональном и глобальном масштабах, там где максимальная широта фронта сил, противостоящих неоколониализму и интервенции, или наибольшее число брешей в ряду сторонников империализма особенно важны.
82 В этом отличие нынешней политики США от курса Картера, при котором усиление элементов органического единства центров мирового капитализма и капитализма на периферии системы рассматривалось как условие «окружения» социализма и победы над ним в долговременной перспективе н в основном не военными средствами.
33 Наиболее четкий пример подобного совпадения «антиимперских позиций» дает современная Латинская Америка (общие элементы курса революционных режимов и тенденций, государств Контадорской группы, таких правительств, как аргентинское, бразильское после демократизации и др.).
34 Исключением являются ситуации типа никарагуанской (1977—1979), где диктатура, находясь в социальном вакууме, непосредственно выражала интересы империалистической метрополии.
55 Особенно в условиях демографического «бума».
38 	Что никоим образом не означает абсолютной неизменности этой общности, невозможности откола от. нее отдельных групп и т. д. Больше того, 389


такие изменения, особенно на политическом уровне, а также при переходе к решению социалистических задач неизбежны. Но за ними нс стоит непосредственно классовый антагонизм. Они определяются преимущественно конкретными поворотами идейно-политической борьбы, а не «железными» законами социально-экономического развития.
37 В некоторых случаях В. И. Ленин употреблял этот термин и в более узком смысле для обозначения крестьянства и «мелкой буржуазии вообще» [22, с. 9—11; 21, с. 25].
38 Об острой классовой борьбе внутри категории «народ», о неотвратимости коренных расхождений, противоречий, антагонистических конфликтов в его «недрах» после победы буржуазной революции, о неизбежности коренных изменений в классовой структуре революционных коалиций в «двух революциях», «двух войнах» см. [24, с. 74—76; 102, 120, 127, 128; 25, с. 283; 26, с. 39, 45, 46; 31, с. 127; 32, с. 157; 28, с. 362; 33, с. 17; 35, с. 352].
39 В советской научной литературе очень интересная постановка данной проблемы (в основном на материале Ирана) содержится в недавних статьях С. Л. Агаева [110; 111, с. 133—147]. Вместе с тем некоторые их формулировки, и в частности характеристика отдельных левых течений, представляются достаточно спорными.
40 В Латинской Америке аналогом этого течения, не обладавшим, однако, его устойчивостью, стали в 30—50-е годы левые тенденции в популистских движениях или реформистских партиях.
41 Там, где компартий не было или сами они стали носителями «ультралевой» тенденции.
42 Нелишне подчеркнуть, что ряд выводов леворадикальных теоретиков, по существу, представляет собой возвращение к исходным ленинским положениям теории национально-освободительного движения и социалистической революции или непосредственно вытекает из них.
43 Вооруженная борьба самим фактом своего развития должна была обеспечить формирование политической армии революции, создание непосредственной революционной ситуации, созревание субъективного фактора революции, победоносный штурм власти.
44 Их тактические установки представляли собой как бы кальку стратегических императивов исторической ситуации, непосредственно выводились из них.
45 Помимо этих течений следует упомянуть и о левых группах «неотрадиционалистов», многочисленных фракциях ультралевых и др.
46 Идеологическое сектантство достаточно часто сочетается с политической пассивностью, а идеологический оппортунизм не раз «обслуживал» волюнтаристскую и авантюристическую политику.
47 Впервые эта проблема была поставлена в теоретическом плане генеральным секретарем ЦК КП Чили т. Л. Корваланом в 1967 г. [170, с. 59].
48 Характерно с этой точки зрения положение, сложившееся в конце 70-х годов в Центральной Америке, где реальное руководство революционной борьбой осуществлялось тремя (структуры СФНО в Никарагуа), четырьмя (Гватемала) или пятью (Сальвадор) организациями, провозгласившими своей идеологией марксизм-ленинизм.
49 Как отмечал на недавней международной теоретической конференции в Гаване член ЦК КП Кубы М. Пиньейро, деятельность, которую развертывают различные организации революционной левой в разных «социальных группах и географических районах, в перспективе оказывается взаимодополняющей в развитии общей революции» [267, с. 370].
50 Правомерность этого вывода подтверждают и трагические уроки «аминовщины» в революционном Афганистане (1978—1979), и события на Гренаде (сентябрь—октябрь 1983 г.), предшествовавшие интервенции США.
Заключение
1 Вместе с тем в 1978—1979 гг. социально-политические сдвиги в раз* вивающемся мире не создали качественно новой ситуации в нем, не изменили еще новые тенденции, наметившиеся в середине 70-х годов.
390


2 Нельзя исключить, что на этой основе может сложиться и определенное «разделение труда» между этими центрами. Западная Европа и в известной мере Япония как бы представляют общие, наиболее долгосрочные интересы мирового капитализма, США же, отстаивая прежде всего свои непосредственные имперские интересы, обеспечивают вместе с тем преемственность зависимо-капиталистического развития и неоколониалистской практики, предотвращают «разрывы» в экстремальных (политических и экономических, конъюнктурных и структурных) ситуациях, защищают позиции традиционного неоколониализма и т. д.
3 «Левые, центристские и правые правительства имеют много общих проблем... которые тревожат всех. И все они знают, что без разрядки, без обуздания гонки вооружений не существует даже самой отдаленной надежды на то, что появятся средства, необходимые для решения их проблем...» [370, 11.12.1984].


список использованной литературы
Произведения основоположников марксизма-ленинизма *
1. Маркс К. К критике гегелевской философии права.— Т. 1.
2. Маркс К. Морализующая критика и критизирующая мораль. — Т. 4.
3. Маркс К. Маркс — Энгельсу. 8 октября 1858 г. — Т. 29.
4. Маркс К. Критика политической экономии (черновой набросок 1857— 1858 годов).—Т. 46. Ч. 1.
5. Энгельс Ф, Конституционный вопрос в Германии. — Т. 4.
6. Энгельс Ф. Берлинские дебаты о революции. — Т. 5.
7. Энгельс Ф. Крестьянская война в Германии.— Т. 7.
8. ЭнгеЛьс Ф. Революция и контрреволюция в Германии.— Т. 8.
9. Энгельс Ф. Введение к работе К. Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.». — Т. 22.
10. Энгельс Ф. Послесловие к работе «О социальном вопросе в России».— Т. 22.
11. Ленин В. И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?— Т. 1.
12. Ленин В. И. Насущные задачи нашего движения.— Т. 4.
13. Ленин В. И. Беседа с защитниками экономизма. — Т. 5.
14. Ленин В. И. Новое побоище. — Т. 5.
15. Ленин В. И. С чего начать? — Т. 5.
16. Ленин В. И. Что делать? — Т. 6.
17. Ленин В. И. Должны ли мы организовать революцию? — Т. 9.
18. Ленин В. И. Общий план работ и решений III съезда РСДРП.—Т.9.
19. Ленин В. И. Революционные дни. — Т. 9.
20. Ленин В. И. О временном революционном правительстве.— Т. 10.
21. Ленин В. И. Революционная демократическая диктатура пролетариата и крестьянства.— Т. 10.
22. Ленин В. И. Социал-демократия и временное революционное правительство.— Т. 10.
23. Ленин В. И. III съезд РСДРП. 12—27 апреля (25 апреля—10 мая) 1905 г. Доклад об участии социал-демократии во временном революционном правительстве 18 апреля (1 мая). — Т. 10.
24. Ленин В. И. Д&ь тактики социал-демократии в демократической революции.— Т. 11.
25. Ленин В. И. Социализм и крестьянство.— Т. 11.
26. Ленин В. И. Мелкобуржуазный и пролетарский социализм.— Т. 12.
27. Ленин В. И. Неудавшаяся провокация.— Т. 12.
28. Ленин В. И. Объединительный съезд РСДРП. 10—25 апреля (23 апреля—8 мая) 1906 г. Заключительное слово по аграрному вопросу.—Т. 12.
29. Ленин В. И. Победа кадетов и задачи рабочей партии. — Т. 12.
30. Ленин В. И. Социалистическая партия и беспартийная революционность.— Т.12.
31. Ленин В. И. Умирающее самодержавие и новые органы народной власти.—Т. 12.
32. Ленин В. И. Этапы, направление и перспективы революции.— Т. 12.
* Произведения К. Маркса и Ф. Энгельса даются по 2-му изданию их Сочинений; произведения В. И. Ленина — по Полному собранию сочинений.
392


33. Ленин В, И. Доклад об Объединительном съезде РСДРП (Письмо к петербургским рабочим).— Т. 13.
34. Ленин В. И. Кризис меньшевизма.— Т. 14.
35. Ленин В. И, V съезд РСДРП. 30 апреля—19 мая (13 мая—1 июня) 1907 г. Речь об отношении к польскому проекту резолюции о буржуазных партиях.— Т. 15.
36. Ленин В. И, Против бойкота. — Т. 16.
37. Ленин В. И, Горючий материал в мировой политике.— Т. 17.
38. Ленин В, И. К оценке русской революции.— Т. 17.
39. Ленин В. И. О некоторых чертах современного распада.— Т. 17.
40. Ленин В, И. Заметки публициста. — Т. 19.
41. Ленин В. И. Ликвидация ликвидаторства.— Т. 19.
42. Ленин В. И. Памяти Коммуны.— Т. 20.
43. Ленин В. И. По поводу юбилея.— Т. 20.
44. Ленин В. И. Разногласия в европейском рабочем движении.— Т. 20.
45. Ленин В. И. Реформизм в русской социал-демократии.— Т. 20.
46. Ленин В. И. Демократия и народничество в Китае. — Т. 21.
47. Ленин В. И. Принципиальные вопросы избирательной кампании.— Т. 21.
48. Ленин В. И. Две утопии. — Т. 22.
49. Ленин В. И. Исторические судьбы учения Карла Маркса.— Т. 23.
50. Ленин В. И. Маевка революционного пролетариата. — Т. 23.
51. Ленин В. И. Отсталая Европа н передовая Азия.— Т. 23.
52. Ленин В. И. Пробуждение Азии.— Т. 23.
53. Ленин В. И. Землеустройство и деревенская беднота.— Т. 24.
54. Ленин В. И. О праве наций на самоопределение.— Т. 25.
55. Ленин В. И. Крах II Интернационала.— Т. 26.
56. Ленин В. И. Империализм, как высшая стадия капитализма.— Т. 27.
57. Ленин В. И. Социалистическая революция и право наций на самоопределение. — Т. 27.
58. Ленин В. И. Конспект книги Фейербаха «Лекции о сущности религии».— Т. 29.
59. Ленин В. И. Доклад о революции 1905 года.— Т. 30.
60. Ленин В. И. Итоги дискуссии о самоопределении.— Т. 30.
61. Ленин В. И. О карикатуре на марксизм и об «империалистическом экономизме».— Т. 30.
62. Ленин В. И. Открытое письмо Борису Суварину. — Т. 30.
63. Ленин В. И. Поворот в мировой политике.— Т. 30.
64. Ленин В. И. Задачи пролетариата в нашей революции.— Т. 31.
65. Ленин В. И. Письма из далека.— Т. 31.
66. Ленин В, И. Письма о тактике.— Т. 31.
67. Ленин В. И. Внешняя политика русской революции.— Т. 32.
68. Ленин В. И. Из какого классового источника приходят и «придут» Кавеньяки?— Т. 32.
69. Ленин В. И. Мелкобуржуазная позиция в вопросе о разрухе. — Т. 32.
70. Ленин В. И. Государство и революция.—Т. 33.
71. Ленин В. И. Грозящая катастрофа и как с ней бороться.— Т. 34.
72. Ленин В. И. Доклад на II Всероссийском съезде коммунистических организаций народов Востока 22 ноября 1919 года.— Т. 39.
73. Ленин В. И. II конгресс Коммунистического Интернационала 19 июля— 7 августа 1920 г. Доклад комиссии по национальному и колониальному вопросам 26 июля.— Т. 41.
74. Ленин В. И. Детская болезнь «левизны» в коммунизме.—Т. 41.
75. Ленин В. И. Тезисы по II конгрессу Коммунистического Интернационала. Первоначальный набросок тезисов по национальному и колониальному вопросам.—Т. 41.
76. Ленин В. И. Тезисы ко II конгрессу Коммунистического Интернационала. Первоначальный набросок тезисов по национальному и колониальному вопросам. (Примечание № 82).— Т. 41.
77. Ленин В. И. О продовольственном налоге.— Т. 43.
78. Ленин -В. И. III конгресс Коммунистического Интернационала 22 июня—12 июля 1921 г. Доклад о тактике РКП 5 июля.— Т. 44.
393


79. Ленин В. И. Лучше меньше, да лучше.— Т. 45.
80. Ленин В. И. О нашей революции.— Т. 45.
Документы КПСС, коммунистических и рабочих партий, национально-освободительных организаций
81. Резолюции XIV конференции РКП (б).— КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК.— Т. 3. М., 1970.
82. Материалы XXVI съезда КПСС. М., 1981.
83. Андропов Ю. В. Шестьдесят лет СССР (1922—1982). М.» 1982.
84. Пономарев Б. Н. Неодолимость освободительного движения.— Коммунист. 1980, № 1.
85. Пономарев Б. Н. Революционные преобразования в мире и их причины.— Коммунист. 1984, № 16.
86. Пономарев Б. Н. Речи и статьи. М., 1977.
87. Коминтерн в документах. М., 1932.
88. Кастро Ф. Некоторые аспекты кубинской революции — Героическая эпопея. От Монкады до Плайя-Хирон. М., 1978.
89. Кастро Ф. Сила революции — в единстве. М., 1972.
90. Латинская Америка в борьбе против империализма, за национальную независимость, демократию, народное благосостояние и социализм. — Коммунист. 1975, № 10.
91. Материалы III съезда ФРЕЛИМО. М., 1980.
92. Материалы IV очередного съезда Партии мавританского народа (ПМН). М., 1975.
93. Программные документы Объединенной Республики Танзания. М., 1976.
94. Программные документы Республики Замбия. Вып. II. М., 1976.
95. Castro F. La crisis económica y social del mundo. La Habana, 1983.
96. Castro F. Informe al II Congreso del Partido Comunista de Cuba.— Granma, 20.12.1980.
97. Comunicado Oficial de la Dirección Nacional del FSLN sobre la Religión.— Patria Libre, 1980, № 8.
98. Burnham F. Towards the Socialist Révolution. Georgetown, 1975.
99. Fundamentos y tesis de la linea general del PCS. Partido Comunista de El Salvador. VII Congreso, 1979.
100. Nyerere J. K. Rational Choice. Dar es Salam, 1973.
101. People's National Congress of Guyana: Constitution. Georgetown, 1975.
102. Programme of the National Démocratie Révolution of Ethiopia. Addis Ababa, 1976.
103. Rodriguez C. R. Cuba en el tránsito al socialismo. La Habana, 1979.
Официальные публикации. Документы. Справочно-статистические материалы
104. CEPAL. América Latina en el umbral de los años 80. Santiago de Chile, 1979.
105. Economie Survey of Asia and the Far East. Bangkok, 1974.
106. Economie Survey of South-East Asia. Hong Kong, 1978.
107. Labour Yearbook of South and South East Asia. Hong Kong, 1978.
108. A New Inter-American Policy for the 80s. Prepared by the Council for Inter-American Security. Wash., 1980.
109. Review of International Trade and Development, 1977. N. Y., 1978.
Монографии, статьи, материалы конференций
ПО. Агаев С. Л. Левые силы и исламский режим в современном Иране.— Революционная демократия и коммунисты Востока. М., 1984.
111. Агаев С. Л. Левый радикализм, революционный демократизм и научный социализм.— Рабочий класс и современный мир. 1984. № 3.
112. Агафонов В. П. Некоторые вопросы некапиталистического пути развития освободившихся стран. М., 1972.
394


113. Аль-Алим М. А. Идейные бои. М., 1974.
114. Альварадо Монсон Б. О некоторых проблемах гватемальской революции.— Проблемы мира п социализма. 1966, № 10.
115. Андронова В. П. Борьба за теологию освобождения.— Латинская Америка. 1980. № 9.
116. Арисменди Р. Ленин, революция и Латинская Америка. М., 1973.
117. Арисменди Р. Некоторые актуальные аспекты революционного процесса в Латинской Америке.— Проблемы мира и социализма. 1964, № 10.
118. Арисменди Р. Проблемы латиноамериканской революции. М., 1964.
119. Арисменди Р. Рабочий класс в антиимпериалистическом союзе.— Проблемы мира и социализма. 1976, № 5.
120. Ахрамович Р. Т. Афганистан в 1961 —1966 гг. Политическое положение. Конституционная реформа. М., 1967.
121. Байе Б. Трудные дни эфиопской революции.— Проблемы мира и социализма. 1978, № 4.
122. Барриос Клее У. Проблемы революционной ситуации и освободительная борьба народа Гватемалы.— Проблемы мира и социализма. 1964, № 3.
123. Биргауз Е. А. Национально-этническая проблема Судана. М., 1975.
124. Борьба идей в современном мире.— Развивающиеся страны: проблемы и идеологические течения. Т. 3. М., 1978.
125. Брагинский М. И. Армия наемного труда в Тропической Африке.— Рабочий класс и современный мир. 1977, № 2.
126. Бразилия: тенденции экономического и социально-политического развития. М., 1983.
127. Брутенц К. Н. Освободившиеся страны в 70-е годы. М., 1979.
128. Брутенц К. Н. Современные национально-освободительные революции. М., 1974.
129. Вавилов В. В., Симантовский И. В. Сирия. М., 1975.
130. Васильев Л. С. Протогосударство-чифдом как политическая структура.— Народы Азии и Африки. 1981, № 6.
131. Внешнеэкономические связи стран ЮЮВА. М., 1980.
132. Вооруженные силы в политической системе. М., 1981.
133. Ворожейкина Т. Е. Революционные организации Сальвадора и народное движение.— Латинская Америка. 1982, № 7.
134. Восток: рубеж 80-х годов. М., 1983.
135. Гальперин Г. Революция в Эфиопии: особенности развития.— Азия и Африка сегодня. 1978, № 3.
136. Гальперин Г. Л. Эфиопия: население, ресурсы, хозяйство. М., 1978.
137. Гафуров Б. Г. Актуальные проблемы современного национально-освободительного движения. М., 1976.
138. Гельбрас В. Г. Социально-политическая структура КНР. 50—60-е годы. М., 1980.
139. Героическая эпопея. От Монкады до Плайя-Хирон. М., 1978.
140. Гордон А. В. Революционно-демократические концепции некапиталистического развития в культурно-исторической перспективе.— Революционная демократия и коммунисты Востока. М., 1984.
141. Господствующие классы Латинской Америки. М., 1979.
142. Государство социалистической ориентации. М., 1975.
143. Давыдов В. М. Объективная основа и перспективы социально-экономических преобразований.— Латинская Америка. 1980. № 3.
144. Дальтон Р. Студенты в латиноамериканской революции.—Проблемы мира и социализма. 1966, № 3.
145. Дальтон Р., Миранда В. О современной фазе революционного движения в Латинской Америке.— Проблемы мира и социализма. 1967, № 5.
146. Данилевич И. В. Международная социал-демократия и Латинская Америка.— Латинская Америка. 1978, № 2.
147. Егоров И. А. Социально-экономическая структура Алжира. М., 1976.
148. Ерасов Б. С. Тропическая Африка: идеология и проблемы культуры. М., 1972.
149. Жуков Е. М., Барг М. А., Черняк Е. Б., Павлов В. И. Теоретические проблемы всемирно-исторического процесса. М., 1979.
395


150. Загладил В. В. За права трудящихся, за мир и безопасность народов. М., 1982.
151. Зарождение идеологии национально-освободительного движения. (XIX— XX вв.). М., 1973.
152. Зарубежный Восток и современность.— Т. I—III. М., 1980—1981.
153. Зиновьева Р. А., Патрушев С. В., Ромеро М. Э. Рабочий класс в социальной структуре стран Латинской Америки.— Рабочий класс и современный мир. 1981, № 3.
154. Иванов А. А. Социалистический выбор в Африке и идеологическая борьба. М., 1984.
155. Иванов М. С. Иран в 60—70-х годах XX века. М., 1977.
156. Илларионов Н. С. Идеология и общественный прогресс в странах Тропической Африки. М., 1978.
157. Индия: проблемы истории национально-освободительного движения и современное политическое развитие. М., 1980.
158. Иорданский В. Б. Африканскими дорогами. М., 1976.
159. Иран: проблемы экономического и социального развития. М., 1980.
160. Исторический материализм как наука. М., 1974.
161. К проблеме современных правоавторитарных режимов.— Латинская
Америка. 1975, № 6. .
162. Караваев А. П. Концентрация и сращивание капитала в Бразилии.— Латинская Америка. 1978, № 3.
163. Кастельянос Р. Октябрьская революция и некоторые проблемы коммунистического движения в Латинской Америке.— Проблемы мира и социализма. 1967, № 6.
164. Кацман В. Я. Современная Танзания. Некоторые проблемы политического и социального развития африканского государства социалистической ориентации. М., 1977.
165. Ким Г. Ф. От национального освобождения к социальному. М., 1982.
166. Ким Л. И. Политические партии Камеруна: 1946—1976. М., 1977.
167. Классообразование на современном Востоке: проблемы и тенденции. М., 1978.
168. Коваль Б. И. Рабочий класс и революционность народных масс: опыт 70-х годов.—Рабочий класс и современный мир. 1983, № 2.
169. Коваль Б. И. Революция продолжается. М., 1984.
170. Корвалан Л. Союз революционных антиимпериалистических сил в Латинской Америке.— Проблемы мира и социализма. 1967, № 7.
171. Королев Ю. Н. Чилийская революция. М., 1982.
172. Красин Ю. А. Революционный процесс современности. М., 1981.
173. Куценков А. А. Эволюция индийской касты. М., 1983.
174. Латинская Америка: внешняя политика и экономическая зависимость.— Латинская Америка. 1981, № 8.
175. Левковский А. И. Классообразовательные процессы в переходных обществах стран Востока. — Классообразование на современном Востоке: проблемы и тенденции. М., 1978.
176. Ленинизм и мировое революционное движение. М., 1969.
177. Ли В. Ф. Социальная революция и власть в странах Востока. М., 1984.
178. Лукин В. П. «Идеология развития» и массовое сознание в странах «третьего мира».— Вопросы философии. 1969, № 6.
179. Максименко В. И. Интеллигенция в странах Магриба. М., 1980.
180. Маляров О. В. Колониальная социально-экономическая структура и ее капиталистическая, трансформация.— Экономика развивающихся стран: теории и методы исследования. М., 1979.
181. Мариам М. X. Идеи Ленина и эфиопская революция.— Агитатор. 1980, № 7.
182. Марксизм-ленинизм о диалектике революции и контрреволюции. М., 1984.
183. Марксистско-ленинская теория исторического процесса. М., 1981.
184. Мартышин О. В. Африканская революционная демократия: идейно-по396


литическая платформа МПЛА — Партии труда, ФРЕЛИМО и ПАИГК. М., 1981.
185. Мартышин О. В. Ленинская концепция революционной демократии и развивающиеся страны.— Революционная демократия и коммунисты Востока. М., 1984.
186. Мартышин О. В. Социализм и национализм в Африке. М., 1972.
187. Международная социал-демократия и Латинская Америка.— Латинская Америка. 1978, № 4.
188. Методологические проблемы общественных наук. М., 1979.
189. Мирский Г. И. «Третий мир>: общество, власть, армия. М., 1976.
190. Мора Вальверде Э. Экономическая ситуация в Латинской Америке и развитие революции.— Проблемы мира и социализма. 1965, № 8.
191. Мотта Лима П. Революционный процесс и вопросы демократии в Латинской Америке.— Проблемы мира и социализма. 1965, № 8.
192. Мьерес Ф., Медина К. Кризис структур и пути выхода из него.— Проблемы мира и социализма. 1967, № 5.
193. Наварро X. Христиане в революции.— Латинская Америка. 1980, № 9.
194. Национализм в Латинской Америке: политические и идеологические течения. М., 1976.
195. Нгуаби М. Научный социализм в Африке.— Проблемы мира и социализма. 1975, № 5.
196. Некапиталистический путь развития: проблемы государственности.— Советское государство и право. 1967, № 11.
197. Никарагуа: опыт победившей революции.— Латинская Америка. 1980, № 2.
198. Об ибТорико-культурной самобытности Латинской Америки.— Латинская Америка. 1981, № 2—3.
199. Отеро Р. Некоторые вопросы латиноамериканского рабочего и профсоюзного движения.— Проблемы мира и социализма. 1967, № 7.
200. Панкратьева В. А. Традиционные общности в политической жизни Кералы.— Индия: проблемы истории национально-освободительного движения и современное политическое развитие. М., 1980.
201. Педро Сото: идеологическая конфронтация усиливается.— Латинская Америка. 1981, № 10.
202. Пестковская Е. С. Эволюция классовой структуры Мексики в период стабильного развития. М., 1979.
203. Политические системы современности. М., 1978.
204. Потемкин Ю. В. Алжир: проблемы развития (Опыт национально-демократической революции). М., 1978.
205. Право в независимых странах Африки. М., 1969.
206. Примаков Е. М. Восток после краха колониальной системы. М., 1982.
207. Примаков Е. М. Освободившиеся страны: проблемы общности.— Народы Азии и Африки. 1980, № 5.
208. Рабочий класс Китая. М., 1978.
209. Развивающиеся страны в современном мире: единство и многообразие. М., 1983.
210. Развивающиеся страны в современном мире: новая сила в мировой политике и экономике. М., 1984.
211. Развивающиеся страны: закономерности, тенденции, перспективы. М., 1974.
212. Развивающиеся страны: экономический рост и социальный прогресс. М., 1983.
213. Революционная демократия и коммунисты Востока. М., 1984.
214. Революционные демократы и социалистическая ориентация.— Пробле' мы мира и социализма. 1975, № 11.
215. Революционный процесс в африканских странах социалистической ориентации.— Проблемы мир^ й социализма. 1978, № 1.
216. Революционный процесс на Востоке. История и современность. М.,
217. Резников А. Б. Иран/ падение шахского режима. М., 1983.
/ 397


218. Роль государственного сектора в развивающихся странах.—Проблемы мира и социализма. 1977, № 12.
219. Севортян Р. Э. Армия в политическом режиме стран современного Востока. М., 1973.
220. Сергеев С. Эфиопия: революционное обновление древней страны.— Новая и новейшая история. 1980, № 4.
221. Симония Н. А. К вопросу о судьбах капитализма в странах Азии.— Азия и Африка сегодня. 1979, № 2.
222. Симония Н. А. Страны Востока: пути развития. М., 1975.
223. Современная Азия. М., 1977.
224. Современное революционное движение и национализм. М., 1973.
225. Современный национализм и общественное развитие в странах зарубежного Востока. М., 1978.
226. Социалистическая ориентация освободившихся стран. Некоторые вопросы теории и практики. М., 1982.
227. Структурные сдвиги в экономике и эволюция политических систем в странах Азин и Африки в 70-е годы. М., 1982.
228. Тоцкий В. П. Генезис и эволюция «бразильской модели» развития.— Латинская Америка. 1980, № 4.
229. Ульяновский Р. А. О национальной и революционной демократии и их эволюции.— Революционная демократия и коммунисты Востока. М., 1984.
230. Ульяновский Р. А. О национальном освобождении и национализме.— Азия и Африка сегодня. 1980, № 10.
231. Ульяновский Р. А. Очерки национально-освободительной борьбы. Вопросы теории и практики. М., 1976.
232. Ульяновский Р. А. Политические портреты. М., 1980.
233. Ульяновский Р. А. Предисловие к книге Резникова А. Б. «Иран: падение шахского режима». М., 1983.
234. Ульяновский Р. А. Современные проблемы Азии и Африки. М., 1978.
235. Ульяновский Р. А. Социализм и освободившиеся страны. М., 1972.
236. Фасио У., Эрнандес Фортуна А. Монополии и структура власти в Латинской Америке.— Проблемы мира и социализма. 1979, № 8.
237. Фигероа Л. Некоторые проблемы рабочего движения в Латинской Америке.— Проблемы мира и социализма. 1966, № 3.
238. Фомвихан К. Победа творческого марксизма-ленинизма в Лаосе.— Проблемы мира н социализма. 1977, № 3.
’239. Фридман А., Воронин С. Индустриализация и пролетариат афро-азиатских стран.— Азия и Африка сегодня. 1980, № 11.
240. Хандаль Ш. X. Размышления о континентальной стратегии латиноамериканских революционеров.— Проблемы мира и социализма. 1968, № 4.
241. Хорос В. Г. Идейные течения народнического типа в развивающихся странах. М., 1980.
242. Хорос В. Г. К проблеме синтеза традиционного и современного в развивающихся странах Востока (некоторые методологические аспекты).— Структурные сдвиги в экономике и эволюция политических систем в странах Азии и Африки в 70-е годы. М., 1982.
243. Хорос В. Г. Опыт некапиталистического развития в освободившихся государствах: теория и практика.— Революционная демократия и коммунисты Востока. М., 1984.
244. Четкое М. А. Методологические проблемы анализа госуклада: тип общественного воспроизводства и социальный носитель.— Экономика развивающихся стран: теории и методы исследования. М., 1979.
245. Четкое М. А. О содержании понятия «классовая коалиция».— Классообразование на современном Бостоке: проблемы и тенденции. М., 1978.
246. Шаститко П. М. Ленинская теория национально-колониального вопроса. М., 1979.
247. Шевцова П. Ф. О некоторых новых веяниях в политике католической церкви.— Рабочий класс и современный мир. 1980, № 1.
248. Широков Г. К. Техническое переоснащение и социально-экономическая трансформация стран Востока. — Азия и Африка сегодня. 1979, № 7.
398


249. Эволюция восточных обществ: синтез традиционного и современного.
M. , 1984.
250. Экономика развивающихся стран: теории и методы исследования. М., 1979.
251. Энтин Л. М. Политические системы развивающихся стран. М., 1978.
252. Аш-Шаир Н. Аль-инсан ва-ль-каун фи аамель Тауфик аль-Хаким (Человек и бытие в работах Тауфика аль-Хакима). — Аль Катиб. 1978, № 206.
253. Филиппов Д. Идеологията на «третий свет>. София, 1976.
254. Ahmad Е. The Iranian Revolution : a Landmark for the Future. — Race and Class. Vol. 21, 1979, № 1.
255. América Latina: historia del medio siglo. Vol. I, México, 1977.
256. Anant S. S. The Changing Intercaste Attitudes in North India: a Follow-up after 4 years. — European Journal of Social Psychology. Vol. 5, 1975, № 1.
257. Asien, Africa, Lateinamerika. Gemeinsam gegen Imperialismus für sozialen Fortschrift. Berlin, 1982.
258. Authoritarianism and Corporatism in Latin America. Pittsburgh, 1977.
259. Aux urnes l'Afrique! Elections et pouvoirs en Afrique noire. P., 1978.
260. Bacha E. L. Issues and Evidence on Recent Brazilian Economie Growth. — World Development. Vol. 5, 1977, № 1—2.
261. Barakat H. I. Lebanon in Strife: Student Preludes to the Civil War. Austin — L., 1977 (Modern Middle East Ser., № 2).
262. Bellah R. U. Beyond Belief. Essay on Religion in a Post-Traditional World.
N. Y., 1970.
263. Bernárdez J.-C. Le régime argentin sur la défensive. — Le monde diplomatique, a. 29, 1982, № 344.
264. Boran B. Demokrasi ve demokratiklesme soranu. — Yurtve dunya. 1977, № 1.
265. Bork W., Wolf B. Äthiopien: Orientierung auf die Stabile Volkswirtschaft. — Horizont. 1978, № 39.
266. Brassei J. Le regain du libéralisme économique en Amérique Latine. — Problèmes d'Amérique Latine, 1982, № 66.
267. Características generales y particulares de los procesos revolucionarios en América Latina y el Caribe. Conferencia teórica internacional. Memorias. La Habana, 1982.
268. Cardoso F. H. On the Characterization of the Authoritarian Regimes in Latin America. — The New Authoritarianism in Latin America. Princeton, 1979.
269. Centroamérica: crisis y política internacional. México, 1982.
270. Chattopadhyaya D. What is Living and What is Death in Indian Philosophy. New Delhi, 1976.
271. Clases sociales y crisis política. México, 1977.
272. Colonna F. La ville au village : transfert de savoir et de modèles entre ville et campagnes en Algérie. — Review français de sociologie, a. 19, 1978, № 3.
273. Conflict and Intervention in the Third World. L., 1980.
274. Cueva A. El desarrollo del capitalismo en América Latina. México, 1979.
275. Dos Santos T. Imperialismo y dependencia. México, 1978.
276. Dunn J. Modern Revolutions. Cambridge, 1972.
277. Edwards M. East—West Passage. N. Y., 1971.
278. Entrevista a Joaquin Villalobos, máximo dirigente del Partido de la Revolución Salvadoreña — Ejército Revolucionario del Pueblo. — Juventud Rebelde, 13.03.80.
279. Entrevista al Secretario general del Bloque Popular Revolucionario Juán Chacón. — Juventud Rebelde. 13.04.1980.
280. Entrevista al Secretario general del Partido Comunista de El Salvador Shafie Jorge Handal. — Juventud Rebelde. 20.03.80.
281. Estructura de clases en América Latina. Conferencia teórica internacional. Memorias. La Habana, 1980.
282. Fairbairn G. Revolutionary Warfare and Communist Strategy. L., 1970.
399


283. 	Feit E. The Aimed Bureaucrats. Military Administrative Regimes and Political Developments. Boston, 1973.
284» Furtado C. La dette extérieure brésilienne. — Problèmes d'Amerlque Latine, 1982, No 66.
285. Furtado C. La dette extérieure : quel type de rénégociation ? — Le monde diplomatique, a. 30, 1983, № 353.
286. Gandhi M. K. Economie and Industrial Life and Relations. Vol. III, Ahmedabad, 1957.
287. Gandhi M, K. Gandhi. Delhi Diary. Ahmedabad, 1948.
288. Guevara E. Guerra de guerrillas : un método. •— Escritos y discursos. Vol. I, La Habana, 1977.
289. Guevara E. El socialismo y el hombre en Cuba. — Escritos y discursos. Vol. 8, La Habana, 1977.
290. Gutkind P. The View from Below: Political Consciousness of the Urban Poor in Ibadan. — Cahiers d'études africaines. Vol. 15, 1975, № 57.
291. Handal Sh. J. El poder, el carácter y la via de la revolución y la unidad de la izquierda. — Fundamentos y perspectivas, 1982, № 4.
292. Hibbs D. A. Mass Political Violence: a Casual Analysis. N. Y., 1973.
293. History and Tradition in South East Asia. Ann Arbor, 1982.
294. Horovitz I. L. Three Worlds of Development. N. Y., 1982.
295. Huntington S. P. Political Order in Changing Society. New-Haven, 1968.
296. Jackson S. Conflict and Coersion in Dependent States. — The Journal of Conflict Resolution. Vol. 22, 1978, № 1, 2.
297. Kaplan M. 50 años de historia Argentina (1925-1975): el labirinto de la frustración. — América Latina: historia del medio siglo. Vol. I, México, 1977.
298. Kothari R. Politics in India. Bombay, 1970.
299. Le Bra G. Psychologie de peuples et histoire. — Review de psychologie des peuples. 1966, № 1.
300. Larkin J. A. The Causes of Involutes Society: a Theoretical Approach to Rural South-East Asian History. — Journal of Asian Studies. Vol. 4, 1971, № 4.
301. Lissak M. Stages of Modernization and Patterns of Military Coups. — International Journal of Comparative Sociology. Vol. 14, 1973, № 1—2.
302. Mac Camant J. F., Duff E. A. Violence and Repression in Latin America. N. Y., 1976.
303. Martins L. Le régime autoritaire brésilien et la "liberalisation" politique : les limites de changement. — Problèmes d'Amérique Latine. 1982, № 63.
304. Marx Comes to India. New Delhi, 1975.
305. The Military and Modernization. Chicago-L., 1971.
306. Mitchell E. Inequality and Insurgency. — World Politics. Vol. XX, 1968, № 3.
307. Moore B. Social Origin of Dictatorship and Democracy. Boston, 1966.
308. Muñoz A. La estructura la clases en El Salvador y sus derivaciones políticas. — Estructura de clases en América Latina. La Habana, 1980.
309. Nasr S. H. Islam and the Plight of Modern Man. L.-N.Y., 1975.
310. The New Authoritarianism in Latin America. Princeton, 1979.
311. Nuñez Soto O. Los sectores medios en los procesos revolucionarios. — Estructura de clases en América Latina. La Habana, 1980.
312. The Obstacles to Change in Latin America. L., 1969.
313. Omvedt G. Revolutionary Music of India. — Journal of Peasant Studies. Vol. 4, 1977, № 3.
314. Ortega H. Entrevista a M. Hárneker. — Nicaráuac. 1980, № 1.
315. Peasant Rebellion and Communist Revolution in Asia. Stanford, 1974.
316. Pipes D. This World is Political! The Islamic Revival of the Seventies. — Orbis, Vol. 24, 1980, № 1.
317. Pueblos en armas. México, 1984.
318. Pye L. W. Armies in the Process of Political Modernization. — The Role of the Military in Underdeveloped Countries. Princeton, 1962.
319. La Revolución cubana (1953-1962). Mexico, 1975.
400


320. Le role extra-militaire de l’armée dans le Tiers monde. Entretiens de Dijon. Publ. sous la dir. de L. Hamon. P., 1966.
321. The Role of the Military in Underdeveloped Countries. Princeton, 1962.
322. Sanchez G. Modernización del capitalism© y clases sociales in América Latina. — Estructura de clases en América Latina. La Habana, 1980.
323. Sandbrook R. The Political Potential of African Urban Workers. — Canadian Journal of African Studies. Vol. II, 1977, № 3.
324. Sandbrook R. Proletarians and African Capitalism. The Kenyan Case. 1960- 1972. Cambridge, 1975.
325. Sandbrook R., Am J. The Labouring Poor and Urban Class Formation: the Case of Greater Accra. Montreal, 1977.
326. Scott J. The Moral Economy of the Peasant. Rebellion and Subsistence in South-East Asia. New Haven — L., 1976.
327. Sengupta G. Modern History and Modernity. — History and Tradition in South-East Asia. Ann Arbor, 1982.
328. Shayegen D. The Challenge of Today and Cultural Identity. — East Asian Cultural Studies. Vol. 16, 1978, № 1-4.
329. Slovo J. A Critical Apprisal of the Noncapitalist Path and the National Democratic State in Africa. — Marxism Today. Vol. 18, 1974, № 6.
330. The Social Antropology of Complex Societies. N. Y., 1976.
331. Steadman J. M. The Myth of Asia. N. Y., 1969.
332. Stonequist E. V. The Marginal Man. A Study in Personality and Culture Conflict. N. Y., 1961.
333. The Structure of Brazilian Development. N. Y., 1979.
334. Sunkel O., Fuenzalida E. F. Transnationalization and its National Consequences. — Transnational Capitalism and National Development. New Perspectives on Dependence. Hassocks, 1979.
335. Sy ng Nam Yangh, Sigelman L. Mobilization, Institutionalization, Development and Instability. A Note of Reapprisal. — Comparative Political Studies. Vol. 9, 1976, № 2.
336. Taleb Bendiab A. La formation des idées du socialisme scientifique en Algérie 1920-1936. — Révue algérienne des sciences juridiques, économiques et politiques. Vol. 14, 1977, № 2.
337. Tas S. Indonesia: the Underdeveloped Freedom. Indianopolis — N. Y., 1974.
338. Thompson R. Revolutionary War in World Strategy. L., 1970.
339. Tibi S. Militâr und Socialismus in der Dritten Welt. Allgememe Theorien und Regionalstudien fiber arabische Lander. Frankfurt a.M., 1973.
340. Torres Rivas E. Notas sobre la crisis de la dominación burguesa en América Latina. — Clases sociales y crisis politica. México, 1977.
341. Touraine A. Les sociétés dépendantes. P., 1976.
342. Transnational Capitalism and National Development. New Perspectives on Dependence. Hassocks, 1979.
343. Trimberg E. K. Revolution from Above. New Brunswick, 1978.
344. Verba C. A Seven Nation Comparison of Participation and Political Equality. L., 1978.
345. Weingrad A. Patrons, Patronage and Political Parties. — Comparative Studies in Society and History. Vol. 10, 1968, № 2.
346. "Wertheim W. R. Dawning of an Asian Dream. Amsterdam, 1981.
347. Wilson D. Development Problems of Asia. — The. Far East and Australasia. 1979—1980. L., 1979.
348. Wolf E. ' Kinship, Friendship and Patron — Client Relations in Complex Societies. — The Social Antropology of Complex Societies. N.Y., 1976.
349. Zagoria D. Asian Tenancy System and Communist Mobilization of the Peasantry. — Peasant Rebellion and Communist Revolution in Asia. Stanford, 1974.
Периодика
350. Азия и Африка сегодня.
351. Коммунист.
352. Латинская Америка.
401


353. Мировая экономика и международные отношения.
354. Народы Азии и Африки.
355. Новая и новейшая история.
356. Правда.
357. Проблемы мира и социализма.
358. Рабочий класс и современный мир.
359. Barricada.
360. British Journal of Industrial Relations.
361. Cahiers d’études africaines.
362. Canadian Journal of African Studies.
363. Comparative Political Studies.
364. Comparative Studies in Society and History.
365. East Asian Cultural Studies.
366. The Economist.
367. Estudios.
368. European Journal of Social Psychology.
369. The Far Eastern Economic Review.
370. Granma.
371. Hablan los comunistas.
372. Horizont.
373. Hindustan Times.
374. International Journal of Comparative Socio:
375. Journal of Asian Studies.
376. Journal of Peasant Studies.
377. Juventud Rebelde.
378. Marxism Today.
379. Le Monde.
380. New Africa.
381. Obra revolucionaria.
382. Orbis.
383. Patria Libre.
384. Polityka.
385. Problèmes d’Amérique Latine.
386. Race and Class.
387. Revue de psychologie des peuples.
388. Revue françaies de sociologie.
389. Review of African Political Economy.
390. Rinascita.
391. L’Unitâ.
392. Vingt-quatre heures.
393. World Development.
394. World Politics.


SUMMARY
Developing Countries in a Modern World: Ways of Revolutionary Process is a collective monograph studying revolutionary struggle problems in the periphery of -the world capitalist system: in multistructural societies of Asia and Africa, in socialist orientation countries and in societies of dependent capitalism (Latin America, etc.). Development of the liberation struggle in the above specified societies is analysed within a single conception of the national liberation movement and general scientific hypothesis. The movement is considered as a carrier of a specific anti-capitalist trend which differs from the antibourgeois struggle of the proletariat. The subject of the movement at its first, anticolonial stage, is nation, a national community as a whole, and at the subsequent stages it is people — a community uniting all the social and political forces objectively interested in the liquidation of dependence, in overcoming its aftermath and in casting off the power ensuring the relations of dependence. At each stage of the national liberation process successful development of the anticolonial, people's, class struggle provides the opportunity for a socialist trend to come to power. This objective trend is, however, an alternative opposed by inertia of the past and other trends.
The main attention in the study is drawn to the conditions and historic situations conducive to the implementation of the revolutionary trend in the national liberation movement and to those blocking it. This has required that stable features and new developments in the social and political life of the developing world and its ideology, the political shifts of the 1970s-80s be studied, and new typology of revolutions in the developing world based on two main criteria—genesis and a leading social trend— be worked out.
At this period the role of long-range structural factors in the revolutionary development has considerably increased. The main direction of the national liberation movement has become defined by the social and democratic struggle of the people against local ruling groups responsible for all sorts of "dependent development", and against all dictatorial forms of their rule. At the same time the weak structural points of the revolutionary process in the periphery of world capitalism have became very clearly seen as well as the factors blocking the process. The work substantiates the hypothesis stating that there is a relation
403


between such factors and the specifics of the dependent type of development considerably changing the known from the previous historical experience mechanisms involved in the maturing and victory of the revolution. Of special significance in this respect is the role of state; mixture of the archaics and modernization; synchronism of processes which in Europe belonged to different stages of the historical process; the related specifics of the development of hired labour and the collective consciousness of the proletariat.
These structural barriers hindering the revolutionary alternative are most unlikely to disappear with social and economic development; they won't disappear without the most decisive influence of the subjective factor of the liberation movement. The ratio of the subjective factor to the objective prerequisites of the revolution, whatever the backwardness of developing communities, is unlike any other previous historical situation. Neither maturity, nor, what is more important, integrated nature of objective prerequisites of the revolution appear spontaneously.
From this point of view the work analyses such controversial problems of the revolutionary strategy and tactics as the role of a political vanguard, ways for the revolutionary mobilization of the masses, different levels and forms of anti-imperialist unity and their evolution.


ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение 3
Глава 1. Место национально-освободительного движения в мировом революционном процессе 9
§ 1. Объективная сущность национально-освободительного движения И
§ 2. Основные этапы национально-освободительного процесса 18
§ 3. Революционный процесс в развивающихся странах и борьба за социализм
§ 4. Национально-освободительные революции как специфическое направление мирового революционного процесса
Глава 2. Особенности политического развития освободившихся государств
§ 1. Становление политической системы развивающихся стран и ее структура
§ 2. Политическая борьба и некоторые особенности классовой структуры
§ 3. Группы власти: эволюция, кризис и пути выхода из него
§ 4. Армия н политика
Глава 3. Идеологическая борьба в развивающемся мире ....
§ 1. Идеология и массовое сознание в развивающихся странах: специфика взаимосвязи
§ 2. Типология политико-идеологических концепций в развивающихся странах
§ 3. Религия и национализм
§ 4. Социалистические концепции
Глава 4. Страны социалистической ориентации и социалистического развития
§ 1. Сущность и основные варианты некапиталистического развития
$ 2. Первое поколение режимов социалистической ориентации: тенденции развития и механизм инволюции ....
§ 3. Народно-демократические режимы
Глава 5. Классовая борь'ба и политические сдвиги в капиталистически ориентированных странах Азии и Африки
§ 1. Южная и Юго-Восточная Азия. Госкапиталистический реформизм • .
§ 2. Северная Африка, Ближний и Средний Восток: кризис неоколониального развития
§ 3. Тропическая Африка: нестабильность нарастает
Глава 6. Революционные процессы в обществах зависимого капитализма
§ 1. Характер и динамика современной исторической ситуации в Латинской Америке
* § 2. Выход из кризиса: поиск капиталистической альтернативы
§ 3. Революционное движение и классовая борьба в Латинской Америке. Общие тенденции
§ 4. Революционное движение в Латинской Америке 1973— 1985 гг
Глава 7. Характер и пути революционных процессов в развивающемся мире
§ | 2 £ 8 8 88 § § 2 8332 £ £ 8 3


§ 1. Революции национального освобождения: попытки типологизации 299
§ 2. Трудности и противоречия развития революционных процессов в странах Азии, Африки и Латинской Америки 309.
§ 3. Специфика субъективного фактора в революционных процессах развивающегося мира. Роль политического авангарда 325
§ 4. Субъективный фактор революционного движения. Проблемы единства 332
§ 5. Субъективный фактор революционного процесса. Проблемы единства левых сил и революционного авангарда . 343
Заключение 360
Примечания 370
Список использованной литературы 392
Summary 403


Развивающиеся страны в современном мире: пути революционного процесса
Утверждено к печати
Институтом мировой экономики и международных отношений Академии наук СССР
Редактор В. С. Свиткова Младший редактор Н. Н. Сенина Художник Б. Г. Дударев Художественный редактор Б. Л. Резников Технический редактор В. П. Стуковнина Корректоры Т. И. Бычкова и Р. Ш. Чемерис
ИБ № 15347
Сдано в набор 19.09.85. Подписано к печати 20.03.86. А-03700. Формат бОХЭО'Лв- Бумага типографская № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. п. л. 25,5. Усл. кр.-отт. 25,5. Уч.-изд. л. 29,79. Тираж 3 900 экз. Изд. № 6004.
Зак. 1347. Цена 2 р. 90 к.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Наука>
Главная редакция восточной литературы 103031. Москва К-31, ул. Жданова, 12/1
1-я типография Профиздата ВЦСПС, 109044, Москва, Крутицкий вал, 18


ГЛАВНОЙ РЕДАКЦИЕЙ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ИЗДАТЕЛЬСТВА «НАУКА»
ГОТОВИТСЯ К ИЗДАНИЮ
Восток: Продовольствие и развитие. 20 л.
В книге показаны внутренние и внешние причины, определяющие состояние продовольственной проблемы в развивающихся странах. Особое внимание уделено воздействию процессов, происходящих в мировом капиталистическом хозяйстве, на системы продовольственного обеспечения этих стран: продовольственной политике империализма и международных сверхмонополий; стихийно-рыночным процессам и воспроизводству в продовольственном секторе; росту социального неравенства и соответственно неравенства продовольственного обеспечения для различных слоев общества. Комплексно исследуются все стороны продовольственного кризиса, который рас.сматривается как существенный элемент социальноэкономического развития освободившихся стран, идущих по капиталистическому пути.
ЗАКАЗЫ НА КНИГИ ПРИНИМАЮТСЯ ВСЕМИ МАГАЗИНАМИ КНИГОТОРГОВ И «АКАДЕМКНИГИ». А ТАКЖЕ ПО АДРЕСУ: 117192, МОСКВА В-192, МИЧУРИНСКИЙ ПРОСПЕКТ, 12, МАГАЗИН Кв 3 («КНИГА — ПОЧТОЙ») «АКАДЕМКНИГИ».