АЛЕКСАНДРА АРЕНШТЕЙН
ЮНОСТЬ ПАРТИИ
Рассказ о том, как создавалась и распространялась ленинская «Искра»
ИЗДАТЕЛЬСТВО ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Москва . 1964


ЗКП1-2
А80
Под стеклами музейных витрин хранятся тонкие газетные листки ленинской «Искры» — грозное оружие в давних боях, воспоминание о нелегких юных годах нашей партии.
Загляните в старые, пожелтевшие газеты, прочитайте выцветшие строки писем, архивпых документов — и... вернутся давно ушедшие люди, события. Оживут картины первых стачек, демонстраций, революционных битв.
Страницы прошлого молчат, пока не прикоснется к ним рука человека. Перелистайте их и вы услышите дыхание времени, голос истории... Это говорит ЮНОСТЬ ПАРТИИ!
Автор — Александра Иосифовна Аренштейн, член КПСС — не в первый раз пишет об искровцах. Перу ее принадлежат очерки о Надежде Крупской, Викторе Кур- натовском, Серго Орджоникидзе, очерк «Отец Нины» о Ладо Кецховели в сборнике «У истоков партии». В издательстве «Детская литература» — повести «Подвиг жизни» — об Иване Бабушкине, ««Нина» остается в Баку»— о подпольной типографии ленинской «Искры».
В книге автором использованы архивные документы ЦГАОР и ИМЛ, письма В. И. Ленина, письма и воспоминания родных, близких, соратников В. И. Ленина — Н. К. Крупской, А. И. Ульяновой-Елизаровой, М. И. и Д. И. Ульяновых, И. В. Бабушкина, Г. М. Кржижановского, П. Н. Лепешинского и др. Корреспонденции газеты «Искра», сборники и монографии— «Обу- ховцы» Розанова, «В. К. Курнатовский» Е. К. Окуловой и др.


ИЗ «ИСКРЫ»,,,
Январь 1900 года, последнего в девятнадцатом столетии. Что принесет миру двадцатый век? Что даст он России?
♦ *
*
На конверте четким женским почерком выведен адрес: «Москва, Бахметьевская ул., д. Шаронова № 25, Ее Высоко Благородию Марии Александровне Ульяновой». На листке почтовой бумаги тот же почерк в письме, а внизу приписано другой рукой — мелкие, бисерные буквы с длинными концами «р» и «у»...
«19-го января.
Дорогая Мария Александровна! Наконец-то вопрос выяснился: можно ехать в Россию, прибавки срока не предвидится. Вещи отправляем 28-го, а 29-го двигаемся сами... Собирались ехать и Лепешинские, но я сильно сомневаюсь, чтобы они собрались к сроку... Теперь у нас только и разговору, что о дороге. Книги уложили в ящик и свесили, выходит около 15-ти пудов... отъезд так уж близко, что мама сегодня собралась было стряпать в дорогу пельмени. Нам советуют брать в дорогу непременно пельмени, остальное все замерзнет.
...Читается теперь мало. Володя, впрочем, пишет ответ Скворцову...
Ну, до свидания. Крепко целую. Маняшу и Анюту тоже целую, жаль мне, что нельзя будет в Москву попасть. Мама кланяется.
Ваша Надя
Это письмо ты получишь, вероятно, уже после телеграммы от меня. Надеюсь,— до скорого свидания!
Твой В. У.»
8


Владимир Ильич не ошибся: письмо и телеграмма прибыли почти одновременно.
Немало лет в семью Ульяновых горе приходило чаще радости. Стук в дверь и возглас «Откройте, телеграмма!» могли означать беду — вместо почтальона появлялись жандармы с обыском или арестом.
Но в этот февральский день телеграмма оказалась подлинной.
Итак, он едет... Он скоро будет здесь!
Под звон бубенцов, под мягкий топот копыт мчались сани вдоль широкого Енисея. Мелькали однообразно белые холмы, равнины, темнели леса, перелески. На редких почтовых станциях меняли лошадей и — снова в путь. Ехали и днем, и ночью. Искрился, блестел в лунном свете снег, короткая тень неотвязно бежала рядом.
Закутанные до глаз в дохи, теплые платки, Надежда Константиновна и ее мать крепко спали. Владимиру Ильичу не спалось. От дохи он решительно отказывался, лукаво косился на спутниц («жарко же, говорил ведь!»). Засунув руки в дамскую муфту, глядел вокруг живыми внимательными глазами и думал, думал...
Закончился трехсотверстный сапный путь, начался железнодорожный. После Урала стали появляться за окнами вагона нищие деревеньки на косогорах да изредка старинные барские усадьбы с аллеями вековых лип.
Приближалась разлука. Надежде Константиновне предстояло еще год ссылки отбыть в Уфе, куда и провожал ее Владимир Ильич.
Расставаться всегда тяжело, особенно молодым, любящим друг друга людям: целый год... это — вечность!
Но Владимиру Ильичу необходимо быть ближе к Петербургу, Москве. И они утешали себя: ведь только год — он минет быстро!
Сибирь отходила в прошлое.
Время в шушенской ссылке — «Шу-шу-шу» называл он ее в письмах домой — не пропало даром. Все три года прошли в усиленных занятиях, серьезной работе, поисках путей. Это был разбег, подготовка к предстоящим битвам. Да и сама ссылка тоже была своего рода битвой.
Когда-то, полвека назад, в Шушенском жили ссыльные декабристы. Дом вдовы Петровой, где квартировали Ульяновы, был выстроен невдалеке от речки Шуши по проекту декабриста Фролова.
4


Поколения российских революционеров во глубине Сибири повторяли страстное послание Пушкина декабристам с призывом хранить «дум высокое стремленье». И так же страстно верили; что «скорбный труд» тех, первых, не исчезнет без следа.
...Но пришли иные времена и по-иному зазвучали вещие слова декабриста Одоевского из ответа на пушкинское послание:
...Наш скорбный труд не пропадет, Из искры возгорится пламя...
* *
*
Как ожидали Володю родные! Как беспокоились, волновались!.. То и дело мать и сестры приникали к окнам, стараясь сквозь морозные узоры разглядеть извозчичьи сани, которые вот-вот должны были остановиться около дома на Бахметьевской улице.
Очередная московская квартира Ульяновых — на самой окраине города, у Камер-Коллежского вала. Утопают в снегу деревянные домики за оградами палисадников. Меж высоких сугробов еле виднеется санная колея.
Мария Александровна непрестанно ходит по комнате.
— Не надо, не надо так тревожиться, дорогая,— пытаются успокоить ее дочери. Мать тихо вздыхает:
— Кто знает, что может произойти в самую последнюю минуту! Мало ли к чему могут придраться жандармы по дороге?
И вновь она у окна — женщина, на чью долю выпали самые тяжкие муки материнского сердца. Фигура еще стройная, седые волосы и совсем молодые глаза. Она плотнее кутается в шаль, крепче сжимает руки. Отрывочные мысли бегут, бегут... Вспоминается дом в Симбирске, дети маленькие, все рядом, живые, здоровые, веселые — большая счастливая семья! А дальше... Нет, лучше не вспоминать, не касаться открытой, никогда не заживающей раны. Смерть мужа... Страшная казнь первенца — Александра... Тяжелая болезнь и неожиданная смерть еще совсем юной Ольги... Из шестерых детей осталось четверо, и видит она их только урывками. Вот возвращается из Сибири Володя, не так давно выпущена из тюрьмы Анюта. А сколько было новых хождений по канцеляриям — после ареста Дмитрия, студента пятого курса! Теперь он в Подольске под гласб


ным надзором полиции, без права въезда в Москву. Хорошо, что близко — можно поселиться там. Но удастся ли поехать с семьей Марии Ильиничне — Маняше?
Мать не свыклась с мыслью, что и самая младшая дочь, недавняя гимназистка, тоже изведала арест и тюрьму.
Конечно, для матери все дети равны, но младшая как-то особенно тревожит — не по летам серьезна, настойчива, целеустремленна. Ясно, что и она, как старшие, выбрала революционный путь.
Еще в то время, когда Владимир Ильич находился в петербургской тюрьме, директор департамента полиции сказал однажды Марии Александровне: «Можете гордиться своими детками: одного повесили, а по другому, может, также плачет веревка».
Как он был ошеломлен ее ответом: «Да, я горжусь своими детьми!».
Мария Александровна отошла от окна, присела было к столу, но вдруг раздался долгожданный звонок!
Радость первых объятий, поцелуи.
Неожиданно из-за плеча Владимира Ильича выглядывает смеющийся Дмитрий. Он в восторге от своей выдумки: сесть в Подольске в поезд, в вагон к брату, и приехать с ним вместе — авось полиция не заметит! Поцелуи достаются и ему, но главное внимание, конечно, Володе. Мария Александровна сокрушенно вздыхает: «Исхудал как! А писал, что поправился?!»
В первые же минуты встречи Владимир Ильич забросал всех вопросами: есть ли известия от Юлия Мартова? Нет? Ничего? Как же так, ведь условились же! Что случилось?
Огорченный, он уселся составлять телеграмму, попросил Дмитрия пойти тотчас же отправить ее Мартову.
Никто в семье не ожидал, что он вот так, сразу, начнет заниматься делами. Все были разочарованы, удивлены этим (хотелось поговорить с ним подольше, расспросить подробнее).
— Почему занимает тебя Мартов? — поинтересовалась Анна Ильинична.— Тебе гораздо ближе другие товарищи. Глеб Кржижановский, например...
— Все расскажу, все, погоди немного, Анюта... Кстати, знаете ли вы, какую песню Глеб сочинил, вернее, перевел с польского, еще в Бутырской тюрьме?
6


И он уже около фортепьяно, запевает «Вихри враждебные веют над нами...». Оказывается, и здесь эта песня не новость — она перенеслась через стены «Бутырки» и вошла в жизнь революционеров, только не был известен автор. Ильич дирижирует, энергично размахивает руками, притопывает. В квартире на Бахметьевской звучат молодое согласные голоса, вызывая у матери слезы счастья и, конечно, все той же тревоги...
В бой роковой мы вступили с врагами, Нас еще судьбы безвестные ждут!
Надолго ли все собрались вместе? Какие судьбы ждут ее сыновей и дочерей?!
В Москву Владимир Ильич приехал нелегально. Он хотел повидаться с родными, восстановить связи с товарищами и сразу заняться выполнением своего плана.
Часами он просиживал в маленькой столовой — чаще всего вдвоем с Анной Ильиничной. Он рассказывал о своем замысле создания общерусской политической газеты. Надо объединить все революционные силы, всех передовых рабочих, все, что есть живого и честного в России, а для этого следует прежде всего идейно размежеваться с противниками революционного марксизма. Сделать это можно только при помощи задуманной газеты. Такая газета, издаваемая вне России, распространяемая здесь верными, преданными людьми, сыграет роль лесов, поставленных вокруг строящегося здания, сплотит революционные социал-демократические организации на фабриках и заводах, в крупных районах. Они и станут остовом, основой партии...
Горячо говорил Владимир Ильич:
— Газета нужна, необходима! Архинеобходима!
Сестра улыбалась, слыша его любимое словцо-приставку: «архи».
Анна Ильинична любовалась братом. В нем, что называется, ключом била энергия. Вот он быстро шагает из угла в угол, порою закладывает большие пальцы рук за проймы жилета и поглядывает на собеседников, слегка склонив голову набок. От этого поза приобретает оттенок победоносный и в то же время чуть задорный. Глаза сияют, даже сверкают. Стоит ему вспомнить что-нибудь 7


смешное, он начинает хохотать так, что и остальные не могут удержаться от смеха.
— Подумайте,— смеется Владимир Ильич, показывая на карту Российской империи,— разве не олухи сидят в охранке! Сами разбросали, рассеяли по всей стране революционеров, выслали их в разные города. А потом ахают: откуда новые рабочие кружки, прокламации, даже подпольные газеты?! Погодите, то ли еще будет, когда выпустим общерусскую газету!.. Дайте только срок! «Из искры возгорится пламя!»
Внимательно слушала Анна Ильинична. Верный друг и товарищ, она сразу поняла замысел брата, сумевшего и в далекой сибирской глуши увидеть все происходящее в среде социал-демократов, найти правильный путь к объединению разрозненных революционных сил в единую партию.
— Партия! И есть она в России и нет ее!
Два года прошло с той поры, когда в маленьком домике на окраине города Минска собрались девять человек — представителей социал-демократических организаций России на свой первый съезд. Здесь было провозглашено создание Российской социал-демократической рабочей партии. «Союзы борьбы за освобождение рабочего класса» принимали единое название комитетов РСДРП.
От имени съезда был издан манифест. Партия изложила свои основные задачи, открыто заявила о своих целях.
Первый съезд — это был рубеж.
Событие это Владимир Ильич не случайно назовет потом «самым рельефным делом» социал-демократов полосы «детства и отрочества» партии.
Восторженно встретил весть о съезде Владимир Ильич (привезла ее в Шушенское Надежда Константиновна). Но... Центральный Комитет, избранный съездом, был арестован. По-прежнему не было единой программы, руководства из единого центра. Стал ломаться голос, стал звучать фальшиво у части руководителей движения.
Обо всем этом долгими ночами и днями думал Владимир Ильич еще в Сибири. Об этом больше всего хотелось говорить сейчас с сестрой, другом Анной, знавшей до тонкостей состояние цел в российской социал-демократии.
С «экономистами»—проповедниками «малых дел», призывающими рабочих ограничиться мелкими заботами 8


рабочего движения, Владимир Ильич начал воевать уже давно, до отъезда в ссылку. Он продолжал этот бой и из Сибири. Это он написал «Протест российских социал- демократов» против «Кредо» Прокоповича и Кусковой (Анна Ильинична переправляла «Протест» за границу для печатания).
Он понимал, что без идейного размежевания нельзя объединить разрозненные силы и сплотить революционную марксистскую партию в России. «Прежде чем объединяться, надо размежеваться»,— повторял он неоднократно и позднее, когда его план создания партии уже проводился в жизнь и борьба с «экономистами» находилась в полном разгаре.
План свой он излагал и в последний год ссылки в статьях «Наша программа», «Наша ближайшая задача», «Насущный вопрос». Эти статьи написаны были для «Рабочей газеты», которую первый съезд объявил органом партии. Но «Рабочая газета» так и не возобновилась изданием, а мысли свои Владимир Ильич повторял потом не раз в других статьях и письмах. Все помыслы его были направлены к воссозданию партии при помощи общерусской политической газеты.
Еще находясь в Шушенском, Владимир Ильич вел строго конспиративную переписку с Потресовым, сосланным в Вятскую губернию, и Мартовым, отбывавшим ссылку в далеком Туруханском крае. И тот и другой, очевидно, разделяли его планы.
Издание газеты Владимир Ильич не мыслил без Плеханова, Аксельрода и Засулич.
Созданная Георгием Валентиновичем Плехановым еще в 1883 году группа «Освобождение труда», положившая начало русскому социал-демократическому движению, немало сделала для распространения идей научного социализма в России. Переводы сочинений Маркса, Энгельса, работы Плеханова, других марксистов проникали в самые глухие углы страны. Члены группы накопили большой опыт в издании и распространении нелегальной социал- демократической литературы.
Предрешено было участие в газете Юлия Мартова. Это типичный журналист, говорил о нем не раз Владимир Ильич,— чрезвычайно талантлив, все как-то хватает на лету, страшно впечатлителен. И тут же с грустью добавлял: но ко всему легко относится...
9


В будущей работе Владимир Ильич мечтал объединить всех близких по духу, снова и снова он перебирал в памяти имена друзей, товарищей. Возникали лица, главные черты характера, обстоятельства встреч с тем или иным человеком. Надо было представить, где пригодится пылкий темперамент одного, ораторские способности другого, скрупулезная аккуратность третьего, организаторский талант четвертого. Надо было угадать, кто останется тверд и верен до конца, а с кого, как говорилось в песне, сложенной Мартовым, «годы дальней ссылки быстро позолоту соскоблят...»
* *
*
...Годы, годы! Ссылки, тюрьмы, эмиграция... Только чистое золото сердец революционеров выдержит проверку временем и боем!..
* *
*
Путь к созданию партии при помощи общерусской политической газеты не все воспринимали как единственно правильный. Группа социал-демократов на юге России считала возможным созыв второго партийного съезда без особой к тому подготовки.
Член Екатеринославского комитета РСДРП Исаак Христофорович Лалаянц специально приезжал к Владимиру Ильичу, чтобы пригласить его участвовать в съезде. Они знали друг друга с юности. Лалаянц входил в Самаре в марксистский кружок, которым руководил молодой Ульянов.
— Преждевременно собирать сейчас партийный съезд, да еще в России,— убеждал Владимир Ильич.— Создавать партию надо путем тщательной идейной и организационной подготовки. И рисковать самыми ценными людьми — непозволительная роскошь.
Гость провел в Москве дня три. Вместе они были в Художественном театре — о нем Владимир Ильич слыхал еще в ссылке. Очень хотелось посмотреть хотя бы один спектакль.
У Эрмитажа, в Каретном ряду (там находился Художественный театр), площадь постоянно заполнена была 10


людьми, жаждущими достать билеты, готовыми ради этого не поспать и ночь. Студенты, курсистки захватывали что-либо теплое — плед, одеяло. Со складными стульчиками пристраивались к фонарю с книжкой. Иные прыгали, танцевали, чтобы согреться. И ранним утром счастливые обладатели билета бежали на лекции...
У входа ярко горели фонари, к подъезду подкатывали сани, но в основном зрители приходили пешком — недаром театр назывался и Общедоступным.
В тот вечер шла пьеса Гауптмана «Возчик Геншель». Зрителей волновала глубокая трагедия человеческой души, столкновение простодушия и доверчивости с обманом, жестокостью, стяжательством.
На театральной программе почти во весь рост изображен был артист Лужский в роли главного героя. Высокая меховая шапка над нервным сухощавым лицом, полушубок, надетый на извозчичью блузу, длинный бич и зажженный фонарь в руке — точно таким выходил он на сцену. Умирающую жену Геншеля играла актриса Савицкая. Роль хитрой и жадной Ганны Шель — Роксанова. В маленькой роли Фабига выступал совсем еще молодой Москвин, в толпе статистов находился юный Качалов.
Надолго запомнился Владимиру Ильичу этот спектакль. Он наслаждался игрой артистов,— цвет и слава русской сцены, они находились в самом начале своего блестящего пути...
Но мысли о главном не отступали. В антракте продолжался разговор с Лалаянцем, который тоже надолго остался в памяти. К этому посещению театра и беседам с «Колумбом» (партийная кличка Лалаянца) Владимир Ильич возвращался в письмах не раз.
Мария Александровна била тревогу — призывала сына не рисковать напрасно.
Но как же иначе увидеть тех, кто нужен? В Москве жил товарищ по петербургскому «Союзу борьбы» Герман Красин. Владимир Ильич с его помощью надеялся восстановить многие связи. Брат Германа — Леонид Борисович работал в Баку вместе с другим петербуржцем — Классовом. Вот и еще нить для будущей организации.
И


* *
*
В семье думали, что появление братьев Ульяновых в Москве осталось незамеченным. Но... ошиблись.
Из московской охранки в департамент полиции пошло очередное донесение:
«...в Москву прибыл по отбытии срока ссылки видный представитель марксизма Ульянов, известный в литературе под псевдонимом «Ильина»... Сестра его, Мария Ульянова, также находящаяся под надзором полиции, свела брата своего Владимира на Мещанскую улицу и указала ему дом, куда он зашел, здесь квартирует приятель его, негласно поднадзорный инженер Герман Борисович Красин...»
С давних пор следила охранка за каждым движением, каждым шагом членов семьи Ульяновых... Какой бы год ни взять: 1894, 1897, 1900-й,— куда бы и кто ни поехал, о чем бы и кому ни писал, когда вернулся, с кем виделся — всему вели счет жандармы, все донесения тщательно нумеровались, подшивались в «дело».
Владимир Ильич был в ссылке, когда Анна Ильинична ездила к Плеханову, чтобы напечатать в издании группы «Освобождение труда» работы брата. В октябре 1897 года «внутренний агент» сообщал Зубатову, что А. И. Елизарова возвратилась из заморских стран, виделась, конечно, с Плехановым, Аксельродом... Здесь же назывался адрес Бабетты Вагнер в Штутгарте, которым позднее пользовался и Владимир Ильич.
Даже выписка из письма Анны Ильиничны на имя студента технологического института Леонида Красина о переадресовке книг, ошибочно отправленных Плехановым для Ульянова (в Иркутск вместо Минусинска), не прошла мимо охранки и департамента полиции. Обо всем, что имело хоть какое-либо отношение к Ульяновым, сообщалось незамедлительно.
Еще только в замыслах существовала будущая «Искра», а в «дело», заведенное на Анну Ильиничну Елизарову, уже попал фельетон «Искорки». Рукопись фельетона, написанного ею в 1899 году, Анна Ильинична отправила в Берлин — г-же Шток «для того или другого издания по усмотрению». Подлинник этого письма вместе с конвертом оказался подшитым в «дело» охранки. (Фель- 12


стон «Искорки» все-таки сохранился. И без имени автора был напечатан во втором номере «Искры».)
Еще Владимир Ильич находился в Сибири, а чиновник особых поручений Рачковский уже сообщал в департамент полиции (из «весьма заслуживающего доверия источника») о намерении «Ульянова и К0» устроить в России большой съезд социал-демократов, с тем чтобы перевести борьбу с экономической на политическую почву...
Хотя «источник», т. е. провокатор, оказался не полностью осведомленным, жандармы все же весною 1900 года произвели массовые аресты социал-демократов на юге России. Одним из первых попал в тюрьму «Колумб» — Лалаянц.
Вопреки неотступному наблюдению и преследованиям крохотная горстка революционных социал-демократов, группировавшихся вокруг Ульянова, вершила задуманное дело — готовилась к изданию общерусской газеты.
В Москве Владимир Ильич мог провести лишь несколько дней. После сибирской ссылки он был назначен на житье в Пскове, под гласным надзором полиции. Пребывание в Москве и Петербурге ему строжайше запрещалось.
Кроме Лалаянца и Германа Красина Владимир Ильич все же повидал и других московских социал-демократов, да и не только московских.
В один из вечеров перед отъездом Дмитрий Ульянов, не терявший своих связей с товарищами по университету и рабочим кружкам, привел брата в один из Арбатских переулков. В небольшом домике собралось несколько человек. Среди них был юный Федор Петров, присланный в Москву Киевским комитетом. Владимир Ильич рассказывал о своей мечте — о газете, которая должна будет собрать, сплотить все революционные марксистские силы России. Он говорил о необходимости создать при помощи газеты на заводах и фабриках социал-демократические партийные организации, которые возглавят рабочее движение. Объяснял, почему и как предполагается издавать газету за границей, каким путем будет доставляться она в Россию...
Для молодого киевлянина эта встреча стала решающей — он вернулся домой пылким сторонником задуманной 13


газеты, на всю жизнь остался преданным идеям революционного марксизма.
Такие встречи значили очень много и для Владимира Ильича. Четыре месяца отделяли его от намеченного отъезда эа границу. Четыре месяца, наполненные напряженнейшим трудом.
...Все было впереди — жизнь, сложные пути революции, десятилетия трудной (архитрудной!) борьбы.


НА РОССИЙСКИХ ПРОСТОРАХ
Если оглянуться назад, то мы увидим тех, с кем вместе Ленин шел к воплощению своей мечты.
Давно облетели мир крылатые ленинские слова: «Дайте нам организацию революционеров — и мы перевернем Россию!»
Это сказано в книге «Что делать?», начатой в марте 1901 года, едва лишь наладилось дело с выпуском «Искры». Владимир Ильич тогда же писал:
«Мы идем тесной кучкой по обрывистому и трудному пути, крепко взявшись за руки. Мы окружены со всех сторон врагами, и нам приходится почти всегда идти под их огнем. Мы соединились, по свободно принятому решению, именно для того, чтобы бороться с врагами и не оступаться в соседнее болото, обитатели которого с самого начала порицали нас за то, что мы выделились в особую группу и выбрали путь борьбы, а не путь примирения».
Как мало было людей, с которыми молодой Ульянов выходил в этот беспримерный в истории человечества путь!
Самых первых можно почти перечесть по пальцам. За исключением немногих отошедших, за исключением многих, сраженных вражеским огнем, стали они опорой, основой партии во всех боях — от начала до конца.
Сперва их именовали искровцами. После второго съезда партии — большевиками.
Кто же составлял «тесную кучку» в те годы?
Как все происходило?
Где и когда сошлись жизненные пути товарищей и друзей Владимира Ильича?
15


* *
*
...Восемьсот девяносто третий год. Петербург!
На прямых широких проспектах роскошные барские особняки. В бельэтажах квартиры крупных чиновников. За стеклами дверей у парадных подъездов ливреи швейцаров. Лакеи с пышными бакенбардами неторопливо прогуливают маленьких собачек и мордастых бульдогов. Хозяева еще спят. Рано.
На Литейном проспекте темно-зеленые от времени старые пушки у Артиллерийского управления. Изредка пройдет совершающий утренний моцион пожилой господин. Растекается, исчезая в переулках, поток рабочих — смена на заводе «Старый Арсенал».
Сколько раз видел Владимир Ильич эти строгие улицы, классический ансамбль Дворцовой площади, решетку Летнего сада и в свинцово-сером небе золотую иглу шпиля Петропавловки над застывшей Невой...
...Петербург!
Невская, Нарвская, Московская заставы... Страшные казармы для торнтоновских ткачей; «корабли» — огромные общежития обуховцев, набитые до отказа рабочим людом; домишки Шлиссельбургского тракта; нескончаемые вереницы тружеников, бредущих в полутьме раннего утра или позднего вечера на работу и с работы. Громады заводских, корпусов и фабрик, грязные немощеные улицы и переулки, шум и гам бесчисленных трактиров и питейных заведений на окраинах...
... Петербург!
Первые революционные связи, рабочие кружки, первые социал-демократические организации. Начало идейных противоречий и разногласий в среде социал-демократов. Здесь рождалась дружба... любовь.
Скромные студенческие комнаты, зимние длинные вечера. Первые собрания кружка марксистов-технологов. Споры, раздумья, поиски. Время, когда многие только- только начинали уяснять себе сущность теории научного социализма, знакомились с произведениями Маркса, Энгельса. Время, когда жандармы еще пропускали в тюрьму для политических заключенных «Капитал» Карла Маркса, считая его безобидной книгой, чуть не «пособием по бухгалтерии».
16


В. И. УЛЬЯНОВ-ЛЕНИН


РОДНЫЕ ВЛАДИМИРА ИЛЬИЧА
Мария Александровна
*.
Анна Ильинична
Мария Ильинична
Дмитрий Ильич


...В комнате, освещенной небольшой керосиновой лампой, клубится дым дешевых папирос. На столе остывший самовар, тарелка с остатками «пиршества»: кусочки колбасы, горбушка булки, ломти ржаного хлеба. Охрипшие ораторы, загнав оппонента в угол, яростно теребят друг у друга пуговицы на тужурках и доказывают каждый .свою правоту.
Насмешливо прислушивается к защитникам народнических позиций Василий Шелгунов, рабочий из-за Невской заставы, щурит светлые глаза. У Шелгунова уже ость революционное прошлое: он один из уцелевших членов социал-демократического кружка Бруснева, разогнанного жандармами.
Рядом — другой брусневец, студент-технолог Герман Красин.
На край стула присел готовый вскипеть, сорваться с места Глеб Кржижановский. Маленькие черные усики топорщатся над верхней губой, карие чистые глаза с вызовом устремляются к очередному противнику.
...Милый Глеб! Мечтатель, поэт. Он сразу понимает Владимира Ильича, всегда готов его поддержать. Их роднит единство мыслей и стремлений. Наверное, так и пойдут они по жизни, без серьезных размолвок, плечом к плечу...
На кровати сидят обнявшись сестры Невзоровы и Апполинария Якубова, крепкая, краснощекая, как наливное яблочко, «черноземная сила», шутливо называют ее подруги. В среде этой молодежи ни для кого не секрет, что Глеб Кржижановский и Зина Невзорова не могут жить друг без друга. Что ж? Ни любовь, ни дружба не помеха в революционной борьбе, если они настоящие.
Еще одна неразлучная пара — Сильвин и Ванеев, товарищи со школьной скамьи. Оба из Нижнего Новгорода. «Минин» и «Пожарский» — подходящие конспиративные клички для них.
Здесь же высокий, широкоплечий, под стать фамилии, Петр Запорожец; молодая семья Радченко — Степан Иванович и Любовь Николаевна; брат Степана — Иван Иванович...
Той же первой для Владимира Ильича питерской зимой па масленицу собрались у инженера Классона на Охте. Выглядело все иначе, чем у студентов. Накрахмаленная скатерть, обильные яства: икра, семга, сметана, блины с пылу, с жару, аппетитной горкой на тарелках, их 2
Александра Арен штейн
17


подавала хорошенькая горничная. Устроили блины для конспиративного прикрытия знакомства с Ульяновым. Приезжий марксист привлекал к себе пристальное внимание петербуржцев. Но встреча, по сути дела, прошла впустую — настоящего разговора не получилось. Люди собрались разные, кто-то стал доказывать пользу народного просвещения. Владимир Ильич сухо ответил: «Кто хочет спасать отечество в комитетах грамотности — мешать не будем!» Он злился и, наверное, ушел бы, если б не разговорился с юной сероглазой учительницей воскресной рабочей школы за Невской заставой. Надежда Константиновна потом сама признавалась, что была тогда стеснительна до крайности, даже резка порой от этой стеснительности. Но с Владимиром Ильичем у них сразу нашлись общие интересы. Она была буквально влюблена в школу, в своих учеников: хлебом не корми, только дай поговорить о них. А его глубоко занимала возможность связей с передовыми рабочими. О школе за Невской заставой он много слышал хорошего.
В тот же год установились и прямые связи марксистов с петербургскими рабочими.
...Холодным вечером привез паровичок на Шлиссельбургский тракт молодого адвоката Ульянова. Шелгунов привел его в комнату слесаря Семянниковского завода Бабушкина. Румяный от смущения, Иван Васильевич приглаживал русые волосы, пощипывал недавно появившиеся усики, смущенно одергивал «крахмалку» с бантиком-бабочкой. «Вот, разрядился не ко времени»,—подсмеивался потом сам над собой Бабушкин. Остальные пятеро его друзей пришли в обыкновенных рабочих костюмах, но в необыкновенном волнении. Собирал их Иван с большой таинственностью — Шелгунов предупредил: «Позови только тех, на кого можешь положиться, как на самого себя».
Владимир Ильич, под именем «Николая Петровича», вошел в этот первый свой рабочий кружок и стал заниматься с такими же молодыми, как и он сам, людьми, готовить их к революционной работе. Незабываемыми остались первые встречи, эта комната — такая необычная для рабочего жилья того времени,— чистота, аккуратность, обилие книг. (К моменту встречи с Лениным Бабушкин уже успел прочитать и Лассаля, и Лафарга, полюбил книги «Спартак», «Овод», поэзию Некрасова.) Через 18


год и Шелгунов, и Бабушкин, и другие рабочие из-за Невской и Нарвской застав, с Выборгской стороны соединились с кружком марксистов-технологов в общей организации — петербургском «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса».
Переплетались человеческие судьбы, устанавливались прочные, на всю жизнь, отношения. Потянулись нити па питерские рабочие окраины. Обуховцы, путиловцы, семян- никовцы, торнтоновцы — члены рабочих кружков превращались из учеников в соратников, товарищей по борьбе, таких, как Василий Шелгунов, Иван Бабушкин.
На квартире владелицы книжного склада Александры Михайловны Калмыковой устраивались конспиративные свидания. Там Владимир Ильич познакомился с Юлием Цедербаумом — Мартовым, с Александром Потресовым. Там же встречался и с приемным сыном Калмыковой Петром Струве, проделавшим путь от буржуазного либерализма к оголтелой реакции.
Шушенская ссылка принесла новые встречи: Виктор Курнатовский, убежденный марксист, в юности близкий к кружку Александра Ульянова и с той поры жестоко преследуемый жандармами; петербуржцы (ранее не знакомые) Лепешинские, Карамзин; красноярский социал-демократ Красиков, сестры Окуловы и другие...
...Иных уж нет, а те далече!
Туберкулез уложил в снега Сибири пылкого революционера Ванеева. Лишился в тюрьме рассудка могучий красавец Запорожец. Это ведь только первые потери.
Совместная работа в «Искре» с одними сблизит, с другими разведет по разные стороны баррикад!..
Так начинала складываться будущая «тесная кучка», постепенно разрастаясь, теряя одних, приобретая все больше и больше новых...
♦ *
*
Пребывание Владимира Ильича в Москве было очень недолгим, через несколько дней он выехал в Псков, но по дороге остановился в Петербурге.
Было раннее февральское утро, когда Владимир Ильич вышел на привокзальную площадь, огляделся и, убедившись, что непрошеных спутников нет, отправился па Литейный проспект на книжный склад Калмыковой. Вот 2*
19


и дом № 60. Хорошо знакомая квартира Александры Михайловны.
Встретили Владимира Ильича радостно.
Александра Михайловна мало изменилась — пи одной седой пряди в смолянисто-черных волосах, все та же горделивая осанка светской дамы, которая сбивала с толку даже опытных шпиков. Проницательный взгляд умных глаз, веселая энергия в каждом движении.
— Умна, ох умна,— говорили в Петербурге об этой оригинальной женщине. Вдова сенатора, дама из светского общества, она открыла книжную торговлю и сделала ее орудием просвещения. По всей стране через земства распространялись из склада лучшие произведения русской литературы. «Книжный склад популярной литературы А. М. Калмыковой» приносил владелице тысячные доходы, с ними почет и уважение: «Как же, такими деньгами ворочает! Сила-а!» И в то же время служил... прикрытием для революционеров. Деньги и связи с высокопоставленными лицами делали Александру Михайловну почти недосягаемой для охранки.
У Калмыковой Владимир Ильич увидел Веру Ивановну Засулич, приехавшую из-за границы нелегально.
-- Что поделаешь, истосковалась по России,—оправдывалась она,— хоть на мужика посмотреть, какой у него нос стал!
Калмыкова очень оберегала Засулич, добыла для нее паспорт, устроила квартиру на Петроградской стороне. Но Веру Ивановну невозможно было удержать. Она приходила не только сюда, на Литейный. Бродила по всему городу, постояла и у того дома, где когда-то стреляла в Трепова.
— Ну что вы скажете,— негодовала Александра Михайловна,— экое безрассудство!
Вера Ивановна отшучивалась, украдкой поглядывая па улицу из-за шторы. Глаза ее задорно искрились, она приоделась, причесалась. Аккуратная белая кофточка с черным бантиком, длинная юбка делали ее похожей на курсистку. А в Женеве в 1895 году Владимир Ильич видел ее совсем другой: тусклый взгляд, небрежно надетая, широкая, измятая блуза, волосы растрепаны. «Голова медузы!» — с шутливым ужасом говаривал элегантный Плеханов. Тоскуя в эмиграции по родине, Вера Ивановна мало заботилась о своей внешности.
20


Калмыкова пообещала давать регулярно деньги для издания газеты.
— Приходить кто-нибудь будет или переводить прямо за границу? — спросила она. Владимир Ильич ответил, что надеется увидеть ее в Пскове и, кроме того, рассчитывает перед отъездом из России еще побывать в Петербурге и взять часть денег с собой.
— Ну-у,— нахмурилась Александра Михайловна,— не следовало бы разъезжать по столицам: повадился кувшин по воду ходить...
— Бог не выдаст, охранка не съест,—неожиданно лихо отозвалась Засулич.
На складе шла обычная шумная жизнь: толпились покупатели, подъезжали и отъезжали экипажи заказчиков, подводы с товаром, грузились книги. В этой сутолоке нетрудно было вызвать извозчика. Владимира Ильича проводили благополучно. На этот раз его приезд остался неизвестным охранке.
♦ *
*
В Пскове под надзором полиции жила семья Радченко — Степан Иванович и Любовь Николаевна с двумя маленькими дочками; поселился после вятской ссылки Потресов. Ждали Мартова.
Владимир Ильич вначале решил было жить у Радченко, но вскоре все заметили, что за квартирой неотступно наблюдают.
— Удивительное дело,— фыркал в пушистые усы Степан Иванович,— точно в одной форме шпиков отливают — за версту можно определить эту подлую породу...
Дразнить «подлую породу» все же не следовало. Владимир Ильич срочно перебрался на другую квартиру. Но постоянно встречался с Потресовым и обоими Радченко. Снова головы склонялись над картой России. Намечались пункты будущей газеты, думали о людях, которые станут ее верной опорой. Владимир Ильич усердно «вил пити».
Он поступил на работу в статистическое бюро псковского губернского земства. Относились там к нему с величайшим почтением, как к автору «Развития капитализма в России». Вокруг статистиков обычно группировалась прогрессивно настроенная интеллигенция, «неблагонадежная» в глазах жандармерии. Это была неплохая 21


среда для подготовки опорного пункта «Искры». По Пскову бродили и опальные студенты, высланные из столицы, распевая порой, к ужасу городовых, «Дубинушку» и «Нагаечку». Рабочих в городе было... пятьсот шестьдесят человек — на тридцать с лишним тысяч жителей.
Владимир Ильич писал матери: «Я живу здесь ничего себе, часто посещаю библиотеку и гуляю... В Пскове (а также в его окрестностях) есть, видимо, немало красивых мест».
Псков — по древнерусскому названию Плесков, «младший брат Великого Новгорода», раскинулся на месте слияния двух рек — Великой и Псковы. Многое здесь говорило о древних временах: крепость «Детинец», старинный собор святой Троицы, палаты бояр Поганкиных, сохранившиеся от шестнадцатого века, пролом Стефана Батория в крепостной стене (когда-то войска Батория тридцать недель вели осаду гордого Пскова).
Но зоркому ленинскому глазу открывался и современный облик города — деревянного, одноэтажного, весной и осенью утопающего в грязи, особенно в заречных частях — Завеличье и Запсковье. На Торговой площади в базарные дни толпились мужики в длинных домотканых рубахах, с волосами, остриженными в кружок. Обуты в лапти, через плечо на веревочке висят запасные. Кому посчастливится — нанимались извозчиками, половыми в трактиры, дворниками. А чаще, не найдя никакой работы, возвращались обратно в деревни или уходили дальше — в Новгород, Петербург... Знакомая картина! Не раз видывал ее Владимир Ильич в русских городах. Сколько было на Волге таких «отходников», крестьян, разоренных дочиста налогами, поборами, выброшенных из деревни! Но сейчас мысли вели дальше — ведь судьбы крестьянской бедноты, доля миллионов крестьян решаются в революционной борьбе...
В Пскове Владимир Ильич обдумывал проект заявления редакции будущей газеты. Не может рабочий класс — даже если бы он не был в меньшинстве населения, как в России,— не может действовать один. Его главные, жизненные интересы совпадают с интересами всех трудящихся, и в первую очередь крестьянства. Царское самодержавие бьет по всему народу. И понимание рабочими своей роли связано с необходимостью ясного представления о положении всех классов, их взаимоотношениях.
22


Снова допоздна горела лампа под зеленым абажуром. На страницы ложились бисерные строчки: «...это «ясное представление» не почерпнешь ни из какой книжки; его могут дать только живые картины и по горячим следам составленные обличения того, что происходит... вокруг нас...»
В памяти Владимира Ильича встают «живые картины» крестьянских бед, мужицкого горя... Захудалые деревни голодной Казанской губернии... Недолгая адвокатская практика в Самарском окружном суде; первые подзащитные — голодные крестьяне, обвинявшиеся в покушении на кражу хлеба из кулацкого амбара...
Готовя свой труд о развитии капитализма в России, Владимир Ильич немало переворошил статистических сборников, подтверждавших растущую нищету крестьянства. Откуда же придет помощь беднякам — крестьянам, странствующим повсюду в поисках заработка? Кто их поведет на борьбу с общим врагом — самодержавием?
...Пройдет еще год, и Владимир Ильич напишет, что социал-демократы должны идти «во все классы населения, должны рассылать во все стороны отряды своей армии». Как круги, расходящиеся по воде от брошенного камня, расширяются ленинские мысли. И на каждом новом этапе все глубже и глубже станет он развивать идею об освободительной роли рабочего класса...
Из Пскова сначала в Москву, а затем в Подольск, куда весной перебралась семья Ульяновых, шли письма, то короткие, то длинные: «...бываю в библиотеке, читаю газеты...», «...беру уроки немецкого языка...» Здесь часты упоминания о написанных статьях, прочитанных книгах, вопросы, советы прочитать тот или иной журнал («Видела ли Маняша Научное Обозрение № 3 и 4? Превосходна там статья о Писареве»).
И только посвященный мог понять предельное напряжение, в котором проходила жизнь Владимира Ильича в Пскове.
То приехал «долгожданный путешественник» — Мартов, который должен был следовать в назначенное ему место жительства — Полтаву. То выезжал сам Владимир Ильич: в Ригу к Сильвину — установить связи с местными социал-демократами и наладить транспортировку будущей газеты морским путем; в Смоленск к Бабушкину — 23


опять-таки для создания опорного пункта при переброске газеты из-за границы.
Не раз приезжала в Псков Калмыкова, тайно перебираясь с одного вокзала на другой, возвращаясь в тот же день обратно.
Устроили совещание с участием представителей «легального марксизма» Струве и Туган-Барановского, которых Владимир Ильич тоже привлекал к участию в газете. На совещании приняли написанный им «Проект заявления редакции «Искры» и «Зари»».
А главное — переписка! В этой переписке заключалось самое важное в ту пору для Владимира Ильича — установление связей с будущими агентами газеты.
♦ *
*
5 мая он послал матери весть: псковский полицмейстер дал свидетельство о неимении препятствий к отъезду за границу.
Заграничный паспорт был получен.
18 мая в Подольск пошло еще одно письмо Марии Александровне:
«...Надеюсь все же быть у вас либо в воскресенье, либо во вторник вечером, 21-го или 23-го. Крепко целую тебя и прошу не беспокоиться о моем здоровье: я чувствую себя теперь хорошо и много гуляю, благо погода стоит великолепная; после 2—3-х дней дождя все позеленело, пыли нет еще, воздух прекрасный,— так и тянет ins Grime
До скорого свидания — твой В. У.»
Из Пскова Владимир Ильич выехал вместе с Юлием Мартовым, захватив корзину с нелегальной литературой. Перед самым Петербургом они вдруг засомневались: с таким грузом, да прямо на Варшавский вокзал — неконспиративно! И вышли из вагона, не доезжая до столицы, на станции Александровская.
Прекрасный майский день показался путешественникам еще чудеснее в Царскосельском парке. Они прошли по вековым аллеям, полюбовались причудливыми купами деревьев, куртинами, беседками, гротами. Вокруг спокойствие, неумолчный птичий гомон.
1 На зелень, за город.
24


На Царскосельском вокзале оба огляделись: ничего подозрительного. Довольные собой, сели в поезд и отправились в Петербург. Забыли, что в Царском Селе, резиденции императора, шпиков не меньше, чем деревьев. За каждым шагом обоих тщательно следили.
В гуще пассажиров на перроне Петербургского вокзала оба почуяли неладное. Но как будто ушли от преследователей. Даже успели благополучно сбыть свою корзину.
Весь день Владимир Ильич ходил по городу, встречался с товарищами, был в редакции газеты «Северный курьер». Ночевали в доме по Большому Казачьему переулку.
Утром, весело переговариваясь, вышли на улицу и вдруг... чужие холодные руки ухватили Владимира Ильича за локти...
— Тихо, господин, тихо,— убеждали агенты охранки, вцепившись в него справа и слева. Не то чтобы выбросить что-либо из карманов, даже пошевельнуться, повернуться он не мог. Краем глаза только, когда сажали в извозчичью пролетку, заметил, что Мартова конвоируют подобным же образом два субъекта. Так и везли их, держа с двух сторон, до Гороховой улицы, где помещалось управление петербургского градоначальства.
При обыске отобрали заграничный паспорт и зашитые в жилетке две тысячи рублей, полученные накануне от Калмыковой. Взяли и письма, а среди них... письмо Плеханову. На листке бумаги был написан какой-то счет, а между строчек «химией» — адреса, записи заграничных связей. Могли догадаться и проявить запись. Порой химические чернила от времени выступают и сами... Тревоге не было конца!
Но все обошлось. Через десять дней пленников освободили, вернули деньги, письма, заграничный паспорт. Ограничились нудной нотацией за самовольный приезд в столицу и отправкой «господина Ульянова» в Подольск г сопровождении полицейского чиновника.
Владимир Ильич пробыл там несколько дней. Дом Кедровой, который снимали Ульяновы на лето, стоял на берегу реки Пахры. Ранним утром он спускался из своей комнатки под крышей. Хорошо было выкупаться в реке, побродить по лесу до начала июньской жары, а потом пить чай в маленьком садике около дома.
...Почти все, что намечалось сделать после возвращения 25


из ссылки, было выполнено. До отъезда за границу Владимир Ильич успел побывать в одиннадцати городах, договорился с товарищами о шифрах для писем, именах, кличках. Наметилось более двух десятков будущих пунктов газеты. И в каждом таком пункте — один, двое, трое преданнейших людей — «тесная кучка» первоначинателей...
Позднее расширится круг.
В Уфе и после отъезда Надежды Константиновны останутся социал-демократы Цюрупа, Свидерский. В Самару поедут Кржижановский с женой — Зиной Невзоровой. Карамзин — в Саратове; Лидия Книпович — в Астрахани; Классон и Леонид Красин — в Баку; Курнатовский переедет осенью в Тифлис. В Пскове — Лепешинский, Радченко, Стопани; в Смоленске — Бабушкин, потом он переедет в Москву, где остаются сестра Мария Ильинична и Елизаров. Анна Ильинична отправится тоже за границу. Транспортные группы намечены в Риге, Вильно, Одессе...
• *
*
Перед отъездом из России Владимир Ильич позволил себе небольшой отдых — отправился в Уфу речным путем вместе с матерью и Анной Ильиничной. Навсегда запомнили они эту дивную поездку.
Почти все время проводили с сестрой на палубе, засиживались далеко за полночь.
...Маленький речной пароход лениво шлепает плицами, разгоняет волны вдоль речной глади. За кормой пенится широкая струя. Вокруг простор и ширь речного половодья — ни Волга, ни Кама еще не вошли в свои берега. Стоят, словно по колени в воде, прибрежные ивы и ветлы. Светло-зеленым туманом молодой листвы окутаны березы на островах... Запах травы, цветов с берега такой густой, что кажется — его можно пить, даже коснуться рукою.
Вода монотонно плещется у низких бортов. Не умолкают соловьиные трели в прибрежных лесах. До самого горизонта переливается блестками лунная дорожка. И в призрачном лунном свете таким реальным, крепким, уверенным выглядит молодой, в полном расцвете сил Владимир Ильич.
Он то шагнет, пройдется по палубе, обопрется на борт, постоит, любуясь рекой, прислушиваясь. То присядет рядом с Анной Ильиничной, потрет ладонью огромный лоб 26


свой, приглаживая рано поредевшие волосы. Мысли его далеко, он видит то время, когда придет к рабочим России их газета, видит созданные вокруг нее революционные социал-демократические организации, на улицах городов мощные толпы демонстрантов. Революция — мечта поколений—на пороге!
Хорошо на пустынной палубе парохода. Разговор течет, течет, как река, свободно, привольно. Никто не мешает, не подслушивает, можно не опасаться. И никак не наговорятся брат с сестрой — друзья, единомышленники, товарищи по общему делу — за столько лет разлуки, бывшей и предстоящей...
В середине июля Владимир Ильич отправился за границу.


ЕЕ РОЖДЕНИЕ
Николай Эрнестович Бауман приехал в Женеву нелегально летом 1900 года. Перед этим он отсидел два года в Петропавловской каторжной тюрьме и отбывал ссылку в глухом городке Орлове Вятской губернии. За время работы в Петербурге Бауман с Ульяновым не встречался, но имя его узнал, когда сам поставил подпись под протестом 17-ти ссыльных социал-демократов.
В Швейцарию Баумана привело желание примкнуть к работе группы «Освобождение труда».
Еще свежи в памяти молодого революционера тюремные камеры Петропавловки, картины скупой северной природы.
Какой резкий контраст! Голубое Женевское озеро, вошедшее во все путеводители мира; дороги, проложенные в дубовых горных лесах, тенистые, прохладные даже в жаркий день, снеговые вершины, уходящие в небо...
Вскоре в Женеве появился Владимир Ильич. И Николай Эрнестович со всей страстью окунулся в работу по подготовке первого номера «Искры». Вместе с Владимиром Ильичем ездили в Штутгарт, Мюнхен, Лейпциг, где вели переговоры по поводу типографии. За границей тоже не так-то просто было организовать печатание нелегальной русской газеты.
Сложны были отношения внутри редакции «Искры».
То, что произошло, было сначала непонятно и для самого Владимира Ильича. Он с открытой душой пришел к создателю группы «Освобождение труда», был по-юпо- шески влюблен в Плеханова, глубоко уважал его, Аксельрода, Засулич — марксистскую гвардию России. Но едва 28


лишь возник вопрос о распределении обязанностей в редакции «Искры», Плеханов сразу же повел себя неискренне, властно. Он явно стремился к единоличному руководству газетой, проявляя, как определил позднее Владимир Ильич, «феноменальную нетерпимость», стремление командовать, нежелание считаться с мнением других членов редакции.
После долгих разговоров, обсуждений и известных уступок Плеханов заговорил тоном, не допускающим возражений. Дело чуть не дошло до разрыва. Для Владимира Ильича это было крушением его плана, всех надежд. В своих записках, которые Владимир Ильич назвал «Как чуть не потухла «Искра»», он описывал эту ночь, темную, душную. Вокруг ходили грозы, блистали молнии. Расставшись с Плехановым, Владимир Ильич и Потресов никак не могли уснуть. До утра ходили они из конца в конец маленькой деревушки Везен, где снимали комнаты в гостинице... Негодованию и возмущению их не было предела.
Когда все уже казалось налаженным, было преодолено столько трудностей, вдруг отказываться от газеты!
Владимир Ильич не мог примириться — для него это была настоящая драма, разрыв с любимым детищем. «...До такой степени тяжело было, что, ей-богу, временами мне казалось, что я расплачусь»,— писал он с горечью.
Но «Искра» не потухла — разрыва не произошло. Договорились на том, что все шестеро войдут в состав редакции. Плеханов получал два голоса. Выходить газета будет не в Швейцарии, как требовал этого Плеханов, а в Германии, где поселятся три «русских» редактора: Ленин, Потресов, Мартов. Владимир Ильич так и хотел: быть подальше от швейцарских групп эмигрантов и ближе к границам России.
Как будто бы все наладилось, но трещина осталась... Тогда еще трудно было предполагать, как далеко зайдут впоследствии разногласия, во что они выльются. И без этого молодую газету ожидали всяческие трудности, которые приходилось преодолевать от момента ее замысла и во все время существования.
Место нахождения редакции меняли трижды менее чем за три года: Мюнхен, Лондон, Женева. Плеханов решительно отказывался переехать куда-либо из Швейцарии.
29


Требовалось всячески сжимать расходы на издание. Нет почти ни одного письма в обширной переписке искровцев, где бы не звучали жалобы на недостаток денег и та или иная задача не измерялась бы величиной расходов на ее выполнение («...этот план... средств он потребовал бы немного...», «...Наша касса сейчас очень плоха...»). Только к концу второго года начались повсеместные сборы денег на «Искру» —рабочие из последних грошей старались поддерживать свою газету. Кроме денег Калмыковой появились и другие источники, новые сторонники газеты. В октябре 1902 года московские искровцы устроили свидание (в доме № 4 по Страстному бульвару) с Максимом Горьким. Впоследствии Сергей Мицкевич, один из первых создателей московских марксистских организаций, вспоминал, как московский представитель «Искры» писал Ленину об этой встрече. Он сообщал, что симпатии Горького всецело на стороне «Искры» и с ним установлен договор на бессрочное время — он будет давать каждый год по пяти тысяч рублей.
Очень ощутимой была эта помощь Горького и его ближайшего друга Марии Федоровны Андреевой — чудесной артистки и всецело преданной идеям «Искры» революционерки, готовой сделать все возможное и даже невозможное.
Подумать только: пятитысячный годовой взнос, когда искровцы с трудом добывали каждый рубль! «Мы были готовы плясать от радости!»—восторгался Глеб Кржижановский в письме к Надежде Константиновне.
* *
*
Первый номер «Искры» набирали и печатали в деревушке Пробстхайда под Лейпцигом. Немецкие социал-демократы подыскали маленькую типографию, принадлежавшую одному из членов их партии — Герману Рау. Конспирация там была надежная. Но ведь предстояло приобрести и русский шрифт, конечно нелегально. Созданию типографии помогали Клара Цеткин, польский революционер Юлиан Мархлевский, живший в Мюнхене, и другие. Русский шрифт доставали рабочие-типографщики.
В небольшом доме, в одной из чисто выбеленных комнат, поместили наборные кассы. Под потолком подвесили 30


керосиновую лампу, к кассам встали наборщики. В соседней комнате поставили печатные станки.
В декабре 1900 года родился первый номер «Искры»!
Десять дней неотлучно провел в типографии Владимир Ильич. В письме матери, посланном 26 декабря, он как бы мимоходом в самом конце упоминал: «Не отвечал до сих пор, потому что помешала поездка, а потом очень занят был».
Все силы, всю душу свою вложил Владимир Ильич в свое любимое детище. Давно были продуманы редакторами «Искры» темы многих статей, план не только этого, но и других номеров газеты. Владимир Ильич тщательно редактировал все статьи, правил корректуру всего номера, еще и еще раз перечитывал собственные работы.
Первый номер «Искры» открывался статьей Владимира Ильича «Насущные задачи нашего движения» — по сути дела, программой революционной социал-демократии. Была в этом номере «Искры» острая и резкая статья Мартова, направленная против «экономистов» и попутно разоблачавшая одного из тогдашних столпов царской охранки — Зубатова. Большое место в первом номере занимал раздел о рабочем движении в России. Здесь освещались многие стороны рабочей жизни: избиение рабочих на фабрике Максвелля в Петербурге; положение текстильщиков на фабрике Раббенек в Москве; листовка харьковских социал- демократов; бунт рабочих в Сормове; быт фабричных учеников Екатеринбурга, их стремление к знаниям («книжку едят, как белый калач»). Вот что прочли рабочие на первых же страницах новой газеты.
Заметка в «Искре» рассказала о забастовке кирпичников на заводе Якунчикова «близ деревни Черемушки, в 15-ти верстах от Москвы».
...Ни один человек в мире не мог тогда знать, что через шестьдесят лет не будет ни деревни Черемушки, ни «15-ти верст от Москвы», что рабочих-строителей будут привозить светлые и теплые вагоны московского метро, а в Черемушках встанут кварталы новых домов, поудобнее многих дворянских богатых особняков. Точно так же и нынешние строители не представляют, что значит ходить пешком от Якунчикова из Черемушек к Чеснокову в Мытищи или еще к какому-нибудь владельцу кирпичного заводика в Щелково...
31


Когда кирпичники с завода Якунчикова получили свои сорок копеек за тысячу кирпичей, они не сознавали всего значения удачи их «чисто экономической» забастовки. Они лишь смутно понимали, в чем сила рабочей солидарности. Это и доводила до сознания всех рабочих «Искра».
Самый факт появления этой заметки характерен для ленинских методов подбора материалов в «Искре». Сообщение из Черемушек прислал санитарный врач Левицкий, с которым Владимир Ильич познакомился еще летом в Подольске и в котором уже тогда увидел будущего корреспондента «Искры».
* *
♦
В январе 1900 года тонкие белые листки «Искры», плотно упакованные в тюки и в чемоданы с двойным дном, были отправлены к границам Российской империи. Искровские агенты, опорные пункты в Смоленске и Пскове готовились принять бесценный груз.
♦ *
*
Связь с отдельными искровцами и целыми транспортными группами была поручена Бауману. Перевозил газету он сам. Приходилось все время находиться в разъездах.
«Грач»! Не даром досталась ему эта легкая, весенняя кличка. Птицей перелетал он из одного района или города в другой, оказывался то в Пскове, то в Смоленске, то в Киеве, в Москве и снова в Германии. Менял квартиры, предъявлял новые паспорта, пересекал многие границы Российской империи. Он был из тех, кого Владимир Ильич иногда называл любовно, тепло: «искряками».
Бауман привез «Искру» и в Москву.
Драгоценные странички принял от него Бабушкин. По намеченному еще весною с Владимиром Ильичем плану Иван Васильевич перебрался под Москву после того, как создал в Смоленске пункт, готовый к приему газеты из-за границы. Уже несколько месяцев расхаживал он в недалеких от Москвы городках под видом разносчика — продавца тканей. Богородск, Павловский-Посад, Дрезпа, Шуя, Орехово-Зуево, Иваново-Вознесенск — всюду побывал то-
32


ЧЛЕНЫ ПЕТЕРБУРГСКОГО
«СОЮЗА БОРЬБЫ ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ РАБОЧЕГО КЛАССА»
Сидят: В. В. Старков, Г М. Кржижановский, В. И. Ленин,
Ю. О. Мартов; стоят: А. Л. Малченко, П. К. Запорожец,
А. А. Ванеев


РЕДАКЦИЯ «ИСКРЫ»
В. И. Ленин
П. Б. Аксельрод
В. И. Засулич
Н. К. Крупская (секретарь редакции) Ю. О. Мартов
Г. В. Плеханов
А. П. Потресов


варищ «Богдан». Стали ему известны и пути-дороги, и порядки на фабриках обширного текстильного края, который хозяева называли «русским Манчестером». Можно с полным знанием дела написать в «Искру» о фабриканте Морозове, который очень «любит» стегать рабочих плеткой; о больнице того же Морозова, где лечат... одной водой и больные едва не умирают от голода; о штрафах на Глу- ховской мануфактуре, где вычитают до тридцати — сорока копеек с рубля; о том, как обваливаются выстроенные хозяином наспех «казармы» — рабочие общежития.
Об этом и о многом другом узнает «Искра» — ведь он обещал Владимиру Ильичу, что в рабочих корреспонденциях не будет недостатка.
...Не знали тогда ни Бауман, ни Бабушкин, какой могучий отклик получат вещие слова «Искры». Не знали, что не дано будет обоим увидеть, как партия, созданная силами пробуждающегося пролетариата, русских революционеров и всего, что есть в России живого и честного, приведет к победе российский пролетариат и все обездоленные массы царской России. Не знали, что учение научного марксизма, теория пролетарской, социалистической революции получит свое развитие в ленинизме. Еще не было тогда произнесено имя ЛЕНИН — подписывать этим псевдонимом свои работы Владимир Ильич начал лишь в декабре 1901 года, но ленинские мысли, ленинские идеи уже вели за собой людей...
Ушел, получив газету, Бабушкин. Бауман остался один, но ненадолго. Через час-два раздаст он товарищам оставшиеся номера «Искры», и все начнется сначала: тревоги, связанные с переходом через границу, радость удачи, а потом... новые комплекты опасного груза, новые заботы, волнения, радости.
Вот захлопнулась дверь за последним посетителем. Ленинская газета отправилась к людям.
В печке догорали дрова. Николай Эрнестович засмотрелся на уголья. Порой еще вспыхивал ярко какой-либо смоляной сучок, и веером разлетались золотые искорки. «Вот вспыхнула и наша «Искра»,— думалось ему, — хорошее начало нового года, нового века...»
3
Александра Аренштейн
33


G трепетом брал он белые шуршащие листки, которые сейчас, сегодня, завтра и еще много-много раз будут переходить из рук в руки москвичей, питерцев, владимирцев, ярославцев, ивановцев, пойдут к металлистам, текстильщикам — всем рабочим. Словно яркий луч ворвется, осветит горькую живнь людей. То, что годами скрывалось за густыми лесами, за каменными оградами, станет видно сотням, тысячам их братьев по классу. Газета принесет па фабрики, заводы, в мастерские дыхание широкого мира, расскажет, как отстаивают свои права те, кто ранее не осмеливался поднять головы.


«ЧЕМОДАНЩИКИ»
G самого начала работы вольного типографского станка революционной социал-демократии за рубежом России встал вопрос: как практически лучше переправлять «Искру» на родину?
На пути нелегальной газеты плотной стеной стояла граница. Владимир Ильич говорил, что сейчас главное, «гвоздь всего дела» — перевозка, перевозка и перевозка.
Первый номер «Искры» дошел к русским рабочим совсем в небольшом количестве — то, что привез с собой Бауман в чемоданах с двойным дном.
Что же случилось с остальными?
...Ночь была темной, холодной, началась метель. Молодые латыши — студенты Цюрихского университета Ролау и Скубик были уверены, что в такую погоду переход границы безопасен и газета окажется на месте без особых трудностей. Казалось, все предусмотрено: контрабандист, с которым они договорились, надежный и опытный. Три тысячи экземпляров первого номера «Искры» и другая литература тщательно упакованы в двенадцать тюков. Усадьба, куда должны были все доставить, находилась на самой границе с Пруссией.
Но молодые люди, взявшиеся за доставку газеты, не знали, что за усадьбой давно наблюдают жандармы, подозревая хозяина ее Спруде в связях с контрабандистами.
Семья собиралась ужинать, когда вдруг раздался стук в ворота, ворвался отряд жандармов. Через мгновение тюки были обнаружены.
8*
85


Бедному Спруде не пришлось закончить ужин: жандармский офицер, увидев, какая «контрабанда» попалась ему в руки, поторопился увезти и хозяина усадьбы, и добычу подальше от границы.
А в «дело» внутренней агентуры департамента полиции в январе 1901 года легло сообщение -- без подписи. Кто-то, по-видимому из доверенных лиц, докладывал:
«...Приезжающие питерцы пугают грандиозностью готовящихся после рождественских каникул студенческих беспорядков... Мы, видимо, поплывем по воле волн. Между тем ходит проспект «Искры» № 1, который якобы вышел со статьей Плеханова «Критика критиков», о своевременности приступа к политической борьбе. Ожидают возвращения В. Ульянова, имеющего эту теоретическую формулу воплотить в кровь и плоть. Вот бы хлопнуть сего господина!
...А вы хлопнули на днях целый транспорт, предназначавшийся в Москву. Спасибо...
Нет ли у вас «Искры»?»
Обескураженные неудачей, студенты Ролау и Скубик некоторое время не давали о себе знать редакции «Искры». В одном из апрельских писем Владимир Ильич просил сообщить, почему не отзываются «латыши-цюрихчане» (так он называл обоих), каковы их дальнейшие планы.
У одного из молодых людей, Ролау, возник новый план. Он решил сам сопровождать транспорт литературы. Снова неудача: Ролау арестовали вместе с грузом уже после перехода границы, и он поплатился шестью годами ссылки в Сибирь. Нелегким делом была перевозка «Искры» в Россию.
...На границе с Германией, неподалеку от Вильно, куда «Искру» направляли через Кенигсберг и Ковно, работал в транспортной группе искровцев юный Иосиф Пятницкий.
Однажды он вез три пуда литературы, упакованной в корзину. На железной дороге вещи тщательно осматривались, поэтому Пятницкий от границы нанял карету. Возница, почуяв контрабанду, через каждые несколько верст останавливался и требовал повысить плату. Когда наконец добрались до моста перед городом Ковно, таможенный чи36


новник потребовал открыть корзину. Привыкший к беспошлинному провозу мануфактуры или чая, таможенник впервые увидел такой яовар»: номера «Искры» и брошюру Маркса «Классовая борьба во Франции». Пятницкий убеждал чиновника, что газеты должны продаваться ранним утром в киосках Ковно. Пришлось подкрепить эти уверения золотой пятеркой — последними деньгами. Таможенник даже помог взвалить багаж на спину.
Долго плелся тщедушный юноша, почти падая под непосильной ношей, порой перекатывая корзину с боку на бок. Наконец, случайно обнаружив в кармане завалившиеся за подкладку пятнадцать копеек, он нанял нового извозчика и благополучно доставил корзину по условленному адресу.
Неожиданности подстерегали на каждом шагу. Как-то раз чемоданы с литературой должны были внести прямо в вагон поезда на промежуточной маленькой станции. Пятницкий стоял у окна вагона, видел чемоданы, лежавшие на платформе, видел поодаль товарища, который должен был принести их. Но прозвучал звонок, затем второй, третий; поезд, тронулся, а товарищ так и не сдвинулся с места, чемоданы остались на платформе. Только позднее Пятницкий узнал, что жандармы только того и ждали, чтобы кто- нибудь дотронулся до чемоданов, содержимое которых им было уже известно.
* ♦
*
А номера газеты выходили один за другим. Бауману приходилось, как он писал, буквально разрываться на части. Проваливались транспорты, недоставало людей, контрабандисты требовали много денег и часто оказывались ненадежными. После провалов приходилось вновь устанавливать связи, менять явки, пароли, адреса.
А письма Владимира Ильича настоятельно требовали доставлять газеты как можно скорее и больше...
Письма эти следовали одно за другим.
В мае 1901 года он писал Бауману:
«...Перевозка по-прежнему совершенно не налажена и случайна... Наш насущный хлеб, с которого мы только едва и живы,— по-прежнему одни чемоданы... По нашему мнению следовало бы Вам поселиться в непосредственной 37


близости от границы ради перевозки хоть 2—4 чемоданов и 10—20 фунтов на себе в месяц».
«...Итак, вот какое предложение мы Вам делаем: поезжайте тотчас на место... перейдите границу по Grenz- Karte \ или с контрабандистом, возьмите лежащую по сю сторону (т. е. в России) литературу и доставьте ее повсюду. Очевидно, что для успеха дела необходим... еще один человек с русской стороны, всегда готовый тайно перейти границу, главным же образом занятый приемом литературы на русской стороне и отвозом ее в Псков, Смоленск, Вильно, Полтаву... Дело трудное и серьезное, требующее перемены местожительства, но зато дело самое важное для нас».
В Пскове опорный пункт «Искры» начал действовать именно так, как было задумано Владимиром Ильичем. Летом 1900 года Пантелеймон Николаевич Лепешинский побывал у Ульяновых в Подольске и принялся устраиваться на новом месте.
Лепешинский бродил по Пскову, сутулясь больше обычного: он слегка стеснялся своего высокого роста и старался пригнуться пониже. Подергивая острокопечную бородку, он размышлял. Что дадут «Искре» корреспонденции из этого захолустья? Все здесь проходило стороной: стачки рабочих, массовые демонстрации, которые начинали разливаться по России все более широкой волной.
Но газета нуждалась в сообщениях с мест, и Лепешинский, найдя в «почтовом ящике» «Искры» обращенную к нему строчку: «2аЗб — Ваше письмо получено», понимал, что от него требуют новых корреспонденций.
Вскоре Лепешинский сообщил, что приехал в Псков еще один агент «Искры» — Красиков. Владимир Ильич познакомился с ним еще в Красноярске во время ссылки. Красиков прекрасно знал иностранные языки и всем своим видом внушал уважение пограничным чиновникам и жандармам. Представительная внешность, элегантный костюм, щегольская бородка, холодноватый взгляд чуть прищуренных глаз не позволяли заподозрить ни его самого, ни шикарные кожаные чемоданы. Тем более что он умел одним
1 Пограничное удостоверение. 88


взглядом поставить на место чересчур ретивых искателен контрабанды на границе.
Кроме чемоданов использовали и другие способы пересылки.
Транспортировщики-искровцы эа границей научились ивготовлять состав, который оклеивал тонкую бумагу так, что при размачивании листы отделялись легко и без повреждения текста.
Особенно искусно это делала Вера Михайловна Велич- кина. Она отправляла из Женевы по различным адресам в Россию литературу, заделанную в альбомы, картины.
Бонч-Бруевич получал такие послания у тех, чьими адресами пользовались искровцы. Порой адресаты приходили в недоумение: неведомо от кого они вдруг получали из-за границы прекрасные репродукции картин, наклеенные на паспарту... Затем появлялся Бонч-Бруевич, извещенный об отправке «почты», и к великому разочарованию, а иногда и к испугу хозяев, в их же присутствии размачивал в теплой воде эти роскошные паспарту и из-под репродукций доставал номера «Искры», страницы брошюр...
Адреса сочувствующих революционному движению, большей частью либеральных интеллигентов, доставляли искровцы из России. Конверт посылался на имя какого- нибудь Маргулиса в город Овруч или Осипа Шишова — в Дубно. Человек, получивший по почте номер «Искры» или нелегальную брошюру, рисковал немногим. В крайнем случае он мог отказаться, объяснить свою непричастность к письму, сослаться на ошибку, недоразумение.
Но через некоторое время обилие подобных получателей обеспокоило губернские жандармские управления. Посыпались запросы, донесения в департамент полиции из разных городов. Вскоре даже простой перечень адресов, по которым рассылалась «Искра», занял немало места в заведенном особым отделом департамента полиции «деле» «Искры» и «Зари».
У искровцев появились преданные, сочувствующие помощники. Это были немецкие, французские, бельгийские, шведские социал-демократы, рабочие, моряки, железнодорожники. Из различных европейских портов уходили русские и иностранные пароходы в Одессу, Батум, Ревель, Архангельск. А в редакцию «Искры» поступали сообщения: например, из Марселя от искровца Петра Смидовича 39


(«Матрены») о том, что ресторатор такого-то парохода повез в Батум пуд литературы и рекомендует своего знакомого на другом пароходе. ««Матрена» старается вовсю...» — писала Крупская бакинским агентам «Искры», сообщая, что посылки, отправляемые пароходом в Батум, упаковываются в клеенку. Эту «почту» принимали с борта парохода, подплывая к нему на лодках, иногда доставали буквально со дна моря, если посылки в условленном месте опускали прямо в воду.
В Киев литература приходила из Львова через Волынь.
Большая доля перевозок велась северным путем — через Швецию и Финляндию, оттуда уже в Петербург и Псков. Надежда Константиновна Крупская, много позднее попав в Стокгольм, пришла в ужас, обнаружив в подвале Народного дома уйму искровской литературы. Выяснилось, что некоторые транспорты под условным названием «пиво» принимались в «пивоварне», то есть поступали в стокгольмский Народный дом. Редакция же, извещенная о том, что «пиво получено», была в полной уверенности, что все находится уже на месте, в России...
Для Кавказа и юга России кроме морского пути Марсель — Батум действовал и сухопутный — из Вены в Персию (Тавриз) и оттуда в Баку. Из Тавриза почту везли к русской границе на лошадях. Отсюда, наверное, и название бакинской транспортной группы «Искры» — «Лошади»...
В Одессу «Искру» доставляли через Румынию (порт Галац) и по суше — Бухарест — Яссы.
Южный путь «Искры» пролегал и через Болгарию. Триста сорок экземпляров десятого номера перевезли из Варны в Одессу в чемоданах с двойным дном. В декабре 1901 года болгарские социал-демократы Бакалов и Загу- банский на пароходе, прибывшем в Одессу, доставили свыше тысячи экземпляров газеты. Однако Загубанского тут же арестовали.
В городе Бургасе жил адвокат Максим Райкович, связанный с русскими марксистами. Он и сам приезжал в Россию. Очевидно, «Искра» по дороге на родину проходила и через Бургас. (Из двух полных комплектов ленинской газеты, сохранившихся в Болгарии, один оказался в Бургасе, у сына адвоката Райковича.)
Связи с Болгарией у искровцев были тесными. Недаром один из агентов охранки взывал: «Обратите внима40


ние на Болгарию, вся эмиграция запаслась болгарскими паспортами».
Основания для такой тревоги были.
Когда редакция «Искры» находилась в Мюнхене, Вера Ивановна Засулич проживала по болгарскому паспорту и звалась Великой Дмитриевной. Хотя в Англии, куда перебрались потом искровцы, и не требовалось паспортов, но Засулич так и осталась Великой. В Мюнхене по приезде Надежды Константиновны взяли, как она потом вспоминала, для Владимира Ильича паспорт болгарина — д-ра Йорданова, вписали туда жену, Марицу, и они поселились в квартире рабочей семьи. До приезда Крупской секретарем редакции «Искры» была Инна Гермогеновна Смидо- вич-Леман (по искровской кличке «Димка»). Она тоже проживала по болгарскому паспорту.
Заграничные уполномоченные русской охранки тщательно следили за подобными связями искровцев. 11 апреля 1901 года было перехвачено письмо Анны Ильиничны Елизаровой, адресованное в Софию. В обратном адресе на конверте указывалось имя жителя Мюнхена Ритмейера, а в тексте письма предлагалось при ответе вложить второй конверт с надписью «Мейеру для фрау...». (Это был тоже один из конспиративных адресов, которым пользовался и Владимир Ильич.) Чрезвычайно заинтересовало охранку и само письмо, адресованное Оресту Говорухину — одному из членов кружка Александра Ульянова, успевшему укрыться за границей. Анна Ильинична расспрашивала о подробностях деятельности Александра Ульянова, о встречах с ним, планах — обо всем, что глубоко и горячо волновало ее, ближе всех соприкасавшуюся со старшим братом в последние дни его жизни на свободе. Перехваченное письмо так и не дошло до адресата, и вопросы остались без ответа...
Как ни расширялись перевозки «Искры» в Россию, они не успевали за размахом рабочего движения. Потребность рабочих в своей, сразу признанной ими, газете росла с каждым днем. Среди откликов на четвертый номер «Искры» был и такой.
«...Теперь все, и старик, и малый,— писал петербургский ткач,— все читали бы, да вот горе наше — книжки нет. Я прошлое воскресенье собрал одиннадцать человек 41


и читал «С чего начать?», так мы до ночи не расходились. Как все верно сказано, как до всего дойдено... Конечно, я простой рабочий и совсем уж не такой развитой, но я очень чувствую, где правда, знаю, что нужно рабочим... Сейчас все рабочие точно керосином облитые, многие даже на лицо переменились... Раньше каждая стачка была событием, а теперь всякий видит, что одна стачка ничего, теперь свободы нужно добиваться, грудью брать ее..л
«Тесная кучка» ленинских соратников, разбросанных по просторам России, значительно приблизилась к решению первой стоявшей перед ней задачи — донести «Искру» до рабочих, помочь им понять самих себя.


БУРНАЯ ВЕСНА
Первый номер «Искры» еще шел в транспортах Ролау и Скубика, в чемоданах Баумана, второй уже был сверстан, когда —11 января — было опубликовано правительственное сообщение об отдаче в солдаты ста восьмидесяти трех студентов Киевского университета за «действия скопом». Номер немедленно переверстали, чтобы поместить статью Владимира Ильича, так и названную — «Отдача в солдаты 183-х студентов». В ней писалось, что к такому позорному решению привели неуверенность и страх правительства, которое чувствует уже себя настолько непрочно, что верит лишь в силу штыка и нагайки.
«Искра» призывала к действиям: «...Тот рабочий недостоин названия социалиста, который может равнодушно смотреть на то, как правительство посылает войско против учащейся молодежи. Студент шел на помощь рабочему,— рабочий должен прийти на помощь студенту».
И у рабочих, и у всего передового общественного движения в России был один общий враг. Революционная социал-демократия уверенно вела на выступления против этого врага — царского самодержавия.
Владимир Ильич позднее писал:
«...У нас в России дьявольские муки «трудящейся и эксплуатируемой массы» не вызывали никакого народного движения, пока «горстка» фабрично-заводских рабочих не начала борьбу, классовую борьбу. И только эта «горстка» гарантирует ее ведение, продолжение, расширение...»
а


Невыносимые условия труда все более подталкивали рабочих к открытому протесту. Кроме того, мировой экономический кризис, начавшийся в 1900 году, захватил и Россию. Рос монополистический капитал, все больше закрывалось мелких и средних предприятий, расширялась безработица. Недовольство рабочих, не находивших себе места ни в городе, ни в деревне, голодной и нищей, перехлестывало, переливалось через край,—любой повод был пригоден для выступлений.
Тем более благодарную почву находила для себя марксистская пропаганда.
Призывы социал-демократов поддержать протест студентов были восприняты сразу. Едва лишь бурлившее студенчество вышло на улицы Киева, Петербурга, Москвы, Казани с требованиями вернуть товарищей из солдатских казарм, прекратить притеснения, к студентам присоединились рабочие. Протест студентов, подхваченный ими, вылился в политические демонстрации. Над тысячными толпами взвились красные флаги, появились лозунги: «Долой самодержавие!» Тысячи рабочих Прохоровской мануфактуры в Москве встретили казаков баррикадами, мгновенно возникшими на Тверском бульваре.
Гонения на студенчество всколыхнули страну. В течение трех месяцев не затихали в стенах университетов и на улицах отчаянные схватки возмущенной молодежи с полицией, солдатами, казаками. Свист казачьих нагаек, грохот булыжников, звон разбиваемых стекол, крики и стоны раненых, революционные песни, тысячи гектографированных и просто рукописных прокламаций, постоянные сходки, демонстрации — вот во что вылилось студенческое движение в январе — марте 1901 года.
Напрасно тот, кто открывал в эти дни обычные газеты — «Русские ведомости» или «Московские ведомости», захотел бы узнать о том, что происходило на улицах Москвы и Петербурга.
В день, когда прохоровские рабочие воздвигали на Тверском бульваре баррикады из садовых скамеек, москвичи извещались о вербном торге на Красной площади (как раз 26 февраля), о панихиде, отслуженной в Московской городской думе по «благодетелю», пожертвовавшему на бедных пособие по двадцать пять рублей на человека. Сообщалось еще и о том, что супруга минского губернатора потеряла в поезде ценный браслет. Гигантскими бук44


вами печаталась реклама о поступлении различной гастрономии в магазины братьев Масленников, Елисеевых. Взывали о желании получить место прислуги многочисленные горничные, лакеи, кучера, швейцары, гувернантки, кухарки — до сорока — пятидесяти объявлений в день. В специальной рубрике «Подкинутые младенцы» печаталось об оставленных у дверей и стен домов, на садовых скамейках и в помещениях вокзалов двух-трехнедельных малютках «мужеска и женска пола».
О кровавых событиях на улицах Москвы, Петербурга и других городов поведала только «Искра». В третьем и четвертом номерах была нарисована точная картина всего происшедшего в этот «бурный месяц» (так называлась одна из статей).
Освещение событий, связанных со студенческими волнениями, анализ их результатов на страницах «Искры» имели большое значение для всего социал-демократического движения. Со страниц нелегальной газеты говорила правда. Гневно рассказывалось о том, как полиция заперла в московском Манеже на двое суток около трехсот студен- нов и курсисток, впустив туда же конных казаков с лошадьми... Подробно описывались три дня московских демонстраций с участием десятков тысяч рабочих, которые шли на помощь студентам...
В Москве 1 марта все члены Московского комитета РСДРП и многие социал-демократы, преданные провокатором, были арестованы. Массовые выступления прекратились.
В Петербурге многие из социал-демократов, стоявших на позициях «экономистов», совсем не хотели руководить массовыми выступлениями. Их трусливая политика, ставка на «стихийность» движения, отказ от руководства им привели к тому, что организаторы намеченной на 19 февраля демонстрации заколебались и отменили ее. В результате в этот день к Казанскому собору вышло вместо предполагавшихся двух тысяч участников не более шестисот, преимущественно курсистки. Рабочим на многих заводах совсем не сообщили о демонстрации, а те, кто знали, не попали к собору. На путях от Нарвской заставы и со Шлиссельбургского тракта были выставлены заслоны — около четырех рот солдат.
И на следующую демонстрацию, которую назначили на 4 марта, опять не смогли пробиться рабочие. Полиция же 45


яаранее подготовилась, и массовое избиение беззащитных юношей и девушек фактически было предрешено.
Корреспонденция, присланная в «Искру», подробно рассказывала о трагедии у Казанского собора, открыто называя и виновников, и пособников.
* *
*
Весенний месяц апрель пришел на русскую землю, как и в другие годы, где дождливый, где солнечный.
А в общественной жизни продолжались раскаты зимней грозы.
Как раз в дни студенческих волнений, в феврале, церковная власть решила отлучить от церкви Льва Толстого. Но кто мог удержать, заковать в цепи народное сочувствие, уважение, любовь?!
Лев Толстой жил, творил, ходил по Москве. Все, кто встречал его на улицах, низко кланялись, снимали перед ним шапки. Многие преклонялись не только перед гением литературы. Они остро воспринимали толстовскую критику существующего строя и отыскивали в ней струны, созвучные революционным настроениям, даже порой становились на революционную дорогу под влиянием раздумий, навеянных творчеством Толстого. Его публицистические произведения: и раннее «Неужели это так надо?» и написанное в марте 1901 года под влиянием студенческих волнений открытое письмо «Царю и его помощникам» — распространялись наравне с нелегальной литературой. Если их обнаруживали при обысках и арестах, это считалось таким же криминалом, как издания группы «Освобождение труда» или «Подпольной России» Степняка- Кравчинского.
Сочувственный адрес Толстому, написанный рабочими Прохоровской мануфактуры, нашел себе место на страницах «Искры» рядом с описанием расправы со студентами.
Апрельская книжка журнала «Жизнь» была распродана, едва успев появиться на прилавках. В ней была напечатана «Песня о Буревестнике» М. Горького.
Горький написал в марте 1901 года, в самый разгар сходок и выступлений студентов и рабочих, памфлет «Ве46


сенние мелодии», куда входила и эта «Песня...». Цензор запретил «Весенние мелодии», но, по недосмотру, видимо, разрешил напечатать «Песню о Буревестнике».
Черновик памфлета Алексей Максимович передал московским студентам, высланным в Нижний Новгород. Произведение обрело конспиративную жизнь. «Песня о Буревестнике» стала широко известной. Ее читали в рабочих кружках, на студенческих сходках, в гимназиях. Как пароль, звучало: «Буря! Скоро грянет буря!»
Имя Горького становилось как бы паролем — писатель, создавший образы Данко и Буревестника, стал близок всем проникнутым идеями революции. Стихотворение переписывали от руки, печатали на машинках, размножали гектографами. Миллионы экземпляров разошлись в очень недолгий срок. *
Один из цензоров писал, что Горький не только возвещает о грядущей буре, но и эовет бурю за собой. В 1901 году Горький начал писать свои пьесы «На дне» и «Мещане».
Прогрессивное искусство России быстро откликалось на события общественной жиэни. Естественно, что и вспышки протеста, по большей части у молодежи, проявлялись в связи с наиболее яркими произведениями, особенно в театре, более всего дающем возможность для открытого проявления чувств зрителя.
Не ожидал, наверное, Всеволод Мейерхольд, артиот Художественного театра, что письмо его Антону Павловичу Чехову в Ялту, написанное 19 апреля 1901 года, будет вскрыто на почте и положено на стол Зубатову.
«...Не писал Вам так долго не потому, что забыл Вас! Да разве это возможно? Я думаю о Вас всегда, всегда, когда читаю Вас, когда играю в Ваших пьесах, когда задумываюсь над смыслом жизни, когда нахожусь в разладе с окружающим и с самим собой, когда страдаю в одиночестве...
...Я открыто возмущаюсь полицейским произволом, свидетелем которого был в Петербурге 4 марта, и не могу спокойно предаваться творчеству, когда кровь кипит и все зовет к борьбе. Мне хочется пламенеть духом своего времени. Мне хочется, чтобы все служители сцены пришли к сознанию своей великой миссии. Меня волнуют мои 47


товарищи, не желающие подняться выше кастовых, узких интересов, чуждых интересам общественности.
Да, театр может сыграть громадную роль в переустройстве всего существующего. Недаром петербургская молодежь так старательно поддерживала свое отношение к нашему театру. В то время как на площади и в храме ее, эту молодежь, бессердечно, цинично колотили нагайками и шашками, в театре она безнаказанно могла открыто выражать свой протест полицейскому произволу, выхватывая из «Штокмана» фразы, не имеющие к идее пьесы никакого отношения, и аплодируя им: «Справедливо ли, чтобы глупцы управляли людьми просвещенными!», «Когда идешь защищать правду и свободу, не следует одевать лучшей пары!» Вот какие фразы Штокмана вызывали демонстрацию...»
Чуткий артист правильно оценивал влияние Художественного театра, улавливал то новое, что пронизывало общественное движение начала века.
♦ *
*
Как ни странно, но среди правящих классов России лишь немногие ощущали эти новые настроения в обществе и, главное, в рабочем классе. Хозяева предприятий — капиталисты, большинство интеллигенции и сама правящая верхушка еще не испытывали особой тревоги но поводу волнений среди рабочих, учащающихся забастовок и даже февральско-мартовских демонстраций.
Поэтому для них громом с ясного неба грянули первомайские выступления рабочих в том же 1901 году.
Неожиданными оказались эти выступления и для тех социал-демократов, которые стояли на позициях «экономизма». Они упорно призывали рабочих ограничиваться только экономическими требованиями, воздерживаться от политической борьбы.
Нового здесь не было ничего. Взгляды противников революционного марксизма не изменились. «Искре» пришлось продолжать борьбу с тем кустарничеством, местничеством, узкопрактической ограниченностью, которые несли с собою «экономисты». А различие в оценке рабочего движения ощущалось все более резко, особенно когда шла речь об открытой политической борьбе.
48


Празднование 1 Мая 1901 года стало первым предвестником революционной бури. Организовали и возглавили первомайские демонстрации горячие приверженцы «Искры».
* *
*
К празднованию 1 Мая готовились и рабочие на Обуховском заводе в Петербурге.
В небольшой комнате одного из домов по Ново-Александровской улице у Шлиссельбургского тракта собралась молодежь — несколько девушек — работниц карточной фабрики и рабочие-обуховцы.
Если бы полицейский вздумал заглянуть к ним, никому не удалось бы избежать ареста: по всей комнате разложены были большие куски красной ткани -- знамена для первомайской демонстрации. Марфуша Яковлева, дочь хозяйки квартиры, вместе с подругами вышивала золотой тесьмой слова: «Да здравствует рабочий праздник 1 Мая! Да здравствует политическая свобода! Долой самодержавие!»
— Может быть, заодно мы й царя свергнем!? — восторженно воскликнул самый младший из собравшихся — подручный молотобойца из кузнечного цеха, совсем еще мальчишка, но рослый, широкоплечий.
— Экий быстрый! — насмешливо ответил организатор кружка Костя Иванов.
Мгновенно разгорелся спор — к этому все привыкли.
В течение всего апреля спорили на заводе: выходить на политическую демонстрацию или нет? Брать с собой красные знамена или пет? Прекращать работу или нет?
Все-таки приняли решение: не выходить 1 Мая на работу.
Девушки заканчивали свое шитье. Марфуша складывала знамена так, чтобы их можно было спрятать под пальто, в удобный момент сразу выхватить, прикрепить к заранее припасенным шестам и поднять над торжественным и строгим шествием. Костя Иванов достал листовку — одну из тех, которые на Обуховском заводе в последнее время тоже стали привычными. Их разбрасывали по цеху, вкладывали в колеса машин, даже в жерла пушек, которые отливались на заводе. Листовки оповещали о всех заводских происшествиях. «Наша газета!» — называли их рабочие, читая и передавая друг другу лиловснькие 4
Александра Аренштеин
49


гектографированные странички. Мастера перестали отбирать их: все равно принесут новые.
— Слушайте! — читал Костя.
— ...Мы зовем под наши знамена всех, кто не хочет быть бесправным рабом... Над нами все время занесен самодержавный кулак, он обрушивается на наши спины, как только мы пробуем словом или делом заявить, что нам живется несладко...
— Куда уж слаже! — отозвался юный молотобоец. И Марфуша согласно кивнула ему — она хорошо знала кузнечную мастерскую завода. Там всегда стоял невообразимый грохот: 50-тонный молот падал на раскаленную болванку, земля вздрагивала, как при землетрясении. В детстве Марфуша часто приходила на завод — на Обуховском работал ее брат Василий Яковлев, и девочка со страхом пробиралась к нему через кузницу, через литейную мастерскую... Литейщики в особых войлочных латах и чунях (специальной обуви), со свистками во рту, чтобы во время плавки остерегать проходящих мимо, казалось, колдуют у огня, вызывая яркие всплески огненного потока стали. Люди, задыхающиеся в чаду, дыму, почти оглохшие от непрерывного шума, представлялись живому детскому воображению не то чертями, не то грешниками в аду. Подобная картина была тщательно разрисована каким-то живописцем в ближайшей к заводу церкви. Обуховцы так и говорили: картина списана прямо с их литейной мастерской.
Впрочем, и сама-то Марфуша работала далеко не в раю. В одиннадцать лет ее отдали на соседнюю с Обуховским заводом карточную фабрику.
Грязная, душная мастерская, острый запах скипидара пронизывает платье, волосы, въедается в кожу. «Скипп- дарницы» — так и прозвали девчонок, которые целый день режут аршинными ножницами карты, опускают их в специальный состав. Мастера за малейшую провинность дергали девочек за косы, от этого даже повязать платок на голову было больно. В первый же день своей работы Марфуша поранила ножницами пальцы и долго ходила в обуховский лазарет. Каждый день она видела там десятки раненых рабочих — кого обожгло сталью, кого примяло или изорвало машиной...
Единственный светлый луч в жизнь маленькой «скипи- дарницы» Марфы Яковлевой вносил ее брат Василий — 50


веселый, озорной богатырь, по крайней мере таким он казался девочке. Вечерами в квартире Яковлевых часто собирались семеро молодых рабочих. Марфа любила неожиданно окликнуть брата по имени: «Вася!» В ответ дружно поворачивались к ней все головы. «Семь Василиев» в шутку называли этот кружок, где все были тезками.
Допоздна засиживались они у Яковлевых, и Марфа прислушивалась к их спорам, к часто звучавшему слову «свобода».
Мать, старая ткачиха с фабрики Торнтона, хранила у себя нелегальную литературу. И хотя аресты — сначала Василия Шелгунова, а потом и остальных — прекратили деятельность кружка, Марфуша уже дала себе слово идти вслед за братом. В молодежном кружке они читали «Коммунистический Манифест». Поэму Некрасова «Русские женщины» она знала наизусть.
Так и подошла Марфа Яковлева к «своему» дню, когда ходом событий эта скромная, юная девушка вместе со своими друзьями оказалась на вершине волны, встала в первые ряды борцов.
1 Мая отпраздновали за городом. На работу не вышло несколько сотен обуховцев. В последующие дни начальство стало увольнять рабочих. На требования принять уволенных обратно подполковник Иванов, помощник начальника завода, отвечал отказом.
К 7 мая было уволено более семидесяти человек. Призывы бастовать раздавались по всему заводу.
Утро 7 мая выдалось солнечное, ясное.
После ночной смены организаторы стали собирать вокруг себя рабочих, матросы из заводской охраны и полицейские потребовали разойтись. Но толпа все росла, раздались звуки гармони, метельщик с метлами наперевес выпевал насмешливо частушки:
Едет ведьма на метле — матушки, Подполковник наш подлец — батюшки..,
И вдруг вместе с гудком раздались негодующие возгласы:
— Товарищи, начальство собирается уволить тысячу рабочих, вывешен список первых рассчитанных! Протестуем! Долой Иванова!
Подполковник Иванов, которого только что так неле51
4*


стно аттестовали в частушке, немедленно послал за помощью к полицмейстеру: на Обуховском заводе тридцать пять лет не было ни одной забастовки! И вдруг этакая оказия...
На заводском дворе собралось более трех тысяч рабочих. Среди взрослых шныряли вездесущие мальчишки, один из них, пытаясь пролезть в подворотню, в избытке энергии стал показывать близстоящему сторожу язык. Рассвирепев, тот пнул изо всех сил ногой в лицо ребенка. Но толпе словно прошел электрический разряд — поднялся страшный шум, все ринулись к воротам, избили сторожа, избили тех, кто убеждал разойтись и не бунтовать. Раздавались выкрики: «Бить мастеров!», «Прокатить на тачке!», «Уволить Иванова!», «На тачку его! На тачку!»
«Этак вы скоро потребуете и министров уволить!» — испугался кто-то из защитников начальства. «Самого царя уволим!» — загремело в ответ.
По городу покатилась грозная весть: обуховцы восстали. Помня о мартовских демонстрациях, полиция оцепила подступы к заводу, и рабочие Семянниковского, Александровского, Путиловского заводов, спешившие на подмогу обуховцам, натолкнулись на матросские и конные полицейские заставы.
Еще можно было предупредить события. Более либерально настроенные офицеры, начальники некоторых мастерских, настаивали, чтобы Иванов убрал матросов, кричали: «Вы не смеете убивать людей!» Но тот грубо приказал им убраться прочь.
В моменты высокого накала страстей, в напряженные минуты, когда надо решительно действовать, всегда находятся смелые, волевые командиры; вокруг них группируются остальные.
Никто не ожидал такого разворота событий, никто заранее не составил плана действий — и, однако, мгновенно создались засады бастующих: одни забрались за решетчатый эабор карточной фабрики, где останавливалась копка, другие встали у церкви «Кулич и пасха», третьи обосновались у трактира «Аркадия». Еще одна группа заняла крыши двухэтажных флигелей фабрики, а другие выгодное место по обе стороны шлагбаума.
Сотни человек выворачивали из мостовых камни. Подростки и девушки подхватывали это — единственное! — оружие и тащили к аасадам, передавали на крышу. И по52


всюду в самых трудных и опасных местах мелькали белая кофточка и русые косы Марфы Яковлевой.
Градом полетели камни в полицейских. Рабочие сшибли с лошади полицмейстера Палибина.
— Это ому не Казанская площадь, будет знать, как курсисток бить, будет знать обуховцев!
Полицейские открыли стрельбу, убили сына рабочего Евдокимова — ребенок возвращался из школы и так и упал на сумку с книгами. Под обстрелом дрогнули и побежали девушки. Им наперерез бросилась Марфа, подняла вверх руки с зажатыми в них камнями:
- Стойте, остановитесь! Разве мы можем оставить наших братьев?!
Подробное описание битвы, разыгравшейся у Обуховского завода, пришло в редакцию «Искры», конечно, много позднее, когда уже все было кончено, восемьсот человек посажены в тюрьму. Но для Владимира Ильича раскрывалось в этом событии то главное, что характеризовало начало широкого массового движения в России. В своей статье «Новое побоище» он назвал источником, питающим революционную социал-демократию, «именно тот дух протеста в рабочих массах, который при окружающем гнете и насилии не может не прорываться от времени до времени в отчаянных вспышках».
Воинствующий дух этой битвы обуховцев позволил ему воскликнуть:
Рабочее восстание подавлено,
Да здравствует рабочее восстание!
Он писал: «Рабочие бились, видимо, изо всех сил, ибо им удалось дважды отбить нападение полиции, жандармов, конной стражи и вооруженной команды завода — и это, несмотря па то, что единственным оружием рабочих были камни... Камни летели «градом», причем рабочие проявляли не только упорство сопротивления, но и находчивость, умение сразу приспособиться к условиям и выбрать лучшую форму борьбы... Вспомните,— продолжал Владимир Ильич,— легко ли удался полиции штурм одного дома № 63 по Шлиссельбургскому тракту! Подумайте, легко ли будет «очистить от рабочих» не два-три двора и дома, а целые рабочие кварталы Петербурга!»
53


Бои в кварталах, на улицах, бои в городе, начало вооруженного восстания — вот что увидел зоркий ленинский глаз впереди, вот какие выводы сделал он из Обуховской обороны...
* *
*
Через пять месяцев состоялся суд над тридцатью семью обуховцами. Остальных арестованных выпустили и выслали из города. В суд притащили «вещественные доказательства» — булыжники, перочинный нож с засохшей на нем кровью, разбитое камнем ружье матроса и... груды листовок и прокламаций, взятых при обысках на квартирах.
Суд вершили, оцепив эдапие полицией.
Подсудимые спокойно сидели на своих местах, переглядываясь при сообщении результатов их первого в жизни боя: тяжело были ранены не только полицмейстер, но и еще несколько чинов полиции, двадцать пять городовых и жандармов. Сколько было убито рабочих, конечно, не оглашали. Удивительное впечатление, как сообщали очевидцы, производила на всех стройная, высокая девушка в белой кофточке, с грустным выражением умных, вдохновенных глаз. Тем, кто знал жизнь русских рабочих, с трудом верилось, что в такой нечеловеческой обстановке можно было вопреки всем препятствиям достигнуть такого высокого умственного развития.
Восемнадцатилетняя Марфа Яковлева поистине оказала своим поведением на суде услугу рабочему движению. «Молодец Марфуша!» — выкрикнул на весь зал один из обуховцев. Мать, плача, смотрела на свою любимицу, а вернувшись после суда домой, сожгла все иконы: «Нет бога, был бы он, не допустпл бы такого!»
Владимир Ильич написал еще одну статью об обухов- цах — «Каторжные правила и каторжный приговор» (ее поместили в десятом номере «Искры»).
«...Нет,—восклицал он,—каторга не устрашит рабочих, вожаки которых не боялись умирать в прямой уличной схватке с царскими опричниками. Память об убитых и замученных в тюрьме героях-товарищах удесятерит силы новых борцов и привлечет к ним на помощь тысячи помощников, которые, как 18-летняя Марфа Яковлева, скажут открыто: «Мы стоим за братьев!»»
54


♦ ♦
♦
Рабочие России узнали из «Искры» не только подробности Обуховской обороны (так стали называть сражение петербургских рабочих о полицией). Им стало известно и о первомайских демонстрациях в разных городах. Рабочая правда доходила до самой глубины сердец людей, принявших всей душой свою — наконец-то свою! — газету.
Выступления рабочих в 1901 году в Петербурге произошли не только на Обуховском заводе, 1 Мая отмечали и путиловцы, семянниковцы, рабочие с Выборгской стороны.
Маевки состоялись и далеко от Петербурга — в Красноярске, Омске, Чите.
В ряде городов и рабочих районов пусть ненадолго, но взвивалось над демонстрантами красное знамя! Пусть хоть неоколько десятков человек собиралось в назначенном месте, но они собирались и с пением революционных песен двигались вперед, грудью встречая солдат и полицейских. В Тифлисе произошло резкое столкновение демонстрантов с полицией, около пятнадцати минут реяло в воздухе знамя с портретами Маркса и Энгельса. В Киеве 1 Мая не работали тысячи людей, хотя демонстрации Киевский комитет РСДРП не назначал. В Иваново-Вознесенске распространили множество первомайских листовок. В Баку состоялся митинг за городом.
Многим все это казалось чудом, настолько неожиданным было такое пробуждение. Но те, кто изо дня в день соприкасались с рабочими, кто готовил это пробуждение, отлично понимали, что речь идет лишь о начале, об истоках. Демонстрации произошли там, где действовали активно искровцы, где они организовали выступления рабочих, вывели их на путь открытой политической борьбы...
«Бурный месяц» превратился в бурную весну.


«КРОТЫ РЕВОЛЮЦИИ»
После первомайских демонстраций 1901 года особенно остро стал ощущаться недостаток искровской литературы в России.
Никакие «чемоданы», посылки или конверты не могли помочь.
Надо было перепечатывать «Искру» на местах.
Вскоре после выхода первых номеров газеты, еще в феврале 1901 года, в Мюнхен к Владимиру Ильичу приехал Леон Гольдман, один из членов петербургского «Союза борьбы».
«Аким» — так стали называть его в искровской переписке — должен был устроить подпольную типографию для перепечатывания «Искры» в России, в городе Кишиневе. Удалось через южную группу содействия «Искре» заказать в Вильно печатный станок. Использовали шрифт социал- демократической группы «Красное знамя», разгромленной полицией. Спрятали его в небольшом городе Александровске, близ знаменитого обиталища Запорожской Сечи — острова Хортица и грозных днепровских порогов. Перевозили шрифт не сразу, понемногу, этим занимался Иван Иванович Радченко. Станок доставили в Кишинев в апреле.
Но только летом в Мюнхен прибыла открытая бандероль — какая-то книга. В переплет была мастерски заделана брошюра «Женщина-работница», изданная кишиневской типографией (написала эту брошюру Надежда Константиновна еще в ссылке).
56


«Дорогой товарищ,— писал «Акиму» Владимир Ильич,— порадовали же Вы нас своей посылкой! Сделано великолеппо!»
Не обошлось и без курьезов. Через некоторое время в одном из городов Германии, куда направляли конспиративную почту из России, искровцы получили неожиданно... подушку!
Озадаченный получатель отказался было от странной посылки, но когда выяснилось, что в подушке зашиты экземпляры той же брошюры, опрометью кинулся за нею и заявил, что теперь будет принимать все, что придет на его имя,— будь то кровать, матрац или целый мебельный гарнитур.
Кишиневскую типографию поместили на углу тихой Подольской улицы утопающего в зелени города, в маленьком одноэтажном домике.
Как впоследствии говорилось в одном из писем, перехваченных охранкой, работали смельчаки вблизи полицейского участка и под самым носом помощника начальника жандармского управления.
В столах с секретными замками находились наборные кассы, в старый диван можно было при необходимости засунуть типографские принадлежности. Рядом, в соседней комнате, поместили столярную мастерскую — шум и стук заглушали работу печатного станка. И внешне комната выглядела вполне нормально, как полагается жилью хозяина мастерской: на окнах обычные цветы — герань, фикусы. В углу под тюлевой накидкой — детская коляска, в ней перевозили готовую литературу.
Результаты из месяца в месяц становились все ощутимее. Перепечатан был десятый номер «Искры», отдельные статьи: «Новое побоище», «Обвинительный акт обухов- цев». В нескольких тысячах экземпляров печатались прокламации Харьковского комитета РСДРП. Тридцать тысяч оттисков сделали с ленинской статьи «Борьба с голодающими», помещенной в девятом номере «Искры». Большим тиражом выпустили ленинскую статью (из номера тринадцатого) «Начало демонстраций».
В начале января 1902 года Ленин послал письмо из Мюнхена с запросом: «Считаете ли Вы необходимым держать в секрете факт существования у «Искры» русской типографии, т. е. против ли Вы того, чтобы мы широко показали эа границей русский экземпляр?» В этом же 57


письме Владимир Ильич рекомендовал «в интересах правильного распространения и престижа» печатать «Искру», выбирая номера, имеющие более постоянный интерес, например тринадцатый, и в гораздо большем количестве экземпляров.
К сожалению, появление искровских типографий недолго оставалось в секрете. В том же 1901 году жандармы принялись старательно искать, как они называли, «универсальную типографию» «Искры». Так, 5 октября департамент полиции извещал, что русская типография «Искры» находится в Полтаве и среди работающих в ней «давно разыскиваемые Мера Гинзбург и Леон Гольдман...».
«Источник» и на сей раз подвел. Жандармы зря усердствовали в поисках типографии в Полтаве. А в числе работающих находились не двое, а пять «давно разыскиваемых» искровцев. Но через полгода из-за оплошности одного из агентов «Искры» (Крохмаля) ищейки напали на правильный след.
В середине декабря Владимир Ильич узнал, что в Кишиневе печатается газета киевских «экономистов» («Вперед»). Он послал в Киев гневное письмо организатору транспортной искровской группы:
«Мы получили известие, что Аким печатает «Вперед». Мы отказываемся этому верить... Чтобы люди, собиравшие сотни и тысячи рублей от имени «Искры» на типографию «Искры»,— люди, составляющие русскую организацию «Искры»,— перебежали тайком в другое предприятие и притом в момент как раз критический для нас, когда транспорта встали, когда весь север и центр (да и юг!1) завалили нас жалобами на отсутствие «Искры» и когда все спасение было в воспроизведении «Искры» в России,— чтобы люди сделали еще это обманным путем, ибо Аким писал нам, что печатает № 10, и мы в этом были уверены...»
Не быстрым делом была искровская почта. Отповедь Владимира Ильича дошла до кишиневцев, когда они готовили для Москвы брошюру «Легальные союзы». Тем временем редакция «Искры» послала к ним Сильвина («Бро- дягин»), который вез для печатания прокламацию Московского комитета РСДРП и первомайскую прокламацию. Но Сильвин не успел доехать до Кишинева.
58


12 марта 1902 года жандармы затрубили победу — объявили о ликвидации подпольной типографии. По всем губернским жандармским управлениям разослали торжествующую телеграмму об аресте в Кишиневе Гольдмана и остальных. В донесениях перечисляли трофеи: «При обыске обнаружена тайная типография «Искры», чемодан со шрифтом, типографский станок с ручным приводом, набор прокламации «Легальные союзы» и 15 пудов искровской литературы».
Но триумф жандармерии был недолгим. Нелегальная литература появлялась в таком количестве, что трудно было представить себе это делом одной только кишиневской типографии. Тем более что часть перехваченных листовок, брошюр и номеров «Искры» имела другой шрифт.
По этому поводу длительное время шла переписка между жандармскими губернскими управлениями и департаментом полиции: какая взята типография? Та ли, что печатала «Искру» № 10, или та, что выпустила № 11? Г’де печатались листовки «Десятилетие Морозовской стачки» и седьмой номер нелегальной газеты «Южный рабочий»? А может быть, это одна и та же типография, только с разными шрифтами? Старший чиновник для поручений при особом отделе департамента полиции Меншиков высказывал предположение, что вообще вся нелегальная литература доставляется из-за границы, где и находится «универсальная типография» «Искры».
Известие о провале в Кишиневе дошло до редакции довольно быстро. Крупская писала Кржижановскому в Самару:
«...Бродягин отправился к Акиму. Не понимаю, как это могло произойти. Поехал он 28-го марта. Аким был вэят 12-го, и мы тотчас же, как узнали об этом, известили наших... Скверно, что взят не только Аким, но и явки к нему, так что Бродягин имеет все шансы влететь».
Судьба арестованных по делу о кишиневской типографии решалась долго. Только через полтора года, осенью 1903 года, в Одессе состоялся суд. «Аким» произнес пылкую речь, потом ее издали отдельной брошюрой, обвинительный акт опубликовали в «Искре». Участников подпольной типографии сослали в Сибирь.
59


Печатание нелегальной искровской литературы в России продолжалось. Почти вся переписка редакции с искровцами в течение 1901 года заполнена заботами об устройстве и работе подпольных типографий. Стремление Владимира Ильича «насытить искровской литературой» страну опиралось именно на возможность печатать «Искру» не только за границей, но и в России. Печатать, несмотря на невероятные трудности этого дела. «Отовсюду раздается такой стон литературы,— писала Крупская в Петербург Краснухе,—что на этом приходится сосредоточить все силы, настроение публики... благоприятное, нужна только литература».
О том, что Владимир Ильич заботился о создании подпольных типографий в России, едва лишь стала регулярно издаваться за границей «Искра» и даже еще раньше, свидетельствует именно эта переписка.
Почти одновременно с переговорами по поводу Кишинева Крупская отправила в Астрахань письмо на имя Лидии Книпович (искровская кличка «Дяденька»). Письмо это — от 28 мая 1901 года — было явно продолжением ранее начатого разговора:
«...Что касается до возможности устроить правильное печатание «Искры» в достаточном количестве и в России, то это, конечно, было бы’ превосходно, мы и мечтаем о подобной постановке дела, даже затевали нечто подобное, но беда в том, что это требует серьезных затрат, а сейчас у нас финансы очень плохи...»
Фраза «затевали нечто подобное» относилась к замыслу устроить подпольную типографию в Кишиневе. Мечты же опирались на что-то другое. Что именно — разъяснялось в приложенной к письму Крупской записке Владимира Ильича на имя той же Лидии Михайловны Книпович. Он спрашивал: как собираются печатать газету, в тайной типографии или в легальной?
Видимо, Владимир Ильич еще колебался по поводу устройства тайной типографии. Его больше прельщали перспективы печатания газеты в легальной типографии:
«...Если последнее, то напишите немедленно, имеете ли определенные виды: мы готовы бы обеими руками ухватиться за этот план (возможный, как нас уверяли на Кавказе) и средств он потребовал бы не много» *. Звездочку эту сам Ленин объяснял тут же, в примечании:
60


«...Если есть хоть сколько-нибудь сносные связи с легальными типографиями, то непременно обсудите дело с ними и напишите нам: у нас есть свой очень практичный (и испытанный) план на этот счет».
...Пройдет еще несколько недель, и во втором, июньском, письме, адресованном уже прямо в Баку — Гальперину, и позднее, в дополнениях и поправках к двум письмам Надежды Константиновны, Ленин разъяснит подробно этот свой план. Он предложит изготовлять картонные матрицы «Искры» и отправлять их для перепечатки на места. Дважды Владимир Ильич пояснял преимущества такого способа: удобство матриц для транспортировки в переплетах альбомов; сохранение видимости заграничного шрифта позволяло легче ввести в заблуждение полицию (так и произошло); экономия средств: не надо делать второй раз набор и т. д.
Намеченная первоначально для легальных типографий посылка матриц с успехом применялась и в работе типографий подпольных.
При чтении всех этих писем, посылавшихся на протяжении двух-трех месяцев одно за другим, становится прежде всего ясно, что намерение устраивать нелегальные типографии и печатать в них «Искру» и искровскую литературу не только за границей, но и в России родилось сразу же по возвращении Владимира Ильича из ссылки. Об этом говорилось в беседах при встречах с Лалаянцем и Германом Красиным еще в феврале 1900 года. Это видно и из июньского письма Владимира Ильича по поводу устройства типографии в Баку, где он советует «попросить похлопотать о деньгах и ZZ1, с которым один из членов группы «Искры» говорил уже о деньгах в начале прошлого года, напомните ему разговор в одном из столичных театров...».
Значит, в феврале 1900 года, во время спектакля в Художественном театре, Владимир Ильич говорил с Лалаяп- цем и об устройстве в России подпольной типографии.
Видимо, тогда же — в феврале 1900 года — Герман Красин помог установить связи со своим братом Леонидом и инженером Классоном, перебравшимся из Петербурга в Баку. Когда началась переписка о бакинской типографии, 1 ZZ — Лалаянц.
61


в письмо Крупской на имя Книпович в Астрахань была вложена записка Ленина для передачи Классону:
«Группа, издающая и редактирующая И[скру] и 3[арю], обращается к Вам, как к лицу, которое участвовало вмеоте с нами в одном из первых марксистских издательских предприятий, которое всегда сочувствовало политической деятельности социал-демократии, с просьбой оказать денежную поддержку...»
Но кто же все-таки уверял редакцию в «возможности печатать «Искру» на Кавказе»? Почему Ленин так настойчиво запрашивал о возможности использования легальных типографий и специально даже составлял план присылки картонных матриц?
* *
*
Чтобы ответить на эти вопросы, надо вернуться к 1900 году, к тому самому времени, когда Владимир Ильич собирал «тесную кучку» и намечал точки будущей сети искровцев в России, готовя издание газеты за границей.
Упоминание Тифлиса как одного из пунктов, где будет находиться агент «Искры», относится еще к лету 1900 года. Не сохранилось всех ленинских писем того времени, но в переписке Курнатовского с друзьями рядом с сообщением об улучшении здоровья Владимира Ильича и его житье в Пскове упоминается и о принятом Виктором Константиновичем решении поселиться после ссылки в Тифлисе. Едва выехав из Сибири, Курнатовский нелегально отправился в Швейцарию к Владимиру Ильичу. Это было осенью 1900 года, в самый разгар подготовки к выпуску газеты.
В конце ноября 1900 года полиция «обнаружила» Курнатовского в Тифлисе. И не где-нибудь, а прямо на квартире Ипполита Франчески, с которым он учился в Московском университете в 1891 году и вместе с ним был арестован.
Франчески — один из русских марксистов, сосланных на Кавказ в девяностых годах, вокруг которых сгруппировалась местная революционно настроенная молодежь. Был в этой группе Саша Цулукидзе, тоже ставший потом студентом Московского университета. Был и совсем еще юный тогда Владимир (Ладо) Кецховели, готовый, как Данко, пылающим сердцем своим осветить путь людям. За 62


плечами юноши был уже арест и два года пребывания под гласным надзором полиции. Чтобы изучить типографское дело, Кецховели поступил на работу в одну из тифлисских типографий. Початая духовные книги, он ухитрялся тайно размножать переведенные им самим на грузинский язык нелегальные брошюры, в их числе и написанную в 1894 году Курнатовским брошюру «Рабочий день» — издание группы «Освобождение труда».
Избегая преследований полиции за организованную им забастовку рабочих конки, Кецховели переехал в Баку. Там на строительстве электростанции директором был Классон, а главным инженером — Леонид Красин. Бухгалтером работал Николай Коэеренко, который, живя ранее в Тифлисе, входил в кружок Ипполита Франчески.
Печатание и распространение марксистской литературы было остро необходимо и тифлисским и бакинским социал-демократам. Ладо Кецховели как раз и занимался этим, когда наступил канун нового, 1901 года и когда в далеком Лейпциге был напечатан первый номер «Искры»...
Над тифлисскими улицами бушевал декабрьский ветер, гнал по небу разорванные в клочья облака.
С горы, громыхая и звеня, спускалась конка. Лошади, упираясь, с трудом удерживали на скате открытый со всех сторон вагончик с одинокой фигурой запоздалого пассажира.
Вокруг — ни вблизи, ни поодаль, насколько позволял видеть тусклый свет керосинового фонаря,— не было ни Души.
— Бамм! Ба-ам! — ударили большие городские часы. С последним, двенадцатым ударом Ладо произнес в пустоту:
— С новым годом, с новым счастьем! — И огляделся.
За спиной возвышались развалины старинной крепости, эа ними на горизонте маячили строгие силуэты гор.
Впереди, на скалистом берегу Куры, угадывалась суровая громада Метеха. В темноту уходили городские предместья, ряды пустынного сейчас базара. Сиял огнями только Головинский проспект — главная улица Тифлиса. Яркие фонари освещали богатые дома, где почти с каждого балкона свешивались в честь праздника дорогие ковры.
Генерал-губернатор, наместник русского царя на Кав63


казе, давал новогодний бал. В зимнем саду губернаторского дворца играл военный оркестр, звуки его доносились даже сюда, на гору. Над крышей взвивались разноцветные огни фейерверка: то пышные букеты, то золотые снопы. В кольце из красных и зеленых звезд взметнулась гигантская цифра «1901» и медленно рассыпалась на мелкие искры. Снова сгустилась темнота.
Кецховели начал спускаться с горы. Из-за поворота вновь появилась несущаяся под уклон конка.
Высокий, немного сутулый человек спокойно пересекал рельсы, не обращая внимания на отчаянные звонки и крики кучера, который не мог остановить разбежавшихся коней. Над прохожим уже нависли лошадиные морды. Ладо еле успел броситься вперед и сильным рывком оттащить его в сторону. Конка с грохотом и лязгом промчалась мимо.
Человек молча, недоуменно смотрел на своего спасителя спокойными голубыми глазами.
Кецховели вспылил:
— Скажи, тебе жизнь надоела, а? Под такую глупую конку лезешь! Да еще в новый год!
Пальто у него распахнулось, шляпа упала, открыв вьющиеся волосы.
Незнакомец слушал, согнув руку щитком возле уха, как делают глуховатые люди.
— Да, вы правы,— ответил он негромко,— нелепо погибать без всякого смысла. Тем более в самом начале двадцатого века. Ведь любопытно же посмотреть, что там будет, в этом новом столетии? Этак лет через пятьдесят — шестьдесят? Конки-то уж наверное отойдут в прошлое! А может быть, изменится и еще кое-что?
Он вежливо поклонился:
— Благодарствую. От всей души. Прощайте, сударь! Затем спустился к следующей остановке конки и сел во вновь подошедший вагончик.
Кецховели проводил его заинтересованным взглядом, а затем продолжил свой путь.
Человек, едва не попавший под конку, добрался до самой окраины города, к домику, окруженному лавровыми деревьями. Подошел к окну и трижды, с расстановкой постучал по стеклу.
Дверь распахнулась. Пришедший сбросил пальто в маленькой передней и вошел в комнату. Послышались при-
64


АГЕНТЫ «ИСКРЫ»
И. В. Бабушкин
Н. Э. Бауман
В. 3. Кецховели
Г. М. Кржижановский
В. К. Курнатовский
Р. С. Землячка


ЗДЕСЬ ПЕЧАТАЛСЯ ПЕРВЫЙ НОМЕР ЛЕНИНСКОЙ «ИСКРЫ»
Типография Германа Рау, в которой отпечатан 1-й номер «Искры» Лейпциг-Пробстхайда
Наборная
Руссенштрассе, 48
Памятная доска У дома


ветственпые возгласы: «Виктор! Виктор Константинович, здравствуйте, с новым годом!»
Открывший дверь молодой грузин Вано Стуруа постоял у порога и тоже возвратился к собравшимся.
— Уж не стряслось ли беды? — вполголоса спросил он. отозвав в сторону Ипполита Франчески.
— Что ты! Еще райо беспокоиться, Вано... А вот за стол пора! Добрые люди уже и старый год проводили и новый встретили, а мы все еще не собрались.
Небогатое убранство праздничного стола было под стать скромному виду гостей и еще более скромному жилью. Но молодость непритязательна, а здесь немногие были старше тридцати лет.
Пока все рассаживались со смехом и шутками, раздался снова троекратный стук в окно. Его услышал лишь Вано и мгновенно выбежал в переднюю.
— Ох, Ладо, наконец-то! Где ты пропадал? Ведь поезд из Баку давно пришел, а тебя все нет!
Кецховели улыбнулся:
— Я сначала по городу побродил, посмотрел, подумал...
— Ну, идем скорее, все уже собрались!..
Вано широко распахнул дверь и крикнул в комнату:
— Встречайте!
— С новым годом, друзья! С новым счастьем! — воскликнул Ладо еще с порога.
— О-о! Вот так гость! Вот это сюрприз! Ладо?! Здравствуй! — раздались со всех сторон удивленные и радостные выкрики.— Не ожидали! Гамарджоба, кацо! А не опасно ли тебе возвращаться в Тифлис, да еще в годовщину прошлогодней стачки? Ох, а бороду-то, бороду какую отрастил! Пожалуй, с такой бородой ни один шпик но узнает...
Ипполит Франчески положил руку на плечо Ладо:
— Хорошо, что ты приехал! Ты очень нужен сейчас. У нас большая новость!
Он громко окликнул одного из сидящих за столом:
— Виктор!
Худощавый, со светлой мягкой бородкой человек повернулся в их сторону.
— Это мой давний товарищ по Московскому университету, Курнатовский,— тихо шепнул Ипполит.— Ты только с ним говори погромче, он плохо слышит. Знаешь, 5
Александра Аренштейн
65


откуда приехал к нам? Прямо из Женевы, от «Искры»...
— От «Искры»? — ахнул Ладо.— Вот хорошо! Он-то нам и нужен. Познакомимся, товарищ!
Ладо протянул обе руки и... увидел перед собой спокойные голубые глаза.
— А мы знакомы,— ответил Курнатовский, крепко пожимая руки Ладо.
Так сошлись пути Курнатовского и Кецховели. Встретились два замечательных революционера. Встретились, чтобы вместе пойти дальше и найти верное оружие в революционной борьбе — свободное слово! Мечта, владеющая и создателем «Искры», и его друзьями и соратниками, начала претворяться в жизнь.
Быть может, при обширных связях Кецховели с легальными типографиями Тифлиса и Баку появилась мысль об их использовании для перепечатывания нелегальной литературы,— хотелось повторить и расширить опыт Кецховели. Быть может, именно отсюда, из Тифлиса, писали редакции «Искры» о возможности печатать газету в легальных типографиях на Кавказе — возможности, так заинтересовавшей Владимира Ильича? Недаром переписка о создании типографии началась вскоре после встречи Курнатовского и Кецховели. В это же время был установлен и транспортный искровский путь «Лошади» (через Вену — Тавриз — Баку), путь, к которому имели отношение и сам Красин в Баку, и другие искровцы — в Астрахани, Тифлисе, Батуме. А группа «Лошади» действовала главным образом для нелегальной бакинской типографии.
Как бы то ни было, после длительных нелегких приготовлений в начале августа 1901 года редакция «Искры» получила сообщение о том, что «Нина» (такое имя дали бакинской типографии) готова... Ладо Кецховели в искровской переписке стал называться «отец Нины». Весь огонь души своей, пылкой и чистой, вложил он в этот вольный типографский станок. Рабочая газета заговорила из подполья полным голосом, зажигая солнце для тех, кого обрекали на вечную тьму сильные мира...
Кишиневская и бакинская типографии распространяли «Искру» и искровскую литературу в таком количестве, что десятки тысяч экземпляров разошлись не только по югу, но и по всей России... Кишиневская типография, 66


выпустив десятый номер «Искры» и много брошюр и ста' тей, перестала существовать в марте 1902 года. Бакинской «Нине», перепечатавшей седьмой, одиннадцатый и другие номера «Искры», была суждена более долгая жизнь. Правда, не раз случалось и этой типографии месяцами бездействовать, а состав работающих в ней и помещения менялись неоднократно.
Весной 1902 года, когда до редакции дошли известия о провале в Кишиневе, бакинские искровцы, опасаясь подобной же судьбы, долго не подавали признаков жизни. Как раз’в это время Кецховели с паспортом бельгийского художника выезжал на поиски нового места для своего детища. Крупская писала Кржижановскому из Лондона:
«Ввиду гибели «Акима» и неизвестности относительно лошадей надо наладить дело с новой техникой, а поэтому следует согласиться на предложение нижегородцев. У пас есть 4 тюка с типографскими принадлежностями и шрифтом. Есть ли там станок — не знаю. Нижегородцы просят прислать им таковой».
Нижегородскую типографию помогал устраивать А. М. Горький. Решили поместить ее в селе Понетаевка, неподалеку от женского монастыря, куда приходило много богомольцев. По-видимому, типография переехала сюда из другого места, потому что письмо Крупской датировано маем 1902 года, а «Листок Нижегородской рабочей газеты», приуроченный к празднованию 1 Мая, был выпущен в апреле 1902 года и, наверное, лишь перепечатывался в новой «Акулине», как стала именоваться нижегородская типография в искровской переписке. Типография действовала, несмотря на тщательные поиски жандармов. Весной 1903 года печатала листки «Искры», литературу организационного комитета по созыву второго съезда партии и свыше четырех тысяч экземпляров «Листка Нижегородского комитета».
* *
*
Социал-демократические комитеты искровского направления всеми силами старались увеличить количество распространяемой литературы. Поэтому нелегальные типографии начали устраивать в разных крупных городах. Более или менее длительная их деятельность зависела в основном от большей или меньшей конспиративности устройства б*
67


и от судьбы тех профессионалов-революционеров, которые принимали участие в работе этих типографий.
В марте 1901 года, после крупного провала московской группы РСДРП, провалилась только что созданная ею небольшая каучуковая типография и подготовленный для выпуска материал газеты «Рабочее слово». В Москву приехал Бауман. Он наладил небольшую типографию на территории Измайловской больницы.
Неудачи часто постигали нелегальную печать в Петербурге: к апрелю 1903 года потерпели провалы пять типографий, конфисковали майские прокламации «Искры».
Хорошо действовала типография социал-демократов в Новгороде. Оттуда отпечатанную искровскую литературу привозили на фабрики и заводы Петербурга. Это была не первая попытка создать подпольную типографию в Новгороде. Известна по большому жандармскому делу судьба одной типографии петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Типография эта устраивалась в 1897 году для выпуска нелегальной газеты «Трибун». Но в состав группы организаторов проник провокатор, и буквально каждый шаг их становился известен жандармскому полковнику Пирамидову.
Дождавшись, когда все устройство типографии закончилось, Пирамидов дал приказ об аресте участников. Среди арестованных оказался Николай Мелентьев, бывший воспитанник Гатчинского сиротского института. Выяснилось, что Мелентьев вместе с двумя товарищами ездил... на Кубу для участия в боях па стороне кубинских повстанцев против испанских колонизаторов.
Трое русских юношей прибыли на Кубу в мае 1896 года, вскоре после того, как там был убит один из руководителей восстания — Хосе Марти. Они успели примкнуть к войскам Антонио Масео, участвовали в последних боях и затем попали в плен к испанским войскам. Их собирались расстрелять, по после заключения перемирия всех трех волонтеров передали русскому консулу, который велел им отправляться обратно. Мелентьев нанялся кочегаром па судно, уходившее к берегам России, и возвратился па родину. Через год он оказался в тюрьме. В жандармских документах значилось: «Участвовал в кубинском восстании...»
Судьба революционера забросила российского «кубинца» в Баку как раз в то время, когда там уже действовала 68


типография «Нина». Бакинские жандармы отправили в Тифлис сообщение, что в редакции бакинской газеты «Каспий» репортер газеты Николай Мелентьев передал колонку шрифта Авелю Енукидзе и затем еще раз передавал шрифт Енукидзе и Кецховели... К досаде жандармов, это стало известно поздно: Мелентьева уже не было в Баку.
Начальник бакинского жандармского управления Порошин обратил внимание на строку в сведениях о поднадзорном: «Участвовал в кубинском восстании» — и возмутился:
— Какое восстание? Когда? Не было в Бакинской губернии кубинского восстания!
Полковнику Порошину почтительно доложили, что речь идет о восстании на острове Куба. Полковник разъярился еще больше:
— Какой остров?! Нет в Российской империи никакого острова Куба!
Недоразумение разъяснилось, когда полковник уразумел, что остров Куба не имеет ничего общего с уездным городом Кубой и Кубинским уездом в Бакинской губернии, где в самом деле не было никакого восстания.
Мелентьеву не пришлось больше помогать бакинской типографии — его отправили под гласный надзор полиции в Вятку за участие и в новгородской и еще в одной — тамбовской — тайных типографиях.
Почти тогда же по нелепой случайности Кецховели попал в руки жандармов и был отправлен в тифлисскую Ме- техскую тюрьму.
Но типография в Баку продолжала существовать. Осенью 1902 года ее передали организационному комитету по созыву съезда партии.
Крупская писала в апреле 1903 года: ««Нина» жива, послали ей заказ на майскую брошюру, теперь на нее надо бы обратить особое внимание».
«Нина» в буквальном смысле слова ушла под землю. Типографию поместили в специально выкопанном подвале, в нанятом для этой цели доме. Устройство типографий под землей стало с той поры примером для других. По такому же принципу строилась типография в Тифлисе, в предместье Авлабар, при участии работников бакинской типографии. Наборщики бакинской «Нины» Сильвестр Тодрия 69


и Семен Енукидзе в 1905 году тоже выкопали подвал для типографии Московского комитета на Лесной улице («Кавказский магазин»).
Наверное, поэтому уже после второго съезда, когда Владимир Ильич узнал о «Нине» в подземелье, он послал дружеское письмо бакинским товарищам и просил передать привет работникам типографии — «славным кротам революции».
А на втором съезде партии в специальном докладе говорилось об издании нелегальной искровской печати в России и отмечалось все значение нелегкого труда тех, кто сумел сделать недостижимыми для врага вольные типографские станки...


ПУТЬ БОРЬБЫ, А НЕ ПРИМИРЕНИЯ!..
На просторах Оки бесновалась метель, выл ветер, бросая в лицо острые иглы снега. И все-таки в этот холодный ноябрьский день рабочие, учащаяся молодежь, врачи, учителя переходили по льду реки и направлялись к вокзалу, чтобы сказать слово прощания любимому писателю — Максиму Горькому, которого высылали в Арзамас.
Алексей Максимович с трудом пробирался в толпе к вагону, он был смущен, растроган, глубоко взволнован. А навстречу ему неслось: «Ура Максиму Горькому! Да сгинет самодержавие! Свободу слова!» Звучали песни «Марсельеза», «Дубинушка». Студент, взобравшись на возвышение, с чувством читал: «Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет буревестник...» Произносились пылкие речи.
«Искра» писала: «...Европейски знаменитого писателя, все оружие которого состояло — как справедливо выразился оратор нижегородской демонстрации — в свободном слове, самодержавное правительство высылает без суда и следствия из его родного города».
В том же номере в разделе хроники отмечался факт ареста во время проводов Горького некоего гимназиста Свердлова.
Когда газета дошла до Нижнего Новгорода, Яков Свердлов был уже на свободе. Вместо формы он надел сатиновую косоворотку, из гимназии ушел и продолжал руководить социал-демократическим кружком в Сормове. Собирались обычно у слесаря Петра Заломова.
Когда Владимир Ильич писал для тринадцатого, декабрьского номера «Искры» свою статью «Начало демон71


страций», нижегородские события он поставил рядом с Обуховской обороной. Первыми вспышками, огоньками народного возмущения и открытой борьбы назвал он эти выступления. «...Нужен сильный приток свежего воздуха, чтобы эти огоньки могли разгореться в широкое пламя!»
Лозунг «Долой самодержавие!» прозвучал еще раньше, на маевках 1901 года. Его выдвинула «Искра» в первомайской прокламации. За каждым актом произвола рабочие видели теперь главного врага — царский строй. И словно плотину прорвало — покатилась волна демонстраций, политических стачек. В Москве бурно отмечали сорокалетие со дня смерти Добролюбова. На улицах Харькова и Екате- ринослава в декабрьские дни 1901 года демонстранты кричали: «Долой самодержавие! Да здравствует свобода!»
Демонстрации входили в жизнь рабочего класса. Уже не раз и не два изведали Петербург, Москва, Киев, Екате- ринослав, что значит, когда хозяевами улиц становятся — пусть хоть ненадолго — рабочие. Так было весной 1902 года в Одессе, Полтаве, Риге, Юрьеве. В Батуме в демонстрантов стреляли. И на притихших улицах южного приморского городка под цветущими деревьями миндаля прозвучало скорбное «Вы жертвою пали...». Рабочие батумских заводов хоронили товарищей, павших в мартовской демонстрации.
* *
♦
Глеб Максимилианович и Зинаида Павловна Кржижановские приехали к Владимиру Ильичу по окончании сибирской ссылки, в октябре 1901 года.
В ленинском плане создания искровской организации давно занимал большое место его ближайший друг и соратник.
Еще в Сибири они подолгу обсуждали предстоящую работу. Владимир Ильич не раз делился с Глебом своей идеей о газете, которая поможет построить все здание революционной организации пролетариата.
— Мне, признаться, показалось на первых порах,— говорил потом Глеб Максимилианович,— что он переоценивает роль такой партийной газеты и что это происходит лишь потому, что за время ссылки ему поневоле приходилось делать односторонний нажим на литературную деятельность...
72


Но уже первый, неполный даже год существования «Искры» развеял сомнения Кржижановского. И теперь он с глубоким волнением слушал Владимира Ильича, полностью разделяя его мысли. Газета живет, вокруг нее должны сплотиться все революционные марксистские силы России.
После первомайских забастовок и демонстраций 1901 года почти в каждом социал-демократическом кружке па заводе, фабрике рабочие задавали вопрос: что делать дальше?
В пятом номере «Искры» появилась ленинская статья, которая так и называлась: «С чего начать?».
— Вот в самую точку попало, — говорил ореховский ткач Лапин, член первого кружка в Орехово-Зуеве, которым руководил Бабушкин. Ленинскую статью всей душой приняли в Иваново-Вознесенске, Москве, Киеве, Баку, Астрахани — повсюду, где искровские агенты сумели создать новые или укрепить старые кружки, комитеты РСДРП.
В статье «С чего начать?» Владимир Ильич говорил, что массы рвутся к борьбе, а у революционеров нет штаба, у революционного движения нет организаторов, руководителей, у рабочего класса нет своей революционной партии. И чтобы создать ее, надо поставить общерусскую политическую газету так, чтобы она стала не только пропагандистом и агитатором, ио и коллективным организатором всех местных партийных объединений. Сторонники газеты образуют ядро, костяк партии. Газета поможет выработать единую партийную программу, единое понимание задач и целей партии, поможет положить конец кустарничеству, идейному разброду.
Ленин резко отбивал все попытки увести рабочих с этого прямого пути.
А попыток было немало.
«Экономисты» цепко держались за свои позиции, в Петербурге даже мешали распространять «Искру» среди рабочих.
Комитеты РСДРП либо только-только возникали, либо насчитывали два-три года своей жизни. Из них к осени 1901 года первым объявил о своем признании руко водства «Искры» Орехово-Богородский комитет, создан 73


ный Бабушкиным, да «Северный союз». Остальные примеривались, колебались. Еще не все «Союзы борьбы» входили в комитеты партии. Некоторые, например тот же петербургский, относились прямо враждебно к «Искре». А кроме того, имелись и социал-демократические группы, которые упорно сопротивлялись объединению, стремились к автономии, сохранению самостоятельности. Такой позиции держался «Южный рабочий», тот самый «Юрий» — газета, издание которой так любовно готовили в Екатеринославе Бабушкин и Лалаянц еще до возвращения Ленина из Сибири. Теперь группа «Южного рабочего» претендовала на то, чтобы стать вторым центром российских социал-демократов. Были и еще группы и союзы — живая преграда сплочению партии: «Борьба», «Рабочая воля», «Жизнь» и другие. У «экономистов» в России — «Рабочая мысль», за границей — «Рабочее дело», там же — «Союз русских социал-демократов», вставлявший немало палок в колеса «Искры».
Несогласованные, разобщенные действия различных групп и союзов ослабляли рабочее движение. Нужны были отчаянные усилия искровцев, чтобы сгруппировать, сплотить штаб руководителей и организаторов.
Даже иные искровцы запутывались в «трех соснах». Так, в июле 1901 года Владимиру Ильичу пришлось в письме на десяти страницах вразумлять агентов «Искры» Цедербаума (брата Мартова), Ногина и Андропова, которые додумались до устройства районного искровского органа в России.
Каждое слово в письме Владимира Ильича било по той узости, «которая заставляет питерца забывать о Москве, москвича о Питере, киевлянина о всем, кроме Киева...»
«Это что-то невероятное!» — возмущался Владимир Ильич. Он не мог даже представить себе возвращения к старому кустарничеству.
Незадолго до приезда Кржижановских в Мюнхен Владимир Ильич разработал план русской организации «Искры» и отправил его на обсуждение товарищей в Россию. Всюду он настойчиво проводил свою мысль, что надо иметь в виду интересы не одного или другого района, а всей российской партии. Эта же ленинская мысль высказана и в переписке Надежды Константиновны с искровцами. О создании общерусской организации «Искры» ве74


лись долгие разговоры с Кржижановским. Намечались практические действия.
Кржижановские уехали в Самару, а через четыре месяца появилась на свет «Соня» — русская организация «Искры». Съезд искровцев в России проводил Глеб Максимилианович. Он умел подбирать и привлекать людей. Его жена, Зина Невзорова, и Мария Ильинична Ульянова отныне стали секретарями, членами Бюро русской организации «Искры» (Мария Ильинична находилась под гласным надзором полиции в Самаре после своего ареста в Москве в марте 1901 года по делу Московского комитета РСДРП).
Через своих представителей Бюро устанавливало связи с местными комитетами РСДРП, с искровцами в разных городах. В Саратове был Барамзин; Лепешинский — по- прежнему в Пскове. На помощь москвичам отправилась Глафира Окулова, в Киев перебрался из Самары Фридрих Ленгник. Знавший его еще по сибирской ссылке, Владимир Ильич надеялся, что он войдет в Киевский комитет РСДРП. В Одессу поехал Дмитрий Ульянов, потом его заменила Землячка, а он обосновался в Туле.
Круг русской организации «Искры» расширялся. Членом Бакинского комитета РСДРП, вскоре ставшего на искровские позиции, был Богдан Кнунянц, один из группы петербургских студентов-технологов, членов «Союза борьбы».
Александр Шлихтер из Самары в 1901 году переехал в Тулу и стал членом искровского Тульского комитета РСДРП.
Питерского рабочего Михаила Калинина, члена петербургского «Союза борьбы», после забастовок 1896 года выслали в Тифлис. Там он был арестован за участие в забастовке рабочих железнодорожных мастерских. Когда Михаила Ивановича выпустили из тифлисской тюрьмы, он переехал в Ревель, на Балтике устанавливал связи для пересылки «Искры» на пароходах, прибывающих из-за границы. Адреса пересылал через петербургских искровцев (Стасову и других).
Через Бюро русской организации «Искры» велась значительная часть переписки редакции. К лету 1902 года уже многие комитеты признали руководство «Искры».
75


* *
*
Весной 1902 года рабочие Нижнего Новгорода готовились отметить 1 Мая.
Сормовцы горячо откликнулись на призыв комитета бросить работу, выйти на улицу.
Демонстрации и забастовки в день 1 Мая 1902 года прошли во многих городах России, но пи одна не получила такого отголоска, как сормовская.
...Тысячи людей запрудили Большую улицу поселка, все было намечено заранее. Еще с февраля в кружках на специальных собраниях разрабатывали план демонстрации.
Администрация завода тоже «готовилась»: шесть рот солдат расположились на окраине поселка.
Но это не остановило сормовцев. Они высоко подняли красные знамена, на которых белой масляной краской было четко написано: «Долой самодержавие!», «Да здравствует политическая свобода!» (Кумачовые полотнища для знамен привезла накануне мать Заломова Анна Кирилловна, обмотав их вокруг себя под верхней одеждой).
В первый раз шли под такими лозунгами рабочие Сормова. Петр Заломов нес впереди демонстрантов красное знамя, слушал слитный гул шагов и ни на минуту не смолкавшие революционные песни.
Пение продолжалось перед лицом ощетинившейся штыками шеренги солдат. До последнего мгновения сопротивлялся Петр Заломов, отбивая знамя.
Были арестованы сотни людей. Среди них юноши, почти дети. Снова попал в тюрьму и любимец сормовских рабочих Яков Свердлов, в котором охранка уже угадала опасного врага самодержавия. Через несколько дней после первомайской демонстрации Горький писал Пятницкому из Арзамаса:
«В Нижнем ужасные творятся вещи! Страшные дела! Пойманы и посажены в тюрьму отвратительные преступники, политические агитаторы, числом двое, сыновья гравера Свердлова,— наконец-то! Теперь порядок восторжествует и Россия спасена! Старшему из них уже 15 лет, а младшему 13. Третий брат их — 6 годов — еще в тюрьму не посажен. Четвертый сейчас сидит у меня и хохочет, нераскаянная душа! Этот самый старший —18 лет».
76


...Пройдет месяц, и рабочая Россия прочтет в «Искре» о Заломове:
«...‘Кто из нас не преклонится перед мужеством этого человека, который один, не боясь солдатских штыков остался на своем посту!.. Выставим вновь наши требования п пропоем свои песни о свободе, и мы твердо верим, что к будущей демонстрации присоединится большая часть рабочих».
...Пройдут годы, и образ смелого знаменосца, картины нарастающего рабочего движения,— все, что подсказала художнику жизнь, станут основной тканью знаменитой повести Горького «Мать». Эта повесть, сокровище мировой литературы, всегда будет памятником героизма рабочего класса России.
Сормовская демонстрация стала прекраснейшим подтверждением слов петербургского ткача, писавшего в «Искре», что «свободы добиваться» надо в бою.
О суде над Петром Заломовым узнала вся Россия. Мужество подсудимых, их полные достоинства речи, обличавшие царизм, никого не оставили равнодушным. «Речи нижегородских рабочих» печатались в подполье как нелегальные прокламации. Печатала их и бакинская типография «Искры».
♦ *
*
Восемнадцатый номер «Искры» сообщил о выходе из печати книги Ленина «Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения». Печаталась эта работа в Штутгарте в марте 1902 года.
Владимир Ильич писал ее в Мюнхене с осени 1901 года, главные же мысли книги — план ее — он высказал еще весной, в статье «С чего начать?». Но истоки наболевших вопросов лежали еще дальше, в глубине. Они возникли в ту пору, когда у русской социал-демократии явно определились две линии в отношении к рабочему движению России.
Писал Ленин так, словно противники стояли тут, рядом, не соглашались, упорно настаивали на своем. И он спорил с ними, гневно, ожесточенно. В пылу полемики как бы говорил с ними, иронизировал, насмехался, пытался убеждать.
Столько у него накопилось против «Рабочего дела», «Рабочей мысли» — против Кричевского, Тахтарева, Мар- 77


тыпова... Он поднимался из-за стола, шагал из угла в угол по маленькой чистой комнатке — Ульяновы снимали квартиру в немецкой рабочей семье. Негромко, почти шепотом проговаривал все, что собирался писать, снова усаживался на свое место. Даже во время коротких прогулок с Надеждой Константиновной по окрестностям Мюнхена постоянно возвращался к своей работе, рассказывал, о чем пишет. И все это, как он сам говорил, до последней степени наспех — отрываемый всякими другими работами, неотложными делами «Искры».
Еще только рождалась «Искра», когда Ленин дважды решительно и резко отказался от сотрудничества с «Рабочей мыслью», которое ему настойчиво предлагали. Отказался из-за принципиального несогласия с направлением газеты. А редакция даже воспользовалась прежними товарищескими отношениями — приглашение Владимиру Ильичу посылала Апполинария Якубова — «черноземная сила» — теперь жена Тахтарева, редактора «Рабочей мысли»...
Вспоминались Ленину еще более давние споры, в феврале 1897 года. Тогда, перед отъездом в ссылку, «декабристы», как шутя называли питерские социал-демократы арестованных в декабре членов петербургского «Союза борьбы», отчаянно поспорили со своими преемниками. Владимир Ильич и его товарищи уже тогда утверждали, что «Союз борьбы» надо сделать организацией революционеров, которой подчиняются и рабочие кассы взаимной помощи, и все прочее, что «экономисты» превращали в самоцель. Но тогда почти никто еще не видел глубокого принципиального расхождения, не понимал, что, становясь на путь чисто экономической борьбы, социал-демократы скатываются к тред-юнионизму — болезни западной социал-демократии, уходят от революционного марксизма и уводят рабочих от истинного представления о своих задачах и целях, от борьбы за революционное преобразование социального и политического строя России.
— Почему мы не можем столковаться даже по основному вопросу — о роли социал-демократии по отношению к стихийному массовому движению? — спрашивал Владимир Ильич у своих противников. Он задал этот вопрос и в предисловии к «Что делать?».
Недаром Мартынов, которому так досталось на страницах ленинской книги (особенно за статью в десятом номере 78


«Рабочего дела»), долго не мог опомниться. В ответ на вопросы своих единомышленников, почему он молчит, не отвечает столько времени Ленину, он отмалчивался. Многим пришлось обдумывать каждое ленинское слово в книге. Чем дальше, тем больше оба направления в русской социал-демократии говорили на разных языках, и «договориться» становилось немыслимым.
— Я решил сделать попытку «объясниться»,— объявил Ленин. И он действительно «объяснился» в книге по таким наболевшим вопросам, как отношение социал-демократов к стихийному движению, к характеру и содержанию политической агитации, к созданию организации революционеров...
Какой нужной, необходимой оказалась книга!
Вот наконец она написана, напечатана, ушла в нелегальных транспортах в Россию. Сильвин и Радченко развезли ее по крупнейшим социал-демократическим организациям.
Началась долгая и славная жизнь ленинской работы. О ней спорили даже в самой редакции «Искры»: Плеханов критиковал некоторые положения, но об этих разногласиях никто не узнал — они не вышли за пределы узкого круга самих редакторов. Что называется с пеной у рта спорили «экономисты», всячески избегая малейшего упоминания о ленинской работе, даже стараясь ее, как и «Искру», не допускать на фабрики и заводы. А Владимир Ильич с нетерпением ждал откликов, безмерно радовался сообщению Радченко о беседе с рабочими, просил, чтобы они писали — хотя бы не для печати, а так, для мыслей, для связи друг с другом, взаимного понимания.
И отклики пошли. Радченко писал, что пользуется книгой, как «ленинским плугом», который прекрасно «сдирает кору рутины», уничтожает с корнем «плевелы, посеянные «Рабочим делом»»...
Те, кто колебались еще или не разобрались в позициях «экономистов» и «Искры», решительно делали выбор в присоединялись к искровцам. Московский комитет прислал в редакцию просьбу передать Ленину благодарность за книгу. Ленин ответил московским товарищам: «...это воспринято только в том смысле, что в этой книге вы нашли ответы па ваши собственные вопросы...»
Многих повела ленинская книга вперед, мечта поколений революционеров приобретала реальные очертания.
79


Страстно мечтал Владимир Ильич, чтобы «...выдвинулись бы из наших революционеров социал-демократические Желябовы, из наших рабочих русские Бебели», чтобы сила идей революционного марксизма помогла бы поднять «весь народ на расправу с позором и проклятьем России».
* *
*
Редакция «Искры», получая тревожные сообщения из Питера, направляла на помощь лучшие силы. Еще в декабре 1901 года поехал туда Иван Иванович Радченко. В то время связь сторонников «Искры» с редакцией была прервана.
Когда Кржижановские уезжали от Ленина с планом создания русской организации «Искры», Владимир Ильич просил их непременно связаться с посланным ранее в Петербург Ногиным. Но встреча не состоялась. Ногин и другие петербургские искровцы были арестованы. Едва удалось восстановить некоторые связи, последовал новый большой провал: в феврале 1902 года арестовали девяносто три человека. Раскол среди столичных социал-демократов продолжался, отчаянно вредил делу.
Правда, после выхода работы «Что делать?» несколько членов петербургского комитета порвали с «Союзом борьбы», перешли на сторону «Искры». Посланную в «Рабочее дело» рукопись комитет снабдил примечанием: «Смотри прекрасную книгу Ленина». «Рабочее дело», разумеется, воспротивилось. Но комитет твердо заявил, что признает ленинскую книгу прекрасной, а свою прежнюю деятельность «никуда не годной», и в конце июля пошел па объединение с «Союзом борьбы» — вместе они выступили с заявлением о своем согласии с теоретическими, тактическими и организационными принципами «Искры». Казалось бы, победа! Но уже в августе Крупская сообщала Радченко, что «Рабочее дело» («Роберт») «хвалится... будто они... вышибут сделавших эти шаги».
Радченко более не мог оставаться в Петербурге, надо было начинать объезд искровских организаций в России для создания организационного комитета по созыву второго съезда. В начале сентября на собрании объединившихся «Союза борьбы» и группы «Искры» снова возобла-
8)


Первый номер ленинской «Искры»


Подпольная типография ленинской «Искры» в Баку


дали «экономисты». Особенно резко выступал против искровцев «экономист» Токарев («Вышибало») — тот, который еще в 1897 году воевал против «стариков», а в 1901-м гасил революционный порыв обуховцев. Сейчас он упорно «вышибал» искровцев изо всех организаций.
Осенью 1902 года в Лондон, где тогда находилась редакция «Искры», приехал Иван Васильевич Бабушкин, бежавший из екатеринославской тюрьмы.
Несказанно рады были Владимир Ильич и Надежда Константиновна приезду своего бывшего «ученика».
Теперь это был опытный, закаленный революционер, именно такой, каким представлял себе Ленин каждого руководителя пролетарской партии.
Вместе с Владимиром Ильичем они бродили и ездили по городу. Иван Васильевич много любопытного увидел, знакомясь с чужими обычаями и нравами.
В эти дни многое узнал он о планах и замыслах Владимира Ильича.
По совету Ленина Бабушкин, на которого возлагались большие надежды, выехал в столицу России на помощь петербургским агентам «Искры» Стасовой и Краснухе.
По приезде в Петербург Бабушкин отправился прямо к рабочим, были среди них и друзья по заводу — семянни- ковцы.
Снова под ногами его хлюпали доски мостков вдоль Шлиссельбургского тракта, утром будили заводские гудки. Ходил он повсюду, не зашел только к своей родной матери — пусть лучше не знает об этом его приезде,—неровен час: выследят шпики!
Вскоре Бабушкину стало ясно, что положение в Петербурге мало изменилось с тех пор, как в мае 1901 года поступило в «Искру» письмо ткача, который жаловался на отсутствие революционной литературы.
— Подумайте, «Искру», свою газету, тысячи петербургских рабочих ни разу не видели, совсем! — возмущался Бабушкин, ругая новых и старых знакомых.
— На копейки разменялись! — упрекал он ткачей с фабрик Торнтона и Максвеля.— В 1896 году тридцатитысячную стачку провели, добились закона об ограничении рабочего дня, а теперь боитесь продолжать, боитесь требовать восьмичасовой рабочий день. Мы, мол, серые, темные, нечего нам в политику соваться, пусть ее либералы творят... Тьфу!
6 Александра Аренштейн
81


Обуховцам напоминал о* Василии Яковлеве и его сестре Марфуше-«скипидарнице»:
— Что, с девятьсот первого дух поостыл? Кидать камни в полицейских могли, а в своем рабочем комитете добиваться правды не можете? Боитесь?
Из Лондона от Ленина шли письма, одно за другим. Он требовал от искровцев объяснения: почему «вышиба- ловцы» берут верх, почему рабочие не протестуют?.. Он считал всякое примирительство с «вышибаловцами» не только архиглупым, но и позорным. «Пока у вас есть Богдан, нельзя и на безлюдье жаловаться (подмога послана)».
Вот она, высокая ленинская оценка значения профессионального революционера. Один человек — и уже нельзя жаловаться на безлюдье. Подмога послана!
Как старался Владимир Ильич уберечь эту «подмогу» от провала! Бабушкин получил новую партийную кличку— «Новицкая». Перед его выездом Ленин предупреждал питерских искровцев: «Подыщите заранее квартиру для укрывания одного лица... Старайтесь особенно заметать следы его сношений со старыми членами (Цапля и проч.), которые, наверное, на примете».
Самому Ивану Васильевичу Ленин писал: «Смотрите, обязательно исчезайте при первом признаке шпионства за Вами».
Зная, что в паспорте, которым снабдили Бабушкина в Лондоне, имеется ошибка, Крупская просила товарищей из Киева выслать скорее в Петербург «хороший носовой платок» (т. е. паспорт).
«Послан ли дубликат Богдану,— повторяла она,— на нем теперь там все держится, и если он погибнет из-за документа — прямо позор!»
Но не из-за паспорта «погиб» «Богдан» — «Новицкая».
Слишком резко ощутился поворот в настроениях петербургских рабочих, слишком явно оживилась революционная пропаганда на заводах, чтобы столичные жандармы не почувствовали этого. Январские письма Ленина не дошли до адресата.
...Иван Васильевич еще до отъезда из Лондона выписал в Петербург жену с маленькой дочкой, которую он еще не видел (ребенок родился, когда он сидел в екатерино- славской тюрьме). В январе Бабушкин решил отпраздновать свое тридцатилетие. Как раз ко дню рождения приехал из Баку старый друг Василий Андреевич Шелгунов, 82


привез литературу, изданную бакинской типографией («Нина» вновь жила, уже в своем подземелье, и «работала вовсю», как писала Надежда Константиновна Крупская).
* *
*
...Не могли знать тогда ни Шелгунов, ни Бабушкин, что в том же январе 1903 года в тифлисской тюрьме — Ме- техе — сошлись ненадолго вновь пути Кецховели и Курна- товского. Не мог знать и Бабушкин, что через три года — тоже в январе — встретится он сам с Курнатовским в далекой Чите, под знаменами первой русской революции, а в 1906 году разойдутся они навеки. На долю Курнатов- ского достанутся «поезд смерти», тяжкие годы эмиграции, полная глухота и печальная смерть на госпитальной койке в Париже... .Лишь последние дни его будут скрашены близостью, заботой Ленина. А Бабушкин... Под выстрелами карателей упадет он на мерзлую сибирскую землю у берега Байкала — солдат революции, взятый с оружием в руках и назвавшийся «неизвестным». И только через четыре года из ленинского некролога узнают жена, друзья и товарищи, что погиб в Сибири искровец-большевик, «гордость партии» Иван Бабушкин...
Но это все было впереди. В тот день, когда Ивану Васильевичу исполнилось тридцать лет, ни он, ни Василий Андреевич Шелгунов, радуясь свиданию, не думали, что для них это последняя встреча.
Забрали их всех вместе с годовалой Лидой. Через несколько месяцев девочка заболела и умерла в тюремной больнице. Жену выслали под надэор полиции в Полтаву. Бабушкин узнал о несчастье уже в пути в верхоянскую ссылку. Шелгунов же, который приехал в Петербург ле- чйть глаза, из-за ареста не смог лечиться и ослеп.
* *
*
За Лепешинским охранка следила со времени его переезда в Псков. Осенью 1902 года за ним по пятам следовали даже два выписанные из Петербурга филера. Не меньшим «вниманием» пользовался у жандармов Иван Иванович Радченко.
И все же приезд к Лепешинскому делегатов конференции, подготовленной русской организацией «Искры», жан6*
83


дармы прозевали. Конференция проходила в начале ноября 1902 года и выбрала состав организационного комитета по созыву второго съезда партии.
Делегаты успели даже разъехаться. Цели и смысл кон-' ференции остались скрытыми от охранки, хотя на другой день был арестован Лепешинский, а вскоре после него — Радченко и Краснуха. Из семи членов ОК уцелело четверо.
Но что мог дать жандармам подобный арест? За два года существования ленинской газеты самый невежественный жандарм, в самом глухом углу России, не мог не знать, что значит арестовать ее приверженца.
— Искровец? Бесполезно! Ничего от него не добьешься. Будет молчать, хоть режь его... Будет настаивать на своих требованиях, вплоть до голодовки...
Профессиональный революционер принимал провал и арест как неприятное, но естественное событие. Входя в тюремную камеру, он сразу же начинал «устраиваться»: заботился об установлении связи — переписке, перестукивании, требовал доставить в камеру книги для занятий, намечал себе план серьезной учебы.
Лепешинского отвезли в Петропавловскую крепость — там условия были посуровее.
...Трубецкой бастион. Каменные степы шириной около двух аршин, крохотное окно, затенецное высокой крепостной стеной. Дневной свет зимой проникает в камеру не более чем на час. Поместят узника меж двух пустых камер, стучи не стучи — бесполезно. Книги для чтения? — Евангелие. Письменные принадлежности? — Доска с грифелем, и то, если заслужите! Заговорить с надзирателем, входящим в камеру обязательно в сопровождении жандарма? — Разговаривать не полагается!
И тянутся бесконечно длинные, пустые дни: утром кипяток, потом обед, ужин. Выдают лишь две свечи — они должны гореть всю ночь. Только раз в день приносят собственную одежду взамен грубой тюремной хламиды и на 15 минут выводят гулять на крохотный дворик — словно дно колодца среди замкнутого кольца стен.
Протестовать? Объявить голодовку? Кто узнает об этом!? Только два раза в неделю на полчаса можно получить бумагу, чернила, перо с условием — в письме ни звука о своей жизни, ни малейшей жалобы или резкости по адресу тюремщиков. Иначе письмо конфискуется.
84


Человек может расстроить зрение, нервы, получить чахотку, сойти с ума...
Неожиданное вмешательство Ольги Борисовны Лепешинской привело «дело» ее мужа к сравнительно благополучному окончанию.
Узнав, что его отправили в Петропавловку, она помчалась в департамент полиции, прорвалась прямо к директору, невзирая на запреты дежурного пристава. В кабинете как раз находился харьковский губернатор, на которого недавно произвели покушение. При виде влетевшей в комнату взбудораженной женщины оба вскочили перепуганные, ожидая, что вот-вот взорвется бомба.
Убедившись, что тревога ложная, директор обещал, что переведет Лепешинского обратно на Шпалерную, в дом предварительного заключения (что вскоре и было сделано) .
Приговоренный вновь к'далекой северной ссылке, Лепешинский бежал, едва добравшись до Минусинска, за границу, но попал в Женеву уже после второго съезда...
♦ ♦
*
Глеба Максимилиановича Кржижановского надолго вывели из строя болезнь и операция.
Как нарочно, это произошло в то время, когда Владимир Ильич настоятельно советовал отложить все: предстояла самая горячая работа^ по созыву второго съезда. Больно было Кржижановскому сознавать свое бессилие. Каждый работник «Искры» был сейчас дороже самого дорогого. Письма в Бюро русской организации «Искры» требовали ответа на десятки нерешенных вопросов: смена адресов, неизвестность судеб товарищей, провалы, аресты, нарушение связей, сообщения о побегах, денежные затруднения, путаница в шифрах...
Под высоким берегом, близ дома, текла могучая русская река, горячо любимая с детства. Глеб Максимилианович писал сонеты:
...Волжанину не оторваться от ласки волжских берегов. И к ним всю жизнь он будет рваться, родных небес незаменим нам кров.
Еще в юности, плавая на лодке по Волге, вынашивал Глеб идею постройки мощной гидроэлектростанции в 85


Самарской излучине. Он даже подыскивал подходящее место для установления створов, хотя заведомо знал, что не сыскать в царской России капиталиста, который решился бы на подобное строительство.
Вспоминал он и другого речного богатыря. Это было в Сибири незадолго до окончания срока ссылки. Вместе с Владимиром Ильичем они отправились на прогулку по берегу Енисея. Луна поднялась высоко и освещала бескрайнюю ширь закованной в лед реки и покрытых снегом берегов. Владимир Ильич делился своими планами создания общерусской политической газеты, рисовал картину будущего. Тогда подобная картина казалась Кржижановскому не менее далекой, чем сооружение гидроэлектростанции или... полет человека в космические дали...
Но вот газета уже создана! Приближается и момент создания в России партии революционного пролетариата... Быть может, и революция, и социализм тоже дело не такого уж далекого будущего?
Великая задача требует великих жертв!
...В борьбе за новый мир нам жертв не избежать!
Кто не проникнут мыслью этой, Товарищем того нельзя назвать.
. Ты говорил: в страде наш мир родится, Тот не борец, кто мук борьбы страшится!
...Придет когда-нибудь день: седой академик, создатель плана электрификации Страны Советов, перелистает странички искровской переписки — старые, с трудом великим сохраненные для истории, далеко не все уцелевшие письма редакции и русской организации «Искры». Перелистает, вспомнит строчки собственных стихов, вспомнит, как «беспощадное время разоблачило розовые идиллии юности одних, но одновременно закаливало волю других, закаливало в борьбе с тысячами препятствий, стоявших на пути». Посмотрит на эти страницы старый большевик, коммунист и скажет молодым — берегите выпестованную Ильичем партию...
Летом 1902 года в «Искре» напечатали проект Программы партии.
За строками Программы не были видны следы боев, с которыми она проходила внутри редакции «Искры». Мало 86


кто знал, сколько пришлось Ленину вести споров с Плехановым, Аксельродом, сколько преодолено было разногласий. В жестоких спорах отстоял Ленин идею гегемонии пролетариата, пролетарский характер партии и руководящую роль ее в рабочем движении.
Мартов писал ему в Лондон из Цюриха:
«По отношению к программе Плеханов был очень «добр», и, надеюсь, ты признаешь, что теперь она... очень и очень близко подошла к твоим желаниям».
Ленинские идеи легли в основу Программы.
Российский пролетариат шел к съезду своей партии с ясной идейной основой.
Потребность в объединении, прекращении действий разрозненных групп и преодолении кустарничества нарастала. Один за другим местные комитеты РСДРП становились на искровские позиции. Социал-демократические комитеты центра России, Поволжья, Юга, Сибири — тридцать один комитет — к началу 1903 года признали «Искру» своим руководящим органом.
«Объединение не за горами,— делилась Надежда Константиновна радостью с давним другом Лидией Книпович,— только надо, чтобы оно было не фиктивное. Вот тогда-то на нашей улице будет праздник!»
Организационный комитет по созыву второго съезда окончательно сформировался только в конце 1902 года, па той самой конференции в Пскове, после которой были арестованы трое его членов (Лепешинский, Краснуха и Радченко). В одном из писем Стасовой Ленин советовал ввести в ОК «Богдана», «Он этого вполне заслуживает». Но к моменту получения письма Бабушкин уже сидел в тюрьме.
В переписке организационный комитет называли по- разному: ОК, «Ольга», «Ольга Константиновна». Когда шла речь о передаче бакинской типографии в распоряжение ОК, Крупская писала: «Лучшая подруга для Нины — Ольга Константиновна, она человек опытный, даст нужные указания, поможет деньгами и проч. Нину всецело поручаем ей».
Среди литературы, привезенной Шелгуновым в январе 1903 года из Баку в Петербург — он успел ее раздать по назначению до ареста,— имелось и напечатанное
87


«Ниной» «Извещение» об образовании организационного комитета.
К тому времени, когда комитет начал действовать уже в полную силу — готовить выборы делегатов на съезд, картина состояния социал-демократической работы в России была довольно ясной. Как резко отличалось начало 1903 года от тех февральских дней 1900 года, когда Лалаянц приезжал в Москву приглашать Ульянова участвовать в предполагаемом съезде партии! (Теперь это признавал и сам Лалаянц, который после ареста п ссылки успел бежать за границу.)
Около трех лет понадобилось, чтобы «тесная кучка» превратилась в сеть крепких искровских организаций.
Верные агенты «Искры» были связаны с крупнейшими социал-демократическими организациями России, участвовали в их создании, как Бабушкин в Орехово-Богородском комитете. Жили одной жизнью с ними Бауман в Москве, Кнунянц и вся искровская группа Леонида Красина в Баку, Гусев — в Донском комитете, Куделли и Дмитрий Ульянов — в Тульском комитете, Землячка — в Одессе, Ленгник — в приволжских городах, затем в Киеве...
Не разрозненные кружки и группки, а организованный пролетариат, возглавляемый комитетами искровского направления, шел ко второму съезду партии.
Избранный «Искрой» путь борьбы (a jje примирения!) вел к победе.


...ВОЗГОРЕЛОСЬ ПЛАМЯ1
Все лето и осень 1902 года продолжалось, нарастая, брожение в среде рабочих.
Взрыв произошел в ноябре. В Ростовских железнодорожных мастерских началась обычная экономическая стачка и вдруг вспыхнула ярким светом, еще не виданным в России. Выступление железнодорожников поддержали другие рабочие. Донской комитет РСДРП — искровцы Гусев и его товарищи — долго и старательно готовился, подбирал организаторов, издавал прокламации. Требования ростовчан поддержали в Новочеркасске, Краснодаре... Забастовка стала всеобщей.
Целую неделю на митинги собирались до тридцати тысяч человек. Толпы рабочих свободно ходили по улицам со знаменами и песнями, располагались на площадях, на берегу Дона и жадно слушали — впервые в жизни — свободное слово социал-демократов. Листовки Донского комитета моментально расхватывались. «Пусть пожар, вспыхнувший на Дону, разгорится грозным пламенем... Долой самодержавие! Да здравствует грядущая революция!» —эти призывы Донского комитета переходили из уст в уста. Прокламацию «К гражданам всей России» перепечатывали несчетное количество раз все нелегальные типографии. Захваченные общим порывом, бастующие, не дрогнув, встречали брошенные на них войска — мчащуюся на людей сплошную казачью лаву, мерно шагающие солдатские полки. Чтобы подавить забастовку, царские власти вызвали войска из других городов.
...После 1902 года произошло множество событий огромных, грандиозных по масштабам, действиям, героизму, историческому значению. Ведь все еще было впереди: и демонстрации с миллионами участников, и забастовки, 89


охватывающие всю страну, и сражения на баррикадах, и штурм Зимнего... В сиянии их как бы растворяется, меркнет свет сормовской демонстрации или ростовской стачки — так в дневном голубом небе не увидишь звезд. Но тем не менее они никогда не перестают излучать свой далекий свет...
Сормовская демонстрация вдохновила Максима Горького на создание повести «Мать». Ростовские события через много лет отразились в одном из первых революционных фильмов молодой советской кинематографии. В 1924 году обошел все экраны мира фильм Сергея Эйзенштейна «Стачка». Со страстью бойца воскресил он подвиг рабочего класса России. Ведь не впервые рабочих хлестали жесткими струями из пожарных брандспойтов, казачьими нагайками. Не впервые шли на них солдаты со штыками наперевес... Но в первый раз против врага стояла организованная сила! Люди не разбегались, а принимали грудью, пусть неравный, бой. Падали, подымались, снова падали и вновь вставали... Сила искусства художника сохранила величие победы в самом поражении — и (даже в немом фильме) донесла из давно прошедших времен гул борьбы, шелест старых знамен...
За стачкой последовала грандиозная политическая манифестация на улицах Ростова в марте 1903 года. В Златоусте произошло форменное сражение рабочих с полицией. Открытые выступления начались в ряде крупнейших городов.
Как не похожи были маевки 1903 года на первомайские выступления рабочих России в 1901 году! Только в Баку по самому центру торжественно прошло свыше десяти тысяч участников первомайской демонстрации, невзирая на выстрелы, на конную жандармерию и казаков, врезавшихся в толпу...
Почти не было города, крупного промышленного центра, где бы 1 Мая не звучала «Марсельеза», не выступили рабочие под лозунгами социал-демократов.
15 июля, за два дня до открытия второго съезда партии, началась всеобщая стачка в Баку.
За последний год в городе нефтяников то и дело возникали забастовки на заводах и промыслах. К этому почти привыкли и предприниматели, и рабочие. В одних случаях 90


хозяева шли на частичные уступки, в других — увольняли зачинщиков, а остальные покорялись.
Но чтобы сразу остановилась работа повсюду, на всех промыслах, заводах, во всем городе, даже в пекарнях и парикмахерских! Такого еще не бывало в Баку.
Бакинский комитет РСДРП тоже «привык» выводить рабочих на демонстрации — не так уж много времени прошло после недавнего шествия десяти тысяч в честь 1 Мая.
Но пятьдесят тысяч! Столько не уволить, не заменить, да, пожалуй, и не разогнать...
Забастовщики на промыслах перерезали телефонные провода, ведущие к городу, и ушли к Волчьим воротам. Собирались на митинг со всех сторон. С вершины холма это движение выглядело устьем реки, вливающейся бесчисленными ручьями в море. Шли рядом русские, татары, грузины, армяне. Шли украинцы, осетины, абхазцы, персы. Всех обожгло до черноты бакинское солнце, только глаза да зубы сверкали на смуглых лицах. Всех объединяло радостное чувство небывалого единения, братской близости, незнакомое дотоле сознание своей силы.
И наверное, самыми счастливыми были бакинские социал-демократы. Не все они участвовали в демонстрации. Не мог шагать в ее рядах главный инженер электростанции Красин. Не выходили из своего душного подвала наборщики типографии «Нина». Стены Метеха в Тифлисе крепко держали Кецховели. Но они по праву ощущали в этой грандиозной стачке свою долю участия, долю «Искры», чье слово подымало людей.
Бакинцы начали. Волна забастовок покатилась по всему югу. В Киеве десять дней длилась всеобщая стачка, бастовали трамвайщики, булочники, ремесленники, табачники, решительно все рабочие города, речного порта, строители, телеграфисты. Во время заседаний второго съезда «Искра» получила корреспонденцию о бакинской стачке. Очевидец и участник, торжествующий, возбужденный, сумев сократить обычно долгий путь искровской почты, со всей страстью описывал, что происходило в Баку: «...бастуют рабочие, мастеровые, служащие караульщики, дворники и даже городовые... Стоят все нефтяные промыслы, шестой день не выходят газеты, сапоги негде почистить, постройки домов приостановлены, конки в городе нет... Ах, если бы Россия (центры Петербург и Москва) готова была — хоть сейчас на штурм иди!.. 400—500 человек, окружив моло91


дого парня, жадно слушают речь своего оратора, которому, может быть, приходится в первый раз говорить. Да, творится нечто знаменательное, то, что называется предвестием революции!»
* ♦
*
...Второй съезд партии!
Всего лишь пять лет назад на окраине Минска, в маленьком невзрачном домике, собрались на первый съезд РСДРП девять делегатов от четырех «Союзов борьбы», «Бунда», группы «Рабочей газеты».
Сорок три делегата второго съезда представляли двадцать шесть социал-демократических комитетов.
За ними стояли тысячи рабочих, ощутивших силу революционной организации... Только тот, кто знал царскую Россию тех времен, понимал, что это значило тогда!
...Быть может, доведется им, искровцам, профессиональным революционерам, участвовать в съездах партии и более многолюдных. Будут тогда они представлять не сотни, а десятки сотен, даже миллионы членов партии, будут собираться не в домишках, не в мучных и прочих складах, а в специально — дойдет и до этого! — построенных Дворцах съездов...
Но как дорого было их сердцам и скромное помещение старого склада и самый факт созыва этого съезда Российской социал-демократической рабочей партии.
Как ждали его искровцы! Как мечтал о нем Ленин!
...Партийный съезд! Есть ли что-либо выше для члена партии?! Пусть ты не делегат, не гость, пусть даже находишься вдали от города, от страны, где происходит съезд твоей партии. Все равно это твое дело, твоя судьба, твои победы и поражения, радости и горести — твоя жизнь! Так всегда относился к партийным съездам Ленин. Здесь все должно быть высказано, выявлено, все личное — отброшено, должны открыться все души. Никто не смеет держать камень за пазухой, прятаться, умалчивать. Съезд — это высшая инстанция партии. Его решения святы и нерушимы...
Как много дал год непрерывной борьбы! Год непрестанного труда «Искры», ставшей настоящей народной газетой, получившей признание не только рабочих, но и других 92


слоев населения, пришедшей лучом света в темную, забитую деревню. Этот год принес ростовскую и бакинскую стачки — прообраз будущих всероссийских стачек пролетариата, подымающих за собой всех трудящихся. Недаром в списках вопросов, которые надо было осветить в докладах местных комитетов второму съезду, Ленин специально ставил вопросы: работа в крестьянстве? Связи в учебных заведениях, в чиновничьем мире? Среди почтово-телеграфных и железнодорожных служащих? Среди служащих полиции, духовенства?
Широки пройденные дороги. Еще шире те, по которым предстоит идти.
* ♦
*
О втором съезде партии написано очень много.
О нем писали сразу по горячим следам, чуть ли не на другой день. Писали, когда партия была в подполье и когда она победила. Писали участники и исследователи, друзья и враги, современники и потомки.
Пишут сейчас и будут писать позднее. Быть может, в большом полотне исторического романа развернется полная картина человеческих судеб, страстей, столкновений, битв на этом съезде.
А все потому, что значение его неизмеримо велико для самой партии, для рабочего класса, для современников и грядущих поколений, для всего мира.
Съезд должен был положить конец кустарничеству, кружковщине, утвердить первую Программу партии, партийный Устав, решить все организационные и многочисленные тактические вопросы, выбрать и утвердить Центральный Комитет, центральный орган... То есть создать «действительную», как говорил Ленин, партию на тех началах, которые выработала «Искра».
На съезде были представлены российские комитеты РСДРП, группа «Освобождение труда», «Искра», «Южный рабочий», упорно претендовавший на то, чтобы стать самостоятельным популярным органом партии в России; «Бунд», настаивавший на автономии, самостоятельном представительстве интересов еврейского пролетариата. На съезде были и «экономисты», российские и заграничные.
Плечом к плечу в сражениях на съезде стали рядом с Лениным его верные товарищи — последовательные 93


искровцы, будущие большевики. Они горячо защищали идейные, тактические и организационные принципы, которые отстаивала «Искра». Недаром Ленин называл их «твердыми искровцами». Это были Николай Бауман — ясноглазый «Грач», делегат Москвы; молодой рабочий делегат Петербурга Александр Щотман — участник Обуховской обороны, такой же спокойный, уверенный, искренний и твердый, как любимый Лениным Бабушкин; Сергей Гусев — организатор Ростовской стачки, член Донского комитета, им же и посланный на съезд, в недавнем прошлом петербургский студент-технолог, член петербургского «Союза борьбы». Это его чудесным голосом заслушивались Владимир Ильич и все делегаты съезда. Это для него с шестнадцати лет «марксизм, как молния в ночи, осветил все окружающее...» Саратовский комитет на съезде представлял Мартын Лядов. Он в начале девяностых годов участвовал в создании «Московского рабочего союза» — первой марксистской организации в Москве. Делегатом Одессы была Розалия Землячка, суровая, несмотря на свою молодость, «тетя Аня». Брата Владимира Ильича — Дмитрия Ульянова, «Юношу», послала Тульская организация; Богдана Кнунянца — Бакинская.
Все они твердо и безоговорочно поддерживали Ленина. И в конечном счете, когда на съезде произошел раскол и голоса делегатов разделились, они стали большевиками. Отныне — и на всю жизнь!
Невиданный героизм проявили искровцы до съезда, чтобы сделать возможным его созыв, во время съезда и после него, проводя решения съезда в жизнь.
...Закончился второй съезд партии.
Через день по его окончании в далеком Тифлисе предательский выстрел поразил через окно тюремной камеры сердце Ладо Кецховели. И почти одновременно с листовкой, посвященной памяти своего создателя, «отца Нины», бакинская подпольная типография приступила к печатанию «Извещения о втором съезде РСДРП».
На юге России продолжались массовые стачки. И это было победой искровцев, теперь большевиков...
Возвратились в Россию делегаты, пошло по стране большевистское слово и ... начались новые бои — с меньшевиками.
94


Узнали о результатах съезда и немедленно объявили себя большевиками Бабушкин и Курнатовский, которые шли по этапам к месту ссылок. Их путь освещали отблески пожаров крестьянских восстаний, с ними шли сотни рабочих, высланных за участие в летних забастовках... И во время коротких привалов и ночевок в этапных тюрьмах Курнатовский при свете огарка свечи писал,— увы, не дошедшую до товарищей — брошюру «1903-й революционный год».
...Закончился съезд партии!
Впереди, словно в тумане перед рассветом, как очертания неведомого, но реального здания, вставала Революция!
В рабочих казармах, крестьянских избах, землянках шахтеров, саклях горцев, под Москвой, Вяткой, Архангельском, в Петербурге, Ереване, на Дальнем Востоке, в Латвии, в Сибири подрастало будущее Революции. Качались в зыбках, колыбелях ровесники съезда. Бегали босоногие, подчас голодные, но веселые и крепкие ребята — сыновья и дочери шахтеров, плотников, металлистов, ткачей. Они не знали еще в свои восемь-девять лет ни о партии, ни о собственной судьбе. Собирали ягоды, купались в речке, пока не обрывалось детство и не надо было зарабатывать свой хлеб учеником на фабрике или заводе, батраком у кулака, коногоном в шахте.
Как трудно было представить в дни второго съезда, что этим-то малышам суждено принять великое наследство — стать свободными гражданами социалистического мира, строителями коммунистического общества не в мечтах, а наяву!
Любой из них — любой! — сможет овладеть всем богатством знаний, которое выработало человечество, сам будет создавать новые сокровища, поднимется на такие высоты науки и культуры, которые тогда могли только присниться, да и то в самом смелом сне... Любому из них — любому! — откроются широко все двери — были бы только знания да воля идти трудными дорогами к сияющим вершинам коммунизма!
Рассветом начинается день. Юностью — сознательная жизць. Из искры возгорается пламя.
Юность партии окончилась. Борьба продолжалась..,
Москва 1962—1963


СОДЕРЖАНИЕ
Из «Искры»... 3
На российских просторах 15
Ее рождение 28
«Чемоданщики» 35
Бурная весна 43
«Кроты революции» 56
Путь борьбы, а не примирения!.. 71
...Возгорелось пламя! 89
Аренштейн Александра Иосифовна
ЮНОСТЬ ПАРТИИ. Рассказ о том, как создавалась и распространялась ленинская «Искра». М., Политиздат, 1964.
96 с. ЗКП1-2
Редактор Н. Мазэ
Художник В. Быковский Художественный редактор С. Сергеев Техническйй редактор А. Данилина
Сдано в набор 10 марта 1964 г. Подписано в печать 18 ап¬
реля 1964 г. Формат 84 X 1О8'/з2. Физ. печ. л. 3 4- иллюстрации '/< л. Условн. печ. л. 5,33. Учетно-изд. л. 4,94. Тираж 80 тыс экз. А 01080. Заказ № 2099. Цена 13 коп.
Работа объявлена в Т. п. 1963 г., № 39. Политиздат, Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Типография «Красный пролетарий» Политиздата. Москва, Краснопролетарская, 16.