Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Всемірная библіотека
Собранія сочиненій знаменитыхъ
русскихъ и иностранныхъ писателей.
Въ эту серію входятъ слѣдующія
собранія сочиненій:
I серія.
Л. В. Амфитеатрова, подъ наблюденіемъ автора;
Л. Н. Андреева, съ вступительной статьей проф. Л. ЛГ. Рейснера;
Ѳ. М. Достоевскаго, съ многочисл. приложеніями; -
В. Г. Тана, подъ наблюденіемъ автора;
Г. А. Мачтета, подъ редакціей Д. /Г. Сильчевскаго;
В. В. Муйжеля, подъ наблюденіемъ автора;
Д. Я. Аизмана, подъ наблюденіемъ автора;
6. А. Лазаревскаго, подъ наблюденіемъ автора;
Ольги Шапиръ, подъ наблюденіемъ автора:
Шолома Аша, подъ наблюденіемъ автора.
II серія.	/
С. Т. Аксакова, подъ редакціей А. Г. Горнфеяьда:
Н. В. Гоголя, подъ редакціей В. В. Каллаша;
Н. А. Добролюбова, подъ' редакціей В. II. Кранихфельда;
А. В. Кольцова, подъ редакціей Арс. Не. Введенскаго;
И. А. Крылова, подъ редакціей В. В. Каллаша;
А. И. Левитова, со вступ. статьей А. А. Измайлова;
М. Ю. Лермонтова, подъ ред. Арс. И. Введенскаго;
С. В. Максимова, со вступ. статьей И. В. Быкова;
П. М. Невѣжина, подъ наблюденіемъ автора;
И. С. Никитина, подъ ред. А Г. Ѳо.чина и ІО. II. Эйхе^вальда;
А. Н. Островскаго, подъ ред. М. II. Писарева;
Н. Г. Помяловскаго, съ біограф. очерк. И. А. Благовѣщенскаго,
А. А. Потѣхина, подъ наблюденіемъ автора;
А. С. Пушкина, подъ редакціей II О. Морозова и В. В. Каллаша;
Н. Я. Соловьева, съ портретомъ автора.
Ш серія.
Чарльза Диккенса, со вступ. статьей Д. II. Сильчевскаго;
Элизы Оржешко, подъ ред. С. С. Зелинскаго;
Георга Брандеса, съ предисловіемъ Л В. Лучицкой;
Гюи де Мопасана, съ критико-біографич. очерк. 3. А. Венгеровой;
Эдгара По, съ критико-біографич. очеркомъ М. А. Энгельгардта;
Эмиля Зола, йодъ редакц. и со вступ. статьями Ѳ. Д. Батюшкова а
Е. В. Дип'скова.
=□□= и-—
С.-Петербургъ.
Книгоиздательское Товарищество .Просвѣщеніе",
Забалканскій проси., соб. д. № 75.
ніе со
А. В. АМФИТЕАТРОВА.
Томъ третій.
Отравленная совѣсть^
О	Г&/ ѵ’ -
г»	/Л/име>«\\
Романъ.	|</ ей.
>	ѴЛЕЖ'.
- а-------	\С.С.С.!э</.
Въ странѣ любви.
•0?'г9й«	Повѣсть.
 Ии - ..	«ѵ
=0вв=
С.-Петербургъ.
Типо-литографія Товарищества „Просвѣщеніе*,
Забалканскій просп., с. д. № 75.
1911.
Бумага безъ примѣси древесной массы.
Отъ автора.
Романъ „Отравленная совѣсть", моя первая
беллетристическая работа, въ настоящемъ изданіи
дополненъ противъ перваго отдѣльнаго изданія
1898 года нѣсколькими сценами и діалогами изъ
предварительны^ этюдовъ къ нему: „Алимовская
кровь" („йжккія Вѣдомости", 1884), „Людмила
Верховская". Повѣсть (1889), „Отравленная
Совѣсть". Романъ. („Наблюдатель", 1895) „Обо-
жаніе" и др. Кромѣ романа „Отравленная Совѣсть"
существуетъ подъ тѣмъ же названіемъ драма моя,
написанная на тотъ же сюжетъ. Повѣсть „Въ Стра-
нѣ Любви", печатавшаяся въ первомъ изданіи въ
томъ видѣ, какъ появилась она въ журналѣ „Сѣ-
веръ" (1893), также расширена двумя-трема эпизо-
дами, взятыми изъ второй ея редакціи, печатавшейся
въ газетѣ „Русскій Листокъ" (1895). Повѣсть пе-
реработана мною для сцены подъ названіемъ „Волны".
Александръ Амфитеатровъ.
Саѵі ді ѣаѵа^па
5/ѴІ 1910.

ПАМЯТИ
двухъ хорошихъ друзей:
Евгенія Романовича
Ринка,
КОТОРЫЙ ДАЛЪ МНѢ СЮЖЕТЪ ЭТОГО РОМАНА,
и
Александра Дмитріевича
Курепина,
КОТОРЫЙ БЫЛЪ ЕГО ПЕРВЫМЪ РЕДАКТОРОМЪ,
посвящаю это изданіе.
АЛЕКСАНДРЪ АМФИТЕАТРОВЪ.
Реххапо.
18/Х 1910.

Отравленная совѣсть.
Романъ.
А. В. Амфигеатровь. 111.
1

I.
Людмилѣ Александровнѣ Верховской исполнилось
тридцать шесть лѣтъ. Восемнадцать лѣтъ какъ
она замужемъ. Обѣ ея дочки — Лида и Леля —
погодки, учатся въ солидной частной гимназіи; Леля
идетъ классомъ ниже старшей сестры. Сынъ Митя,
классикъ, только что перешелъ въ седьмой классъ.
Людмила Александровна слыветъ очень нѣжною ма-
терью; а въ особенности любитъ сына. Она соз-
нается :
— Пристрастна я къ нему, сама знаю... но что
же дѣлать? Митя — мой Веніаминъ.
Въ московскомъ обществѣ, не въ самомъ боль-
шомъ, но, что называется, порядочномъ: среди не
вовсе еще оскудѣлаго дворянства Собачьей площадки,
Арбатскихъ и Пречистенскихъ переулковъ, среди го-
няющейся за нимъ и подражающей ему солидной
буржуазіи, — опять-таки только солидной, старин-
ной, а не съ шалыми милліонами, нивѣсть откуда
выросшими, чтобы вскорѣ и нивѣсть куда исчез-
нуть, — Людмила Александровна пользуется завид-
нымъ почетомъ. Ее ставятъ въ образецъ свѣтской
женщины хорошаго тона. Злополучнѣйшій изъ мо-
сковскихъ мужей, Яковъ Асафовичъ, или, — какъ
любитъ онъ, чтобы его звали, Іаковъ Іосафовичъ
Ратисовъ, — всякій разъ, когда переполняется чаша
его супружескихъ горестей, колетъ своей дражайшей,
1*
4
Александръ Амфитеатровъ.
но легкомысленной половинѣ глаза примѣромъ Люд-
милы Александровны:
— Олимпіада Алексѣевна! побойтесь Бога! вѣдь
у насъ съ вами — не жизнь, а канареечное пры-
ганье какое-то: съ вѣточки на вѣточку, съ жердочки
на жердочку — порхъ, порхъ!.. Я не говорю
вамъ: откажитесь отъ общества, отъ удовольствій,
забудьте свѣтъ, превратитесь въ матрону, дома си-
дящую и шерсть прядущую. Сдѣлайте одолженіе:
вертитесь въ вашемъ обществѣ, сколько вамъ угодно, —
не препятствовалъ, не препятствую! и не могу, и не
хочу препятствовать!.. Но всему же есть мѣра:
даже птица, наконецъ, и та свое гнѣздо помнитъ.
Вамъ же — домъ, дѣти, я, слуга вашъ покорнѣй-
шій, — все трынъ-трава. Мы для васъ — точно за
тридевять земель живемъ, въ Полинезіи какой-ни-
будь. Если у васъ не сердце, а камень, если вамъ
не жаль насъ, — по крайней мѣрѣ, посовѣститесь
людей!
— Какихъ еще людей? — огрызалась Олимпіада
Алексѣевна — рыжеволосая, бѣлотѣлая „король-баба “,
безпечности и безпутства которой не унимали ни
порядочные уже годы, ни видное общественное по-
ложеніе мужа.
— Да хоть падчерицы вашей, Людмилы Алексан-
дровны Верховской. Ужъ, кажется, никто не ска-
жетъ, что не свѣтская женщина. И живетъ не мо-
нахиней: всюду бываетъ, все видитъ, со всѣми зна-
кома. А, при всемъ томъ, посмотрите: въ домѣ у
нея порядокъ, въ семьѣ — миръ, тишина, согласіе;
мужъ — не вдовецъ при живой женѣ, дѣти — не
сироты отъ живой матери...
л — Нашли кѣмъ попрекать! — равнодушно воз-
ражала Олимпіада Алексѣевна, — Людмилою!.. Вы
Отравленная совѣсть.
5
бы еще статую какую-нибудь мраморную припом-
нили... Людмилъ развѣ много на свѣгѣ? Она у
насъ одна въ имперіи. Я и то удивляюсь, что ее
еще держатъ на свободѣ, а не заперли въ музей
подъ стекло, въ поученіе потомству... Знаете, какъ
Кузьма Прутковъ говорилъ: „другъ мой, удивляйся,
но не подражай!.." Людмила уже и въ институтѣ
была „парфеткою".
— Но вѣдь и вы же, сказываютъ, — сколько это
ни невѣроятно, — въ институтѣ были изъ парфе-
токъ? — язвилъ Ратисовъ.
— Была, да, слава Богу, во-время опомнилась.
А Милочка — такъ въ парфеткахъ на всю жизнь и
застряла...
Между тѣмъ, Людмила Александровна была за-
мужемъ за человѣкомъ и старше ея на цѣлыхъ
двадцать лѣтъ, и далеко не блестящимъ ни по уму,
ни по внѣшности. Только сердце для Степана
Ильича Верховскаго Господь Богъ выковалъ изъ
червоннаго золота, да честенъ онъ былъ — „возму-
тительно", какъ смѣялись надъ нимъ товарищи по
службѣ. Онъ обладалъ недурнымъ состояніемъ, но
далеко меньшимъ, чѣмъ оставилъ его женѣ покой-
ный отецъ ея — извѣстный „человѣкъ сороковыхъ
годовъ", Александръ Григорьевичъ Рахмановъ, раз-
дѣлившій по завѣщанію все свое движимое и недви-
жимое пополамъ между единственною своею дочерью
Людмилою Александровною и второю женою, Олим-
піадою Алексѣевною, урожденной Станищевою: о
ней именно — во второмъ бракѣ Ратисовой — только
что шла рѣчь. Капиталъ Людмилы Александровны
считался неприкосновеннымъ — „дѣтскимъ". Жили
Верховскіе на довольно крупное жалованье Степана
Ильича изъ солиднаго московскаго банка, гдѣ онъ
6
Александръ Амфитеатровъ
искони директорствовалъ и справилъ уже двадцати-
пятилѣтній юбилей своего директорства.
За Людмилою Александровною, какъ за молодою
женою пожилого мужа, много ухаживали. Однако,
Степану Ильичу не приходилось ревновать жену:
она была вѣрна ему безусловно. Эта женщина имѣла
счастливый талантъ — какъ-то незамѣтно передѣлы-
вать своихъ поклонниковъ просто въ друзей, пол-
ныхъ самой горячей къ ней привязанности, но чуж-
дыхъ любовнаго о ней помышленія. Одинъ изъ по-
клонниковъ, возвращенныхъ Людмилою Александров-
ною — какъ самъ онъ острилъ — „съ пути безсмы-
сленныхъ мечтаній на путь общественныхъ добродѣ-
телей", двоюродный ея братъ, судебный слѣдова-
тель Синевъ, спросилъ ее однажды:
— Скажите, кузина: какъ это вы — такая моло-
дая, красивая, умная, живая — ухитряетесь оставаться
вѣрною человѣку, котораго не любите?
— Кто же вамъ сказалъ, что я не люблю Сте-
пана Ильича?
— Логика. Онъ немолодъ, некрасивъ; нельзя
сказать, чтобы хваталъ звѣзды съ неба...
— Лжетъ ваша логика. Если хотите знать прав-
ду, замужъ я шла, дѣйствительно, не любя. Но я
слишкомъ уважала Степана Ильича, чтобы пока-
зать ему свое равнодушіе въ первые годы на-
шего брака. А тамъ, за дѣтьми: — трое вѣдь у
насъ, да двое умерли! — я, право, до того свык-
лась со своимъ положеніемъ, что теперь даже и
представить себѣ не могу, какъ бы я жила не въ
этомъ домѣ, не женою Степана Ильича, безъ Мити,
Лиды и Лели...
— Неужели ни одинъ мужчина не интересовалъ
тебя за эти восемнадцать лѣтъ? — пытала Людмилу
Отравленная совѣсть.
7
Александровну въ интимной бесѣдѣ Олимпіада Але-
ксѣевна Ратисова.
— Послѣ замужества? Ни одинъ.
— Гм... Не очень-то я тебѣ вѣрю. Сама за
старымъ мужемъ жила: ученая... А Сердецкій, Ар-
кадій Николаевичъ? Его-то въ какомъ качествѣ ты
при себѣ консервируешь?
— Какъ тебѣ не стыдно, Липа? — вспыхивала
Верховская. — Неужели, если мужчина и женщина
не любовники, то между ними ужъ и хорошихъ
отношеній быть не можетъ?
— Да я — ничего... Болтали про васъ много
въ свое время... Ну, и преданъ онъ тебѣ, какъ
пудель... Весь вѣкъ прожййъ при семьѣ вашей
сбоку припекою, остался старымъ холостякомъ: Тур-
геневъ этакій при Полинѣ Віардо... Собою почти
красавецъ, а безъ романа живетъ... даже любовницы
у него нѣтъ постоянной... я знаю... Спроста
этакъ не бываетъ. До пятидесяти годовъ старымъ
гимназистомъ вѣковать этакому человѣку — легко ли?
И подъ пару тебѣ: ты у насъ образованная, читалка,
а онъ литераторъ, философъ... цѣловались бы, да
спорили о томъ, что было, когда ничего не было...
— Аркадій Николаевичъ былъ мнѣ вѣрнымъ дру-
гомъ и остался. Между нами даже разговора ни-
когда не было — такого, какъ ты намекаешь, — ро-
маническаго.
— Вамъ же хуже: чего время теряли? Сердец-
кій — и умница, и знаменитость... чего тебѣ еще
надо? Ну, да ваше дѣло: кто любитъ сухую клуб-
нику, кто со сливками, — зависитъ отъ вкуса...
Итакъ, ни одинъ?
— Ни одинъ.
Ратисова разводила руками.
8
Александръ Амфитеатровъ.
— Ну, тебѣ и книги въ руки... А меня, грѣш-
ную, кажется, только двое и не интересовали: по-
койный мой супругъ — твой родитель...
— Очень пріятно слышать дочери!
— Да ужъ пріятно ли, нѣтъ ли, а не солгу.
„Амикю Плятд, седъ мажи амикю верита!"
— Господи! Что это? на какомъ языкѣ?
— По-латыни. Значитъ: „Платонъ мнѣ другъ,
но истина другъ еще больше“. Петька Синевъ обу-
чилъ. Тебѣ, что ли, одной образованностью блистать?
— Зачѣмъ же ты латинскія-то слова по-фран-
цузски произносишь?
— Словно не все равно? На всѣ языки произ-
ношенія не напасешь’ся!.. Но съ отцомъ твоимъ
хоть и скучненько жить было, все же на человѣка
походилъ, уважать его можно было. А ужъ мой
нынѣшній дуракъ... отдала бы знакомому чорту,
да совѣстно: назадъ приведетъ!
— Липа, не болтай же вздора!
— Не могу, это выше силъ моихъ. Какъ вышла
изъ института, распустила языкъ, такъ и до старо-
сти дожила, а сдержать его не умѣю. А, впрочемъ,
въ самомъ дѣлѣ, что это я завела — все о мужьяхъ
да о мужьяхъ? Веселенькій сюжетецъ, нечего ска-
зать! Только что для фамиліи нужны, и общество
требуетъ, а то — самая безполезная на землѣ порода.
Землю топчутъ, небо коптятъ, въ винтъ играютъ, дѣтей
дѣлаютъ... тьфу! Еще и вѣрности требуютъ, козлы
рогатые... Какъ же! черта съ два! Теперь въ на-
шемъ кругу вѣрныхъ женъ-то, пожалуй, на всю
Москву ты одна осталась... въ качествѣ запасной
праведницы, на случай небесной ревизіи, чтобы было
кого показать Господу Богу въ доказательство, что
у насъ еще не сплошь Содомъ. А знаешь, не ду-
Отравленная совѣсть.
9
мала я, что изъ тебя выйдетъ недотрога. Въ дѣв-
кахъ ты была огонь. Я ждала, что ты будешь —
ой-ой-ой!
Три года тому назалъ, когда исполнилось пят-
надцатилѣтіе брака Людмилы Александровны и Сте-
пана Ильича, тетка и воспитательница ея, Елена
Львовна Алимова, — которой настояніемъ и слади-
лось когда-то это супружество, — говорила племян-
ницѣ:
— Когда ты выходила замужъ, я думала, что
дѣлаю тебѣ благодѣяніе, устроивъ тебя за Степана
Ильича. , Но потомъ... ты — молодая, онъ — ста-
рикъ... Признаюсь, я много разъ упрекала себя,
часто думала, что загубила твою жизнь, что не та-
кого бы мужа надо тебѣ. А съ другой стороны,
ты всегда такая ровная, спокойная — какъ будто и
довольна своимъ бытомъ... Признайся откровенно, по
душѣ: не маска это? Дѣйствительно, ты счастлива?
Людмила отвѣчала:
— Я спокойна, тетя.
Тетя подумала и сказала:
— Что же? И то не худо! въ наше время это,
пожалуй, почти то же, что счастлива. „На свѣтѣ
счастья нѣтъ, а есть покой и воля". Вѣрь Пушкину,
Людмила. Умный былъ поэтъ.
II.
Зимній сезонъ 188 х года былъ въ разгарѣ. Вер-
ховскіе, пополамъ съ Ратисовыми, имѣли абонементъ
въ итальянской оперѣ.
Олимпіада Алексѣевна Ратисова принадлежала въ
числу тѣхъ страстныхъ театралокъ, изъ хаоса кото
рыхъ развились впослѣдствіи мазинистки, фигнери
10
Александръ Амфитеатровъ.
стки, тартаковистки и прочія за и предъ-кулисныя
„истки", объединенныя ходячимъ остроуміемъ въ об-
щемъ типѣ и общей кличкѣ „психопатокъ" Впро-
чемъ, ухаживаніе ея за артистами было гораздо ме-
нѣе платоническаго характера, чѣмъ влюбленные эк-
стазы большинства ея компаньонокъ по оперному и
драматическому бѣснованію. Все еще эффектная
наружность и задорная бойкость обращенія выгодно
выдѣляли Ратисову изъ этой полоумной толпы, и не
одинъ итальянскій теноръ, не одинъ трагикъ уѣз-
жалъ на родину, по уши влюбленный въ москов-
скую „Ѵёпиз гоиззе", готовый для нея на тысячи
глупостей, между тѣмъ какъ сама „Ѵёпиз гоиззе",
проводивъ минутнаго друга горькими слезами, осу-
шала глаза, едва исчезалъ изъ виду уносившій его
вагонъ, и, покорствуя своему необузданному темпе-
раменту, спѣшила завести новый романъ: „глядя по
сезону" — дразнилъ ее Синевъ.
— Вамъ бы, тетушка, въ Римѣ жить, при Не-
ронѣ или Коммодѣ, — трунилъ онъ.
— А что? — добродушно недоумѣвала Олим-
піада Алексѣевна.
— Да такъ: натура у васъ ужъ очень римская.
— Ври еще!
— Клянусь вамъ.
— Не обманешь, братъ. Я вѣдь тоже скита-
лась за границею по музеямъ-то — наглядѣлась на
этихъ .римлянокъ: долгоносыя какія-то, Богъ съ
ними ... и, небось, черномазыя были, какъ сапогъ—а?
— Да я, тетушка, не о наружности: поми-
луйте! — „кто можетъ сравниться съ Матильдой мо-
ей?"! А настроеніе у васъ подходящее... Тамъ,
видите ли, были дамы, которыя считали своихъ му-
жей по консуламъ. Новое консульство, — ну, и въ
Отравленная совѣсть.
11
отставку стараго мужа, подавай новаго ... Хорошіе
были нравы! правда, тетушка?
— Дуракъ! — разражалась Олимпіада Алексѣевна,
и оба хохотали.
— Вѣдь вы, тетушка, — увѣрялъ Синевъ въ дру-
гой разъ, — знаете въ жизни только три ремесла:
любить, мечтать о любви и писать любовныя письма.
— Вѣрно, — соглашалась Олимпіада Алексѣев-
на. — Обожаю эту кореспонденцію. Всю жизнь
писала и теперь пишу.
— Вотъ какъ! Кому же, тетушка?
— Мазини, Хохлову, Тартакову, — всѣмъ, кто
на горизонтѣ...
— Это значитъ: „звѣзда вечерняя моя, тебѣ
привѣть шлю сердцемъ я!“ Бей сороку и ворону —
попадешь на яснаго сокола. Логично, тетушка. И
получаете отвѣты?
— Иностранцы отвѣчаютъ: они, во-первыхъ, вѣж-
ливы, не чета русскимъ неотёсамъ, а во-вторыхъ,
у нихъ на этотъ предметъ имѣются спеціальные
секретари.
— И все розіе гезіапіе... подъ псевдонимами?
— Разумѣется.
— То-то, я думаю, вы почтамту надоѣли!
— Вотъ еще! а на что же онъ и учрежденъ?
Пусть работаетъ! небось, правительство деньги пла-
титъ.
Когда „на горизонтѣ" не виднѣлось никакого
театральнаго свѣтила, Олимпіада Алексѣевна обра-
щала свою интересную кореспонденцію и въ дру-
гія области. Такъ, она тянула года полтора рома-
ническую переписку съ однимъ моднымъ беллетри-
стомъ.
— Вѣдь вотъ, — удивлялась она, довѣряя свою
12
Александръ Амфитеатровъ.
тайну Людмилѣ Александровнѣ, — въ институтѣ,
помнишь, я училась плохо, слыла тупицею... сколько
разъ холила безъ передника — именно за литера-
туру эту глупую... А тутъ, — знаешь, — откуда
что берется: просто сама себя не постигаю.
— Спеціальность особаго рода!
— Должно быть. Оно и точно: я замѣчала,—
такъ, вообще, въ дѣлахъ, въ разговорѣ, я не очень;
а когда дѣло дойдетъ до любви, становлюсь пре-
умная. Куда же до меня этой Надсоновой... какъ
бишь ее?—графинѣ Лидѣ, что ли? Мой сочинитель
изумляется: откуда, пишетъ, у васъ, баронесса
Клара, — я баронессой Кларой подписываюсь, —
берется такая тонкость въ анализѣ страстей? Ана-
лизъ страстей! Недурно сказано? А?
— Чего же лучше? Но какъ смотритъ на твои
подвиги мужъ?
— Очень мнѣ нужно, какъ онъ смотритъ. Со-
стояніе мое и воля моя.
Зачѣмъ Олимпіада Алексѣевна, едва отбывъ
трауръ по первомъ старомъ мужѣ, поторопилась
выйти за Ратисова, тоже уже немолодого и скуч-
нѣйшаго въ мірѣ холостяка, при томъ не чувствуя
къ нему ни любви, ни уваженія (да и нельзя было
ихъ чувствовать къ этой смѣшной фигурѣ, самою
природою предназначенной къ роли Менелая), — она
сама недоумѣвала.
— Бѣсъ попуталъ, — объясняла она. — Кто жъ
его зналъ, что онъ такой? Съ виду былъ какъ
будто и порядочный человѣкъ, и мужчина, а на дѣлѣ
вышелъ размазня, тряпка, жеваная бумага> Мижуевъ
противный...
— Я такъ полагаю, тетушка: вы это изъ пред-
осторожности, — смѣялся Синёвъ.
Отравленная совѣсть.
13
— То есть, изъ какой же, Петя?
— Изъ предосторожности, чтобы не выйти за-
мужъ за кого-нибудь еще хуже.
— А что ты думаешь? Вѣдь, пожалуй, правда!
— Разумѣется, правда. Темпераментъ вашъ мнѣ
хорошо извѣстенъ. Не будь у васъ премудраго
Іакова, вы давно бы обвѣнчались съ какимъ-нибудь
синьоромъ Аморозо.
— Меня и то одинъ баритонъ уговаривалъ раз-
вестись съ Іаковомъ.
— Вотъ видите. И обобралъ бы васъ, тетушка,
этотъ баритонъ до послѣдней копейки, и колотилъ
бы онъ васъ четырнадцать разъ въ недѣлю... ухъ,
какъ эти шарманщики колотить умѣютъ! Кулачищи
у нихъ--во какіе! Народъ музыкальный: бьютъ въ
тактъ, зіоггапсіо и гіпіогхапсіо. А Іаковъ — человѣкъ
безобидный. Ему лишь бы винтъ былъ, англійскій
клубъ, да печатали бы юмористическіе журналы его
стишонки и шарады, —а затѣмъ хоть трава не расти.
Я думаю, тетушка, онъ уже позабылъ, какъ дверь
открывается на вашу половину...
— А зачѣмъ ему шляться, куда его не спраши-
ваютъ?
— Да-съ тетушка! вы мало цѣните своего
Іакова. Въ мужья онъ, конечно, не годится, но
презервативъ великолѣпный.
— Что это — презервативъ?
— Маленькая штучка въ револьверѣ. Захлопнулъ
ее,—и щелкай куркомъ, сколько хочешь: выстрѣла
не будетъ. Такъ и вы, тетушка: при Іаковѣ влю-
бляться въ своихъ шарманщиковъ и „романсовать",—
какъ выражаются поляки, — можете съ ними сколько
угодно, но выпалить замужествомъ — ни-ни! презер-
вативъ не позволяетъ.
14
Александръ Амфитеатровъ.
Между Людмилою Александровною и Олимпіадою
Алексѣевною — при всемъ несходствѣ ихъ характе-
ровъ и образа жизни — существовала нѣжнѣйшая
дружба, еще съ институтскихъ временъ. Впрочемъ,
въ институтѣ обожаніе Липы Станищевой было чуть
не повальною болѣзнью. Чѣмъ тянула она къ себѣ
подругъ, ни она сама, ни онѣ не понимали; но
когда Олимпіада Алексѣевна и Людмила Алексан-
дровна, вдвоемъ, вспоминали ученическіе годы, ихъ
разбиралъ невольный смѣхъ: столько глупостей дѣ-
лалъ классъ во имя своего кумира...
— Помнишь, какъ Нина Чаагадзе вытравила на
плечѣ твой вензель?
— А Ольга Худая клялась, что если я не буду
ей „отвѣчать", выпьетъ цѣлую бутылку уксусу и
наживетъ чахотку...
— А Юлинька Крахтъ вставала по ночамъ мо-
литься за твои грѣхи.
— И Леопольдина Васильевна оставила ее за это
па цѣлый мѣсяцъ „безъ родныхъ".
По окончаніи курса, Липа Станищева, прямо изъ
института, вЪшла въ семью Милочки Рахмановой:
сперва полугостьею, полукомпаньонкой богатой по-
други, а тамъ—влюбила въ себя самого Александра
Григорьевича Рахманова, и семья оглянуться не
успѣла, какъ въ средѣ ея возликовалъ Исаія, и въ
домѣ появилась новая хозяйка. Перемѣна эта ни-
чуть не испортила отношеній между молоденькими
мачехою и падчерицею: разница въ возрастѣ между
ними была всего на три года. Напротивъ, онѣ даже,
какъ будто, еще больше сдружились, — къ великому
неудовольствію старой хозяйки дома, Елены Львовны
Алимовой, пожилой, упорно-дѣвственной тетки Люд-
милы Александровны. Привыкнувъ со смерти своей
Отравленная совѣсть.
15
сестры, первой жены Рахманова, полновластно пра-
вить и его имуществомъ, и воспитаніемъ Милочки,
Алимова крайне неохотно уступила Олимпіадѣ Але-
ксѣевнѣ свое мѣсто и вліяніе.
— Чѣмъ очаровала Александра Григорьевича эта
женщина? — изумлялась Алимова, жалуясь на свою
судьбу пріятельницамъ. — Поэтъ, эстетикъ, гегеліа-
нецъ, съ Грановскимъ былъ друженъ, Фауста пере-
водилъ, о Винкельманѣ сочинилъ что-то, и вдругъ —
съ великой-то эстетики — женился на вульгарнѣй-
шей буржуазкѣ... Это послѣ сестры Лидіи — послѣ
красавицы, которой Глинка посвящалъ романсы,
которой умирающій Гейне цѣловалъ руки... И хоть
бы эта мѣщаночка была хороша собою! А то просто
гоиззоііе. Въ любомъ уѣздномъ городѣ такихъ ры-
жихъ и толстощекихъ бѣлянокъ — по четырнадцати
на дюжину. Только онѣ не щеголяютъ вортовскими
платьями и шляпками изъ Парижа, а ходятъ въ
платочкахъ и кацавейкахъ...
Маленькая черная кошка пробѣжала между прія-
тельницами лишь въ годъ свадьбы Людмилы Але
ксандровны. Бракъ ея съ Верховскимъ былъ не-
ожиданностью для общества. Москва единогласно
прочила молодую дѣвушку за нѣкоего Андрея
Яковлевича Ревизанова, изящнѣйшаго молодого чело-
вѣка, весьма небогатаго, но съ вѣроятною большою
карьерою. Ревизановъ бывалъ у Рахмановыхъ чуть
не каждый день, показывался съ ними въ театрѣ и
на балахъ, какъ свой человѣкъ... Потомъ вдругъ
точно отрѣзало. Ревизановъ уѣхалъ изъ Москвы
на Уралъ управлять дѣлами одной золотопромышлен-
ницы, и слухъ о немъ пропалъ, а Людмила Але-
ксандровна, даже съ какою-то необычайною быстро-
той, вышла замужъ за ближайшаго друга своею
16
Александръ Амфитеатровъ.
отца—Степана Ильича Верховскаго. Молва обвиняла
въ разрывѣ молодыхъ людей Олимпіаду Алексѣевну,
предполагая, что Ревизановъ, имѣвшій въ Москвѣ
довольно опредѣленную репутацію Донъ-Жуана,
обращалъ на свою будущую тещу больше вниманія,
чѣмъ могло понравиться Людмилѣ Александровнѣ ѵ..
Такъ или иначе, но года два молодыя дамы оста-
вались въ натянутыхъ отношеніяхъ. И только когда
у Людмилы Александровны родилась дочь Лидія, —
второй ея ребенокъ — Олимпіада Алексѣевна вне-
запно пріѣхала къ бывшей подругѣ за примиреніемъ
и назвалась въ крестныя матери. Произошло очень
трогательное свиданіе и объясненіе. Обѣ женщины
много плакали, и дружба возстановилась. Въ обще-
ствѣ замѣчали только, что роли пріятельницъ въ
ихъ дружескомъ союзѣ перемѣнились: до ссоры
главенствовала Олимпіада Алексѣевна, а Людмила
Александровна шла за нею „въ хвостѣ"; послѣ же
ссоры перевѣсъ вліянія и авторитета весьма чув-
ствительно оказался за Людмилою Александровною...
Олимпіада Алексѣевна стала даже какъ будто по-
баиваться подруги.
III.
Въ третье представленіе абонемента Верховскихъ
и Ратисовыхъ давали „Риголетто". Пѣли Зембрихъ
и Мазини. Театръ былъ полонъ. Въ антрактѣ Си-
нёвъ, — онъ сидѣлъ въ партерѣ, — зашелъ въ ложу
родныхъ.
— Здравствуйте, тетушка, здравствуйте, кузина...
Ну-съ, что вы мнѣ дадите, если я сейчасъ покажу
вамъ самаго интереснаго человѣка въ Москвѣ?
— Мы его и безъ тебя видимъ, — возразила
Олимпіада Алексѣевна.
Ограбленная совьсть.
17
— Кто же это, по-вашему?
— Разумѣется, кто: онъ! божественный! Ма-
зини!.. Какъ поетъ-то сегодня? А? Не человѣкъ, а
музыка! соловей, порхающій съ вѣтки на вѣтку!
— Поетъ хорошо, — тѣмъ не менѣе, тетушка,
вы ошибаетесь. Если вамъ будетъ угодно взять въ
руки бинокль и посмотрѣть въ первый рядъ, —
вонъ туда глядите: третье кресло отъ прохода, —
вы увидите человѣка, предъ которымъ вашъ Ма-
зини—мальчишка и щенокъ... не по голосу, но въ
смыслѣ романической интересности, разумѣется.
Дамы вооружились биноклями.
— Блондинъ?
— Да... длинная борода съ просѣдью... смо-
кингъ... Да вы его сразу замѣтите: онъ выдается
изъ цѣлаго ряда, — недюжинная фигура!..
— Гмъ... дѣйствительно, хорошъ... и—знаешь,
Милочка, — лицо какъ будто •знакомое... не при-
помню, гдѣ я его видала?
Людмила Александровна не отвѣтила. Стянутая
черною перчаткою рука ея, съ биноклемъ, крѣпко
прижатымъ къ глазамъ, заслоняла ея лицо: иначе
Синёвъ и Ратисова замѣтили бы, что Верховская
сильно поблѣднѣла.
— Матушки!—вскрикнула Олимпіада Алексѣевна
такъ, что на нее оглянулись изъ сосѣдней ложи, —
Милочка... да вѣдь это онъ! неужели ты не
узнаешь? это онъ!
— Кто? — глухо отозвалась Людмила Але-
ксандровна, продолжая смотрѣть въ бинокль.
— Ревизановъ — вотъ кто!
— Совершенно вѣрно, тетушка: онъ самый, —
подтвердилъ удивленный Синевъ, — но откуда вы
его знаете?
А. В. Амфитеатровъ. III.
2
18
Александръ Амфитеатровъ.
Олимпіада Алексѣевна расхохоталась:
— Вотъ вопросъ! кому же и знать Ревизанова,
какъ не намъ съ Людмилою? Правда, Милочка?
Она хитро прищурилась.
— Онъ старый нашъ знакомый, Петръ Дмитріе-
вичъ, — тихо сказала Людмила Александровна, опу-
ская бинокль, — мой отецъ вывелъ его въ люди.
Синёвъ покачалъ головою.
— Не думаю, чтобы благодарная Россія поста-
вила вашему батюшкѣ монументъ за эту услугу.
— Да, — вмѣшалась Глимпіада Алексѣевна, —
и я слыхала что-то... говорятъ, изъ него вышелъ
ужасный мерзавецъ.
— Это—какъ взглянуть, тетушка. Ежели судить
по человѣчеству, хорошаго въ господинѣ Ревиза-
новѣ, дѣйствительно, мало. А если стать на обще-
ственную точку зрѣнія, — душа человѣкъ и пре-
полезнѣйшій дѣятель: такой, скажу вамъ, культур-
трегеръ, что ой-ой-ой! Мнѣ, когда я былъ при-
командированъ къ сенатору Лисицыну въ его
сибирской ревизіи, разсказывали туземцы про по-
двиги этого барина: просто Фернандо Кортецъ
какой-то. Гдѣ ступила нога Ревизанова, — дикарю
капутъ: цивилизація и кабакъ, кабакъ и цивили-
зація... Кто не обрусѣетъ, тотъ сопьется и вы-
мретъ; кто не вымретъ, сопьется, но обрусѣетъ...
— Ты съ чего же злишься-то? — насмѣшливо
прервала Синева Олимпіада Алексѣевна.
— Богъ съ вами, тетушка! не злюсь, а славо-
словлю... Притомъ же Ревизановъ этотъ, въ нѣко-
торомъ родѣ, Алкивіадъ новѣйшей формаціи: къ
публичности у него прямо болѣзненная страсть.
Помилуйте! Давно ли онъ прибылъ въ Москву? А
она уже полна шумомъ его побѣдъ и одолѣній.
ОТРАВЛЕННАЯ СОВѢСТЬ.
19
Кто скупилъ чуть ли не всѣ акціи Черепановской
желѣзной дороги? Ревизановъ. Кто съѣлъ ученую
свинью изъ цирка? Ревизановъ. Кто пожертвовалъ
пятьдесять тысячъ рублей на голодающихъ черно-
горцевъ? Ревизановъ. Чей рысакъ взялъ первый
призъ на бѣгахъ? Ревизанова. Чей милліонный
процессъ выигралъ Плевако? Ревизановскій. У кого
на содержаніи наѣздница Ьёопіе — самая шикарная
въ Москвѣ кокотка? У Ревизанова. Онъ теперь
всюду. Просто уши болятъ отъ вѣчнаго склоненія
со всѣхъ сторонъ: Ревизановъ, Ревизанова, Реви-
занову... Хорошо еще, что онъ не имѣетъ множе-
ственнаго числа!.. Да, позвольте! вотъ вамъ веще-
ственное доказательство его величія.
Синёвъ вынулъ изъ кармана нумеръ юмористи-
ческаго журнала.
— Видите? — онъ самъ. Большая голова на
маленькихъ ножкахъ, какъ водится, но, замѣтьте,
лицо вырисовано не по карикатурному: не дерз-
нули наши Ювеналы... а лести-то, лести-то въ под-
писи!..
— Чѣмъ онъ собственно занимается? — спросила
Людмила Александровна.	•
— Это, кузина, опять — какъ взглянуть. Для
всѣхъ онъ — капиталистъ, милліонеръ, стоящій во
главѣ дюжины самыхъ разнообразныхъ предпріятій;
а для меня, въ качествѣ скромнаго представителя
прокурорскаго надзора, онъ пока состоитъ въ званіи
интереснаго незнакомца, съ которымъ очень хотѣ-
лось бы познакомиться.
— А я было думала, — разочарованно сказала
Олимпіада Алексѣевна, — что ты съ нимъ пріятель...
— Нѣтъ, до пріятельства далеко, а такъ встрѣ-
чаемся, шутимъ, раза два-три ужинали вмѣстѣ...
2*
20
Александръ Амфитеатровъ.
Онъ даже какъ будто благоволитъ ко мнѣ. По
крайней мѣрѣ, всегда любезнѣе, чѣмъ съ другими.
— А мнѣ послышалось, будто ты сейчасъ ска-
залъ, что не знакомъ?
— Вы не поняли, тетушка: знакомъ, да не такъ,
какъ мнѣ надо...
— Ну, мнѣ все равно какъ, — это твое дѣло.
Но —разъ знакомъ хоть какъ-нибудь — изволь его
намь представить.
Людмила Александровна взглянула на Ратисову
съ изумленіемъ и испугомъ.
— Что ты? — возразила на этотъ взглядъ
Олимпіада Александровна, — да отчего же нѣтъ?
Верховская пожала плечами и ничего не ска-
зала.
— Ты — какъ хочешь, — продолжала Ратисова,—
а я непремѣнно возобновлю знакомство. Ишь Пегя
разсказываетъ, — какой онъ сталъ интересный чело-
вѣкъ. ..
— Прямо герой романа, тетушка.
— Во вкусѣ Зола? Мопассана?
— Нѣтъ. Скорѣе въ родѣ „Графа Монтекристо",
а пожалуй, и „Рауля Синей Бороды" — только не
того, тетушка, котораго, къ утѣшенію вашему, изо-
бражаетъ у Лентовскаго Саша Давыдовъ, а гораздо
серьезнѣе...
— Ухъ, страсти какія!
— Да-съ! съ ядомъ, мертвыми тѣлами и прочими
судебно-медицинскими атрибутами.
Олимпіада Алексѣевна перекрестилась подъ вѣе-
ромъ.
— Ты меня не пугай!—серьезно сказала она,—
я твоей судебной медицины не долюбливаю...
— Вы, конечно, шутите?—спросила Верховская.
Отравленная совѣсть.
21
Синёвъ пожалъ плечами.
— И да, и нѣтъ. Я хотѣлъ бы разсказать вамъ
біографію Ревизанова, но у него нѣтъ біографіи.
Есть легенда. Но московскія легенды всегда слиш-
комъ близко граничатъ со сплетнею. Факты вотъ:
Ревизановъ былъ дважды женатъ на богатѣйшихъ
купчихахъ и, счастливо вдовѣя, получилъ въ оба
раза милліонныя наслѣдства. Вторая жена его —
золотопромышленница Лабушъ — умерла при подо-
зрительныхъ обстоятельствахъ, такъ что произве-
дено было слѣдствіе. Однако, Ревизановъ вышелъ
изъ воды не только сухъ, но даже съ блескомъ —
какъ бы заново полированный и лакированный...
Сейчасъ онъ владѣлецъ богатѣйшихъ золотыхъ роз-
сыпей въ Нерчинскомъ и Алтайскомъ округахъ. Онъ
строилъ Сѣверскую дорогу. Онъ директоръ-распо-
рядитель, то есть, въ сущности, безконтрольный
повелитель Сѣверо-восточнаго банка. На Волгѣ,
Камѣ, Вяткѣ у него свои пароходства. Вотъ и все.
Затѣмъ — исторіи конецъ, и начинается легенда, то
есть слухи недовольства и сплетни зависти. При-
кажете сплетничать?..
— Нѣть, ужъ въ другой разъ, — перебила Ра-
тисова. — Бевиньяни вышелъ въ оркестръ... Сей-
часъ поднимутъ занавѣсъ. Не обидься, пожалуй-
ста, но, — „Ьа боппа ё пюЬі1е“, — когда поетъ Ма-
зини, — все-таки интереснѣе твоихъ разсказовъ ...
Синёвъ откланялся и ушелъ. Женщины обмѣня-
лись многозначительнымъ взоромъ.
— Вотъ — что называется — сюрпризъ! — ска-
зала Ратисова. Людмила Александровна молчала.
— Мнѣ не нравится, что ты такъ взволнова-
лась, — продолжала Олимпіада Алексѣевна. — Не-
ужели изъ тебя еще не вывѣтрилась наша старина?
22
Александръ Амфитеатровъ.
Вѣдь восемнадцать лѣтъ, Людмила! Воды-то, воды
что утекло!.. Вѣришь ли: что касается до меня,—
я точно все то время во снѣ видѣла. И вотъ тебѣ
крестъ: вѣдь предо мною онъ больше виноватъ, чѣмъ
предъ тобою... А между тѣмъ, смотрю я на него
и — ничего: нѣтъ во мнѣ ни злобы, ни обиды...
Все равно —какъ будто никогда и не знавала его:
чужой человѣкъ... А на тебѣ лица нѣтъ. Неужели
ты то сихъ поръ помнишь и не простила?
Людмила Александровна сосредоточенно посмо-
трѣла въ партеръ.
— Не то! — задумчиво возразила она. — А
просто неожиданность. Я никогда не вспоминала
этой проклятой старины и думала, что уже и вспо-
минать ее не придется... И вотъ, когда я совсѣмъ
о ней позабыла, она тутъ какъ тутъ, нечаянная,
негаданная... ужасно непріятно! Ты знаешь, я
немножко вѣрю предчувствіямъ: встрѣча эта не къ
добру.
— Вотъ глупости!
— Знаешь, Милочка, — начала Ратисова послѣ
продолжительнаго молчанія, — я сегодня въ первый
разъ перестала раскаиваться, что изъ-за меня когда-
то разстроилась твоя свадьба съ Ревизановымъ...
Если хоть десятая доля того, что разсказывалъ
Петька, правда, — хорошъ онъ гусь, нечего ска-
зать... Да и тогда-то, въ нашей-то суматохѣ, кра-
сиво велъ себя мальчикъ, нечего сказать: хоть уда-
вить, и то, пожалуй, не жалко. Хотя ты и злилась
на меня въ то время, зачѣмъ я стала между вами, а
по настоящему то разсуждая, ты должна меня за-
писать за то въ поминаніе — о здравіи рабы Божіей
Олимпіады. Не вскружи я тогда Андрею Яковлевичу
голову, быть бы тебѣ за нимъ.
Отравленная совѣсть.
23
— Ахъ, да перестань же, наконецъ, Липа! —
почти прикрикнула Людмила Александровна. — Не-
ужели такъ весело вспоминать, что когда-то мы
были глупы и не имѣли никакого уваженія къ са-
мимъ себѣ?
— Ну, ну, не злись: я вѣдь такъ только, — для
разговора...
Но, обводя биноклемъ публику, сбиравшуюся
въ партеръ послѣ антракта, Олимпіада Алексѣевна не
утерпѣла и снова направила стекла на Ревизанова.
— А надо отдать ему справедливость, — вздох-
нула она, — до сихъ поръ молодецъ... Даже какъ
будто сталъ красивѣе, чѣмъ въ молодости... А манеры-
то, манеры!.. Всегда былъ джентльменъ, но теперь —
просто принцъ Уэльскій!
Въ устахъ Олимпіады Алексѣевны это была выб—
шая похвала мужчинѣ. Какъ-то разъ, не то въ Біа-
рицѣ, не то въ Монте-Карло, ей удалось быть пред-
ставленною „первому джентльмену Европы", и принцъ
навсегда покорилъ ея воображеніе до обожанія —
почти суевѣрнаго...
Дверь ложи скрипнула; вошли, возвращаясь изъ
„курилки", мужья обѣихъ дамъ.
— Представь, Милочка, кого я сейчасъ встрѣ-
тилъ,— радостно заговорилъ Степанъ Ильичъ, под-
саживаясь къ женѣ, — Ревизанова, Андрея Яковле-
вича... Вотъ ужъ сто лѣтъ, сто зимъ!.. Хоть онъ
теперь и тузъ изъ тузовъ: — рукою его не доста-
нешь! — а все такой же милый, какъ былъ. Очень
сожалѣлъ, что мы встрѣтились лишь въ послѣднемъ
антрактѣ, и онъ уже не можетъ зайти къ намъ въ
ложу поздороваться съ тобою и съ вами, Олимпіада
Алексѣевна... Я зазвалъ его къ намъ обѣдать—въ
воскресенье... Обѣщалъ непремѣнно.
24
Александръ Амфитеатровъ.
На лицѣ Людмилы Александровны легла тѣнь
сильнаго неудовольствія.
Олимпіада Алексѣевна, комически вздохнувъ, про-
шептала:
— Раіаіііё!
Запѣлъ Мазини
IV.
Ратисовы довезли Людмилу Александровну изъ
театра домой въ своей каретѣ. Степану Ильичу надо
было заѣхать въ Купеческій клубъ, гдѣ его ждалъ
какой-то одесскій коммерсантъ съ партіей пикета и
дѣловымъ разговоромъ между партіей. Смѣнивъ ве-
черній туалетъ на блузу, Верховская прошла по
дому хозяйскимъ дозоромъ. Дѣти уже спали. Люд-
мила Александровна заглянула къ нимъ въ комнаты
и перекрестила ихъ, сонныхъ, въ постели. Въ столо-
вой былъ накрытый холодный ужинъ, но Людмила
Александровна приказала снимать со стола: она не
хотѣла ѣсть.
Она была очень не въ духѣ. На гладкомъ лбу
ея, надъ тонкими бровями, легли двѣ безпокойныя
морщины; омраченные глаза смотрѣли гнѣвно и тре-
вожно. Домъ затихъ. До возвращенія Степана
Ильича изъ клуба было еще далеко. Людмила Але-
ксандровна прошла въ свой будуаръ и, присѣвъ къ
письменному столу, долго рылась въ его ящикахъ,
пока не нашла, чего искала: толстую тетрадь въ
тисненномъ красномъ сафьянѣ. Тетрадь была испи-
сана мелкимъ бисернымъ почеркомъ. Чернила уже
поблекли, бумага тоже пожелтѣла мѣстами. Людмила
Александровна углубилась въ рукопись... Вотъ что
она читала.
* *
*
Отравленная совѣсть.
25
Въ 186* году мой отецъ, богатый калужскій
помѣщикъ, Александръ Григорьевичъ Рахмановъ, всту-
пилъ во второй бракъ съ моею институтскою по-
другою, Олимпіадою Алексѣевною Станищевой, и, по
настоянію молодой жены, переѣхалъ на житье изъ
деревни въ Москву. То было самое счастливое и
веселое время моей жизни; мнѣ только что испол-
нилось семнадцать лѣтъ: два года тому назадъ я
оставила институтъ, не кончивъ въ немъ курса, и
теперь была свободна и беззаботна, какъ птица.
Сначала, въ деревнѣ, отецъ и Елена Львовна Али-
мова, сестра моей покойной матери, принялись было
довершать мое воспитаніе; но я была слаба здоровь-
емъ и, предъ тѣмъ, какъ оставить институтъ, пере-
несла тяжкую нервную болѣзнь, послѣ которой мед-
ленно и трудно поправлялась, такъ что мои воспита-
тели остерегались слишкомъ утруждать меня умствен-
ною работой. Потомъ, когда ради моего развлеченія,
тетя Елена выписала гостить къ намъ Липу Стани-
щеву, Липа скоро влюбила въ себя папа, и онъ,
занятый сердечными дѣлами, первый сталъ небреж-
ничать своими наставническими обязанностями. Послѣ
началась предсвадебная суета; Липа была бѣдная, и
все ея приданое было сдѣлано въ нашемъ домѣ, на
счетъ папа. Тетя Елена вела занятія со мною, пока
не замѣтила, что передала мнѣ все, что знала сама.
Да и ей стало не до меня. Очень не по сердцу при-
шелся ей поздній романъ моего отца. Аристократка
въ словѣ, мысли и дѣлѣ, строго нравственная, не-
много даже ргнсіе, искренно и сознательно религіоз-
ная, Елена Львовна являлась рѣзкою противопо-
ложностью Липѣ—съ ея умомъ, лѣнивымъ и взбал-
мошнымъ, съ ея сердцемъ, расположеннымъ легко
привыкать къ людямъ, но еще легче отвыкать, любя
26
Александръ Амфитеатровъ.
ихъ лишь до первой размолвки; охотно принимаю-
щимъ жертвы, но неспособнымъ на нихъ; на по-
казъ +— чувствительнымъ, на дѣлѣ — распущенно-
себялюбивымъ, избалованнымъ, эгоистическимъ. Липа
была образована слабо, по-институтски, да забыла
и то, что знала, черезъ мѣсяцъ послѣ выпуска. Въ
институтѣ она была общею любимицею, слыла при-
мѣрною скромницею, но едва вырвалась на свободу,
какъ набралась какой-то цыганской удали, обзаве-
лась развязною рѣчью, смѣлыми взглядами, довольно
вульгарными манерами, бывала весьма довольна, если
при ней говорили двусмысленности, которыхъ я еще
не понимала, а тетя не выносила. Въ обществѣ
всегда находили меня и красивѣе, и умнѣе Липы,
да я и моложе ея на три года; однако, мужчины
интересовались ею гораздо болѣе, чѣмъ мною.
Между тѣмъ, со своими золотыми волосами, бѣло-
розовой кожей и пухлымъ русскимъ лицомъ, она
была развѣ лишь недурна собою. Правда, она сло-
жена, какъ статуя, и даже самый уродливый изъ по-
кроевъ того времени, — когда во главѣ моды стояла
французская императрица Евгенія, покровительница
пресловутаго кринолина, — не могъ скрыть роскошь
ея тѣла. Въ каждомъ жестѣ Липы, всегда лѣнивомъ,
медлительномъ, но сильномъ, было что-то дразнящее,
сказывалась тайная чувственность, разлитая въ ея
молодой крови.
Тетя Елена инстинктивно не взлюбила Липу,
когда та, по ея же зову, пріѣхала ко мнѣ въ гости,
и вступила съ нею въ'упорную борьбу, когда Липа
стала членомъ нашей семьи. И чѣмъ дальше шла эта
мелочная борьба въ косвенныхъ нападкахъ, едва по-
нятныхъ намекахъ, шпилькахъ, преднамѣренныхъ об-
молвкахъ и „нечаянностяхъ", тѣмъ непримиримѣе
Отравленная совѣсть.
27
разгоралась вражда обѣихъ женщинъ. Опираясь на
защиту безоглядно влюбленнаго мужа, Липа, ко-
нечно, была сильнѣе тети, и — странно — гораздо
находчивѣе, искуснѣе и хитрѣе ея, —такой умной и
развитой, — на то, чтобы сдѣлать своей непріятель-
ницѣ маленькую гадость, поставить ее въ неловкое
и смѣшное положеніе. Липа выжила бы тетю изъ
дому, но весь порядокъ нашего житья-бытья, давав-
шій комфортъ каждому изъ членовъ семьи, былъ
дѣломъ рукъ Елены Львовны: удалить ее — зна-
чило бы выдернуть главную пружину изъ хорошо
заведенной и правильно идущей хозяйственной ма-
шины; для того же, чтобы замѣнить тетю, Липа
была слишкомъ лѣнива, а я — черезчуръ молода, да
сверхъ того, всякое посягательство на права тети
являлось въ моихъ глазахъ чуть не святотатствомъ.
Однако, должна сознаться: какъ ни ясно понимала
я, что огорчаю тетю, которую всегда любила и ува-
жала, — какъ друга и наставницу, замѣнившую мнѣ,
ранней сиротѣ, родную мать, — но молодость силь-
нѣе тянула меня къ Липѣ; а чѣмъ тѣснѣе сближа-
лась я съ нею, тѣмъ дальше становилась отъ тети.
Въ Москвѣ мы зажили открыто, на широкую
ногу. У насъ бывало много молодыхъ людей. Въ
одного изъ нихъ, Андрея Яковлевича Ревизанова, я
влюбилась, какъ только можетъ влюбиться семна-
дцатилѣтняя дѣвочка, ничего не видавшая, кромѣ
деревни да институтскихъ стѣнъ. Ревизановъ обла-
далъ всѣми данными, чтобы нравиться женщинамъ:
былъ хорошъ собою, уменъ и ловокъ въ обращеніи.
Я стала его любовницею. Какъ это случилось, я и
теперь не отдаю себѣ отчета. Было безуміе, туманъ
какой-то... Минута наглости съ его стороны, ми-
нута страстнаго забытья съ моей, полуобморочныя
28
Александръ Амфитеатровъ.
объятія... Послѣ этой бѣды, я очутилась совсѣмъ
го власти Ревизанова; онъ повелѣвалъ мною, какъ
рабынею; собака не можетъ быть преданною своему
господину вѣрнѣе и беззавѣтнѣе, чѣмъ я была пре-
дана ему. Я не размышляла о томъ, что дѣлаю, да
и могла ли размышлять, влюбленная до безумія, за-
нятая мечтами только о немъ одномъ, моемъ героѣ,
полубогѣ? — тѣмъ болѣе, когда не нынче-завтра
Ревизановъ долженъ былъ сдѣлать мнѣ оффиціальное
предложеніе и стать моимъ мужемъ? Я твердо вѣ-
рила въ его обѣщанія. Онъ и въ самомъ дѣлѣ не
думалъ обмануть меня: бракъ со мною, — дочерью
богатаго и уважаемаго человѣка съ большими свя-
зями, — былъ для него, въ то время почти нищаго,
золотымъ кладомъ. Случай открылъ мнѣ глаза и
перевернулъ всю мою судьбу.
У меня была горничная Раиса — замѣчательно
хорошенькая и почти еще дѣвочка. Всѣ мы въ домѣ
очень любили ее, — я въ особенности. Вѣрила я
ей, какъ самой себѣ. Раиса не знала, какъ далеко
зашли мои отношенія съ Ревизановымъ, но знала,
что я люблю его, что онъ ухаживаетъ за мною и
собирается на мнѣ жениться. Случалось,—довольно
часто, — что она носила Ревизанову мои письма.
Съ нѣкотораго времени Раиса перемѣнилась ко мнѣ:
стала мрачна, избѣгала смотрѣть мнѣ въ лицо; я
часто замѣчала ее съ наплаканными до красна гла-
зами... И вотъ, однажды, она бросилась мнѣ въ
ноги и со слезами покаялась, что Андрей Яковлевичъ
соблазнилъ ее, обѣщая взять къ себѣ въ домъ, когда
женится на барышнѣ, т. е. на мнѣ, и любить больше,
чѣмъ жену; что все это говоритъ она, жалѣя меня,
потому что „Андрей Яковлевичъ самый подлый че-
ловѣкъ на свѣтѣ, и мнѣ не слѣдуетъ выходить за
Отравленная совѣсть.
29
него замужъ: у него только интересъ на умѣ, а
чувствъ ни къ кому нѣту".
— Ты лжешь!
— Вотъ же ей Богу, барышня! хоть икону
снять! Горькая я, несчастная! — заголосила дѣвушка,
но взглянула на меня и умолкла. Должно быть, я
страшно измѣнилась, потому что на лицѣ Раисы
отразился безумный испугъ; она быстро поднялась
на ноги и попятилась къ дверямъ.
Оставшись одна, я была какъ въ столбнякѣ.
„Что же теперь дѣлать?“ безостановочно кру-
жилась мысль въ моей головѣ, но мозгъ отказывался
работать надъ нею, отвѣчая безсмысленною фразою:
„какое глупое положеніе!" Я хотѣла заплакать —
не вышло; хотѣла засмѣяться горькимъ смѣхомъ —
горло не издавало звука; а въ головѣ стучало, сту-
чало: „что же теперь дѣлать? какое глупое положе-
ніе!" И больно было мнѣ отъ монотоннаго, какъ
чиканье маятника, и ничего не разрѣшающаго стука...
Кое-какъ, наружно, я овладѣла собою и позвала
Раису. Она пришла, заплаканная, трепещущая и хо-
рошенькая больше, чѣмъ когда-нибудь. Я видѣла ея
красоту и — странно! — не чувствовала къ ней ни
малѣйшей ревности...
— Разсказывай мнѣ все!
Всхлипывая и взвизгивая, она передала мнѣ свою
печальную исторію. Слушая Раису, я краснѣла и
блѣднѣла — опять-таки не отъ ревности къ своей
счастливой соперницѣ, но отъ оскорбленной гор-
дости, отъ стыда за сходство нашего позора: ея
исторія была моею исторіей — исторіей слабоволь-
ной дѣвченки, ошалѣвшей въ объятіяхъ опытнаго,
дерзкаго, грубаго Донъ-Жуана.
— Зачѣмъ ты призналась мнѣ? — прервала я
30
Александръ Амфитеатровъ.
Раису. — Вѣдь ты знаешь, какая я довѣрчивая; не
скажи ты сама, — я бы ничего не подозрѣвала...
Что тебя толкнуло?
Дѣвушка хмуро смотрѣла въ сторону:
— Да говорю же: жаль васъ, барышня, стало...
— Только это?..
Раиса молчала. Потомъ махнула рукою и сверк-
нула глазами:
— Да что мнѣ ихъ миловать-то! Извольте, ба-
рышня, вотъ вамъ вся правда. Со злобы большой
призналась. Потому что Андрей Яковлевичъ не
одну васъ — и меня тоже провелъ. Онъ теперь съ
молодою барынею связался.
— Съ какою молодою барынею?
- — Съ нашею, съ Олимпіадою Алексѣевною.
Свѣтъ исчезъ изъ моихъ глазъ... Моя мачеха,
мой лучшій другъ, моя Липа!.. А Раиса шептала
мнѣ:
— Вотъ и сейчасъ она къ нему поѣхала... Ска-
залась, будто въ ряды; а я знаю, какіе это ряды!
Каждый день такъ-то видятся гдѣ-нибудь, да потѣ-
шаются надъ нами, дурами...
— Вонъ! — прохрипѣла я.
И опять — этотъ прежній тяжелый столбнякъ.
Потомъ... я хорошо помню себя лишь съ тѣхъ
поръ, какъ швейцаръ Василій распахнулъ предо мною
двери подъѣзда, и я очутилась на улицѣ. Воздухъ
освѣжилъ меня. Самосознаніе понемногу возвраща-
лось. Какъ видно, женскій инстинктъ красоты ра-
ботаетъ, если даже всѣ чувства поражены. Въ зер-
кальныхъ окнахъ магазиновъ я видѣла себя, одѣтую
тщательно, какъ всегда. Прохожіе провожали меня,
какъ хорошенькую нарядную барышню, обычными
взглядами одобренія, не замѣчая во мнѣ, повидимому,
Отравленная совѣсть.
31
никакой странности. Я улыбалась глазами, хотя чув-
ствовала въ горлѣ приступы истерическаго удушья.
Только мыслей, попрежнему, не было въ тяжелой,
какъ свинцомъ налитой, головѣ, и явственно звенѣло
въ ушахъ моихъ нахальное щебетанье: „какое глу-
пое положеніе... какое глупое положеніе!*
— Апельсины хороши! — крикнулъ возлѣ меня
разносчикъ. Этотъ крикъ быль первымъ внѣшнимъ
звукомъ, проникшимъ въ летаргію моей мысли. До
того я только видѣла улицу, но не слыхала ея. Я
вздрогнула и остановилась.
— Купили бы, барышня!
Не знаю, какъ въ рукахъ моихъ очутился свер-
токъ съ пятью апельсинами. Я очистила одинъ, не
снимая перчатокъ, и на ходу начала жевать его,
пластинку за пластинкой. Какая-то элегантная дама
съ удивленіемъ оглядѣла меня; ея презрительная
улыбка напомнила мнѣ, что кто-нибудь изъ нашего
общества можетъ встрѣтить меня съ этими непри-
личными апельсинами, и мнѣ стало стыдно и до-
садно. Я бросила ихъ на мостовую.
— Извозчикъ! — на Третью Мѣщанскую! — при-
казывалъ чей-то басъ.
„Третья Мѣщанская! это гдѣ-то далеко!" поду-
мала я и тутъ вспомнила, что иду очень давно и
должна была пройти большое разстояніе. Я оглядѣ-
лась: мое безсознательное странствіе завело меня
съ Пречистенки къ Тріумфальнымъ воротамъ. Куда
же теперь? И — я не успѣла еще отвѣтить себѣ, —
какъ уже опять шла скорыми шагами, считая за-
чѣмъ-то плиты тротуара. Такъ я пришла къ Реви-
занову. Онъ жилъ на Бронной, занимая двѣ не-
большія комнаты въ тихихъ студенческихъ нуме-
рахъ. Дверь оказалась незапертою. Я вошла, встрѣ-
32
Александръ Амфитеатровъ.
ченная крикомъ испуга. Женщина въ бѣлой юбкѣ,
безъ корсета, спрыгнула съ колѣнъ Ревизанова и
повернулась ко мнѣ спиною. Золотые волосы вол-
ною разсыпались до поясницы. Раиса не солгала: я
узнала Липу! Ревизановъ всталъ съ мѣста, блѣдный
до синевы. Онъ ломалъ руки; я слышала, какъ
хрустѣли его пальцы. Мы всѣ трое молчали. Мнѣ
стало какъ-то легко, словно пусто, въ груди. Точно
позоръ Липы снялъ съ меня тягость моего соб-
ственнаго позора. Мнѣ даже любопытно было слы-
шать, что скажетъ Ревизановъ, какъ выпутается онъ
изъ безобразнаго положенія. Но этотъ самоувѣрен-
ный, ловкій человѣкъ потерялся до жалости и то
блѣднѣлъ, то краснѣлъ пятнами, да хрустѣлъ паль-
цами. Тогда дикій смѣхъ началъ подниматься и кло-
котать въ моей груди. Я засмѣялась тихо, но
явственно... потомъ мнѣ захотѣлось плакать, и я
вышла изъ номера.
Мнѣ было очень дурно, но я уже совсѣмъ овла-
дѣла собою и, чувствуя приближеніе истерики, по-
нимала необходимость скрыть ее отъ своихъ домаш-
нихъ. Я взяла извозчика и приказала везти себя въ
Петровскую академію. Я сдерживалась, какъ могла,
а все-таки возница не разъ оглядывался на меня съ
большимъ безпокойствомъ, когда нервный смѣхъ или
рыданіе, вопреки моимъ усиліямъ, вырывались изъ
крѣпко стиснутыхъ губъ. Въ академіи я прошла въ
глухую, безлюдную часть парка, что за прудомъ, и
легла тамъ на землю, въ густой купѣ бузины и си-
рени. День былъ чудесный — тихій и ясный; паркъ
благоухалъ цвѣтами, звенѣлъ птичьими пѣснями, а
я плакала, плакала, плакала, уткнувъ лицо въ моло-
дую траву и царапая ногтями ладони въ сжатыхъ
кулакахъ.
Отравленная совѣсть.
33
Я вернулась домой съ тѣмъ спокойствіемъ отчая-
нія, которое овладѣваетъ людьми послѣ непоправи-
мыхъ потерь, когда уже истощены всѣ громкіе порывы
горя. Дома я казалась спокойною, какъ всегда, а у
меня была смерть въ сердцѣ. Мнѣ было жаль не любви.
Ревизанова: я изнемогала отъ острой, почти физиче-
ской боли презрѣнія къ нему и сознанія, что я пору-
гала сама себя, бросила свое сердце въ помойную яму!
Липа уже нѣсколько разъ спрашивала обо мнѣ
и, едва я, послѣ обѣда, вошла въ свою комнату, —
явилась для объясненій. Она успѣла возвратить себѣ
обычную самоувѣренность и напала на меня съ упре-
ками: она никакъ не ожидала, чтобы я была на-
столько низка — подсматривать за нею; мнѣ, ко-
нечно, досадно предпочтеніе, оказанное ей Андреемъ
Яковлевичемъ, но ревновать до рѣшимости шпіонить
за молодымъ человѣкомъ, даже на его собственной
квартирѣ, гадко и безнравственно; безъ сомнѣнія, я
постараюсь отомстить, все разскажу папѣ; но это
ничего не значитъ: Александръ Григорьевичъ слиш-
комъ ее любитъ, не повѣритъ ни одному слову, и
мнѣ же достанется; къ тому же у меня нѣтъ ника-
кихъ доказательствъ. Я догадалась, что, опасаясь
взбалмошнаго нрава Липы, Ревизановъ не открылъ
ей ни раньше, ни теперь настоящей близости на-
шихъ отношеній, и подумала: „хоть за это спасибо!и
Я ничего не отвѣчала Липѣ. Она, понявъ мое мол-
чаніе въ томъ смыслѣ, будто уговорила меня и скло-
нила на свою сторону, бросилась цѣловать меня и
осыпать ласками. Мнѣ были непріятны ея нѣжности,
но я сознавала себя преступною больше Липы и не
смѣла брезгать ею.
— Ревизановъ дѣлалъ тебѣ предложеніе? —
шептала Липа.
А. В- Амфитеатровъ. ІП.
3
34
Александръ Амфитеатровъ.
— Дѣлалъ.
— Что же, ты выйдешь за него?
Глупость ея вопроса болѣзненно отдалась въ
моемъ обиженномъ сердцѣ. Я не могла удержаться
отъ рѣзкой фразы:
— Нѣтъ, Липа! зачѣмъ? Предоставляю тебѣ
дѣлить твоего любовника съ Раисою.
Липа широко открыла глаза.
— Что такое? при чемъ тутъ Раиса?
Я передала Липѣ, какъ Раиса, признаніемъ въ
своемъ несчастьѣ, побудила меня идти къ Ревизанову
за отчетомъ въ его отношеніяхъ ко мнѣ. Жестокое
побужденіе—заставить и Липу перечувствовать все,
что я выжила въ этотъ тяжелый день, — вызвало
на мои уста короткій и тѣмъ болѣе рѣзкій и безпо-
щадный разсказъ. Она привыкла вѣрить мнѣ и те-
перь ни на минуту не усомнилась въ справедливости
моихъ словъ; колыхаясь отъ рыданій, она шептала:
— Ахъ, подлецъ! подлецъ! Съ горничной!
При видѣ слезъ, мое озлобленіе стихло. Я на-
поила Липу водою, и мало-по-малу она утѣшилась
и даже принялась обдумывать планы, какъ бы от-
мстить Ревизанову. Все, что она говорила, было
нелѣпо, но, занятая своими скорбными мыслями, я
не возражала.
— А я-то, дура, любила его! — словно сквозь
сонъ слышала я, — помнишь, Милочка, ты спраши-
вала меня: отчего я не ношу своихъ брилліантовъ ? —
я еще покраснѣла тогда... Ревизанову въ то время
надо было заказывать платье, а денегъ у него не
случилось ... Онъ спросилъ у меня. Я взяла и за-
ложила свои брилліанты, а Александру Григорьевичу
сказала, что отдала передѣлать оправу. Я Ревиза-
нова и послѣ много разъ выручала.
Отравленная совѣсть.
35
Только этого не доставало въ моемъ позорѣ?
Быть любовницей негодяя, бравшаго отъ другой жен-
щины деньги, и считать его героемъ чести, идеаломъ
мужской доблести... И этотъ человѣкъ былъ ца-
ремъ моего воображенія, и этотъ человѣкъ полно-
властно распоряжался моимъ тѣломъ!
Липа собралась уходить отъ меня, но на по-
рогѣ остановилась и, съ нѣкоторымъ колебаніемъ,
видимо смутившись, произнесла:
— Милочка! я хочу предложить теб^ одинъ
вопросъ... глупый, лишній, конечно, а все-таки...
Я знаю: ты такая нравственная, чистая, но... ты
вотъ была сегодня у Ревизанова... Раньше —
извини пожалуйста! — ты не бывала у него?
У меня потемнѣло въ глазахъ, но хватило силы
не выдать себя и выдержать пытливый взоръ
Липы...
— Нѣтъ!
Липа оставила меня, совсѣмъ успокоенная и
даже веселая.
V.
Вечеромъ у насъ были гости; я сказалась не-
здоровою и не вышла къ нимъ. Поздно, часовъ въ
одиннадцать ночи, въ мою комнату вошла тетя
Елена Львовна.
— Можно посидѣтьу тебя немного? Корицкіе
уже уѣхали, Александръ Григорьевичъ заперся въ ка-
бинетѣ, пишетъ что-то, Липа легла спать, а мнѣ
не спится. Да и тебѣ, кажется, тоже? Я не по
мѣшаю тебѣ? Кстати, мнѣ надо спросить тебя кое
о чемъ...
Она присѣла на кровать, у моихъ ногъ.
— Скажи, пожалуйста: какіе секреты завелись
3*
36
Александръ Амфитеатровъ.
у тебя съ Раисой? Я знаю, — ты никогда прежде
не допускала интимностей со своими фрейлинами,
а тутъ вдругъ запираешься съ горничной на ключъ,
шепчешься, послѣ разговора — ходишь сама не своя,
пропадаешь на полдня, неизвѣстно гдѣ, сказываешься
больною!..
Я много любила тетю, и она меня много любила;
обѣ мы сознавали теплоту этой любви и дорожили
взаимнымъ чувствомъ. Что тзтя осудитъ и будетъ
презирать меня, мнѣ было страшнѣе, чѣмъ если бы
всѣ близкіе прокляли меня и навсегда отреклись отъ
моего общества. Но еще страшнѣе было остаться
вдвоемъ со своею уродливою тайною — въ само-
истязующемъ одиночествѣ, полномъ гнѣвной обиды,
оскорбительныхъ воспоминаній, презрѣнія къ себѣ, не-
нависти ко всѣмъ имъ—отравителямъ моей молодой
души... И я выдала себя тетѣ. Пока я говорила,
тетя стала совсѣмъ бѣлая, а глаза ея, полные вне-
запно налетѣвшаго ужаса, словно потеряли свой цвѣтъ
и безумно смотрѣли на меня расширенными зрачками.
Я кончила. Елена Львовна осторожными шагами
подошла къ двери, выглянула въ коридоръ, послу-
шала въ темнотѣ: мы были совсѣмъ однѣ. Тетя
заперла дверь на ключъ, задернула тяжелую портьеру
и, прислонившись спиною къ стѣнѣ, простерла ко
мнѣ дрожащія руки. Не стонъ, не плачъ, не крикъ
вырвался тогда изъ ея груди — то былъ странный
вздохъ, всхлипываніе безслёзнаго рыданія. Мнѣ стало
страшно. Я вскочила съ кровати.
— Тетя! золотая моя, милая!
Я упала возлѣ нея на колѣни и, въ порывѣ
жалости и любви, цѣловала ея руки и платье. Тетя
почувствовала меня близъ себя, склонилась ко мнѣ
и схватила мою голову въ тѣсное объятіе. Слезы
Отравленная совѣсть:
37
ея полились горячимъ дождемъ на мою голову. На-
конецъ, она сдѣлала попытку успокоиться, выпустила
меня изъ своихъ рукъ, налила себѣ изъ графина
воды, но расплескала половину стакана, прежде чѣмъ
донесла до рта; она пила, а зубы ея стучали о
стекло.
— Боже мой, Боже мой! — шептала она, и
вдругъ, замѣтивъ, что я, босая и полуобнаженная,
стою на холодномъ паркетѣ, приказала голосомъ,
уже старавшимся принять обычную строгую инто-
націю :
— Ты простудишься. Поди — лягъ.
Машинально, по привычкѣ слушаться, я пови-
новалась ей. Тетя быстрыми шагами ходила по
комнатѣ.
— Погибла, поругана! — слышала я ея отры-
вистыя фразы,—охъ, я слѣпая, старая дѣвка! Куда
же я то, я смотрѣла?!. Я одна виновата! Чтб могъ
понимать этотъ бѣдный ребенокъ въ своемъ паденіи?
Я одна преступна, съ моимъ эгоизмомъ, съ моимъ
равнодушіемъ. Дѣвочка моя, жизнь моя! простишь ли
ты меня? Я должна была уберечь тебя, а не убе-
регла ! Я отстранилась отъ тебя, потому что ты
стала другомъ той... гадинѣ! Мнѣ казалось, ты
любишь ее больше, чѣмъ меня... А ее я ненави-
дѣла всей душою, ненавидѣла съ той самой минуты,
какъ рѣшенъ былъ ея проклятый бракъ... Она
сдѣлалась госпожею въ семьѣ; я заключилась въ
своемъ углу. Меня забыли, меня не хотѣли знать.
А я чувствовала, что она фальшивая. Больно было
мнѣ уступать ей. И я оскорбилась, сама не захо-
тѣла никого знать, ушла въ самое себя. И вотъ
плоды! О, Господи! За что же послалъ Ты на
меня ослѣпленіе? За что покаралъ Ты меня не на
38
Александръ Амфитеатровъ.
мнѣ самой, а въ этой несчастной... неразумной...
Ахъ, голубка моя, голубка!
Елена Львовна сѣла у кровати. Мы долго
молчали.
— Что же теперь дѣлать? — произнесла она.
— Папѣ ни слова... ради Бога! мнѣ страшно...
стыдно!..
— Да, да! конечно! Зачѣмъ говорить ему?
Только однимъ несчастнымъ будетъ больше!..
Скрыть надо, отъ всѣхъ скрыть!.. Но какъ же?
Что же дѣлать?
И мы опять умолкли въ мрачномъ недоумѣніи.
„Умереть хорошо бы!а — прошла мысль въ моей
головѣ, и тетя едва ли не подумала того же: взглядъ
ея былъ угрюмъ и рѣшителенъ. Но вотъ она встре-
пенулась, словно стряхнула съ себя бремя назойливой
думы, и прошептала быстро и отрывисто:
— Нѣтъ... нѣтъ... ни за что!
— Тетя! — воскликнула я, схвативъ ея руки, —
тетя! помогите мнѣ!.. Совѣтуйте, приказывайте!
распоряжайтесь мною, какъ вещью, только помогите,
освѣтите мою душу! Мракъ царитъ въ моемъ
сердцѣ: все, что было тамъ живого, взялъ и убилъ
злой человѣкъ. Ожесточеніе только осталось. Вѣдь
я васъ любила, папу любила, весь міръ, отъ звѣз-
дочки до самой мелкой пылинки любила. А теперь
мнѣ стало все равно: и никто мнѣ не дорогъ, и я
сама себѣ не дорога. И про кого я сейчасъ думаю,
что люблю ихъ, тѣхъ люблю не душою, какъ вчера,
какъ всегда, а словно по обязанности, по привычкѣ.
Ушла отъ меня любовь, и вѣра ушла съ нею...
Пусто, холодно, темно вокругь меня! Дайте мнѣ
свѣта, тетя!
— Свѣта!.. Дитя! гдѣ же взять мнѣ этого
Отравленная совѣсть.
39
свѣта? Много во мнѣ любви къ тебѣ, дѣвочка;
чуть не задушила она меня, когда поднялась на-
встрѣчу твоему горю. Но, бѣдная, любовь моя
сумѣетъ только горевать съ тобою; утѣшать она —
боюсь — не можетъ... Свѣтъ! Люди говорили въ
старину, будто свѣтъ — въ покаяніи, въ искупленіи
вины.
— Какъ же, чѣмъ я искуплю ее? Я на все
готова.
— Не знаю какъ, Милочка... Нѣтъ на это пра-
вилъ. Разнымъ людямъ—разное и покаяніе. Жди! —
авось жизнь подскажетъ.
— А если нѣтъ, тетя?
— Тогда молись, Людмила, чтобы Богъ далъ
тебѣ дождаться хоть забвенія.
— Забвенія не будетъ, тетя!
— Оно должно быть и будетъ. Жизнь все
сглаживаетъ. Теперь ты рада пойти босикомъ въ
Іерусалимъ, лишь бы заглушить свои нравственныя
страданія; черезъ десять лѣтъ грѣхъ будетъ казаться
тебѣ тяжелымъ сномъ. Ты выйдешь замужъ...
— Я?! Никогда, тетя!
— Какъ же ты собираешься жить?
— Я не знаю, тетя. Но вы прожили же безъ
замужества.
— Ахъ, Людмила! Нашла примѣръ!
— Вы дали воспитаніе мнѣ, я тоже посвящу
себя дѣтямъ... да, дѣтямъ Липы! Она не занимается
своимъ мальчикомъ, да и никогда не будетъ зани-
маться. Гдѣ ей!
— Молчи, дороіая! ты не знаешь, что гово-
ришь!— остановила меня тетя. Она опять была въ
крайнемъ волненіи, и я не могла понять, чѣмъ дала
ей поводъ къ новому взрыву отчаянія.
40
Александръ Амфитеатровъ.
— Идти по моимъ слѣдамъ! — посвятить себя
воспитанію дѣтей той женщины, которая отняла у
тебя любимаго человѣка! Остаться старою дѣвою!
Дитя мое, да понимаешь ли ты, что это за страшное
слово: „старая дѣва“?!
— Я словъ не боюсь, тетя.
— Нѣтъ, милая! надо бояться... Вѣрь моему
свидѣтельству — признанію старой дѣвы, проклинаю-
щей свою участь! Страшное, тяжелое слово!
— Какъ, тетя ? Вы ? вы клянете свою судьбу ? Вы —
всегда такая спокойная, холодная, разсудительная, не
знающая ни страстей, ни...
— Все знаю я, Людмила, все! И слушай: въ
моей молодости былъ день, когда я колебалась, что
мнѣ дѣлать — убить себя или осудить на вѣчное
дѣвство. Я выбрала второе... и худо выбрала!
— Но, тетя... вамъ много разъ дѣлали предло-
женія; вы сами не хотѣли...
— Да, потому что не могла, не считала себя
въ правѣ, не считала себя свободною.
— Вы любили?
— Да, я любила твоего отца.
VI.
Еленѣ Львовнѣ было шестнадцать лѣтъ, когда
старшая сестра ея Лидія, яркая звѣзда петербургскаго
большого свѣта сороковыхъ годовъ, вышла замужъ
за Александра Григорьевича Рахманова, молодого
неслужащаго дворянина съ опасною репутаціей
„заграничнаго умникаи и „краснаго". Такъ какъ мой
отецъ пользовался своей репутаціей не совсѣмъ
незаслуженно, то, вскорѣ послѣ свадьбы, ему пришлось
надолго поселиться въ деревнѣ, на положеніи близ-
Отравленная совѣсть.
41
комъ къ ссылкѣ. Изъ уѣздной глуши стали дохо-
дить къ роднымъ слухи о неладномъ житьѣ моло-
дыхъ супруговъ. Моя мать, гордая, страстная жен-
щина, кляла въ своихъ письмахъ судьбу, связавшую
ее неосмотрительнымъ бракомъ съ неподходящимъ
человѣкомъ. Она не уставала взводить на мужа
разнообразныя обвиненія, и вотъ среди родни и
друзей дома Алимовыхъ начало слагаться предста-
вленіе объ Александрѣ Рахмановѣ, какъ о чудовищѣ
въ родѣ Рауля Синей Бороды: онъ терзаетъ жену
непомѣрной ревностью, держитъ ее взаперти, препят-
ствуетъ ей въ самыхъ невинныхъ развлеченіяхъ и
т. д. Поэтому, когда, года черезъ три, Елена
Львовна ѣхала гостить къ сестрѣ, она смотрѣла на
свое путешествіе, какъ на подвигъ, мечтала облегчить
своимъ пріѣздомъ участь Лидіи, доставить ей, въ
своемъ лицѣ, подругу и наперсницу тяжелаго семей-
наго горя.
Но, вмѣсто деспота-мужа, Елена Львовна, къ
крайнему своему удивленію, нашла въ моемъ отцѣ
добродушнаго, кроткаго, немного вялаго человѣка;
вполнѣ покорнаго женѣ, глубоко несчастнаго/
бракѣ и все-таки не возроптавшаго на свое несчастье.
Вмѣсто угнетенной жены — нашла капризную само-
властную женщину, въ которой трудно было узнать
прежнюю живую, эксцентричную, вспыльчивую, но
ласковую Лидію Алимову. Въ домѣ и имѣньѣ шла
полная неурядица. „Не раздражать барыню!“ было
единственнымъ твердымъ правиломъ въ быту Рахма-
новыхъ, и барыню точно не раздражали, угождая ей
съ рабской покорностью во всѣхъ ея выдумкахъ и
затѣяхъ. А выдумки часто выходили за предѣлы
всякаго разума и приличія. Рахмановская усадьба
была какимъ-то постоялымъ дворомъ для губернской
42
Александръ Амфитеатровъ.
молодежи: гости не переводились въ домѣ—дневали
и ночевали, ѣли, пили, вели игру, ухаживали за
красавицей-хозяйкой, которой, повидимому, очень
нравилось это безшабашное житье. Странность
семейнаго склада Рахмановыхъ заставила Елену
Львовну объясниться съ зятемъ на чистоту. Она
была возмущена и сильно горячилась:
— Какъ вамъ не стыдно?! Какъ вы допускаете
и терпите такую сумятицу въ своему быту? Что
это? равнодушіе? — такъ нѣтъ же! Вы любите
Лидію: по вашему лицу видно, какъ вы страдаете...
— Допускаю и терплю, потому что прекратить
не въ моей, да и не въ ея волѣ! — возразилъ мой
отецъ.
— Какъ?! Я васъ не понимаю... Подумайте:
чѣмъ же кончится все это?
— А вотъ чѣмъ: пройдетъ припадокъ разгула, и
Лидія сама положитъ конецъ этому безобразію, впа-
детъ въ покаянный стихъ, станетъ молиться по
цѣлымъ днямъ, плакать, истязать себя веригами...
Какой припадокъ хуже—этотъ или покаянный—ужъ
и не знаю! Судите сами.
— Боже мой! Значитъ, Лидія...
— Душевно-больная! Къ сожалѣнію, это несо-
мнѣнно, Елена Львовна, — сознался отецъ и запла-
калъ.
Елену Львовну какъ громомъ ударило. Она не
могла не повѣрить: душевно-больные встрѣчались
почти въ каждомъ поколѣніи рода Алимовыхъ, а
Лидія была не безъ странностей уже въ дѣтствѣ.
Александръ Григорьевичъ разсказалъ, какъ могъ,
исторію недуга жены, созрѣвшаго въ невольномъ
провинціальномъ уединеніи. Однообразіе жизни воз-
будило въ молодой женщинѣ жажду новыхъ ощуще-
Отравленная совѣсть.
43
ній, заставило броситься, очертя голову, въ омутъ
первыхъ представившихся незатѣйливыхъ развле-
ченій; почти невольно она измѣнила мужу: раскаяв-
шись, сама расказала ему свой грѣхъ и молила о
прощеніи, а прощенная, стала презирать мужа за
великодушіе, показавшееся ей либо отсутствіемъ
любви, либо неприличною для мужчины слабостью.
Презирая мужа, ненавидя себя, она искала забвенія
то въ разгульныхъ пирушкахъ, то въ преувеличенно-
усердной молитвѣ и чуть не аскетическихъ подви-
гахъ. Сперва папа жестоко негодовалъ на жену,
позорившую его имя, но мало-по-малу убѣдился въ
полной непроизвольности ея поступковъ, примирился
съ роковымъ ударомъ, началъ ее лѣчить... повезъ
за границу, развлекалъ... О широкой жизни ихъ въ
Парижѣ ходили громкія легенды. Въ свои свѣтлые
промежутки мама блистала остроуміемъ, образова-
ніемъ ; о ней говорили, какъ о выдающейся звѣздочкѣ
среди парижскихъ ёзргііз іогіз; тогда-то и цѣловалъ
ей руки Гейне, и — проѣздомъ — написалъ романсъ
Глинка... Но свѣтлые промежутки видѣли только
посторонніе, а весь ужасъ припадковъ неизлѣчимой
болѣзни падалъ свинцовою тяжестью на моего отца.
Онъ несъ эту тяжесть втихомолку, одинъ одинёше-
некъ — и впервые не вытерпѣлъ, подѣлился ею съ
Еленою Львовною... И вотъ, вмѣстѣ съ ужасомъ
предъ его горькимъ признаніемъ, въ душѣ Елены
Львовны зародилась первая искра любви къ моему
отцу. Ей стало жаль нѣжнаго, честнаго сердца,
истерзаннаго поруганною любовью, своимъ позоромъ,
горькою смѣсью презрѣнія и состраданія къ винов-
ницѣ своего несчастья, все еще страстно любимой,
вопреки всему, и — главное — состояніемъ полной
безвыходности положенія.
44
Александръ Амфитеатровъ.
Когда скончался мой дѣдъ, Левъ Андреевичъ
Алимовъ, папа назначенъ былъ опекуномъ Елены
Львовны, и съ тѣхъ поръ она не разставалась съ
нашимъ домомъ. Мама немногимъ пережила дѣдушку.
Отецъ, убитый потерею жены, словно обезумѣлъ и,
равнодушный ко всѣму на свѣтѣ, не жилъ, а вяло
влачилъ едва сознательное существованіе.
Уходу и заботамъ Елены Львовны папа былъ
обязанъ своимъ возрожденіемъ. Тетя полюбила моего
отца, неся цѣлебную помощь его больному сердцу;
онъ полюбилъ ее, принимая ея состраданіе. „Она
его за муки полюбила, а онъ ее — за состраданье къ
нимъ". Они объяснились... Вдовецъ отъ одной
сестры, папа не имѣлъ права жениться на другой.
Тогда-то тетя Елена разбила свою жизнь короткимъ
приговоромъ: „Покоримся необходимости. Нельзя
идти противъ Бога". Напрасно папа доказывалъ,
что законъ можно обойти. Елена Львовна стояла
на своемъ.
— Что мнѣ въ томъ, если вы сдѣлаете нашъ
бракъ законнымъ въ глазахъ людей, когда онъ оста-
нется непризнаннымъ церковью и нами самими?
— Но вѣдь церковь дастъ намъ свое благосло-
веніе. Я найду священника...
— Да я-то не приму благословенія отъ священ-
ника, который способенъ обманывать свою церковь,
поддѣлывать ея обряды... Не возражайте, Але-
ксандръ Григорьевичъ: вы не поймете меня: вамъ
все равно, вѣрите ли вы въ Бога и церковь, а для
насъ, Алимовыхъ, наша вѣра — наша совѣсть. Рас-
каемся, Александръ Григорьевичъ, и — прочь отъ
грѣха! Я не могу быть вашею женою... а ничѣмъ
другимъ не хочу быть: гордость не позволяетъ...
Простите меня!
Отравленная совѣсть.
45
Папа отвѣчалъ упреками:
— Вы не любите меня и никогда не любили.
Вы просто развлекались отъ скуки платоническимъ
романомъ. Вы обманули меня!
Елена Львовна смертельно поблѣднѣла, но —
слишкомъ гордая для оправданій — повторила:
— Я виновата, Александръ Григорьевичъ. Про-
стите меня!
А въ ночь послѣ этого разговора, надъ прудомъ
нашего деревенскаго сада, долго стояла темная жен-
ская фигура. И люди, и природа давно спали крѣп-
кимъ сномъ, убаюканные теплою лаской свѣтлой
весенней ночи, а женщина, одинокая, неподвижная и
безмолвная, все стояла, сурово глядя въ темное
ложе пруда, слушала порывистый стукъ сердца въ
своей груди и думала, что это сердце разбито, и ей
надо умереть. Но младенческій образъ дѣвочки-
сиротки пролетѣлъ предъ ея глазами и остановилъ
ее въ роковомъ шагѣ... тетя Елена посвятила свою
жизнь мнѣ. Никогда послѣ не напоминала она Але-
ксандру Григорьевичу о былой заглушенной страсти.
Что касается самого отца, всѣ его попытки вернуться
къ вопросу неудавшейся любви разбивались о холод-
ное молчаніе Елены Львовны. Года черезъ два,
папа уже не дѣлалъ и попытокъ: онъ привыкъ
видѣть въ Еленѣ Львовнѣ только добрую родствен-
ницу и, махнувъ рукою на недавнее прошлое, былъ
увѣренъ, разумѣется, что и тетя поступила такъ же.
VII.
— Да, говорила тетя Елена, — волненіе улеглось,
страданіе притупилось; любовь не забылась, но
перелилась въ дружбу... нѣтъ, дружба—это мало...
46
Александръ Амфитеатровъ.
во что-то теплѣе, участливѣе. Ахъ, не легко далось
мнѣ это, но все-таки далось!.. Моя привязанность
къ тебѣ все росла и помогала мнѣ въ моемъ груст-
номъ пути. Пытка стараго дѣвства началась уже
много позже.
Александръ Григорьевичъ — увлекающійся че-
ловѣкъ. Онъ любилъ меня; потомъ, не встрѣчая
явнаго сочувствія, сталъ холоднѣе. Случалось ему,
на моихъ глазахъ, влюбляться въ другихъ женщинъ.
Сперва онъ конфузился этихъ неожиданныхъ „из-
мѣнъ" мнѣ — своей „вѣчной любви", какъ неосто-
рожно поклялся онъ когда-то и самъ было повѣрилъ
невозможной клятвѣ. Онъ совѣстился меня, страдалъ,
скрывался, обманывалъ... но ты знаешь своего отца:
онъ не въ состояніи провести и ребенка, — гдѣ же
ему обмануть любящую женщину? Потомъ, — увѣ-
рясь, что я если не знаю его „измѣнъ" въ точности,
то, однако, догадываюсь о нихъ и все-таки не возму-
щаюсь, и онъ сдѣлался откровеннѣе... Суди сама,
легко ли было мнѣ оставаться спокойною свидѣтель-
ницею цѣлаго ряда мелкихъ увлеченій любимаго че-
ловѣка. Ахъ, эти идеалисты! Съ ними женщинѣ
горе—не лучше, чѣмъ съ развратниками. У нихъ —
вотъ какіе большіе глаза на насъ. Всякая смазливая
рожица, которая имъ улыбается, — уже Психея;
каждая не совсѣмъ глупая, не вовсе злая дѣвченка —
уже небесная душа... Ну, да что распростра-
няться! Дѣло говоритъ лучше словъ: ужъ если
Александръ Григорьевичъ умудрился идеализировать
даже Липу, — Филину изъ „Вильгельма Мейстера"
она ему напоминала, видишь ли... радость, нечего
сказать! — ты понимаешь, сколько подобныхъ идеа-
лизацій пришлось мнѣ перестрадать, прежде чѣмъ
Богъ наказалъ насъ этимъ проклятымъ бракомъ...
Отравленная совѣсть.
47
Но я не считала себя вправѣ возражать и вмѣши-
ваться въ ходъ жизни Александра Григорьевича.
Что же? Разъ я отказалась отъ его любви, — онъ
человѣкъ свободный, обязанностей ко мнѣ у него
нѣтъ. Я только отвела свое сердце отъ него, — та-
кого, каковъ онъ есть, — и стала любить его вдвое
больше такимъ, какимъ раньше создало его мое во-
ображеніе, какимъ — по моему идеалу — слѣдо-
вало ему быть. А я тѣмъ сильнѣе любила свой
идеалъ, чѣмъ больше исполнялась, про себя, ревни-
вою обидою къ его носителю ... обидою, можетъ
быть, недостойною и неправою: грѣшно требовать,
чтобы человѣкъ, во имя одной неудавшейся любви,
отказался воскресить свое сердце другою! Только
эту —Липу — я была не въ силахъ извинить ему,
потому что она — животное, и кто любитъ ее,
самъ обращается въ животное. Видѣть же, какъ лю-
бимый человѣкъ оскотинивается и какъ торжествую-
щая самка попираетъ его ногами... не дай Богъ
никому: — самой худшей женщинѣ, даже Липѣ
этой, не пожелдю я такого горя, Мила!
Итакъ, я стала одинокою. Никому не было
дѣла до меня, ни мнЬ ни до кого. Я заключилась
въ своемъ больномъ чувствѣ... да въ тебѣ, чужая
дочка, дитя мое милое! Не будь тебя, не по си-
ламъ было бы мнѣ помириться съ отказомъ отъ
брака. Я рождена быть матерью и воспитательни-
цей! Да и есть ли женщина — нормальная тѣломъ
и духомъ женщина, — которая искренно чувство-
вала бы себя рожденною для другихъ задачъ и цѣ-
лей? Это — главное въ женщинѣ, это — вѣчное;
все остальное — постороннее, временное, преходя-
щее, какъ вѣкъ міра сего. Богъ создалъ насъ, чтобы
мы обновляли земныя поколѣнія. Женщина можетъ
48
Александръ Амфитеатровъ.
забывать о томъ, отстранять отъ себя и бракъ, и
материнство, можетъ заглушать, маскировать и засло-
нять отъ себя истинное свое назначеніе другими че-
ловѣческими цѣлями; но уйти отъ него не можетъ
и никогда не уйдетъ: некуда. Ты изумилась, выслу-
шавъ проклятіе дѣвству отъ меня, гордой, цѣломуд-
ренной Елены Алимовой... О, Боже мой! Когда бы
ты знала эту, ужасную въ своей безцѣльной непра-
вотѣ, борьбу духа съ тѣломъ. Могла ли бы ты вѣ-
рить, что подъ моей маской безстрастія поднима-
лись порывы такой дикой чувственности, что време-
нами мнѣ казалось — лишь самоубійствомъ я могу
спасти себя отъ паденія, позорнаго, унизительнаго
паденія безъ любви... паденія ради паденія ? Повѣ-
ришь ли ты въ безсонныя ночи, полныя жгучей
тоски полупонятныхъ желаній, въ страстные сны,
откликавшіеся своими призраками на все, и духов-
ное и плотское, что книги и воображеніе подсказы-
вали мнѣ въ словѣ „любовь"? Оцѣнишь ли ты горе
видѣть безплодно отцвѣтающимъ свое тѣло? Ска-
зать ли тебѣ, что бывали дни, когда я ненавидѣла
память покойной Лидіи, отъ зависти, зачѣмъ ты —
ея, а не моя родная дочь? А годы, когда я рѣши-
лась сознаться, что напрасно исказнила себя? когда,
въ досадахъ на обидную дѣйствительность, сталъ
меркнуть мой идеалъ? когда я со стыдомъ убѣди-
лась, что если Александръ Григорьевичъ равноду-
шенъ ко мнѣ, то время сдѣлало свое дѣло и надо
мною, и моя любовь изъ упорства неудовлетворен-
ной страсти обратилась въ упорство самолюбія,
оскорбленнаго раннимъ охлажденіемъ взаимнаго чув-
ства въ любимомъ человѣкѣ? .. Холодность — тамъ,
самолюбіе — здѣсь... казалось бы, все кончено-
Но нѣтъ: а обида-то? — Во имя чего же я при-
Отравленная совѣсть.
49
несла свою безплодную жертву, если она, еще не-
давно принимаемая мною за подвигъ, теперь, про-
стою силою давности, обратилась въ жестокую без-
смыслицу въ моемъ же собственномъ мнѣніи? Трудно,
Милочка, обвинять себя въ своемъ же несчастьѣ, да
еще несчастьѣ цѣлой жизни. Кажется, вотъ и сердце,
и умъ согласились уже: „ты сама отказалась отъ
счастья и добровольно обрекла себя зачѣмъ-то на
пытку. Себя и вини! Никто другой не становился
тебѣ поперекъ пути, напротивъ, были добрые люди,
еще указывали тебѣ дорогу къ счастью!* А червь
себялюбивый все-таки копошится въ глубинѣ души,
и такъ и хочется подыскать источникъ своего зла во
внѣшнемъ мірѣ, оправдать себя насчетъ другихъ...
Тебя не поняли, тебя обидѣли; міръ золъ, глупъ,
отвратителенъ... Начинаешь понимать удовольствіе
сорвать зло, втягиваешься въ эту жестокую самоза-
баву; временами является даже жажда быть оскорблен-
ною, чтобы имѣть право злиться : вѣдь, если безъ по-
вода-то бываетъ потомъ такъ совѣстно предъ самою
цюбою! Сколько друзей я представляла врагами себѣ,
сколько дружбъ растеряла, сколько враговъ нажила.
Ты знаешь, я не глупа. Но я мало занималась своимъ
„я*; въ юности насъ учили — Богъ знаетъ, къ до-
бру или къ худу! — больше интересоваться своими
отношеніями къ людямъ нашего общества, чѣмъ
рыться въ своей душѣ. Но горе углубляетъ человѣка
въ себя, и въ моей дѣвической трагикомедіи не укры-
лась отъ моего разбора ни одна черта. Сколько
дурного, темнаго — такого, за что мнѣ дѣлалось
стыдно въ слѣдующее же мгновеніе, — передумала
и перечувствовала я въ эти годы! Сколько я зави-
довала, ненавидѣла, презирала, сколько терзалась и
злобилась! Я достаточно честна, чтобы стыдиться
А .В. Амфитеатровъ. ІИ.	4
50
Александръ Амфитеатровъ.
такихъ движеній больного духа, и достаточно сильна,
чтобы скрывать ихъ. Выдержка-то есть: на то я и
Алимова. Мы, Алимовы, люди долга, а не прихотей.
Всѣ считали и считаютъ меня живымъ опроверже-
ніемъ на ходячее представленіе о старой дѣвѣ. Ложь!
Когда бы люди знали, какимъ египетскимъ трудомъ
выработана моя маска доброты, спокойствія! Я до-
бра, потому что должна и могу заставить себя быть
доброю, а не потому, что я хочу.
Теперь мнѣ лучше. Сорокъ лѣтъ — бабій вѣкъ.
Женщина во мнѣ умираетъ... тѣло вянетъ... духъ
сталъ свободнѣе, мысль чище... Но до этого!..
Боже мой!..
Ахъ, Людмила, не ругайся надъ плотью! Она
покоряется, но и въ порабощеніи жестоко мститъ за
себя. Если ты любишь себя, если ты хочешь испытать
въ жизни хоть нѣсколько мгновеній чего-то похожаго
на счастье, — будь женою и матерью! Выходи замужъ.
Ты заранѣе преступница предъ своимъ будущимъ му-
жемъ, кто бы онъ ни былъ. Онъ уже обманутъ тобою,
и ты заранѣе осуждена тянуть этотъ старый обманъ
всю жизнь, до могилы. Стыдно это, подло, ужасно...
тяжело и мучительно дастся оно тебѣ! Дурно, по-
зорно съ моей стороны убѣждать тебя къ этому,—
да что мнѣ теперь до позора! Мой позоръ со мною
и останется; мой позоръ — мое и покаяніе. Я такъ
люблю тебя, я должна спасти тебя — спасти именно
отъ того, чтобы ты не прошла сквозь унылыя мытар-
ства моей „завидной" жизни . .. Мнѣ жаль, мнѣ жаль
тебя!.. Выходи замужъ. Обманывай и страдай отъ
обмана, но — лучше десять обидныхъ тайнъ, десять
обмановъ на совѣсти, чѣмъ тоска и каторга стараго
дѣвства!
* *
Отравленная совѣсть.
51
Дочитавъ рукопись до конца, Людмила Алексан-
дровна откинулась въ глубь кресла и, прижавшись
затылкомъ къ холодной кожаной спинкѣ, глубоко
задумалась. Въ ровномъ матовомъ свѣтѣ лампы, не-
подвижная, съ блѣднымъ лицомъ и широко откры-
тыми черными глазами, она казалась скорѣе карти-
ною какого-нибудь меланхолическаго мечтателя-ху-
дожника, чѣмъ живымъ человѣкомъ ... Часы пробили
два... Людмила Александровна встрепенулась, вздох-
нула, провела рукою по лбу и, придвинувъ къ себѣ
рукопись, взялась за перо... На послѣднемъ, остав-
шемся чистымъ въ тетради, листкѣ она написала слѣ-
дующее:
„Пятнадцать лѣтъ тому назадъ, я, уже замужняя
женщина, въ минуту очень тяжелаго настроенія, пол-
ная угрызеній совѣсти предъ мужемъ, неповинно
мною обманутымъ, спросила моего друга, литератора
Сердецкаго:
„— Аркадій Николаевичъ! что дѣлать человѣку,
если у него на душѣ есть тайна, которую нельзя
сказать людямъ, а между тѣмъ она душитъ его, сво-
дитъ съ ума, отравляетъ ему каждую мысль, каждый
кусокъ хлѣба ?..
„— Парикмахеръ доблестнаго царя Мидаса, — шут-
ливо отвѣчалъ Сердецкій, — въ такомъ казусномъ
положеніи довѣрилъ свой секретъ ямкѣ, вырытой въ
болотѣ. Но на болотѣ выросъ тростникъ, и шепотъ
его разсказалъ всему міру, что у царя Мидаса —
ослиныя уши. Тайна, — если есть потребность ее
разсказать, — уже не тайна, Людмила Алексан-
дровна.
„— Но что сдѣлали бы вы на мѣстѣ такого че-
ловѣка?
я— Вѣроятно, заперся бы въ своемъ кабинетѣ,
д*
52
Александръ Амфитеатровъ.
взялъ листъ бумаги, написалъ на немъ все, что меня
давитъ, и потомъ заперъ бы написанное въ самый
потайной ящикъ своего письменнаго стола... Бумага
менѣе разговорчива, чѣмъ тростникъ въ царствѣ Ми-
даса ... Недаромъ же про нее говорятъ, будто она
все терпитъ. А подѣлиться своею бѣдою, хоть съ
бумагою — конечно, большое облегченіе. „Въ ми-
нуты жизни трудныя" я перечитывалъ бы свою ру-
копись, вносилъ бы въ нее новыя подробности, по-
правки, и, вѣроятно, въ концѣ концовъ изъ нея
вышла бы весьма недурная вещичка во вкусѣ вхо-
дящихъ теперь въ моду психологическихъ этюдовъ.
„Я приняла совѣтъ Сердецкаго и написала тогда
эту рукопись. Пятнадцать лѣтъ пролежала она въ
бюро, и ни разу не потянуло меня пересмотрѣть ее,
ничто не вызывало меня снова пережить и перечув-
ствовать ея содержаніе. Прочитала сейчасъ и вижу,
что мнѣ нечего добавить къ своему разсказу, а что
было послѣ, — уже не тайна, и укладывается въ
два слова. Тетя Елена настояла, чтобы я вышла за-
мужъ за Степана Ильича Верховскаго. Онъ сумѣлъ
сдѣлать наше супружество счастливымъ и обратить
въ привязанность мое уваженіе къ нему... Я упо-
требила всѣ усилія воли, чтобы быть достойною же-
ною своего мужа — и, кажется, успѣла въ этомъ*
За восемнадцать лѣтъ брака мы не имѣли ни круп-
ныхъ ссоръ, ни обидныхъ недоразумѣній и сомнѣній
другъ въ другѣ. Дѣти наши — прекрасныя дѣти.
Тайна моего дѣвичьяго стыда умерла въ этомъ
бракѣ. Тетя и Ревизановъ были единственными сви-
дѣтелями, которые знали все. Липа и Раиса могли
лишь догадываться, но не смѣли обвинять съ увѣрен-
ностью. Къ тому же Липа — изъ тѣхъ, которыя лю-
бятъ сами грѣшить, такъ и въ другихъ грѣхъ за бѣду
Отравленная совѣсть.
53
не считаютъ. Она — пустельга, но не доносчица.
Да по вѣтренности своей она уже и забыла все:
подробности нашего столкновенія безслѣдно выдох-
лись изъ ея памяти; я не разъ убѣждалась въ этомъ.
Раисы вскорѣ не стало въ нашемъ домѣ: ее кто-то
сманилъ... Въ семидесятыхъ годахъ Аркадій Нико-
лаевичъ Сердецкій, возвратясь изъ Петербурга, со
смѣхомъ разсказывалъ мнѣ, что призналъ Раису въ
одной извѣстной опереточной звѣздѣ ... Выйдя въ
люди, не особенно охотно вспоминаютъ о времени,
когда были горничными, и не затѣваютъ исторій,
связанныхъ съ такими воспоминаніями. Итакъ —
остаются только тетя и Ревизановъ. Но не тетѣ
было предавать меня. А Ревизановъ надолго исчезъ
изъ Москвы, и лишь сегодня я опять видѣла его.
Къ большой моей досадѣ, Степанъ Ильинъ пригла-
силъ его къ намъ обѣдать. Придется любезно встрѣ-
чаться съ человѣкомъ, къ которому — и хотѣла бы,
а не могу относиться равнодушно; не простила ему
ничего, презираю и ненавижу, какъ восемнадцать
лѣтъ тому назадъ. Мнѣ не хотѣлось бы, чтобы онъ
замѣтилъ это: слишкомъ много чести! — а скрыть
будетъ трудно. Сегодня въ театрѣ, увидавъ этого
негодяя, я взволновалась, какъ не волновалась съ
тѣхъ проклятыхъ дней. Надѣюсь, что это было по-
слѣднее мое волненіе по этому поводу и что больше
мнѣ не придется ни перечитывать моей старой те-
тради, ни вносить въ нее новыхъ строкъ".
ѴШ.
Воскресные обѣды „своихъ" у Верховскихъ были
старымъ обычаемъ ихъ дома. Собирались: Ратисовы,
Синёвъ и Елена Львовна Алимова, если бывала въ
54	Александръ Дмфигеатровъ.
Москвѣ; изъ постороннихъ приглашалось не болѣе
двухъ-трехъ человѣкъ. Обѣдали въ маленькой сто-
ловой, съ обычнымъ сервизомъ, безъ церемоній, по
родственному. Поэтому, пріѣхавшій первымъ въ вос-
кресенье, Синевъ даже руками развелъ: настолько
праздничнымъ блескомъ отличались приготовленія къ
обѣду...
— Сестричка! — завопилъ онъ, — превращаюсь
въ статую восторга и изумленія! Серебра-то, хру-
сталя-то... Господи Боже мой! „Богатъ и славенъ
Кочубей, его луга необозримы!"
— Ради Бога, не такъ шумно, Петръ Дмитріе-
вичъ, — съ досадой отозвалась Верховская. У нея
съ утра болѣла голова и, не вмѣшиваясь въ приго-
товленія къ обѣду, она весь день пролежала на ку-
шеткѣ у себя въ будуарѣ.
— Позвольте! Но чьи же сегодня именины?!
Ваши? Лели? Лиды? Надо же мнѣ знать, для
кого посылать за конфетами.
— Пошлите для Ревизанова: онъ сегодня у насъ
обѣдаетъ, и ради него Степанъ Ильичъ, какъ ви-
дите, поднялъ весь домъ на ноги.
Лицо Синева омрачилось. Онъ смирно сѣлъ на
стулъ возлѣ Верховской.
— Людмила Александровна, — сказалъ онъ съ
укоромъ въ глазахъ, — зачѣмъ вы принимаете та-
кую дрянь?
Верховская пожала плечами.
— Желаніе Степана Ильича! Вы знаете: у него
благоговѣніе къ стариннымъ знакомствамъ — недугъ
какой-то... Не видался съ человѣкомъ двадцать
лѣтъ, встрѣтился, — вотъ, на радостяхъ, и фести-
валь ... Я очень спорила, но Степанъ Ильичъ даже
немножко разсердился. Не ссориться же мнѣ съ
Отравленная совѣсть.
55
мужемъ изъ-за г. Ревизанова! Вѣрьте, голубчикъ:
появленіе этого человѣка въ нашемъ домѣ мнѣ не-
пріятнѣе, чѣмъ кому-либо...
Она помолчала.
— Да еще, какъ нарочно, нездоровится. Въ ви-
скахъ кузница, а изволь его занимать...
— Вотъ еще! очень надо! — сердито восклик-
нулъ Синёвъ, — охота церемониться! Подкиньте
его неувядаемой Олимпіадѣ, вотъ и вся недолга. И
она будетъ счастлива, и ему не будетъ скучно: онъ
вѣдь ферлакуръ извѣстный... Что вы морщитесь?
— Боже мой! говорю же вамъ: мигрень...
Помнится, вы въ театрѣ собирались разсказать мнѣ
что-то о Ревизановѣ?...
— Виноватъ, кузина: не разсказать, а посплет-
ничать. Разсказывать можно лишь то, въ чемъ увѣ-
ренъ. А — будь я хоть капельку увѣренъ хоть въ
одномъ эпизодѣ изъ московской Ревизаніады —
хо-хо! не обѣдать бы ему у васъ, а сидѣть бы,
другу милому, въ Бутырской академіи, на цѣпурѣ...
Вѣдь я уже говорилъ вамъ, что въ ревизановской
легендѣ вы найдете все, что угодно: и убійство, и
шантажъ, и грабежъ, и поддѣлку документовъ.
— Славный гость для порядочнаго дома! — за-
мѣтила Верховская съ жестомъ отвращенія.
— Э! кузина! — утѣшилъ ее на этотъ разъ
Синёвъ, — такихъ ли господъ приходится знать и
подавать имъ руку... Общество неразборчиво ...
О Ревизановѣ мы, по крайней мѣрѣ, ничего вѣр-
наго не знаемъ. А вонъ я ѣздилъ съ сенаторомъ
Лисицынымъ въ Сибирь на ревизію, — такъ прямо
диву давался: наши господа червонные валеты, со-
сланные за растраты, кражи, мошенничества, всюду—
первые гости, если, конечно, они сберегли что-либо
56	Александръ Амфитеатровъ.
изъ украденнаго. А разъ мы такъ добры, что не
отказываемъ въ любезномъ пріемѣ даже шельмо-
ваннымъ молодцамъ, какое намъ дѣло до прошлаго
человѣка съ какою угодно легендою? Особенно,
когда человѣкъ этотъ очаровательный мужчина и —
главное — первоклассный капиталистъ? Кто старое
помянетъ, тому глазъ вонъ.
— Не философствуйте, а разсказывайте легенду.
— Э! однако я васъ заинтересовалъ. Вотъ
увѣряютъ, напримѣръ, будто обѣ жены Ревизанова,—
и мануфактуршица Ахова, и золотопромышленница
•Лабушъ, —умерли не своей смертью; будто пріиско-
вый врачъ Штернъ, который пользовалъ Лабушъ
предъ ея кончиной и котораго молва считаетъ тоже
не безъ грѣха въ этомъ дѣлѣ, вскорѣ былъ уво-
ленъ Ревизановымъ за какіе-то дерзкіе намеки, по-
ѣхалъ въ Екатеринбургъ и, не доѣхавъ, пропалъ,
по дорогѣ, безъ вѣсти въ тайгѣ... Ну, и еще де-
сятки тому подобныхъ сказокъ.
— Скажите откровенно: вы лично имъ вѣрите
хоть сколько-нибудь?
— Нѣтъ!—съ нѣкоторымъ колебаніемъ отвѣтилъ
ин ;вь, — нЬтъ! Что нибудь есть за нимъ тем-
ное и скверное, — только не такое, а въ другомъ
родѣ. Видите ли: во-первыхъ, подозрительныя об-
стоятельства, при которыхъ умерла вторая жена Ре-
визанова, вызвали, — какъ я уже говорилъ вамъ, —
тайное дознаніе. Производилъ его человѣкъ въ высшей
степени добросовѣстный и самымъ тщательнымъ об-
разомъ. Однако, онъ не открылъ ни тѣни не то
что преступленія, но даже некорректныхъ какихъ-
либо поступковъ со стороны Ревизанова. Наобо-
ротъ, самъ Ревизановъ скорѣе быль въ этомъ
бракѣ страдательнымъ лицомъ, угнетеннымъ несчаст-
Отравленная совѣсть.
57
нымъ мужемъ, потому что золотопромышленница
его, — какъ выражался Кузьма Прутковъ, — «слѣ-
дуя обычаямъ своей страны “, — пила мертвую
чашу, допивалась до бѣлой горячки и скандалила
на весь Уралъ, пока благополучно не умерла отъ
церроза печени. Говорили, правда, что пить она
стала съ выучки и благословенія возлюбленнаго су-
пруга, но такихъ преступленій россійскіе законы не
предвидѣли и наказанія за нихъ не предусмотрѣли.
Да и правда ли? Мало ли съ чего вдругъ возьметъ
да и сопьется русская купчиха: чему другому, а
пьянству учить ихнюю сестру нечего, — горазда и
безъ наставниковъ. Во-вторыхъ, трудно допустить въ
интеллигентномъ человѣкѣ возможность такого по-
слѣдовательно отрицательнаго характера. Цезари
Борджіа исчезли во мракѣ вѣковъ. Нынче система-
тическими преступленіями занимаются только дегене-
раты, дикари цивилизаціи. И, наконецъ, въ-треть-
ихъ, преступленіе дѣло копотливое; своими отголо-
сками оно отнимаетъ у человѣка много времени, а
Ревизанову, — этому вѣчно, какъ въ котлѣ, кипя-
щему дѣльцу, — навязываютъ на шею такую про-
пасть вопіющей объ отмщеніи уголовщины, что
трехъ жизней мало, чтобы успѣвать играть въ прятки
съ закономъ при столь стѣснительной обстановкѣ.
Всѣ обвиненія на него, разумѣется, раздуты, иска-
жены, перевернуты съ лица на изнанку. Тутъ и
зависть, и довольно общая страстишка позлословить
насчетъ выдающагося человѣка, и выдумки нена-
висти : у Ревизанова масса враговъ — и за дѣло,
и просто по антипатіи... Вѣдь онъ очарователенъ
только, когда хочетъ, а вообще, пренадменная ско
тина... Но — съ другой стороны — повторяю, —
и дыма безъ огня не бываетъ: какая-нибудь искорка
58
Александръ Амфитеатровъ.
правды сверкаетъ и въ этихъ разсказахъ; да вотъ —
поди I поймай эту искорку 1..
Онъ задумался.
— Что Ревизановь — человѣкъ огромной силы
воли и не трусъ, — началъ онъ снова, — я лично
могу вамъ засвидѣтельствовать. Я — совсѣмъ юнымъ
кандидатомъ ня судебныя должности — былъ при-
численъ къ суду въ Сѣверскѣ, какъ разъ когда
бунтовали рабочіе на желѣзной дорогѣ, тогда еще
только начатой. Я самъ видѣлъ, какъ Ревизановъ,
одинъ, безъ оружія, вошелъ въ самую средину
толпы, озлобленной справедливымъ негодованіемъ —
кормили ихъ убійственно! — и водкою. Рабочіе
только что зашвыряли камнями станового и изувѣ-
чили двухъ урядниковъ. Въ воздухѣ висѣли крики:
„подавай намъ самого Ревизанова! что на него
смотрѣть? бей его, ребята!" Онъ осмотрѣлся, вы-
глядѣлъ крикуна погорластѣе, собственноручно взялъ
его за шиворотъ и приказалъ связать.
— И связали?
— Да. Ужъ очень хорошо приказалъ. У меня
вчужѣ пошли по спинѣ мурашки. Прикажи онъ
мнѣ такъ внушительно связать даже отца родного,—
кажется, и я бы тоже оробѣлъ и машинально по-
виновался. А сознательно дѣйствовать на толпу—
это, я вамъ скажу, не шутка. Тутъ много надо и
характера, и презрѣнія къ человѣку — умѣнья смо-
трѣть на него, какъ на скотъ, обязанный безпреко-
словно повиноваться. Люди, снабженные такимъ да-
ромъ и умѣньемъ, далеко не часто встрѣчаются и
обыкновенно сортируются по двумъ категоріямъ:
либо это великіе народные вожди и дѣятели, либо
большой руки канальи и хладнокровные, сознатель-
ные преступники... И такъ какъ Ревизановъ не
Отравленная совѣсть.
59
великій человѣкъ, да уже и выходитъ изъ лѣтъ,
когда формируются великіе люди, то я позволяю
себѣ считать его во второмъ разрядѣ „героевъ
толпыи — то есть сопричислить его „со тати и
разбойники".
Синёвъ всталъ и прошелся по комнатѣ: онъ со-
ображалъ и припоминалъ.
— Вообще, бороться и враждовать съ Ревиза-
новымъ я не желалъ бы... Вы не слыхали про
нѣкоего Блюма?
— Нѣтъ. Кто это?
— Петербургскій банкиръ, компаньонъ Ревиза-
нова по постройкѣ Сѣверской дороги. Видите ли:
извѣстно, что Ревизановъ ведетъ отчаянную бирже-
вую игру, хотя лично онъ очень рѣдкій гость на
биржѣ и имѣетъ странность притворяться совсѣмъ
непричастнымъ къ ея жизни; нѣсколькихъ завзятыхъ
биржевиковъ — къ слову сказать, господъ съ весьма
сомнительнымъ прошлымъ — считаютъ его уполно-
моченными агентами. Весьма часто, при необъясни-
мыхъ колебаніяхъ русскихъ частныхъ бумагъ, наши —
въ особенности петербургскіе — дѣльцы, опасливо
придерживая карманы, восклицаютъ: „Охъ, не Реви-
зановымъ ли тутъ пахнетъ?" и стараются сбыть съ
рукъ начавшую подозрительно танцовать бумагу.
Но возвратимся къ Блюму. Этотъ господинъ —
зазнавшійся нѣмецъ изъ тѣхъ, которые, наживаясь
русскимъ потомъ и кровью, памятуютъ твердо только
одно: что русскій — „евинъ", а у нихъ есть „свой
король въ Германіи". Однажды онъ сказалъ Реви-
занову крупную дерзость. Ревизановъ смолчалъ, но
съ этого дня на Блюма посыпались непонятныя не-
взгоды: купитъ онъ какія-нибудь акціи въ повы-
шеніи — глядь, на завтра курсъ на нихъ падаетъ
60
Александръ Амфитеатровъ.
до шіпітит’а; продастъ что-либо въ тіпітипГѢ —
глядь, курсъ начинаетъ подниматься; значитъ, по-
купай обратно съ большимъ убыткомъ... а завтра
опять скачекъ внизъ! Скоро прошли слухи, что
Блюму приходится плохо, и онъ ненадеженъ. Вклад-
чики его конторы единодушно потребовали свои
деньги, и Блюмъ позорно крахнулъ. На биржѣ всѣ
соглашались, что Блюма убралъ Ревизановъ. Если
это правда, то, ради мести, онъ позволилъ себѣ
большую роскошь: биржевые скачки, погубившіе
Блюма, балансировали, по меньшей мѣрѣ, на полу-
милліонѣ ... Да и всѣмъ, кто ссорится съ Ревиза-
новымъ, начинаетъ какъ-то не везти: одни разо-
ряются, другіе теряютъ службу, третьи, наконецъ,
пропадаютъ безъ вѣсти, даже умираютъ.
— Что вы говорите?
— Да, право, такъ. По смерти Лабушъ, ея
единственный родственникъ, извѣстный сибирскій
дѣлецъ Тотьминъ, вздумалъ было оспаривать завѣ-
щаніе, оставленное покойною въ пользу мужа и...
въ одночасье умеръ отъ удара.
— Что же? въ этой исторіи нѣтъ ничего неесте-
ственнаго.
— А я развѣ утверждаю противное? Я только
привожу примѣръ, что Ревизановскимъ врагамъ ба-
бушка не ворожитъ.
Пріѣхала Олимпіада Алексѣевна съ мужемъ, раз-
одѣтая, какъ на раутъ, и — точно лейденская бан-
ка — заряженная кокетствомъ.
— Фу ты, ну ты! — встрѣтилъ ее Синёвъ, —
не женщина, а Святославъ въ юбкѣ! „Иду на вы" —
и шабашъ! Держись теперь, Андрей Ревизановъ!
— А тебѣ завидно?
— Куда ужъ мнѣ завидовать! Гдѣ намъ, дура-
Отравленная совѣсть.
61
камъ, чай пить? Наше мѣсто — на заднемъ столѣ,
съ музыкантами.
Ратисова осмотрѣла туалетъ Людмилы Алексан-
дровны.
— Ты не будешь переодѣваться къ обѣду? такъ,
вотъ, въ этомъ и останешься?
— Конечно, — съ досадою возразила Верхов-
ская. — Съ какой стати мнѣ рядиться? Не именины
же у насъ въ самомъ дѣлѣ, какъ уже посмѣялся
Петръ Дмитріевичъ...
— Да нѣтъ, кузина, я вѣдь ничего... — сконфу-
зился молодой человѣкъ.
— Пожалуйста, не оправдывайтесь: вы совер-
шенно правы, и весь этотъ фестиваль по случаю
знакомства, — какъ въ афишахъ пишутъ — „въ пер-
вый разъ по возобновленіи", ужасно глупъ...
Ратисова продолжала критиковать ее взглядомъ.
— Впрочемъ, — сказала она, — черное удиви-
тельно идетъ къ тебѣ... Испанка какая-то... Ты
очень интересна сегодня.
Она расхохоталась и ударила Синева вѣеромъ по
плечу:
— Ну, ты, молокососъ! признавайся: восхищенъ
нами?
— Если бы вы еще не дрались!.. — жалобно
простоналъ Синёвъ, почесывая плечо.
— Есть вь вашемъ тщедушномъ поколѣніи жен-
щины, какъ мы? Ну — кто намъ дастъ наши три-
дцать шесть лѣтъ?
Людмила Александровна невольно разсмѣялась.
— Липа, побойся Бога! ты воруешь цѣлыхъ три
года... Мнѣ-то, дѣйствительно, тридцать шесть, а
вѣдь ты старше меня.
— Да? Ну, значитъ, съ нынѣшняго дня будетъ
62
Александръ Амфитеатровъ.
тебѣ тридцать три, потому что я больше тридцати
шести имѣть не желаю. А, впрочемъ, не все ли
равно? Э! тридцать шесть, тридцать девять — неве-
лика разница. Развѣ года дѣлаютъ женщину? Лѣта —
с’езі пюі! Были бы душа и тѣло молоды!
— О тѣлѣ не освѣдомленъ, — уязвилъ Синёвъ, —▼
но ужъ души моложе вашей, кажется, и не бы-
ваетъ.
— Еще бы! Про меня самъ Мазини сказалъ
третьяго дня, что я ]о1іе регзоппе... Кто мнѣ дастъ
больше тридцати? А ужъ о тебѣ, Людмила, и рѣчи
нѣтъ. Помню тебя дѣвочкой: красавица была; помню
барышней — тоже хоть куда; вышла замужъ, пошли
дѣти — подурнѣла, стала такъ себѣ; а теперь
опять — прелесть какъ расцвѣла, — давай-ка, душ-
ка, справлять вторую молодость?., а?
Людмила Александровна и Синёвъ смѣялись, но
рыжая красавица побѣдительно потрясала кудрявою
прическою своею.
— Совсѣмъ нечего зубы скалить, — я правду го-
ворю. А если не вѣришь на слово, что мы еще мо-
жемъ постоять за себя, — вотъ тебѣ документъ.
Она бросила Людмилѣ Александровнѣ розовую
бумажку.
— Что такое?
— Віііеі боих. Такъ это называется. „Обожаемая
Олимпіада Алексѣевна! Давно скрываемое пламя лю-
бви"... и прочая, и прочая. Сегодня получила. И
ему всего двадцать два года. Нѣтъ, старая гвардія
умираетъ, но не сдается!
Людмила Александровна прочитала, расхохоталась
и передала записку Синёву.
— Глупо-то, глупо какъ!
Олимпіада Алексѣевна возразила хладнокровно: —
Отравленная совѣсть.
63
Это тебѣ съ непривычки. А мнѣ ничего, даже очень
аппетитно.
Синёвъ прочиталъ и сказалъ язвительно:
— Слогъ „Собранія переводныхъ романовъ".
Должно быть, приказчикъ изъ Пассажа писалъ.
Олимпіада Алексѣевна, съ тѣмъ же непобѣди-
мымъ хладнокровіемъ, отразила и этотъ ударъ.
— Это ужъ извѣстно, что когда молодой чело-
вѣкъ читаетъ письмо другого молодого человѣка,
написанное къ красивой женщинѣ, то авторъ письма
непремѣнно оказывается либо приказчикомъ, либо
военнымъ писаремъ, либо еще того хуже.
— Получили? — улыбнулась Людмила Алексан-
дровна.
— Тетушка! Вы неподражаемы.
— А ты не кусайся!
Подъѣхали Реде и Кларскій — подчиненные Сте-
пана Ильича по банку, молодые люди, почтительные,
тихіе, незначущіе и незамѣтные — въ періодѣ дѣ-
ланія карьеры... Не хватало лишь Ревизанова. На-
конецъ, задребезжалъ въ передней и его звонокъ.
— А вотъ и самъ великій магъ Каліостро! —
возгласилъ Синёвъ.
IX.
Сверхъ общаго ожиданія, обѣдъ прошелъ живо
и весело. Казалось, Ревизановъ чувствовалъ, что въ
домѣ есть враждебный ему лагерь, и, употребляя
всѣ средства, чтобы добиться отъ этого лагеря если
не мира, то перемирія, былъ, дѣйствительно, очарова-
теленъ. Сидѣть ему пришлось между хозяиномъ и
Олимпіадою Алексѣевною. Къ великому удоволь-
ствію Людмилы Александровны, къ обѣду пріѣхалъ,
давно уже не бывшій у Верховскихъ, Аркадій Нико-
64
Александръ Амфитеатровъ.
лаевичъ Сердецкій; знаменитый литераторъ былъ го-
стемъ почетнѣе Ревизанова, и ему, по праву, доста-
лось мѣсто рядомъ съ хозяйкою. Въ своихъ сере-
бряныхъ кудряхъ вокругъ далеко еще нестараго
лица, оживленнаго блестящими карими глазами, Сер-
децкій представлялъ собою фигуру внушительную и
картинную.
— Ума не приложу, Аркадій Николаевичъ, — го-
ворила ему Олимпіада Алексѣевна, — какъ это мы
пропустили съ вами время влюбиться другъ въ
друга?..
— Это, вѣроятно, оттого произошло, что я тогда
слишкомъ много писалъ, а вы слишкомъ мало чи-
тали, — отшучивался литераторъ.
— А когда стала читать, то уже оказалась ге-
роинею не вашего романа?
— Всѣ мы изъ героевъ вышли! — вздыхалъ
Сердецкій.
Обыкновенно очень живой и разговорчивый, се-
годня за обѣдомъ онъ пріумолкъ и лишь все погля-
дывалъ яркими, внимательными глазами на Ревизанова,
котораго — между дессертомъ и фруктами — Си-
нёвъ втянулъ въ довольно обостренный споръ. Дѣло
шло о крахѣ некрупнаго комерсанта — кліента банка,
гдѣ директорствовалъ Верховскій. Банкротство было
явно злостное. Банкротъ скрылся за границу, и пой-
мать его было мало надежды...
— Да и какая польза ловить? — замѣтилъ Ре-
визановъ. — Истратятъ чуть не столько же, сколько
онъ укралъ, на поимку. Въ концѣ концовъ — одинъ
результатъ: обокраденнымъ данъ пріятный — да еще
и пріятный ли? — спектакль: „Чужое добро въ прокъ
нейдетъ*... Удивительно цѣлесообразное зрѣлище:
на скамьѣ подсудимыхъ, между двумя жандармами сь
Отравленная совѣсть.
65
саблями наголо, сидитъ нищій, сумѣвшій сдѣлать
нищими сотню людей глупѣе себя... Кому тутъ
польза?
— Что же? значитъ, такъ и не ловить господъ
денежныхъ воровъ? — задорно отозвался Синёвъ, —
такъ и оставлять ихъ? Грабьте, молъ, милые люди,
сколько душенькѣ угодно: своя рука владыка...
— Нѣтъ, отчего не ловить при случаѣ? Ловите, —
не безъ легкой насмѣшки возразилъ Ревизановъ, —
но только, прежде чѣмъ ловить вора, надо ловить
похищенныя имъ деньги. Потому что — вѣрьте мнѣ —
воръ самъ по себѣ, безъ украденной имъ суммы,
рѣшительно никому не нуженъ — даже тѣмъ, кого
онъ обездолилъ. Деньги — вещь дѣловая-съ, и въ
денежныхъ вопросахъ ѵепсіеКа саіаіапа — вещь весьма
рѣдкая и второстепенная... Сами посудите, какая
мнѣ радость, что законъ отмститъ за меня и ушлетъ
Ивана Ивановича въ Сибирь, когда Иванъ Ивановичъ
передъ этимъ до копейки проигралъ мой капиталъ
въ Монтекарло? Ну, Иванъ Ивановичъ будетъ въ
Сибири, деньги въ Монтекарло, а я — въ Москвѣ и
безъ денегь, и безъ Ивана Ивановича, который, хотя
и немножко — виноватъ, тезбатез, — мазурикъ, но
въ общемъ милѣйшій человѣкъ. . Только и всего!
— Но какъ же это сдѣлать — ловить украден-
ныя деньги? — вмѣшался Верховскій.
— А ужъ это — внѣ моей компетенціи. Это —
по части Петра Дмитріевича. На то онъ и судебный
слѣдователь.
— Вы какъ будто не очень высокаго мнѣнія о
нашемъ институтѣ, Андрей Яковлевичъ? — спросилъ
Синёвъ.
— Сохрани Боже! Напротивъ, обожаю его...
Помилуйте! Да не будь вашего брата на свѣтЬ, ни-
А. В. Амфитеатровъ. Ш.	5
66
Александръ Амфитеатровъ.
кто бы и ночи одной не уснулъ спокойно, все бы
думалось: нѣтъ ни правды, ни управы на зло въ
свѣтѣ, — не зѣвай, значитъ, человѣче, а то зарѣ-
жутъ. Ну, а когда вы, господа судейскіе, сошлете
сотню-другую божьяго народца въ компанію къ Ма-
каровымъ телятамъ, — все поспокойнѣе. Вотъ, де-
скать, одну милліонную долю мірового зла уже иско-
ренили ... всего девятьсотъ девяносто девять тысячъ
девятьсотъ девяносто девять долей осталось... на
приплодъ, вмѣсто искорененной!
Синёвъ закусилъ губу.
— Однако, у васъ статистика!
— Какая есть — практическая.
— Наша, научная, добрѣе: она не такая страш-
ная.
— Зато и не такая точная: считаетъ только пой-
манныхъ.
— А не пойманный-то — не воръ, говоритъ по-
словица, — закатился добродушнымъ смѣхомъ Сте-
панъ Ильичъ. Ревизановъ улыбнулся.
— Я то же думаю, потому что иначе, если раз-
суждать по всей строгости законовъ, — даже мы съ
вами врядъ ли ходили бы на волѣ.
— Ну-съ, это уже парадоксъ, — возразилъ Си-
нёвъ, — и даже нельзя сказать, чтобы особенно но-
вый...
— Вы совершенно правы. Еще Гамлетъ говорилъ
что-то въ этомъ родѣ... Вотъ Аркадій Николаевичъ
долженъ помнить.
Сердецкій, тихо бесѣдовавшій въ это время съ
Людмилою Александровною, поднялъ на Ревизанова
смѣющіеся глаза.
— Нѣтъ, — сказалъ онъ звонкимъ, густымъ го-
лосомъ, — Гамлегь сказалъ не то. Гамлетъ сказалъ,
Отравленная совѣсть.
67
что „если бы съ каждымъ обращаться по достоинству,
то немногіе избавились бы отъ пощечины"... Это
совсѣмъ другое... А вотъ покойникъ Монаховъ,
дѣйствительно, пѣвалъ съ эстрады:
„Или нѣтъ виноватыхъ кругомъ,
Или всѣ мы кругомъ виноваты*.
Ревизановъ почуялъ въ невинномъ тонѣ литера-
тора скрытую насмѣшку.
— Это довольно зло, Аркадій Николаевичъ, —
разсмѣялся онъ, — и, сверхъ того, несправедливо.
Нѣтъ, всѣ не виноваты. А просто: есть люди, кото-
рые бьютъ и которыхъ бьютъ, волки и овцы, пре-
ступники и жертвы...
— Вы въ какой же лагерь себя зачисляете? —
спросилъ Синёвъ.
Ревизановъ посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ:
„вотъ, молъ, безсмысленный вопросъ!" — и даже
плечами пожалъ.
— Что за охота быть овцою?
— Любопытный типикъ! — тихо замѣтилъ хо-
зяйка Сердецкій, — изъ новыхъ... я еще не встрѣ-
чалъ такихъ откровенныхъ...
— Онъ не противенъ вамъ? — отрывисто спро-
сила Людмила Александровна.
— Мнѣ? Богъ съ вами, душа моя! Люди давно
перестали быть мнѣ милы, противны, симпатичны,
антипатичны... Для меня общество — лабораторія;
новый знакомый — объектъ для наблюденій; новое
слово — человѣческій документъ. И только. За-
тѣмъ — „не вѣдая ни жалости, ни гнѣва, спокойно
зрю на правыхъ и виновныхъ, добру и злу внимая
равнодушно"... Я, дорогая моя Людмила Алексан-
дровна, въ обществѣ держу себя — какъ пріятель
5*
68
Александръ Амфитеатровъ.
мой, зоологъ Свѣшниковъ, у себя на станціи въ
Неаполѣ. Притащилъ ему рыбакъ какую-то слизь
морскую. Меня — раззег 1е шоі — отъ одного
вида ея съ души воротитъ, а Свѣшниковъ прыгаетъ
отъ радости: всего, видите ли, два раза въ XIX сто-
лѣтіи ученые наблюдали эту пакость I.. Какъ-то
разъ пріѣзжаетъ онъ ко мнѣ въ Москвѣ, а у меня
сидитъ профессоръ Косозраковъ, — знаете, дрянь,
доносчикъ, чуть ли не шпіонишка. Не помню, по
какому случаю онъ сдѣлалъ мнѣ визитъ. Свѣшни-
ковъ — на дыбы: можно ли знаться съ подобными
господами? А я ему: а неаполитанскую слизь по-
мнишь? Она, братъ, все же трижды въ столѣтіе по-
казалась, а такіе подлецы, какъ Косозраковъ, разъ
въ три столѣтія родятся. Какъ же мнѣ упустить
случай^ наблюсти столь рѣдкостный экземпляръ?
X.
Къ концу обѣда, у Людмилы Александровны,
дѣйствительно, не на шутку разболѣлась голова.
Воспользовавшись временемъ, пока мужчины отправи-
лись курить въ кабинетъ Степана Ильича, она при-
легла у себя въ будуарѣ. Олимпіада Алексѣевна
повертѣлась возлѣ нея нѣсколько минутъ — и не
вытерпѣла, убѣжала къ мужчинамъ. Ревизановъ рѣ-
шительно влюбилъ ее въ себя, какъ говорится, „на
старыя дрожжи"... Сердецкій и Синёвъ — некуря-
щіе — пошли по дому отыскивать хозяйку.
— Вы что же это уединились, кузина? да еще
въ потемкахъ?
— Мнѣ совсѣмъ нехорошо... отъ болтовни и
смѣха мигрень усилилась... голова — ну, просто,
лопнуть хочетъ...
Отравленная совѣсть.
69
— Такъ мы не будемъ вамъ мѣшать; вы, мо-
жетъ быть, уснете?
— Нѣтъ, оставайтесь, пожалуйста. Вы забываете,
что я хозяйка и не имѣю права болѣть...
— Отъ какого, однако, смѣха разболѣлась у
васъ голова, Людмила Александровна? — сказалъ
Сердецкій, — я слѣдилъ за вами: въ теченіе всего
обѣда вы ни разу не улыбнулись... Я даже сло-
жилъ это въ сердцѣ своемъ и собирался, по праву
старой дружбы, спросить васъ послѣ обѣда: не слу-
чилось ли чего непріятнаго, что вы такъ озабочены?
— Рѣшительно ничего, милый Аркадій Никола-
евичъ... Мнѣ стало хуже не отъ своего, а оть чу-
жого смѣха: его было слишкомъ много.
— Мы тутъ не при чемъ, — жалобно возразилъ
Синёвъ, — благодарите Ревизанова... Сегодня онъ
герой: безъ умолку ораторствовалъ и потѣшалъ по-
чтеннѣйшую публику.
— Не за что благодарить: мигрень — не боль-
шое удовольствіе... Что же, Аркадій^Николаевичъ?
какое впечатлѣніе произвелъ на васъ, въ концѣ кон-
цовъ, этотъ господинъ?
Литераторъ развелъ руками.
— Какъ вамъ сказать? Я вспоминаю его въ мо-
лодости и долженъ сказать, что, конечно, онъ вы-
работался въ гораздо болѣе интересный типъ, чѣмъ
можно было ожидать... Когда онъ былъ вхожъ въ
домъ вашего покойнаго отца, признаюсь, я не ду-
малъ, что изъ него выйдетъ что-либо больше смаз-
ливаго мужа богатой жены или — какъ впослѣд-
ствіи стали выражаться — альфонсика.
— У господина Ревизанова, — прервалъ Си-
нёвъ, — надо полагать, имѣется приворотный ко-
рень. Мы съ вами, Людмила Александровна, одни
70
Александръ Амфитеатровъ.
въ отрытой оппозиціи. Вы слышали, что сказалъ
Аркадій Николаевичъ? Какъ хитрый Талейранъ, онъ
объявляетъ себя въ нейтралитетѣ. А Степанъ Ильичъ,
Кларскій, Реде, даже этотъ болванъ Іаковъ — прямо
влюблены: глядятъ въ глаза, поддакиваютъ, льстятъ,
хохочутъ на каждое слово... чертъ знаетъ что та-
кое! Объ Олимпіадѣ Великолѣпной я ужъ не говорю:
сія Ѵёпиз гоиззе прямо потопила Ревизанова вол-
нами своей симпатіи... Только напрасно! дудки!
этотъ не клюнетъ, не по носу табакъ, какъ гово-
рятъ мои кліенты...
— Какіе кліенты?
Синёвъ засмѣялся.
— У меня кліенты — народъ хорошій: все эдакъ
лѣтъ на двѣнадцать рудниковъ.
Сердецкій тонко посмотрѣлъ на судебнаго слѣ-
дователя и погрозилъ ему пальцемъ.
— Вы смѣетесь надъ другими, а сами, кажется,
больше всѣхъ заинтересованы своимъ таинственнымъ
незнакомцемъ^ какъ вы его называете.
Синевъ засмѣялся.
— Мое дѣло особое.
— Почему же?
— Потому что есть пословица: сколько вору ни
воровать, а острога не миновать. У меня — смѣй-
тесь надо мной, если хотите, — но есть предчув-
ствіе, что мнѣ еще придется современемъ возиться
съ г. Ревизановымъ въ слѣдственной камерѣ. Знаете,
зачѣмъ я сейчасъ ушелъ изъ кабинета? Не стер-
пѣлъ: ругаться захотѣлось. Онъ тамъ свои убѣ-
жденія развивалъ... Ну, ну! Не желалъ бы я по-
пасть въ его лапы!
— Что же? — слабо спросила Людмила Але-
ксандровна.
Отравленная совъсть.
71
— Хорошія убѣжденія. У него, какъ у Ивана
Карамазова: все позволено. Только Ивану Карама-
зову „все позволено“ жутко довелось: чортъ при-
грезился и капутъ - кранкенъ пришелъ, а г. Ревиза-
новъ чувствуетъ себя въ своихъ принципахъ, какъ
рыба въ водѣ. Да что слова? Слова можно взводить
и клепать на себя. Вы посмотрите на его физіономію:
маска! Нѣжность, скромность, благообразіе — не
лицо, а „руководство хорошаго тона“. Губы съ
улыбкой, точно у опереточной примадонны, а въ гла-
захъ — сталь... не зѣвай молъ, человѣче, слопаю!
Явилась Олимпіада Алексѣевна и увела за собою
всѣхъ къ обществу. Въ залѣ были уже раскрыты
карточные столы, но мужчины еще не спѣшили къ
нимъ, разгоряченные общимъ разговоромъ.
— Какъ угодно, Андрей Яковлевичъ, — кричалъ
Степанъ Ильичъ, — а все это софизмы!
— Какъ для кого, — возражалъ Ревизановъ.
— Вы меня въ свою вѣру не обратите.
— Я и не пытаюсь. Помилуйте.
— Больше того: я даже позволю себѣ думать,
что это и не ваша вѣра.
— Напрасно. Почему же? — возражалъ Реви-
зановъ со снисходительной улыбкой.
— Потому что вѣра безъ дѣлъ мертва, а у васъ
слова гораздо хуже вашихъ дѣлъ.
— Спасибо за лестное мнѣніе.
— На словахъ вы мизантропъ и властолюбецъ.
Ревизановъ, въ знакъ согласія, наклонилъ голову.
— Я, дѣйствительно, люблю власть и — въ
огромномъ большинствѣ — не уважаю людей.
— Однако, вы постоянно дѣлаете имъ добро?
— Людямъ? — какъ бы съ удивленіемъ вос-
кликнулъ Ревизановъ. — Нѣтъ!
72
Александръ Амфитеатровъ.
— Какъ нѣтъ? Вы строите больницы, учре-
ждаете училища, тратите десятки тысячъ рублей на
разныя общеполезныя заведенія... Если это не до-
бро, то что же по-вашему?
Ревизановъ пожалъ плечами.
— Кто вамь сказалъ, что я дѣлаю все это для
людей и что дѣлаю съ удовольствіемъ?
— Но...
— Мало ли что приходится дѣлать, чего не хо-
чешь, чтобы получить за это право дѣлать, что хо-
чешь! Жизнь взятокъ требуетъ. Только и всего.
Теорія теоріей, а практика практикой.
— Вы клевещете на себя, Андрей Яковлевичъ! —
сказалъ Верховскій, дружески хлопая Ревизанова по
плечу. — Вы дѣлаете добро инстинктивно. Вы хо-
тите, сами того не сознавая, отслужить свой долгъ
предъ обществомъ, которое васъ возвысило...
Ревизановъ двинулъ бровями, какъ бы смѣясь
надъ легковѣріемъ собесѣдника и, въ то же время,
жалѣя его.
— Долгъ!.. отслужить!..
— Вы смѣетесь? — слегка краснѣя, изумился
Верховскій.
— О, нѣтъ. Надъ чѣмъ же тутъ смѣяться? Я
только нахожу эти слова неестественными. Зачѣмъ
человѣкъ будетъ служить обществу, если онъ въ
состояніи заставить общество служить на себя? Къ
чему обязываться чувствомъ долга, имѣя достаточно
смѣлости, чтобы покоряться лишь голосу своей гос-
подствующей страсти, и достаточно силы, чтобы
исполнять волю этого голоса?
Наступила минута молчанія. Степанъ Ильичъ бор-
моталъ что-то, смущенно разводя руками.
— Сколько вамъ лѣтъ, Андрей Яковлевичъ? —
Отравленная совѣсть.
73
простите нескромный вопросъ! — спросилъ онъ на-
конецъ.
— Сорокъ четыре.
— Странно! Мнѣ пятьдесятъ шесть; разница не
такъ ужъ велика. Я ближе къ вамъ по годамъ, чѣмъ
вонъ та молодежь... мой Митя, даже Петя Синёвъ...
а, — извините меня ! — не понимаю васъ: мы словно
говоримъ на разныхъ языкахъ.
— Да такъ оно и есть. Я говорю на языкѣ при-
роды, а вы на языкѣ культуры. Вы толкуете о гос-
подствѣ долга, а я — о господствѣ страсти. Вы
стоите на исторической, условной точкѣ зрѣнія, а
я — на зоологической, абсолютной истинѣ. Вамъ
нравится, чтобы ваша личность исчезала въ обще-
ствѣ, чтобы ваша частная воля покорялась волѣ об-
щественной; я же измышпяю всякія средства и на-
прягаю всѣ свои силы, чтобы, наоборотъ, поставить
свою волю выще общей.
— Вотъ какъ! — отозвался Синёвъ изъ даль-
няго угла, откуда онъ, вмѣстѣ съ Людмилою Але-
ксандровною и Сердецкимъ, прислушивался къ спору.
— Вы что-то сказали?
Ревизановъ вѣжливо обратился въ его сторону.
Синёвъ подошелъ ближе.
•— Простите, пожалуйста, но вы мнѣ напомнили...
впрочемъ, неудобно разказывать: не совсѣмъ ловкое
сближеніе...
— Не стѣсняйтесь! — Ревизановъ сдѣлалъ бровью
чуть улодиЗіое движеніе надменнаго безразличія,
которое взбѣсило Синёва.
— Я слышалъ, — очень зло сказалъ Петръ Дми-
тріевичъ, — вашу фразу на допросѣ одного интел-
лигентнаго... убійцы. Мы философствовали не-
множко, и онъ, между прочимъ, тоже опредѣлялъ
74
Александръ Амфитеатровъ.
преступленіе, какъ попытку выдѣлить свою личную
волю изъ воли общей, поставить свое „я“ выше
общества.
Ревизановъ одобрительно кивнулъ головою.
— Да, въ сознательномъ преступленіи, несомнѣн-
но, есть этотъ оттѣнокъ.
— И преступленіе'— обычная дорога къ вашему
излюбленному царству страсти! — горячо восклик-
нулъ Верховскій. Ревизановъ равнодушно пожалъ
плечами
— Бываетъ.
— Хорошая дорога, скажете?
— По крайней мѣрѣ, хоть куда-нибудь приводитъ.
— Да всякая дорога ведетъ куда-нибудь!
— Ну, нѣтъ. Перейти, напримѣръ, съ тропинки на
проселокъ, а съ проселка на большакъ — еще не зна-
читъ прійти куда-нибудь... Вы пришли — когда вы
на мѣстѣ, куда шли; раньше вы только бродите.
— Знаете ли, Андрей Яковлевичъ? — перебилъ
его Синёвъ, — ваша теорія — золотая для Жаковъ
Лантье, Карамазовыхъ...
Ревизановъ опять, въ знакъ согласія, склонилъ
голову.
— И Наполеоновъ, — спокойно добавилъ онъ.
— Ого! — вырвалось у молчавшаго до тѣхъ
поръ Сердецкаго.
Всѣ попримолкли.
— Помилуйте! — даже какимъ-то плачущимъ
звукомъ возвысилъ голосъ Степанъ Ильичъ, — та-
кая компанія пожретъ другъ друга!
Ревизановъ разсмѣялся откровеннымъ смѣхомъ
мистификатора, которому надоѣло морочить свою
публику:
— Такъ что же? горе побѣжденнымъ.
Отравленная совѣсть.
75
XI.
Провожая Ревизанова до подъѣзда, Степанъ
Ильичъ хвалился:
— Теперь вы къ намъ зачастите. У насъ ужъ
домъ такой: кто узналъ къ намъ дорожку, нашъ
будетъ.
Однако, пророчество его не оправдалось. Правда,
Ревизановъ, на другой же день послѣ обѣда у Вер-
ховскихъ, сдѣлалъ визиты, т. е. забросилъ карточки
и Людмилѣ Александровнѣ, и Ратисовой, но заѣхалъ
къ обѣимъ въ такое раннее время, что — видимое
дѣло — разсчитывалъ не быть принятымъ. А затѣмъ,
недѣли три, о немъ не было и помину.
Онъ объявился къ Людмилѣ Александровнѣ въ
одно „послѣ завтрака", прямо съ какого-то засѣ-
данія, гдѣ, какъ сейчасъ же похвалился, одержалъ
крупную побѣду. Побѣда была, должно быть, дѣй-
ствительно, очень крупная, потому что Ревизановъ
былъ замѣтно возбужденъ, и въ синихъ глазахъ его
еще не угасли огоньки, зажженные удовольствіемъ
борьбы и злорадствомъ успѣха. Онъ былъ и золъ,
и веселъ, и очень красивъ. Холеное лицо его разго-
рѣлось, ноздри вздувались...
— Простите, что я пріѣхалъ къ вамъ немножко
сумасшедшій, — воскликнулъ онъ, входя, — но это
было презанимательно... я спорилъ и увлекался,
какъ мальчишка...
Людмила Александровна оставалась дома совер-
шенно одна. Дѣти были въ гимназіяхъ, Степанъ
Ильичъ — въ банкѣ. Когда звякнулъ звонокъ, Вер-
ховской и въ голову не пришло, что это Ревиза-
новъ, и она разрѣшила принимать... Увидавъ, ка,
кого гостя послала ей судьба для разговора іёіе-а-іёіе-
76
Александръ Амфитеатровъ.
Людмила Александровна растерялась. Она сидѣла
предъ Ревизановымъ, какъ въ воду опущенная,
упорно смотрѣла на коверъ и почти не находила
ему отвѣтовъ. Ревизановъ сидѣлъ недолго. Про-
щаясь, онъ, какъ бы въ разсѣянности, задержалъ
руку Верховской въ своей рукѣ и посмотрѣлъ ей
въ глаза страннымъ взоромъ ... Людмила Алексан-
дровна почувствовала, что кровь бросилась ей въ
голову. Оставшись одна, она поспѣшила къ зеркалу.
Стекло показало ей лицо, сплошь залитое румян-
цемъ ...
— Какой нахалъ! — шептала она, покрывая пуд-
рою разгорѣвшіяся щеки.
Опять звякнулъ звонокъ. Людмила Александровна
поспѣшила въ гостиную навстрѣчу новому гостю —
и широко открыла глаза отъ изумленія и негодова-
нія: предъ нею стоялъ только что уѣхавшій и Богъ
вѣсть зачѣмъ возвратившійся Ревизановъ. Онъ не
далъ хозяйкѣ времени высказать свое удивленіе.
— Простите, Людмила Александровна, — оза-
боченно и быстро заговорилъ онъ, — я прихожу
вторично надоѣдать вамъ... Но — изволите ли ви-
дѣть — сейчасъ на улицѣ я сообразилъ, что въ
другой разъ врядъ ли мнѣ выпадетъ такой счастли-
вый случай говорить съ вами наединѣ, какъ сегодня.
А поговорить намъ рѣшительно необходимо. Э! ду-
маю, — была не была! пойду на проломъ...
— О чемъ намъ говорить ? — пробормотала сму-
щенная Верховская, — я, право, не понимаю... Ме-
жду нами нѣтъ ничего общаго.
— Вы позволите мнѣ сѣсть? — перебилъ Реви-
зановъ.
— Развѣ разговоръ будетъ длинный? — возра-
зила Людмила Александровна.
Отравленная совѣсть
77
— Глядя по обстоятельствамъ, — невозмутимо
сказалъ Ревизановъ.
— Нѣтъ ничего общаго, — началъ онъ, — вы
правы, можетъ быть; по крайней мѣрѣ, правы за
себя... Но, вѣдь, было же общее, Людмила Але-
ксандровна, — было! противъ этого вы спорить не
станете... Нѣтъ, нѣтъ! не вставайте съ мѣста и не
дѣлайте жестовъ негодованія: выгнать меня вы всегда
успѣете, — такъ сперва выслушайте, а потомъ уже
гоните... Ей Богу, такъ будетъ лучше — для васъ
же. Да— когда будетъ надо — я и самъ уйду. Вы
позволите мнѣ курить?
— Если вамъ непремѣнно нужно какое-то дикое
объясненіе, — гнѣвно сказала Верховская, — то, по
крайней мѣрѣ, нельзя ли поскорѣе къ дѣлу?
Ревизановъ покачалъ головой.	*
— Какъ вы спѣшите! какой рѣзкій тонъ! — за-
мѣтилъ онъ съ любезною улыбкою, — знаете ли,
это даже нехорошо въ отношеніи стараго пріятеля.
Тѣмъ болѣе, что пріятель приходитъ къ вамъ съ са-
мыми дружескими чувствами, полный искреннѣйшаго
расположенія и раскаянія.
Людмила Александровна презрительно усмѣхнулась.
— Къ чему слова ? Мы старые пріятели ? Ваше
расположеніе? ваше раскаянье? Смѣшно слушать!
— Почему же? — спросилъ Ревизановъ, сдѣ-
лавъ удивленные глаза.
— Да помилуйте! Вѣдь это же курьезъ: повин-
ная человѣка въ грѣхѣ восемнадцатилѣтней давно-
сти! Ужъ очень вы опоздали, Андрей Яковлевичъ.
Вамъ слѣдовало затѣять этотъ разговоръ, по край-
ней мѣрѣ, лѣтъ пятнадцать назадъ. Тогда было дру-
гое дѣло: я могла повѣрить вашему раскаянію и
обрадоваться ему. Могла не повѣрить и проклинать
78
Александръ Амфитеатровъ.
васъ за новое коварство, за новую ложь. Теперь
же... да это оперетка! это пародія! Неужели вы не
понимаете, что теперь странно было бы даже взять
трудъ задуматься надъ вашимъ нежданнымъ объяс-
неніемъ?
— Это — презрѣніе? — спросилъ Ревизановъ,
слегка мѣняясь въ лицѣ.
— Нѣтъ... просто дѣйствіе давности.
— Есть, Людмила Александровна, слова и дѣла,
не знающія давности, — значительно возразилъ Ре-
визановъ.
Верховская взглянула ему прямо въ глаза.
— Вотъ что я вамъ скажу, Андрей Яковлевичъ.
Если вы въ самомъ дѣлѣ затѣяли этотъ разговоръ
подъ вдохновеніемъ какого-то раскаянія и нуждаетесь
въ моемъ прощеніи, то — будьте спокойны: вы его
давно имѣете. Я забыла о васъ и вашемъ дурномъ
поступкѣ со мною. Вы мнѣ чужой. Такой чужой,
какъ будто я васъ никогда и не встрѣчала. Людмила
Рахманова, которую вы когда-то знали и оскорбили,
умерла. Людмила Верховская судитъ ее, какъ судила
бы любую изъ своихъ знакомыхъ дѣвочекъ, слу-
чись съ ней такое же несчастье. іМнѣ жаль ея, но
нѣтъ до нея дѣла.
— Очень пріятно слышать, — улыбнулся Реви-
зановъ, — это даетъ мнѣ надежду...
Людмила Александровна прервала его голосомъ
дрожащимъ отъ волненія:
— Но, если мнѣ не надо вашего раскаянія, это,
конечно, еще не значитъ, что я не презираю васъ.
Мое общество — не для людей, запятнанныхъ под-
лостью. А съ Людмилой Рахмановой вы поступили
подло!
Она умолкла. Ревизановъ былъ спокоенъ.
Отравленная совѣсть.
79
— Ваша гнѣвная рѣчь, — началъ онъ, — меня
не удивляетъ: я ждалъ ея. Но, признаюсь, она зву-
читъ немного странно послѣ панегирика благодѣ-
тельному дѣйствію времени: настолько странно, что
я даже не особенно убѣдился въ цѣлительной силѣ
давности, которую вы такъ одобряете... Позволите
вамъ предложить одинъ вопросъ — конечно, совер-
шенно теоретическій ?...
Въ игривомъ тонѣ рѣчи Ревизанова, въ его учти-
вой полуулыбкѣ, въ почтительномъ, но самоувѣрен-
номъ взорѣ, въ изысканно-вѣжливой позѣ — Вер-
ховская прочла, подъ красиво разыгрываемою ролью,
серьезную угрозу.
— Разъ я допустила этотъ ненужный и неосто-
рожный разговоръ, вы вольны спрашивать, что
вамъ угодно.
— Благодарю васъ. Итакъ, у насъ имѣется ргае-
зитрііо: Людмила Верховская и Людмила Рахмано-
ва — два разныя лица. Людмилѣ Верховской до по-
хожденій Людмилы Рахмановой и пятнышекъ на
жизни этой милой дѣвочки — нѣтъ никакого дѣла. Хо-
рошо-съ. Теперь отвѣтьте мнѣ по чистой совѣсти:
если бы кто-нибудь взялъ, да и разсказалъ всему
свѣту исторію любви Людмилы Рахмановой и Ан-
дрея Ревизанова, какъ отнесется къ этому Людмила
Верховская ?
— Что это? шантажъ?
Людмила Александровна смѣло взглянула въ лицо
Ревизанову. Онъ болѣе не улыбался: щеки его были
блѣдны, взоръ сверкалъ сталью.
— Шантажъ! —угрюмо произнесъ онъ, — обид-
ное слово... но пусть будетъ даже шантажъ! Зо-
вите, какъ хотите, я не боюсь словъ. Ахъ, Людмила
Александровна, пустыя рѣчи говорили вы мнѣ о дав-
80
Александръ Амфитеатровъ.
ности, о лѣченіи старыхъ ранъ благодѣтельнымъ вре-
менемъ. Полно вамъ притворяться! Прошлое —
власть, и горе тому, кто чувствуетъ ее надъ собою,
чье прошлое — тайная угроза, да еще и въ чужихъ
рукахъ.
— Вы хотите показать мнѣ свою власть надо
мною ?
— Я не говорилъ пока ничего подобнаго.
— Слишкомъ ясно и безъ словъ!
— Хорошо, допустимъ.
— Я не вѣрю въ вашу силу.
— Не обманывайте себя: вѣрите!
— Нѣтъ и нѣтъ. Что можете вы сдѣлать мнѣ?
Разсказать нашъ забытый романъ свѣту ? — кто же
вамъ повѣритъ? Да если и повѣрятъ, кто придастъ
значеніе такой старой исторіи? Вы даже не испор-
тите мнѣ моего семейнаго счастья; мой мужъ слѣпо
вѣритъ въ меня.
— Тѣмъ грустнѣе было бы ему узнать, что вѣ-
рить не слѣдуеть, что вы обманули его еще до
свадьбы, и — надо отдать вамъ справедливость — съ
поразительнымъ искусствомъ продолжали обманъ
цѣлыя восемнадцать лѣтъ... Вѣрьте мнѣ: чѣмъ
дольше человѣкъ былъ дуракомъ, — простите за
рѣзкое слово, — тѣмъ непріятнѣе ему убѣдиться въ
своей... скажемъ хоть, недогадливости. Что касается
свѣта, — конечно, вы правы: дѣвическій грѣшокъ не
будетъ въ состояніи совершенно уничтожить ваше
положеніе въ обществѣ. Много-много если посмѣ-
ются заднимъ числомъ, подивятся, какъ это холод-
ная цѣломудренная Людмила Верховская умѣла оты-
скивать въ своей душѣ страстные звуки, когда пи-
сала къ Андрею Ревизанову.
-- Ахъ, эти письма!’
Отравленная совѣсть.
81
— Они всѣ цѣлы, Людмила Александровна, — хо-
лодно и вѣско сказалъ Ревизановъ. — И — разъ
уже въ нашемъ откровенномъ разговорѣ скользнуло
такое милое словцо, какъ шантажъ, — то быть по
сему: я предлагаю вамъ выкупить ихъ у меня.
Людмила Александровна широко открыла глаза.
— Я очень рада вашему предложенію... — мед-
ленно вымолвила она, смягчая голосъ. — Но чего
вы хотите отъ меня за нихъ?
— Много.
— Не денегъ же?—вы неизмѣримо богаче меня.
— Конечно, не денегъ. Нѣтъ: любви.
— Какъ?!
XII.
Верховская, ошеломленная изумленіемъ, • даже
привстала съ мѣста. Ревизановъ продолжалъ ти-
химъ и ровнымъ голосомъ:
— Сядьте, успокойтесь... Да, я прошу вашей
любви, я влюбленъ въ васъ — и самымъ глупѣй-
шимъ образомъ, какъ мальчишка. Послушайте, Люд-
мила...
— Какъ вы смѣете! — вспыхнула она.
— Виноватъ: Людмила Александровна. Я часто
бываю въ Москвѣ, но все проѣздомъ: у меня дѣла
больше заграницею и въ Петербургѣ. Удивляюсь
все таки, какъ мы съ вами не встрѣтились до сихъ
поръ. Я много слышалъ о васъ и все хорошее.
Верховская — красавица, Верховская — умница,
Верховская — воплощенная добродѣтель. И при-
знаюсь: каждый разъ, какъ слышалъ, что-то щипало
меня за сердце. Красавица, да не твоя! Умница,
да ты ее потерялъ, какъ дуракъ, бросилъ, какъ пѣ-
тухъ— жемчужину! Добродѣтель, да ты надругался
А. В. Амфитеатровъ. ІИ.	6
82
Александръ Амфитеатровъ.
надъ нею, — и она тебя ненавидитъ и презираетъ.
Наконецъ, я увидѣлъ васъ въ оперѣ, въ ложѣ съ
Ратисовою. Вы сильно перемѣнились, и я не сразу
узналъ васъ, но влюбился еще прежде, чѣмъ узналъ.
Увидѣлъ и тогда же рѣшилъ въ умѣ своемъ: эта
женщина должна быть снова моею, или я вознена-
вижу ее и сдѣлаю ей все зло, какое только можетъ
сдѣлать человѣкъ человѣку. Это у меня всегда
такъ: кого я очень сильно люблю, того и ненавижу.
Ха-ха! что-то мужицкое: кого люблю, того и бью.
Людмила Александровна слушала и терялась, что
думать, чего еще ждать, какъ отвѣчать. Дѣло при-
няло совсѣмъ необыкновенный оборотъ; странность
положенія была бы почти смѣшною, если бы не че-
резчуръ страстный и сильный тонъ словъ Ревиза-
нова.
- Это бредъ какой-то... Вы съ ума сошли! —
воскликнула она. — Вотъ ужъ всего я ждала, только
не этого!
— Да? — Ревизановъ засмѣялся, — значитъ,
такъ и запишемъ въ книжку: Андрей Ревизановъ
объяснился въ любви Людмилѣ Верховской, а она
прогнала его прочь. Но я не послушаю васъ и
не пойду прочь, потому что вы прогнали меня необ-
думанно и въ концѣ концовъ полюбите меня.
— Никогда!
— Перемѣнимъ выраженіе: будете принадлежать
мнѣ.
— А!., негодяй! — вырвалось у Верховской.
Она дрожала отъ бѣшенства. Лицо ея пылало крас-
ными пятнами. Глаза метали молніи.
Ревизанова передернуло, но онъ совладѣлъ съ
собою.
— Опять рѣзкое слово. Ну, хорошо, негодяй!
Отравленная совъсть.
83
Такъ что же? И негодяй можетъ быть влюбленнымъ.
Скажу даже больше: влюбленный негодяй звѣрь
весьма интересный, Людмила Александровна, — займи-
тесь изученіемъ: я познакомлю васъ съ этимъ ти-
помъ. Влюбленный негодяй, напримѣръ, проситъ
любви только одинъ разъ, но, отвергнутый, не от-
ступаетъ, а требуетъ ея, беретъ хитростью, силой,
покупаетъ, наконецъ...
— И вы зовете это любовью!
— Что же дѣлать, Людмила? Будь я не него-
дяй, какъ вы обозвали меня, можетъ быть, и любовь
моя была бы иною, но я — негодяй — значитъ,
мнѣ и не къ лицу любить иначе. Ваша честь въ
въ моей власти. Если хотите, я продамъ вамъ вашу
честь.
— Боже мой! есть ли въ васъ стыдъ, Ревиза -
новъ?!
— Одно свиданіе, одинъ часъ у меня, наединѣ
со мною, по-старому, какъ восемнадцать лѣтъ назадъ—
и вы получите всѣ ваши письма. А безъ этой улики
я безсиленъ противъ васъ: бездоказательное обви-
неніе разобьется о вашу репутацію. Меня примутъ
либо за подлѣйшаго изъ клеветниковъ, либо за су-
масшедшаго ... Одинъ часъ, одинъ только часъ...
Что же?
Людмила Александровна глядѣла на него безум-
ными, почти суевѣрно-испуганными глазами.
— Дьяволъ вы или человѣкъ? — прошептала
она, — я не знаю... мужчина не рѣшился бы пред-
лагать такую отвратительную подлость женщинѣ, ко-
торую любилъ когда-то...
— Когда-то я не любилъ васъ, Людмила, но
лишь забавлялся вами; а вотъ теперь люблю! Да,
люблю... Вотъ! вотъ! — взгляните на меня еще
6*
84
Александръ Амфитеатровъ.
разъ такимъ мрачнымъ взглядомъ!.. Люблю васъ
за это гнѣвное лицо оскорбленной Юноны, за этотъ
огненный презрительный взглядъ, за это тѣло, ро-
жденное для сладострастія и не знающее его, за вашу
ненависть ко мнѣ. Конечно, я не Тогенбургъ, я не
стану вздыхать подъ вашими окнами или писать вамъ
стихи... Платонизмъ — не по моей части, да и
вы не дѣвочка, чтобы вѣрить въ его фальшь. Но я
никогда не вѣрилъ въ силу мечты, а теперь познаю
ее. Мои думы, мои сны полны вами. Вы ненави-
дите меня, а мнѣ пріятно быть съ вами; каждое
ваше слово — дерзость, а для меня оно — музыка.
Но полно распространяться о любви: какимъ соло-
вьемъ я ни пой, вы уже не влюбитесь въ меня, а
принадлежать мнѣ вы и безъ того будете!..
По щекамъ Людмилы Александровны давно кати-
лись горькія слезы. Съ тѣхъ поръ, какъ она сознала
себя беззащитною въ рукахъ Ревизанова, гнѣвъ на
оскорбленіе исчезъ: его смѣнили стыдъ, страхъ и
безпомощная обида.
— Сжальтесь надо мною! — прервала она Реви-
занова, задушивъ рыданія, — я съ трудомъ сдержи-
ваю себя: если вы продолжите свои объясненія, я
кончу истерикой. Неужели это также входить въ
ваши разсчеты?
Ревизановъ всталъ.
— О, нѣтъ, никакъ! Я не смѣю задерживать
васъ. Но надо же выяснить наши отношенія. По-
слѣдній вопросъ—отвѣчайте на него безъ лишнихъ
сновъ и оскорбленій: согласны ли вы быть моею?
— Нѣтъ!
— Это окончательный отвѣтъ? Подумайте!
— Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ!
— Тогда выслушайте и мое послѣднее слово. Я
Отравленная совѣсть.
85
даю вамъ недѣлю срока. Сегодня воскресенье, —
если въ слѣдующую субботу я не увижу васъ у себя,
то ваши письма получатъ огласку.
Людмила Александровна взялась за голову: смер-
тельная тоска схватила въ клещи ея сердце...
— Въ какую пропасть я попала! — стонала
она.
Ревизановъ продолжалъ холодно и безпощадно:
— Сперва надъ этими письмами посмѣется кру-
жокъ веселой золотой молодежи, потомъ они дойдутъ
до Степана Ильича. Хотя онъ и вѣруетъ въ васъ, какъ
въ Бога, но вещественнымъ доказательствамъ — ва-
шимъ письмамъ, чувствительнымъ надписямъ вашею
рукою на фотографическихъ карточкахъ онъ тоже
повѣритъ. Пусть проститъ онъ вамъ вашъ обманъ.
Я знаю вашего мужа: онъ мягокъ, слишкомъ мягокъ...
Но врядъ ли увѣренность, что вы надругались надъ
его именемъ, прежде чѣмъ получили право носить
это имя, будеть способствовать продолженію ва-
шего супружескаго счастья.
— Да, вы сильны, вы очень сильны, — шептала
Верховская, безсмысленно смотря передъ собою ока-
менѣлыми глазами, — я васъ боюсь...
— Затѣмъ: у васъ есть сынъ. Родился онъ въ
половинѣ года, слѣдующаго за тѣмъ, какъ мы раз-
стались столь драматически... Что если я явлюсь
съ вашими письмами къ вашему сыну и скажу ему:
„я твой отецъ"? Пусть я не докажу своихъ словъ,
но вѣдь и вамъ нечѣмъ опровергнуть мое обвиненіе
до полной доказательности. Значитъ, сомнѣніе-то
я все-таки брошу въ вашу семью: и отецъ, и сынъ,
должны будутъ одинаково прислушаться къ моему
голосу... Говорятъ, у васъ въ семьѣ рай земной.
Ну, тогда, конечно, раю конецъ: адъ начнется! Ахъ,
86
Александръ Амфитеатровъ.
Людмила Александровна! остерегитесь! пожалѣйте
мальчика! повѣрьте мнѣ: словцо „незаконнорожден-
ный и достаточно длинно, чтобы однимъ подозрѣ-
ніемъ отравить человѣку цѣлую жизнь.
— Я васъ боюсь, я васъ боюсь... — шептала
она.
— Такъ какъ же? — тихо спросилъ онъ, послѣ
долгаго молчанія.
Она смотрѣла, точно только что проснувшись.
— Не знаю... я совсѣмъ сбилась съ толку...
право, не знаю, что вамъ отвѣчать...
— Я буду считать ваши слова за согласіе,— хо-
лодно сказалъ Ревизановъ.
— Нѣтъ I нѣтъ ! — съ ужасомъ воскликнула Вер-
ховская, — ради Бога, нѣтъ... Я должна подумать...
Не отнимайте у меня хоть этого права.
— Какъ угодно. Недѣля срока — въ вашемъ
распоряженіи. Въ субботу я буду ждать до двѣ-
надцати часовъ ночи. Карточку съ моимъ адресомъ
позвольте вамъ вручить ... До свиданія ...
Онъ поклонился и вышелъ.
XIII.
Если человѣку завязать глаза, ввести его въ тем-
ную комнату и, покрутивъ его вокругъ себя за
руки, потомъ снять съ него повязку, онъ, хотя бы
комната была его собственнымъ кабинетомъ, теряетъ
представленіе объ ея пространствѣ и, думая идти къ
письменному столу, упирается въ зеркало; вообра-
жая переступить порогъ, больно ушибаетъ колѣно о
книжный шкафъ и т. п. Тьма одуряетъ его, сби-
ваетъ съ толку. Въ такую сбивчивую, полную оши-
бочныхъ представленій и досадныхъ призраковъ,
Ограбленная совѣсть.
87
тьму повергъ Людмилу Александровну разговоръ съ
Ревизановымъ. Въ умѣ ея быстрымъ потокомъ бѣ-
жали мысли самозащиты, но все пугливыя, неясныя,
спутанныя, и на сердцѣ лежалъ камень.
— Этотъ человѣкъ — точно колдунъ, — думала
она съ содроганіемъ, — онъ вынулъ у меня что то
изъ головы, и все пошло въ ней кругомъ, безъ по-
рядка, безъ самоотчета...
Главное, она никакъ не могла разобраться: на-
сколько дѣйствительно и опасно обвиненіе, повис-
шее надъ ея головою. То казалось, что она со*
всѣмъ пропала, безвыходно и безнадежно, то — что
и бояться нечего, и опасности никакой нѣтъ и не
было, и угрозы Ревизанова — не болѣе, какъ дерз-
кое хвастовство нахальнаго человѣка, разсчитанное
на впечатлительные женскіе нервы.
— Я женщина, — соображала она, — Ревизановъ
запугалъ меня, — вотъ воображеніе и разгулялось,
и пошло строить Богъ вѣсть какіе мрачные воздуш-
ные замки, а на самомъ дѣлѣ они — карточные до-
мики!.. Чего бояться?.. Какъ искусно ни предста-
витъ Ревизановъ обществу свой гадкій планъ, онъ,
все-таки, остается шантажемъ. Шантажъ — орудіе
страшное, но обоюдоострое. Общественное презрѣ-
ніе клеймитъ шантажиста еще глубже, чѣмъ его
жертву. Есть ли разсчетъ Ревизанову, въ его бле-
стящемъ, видномъ положеніи, замарать вмѣстѣ съ
моимъ и свое имя ? Вѣдь не думаетъ же онъ, что —
доведенная до позора и отчаянія, когда мнѣ нечего
будеть терять — я все-таки пощажу его и не обличу,
въ свою очередь, въ глазахъ свѣта всей его подлости,
всѣхъ его наглыхъ вымогательствъ?!
Во вторникъ Іаковъ Іосафовичъ Ратисовъ спра-
влялъ день своего рожденія. Верховская чувство-
88
Александръ Амфитеатровъ.
вала себя совсѣмъ нездоровою, однако надо было
ѣхать къ Ратисовымъ и встрѣтиться у нихъ съ Ре-
визановымъ, — какъ знала Людмила Александров-
на, — приглашеннымъ Олимпіадою Алексѣевною къ
обѣду.
— Непремѣнно пріѣдетъ! — злобно соображала
Верховская, — не пощадитъ... Съ тѣмъ и пріѣдетъ,
чтобы посмотрѣть, въ какомъ я настроеніи, — во-
все покорена или еще сопротивляюсь?
Ревизановъ, дѣйствительно, обѣдалъ у Ратисо-
выхъ и остался на вечеръ. Однако Людмила Але-
ксандровна ошиблась: на этотъ разъ онъ не хотѣлъ
ее мучить — раскланялся и затѣмъ мало что не за-
мѣчалъ ее весь вечеръ, но даже самъ какъ будто
уклонялся попадаться ей на глаза, старался какъ
можно меньше утомлять собою ея вниманіе. У Ра-
тисовыхъ было очень шумно. Синёвъ былъ въ духѣ
и все дразнилъ юношу-сына Людмилы Александров-
ны. Митя переваливалъ изъ подростковъ въ моло-
дые люди, — и комическая смѣсь въ этомъ хоро-
шенькомъ мальчикѣ дѣтской наивности и уже муж-
скихъ манеръ смѣшила до упаду Петра Дмитріевича
и Олимпіаду Алексѣевну, которую Митя втайнѣ обо-
жалъ, какъ только можетъ обожать семнадцатилѣт-
ній мальчикъ красивую родственницу бальзаковскихъ
лѣтъ.
— Знаешь ли, Митя, что я тебѣ, въ нѣкоторомъ
родѣ, бабушка? — изумлялась сама на себя Рати-
сова.
Синёвъ комически запѣлъ:
Жилъ былъ у бабушки
Сѣренькій козликъ. .
Остались у козлика
Рожки да ножки!
Отравленная совѣсть.
89
— Къ чему это ты ?!
— Къ просвѣщенію юношества, — трунилъ Си-
нёвъ, — надо же предостеречь молодого человѣка,
что бываетъ съ козликами, у которыхъ есть такая
бабушка!
Митя конфузился и краснѣлъ: юное воображеніе,
давно уже и сильно занятое великолѣпною Олим-
піадою, привело его въ послѣдніе дни къ тому тра-
гикомическому переходному состоянію влюбленности,
что знакомо только совсѣмъ зеленымъ мальчи-
камъ, — когда не знаешь: не то ужъ очень любишь
женщину, не то терпѣть ея не можешь, мечтаешь о
ней и дичишься ея, видишь ее каждую ночь во снѣ,
а наяву, завидѣвъ ее издали, переходишь на дру-
гую сторону улицы, чтобы только не раскланяться
съ нею... Синёвъ видѣлъ состояніе юноши и— по
страсти къ зубоскальству, которымъ былъ хрониче-
ски одержимъ//- издѣвался надъ нимъ неистово,
когда могъ разсчитывать, что Людмила Алексан-
дровна не услышитъ. Она не любила, если Митю
дразнили вообще, а ужъ въ особенности на любов-
ныя темы.
— Вбиваете Богъ знаетъ что въ голову семна-
дцатилѣтнему мальчику! Ему рано и думать о та-
кихъ пошлостяхъ, — сердилась она. — Вамъ съ Ли-
пою смѣшки, а онъ волнуется... Я вотъ перестану
его пускать къ Ратисовымъ! Я замѣтила: какъ онъ
побываетъ у Липы, — на другой день обязательно
принесетъ двойку изъ гимназіи ... И, главное, кто
бы дразнилъ!.. Сами-то вы, Петенька, давно ли об-
сушили молоко на губахъ? Я еще не забыла, какъ
вы воровали у меня ленты на память... да и у Ли-
пы тоже!
— Было! — сокрушенно восклицалъ Синёвъ,
90
Александръ Амфитеатровъ.
и оставлялъ Митю въ покоѣ, до перваго новаго
искушенія.
Олимпіада Алексѣевна была уже въ томъ возра-
стѣ, когда подобное полудѣтское ухаживанье осо-
бенно льститъ и нравится.
— Тетушка, — шепталъ ей Синёвъ, — Митяй
смотритъ на васъ исподтишка. Ну-ка, поддайте ему
жару I.. Метните парѳянскую стрѣлу!..
— Ахъ, какой ты дуракъ! — смѣялась Олим-
піада Алексѣевна, но, тѣмъ не менѣе, бросала на
юношу такой томный взглядъ, что Митя не зналъ,
куда ему дѣваться, и искренно жалѣлъ, что паркетъ
не разверзается подъ его ногами и не поглощаетъ
его, какъ опернаго Демона. А Синёвъ хохоталъ:
— Тетушка! Вы не Олимпіада! Вы Иродіада!
— Это почему?
/ — Младенцевъ избивать стали!
/ — Да отстань же ты отъ меня! — кричалъ Ми-
тя на своего мучителя, доведенный до полнаго из-
ступленія, — все твои выдумки и насмѣшки! Я и
знать-то ея не хочу, и совсѣмъ она мнѣ не нра-
вится... Ты все врешь на меня! врешь! врешь!
врешь!
Синёвъ съ невозмутимостью поучалъ:
— Во-первыхъ, ты невѣжливъ со своимъ доб-
рымъ, старымъ дядею, — замѣчаешь ли ты это, о
школьникъ? А во-вторыхъ, врешь-то ты, а не я.
Насъ, братъ, на мякинѣ не проведешь: мы старые
воробьи. И отъ судьбы своей также не уйдешь. И
вѣрь мнѣ, какъ турка Магомету: никто другой, какъ
Липа, и есть твоя судьба. Вы, молокососы, самой
природой устроены и предназначены для развлече-
нія такихъ сорокалѣтнихъ пожирательницъ мужчинъ,
въ промежуткѣ, когда у нихъ день прошелъ, а ве-
Отравленная совѣсть.
91
черъ не наступилъ. Поэтому совѣтую приготовиться
къ капитуляціи: пиши въ честь ея стихи, воруй ея
ленты и носовые платки, выпроси на память прядь
ея золотыхъ... гмъ, гмъ! съ серебрецомъ кудрей и
прочая, и прочая, и да будетъ надъ тобою благо-
словеніе любящаго тебя дяди!
Сегодня мальчикъ что-то хмурился, и Синёвъ
присталъ къ нему, увѣряя, будто онъ не въ духѣ
отъ того, что Олимпіада Алексѣевна слишкомъ уха-
живаетъ за Ревизановымъ...
— А на тебя, Митька, — нуль вниманія...
— Ну, и отлично! ну, и очень радъ! и оставь
меня... — бормоталъ юноша, — тебѣ только бы
дразниться!
— Однако, сознайся, ты не въ духѣ.
— Хотя бы и не въ духѣ!
— Отчего?
— Что тебѣ за дѣло?
— Не отстану, пока не скажешь...
— Ахъ, Господи! да просто такъ!
Синёвъ съ важною грустью качалъ головою.
— Мнѣ „такъ* мало. Это не отвѣтъ, но абра-
кадабра. Въ твои годы слово такъ переводится на
русскій языкъ двояко: или колъ за Цицерона, или
огорченіе въ нѣжныхъ чувствахъ. Ну! кто вино-
ватъ: Маркъ Туллій или тетя Липа?
— Ахъ, дядя! — вырвалось у Мити, — какь
можно надо всѣмъ смѣяться? есть же, наконецъ, чув-
ства ...
— Ага, уже есть чувства! Браво, Митя!
мнѣ только того и надо было... Тетушка, пожа-
луйте сюда: у Мити завелись чувства, которыя онъ
желаетъ вамъ изъяснить ...
— Дядя Петя! Я тебя убью!
92
Александръ Амфитеатровъ.
— Не стоитъ, Митяй. Убивать, такъ ужъ кого-
нибудь другого. Замѣчаешь? Я зову, а она даже
не слышитъ. Прицѣпилась репейникомъ къ своему
Ревизанову...
— И что она въ немъ нашла? — горестно взды-
халъ Митя.—Только, что капиталистъ.
— Да. А ты — только, что гимназистъ. Въ
томъ, главнымъ образомъ, между вами и разница.
И вотъ что скверно: замѣчено учеными, что жен-
щины гораздо чаще предпочитаютъ капиталистовъ
гимназистамъ, чѣмъ наоборотъ. Знаешь что? Вы-
зовемъ-ка его на дуэль?
Митя смотрѣлъ маленькимъ Наполеономъ и от-
вѣчалъ :
— А ты думаешь, я не способенъ?
Втайнѣ Синёвъ находилъ, что — вполнѣ спосо-
бенъ. Мальчикъ былъ романтическій и яркій. Еще
въ третьемъ классѣ гимназіи онъ убѣжалъ было изъ
дома въ Америку, къ индѣйцамъ. Ушелъ недалеко:
нагнали и сцапали его, раба Божія, за Тверской за-
ставою, но онъ встрѣтилъ погоню какъ врага, за-
щищался, какъ тигренокъ, и даже пустилъ было въ
ходъ оружіе: пырнулъ товарища, выдавшаго планъ
бѣгства, перочиннымъ ножемъ.
— Вотъ ты все надо мной смѣешься, — изъяс-
нялъ онъ какъ-то разъ Синеву, въ дружескую ми-
нуту, когда тотъ былъ въ кроткомъ настроеніи духа
и не очень травилъ его. А я... я даже Добролю-
бова читалъ. Ей Богу. И все понялъ. Хоть весь
классъ спроси. Ужъ я — такой. Я могу понимать:
у меня серьезное направленіе ума. Ты дразнишь
меня, что я влюбленъ тамъ и прочія глупости. А
я — такой: любовь для меня величайшая надежда и
сила. Я не умѣю шутить любовью. У меня чув-
Отравленная совѣсть.
93
ства. Я не понимаю легкихъ отношеній къ жен-
щинѣ.
— То-то ты смотришь на тетушку Липу такимъ
сконфуженнымъ быкомъ.
Но Митя не слушалъ, задумчиво смотрѣлъ въ
пространство и твердилъ:
— Я, вѣдь, въ маму родился ... Люблю папу,
но я не въ него, а въ маму... Я, коли что, — на
всю жизнь. У меня это просто. Весь классъ
знаетъ...
— Ты что же — Олимпіаду-то — на необитае-
мый островъ увлечь, что ли, собрался? Такъ не по-
ѣдетъ, поди... А любопытно бы посмотрѣть тебя
Робинзономъ, а ее Пятницею. Впрочемъ, какая же
она Пятница, — цѣлая Суббота!
Юноша горько улыбался, презрительно пожи
малъ плечами и декламировалъ изъ „Горя отъ ума":
— „Шутить и вѣкъ шутить — какъ васъ на это
станетъ?"
Другою постоянною жертвою, отданною на про-
изволъ Синева, являлся супругъ Олимпіады Але-
ксѣевны — Іаковъ Іоасафовичъ, съ его почти маніа-
кальною страстью къ истинно стѣнобитнымъ калам-
бурамъ, шарадамъ, юмористическимъ стихамъ...
— Поѣдемте, Іаковъ Іоасафовичъ, пообѣдать въ
новый ресторанъ: говорятъ, хорошо кормятъ, —
приглашаетъ Ратисова пріятель, а Іаковъ Іоасафо-
вичъ ошеломляетъ его въ отвѣтъ:
— Почему же въ ре-сто-ранъ, а не въ до-двѣсти-
язвъ ? I
Однажды Синёвъ, заспоривъ о чемъ-то съ Олим-
піадою Алексѣевною, воскликнулъ:
— Богъ съ вами, тетушка! „Переклюкала ты
меня, премудрая Ольга", какъ говорилъ, лопавъ
94
Александръ Амфитеатровъ.
впросакъ, одинъ греческій царь... Я уступаю и от-
ступаю.. .
Онъ попятился и отдавилъ ногу стоявшему пря-
мо за нимъ Ратисову.
— Охъ, — застоналъ этотъ, — если это назы-
вается у васъ отступать, то каково же вы насту-
паете ?
— Виноватъ, дядюшка.
— Богъ проститъ, — со снисходительнымъ ве-
личіемъ извинилъ добрякъ и таинственно подмиг-
нулъ, — а каламбурчикъ замѣтили?
— Прелесть I — восторженно воскликнулъ Си-
нёвъ, — вы всегда такіе родите или только когда
вамъ наступаютъ на мозоль?
— У меня юморъ брызжетъ!
— Вы бы въ юмористическіе журналы пи-
сали? а?
Ратисовъ замигалъ еще таинственнѣе.
— Пишу.
— Ой ли ? — восхитился Петръ Дмитріевичъ, —
и ничего, печатаютъ?
Іаковъ Іоасафовичъ самодовольно подбоченился.
— Съ благодарностью.
— Скажите!
— Цѣнятъ. Вы, говорятъ, ваше превосходи-
тельство, юмористъ риг зап^, а нравственности у
васъ — что у весталки. Вы не какой - нибудь бор-
зописецъ съ улицы, а патрицій-съ, аристократъ са-
тиры. Эдакаго чего-нибудь рѣзкаго, съ густыми
красками, слишкомъ смѣшного, не семейнаго, у
васъ — ни-ни!
— Подъ псевдонимцемъ качаете?
— Разумѣется. „Дѣйствительный юмористъ* —
это я. Я было хотѣлъ подписываться: дѣйствитель-
Отравленная совѣсть.
95
ный статскій юмористъ, эдакъ слегка намекнуть пуб-
ликѣ, что я не кто-нибудь, не праздношатающій
бумагомаратель, но цензура воспретила, оставила
меня безъ статскаго... Знаете: дѣтей оставляютъ
безъ сладкаго, а меня безъ статскаго... Мысль!
позвольте карандашикъ: запишу, чтобы не забыть,
и разработаю на досугѣ.
Синёвъ, конечно, не замедлилъ разболтать этотъ
разговоръ Олимпіадѣ Алексѣевнѣ, и съ тѣхъ поръ
бѣдному каламбуристу не было житья отъ жены:
она походя дразнила его то дѣйствительнымъ стат-
скимъ юмористомъ, то дѣйствительною статскою
весталкою.
XIV.
-"'Степанъ Ильичъ Верховскій принадлежалъ къ
числу тѣхъ добрыхъ, но ограниченныхъ людей, ьому,
если западетъ въ умъ какая-нибудь идея — хоро-
шая, дурная ли — то становится истиннымъ ихъ
несчастіемъ: они никакъ не могутъ выбить ее изъ
головы и носятся съ нею, какъ курица съ яйцомъ.
Ревизановъ очень нравился Степану Ильичу, и въ
то же время, по честности и добротѣ своей, ста-
рикъ былъ возмущенъ до глубины души убѣжде-
ніями, высказанными блистательнымъ капиталистомъ
въ разговорѣ ихъ на обѣдѣ у Верховскихъ. Раз-
говоръ этотъ не давалъ покоя Степану Ильичу, и
онъ не разъ съ тѣхъ поръ возвращался къ этимъ
темамъ въ своемъ семейномъ кружкѣ.
— Нѣтъ-съ, каковъ вѣкъ! каковы стали субъ-
екты появляться! — воскликнулъ онъ, — симпатич-
ный, порядочный человѣкъ, корректный обществен-
ный дѣятель, благодѣтель громаднаго рабочаго окру-
га, — и совершенно разбойничьи убѣжденія!...
96
Александръ Амфитеатровъ.
Царство страсти! Страсть главный императивъ
человѣческаго существованія! Да вѣдь это — хаосъ,
это—конецъ цивилизаціи-съ... Ци-ви-ли-за-ціи!!!...
Митька! если ты когда нибудь заразишься подоб-
ными взглядами, я... я лучше въ могилу сойду,
чтобы глаза мои тебя не видали!... Долга не при-
знавать, общественныхъ началъ не чувствовать ...
Господи, да какъ же жить-то безъ этого?... Въ
отчаяніе придти можно: неужели мы жили, работали,
идеальничали для того лишь, чтобы народились на
свѣтъ такіе страшные люди и принесли въ міръ та-
кое звѣриное ученіе?
Когда Ревизановъ остался у Ратисовыхъ на ве-
черъ, Верховскій такъ въ него и вцѣпился. Андрей
Яковлевичъ защищалъ свое „царство страсти" шутя
и, по обыкновенію, немножко свысока... Синёвъ
вмѣшался. Онъ съ начала вечера косился на Реви-
занова.
— Все это прекрасно, Андрей Яковлевичъ, —
протяжно сказалъ онъ, — теоріи можно разводить
всякія, и, на мой взглядъ, Степанъ Ильичъ напрасно
столько горячится изъ-за вашихъ шутокъ...
Ревизановъ поднялъ брови.
— Шутокъ? — возразилъ онъ.
— Разумѣется, шутокъ. Въ вашихъ устахъ
анархическія теоріи звучатъ шуткою больше, чѣмъ
въ чьихъ-либо другихъ...
— Ахъ, вы вотъ куда мѣтите! — Ревизановъ
засмѣялся, — а знаете ли, Петръ Дмитріевичъ, я уже
не разъ задумывался надъ этимъ страннымъ для
васъ совпаденіемъ взглядовъ.
— И?
— И пришелъ къ убѣжденію, что оно вовсе не
странно. Взгляды совпадаютъ, потому что совпала-
01РАВЛЕННЛЯ СОВѢСТЬ.
97
ютъ цѣли. Только средства разныя, а въ сущно-
сти, и капиталистъ, какъ я, и анархисты заняты од-
нимъ и тѣмъ же дѣломъ: разрушаютъ ваше обще-
ство и уничтожаютъ вашу цивилизацію.
— Ого!
— Да, да! Анархистъ работаетъ во имя отвле-
ченныхъ идеаловъ уравненія человѣчества; капита-
листъ работаетъ на свой собственный карманъ,
а толкъ то одинъ и тотъ же. Если не въ идей-
ныхъ цѣляхъ, — это я вамъ уступаю, — то въ
практическихъ конечныхъ результатахъ. Они же вы-
ражаются въ короткой теоремѣ: „чтобы сравнять
общество, надо уничтожить его современный строй,
возвратить его къ первобытнымъ образцамъ". За-
тѣмъ, разница лишь въ способахъ доказательства
теоремы: въ средствахъ. Анархистъ хочетъ урав-
нять всѣхъ, опрокинувъ міръ къ первобытной дикой
свободѣ. А на взглядъ капиталиста, удобнѣе урав-
нять людей, возвращая ихъ понемногу въ первобыт-
ное же состояніе рабства. И такъ какъ полной сво-
боды и равенства никогда нигдѣ нѣтъ, не было и
не будетъ, то всегда тотъ, который будетъ равнять
общество, будетъ и его повелителемъ. Если онъ
станетъ на первое, повелѣвающее мѣсто во имя анар-
хическихъ теорій свободы, — онъ повелитель-об-
манщикъ; если онъ равняетъ общество, порабощая
его для себя, онъ лишь послѣдовательный деспотъ.
Вотъ и все.
— Софизмы! софизмы! и слушать не хочу: из-
ношенные софизмы! — закричалъ Степанъ Ильичъ.
Синёвъ молчалъ.
— Пока ваше царство страсти, — началъ онъ,—
остается въ мірѣ теоріи, еще куда ни шло, намъ,
обыкновеннымъ смертнымъ, можно съ грѣхомъ попо
А. В. Амфитеатровъ. Ш,	7
98
Александръ Амфитеатровъ.
ламъ жить на свѣтѣ. Но скверно, что изъ этой
теоретической области то-и-дѣло проскальзываютъ
фантомы въ дѣйствительную жизнь...
— А вы ихъ ловите и отправляйте въ мѣста не
столь и столь отдаленныя,—возразилъ Ревизановъ.—
Это ваше право.
— Сами вы говорили давеча, что всѣхъ не пе-
реловишь.
— А не поддаваться — это ихъ право.
— Иного и схватишь, — нѣтъ, скользокъ, какъ
угорь, вывернется, уйдетъ въ мутную воду. За-
конъ — дѣло рукъ человѣческихъ, а преступле-
ніе, какъ изволите вы совершенно поавильно вы-
ражаться, дѣло природы. Законъ имѣетъ, слѣ-
довательно, рамки, а преступленіе нѣтъ. Законъ
гонится за преступленіемъ, да не всегда его дого-
няетъ.
Онъ задумался и бросилъ на Ревизанова стран-
ный взглядъ.
— Да вотъ вамъ примѣръ: вчера я слышалъ
одну исторію... попробуйте ка преслѣдовать ея
героя по закону.
— Если что-нибудь страшное, — крикнула че-
резъ комнату Олимпіада Алексѣевна, отрываясь отъ
разговора съ Митей, — не разсказывай: я покой-
никовъ боюсь.
•— Дѣло на Уралѣ, — началъ Синёвъ.
— Знакомыя мѣста, — отозвался Ревизановъ.
— Герой — мѣстный Крезъ, скучающій, хотя и
благополучный россіянинъ... изъ любимаго вами,
Андрей Яковлевичъ, типа людей страсти и личнаго
произвола.
— Проще сказать: самодуръ, — вставилъ Вер-
ховскій.
Отравленная совѣсть.
99
— Только образованный, замѣтьте, — поправилъ
Петръ Дмитріевичъ.
Ревизановъ насмѣшливо смотрѣлъ на нихъ обоихъ.
— Есть тамъ такіе. Ну-съ!
— Скучалъ этотъ Крезъ, скучалъ, да и наду-
мался, развлеченія ради, влюбиться въ нѣкоторую
барыньку, — замѣтьте! жену довольно вліятельнаго
въ тѣхъ мѣстахъ лица... Барынька оказалась не
изъ податливыхъ. Крезъ покл члгя, что возьметъ ее
во что бы то ни стало, и началъ орудовать, —
да вѣдь какъ! Супругъ упрямой красавицы до
тѣхъ поръ отлично шелъ по службѣ, а теперь
вдругъ, ни съ того, ни съ сего, запутался въ ка-
кихъ-то „упущеніяхъ**, попалъ подъ судъ и выле-
тѣлъ въ отставку съ запачканнымъ формуляромъ;
въ обществѣ пошли гадкіе слухи о поведеніи моло-
дой женщины, и, что всего страннѣе, произошло
нѣсколько случаевъ, подтасовавшихъ какъ бы нѣ-
которое подтвержденіе грязнымъ толкамъ. Репута-
ція несчастной была убита, семейная жизнь ея пре-
вратилась въ адъ, знакомые отъ нея отвернулись,
мужъ вколачивалъ жену въ гробъ несправедливой
ревностью, родныя дѣти презирали мать, какъ раз
вратную тварь...
— Ахъ! — раздалось болѣзненнымъ стономъ изъ
полутемнаго — за трельяжемъ — угла, гдѣ въ ка-
чалкѣ пріютилась Людмила Александровна.
— А?... что?... — встрепенулся Синёвъ, —
это вы, кузина?
Людмилу Александровну окружили. Но она,
почти съ досадою, что сдѣлалась предметомъ общаго
вниманія, просила оставить ее въ покоѣ.
— Это ничего... не обращайте на меня внима-
нія : такъ... приступъ мигрени... мигрени...
7*
100
Александръ Амфитеатровъ.
— Ну, а конецъ-то? — торопила Синева Олим-
піада Алексѣевна, — конецъ-то твоего романа? На-
чало — хоть бы Габоріо.
— А конецъ, тетушка, хоть бы Зола. Въ одинъ
прекрасный вечеръ, горемычная барынька, послѣ ужас-
ной семейной сцены, ушла, въ чемъ была, изъ до-
ма и постучалась-таки... къ Крезу!
— Что и требовалось доказать, — вполголоса
закончилъ Ревизановъ, какъ бы и съ дружелюбною
даже насмѣшкой.
Прошла полоса молчанія.
— Вотъ видите, Андрей Яковлевичъ... — поу-
чительно и торжествуя, заговорилъ Степанъ Иль-
ичъ.
Ревизановъ перебилъ его:
— Виноватъ. Позвольте, господа! чего вы отъ
меня хотите? Чтобъ я осудилъ этотъ поступокъ?
Осуждаю... Но вѣдь я и не утверждалъ, что лю-
ди страсти — хорошіе люди. Я только говорилъ,
что это люди, которые хотятъ быть счастливыми,
умѣютъ брать съ бою свое счастье и ради его на
все готовы ...
— На все?
Людмила Александровна поднялась съ мѣста съ
болѣзненнымъ и растеряннымъ видомь, точно хо-
тѣла заговорить и не рѣшалась.
— Я раньше слыхалъ вашу исторію, Петръ Дми-
тріевичъ, — продолжалъ спокойно Ревизановъ, бросая
впервые за весь вечеръ внимательный взоръ на Вер
ховскую, — и хорошо знаю ея неназваннаго вами
героя...
— Мѣдный лобъ! — прошепталъ Синёвъ, про-
тивъ воли опуская глаза.
— Это, дѣйствительно, упрямый и страстный че-
Отравленная совъсіь.
101
ловѣкъ... Виноватъ! вы что-то хотѣли сказать,
Людмила Александровна, и я помѣшалъ вамъ?
— Я хотѣла спросить, — слабо сказала она, —
а совѣсть?., совѣсть упрекаетъ его хоть когда-ни-
будь? ..
Ревизановъ задумался; потомъ, отразивъ ея пе-
чальный и ему одному понятно молившій о пощадѣ
взглядъ блестящимъ и рѣшительнымъ взглядомъ, ко-
ротко отвѣтилъ:
— Не думаю.
Всѣмъ было не по себѣ. Всѣ чувствовали, что
нельзя продолжать разговора. Атмосфера насыщена
электричествомъ, почва общихъ разсужденій и при-
мѣровъ истощена, назрѣваетъ экзаменъ личностей
стычка, злоба и ссора. Олимп.ада Алексѣевна,
золотой человѣкъ въ такихъ трудныхъ случаяхъ,
выручила.
— Скучная твоя исторія, Петя, — воскликнула
она. — Я думала, онъ ее убьетъ, или она его, или
мужъ ихъ обоихъ.
Синёвъ отозвался:
— Да вы же покойниковъ боитесь?
— Я только утопленниковъ да и то, если въ водѣ
долго пробылъ, а когда револьверомъ — ничего,
даже интересно.
— Жестъ красивъ?
— Вотъ именно!
Мужчины подхватили, и буря разошлась безъ
молніи и грома — сперва безразличною болтовнею,
потомъ винтомъ.
XV.
Если бы Петръ Дмитріевичъ зналъ, что онъ дѣ-
лаетъ своими разсказами! Весь паническій ужасъ, съ
Ю2	Александръ Амфитеатровъ.
такимъ трудомъ вытѣсненный было Людмилою Але-
ксандровною изъ своего сердца, теперь возвратился
и сталъ за ея плечами грознымъ и повелительнымъ
призракомъ.
— Въ чьихъ я рукахъ! въ чьихъ рукахъ! —
думала она, — кончено! я побѣждена заранѣе —
прежде чѣмъ начать борьбу!
Ревизановъ выросъ въ ея воображеніи, какъ гроз-
ный, почти фантастическій колоссъ житейскаго зла,
предъ которымъ сама она казалась себѣ маленькой
и безсильною, какъ карлица. „Повиноваться! по-
виноваться, не разсуждая!" — стучало въ ея мозгу,
когда, возвратясь отъ Ратисовыхъ, она осталась
одна и, съ пылающимъ лбомъ и ледяными руками,
ходила взадъ и впередъ по своей темной спальнѣ, —
а рядомъ съ нею какъ будто ходилъ невидимый об-
разъ ея врага и тихо шепталъ ей:
— Выбирай: повиновеніе и вѣчная тайна или
моя безпощадная месть! Ты слышала, какъ я гово-
рилъ: теперь ты знаешь, какъ я дѣйствую. Хочешь
ты испытать, какъ разгнѣванный мужъ въ бѣшен-
ствѣ отталкиваетъ развратную жену; а она, обнимая
его колѣни, напрасно плачетъ и молитъ о пощадѣ?
Хочешь ты услыхать позорную брань изъ устъ
твоихъ же собственныхъ дѣтей? Они придутъ къ
тебѣ и, негодуя, спросятъ: „Чьи мы дѣти?" — Что
ты имъ скажешь? чѣмъ ихъ разувѣришь? Твоя
правда будетъ ложью для нихъ... и они прокля-
нутъ тебя. Дома честныхъ и воображающихъ себя
честными людей закроются для тебя, и тогда — все
равно: у тебя не будетъ прибѣжища, кромѣ смерти
или моей спальни!
— Дѣти мои!.. Я такъ васъ любила! — шеп-
тала Верховская ломая руки.
Отравленная совѣсть.
103
Въ ея уже немолодые годы, у нея почти не
оставалось ни заботъ, ни интересовъ внѣ дѣтской
жизни. Имъ принадлежали всѣ ея мысли, все время.
По всей Москвѣ говорили:
— Вотъ Людмила Александровна Верховская —
это мать. Умѣла вырастить дѣтокъ. Прелесть что за
молодежь: здоровыя, красивыя, умныя, честныя...
Она съ гордостью могла сказать, что, дѣйстви-
тельно, воспитаніемъ своимъ дѣти обязаны исключи-
тельно ей, неразрывно прожившей съ ними душа
въ душу каждый день ихъ — отъ самой колыбели.
Она торжествовала, наблюдая, какъ ея вліяніе посте-
пенно отражалось на ихъ характерахъ. И теперь
бросить этихъ дѣтей на полдорогѣ? И какъ бро-
сить ! — показавъ имъ, что та, кто учила ихъ добру,
чести, истинѣ и долгу, сама была лицемѣркою и
прятала подъ искусною личиною живое противорѣ-
чіе своимъ громкимъ красивымъ словамъ! Она учи-
ла добру и не дѣлала, какъ учила. Значитъ, она
лгала. Если лгала учительница, развѣ не покажется
дѣтямъ ложью и самое ученіе? Разберутъ ли они,
что у праваго божества можетъ быть грѣшный слу-
житель?
Мать лицемѣрка и лгунья! — какая отрава вли-
вается въ дѣтское воображеніе этими четырьмя сло-
вами ! Нѣтъ порока, болѣе противнаго дѣтямъ, чѣмъ
'лицемѣріе. Людмила Александровна вспомнила, какъ
Лида и Леля негодовали недавно на Олимпіаду Але-
ксѣевну, когда она, встрѣтясь у Верховскихъ съ Еле-
ною Львовною Алимовой, осыпала послѣднюю ле-
стью, ласками и поцѣлуями, между тѣмъ, какъ на-
канунѣ честила ее за глаза и „ханжой" и „злюкой",
и увѣряла, будто при жизни покойнаго Александра
Григорьевича Рахманова Елена Львовна заѣдала ея
104	Александръ Амфитеатровъ.
вѣкъ. Вспомнила сверкающіе глаза и гнѣвный го-
лосъ Мити, когда онъ, возвратясь изъ гимназіи, раз-
сказываетъ о какой - нибудь несправедливости ин-
спектора или класснаго наставника, о фискалахъ-то-
варищахъ, о подлизахъ къ начальству. Вспомнила,
какъ его — хорошаго ученика — чуть не исклю-
чили за то, что — при одномъ гоненіи на куриль-
щиковъ, онъ, самъ некурящій, отказался назвать, кто
курилъ.
— Но, Верховскій, берегитесь! — пригрозилъ
инспекторъ, — я увѣренъ, что вы знаете, кто ку-
рилъ! Вѣдь знаете: говорите правду!
— Знаю, — откровенно отвѣчалъ мальчикъ. —
Знаю, да не скажу.
Пошелъ въ карцеръ, добылъ сбавку балла за
поведеніе, но— „зналъ, да не сказалъ!"
Кто такъ храбро и самоотверженно ненавидитъ
ложь и обманъ, — наученный этой ненависти тай-
ною лгуньею и обманщицей, — какое страшное
разочарованіе ждетъ его, когда она сниметъ маску!..
Какъ долженъ онъ будеть разувѣриться въ правдѣ
свѣта, какъ станетъ презирать и ненавидѣть настав-
ницу-фарисейку... презирать и ненавидѣть род-
ную мать!
— Нѣтъ! я должна спасти себя отъ презрѣнія
дѣтей! — размышляла Людмила Александровна подъ
невыносимую стукотню своихъ висковъ. — Должна
спасти ихъ отъ ненависти ко мнѣ. Если человѣку
противна родная мать, что же уважать остается ему
на свѣтѣ?!
— Я повинуюсь Ревизанову. Пусть я стану еще
порочнѣе и хуже, но зато лишь предъ самой собой.
Моя семья останется пріютомъ явной добродѣтели и
семейнаго счастья, а за мои тайные грѣхи отвѣтитъ
Отравленная совѣсть.
105
Моя душа. Будь что будетъ! Пусть хоть убьетъ
меня мой стыдъ, лишь бы втихомолку, чтобы не
вырвалось ни жалобы, ни даже одного подозритель-
наго слова, чтобы я ушла отъ людей чистою, какъ
слыла между ними, чтобы дѣти мои поминали мое
имя съ гордостью, а не съ отвращеніемъ. Мною
держится мой домашній очагъ. Онъ даетъ тепло и
свѣтъ слишкомъ многимъ. Я не имѣю права его
разрушать. Я повинуюсь.
XVI.
Андрей Яковлевичъ Ревизановъ получилъ по го-
родской почтѣ письмо — на тонкой голубой бу-
магѣ, безъ подписи, но почеркъ, хотя измѣненный
годами, былъ ему знакомъ. Едва взглянувъ на кон-
вертъ, онъ радостно измѣнился въ лицѣ...
— Отъ кого это голубое письмо? — ревниво
спросила, сидѣвшая съ нимъ за завтракомъ, красивая
черноволосая женщина.
— Дѣловое, Леони, — небрежно бросилъ ей
Ревизановъ.
— Да ? Покажи!
Она протянула руку. Ревизановъ слегка уда-
рилъ ее бумагою по пальцамъ и спряталъ голубое
письмо въ карманъ. Леони залилась румянцемъ.
— Ахъ, извините! Я не знала...
—• Такъ знай.
' — Буду знать.
Ревизановъ взглянулъ на часы.
— Тебѣ не пора ли въ циркъ?
— Я тебѣ мѣшаю ? — возразила Леони ревнивымъ
вопросомъ вмѣсто отвѣта.
— Нисколько... Я разсчитывалъ провести съ
106	Александръ Амфитеатровъ.
тобою часокъ-другой послѣ завтрака, потому что
совершенно свободенъ. Могли бы прокатиться въ
Паркъ, что ли, или въ Сокольники. Погода чудная.
Путь — какъ скатерть, снѣгъ — серебро. Но ты сама
говоришь, что у тебя дневное представленіе. Что
тебѣ за охота — баловать своего директора, согла-
шаться на два номера въ сутки ? Довольно съ этого
итальяшки и вечеровъ...
— Сборы плохи. Я, все-таки, привлекаю не-
множко публику, а безъ меня — совсѣмъ швахъ.
Ревизановъ презрительно улыбнулся.
— Правило товарищества?
— Да, знаешь, мы, цирковые, дружный народъ.
— Ну, и платись за дружбу: половина второго...
Даже кофе не успѣешь напиться.
— Нѣтъ, ничего. Я скачу въ третьемъ отдѣ-
леніи, предпослѣднимъ номеромъ ... Имѣю, по край-
ней мѣрѣ, двадцать минутъ въ запасѣ.
— Какъ знаешь.
— А вѣдь я было думала, — начала Леони съ за-
искивающей и фальшивой улыбкой усмиренной рев-
ности, — ты гонишь меня потому, что это голубое
письмо назначаетъ тебѣ свиданіе съ какою-нибудь
дамой.
— Очень мнѣ надо знать всѣ глупости, которыя
ты думаешь!—пробормоталъ Ревизановъ.
Она продолжала:
— Этотъ дѣловой документъ необыкновенно по-
хожъ на письмо отъ женщины.
— Ты находишь?
— Отъ кого эта записка?
— Это не твое дѣло, Ьеопіе! — коротко от-
рѣзалъ Ревизановъ.
Наѣздница вспыхнула и прикусила губу.
Отравленная совѣсть.
107
— Знаете, мой милый, — насмѣшливо протянула
она, — вы становитесь не слишкомъ-то любезны въ
послѣднее время.
— Можетъ быть! —. послѣдовалъ равнодушный
отвѣтъ.
Подъ матовою кожею Леони гнѣвно заиграли
мускулы.
— Я не знаю, чѣмъ это милое настроеніе вызы-
вается у васъ. — сдерживаясь, продолжала она тѣмъ
же насмѣшливымъ тономъ, — можетъ быть, у васъ
дѣла не хороши, можетъ быть, вы влюблены не-
удачно ... Но, во всякомъ случаѣ, я не желаю быть
предметомъ, на которомъ срываютъ дурное располо-
женіе духа. Я къ этому не привыкла.
Ревизановъ зѣвнулъ съ холодною скукою.
— Не трещи... надоѣла!
Леони вскочила, сверкая глазами.
— Я запрещаю вамъ говорить со мною въ та-
комъ тонѣ! Леони никто еще не говорилъ, что она
надоѣла.
— Ну, а я говорю.
Наѣздница топнула ногою, хотѣла разразиться
градомъ брани и, вмѣсто того, залилась слезами.
— Это гнусно, гнусно такъ обращаться съ жен-
щиной! — рыдала она.
— Да — полно, пожалуйста! что за трагедія? Я
никакъ съ тобою не обращаюсь: ты бѣснуешься и ру-
гаешься, а я нахожу, что это скучно, — вотъ и все.
— Если вамъ скучно со мною, — всхлипывала
Ьеопіе, — отпустите меня, разойдемся... Не вы одинъ
любите меня, я найду свое счастье съ другимъ...
— Съ другими, Ьеопіе, съ другими, — надо быть
точнѣе въ выраженіяхъ, — засмѣялся Ревизановъ.
Ьеопіе горько покачала головою.
108
Александръ Амфитеатровъ.
— Вы никогда не любили меня, если можете шу-
тить со мною такъ обидно!
— Разумѣется, никогда, Леони. Кажется, у насъ,
когда мы сходились, и разговора объ этомъ не бы-
ло... И не могло быть: откуда? А ты развѣ любила
меня и любишь? Вотъ была бы новость!..
Наѣздница все качала головою.
— Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ... этой новости вы не услы-
шите, — говорила она, съ гнѣвною ироніей смер-
тельной обиды, — я васъ, конечно, и не люблю, и
не уважаю... вы для меня просто денежный мѣшокъ,
откуда можно брать горстями золото... не такъ ли?
Ревизановъ пожалъ плечами.
— Не знаю, какъ по-твоему; по-моему: такъ.
Да я ни на что больше и претензій не имѣю. Какая
тамъ любовь? Зачѣмъ? Я плачу и не жалуюсь. Ты
очень красивая и занимательная женщина...
— А главное, въ модѣ, — насмѣшливо перебила
Леони. — Такъ пріятно, вѣдь, чтобы обѣ столицы
русскія кричали о васъ: вотъ Ревизановъ, который
отбилъ знаменитую Леони у князя Носатова...
— Не скрываю: и это не безъ пріятности, —
согласился Ревизановъ.
Леони злобно засмѣялась.
— Вотъ этой-то славы у васъ и не будетъ боль-
ше! и не будетъ! какъ не будетъ самой Леони...
Кусайте себѣ тогда локти I.. и утѣшайтесь вонъ съ
этою, которая пишетъ вамъ письма... виновата, дѣ-
ловые документы — на голубой бумагѣ.
Ревизановъ устремилъ на нее лѣнивый взглядъ.
— Будетъ другая слава, — сказалъ онъ, — и го-
раздо болѣе пикантная... Станутъ говорить: вотъ
Ревизановъ — знаете, тотъ самый, который выгналъ
отъ себя знаменитую Леони...
Отравленная совѣсть.
109
Наѣздница выпрямилась, какъ стрѣла, готовая
сорваться съ тетивы.
— ЬасЬе!.. — крикнула она.
— Пошла вонъ!.. — раздался тихій отвѣтъ, и
синіе глаза Андрея Яковлевича приняли такое выра-
женіе, что Леони попятилась, какъ львица отъ укро-
тителя. Она, бормоча невнятныя угрозы, вышла въ
спальню Ревизанова, но скоро возвратилась, уже одѣ-
тая къ выходу, въ шапочкѣ, съ хлыстомъ въ рукѣ.
У дверей она обернулась — съ искаженнымъ тем-
нымъ лицомъ, на которомъ, какъ два яркія пятна,
сверкали глаза и оскаленные зубы...
— Васъ слѣдовало бы вотъ этимъ! — сказала
она, грозя Ревизанову хлыстомъ. Андрей Яковлевичъ
поднялся съ мѣста и шагнулъ къ Леони. Она стру-
сила и съежилась, ожидая удара... Но онъ не билъ, а
только смотрѣлъ на нее съ презрительнымъ любо-
пытствомъ, какъ будто говорилъ взглядомъ:
— Ахъ, дура, дура!
Леони поняла этотъ взглядъ — и страшно ей
было, и бѣшенство брало ее. Нерѣшительно, какъ
не смѣющій напасть звѣрь, она топталась на поро-
гѣ, — потомъ вдругъ швырнула въ Ревизанова сво-
имъ хлыстомъ, не попала, и быстрѣе молніи высколь-
знула за дверь.
— Идіотка! — уже громко послалъ ей вслѣдъ
Андрей Яковлевичъ.
Онъ поднялъ хлыстъ, осмотрѣлъ его, подавилъ
пружинку: ручка — серебряная головка левретки —
отскочила, вытянувъ за собою тонкое трехгранное
лезвее блестящей темно синей стали.
„Изящная вещичка, — подумалъ онъ.—Сохра-
нимъ ее на память объ освобожденіи отъ инопле-
менницы*
110
Александръ Амфитеатровъ.
Онъ отнесъ хлыстъ въ свою спалыно и положилъ
на туалетный столикъ. Потомъ позвонилъ.
— Іоганъ, — приказалъ онъ явившемуся слугѣ,—
замѣтили вы эту даму, которая отъ меня вышла?
— Мадамъ Леони?
— Да. Меня для нея никогда нѣтъ дома. Пере-
дайте это швейцару.
— Слушаю-съ.
XVII.
Оставшись одинъ, Ревизановъ долго и внима-
тельно читалъ полученное письмо:
„Очень можетъ быть, что письмомъ этимъ я дѣ-
лаю новую ошибку и даю вамъ новое оружіе про-
тивъ меня. Но ,все равно. У васъ столько оружій,
что однимъ больше, однимъ меньше не сдѣлаетъ
разницы. Если вы хотите меня погубить, то погу-
бите и безъ этихъ жалкихъ строкъ. Я въ послѣдній
разъ пытаюсь умилостивить васъ, смягчить ваше
сердце. Сжальтесь надо мною, оставьте меня въ по-
коѣ. Что вамъ во мнѣ? на что я вамъ? Мало ли
женщинъ красивѣе меня! Я уже немолода, я мать
семейства, у меня взрослыя дѣти. Пощадите мою со-
вѣсть... какъ я буду смотрѣть имъ въ глаза? Отпу-
стите меня на волю! Клянусь: я буду благодарна
вамъ, какъ благодѣтелю. Вмѣсто врага, вы пріобрѣ-
тете друга, вѣрнаго и преданнаго, какого у васъ еще
не бывало “.
Ревизановъ долго думалъ. По лицу его ходили
тѣни. Онъ сѣлъ къ письменному столу, нѣсколько
разъ брался за перо и снова опускалъ его... Ему —
противъ воли — стало жаль женщины, писавшей это
робкое, униженное письмо.
-- Да... но отказаться отъ нея — невозможно,—
Отравленная совѣсть.
111
размышлялъ онъ. — Она зацѣпила меня слишкомъ
крѣпко. Если я отпущу ее, это отравитъ мнѣ жизнь,
будетъ грызть меня цѣлые годы... „Немолода"...
„есть красивѣе меня"... странныя эти женщины!.,
живутъ, живутъ — доживаютъ до конца бабьяго
вѣка — и все еще думаютъ, что любятъ ихъ за моло-
дость, за красоту... Любятъ — потому что любится;
любятъ не женщину, но свою прихоть къ ней.
Онъ еще разъ перечиталъ письмо, хмурясь все
больше и больше... Память уносила его къ далекому,
но не забытому времени, когда онъ, смущенный, рас-
терянный, уничтоженный, стоялъ предъ этою самою
женщиною, которая теперь ползаетъ у его ногъ съ
мольбами о пощадѣ, и не зналъ, что отвѣтить на
ея негодующій взглядъ, обличавшій его лицемѣріе, —
взглядъ ангела въ день судный... И, какъ тогда, онъ
теперь снова то краснѣлъ, то блѣднѣлъ подъ этимъ
воображаемымъ взглядомъ...
— Какъ я былъ тогда побѣжденъ! какъ разда-
вленъ! — думалъ онъ, — о, больше уже никто, ни-
когда въ жизни не одерживалъ надо мною такой
побѣды... Нѣть, намъ надо поквитаться. Есть мо-
менты, которые остаются жить въ сердцѣ навсегда,
какъ зудящія кровоточивыя ранки. Этотъ моментъ,
когда она застала насъ съ Олимпіадою, — изъ та-
кихъ. Мнѣ стыдно себя въ ту минуту, стыдно...
вотъ чего я ей не прощу, вотъ ради чего она мнѣ
нужна теперь! Я хотѣлъ бы забыть, что она была
сильнѣе меня, и тогда легко отпустилъ бы ее на
свободу... Но надъ памятью своею никто не вла-
стенъ... я все помню и ничего не простилъ... Мо-
жетъ быть, я и люблю-то ее потому, что она — одна
изъ всѣхъ женщинъ, какихъ бросала судьба въ мои
объятья, — сумѣла однажды смутить меня и уни-
1 12
Александръ Амфитеатровъ
зять, умѣетъ теперь презирать и ненавидѣть; потому
что съ нею надо бороться, надо покорить ее, завое-
вать... Уступить ей сейчасъ — значитъ быть побѣ-
жденнымъ ею во второй разъ... Ни за что!
И на полученномъ письмѣ Андрей Яковлевичъ
написалъ рѣшительнымъ и твердымъ почеркомъ:
„У меня, суббота, 12 часовъ ночи".
Онъ запечаталъ письмо въ конвертъ со своимъ
вензелемъ и, часомъ позже, проѣзжая мимо квартиры
Верховскихъ, самъ отдалъ его горничной для пере-
дачи Людмилѣ Александровнѣ.
— Не потеряй, милая, — предупредилъ онъ, —
здѣсь билетъ въ театръ.
— Теперь я увѣренъ, что моя взяла!—улыбался
Андрей Яковлевичъ, летя въ своихъ санкахъ по Пре
чистенкѣ, — и надѣюсь, что, возвративъ письмо, я
поступилъ, хотя настойчиво, но по-рыцарски... Ни-
когда не надо натягивать струну до послѣдняго:
оставь свободнымъ хоть одинъ колокъ. А въ этой
скрипкѣ струны натянуты уже сильно, очень сильно.
Утромъ въ субботу, Ревизановъ встрѣтилъ па
улицѣ Синёва и зазвалъ его къ себѣ завтракать.
Странно: молодой слѣдователь ему нравился. Можетъ
быть даже, что нравился именно тою скрытою анти-
патіею, тѣмъ задоромъ, какіе онъ неизмѣнно встрѣ-
чалъ и чувствовалъ въ Петрѣ Дмитріевичѣ. Синёвъ,
всегда обласканный при встрѣчѣ съ Ревизановымъ,
не зналъ, чему это приписать. Онъ не уклонялся
отъ Ревизанова, потому что слишкомъ интересовался
имъ, но — въ глубинѣ души — ощущалъ нѣкоторое
угрызеніе совѣсти:
— Вотъ молъ, человѣкъ ко мнѣ — всею душою,
всегда внимателенъ, ласковъ, любезенъ, а я противъ
него все на дыбы да на дыбы...
Отравленная совѣсть.
113
На этотъ разъ онъ не выдержалъ и въ концѣ
завтрака откровенно спросилъ:
— Скажите, Андрей Яковлевичъ: зачѣмъ вы за-
тащили меня къ себѣ?
— Развѣ вамъ было скучно? — удивился Реви-
зановъ.
— Нѣтъ. Помилуйте! Вы отлично кормите, еще
лучше поите, у васъ несравненныя сигары, и бол-
тать съ вами занимательно.
— На что же вы жалуетесь? какъ говорится въ
какой-то опереткѣ.
— Я и не думаю жаловаться, — напротивъ,
счастливъ и благодаренъ. Вамъ-то что за охота со
мною возиться ?
Ревизановъ сдѣлалъ комическій поклонъ.
— Всегда радъ вамъ, Петръ Дмитріевичъ, ду-
шевно радъ.
— Вотъ этого именно я не понимаю: съ чего
вамъ радоваться-то ? Что я для васъ представляю?
Такъ, грубіянъ-мальчишка, моська — знать, она силь-
на, что лаетъ на слона!
Ревизановъ засмѣялся.
— Батюшки! Что за униженіе паче гордости?
Кажется, всего лишь третью бутылку клико пьемъ,
а уже...
— Покаянный стихъ?—подхватилъ Синёвъ.—Ни-
чего. Такъ и надо. Онъ мною въ отношеніи васъ
уже съ третьяго дня владѣетъ... Эта правда, что я
слышалъ: будто вы за всѣхъ нашихъ студентовъ не-
достаточныхъ, къ исключенію предназначенныхъ,
плату въ университетъ внесли?
— Предположимъ, что правда, — нехотя про-
тянулъ Ревизановъ.—Такъ что же?
Синёвъ всталъ и поклонился въ поясъ:
А. В. Амфитеатровъ. 111.
8
114
Александръ Амфитеатровъ.
— Великолѣпно, батенька! Поклонъ вамъ! По-
клонъ до земли!
Но Ревизановъ возразилъ даже какъ бы съ нѣ-
которой досадой:
— Что тутъ великолѣпнаго? Вы же знаете мой
взглядъ на благотворительность. Еще одна неизбѣж-
ная взятка обществу. Только и всего.
Но Синёвъ грозилъ ему пальцемъ.
— Э, батенька! дудки! Теперь не обморочите.
Знаемъ мы, какъ васъ понимать надо, притворщикъ
вы. Руку вамъ жму за студентовъ нашихъ... благо-
родно поступлено... руку жму!
— Что жъ на сухую-то жать?
Ревизановъ позвонилъ и приказалъ подать еще
вина. Синёвъ, уже нѣсколько грузный, ужаснулся
было, но Ревизановъ усадилъ его, смѣясь:
— Ужъ позвольте васъ немножко подпоить. За-
добриваю васъ, мой другъ. Помните наши пылкіе
дебаты у Верховскихъ?
— Это о непойманныхъ преступникахъ-то?
— Да. Вы слѣдователь. Почемъ знать? Можетъ
быть, вы — моя судьба. Слѣдовательскіе инстинкты
не разыгрываются у васъ въ моемъ присутствіи? а?
Синёвъ отвѣтилъ на шутку довольно натянутымъ
смѣхомъ.
— Тогда бы я не сидѣлъ съ вами за однимъ
столомъ.
— Напрасно. Слѣдователю не резонъ быть пу-
ристомъ. Якшайтесь съ преступникомъ, если хотите
добиться отъ него толка.
— А скажите серьезно, Андрей Яковлевичъ, —
сказалъ Синёвъ, — какъ вы сами относитесь къ этой
вѣчной диффамаціи васъ, изъ-за угла?
Ревизановъ усмѣхнулся.
Отравленная совѣсть.
115
— Точно такъ же, какъ если меня ругаютъ въ
открытую... въ родѣ васъ, напримѣръ.
— Ме-е-еня?!
Синёвъ даже руками развелъ.
— Довольно невинно спрошено. А исторійку
объ уральскомъ Крезѣ забыли?
— Это у Ратисовой-то ?
— Именно у Ратисовой.
Синёвъ сконфузился.
— Андрей Яковлевичъ... Фу! какое это было
мальчишество!.. Послушайте, Андрей Яковлевичъ...
— Да нѣтъ: вы не безпокойтесь и не трудитесь
извиняться, — остановилъ его Ревизановъ, — я на
васъ не сержусь.
Синёвъ мялся, красный, какъ макъ.
— Меня стоило -за уши выдрать, а вы велико-
душно промолчали.
— Я въ такихъ случаяхъ всегда молчу.
— Всегда?
— Обязательно.
— Опасная система, Андрей Яковлевичъ.
— Почему?
— Молчаніе могутъ принять за знакъ согласія.
Ревизановъ презрительно повелъ губами.
— А мнѣ какое дѣло? пусть принимаютъ.
Синёвъ смотрѣлъ на него съ любопытствомъ,
почти жалостливымъ.
— Андрей Яковлевичъ, да вѣдь нехорошо... И
какъ только въ васъ совмѣщается все это... ну,
вѣдь сознаете же вы... Ну, признайтесь, поймите,
скажите вслухъ, громко, что было нехорошо?
Ревизановъ отвѣтилъ ему безъ улыбки, съ серь-
езнымъ, почти угрюмымъ взглядомъ:
— Хорошо или не хорошо, а не перемѣнишь,
8*
116
Александръ Амфитеатровъ.
если было. Хвалиться нечѣмъ, а отрекаться- —
гордъ.
— Смѣлый же вы человѣкъ! — вздохнулъ Петръ
Дмитріевичъ, глядя на него съ любопытствомъ.
— Да, робѣть и труса праздновать не въ моихъ
правилахъ.
— Дѣло въ томъ, Петръ Дмитріевичъ, — про-
должалъ онъ, подумавъ, — что если человѣкъ самъ
сознаетъ въ себѣ преступника и не боится имъ
остаться, такъ трусить посторонней пустопорожней
болтовни и считаться съ нею — ему нечего.
— Послушайте! это... — началъ было смущен-
ный Синёвъ. Ревизановъ захохоталъ.
— Нѣтъ, вы погодите хватать меня за шиво-
ротъ. Я не дамся: я если и преступникъ, то на ле-
гальныхъ основаніяхъ.
Синёвъ покраснѣлъ.
— Чертъ знаетъ что такое! — проворчалъ онъ.—
Съ вами разговаривать — что по канату ходить.
— Лѣтъ пять тому назадъ, — медленно гово-
рилъ Ревизановъ, — я поссорился съ однимъ бан-
киромъ... Блюмомъ его звали...
— Я знаю эту исторію.
— Онъ меня оскорбилъ, а я его уничтожилъ.
Сперва подразнилъ и помучилъ на биржевыхъ ка-
челяхъ: ёе Іа Ьаіззе, а Іа Ііаиззе—а потомъ, просто-
на-просто, взялъ изъ его конторы свой вкладъ,
крупный таки кушъ, въ минуту самыхъ трудныхъ
платежей. Что называется, взорвалъ банкира на воз-
духъ. Блюмъ лопнулъ и бѣжалъ. Теперь гдѣ-то въ
Америкѣ околачивается. То ли фокусы бѣлой магіи
показываетъ, то ли сапоги на улицахъ чиститъ. Де-
сятки семействъ разорились, были случаи и само-
убійствъ, и сумасшествій...
Отравленная совѣсть.
117
— Что же изъ этого слѣдуетъ?
— Позвольте!.. Далѣе: недавно я сыгралъ на
пониженіе ч^репановскихъ акцій и въ недѣлю зара-
боталъ, — если только подходитъ сюда такое слово,—
пятьсотъ тысячъ рублей; но въ результатѣ этой
операціи, опять десятки семействъ должны были
пойти по міру и, конечно, пошли. Не идіотъ же я,
чтобы не предвидѣть трагическаго конца, когда на-
чиналъ Блюмову кампанію, когда ввязался въ чере-
пановскую игру, — однако, и въ игру ввязался, и
кампанію началъ... На вашемъ юридическомъ языкѣ
это, кажется, называется — „по предварительно об-
думанному намѣренію"? Такъ, что ли?
Онъ смотрѣлъ на слѣдователя съ горькою и хо-
лодною насмѣшкою.
— Ну, что же... конечно... — бормоталъ сби-
тый съ толку Петръ Дмитріевичъ, не зная, что от-
вѣчать. — Но это уже — въ области морали, внѣ
нашей компетенціи... а такъ — по общежитію, то
есть, и юридическому смыслу — вы дѣйствовали въ
предѣлахъ своего права.
Ревизановъ строго возразилъ:
— Если вы считаете меня въ правѣ убить сотню
человѣкъ крахомъ банка, почему мнѣ не убить од-
ного человѣка ударомъ ножа или извѣстною дозою
мышьяку?
Синёвъ махнулъ рукою.
— Отвѣчу вамъ любимыми словами милѣйшаго
Степана Ильича Верховскаго: „Софизмы, батюшка,
старые софизмы!" — да еще съ пресквернымъ аро-
матомъ вдобавокъ: Сибирью пахнутъ.
Ревизановъ возразилъ отрицательнымъ движе-
ніемъ руки, полнымъ самоувѣреннаго сознанія своей
силы:
118
Александръ Амфитеатровъ.
— „Что Сибирь! далеко Сибирь!" Шпекинъ и
не подозрѣвалъ, голубчикъ, какую геніальную фразу
онъ сказалъ. Сибирь — учрежденіе для дураковъ
и нищихъ. Ну, вообразите-ка, для примѣра, преступ-
никомъ меня, вашего покорнѣйшаго слугу? Неужели
я буду такъ глупъ — дамся вамъ отправить меня
въ Сибирь?
— Вотъ тебѣ на! отчего же нѣтъ?
— Оттого, что между мною и Сибирью, — при-
нимая Сибирь какъ общій образъ уголовнаго нака-
занія, — всегда останутся три барьера: ловкость,
смѣлость и богатство.
— Деньгами отъ уголовщины не отвертитесь!
— Будто?
— Замять уголовное дЬло? да ни за сто
тысячъ!
— За иныя дѣла платятъ и больше, — поддраз-
нивалъ Андрей Яковлевичъ.
— Порядочному человѣку это безразлично.
— Порядочному... — протянулъ Ревизановъ.—
А вы имѣли когда-нибудь въ своемъ распоряженіи
сто тысячъ?
— Конечно, нѣтъ.
— Хорошая сумма. Круглая.
— Какая бы ни была!
Ревизановъ мелодраматически склонилъ предъ
нимъ свою голову.
— Вы безкорыстны. Это дѣлаетъ вамъ честь!
— Подкупъ! — размышлялъ Петръ Дмитріе-
вичъ. — Ну, хорошо: сегодня вы откупитесь, завтра,
послѣзавтра... но не монетный же вы дворъ, чтобы
постоянно выбрасывать изъ кармана по сто тысячъ...
— Да вѣдь и не каторга же я воплощенная,
чтобы постоянно нуждаться въ подкупѣ.
Отравленная совѣсть.
119
Прощаясь съ Синёвымъ, Ревизановъ звалъ его
на завтра обѣдать.
— Не могу, Андрей Яковлевичъ, простите. Зав-
тра воскресенье: я искони абонированъ Верховскими.
— Ага! тогда въ понедѣльникъ. Кланяйтесь Вер-
ховскимъ.
— Верховскому зоіо, — поправилъ Синёвъ. —
Людмила Александровна уѣхала.
— Да? — удивился Ревизановъ, глядя въ сто-
рону. — Куда это она?
— Въ деревню, къ теткѣ... помните Алимову,
Елену Львовну?
— Еще бы! Почтенная старушка. Когда же?...
— Сегодня рано утромъ. Я провожалъ. Она
вчера сразу надумала и собралась поѣхать.
— Елена Львовна! — меланхолически произнесъ
Ревизановъ. — Сколько лѣть я ея не видалъ!...
друзьями были... Скажите: давно она стала помѣ-
щицею? Я что-то не помню, чтобы у нея было
имѣнье...
— Помилуйте! Родовое, чудное имѣнье въ Ря-
занской губерніи.
— А! тамъ земли вздорожали съ тѣхъ поръ,
какъ прошла желѣзная дорога. Я прицѣнялся въ
прошломъ году: приступа нѣтъ.
— Въ такомъ случаѣ, имѣнье Елены Львовны—
Эльдорадо. Ея земля въ двухъ верстахъ отъ Оси-
новки. Знаете — большой буфетъ?
‘— Какъ же, ѣзжалъ-...
— Лекокъ тоже! — разсмѣялся Ревизановъ, про-
водивъ Петра Дмитріевича. — Хочетъ читать въ
сердцахъ, а изъ самого качай вѣсти, какъ воду изъ
колодца ... Итакъ — уѣхала! Гмъ... признаюсь,
это довольно неожиданно... Придетъ или не при-
120
Александръ Амфитеатровъ.
детъ? Что означаетъ этотъ отъѣздъ? Бѣгство или
лишь, такъ сказать, антисемейный маневръ?
Онъ взялъ съ этажерки красный томикъ Фрума.
„Рязанская дорога... Осиновка... такъ, такъ...-
Ха ха-ха! а встрѣчный-то поѣздъ въ Малиновыхъ зо-
ряхъ? Я и забылъ!"...
XVIII.
Ревизановъ ждалъ. Столъ былъ накрытъ на дво-
ихъ, сверкалъ серебромъ и хрусталемъ, благоухалъ
цвѣтами и дорогими фруктами. Слугу, который сер-
вировалъ столъ, Андрей Яковлевичъ давно отослалъ
съ наказомъ:
— Іоганъ, я жду даму. Предупредите швейцара;
не надо, чтобы ее видѣли; пусть проведетъ какъ-
нибудь поосторожнѣе. Завтра вы разбудите меня въ
одиннадцать. Если разбудите позже, прибью; если
разбудите раньше, убыо! Впрочемъ, вы знаете мои
привычки : не впервой ... васъ учить нечего.
Андрей Яковлевичъ не стыдился сознаться, на-
единѣ съ самимъ собою, что онъ волнуется.
— Что если этотъ отказъ не маневръ, не маска, —
думалъ онъ, стоя у каминныхъ часовъ и пристально
слѣдя за движеніемъ стрѣлокъ по циферблату, —
но бѣгство? самое настоящее бѣгство... заячье,
опрометью, куда глаза глядятъ — лишь бы спря-
таться, какъ страусъ прячетъ въ песокъ голову и
воображаетъ, будто спряталъ все тѣло? Да нѣтъ,
быть не можетъ... не посмѣетъ!... Но если?..
Берегись тогда, красавица! и посильнѣе тебя людей
скручивалъ я въ бараній рогъ!.. Странно, однако,
какъ крѣпко она меня зацѣпила... Подумаешь, —
жду перваго свиданія !.. Вонъ — даже руки дро.-
Отравленная совѣсть
12)
жатъ... Нервы — что струны въ разстроенномъ
фортепьяно:
Не разъ, чуя легкій шорохъ за дверью, онъ вы-
глядывалъ въ корридоръ и увѣрялся, что обманутъ
слухомъ... Наконецъ, вслѣдъ за короткимъ поры-
вистымъ стукомъ, дверь распахнулась, и на порогѣ
выросла стройная фигура Верховской. Ревизановъ
даже схватился рукою за сердце: такъ быстро — до
боли — и радостно заколотилось оно.
— А! наконецъ-то ...
Онъ помогъ Людмилѣ Александровнѣ снять
шубку.
— Богъ мой! черный вуаль, черное платье, —
по комъ вы въ траурѣ ?
Изъ-подъ густого вуаля Людмилы Александровны
отозвался голосъ, который — будто весь остался за
зубами, оттолкнутый и задохнувшійся встрѣчнымъ
воздухомъ, какъ подушкою.
— Виноватъ... не понялъ ... что?—внимательно,
хмурясь, переспросилъ Ревизановъ.
Голосъ повторилъ:
— Я сказала: по своей совѣсти.
Ревизановъ сдѣлалъ гримасу.
— Какь громко и... какъ печально! Неужели и
личико ваше сегодня такое же траурное? Откройте
его, дорогая, дайте полюбоваться.
Верховская откинула вуаль. Ревизановъ взглянулъ
ей въ лицо и отступилъ въ изумленіи.
— Ахъ, хороша! — тихо сказалъ онъ, — что вы
сегодня сдѣлали съ собою, Людмила? Вы богиней смо-
трите! Говорятъ, страсть дѣлаетъ женщинъ красивыми.
Ужъ не влюбились ли вы въ меня за эти дни?
— Ненависть — тоже страсть, — возразила она,
глядя въ лицо Ревизанову.
122
Александръ Амфитеатровъ.
— А вы ненавидите меня? — спокойно спро-
силъ онъ.
Она отвѣчала безъ гнѣва, просто, точно онъ ее
о погодѣ спросилъ:
— Да... я васъ ненавижу!
— Честное слово?
Верховская пожала плечами. Ревизановъ отвер-
нулся — не то гнѣвъ, не то тоска отразилась на
его красивомъ лицѣ. Нѣсколько секундъ длилось
молчаніе. Потомъ онъ быстро подошелъ къ столу и
выпилъ, одинъ за другимъ, два стакана шампан-
скаго.
— Ха-ха-ха! Это любопытно! — воскликнулъ
онъ съ дѣланнымъ смѣхомъ, — третьяго дня утромъ
я выгналъ изъ этой комнаты мою Леони, женщину,
страстно влюбленную въ меня, за то лишь, что на-
доѣла она мнѣ своею любовью до отвращенія. И вотъ
быстрое возмездіе: сегодня я самъ, такой же страстно
влюбленный, принимаю на томъ же мѣстѣ другую
женщину, и эта женщина меня ненавидитъ до от-
вращенія. Долгъ платежемъ красенъ. Странные кон-
трасты случаются въ жизни.
— И страшные!.. — отозвалась Верховская.
— Да, и страшные... Но, заргізіі, зачѣмъ же вы
такъ мрачны ? Ненавидьте меня, сколько хотите, по-
жалуй даже, въ заключеніе вечера, попробуемъ ра-
зыграть сцену изъ „Лукреціи Борджіа“. Разрѣшаю
вамъ подсыпать мнѣ яду въ шампанское и отправить
меня асі раігез: надо же умирать когда-нибудь, а
пріятнѣе умереть отъ вашей руки и въ такой жизне-
радостной обстановкѣ, чѣмъ „скончаться посреди
дѣтей, плаксивыхъ бабъ и лѣкарей “1 Но до тѣхъ
поръ уговоръ: ради Бога, не портите мнѣ минуты
долго жданнаго счастья унылымъ лицомъ, печаль-
Отравленная совѣсть.
123
ными взглядами. Сядемъ къ столу. Вы любите ман-
дарины? дюшессы? Выпейте стаканъ вина и не го-
рюйте: что горевать! Жизнь хорошая штука, я доб-
рый малый, — гораздо добрѣе, чѣмъ вы думаете —
и вы не будете въ убыткѣ, повинуясь мнѣ... За
ваше здоровье! Пейте и вы, — я хочу этого... я
прошу васъ...
Ревизановъ выпилъ еще стаканъ, потомъ всталъ
съ мѣста и зашагалъ по комнатѣ.- Онъ остановился.
Верховская чувствовала его дыханіе на своей шеѣ,
но не отстранялась... Онъ поцѣловалъ ее около
уха. Она не пошевелилась.
— Вы оскорбились? — спросилъ Ревизановъ,
помолчавъ.
— Я пришла сюда продаться... я ваша неволь-
ница ... вы властны распоряжаться мною...
Онъ нервно потрясъ спинку стула и отошелъ
прочь.
— Проклятье! — сказалъ онъ, — что вы мнѣ
напомнили? зачѣмъ?! Купить васъ? Отнестись къ
вамъ, какъ къ какой-нибудь Леони, какъ къ любой
изъ продажныхъ самокъ общества? А если я не спо-
собенъ на это ? если я васъ слишкомъ уважаю ? если
мнѣ больно владѣть вами и быть вамъ ненавист-
нымъ? если я люблю васъ?
Людмила Александровна молчала, опустивъ го-
лову.
— Если я люблю васъ? — вскрикомъ повто-
рилъ онъ.
Людмила Александровна скользнула бѣглымъ
взглядомъ по его возбужденному лицу.
— Я не могу вамъ запретить говорить о любви,—
сказала она, — не могу и запретить любить меня,
если вы не лжете. Но если вы меня, дѣйствительно
124
Александръ Амфитеатровъ.
любите, вы выбрали дурной и позорный путь искать
взаимности.
Ревизановъ повернулся къ ней, озадаченный, съ
любопытствомъ.
— Вотъ?... Какъ же я долженъ былъ посту-
пить?
Она возразила, угрюмая, съ нетерпѣливымъ пре-
зрѣніемъ гордой плѣнницы, беззащитно оскорбляе-
мой дикаремъ:
— Не мнѣ учить васъ, я не даю уроковъ любви.
— Однако? — хмуро настаивалъ Ревизановъ.
Тѣмъ же равнодушнымъ голосомъ, которымъ
она призналась ему въ своей ненависти, она ска-
зала и теперь спокойно, будто отвѣчая урокъ:
— Нельзя поработать, кого любишь.
Лицо Ревизанова дрогнуло оскорбленіемъ и на-
смѣшкою.
— Ага! вотъ что! — промычалъ онъ.
— Сперва дайте мнѣ свободу, а потомъ говорите
о любви. Вы держите меня въ застѣнкѣ, на дыбѣ — и
клянетесь: это отъ любви, отъ страстной любви...
Стыдно, Ревизановъ!
— Дать вамъ свободу?
Взоры ихъ встрѣтились. Ревизановъ не опустилъ
своихъ глазъ и упорно разсматривалъ Людмилу
Александровну, — словно впервые видѣлъ, — съ
восторгомъ, удивленіемъ. Смутная надежда на спа-
сеніе, зарожденная было въ душѣ Верховской его
послѣдними словами, растаяла подъ этимъ алчнымъ
взглядомъ...
— Дать вамъ свободу?
Она отвернулась. Ревизановъ заговорилъ мед-
ленно и четко.
— Нѣтъ, я не дамъ вамъ свободы!
Отравленная совѣсть.
125
— Ваша воля.
— Да, не дамъ ... ха-ха-ха !.. Отпустить васъ
домой, возвратить вамъ письма? Знаете ли: пожа-
луй, это было бы даже не глупо! Держу пари: вы
были бы способны—и въ самомъ дѣлѣ—почувство-
вать ко мнѣ — какъ вы пишете — нѣкоторое располо-
женіе, вздумай я разыграть съ вами комедію столь
рыцарскаго свойства. Но, во-первыхъ, я не люблю
повтореній, а читалъ уже про подобное великодушіе
въ какомъ-то романѣ. А во-вторыхъ, я вообще не
охотникъ до комедій. Если я негодяй, какъ вы меня
зовете и почитаете, то, по крайней мѣрѣ, не лице-
мѣрный негодяй и не ловлю ни любви, ни дружбы
на приманку поддѣльнаго благородства. Вотъ — я,
каковъ есть. Такимъ и возьмите меня со всѣмъ
моимъ негодяйствомъ, такимъ и любите, съ такимъ
и дружите, если можете. А любви къ вымышленному
Ревизанову, Ревизаноьу благородному, мнѣ и не
надо! Что въ ней? Полюби насъ черненькими —
бѣленькими-то насъ всякій полюбитъ.
Онъ выпилъ.
— А мы могли бы сойтись! Мало того: намъ
слѣдовало бы сойтись... Дайте мнѣ вашу руку!..
Бѣлая, мягкая ручка, а вѣдь и крупная, и сильная...
Ахъ, моя красавица! мое божество!.. И неужели
мы съ вами, разъ столкнувшись, разойдемся и не
оцѣнимъ другъ друга?
— Разошлись уже однажды... давно... и, ка-
жется, взаимная оцѣнка была сдѣлана справедливо,
по заслугамъ.
— Тогда! Да кто были мы тогда?! Вы—сан-
тиментальная дѣвочка, я — человѣкъ безъ положенія,
дрянь, трусъ, какъ всякій, кто виситъ между небомъ
и землею! ха-ха-ха! Помните, какъ это у Гете:
126
Александръ Амфитеатровъ.
— Съ богами
Мѣряться смертный
Да не дерзнетъ.
Если подымется онъ и коснется
Теменемъ звѣздъ,
Негдѣ тогда опереться
Шаткимъ подошвамъ,
И имъ играютъ
Тучи и вѣтеръ!
Видите: вы сдѣлали меня поэтомъ; я припоми-
наю заученные въ гимназіи стихи и декламирую...
правда, недурно декламирую?.. Теперь вы —чуть
не царица своего общества; я же... полагаю, вы
слыхали про мое положеніе, про мою дѣятель-
ность?
— Мало хорошаго!
— Да, меня сильно бранятъ. Но не въ бра-
ни и похвалахъ дѣло: дураки хвалятъ, трусы и
лицемѣры ругаютъ, — а въ томъ, что оба
мы авторитеты для своего общества, для своего
круга...
— Говорите за себя, Ревизановъ, что за парал-
лели!
— Извольте. Но мнѣ-то ужъ позвольте немного
пооткровенничать: я не боюсь заявить свою автори-
тетность въ глазахъ, по меньшей мѣрѣ, десятковъ
тысячъ людей, потому что знаю, а еще больше
чувствую ее за собою. Я теперь въ такомъ поло-
женіи, что скажу глупость — ее найдутъ необыкно-
венно умною и оригинальною мыслью; сдѣлаю мер-
зость — меня оправдаютъ необычайно широкимъ
размахомъ геніальной натуры, непостижимымъ для
обыкновенныхъ смертныхъ. Шире дорогу, тузъ
идетъ! Настежь ворота передъ финансовымъ ге-
ніемъ ! Да I Деньги и твердая воля дѣлаютъ чело-
Отравленная совѣсть.
127
вѣка геніемъ. Я имѣю деньги и неуклонно твердь
въ своихъ цѣляхъ. Я — авторитетъ, потому что я
капиталистъ; я—капиталистъ, потому что за каж-
дымъ шагомъ моимъ неизмѣнно идетъ удача;
удача — моя постоянная спутница, потому что я
всегда знаю, чего хочу, въ деталяхъ и всегда хочу
одного и того же въ общемъ. Власть — мой
идеалъ, и много ея у меня, и будетъ еще больше!
Я не зналъ ни иныхъ страстей, ни иныхъ увлеченій.
Женщины любили меня, — я сдѣлалъ изъ нихъ
орудіе своихъ цѣлей, и много разъ ихъ нѣжныя
руки подымали меня отъ ступени къ ступени, а то
и черезъ ступень, вверхъ по качающимся лѣстни-
цамъ общественныхъ положеній. У меня бывали
друзья, пріятели; но, если другъ мѣшалъ мнѣ или
загораживалъ мнѣ дорогу, я хваталъ его за горло,
какъ врага. Я даже денегъ не лю^лю: онѣ для
меня только средство, я никогда не жалѣлъ ихъ
терять. Такъ я иду и буду идти все выше и выше,
пока смерть не остановитъ меня, не сшибетъ съ
земли, клкъ бойца съ арены. Но, Людмила! въ по-
слѣднее время со мной творится что-то недоброе.
Чувство неудовлетворенія прокралось въ мою душу
и отравило ее. Я полонъ имъ, я весь — недоволь-
ство; скучно мнѣ одному и властвовать, и стре-
миться къ власти. Я полюбилъ васъ, и любовь по-
бѣдила упорство моей воли, она стала выше моихъ
стремленій. Вы мнѣ дороже, желаннѣе. Я люблю
васъ! я хочу теперь не властвовать, а принадлежать,
моя душа ищетъ вашей души...
— Довольно, Ревизановъ.
Онъ не слушалъ.
— О, нѣтъ! оставьте меня пьянѣть отъ вина и
любви и высказываться; я еще никогда никому не
128
Александръ Амфитеатровъ.
высказывался... А! если бы вы захотѣли идти рука
въ руку со мною! А! какъ бы могучи вы были!
Смотрите,—вотъ бумажникъ: тысячи людей зажаты
въ немъ. Выкладываю я изъ него — радость, смѣхъ,
ликованіе тысячамъ; кладу въ него — у десятковъ
тысячъ слезы льются. Разожму ладонь — дыши,
толпа! согну кулакъ — задыхайся, кровью исходи!..
Хотите, — я подниму рубль на берлинской биржѣ?
Хотите, — уроню его? Я все могу, а передавая вь
ваши руки самого себя, дѣлаю васъ госпожей и
надъ своей властью. Левъ будетъ у вашихъ ногъ!
Не думайте, Людмила, чтобы я рисовался или обма-
нывался въ своемъ могуществѣ. Я не дутый исту-
канъ и стою не на глиняныхъ ногахъ; мой пьеде-
сталъ — мѣшки съ золотомъ. Вы скажете: много
людей богаче меня.> Да, но милліонъ въ рукахъ
человѣка, какъ я, безъ иного закона, кромѣ своей
воли, дѣятельнѣе и побѣдоноснѣе милліарда въ рас-
поряженіи узаконенной добродѣтели. Да у добро-
дѣтели и вовсе нѣтъ денегъ. Люди богаче меня,—
Ротшильды, Вандербильты, Гульды, Макеи — моего
поля ягоды, только—тѣхъ же шей, да пожиже влей.
Какъ, извините, мужики говорятъ: кишка тонка и
рыломъ не вышли. Въ рукахъ ихъ больше денегъ,
больше средствъ быть властными, чѣмъ у меня, но
они хотятъ быть не властными, а богатыми. Для
нихъ деньги не средство, но цѣль, и потому имъ
нужна охрана закона; а кому необходима дружба
съ человѣческими постановленіями, тотъ уже обя-
занъ общепринятой нравственностью, тотъ уже свя-
занъ страхомъ общества. Кто нуждается въ томъ,
чтобы его сторожили, тотъ уже самъ слуга сторожа,
который ему служитъ. А я свободенъ. Они—но-
минальные властелины — въ сущности рабы своихъ
Ограбленная совѣсть.
129
капиталовъ; я —неограниченный повелитель своего;
потому что въ то время, какъ всѣ дѣйствуютъ,
чтобы имѣть деньги, я имѣю деньги, чтобы дѣй-
ствовать. Капиталы Вандербильтовъ—благоустроен-
ные лены, тѣсно связанные взаимнымъ благополу-
чіемъ и охраненіемъ со своими баронами; мой—без-
пощадная и не ждущая пощады кочевая орда, ди-
кая шайка кондотьеровъ, пущенная искуснымъ во-
ждемъ въ ходъ на „панъ или пропалъ*. Чего
Сфорца искалъ желѣзомъ, Ревизановъ ищетъ золо-
томъ. Ста милліоновъ рублей достаточно умному
человѣку, чтобы стать счастьемъ или горемъ своей
страны; обладатель милліарда отражаетъ свое вліяніе
на всѣхъ частяхъ свѣта. Я уже считаюсь однимъ
изъ крупныхъ капиталистовъ, но я много богаче,
чѣмъ обо мнѣ думаютъ. Черезъ три года у меня
будетъ сто милліоновъ, черезъ пять — триста, че-
резъ десять — милліардъ! А тогда...
XIX.'
Верховская, противъ воли, была заинтересована
безумнымъ краснорѣчіемъ Ревизанова, и онъ замѣ-
тила это.
— Ну — вѣдь вамъ хочется спросить: что тогда?
Отчего же вы не спрашиваете?
— Я вижу и безъ вашего отвѣта, что вы меч-
таете о какой-то необъятной тираніи ... серьезно или
шутя — Богь васъ знаетъ.
— Серьезно, Людмила, совершенно серьезно! —
въ восторгѣ завопилъ онъ. — Вы отлично сказали :
„необъятная тиранія*. Современная власть меня не
удовлетворяетъ: она слаба и мягка. Я не хотѣлъ
бы родиться договорнымъ государемъ; мой идеалъ —
А. В. Амфитеатровъ. III.	9
130
Александръ Амфитеатровъ.
царь не подданныхъ, но рабовъ, царь бича и крови,
царь гнѣва, царь-богъ, Навуходоносоръ, Камбизь,
Ксерксъ! Намъ выставляютъ, какъ что-то необы-
чайно смѣшное, что Ксерксъ велѣлъ высѣчь Гел-
леспонтъ... а я такъ думаю, что никогда его без-
численныя рати не вѣрили въ величіе своего деспота
сильнѣе, чѣмъ въ тотъ моментъ, когда онъ выдралъ
морское божество, какъ провинившагося школьника!
Вотъ это власть! Родись я въ древніе, даже въ
средніе вѣка, я не успокоился бы, пока не добылъ
бы ея для себя. Я опоздалъ, ужасно -опоздалъ ро-
диться... Слушайте! Я не мечтатель, но есть фан-
тастическіе образы, опьяняющіе мое воображеніе.
Вы, конечно, слыхали про Стэнли? Это высокота-
лантливый, героическій человѣкъ, съ желѣзною без-
поворотною волею, съ холоднымъ прямолинейнымъ
умомъ, съ неистощимымъ запасомъ сознательной
энергіи, человѣкъ плана, путешествующій Бисмаркъ
въ приспособленія къ африканскимъ пустынямъ: же-
стокій, безсовѣстный, ничего не боящійся, выше
всего на свѣтѣ ставящій себя самого и свои цѣли.
Я глубоко уважаю Стэнли, какъ голову и харак-
теръ, хотя и презираю его дѣятельность. Теперь
онъ — не болѣе, какъ старшій брать разныхъ Бек-
керовъ, Фогелей, Юнкеровъ и имъ подобныхъ уче-
ныхъ бродягъ, именующихъ себя піонерами цивили-
заціи... очень тамъ нужна ихъ цивилизація!., а
вѣдь онъ могъ бы поставить на реальную почву
„Воздушные замки“ Альнаскара. Представьте этого
Стэнли не агентомъ „ПеАѵ-Логк НегакГа* или Лео-
польда бельгійскаго на посылкахъ за какими-нибудь
Ливингстонами и Эминъ-беями, но самостоятельнымъ
агитаторомъ — властолюбцемъ, богатымъ, какъ я, и,
подобно мнѣ же, презирающимъ свое богатство внѣ
Отравленная совѣсть.
131
той власти, какую оно ему даетъ. Представьте его
ренегатомъ, магометаниномъ... Стэнли-махди! Вы
только вникните, что это за колоссальный образъ!
Шайка ничтожныхъ феллаховъ, безъ денегъ и ору-
жія, оказалась въ состояніи, силою своего энту-
зіазма, потрясти авторитетъ могущественнѣйшей евро-
пейской державы, отъ востока до запада африкан-
скаго материка. А Стэнли-махди! — богатый, во-
оруженный митральезами и динамитомъ, съ милліо-
нами фанатиковъ подъ знаменемъ священной войны,
съ милліонами солдатъ, лучшихъ солдатъ въ свѣтѣ,
потому что имъ все равно, жить или умереть. Фа-
талисты, живущіе экстазами, они сами обрекли себя,
какъ пушечное мясо, на смерть во славу пророка и
погибаютъ безъ ропота, покоряясь смерти, какъ же-
ланной и должной, а если битва щадитъ ихъ, при-
нимаютъ это лишь какъ отсрочку, временное поми-
лованіе до слѣдующаго случая. Въ милліонной рати
махди нѣтъ даже тѣни недовольства; она творитъ
святое дѣло истребленія невѣрныхъ, сытая, обутая,
одѣтая; махди экзальтируетъ ее своими вѣщими
снами, указаніями съ неба, творитъ чудеса именемъ
Магомета и силою современнаго естествознанія. Это —
воздушные замки, это — жюль-верновская сказка,
но это власть. Вотъ вамъ еще другой соблазни-
тельно-властный образъ: царя анархіи, вождя все-
мірной смуты. О, не думайте, что я сочувствую ея
идеямъ! Онѣ — озленный, озвѣренный, но все-таки
дѣтскій, бредъ, не больше. Но — какое орудіе! ка-
кое орудіе! Она — нищая эта смута — и должна
быть нишею. Сейчасъ это стадо — злое и нелѣпое,
но безсильное, — кромѣ какъ на мелкія пакости, въ
родѣ убійства женщины изъ-за угла и трусливаго
швырянія бомбъ по кафе и церквамъ въ беззащит-
9*
132
Александръ Амфитеатровъ.
ную, ничѣмъ неповинную толпу. Почему? Потому
что пастухи стада — тоже злые и нелѣпые нищіе, тво-
рящіе свои дикія преступленія по инстинкту нищей
злобы, по философіи голода и голодной ненависти
къ сытымъ. Ихъ преступленія — стихійныя: безъ
средствъ и безъ фантазіи. А вообразите себѣ пасту-
хомъ стада полузвѣрей, полудемоновъ человѣка —
съ фантазіей хоть Нерона, что ли; то есть — виртуоза
истребленія, и со средствами, позволяющими ему эту
виртуозность носить не только въ своей головѣ, но
и проявлять на дѣлѣ... Фраза о ста милліонахъ
головъ станетъ дѣломъ, старецъ Горы съ его ассаси-
нами воскреснетъ въ апоѳеозѣ и воцарится надъ но-
вою великою державою убійцъ, тѣмъ болѣе ужасною,
что она будетъ державою въ державахъ. Да. Дер-
жавою въ державахъ, государствомъ въ государ-
ствахъ — вотъ какъ теперь антисемиты воображаютъ
и обвиняютъ „жидовъ". Только — сдуру. Куда же
имъ. Еврей — семейная сила. Позади у него традиція
на три тысячи лѣтъ — родъ отцовъ его до Авраама,
Исаака и Іакова, впереди идеалъ — продолженіе рода,
неистощимое сѣмя Израиля. На такихъ прочныхъ при-
вязкахъ въ анархію не ускачешь: гдѣ еврей торговецъ,
. тамъ онъ либеральный буржуа, гдѣ еврей рабочій, тамъ
онъ соціалистъ. А я соціалистовъ ненавижу. Со-
ціализмъ — это мнѣ ножъ острый, камень подъ ноги.
Онъ строить собирается, а надо ломать. Съ милліар-
домъ, превращеннымъ въ динамитъ, можно сломать
все, что наслоилось на землѣ вѣками исторіи человѣче-
ской. Цивилизація дрогнетъ, два свѣта потрясутся въ
основахъ, государства перевернутся вверхъ дномъ и
застынутъ въ хаосѣ: внизу будетъ перепуганное, тре-
пещущее человѣчество, вверху — торжествующая
шайка бандитовъ, выше всего — ихъ атаманъ!
Отравленная совѣсть.
133
— Боже мой, что говорите вы?!.. Какимъ
ядомъ надо отравить свою душу, чтобъ выносить
въ ней бредъ такихъ чудовищныхъ идеаловъ —
еще къ счастью, неисполнимый бредъ!
— Неисполнимый? Вы такъ думаете? Напрасно!
И старецъ Горы, и махди — не миѳы! Не миѳы —
Кази-Мулла, Іоаннъ Лейденскій, Мазаньэлло, два На-
полеона. Вы скажете: то были геніи. А почему
бы мнѣ не считать себя геніемъ? Вы скажете: то
были энтузіасты. И я энтузіастъ. Только безумная
дерзость и увѣнчивалась историческимъ успѣхомъ.
Геній безуменъ... Царь Сіона — трактирщикъ.
Мазаньэлло — рыбакъ, Наполеонъ — артиллерійскій
поручикъ, Лже-Дмитрій — монастырскій служка.
Эти ли люди не сдѣлали безумныхъ скачковъ изъ
одного положенія къ другому?!.. Ну, хорошо,
пусть будетъ по-вашему! Все это было, да прошло; —
говорю же вамъ — я опоздалъ родиться; -— и, пока мы
стоимъ на реальной почвѣ, мои идеалы, конечно,
неисполнимы. Но, и въ этомъ сознаніи, меня уже
удовлетворяетъ гордая мысль, что лишь подобная
перемѣна декораціи можетъ поставить меня еще вы-
ше положенія, въ какомъ я уже стою теперь —
обыкновенно гордый и повелѣвающій, а нынче ко-
лѣнопреклоненный и молящій: Людмила, жизнь моя,
счастье мое! раздѣли мою власть, прими мою лю-
бовь!
— Не надо мнѣ ни вашей грязной любви, ни
вашей безумной власти.
Онъ отвернулся съ тоскою и возразилъ глухо,
раздумчиво:
— Да, не надо... Я не понимаю, какъ можетъ
быть этого не надо, но знаю, — слишкомъ я чув-
ствую это, — что тебѣ, дѣйствительно, не надо.
134
Александръ Амфитеатровъ.
И отгого-то такъ страдаю въ эти минуты мнимаго
торжества надъ вами... Ваша добродѣтель, ваша репу-
тація въ моихъ рухахъ; захочу я — и богиня ста-
нетъ простою самкой. Но я не хочу. Мой Богъ!.,
какъ унизить васъ? унизить ту, кого я поставилъ
въ своихъ мечтахъ выше себя, выше своихъ задачъ
и надеждъ?.. Не хочу, не хочу!
— Тогда отпустите меня, будьте честны хоть
разъ въ жизни, — сурово сказала Верховская, под-
нимаясь съ мѣста.
— Оскорбляетъ, опять оскорбляетъ! — крик-
нулъ Ревизановъ и уронилъ голову на грудь; онъ
былъ замѣтно и сильно пьянъ. — Всегда, всегда
только оскорбляетъ!
— Послушай! — началъ онъ послѣ минутнаго
размышленія, — послушай... не сердись, что я го-
ворю тебѣ „ты“... Я очень люблю тебя, и мнѣ
больно, что мы враги. Я не хотѣлъ бы сдѣлать
тебѣ зло... Я очень несчастенъ, что не умѣю взять
любовь твою... Да, очень... Пожалѣй же и ты
меня. Если ты уже не въ силахъ полюбить меня,
то, по крайней мѣрѣ, не мучь меня безпощадной
правдою, не показывай мнѣ своего отвращенія! Это
мальчишество, это глупо, это пошло, но — пусть
будетъ такъ! — солги мнѣ, обмани меня сегодня,
что ты можешь полюбить меня... И Богъ съ то-
бой! иди, куда хочешь; я отдамъ тебѣ твои письма.
— Нѣтъ, Андрей Яковлевичъ; я не стану лгать.
— Людмила! пользуйся, пользуйся случаемъ! Я
пьянъ; сегодня вино что-то слишкомъ быстро оше-
ломило меня; я размякъ... Солги, обмани меня ско-
рѣе! Завтра я буду снова трезвъ, холоденъ и же-
стокъ. Мысль возьметъ верхъ надъ страстью. Я
уже не захочу обманываться; я буду я, и самое
Отравленная совѣсть.
135
воспоминаніе о нынѣшнемъ униженіи моемъ пока-
жется мнѣ смѣшною сплетнею о какомъ-то чужомъ
чудакѣ. Теперь я жажду сдѣлать тебя своею госпо-
жею, завтра разсудокъ велитъ мнѣ унизить тебя,
какъ рабыню. Людмила, пользуйся случаемъ! >>
Покраснѣвшее лицо Ревизанова было и страстно,
и грозно вмѣстѣ. Подъ градомъ его унизитель-
ныхъ просьбъ Людмила Александровна дрожала,
какъ въ лихорадкѣ. Она ненавидѣла его въ каж-
домъ звукѣ его голоса, въ каждомъ жестѣ! Онъ
былъ такъ противенъ ей, что ложь не могла сойти
съ ея языка. Даже самая мысль, выгодная мысль
солгать, на которую онъ самъ усердно наталкивалъ
ее, не нашла отзыва въ ея умѣ; злобное отвраще-
ніе къ этому человѣку слишкомъ переполнило ея
душу, чтобы умъ повиновался инымъ побужденіямъ,
кромѣ ненависти. Въ это мгновеніе даже грядущій
позоръ представлялся ей и легче, и достойнѣ^ чѣмъ
предлагаемая ей ложь въ два слова, ни къ чему не
обязывающая, какъ завѣдомый обманъ.
— Я ненавижу васъ! — почти крикнула она въ
отвѣтъ, — слышите вы это? Владѣйте моимъ тѣ-
ломъ и будьте прокляты!.. подлецъ! вы можете
унизить меня, растоптать, обезславить, но не заста-
вите меня покривить моимъ чувствомъ. Это одно
у меня осталось, остальное все ваше! Владѣйте,
пользуйтесь! но этого-то не отнимете; останется
мое! Владѣйте моимъ тѣломъ; тѣмъ ненавистнѣе
вы будете мнѣ. Кончимъ этотъ фарсъ! Вы тре-
бовали, чтобы я пришла. Я здѣсь. Гдѣ мои письма!
Голосъ ея захрипѣлъ и оборвался. Ревизановъ
выливалъ остатки шампанскаго изъ бутылки въ ста-
канъ и невнятно бормоталъ:
— Да, ты... вы правы. Кончимъ! Время кон-
Александръ Амфитеатровъ.
136
чить... Ха-ха. Ну, не хотите, такъ и не надо.,,
тѣмъ лучше... или тѣмъ хуже — не разберешь.
Къ чорту любовь! къ чорту! къ чорту!
Онъ допилъ вино и бросилъ стаканъ въ каминъ.
Потомъ взглянулъ на Людмилу воспаленными, злыми
глазами... Лицо его дергали судороги, губы дро-
жали ... Ей показалось, что вотъ-вотъ онъ бросится
и убьетъ ее, и она была рада этому...
— Я совершенно пьянъ, — заключилъ онъ съ
внезапнымъ спокойствіемъ.—Тѣмъ лучше... Идемъ!
X.
Зимнее утро проглядывало узкими полосками
блѣднаго свѣта сквозь тяжелыя занавѣси оконъ. Люд-
мила Александровна сидѣла на кровати, угрюмая,
какъ привидѣніе, неподвижная, какъ статуя. Она
смотрѣла широко раскрытыми глазами на все ярче и
ярче бѣлѣвшіе просвѣты утра, не отрываясь отъ
нихъ, точно околдованная ихъ наростающимъ сія-
ніемъ.
„И вотъ я выйду на этотъ свѣтъ, и онъ уви-
дитъ меня, и я увижу его“... — безсмысленно ду-
мала она, чувствуя, что въ груди ея залегъ, точно
кусокъ льда, какой-то удушающій холодъ... Реви-
зановъ коснулся ея плеча. Она вздрогнула и пере-
вела на него тотъ же тяжелый, не мигающій
взглядъ — безъ гнѣва, безъ отвращенія, полный
страшной усталости, молящій лишь о физической по-
щадѣ.
— Я хочу уйти ... отпустите меня ... — про-
шептала она.
Мимолетное выраженіе участія, налетѣвшее было
на лицо Ревизанова, сразу померкло.
Отравленная совѣсть.
137
— Идите, я васъ не задерживаю, — сказалъ онъ
съ гнѣвомъ въ голосѣ.
Людмила Александровна встала и, тяжело волоча
ноги, направилась къ своему платью...
— Письма мои? — сказала она, въ полъ-оборота
протягивая руку къ Ревизанову.
Андрей Яковлевичъ прошелъ къ письменному
столу и вынулъ изъ ящика тонкую пачку листковъ,
перевязанныхъ пестрою лентою.
— Вотъ они... — протяжно молвилъ онъ, оки-
дывая стоявшую передъ нимъ женщину задумчи-
вымъ, страннымъ взглядомъ.
— Дайте же !..
Она все протягивала руку. Ревизановъ улыбнулся.
Вчерашнее нервное настроеніе сошло съ него вмѣстѣ
съ хмѣлемъ; онъ сдѣлался спокоенъ, какъ всегда.
— А... если я не отдамъ вамъ писемъ? — услы-
хала Людмила Александровна ровный металлическій
голосъ и по глазамъ Ревизанова увидала, что слова
его не шутка.
— Какъ не отдадите? — пробормотала она.
— Такъ, просто — возьму да не отдамъ! — и
онъ спряталъ руку съ письмами за спину.
Мысли Верховской помутились; предъ глазами
запрыгали огоньки...
— Что это? что это? — безсильно лепетала она,
схватясь за ручку кресла ...
А Ревизановъ продолжалъ:
— Если я отдамъ вамъ письма, придете ли вы
ко мнѣ въ другой разъ по доброй волѣ?.. Нѣтъ?
Вотъ видите: какой же мнѣ разсчетъ выпускать ихъ
изъ своихъ рукъ? Не безпокойтесь: я сдержу обѣ-
щаніе и не оглашу ихъ; они у меня — какъ въ мо-
гилѣ; но останутся у меня.
138
Александръ Амфитеатровъ
— Охъ, былъ ли обманъ подлѣе этого? —
горькимъ стономъ вырвалось у Людмилы Алексан-
дровны.
„Господи! что же это? — полетѣли въ ея
головѣ мысли. — Убить въ себѣ навѣки уваженіе
къ себѣ самой, обречь себя, какъ жертву, на тай-
ный позоръ, на ласки ненавистнаго человѣка, лишь
бы вырваться у него на волю, продаться за обѣ-
щанную свободу, и все-таки остаться рабою?!"
Полились упреки, горькія слова, проклятія ... Ре-
визановъ былъ неумолимъ и все твердилъ:
— Нѣтъ, нѣтъ!
Потомъ прибавилъ:
— Вы напрасно говорите, будто я обманулъ
васъ. Я предупреждалъ васъ. Вчера я былъ въ ва-
шихъ рукахъ, — вы не воспользовались случаемъ.
Сегодня снова вы въ моихъ, и я своего не упущу.
Самому дороже, Людмила Александровна, самому
дороже... Я, дорогая моя, купецъ, и дѣло мое ку-
печеское.
Онъ шутилъ, а она упала на колѣни и молила
его, цѣловала его руки. Онъ, присѣвъ на край
письменнаго стола, смотрѣль на валяющуюся у ногъ
его женщину, и во взорѣ его Верховская не читала
ничего, кромѣ наслажденія торжествующимъ произ-
воломъ да любопытства, чѣмъ она кончитъ. Она
еще молила, но бѣшенство уже кипѣло въ ея гру-
ди... И вотъ изъ усть его раздалось оскорбленіе,
лишившее ее послѣдней капли самообладанія:
— Вы слишкомъ красивая женщина, чтобы ли-
шиться васъ послѣ одного свиданія...
Ревизановъ не кончилъ: Людмила Алексан-
дровна прыгнула къ нему, какъ кошка, и ухва-
тила его за горло. Красный тумань вступилъ ей въ
Отравленная совѣсть.
139
глаза. Но Ревизановъ былъ силенъ; черезъ мгно-
веніе она уже лежала на коврѣ, отброшенная да-
леко отъ врага своего, а въ ушахъ ея звенѣлъ его
тихій, язвительный смѣхъ. Она встала, шатаясь.
Возлѣ нея стоялъ туалетный столикъ, заваленный
бездѣлушками. Она схватила съ него что-то бле-
стящее и, однимъ скачкомъ перепрыгнувъ раздѣляв-
шее ихъ пространство, два раза ударила Ревизанова.
Онъ упалъ безъ слова, безъ крика, а она съ
проклятіемъ плюнула ему въ лицо, и ей стало легко;
камень свалился съ ея сердца, какъ будто она испол-
нила свой долгъ, какъ будто то, что свершилось,
такъ и должно было свершиться, какъ будто зло ея
жизни превратилось въ добро съ тѣхъ поръ, какъ
онъ, орудіе зла, легъ трупомъ къ ея ногамъ.
Но вслѣдъ затѣмъ силы оставили ее. Счастье
мести исчезло. Сознаніе прояснилось, но лишь на-
столько, чтобы подыскать названіе происшедшему,
грознымъ словомъ „убійство" освѣтить совершенное
дѣло и, наполнивъ душу ужасомъ, снова оставить
ее, какъ въ потемкахъ, испуганную, потрясенную.
То не былъ страхъ самосохраненія: ни возможность
заслуженнаго наказанія, ни даже представленіе ѳ на-
казаніи еще не успѣли прійти Людмилѣ Алексан-
дровнѣ на память, а она уже была внѣ себя отъ
мысли, что ею совершена смерть, что она
осмѣлилась и смогла вырвать своей рукой изъ жизни
разумное,, мощное, полное гордыхъ надеждъ суще-
ство, что у ногъ ея — трупъ.
Обманываясь тщетною надеждою, она нѣсколько
разъ наклонялась къ Ревизанову; но онъ былъ
мертвъ. Онъ лежалъ навзничь, упавъ головою подъ
столъ; рука его замерла въ судорожномъ движеніи
къ сердцу, куда она нанесла свой первый ударъ.
140
Александръ Амфитеатровъ
Лицо убитаго не успѣло окоченѣть въ маску спо-
койствія, свойственную большинству внезапно умер-
шихъ. Смерть положила на него выраженіе стран-
наго недоумѣнія. Казалось, Ревизановъ не узналъ
смерти, когда она, неожиданная, мгновенная, схва-
тила его. „Что это?., неужели?..*4 вспыхнулъ во-
просъ въ его умѣ, и на вопросѣ онъ пересталъ мыс-
лить, не ѵ успѣвъ ни отвѣтить себѣ ужасомъ, ни от-
разить свой ужасъ на лицѣ.
Гдѣ-то далеко пробили часы ... Раздался элек-
трическій звонокъ... Гостиница пробуждалась и
словно предостерегала убійцу первыми звуками своего
бодрствованія о скоромъ открытіи преступленія, о при-
ближающемся отмщеніи за пролитую кровь. Мысль
бѣжать тупо прошла въ умѣ Людмилы Александровны
и сперва не нашла въ немъ отзыва: самосудъ надъ
собою, свершавшійся въ ея душѣ, еще заглушалъ
въ ней представленіе людей и боязнь ихъ суда; ей
казалось, что хуже, чѣмъ случилось, не можетъ уже
ничего случиться надъ нею, и не отъ чего больше
спасаться, некуда уже уйти.
Но звонки повторялись, и, съ каждымъ изъ нихъ,
голосъ самосохраненія говорилъ все громче и гром-
че, — и вотъ ея отвращеніе къ трупу перешло въ
стремленіе уйти прочь отъ него, въ боязнь быть
схваченной на мѣстѣ преступленія.
Глядя на полуодѣтаго мертвеца, она вспомнила о
безпорядкѣ въ своей одеждѣ и приблизилась къ кро-
вати, чтобы взять свое платье, валявшееся на полу,
вперемежку съ платьемъ Ревизанова. Что-то звяк-
нуло подъ ея каблукомъ. То былъ потайной сти-
летъ Леони съ серебряною головкой левретки вмѣсто
ручки... Сталь облипла кроьью. Людмила Але-
ксандровна съ отвращеніемъ оттолкнула ее ногою
Отравленная совѣсть.
141
— Стоитъ мнѣ уйти незамѣченною, и не оста-
нется ни одной прямой улики на меня, — бродила
въ умѣ ея напряженная мысль. — Письма въ моихъ
рукахъ, онъ уже ничего не разскажетъ, остается
только самой быть осторожною и не оставить по
себѣ никакихъ слѣдовъ.
Въ какихъ-нибудь пять минутъ она одѣлась и,
окутавъ лицо вуалемъ, какъ пришла чернымъ при-
зракомъ, такъ и вышла. Он§ заперла за собою дверь
и положила ключъ въ карманъ. Въ коридорахъ
она не встрѣтила никого до самаго подъѣзда. Швей-
царъ на подъѣздѣ, молча, окинулъ ее безразличнымъ
взглядомъ: онъ помнилъ, что это — „ревизанов-
ская дама“, а какая — ему было все равно: мало
ли ихъ бывало у Андрея Яковлевича! Людмила су-
нула швейцару рублевую бумажку. Онъ поблаго-
дарилъ и съ поклономъ отворилъ дверь.
XXI.
Елена Львовна Алимова нисколько не удивилась
внезапному пріѣзду Верховской: племянница гостила
у нея раза по два, по три въ годъ, оставаясь обык-
новенно по недѣлѣ и больше.
— Отлично сдѣлала, что пріѣхала! — хвалила
она Людмилу Александровну, — по крайней мѣрѣ,
отдохнешь на деревенскомъ привольѣ. У тебя глаза
что-то нехороши и, вообще, усталый видъ. Должно
быть, сезонъ-то выдался изъ веселыхъ? запрыгалась?
завертѣлась?
— Слишкомъ, тетя!
— Значитъ, надоѣли люди, захотѣлось посидѣть
одной въ уголкѣ, монастыркою, и помолчать? Что
же? Богъ съ тобою! Я не буду мѣшать тебѣ: по
142
Александръ Амфитеатровъ.
себѣ знаю, какъ это нужно и хороню иной разъ.
Жизнь-то стала безтолковая, мысли быстрыя, непо-
слѣдовательныя, спутанныя, — вотъ и надо время
отъ времени сказать своимъ мозгамъ: тпру! — упо-
рядочить весь этотъ головной шумъ, разобраться
въ немъ, ограничить его въ систему. А ужъ лучше,
чѣмъ у меня, заниматься такимъ дѣломъ нигдѣ
нельзя. Тихо. Ты посмотри въ окно: какіе ковры!..
„Снѣга бѣлые, пушистые, вы покрыли поле все"!..
Скучно станетъ — возьми бинокль: вонъ тамъ на
опушкѣ по утрамъ зайцы скачутъ; лисица, случается,
сверкнетъ красная, а то и сѣраго волка Богъ по-
шлетъ для развлеченія. Они у насъ тутъ, какъ со-
баки, бѣгаютъ, — просто бѣда. Еще вчера —
среди бѣлаго дня — увели свинью у мужика. Пре-
забавно! особенно, пока не привыкла, по новости
впечатлѣнія, — никакого балета не захочешь!.. Ну,
вотъ тебѣ комната, вода, весь туалетный приборъ...
мойся, переодѣвайся и приходи обѣдать: столъ на-
крытъ. Вѣдь у насъ рано ѣдятъ: въ полдень, по-
деревенскому. Удобно, и полезно. Всѣмъ бы со-
вѣтовала. Ахъ, — вообще, отдать бы тебя на мѣ-
сяцъ-другой опять въ мои руки, — какъ бы я тебя
выправила! Ты посмотри на меня, какой я здоровякъ.
А мнѣ, Милочка, скоро шестьдесятъ. И еще говорятъ,
что старыя дѣвки быстро дряхлѣютъ!., вотъ оно—•
что значитъ деревня то — мои снѣга да зайцы...
Она удалилась, напѣвая на ходу:
— Снѣга бѣлые, пушистые,
* Вы покрыли поле все...
— Одного лишь не покрыли вы
Горя чернаго мого... —
зазвенѣло въ отвѣтъ въ памяти Людмилы Але-
ксандровны продолженіе старинныхъ стиховъ, и она
Отравленная совѣсть.
143
пугливо отмахнулась отъ грустной ихъ мелодіи, точно
отъ опаснаго пророчества. Проходилъ день за днемъ.
Застывшая, тяжелая унылость Верховской сильно
тревожила Елену Львовну.
— Что съ тобой? Здорова ли ты?
— Благодарю васъ, тетя, не безпокойтесь, я со-
вершенно здорова...
— Бѣда, что ли, какая-нибудь въ домѣ? Зачѣмъ
скрываешь?
— Все благополучно.
— Ахъ, Боже мой! здорова, все благополучно,
а лицо — краше въ гробъ кладутъ. Нельзя такъ
хандрить. Состаришься прежде времени. Я вотъ
вчера у тебя на вискѣ сѣдой волосъ замѣтила. По-
смотри въ зеркало: на что похожа? желтая, во-
кругъ глазъ синева, райез сГоіе... Когда это съ то-
бою бывало?
— Годы, тетя.
— А ! не говори глупостей... какіе твои годы!
Просто распустилась и сама себя старишь.
— Не для кого молодиться-то ...
— Для самой себя надо. Распустившая себя,
женщина никуда не годится. Красота — это жен-
ское здоровье. А ты знаешь: „здоровая душа въ
здоровомъ тѣлѣ". Если женщина запустила безъ
ухода свою красоту, у нея скоро и душа будетъ
запущена...
— Мораль: если хочешь быть образцомъ добро-
дѣтели, не отходи по цѣлымъ днямъ отъ зеркала! —
улыбнулась Людмила Александровна.
— Ну, вотъ хоть засмѣялась, — и за то спа-
сибо. А то я сама, глядя на тебя, чуть было не за-
хандрила. Ты хоть на зайцевъ, въ самомъ дѣлѣ,
смотрѣла бы: авось развеселятъ...
144
Александръ Амфитеатровъ
— Охъ, тетя! „не милы мнѣ ваши зайцы“, — на-
сильственно отшучивалась Людмила Александровна.
Втайнѣ вопросы Елены Львовны заставляли ее
трепетать.
Она размышляла:
— Если я даже оть тети, въ ея уединеніи, свобод-
ная оть всякихъ подозрѣній, не въ состояніи скрыть
своего волненія, что же будетъ со мною въ Москвѣ?
среди общества, возбужденнаго убійствомъ одного
изъ самыхъ видныхъ своихъ членовъ, страстно тол-
кующаго о подробностяхъ преступленія, жадно ожи-
дающаго поимки убійцы? Тетя, слѣпо преданная
мнѣ и менѣе всѣхъ способная предположить на
моей совѣсти черное дѣло, и та замѣчаетъ, что я
не такая, какъ прежде! Моя вина написана у меня
на лицѣ, и каждый прочтетъ ее. Долженъ прочесть,
не можетъ не прочесть!
Такъ, мало-по-малу, она дошла до боязни, что
бѣгство ея было напрасно, что ей, все равно, не
спастись огь гибели, потому что она — хочетъ не
хочетъ — выдастъ себя, выдастъ непремѣнно ...
чѣмъ хитрѣе будетъ прятаться, тѣмъ легче попадется.
Вотъ появится подозрѣніе у кого-либо изъ знако-
мыхъ, вотъ оно распространится въ обществѣ, дой-
детъ до слѣдователя; вотъ сыщики шагъ за шагомъ
раскроютъ ея аІіЬі... вотъ полиція придетъ къ ней
въ домъ, застанетъ ее среди семьи, возьметъ, уве-
зетъ ... Позоръ! Позоръ!
Воображая подобныя картины, Людмила Алексан-
дровна чувствовала себя близко къ сумасшествію.
Говорятъ, будто убійцъ преслѣдуютъ призраки
погибшихъ жертвъ, будто имъ слышится пред-
смертное хрипѣніе, чудится кровь, текущая изъ свѣ-
жихъ ранъ. Съ Людмилою не было такъ... Было
Отравленная совѣсть.
145
проще и хуже. Она не испытала галлюцинацій, не
видѣла и не слышала никакихъ пугающихъ чудесъ.
Ея воображеніе не было разстроено. Голова рабо-
тала нормально, разсудокъ не измѣнялъ. Но убій-
ство Ревизанова стало теперь для Людмилы Але-
ксандровны главнымъ событіемъ жизни, цѣликомъ
заполнило и навсегда отравило ея память. Словно
непроницаемая стѣна поднялась между нею и про-
шлымъ; что ни дѣлала Людмила Александровна, что
ни думала она, преступленіе неизбѣжно стояло
рядомъ, на все бросая свою грозную тѣнь — ядо-
витую тѣнь анчара. Когда Верховская искала въ
прошломъ какихъ-либо давнихъ событій, словъ, мы-
слей, — воспоминаніе давало желанные образы не
прежде, чѣмъ, мимоходомъ, заново освѣтивъ предъ
нею, какъ молніею, картину убійства. И только эта
картина жила въ ея памяти безвыходно и прочно.
Всѣ остальныя лишь гостили въ ней — скользили,
пролетали и исчезали; а эта держалась и жила, яс-
ная, назойливая, суровая, какъ проклятіе, черная,
какъ тюрьма. И когда уже не надо было вспоми-
нать, когда всѣ воскресшіе было образы опять ухо-
дили въ даль, блѣднѣли и угасали — одно лишь
воспоминаніе... одно, ненужное, незваное, ненавистное
чудовище — образъ преступленія — все не выхо-
дило изъ головы. Точно неумолимый ангелъ незри-
маго мщенія обвѣвалъ убійцу ледяными крылами,
точно мертвый Ревизановъ, невидимкою, неотступно
слѣдилъ за нею и, глядя прямо въ ея душу, тихо,
но внятно и безпрерывно звалъ ее къ отвѣту... И
Людмила Александровна, внимая безпощадно настой-
чивому зову, блѣднѣла, путалась въ мысляхъ и сло-
вахъ. А едва ей удавалось совладать съ собою,
являлась новая потребность воспоминанія, — и вотъ
А. В. Амфитеатровъ. III.	10
146
Александръ Амфитеатровъ.
опять блуждай въ области недавняго ужаса, опять
сталкивайся съ роковою стѣной, опять — въ тысяч-
ный разъ — переживай въ одномъ мгновеніи все
проклятіе той ночи отчаянія!
„Такъ жить нельзя! это не жизнь и не смерть...
Я умерла заживо и уже терплю загробныя муки.
Это чистилище какое-то! — терзалась Людмила Але-
ксандровна въ одиночествѣ своемъ, ломая холодныя
руки. — А, между тѣмъ, придется жить такъ, да, именно
такъ, долго, долго... Зачѣмъ же затягивать срокъ не-
выносимой пытки, зачѣмъ не прекратить ея въ самомъ
началѣ? Стоитъ ли мнѣ теперь жить? Человѣкъ,
вздернутый палачемь на дыбу, уже не думаетъ о
счастьѣ жизни; его счастье — умереть, перестать
чувствовать жизнь, потому что это значитъ пере-
стать чувствовать боль. Ну, вотъ и я на дыбѣ, и
останусь висѣть на ней, пока жива, пока сознаю
себя... И ни въ жизни, ни въ самосознаніи мнѣ
больше нѣтъ просвѣта; самоистязаніе, боязнь самой
себя, стыдъ, вѣчный трепетъ, вѣчная ложь, — вотъ
вся моя будущность. Стоитъ ли, стоитъ ли жить
ради подобнаго существованія, задыхаться и ме-
таться въ такой агоніи? Не лучше ли, не проще ли,
вмѣсто долгаго, медленнаго умиранія по частямъ,
изо дня въ день, сразу убрать себя со свѣта и,
прежде чѣмъ заморитъ меня нравственная каторга
стыда и страха, въ какую теперь превратилось мое
существованіе, умереть по своей волѣ?“...
Убить себя?.. Но слишкомъ страшно было не-
давнее зрѣлище насильственной смерти, слишкомъ
тяжелою раною запечатлѣлось оно въ сердцѣ Люд-
милы Александровны: раньше ей не случалось ви-
дѣть близко, какъ умираютъ, и процессъ смерти
исполнилъ ее ужасомъ, когда она убѣдилась на дѣлѣ,
Отравленная совѣсть.
147
какъ легко осуществляется, какъ близко стоитъ смерть
къ человѣку, точно выжидая у судьбы дозволенія и
сигнала на него наброситься. Взмахъ руки, и нѣтъ жи-
вого существа, остается трупъ... И все кончено!
Кончено ли?.. А тамъ... дальше? Темно тамъ.
Что будетъ въ грозной темнотѣ? Пустота? Уничтоже-
ніе? Ни движенія, ни мысли?.. А если нѣтъ? Если
и точно — Богъ? въ самомъ дѣлѣ — судъ и новая
жизнь души, безъ тѣла, но съ земною памятью, со
всѣми, успѣвшими отразиться въ ней, земными стра-
стями и впечатлѣніями, жизнь проклятой среди про-
клятыхъ, жизнь призрака среди призраковъ, въ обще-
ствѣ того — убитаго ею и отверженнаго, какъ она?
Людмила Александровна — всегда вѣрующая — въ пер-
вый разъ, однако, поняла вполнѣ, всею душою, на-
сколько сильна въ ней вѣра въ Бога, теперь — когда
вообразила себя передъ Его судомъ и ужаснулась его.
И жить страшно, и страшно умереть. Смерть
кажется то избавленіемъ отъ страданій, забвеніемъ
земли, то, наоборотъ, лишь первымъ шагомъ къ
истиннымъ мукамъ, лишь началомъ наказанія за про-
житое земное, не болѣе, какъ порогомъ настоящаго,
высшаго возмездія,—а теперь еще, здѣсь, по сю сто-
рону порога, тянется пока подготовка къ нему, здѣсь
только преддверіе... И если такъ мучительно стоять
въ этомъ преддверіи, какихъ же грозныхъ тайнъ
ждать, когда откроются предъ нею самыя двери?
Колеблясь въ волненіяхъ — то готовая и счастли-
вая умереть, то боясь смерти, какъ непостижимаго
прожорливаго чудовища съ черною, широко раз-
верстою въ жадномъ ожиданіи пастью, Людмила
Александровна сама не знала, вставая утромъ съ
постели, будетъ ли она жива къ вечеру; ложилась
въ постель ввечеру, не увѣренная, что „одръ не ста-
10*
148
Александръ Амфитеатровъ.
нетъ ей гробомъ“. Жажда смерти подсказывала ей
десятки плановъ, какъ легче, хитрѣе, искуснѣе убить
себя, а жажда жизни горячо и насмѣшливо оспари-
вала всѣ планы, доказывая ихъ нелѣпую прозрач-
ность: какъ всѣ догадаются, изъ-за чего она покон-
чила съ собою, какъ выяснится связь между смертью
ея и Ревизанова, и будетъ опозорена ея память, и
на семью ея все-таки ляжетъ то самое пятно, отъ
котораго съ такимъ самоотверженіемъ защищала ее
Людмила Александровна, чтобы избѣжать котораго
она и убила Ревизанова... И все-таки, чѣмъ дальше
длилась борьба, тѣмъ чаще и яснѣе побѣда остава-
лась за приманкою смерти. Такъ, въ звѣринцѣ, кро-
ликъ, брошенный въ клѣтку боа, цѣпенѣетъ подъ
его взглядомъ и — любя жизнь — противъ воли
тянется, однако, весь дрожащій, къ чарующему его
змѣю, упирается, но идетъ къ нему—съ отчаяніемъ,
шагъ за шагомъ, пока не исчезаетъ въ его голодной
пасти. Изъ всѣхъ плановъ воображеніе Людмилы
Александровны приковалось сильнѣе всего къ одному:
возвращаясь въ Москву, она постарается, на ходу
поѣзда, упасть подъ колеса такъ, чтобы всѣ приняли
ея паденіе за несчастный случай, чтобы не возникло
никакихъ толковъ о самоубійствѣ. До отъѣзда оста-
валось двое сутокъ. Страхъ смерти не смягчался въ
сердцѣ Верховской:’ оно было стѣснено, словно
совсѣмъ перестало разжиматься. Но рѣшимость уме-
реть держалась твердо. Загробная бездна и пугала, и
манила-—но уже больше манила, чѣмъ пугала...
XXII.
Поздно вечеромъ, въ канунъ отъѣзда Люд-
милы Александровны изъ деревни, Елена Львовна
Ограбленная совѣсть.
149
получила залежавшіяся на станціи московскія га-
зеты.
— Ахъ, какой ужасъ! Чѣмъ кончилъ! Чѣмъ
кончилъ! — воскликнула она, едва развернувъ „Рус-
скія Вѣдомости" и просматривая первую же замѣтку
московской хроники.
— Въ чемъ ужасъ? Кто кончилъ? — хрипло
отозвалась Верховская, едва шевеля побѣлѣвшими
губами: она поняла, что тетка нашла что-нибудь о
смерти Ревизанова... Елена Львовна прочла вслухъ
довольно подробный отчетъ... У Верховской засту-
чало въ вискахъ: отчетъ показался ей — подробно
знающей, какъ въ дѣйствительности было дѣло —
вдвое обстоятельнѣе, чѣмъ составилъ его репортеръ
Преступленіе считалось несомнѣнно преднамѣрен-
нымъ — газета называла его „тонко обдуманнымъ
дѣломъ ума и рукъ, закаленныхъ въ привычкѣ къ
преступленію".
— Я пропала! Какъ много они уже знаютъ!
столько нитей оставлено, чтобы узнать все осталь-
ное! — думала Верховская, страдальчески хмуря тем-
ныя, мрачно сведенныя одна къ другой брови.
— Какъ ты блѣдна! — замѣтила Елена Львовна,
передавая племянницѣ газету, — да и какъ не по-
блѣднѣть?!. Словно призракъ изъ стараго, забытаго
прошлаго пронесся передъ глазами. И въ какой
обстановкѣ! Это страшно, Людмила! Дурной онъ
былъ человѣкъ, а все же жаль... Упокой Господь
его грѣшную душу! А землѣ онъ больше ничего
не долженъ: за все расплатился своею кровью...
Верховская не слушала, приковавшись глазами къ
розізсгіріиш’у отчета.
„Подозрѣніе лицъ, близкихъ покойному, предуга-
дываетъ виновницу этого, небывалаго по дерзости, убій-
150
Александръ Амфитеатровъ.
ства въ особѣ, довольно извѣстной кругу нашихъ спортс-
меновъ, какъ звѣздочкѣ, одновременно освѣщающей
горизонты мѣстнаго цирка и йеті пюпсіе’а... Особа
эта пользовалась до послѣдняго времени благосклон-
ностью покойнаго, но за нѣсколько дней до убійства
между ними произошла крупная ссора, завершив-
шаяся полнымъ разрывомъ. Такимъ образомъ, мы,
повидимому, имѣемъ въ перспективѣ дѣло съ инте-
ресною романической подкладкой. Подозрѣваемая
узнана швейцаромъ отеля и уже арестована".
Итакъ, за нее можетъ отвѣтить другая женщина?
Стоитъ ей промолчать, и эта... кто она? Верхов-
ская даже имени не знала, кого судьба бросаетъ,
вмѣсто нея, подъ мечъ закона! — и эта незнакомка
займетъ ея мѣсто на скамьѣ подсудимыхъ. Какъ все
удобно и хорошо слагается! И снова, впервые
послѣ ночи убійства — несчастной, безумной, пре-
ступной женщинѣ вздохнулось широко и легко,
точно волна въ нее хлынула!.. Но вздохнула,—и
задохнулась вздохомъ... Молчать? Но вѣдь теперь
молчать будетъ новымъ преступленіемъ и хуже, въ
тысячу разъ хуже перваго. Ревизанова она убила по
праву... нѣтъ, не по праву: права убивать ближняго
нѣтъ у человѣка... Но если не по праву, то по
естественному инстинкту — въ отмщеніе за злую
вину — и какую! Больше, чѣмъ онъ, не можетъ
быть виноватъ мужчина передъ женщиною.
— Онъ нападалъ — я защищалась. Онъ сулилъ
сдѣлать мнѣ всякое зло, на какое способна любовь,
обратившаяся въ ненависть, и сдѣлалъ. Онъ осквер-
нилъ меня, поработилъ, оторвалъ отъ семьи, отъ
дѣтей... Его стоило убить, да и то я убила лишь
выведенная изъ себя до послѣдняго, лишенная вся-
каго самообладанія, не помня себя, въ отчаяніи,
Отравленная совѣсть.
151
потерявъ самосознаніе, почти озвѣренная».. А тутъ.,
сознательно предать на судъ, позоръ и, можетъ
быть, осужденіе невинную! Я даже не знаю, я ни-
когда не видала ея, я даже имени, имени ея не знаю!
Послать на страданіе первую встрѣчную — хладно-
кровно, безъ всякой вражды и злобы... Только по-
тому, что пусть лучше другая страдаетъ, чѣмъ я...
Какая гадость! Какой жестокій звѣриный эгоизмъ!
И то стыдъ дѣлался въ ней сильнѣе страха, то
страхъ сильнѣе стыда. Она, какъ герой скандинав-
ской сказки, стояла въ безсильномъ раздумьѣ, слу-
шая, какъ двѣ птицы — черная и бѣлая — поютъ ей
пѣсни — одна злую, другая добрую; одна — учитъ
самосохраненію, другая — долгу и человѣколюбію.
Черная птица ей пѣла:
— Завтра ты умрешь... Страшнѣе смерти нѣть
ничего на свѣтѣ, но и у нея есть доброе качество:
она все заглаживаетъ и искупаетъ. Кто умеръ, тотъ
правъ. Ты умрешь и тоже будешь права: ты рас-
платилась за себя. Неужели ты думаешь — твоя
смерть недостаточная цѣна для выкупа и прежняго,
и новаго позора? Вѣдь не убьютъ же ее, эту
незнакомку: ну, накажутъ, сошлютъ, да и то еще
объяснятъ убійство ревностью, аффектомъ, смягчатъ
приговоръ, пожалуй, еще совсѣмъ оправдаютъ... Да
если и осудятъ, все-таки жизнь-то, жизнь ей оста-
нется, жизнь, что всего дороже; а вѣдь ты умрешь.
Неужели этого мало? Полно! это самоискушеніе!
это бредъ!
Бѣлая птица возражала:
— Все такъ. Но зачѣмъ же ты сама-то предпочи-
таешь даже смерть той жизни, какая ждетъ эту несчаст-
ную? Зачѣмъ тогда умирать: живи, какъ придется жить
ей, и наслаждайся этою жизнью. Или, по твоему
152
Александръ Амфитеатровъ.
сужденію, жизнь — безчестная для тебя — годится
для нея? Вѣдь она — пишутъ газеты — падшая: ка-
мелія, самка, тварь... И вотъ ты, счастливая преступ-
ница, ты умрешь „отъ случая", оплакиваемая, ува-
жаемая, тебя похоронятъ съ честью, незаслуженныя
похвалы и лесть раздадутся надъ могилой. А вся
грязь, весь позоръ и ужасъ твоего дѣла, должные
поразить тебя и только неправымъ счастьемъ, случай-
ной, фальшивой подтасовкой обстоятельствъ, отвле-
ченные отъ твоей головы, обрушатся на ту невин-
ную! Ну, что же? спасай себя и убивай ее! ей
вѣдь все равно — не привыкать къ позору. Она
камелія, самка, тварь, — что ей? ужъ заодно пусть
идетъ и въ каторгу... такъ вѣдь? не правда ли? И
ты еще судишь! ты, продажная, какъ и она! ты...
убійца.
XXIII.
Людмила Александровна измѣнила свой планъ.
Она сѣла въ вагонъ съ твердымъ рѣшеніемъ:
— Я убью себя, но сперва объявлю свое пре-
ступленіе.
— Куда же идти мнѣ? — размышляла Верхов-
ская, стоя въ ожиданіи своихъ вещей, попавшихъ
въ руки довольно неповоротливаго артельщика, на
платформѣ московскаго вокзала. — Къ судебному
слѣдователю. Кто онъ и гдѣ онъ живетъ?
Она не знала.
Просто взять и подойти къ первому городовому
или вотъ хоть къ этому бравому жандарму въ ме-
даляхъ, который такъ важно и сурово расхаживаетъ
по платформѣ, и объявить ему: я убійца. Онъ, ко-
нечно, отведетъ ее въ участокъ, но прежде подни-
мется шумъ, сберется народъ.
Отравленная совѣсть.
153
Каинъ сказалъ Богу: „оть имени Твоего я скро-
юсь и буду изгнанникомъ и скитальцемъ на землѣ,
и всякій, кто встрѣтится со мною, убьетъ меня“.
Въ Людмилѣ Александровнѣ проснулось наслѣдіе
Каина: родился обычный недугъ преступниковъ —
страхъ людей. Она живо вообразила: народъ,
при словѣ „убійца", озлобится, бросится на нее,
станетъ бить — какъ знать, — пожалуй, истерзаетъ,
разорветъ въ куски... А то другое: ни городовой,
ни народъ не повѣрятъ ей, сочтутъ ее пьяною или
сумасшедшею, будутъ глумиться, хохотать. Нѣтъ!
все, кромѣ уличной сцены; все, кромѣ толпы-сви-
дѣтельницы! Еще она боялась, что, если ей не по-
вѣрятъ по первому признанію, у нея не достанетъ
духа повторить его еще разъ, — кромѣ личнаго при-
знанія, у нея нѣть уликъ на себя, и ее отпустятъ
со срамомъ и совѣтами лѣчиться. Вѣдь каждый
разъ, когда оглашается громкое преступленіе, нахо-
дится столько мнимыхъ преступниковъ, воображаю-
щихъ, будто именно они-то его и совершили. За-
тѣмъ: если ей повѣрятъ и аресТують ее, какъ из-
бѣгнуть суда? Какъ исполнить задуманное само-
убійство? Ее посадятъ въ одиночную, подъ караулъ:
тамъ не добыть ни ножа, ни револьвера, ни яду,
ни веревки. Голодомъ развѣ покончить съ собою?
А хватитъ ли энергіи на такую пытку? Эта желан-
ная смерть такъ грозна: мигомъ, закрывъ глаза,
очертя -голову, можно — хоть и съ отчаяніемъ
въ сердцѣ — броситься въ ея объятія. Но смо-
трѣть ей въ лицо день за днемъ, изъ часа въ
часъ, изъ минуты въ минуту... нѣтъ, не достанетъ
силъ!
Артельщикъ привелъ Верховской извозчика. Она
нерѣшительно сѣла въ сани и задумалась.
154
Александръ Амфитеатровъ
— Куда прикажете ѣхать? — нетерпѣливо спро-
силъ извозчикъ.
Людмила Александровна сообразила, что онъ
спрашиваетъ ее уже не въ первый разъ, а она, въ
разсѣянности, не отвѣчаетъ, сконфузилась и заторо
пилась, — съ губъ ея сорвался адресъ ея квартиры.
Дома никого не было, кромѣ прислуги. Степанъ
Ильичъ еще не приходилъ изъ банка, дѣти учились.
Верховская одиноко бродила по пустой квартирѣ,
и все страшнѣе и страшнѣе становилась ей судьба
ея, и жалость утратить даръ жизни кралась въ ея
сердце тоскующею и ласковою змѣйкою. Она во-
шла въ дѣтскую; здѣсь каждая вещь наводила ее
на воспоминанія. Вотъ эту чернильницу подарила
она Лидѣ, когда та перешла изъ седьмого класса
въ шестой, эту куклу — Лелѣ, на именины. Какъ
дѣвочка была рада! Забыла, что уже хочетъ казаться
взрослою барышней, — ей тогда исполнилось трина-
дцать лѣтъ, — кричала, прыгала, какъ коза...
Кабинетъ мужа, изящная, уютная комната... Во-
семнадцать лѣтъ тому назадъ, Людмила Александровна,
войдя въ домъ молодою хозяйкою, сама распоряди-
лась здѣсь размѣщеніемъ мебели, книжныхъ полокъ,
картинъ, и Степану Ильичу такъ понравились устроен-
ные женою уютъ и порядокъ, что ни одна вещь въ
этомъ красивомъ гнѣздышкѣ не перемѣнила своего
мѣста съ того времени; что ветшало, — поправля-
лось или замѣнялось новымъ, но порядокъ оставался
тотъ же. Все тѣ же декораціи счастья, а самое
счастье разбито; все то же тѣло, все тѣ же формы
^домашняго кумира, хотя одушевлявшая его добрая
сила угасла и померкла, ласковый геній любви и по-
коя отлетѣлъ.
Привычная атмосфера семейной тишины, доволь-
Отравленная совьетъ.
155
ства и мира охватила Верховскую и своею мягкою
прелестью гнала изъ души суровую рѣшимость.
— Восемнадцать лѣтъ создавать себѣ счастье,
создать и самой разрушить его! Ужасно!.. Ужасно!..
За что?!
Часы указали Людмилѣ Александровнѣ близость
возвращенія мужа и дѣтей.
.. — Господи! Вотъ они вбѣгутъ въ комнаты...
обрадуются, зашумятъ, а я первымъ словомъ въ
отвѣтъ на ихъ ласки: прости меня, Степанъ! про-
стите, дѣти! Я опозорила васъ, я — убійца Ревиза-
нова!.. Поблѣднѣютъ розовыя личики дѣтей, умолк-
нетъ рѣзвый смѣхъ. „Мама! мама! что ты съ собою,
что ты съ нами сдѣлала?!.“ И опять — за что?
за что?
Закрывъ глаза, она все-таки продолжала мыслен-
ными очами видѣть передъ собою ихъ — свою семью;
они разбѣжались отъ нея, прижались по угламъ, и
она стоитъ одна, среди кабинета, безсильная, поки-
нутая, жалкая.
— Но вѣдь будетъ всего одинъ мигъ страданія:
выстрѣлъ вотъ изъ этого револьвера, что лежитъ на
столѣ у Степана Ильича, и я еще не успѣю оцѣ-
нить своего несчастья и сиротства, а пуля уже про-
бьетъ мое сердце: я не промахнусь...
— А если промахнусь? Если затѣмъ послѣдуетъ
не смерть, а только болѣзнь? Преступная и боль-
ная! Разбитая душа въ разбитомъ тѣлѣ... Отра-
вленная совѣсть въ израненной груди! ✓ Нѣтъ,
лучше покончить теперь, безъ дѣтей; споі^йно, не
торопясь, написать записку Степану Ильичу и...
Она взялась за перо и снова оставила его, обуян-
ная новымъ сомнѣніемъ. Сомнѣнія нарождались такъ
быстро, въ такой частой смѣнѣ, и овладѣвали ею
156
Александръ Амфитеатровъ.
такъ повелительно, что она терялась, — которое изъ
нихъ слушать. Едва наростало одно, какъ изъ-за
него уже выдвигалось черною тучею другое — и за-
крывало первое, заставляя забыть о немъ своею новою
внушительною важностью.
— А если они не повѣрятъ мнѣ? У меня нѣтъ
доказательствъ на себя. Теперь въ ходу объяснять
всякую странность аффектомъ, внезапнымъ острымъ
помѣшательствомъ. Наконецъ, если и повѣрятъ, кто
поручится мнѣ — дастъ ли Степанъ Ильичъ ходъ
запискѣ, захочетъ ли онъ принять позоръ на свое
имя? Онъ человѣкъ гуманный, честный, но — развѣ
я не скрыла бы его преступленія, будь онъ на моемъ
мѣстѣ? А вѣдь и про меня говорили, что я гуман-
ная и честная!.. Уничтожить клочокъ бумаги не-
долго и нетрудно, и тогда та несчастная...
Дѣти пришли.
Они ворвались, какъ и ожидала Людмила Але-
ксандровна, шумно, радостно. Леля кричала: „Мама!
Мама! Милая! солнышко!и и висла у матери на шеѣ.
И мать инстинктивно прижимала ее къ своему сердцу.
— Я мараю ее своимъ прикосновеніемъ!—скольз-
нула ядовитая мысль въ ея умѣ, но другая отвѣ-
тила: — ну, и пусть мараю, но я слишкомъ ее лю-
блю, я не властна не ласкать ее.
И она не оттолкнула дѣвочку отъ себя и, осы-
пая ее ласками, одно мгновеніе ничего не помнила,
кромѣ этихъ дѣтей и долгаго счастья, какое до сихъ
поръ давали они ей, а она имъ. А когда она опо-
мнилась отъ восторговъ первой встрѣчи, было уже
поздно. Она снова испытала на одну минуту, чѣмъ
сладка жизнь, и радость семьи заглушила въ ней го-
лосъ справедливости. Долгъ смерти ушелъ куда-то да-
леко— во мракъ, его породившій. Жизнь побѣдила.
Отравленная совѣсть.
157
XXIV.
Леони доказала свое аІіЬі, и ее оставили въ по-
коѣ. Это отчасти умиротворило совѣсть Людмилы
Александровны. Оставалось жить.
Жить — для семейнаго счастья, едва не ускольз-
нувшаго отъ нея. Она успѣла удержаться за край
его — успѣла цѣною малодушія, подлости, едва не
перешедшей въ новое преступленіе. Теперь надо
было сберечь его. Оно могло рухнуть только съ
раскрытіемъ тайны убійства. Въ относительно спо-
койныя, разсудочныя минуты, взвѣшивая свое поло-
женіе, Верховская обстоятельно доказывала себѣ, что,
если она сама не выдастъ себя, убійство Ревизанова
останется навсегда загадкою. А между тѣмъ тайная
боязнь быть выслѣженною всегда жила въ ней, и
охраненіе себя отъ этой опасности стало господствую-
щею идеею всей ея жизни. Не судили люди — она
судила себя сама. Не уличалъ судъ — сама себя
уличала и казнила. Кто-то сказалъ: если человѣкъ
хочетъ сдѣлать свою жизнь постылою, пусть напол-
нитъ ее, вмѣсто всякаго другого содержанія, трепе-
томъ за свое существованіе и заботами самосохра-
ненія. Людмила Александровна тяжелымъ опытомъ
провѣряла справедливость этой мысли.
Подобно тому, какъ раньше преступленіе отра-
вило ей прошлое и лишило ее воспоминаній, теперь
оно мстило ей уже и въ настоящемъ, просочившись
незримымъ ядомъ въ каждую подробность ея жизни.
Въ началѣ она ни словомъ не заикалась объ убій-
ствѣ, ставшемъ надолго и прочно предметомъ тол-
ковъ всей столицы; но когда она бралась за газету,
она думала: „нѣтъ ли новыхъ извѣстій по моему
дѣлу?* Когда спрашивала гостя: „что новаго?” —
158
Александръ Амфитеатровъ.
она и боялась, и ждала слышать новый актъ или
хоть явленіе слѣдственной драмы. И если ей уда-
валось разузнать что-либо, ея воображеніе начинало
работать надъ дальнѣйшими шагами слѣдствія, вкрад-
чиво лѣпя сцену за сценой, подробность за подроб-
ностью. Такъ какъ она знала весь ходъ дѣла съ
начала до конца, то инстинктивно подсказывала себѣ
эти шаги и терялась при сознаніи кажущейся легко-
сти, съ какою, повидимому, раскрывалось’ преступле-
ніе. Она забывала, что слѣдователь, если даже по-
падетъ на прямой путь, какъ она сама вела розыскъ
въ своемъ воображеніи, все таки будетъ идти по
немъ съ закрытыми глазами, на-ошупь, и — сто шан-
совъ противъ одного, что ничего не добьется.
Она почти не спала. „Макбетъ зарѣзалъ сонъ,
души отраду, но съ этихъ поръ не спать уже Гла-
мису, не спать убійцѣ*. Цѣлыя ночи пролеживала
она навзничь, съ широко открытыми во тьмѣ гла-
зами, и передъ нею мелькали то призраки крова-
ваго прошлаго, то неутѣшительные образы будущаго.
Къ утру она доходила до такого возбужденія, что,
проснись Степанъ Ильичъ и спроси жену: „отчего
ты не спишь?*—Людмила Александровна разсказала
бы ему все. Но онъ не спрашивалъ, а только жа-
лѣлъ ее за безсонницу, да совѣтовалъ лѣчиться.
Она начала интересоваться чужими преступле-
ніями, потому что хотѣла знать, какъ вели себя дру-
гіе въ ея положеніи. Она перечитала десятки уго-
ловныхъ процессовъ. Вездѣ и всегда убійцы запу-
тывали свои слѣды, какъ могли и умѣли, и все-таки
ихъ выслѣживали, судили, карали. Она читала дѣла,
обставленныя настолько ловко, что ея преступленіе
казалось дѣтски простымъ въ сравненіи съ ними, а
все-таки герои этихъ дѣлъ шли на эшафотъ, на га
Отравленная совѣсть.
159
леры, въ каторгу — и, чѣмъ больше читала, тѣмъ
болѣе увѣрялась она, что и ее рано или поздно от-
кроютъ.
Елена Львовна, въ бытность Людмилы Алексан-
дровны въ деревнѣ, замѣтила своимъ материнскимъ
окомъ, что съ племянницею творится что-то недоб-
рое. Замѣчали это и домашніе. Въ письмахъ отъ
Верховскихъ Елена Львовна читала неясное недо-
вольство чѣмъ-то — словно всѣ смущенно скры-
ваютъ нѣчто непривычное и непріятное.
— Перессорились они тамъ, что ли, всѣ? да
изъ-за чего имъ? — недоумѣвала старуха, — или,
сохрани Богъ, не худо ли пошли дѣла у Степана
Ильича?
Не желая мучиться безпокойствомъ за близкихъ
и любимыхъ людей, она собралась — кстати, надо
было и по дѣламъ — въ Москву.
Домъ Верховскихъ она застала, дѣйствительно,
въ полномъ разстройствѣ — точно обезматочившій
улей. Поведеніе Людмилы Александровны въ послѣд-
ніе дни было настолько необычно, слова ея и дѣй-
ствія носили неизмънный отпечатокъ такой раздра-
жительной и безпричинной нервности, что мужъ и
дѣти начали подозрѣвать въ ней серьезную, если не
психическую, то нервную болѣзнь.
— И давно, Лидочка, началось это? — пытала
Елена Львовна старшую дочку Верховской.
— Съ того самаго дня, какъ мама вернулась отъ
васъ, бабушка. Она пріѣхала съ вокзала и никого
не застала дома: мы съ Лелей были въ гимназіи,
Митя тоже, папа на службѣ, въ банкѣ. Приходимъ, —
обрадовались, стали ее цѣловать, обнимать, тормо-
шить, и она тоже рада, цѣлуетъ насъ, а потомъ
бухъ!., упала на коверъ: истерика! хохочетъ, пла
160
Александръ Амфитеатровъ.
четь, говоритъ безсвязно... Больше двухъ часовъ
не приходила въ себя... Раньше этого никогда не
было.
— Въ дѣтствѣ случалось, — задумчиво замѣтила
Елена Львовна, очень удивленная тѣмъ, что слы-
шала: такъ мало было это въ характерѣ Верхов-
ской. Ей случалось много разъ видать Людмилу
Александровну въ трудныя и печальныя минуты ея
жизни: когда опасно болѣли дѣти, когда, послѣ од-
ного колебанія бумагъ на биржѣ, Степанъ Ильичъ
едва не потерялъ всего состоянія, и всегда она пора-
жалась самообладаніемъ племянницы.
— Ты, Людмила, прелесть, когда бѣда надъ го-
ловою, — говорила она Верховской, — молодецъ-
женщина. У тебя не нервы, а веревки! Жаль, что
женщинамъ не даютъ орденовъ, а то ужъ выхлопо-
тала бы я тебѣ Георгія за храбрость.
Лида продолжала:
— Вотъ съ этого дня и нашло на маму. Ничѣмъ
не можемъ угодить на нее: такая стала непостоян-
ная. Приласкаешься къ ней, — недовольна: оставь,
не надоѣдай; ты меня утомляешь!.. Оставишь ее въ
покоѣ — обижается: ты меня не любишь, ты не-
благодарная!.. Вы всѣ неблагодарные! Если бы вы
понимали все, что я для васъ дѣлаю... Неблагодар-
ностью она всего чаще насъ попрекаетъ, — а развѣ
мы неблагодарныя? Мы на маму только что не мо-
лимся... Истерики у мамы каждый день... Но ужъ
вчера было хуже всѣхъ дней: досталось отъ мамы
и намъ, и папѣ... И вѣдь изъ-за какихъ пустяковъ!
Митя безъ спросу ушелъ въ гости къ Петру Дми-
тріевичу. Ахъ! разлюбила мама, совсѣмъ разлюбила
Петра Дмитріевича! И въ чемъ только онъ могъ
провиниться, — не понимаю!.. Встрѣчаетъ его хо-
Отравленная совѣсть.
161
лодно, молчитъ при немъ, едва отвѣчаетъ на во-
просы. А намъ безъ него скучно: онъ веселый,
смѣшной, добрый...
Митя жаловался:
— Намедни, на именины, Петръ Дмитріевичъ по-
дарилъ мнѣ револьверъ, -— тоже чтб было шума!
Елена Львовна улыбнулась.
— Ну, револьверъ то тебѣ, и въ самомъ дѣлѣ,
лишній. Еще застрѣлишь себя нечаянно.
— Помилуйте, бабушка! Маленькій я, что ли?
Да я въ тирѣ пулю на пулю сажаю... Весь классъ
спросите. И мамѣ извѣстно. Совсѣмъ не потому!
— Раньше мама сама обѣщала ему подарить, —
вставила Лида. Митя подхватилъ:
— А тутъ разсердилась, что отъ Петра Дми-
тріевича, и отняла.
— Въ столь къ себѣ заперла, — пояснила Ли-
да. — Тоже говоритъ, что онъ себя застрѣлить.
— А я пулю на пулю... Вы, бабушка, попро-
сите, чтобы отдала. А то я всему классу разсказалъ,
что у меня револьверъ... дразнить станутъ, что
хвастаю. Да, наконецъ, не вѣкъ мнѣ быть гимнази-
стомъ... Какой же я буду студентъ, если безъ ре-
вольвера?
XXV.
Антипатія Людмилы Александровны къ Синеву
развилась съ того дня, какъ умеръ слѣдователь по
особо важнымъ дѣламъ, который первоначально велъ
дѣло объ убійствѣ Ревизанова, и оно перешло къ
веселому родственнику Верховскихъ. Онъ взялся за
слѣдствіе горячо и рьяно, но вскорѣ — безполезно
прогулявшись по нѣсколькимъ ложнымъ слѣдамъ —
впалъ въ уныніе.
А- В. Амфитеатровъ. ПІ,	11
162
Александръ Амфитеатровъ.
— Изсушило меня это проклятое слѣдствіе! —
жаловался онъ у Верховскихъ. — Скажу вамъ: про-
сто фантастическое дѣло! Ничего съ нимъ не подѣ-
лаешь: глупо, просто и, именно благодаря простотѣ
и глупости, непроницаемо. Когда убійца хитритъ и
мудритъ, онъ хоть какіе-нибудь слѣды оставитъ,
хоть въ чемъ-нибудь прорвется. А тутъ — ничего!
какая-то гпасіетоізеНе X. У. 2. пришла, переноче-
вала, воткнула человѣку ножъ между реберъ и за-
тѣмъ преспокойно ушла. Не только не пряталась,
но еще остановилась — да па рубль серебра швей-
цару. Нашли извозчика, съ которымъ она уѣхала изъ
гостинницы. И швейцаръ, и извозчикъ одинаково
описывають ея наружность: Леони, вылитая Леони...
И, однако, это была не она! Кто же? Чертъ знаетъ
что такое! Какой-то сатана въ юбкѣ или — чтобы
быть вѣжливымъ съ дамами, такъ какъ она хоть и
прирѣзала Ревизанова, а все же дама, — скажемъ:
Азраилъ, ангелъ смерти, въ модной шляпкѣ подъ
вуалемъ...
— И вы точно потеряли всякую надежду от-
крыть убійцу?
— Рѣшительно. А славный бы случай отличиться.
Выслужился бы!
Слова эти больно укололи Людмилу Алексан-
дровну.
— Выслужиться чужою гибелью, чужимъ позо-
ромъ! Я считала васъ добрѣе, Петръ Дмитріевичъ! —
сказала она, а думала про себя: — не чужою -—
моею гибелью, не чужимъ — моимъ позоромъ со-
бираешься ты выслуживаться, мальчишка!
Синёвъ оправдывался:
— Что же мнѣ прикажете дѣлать, если мое руко-
месло такое — чтобы „ташшигь и не пушшать*...
Отравленная совѣсть.
163
Да гдѣ тамъ? не выслужишься! это дѣло — такая
путаница, что самъ Вельзевулъ ногу сломитъ. Вы
поймите: ушла она изъ гостиницы...
Людмила Александровна гнѣвно остановила его:
— Петръ Дмитріевичъ! вы уже двадцать разъ
терзали мои нервы этою трагедіей... пощадите огь
двадцать перваго ...
— Вотъ! слышите, тетушка, какъ она меня пія-
витъ? — пожаловался слѣдователь Еленѣ Львовнѣ,
сконфуженно разводя руками. Старуха вступилась
за Петра Дмитріевича.
— Милочка! потерпи, сдѣлай милость: пусть раз-
скажетъ ... я-то вѣдь еще ничего не слыхала, мнѣ
интересно.
Синёвъ весело вскочилъ съ мѣста.
— Людмила Александровна! высшая инстанція
разрѣшаетъ: я начинаю. Итакъ, шезсіапіез, сообра-
зите: ушла она изъ гостиницы...
Но Людмила Александровна съ гнѣвомъ встала
съ мѣста.
— Какъ вы скучны! — И, рѣзко двинувъ сту-
ломъ, порывисто вышла изъ комнаты.
— Теперь ужъ, тетушка, не я, а вы вино-
ваты... — пробормоталъ, смущенный этою выход-
кою, слѣдователь. Но Елена Львовна заставила его
продолжать разсказъ.
— Да!.. Ну-съ, такъ вотъ: ушла она изъ го-
стиницы, — точно стакань воды выпила, сѣла въ
сани — и поминай какъ звали! Извозчика мы заму-
чили допросами, а толку нѣтъ. Довезъ, говоритъ,
барышню до дома Лазарнка на Петровкѣ. Вошла
въ ворота, и — какъ въ воду канула! Дворъ-то
проходной, въ немъ тысячи три народа живетъ и на-
родъ все неважный: пролетаріи, проститутки. Из-
11*
164
Александръ Амфитеатровъ.
возчикъ такъ и объясняетъ. Мы его спрашивали: не
показалась ли, молъ, тебѣ эта барышня странною —
испуганною, взволнованною, что ли? — „Нѣтъ, го-
воритъ, ничего, я — какъ дѣло было по раннему,
то есть, времени — такъ полагалъ, что гулящая...
домой отъ полюбовника ѣдетъ". Чертъ знаетъ! иной
разъ мнѣ становится досадно, что мы такъ легко
отпустили эту Леони. Положимъ, она-то лично не-
виновна, но, можетъ быть, есть за нею, все-таки,
хоть какая нибудь ниточка прикосновенности — ма-
люсенькая, малюсенькая... А мнѣ только бы за что-
нибудь уцѣпиться.
— Леони ... Вы часто поминаете это имя... это
кто же такая?
— Француженка, содержанка покойнаго. Онъ
самъ говорилъ мнѣ въ тотъ вечеръ, что ждетъ ее
ужинать іёіе-а-іёіе... „Мы, говоритъ, въ ссорѣ, надо
помириться". .. Вотъ тебѣ и помирились!
— Въ чемъ же вы затрудняетесь? Ваши подо-
зрѣнія . ..
— Гроша мѣднаго не стоятъ. Леони, какъ дважды
два — четыре, доказала свое аІіЬі. Она и не думала
быть у Ревизанова, — онъ тутъ навралъ что-то.
Леони кутила всю ночь напролетъ въ Стрѣльнѣ съ раз-
веселой компаніей — пальмы рубили, зеркала били, ло-
шадей шампанскимъ поили, — все, какъ водится. По-
томъ... ну, да, однимъ словомъ, мнѣ извѣстенъ весь
ея сиггісиішп ѵііае до двѣнадцати часовъ утра шестого
октября, когда Ревизанова нашли ... готовымъ. ..
— Шестого? Это когда Людмила ко мнѣ пріѣ-
хала? — раздумчиво спросила Алимова.
Петръ Дмитріевичъ поправилъ:
— Виноватъ: она пріѣхала къ вамъ наканунѣ —
пятаго.
Отравленная совѣсть.
165
— Шестого, Петръ Дмитріевичъ! я отлично
помню.
— Увѣряю васъ: ошибаетесь! Я самъ прово-
жалъ Людмилу Александровну на вокзалъ, оттуда
поѣхалъ въ „Эрмитажъ", встрѣтилъ Ревизанова и за-
путался съ нимъ на цѣлый вечеръ... А ночью вся
эта штука и случилась!
Елена Львовна долго молчала. Она отлично знала,
что права, но природная осторожность инстинктивно
удержала ее отъ спора.
— Можетъ быть... — согласилась она. — Да,
да! конечно, вы правы. Память иногда мнѣ измѣ-
няетъ. Старость — не радость.
А сама думала:
— Никогда мнѣ не измѣняетъ память, и Люд-
мила пріѣхала ко мнѣ шестого, а не пятаго ... Стран-
но, странно!... Надо выяснить, что это значитъ, и
гдѣ, — если не у меня, — могла она быть? Не-
ужели у нея — бѣсъ вступилъ въ ребро, и Люд-
мила, моя Людмила, стала пошаливать отъ стараго
мужа ? Не можетъ быть... А впрочемъ — что му-
дренаго? Женщина еще молодая, здоровая... Да
еще Липка вѣчно при ней вертится. . . хорошій при-
мѣръ для замужней женщины, нечего сказать. Охъ,
эта Липка! Много крови испортила она мнѣ въ
моей жизни...
XXVI.
Встрѣчи съ Синёвымъ сдѣлались для Людмилы
Александровны тяжелою пыткою. Она и ненавидѣла
его, и тянуло ее къ разговорамъ съ нимъ. Такъ тя-
нетъ человѣка ходить по краю пропасти, хотя обо-
рваться въ нее для него страшнѣе всего на свѣтѣ.
И между ними лежала, дѣйствительно, пропасть, хотя
166
Александръ Амфитеатровъ.
знала о ея существованіи одна Людмила Александров-
на, а Синёву и въ голову не приходило ее подозрѣ-
вать. Уже при одномъ видѣ, при первомъ появленіи
Петра Дмитріевича въ ея гостиной, бѣшенство заго-
ралось гдѣ-то въ глубинѣ сердца Людмилы Алексан-
дровны. Ей стоило большихъ усилій сдерживать себя
и улыбаться Синёву, между тѣмъ какъ она вся пы-
лала желаніемъ броситься, вцѣпиться ногтями въ его
лицо и крикнуть:
— Выслуживайся, негодяй 1 Это я,' я убила твоего
Ревизанова!
И чѣмъ больше она замѣчала, что ненавидитъ
Петра Дмитріевича несправедливо, чѣмъ больше сты-
дилась своей несправедливости, тѣмъ грознѣе разро-
сталось въ ней, вопреки собственному ея желанію,
чувство обиды и непріязни, инстинктивная антипатія
преслѣдуемой къ преслѣдующему, волка къ гончей.
Синёвъ ничего не замѣчалъ. Честный малый попреж-
нему дружески относился къ кузинѣ, и они не разъ
еще бесѣдовали, въ числѣ другихъ эпизодовъ его
службы, и о ревизановскомъ дѣлѣ. Верховская выслу-
шивала предположенія Синёва, и всѣ они представля-
лись ей нелѣпыми, натянутыми, потому что она слиш-
комъ хорошо знала истину. Однажды ее охватила
безумная дерзость. Она сказала Синёву:
— Вы, Петръ Дмитріевичъ, говорите, будто это
дѣло трудно именно потому, что просто и глупо.
А вы попробуйте взглянуть на него, какъ не на вовсе
дурацкое и случайное.
— То есть ввести въ дѣло фантастическаго убійцу
чуть не по профессіи, Ьгаѵо въ юбкѣ, Спарафучиле
женскаго пола? Мой предшественникъ уже потер-
пѣлъ фіаско на этомъ предположеніи. Нѣтъ, нѣтъ.
Вообще, я, чѣмъ больше вглядываюсь въ обстоятель-
Отравленная совѣсть.
167
ства убійства, тѣмъ дальше отстраняю отъ себя пред-
положеніе преднамѣренности, котораго держался
раньше. Это убійство внезапное, случайное — изъ
ревности, изъ мести, по самозащитѣ ... вѣдь — из-
вините! — свинья быль покойникъ, не тѣмъ будь
помянутъ!... но не подготовленное. Не знаю, за-
чѣмъ шла эта дама къ Ревизанову, — для свиданія
или для разрыва, — но несомнѣнно- не съ тѣмъ,
чтобы убивать, и убила неожиданно для себя. Она
и оружія-то съ собою не принесла. Заколола его
стилетомъ, который забыла въ его спальнѣ Леони.
— Я съ вами согласна, — глухо отозвалась Люд-
мила Александровна, потупивъ глаза, чтобы не вы-
дать себя ихъ дикимъ блескомъ: — мнѣ тоже ка-
жется, что убійство это было дѣломъ, скорѣе, слу-
чая... можетъ быть, необходимаго, фатальнаго, но
все же случая, а не злого намѣренія... У васъ,
Петръ Дмитріевичъ, нѣтъ твердой почвы подъ но-
гами, — вамъ, все равно, приходится бродить въ
туманѣ предположеній. Хотите, — вмѣстѣ? Хотите,
я разскажу вамъ, какъ я предполагаю это убійство?
— Сдѣлайте одолженіе... это очень интересно...
— Тогда слушайте. Вы знаете, что за человѣкъ
былъ Ревизановъ, — сами сейчасъ сказали. Знаете,
какъ оскорблялъ и унижалъ онъ людей — и больше
всѣхъ именно женщинъ... онъ относился къ нимъ,
какъ къ рабынямъ, какъ къ самкамъ, какъ укроти-
тель къ своему звѣринцу, — опять же вы сами это
говорите. Представьте теперь, что одна изъ его
жертвъ бунтуетъ. Она переутомлена изысканностью
его издѣвательствъ, довольно ихъ съ нея. Но онъ
неумолимъ, — именно потому, что она бунтуетъ,
что она смѣетъ бороться противъ его власти. И
онъ — не по любви. .. о нѣтъ! а просто по
168
Александръ Амфитеатровъ.
скверному чувству: ты моя раба, я твой царь и
Богъ, — гнетъ ее къ землѣ, душитъ, отравляетъ ей
каждую минуту жизни, держитъ ее подъ постоян-
нымъ страхомъ... ну, хоть своихъ разоблаченій,
что ли. Представьте себѣ, что она—женщина семей-
ная, уважаемая... и вотъ ей приходится при этомъ
негодяѣ быть наложницею ... хуже уличной женщи-
ны ... ненавидѣть и принадлежать... поймите, оцѣ-
ните это! И она хитритъ съ нимъ, покоряется ему,
назначаетъ свиданіе... и на свиданіи чаша ея тер-
пѣнія переполняется... и она убила его, а обстоя-
тельства помогли ей скрыться. Что же, по вашему, —
когда вы знаете Ревизанова, — не могло такъ быть?
не могла убить Ревизанова такая женщина ? — жен-
щина хотя бы въ родѣ той несчастной, о которой
когда-то вы сами разсказывали намъ — при самомъ
же Ревизановѣ— подобную же печальную исторію?
Необычайно страстный тонъ Людмилы Алексан-
дровны заинтересовалъ Синёва.
— Что съ нею? — подумалъ онъ, и самъ же себѣ
отвѣтилъ, — эка развинтила себѣ нервы барыня!
Ни о чемъ не можетъ говорить спокойно.
— Что же? — настаивала Людмила Алексан-
дровна.
Синёвъ пожалъ плечами. X
— Это невозможно’^
— Почему же? /
— Да потому, ^іто это французскій романъ...
Какой же убійца — не профессіональный, конечно. ..
Верховская улыбнулась съ сомнѣніемъ.
— Какъ будто есть профессіональные убійцы!
— Есть, Людмила Александровна, въ этомъ вы
не сомнѣвайтесь... Рѣдко, но есть. Свѣтъ, голу-
бушка, винигретъ, составленный изъ весьма разно-
Отравленная совѣсть.
169
образной гадости. Какой же убійца съумѣетъ такъ
хладнокровно разсуждать и дѣйствовать въ виду
своей окровавленной жертвы? Эхъ, Людмила Але-
ксандровна! злодѣйства легки только у Ксавье де-
Монтепена, а на самомъ дѣлѣ, — вы понимаете: я
могу быть судьей по этой части, у меня въ пере-
дѣлкѣ, ухъ, какіе соколы бывали! — а на самомъ
дѣлѣ рѣдкій злодѣй, свершивъ убійство, не теряется
хоть на нѣсколько мгновеній до паническаго страха.
Мнѣ многіе признавались, что первое побужденіе
послѣ убійства — бѣжать. Бѣжать безъ оглядки,
безъ смысла, безъ цѣли, лишь бы бѣжать! И съ
этимъ побужденіемъ приходится серьезно считаться,
даже бороться.
Верховская устремила на Петра Дмитріевича за-
гадочный взглядъ.
— Ну, а Раскольниковъ? — сказала она. —
Думаю, что Достоевскій не хуже васъ зналъ душу
преступника.. . Что же ? преступленіе Раскольникова,
по вашему, было дурно задумано и исполнено? и...
и скрыто?
— А чѣмъ же хорошо-то, если человѣкъ, въ
концѣ концовъ, самъ пришелъ съ повинною и, за-
мѣтьте, не по доброй волѣ, а загнанный, какъ
волкъ, по пятамъ — хорошимъ слѣдователемъ-пси-
хологомъ ? Нѣтъ, Людмила Александровна! Русскіе
интеллигентные убійцы еще умѣютъ иногда обду-
мать и ловко исполнить преступленіе, но укрыватели
они совсѣмъ плохіе. Совѣстливы ужъ очень. Слѣд-
ствіе ихъ не съѣстъ — сами себя съѣдятъ.
Людмила Александровна уже не слушала его. Она
думала:
— А я скрыла... ловко, разсудочно, расчетливо
скрыла... и ни за что никогда себя не выдамъ...
170
Александръ Амфитеатровъ.
Ищи, ищи! за то тебѣ жалованье платятъ, чтобы ло-
вить вѣтеръ въ полѣ.
Но рядомъ съ этою — торжествующею — ее
томила другая, болѣзненная мысль:
— Да что же значить это мое проклятое или
благословенное, — ужъ сама не знаю, — самообла-
даніе? Какъ? неужели онъ правъ? неужели я хо-
лоднѣе — значитъ, хуже, безнравственнѣе, подлѣе
всѣхъ убійцъ? Я? А!..
И взглядъ ея дѣлался все острѣе и холоднѣе.
И, презрительно усмѣхаясь, она прервала слѣдова-
теля язвительными словами:
— У васъ мало фантазіи; въ вашемъ дѣлѣ это
большой порокъ. Вы никогда не выслужитесь, Петръ
Дмитріевичъ.
— Боюсь, что такъ, — печально сказалъ онъ.
XXVII.
У Верховскихъ были гости. Въ числѣ ихъ Сер-
децкій. Писательскимъ чутьемъ своимъ онъ угадалъ
напряженную нервную атмосферу, сгустившуюся въ
ихъ отравленномъ тайнымъ ядомъ домѣ, и ему стало
душно, какъ всегда душно здоровому, безпечальному
человѣку среди больныхъ — жертвъ эпидеміи, все
равно: тѣлесной или душевной. Онъ печально при-
глядывался своими орлиными глазами къ хозяйкѣ
дома: давно знакомое, милое лицо Людмилы Але-
ксандровны казалось ему новымъ, словно онъ впер-
вые ее видѣлъ.	- •*	.
— Какъ ее перевернуло! — думалъ онъ, — что
съ нею? о, сколько въ. ней горя и обиды! И от-
куда взялось оно? кажется, все въ порядкѣ... а ме-
жду тѣмъ — Боже мой, вѣдь это живая покойница.
Отравленная совѣсть.
171
И это она, именно она — никто другой — очагъ
заразы унынія, которую я чувствую здѣсь въ воз-
духѣ ...
— Здорова ли мама? — шепотомъ спросилъ онъ
проходившаго мимо Митю, притягивая его къ себѣ
за руку.
— Кажется, здорова... — возразилъ мальчикъ
нерѣшительно.
— Да? А по-моему, дружокъ, нѣтъ и даже
очень нѣть.
Митя замялся.
— Да и мы такъ думаемъ, Аркадій Николае-
вичъ, — шепнулъ онъ, — только ничего не можемъ
подѣлать съ мамою. Она и слышать не хочетъ, что
больна. До того дошло, что — спросишь: здорова
ты? — сердится, вся вспыхнетъ... Вчера даже
прикрикнула на меня: „нечего мною заниматься!
умру, — успѣете похоронить"... Эхъ!., меня такъ
и перевернуло: второй день забыть не могу...
Сердецкій выпустилъ руку юноши и обратился
къ женскому обществу, привлеченный частымъ упо-
минаніемъ его имени.
— Ты не читала послѣдняго романъ Аркадія Ни-
колаевича? — удивлялась Олимпіада Алексѣевна. —
О, чудное чудо! о, дивное диво! Какъ же это
сдѣлалось? Прежде ты знала всѣ его произведе-
нія еще въ корректурѣ... за полчаса до пожара,
что называется. Ужъ на что я лѣнтяйка, а какъ
только увидала въ газетахъ имя Аркадія Нико-
лаевича, сейчасъ же послала въ библіотеку за жур-
наломъ.
— Не успѣла, — защищалась Людмила Алексан-
дровна,— я въ послѣднее время почти ничего не чи-
таю... времени нѣтъ.
172
Александръ Амфитеатровъ.
— Помилуй!—уличила ея Ратисова, — въ твоемъ
будуарѣ цѣлыя горы книгъ. И знаешь ли? Я уди-
вляюсь твоему вкусу. Дѣло Ласенера, дѣло Троп-
мана, Ландсберга, Сарры Беккеръ, — что тебѣ за
охота волновать свое воображеніе такими ужасами?
Брр... брр... брр... меня бы всѣ эти покойники по
ночамъ кусать приходили!
— Вотъ начитаетесь всякихъ страстей, а потомъ
и не спите по ночамъ, — нравоучительно вставилъ
Синёвъ.
Верховская рѣзко обернулась къ нему.
— Кто вамъ сказалъ, что я не спл о по но-
чамъ ?
— Степанъ Ильичъ, конечно.
Людмила Александровна закусила губу; щеки ея
разгорѣлись, глаза забѣгали ...
— Степанъ Ильичъ самъ не знаетъ, что гово-
ритъ. Ему нравится воображать меня больной и въ
своихъ заботахъ о моемъ здоровьѣ онъ такъ ску-
ченъ, такъ надоѣдливъ...
— Но зачѣмъ же горячиться, Милочка ? — оста-
новила ее Елена Львовна.
Синёвъ, который нахмурился было, расправилъ
брови, махнулъ рукою и засмѣялся.
— Вотъ-съ, не угодно ли вамъ полюбоваться? —
пожаловался онъ полушепотомъ Сердецкому, — те-
перь она со мною всегда этакъ-то, въ такомъ миломъ
тонѣ.
Людмила Александровна услыхала и подошла къ
нимъ.
— Что вы сочиняете?— искусственно удивилась
она.
Синёвъ даже руками всплеснулъ.
— Сочиняю? Нѣтъ извините. Жаловаться, такъ
Отравленная совѣсть.
173
жаловаться. Мнѣ отъ васъ житья нѣтъ. Вы на
меня смотрите, какъ строѳокамилъ на мышь пу-
стыни: амъ! — и нѣтъ меня!.. Главное, ума не
приложу: за что?.. Вѣдь я невиненъ, какъ ново-
рожденный кроликъ! Думалъ сперва: за Митю. Каюсь,
Аркадій Николаевичъ, — виноватъ: поддразнивалъ
Веніамина Людмилы Александровны. Липочка взду-
мала, видите ли, строить ему глазки... ну, какъ же
было мнѣ не распустить языкъ по такому соблазни-
тельному случаю?
Людмила Александровна обрадовалась, что онъ
самъ подсказываетъ ей путь, какъ выйти изъ за-
трудненія.
— А мнѣ было непріятно, — мальчикъ впечатли-
тельный, съ мягкимъ сердцемъ, увлекающійся... —
уже кротче замѣтила она. — Зачѣмъ портить его?
волновать его воображеніе, вбивать въ голову Богь
знаетъ что...
— Кузина! Вы имѣете резонь. Но я вамъ дав-
нымъ давно принесъ публичное покаяніе по этой
части и вотъ уже два мѣсяца, какъ держу свой
языкъ на привязи. Больше того: самъ же усовѣ-
щевалъ Липу, чтобы она не совращала юношу съ
тропы классическаго благоразумія... Олимпіада Але-
ксѣевна! неувядаемая тетушка! — вскричалъ онъ, —
пожалуйте сюда. Засвидѣтельствуйте, какими Фи-
липпинами громилъ я васъ въ послѣдній разъ, за
завтракомъ...
— И сколько краснаго вина при этомъ выпилъ!
ужасъ! — откликнулась Ратисова.
— Ага! Вы слышали, аѳиняне?!.. Помилуйте! До
того ли мнѣ теперь? Что мнѣ Гекуба и что я Ге-
кубѣ? Ревизановское дѣло поглотило меня цѣликомъ,
какъ китъ Іону.
174
Александръ Амфитеатровъ.
Олимпіада Алексѣевна зажала уши.
— Ахъ, ради Бога, не надо объ этомъ дѣлѣ...
его слишкомъ, слишкомъ много въ этомъ домѣ.
Людмила Александровна отвѣтила ей мертвымъ,
потеряннымъ взглядомъ:
— Что ты хочешь этимъ сказать?
— Олимпіада Алексѣевна права, — вмѣшалась
Елена Львовна. — Я вполнѣ понимаю, что смерть
человѣка, издавна знакомаго, да еще такая вне-
запная... вѣдь, кажется — онъ еще наканунѣ обѣ-
далъ у васъ, господа? — можетъ на нѣкоторое время
выбить кругь его друзей и знакомыхъ изъ обыч-
ной колеи. Но всякому интересу бываетъ предѣлъ;
иначе онъ переходитъ уже въ болѣзненную нерв-
ность. ..
— И ее-то вы находите во мнѣ? — засмѣя-
лась Верховская, — успокойтесь: дѣло меня инте-
ресуетъ, но не до такой степени, какъ вы вообра-
жаете.
— Ну, это — какъ тебѣ сказать? — усомни-
лась Ратисова. — Оглянись: твой домъ полонъ
этимъ дѣломъ; я видѣла твои газеты; ты отмѣтила
въ нихъ краснымъ карандашемъ все, что касается
ревизановскаго убійства. Знакомые пріѣзжаютъ къ
вамъ словно для того только, чтобы говорить о
Ревизановѣ; о чемъ бы ни начался разговоръ, ты въ
концѣ концовъ сводишь его къ этой ужасной темѣ.
Людмила Александровна спокойно возразила:
— Однако, сейчасъ свела его ты, а не я. А
интересомъ къ этому дѣлу меня заразилъ Петръ
Дмитріевичъ. Самъ же онъ, на первыхъ шагахъ, все
совѣтовался со мною.
— Что правда, то правда, — слегка смутился
Синёвъ.
Отравленная совѣсть.
175
— Эта толстая Олимпіада, въ сущности, права, —
размышлялъ Сердецкій, ѣдучи отъ Верховскихъ къ
себѣ на Дѣвичье поле. — Ревизановскаго убійства
слишкомъ много въ домѣ моихъ славныхъ Верхов-
скихъ. Не знаю, какое отношеніе могутъ они
имѣть къ этому грустному событію, но какое-то
есть. Такъ подробно и постоянно не интересуются
совершенно чужимъ дѣломъ. Людмила Алексан-
дровна какъ будто что-то знаетъ и скрываетъ... Что
же, однако?
И Сердецкій, наединѣ съ самимъ собою, расхо
хотался:
— Ужъ не она ли, эта таинственная незнакомка,
этотъ Ьгаѵо въ юбкѣ, какъ пишутъ въ газетахъ?..
Ха-ха-ха!.. Вотъ была бы исторія!., и — главное —
какъ это на нее, прелестную мою, похоже! При-
детъ же въ голову такая нелѣпость... хотя бы даже
и въ шутку. Но что-то она прячетъ въ себѣ —
прячетъ отъ всѣхъ, даже... даже отъ меня. И что-
то тяжелое, скверное, ядовитое... Жаль ее, бѣдную,
жаль!.. Эхъ, судьба, судьба!.. Въ подобныя ми-
нуты мнѣ какъ-то особенно грустно, что она раз-
вела насъ съ такою обидною безтолковостью. Какъ-
то кажется: вотъ была бы Людмила моею, — ни-
чего бы дурного и грустнаго и не было... А вѣдь —
какъ знать? Можетъ быть, и еще хуже было бы.
Самоувѣренничать-то нечего... Молчи, старикъ, при-
тихни! .. Эхъ-эхъ-эхъ! когда же я, старый чортъ,
любить то ее перестану?
XXVIII.
Дни бѣжали. Елена Львовна уѣхала обратно въ
деревню, не добившись толку отъ племянницы и
176
Александръ Амфитеатровъ.
простясь съ нею за это довольно холодно. Люд-
мила Александровна чувствовала за собою вину —
видѣла, что тетка ждетъ отъ нея откровенности, но
правды открыть, конечно, не могла, а солгать не
умѣла.
— Что мнѣ выдумать на себя? что ей сказать? —
металась она. — Любовь, что ли, какую-нибудь сочи-
нить... Да вѣдь не выйдетъ ничего: она всю жизнь
читала въ моей душѣ, какъ въ книгѣ,— сразу замѣ-
титъ, что я обманываю.
Провожая Елену Львовну на вокзалъ, Верховская
все какъ будто порывалась заговорить съ нею о
чемъ-то, но всякій разъ смущенно осѣкалась на
первомъ же словѣ, такъ что старуха, утомленная
ея нервною суетливостью, подъ конецъ прикрикнула
на нее:
— Да будетъ тебѣ корчиться, какъ береста на
огнѣ! Ну — не удостоена твоимъ довѣріемъ, пря-
чешь отъ меня что-то, и не надо мнѣ твоихъ се-
кретовъ. Молчи! и — главное — не терзайся, по-
жалуйста, изъ-за этого угрызеніями совѣсти...
Этакая мнительная женщина: просто смотрѣть до-
садно !
— Да нѣтъ, я ничего, я ничего... — забормо-
тала Верховская.
— Только смотри, Людмила! — строго продол-
жала Елена Львовна, — въ тайны твои лѣзть я не
хочу — секретничай, пожалуй. Но — разъ ты пря-
чешь ихъ огь меня, не хороши, должно быть, твои
тайны! Такъ помни: если я, помимо тебя, узнаю что-
нибудь темное, нехорошее, — помни, не прощу. Ты
что то дуришь! Опомнись, возьми себя въ руки, —
не для себя вѣдь живешь... уже не молоденькая...
уже у тебя мужъ, дѣти.
Отравленная совѣсть.
177
Верховская отвѣчала теткѣ какою-то жалкою
улыбкою.
— Да, да... мужъ, дѣти... не безпокойтесь за
меня, тетя: это я помню хорошо, всегда помню. А
что вы думаете, будто я не откровенна съ вами, —
не стану спорить: можетъ быть, сознаюсь, есть
немножко... Но теперь еще рано, а когда будетъ
можно, я вамъ все сама скажу — какъ въ дѣтствѣ...
помните?
— Такъ и есть: любовникъ и собирается расхо-
диться съ мужемъ, — мелькнуло въ головѣ Елены
Львовны. Взглядъ ея сталъ еще строже. Она поже
вала губами и сухо сказала:
— Хорошо, я буду ждать. Что же? Вѣдь не въ
послѣдній разъ видимся...
— Нѣть, нѣтъ, — думала Людмила Александровна,
возвращаясь домой. — Мы именно въ послѣдній разъ
видѣлись. Веревка лопнула — ее не связать безъ
узла. Прощай, моя дорогая тетя! Я тебя потеряла...
и такъ, человѣка за человѣкомъ, растеряю всѣхъ,
всѣхъ...
Когда Аркадію Николаевичу Сердецкому хотѣ-
лось хорошо и много работать, онъ уѣзжалъ изъ
Москвы къ кому либо изъ своихъ деревенскихъ дру-
зей и тамъ — „вдали отъ шума городского и отъ
вседневной суеты" — писалъ по цѣлымъ днямъ,
пока не сходилъ съ него трудовой стихъ. Теперь
ему оказывала гостепріимство старуха Алимова. Онъ
жилъ въ ея имѣніи уже третью недѣлю. Первый
вопросъ его возвратившейся хозяйкѣ былъ о Люд-
милѣ Александровнѣ. Алимова только рукою мах-
нула. Аркадій Николаевичъ омрачился.
— И попрежнему этотъ неестественный инте-
ресъ къ ревизановскому дѣлу?
А. В. Амфитеатровъ. III.	12
178
Александръ Амфитеатровъ
— Представьте, да.
— Раздраженіе противъ Петра Дмитріевича, ссоры
съ дѣтьми и мужемъ?
— Да, да, да.
— Гм...
Аркадій Николаевичъ долго ходилъ по комнатѣ, те-
ребя свои густыя сѣдины. А Елена Львовна говорила:
— Ужъ позвольте быть съ вами откровенною.
Покаюсь вамъ: никогда я не имѣла о Людмилѣ дур-
ныхъ мыслей, а сейчасъ начинаю подозрѣвать,— не
закружилъ ли ее какой-нибудь франтъ? Знаете, —
сѣдина въ голову, бѣсъ въ ребро.
Сердецкій молчалъ.
— Только — при чемъ тутъ ревизановское дѣ-
ло? — продолжала Алимова, — ума не приложу. А
есть у нея какой то осадокъ въ душѣ отъ этой про-
клятой исторіи, — это вы правы:—есть. И много
тутъ странностей. Представьте вы себѣ: когда она
гостила у меня въ деревнѣ, — хоть бы словомъ об-
молвилась, что Ревизановъ возобновилъ съ ними
знакомство, обѣдалъ у нихъ и у Ратисовой... За-
тѣмъ... не слѣдовало бы разсказывать, — ну, да вы
свой человѣкъ, вы, послѣ меня, любите Милочку
больше всѣхъ... Такъ ужъ я вамъ все, какъ попу
на духу... Синёвъ Петя увѣряетъ, будто Людмила
выѣхала ко мнѣ пятаго числа, то есть наканунѣ дня,
какъ былъ убитъ тотъ несчастный; между тѣмъ, у
меня въ календарѣ пріѣздъ ея записанъ подъ ше-
стымъ... я отлично помню.
— Всѣ врутъ календари! — насильственно улыб-
нулся Сердецкій.
Совпаденіе этого обстоятельства съ его подозрѣ-
ніями озадачило его. Старуха энергически потрясла
головою.
Отравленная совѣсть.
179
— Нѣтъ, мой не вретъ. Вы знаете, какъ я акку-
ратна.
— Но — въ такомъ случаѣ... Людмила Але-
ксандровна либо почему-то ѣхала къ вамъ, вмѣсто
четырехъ часовъ, цѣлыя сутки, либо провела эти
сутки неизвѣстно гдѣ?	с
— Выходитъ, что такъ...
— Вы не пробовали спрашивать ее объ этомъ?
— Нѣтъ.
— Почему?
Елена Львовна опустила глаза.
— Страшно, Аркадій Николаевичъ, — сказала же
я вамъ. А вдругъ она отвѣтитъ что-нибудь такое...
Каково будетъ слушать мнѣ, старухѣ? Вѣдь она
мнѣ не чужая.
Сердецкій вздохнулъ и почесалъ себѣ переносье.
— Въ дѣлахъ, подобныхъ ревизановскому, —
началъ онъ, — мнЬ всегда страшно одно: судебная
ошибка... чтобы не пострадалъ невинный человѣкъ.
Эта Леони... камелія эта, арестованная сначала...
какой опасности она подвергалась!
Елена Львовна зорко смотрѣла на него.
— Но вѣдь ее выпустили, — сухо сказала она, —
что же ее жалѣть?
— Дѣло не кончено. Не Леони, такъ другую
заподозрятъ...
— Аркадій Николаевичъ! Да вѣдь надо же
найти, наконецъ, кто виноватъ?!
Сердецкій долго молчалъ и, наконецъ, глядя въ
другую сторону, отозвался глухимъ голосомъ:
— Да, Елена Львовна! надо найти, кто виноватъ!
И меня изумляетъ и огорчаетъ: зачѣмъ Людмила
Александровна не хочетъ помочь этимъ поискамъ?
Елена Львовна шумно поднялась съ мѣста.
12*
180
Александръ Амфитеатровъ.
— Людмила?!
— Да, да, Людмила, десять, сто, тысячу разъ
Людмила, — раздраженно заторопился Сердецкій.
— Вы... вы думаете...
— Я ничего не думаю, — остановилъ ее литера-
торъ, — я только пробую разныя предположенія,
строю хоть сколько-нибудь возможныя системы...
Ревизановъ когда-то считался женихомъ Людмилы
Александровны... Скажите, Елена Львовна, не оби-
жаясь напрасно за нашу общую любимицу: вы не
думаете, что старая любовь не ржавѣетъ? и что...
тьфу, чертъ! какъ трудно говорить о подобныхъ
вещахъ, когда дѣло касается близкаго человѣка...
— Я понимаю васъ, Аркадій Николаевичъ, —
печально сказала Елена Львовна. — Но— нѣтъ! Ре-
визановъ былъ слишкомъ противенъ Людмилѣ, она
его ненавидѣла...
— Вотъ именно, какъ вы изволили выразиться,
онъ быль ей ужъ какъ-то слишкомъ противенъ,
точно на показъ... Подъ такою откровенною нена-
вистью очень часто таится скрытая влюбленность...
А вѣдь покойный былъ — надо же признаться —
мужчина обаятельный и, кромѣ того, нахалъ вели-
кій: обстоятельство весьма важное. Донъ-Жуаны
его типа видятъ женщину насквозь и показныхъ не-
навистей не боятся. Они умѣютъ ловить моментъ.
Сейчасъ — негодяй! мерзавецъ! презрѣнный! А че-
резъ минуту — случился чувственный порывъ, да под-
вернулись своевременно мужскія объятія, дерзкія,
безудержныя, — глядь, вотъ тебѣ на! и уже не не-
годяй, а милый, хорошій, прекрасный...
— Слѣдовательно, по вашему мнѣнію...
— По моему мнѣнію, Ревизановъ увлекъ Люд-
милу Александровну; между ними, вѣроятно, были
Отравленная совѣсть.
181
свиданія; и... и тогда объясняется, гдѣ провела она
свои таинственныя сутки, когда ея не было ни дома,
ни у васъ въ деревнѣ...
Елена Львовна сурово молчала.
— Не похоже все это на Людмилу, — сказала
она, наконецъ, тихо, съ сомнѣніемъ въ голосѣ.
Литераторъ пожалъ плечами.
— А между тѣмъ всѣ данныя говорятъ за мое
предположеніе. И ея таинственное исчезновеніе,
н этотъ посмертный интересъ къ человѣку, ко-
тораго она будто бы ненавидѣла, и удрученное
состояніе, небывалая замкнутость въ самой себѣ,
очень похожая на раскаяніе, на позднія угрызейія
совѣсти...
Елена Львовна вздрогнула.
— Въ чемъ? — быстро вскрикнула она, блѣднѣя.
Сердецкій, не глядя, отвѣтилъ страннымъ, про-
тяжнымъ голосомъ:
— Какъ въ чемъ? Да развѣ можетъ легко ото-
зваться паденіе на такой женщинѣ, какъ Людмила
Александровна?
У Елены Львовны отлегло отъ сердца, и краска
возвратилась на лицо ея.
— Да... вы вотъ о чемъ, — пролепетала она.
А онъ говорилъ, дѣлая видъ, что не замѣчаетъ
ея волненія.
— Сдается мнѣ, что они — Ревизановъ и Люд-
мила Александровна — видѣлись въ ночь предъ тѣмъ,
какъ этотъ несчастный былъ зарѣзанъ...
— Но вѣдь въ такомъ случаѣ... — вскричала
Елена Львовна.
— Что? — холодно спросилъ Сердецкій.
— Въ такомъ случаѣ, — пролепетала Алимова, —
ее могутъ... тоже... подозрѣвать...
182
Александръ Амфитеатровъ.
Длилось долгое молчаніе, прежде чѣмъ Сердец-
кій заговорилъ снова.
— Подозрѣвать Людмилу Александровну въ убій-
ствѣ Ревизанова, — сказалъ онъ рѣшительно, —
конечно, безсмысленно. Я думаю проще. Въ вечеръ
передъ убійствомъ она имѣла съ нимъ свиданіе...
— Когда? Офиціантъ Іоганъ служилъ ему, и
онъ былъ одинъ еще въ двѣнадцатомъ часу ночи.
— Развѣ не пріѣзжаютъ на свиданія и позже
двѣнадцати часовъ? Они разстались, Людмила по-
ѣхала въ деревню къ вамъ, а Ревизановъ былъ тою же
ночью зарѣзанъ.
— Кѣмъ, Аркадій Николаевичъ? кѣмъ? Вѣдь
уже установлено, что убійца — дама!
— Господи помилуй! Установлено... Да кто же
это установилъ? Непогрѣшимые какіе!.. Потому
что дама была у Ревизанова въ ночь его смерти, —
такъ дама и зарѣзала его непремѣнно? А если дама
эта ушла, да не затворила за собою дверей, да, вмѣ-
сто нея, вошелъ первый попавшійся лакей или жи-
лецъ гостиницы и покончилъ съ Андреемъ Яковле-
вичемъ?.. Вѣдь даже трудно установить, былъ онъ
ограбленъ или нѣтъ... Почемъ знать, сколько было
у него денегъ съ собою?.. А развѣ ужъ обяза-
тельно: если убійство съ грабежемъ, то воръ дол-
женъ обобрать съ жертвы всѣ деньги, часы, цѣпочку,
перстни? Зачѣмъ? Цапнулъ изъ бумажника нѣ-
сколько пачекъ кредитокъ, — и готово: обезпеченъ
на всю жизнь, только бѣги да не попадайся. Нѣтъ,
что Людмила Александровна причастна къ смерти
Ревизанова, — этому я не вѣрю и этого не предпо-
лагаю. Но что она была съ нимъ въ близкихъ отно-
шеніяхъ и могла бы лучше, чѣмъ кто либо, одна она
могла бы дать свѣдѣнія о его предсмертныхъ часахъ
Отравленная совѣсть.
183
и, такимъ образомъ, бросить хоть слабый лучъ свѣта
на это темное дѣло, — вотъ въ чемъ я, наоборотъ,
почти увѣренъ.
Елена Львовна сидѣла, нерѣшительно разводя
руками.
— Не могу повѣрить, не могу вообразить...
Связь, возобновленная послѣ восемнадцати лѣтъ...
и если бы вы знали, какъ рѣзко была она порвана,
при какихъ тяжелыхъ обстоятельствахъ! Если Люд-
мила когда-либо кого ненавидѣла, такъ это именно
покойнаго, и имѣла основаніе: онъ стоилъ ненави-
сти, потому что поступилъ съ нею очень гнусно...
— „Чѣмъ меньше женщину мы любимъ, тѣмъ
больше нравимся мы ей“... Забыли?
— Да и ему-то что за неволя была за нею го-
няться? Онъ — избалованный Донъ-Жуанъ, а она
уже не первой молодости...
— А прихоть? Да и что вы говорите: избало-
ванный... не первой молодости. Людмила до сихъ
поръ красавица — на какой угодно избалованный
вкусъ. А этихъ пресыщенныхъ прихотниковъ я знаю.
Подобный господинъ способенъ преслѣдовать жен-
щину даже безъ всякой любви, а просто потому,
что вотъ оригинально: потому, что она Верховская,
что у нея чудная репутація, прекрасныя взрослыя
дѣти, что она не имѣетъ и никогда не имѣла лю-
бовника, и есть свинское блаженство осквернить все
это, растоптать, залить грязью...
— Не вѣрю, Аркадій Николаевичъ... Предста-
вить себѣ не могу.
Оба замолчали.
— А, впрочемъ, — тяжело вздохнула Алимова, —
все бываетъ... все! врагъ горами качаетъ. У меня-то,
пожалуй, больше, чѣмъ у всѣхъ другихъ, основаній
184
Александръ Амфитеатровъ.
повѣрить вашему объясненію. Можетъ быть, и такъ
въ самомъ дѣлѣ: и впрямь согрѣшила, а теперь каз-
нится ... Эхъ, горе, горе, горе — слабость наша
женская!
XXIX.
Олимпіада Александровна Ратисова сильно закру-
жилась въ зимнемъ сезонѣ. Судьба ниспослала ве-
селой грѣшницѣ въ даръ какого-то необыкновенно
лохматаго піаниста, одареннаго, какъ говорили зна-
токи, великимъ музыкальнымъ талантомъ, но еще
большимъ — пить шампанское, по востребованію,
когда и сколько угодно, оставаясь, что называется,
ни въ одномъ глазу. Какъ ни выносливъ былъ зло-
получный Іосафъ, однако, на этотъ разъ не выдер-
жалъ: супруга афишировала свой новый романъ ужъ
слишкомъ откровенно. Онъ сдѣлалъ Олимпіадѣ Але-
ксѣевнѣ страшную сцену, на которую въ отвѣтъ,
кромѣ хохота, ничего получить не удостоился — и
уѣхалъ въ самарское имѣніе дуться на жену... По отъ-
ѣздѣ мужа Олимпіада совсѣмъ сорвалась съ цѣпи: къ
піанисту она скоро охладѣла, но его замѣнилъ скри-
пачъ; скрипача — присяжный повѣренный; повѣрен-
наго— молодой, входящій въ молу, женскій врачъ...
— Какъ хотите, тетушка, а это ужъ слишкомъ! —
возмущался ея подвигами Синёвъ, съ которымъ она
откровенничала попрежнему. — Ну, пошалили, — и
будетъ! Надо же когда нибудь и честь знать.
Ратисова лукаво смотрѣла на него:
— А зачѣмъ?
— Какъ зачѣмъ?..
— Да такъ: вотъ отвѣть мнѣ, пожалуйста, прямо
и опредѣленно: зачѣмъ мнѣ твою честь знать?
— Да не мою, а вашу — свою собственную!
Ограбленная совѣсть.
185
— Эва! А ты слыхалъ Пишу-цыганку?
— Ну-съ?
— Такъ у нея пѣсенка была:
Кому какое дѣло,
Что съ кумомъ я сидѣла?
Ну, кому какое дѣло
До чужого тѣла?!
— Но, помилуйте... вѣдь про васъ весь городъ
кричитъ...
— И пусть кричитъ. Если кричитъ, значитъ,
у него есть голосъ. Ему же лучше.
— Да вѣдь Мессалиною васъ ругаютъ.
— „Лавры Мессалины не давали ей спать!" —
комически декламировала Олимпіада Алексѣевна.
— Чертъ знаетъ что такое, — разсердился Си-
нёвъ, — эдакого прямолинейнаго безпутства я и не
видывалъ!
— А ты моралистъ, моралистъ, моралистъ! —
хохотала Ратисова, — и это идетъ къ тебѣ, какъ къ
коровѣ сѣдло... Пей-ка лучше вино да благодари
своего ангела, что я тебя еще не запутала, аскетъ
ты лицемѣрный, самозванный святой!
— Ну, ужъ это вы — ахъ, оставьте! Я не изъ ва-
шей оперы...
— Ой-ли?
— Вѣрно-съ.
— Ахъ, Петька, Петька!..
— Нечего дразнить. Не воображайте себя все-
мірною побѣдительницею.
— Ишь самомнѣньище-то какое! думаетъ, что
надо быть всемірною побѣдительницею, чтобы увлечь
его — великаго и остроумнѣйшаго въ мірѣ слѣдова-
теля Синёва. Ну, а вотъ такую другую руку ты
видѣлъ когда нибудь?
186
Александръ Амфитеатровъ.
— Ммм...
— Хороша?
— Сами знаете, что хороша, — лучше не бы-
ваетъ. Чего же спрашивать?
— Ага! А у меня, по милости Божіей, ихъ
двѣ!.. И красивѣе ихъ — ты вѣрно говоришь —
нѣтъ во всей Москвѣ. И — вотъ, если придетъ мнѣ
фантазія, да сейчасъ, на этомъ самомъ мѣстѣ, я бро-
шусь тебѣ на шею и обойму тебя этими руками, —
что же, ты Іосифа прекраснаго будешь разыгры-
вать ?..
— Ммм...
— То-то „ммм“... Помычи, помычи! это иногда
у васъ, мужчинъ, выходитъ умнѣе и выразительнѣе,
чѣмъ всѣ ваши мудрыя рѣчи... Слѣдовательно, не
смѣй читать мнѣ нотаціи и молись всѣмъ угодни-
камъ, чтобы въ меня не влюбиться... 8і (и пе т’аігпез
раз, ]’е Гаіте; таіз зі ]*е Гаіте, ргепбз ^агсіе а іоі!
Такъ и знай: влюбишься — измучу!
Людмила Александровна тоже пробовала выгова-
ривать разнуздавшейся красавицѣ, но Олимпіада Але-
ксѣевна съ умоляющимъ видомъ сложила руки.
— Милочка! Не суди, да не судима будешь...
Верховская вздрогнула, а Олимпіада продолжала:
— Ну, — что? Кому надо? Вѣдь это послѣднее
пламя: доживаю свой вѣкъ. Доживу, — и кончено.
Уйду въ благотворительность, что ли, стану дамою-
патронессою, въ монастыри буду вклады дѣлать, воз-
духи вышивать. Такое лицемѣріе на себя напущу, —
чертямъ тошно будетъ. Знаешь поговорку: „когда
чертъ старѣетъ, онъ идетъ въ монахии. Такъ и я.
И — среди святой жизни — много-много, что припасу
себѣ гдѣ-нибудь за границею какого-нибудь тореа-
дора! Одного — всего одного! Экономическаго по
Отравленная совѣсть.
187
состоянію: тогда вѣдь это будетъ уже денегъ
стоить...
Послѣ столь безплоднаго разговора, къ общему
удивленію, Людмила Александровна, обыкновено
крайне строгая къ похожденіямъ своей подруги —
теперь, когда похожденія эти превысили послѣднюю
мѣру терпимости, не осуждала ее ни однимъ сло-
вомъ и даже останавливала, когда на Ратисову при-
нимались негодовать Синёвъ или Степанъ Ильичъ.
— Оставьте Липу въ покоѣ. Вѣдь не передѣ-
лаете вы ее. Не врождено ей быть — какъ это у
Пушкина-то? — я мужу вѣрною супругою и добро-
дѣтельною матерью". А разъ не врождено — не
научите. Противъ натуры не пойдешь.
— Милочка! да вѣдь безобразно, скверно, без-
совѣстно ... Совѣсть въ ней, совѣсть пробудить
надо! — волновался Степанъ Ильичъ.
— Совѣсть? — тоскливо возразила Людмила
Александровна. — А какая польза будетъ, если въ
ней проснется совѣсть? Теперь она весела, счаст-
лива, довольна, а тогда — одною унылою и печаль-
ною Магдалиною будетъ больше въ Москвѣ, —
только и всего...
— Людмила Александровна! — воскликнулъ уди-
вленный Синёвъ,— что это вы? съ подобными пара-
доксами можно, извините меня, чертъ знаетъ, куда
уйти... Если сегодня хорошо, чтобы совѣсть спала,
то завтра, пожалуй, покажется еще лучше, чтобы ея
вовсе не было.
Людмила Александровна гнѣвно оборвала его:
— Не мнѣ отрицать совѣсть, Петръ Дмитріевичъ.
Я всю жизнь прожила по совѣсти. Вы приписываете
мнѣ мысли, которыхъ я не имѣла. Я сказала только,
что когда у кого совѣсть не чиста, то счастливъ
188
Александръ Амфитеатровъ.
онъ, если ея не чувствуетъ. Вотъ что. И если
совѣсть грызетъ душу, я... не знаю... мнѣ кажется...
можно пуститься на что хотите — на пьянство, на
развратъ, только бы не слыхать ея, только бы за-
быться. Липа — счастливица. Она грѣшитъ, даже
не подозрѣвая, что она грѣшница. Ну, и оставьте
ее. Это ей надо для ея счастья, — пусть будетъ
счастлива...
— Помилуйте, Людмила Александровна. По ва-
шей логикѣ — другому понадобится для того, чтобы
чувствовать себя счастливымъ, людей убивать... что
же? пусть убиваетъ?
Людмила Александровна, съ гнѣвною морщинкою
на лбу, сдѣлала рѣзкое движеніе.
— Убивать, убивать — все убивать!.. — пре-
небрежительно сказала она, — какъ вы скучны съ
вашими убійствами, Петръ Дмитріевичъ!.. Вы не
умѣете спорить иначе, какъ ударяясь въ крайности,
на которыя сразу не найдешься, что отвѣчать...
XXX.
Аркадій Николаевичъ, у себя въ домикѣ на Дѣ-
вичьемъ полѣ, читалъ присланную ему изъ типо-
графіи корректуру... Было уже около полуночи,
когда ему послышался звонокъ. Онъ отворилъ дверь
кабинета:
— Телеграмма?
И отступилъ въ удивленіи: предъ нимъ стояла
Людмила Александровна.
— Простите... я на минутку... — отрывисто
сказала она, — я... не буду мѣшать... сейчасъ
уйду...
— Богъ съ вами, Людмила Александровна! —
Отравленная совѣсть.
189
вскричалъ Сердецкій, — какъ вы можете мнѣ мѣ-
шать!? Я Богъ знаетъ какъ радъ, что вамъ при-
шло въ голову навѣстить меня, отшельника. Я
только не ждалъ васъ въ такую позднюю пору—от-
того, можетъ быть, и сдѣлалъ большіе глаза... При-
саживайтесь къ столику, я угощу васъ чаемъ...
Ну-съ? какъ ребята, Степанъ Ильичъ? все благопо-
лучно?
/ Людмила Александровна не отвѣчала. Она гля-
дѣла на Сердецкаго въ упоръ, но какъ будто не на
него, а дальше его, сквозь него. На ней лица не
было. Сердецкій . приглядѣлся къ ней и замолкъ.
Сердце у него ёкнуло: онъ понялъ, что Людмила
Александровна пришла къ нему неспроста... И оба
они молчали — одна безсильная начать рѣчь, другой
и выжидая, и боясь: что-то она ему скажетъ?
И вотъ Людмила Александровна рѣшительно под-
няла голову и — уставясь въ Сердецкаго блестя-
щими глазами, ярко засверкавшими на бѣломъ,
какъ мѣлъ, лицѣ, — произнесла тихо, ясно и от-
четливо :
— Я пришла къ вамъ, потому что мнѣ больше
не къ кому было идти, а оставаться одной стало не
подъ силу. Поискала кругомъ: всѣхъ либо нена-
вижу, либо боюсь... Всѣхъ растеряла, всѣ — да-
леки. И Степанъ, и дѣти, и тетя Елена — всѣ...
Вы одинъ остались какъ-то не чужой мнѣ... Вотъ
и пришла... Послушайте...
Она задохнулась и долго боролась съ удушьемъ,
стиснувшимъ ей горло. Потомъ, съ новымъ усиліемъ,
выговорила:
— Послушайте... это я убила Ревизанова...
тогда... въ ночь съ пятаго на шестое... Да... Дайте
мнѣ воды!., ради Бога, скорѣе!..
190
Александръ Амфитеатровъ.
Расплескивая воду, она поднесла стаканъ къ гу-
бамъ. Сердецкій, поблѣднѣвъ больше ея самой,
скорбно стоялъ передъ нею, сложивъ руки, точно
на молитву, тряся своею серебряною сѣдиною.
— Я зналъ это, — шепталъ онъ. — Я чувство-
валъ, предполагалъ что-нибудь въ этомъ родѣ...
Ахъ, несчастная, несчастная!
Верховская продолжала:
— Онъ... мучилъ меня... издѣвался надо мною...
грозилъ мнѣ нашею прошлою любовью. Вѣдь я,
Аркадій Николаевичъ, была его, совсѣмъ его!..
Помните, какъ я спрашивала васъ, что дѣлать чело-
вѣку, когда заведется у него мучительная тайна?..
Вотъ какая моя тайна была!.. Онъ хотѣлъ, чтобъ
я его опять любила... была рабой... онъ Ми...
' Митю своимъ сыномъ хотѣлъ объ... объявить... у
него письма были... доказательства. Я не стер-
пѣла... вотъ... убила... вотъ... вотъ... и... и не
знаю, что теперь дѣлать съ собою?
— Несчастная, несчастная! — полусознательно
повторялъ Аркадій Николаевичъ.
— Не знаю, что дѣлать, не знаю... Думаю и
ничего не могу придумать... Ахъ! — она схва-
тилась за голову. — Что тутъ выдумаешь, когда,
рядомъ съ каждой мыслью, поднимаются образы
этой ночи... Тамъ... красная комната, и онъ на
коврѣ, блѣдный, холодный, а на лицѣ — вопросъ...
Не узналъ смерти... не понялъ, что умираетъ...
О, подлецъ, подлецъ! Какъ онъ меня позорилъ!
Испуганный ея безумнымъ взоромъ, Сердецкій
порывисто взялъ ее за руки и усадилъ въ кресло.
— Не смотрите такъ, Людмила. Что вы видите?
Что вамъ чудится?
— Нѣтъ, вы не бойтесь,—искусственно улыбну-
Отравленная совѣсть.
191
лась она, и страшна вышла ея улыбка: — я не гал-
люцинатка... до этого еще не дошла, — Богъ ми-
луетъ... У меня только мысль больная, память
больная... Помнится, думается, — ни на минуту
не отпускаетъ меня...
— Чуяло мое сердце недоброе, — сказалъ Ар-
кадій Николаевичъ голосомъ, въ которомъ трепетали
слезы, — ждалъ я бѣды, только все же не такой!..
Господи! Что же это? громъ на голову! съ яснаго
неба громъ... Милочка! Милочка! что вы, бѣдная,
съ собою сдѣлали?!
Она его не слушала. Порывъ долго замкнутаго
чувства не зналъ удержу и выливался въ быстрой,
отрывистой рѣчи, какъ рѣка, сломавшая плотину.
— Я убить себя хотѣла... Хотѣла пойти къ
Синеву, во всемъ признаться... жалко! дѣтей
жалко... я ихъ отъ позора спасти хотѣла, а вмѣсто
того вдвое опозорила! Дѣти убійцы!.. Когда я
стояла тамъ — у трупа... О, другъ мой... по-
слѣдній другъ! Если бы я могла цѣной своей жизни
возвратить жизнь ему... моему врагу... я не отсту-
пила бы передъ жертвой. Страшенъ былъ позоръ,
но лучше бы мнѣ перенести десять новыхъ посмѣя-
ній, лишь бы не убивать: вы — художникъ, писа-
тель—вы даже не подозрѣваете, какъ это ужасно—
убить человѣка. Я поняла проклятіе Каина, я несу
его на себѣ... я... я всѣхъ людей боюсь, Аркадій
Николаевичъ! Я... даже васъ боюсь въ эту ми-
нуту.
И она бросилась къ нему, хватая его за руки.
— Другъ мой! я вамъ все сказала честно,
какъ брату... Помните же! Я вамъ вѣрю — и
вы будьте мнѣ вѣрны до конца. Не выдавайте
меня I
192
Александръ Амфитеатровъ.
Она металась, какь плотица на крючкѣ, выбро-
шенная на береговой песокъ.
— Богь съ вами, несчастная! — успокоивалъ
Сердецкій, тронутый, разстроенный, силясь снова
усадить ее, — мнѣ ли выдавать васъ — мое дитя,
мое сокровище?., мою единую, единую любимую
за всю жизнь? Охъ, горько, страшно горько мнѣ,
Людмила!
— Этотъ Синёвъ... — шептала Людмила Але-
ксандровна, — вы замѣчаете? онъ недаромъ такъ
много разговариваетъ со мною о ревизановскомъ
дѣлѣ, онъ что нибудь пронюхалъ... ищейка... Я
его ненавижу, Аркадій Николаевичъ!
— Ничего онъ не знаетъ и не узнаетъ... вы
внѣ подозрѣній, Людмила! Кромѣ совѣсти и Бога, у
васъ не будетъ судей...
— Я его ненавижу,—рѣшительно возразила она.—
Онъ слишкомъ близокъ къ этому дѣлу. Я знаю,
что онъ ничѣмъ не виноватъ предо мною, но онъ—
моя судьба, слѣпая, неумолимая, и я его ненавижу.
Когда онъ бываетъ уменъ, краснорѣчивъ, я холо-
дѣю отъ ужаса передъ нимъ: онъ кажется мнѣ
слишкомъ свѣтлою головою, чтобы не разобраться
въ моемъ дѣлѣ. Порою, особенно если онъ заводитъ
рѣчь о своихъ слѣдственныхъ хитростяхъ, онъ па-
даетъ въ моихъ глазахъ, представляется мнѣ бли-
зорукимъ, тупымъ, пошлымъ, смѣшно самоувѣрен-
нымъ человѣкомъ, и я презираю его, а все-таки
боюсь!
— Вы, какъ вошли, сейчасъ же сказали мнѣ, —
началъ Аркадій Николаевичъ послѣ долгаго размы-
шленія, — что всѣ вамъ чужіе, всѣхъ вы либо не-
навидите, ли-О боитесь, то есть, значитъ, опять-таки
ненавидите... Господи! какъ это развилось у васъ,
Отравленная совѣсть.	193
прежде такой многолюбивой? когда успѣло? откуда
взялось?!
— Откуда? — Людмила Александровна болѣз-
ненно улыбнулась, точно на дѣтскій вопросъ.
— Относительно Синёва — куда ни шло, я, по-
жалуй, еще понимаю ваши чувства. Онъ, хоть и
невольно, и слѣпо, все же держитъ въ своихъ ру-
кахъ вашу судьбу... Но ваши домашніе? дѣти?
Неужели и къ нимъ у васъ то же печальное отно-
шеніе? Они всѣ жалуются, что вы стоашно измѣни-
лись къ нимъ.
— Дѣти... — горько отозвалась Верховская,—
дѣти! Ахъ, Аркадій Николаевичъ! дѣти—горе мое
Для нихъ я все это сдѣлала. Хотѣла оставить имъ чи-
стое, какъ хрусталь, имя... а теперь, послѣ этого
дѣла... я разлюбила дѣтей, другъ мой!
— Разлюбили дѣтей? да какъ же? за что?
— Ахъ, другь мой! больно мнѣ... Вѣдь я для
нихъ больше чѣмъ кусокъ живого мяса изъ груди
вырѣзала, я всю себя, какъ ножемъ, испластала.
душа болитъ, сердце болитъ, тѣло болитъ... мочи
нѣтъ терпѣть!.. Тоска, страхъ, боль эта — свѣтъ
мнѣ застятъ. Я вижу то, чего нѣтъ, а того, что
есть, не вижу... Перестала удовлетворять меня
семья; жалко найденное въ ней счастье. А вѣдь
спасая это мизерное счастье, я и погубила себя...
Стоило, нечего сказать!
— Вы несправедливы къ семьѣ, Людмила.
— Можетъ быть. Они здоровы, я больная,..
Когда же больные бываютъ справедливы къ здоро-
вымъ? Я завидую имъ, завидую Степану Ильичу,
завидую Синеву, вамъ... Счастливые, спокойные
люди съ чистой совѣстью! В хорошо спите ночью,
вы не подозрѣваете врага въ каждомъ человѣкѣ, не
А. В. Амфитеатровъ. Ш.	13
194
Александръ Амфитеатровъ.
ищете полицейскихъ крючковъ въ каждомъ вопросѣ...
Злюсь—говорятъ: „у тебя характеръ испортился...
ты несносна"... Да, и злюсь, и испортился харак-
теръ, и несносна! Но вѣдь... если бы они знали
и поняли мою жертву — они бы должны были
ноги цѣловать у меня!..
— А вы рѣшились бы сказать имъ? — холодно
и строго спросилъ Аркадій Николаичъ. Она по-
спѣшно и испуганно вскрикнула:
— Никогда!
— На что же вы жалуетесь въ такомъ слу-
чаѣ?
— Я знаю, что не имѣю права жаловаться, —
но развѣ измученный человѣкъ заботится о правахъ?
Одна я, Аркадій Николаевичъ, — одна въ то время
какъ мнѣ много любви надо, чтобы хоть какъ-нибудь
жить — одна я пропаду безъ любви. Я привыкла
много любить и быть любимой; въ томъ и жизнь
свою полагала. А вотъ теперь, когда мнѣ нужна
любовь, я одна ... Тяжко, горько, обидно!
XXXI.
Она поникла головою; потомъ встрепенулась и
снова заговорила:
— Слушайте!.. можетъ быть, ужасно, что мнѣ
такъ тяжелы люди, но вѣдь я начала ненависть
свою не съ нихъ, а съ себя самой. Я вознена-
видѣла себя уже предъ убійствомъ, потому что
пошла на сдѣлку съ Ревизановымъ — все равно, что
стала продажною женщиной; возненавидѣла еще
больше послѣ убійства, потому что стала подлою:
струсила, не рѣшилась понести за свой грѣхъ за-
служенную кару, личнымъ благополучіемъ заплатить
Отравленная совѣсть.
195
за свое искупленіе. Подъ этимъ двойнымъ упре-
комъ я невыносимо страдала. Бывали минуты, когда
мои нравственныя терзанія — казалось мнѣ — пре-
вышали мѣру заслуженнаго возмездія, и мнѣ ста-
новилось жаль себя, и моя ненависть къ себѣ неза-
мѣтно переходила на другихъ. Первымъ ея пред-
метомъ — вы знаете почему — оказался Синёвъ.
Мало-по-малу я стала такъ же враждебно относиться
почти ко всѣмъ. Помимо моей все возроставшей
подозрительности, мнѣ сдѣлалось уже недостаточнымъ
мое „семейное счастье". Лишь во имя его я со-
вершила грѣхъ и приняла на себя казнь. Разъ
оно — вся награда моихъ страданій, оно должно
быть полною наградой. Каждый недочетъ въ се-
мейныхъ отношеніяхъ, котораго прежде я и не за-
мѣтила бы, теперь ножомъ вонзается въ мое сердце.
Если мужъ приходитъ домой не въ духѣ, дѣти ме-
нѣе ласковы, чѣмъ обыкновенно, — моя болѣзнен-
ная чувствительность подсказываетъ мнѣ въ такихъ
случаяхъ крайне тонкіе, иной разъ, можетъ быть, и
небывалые оттѣнки, — меня осаждаютъ безпокой-
ныя мысли: что же это? Какъ все скучно, грязно,
неблагодарно... И такою-то я должна принимать
жизнь? и это-то я предпочла всеискупляющей смерти?
Нечего сказать, стоило! Сперва я сдерживалась.
Потомъ стала высказываться. Но... я не смѣю
выяснить вслухъ обшую причину моего раздраженія,
поводы же, конечно, всегда пустяковые — какіе
подскажетъ хозяйство, неудачная отмѣтка въ баль-
никѣ Мити или дочерей... Гнѣвъ по домашнимъ
поводамъ — всегда гнѣвъ изъ-за придирокъ. Я вамъ
разскажу... Недѣлю тому назадъ — я сдѣлала
дома сцену... самую рѣзкую изъ всѣхъ, какія были.
Началось по ничтожному случаю: Митя безъ спросу
13*
196
Александръ Амфитеатровъ.
налилъ себѣ стаканъ вина за ужиномъ и довольно
рѣзко отвѣтилъ мнѣ, — когда я ему замѣтила это, —
что онъ ужъ, видите ли, не маленькій. Синёвъ у
насъ ужиналъ, сталъ заступаться за Митю... Я
вспыхнула... чего я не наговорила, чего не накри-
чала?.. Ужасъ, отвратительно!
Она закрыла лицо руками.
— Ну, да что ужъ... Горькія слова, сказанныя
мною Синеву, мужу и дѣтямъ, до сихъ поръ въ
моей памяти. Обыкновенно, послѣ каждой вспышки,
мною овладѣвалъ стыдъ за свое поведеніе. Въ этотъ
же разъ — нѣтъ; озлобленіе не улеглось. Съ нимъ
легла я въ постель, съ нимъ проснулась на другой
день, съ нимъ, какъ съ тяжелымъ камнемъ на сердцѣ,
прожила цѣлую недѣлю. Сегодня вечеромъ Синёвъ
разсматривалъ, отъ нечего дѣлать, альбомъ съ на-
шими семейными фотографіями. „Славная эта ваша
группа съ дѣтками! “ — замѣтилъ онъ. Я взглянула,
сказала „да“ — и вдругъ... въ то самое время,
Аркадій Николаевичъ, въ то самое время, какъ я съ
материнской нѣжностью въ глазахъ, съ ласковой улыб-
кою на губахъ,—любящею мамашею на показъ,—
произносила это „да“, — въ то время, какъ въ со-
сѣдней комнатѣ раздавались смѣхъ и говоръ дѣтей,
которые улыбались мнѣ съ портрета, — въ душѣ моей
вихремъ пронеслась мысль: „А! они счастливы, небла-
годарныя! они болтаютъ, смѣются, они — чужія му-
камъ моей совѣсти... А за нихъто я и осудила
себя на муки, для нихъ и живу хуже, чѣмъ въ ка-
торгѣ. Неблагодарныя! будь они прокляты!“ И,
вслѣдъ за этимъ позорнымъ проклятіемъ моимъ, у
меня оборвалось сердце. Я поняла, что для меня все
кончено, что я изжила свою жизнь. Разъ я
узнала ненависть даже къ дѣтямъ, — къ нимъ,
Отравленная совѣсть.
197
которыя недавно были мнѣ неизмѣримо дороже самой
себя, — не за чѣмъ и бременить собою землю. Надо
уйти съ нея... А умирать не хочется, Аркадій Нико-
лаевичъ! Жизнь, хоть жизнь раздавленнаго червяка,
все же лучше могильнаго мрака... О, какъ темно
тамъ, холодно, страшно... полно неизвѣстности!
Она умолкла. Потомъ пристально, съ вызовомъ,
взглянула на Сердецкаго:
— Теперь вы знаете все... судите меня... кля-
ните !..
— Полно вамъ, Людмила Александровна, —
грустно отозвался Сердецкій, — гдѣ мнѣ судить, за
что клясть? Дѣло ваше ужасно, но судьею вашимъ
я быть не могу. Я васъ слишкомъ давно и слиш-
комъ крѣпко люблю! Жалѣть да молчать — вотъ
что мнѣ осталось.
— А мнѣ?
Онъ молчалъ, безнадежно разводя руками.
— Да, не умирать же мнѣ... не умирать же,
въ самомъ дѣлѣ! — раздирающимъ крикомъ вы-
рвалось у нея.
Онъ молчалъ. Верховская съ горечью отверну-
лась отъ него.
— Я пришла къ вамъ... къ другу, сердцевѣду,
писателю, потому что сама не знаю, что мнѣ съ со-
бою сдѣлать. Я на васъ надѣялась, что вы мнѣ
подскажете... А вы...
Она гнѣвно закусила губу.
— Молитесь! — глухо сказалъ Сердецкій. Люд-
мила Александровна отчаянно мотнула головою.
— А! молилась я!.. Еще страшнѣе стало...
„Не убій!“ — забыли вы, Аркадій Николаевичъ?
Она опустила вуаль — потомъ опять его под-
няла и подошла къ Сердецкому.
198
Александръ Амфитеатровъ.
— Больше вы ничего мнѣ не скажете?
— Ахъ, Людмила!..
— Послушайте... — глаза ея чудно блистали,—
пускай я буду гадкая, ужасная, но вѣдь имѣла я,
имѣла право убить его? вѣдь...
Аркадій Николаевичъ прямо взглянулъ ей въ
глаза и твердо отвѣтилъ:
— Да, имѣли.
Она, — какъ подъ внезапною волною счастья, —
пошатнулась, выпрямилась, согнулась, выпрямилась,
вертѣла предъ собою безпорядочными руками, крас-
ная лицомъ, сверкающая восторгомъ нечаянной ра-
дости :
— А... Благодарю васъ... благодарю...
Сердецкій шепталъ:
— Однимъ вы виноваты предо мною: зачѣмъ
молчали? Объ одномъ жалѣю, что вы это сдѣлали,
а не я за васъ.
Она приблизилась къ нему — грустная, робкая,
нѣжная, стыдливая.
— Я, можетъ быть, противна вамъ?.. А, не
перебивайте, я понимаю это... Это не отъ васъ
зависитъ, это инстинктивно бываетъ.. . вѣдь кровь
на мнѣ... Но вы не презираете меня — нѣтъ? не
правда ли?
Онъ просто отвѣтилъ:
— Я васъ люблю, какъ любилъ всю жизнь.
Людмила Александровна печально усмѣхнулась•
— Да, всю жизнь... А знаете ли? вѣдь и я
васъ любила когда-то... Да!.. О, глупая, глупая!
Можетъ быть, — если бы... а! что толковать!
Снявши голову, по волосамъ не плачутъ.
Она взяла Сердецкаго за голову и поцѣловала
его въ губы.
Отравленная совѣсть.
199
— Это въ первый и послѣдній разъ между нами,
голубчикъ, — сказала она и смѣясь, и плача. —
Прощайте. Это вамъ — отъ покойницы. И больше
меня не любите: не стдю!
Встревоженный Сердецкій бросился вслѣдъ за
Людмилой Александровной.
— Что вы хотите сдѣлать съ собою?
Она остановилась:
— Не бойтесь за меня. Говорятъ вамъ: я не
хочу умирать — боюсь. Я буду цѣпляться за жизнь,
пока можно... А какими средствами? — не всели
равно, не все ли равно?
XXXII.
Степанъ Ильичъ Верховскій просто не зналъ,
что думать о своей женѣ. Его всегдашняя антипа-
тія къ Олимпіадѣ Алексѣевнѣ Ратисовой выросла бо-
лѣе, чѣмъ когда-либо. Между тѣмъ Людмила Але-
ксандровна, словно на зло, сходилась съ нею — день
ото дня — все тѣснѣе и тѣснѣе. Точно повторя-
лись дѣтскіе годы, когда Липа Станищева безраз-
дѣльно командовала Милочкой Рахмановой. Степанъ
Ильичъ хмурился, дулся, готовился вмѣшаться, однако
его останавливало пока одно обстоятельство: въ по-
стоянномъ обществѣ жизнерадостной грѣшницы Люд-
мила Александровна какъ будто ожила и повесе-
лѣла... Стоило ей нахмуриться, Липа тормошила ее:
— рЧто такъ задумчива, что такъ печальна"?
Опять киснешь? Жаль. Право, мнѣ тебя жаль. Годы
наши не дѣвичьи, летятъ быстро. Чуточку еще, — и
старость. А ты теряешь золотое время на хандру...
есть ли смыслъ? Съ самаго утра хоть бы разокъ
улыбнулась! Что это? Кого собираешься хоронить?
200
Александръ Амфитеатровъ.
— Себя, Липа, — мрачно возразила Верховская.
Олимпіада Алексѣевна залилась хохотомъ.
— Ой, какъ страшно! Что же? тебѣ въ нощи
видѣніе было? Это случается.
Верховская вздохнула.
— Да, видѣніе... тяжелый, ужасный сонъ...
— Объѣлась на ночь, вотъ и все, — практически
рѣшила Ратисова. — Я тяжелые сны только на ма-
сляницѣ вижу, послѣ блиновъ, а то все веселые.
Будто я Псрикола, а Пикилло — Мазини. Будто въ
меня Пушкинскій монументъ влюбленъ, — что-ни-
будь эдакое. Тебя провѣтрить надо. Ты дома за-
сидѣлась. Я изъ тебя живо вытрясу хандру. Ты на
жизнь-то полегче гляди. Что серьезиться? Все трынъ-
трава.
— Трынъ-трава? — качая головою, улыбалась
Людмила Александровна.
— Ужъ повѣрь мнѣ. Видала ты меня печаль-
ною? Никогда. Злая бываю, а грустить — была
охота! Съ какой стати? Развѣ у насъ какія-нибудь
Удольфскія тайны на душѣ, змѣи за сердце сосутъ?
— А если бы... тайны и змѣи?
— Я бы ихъ — подъ сюркупъ. Я бы такъ за-
кружилась, чтобы и подумать о нихъ было некогда.
Мало ли веселаго дѣла на свѣтѣ? Утромъ — къ Мюру
и Мерелизу: разъ! Потомъ смотри въ афишу: есть
въ манежѣ гулянье? На гулянье! Нѣтъ? — къ Ноеву
на катокъ. За обѣдомъ часа три просидѣла въ ве-
селомъ обществѣ— глядь, восемь часовъ! пора въ
оперетку, либо въ оперу. Оттуда на тройкѣ ужи-
нать въ Стрѣльну. Вернулась домой: какія тутъ
тайны и змѣи? устала до смерти, стоя спишь,
только бы добраться до подушки; отъ шампанскаго
въ головѣ шумитъ... Если бы и это не помогло,
Отравленная совѣсть.
201
я бы новаго любовника завела, за границу бы по-
ѣхала съ милымъ дружкомъ, — да! Змѣи подождали
бы, подождали, пока я дамся имъ на съѣденье, а
потомъ плюнули бы на меня и уползли...
— Оставивъ тебя оплеванной? — горько усмѣх-
нулась Людмила Александровна.
— Ахъ, матушка! На всякое чиханіе не наздрав-
ствуешься. Либо жить человѣкомъ, либо самоѣдомъ...
вотъ, какъ ты теперь на себя напустила. Я ужъ и
то смѣялась давеча Петькѣ Синёву: что онъ ищетъ
рукавицы, когда онѣ за пазухой? Приглядись, го-
ворю, къ Людмилѣ: какой тебѣ еще надо убійцы?
Лицо — точно она вотъ-вотъ сейчасъ въ семи ду-
шахъ повинится...
Людмила Александровна остановила ее, съ побѣ-
лѣвшимъ лицомъ.
— Не шути этимъ! не шути! не смѣй шутить!
— Э! отъ слова не станется!—захохотала ве-
селая дама, но та твердила, какъ дурочка:
— Не шути! Это... это страшно... Ты не
знаешь!
Посмотрѣла на нее Олимпіада Алексѣевна, —
только головой покачала.
— Эка трагедію ты на себя напустила! Даже по
Москвѣ разговоръ о тебѣ пошелъ. Намедни встрѣ-
чаю княгиню Настю Латвину... ну, знаешь, ея язы-
чекъ! Бритва! А что, спрашиваетъ, Липочка: правда
это, что ваша пріятельница Верховская была влю-
блена въ покойнаго Ревизанова и теперь облеклась
по немъ въ трауръ?
Людмилу Александровну такъ и шатнуло. Искры
закружились предъ глазами. Въ ушахъ зазвенѣло.
—- Я въ него? — крикнула она, такъ что отзвяк-
нули хрустальные подвѣски на люстрѣ и канделяб-
202
Александръ Амфитеатровъ
рахъ.— Въ этого... изверга?.. Да какъ она смѣла?!
Какъ ты смѣешь?!
— Пожалуйста, не кричи, — обидѣлась Ратисова. —
Во-первыхъ, я ничего не смѣю, а во-вторыхъ... я все
смѣю! не закажешь! Княгинѣ я за тебя отпѣла, ко-
нечно. Ну, а влюбиться въ Ревизанова — что тутъ
особеннаго? Да мнѣ о немъ Леони такое поразска-
зала... ну-ну! Я чуть не растаяла, — честное слово.
И этакаго то милаго человѣка укокошила какая-то
дура!.. Не понимаю я этихъ романическихъ убійствъ!
За что? кому какая корысть? Мужчины, хоть и
подлецы немножко, а народъ хорошій. Не будь ихъ
на свѣтѣ, я бы, пожалуй, въ монастырь пошла.
XXXIII.
На святкахъ Олимпіада Алексѣевна пригласила
гостить къ себѣ въ подмосковную всю семью Вер-
ховскихъ и Синёва, — въ послѣднее время неразлуч-
наго своего спутника.
— Отчего это у Петра Дмитріевича такой скон-
фуженный видъ? — тревожно разспрашивала Людмила
Александровна Олимпіаду Алексѣевну, летя съ нею
въ быстрыхъ санкахъ по укатанной дорогѣ отъ же-
лѣзнодорожной станціи къ имѣнію Ратисовыхъ.
— А что?
— Да — онъ почему-то сторонится отъ меня, смо-
тритъ какъ-то смущенно: не то дуется, не то боится.
— И впрямь боится, — весело возразила Олим-
піада Алексѣевна. — Я тебѣ скажу, въ чемъ дѣло.
Откровенно говоря, я его, глупаго, завертѣла —
вотъ до сихъ поръ. Онъ и сторонится отъ тебя, —
боится, что ты догадаешься и намылишь ему хоро-
шенько голову. Ужъ онъ просилъ меня — просилъ:
Отравленная совѣсть.
203
„Главное, осторожнѣе съ Людмилою Александров-
ною! главное, она не догадалась бы! Если она
узнаетъ,—другіе мнѣ безразличны, — но если она —
я сгорю отъ стыда на мѣстѣ*... А я ему въ отвѣтъ
чувствительную реплику изъ „Отелло*, — й Іа Бат-
тистини:
О, ангелъ Дездемона,
Любовь мы нашу скроемъ...
Бѣсится. „Вамъ все шутки и смѣшки, а для меня
уваженіе этой женщины — все равно, что соб-
ственная совѣсть*. — Ахъ, милый другъ, — го-
ворю, — все это прекрасно, уважай ее, сколько хо-
чешь, но зачѣмъ же отъ нея — въ знакъ уваженія —
подъ кустъ-то прятаться?
— Боже мой! И бѣдный Петя туда же. Да это
эпидемія какая-то! — невольно разсмѣялась Верхов-
ская. — Ты не женщина, Липа, а любовная зараза.
— Поголовная мобилизація, душенька! Пожа-
луйте, господа мужчины, къ отправленію воинской
повинности! — самодовольно возразила Ратисова.
— Бѣдный, бѣдный Петя! Зачѣмъ онъ тебѣ по-
надобился, Липа?
— А такъ — здорово живешь. Главное: въ на-
казаніе. Ужъ очень любитъ мораль читать... Вотъ
и пусть теперь — что ругалъ, тому и поработаетъ!..
Знаемъ мы этихъ моралистовъ! Вчера весь вечеръ
валялся въ ногахъ — умолялъ сказать, что у меня
къ нему: капризъ или страсть до гроба... Ну, какъ
не до гроба! Если бы всѣхъ до гроба любить, я ужъ
и не знаю, сколько мнѣ гробовъ понадобится.
— И весело тебѣ съ нимъ?
— Когда же мнѣ бываетъ скучно? Онъ — ничего,
довольно забавный! Хотя вѣдь это ненадолго: скоро
скиснетъ, — черезчуръ серьезно беретъ... Удиви-
204
Александръ Амфитеатровъ.
тельный народъ русскіе мужчины! совсѣмъ не умѣютъ
поддерживать легкихъ отношеній. Чуть интрига за-
тянулась на двѣ недѣли, уже и безконечная лю-
бовь, и унылое лицо, и ревность, и револьверные
разговоры...
— Счастливица ты, Липа!
— А тебѣ кто мѣшаетъ быть счастливою? Живи,
какъ я, — и будешь, какъ я.
— И сновъ не буду видѣть?
— Ужъ это, матушка, не отъ насъ зависитъ.
Кому какъ дано.
— А — если я именно отъ сновъ бѣгу? Именно
сновъ не хочу больше? То-то вотъ и есть, Липа...
Молчишь? Сновъ только мертвые не видятъ.
— Не къ ночи будь сказано, — недовольно кив-
нула ей подруга. — Охота тебѣ.
— Чѣмъ дольше я живу, — разсуждала Людмила
Александровна, — тѣмъ больше убѣждаюсь, что люди
клевещутъ на смерть, когда представляютъ ее ужас-
ною, жестокою, врагомъ человѣка. Жизнь страшна,
жизнь свирѣпа, а смерть — ласковый ангелъ. Она
исцѣляетъ раны и болѣзни... Она защищаетъ отъ
жизни... Жизнь обвиняетъ, а она придетъ— обни-
метъ и проститъ...
— Ну, что ужъ!—вздохнула Олимпіада.— Из-
вѣстное дѣло: мертвымъ тѣломъ хоть заборъ подпи-
рай. Да, все-таки, что радости? Брось, пожалуйста!
Терпѣть не могу! Для меня всѣ эти философіи въ
одну пѣсенку укладываются:
Мы пить будемъ,
Мы гулять будемъ,
Когда смерть придетъ,
Помирать будемъ!
Гуляемъ, Людмила!
Отравленная совѣсть.
205
Людмила Александровна засмѣялась. Липа зорко
взглянула на нее.
— Нечего смѣяться. Говорю тебѣ: вся хандра
отъ черной думы, и, стало быть, надо жить такъ,
чтобы времени не было ни для черной, ни для бѣ-
лой думы — и будешь спокойна и довольна... Я не
знаю, что съ тобою дѣлается, но ты мнѣ не нра-
вишься. Будь моя воля, я бы взяла тебя въ руки,
смахнула бы съ тебя дурь.
— По твоей программѣ? да, Липа? — перебила
Людмила Александровна. — Вѣчный праздникъ? —
оперетка, Стрѣльна ...
-— Да хоть и Стрѣльна... Вѣчный праздникъ,
милая, занятнѣе вѣчныхъ похоронъ.
— Электричество, пальмы, цыгане... Ха-ха-ха!
Съ кѣмъ же мы будемъ исполнять твою программу?
не вдвоемъ же, Липа?
— Мало ли знакомыхъ... Петька вонъ есть на
лицо.. . Олина прихватимъ. Знаешь, приватъ-доцента
этого. Онъ вѣдь только притворяется ученымъ и
серьезнымъ, а въ душѣ—ухъ какой виверъ... и ты
ему—между нами будь сказано — очень нравишься.
А у него есть вкусъ, у черта. Его три недѣли
Отеро любила.
— Польщена и благодарю. Значить, пожалуй, и
романъ завести? да, Липа?
— Отчего и романа не завести? При старомъ
мужѣ... развѣ это грѣхъ?
Людмила Александровна перебила ее, все смѣясь.
— И за границу уѣхать съ любовникомъ? на воды...
или уже прямо въ Монте-Карло, къ игорному столу?
Тамъ впечатлѣнія какъ будто острѣе, — правда?
Олимпіада Алексѣевна подозрительно покосилась
на нее.
206
Александръ Амфитеатровъ.
— То есть, — убей ты меня; а я ничего не по-
нимаю, что съ тобой творится. Такъ всю и дер-
гаетъ.
Людмила Александровна продолжала съ дикимъ
экстазомъ:
— И все забудется ? да, Липа? Все? Какъ водой
смоетъ?
— Чему забываться-то?
— Ужъ тамъ чему бы ни было!
— Разумѣется, забудется. Средство вѣрное, ис-
пробованное.
— Ха-ха-ха! Тогда о чемъ же разсуждать? Руку,
Липа! Я твоя по гробъ! — какъ требуетъ отъ тебя
Петя Синёвъ.
— Дуришь ты, Мила. Впрочемъ, на здоровье:
все же лучше дурить, чѣмъ киснуть.
Сани летѣли.
— Липа! — окликнула Людмила Александровна
подругу — страннымъ измѣнившимся голосомъ.
— Что?
— Тебѣ никогда не приходило въ голову, что
все это мерзость?
— Что?
— Что ты мнѣ совѣтуешь.
— Нѣтъ... зачѣмъ?— искренно удивилась Ра-
тисова.
— Что, можетъ быть, смерть, и та лучше та-
кого забвенія?
— Очень мнѣ нужно разстраивать себя пустя-
ками! Мнѣ свое спокойствіе и здоровье всего
дороже.
— Правда, правда, Липа!., не думая, лучше...
Ха-ха-ха!
Людмила Александровна смѣялась всю дорогу,
Отравленная совѣсть.
207
но Олимпіада Алексѣевна не вторила ей. Она ду-
мала :
— Скажите, какъ развеселилась! жаль только,
веселье-то твое на истерику похоже... Чудновато
что-то! Охъ, ужъ эти мнѣ нервныя натуры! Напу-
стятъ на себя неопредѣленность чувствъ и казнятся.
Зачѣмъ? Кому надо? Терпѣть не могу!
И вдругъ, внезапнымъ вдохновеніемъ, осѣнила
ее бабья догадка.
— Мила!
— Ну?
— Ты, можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ, уже...
того?
— Что?
— Что! Что! Извѣстно что! Спуталась, что ли,
съ кѣмъ? Такъ скажи, чѣмъ въ одиночку казниться
то...
Людмила Александровна долго смотрѣла на нее,
не понимая и стараясь понять, а та говорила:
— Слава Богу, подруги... Ты скажи! Я и
посовѣтую, и помогу. Дѣло женское... Если и ре-
бенокъ. ..
Людмила Александровна, наконецъ, поняла ее и
захохотала въ лицо ей звукомъ, который смутилъ
бы всякаго человѣка, хоть немного болѣе чуткаго,
чѣмъ Олимпіада: такъ пусто и дико звенѣлъ этотъ
безсознательный, лишенный разума смѣхъ:
— Это еще не доставало! — вырвалось у нея. —
Ахъ, ничтожество!
Олимпіада же самодовольно твердила:
— Все будетъ шито и крыто. Двухъ своихъ
мужей водила за носъ и чужого могу. Я на секреты
не женщина,—могила.
Хохотъ Людмилы Александровны переходилъ въ
208
Александръ Амфитеатровъ.
истерику. Она душила его, уткнувшись въ муфту.
И, сквозь дикіе, какъ икота, вскрики, скользили без-
умныя слова.
— Нѣтъ, Липа... Охъ, насмѣшила!.. Нѣтъ...
Нѣтъ... Нѣтъ... Спасибо!.. Ты — могила не для
меня... Я найду себѣ другую!., охъ!., другую!
Въ деревнѣ было весело всѣмъ, кромѣ Людмилы
Александровны, но она показывала видъ, будто ей
веселѣе всѣхъ. Много деревенскихъ развлеченій пе-
репробовали гости, наконецъ устроили катанье на
конькахъ. Рѣка Пахра, на которой стоитъ имѣнье
Ратисовыхь, благодаря запрудѣ, довольно широка
и глубока въ этомъ мѣстѣ. Катались въ прекрасный
солнечный день. Наканунѣ сильный вѣтеръ сдулъ
сухой мелкій снѣгъ съ поверхности рѣки, и на да-
лекое пространство легла блестящая ледяная скатерть
между бѣлыхъ береговъ.
— Направо не забирайте, господа — тамъ есть
полынья! — предупредила Липа, — видите? елочки
поставлены.
Саженяхъ въ десяти отъ господъ, стояла, опер-
шись на коромысло, худая подщипанная бабенька въ
синей кофтѣ. Набравъ воды въ желѣзныя ведра, она,
съ унылымъ любопытствомъ, глазѣла на барскую
потѣху.
— Гдѣ это — полынья? тамъ, гдѣ баба съ ведра-
ми? — спросилъ кто-то.
— Нѣтъ, то прорубь.
И вотъ Людмила Александровна летить по катку.
Давно уже опередила она всю свою компанію, да-
леко за нею слышатся крики и смѣхъ безуспѣшно
догоняющихъ ее друзей. Ей хорошо... Въ умѣ
нѣтъ ни воспоминаній, ни иныхъ представленій,
кромѣ впечатлѣній минуты: сухой морозный воздухъ,
Отравленная совѣсть.
209
блескъ солнца и сіяніе льда, захватывающая быст-
рота бѣга.
— Людмила Александровна! Людмила Александ-
ровна! — долетѣлъ къ ней тревожный окликъ Си-
нева, и она увидала у своихъ ногъ черную дыру,
осѣненную тощей еловой вѣткой. На секунду она
остановилась... осѣла, покачнулась назадъ. Потомъ
словно невидимая сила толкнула ее впередъ... Глу-
пое отъ испуга бабье лицо мелькнуло въ ея глазахъ,
руки въ синихъ штопанныхъ рукавахъ замахали въ
воздухѣ, кто-то взвизгнулъ... Серебряный всплескъ
ледяной воды, страшный холодъ — какъ обжогъ во
всемъ тѣлѣ...
Но сильныя мужскія руки уже схватили ее за
плечи и выхватили въ обморокѣ изъ проруби.
Къ вечеру у нея открылось воспаленіе въ лег-
кихъ.
XXXIV.
Рігепхе, Ріезоіе,
188* апрѣль
„Милый, дорогой, хорошій Аркадій Николаевичъ!
Дорогой, послѣдній, единственный другъ, — един-
ственный, съ кѣмъ тянетъ меня поговорить въ мои
предсмертные часы.
„Да, милый, умираю. И — скоро, скоро. Докторъ
утѣшаетъ и ободряетъ, — но я по глазамъ его
вижу, что онъ лжетъ. А — главное — сама чув-
ствую, что выкашляла свои легкія. Я почти не
кашляю уже — я какъ будто здорова. Я знаю,
что это значитъ: это здоровье смерти. Умру
одна... далеко отъ своихъ, отъ родины, на чужой
сторонѣ.
„Вокругъ меня — югъ, прекрасный, цвѣтущій, все-
А. В. Амфитеатровъ. 111	14	.
210
Александръ Амфитеатровъ
исцѣляющій югъ. Все здѣсь дышитъ жизнью: убо-
гіе поправляются, больные выздоравливаютъ, здоро-
вые еще болѣе расцвѣтаютъ. Я одна слабѣю съ
каждымъ днемъ... Моя хозяйка, добрая синьора Лю-
чія, уже перестала и спрашивать меня о здоровьѣ:
видно, боится встрѣтиться со словомъ „смерть" и
вчужѣ испугаться. Онѣ такія жизнелюбивыя, эти тос-
канки! Умираю... а за окномъ весна: солнце блещетъ
магноліи цвѣтутъ, пѣсни слышатся, мандолины брен-
чатъ... Ахъ, тяжко!
„Но все же — спасибо ему, спасибо югу! Онъ
вырвалъ мою душу изъ грознаго, ожесточеннаго
одиночества и поставилъ меня лицомъ къ лицу съ
дивнымъ собесѣдникомъ — своею могучею приро-
дою. И силой, и миромъ наполняютъ мою душу
ея нѣмыя рѣчи, и призраки мрачнаго прошлаго блѣд-
нѣютъ въ присутствіи ея вѣчной красоты. Я полю-
била югъ, и съ тѣхъ поръ, какъ у меня снова есть
что любить, мнѣ легче. Я попрежнему презираю
себя, попрежнему боюсь людей — лишь въ твоихъ
объятіяхъ мнѣ не обидно за себя и не страшно ни-
кого, о святая, всепримиряющая мать-природа! Ты —
великая, ты — безстрастная; предъ тобою нѣтъ ни
дурного, ни хорошаго! Зло и добро ты одинаково
спокойно высылаешь въ міръ изъ своихъ таинствен-
ныхъ нѣдръ и равнодушно принимаешь ихъ, слѣпо
исполнившихъ задачу своего бытія, обратно. Я твоя!
прими же меня, отжившую!
„Изъ оконъ моей виллы я вижу гору. Высоко
поднимается по террасамъ ея, словно съ неба упав-
шій, городокъ Еіезоіе, но гора, въ могучемъ порывѣ
къ небу, обгоняетъ его веселыя строенія и, отдавъ
людскимъ жилищамъ свои уступы, царитъ надъ ними
зеленою вершиною. Темныя кипарисныя рощи и
Отравленная совѣсть.
211
бѣлыя полосы тропинокъ испестрили ея скаты. На
крутомъ гребнѣ горы добрый человѣкъ поставилъ
каменную скамью и начерталъ на ней: ппутникъ ан-
гличанинъ — братьямъ путникамъ всѣхъ странъ".
Сколько разъ я отдыхала на этой скамьѣ, задумчиво
вглядываясь въ широкую даль. Небо синее, спокой-
ное, глубоко-прозрачное — надо мною и вокругъ
меня. Горы Каррары, Пизы, бѣлая полоса ливорн-
скаго побережья неясными намеками рисуются, сквозь
голубоватый туманъ, на далекомъ горизонтѣ, а внизу
почти у моихъ ногъ кипитъ жизнью Флоренція, тя-
нется, изрѣзанная мостами, зеленая лента Арно;
красные лучи заходящаго солнца играютъ на гигант-
скомъ куполѣ Саііесігаіе, кладутъ золото и румяна
на его черную тучу. Тамъ я бываю наединѣ съ
небомъ — наединѣ съ Богомъ. Аѵе Магіа... звонъ
колокольчика и рокотъ органа въ нагорной обители
францисканцевъ... Я чувствую близость Бога и тре-
пещу, но не страшусь ея: суди меня, Всесильный! —
меня, много грѣшившую и много терпѣвшую! Я го-
това и спокойна... Жизнь изжита; пора, — хочу
смерти! И тамъ — на этой заоблачной вышкѣ, гдѣ
мнѣ бывало такъ хорошо — тамъ желала бы я уснуть
навѣки!
„Прощайте, голубчикъ, Аркадій Николаевичъ!
Спасибо вамъ — за все, за все! Если на томъ свѣтѣ
встрѣтимся, намъ не въ чемъ упрекнуть другъ друга...
не о многихъ я могу сказать то же самое, не многіе
и обо мнѣ это скажутъ, когда и для нихъ, — какъ
завтра или послѣзавтра для меня, — смерть сдѣ-
лаетъ явнымъ все тайное. Обо мнѣ будутъ пла-
кать... Бѣдный Степанъ! бѣдныя дѣти!.. Но мнѣ
не надо слезъ: не стою. За дѣтей я не боюсь и не
страдаю: они остаются въ лучшихъ рукахъ, чѣмъ
14*
212
Александръ Амфитеатровъ.
были бы для нихъ мои — такой, какъ я стала. Бѣд-
ныя, бѣдныя! стыдно мнѣ: много они изъ-за меня
натерпѣлись. Да, слезъ мнѣ не надо... и вы не
плачьте обо мнѣ — вы, знавшій меня лучше всѣхъ
людей! Все къ лучшему на свѣтѣ. Человѣкъ при-
ходитъ въ міръ и уходитъ изъ міра, слѣпо испол-
няя темное предопредѣленіе, и все, что творитъ онъ
между рожденіемъ и смертью, рѣшено и сотворено
раньше его.
«Опять звонъ, опять органъ... можетъ быть, я
слышу ихъ въ послѣдній разъ... послѣдніе земные
звуки... Аѵе Магіа, ^гаііае, ріепа! — радуйся, Мило-
сердная I — милосердная Мать — Мать-природа. Ра-
дуйся, Марія, Благодать Земли боготворимая... Я
люблю Тебя — я вѣрую въ любовь... Прекрасна
земля, прекрасны люди, прекрасно небо надо мною...
Все люблю — во все вѣрую — вѣрую — и умираю...
Прощайте, дорогой другъ, прощайте!"
1882—1893.
Конецъ.
Въ странѣ любви.
Повѣсть.

Милому человѣку и прекрасному артисту
Сергѣю Ивановичу
Г ОРЪЛОВУ,
ХУДОЖЕСТВЕННО ВОПЛОТИВШЕМУ ОБРАЗЪ
.АЛЬБЕРТО",
посвящаю эту повѣсть и вышедшую изъ нея пьесу.
АЛЕКСАНДРЪ АМФИТЕАТРОВЪ.
Саѵі сіі Ьаѵаяпа
1910 7/ѴІ.

Е’атоиг езі сотгпе сез агЬгез а
ГотЬге дездиеіз теигі Іоиіе ѵё^ёіа-
Ноп. Ь’Ьотте циі аіте ипе Іетте,
поп зеиіетепі п’аіте гіеп аиіге сЬозе,
таіз ііпИ раг пе гіеп ІіаТг поп ріиз.
С’езі еп ѵаіп ди’іі сЬегсііе дапз Іез
герііз де зоп сдеиг іоиіез Іез ргёіё-
гепсез, іоиіез Іез зутраІЬіез, іоиіез
Іез гёри^папсез, іоиі сеіа езі тогі
тогі д’іпдіИегепсе.
Аіркопзз Кагз.
I.
— А теперь, синьоръ форестьеръ, если вамъ
угодно меня выслушать, я желалъ бы сказать вамъ
нѣсколько словъ.
Говоря это, Альберто опустилъ весла. Лодка,
шибко разогнанная имъ противъ невысокой волны,
съ размаху черезъ нее перескочила и мѣрно зака-
чалась на зыби моря, бѣлаго, какъ молоко, подъ бѣ-
лымъ облачнымъ небомъ. Иностранецъ, къ кому
Альберто обратился съ рѣчью, поднялъ глаза, уди-
вленный рѣзкимъ тономъ лодочника. Взглядъ, встрѣ-
ченный имъ подъ нахмуренными бровями Альберто,
оказался такимъ же недружелюбнымъ, какъ и
голосъ.
Берегъ былъ далеко. Городокъ и пристань, от-
куда, полчаса тому назадъ, лодка унесла двухъ
пловцовъ въ открытое море, утонули за горизон-
томъ, надъ которымъ чуть виднѣлись синія тѣни
окутанныхъ туманомъ горъ.
218
Александръ Амфитеатровъ.
Альберто и иностранецъ были одни въ просторѣ
морской тиши. Небо надъ ними, — бездна подъ
ними.
— Конечно, говорите, Альберто! Въ чемъ дѣло?
Вы какъ будто разстроены... Надѣюсь, не случи-
лось никакой бѣды?
Смуглыя щеки Альберто стали бронзовыми отъ
румянца, бросившагося ему въ лицо.
— Видите ли, синьоръ, — смущенно заговорилъ
онъ, — я много доволенъ вами. Вы щедрый госпо-
динъ и даете хорошо заработать бѣдному человѣку.
Я никогда не слыхалъ отъ васъ грубаго слова. Я!
А что такое — я? Простой шагіпа]о; лодки да ку-
пальни — вотъ мое дѣло...
— Безъ предисловій, Альберто! Зачѣмъ разска-
зывать мнѣ то, что я и самъ, безъ васъ, прекрасно
знаю?
— Затѣмъ, синьоръ, что я, по своей должности,
привыкъ къ обращенію съ иностранными господами;
я много ихъ знаю, меня многіе знаютъ, и всѣ меня
любятъ. И больше васъ никто мнѣ по душѣ не при-
ходился. Вы много платите мнѣ за наши поѣздки,
но, честное слово, я къ вамъ не за это привязался:
хорошо платятъ и другіе, а просто — славный вы
человѣкъ, вотъ что. И тѣмъ печальнѣе мнѣ говорить
вамъ не слишкомъ-то пріятныя вещи...
— Часъотъ-часу не легче... Не тяните, разска-
зывайте напрямикъ: что, какъ и почему...
На бронзовую кожу Альберто легли тѣни еще
темнѣе — точно всѣ впадины лица стали еще глуб-
же, а выступы — еще рѣзче; черезъ лобъ, наис-
кось, вздулась, какъ бечевка, синеватая жила.
Онъ машинально схватилъ весла и двумя-тремя
ударами двинуль лодку на нѣсколько сажень впе-
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
219
редъ; потомъ со стукомъ положилъ весла на бортъ
и скрестилъ на груди мускулистыя голыя руки.
— Дѣло простое, синьоръ!—сказалъ онъ отрыви-
сто и грубо, съ враждою глядя прямо въ лицо ино-
странца. — Зачѣмъ вы сбиваете съ пути Джулію?
Иностранецъ широко раскрылъ глаза.
— Я сбиваю съ пути Джулію?! Альберто! Во-
первыхъ: какъ вы смѣете задавать мнѣ такіе во-
просы? Во-вторыхъ: откуда вы эту глупость взяли?
Какая сорока принесла вамъ ее на хвостѣ?
— Простите, синьоръ!—попрежнему хмуро воз-
разилъ Альберто. — Конечно, я помню разстояніе
между нами... Но когда вопросъ касается моей не-
вѣсты ...
— Невѣсты? ! — перебилъ иностранецъ. — Джу-
лія ваша невѣста? Давно ли?
— Я посватался къ ней въ день Троицы.
— И она приняла ваше предложеніе?
— Нѣтъ, не хочу лгать. Она мнѣ не сказала ни
„да", ни „нѣтъ". Сказала: ты подожди, а я поду-
маю... Она вѣдь такъ еще молода, синьоръ. Но
она скажетъ „да", синьоръ. Клянусь вамъ, что ска-
жетъ ... Если только ... если...
Онъ замолчалъ и исподлобья косо поглядѣлъ на
иностранца.
— По вашей выразительной физіономіи легко
догадаться, что значитъ это „если", —усмѣхнулся ино-
странецъ.—Не косите такъ страшно глаза, Альберто...
Вылитый Таманьо въ „Отелло". Успокойтесь. Мнѣ
столько же дѣла до вашей Джуліи, сколько — вонъ
до той волны, что бѣжитъ на насъ... Посмотрите,
какой чудесный, бѣлый гребешокъ на ней, какъ онъ
змѣится и зыблется... Вотъ бы зарисовать!.. Да!
Такь о Джуліи-то... Она красивая дѣвушка...
220
Александръ Амфитеатровъ.
Даже очень красивая, чрезвычайно; если хотите,
рѣдко такую можно встрѣтить. Я художникъ, ро-
дился я на сѣверѣ... Ухъ, Альберто, на какомъ сѣ-
верѣ! Вы бы въ моемъ Петербургѣ умерли отъ хан-
дры... Я его и самъ терпѣть не могу. Всегда и
отовсюду меня на югъ тянетъ: и жизнь здѣшнюю
люблю, и работать здѣсь хорошо. И темы моихъ
картинъ — все ваши, южныя: голубое небо да го-
рячее солнце... Вотъ теперь затѣялъ писать „Минь-
ону". Вы, вѣдь, кажется, были у меня въ мастер-
ской, видѣли наброски ...
Альберто утвердительно кивнулъ головою. Ху-
дожникъ продолжалъ:
— Болѣе подходящей модели, чѣмъ ваша Джу-
лія, я и представить себѣ не могу. Я натурщицъ
десять перемѣнилъ, пока не набѣжалъ на нее. Съ
нею моя работа идетъ успѣшно, и я очень благода-
ренъ ей за это. Затѣмъ, у насъ съ Джуліей точно
такія же отношенія, какъ съ вами. Вы возите меня
въ лодкѣ по морю, — это доставляетъ мнѣ удоволь-
ствіе, — я вамъ плачу. Джулія позируетъ для меня
часъ-другой, — это доставляетъ мнѣ пользу, — я
ей плачу. Вотъ и все. Мы друзья съ нею, какъ
друзья съ вами. Вы знаете, что я люблю вашъ на-
родъ и, если не ошибаюсь, то и меня здѣсь любятъ.
Вообще, я очень люблю, чтобы меня любили... Я
съ Джуліей ласковъ, болтаю, шучу, пою ей иной
разъ русскія пѣсни, а она мнѣ — 8агіа и СЬіаѵе, въ
карты раза два играли, какъ и съ вами, Альберто.
Что же сказать вамъ еще? Я сдѣлалъ десять на-
бросковъ съ ея прелестной головки; сдѣлаю еще
пять, — моя „Миньона" окончательно выяснится у
меня въ мысляхъ, и я уѣду въ Римъ, вмѣстѣ съ пят-
надцатью Джуліями въ карандашѣ и краскахъ, а вы
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
221
останетесь съ настоящею. И чѣмъ скорѣе это бу-
детъ, тѣмъ лучше, потому что мнѣ ваше Віареджіо
уже надоѣло.
Лицо Альберто нѣсколько прояснилось; онъ мед-
ленно взялся за весла и, задумчиво глядя вдаль,
пѣнилъ воду, заставляя лодку вращаться на одномъ
и томъ же мѣстѣ.
— Все это такъ, синьоръ, — нерѣшительно ска-
залъ онъ, — я и самъ полагалъ, что такой пре-
красный господинъ, какъ вы, не захочетъ ставить
ловушку бѣдной дѣвушкѣ. Но, вѣдь, вотъ оказія!
Бѣда приключается не потому, что ее ищутъ, а
сама приходитъ, незванная. Вы, — я вамъ вѣ-
рю, — вы ничего не хотѣли дурного, синьоръ, а
дѣвка-то въ васъ влюбилась. Честное слово, влю-
билась...
— Полно вамъ, Альберто! У васъ — бѣдныхъ
южныхъ чертей — воображеніе вѣчно отравлено лю-
бовью и ревностью ...
— Нѣтъ, ужъ вы мнѣ, синьоръ, повѣрьте. Вѣдь
я ее люблю. А у насъ, влюбленныхъ, на этотъ счетъ
особое чутье. Мы чуемъ соперника, какъ собака ли-
сицу. Да... наконецъ, она и сама довольно ясно на-
мекнула мнѣ на это ...
— Вотъ какъ! Интересно...
— Она, синьоръ, думаетъ, что вы и въ Віаред-
жіо-то живете ради нея...
— Въ этомъ, какъ вы слышали, она и не оши-
бается.
— Нѣтъ, — для нея, для нея самой, а не для
картины... Мечтаетъ, будто вы возьмете ее въ Римъ,
а потомъ и въ Россію. А картина — это такъ, одинъ
предлогъ, любовная маска. На-дняхъ я спросилъ ее:
„Джулія, какъ же ты надумалась относительно меня?“
222
Александръ Амфитеатровъ
А она мнѣ въ отвѣтъ: „никакъ, Альберто; погоди,
куда ты спѣшишь, чего боишься?" „Какъ, — го-
ворю — мнѣ не бояться за тебя, Джулія ? Дѣвченка
ты молодая, красивая, — вонъ съ тебя картину даже
пишутъ; служишь ты на народѣ, при купальняхъ,
всѣ форестьеры вьются около тебя, ухаживаютъ,
врутъ глупости, а ты слушаешь, развѣсивъ уши.
Думаешь, — мнѣ это сладко? Какъ же! Я бы имъ,
пріѣзжимъ дьяволамъ, — простите, синьоръ, это не
про васъ, — головы попроломалъ весломъ, кабы
меня хозяинъ не прогналъ за это съ мѣста. Сдѣлай
милость: .же нимся скорѣй, да и бросимъ всѣ эти
пустяки". Она, синьоръ, смутилась этакъ, за-
мялась... „Выйти за тебя, Альберто, можно бы,
да вѣдь это значитъ такъ навѣки и похоронить
себя въ трущобѣ этой, въ Віареджіо". — А куда
же намъ еще? Тутъ у меня и домишко, и земелька,
тутъ и дѣдъ и отецъ мой жили, всякій меня знаетъ
и почитаетъ, даже господа форестьеры, какъ прі-
ѣдутъ на сезонъ, сейчасъ же спрашиваютъ: „а гдѣ
Альберто?" Она поморщилась, вздохнула... „А
мнѣ бы", говоритъ, „хотѣлось уѣхать отсюда —
куда глаза глядятъ, далеко-далеко... Скажи ка,
Альберто, — ты морякъ, бывалъ въ разныхъ кра-
яхъ: что это за страна такая — Россія? Какое
въ ней солнце, и какъ люди живутъ?.." Слышите,
синьоръ?
— Слышу. Дальше.
— Я, дуракъ, принялся ей разсказывать, какъ
мы стояли вь Одессѣ съ грузомъ, но вдругъ у меня
въ головѣ, знаете, просвѣтлѣло..- „Вотъ что!" ду-
маю, — „вотъ ты какая!.." Весь я тутъ, синьоръ,
закипѣлъ и сталъ ее ругать !..
— Джулія?
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
223
— Извѣстно, въ долгу не осталась — тоже меня
ругала...
— А затѣмъ?
— Я обѣщалъ ее прибить, если она не поум-
нѣетъ, и рѣшился поговорить съ вами. Дня два не
осмѣливался, а вотъ... Оставьте вы Джулію, синьоръ!
Ну ее къ бѣсу, эту вашу картину!..
— Какъ „ну ее“, Альберто? Богь съ вами! Да
ни за что. Я не ремесленникъ, не поденщикъ — мнк
мое искусство дорого
— Вамъ жаль малеваннаго полотна,—укоризненно
качая головой, перебилъ Альберто,—а живыхъ людей
вы не жалѣете. Вѣдь вы, нехотя, можете погубить
дѣвку, а съ нею — и меня. Да ужъ что скрывать?
Прежде, чѣмъ меня-то, — и себя. Потому что, если
Джулія меня броситъ, — мнѣ жить не для чего, но
обиды этой я ни вамъ, ни ей не прощу... А у насъ
въ Тосканѣ, — вы знаете...
— Вы меня не пугайте, Альберто, — серьезно
остановилъ художникъ, — я этого терпѣть не могу.
Говорятъ же вамъ, чертъ возьми, толкомъ, что до
вашей Джуліи мнѣ нѣтъ никакого дѣла!
— Ахъ, синьоръ! Да вѣдь Джулія молода, кра-
сива, любитъ васъ. Что же вы—деревянный, что ли?
Сегодня нѣтъ дѣла, завтра нѣтъ дѣла, а послѣзавтра,
глядь, и закипѣла кровь... А бѣдному Альберто
что останется? Ножевая расправа — вотъ что! Вы
думаете, очень мнѣ хочется этого? Думаете, боль-
шая сласть — губить чужую и свою душу? Бросьте
вы эту картину, синьоръ! Право, бросьте! Ну,
пожалуйста! Умоляю васъ! Для меня бросьте!..
— Чудакъ вы, Альберто!
— А то найдите себѣ другую, — какъ вы ее тамъ
зовете? — Миньону, что ли?.. Не одною Джуліей
224	Александръ Амфитеатровъ.
свѣтъ сошелся. Посмотрите на рынкѣ фруктовщицу
Анунціату: чѣмъ не красавица?	. . <
— Видѣлъ. Хороша, да не подходитъ.' Когда
буду писать какую-нибудь Лукрецію или Виргинію,
ее возьму, а теперь — спасибо. При томъ у Анун-
ціаты, навѣрное, тоже есть какой-нибудь свой Аль-
берто или Изидоро, которому мои сеансы станутъ
поперекъ горла. Нѣтъ, Альберто, — и картины я не
брошу, и Джулію ревновать вамъ нѣтъ резона...
Тѣмъ болѣе, что скоро конецъ...
— Ничего изъ этого конца не выйдетъ добраго,
синьоръ. Оставьте Джуліо.
— Да слушайте же вы, упрямая голова!—уже.
вспыхнувъ, возвысилъ голосъ художникъ:—неужели
вы не понимаете, что вы, собственно, даже и права то
не имѣете приставать ко мнѣ съ этимъ? Какой вы
женихъ Джуліи? Она васъ не любитъ; пойдетъ за
васъ или нѣтъ — неизвѣстно, вы сами сознаетесь.
Я бы моіъ оборвать васъ по первому вашему слову.
Но я нѣсколько наученъ понимать людей и чувствую,
какъ вамъ скверно. Слушаю васъ, хочу васъ успо-
коить, а вы, зажмуривъ глаза, лѣзете, какъ баранъ
лбомъ на стѣну, на меня — человѣка, который не
сдѣлалъ вамъ ничего, кромѣ хорошаго. Ладно. Вы
ревнуете Джулію ко мнѣ. Зачѣмъ же вы не ревнуете
ее ко всей этой золотой молодежи, что окружаетъ
ее у купаленъ, нашептываетъ ей нѣжности, беретъ
за подбородокъ, щиплетъ, обнимаеть? Вѣдь у меня
въ мастерской никогда не бываетъ ничего подобнаго,
да и быть не можетъ.
— Я знаю, синьоръ.
— А сколько разъ я видалъ, Альберто, что вы
смотрѣли на такія продѣлки съ самымъ философскимъ
равнодушіемъ... Да и сами вы — какой святой!!
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
225
Джулія еще ни разу не царапала вамъ глаза за то,
какъ вы учите форестьерокъ плавать?
— За что же, синьоръ? Это ремесло. Она —
купальщица, я — шагіпа]О. Во всякомъ дѣлѣ есть
своя манера, съ этимъ надо мириться.
— Вотъ какъ! Отлично. И у меня есть своя
манера: брать хорошую натуру тамъ, гдѣ я ее
нахожу. Вы женщинъ купаете, а я — рисую, зна-
чить, и останемся каждый при.своемъ. Вы не усту-
паете мнѣ свою Джулію, — кстати, мнѣ ея и не
надо, — а я не уступлю вамъ своего права ее
написать...
— Это ваше послѣднее слово, синьоръ?
— Послѣднее, рѣшительное, окончательное, — и
баста толковать объ этомъ!
Альберто поблѣднѣлъ такъ, что у него глаза сразу
окружились темными вѣнчиками, и носъ какъ будто
завострился...
— Такъ вотъ же вамъ, синьоръ, и мое послѣд-
нее слово, — сказалъ онъ тихо, раздѣльно и внятно: —
я... я вамъ не вѣрю. И если Джулія еще разъ
будетъ у васъ въ мастерской, мы — враги. И...
чѣмъ скорѣе уѣдете вы изъ Віареджіо, тѣмъ лучше
для васъ.
— Кажется, вы опять грозите мнѣ, Альберто?
Что же, вы убьете меня, что ли ?
— Я ничего такого не сказалъ, синьоръ. Но
я — тосканецъ и сумѣю постоять за себя.
— Очень хорошо. Стойте! — ваше дѣло. А
теперь не угодно ли вамъ будетъ повернуть лодку
къ берегу, потому что вы страшно надоѣли мнѣ,
Альберто, и отравили всю мою прогулку...
— Синьоръ...
— Такъ что, признаюсь, меня сейчасъ разбираетъ
А. В. Амфитеатровъ. Щ.	15
226
Александръ Амфитеатровъ.
большая охота взять васъ за горло и швырнуть въ
воду. Вѣдь я втрое сильнѣе васъ. Но такъ какъ
это гимнастическое упражненіе представитъ нѣкото-
рыя неудобства для насъ обоихъ, то лучше —• къ
берегу, Альберто, къ берегу.
II.
„Вотъ не было печали,—черти накачали!" думалъ
художникъ, идя медленнымъ шагомъ отъ моря въ
свой отель.—„Терпѣть не могу всякихъ исторій,
а ужъ особенно романическихъ. Да еще здѣсь.
Народъ то они добрый, эти тосканцы, но только въ
каждомъ изъ нихъ сидитъ чертъ; сидитъ и спитъ;
а чуть разбудишь его, — сейчасъ и пошла поножев-
щина. Но и отступать я тоже не имѣю охоты. Это
значило бы струсить, — разъ. Два: что же я буду
дѣлать безъ этой дѣвченки? Мнѣ моя Миньона
денегъ стоитъ. Такъ вытанцовывается, что, пожалуй,
на будущей передвижной окажется лучшимъ полот-
номъ... Съ Третьякова хорошіе капиталы взять
можно. А безъ Джуліи ни бѣса лысаго не выйдетъ,
не то что Миньоны. Эта дѣвченка открыла мнѣ
настоящую линію, и я чувствую, что если уйдетъ
она, то, пожалуй, и линія уйдеть.- И выйдетъ у
меня, вмѣсто Миньоны, либо какая-нибудь дѣвка-
чернавка, либо тусклятина съ правильнымъ рисуноч-
комъ; руки въ боки, оки въ потолоки! Какъ всегда
нашъ братъ пишетъ, когда имѣетъ мысль, но теряетъ
вдохновеніе; весьма много „идеалу" и еще больше
безцвѣтности...
— Ларцевъ! Андрей Николаевичъ! Андреа дель
Сарто! -— окрикнулъ художника лѣнивый мужской
голосъ.
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
227
Художникъ поднялъ глаза и на балконѣ, повис-
шемъ надъ двумя, совсѣмъ пунцовыми отъ цвѣтовъ,
олеандрами и олеандрами же густо заставленномъ,
увидалъ своего заграничнаго знакомаго, Дмитрія
Владимировича Лештукова. Онъ сидѣлъ въ тѣни,
перевѣсивъ одну руку черезъ перила балкона, а изъ
другой сдѣлалъ щитокъ надъ глазами и, жмурясь
отъ бѣлыхъ отсвѣтовъ залитаго яркимъ солнечнымъ
блескомъ дома насупротивъ, ласково улыбался ху-
дожнику.
— Вы съ моря? А я не ходилъ. Ну ихъ, на-
доѣли ...
— Кто надоѣли.
— Волны надоѣли.
— Да помилуйте, море сегодня, — какъ есть, —
барашекъ! Волна — одно только званіе, что волна.
Кромѣ пріятнаго массажа, ни на что не годится;
такъ, — чешетъ тебя слегка и, какъ говорилъ Иванъ
Ѳедоровичъ Горбуновъ, шерсть со шкуры сводитъ...
— Ну, и благо желающимъ! А я ихъ — волнъ
вашихъ — видѣть сейчасъ не могу. Что это море
раздѣлывало на зарѣ, — вы и представить себѣ не
можете! Вѣдь, вы, конечно, по обыкновенію, про-
спали часовъ четырнадцать сномъ праведника?
— А вы, конечно, по обыкновенію, изволили
блуждать всю ночь безсонною тѣнью?
— Нѣгъ, я спалъ; выпилъ вчера на ночь фіаску
сЬіапіі и завалился около полуночи въ постель. И
тотчасъ же начало мнѣ сниться, будто я солдатъ,
будто я бѣжалъ изъ полка и будто меня за побѣгъ
гонятъ сквозь строй. И барабаны, — большіе турец-
кіе барабаны, штукъ десять, — дробь выколачиваютъ.
Просыпаюсь, а это, изволите ли видѣть, ласковое
пѣніе голубой средиземной волны. Два часа, тьма
15*
228
Александръ Амфитеатровъ.
египетская, сна — ни въ одномъ глазу. Понятное
дѣло, — всталъ, сѣлъ читать...
— Небось, своего Ломброзо?
-— Ломброзо. Море рычитъ, рычитъ, да ахнетъ,
рычитъ, рычитъ, да ахнетъ, и что хуже: этотъ ли
его постоянный рыкъ, или это промежуточное
аханье, — не могу сказать вамъ. Знаю только, что
если бы я могъ старика Нептуна, вмѣстѣ съ его
конями, отдать на живодерню, ни минутки не заду-
мался бы — и пропадай вы всѣ вмѣстѣ: поэты, худож-
ники, музыканты и прочая публика, кормящаяся мор-
скими вдохновеніями. Однако, что же вы тамъ
стоите? Зашли бы. У меня здѣсь сЬіапіі съ мѣста,
сіі ргіта циаіііа, сифонъ, ледъ, коньякъ, все, что
требуется по нашему туристскому положенію.
— Это съ утра то? — протестовалъ художникъ.
Однако зашелъ.
— Могу сказать: хорошо вы выглядите сегодня! —
заговорилъ онъ, усаживаясь въ кресло противъ Леш-
тукова.
— А что? Некрасивъ?
— Нѣтъ; нельзя сказать, довольно даже инте-
ресенъ; ежели показать барышнѣ съ чувствами,—
будетъ тронута: Гамлета, принца Датскаго, — хоть
отбавляй. Только знаете что? Полѣчились бы вы
отъ безсонницъ. Эта гамлетистость сильно на лихо-
радку смахиваетъ. Розовые тона, милый человѣкъ,
лучше всего.
— Отъ чего лѣчиться, когда я совершенно здо
ровъ? Я вонъ вчера въ лагерь къ берсальерамь
попалъ; шутки ради, малость пофехтовали, — троихъ
затомилъ, а самъ былъ вотъ такой же, какъ теперь
меня видите. А хотите гонку устроимъ? На веслахъ
въ Спецію или въ Ливорно? Вы, я, да Альберто;
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
229
съ Альберто пойду вровняхъ, а вамъ, пожалуй, часъ
впередъ дамъ. А что не сплю я, — тому имѣются
причины. Оставимъ меня. Какъ поживаетъ Миньона?
— Двигается, быстро двигается. Да что, - ба-
тюшка! Я, признаться, въ большомъ смущеніи.
Андрей Николаевичъ передалъ Лештукову свое объ-
ясненіе съ Альберто. Лештуковъ слушалъ его, прищу-
ривъ глаза, какъ бы въ полудремотномъ состояніи.
— Въ достаточной степени глупо, — вяло ска-
залъ онъ, когда художникъ умолкъ, — и, призна-
вайтесь ужъ по чистой правдѣ! — у васъ, въ са-
момъ дѣлѣ, нѣть ничего съ этой Джуліей?
— Увѣряю васъ — нѣтъ.
— То есть, какъ есть ничего, — ни-ни?
— Вотъ именно ни-ни.
— Да я не говорю вамъ про что-нибудь серь-
езное: романъ, связь, — а такъ, можетъ быть, ма-
ленькій флиртъ?
— И флирта никакого не было.
— Напрасно!
— Вотъ тебѣ разъ! Почему же это?
— Вы какъ-то разъ проходили вмѣстѣ съ нею мимо
моихъ оконъ. Я и приглядѣлся. Этакая вы славная
парочка крайностей. Она — воплощенный югъ, мо-
лодой, сильный, огненный... вотъ съ этимъ солнцемъ,
что выращиваетъ эти пламенные цвѣты, съ этимъ солн-
цемъ, подъ которымъ, кромѣ любви, и думать то ни
о чемъ невозможно... У меня когда-то родилось до-
вольно нелѣпое четверостишіе, — ужъ не помню,
право, почему и для кого я его написалъ:
Демны и тихи были очи,
Какъ полночь южная сама.
Но всѣми звѣздами полночи
Горѣла ярко эта тьма!-
230*
Александръ Амфитеатровъ.
Ничто не исчезаетъ изъ міра. Всякая нелѣпость
на что-нибудь пригодится. Даже и стихи. У вашей
Джуліи такіе глаза. Вѣдь, правда?
— Да, оно точно, глаза забористые.
—т А вы, Ларцевъ, — сѣверъ. Если доживете
до карнавала въ Римѣ, нарядитесь-ка рыжебородымъ
Торомъ. А? Что вы на это скажете? Плечища
у васъ — косая сажень, волосъ больше, чѣмъ по-
лагается даже для художника, бороду вы украли у
Рубенса, а за симъ, примѣтъ особыхъ нѣтъ, лицо
чистое, носъ и ротъ обыкновенные, какъ пишутъ въ
паспортахъ. Вы когда-нибудь бываете не въ духѣ?
Злитесь?
— Нѣтъ, злиться подолгу не случалось. Вспы-
лить могу. Въ ярость раза два въ жизни прихо-
дилъ.	. к. .	.	:
— У васъ, должно быть, глаза тогда совсѣмъ
бѣлые становятся, этакіе большіе, жестокіе и со
стальнымъ отливомъ. Вѣдь, правда?
— Не знаю, можетъ быть. Въ зеркало не смо-
трѣлся. Да что вы меня разбираете по статьямъ,
точно лошадь? Въ романъ, что ли, всунуть.хотите?
— Не знаю, можетъ быть, и въ романъ. Чѣмъ
же вы не герой романа? У васъ, кстати, и сюжетецъ
наклевывается. Но насчетъ глазъ — это я не по-
тому. Былъ у меня, видите ли, пріятель, такой же,
какъ вы, бѣлокурый, краснощекій господинъ, съ
вѣчно голубымъ свѣтомъ въ глазахъ. Но въ одинъ
прескверный день увидалъ я своего, краснощекаго
друга, вмѣсто розоваго, блѣдносѣрымъ и съ глазами,
какъ двѣ большія оловянныя ложки. Тупой, при-
стальный взглядъ, вѣки не мигаютъ, выраженія ни-
какого: смотришь въ эти глаза и не оторвешься,
точно загипнотизированъ. Вижу: ни сознанія, ни
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
231
памяти, ничего живого не осталось въ человѣкѣ.
Стоитъ предо мною — не разсуждающая, заведен-
ная на ярость машина великаго гнѣва и мести. А
потомъ онъ, не говоря мнѣ дурного слова, вынулъ
изъ кармана револьверъ и принялся въ меня палить.
— Въ васъ?
— Да, въ меня. Я у него жену увезъ. Два
мѣсяца мы съ этой дамою путались по Европѣ, а
онъ насъ повсюду по Европѣ искалъ. Нашелъ въ
глухой нормандской деревушкѣ, гдѣ мы ужасно ску-
чали, — я ей надоѣлъ, она мнѣ надоѣла, — оба
думали объ одномъ: какъ бы намъ попристойнѣе и
поэффектнѣе устроить рѣшительную любовную ссору
и благородный разрывъ. И вдругъ, наканунѣ, такъ
сказать, самаго благопріятнаго конца романа, является
этотъ бѣшеный съ своимъ револьверомъ. Три раза
въ упоръ стрѣлялъ, сюртукъ мнѣ испортилъ, и
если бы не серебряный портсигаръ въ карманѣ, я
бы, конечно, не имѣлъ удовольствія съ вами сей-
часъ разговаривать.
— Такъ-съ. А дальше?
— Я не помню, какимъ образомъ вырвалъ у
него револьверъ, и опять таки не постигаю, когда
мой Отелло успѣлъ впасть въ истерику. Бьется че-
ловѣкъ на полу, какъ Геркулесъ въ отравленной
туникѣ, хватается за мебель, — ножки у креселъ
трещатъ. Я на него цѣлый умывальникъ воды вы-
лилъ, да въ нутро ему графина два влилъ. Очнулся,
сидитъ, дрожитъ, молчитъ. И я сижу, молчу. По-
томъ, вдругъ, молитъ меня — тихимъ такимъ, смир-
нымъ голосомъ: „Гдѣ Ольга, Дмитрій Владиміро-
вичъ? Верни ты мнѣ ее! На что она дебѣ? И
прости мнѣ все, что было!" Конечно, я ему про-
стилъ... Отчего же не простить? Сюртукъ не
232	Александръ Амфитеатровъ.
Богъ знаетъ какихъ денегъ стоитъ. А вотъ онъ то
проститъ ли меня? Его горе — не дыра на сюртукѣ.
Я тогда сейчасъ же вышелъ изъ дому, даже вещей
не собралъ, рукопись начатую на столѣ бросилъ,
сѣлъ въ поѣздъ и уѣхалъ въ Парижъ. И больше
мы ни съ этимъ господиномъ, ни съ супругой его
никогда не встрѣчались.
— У васъ такихъ исторій много, Дмитрій Вла-
диміровичъ ?
— Былъ молодъ — былъ глупъ. Теперь все
это — дѣла давно минувшихъ лѣтъ. Шампанское
выпито — остались кислыя подонки. Итакъ, Джу-
лія — югъ, вы — сѣверъ. Вы — рыжебородый
Торъ, она — Миньона. Вы — транзальпинскій вар-
варъ, явившійся покорять прекрасную Италію, она —
прекрасная Италія, желающая быть покоренною.
— Вы ошибаетесь! Я вовсе не собираюсь по-
корять. По правдѣ сказать, она мнѣ вовсе не нра-
вится. Она для картины хороша, подъ мысль мою
подошла. А какъ женщина, она не въ моемъ
вкусѣ...
— Джулія? Не въ вашемъ вкусѣ?! И вы смѣете
въ этомъ признаваться? Вы? Художникъ? Она
красавица, по всѣмъ правиламъ искусства красавица!
Если она вамъ не нравится, вы измѣняете девизу
вашего цеха. Поклоненіе красотѣ — вотъ ваше ху-
дожницкое дѣло. По настоящему, вы, художники,
должны чувствовать себя въ жизни такъ, какъ мы,
грѣшные, чувствуемъ себя только въ музеяхъ. Намъ,
чтобы замѣчать красоту, нужно ее собирать, выстав-
лять, группировать. Вы, призванные эту красоту
воспроизводить изъ мрамора и красокъ, обязаны ло-
вить ее повсюду, хватать живьемъ, вѣчно стоять на
ея стражѣ и наготовѣ преклоняться предъ нею! Да
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
233
что съ вами говорить! Я не художникъ, я не имѣю
дѣла, какъ вы, съ этою поэзіею живыхъ формъ, съ
поэзіею тѣла, съ этой осязательною, наглядною кра-
сотою, такою понятною, простою и такою велико-
лѣпною. Мы, мученики стального пера, — бѣдняки
въ сравненіи съ вами, счастливцы — вы! Насъ от-
влеченности давятъ, намъ теоріи поперекъ горла
становятся, то скорбь гражданская, то скорбь міро-
вая, отъ насъ не красоты — тенденціи да ясѣрень-
кой дѣйствительности" требуютъ: а вы, блаженные,
идете тропинкою, обложенною справа и слѣва розо-
выми кустами. Вы имѣете дѣло не съ сѣренькою,
а съ самою непреложною дѣйствительностью, какая
только есть на свѣтѣ — съ красотою. Охъ, какъ
я понимаю этихъ каналій-грековъ, Андрей Николае-
вичъ, со всѣми ихъ Аполлонами и Венерами! Вы
вѣрите въ переселеніе душъ? Знаете, я иногда ду-
маю, что нѣкогда, въ той толпѣ, которая прекло-
нилась предъ входящею въ море Фриною, я былъ
не послѣднимъ крикуномъ... Вы что-то хотѣли ска-
зать?
— Нѣтъ, ничего... Посторонняя мысль ...—ото-
звался художникъ, съ легкимъ оттѣнкомъ смущенія
въ голосѣ и чуть-чуть краснѣя.
Лештуковъ внимательно взглянулъ ему въ лицо,
и брови его дрогнули.
— Вы еще очень молоды, — отрывисто сказалъ
онъ. — У васъ на лицѣ можно читать, какъ въ раз-
вернутой книгѣ, а это нехорошо. Вѣка, когда гла-
замъ полагалось быть зеркаломъ души, давно про-
шли. Хотите, я назову вамъ вашу „постороннюю
мысль"? Вѣдь она обо мнѣ была?
— Ужъ если вы такой проницательный, — при-
нужденно засмѣялся художникъ, совсѣмъ пунцовѣя, —
234
Александръ Амфитеатровъ.
то — да. Мнѣ хотѣлось сказать: „какъ же вы то
сами, вы — такой поклонникъ истинной красоты —
равнодушны къ ея прелестямъ и...“
Художникъ запнулся.
— Договаривайте, — медленно сказалъ Лешту-
ковъ, задумчиво глядя въ сторону, — „и вмѣсто
того, чтобы богомольно благоговѣть передъ святы-
ней красоты, валяетесь безсильнымъ рабомъ у ногъ —
много-много что хорошенькой — интернаціональной
барыньки".
— Оставьте, пожалуйста! Я слишкомъ уважаю
Маргариту Николаевну, чтобы ...
— Чтобы сразу назвать ее, въ отвѣтъ на мое
•не весьма почтительное опредѣленіе, по имени и
отчеству, — съ горькою улыбкою перебилъ Лешту-
ковъ. — Полно! Вамъ не идетъ хитрить. Что жъ?
Вы правы. Логика моей жизни стала въ послѣднее
время вверхъ ногами. А только вотъ что я вамъ
скажу, милый мой юноша: не судите, да не судимы
будете.
Лештуковъ всталъ; на скулахъ у него выступили
розовыя пятна.
— Есть въ жизни законъ возмездія, и кто легко
прожилъ жизнь, попадаетъ подъ этотъ законъ тамъ,
гдѣ не ожидаетъ. Въ молодости было много бито,
граблено, напослѣдокъ надо, видно; самому быть
ограбленнымъ и убитымъ Привычка быть люби-
мымъ мститъ за себя. Много серьезныхъ мыслей,
серьезныхъ чувствъ, обращалъ я въ свое время въ
игрушки для легкаго и пріятнаго препровожденія
времени. И вотъ игрушки отомстили за себя, и, не-
исповѣдимою волею судебъ, я самъ теперь игрушка....
Но довольно объ этомъ и... давайте, лучше,  пить
лимонадъ съ коньякомъ!.,.
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
235
III.
Альберто — послѣ того, какъ молча разстался
съ художникомъ у пристани — долго смотрѣлъ
вслѣдъ Ларцеву, точно сравнивалъ мысленно свбю
силу съ силою иностранца или искалъ на его бо-
гатырской спинѣ мѣста, куда ему удобнѣе будетъ
пихнуть ножомъ.
— Альберто! Альберто! — окликали его изъ
пестрой купающейся толпы мужскіе и женскіе голо-
са ... Было замѣтно, что этотъ бравый, смуглый
молодецъ, съ простоватымъ, но красивымъ лицомъ,
съ большою лапою „Умирающаго гладіатора“ и му-
скулами Геркулеса Фарнезе, — любимецъ всей ку-
пальни.
— Ступайте въ воду, Альберто! Что вы бол-
таетесь безъ дѣла? —♦ строго замѣтилъ ему хозя
инъ — рыжеусый, вовсе не похожій на итальянца,
отставной солдатъ. Магіпаіо покрутилъ головой,
проворчалъ сквозь зубы какую-то ругань и влѣзъ
въ море — мутное, зеленое, съ просѣдью у бере-
говъ. Хлопая рука объ руку и бокомъ, по-сорочьи,
перескакивая черезъ набѣгавшіе валы, онъ прибли-
зился къ Ііпйіе — веревкѣ, за которую воспрещается
выходить неумѣющимъ плавать. На Іішііе повисла
бодрая дюжина дамъ, — цѣлая радуга пестрыхъ ку-
пальныхъ костюмовъ. Дебелая нѣмка, воспользо-
вавшаяся моднымъ покроемъ купальнаго костюма,
чтобы дать публикѣ самое подробное понятіе о
всемъ мясѣ, какимъ, взамѣнъ красоты, наградила ее
природа, тотчасъ же завладѣла Альберто. Онъ вяло
влачилъ ее за руки, между тѣмъ какъ сама она,
перехваченная поперекъ тѣла пробковымъ поясомъ,
тяжело бултыхала по водѣ ногами.
236
Александръ Амфитеатровъ.
— Вы точно пароходъ, — небрежно замѣтилъ
Альберто и оставилъ купальщицу: она не прина-
длежала къ его постоянной публикѣ, — къ публикѣ,
которая съ нимъ острила, болгала, фамильярничала,
принимала отъ него комплименты, а подъ-часъ и
дерзости, обучала его коверкать слова и фразы
всѣхъ европейскихъ языковъ и за все это, время
отъ времени, награждала его двадцатифранковиками.
Альберто обвелъ глазами рядъ головъ надъ пе-
рилами купальной веранды и нахмурился: онъ замѣ-
тилъ Джулію, полускрытую огромнымъ ворохомъ
купальнаго бѣлья, въ оживленной бесѣдѣ съ
маленькимъ графчикомъ, пріѣхавшимъ нѣсколько
дней тому назадъ изъ Вѣны прополаскивать въ мо-
рѣ свою наслѣдственную золотуху.
— НЬтъ, нѣтъ, нѣтъ! — звенѣлъ голосъ Джу-
ліи.— Нѣтъ, ваше сіятельство. Никогда! Ни за что?
— Одинъ поцѣлуй, — шепелявилъ графчикъ, ко-
выляя за нею на слабыхъ ножкахъ.
— Поцѣлуй? Мадонна запііззіпіа! Да вы раз-
бойникъ, графъ! Вы бѣсъ! Вы донъ-Джованни!
— Всегда жестока!
— Художникъ правъ, — проворчалъ себѣ подъ
носъ Альберто. — Сколько народу увивается за этою
дѣвченкой — уму непостижимо!
А Джулія звенѣла:
— Оставьте, графъ, въ самомъ дѣлѣ. Альберто
увидитъ. Нехорошо. Вѣдь я почти невѣста.
— О, Альберто! Я не боюсь Альберто.
— А не Альберто, такъ ваша же выползетъ...
Крашенная. Какъ тамъ ее? Фу, шикъ дама! Во-
лосы какъ огонь! Каблуки у ботинокъ — вотъ!
Шляпа вотъ! цвѣты на шляпѣ — вотъ! Прелесть,
что за женщина! А вы хотите ей измѣнить?
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
237
Она захохотала, точно жемчугъ разсыпала.
— Джулія, вы ангелъ! — завздыхалъ графъ. Но
она съ испугомъ толкнула его локтемъ — тѣмъ фа-
мильярнымъ жестомъ, который только итальянцы
умѣютъ дѣлать и дружескимъ, и изящнымъ:
— Осторожнѣе, вы! Вѣдь и въ самомъ дѣлѣ
идетъ.
Дѣйствительно, на верандѣ показалась необыкно-
венно величественная дама, въ совершенно нарочномъ
туалетѣ изъ Парижа и „сдѣлавшая себѣ лицо", точно
она собиралась не купаться, а ѣхала на премьеру
въ Огапб Орёга или на Огапсі ргіх бе Ьоп&сііатрз.
Тощій негритенокъ уныло несъ за нею корзинку съ
купальнымъ бѣльемъ и мантилью.
— О Іезусъ! —простоналъ графъ: онъ въ это
самое время едва не поцѣловалъ Джулію, — и по-
спѣшилъ юркнуть въ кабинку налѣво. Дама съ не-
гритенкомъ столь же величественно протекла вслѣдъ
ему, но, проходя мимо Джуліи, не выдержала ха-
рактера — окинула ее молніеноснымъ взглядомъ.
Джулія, закусивъ губы, рьяно развѣшивала бѣлье
по периламъ. Но когда дама уже протекла мимо,
дѣвушка залилась новымъ смѣхомъ, пряча лицо въ
простыню.
Лештуковъ, когда расхваливалъ художнику кра-
соту Джуліи, ни мало не преувеличивалъ. Это была,
дѣйствительно, одна изъ прекраснѣйшихъ дѣвушекъ,
какія когда-либо рождались даже и подъ южнымъ
солнцемъ. Не большая и не маленькая, стройная,
еще не совсѣмъ развитая фигура ея производила
впечатлѣніе поразительной гибкости, юной, дѣвиче-
ской упругости. Она точно на пружинахъ была сдѣ-
лана. Въ ней было что-то дикое и вмѣстѣ благород-
ное. Черты ея лица были правильны, но полны
238
Александръ Амфитеатровъ.
жизни, —; а это рѣдко бываетъ съ правильными ли-
цами; кожа смуглая, но не грубая, янтарно-прозрач-
ная, съ румянцемъ, какъ на вызрѣвающемъ персикѣ;
огромные глаза, — каріе, а не черные, какъ каза-
лось съ перваго взгляда, благодаря длиннымъ рѣсни-
цамъ, — и ослѣпительной бѣлизны зубы придавали
этому, вѣчно улыбающемуся ласковому лицу столько
свѣта и веселья, что стоило взглянуть на Джулію,
и самому становилось — вмѣстѣ съ нею и за нее —
весело. Вотъ, моль, счастливица, — какъ она лю-
битъ жизнь, и какъ жизнь ее любитъ! Живетъ
и радуется, не смущаемая завтрашнимъ днемъ; сколь-
ко передъ нею хорошаго и свѣтлаго, и какъ без-
заботно спѣшитъ она ко всему своему будущему
навстрѣчу!
Альберто сдѣлалъ Джуліи знакъ. По ея лицу
мелькнула тѣнь неудовольствія. Она съ легкимъ по-
клономъ отошла отъ гостей, которымъ уже въ это
время служила, и нагнулась надъ перилами въ то
время, какъ Альберто поднялся до половины лѣст-
ницы, спускавшейся съ веранды въ море.
— Ты долго ѣздилъ, — сказала Джулія низкимъ
голосомъ, съ тѣми мягкими придыханіями, какими
итальянскій языкъ только въ Тосканѣ и украшенъ.—
Много заплатилъ тебѣ синьоръ Андреа?
— По обыкновенію, — двѣ лиры... Откуда у
тебя эта роза?
Альберто кивнулъ на темнокрасный цвѣтокъ, —
точно кровавое пятно, — въ волосахъ Джуліи.
— Да онъ же далъ, — синьоръ Андреа. Она
была у него въ петлицѣ, когда онъ пришелъ сего-
дня, а потомъ онъ отдалъ цвѣтокъ мнѣ. Онъ очень
любезный и добрый господинъ, и вѣжливый, совсѣмъ
не похожъ на тѣхъ художниковъ, что пріѣзжаютъ
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
239
къ намъ изъ Рима... Тѣ ребята добрые, только
ужъ очень грубы, а иные и совсѣмъ нахалы.
— Дай-ка мнѣ эту розу, — перебилъ Альберто.
— Изволь.
Альберто взялъ розу, понюхалъ, повертѣлъ въ
рукахъ и далеко швырнулъ въ море. Джулія изум-
ленно открыла на него глаза во всю ихъ огромную,
сіяющую ширину.
— Ты, я вижу, опять взбѣсился? — сказала
она, сердито сдвигая тонкія брови, — скажи, пожа-
луйста, когда ты будешь уменъ?
— Такимъ умомъ, какъ ты хочешь<—никогда! —
проворчалъ тагіпаіо, — а ужъ по части твоего ху-
дожника — никогда въ особенности. Эй, Джулія,
берегись! У меня глаза есть!
— Ау меня есть руки, чтобы ихъ выцарапать,
если ты позволишь себѣ еще разъ такъ со мною
разговаривать! — возразила дѣвушка, гнѣвно за-
сверкавъ глазами, —• какъ горсть алмазовъ изъ
нихъ бросила.
— Право,—хоть бы знать: откуда ты набрался
дерзости? Откуда ты взялъ власть надо мною? Вѣдь,
я тебѣ сказала разъ навсегда; дальше, что будетъ,
посмотримъ, а покуда ты мнѣ ни мужъ, ни женихъ,
ни любовникъ, и я дѣлаю, что хочу...
— Хорошихъ ты дѣлъ хочешь! — пробормо-
талъ Альберто, глядя между ступенекъ лѣстницы на
всплески волнъ, качавшіе чью-то купальную широ-
кополую шляпу, — ты думаешь, я не вижу, къ чему
ты ведешь ?... Молодая ты дѣвченка, а уже завер-
тѣться хочешь! Ну, да ладно, — этому не бывать!
Признавай ты мое право или не признавай, — это
твое дѣло, а мое право — слѣдить, за тобою и тебя
беречь. Мы съ твоимъ художникомъ сейчасъ пого-
240
Александръ Амфитеатровъ.
ворили на чистую. Ты къ нему больше позировать
не пойдешь!
Джулія гордо откинула назадъ головку и презри-
тельно улыбнулась.
— Вотъ какъ! Это, значитъ, ты мнѣ запретишь?
— Не тебѣ, — возразилъ Альберто,—я знаю, что
ты упряма, какъ сто козъ, и, если тебѣ что-нибудь
запретить, ты нарочно будешь это дѣлать, — а ему.
— Ты, Альберто, — возразила Джулія, — кажется,
воображаешь, будто ты одинъ мужчина на свѣтѣ, а
остальные — все бабы и тряпки. Прикрикнешь ты на
нихъ, и они спрячутся по угламъ и все сдѣлаютъ по-
твоему, тебѣ въ угоду... Запрещать такому человѣку,
какъ синьоръ Андреа, легко на словахъ...
— Ты увидишь! ты увидишь! — стиснувъ зубы,
говорилъ Альберто.
— И ты думаешь, что онъ тебя послушаетъ?
— Послушаетъ, если ...
— Ну? — вызывающе кинула ему Джулія.
— Если живъ быть хочетъ.
— Э?! угрозы?... Вотъ что!..
Джулія выпрямилась.
— Такъ знай же ты, мой любезный, что — по-
слушаетъ тебя синьоръ Андреа, или не послушаетъ, —
мнѣ дѣла нѣтъ! Я — слышишь ты это? — я, а не
онъ, — хочу, чтобы все было попрежнему, и я буду
ходить къ нему, и онъ будетъ рисовать меня. Я хочу
быть на его картинѣ. Хочу, чтобы меня видѣли въ
Римѣ, и въ Россіи, и на всемъ бѣломъ свѣтѣ, чтобы
всѣ знали, что была такая дѣвушка, какъ я... такая
красивая !... И ты въ это дѣло не мѣшайся! говорю
тебѣ I Будешь много сторожить меня, — не устере-
жешь, а, наоборотъ, я, на зло тебѣ, такъ сдѣлаю,
что ты меня вовсе потеряешь ... Слышалъ? ...
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
241
— Слышалъ! — угрюмо процѣдилъ сквозь зубы
Альберто... Мое дѣло — предупредить, а послу-
шаться или нѣтъ — ваше ...
— Виол ^іогпо, зі^пог гиззо!
Онъ почтительно раскланялся съ Лештуковымъ,
который быстрымъ твердымъ шагомъ всходилъ по
мосткамъ на веранду ...
— Впоп ^іогпо, зі^пог!... — любезно улыбну-
лась ему и Джулія.
Лештуковъ бросилъ на дѣвушку разсѣянный
взглядъ и, дотронувшись рукой до сѣрой шляпы,
пошелъ дальше...
— Ьа Залога поп ё ргопіа апсога! — крикнула
ему вслѣдъ Джулія, — она недавно только вышла
изъ воды и одѣвается въ кабинетѣ...
— Ну, и прекрасно... — пробормоталъ Лешту-
ковъ, садясь верхомъ на перила. — Здравствуйте,
Джулія! Какъ поживаете? Впрочемъ, что же испра-
шивать? Хорошѣете, здоровѣете и цвѣтете.
Дѣвушка засмѣялась.
— Даже вы замѣтили? Вотъ чудо-то, зі&пог!...
— А вы, га&агха тіа, .развѣ считаете меня слѣ-
пымъ?
— Нѣтъ, у васъ глаза и зоркіе, и... краси-
вые, — только они не для насъ, бѣдныхъ! У васъ
глаза, какъ магнитная стрѣлка: всегда ихъ тянетъ
въ одну точку къ... къ полярной звѣздѣ! — по
сторонамъ не заглядываются ... Зачѣмъ синьоръ такъ
запоздалъ? Пришли бы раньше, — увидали бы,
какъ синьора Маргарита плавала... Она дѣлаетъ
успѣхи ... Сегодня уплыла далеко-далеко въ море...
Мы даже испугались : хозяинъ хотѣлъ плыть за нею...
Лештуковъ съ хмурымъ любопытствомъ взгля-
нулъ въ лукавые глаза дѣвушки, хотѣлъ что-то ска
А. В. Амфитеатровъ. III.	16
242
Александръ Амфитеатровъ.
зать, но, спохватившись, равнодушно протянулъ дол-
гое „гм“ и затѣмъ заговорилъ — вмѣсто того, что
хотѣлъ сказать, — совсѣмъ другое.
— Когда ваша свадьба, Джулія?
— Свадьба, зі^пог?! Я и не мечтаю о свадьбѣ.
— Вотъ какъ! А я, признаться, думалъ, что вы
невѣста Альберто.
— Альберто — добрый малый, синьоръ, но...
чтобъ идти за него замужъ... нѣтъ, синьоръ, я по-
думаю и еще много разъ подумаю.
— Смотрите: не продумайте своего счастья.
— О, я имѣю право ждать... Вы, можетъ быть,
думаете, что я безприданница, синьоръ?
— Милльоновъ Ротшильда у васъ, во всякомъ
случаѣ, нѣтъ.
— Но, право же, очень кругленькая сумма въ
городскомъ банкѣ, синьоръ. Конечно, — по нашимъ
здѣшнимъ понятіямъ: что скопила, услуживая да-
мамъ при купальняхъ. Я отношу на текущій счетъ
всѣ мои сбереженія, синьоръ, каждую субботу.
И всегда золотомъ.
— Такъ что вы сдѣлаете своего будущаго мужа
маленькимъ капиталистомъ?
— Ну, ужъ нѣтъ! Только мужемъ. Довольно съ
него и этого удовольствія. Конечно, если я выйду
замужъ здѣсь, въ Віареджіо.
— А вы не прочь бы увидать свѣтъ и дальше?
— Какъ знать судьбу, синьоръ? Кто можетъ
предчувствовать, куда тебя броситъ будущее и съ
кѣмъ. Я вѣдь мечтательница. Вѣрите ли? Когда моя
служба кончается, купальни закрыты, ночь надъ землею
и пусто на берегу, я часто прихожу сюда на веранду и
сижу одна, одна... Море и небо кругомъ, небо и море...
И звѣзды... Огромныя, зеленыя звѣзды. Вотъ Боль-
Въ .СТРАНЪ ЛЮБВИ.
243
шая Медвѣдица. Вотъ Вега, вотъ Полярная здѣзда.
Она водитъ по свѣту путешественниковъ и морепла-
вателей. Это и ваша звѣзда, синьоръ, потому что вы
тоже путешественникъ. Она моя любимая, синьоръ.
Найду ее на небѣ, да такъ ужъ больше съ нею и
не разстаюсь. Тянетъ она меня къ себѣ, манитъ.
Только позови, только прикажи.
Глаза Джуліи опять алмазами разсыпались ... Леш-
туковъ покачалъ головой.
— Знаете ли, что я вамъ посовѣтую, Джулія?
Поискали бы вы, вмѣсто звѣзды полярной, какую-
нибудь звѣздочку попроще, да поближе къ себѣ.
Здѣсь онѣ у васъ привѣтливѣе и свѣтлѣе сіяютъ.
Яркія краски прелестнаго лица Джуліи сразу по-
тускли.
— О, синьоръ, — возразила она, и въ голосѣ
звучала горькая обида. — Я сама знаю, что это мечты,
только мечты. Что со мною будетъ, угадать легко...
Выйду замужъ за булочника или бакалейщика, от-
кроемъ торговлю или таверну. Ха-ха-ха! только мужу
въ руки дѣла не дамъ. Что мое, что твое, — все
оговорю въ свадебномъ контрактѣ. Нарочно въ
Пизу поѣду, оттуда адвоката привезу.
— Это неглупо, Джулія, — одобрилъ Лешіу-
ковъ, дѣлая вид ь, что не замѣчаетъ ея недовольства. —
А добираться до полярныхъ звѣздъ и далеко, и му-
чительно : это — труднодостижимыя, холодныя
звѣзды; онѣ свѣтятъ, да не грѣютъ, Джулія...
Вѣрьте слову опытнаго друга!
— А если бъ, синьоръ опытный другъ, я сказала
вамъ тоже самое?... вы послушались бы меня?
•— Ха-ха! Вы лукавая дѣвочка, Джулія!...
— Какою мать родила, синьоръ !... Ма ... ѳссѳ
Іа зі&пога!
16*
244
Александръ Амфитеатровъ.
IV.
Рѣшетчатая дверь кабины отворилась, и на по-
рогѣ появилась женщина. На лицѣ Лештукова рас-
таяли всѣ облака, наслоившіяся на немъ послѣ без-
сонной ночи. Точно его солнцемъ пригрѣло, точно
въ жилы ему прибавили фунтъ свѣжей, молодой
крови.
— Я здѣсь, какъ видите, — сказалъ онъ, —
кланяясь, — я не могъ васъ проводить, зато не
вытерпѣлъ, пришелъ за вами...
— Я знала, — отвѣчала женщина звонкимъ, вы-
сокимъ голосомъ, улыбаясь Лештукову всѣмъ ли-
цомъ — круглымъ, розовымъ, неправильнымъ. На
щекахъ у нея дрожали ямочки, а большіе, внима-
тельные глаза были полны того довольства, какое
бываетъ у людей лишь въ то время, когда имъ ве-
зетъ счастье въ чемъ-нибудь давно желанномъ или
задуманномъ. Это была стройная, гибкая женщина
съ движеніями, полными нервной силы, — по пер-
вому взгляду можно было сказать, что предъ вами
существо, которое нервами живетъ и вознею съ
ними занимаетъ три четверти своей жизни. Вся въ
ихъ власти, она — то полумертвая, вялая, безъинте-
ресная, даже не красивая; то выпадетъ такой счаст-
ливый денекъ, что она можетъ смѣло соперничать съ
самой эффектной красавицей. Подобныхъ женщинъ
создаютъ туалетъ и настроеніе. Сегодня туалетъ
былъ выбранъ какъ нельзя удачнѣе, нервы отды-
хали, — и Маргарита Николаевна Рехтбергъ пока-
залась Лештукову интереснѣе, чѣмъ когда-либо.
— У васъ прекрасный видъ, — сказалъ онъ. —
И я теперь особенно радъ этому. Вы здоровы, —
и, значитъ, вы спокойны. А, признаюсь вамъ, —
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
245
пора. Чертъ знаетъ, какую недѣлю мы прожили!
Море гудѣло, вы кисли и... раззех 1е пюі! тоже
гудѣли... Но вотъ — хвала небесамъ — выглянуло
солнышко.
— А вамъ такъ скучно было его ждать? — бро-
сила быстрый вопросъ Маргарита Николаевна, —
такъ вы бы не дожидались, ушли.
Лештуковъ покачалъ головой и засмѣялся, рас-
троганно и тепло глядя ей въ смѣющіеся глаза.
— Зачѣмъ? Я, вѣдь, знаю, что послѣ ненастья
солнышко свѣтлѣе свѣтитъ, теплѣе грѣетъ и краше
выглядитъ. А ненастье — вещь скоро-преходящая.
— Однако, знаете: недѣля ненастья — недѣля
пропащей жизни... Развѣ у васъ ихъ такъ много
въ запасѣ?
Лештуковъ молча снялъ шляпу и склонилъ предъ
Маргаритой Николаевной свою черную, мохнатую го-
лову : тамъ и сямъ поблескивали нити сѣдины.
— Вотъ видите, — сказала Маргарита Нико-
лаевна, — уже снѣжекъ замѣтенъ. Охъ, милый
другъ: „не теряйте дни златые — ихъ немного въ
жизни сей“.
Лештуковъ, вмѣсто отвѣта, принялъ театральную
позу и, указавъ на рядъ парусовъ, острыми тре-
угольниками сѣрѣвшихъ на горизонтѣ, произнесъ
трагически:
„Подъ нимъ струя — свѣтлѣй лазури,
Надъ нимъ — лучъ солнца золотой,
А онъ, мятежный, проситъ бури,
Какъ будто въ буряхъ есть покой!..."
— Ахъ, пожалуйста, не пугайте меня стихами.
Я ихъ боюсь. Поэты, по-моему, все равно, что про-
роки: они изрекаютъ афоризмы и сентенціи, кото-
рыхъ мы, простые смертные, не понимаемъ, которые
246
Александръ. Амфитеатровъ.
намъ, простымъ смертнымъ, рѣшительно ни на что
не нужны, а все-таки мы насильно обязаны считаться
съ ними, потому что они „божественный глаголъ".
И какія тамъ бури?... Бури... гм... Могу ска-
зать I... Просто сѣренькій, кислый, дробный сѣвер-
ный дождикъ, неизвѣстно зачѣмъ заплывшій подъ
это чудесное небо. Я хандрю, а вы мнѣ аккомпани-
руете. Это дѣлаетъ честь вашей любезности и тер-
пѣнію, но не дѣлаетъ чести вашему благоразумію и
вкусу. Если бы я еще, въ самомъ дѣлѣ, была спо-
собна на какую-нибудь бурю, — куда ни шлоі...
Но семидневный дождикъ — брр... Какъ вы ду-
маете: если бы король Лиръ, вмѣсто того, чтобы
попасть на одну ночь подъ ливень, громъ, молнію и
прочія бутафорскія прелести, обязанъ былъ скитаться
семь дней подъ осеннимъ дождичкомъ? Этакъ,
знаете, — капъ... капъ... словно сквозь мелкое
сито.... И надъ головою сѣрая туча, скучная, пух-
лая, надутая, точно провинціальная чиновница съ
флюсомъ? Я увѣрена, —• Лиръ или возвратился бы
къ своимъ преступнымъ дочерямъ, или, по крайней
мѣрѣ, попросилъ бы зонтика.
" Зонтикомъ-то обзавестись и я бы не прочь, —
улыбнулся Лештуковъ...
— Да и обзаводитесь, — быстро отразила Мар-
гарита Николаевна, — жаль только, что сквер-
нымъ... Поди, коньячная порція уже принята?
— Въ самыхъ скромныхъ размѣрахъ.
— Работали бы лучше.
— Дѣло не медвѣдь: въ лѣсъ не уйдетъ. Нельзя
служить сразу двумъ богамъ.
— Тр-есть?
— Вамъ и литературѣ.
Какъ это лестно для меня! Но, позвольте2
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
247
два мѣсяца тому назадъ, при первыхъ нашихъ встрѣ-
чахъ, вы меня увѣряли, что я проливаю свѣтъ на
вашъ образъ мыслей, открываю вамъ новые гори-
зонты, что я ваше вдохновеніе, въ нѣкоторомъ родѣ
суррогатъ Музы. И вдругъ... о, небо! Вѣрьте послѣ
этого мужчинамъ!
— Вы вотъ стиховъ не любите, — отшучивался
Лештуковъ. — А, вѣдь, за мной въ этомъ случаѣ
какой адвокатъ-то стоитъ: самъ Пушкинъ.
— Пушкинъ? Пушкинъ — это старо, — гово-
рила одна моя подруга. Но у меня слабость къ ум-
нымъ старикамъ. Что же говоритъ Пушкинъ?
— „Любя, я былъ и глупъ и нѣмъ* ...
— Конечно, если ужъ самъ Пушкинъ... Отчего
же въ компаніи съ нимъ не почувствовать себя глу-
пымъ? Но вы знаете выраженіе Виктора Гюго: „я
предпочелъ бы умный адъ глупому раю*. А я пред-
почла бы умнаго... даже Лештукова —глупому..-,
даже Пушкину.
Лештуковъ опять задекламировалъ:
.Погасшій пепелъ ужъ не вспыхнетъ;
Я все грущу, но слезъ ужъ нѣтъ,
И скоро, скоро бури слѣдъ
Въ душѣ моей совсѣмъ утихнетъ.
Тогда-то я начну писать
Поэму пѣсенъ въ двадцать пять !•
Маргарита Николаевна засмѣялась, — ямочки на
ея щекахъ заиграли.
— Вы сегодня строите шута. Но это лучше,
чѣмъ пить... А все-таки исправьтесь.
— Совсѣмъ прикажете исправиться? Такъ, что-
бы — начать „поэму пѣсенъ въ двадцать пять* ?
Маргарита Николаевна окинула его съ ногъ до
головы взглядомъ смѣющимся и счастливо туман-
248
Александръ Амфитеатровъ.
нымъ. У нея странно шевельнулись плечи и капризно
задрожала насмѣшливая нижняя губка.
— Нѣтъ, — полушепотомъ бросила она изъ-
подъ вѣера Лештукову, — совсѣмъ не надо,.. Это,
кажется, мнѣ будетъ самой дороже... а слегка, не-
множко... ну, хоть на столько, чтобы не смотрѣть
на меня такими выразительными глазами... Вѣдь
это не глаза, а вывѣска, на которой всякій прохо-
жій можетъ прочитать: „Лештуковъ и Рехтбергъ.
Патентованная фабрика всеобъемлющей любви по
гробъ*...
— Безъ отпуска ни оптомъ, ни въ розницу! —
съ кривою усмѣшкою возразилъ Лештуковъ, Она
сдѣлала видъ, будто не слышитъ, и трещала скоро
говоркою:
— А затѣмъ давайте вашу руку и ведите меня
въ отель завтракать: я — какъ вашъ Ларцевъ вы-
ражается — „проплавалась и въ аппетитѣ*.
— НйЬзсѣез Рааг! — сказалъ солидный, добро-
душнаго вида нѣмецъ другому, такому же солид-
ному и добродушному, когда Лештуковъ подъ руку
съ Маргаритой Николаевной спускались съ веранды
къ сыпучимъ береговымъ пескамъ. Джулія поже-
лала имъ здоровья и обдала ихъ при этомъ цѣлымъ
фейерверкомъ искръ изъ своихъ горячихъ глазъ.
— Вотъ, господинъ искатель сильныхъ ощуще-
ній, въ кого вамъ слѣдовало бы влюбиться! — ска-
зала Лештукову его дама. — Вы эстетикъ, а она—
красавица. Вы ищете въ буряхъ покоя, а у этихъ юж-
ныхъ дѣвченокъ, у каждой сидитъ по черту въ душѣ
и по три — въ тѣлѣ, такъ что по части бурь вы бу-
дете совершенно обезпечены... Что вы смѣетесь?
— Мнѣ сегодня удивительно везетъ на разго-
воры объ этой Джуліи;
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
249
— Зачѣмъ же скромничать? и съ самой Джу-
ліей, — прибавьте. Я видѣла, какъ вы красовались
предъ нею на перилахъ. Для человѣка, который
увѣряетъ, будто бы не въ состояніи „начать поэмы
пѣсенъ въ двадцать пять", очень эффектно, клянусь
вамъ.
— Я ее училъ уму-ра зуму. У нихъ тутъ завя-
залась чепуха...
И онъ коротко пер едалъ Маргаритѣ Николаевнѣ
похожденія художника. Маргарита Николаевна слу-
шала, безъ особеннаго интереса. Когда она бывала
въ духѣ, событія и разговоры скользили по ней,
почти не зацѣпляя ея вниманія ... Она принадлежала
къ числу тѣхъ женщинъ, чья эгоистически нервная
суетня и вѣчное ношеніе съ собственною * своею
особою такъ наполняютъ ихъ узенькое „яа, что
рѣдко ихъ интересуетъ что-либо постороннее. По-
этому она мысленно примѣрила Ларцева, какъ героя
романа, къ требованіямъ своего воображенія и ре-
зюмировала свое впечатлѣніе короткимъ:
— Удивляюсь Джуліи... онъ блондинъ...
А затѣмъ, снизу и искоса глядя въ лицо Леш-
тукова, тихо спросила:
— Вы что же это? и впрямь вамъ такъ туго
приходится отъ .полярной звѣздым, что вы жалуе-
тесь на нее даже Джуліи?
Лештуковъ насильственно улыбнулся.
— Хоть мучь, да люби! — возразилъ онъ го-
лосомъ — слишкомъ ужъ спокойнымъ, чтобы быть
естественнымъ.
Круглое личико Маргариты Николаевны вдругъ
все задрожало и поблѣднѣло, глаза затуманились и
заискрились въ одно и то же время, губы сложи-
лись въ странную гримасу, и безконечно ласковую,
250
Александръ Амфитеатровъ.
и — вмѣстѣ съ тѣмъ — почти хищную. Она тяжело
налегла на руку Лештукова и, на мгновеніе при-
жавшись къ нему горячимъ, трепещущимъ плечомъ,
быстро шепнула:
— Милый вы... милый мой...
Но не успѣла еще кровь стукнуть Лештукову въ
виски, какъ уже Маргарита Николаевна отшатнулась
отъ него и — спокойная, насмѣшливая и кокетли-
вая — говорила:
— Пожалуйста, пожалуйста... Не дѣлайте ди-
кихъ глазъ и воздержитесь отъ декламаціи. Мы на
улицѣ, и я ничуть не желаю, чтобы насъ приняли
за только что обвѣнчанныхъ новобрачныхъ.
V.
Отель, гдѣ квартировали Лештуковъ и Рехтбергъ,
былъ импровизированъ маленькимъ русскимъ обще-
ствомъ, сдружившимся въ скитаніи по итальянскимъ
городамъ. Начало колоніи положили двѣ богатыя и
веселыя петербургскія нѣмки Берта Рехтзаммеръ и
Амалія Фишгофъ, — по профессіи, оперныя пѣвицы
лна усовершенствованіи". Онѣ весьма аккуратно
разсчитали, что вмѣсто того, чтобы самимъ прожи-
ваться въ дорогихъ отеляхъ, во время купальнаго
сезона, гораздо будетъ выгоднѣе нанять цѣлый домъ
и напустить въ него жильцовъ, а въ жильцахъ не-
достатка въ эту бойкую пору года не будетъ. За-
тѣмъ разослали по итальянскимъ курортамъ письма
къ знакомымъ, съ описаніемъ прелестей Віареджіо:
„У насъ очень веселое общество, а жизнь вамъ
обойдется дешево, потому что поселиться вы мо-
жете у насъ. Мы занимаемъ огромный домъ, ком-
фортъ полный" и т. д. Приглашеніе было заман-
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
251
чиво — и пташки стали понемногу слетаться. Пріѣ-
халъ русскій художникъ Кистяковъ, который началъ
съ того, что повѣсилъ въ своей комнатѣ пор-
третъ Бакунина. Пріѣхалъ другой русскій худож-
никъ Леманъ, который началъ съ того, что занялъ
у хозяекъ денегъ, а затѣмъ обругалъ ихъ нѣмками
и сталъ повсюду и всѣхъ увѣрять, что онѣ шельмы
и на обухѣ рожь молотятъ.
— Нѣмки! самъ-то кто? — кипятилась Берта, а
Амалія куксилась:
— Ужъ какія мы нѣмки. На Васильевскомъ
Острову родились, по-нѣмецки двухъ словъ связать
не умѣемъ.
— А главное, — язвила Берта, — только съ
такимъ нахлѣбникомъ молотить рожь на обухѣ,
какъ вы, Леманъ. Вы, душечка, которую недѣлю —
„не при суммахъ-съ“?
Леманъ наполнялъ бѣлые безстыжіе глаза шутов-
скою угрозою и шипѣлъ:
— Ш-ш-ша, киндеръ! Счеты меркантильные не
должны тревожить уши благородныя.
Пріѣхалъ изъ Нижняго красавецъ-мужчина, ку-
печескій сынъ Ѳедоръ Ѳедоровичъ Арбузовъ, онъ
же, по-театральному, Франческо Д’Арбуццо, широко-
грудый, широкоплечій богатырь въ русыхъ кудряхъ
Чурилы Пленковича и въ русой бородкѣ. Природа
отняла его у родительскаго лабаза, одаривъ во-
истину стопушечнымъ басомъ и почти дѣтскою, до
того благоговѣйною, страстью къ оперному искус-
ству. Едва онъ появился въ Віареджіо, Леманъ
такъ на него и насѣлъ и совершенно забралъ въ
руки, какъ его самого, такъ и его богатѣйшій гар-
деробъ, да, въ значительной степени, и кошелекъ.
Собираясь сдѣлать итальянскую карьеру, влюбленный
252
Александръ Амфитеатровъ.
въ Италію, Арбузовъ до того итальянизировался,
что даже православное имя-отчество возненавидѣлъ,
а новымъ знакомымъ такъ и представлялся:
— Имѣю честь: Франческо д-Абруццо, бассо
профундо ассолюто и потомственный почетный
гражданинъ.
Леманъ тѣмъ и пользовался. Нарочно, за обѣ-
домъ или чаемъ, при полномъ колоніальномъ сбо-
рищѣ, начнетъ привязываться:
— Ваше благоутробіе! почтеннѣйшій Ѳедоръ
Ѳедоровичъ!
Арбузовъ свирѣпѣетъ и поправляетъ пятерней
русы кудри.
— Лемка! ты опять?
— Врешь, братъ. При публикѣ не боюсь. По-
милуйте, господа: утромъ прошу у этого Гарпагона
взаймы двадцать франковъ, — не далъ. И послѣ этого
звать тебя Франческо? Врешь, хорошъ будешь и
Ѳедькой. И то черезъ ѳиту, а не черезъ фертъ.
Франческо багровѣлъ.
— То есть, до чего ты въ невѣжествѣ своемъ
нисколько не образованъ, — это одинъ я въ состоя-
ніи понимать!
— Дай двадцать франковъ, — стану образо-
ванный.
Вступалась жалостливая Амалія. Она Лемана тер-
пѣть не могла, но еще больше надрывалась серд-
цемъ, когда онъ коверкался веселымъ нищимъ и
клянчилъ.
— Франческочка, дайте ему: неужто вамъ
жалко?
— Да не жалко, а зачѣмъ онъ... Вотъ бери...
только помни, чертъ: за тобою теперь сто со-
рокъ. .»
Въ СТЛАНЪ ЛЮБВИ.
253
— О, Франческо! Приди въ мои родительскія
объятія.
— И брюки мои, которыя заносилъ, еще въ
пятнадцати франкахъ считать буду.
— Фу, Франческо, при дамахъ!
Одѣвался Франческо итальянцемъ паче всѣхъ
итальянцевъ: рубашка фантэзи, широчайшій поясъ,
по которому ползетъ цѣпочка съ тяжеловѣсными
брелоками; бѣлыя туфли-скороходы, пестрѣйшій
галстухъ съ огромнымъ солитеромъ въ булавкѣ,
персты также блистали камнями. Но говорить по-
итальянски зналъ только слова комнатныя и „аджен-
ційныя*, то есть кое-что изъ жаргона артистическаго
и закулиснаго, наслушавшись его въ бюро разныхъ
театральныхъ агентовъ. По-русски же говорилъ —
точно все время, безъ антрактовъ, горбуновскіе
анекдоты разсказывалъ.
— Эка голосище-то у васъ, Франческо! — хва-
лилъ его Кистяковъ, — просто: падите, стѣны Іери-
хонскія!
Франческо самодовольно стучалъ кулакомъ по
грудищѣ своей.
— Да-съ, насчетъ чего другого, а что касающее
силы въ грудяхъ, внѣ конкурренціи-съ.
И повѣствовалъ, строго и величественно посма-
тривая по сторонамъ:
— Намедни маэстро далъ намъ съ Амаліей Кар-
ловной дуетъ одинъ...
— Ангелъ мой, — ввязывался Леманъ, — гово-
рятъ „дуэтъ*, а не дуетъ. Дуетъ изъ окна, а дуэтъ
изъ оперы.
— Ну, дуэтъ, — не все тебѣ, вихрастому бѣсу,
равно? Изъ „Гугенотовъ*... есть такая опера. Голо-
сочки наши вамъ, господа компанія, извѣстны. Вы-
254
Александръ Амфитеатровъ.
учили мы уроки, приходимъ къ маэстрѣ... — Кан-
тато?—Чрезвычайно какъ много кантато, маэстро.—
Ведремо... И зоветъ къ пьянину съ. У Амаль-
хенъ сейчасъ блѣдный колеръ по лику и трясеніе
въ поджилкахъ. Потому онѣ, по дамской слабости,
маэстру ужасть какъ обожаютъ, а боятся, такъ даже
до трепета-съ. А мнѣ такъ довольно даже все
равно.
— Неправда, неправда, — обличала Амалія, —
и вы тоже боитесь.
Франческо изображалъ на лицѣ своемъ величай-
шее, почти негодующее изумленіе.
— Я?
И повторялъ для вразумительности по-итальянски:
— Іо?
И съ рѣшительностью дѣлалъ предъ носомъ
своимъ итальянскій жестъ отрицанія однимъ указа-
тельнымь пальцемъ:
— Маі!
— Еще какъ боитесь-то. Всякій разъ, какъ идти
на урокъ, коньякъ пьете.
— Коньяку я всегда согласенъ выпить, потому
что коньякъ басъ чиститъ. Но чтобы бояться...
посудите сами, справедливые господа: ну съ. какой
стати мнѣ бояться итальянской маэстры? Это имъ,
дамскому полу, онъ точно грозенъ, потому что, при
малодушіи ихнемъ, форсъ на себя напуЩаетъ, въ
томъ разсчетѣ, чтобы больше денегъ брать-съ. Либо
вотъ Джованькѣ, потому что даромъ учится и го-
лосъ у него теноре ди грація. Стало быть, безъ
страха къ себѣ, жидкій. А мы, слава тебѣ Госпог
ди-съ! Бывало, въ Нижнемъ, на ярмаркѣ съ, зыкну
съ откоса: „Посматривай!!!" Въ Семеновскомъ уѣздѣ
слышно съ! Могу ли я, послѣ этого, при такой
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ
255
аподжіо, какого-нибудь маэстры бояться? Кто кому
чинквелиру за урокъ платитъ? Я ему, али онъ мнѣ?
Странное дѣло! Я плати, да я же еще нанятаго
человѣка опасайся? Удивительная вы послѣ этого
публика, братцы мои!
— Да ты не отвлекайся, — дразнилъ Леманъ, —
про дуэтъ-то разскажи.
Дамы требовали, аплодируя, топая ножками:
— Дуэтъ, дуэтъ, дуэтъ!
— Хе-хе-хе! что же дуэтъ? Очень просто.
Маэстра сѣлъ. Мы стали... Говорю: Амалька, дер-
жись I
— Никогда вы меня Амалькой не называли! —
вспыхнула нѣмка. — Что за гадости?
Но Франческо былъ уже въ азартѣ, что назы-
вается — до забвенія чувствъ.
— Амалька, говорю, не выдавай! Покажемъ
силу!.. Запѣли-съ. А онъ, окаянный, маэстра-то,
оказывается въ капризѣ своихъ чувствъ. — Воче, кри-
читъ, воче фуори. Это по-итальянскому выходитъ,
стало быть, голосъ ему подавай, звука мало. А?..
Воче тебѣ? Воче? Звука дьяволу? На жъ тебѣ!..
получай! Амалька, вали!
И онъ оралъ, что есть силы:
— Нель оррор ди квеста но о-о-отте!
— Какъ я ревану, какъ Амалія Карловна реванутъ —
Господи! стекла дрожатъ, пьянинъ трепещетъ, на
улицѣ публики полный кварталъ! А маестра пьянинъ
бросилъ, за голову лысую руками схватился. Черти,
кричитъ, дьяволы! Голоса! горла! пушки! Что же
вы со мною, изверги, дѣлаете? Нешто такъ можно?
Я тебя не слышу, ее не слышу, піанино не слышу,
ничего не слышу, ревъ одинъ слышу. — Что же,
маэстра? —• отвѣчаю ему, — вы хотѣли, чтобы звукъ
256
Александръ Амфитеатровъ.
дать. А ежели вамъ угодно, чтобы піаниссимо, —
очень просто... Да какъ ему змарцировалъ...
И, закрывъ глаза, повернувшись на одной ножкѣ,
онъ, съ блаженною улыбкою, посылалъ въ простран-
ство воздушный поцѣлуй, а Леманъ корчился отъ
восторга:
— Ахъ, дьяволъ! ахъ, стоеросъ! Знай нашихъ
нижегородскихъ! Ай да Арбузовъ! Ай да Ѳедоръ
Ѳедоровичъ!
— Я тебѣ, черту, такого Ѳедора Ѳедоровича
пропишу....
Рехтбергъ объявилась въ отелѣ съ мѣсяцъ тому
назадъ, а за нею, въ самомъ короткомъ промежуткѣ,
прилетѣлъ Лештуковъ изъ Швейцаріи, гдѣ если
не Богъ, то чертъ свелъ эту пару и связалъ ее ве-
ревочкою. Они попали уже въ прочно и дружески
сложившуюся товарищескую коммуну. Успѣхъ госте-
пріимнаго отеля на семейную ногу былъ настолько
великъ, что прибывшему вслѣдъ за Лештуковымъ
Ларцеву уже не хватило комнаты, — и онъ долженъ
былъ устроиться на сторонѣ. Та же судьба постигла
и еще нѣсколькихъ пріѣзжихъ русскихъ; практич-
нымъ нѣмкамъ оставалось только досадовать: зачѣмъ
онѣ не наняли два дома вмѣсто одного?
Когда Лештуковъ сошелъ въ столовую, —
общество дружескаго табльдота было въ полномъ
сборѣ. Это была веселая молодая компанія; въ
ея средѣ пахло жизнью, надеждами, свѣжестью;
все народъ — только что расцвѣтшій или начи-
нающій расцвѣтать. Два художника, три пѣвицы,
къ счастью, на разныя амплуа, — и потому, съ
грѣхомъ пополамъ, способныя ссориться не боль-
ше раза въ день, — нѣсколько ученицъ извѣст-
наго итальянскаго шаезіго <іі сапіо, и три четыре
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
257
гостя итальянца. Рехтбергъ сидѣла во главѣ стола
и, видимо, первенствовала въ обществѣ. Эта жен-
щина — даже въ мелочахъ — всегда устраивалась
такъ, что безъ всякихъ стараній, наоборотъ, даже
съ нѣсколько утрированнымъ стремленіемъ прятаться,
становиться въ тѣни, она все-таки попадала на пер-
выя мѣста, ей доставались лучшіе куски, ея слова
выслушивались всего внимательнѣе. Лештуковъ сѣлъ
рядомъ съ нею. Это мѣсто было ему предоставлено
молчаливымъ согласіемъ табльдота. Ихъ все Віаред-
жіо считало любовниками — только очень ловкими и
скрытными: а не пойманъ — не воръ!
Разговоръ за столомъ, для удобства гостей, шелъ
по-итальянски.
— Итальянцы слишкомъ смѣшно говорятъ по-
французски, — замѣтила какъ-то разъ Рехтбергъ. —
Съ ними по-французски разговаривать, — во-первыхъ,
того гляди, расхохочешься, а во-вторыхъ, лучше мы
будемъ извлекать изъ нихъ пользу, чѣмъ они изъ
насъ. Они къ намъ ходятъ для французской прак-
тики, а мы ихъ перехитримъ, — ни одного слова по-
французски! И какую мы тогда итальянскую прак-
тику получимъ!
— Но, Маргарита Николаевна, — возражали хо-
зяйки отеля, — они, вѣроятно, такого же мнѣнія о
нашемъ итальянскомъ языкѣ, какъ мы — объ ихъ
французскомъ. Вонъ — должно быть, у Лемана съ
Кистяковымъ что-нибудь совсѣмъ нехорошее вы-
шло, — очень ужъ странно переглянулись Джованни
и Аличе.
— А пускай! Мы въ ихъ странѣ, и имъ, какъ
хозяевамъ, остается радоваться, что у нихъ такіе
вѣжливые гости, — не носятъ въ итальянскій мона-
стырь ни чужого устава, ни чужого языка.
А. В. Амфитеатровъ. ІП.	17
258
Александръ Амфитеатровъ.
Такъ итальянскій языкъ и сдѣлался офиціаль-
нымъ языкомъ „отеля*.
— АЬ, зі^пог ОетеігіоІ соте зіа? — закричалъ
Лештукову черезъ столъ молодой теноръ, только
что перескочившій со школьной скамьи въ успѣш-
ную карьеру и потому веселый, бойкій, счастливый,
точно щенокъ на другой день послѣ того, какъ у
него продрались глаза. — Аѵеіе іпіезо 1е Ьеіііззіте по-
ѵеііе сіа ѵозіга Риззіа?
— Вноп ^іогпо... Нѣтъ, ничего не слыхалъ.
О холерѣ что-нибудь?
— Да. Вся Россія въ холерѣ. Тысячи умерли,
десятки тысячъ умираютъ. ЫісЬпі-Моѵ^огосіо... сііа-
ѵоіо! сЬе Ъгіійо поте рег ппа сійа! Ни поше сіа
готреге Іа Ііп^иа I..
— О вкусахъ не спорятъ, — возразилъ Лешту-
ковъ. — Если бы русскому мужику назвать вашу
Чивитта-Веккія, такъ онъ, пожалуй, и не повѣритъ,
чтобы могъ такъ называться городъ. — Не то котъ
чихнулъ, не то воробей чирикнулъ...
— Я не хотѣлъ сказать ничего непріятнаго вамъ,
синьоръ... — растерялся итальянецъ.
— Я знаю это, сагіпо тіо... и тоже не хотѣлъ
сказать вамъ ничего непріятнаго.
— Нашъ Дмитрій Владиміровичъ сегодня въ па-
тріотическомъ настроеніи, — не безъ насмѣшки замѣ-
тила Рехтбергъ, обглодывая косточку отъ цыплен-
ка. — Это что-то странно... новенькое!
— Почему же? — обратился Лештуковъ къ Мар-
гаритѣ Николаевнѣ.
— Такъ, не ждала я отъ васъ такой удали, —
вотъ и все. Мнѣ всегда казалось, что для васъ Рос-
сія — звукъ пустой. А вы вотъ какой I.. Даже за
благозвучіе Нижняго-Новгорода горой подымаетесь.
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
259
— Развѣ это дурно?
— Напротивъ, очень хорошо, если вы искренни.
Но я вамъ не вѣрю.
— Что я люблю свою родину? Интересно бы
знать причины.
— Хотите знать первую? Если бы я любила
свою родину, если бы ее постигла бѣда, и если бы
я сознавала, что хоть сколько-нибудь могу помочь
ей въ бѣдѣ, наконецъ, даже хотя бы раздѣлить съ
ней бѣду, — я не сидѣла бы у Средиземнаго моря —
какъ это сказалъ вашъ поэтъ? — „...наблюдая, какъ
солнце пурпурное опускается въ море лазурное...*
Но бодливой коровѣ Богъ рогъ не даетъ. Я ро-
кдена быть патріоткой, — и у меня нѣтъ отечества.
— Зачѣмъ я сижу у Средиземнаго моря — вамъ
извѣстно, — отозвался Лештуковъ сквозь зубы, съ
краскою досады на лицѣ.
— Объ этомъ то я и говорю... Такъ что же
дѣлается въ МісЬпі-Моѵ^огосІо, Оіоѵаппі?
Итальянецъ началъ излагать по „Зесоіо* исторію
холерныхъ безпорядковъ въ Поволжья — раздутую,
преувеличенную, раскрашенную въ самые ужасные
цвѣта жизнелюбивымъ страхомъ, у котораго глаза
велики. Табльдотъ слушалъ и ужасался. Нѣмки
утирали слезы. Лештуковъ, мрачно нахмурясь, гля-
дѣлъ въ тарелку.
— Если даже приврано втрое, — вѣдь брешутъ
шарманщицкія газеты, какъ псы въ полнолуніе! —
такъ и то ужасно... — перешелъ на русскую рѣчь
художникъ Костяковъ. — Видно, не дождаться осени
и Рима. Придется ворочаться!
— Это зачѣмъ?
— Богъ съ вами! — недовольно зашумѣли дамы.
— А такъ: на людяхъ и смерть красна. У меня
17*
260
Александръ Амфитеатровъ.
въ Саратовѣ братъ женатый... племянники... слав-
ные ребята! Одному уже шестой годъ пошелъ. Я
съ тѣхъ поръ, какъ прошелъ слухъ о холерѣ, тря-
сусь за нихъ денно и нощно, а теперь вотъ пошли
еще бунты эти.
— Дмитрій Владиміровичъ! Вы что же прі-
уныли?— обратилась Рехтбергъ къ своему сосѣду.—
Или обидѣлись на меня?
— Нѣтъ, обижаться не за что. Вы правы.
— Въ такомъ случаѣ расправьте ваши мор- 
щины...
— Не расправляются... А впрочемъ... по-
звольте мнѣ вонъ ту фіаску... Благодарю васъ!
Ваше здоровье!..
— Огагіе... но... Дмитрій Владиміровичъ! Что
это? Стаканъ за стаканомъ? Опять?
— О (Но! — радовались итальянцы, — ^иапіо
Ьеѵе диезіо зі^поге!..
Завтракъ кончился. Общество перешло изъ сто-
ловой въ салонъ; Лештуковъ остался одинъ у стола
со своимъ кофе. Изъ салона доносились шутки,
смѣхъ, звуки піанино. Джованни запѣлъ неаполи-
танскую пѣсню — знаменитую „Еа Вапсііега* Ротоли.
Лештуковъ любилъ итальянскія пѣсни, любилъ и
истинно народную манеру, какъ пѣлъ ихъ Джо-
ванни — всего четыре года тому назадъ подмастерье
у сапожника въ Сиракузахъ. И голосъ у него былъ
богатый — большой, теплый, свободный; хорошо отъ
него дѣлалось на душѣ. Но сегодня и пѣніе не
расшевеливало Лештукова. Громкій въ комнатахъ,
голосъ Джованни больно билъ его по нервамъ, а
отъ грустной мелодіи плакать хотѣлось.
Въ столовую вошелъ Ларцевъ. На его лидѣ —
слегка поблѣднѣвшемъ и усталомъ, но веселомъ —
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
261
лежалъ еще отпечатокъ задумчивости, сосредоточен-
наго „ прозрѣнія внутрь себя": видно было, что чело-
вѣкъ только что оторвался отъ работы, а работалъ
горячо, съ увлеченіемъ и вниманіемъ.
— Э! А я васъ наверху искалъ было... — ска-
залъ Ларцевъ, присаживаясь къ столу. — А потомъ
слышу — Джованни поетъ. Думаю: значитъ, Дми-
трій Владиміровичъ состоитъ при піанино. А вы,
оказывается, тутъ уединились... Передвиньте-ка
фіасочку 1
— Соп ріасеге... А вы что разсіялись?
— Побѣду, батюшка, одержалъ: штришокъ на-
шелъ. Двѣ недѣли вокругъ да около него, подлеца,
ходилъ, — и все онъ въ руки мнѣ не давался. И
вдругъ — сегодня этакое озареніе осѣнило: съ раз-
бѣгу,— ну, ей-Богу, только что и впрямь не съ раз-
бѣгу!— налетѣлъ на полотно, самъ не знаю, какъ
мазнулъ... Гляжу: оно! оно! „то есть, воно то са-
мое", что надо было. Стояла у меня до сихъ поръ
въ мастерской красивая віареджинская дѣвка Джулія,
но подъ псевдонимомъ Миньоны. А теперь стоитъ
настоящая Миньона!
— Съ чѣмъ и имѣю честь поздравить. Это на-
зывается — точку найти.
— Да-съ, я-то нашелъ точку, а вы, кажется, ее
съ утра потеряли... „Метель и буря свирѣпствуютъ
на пасмурномъ челѣ"...
— Вѣсти изъ Россіи скверныя.
— О? Изъ родныхъ кто-нибудь боленъ? Или
по газетѣ какая нибудь непріятность?
— Н-нѣтъ... У меня лично все хорошо. А во-
обще... Читали, конечно? Холера... Бунты эти...
Ужасно!
— Ужасно? Да... надо полагать... Ахъ, Дмитрій
262
Александръ Амфитеатровъ.
Владиміровичъ! Вы заверните завтра ко мнѣ — не-
премѣнно заверните! Вы „Миньоны" моей не узнаете.
Совсѣмъ другая стала. И кто бы повѣрилъ, что отъ
одного мазка? Ну, право же отъ одного... Вотъ
этакого маленькаго, маленькаго, малюсенькаго...
Лештуковъ съ завистью смотрѣлъ на него.
— Ишь счастливецъ! — сказалъ онъ; — какъ проч-
но всталъ на свою стезю! Совсѣмъ человѣкъ не отъ
міра сего... Вы слышали, что я вамъ сказалъ?
— Это о холерѣ-то?
— Да. Я вамъ — о холерѣ, а вы мнѣ — о Минь-
онѣ. Дистанція огромнаго размѣра.
— А Богъ съ ней, съ холерой... Что холера?
Далеко холера!
— Меня вотъ именно сейчасъ за то и попрек-
нули, что я отъ холеры далеко.
— Зачѣмъ же вамъ близко быть? Докторъ вы,
что ли?
— Развѣ тамъ одни доктора нужны?
— А кто же? Доктора и чернорабочая сила, имъ
покорная. Всѣ эти фельдшера, фельдшерицы, сани-
тары, сестры и братья милосердія...
— А мы въ сторонѣ?
— Мы въ сторонѣ. Что намъ тамъ дѣлать?
Ваша музыка — романы писать, моя — картины. Мы
не доктора, а въ чернорабочую массу идти мы даже
права не имѣемъ. Во-первыхъ: съ непривычки только
другимъ мѣшать будемъ. А тамъ Барановъ сидитъ:
строгій, Богъ съ нимъ! — еще вышлетъ или высѣ-
четъ, пожалуй... не любитъ онъ этого, чтобы около
него народъ зря толокся! А затѣмъ — мы своему
дѣлу нужны, и нечего намъ собою рисковать тамъ,
гдѣ могутъ отлично обойтись и безъ насъ.
— Ого!..
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
263
— Да, ей-богу. Вы попробуйте — поѣзжайте-ка
къ этому самому дѣлу. Рекламу себѣ большую сдѣ-
лаете, — это что говорить! А больше — ничего.
Только рискуете заразиться холерою и сойти въ
преждевременную могилу, огорчивъ всю россійскую
публику — кромѣ господъ гробовщиковъ и некроло-
гистовъ ех оійсіо.
— Значитъ, не боги горшки обжшаютъ? — на-
смѣшливо возразилъ Лештуковъ.
— А, конечно, не боги! — наивно согласился
художникъ.
— Вгаѵо! Вы даже не подозрѣваете, какъ мило
это у васъ вышло.
— Вы труните, кажется? Да на здоровье! я, ба-
тюшка, только откровененъ: говорю вслухъ, что
другіе думаютъ. Вы вотъ самоотверженныя чувства
изволите излагать, а схвати васъ холера — навѣр-
ное подумаете, умирая: на то ли родился я, высоко-
талантливый Дмитрій Владиміровичъ Лештуковъ,
чтобы сддхнуть чрезъ заразу отъ какого-то без-
вѣстнаго, никому ненужнаго босяка?
— Да у васъ презлая философія, Андрей Нико-
лаевичъ!
А Ларцевъ продолжалъ:
— Ежели мучитъ васъ долгъ гражданствен-
ности, — пожертвованіе пошлите. А то еще лучше —
статьищу напишите, да съ нервами, со слезой, чтобы
всѣхъ — вотъ какъ пробрало! Чтобы узнали тамъ,
чертъ ихъ побери, господа публика, что „нервъ
человѣчества — писатель потрясенъ*...
— „Писатель, если только онъ
Волна, а океанъ — Россія,
Не можетъ быть не возмущенъ,
Когда возмущена стихія “... —
264
Александръ Амфитеатровъ.
задумчиво прочиталъ Лештуковъ. — Вотъ, возму-
щенья-то, потребности взмыть вмѣстѣ съ разбуше-
вавшейся стихіей до облаковъ и не чувствую я,
Ларцевъ... Все равно что дѣлается... „Изъ равно-
душныхъ устъ слышу смерти вѣсть и равнодушно
ей внимаю*... Нѣтъ, должно быть, Маргарита Ни-
колаевна права: я не патріотъ.
Ларцевъ глядѣлъ на него пристально и думалъ
про себя:
„Ага! Такъ вотъ онъ откуда пошелъ — этотъ
холерный рамолисментъ! Такъ бы и говорилъ прямо.
А я то слова трачу и соловьемъ разливаюсь — уго-
вариваю тебя не предаваться гражданской тоскѣ.
А эта тоска на мотивахъ г-жи Рехтбергъ построи-
лась ... Погрызлись, стало быть, для разнообразія,
на почвѣ общественныхъ вопросовъ. То-то они и
сидятъ врозь*.
— Да вѣдь Богъ его знаетъ, это слово, что
собственно оно обозначаетъ иной разъ, — сказалъ онъ
вслухъ. — Мы: художники, артисты, поэты, белле-
тристы — народъ чудаковатый: другимъ отпущено
по одному отечеству, а намъ — по два. Одно —
наша страна, а другое — наше дѣло. И какое изъ
двухъ дороже, — познается только минутами тяже-
лыхъ испытаній. Вотъ вы сейчасъ говорите про
волжскую холеру, а я, хоть убейте, не могу потря-
стись ею до глубины сердечной, даже не могу хоро-
шенько представить ее себѣ. Все мнѣ „Миньона*
загородила, и покуда эта Миньона будетъ торчать
на моемъ горизонтѣ, я для родныхъ моихъ Тетю-
шей человѣкъ мертвый... Вотъ подите же! А вѣдь
я счастливъ, что родился русскимъ. Горжусь име-
немъ русскаго. Обругалъ при мнѣ въ Миланѣ ка-
кой-то шарманный графъ русскихъ, такъ я ему бу-
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
265
тылкой въ голову пустилъ. Когда я въ Римѣ почет-
ный отзывъ получилъ за свою „Мессалину", вы ду-
маете — я за себя обрадовался? Ей-богу, нѣтъ.
Первою мыслью было: вотъ каковы мы, русскіе
медвѣди! Въ самомъ сердцѣ вашего искусства, гос-
пода итальянцы, выхватываемъ у васъ изъ-подъ носа
награды. Вѣдь знаю, что скрѣпя сердце наградили,
подлецы, иностранца, да еще русскаго: нельзя было
не наградить. Тѣмъ и счастливъ былъ: пускай, ду-
маю, въ Петербургѣ почитаютъ да порадуются...
Маргаритѣ Николаевнѣ мое почтеніе!
Онъ привсталъ навстрѣчу входящей Рехтбергъ.
— Здравствуйте, Андрей Николаевичъ. Вы се-
годня, я слышу, даже разговариваете. Это рѣдкость!
О чемъ?
— Противъ васъ бушую. Зачѣмъ вы у насъ, у
русскихъ, отнимаете нашего &тап шаезіго?.. это ужъ
съ вашей стороны польская интрига.
— О-о-о!
Маргарита Николаевна засмѣялась.
— Какая я полька!—отшучивалась она. — Живу
за границей, по цѣлымъ днямъ въ обществѣ васъ,
„пшеклентыхъ москалей"...
— Ага! Вотъ тутъ-то самая интрига и есть.
Жаль, я не умѣю справляться съ миѳическими сюже-
тами. А то нарисовалъ бы я васъ польскою Омфа-
лою, смиряющей россійскихъ Геркулесовъ. А Гер-
кулесъ — Дмитрій Владиміровичъ.
— Хорошъ Геркулесъ, — отозвался Лештуковъ.—
Это скорѣе по вашей части; ишь у васъ муску-
лищи...
•— Ладно! А кто по дюжинѣ итальянскихъ бер-
сальеровъ на эспадронахъ загоняетъ?
— Ужъ и по дюжинѣ! Сбавьте!
266
Александръ Амфитеатровъ.
— Омфала — это обидно для меня, — серьезно
сказала Рехтбергъ. — Дмитрій Владиміровичъ! Что же
вы молчите? Неужели вы согласны съ тѣмъ, что
говоритъ Ларцевъ?
Лештуковъ всталъ.
— Охота вамъ говорить объ этомъ... — съ до-
садою сказалъ онъ.
— Какъ же не говорить-то? Мнѣ досадно: вы
лѣнтяйничаете, а меня считаютъ отвѣтственною за
вашу лѣнь.
Дмитрій Владиміровичъ презрительно пожалъ пле-
чами.
— Экая, подумаешь, важность, работаетъ гос-
подинъ Лештуковъ или нѣтъ. Ни политическое
равновѣсіе отъ этого не нарушится, ни землетрясе-
нія не произойдетъ. Захочетъ работать, возвратится
настроеніе,—запишу... А теперь отъ разговоровъ
о безработицѣ только скука и досада. Къ морю, по
обыкновенію, пойдемъ?
— Да, конечно... Но, Дмитрій Владиміровичъ...
— Тогда мнѣ надо перемѣнить костюмъ. Я иду
къ себѣ...
Онъ вышелъ.
— Дитя разсердилось — надо идти и успокои-
вать,—съ улыбкой сказала Маргарита Николаевна и
побѣжала слѣдомъ за Лештуковымъ.
Ларцевъ кивнулъ головой.
„Ничего! Милые бранятся — только тѣшатся!"
подумалъ онъ и, закуривъ сигару, началъ съ бла-
женной улыбкой пускать передъ собою клубы си-
няго дыма; предъ его радостно сосредоточеннымъ
въ одну точку взоромъ вставала и плавала въ дым-
ныхъ облакахъ Миньона, съ ея новымъ, счастливымъ
мазкомъ.
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
267
VI.
Мастерская Ларцева помѣщалась въ громадномъ
и пустынномъ, какъ сарай, залѣ стариннаго палаццо,
выходившаго окнами на морскую набережную. От-
свѣты далекихъ волнъ бѣгали по бѣлымъ стѣнамъ
и высокому куполу зала. Если долго смотрѣть на
это мельканіе, казалось, будто воздухъ струится,
будто рябь и зыбь въ немъ ходятъ. Художники —
французы и итальянцы, — избалованные удобствами
римскихъ и парижскихъ мастерскихъ, презирали
этотъ громадный куполъ, полный странныхъ свѣто-
выхъ переливовъ, но Ларцевъ былъ въ него влю-
бленъ. Послѣ питерскихъ сумерекъ, его мастерская
представлялась ему почти идеально освѣщенною, пол-
ною солнца и голубого неба. Борьба съ рефлексами
доставляла ему большое удовольствіе; онъ боролся
съ ними непостижимымъ чутьемъ и торжествовалъ,
когда побѣждалъ. Смѣлость колорита, дерзость кра-
сокъ у него была удивительная. Еще шагъ — и онъ
перескочилъ бы въ область французскаго импрес-
сіонизма; но его вд-время сдерживали славянская
мягкость чувства и славянское чутье правды въ
изящномъ. Ларцевъ сидѣлъ передъ своей Миньоной
и вглядывался въ нее съ хмурымъ восторгомъ, такъ
свойственнымъ людямъ, когда они увѣрены, что хо-
рошо дѣлаютъ любимое дѣло. Онъ былъ весь вни-
маніе. Когда Ларцевъ, откинувъ голову назадъ, съ
опущенной кистью въ рукахъ, наблюдалъ свое по-
лотно, соображая, комбинируя цвѣта и краски, ана-
лизируя, подготовляя и выясняя для самого себя
новыя детали, еще смутно бродящія въ творческомъ
мозгу, — художника скорѣе можно было принять за
злѣйшаго врага, чѣмъ за отца картины. Чувство-
268
Александръ Амфитеатровъ.
валось, что никогда ни одинъ критикъ, ни одинъ
знатокъ не привяжется къ произведенію Ларцева
такъ злобно, такъ страстно, такъ мелочно пытливо,
какъ привязывается онъ самъ, — не полѣзетъ въ
глубь ея смѣлѣе и назойливѣе, чѣмъ онъ самъ сей-
часъ лѣзетъ.
Лештуковъ лежалъ въ сторонѣ на качалкѣ, съ
глубокимъ интересомъ наблюдая серьезное и, въ эту
минуту, до возвышенной суровости вдохновенное
лицо художника, — его крѣпко сдвинутыя брови,
его потемнѣвшіе, суженные долгимъ напряженіемъ,
глаза.
„Ишь, какъ вкусно работаетъ", думалъ Леш-
туковъ.
Процессъ ларцевской работы заражалъ его са-
мого, хороню поднималъ его нервы; ему хотѣлось
откликнуться на чужое творчество своимъ собствен-
нымъ творчествомъ, мыслью отозваться на мысль,
отвѣтить краскамъ словомъ. Лештуковъ любилъ и
понималъ искусство. Онъ видѣлъ, что у Ларцева
выходитъ изъ картины далеко не бездѣлица . . .
Джулія смотрѣла на него съ полотна какъ живая,
и все-таки это была не Джулія, а точно чужой
и высоко-поэтическій образъ не здѣшняго міра
воспользовался наружностью Джуліи для того, что-
бы воплотиться въ близкую и понятную людямъ
форму и сказать имъ правду святой тайны, которую
они смутно чувствовали, но не умѣли до сихъ поръ
ни узнать, ни назвать.
Легкій стукъ въ дверь заставилъ художника съ
досадою положить кисть. Лештуковъ тоже помор-
щился. Внѣшній міръ ломился въ святая святыхъ
искусства: покой творчества былъ нарушенъ.
— Аѵапіі!
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
269
Вошла Джулія.
— Ага, моя радость! — вскричалъ художникъ, съ
прояснившимся лицомъ!.. — Гдѣ вы пропадали? Какъ
хороню, что хоть сегодня надумали зайти ко мнѣ.
Я ждалъ васъ и вашего милаго суда. Смотрите,
Джулія, вы почти готовы.
На личико Джуліи, уже и безъ того озабоченное,
легла хмурая тѣнь. Она взглянула на картину и
отрицательно покачала головой.
— Вы слишкомъ добрый, синьоръ Андреа, —сухо
сказала она, опускаясь на стулъ. — Это очень кра-
сиво... очаровательно... Только это не я... Добрый
день, синьоръ!
Джулія кивнула головой Лештукову; она только
теперь его замѣтила.
— Добрый день, Джулія... Что вы такъ строго
относитесь къ нашему другу - художнику ? Если
это не вы, я ужъ и не знаю, какого сходства еще
надо.
— Чудно! Изумительно!.. Въ самой Флоренціи,
можетъ быть, нѣтъ лучшей картины, а все-таки это
не я. Это — святая. Она такъ смотритъ, будто
передъ собою лѣстницу на небо видитъ. А я...
Ахъ, да не до картины мнѣ! — внезапно вскрик-
нула она.
Отъ гнѣва у нея все лицо дрожало; мускулы
такъ и играли, такъ и прыгали подъ смуглой ко-
жей.
— Синьоръ, — обратилась она къ художнику
рѣзко и порывисто. — Скажите: я вамъ нужна
еще для вашей картины? Не правда ли, — необхо-
димо нужна?
— Да, Джулія ... Если бы вы мнѣ подарили еще
два-три сеанса...
270
Александръ Амфитеатровъ.
— Подождите. Синьоръ Деметріо вашъ другъ —
не такъ ли? Я могу при немъ говоритъ откровенно,
какъ будто съ вами самимъ?
— Если надо, я могу уйти...
Лештуковъ приподнялся съ качалки.
— О, нѣтъ... Напротивъ, я хотѣла бы, чтобы
все, что я скажу, слышали и знали всѣ хорошіе
люди, какіе есть на свѣтѣ... Синьоръ Андреа, я
должна васъ предупредить, что эти сеансы могутъ
принести вамъ большую непріятность.
— Знаю, Джулія, —тихо возразилъ художникъ,—
Альберто говорилъ со мной третьяго дня... только
глупо это съ его стороны.
— Глупо... Скажите: подло, гадко, возмути-
тельно. Но надѣюсь, вы не боитесь, синьоръ ? Вы не
уступите ему? Я не вещь, чтобы мною распоряжался
какой нибудь тагіпа]о; я хочу этой картины и буду
служить вамъ, пока вы желаете.
— Если вы, Джулія, не боитесь угрозъ этого
сумасшедшаго, то я и подавно. Пусть его дѣлаетъ,
что хочетъ, — у всѣхъ у насъ есть свое дѣло, за
которое мы должны стоять.
— Онъ — чертъ,—съ убѣжденіемъ сказала Джу-
лія,— отъ него всего дождешься. Вы будьте осто-
рожны. .. А я — какъ уберечь себя, хорошо знаю ...
И заплатитъ онъ мнѣ за свою выходку! Заплатитъ!..
До сихъ поръ я еще колебалась. Но теперь — не
видать ему меня, какъ своихъ ушей. Пусть ищетъ
себѣ жену на рынкѣ — такую же грубую мужичку,
какъ онъ самъ...
Ларцевъ всталъ и потянулся. Усталое лицо его
было серьезно, между бровей дрожала легкая мор-
щинка.
— Это очень грустно, Джулія, — возразилъ онъ,
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
271
глядя на дѣвушку добрыми, но серьезными глазами. —
Жаль будетъ, если изъ-за моей работы вы разо-
бьете счастье добраго малаго, — вѣдь Альберто васъ
искренно любитъ. Да какъ знать? Можетъ быть,
и своего счастья лишитесь. Картина — вещь хоро-
шая, но жизнь лучше... Я не вѣрю въ серьез-
ность вашей ссоры съ Альберто и не хочу пота-
кать его глупой ревности, — поэтому я и прини-
маю ваши милыя услуги. Но если вы ставите во-
просъ ребромъ, — лучше бросимъ это дѣло: ставить
это полотно между вами и вашей свадьбою я не смѣю
и не хочу.
Джулія поблѣднѣла.
— Свадьбою... Вы же за него заступаетесь...
Не будетъ никогда никакой свадьбы! Слышите?
Не могу я! Не будетъ! Не изъ-за картины вашей не
будетъ, а потому, что такая моя воля! Потому что...
Блѣдность Джуліи смѣнилась яркимъ румян-
цемъ, — какъ будто заревомъ обдало ея лицо и шею.
Джулія нѣсколько разъ повторила свое „потому
что“, обращаясь къ растерявшемуся подъ быстрымъ
наплывомъ ея рѣчи художнику — и не то не могла,
не то не рѣшалась пойти далѣе этихъ словъ; она
нервно комкала свой передникъ и водила по комнатѣ
полными слезъ глазами. Наконецъ, Джулія остановила
взоръ на Лештуковѣ, который молча любовался ея
красотой и волненіемъ.
— Я... я не могу... — пробормотала она. —
Синьоръ ДеметріоI Помогите мнѣ! Вы помните, что
мы съ вами говорили... о звѣздахъ... Скажите же
отъ меня все это вашему другу!
И она бросилась бѣжать изъ мастерской.
— Позвольте, Джулія, — остановилъ было ее
Лештуковъ, но она была уже за дверями.
272
Александръ Амфитеатровъ.
— Я вѣрю вамъ — все скажите!..— прозвенѣлъ
ея трепетный голосъ, и вслѣдъ затѣмъ быстро зато-
потали по мрамору убѣгающія ножки.
Лештуковъ расхохотался, глядя на сконфужен-
наго Ларцева, а тотъ развелъ руками — съ видомъ
человѣка, сбитаго съ толка и окончательно теряющаго
подъ собою почву.
— Ну-съ, милый Андрей Николаевичъ,— сказалъ
Лештуковъ, покачиваясь, — позвольте поздравить
васъ съ формальнымъ объясненіемъ въ любви. Вотъ
ужъ никогда не ожидалъ попасть въ посредники
нѣжной страсти. Но такъ какъ моего согласія не
спрашивали, а навязали мнѣ эту должность силою, —
то дѣлать нечего. Джулія поручила мнѣ передать
вамъ не больше и не меньше, какъ — что вы ея
полярная звѣзда, и, ег&о, что она васъ любить.
Ну-съ, что вы на это скажете, о рыжебородый
Торъ?
— Я знаю одно, — воскликнулъ взбѣшенный ху-
дожникъ, швыряя на полъ кисть, муштабель и пали-
тру, — что я второй день живу въ Бедламѣ, и что
глупыми сценами мнѣ безъ ножа рѣжутъ мою кар-
тину!
Лештуковъ посмотрѣлъ на него съ уваженіемъ и
завистью.
— Молодцомъ! — тихо одобрилъ онъ. — Стойте!
крѣпко стойте на своемъ якорѣ! Большой и хоро-
шій мастеръ долженъ изъ васъ выйти...
— Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, — сконфуженно ото-
звался Ларцевъ, мигая смущенными глазами, — ка-
кая тамъ любовь? Баловаться съ нею я не хочу:
она хорошая дѣвушка, стыдно; на это и трастеве-
ринокъ въ Римѣ достаточно найдется, а шесть ча-
совъ разстоянія не Богъ вѣсть какая даль. А въ серь-
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
273
езъ... въ серьезъ мнѣ всѣ женщины безразличны,
право. Моя душа — вотъ! — онъ кивнулъ на по-
лотно. — Можетъ быть, налечу еще на такую, что
и меня свертитъ, но пока Богъ миловалъ...
— Нѣтъ, вы не налетите, — убѣждено сказалъ
Лештуковъ. — Вы Богомъ мѣченный; на васъ печать.
И эта штука, — онъ подошелъ къ „Миньонѣ", —
всегда станетъ между вами и тѣмъ рабствомъ у
женщины, что мы сдуру зовемъ любовью... Но
все это прекрасно. Однако какъ же вамъ быть съ
Джуліей и въ особенности съ Альберто? Кстати, —
прибавилъ онъ, набрасывая ріпсе-пех, чтобы мелькомъ
взглянуть въ окно на набережную, — позвольте по-
радовать васъ извѣстіемъ: Альберто сидитъ насупро-
тивъ вашихъ оконъ, и между бровями у него Этна
и Везувій ...
— Чертъ его возьми! — пробормоталъ худож-.
никъ, скользнувъ взглядомъ по набережной и опять
обращаясь къ картинѣ.
— Итакъ, любить Джулію вы не желаете. По-
лучить изъ-за нея тычокъ ножомъ — того менѣе.
Картину дописывать надо... А, пожалуй, Джулія
больше не придетъ уже къ вамъ на натуру.
— Что же дѣлать? допишу и безъ нея.
— Но... картина отъ этого потеряетъ?
Художникъ молчалъ, злобнымъ критическимъ взгля-
домъ впиваясь въ свое полотно.
— Нѣтъ! — сказалъ онъ, не отрываясь отъ
картины, — нѣтъ. Еще третьяго дня утромъ, когда
я спорилъ съ Альберто, Джулія была мнѣ необхо-
дима: была моимъ откровеніемъ, моимъ вдохнове-
ніемъ. Но послѣ этого вчерашняго мазка — по-
мните, я вамъ говорилъ? — Миньона вся у меня
тутъ! — онъ дотронулся рукою до лба. — Все зем-
А. В. Амфитеатровъ. Ш.	18
274
Александръ Амфитеатровъ.
А третьяго дня она прыгала
ное, что могла дать картинѣ Джулія, она дала. Больше
отъ нея ждать нечего. Вы видѣли: картина ей сей-
часъ не понравилась.
отъ восторга. И она права: Джулія третьяго дня
на этомъ полотнѣ и эта — два полюса... Плоть кар-
тинѣ дана; а одухотворить ее — мое дѣло; и если я
самъ не смогу, то ни Джулія, никто въ мірѣ мнѣ
не поможетъ.
— Въ такомъ случаѣ, Ларцевъ, мой дружескій
совѣтъ вамъ — уѣзжайте отсюда. Не все ли вамъ
равно, гдѣ кончить работу? Въ Римѣ у васъ чудес-
ная мастерская.
— Да, это — что говорить!
— Уѣзжайте и оставьте вы этихъ людей съ ихъ
страстями и бурями. Жаль будетъ, если вы пропа-
дете, а пропадете здѣсь непремѣнно. Вы— какая-то
ходячая отвлеченность, призракъ, вырвавшійся не-
нарокомъ изъ міра идеаловъ. Они же—безхитростныя
дѣти земли; день ихъ — вѣкъ ихъ. Кругозоръ ихъ
коротенькій, зато ужъ они хотятъ насладиться всѣмъ,
что глазъ зацѣпить. Поэтому въ страсти имъ удержа
нѣтъ, она ихъ право, ихъ логика. И, по своему,
они будутъ правѣе насъ, если даже васъ зарѣжутъ.
А вы рисковать собою не имѣете ни права, ни ре-
зона: у кого есть талантъ, тотъ долженъ помнить,
что настоящее — настоящимъ, но кромѣ того онъ —
гражданинъ грядущихъ поколѣній. Пусть ихъ мирятся,
ссорятся, какъ хотятъ. Вы имъ ничѣмъ помочь не
можете. Уѣзжайте, и да будетъ надъ вами мое бла-
гословеніе, мой милый монахъ въ искусствѣ... До
свиданья. Приходите обѣдать!..
Лештуковъ дружески пожалъ руку Ларцева и
вышелъ. На набережной къ нему подошелъ Аль-
берто.
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
275
— Зі^пог П188О, — съ угрюмою вѣжливостью
заговорилъ онъ, снимая шляпу, — вы отъ синьора
Андреа?
— Да, — сухо отвѣчалъ Лештуковъ, не остана-
вливаясь.
Альберто слѣдовалъ за нимъ.
— Джулія была у него сегодня, синьоръ? —
продолжалъ онъ, стараясь задать вопросъ какъ можно
болѣе беззаботнымъ тономъ.
— Вы сами видѣли, какъ она вошла и вышла.
Что же спрашивать, Альберто?!
Глаза Альберто стали красными, какъ ру-
бины.
— Синьоръ! — прошепталъ онъ, наклонившись
къ плечу Лештукова, — я говорилъ съ вашимъ дру-
гомъ, я просилъ его, молилъ, я его предупреждалъ,
я грозилъ, наконецъ. Ему все равно... Онъ
сердца не имѣетъ: не жаль ему бѣднаго малаго...
Хорошо же! Теперь пусть онъ бережется!
И онъ, безъ поклона, исчезъ за досчатымъ ба-
лаганомъ какой-то бродячей панорамы...
Лештуковъ со скукою махнулъ рукою ему вслѣдъ.
VII.
Море было не въ духѣ и ворчало, какъ ребенокъ.
Ворчало, но еще не плакало. Невысокія волны ко-
лыхались быстрою и сильною зыбью, а межту
тѣмъ вѣтра почти не было. Это добѣжали къ Віа-
реджіо отголоски далекой — можетъ быть, гдѣ-ни-
будь за Корсикой или Майоркою — морской бури.
И въ небѣ, и въ морѣ плыла луна — круглая и
желтая, какъ гигантскій померанецъ въ стихотворе-
ніи Гейне... Золотой столбъ ея отраженія бѣжалъ
18*
27Ь
Александръ Амфитеатровъ.
отъ берега далеко въ море и, постепенно расширя-
ясь, подъ самымъ горизонтомъ мѣнялся въ озеро
яркаго бѣлаго свѣта: точно тамъ съ неба пролился
дождь расплавленнаго серебра. По золотому столбу
вспѣнивались сѣдые барашки, и рѣзвые скачки ихъ
дико оживляли фантастическую синеву морской ночи.
Молъ въ Віареджіо — любимое, а по вечерамъ и
единственное мѣсто прогулокъ купальнаго общества
Въ Віареджіо нѣтъ „ окрестностей “. Горы, окружа-
ющія городокъ, прелестны, но онѣ только кажутся
близкими, а на самомъ дѣлѣ изморишься, пока до-
берешься до нихъ по равнинѣ, изрѣзанной каналами
и сплошь зарощенной виноградниками.
Двѣ „пинеты" — сосновыя рощи подъ самымъ
городомъ — не интересны для иностранца, хотя
итальянцы приходятъ отъ нихъ въ восторгъ: чтобы
наблюдать такую природу, не стоитъ забираться къ
Средиземному морю, — достаточно и московскихъ
Сокольниковъ... Если нѣтъ охоты толкаться въ
пестрой толпѣ, по молу или набережной, можно не-
скучно убить вечеръ на улицахъ городка, скитаясь
вдоль каменныхъ садовыхъ оградъ, вокругъ двор-
цовъ и церквей, занимающихъ своими высокими гро-
мадами цѣлые кварталы, вокругъ узкой, тюрьмо-
образной башни съ окнами-бойницами.
Когда мѣсяцъ заливаетъ Віареджіо свѣтомъ, го-
родокъ становится бѣлымъ: точно его заборы, двор-
цы, башни, храмы и статуи на храмахъ — мѣловые.
Мхи, которыми проросла тюрьмообразная башня,
кажутся засохшими пятнами крови, вѣками на эти
стѣны пролившейся. Остроголовые тополи и ки-
парисы черными спицами поднимаются изъ-за садо-
выхъ оградъ, и когда вѣтеръ заставляетъ дрожать
ихъ вѣтви, они какъ-будто зыблются и гнутся, подъ
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
277
тяжестью положеннаго на ихъ вершины неба, —
этого непостижимо-глубокаго неба, таинственно при-
миряющаго въ своихъ безднахъ самые густые тона
синевы съ мягкимъ потокомъ луннаго блеска... Па-
укообразныя шапки пальмъ, повиснувъ въ небесномъ
просторѣ лапами-листами, шевелятся и вздрагиваютъ,
какъ водоросли, утонувшія въ воздушномъ океанѣ.
Изъ садовъ несетъ благоуханіями, отъ узкихъ пере-
улковъ и площадей — отбросами рынка. Внутри
города звенятъ мандолины, а съ набережной, изъ
десятковъ купаленъ, вокзаловъ, театриковъ и бала-
гановъ, летитъ, вмѣстѣ съ дыханіемъ моря, нестрой-
ный гулъ оркестровъ, шарманокъ, колоколовъ и ба-
рабановъ. И, какъ постоянный басъ въ хаосѣ раз-
нообразныхъ мелодій, тяжело и мягко бухаетъ въ бе-
регъ разгулявшійся прибой.
Лештуковъ долго бродилъ по Віареджіо, прежде
чѣмъ попалъ на молъ, гдѣ условился встрѣтиться съ
компаніей своихъ сожителей по отелю. Разряжен-
ная толпа тѣсно жалась по узкой полоскѣ земли,
сдавленной гульливыми волнами. Барки въ каналѣ
кивали парусами, словно огромныя бѣлокрылыя
чайки. Лодочники сидѣли безъ дѣла: желающихъ
кататься, охотниковъ до сильныхъ ощущеній и мор-
ской болѣзни, не находилось. Волна убирала море
серебромъ все богаче и богаче; прибой уже
начиналъ пошвыривать въ народъ брызгами и пѣ-
ной.
Лештуковъ нашелъ свое общество въ самомъ
концѣ мола, гдѣ волна хватала всего выше и была
особенно щедра на снѣжки изъ соленой пѣны. На
молѣ было вообще шумно, но въ группѣ „отеля* —
даже ужъ и черезчуръ. Каждый набѣгъ волны да-
валъ нѣмкамъ сигналъ къ хохоту, визгу, охамъ,
278
Александръ Амфитеатровъ.
ахамъ; онѣ прыгали и аплодировали морю, какъ
актеру.
— Берта Ивановна! Амалія Карловна! — лѣниво
усовѣщевалъ дамъ ’ Кистяковъ, подхватывая ихъ,
когда онѣ отпрыгивали отъ брызгъ, то подъ руку,
то за талію, — полно вамъ! Ничего нѣтъ страш-
наго, а вы пищите — ажъ васъ въ Ливорно слышно,
и вотъ ужъ третій разъ наступаете мнѣ на люби-
мый мозоль.
Джованни, — вѣжливый, какъ всегда бываютъ
итальянцы въ обществѣ, знакомомъ имъ не то чтобы
мало, но и не слишкомъ близко, — стоялъ тутъ же,
съ улыбкой нѣсколько обязательной. Фамильярность
русскихъ доставляла молодому человѣку много сму-
щенія и — ни малѣйшаго удовольствія. Итальянцы
и, въ особенности, испанцы весьма часто теряются
въ заграничныхъ русскихъ компаніяхъ. Они видятъ,
что люди ведутъ себя гораздо свободнѣе, чѣмъ при-
нято въ безусловно порядочномъ европейскомъ об-
ществѣ, и не знаютъ, на какую ногу себя поставить.
Выдерживать серьезный джентльменскій тонъ значитъ
важничать, — скучно; а, въ свою очередь, распу-
скаться и тоже фамильярничать они не рѣшаются:
нѣтъ привычки.
Лештукову эта сценка тоже не понравилась, и
онъ съ удовольствіемъ замѣтилъ, что Маргариты
Николаевны нѣтъ въ развеселой группѣ. Она сто-
яла въ сторонѣ надъ отвѣсомъ мола. Луна красиво
выдѣляла изъ сѣдыхъ тѣней ночи ея бѣлое
платье.
Лештуковъ подошелъ къ ней.
— Что вы уединились?
Рехтбергъ нервно пожала плечами.
— Скучно съ ними... —шепнула она.—Ночь
Въ СТРАМЪ ЛЮБВИ.
279
такъ хороша, лимономъ и лавромъ пахнетъ; и вдругъ
сквозь эти ароматы — струя съ Офицерской... Я
до этого не охотница! А здѣсь — чудно! Вамъ
не кажется, что тамъ на горизонтѣ бродитъ кто-то,
огромный, огромный и весь сѣдой, и кланяется сюда —
къ намъ, къ землѣ...
Лештуковъ посмотрѣлъ не въ даль, а на самое
Рехтбергъ: вдохновляться красотами природы было
не въ ея духѣ... Въ голосѣ Маргариты Никола-
евны ему послышалась афектація, а ея красивая поза
и сосредоточенное выраженіе лица съ глазами, какъ
будто застывшими въ созерцаніи хаоса прыгающихъ
волнъ, показались Лештукову дѣланными.
— Для кого это она играетъ? — подумалъ
онъ, — не для меня же?
Онъ быстро взглянулъ черезъ плечо и замѣтилъ
невдалекѣ два бѣлыхъ колпака: то были офицеры-
гренадеры — самый рослый и красивый народъ
итальянской арміи. Что интересная поза предназна-
чалась для этихъ незнакомцевъ, не было сомнѣнія.
Несмотря на досадное открытіе, Лештуковъ съ удо-
вольствіемъ подумалъ, какъ онъ хорошо изучилъ Мар-
гариту Николаевну.
— Нѣтъ, сѣдого я ничего не замѣчаю, а вотъ
офицеры позади насъ — народъ дѣйствительно лю-
бопытный, — замѣтилъ онъ съ дружеской насмѣш-
кой.
Маргарита Николаевна закусила было губы, но
вдругъ сама расхохоталась.
— Нѣтъ, это невозможно! — смѣялась она,
спрыгнувъ съ парапета и уже безо всякой рисовки, —
намъ съ вами надо раззнакомиться. Нельзя, чтобы
два человѣка вѣчно угадывали и ловили другъ друга
въ тайныхъ грѣшкахъ.
280
Александръ Амфитеатровъ.
— Позвольте: гдѣ же „другъ друга"? Пока,
мнѣ кажется, только я васъ ловлю.
— Это еще хуже! вы безупречны, мой шевалье
де-Гріе, — и читаете крошечныя тайны своей Ма-
нонъ, какъ книгу. Это и опасно, и скучно и не-
справедливо. Мнѣ васъ совѣстно, а вамъ меня —
нѣтъ: неравныя ставки. Вѣрите ли, я иногда почти
жалѣю, что мы съ вами стали такими близкими
друзьями.
— Покорнѣйше благодарю! утѣшили!
— Нѣтъ, вообще-то это прекрасно, я очень
рада... Но мы съ вами скоро утратимъ всякую за-
нимательность другъ для друга! Станемъ какъ
учебники, вызубренные наизусть. Вотъ вы подошли —
и тотчасъ же отыскали моихъ гренадеровъ. А я
тѣмъ временемъ стою и думаю: сейчасъ Дмитрій
Владиміровичъ производитъ сыскъ, зачѣмъ я изо-
бражаю изъ себя живую картину? А ну, — угада-
етъ или нѣтъ?
— Какъ видите, угадалъ!
— Всего грустнѣе, — лукаво продолжала Рехт-
бергъ, — что при такихъ отношеніяхъ ужъ съ вами
то самимъ не приходится больше играть. То есть
играть можно, но — только въ очень крупную, въ
серьезъ... брр!.. и хочется, и колется, и страшно...
Лештуковъ перебилъ ее.
— А вы не находите, — полусерьезно замѣ-
тилъ онъ, глядя въ сторону, — что маленькой игры
я претерпѣлъ уже болѣе чѣмъ достаточно? По
крайней мѣрѣ, я, съ своей стороны, сытъ ею по
горло!
^Маргарита Николаевна окинула его обычнымъ
ей, быстрымъ и смѣшливымъ взглядомъ.
— Видите, какой вы нелюбезный ... Вамъ бы
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
281
все ѵа Ьапцие, а я трусиха, меня на рѣшительныя
ставки не хватаетъ. А между тѣмъ мнѣ сегодня,
какъ нарочно, именно играть хочется, необходимо
возбужденіе игры!.. Какія-то искорки подъ кожей
бѣгаютъ... Ну, Дмитрій Владиміровичъ! ВаіаіІІе!
Притворитесь, будто вы мнѣ чужой, будто я для
васъ новость, ухаживайте за мной, интересуйтесь
загадочной натурой... Продѣлывайте все, что мы
съ вами продѣлывали два мѣсяца тому назадъ въ
Швейцаріи, гдѣ намъ обоимъ было столько же ве-
село вдвоемъ, какъ теперь скучно... Зачѣмъ мы
утратили это настроеніе? Зачѣмъ вы ударились въ
трагедію? Трагедіи заставляютъ хандрить. Ахъ, ка-
кое славное было время! Попробуемъ, вернемъ его,
милый, хорошій Дмитрій Владиміровичъ!
— Радъ бы, но...
Лештуковъ развелъ руками.
Маргарита Николаевна рѣзко отвернулась отъ
него.
— Да, вы уже не годитесь для хорошихъ отно-
шеній, — задумчиво протянула она. — Я васъ уже
испортила... Вотъ всегда я такъ-то людей порчу, —
вырвалось у нея искреннимъ звукомъ, — а потомъ
бываетъ и тяжело, и скучно!
Возражать было нечего. Лештуковъ молчалъ.
Маргарита Николаевна стояла спиной къ нему, и
плечи ея вздрагивали, будто отъ подавленнаго плача.
„Игра что ли началась?“ — съ досадою и сму-
щеніемъ думалъ Лештуковъ. — „Или въ самомъ
дѣлѣ нервничаетъ? Чертъ! а вѣдь, кажется, я и
эту даму хорошо знаю, и вообще не мало ихъ про-
пустилъ черезъ свои руки. Отчего это всегда такъ
случается, что стоитъ нашему брату, тертому ка-
лачу, искренне влюбиться, — и сразу теряешь вся-
282
Александръ Амфитеатровъ.
кую опытность, всякое пониманіе, дѣлаешься тупъ,
глупъ, робокъ, несообразителенъ, какъ мальчишка?
Теряешь нюхъ, какъ гончая, которой залило дождемъ
чутье*.
Рехтбергъ обратилась къ нему медленнымъ и вя-
лымъ движеніемъ.
— Надоѣло здѣсь! — скучливо сказала она. —
Дайте руку, я хочу уйти...
— Прикажете позвать нашихъ?
Маргарита Николаевна досадливо качнула го-
ловой.
— Оставьте ихъ, — пусть наслаждаются... Про-
водите меня домой! Или, быть можетъ, вамъ это не
нравится?
Она прижалась къ плечу Лештукова.
— Ну, вотъ, опять играете, — сдержанно замѣ*
тилъ Дмитрій Владиміровичъ, между тѣмъ какъ въ
горлѣ у него заходили такъ хорошо знакомыя ему
спазмы.
— Играю, милый, играю, — не совсѣмъ есте-
ственно разсмѣялась Маргарита Николаевна, — ска-
зала вамъ: не могу я сегодня не играть!..
Когда общество отеля вернулось съ прогулки и
собралось для ужина, Маргарита Николаевна вышла
къ столу, кутаясь, точно озябшая, въ огромный го-
лубой платокъ. Лицо ея было блѣдно: глаза, сдѣ-
лавшись на бѣломъ лицѣ еще шире обыкновеннаго,
смотрѣли задумчиво и серьезно, но съ добрымъ и
хорошимъ выраженіемъ.
— А Дмитрія Владиміровича куда вы потеряли? —
лукаво спросилъ ее Кистяковъ, подмигивая хозяй-
камъ.
— Не знаю,—съ невозмутимой лѣнью протянула
Рехтбергъ, еще плотнѣе кутаясь въ свой платокъ. —
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
283
Кажется, убѣжалъ на взморье... По обыкновенію,
не въ духѣ...
— Значитъ, вы опять поссорились?.. Ахъ, Мар-
гарита Николаевна, Маргарита Николаевна! Не хо-
рошо... Грѣшно вамъ!..
Маргарита Николаевна не отвѣчала, разсѣянно
сосредоточась усталымъ взглядомъ на столовой
лампѣ.
ѴШ.
Со шляпой на затылкѣ, разстегнувъ свой бѣлый
жилетъ, Лештуковъ шелъ или, вѣрнѣе сказать, увя-
залъ въ пескахъ между моремъ и пинетою. Луна
уже спряталась. Звѣзды сдѣлались ярче и больше,—
проглянули и такія, которыхъ слабыя искры до
сихъ поръ съѣдалъ лунный свѣтъ. Лештуковъ, спо-
ткнувшись о крупную раковину, упалъ на песокъ
и остался лежать: ему лѣнь было приподняться.
Прибой добѣгалъ почти до его подошвъ. Ему было
хорошо. Кровь въ его жилахъ текла такъ же буйно,
какъ эти волны, которыхъ онъ, лежа на спинѣ, не
видѣлъ, а только слышалъ... Еще недавно волны
были ему ненавистны, а теперь онъ любилъ ихъ; ему
было пріятно думать, что около него бьется и шумитъ
что-то, словно родное его настроенію — такое же
могучее, громадное и неудержимое, какъ восторгъ,
переполняющій его сердце.
— Ахъ, сердце тоже море:
И бьется, и шумитъ,
И также дорогія
Жемчужины хранитъ...
беззвучно пѣла его память. Широко открытыми гла-
зами онъ измѣрялъ небесный шатеръ, и казалось ему,
будто гулъ близкой, но невидимой стихіи, что охва-
284	Александръ Амфитеатровъ.
тываетъ его вѣтромъ и солеными брызгами, — лишь
отголосокъ далекаго гула движущихся тамъ, наверху,
міровъ.
— Бываютъ скверныя минуты, когда все это
таинство красоты представляется озленному тоской
жизни человѣку — такъ — чѣмъ-то въ родѣ голубого
стекляннаго колпака съ насаженными подъ него
свѣтляками. Но сейчасъ я почти готовъ вѣрить въ
влюбленнаго великана, какъ описалъ его Гейне: я
вижу его пламенный сосновый факелъ... скользитъ
по синевѣ и пишетъ миріадами искръ предвѣчное и
не умирающее „люблю тебя". Надо быть счастли-
вымъ, чтобы понимать великое. Надо одурѣть не-
множко отъ восторга, чтобы въ полной мѣрѣ со-
знать себя частью этой машины машинъ — матери
природы. Не знаю, небо ли спустилось ко мнѣ,
или я полетѣлъ къ нему, но я надъ землею...
Сейчасъ я уже думаю, разбираюсь самъ съ собою,
а — какъ я сюда попалъ? Нечистая сила, или соб-
ственныя ноги меня принесли?.. А пять минуть
тому назадТ’)... такого хорошаго тумана въ головѣ
никогда еще не испытывалъ... Безъ вина пьянъ —
и нѣтъ у меня ни одного врага на свѣтѣ!.. Всѣхъ
люблю! Радъ обнять кого угодно! И все это... Ахъ,
чертъ возьми!
Онъ весело вскочилъ на ноги и улыбался въ
темнотѣ.
— Куда теперь дѣваться? Я пѣть хочу, смѣяться,
пить и глупить; хочу видѣть людей такихъ же
счастливыхъ, какъ я самъ... Домой — нельзя: у меня,
должно быть, откровенное до глупости, счастливое
до пошлости, лицо. Пойду къ Ларцеву; авось онъ
дома и еще не спитъ.
Все съ тою же застывшею на лицѣ улыбкой,
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
285
онъ поднялъ съ земли свою мокрую шляпу, снялъ
брошенную на нее моремъ водоросль и медленно
пошелъ къ городу. Море гудѣло вслѣдъ ему мощ-
нымъ, ласковымъ голосомъ...
Жизнь въ Віареджіо замираетъ поздно... Набе-
режная еще горѣла огоньками обычной иллюминаціи:
въ купальномъ сезонѣ здѣсь каждый день празд-
никъ. Въ „НеНипе“ грохоталъ военный оркестръ.
Лештукова обогнали знакомые офицеры-берсальеры:
они отправлялись въ вокзалъ на танцы и звали съ
собой Лештукова; но въ модный пріютъ англичанъ
и офицерства его не тянуло; мокрая шляпа и из-
мятый костюмъ послужили ему извиненіемъ. Бод-
рый, съ бойкой уличной пѣсенкой на устахъ, взбѣ-
галъ онъ по ларцевской лѣстницѣ — широкой и
темной...
Нога Лештукова уже коснулась верхней ступени,
когда ему померещилось что-то живое у двери ма-
стерской Ларцева. Лештуковъ отшатнулся инстинк-
тивнымъ движеніемъ и прижался спиною къ стѣнѣ.
И во-время: вслѣдъ затѣмъ сильный и увертливый
невидимка сцѣпился съ Лештуковымъ, грудь съ
грудью; рыча и проклиная, онъ силился высвободить
свою, крѣпко схваченную Дмитріемъ Владимірови-
чемъ, руку. Ошеломленный Лештуковъ боролся, не
успѣвъ даже сообразить, какого это врага послала
ему судьба. Въ немъ закипѣло слѣпое бѣшенство,
дикая отвага, какія являются только при нечаянной
опасности. Невидимка вскрикнулъ отъ боли... Что
то звякнуло по ступенямъ... Лештуковъ бросился
внизъ по лѣстницѣ, таща за собою своего непрія-
теля за вывернутую руку. Неизвѣстному, должно
быть, пришлось очень больно: онъ почти не упи-
рался.
286
Александръ Амфитеатровъ.
— Альберто!.. Такъ я и зналъ! — вскричалъ
Лештуковъ при первомъ лучѣ уличнаго свѣта. —
Мой милый! вы, кажется, дали своему патрону обѣтъ
попасть на всю жизнь въ тюрьму Монтелупо?
Альберто, съ пристыженнымъ лицомъ, угрюмо
потиралъ красную и распухшую правую руку
лѣвою.
— Вы мнѣ руку вывихнули, синьоръ, — сердито
буркнулъ онъ сквозь зубы.
— А вы меня зарѣзать хотѣли, синьоръ! — на-
смѣшливо отозвался Лештуковъ, пожимая плечами.
— Я не зналъ, что это вы!.. Тьма, какъ въ
аду...
— А я не зналъ, что это вы!.. Вы, конечно,
Ларцева дожидались?
Морякъ кивнулъ головой.
— Я предупреждалъ...—проворчалъ онъ, глядя
въ землю.
Фигура измученнаго, изломаннаго неудачною лю-
бовью, богатыря показалась Лештукову жалкою.
Злое возбужденіе борьбы стихло, недавнее блажен-
ное настроеніе опять вступало въ права и манило
счастливаго на участіе и состраданіе къ несчаст-
ному.
— Ахъ, Альберто, Альберто! Что вы только,
безумный человѣкъ, надъ собою дѣлаете?!
Альберто поникъ головою еще ниже.
— Вы, синьоръ, должно быть, очень счастливо
любите, — сурово говорилъ онъ, дуя на свои из-
мятые пальцы: — иначе вы поняли бы меня! Вы
большой баринъ, я — мужикъ, простой матросъ.
Но сдѣланы мы изъ одного тѣста. И посмотрѣлъ бы
я, что стали бы вы дѣлать, если бы... Можно все
говорить, синьоръ?
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
287
— Говорите, Альберто! Послѣ такой хорошей
потасовки люди имѣютъ право быть откровенными
другъ съ другомъ. Кулаки иногда дружатъ и рав-
няютъ людей.
— Если бы ходила позировать къ вашему другу
и оставалась съ нимъ съ глазу-на-глазъ каждый день
по три часа не Джулія, а синьора Маргарита?..
— Что за вздоръ, Альберто?! При чемъ тутъ
синьора Маргарита?
— Простите: вы дали мнѣ право говорить, что
я хочу. Я такъ и сказалъ, какъ думалъ. Потому
что я хочу, чтобы вы меня, какъ слѣдуетъ, сердцемъ
поняли. Не смущайтесь, синьоръ: разговоръ этотъ —
между нами! Вы съ ней всегда вмѣстѣ. Что вы не
мужъ и жена, — намъ извѣстно. Что вы ее лю-
бите,— этого тоже развѣ только слѣпой не увидитъ.
А какъ вы ею мучаетесь и ее ревнуете, — это я
лучше всѣхъ знаю!
— Чертъ знаетъ, что несете вы, Альберто! —
уже почти съ гнѣвомъ и краснѣя, возразилъ Леш-
туковъ.
— Синьоръ! — холодно остановилъ его Аль-
берто, — у насъ на верандѣ виситъ зеркало. Взгля-
ните въ него, когда вы сидите за столомъ и пьете
свой коньякъ, а синьора Маргарита входитъ въ воду.
Лештуковъ поморщился. Магіпа]*о попалъ ему не
въ бровь, а прямо въ глазъ. Каждый день онъ
переживалъ по нѣскольку мучительныхъ минутъ —
именно тѣхъ, какъ уязвилъ его сейчасъ Альберто.
Маргарита Николаевна имѣла большой успѣхъ въ
купальномъ міркѣ. Когда она, сіяя улыбкой, строй-
на! и граціозная, появлялась въ водѣ, всѣ мужчины
на верандѣ вооружались пенснэ и моноклями и сѣд-
лали перила барьера. Каждый дѣлалъ видъ, будто
288
Александръ Амфитеатровъ.
даже не смотритъ на море, но Лештуковъ — чутьемъ
человѣка влюбленнаго и развратнаго — хорошо по-
нималъ, что все вниманіе косыхъ и какъ бы случай-
ныхъ, притворно-разсѣянныхъ взглядовъ мужской
толпы вертится около розоваго лица, розовыхъ плечъ
и рукъ, красивымъ пятномъ выдѣляющихся на зелени
и бѣлой пѣнѣ моря...
„Словно лошадь осматриваютъ!" со злобою ду-
малъ Лештуковъ, напрасно стараясь сохранить хладно-
кровіе.
Око за око и зубъ за зубъ; Лештуковъ съ же-
стокимъ раскаяніемъ припомнилъ, сколькихъ мужей,
влюбленныхъ, любовниковъ бѣсилъ онъ самъ, ша-
таясь по „бадортамъ", тѣмъ же, чѣмъ теперь бѣсятъ
его другіе. Сколько разъ смѣялся онъ надъ дикой
ревностью — „не смотри на мое"... И вотъ...
Чему посмѣешься, тому и поработаешь.
Онъ отлично зналъ: если всѣ эти итальянцы,
нѣмцы, французы не таращатся на Маргариту Нико-
лаевну прямо, какъ на полунагую фигурантку буль-
варной фееріи, то лишь потому, что онъ сидитъ на
верандѣ. Его принимаютъ за мужа и опасаются за-
цѣпить его самолюбіе слишкомъ откровеннымъ ци-
низмомъ, — кому же охота нарваться на скандалъ
съ человѣкомъ, у котораго такія широкія плечи и
такой суровый взглядъ? Эта лицемѣрная вѣжливость
бѣсила Лештукова, онъ десять разъ давалъ себѣ
слово не ходить на веранду. Но когда Рехтбергъ
отправлялась вмѣстѣ съ нѣмками купаться, ему живо
представлялось, какъ она вошла*въ воду, какъ съ
веранды смотрятъ на нее уже не искоса и испод-
тишка, а прямо въ упоръ — наводятъ бинокли, кри-
тикуютъ ея руки и ноги, острятъ и дѣлаютъ сквер-
ныя предположенія... Онъ блѣднѣлъ и, схвативъ
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
289
шляпу и трость, все-таки являлся на верандѣ, съ
обычнымъ лѣнивымъ видомъ и искусственной улыб-
кой на губахъ. Сама Маргарита Николаевна злила
его столько же, какъ и ея созерцатели. Она такъ
часто жаловалась на непрошенное вниманіе мужчинъ,
что развѣ очень неопытный мальчикъ не понялъ бы,
насколько, въ дѣйствительности, вниманіе это ей
льстило. Въ морѣ, среди волнъ и пѣны, Рехтбергъ
была очаровательна и, конечно, сознавала свою силу.
Нѣтъ такихъ женщинъ, которыя бы не знали, когда
онѣ хороши собою. Лештуковъ, когда Маргарита
Николаевна осторожнымъ шагомъ выходила изъ-подъ
столбовъ купальни къ Іітіге и, держась за канатъ,
бросалась спиною на волны, любилъ ее до ненави-
сти. Каждое ея движеніе, каждый взглядъ, каждая
улыбка представлялись ему умышленными. Ея дви-
женія были полны манящей чувственности, и онъ
уже самъ не зналъ, какъ будетъ для него хуже ду-
мать о Маргаритѣ Николаевнѣ: нарочно это выхо-
дитъ у нея или нечаянно? Если кокетка сознательно
дразнитъ своимъ тѣломъ животныя страсти, — скверно.
Но любить женщину, въ которую гадкій талантъ
пробуждать желанія въ каждомъ мужчинѣ посаженъ
самою природой и вырывается наружу инстинктивно,
самъ по себѣ, даже не завися отъ произвола жен-
щины, — едва ли не еще ужаснѣе.
Лештуковъ воображалъ, будто скрываетъ свои
волненія довольно искусно. И что же? Простой
морякъ видитъ его мелькомъ на пять минутъ въ
день, безъ всякихъ разговоровъ, кромѣ здравствуй
и прощай, — и, однако, выкладываетъ, какъ на ла-
дони, всю его любовную психологію и еще хва-
стается, будто они изъ одного тѣста слѣплены.
„Прозорливость влюбленнаго!“ размышлялъ Ле-
А. В. Амфитеатровъ. ІП.	19
290
Александръ Амфитеатровъ.
штуковъ. Вмѣстѣ съ этой мыслью, ему стало жаль
Альберто, и самъ морякъ сталъ близкимъ, родственно
понятнымъ ему и милымъ человѣкомъ. Ему захотѣ-
лось доставить бѣдняку хоть нѣсколько такихъ же
отрадныхъ мгновеній, какъ сейчасъ была полна и
радостна его собственная жизнь. Онъ вспомнилъ,
какъ вчера онъ уговорилъ Ларцева покончить свои
счеты съ Віареджіо и уѣхать, и рѣшилъ обрадовать
моряка этимъ извѣстіемъ.
— Идемъ, Альберто!
— Въ полицію, что ли, синьоръ?
— Э! какая тамъ полиція между друзьями?..
Въ какое-нибудь альберго: у меня глотка высохла
отъ возни съ вами... Кстати, намъ надо еще пого-
ворить.
Въ харчевнѣ Лештуковъ едва не вскрикнулъ,
когда лампы освѣтили лицо Альберто: ходячимъ тру-
помъ показался ему матросъ.
— Ой, какъ вы скверно выглядите!
— Что думаетъ дѣлать художникъ, синьоръ? —
не отвѣчая и глядя въ землю, спросилъ Альберто. —
Не всегда будетъ везти ему, какъ сегодня.
— Онъ уѣзжаетъ.
— Это вы его заставили, не правда ли?
— Заставить я не могъ бы, но совѣтовалъ очень...
Да будетъ вамъ объ этомъ. Вы совсѣмъ больны...
*— Я съ утра ничего не ѣлъ и не могу ѣсть.
Все противно. Зато жаждою глотку сожгло.
— Такъ — стаканъ вина поскорѣе. Чокнемся,
Альберто!
Альберто выпилъ и вздохнулъ всѣми легкими,
съ громаднымъ облегченіемъ, словно впервые за цѣ-
лый день обмѣнилъ воздухъ въ груди своей.
— Такъ это вѣрно? Уѣзжаетъ и не вернется?
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ
291
— Ни въ какомъ случаѣ.
— Стало быть, есть еще честные люди на свѣтѣ.
Тѣмъ лучше для него.
Онъ поднялъ стаканъ надъ головою и бросилъ
его объ полъ.
— Синьоръ, такъ да разлетятся всѣ злыя мысли.
Часомъ позже Альберто, стоя на перекресткѣ
Ѵіаіе ІІ^о Розсоіо, дружески трясъ руку русскаго:
— Синьоръ!—въ голосѣ его вздрагивали пла-
чущія нотки, — вы меня изъ мертвыхъ подняли! Вы
уѣдете далеко, вы — большой баринъ, а всё-таки по-
мните, что у васъ есть другъ, и ему для васъ, если
понадобится, жизни не жалко. Такія вещи, даже
живучи на другомъ концѣ свѣта, хорошо знать,
синьоръ. Я радъ, что мнѣ не надо обижать худож-
ника... Онъ мнѣ нравится, я хотѣлъ быть ему дру-
гомъ. Но что дѣлать? Жизнь приказывала его
убить.
Лештуковъ говорилъ:
— Мой совѣтъ: не слишкомъ преслѣдуйте Джу-
лію. Пусть опомнится, придетъ въ себя. Дайте
влюбленности остыть, самолюбію успокоиться...
— Все равно, синьоръ. Отъ судьбы не уйдешь.
Мнѣ вотъ уже который день кажется, что я пропа-
щій человѣкъ. Кто-то темный гонится за мною по
пятамъ, и добромъ намъ съ Джуліей не разойтись...
— Э, полно, Альберто! Вы сами сказали да-
веча: да погибнутъ злыя мысли!
Но Альберто не слушалъ въ волненіи.
— Что жъ? тюрьма такъ тюрьма. Только я и
на каторгѣ не позабуду вашей фіаски вина и вашей
доброй ласки.
— Зачѣмъ на каторгѣ? Мы еще отлично уви-
димся и въ Віареджіо.
19*
292
Александръ Амфитеатровъ.
Онъ былъ тронутъ даже глубже, чѣмъ хотѣлъ,
трепетнымъ волненіемъ бѣднаго малаго, а тотъ топ-
тался около него, какъ большой, ласковый, предан-
ный хозяину ручной звѣрь и говорилъ голосомъ,
въ которомъ пѣлъ рыдающій восторгъ:
— Помните, синьоръ: нѣтъ услуги, которой не
сдѣлалъ бы для васъ я, Альберто, шагіпаіо. Ваши
друзья — мои друзья. Ваши враги — мои враги.
Это говорю вамъ я, Альберто, шагіпаіо. Такъ вотъ
помните... Пріятныхъ сновидѣній, синьоръ.
— И вамъ.
Альберто бросился бѣжать вдоль по улицѣ, «*>
на углу ближайшаго переулка остановило:.
— Ваши друзья — мои друзья. Ваши враги —
мои враги. А я — Альберто, шагіпаіо! — еще разъ
услышалъ издали Лештуковъ.
Матросъ скрылся. Лештуковъ побрелъ къ своему
отелю.
— Вотъ везетъ мнѣ сегодня!—усмѣхался онъ.—
Говорятъ, что спасти свою жизнь, значитъ второй
разъ родиться. Ахъ, какъ ужасно было бы поте-
рять ее именно теперь, когда она такъ весела и
полна! Древніе полагали высшее блаженство въ
томъ, чтобы умереть въ самый счастливый моментъ
жизни. Да! какъ бы не такъ! Тутъ-то и жить хо-
чется, тутъ-то языкъ и не повернется сказать мгно-
венью: остановись!.. Итакъ, я спасъ свою жизнь.
Затѣмъ, помирилъ двухъ хорошихъ людей и самъ
пріобрѣлъ хорошаго друга, кажется, самаго искрен-
няго изъ всѣхъ моихъ друзей...
Онъ былъ уже въ виду своего дома. Счастье
хлынуло въ него новой волной: въ уголкѣ балкона,
въ креслахъ, неясно виднѣлась женская фигура, за-
слоненная огромнымъ олеандромъ...
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
293
IX.
Лештуковъ нарочно не разсказалъ Ларцеву о
своей схваткѣ съ Альберто. Онъ зналъ, что худож-
никъ обладаегъ страстью къ выясненію всякихъ
недоразумѣн.й, и былъ твердо увѣренъ, что разго-
воръ между Ларцевымъ и Альберто не замедлитъ
перейти въ споръ, споръ — въ ссору, а ссора, по-
жалуй, въ поножевщину. Альберто былъ слишкомъ
свѣжо обиженъ, чтобы хладнокровно принимать рѣз-
кости, а рѣзкостями Ларцевъ не преминулъ бы и
имѣлъ полное право его осыпать. При всемъ своемъ
добродушіи, при всей разсудительности и законо-
мѣрности своихъ мыслей и поступковъ, Андрей
Николаевичъ былъ одержимъ избыткомъ физической
мужской гордости; правъ или не правъ бывалъ —
онъ инстинктивно возмущался противъ всякихъ по-
прековъ и укоровъ и лѣзъ на стѣну отъ грубаго
слова.
— Если бы я когда-нибудь, сохрани Богъ, уви-
далъ поднятую на меня руку, — не разъ говорилъ
Ларцевъ и даже слегка блѣднѣлъ при этомъ,—я не
знаю, что сдѣлалъ бы! Такъ полагаю, что либо
меня, либо другого мертвымъ бы взяли съ мѣста!
Не могу я видѣть, какъ замахиваются или бьютъ.
Вѣрите ли, даже въ дѣтствѣ ни отцу, ни дядямъ не
давался пороться. Если другихъ при мнѣ бьютъ,
тоже не выношу. Это какая-то идіосинкразія. За
дѣло бьютъ или не за дѣло, правъ битый или не
правъ, — мнѣ все равно, я не разбираю: при мнѣ
языкомъ болтай, а рукамъ воли не давай. Въ самомъ
горячемъ спорѣ, я совершенно хладнокровно могу
успокаивать, убѣждать, уговаривать, даже разнимать
противниковъ; они могутъ позволять себѣ какія
294
Александръ Амфитеатровъ.
угодно слова, — мнѣ на это наплевать. Но взмахъ
руки въ воздухѣ, — и у меня уже не остается ника-
кого благоразумія, я ничего не помню, въ глазахъ
скачутъ кровавые мальчики, все въ красномъ туманѣ,
и я способенъ натворить Богъ знаетъ чего.
Гордость Ларцева была уже задѣта отчасти и
тѣмъ, что ему приходится уѣзжать. Онъ сознавалъ,,
что Лештуковъ присовѣтывалъ ему исходъ дѣла
честный, великодушный и благоразумный, но въ
то же время сомнѣвался: не покажется ли его отъѣздъ
изъ Віареджіо трусостью и Джуліи, и Альберто, и
всѣмъ, кромѣ Лештукова, знакомымъ съ его неожи-
даннымъ и невольнымъ романомъ.
Личныя волненія испортили ему рабочую полосу;
исчезло созерцательное настроеніе вдумчивой само-
критики, въ какомъ особенно нуждался онъ именно
теперь, когда „Миньона" была сдѣлана въ общемъ.
Оставалось лишь строго и внимательно отдѣлать
картину; на очереди стояли детали: что исключить,
что прибавить — вопросы внѣшней техники, а не
самаго содержанія картины. Себѣ художникъ уже
угодилъ „Миньоною". Надо было сдѣлать нѣсколько,
шаговъ, чтобы угодить ею навѣрняка и публикѣ:
шаговъ опасныхъ, — какъ бы не впасть въ шаблонъ,
въ потворство вкусамъ массы. А этого Андрей
Николаевичъ боялся пуще всего.
— Одно дѣло, — говорилъ онъ,—бесѣдовать съ
толпой своимъ языкомъ, но такъ чтобы она тебя
понимала и слушалась; а другое — поддѣлываться
подъ ея языкъ и лебезить передъ нею. - Первое
дѣло—обязанность всякаго художника, но кто пошелъ
по второй дорожкѣ, — ставь на немъ крестъ: кон*
читъ олеографическими пошлостями!.. Разыскать
истинную границу -между понятностью и угодни-
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
295
чествомъ и называется чувствомъ мѣры; этотъ даръ
свободно и здорово дѣйствуетъ лишь въ уравновѣ-
шенныхъ художественныхъ натурахъ.
Вотъ равновѣсіе-то именно и выбило изъ Андрея
Николаевича событія послѣднихъ дней. Съ отвра-
щеніемъ и лѣнью повозившись надъ картиною два
утра, онъ рѣшилъ, что лучше и впрямь не трогать
„Миньоны" до Рима.
— Работать, потерявъ тонъ, не резонъ: глядишь
на картину не тѣми глазами, какъ слѣдуетъ. Твор-
ческое наитіе помутилось потокомъ внѣшнихъ об-
стоятельствъ, отношеній, чувствъ и мыслей. Смо-
трѣть на картину сквозь этотъ потокъ и трудно,
и опасно, и несправедливо. Нечего ремесленни-
чать! Одинъ ремесленный, вымученный мазокъ мо-
жетъ погубить роскошнѣйшій плодъ свободнаго вдо-
хновенія.
Ларцевъ призвалъ столяра, заказалъ ему ящики
на „Миньону" и еще кое-какія полотна своей мастер-
ской, а самъ уѣхалъ въ горы.
Съ альбомомъ и съ карандашомъ лазилъ онъ
подъ горячимъ солнцемъ по зеленымъ куполамъ
холмовъ Камаіоре, карабкался по мраморнымъ усту-
памъ Массарозы, братался со сторожами виноград-
никовъ и погонщиками ословъ, питался сыромъ, отъ
котораго болѣли челюсти, запивая его такимъ кислымъ
виномъ, что глаза лѣзли на лобъ... Ночевать при-
ходилось ему у людей, лишенныхъ иного крова кромѣ
природнаго навѣса скалы, кое-какъ обгороженнаго
гнилыми, дырявыми досками. Въ одинъ жаркій вечеръ
Ларцевъ поднялся къ такому дому, прилѣпленному
футами пятьюстами выше Камаіоре.	г
— Добрый вечеръ! — отвѣсилъ онъ общій поклонъ
полдюжинѣ желтыхъ высохшихъ людей, неподвижно
296
Александръ Амфитеатровъ.
сидѣвшихъ на булыжникахъ порога. Я умираю отъ
жажды. Нѣтъ ли у васъ вина?
— Вина?.. Нѣтъ у насъ вина, синьоръ! — съ
вѣжливою, но втайнѣ враждебною печалью ото-
звалась женщина, съ лица сухая и сморщенная, на
подобіе выжатаго лимона, но съ огромнымъ живо-
томъ, раздутымъ какъ тыква.
— Жаль! Молоко, можетъ быть, есть?
— И молока нѣтъ, синьоръ!
— Чертъ возьми, что же у васъ есть, наконецъ?!
— Одна нищета, синьоръ!
Ларцевъ посмотрѣлъ на эту людскую ветошь,
истрепанную голодомъ и лихорадками до того, что,
казалось, сквозь тощія тѣла виднѣлись изстрадавшіяся
души... Ему стало больно и горько... А вечеръ,
какъ нарочно, былъ обольстительно хорошъ: инди-
говое небо окаймилось золотымъ закатомъ, румяныя
тѣни дрожали на лысинахъ горъ, на скатахъ холмовъ
богатѣйшіе виноградники весело впитывали послѣдніе
отблески лучей ушедшаго за гору солнца; внизу,
какъ въ муравейникѣ, кипѣла жизнь маленькаго,
бойкаго городка, очнувшагося, въ предчувствіи вечер-
ней прохлады, отъ сытой послѣобѣденной спячки
подъ гнетомъ дневного зноя. Ларцевъ сѣлъ на по-
рогъ горнаго гнѣзда, — домомъ, даже хижиной онъ
не рѣшался назвать эту стройку троглодитовъ XIX
вѣка.
— Какъ бы то ни было, я прошу позволенія
заночевать у васъ. И вотъ десять франковъ: не
добѣжитъ ли кто-либо до города купить хлѣба и
вина?
Ночуя въ лачугѣ, Ларцевъ могъ убѣдиться, что подъ
ея кровомъ, кромѣ нищеты, живетъ еще и честность-
Онъ былъ одинъ въ далекомъ горномъ пустырѣ,
Въ СТРАНЪ людей.
297
между голодныхъ, одичалыхъ отъ нужды, людей,
онъ показалъ имъ туго набитое портмоне, — и, не-
смотря на то, спалъ среди накормленной имъ семьи
такъ же крѣпко и безопасно, какъ* спалъ бы среди
собственной. Между тѣмъ урочище, гдѣ висѣло
гнѣздо отощавшихъ полудикарей, слыло въ округѣ
разбойничьимъ, и окрестныя власти зорко слѣдили за
нимъ, какъ за язвою здѣшнихъ мѣстъ.
— Подите же! — разсуждалъ Ларцевъ, шагая по-
утру узкою горною тропинкой сквозь цѣпкій орѣш-
никъ,— въ легальной и благоустроенной Флоренціи
меня три раза обкрадывали кельнера лучшихъ оте-
лей, при чемъ, я полагаю, каждый изъ этихъ кана-
лій,— если пошевелить деньжонки, положенныя имъ
въ банкъ на предъявителя, — вдвое богаче меня
самого. А изъ вертепа нищихъ ухожу, не потерявъ
ни одной копейки и, наоборотъ, пріобрѣтя очень
много... блохъ.
Въ Віареджіо онъ явился поздно къ вечеру —
совсѣмъ оборвышемъ, съ бронзовымъ загаромъ на
лицѣ, облупленномъ горными вѣтрами. Слуга, пре-
данный малый изъ натурщиковъ, уже второй годъ
скитавшійся за художникомъ въ его кочевьи по
Италіи, сообщилъ Ларцеву, что Джулія трижды при-
ходила безъ него, каждый разъ все болѣе и болѣе въ
волненіи.
— Ей, синьоръ, очень хотѣлось знать, правда ли,
будто вы уѣзжаете. Я сказалъ: — Что я знаю?!
Господинъ велитъ мнѣ уложить чемоданы, — вотъ
мое дѣло! Пока онъ еще не приказывалъ. Сейчасъ
онъ въ горахъ. Когда пріѣдетъ, разспросите его
сами. Если, говорю, за сеансы вамъ остался дол-
женъ,—вы не безпокойтесь, за нимъ не пропадетъ;
не такой синьоръ; насъ всѣ знаютъ.
298
Александръ Амфитеатровъ.
.— Я ей ничего не долженъ,—поморщился
цевъ: — Ахъ, какъ это вы глупо сказали,
Что же она вамъ отвѣтила?
— Да, признаться, то же, что вы, синьоръ
— То есть?
— Завязала мнѣ дурака, синьоръ. А са
бѣлая, какъ полотно, и глаза... Право, я не ви^
такихъ глазъ, синьоръ: какъ будто на всемъ лиц
одни глаза только и есть; такъ искрами и сыпятъ!..
Мнѣ она показалась странною, синьоръ, и я даже
ходилъ къ синьору Деметріо посовѣтоваться съ нимъ,,
какъ быть, если она еще разъ явится.
— Что же вамъ сказалъ Лештуковъ?
Маттіа лукаво улыбнулся.
— Онъ сперва, синьоръ, сказалъ мнѣ: „А? Что?.."
Тутъ его позвала синьора Маргарита. Онъ разго-
варивалъ съ нею добрыхъ пять минутъ, потомъ
вспомнилъ обо мнѣ, извинился, что заставилъ ждать,,
и сказалъ: „да, да, да, такъ вотъ какія дѣла?.."
Синьора Рехтбергъ опять его позвала... „Ну, это
какъ-нибудь все устроится", — поспѣшно сказалъ
синьоръ Деметріо, сунулъ мнѣ въ руку золотой,
чего, сказать вамъ правду, синьоръ, за нимъ прежде л
не водилось, — и поспѣшилъ къ синьорѣ... Я
понялъ, что мнѣ дожидаться нечего...
Ларцевъ перемѣнилъ костюмъ и отправился къ
Лештукову въ нѣкоторомъ недоумѣніи: что за пере-
мѣна приключилась съ человѣкомъ, всегда такъ горячо
принимавшимъ къ сердцу его интересы. На балконѣ
никого не было. Нижній этажъ былъ пустъ: богема
отеля, въ полномъ своемъ составѣ, уже убѣжала на
молъ. Въ столовой возилась съ посудою служанка.
Андрей Николаевичъ спросилъ о Лештуковѣ. - Слу-
жанка, съ сердитымъ видомъ, молча, ткнула пальцемъ
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
299
"олокъ. Андрей Николаевичъ поднялся-—на
поневолѣ безшумно, благодаря своимъ
лъ туфлямъ,—и на поворотной площадкѣ, не
•нѣсколько ступенекъ до верха, замеръ на
въ нерѣшимости: идти ему дальше или лучше
Фься обратно внизъ? Сквозь перила и полу-
□ :нныя двери въ кабинетъ Лештукова, ясно рисо-
.ся силуэтъ Маргариты Николаевны Рехтбергъ.
□на сидѣла въ глубокихъ креслахъ, уронивъ бѣлыя
руки на склоненную къ колѣнамъ ея голову Лешту-
кова. Луна бросала въ комнату яркое пятно свѣта,
и Ларцевъ, изъ темноты, могъ разглядѣть полузакры-
тые глаза Маргариты Николаевны и ея странную,
задумчивую улыбку. Лица Лештукова онъ не видалъ,
ю поворотъ его головы, его полулежачая поза, были
іолны лѣнивой нѣги и силы.
„Вотъ какъ! — насмѣшливо подумалъ Лар-
девъ. — Нѣжная сцена и поза счастливаго собствен-
ника! Медовый мѣяцъ. Съ чѣмъ и имѣю честь по-
здравить. Теперь я извиняю ему небрежность къ
моимъ дѣламъ и невниманіе къ Маттіа. Разъ дѣло
дошло до живыхъ картинъ, человѣку уже не до
друзей. Однако...“
Андрей Николаевичъ засвисталъ итальянскую пѣ-
сенку и сталъ какъ можно медленнѣе подыматься по
остальнымъ пяти ступенькамъ лѣстницы. Лештуковъ
и Рехтбергъ встрѣтили его восклицаніями, — слиш-
комъ радостными, чтобы быть искренними. Ларцевъ
понялъ и, посидѣвъ съ влюбленной парочкой ми-
нутъ десять въ лунныхъ сумеркахъ, откланялся, обѣ-
дая придти къ ужину съ мола, куда отправился
искать остальную компанію отеля.
Онъ шелъ и ворчалъ про себя.
— Конечно, я очень радъ за милѣйшаго Дми-
ЗОО	Александръ Амфитеатровъ.
трія Владиміровича, если эта любовная удача встрях-
нетъ его немножко. Только онъ здѣсь, кажется,
слишкомъ въ серьезъ забралъ, а предметъ то для
серьеза выбралъ куда неподходящій! Знаю я этихъ
флертистокъ новѣйшаго пошиба! Самый ядъ для
нашего брата — артиста. Всю нервную силу, ко-
торая на дѣло нужна, въ концѣ концовъ, ухлопы-
ваемъ на нихъ... Нѣтъ, дудки I Насъ этакъ не
запрягутъ: самому дороже.... Какая, однако, ро-
мантическая полоса пошла у насъ въ колоніи...
Даже въ воздухѣ что-то такое есть... Но мнѣ
все-таки немножко грустно и досадно. Когда въ
воздухѣ носятся бациллы любви, микробы дружбы
вымираютъ. Пока не уймутся счастливыя волненія
страсти, мой милѣйшій Дмитрій Владиміровичъ для
меня потерянъ. Даже умнѣйшіе люди дѣлаются на
это время дураками, и имъ не до друзей... О,
страна любви, страна любви, на твоей душѣ останется
этотъ грѣхъ!..
X.
Лештуковъ, пославъ съ балкона уходящему Лар-
цеву дружескій знакъ рукою, отвернулся отъ улицы
совсѣмъ уже не съ дружескимъ лицомъ.
— Уфъ! Слава Богу, опять одни! — сказалъ
онъ, вздыхая, будто сбросилъ съ плечъ огромную
тяжесть. — Я такъ боялся, что онъ останется и ис-
портитъ намъ вечеръ. Вотъ какая подлость любовь:
другъ, а мѣшаетъ. Жмешь руку, хлопаешь по пле-
чу, а самъ думаешь: ахъ, чертъ бы тебя побралъ!...
убирался бы ты поскорѣй!
Маргарита Николаевна молчала. Лештуковъ опять
опустился къ ее ногамъ, взялъ ее руку и поло-
жилъ ладонью на свое лицо.
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
301
Черезъ луну перебѣжали два легкихъ облачка,
и отраженія ихъ мимолетною рябью мелькнули по
влюбленной четѣ.
— Знаешь... — начала Рехтбергъ.
Лештуковъ насторожилъ уши: въ тонѣ Марга-
риты Николаевны ему послышалось неудовольствіе.
— Знаешь, это глупо вышло, что онъ такъ за-
сталъ насъ и потомъ ушелъ... Богъ знаетъ, что
можетъ онъ о насъ подумать!
— А пускай!
Дмитрій Владиміровичъ, въ полудремотномъ со-
стояніи, откинулъ голову на колѣни Рехтбергъ и
ждалъ, когда она наклонится къ нему, чтобы губа-
ми встрѣтить ея губы. Но она отодвинулась съ за-
мѣтною досадою.
— Какъ я не люблю тебя такимъ! — вырвалось
у нея.
— Какимъ „такимъ*? — лѣниво переспросилъ
Лештуковъ, приподнимаясь на локтѣ.
— Когда тебѣ все на свѣтѣ „пускай", когда
тебѣ рѣшительно все равно, что обо мнѣ будутъ
говорить, думать.
Лештуковъ сѣлъ на скамеечку у ея ногъ.
— Прости меня, — серьезно заговорилъ онъ,—
но я не понимаю, за что ты дѣлаешь мнѣ подобныя
замѣчанія, — обрати вниманіе: за три дня, по край-
ней мѣрѣ, уже въ десятый разъ... Выяснимъ, сдѣ-
лай милость: какъ же, собственно, вести мнѣ себя?
— Такъ, чтобы наши отношенія не рѣзали людямъ
глаза, чтобы они не думали больше, чѣмъ слѣдуетъ!
— Повѣрь мнѣ, Ларцевъ больше, чѣмъ слѣду-
етъ, и не подумалъ.
— То есть, онъ ушелъ въ увѣренности, что мы
съ вами въ связи... Очень пріятно!
302
Александръ Амфитеатровъ.
— Если и такъ, что за бѣда?
Маргарита Николаевна даже отшатнулась.
— Да вы, кажется, съ ума сошли, Дмитрій Вла-
диміровичъ!
— Ничуть! Людскіе рты надо замазывать, когда
они клевещутъ, людскіе глаза надо обманывать,
когда они безъ спроса лѣзутъ въ чужую тайну.
Но если тайны никакой нѣтъ, если люди видятъ и
говорятъ правду, какое намъ дѣло?
— Какъ? Вамъ ничего, если мое имя будетъ
трепаться по всѣмъ улицамъ праздными языками?!
— Виноватъ! Что вы понимаете подъ этимъ
„трепатьсяи ?
— Если будутъ говорить, что я, Маргарита
Рехтбергъ, ваша любовница... вамъ все равно?
Лештуковъ всталъ на ноги и прислонился къ
дверной притолкѣ.
— Нѣтъ, не все равно! — медленно сказалъ
онъ. — Въ первый разъ, какъ я услышу такое слово,
я подойду къ тому, кто его произнесъ, и поправлю,
скажу: вы ошибаетесь, Маргарита, бывшая Рехт-
бергъ — не любовница моя, а моя жена...
Маргарита Николаевна рѣзко и искусственно за-
смѣялась.
— Да, только этого и не доставало.
Она тоже встала съ кресла и тоже прислонилась
къ притолкѣ лицомъ къ лицу съ Лештуковымъ.
— Вы какой-то безумный, васъ лѣчить надо! —
отрывисто бросала она фразу за фразой, въ недо-
умѣніи пожимая плечами. — „Пускай говорятъ, что
любовница... поправлю, что жена..." И, главное,
вы вѣдь, дѣйствительно, способны на такую выход-
ку, отъ васъ станется... Думаете ли вы о томъ,
что говорите? Вы словно съ облаковъ свалились и
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
303
въ земной монастырь лунные уставы принесли!...
Неужели вамъ не приходитъ въ голову, что у меня
есть репутація, что я ношу чужое имя и обязана
сохранять его чистымъ?!
— Теперь не приходитъ. Приходило раньше, —
когда и вамъ объ этомъ надо было думать, — спо-
койно возразилъ Лештуковъ.
Маргарита Николаевна вспыхнула, какъ порохъ.
— Что вы этимъ хотите сказать?—восклик-
нула онаг — Что, уступивъ вашей любви, — вѣдь
вы искали меня, добивались меня! вы, вы, а не
я! — я пала, погибла, и ко мнѣ можно прибивать
какія угодно вывѣски?!
— Пожалуйста, перестаньте нервничать. Вы от-
лично знаете, что ничего подобнаго я сказать не
хотѣлъ. Каждый, кто попробуетъ васъ оскорбить
или не уважать, будетъ имѣть во мнѣ врага. За-
чѣмъ же эти выходки?
— Я не могла предвидѣть, что вы поставите
меня такъ, чтобы я потеряла въ глазахъ общества
всякое уваженіе!... Вы думаете, я не вижу, какъ
на меня здѣсь смотрятъ?!
— Вы воображаете гораздо больше, чѣмъ есть
на самомъ дѣлѣ. Сами создаете себѣ рой Богъ
знаетъ какихъ призраковъ и потомъ ихъ пугаетесь.
Никто на васъ дурно не смотритъ и ничьего уваже-
нія вы не теряли. Это разъ. А два: если бы что-
нибудь подобное и было, я повторяю: мы должны
были этого ждать, мы на то шли. Послушайте, Мар-
гарита! Мы съ вами уже сотни разъ объяснялись,
какъ будто бы и серьезно, но, повидимому, вы до
сихъ поръ, все-таки, считали мои слова лишь за
эффектную гимнастику любовнаго краснорѣчія. Я
говорилъ вамъ, что люблю васъ сильно, что вы
304
Александръ Амфитеатровъ.
единственная женщина, съ которою я хотѣлъ бы
связать свою жизнь. Вы видите, я, — человѣкъ на
переломѣ четвертаго десятка, — бросилъ все: свою
семью, своихъ друзей, свою родину, свое любимое
дѣло, и мечусь съ вами по Европѣ, какъ Вѣчный
Жидъ. Не идіотъ же я, наконецъ, и не сатиръ ко-
злоногій, чтобъ продѣлывать всѣ эти безумства ради
того лишь, чтобы... ну, словомъ, ради интрижки съ
пикантной женщиной. Женщинъ для интрижекъ
всегда и вездѣ больше, чѣмъ надо, — гораздо
болѣе...
— Я, кажется, въ ихъ число не напрашиваюсь...
Вы хвастаетесь своей серьезною любовью ... Если бъ
я была женщиной, способной на интрижку, я — ду-
маю — не заставила бы васъ продѣлывать всѣ эти
„безумсіва44, какъ вы выражаетесь — не особенно
любезно, замѣтьте! Вы серьезно чувствовали, я
серьезно на ваши чувства смотрѣла.
— И, въ результатѣ, все-таки предлагаете мнѣ
интрижку.
Маргарита Николаевна нервно передернула пле-
чами.
— Это несносно, наконецъ!
— Какъ же иначе то? Посудите сами: къ чему
сводятся наши отношенія ? Къ та.інѣ, т. е. къ пре-
ступленію. Я предлагаю вамъ открытую, свободную
и честную любовь, я готовъ защищать честь своего
чувства передъ цѣлымъ свѣтомъ, защищать на жизнь
и смерть — чѣмъ и какъ хотите: своимъ словомъ,
своею мыслью, своимъ кулакомъ, наконецъ. Готовъ
потому, что вижу въ немъ высшее благо своей
жизни. Я горжусь тѣмъ, что люблю васъ. А вы
мою гордость считаете своимъ позоромъ! Говорите:
„нѣтъ, все, что угодно, кромѣ свѣта... спрячемся,
Вь СТРАНЪ ЛЮБВИ.
305
какъ можно глубже, въ потемки, и — чтобы никто,
никто не смѣлъ и подумать, будто я снизошла до
любви къ вамъ!“ Именно это нашъ братъ, охот-
никъ срывать въ чужихъ садахъ запретные цвѣты
удовольствія, и называетъ интрижкой на благород-
ныхъ основаніяхъ. Есть скверненькая пріятность до-
биваться подобныхъ отношеній отъ женщины, когда
ее презираешь; но развѣ они мыслимы, если жен-
щину боготворишь? Въ потемкахъ женщина — сам-
ка, жена она — только при свѣтѣ. Самокъ я могъ
бы найти и лучше васъ, и красивѣе... А въ васъ
я искалъ жену...
Маргарита Николаевна опять рѣзко засмѣялась.
— Въ замужней то женщинѣ?! Ха-ха-ха!!! Да
это сцена изъ „Ревизора0 — на трагическій ма-
неръ! ...
Лештуковъ выпрямился. Его блѣдное подъ лун-
нымъ свѣтомъ лицо было строго.
— Да, — гордо сказалъ онъ. — Въ замужней
женщинѣ, которая, всѣмъ своимъ поведеніемъ, каж-
дымъ словомъ, каждымъ поступкомъ, давала мнѣ
понять, что ея бракъ — огромное недоразумѣніе и
несчастье ея въ жизни! Въ замужней женщинѣ, кото-
рая заставила меня думать, что она еще не знала
истинной любви, и что я первый зажегъ въ ней
искру чего-то похожаго на страсть! Въ замужней
женщинѣ, которая такъ искренно и хорошо гово-
рила о своемъ семейномъ долгѣ, о своемъ уваже-
ніи къ мужу, о любви къ своему ребенку, — что,
именно, о легкой-то, для милаго провожденія вре-
мени, интрижкѣ не смѣлъ подумать даже я — скеп-
тикъ, ославленный развратникомъ... Спросите свою
память, спросите свою совѣсть: звалъ ли я васъ ко-
гда-нибудь на обманъ, на фальшивую игру съ семь-
А. В. Амфитеатровъ. III.	20
306
Александръ Амфитеатровъ.
ею и обществомъ? Нѣтъ, я васъ слишкомъ ува-
жалъ, чтобы считать способною на грязненькую ла-
вировку между мужемъ и любовникомъ. Преслѣ-
довалъ ли я васъ когда-нибудь своими притязаніями —
прежде, чѣмъ вы не сказали мнѣ: я твоя? А вѣдь
мы съ вами проводили цѣлые дни и долгіе вечера
вдвоемъ; оба мы молодые люди; я васъ любилъ, я
вамъ нравился. Я не святой, вы не святая; техника
флирта, импровизація любовной пѣсни, намъ обоимъ
даже черезчуръ хорошо знакома...
— Ахъ, оставьте вы эту беллетристику, ваши
психологическія тонкости! — истерически вскрик-
нула Маргарита Николаевна. — Попросту, вы хотите
сказать, что ждали, пока я сама брошусь вамъ на
шею. Что жъ? Можете торжествовать: дождались.
Только — вы хвалитесь своимъ рыцарствомъ, а это
ужъ болѣе чѣмъ не по-рыцарски — напоминать
женщинѣ ея прошлую глупость.
Лештуковъ чувствовалъ, какъ въ душѣ его за-
дрожали гнѣвныя струны, до сихъ поръ невѣдомыя
ему самому.
— Я только хотѣлъ сказать, — глухо возразилъ
онъ, — что никогда не возникло бы между нами
отношеній, допускающихъ подобныя сцены, если бы
я не ошибся — не повѣрилъ вамъ, что вы именно
такъ же хорошо меня любите, какъ я васъ.
Въ сумеркахъ лунной ночи Маргарита Никола-
евна видѣла суровый блескъ его глазъ. Ей стало
и жутко, и пріятно, что ее такъ любятъ.
— Ты иногда какой-то страшный бываешь...
Тебя бояться можно!... — сказала она капризно-жа-
лобнымъ тономъ, кутаясь въ платокъ.
Лештуковъ молчалъ.
— Ты, пожалуй, убить способенъ!.,.
Въ СТРЛНЬ ЛЮБВИ.
307
•" — Тебя?,..
Лештуковъ задумался; передъ глазами его по-
чему-то промелькнуло лицо Альберто въ ту минуту,
когда лодочникъ говорилъ ему, будто они изъ одного
тѣста слѣплены.
— Пойми же ты! — продолжала все такъ же ка-
призно Маргарита Николаевна. — Я вѣдь не спорю:
ты во всемъ правъ; слѣдовало бы поступить, какъ
ты хочешь, это было бы честно... Но — если я не
могу? Я не знаю, что такое: воспитаніе ли это мое,
просто ли — натура у меня жидковатая, заячья, но
я всякихъ „или, или" вообше боюсь, а ужъ когда
они являются въ семейныхъ вопросахъ, — не говори!
Я дрожу, я теряюсь, я дурой дѣлаюсь!
— Я вовсе не касался бы этихъ вопросовъ: о
нихъ столковаться — безъ спора не удастся, я знаю,
я предвидѣлъ; а сейчасъ — не время споровъ, но
время счастья... Наша любовь слишкомъ молода,
чтобы омрачать ее. Но ты сама напала на меня по
поводу Ларцева...
— Что жъ дѣлать? Я не выношу фальшивыхъ по-
ложеній !
— Я тоже до нихъ не охотникъ. Разъ попали
въ фальшивое положеніе, надо изъ него выйти.
— Опять начинается сказка про бѣлаго бычка!
Оставь свои теоріи, гляди на дѣло практически,
какъ оно есть. Чего ты хочешь? Гражданскаго
брака? Чтобы я сошлась съ тобою, какъ говорится,
тагйаіетепі? Я прямо тебѣ говорю, что это невоз-
можно; мнѣ вѣчно будетъ казаться, будто на меня
весь свѣтъ показываетъ пальцами. Можетъ быть, и не
станутъ показывать, а казаться мнѣ все-таки будетъ.
Я мнительная и выросла въ такихъ понятіяхъ, что
это для женщины самый большой позоръ... И, такъ
20*
308
Александръ Амфитеатровъ.
какъ ты будешь причиной этого позора, я тебя,
вѣроятно, возненавижу черезъ два-три дня послѣ
того, какъ мы сойдемся. Я вѣдь терпѣть не могу
страдать и ненавижу все, что меня страдать заста-
вляетъ... Не ищи этого, не добивайся!
— Есть возможность развода.
— Развода мнѣ мужъ никогда не дастъ, онъ са-
молюбивый и... Не злись на меня за эти слова! —
Я никогда не рѣшусь ему сказать, чтобы онъ далъ
мнѣ свободу любить другого человѣка. Я его
боюсь...
Она задумчиво посмотрѣла въ хмурое лицо Леш-
тукова.
— Боюсь, — повторила она, — больше, чѣмъ
даже тебя... Если ты меня убьешь, то убьешь по
страсти Это будетъ преступленіе. Ты останешься
преступникомъ, а я умру — жертвою. Но за му-
жемъ — право... Онъ можетъ уничтожить меня,
какъ собственность, какъ вещь, которая была хо-
роша, но испортилась и только срамитъ собою домъ.
Онъ убьетъ и будетъ правъ, а я, и мертвою, оста-
нусь виноватой. Убьетъ, — и всѣ скажутъ: моло-
децъ, что убилъ! такъ ей, дрянной, и надо было!
Не спорь! Это такъ, я вѣрю въ это, а вѣру ника-
кими возраженіями съ мѣста не сдвинешь. Если бы
ты видѣлъ мужа, то зналъ бы, что онъ рѣшительно
на все способенъ. Онъ вѣжливый, сдержанный, но
весь изъ правилъ — точно всю жизнь разбилъ на
клѣточки, какъ въ лото... Выброситъ ему судьба
номеръ на такую клѣточку, что, по правилу, надо
убить: онъ и убьетъ. Я его не люблю, — онъ знаетъ
и любви не требуетъ: онъ гордъ, милостыни не
возьметъ. Мы уже не первый годъ живемъ какъ
іужіе. Но я ношу его имя, и мою честь онъ счи-
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
309
таетъ своею честью. На имени же и чести своей
онъ не то что пятна — даже тѣни не стерпитъ. А
человѣкъ онъ старыхъ понятій, признаетъ въ такихъ
случаяхъ одно лѣкарство: кровь. Эта откровенность
отношеній — тебѣ желанная — должна привести
лишь къ трагическому скандалу: либо дуэль на
смерть, либо убійство, либо самоубійство... Что
изъ тре ;ъ золъ ни выбрать, — отъ всего надо съ
ума сойти!
Прошла минута тяжелаго молчанія. Лештуковъ
злобно барабанилъ пальцемъ по двери; ненавидѣлъ
онъ этого, никогда невиданнаго имъ, таинственнаго
мужа страшно... Съ суевѣрнымъ страхомъ предъ
нимъ Маргариты Николаевны онъ сталкивался не
въ первый разъ. Эта смѣлая, бойкая женщина, безъ
семьи и національности, полжизни рыскающая по
разнымъ моднымъ курортамъ, среди самыхъ разно,
образныхъ приключеній, въ кокетливой погонѣ за
флиртомъ, вздрагивала, какъ отъ удара хлыстомъ,
когда ей приходила въ голову мысль о мужѣ, оста-
вленномъ въ Петербургѣ мирно влачить служебные
дни на довольно высокомъ посту. Точно незримое-
но всевидящее око проплывало въ туманѣ ея мыслей
насмѣшливою и жестокою угрозою.
Лештуковъ вздохнулъ глубоко и вздохомъ про-
гналъ судорогу, схватившую было его горло.
— Тогда... надо разорвать,— съ усиліемъ ска-
залъ онъ и, откачнувшись отъ притолки, скрылся
изъ луннаго пятна въ черную глубь комнаты.
Маргарита Николаевна откинула голову на спинку
кресла; бѣлый свѣтъ красиво дрожалъ на ея лицѣ.
— Можетъ быть, — сказала она, потянулась и
закинула руки за голову жестомъ, полнымъ чув-
ственной нѣги.’—Только не сейчасъ...
310
Александръ Амфитеатровъ.
Лештуковъ угрюмо ходилъ по кабинету. Она
поймала его за руку и привлекла къ себѣ.
— Только не сейчасъ! — съ улыбкой повторила
она, заставляя его опуститься на колѣни, и облоко-
тилась на его плечи. — Сейчасъ я слишкомъ тебя
люблю и хочу, чтобы ты меня тоже любилъ... безъ
ума, безъ памяти... какъ только такіе сумасшедшіе
могутъ любить...
XI.
Джулія переживала дни отвратительнаго настрое-
нія; она даже подурнѣла и похудѣла за это время.
Она соображала: если Ларцевъ послѣ всего, что
между ними произошло, не прибѣжалъ еще упасть
къ ея ногамъ съ восторгомъ раба, счастливаго вни-
маніемъ своей царицы, — значитъ, этого вовсе не
будетъ, значитъ, онъ ея не любитъ. Джулія не знала,
точно ли она и въ самомъ дѣлѣ такъ сильно лю-
битъ Ларцева, какъ ей казалось. Съ тѣхъ поръ,
какъ эта дѣвочка начала подрастать, она только и
слышала вокругъ себя что комплименты да воз
гласы восторга. На четырнадцатомъ году ее чуть
не украли, по порученію какого-то сластолю-
биваго кардинала, побывавшаго проѣздомъ въ Віа-
реджіо. Джулія выросла въ тщеславномъ убѣжденіи,
что она красавица изъ красавицъ, и что обладаніе
ею будетъ счастьемъ для всякаго, кого она удо-
стоитъ своею любовью. Ея дѣло — выбрать себѣ
мужа или любовника, а не дожидаться мужского
выбора. Международная толпа купаній посылала
Джуліи ухаживателей самыхъ разнообразныхъ по
сословіямъ, состоянію, общественному положенію,
національнос’ги и даже — по цвѣту кожи. Ея любви
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
311
добивались всѣ — начиная съ Альберто и кончая
заѣзжими испанскими грандами съ Сидомъ Кампе-
адоромъ въ корнѣ родословнаго дерева. О страст-
ности темперамента и романической живости вообра-
женія итальянокъ гораздо больше говорятъ и ду-
маютъ, чѣмъ есть на самомъ дѣлѣ. У дѣвушки изъ
славянскаго, германскаго, даже французскаго про-
стонародья, попади она въ такія опасныя условія,
какъ поставлена была Джулія, давно уже закружи-
лась бы голова. Но отъ Джуліи всѣ соблазны
отскакивали, какъ оть стѣны горохъ. Вѣковое за-
блужденіе относительно мнимой легкости нравовъ
итальянскихъ женщинъ посѣяно еще Боккачіо,
Бьонделло, Аретиномъ. Но если бы такая легкость
и существовала, — то, во всякомъ случаѣ, обма-
нутый мужъ гораздо болѣе частый звѣрь въ Ита-
ліи, чѣмъ женихъ, которому подсунули невѣсту со-
мнительной невинности. Въ шестнадцать, въ сем-
надцать лѣтъ итальянка (по крайней мѣрѣ, въ низ-
шихъ и среднихъ слояхъ общества) думаетъ не
столько о любовномъ романѣ, сколько о замужествѣ.
Прежде всего ей надо выйти замужъ. А какъ сло-
жится жизнь съ мужемъ, — потомъ видно будетъ,
отъ мужа зависитъ. Выйти замужъ за какого-нибудь
дуку-ди-Караффа, или маркиза Кавальканти, Джулія,
конечно, никогда не мѣтила, въ какихъ бы пламен-
ныхъ клятвахъ не разсыпались передъ нею благо-
родные отпрыски древнихъ фамилій. Она понимала,
что времена, когда крестьянки дѣлались герцогинями,
уплыли въ область сказокъ, что теперь браки гер-
цоговъ и маркизовъ — дѣло чуть не государствен-
ной важности. Будущность свою Джулія рисовала
по весьма прозаической и простой схемѣ. Обожаніе
купальщиковъ даетъ ей лишнія лиры. Лиры эти
312
Александръ Амфитеатровъ.
она размѣниваетъ на золото и, въ канунъ каждаго
воскресенья, относитъ въ сберегательную кассу;
это — ея приданое. Когда придетъ время выйти за-
мужъ, она будетъ завидной невѣстой съ кругленькой
суммой въ банкѣ, вполнѣ достаточной для того,
чтобы послѣ свадьбы открыть или торговлю, или
таверну, гдѣ у нея будетъ своя, отдѣльная отъ мужа
доля, обусловленная въ свадебномъ контрактѣ. За
Альберто Джулія выйти не собиралась, а не отка-
зала ему рѣшительно — по тремъ причинамъ. Во-
первыхъ, Альберто былъ такъ же избалованъ вни-
маніемъ иностранокъ, какъ она — вниманіемъ ино-
странцевъ. Дѣвушкѣ льстило пренебреженіе, съ ка-
кимъ онъ, по одному взгляду Джуліи, готовъ былъ
отправить ко всѣмъ чертямъ нѣмецкихъ баронессъ и
русскихъ коммерсантокъ, дарившихъ ему драгоцѣн-
ности за одну прогулку по морю, за десятиминут-
ный урокъ плаванья. Джулія построила въ своемъ
умѣ такую лѣстницу мѣстныхъ нравовъ: господа
раболѣпствуютъ передъ своими барынями, барыни
унижаются передъ Альберто, а Альберто — моя со-
бака. Во-вторыхъ, ея практическая головка отлично
сообразила, что бракъ съ Альберто нимало не по-
мѣшаетъ ея карьерѣ горничной при купальняхъ.
Напротивъ, соединяясь вмѣстѣ, они — двѣ мѣстныя
купальныя знаменитости — получатъ и болѣе вѣр-
ные ангажементы, и болѣе солидное обезпеченіе,
чѣмъ порознь. Джулія разсуждала совершенно та-
кимъ же образомъ, какъ разсуждаетъ модная опер-
ная примадонна, выходя замужъ за такого же, какъ
она, моднаго тенора. Наконецъ, Джулія, несмотря
на свою выдержку, въ отношеніи всякихъ Караффа
и Кавальканти, все-таки находила, что ей не лишнее
имѣть надъ собою страхъ. Выдержка хотя и много
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
313
значитъ, а все-таки гораздо меньше, чѣмъ горячая
кровь дѣвушки на выростѣ, да еще въ стрЗнѣ любви,
съ ея воздухомъ, отравленнымъ пѣснями, звуками
мандолины и любовными рѣчами.
Съ Ларцевымъ у Джуліи вышло огромное недо-
разумѣніе. Художническихъ восторговъ синьора
Андреа Джулія не въ состояніи была понять, а
заключила изъ нихъ, что Ларцевъ просто влюбленъ
въ нее, какъ всѣ другіе. Прошло двѣ, три недѣли;
Ларцевъ продолжалъ восторгаться Джуліей, всту-
пилъ съ нею въ большую дружбу, но ни на какія
объясненія въ любви не посягалъ. Избалованная
поклоненіемъ, дѣвушка сперва изумлялась, лотомъ
стала сердиться, самолюбіе ея было затронуто. Лар-
цевъ ей очень нравился, особенно съ тѣхъ поръ,
какъ, однажды, онъ разсказалъ ей свою біографію.
Она узнала, что богатый и блестящій художникъ
по происхожденію ничуть не выше ея, и, слѣдова-
тельно, они — до извѣстной степени — пара. Сдер-
жанность Ларцева Джулія принимала за робость вы-
сказаться.
„Онъ человѣкъ честный, — думала она,—сби-
вать меня съ толку, какъ иные стараются, не
хочеть, а на серьезное не рѣшается, ждетъ. Что
онъ меня любитъ, это вѣрно; иначе зачѣмъ бы онъ
именно меня, а не другую выбралъ для картины?
Зеленщица Анунціата, булочница Кіара — не хуже
меня... Ихъ тоже художники рисовали, да еще
какіе и по скольку разъ!.."
Джулія, въ простотѣ своей, смотрѣла на кар-
тину, какъ на что-то въ родѣ портрета, съ твердой
увѣренностью, что не въ чемъ другомъ, а именно
въ ней-то, въ Кіарѣ или Анунціатѣ, и была суть
полотенъ, для которыхъ онѣ послужили моделями;
314
Александръ Амфитеатровъ.
ея логика говорила: рисуютъ насъ, — значитъ,
мы того Лоимъ; пускай всѣ видятъ, какія мы кра-
сивыя I
Бѣсъ разбудилъ, безтолковую ревность въ сердцѣ
Альберто. Онъ сдѣлалъ грубыя сцены и Джуліи,
и Ларцеву. Джулія росла сиротой и въ большой
бѣдности, но — дѣвушка гордая и самостоятель-
ная — она, на короткомъ вѣку своемъ, не имѣла
еще случая чувствовать надъ собой власть: пося-
гательство влюбленнаго моряка на ея совѣсть взбѣ-
сило ее. Она сразу исполнилась ненавистью къ
безтактному жениху и, въ той же мѣрѣ, какъ воз-
ненавидѣла Альберто, полюбила художника. Головка
у ней кружилась, самолюбіе играло. Такъ какъ
художникъ ничего ей не говорилъ, она рѣшилась
высказаться сама. Она знала: безчестнымъ спо-
собомъ Ларцевъ ея откровеннностью никогда не
воспользуется, а думаетъ ли онъ о ней серьезно —
лора была выяснить...
Когда Ларцевъ ушелъ въ горы, а Лештуковъ,
при слѣдующей встрѣчѣ съ Джуліей, какъ-то
странно мямлилъ, разсѣянно смотрѣлъ на горизонтъ
и старался говоритъ рѣшительно о всемъ — только
не о художникѣ, — дѣвушка догадалась, что из-
лишняя самонадѣянность поставила ее въ глупѣйшее
положеніе. Буря оскорбленной гордости забуше-
вала въ ея душѣ. Три дня она ходила сама не
своя, съ суровымъ лицомъ и опущенными глазами,
стараясь не выдать себя при молчаливыхъ встрѣчахъ
съ Альберто: они уже нѣсколько дней какъ не
разговаривали, потому что, черезъ два слова, у нихъ
уже закипала ссора. И Альберто оставалось лишь
слѣдить за Джуліей повсюду, съ утра до вечера,
а Джуліи — неизмѣнно чувствовать на себѣ его
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
315
пытливый взоръ... Что Ларцевъ, по возвращеніи
изъ горъ, долженъ скоро совсѣмъ уѣхать изъ Віа-
реджіо, сказалъ дѣвушкѣ столяръ, который дѣлалъ
художнику ящикъ для Миньоны. Джулія расте-
рялась; ей только теперь стало понятно, какую
огромную любовь выростило самолюбіе въ ея сердцѣ,
за нѣсколько сутокъ помѣхъ и бурныхъ сценъ; ей
ясно представилось, какъ, съ отъѣздомъ Ларцева,
отъ ея сердца оторвется что-то такое огромное и
хорошее, безъ чего и жизнь станетъ не въ жизнь.
Она испугалась за себя. Гордость ея ужасно стра-
дала, когда она, какъ нищая, должна была сту-
чаться къ Маттіа и выслушивать его уклончивые
отвѣты, сопровождаемые дерзкими улыбками за-
знавшагося лакея. Лештуковъ тоже слишкомъ ушелъ
въ свой „медовый мѣсяцъ*, ему было не до Лар-
цева и не до Джуліи, — да, къ тому же, что онъ
могъ сказать дѣвушкѣ? Ударить ее по сердцу совѣ-
томъ оставить Ларцева въ покоѣ онъ никогда не рѣ-
шился бы. Онъ не былъ рожденъ для рѣзкихъ опера-
цій. Поэтому онъ держался съ нею политики невѣдѣ-
нія и — на косвенные вопросы Джуліи, что будетъ
дѣлать Ларцевъ, когда вернется, останется ли въ Віа-
реджіо, или уѣдетъ, и если уѣдетъ, то какъ, куда и
когда, — только разводилъ руками: сЫ Іо за?
Назавтра, по возвращеніи Ларцева изъ горъ,
Джулія пришла на рынокъ за покупками.
— Что твоя картина, Джулія? — ласково спро-
сила ее Кіара: что Ларцевъ пишетъ Джулію, знало
все Віареджіо.
— Очень хорошо идетъ, — пробормотала дѣ-
вушка, розовѣя: — скоро конецъ... Вотъ, какъ
синьоръ художникъ вернется... его сейчасъ нѣтъ въ
городѣ...
316
Александръ Амфитеатровъ.
— Какъ нѣтъ въ городѣ?! — вскричала Кіара.—
Но онъ только что сейчасъ проѣхалъ мимо въ
фіакрѣ!
— Что ты говоришь?!
— Да... туда... — Кіара махнула рукою къ
желѣзнодорожной станціи. — И съ нимъ сидѣлъ
этотъ другой русскій — его пріятель.
Зелень и хлѣбъ разсыпались изъ передника Джу-
ліи на мостовую. Джулія не вернулась поднять ихъ,
сколько, изумленная ея неожиданнымъ бѣгствомъ,
Кіара ни кричала ей вслѣдъ.
Дѣвушка, сломя голову, бѣжала на станцію. Она
вспомнила, что въ половинѣ перваго есть поѣздъ
на Римъ, — слѣдовательно, Ларцевъ уѣзжаетъ изь
Віареджіо. Допустить его уѣхать, не простившись,
казалось ей столько ужаснымъ, что она даже предста-
вить себѣ не могла, какъ переживетъ она, если
упуститъ его, опоздаетъ къ поѣзду.
Ларцева провожали Лештуковъ, Кистяковъ, Фран-
ческо и Леманъ. Римскій поѣздъ еще не прилетѣлъ
изъ Спеціи. Шампанское лѣнилось въ бокалахъ...
Лештуковъ былъ въ ударѣ и говорилъ прощальный
юмористическій спичъ, когда Джулія появилась въ
дверяхъ станціоннаго ресторана. Лештуковъ, замѣтивъ
ее, поперхнулся, а Ларцевъ густо покраснѣлъ и
поспѣшно всталъ навстрѣчу дѣвушкѣ.
— Вотъ какъ хорошо вы сдѣлали, что пришли! —
смущенно заговорилъ онъ, чувствуя подъ укориз-
неннымъ взглядомъ Джуліи, что сердце его сжи-
мается отъ боли и какого-то таинственнаго стыда
предъ этою, нелюбимой имъ, дѣвушкой.
Въ чемъ его вина передъ Джуліей, онъ самъ не
понималъ: вѣдь онъ такъ благородно уѣзжаетъ отъ
опасности нарушить ея счастье, ввести ее въ бѣду
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
317
и грѣхъ. Но — что вина есть, и вина громадная,
диктовалъ ему именно этотъ странный, непроизволь-
ный стыдъ.
— Точно я у этой дѣвочки укралъ что! — ползала
въ умѣ его смущенная мысль.
А Леманъ шепталъ Кистякову:
— Ага! Котъ сливки слизнулъ, да ужъ и думалъ,
что не высѣкутъ!
— Вы уѣзжаете, не простившись со мною, синь-
оръ! — сказала Джулія, глядя художнику прямо
въ глаза.
Ларцевъ опустилъ голову.
— Такъ надо, Джулія! — тихо сказалъ онъ.
Она, съ тою же укоризною, качала головою,
молча смотря на Ларцева взглядомъ на смерть ра-
неной серны.
— Такъ надо, такъ лучше будетъ!—убѣдительно
повторилъ*Ларцевъ: — вы сами это знаете!
Джулія не отвѣчала и продолжала качать го-
ловою.
— А она его не пырнетъ? — смутился вдругъ
Франческо.
— Что за глупости?
— Смотрите! Глазищи-то!.. & то, можетъ, кара-
биньеру мигнуть? Пусть бы тутъ постоялъ. .
Недостача словъ, незнаніе, чѣмъ утѣшить Джу-
лію, давили Ларцева, какъ тяжелою плитою.
— Когда-нибудь мы съ вами встрѣтимся при
лучшихъ условіяхъ и веселѣе, чѣмъ теперь!—началъ
художникъ, чтобы что-нибудь сказать.
Неловкость положенія съ минуты на минуту ста-
новилась для него все больнѣе и больнѣе; тѣмъ
болѣе, что онъ видѣлъ и слышалъ, какъ провожаю-
щіе русскіе, съ любопытствомъ, перешептываются,
318
Александръ Амфитеатровъ.
наблюдая его объясненіе, и только Лештуковъ без-
печно дѣлаетъ видъ, будто изучаетъ ярлыки на
верхнихъ полкахъ буфета.
— Можетъ быть!.. — скорбно пролепетала Джу-
лія, и глаза ея наполнились слезами.
Она кусала губы, чтобы не разрыдаться при посто-
роннихъ. Андрей Николаевичъ, замѣчая эти усилія,
чувствовалъ у самого себя „глаза на мокромъ мѣстѣ".
— Джулія, я просилъ Лештукова передать вамъ...
— О, синьоръ! — перебила дѣвушка, гордо вы-
прямляясь: — мы съ вами въ полномъ разсчетѣ.
— Но я полагаю,—мягко извинился художникъ,—
что вы не откажетесь принять отъ хорошаго друга
маленькую сумму въ подарокъ? Скажу вамъ откро-
венно: никакими деньгами не окупить услугъ, ока-
занныхъ вами моей картинѣ!..
— Деньги, когда ихъ дарятъ друзья, говорятъ,
приносятъ несчастье, синьоръ!
Ларцевъ задумался.
— Пускай же то, что передастъ вамъ Лештуковъ,
войдетъ въ плату за сеансы. А на память обо мнѣ—
примите вотъ это!
Онъ снялъ съ себя часы—великолѣпный старин-
ный хронометръ, и подалъ его Джуліи вмѣстѣ съ
цѣпочкой и всѣми, навѣшенными на ней, брелоками
и жетонами.
Леманъ кивалъ Кистякову:
— Кажется, пошли въ ходъ вещественные знаки
невещественныхъ отношеній. Что, чертова переш-
ница? Будешь въ другой разъ знать, какъ обо-
льщать иностранныхъ дѣвицъ?
— Я не возьму, синьоръ... Это слишкомъ доро-
гая вещь... Съ этими привѣсками, конечно, для
васъ, связаны воспоминанія.
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
319
— Тѣмъ пріятнѣе мнѣ будетъ оставить эту вещь
у такого хорошаго человѣка, какъ вы, Джулія!
Эта прощальная ласка любимаго человѣка обод-
рила бѣдную дѣвушку.
— Благодарю васъ... Они у меня какъ святые
будутъ!
Поѣздъ налетѣлъ, быстро выбросилъ пять или
шесть элегантныхъ пассажировъ, быстро принялъ
въ вагонъ Андрея Николаевича, — художникъ едва
успѣлъ пожать руки друзьямъ,—и полетѣлъ дальше,
гремя и заливая дымомъ маисовыя поля.
— Ларцевъ исчезъ, и все, что было въ немъ
пріятнаго, исчезло вмѣстѣ съ нимъ! — сострилъ
Кистяковъ, — айда, домой, господа!
Леманъ говорилъ:
— Удивительное дѣло, братцы мои, откуда бы
нашъ братъ, русскій художникъ, ни уѣзжалъ, непре-
мѣнно по немъ натурщица плачетъ.
Лештуковъ взглянулъ на Джулію: она стояла
вдали отъ ихъ группы, съ перекошеннымъ ртомъ и
такая же бѣлая, какъ столбъ, къ которому она при-
слонилась.
— Вы ступайте впередъ, господа!—сказалъ онъ,—
а я васъ сейчасъ догоню: у меня есть порученіе къ
этой дѣвицѣ...
Онъ слегка окликнулъ Джулію, но она не ото-
звалась. Лештукову пришлось подойти къ ней и
дотронуться до ея плеча.
Она обратила на него долгій взглядъ.
— А, это вы... —сказала она съ какою-то без-
смысленною разсѣянностью. — Вы замѣтили: онъ
на меня послѣднюю взглянулъ, когда входилъ въ
вагонъ, и еще кивнулъ мнѣ головой, когда поѣздъ
былъ — вонъ тамъ!
320
Александръ Амфитеатровъ.
— Джулія... — началъ Лештуковъ.
Дѣвушка прервала его.
— Онъ, кажется, деньги вамъ для меня оста-
вилъ? Они съ вами? Дайте ихъ мнѣ!
„Довольно прозаическій финалъ для столь воз-
вышенной драмы", насмѣшливо подумалъ удивлен-
ный Лештуковъ.
— Получите.
Онъ передалъ Джуліи, завернутый въ бумагу и
перевязанный ниткой, столбикъ золота. Джулія крѣпко
зажала деньги въ рукѣ.
— Онъ сейчасъ, въ самомъ дѣлѣ, въ Римъ по-
ѣхалъ ?
— Да, кажется, — нерѣшительно отвѣчалъ Леш-
туковъ.
Джулія прямо взглянула на него.
— Вы знаете, что я сдѣлаю съ его золотомъ?
Я на эти деньги за нимъ поѣду, синьоръ!
При такой неожиданности, Лештуковъ могъ только
пожать плечами.
— Напрасно, Джулія!
— Да, синьоръ, не качайте головой: поѣду и
найду его, гдѣ бы онъ ни былъ—въ Римѣ, въ Неа-
полѣ, въ Миланѣ. ..
— Эхъ, Джулія, ничего изъ этого не выйдетъ.
Не пара вы.
— Синьоръ, онъ сынъ крестьянина, какъ и я...
Развѣ ваши крестьяне благороднѣе нашихъ?
— Да не то, Джулія. Не о происхожденія рѣчь...
А не годитесь вы другъ для друга.
— Синьоръ!.. синьоръ!.. не людямъ, мнѣ судить
объ этомъ! Мое сердце выбрало его.
— Ну, а его сердце не хочетъ и не умѣетъ
знать ничего, кромѣ своего таланта, который у него,
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
321
дѣйствительно, огромный... Вотъ вамъ никогда и не
понять другъ друга.
— Талантъ... даръ Божій ... — горько возра-
зила Джулія. — А моя красота развѣ не великій
даръ Божій? Если Богъ одарилъ его, то и меня
Онъ не обидѣлъ. Мы оба равны передъ Нимъ,
синьоръ.
Лештуковъ согласно опустилъ голову, не только
тронутый, почти пристыженный глубокимъ убѣжде-
ніемъ, прозвучавшимъ въ наивномъ признаніи дѣ-
вушки.
— Да, вы прекрасны, Джулія. И вы хорошая
дѣвушка. Вы стдите большой любви.
— Онъ не любитъ меня, синьоръ, но долженъ
будетъ меня полюбить, потому что... потому что
иначе... отъ любви, какая сейчасъ живетъ въ моемъ
сердцѣ, умереть надо, синьоръ!
Она поклонилась Лештукову и быстро побѣжала
къ выходу. Дмитрій Владиміровичъ слѣдовалъ за
нею въ отдаленіи.
— Любовь сильна какъ смерть... — звучалъ въ
его памяти старый стихъ царя Соломона. — Въ концѣ
концовъ, дерево этотъ Ларцевъ!
Кистяковъ и Леманъ, тѣмъ временемъ, шли уже
по Ріахха СагіЬаІсІі. На углу площад съ улиицей
того же имени стоялъ фіакръ, нагруженный вещами.
Когда художники поравнялись съ фіакромъ, сидѣв-
шій въ немъ господинъ—весьма изящный джентль-
менъ, среднихъ лѣтъ, въ щегольской, съ иголочки,
сѣрой парѣ, — всталъ и подошелъ къ нимъ, держа
шляпу на отлетѣ надъ лысоватой головой.
— Виноватъ, господа, — заговорилъ онъ, — что
я позволяю себѣ васъ безпокоить, но я имѣлъ удо-
вольствіе сейчасъ на вокзалѣ слышать, какъ вы го-
А. В. Амфитеатровъ. Ш.	21
322
Александръ Амфитеатровъ.
ворили по-русски. Я только что пріѣхалъ въ городъ
и потому не откажите соотечественнику въ малень-
комъ указаніи.
„Чертъ знаетъ какъ вѣжливо и солидно изъ-
ясняется этотъ компатріотъ!“ подумалъ Кистя-
ковъ.
— Не извѣстна ли вамъ, въ средѣ мѣстной рус-
ской колоніи, г-жа Рехтбергъ?
Художники переглянулись.
— Маргарита Николаевна Рехтбергъ, — съ тою
же учтивостью, выжидательно повторилъ незна-
комецъ.
— Какъ же не знать! Мы живемъ даже въ од-
номъ съ нею отелѣ!
— Смѣю просить васъ — указать мнѣ точный
адресъ?
— Зачѣмъ? Пойдемте съ нами, мы домой
идемъ... А вы, ііасга]’о, везите за нами вещи госпо-
дина!
— Вы знакомый или родственникъ Маргариты
Николаевны? — спрашивалъ Кистяковъ уже на ходу.
Незнакомецъ любезно улыбнулся:
— Я ея мужъ.
Кистяковъ и Леманъ оба остановились и даже
рты слегка разинули.
— Вотъ оно какъ! Что же вы, батюшка, намъ
себя сразу не объявили? Позвольте представг-ься —
художникъ Кистяковъ, а это вотъ Леманъ, тоже ху-
дожникъ... Вашей супруги поклонники и даже, смѣемъ
сказать, пріятели.
Господинъ Рехтбергъ пожалъ руки друзьямъ и
обоимъ въ отдѣльности назвалъ себя, съ самой обя-
зательной улыбкой:
— Вильгельмъ Александровичъ Рехтбергъ
Бъ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
323
— Жаль, что вы насъ на вокзалѣ не опознали.
Сразу бы перезнакомились со всѣмъ нашимъ мона-
стыремъ. Мы провожали Ларцева въ Римъ.
— Это — какого? Извѣстнаго Ларцева?—пере-
спросилъ г. Рехтбергъ, съ вѣжливымъ удареніемъ на
словѣ „ извѣстнаго “.
— Да, художника. Знаете автора „Мессалины"? ..
На Римскомъ конкурсѣ медаль получилъ.
Господинъ Рехтбергъ, съ миною уваженія, скло-
нилъ голову слегка набокъ; очевидно, онъ былъ не
чуждъ искусствамъ.
— Къ глубочайшему сожалѣнію, мнѣ еще не
случалось видѣть его картинъ, но, по газетной молвѣ,
я пылкій поклонникъ г. Ларцева, уже какъ патріотъ,
обязанный безконечною признательностью геніаль-
ному художнику, столь прославляющему нашу общую
мать Россію прекрасными своими произведеніями,
что имя его занесли даже въ маленькій энциклопе-
дическій словарь германца Мейера. Мои служебныя
занятія не позволяютъ удовлетворять эстетическимъ
потребностямъ въ той мѣрѣ, какъ я мечталъ бы.
Но одна изъ моихъ слабостей — слѣдить за успѣ-
хами русскаго...
Кистяковъ подсказалъ ему, замявшемуся:
— Творчества.
Но Рехтбергъ не принялъ слова и сказалъ:
— Искусства. Моя маленькая картинная галле-
рея, конечно, весьма небогата, но я пополняю ея не-
достатки, собирая иллюстрированные каталоги всѣхъ
значительныхъ выставокъ въ Европѣ.
— Что жъ? Похвально! — одобрилъ нѣсколько
озадаченный Кистяковъ, между тѣмъ какъ Лемана
скрутило задавленнымъ смѣхомъ. А господинъ
Рехтбергъ самодовольно пояснилъ:
21*
324
Александръ Амфитеатровъ.
— Безъ искусства, знаете, душа сохнетъ. И съ
тѣхъ поръ, какъ я имѣю честь состоять на государ-
ственной службѣ, я поставилъ себѣ за правило еже-
дневно посвящать полчаса обозрѣнію какого-либо
изъ этихъ иллюстрированныхъ каталоговъ.
— Что ты, Леманъ, оглядываешься? — продол-
жалъ Кистяковъ.— Шагай, братъ! Теперь, все равно,
Лештуковъ уже не догонитъ.
— Вы произнесли фамилію „Лештуковъ" ?..
— Да, видѣли на вокзалѣ — съ нами стоялъ
господинъ, брюнетъ, такая курчавая голова?
— Я ихъ за итальянца почелъ. Это — какой же
Лештуковъ? Извѣстный Дмитрій Владиміровичъ Леш-
туковъ? — продолжалъ спрашивать Рехтбергъ, все
съ тѣмъ же уважительнымъ выраженіемъ на лицѣ и
съ тѣмъ же удареніемъ на „извѣстный".
— Ну, да, писатель.
Лицо господина Рехтбергъ, какъ термометръ,
показало мѣру уваженія еще нѣсколькими граду-
сами выше. Очевидно, онъ и въ литературѣ былъ
свѣдущъ.
— Вотъ вы сейчасъ за завтракомъ познако-
митесь.
— Буду очень счастливъ сдѣлать такое пріятное
и лестное знакомство,— съ разстановкой протянулъ
господинъ Рехтбергъ.
Леманъ, шедшій нѣсколько сзади, не утерпѣлъ,
чтобы опять не фыркнуть при этихъ словахъ.
Кистяковъ бросилъ на него искоса яростный взглядъ,
но улыбка, противъ воли, скользнула и по его лицу:
обоимъ друзьямъ пришла въ голову забавная мысль, —
какую-то физіономію скорчитъ, неожиданно дѣлая это
пріятное и лестное знакомство, жертва его —
Дмитрій Владиміровичъ Лештуковъ.
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
325
Слышалъ ли господинъ Рехтбергъ фырканье Ле-
мана, видѣлъ ли улыбку Кистякова и, если слышалъ
и видѣлъ, обратилъ ли на нихъ вниманіе, — остава-
лось догадываться. На челѣ его широкомъ не отра-
зилось ничего; онъ невозмутимо продолжалъ высту-
пать'по тротуару, все съ тою же солидной граціей
и отмѣнною учтивостью манеръ.
XII.
Вильгельмъ Александровичъ жилъ въ отелѣ уже
больше недѣли, занявъ одну изъ трехъ комнатъ,
принадлежавшихъ его женѣ. Его внезапное появле-
ніе въ Віареджіо было для Маргариты Николаевны
и Лештукова ударомъ грома изъ яснаго неба. Въ
день отъѣзда Ларцева и пріѣзда господина Рехтбергъ,
Лештуковъ съ вокзала, вмѣсто того, чтобы догонять
Кистякова и Лемана, зашелъ отъ жары въ кафе
съѣсть какое-нибудь ^еіаіо или ^гапііа; подъ руку
ему попались французскія газеты, и онъ, просидѣвъ
за мороженымъ добрый часъ, опоздалъ къ завтраку.
Когда онъ пришелъ въ отель, господинъ Рехтбергъ
спалъ, отдыхая съ дороги, а Маргарита Нико-
лаевна — съ желтымъ лицомъ и съ выраженіемъ
почти животнаго страха въ глазахъ, — сидѣла на сту-
пенькахъ лѣстницы, сторожа возвращеніе Лештукова.
Лештуковъ ахнулъ, глядя на нее.
— Что съ вами? Вы больны?
— Тсс, тише! Нѣтъ, я здорова... но... вы
знаете, какая новость? Просто ужъ и не знаю, какъ
вамъ сказать... представьте: мой мужъ пріѣхалъ !
Лештуковъ ничего не понялъ.
— Что такое? Какъ мужъ? Какой мужъ?
Откуда?
326
Александръ Амфитеатровъ
-— Я сама едва вѣрю ... получилъ отпускъ на
двадцать восемь дней, вздумалъ сдѣлать загранич-
ное турнэ и свалился, какъ снѣгъ на голову...
Правду говоритъ, или дошли до него какія-нибудь
сплетни, — не разберу. Очень ласковъ, колье при-
везъ мнѣ въ подарокъ... да это у него ничего не
значитъ! Онъ и мышьякомъ съ любезнѣйшей улыб-
кой окормитъ: такое ужъ воспитаніе. Слава Богу,
меня хватило на то, чтобы прилично встрѣтить его,
сыграть счастливую супругу, пріятно изумленную
сюрпризомъ. Ради Бога, вы-то подберитесь! Не
выдайте себя и меня!
— Но, позвольте!..
Въ полномъ недоумѣнія голосѣ Лештукова задро-
жала гнѣвная нота.
— Вотъ! вотъ! — заторопилась Маргарита Нико-
лаевна, и щеки ея еще больше выцвѣли, — вы уже
начинаете шумѣть и протестовать. Я васъ прошу,
я васъ умоляю, я приказываю вамъ, наконецъ, —
чтобы не было даже намека на трагедіи, которыя
вы такъ любите!.. Онъ у меня не дуракъ и во
всякихъ тонахъ и оттѣнкахъ разбирается не хуже
насъ съ вами... И помните: я васъ сейчасъ страшно
люблю, больше чѣмъ когда-нибудь, потому что...
должно быть... васъ у меня отнимаютъ... Но
если вы будете вести себя, какъ мой любовникъ, и
вызовете скандалъ, я васъ возненавижу!
Она взглянула въ лицо Лештукова, и такъ какъ
онъ ничего не отвѣчалъ ей, а лишь усиленно выти-
ралъ платкомъ потъ, крупными каплями выступав-
шій у него на лбу, подозрительно оглянулась и
схватила Дмитрія Владиміровича за руку.
— Ну, милый мой, хорошій мой, обѣщай мнѣ,
что ты будешь умницей!.. Пересаливать, впрочемъ,
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
327
тоже не слѣдуетъ. Вы будете держаться со мною,
какъ всегда при всѣхъ держались — хорошимъ дру-
гомъ, въ рыцарскомъ уваженіи котораго я такъ увѣ-
рена, что позволяю вамъ даже нѣкоторую фамиль-
ярность... Это ничего... у меня въ жизни всегда
былъ какой-нибудь другъ на такой ногѣ: онъ къ
этому привыкъ...
Лештукова передернуло, — онъ хотѣлъ засмѣ-
яться, но горло его издало лишь какой-то скрипъ...
Маргарита Николаевна смотрѣла на него скорѣе
съ враждебнымъ испугомъ, чѣмъ съ сочувствіемъ:
въ боязни за себя, ей не хватало сожалѣнія для
другихъ; она пытливо вглядывалась въ Лештукова,
словно измѣряя — достанетъ ли его на нравственную
пытку, какую она ему предлагала.
— Онъ такъ привыкъ? — съ дикою насмѣшкою
прохрипѣлъ Дмитрій Владиміровичъ, — привыкъ
къ состоящимъ при васъ друзьямъ?.. Ну, что жъ?
Такъ и будемъ дѣлать, какъ привыкъ вашъ су-
пругъ! ..
Легкомысленная женщина только теперь поняла,
какую страшную пощечину дала она своему любов-
нику неосторожною фразою о друзьяхъ. Слово
вылетѣло, и вернуть его было нельзя. Она хотѣла
поправиться, объясниться... Но наверху раздался
легкій сухой кашель; при звукахъ его, все осталь-
ное вылетѣло изъ памяти Маргариты Николаевны.
— Это онъ проснулся, мнѣ надо идти, — ско-
роговоркой зашептала она, — а вы ступайте или къ
себѣ, или погуляйте гдѣ-нибудь... потомъ встрѣти-
тесь... Помните, о чемъ я васъ просила!..
Она убѣжала наверхъ, а Лештуковъ сѣлъ въ
столовой, не отдавая себѣ яснаго отчета, — что
онъ: въ своемъ умѣ, или нѣтъ? Мысли въ головѣ
328
Александръ Амфитеатровъ.
крутились знойнымъ вихремъ, — даже больно было...
Леманъ тоже вышелъ въ столовую изъ своей ком-
наты. Онъ заговорилъ съ Лештуковымъ, — и, от-
вѣчая ему, Дмитрій Владиміровичъ самъ удивлялся,
что голосъ его звучитъ естественно и спокойно,
какъ будто ничего особеннаго не произошло...
Леманъ пригласилъ его купаться. Море, на счастье
Лештукова, было холоднѣе обыкновеннаго; бодря-
щая свѣжесть соленой влаги, колючія волны и острые
обжоги тѣла рпісі бі таге помогли Дмитрію Влади-
міровичу нѣсколько уравновѣсить свои мысли. На
возвратномъ пути пріятели зашли въ альберго, и
Лештуковъ выпилъ вдвоемъ съ Леманомъ фіаску
стараго сИіапіі. Отъ этого у него покраснѣли глаза
и раздулись виски, но зато онъ чувствовалъ себя
въ состояніи выдержать какой угодно разговоръ и
сыграть какую угодно роль.
При встрѣчѣ съ Вильгельмомъ Александровичемъ,
Лештуковъ превзошелъ ожиданія Маргариты Нико-
лаевны. Онъ подошелъ къ Рехтбергу съ такимъ от-
крытымъ лицомъ и яснымъ взглядомъ, такъ радушно
протянулъ ему руку, заговорилъ такимъ симпатич-
нымъ и дружескимъ голосомъ, съ участіемъ разспра-
шивая пріѣзжаго о подробностяхъ его путешествія,
что господинъ Рехтбергъ даже счелъ возможнымъ
выйти изъ обычной своей накрахмаленности и, въ
первый разъ по своемъ пріѣздѣ, — не исключая
даже встрѣчи съ женою, — говорилъ тономъ болѣе
или менѣе естественнымъ.	г
Рехтберга повели на прогулку — показывать
ему прелести Віареджіо.
Лештуковъ отказался сопровождать компанію,
подъ предлогомъ, будто на него нашелъ рабочій
стихъ.
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
329
Все общество было уже на улицѣ, но Маргарита
Николаевна нарочно медлила, чтобы имѣть возмож-
ность сказать нѣсколько словъ Лештукову, — она
была въ восторгѣ отъ него, чувствуя къ нему бла-
годарное уваженіе, точно учительница, превзойденная
ученикомъ по первому же дебюту.
Лештуковъ лежалъ на качалкѣ съ закры-
тыми глазами и неподвижнымъ, точно каменнымъ,
лицомъ.
Она подошла къ нему и быстро заговорила, все
время, глядя искоса назадъ черезъ плечо, готовая,
при первомъ шорохѣ въ дверяхъ, очутиться въ дру-
гомъ концѣ комнаты.
— Вы умница, вы чудный человѣкъ, и вотъ
видите: вести себя прилично вовсе не такъ
трудно...
Она осѣклась на половинѣ фразы, потому что
Лештуковъ открылъ глаза — и передъ Маргаритой
Николаевной явилось новое, совсѣмъ незнакомое ей
лицо — живая маска Медузы, съ свинцовыми бли-
ками на щекахъ, съ дрожью бѣшенной ненависти
въ каждомъ мускулѣ подъ бурою кожей.
— Если только я не задушу его среди разго-
вора ...
Маргарита Николаевна хотѣла говорить, но Леш-
туковъ — въ первый разъ за все время ихъ отно-
шеній, — повелительно махнулъ рукой, чтобы его
оставили въ покоѣ, и, закрывъ глаза, опять пова-
лился на сг.инку качалки. Маргарита Николаевна
вышла; дѣло, видимо, обстояло не такъ просто, какъ
она, по легкомысленной страсти воображать все
какъ можно болѣе къ лучшему для себя, успѣла
было повѣрить; ей было не стыдно сознаться нае-
динѣ съ самой собою, что она струсила...
330
Александръ Амфитеатровъ.
Господинъ Рехтбергъ въ богемѣ отеля пришелся
очень не ко двору, хотя старанія попасть въ об-
щій тонъ было у него много. Это былъ прекрасно
воспитанный господинъ — именно господинъ: просто
человѣкомъ его какъ-то никто и никогда не назы-
валъ; онъ понималъ, что въ чужой монастырь со
своимъ уставомъ не ходятъ и, живя съ волками,
надо по-волчьи выть. Но вотъ по-волчьи выть-то
ему и не удавалось, при всемъ его добромъ жела-
ніи. Никакъ онъ не могъ приспособиться. Онъ го-
ворилъ отмѣнно ловко и умно и весьма краснорѣ-
чиво, но всегда случалось, что, стоило ему раскрыть
ротъ, и всѣ лица вытягивались, откровенно подер-
нутыя печатью почтительно-вѣжливой скуки.
— Загудѣла волынка! — бормоталъ скозь зубы
Кистяковъ: — а ты учись, — подталкивалъ онъ
въ бокъ Лемана: — это, братъ, онъ не спроста, а прямо-
таки по „прикладу, како пишутся куплименты*!..
Жители отеля врядъ ли тоже нравились госпо-
дину Рехтбергъ; онъ былъ слишкомъ выдержанъ
въ привычкахъ просвѣщеннаго филистерства, чтобы
ему были по душѣ ихъ размашистая рѣчь, дерзость
мнѣній, фамильярность манеръ, безцеремонная бол-
товня съ дружескими грубостями и ласкательными
именами, какими безъ стѣсненія обмѣнивались муж-
чины и женщины крѣпко сдружившейся компаніи.
Лештукову, впрочемъ, Вильгельмъ Александровичъ
оказывалъ особое вниманіе и разговаривалъ съ нимъ
не только почтительно, но какъ бы съ оттѣнкомъ
нѣкотораго благоговѣнія: Лештуковъ былъ извѣст-
ностью, а любопытство Вильгельма Александровича
къ извѣстностямъ скоро прославилось въ богемѣ до
смѣшного; едва въ столовой раздавалось роковое
слово „извѣстный*, все общество принималось смо-
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
331
трѣть на потолокъ, на стѣны, въ тарелку, заботясь
объ одномъ — какъ бы не встрѣтиться другъ съ
другомъ взглядами и не расхохотаться. Очень ужъ
курьезно выходило у господина Рехтбергъ это „из-
вѣстный*.
— Это ваша картина?—спрашивалъ онъ Кистя-
кова о старинной Венерѣ, висѣвшей въ комнатѣ ху-
дожника. Леманъ фыркалъ. Кистяковъ, серьезный
малый, чуть съ искоркой смѣха въ глазахъ, спокойно
отвѣчалъ:
— Эта? Нѣтъ, это Джуліо Романо. Копія.
— Извѣстнаго Джуліо Романо?
— Самаго извѣстнаго!
Леманъ фыркалъ, а Вильгельмъ Александровичъ
расплывался отъ удовольствія.
— О немъ я имѣю полъ-столбца въ моемъ ма-
ленькомъ Мейерѣ.
Онъ не разставался съ маленькимъ Энциклопеди-
ческимъ Словаремъ Мейера. Это былъ его оракулъ.
Удостоиться заживо попасть въ „маленькаго Мейера*
казалось ему высшею честью, какой человѣкъ можетъ
удостоиться на землѣ, и, встрѣчая такого избранника,
онъ взиралъ на счастливца увлаженными отъ умиле-
нія глазами. Двѣ строчки о Лештуковѣ въ „ма-
ленькомъ Мейерѣ*, которыя самъ Лештуковъ нена-
видѣлъ и почиталъ для себя оскорбительными, ибо
гласили онѣ о немъ буквально только: „ЬезсЬіикогѵ
Эішіігі ѴЛасіітігохѵИсЬ, гиззізсЬег ЭісЫег, ^еЬ. 1854
іп Огеі* — дѣлали его, въ глазахъ Вильгельма Але-
ксандровича, почти богоравнымъ.
— Мои служебныя занятія, глубокоуважаемый
Дмитрій Владиміровичъ, — журчалъ Рехтбергъ, обаяя
литератора, — не позволяютъ мнѣ удовлетворять
эстетическимъ потребностямъ духа въ той мѣрѣ,
332
Александръ Амфитеатровъ.
какъ я желалъ бы. Но слѣдить за успѣхами рус-
ской мысли, русскаго творчества—• моя слабость...
Одна изъ немногихъ слабостей.
— О, не сомнѣваюсь, что изъ немногихъ! — вос-
клицалъ Лештуковъ.
— Съ тѣхъ поръ, какъ я имѣю честь состоять на
государственной службѣ, я поставилъ себѣ за пра-
вило прекрасную русскую пословицу: дѣлу время,
потѣхѣ часъ. И потому ежедневно, послѣ обѣда,
отдыхая въ своемъ кабинетѣ, я посвящаю полчаса
чтенію изящныхъ произведеній родной литературы.
— Цѣлые полчаса? — радовался Лештуковъ, между
тѣмъ какъ Леманъ визжалъ отъ восторга.
— Отъ восьми съ половиною до девяти.
— Ни минуты больше?
— Аккуратность — мой принципъ. Ровно въ
восемь съ половиною я раскрываю книгу, ровно въ
девять закрываю. По бою часовъ.
— И часы, конечно, вывѣрены по пушкѣ? — под-
брасывалъ дровецъ въ огонь Кистяковъ, а Амалія
недоумѣвала:
— Ну, а если часы бьютъ, а вы не дочитали
интереснаго мѣста?	«н
Рехтбергъ отвѣчалъ съ непреклонною твер-
достью :
— Хотя бы на переносѣ слова со страницы на
страницу.
— Здорово!—вопилъ упоенный Леманъ, а Кистя-
ковъ невозмутимо резюмировалъ:
— Такъ что вы читаете, скажемъ, во вторникъ:
„я васъ люби, а „лю“ дочитываете уже въ среду?
Рехтбергъ только чуть пожималъ плечами:
— Что жъ дѣлать? Принципъ прежде всего.
— Позвольте пожать вашу принципіальную руку!
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
333
Нѣмки, слегка кокетничая, допрашивали:
— Вы и здѣсь будете такой же аккуратный?
Оказалось: нѣтъ. Генералъ явилъ себя даже иг-
ривымъ.
— О, шезёатез, сейчасъ надо мною не тяго-
тѣетъ бремя служебныхъ обязанностей. Я рѣзвлюсь,
какъ мальчикъ, хе-хе-хе! — я рѣзвлюсь. Мое намѣре-
ніе воспользоваться своимъ отпускомъ какъ можно
веселѣе.
Къ человѣчеству, не отличенному ореоломъ из-
вѣстности, Вильгельмъ Александровичъ относился
чрезвычайно свысока и, бесѣдуя съ Леманомъ или
Кистяковымъ, умѣлъ держать себя такъ, что въ не-
достаткѣ вѣжливости и даже любезности упрекнуть
его никакъ нельзя было, а въ то же время въ каж-
домъ словѣ, жестѣ, тонѣ чувствовалось, что это —
Юпитеръ удостаиваетъ, съ вершины Олимпа, заба-
вляться разговоромъ съ обыкновенными смертными
и чрезвычайно удивленъ, находя въ нихъ кое-какіе
признаки разумныхъ тварей. Франческо злополуч-
наго господинъ Рехтбергъ совершенно не призна-
валъ и, кажется, искренно считалъ этого чудакова-
таго парня, на счетъ котораго почти что существо-
вала вся колонія, — кромѣ Маргариты Николаевны
и Лештукова, конечно, — чѣмъ-то въ родѣ шарман-
щика или фокусника, проживающаго при русскихъ
забавы ради для нихъ и кормовъ ради для себя. Но
однажды Франческо явился къ завтраку особенно
величественный и великолѣпный. Обвелъ всѣхъ тор-
жественнымъ взоромъ, ткнулъ себя перстомъ въ гал-
стухъ и пророкоталъ, отдаленному грому подобно:
— Скриттурато.
— Что-о-о? — взвылъ Леманъ, даже изъ-за стола
выскочивъ. Дѣвицы завизжали:
334
Александръ Амфитеатровъ.
— Франческочка, неужели?
— Франческочка, быть не можетъ.
— Франческочка, миленькій, куда, куда, куда?
А Франческо басилъ:
— Въ Лодію скриттурато. Вотъ и телеграмма.
— Такого и города нѣтъ,—заявилъ скептическій
Леманъ.
Франческо только покосился на него съ пре-
зрѣніемъ.
— Скажите? Какъ же это нѣтъ, ежели адженція
содрала съ меня тысячу франковъ за скриттуру, да
еще агентъ выпросилъ перстень на память?
— Дорогой? — спросилъ Кистяковъ.
— Съ кошачьимъ глазомъ.
По телеграммѣ оказывалось, что Франческо, въ
самомъ дѣлѣ, получилъ ангажементъ на карнавалъ
въ городъ Лоди изображать въ „Лукреціи Борджіа*
дуку ди Феррара.
— Ай да Франческо! Ай да потомственный по-
четный гражданинъ! — вопилъ Леманъ. — Слитки съ
тебя. Шампанскаго ставь, дука ди Феррара!
А лукавый Кистяковъ говорилъ, подмигивая:
— Вотъ Вильгельмъ Александровичъ интересо-
вался намедни, извѣстный ты или неизвѣстный. Те-
перь, пожалуй, и впрямь въ извѣстности выскочишь.
Франческо самодовольно ухмылялся и какъ труба
трубилъ:
— Вьени ля міа вендеетта, — начальную фразу
будущей своей дебютной аріи.
Рехтбергъ сразу перемѣнилъ свое о немъ мнѣніе
и свое къ нему отношеніе. До того, что поднялся
съ мѣста и, обдавая пѣвца любезнѣйшею изъ улы-
бокъ, произнесъ къ нему даже нѣчто въ родѣ
спича:
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
335
— Позвольте, уважаемый Ѳедоръ Ѳедоровичъ...
Но Франческо Ѳедора Ѳедоровича и генералу не
спустилъ:
— Франческо-съ! —внушительно поправилъ онъ,
перстомъ потрясая. — Ежели желаете доставить мнѣ
удовольствіе, Франческо д’Арбуццо. Ѳедоръ Ѳедо-
ровичемъ, батюшка, всякая скотина можетъ быть, а
Франческо д’Арбуццо — одинъ я.
— Позвольте, уважаемый, принести вамъ мое
искреннѣйшее поздравленіе съ первымъ успѣхомъ
вашей карьеры, которою, мы надѣемся и не смѣемъ
сомнѣваться, вы, подобно другимъ, присутствующимъ
здѣсь, блестящимъ представителямъ русскаго таланта,
прославите и поддержите репутацію русскаго генія
подъ вѣчно яснымъ небомъ, разстилающимся надъ
родиною искусствъ.
Молодежь покрыла спичъ господина Рехтберга
рукоплесканіями.
Франческо выслушалъ снисходительно и заявилъ:
— Это наплевать.
— Виноватъ? я не разслышалъ... — нѣсколько
попятился Вильгельмъ Александровичъ.
А тотъ успокоительно похлопалъ его по плечу.
— Наплевать, говорю. Это все можно. Потому
что силу въ грудяхъ имѣю... Вьени ла міа венде-
етта, иммедитата е про-о-о-онта...
Лештуковъ въ общемъ разговорѣ больше мол-
чалъ, отдѣлываясь односложными отвѣтами... Лицо
у него застыло въ фальшивомъ выраженіи безразли-
чія и равнодушія, и эта непріятная личина не поки-
дала его даже при встрѣчахъ съ Маргаритой Нико-
лаевной, съ глазу-на-глазъ — очень рѣдкихъ встрѣ-
чахъ, потому что господинъ Рехтбергъ имѣлъ су-
пружескій талантъ быть всегда не слишкомъ далеко
336
Александръ Амфитеатровъ.
и не слишкомъ близко отъ своей жены. Съ Рехт-
бергь Лештуковъ былъ предупредительно вѣж-
ливъ. Маргариту Николаевну почему-то эта, такъ
желанная ей, вѣжливость била теперь какъ хлыстомъ.
Наблюдая пріятельскія собесѣдованія мужа и любов-
ника, она всегда сидѣла какъ на иголкахъ.
„Право, кажется, въ такія минуты я ихъ обо-
ихъ ненавижу!" почти съ дрожью, думала злопо-
лучная дама. Ея противорѣчивая натура, въ минуты
непріятностей, исполнялась негодованіемъ противъ
всѣхъ и каждаго, къ этимъ непріятностямъ прикосно-
венныхъ, кромѣ самой себя. Особенно не выносила
она, когда мужъ принимался разливать потоки по-
кровительственно-диллетантскаго краснорѣчія на темы
литературы или искусства, — онъ считалъ себя зна-
токомъ по этой части. Разгорался споръ между нимъ
и Кистяковымъ — малымъ, искусству энтузіастиче-
ски преданнымъ и хорошо свое дѣло знающимъ.
Лештуковъ умѣлъ фатально наводить Вильгельма
Александровича на такіе споры; самъ же въ разго-
воръ не мѣшался, а, потягивая вино, только слу-
шалъ съ видомъ глубокаго вниманія, которое льстило
господину Рехтбергъ и выводило изъ терпѣнія его
жену. Она слышала, что ея далеко не глупый мужъ
говоритъ глупости и догадывалась, что Лештуковъ
нарочно втравливаетъ его въ споры съ Кистяковымъ,
чтобы потѣшить себя зрѣлищемъ, какъ Вильгельмъ
Александровичъ — по выраженію Кистякова — бу-
детъ танцовать медвѣдя — на глазахъ своей жены,—
нарочно чтобы сорвать хоть на пустякахъ свою скры-
тую ненависть къ нему.
„Какое мальчишество!" думала она, но встрѣ-
чаться въ такія минуты со взглядомъ Лештукова
опасалась.
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
337
Когда случай впервые позволилъ остаться имъ
вдвоемъ, она бросилась Лештукову на шею съ под-
черкнутой афектаціей, стараясь вознаградить его за
утраченныя ласки.
— Бѣдный мой! Тебѣ тяжело?.. — бормотала
она, гладя его по головѣ. Лештуковъ не отклонялся
отъ ея нѣжностей, но самъ не цѣловалъ и не об-
нялъ ее.
— Я бы желалъ знать, скоро ли и какъ это кон-
чится? — сказалъ онъ въ отвѣтъ ровнымъ и хо-
лоднымъ тономъ.
Маргарита Николаевна была оскорблена. Она съ
трудомъ урвала минутку, чтобы за спиною мужа
подарить хоть лучъ счастья обездоленному любов-
нику, — и вдругъ, ея геройское самопожертвованіе
встрѣчаетъ такой холодный пріемъ!
— Я ничего не знаю, — обиженно сказала она.
—• Тѣмъ хуже, — возразилъ Лештуковъ.
При слѣдующемъ свиданіи дулась уже Марга-
рита Николаевна.
— Вы желали знать, скоро ли и какъ кончится
наше общее тяжелое положеніе... Вильгельмъ Але-
ксандровичъ намекнулъ мнѣ вчера, что у него не
удалась какая-то афера на биржѣ, и намъ придется
сократить расходы.
— Что же изъ этого слѣдуетъ?
— Я, вѣроятно, должна буду вмѣстѣ съ нимъ
уѣхать въ Петербургъ.
— Вотъ какъ... — протянулъ Лештуковъ и ни-
чего больше не прибавилъ.
Маргарита Николаевна предпочла бы этому оту-
пѣлому равнодушію какую угодно сцену. Сцены очи-
щаютъ воздухъ и просвѣтляютъ горизонтъ, послѣ
нихъ становится яснѣе, какъ быть и что дѣлать; те-
А. В. Амфитеатровъ. Ш.	22
338
Александръ Амфитеатровъ.
перь же Маргарита Николаевна чувствовала себя точно
подъ грозовою тучей, тяжелой, молчаливой, удушли-
вой и опасной.
Въ исходѣ второй недѣли по своемъ пріѣздѣ въ
Віареджіо, Вильгельмъ Александровичъ, за однимъ
завтракомъ, объявилъ, что черезъ два дня онъ и
Маргарита Николаевна „ будутъ имѣть несчастье раз-
статься съ прелестнымъ обществомъ, такъ обяза-
тельно посланнымъ ему снисходительною судьбою въ
очаровательномъ уголкѣ благословенной Авзоніи".
Раздались ахи, сожалѣнія, просьбы остаться.
• — Вильгельмъ Александровичъ! Это жестоко I
Вы однимъ ударомъ разрушили всю нашу коло-
нію.
— Прямо можно сказать: вынимаете главную
сваю! — визжалъ Леманъ.
— Теперь всѣ такъ и разсыплемся!—поддакивалъ
Кистяковъ.
— Это просто бѣгство! Вы просто бѣжите отъ
насъ, Вильгельмъ Александровичъ!
Рехтбергъ съ любезною улыбкою склонялся, по
очереди, въ сторону всѣхъ воплей.
— Господа, обстоятельства сильнѣе насъ. Гос-
пода, вы въ заблужденіи... Напротивъ, мнѣ чрез-
вычайно лестно...
— Ну, что тамъ лестнаго! — брякнулъ Кистяковъ.
Оно — конечно: какъ вамъ не заскучать? Какая
мы вамъ компанія? Вы человѣкъ солидный, а мы на-
родъ вольный. Серьезную марку выдерживать — не
могимъ.
— Сознайтесь, Вильгельмъ Александровичъ, —
вступилась Берта Рехтзаммеръ.—Я думаю, вамъ цы-
ганщина наша страсть осточертѣла?
— Какъ вы изволили? — озадачился Рехтбергъ.
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
339
— Осточертѣла. Это отъ ста чертей.
— Для статистики, знаете,— пояснилъ Леманъ.—
Когда человѣку такъ скучно, что онъ чертей до ста
считаетъ.
Но Рехтбергъ сознаться не согласился.
— Вы всѣ, всѣ въ заблужденіи, — съ отмѣнной
граціей защищался онъ. — Совсѣмъ нѣтъ. Цыган-
щина, богема... можно ли быть такъ черству духомъ,
чтобы не любить богемы? Это прелестно, это по-
этично. Я обожаю богему.
— Да! — возражалъ Кистяковъ. — Это вы изъ
деликатности говорите, а человѣку аккуратному съ
нами, въ самомъ дѣлѣ, — смерть. По многимъ нѣм-
цамъ знаю.
Маргарита Николаевна засмѣялась язвительно и
почти злобно:
— Вильгельмъ, кланяйся и благодари: ты уже
въ нѣмцы попалъ.
Рехтбергъ поморщился и съ нѣкоторымъ неудо-
вольствіемъ замѣтилъ художнику, даже чуть-чуть
покраснѣвъ:
— Мопзіеиг Кистяковъ! я долженъ исправить
вашу ошибку. Я не нѣмецъ, хотя иные, по фами-
ліи, и принимаютъ меня за нѣмца.
— Извините, пожалуйста, — смутился худож-
никъ. — А впрочемъ, что же? Обиднаго тутъ ни-
чего нѣтъ.
— Впрочемъ, — благосклонно успокоился Виль-
гельмъ \ Александровичъ, — германская рыцарская
кровь дѣйствительно текла въ предкахъ моихъ, ба-
ронахъ фонъ-Рехтбергъ, гербъ и имя которыхъ я
имѣю честь представлять.
— А что у васъ въ гербѣ? — полюбопытство-
валъ Леманъ.
22*
340
Александръ Амфитеатровъ.
Рехтбергъ съ важною готовностью немедленно и
подробно удовлетворилъ его любопытство:
— Два козла поддерживаютъ щитъ, на коемъ
въ нижнемъ голубомъ полѣ плаваетъ серебряная
семга, а съ верхняго краснаго простерта къ ней благо-
дѣющая рука.
— Занятная штука! — восхитился Леманъ.—Хо-
тите, я вамъ это въ альбомъ нарисую?
— Чрезвычайно буду вамъ обязанъ. Признаюсь:
маленькая гордость своимъ происхожденіемъ — одна
изъ моихъ немногихъ слабостей.
— Ну, оно съ богемой плохо вяжется!
Лештуковъ молчалъ, но сидѣлъ бѣлый какъ ска-
терть, которую онъ, внѣ всѣхъ своихъ привычекъ,
машинально пилилъ ножемъ. Завтракъ кончился...
стали собираться къ морю; Лештуковъ исчезъ. Мар-
гарита Николаевна еще кончала туалетъ передъ зерка-
ломъ въ своей уборной, по обыкновенію заставляя
ждать себя остальное общество, когда стекло отразило
крупную фигуру Дмитрія Владиміровича. Она оберну-
лась къ нему со взглядомъ безпокойной укоризны.
— Ты сумасшедшій, Дмитрій! Развѣ ловко вхо-
дить ко мнѣ, когда я одѣваюсь?
— Вы ѣдете? — перебилъ онъ.
— Ну да... ты слышалъ... я тебя предупреждала.
— Ахъ, что твои предупрежденія?..
Онъ молчалъ, смачивая языкомъ пересыхающія
губы.
— Ты, конечно, понимаешь, что намъ необхо-
димо много переговорить съ тобою?
Маргарита Николаевна пожала плечами.
— Гдѣ же и когда? Ты видишь: мы двадцать
четыре часа въ сутки на чужихъ глазахъ.
— Сегодня ночью послѣ ужина ты будешь у меня.
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
341
Она взглянула на него какъ на безумнаго.
— Право, Дмитрій... — съ разстановкой начала
было она.
— Ты будешь! — уже возвысилъ голосъ Ле-
штуковъ.
— Ты, кажется, кричать на меня собираешься? —
вспыхнула молодая женщина, — какъ это красиво!
— Ты будешь! — въ третій разъ сказалъ Леш-
туковъ.
— Ахъ, оставь! Глупо... Знаешь самъ, что
требуешь невозможнаго!
Лештуковъ близко придвинулся къ ней.
— Я повторяю тебѣ, что долженъ говорить съ
тобою!.. Это свиданіе мнѣ необходимо... Надо
сдѣлать невозможное, — сдѣлай... я прошу, умоляю,
требую!.. Чю же? Ты хочешь заставить меня
грозить?.. Я сдѣлалъ для тебя все, чего ты же-
лала... Если бы ты знала, каково мнѣ, ты поняла бы...
Но всякую струну можно натягивать только до из-
вѣстныхъ предѣловъ... И если ты бросаешь меня
одного въ этихъ сумеркахъ любви, — если ты не
поможешь мнѣ разобраться, что я и что ты, — я. *.
одно тебѣ скажу: вотъ уже третій день, какъ не я
самъ владѣю собой, своей разумной и здоровой во-
лей, но лишь какая-то внѣшняя сила сдерживаетъ
меня, помогаетъ мнѣ улыбаться, лукавить и говорить
вѣжливыя рѣчи, тогда какъ мнѣ хочется проклинать
и убивать... я не ручаюсь за себя!..
Глаза у него были какъ у помѣшаннаго. Говоря
свои быстрыя слова, онъ самъ не замѣчалъ, какъ
взялъ Маргариту Николаевну за плечо.
— Дмитрій! Оставь! Мнѣ больно! — вскрикнула
она, страшно перепуганная...
Больно не было, но...
342
Александръ Амфигеатровъ
„Вдругъ у меня на плечѣ будетъ синякъ, и...
какъ я его объясню Вильгельму?" успѣло мелькнуть
въ ея сообразительной головкѣ.
Лештуковъ опустилъ руку...
— Ну... устроюсь какъ-нибудь, приду! — не
скрывая досады, сказала Маргарита Николаевна...
Пережитая минута страха не помѣшала ей, однако,
когда она догнала ушедшее далеко впередъ обще-
ство, казаться въ самомъ хорошемъ настроеніи духа.
Она одаряла всѣхъ обычными ласковыми взглядами
и улыбалась и людямъ, и природѣ всѣми ямочками
своего розоваго лица.
ХШ.
Къ вечеру море разгулялось, и такъ какъ дулъ
юго-западный вѣтеръ, такъ называемый либано, надо
было ожидать, что волненіе продержится долго. Хо-
зяинъ купальни, рыжеусый Черри, закрывая торговлю,
посмотрѣлъ изъ-подъ руки на сизыя облака, кото-
рыя, при закатѣ солнца, ползли курчавымъ стадомъ
изъ-за горизонта, гдѣ свинцовое море сливалось съ
свинцовымъ небомъ, выругался и приказалъ Аль-
берто вытащить всѣ лодки на берегъ, какъ можно
дальше за обычные предѣлы прибоя.
— А завтра, должно быть, съ утра придется
поднять красное знамя.
Когда купальни поднимаютъ красный флагъ, входъ
въ море воспрещается. Альберто возился съ лод-
ками до поздней ночи. Съ тѣхъ поръ, какъ Джу-
лія, дней семь или восемь тому назадъ, совсѣмъ не-
ожиданно нарушила контрактъ съ Черри и тайно
уѣхала нивѣсть-куда—онъ находилъ огромное удоволь-
ствіе измождать себя работою: усталость отбивала отъ
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
343
него мрачныя мысли. Къ ночи онъ шатался отъ
утомленія, какъ пьяный; зато могъ спать, и кош-
маръ не душилъ его, не дразнилъ и не пугалъ то
соблазнительными, то страшными призраками. А съ
того времени, какъ у него заварилась каша съ Лар-
цевымъ, они каждую ночь неотступно летали надъ
головою бѣднаго малаго!..
Городъ спалъ. Въ кабинетѣ у Лештукова робко
мерцала одинокая свѣча. Теплая, удушливая ночь,
полная знойнаго вѣтра и морского грохота, лѣзла
съ балкона на этотъ робкій огонекъ. Лештуковъ
чувствовалъ себя не лучше, чѣмъ рыба на пескѣ/
тщетно стараясь выпросить у порывовъ либано хоть
нѣсколько глотковъ свѣжаго воздуха: море, отра-
вленное дыханіемъ песковъ далекой африканской
пустыни, обдавало Віареджіо непріятною, горячею
влажностью баннаго полка.
Маргарита Николаевна пришла къ Лештукову
уже за полночь; въ своемъ ночномъ пеньюарѣ она
походила на привидѣніе; на блѣдномъ лицѣ ея за-
стыло выраженіе злой скуки...
— Ты видишь, я исполнила твое желаніе, хотя
мнѣ было трудно. Только предупреждаю тебя: я
долго оставаться не могу, — я очень рискую... Ты
заставилъ меня сдѣлать большую подлость: ты знаешь,
что я принимаю сульфональ... Вильгельмъ всегда
пьетъ на ночь сельтерскую воду, и я ему дала трой-
ную дозу этой мерзости — сульфоналя: онъ вѣдь
безвкусный. Конечно, это вещь безвредная, но...
когда я дѣлала это, мнѣ казалось, что я дѣлала
шагъ къ преступленію... Сейчасъ Вильгельмъ спитъ,
какъ... очень крѣпко спитъ.
— Ты хотѣла сказать, „какъ убитый41? —криво
усмѣхнулся Лештуковъ, — но не рѣшилась.
344
Александръ Амфитеатровъ.
— Да, непріятное сравненіе... Особенно при
такихъ условіяхъ...
Лештуковъ медленно прошелся по комнатѣ и
остановился за кресломъ Маргариты Николаевны.
— Я уже два раза хотѣлъ убить его, — сказалъ
онъ.
Маргарита Николаевна закрыла глаза рукою.
— Какой ужасъ!
— Да... хотѣлъ.
— Я вѣрю тебѣ, потому что... чувствовала я,
что ты всѣ эти дни именно о... чемъ-то такомъ
думаешь...
— Но я не могу. Нѣтъ! — говорилъ Лештуковъ,
продолжая ходить. — Не знаю, хорошо это или
дурно, но у меня рука не поднимается на престу-
пленіе, ни на тайное, ни на явное... Я много ду-
малъ, отъ мыслей у меня голова стала — вотъ
какая!
Онъ широко развелъ руки отъ своихъ висковъ.
— Не могу!.. Между тѣмъ, развѣ я не огра-
бленъ этимъ человѣкомъ? По его милости моя
душа должна пойти нищею по свѣту! И, главное, —
ограбилъ онъ меня, какъ собака на сѣнѣ. Взялъ,
что ему самому не принадлежитъ. За это стоитъ
убить!.. А я не могу.
Маргарита Николаевна встала и, близко подойдя
къ Лештукову, положила руки на его плечи.
— Я счастлива, что ты такъ говоришь, — серьезно
сказала она. — Но мнѣ больно даже и то, что ты
могъ думать о такомъ дѣлѣ... Ты и убійство —
развѣ это совмѣстимо?
— Отчего нѣтъ? Отчего нѣтъ? — спѣшною
скороговоркою повторилъ Лештуковъ, бросаясь въ
кресло.
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
345
— У меня берутъ мое счастье, я долженъ защи-
щаться.. .
— Милый мой, да вѣдь счастье-то наше было
краденое!
— Неправда! — гнѣвно вскрикнулъ Лештуковъ,—
тебѣ извѣстно; зачѣмъ ты притворяешься, что нѣтъ?
Тебѣ отлично извѣстно: краденаго счастья я не хо-
тѣлъ. Сходясь съ тобою, я звалъ тебя остаться со
мною навсегда; я хотѣлъ быть твоимъ мужемъ, от-
вѣчать за тебя передъ свѣтомъ, какъ за жену. Да.
Ты знала, какъ я смотрю на это дѣло! Если ты
сознавала, что не можешь пойти по прямой дорогѣ,
что ты не можешь дать мнѣ иного счастья кромѣ
краденаго, кромѣ чувственной игры въ любовь —
заугольной потемочной игры, постыдной для взрос-
лаго человѣка, продиктованной трусливою похотью
къ чужому и запретному плоду... Если ты знала
все это, •— какъ рѣшилась ты остаться на моей до-
рогѣ?.. Какъ могла ты, какъ смѣла ты пойти на
рискъ — принять мою любовь?
— Кажеться, ты уже не Вильгельма Александро-
вича, а меня хочешь убить, — съ холодною насмѣш-
кою возразила Рехтбергъ.
— Это было бы не особенно глупо и несправед-
ливо, — проворчалъ Лештуковъ.—Убить тебя — без-
полезно для меня, но, можетъ быть, спасло бы кого-
нибудь другого въ будущемъ...
— Не смѣй говорить мнѣ о смерти! — вскрик-
нула Маргарита Николаевна. — Я ея боюсь... Я не
хочу думать, что я когда нибудь умру... Я нена-
вижу тѣхъ, кто говоритъ мнѣ объ этомъ.
— Ты боишься смерти и вѣчно съ нею играешь.
Потому что, клянусь тебѣ: я въ самомъ дѣлѣ ко-
леблюсь, чтд лучше сдѣлать—отдать тебя твоему...
346
Александръ Амфитеатровъ.
собственнику, — съ грозной ненавистью въ голосѣ
выговорилъ Лештуковъ это слово, — или же убить
тебя вотъ на этомъ мѣстѣ и самому умереть вмѣ-
стѣ съ тобою!..
— Тѣ, кого на словахъ убиваютъ, два вѣка жи-
вутъ, — насильственно улыбнулась Маргарита Ни-
колаевна.
— Молчи! — яростно крикнулъ Дмитрій Влади-
міровичъ, сжимая кулаки и чувствуя, что волосы на
его головѣ шевелятся.—Не смѣй шутить! Не время.
Не дразни дьявола, въ борьбѣ съ которымъ я из-
немогаю! Лучше помоги мнѣ справиться съ нимъ,
чтобы не каяться потомъ ни тебѣ, ни мнѣ.
Маргарита Николаевна безпокойно шевельнулась
въ креслѣ.
— Ты невозможенъ, — съ робкою досадой ото-
звалась она. — Кричишь такъ, что весь домъ раз-
будишь... Чего ты хочешь отъ меня? Развѣ я тебя
не люблю? Ты не смѣешь этого сказать... Да! Не
смѣешь! До сихъ поръ никто не могъ похвалиться
мною, какъ можешь похвалиться ты. Пусть будетъ
по-твоему: я труслива, я мелка, я не могу отвѣчать
на твое чувство въ той мѣрѣ и въ томъ видѣ, какъ
ты мнѣ его предлагаешь. Но, какъ я могу и умѣю,
я тебя люблю и — вѣрь, или не вѣрь, это твое
дѣло — буду тебя любить очень долго. Что я го-
ворю правду, доказательство даже вотъ этотъ нашъ
разговоръ, далеко за-полночь, у тебя въ кабинетѣ,
въ то время, какъ за двѣ комнаты спить мой мужъ,
мой судья, и — стоитъ ему проснуться, — мой па-
лачъ. Я не скрываю, — я его смертельно боюсь и...
И, кромѣ того,—сердись на меня, или не сердись,—
не хотѣла бы оскорбить его скандаломъ такой от-
кровенной невѣрности.
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
347
— Слѣдовало бы тебѣ пріискать доказательство
получше, — презрительно замѣтилъ Лештуковъ. —
Чтобы получить это свиданіе, мнѣ тоже пришлось
грозить чуть не скандаломъ.
— Что жъ? Я опять не скрываюсь: я не героиня.
Я боюсь публичности... Ты человѣкъ гордый, неза-
висимый. Ты привыкъ жить, какъ тебѣ хочется,
ты — самъ свой судъ. Уважаютъ ли тебя въ обще-
ствѣ, нѣтъ ли, смѣются ли надъ тобою, бранятъ ли
тебя,—тебѣ безразлично. Ты въ этомъ отношеніи—
юродивый, право. Ты удовлетворяешь своимъ жела-
ніямъ, и затѣмъ тебѣ дѣла нѣтъ ни до кого и ни
до чего...
— Кого же мнѣ бояться, чего же мнѣ стѣсняться?
Если я дошелъ до возможности дѣлать мерзкіе по-
ступки въ родѣ того, какъ, по недоразумѣнію, за-
ставили меня сдѣлать эти отношенія съ тобою, —
стало быть, я уже не стыжусь и не боюсь самого
себя. Или — сознательно же иду во имя страсти на
стыдъ и страхъ предъ собою. Да, у меня есть искра
въ сердцѣ, которой я боюсь больше, чѣмъ всякаго
суда на свѣтѣ. Когда эта искра недовольна мною,
пускай хоть все общество аплодируетъ мнѣ: я все-
таки буду мучиться, какъ освистанный актеръ. И
наоборотъ, если я сознаю себя правымъ, швыряй
въ меня камнями кто хочетъ, — это не дойдетъ по
моему адресу!
— Вотъ видишь! А я сама себя нисколько не
боюсь; людей же — ужасно. Я тебѣ говорила, что,
если бы открыто сошлась съ тобою, то своимъ фаль-
шивымъ положеніемъ измучила бы самое себя и тебя.
Жаль, — нельзя испробовать! Это было бы лучшимъ
средствомъ отъ твоей болѣзни мною...
— Болѣзни?
348
Александръ Амфитеатровъ.
— Да. Ты любишь меня неестественно, ты слиш-
комъ полонъ чувствомъ ко мнѣ,—я не могу вѣрить
въ нормальность такой страсти. Ты сошелъ по мнѣ
съ ума, какъ другіе бываютъ помѣшаны на томъ что
онъ римскій папа, на свадьбѣ съ китайской импера-
трицей ... Я твоя манія, твоя болѣзнь... И это очень
утѣшительно. Отъ болѣзней вылѣчиваются; отъ
любви — никогда.
— Это недурно сказано, — съ насмѣшливымъ
удивленіемъ возразилъ Лештуковъ. — Ты очень
умна.
— Дурой меня еще никто не считалъ, хотя я
веду себя порою, какъ дура. Посуди самъ: если бы
не маленькое сумасшествіе, не болѣзнь — могъ ли
ты полюбить меня? Я не подхожу ни подъ одно
твое требованіе отъ женщины, какъ характеръ.
Взгляды на общество у насъ разные. Требованія
отъ жизни — тоже. Почти во всемъ, что ты счи-
таешь серьезнымъ, я вижу лишь занимательную и
красивую шутку. Ты говоришь: если я оставлю
мужа, если буду жить съ тобою, какъ жена, — это
будетъ поступокъ честный. Ты правъ, — я отдаю
тебѣ должное. Однако, уже одна возможность
огласки представляется мнѣ такимъ огромнымъ позо-
ромъ, такимъ гадкимъ и низкимъ страхомъ, что,
право, мнѣ и не пережить его. Я зачахну, захирѣю
подъ нимъ...
— А тебѣ не страшно, что я могу дойти до
презрѣнія къ тебѣ?.. Мнѣніе нѣсколькихъ ханжей
и десятка кумушекъ тебѣ дороже моего?
— Представь: дороже. Мой здравый смыслъ ве-
литъ мнѣ считать правыми ихъ, а не тебя. Онѣ —
общество, ты — единица. Ты свой, онѣ чужія. Ихъ
традиціи рождены вѣками; ихъ слова были, есть и
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
349
будутъ; а ты со своимъ словомъ, какъ пришелъ ко
мнѣ, такъ и уйдешь. Можетъ быть, на ихъ сторонѣ
заблужденіе, а на твоей — правда. Но у меня недо-
статочно вѣры въ тебя, — такой вѣры, чтобы роди-
лись воля и сила оторваться отъ нихъ и пойти за
тобою. Не гляди на меня удивленными глазами: да!
да I Пора бы тебѣ догадаться — въ душѣ я гораздо
больше съ ними, чѣмъ съ тобою. Я дитя толпы,
плоть отъ плоти и кость отъ кости ея. Героизмъ,
рѣзкая оригинальность, смѣлость положенія, обосо-
бленность меня пугаютъ. Я готова любоваться ими
вчужѣ и издали, готова играть въ нихъ, какъ роль
въ спектаклѣ, но стать въ нихъ серьезно, но при-
мѣрять ихъ на себѣ... нѣтъ, благодарю покорно!
Я будничная и только умѣю дѣлать видъ, будто
я — для праздниковъ... Моя эксцентричность, воль-
ность мысли и рѣчи, мой флиртъ, мое кокетство,
даже самый романъ съ тобою — все это наносъ,
налетъ на душу. А копни-ка хорошенько, какъ
невзначай пришлось вотъ теперь, и изъ-подъ налета
выглянетъ настоящее. Я терпѣть не могу мужа, но
разойтись съ нимъ никогда ни для кого не разой-
дусь. Не по чему-либо другому, но просто потому,
что — какъ же это я выскочу изъ колеи, по кото-
рой катилась половина моей жизни скорѣе пріятно,
чѣмъ дурно? Насъ вѣнчали, я привыкла жить на
его средства, меня зовутъ мадамъ Рехтбергъ, это
имя предоставляетъ мнѣ недурное общественное по-
ложеніе, даетъ множество правъ, требуя взамѣнъ
самыя крохотныя обязанности; у насъ множество
одни, друзей, знакомыхъ, — и вдругъ разрывъ,
скандалъ, разводъ... Нѣтъ, это невозможно...
— Но вѣдь вы, все равно, давно разошлись во
ввглядахъ и въ жизни, и живете, какъ чужіе!
350
Александръ Амфитеатровъ.
— Да, но объ этомъ знаю я, знаетъ онъ и —
вотъ теперь знаешь ты; остальные могутъ, если имъ
угодно, догадываться,—до догадокъ мнѣ нѣтъ дѣла.
Меня пугаютъ только опредѣленности и рѣзкости.
Я создана для смѣшанныхъ тоновъ и полутѣней. Ты
все ломишь по прямой линіи, а, по-моему, описывать
кривыя — куда какъ пріятнѣе и веселѣе. Но, увы,
какъ всегда, крайности сходятся. Сошлись и мы...
— Ты не была такою, когда я тебя узналъ, —
бормоталъ Лештуковъ, покачивая головою.
— Нѣтъ, была. Только ты не видалъ. Ты не
хотѣлъ видѣть. Ты слишкомъ поэтъ и фантазеръ.
Когда ты полюбилъ, ты, въ сущности, сперва по-
любилъ не меня. Ты сочинилъ меня по своему вкусу,
а потомъ ты влюбился въ свою выдумку. Я это
хорошо видѣла, но не могла тебя предостеречь.
— Почему?
— Во-первыхъ, ты мнѣ не повѣрилъ бы. Боль-
ного любовью ничѣмъ не переубѣдить. Ты ска-
залъ бы, что я на себя клевещу, что я напускаю
на себя неподходящую роль, ломаюсь, играю. Это
свойство любовной слѣпоты — видѣть въ правдѣ
ложь и во лжи правду. Затѣмъ, я должна тебѣ со-
знаться, — мнѣ очень льстило, что ты такъ красиво
обо мнѣ думаешь. Я одно время, подъ твоимъ влі-
яніемъ, чуть-чуть было и сама не повѣрила, будто
я и глубокая и особенная... И, наконецъ, ты мнѣ
очень нравился... Я не хотѣла отпускать тебя отъ
себя. Мнѣ хотѣлось угодить тебѣ... И... я не-
множко играла...
— Сознавая, что изъ этого не выйдетъ ничего
добраго?
— Я тогда и предположить не могла, что мы
зайдемъ такъ далеко.
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
351
— Какъ? Развѣ ты не понимала, что мнѣ не до
шутокъ, не до твоего флирта?..
— Нѣтъ,’я тебѣ не вѣрила. Я думала, что ты тоже
только красиво играешь и немножко заигрываешься.
— Въ тридцать-то шесть лѣтъ?..
— Э! У кого актерство въ натурѣ, тотъ и въ
семьдесятъ-два играть будетъ. Думала, что мы не-
множко порисуемся другъ передъ другомъ, пріятно
проведемъ время и — разстанемся пріятелями... Да
вотъ, и доигрались. Кто же могъ предположить, что
на свѣтѣ водятся еще такіе бѣшеные, какъ ты?
— Ахъ, Маргарита, Маргарита!
Она смотрѣла жалобно.
— Право, я сама не рада, что у меня такая су-
хая натура, что я могу выдѣлить изъ своего сердца
лишь гакъ мало любви. Но зато, сколько ея есть у
меня, она вся твоя и надолго твоею останется. Мнѣ
подумать страшно, какъ я буду безъ тебя... Я такъ
къ твоей любви привыкла!
Она заплакала.
— Ты поступаешь жестоко, а не я, — продол-
жала она сквозь слезы. — Ты ставишь мнѣ свои
ужасные „или-или“. Точно топоромъ рубишь. А я
люблю проще, какъ любится и какъ можно любить.
Если бы ты, дѣйствительно, меня любилъ, не былъ
только боленъ мною, ты бы сумѣлъ побѣдить свой
мужской эгоизмъ, свою сатанинскую гордость, бро-
силъ бы свои громкія фразы о гражданскомъ бракѣ,
о безчестности обмана, сумѣлъ бы примириться и
ужиться съ Вильгельмомъ. Подымай, глупый! Чѣмъ
мѣшаетъ онъ тебѣ, если я вся — твоя, а ему при-
надлежу только по имени? Ты всюду послѣдовалъ
бы за мною, не оставилъ бы меня одну на муку
этой проклятой любви!
352
Александръ Амфитеатровъ.
— Лгать, обманывать, притворяться, унижаться —
развѣ это жизнь?
— Не знаю... Но знаю, что мы были бы близки
другъ-другу... Что мы имѣли бы счастливыя ми-
нуты, никого ими не оскорбляя, а тягость лжи...
Какъ будто она одному тебѣ страшна! Мнѣ, съ
моимъ безпокойнымъ и робкимъ характеромъ, тоже
жутко приходится. Надо очень любить, чтобы ста-
вить себя въ рискованное положеніе, какъ сейчасъ
мое. Жертвы измѣряются не тѣмъ, сколько кто
жертвуетъ, а тѣмъ, какихъ усилій это стоитъ. Вѣрь:
мнѣ ничуть не легче твоего! Но ты не хочешь раз-
суждать. Ты все предрекъ, увѣровалъ въ свои про-
граммы ... Какой папа непогрѣшимый!... Затвердилъ
свое: подло... честно... честно... подло... Все,
или ничего! А по моему, и не все и не ничего, но
хоть что-нибудь. Лишиться меня вовсе — это ты
называешь любовью ? !
— Ты хочешь... — медленно заговорилъ Леш-
туковъ.
— Только одного: чтобы мы были счастливы,
сколько можемъ.
— Цѣною подлости?
— А!... Постараемся не думать и не станемъ
говорить объ этомъ!
— Вѣчно лгать?
— Ну, и лгать. Отчего это слово такъ тебя пу-
гаетъ? Что за правдивость особенная напала? Ты
сейчасъ произносилъ слова пострашнѣе, чѣмъ „лгать*...
Ты Вильгельма убить собирался. Развѣ ложь страш-
нѣе убійства? Какъ тебя разобрать?
— Чего же именно ты хочешь отъ меня? —
угрюмо спросилъ Лештуковъ, поникая головою.
Маргарита Николаевна быстро на него взглянула.
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
353
— Ты какъ это спрашиваешь, — опять для
сцены и криковъ, или, въ самомъ дѣлѣ, желаешь,
чтобы я тебѣ сказала, какъ хотѣлось бы мнѣ устроить
наши отношенія?
— Я не могу совсѣмъ потерять тебя, — еще
глуше сказалъ Лештуковъ, не отвѣчая прямо на во-
просъ.
У Маргариты Николаевны сверкнули глаза, и ве-
село задрожалъ подбородокъ.
— Мнѣ бы хотѣлось, чтобы ты, мѣсяца черезъ
два, пріѣхалъ въ Петербургъ.
— Зачѣмъ? Чтобы, какъ здѣсь, любоваться тво-
имъ семейнымъ благополучіемъ и слушать мудрыя
рѣчи Вильгельма Александровича?
— Петербургъ — не Віареджіо, ты можешь ни-
когда не видать Вильгельма и каждый день видѣть
меня...
Оба умолкли. Тишина нарушалась только бу-
ханьемъ моря, часъ-отъ-часу рычавшаго все громче и
побѣднѣе, — словно гигантскій звѣрь рѣзвился въ
темнотѣ, самъ потѣшаясь своею силою и свирѣ-
постью.
—- Пріѣдешь? — робко вымолвила Маргарита Ни-
колаевна, кладя руку на руку Лештукова.
— Погоди... Не знаю я, ничего не знаю...
Она прилегла къ его плечу.
— Я буду думать, что ты пріѣдешь...
Онъ молчалъ, неуклюже осунувшись въ своемъ
креслѣ.
— Ты позволяешь мнѣ такъ думать?
Лештуковъ внезапно сползъ съ кресла и очутился
у ея ногь, уронивъ на ея руки лицо — мокрое отъ
вырвавшихся на волю слезъ боли, стыда и гнѣва.
Плечи его тряслись.
А. В. Амфитеатровъ. Ш.	23
354
Александръ Амфитеатровъ.
— Не знаю я... Ничего не знаю, — повторилъ
онъ, захлебываясь истерическими спазмами, —думай,
что хочешь... Сдѣлать такъ, какъ ты просишь, отвра-
тительно ... гнусно... Потерять тебя — страшно...
Я не могу еще разобраться... Это послѣ придетъ...
Но если я и пріѣду, это уже не то будетъ, что было
здѣсь. Я прощаюсь съ тобою... Прощаюсь съ мечтою
огромнаго, хорошаго, умнаго и честнаго счастья...
Со свѣтомъ любви... А тамъ будутъ потемки: раб-
ская ложь и рабская чувственность!
... Когда Маргарита Николаевна простилась съ Леш-
туковымъ, небо уже бѣлѣло. Онъ долго стоялъ на
балконѣ, хмуря брови надъ распухшими красными
глазами. Дождавшись солнца, онъ взялъ шляпу и
тихо вышелъ изъ дома. Онъ направился къ купаль-
нямъ Черри. Большого труда стоило ему растолкать
лодочнаго сторожа.
— Синьору требуется лодка? Въ такую-то по-
году ?
Старикъ неодобрительно покачалъ головою: од-
нако,- не посмѣлъ отказать и помогъ Лештукову
спустить на воду легкій челнокъ. Бѣшеное море
подхватило лодку отливомъ только что разбившейся
о берегъ волны. Лештуковъ едва успѣлъ взмахнуть
веслами, какъ лодка уже очутилась на гребнѣ двухъ-
аршиннаго вала и ухнула съ него, точно съ ледяной
горы. Затѣмъ ее опять швырнуло къ берегу, но Леш-
туковъ былъ на-сторожѣ и, — съ краснымъ ли-
цомъ, вытаращенными глазами, съ жилами, вздутыми,
какъ веревки, на лбу, — напрягалъ свою силу, что-
бы прорваться сквозь прибой. Вокругъ него, какъ
въ котлѣ, клокотала вода, не успѣвая даже сбиться
въ пѣну: волна была — какъ изумрудъ, только на-
сквозь пропитанный серебряными пузырьками. Съ
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
355
Лештукова снесло шляпу. Онъ сразу набилъ себѣ
веслами мозоли и въ кровь изодралъ руки. Лешту-
кову удалось выбраться саженъ на пятнадцать отъ
берега; волна здѣсь была ниже, кипѣніе слабѣе, но
теченіе давило противъ веселъ непреоборимою си-
лою : Лештуковъ пытался соломинкой остановить
гору! Волны, набѣгающія изъ открытаго моря, стал-
кивались здѣсь съ волнами, отпрядывающими отъ
берега, и трепали лодку въ дикой качкѣ, валяя ее
съ бока-на бокъ, точно пирогъ. Доски трещали-
Лештуковъ, чтобы усидѣть на мѣстѣ, долженъ былъ
упираться такъ, что ноги нѣмѣли, икры ломило ту-
пою болью, а подошва будто пригорѣла къ пере-
кладинѣ на днѣ лодки. Тѣмъ не менѣе, онъ еще не
думалъ о возвращеніи. Борьба съ валами тѣшила
его. Сѣдой вихрь возмущенной стихіи своими гро-
хочущими жемчугами исхлесталъ ему лицо и спину.
Каждый всплескъ волны билъ его, какъ плетью, съ
размаху. Соль разъѣдала ему глаза, соль была въ
волосахъ, во рту было горько. Несмотря на теплую
погоду, волны, когда ныряла въ нихъ лодка, заста-
вляли Лештукова дрожать отъ холода, хотя, минуту
спустя, потъ катился съ его лица градомъ, отъ усилій
поединка съ звѣремъ-моремъ. Дикій восторгъ овла-
дѣлъ Лештуковымъ, ему хотѣлось мчаться впередъ и
впередъ, навстрѣчу тайнамъ все нароставшаго вол-
ненія. Мысль о гибели даже и въ голову ему не
приходила — такъ торжествовала ожесточенная до
экстаза, возвышенная мечта борьбы. Но море было
сильнѣе и вдаль отъ берега Дмитрія Владиміровича
не пускало. Ему оставалось довольствоваться тѣмъ,
что онъ упорно держался на однажды достигнутой
имъ полосѣ, предоставляя волнамъ таскать его взадъ
и впередъ вдоль береговой линіи. На горизонгѣ
23*
356
Александръ Амфитеатровъ.
поднялся саженный валъ и летѣлъ, тряся серебря-
ною массою пѣны, точно самъ Нептунъ вынырнулъ
со дна и разметалъ сѣдую бороду по разсержен-
ному морю. Отъ вала дохнуло холодомъ — и Ле-
штуковъ почувствовалъ себя подъ тяжестью мутно-
зеленаго, едва прозрачнаго сугроба, въ которомъ
все кипѣло и ходило ходуномъ, вертя лодку, какъ
волчекъ. Валъ* пробѣжалъ. Оглушенный Лешту-
ковъ едва успѣлъ увидать, что у него сломалось
весло, какъ новая волна опять покрыла его и по-
волокла къ берегу. Тогда онъ бросилъ и другое
весло и упалъ въ лодку ничкомъ, крѣпко схватив-
шись за борта. Его поволокло и вышвырнуло на
песокъ къ ногамъ ругающихся сторожей, давно уже,
съ проклятіями и безпокойствомъ, наблюдавшихъ его
поединокъ съ моремъ.
Лештуковъ пришелъ домой избитый, изломанный,
весь въ рубцахъ и синякахъ, и спаль почти цѣлый
день.
Сутки спустя, онъ проводилъ Рехтберговъ изъ
Віареджіо — со спокойствіемъ и выдержкою, ка-
кихъ самъ въ себѣ не понималъ. Когда поѣздъ
двинулся, Маргарита Николаевна смотрѣла въ одно
окно вагона, мужъ ея въ другое, — и какъ у
него, такъ и у Дмитрія Владиміровича, одинаково
вѣжливо были приподняты на прощанье шляпы, оди-
наково любезныя и спокойныя улыбки освѣщали
лица.
— Весьма милый человѣкъ этотъ вашъ знако-
мый — господинъ Лештуковъ, — сказалъ Рехт-
бергъ женѣ, когда Віареджіо осталось уже за ними.
Маргарита Николаевна не отвѣчала: ей плакать
хотѣлось.
— Какъ жаль, что при его любезности и дарова-
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
357
ніяхъ онъ совершенно лишенъ характера, — продол-
жалъ супругъ.
— Почему это вы заключили? — отрывисто ото-
звалась Маргарита Николаевна, усиленно глядя въ
окно — на вершины Массарозы...
— Прежде всего по тому, что онъ пьетъ слиш-
комъ много вина, тогда какъ, при -его нервности,
это должно быть ему вредно, чего онъ, какъ умный
человѣкъ, не сознавать не можетъ...
„Тогда какъ*... „чего*... „не сознавать не
можетъ*... со злобою вторила мысленно Маргарита
Николаевна плавной рѣчи супруга. — „О, какъ
скучно онъ разговариваетъ... Не слова, а Іудуш-
кинъ гной какой-то*...
И вдругъ она зло засмѣялась.
— Смѣю спросить о причинѣ вашего веселаго
настроенія? — остановилъ ее Рехтбергъ, съ вѣжли-
вымъ удивленіемъ поднимая брови.
— Мнѣ смѣшно, что за двѣ недѣли знаком-
ства съ Лештуковымъ... съ извѣстнымъ Ле-
штуковымъ, — передразнила она его, — она почти
не владѣла собою отъ гнѣва и теперь ничуть не
боялась мужа, — вы только и сумѣли разгля-
дѣть въ извѣстномъ Лештуковѣ, что онъ пья-
ница.
Рехтбергъ встрѣтилъ ея вызывающій взглядъ
своимъ — холоднымъ и острымъ.
— Нѣтъ, прошу извиненія: вы ошибаетесь. Я
только что имѣлъ честь вамъ замѣтить, что считаю
вашего знакомаго очень порядочнымъ человѣкомъ.
И, благодаря этой порядочности, я разглядѣлъ въ
немъ только одинъ недостатокъ, тогда какъ иначе
могъ бы и имѣлъ право разглядѣть многіе... И...
неужели вы желали бы этого?
358	Александръ Амфитеатровъ.
Храбрость Маргариты Николаевны растаяла: она
поняла, что Вильгельмъ Александровичъ обо всемъ
догадался и все сложилъ на память въ сердцѣ сво-
емъ ... Она струсила...
— А! Мнѣ все равно!—пробормотала она и пере-
сѣла къ другому окну.
Вильгельмъ Александровичъ проводилъ ее дол-
гимъ взглядомъ и... уткнулся въ огромную простыню
„Гі^аго*.
А Маргарита Николаевна кусала себѣ губы, чтобы
не разрыдаться. Въ эти минуты она искренно нена-
видѣла мужа и до безумія, до готовности вернуться
съ ближайшей станціи, любила покинутаго Лешту-
кова. Къ счастью, въ Луккѣ сѣлъ въ вагонъ какой-
то членъ парламента: на станціи его провожала цѣ-
лая толпа избирателей, и двѣ дѣвицы въ бѣломъ
поднесли ему огромный букетъ бѣлыхъ розъ, —
вѣроятно, въ знакъ политической непорочности.
Депутатъ оказался говоруномъ съ веселыми, умными
глазами и превосходною черной, какъ смоль,
бородою... За обѣдомъ въ ГІистойѣ онъ смѣшилъ
Маргариту Николаевну анекдотами о папѣ и невоз-
можнымъ французскимъ языкомъ; между Пистойей и
Болоньей велъ съ нею разговоръ о чувствахъ, при-
чемъ весьма кстати цитировалъ Мантегацца и читалъ
сентиментальные стихи Стекетти; а сойдя съ поѣзда
въ Болоньѣ, на прощанье, подарилъ „очаровательной
спутницѣ" свой бѣлый букетъ — „на память о не-
забвенной встрѣчѣ!"
Поѣздъ летѣлъ къ австрійской границѣ. Рехтбергъ
читалъ газеты...
Маргарита Николаевна нюхала букетъ, вспоми-
нала черную бороду и остроты веселаго депутата, и
ей было не скучно...
Вь СТРАНЪ ЛЮБВИ.
359
XIV.
По отъѣздѣ Рехтберговъ, Лештуковъ провелъ въ
Віареджіо еще нѣсколько недѣль. Имъ овладѣла
тихая, безобидная апатія, — точно послѣ сильной
лихорадки. Острыя ощущенія ушли, осталась лишь
страшная физическая и нравственная усталость; не
было охоты ни воспринимать впечатлѣнія, ни — того
менѣе — разбираться въ нихъ. „Живу, но не
мыслю", — выворачивалъ наизнанку Лештуковъ
положеніе Декарта. Онъ почти не выходилъ изъ
дома. Віареджіо ему опостылѣло, какъ только мо-
жетъ опостылѣть человѣку мѣсто, гдѣ онъ обезсла-
вилъ себя нехорошимъ поступкомъ или вынужденъ
былъ дѣйствовать въ разрѣзъ со своею совѣстью.
Лештуковъ съ наслажденіемъ уѣхалъ бы изъ Віаре-
джіо, но онъ, какъ нарочно, сидѣлъ безъ гроша —
въ ожиданіи большого аванса за проектированный
романъ для толстаго ежемѣсячнаго изданія.
Сезонъ купанья былъ въ полномъ разгарѣ. Черри,
осаждаемому кліентами, приходилось жалѣть объ
одномъ — что его учрежденіе лишилось такой эффект-
ной служанки, какъ Джулія.
Съ нею онъ совсѣмъ бы перешибъ конкурренцію
остальныхъ Ьа§пі... Черри началъ было переговоры
съ зеленщицей Анунціатой, но красавица заломила
съ него чуть ли не по золотому въ сутки. Черри
торговался, какъ можетъ торговаться только италья-
нецъ, т. е. за трехъ грековъ, двухъ армянъ и одного
еврея. Но когда его сосѣдъ — конкуррентъ Бальфи —
уговорилъ Кіару измѣнить своей булочной и посту-
пить раздѣвальщицей въ купальню, Черри сдался и
приказалъ одному изъ своихъ работниковъ сходить
къ Анунціатѣ — ударить съ ней по рукамъ.
360
Александръ Амфитеатровъ.
Магіпаіо пошелъ, но очень скоро вернулся.
— Что? — встрѣтилъ его Черри, — не ломается
больше? согласна?
— Да я, хозяинъ, признаться, ея еще не ви-
далъ.
— Гдѣ же ты шатался, ЬігЬапіе?
— Дѣло въ томъ, хозяинъ, что—стоитъ ли еще
и идти къ Анунціатѣ?
— Почему нѣтъ?
— Джулія вернулась.
.— О! Ты врешь?
— Нѣтъ, хозяинъ, я сейчасъ встрѣтилъ ее на
Віа Паччини. „Скажи", говоритъ, „хозяину, что,
если опъ меня приметъ, я хоть завтра же приду
на работу; сейчасъ мнѣ некогда: дѣло есть, а къ
вечеру я сама зайду въ Ъа&пі поговорить и усло-
виться"... Кажется, еще красивѣе стала, только по-
худѣла очень.
Радостная улыбка встопорщила рыжіе усы Черри.
-— Отлично, — говорилъ онъ, потирая мозоли-
стыя руки, — за такую новость не грѣхъ будетъ
угостить тебя стаканчикомъ вермута... у меня от-
личный: братъ изъ Турина присылаетъ...
Онъ подумалъ и прибавилъ:
— Авось, теперь и Альберто будетъ вести себя
умнѣе. А то — просто бѣда съ нимъ. Въ малаго,
надо полагать, влѣзъ морской черть: постоянно
пьянъ, съ форестьерами, что ни день, то исторія —
мужчинамъ грубитъ, съ дамами нахальничаетъ...
совсѣмъ испортился парень! Я бы его дня держать
не сталъ, да репутація у него заманчивая. Если я
уволю Альберто, Бальфи тысячи франковъ не пожа-
лѣетъ, чтобы его получить, а онъ уведетъ къ Бальфи
съ собою и мою публику...
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
361
Солнце жгло нестерпимо. Даже странно было, что
такое мягкое, доброе на видъ, синее небо пепелитъ
землю съ жестокостью раскаленнаго Молоха. Въ
морѣ не шевелилась ни одна струя. Яхонтовый
просторъ разнообразили только клочья застывшихъ
въ воздухѣ безъ движенія парусовъ. Жара тяжкимъ
грузомъ ложилась на городъ, клоня къ землѣ все
живое. Даже привычныхъ туземцевъ сморило. На-
родъ прятался дома или по виннымъ лавочкамъ,
кафе, альберго и остеріямъ, за опущенными марки-
зами, и глоталъ мороженое и воду со льдомъ...
На пустынномъ въ эти часы молѣ копошилось всего
нѣсколько рыбаковъ, устраивая заставку для рыбы.
Джулія сидѣла тутъ же, свѣсивъ ноги за парапетъ
мола. Съ самаго утра, когда она, послѣ цѣлаго мѣ-
сяца, проведеннаго въ отсутствіи, возвратилась въ
родной городъ, она не могла найти себѣ мѣста и
покоя. Все въ Віареджіо было ей скучно, казалось
унылымъ; ее томила злая, непобѣдимая тоска; хотѣ-
лось бѣжать изъ одиночества къ людямъ, а при лю-
дяхъ тянуло опять въ одиночество. Джулія заглянула
было къ Лештукову, но онъ спалъ, и она, посты-
дившись его разбудить, обѣщала зайти послѣ, а
сама пошла бродить по городу, куда глаза глядѣли.
На рынкѣ подруги, толковавшія ея романическое
исчезновеніе изъ Віареджіо по-своему, глядѣли на
Джулію съ нескрываемой насмѣшкой... Она не вы-
несла косыхъ взглядовъ и, отвѣтивъ на презритель-
ныя гримасы Кіары и Анунціаты самыми гордыми
молніями, какія только могла вызвать изъ своихъ
удивительныхъ глазъ, ушла къ морю...
Быстрые шаги заставили Джулію оглянуться: пе-
редъ нею стоялъ Альберто. Отъ скорой ходьбы и
отъ волненія по красному лицу его катились круп-
362
Александръ Амфитеатровъ.
ныя капли пота... Джулія, какъ слегка оглянулась
на него черезъ плечо* такъ и осталась въ этой не-
внимательной позѣ, опираясь рукою о сѣрый горячій
камень.
— А, это ты! — сказала она равнодушно.
— Какъ видишь... Здравствуй, Джулія!
Альберто боролся съ тяжелымъ дыханіемъ.
— Мнѣ еще утромъ сказали, что ты пріѣхала.
Я бросилъ работу и искалъ тебя по всему городу.
Но тебя встрѣчали всѣ — только не я. Я уже воз-
вращался въ Ьа^пі, когда замѣтилъ съ берега твой
красный платокъ.
Онъ умолкъ. Джулія ничего ему не отвѣтила,
небрежно играя пальцами по камню...
— Тебѣ непріятно меня видѣть? — сказалъ Аль-
берто.
— Нѣтъ, ничего, все равно.
— Ты все еще у Черри? — спросила она послѣ
новой паузы.
— Все у Черри.
Джулія загадочно улыбнулась.
— Значитъ, опять будемъ вмѣстѣ. Что этотъ...
графчикъ изъ Вѣны все еще здѣсь?
— Да... Что тебѣ до него, Джулія?
Джулія опять не отвѣчала.
— Что же ты не спросишь, гдѣ я была? — съ
насмѣшкою сказала она, глядя на Альберто во всю
величину своихъ глазъ — въ самомъ дѣлѣ и мрач-
ныхъ, и сверкающихъ вмѣстѣ, точно звѣздная южная
ночь, какъ сравнилъ когда-то Лештуковъ.
Альберто потупился, переминаясь съ ноги на ногу.
— Не спрашиваю, — тихо возразилъ онъ, — по-
тому что... гдѣ бы ты ни была, Джулія, я рѣшилъ
это забыть и простить.
Въ СТРЛНБ ЛЮБВИ.
363
— „Забыть и простить" ... вотъ какъ! Помнится,
я еще не просила у тебя прощенія...
Надъ моремъ тяжело стрѣльнула крупная рыбина.
Джулія нѣкоторое время слѣдила за кругами, по-
бѣжавшими отъ всплеска.
— Тебѣ нечего прощать, — продолжала она, пере-
водя взглядъ на Альберто, — ты, конечно, какъ всѣ,
воображаешь, будто я это время жила съ художни-
комъ... Этого не было. Вы правы въ одномъ... Я
уѣхала съ тѣмъ, чтобы такъ было. Если бы онъ не
взялъ меня женою, я стала бы его любовницей. Мнѣ
трудно было его найти. Онъ прятался отъ меня, я
нарочно искала его въ Римѣ, въ Неаполѣ, въ Ре-
джіо, въ Палермо. Я всюду опаздывала. Онъ уѣз-
жалъ изъ города, какъ только я туда пріѣзжала...
Третьяго дня я встрѣтилась съ нимъ, сама того не
ожидая, на набережной въ Ливорно, и... вотъ я
здѣсь!
Альберто слушалъ, стараясь не глядѣть на дѣ-
вушку.
— Я ему сказала: я не могу жить безъ васъ,
синьоръ... Ха-ха-ха!.. Ихъ, должно быть, изъ снѣга
дѣлаютъ, этихъ русскихъ великановъ!.. Онъ сдѣ-
лалъ глаза и добрыми, и строгими вмѣстѣ — это я
только у него одного и видала—и говоритъ: „Пол-
но, Джулія! Вы знаете, что я не могу на васъ же-
ниться"... Я и не требую этого, синьоръ, я васъ
люблю, примите меня къ себѣ какъ горничную,
какъ натурщицу, какъ что хотите... Клянусь вамъ:
ни въ чемъ я вась не стѣсню; даже, — если, нако-
нецъ, и ваше мертвое сердце заговоритъ когда-ни-
будь, если вы полюбите другую, я сумѣю прими-
риться съ этимъ, уживусь съ вашей избранницей и
постараюсь ее любить ради васъ... Онъ мнѣ на это
364
Александръ Амфитеатровъ.
сказалъ, что я слишкомъ хороша и умна для гор-
ничной, что натурщицы ему не нужно, и что честь
не позволяетъ ему, не любя, дѣлать любовницу изъ
хорошей дѣвушки... О, онъ честный человѣкъ, онъ
благороднѣе всѣхъ рыцарей, что жили и умерли
вонъ въ этихъ замкахъ на горахъ!.. Но лучше бы
и для него, и для меня было, если бы у него было
поменьше чести и побольше тепла въ душѣ... Онъ
наговорилъ мнѣ много хорошихъ словъ и совѣ-
товъ, — но... я съ дѣтства знала ихъ сама и безъ
него!.. Благоразуміе-то вѣдь одинаково вездѣ у
всѣхъ, — только кто же и когда его слушаетъ?..
Онъ просилъ меня вернуться сюда къ Черри; я по-
слушалась... Только на прощаніе я сказала ему,
что онъ раскается, потому что я отомщу ему — онъ
самъ не ожидаетъ, какъ! Я заставлю его потерять
это проклятое спокойствіе духа; онъ имени моего не
будетъ въ состояніи слышать, безъ того, чтобы не
поблѣднѣть отъ раскаянья.
— Какъ же ты думаешь сдѣлать это, Джулія?
Она рѣзко засмѣялась.
— А вотъ ты увидишь... ты, да, именно ты это
увидишь.
— Я тебя, Джулія, не понимаю.
— И не надо. Когда время придетъ, поймешь.
— Джулія! — взволнованно заговорилъ Аль-
берто, — разъ ты не лжешь, — а что ты не лжешь,
я въ этомъ увѣренъ: я знаю твою честь и имѣю
основанія вѣрить чести художника; разъ ты верну-
лась въ Віареджіо такою же чистою, какъ уѣхала,
зачѣмъ это отчаяніе? зачѣмъ думать о мести?.. Ты
знаешь, какъ я тебя люблю. Вотъ тебѣ моя рука,
возьми ее и, чертъ возьми, поставимъ крестъ на
всемъ прошломъ...
Въ СТРАНѢ ЛЮБВИ.
365
— Выйти.за тебя замужъ? Нѣтъ.
— Почему?
— Потому что я тебя не люблю, а люблю ху-
дожника.
— И, любя, собираешься ему мстить?
— Только тѣмъ и мстятъ за любовь, кого лю-
бятъ. Да и месть бываетъ разная... Нѣть, нѣть,
нѣтъ, Альберто! Женой твоей я не буду. Я видѣла
свѣтъ за это время и многое узнала. Во мнѣ есть
сила, которой я сама не понимала раньше. А если бы
и поняла, такъ не дала бы ей воли...
— Значить, это что-нибудь нехорошее?
— Художникъ могъ спасти меня отъ меня самой.
Я была бы сыта его любовью, я бы ничего больше
не спросила отъ жизни. Но теперь, если мнѣ не да-
лось немногое, чего я искала, я возьму все, чѣмъ
люди веселятся и утѣшаются.
— Вотъ что... вотъ что... — протяжно сказалъ
Альберто.
— Ты говоришь, — вѣнскій графчикъ все еще
здѣсь? и съ этой своей крашеной француженкой?..
Наканунѣ, какъ мнѣ уѣхать, онъ шепталъ мнѣ, что
одно мое слово, и онъ пошлетъ француженку къ
черту...
— Вотъ что... вотъ что... — со страннымъ
спокойствіемъ продолжалъ кивать головою Альберто.
— У меня будутъ брилліанты, и я буду пить
шампанское за завтракомъ. Я заведу себѣ маль-
чишку-негра, чтобы носить за мною зонтикъ и на-
кидку.
— Это долженъ дать графчикъ?
— Онъ не дасть, — дадутъ другіе. Я — краса-
вица. Если меня не любитъ тотъ, кого я хочу,
пусть любить меня, кто заплатитъ!
366
Александръ Амфитеатровъ.
— Такъ, такъ, — бормоталъ Альберто, —только
этого не будетъ.
Джулія возразила ему презрительнымъ взглядомъ.
— Ты помѣшаешь мнѣ?
— Да, я.
Она пожала плечами.
— Что жъ? попробуй!
— Ты думаешь,. мнѣ легко было пережить стыдъ
твоего бѣгства, когда всякій говорилъ о тебѣ самыя
подлыя слова, самыя скверныя сплетни? Я укротилъ
свое бѣшенство, я примирился со своимъ позоромъ,
я принесъ тебѣ ту же любовь, что и прежде... Я
понялъ твое горе и до сихъ поръ готовъ лѣчить
его вмѣстѣ съ тобой, — лѣчить временемъ, ласками,
честнымъ именемъ своимъ, защитою храбраго муж-
чины, не запятнаннаго, уважаемаго человѣка. А ты
хочешь надругаться надъ собою и надо мною?..
Нѣть, тебѣ это не удастся. Честь художника спасла
тебя отъ одного позора, а моя любовь спасетъ огь
другого.
Джулія вскочила на ноги.
— Что я не буду твоей женой, я готова повто-
рить это тысячу разъ, — сказала она въ гордой позѣ,
упирая руки въ бедра.
— Тогда... — еще тише и спокойнѣе началъ
Альберто.
Но Джулія горячо перебила его.
— Дуракъ! Чего ты хочешь? — Жены, у кото-
рой мысли будутъ всегда полны другимъ человѣ-
комъ, которая, если тебѣ удастся поцѣловать ее,
будетъ нарочно закрывать глаза, чтобы думать, будто
ее цѣлуешь не ты, а другой...
.-.-Мое это дѣло. Если я иду на такую муку,
не тебѣ меня отговаривать.
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
367
— Ты идешь, да мнѣ-то неохота. Однако, до-
вольно, прощай: меня ждетъ старый Черри, я обѣ-
щала прійти къ нему вечеромъ — подписать условіе,
а сейчасъ....
Она вынула изъ-за кушака часы, подаренные ей
Ларцевымъ.
— Это часы художника, — сказалъ Альберто, не
спуская глазъ съ золотой вещи: — зачѣмъ они у
тебя?
— Онъ подарилъ мнѣ ихъ, когда уѣзжалъ изъ
Віареджіо.
Краска медленно сползла съ лица Альберто, за-
мѣняясь сѣрою пепельной блѣдностью.
— За что?
Джулія гнѣвно сверкнула глазами.
— Ты сейчасъ подумалъ подлость. Я тебѣ ни-
когда не прощу этого вопроса. А еще говоришь,
что вѣришь мнѣ, что все забылъ и простилъ!.. Эта
вещь — самое дорогое, что будетъ у меня въ
жизни... Смотри: вотъ, вотъ, вотъ .
Она три раза поцѣловала часы и опустила ихъ
за кушакъ.
Яростный крикъ вырвался изъ груди Альберто.
Онъ схватился за голову, но вдругъ, какъ бы опом-
нившись и совладавъ съ собою, опустилъ руки и
закинулъ ихъ за спину.
— Прощай и можешь злиться, сколько угодно!
Джулія гордо кивнула-головкой и хотѣла пройти,
но Альберто, все еще держа руки за спиной, полу-
оборотомъ своего большого тѣла,. заслонилъ ей до-
рогу.
— Не уйдешь ты... — сказалъ онъ.
Въ его лицѣ ни кровинки не оставалось. Джулія
пожала плечами.	...
368
Александръ Амфитеатровъ.
— Зачѣмъ я тебѣ? Мнѣ нечего больше ска-
зать тебѣ.
— Нечего?..
— Да. Если ужъ мнѣ суждено достаться нелю-
бимому человѣку, такъ мнѣ нуженъ кто-нибудь и
побогаче, и познатнѣе простого матроса... Пусти
меня, хозяинъ будетъ сердиться.
Альберто посторонился.
— Иди! — кротко сказалъ онъ.
Но когда Джулія проходила мимо его, онъ про-
ворно взмахнулъ рукою... На спинѣ дѣвушки вы-
ступила красная полоса. Джулія подняла руки вы-
соко надъ головою и судорожно хватала пальцами
воздухъ/ словно старалась уцѣпиться за него. По-
томъ, безъ крика, рухнула ничкомъ на камни мола.
Альберто ударомъ ноги сбросилъ ее въ море. Тѣло
ключомъ пошло ко дну — только красное пятно рас-
плылось на водѣ, да широкіе круги побѣжали да-
леко по синему зеркалу спокойныхъ водь...
Съ конца мола бѣжали къ Альберто рыбаки...
Онъ молча бросилъ имъ ножъ, которымъ зарѣзалъ
Джулію, и протянулъ руки:
— Вяжите!
Передъ первымъ допросомъ въ претурѣ, Лешту-
кову удалось протолкаться къ преступнику.
— Другъ мой, какъ вы могли это сдѣлать?!
— Она хотѣла сдѣлаться потаскушкой, синьоръ, —
спокойно сказалъ Альберто: — я не могъ допустить
ее до этого.
Карабиньеры вѣжливо отстранили Лештукова.
— Тысяча извиненій, ессеіепха, но теперь мы
уже не имѣемъ права допускать постороннихъ къ
арестанту.
— Если не брезгуете, пожмите мнѣ руку, синь-
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
369
оръ, — сказалъ Альберто. — Прощайте. Спасибо за
вашу пріязнь. Не жалѣйте обо мнѣ слишкомъ: все —
судьба I..
Къ вечеру убійцу увезли уже въ Пизу, гдѣ и
водворили въ тюремномъ замкѣ подъ крѣпкимъ ка-
рауломъ.
XV.
Два дня спустя, нѣмки поутру, вмѣстѣ съ кофе,
преподнесли Лештукову только-что пришедшій изъ
Петербурга конвертъ съ банковымъ переводомъ.
Дмитрій Владиміровичъ былъ счастливъ, какъ ни-
когда еще въ жизни не радовался деньгамъ, и въ
одинъ день собрался къ . отъѣзду изъ Віареджіо;
послѣ трагедіи Альберто, чудный цвѣтущій городокъ
сталъ казаться ему какою-то могилой. Наканунѣ
отъѣзда, поздно ночью, онъ сидѣлъ на молѣ, какъ
разъ надъ тѣмъ мѣстомъ, гдѣ было найдено тѣло
Джуліи. Онъ видѣлъ ее — обезображенную ударами
багровъ, окутанную рыболовною сѣтью... Но ему
какъ-то не думалось о той Джуліи; ему хотѣлось
мечтать, будто она все еще тутъ, внизу подъ вол-
нами, холодная и прекрасная, какъ русалка; хотѣ-
лось видѣть сходство между нею и яркой звѣздой,
что, чуть колеблемая ночнымъ волненіемъ, мерцала
глубоко подъ его ногами, на самомъ мѣстѣ гибели
Джуліи. Лештуковъ думалъ о Джуліи, объ Альберто,
о себѣ, о Маргаритѣ Рехтбергъ, — и странная за-
висть къ судьбѣ убитой дѣвушкѣ и ея убійцы сму-
щала его мысли.
„Альберто увѣрялъ, что мы съ нимъ изъ
одного тѣста вылѣплены, — думалъ онъ. — Можетъ
быть, тѣсто и одно, да дрожжи разныя. Оба мы
пережили неудачную любовь, оба были оскорблены.
А. В. Амфитеатровъ. ІИ.	24
370
Александръ Амфитеатровъ.
унижены: у насъ обоихъ отняли лучшее, чѣмъ мы
владѣли, мы оба терзались, оба ненавидѣли... Онъ—
простой человѣкъ полудикой воли — и распорядился
просто. Надъ его человѣческимъ достоинствомъ на-
смѣялись,— онъ убилъ. Онъ сдѣлалъ страшно, без-
образно, преступно, но доказалъ, что знаетъ себѣ
цѣну. Онъ и на скамьѣ подсудимыхъ будетъ
сидѣть съ гордо поднятой головой. Любовь даетъ
право суда надъ человѣкомъ. Онъ судилъ — и убилъ.
Отчего же я не убилъ? Первое хорошее чувство въ
моей гадкой, развратной жизни размѣнялось на би-
рюльки; я, какъ одураченный паяцъ, сыгралъ роль
трагическаго героя въ водевилѣ! Зачѣмъ я допустилъ
до этого? Развѣ не лучше было возвысить водевиль
до трагедіи? Развѣ я не могъ драться съ мужемъ
Маргариты, какъ львы деруться изъ за львицы? А
вмѣсто того — вотъ: я сижу и размышляю — поѣду ли
я зимою въ Петербургъ на новыя нравственныя
пощечины, на новыя подлости обмана и самообмана.
Гуманность, цивилизація помѣшали?.. Да вѣдь
хотѣть то крови онѣ мнѣ не мѣшали! Я и сейчасъ
убѣжденъ, что убить было надо: ее ли, себя ли,,
его ли... надо! Просто не посмѣлъ. А не посмѣлъ—
оттого, что плохо любилъ. Не женщину, а свою
выдумку любилъ: права была Маргарита. И всѣ
мы, люди интеллигентнаго дѣла, люди нервовъ
и мыслительной гимнастики, такъ любимъ. Наша
любовь — что мертвая зыбь: опа тебя измоча-
литъ, но ни утопить — не утопитъ, ни счастливо
на берегъ не вынесетъ. Все — сверху. Вонъ,
какъ эти волны... Ишь, какъ безпокойно суе-
тятся онѣ и лижутъ сѣрые камни! А что въ
нихъ? Только что красиво морщатъ лицо моря—
Настоящая то морская тайна—тамъ, въ глубинѣ, гдѣ
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
371
нѣтъ ни красивыхъ морщинъ этихъ, ни безпокойства.
Тишь, гладь, темь и... трупъ дѣвушки, зарѣзанной
за любовь. Альберто—убійца и спокоенъ. Я не
убилъ — и мнѣ ужасно скверно. Скверно не оттого,
что не убилъ, — а отъ догадки, почему не убилъ.
„Давно ли я — опытный, старѣющій человѣкъ, съ
сѣдиною въ волосахъ—горячился, выкрикивалъ моно-
логи и ставилъ въ нихъ жизнь на карту за честную
любовь... Слова! Слова! Слова!.. Что впереди меня
и Маргариты? Цѣпь гнусныхъ обмановъ, лжей и сотня-
другая минуть наслажденія. Мое „или-или“ размѣ-
нялось на постыднѣйшіе компромиссы, — мы усло-
вились однако, что будемъ принимать эти компро-
миссы за любовь... фальшь — за лучшую правду
жизни! Ха-ха!
„Какое лицемѣріе!.. Какъ удобно раздобылись
мы привилегіей на безнаказанность тѣхъ самыхъ
грѣховъ, за которые честные мужланы, въ родѣ моего
Альберто, расплачиваются поножевщиной. „Я убилъ
ее, чтобы она не сдѣлалась потаскушкой*, — это
прорычалъ „полускотъ*. „Пріѣзжай, — я буду обни-
мать тебя за спиною мужа!* — это мурлыкаетъ жен-
щина — кошка съ тонкой нервной организаціей и
острымъ, образованнымъ умомъ. И я — человѣкъ
не изъ самыхъ худшихъ и глупыхъ въ своей средѣ —
выслушалъ эту программу,— и ничего! Слушалъ и
думалъ: „гадко! Но какъ бы это ухитриться, чтобы
примирить эту гадость со своею совѣстью, чтобы не
претило извлекать удовольствіе изъ связи съ жен-
шиной, которая не стоитъ, чтобы ее любили, а я
все таки ее безъ памяти люблю?
„За что?
„Альберто зналъ, за что любилъ Джулію: онъ ея
добивался, какъ тигръ добивается тигрицы...
24»
372
Александръ Амфитеатровъ.
„А я не знаю. Потому что кто же изъ нашей
братьи рѣшится на такое же откровенное признаніе?
Какъ можно! Какое скотство! А высшіе взгляды?
А сочувствіе душъ? А общность интересовъ и
идеаловъ?
„У Альберто и ему подобныхъ изъ любви ро-
ждается чувственность. У нихъ она — дитя благо-
роднаго происхожденія; поэтому они ея и не сты-
дятся. Вонъ онѣ—эти итальянскія жены-простолю-
динки, съ дюжиной ребятъ, такъ гордыя своимъ
потомствомъ, такими влюбленными глазами слѣдящія
за своими Джованни и Джузеппе, такъ наивно откро-
венныя въ своихъ супружескихъ ласкахъ и тайнахъ.
Чего ей стыдиться? Она любитъ, — она права.
„У насъ почти всегда, наоборотъ, изъ чувствен-
ности рождается любовь. Яблочко недалеко па-
даетъ отъ яблоньки, — и мы стыдимся любви, какъ
стыдимся- ея матери. Мы стараемся декорировать ее
всяческой идеализаціей, но... „краски ветхія съ
годами спадаютъ ветхой чешуей’.." И, рано или
поздно, намъ приходится краснѣть за свою любовь,—
недоношенный плодъ отравленнаго воображенія. Мы
стараемся ее уважать, мы притворяемся, что ее ува-
жаемъ, мы убѣждаемъ себя и вѣримъ, наконецъ, что
ее уважаемъ, — но заглушенный инстинктъ правды
сильнѣе нашей обманутой воли. И, когда такая
любовь становится рѣшающимъ моментомъ жизни
или смерти, тайный голосъ долженъ шепнуть умному
человѣку:
„ — Стоитъ ли?
„Мелкое чувство вызываетъ и мелкую борьбу.
Пусть она будетъ и эффектною, и шумною! Все-
таки это — не буря морского простора, которая въ
щепки ломаетъ корабли. Это береговыя волны: онѣ
Въ СТРАНЪ ЛЮБВИ.
373
пагрохочутъ на десятки верстъ, изроютъ песокъ,
перебуравятъ камни на берегу, нашвыряютъ водо-
рослей и раковинъ, можетъ быть, и „чудный перлъ*
ненарокомъ выбросятъ... и только. Волна набѣгаетъ
и разбивается. Чувство приходить и уходить. Одна
волна покрываетъ другую. Минуту счастья смываетъ
день страданія. Поцѣлуй окупается подлымъ обма-
номъ, за полосу позора платить полоса наслажде-
нія... все волны и только волны!..
„Любовь ровесница смерти и сильна какъ смерть.
Но это не про наши любви сказано... не про любви
увертокъ и компромиссовъ: сказано про любовь -
необходимость, а не про любовь-случайность!..
Развѣ что помириться на томъ, что и смерть, какъ
любовь, будетъ для насъ не болѣе какъ волною:
налетитъ невзначай и смоетъ насъ противъ воли,
сколько бы мы ни держались за мелконькую жизнь,
за ея низкія истины, сдобренныя насъ возвышающимъ
обманомъ.
„Только эта послѣдняя волна налетитъ и ударитъ
совсѣмъ ужъ изъ неизвѣстнаго и непостижимаго
далека, какъ тогда, въ бурю, налетѣлъ на меня и
зарылъ меня въ водяную могилу сѣдоголовый валъ.
„Волны... волны... все волны!*
Лештуковъ всталъ и тихо побрель домой въ
кроткомъ, точно виноватомъ раздумьѣ.
Назавтра онъ простился съ Віареджіо и, когда
поѣздъ мчалъ его мимо Пизанской падающей башни,
онъ — именемъ друга узника, затеряннаго гдѣ-то ря-
домъ въ тюрьмѣ, — далъ себѣ слово — въ Петер-
бургъ на зиму не ѣхать.
1893?
Конецъ.


200708
92