/
Автор: Амфитеатров А.В.
Теги: художественная литература словесность собраніе сочиненій романъ русская словесность
Год: 1912
Текст
!1
*
%
:*
*
*
*
*
♦
*
*
*
*
*
*
*
стараго вѣка
Романъ
Продолженіе романа
„ Девяти десяти и ки “
С.-Петербургъ
Книгоиздательское Т-во .Просвѣщеніе*
Забалканскій проспектъ, соб. домъ №75
1912
* . . .
* * » * « # » # « * « ЗГЙ * * * # « * * * * * * * *
* -^ <>♦•** * ********* **’1|г* ********** ******* * * * * * У
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе".
С.-Петербургъ, Забалканскій просп.» собств. домъ № 75.
Всемірная библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ
иностранныхъ писателей.
ГѴ-ан серія:
Собраніе сочиненій
Чарльза Диккенса.
Съ портретомъ автора.
33 тома по 75 к., п изящн. перепл. 41 руб. 25 коп.
Допускается разсрочка платежа по 1 р. 50 к. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
Элизы Оржешко.
Съ портретомъ автора.
12 томовъ по 75 коя., іъ пзящн. кол. перепл. 15 руб.
Допускается раасрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Всемірная библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ
русскихъ и иностранныхъ писателей.
Въ эту серію входятъ слѣдующія
собранія сочиненій:
I серія.
А. В. Амфитеатрова, подъ наблюденіемъ автора;
Л. Н. Андреева, со вступительной статьей проф. М. А. Рейснера;
Ѳ. М. Достоевскаго, съ многочисл. приложеніями;
Г. А. Мачтета, подъ редакціей Д. П. Сильчевскаго;
В. Г. Тана, йодъ наблюденіемъ автора;
Ольги Шапнръ, подъ наблюденіемъ автора,
II серія.
Д. Я. Айзманф*«яо^ъ наблюденіемъ автора;
С. А. Ан-скаго, подъ наблюденіемъ автора;
Н. Н. Златовратскаго, подъ наблюденіемъ автора;
Б. А. Лазаревскаго, подъ наблюденіемъ автора;
А. И. Левитова, со вступ. статьей А. А. Измайлова:
В. В. Муйжеля, подъ наблюденіемъ автора;
Вас. И? Немировичъ-Данченко, подъ наблюденіемъ автора;
Н. Ф.^Ьлигсра, подъ наблюденіемъ автора;
Н. М. Осиповича, подъ наблюденіемъ автора.
III серія.
А. С. Пушкина, подъ редакціей И. О. Морозова и В. В. Каллаиіа;
М. ІО. Лермонтова, подъ ред. Арс. И Ввсоенскаго;
Н. В. Гоголя, подъ редакціей В. В. Калла ига ;
И. А. Крылова, подъ редакціей В. В. Балхаша:
А. В. Кольцова, подъ редакціей Арс. Ив. Введенскаго;
С. Т. Аксакова, подъ редакціей А. Г. Горнфельда;
А. Н. Островскаго, подъ ред. М. И. Писарева;
Н. Г. Помяловскаго, съ біограф. очерк. И. А. Благовѣщенскаго;
А. А. Потѣхина, подъ наблюденіемъ автора;
П. М. Невѣжина, подъ наблюденіемъ автора;
С. В. Максимова, со вступ. статьей П. В. Быкова;
И. С. Никитина, подъ ред. А. Г. Ѳомина и Ю. И. Айхенвальда;
Н. А. Добролюбова, под$ редакціей .Д. -мі л
Н. Я. Соловьева, съ портретомъ Г
| Гі • ьу, СёрІЯ. и I І і и 1 3 V И V Ь пI
Чарльза Диккенса, со вступ. статьей Д. II. Сильчевскаго;
Элизы Оржешко, подъ р%д. С. С. ^елцнека^о; * . 9
Г. д€ Мопасана, съ крит4ко-біографич. очепкрмъ-З. гА. Венгеровой;
Эдгара По, съ критнко-бібграфнч. очеріЛМъ И А. Энгельгардта;
Эмиля Зола, подъ редакц и со вступ. статьями Ѳ. Д. Батюшкова ц
Е. В. Аничкова; > ~ ’ «м < »’ і П • I
Георга Брандеса, съ прслиёЛош&мѴ У Я. Лучинкой. • • .
(^Петербургъ.
Книгоиздательское Товарищество „Просвѣщеніе*,
Забалканскій просп., соб. д. № 75.
Собраніе сочиненій
. 8. АМФИТЕАТРОВА.
Томъ семнадцатый.
ІКОНЦЬІ И НАЧАЛА.
Хроникй 1880—1910 гг.
Серія вторая.
стараго вѣка.
Романъ.
ЛІ? 14554
МУЗЕИ
Типо-литографія Акц. О-ва „Самообразованіе*,
Забалканскій просп., д. № 75.
Бумага безъ примѣси древесной массы
2007085062
Посвящается
Алексѣю Максимовичу
Пѣшкову
Ѵ910. XI. 29.
Реггапо.
К. В. Амфитеатровъ XVII
Закатъ стараго вѣка.
Романъ.
А. В. Амфитеатровъ. XVI .
1
I.
Въ Петербургѣ было гнусно.
Вмѣсто воздуха, въ окна смотрѣло грязное мо-
локо. Изъ комнаты влажный гнетъ его прогнали
дыханіе калорифера и электричество, сверкающее,
вопреки 11-му часу утра, четырьмя матовыми кол-
паками, но тѣмъ гуще и мутнѣе текло и слоилось
оно за окномъ, по улицѣ. Между стеклами и
молокомъ слезились рѣшеткою капель струи талой
сырости, столь гнилой и презрѣнной, что почесть
ее снѣгомъ или дождемъ значило бы и снѣгъ, и
дождь обидѣть. Нагнулась въ три погибели надъ
городомъ великая, отъ вѣка и навѣки простужен-
ная слякоть — флюсовая, ревматическая, катар-
ральная: тускло висѣла, холодно потѣла, кисла,
мокла, осѣдала, капала. И это называлось апрѣ-
лемъ.
Молодой, но весьма осанистый и съ преблаго-
родной наружностью, дѣйствительный статскій со-
вѣтникъ Иліодоръ Алексѣевичъ Рутинцевъ любо-
вался радостями столичной весны изъ величествен-
наго кабинета — угловой четырехоконной ком-
наты въ длинномъ казенномъ зданіи, вмѣщавшемъ
подъ своимъ глазастымъ сундукомъ одно изъ са-
мыхъ важныхъ и сильныхъ правительственныхъ вѣ-
домствъ. Одѣтый въ темную зелень тяжелыхъ ме-
бельныхъ бархатовъ, съ угрюмыми складками дра-
1*
4
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
пировокъ по узкимъ и высокимъ, якобы готиче-
скимъ, дверямъ и окнамъ, этотъ кабинетъ-ката-
фалкъ почитался историческимъ и символическимъ,
какъ временная пристань большихъ кораблей, ко-
торымъ суждено большое плаваніе. Съ основанія
самаго вѣдомства и отъ начальника къ начальнику,
онъ отводился тѣмъ чиновникамъ, любимцамъ и
дѣловикамъ, которыхъ главы вѣдомства избирали
своею «правою рукою». Въ 1896 году вѣдомствомъ
управлялъ дѣйствительный тайный совѣтникъ Ба-
раницынъ, а Бараницынымъ — вотъ этотъ самый
Иліодоръ Алексѣевичъ Рутинцевъ, стоящій теперь,
въ ожиданіи телефоннаго зова къ утреннему до-
кладу, у окна, равнодушно и брезгливо созерцая
петербургское воздушное молоко. Мужчина —
хоть куда. Сразу видно, что не кровный петер-
буржецъ и не природный чинушъ, а баринъ и мо-
сквичъ, выдѣлывающій себя — не весьма, впро-
чемъ, успѣшно — подъ лорда англійскаго. Вели-
короссійскій столбовикъ-дворянинъ съ головы до
ногъ, и даже свѣтлыя пуговицы «государственной
ливреи», всѣхъ почти обезличивающія и облакеи-
вающія, тускнутъ на немъ какъ-то благородно,
въ примѣръ прочимъ. Ликъ крупичатый, свѣтло-
глазый блистаетъ жизнерадостью и говорить о не-
сокрушимомъ здоровьѣ; плѣшь, спереди русо-ку-
дрявой стрижки въ полволоса, съ зачесомъ, еще
незначительна и даже производитъ впечатлѣніе на-
рочно выдранной ради солидности, чтобы не ка-
заться преждевременному генералу ужъ слишкомъ
молодымъ не по чину; корпуленція столь благона-
дежна, что завистники Иліодора Алексѣевича давно
уже прозвали его изъ какого-то стихотворенія
«Матильдою съ плотнымъ усѣстомъ».
Закатъ стараго вѣка.
5
Сквозь молоко мутнѣла узкая полоса, о кото-
рой предлагалось догадываться, что это рѣка, по-
тому что надъ нею, время отъ времени, мелькали
бѣгущими призраками тучи-тѣни легкихъ парохо-
довъ, а за нею вздымалась туманная громада ба-
шенъ, будто скалъ, одного изъ суровѣйшихъ между
суровыми петербургскими дворцами. Четверо горо-
довыхъ попарно мокли на панели у двухъ подъ-
ѣздовъ зданія. Три призрачныя кареты, запряжен-
ныя привидѣніями лошадей и съ фантомами куче-
ровъ на козлахъ, вытянулись въ промежуткѣ подъ-
ѣздовъ вдоль тротуара. На мостовой — на полу-
разстояніи отъ дома до рѣки — стоялъ, мокъ и
потопывалъ ногою великанъ околоточный, чуть сѣ-
рѣе молока, въ которомъ онъ добросовѣстно то-
нулъ. Иліодоръ Алексѣевичъ Рутинцевъ призналъ
околоточнаго и съ удовольствіемъ думалъ о немъ,
шевеля дворянскою московскою рукой русыя бюро-
кратическія петербургскія бакенбарды.
«Это Габріельскій. Бравый. Его часто къ
намъ назначаютъ. Это хорошо, что его. Отлич-
ный служака. Въ немъ есть что-то утесное, вы-
зывающее желаніе облокотиться. Ему выходило
назначеніе полицеймейстеромъ въ провинцію, но
градоначальникъ келейно просилъ замѣнить денеж-
ною наградою. Старикъ правъ: такіе уличные
истуканы намъ здѣсь нужны. Когда Габріельскій у
подъѣзда, я стою спокойно у окна. Если взле-
тимъ на воздухъ, то хоть съ утѣшеніемъ, что, зна-
читъ, неизбѣжная судьба, и — вмѣстѣ»..
Тѣни двухъ извозчиковъ, — живое воплощеніе
петербургской весны, потому что у одного, уже
пролеточнаго, лошадь еще не брала мостовой на ко-
лесахъ, а у другого, еще саннаго, лошадь уже не
6
КОНЦЫ >1 НАЧАЛА.
брала мостовой на полозьяхъ, — съѣхались, обма-
нутые туманомъ, чуть не носъ къ носу, сцѣпились
и безтолково заметались одна передъ другой, дер-
гаясь, мотаясь, напрягаясь, и обѣ ни съ мѣста. Ру-
тинцевъ смотрѣлъ, улыбался и думалъ:
«Вотъ дураки. Выбрали же мѣсто, гдѣ за-
стрять. Габріельскій запишетъ ихъ и — въ уча-
стокъ. А въ участкѣ имъ накладутъ. Говорятъ,
больно бьютъ у насъ въ участкахъ. Неизбѣжное
зло. Во Франціи республика, но ...»
Звякнулъ у двери автоматическій докладной
звонокъ. Курьеръ, — инородческая фигура изъ
обрусѣлой Литвы, эстовъ или латышей, мундирный
атлетъ, блѣднолицый, блѣдноглазый, блѣдноусый,
блѣдноволосый, весь и сплошь — одна ровная и
безцвѣтная, даже будто безвозрастная, мужская
дюжесть, — подалъ визитныя карточки. Иліодоръ
Алексѣевичъ прихмурилъ къ лѣвому глазу соболи-
ную бровь и непріятно изумился.
— Такъ рано?
— Личныя, къ вашему превосходительству, —
успокоилъ курьеръ. Голосъ у него былъ густой и
внятный, но не гремучій, не изъ себя, а въ себя, —
какъ шибкій шелестъ въ лѣсу осеннихъ листьевъ.
Иліодоръ Алексѣевичъ взялъ карточки лѣнивою
рукою, но на письменномъ столѣ задребезжалъ
комнатный телефонъ. Рутинцевъ уронилъ карточ-
ки обратно на подносъ и поспѣшно сѣлъ къ трубкѣ.
Изъ нея заскрипѣлъ, будто закашлялъ и заплевалъ,
старческій голосъ, носовой, мягкій, разбитый. При
обрывочныхъ отзвукахъ его, прыгавшихъ въ ком-
нату, будто переплескивая аппаратъ, курьеръ под-
тянулъ животъ, выпятилъ грудь съ медалями, под-
нялъ плечи и, выпучивъ глаза, принялъ всѣмъ ли-
Закатъ стараго вѣка.
7
цомъ такое выраженіе, будто его снутри раздуваетъ
опарою и сейчасъ онъ лопнетъ. Рутинцевъ у труб-
ки, пріемля въ розовое ухо шепелявыя слова, —
вслѣдъ ритму ихъ, согласно закрывалъ и откры-
валъ глаза, и, почтительно склонивъ высокое чело
свое предъ невидимымъ, какъ бы видимымъ, вста-
влялъ въ паузахъ короткія реплики голосомъ, вѣ-
щавшимъ преданность съ достоинствомъ и веселую
независимость, готовую къ услугамъ не за страхъ,
но за совѣсть.
— Л’епіепбз рагГаііетепі, ехсеііепсе ...
— Ріеп бе ргеззё, ехсеіі...
— Оё]й ехрёбіё, ехс ...
— С’езі епіепби ...
— II п’а ци’а аКепбге, ехсеіі...
— Зе пе тапциегаі раз & Гогсіге...
— бе пе тапциегаі раз а Гогб ...
— 8і ТаИ, з’езі соріё, ехс...
— 8оп ехсеііепсе п’а раз сГаиігез огбгез й Таіге?
— Л’аі ГЬоппеиг ... \
По-французски произносилъ онъ очень хоро-
шо — и безъ осторожнаго ученичества, и безъ ста-
рательной изысканности, столько характерныхъ
для французской рѣчи петербургскихъ бюрокра-
товъ. Слышенъ былъ языкъ, пришедшій въ жизнь
не поздно и не случайнымъ путемъ, по удачѣ шко-
лы, либо необходимостямъ карьеры, — языкъ бар-
• — Слышу, ваше высокопревосходительство •.
— Ничего спѣшнаго, ваше...
— Уже отправлено, ваше...
— Будетъ исполнено..
— Подождегь, ваше выс....
—- Немедленно распоряжусь...
— Переписано, ваше...
— Никакихъ приказаній болѣе?
— Имѣю честь...
8
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
скаго дѣтства, обставленнаго безукоризненными гу-
вернантками, и молодости, не одинъ годъ свой от-
давшей Парижу. Да не международному и все-
язычному Парижу растакуэровъ и каботиновъ, но
настоящему Парижу французовъ, Парижу избран-
ной литературы и большого общества, въ замкну-
тую среду котораго рѣдки и трудны тропы для ино-
странца. Такъ, съ щеголеватою старомодностью,
будто легкимъ, небрежнымъ кокетствомъ, говорятъ
по-французски крупные польскіе магнаты, а изъ
русскихъ — лишь московскіе баре, да и то больше
сѣдые старики, рѣже — пожилые, и совсѣмъ уже
чудеса, если молодежь.
Трубка перестала плеваться старымъ голосомъ.
Курьеръ выпустилъ животъ, убралъ грудь, пони-
зилъ плечи и ввелъ глаза въ орбиты. Рутинцевъ
всталъ отъ телефона веселый. Онъ видѣлъ впереди
легкій, почти свободный отъ службы, день. Гене-
ралъ Бараницынъ оповѣстилъ любимца своего, что
не успѣетъ принять личнаго доклада, такъ какъ
сейчасъ сидитъ у него генералъ-губернаторъ Вос-
точной Сибири и, вѣроятно, по важности разго-
вора, пробудетъ еще долго, а затѣмъ онъ долженъ
ѣхать на засѣданіе комитета министровъ. Докладъ
отсрочился до вечера, но Рутинцевъ зналъ по опы-
ту, что это значитъ — уже до завтра, такъ какъ—
стоитъ генералу-домосѣду только выбраться изъ
уютной казенной квартиры, а ужъ потомъ онъ ка-
тился, какъ шаръ съ горы, и его не удержать. Об-
рыскаетъ по дѣлу и безъ дѣла полъ-Петербурга, пе-
ревидаетъ тьму народа, нужнаго и ненужнаго, пе-
реговоритъ съ другомъ и недругомъ и вернется —
дай Богъ — къ вечернему столу, измученный, рас-
кисшій, какъ старая баба, съ трескотнею въ вис-
Закатъ стараго вѣка.
9
кахъ, съ ломотами въ груди, ногахъ и поясницѣ,
съ отвращеніемъ ко всему роду человѣческому,
кромѣ двухъ дочерей своихъ, аляповатыхъ старыхъ
дѣвъ съ физіономіями опухлыми, будто ихъ пчелы
покусали, и съ ненавистью ко всѣмъ занятіямъ че-
ловѣческимъ, кромѣ дѣтскихъ игръ въ «блошки» и
«хальму».
Курьеръ дожидался съ подносомъ. Рутинцевъ
принялъ карточки.
— Братъ Авктъ? Проси. Другіе ждутъ?
— Никакъ нѣтъ. Только карточки. Визиты-съ.
— Тѣмъ лучше. Авкта Алексѣевича проси и —
больше ни о комъ мнѣ не докладывать. Я буду за-
нятъ и скоро уѣду. Кто будетъ настаивать, пусть
идутъ въ департаментъ, приму, какъ всегда, въ три
часа.
— Слушаю-съ.
Курьеръ замялся, что-то невесело глянувъ и вы-
разивъ нѣкоторое смущеніе на рыбьемъ лицѣ своемъ.
Рутинцевъ взглянулъ, чуть указывая повели-
тельно бровью на дверь: не проминайся молъ, дву-
ногій братъ мой, иди творить волю пославшаго тя.
Но курьеръ возразилъ неспѣшно и безстрашно:
— Изволили приказывать, чтобы напомнить
вашему превосходительству относительно графа
Оберталя. Если они опять заѣдутъ, какъ имъ при-
кажете сказать?
Иліодоръ Алексѣевичъ нахмурился уже обѣими
5ровями и, испытуя курьера проникновенными гвоз-
дями голубыхъ очей своихъ, шевельнулъ въ воздухѣ
’розящимъ указательнымъ перстомъ — бѣлорозо-
іымъ, упругимъ, съ чудесно, почти по-дамски, обто-
іеннымъ ногтемъ.
— Я никогда ничего не приказывалъ относи-
10
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
тельно графа Оберталя. Берегись, Таратайкинъ. I
Это не въ первый разъ.
Если бы на мѣстѣ Таратайкина стоялъ поли-
цеймейстеръ какого-либо провинціальнаго города
или даже начальникъ какой-либо захолустной гу-
берніи, то, вѣроятно, подъ голубою молніею гнѣв-
ныхъ очей Иліодора Алексѣевича онъ почувство- .
валъ бы душу свою раздвоившейся и на пути къ
пяткамъ. Но курьеръ, обстрѣлянный за десять
лѣтъ службы при этомъ кабинетѣ, видывалъ и не
такихъ: грозный взглядъ скатился съ Таратайкина,!
какъ съ гуся вода, и онъ, какъ ни въ чемъ не бы-1
вало, возражалъ съ тѣмъ же безстрастіемъ:
— Никакъ нѣтъ, ваше превосходительство.!
Изволили запамятовать. Потому, что я единствен-
но осмѣлился въ томъ разсужденіи, что графъ Обер-І
таль вчера тоже трижды заѣзжали и не могли за-1
стать, такъ что ваше превосходительство изволили I
выражать сожалѣніе.
Рутинцевъ сердито усмѣхнулся. Курьеръ былъ
правъ, но, во-первыхъ, не показывать же передъ
курьеромъ, что ошибся. Во-вторыхъ, — съ какихъ
это причинъ онъ, курьеръ, ужъ такъ старается
распинаться за графа Оберталя, чуть не вчера еще'
надменнаго гвардейскаго кавалериста, а сегодня
уже искательнаго и улыбающагося прожектера, на
посылкахъ у московскихъ капиталистовъ, который
вотъ уже двѣ недѣли носится по Петербургу вг!
вихрѣ желѣзнодорожныхъ и банковыхъ дѣлъ и|
сталъ — какъ вездѣсущій духъ какой-то? Окола-Я
чиваетъ пороги вліятельныхъ лицъ, шныритъ не
разнообразнѣйшимъ вѣдомствамъ, свой человѣкъ у|
берущихъ и повелѣвающихъ дамъ, актрисъ и коко-а
токъ, разсыпаетъ дождемъ визитныя карточки;
Закатъ стараго вѣка.
11
своего могущественнаго дяди — министра и гене-
рала Долгоспиннаго ... Дадено курьеру, конечно,
л много дадено. Таратайкинъ на этотъ счетъ зна-
менитость по всему вѣдомству. Говорятъ, будто
онъ серебромъ и рукъ марать не станетъ, едини-
цей взятки полагаетъ маленькій золотой, и, когда
докладной день приноситъ ему меньше ста рублей,
го онъ ходитъ какъ опущенный въ воду и почи-
таетъ себя ограбленнымъ. Говорятъ, будто онъ
торгуетъ аудіенціями крупныхъ чиновниковъ вѣ-
домства чуть не съ аукціона, что онъ тончайшій
жуликъ-психологъ и совершенный знатокъ дѣль-
цовъ и генераловъ своихъ: за хорошую мзду выбе-
ретъ моментъ и сумѣетъ впустить просителя, ко-
'да начальство, по радужному настроенію духа,
способно вооружить надеждами и увѣнчать осуще-
ствленіемъ даже совсѣмъ невѣроятныя мечты; и,
обратно, просителей, которыми недоволенъ, насовы-
ваетъ на такія свирѣпыя аудіенціи, что погибаетъ
въ нихъ и самое простое и наизаконнѣйшее право.
Говорятъ, будто у Таратайкина два собственныхъ
дома, въ которой-то изъ Рождественскихъ, а въ
Любани земля и дачи: все — на имя свояченицы
тамъ какой-то, или кумы. Говорятъ, будто всѣ
мелкіе чиновники вѣдомства и даже нѣкоторые на-
чальники отдѣленія у Таратайкина въ долгу, какъ
въ шелку, и поэтому боятся его чуть ли не столько
же, какъ самого генерала Бараницына, и ужъ от-
нюдь не меньше, чѣмъ Иліодора Алексѣевича, —
добродушнаго московскаго барина, новичка бюро-
кратической лѣстницы, который держится со всѣ-
ми, равными и низшими, на дружеской ногѣ, какъ
хорошій товарищъ и бонъ-виванъ, живетъ жало-
ваньемъ и рентою съ имѣнья, взятокъ не беретъ,
12
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
доходовъ и дачъ не имѣетъ, взаймы дать не въ со-
стояніи и очень часто самъ занять не прочь бы.
— Смотри, Таратайкинъ! — повторилъ онъ су-
ровымъ голосомъ человѣка, который безнадежно
знаетъ, что говоритъ то, чего говорить не стоить,
и грозитъ чѣмъ-то, чего самъ не знаетъ, а если бы
и зналъ, то не исполнитъ, однако старается вну-
шить, будто вѣритъ въ слова свои и надѣется на
ихъ силу. — На тебя жалуются. Я все знаю. Шу-
тить не стану.
Таратайкинъ выслушалъ внушеніе съ опущен-
ными глазами, щеками, углами губъ, палками усовъ,
безцвѣтный и хмурый, какъ заоконное кислое утро.
«И чего канителишь? — безмолвно говорила
скучливая игра его бѣлесыхъ бровей. Твое ли
дѣло? И тебѣ все равно, и я не перестану. И оба
мы это прекрасно понимаемъ, понимали и впредь
понимать будемъ. Чортъ ли тебя дергаетъ язы-
комъ воздухъ трясти?»
И — единственно, чтобы великодушно дать на-
чальству развязывающій выходъ, изобразилъ гла-
зами вялый испугъ и произнесъ, какъ суконку про-
жевалъ:
— Ужъ и не знаю, ваше превосходительство,
какія могутъ быть на меня жалобы. Кажется, слу-
жу. Единственно, что злодѣи мои ...
— Да! Злодѣи! — облегченный Рутинцевъ
принялъ предложенный ходъ и разрѣшилъ правед-
ный гнѣвъ свой въ усмѣшку. — Злодѣи! .. Гра-
мотный? читаешь? «Ревизора» въ Александринкѣ
видѣлъ? «По чину бери!» ...
На эти слова Таратайкинъ даже ужъ и не воз-
разилъ ничего. Но, когда начальникъ кончилъ,
онъ спокойно заговорилъ опять:
Злклтъ СТАРАГО ВЪКА.
13
— Такъ что, коль скоро графъ Оберта ль по-
жалуютъ ...
— Въ три часа въ департаментъ, — сухо обо-
рвалъ Рутинцевъ.
Но курьеръ рѣшилъ поставить на своемъ. Онъ
зналъ характеръ Рутинцева. И, зная, ломалъ ду-
рака:
— Стало быть, прикажете и графу Оберталю
въ департаментъ? — тянулъ онъ, слѣдя за серди-
тымъ ростомъ румянца на совсѣмъ еще свѣжихъ
щекахъ юнаго генерала.
— Куда же еще? — раздраженно изумился Ру-
тинцевъ, — и сорвалось, не удержался: — не въ
Исаакіевскій же соборъ!
— Никакъ нѣтъ, я только осмѣлился для твер-
дой памяти, что, стало быть, ваше превосходитель-
ство, приказываете, чтобы и графу Оберталю ...
— Фу! — вспыхнулъ, наконецъ, Рутинцевъ,
обливаясь, какъ пасхальное яйцо, краскою по все-
му лицу, отъ бакенбарды до бакенбарды, такъ что
и онѣ будто зажглись и на мгновеніе стали изъ ру-
сыхъ рыжими. — Фу!.. Невозможный болванъ! ..
Пошелъ вонъ, ска-а ...
Курьеръ бросился къ дверямъ, притворяясь
смертно испуганнымъ и даже, отъ страха, сгибаясь
на ходу чуть не въ полроста. Но Рутинцевъ уже
окликнулъ его.
— Таратайкинъ!
«То-то!» — самодовольно подумалъ курьеръ и
вытянулся. А Иліодоръ Алексѣевичъ говорилъ, не
глядя на него, гася румянецъ на лицѣ, и обыкновен-
нымъ голосомъ, старательно подавляя сконфужен-
ные остатки гнѣвнаго тембра:
— Скажешь графу ... въ часъ я буду у Кю-
14
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
ба ... пусть спроситъ мой кабинетъ ... Проси
брата.
Курьеръ сохранилъ безстрастное лицо, покуда!
не вышелъ за двери, потому что въ кабинетѣ — по I
всѣмъ четыремъ стѣнамъ — зеркало отражалось
въ зеркалѣ, и не могло быть ничего тайнаго, что
не стало бы явнымъ. Но въ коридорѣ онъ ухмыль-
нулся весело и даже щелкнулъ языкомъ: сотенный
билетъ, вчера полученный отъ графа Оберталя, съ
пріятностью поджигалъ къ себѣ другого, посулен-
наго Таратайкину за то, чтобы Рутинцевъ принялъ ।
графа интимно и особо, а не офиціально и заурядъ
съ другими просителями. Эту штуку о Рутинцевѣ
давно постигла служебная мелочь вѣдомства: если
хочешь, чтобы онъ сдѣлалъ по-твоему, надо его
раздразнить, покуда не крикнетъ, а тогда ему ста-
нетъ совѣстно, что онъ вспылилъ на тварь ползу-
щую, нарушилъ въ себѣ европейца и явилъ мо-
сквича. И тутъ — чтобы загладить — онъ, хотя
бы и скрѣпя сердце, но все сдѣлаетъ, какъ пить
дастъ.
Брата Иліодоръ Алексѣевичъ принялъ съ искрен-
нею радостью — нѣжно и задушевно. Онъ любилъ
этого блуднаго сына гордой семьи своей, промѣняв-
шаго придворныя перспективы на богему, живого
самоубійцу, спалившаго себя на кострѣ нелѣпѣй-
шаго мезаліанса, циника-романтика, отдавшаго и
карьеру, и фортуну за мгновенный капризъ назвать
своею женою красивую, но пребезпутную и даже
не молодую хористку изъ московскаго Яра. Баба
эта вотъ уже десять лѣтъ отравляетъ Авкту полу-
нищую жизнь болѣзнями, пьянствомъ, ревностью,
невѣрностями, вздорнымъ характеромъ ранней ста-
рости, а онъ — ничего, выжилъ и вытерпѣлъ. И
Закатъ стараго вѣка.
15
вотъ теперь, слышно, становится, наконецъ, на но-
ги, выходитъ въ люди, носитъ значокъ присяжнаго
повѣреннаго, ведетъ крупные процессы и обрабаты-
ваетъ въ Петербургѣ желѣзнодорожное дѣло, кото-
рое должно сдѣлать его богатымъ человѣкомъ, а,
слѣдовательно, и, авось, опять сблизитъ съ разгнѣ-
ванной фамиліей. Между братьями давно было
условлено, что если Авкту нужно видѣть Иліодора,
то навѣщалъ бы его отнюдь не на квартирѣ, но ли-
бо въ вѣдомствѣ, либо, по условной встрѣчѣ, въ
какомъ-либо иномъ публичномъ мѣстѣ, гдѣ имѣетъ
право быть всякій, и легко изобрѣсти къ тому объ-
ясняющій поводъ. Частный видитъ Авкта къ
Иліодору знаменовалъ бы примиреніе послѣдняго съ
фамильнымъ изгоемъ, и — дойди это дѣло какъ-
нибудь до гордыхъ ушей Рутинцевой-матери, уро-
жденной графини Очкиной, — дорого обошелся бы
Иліодору такой мятежъ противъ родительской во-
ли, даромъ, что онъ самъ генералъ и вертитъ весь-
ма грознымъ генераломъ надъ многими генералами.
Эта встрѣча была уже не первая между братьями
по недавнемъ пріѣздѣ Авкта въ Петербургъ.
— На всѣхъ московскихъ есть особый отпеча-
токъ! — улыбнулся Иліодоръ, кивая на котиковую
шапку, которую Авктъ держалъ въ лѣвой рукѣ, и
топырились изъ шапки пальцами бурыя перчатки,
и висѣло изъ нея складками бѣлое шелковое каш-
нэ. Извѣстно, что упрекъ особымъ отпечаткомъ,
когда раздается за границею или въ Петербургѣ,
дѣйствуетъ на москвичей почему-то устыжающе.
— Самъ-то, поди, какой кровный петербур-
жецъ! — отшатнулся слегка краснѣющій Авктъ,
поправляя на довольно-таки румяномъ носу своемъ
толстое золотое пенснэ, которое никакъ не хотѣло
16
Концы И НАЧАЛА.
сидѣть прямо. Борьбою съ этимъ полезнымъ, но
непослушнымъ инструментомъ Авктъ Рутинцевъ,
отъ младости, занималъ добрую половину своего
времени, но рѣдко и ненадолго въ ней торжество-
валъ:
— Нѣтъ, право?! Кто же, кромѣ москвича,
войдетъ этакъ, имѣя въ рукахъ мокрую выдру и
аршинъ полотенца? Преподозрительная наруж-
ность. Удивляюсь, какъ мой Таратайкинъ тебя
такого ко мнѣ впустилъ.
— Очевидно, на челѣ моемъ не лежитъ Каино-
вой печати, а оруженосцы твои еще не настолько
одурѣли отъ усердія, чтобы не различить шапки
отъ бомбы и родного брата отъ злоумышленника.
— Смѣйся, смѣйся! Хорошо вамъ, вольнымъ
людямъ, въ свободной-то профессіи. А у насъ,
другъ любезный, война. Ну, и — & Іа еиегге сотте
а Іа ^иегге ... Переживаемъ междоусобныя време-
на. Ты говоришь: братъ. Нѣтъ, милый: въ нашъ
вѣкъ, въ фэндесьекль этотъ милѣйшій, это еще не
великая рекомендація, что братъ. Ты — Авктъ
Рутинцевъ, я — Иліодоръ Рутинцевъ. Это гаран-
тія. А узы родства... ой — Іа-Іа, с’езі йсііи! про-
горѣвшій институтъ! Ты улыбаешься?
— Тому, что служишь ты по охранѣ потрясен-
ныхъ основъ и починкѣ расшатанныхъ устоевъ, а
съ мѣста въ карьеръ подносишь мнѣ, въ нѣкото-
ромъ родѣ Веніамину своему, этакіе циническіе
афоризмы.
Иліодоръ пріосанился, сталъ серьезенъ, поло-
жилъ руку за жилетъ и отвѣчалъ съ разстановкою:
— Дорогой другъ, надо именно здѣсь служить,
чтобы понять трагедію нынѣшней семьи. Ты ду-
маешь, мало проходитъ ихъ предъ моими глазами?
Закатъ стараго вѣка.
17
Повѣрь мнѣ: изъ десяти доносовъ, къ намъ посту-
пающихъ, по крайней мѣрѣ два или даже три по-
рождаются нѣдрами семьи... Поэтъ былъ правъ:
«братъ отъ брата побѣжитъ и сынъ отъ матери
отпрянетъ»! Въ воздухѣ междоусобная война. Мы
воины. Моиз зоттез без ёиеггіегз.
— Ты бы ужъ и о присвоеніи военнаго мундира
ходатайствовалъ, что ли? — усмѣхнулся Авктъ. —
Или — боишься — голубой цвѣтъ не къ лицу? Не
бойся: ты блондинъ.
Иліодоръ вскинулъ на брата глаза свои съ уко-
ряющею серьезностью, которая смутила Авкта:
онъ понялъ и пожалѣлъ, что зацѣпилъ брата за
больное мѣсто.
— Это неловкая шутка, Авктъ, — сказалъ
Иліодоръ голосомъ, нѣсколько приглушеннымъ, въ
которомъ сквозь строгость укоризны дрожали
огорченіе и даже какъ бы нѣкоторый испугъ.
— Неловкая шутка, — повторилъ онъ и ото-
шелъ къ окну, чтобы, стоя бокомъ къ брату, успо-
коиться въ созерцаніи молочнаго тумана и вѣрной
тѣни околоточнаго Габріельскаго. — Неужели ты,
дѣйствительно, раздѣляешь этотъ нелѣпый пред-
разсудокъ, что мы и жандармы — все равно?
Авктъ, сконфуженный, водилъ за нимъ тол-
стымъ золотымъ пенснэ и съ досадою на себя ду-
малъ:
«Дернуло за языкъ-то ... Угораздило же!»
— То есть... — сказалъ онъ, изучая въ
одномъ изъ перекрестныхъ зеркалъ щегольской
покрой Иліодорова форменнаго фрака. — То
есть... видишь ли, ты напрасно такъ остро прини-
маешь ... Я совсѣмъ не въ томъ смыслѣ. Я лишь
относительно общаго, такъ сказать, поля дѣйствій.
А. В. Амфитеатровъ. ХѴП. 2
18
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Потому что, согласись, все-таки: пользуетесь же вы
ими. . .
Иліодоръ повернулся къ нему съ торжественно |
строгими глазами.
— Вонъ — я вижу — дворникъ, чтобы мести
улицу, пользуется метлою, — произнесъ онъ сг|
поучительною важностью, — но развѣ онъ метла?!
И, поставивъ вопросъ, какъ Сократъ, побѣдо-1;
носно ждалъ отвѣта.
Авктъ, какъ побѣжденный Критій или Алки-І
віадъ, долженъ былъ согласиться, что дворникъ!
отнюдь не метла.
— Пользуемся, — съ великодушно прощаю-І
щимъ вздохомъ продолжалъ успокоенный Иліо-
доръ. — Кури, пожалуйста, — спохватился онъ,П
указывая брату на табачный приборъ. — Для васъ
же стараемся, господа россійскіе дворяне! О, Мо-
сква! Привыкли вы тамъ, князья-бояре, бѣлая
кость, либеральничать, фрондируете чуть не съ
Грознаго царя, и настолько слѣпитъ васъ фрондер-
ская наслѣдственность ваша, что вы уже на друзей I
фыркаете, какъ на враговъ.
Авктъ Рутинцевъ, польщенный неожиданнымъ |
открытіемъ, что онъ съ Грознаго царя фрондиру-
етъ, тоже немножко выпятилъ было дворянскую;,
грудь и лихо оправилъ пенснэ. Однако, наивная
добросовѣстность его — всегда и всюду еп(апі
іеггіЫе’я — была ему съ измладу и довѣчный;
врагъ:
— Я, братъ, откровенно сказать, ни на кого не
фыркаю, — сказалъ онъ, расплываясь въ ухмылку,
съ обычнымъ своимъ добродушіемъ. — Зарабаты-
ваю хлѣбъ свой въ потѣ лица своего и благословляю I
дающаго онь. А затѣмъ всякое даяніе благо, всякъ
Злклть СТАРАГО ВѢКА.
19
даръ совершенъ и всякое дыханіе да хвалитъ Го-
спода.
Иліодоръ засмѣялся, водя въ воздухѣ папирос-
кою и качая головой.
— Вы, московскіе адвокаты, вѣчно съ священ-
ными цитатами на языкѣ.
— Плевакинъ камертонъ, — шутовски мигнулъ
Авктъ. — А что? развѣ не хорошо?
— Напротивъ. Если придется представиться
Константину Петровичу Побѣдоносцеву или пригла-
шенъ будешь къ графу Буй-Туръ-Всеволодову,
это — шансъ!
Авктъ лукаво прищурилъ на брата, подъ тол-
стымъ золотымъ пенснэ, одинъ глазъ и глядѣлъ дру-
гимъ, голубымъ, смѣющимся:
— Ау табате Іа сотіеззе? — спросилъ онъ
значительно. — Для табате Іа Ьеііе сотіеззе —
какой шансъ ты рекомендуешь мнѣ, другъ милый?
Иліодоръ, у письменнаго стола, игралъ разрѣза-
тельнымъ ножомъ, въ жестѣ рыцаря благороднаго,
но нѣсколько печальнаго образа; румяное лицо его
поблекло въ маску красивой грусти, сквозь кото-
рую сквозило самодовольство почти дѣтское, и ру-
сыя бакенбарды искусно повисли въ необыкновенно
достойной меланхоліи, вѣтвямъ плакучей ивы по-
добно. Онъ бросилъ ножъ, — красиво нагнувшись
надъ столомъ, переложилъ синюю папку какого-то
дѣла съ мѣста на мѣсто, безъ всякой къ тому на-
добности, — и ... ничего не отвѣчалъ. Опытный
Авктъ заключилъ изъ этой нѣмой драмы, что бра-
ту очень хочется поговорить съ нимъ о прекрасной
графинѣ, которой онъ былъ протежэ и ставленникъ
по службѣ и которой любовникомъ или вздыхате-
лемъ считалъ его весь Петербургъ. Авктъ нашелъ
2*
20
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
благоразумнымъ предоставить Иліодору это невин-|
ное удовольствіе и подалъ вступительную реплику
конфидента.
— Прекраснѣйшая, братъ, особа эта графи-
ня, — сказалъ онъ проникновеннымъ голосомъ
серьезнаго дружества, поправляя надъ переносицей
скосившуюся дужку пенснэ. — Премило приняла
меня. Конечно, я тебѣ обязанъ, но, все же, не
ожидалъ ... Она теперь на такой высотѣ ...
— Ты давно не встрѣчался съ графиней Оль-
гой? — спросилъ Иліодоръ отрывисто и глухо, какъ
будто уже самое имя графини Ольги наполняло его
потрясающимъ волненіемъ.
— Давно, съ Москвы. Еще за первымъ мужемъ
зналъ ее, за архитекторомъ Каролѣевымъ ...
Иліодоръ поднялъ отъ бумагъ свѣтлые глаза и
выразительно взглянулъ въ лицо брата.
— О! дѣйствительно давно! Болѣе пяти лѣтъ.
Авкгъ открылъ было ротъ возразить, что —
какія пять лѣтъ, другъ милый? Считай добрыхъ
десять, если не всѣ пятнадцать. Но ясный взоръ
брата диктовалъ ему, вмѣстѣ съ такимъ же голо-
сомъ, трогательнымъ и твердо убѣжденнымъ:
— Не правда ли, какъ графиня Ольга еще мо-
лода и хороша собою? Даже враги ея не хотятъ
вѣрить, что ей уже двадцать восемь лѣтъ.
— Уже двадцать восемь? — нашелъ полезнымъ
изумиться Авктъ. — Ай-ай-ай! Какъ время-то ле-
титъ, Иліодоръ!
Старшій Рутинцевъ изумленіе принялъ и тонъ
одобрилъ.
— Да, Авктъ, дружище! — слабо вздохнулъ
онъ, — и мы съ тобою, къ сожалѣнію, далеко уже
не юноши.
Злклтъ стараго вика.
21
— Э, нѣтъ! Это я — правда: хоть и младшій,
но поизносился таки, поизносился, чортъ возьми!
И физіономія красная, и жилки въ глазахъ, и раііез
сі’оіе, какъ сѣтка... вообще, пожилая мебель.
Помнишь, какой у меня былъ носъ? Точеная сло-
новая кость! А, вонъ, сталъ огурецъ огурцомъ:
уже и пенснэ не держигь... собираюсь перейти на
очки. А ты сберегъ себя молодцомъ. Смотрю и
удивляюсь: красавецъ! Женихъ!
Но Иліодоръ поникнулъ головою и разочаро-
ванно вздыхалъ.
— Что наружность, Авктъ! Внутри ста-
рикъ.
Авктъ польстилъ:
— Это тебя чинъ старитъ. Вольно же тебѣ
было прыгнуть въ генералы чуть не съ лицейской
скамьи. Выбралъ себѣ долю ворочать государ-
ствомъ, — понятно, простись съ молодостью. Рег
азрега аб азіга, мой другъ. Звѣзды не прыгаютъ
даромъ на фраки и мундиры.
Иліодоръ улыбался меланхолически, какъ эккле-
зіастъ, постигшій до дна суету суетъ чести мірской.
— Ужъ и ворочать государствомъ! Родствен-
ное обольщеніе, братъ мой. Это нашей доброй и
святой татап, тамъ, въ Москвѣ, на Старой Коню-
шенной, простительно воображать меня какимъ-то
полубогомъ, у котораго въ передней, какъ у Хле-
стакова, стоятъ на вытяжку фельдмаршалы и мини-
стры. Но ты юристъ и понимаешь столько же хо-
рошо, какъ я самъ, что по существу я — ничто: у
меня даже должности штатной нѣтъ, простой чи-
новникъ особыхъ порученій, прикомандированный
къ начальнику вѣдомства и «въ случаѣ» ... и ниче-
го болѣе! гіеп бе ріиз!
22
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
— Братъ мой, братъ мой! униженіе паче гор-
дости! Не напрашивайся на комплименты.
Но Иліодоръ возразилъ какъ-то, въ самомъ дѣ-
лѣ, нерадостно:
— Самъ же ты, пять минутъ тому назадъ,
опредѣлилъ меня въ одной категоріи съ жандар-
мами.
«Скверно! — подумалъ Авктъ. — Дорка-то,
вѣдь, серьезно обидѣлся. Вотъ — не знаешь, гдѣ
найдешь, гдѣ потеряешь».
А вслухъ подхватилъ весело:
— Ваше превосходительство! вы становитесь
злопамятны.
Иліодоръ устремилъ на него взоръ задумчивый
и почти мечтательный.
— Нѣтъ. Но я люблю, чтобы меня понимали.
Между тѣмъ, меня никто не понимаетъ. Меня
трудно понять. Никто. Единственная — она.
— Графиня Ольга Александровна? — любезно
догадался Авктъ.
Иліодоръ благоговѣйно склонилъ голову.
— Это святая женщина, Авктъ.
— Я не сомнѣваюсь, Иліодоръ.
А тотъ говорилъ:
— Ты удивленъ, что меня нѣсколько зацѣпила
твоя, извини, легкомысленная оцѣнка моей службы...
— Я, право, не ожидалъ, Иліодоръ... — взме-
тался удрученный Авктъ, ерзая неизмѣннымъ орга-
номъ всѣхъ душевныхъ эмоцій своихъ, золотымъ
пенснэ, чуть не по всему носу.
— Нѣтъ, нѣтъ, ты не тревожься, — заторо-
пился Иліодоръ и даже руку поднялъ предостере-
гающимъ жестомъ, — но я хочу тебѣ объяснить ...
да, необходимо объяснить ...
Закатъ стараго вѣка.
23
И, бросивъ косой взглядъ на дверь, онъ придви-
нулся къ брату и, погружая бритое усатое лицо
Авкта въ благоуханіе бакенбардъ своихъ загово-
рилъ вполголоса:
— Ти п’ев раз зеиі А 1е сііге, топ аті *. Я слы-
шу это не въ первый разъ. Это — открытая рана,
с’езі ипе ріаіе заіёпапіе, по которой меня царапа-
ютъ часто и много даже дружескія руки. Враговъ
я не считаю. бе тёргізе тез еппетіз. С’езі бе Іа
сапаіііе! Маіз бапз 1е топбе ... сегіез2 не среди
нашихъ чину текъ: какъ бы они тамъ ни титулова-
лись, это лакейская дворня, мой другъ, Іа ѵаіеіаіііе!
а въ настоящемъ, нашемъ обществѣ потомковъ
бояръ, которые помнятъ, что дворянское дѣло не
торгомъ торговать, но конемъ воевать ... Сгоіз-Іи
цие ]е зоіз аззег аѵеи&Іе рйбг пе раз т’арегсеѵоіг
без гееагбз бе гергоске ои бе ріііё? 3 Рутинцевъ —
на службѣ государственной полиціи. Потомокъ
прусскаго князя — Рута — нѣчто въ родѣ штатска-
го жандарма. И тогда сердце мое обливается
кровью, потому что я гордъ, Авктъ. Я очень
гордъ. И это рыцарское общество, ип топбе бе
сЬеѵаІіегз — единственное, которое я уважаю; оно
мнѣ дорого, какъ родная плоть и кровь, ]е Іиі
аррагііепз согрз еі ате, ]е те ргозіете беѵапі Іиі4.
Обречь себя въ немъ на роль добровольнаго паріи —
это униженіе, милый мой, невознаградимое никаки-
ми служебными выгодами и успѣхами, ничѣмъ, кро-
мѣ сознанія своей доброй совѣсти, стремящейся къ
‘ — Мой другъ, не ты одинъ говоришь это.
3 Я презираю враговъ моихъ. Это все — канальи! Но — когда я
бываю въ обществѣ... само собой разумѣется...
3 Развѣ я не вижу въ этомъ обществѣ глазъ, посылающихъ мнѣ
упрекъ или сожалѣніе?
4 Я — весь его, я на коленяхъ предъ нимъ.
24
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
благу отечества, и уваженія двухъ-трехъ почтен-
ныхъ людей, видящихъ мою душу и знающихъ
идею... И, въ особенности, — ея уваженія.
Онъ, въ совершенномъ волненіи, провелъ рукою
по увлажненнымъ глазамъ и закурилъ папиросу,
держа ее у румянаго рта слегка трясущейся рукой.
— Вѣдь это она заставила меня принять мѣ-
сто ... ты знаешь? Графиня Ольга ... оиі, с’езі
еііе.
- Да, — подтвердилъ, съ любопытствомъ слу-
шая, Авктъ, — эти слухи и къ намъ доходили,
что она.
Иліодоръ кивнулъ головою. Внутреннее волне-
ніе все чаще и чаще перегоняло его на французскій
языкъ:
— Моп сИег аті, ]е пе зиі$ пі Топ пі аѵеи^іе.
Роиѵаі8-]е пе ра8 т’арегсеѵоіг сіи &оиНге циі
8’оиѵгаіі 8ои8 тев раз еі аи сіеѵоіг диі т’еп&а&еай
бе т’у ргёсірііег, рагеіі а ип поиѵеаи Сигсіиз? х Я
трепеталъ, я предчувствовалъ горькія испытанія и
опасности, я сомнѣвался, выдержатъ ли ихъ даже
мои желѣзныя и — между нами фальшивая скром-
ность была бы смѣшна — недюжинныя силы ... Но
она и отечество требовали жертвы, еі топ засгИісе
езі оИегі1 2.
Онъ прислонилъ папиросу къ пепельницѣ и, сло-
живъ на груди длани свои, смотрѣлъ на брата вели-
колѣпнымъ Наполеономъ; Авктъ выжидательно по-
ерзалъ пенснэ.
— Я былъ совершенно доволенъ моимъ скром-
1 — Мой другъ, я не дуракъ и не слкпой. Развѣ я не понималъ,
что предо мною открывается бездна, въ которую я долженъ броситься
какъ новый Курцій?
2 И вотъ — моя жертва принесена.
Закатъ стараго вѣка.
25
нымъ положеніемъ при ея супругѣ, графѣ: я былъ
близокъ къ ней. Если бы это положеніе наруши-
лось, то мой чинъ, моя маленькая извѣстность, мои
связи и, наконецъ, признательность графа Буй-
Туръ-Всеволодова, которому я былъ такъ долго по-
лезенъ, гарантировали мнѣ губернаторскій постъ
на выборъ. Вмѣсто того — те ѵоісі! .. Она мнѣ
сказала: — Піобоге! Аітех ѵоиз ѵоіге раігіе? 1
Онъ склонилъ голову, чуть сіяя подъ электри-
чествомъ будущею плѣшью, точно испускалъ изъ
нея нѣкій астральный свѣтъ, кругло поднялъ пра-
вую руку къ жилету, а лѣвую повѣсилъ такъ изящ-
но, что, видимо, воображалъ себя въ бальномъ фра-
кѣ и вооруженнымъ шапо-клакъ.
— 01§а!—отвѣчалъ я ... ты понимаешь, Авктъ,
наша давняя дружба упрочила мнѣ права этой ма-
ленькой интимности ... 01§а! Аргез сеііе диі п’а
раз Ьезоіп сГёіге поттёе беѵапі ѵоиз, Іа раігіе езі
Іоиі роиг тоі2 3. Она улыбнулась, какъ ангелъ,
но возразила: — Ьа раігіе боіі ёіге аѵапі 1ои(,
Піобоге!.. — Ле 1е заіз Ьіеп, ОІ&а, таіз биззё-іе
зигсГіаг&ег топ ате сГип &гоз рёсііё, ]е пе риіз те
зоизігаіге а та ргёГегапсе \ Самое большое усиліе,
на которое я способенъ, это — поставить обѣ люб-
ви мои рядомъ... ЕПе езі та раігіе еі та раігіе с'езі
еііе!4. Тогда она продолжала: — Иліодоръ. Оте-
чество въ опасности. Вы слышали, что Барани-
цынъ получаетъ назначеніе? Я рада за старика,
1 — Иліодоръ! любите ли вы свое отечество?
- Ольга! послѣ той, которую мнѣ не надо называть вамъ, отече-
ство для меня — все.
3 - Отечество должно быть прежде всего, Иліодоръ!.. — Я знаю,
Ольга, но да останется это предпочтеніе грѣхомъ на моей душѣ.
4 Она — мое отечество, и мое отечество — она!
26
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
но онъ слабъ, боленъ и, — Иліодоръ понизилъ го-
лосъ, какъ заговорщикъ, — не уменъ. Онъ намъ
разсыплетъ Россію!.. Иліодоръ! ѵоиз беѵег ѵош
засгИіег, ѵоиз беѵег поиз заиѵег \ чтобы онъ ее не
разсыпалъ!.. — Моі, сопйеззе? — Ѵоиз, гіеп цие
ѵоиз. — Маіз ОІ^а, ѵоуопз, цие риіз-іе у Таіге, тоі,
ип іоиі реііі* 2 3 4 чиновникъ, — тогда я былъ еще толь-
ко статскій, замѣть, мой другъ! — при томъ, со-
вершенно посторонняго вѣдомства? — Бараницынъ
желаетъ взять васъ, какъ правителя дѣлъ, или тамъ
не знаю, какъ это у васъ называется ... Вы долж-
ны принять этотъ постъ!.. — Моі? ОІ^а! Ѵоиз
диіііег? ’ — Вы, потому что иначе Бараницынъ раз-
сыплетъ Россію. Мой мужъ — ѵоиз заѵех Ьіеп цие
та!§гё іоиіе Іа (гізіеззе бе поз геіаііопз |е пе риіз
пе раз арргёсіег еп Іиі ип ііотте б’ёіаі е( ]е сгоіз
еп зоп езргіі роіііідие
когда
«Прекрасный человѣкъ, но, — еі іі Іеѵа тёте зоп
боі§( еі ѵоиз заѵех Ьіеп цие с’езі ігёз — зіепМісаііІ
Іогзцие 1е сотіе Іёѵе зоп боіеі 5, — но, если околс
него не будетъ дѣльца съ желѣзною рукою въ бар-
хатной перчаткѣ, то Россія — тю-тю!..» Онъ, зна-
ешь, всегда нѣсколько тривіаленъ, этотъ милые
графъ, — бросилъ Иліодоръ, въ видѣ примѣчанія, —
тю-тю, финти-финти, сарафанчикъ-растеганчикъ
по одежкѣ протягивай ножки ... старая игра пяти
— такъ прямо и сказалъ,
пошли слухи о назначеніи Бараницына:
* Вы должны принести себя въ жертву, вы должны спасти.
8 - Я. графиня? — Вы и никто другой! — Но, Ольга, что м<
здѣсь сдѣлать я. маленькій чиновникъ.
3 — Я? Ольга! Покинуть васъ?
4 Вы знаете, что при всей печальности нашихъ отношеній я
могу не цѣнить въ немъ государственнаго человѣка и не вѣрить <
политнческему уму.
8 И тутъ онъ даже поднялъ палецъ, а вы понимаете, какой •
важный знакъ, когда графъ поднимаетъ свой палецъ.
Закатъ стараго въкл.
27
десятыхъ годовъ! — когда-то смолоду карьеру
этимъ сдѣлалъ ... великой княгинѣ Еленѣ Павлов-
|ѣ русскія пѣсни пѣлъ, Константину Николаевичу
інекдоты изъ народнаго быта разсказывалъ...
— Такъ что, — свелъ заключеніе Авктъ, ши-
юко улыбаясь и кивая мѣрнымъ движеніемъ пенс-
іэ, — ты приставленъ къ Бараницыну въ качествѣ,
гакъ сказать, собирателя земли русской на случай,
:сли бы онъ ее разсыпалъ и сдѣлалъ намъ тю-тю?
Иліодоръ согласно сомкнулъ вѣки.
— Вотъ именно. Зе зиіз ип сопіге «тю-тю»,
>і Іи ѵеих. Совсѣмъ не розовая профессія, мой
пругъ, но я принялъ на себя крестъ этотъ, какъ
жертву на алтарь патріотизма ... Ну, конечно, —
іебрежно прибавилъ онъ, садясь на ручку кре-
селъ, — я не могу жаловаться, чтобы мое самопо-
жертвованіе не было замѣчено и — оцѣнено...
Оп а (аіі Ьеасоир бе Ьгиіі й РеіегзЬоиге... еі тёте
й Іа Соиг...1 Практически я могу быть доволенъ:
окладъ блестящій, квартирныя, разъѣздныя, наград-
ныя, близость къ безконтрольнымъ суммамъ вѣдом-
ства, быстрое чинопроизводство, легкіе ордена: все
это, какъ выражается тотъ же добрѣйшій графъ
Буй-Туръ-Всеволодовъ, не баранъ начихалъ. Но
повѣрь мнѣ, дорогой: практическія соображенія бы-
ли послѣдними въ моемъ расчетѣ. Впереди всего
стояли, рѣшая: она и моя идея ...
Иліодоръ опять обмахнулъ увлажненные глаза,
щелкнулъ портсигаромъ, обремененнымъ безчис-
ленными пріятельскими монограммами, въ золотѣ,
платинѣ и камняхъ, взялъ папиросу и заговорилъ:
— Но какова графиня Ольга, Авктъ? Каковъ
Было довольно шума въ Петербургѣ... даже при дворѣ...
28
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
патріотизмъ? ОЬ! $і іи роиѵаіз зеиіетепі ѵоіг а
^е$іе, сеКе іі&иге аи гпотепі ой еііе т’ехНогіаіі
Ле іе ]иге, се іиі ОёЬогаЬ! Могта! ІЛпе бгиібеззе
диог!1 Я видѣлъ, что она вполнѣ способна за-
клать ... да, именно заклать! С’езі ипе заіпіе, р.
пе іе с1і8 дие ?а! 2
Онъ остановился, подумалъ, покурилъ и продол-
жалъ, омрачаясь:
— Я долженъ предупредить тебя. Петербургъ
городъ сплетенъ. Фантазія зависти здѣсь гораздо
злѣе, чѣмъ даже въ какихъ-нибудь Бронницахъ иго
Кобелякахъ. Ты услышишь, а можетъ быть ужі
слышалъ самыя дурныя клеветы обо мнѣ и графинѣ
Толпа не щадитъ нашихъ чувствъ, не хочетъ вѣ
рить искренности и правдѣ нашихъ отношеній. Н(
могу же я публиковать планъ, съ которымъ при
нялъ изъ рукъ ея мой настоящій постъ, объявле
ніемъ въ «Новомъ Времени»! И вотъ, когда насі
облыгаютъ въ тысячу языковъ, мы должны доволь
ствоваться лишь отвѣтомъ нѣмого презрѣнія..
терпѣть и молчать! До чего доходятъ эти господа
Авктъ! До чего они въ своихъ вымыслахъ дохо
дятъ!
Лицо его, вспыхнувшее было румянцемъ негодо
ванія, теперь выцвѣло въ бурую какую-то блѣд
ность сосредоточенной злобы, и въ глазахъ появил
ся зловѣщій свинцовый свѣтъ, видя который Авкті
невольно поежился въ душѣ и подумалъ:
«Однако, братъ любезный, генерала-то ты ві
себѣ уже воспиталъ!»
— Я знаю источники, — говорилъ Иліодоръ
1 Еслибъ ты видѣлъ ея жестъ, ея лицо въ тѣ минуты, когда
убѣждала меня. Клянусь, это была Дебора! Норма! Друидесса!
2 Я тебѣ говорю: она святая.
Закатъ стараго вѣка.
29
Ійже съ пискомъ въ голосѣ, щетиня сердитою ру-
!ою бакенбарды и косо дергая гнѣвнымъ ртомъ, —
знаю всѣхъ... и когда-нибудь ихъ давну! да,
авну!.. Я христіанинъ, но не настолько, чтобы
одставлять ланиту ... «Она» — христіанка, какъ
ъ первые вѣка. Когда ее оскорбляютъ, она пла-
етъ и молится за враговъ своихъ: отпусти имъ!
е вѣдятъ бо, что творятъ! Ну, нѣтъ-съ! Я по-
тительно и благоговѣйно снимаю шляпу предъ
Христіанскимъ всепрощеніемъ, но я мужчина-съ...
и — давну! Нѣкоторые милые люди очень скоро
знаютъ, что у меня дѣйствительно стальная рука
въ бархатной перчаткѣ. Я сумѣю поставить этихъ
олубчиковъ въ фигуры, которыя не совсѣмъ-то бу-
іутъ похожи а сеііез сГип соііііоп ...1 совсѣмъ-съ!..
Авктъ Рутинцевъ чувствовалъ себя вчужѣ не-
ювко подъ этимъ, вскипавшимъ въ пространство,
іривычнымъ и давно назрѣвшимъ гнѣвомъ. Миро-
іюбивый по натурѣ, истертый трудною жизнью въ
іестрой борьбѣ за существованіе, среди смѣшанна-
о общества и покладистыхъ богемныхъ нравовъ,
жъ давно отучилъ свое самолюбіе отъ легкой и
кстрой обидчивости. Мягкій тактъ не вовсе истра-
ченнаго хорошаго воспитанія подсказывалъ ему въ
цекотливыхъ случаяхъ удачные выходы изъ скольз-
каго положенія, но, втайнѣ, то было лишь счасть-
емъ его, да почтенная и внушительная фигура вы-
ручали; въ дѣйствительности же, онъ давно держал-
ся, про себя, того мнѣнія, что — «брань на вороту
<е виснетъ», «собака лаетъ, вѣтеръ носитъ» и
«хоть Ванькой зови, только хлѣбомъ корми». Все,
что Петербургъ говоритъ объ отношеніяхъ брата
1 На котильонъ.
30
Концы И НАЧАЛА.
его къ графинь Буй-Туръ-Всеволодовой, Авктъ
зналъ прекрасно и совершенно вѣрилъ тому, что
говорятъ. Въ Москвѣ слыхалъ онъ еще больше, въ
провинціи еще больше, и, сквозь раздутую, преуве-
личенную молву, часто выдавала себя неприглядная
правда. Но ему было жаль совсѣмъ разстроившаго-
ся брата, хотѣлось утѣшить и умиротворить.
— Э! стоитъ обращать вниманіе! — успокои-
тельно замѣтилъ онъ, съ добрыми глазами, глядя-
щими поверхъ пенснэ, съѣхавшаго почти къ нозд-
рямъ, и любовно разглаживая ладонью на колѣні
мягкошерстую влажную шапку свою, точно живую
кошку. — Ты такъ высоко стоишь ... За глаза ко-
го ругаютъ.
Но Иліодоръ возражалъ съ дрожаніемъ губъ:
— Нѣтъ, ты не знаешь... нѣтъ, значитъ, я ви-
жу, ты ничего не знаешь ...
И почти вскричалъ, съ рѣзкимъ движеніемъ
какъ бы стирающей кого-то съ лица земного руки
и вздыбивъ русыя бакенбарды:
— Ты пойми: осмѣливаются обвинять ее, будт(
она взятки беретъ!.. Она! Святая!.. Взятки!.
Ты пойми!.. Негодяи!.. Въ заграничныхъ газе
тахъ было... На кого работаютъ своими интри
гами эти здѣшніе господа? .. Чтобы погубить ее
меня, они измѣняютъ отечеству, готовы снабжаті
матеріаломъ даже крамолу ... Подпольные листки
конечно, обрадовались — перепечатываютъ ... Же
лаешь полюбоваться? Взгляни.
Онъ порылся на столѣ, въ большомъ кожаномъ
портфелѣ, и подалъ Авкту номеръ французской со
ціалистической газеты. Фельетонъ, озаглавленныі
«ѣез запкзиез бе Іа Баіпіе Виззіе», бойко щелкалъ
нѣсколькихъ общеизвѣстныхъ петербургскихъ каз
Закатъ стараго вѣка.
31
юкрадовъ и — въ томъ числѣ — двадцатью стро-
ями, обведенными краснымъ карандашомъ, язви-
ельно распространялся о нѣкой прекрасной графи-
ѣ, которая-де, не довольствуясь продавать справед-
ивость одною правою рукою, то есть по вѣдомству
воего законнаго супруга, остроумно приспособи-
ась продавать ее и лѣвою, посадивъ на вліятельный
остъ по другому сильнѣйшему вѣдомству — своего
— Ха-ха-ха! — желчно и насильственно смѣ-
ялся Иліодоръ. — 8оп атапі... Ехсизех би реи!
Это я-то ашапі!? .. Ихъ бы устами да медъ пить!..
АЬ, з’ііз заѵаіепі зеиіешепі, сез социіпз, з’ііз 1е
заѵаіепН
Авкту и жаль брата было, и смѣшно на него, по-
тому что фельетонъ написанъ былъ хлестко и, за-
мѣтно, по живому матеріалу изъ источниковъ освѣ-
домленныхъ.
Какъ «беретъ» святая графиня Ольга Алексан-
дровна, Авктъ успѣлъ самъ если еще не испытать,
то уже нащупать въ этотъ пріѣздъ свой, хлопоча
по желѣзнодорожному дѣлу своихъ довѣрителей —
уѣзднаго города Дуботолкова и, въ немъ, двухъ ком-
мерсантовъ-воротилъ: Тихона Постелькина съ
сыновьями и Матвѣя Корнева съ внуками. Циниче-
скій и интересный московскій дѣлецъ, Авктъ Рутин-
цевъ, смотрѣлъ на Петербургъ не лучше, чѣмъ
Югурта на Римъ, вѣрилъ, что нѣтъ такихъ дверей,
которыя не отворялись бы золотымъ ключомъ, и не
находилъ ничего неестественнаго и оскорбительна-
го въ томъ, что питерская министерская дама «гра-
битъ». Лишь бы за дѣло грабила и прокъ былъ, а
то — на то она и есть министерская дама. Въ со-
вѣтѣ присяжныхъ повѣренныхъ, въ редакціяхъ
32
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
большихъ газетъ, въ ресторанахъ за столами бир-
жевиковъ и предпринимателей обо всѣхъ этихъ го-
спожахъ извѣстно: которая, гдѣ, какъ и чѣмъ. Кі
одной — прямо черезъ компаньонку. Другая лю-
битъ дешево покупать и дорого продавать недвижи-
мую собственность, земли и дома. Третью надо ло-
вить за границею на какихъ-либо скачкахъ илі
гонкахъ и, при семъ удобномъ случаѣ, проиграть
ей крупное пари. Эта — биржевая азартница, ло-
ви ее, когда ей не везетъ и приспичило платить он-
коли. Той, подъ видомъ контрабанды, надо — че-
резъ такой-то магазинъ, черезъ такую-то модист-
ку — предложить за безцѣнокъ драгоцѣнныя, но
преспокойно оплаченныя пошлиною въ таможнѣ,
матеріи и кружева. Не берутъ жены — берутъ лю-
бовницы, содержанки, тещи, тетки, дочери, зятья,
экономки, лакеи. И весь этотъ задній дворъ госу-
дарственной механики и справедливости изученъ
петербургскими свѣдущими человѣками наизусть,
расчерченъ и разсчитанъ съ точностью шахматною.
Можно дать, можно не дать. Можно дать глупо,
можно дать умно. Далъ глупо — хуже, чѣмъ вовсе
не далъ. Далъ умно — хоть закрой глаза и махни
рукой на свое дѣло: само покатится, какъ по рель-
самъ, къ вожделѣнному исходу. Объ Ольгѣ Але-
ксандровнѣ Авктъ помышлялъ искренно и просто:
«Въ двухъ-то вѣдомствахъ главную силу имѣть
да не пользоваться? Это пѣтой дурой надо быть!
Кому ни привелись...»
Разгоряченный тонъ брата смущалъ его больше'
тѣмъ, что онъ не рѣшался опредѣлить: комедію ли
великолѣпно играетъ съ нимъ Иліодоръ или, на са-
момъ дѣлѣ, права петербургская молва, будто
этотъ, обязанный все видѣть и вѣдать, грозный чи-
Закатъ стараго вѣка.
33
новникъ не видитъ и не вѣдаетъ только одного, —
какъ его, напраснаго рыцаря и вотще безкорыстна-
' водитъ за носъ Іа Ьеііе бате запз тегсі, безъ со-
вѣта съ которою въ вѣдомствѣ Бараницына теперь,
говорятъ, и потолка нельзя побѣлить, и швейцара
уволить. Авктъ недоумѣвалъ, а Иліодоръ, прова-
лившись тѣломъ въ сидѣнье, повѣсивъ ноги черезъ
ручку кресла и упершись поясницей въ другую руч-
ку, хмурился, билъ по ляжкѣ разрѣзательнымъ но-
жомъ и говорилъ спокойнѣе:
Конечно, я самъ былъ не совсѣмъ осторо-
женъ и иногда подавалъ поводы къ инсинуаціямъ.
Вѣрнѣе сказать, принялъ нѣсколько поводовъ оть
нея, — нѣжно улыбнулся онъ въ воздухъ, будто
далекому капризному ребенку. — Были назначенія
по вѣдомству... особенно въ провинцію ... награ-
ды ... нѣсколько р^ріенныхъ дѣлъ ... Маіз, топ
Біеи! езі-се цие іе геіпе Гетріге сіе іа сотіеззе зиг
тоі? Аисипетепі. Зе ріеигегаіз атёгетепі зі се р-
пе (й( аіпзі. II т’езі аЬзоІитеп! іпсіізрепзаЫе! *. Но
зачѣмъ предполагать гадости? Кто же виноватъ,
когда графиня рекомендуетъ чиновника, то онъ —
золото? Если она даетъ совѣтъ, то онъ, навѣрное,
практиченъ и всегда въ правую сторону? Глубину
этой женщины надо знать, какъ я знаю. С’езі ип
2гап;і соеиг2 и государственный умъ.
Какъ ни былъ Авктъ приготовленъ къ высокимъ
нотамъ акаѳиста братняго, но эта, неожиданная,
его смутила, и, должно быть, онъ взглянулъ дико,
потому что Иліодоръ окинулъ его подозрительнымъ
окомъ и спросилъ съ недовольнымъ вызовомъ:
1 Развѣ я отрицаю вліяніе на меня графини Ольги? Нимало. Оно
есть, и я рыдалъ бы, если бы его не было. Настолько оно мнѣ необ-
ходимо.
5 У нея великое сердце.
А. В. Амфитеатровъ. XVII. 3
34
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Это тебя удивляетъ?
Авктъ, чувствуя, что опять у него нѣчто выско-
чило некстати, какъ давеча съ жандармами, поше-
велился въ креслахъ, уронилъ и подхватилъ пенснэ
и дипломатически отвѣчалъ:
— Да, вѣдь, я, собственно говоря, помню ее по-
чти дѣвочкой, канарейкой этакой ...
Но Иліодоръ уставилъ на него поднятый перстъ
свой не хуже самого графа Буй-Туръ-Всеволодова и
внушительно вѣщалъ:
— Теперь эта дѣвочка-канарейка, — я гово-
рилъ тебѣ: святая, — мало: она великомученица.
Ея вся жизнь — испытаніе и подвигъ. Ле пе 1е сііз
дие $а!
— Неужели вся жизнь? — пожалѣлъ Авктъ,
старательно упрочивая пенснэ къ переносью.
— РаНаИегпепі, топ аті. Я разскажу тебѣ.
Въ дѣвицахъ раба деспотической матери ...
Авктъ вспомнилъ кроткое и прекрасное стару-
шечье лицо и тучную фигуру покойной Маргариты
Георгіевны Ратомской, которой безволіемъ всѣ дѣ-
ти вертѣли, какъ волчкомъ, куда хотѣли, а ужъ въ
особенности эта нынѣшняя графиня Ольга Буй-
Туръ-Всеволодова, — и подумалъ: «ну-ну!», —
однако безмолвствовалъ. Иліодоръ, загибая палецъ
за пальцемъ, высчитывалъ:
— Первый мужъ, Каролѣевъ этотъ, былъ рев-
нивецъ, деспотъ, тиранъ, пьяница ...
Ну, гдѣ же, Иліодоръ? — робко возразилъ
Авктъ. — Ты съ кѣмъ-нибудь смѣшиваешь и, ко-
нечно, какъ тебѣ помнить, — но Евграфъ былъ
премилый...
— Хорошъ милый, — сухо возразилъ Иліо-
доръ. — йп Ьеаи регзоппа&е іі п’у а раз а сііге! Про-
Закатъ стараго вѣка.
35
свисталъ состояніе, сталъ общественный воръ,
растраты, подлоги, — и только самоубійствомъ
ушелъ отъ скамьи подсудимыхъ.
Авкту очень хотѣлось замѣтить:
«Да вѣдь изъ-за Оленьки же!»
Но подъ строгимъ взоромъ брата понялъ, что
обвинительный актъ покойнаго Каролѣева устано-
вленъ здѣсь столь же крѣпко, какъ и тотъ давеш-
ній фактъ, что тридцатисемилѣтней графинѣ Ольгѣ
теперь только двадцать восемь лѣтъ отъ роду, — и
пробормоталъ:
— Вотъ, не подозрѣвалъ! Казалось, жили ду-
ша въ душу.
— Москва, — рѣзко отрубилъ Иліодоръ. — Она
вышла за Каролѣева отъ семейныхъ притѣсненій, все
равно, какъ въ рѣку бросилась. Въ то время она
полюбила другого человѣка, но не посмѣла от-
крыться ему, — глухо и отвернувшись, продолжалъ
онъ. — А этотъ человѣкъ, таійеигеизетепі: пе Гиг
ци’ип &атіп 1 и такъ глупъ и пустъ, что не сумѣлъ
замѣтить своего счастья ... Имя этого жалкаго
господина предоставляю тебѣ угадывать.
— Угадываю ... — сочувственно протянулъ
Авктъ, соображая: «Ага! Вотъ на какомъ арканѣ
тебя, братъ мой, водятъ?!»
Иліодоръ считалъ:
— Второй бракъ ея ... это ужъ Богъ знаетъ
что такое!
Въ недоумѣломъ негодованіи онъ даже развелъ
руками.
— Положимъ, — графъ Буй-Туръ-Всеволодовъ
высокій сановникъ, милліоны, государственный умъ,
1 Къ несчастью, быль тогда еще маль'иннка.
3*
36
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
одно изъ первыхъ мѣстъ въ самомъ большомъ свѣ-
тѣ, доступъ ко двору ... Но за все это она запла-
тила терновымъ вѣнцомъ и крестомъ кровавымъ.
Да, Авктъ! Крестомъ!.. II п езі раз тёсЬапІ, еп
зоттпе се &гоз сотіе 1 Буй-Туръ-Всеволодовъ, но
ханжа, лицемѣрный трусъ и, между нами будь ска-
зано, прегрязное животное, ипе заіе Ьёіе. Полови-
ну свободнаго времени онъ отдаетъ монастырямъ,
половину — извини за выраженіе — а зез ші^попз 2.
И это супругъ прелестнѣйшей женщины Петербур-
га... У тебя сдѣлалось недоумѣнное лицо. Ты хо-
чешь спросить — кто заставилъ ее выходить за-
мужъ за этакого ... гатоіі ѵісіеих?
Авктъ, тяжело уставшій поддакивать, обрадо-
вался разрѣшенію сказать хоть маленькое «нѣтъ»
и замѣтилъ съ неодобрительною разстановкою:
— Тѣмъ болѣе, если она любила ... другого?
Иліодоръ потрясъ головою, поднялъ плечи, раз-
велъ руки — всею фигурою изобразивъ горькую,
но сочувствующую и уважающую насмѣшку: вотъ,
поди же, молъ, ты! не судьба!
— Идеи, мой другъ... все идеи!.. Когда она
жила въ Парижѣ, то вдругъ сдѣлалась вся — въ
Россіи ... И тутъ графъ . .. Еіі;к»ъепз, дие ѵеих
Іи? Оп пе роиггаіі 1е гѵпіег! Ъ» Великій государ-
ственный умъ, надежда руёс ая на черный день...
Между тѣмъ погибаетъ въ .іраздномъ вдовствѣ,
окруженъ недостойными любимцами, монахи его
грабятъ, того гляди, какъ-нибудь скомпрометиру-
етъ себя, потеряетъ благоволеніе ... Она поплака-
ла ... Ой се сщ’еііе а ріеигё! Ріеп ци’аи зоиѵепіг
1 Онъ, если хочешь, не совсѣмъ дурной человѣкъ, эготъ толстый
графъ.
- Своимъ миньонамъ.
3 I іу — что же? Кто смѣетъ отрицать?
Закатъ стараго вѣка.
37
топ соиег еп езі гетиё! \ Я одинъ знаю, потому
что одинъ я былъ свидѣтель ея слезъ.. .
— Ты самъ-то не заплачь! — остановилъ бра-
та Авктъ, дружески притянувъ его за руку и крѣп-
ко потрясши ее, что не замедлило скосить ему пенс-
нэ такъ, что одно стекло полѣзло къ правой брови, а
другое къ лѣвой ноздрѣ.
Иліодоръ обмахнулъ глаза и красиво качалъ го-
ловою.
— Нѣтъ, — произнесъ онъ трагически, — этэ
уже перегорѣло, это изжитое... АІі оиі!.. По-
плакала и рѣшила принести себя въ жертву: спасти
графа, чтобы спасти Россію ... Это такая патріот-
ка, такая высокая патріотка, Авктъ! .. Она толь-
ко и думаетъ, какъ бы Россіи было лучше, только и
дѣлаетъ, что спасаетъ нашу бѣдную, сбитую съ тол-
ка, матушку-Русь ... страда-а-алицу! — почти про-
пѣлъ онъ въ энтузіазмѣ. — Если я начну считать
предъ тобою, сколько разъ графиня Ольга спасала
Россію, ты не повѣришь! Клянусь тебѣ, ты не по-
вѣришь! Никто не повѣритъ! Будущій историкъ,
читая мемуары въ «Русской Старинѣ», всплеснетъ
руками и спроса/ь: почему же этой великой жен-
щинѣ не пос ьлены монументы на площадяхъ
всѣхъ большихъ родовъ? Да — какого тебѣ до-
казательства лучше? -і- Я здѣсь! Я! Рутинцевъ! И
кто причиною? — Оіп </. Она денно и нощно блю-
детъ вѣщимъ окомъ сторожевые посты государ-
ства: не пустуютъ ли они, дѣлается ли дѣло госуда-
рево, и грозно ли стоитъ вѣрная наша стража...
Иліодоръ даже выпрямился по-солдатски, вооб-
ражая себя часовымъ при государственныхъ устояхъ,
’ О, какъ она плакала, сердце разрывается, когда вспоминаю.
38
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
и рукою дѣлалъ жесты, особые — воинственные и
старинные — точно стрѣлецъ или латникъ какой-
нибудь на караулѣ, салютующій невидимымъ бер-
дышомъ.
— И — какая христіанка! Вотъ христіанка,
Авктъ! Намъ, маловѣрнымъ и малодушнымъ, даже
страшно въ присутствіи такой искренней чистоты.
Когда я хочу немножко поддразнить ее, Іа іациіпег
ип реШ реи, я начинаю слегка хвалить при ней это-
го стараго грѣшника Льва Толстого. Клянусь тебѣ:
въ ея кроткихъ глазахъ зажигается тогда пламя ис-
панки, требующей аиіо .ба (е!... А ея отношенія
къ мужу? Между нами будь сказано: оба — и
графъ, и графиня — далеко не прочь были бы отъ
развода. Но — ни-ни-ни! Опять жертва: если гра-
фы Буй-Туръ-Всеволодовы будутъ разрушать семей-
ные очаги, то каковъ же примѣръ для разночинцевъ
и простолюдиновъ? 118 регбгопі Іа Ьгібе еі Іоигпе-
гопі ГЬушеп а Гог&іе \ И вотъ — она страдаетъ,
но терпитъ. Терпитъ, какъ скала. Что Богъ соче-
талъ, человѣкъ да не разлучаетъ. Когда наши ли-
беральчики — вѣдь, теперь, за Липпе и Аланев-
скимъ, — Иліодоръ рукою махнулъ, — красныхъ
въ свѣтѣ, тучи! толпы! Что дѣлать? Переживаемъ
вѣкъ превосходительныхъ разночинцевъ! .. Когда
всѣ эти господа начинаютъ ораторствовать въ поль-
зу развода или за гражданскій бракъ, графиня Оль-
га — какъ тигрица, она готова растерзать!.. Же-
лалъ бы я, чтобы въ эти минуты видѣла ее сестрица
ея пресловутая, эта шабате Брагина, «товарищъ
Евлалія», которая сбѣжала отъ прекраснѣйшаго му-
жа, словно калошу съ ноги сбросила, и теперь та-
скается Богъ знаетъ гдѣ со студентами. Вотъ тебѣ
1 Оки потеряютъ узду и превратятъ бракъ въ оргію.
Закатъ стараго вѣка.
39
иллюстрація къ тому, что мы давеча говорили о ме-
ждоусобіи. Одна сестра — идеалъ христіанки, су-
пруги, вѣрноподданной патріотки и гражданки, а
другая — чудовище, готовое залить Россію кровью
и взорвать динамитомъ!
Авктъ заикнулся было сказать, что онъ только
что видѣлъ Евлалію Брагину въ глухой провинціи,
подъ Дуботолковомъ, въ имѣніи брата ея, писате-
ля, Владимира Александровича Ратомскаго, и чудо-
вище показалось ему не такъ ужъ свирѣпымъ и
опаснымъ, но — именно только заикнулся. Всмо-
трѣлся въ озлобленное лицо Иліодора, которое
опять ажъ розовыми пятнами пошло — и, переду-
малъ, — чортъ ли васъ тутъ разберетъ? еще въ до-
носъ втяпаешься! — ограничился тѣмъ, что ска-
залъ:
— За то графиня братомъ можетъ быть доволь-
на. Такой государственникъ и охранитель вышелъ
изъ этого поэта чувствительнаго, что даже ужъ
какъ будто и черезчуръ.
— Да, — небрежно замѣтилъ Иліодоръ, убирая
въ портфель французскую газету, съ которой даве-
ча начался гнѣвъ его, — у Вольдемара твердая
мысль и майковскій стихъ ... Имъ довольны ...
Мы — я и графъ Буй-Туръ-Всеволодовъ — очень
хлопочемъ, чтобы академія дала ему премію ... Но
за то — ужъ эта женитьба его! Охъ, эта ужас-
ная женитьба!
Авктъ багрово покраснѣлъ, даже мокрымъ
вдругъ отъ смущенія лицомъ и ослѣпъ на минуту,
потому что пенснэ, точно обрадовалось случаю пре-
дать хозяина въ самый безнадежный для него мо-
ментъ, золотою блохою прыгнуло съ носа на столъ
и легло гдѣ-то между папками.
40
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
— Ну, братъ, что! — глуховато бормоталъ онъ
шаря ладонью по столу непокорныя стекла, — это.
конечно, да что ... тогда не онъ одинъ ... ты пони-
маешь, въ этомъ случаѣ не мнѣ быть судьею ...
Иліодоръ спохватился, мысленно послалъ себі
«скотину», и, какъ недавно съ Таратайкинымъ, по-
спѣшилъ «загладить»:
— Ты, несомнѣнно, тоже сдѣлалъ ошибку, —
съ внушительною мягкостью сказалъ онъ, точно
добрый, но дьявольски старый учитель читалъ ла-
сковую нотацію умненькому, но шаловливому и ду-
рашливому мальчику, гимназисту. Но какъ ты мо-
жешь сравнивать? Ты жертва артистическаго увле-
ченія. Твоя жена — въ своемъ качествѣ артистки
не принадлежитъ къ нашему кругу, но артистка и
ипе Іетте сіе сЬатЬге! — а Іа рагоіе сіе'апсёігез \
«сѣнная дѣвка»! Ставить свою жену и эту госпожу
Ратомскую на одну доску значило бы не уважать
себя.
Авктъ всегда очень хорошо зналъ и теперь по-
нималъ, что сейчасъ братъ ломаетъ свой характера
и жалостливо лжетъ, потому что врядъ ли былъ
на свѣтѣ кто-либо еще, кого Иліодоръ презирая!
бы и кѣмъ гнушался бы болѣе, чѣмъ невѣсткок
своею, и ужъ, конечно, «артисткою» никогда ее не
воображалъ, а почиталъ эту яровскую «потаскуш
ку» во сто разъ ниже всякой горничной и сѣнноі
дѣвки. Но насиліе, которое Иліодору пришлое»
употребить надъ собою для лжи этого, косвенное
извиненіе, благодарно тронуло Авкта. Пенснэ ему
удалось, наконецъ, поймать, и это радостное обсто
ятельство его еще больше возвеселило. Онъ во
1 Какъ говорили наши предки.
3АКАТЬ СТАРАГО ВИКА.
41
въ обычай себѣ — пряме-
моргалъ въ нихъ соколомъ,
рузилъ стекла — не
онько къ глазамъ и
одро и гордо, между тѣмъ какъ Иліодоръ продол-
салъ бранить супруговъ Ратомскихъ:
— Спасибо еще, что Вольдемаръ сохранилъ
[оть нѣкоторый тактъ и стыдъ людей. Онъ отлич-
но дѣлаетъ, что безвыѣздно сидитъ тамъ у себя въ
деревнѣ. Въ столицахъ этой парѣ не мѣсто.
— Пьетъ много, опустился сильно, — прогово-
рилъ жалостливый Авктъ.
— Да ... это печально ... жаль ... Но пред-
тавь себѣ положеніе графини Ольги, если бы въ
Іетербургѣ или даже въ Москвѣ появилась вдругъ
іа горизонтѣ невѣстка, которая когда-то застеги-
ала ей ботинки и стягивала корсетъ?! . Еще
ьі Ратомскіе были бѣдны и неизвѣстны. Есть
іени общественной лѣстницы, на которыхъ
тво умолкаетъ, и тогда настаивать на немъ
сетъ только мѣщанская дерзость, ни въ комъ не
озбуждающая сочувствія. Но они весьма и весь-
іа со средствами. Говорятъ, эта бывшая тор-
ичная, благовѣрная Вольдемара,
если
сту-
род-
мо-
чудеснѣйшая хо-
— Агафья Михайловна-то?
:тъ. — Это, я тебѣ доложу,
дъ въ рукахъ держитъ. Она,
итель мой, Тихонъ Гордѣичъ
— усмѣхнулся
богатырь. Весь
да вотъ еще до-
Постелькинъ...
— Которому — раззех 1е тоі! — приспичило
ретянуть магистраль Никитинской желѣзной до-
и съ Вислоухова на Дуботолковъ?
— И который, — искательно и жалко улыбнул-
Авктъ, съ бѣгающимъ подъ пенснэ взглядомъ,
ѣвающимся надъ обычными просительными сло-
іи, — который, въ случаѣ удачи, намѣренъ пре-
42 Концы II НАЧАЛА.
вратить твоего горемычнаго братишку Авкта из<1
Ира въ маленькаго Креза... ।
Иліодоръ, въ улыбающемся благоволеніи, оіI
крылъ руку въ щедрую ладонь и ребромъ ея сдЛ
лалъ знакъ величественный и благосклонный, слові
но легко и мягко перерубилъ нѣчто.
— Да, ты говорилъ мнѣ... С’езі епіепби ... Я
думалъ... Ты можешь быть увѣренъ, что мы сді
лаемъ для тебя, то есть для твоего кліента, — я Л
графиня, — рѣшительно все, что укладывается вЛ
мѣру закона, и даже, при надобности, попробуемъ
растянуть самый законъ . .. Мы говорили ... КоІ
нечно, этимъ прекраснымъ случаемъ надо доро-І
жить. Тебѣ, топ ѵіеих, пора оправиться, пріобрЦ
сти самостоятельность и вынырнуть на поверх-І
ность ... Тогда, быть можетъ, и татап ... Сло-І
вомъ, все, что отъ насъ зависитъ ... е’езі епіепби!.!
Братья стояли теперь другъ противъ друга, и
сіяющій, красный Авктъ, чувствуя, что отъ радости
у него духъ захватываетъ, и испарина на лбу вы-
ступаетъ, и пенснэ соскочило на усы, издавалъ,
вмѣсто словъ, какія-то нечленораздѣльныя благо-
дарственныя иканія и, уронивъ котика своего съі
хвостомъ бѣлаго кашнэ, на полъ, трясъ и мялъ и
раскачивалъ руку Иліодора обѣими своими руками.
А Иліодоръ хлопалъ его по груди, пониже плеча и,
съ высоты благодѣющаго величія, лучезарно шу-
тилъ:
— Устроимъ, устроимъ, — хотя бы уже за-
тѣмъ, чтобы ты не звалъ родного брата жандар-
момъ.
— Иліодоръ!!! — вскрикнулъ Авктъ уже жа-
лобно и полѣзъ цѣловаться.
Поцѣловались. Похлопали другъ друга по пле-
Закатъ стараго вѣка.
43
чімъ. Прослезились. Повздыхали. Успокоились.
Олінъ выправилъ смятые бакенбарды, другой вос-
торжествовалъ надъ непокорнымъ пенснэ. Заку-
ли.
I — У кліента моего, — началъ Авктъ съ нѣко-
торою запинкою, поднимая съ полу оброненную
шапку, — у Постелькина этого есть еще одна при-
мѣта, которая тебѣ скажетъ, вѣроятно, больше,
чѣмъ его желѣзнодорожныя мечтанія... Онъ же-
натъ на Софьѣ Арсеньевой ... можетъ быть, вспо-
мнишь? До извѣстной степени подруга дѣтскихъ
Ірь. . .
— А! Эта! — весело воскликнулъ Иліодоръ и
Ьхохоталъ. — Еще бы! Страсбургская колокольня!
бамое большое и толстое дитя въ мірѣ! Да, да...
I что-то смутно слышалъ, что и ее угораздило на
іакой-то нелѣпый мезаліансъ ... Какже! Очень
помню... Даже сватался къ ней когда-то и сохра-
няю къ ея покойному родителю глубокую благодар-
Іость, что получилъ отказъ... Одинъ изъ самыхъ
юмористическихъ эпизодовъ моей жизни!
— Ну, вотъ я очень радъ, что ты такъ пріятно
принимаешь, — засмѣялся и Авктъ, хотя и съ при-
нужденіемъ нѣкоторымъ, говорившимъ о задней
Ііысли. — Потому что я имѣю отъ нея просьбу къ
гебѣ, — думая, что совершенно въ твоихъ сред-
ствахъ, такъ какъ по вашему вѣдомству ...
Едва послѣднія слова коснулись ушей Иліодора,
офиціальный звукъ ихъ, будто мыло незримое,
Ьмылъ съ лица его радость и краски смѣха, и оно
стало чиновничье — надутое и мутное, какъ погода
Ьа окномъ. Авктъ сразу почувствовалъ, что вдругъ
Ьтлетѣлъ онъ отъ брата куда-то за тысячи верстъ
Н вотъ стоитъ теперь, какъ бы у подножія ска-
44
Концы И НАЧАЛА.
лы Синайской, на вершинѣ коей диктуются Богомі
и рубятся Моисеемъ скрижали Завѣта.
— Что такое? — спросилъ начальникъ, а не
братъ. И не братъ, а проситель продолжалъ сми
ренно:
— Видишь ли, мадамъ Постелькина имѣетъ не
счастье... то есть, собственно говоря, имѣетъ бра
та ... Борисъ Арсеньевъ ... ты помнишь, конеч-
но? ..
— Ну-съ? — крякнуло носовымъ звукомъ наді
склоненною головою нѣчто холодное, скучливое
жестокое и — власти безстрастной и безпощадной
— Политическій... — смущался, не глядя, а
ерзающимъ пенснэ, Авктъ.
То, властное, вверху, перебило боемъ словъ
мѣднымъ и ровнымъ, какъ часы:
— Очень знаю. По дѣлу Берцова. Пригово
ренъ къ смертной казни, но, къ сожалѣнію и со
вершенно незаслуженно, получилъ помилованіе
Такъ что же?
— Софья Валерьяновна ... мадамъ Постельки
на ... очень просила меня справиться ... живъ лі
онъ и гдѣ находится. Вѣдь, понимаешь, Иліо
доръ, — осмѣлѣлъ Авктъ, — единственный остал
ся любимый братъ... и десять лѣтъ ни слуха, ні
духа...
Поднялъ глаза — и въ робости узрѣлъ не Иліо
дора, но какъ бы нѣкій стройный и грозный сверх
человѣческій истуканъ съ ликомъ, какъ непрелож
ный циферблатъ, и на румяной шири циферблат
прочелъ безстрастно блещущій іероглифъ: остав
надежду навсегда!
— Передай мадамъ Постелькиной, — мѣдно
густо прозвучало изъ-за циферблата, — что я н
Закатъ стараго въкл.
45
огу удовлетворить ея любопытства, такъ какъ оно
асается государственной тайны. Ты напрасно бе-
ешься за подобныя справки.
— Извини, ради Бога, — заторопился растеряй-
ый Авктъ, въ суетѣ десять разъ снимая и надѣ-
ая пенснэ, — я думалъ... — я хотѣлъ... пре-
расная, братъ, женщина ... милый человѣкъ ...
саль... я не зналъ, что это такъ важно...
— Это я хорошо понимаю, что ты не зналъ, —
мягчила звукъ свой звенящая сверхчеловѣче-
твомъ мѣдь. — Но впредь — не надо...
Въ выразительной паузѣ милостиваго упрека съ
здной стороны, пристыженнаго раскаянія съ дру-
ой, Иліодоръ взглянулъ на столовые часы — и рас-
іустилъ сверхчеловѣческое лицо въ прежнее, жи-
знерадостное.
— Ого! Скоро двѣнадцать. Ты гдѣ завтракаешь?
— Съ человѣкомъ однимъ у Кюба... А ты?
— Тамъ же... Какъ жаль, что мы не можемъ
мѣстѣ... Ахъ, татап, татап ... Но я надѣюсь,
^вктъ, Богъ милостивъ, эти тучи — послѣднія надъ
воею головой ... Ты скоро опять будешь среди
іасъ, тебя любящихъ и твоихъ равныхъ. Уповая
іа Бога, Авктъ.
— Я уповаю, Иліодоръ.
— Уповай. Этотъ твой купецъ Постелькинъ
не надуетъ тебя?
— Не думаю, Иліодоръ ... Я ему слишкомъ ну-
женъ ... Это человѣкъ большихъ будущихъ дѣлъ.
— То-то... А въ случаѣ чего имѣй въ виду:
суды судами, а ты — ко мнѣ...
Онъ прищурилъ глаза, сложилъ руку въ граціоз-
ный кулакъ и, округло тряхнувъ имъ, повторилъ
съ шутливостью:
46
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Ко мнѣ... Я его, фисъ-де-шьена, того..
Конечно, теперь не прежнія времена, мы не такі
всемогущи, какъ сохранились о насъ преданія, но
все-таки ... онъ какой гильдіи, твой дуботолков
скій купецъ?
— Второй, — улыбнулся Авктъ, заражаясь во
селою гримасою пришедшаго въ духъ брата. -
Первой по уѣзднымъ трущобамъ никто не плг
титъ.
— Второй гильдіи купца еще можно, — школі
нически подмигнулъ юный генералъ и залился -Д(
бродушнѣйшимъ смѣхомъ. — Не бойся. Защі
тимъ. Дуботолковскаго второй гильдіи купца еи
очень можно.
— Очень тебѣ благодаренъ, — отвѣтно смѣя
ся облегченный отъ недавней неловкости Авктъ. -
Только нашего брата, присяжнаго повѣреннаго, •
такіе окольные пути изъ сословія выпроважив
ютъ...
Иліодоръ сдѣлалъ смѣющееся лицо свое презрі
тельнымъ.
— А! Сословіе! Сословіе ваше — вотъ!
Онъ щелкнулъ пальцами.
— Если ты помиришься съ тагпап, неужели і
думаешь — я оставлю тебя прозябать въ твоел
«сословіи»? Слышишь? пушка: — адмиральск
часъ... Извини, но жму твою руку и — запз абіеи
шоп (гёге! Надѣюсь еще не разъ видѣть тебя п
редъ отъѣздомъ ... А о томъ — о купцѣ своемъ -
не волнуйся . .. Графиня Ольга ... Я ... мой ст
рикъ... Это, наконецъ, нашъ собственный инт
ресъ помочь тебѣ вылѣзти изъ-подъ горы! СЧ
епіепсіи. Не безпокойся... Вапз абіеих, пк
(гёге!
Закатъ стараго вѣка.
47
И.
«Чортъ же зналъ? — думалъ Авктъ Рутин-
іевъ, стремясь въ мягко рокочущей пролеткѣ хо-
юшаго извозчика сквозь грохотъ и туманъ Нев-
жаго, мимо призрачныхъ, выросшихъ въ расплыв-
чатыя пятна, аничковскихъ коней, — чортъ же его
зналъ почтеннаго брудера, что онъ обучился такъ
ершиться по дѣламъ казенной надобности? Давно
пи совершеннымъ «жеманфишистомъ» былъ, какъ
они здѣсь въ Петербургѣ, теперь изволятъ по-рус-
ски выражаться \ «Я, мой милый, не карьеристъ
и не опричникъ, я спокойный человѣкъ двадцатаго
числа!». Вотъ-те и двадцатое число! Нѣтъ, видно,
коготокъ увязъ — всей птичкѣ пропасть: забрала
молодца мать-карьерушка! .. Сколько лѣтъ я знаю
этотъ кавказскій погребъ на углу Караванной?
Мальчишкой въ Петербургъ пріѣхалъ, въ немъ ве-
черъ сидѣлъ, съ Минаевымъ, съ Иваномъ Федоро-
вичемъ Горбуновымъ познакомился... И насолилъ
же имъ, надо полагать, этотъ Борисъ злополучный,
если уже за одинъ разговоръ о немъ тебя чуть не
сразу на цугундеръ тянутъ? Ну-ну! какъ окрысил-
ся Дорка-то?! И все вретъ: никакихъ государствен-
ныхъ тайнъ... Въ прошломъ году, по просьбѣ Ани-
маиды Васильевны Чернь-Озеровой, справлялся же я
о Ѳедосѣ Бурстѣ: не хуже Бориса Арсеньева птич-
ка, — однако, самымъ любезнѣйшимъ образомъ
/казано мнѣ было: сейчасъ въ Акатуѣ руду моетъ,
а черезъ три года кончаетъ каторжный срокъ и
выходитъ на поселеніе, присунемъ его куда-нибудь
на Лену, либо Енисей ... И кофейную эту я знаю:
1 Отъ )’е пГеп ГісЬе (а мнѣ наплевать). Шуточный терминъ этотъ
приписывается извѣстному бюрократу-цннику К Л. Скальковскому.
48
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
о ней легенда есть, что передъ первымъ марта
здѣсь собирались революціонеры, обдумывали за-
говоръ ... Жаль, что не могъ угодить Софьѣ Ва-
лерьяновнѣ. Ну, да своя рубашка ближе къ тѣлу:
у насъ съ ея супругомъ дѣлишки здѣсь поважнѣе
ея Бориса... Ахъ, Дорка, Дорка! И жутко съ нимъ,
какъ подумаешь, сколько ему власти и произвола
дадено, какія жизни и силы въ рукахъ его зажаты,
и смѣшонъ онъ мнѣ въ величіи своемъ... Опетер-
буржился — уморушка! Что плететъ! Что несетъ!
И все это, какъ здѣсь принято, съ самымъ серьез-
нымъ и торжественнымъ видомъ... Говорятъ, Пе-
тербургъ растетъ и украшается, а думская каланча
ихъ все та же мерзость и гостиный дворишко пре-
пакостный; то ли дѣло у насъ ряды Померанцевъ
загнулъ!.. Ольгу Александровну Буй-Туръ-Всево-
лодову произвели въ русскія Жанны д'Аркъ, госу-
дарственнымъ умомъ объявляютъ ... рехнуться на-
до! .. Что въ барышняхъ мазурку лихо танцова-
ла, — это помню, а въ качествѣ мадамъ Каролѣе-
вой весьма искусно пѣла цыганскіе романсы и от-
лично пила ликеры. Но когда, гдѣ и какъ она въ
мазуркѣ и цыганскихъ романсахъ подняла государ-
ственный умъ, это па и фигура — котильономъ не-
предвидѣнныя!.. Брр! какая, однако, у нихъ тутъ
мерзость на дворѣ: вона, — въ магазинахъ эле-
ктричество пущено, въ первомъ-то часу дня!..
Брр... Того гляди, сзади кто-нибудь оглоблей въ
затылокъ въѣдетъ ... Люди — какъ тѣни ... И
это — апрѣль мѣсяцъ!.. Ахъ, Петръ Алексѣевичъ!
царство тебѣ небесное, нашелъ же ты, не тѣмъ
будь помянутъ, мѣстечко выстроить городокъ».
Въ той «правой серединѣ», ѣзда по которой на
Невскомъ предоставляется только собственнымъ
Закатъ стараго вѣка.
49
юшадямъ, профыркали почти надъ самымъ ухомъ
Авкта обгоняющіе лихіе кони, и голосъ — довольно
деучный, хотя уже не молодой и слегка сипова-
тый — окликнулъ съ высоты ландо:
— Никакъ москвичъ? Авктъ Рутинцевъ?
/знаю! Здравствуй! Давно ли въ Петербургѣ?
По молодцоватому, грузному силуэту, свѣсив-
вемуся изъ ландо, москвичъ скорѣе угадалъ, чѣмъ
узналъ, Георгія Николаевича Брагина, издателя
йодной и весьма ходкой газеты, которую прави-
тельство почитало терпимо-либеральною, а либе-
>алы — подхалимною съ оглядочкой. О немъ толь-
со что поминалъ въ разговорѣ Иліодоръ, браня
>рату жену Брагина, — урожденную Евлалію Ра-
’омскую, революціонную сестру патріотической
•рафини Буй-Туръ-Всеволодовой, — зачѣмъ она
Іросила такого превосходнаго мужа. Авктъ при-
вѣтственно махалъ рукою вслѣдъ промчавшемуся
видѣнію и усмѣхнулся про себя:
«Ишь ты! Шику-то, шику что! Кони, кони
ізраилевы и колесница его . .. Теперь только вотъ
отакимъ газетчикамъ, вооруженнымъ бгоіі бе Гіп-
юіепсе, да инженерамъ и держать своихъ лоша-
іей-то. Ихъ точка... Извозчикъ, заверни-ка,
орать, на Большую Конюшенную, мы тутъ одного
иньора прихватимъ ...»
— Какой номеръ, баринъ? — хриплыми часами
откликнулся съ козелъ — жестоко простуженный,
<адо быть, — извозчикъ, словно не человѣкъ Авкту
отозвался, и дохнулъ весь петербургскій туманъ.
— А чортъ ихъ знаетъ, ваши номера ... Нико-
да не помню... Поѣзжай, остановлю у подъѣзда.
— Дома Дмитрій Михайловичъ? — двѣ минуты
•пустя спрашивалъ онъ — не сходя съ пролетки —
А. В. Амфитеатровъ. ХѴП. 4
50
КОНЦЫ 11 НАЧАЛА
у длиннѣйшаго и солиднѣйшаго, съ ликомъ визан
тійскаго угодника, швейцара въ синемъ ливрейномі
сюртукѣ и съ особо блестящими, будто злобно
оскаленными, большими пуговицами, который, съ
высоты трехъ ступенекъ подъѣзда, серьезно наблю-
далъ, какъ два дворника подметали, налитую на па-
нель, мокрую слякоть — то ли грязь, то ли снѣгъ.
И, очевидно, текли въ его молчаливомъ наблюденіи
какіе-то внушительные флюиды, ибо дворники ка-
зались смущенными и, подъ взоромъ иконописнаго
швейцара, работали — будто напуганными — мет
лами быстро и чисто. Швейцаръ оглядѣлъ Рутин-
цева, проэкзаменовалъ памятью его примѣты, не
изъ тѣхъ ли онъ, кого принимать не велѣно. Но,
успокоенный его дорогою котиковою шапкою и
толстымъ золотымъ пенснэ, медленно снялъ галун-
ный картузъ, послѣ чего оказался лысъ, какъ про-
рокъ Елисей, и провизжалъ дискантомъ, совершен-
но противоестественнымъ при этакой-то черной
бородищѣ до чреслъ и изъ этакой-то гвардейской
фигуры:
— Не выходили. Вы по дѣлу?
Нѣтъ, пріятель, изъ Москвы.
— Пожалуйте.
Авктъ раздѣлся внизу, у термосифона, и лифтъ
вознесъ его высоконько — въ четвертый этажъ,
но — къ весьма шикарной площадкѣ на три входа,
съ однообразною внушительностью трехъ рѣзныхъ
дверей, съ одинаковыми тремя войлочниками по Сер-
добольскому камню на полу, на которыхъ одинако-
во красными буквами выткано было «Ваіѵе». На
средней двери мѣдная дощечка объявляла, что
здѣсь обитаетъ присяжный повѣренный Дмитріи
Михайловичъ Пожарскій. Швейцаръ снизу далъ
Закатъ стараго вѣка.
51
звонокъ, и, какъ только лифтъ поравнялся съ эта-
жемъ, дверь съ мѣдною дощечкою Пожарскаго от-
ворилась, и въ просвѣтѣ встала выжидающая гор-
ничная. Домъ, очевидно, былъ благоустроенный и
населенъ людьми дисциплинированными.
— Здравствуй, Ѳеня! — кивнулъ Авктъ.
Горничная оказалась расфранченною, вышко-
ленною дѣвицею изъ аляповатыхъ красавицъ, кото-
рыми награждаютъ Петербургъ Новгородская и
Псковская губерніи: модная прическа, сверхъесте-
ственное обиліе накрахмаленнаго фартука и бан-
товъ, и наглые глаза особы, имѣющей крѣпкую за-
ручку въ домѣ и за свое въ немъ положеніе не опа-
сающейся. Она смѣрила Рутинцева довольно высо-
комѣрнымъ взглядомъ. Но, признавъ московскаго
господина, съ которымъ баринъ на «ты» и намедни,
послѣ дружескаго двухчасового разговора наединѣ,
лично проводилъ его до лѣстницы, чего не дѣлаетъ
и для милліонеровъ и генераловъ, — удостоила раз-
дуть яблокоподобныя щеки свои въ улыбку.
— Пожалуйте.. . Дмитрій Михайловичъ еще въ
спальной, да — ничего, пожалуйте въ столовую ...
они сейчасъ будутъ готовы ... ничего.
Пройдя двѣ комнаты, отдѣланныя съ большимъ
и новымъ шикомъ, настолько, что казались витри-
нами съ выставки художественной мебели, съ па-
рижскою бронзою машиннаго производства по
угламъ, съ Беклиномъ-сыномъ, за Беклина-отца,
по стѣнамъ, — Авктъ Алексѣевичъ усѣлся въ про-
сторной и свѣтлой столовой — той непремѣнной
столовой изъ «моренаго дуба», которою обязатель-
но обзаводится преуспѣвающій петербуржецъ, какъ
скоро начинаетъ получать тысячъ пятнадцать въ
юдъ или воображаетъ, будто получать ихъ началъ.
4*
52
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
а уповаетъ — преуспѣть еще больше. На стоМ
ждалъ завтракъ — холодная закуска, сервирован-
ная на три прибора.
— Э! да у васъ гости! — сказалъ Рутинцевъ.
— Нѣтъ, это Дмитріемъ Михайловичемъ такъ
заведно, въ расчетѣ, что кто-нибудь подъѣдетъ.
Они не любятъ, чтобы одни. Иной разъ, если ни-
кого нѣтъ раздѣлить имъ компанію, то ходятъ, хо-
дятъ по комнатамъ-то, прежде чѣмъ сѣсть къ сто-
лу. Велятъ подавать — ничего не кушаютъ, толъ-
кто что вилкою котлетку или волованъ расковыря-
ютъ. Пойдешь на кухню за вторымъ блюдомъ,
анъ, они, тѣмъ временемъ, уже въ передней, сами
пальто одѣли и шапку ищутъ: значитъ, скучно имъ
очень стало, ѣдутъ къ Кюба... Только даромъ
кухню держимъ и поварихѣ деньги платимъ. Ей Богу!
Хозяинъ вышелъ къ пріятелю хотя уже щего-
лемъ и на выѣздъ одѣтый, но съ яснымъ надписа-
ніемъ на физіономіи, курносой, опухлой и измятой,
что сонъ, отъ котораго только что воспрянулъ сей
очаровательный брюнетъ, начался не столь вчера,
сколь сегодня, не ранѣе шестого часа утра, и нельзя
поручиться, чтобы въ трезвой памяти. Рутинцевъ
посмотрѣлъ и засмѣялся:
— Однако ... лицо!
Пожарскій только безнадежно рукой махнулъ.
— Ты гдѣ вчера жизнь-то кончилъ?
— Лучше не спрашивай ... Ѳеня!
— Что прикажете? — вывернулась дѣвушка
изъ узкой коридорной двери за буфетомъ.
— Въ пріемной есть кто-нибудь?
Никакъ нѣтъ-съ.
Не угодно ли? И никто съ утра не загляды-
валъ?
Закатъ стараго вѣка.
53
— Ни души-съ.
Пожарскій обмѣнялся съ Рутинцевымъ много-
значительнымъ взглядомъ, запухлые темно-каріе
глазки его выразили искреннее негодованіе, и чер-
ная, бобрикомъ, стрижка забавно заежилась на
круглой головѣ.
— Вотъ-съ, не угодно ли? — произнесъ онъ,
трагически потрясая рукавомъ визитки по напра-
вленію къ докладывающей горничной. — Слышалъ?
Сегодня ни души, вчера ни души, третьяго дня то-
же ... Можно подумать, что въ Петербургѣ повы-
меръ весь кліентъ.
— Нѣтъ дѣлъ? — съ участіемъ спросилъ Авктъ
Алексѣевичъ.
— Есть! — иронически фыркнулъ Пожарскій
вздернутымъ и ноздрястымъ, что называется, астро-
номическимъ носомъ своимъ. — Есть! Послѣзавтра
защищаю мерзавца одного по назначенію отъ су-
да... Не угодно ли?
Рутинцевъ засмѣялся.
— Поздравляю! Это — по-татарски называется
йокъ, а по-русски нѣтъ ничего...
— Да именно, что нѣтъ ничего ... Кстати ...
напомнилъ... Ѳеня, принесите-ка мнѣ изъ спаль-
ни, — тамъ остались на тумбочкѣ, — бумажникъ и
портмонэ...
— Совершенное довѣріе? — подмигнулъ Рутин-
цевъ вслѣдъ уходящей горничной, юмористически
шевеля сразу и бровями, и золотымъ пенснэ сво-
имъ.
— Ангелъ мой, человѣкъ, который ведетъ та-
кой милый образъ жизни, какъ твой покорнѣйшій,
обязанъ либо не держать въ домѣ ни единаго гро-
ша, либо пріучить прислугу, что онъ вѣритъ ей
54
Конны II НАЧАЛА.
безусловно... Я не помню, какъ вчера вернулся и
заснулъ. Сплю же я — хоть въ прорубь меня ма-
кай, хоть стрѣляй надъ ухомъ изъ пушки. Не
угодно ли? Слѣдовательно, если Ѳеня желала меня
обокрасть, то уже обокрала. Этого не вернешь.
Значитъ, зачѣмъ же я буду осложнять положеніе,
и безъ того непріятное, давая этой дѣвицѣ понять,
что я ее считаю воровкой? Богаче не стану, а въ
домѣ поднимется адъ... У-а-а-ахъ! — страдаль
чески застоналъ онъ, сжимая ладонями виски. —
Въ головѣ — словно черти въ чехарду играютъ..
Не угодно ли? Съ чего бы?.. Кажется, никакихъ
особенныхъ эксцессовъ ... Правда, арманьякъ ду-
ли ... развѣ съ него?
— Арманьякъ — онъ содѣйствуетъ! — сочув-
ственно ухмыльнулся Авктъ и подбросилъ пенена
къ переносицѣ. — Ты водки выпей, пройдетъ.
Пожарскій только головою покрутилъ.
— Мнѣ о ней послѣ вчерашняго и думать-то
противно ... Спасибо, Ѳеня.
Принявъ изъ рукъ горничной большой бумаж-
никъ англійской кожи и маленькое въ серебряной
оправѣ портмонэ, Пожарскій, заглядывая то въ
одинъ, то въ другое, говорилъ:
— Ты извини, что я при тебѣ провѣряю свою
кассу... Надо, понимаешь, сообразить злобы, до-
влѣющія дневи.
— Сдѣлай одолженіе, не стѣсняйся.
— Четвертная ... четвертная ... А голова-то!
голова! А подъ ложечкою-то томленіе!.. Давайте,
Ѳеня, хоть нарзану, что ли ... Ротъ — словно сол-
датскимъ сукномъ обитъ ... Четвертная ... Нѣтъ,
баста! пора бросить эту жизнь — вытрезвить себя,
да хорошенько заняться своимъ катарромъ желуд-
Закатъ стараго вѣка. 55
ка... Еще четвертная: сто... Этакъ даже лоша-
динаго здоровья не хватитъ, сгоришь въ какой-ни-
будь пятокъ лѣтъ... «Матильда» ... еще «Ма-
тильда» ... три серебряныхъ рубля ... Итого сто
тринадцать. Н-недурно! Не угодно ли?
Дмитрій Михайловичъ всплеснулъ руками.
— Ѳеня! Въ карманахъ смотрѣли? Можетъ, за-
сунулъ ... Я могу!
— Никакъ нѣтъ, Дмитрій Михайловичъ, —
вѣжливо улыбнулась горничная, — чистенькіе ...
— И въ пальто?
— Въ пальто, въ спичечномъ карманѣ, три дву-
гривенныхъ. Я такъ и оставила на случай — по-
надобится мелочь на улицѣ: нищему дать или га-
зету взять.
Дмитрій Михайловичъ поникъ головой въ совер-
шенномъ угнетеніи.
— Сто тринадцать! Это изъ трехсотъ, получен-
ныхъ вчера по чеку! Не угодно ли? Драть меня,
подлеца, надо! прямо-таки драть! И куда я ухитрил-
ся ихъ разсовать? Главное: и кутежъ-то былъ клі-
ентскій, — по старой памяти банкротъ одинъ опра-
вданный, купецъ изъ Курска, угощалъ. Всякую
память отшибло ... Это у васъ что за архивъ ино-
странныхъ дѣлъ тамъ на буфетѣ? — кивнулъ онъ
горничной на кипу бумагъ и бумаженокъ.
— Можно послѣ-съ,—деликатно уклонилась та.
— Что послѣ? Авктъ Алексѣевичъ — свой че-
ловѣкъ ... Поди, счета?
Ѳеня подала.
— Счета-съ.
— Тьфу-съ! — передразнилъ Дмитрій Михай-
ловичъ и, быстро просмотрѣвъ итоги, съ искрен-
нѣйшимъ негодованіемъ швырнулъ кипу на столъ.
56
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
— Шестьсотъ сорокъ рублей! Вотъ ты и вер-
тись, какъ хочешь. А? Авктъ? Я въ этотъ мѣсяцъ
пятисотъ рублей не заработалъ, а тутъ шестьсотъ
сорокъ рублей... Не угодно ли?
— Вотъ еще, — фамильярно вмѣшалась гор-
ничная, видя, что она не ошиблась, впустивъ го-
стя: пріятель настоящій и баринъ предъ нимъ
нисколько не стѣсняется. — Вотъ еще, Дмитрій Ми-
хайловичъ, кучеръ тоже очень пристаетъ ...
— Послѣ.
— И портной.
Послѣ, Ѳеня, скажите, что послѣ.
— Изъ магазина часового ...
— Да что вы сегодня — взбѣсить меня покля-
лись? Къ чорту! послѣ! Сами же говорите, что
можно послѣ.
Горничная, съ искусственнымъ испугомъ, скры-
лась въ свою узкую дверь.
Дмитрій Михайловичъ съ уныніемъ созерцалъ и
шевелилъ роковую кипу счетовъ.
— Шестьсотъ сорокъ цѣлковыхъ — и ни одно-
го кліента въ пріемной. Не угодно ли? Стало быть,
опять надо ѣхать въ банкъ и трогать капиталъ.
Этакъ я его въ одинъ годъ высушу. Нѣтъ, больше
ничего не остается: именно, драть, драть, драть
надо нашего брата — Мещерскій правъ, единствен-
ное средство!
— Съ чего у васъ кліентъ-то перевелся? —
спросилъ Рутинцевъ, покачиваясь верхомъ на сту-
лѣ, съ папиросой въ зубахъ. — О холерѣ какъ буд-
то было не слыхать?
— Ау васъ въ Москвѣ этотъ звѣрь еще жи-
ветъ?
— Питаемся помаленьку.
Закатъ стараго вѣка.
57
— Ишь, мохнатые черти! Не угодно ли? Ска-
зано, что москвичи.
И, уже съ серьезнымъ лицомъ, обративъ черно-
ватые кладези ноздрей своихъ отъ потолка къ полу
и глядя сверкающими глазками-звѣрьками испод-
лобья, продолжалъ.
— Денегъ не стало въ Петербургѣ. Ни у кого
нѣтъ. Какой-то французскій экономистъ гово-
рилъ, что богатыми государствами называются
тѣ, въ которыхъ населеніе нищее. Боюсь, что
мы живемъ въ чрезвычайно богатомъ государ-
ствѣ.
— Да у казны тоже денегъ нѣтъ, — возразилъ
Авктъ. — Изъ-за того и французамъ на шею вѣ-
шаемся. Мнѣ намедни въ Москвѣ фельетонистъ
Сагайдачный нѣмецкую карикатуру показывалъ:
лежитъ будто Россія — въ кружевной сорочкѣ,
блонды, чулки шелковые... А Феликсъ Форъ ухо-
дитъ, понимаешь, будто гость, считаетъ деньги въ
кошелькѣ, вотъ, какъ ты сейчасъ, и про себя гово-
ритъ: «БеЬг ЬиЬзсй, аЬег ІеиПізсИ іЪеиег!..» Хо-
роша, да чертовски дорого обошлась! Вотъ какъ
они о насъ теперь понимаютъ — въ Европахъ-то
своихъ.
Пожарскій продолжалъ:
— У государства нѣтъ, въ частныхъ рукахъ
нѣтъ. Не угодно ли? Какія же могутъ быть дѣла?
Всякому судиться страшно. Вдругъ, начнешь про-
цессъ, да въ немъ — и не замѣтишь, какъ всего
себя просудишь? Ѳемида-то вѣдь въ кредитъ не вѣ-
ритъ, ей наличныя денежки подай. Не угодно ли?
Смотри: бракоразводчики — ужъ на что ихъ спе-
ціальность постоянна и доходна, — и тѣ носы по-
вѣсили. Совсѣмъ нѣтъ разводовъ, такое цѣломуд-
58
Копцы и НАЧАЛА.
дріе въ столицѣ пошло, словно всѣ супруги въ пе-
ребой ищутъ, какъ бы имъ, для поправки скверныхъ
обстоятельствъ, хоть Монтіоновскую премію, что
ли, стяжать? Прежде мужъ и жена, чуть поруга-
лись, сейчасъ же и врозь: десять тысячъ ходатаю
въ зубы, и — орудуй! разлучай! расходы наши, ба-
рыши твои! Не угодно ли? А теперь зачастую съ
скрежетомъ зубовнымъ, какъ кошка съ собакой,
живутъ между собою, а все-таки живутъ, потому
что развестись не на что: ау! гдѣ она наличность
то? Витте утѣшаетъ: девальвація! Да, вѣдь, отъ
слова не станется: какъ пса ни назови, все онъ —
собака. Богъ вѣсть, что золотая валюта дастъ,
а покуда — вона! за рубль-то нашъ не угодно ли
получить на Берлинъ по шестьдесятъ три копейки.
На биржѣ что дѣлается! Ты не играешь?
— Мой милый, на какіе доходы?
— Я баловался, да оплошалъ недавно, не внесъ
разницу.... Ну, а привычка слѣдить осталась.
Ужасъ! Бумаги скачутъ, какъ шары резиновые...
То паника, то ажіотажъ неслыханныхъ премій...
Вчера бакинскія въ гору махнули — съ 618 сразу
на 650! а? Вѣдь это — въ полчаса состояніе. Не
угодно ли? Если бы предвидѣть! 650! А я, идіотъ,
спустилъ свои, два мѣсяца назадъ, по 513.
— Ты въ Витте вѣришь? — спросилъ Авктъ,
играя пенснэ.
Пожарскій прищурился.
— Странный вопросъ! А ты въ отмычку вѣ-
ришь?
— Сіе изъ притчъ.
— Когда потерянъ ключъ отъ комода, сперва
пробуютъ къ замку всѣ ключи, какіе найдутся въ
домѣ. Не подходятъ. Не отворяютъ. Тогда зо-
Закатъ стараго вѣка.
59
вутъ слесаря — онъ приходитъ съ отмычкою и от-
пираетъ. Не угодно ли? Правда, юридически это
квалифицируется не столь отпираніемъ, сколько
взломомъ. Правда также, замокъ послѣ того ста-
новится ни къ чорту не годенъ и надо заказывать
новый ключъ. Но не все ли равно? Прямая, вре-
менная цѣль достигнута, комодъ открытъ. Были
Рейтерны, Бунге, Вишнеградскіе — можетъ быть,
и ключи, да не отъ тѣхъ замковъ. Народнаго ко-
мода они не отперли. Пришлось звать Витте: ми-
нистръ-отмычка! Вѣроятно, отопретъ. О, чортъ!
какъ же меня ломаетъ!
Онъ потянулся, точно хотѣлъ вывернуться съ
лица на изнанку, и жестоко зѣвнулъ. Рутинцевъ
засмѣялся и, зараженный, тоже зѣвнулъ.
— Извини, — спохватился хозяинъ, — соловья
баснями не кормятъ ... Будемъ завтракать ...
Ѳеня!
— Нѣть, спасибо, я сейчасъ уѣду: условился съ
графомъ Оберталемъ, что съѣдемся у Кюба.
— А! Дядюшкинъ племянникъ! Нашъ гвардей-
кій бѣглецъ, а нынѣ, говорятъ, у васъ въ Москвѣ—
не угодно ли? — такой-то дѣлецъ сотворился.. .
Общія дѣла?
— М-м-м ... видишь ли: не то, чтобы общія,
но соприкосновенныя. Совершенно по разнымъ
причинамъ, но намъ обоимъ, — то есть ему, графу
Оберталю, съ одной стороны, и моему довѣрителю,
дуботолковскому второй гильдіи купцу Тихону
Гордѣеву, сыну Постелькину, съ другой — важно,
чтобы новая правительственная желѣзная дорога,
такъ называемая Никитская, — слыхалъ? — про-
шла, вмѣсто нѣкоего богоспасаемаго града Висло-
ухова, чрезъ богоспасаемый градъ Дуботолковъ .,.
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
60
— Тебя съ дуботолковскимъ купцомъ понимаю,
но графу-то что? Имѣнія у него тамъ, что ли?
— Имѣній нѣтъ, но, чрезъ дядюшку своего, все-
могущаго генерала Долгоспиннаго, заручился оні
подрядомъ на шпалы по Никитской линіи. А ка-
питалъ, чтобы поднять подрядъ сей милліонный,
ссужаетъ ему нѣкая, весьма у насъ въ Москвѣ зна-
менитая, княгиня Анастасія Романовна Латвина,
урожденная купеческая дочь Хромова.
— Слыхалъ.
— Ау княгини Латвиной, урожденной купече
ской дочери Хромовой, имѣется въ двадцати пят?
верстахъ отъ Дуботолкова великолѣпно идущій же-
лѣзодѣлательный и рельсопрокатный Тюрюкинскііі
заводъ ... Если магистраль пойдетъ, какъ предпо-
ложено, на Вислоуховъ, то Тюрикинскому заводу
матъ, ибо очутится онъ въ 60 верстахъ отъ желѣз-
ной дороги, да еще, кромѣ того, Вислоуховъ ле-
житъ уже въ сферѣ оборота конкурентовъ его...
Понимаешь?
— Не такъ сложно, чтобы не понять.
— Такъ вотъ и рыскаемъ по симъ дѣламъ на
пользу славнаго града Дуботолкова: я — по прика-
зу купца Постелькина, графъ — по приказу княги-
ни Латвиной. То есть, собственно говоря, тоже
купца Постелькина, потому что княгиню на афер;
эту опять никто же иной, какъ купецъ Постель-
кинъ, настрочилъ... Продѣлистый шельмецъ!
- Счастливцы вы! — вздохнулъ Пожарскій, -
мы, здѣшніе, подобные деныовороты нынѣ только
въ телескопы наблюдаемъ. Ты вотъ о Витте спра-
шивалъ. Видѣлся ты съ нимъ? Въ твоемъ дѣлі
безъ него не обойтись.
— Нѣтъ, у насъ трудъ раздѣленъ. На подоб-
Закатъ стараго вика.
61
тыя высоты взбираться обязанъ графъ Оберталь.
1 летаю пониже.
— Смотрите, господа, не зѣвайте!—пригрозилъ
Іожарскій. — Въ Петербургѣ скоро начнется ве-
іикое опустѣніе. Столица намѣрена въ этомъ году
іагулять. Все, что въ чинахъ и у власти, собирает-
:я сперва въ Москву на коронацію, а потомъ въ
іижній на выставку ... Россію будемъ, чортъ
юзьми, изучать и себя Россіи показывать: вотъ
иолъ мы каковы богачи и европейцы! Не угод-
ю ли?
Авктъ взглянулъ на часы.
— Ну, мнѣ, пожалуй, и пора ... А ты ... ска-
жи, Дмитрій Михайловичъ, ты что же такъ весь
іень намѣренъ просидѣть въ своей конурѣ?
— Скажите пожалуйста: это конура! Я за
<вартиру-то двѣ тысячи плачу, а съ осени упра-
іляющій грозится четыреста накинуть: не угод-
ю ли?
— Да я не въ томъ смыслѣ... А тоска какая-
го беретъ въ четырехъ стѣнахъ... давитъ ... хо-
іется воздуха взять.
— Хорошъ воздухъ теперь! Посмотри въ окно:
іасъ дня, а всѣ нижніе этажи огнями свѣтятся, изъ-
й тумана ... Въ полдень — сумерки. Не угодно
пи? Дивная природа! Удивительно, какъ мы всѣ
гутъ еще не перестрѣляемся — тѣ, которые не
іздохли отъ туберкулеза!
— Все же лучше ... Поѣдемъ! Хоть въ об-
цествѣ посидимъ.
— Эге?! Въ обществѣ?
Дмитрій Михайловичъ осмотрѣлъ пріятеля сожа-
іительно-негодующимъ окомъ и презрительно про-
свисталъ.
62
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
— Это, значитъ попросту, ты пріѣхалъ тащить
меня съ собою къ Кюба? Нѣтъ, братъ, атанде.
Старая штука.
— Да если у васъ въ Петербургѣ порядоч-
ному смертному некуда больше дѣваться?
— Не пройдетъ.
— Говорю тебѣ: хоть людей посмотрѣть.
— Нашелъ чѣмъ прельщать. Обрыдло мнѣ
человѣчество. Я, братъ, сейчасъ не Пожарскій, а
Мейнау: «Ненависть къ людямъ — безъ всякаго
раскаянія!» Не угодно ли?
— Это съ перепою: до буфета. Не знаю я тебя,
что ли? Всегда былъ дитя толпы. Тебѣ толпа
нужна, какъ воздухъ.
— Да, милый человѣкъ, — подался Дмитрій
Михайловичъ, — вѣдь тамъ, навѣрное, всѣ
наши.
— Ну, такъ что же? Тѣмъ лучше.
— Да вѣдь — дьяволы!
Ну, ужъ и дьяволы?
— Флаконы пойдутъ...
Нѣтъ, ужъ это дудки! — съ горячностью
запротестовалъ Рутинцевъ и, для убѣдительности,
даже головой тряхнулъ, такъ что пришлось пой-
мать пенснэ въ воздухѣ перстами. Это я самъ
первый протестую. Это надо оставить. Флако-
новъ вашихъ больше я прямо не позволю. Бутыл-
ка бордо на двоихъ — и никакихъ! Что это за
безобразіе, право, завелось у васъ въ Петербургѣ?
Каждый день съ утра нализываетесь, вечеромъ
опять ... Еще дѣловыми людьми называетесь.
Интеллигенты вы, наконецъ, или свиньи?
— Пойдутъ флаконы, — съ мрачнымъ фата-
лизмомъ повторилъ Дмитрій Михайловичъ и приба-
Злклтъ стараго вѣка.
63
иілъ: «Что же ты ругаешься? У васъ въ Москвѣ —
лучше, что ли?
— Можетъ быть, и хуже къ ночи, да не съ
утра же!
— Воздухъ суше, — вздохнулъ Пожарскій.
— Такъ поѣхали?
— Да что же? Конечно, поѣхали ... Отъ
судьбы не уйдешь. Ѳеня, отмѣните вашъ мерзѣй-
шій завтракъ, мы ѣдемъ ѣсть въ приличное мѣсто.
У тебя, Авктъ Алексѣевичъ, извозчикъ порядочный?
— Превосходный.
— Такъ ты меня и вези. Ѳеня, скажи кучеру,
что до трехъ онъ свободенъ, пусть къ Кюба по-
дастъ.
— Но, Дмитрій Михайловичъ, — возразилъ Ру-
тинцевъ, — разъ ты держишь лошадей помѣ-
сячно ...
Пожарскій отвѣтилъ гримасою.
— Ты представить себѣ не можешь, какъ гнус-
но везетъ своего барина кучеръ, которому въ се-
рединѣ апрѣля не заплачено за февраль ...
Воздухъ нѣсколько освѣжилъ Дмитрія Михай-
ловича. У него зарумянились скулы и кончикъ
астрономическаго носа, заблестѣли, сквозь томную
пелену недосыпа и похмелья, темнокаріе глазки.
Онъ сталъ подвиженъ и разговорчивъ.
— Такъ что ты — въ вихрѣ великихъ дѣлъ по
созиданію дуботолковскаго прогресса?
— Какъ въ толчеѣ. Сегодня первый день
сравнительно свободенъ.
— Видѣлъ его всемогущество, твоего почтен-
нѣйшаго фрера?
— Только что отъ него... Кстати, чтобы не
забыть, Дмитрій Михайловичъ ...
64
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
И Рутинцевъ, перейдя на французскій языкъ,
разсказалъ пріятелю о странной неудачѣ, постиг-
шей его справку насчетъ Бориса Арсеньева.
— Да, они въ послѣднее время, въ самомъ аѣ
лѣ, что-то накрахмалились, — вяло сказалъ Подар-
скій. — Передъ коронаціей, что ли? Но, строго
говоря, дѣйствительно, чортъ ли тебя тянулъ за
языкъ? Развѣ объ этихъ вещахъ съ превосходи-
тельствами разговариваютъ? На то маленькіе чи-
нушки есть. И даже не чинушки. У твоего брат-
ца, то есть въ бараницынскомъ вѣдомствѣ, имѣется
курьеръ, нѣкій Таратайкинъ по фамиліи, — не
угодно ли? Ему бы въ министрахъ сидѣть, а онъ,
по необразованію своему, даже и къ первому чину
подобраться не въ состояніи. Ну, а такъ, неофи-
ціально, съ задняго крыльца, только съ нимъ такъ
и можно разговаривать. Знаетъ все, что стоитъ
знать, и дѣлаетъ по вѣдомству что хочетъ, почти-
тельнѣйше водитъ за носъ всѣхъ отъ чина мала до
чина велика. Я, когда представляется надобность
въ этой ихъ дырѣ, ни къ кому тамъ другому —
прямо къ Таратайкину ... Тебѣ, пожалуй, неудоб-
но: фамилія твоя грозная, братъ — чуть не самое
главное начальство... А то — гораздо выгоднѣе,
чѣмъ черезъ графиню Буй-Туръ-Всеволодову или
другихъ. Тамъ — тысячи подай, а здѣсь — за чет-
вертной билетъ — не угодно ли? Платишь ужинъ
съ двумя флаконами? Завтра будетъ готова твоя
справка.
— Хоть съ четырьмя! Я нынче широкъ.
— Купецъ-то дуботолковскій, стало быть, пла-
титъ? — съ завистливою нотою въ голосѣ усмѣх-
нулся Пожарскій.
— Въ купца моего, любезный другъ, я, — не
Закатъ стараго ввкл.
65
обинуясь, тебѣ скажу, — просто влюбленъ. Та-
кой на этотъ счетъ душка.
— Не угодно ли? Везетъ же! — опять вздох-
нулъ петербургскій адвокатъ.
Московскій отвѣчалъ:
— А ты погоди вздыхать... Судьба-то насъ,
можетъ быть, и не даромъ свела. Съ университета
не встрѣчались, и вдругъ ты тогда мнѣ на Крестов-
скомъ — словно столбъ въ глаза. Согласись: что-
то провиденціальное.
Дмитрій Михайловичъ возразилъ съ усмѣшкою:
— Ужъ не подѣлиться ли хочешь со старымъ
товарищемъ? Подѣлись, братъ, подѣлись. Это
благородно, да и не совсѣмъ обыкновенно въ нашъ
цивилизованный вѣкъ. Но — развѣ такъ ужъ ку-
сокъ великъ, что одна утроба не вмѣщаетъ?
— А чортъ его знаетъ! — откровенно отвѣ-
чалъ Рутинцевъ. — Я долженъ тебѣ признаться, что
передъ купцомъ моимъ стою въ нѣкоторомъ недо-
умѣніи ...
— Уменъ?
—• А чортъ его знаетъ! — повторилъ Авктъ, —
шестой годъ съ нимъ вожусь, а не разберу...
Этакъ посмотрѣть — шершавенькій чудачокъ про-
винціальный: мозги узенькіе, какъ будто даже съ
глупцой, языкъ — изъ «Словаря иностранныхъ
словъ», образованіе — по букву «д», до слова
«дистилляція», потому что дальше не вышелъ рус-
скій энциклопедическій лексиконъ, воспитаніе —
самъ говоритъ — кулакомъ въ морду и счетами по
затылку...
— Да вѣдь это у ихъ породы ума не отшиба-
етъ. У нихъ умъ не въ головѣ, а въ зубахъ и
брюхѣ.
Л. В Амфитеатровъ. ХѴЦ. 5
66
Концы И НАЧАЛА.
— Вѣроятно. Потому что деньгу лопать — ге-
ній всесовершеннѣйшій. Поди, въ наше студенче-
ское время бывалъ ты въ Москвѣ у Арсеньевыхъ-
то? Вспомнишь, можетъ быть, — вертѣлся при
Борисѣ обглодокъ этакій, Постелькинъ Тихонь, о
которомъ никогда, бывало, не знаешь, какъ сі
нимъ — то ли ему руку подать, то ли приказать,
чтобы онъ тебѣ калоши подалъ ... Ну, такъ вотъ
Сейчасъ сему обглодку лѣтъ тридцать пять, трид-
цать семь, онъ законный супругъ Софьи Валерья
новны Арсеньевой, отецъ многочисленнаго потом-
ства, обладатель всѣхъ арсеньевскихъ капиталовъ
и царекъ цѣлаго Дуботолковскаго уѣзда, въ кото-
ромъ, безъ его воли, кажется, уже и птица гнѣзд
не вьетъ ...
— Богатъ, значитъ?
Рутинцевъ опять сдѣлалъ недоумѣлое движеніе
плечами подъ мохнатымъ пальто и моргнулъ золо-
тымъ пенснэ на носу.
— Да, конечно, не безъ средствъ и даже хоро-
шихъ. .. Говорю же тебѣ: всѣ арсеньевскіе капи-
талы проглотилъ. Одинъ я отсудилъ ему триста
семьдесятъ тысячъ... Но все же, какъ будто не
такіе капиталы, какъ онъ показываетъ размахъ..
— Широкая натура?
А чортъ его знаетъ! — въ третій разъ чер-
тыхнулся Рутинцевъ. — Пѣвичкамъ у Яра — даже
совѣстно съ нимъ — кладетъ на тарелку по тр»
цѣлковыхъ, словно милостыню. Нищимъ совсѣмъ
ничего не подаетъ: по принципу, — и хвалитъ Льк
Толстого, что тотъ денежной помощи не при
знаетъ. А телефонировалъ я ему вчера въ Москву
что придется намъ въ нѣкоторомъ модномъ магази-
нѣ для нѣкоторой высокопоставленной дамы от
Закатъ стараго вѣка.
67
крыть кредитъ и депозитъ сдѣлать тысячъ до пятна-
дцати ...
Пожарскій склонилъ долу ноздри, съ такимъ
одобрительнымъ видомъ, что — понимаю, молъ, и
въ какомъ магазинѣ, и для какой дамы, и это ты
ловко, хвалю ...
Авктъ продолжалъ:
— Такъ уже сегодня же утромъ постучался ко
мнѣ въ номеръ артельщикъ изъ банка, — пожа-
луйте! .. Дѣло, когда ему объясняешь, такъ вотъ
изъ глазъ твоихъ и хватаетъ, и вытягиваетъ, все
ему доложи въ такую доскональность, чтобы безъ
сучка, безъ задоринки; за то, когда убѣжденъ, пи-
шетъ чеки — заглядѣнье!.. Точно у него мил-
ліарды въ карманѣ. Всякому американцу носъ
утретъ.
— А не жуликъ, часомъ?
— Если бы былъ жуликъ, то, вѣроятно, по че-
камъ банки уже не выдавали бы ... Суммы его,
говорю тебѣ, я знаю: милліоновъ нѣтъ, и быть не
откуда, но, очевидно, вѣритъ въ себя ... обороти-
стый чортъ!
Господа будущаго, — вздохнулъ Дмитрій Ми-
хайловичъ. - Наше дѣло умаляться, ихнее расти...
Рутинцевъ усмѣхнулся.
— Ну, что! Все будущаго да будущаго...
Лѣтъ тридцать, если не больше, мы о будущемъ-то
этомъ все толкуемъ да предостерегаемся... А
оно — давно уже — вотъ оно: настоящимъ стало
и живетъ съ нами и вокругъ насъ.
Думаешь, пришло?
— Да и какъ? Какихъ же тебѣ знаменій вре-
мени? Вотъ ты — Пожарскій. Положимъ, не
князь, но намедни — на Крестовскомъ — ты дока-
5*
68
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
зывалъ мнѣ, что это лишь геральдическое недора-
зумѣніе.
— Могу повторить и на Невскомъ ... Кому
кланяешься?
— Графъ Оберталь прокатилъ на рысакахъ ...
Ты развѣ лично незнакомъ?
— Нѣтъ, просто не узналъ. Случалось встрѣ-
чаться ...
— Вотъ и онъ промелькнулъ очень кстати.
Ты — Пожарскій. Я — Рутинцевъ. Я весьма вѣ-
рю въ благороднаго прусса Рута, отъ коего родъ
нашъ производитъ мой если еще не высокопоста-
вленный, то уже высоколѣзущій брудеръ. За то,
наоборотъ, очень вѣрю въ прадѣдушку Савелія Ру-
тинцева-Юсуповскаго, семинариста-кутейника, сдѣ-
лавшаго карьеру вмѣстѣ съ «графомъ» Сперан-
скимъ. А вотъ этотъ Оберталь — прямой пото-
мокъ ливонскихъ рыцарей, гросмейстеровъ или ко-
мандоровъ тамъ какихъ-то — какъ бишь ихъ? И
вотъ: я, колокольный дворянинъ милостью графа
Сперанскаго, и ливонскій рыцарь Оберталь, — оди-
наково мычемся въ Петербургѣ по дѣламъ и при-
казу дуботолковскаго второй гильдіи купца По-
стелькина, вчера еще только нищаго ростовскаго
мѣщанина. А Пожарскій, который лишь по гераль-
дической ошибкѣ не князь ...
— Пойми, — засмѣялся Пожарскій, — покой-
ный папа на поправку этой ошибки всю жизнь
истратилъ. Онъ такъ въ нее вѣрилъ, что даже
Дмитріемъ-то я названъ затѣмъ, чтобы, если мы
княжества сыщемъ, такъ снова бы намъ княжескій
родъ «Дмитріемъ Михайловичемъ» начать. Не
угодно ли? Такъ — въ суммѣ?
— Сумма простая: Оберталь и Рутинцевъ бѣ-
Закатъ стараго вика.
(>9
гаютъ, никому же гонящу, куда и какъ Постель-
кинъ велитъ, а Пожарскій — не то чтобы завидо-
валъ, что Постелькинъ велитъ Оберталю и Рутин-
цеву, а не ему, но весьма хотѣлъ бы быть на ихъ
мѣстѣ.
— Ты же обѣщаешься меня примазать? — за-
смѣялся Пожарскій и дружески пожалъ пріятелю
руку выше локтя. — Ахъ, милый! Цо до гербувъ,
кеды нема гербаты? — какъ говорила мнѣ одна
милая полька ... долженъ съ сожалѣніемъ сознать-
ся, что занимала она служебный постъ хотя отвѣт-
ственный, но не высокій: экономки въ неудобо-на-
зываемомъ заведеніи близъ Банковскаго моста ...
Авктъ же задумчиво разсуждалъ:
— Да-съ ... Оберталь, Рутинцевъ и Пожар-
скій: три россійскія дворянскія эпохи, такъ ска-
зать ... А жена у него — урожденная Арсенье-
ва... это ужъ, братъ ты мой, шестьсотъ лѣтъ не-
прерывной родословной безъ всякихъ геральдиче-
скихъ недоразумѣній ... Послѣдняя Арсеньева!..
шутка?.. Красавица какая, видѣлъ бы ты! Въ
предкахъ у нея и святые были, и полководцы, и ми-
нистры, и черти, и дьяволы. Ей, по ея породѣ и
капиталу, за владѣтельнымъ принцемъ быть — и
то бы не въ обиду. И, однако, почему-то вышло
такъ, что вотъ она — не Рутинцева, не Оберталь,
не Пожарская, а дуботолковская купчиха второй
гильдіи, Софья Постелькина... и для того, чтобы
сію блистательную карьеру свершить, она кружево
плела, и портки мыла, и въ мурьѣ нищенской слѣп-
ла... Намъ съ тобой, Митя, женщины жертвъ не
приносили!..
— За то мы ихъ много принесли! — шумно
вздохнулъ Пожарскій.
70
Концы II НЛЧЛЛЛ.
Зеркальныя залы Кюба чернѣли, какъ муравей-
никъ, переполненныя гостями. Было дымно, чадно,
людно, шумно. Слуги открывали верхнія рамы ко-
лоссальныхъ зеркальныхъ оконъ, по залу проходи-
ли волны сквозняка, на который изъ-за столовъ
отвѣчали воркотня и кашель, рамы опять по-
слушно стукали, и снова дышали остаткомъ того
воздуха, который позабыла въ ресторанѣ незримо
пролетѣвшая сырая улица, пока не отравятъ его
человѣческое дыханіе, потъ, кухня и никотинъ.
Подъ электричествомъ, въ тѣснотѣ, стукѣ ножей,
подъ громкіе разговоры, нѣсколько посѣтителей,
случайныхъ, не изъ числа ІіаЬИиёз, безпомощно
бродили между столиками, окидываемые почти пре-
зрительными взглядами невнимательныхъ, избало-
ванныхъ татаръ, тщетно стараясь найти себѣ хоть
плохонькое, на уголкѣ стола, мѣстечко. Бѣлая
куртка хозяина и колпакъ распорядителя оживляли
черную массу гостей двумя прыгающими бѣлыми
пятнами, появляясь въ ней то здѣсь, то тамъ, и пе-
реотражаясь, во множествѣ, встрѣчными зеркала-
ми. Дмитрій Михайловичъ и Рутинцевъ мѣстъ не
искали: Пожарскій вошелъ къ Кюба какъ свой че-
ловѣкъ, у котораго здѣсь стулъ исконный, наси-
женный. При входѣ швейцаръ передалъ Дмитрію
Михайловичу нѣсколько писемъ на его имя.
— Что это? — изумился Рутинцевъ.
— Видишь: почта.
Тебѣ пишутъ столько писемъ къ Кюба?
Да, вѣдь, знаютъ, что я бываю здѣсь ка-
ждый день.
Авктъ расхохотался.
— Ну, Петербургъ! А въ полиціи ты какъ зна-
чишься? Прописанъ по своему адресу или чис-
Закатъ стараго вѣка.
71
лишься обывателемъ ресторана Кюба, по столу
№ 10?
— Остри, остри ... Скалысовскій и Зволян-
скіЙ не намъ съ тобою чета: цѣлыми департамента-
ми ворочаютъ, а имъ сюда не только письма пи-
шутъ, но, случалось, курьеры дѣловыя бумаги къ
подписи носили... Не угодно ли? Ну, какъ же
мы съ тобой? Прямо въ комитетъ общественнаго
спасенія?
— Что за комитетъ такой? — засмѣялся Ру-
тинцевъ.
— Провинція! Нашъ столъ ... Всѣ наши ...
— Ой, нѣтъ! Это сразу пойдетъ шампанское
и орлянка, а я имѣю къ тебѣ слова...
— Въ такомъ случаѣ, — прямо — вверхъ по
винтушкѣ, и въ кабинетъ, пока никто не перехва-
тилъ.
Но передъ Авктомъ Рутинцевымъ уже выросъ
рослый господинъ, щегольски одѣтый въ какую-то
особенную, чрезвычайно домашнюю и предорогую,
бархатную куртку, точно, вотъ, онъ только на ми-
нутку, чтобы наскоро поѣсть, оторвался отъ ра-
боты въ кабинетѣ, либо студіи — и сейчасъ же,
сію минуту, сію секунду, вернется назадъ къ своему
художественному труду. Господинъ былъ краси-
вый двуногій звѣрь, хорошей пушной породы, хотя
и съ полинялымъ нѣсколько мѣхомъ: темные вью-
щіеся волосы надъ высокимъ лбомъ уже весьма пе-
стрѣли просѣдью и были рѣдковаты, — лысиною не
назовешь, да и не кудри; носъ не то чтобы крас-
ный, но румянѣе, чѣмъ позволяютъ ждать нѣсколь-
ко одутловатыя и не безъ желтизны щеки, и какъ-
то, не по общей тонкости профиля, растолстѣвшій
и тяжеловѣсный; каріе глаза безпокойные, талант-
72
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
ливые, съ бѣгающимъ, острымъ движеніемъ быстра-
го вниманія, сторожкій, пуганной птицы зра-
чокъ, — и по бѣлку рѣзкія красныя жилки; тѣло
сорокалѣтнее, но брюхо, — зыбкое подъ коричне-
вымъ бархатомъ, подчеркнутое, какъ границей
сверху, золотою цѣпью, переброшенною по груди
черезъ бортъ изъ кармана въ карманъ, — типиче-
ское брюхо, много вина и пива на своемъ вѣку вмѣ-
стившее, — выперло впередъ на всѣ пятьдесятъ, да
и съ хвостикомъ.
Господинъ протянулъ бѣлую, мягкую, барскую
руку и произнесъ тѣмъ же, звучнымъ отъ природъ
и сиповатымъ отъ жизни, баритономъ, что давеча
окликнулъ Авкта на Невскомъ:
— Здравствуй, Рутинцевъ ... Я давеча обо-
гналъ тебя ... Ха-ха ... Ты ужасно скучно плел-
ся въ своемъ пенснэ ... такой съеженный ... Радъ
тебя видѣть ... Изъ Москвы?
Въ тонѣ господина звучали благосклонность и
важность самодовольствія чрезвычайнаго. Такъ
должны говорить боги, когда они настолько добры
и въ духѣ, что удостаиваютъ снизойти своею бесѣ-
дою до обыкновенныхъ смертныхъ. Пожарскаго
господинъ оглядѣлъ разсѣянно, какъ корпусный
командиръ на смотру запамятованнаго имъ подпо-
ручика, но затѣмъ, признавъ въ немъ довольно ход-
каго присяжнаго повѣреннаго, милостиво улыбнул-
ся и широко, ребромъ, подалъ и ему лѣвую руку,
которую тотъ, со своей стороны, пожалъ не безъ
почтительности и, во всякомъ случаѣ, съ замѣт-
нымъ самоудовлетвореніемъ: — конечно, молъ, ты
знаменитость, ну, да и я не обсѣвокъ въ полѣ.
— Не совсѣмъ изъ Москвы, Георгій Николае-
вичъ, — отвѣчалъ Рутинцевъ, избѣгая мѣстоиме-
ЗЛКТАЪ СТАРАГО ВѢКА.
73
іій, потому что не помнилъ, былъ ли онъ съ Бра-
ннымъ раньше на «ты», вровняхъ по взрослому
’оваршцеству, или тотъ обращается къ нему на
ты» еще по былому праву близкаго старшаго, ко-
орый зналъ его въ Москвѣ мальчикомъ, когда
амъ былъ юношей. — Не совсѣмъ я изъ Москвы ...
провинціи много путался... Въ Дуботолковѣ
ородкѣ съ недѣльку пришлось прожить ... Имѣ-
ется въ лонѣ Руси-матушки и такія благословен-
іыя нѣдра.
По лицу Брагина прошла тѣнь, и капризныя
уги бровей непріятно шевельнулись надъ омрачен-
іыми глазами.
— Въ Дуботолковѣ... — протянулъ онъ, про-
[олжая держать Авкта за руку — и тутъ же кив-
іулъ, чрезвычайно фамильярно, пожалуй, даже свы-
ока, мимо проходившему военному въ густыхъ эпо-
іетахъ: — Воприг, &ёпёга1!.. почему вчера васъ
іе было видно въ балетѣ??.. А! а! мы на этотъ
четъ слышали кое-что, гдѣ вы пропадаете. На-
ірасно: много потеряли. Оляша танцовала «бал-
іаду о колосѣ» ... таіз ... с’ёіаіі іоиі а іаіі та^пі-
ідие! бёіісіеих!.. Малечкины партизаны губы се-
іѣ съѣли отъ зависти ...
«А по-французски-то ты, великій человѣкъ,
оворишь попрежнему — испанской коровѣ подоб-
іе!» — смѣшливо подумалъ про себя Авктъ Рутин-
Брагинъ отпустилъ генерала и опять обратился
:ъ нему:
— Такъ... въ Дуботолковѣ былъ, гово-
іишь ты?
Онъ оглянулся и, замѣтивъ позади себя пустой
толъ, сѣлъ къ нему и потянулъ за собою Ру-
7А
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
тинцева, а Пожарскому сдѣлалъ пригласительный
жестъ.
Присядьте, господа... очень радъ васъ ви-
дѣть ... Мопзіеиг Аітіге! — окликнулъ онъ про-
ходившаго мимо хозяина, но такъ какъ потъ не
разслышалъ, то Брагинъ нахмурилъ тонкія брови
свои, стукнулъ ребромъ ладони по столу и, повы-
сивъ голосъ, оторвалъ коротко и какъ-то въ носъ:
— Альмиръ!
Бѣлая куртка быстро повернулась, показавъ
надъ собою красивое и сразу красное отъ неудо-
вольствія на фамильярность, французское лицо, ко-
торое, однако, не замедлило принять ласковое вы-
раженіе, какъ только хозяинъ узналъ, кто его зо-
ветъ.
А Брагинъ заказывалъ:
— Флаконъ ... Нѣтъ, два флакона ... И мин-
даль ...
Помилосердствуйте, Георгій Николаевичъ,—
защищался Пожарскій, — мы еще не завтракали...
Только еще думаемъ водку пить, — сказалъ
и Рутинцевъ.
— Ага?—задумчиво произнесъ Брагинъ.—Это
намѣреніе серьезное и правильное. И патріоти-
ческое. Мой другъ, Сергѣй Юльевичъ Витте ду-
маетъ на подобныхъ намѣреніяхъ построить благо-
получіе и счастье Россіи. Очень возможно, что
это — единственный фундаментъ. Да! Исконный,
отъ Владимира, хотя, кто его знаетъ, Владимира,
что именно пить было веселіемъ Руси? Зубровки,
ниже смирновки съ поповкою, въ десятомъ вѣкѣ,
конечно, еще не было ... Развѣ и мнѣ съ вами? а?
Сдѣлайте честь, Георгій Николаевичъ.
— Положимъ, я уже завтракалъ, и водку пилъ.
ЗАКАТЪ СТАРАГО ВѢКА.
75
и вино, и шампанское, и даже пиво, но ... Развѣ
и мнѣ съ вами? Пойдемте къ буфету ... тамъ семга
архангельская ... великолѣпнѣйшая, намазывается
ужомъ на хлѣбъ, какъ масло. Спасибо вамъ, Сав-
1 Ивановичъ, — послалъ онъ воздушный поцѣлуй
ерезъ два стола красивому пожилому господину,
ъ сѣдой французской бородкѣ и съ большими му-
ыкальными ушами, — руское вамъ спасибо до
емли... Выстроили дорожку на Архангельскъ:
аагодаря вамъ, теперь вотъ свѣжую семгу ѣдимъ.
Іттуда къ намъ — семга, отъ насъ — туда, — вся-
іе ссыльные сеньоры и сеньорши ... ЕхсеІІепН
I Сѣдой господинъ во французской бородкѣ за-
мѣялся и отвѣтилъ Брагину тоже воздушнымъ по-
цѣлуемъ.
— Ну, — прошепталъ Авкту Рутинцеву Пожар-
кій, проходя къ буфету, — если ты имѣлъ сказать
інѣ что-нибудь серьезное по дѣлу, то пиши про-
іало. Брагинъ уже немножко въ градусахъ и вкле-
ился въ тебя. Не угодно ли? Теперь отъ него не
коро отдѣлаешься. Онъ, когда кого-нибудь осча-
тливитъ своею благосклонностью, то — какъ пла-
стырь.
У буфетной стойки къ Брагину подскочилъ ма-
юрослый слуга-татаринъ, съ птицеподобной физіо-
номіей, — гости такъ и звали его «Бекасъ», и онъ
откликался на кличку, какъ на собственное имя, —
и почтительно зашепталъ, что-то выпрашивая или
отклоняя. Брагинъ выслушалъ, двигая лѣвою
бровью, и презрительно повелъ плечомъ.
— А мнѣ очень надо, что это ихъ столъ! —
сказалъ онъ, берясь за рюмку.—Сіятельный столъ...
большая важность! .. столъ свободенъ, и я его бе-
ру. Пусть ихъ сіятельства приходятъ во-время,
76
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
если желаютъ сохранить свой столъ отъ приносно
венія простыхъ смертныхъ. Или вывѣску на:
нимъ прибейте, что, молъ, этотъ столъ — сіятель
ный и просятъ подлѣ него не останавливатьа
Ха-ха-ха! Не такъ ли, Пожарскій? Слава Бог
мы въ Россіи. Другихъ гражданскихъ правъ н
имѣемъ и не ищемъ, но въ кабакѣ у насъ — <3гог
сіе ГЬотте: ІіЬегіё, ё^аіііё, ігаІегпИё ... Ваше здо
ровье, господа ...
Чуть прикоснулся губами и, сморщась, тутъ ж
поставилъ рюмку — нетронутую — на стеклянный
подикъ буфета.
— Послушайте! Бога вы не боитесь! — стрэ
дальческимъ тономъ искреннѣйшаго негодовані'
обратился онъ къ буфетчику, такъ что тотъ да»
покраснѣлъ булкообразнымъ, въ маленькой борс:
кѣ, лицомъ своимъ. — Бога вы не боитесь! Чет
вы мнѣ сюда въ очищенную накапали?
— Померанцевой-съ, какъ обыкновенно, — не
доумѣвалъ буфетчикъ, даже потѣя подъ уничтс
жающимъ взглядомъ Брагина.
— Померанцевой-съ, — передразнилъ его тот
и уже почти трагическимъ басомъ какимъ-то вж
шилъ, глядя на растеряннаго буфетчика, точно а
дилъ его за государственное преступленіе, — мяі
ной-съ! мятной-съ! заграничной мятной, еаи с
гпепіііе, а не померанцевой. Десятый годъ кажды
день у васъ водку пью. Пора бы знать.
Виноватъ-съ, — спохватился буфетчикъ, мі
няя рюмки. — Простите великодушно, Георгій Ні
колаевичъ. Виноватъ-съ. Померанцевую — эі
господинъ Кобыльниковъ.
— Мало ли что какая свинья у васъ пьетъ, -
сердито возразилъ Брагинъ, видимо не желая ст
Закатъ стараго вѣка.
77
ять на одной доскѣ съ какимъ-то господиномъ Ко-
быльниковымъ.—Вы мои привычки обязаны знать...
Еше по одной? Какъ? Уже довольно? Ну, до-
вольно, такъ довольно ... Сядемъ, господа. Мосье
Ільмиръ, флаконъ!
Сѣсть имъ пришлось, все-таки, за другой столъ,
а не за тотъ, который намѣтилъ было себѣ Брагинъ
сь такимъ апломбомъ. И,покосившись на тотъпреж-
ній столъ, журналистъ искусно сдѣлалъ видъ, будто
е замѣтилъ перемѣны. Покуда они пили водку и
акусывали, за тѣмъ столомъ усѣлось четверо воен-
ыхъ, всѣ — въ мундирахъ весьма знаменитыхъ и
ристократическихъ полковъ. Одинъ, свѣтлоусый,
ъ черкескѣ, стриженный по-казацки, но съ типи-
ески-дерзкимъ лицомъ прусскаго поручика, обра-
щалъ на себя вниманіе огромною кавказскою шаш-
кою стариннаго, нерусскаго образца. Пожарскій
казалъ на нее Рутинцеву.
— Шамилева шашка... по особому разрѣше-
но носитъ и нигдѣ съ нею не разстается ... Дѣдъ
ли отецъ, что ли, съ Шамилемъ, еще не замирен-
ымъ, будто бы помѣнялись оружіемъ на полѣ бра-
іи ... не угодно ли? Ну, а теперь много эта шашка
гжаса наводитъ въ игорныхъ домахъ.
— Неужели шулеръ? — тихо изумился Рутин-
щовъ.
— Нѣтъ, что ты! какъ можно! МоЫеззе оЫі^е!
Іо проигрывать не любитъ ... Выигрыши со стола
забираетъ, а, проигрывая, своихъ наличныхъ нико-
да не показываетъ — удваиваетъ куши, не выста-
вляя, въ кредитъ, пока не отыграется. Не угодно ли?
— Банкометъ отказаться въ правѣ.
— Вотъ тутъ-то шашка Шамиля и выручаетъ.
Какъ? что? кто смѣетъ не вѣрить сіятельной че-
78
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
сти? Изрублю и въ отвѣтѣ не буду! Мой прадіі
Петербургъ отъ Бонапарта спасъ! .. Не угодной
Ну, и плачутъ, а мечутъ ...
Онъ засмѣялся и добавилъ:
— А, между прочимъ, злые языки говоряп
что Шамилева-то шашка - давно не настоящая
Подлинную, будто бы, еще лѣтъ пять тому наза:
сломалъ на спинѣ этого самаго грознаго баріш
верзила одинъ, тверичъ или псковичъ, ужъ не пое
ню, гдѣ было дѣло...
— Карточная исторія?
— Нѣтъ, что-то изъ-за жены или свояче
ницы ...
Сосѣдъ «шашки Шамиля» былъ чистенькій, при
личненькій, румяненькій офицерчикъ изъ незамі
чаемыхъ никѣмъ, какъ мебель, покуда они не гов
рятъ. Онъ имѣлъ видъ человѣка случайно допу
щеннаго въ общество круга, гораздо высшаго ег
собственнаго положенія, и, хотя старался держать
ся независимо, но, замѣтно, чувствовалъ себя столь
ко же сконфуженнымъ, сколько обрадованнымъ і
самодовольнымъ. Остальные двое — на диванчикі
подъ зеркаломъ — были совсѣмъ юнцы, необыкдо
венно высокаго роста и съ красивыми, пожалуй, -
потому что очень большими и правильнаго длинная
разрѣза, — но совершенно оловяннаго цвѣта, не-
движными глазами.
Звѣздочки на погонахъ указывали, что чины ю
юношахъ небольшіе, и, такъ какъ старшихъ воен-
ныхъ проходило мимо довольно МНОГО, ТО МОЛО-
ДЫМЪ людямъ приходилось вставать для отданія че-
сти довольно часто. Но, очевидно, юноши были изь
знати богатой и вліятельной, изъ тѣхъ слоевъ, о ко-
торыхъ императоръ Павелъ выражался: «у меня
Закатъ стараго вѣка.
79
:ударь, аристократъ тотъ, съ кѣмъ я говорю и по-
куда я съ нимъ говорю». Потому что, проходя ми-
мо нихъ, военные, тоже всѣ безъ исключенія, даже
старики, подтягивали животы съ подобострастіемъ
и на отдаваемую юношами честь отвѣчали столь по-
спѣшно и умильно-игриво, точно — на милую го-
сподскую шутку. И только одинъ краснолицый, въ
очкахъ, генералъ великолѣпно провалилъ мимо
столика, въ сопровожденіи адъютанта своего, гро-
маднымъ толстымъ слономъ, едва скользнувъ по
юношамъ взглядомъ и лишь пославъ имъ, вскочив-
шимъ, снисходительный слабый знакъ тяжелой ру-
кой: сидите, молъ, пожалуйста! Здѣсь всѣ рав-
ны... Потому что, на этотъ разъ, уже юноши
тянулись — длинные, какъ хмелевыя жерди, и ѣли
генерала глазами, покуда онъ, мѣрно качая грузное
слоновье тѣло свое, не исчезъ въ крайнемъ залѣ.
Драгомировъ, — кивнулъ Брагинъ на широ-
кую Генералову спину. — Объясняться вызванъ . . .
Опять что-то начудилъ . ..
Онъ захохоталъ.
— Ничего, ему можно... Я, долженъ вамъ ска-
зать, его за эти вѣчныя штучки не одобряю. Что
за фронда, когда онъ — корпусный командиръ? Я
въ военномъ дѣлѣ — поклонникъ строжайшей дис-
циплины .. . Разсужденія — наше дѣло, штатское,
а военные должны не разсуждать, но помнить дис-
циплину. Драгомировъ позволяетъ своимъ офице-
рамъ слишкомъ много разсуждать. Онъ дѣлаетъ
изъ нихъ бабъ какихъ-то или поповъ. Солдатъ
долженъ быть солдатомъ, гуманности и миндально-
сти къ чорту! Довольно намъ милютинскихъ-
то отрыжекъ. Нагуманничались и наминдальнича-
лись до того, что эта поганая гниль, западная Евро-
80
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
па, смотритъ на насъ, съ позволенія сказать, какъ
на свой ассенизаціонный обозъ ... Если бы я быль
военный министръ, я провелъ бы законъ, чтобы -
за вольнодумство, обнаруженное въ рядахъ ар-
міи, — разстрѣливать ... прямо безъ предваритель-
ныхъ формальностей, по простому офицерскому су-
ду, — разстрѣливать, какъ собакъ, чтобы парши-
вая овца не портила стада ... Вамъ не нравится,
Пожарскій?
— Видите ли, — заежился тотъ, опуская ві
тарелку и глазки, и ноздри свои, — я вспомнилъ
афоризмъ того же Драгомирова, что самые свирѣ-
пые военные законы обыкновенно сочиняются
штатскими.
Брагинъ посмотрѣлъ на него воспаленными гла-
зами своими и ничего не сказалъ въ отвѣтъ, а
только сложилъ замѣчаніе въ памяти, пока само
не выскочитъ возраженіе.
— Драгомировъ... — продолжалъ онъ. -
Драгомирову можно ... Что онъ либеральничаетъ,
гуманничаетъ, фрондерствуетъ тамъ у себя въ кор-
пусѣ — мнѣ претитъ. Да! Теперь вѣкъ не Суво-
ровыхъ-съ, а Мольтке, Китченеровъ и Гольцъ-па-
шей. Пѣтухомъ-то нынѣ кричать — немного вы-
кричишь ... Но — старикъ! Геній вправѣ имѣть
слабости. Надо снисходить. Драгомирову мож-
но... Какъ-никакъ, наша главная надежда, еже-
ли Вильгельмъ...
Онъ, въ обычномъ своемъ жестѣ, стукнулъ реб-
ромъ ладони по столу и, вспомнивъ замѣчаніе, обра-
тился къ Пожарскому даже плачущимъ какимъ-то
голосомъ.
— Другъ! Неужели я не понимаю? Неужели
вы думаете: я не понимаю? Но — Германія, мой
Закатъ стараго вѣка.
81
другъ, Германія! Развѣ я жестокій человѣкъ?
Слава тебѣ, тетереву, молодъ былъ, глупъ былъ, —
полиберальничалъ тоже на своемъ вѣку. До сихъ
поръ мнѣ въ извѣстныхъ кругахъ глаза колютъ,
что я былъ изъ красныхъ красный ... Сочувство-
вать бурбонамъ какимъ-нибудь, мракобѣсамъ-фрон-
товикамъ, — развѣ Брагинъ въ состояніи? Бра-
гинъ? — повторилъ онъ, съ видимымъ наслажде-
ніемъ прислушиваясь къ звуку своей фамиліи. —
Самъ, батюшка, народникомъ былъ, въ народъ хо-
дилъ, красную рубаху носилъ, сапоги смазные ...
Лѣвая печать, — гнѣвно фыркнулъ онъ, — на меня
теперь собакъ вѣшаетъ, ренегатомъ меня зо-
ветъ... Наплевать! Я, батюшка мой. себя знаю,
инѣ и довольно. Я, можетъ быть, въ душѣ-то та-
кой далекій прогрессистъ, что никакимъ Михай-
ловскимъ съ Короленками за мною не упрыгать ...
Іо — Германія, сударь мой! Германія! Какой
гутъ можетъ быть внутренній политическій или со-
ціальный разговоръ, когда у насъ вдоль западной
раницы — бѣльмо длиною въ двѣ тысячи верстъ?
/берите съ горизонта усы Вильгельма, раскокошь-
ге мнѣ эту чортову Германію такъ, чтобы отъ нея
іухъ и перья летѣли, — я къ вашимъ услугамъ:
)пять первый либералъ буду, готовъ не то что ре-
формъ просить, хоть конституціи требовать... Но
юкуда на носу сидитъ Германія, извините, намъ
іужны не конституціи, но — во!
Онъ сжалъ кулакъ и кругло потрясъ имъ въ
оздухѣ. Говорилъ онъ громко и, показалось Ру-
инцеву, не безъ расчета быть услышаннымъ и за-
ученнымъ со стола вельможныхъ юношей.
— Во! — повторилъ Брагинъ и опустилъ ку-
акъ на столъ. — Когда мы расчешемъ Германію,
А. В. Амфитеатровъ. XVII. 6
82
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
реформы сами придутъ. Отберемъ у нихъ францу;
скіе-то милліарды, — тогда сдѣлайте ваше одолжі
ніе: и просвѣщеніе, и улучшеніе народнаго хозяі
ства, и мелкая земская единица, и рабочій вопросі
и права, и совѣщательныя учрежденія ... совѣщ;
тельныя! — строго подчеркнулъ онъ, поднимая п<
лецъ. — Пожалуйста. Потому что страна, богата
и побѣдоносная, имѣетъ право себѣ позволить. В
думаете, я врагъ просвѣщенія? Я? Писатель? Да -
помимо всѣхъ принципіальностей, — мнѣ просві
щеніе уже просто практически выгодно: у меня чи
тателя прибавится, меня больше читать и покупат
станутъ. Я радъ бы всю Россію застроить школа
ми. Но когда же у насъ нѣтъ денегъ на просві
щеніе? Ну, понимаете, когда же
нѣтъ? Какъ я могу требовать отъ
дай сто милліоновъ на просвѣщеніе,
читъ — откажись отъ постройки
заказывай въ Эссенѣ пушекъ, не устраивай боя
шихъ маневровъ? Никто больше меня не цѣниг
права гражданства и просвѣщенія, но, покуда в
сломаны гордые рога Германіи, все это — пуфа
безсмысленныя мечтанія. Да! — разгорячился он»
опять-таки очень искусно не замѣчая, что «шаѵі
лева шашка» и длинные юноши къ нему прислуші1
ваются съ откровеннымъ интересомъ.—И предавая
ся имъ, это, какъ вамъ угодно, значитъ, играть 5
руку врагамъ Россіи и разводить смуту... да! ог
ту! да!.. Жидишкамъ да полячишкамъ естества
но смутьянить, потому что разложеніе Россіи Д
нихъ великій праздникъ, свѣтлый день.
русскіе тоже тянутся за ними и влекутъ страну
внутреннему перевороту, въ то время какъ на
падѣ нависла тучею каска померанскаго гренад
нѣтъ, нѣть I
правительства
когда это зна
броненосца, а
Но коп
Закатъ стараго вѣка.
83
и торчитъ прусскій штыкъ, это грустно. Я такихъ
господъ почитаю за измѣнниковъ своему отече-
ству и нисколько не питаю къ нимъ сожалѣнія, ко-
гда старикъ Бараницынъ съ твоимъ, Авктъ; любез-
нымъ братомъ знакомятъ ихъ съ мѣстами, гдѣ не
весьма пахнетъ розами!.. Да! Потому что я не
хочу, чтобы ко мнѣ на Захарьевскую пришелъ въ
одно скверное утро прусскій унтеръ-офицеръ со
взводомъ и ограбилъ бы мою квартиру, и отпра-
вилъ бы мои бронзы, мои картины, подъ предлогомъ
реквизиціи, въ какой-нибудь Оберпфаффенкухен-
пфенигунтендорфъ въ подарокъ своей ЬіеЬсІіеп, и
забралъ бы въ Вильгельмовы солдаты моихъ дѣтей,
и изнасиловалъ бы мою жену ... Впрочемъ, —
вдругъ спохватившись, криво улыбнулся онъ и даже
сразу упалъ голосомъ, съ косымъ взглядомъ на
Авкта, у котораго тоже пенснэ смущенно подпрыг-
нуло на носу, — впрочемъ, послѣдняя угроза мнѣ
лично, какъ тебѣ, Авктъ, извѣстно, не опасна...
Ха-ха-ха... Ты, къ слову сказать, не видалъ ея
тамъ?
— Гдѣ и кого? — съ осторожностью спросилъ
Авктъ, выпрямляя пенснэ.
— Боже мой! — нетерпѣливо, но тихимъ уже
голосомъ рванулъ Брагинъ, — ну, вотъ, откуда ты
теперь... Какъ его? Дуботолковъ? Чертополо-
ховъ?. . Вѣдь тамъ она гдѣ-то изволитъ околачи-
заться, супруга-то моя, почтеннѣйшая и прекрас-
зѣйшая Евлалія Александровна ... краса россій-
ской революціи ... ха-ха-ха!.. Не встрѣчалъ?
— Видѣлъ, — подумавъ, протяжно произнесъ
^вктъ, соображая, что, разъ Брагину извѣстенъ
ідресъ его бывшей жены, то ему скрывать свою не-
іавнюю встрѣчу съ нею излишне.
6
84
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Глаза Брагина живо блеснули, онъ открылъ
ротъ, хотѣлъ что-то спросить. Но въ эту мину-
ту, мимо стола, къ выходу, шелъ высокій бѣлоголо-
вый и бѣлобородый старикъ, въ золотыхъ очкахъ,
тоже въ бархатномъ пиджакѣ и съ великорусскимъ
умнымъ лицомъ, которое — глядя по его выраже-
нію — одинаково хорошо годилось и для апостола,
и для бурмистра. Къ вящшему сходству съ послѣд-
нимъ, красивый старикъ имѣлъ въ правой рукѣ до-
рогую трость съ крючкомъ, на которую, впрочемъ,
не опирался, а больше держалъ ее подмышкой, что
нельзя сказать, чтобы удобно было для сзади иду-
щихъ. Брагинъ, съ привѣтливымъ жестомъ, всталъ
навстрѣчу старику, и между ними завязался бы-
стрый разговоръ о театрѣ.
— Собственно говоря, какая къ чорту она
актриса? — горячился о комъ-то старикъ. — Соб-
ственно говоря, пусть ее смотрятъ черти собачьи!
Брагинъ убѣдительно и нѣжно говорилъ ста-
рику:
— Алексѣй Сергѣевичъ, но согласитесь: другоѵ
же у насъ нѣтъ, — я не отрицаю недостатковъ, не
нѣтъ другой, она — единственная ... согласитесь
Вертя крючкомъ трости подмышкой — къ ве-
ликому смущенію шмыгнувшаго сзади «Бекаса»,
около головы котораго кончикъ трости описалъ
престрашную дугу, — старикъ, едва выслушавъ
сейчасъ же согласился:
— Да, собственно-то говоря, конечно, вы совер-
шенно правы — другой нѣту, и она лучше всѣхъ
собственно говоря.
Но тутъ же ужасно разсердился на себя, зачѣмі
согласился, и закричалъ, фехтуя крюкомъ:
Это вы всѣхъ перепортили, собственно го-
Злклть стараго вт.кл.
85
воряі Вы, новые хвалители! У васъ все свѣтила
да звѣзды. Астрономы какіе-то, а не критики, соб-
ственно говоря! Гдѣ Васильевы? гдѣ Мартыновы?
Вымерли, собственно говоря! Ну, есть Стрепето-
ва — что съ нею сдѣлали? Проквасили! Обозли-
ли! Измучили! Гдѣ она? Вотъ и смотрите теперь
въ театрѣ, вмѣсто актеровъ, чертей собачьихъ!
Авктъ перегнулся черезъ столикъ къ Пожарско-
му и спросилъ его больше глазами, чѣмъ шопо-
томъ:
— Суворинъ?
— Замѣтилъ ты, — сказалъ онъ тихо и улы-
баясь, увѣренный, что Брагинъ не слышитъ его,
увлеченный споромъ, —какъ Брагинъ громко про-
грамму свою излагалъ? Полагаю, что не для насъ
съ тобою это предназначалось... Не угодно ли?
Мало ему, видно, газеты-то въ показаніе благона-
дежности своей, живыхъ телефонщиковъ въ горнія
сферы ищетъ. А — какъ сгоряча ужъ очень раз-
бѣжался да споткнулся о супругу-то, такъ и голо-
са не стало... Хи-хи-хи! То-то! не угодно ли?
Авктъ возразилъ:
— А ты, Дмитрій Михайловичъ, тоже хорошъ.
Слушаешь, какъ онъ дичь поретъ, и молчишь.
— Ты, кажется, тоже ни словомъ не обмол-
ШЛСЯ?
— Мнѣ что! Я не либералъ ... обыватель ком-
панейскій, но самый не общественный. Я со вся-
кимъ режимомъ уживусь. Да онъ къ тебѣ больше
і обращался.
— Вотъ этого не хватало, — произнесъ По-
карскій, нѣсколько сконфуженный, съ розовыми
пятнышками на выпуклостяхъ лба и на скулахъ: —
того не доставало, чтобы я у Кюба политическій
86
Концы и начала.
диспутъ началъ... Я, братъ, и то уже у извѣст-
ныхъ господъ въ подозрѣніи, и безъ того во мні
иные лидера какого-то видятъ... Не угодно ли?
Вонъ — господинъ-то сидитъ! — показалъ онъ гла-
зами на дальній столикъ, занятый брюнетомъ юж-
наго типа, лысоватымъ со лба, съ чудеснѣйшею бо-
родкою на манеръ Буланже, съ саркастическимъ
складомъ крѣпко сжатыхъ губъ. Не то — дипло-
матъ, не то — крупье, не то — по полиціи, не то-
не дай Богъ встрѣтиться въ глухомъ переулкѣ.
— Кто такой?
Пожарскій опять нагнулся черезъ столъ и тихо
назвалъ какую-то польскую фамилію.
— Братца твоего вліятельнѣйшій конкурентъ,-
насмѣшливо прибавилъ онъ. — Вотъ, поди, не угод-
но ли, поди, справься у него о мѣстопребываніи Бо-
риса Арсеньева...
— Нѣтъ, благодарю, что-то не хочется, — от-
шутился Авктъ, шмыгая пенснэ по красному носу, и
съ пренепріятнымъ жатіемъ въ груди. — Я ужъ луч-
ше на твоего Таратайкина упованіе возложу.
— А что? обожгло? — поддразнилъ Пожар-
скій.
— У васъ тутъ такія инкогнито, вдругъ, откры-
ваются, что этакъ, съ непривычки и отъ неожидан-
ности, можно родимчикъ получить.
— А, мой милый, на то Петербургъ и Кюба. Вс?
іерархія сферъ. И престолы, и силы.
— Къ этому господину, — говорилъ онъ, рази
рѣзывая ножомъ рябчика, — къ этому господи^
приходитъ недавно мать одна, старуха, интелли-
гентная госпожа, заслуженнаго полковника вдова,-
ну, знаешь, изъ такихъ, съ которыми даже эти №
спода если не церемонятся, то хоть стараются к
Закатъ стараго въкл.
87
быть слишкомъ развязными. — Позвольте, требу-
етъ, ваше превосходительство, на какомъ основа-
ніи вы мнѣ не возвращаете изъ Сибири сына моего?
Ему сроки вышли. Не угодно ли? Его превосходи-
тельство отвѣчаетъ съ апломбомъ: — Нѣтъ, зна-
читъ, не вышли; если бы вышли, то мы возвратили
бы. У насъ это строго. Мы на этотъ счетъ святѣе,
чѣмъ самъ законъ, который мы призваны испра-
влять и дополнять. Старуха не изъ податливыхъ,
дыбится: подай ей сына! гдѣ сынъ? — доказываетъ,
сыплетъ статьями. Вѣдь, знаешь, эти матери, ко-
гда защищаютъ чада крови своей, такими-то юри-
стами становятся: Ульпіаны и Папиніаны въ юб-
кахъ, — не угодно ли? Прижала барина въ уголъ,
пришлось ему сознаться, что держатъ парня, дѣй-
ствительно, безъ всякаго соображенія и не по зако-
ну. — Хорошо, — говоритъ, — сударыня, я сне-
сусь съ иркутскимъ генералъ-губернаторомъ; если
тамъ на мѣстѣ не встрѣтится препятствій, то мы
ничего не имѣемъ противъ: у насъ это строго! мы
святѣе, чѣмъ законъ!.. Старуха, однако, посу-
ломъ не удовлетворилась и — ко мнѣ: не угодно ли?
хлопочите! А я къ Таратайкину. Таратайкинъ,
получивъ двѣ красненькихъ, справляется по канце-
ляріи, въ какихъ-то ихнихъ тамъ книжкахъ осо-
5ыхъ и затѣмъ — весьма сконфуженный — сооб-
даетъ мнѣ съ совершенною откровенностью: —
Эни его, Дмитрій Михайловичъ, освободить не мо-
утъ. — Почему? — И рады бы — да некого. —
Іочему? — Да вѣдь они его потеряли!.. Не угод-
іо ли?! — Какъ потеряли? — Да такъ: полѣнился
іли позабылъ нашъ бумагу подписать, махнули пар-
ія за Челябу, какъ овцу бездокументную, «въ чи-
пѣ прочихъ», ну. и потеряли. Дѣло — тутъ, а гдѣ
88
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
человѣкъ — неизвѣстно. То ли въ тюрьмѣ, то ли
на поселеніи. Мало ли ихъ, поселеніевъ-то въ Си-
бири, — ищи теперь, куда его тамъ сунули ... Не
угодно ли? .. У нашего, — говоритъ, — это не
первый случай, потому что — кабы человѣкъ былъ
а то — балда: только шампанское на умѣ, да дѣв-
ки, да — какой бы новый непристойный анекдотъ
разсказать ... — Да вѣдь этакъ, говорю, слушай-
те, парень нашъ, пожалуй, ужъ и померъ? .. — А
очень просто, — отвѣчаетъ, — что очень могъ р
помереть. Развѣ Сибирь людей сберегаетъ? — А.
можетъ быть, и живъ? — Нѣтъ ничего удивитель-
наго, если окажется и живъ: они, политическіе,
страсть живучіе, ровно кошки. — Слушайте, Тара-
тайкинъ: вѣдь это чортъ знаетъ что! какъ вашъ
гусь сановный ни силенъ, но на семъ мѣстѣ онъ себ!
шею сломитъ! Маменька пропавшаго — не какая-
нибудь беззащитная, она жаловаться будетъ, под-
ниметъ шумъ... Но Таратайкинъ — преспокой-
нѣйше: — А вотъ этого бы я никакъ не совѣто-
валъ. — Почему? — А потому, что сейчасъ воп
оно намъ съ вами еще невѣдомо, какъ онъ, парей
вашъ, живъ или померъ; а если мать очень безпо
койно шебаршить начнетъ, такъ тогда онъ навѣрно?
въ умершіе спишется ... А? Не угодно ли? .. Мерт
вою, говоритъ, вѣдомостью человѣка покрыть не
долго. Поищите-ка его тогда, когда онъ въ бума
гахъ будетъ покойникомъ значиться. — Слѣдств;
вызовемъ!.. — Смѣется: — Ну, ужъ по началъ
ству-то, промежду себя, отписаться — на это ю
шего взять, никого другого не попросить. Вы луч
ше положитесь на меня и потерпите; сразу невоэ
можно, а — мѣсяца три-четыре поискавъ, най
демъ ... Не угодно ли?
Закатъ стараго вѣка.
89
Брагинъ возвратился къ столу, оживленный, при-
ІОДНЯТЫЙ.
— Странный народъ эти старики! — сказалъ
інъ, садясь. — Уменъ, образованъ, а вѣка своего
икакъ не хочетъ перескочить. Изъ того, что они
амъ видѣли какихъ-то Садовскихъ, Васильевыхъ,
мъ въ современномъ театрѣ все кажется, какъ
улливеру: былъ въ странѣ великановъ, а теперь
опалъ къ лиллипутамъ ... И, наконецъ, я не сло-
га. Развѣ я спорю? Конечно, упадокъ, во всемъ
падокъ. Театръ, искусство, литература, поэзія ...
’азвѣ я не понимаю? .. Помилуйте, какого-нибудь
Іехова, Антона Чехова, просто сказать Антошу
Іехонте — теперь вдругъ производятъ въ великіе
юди: вотъ до чего дошло оскудѣніе-то наше! Я
того Антона мальчишкой помню: приносилъ мнѣ
ъ Москвѣ студентикъ разсказцы — ну, ни то, ни
е, смѣшно, конечно, но идеи никакой, форма пер-
обытная ... Юноша, — говорю, — вамъ надо
читься, учиться! Бросьте бумагу-то марать пре-
сде времени: изучайте великіе образцы ... Сколь-
о я его правилъ, сколько рукописей ему возвра-
илъ... И, вдругъ, теперь — печатаютъ — самъ
италъ: чеховскій періодъ литературы ... сѣрое
ремя... хмурые люди ... рядомъ съ Достоевскимъ,
ольше Тургенева... Помилуйте! Почему? За
то? .. Швыряйтесь великими именами-то! Нѣть,
атюшка мой, дудки! Пока я живъ и перо въ ру-
ахъ держу, — а ни-ни! Идеаловъ литературныхъ
е выдамъ и кумиры сокрушить не допущу. Безъ
ивого идеала не проживете! Я за авторитетъ! Я
:егда за авторитетъ. Идолопоклонничество? И
аплевать. И очень прекрасно, что идолопоклон-
ичество. Идолы нужны! Да! Нужны, потому что
90
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
въ нихъ сидитъ народный инстинктъ и идеалъ
Да-съ! Начнете ломать идолы, а тамъ и до иконъ
доберетесь! Знаемъ мы, куда это гнется. Нагло-
тались мы тоже смолоду писаревщины-то, покори:
васъ благодарю. Крушили, крушили идоловъ, дар
дожили, что должны кукламъ и чуркамъ кланяться.
Чеховъ — у нихъ герой времени! Аберрація! Міръ
карликовъ...
Онъ нервно прихлебнулъ вина и продолжалъ ми-
норнымъ звукомъ:
— А, впрочемъ, и впрямь карликовое племя..
Ну, въ самомъ дѣлѣ, кто у насъ сейчасъ хотя бы въ
литературѣ? Если не считать Льва Толстого, два-
три старика, которые ничего не пишутъ, да я
Грустно-съ! грустно-съ! Живешь, какъ одинъ въ
полѣ воинъ! Кругомъ гробы, да смертные одры, 8
что помоложе — бездарно, раздуто, льститъ толпі,
лѣзетъ, ради успѣха, въ шоры политической тен-
денціи. Двадцать лѣтъ литература воняла мужиц-
кими портянками. Что вы на меня глядите? О! Я
себя не исключаю, самъ былъ увлеченъ и грѣшилъ
Въ «Отечественныхъ Запискахъ» тоже разсказъ
печаталъ, какъ крестьяне посылали ходоковъ но-
выхъ земель и правды Божьей искать... самъ!.
Но мы же оглядѣлись, мы же опомнились, а вѣдь
тутъ ... ни чутья, ни мѣры!.. Мужикъ изъ модъ
вышелъ, рабочаго на пьедесталъ тянутъ. Маркси-
сты какіе-то полѣзли изъ щелей... И, наконецъ
прошу покорно: дождались! Въ увѣнчаніе коллеъ
ціи, претъ на сцену, уже простымъ напросто рож-
номъ, совершеннѣйшій Стенька Разинъ... Ма-
ксима Горькаго какого-то теперь выдумали, генія
высокоумнаго. Какъ же-съ! въ модѣ-съ. Даже въ
великосвѣтскихъ салонахъ ахаютъ: ахъ, босякг
Закатъ стараго вѣка.
91
хъ, поэтъ! Да — позвольте же, наконецъ, что за
іиво такое? Босякъ значитъ босой человѣкъ, бро-
іяга, у котораго нѣтъ обуви, голоштанникъ: до ге-
іерала далеко! Что за радость особая литературѣ,
гто пришелъ такой писатель, который даже не зна-
ть, какъ сапоги носятъ? «Море смѣялось» — и
сѣ восхищаются: Айвазовскій! Ну, нѣтъ, меня
ловечкомъ не купишь. Я въ рецензіи прямо
іаписалъ: «ничего нѣтъ удивительнаго, если
юре смѣялось: вѣроятно, оно передъ тѣмъ
іитало разсказы г. М. Горькаго о бывшихъ лю-
іяхъ, — на нихъ не только жидкая влага, но
і твердокаменная суша въ состояніи зубы оска-
іить» ... Ха-ха-ха!
Онъ засмѣялся насильственно и неестественно,
іе вѣря въ надобность и успѣхъ своего смѣха, и бы-
:тро умолкъ, не поддержанный ни Авктомъ, кото-
)ый о Горькомъ не имѣлъ понятія, ни Пожарскимъ,
соторый поддакивать не имѣлъ резоновъ, а спорить
іе хотѣлъ. Да и врядъ ли можно было бы спорить:
>рагинъ былъ въ настроеніи говорить, а не сду-
вать, — его стремило рѣчью, какъ Иматру, впередъ
і впередъ.
— Въ салонахъ его читаютъ... Въ сало-
іахъ!.. — горько повторялъ онъ: развращеніе
орькимъ салоновъ, повидимому, удручало его паче
ісего. — Какая-нибудь графиня Буй-Туръ-Всеволо-
іова, моя Ьеііе зоеиг, у которой ума ровно столько
ке, какъ, съ позволенія сказать, у фаршированной
сурицы, даже и та пищитъ мнѣ намедни изъ блон-
іовъ своихъ: — Не спорьте со мной, не спорьте!
ѴІнѣ Михаилъ Ильичъ Кази говорилъ, а ему сама
королева эллиновъ сказала: Горькій — новый Го-
веръ! .. Вѣдь это же ...
92
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
Брагинъ въ недоумѣніи даже руки разставил
и — медленнѣе — прдолжалъ:
— Я намедни бесѣдовалъ съ новымъ начальни-
комъ главнаго управленія по дѣламъ печати. То-
есть, собственно говоря, вызываемъ былъ къ неу
по одному нашему газетному приключенію. Я е?
прямо сказалъ: — Вотъ, ваше превосходительсть:
намъ вы даже патріотами быть не позволяете, и во-
кое наше лыко ставите намъ въ строку, а что
васъ Гомеры завелись, которые открыто проповѣду-
ютъ соціализмъ, и анархизмъ, и свободную любовь
и собственность всякую отрицаютъ, поострѣе да&
Прудоновъ французскихъ, и «люмпенпролетаріату»
дороги требуютъ, Стеньку Разина призываютъ, -
тому, значитъ, такъ и быть? .. Смѣется косой де-
монъ. — Что? или новаго конкурента испуга-
лись? .. — У меня сердце изболѣло за литератур;
русскую, а онъ — «конкурента испугались»!.
Сидятъ тоже у насъ на отвѣтственныхъ постахъ-тв
человѣчки ... Эхъ! Куда смотрятъ? Что видятъ-
Да если бы я ...
Онъ оборвался, хлебнулъ вина и съ сердцемі
поставилъ стаканъ на столъ.
— А, впрочемъ, если бы даже и боязнь... ну
нѣтъ, это слово глупое! Чьей конкуренціи я боятъ
ся могу? Не такъ-то часто Брагины родятся и
Россіи! Но — скажемъ: нежеланіе конкурента? -
заговорилъ онъ другимъ тономъ, — человѣка, какъ
то сразу вдругъ рѣшившагося раскрыть карты и
столъ и, вызывающе глядя глазами, которые вдруп
сдѣлались задорными, почти наглыми, бреттерскк
ми, главнымъ образомъ, на Пожарскаго: въ нею
Брагинъ инстинктивно чувствовалъ тайную оппози
цію. — Если бы, въ самомъ дѣлѣ, нежеланіе коню
Закатъ стараго вѣка.
93
ента? Что же? Развѣ я не правъ? Покорно васъ
іагодарю! Двадцать лѣтъ литературнаго служе-
Ія обществу... побѣгалъ я тоже слѣдомъ за этою
йшею душкою, почтеннѣйшею публикой-то! По-
зорно васъ благодарю. Двадцать лѣтъ!
— Публика васъ любитъ, Георгій Николае-
въ, — сказалъ Пожарскій, чтобы что-нибудь ска-
ать, потому что молчать было ужъ слишкомъ не-
Ьвко подъ этимъ тяжелымъ назойливымъ взоромъ.
Брагинъ сразу смякъ:
— Не отрицаю. Конечно, жаловаться на невни-
аніе мнѣ не приходится. Могу сказать: я знаю
рссію, и Россія меня знаетъ. Ну я считалъ уже:
евъ Толстой въ особую величину; ну, пожалуй, изъ
вшего поколѣнія, дальше тамъ, кто? Короленко,
то ли? Хотя онъ... ну, да, пусть! пусть! допу-
каю: онъ, хотя ничего не пишетъ, пусть будетъ
режде меня!... Господи! развѣ я за первымъ мѣ-
гомъ гонюсь? На что мнѣ? Слава Богу! Богатъ,
ввѣстенъ, окруженъ... ну, на что мнѣ? .. Но
мыпе-то, — за Короленкою — вѣдь пусто же,
онечно! И въ первой очереди, — хочешь, не хо-
ешь, — конечно, я. Такъ чего же мнѣ это стои-
|)? Я себя, какъ масло, пахталъ, я себя въ шну-
)къ вилъ... А тутъ вдругъ приходятъ какіе-то
эмеры безъ сапогъ, смолой отъ нихъ пахнетъ, са-
эжнымъ варомъ, сельдью керченской, говорятъ на
, «кажный», и садятся тебѣ на шею, и публика —
я оказывается не твоя, но ихъ ... Пріятно? ..
)слѣ двадцати-то лѣтъ каторги? За выслугу-то?
' Пріятно?
Съ тѣхъ поръ, какъ оловянноглазые юноши по-
гнули свой столъ, что случилось уже давно и какъ-
) совсѣмъ незамѣтно, Брагинъ раскинулся на ди-
94 Концы И НАЧАЛА.
ванчикѣ гораздо развязнѣе, говорилъ еще громче и
все высокомѣрнѣе въ носъ и часто подчеркивалъ
концы фразъ, ударяя стаканомъ по столу:
— Намедни Сергѣй Юльевичъ Витте говоритъ
мнѣ: — Погодите, Георгій Николаевичъ, вотъ, есть
у меня идея, чтобы при академіи наукъ учредить от-
дѣленіе изящной словесности, — тогда перваго васъ
въ безсмертные попросимъ! Какъ только вопросъ
винной монополіи проведемъ и государственную
продажу вина учредимъ, такъ сейчасъ же — слѣду-
ющимъ дѣломъ — за казенною винною лавкой,
ждите академію! .. Очень благодаренъ, ваше вы-
сокопревосходительство! Это все равно, что пре-
льщать человѣка: сдѣлай милость, помри, — мы
тебя похоронимъ съ музыкой и по первому разряду.
На кой мнѣ прахъ ихъ академія? Не желаю сар-
кофаговъ! Мнѣ публику дайте, публику, — вотъ
эту самую, — широко повелъ онъ рукою, — боль-
шую шельму-публику, чтобы я ее чувствовалъ,
чортъ ее побери, что она вотъ тутъ со мною, моя.
любитъ меня, какъ я ее, демона, люблю ... чтобы
не надувала она меня, потаскушка поганая, со вся-
кимъ встрѣчнымъ и поперечнымъ ... Вонъ у меня
въ сорокъ съ малымъ лѣтъ голова сѣдая: отъ кого?
Отъ нея, канальи, отъ нея, мерзавки, отъ ея капри-
зовъ вѣдьминскихъ, отъ думъ ежедневныхъ, еже-
нощныхъ, какъ ее поймать и угадать.
Онъ грустно покачалъ рѣдѣющими кудрями сво-
ими.
— Публика! Публика! Кто, какъ я, понима-
етъ это слово? Чего я ему въ жертву не принесъ?
Молодость была, на стѣну лѣзъ, революціями ды-
шалъ, міръ перестраивать собирался. Меня, батюш-
ка, Салтыковъ надеждою признавалъ. Меня за
Закатъ стараго вька.
95
«Ходоковъ»-то моихъ Михайловскій, на что сдер-
жанный человѣкъ, поцѣловалъ и обнялъ. Кабы я
въ ихъ монастырѣ-то удержался, игуменомъ бы те-
перь былъ. Конечно, можетъ быть, и въ Пинегахъ,
Мезеняхъ морошки отвѣдать пришлось бы, такъ за
то... Нѣтъ! Не выдержалъ характера! Пришла
публика, — поманила изъ монастыря, прелестница:
все къ чорту! Заласкала, затуманила ... ничего,
кромѣ ея улыбокъ, въ глазахъ не осталось. Этакъ—
я, этакъ — міръ, а между нами занавѣсъ, пелена и
на ней золотая надпись: «Люблю тебя, дурашка!
Твоя публика». Хватаешь занавѣсъ-то, а ощуще-
ніе такое, будто міръ объемлешь, твой сталъ міръ-
то! Застелило глаза. Были друзья ... хорошіе
университетскіе друзья . .. литературные друзья . ..
Мерзавцы они, конечно, потому что весьма просто
они порвали со мною, какъ только я, благодаря пу-
бликѣ, сумѣлъ самостоятельно стать на ноги и по-
лучилъ возможность къ свободѣ собственнаго мнѣ-
нія, безъ ихъ поучительныхъ шоръ ... Но больно
было, обидно, когда рвали-то ... почему? кого я
оскорбилъ или обидѣлъ? за что?.. А публика
вокругъ меня все больше да больше ... веселая,
хлопаетъ, деньги несетъ ... Плюнь! дураки! Вотъ
они мы-то гдѣ — насъ много, власть-то наша, прав-
да-то наша: нашъ еси, брате Исакіе, воспляши съ
нами! И восплясалъ ... Бекасъ! еще флаконъ!
— И восплясалъ! .. — энергически повторилъ
онъ, вращая глазами. — Восплясалъ... Жена бы-
ла. Ты зналъ мою жену, Авктъ. Женщина-то ка-
кая? а? человѣкъ-то какой? Любилъ ее, ей Богу
любилъ. И ее бросилъ. То есть она меня броси-
ла!.. Да не все ли равно? Лопнуло! Разошлось!
По швамъ! Все ушло туда — въ пасть Шолохову. ..
96
КОННЫ И НАЧАЛА.
Потому что — не выдержала: поняла, что я публи-
ку люблю больше, чѣмъ ее, и всегда ее на публику
промѣняю... Сердце гордое, сердце ревнивое...
«Либо я, либо улица!» — она всегда меня оскорбля-
ла этимъ: мою публику улицею звала ... Да? Взвѣ-
силъ: не могу, — публика дороже ... Богъ съ то-
бой, иди!.. Ушла ...
Онъ трагически поникъ головою. Авктъ чув-
ствовалъ себя очень неловко, попавъ въ конфидентъ
рѣшительно противъ всякаго своего ожиданія и же-
ланія, и мигнулъ Пожарскому: не воспользоваться
ли, молъ, моментомъ, да не сбѣжать ли? Но Дми-
трій Михайловичъ, сбывъ свое похмелье, освѣжен-
ный виномъ, румяный и любопытный, прихлебывалъ
кофе и созерцалъ Брагина блестящими, осторожно
насмѣшливыми глазами, находя, что случай послалъ
ему въ развлеченіе — не угодно ли — весьма зани-
мательный анекдотъ ... Публика въ ресторанѣ
между тѣмъ, рѣдѣла. Авктъ издали видѣлъ, какъ
промелькнули къ выходу русыя бакенбарды его бра-
та, Иліодора, а у хозяйскаго бюро явился красивый,
стройный, янтарный, черненькій, на черкеса похожій,
съ осанкою недавней военной выправки подъ штат-
скимъ платьемъ, графъ Евгеній Антоновичъ фонъ-
Оберталь. Онъ мелькомъ что-то сказалъ дамѣ за
конторкою, на что та поклонилась съ большой и
благодарною почтительностью, оглянулся на дым-
ный, въ синеватомъ облакѣ, залъ и, узнавъ Авкта.
Пожарскаго и Брагина, пошелъ къ нимъ, радостно
разставляя руки:
— Какъ я радъ, господа, вотъ пріятно, что вв
еще не ушли, — картавя на «р», говорилъ онъ, по-
жимая руки; — голосъ у него былъ пренѣжный
гортанный, — тоже говорившій воображенію боль-
Закатъ стараго вькл.
97
ше о Тифлисѣ, Ташкентѣ, либо Тегеранѣ, чѣмъ объ
остзейскихъ губерніяхъ: у молодыхъ бачей, кото-
рые танцуютъ въ женскомъ платьѣ, сводя съ ума
персидскихъ и сартскихъ эстетовъ, бываютъ такіе
печально ласковые, длинные глаза влажными мин-
далинами и такъ же звенятъ соловьиные страстные
голоса. — А я, милый Авктъ Алексѣевичъ, съ ва-
шимъ братомъ немножко бесѣдовалъ: какой онъ лю-
безный человѣкъ... Я такъ счастливъ этимъ пріят-
нымъ и лестнымъ знакомствомъ. Вотъ, жалуются, у
насъ людей нѣтъ:въ полномъ смыслѣ слова, государ-
ственная голова ... Господа! Почему на столѣ пе-
редъ нами какое-то оскудѣніе? Мы должны разда-
вить флаконъ...
— Умныя рѣчи пріятно и слушать, — засмѣял-
ся Пожарскій, но Авктъ, у котораго въ головѣ на-
чинало шумѣть, возразилъ съ шуткою:
— Что-то вы въ Петербургѣ ужъ очень умны
стали... который день я обрѣтаюсь въ вашей благо-
родной компаніи, а не слышу другихъ разговоровъ,
кромѣ какъ о флаконахъ...
— О чемъ же ты хочешь, чтобы въ эту пору по-
рядочные люди разговаривали? — возразилъ По-
жарскій, благодушествуя въ сигарномъ дыму. — Ви-
дишь длинный столъ, откуда мнѣ дѣлаютъ знаки?
Дудки-съ! Дудки-съ! Не пойду... Это и есть
нашъ «комитетъ общественнаго спасенія». Еже-
дневное засѣданіе съ часу до пяти. Мы какъ-то
подсчитали: шестьдесятъ тысячъ въ годъ этотъ
столъ ресторану приноситъ — по самой малой воз-
можности, а вѣрнѣе, что ближе къ стамъ... Не
угодно ли?
— Богатые люди?
— Какъ сказать? двое-трое, дѣйствительно, съ
А. В. Амфитеатровъ. XVII. 7
98
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
крупными состояніями, большинство живетъ своимъ
трудовымъ доходомъ ... Вонъ этотъ съ козлиною
бородою, на поляка похожъ, — мебельный фабри-
кантъ; рядомъ—цыганское лицо, въ родѣ апельсина
съ усами, — нашъ коллега, присяжный повѣрен-
ный; этотъ круглый, бритый, все смѣется и глазки
веселые, умные — мировой судья, остроумнѣйшій и
милѣйшій душа-человѣкъ, какого другого не найти
въ Петербургѣ; сѣдой полякъ — немножко смахи-
ваетъ на Донъ-Кихота, немножко на Мефистофе-
ля, — психіатръ извѣстнѣйшій ... Актера, ко-
нечно, по портретамъ знаешь, не надо и назы-
вать ... Дальше биржевой маклеръ, гепііег съ Ура-
ла, журналистъ ... Все народъ не праздный: и дѣ-
ловой, и занятой, работаютъ много и не на малы
'ТЫСЯЧИ.
— Да — когда? Если ты говоришь, что отъ ча-
су до пяти ...
— Вотъ поди же: успѣваемъ!
— Магическій фокусъ-покусъ какой-то.
— Нѣтъ, не фокусъ-покусъ, а просто — Петер-
бургъ.
Брагинъ и графъ Оберталь, между тѣмъ, успѣл
провести маленькій разговоръ и теперь чокалиа
стаканами, при чемъ первый покровительственно го-
ворилъ: •
— Конечно, графъ, конечно ... Это — прямоі
государственный расчетъ. Если бы дорога ушла сто
Тюрюкинскаго завода еще на тридцать восе*
верстъ, это погубило бы одно изъ лучшихъ произ-
водствъ въ Россіи ...
— Какъ я радъ, что мы съ вами, уважаемѣйшй
Георгій Николаевичъ, такъ сразу поняли друп
друга.
Закатъ СТАРАГО В'ЬКЛ.
99
- МаІ8, топ Оіеи! с’езі сіаіг, сотте 1е Ьеаи
риг... Въ наше время, когда государство взялось,
наконецъ, за умъ, отказалось отъ фритредерскихъ
шарлатанствъ, и протекціонная система беретъ про-
мышленность подъ свои орлиныя крылья, новые пу-
ти — первая необходимость; но, конечно, мы долж-
ны ими развивать и сохранять существующія про-
изводства, а не взрывать ихъ на воздухъ авантюра-
ми какихъ-то тамъ заштатныхъ захолустьевъ.
— И прибавьте къ этому, Георгій Николаевичъ,
что мы опираемся на всероссійски извѣстную энер-
гію и иниціативу княгини Анастасіи Романовны Лат-
виной ...
Брагинъ одобрительно кивалъ головою.
— Прибавляю и энергію княгини ...
— Кажется, немножко пайщица ваша даже? —
осторожно намекнулъ Оберталь, но сейчасъ же по-
нялъ, что сдѣлалъ промахъ и напоминать этого не
слѣдовало, такъ какъ въ карихъ глазахъ Брагина
мелькнулъ короткій огонекъ подозрѣнія, лицо ста-
ло брезгливымъ и скучнымъ, и онъ вяло произнесъ,
глядя не въ глаза Оберталя, а на его, какъ смоль,
черную, короткую стрижку:
— Да, но это въ данномъ случаѣ въ расчетъ
быть принято не можетъ ... Тутъ на первомъ пла-
нѣ — государственный интересъ. Передъ его аргу-
ментомъ меркнутъ всѣ частные интересы, хотя бы
и нашихъ пайщиковъ.
— О! само собою разумѣется! — поспѣшно
подхватилъ Оберталь и снова чокнулся съ Браги-
нымъ. — Вашъ органъ всегда зорко слѣдитъ за на-
сущными нуждами нашей святой матери Россіи ...
— Я сегодня же скажу моему передовику, —
сказалъ Брагинъ, любезно склоняя, въ знакъ пол-
100
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
наго умиротворенія, гордо вздернутую было голову.
Это любопытная альтернатива: оживить мертвый
захолустный городъ или убить живой и цвѣтущій
заводъ...
— Вокругъ котораго, замѣть, Георгій Николае-
вичъ, — вмѣшался Авктъ Рутинцевъ: вино и фа-
мильярность Брагина развязали его, наконецъ, въ
вопросѣ мѣстоименій и охрабрили замѣнить «пу-
стое вы сердечнымъ ты». — Вокругъ котораго, за-
мѣть, успѣлъ вырасти уже свой фабричный горо-
докъ, нисколько не меньшій этого паршиваго Ви-
слоухова и въ сотни разъ болѣе нужный и произво-
дительный. Тюрюкино — серьезный пунктъ сред-
не-русскаго обмѣна. Заводъ производитъ и выво-
зитъ, городокъ потребляетъ и ввозитъ. Если ма-
гистраль пройдетъ на Вислоуховъ, она погаситъ —
гибелью Тюрюкинскаго завода — годовой оборотъ
въ нѣсколько милліоновъ ...
Брагинъ глубокомысленно кивалъ головою и го-
ворилъ:
— Такъ, такъ ... Я, видишь ли, не спеціалистъ,
но ... Быть можетъ, графъ, вамъ удобнѣе было бы
лично повидаться съ моимъ передовикомъ? Пони-
маете, чтобы цифры тамъ... ввозъ и вывозъ ...
— Я не прочь, — любезно поклонился Обер-
таль, сверкнувъ, въ улыбкѣ, великолѣпными, опять-
таки кавказскими, въ ниточку зубами.—Но вотъ —
еще лучше меня: Авктъ Алексѣевичъ налицо, повѣ-
ренный города Дуботолкова. У него въ портфелѣ
всѣ цифры и документы, ему, такъ сказать, и кни-
ги въ руки ...
— Такъ, такъ ... — повторилъ Брагинъ, —
имя Дуботолкова опять напомнило ему о женѣ и,
какъ раньше, опять откликнулось на мгновеніе рас-
Злклтъ СТАРАГО ВѢКА.
101
теряиностью въ голосѣ и глазахъ. Онъ даже, что
почитается невѣжливымъ въ избранномъ обществѣ
этого шикарнаго ресторана, потянулся за бутылкою,
не ожидая, что слуга нальетъ стаканъ. — Такъ,
такъ... это, значитъ, ты по этимъ дѣламъ и про-
падаешь въ Дуботолковѣ?
Авктъ весело кивнулъ пенснэ: онъ чувствовалъ,
что удачный нынѣ дѣловой день выпалъ ему.
«Глупое мѣсто это у нихъ Кюба, — думалъ
онъ. — Совершенно мастеровой кабачище, въ кон-
цѣ концовъ. Только и разница отъ настоящаго ка-
бака, что обстановка, да мастеровые не въ затра-
пезныхъ халатахъ, а въ мундирахъ и пиджакахъ
хорошихъ, да хлещутъ не сивуху, а шампанское.
Но, чтобы дѣло обработать, лучше нѣтъ. Все равно
какъ нѣтъ мѣста лучше кабака, чтобы у мастерово-
го чуйку за штофъ купить или сапоги на опорки вы-
мѣнять. Въ Москвѣ бы завести этакую мельни-
цу... Да публика наша не та!»
А вслухъ объяснялъ, балагуря:
— Веду войну двухъ великихъ городовъ — Ду-
ботолкова противъ Вислоухова. Знаешь, какъ въ
старину перекликались стрѣльцы: славенъ городъ
Дуботолковъ! Врешь! Славенъ городъ Вислоуховъ!..
— Да, старина ... старина ... русская святая
старина! — сочувственно вздохнулъ Брагинъ.—Глу-
бина Россіи ... коренная, кондовая Русь ... кто-то
намъ возвратитъ ее, матушку? А пора! охъ, пора!
Задыхается Ѳедорушка въ нѣмецкомъ корсетѣ, не
по мѣркѣ онъ ей, родимой ... Впрочемъ, извините,
графъ: мои слова, быть можетъ, нѣсколько шоки-
руютъ васъ?
— Нисколько! — съ готовностью заулыбался
графъ. — Почему бы? почему?
102
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Вы носите нѣмецкую фамилію, и въ васъ те-
четъ германская кровь.
— Э! — шутливо отмахнулся Оберталь, — ка-
кой я нѣмецъ? — Я какъ кто-то у Гоголя: дѣдъ
былъ нѣмецъ, да и тотъ не зналъ по-нѣмецки. И
матушка моя грузинка, а бабушка, отца моего мать,
была француженка, урожденная графиня Де-Гуфье...
— А нынѣ всѣ подъ одной державой благоден-
ствуемъ! Не угодно ли? — захохоталъ Пожарскій.
Брагинъ, начинавшій совѣть, посмотрѣлъ на него
тупо и важно.
— Благоденствуемъ, — произнесъ онъ значи-
тельно и грозно, поднимая руку.—Но ... Германія?
Саѵеапі сопзиіез! Германія ... это ... тутъ все...
и Вильгельмъ ... и соціалъ-демократія ... мы поте-
ряемъ нашъ престижъ на Балканахъ и въ Малой
Азіи ... Конечно, съ присоединеніемъ княжича
Бориса въ лоно православія, мы возвратили себѣ
Болгарію... Но Германія! Германія! Это для
насъ Гогъ и Магогъ!
Авктъ, вспомнивъ, какъ недавно Брагинъ, вдох-
новленный кознями Германіи, заставилъ его выслу-
шать цѣлый монологъ, спохватился, что великій
журналистъ опять сядетъ на германскаго конька
своего, и толкнулъ Оберталя. А тотъ — хотя не
весьма кстати, но такъ вкрадчиво, что никакъ не-
льзя было не принять отъ него фразы этой, — про-
изнесъ:
— А всѣ объявленія по своему подряду я, Геор-
гій Николаевичъ, уже рѣшилъ дѣлать и въ вашей
газетѣ. Собственно говоря, мы обязаны публико-
вать въ офиціальномъ органѣ, — ну, и принято еще
въ «Новомъ Времени», по его большой распростра-
ненности, но я, знаете, держусь того взгляда, что —
Закатъ стараго в-пкл.
103
чѣмъ больше и разностороннѣе публикаціи, тѣмъ
справедливѣе располагаются шансы къ удачѣ тор-
говъ ...
— Ну, и сверхъ того, какъ просвѣщенный пред-
приниматель, — подхватилъ Пожарскій, — должны
же вы, графъ, поддерживать прессу, которая васъ
поддерживаетъ...
Брагинъ выслушалъ все это весьма внимательно,
но отвѣчалъ съ равнодушіемъ, почти надменнымъ:
— Это меня не касается. Обратитесь въ кон-
тору. Объявленія — міръ, въ которомъ я чувствую
себя совершеннымъ профаномъ.
Авктъ и Пожарскій помѣнялись взглядомъ.
«Облупитъ», — безмолвно сказалъ одинъ.
«Вычиститъ», — согласился другой.
И, когда обратились къ Оберталю, въ его том-
ныхъ очахъ прочли то же выраженіе — живого бу-
мажника, тоскующаго предъ значительнымъ вскры-
тіемъ.
А Брагинъ, поникнувъ головою, тыкалъ паль-
цемъ въ морозный потъ серебрянаго ведерка, въ
которомъ еще холодѣла почти уже пустая бутылка
Неісівіск Мопороіе, разводилъ узоры и раздумчиво
говорилъ:
— Да, Дуботолковъ ... Очень радъ ... Строй-
те вашу дорогу, господа ... Тамъ у меня жена ...
Выстроите дорогу, — можетъ быть, и я проѣду ...
Провѣдать ее ... въ Дуботолковѣ ... Евлалію Але-
ксандровну ... жену ...
Онъ пристально взглянулъ на Авкта и спросилъ
его внезапно, въ упоръ:
— Хороша еще?
— Кто? — растерялся тотъ, захваченный врас-
плохъ.
104
КОПНЫ II НАЧАЛА.
— Кто ... Жена моя ... Евлалія Александров-
на. Прекрасна она была, Валькирія моя ... Валь-
киріей мы ее — помнишь Авктъ? — звали ... Не-
много такихъ женщинъ на землѣ ... Теперь, поди,
стаяла красота-то, — вѣдь ей теперь уже за три-
дцать и весьма ...
— Нисколько. Конечно, сдала немножко, дѣ-
вочкой не назовешь, но еще очень и очень ...
— Годится? — грубо перебилъ Брагинъ и горь-
ко, неестественно засмѣялся.
Всѣмъ стало неловко.
«Ахъ, ты, актеръ проклятый!» — съ отвраще-
ніемъ подумалъ даже рѣдко способный къ злому
чувству Авктъ.
А Брагинъ разводилъ пальцемъ мокрые узоры
и говорилъ:
— Ахъ, Лаля, Лаля! Хорошій человѣкъ .моя
Лаля, господа ... Вы — въ вашей жизни темной и
пустой — не знали такого человѣка ...
Пожарскій лѣниво всталъ съ мѣста.
— Куда ты? — тихо дернулъ его Авктъ, — по-
годи, вмѣстѣ выйдемъ.
Тотъ возразилъ:
— Не люблю я ту шампанскую степень, когда
покинутые мужья начинаютъ оплакивать бѣжав-
шихъ женъ.
А Брагинъ поднялъ глаза и говорилъ:
— Вы, господа, что сейчасъ дѣлаете? а?
Оберталь пожалъ плечами:
— Да — что же сейчасъ можно дѣлать? День
прошелъ, вечеръ не наступилъ. На Лѵе о сіоск'н
поздно, до обѣда далеко. Единственное раціональ-
ное предпріятіе — спросить еще флаконъ и выпить
за успѣхъ магистрали на нашъ Дуботолковъ ...
Закатъ стараго вѣка.
105
— Господа! это будетъ уже пятая! я проте-
стую! — воскликнулъ Авктъ.
— Не угодно ли? Я тебѣ говорилъ, что флако-
ны пойдутъ! — засмѣялся Пожарскій, опять опу-
скаясь на диванъ.
Но Брагинъ поднялся, дѣлая руками таинствен-
ный и торжественный, будто благословляющій
жестъ:
— Подождите... А что — если пить этотъ
пятый флаконъ мы поѣдемъ къ одной моей знако-
мой креолкѣ?
Лицо у него стало хитрое, побѣдоносно ликую-
щее, и каріе глаза весело и грѣшно мигали. Авктъ
не выдержалъ и фыркнулъ:
— Охъ, Георгій Николаевичъ, и переходы же у
тебя, Богъ съ тобой!..
Брагинъ поймалъ его за пуговицу и, не слушая,
настаивалъ:
— Ъдемъ?
— Помилуй, у меня съ Пожарскимъ дѣловой
разговоръ. Если бы не ты насъ завертѣлъ, мы бы
давно были паиньки.
— Переговорить вы. можете и у моей креол-
ки, — рѣшилъ Брагинъ. — Или въ экипажѣ. Мы
сядемъ съ графомъ, а ты поѣзжай съ Пожарскимъ.
Это довольно далеко, чтобы имѣть время рѣшить —
даже франко-русскій союзъ.
— Ну, вотъ онъ Петербургъ! Всегда такъ.
Пять часовъ люди сидятъ въ ресторанѣ, дуютъ ви-
но и толкуютъ обо всемъ, кромѣ того, что имъ на-
до, а о дѣлѣ говорить — успѣвай на извозчикѣ.
— Откровенно тебѣ сказать, Авктъ Алексѣе-
вичъ, — отозвался Пожарскій, кротко улыбаясь,
какъ румянымъ блиномъ, блаженнымъ ликомъ сво-
106
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
имъ съ двумя черными точками ноздрей, — въ го-
ловѣ у меня сейчасъ такая мельница, что, кромѣ
креольскаго нарѣчія, врядъ ли я способенъ пони-
мать какое-нибудь другое ...
— Вотъ и извольте на него радоваться ... Ну,
что же мнѣ съ тобою дѣлать? Видно, ужъ поѣхать,
Оберталь?
Тотъ, совершенно трезвый, словно и не пилъ ни-
чего, взглянулъ на часы:
— Поѣдемъ, пожалуй. Только ненадолго. Въ
семь съ половиною я долженъ обѣдать у графини
Буй-Туръ-Всеволодовой...
Пожарскій захохоталъ:
— Не угодно ли? Ну, графъ, это выходитъ -
отъ креолки къ креолкѣ!
А Брагинъ, влѣзая въ рукава пальто, услужливо
подставленные швейцаромъ, — лепеталъ:
— У бельсерочки? .. Не обижайте бельсерочку,
Пожарскій. А, впрочемъ, чортъ съ ней. Красивая
женщина, но неблагодарная дрянь ... Мои репор-
теры на всѣхъ раутахъ и балахъ называютъ
о-азаръ ея туалеты первыми въ городѣ, а она смѣ-
етъ мнѣ говорить, что Максимъ Горькій — новый
русскій Гомеръ!.. Гомеръ!.. И для чего это, пра-
во, женщинъ подобнымъ словамъ учатъ!..
111.
Назавтра Авктъ Рутинцевъ проснулся, нельзя
сказать, чтобы поутру, а во второмъ часу дня, раз-
буженный автоматическою мыслью:
«Въ три часа у меня свиданіе съ Аланевскимъ»-
И въ ту же минуту застучалъ въ дверь номер-
ной слуга, которому «съ вечера», то есть въ девять
Злклтъ СТАРАГО ВѢКА.
107
Іовъ утра, было приказано кѣмъ-то, кто доста-
вь безчувственнаго Авкта домой, непремѣнно раз-
бить барина ровно въ двѣнадцать. Это была уже
[гвертая попытка. Первые три стука до слуха
кта не достигли.
Авктъ сѣлъ на кровати и обвелъ растеряннымъ
рядомъ номеръ свой, узкій и длинный, набитый
якою ненужною мебелью и, какъ водится, лишен-
ііі рѣшительно всего, что необходимо для уюта и
юлько-нибудь постояннаго жилья. Хозяинъ го-
рницы, повидимому, держался того, довольно рас-
іостраненнаго въ этомъ классѣ людей, взгляда,
о у постояльцевъ его лишь двѣ потребности не-
вратимы: спать и приводить въ порядокъ свою
ізіономію, одежду и прическу. Поэтому кровать
іла хорошая и зеркалъ навѣшено столько, что
іперь Авктъ Рутинцевъ безпомощно водилъ гла
ми отъ стѣнки къ стѣнкѣ, изыскивая мѣста, ко-
>рое не показывало ему лика дикаго и багроваго,
іпны взлохмаченныхъ, ставшихъ на мокрую мо-
лу похожими, волосъ и налитыхъ кровью глазъ,
онувшихъ подъ распухшими вѣками, точно въ
ховыхъ подушкахъ.
«Безобразіе! — сердито думалъ онъ, натягивая
гиблеты. — Скандалъ ... Дойдетъ до брата, —
о онъ скажетъ? .. Проклятый городъ! Хорошо
іе, что я здѣсь одинъ, на холостомъ положеніи,
рнись этакимъ домой въ Москву, Авдотья мнѣ
пѣла бы ... Безумный городъ!»
Покуда онъ одѣвался, пилъ кофе и сельтерскую
ду и пудрою приводилъ чудовищную маску по-
іелъя хоть въ нѣкоторое подобіе обычнаго благо-
разія, глупые ненужные предметы нелѣпой комна-
। — каждый, — посылалъ ему какой-либо выра-
108
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
зительный, очередной упрекъ, словно только а
тѣмъ эти шифоньерки, кронштейны и пуфы и бш
сюда понапиханы. Подтяжки висѣли на гармоній
калорифера, пенснэ, — къ удивленію, не разби-
тое, — нашлось въ тумбочкѣ у постели. Платье
уже вычищенное слугою, аккуратно было сложен
на стулѣ у двери, но на немъ такъ же аккурате
сложенъ былъ правильный блѣдно-палевый квадд
тикъ чего-то, очевидно, при чисткѣ обрѣтеннаго и
карманахъ. Недоумѣвающій Авктъ слабою руки
потянулъ квадратикъ къ себѣ, а онъ сталъ раз»
тываться, пока не повисъ длиннѣйшимъ и тончаі
шимъ шелковымъ женскимъ чулкомъ... Авкп
даже плюнулъ. Откуда онъ сдѣлалъ столь неом
данное пріобрѣтеніе и гдѣ осталась пара къ пале-
вому чулку, — память рѣшительно отрекалась поі
сказать.
— А чулокъ хорошій, — оцѣнилъ онъ, — пар
такихъ рублей двѣнадцать стоитъ. Удивительна
какъ позволили увезти ... Тоже хороша была
должно быть, та-то!
Но — кто эта таинственная «та-то», лишенка
имъ двѣнадцатирублеваго чулка, онъ такъ и 8
могъ сообразить. Несомнѣнно, что не креолка, п
которой затащилъ ихъ вчера — его, Пожарскаго і
Оберталя — Брагинъ. У креолки этой, маленькоі
одутловатой, оливковой женщины, вялой и скучно!
въ своемъ богатомъ пансіонѣ у Таврическаго сад
точно тропическая обезьяна въ холодной клѣтй
они вели себя съ совершенною благопристойна
стью.
— «Какъ въ лучшихъ домахъ» ... — не угоди
ли? — восхищался Пожарскій.
Брагинъ креолки своей замѣтно побаивался ’
Злклтъ стараго вѣка 109
Ізяиномъ распоряжаться у нея не смѣлъ. Бу-
Слку шампанскаго она имъ дала, но, когда Бра-
унъ заикнулся о слѣдующей, энергически махнула
вльцемъ передъ носомъ своимъ и сказала, какъ
р-рубила:
— Мо.
И, подъ жестомъ и звукомъ ея южнаго «по»,
ратинъ лишь насильственно засмѣялся и сталъ при-
воряться пьянѣе, чѣмъ былъ, и будто ему вдругъ
грашно захотѣлось спать. Тогда они оставили
го у оливковой дѣвицы, а сами поѣхали — Обер-
аль на обѣдъ къ графинѣ Буй-Туръ-Всеволодовой,
Пожарскій съ Авктомъ — прокатиться, освѣженія
пловы ради, по островамъ. Катаясь, Пожарскій
спомнилъ, что у него въ бумажникѣ лежатъ два
илета въ оперу, оставленные ему пріятелемъ-або-
ентомъ, который вчера уѣхалъ съ женою за гра-
ицу. Рѣшили слушать «Тангейзера». Заѣзжали
омой — къ Пожарскому на квартиру, и въ эту
отъ гостиницу — мѣнять визитки на смокинги,
рились, чистились въ парикмахерской. Очути-
ись въ синемъ сумракѣ Маріинскаго театра и, по-
уда охотники на сценѣ уговаривали безмолвнаго
ршова:
— Вернись кь намъ, о, Генрихъ милый,
Споры оставь, забуль разладъ... —
ожарскій трижды толкалъ Авкта въ бокъ и гово-
илъ ему сдавленнымъ шопотомъ:
— Не спи!
Потомъ стало занимательно. Полился мощною
элною красавецъ-голосъ Яковлева, умно и страстно
эывались въ слухъ теноровые вопли Ершова. Дре-
ота отступила. Стало трезво, возбужденно и
ріягно. Авктъ подобралъ съ колѣнъ упавшее
по
Копцы И НАЧАЛА.
пенснэ іі радостно слушалъ. А въ свѣтлыхъ и им
ныхъ антрактахъ Пожарскій указывалъ Авкту!
партерѣ и по ложамъ петербургскія знаменитое)
Въ курилкѣ пришлось пожать много рукъ и й
лать нѣсколько любопытныхъ знакомствъ. Андреа
скій, въ вихрахъ рано сѣдѣющихъ волосъ, прид^
жалъ руку Авкта въ теплой нервной рукѣ своей і
не столько сказалъ, сколько пропѣлъ, какъ со.»
вей, даже по-соловьиному щуря блестящіе гжз
свои, что-то очень красивое и значительное о Ба-
нерѣ, Гейне и легендѣ Тангейзера, — да вогьті
перь припомни-ка что! Карабчевскій, съ лицог:
трагическаго актера, какъ вывѣскою кипящаго ну
тряного огня, готоваго разразиться пылкимъ м®:
логомъ по востребованію, стоялъ въ коридорѣ, 8
входя въ фойе, окруженный, какъ модный же а
теръ, поклонницами таланта. Онѣ тявкали сню
вверхъ, словно маленькія мохнатыя болонки и по;
бористыя тонконогія, извивающіяся гибкими тіі1
ми левретки, а знаменитый адвокатъ смотрѣлъ»
нихъ сверху внизъ «мистическими» глазами, пой
сивъ черную гриву, какъ большой и сильный водо-
лазъ. Длинный, тонкій, поджарый, въ преждевр
менной и необыкновенно бѣлой сѣдинѣ, со стра
ными подъ золотомъ очковъ глазами, смѣшавшій
въ себѣ надменную насмѣшку жесткаго опыта і
природную доброту, совершенное неуваженіе къ ж-
дямъ и загадочное исканіе смутной, далекой на
дежды, скептическую ѣдкость смѣлаго дѣльца і
скорбное разочарованіе обманутаго фантазера, -
пробирался лѣвымъ проходомъ, будто травленню
сутулый волкъ, насмѣшливый Коломнинъ. Кая
молодой левъ, возвышался у барьера оркестра б»
городною буйно-кудрявою головою наслѣдственна!
Закатъ стараго вѣка.
111
іртиста широкоплечій Яша Рубинштейнъ, съ про-
филемъ римскаго императора, съ благожелатель-
ною дѣтскою улыбкою навстрѣчу всему живому
міру. Вездѣсуще мелькало тонкое — будто доро-
гой фарфоръ, насквозь прозрачное — лицо моло-
дого князя Барятинскаго, настолько юное, что ка-
залось дѣвичьимъ: точно у гётевской Гретхенъ
здругъ выросли борода и усы. И кометою изъ би-
блейскихъ временъ тянулась сѣдая борода патріар-
хальнаго Петра Исаевича Вейнберга, съ такимъ
торжественнымъ обликомъ, будто онъ только что
принималъ участіе въ поклоненіи волхвовъ, принес-
шихъ злато, ладанъ и смирну, — съ новымъ анекдо-
томъ на ироническихъ губахъ, съ тонкою усмѣш-
кою въ глубинѣ старыхъ, многоопытныхъ, семити-
ческихъ глазъ.
Всѣхъ и вся зналъ Пожарскій, и голосъ его, съ
характерными хмыканіями послѣ каждой фразы, съ
перебивами вѣчнаго «не угодно ли?» — втекалъ въ
ухо Рутинцева, точно въ трубу уличную дождевой
потокъ, смывающій съ мостовой и тротуаровъ соръ,
накопленный движеніемъ жизни: окурки, обгорѣ-
лыя спички, апельсинныя корки, бумажки брошен-
ныхъ рекламъ, скорлупу, пометъ конскій, размок-
шія коробки отъ папиросъ, обертки отъ леденцовъ
и шоколада. Всѣхъ и вся зналъ Пожарскій, но все
его знаніе сводилось къ одному: кто гдѣ и за что
сколько взялъ «безчестія», какъ продался вонъ
этотъ сановникъ вонъ тому аферисту, какой гоно-
раръ содралъ такой-то адвокатъ за защиту тако-
го-то оберъ-жулика и казеннаго вора, во что обхо-
дится министерству финансовъ негласная субсидія
вонъ тому толстенькому, бритенысому журнали-
сту. Развивалась, какъ упругая спираль, та спо-
112
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
койная, безразличная сплетня, отъ которой въ
Петербургѣ новичковъ морозъ подираетъ по кожі,
въ первое время, пока они сами не напитаются и
атмосферою, безразличнымъ къ правдѣ или лжи,
которую лепечетъ языкъ, къ происхожденію, от-
куда зародился этотъ лепетъ, и къ результатамъ,
которые онъ въ состояніи породить. Восемнадцать
человѣкъ стояло у барьера оркестра, обернувшись
лицомъ къ зрительному залу, и только троихъ не
зналъ Пожарскій, а для всѣхъ остальныхъ этихъ
гордо выпяченныхъ грудей, мундирныхъ или бѣ-
лыхъ съ эмалевыми бѣлыми же запонками, были у
него готовыя аттестаціи, какъ ярлыки:
— Помнишь? Милліонное дѣло: пожаръ застра-
хованныхъ складовъ... Не угодно ли?
— Этотъ — умница: еще двадцать лѣтъ на-
задъ, послѣ первыхъ интендантскихъ процессовъ,
когда чудомъ какимъ-то вытащилъ его Яковъ Мар-
ковичъ Серебряный сухимъ изъ воды, онъ забасто-
валъ и — ни-ни! Живетъ, мудрецъ, какъ частное
лицо, богачомъ, жретъ, пьетъ, сочиняетъ поварскую
книгу тончайшихъ кушаній ... Если и попадетъ на
скамью подсудимыхъ, такъ развѣ за то, что на
счетъ малолѣтнихъ не весьма остороженъ... не
угодно ли?
— Вотъ,* если у тебя когда-нибудь будетъ дѣю
съ казною по лошадиной части, такъ ты прямо кь
этому вонъ фертику — на поклонъ. Не гляди, чтс
онъ съ лица мозглявъ, а лучше посмотри, како)
браслетъ запаянъ у него на правой рукѣ. Не угод-
но ли? Тамъ у нихъ баронъ фонъ Пфаффенфельсь
главный, такъ этого фертика, за глаза, злые языки
такъ и зовутъ «баронессою» ... Все можетъ ... і
ужъ взяточникъ! Только что сфера уже, а то не
Закатъ стараго вѣка.
113
уступитъ графинѣ Буй-Туръ-Всеволодовой, — не
угодно ли?
— Счастливый наслѣдникъ — новый титуло-
ванный капиталистъ. Едва-едва нищимъ не остал-
ся, потому что состояніе-то дядя завѣщалъ было на
университеты. Не угодно ли? Но племянникъ тоже
не дуракъ, — съ приближенною умирающаго си-
дѣлкою шуры-муры свелъ: ну, и испарилось завѣ-
щаніе-то въ пространствѣ воздушномъ . .. Полмил-
ліона хватилъ. Не угодно ли?
— Скажите, пожалуйста! Туда же красуется
въ первомъ ряду. А изъ клуба его на прошлой не-
дѣлѣ попросили удалиться и возвратить членскій
билетъ: въ третій разъ уличенъ, что игралъ ара-
помъ ... не угодно ли?
— Вотъ этотъ господинъ недавно привозитъ въ
Волжско-Камскій банкъ векселя къ учету. Отказъ.
Онъ — въ претензію, потому что векселедатели со-
лидные. А Мухинъ ему: — Извините, Василій Бо-
рисовичъ. Банкъ — дѣло коммерческое, а не пе-
дагогическій музей. Образчиковъ каллиграфіи мы
не собираемъ ... Не угодно ли? Проглотилъ. Смол-
чалъ.
— Генерала — поди — по портретамъ узна-
ешь? Нашъ, какъ въ Римѣ говорили, а ІіЬеІііз ...
Тутъ, душенька, лишь бы карманъ выдержалъ по
его превосходительной фантазіи, а то на семъ пре-
дѣлѣ всякой власти и правосудію конецъ... Не
угодно ли? Вашъ «московскій Златоустъ», когда
велъ дѣла ужъ очень утоплыя, сколько разъ выплы-
валъ на этой соломинѣ. Двухъ милліоновъ, гово-
ритъ, тебѣ, Мавра Кондратьевна, отсудить отъ пле-
мянниковъ нельзя, а полтора можно. Не угодно ли?
Да и пожертвуетъ помилліона, черезъ эту генераль-
А В. Амфитеатровъ. ХѴП, 8
114
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
скую фигуру, въ такое неприкосновенное учрежде-
ніе, откуда денегъ уже, какъ мертвыхъ съ погоста,
назадъ не носятъ. Ну, какъ же послѣ того дѣло
проиграть, когда его въ этакихъ возвышенныхъ
сферахъ считаютъ настолько правымъ, что даже
приняли изъ его суммъ пожертвованіе? Плачетъ
Ѳемида слѣпая, сердцемъ скрипитъ, а дѣлать нече-
го, рѣшаетъ не по обстоятельствамъ процесса и
совѣсти, но по директивамъ... не угодно ли?
— Этотъ сѣдовласый Мефистофель любитъ,
чтобы его Петроніемъ звали. Умница и циникъ со-
вершеннѣйшій ... Недавно онъ къ археологу Пы-
ляеву привязался: что вы, Михайло Ивановичъ, все
пустяки сочиняете? Вы бы исторію какого-нибудь
крупнаго общественнаго явленія предприняли!..
Тотъ обидѣлся и говоритъ: — Да я, ваше превосхо-
дительство, уже предпринялъ. — Что же вы пред-
приняли, Михайло Ивановичъ? — А предпринялъ я,
ваше превосходительство, «Полную исторію взятки
въ Россіи отъ Рюрика и до вашего превосходи-
тельства включительно» ... Самъ Петроній это мнѣ
разсказывалъ, хвасталъ и хохоталъ... Не угод-
но ли?
Извѣстный хлѣбосолъ ... Прежде обиралъ
всемірнаго юродивца балетнаго, Базилевскаго, а
теперь они съ супругой — пріятнѣйшій домъ въ
Петербургѣ. Поваръ и вина такіе, что ужъ, ко-
нечно, во дворцѣ не найдешь. Не угодно ли? Толь-
ко послѣ обѣда не слѣдуетъ за карточный столь
садиться: голенькимъ встанешь... Ну, и за хо-
зяйкой дома не совѣтуютъ ухаживать. Любезна
очень, и успѣхъ многіе имѣли, но затѣмъ — либо ты
ей пиши умопомрачительные векселя, либо мужъ
вдругъ не во-время войдетъ, либо записку перехва-
Закатъ стараго вѣка.
115
титъ и требуетъ дуэли черезъ платокъ, — не угод-
но ли?
— Этотъ генералъ другому однофамилецъ.
Тотъ — настоящая сила, а этотъ — аплике —
нуль. Однако, ухитрился. Стакнулся съ двумя хо-
датаями изъ полу-червонныхъ валетовъ, и стали
они къ нему посылать наѣзжихъ иногороднихъ
кліентовъ, якобы къ настоящему — за протекціей.
Не угодно ли? Про однофамильца кто же не слы -
халъ? Въ крупномъ дѣлѣ не жаль заплатить, что
возьметъ, только бы вступилась этакая особа. И
поползли провинціальные дураки къ подложному
генералу. А онъ-то предъ ними тону задаетъ. По-
дойдетъ къ телефону, министра внутреннихъ дѣлъ
вызываетъ, съ великими князьями на ты въ трубку
разговариваетъ ... Вашего же московскаго Вешня-
кова, такимъ способомъ, въ грепетъ до судорогъ во-
гналъ и десять тысячъ съ него счистилъ. Не угод-
но ли? А — какъ всплыла эта исторія, оказалось,
по обыску, что и телефона-то у него — одинъ
только аппаратъ висѣлъ, а проводовъ даже и не
было вовсе . .. Думали: пропалъ! Вѣдь тысячъ на
сто, говорятъ, обработалъ разныхъ фалалеевъ.
Анъ, однофамилецъ самъ же постарался замять
дѣло безъ послѣдствій. Посмѣялись недѣли двѣ —
и забыли. Нашли, что — молодецъ генералъ апли
ке! остроумно! Видишь: встряхнулся отъ трепки и
ходитъ себѣ гоголемъ, хоть снова готовъ начать, —
не угодно ли?
— Вонъ у того жирнаго толстяка всѣ издате-
ли — податные. Онъ числится по тому же вѣдом-
ству, какъ и твой почтенный фреръ, но не слу-
житъ, а только получаетъ чины и награды. Не
угодно ли? Дѣйствительная же его служба — вы-
8*
116
Концы И НАЧАЛА.
рѣзывать интересное изъ газетъ и наклеивать въ
вечерній журналъ одной чрезвычайно занятой и
высокопоставленной особы, которая пробѣгаетъ
этотъ винигретъ предъ отходомъ на сонъ грядущій
и, такимъ образомъ, знакомится съ текущею жи-
знью въ Петербургѣ и Россіи. Окладъ три тысячи
рублей въ годъ, а проживаетъ толстякъ тысячъ
сорокъ. Одинъ нашъ другъ Брагинъ, говорятъ,
ему пятьсотъ въ мѣсяцъ платитъ... Не угод-
но ли?
— Бракоразводный адвокатъ ... Практику бро-
силъ, безпокойно, старъ. Чего ему? Богатъ, какъ
чортъ, ростовщикъ, а, въ видѣ ренты, шантажиру-
етъ нѣкоторыхъ старыхъ своихъ кліентовъ, на ко-
торыхъ имѣетъ компрометирующіе секреты и до-
кументы ... Не угодно ли?
— Этотъ, вопреки всѣмъ нынѣшнимъ громамъ
на совмѣстительство, служитъ въ десяткѣ вѣ-
домствъ, и во всѣхъ вѣдомствахъ ничего не дѣла-
етъ, и во всѣхъ вѣдомствахъ его ненавидятъ, и
ни изъ одного не могутъ выгнать. И — какой сви-
рѣпый начальникъ на него новою метлою ни на-
скочитъ, а поговоритъ сь нимъ наединѣ — и сто-
итъ потомъ за него горой. Не угодно ли? Потому
что еще папенька сокровища этого началъ соби-
рать этакій секретный черный кабинетъ, — рас-
кладывалъ по ящичкамъ въ алфавитномъ порядкѣ
краткія бытописаньица, гдѣ, когда и какъ кто-
либо изъ лицъ извѣстныхъ совершилъ какую-ни-
будь компрометирующую пакость. Не угодно ли?
А сынокъ алфавитецъ сей пріумножилъ. И — чуть
тучка на его горизонтѣ, сейчасъ онъ очередной
ящичекъ и потянетъ... не угодно ли? Ну, и въ
концѣ концовъ, вмѣсто отставки, за него же рас-
Закатъ стараго вѣка.
117
пинаются: полезнѣйшій человѣкъ! необходимо со-
хранить!
— Этотъ изъ строительной комиссіи ужомъ
выскочилъ ... Знаешь, по сооруженію всенароднаго
монумента? Не угодно ли? Алебастръ вмѣсто мра-
мора, песчаникъ вмѣсто гранита, и въ кассѣ, вмѣ-
сто всероссійской подписки, грошъ и двѣ вышедшія
изъ употребленія марки. Стрѣлочники, виноваты-
ми объявленные, въ Томской губерніи гніютъ, а
этотъ вона какъ грудь колесомъ пялитъ. Не угод-
но ли? Смѣлый. При дознаніи ни отъ чего не отре-
кался, а только, въ случаѣ, если ему тонуть, гро-
зилъ не одинъ пойти ко дну, но и многихъ велико-
лѣпныхъ господъ съ собой потопить. Мать Ѳемида
опять лишь всплакнула и отступилась ... Еще чуть
ли онъ и награды не получилъ. Не угодно ли?
Растрата, взятка, дутые векселя, подлогъ, кра-
жа документовъ, шантажъ, обманныя наслѣдства,
ростовщичество, фальшивая игра, — всѣ дрожжи
денежной сплетни вздували золотую грязь, какъ
опару, и, казалось, скоро наполнитъ она, блестя-
щая, зловонная и липкая, весь залъ-гигантъ до са-
маго плафона и задушить собою подъ нимъ сидя-
щихъ — ее впивающихъ и ее испускающихъ. А
когда Авктъ Рутинцевъ съ недовѣріемъ замѣтилъ:
— Да правда ли все это?
Пожарскій равнодушно пожалъ плечами и ска-
залъ:
— А чортъ же ихъ всѣхъ знаетъ? Можетъ, и
неправда.
— Какъ, однако, вы, питерцы, легко повторяете
сплетни.
— Это не сплетни, — спокойно возразилъ По-
жарскій.
118
КОНЦЫ II НАЧАЛА
— Но разъ ты допускаешь, что, можетъ быть,
неправда?
И все-таки не сплетни. Слухи.
— Какая разница?
Та, что порядочные люди сплетнями не зани-
маются, а слухъ передать — каждаго право.
— Опредѣленіе субъективное. Ты какъ-ни-
будь — болѣе объективно?
— Изволь. Ты знаешь разницу между галлю-
цинаціей и иллюзіей?
— Очень знаю.
— Ну, такъ вотъ, не угодно ли? Сплетня -
галлюцинація, а слухъ, петербургскій слухъ, — ил-
люзія. Если онъ не истина вполнѣ реальная, то
истина — возможно воображаемая, приблизитель-
ная. Та истина, какъ она должна была быть по
естественнымъ условіямъ среды. И, если ея нѣтъ,
то это лишь счастливое недоразумѣніе. Сплетники
выдумываютъ, а тутъ — что же выдумывать? Осно-
ва петербургской иллюзіи — всегда на лицо: не
угодно ли? Каждый, видя, ближняго своего въ поль-
зованіи какимъ-либо запретнымъ благомъ, сейчасъ
же создаетъ иллюзію, какимъ бы путемъ онъ самъ
могъ получить это благо или, получивъ, какъ бы
его использовалъ? И, такъ какъ всѣ однимъ мѵромъ
мазаны, и никто не лучше сосѣда, то, при малѣй-
шей фактической зацѣпочкѣ, иллюзія крѣпнетъ.
Въ нее сперва полувѣрятъ, потомъ вѣрятъ, и она
обращается въ слухъ... ну, и пожалуйте, испеченъ
человѣкъ, — не угодно ли?
Авктъ смущенно поправилъ пенснэ и возразилъ
не безъ запинки:
- Однако, вѣдь можетъ этакъ, часомъ... за
подобную иллюзію ... и въ физіономію влетѣть?
Закатъ стараго вѣка.
119
Пожарскій засмѣялся и сказалъ:
— Бываетъ... но, правду говоря, рѣдко и мало
по грѣхамъ нашимъ ...
Онъ подумалъ и продолжалъ:
— Вотъ, я тебѣ сейчасъ о пятнадцати синьо-
рахъ «слухи» ихъ сообщилъ. Не угодно ли? Что
же — ты воображаешь — обо мнѣ моего собствен-
наго слуха нѣтъ въ Петербургѣ, что ли? Какъ бы
не такъ. И каждый изъ пятнадцати, если ты съ
нимъ обо мнѣ заговоришь, конечно, этотъ «слухъ»
мой тебѣ, прежде всего, преподнесетъ: не угодно
ли? А при встрѣчѣ дружелюбно оскаливаемъ другъ
предъ другомъ зубы, крѣпко трясемъ руки, водку
пьемъ, семгой закусываемъ, играемъ въ винтъ и
разсказываемъ похабные анекдоты ...
Какъ нарочно, мимо прошелъ тотъ внушитель-
ный господинъ, о которомъ Пожарскій только что
говорилъ, будто у него въ домѣ послѣ обѣда не
слѣдуетъ играть въ карты. И оба они — госпо-
динъ и Пожарскій — продѣлали всю церемонію дру-
жеской встрѣчи по программѣ: радостно улыбну-
лись, зубами дружески оскалились, руки потрясли,
словно лѣтъ десять не видались ...
— Аглая Сергѣевна? — участливо спросилъ
Пожарскій.
— Благодарю васъ. Не рѣшилась выѣхать.
Она, знаете, такъ легко простужается, а погода ...
О, да, сейчасъ надо беречься и беречься.
— Совсѣмъ не похоже на апрѣль.
— Обыкновенно, лучшій мѣсяцъ въ Петербургѣ,
но въ нынѣшнемъ году ...
— А баромертъ все падаетъ.
— Но, говорятъ, это примѣта, что май будетъ
хорошій. . ,
120
Копцы и плчллл.
Поговоривъ такимъ образомъ съ полминуты,
словно оба составляли практическія вокабулы
какого-нибудь иностраннаго языка, Пожарскій и
внушительный господинъ разстались, повидимому,
совершенно довольные другъ другомъ, и Пожарскіе
опять обратился къ Авкту Рутинцеву:
— Вотъ онъ сейчасъ подошелъ къ полковю-
ку, — кто таковъ, не знаю: у меня мало знакомыхъ
между артиллеристами. И полковникъ его спраши-
ваетъ, конечно: съ кѣмъ это вы сейчасъ разгова-
ривали? А онъ отвѣчаетъ: а, нѣкто Пожарскій.,
довольно извѣстный присяжный повѣренный и пре-
милый малый... жаль только, что дѣлишки онъ
все защищаетъ какія-то сомнительныя, каждыі
годъ о немъ дисциплинарное дознаніе въ совѣтѣ,
въ прошломъ году мало-мало практику не запре-
тили ... не угодно ли?
— Развѣ было? — непріятно насторожила
Авктъ: онъ въ профессіональныхъ вопросахъ былъ
щепетиленъ.
Пожарскій засмѣялся и повторилъ:
— Не угодно ли? Вотъ оно — какъ слухи-то
возникаютъ! Нѣтъ, не было. Но, если бы этоп
господинъ былъ присяжнымъ повѣреннымъ, то о
немъ, навѣрное, производились бы ежегодныя дис-
циплинарныя дознанія, и практику ему время оп
времени запрещали бы ... Поэтому ему кажется не
возможнымъ, чтобы и со мною было иначе ... Ъ
улыбаешься?
— Извини, но вѣдь по логикѣ твоихъ обобще
ній выходитъ, что, на его мѣстѣ, ты тоже держалі
бы что-то въ родѣ игорнаго дома и заставлялъ бі
поклонниковъ твоей жены подписывать вексе.і
подъ револьверомъ...
Закатъ стараго вѣка.
121
Пожарскій широко открылъ глаза.
— Не угодно ли?—протяжно произнесъ онъ,
і вѣдь и въ самомъ дѣлѣ?! .
И засмѣялся.
— Оттого, должно быть, мы, петербуржцы, и
іе обидчивы, что всегда такъ-то: иллюзія, изъ насъ
ісшедшая, на насъ же обращается ... Скажетъ
Іванъ Петру, что Сидоръ говоритъ, будто Петръ
гь несовершенно лѣтней свояченицей мормонству-
!ть, — Петръ только отряхнется: не угодно ли?
ютъ свинья! Самъ родную тетку отравилъ! .. На
іроцессахъ сенсаціонныхъ изъ экспромптовъ подоб-
іыхъ какія неожиданныя Шехерезады сплетаются!
Л на третейскихъ судахъ? Не угодно ли? Какъ нач-
іешь разматывать клубокъ разоблаченій очными
лавками и допросами непосредственныхъ свидѣте-
іей, сами на себя стороны дивуются и, разиня ротъ,
лушаютъ: не угодно ли? какимъ же это манеромъ
іасъ угораздило, что мы этакъ неожиданно и безъ
кякой надобности кругомъ обоврались? Что-то
ишемическое. Какъ мы будемъ воспламеняться
нѣвомъ Ахиллеса, Пелеева сына, на слухи о насъ,
пилящіе въ устахъ другихъ, когда мы сами себя
>ъ слухахъ этихъ не жалѣемъ? Не угодно ли? По-
ювину анекдотовъ, которые ходятъ о преслову-
томъ Скальковскомъ, онъ самъ о себѣ сочинилъ ...
Інаешь, будто приходятъ къ нему, когда онъ упра-
ілялъ горнымъ департаментомъ, какіе-то рудоко-
іатели уральскіе и предлагаютъ за что-то: — Ваше
превосходительство, мы дадимъ вамъ десять ты-
сячъ, и объ этомъ никто не будетъ знать... А?
Не угодно ли? .. А онъ имъ, будто бы, въ отвѣтъ: —
Нѣтъ, вотъ что: вы дайте мнѣ двадцать пять ты-
сячъ, и звоните объ этомъ хоть во всѣ колокола!..
122
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
— Слыхалъ.
— Ну, и ничего подобнаго съ Скальковскимъ
никогда не бывало, и анекдотъ этотъ о себѣ онъ
даже не выдумалъ, а вычиталъ въ какой-нибуд
хроникѣ восемнадцатаго вѣка, потому что то же
самое Вольтеръ разсказываетъ объ одномъ изъ ми.
нистровъ Людовика Пятнадцатаго. А одинъ тата-
ринъ образованный меня увѣрялъ, что это можж
найти уже въ арабскихъ сказкахъ Тысячи одна
ночи ... Не угодно ли? ..
Онъ покачалъ головою и сказалъ:
А слыхалъ ты анекдотъ о Вышнеградскомъ,
какъ его Побѣдоносцевъ возилъ въ Казанскій со-
боръ присягать на иконѣ Казанской Божьей Ма-
тери, что онъ, если сдѣлаютъ его министромъ фи-
нансовъ, воровать не будетъ? А онъ, будто бы, по-
куда икону лобызалъ, — не угодно ли? — изъ ни
брильянтъ выкусилъ? .. Какъ ты думаешь, откуда
эта сатира пошла? Отъ близкаго ему человѣка слы-
шалъ: клятвенно меня завѣрялъ, что никто другой ее
на свѣтъ пустилъ, а самъ же шутникъ-покойникъ
Иванъ Алексѣевичъ... Не угодно ли? Любитъ спо-
собный русскій человѣкъ почему-то жуликомъ
слыть...
— Ну, и быть тоже, — поправилъ Авктъ.
- Ну, и быть, — согласился Пожарскій, — и
быть. Но — слыть больше. Согласись, что боль-
ше!
— Соглашаюсь.
Мужчины — слыть жуликами, а женщины -
куртизанками. Не угодно ли? Сейчасъ въ обще-
ствѣ мода — словесное сладострастіе всякое сма-
ковать: неслыханное дѣло, что и о чемъ дамы
вслухъ говорятъ съ нашимъ братомъ, состоящимъ
ЗАКАТЪ СТАРАГО ВІ.КЛ.
123
іри нихъ кавалеромъ развлекательнымъ ... Послу-
иаешь, — точно въ эротическомъ отдѣленіи сума-
сшедшаго дома находишься. Плетутъ, плетутъ
выками-то... хорошо еще, что на французскомъ
ізыкѣ! И тоже: ни пріятельницамъ, ни себѣ са-
іимъ — ни малѣйшей пощады. И любовники, и
любленности, и самоудовлетворенія, и извращенія.
I читаютъ онѣ, дѣйствительно, чортъ знаетъ что:
(оставляетъ этакую литературу Парижъ-то! — ну,
изъ нашихъ россіянъ кое-кто уже потрафля-
ть... не угодно ли? Врутъ на себя всевозможную
ілудную мечту — и хоть бы глазомъ моргнули...
вѣдь только врутъ. Только врутъ! Соблазнится
овичокъ какой-нибудь, обманется враньемъ, сунет-
я съ любезностями «испробовать почву», — глядь,
уртизанка наша и губы распустила, и слезы въ три
учья, и — «за кого вы меня принимаете?». Вылѣ-
зетъ изъ-подъ Фрины-то или Аспазіи заемной са-
іая что ни есть добродѣтельная Марья Ивановна
тъ Пяти Угловъ, жена мужелюбивая, мать, весьма
ожать охочая, и бдительная сторительница дому
воему... не угодно ли?
— Подумаешь, святой городъ какой! Всѣ врутъ
него на себя! Настоящихъ-то, стало быть, нѣтъ?
Такъ тѣ не болтаютъ. Кто дѣйствуетъ,
отъ словами не тратится — молчитъ. Ты вотъ
еперь имѣешь дѣла съ графиней Ольгой Алексан-
ювной. Не угодно ли? Дама, казалось бы, обсто-
гельствъ несомнѣнныхъ, а ну-ка, заговори въ ея
тонѣ фривольнымъ тономъ и о фривольныхъ
редметахъ, какъ возлюбили наши дамы и деми-
>ержки, Марселя Прево начитавшіяся? .. А ни-
и! Не угодно ли объ Амвросіи Оптинскомъ, да о
рисоединеніи къ православію иновѣрнаго княжича
124
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Бориса, да о Персидскомъ заливѣ, да объ ереліче
ствѣ графа Льва Николаевича Толстого, да о ста
хахъ К. Р. и пятницахъ Случевскаго, да объ Аби;
синіи, да о томъ, былъ или не былъ Александрою.
Первымъ томскій старецъ Ѳедоръ Кузьмичъ.
— Ну, у насъ въ Москвѣ еще не такъ диффс
ренцировались! — улыбнулся Авктъ. — И болта
ютъ, и прегрѣшаютъ ... Взять хотя бы новую довѵ
рительницу мою, княгиню Анастасію Романов
Латвину ...
— Такъ эта же зато у васъ по сей части в&
россійская знаменитость! — перебилъ Пожарскій»
глядя въ одну изъ дальнихъ ложъ бенуара, спро
силъ:
— Не угодно ли? А это не она изволитъ таю
возсѣдать въ брильянтахъ, индійскому идолу в:
добно?
— Кто? гдѣ?
— Да вотъ эта самая московская Мессалина ю
печеская, о которой именно ты говоришь?
Авктъ быстро обернулся и — съ изумленій!
къ неожиданности — дѣйствительно увидалъ над
барьеромъ ложи нѣкоторое величественное, за»
панное сверкающими камнями, женское сущесг
которое, на его радостный и почтительный поклоні
королевски склонило голову и удостоило улыбнуъ
ся румянымъ и простонароднымъ, красивой корю
лицы, лицомъ. А Пожарскій вздыхалъ:
— Брильянтовъ-то на ней ... не угодно л
Точно ее ими изъ песочницы посыпали ... Тысячі
на сто, не меньше... не угодно ли? .. И все-тая
видна ваша сѣрая деревня ...
— Ну, Москва уже у тебя сѣрою деревнею ста-
ла! — возразилъ Авктъ разсѣянно, потому чг
Закатъ стараго вѣка.
125
чень интересовало его и немножко смутило вне-
іпное появленіе московской купеческой княгини
ь ложѣ петербургскаго театра, ибо зналъ онъ, что
га дама — изъ дѣловыхъ дѣловая — времени
юего на праздные вояжи тратить не станетъ.
«Ужъ не контролировать ли насъ съ Оберта-
уиъ пожаловала?» — непріятно думалъ онъ, между
ѣмъ какъ Пожарскій говорилъ:
— Конечно, деревня. Какая же въ Петербургѣ
і.ма изъ свѣта позволитъ обить себя «пукетами»
здобныхъ шелковъ? Не угодно ли? Совершенно
трилично. Точно софа. Воображаю, какъ ее
чічась костятъ наши дамы по ложамъ ...
— Очень ей нужно, что ее костятъ. Она, брать
иитрій Михайловичъ, если бы захотѣла голая
зіѣхать, — пріѣхала бы, и вотъ такимъ бы исту-
іномъ улыбающимся сидѣла бы у барьера.
— Изъ безстыжихъ?
— Въ капиталъ свой вѣритъ. Такъ полагаетъ,
го были бы деньги, а то человѣку все позволено.
— Не угодно ли?
Пожарскій приглядѣлся съ любопытствомъ зна-
жа и сказалъ, вздохнувъ:
— А, впрочемъ, вѣдь, представь: идутъ къ ней
’нцовые пукеты-то эти ... Къ лицу ... Одѣнь ее
>още, — потеряетъ... Ты куда? — остановилъ
іъ, видя, что Авктъ поднимается съ кресла.
Да надо провѣдать землячку ... Хоть и не
> прямому довѣрительству, только косвенная, но,
е-таки, въ нѣкоторомъ родѣ, хозяйка... О! вонъ
Оберталь въ ложу къ ней входитъ... Пойду.
— Поздно, — возразилъ Пожарскій. Не успѢ-
чь. Публика уже садится, и оркестръ идетъ по
Остамъ... А! Вольфъ Израэль! — закивалъ онъ
126
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
знакомому молодому скрипачу. — Здравствуйте
здравствуйте!
Очень мало слышалъ Авктъ Алексѣевичъ из
того, что затѣмъ пѣла Куза — Елизавета и как»
состязались и спорили о существѣ любви пѣвцы Г:
Вартбургѣ.
— Онъ въ гррротѣ у Венеры былъ! — пушки
рявкалъ на сценѣ Серебряковъ, а Рутинцевъ лу.
малъ:
«Если бы она была здѣсь по дѣламъ, то за>
чѣмъ бы притащила въ Петербургъ всю свою свиту*
Полна ложа московскихъ физіономій. И Татьяк
Романовна съ нею, и Хвостицкая, консерватора
ка эта бѣленькая, и Алябьевъ, и Реньякъ, и АлЛ
тросовъ... все самые не дѣловые, домашніе лсд
ея знакомства. Только Кости Ратомскаго не хк
таетъ, а то былъ бы полный букетъ...
Въ слѣдующемъ антрактѣ, едва раздались рук(
плесканія и не стало характерной, толкачикомі
старой головы Направника надъ капельмейст^
скимъ пюпитромъ, Авктъ поспѣшилъ въ москн
скую ложу, которая — онъ замѣтилъ — привле-
кала къ себѣ бинокли почти всего театра. У дк
рей ложи фамильярно кивнула ему хорошенькиг
личикомъ задорной японки Марья Григорьевна, і&
вѣстная въ Москвѣ своимъ вліяніемъ на могуит
ственную госпожу свою, камеристка княгини Лаі
виной. О дѣвицѣ этой сама Анастасія Романовг-
выражалась:
— Чудовище фамильярности, но — единства
ный человѣкъ, которому я сколько-нибудь вѣр>
Авктъ подалъ Марьѣ Григорьевнѣ руку и спро
силъ:
— Какими судьбами?
Закатъ стараго вѣка.
127
Дѣвушка стрѣльнула съ желтаго лица японски-
Ііи глазками и смѣшливо возразила:
— Развѣ дорога въ Питеръ заказана? Вамъ,
I то ли, однимъ? Захотѣли «Тангейзера» слушать.
Ііослѣ обѣда въ вагонъ сѣли, къ вечеру здѣсь.
— Да изъ Москвы такого поѣзда нѣтъ.
Дѣвушка засмѣялась и сказала.
— Мы волшебницы. Летаемъ на коврѣ-само-
Ііетѣ. Входите, что ли, не теряйте времени. Ан-
Ірактъ-то невеликъ.
Анастасія Романовна Латвина, — эта купече-
Ікая дочь и мужицкая внучка, купившая себѣ сія-
тельнаго мужа и титулъ, терпѣть не могла, когда
лнзкіс люди звали ее «княгинею», — встрѣтила
Іутинцева очень ласково и весело.
— Не ожидали? а? что? — говорила она, само-
довольно глядя на него внимательными сѣрыми гла-
Іами. — Испугались, поди, хозяйку-то этакъ невзна-
Іай завидя? А? Строгая хозяйка? То-то! Погодите!
И васъ тутъ, питерскихъ, подберу . . . Кутите, не-
Іось, на свободѣ съ графомъ-то?
По ободряющему звонкому голосу, по спокойно-
іасмѣшливому выраженію ея улыбающагося свѣжа-
|о лица, по фамильярному жесту, которымъ она
стянула гостя за руку, заставивъ его сѣсть подлѣ
Іея, Авктъ почувствовалъ, что его опасенія были
Іапрасны. И ему стало досадно, что онъ ихъ
мѣлъ, и вдвое, что — княгиня догадалась таки, что
Інъ ихъ имѣлъ, и, значитъ, было что-нибудь такое,
іочему онъ долженъ былъ имѣть ихъ.
«Чортова баба, — думалъ онъ, пожимая руки
ісѣмъ другимъ въ ложѣ, довольно таки наполнен-
ій, — насквозь душу видитъ. Иголку на днѣ ому-
а въ темную погоду — и ту разглядитъ».
128
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
А вслухъ говорилъ, поправляя пенснэ:
— Ба! знакомыя все лица ... Ну, точь-въ-точь
на Тверской-Ямской ... Давно ли, Анастасія Ро-
мановна?
— А вотъ только что успѣли пообѣдать въ оте-
лѣ и пріодѣться, а то прямо съ поѣзда.
Авктъ съ недоумѣніемъ шевельнулъ плечами,
— Значитъ, придется вѣрить Марьѣ Григорьев-
нѣ, что вы прилетѣли на коврѣ-самолетѣ?
Кругомъ засмѣялись, а княгиня сказала съ одо-
бреніемъ:
— Ужъ эта мнѣ Машка. За словомъ въ кар-
манъ не полѣзетъ.
— Почти что на коврѣ, — отвѣтилъ за нее
Авкту стройный, на англичанина похожій, Алябь-
евъ.
Авктъ посмотрѣлъ на этого синеглазаго кра-
савца; ему вспомнилось, какъ въ прошломъ антрак-
тѣ Пожарскій объяснялъ ему разницу между сплет-
нями и слухомъ, и онъ подумалъ:
«Вся Москва увѣрена, что Анастасія Рома-
новна живетъ съ Алябьевымъ. Вотъ это — какъ
будетъ? иллюзія или галлюцинація?»
— Мы вѣдь уже пятый день странствуемъ, -
пояснила сестра княгини, Татьяна Романовна, пре-
красная собою дѣвушка, цвѣтущая и рослая, но, въ
противоположность старшей сестрѣ, съ равнодуш-
ными, недовѣрчиво гаснущими глазами, невнима-
тельнымъ, будто соннымъ, лицомъ и такими вя-
лыми движеніями, словно лѣнивыя усилія поднятъ
руку, повернуть голову, переставить ногу, стоили
ей физической боли.
Алябьевъ разсказалъ, что княгиня давно же-
лала побывать на медвѣжьей охотѣ, и — такъ какъ
Закатъ стараго вѣка.
129
онъ, Алябьевъ, — Авкту не безызвѣстно, — не изъ
послѣднихъ въ Россіи спеціалистовъ по этому спор-
ту, _ то онъ и устроилъ для Анастасіи Романовны
желаемое удовольствіе въ Валдайскомъ уѣздѣ, по
послѣднему снѣгу.
— Кстати, тамъ у меня поблизости фабрика
строится на рѣчушкѣ одной, — замѣтила княги-
ня. — Разобрали корысти на бумажное дѣло. Суль-
фитную целлулозу какую-то вырабатывать будемъ.
Говорятъ: доходно. А — что это за целлулоза,
доподлинно доложить вамъ не могу. Но главный
управляющій мой, Артемій Филипповичъ Козыревъ,
съ которымъ вы, конечно, знакомы, давно уже пи-
лилъ меня, чтобы я лично посѣтила эти мои вла-
дѣнія.
О власти своей и богатствахъ своихъ она все-
гда говорила нѣсколько комическимъ тономъ, точ-
но сама на себя удивлялась, какъ это всего у нея
много и когда только она со всѣмъ умѣетъ и успѣ-
ваетъ справляться.
Алябьевъ разсказалъ про облаву. Она была
удачна, немотря на позднее время, но весна за-
мѣшкалась, и въ лѣсахъ еще — сѵ : бы и зимній
пейзажъ. Убили двухъ медвѣдей. Третій, обло-
женный, прорвался сквозь цѣпь и ушелъ. Самаго
крупнаго княгиня застрѣлила собственноручно.
— Ну, да! — смѣялась она, — застрѣлила!
Скажите: пристрѣлила. Подогнали чуть не къ са-
мому носу — полумертваго ... Худущій!.. По-
нятно, — въ упоръ всякій застрѣлить. И опасно-
сти никакой нѣтъ: люди стояли только что не шпа-
лерами, — медвѣдь-то, бѣдняга, на меня, какъ
сквозь строй, приковылялъ ... А. ексѣй Ники-
тичъ, — кивнула она на Алябьева, — въ двухъ ша-
А. В. Амфитеатровъ. XVII. 9
130
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
гахъ съ ружьемъ стоитъ — развѣ я не знаю, что
въ случаѣ чего, онъ-то — безъ промаха? Даже
совѣстно было стрѣлять-то ...
Но Алябьевъ сказалъ серьезно и съ серьезными
глазами:
— Нѣть, вы на номерѣ хорошо стояли. Ни-
кто не повѣрилъ бы, что въ первый разъ.
— Въ первый и послѣдній, — возразила она.
— Не понравилось?
— Да — что же? Вы не сердитесь на меня,
Алексѣй Никитичъ ...
— За что же, Анастасія Романовна? Если хо-
тите знать правду, заранѣе былъ увѣренъ, что вами
не понравится.
— Настя — человѣкъ уравновѣшенный, — сі
вялою усмѣшкою замѣтила Татьяна Романовна. -
Упоенія въ Сіою и бездны мрачной на краю не да
нея писаны
Анастасія Романовна посмотрѣла на сестру
какъ бы экзаменуя: позволила та себѣ посмѣяться
надъ нею или только «констатируетъ фактъ», — и,
успокоенная въ напрасномъ подозрѣніи, возразила:
— Подумаешь, тебѣ-то больше понравилось!
Татьяна Романовна почти сомкнула согласные
глаза.
— Обо мнѣ и рѣчи нѣтъ. Это тормошливо и
безпокойно.
— Надолго вы въ невскую столицу? — спро-
силъ Авктъ Рутинцевъ.
Анастасія Романовна равнодушно отвѣчала:
— А вотъ прослушаемъ третій актъ, да и на
вокзалъ. Мы вѣдь случайно. Вычитали въ Оку-
ловкѣ изъ «Новаго Времени», что «Тангейзеръ»
идетъ и — вошли въ фантазію: давай, побалуемъ
Закатъ стараго вѣка.
131
себя на вечерокъ, повернемъ, вмѣсто Москвы, на
Петербургъ. Если будете любезны, проводите насъ
на поѣздъ, милости прошу.
— Очень благодаренъ, но, Анастасія Романовна,
вамъ, можетъ быть, неизвѣстно, что этотъ ночной
поѣздъ пассажирскій и самый скучный изъ всего
расписанія? Онъ до Москвы почти сутки тянется,
останавливается на каждой даже платформѣ.
— Это-то и хорошо. До утра я чудесно вы-
сплюсь, потому что у насъ салонъ-вагонъ, а завтра
къ полдню, свѣженькая, буду на своей Пурховской
.мануфактурѣ, гдѣ ждетъ насъ строгій мой судья
Артемій Филипповичъ Козыревъ. А послѣзавтра
такимъ же неспѣшнымъ манеромъ передвинемся мы
на Тюрюкинскій заводъ ...
— Ахъ, и на Тюрюкинскомъ заводѣ будете? —
встрепенулся Авктъ.
— Будемъ, — подтвердила Анастасія Романов-
на какъ-то протяжно.
Авкту, при этомъ, показалось, что на имени
Тюрюкинскаго завода голосъ ея принялъ интона-
цію какъ бы особенной затаенной мысли. Пока-
залось ему также, что, при томъ же имени, по сон-
ному лицу Татьяны Романовны проползла тѣнь на-
смѣшливой улыбки. А еще одинъ изъ москвичей,
присутствовавшій въ ложѣ и теперь усиленно бесѣ-
довавшій съ графомъ Оберталемъ о выборахъ въ
московскую городскую думу, — баринъ солиднѣй-
шій и благовоспитаннѣйшій, — нервно дернулъ
полною, бѣлою щекою и прилично, но, все-таки,
покосился въ его сторону, черезъ щеку эту, бѣ-
лымъ, недовольнымъ глазомъ. Господина этого зва-
ли Владимиръ Павловичъ Реньякъ. Потомокъ фран-
цузскаго эмигранта и родственникъ многихъ стол-
9*
132
КОНЦЫ И НАЧАЛА
бовыхъ дворянскихъ семей «старой Москвы» жилъ
онъ въ Бѣлокаменной холостымъ бариномъ сред-
няго состоянія, несъ нестѣснительную службу
юрисконсульта при крупномъ и солидномъ банкѣ,
слылъ человѣкомъ либеральнымъ и въ высшей сте
пени независимымъ и, хотя дѣлецъ, никогда не
имѣлъ и даже принципіально не хотѣла, имѣть ни-
какого отношенія къ громаднымъ дѣламъ княгини
Латвиной, большой, однако, своей пріятельницы.
Съ чего жъ это его теперь-то дергаетъ при имени
Тюрюкинскаго завода? И, вообще, Реньякъ, про-
славленный въ Москвѣ внушительнымъ спокой-
ствіемъ своихъ манеръ, свободный, непринужден-
ный, теперь казался Авкту что-то не въ обычай
неловкимъ и даже натопорщеннымъ: будто — не то
онъ тутъ не къ мѣсту и не ко времени, не то кого-
то другого не къ мѣсту и не ко времени находитъ:
можетъ быть, и его, Авкта Рутинцева? Все это
опять смутило Авкта: что-то скрываютъ тутъ отъ
него, — и онъ опять струсилъ.
— Да это, я вижу, цѣлую ревизію вы предпри-
няли, —• сказалъ онъ, неловко сдвигая пошатнув-
шееся пенснэ.
Анастасія Романовна опять заглянула ему въ
душу, прочла, что онъ оробѣлъ, и опять успокоила
его взглядомъ и голосомъ, которые сказали ему.
мимо словъ:
«Можешь быть спокоенъ. Тебя это, во вся-
комъ случаѣ, не касается».
А слова говорили:
— Какая ревизія! Просто хочу отдѣлаться отъ
несносныхъ претензій формалиста моего, Артемія
Филипповича, который съ тѣмъ только и отпустилъ
меня изъ Москвы, что я побываю въ попутныхъ
Закатъ стараго вѣка.
133
имѣніяхъ. Если не побываю, вѣдь онъ же меня за-
ѣстъ упреками. А на Тюрюкинскій заводъ — спе-
ціально, чтобы исполнить обѣщаніе милѣйшей Пра-
сковьѣ Михайловнѣ Венявской, — это жена главна-
го директора, не встрѣчали? Я очень ее люблю,
но вотъ третій годъ не могу отдать ей визита...
На Тюрюкинскомъ заводѣ мы, можетъ быть, про-
будемъ долго-долго ...
Ироническая тѣнь опять тронула прекрасно-
скучныя черты Татьяны Романовны, и она промям-
лила чуть движущимися губами:
— А, можетъ быть, наоборотъ, уѣдемъ скоро-
скоро ...
Въ сѣрой глубинѣ внимательныхъ глазъ стар-
шей сестры блеснула короткая молнія, которую
младшая, точно не замѣтивъ, погасила студенисто-
тягучими словами, сопровождая ихъ почти откро-
веннымъ зѣвкомъ:
— Ужъ помирали бы, что ли, эти Тангейзеръ
съ Елизаветою. Самое искреннее мое сейчасъ же-
ланіе — очутиться въ купе, раздѣться и спать.
— Зачѣмъ поѣхала въ театръ, если устала? —
мягко упрекнула Анастасія Романова. — Спала бы
себѣ да спала въ отелѣ ...
— Тогда зачѣмъ же было и въ Петербургъ
ѣхать цѣлымъ обществомъ? Рѣшили экспромп-
томъ — слушать Ершова, Яковлева и Кузу, — надо
нести крестъ свой до конца... Вы еще забыли
бы меня тамъ, въ отелѣ-то, — блѣдно улыбнулась
она.
— Какіе ты пустяки говоришь!
— Да, право ... если я очень разосплюсь ...
уѣхали бы безъ меня... и не замѣтите, какъ спо
хватитесь уже въ Любани ...
134
КОПЦЫ И НАЧАЛА.
— Нѣтъ, мы тебя не забудемъ, — съ лукавымі
удареніемъ подхватила Анастасія Романовна. — Мы
тебя не забудемъ.
Дверь ложи отворилась. Вошелъ, подъ руку съ
рѣдкою красавицею-женою, настоящею мадонною
мурильевскою, довольно видный, хотя и не изъ са-
мыхъ крупныхъ, петербургскій банкиръ Датуровъ:
маленькій человѣчекъ, какъ жукъ черный, кромѣ
круглаго солнца чистѣйше вымытой и глянцевитой
лысины; улыбающійся вставными зубами, при чемъ
брови удивленными запятыми поднялись надъ гла-
зами въ почти черныхъ, о скверной печени свидѣ-
тельствующихъ, кругахъ, а взоръ былъ мертвъ,
какъ охладѣвшая зола въ старомъ, давно отгорѣв-
шемъ кострѣ. И говорили покойницкіе глаза эта,
что у человѣка, который ими смотрѣлъ на міръ,
давно уже нѣту пола, а потому и не видитъ онъ въ
мірѣ живой красоты, а изъ всей живой красоты, ка-
кая есть въ мірѣ, всего болѣе не нуженъ ему тотъ
божественно-женственный образчикъ ея, что су-
пружески повисъ на его равнодушномъ локтѣ. Три
красивыя женщины сидѣли въ ложѣ, и одна, слу-
жанкою, стояла у дверей, но всѣ онѣ потускнѣли,
какъ олово предъ золотомъ, когда освѣтила ихъ во-
шедшая красавица южными очами своими.
Авктъ воспользовался моментомъ, чтобы откла-
няться и уйти, но княгиня придержала руку его и,
медлейно выпуская, сказала:
— Итакъ, вы провожаете насъ на вокзалъ, не
правда ли?.. Лучше всего, прямо послѣ спектакля
пріѣзжайте въ Европейскую гостиницу. Мы съ Та-
нею и т-11е Хвостицкою только перемѣнимъ тамъ
наши туалеты. А если вашъ пріятель, мосье По-
жарскій, — она боковымъ движеніемъ кивнула вы-
Закатъ стараго вика.
135
сокою прическою въ пространство зала, — захо-
четъ быть въ нашемъ обществѣ, я буду очень рада
съ нимъ познакомиться. Только ужъ, пожалуй-
ста, извините, если я попрошу его пожаловать пря-
мо на вокзалъ... До желѣзной дороги мнѣ хо-
тѣлось бы обмѣнять съ вами еще нѣсколько
словъ.
Авктъ очень хорошо понялъ, что всѣ эти прось-
бы, съ приглашеніемъ Пожарскаго включительно,
равносильны приказанію, и молча поклонился. Онъ
нѣсколько удивился, откуда Анастасія Романовна
знаетъ о существованіи Пожарскаго, но, взглянувъ
на янтарное лицо Оберталя, увидалъ въ его чер-
кесскихъ глазахъ и яркой улыбкѣ подъ усами, что
это онъ нашелъ нужнымъ подсказать и проситъ
этого не забыть, какъ оказанную и когда-нибудь
подлежащую учету, услугу.
«Не знаю, зачѣмъ всѣ они налетѣли въ Пе-
тербургъ, — размышлялъ Авктъ, возвращаясь на
свое мѣсто въ партерѣ, — только ужъ навѣрное не
за тѣмъ однимъ, чтобы слушать Ершова и Кузу ...»
— Вотъ что значитъ побывать въ многомил-
ліонной ложѣ, — завистливо усмѣхнулся ему По-
жарскій, когда онъ опустился въ кресла, — кто
замѣчалъ насъ съ тобою въ началѣ спектакля? А
сейчасъ на тебя устремлено, по крайней мѣрѣ, де-
сять биноклей. Не угодно ли?
Авктъ передалъ ему приглашеніе княгини. По-
жарскій такъ взволновался, что даже покраснѣлъ,
но старался сдѣлать равнодушный видъ и сказалъ
напускнымъ басомъ:
— «Не возили».
— Что такое? — удивился Авктъ.
— А это разсказываютъ, будто у васъ въ Мо-
136
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
сквѣ купчихи такъ знакомятся съ тенорами опе-
реточными и баритонами разными ... — Вы любите
искусство? — Да-съ. — Какой вы молодой! —
Да-съ. — Это, должно быть, очень пріятно пѣть
на сценѣ? — Да-съ. — А въ Стрѣльнѣ вы были? -1
Нѣтъ-съ. — Почему же? — Не возили-съ. — Ну,
поѣдемте!..
Авктъ засмѣялся.
— На это здѣсь, мой другъ, не надѣйся. Не
изъ тѣхъ. Но если ты произведешь на нее впе-
чатлѣніе толковаго человѣка, то — узнай у графа
Евгенія Антоновича, когда онъ именинникъ, и мо-
жешь поставить его угоднику большую свѣчу. Зна-
комство съ княгиней Латвиной даромъ не пропа-
даетъ. Какъ-нибудь и гдѣ-нибудь учтется...
Въ одной изъ ложъ бельэтажа вспыхнула луче-
зарная красота женщины, которую Авктъ только
что видѣлъ въ ложѣ княгини, а за плечомъ ея по-
никла блестящею лысиною унылая фигура жукопо
добнаго банкира.
— Датуровъ-то? — какъ-то досадно кивнулъ
Пожарскій. — Тоже вернулся съ поклона... Н
смотри: такъ и сіяетъ! А? Не угодно ли? Даже
странно видѣть этакое оживленіе на подобной иста-
сканной, мертвой рожѣ... И что ему, собственна
говоря? У самого, поди, близко милліончика на-
берется ...
— Жена вотъ у него, — съ увлеченіемъ ска-
залъ Авктъ, — это я тебѣ скажу! Не то что мил-
ліонъ, — десять милліоновъ отдать можно!
— Прекрасная Агриппина? — злобно усмѣх-
нулся Пожарскій, раздувая черныя ноздри. — Пре-
красная принцесса Агриппина? Чего же еще?.
Сказано: мадонна ... Лохвицкая-Жиберъ и еще
Заказъ стараго в-ька.
137
<акіе-то поэты въ стихахъ о ней писали... Не
(годно ли?.. Мадонна, мадонна, что и говорить ..
— И этакая-то мадонна — этакому-то мужу?!
Пожарскій пожалъ плечами.
— Мужъ? — сказалъ онъ. — Мужъ? Что та-
кое въ наше просвѣщенное время значатъ слова —
«лужъ», «жена»? Паспортные термины, обозна-
чающіе право совмѣстнаго жительства на одной
квартирѣ, безъ нареканія со стороны полиціи и
общества, — и баста! Не угодно ли? Какой жен-
щинѣ способенъ быть мужемъ этотъ господинъ,
отъ котораго въ Парижѣ отступились безпутнѣй-
шія горизонталки даже изъ массажистокъ? Развѣ
это человѣкъ? Банка съ морфиномъ — не угодно
ли? Если бы онъ не молчалъ вѣчно, какъ рыба-
киіъ, то давно люди замѣтили бы, что онъ сума-
сшедшій, и свезли бы его въ больницу Николая Чу-
дотворца. У него всѣ клѣточки мозга оглуплены
отравою — одна еще какъ-то держится: которою
онъ онколи считаетъ и дисконтъ ведетъ. Захлоп-
нетъ эту клѣточку, — и конецъ: пожалуйте на по-
печеніе къ Чечотту и Томашевскому... Не угод-
но ли?
Нехорошо, стыдно, горько улыбаясь, онъ про-
должалъ:
— Мужъ! Не угодно ли, я покажу тебѣ, кто на-
стоящій, фактическій мужъ прекрасной Агриппи-
ны? Смотри въ ихъ ложу. Видишь третью фигу-
ру, — сейчасъ вышла изъ-за занавѣсокъ и стоитъ
У барьера? Ну, такъ вотъ, не угодно ли? Это и
есть подлинный мужъ Агриппины Андреевны Дату-
ровой... Не угодно ли?
Авктъ недоумѣвалъ, потому что въ ложѣ Дату-
ровыхъ бинокль не показывалъ ему никакой муж-
138
Концы И НАЧАЛА.
ской фигуры, кромѣ самого банкира, все болѣе и
болѣе тускнѣвшаго и линявшаго красками безна-
дежнаго лика своего, по мѣрѣ того, какъ сходило
съ него оживленіе, вызванное любезнымъ пріемомъ
въ ложѣ московской милліонерши. У барьера же
ложи стояла, опершись на него толстыми руками
въ длинныхъ бѣлыхъ перчаткахъ, дюжая дама, лѣтъ
тридцати слишкомъ. Она была хорошо сложена и,
должно быть, еще лучше этого знала о себѣ и, за
неимѣніемъ другихъ прелестей, этою красовалась,
такъ какъ необыкновенно гордо поднимала надъ
могущественнымъ бюстомъ своимъ, облеченнымъ
въ атласъ цвѣта бордо, весьма дурнолицую голову
скуластой, свеклокрасной, плосконосой и бѣлогла-
зой чухонки. Перчатки ея не были достаточно
длинны, и промежутки между лайкою и рукавами
краснѣли широкими лентами цвѣта сырой говядины,
будто индійцы какіе-нибудь сняли съ рукъ дамы ко-
жу на кровавые браслеты. Глядя въ пространство
зала, дама что-то говорила, въ полъ-оборота, кра-
савицѣ, которая отвѣчала, свѣтя, какъ лампада,
райскою улыбкою своихъ святыхъ глазъ и жемчуж-
ными нитями смѣющагося рта.
Авктъ, въ недоумѣніи, повернулся къ Пожар-
скому, но тотъ былъ блѣденъ, золъ и все улыбался
тою же своею нехорошею, оскорбительною улыб-
кою.
— Не угодно ли? — сказалъ онъ, досадливою
гримасою отвѣчая на непониманіе Рутинцева.—На-
дежда Филимоновна Гостомыслова, болѣе извѣстная
подъ именемъ Краснокожей Надины или, кто ужъ
очень ее не любитъ, какъ, напримѣръ, твой по-
корный слуга, Надьки Піонъ. «Мабетоізеііе Сігаиб
та Іетте» читалъ? Или «Еа Іетте сіе Раиі» Гюи
Закатъ стараго в-ька.
139
іе Мопассана? Ну, такъ вотъ тебѣ: петербургскіе
пирыски... Не угодно ли?
— Чортъ знаетъ что! — пробормоталъ Авктъ,
іпуская бинокль и смущенный даже до краски въ
іицѣ. — Этакая прелесть и... да ты врешь, мо-
кетъ быть?
Пожарскій тряхнулъ головою, даже не трудясь
оскорбиться безцеремоннымъ сомнѣніемъ.
— Очень желалъ бы врать, — произнесъ онъ
трюмо, — мнѣ эта скверная исторія много крови
испортила...
Онъ подумалъ и прибавилъ:
- Если бы не она, я, можетъ быть, флаконы-то
и не давилъ бы каждый день, какъ теперь спива-
юсь... Тогда пріучился, когда за этою мадонною
бѣгалъ по всему Петербургу, какъ собаченка за
колбасою ... Не угодно ли?
Помолчалъ и — только что Авктъ хотѣлъ за-
говорить — перебилъ:
— Понимаешь... я человѣкъ культурный, не
безъ образованія ... взгляды у меня широкіе ... Въ
Отелло или Позднышевы какіе-нибудь отнюдь по
натурѣ своей не гожусь и по убѣжденіямъ не согла-
сенъ ... Ну, тамъ, Кассіо, ну, музыкантъ, кото-
рый «Крейцерову сонату» на скрипкѣ изобража-
етъ, — это я могу по-человѣчески понять и отстра-
ниться — «дай вамъ Богъ любимой быть дру-
гимъ!» ... Но — когда дорогу твоей любви пере-
ходятъ — не угодно ли? — корсетъ и юбка, когда,
вмѣсто Кассіо прекраснаго, издѣвается надъ тобою
старая дѣвка, картофельный носъ, морковные во-
лосы и негритянскія губы, — ты даже вообразить
себѣ не можешь, какимъ опереточнымъ дураком ъ
начинаетъ себя чувствовать человѣкъ, и какое
140
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
оскорбительное бѣшенство имъ овладѣваетъ...
Мнѣ и сейчасъ не по себѣ, когда я этотъ тёпаде
а ігоіз вижу, а когда впервые узналъ — тресну»
меня обухомъ-то этимъ, стрѣлять въ нихъ хо-
тѣлъ ... не угодно ли?
— Ты, что же, права, значитъ, имѣлъ нѣкото-
рыя на нее, на мадонну-то?
— Никакихъ правъ, — съ досадою отозвала
Пожарскій, — просто, сходилъ по ней съ ума, какъ
котъ мартовскій. А она холодна была, какъ ледъ
и водила меня за носъ, подобно десяткамъ другихъ
влюбленныхъ дураковъ ... Да — чувства-то, чув-
ства-то своего развѣ не жаль? Богаты мы, что ли.
чувствомъ-то? Въ кои-то вѣки оно расцвѣтаетъ
на болотѣ нашемъ ингерманландскомъ? Я надѣял-
ся: чувство свое къ мадоннѣ несу, а оно — не угод-
но ли? — въ лужу шлепнулось ... Перестрѣлялъ
бы, какъ собакъ ... Хорошо, что напился я звѣр-
ски въ тотъ вечеръ, и револьверъ у меня въ весе-
ломъ домѣ украли...
— ОднакоI — невольно засмѣялся Авктъ надъ
развязкою пріятелевой драмы. Тотъ взглянулъ
исподлобья, но самъ не удержался и улыбнулся жал-
кою, обидною улыбкою — стыда и унизительной
насмѣшки надъ самимъ собою: не подчеркивай
молъ, друже, и безъ тебя не обольщаюсь собствен-
ною особою; мое ничтожество — мнѣ его и созна-
вать ...
— Не угодно ли? Да! Вотъ онѣ каковы — тра-
гедіи-то наши! — сконфуженно пробормоталъ онъ
и обратилъ лицо къ сценѣ, потому что залъ по-
темнѣлъ и оркестръ заигралъ.
Въ Европейской гостиницѣ Авкту пришлось до-
вольно долго ждать Анастасію Романовну въ одной
Закатъ стараго въка.
141
ізъ читальныхъ комнатъ, покуда она спустилась
съ нему, уже въ дорожномъ туалетѣ, болѣе зим-
іемъ, чѣмъ позволялъ апрѣль, хотя бы и такой па-
состный, какъ стоялъ на дворѣ.
— Натура зябкая, — объяснила она. — Съ
іѣгства у тятеньки прижарилась на лежанкахъ-то
теплыхъ, — вотъ теперь и подмерзаю на этомъ
холодномъ свѣтѣ ... Ну-съ, Авктъ Алексѣевичъ,
1 насъ есть полчаса. Разсказывайте. Генерала
Долгоспиннаго можете пропустить: я уже экзаме-
новала Оберталя. Что братъ вашъ обѣщалъ пол-
ную поддержку, тоже слышала. А какъ графиня
Ольга? Оберталь вынесъ впечатлѣніе, что она не
надежна и выжидаетъ.
Авктъ, — въ самомъ дѣлѣ, точно студентъ на
экзаменѣ, — смущенно поправилъ пенснэ и выра-
зилъ свое убѣжденіе, что, напротивъ, съ графиней,
повидимому, тоже все обстоитъ благополучно, такъ
какъ... Анастасія Романовна сомнительно пока-
чала головою и перебила:
— Это — что она, будто бы, пятнадцать-то ты-
сячъ съ Постелысина слупила? Не вѣрю.
«Уже знаетъ! — съ удивленіемъ подумалъ
Авктъ, — откуда? Я Пожарскому проболтался, да
и то имени не назвалъ, а Оберталю ничего не го-
ворилъ».
И вѣжливо возразилъ, что не вѣритъ она на-
прасно, такъ какъ онъ самъ внесъ эти пятнадцать
тысячъ въ модный магазинъ мадамъ Жюдиты на
условный, псевдонимный кредитъ нѣкой госпожи
Благовѣщенской, прикрытіемъ котораго обычно въ
такихъ случаяхъ пользуется графиня Буй-Туръ-
Всеволодова. Анастасія Романовна остановила съ
маленькимъ нетерпѣніемъ:
142
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Да я не тому не вѣрю, что Постелью®
пятнадцати тысячъ не далъ, а тому, что изъ это-
взноса будетъ какой-нибудь толкъ для вашего й
ла. Постелькинъ вашъ молодчина, можете ему ів
редать. Отъ него можно прока ждать: купецъ 6
детъ. Но онъ еще молодъ въ большихъ дѣлахъ
горячъ, и дуботолковское захолустье въ нет
стержнемъ сидитъ. Привыкъ у себя въ слобсц
строить свои расчеты на мужицкой чести, анъ, тут
честь-то графская. Это съ волостными старшій:
ми такъ возможно, что взяты деньги — и, ста:
быть, купленъ человѣкъ, не ворохнется, надѣйся а
него, какъ на каменную гору. Ну, а съ графини
Буй-Туръ-Всеволодовыми не такъ-то оно летя
Пусть Постелькинъ Бога благодаритъ, что до ме
это дѣло дошло, а то плакали бы у него пятнадаі
тысячъ.
И не давая Авкту, нѣсколько задѣтому это
урокомъ, возразить, докончила, обратя къ неі
стальные, холодные глаза, изъ которыхъ сейма,
не свѣтилось ни искры молодости, но безстрасп
смотрѣлъ такой давній, несокрушимый опытъ, точ
она, мало-мало, сто лѣтъ на свѣтѣ прожила —
не женщиною, а угрюмымъ и безполезнымъ ско
цомъ, либо «дьякомъ, въ приказахъ посѣдѣлый:
— Со стороны вислоуховцевъ ходатай Жез.1
носцевъ тутъ старается. Вы его берегитесь: хапу
старой школы. Если вы — въ ворота, онъ —
калитку, вы — въ калитку, онъ — въ подвороти
Въ жизнь свою ни къ кому съ передняго крылъ
не хаживалъ, всегда — съ кухни да лакейск
ужемъ ползетъ ...
— Мнѣ извѣстно, — почти обиженно сказа
Авктъ. — Можете быть увѣрены, что я старак
Закатъ стараго въкл.
143
іе упустить изъ вида ни одного шага противной
тороны.
— Я и увѣрена, Авктъ Алексѣевичъ, — очень
деликатнымъ тономъ возразила Латвина. — Но ко-
да въ денежное дѣло вмѣшаны женщины, поста-
вленныя нѣсколько щекотливо и обязанныя доро-
ікить своей репутаціей, то бываютъ шаги, кото-
рыхъ, кромѣ женщины же, никто другой услѣ-
дить не въ состояніи. И въ этихъ случаяхъ, —
извините пожалуйста, — но я самой глупой каме-
ристкѣ повѣрю больше, чѣмъ самому умному адво-
кату. Вы вотъ внесли пятнадцать тысячъ въ мод-
ный магазинъ мадамъ Жюдиты на кредитъ госпожи
Благовѣщенской — и спокойны. А я вамъ скажу,
что Жезлоносцеву, чрезъ нѣкую госпожу Анемо-
нову, обѣщаны тѣ же содѣйствія, что и вамъ, толь-
ко запрошено двадцать двѣ тысячи, и онъ согла-
сенъ, и вноситъ ихъ завтра въ тотъ же самый мод-
ный магазинъ мадамъ Жюдиты на кредитъ госпожи
Предразсвѣтовой.
— Что вы говорите? — невольно поддался впе-
редъ Авктъ.
Она холодно шевельнула бровями и продолжала
спокойно, безъ возмущенія и осужденія:
— Графинюшка поняла, что дѣльце наше горя-
чее и къ спѣху, и пустила слово свое на перебой:
кто больше? Съ васъ — пятнадцать, а съ того —
двадцать двѣ. Послѣзавтра вамъ, съ какою-нибудь
прицѣпочкою, предложатъ доложить еще десять, до
двадцати пяти. А Жезлоносцеву, послѣ того еще
восемь — до тридцати ... И такъ далѣе, пока чей-
нибудь карманъ не спасуетъ. Аукціонъ, милый че-
ловѣкъ. Обыкновеннѣйшій петербургскій будуар-
ный аукціонъ. Пока сможетъ, будетъ лущитъ обо-
144
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
ихъ. А, по всей вѣроятности, обоихъ же на-
дуетъ.
Она засмѣялась, все съ тѣми же жесткими, ста-
риковскими глазами.
— Анастасія Романовна, — возразилъ смущен-
ный Рутинцевъ, — вы считаете меня ужъ слишкомъ
наивнымъ. Смѣю васъ увѣрить, что эти пятнадцать
тысячъ переданы мною графинѣ не такъ, чтобы
онѣ — будто въ воду канули. Если бы пришлось
къ дѣлу, мнѣ было бы очень легко выяснить и воз-
становить ...
— Что? — холодно спросила княгиня Латви-
на. — Что вы, подобно весьма многимъ, пожелали
украсить новыми туалетами т-те Благовѣщенску»,
пышную полукокотку, съ которою графиня Буй-
Туръ-Всеволодова — мало что незнакома, но са-
мое имя этой грѣшной госпожи Благовѣщенской ві
салонѣ ея произнесено быть не можетъ? Въ этомъ
секретѣ такъ мало интереснаго, что, пожалуй, ма-
дамъ Жюдита вамъ и расписку въ томъ выдастъ, а
печать приложитъ ... Эка удивительная, поду-
маешь, рѣдкость въ Петербургѣ, что за туалета
жены платитъ не мужъ, а чужой дядя! Вотъ — мн
съ вами сейчасъ въ театрѣ были. Высматривали,
поди, дамъ по ложамъ-то? Каково одѣваться ста-
ли милочки? а?
Она засмѣялась.
— Право, если бы не брильянты мои, я въ Пе-
тербургѣ себя Золушкой, Сандрильоной бы чув-
ствовала ... Все — герцогини какія-то, принцес-
сы. И — кто же это, въ концѣ концовъ? Да, какъ
высоко титутъ ни подымай, все-таки, жены чинов-
никовъ, дочери чиновниковъ, сестры чиновни
ковъ, — и только. Туалеты описываютъ въ газе-
Закатъ стараго вѣка.
145
тахъ, какъ художественныя выставки, и женщина,
сдѣлавшая три выѣзда въ одномъ и томъ же платьѣ,
уже не мондэнка. И каждый изъ этихъ туалетовъ
стоить вдесятеро больше того, чѣмъ порядочная
женщина средняго состоянія имѣетъ право истра-
тить на себя, не разоряя своей семьи до полнаго
зарѣза. Однако, ничего, перевертываются. Что
же, съ неба, что ли, падаетъ имъ подобная благо-
дать?
— Въ заграничной буржуазіи то же самое, —
замѣтилъ Авктъ.
Въ заграничной! — презрительно повторила
княгиня, — за границей, батюшка, и капиталы имѣ-
ются, а не шиши, извините ужъ меня, мужичку, за
выраженіе. Вонъ — Германія Францію ограбила на
пять милліардовъ, помимо прочаго военнаго разо-
ренія. А Франція, чѣмъ захирѣть бы, двадцать
лѣтъ всеобщимъ европейскимъ кредиторомъ ока-
залась, и мы, русскіе, первые, уже вдвое должны ей
противъ того, что пруссаки съ нея ощипали. Въ
Парижѣ и Берлинѣ есть откуда роскоши явиться:
результатъ естественный, — деньги сундукъ распи-
раютъ, купонъ опарою пухнетъ и выше кадки лѣ-
зетъ. А вѣдь у насъ-то — кругомъ — фу-фу! Осо-
бенно здѣсь, въ Питерѣ. Наслѣдственныхъ капи-
таловъ въ бюрократіи россійской — дюжина-другая
и обчелся. А изъ благопріобрѣтенныхъ — кто
своевременно казны не ограбилъ или ближнему
своему тѣмъ или другимъ манеромъ кармановъ не
вычистилъ, такъ и утѣшайся къ отставкѣ памятью,
что какой-то тамъ римскій консулъ, что ли, дол-
гоносый тоже въ старости капусту сажалъ.
Она качала головой и говорила:
Сейчасъ Датурова мнѣ ложу одну показы-
А. В. Амфитеатровъ. XVII. Ю
146
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
вала ... неподалеку отъ ихней, въ бельэтажѣ. Вс
эта самая госпожа Предразсвѣтова, около котор.
хлопочетъ за вислоуховцевъ Жезлоносцевъ. Муі
отставной генералишка какой-то, пьянчужка, за
далѣйшая личность, получаетъ пенсіи 1,653 ру(
съ копейками. А она — какъ солнце!.. Таи
Пакенъ по тѣлесамъ пущенъ, что мнѣ за моюй
ную московскую Войткевичъ даже обидно стало.
Ахъ, ты, Господи! Да какъ же это?.. — А пр
сто, — вотъ смотрите: въ ложу входитъ госпоа
въ смокингѣ, ручку цѣлуетъ. Это — понедѣ
никъ госпожи Предразсвѣтовой: онъ оплачивай
портниху и модные магазины. Другой является:
букетомъ — это — вторникъ; имъ оплачены бра
янты, сверкающіе въ ушахъ госпожи Предразс
товой. Третій, съ бонбоньеркою, — среда: по»
май, — лошади, заборъ въ гастрономическомъ!
газинѣ. Четвергъ: поѣздка на Ривьеру и игра г
Монте-Карло. И такъ далѣе календарь — хоп
не на одну недѣлю, а на весь мѣсяцъ... Кокота
Да нисколько! Конечно, въ самые верхи не доз
щена, но очень мило принята въ своемъ, вт.
средняго, обществѣ, и принимаетъ, и выѣзжаег
Ни сама себя кокоткой не числитъ, ни тѣ, кто:
покупаетъ, ее кокоткой не числятъ, и мужъ-ге
ралъ былъ бы очень удивленъ, если бы ему откр
ли, что онъ на кокоткѣ женатъ ... Врете! та
жегъ. Не кокотка, но ея превосходительство.
— Но вѣдь и сплетенъ много, Анастасія Рот
новна! — заступился Авктъ. — Хуже уѣзднаго:
рода! Мой другъ Пожарскій только что училъ®
ня даже, какъ въ Петербургѣ различать сплети
отъ слуха ...
Анастасія Романовна согласно улыбнулась:
Закатъ стараго вг.кл.
147
— Да вѣдь я не въ осужденіе, — что защищае-
те раньше времени? Сама не святая отшельница.
Понимаю, что всякой красивой женщинѣ хочется
жить не хуже другихъ женщинъ, которымъ случай-
ное богатство даетъ средства и право на роскошь.
Красота и женское обаяніе, какъ картина, требу-
ютъ рамы: извините за избитое сравненіе! И —
ужъ если раму, то, понятное дѣло, каждая считаетъ
нужнымъ и справедливымъ, чтобы рама ей досталась
золотая... Не въ осужденіе, а просто — «ума хо-
лоднымъ наблюденіемъ» опредѣляю: сейчасъ въ Пе-
тербургѣ содержать женщину, которая хочетъ
жить въ свѣтѣ, стало одному мужчинѣ не подъ си-
лу. Нужна ... какъ бишь это называется?..
— Кооперація? — засмѣялся Авктъ.
— Почти, — такъ же отвѣтила ему Анастасія
Романовна. — Ну, и вотъ. Кооперируютъ. Женщи-
ны — продажныя, а мужчины — воры.
— Не всѣ же, Анастасія Романовна! — сказалъ
Авктъ, съ неловкостью, вспоминая брата Иліодора,
который «не беретъ», но за которымъ кроются двѣ
цѣпкія грабельки, — бѣлыя ручки графини Буй-
Туръ-Всеволодовой.
Латвина очень хорошо его поняла, но равно-
душно качнула головой и возразила:
— Если бы всѣ, то Петербургъ, подобно Содо-
му, давно бы бухнулся въ тартарары, какъ, впро-
чемъ, и пророчатъ ему славянофилы. Не всѣ, но
тутъ есть фатальность, избѣжать которой — уже
своего рода подвижничество. Огромныхъ состоя-
ній, позволяющихъ мужчинѣ тратить на женщину
десятки тысячъ рублей, немного. Должностей съ
подобными окладами совсѣмъ нѣтъ. Слѣдователь-
но, милый кавалеръ, либо сиди смирно дома и цѣ-
10*
148
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
луйся со своей почтенной, но затрапезной буржуа
кой, либо умѣй воровать. Да! да, мой другъ! Когдь
то продажныхъ, женщинъ называли полусвѣтоп
Маргарита Готье ... Іез ііоппез раиѵгез . .. И’ігШ
(ех ]ашаІ8 ипе іетте циі (отЬе . .. Теперь %
это — архаическія преданія, мѣщанство, трети
сортъ женскаго рынка. Полусвѣтъ разогнулъ с»
ну и выпрямился въ цѣлый свѣтъ. «Эти дамы»
наши дни стали превосходительныя, сіятельныя, ти-
тулованныя. И уже не надо имъ сейчасъ ни рыщ
рей, ни защитниковъ, ни спасателей. Пож
что — «кто тебя, Китъ Китычъ, обидитъ? — п
самъ всякаго обидишь!» Когда они падаютъ, ип
не оскорбляютъ, но предъ ними преклоняются, ііг>
завидуютъ, ихъ боятся. .. вотъ какъ мы съ ваѵ
боимся графини Буй-Туръ-Всеволодовой, — закон-
чила она, кольнувъ не безъ лукавства.
— Желательно было бы не бояться, — крим
усмѣхнулся Авктъ, поникнувъ головою такъ, чт
пенснэ сползло почти къ кончику носа и трепег.
ло, и вихлялось на хрящѣ, какъ умирающая зоэ:-
тая бабочка. — Вы меня, дѣйствительно, напугаі
Анастасія Романовна.
— Ничего! — разсмѣялась она, поднимаясь о
мѣста. — Страшенъ сонъ, да милостивъ Богъ. $
напугала, я и ободрю ... Въ каретѣ договоримъ, -
сказала она, указывая на приближающуюся Мары
Григорьевну. — Вонъ — Маша идетъ звать меня..
Маша, ты возьми себѣ извозчика, я беру съ собок
въ карету Авкта Алексѣевича: у насъ не кончею
разговоръ.
Японское личико сдѣлало гримасу и произне-
съ наглою растяжкою:
Ужъ вамъ, барыня, извѣстно, это самое л*
Закатъ стараго вѣка.
149
имое дѣло — улизнуть съ молодыми кавалеромъ
ь тетъ-а-тетъ...
Авктъ ждалъ, что Анастасія Романовна круто
борветъ свое «чудовище фамильярности», но Лат-
ина только равнодушно возразила:
— Ты дура, Машка!
И прибавила, обратясь къ Рутинцеву:
— Вотъ этакія штучки она мнѣ иногда препод-
оситъ при цѣломъ обществѣ. Совершенно изба-
овалась, дрянь!
— Итакъ, Анастасія Романовна... — загово-
илъ Авктъ, въ полутьмѣ и мягкомъ качаніи каре-
ы, какъ только экипажъ тронулся отъ подъѣзда
остиницы и княгиня откивала прощальные привѣ-
ы управляющему, распорядителямъ и разнообраз-
ой челяди, выстроившейся ее провожать. — Итакъ,
івктъ Алексѣевичъ, ждите, что графиня Ольга
асъ обманетъ, либо потребуетъ совершенно не-
эсильной прибавки.
— Должны будемъ дать, — печально сказалъ
вктъ.
— Ни копейки, — хладнокровно сказала Лат-
ина.
Онъ удивленно возразилъ:
— Однако, Анастасія Романовна, дѣло съ до-
огою зашло такъ далеко, мы уже совершили та-
ія крупныя траты, что пятиться въ нихъ назадъ —
е вышло бы намъ дороже, чѣмъ идти впередъ?
— Ни копейки, — повторила Латвина. — Слу-
шайте меня внимательно и, если надо будетъ, по-
тупайте совершенно такъ, какъ я вамъ скажу. Вы
наете князя Граубинденъ-Персицкаго? Нѣтъ? Ну,
>оже мой! извѣстный ... Его тутъ, какъ бѣлаго
олка, всѣ знаютъ: огромный мужчина въ папахѣ
150
КОНЦЫ Н НАЧАЛА.
и черкескѣ, и шашка у него черезъ плечо особен-
ная, его такъ «шашкою Шамиля» и зовутъ...
— Ага! — обрадовался Авктъ, — незнакомъ,
но, если надо, познакомиться нетрудно: даже сего-
дня еще завтракали у Кюба за сосѣдними сто-
лами.
— Добрый малый, но совершенно опустившійся
человѣкъ, сплетенный изъ титула и долговъ... Ну,
такъ вотъ: если Жюдита, или Благовѣщенская, или
кто тамъ еще изъ графининыхъ фактотумовъ, ста-
нутъ насѣдать на васъ съ новыми требованіями, ли-
бо вы замѣтите, что Ольга Александровна тянетъ
на сторону Жезлоносцева, такъ вы скажите этилъ
душкамъ, что наличными деньгами въ данную мину-
ту не располагаете, но — если вамъ удастся про
дать векселя Граубинденъ-Персицкаго, то вы сновг
къ ихъ услугамъ. И какъ можно рѣшительнѣе?
тверже. Увидите, что это весьма подѣйствуетъ.
— Но у меня нѣтъ никакихъ векселей Граубиа-
денъ-Персицкаго!
— Зато у меня, — если бы вы знали, ихъ на-
сколько!
— Онъ пользовался у васъ большимъ креди-
томъ?
— Никогда и ни малѣйшимъ. Просто, когд
онъ совсѣмъ затрещалъ по швамъ, Датуровъ, бан-
киръ, его главный кредиторъ, — вотъ этотъ, ко-
тораго вы у меня въ ложѣ видѣли, — умолилъ меы
скупить часть векселей за себя, чтобы, въ случаѣ,
если дѣло дойдетъ до конкурса, его претензія, под-
держанная моею, оказалась преобладающею... А
вотъ и пригодилось...
Въ голосѣ Анастасіи Романовны звучала ло»
и насмѣшливая недомолвка, которая непріятно дѣй-
Злклтъ стараго вѣка.
151
Івовала на Авкта Рутинцева, — она почувствова-
в и договорила, глянувъ въ окно кареты:
_ Если бы мы имѣли время, я разсказала бы
Імъ подробно, но мы уже пересѣкаемъ Литей-
ію... Могу вамъ лишь наскоро сообщить, что
авная особенность большей части этихъ векселей
ь томъ, что они выданы на имя той самой госпожи
паговѣщенской, которую вы такъ щедро креди-
Іете у мадамъ Жюдиты ...
— Ага! Это наводитъ на мысли! — промычалъ
вкть, а она продолжала:
— То-то! Не все же насъ давить, можемъ и
ы давнуть. Остальное можете разспросить отъ
рего имени у вашего пріятеля Пожарскаго. Онъ
м.іъ въ то время юрисконсультомъ конторы Дату-
рва, и дѣло это прошло черезъ его руки ... Вы
нѣ пишите, Авктъ Алексѣевичъ, если что... А
ь важномъ случаѣ даже телеграфируйте мнѣ на
юрюкинскій заводъ.
Рутинцевъ коснулся, качавшагося на передней
амейкѣ кареты, баула и сказалъ:
— Какъ это вы не боитесь по заводамъ да по
ывѣжьимъ охотамъ подобныя вещи возить?
— А что?
— Помилуйте, если здѣсь все, что было надѣто
і васъ въ театрѣ, такъ это — на многіе десятки
ясячъ... Стоитъ составить нарочную шайку,
гобы ограбить васъ въ вашемъ салонъ-вагонѣ ...
. — Изъ рукъ не вырвутъ, — равнодушно сказа-
і она. — А сзади на лихачѣ сыщикъ ѣдетъ.
— Сыщикъ? — изумился адвокатъ.
— А то какъ же? Если я эту парюру надѣваю,
егда телефонирую, чтобы прислали тѣлохрани-
!ля. Двадцать пять рублей стоитъ удовольствіе.
152
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
Своего рода налогъ на роскошь. Положимъ, Але-
ксѣй Никитичъ смѣется, что когда-нибудь одинъ изъ
тѣлохранителей-то меня и ограбитъ. Да, вѣдь, я
не одна ѣзжу. Въ каретѣ, если бы не нашъ дѣло-
вой разговоръ, со мною Машка сидѣла бы, а у нея
есть отвратительная привычка носить при себѣ ре-
вольверъ, чего я страшно боюсь, но она упряма,
какъ бѣсъ, и привычки этой мнѣ не уступаетъ.
Убьетъ когда-нибудь кого-нибудь, дура. А въ ва-
гонѣ у меня и Реньякъ, и Альбатросовъ, въ Порхо-
вѣ Артемій Филипповичъ сядетъ ...
— Алябьева что же вы не считаете? Чело-
вѣкъ на вѣку своемъ тридцать семь медвѣдей убилъ
Этотъ стражъ — всѣхъ надежнѣе.
— Онъ въ Петербургѣ остается. Дѣла какія-
то, — опять зафальшивила голосомъ княгиня. -
Да и скучно ему за мною по заводамъ скитаться.
Что онъ въ этомъ смыслитъ?
— А остальные могутъ претерпѣть?
Она надменно засмѣялась, налету поймавъ ма-
ленькую лесть:
— Остальные могутъ претерпѣть.
— Но зачѣмъ рисковать? Неужели вы всегда
такъ — куда вы, туда и брильянты?
— Напротивъ, никогда. Случай вышелъ ... -
сказала она опять тѣмъ страннымъ лукавымъ то-
номъ, который интриговалъ любопытство Рутин-
цева въ театрѣ. — Красная горка на дворѣ, такъ
можетъ быть, мнѣ тутъ въ скорости на одной свадь-
бѣ пировать придется...
— Вотъ какъ! А не секретъ ...
— А, нѣтъ! много знать будете, скоро соста-
ритесь ...
Карета миновала Николаевскую. Княгиня вдругъ
Закатъ стараго вѣка.
153
іронула Авкта за руку и — грубымъ, нерѣшитель-
нымъ голосомъ, точно нѣчто нехорошее думая, но
быстро, — произнесла:
— Слушайте! Вы съ художникомъ нашимъ мо-
сковскимъ, Ратомскимъ Константиномъ Владими-
ровичемъ, хороши?
— Пріятель близкій, — удивился Авктъ неожи-
данному переходу.
— А какъ вы почитаете его, — продолжала
княгиня тѣмъ же голосомъ, лживымъ и нечест-
нымъ, - очень онъ въ дѣлахъ своихъ запутав-
шись?
— Очень, не очень, — возразилъ Авктъ, — но,
если бы сразу всѣ взысканія хлынули, есть отъ чего
захлебнуться.
— Вотъ бы чьи векселя я охотно пріобрѣла, —
неожиданно сказала княгиня голосомъ простымъ и
совершенно искреннимъ. — Если бы недорого, ко-
нечно ... копеекъ тридцать-сорокъ ... ну, даже
рубль пополамъ ... Постарайтесь-ка, голубчикъ? а?
— Анастасія Романовна! Да на что вамъ? Вѣдь
Ратомскаго автографы не годятся даже стѣнки
оклеивать, потому что почеркъ у нашего великаго
художника прескверный ...
— Ужъ это не ваша забота: найду употребле-
ніе! И, пожалуйста, объ этомъ помолчите, —
пусть останется между мною и вами. Хорошо?
— Моя обязанность, Анастасія Романовна.
Но — бѣдный Костя! Я начинаю трепетать, что
вы его вдругъ за что-то возненавидѣли и готовите
ему ужасное крушеніе ...
- А, можетъ быть, наоборотъ, воскресеніе? —
возразила она въ тонъ его шутки. — Слыхали вы,
какъ московскія барыни однажды Николаю Рубин-
154
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
штейну поднесли на серебряномъ подносѣ на три-
дцать тысячъ его разорванныхъ векселей? Можетъ
быть, и я хочу такъ же?.. Ну, Знаменская пло-
щадь! Теперь, въ самомъ дѣлѣ, держите-ка баулъ
мой покрѣпче, — и впрямь на подъѣздѣ такъ-то ли
выхватятъ... И, значитъ, объ этомъ — условле-
но? И сдѣлаете — и помолчите, Авктъ Алексѣе-
вичъ? Пожалуйста! Особенно, сейчасъ, при на-
шихъ ... при Танѣ, при Реньякѣ, при Алексѣѣ Ни-
китичѣ ... Въ накладѣ не останетесь ... Пожа-
луйста!
Ч" На Николаевскомъ вокзалѣ, по позднему часу,
было безлюдно, и только буфетъ шумѣлъ — обыч-
ный послѣдній пріемъ петербургскихъ алкоголи-
ковъ, когда полночь выпираетъ ихъ изъ дешевыхъ
трактировъ, не имѣющихъ права ночной торговли.
Княгиня Латвина, окруженная свитою своею, прямо
прошла къ поѣзду, до отхода котораго оставалось
всего нѣсколько минутъ. На дебаркадерѣ было пу-
сто, такъ что темная группа провожающихъ рѣзко
выдѣлялась у ярко освѣщеннаго салонъ-вагона
Возлѣ, въ нѣсколькихъ шагахъ почтительнаго от-
даленія, виднѣлась другая человѣческая группа —
маленькая, среди которой электричество озаряло
полицейскія погоны и двѣ красныя желѣзнодорож-
ныя фуражки. Вдоль вагона прогуливался мѣрнымъ
шагомъ, тускло отсвѣчивая электричество на ме-
даляхъ, огромный станціонный жандармъ. Онъ,
при приближеніи ожидаемыхъ пассажировъ, сдѣ-
лалъ фронтъ, какъ предъ самымъ высокимъ началь-
ствомъ.
«Вотъ ѣздитъ-то!» — думалъ про себя Авктъ,
шагая за княгинею, которую быстро и твердо велъ
полъ руку высокій, широкоплечій, но съ таліей
Закатъ стараго вѣка.
155
чуть не женскою, Алябьевъ. — Владѣтельной осо-
бѣ въ пору.
Пожарскій схватилъ его за рукавъ и отвлекъ въ
сторону. Онъ былъ разстроенъ, и глазки его бѣ-
гали, а черныя ноздри прыгали, напрягаясь.
— Не угодно ли? — сказалъ онъ подавленнымъ
голосомъ, въ возмущеніи. — Датуровы здѣсь...
Не угодно ли? Зналъ бы, не поѣхалъ...
Рутинцевъ представилъ его Латвиной. Анаста-
сія Романовна сказала ему, съ вагонной площадки,
нѣсколько любезныхъ словъ, съ видомъ ласковой
царицы, принимающей въ милостивой аудіенціи но-
ваго и полезнаго вѣрноподданнаго. «Удостоила»
рукопожатія и, кивнувъ, скрылась въ вагонъ.
«Только за тѣмъ и званъ былъ? — подумалъ
удивленный Авктъ. — Немного же!»
Но Пожарскій, напротивъ, остался очень дово-
ленъ. Именно въ формальности этого любезно-
этикетнаго пріема онъ видѣлъ, что съ нимъ не про-
сто пожелали познакомиться, какъ съ добрымъ ма-
лымъ, московской безшабашной фамильярности
ради, но — понадобился онъ какъ серьезный дѣ-
лецъ, и теперь надо ждать: какія-то да будутъ
ему дѣла!
«Ай да, Таганка! — думалъ онъ и весело, и на-
смѣшливо. — Не угодно ли, какъ научилась герцо-
гиню валять!»
Красныя фуражки, въ вагонѣ, лично изслѣдо-
вали купе, въ которомъ Анастасія Романовна долж-
на была провести ночь, при чемъ Марья Григорьевна,
сидя у знаменитаго баула съ брильянтами, командо-
вала желѣзнодорожными господами весьма нецере-
монно и одного — толстаго, низенькаго, въ огром-
ныхъ. рыжихъ бакенбардахъ — заставила соб-
156
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
ственноручно освидѣтельствовать, гладко ли откры-
вается окно и плотно ли смыкаются занавѣски.
— Потому что мы намѣрены спать, — автори-
тетно трещала она. — И еще: если будутъ ночью
топить безъ всякаго пониманія, то имѣйте въ виду,
что княгиня душной жары не выноситъ ...
Рыжій желѣзнодорожникъ смыкалъ и замыкалъ
предъ нею занавѣски съ такимъ многозначитель-
нымъ и отвѣтственно-послушнымъ видомъ, будто
отъ Марьи Григорьевны зависѣло все его благосо-
стояніе. А товарищъ его, тоже рыжій, но длинный,
гнутый, бритый, только съ висячими унылыми уса-
ми, гудѣлъ спотыкающимся басомъ къ оберъ-кон-
дуктору, стоявшему съ рукою подъ козырекъ:
— Обратите вниманіе, Санданскій, что гово-
ритъ тасіетоізеііе ... Если замѣтите какое-нибудь
неудобство, будьте любезны обратиться вотъ прямо
къ нему, къ Санданскому, тасіетоізеііе ...
Поѣздной прислугѣ вся эта суматоха началь-
ства, кажется, доставляла большое удовольствіе.
Кондуктора насмѣшливо переглядывались, и помощ-
никъ машиниста говорилъ съ мостка, изъ облака
только что выпущеннаго пара багажному:
— Закрутились клопы вокругъ купчихи-то...
— Всякій свою пользу ищетъ, — откликнулся
багажный.
— Имъ ли еще, дьяволамъ, отъ ихнихъ-то до-
ходовъ? Дай мнѣ въ годъ десятую долю того, что
вонъ эта рыжая метла получаетъ въ мѣсяцъ, я
предъ министромъ не стану изъ себя вьюна вить, не
то, что для богатой купчихи ... И что она для нихъ
можетъ? Не болѣе, какъ частное лицо ... Нѣтъ,
ужъ это—такъ, собственная подлость въ нихъ гово-
ритъ, не могутъ видѣть капитала безъ преклоненія...
Закатъ стараго вѣка.
157
— На машину-то вамъ попало? — подмигнулъ
багажный.
— Или мы не люди? — усмѣхнулся помощникъ
машиниста. — Самому — четвертная мнѣ — крас-
ненькая, кочегару — пять ... До Бологого — кви-
ты. Тамъ — другая смѣна пойдетъ ...
— Этакихъ каждый день возить бы! — вздох-
нулъ багажный.
— Да домъ на Невскомъ купить бы! — пере-
дразнилъ машинистъ.
Когда поѣздъ тронулся, Авктъ Рутинцевъ взгля-
нулъ вдоль дебаркадера. Линія склоненныхъ головъ
показалась ему выразительною. И лысина, какъ
зеркало, Датурова, и мадонноподобный профиль его
жены, и ноздри Пожарскаго — были устремлены къ
окнамъ вагона, точно тамъ скрывалась отбывающая
чудотворная икона. Да и на своемъ лицѣ онъ чув-
ствовалъ слащаво-искательную улыбку не весьма
достойнаго выраженія, какъ и жестъ, которымъ
онъ держалъ въ воздухѣ надъ головою свою коти-
ковую шапку, тщательно стараясь сочетать фа-
мильярность только съ учтивостью, не переходя въ
подобострастіе. Два артиста, врачъ изъ молдаванъ
или грековъ, три гвардейскихъ офицера и важный
вице-директоръ важнаго департамента съ пожилою
тонкою женою, — всѣ имѣли видъ большихъ и ма-
лыхъ комнатныхъ собакъ, вставшихъ на заднія ла-
пы, чтобы хоть понюхать ароматъ вкуснаго ку-
шанья, которое мимо нихъ высоко проноситъ на
блюдѣ лакей къ господскому столу. Сзади козы-
ряли красныя шапки, тянулся въ струнку полицей-
скій офицеръ, впереди аршинъ проглотилъ и очи
вылупилъ исполинъ-жандармъ. Изъ движущихся
оконъ вагона притворно и ненужно улыбались ши-
158
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
роколицый, бѣлощекій и бѣлоглазый, осанисты!
Реньякъ, длинный, тощій, вихрастый Альбатросовъ
вялая Таня съ опущенными рѣсницами, и безлична
смазливенькая физіономія Хвостицкой, ея подругъ
консерваторки, на положеніи компаньонки, но, п
уваженіе хорошаго дворянства, безъ этого имени
Всѣ четверо отлично понимали, что они нискольк?
не интересны жаднымъ собачьимъ глазамъ на де-
баркадерѣ, рвущимся только къ одному окну, гй
освѣтилась электричествомъ величественно оси-
ненная, подъ черною шляпою, голова Анастасіи Ро-
мановны, а изъ-за плеча ея корчило нескрываег
презрительную гримасу японское личико смѣющеі
ся Маши. Но, все-таки, почему-то кивали и дѣли
видъ, что имъ очень весело, и что онѣ къ сей
относятъ веселыя улыбки и поклоны остающихся
и что этимъ послѣднимъ ихъ прощальные улыбки?
поклоны тоже могутъ доставить какое-то удовоъ
ствіе. И, когда видѣніе это исчезло, уйдя изъ элек-
тричества въ темную ночь, и остался отъ него толь
ко глухо удаляющійся рокотъ, Авктъ Рутинцевъ
надѣвая шапку, чувствовалъ въ себѣ двойственно-
и стыдъ, точно онъ нѣсколько минуть въ лакеяхъ
послужилъ, и какое-то глупое, почти гордости1
расплывающееся, самодовольство:
«То-то наша Москва-то! Вотъ тебѣ и «пор-
фироносная вдова!» — думалъ онъ, оглядывая груп-
пу провожавшихъ. — Нѣтъ, «новая царица», и
еще передъ нею попрыгаешь».
И на всѣхъ лицахъ замѣчалъ ту же печать
только что отбытаго, за плечами оставшагося, ста-
да, тѣмъ болѣе, что у другихъ-то — даже не см
ченное самодовольствомъ москвича, торжествую-
щаго побѣду своего «колокольнаго патріотизма»
Закатъ стараго вѣка.
159
Лишь три фигуры показались ему лишенными об-
шей и уравнительной смази этой, въ которой сли-
лись возрасты, полы, костюмы, туалеты, чины, воен-
ное и статское званіе, профессіи и службы. Но
одна изъ трехъ была не въ счетъ, такъ какъ остав-
шійся Алябьевъ — самъ былъ москвичъ и всецѣло
принадлежалъ къ улетѣвшему видѣнію. Другою —
стоялъ рядомъ съ Алябьевымъ господинъ, очень
странно одѣтый во что-то въ родѣ свѣтлосѣраго,
почти голубого при электричествѣ, бурнуса или
итальянскаго военнаго плаща, и на головѣ съ чѣмъ-
то въ родѣ берета, который, по портретамъ, носилъ
Гарибальди. Авктъ призналъ въ этомъ массив-
номъ, статномъ человѣкѣ, съ золотистою бородкою
Буланже и голубымъ взглядомъ — безпечнымъ и
смышленнымъ, скромнымъ и холоднымъ, въ кото-
ромъ наивность чуть не дѣвичья уживалась съ без-
трепетною готовностью бреттера, — Леонтьева:
молодого авантюриста — «конквистадора», начи-
навшаго дѣлать много шума не только въ Россіи,
но и по Европѣ, уже именемъ своимъ загудѣвшаго.
Спокойно и безъ аффектаціи, какъ бы не замѣчая
любопытныхъ взглядовъ, по немъ скользившихъ,
протягивалъ онъ, изъ-подъ плаща своего, Алябьеву
какую-то коробочку и говорилъ, страшно заикаясь:
— П...п...п... паа-про-буй ... К ... к ...
к... клянусь, паа-доб-ной карамели нѣтъ нигдѣ,
кромѣ Петербурга ... У Блигкена и Робинсона ...
И когда Авктъ услыхалъ ровность голоса, ко-
торымъ заикался этотъ богатырь, — не въ обычай
заикамъ, нисколько не конфузясь своего порока, —
онъ почувствовалъ подъ свѣтло-сѣрымъ плащомъ
повелительность человѣка, влекущаго и храбраго, и,
съ невольной симпатіей, подумалъ о немъ:
160
Концы I! НАЧАЛА.
«Пожалуй, онъ и тамъ въ Африкѣ, подъ пу-
лями, посасывалъ вотъ этакъ то карамельки какія-
нибудь, да, угощая сосѣда, похваливалъ Блигкенаи
Робинсона ...»
Третье невозмутимое лицо, нѣсколько отдалясь
отъ группы, являлась та самая Надина, о странныхъ
отношеніяхъ которой къ четѣ Датуровыхъ Пожар-
скій такъ горько и много жаловался въ театрѣ и по
дорогѣ до Европейской гостиницы. Она прислони-
лась къ стѣнѣ у окна, и свѣтъ изъ зала озарялъ ея
черную фигуру, какъ-то подчеркнуто и выпуо
почти зловѣще. Она была безъ шляпы, а повяза-
лась прямо по головѣ сѣрымъ башлыкомъ, такъ что
волосъ не было видно, а вокругъ шеи толсто намо-
танъ былъ и падалъ концами на грудь суконньй
узелъ. Это дѣлало лицо ея похожимъ на широко-
мордую масляничную маску, которая, бульдогомъ
человѣкообразнымъ, прорвала сѣрый картонъ и за-
стряла въ немъ, ни взадъ, ни впередъ, слишкомъ
смущенная своею некрасивостью, чтобы выдвигать-
ся дальше напоказъ свѣту, и слишкомъ надменная
чтобы прятаться назадъ въ темноту. Сейчасъ На-
дина показалась Авкту много безобразнѣе, чѣмъ
въ театрѣ. И въ то же время какою-то незнако-
мою жутыо повѣяло на него отъ ея лобастаго и
скуластаго, съ багровыми отъ сырой холодной ночи
щеками, лица, уставившаго бѣлый, обезсмысленный
неподвижностью, взглядъ куда-то въ сторону отъ
всѣхъ снующихъ мимо людей, въ мглу ночи, сь
которою побѣдно боролось и блестящимъ туманомъ
смѣшивалось вокзальное электричество. Авктъ
чувствовалъ себя въ полѣ ея взгляда и, однако, так-
же чувствовалъ, что она его не видитъ.
«А просто-на-просто — не сумасшедшая ли,
Закатъ стараго въкл.
161
часомъ, сія коварная госпожа Сафо?»—пришло ему
въ мысли, когда, наконецъ, этотъ женскій исту-
канъ, вдругъ, вышелъ изъ своего оцѣпенѣнія, заше-
велился всею своею, круто обтянутою тяжелыми
одеждами, фигурой и, широко двигая выворочен-
ными губами, закричалъ мадоннѣ Датуровой, около
которой сейчасъ весьма увивались и врачъ-молдава-
нинъ и гвардейцы:
— Легірріпе, зап5 оиЫіег Іез сопсійіопз бе Іа
сНаззе: оп рагЩе 1е §іЬіег *.
И слова были двусмысленны, и языкъ и произно-
шеніе были не изъ красивыхъ, и крикнула она не-
прилично — черезъ нѣсколько человѣкъ, нотами
визгливаго и дерзкаго смѣха, точно пискъ огром-
ной летучей мыши. На нее обернулись, что ни-
сколько ее не сконфузило. Красавица засмѣялась
и подошла къ ней, укоризненно покачивая головой.
Гвардейцы потянулись за мадонною, какъ сѣрые гу-
си за лебедью.
Пожарскій тронулъ Авкта за локоть и сказалъ:
— Ѣдемъ.
Но Оберталь задержалъ и сталъ уговаривать,
что не каждый день удается такъ дружно встрѣ-
титься, — Алябьевъ рѣдкій гость въ Петербургѣ, —
часъ еще не поздній, «дѣтскій», — и зачѣмъ же
расходиться, если есть возможность провести часъ
въ радости?
— Вы согласны, Алексѣй Никитичъ?
Алябьевъ отвѣчалъ:
— Я человѣкъ обязанностями не связанный, и
если у васъ здѣсь принято не спать, то могу.
— Мы вамъ покажемъ ночной Петербургъ.
1 Агриппина, не забывайте условій охоты: убитая дичь — исполу.
А. В. Амфитеатровъ. ХѴіК 11
162
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
Алябьевъ подумалъ и возразилъ:
— Если это не будетъ связано съ моремъ
вина...
— Кофе будемъ пить! кофе! — засмѣяла
Оберталь.
— Та-акъ ты больше не пьешь? — съ одобре-
ніемъ заикнулся Леонтьевъ.
Алябьеву одобреніе это какъ будто не понрави-
лось, и онъ отвѣтилъ «конквистадору» суше, чѣмъ
говорилъ съ нимъ вообще:
— Не пью ...
И вдругъ — словно, чтобы загладить, что через-
чуръ ужъ щекотливо и чуждо покоробился онъ пе-
редъ вопросомъ этимъ, — поднялъ на Леонтьева
товарищескіе довѣрчивые глаза и сказалъ съ уда-
реніемъ:
— Не то, чтобы вовсе не пилъ, а воздержива-
юсь ... Съ того самаго раза ...
— Ага! — произнесъ Леонтьевъ очень серьез-
но и опять съ одобреніемъ, — съ того самаго
раза...
Проходя вокзаломъ, встрѣтили быстро шагаю-
щаго, запыхавшагося, спѣшнаго, грузнаго въ кур-
чавомъ драповомъ пальто, Брагина ... На лицѣ его
изобразилось искреннее огорченіе ...
— Опоздали, Георгій “ Николаевичъ ... — ска-
залъ ему Пожарскій. Лч
А онъ сталъ оправдываться- какъ виноватый:
— Представьте, я, ничего не подозрѣвая, сижу
въ редакціи и читаю корректуры... И вдругъ
пріѣзжаетъ нашъ театральный репортеръ и сооб-
щаетъ: княгиня Латвина была въ Маріинскомъ теа-
трѣ, слушала «Тангейзера» и сейчасъ же отбываетъ
обратно въ Москву ... Такое животное! Не могъ
Злклть СТАРАГО ВѢКА.
163
сказать по телефону ... Я спѣшилъ, какъ на по-
жаръ, и все-таки опоздалъ ...
Но вдругъ спохватился, что, сгоряча, извинил-
ся совсѣмъ не передъ тѣмъ, кому это интересно, и
оторвался отъ Пожарскаго къ Оберталю и Алябь-
еву:
— Вы куда сейчасъ, господа?..
И опять мчались Невскимъ Авктъ съ Пожар-
скимъ. Ъзда на улицѣ порѣдѣла, но съ тротуаровъ
хохотали студенты, визжали проститутки, висѣла
ругань «котовъ» ... Палкинскій фонарь палилъ
туманъ, какъ солнце. И, какъ дикая карикатура,
мелькнула подъ нимъ ковыляющая отъ подъѣзда
черезъ улицу, накрашенная маска пьяной женщи-
ны, на которую, на смѣхъ, осторожно и глумливо,
безвредно, но обидно и страшно напирали мордами
лошадей своихъ пьяные лихачи.. И женщина виз-
жала и моталась, какъ лоза подъ бурею, а съ ко-
зелъ мужицкіе силуэты ревѣли на нее хохотомъ, и
снисходительно улыбался, въ томъ же лучѣ свѣта,
съ поста на разъѣздѣ, черноусый красавецъ, стар-
шой городовой ... На углу Троицкой съ тротуара
завыла губная гармоника, и нескладный хоръ пяти-
шести молодыхъ голосовъ рявкнулъ:
Гдѣ жъ ты, Разинъ,
Гдѣ жъ ты, Стенька,
Гдѣ жъ ты, славный атаманъ?
И — наперерѣзъ рысаку, который несъ Авкта и
Пожарскаго — бѣжали отъ Аничкова моста по на-
правленію поющихъ голосовъ околоточный, поддер-
живая, чтобы не била по ногамъ, шашку, и два го-
родовыхъ, и заливался полицейскій свистокъ ...
Авктъ разспрашивалъ Пожарскаго о секретѣ
11*
164
Концы И НАЧАЛА.
векселей князя Граубинденъ-Персицкаго, который
Латвина не успѣла ему сообщить, отъѣзжая. По-
жарскій былъ очень удивленъ и, съ кислою улыб-
кою, возразилъ:
— Не угодно ли? Я-то берегъ этотъ секреть
себѣ на черный день — воображалъ, что онъ де-
негъ стоитъ...
Помолчалъ, обдумалъ и сказалъ:
— Пожалуй, лучше всего будетъ, если я тебя
съ самимъ Граубинденом ь сведу ... Быть можетъ,
даже сегодня ... Вѣдь, навѣрное, встрѣтимся: гдѣ-
нибудь въ той же плоскости путается, что и намъ
предстоитъ ... Этотъ ночной Петербургъ, кото-
рый Оберталь собрался показывать Алябьеву, ужъ
не такъ-то великъ. Всего два-три мѣста, куда че-
ловѣку съ именемъ не страшно показаться, а даль-
ше уже рискъ шантажнаго скандала — не угод-
но ли?
И сталъ жаловаться, что, съ одной стороны, и
радъ онъ, и благодаренъ, что Авктъ познакомилъ
его съ княгиней, и тянетъ его въ ея дѣловой кругъ,
но съ другой стороны — видитъ онъ, хотя бы вотъ
по этому сейчасъ вопросу, что не миновать ему, че-
резъ новыя дѣла, возобновленія знакомства съ Да-
туровыми, что ему — не угодно ли? — ножъ
острый.
— Разсмотрѣлъ я на вокзалѣ Надину-то, -
замѣтилъ Авктъ.
Ну? — оживился Пожарскій.
— Опасное лицо. Ассиметрія выразительнѣй-
шая. По-моему, она либо вскорѣ на скамью подсу-
димыхъ попадетъ, либо въ сумасшедшемъ долѣ
жизнь свою кончитъ ...
— Какъ она, не знаю, — мрачно возразилъ По-
Закатъ стараго вѣка.
165
жарскій, — а вотъ, что мадонна прекрасная, Агрип-
пина Андреевна, прямехонько туда мѣтитъ, — это,
вотъ, вѣрно: не угодно ли? Ты вообразить себѣ не
можешь, какое вліяніе эта негодяйка на нее имѣетъ
и до какой степени ея воображеніе развратила ...
— Удивительно! Я про подобные романы, дѣй-
ствительно, только во французскихъ книжкахъ чи-
талъ, да у Каспера въ казуистикѣ судебной меди-
цины ...
— Не угодно ли? Значитъ, ты младенецъ и
живешь въ младенческомъ обществѣ. А у насъ
это — злоба дня ...
И съ языка его посыпались имена аристокра-
токъ, актрисъ, художницъ, писательницъ ...
— Слушай! да, поди, опять иллюзіи?
— Какое, къ чорту? Визитныя карточки пе-
чатаютъ съ именами подругъ: такая-то, урожден-
ная такая-то ... Не угодно ли? Остается только
ві. газетахъ публиковаться ...
— Мужья-то куда же смотрятъ? Хотя бы
тотъ же Дату ровъ твой?
— Нашелъ съ кого спрашивать! Этакій гнус-
нѣйшій рамоли ... Ему-то что? Еще самъ толк-
нетъ, — не угодно ли? Гарантія: любовника жена
не заведетъ, ребенкомъ чужимъ не обрадуетъ ...
Онъ грустно поникъ головою.
— Помню я Агриппину дѣвочкой ... въ Таган-
рогѣ... какъ лилія была! Талантъ къ живописи
у нея былъ ... не угодно ли?.. Вѣтку сирени бѣ-
лой она однажды написала — матери на именины
поднесла. Я скажу тебѣ: такъ было трогательно
и радостно, что плакать хотѣлось, глядя на эту си-
рень, росою осыпанную... въ каждомъ цвѣткѣ —
будто ангелъ бѣлый сидѣлъ и улыбался... не угод-
1С>6
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
но ли?.. А сейчасъ — что она рисуетъ! что она
пишетъ! Клянусь тебѣ, что, когда я удостоили
видѣть альбомъ этой «мадонны», то чувствовалъ
себя совершенно какъ пушкинскій «Гусаръ» на
Лысой горѣ... А Надина еще съ торжествомъ
преподнесла мнѣ, что я видѣлъ только цвѣточки, а
есть еще другой альбомъ, уже такой завѣтный, что
онѣ его никому показать не могутъ... не угодно
ли? Развѣ не эротическое помѣшательство?.. II
такъ-то всѣ наши подобныя госпожи ... всѣ! Тн
не думай: я не обвиняю до конца, — можетъ быть,
тѣхъ гадостей, о которой психіатры пишутъ, тутъ
и нѣту, да — легче ли оттого, если на-лицо весь
видъ ихъ и все ихъ растлѣнное воображеніе? Не
угодно ли? Вращаются въ самой противной, тош-
нотворной сантиментальности; пустословною тай-
ною, какъ стѣною, обволоклись; одѣлись въ языкъ
особенный, точно ат§оі нарочное, высокопарный,
цвѣтистый, а подъ нимъ — не мысли, но черви ко
пошатся... Не угодно ли? Что ни копнешь, то
какая-то судорога искаженной похоти. И всегда
въ этакомъ божественномъ ореолѣ, на возвышен-
номъ пьедесталѣ кумиромъ: вотъ, молъ, какъ у
насъ на Олимпѣ сверхъ-свинства воображаются! а
вы тамъ гдѣ-то внизу, безмолвные, жалкіе, робкіе
смертные, что можете понимать? Не угодно ли?
Начала вѣткою бѣлой сирени, а теперь рисуетъ,
какъ молодыя вѣдьмы на Брокенѣ присягаютъ Чер-
ному Козлу, со всѣми милыми подробностями..
Не угодно ли?
Въ загородномъ ресторанѣ-шантанѣ, куда при-
была компанія, время началось, было, дѣйствитель-
но, какъ обѣщалъ Оберталь, очень скромно: чаш-
кою "кофе, глоткомъ дорогого коньяку въ высокихъ
Закатъ стараго вѣка.
167
золотисто-изгибистыхъ рюмкахъ съ золотою бук-
вою «И». Но затѣмъ Брагинъ таки не вытерпѣлъ
и перешелъ на шампанское. А еще затѣмъ — ко-
гда-то и какъ-то — произошло нѣчто, чего никакъ
не могъ теперь вспомнить злополучный Авктъ Ру-
тинцевъ, одиноко сидя и мучительно раскачиваясь
на своей номерной кровати ... Прошла вдругъ
черною полосою какая-то пьяная Нирвана, бездна
безпамятнаго мрака. По сю сторону бездны Авктъ
отлично все помнилъ, изъ нея самой ничего не
помнилъ, а по ту сторону помнилъ что-то, но —
кипѣлъ совершенно сумбурный хаосъ! И — гдѣ въ
немъ кончалась дѣйствительность, и гдѣ начинался
бредъ, и не была ли бредомъ дѣйствительность, а
бредъ не былъ ли дѣйствительностью, — это все
разгородить рѣшительно отказывалась теперь, на-
стойчиво желающая лопнуть, голова ...
Сидѣлъ, подобный старому гному, съ ушами не-
топыря, старый, лысый, на подобрѣвшаго злого духа
похожій, Яковъ Марковичъ Серебряный и тол-
стымъ, спотыкающимся, шепелявымъ языкомъ раз-
сказывалъ добродушно-ядовитые анекдоты эпохи
Александра Второго, и отпускалъ короткія остро-
ты, отъ которыхъ душа теряла вѣру, умъ холодѣлъ,
и жизнь теряла смыслъ ... Ушли въ кабинетъ и
пили крюшонъ ... это было! .. Саша Давыдовъ
свѣтитъ цыганскими глазами и, подъ аккомпани-
менгь прекраснаго, торжественно улыбающагося
Яши Рубинштейна, поетъ, — поетъ, захлебываясь
слезой, «Пару гнѣдыхъ»; а Пожарскій вымазалъ
салфетку на груди томатнымъ соусомъ и всѣхъ
увѣряетъ, что это онъ наплакалъ кровавыми сле-
зами: это было... Но — зачѣмъ же вдругъ всѣ
кругомъ стали играть въ шахматы? Дюжины двѣ
168
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
столовъ, и на всѣхъ играютъ въ шахматы, а между
столами ходитъ задумчивый Чигоринъ и играетъ
сразу двѣнадцать партій ... Могло это быть? Не
могло быть! Откуда? А между тѣмъ видится
живо, будто было. Пришли цыгане, пѣли, и Обер-
таль осыпалъ Любашу золотыми и, какъ та ни рада
имъ была, но скривила ротъ и заплакала, потому
что золотые, падая, били больно, и Авктъ съ Обер-
талемъ за это чуть не поссорились... Но какой
же это удивительный купецъ ихъ мирилъ? Почему
онъ, въ длинномъ черномъ своемъ рединготѣ, пла-
калъ, становился на колѣни, цѣловалъ паркетъ и
говорилъ: — Братцы, просите прощенія у мать сы-
рой земли! Она всѣхъ насъ кормитъ!.. И всѣхъ
угощалъ шампанскимъ и говорилъ: — Пряничка
хочешь? Мнѣ бы фельдмаршаломъ быть, а я пря-
ники разношу! Вотъ она — жизнь-то человѣче-
ская! .. И, если это было, то было въ какой-то
странной комнатѣ, которая вся была изъ зеркалъ,
но ни одного зеркала не было цѣлаго... А полъ
усѣянъ битымъ стекломъ, и голыя женщины, много
неизвѣстныхъ голыхъ женщинъ, кружатся хорово-
домъ и дикими голосами поютъ одну и ту же ди-
кую пѣсню:
Генералъ-майоръ Баклановъ,
Баклановъ генералъ,
Генералъ-майоръ Баклановъ,
Баклановъ генералъ...
А Брагинъ стоитъ среди хоровода, серьезный и
строгій, какъ жрецъ, жертву приносящій, и въ ру-
кахъ у него желѣзный ковшъ, и изъ ковша этого
поливаетъ онъ на розовыя, бѣлыя, желтыя, оливко-
выя тѣла золотистое вино ...
Что Авктъ откуда-то пытался убѣжать, а за
Закатъ стараго вѣка.
169
нимъ гнались и кричали ему: «Авктъ Алексѣевичъ!
куда ты? попьемъ! попьемъ!» — и догнали на лѣст-
ницѣ, въ сѣрыхъ сумеркахъ, и удерживали такъ
крѣпко, что смокингъ не выдержалъ и лопнулъ, —
это могло быть: вонъ, и дѣйствительно шовъ ру-
кава распоротъ, и клокъ сукна выдранъ ... Но,
чтобы одинъ изъ держащихъ былъ суровый сена-
торъ, который, два года тому назадъ, провалилъ
Авкту кассацію доходнѣйшаго процесса, другой —
полковникъ генеральнаго штаба, третій — клоунъ
изъ цирка, а четвертый — инженеръ, который сей-
часъ гдѣ-то за тридевять земель въ тридесятомъ
царствѣ строитъ сибирскую желѣзную дорогу, —
это бредъ, галлюцинація, этого не могло быть...
Что рано и незамѣтно исчезли куда-то Леонтьевъ и
Алябьевъ, это понятно: люди такого закала всегда
стараются стушеваться отъ оргіи, когда люди ста-
новятся опасно фамильярны. Что онъ ужасно ру-
галъ ихъ за бѣгство и непремѣнно хотѣлъ догнать
ихъ въ какомъ-то длинномъ полутемномъ коридо-
рѣ, — могло быть. Но какимъ образомъ изъ ко-
ридора этого, по которому онъ шелъ-шелъ, а тотъ
все не могъ кончиться, онъ вдругъ уперся въ сіяю-
щій огнями зимній садъ и тамъ пилъ брудершафтъ
съ тѣми самыми именитыми оловянноглазыми
юношами, рядомъ со столикомъ которыхъ завтра-
калъ давеча у Кюба? И откуда взялся профессоръ,
который непремѣнно хотѣлъ учить его санскрит-
скому языку, и ксендзъ изъ какого-то провинціаль-
наго костела? И куда потомъ мчался онъ со всѣми
ими на лихой, звѣрской тройкѣ, и всѣ ревѣли, какъ
дикари, и онъ все думалъ, что сейчасъ ихъ полиція
задержитъ, но никто не смѣлъ остановить...
Дворъ гдѣ-то — только не въ Петербургѣ, — ка-
170
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
зенно усыпанный желтымъ пескомъ ... Огромныя
деревья смотрятъ черезъ каменный заборъ...
Свѣтло... Въ небѣ гаснетъ, выцвѣтая изъ жел-
таго пятна въ бѣлое туманное облако, большой,
почти круглый мѣсяцъ... Авктъ, совершенно го-
лый, въ числѣ десятка другихъ, такихъ же го-
лыхъ, — сидятъ среди двора на корточкахъ, гля-
дятъ на мѣсяцъ, стучатъ зубами отъ холода и во-
ютъ какъ волки. А какіе-то солдаты вдругъ при-
несли корыто, наполненное виномъ, и всѣ голые
двуногіе волки стали урчать, визжать, прыгать на
четверенькахъ, кусать другъ друга и лакать вино
изъ корыта ... Могло это быть? Развѣ мыслимо,
чтобы это могло быть?.. Откуда надо было воз-
вращаться по желѣзной дорогѣ? Естественно, что
въ купе рядомъ храпитъ на диванчикѣ, похожій въ
зеленомъ свѣтѣ утра на мертвеца, Пожарскій. Но
невѣроятно, что передъ глазами трясется ходомъ
поѣзда и въ пестромъ туманѣ плаваетъ, по-казацки
остриженная, голова съ нѣмецкимъ лицомъ, и крас-
ная маленькая рука въ коричневомъ рукавѣ опи-
рается на красивую азіатскую шашку, и моло-
дой сиповатый голосъ баситъ какъ разъ о
томъ, что съ вечера такъ интересовало Авкта Але-
ксѣевича:
— Если человѣкъ рыцарь и любитъ даму...
а?.. И если дама льетъ слезы, ломаетъ ру-
ки и признается, что она совершила глупость?.,
а?.. Подписала вексель, который отдалъ ее въ руки
хама-ростовщика и подозрительной женщины?.,
а?.. И если этотъ человѣкъ, который рыцарь, го-
воритъ: у меня нѣтъ денегъ, чтобы выкупить вашъ
вексель ... а?.. Но я готовъ выдать отъ себя век-
сель на двойную, тройную сумму противъ ваше-
Закатъ стараго вѣка.
171
го... а?.. И если ростовщикъ съ ростовщицею
согласились, и человѣкъ, который рыцарь, напи-
салъ на себя векселей на столько, какъ ему велѣла
дама?.. а?.. И если потомъ онъ пожелалъ, чтобы
ему показали выкупленный вексель, а дама сказала,
что его уничтожила?.. а?.. И если человѣкъ, ко-
торый рыцарь, послѣ узналъ, что никакого векселя
на даму у ростовщика не было ... а?.. И если его
собственные векселя учтены, якобы ростовщикомъ,
но на самомъ дѣлѣ для той дамы?.. а?..
Нѣмецкое лицо дѣлается страшно, какъ багро-
вый кошмаръ, глаза ползутъ изъ орбитъ на Авкта,
какъ двѣ бѣлыя, испещренныя толстыми красными
жилами, черепахи, и азіатская шашка стучитъ въ
полъ вагона, и желѣзный голосъ гудитъ:
— Онъ ей сказалъ: сотіеззе, вы меня обманули
и разорили ... а?.. Я нищій, благодаря вамъ ...
а?.. У меня нѣтъ никакихъ доказательствъ, что
это вы меня разорили ... а?.. Она отвѣчала: я ви-
новата, что позволила себѣ съ вами маленькую хи-
трость ... а?.. Но я совсѣмъ не хочу васъ разо-
рять, проценты по векселю буду платить аккуратно
и, когда окажусь при деньгахъ, заплачу валюту и
возвращу вамъ документъ... а?.. Онъ былъ рыцарь,
онъ любилъ, онъ согласился . .. а?.. Но если она ни-
когда не хотѣла оказаться при деньгахъ?.. а?..
И если человѣкъ, который рыцарь, долженъ былъ
тянуться изъ послѣднихъ силъ, чтобы платить ро-
стовщику чертовскіе проценты и оправдывать сро-
ки? а? И если онъ долженъ былъ унизить свое
имя и сталъ игрокъ, чтобы жить, сообразно своему
положенію въ свѣтѣ, и если онъ теперь виситъ на
ниточкѣ, и товарищи не сегодня-завтра предложатъ
ему выйти изъ полка?.. а?
172
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
Авктъ мѣрно киваетъ головою. Нѣмецкое лицо
расплывается на два лица, двѣ черепахи на четыре,
шашка въ двѣ шашки. Голосъ шмелемъ гудитъ
откуда-то издали:
— Что человѣкъ разорился — это чортъ съ
нимъ, это судьба!.. а?.. И этотъ вексель — для
его долговъ — какъ капля въ морѣ ... а? Но онъ
есть надругательство надъ рыцарскимъ чувствомъ
благороднаго человѣка, — а? И благородный че-
ловѣкъ когда-нибудь, если живъ будетъ, всѣ свои
долги заплатитъ, но этого не заплатитъ ... нѣтъ!..
Не то поѣздъ грохочетъ, ускоряя желѣзный
ходъ свой, не то слышится болѣзненный, злобный,
мучительно-кошмарный, почти сумасшедшій смѣхъ
чей-то, а желѣзный шмель гудитъ:
— И онъ сказалъ дамѣ: я ничего не сдѣлаю
вамъ худого, потому что я рыцарь, — а? — но бе-
регитесь, чтобы вексель, которымъ вы меня обма-
нули, не былъ привязанъ мнѣ, утопающему, какъ
жерновъ на шею ... а?.. Потому что тогда я пе-
рестану быть въ отношеніи васъ рыцаремъ и сдѣ-
лаю вамъ гроссъ-скандалъ ... а?.. И дама знаетъ,
что человѣкъ очень можетъ сдѣлать ей гроссъ-
скандалъ и боится человѣка ... Потому что хотя
она очень важная дама, а онъ не болѣе какъ обѣд-
нѣлый солдатъ, но онъ знатный рыцарь, а она толь-
ко счастливая выскочка — а? И нѣтъ въ Россіи
высокаго мѣста, куда бы онъ не имѣлъ возможно-
сти быть вхожимъ столько же, какъ она ... даже
больше, чѣмъ она, — а?.. И хотя она чрезвычай-
но важная дама и имѣетъ всемогущія связи, но его
нельзя выслать изъ города, посадить въ тюрьму
или сумасшедшій домъ, какъ это бывало съ други-
ми ... о, нѣтъ! его нельзя!.. а?.. Предки человѣ-
Закатъ стараго вѣка.
173
ка спасали Петербургъ отъ нашествія иноплеменни-
ковъ и мѣнялись съ Шамилемъ оружіемъ на полѣ
брани... а?.. Человѣкъ могъ бы сдѣлать дамѣ
много-много непріятностей, но онъ не сдѣлалъ ни
одной, потому что онъ рыцарь ... Но если ... пусть
бережется, — а? Потому что тогда онъ сдержитъ
слово позабыть, что онъ рыцарь, и она получитъ
свой гроссъ-скандалъ, послѣ котораго она будетъ
уже не важная дама, но потерянная женщина...
а?.. Онъ можетъ! И она знаетъ, что онъ мо-
жетъ ... Хоть на панихидѣ въ Петропавловскомъ
соборѣ! Хоть на посольскомъ раутѣ! Хоть на
обѣдѣ! А?
IV.
Въ то время, какъ Авктъ Алексѣевичъ Рутин-
цевъ, съ круглыми, кровью налитыми глазами,
ѣхалъ въ департаментъ «Пріобрѣтеній и Отчужде-
ній» на аудіенцію къ знаменитому директору Ала-
невскому и, сквозь чудовищную головную боль, об-
думывалъ, то есть, вѣрнѣе, припоминалъ, какъ ему
связать въ систему доказательнаго доклада обрыв-
ки и обломки разрозненныхъ и разогнанныхъ вче-
рашнимъ алкоголемъ мыслей, — въ этотъ самый
часъ поѣздъ, съ которымъ вчера отбыла изъ Питера
княгиня Анастасія Романовна Латвина, давно уже
отцѣпилъ ея салонъ-вагонъ на станціи Порхово и,
продолжая свой медленный ходъ, подползалъ поне-
множку къ глухому полустанку, откуда считалось
37 верстъ лошадьми — ближайшее разстояніе къ
уѣздному городу Дуботолкову. До полустанка этого
въ поѣздѣ оказался лишь одинъ пассажиръ третья-
го класса; оберъ-кондукторъ давно уже отобралъ
174
КОНЦЫ И НАЧАЛА-
у него билетъ, еще послѣ Твери, а теперь онъ
старательно и умѣло, съ ухватками много и
бѣдно путешествовавшаго странника, увязывалъ
ремни своего довольно грузнаго узла съ по-
душками въ вытертомъ тигровомъ одѣялѣ. Былъ
тотъ пассажиръ мужчина лѣтъ уже пожилыхъ,
необычайно рослый и широкоплечій, въ деше-
венькомъ драповомъ пальто и шляпѣ-калабрійкѣ,
должно быть, много лѣтъ тому назадъ покинув-
шей скромный магазинъ, въ которомъ она была
куплена. Несмотря на свой потертый видъ, билетъ
третьяго класса и мужикоподобіе съ лица и фигуры,
пассажиръ былъ человѣкомъ гораздо болѣе значи-
тельнымъ, чѣмъ показывали его примѣты. Состоя
съ нѣкотораго недавняго времени сверхштатнымъ
чиновникомъ того самаго департамента «Пріобрѣ-
теній и Отчужденій», — въ который теперь ѣхалъ
Авктъ Рутинцевъ хлопотать объ измѣненіи маги-
страли новой Никитинской желѣзной дороги съ го-
рода Вислоухова на городъ Дуботолковъ, — мужи-
коподобный господинъ употреблялся директоромъ
Аланевскимъ лишь по порученіямъ, требовавшимъ
совершенной довѣренности. И сейчасъ онъ ѣхалъ
съ таковыми же: провѣрить на мѣстѣ цѣны и смѣты
подлежащихъ отчужденію владѣній въ соперничаю-
щихъ уѣздахъ, а также обревизовать дѣйствія оцѣ-
ночной комиссіи по выслоуховскимъ землямъ, гдѣ
отчужденіе было уже намѣчено. Соперничество двухъ
захолустныхъ городовъ — казалось бы, весьма не-
значительное по существу, — неожиданно запута-
ло въ себѣ такія капиталистическія силы и власти,
что еще болѣе неожиданно выросло чуть не въ ябло-
ко раздора между двумя крупнѣйшими вѣдомства-
ми, изъ которыхъ самое денежное тянуло за Висло-
Закатъ стараго вика.
175
уховъ, а самое властное — за Дуботолковъ. И вто-
рое настолько выразительно тянуло, что денежное
вѣдомство начинало уже смущаться и подумывать:
не уступить ли? Съ цѣлью взвѣсить шансы и по-
ступить сообразно ихъ вѣсу, душа и воротило де-
нежнаго вѣдомства, хотя и не глава его, Валентинъ
Петровичъ Аланевскій, командировалъ мужикопо-
добнаго господина въ эту поѣздку — «все равно,
какъ бы самого себя». Звали мужикоподобнаго
господина — Николаемъ Николаевичемъ Лукави-
нымъ.
Когда Николай Николаевичъ Лукавинъ рекомен-
довался новымъ знакомымъ:
— Лукавинъ! —
рѣдкій могъ удержаться отъ улыбки. До такой сте-
пени эта обличительная фамилія, неизвѣстно за ка-
кіе грѣхи невѣдомыхъ предковъ доставшаяся Нико-
лаю Николаевичу отъ скромнѣйшихъ его родителей,
не шла къ его широчайшей и краснѣйшей волжской
образинѣ, честнымъ, наивно вылупленнымъ глазамъ
вѣрной большой собаки, бурлацкой бородѣ рыжею
взлохмоченною лопатою, грузному тѣлу, скучаю-
щему въ пиджакѣ по косовороткѣ и поддевкѣ; сте-
пеннымъ простонароднымъ ухваткамъ, глухо реву-
чему, окающему басу и демократическому разма-
шистому жесту, которымъ Николай Николаевичъ
протягивалъ знакомымъ могущественную свою ру-
ку. Въ новомъ вѣкѣ такъ руки не подаютъ. Это —
пережитокъ довѣрчиваго романтическаго народни-
чества, жестъ-привидѣніе изъ кружковщины семи-
десятыхъ годовъ.
Встрѣчную насмѣшливо-ласковую улыбку Ни-
колай Николаевичъ настолько привыкъ видѣть на
чужихъ лицахъ, что, кажется, искренно почиталъ
176
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
ее естественнымъ и пристойнѣйшимъ выраже-
ніемъ глазъ и губъ человѣческихъ и, когда въ
комъ ея не замѣчалъ, даже втайнѣ смущался, пу-
гался и дичился:
— Ишь, сурьезится ... неясный человѣкъ! А,
можетъ быть, и «она»?
Міръ свой Николай Николаевичъ дѣлилъ по по-
литикѣ — двояко: на лѣвыхъ и правыхъ, — центра
не признавалъ, — а вообще — трояко: на людей яс-
ныхъ, неясныхъ и, съ позволенія сказать, «сволочь».
Послѣднюю онъ, при дамахъ, деликатно замѣнятъ
мѣстоименіемъ «она», но, чтобы отличить отъ мѣ-
стоименія, склонялъ, какъ существительное: «она,
оны, онѣ, ону» и т. д. Къ первой категоріи отно-
сились, въ его мнѣніи, изъ передовыхъ, люди, всегда
носящіе душу нараспашку, имѣющіе готовое мнѣ-
ніе о каждомъ политическомъ и соціальномъ во-
просѣ, и громкое откровенное слово на языкѣ, при-
вычномъ высказывать кстати и некстати вся своя
сокровенная. Лишь бы слушалъ его, яснаго чело-
вѣка, другой подобный же ясный человѣкъ: слу-
шалъ, не слушая, думая о своемъ, перебивая, гово-
ря вразладъ, волнуясь, спѣша, и самъ до дна изли-
ваясь, среди табачнаго дыма столбомъ, надъ засы-
паннымъ папироснымъ пепломъ столомъ со стака-
нами пива либо остывшаго чаю. Ко второй — всѣ,
кто умѣлъ держать языкъ на привязи; слово почи-
талъ даннымъ для того, чтобы скрывать мысли, а
глаза — чтобы держать ихъ подъ заслонкою несмѣ-
няемаго ровнаго выраженія, прячущаго чувство; къ
душевнымъ изліяніямъ оставался несклоненъ даже
послѣ третьей пары пива, умѣлъ во-время сдѣлать и
сдать срочную работу; туго бралъ и давалъ деньги
взаймы; въ спорѣ дослушивалъ до конца вопросы и
Закатъ стараго в-ькл.
177
возраженія и, когда самъ начиналъ говорить, не по-
зволялъ себя ни перебивать, ни уводить своей спо-
койной и размѣренной рѣчи въ сторону отъ темы.
И, наконецъ, третья категорія — «она» — включа-
ла весь міръ, отличенный свѣтлою пуговицею, ти-
туломъ, крупнымъ чиномъ, эполетами, капиталами,
живущій въ собственныхъ домахъ либо многотысяч-
ныхъ квартирахъ, ѣздящій въ экипажахъ на рези-
новыхъ шинахъ, завсегдатайствующій въ дорогихъ
французскихъ ресторанахъ и кафешантанахъ, не
читающій Михайловскаго и «Русскаго Богатства»,
благодушествующій за «Новымъ Временемъ» и скеп-
тическою порнографіей «Вопросительнаго Знака».
Но эта категорія для Николая Николаевича, соб-
ственно говоря, реально не существовала вовсе,—по
крайней мѣрѣ до послѣдняго времени вѣка его, ибо,
доживъ до сорока слишкомъ годовъ, онъ до сихъ
поръ встрѣчался съ «оною», по преимуществу, лишь
въ условіяхъ, такъ сказать, обязательныхъ — узни-
комъ по одиночнымъ и пересыльнымъ тюрьмамъ,
подсудимымъ на допросахъ, поднадзорнымъ въ
ссыльныхъ городахъ. Внѣ же этихъ принудитель-
ныхъ свиданій Николай Николаевичъ отрицалъ и
отметалъ всякую въ «онѣ» для себя надобность и
просто таки «оны» не замѣчалъ. Идетъ по Нев-
скому мастеровой, артельщикъ, приказчикъ, сту-
дентъ, швея, курсистка, ѣдетъ извозчикъ, скулить
нищій, зазываетъ проститутка, — Николай Нико-
лаевичъ ихъ видитъ, слышитъ, понимаетъ, чув-
ствуетъ: это настоящій, живой свѣтъ. А — ря-
домъ — генералъ вышагиваетъ предобѣденную про-
гулку, банкиръ катитъ на рысакахъ, кокотка въ
драгоцѣнныхъ мѣхахъ, — это — такъ, мерещится,
миѳологія, и для чего она Николаю Николаевичу
А. В. Амфитеатровъ. XVII. і-
178
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
въ глаза лѣзетъ, неизвѣстно. Может- иыть, про-
сто потому, что Николай Николаевичъ сегодня съ
ясными людьми много пива выпилъ, такъ — кому
чортики, а ему генералы ... Что касается ясныхъ
и неясныхъ, то Николай Николаевичъ уважалъ и
даже втайнѣ побаивался послѣднихъ, чувствуя себя
при нихъ какъ солдатъ при офицерахъ; но истинно
и всей душою любилъ только первыхъ. Для яснаго
человѣка онъ готовъ былъ и рубашку съ себя снятъ,
и душу положить по мѣрѣ надобности, и нельзя ска-
зать, чтобы съ большою разборчивостью. Сколько
жуликовъ осчастливилъ онъ на вѣку своемъ этою
своею влюбленностью въ ясныхъ людей, — исторія
умалчиваетъ, такъ какъ считать — рукой махнула.
Ясный человѣкъ вкатилъ юнаго Николая Николае-
вича въ первый студенческій арестъ и высылку на
родину. Ясный человѣкъ свелъ у Николая Нико-
лаевича, два мѣсяца спустя послѣ свадьбы, молодую
жену и, три года спустя, великодушно возвратилъ
ему ее съ двумя младенцами и въ ожиданіи третьяго.
Ясный человѣкъ убѣдилъ Николая Николаевича, то-
гда еще едва совершеннолѣтняго, продать скудное
свое имѣньишко, а деньги отдать ему «на партію».
И надо отдать ему справедливость: деньги дошли по
назначенію, такъ какъ хотя ясный человѣкъ ока-
зался ни съ какими партіями, кромѣ билліардныхъ,
не знакомъ, но зато съ послѣдними сближался на
Нижегородской ярмаркѣ яростнѣйше до тѣхъ поръ,
покуда изъ капитала, ввѣреннаго ему Николаемъ
Николаевичемъ, не изсякла послѣдняя копейка. По-
томъ, уже въ настояще дѣятельномъ и партійномъ
возрастѣ, изъ-за человѣка, котораго звали Дегае-
вымъ, Николай Николаевичъ увѣдалъ «въ крутую»
и Петропавловскую крѣпость, и Якутскую ночь. А,
Закатъ стараго ввкл.
179
по счастливомъ возвращеніи лѣтъ черезъ десятокъ,
попалъ, ради хлѣба, благодаря ясному же человѣку,
на отчетную должность въ частномъ банкѣ. Здѣсь
на директорскихъ мѣстахъ сидѣли тоже все ясные
люди. И такъ ловко сидѣли, что если бы не при-
смотрѣлись во-время со стороны нѣкоторые неясные
друзья Николая Николаевича да не выхватили бы
этого Божьяго младенца изъ омута, въ который онъ
усахарился, то пришлось бы ему пересѣсть вмѣстѣ
со своими ясными директорами на скамью подсуди-
мыхъ по дѣлу уже отнюдь не политическому. Всѣ
подобные уроки нисколько не исцѣляли Николая
Николаевича отъ слабости его къ яснымъ людямъ —
тѣмъ болѣе, что къ пожилымъ годамъ развилась у
него и другая слабость: считать себя необыкновен-
но тонкимъ человѣкомъ и старымъ воробьемъ, ко-
тораго на мякинѣ не обманешь.
— Пропадетъ въ Питерѣ это удивительное
явленіе сибирской фауны, — съ сердитою жалостью
говорилъ о Николаѣ Николаевичѣ, въ тотъ день,
какъ газеты огласили позорный крахъ банка, изъ
котораго его успѣли извлечь, редакторъ передо-
вого журнала: въ высокой степени «неясный чело-
вѣкъ», потому что подъ тонкою сдержанностью
старосвѣтскихъ манеръ и наружностью стараго
французскаго дворянина-гугенота носилъ онъ серд-
це чуткое, теплое, отзывчивое. И секретарь редак-
ціи — такой же «неясный человѣкъ», потому что
хорошо прошелъ и съ благоговѣніемъ усвоилъ школу
своего знаменитаго патрона, подтвердилъ, кивая,
словно скворешницею съ высокаго шеста, малень-
кою, лысою — на сухой, жилистой шеѣ, — го-
ловой:
— Пропадетъ. Наивенъ очень. Такъ изъ ка-
12*
180
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
ши въ кашу и будутъ имъ пошвыривать разные яс-
ные человѣки.
— Не понимаю, — откликнулась изъ-за стола
своего съ балюстрадою завѣдующая конторою, по-
жилая дѣвица, популярнѣйшая въ образовательныхъ
обществахъ и комиссіяхъ Петербурга. — Не пони-
маю, какимъ образомъ этотъ святой ребенокъ, ко-
тораго каждый, кто хочетъ, можетъ увѣрить, въ
чемъ хочетъ, былъ партійнымъ бойцомъ, стоялъ на
отвѣтственныхъ революціонныхъ постахъ ...
— А дисциплина-то на что? — возразилъ секре-
тарь. — Солдатъ. Въ вожди онъ никогда и не по-
сягалъ, но солдатъ — великій. Храбрости безпре-
дѣльной, честенъ — ажъ даже жандармскіе офице-
ры, при допросахъ, стараются больше сукно на сто-
лѣ разглядывать, чѣмъ Лукавину въ буркулы посмо-
трѣть, и талантъ исполнительнаго повиновенія —
совершенно исключительный ... Вы думаете, это
часто? Въ Россіи-то? Лукавинъ — внѣ дисципли-
ны — ни къ чорту не годенъ, первый встрѣчный
плутяга обведетъ его вокругъ пальца и возьметъ го-
лыми руками. А Лукавину въ дисциплинѣ цѣны
нѣтъ. И уменъ, и догадливъ, и проницателенъ, и
изобрѣтателенъ, и хитеръ даже. Изъ тѣхъ, знаете,
людей, которымъ суждено — танцовать отъ печки.
Но зато лишь была бы печка, отъ которой начать,
а потомъ они такъ станцуютъ, что и внучки по-
мянутъ, какіе кренделя дѣдъ выписывалъ ногами ...
А Россію-то какъ знаетъ? Вѣдь отъ Архангельска
до Тифлиса, отъ Вержболова до Якутска собствен-
ными ногами исхожено, на Кубани жато-кошено, на
Волгѣ-Камѣ плоты гонялъ, на Уралѣ лѣсъ рубилъ,
на Мурманѣ съ поморами тюленей билъ... какого
только мужика и промысла онъ не извѣдалъ — да
Закатъ стараго вѣка.
181
не по-господски, бѣлыми ручками, а вровняхъ, всѣмъ
хребтомъ, благо спина-то широченная... А нѣж-
ность-то его душевная? Прирожденная деликат-
ность? Вѣдь удастся же такая игра природы, что
въ тѣло Стеньки Разина попала душа чуть ли не
гётевой Гретхенъ! Живетъ и симпатизируетъ все-
ленной. Я думаю, что нѣтъ на свѣтѣ человѣка, ко-
тораго бы Николай Николаевичъ «не любилъ» —
такъ вотъ, просто, безпричинно не любилъ, только
потому, что — антипатія, физіономія не нравит-
ся... Если его вѣшать будутъ, такъ онъ на эша-
фотѣ еще успѣетъ освѣдомиться, есть ли у палача
жена и дѣти, какихъ лѣтъ, какъ по имени зовутъ,
да и подъ саваномъ пріободритъ еще палача-то ла-
сковымъ словомъ: — Не конфузься, молъ, значитъ,
Иванъ Семенычъ, не ты вѣшаешь, люди вѣшаютъ...
А что ремесло твое гнусное, такъ ты его, значитъ,
брось ... Вотъ — меня послѣдняго повѣсишь, да и
брось, значитъ, милый человѣкъ, а то — что хоро-
шаго? Ребятенки поднимутся — стыдиться ста-
нутъ ... А покуда, значитъ, прощай, братъ! Мар-
ѳунькѣ-то съ Алешкой своимъ скажи: дядя Николай
кланялся, расти велѣлъ ...
Секретарь представлялъ Николая Николаевича
удачно, похоже и говоромъ, и лицомъ.
— И любятъ же зато и его люди!.. — восклик-
нулъ онъ. — Кто его знаетъ, этого Лукавина.
Уменъ ли онъ, глупъ ли онъ, — этого въ немъ ис-
пытывать какъ-то никому въ голову не прихо-
дитъ ... А вотъ — душу свою передъ нимъ от-
крыть и совѣстью своею его избрать, — всякаго тя-
нетъ. Что онъ въ годъ народу переисповѣдуетъ, —
никакому монаху въ лаврѣ того не перевидать ...
И для всѣхъ у него есть свое особое слово — ду-
182
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
шевное, наивное, не вычитанное, прямо изъ нутра.
И отъ слова его каждому теплѣе и легче, точно —
въ глаза совѣсти своей заглянулъ, а та — ничего,
только усмѣхнулась съ добротою да по плечу съ
жалостью потрепала...
Редакторъ, стоя у конторки съ перомъ въ ру-
кахъ, немножко рисуясь не по годамъ стройнымъ,
юношескимъ станомъ своимъ, качалъ серебряною бо-
родкою, потряхивалъ серебряными кудрями и, скло-
няя тонкій профиль, которымъ онъ до шестидесяти
лѣтъ продолжалъ нравиться женщинамъ, говорилъ:
— Все это прекрасно, но сейчасъ-то я рѣши-
тельно не знаю, что намъ съ нимъ дѣлать. Это
какой-то особый талантъ. Куда бы его ни приста-
вили, немедленно онъ изыщетъ мерзавца, который
садится ему на шею и заставляетъ его возить себя,
по лужамъ. Банкъ этотъ ... Когда я вспомню,
чѣмъ онъ, въ невинности своей, рисковалъ, морозъ
по кожѣ бѣжитъ: кошмаръ какой-то!.. Между
тѣмъ, вѣдь, онъ же нищій совершенный, ему ѣсть
нечего, заработокъ необходимъ. Вчера онъ при-
шелъ въ редакцію въ такихъ сапогахъ... я подоб-
ныхъ и не видывалъ ... ажуръ какой-то. У гейнев-
скаго нищаго изъ «Атта Тролля», навѣрное, лучше
были. Хотя бы синекуру ему какую-нибудь приду-
мать при редакціи? а?
— Догадается, не возьметъ ... Онъ же отлич-
но знаетъ, что литературныхъ способностей у него
нѣтъ никакихъ, а по технической части у насъ въ
редакціи все занято.
— Это правда, что догадается ...
Долго редакторъ крутилъ и щупалъ серебряную
свою бородку и подбрасывалъ нервною бѣлою рукою
черепаховое, на длинномъ шнуркѣ, пенснэ.
Закатъ стараго вѣка.
183
— Да скажите вы о немъ словцо которому-
нибудь изъ чистилища, — предложилъ секре-
тарь.
Всѣ улыбнулись. Чистилищемъ въ этой редак-
ціи слылъ рядъ либераловъ-семидесятниковъ, кото-
рыхъ жуткая пора восьмидесятыхъ и девяностыхъ
годовъ загнала въ компромиссы казенной службы и
тому подобныхъ офиціальныхъ и полуофиціальныхъ
положеній, но, въ то же время, сохранила въ числѣ
платоническихъ сочувственниковъ ...
— Пусть устроятъ старика къ Аланевскому ...
— Разумѣется, — подтвердила «хозяйка кон-
торы». — Скажите Крестову или Донау, или Ками-
лавкину...
— Они же тамъ съ Липпе министерство свое
облагораживать хотятъ ... Мѣстъ сколько угод-
но! .. — подхватилъ секретарь.
Редакторъ задумался, яснѣя умными глазами:
— Это недурно ... Аланевскій хотя обюрокра-
тился совершенно, однако человѣкъ либеральный,
сколько служба позволяетъ, честный, а въ стари-
ну свою красную съ Николаемъ Николаевичемъ ра-
боталъ и, конечно, его уважалъ и уважаетъ... Онъ
бы Николая Николаевича намъ, пожалуй, сберегъ...
Но что же Николай Николаевичъ можетъ у него въ
департаментѣ дѣлать?
Секретарь улыбнулся:
— А вотъ именно, что имъ теперь по сезону
требуется: облагораживать. Пусть-ка поищутъ для
сего химическаго процесса фермента благороднѣе.
Улыбнулся и редакторъ тонкими губами, блѣд-
ностью о болѣзни сердца говорящими:
— Это вѣрно. Облагораживать — его ремесло.
И недѣли три спустя послѣ этого разговора —
184
Концы И НАЧАЛА.
Николай Николаевичъ, самъ себѣ едва вѣря, очу-
тился причисленнымъ къ департаменту Аланевска-
го — самому дѣятельному и кипучему департамен-
ту самаго денежнаго русскаго министерства. Устро-
ить это было не легко. То есть Аланевскій-то,
польщенный, что о немъ вспомнили и обратились къ
нему за услугой старые, давно покинутые и поза-
бывшіе о немъ друзья «лѣвой» юности, сразу же
изъявилъ не только согласіе, но даже особенно ра-
достную готовность. Но Николая Николаевича
пришлось тянуть въ бюрократическій хомутъ толь-
ко что не на арканѣ.
— Въ «ону» меня запрячь хотите, — упорство-
валъ онъ, наливая глаза кровью, фыркая и бросая
кругомъ добродушно-звѣрскіе взгляды, — да ...
только, значитъ, не на дурака напали... я, зна-
читъ, пакостить въ душѣ себѣ не хочу... я, зна-
читъ, не пойду въ «ону» ... значитъ, чтобы меня
презирали ... значитъ, не хочу ...
— Что за пустяки, Лукавинъ! — раздраженно
оборвалъ редакторъ. — Кто изъ насъ можетъ васъ
за что-то тамъ презирать, если мы же именно и ре-
комендовали васъ Аланевскому?
Николай Николаевичъ склонилъ очи долу:
— Потому что, значитъ, уже презираете.
— Да чудачина вы! послушайте! Вѣдь тамъ
же, въ «онѣ» этой, какъ вы мило выражаетесь, дав-
но уже — изъ нашихъ — и Крестовъ, и Донау, и
Верстаковъ, и Камилавкинъ...
— Ахъ, скажите, какія безспорныя имена!..
Что же ихъ, значитъ, уважаете вы за это, что ли?—
передразнилъ Николай Николаевичъ.
Редакторъ сдвинулъ къ тонкой переносицѣ тон-
кія брови и съ досадою возразилъ:
Закатъ стараго инка.
185
— Насколько мнѣ извѣстно, никто имъ въ ува-
женіи покуда не отказываетъ ...
Николай Николаевичъ поймалъ на-лету уклон-
чивый тонъ отвѣта и съ торжествомъ возразилъ:
— То-то, вотъ, значитъ, «покуда»! А я, зна-
читъ, не хочу. Ни покуда, ни — никогда.
Долговязый шестъ — секретарь взялся за него
съ другой стороны.
— Слушайте, Николай Николаевичъ, — дока-
зывалъ онъ, убѣдительно кивая вправо и влѣво сво-
ею лысою головою-скворешницею. — Насколько
мнѣ извѣстно, вы человѣкъ не только ясный, но и
партійный человѣкъ?
— Что же изъ этого слѣдуетъ? — бормоталъ
Николай Николаевичъ, съ очами, выпученными, какъ
у гигантской рыбы-телескопа, — была, значитъ,
партія, былъ я, значитъ, партійный, теперь, зна-
читъ, тоже праздно живу, собакамъ хвосты за-
виваю.
— Выходитъ по-вашему, слѣдовательно, что
партія умерла и ждать, что она воскреснетъ, и вы
ей опять понадобитесь, вы считаете безнадежнымъ?
Николай Николаевичъ побагровѣлъ, выкатилъ
глаза и, склонивъ упрямый лобъ, бросился, какъ
быкъ на красный платокъ, прямо въ подставленную
ловушку.
— Если бы я, значитъ, такъ думалъ, то я, зна-
читъ, не имѣлъ бы удовольствія съ вами разговари-
вать, а, значитъ, съ Николаевскаго моста въ Неву'
прыгнулъ бы, значитъ ... да-съ!
— А въ такомъ случаѣ, — побѣдоносно словилъ
его секретарь, — надо вамъ найти такія житейскія
условія, чтобы могли вы, о, благодушнѣйшій, но не-
удобнѣйшій остатокъ старой партіи, сберечь себя
186
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
для партіи будущей. Слѣдовательно: принять мѣ-
сто у Аланевскаго и, сидя на немъ, ждать у моря
погоды.
Николай Николаевичъ презрительно фыркнулъ.
— Сберечь! Впервые слышу, чтобы министер-
ства, значитъ, революціонеровъ сберегали.
— Мало ли чего вы не слыхали, ясный человѣкъ.
Россія страна живыхъ парадоксовъ. Не знаешь,
гдѣ найдешь, гдѣ потеряешь.
— Что жъ онъ, вашъ Аланевскій, значитъ, меня,
значитъ, въ банкѣ со спиртомъ, что ли, консервиро-
вать будетъ?
— Не въ банкѣ, а въ департаментѣ, — не безъ
ехидства кольнулъ секретарь, — въ банкѣ, — из-
вините, что плохой каламбуръ выходитъ, — вы уже
консервировались... и нельзя сказать, чтобы очень
удачно.
Этого возраженія Николай Николаевичъ не лю-
билъ и конфузливо поникъ головой, но бормоталъ
въ закушенную рыжую бородищу:
— А, все-таки, значитъ, подъ свѣтлыя пуговицы
не пойду. Не надуете.
— Ахъ, ты, горе мое! Да почему? Свирѣпый
вы младенецъ! Почему?
Отвѣтъ былъ попрежнему кратокъ, но вырази-
теленъ:
— Потому что «она» есть «она».
— Ну, хорошо, — скрѣпился секретарь. — Вы
обобщаете, какъ женщина, и говорите совершен-
ную чепуху, но, хорошо, допустимъ, пусть по-ваше-
му. Однако, если бы, по расчетамъ партіи, надо
было, чтобы вы пошли подъ свѣтлыя пуговицы? по-
шли бы?
— Конечно, пошелъ бы, — если, значитъ, пар-
Закатъ СТАРАГО вѣка.
187
гія велѣла, почему жъ бы мнѣ, значитъ, не пойти?
Мое дѣло служилое.
— Хоть и въ «ону», — тоже пошли бы? а?
— Если партіи, значитъ, надо, я въ ассенизато-
ры пойду, ночныя бочки возить, значитъ. Ѳедосъ
Ивановичъ Бурстъ, бывало, говаривалъ, значитъ:
«дисциплина прежде всего». Клѣтошниковъ хуже
терпѣлъ.
— Ну, вотъ и примите теперь мѣсто у Аланев-
скаго такъ, будто партія вамъ указала его взять,
чтобы выждать ея воскресенія.
Николай Николаевичъ качалъ головою и скорб-
но возражалъ:
— Партіи-то, значитъ, нѣтъ ... Ну, а безъ
партіи...
— Да, но остались же традиціи и, наконецъ...
мы всѣ васъ о томъ серьезно просимъ.
Николай Николаевичъ гладилъ бородищу, лу-
пилъ глаза и безнадежно вздыхалъ, словно вулканъ
замирающій:
— Не могу ... вы, значитъ, не партія. Хорошіе
люди, но, значитъ, не партія. Не могу ...
И людей разобидѣлъ, и себя въ конецъ разстро-
илъ.
Но однажды вечеромъ, когда лежалъ онъ, одино-
кій, громадный, руки подъ кудлатую голову, на кро-
вати въ мерзѣйшемъ и подоблачномъ номеришкѣ
своемъ и сотрясалъ воздухъ глубокими вздохами
богатырской груди, размышляя о томъ, что съ буду-
щей недѣли, пожалуй, лучше будетъ ему, ясному
человѣку, спуститься съ небесной вышки своей въ
преисподняя земли, то есть — въ томъ же домѣ въ
подвальную угловую квартиру, — постучали къ не-
му въ дверь. На уныло басоватый окрикъ: «влазь-
188
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
те!» — вошелъ незнакомый, высокій, съ сѣдоваты-
ми висками и четырехугольною бородкою, чуть су-
туловатый, будто весь устремленный впередъ, госпо-
динъ, въ хорошемъ мѣховомъ пальто, и, съ граціей
чуть помахивая передъ собою котиковою шапкою,
сказалъ весело, сиповатымъ теноромъ человѣка,
привыкшаго говорить много, громко и подолгу:
— Здравствуйте, Николай Николаевичъ. Не
узнаете? Давненько не видались. Аланевскій. А
я бы васъ сразу узналъ. Сколько лѣтъ-то, сколько
зимъ, Николай Николаевичъ! что воды-то утекло!
Не прогоните?
Николай Николаевичъ сидѣлъ на утлой кровати
своей, положивъ руки на колѣна, подобно монумен-
тальной египетской статуѣ, вращалъ на гостя
округленными очесами и испускалъ въ бороду звуки
удивленія, весьма мало членораздѣльные:
— Это ... значитъ ... значитъ, вродѣ какъ
бы ... значитъ, потому что ... именно утекло...
значитъ ... садитесь, сымайте ужъ, что ли, пальто-
то ваше ... значитъ, пожалуйста.
Гость поспѣшилъ воспользоваться приглашені-
емъ, а Николай Николаевичъ опять — недвижный
все — уставился на него вращающимися зрачками:
на этотъ разъ онъ былъ почти твердо увѣренъ, что
сидящій предъ нимъ сановникъ — въ самомъ дѣлѣ
не человѣкъ, а миѳологія: отголосокъ вчерашняго
пива, котораго приволокъ ему третьяго дня, подъ
предлогомъ, будто именинникъ, секретарь редакціи
цѣлую дюжину: вонъ и сейчасъ еще на окнѣ стоить
изъ нея послѣдняя пара, рядомъ съ тарелкою, на ко-
торой подъ масляной бумагою сохнутъ сыръ и
колбаса.
Но мало-по-малу, изъ-за сѣдѣющихъ висковъ и
Закатъ стараго вѣка.
189
сѣрой четырехугольной бороды, изъ-за сѣти по-
движныхъ морщинъ, покрывшихъ усталое блеклое
лицо, изъ-за выцвѣтшихъ, но все еще живыхъ и
безпокойныхъ глазъ, что были когда-то голубыми,
стали украдкою выглядывать и расцвѣтать моло-
дымъ цвѣтомъ давно знакомыя черты студента-
техника Валентина Аланевскаго, кругомъ яснаго
парня, съ которымъ Лукавинъ много смѣлыхъ и
удалыхъ дѣлъ продѣлалъ, и котораго оставилъ онъ,
двадцать лѣтъ назадъ, тюремною птицею, а встрѣ-
чаетъ вотъ — поди жъ ты, значитъ! дивны дѣла
Твои, Господи! — чуть не министромъ ...
Гость что-то говорилъ, но Николай Николае-
вичъ не слушалъ, а гость пересталъ говорить, пото-
му что Николай Николаевичъ вдругъ надулъ щеки,
налилъ лицо и глаза кровью и, чуть не въ лицо ему.
прыснулъ удушливымъ смѣхомъ ...
— Ка-акъ мы съ вами тогда... — проговорилъ
онъ ждавшему во внимательномъ удивленіи Ала-
невскому, — значитъ, съ вами тогда ... вы, зна-
читъ, черезъ заборъ... гвозди ... штаны, значитъ,
трахъ ... бутари свищутъ ...
— А мы-то по репейнику, черезъ поле, — под-
хватилъ его тонъ внимательный гость. — Мы-то
черезъ поле!
Но Николай Николаевичъ усиленно закивалъ на
него головищей съ бородищей: дескать, не мѣ-
шай ... знаю!
— Прибѣжали, слѣды спутали, — думали, Сер-
гѣй Геннадичъ похвалитъ нашу удаль, значитъ, спа-
сибо скажетъ. А онъ, значитъ, глазки сузилъ: дура-
ки! мальчишки! слушаться не умѣете! кто вамъ по-
зволилъ рисковать? за это вашего брата, значитъ,
изъ поганаго пистолета, какъ собаку, стрѣляютъ...
190
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
И оглушительно захохоталъ.
Невесело и длинно улыбнулся ему въ отвѣп
гость — нерадостно проплыло предъ нимъ воспоми-
наніе ... И вошло въ комнату прошлое, и сталс
между двумя сѣдѣющими людьми и протянуло имъ
обоимъ руки. Одному — горячую, полную жизни,
съ веселымъ, размашистымъ жестомъ: что? живъ
ли, курилка? Другому — холодную, мертвенную,
робкую, украдкой старающуюся прикрыть ладонью
пристыженное, угрюмое лицо. И когда оба взялись
за руки прошлаго, побѣжалъ отъ руки къ рукѣ ста-
рый, давно забытый токъ... И вотъ, сидѣлъ Ни-
колай Николаевичъ на утлой кровати своей, коле-
блемый ея шестью слабыми ножками, а гость — на
стулѣ, и кипѣлъ передъ ними самоваръ, и хлопалъ
Николай Николаевичъ гостя по колѣнкѣ, и бубнилъ
ему съ любовною укоризною:
— Слушайте, Аланевскій ... какъ же это, зна-
читъ ... ну, какъ же это вы? ... Ну, съ чего жъ
это васъ, значитъ, угораздило-то? Этакій вы, мож-
но сказать, были ясный парень ... И вдругъ, зна-
читъ, поди ты, въ министры лѣзетъ, генералъ...
Ну, какъ это вы, значитъ? Ну, зачѣмъ вамъ? Яс-
ный вы человѣкъ, зачѣмъ?
А гость не убиралъ колѣна изъ-подъ треплющей
руки, улыбался ласково и смущенно и отвѣчалъ, съ
чуть меркнущимъ свѣтомъ въ далекой глубинѣ,
привычныхъ скрывать внутреннюю тоску, глазъ:
— Обо мнѣ говорить, Николай Николаевичъ, —
и начинать не стоитъ: житіе мое сложное, — не
кончимъ до утра. А времени у меня — въ обрѣзъ,
только — чтобы поговорить съ вами о васъ же са-
михъ ... Правда? Давайте, милый Николай Нико-
лаевичъ, поговоримъ съ вами о васъ ...
Закатъ стараго вика.
191
Но, вмѣсто того, вышло такъ, что заговорилъ
онъ, все-таки, именно о себѣ, и говорилъ много и
долго. Номерная женщина дважды мѣняла само-
варъ, и накурилъ Николай Николаевичъ столько,
что когда Аланевскій, не вытерпѣлъ, попросилъ от-
крыть форточку, такъ морозный воздухъ съ улицы
даже не сразу въ нее пошелъ — будто уперся въ
стѣну синяго дыма и озадачился его гущиною.
Ну, да, Аланевскій понимаетъ отказы Николая
Николаевича. Онъ помнить взгляды Николая Ни-
колаевича на чиновниковъ, а, конечно, онъ, Аланев-
скій, теперь кругомъ чиновникъ. Да, чиновникъ, —
и отъ званія своего не отрекается. Но пусть Нико-
лай Николаевичъ не думаетъ, что его чиновниче-
ство — результатъ какого-нибудь соціальнаго рене-
гатства. Аланевскій, по чести, можетъ сказать, что
онъ тотъ же, какъ былъ въ семидесятыхъ годахъ.
Измѣнились времена, а не онъ. Ясный парень? Да,
онъ былъ и остался яснымъ парнемъ — и надѣется,
что Николай Николаевичъ самъ это увидитъ, если
дастъ себѣ трудъ вглядѣться въ него и вслушаться.
Онъ весь прежній, новая только шкура, какъ на
ужѣ: отслужитъ шкура свой естественный вѣкъ, и
ужъ онъ ее съ искреннимъ удовольствіемъ сброситъ,
чтобы быть опять новымъ и самимъ собою. Зна-
читъ, чиновничество Аланевскаго комедія? Нѣтъ,
не комедія. Нельзя играть комедію почти двадцать
лѣтъ подрядъ, завоевывая, шагъ за шагомъ, отвѣт-
ственные посты государства. Взманили почести и
знатности, кресты, чины, души мытарства? Аланев-
скій ихъ совершенно презираетъ. У него дома, въ
бюро, цѣлый ящикъ заваленъ футлярами съ русски-
ми и иностранными орденами, — угодно? слуги мо-
гутъ вымести весь этотъ блестящій соръ за порогъ
192
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
хоть сейчасъ; пожалѣлъ бы только солдатскаго
Егорья, взятаго, по приговору роты, въ турецкую
войну. Конечно, онъ сдѣлалъ недурную карьеру,
но, если бы онъ хотѣлъ, она была бы еще больше.
Ему уже нѣсколько разъ предлагали «маленькія» ми-
нистерства, — онъ систематически отказывается,
потому что не чувствуетъ возможности быть полез-
нымъ Россіи на этихъ условіяхъ, подражательныхъ,
показныхъ, никому существенно ненужныхъ по-
стахъ, сдавленныхъ въ тискахъ между министер-
ствомъ внутреннихъ дѣлъ и министерствомъ финан-
совъ. Служебный постъ, который Аланевскій те-
перь занимаетъ, удовлетворяетъ его, какъ логиче-
ское осуществленіе его идеи, которая когда-то уве-
ла его изъ революціи въ чиновники. Онъ чувству-
етъ себя полезнымъ и нужнымъ Россіи. Да, да!
Пусть Николай Николаевичъ не мычитъ сомнитель-
но и не трясетъ головою! Быть полезнымъ Россіи
русскій интеллигентъ можетъ только съ двухъ кон-
цовъ; либо революціонеръ, либо чиновникъ. Рево
люціонеромъ Аланевскій былъ — и полагаетъ, что
Николай Николаевичъ не откажется подтвердить:
революціонеромъ честнымъ, дѣятельнымъ — безъ
страха и упрека. И онъ, переставъ быть револю-
ціонеромъ, не измѣнилъ революціи. Онъ только
подалъ отъ нея въ отставку. Почему подалъ? Опять
таки, не онъ ушелъ отъ революціи, революція ушла
отъ него. Она отъ многихъ ушла тогда, отъ всѣхъ,
кто проповѣдывалъ преображеніе государства куль-
турою, а не силою. Что же дѣлать? Онъ не тер-
рористъ и не вѣритъ въ терроръ. Николай Нико-
лаевичъ помянулъ Нечаева — и самъ смѣется, ка-
кими дѣтьми они, несовершеннолѣтніе студентики,
были въ его рукахъ. Но ребячьи романтическія
Закатъ стараго вѣка.
193
игры проходятъ вмѣстѣ съ первою юностью. Даль-
ше — экзаменъ. Человѣкъ находитъ право мыс-
лить и выбирать. Что дѣлать? Онъ не могъ при-
знать террора. Осуждаетъ ли Николай Николае-
вичъ его за то, что онъ не сталъ террористомъ на-
сильно, вопреки своему убѣжденію? Онъ увѣренъ,
что нѣтъ. Иначе Николаю Николаевичу пришлось
бы осудить и Жоржа Плеханова — «блестящаго
Жоржа» — когда онъ, въ рощѣ подъ Харьковымъ,
откланялся вчерашнимъ друзьямъ своимъ и заявилъ
по той же самой причинѣ, что отнынѣ дороги ихъ
расходятся...
Аланевскій знаетъ, что хочетъ возразить Нико-
лай Николаевичъ. Жоржъ Плехановъ, отшатнув-
шись отъ террора, ушелъ не въ депертаментъ «Прі-
обрѣтеній и Отчужденій», а въ эмиграцію, и сталъ не
бюрократическую лямку тянуть, а готовить соціалъ-
демократическую революцію. Аланевскій нисколько
не жалѣетъ, что не послѣдовалъ примѣру Плеханова
и другихъ анти-террористовъ. Если бы онъ, какъ
многіе другіе, сидѣлъ теперь въ Женевѣ или Пари-
жѣ, то, быть можетъ, въ «Искрѣ» — или что тамъ
теперь еще издается — оказалось бы больше нѣ-
сколькими хорошими и бойкими статьями: «помни-
те, Николай Николаевичъ, я писалъ недурно?». Но
и только.
Литературу, Николай Николаевичъ, я высоко
цѣню и уважаю, писатель для меня — почтеннѣй-
шая сила Россіи, литературный талантъ — полу-
богъ. Но не литература дѣлаетъ жизнь, а жизнь
дѣлаетъ литературу. Статьи суть статьи. Бсгіріа
тапепі, конечно, но не зсгіріа сгеапі. Что же ка-
сается практической работы, — извините меня, я
знаю ваше предубѣжденіе къ намъ, бюрократіи, —
А- В- Амфитеатровъ. XVII, 13
194
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
но повторяю вамъ: если не революціонеръ., то чи-
новникъ... Да, да. Это не теорія: я пришелъ къ
этому взгляду опытомъ, личнымъ наблюденіемъ, соб-
ственною работою... Мы съ вами, дѣти шестиде-
сятыхъ годовъ, — не люди, а дѣти, — подчеркнулъ
онъ, — уже на гимназической скамьѣ, учились пре-
зирать чиновника — и были правы: достаточно есть
такого, за что презирать его ... Но — подумали
ли мы съ вами въ тѣ времена, что чиновничество —
каково оно ни есть — все-таки самый образованный
и рабочій, интеллигентно рабочій, классъ русскаго
общества? Дворянство? Но оно у насъ скиѳское:
либо чуть не Анахарсисъ: Чаадаевъ, Герценъ, Сал-
тыковъ, Шелгуновъ, — либо касимовскій татаринъ,
дикарь, полускотъ, Чертопхановъ, Куралесовъ.
Свободныя профессіи? Это бѣгство разночинца отъ
почвы, интеллигенція, перегрызающая пуповину, что
связывала ее съ народнымъ корнемъ. Эти люди об-
манываютъ самихъ себя, когда думаютъ, будто ра-
ботаютъ для народа: кромѣ добровольческихъ полу-
революціонныхъ, — отмѣтилъ онъ назидательнымъ
голосомъ, — единицъ въ земствахъ, въ толстов-
щинѣ, иногда въ столичномъ самоуправленіи, — кто
изъ нихъ смѣетъ серьезно на томъ настаивать?
Адвокатъ выродился еще въ семидесятыхъ годахъ
настолько, что щедринскаго Балалайкина общество
приняло безъ протеста, какъ сословный типъ. Врачъ
продолжался дольше, но сейчасъ пришла очередь и
ему выцвѣтать въ новобранца пошлости, которую
такъ убійственно и страшно пишетъ этотъ новый
всеобщій любимецъ Антонъ Чеховъ. Всѣ они не
народъ строятъ, но себя въ народѣ устраиваютъ.
Они, такъ сказать, физически далеки отъ народа.
Тогда какъ чиновикъ физически же, — обязатель-
Закатъ стараго вѣка.
195
но — близокъ съ нимъ на всѣхъ его классовыхъ
ступеняхъ. Вы скажете: близокъ враждебно, не-
навистно. Да, не спорю. Но близокъ, Николай
Николаевичъ, — ничего съ этимъ не подѣлаете —
и близокъ не со вчерашняго дня, а черезъ всю пе-
тровскую культуру, вотъ уже слишкомъ двѣсти
лѣтъ. Это — гигантскій опытъ и во времени и по
размѣрамъ компетенціи, подобнаго не имѣетъ ни
одно сословіе въ Россіи. Въ архивахъ нашихъ де-
партаментовъ и канцелярій накопились горы знанія:
оно естественнымъ путемъ стекается къ намъ,
чрезъ народныя нужды, которыя мы должны вѣдать
и удовлетворять. У васъ въ глазахъ сверкнула на-
смѣшка. Да, да! вы правы: мы должны, но не вѣ-
даемъ и не удовлетворяемъ, а часто — еще хуже:
вѣдаемъ, но не удовлетворяемъ. А знаете ли, ка-
кая изъ тысячи причинъ тому — главная? Не бу-
демъ говорить объ эгоизмѣ правительства. Это
увлекло бы насъ въ дальній принципіальный споръ,
который не удовлетворитъ ни меня, ни васъ, — ка-
ждый изъ насъ останется на своемъ берегу и ка-
ждый будетъ, по-своему, правъ. Но, нисколько не
отстаивая этики нашего государственнаго строя, я
не могу не указать вамъ, что самый эгоизмъ его,
до сихъ поръ перепуганный семидесятыми годами
и сконфуженный неумѣлою реакціей восьмидеся-
тыхъ годовъ, въ наши нынѣшніе дни, пришелъ —
вѣрнѣе: насильственно приведенъ обстоятельства-
ми — къ актамъ обличительнѣйшаго самопознанія.
А изъ нихъ естественнымъ путемъ вытекаетъ не-
обходимость реформъ, и реформъ рѣзкихъ, кате-
горическихъ. Александровскія реформы оплакива-
ются либеральной интеллигенціей, но, въ сущности
говоря, неискренно. Каждый сознаетъ, что пла-
13*
196
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
четъ не по факту, а по лозунгу, что онѣ умерли
изношенными, что обществу нуженъ не вчерашній
угасшій день, а завтрашній, новый и яркій. Госу-
дарство само вынуждено сказать такое а, на кото-
ромъ нельзя остановиться, — послѣдуетъ и бе, и
ве, ге. Вглядитесь въ наши финансовыя мѣропрія-
тія: развѣ не ясно съ совершенною прозрачностью,
что, такъ сказать, законъ тяжести влечетъ насъ
на путь государственнаго соціализма? Мы съ виду
ярые протекціонисты, но — взгляните на резуль-
таты: мы разбудили въ русской трудовой самобыт-
ности западныя идеи, мы выростили рабочій во-
просъ... Какъ вы думаете: мы не понимаемъ этого?
не считаемся съ этимъ? слѣпо идемъ въ пропасть,
которой не замѣчаемъ? хуже у насъ зрѣніе, чѣмъ
у всякихъ тамъ господъ Струве, Туганъ-Баранов-
скихъ и тому подобныхъ школяровъ съ необсох-
шимъ молокомъ на губахъ? Не безпокойтесь: и учи-
лись не хуже, и міра живого видѣли побольше...
Гость испытующе уставился въ выпученные гла-
за Николая Николаевича своими проницательными,
линяло-голубыми глазами и, прихлебывая чай, гля-
дѣлъ поверхъ стакана и говорилъ строго, вѣско,
раздѣльно, значительно:
— Революція въ Россіи неизбѣжна. Тѣ, кто съ
нею борется, увѣрены въ этомъ не менѣе тѣхъ, кто
ее дѣлаетъ. Я увѣренъ совершенно. Какъ вы по-
лагаете: питая такую увѣренность, возможно ли съ
искренностью служить правительству и до извѣст-
ной степени даже составлять его часть?
Николай Николаевичъ пошевелился при этомъ
прямомъ вопросѣ на кровати своей, хлопнулъ гла-
зами и выразилъ сомнѣніе, что — насчетъ искрен-
ности онъ не думалъ, а, вообще, сознательно но-
Закатъ стараго вѣка.
197
сить воду въ рѣшетѣ могутъ только либо обману-
тая глупость, либо обманывающая подлость. Гость
при этомъ комплиментѣ не поморщился, а, напро-
тивъ, одобрительно кивнулъ головой: слѣдователь-
но, на свой счетъ не принялъ.
— Ну да. Вы повторяете теорію нашей моло-
дости. Время внесло въ нее много практическихъ
поправокъ. Я — надѣюсь, вы не сомнѣваетесь въ
моей искренности? — служу государственнымъ
задачамъ въ области, которая мнѣ ввѣрена, не лу-
кавымъ рабомъ, но честно и цѣльно, не только за
страхъ, но и за совѣсть. И, однако, повѣрьте мнѣ,
Николай Николаевичъ, никто больше меня не зна-
етъ, что не пройдетъ и десяти лѣтъ, какъ все, что
мы сейчасъ дѣлаемъ, будетъ исковеркано полити-
ческимъ смерчемъ, поставлено вверхъ дномъ, быть
можетъ, даже вовсе сметено съ лица земли... И
тѣмъ не менѣе, сознаніе это ничуть меня не сму-
щаетъ. Наоборотъ, чѣмъ ярче встаетъ передо мною
революціонная неибѣжность, тѣмъ энергичнѣе я ра-
ботаю для плановъ правительственной реформы,
тѣмъ больше спѣшу сдѣлать для нея прежде, чѣмь
разразится роковой часъ ...
Онъ смотрѣлъ на Николая Николаевича хитро
и торжествующе. Тотъ качнулъ лохмами и сло-
жилъ губы неодобрительною трубкою среди вскло-
ченной бороды:
— Парализовать, значитъ, уповаете? — возра-
зилъ онъ съ усмѣшкою. — Что жъ? Дай Богъ, зна-
читъ, нашему теляти волка поймати ... Пробовано
и это, значитъ — не въ первый разъ, пробовано ...
— Ошиблись.
Торжествующее выраженіе глазъ Аланевскаго
стало еще ярче.
198
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Ошиблись, — повторилъ онъ. — Нельзя па-
рализовать фатумъ. А вы слышали: идущую на
насъ революцію я пріемлю фатально. Не парали-
зовать революцію я уповаю, но приготовить страну
къ ея послѣдствіямъ: вотъ какъ я смотрю сейчасъ
на роль свою... Да-съ, Николай Николаевичъ.
Если революціи суждено грянуть надъ Россіей, то я
желаю чтобы она совершилась государственнымъ
переворотомъ, но не космическою этакою катастро-
фою, въ родѣ паденія на землю кометы неожидан-
ной, которая, въ столкновеніи, и сама разрушится,
и землю своротитъ съ орбиты движенія Богъ вѣсть
куда въ міровое пространство.
И, замѣчая, что въ глазахъ Николая Николаеви-
ча появился не весьма лестный вопросъ, Аланевскій
поспѣшилъ предупредить и отгородиться — даже
руки выставилъ ладонями впередъ:
— Вы хотите сказать: значитъ, — онъ слегка
передразнилъ обычную поговорку и интонацію Нико-
лая Николаевича, — значитъ, вы, Валентинъ Пе-
тровичъ, играете двойную игру, какъ та старушка,
которая ставила передъ образомъ Георгія Побѣдо-
носца двѣ свѣчи — одну Георгію, а другую — Змію?
Правительству продались, служите, въ министры
лѣзете, а есть у васъ въ карманѣ свѣчечка про за-
пасъ и на случай торжества революціи? Ласковый
теленокъ двухъ матокъ сосетъ? Опять ошиблись,
дорогой мой. И знаете ли, почему ошиблись?
Онъ наклонился къ уху Николая Николавича
и произнесъ шопотомъ важнымъ и значитель-
нымъ:
— Потому что, если хотите знать всю правду,
то я жду не только неизбѣжной революціи, но и не-
избѣжной ея побѣды. Да-съ!
Закатъ стараго вѣка.
199
И, вглядѣвшись въ странный, не то испуганный,
не то восторженный блескъ его линялыхъ глазъ,
Николай Николаевичъ — изумленный, ажъ слегка
отшатнулся отъ такой конфиденціи, — понялъ, что
этотъ человѣкъ говоритъ правду. Настолько пра-
вду, что самъ ея боится. А тотъ кивалъ головою
съ сѣдѣющими висками и продолжалъ:
— Да-съ, побѣды. А согласитесь, дорогой Нико-
лай Николаевичъ, что побѣдоносныя революціи ни-
когда и нигдѣ не считали, у кого изъ побѣжден-
ныхъ сколько плюсовъ на народномъ кредитѣ,
сколько минусовъ на дебетѣ. У нихъ ариѳметика
стихійная, уравнительная. Я смолоду достаточно
долго и глубоко былъ революціонеромъ, чтобы на
старости лѣтъ обманываться въ психологіи рево-
люцій. Онѣ топчутъ. Помните въ «Уріэлѣ Акостѣ»:
«Богъ Адонай, богъ, топчущій, какъ глину, своихъ
враговъ». — Вотъ образъ побѣдоносной революціи.
Кіо его усвоилъ себѣ, тотъ, повѣрьте, съ нимъ за-
игрывать, воображая надуть, не станетъ.
Онъ энергически — движеніемъ былого студен-
та-демократа — тряхнулъ сѣдѣющими висками и,
схвативъ огромную ручищу Николая Николаевича
въ свои горячія, нервныя руки, заговорилъ, ритмично
ими встряхивая, съ еще большимъ тепломъ, пря-
мотою, искренностью:
— Николай Николаевичъ! я знаю, съ кѣмъ
имѣю дѣло. Если бы я хотѣлъ быть политическимъ
плутомъ, то, повѣрьте, сумѣлъ бы и разыграть
предъ вами роль революціонера въ мундирѣ чинов-
ника. Типъ, полагаю, вамъ знакомый, ибо весьма
не рѣдкій. Но я, знаете, какъ Чацкій: не изъ числа
охотниковъ смѣшивать два ремесла. Революція,
такъ революція; правительство, такъ правитель-
200
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
ство. У меня единое божество, единая мысль, еди-
ная цѣль — Россія, русскій народъ, его прогрессъ,
его культурный ростъ, его умножаемое благо. Что
божество это выросло во мнѣ, юномъ, благодаря
революціонной школѣ, — признаю открыто и всена-
родно. Это знаетъ правительство, которому я слу-
жу, знаетъ мой министръ, отъ котораго я непо-
средственно завишу, знаетъ дворъ, знаетъ Госу-
дарь. Опять-таки прошу васъ вспомнить и засви-
дѣтельствовать: я былъ честнымъ революціонеромъ,
какъ теперь я честный чиновникъ. Когда я, два-
дцативосьмилѣтній, дошелъ до идеи, что моему бо-
жеству, моей Россіи, въ данные годы, лѣтъ на два-
дцать пять впередъ хорошее правительство нужнѣе
революція, — я съ мучительными колебаніями пере-
жилъ разрывъ, но — сдѣлалъ, что велѣло самосо-
знаніе: ушелъ изъ революціи въ правительство. И
теперь я не кокетничаю съ вами революціонизмомъ,
не обманываю. Я — человѣкъ правительства, на-
стоящій, преданный, весь на его сторонѣ. Я даже не
то, что называется либеральный сановникъ, хотя
разные графы Буй-Туръ-Всеволодовы и генералы
Долгоспинные и величаютъ насъ съ Липпе и либе-
ралами, и революціонерами, и нигилистами, и сан-
кюлотами. Я просто человѣкъ настоящаго, кото-
рый знаетъ, что въ будущемъ онъ не нуженъ, и бу-
дущимъ онъ обереченъ на гибель, а настоящее его
коротко, и поэтому долженъ онъ напрягаться и спѣ-
шить, чтобы изъ настоящаго своего выстроить какъ
можно больше такого, что будущему понадобится, и
чего оно не должно и не сможетъ разрушить, —
даже когда разрушитъ и уничтожитъ насъ самихъ.
Онъ порывисто всталъ со стула и — длинный и
вдохновенный — поднялъ руки, въ черныхъ рука-
Закатъ стараго вт.кл.
201
вахь визитки, почти касаясь кончиками пальцевъ
низкаго, закопченнаго потолка.
Дорогой Николай Николаевичъ! Позвольте
назвать васъ такимъ именемъ: старый другъ мой!
Рельсы русской государственности давно перепутаны
стрѣлочниками, и насъ ждетъ великое столкновеніе
поѣздовъ. Повторяю вамъ: знаютъ всѣ и ждутъ
всѣ. Это не страхъ струсившихъ временщиковъ, не
болтовня либеральныхъ сановниковъ. Это — об-
щее признаніе фатума. Знаютъ всѣ, боятся всѣ.
Старый, угрюмый Побѣдоносцевъ, веселый бакен-
бардистъ Дурново, вспыльчивое, но холодное же-
лѣзо — Плеве, государственный престидижитаторъ
Витте — всѣ знаютъ, всѣ ждутъ, всѣ боятся, толь-
ко каждый на свой образецъ. Одни думаютъ за-
держать столкновеніе тѣмъ, что пятятъ свой по-
ѣздъ чуть не къ идеаламъ царя Алексѣя Михаи-
ловича и тормозятъ его, блиндируютъ, стараются
придать ему большую устойчивость, наполняя ваго-
ны тяжеловѣснѣйшимъ балластомъ. Авось, дескать,
отпятимся отъ того-то, встрѣчнаго-то поѣзда, а
если и налетитъ онъ, все-таки, то расшибется о
нашу твердокаменную грудь, мы же и не шелохнемся.
Если послушать генерала Бараницына, вдохновляе-
маго юнымъ карьеристомъ Иліодоромъ Рутинцевымъ
и политическихъ кокотокъ, въ родѣ графини Ольги
Александровны Буй-Туръ-Всеволодовой, то надо
намъ нашъ поѣздъ такъ раскачать и наступательно
пустить во всю воинственную прыть, чтобы встрѣч-
ный страшный поѣздъ не успѣлъ и отъ останціи
своей отойти, какъ мы уже сшибемъ его подъ на-
сыпь ... Но меня ни самохвальнымъ задоромъ, ни
упованіями твердокаменной груди не проведешь.
Мое вѣдомство — вѣдомство цифръ и таблицъ, не-
202
Концы И НАЧАЛА
умолимыхъ выкладокъ и подсчетовъ, въ немъ бо-
гинею сидитъ госпожа Статистика. Средствами
этой сударыни можно, при извѣстной ловкости и
наметанности, мошенничать съ почтеннѣйшею пу-
бликою, но ее, какъ совѣсть, нельзя обмануть съ
глазу на глазъ, наединѣ. И когда мы останемся
вдвоемъ, она твердитъ мнѣ холоднымъ языкомъ
своимъ рядъ роковыхъ банкротствъ, неумолимо
намѣчающихъ и сроки, и мѣста будущаго непре-
мѣннаго столкновенія. И я вижу, какъ въ обоихъ
поѣздахъ гибнутъ, вставшіе другъ на друга дыбомъ,
локомотивы, и единственное, о чемъ тутъ въ нашей
власти позаботиться, это чтобы поѣзда не цѣли-
комъ разлетѣлись въ прахъ, чтобы уцѣлѣло воз-
можно большее количество вагоновъ, а въ ваго-
нахъ и людей, и поклажи ... Мы, чиновники, боль-
ше васъ, революціонеровъ, люди настоящаго, но на-
стоящее-то наше, какъ его ни поверни, годится уже
только на то, чтобы сооружать и привинчивать бу-
фера, буфера и буфера. Понимаете?
— Это, значитъ, я понимаю, — проворчалъ Ни-
колай Николаевичъ, — но не понимаю, для какого,
значитъ, чорта — разъ вы-то сами, значитъ, по-
нимаете, надобно намъ это ваше буферостроитель-
ство? Если вы, значитъ, вѣрите, что революція бу-
детъ побѣдоносна...
Аланевскій стремительно прервалъ его:
— А вамъ никогда не приходила въ умъ язви-
тельная мысль, что Россія такая своеобразная стра-
на, что въ ней и побѣдоносная революція можетъ
прошумѣть и отшумѣть безъ послѣдствій?
— Гм ... — буркнулъ Николай Николаевичъ,
отражая свое недоумѣніе въ свѣтложелтой выпукло-
сти самовара.
Злклть СТАРАГО ВѢКА.
203
— А я въ этомъ увѣренъ, - возразилъ Ала-
невскій. — Да. Увѣренъ. Если бы революція раз-
разилась вотъ сейчасъ, послѣ пятнадцатилѣтней
реакціи, на прахѣ разрушенныхъ александров-
скихъ рефромъ, въ государствѣ безденежномъ, за-
должавшемъ, безграмотномъ, пьяномъ, она, вѣро-
ятно, была бы побѣдоносна, но изъ нея ничего не
вышло бы. Вышелъ бы «русскій бунтъ, безсмыслен-
ный и безпощадный». Не мнѣ васъ учить, что
основное свойство всѣхъ подобныхъ бунтовъ — по-
гибать отъ самихъ себя, безплодно распадаться и
разлагаться отъ хаоса собственныхъ силъ въ анар-
хическое ничтожество. Вы вѣдь не анархистъ, я
надѣюсь?
— Нѣтъ, — угрюмо отмахнулся волосами Ни-
колай Николаевичъ, — анархическая идеологія мнѣ
всегда была чужда и теперь, значитъ, не удовлетво-
ряетъ. Но...
Но Аланевскій, страстный и порывистый, пере-
билъ, тряся его за руку:
— Сознавать желѣзную механику фатума, зна-
читъ ли это — придти къ увѣренности въ совершен-
номъ испепеленіи, низвести свое существованіе къ
обращенію въ трынъ-траву? Если бы такъ было, то
не могли бы подъ гнетомъ религій фатума расцвѣ-
тать политическія культуры, а онѣ цвѣли роскошно.
И цвѣтутъ, потому что современное государство
есть также религія фатума. Я держусь взгляда
древнихъ стоиковъ. Мудрость есть искусство при-
нимать катастрофу съ достоинствомъ, какъ давно
предвидѣнный исходъ. Когда настанетъ часъ рус-
скаго движенія, я не хочу, чтобы оно прошло воз-
душною бурею «русскаго бунта, безсмысленнаго и
безпощаднаго».
204
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
— Что же вы, значитъ, — усмѣхнулся Лука-
винъ, отдуваясь въ бороду, — значитъ, собирае-
тесь, въ нѣкоторомъ родѣ, для льва мясо въ кот-
летку рубить? Вы, значитъ, баринъ хорошій, не
безпокойтесь утруждать себя: льву на то природа,
значитъ, зубы и когти дала ... Французскую рево-
люцію, значитъ, вспомните, милый вы человѣкъ.
Какъ оглянулся, значить, народъ-то, да пошелъ
творить...
— Такъ и вытворилъ конечнымъ результатомъ
и потащилъ въ развозъ по Европѣ Сосіе №ро-
Іеоп!.. — холодно возразилъ Аланевскій. — И —
знаете ли? Это, все-таки, ужъ кое-что. У насъ
сейчасъ жиже разрѣшилось бы. Именно на Фран-
цію-то глядя, я вамъ и пою мою пѣснь о культурѣ,
должной предшествовать революціи, чтобы не вы-
родилась она въ русскій-то бунтъ, безсмысленный и
безпощадный, а главное—безплодный. Тамъ, доро-
гой мой, революція-то пришла на формы вѣковой
культуры: католическая дисциплина — разъ, рим-
ское право — два, Кольберъ съ фабриками — три...
Да мало ли!.. Пришло великое, бурное, кровавое
отрицаніе, старое содержаніе безъ жалости изъ ста-
рыхъ формъ выплеснуло, но формы-то разбить не
могло, оказались сильнѣе его, и, мало-по-малу, оно
само въ нихъ вливалось... Ну, нѣкоторыя не вы-
держали, лопнули, — видно, туда имъ и дорога! от-
жили свое. Но большинство еще сто лѣтъ послѣ
прожило и умирать не хочетъ. Революція смела
вѣкъ испакощенной культуры, но сама оказалась
и частью, и слугою культуры, и, когда пришла пора,
потекла ея русломъ. Но вѣдь у насъ-то не поте-
четъ она русломъ культуры, потому что нѣть и
• самаго русла. Ну-ка, гдѣ у насъ онѣ — формы
Закатъ стараго вѣка.
205
культуры несокрушимыя, которыя революцію въ
себя принять могутъ безъ того, чтобы ихъ не ра-
зорвало? У насъ, батюшка, вмѣсто католической
дисциплины — Духовный регламентъ, котораго что-
бы сами попы сколько-нибудь слушались, пришлось
Николаю Первому посадить въ синодъ гусарскаго
полковника; вмѣсто римскаго права—табель о ран-
гахъ да милютинская черезполосица, результатъ
«великодушія» девятнадцатаго февраля; а про на-
шихъ Кольберовъ разсказываютъ, будто одинъ изъ
нихъ, покуда присягалъ на иконѣ, что казны гра-
бить не будетъ, успѣлъ изъ вѣнчика Богородицы
брилліантъ выкусить ... Если въ подобныя формы
революція вольется, такъ ей, голубушкѣ, и
зацѣпиться у насъ не за что: всѣ чашки
сразу даже не лопнутъ, а просто расползут-
ся, словно ихъ и не было, такъ и поплыветъ
она по степямъ-то по нашимъ, горячимъ эта-
кимъ киселемъ, все обжигая, но формъ не встрѣчая
и сама не формируясь ... Культура намъ нужна,
но культура не на-спѣхъ, а настоящая государ-
ственная культура, которая была бы достойна при-
нять революцію и отъ которой революція могла бы
унаслѣдовать отправныя точки своихъ прогрессовъ...
— Итакъ, вотъ, значитъ, вы эту буферную
культуру и строите? — насмѣшливо спросилъ Лу-
кавинъ.
Гость утомленно кивнулъ головой.
— Сколько могу. Но если бы вы знали, какъ это
трудно, сколько силъ мѣшаетъ ... Тормозы справа
скрипятъ, что мы съ Липпе — скрытые красные, ре-
волюціонеры ... І'енералъ Долгоспшіный въ салонѣ
графини Буй-Туръ-Всеволодовой на-дняхъ громко
изумляться изволилъ: почему это я департаментомъ
206
КОНЦЫ Н НАЧАЛА.
управляю, тогда какъ другіе мои товарищи въ
Шлиссельбургѣ гніютъ, либо въ Якуткѣ кету ло-
вятъ ... Вы думаете, мнѣ Петропавловка забыта и
прощена? Нѣть, батюшка, при каждомъ столкно-
веніи вспоминается и преподносится — и сокомъ
выходитъ ... Черезъ такіе тенета и капканы пры-
гать приходится, — никакихъ нервовъ не достаетъ
иной разъ!..
Онъ поникъ головою, хмуря тонкія брови, и
вдругъ коснулся рукою груди Лукавина и сказалъ:
— А слѣва — вы.
— Что? — изумился Николай Николаевичъ.
— Вы мѣшаете. Вы, по совокупности, какъ
лѣвая интеллигенція, и вы въ частности, Николай
Николаевичъ, вы ...
— Я-то, значитъ, при чемъ? — вращая зрачка-
ми, ощетинился Лукавимъ. — Я, сударь мой, къ со-
жалѣнію моему, съ восемьдесятъ второго года и,
значитъ по сіе время никому и ни въ чемъ мѣшать
не могъ, потому, значитъ, что васъ-то якутскою
кетою генералы только дразнятъ, а я, значитъ, и
въ самомъ дѣлѣ ловилъ ея предостаточно ...
— Мѣшаете тѣмъ, что помочь не хотите, —
ласково возразилъ, сгибая впередъ длинную шею
свою и выставляя сѣдѣющую четырехугольную бо-
роду, Аланевскій.
Николай Николаевичъ нахмурился и отмахнулся.
— Ну, это, значитъ, у васъ сказка начинает-
ся, значитъ, про бѣлаго бычка!
Но Аланевскій настоялъ:
— Которую вы упорно не хотите дослушать до
конца.
Онъ, покачивая сѣдыми висками, обратился къ
самовару, налилъ себѣ стаканъ уже совсѣмъ осгыв-
Закатъ стараго въкл.
207
шаго чаю и сталъ пить, морща лобъ думою. По
тому аппетиту, съ которымъ Аланевскій прикусы-
валъ пеклеванникъ, Николай Николаевичъ вдругъ
съ изумленіемъ призналъ, что именитый гость его
голоденъ — и голоденъ серьезно, по-настоящему,
какъ волкъ.
— Послушайте, — сказалъ онъ неловкимъ ба-
сомъ, — у меня того... есть сыръ и колбаса...
будете ѣсть? .. Пару пива, значіггъ, могу предло-
жить ... отъ именинника осталось ...
Аланевскій выразилъ живѣйшее удовольствіе и
согласіе, признавшись, что сегодня онъ, дѣйстви-
тельно, не успѣлъ пообѣдать, такъ какъ изъ де-
партамента проѣхалъ на экстренное засѣданіе об-
щества мореходства и торговли, послѣ баллотиро-
валъ новаго предсѣдателя въ обществѣ пчеловод-
ства, а оттуда, вотъ, забѣжалъ на полчасика къ
милѣйшему Николаю Николаевичу, съ надеждою
быстро съ нимъ сговориться, но, вотъ, не удер-
жался, увлекся, заисповѣдался. Теперь ѣхать до-
мой обѣдать ему, дѣйствительно, уже некогда,
такъ какъ его ждутъ въ Вольно-Экономическомъ
обществѣ, гдѣ онъ обѣщалъ слушать докладъ нѣ-
коего фабричнаго инспектора объ опытахъ восьми-
часового рабочаго дня, въ три смѣны, введеннаго
графомъ Паскевичемъ въ своемъ Гомельскомъ имѣ-
ніи, и, хотя онъ, конечно, къ началу засѣданія уже
опоздалъ, но надѣется попасть къ дискуссіи ...
— Да помилуйте, Валентинъ Петровичъ, —
возгласилъ, ероша волосы и выкачивая глаза, Лука-
винъ, и даже отставилъ руку со штопоромъ, кото-
рый готовился вонзить въ пробку пивной бутыл-
ки, что вы? — какая же, значитъ, къ лысому
бѣсу дискуссія въ первомъ часу ночи?!
208
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
Гость дико взглянулъ на хозяина. Хозяинъ —
на гостя. И, послѣ короткаго многозначительнаго
молчанія, оба — старые, полусѣдые товарищи —
сановникъ-государственникъ и поворотникъ-ссыль-
ный — сразу затряслись, молодѣя въ ожившемъ
студенческомъ хохотѣ, которымъ Николай Николае-
вичъ гудѣлъ, какъ бочка, роняя по щекамъ обиль-
ныя круглыя слезы, а Аланевскій визжалъ высокими
теноромъ, и глаза его совсѣмъ исчезли, вмѣстѣ а.
вѣками, во впадинахъ и ©кружились солнцами лу-
чистыхъ морщинъ...
И, когда нахохотались они оба — до того, что
за стѣною недовольно заворочался какой-то со-
сѣдъ — огромная красная рука Лукавина дружески
хлопнула по плечу сановника:
— Эхъ, ты! — сказалъ онъ самымъ внушитель-
нымъ и добрымъ изъ басовыхъ тоновъ своихъ, —
эхъ, ты!.. Ясный парень ... истинно, значитъ, яс-
ный парень... И кой чортъ, значитъ, тебя, Вален-
тинъ Петровичъ этакого, на министерскую линію
занесъ?..
А тотъ утиралъ глаза рукою и лепеталъ:
— Ну, это хоть бы въ технологическія време-
на... Не доставало, чтобы пришелъ сейчасъ Ан-
дрюша Берцовъ, и мы, по-старому, спѣли на три
голоса «Утесъ» ...
— Ну, братъ, Берцову изъ Шлиссельбурга, зна-
читъ, потруднѣе придти, чѣмъ тебѣ изъ твоего де-
партамента ...
— Охъ, ужъ и не знаю! — покачалъ головою
Аланевскій, — вотъ ужъ и не знаю... Стѣны-то,
другъ, разныя вокругъ людей бываютъ. Если бы
ты зналъ мою жизнь ...
— Ъшь, ѣшь колбасу-то, — сурово заботился
Закатъ стараго вька.
209
Лукавивъ. — Шутка ли, значитъ, съ полудня чело-
вѣкъ не жравши ходитъ... а еще ваше превосхо-
дительство! ..
Напитавшись сыромъ и колбасою, его превосхо-
дительство стало жаловаться на отсутствіе людей.
Николай Николаевичъ правъ въ своихъ категоріяхъ:
міръ свѣтлыхъ пуговицъ — въ большинствѣ —
«она». Но могъ бы быть не «оною», долженъ быть
бы инымъ. Вотъ мы говорили, что чиновникъ бли-
зокъ къ народу, но враждебно близокъ. Почему?
У враждебности двѣ стороны. Враждебность на-
рода — пассивная, отраженная. Она исчезнетъ,
какъ исчезла на Западѣ, — когда ей нечего будетъ
отражать. Надо погасить враждебность сверху —
активную враждебность чиновника къ народу, при-
вычку его быть бариномъ, правящимъ классомъ,
по праву рожденія, образованію, диплому; надо,
чтобы онъ выучился понимать, что свѣтлыя пуго-
вицы — не знакъ отличія, а символъ обязанности,
ливрея народнаго слуги. «Надо, если хочешь, что-
бы чиновникъ пошелъ въ народъ, какъ въ старину
ходили мы, революціонеры». Валентинъ Петровичъ
хорошо понимаетъ, что эти красивыя намѣренія
легче произносить, чѣмъ исполнять. Но все же ему
удается кое-что дѣлать. Онъ вымелъ изъ своего
департамента взятку, волокиту, канцелярщину,
мѣстничество, бумажную безтолковщину, посадилъ
за столы университетскую молодежь, развилъ фак-
тическія сношенія съ провинціей и, въ нихъ, черезъ
нѣсколькихъ честныхъ, довѣренныхъ лицъ, непо-
средственно соприкасается съ нуждами народонасе-
ленія и непосредственно же несетъ ихъ — на какія
угодно административныя высоты, включительно до
ступеней трона ... Все это Валентинъ Петровичъ
А. В. Амфитеатровъ. XVII. Н
210
Концы и нлчллл.
сдѣлалъ и дѣлаетъ, но онъ могъ бы сдѣлать гораздо
больше и былъ бы вдесятеро полезнѣе, если бы не
предубѣжденія слѣва. Почему лѣвая не хочетъ да-
вать ему своихъ людей? Почему, напримѣръ, вотъ
самъ Николай Николаевичъ предпочитаетъ ждать
своей желанной революціи, бездѣйственно сидя у
моря и безполезно тратя старѣющія силы, тогда
какъ, рѣшившись стать чиновникомъ въ вѣдомствѣ
Аланевскаго, онъ будетъ полезенъ каждый день,
каждый часъ? И никто, рѣшительно никто и нико-
гда не посягнетъ на его убѣжденія, на его револю-
ціонные взгляды; больше того: на его революціон-
ную готовность.
— Внѣ того, что намъ отъ тебя нужно, мы игно-
рируемъ твое прошлое, настоящее, будущее. Намъ
интересны въ тебѣ не взгляды на самодержавіе,
но, — какъ ты думаешь о рыболовствѣ въ Каспій-
скомъ морѣ, либо — разоримъ ли мы городъ Висло-
уховъ, если переведемъ направленную къ нему же-
лѣзнодорожную магистраль къ городу Дуботолко-
ву ... Придетъ твоя революція, — ну, и никто не
держитъ тебя, она — твое дѣло, ступай себѣ къ
своему дѣлу. Будемъ другъ съ другомъ сражаться,
какъ солдаты двухъ враждебныхъ армій въ междо-
усобной войнѣ. Но — пока-то? пока? Помоги намъ
въ накопленіи національнаго блага. Вѣдь ты же не
сторонникъ девиза — чѣмъ хуже, тѣмъ лучше?
Какъ же можетъ чиновникъ-врагъ замѣниться для
народа чиновникомъ-другомъ, если лѣвая не по-
шлетъ своихъ демократическихъ элементовъ для
формировки этого новаго чиновника-друга? Мы хо-
тимъ разрушить чиновника-барина и создать народ-
наго чиновника, — такъ дайте же намъ, чортъ
возьми, матеріалъ. На правой нѣтъ силъ. Тамъ
Закатъ стараго вѣка.
211
давно никто другъ другу не вѣритъ, никто другъ
друга не уважаетъ. Тамъ рвутъ государственный
пирогъ. Столковаться съ интеллигенціей прави-
тельству необходимо. Чего же вы ждете? всунули
вамъ справа уже такую радость, какъ институтъ
земскихъ начальниковъ: хотите естественнаго про-
долженія? Чтобы на помощь и въ союзъ дворянской
кокардѣ и попу, чиновнику въ рясѣ, протискался
еще сюда новый «третій элементъ», чумазый чи-
новникъ-кулакъ изъ вчерашнихъ Разуваевыхъ и
Колупаевыхъ, а нынѣ, какъ Эртель пишетъ, «ино-
странецъ Липатка»? Берегитесь! Онъ уже сторо-
житъ очередь, стучится... и, въ концѣ концовъ,
придется и ему поклониться въ поясъ, если лѣвая
будетъ разсматривать насъ попрежнему, какъ от-
верженныхъ парій. За что? Спроси, Николай Ни-
колаевичъ, Крестова, Донау, Верстакова, Камилав-
кина... люди не съ такого лѣва, какъ ты, или
твой знаменитый другъ, редакторъ передового жур-
нала, но, все же, съ хорошаго лѣва. И пострадали
въ свое время, и въ журналахъ такихъ работали,
въ обществахъ... ну, вообще ... Пришлось ли имъ
хоть разъ, за время ихъ службы у насъ, вступить
въ компромиссы со своими убѣжденіями, въ сдѣлки
съ совѣстью? Смущаютъ старые предразсудки —
эмблема свѣтлыхъ пуговицъ? Ахъ, какой вздоръ!
Кто сейчасъ обращаетъ на это вниманіе? Не нра-
вится, — хоть и мундира не шей! Мало ли у насъ
причисленныхъ и вольнонаемныхъ? Не прежнія
времена. Я, прошлымъ лѣтомъ, къ министру съ
докладомъ въ сѣромъ пиджакѣ ѣздилъ, а онъ меня
встрѣчалъ въ чесунчѣ... Ахъ, Николай Николае-
вичъ! въ союзѣ съ твоимъ-то народнымъ знаніемъ
и опытомъ, съ твоимъ-то всевѣдѣніемъ, такъ ска-
14*
212
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
зать, Россіи, куда бы я только могъ планы и проек-
ты наши разные двинуть впередъ ...
Когда потомъ въ редакціи передового журнала
Николай Николаевичъ разсказывалъ эту сцену, се-
кретарь на этомъ мѣстѣ засмѣялся и сказалъ:
— Сирена! По всему Петербургу знаменитъ
искусствомъ — запѣть человѣка такъ, чтобы тотъ
и опомниться не успѣлъ, какъ уже на все согла-
сился. Удивляюсь, Николай Николаевичъ, какъ это
вы устояли? Я бы давно уже былъ въ мундирѣ...
Но сѣдой редакторъ, изъ-за конторки своей,
только чуть улыбнулся глазами, помолчалъ, допи-
сывая какое-то письмо, подписался съ росчеркоімъ,
отодвинулъ листокъ, положилъ перо и обернулся,
уже съ папиросою въ зубахъ:
— Сирена-то сирена... — сказалъ онъ серьез-
но. — Но — сдается мнѣ: «онъ пѣлъ и хвала его
непритворна была» ... До пятаго часа, говорите, бе-
сѣдовали?
Николай Николаевичъ, сконфуженный, даже
руки разставилъ, точно глину ими мять соби-
рался.
— Безъ четверти въ пять ушелъ... свѣтало,
значитъ, — уже ...
— Занадобились же вы ему! — потѣшался се-
кретарь. — Ай, да генералъ! Демократія, сударь ты
мой!Министры съ вольнодумцами до зари чаевнича-
ютъ и колбасу жуютъ. А еще самодержавный строй!
А редакторъ качалъ серебромъ кудрей и, тихо
и печально улыбаясь, повторялъ:
— Все тотъ же ... все тотъ же ... Какъ
былъ — весь темпераментъ, такъ и остался ... На-
копится у него въ душѣ-то дряни, что воды за пло-
тиною прорветъ вотъ этакъ-то покаянно-утѣ-
Закатъ стараго вѣка.
213
шающей струей, и понесетъ, понесетъ ... На про-
щанье плакалъ, конечно?
— Д-да ... — буро краснѣя, сомкнулъ сконфу-
женныя очи Николай Николаевичъ. — Да и я, при-
знаться, значитъ, того ... Расцѣловались, значи ть,
и пошелъ онъ... Я изъ окна глядѣлъ, какъ онъ,
въ разсвѣтѣ, улицу переходилъ ... жалостный,
братцы мои, значитъ, такой ... старый, понурый,
голова согнутая ... не легко тоже жить-то, зна-
читъ. .. а пальто на немъ, между прочимъ, — бо-
гатѣйшее ...
— Все тотъ же ... все тотъ же... — качалъ
головою редакторъ. И вдругъ, бросивъ окурокъ въ
угловую плевательницу, произнесъ тѣмъ особымъ—
серьезнѣйшимъ, стальнымъ — голосомъ, которымъ
онъ овладѣвалъ вниманіемъ на редакціонныхъ со-
браніяхъ, когда дѣло касалось самыхъ важныхъ
организаціонныхъ вопросовъ:
— Опаснѣйшій матеріалъ, Николай Николае-
вичъ ...
Тотъ насторожился.
— Кто?
— Объ Аланевскомъ вашемъ говорю ... Опас-
нѣйшій матеріалъ.
— Человѣкъ, хотите вы сказать? — поправилъ
его секретарь.
Редакторъ отрицательно шевельнулъ глазами.
Рѣсницы у него были красивыя, шелковистыя.
— Нѣтъ. Матеріалъ ... Человѣкомъ опаснымъ
онъ не можетъ быть, не умѣетъ. Въ немъ настоя-
щей иниціативной активности нѣтъ. Энергіи ра-
бочей много, но вся — пассивная, по инерціи, раз-
вивающаяся отъ чужого импульса на чужомъ полѣ.
Въ революціи не былъ опасенъ правительству, въ
214
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
правительствѣ — не опасенъ революціи. А вотъ
матеріалъ — опасный. Страшной силы матері-
алъ ... для политическаго жулика!
— Вы же сами, значитъ, говорили, — возразилъ
съ неудовольствіемъ Николай Николаевичъ, — что
Аланевскій человѣкъ честный.
— Онъ-то честный, — согласился редакторъ,—
но что изъ способностей этого честнаго человѣка
политическій жуликъ вылѣпить можетъ, сего — ни
въ сказкѣ сказать, ни перомъ описать ... То-то я
слышу: по вѣдомству Липпе реформы пошли...
Охъ, ужъ мнѣ эти грѣшные энтузіасты! Магдалины
вицмундирныя, ищущія покаянныхъ пустынь въ де-
партаментахъ! ..
Онъ сѣлъ, хмурый и болѣе обыкновеннаго от-
кровенный:
— Я васъ, Николай Николаевичъ, хотѣлъ
устроить къ Аланевскому ради васъ самихъ, какъ
въ безопасное убѣжище, чтобы вы какихъ-нибудь
ребячествъ не натворили ... Простите, голубчикъ:
во время войны вы золотой человѣкъ, но для зати-
шій и перемирій — неудобнѣйшее существо въ
мірѣ...
Онъ на войнѣ опасенъ для враговъ,
Во время жъ мирное онъ всѣмъ опасенъ!..
продекламировалъ секретарь.
Николай Николаевичъ стыдливо ухмыльнулся,
словно радугу черезъ все лицо растянулъ, и вино-
вато облизнулъ губы языкомъ, согласившись без-
молвно:
«Что жъ, молъ, подѣлаешь? Натура, значитъ,
такая! И самъ не радъ!»
— Ну, а теперь я вамъ совѣтую отъ всей души
3АКАТЬ СТАРАГО ВЪКА.
215
и совершенной искренности: идите вы къ Аланев-
скому — ради Аланевскаго самого ... Этотъ госпо-
динъ на опаснѣйшую дорогу свихнулся. Около него
необходимо нуженъ человѣкъ, который бы его
одергивалъ.
Секретарь пожалъ сухими плечами:
— Да намъ-то какое дѣло — спасать этихъ,
какъ вы выражаетесь, департаментскихъ Магда-
линъ? Что общаго между нами и ими? Чѣмъ боль-
ше ихъ свихнется, тѣмъ лучше.
Редакторъ возразилъ съ суровыми глазами:
— Спасать надо не Аланевскихъ, а народъ, на
шкурѣ котораго они, свихнувшись, опыты свои про-
изводить намѣреваются ... Ишь — надумали! ..
Ловко .. Буфера!.. Этакое жульничество!..
Онъ презрительно дунулъ предъ собою, такъ
что серебряные усы раздулись и опустились, и за-
курилъ новую папиросу.
— Искренній, честный ... Тѣмъ и опасенъ.
Искренній, честный, блестящій и ... неумный.
Даже секретарь всплеснулъ руками.
— Ну, что вы сегодня говорите?! Это Аланев-
скій-то неуменъ?!
Редакторъ досадливо поморщился, какъ чело-
вѣкъ, котораго не хотятъ понять — въ то время
какъ онъ разсчитывалъ, что говоритъ азбучную
истину.
— Ахъ, эти слова-мѣрки, бѣда съ ними...
Умный ... неумный ... Тутъ опредѣленія словомъ
твердымъ никогда не достанетъ ... Чутьемъ, ин-
стинктомъ надо брать. Разумѣется, Аланевскій не
дуракъ, а умнѣе въ своей сотнѣ, можетъ быть, де-
вяти десятковъ, можетъ, даже девяносто девяти
единицъ. Но — въ своей сотнѣ! Это — разъ.
216
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
А — два: умственныя способности у него большія,
но не того качества, которое создаетъ политиковъ-
финансистовъ... Знаете поговорку: изъ тысячи
кроликовъ нельзя сложить одной лошади ... Ну,
вотъ. Этотъ самый господинъ Аланевскій — вели-
кій мастеръ выдумывать и фабриковать кроликовъ,
но лошади сочинить ему не дано ... Тѣмъ не ме-
нѣе, видъ, что лошадь имъ сочиняется, онъ будетъ
всегда имѣть твердый, потому что сочиняетъ ее
искренно и вѣритъ въ нее отъ всей души. А если
усомнится, такъ господинъ Липпе не замедлить
внѣдрить въ немъ новое «вещей увѣреніе невиди-
мыхъ», и'онъ приметъ съ наслажденіемъ, потому
что иначе — у него жизнь выпустошена, а жить-то
онъ и любитъ, и хочетъ... И, поэтому, въ какую
бы дрянь его ни втянули, онъ будетъ ее дѣлать
искренно, честно, ловко, и всѣхъ усерднѣе... На-
ходка для политическихъ жуликовъ, настоящая
фехтовальная рапира! Вамъ, Николай Николае-
вичъ, какъ хотите, въ это фехтованіе вмѣшаться
надо. Это ваша прямая боевая роль. Если надъ
душою Аланевскаго честный человѣкъ стражемъ не
станетъ, господа Бараницыны, Липпе, Рутинцевы и
Буй-Туръ-Всеволодовы такихъ намъ буферовъ на-
крутятъ его руками, что ...
Онъ умолкъ, выразительно подбросивъ на шнур-
кѣ пенснэ. Потомъ опять заговорилъ:
— Господинъ Липпе, взгромоздившій этакого
вотъ Аланевскаго на древо стрясать для него каш-
таны, хитрѣе Аланевскаго разъ въ пятьдесятъ...
Но онъ невѣжда, косноязычный, неуклюжій мѣща-
нинъ. А пришло время, когда надо играть въ про-
грессивный демократизмъ. А это — такъ вотъ съ
неба, вдохновеніемъ-осѣненіемъ — не падаетъ. Го*
Закатъ стараго іи.кл.
'217
сподамъ Липпе и К° нуженъ чужой языкъ, какъ
Моисею — Аароновъ, чужое перо, чужая энергія и,
наконецъ, чужая шкура, въ которую можно спря-
таться, когда по «сферамъ» загудитъ другой вѣ-
теръ. .. Буфера!.. Вотъ — подождите: вы уви-
дите, — выжмутъ буфера эти изъ Аланевскаго весь
сокъ его ... и ждетъ тогда почтеннѣйшаго Вален-
тина Петровича такой скандалъ, что вселенная уди-
вится ... Соки выжатые останутся въ пользу Ба-
раницыныхъ и Липпе, а историческій срамъ буфе-
ровъ — примутъ Аланевскіе ... И подѣломъ!
Онъ курилъ и хмурился.
— Буфера!.. Мнѣ изъ Москвы пишутъ: тамъ
отъ буферовъ-то ихнихъ не только въ обществѣ
смущенные люди недоумѣваютъ, но и полиція оза-
дачена — ничего не понимаетъ ... Фидеинъ сооб-
щаетъ: на его работу по фабрикамъ до такой сте-
пени смотрятъ сквозь пальцы, что даже жутко
дѣлается — либо ослѣпли, либо ловушка... Го-
сударственные соціалисты! Скажите, пожалуйста!..
О господинѣ Зубатовѣ слыхали? Какъ же! Про-
явился такой государственный соціалистъ ... Си-
ла... Помяните мое слово, если всѣ подобные «го-
сударственные соціалисты» не затѣмъ подвизаются,
чтобы бросить народъ на штыки ...
И вторая папироса полетѣла въ уголъ, въ пле-
вательницу.
— Если бы я Аланевскаго не считалъ искрен-
нимъ человѣкомъ, такъ и не предлагалъ бы вамъ,
Николай Николаевичъ, такъ сказать, менторской
миссіи ... Но право же, время отъ времени необ-
ходимо придержать его за руку: погоди, не греби,
не усердствуй, — присмотрись, куда руль, въ чужой
рукѣ, направляетъ твою ладью ... Вы это можете:
218
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
онъ васъ уважаетъ, вамъ вѣритъ... А то вѣдь
просто страшно, что они тамъ теперь мастерятъ,
эти теоретики буферные ... Договорились же до
того, что мужику русскому — тѣмъ будетъ выгод-
нѣе, чѣмъ внутри страны хлѣбъ дороже. Отсюда
уже одинъ шагъ остается — до комиссіи для
устройства нарочныхъ всероссійскихъ недоро-
довъ ...
Въ результатѣ такихъ-то вотъ бесѣдъ и совѣ-
щаній очутился таки Николай Николаевичъ, послѣ
долгихъ упрямствъ и барахтаній, «приставомъ отъ
этики», какъ острилъ секретарь, при сановникѣ
Валентинѣ Петровичѣ Аланевскомъ, не особенно
могущественномъ и даже, пожалуй, безсильномъ по
личному вліянію, но вседѣятельномъ и вездѣсущемъ
по служебнымъ обязанностямъ и замѣчательно раз-
носторонней общественной суетнѣ.. Единственное
право, которое все-таки Николай Николаевичъ от-
стоялъ себѣ, это — не быть зачисленнымъ въ госу-
дарственную службу, а служить по вольному найму.
На ближайшемъ послѣ того докладѣ министръ
Липпе воззрился на Аланевскаго, изъ глуби-
ны кресла своего, сдѣланнаго аккуратъ по мѣркѣ,
чтобы, какъ футляръ, вмѣщать его жирное дряблое
тѣло, и, моргая хитрыми крохотными свинцовыми
глазками съ страннаго курносаго лица — точно ры-
ло породистаго іоркшира, въ голову котораго по
ошибкѣ попалъ великолѣпно развитый человѣче-
скій мозгъ, — спросилъ тѣмъ особымъ «юмористи-
ческимъ» пискливымъ голосомъ, который у него вы-
ражалъ осторожность и неопредѣленность въ отно-
шеніи къ ожидаемому отвѣту: можетъ быть оно
хорошо, а можетъ быть и скверно, такъ я, на вся-
кій случай, покуда попищу Петрушкою, а серьез-
Закатъ стараго вька.
219
ныя интонаціи придутъ, когда повывѣдаю и повы-
пытаю, что мнѣ надо.
— Вы-съ тамъ у себя, Валентинъ Петровичъ,
какого-то диковиннаго секретаря завели-съ? Гра-
финя Ольга Александровна увѣряетъ: прямо съ ка-
торги-съ бѣжалъ и кандаловъ еще даже, будто бы,
разбить не успѣлъ-съ?
Аланевскій разсказалъ, Липпе выслушалъ, одо-
брительно склонилъ голову, пересталъ моргать,
отчего его лицо сразу перестало быть іоркшир-
скимъ, а сдѣлалось очень умнымъ человѣчьимъ, и
возразилъ уже менѣе пискливо:
- Все эфто оченно прекрасно-съ, но о семъ
господинѣ Лукавинѣ я уже отъ генерала Бараницы-
на бумажку имѣю-съ ... Угодно взглянуть-съ?
— Матвѣй Карловичъ! Да о комъ же намъ
бумагъ не пишутъ? Стоить взять въ департаментъ
порядочнаго человѣка, чтобы Бараницынъ съ Ру-
тинцевымъ намъ немедленно ставили на видъ, что
онъ тогда-то сидѣлъ, тогда-то былъ высланъ, тамъ-
то находился подъ явнымъ надзоромъ полиціи,
тамъ-то — подъ тайнымъ... Такъ было и съ Ка-
милавкинымъ, и съ Донау, и съ Крестовымъ, и съ
Верстаковымъ...
— Ваши-съ все-съ ставленники-съ, — съ зна-
чительнымъ удареніемъ пропищалъ Липпе.
Аланевскій взглянулъ на него глазами, ясно ска-
завшими безъ словъ: не безпокойся, игемонъ Пи-
латъ, — умывай руки! мой рискъ — моя отвѣт-
ственность, не тебѣ придется въ отставку-то пода-
вать ...
— Знаю и помню, ваше превосходительство, —
съ нарочною офиціальностью произнесъ онъ.
Свиные глазки опустились.
220
КОНЦЫ Н НАЧАЛА.
— Я вѣдь, собственно-съ, только потому-съ, что
за васъ же тревожусь ... Ежели ваши лѣвые про-
теже васъ подведутъ-съ, то вы знаете, сколько мы
имѣемъ враговъ, готовыхъ утопить насъ въ ложкѣ
воды-съ. Если сіе предпріятіе не удастся, то отнюдь
не по отсутствію у генераловъ разныхъ отъ угля и
полиціи воинственной энергіи-съ, но единственно
потому-съ, что наша линія, покуда, благосклонно
принята въ сферахъ-съ, и, стало быть, до поры до
времени тутъ крѣпко-съ ... а ни-ни!.. Но «по-
куда» — не фундаментъ-съ, времена мѣняются-съ,
и на счастье прочно всякъ надежду кинь-съ... 11
еще памятовать надлежитъ-съ: въ Россіи, а въ осо-
бенности въ Петербургѣ-съ, все забывается, все
прощается, кромѣ политики-съ. Политически под-
моченный человѣкъ, по нашимъ здѣшнимъ поня-
тіямъ, — вы извините-съ, что я при васъ такъ вы-
разиться себѣ позволю, — все равно, что дѣвица,
потерявшая невинность. Какъ бы прекрасно она
себя ни вела-съ, а добрыя сосѣдушки все по-
томъ ждутъ, сторожатъ злорадно-съ: авось, она
какой-нибудь развратъ учинитъ — и тутъ-то мы
ее и слопаемъ-съ... Мы съ вами на сей счетъ
кое-что знаемъ-съ. По другимъ вѣдомствамъ, ли-
беральной репутаціи не имѣющимъ, злоупотребле-
нія вѣковыми кучами копятся, воздухъ отъ нихъ
прокисъ въ министерствахъ иныхъ-съ, — и никто
о семъ серьезно не безпокоится-съ, ничего-съ...
А у насъ чуть маленькая ошибочка вышла, зацѣ-
почка сорвалась, уже готово-съ: являются носы вы-
нюхивать-съ и руки съ мѣхами, чтобы раздувать
огонекъ въ пламя-съ... Особенно по вашему де-
партаменту-съ ... Самое опальное въ бюрократіи
мѣсто-съ... Только тѣмъ и спасены, что ведемъ
Закатъ стараго въкл.
221
себя безъ сучка-съ, безъ задоринки, — какъ въ
хрустальномъ домѣ-съ: приходи и смотри, у насъ
чисто-съ...
Эти рѣчи Липпе уже не пищалъ, а говорилъ
серьезно, даже съ жаромъ, и весьма густымъ и
звонкимъ, хотя и сиплымъ по тембру, баритономъ.
— Ну, Матвѣй Карловичъ, что чистоты касает-
ся, то — право же, лишь чрезъ то она у насъ и
возродилась, что мы освѣжили составъ передовыми
людьми.
— Не отрицаю-съ ...
— Что же — въ самомъ дѣлѣ? Изъ-за вольно-
наемнаго писца, честнѣйшаго въ мірѣ Лукавина, до-
носныя бумаги пишутъ, а сами — кого намъ ни
рекомендуютъ, — Бараницынъ ли, Долгоспинный
ли, Буй-Туръ-Всеволодовъ ли, — всѣ ихъ кандида-
ты — какъ на подборъ: если не воръ, такъ взяточ-
никъ, не взяточникъ, такъ только потому, что
даже взятки взять не умѣетъ: идіотъ родовитый,
маменькинъ сынокъ, троихъ приходится приста-
влять, чтобы поправляли, что этакій Митрофанушка
напортитъ...
— Не отрицаю-съ, не отрицаю-съ ...
— Если бы мы отъ подобныхъ насильственныхъ
пенсіонеровъ могли отдѣлаться, департаментъ далъ
бы экономіи тысячъ сто въ годъ на однихъ окла-
дахъ.
Липпе расплылся въ креслахъ, точно кисель, и,
скроивъ смѣшную рожу, запищалъ:
— А непріятностевъ пріобрѣлъ бы на милліо-
ны-съ. Нѣтъ, ужъ вы себя поберегите-съ ... Рос-
сія такая страна-съ: кто въ ней хочетъ дѣло дѣ-
лать, тотъ обязательно долженъ кому-нибудь взят-
ку дать-съ...
222
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
— Мы какъ будто именно съ этимъ принци-
помъ боремся, Матвѣй Карловичъ, — невесело
усмѣхнулся Аланевскій.
Липпе кивнулъ головою и подтвердилъ уже
серьезно.
— Вотъ-съ — и за право борьбы со взяткою
должны давать взятки-съ ... Очень усердно васъ
прошу-съ: не давайте поводовъ, чтобъ подъ васъ
подкапывались ... Мы съ вами можемъ быть не
весьма высокаго мнѣнія о вѣдомствѣ и дѣятельности
генерала Бараницына, но на ихъ почвѣ мы имъ не
противники-съ. А я отъ борьбы хотя и не прочь,
но только тогда-съ, когда увѣренъ, что я своего
противника вдвое, а лучше втрое, — сильнѣе-съ.
Если имъ удастся васъ компрометировать, то у
меня не найдется достаточно вліянія, чтобы васъ
отстоять-съ.
И опять скроилъ рожу, и опять запищалъ:
— А вы мнѣ нужны ... Еще очень нужны.
Аланевскій достаточно хорошо зналъ Липпе дія
того, чтобы услышать въ его шутливо подчеркну-
томъ «еще» угрозу серьезной правды. Циническія
откровенности подобнаго рода входили въ полити-
ческую систему стараго дѣльца.
— Люди-съ, — говаривалъ онъ, — животныя
лживыя, недовѣрчивыя и склонныя подозрѣвать
ближняго своего во лжи-съ. А какъ во взаимномъ
недовѣріи своемъ они другъ передъ другомъ —
можно сказать, въ исторической традиціи-съ, — въ
конецъ изолгались, то самое неестественное для
нихъ ожиданіе-съ — чтобы человѣкъ такъ вотъ
взялъ, да и показалъ себя, по доброй вблѣ, въ на-
стоящемъ своемъ видѣ-съ. Поэтому, ежели вы же-
лаете человѣка обмануть-съ, то говорите ему въ
Закатъ стараго въкл.
223
глаза чистую правду-съ, а онъ будетъ думать, что
вы ему лжете-съ, и уже самъ себя обманетъ въ са-
момъ желательномъ для васъ направленіи-съ ...
И дѣйствительно, когда онъ пищалъ свои шут-
ливыя предупрежденія и угрозы, рѣдко кто догады-
вался и умѣлъ принять ихъ въ серьезъ.
— Работайте, работайте, сударь мой! — пи-
щалъ онъ на чудовищномъ, но бойчайшемъ своемъ
французскомъ языкѣ, съ совершеннымъ презрѣ-
ніемъ къ грамматикѣ, путая роды именъ и вспомо-
гательные глаголы, и хлопалъ по плечу какого-ни-
будь предпріимчиваго бельгійца, сцапавшаго, по его
протекціи, казенный машиностроительный за-
казъ, — сооружайте вашъ заводъ ... Россія стра-
на молодая, дѣятельная, переживаетъ кризисъ пере-
хода отъ земледѣльческой промышленности къ фа-
бричнымъ производствамъ... Намъ заводы нуж-
ны, отлично будете зарабатывать ...
— Ваше превосходительство, если бы я могъ
имѣть гарантіи, что мои старанія получатъ долж-
ную оцѣнку и — слѣдующій заказъ ...
— О! — перебивалъ Липпе, пища и дѣлая сви-
ные глазки, — что касается оцѣнки, вы имѣете дѣ-
ло съ людьми дьявольски неблагодарными ... Ха-
ха-ха! Мы скиѳы, сарматы, — настоящія чудови-
ща... Мы оберемъ васъ и посадимъ на мель: слѣ-
дующій заказъ мы конечно отдадимъ вашему кон-
куренту ... Ха-ха-ха!
Бельгіецъ уходилъ отъ шутливаго министра въ
самомъ веселомъ духѣ и съ радужными мечтами. За-
водъ онъ строилъ, заказъ исполнялъ и сдавалъ на
славу ... а новаго заказа не получалъ, потому что
послѣдній уже оказывался въ рукахъ новаго бель-
гійца, который уже строилъ для того новый заводъ...
224
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
— Ваше высокопревосходительство! _ Что же
это? Не вы ли мнѣ обѣщали ...
— Я? — уже не пища, но генеральскимъ бари-
тономъ говорилъ Липпе, — напротивъ, сударь
мой... Если потрудитесь припомнить, я вамъ
лично категорически заявилъ, что слѣдующій за-
казъ мы сдадимъ другому ...
— Да ... но ... Я долженъ признаться, ваше
превосходительство, что ... тонъ вашего превосхо-
дительства ... давалъ мнѣ право принять ваше ка-
тегорическое заявленіе за любезную шутку ...
Баритонъ становился холоднымъ и крѣпкимъ,
какъ крещенскій ледъ, и гудѣлъ съ жестокой иро-
ніей:
— Я не знаю, въ какомъ государствѣ министры
и предприниматели заключаютъ условія посред-
ствомъ тона и любезныхъ шутокъ. Можетъ быть,
въ вашей странѣ это принято, но мы здѣсь дѣ-
лаемъ наши дѣла серьезно. Не понимаю, съ какой
стороны мои слова могли вамъ шуткою показаться.
Развѣ потому, что я по-французски дурно выра-
жаюсь ...
— Но, ваше высокопревосходительство, — во-
пилъ отчаянный бельгіецъ, — это — неожиданный
ударъ дубиною ... Я разоренъ!
Липпе утѣшительно возражалъ:
— О, нѣтъ ... Мы не настолько жестоки ...
Правительство готово придти къ вамъ на помощь.
Если вашъ заводъ вамъ не выгоденъ, мы охотно
пріобрѣтемъ его въ казну или, такъ какъ у насъ
подобныя покупки затягиваются долго, подыщемъ
вамъ частнаго покупателя ... Конечно, при усло-
віяхъ нашей оцѣнки, вы, вмѣсто ожидавшихся мил-
ліоновъ, наживете только тысячи, но — согласи-
Закатъ стараго вѣка.
225
тесь — это, все же, лучше, чѣмъ минусъ или ни-
чего ...
Если бы подобныя шутки удавались господину
Липпе только разъ, другой, — было бы неудиви-
тельно: одного, другого нажегъ — прочимъ наука.
Но непостижимо было, какимъ секретомъ этотъ
человѣкъ, возведшій надувательство въ откровен-
ную систему, не только не оскудѣвалъ, но все бо-
лѣе и болѣе обросталъ контръ-агентурами людей
и учрежденій, казалось бы, къ довѣрчивости со-
всѣмъ не склонныхъ? какимъ соблазномъ, на мѣ-
стѣ одного, только что обманутаго и разореннаго,
предпринимателя, немедленно выростали, какъ гри-
бы, два новыхъ съ новыми предложеніями, таивши-
ми въ себѣ фатумъ — опять-таки быть обмануты-
ми и отъѣхать отъ русской казны не весьма со-
лоно хлебавъ?..
— Византіецъ! — говорили о Липпе обжегшіе
крылышки европейцы.
А дома свои повторяли:
— Жохъ!
Этотъ человѣкъ презиралъ людей настолько,
что даже не трудился скрывать. Уважалъ онъ толь-
ко тѣхъ немногихъ, которые, столкнувшись въ дѣ-
лахъ, сразу его раскусили и перехитрили. Вотъ —
княгиня Анастасія Романовна Латвина, это — для
Липпе — человѣкъ! Три года тому назадъ, когда
въ голодный годъ Вендрихъ сдѣлалъ «проб-
ку» на Юго-Западныхъ дорогахъ, и хлѣбъ по-
гибалъ на станціяхъ, по неимѣнію вагоновъ, ея ва-
гоностроительный заводъ — сколько хотѣлъ —
столько и сдернулъ шкуръ съ казны, и еще
кланяться приходилось: не задержи, не погуби!
А когда кризисъ миновалъ, она производство
А. В. Амфитеатровъ. ХѴП. 15
226
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
сократила — норму выдерживаетъ, а сверхъ
нормы — ни-ни!.. Времена, молъ, тяжелыя...
Липпе тогда къ ней чиновника посылалъ — съ на-
мекомъ о возможности правительственной ссуды.
Анастасія Романовна приняла чиновника съ благо-
дарностью и большою роскошью, но предложеніе
отклонила:
— Передайте его высокопревосходительству, что
я его вниманіемъ до слезъ тронута, но — чѣмъ зло-
употребить великодушіемъ его высокопревосходи-
тельства и умножить своимъ долгомъ обремененіе
государственной казны — лучше я, какъ добрая па-
тріотка, петлю себѣ на шею надѣну! Шутка ли,
весь народъ русскій своимъ кредиторомъ имѣть...
Этакъ по ночамъ и не уснешь: подушка подъ го-
ловою вертѣться станетъ.
Столь двусмысленный героизмъ московской
«патріотки» вызвалъ въ петербургскомъ сановникѣ
не менѣе двусмысленную оцѣнку:
— Вотъ... стерлядь! — пискнулъ онъ, жму-
рясь, какъ котъ, въ креслахъ своихъ — не то съ
одобреніемъ, не то въ видѣ ругательства.
Какъ, ваше высокопревосходительство? —
отозвался, думая, что ослышался, докладчикъ. Но
Липпе, не отвѣчая, возразилъ:
— Съ Волги она?
— Кажется, съ Волги ...
— Да ужъ будьте-съ спокойны-съ, что съ Вол-
ги ... Настоящая стерлядь ... съ Волги ...
м-м-мерзлая...
И, такъ какъ докладчикъ смотрѣлъ на него въ
нѣмомъ изумленіи, подозрѣвая, не спятило ли
его высокопревосходительство съ ума, успо-
коилъ:
Закатъ стараго вѣка.
227
— Это у меня, знаете, манера такая-съ ... Ино-
гда ... какъ бишь ихъ? акростихами говорю-съ ...
А «м-мерзлую стерлядь съ Волги» съ тѣхъ поръ
зауважалъ. Уважалъ бы, по собственному его со-
знанію, и такого человѣка, котораго купить нельзя,
не со спокойнымъ и убѣжденнымъ цинизмомъ увѣ-
рялъ, что подобной рѣдкости онъ никогда въ жизни
не встрѣчалъ и мало надѣется встрѣтить.
— Вы, значитъ, въ честныхъ людей вовсе не вѣ-
рите?—тоскливо спросилъ его однажды Аланевскій.
— Очень вѣрю-съ, — запищалъ онъ, — чест-
ный человѣкъ — это тотъ-съ, которому надо за-
платить тысячу рублей за то, что подлецъ сдѣлаетъ
за цѣлковый.
Аланевскій только отвелъ глаза.
Со взяточничествомъ и казнокрадствомъ Липпе
боролся въ вѣдомствѣ своемъ усиленно, но — со-
всѣмъ не по гражданскому къ нимъ отвращенію, а
по особому расчету:
- Не выгодны-съ мнѣ хапуги. Замедляютъ
темпъ государства. А ежели-съ темпъ государства
замедлится, то меня съ должности прогонятъ-съ.
Потому что вѣдь меня только для оживленія госу-
дарственнаго темпа и держатъ-съ, — за подвижной
мой характеръ: ходи веселѣй-съ! А я человѣкъ не-
богатый-съ и мѣстомъ своимъ обязанъ доро-
жить-съ. . .
Онъ никогда не употреблялъ слова «постъ», а
говорилъ «мѣсто», «должность», что вносило въ
его разговоры о высшей администраціи специфиче-
скій запахъ какой-то принижающей простоты,
словно онъ не государству министромъ, а хозяину
въ магазинѣ конторщикомъ, что ли, служилъ, и
другихъ, себѣ равныхъ, почиталъ таковыми же.
15*
228
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Слышно-съ, Иванъ Логгиновичъ хорошее мѣ-
сто получаетъ, — пищалъ онъ гдѣ-нибудь въ сало-
нѣ, а означало это:
«Иванъ Логгиновичъ, по слухамъ, назначается
министромъ внутреннихъ дѣлъ ...»
Самъ не бралъ и не кралъ, но на биржѣ игралъ,
черезъ подставныя лица, широко и прозрачно, по-
чти не скрываясь, и, когда его операціи всплывали
въ обличеніяхъ заграничной печати, отвѣчалъ обыч-
нымъ глумленіемъ:
— Кого это касается-съ? Вѣдь на иностран-
ныя бумаги-съ...
Близкая и любимая родственница умоляла его
указать цѣнности бумаги, на которыя ей играть.
Долго отнѣкивался, наконецъ, согласился — на-
звалъ. Дама «игранула» широко — и потеряла
добрую треть состоянія. Въ отвѣтъ на ея упреки
Липпе отвѣчалъ весьма хладнокровно:
— Ничуть не удивительно-съ. Я самъ тоже
пятьдесятъ тысячъ потерялъ-съ ...
— Зачѣмъ же вы совѣтовали?
— Затѣмъ, что самъ такъ игралъ-съ. Лучше
посовѣтовать не могъ-съ.
— А почему сами такъ играли?
— Потому что теорія вѣроятностей того требо-
вала. Самую вѣроятную и логическую возмож-
ность указалъ-съ. Чего же еще-съ? Должна была
выиграть непремѣнно.
— Помилуйте, дядя! Какая тамъ теорія вѣро-
ятностей? Вы, по силѣ вашего поста, должны
знать ...
— А вотъ ты теперь и знаешь, сколько я знаю.
— Если вы не знаете, такъ кто же знаетъ?
— Должно быть, никто не знаетъ-съ.
Закатъ стараго вѣка.
229
— Это вы могли мнѣ раньше сказать... За
что же я капиталомъ-то заплатила?
— За теорію вѣроятностей-съ ... Урокъ-съ ...
Немногія русскія дамы о ней понятіе имѣютъ-съ...
Если служащій у Липпе чиновникъ оказывался
дѣльнымъ и полезнымъ, Липпе стоялъ за него го-
рою и — покуда тотъ оставался нуженъ — не вы-
давалъ его никакимъ нападкамъ ... Про одного
его любимца пустили клевету, будто онъ, раньше,
въ провинціи, содержалъ публичный домъ. Липпе
лишь спросилъ хладнокровно:
— И что же-съ? Хорошо у него домъ этотъ
шелъ-съ?
— Процвѣталъ великолѣпно!
— Вотъ видите-съ: я сразу замѣтилъ, что че-
ловѣкъ съ головой!
Награды и всевозможныя служебныя ассигновки
сотрудникамъ своимъ назначалъ онъ такія, что въ
другихъ вѣдомствахъ только зубами скрипѣли отъ
зависти:
— Еще бы у Липпе взятки брать: государ-
ственное казначейство чистятъ ...
А онъ, когда упреки адресовались къ нему лич-
но, возражалъ:
— Мнѣ — что же-съ?.. Я — какъ велятъ-съ...
Мнѣ — все равно, мѣсто-съ: что министерствомъ
управлять, что приказъ блюсти... Съ приказны-
ми-то еще легче-съ ... Велѣно, чтобы честность
въ вѣдомствѣ завести, — и завожу-съ... А чест-
ность — дама тонкая и цѣнная-съ. Честность на
содержаніе взять — игрушка преболыная-съ, по-
тому что много человѣку надо денегъ заплатить-съ
за то, чтобы онъ отъ соблазна отошелъ — ближня-
го своего ограбить-съ .. . Угодно чиновника? Пла-
230
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
тите-съ. А не заплатите, — все будетъ старинный
приказный хапуга, какъ его ни назови и ни
одѣнь-съ...
— А вы такъ твердо увѣрены, что у васъ не
берутъ?
Закрылъ свиные глазки и пищитъ:
— Совершенно не увѣренъ-съ.
— Тогда какая же разница между приказными
и чиновниками вашими? За что вашимъ чиновни-
камъ огромныя жалованья платить?
Уплылъ всѣмъ тѣломъ своимъ вглубь креселъ —
и оттуда, какъ ни въ чемъ не бывало:
— За умѣренность и изящество-съ. Не ка-
ждый день встрѣчаются. Отечество должно цѣ-
нить-съ.
Однажды по доносу о взяткахъ, получаемыхъ
его чиновниками съ задняго крыльца, черезъ женъ,
получилъ онъ въ сферахъ рѣзкое замѣчаніе и рѣ-
шился произвести въ министерствѣ разгромъ. Со-
бралъ директоровъ и открылъ тайное дознаніе —
началъ съ самыхъ низкихъ должностей и повышалъ
допросы по степенямъ служебной лѣстницы, покуда
не дошелъ до вице-директоровъ ... Всѣ служащіе
мужи оказались агнцами праведными, но жены —
почти всѣ — обличались дары пріемлющими ... По
мѣрѣ того, какъ лѣстница повышалась, кисельный
ликъ Липпе пріобрѣталъ все болѣе и болѣе юмори-
стическую расплывчатость. Когда же обвиненія
досягнули уже до вице-директоршъ, онъ съ трудомъ
вытѣснился изъ креселъ своихъ, всталъ, оглядѣлъ
физіономіи директоровъ и ... закрылъ засѣданіе.
И — при уходѣ — каждому изъ нихъ, растерян-
ныхъ, сконфуженныхъ, глядящихъ въ сторону,
крѣпко жалъ и трясъ руку и приговаривалъ:
Злклтъ стараго вѣка.
231
— Прошу засвидѣтельствовать мое глубочай-
шее-съ почитаніе вашей уважаемой супругѣ-съ.
И — каждый, подъ незначительными словами
этими, сгибался, какъ оплеванный, и спѣшилъ
скрыться, съ бѣшенствомъ стыда и страха въ душѣ.
Но одинъ, грубый и рѣзкій сѣверянинъ, изъ «ди-
кихъ» вологодскихъ дворянъ, посмотрѣлъ Липпе въ
свиные глазки и сказалъ съ угрюмостью:
— Не премину передать ... Польщена бу-
детъ ... А отъ меня ея высокопревосходительству,
Руфинѣ Константиновнѣ, тоже особо-низкій по-
клонъ ...
Липпе обласкалъ его невозмутимо сіяющимъ
взглядомъ и повторилъ, какъ эхо:
— Руфинѣ Константиновнѣ тоже особо-низкій
поклонъ!
Никакихъ дальнѣйшихъ послѣдствій разслѣдо-
ваніе это не имѣло.
Совершенно необразованный, онъ скрывалъ свое
невѣжество геніально, тѣмъ болѣе, что память
имѣлъ колоссальную. Читать ему было некогда, но
именно потому окружалъ онъ себя чиновниками
большого и разносторонняго образованія, съ Вален-
тиномъ Петровичемъ Аланевскимъ во главѣ. Съ
поразительнымъ искусствомъ высасывалъ онъ эти
живыя книги по нужнымъ ему вопросамъ такъ, чтэ
онѣ сами того не замѣчали, и, насосавшись, ѣхалъ
съ докладомъ во дворецъ, въ комитетъ министровъ,
въ государственный совѣтъ, во всеоружіи знанія,
съ готовностью цитатъ, справокъ, цифровыхъ дан-
ныхъ, — такъ, что даже недоброжелатели его съ
почтеніемъ говорили:
— Государственная голова! Единственный зна-
токъ Россіи!
232
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Эта потребность въ изустной библіотекѣ была
главною причиною, что онъ съ снисходительностью
и даже съ покровительствомъ относился къ привле-
ченію Аланевскимъ на службу «лѣвыхъ», ужасав-
шее другія министерства не только какъ бюрокра-
тическая ересь, но чуть не политическое посяга-
тельство.
— Люблю-съ понимать, — объяснялъ онъ, —
а сіи красные-съ умѣютъ излагать такъ, что я у
нихъ все понимаю-съ.
Хотя Николай Николаевичъ Лукавинъ служилъ
по вольному найму и, слѣдовательно, въ офиціаль-
ный чиновничій сонмъ не включался, однако Ала-
невскій нашелъ нужнымъ свести его съ министромъ
въ личное свиданіе ... Лукавину, сверхъ всякаго
ожиданія, Липпе понравился.
— Ясный человѣкъ? — трунили надъ нимъ въ
передовой редакціи.
— А то неясный? — добродушно огрызался Ни-
колай Николаевичъ, — насквозь, значитъ, видать...
— Ого! И много вы въ немъ, насквозь глядя,
разсмотрѣли?
— А что въ немъ смотрѣть? Разбойничій ага
манъ!..
Дружный хохотъ покрылъ характеристику Ни-
колая Николаевича, но онъ упрямо лупилъ глазищ і,
склонялъ лобатую головищу, какъ быкъ рогатый,
и бурчалъ:
— Сказано: старый режимъ... ну, значитъ, и
старая психологія... вы ковырните-ка, значить,
старую Русь... тамъ, значитъ, только и найдете
людей порядочныхъ, что разбойники ... Вотъ то-
же самозванецъ изъ него, значитъ, выйти могъ
бы ... чудеснѣйшій!
Закатъ стараго ит.кл.
233
— Охъ, оставьте, Николай Николаевичъ! Умо-
рилъ!
А онъ вздымалъ плечи къ ушамъ, разставлялъ
руки, водилъ глазищами по товарищамъ съ лица на
лицо и гудѣлъ:
— И чего грохочете? Ничего, значитъ, нѣтъ
необыкновеннаго ... Русскій человѣкъ, если, зна-
читъ, власть имѣетъ, да умный, — всегда, значитъ,
анархистъ въ душѣ ... Мнѣ одинъ во-о-отъ ка-
кой, значитъ, генералъ признавался: «Только, гово-
ритъ, Николай Николаевичъ, одно, что Андрея Пер-
возваннаго, значитъ, не дополучилъ я, такъ карьеру
ломать жалко; а то, значитъ, мнѣ, по моимъ на-
клонностямъ, въ самую бы точку Лжедимитріемъ
себя объявить!
Самому Липпе, на прощанье, онъ съ откровен-
ностью преподнесъ комплиментъ, хотя и смягчен-
ный, но въ томъ же духѣ, какъ и Аланевскому на-
медни, — по крайней мѣрѣ, выразилъ искреннее
сожалѣніе, что Липпе, при богатыхъ своихъ спо-
собностяхъ и задаткахъ «яснаго парня», не пошелъ
выше — застрялъ на какомъ-то тамъ министер-
скомъ креслѣ... Липпе былъ своеобразно по-
льщенъ и отвѣчалъ — буквально:
— Что дѣлать-съ, Николай Николаевичъ? На-
до же кому-нибудь-съ... Боги-то у насъ не
очень-съ любятъ горшки обжигать ...
Николай же Николаевичъ произвелъ на Липпе
впечатлѣніе большого знатока крестьянскихъ зе-
мельныхъ отношеній и обычнаго права. Липпе мыс-
ленно занесъ его въ свою живую библіотеку, какъ
новый и важный томъ, и время отъ времени раскры-
валъ его страницы для справокъ... Теперь въ
Вислоуховскій и Дуботолковскій уѣзды Лукавинъ
234
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
былъ командированъ Аланевскимъ также съ одо-
бренія и по выбору Липпе. Николай Николаевичъ
принялъ порученіе съ удовольствіемъ. Тѣмъ боль-
ше, что поѣздка въ Дуботолковъ давала ему воз-
можность побывать у давно не виданнаго стараго
партійнаго товарища, ссыльнаго ученаго Кроликова,
и посмотрѣть, что они тамъ творятъ, — этотъ чу-
дачина, Иванъ Алексѣевичъ, неугомонный и мечта-
тельный искатель народнаго Новаго Іерусалима, и
его новая пріятельница, эта Евлалія Александровна
Брагина, о которой съ тѣхъ поръ, какъ вернулся
Николай Николаевичъ изъ ссылки, такъ много на-
слышался онъ отъ петербургскихъ друзей ...
V.
Ночной поѣздъ, который несъ Николая Нико-
лаевича къ дуботолковскимъ палестинамъ, шелъ
почти пустой. Пассажировъ на все разстояніе со-
всѣмъ не было. Николай Николаевичъ, въ своемъ
вагонѣ, оказался самый дальній. Отъ Петербурга
онъ спалъ, удобно постелившись на лавочкѣ плэ-
домъ и пальто подъ голову, такъ что даже кондук-
тора, проходя, на него диву давались, какъ ловко
этакая человѣческая громада ухитряется съ удоб-
ствомъ помѣститься на такой короткой и узенькой
скамьѣ. Проснувшись поутру, когда въ тусклы?
окна дряхлаго, просящагося въ отставку, старика
вагона заглянуло, изъ-за лѣсика, желтоглазое соли
це, — наблюдалъ, какъ на глухихъ полустанкахі
входили — до ближайшихъ большихъ станцій -
причугунники-мужики, въ коричневой заплатанноі
одеждѣ и синихъ рваныхъ шапкахъ, либо въ синеі
заплатанной одеждѣ и коричневыхъ рваныхъ шап
Закатъ стараго вѣка.
235
кахъ, испитое и сѣрые съ лица, бороды лопатою,
бороды клинушкомъ, — садились на краешки ска-
мей и ногами обязательно въ проходъ, хотя мѣста
въ вагонѣ было сколько угодно, — и молчали, дер-
жа билетъ въ черныхъ, на древесные корни похо-
жихъ, пальцахъ, покуда не приходила ихъ станція.
Тогда они такъ же молча вставали, взваливали на
хребты изсѣра-бѣлые холщевые мѣшки свои и вы-
ходили, а на ихъ мѣсто входили новые мужики, въ
коричневой заплатанной одеждѣ и синихъ рваныхъ
шапкахъ, либо въ синей рваной одеждѣ и коричне-
выхъ заплатанныхъ шапкахъ, съ сѣро-бѣлыми хол-
щевыми мѣшками на хребтахъ, испитые и сѣрые
съ лица, бороды лопатами, бороды клинушкомъ. ..
Въ Вишерѣ сѣла въ вагонъ плотничья артель.
Большіе, серьезные люди, глазастые, чистые лицомъ
новгородцы. Было ихъ всего одиннадцать человѣкъ,
но они какъ-то наполнили собою вагонъ. Сѣли
ногами не въ проходъ, но, какъ слѣдуетъ правиль-
нымъ ласа-жирамъ, между скамей, а двое положили
ноги въ хорошихъ сапогахъ на свободныя мѣста
насупротивъ передъ собою. Оглядывали всѣхъ дру-
гихъ пассажировъ снисходительно, какъ хозяева.
Говорили мало. Смотрѣли предъ собою — и ка-
ждый думалъ о чемъ-то своемъ, домашнемъ, дале-
комъ, спокойный, съ увѣреннымъ загадочнымъ
взглядомъ, будто за тридевять земель вдаль таин-
ственно зрячій — и именно то, что ему надо,
вторымъ зрѣніемъ видящій, да умѣющій о томъ про
себя помолчать. Изрѣдка одинъ другому бросалъ
отрывистое слово, тотъ отвѣчалъ такимъ же отры-
вистымъ, но оно не гасло, крылато перелетало къ
Другимъ, разгоралось, и на минуту вагонъ оглашал-
ся дружнымъ, нескладнымъ говоромъ, въ родѣ ба-
236
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
систаго гусинаго гоготанья, которое обрывалось
такъ же быстро и внезапно, какъ возникало ...
Передъ Вышнимъ-Волочкомъ всѣ они, вдругъ,
сразу, словно по командѣ, встали и потянулись къ
выходу, сверкая подъ заглядывающимъ изъ-за ліг
сика, теперь уже бѣлоглазымъ, солнцемъ холодною
сталью топоровъ, увязанныхъ на опояскахъ, и жи-
ворыбнымъ трепетомъ синеватыхъ пилъ. И каждый,
проходя мимо Николая Николаевича, почему-тс
преласково ему поклонился, хотя за всю дорогу не
было сказано между ними ни единаго слова, ибо
всю ночь Николай Николаевичъ спалъ, какъ уби-
тый, и увидалъ ихъ только, проснувшись, въ Оку-
ловкѣ, когда, наоборотъ, ихъ почти всѣхъ сморило
крѣпкимъ, сидячимъ, въ раскачку, рабочимъ сномъ.
А послѣдній выходившій — сѣденькій и сухонькій,
какъ схимникъ, съ жидкою растительностью на ли-
цѣ, о которой говорится въ народѣ, что — «благо-
даря Христа, борода не пуста, хоть три волоска, да
растопорщившись», — вмѣстѣ съ поклономъ при-
бавилъ пѣвучимъ сиплымъ голосомъ:
— Счастливо оставаться, господинъ милый, по-
корнѣйше благодаримъ за компанію.
— Въ земство пошла артель ... Земство но-
вые мосты строитъ: позднимъ половодьемъ, почитай,
что всѣ пути сорвало, — сказалъ Николаю Нико-
лаевичу, отъ сосѣдняго окна, глядя, какъ плотники
гурьбою тянулись мимо вагона по платформѣ, не-
высокій человѣкъ въ нѣмецкомъ платьѣ, но съ мо-
сковскимъ картузомъ на головѣ, — опрятный,
аккуратный, мѣщански приличный и бѣдный. Го-
лосъ у него былъ мягкій, слегка надтреснутый, за-
стѣнчивый — и какой-то такой, что, услыхавъ его,
невольно хотѣлось заглянуть человѣку подъ бле-
Закатъ стараго вѣка.
237
тящій козырекъ картуза его и, — мимо некраси-
во, блѣднаго, въ веснушкахъ, лица и мочальной
Іородки, — узнать, какіе у него глаза. А глаза
5ыли грустные и очень хороши — о глубокой и
^счастливой душѣ говорили они своею темносѣрою
элагою... Сѣлъ въ вагонъ этотъ пассажиръ ночью,
на узловой станціи, гдѣ къ Николаевской желѣз-
ной дорогѣ примыкаетъ узкоколейка отъ губерн-
скаго города Рюрикова.
— А вы, значитъ, здѣшній? — спросилъ Нико-
лай Николаевичъ, уже хлопотавшій въ это время у
жестяного чайниика съ кипяткомъ, который — по
предварительному уговору — принесъ ему кондук-
торъ, какъ только сталъ поѣздъ. — Не угодно ли
за компанію? Кружечка-то у васъ, поди, най-
дется?. .
— Покорно благодарю ... помилуйте! — за-
суетился въ свою очередь картузный человѣкъ. —
Вашъ чай, мой сахаръ ...
— Пожалуйте-ка, значить, пожалуйте! — лас-
ково бубнилъ Лукавивъ, — какіе счеты? лишь ста-
ло бы охоты . .. Вы, значитъ, здѣшній?
Нѣтъ, картузный пассажиръ не былъ здѣшній,
но случалось ему работать по Тверской губерніи,
и всѣ главныя мѣста въ ней ему хорошо извѣстны,
а съ плотниками онъ перекинулся ночью, въ безсон-
ницу, малымъ разговоромъ, — оттого и знаетъ.
— Хорошій народъ, — похвалилъ онъ, глядя
исподлобья, потому что усиленно дулъ на горячую,
клубящуюся паромъ, кружку свою. — Солидный
народъ, немногословный . .. Каждый самъ про себя
свою думу думаетъ. На сорокъ годовъ впередъ за-
кидываетъ, да на сорокъ назадъ — на повѣрку
вспоминаетъ. Каждый отдѣльно думаетъ, а — гля-
238
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
дишь — дума-то у всѣхъ одна. Можетъ, у иного
спросить — такъ и словъ у него не найдется на от-
вѣтъ, о чемъ онъ думаетъ, — будто нѣмой онъ ока-
жется. И не то, что, знаете, предъ людьми, съ пе-
репуга, а нѣмъ онъ и передъ самимъ собою, по-
тому что думать можетъ, а говорить не привыкъ
Но на міру, хотя бы вотъ этакъ въ артели, они —
всѣ оказываютъ себя въ родѣ какъ бы нѣкій по-
токъ. Всѣ въ одну сторону устремляются, словно
вода съ пригорка внизъ по ложбинѣ, — безъ вся-
каго предварительнаго сговору. Потому что имен-
но слѣдствуетъ: основная-то дума у всѣхъ одна,
разногласія уже на обсужденіяхъ порождаются,
чрезъ подробности или, извините, какъ вы, обра-
зованные господа, выражаетесь, — детали. А на
днѣ, что старика шевельни, что молодого, что бога-
таго, что бѣднаго, что смирнаго, который началь-
ству, извините за выраженіе, пятки лижетъ, что
горлана-горлодранца, который самъ не понимаетъ,
какъ это его «опчествб» въ Сибирь не сошлетъ, —
на днѣ-то души у всѣхъ одна дума ... одна ...
Это замѣчательно, — прибавилъ онъ, по-
молчавъ и съ внимательнымъ уваженіемъ въ ши-
роко раскрытыхъ глазахъ глядя на Лукавина, -
это замѣчательно, какъ у насъ на Руси сердце серд-
цу вѣсть подаетъ и хорошіе простые люди другъ
дружку издалека чуютъ ... Вотъ ночью вы спать
изволили, — слѣдовательно, ничѣмъ ихъ привѣтить
и привлечь къ себѣ не могли, а между тѣмъ ужасно
какъ вы имъ лицомъ своимъ понравились, и очень
они меня разспрашивали, кто вы такой и куда
ѣдете...
— А мнѣ вотъ не нравится, — сухо отрѣзалъ
Николай Николаевичъ, — когда, вмѣсто того, что-
Злклтъ СТАРАГО ВѢКА.
239
бы, значитъ, просто сказать: давайте познакомим-
ся! — подъѣзжать ко мнѣ съ комплиментами ...
Хочется вамъ, значитъ, какъ попутчику, узнать,
какъ меня звать и куда я ѣду, — естественное дѣло,
такъ бы, значитъ, и спрашивали ... А то на плот-
никовъ напраслину взводите ... Лучше пейте-ка,
значитъ, чай!
Грустная дымка въ глазахъ пассажира затума-
нилась еще темнѣе, но обиды не отразила.
— Прошу извинить, — сказалъ онъ спокойно и
мягко. — Напраслины я на плотниковъ не взводилъ.
Они дѣйствительно очень вами интересовались.
Куда вы изволите ѣхать, о томъ мнѣ любопытство-
вать излишне, такъ какъ давеча, при контролѣ би-
летовъ, вы сами два раза громко назвали свой полу-
станокъ и спрашивали обера, когда будете на мѣ-
стѣ. Изъ сего я могъ заключить, что ѣдете вы не
иначе, какъ въ городъ Дуботолковъ, потому что по-
лустанокъ вашъ только съ нимъ и находится въ со-
общеніи: это — совершенно какъ край свѣта, даль-
ше никуда дороги нѣтъ. А относительно того, съ
кѣмъ я имѣю честь сопутствовать, я также хорошо
извѣстенъ. Конечно, вамъ меня трудно узнать по
давности лѣтъ и перемѣнамъ возраста, но я васъ,
Николай Николаевичъ, сразу призналъ... Но вы
не извольте смущаться и безпокоиться, — поспѣ-
шилъ онъ навстрѣчу готовому хмурому слову Лу-
кавина, даже съ предупредительнымъ жестомъ ру-
ки, — не соглядатай какой-нибудь. Напротивъ.
Хоть и немного, но вашъ даже ученикъ...
Николай Николаевичъ съ удивленіемъ вгляды-
вался: лицо говорившаго ничего ему не подска-
зывало.
— Шапкинъ, — моя фамилія, — назвался
240
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
пассажиръ, — Тимофей Александровичъ Шап-
кинъ ... \
И фамилія ничего не сказала.
— То-то, что давно было, — воздохнулъ пасса-
жиръ, — припомните: въ семьдесятъ пятомъ году,
въ Москвѣ, на Арбатѣ ... воскресные курсы у Маев-
скихъ ... вы намъ физику читали ...
Теперь Николай Николаевичъ вспомнилъ пасса-
жира совершенно и вспомнилъ радостно и хорошо,
потому что и тотъ напомнилъ ему время жизни ра-
достное и хорошее ... Разгаръ культурной пропа-
ганды. Либеральная молодая Москва. Интелли-
гентная передовая семья богатой сочувственницы,
вдовы-генеральши Ольги Маевской, съ ея экзальти-
рованными дѣвицами-золовками — чопорными дво-
рянками, играющими роль республиканокъ, съ уда-
лымъ сыномъ Игоремъ, убитымъ потомъ при
третьей Плевнѣ, и съ прекрасною тихою дочерью,
гимназисткою Алевтиною ... Воскресные курсы для
мастеровой молодежи, ищущей самообразованія...
Начальство не разрѣшило, — стали собираться подъ
видомъ журфиксовъ, ограниченнымъ кружкомъ...
Да, да! конечно, онъ,значитъ,физику читалъ, осво-
бождалъ молодыя головы отъ мистики и Бога въ
природѣ... Мѣсяца три шло благополучно, по-
томъ послѣдовалъ доносъ и разгромъ ... Николаю
Николаевичу посчастливилось «аллегро удирато», а,
кромѣ него, среди лекторовъ не было ранѣе компро-
метированныхъ, такъ что дѣло кончилось пустя-
ками. Только Игоря малость подержали подъ
арестомъ, да учтивѣйшій генералъ-губернаторъ
князь Долгоруковъ отчиталъ т-те Маевскую
1 См. въ 1-й главѣ тома I моего романа „Девятидесятннкн".
Закатъ стараго вѣка.
241
въ деликатнѣйшей головомойкѣ, на великолѣп-
нѣйшемъ французскомъ языкѣ. Послѣ чего
злополучная дама, прилетѣвъ домой, какъ крас-
ная буря, возопила къ золовкамъ еще изъ пе-
редней:
- Чтобы у меня въ домѣ духомъ вашихъ лох-
матыхъ не пахло. Я вамъ не декабристка какая-
нибудь далась: не желаю собственноручно мыть по-
лы въ Нерчинскѣ! ..
Да, да, конечно, Николай Николаевичъ отлично
помнитъ Тимофея Шапкина, смышленнаго двадца-
тилѣтняго писарька изъ оптоваго склада большой
желѣзодѣлательной фирмы, любопытнаго и цѣпкаго
за книгу, въ концѣ каждаго урока смотрѣвшаго на
лектора не удовлетворенными, но выжидающими
глазами, словно тотъ не договорилъ чего-то самаго
главнаго, — и Шапкинъ безмолвно и интимно спра-
шивалъ его: откроешь ли тайну, по крайней мѣрѣ,
въ слѣдующій разъ?
Я отъ васъ тогда не только физикою вос-
пользовался, — говорилъ, хлебая чай, Шапкинъ съ
своею особенною учтивостью и серьезною улыб-
кою. — Благодаря вашему совѣту, въ Сербію добро-
вольцемъ не ушелъ ... Отговорили вы меня, что,
молъ, нечего рисковать головой своей за тридевять
земель, когда — была бы лишь охота — и дома
полны руки дѣла, надо — прежде, чѣмъ чужую,
свою крышу чинить ... Ну, и остался я дома дѣла
ждать, искать, куда потребуется моя голова ...
Вотъ... жду и ищу до сихъ поръ ... — улыбнулся
онъ длинно и печально.— Четыре десятка лѣтъ вре-
мя водило меня за носъ, хочетъ на пятый перевести.
Давно пора бы мнѣ либо настоящимъ человѣкомъ
подъ небомъ ходить, либо тлѣномъ подъ землей ле-
А. В. Амфитеатровъ. ХѴП. 16
242
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
жать. Жизнь моя, прямо вамъ скажу, Николай Ни-
колаевичъ, была разнообразная, какъ не всякому
дана. Метался-метался, скитался-скитался, дѣлъ
перепробовано и передѣлано великое множество, а
настоящаго своего душевнаго дѣла такъ и не на-
шелъ ... Пожалуй, напрасно вы тогда меня насчетъ
Сербіи-то разбили: легъ бы я подъ Дюнишемъ ка-
кимъ-нибудь и шабашъ ... А то въ нашемъ обыва-
тельскомъ мѣщанскомъ быту — и живой ходишь,
а, извините за выраженіе, падалью себя чувствуешь.
Такъ только, что черви земляные тебя не ѣдятъ, да
глаза подъ лбомъ мигаютъ. Особенно, какъ моло-
дость отгудѣла ... Намедни, мучимый тоскою, си-
жу и думаю про себя: что жъ это, право, Господи!
чѣмъ этакъ-то жить — ни себѣ, ни людямъ, — ужъ
лучше бы мнѣ въ разбойники пойти ... Такъ и то
поздно, и на разбойное дѣло тогда время подымать-
ся, когда на головѣ русы кудри вьются, а не сѣдой
волосъ падаетъ и плѣшь родитъ ...
Онъ разсказалъ Николаю Николаевичу свою біо-
графію — заколдованный кругъ мѣщанина-самоуч-
ки со способностями, которыя смолоду принимались
за таланты и, можетъ быть, въ хорошей образова-
тельной дисциплинѣ и выросли бы въ талантъ. Но
правильной школы не позволила достигнуть матери-
на вдовья семья: съ десяти годовъ къ слесарю въ
ученіе былъ отданъ, — только и счастья было, что
отъ хозяина, кроткаго и благочестиваго пьяницы,
грамотѣ выучился, да возымѣлъ онъ пристрастіе къ
письменному дѣлу, такъ какъ оказался у него хоро-
шій почеркъ. И потому, когда кончился его учени-
ческій срокъ, — попалъ онъ отъ черной работы на
писарское мѣсто въ тотъ самый складъ, гдѣ зазналъ
его, случаемъ, покойный Игорь Маевскій, заинтере-
Закатъ стараго вѣка.
243
совался, сталъ развивать, ввелъ вотъ тогда на кур-
сы самообразованія...
— Сидишь, бывало, слушаешь васъ, либо Игоря
Андреевича, и крылья за плечами растутъ: взвейся,
ласточка сизокрылая! Весь міръ твой, - чего хо-
чешь, того и досягнешь. Къ планетѣ Марсу въ мыс-
ляхъ летишь и по каналамъ его на подводныхъ лод-
кахъ плаваешь. И знаніе-то — вотъ оно: какъ ру-
чей, въ голову льется! И умишкомъ какъ будто
Богъ не обидѣлъ, беретъ онъ науку-то, впитыва-
етъ, — словно губка воду сосетъ, да и прочно же
засасываетъ! Я все, что отъ васъ тогда слышалъ,
какъ сейчасъ помню. И про Маріотовъ законъ, и
про Папиновъ котелъ, и что уголъ паденія равенъ
углу отраженія, и про электричество. Надеждъ въ
душѣ — ажъ грудь рвется, голова трещитъ, сердце
лопнуть хочетъ!.. Эхъ, давай вамъ Богъ здоровья,
Николай Николаевичъ! Много вы тогда мнѣ силы
въ душу вдунули, словно святой духъ въ мертвую
глину... Безъ васъ бы — отумбѣть мнѣ надо!
зачерствѣть въ чугунный фонарный столбъ!
— Вотъ вы, значитъ, — отдулся сконфуженный
Николай Николаевичъ, — васъ, значитъ, не разбе-
решь ... Сейчасъ благодарите — гораздо больше,
чѣмъ, значитъ, заслуживаетъ моя тогдашняя по-
мощь. А давеча, какъ будто, значитъ, у васъ выхо-
дило такъ, что я васъ, значитъ, съ толку въ жизни
сбилъ, и сложилось для васъ чрезъ то самое не-
счастное существованіе...
— Да вѣдь это — какъ вамъ сказать, не со-
врать? — задумчиво возразилъ Шапкинъ, ставя на
скамью опорожненную кружку свою. — Пожалуй,
что было маленько и того, и другого. Я вамъ, из-
вольте, отвѣчу аллегоріей. Адамъ съ Евою, когда
16*
244
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
лишились рая за яблоко, страхъ какъ жалѣли, что
угораздило ихъ змія послушаться и яблока вкусить.
Однако, — обратно дураками стать они не пожела-
ли, а лучше, говоритъ Адамъ, я въ потѣ лица буду
обрабатывать хлѣбъ свой. Лучше, говоритъ Ева,
я буду въ болѣзняхъ родить чада ... Извѣстное дѣ-
ло, — если человѣкъ не въ состояніи выйти къ пол-
ному свѣту, то въ совершенной темнотѣ, покуда
сытъ онъ, ему, пожалуй, покойнѣе, чѣмъ въ сумер-
кахъ. Нѣтъ свѣта — ну, и не мечтается о немъ, не
скребетъ... Но только что-то не видалъ я, Нико-
лай Николаевичъ, такихъ примѣровъ, чтобы чело-
вѣкъ, вылѣзши изъ тьмы, хотя бы только въ сумер-
ки, полѣзъ бы — своею доброю волею — назадъ во
тьму ... Все больше ждешь да памятуешь, какъ
въ былое время господинъ Минскій стихи написалъ:
Если стало темнѣе вокругъ,
Если гаснетъ звѣзда за звѣздою,
Если скрылась луна въ облакахъ
И клубятся туманы въ лугахъ:
Это стало темнѣй — предъ зарею...
Стихи онъ читалъ, будто на клиросѣ пѣлъ, вы-
сокимъ тонкимъ голосомъ, прорывавшимся сквозь
стукъ и рыкъ вагона. Такъ что какой-то непо-
мѣрно длинный и тощій, бѣлесый, будто весь льня-
ной, — ужъ именно «тонокъ-дологъ, бѣлъ-волок-
нистъ», — сельскій дьяконъ, замѣтно чахоточный
и по-чахоточному углубленный въ мысленное ощу-
пываніе самого себя, дико уставился на него, изъ-за
двухъ скамей, тревожно оторванный отъ своихъ тя-
желыхъ думъ этими пѣвучими звуками, такъ не-
свойственно ворвавшимися въ гулкую тряску ваго-
на. Шапкинъ замѣтилъ, сконфузился, кашлянулъ,
пересталъ читать и сказалъ въ сторону дьякона:
Злклтъ СТАРАГО ВѢКА.
245
— Извините.
Чего, впрочемъ, тотъ, повидимому, совершенно
не разслышалъ, потому что лишь холодно перевелъ
льняной ликъ свой съ каменными глазами на кача-
ющійся насупротивъ его, на верхней для вещей пол-
кѣ, полосатый драповый сакъ ...
— Не забыли стиховъ-то? — усмѣхнулся Нико-
лай Николаевичъ.
— Я стиховъ много знаю, - серьезно возра-
зилъ Шапкинъ. — Нашему брату — вотъ, въ такой
позиціи, какъ я теперь нахожусь, — безъ хоро-
шихъ стиховъ нельзя. Въ душѣ сохнетъ. Чего
мозги не осилятъ, въ чемъ мыслью запутаешься, не
доходишь логикою, — подвернется хорошій стихъ,
глядь, въ стихѣ сотрясется сердце, и все тебѣ от-
кроется чутьемъ ... И даже больше, чѣмъ надѣял-
ся понять ... Кабы господа русскіе поэты знали,
что они силою своею могутъ дѣлать съ простымъ
человѣкомъ, такъ — я въ томъ родѣ считаю,
что имъ больше ни для кого и писать бы не
слѣдовало. И каждый свой стихъ они бы, какъ
монету золотую, взвѣшивать и чеканить должны,
чтобы звенѣлъ онъ въ душѣ-то народной, стру-
нами пѣлъ ... Да ... Игорь Андреевичъ, покой-
никъ, очень хорошо стихи читалъ, — вздохнулъ
онъ.
Николай Николаевичъ согласно склонилъ голову,
вспоминая. А Шапкинъ продолжалъ съ печальною
улыбкою:
— «Наслушаешься его, бывало, — въ раю!..
Жаръ-птицы въ сердцѣ поютъ ...
Нейди просторною
Дорогой торною
Страстей раба,
246
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
Кипитъ тамъ вѣчная,
Безчеловѣчная
Раздоръ-борьба...
«Пришелъ домой: ау, кончено! прощайте, сти-
хи! . . Живемъ впятеромъ въ палатахъ: комната,
чуланъ, да кухонька на полтора аршина въ землѣ.
Лампочка, для экономіи, коптитъ, въ полсвѣта пу-
щена, и маменька у стола, какъ привидѣніе, сидятъ,
въ слезахъ, по тому случаю, что лавочникъ отка-
залъ селедку въ долгъ отпустить. Кушай, значить,
картошку безъ масла. Три сестры взрослыя змѣя-
ми шипятъ, волчихами воютъ, что вянетъ ихъ моло-
дость, засѣли въ старыхъ дѣвкахъ, нищія, въ от-
репьяхъ, — кому онѣ нужны?
«— Маменька! Господомъ молю васъ, потерпи-
те! Сдамъ экзаменъ на учителя, мѣсто хорошее
возьму, всѣмъ будетъ кусокъ хлѣба.
«— Сынъмой любезный,пока ты свои экзамены
сдавать будешь, я, старуха, голодомъ помру, а дѣв-
ки въ сухари изсохнутъ. На то ли я ихъ, ласту-
шекъ моихъ, во чревѣ носила, на то ли кормила
млекомъ сосцовъ своихъ?
«— Маменька! Сами извольте разсчитать. По-
мимо расположенія моего къ образованности въ
смыслѣ высокихъ идей, я, ставъ интеллигентомъ, бу-
ду всегда въ состояніи успокоить вашу старость, то-
гда какъ на настоящемъ уровнѣ своего невѣжества
я, при всѣхъ стараніяхъ труда, получаю четвертной
билетъ въ мѣсяцъ на собственныхъ харчахъ ...
«— Сынъ любезный, знавала я тоже учителиш-
ковъ-то: ходятъ, ремнемъ брюхо перетянули, зуба-
ми щелкаютъ, — и въ одиночку еле живы, а не то
чтобы помочь роднѣ и семью содержать.
«— Маменька! Вы только позвольте мнѣ на-
Закатъ стараго вѣка.
247
чать, а ужъ я себя предъ вами оправдаю. Въ ску-
дости не застрянемъ, потому что слышу я въ себѣ
'большую силу для свершенія интеллигентныхъ
путей.
«— Сынъ мой! Тебя по тѣмъ путямъ въ Си-
бирь угонятъ, а мы съ голоду пропадемъ.
«— Маменька! Да неужели же мнѣ на всю
жизнь закабалить себя въ насѣкомое состояніе?
Вѣдь мнѣ, въ складѣ, еще три года ждать даже до
пятирублевой прибавки, а—дальше что? У насъ са-
мый старшій приказчикъ, который всѣмъ складомъ
ворочаетъ, и тотъ получаетъ всего семьдесятъ пять...
Такъ, стало быть, до гроба и проживемъ впроголодь,
глядя на свѣтъ изъ подвальныхъ оконъ, какіе мимо
насъ по тротуару подолы полощутся и каблуки сту-
чатъ.
«— Сынъ мой любезный! Это все я понимаю и
склоняю тебя совсѣмъ не къ тому, чтобы ты мучилъ
себя мукою на напрасномъ трудѣ. А исполни ты,
сынъ, мою материнскую волю, женись ты на Агніи
Аркадьевнѣ, у нея капиталъ.
«— Маменька! Какъ я, при моихъ благород-
ныхъ идеяхъ, могу жениться на вдовѣ зазорнаго по-
веденія? За что вы хотите погубить меня? Сами
же вы намедни объясняли, что капиталъ свой она
пріобрѣла живя у холостого полковника въ званіи
приближенной наложницы ... Честь-то нашу се-
мейную во что же вы полагаете? Есть она у насъ
или нѣтъ?
«— Сынъ мой, Тимофей, не до чести намъ: го-
лодаемъ. А что ты Агнію Аркадьевну полковни-
комъ попрекнулъ, то законнымъ бракомъ всякій
грѣхъ покрывается. Но если ты на ней не женишь-
ся и капитала не возьмешь, я тебѣ правымъ Богомъ
248
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
клянусь: въ своей семьѣ хуже будетъ. Погляди на
сестеръ: у нихъ отъ нужды и молодости свѣтъ въ
глазахъ затмился. Только что боятся еще меня,
старухи, а то — это страшно, куда у нихъ мысли
бѣгутъ... Глаза я проглядѣла, ноженьки притоп-
тала, — моченьки моей не стаетъ больше въ сто-
рожахъ-то за ними ходить!
«И точно, Николай Николаевичъ, — понизилъ
Шапкинъ голосъ свой до шопота на ухо, — сестры
у меня, не по-родственному сказать, уродились не-
складныя. Собою недурны, дурами назвать нельзя,
за словомъ въ карманъ не полѣзутъ, грамоту, пись-
мо плохо знали, но натерлись между людьми на ба-
рышненскій манеръ, Поликсена даже по-француз-
ски немного нахваталась... А въ жилахъ у
нихъ — точно, вмѣсто крови, полоуміе было раз-
лито. Которой ни взгляни въ глаза, — дьяволъ въ
нихъ на цѣпи сидитъ и грозитъ, — вотъ сію мину-
ту сорвется ... Именно, что только маменькина
крутая рука могла владѣть ими. Потому что, ко-
гда, бывало, въ праздникъ, я весь день оставался до-
ма, а мать уходила околачивать пороги и искать
милостей по благодѣтелямъ, — то бывали тутъ у
насъ сцены, смѣю вамъ доложить, хуже Дантова-съ
ада...»
Шапкинъ не умѣлъ хмуриться, вмѣсто того
только шевелились, извиваясь отъ переносицы къ
вискамъ, какъ двѣ золотистыя змѣйки, тонкія бро-
ви его. А скулы поблѣднѣли и рѣзко, будто охрою
брызнутыя, выступили по лицу желтыя веснушки.
— «Обступятъ меня, бывало, всѣ три, какъ вол-
чицы, глаза зеленою ненавистью горятъ. Знаютъ, что
я сталъ достаточно образованъ, чтобы вульгарно
драться, и женщину не позволю себѣ тронуть паль-
Злклтъ СТАРАГО ВѢКА.
249
іемъ. Ну, и пользуются, издѣваются. Только ру-
камъ волю давать не смѣли, потому что боялись,
что я, по силѣ своихъ мускуловъ, могу, и безъ по-
боевъ, всѣхъ ихъ троихъ скрутить и посадить на
шкапъ подъ арестъ, какъ еще съ маленькими дѣлы-
валъ ... Зато языками точили меня, какъ черви
безразсудные. Вызнали, безстыжія, чего слышать
я больше всего на свѣтѣ терпѣть не могу, — такъ
нарочно все объ этомъ, да объ этомъ, самыми гнус-
ными словами, съ самыми, извините за выраженіе,
похабными выдумками ...
«Станешь унимать:
«— Какъ вамъ не стыдно? Вы дѣвушки, мате-
рины дочери, а говорите такое, чего не дерзнетъ
пьяный аржановскій ночлежникъ.
«Имъ того и надо, — всѣ три сразу такъ и грох-
нутъ:
«— Гра-гра-гра ... Попъ Тимошка! попъ Ти-
мошка! Тебѣ въ кельѣ сидѣть, псалтырь читать.
«Олимпіада, средняя, самая бойкая, руки въ
бока, глаза ядомъ текутъ, пунцовая, какъ кумачъ,
потому что вся гнѣвомъ налитая, — грудищу впе-
редъ выпятитъ, кобенится съ ноги на ногу, какъ
ученая медвѣдица, и не говоритъ — звѣринымъ го-
лосомъ рычитъ на меня:
«— Ты, попъ Тимошка, какъ хочешь, а мужа
мнѣ подай. Послѣдній мясоѣдъ терплю. Не выйду за-
мужъ до заговѣнъ, — только ты меня и видѣлъ. Въ
заведеніе поступлю. Вокругъ меня Хая-факторша
третью недѣлю ходитъ. За одну невинность мою
сулитъ мнѣ сто рублей.
«Еликонида, старшая, гогочетъ:
«— Замужъ ты выдать насъ не можешь, кава-
леровъ къ намъ не допускаешь, такъ хоть бы самъ,
250
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
по образованности своей, сестеръ наливкою уго-
стилъ ... Поставь, Тимоша, бутылочку! Мы тебѣ
анекдотъ разскажемъ и пѣсенку споемъ...
«А Поликсена, младшая, — съ родимчикомъ из-
дѣтства, слабенькая, знаете, истерическая, даромъ,
что вытянуло ее вверхъ, какъ версту, — ничего не
говоритъ, только жжетъ мнѣ лицо угольками кале-
ныхъ глазъ своихъ да зеленѣетъ пухлымъ лицомъ,
какъ утопленница, и на губахъ, будто свинецъ ки-
питъ, присыхаетъ пѣнка... И это мнѣ, Николай
Николаевичъ, ужаснѣе всего, потому что однажда
она этакъ-то вотъ молчала-молчала, глядѣла-глядѣ
ла, да — какъ покатится по полу, кофту на себѣ
изорвала, юбку, вся по лицу и тѣлу избилась въ си-
няки ... Я — ее, понятно, поднимаю, кладу на кро-
вать, а она меня не узнаетъ, пѣною плюется, хохо-
четъ, непристойный бредъ несетъ и, извините за вы-
раженіе, нехорошо меня къ себѣ тянетъ ... Ужа-
сомъ меня обняло: самъ едва на ногахъ устоялъ...
какова ни есть, сестра вѣдь!.. А тѣ двѣ — хоть
бы имъ что: гогочутъ!
«— Ты, — говоритъ Олимпіада, — въ первый
разъ ее такою видишь, а мы, можетъ быть, каждый
день ... Ерунда! Плесни ей въ рожу водицей, да
платкомъ покрой ... отойдетъ!..»
— Падучая, значить? — съ участіемъ освѣдо-
мился Николай Николаевичъ.
— Не то чтобы совершенная падучая, но серь-
езнѣйшая истерія, — отвѣчалъ Шапкинъ. — Про-
фессоръ опредѣлилъ, къ знатнѣйшему профессору я
водилъ ее ... Господинъ одинъ знакомый далъ ре-
комендацію для безплатнаго лѣченія ... можетъ
быть, и вы его знавали? — Арсеньевъ, Антонъ Ва-
лерьяновичъ ...
Закатъ стараго вѣка.
251
Знаю, — сморщился Николай Николае-
вичъ, — Бориса Арсеньева старшій братъ... Но
только другой, значитъ, коленкоръ ... Неясный
іылъ парень ...
Шапкинъ многозначительно склонилъ голову.
Да-а-а... — протянулъ онъ неопредѣлен-
номъ, загадочнымъ голосоімъ. — Дорогонько ему
Іоликсена за эту рекомендацію заплатила ...
Но, прежде чѣмъ Николай Николаевичъ, —
смутно вспоминая, сквозь туманъ времени, давно
стертую съ памяти, зловѣщую черную фигуру моло-
дого «московскаго Демона» и мутную репутацію
безнравственности, которая, какъ змѣя подъ тума-
номъ, всегда ползла за нею, — хотѣлъ, хмурый
мыслью и складкою надъ бровями, спросить его:
«Обольстилъ?» — Шапкинъ быстро заговорилъ,
тускнѣя глазами и разгораясь блѣдными щеками
такъ, что озарились онѣ къ скуламъ ползучимъ
кирпичнымъ румянцемъ:
Охъ, ужъ эти мнѣ сестры! Грѣшенъ, Нико-
іай Николаевичъ: не осталось у меня къ нимъ хо-
юшихъ чувствъ... Ни къ старшимъ, которыя до
:ихъ поръ живы ... Ни даже къ ней — къ
(сенѣ этой ...
— Умерла, значитъ? — сурово спросилъ
тай Николаевичъ, предъ глазами котораго
изъ давня-
насмѣшли-
Поли-
Нико-
тѣнь
зековскаго Демона» вдругъ выступила
пространства еще выпуклѣе, чернѣе,
І и злѣй.
Шапкинъ угрюмо кивнулъ бородкою.
— Въ Тулѣ, въ публичномъ домѣ,
отравилась
Головой кислотою, — жестоко сказалъ онъ.
— Подлецъ! — горячо вскрикнулъ.Николай Ни-
іаевичъ и даже стукнулъ кулакомъ по колѣну.
252
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Шапкинъ воззрился на него съ страшнымъ лю5-
пытствомъ:
Кто подлецъ? — медленно сказалъ онъ.
— Ну, значитъ... тотъ, значитъ.. . кто дѣ-
вушку . .. значитъ, довелъ ... — страстно гово-
рилъ, вращая глазами, Николай Николаевичъ.
— Вы Антона Валерьяновича, что ли, подозрѣ-
ваете? — отозвался Шапкинъ съ печальной улыб-
кой, въ которой были и согласіе, и оговорка.
— Да, значитъ... — хмуро споткнулся Нико-
лай Николаевичъ, паренекъ-то былъ... н-
очень ... именно, значить ... неясный паренекъ!..
- Н-н-нѣтъ... — съ вдумчивою запинкой
произнесъ Шапкинъ, — въ этомъ дѣлѣ онъ не ви-
новатъ ... по крайней мѣрѣ, прямо не ви-
новатъ ...
А какъ же, значитъ, понимать эти ваши
слова, что за рекомендацію дорого заплатила?
Шапкинъ молчалъ какъ бы въ нерѣшимости, го-
ворить или нѣтъ, быстро мигая золотистыми рѣсни-
цами подъ блестящимъ козыремъ картуза своего.
Потомъ медленно заговорилъ:
— Это дѣло тоже черезвычайно какое большое
и важное, Николай Николаевичъ, и, если вы позво-
лите, я его вамъ потомъ тоже разскажу ... Только I
сейчасъ — разрѣшите мнѣ о себѣ. Потому что...
Когда мнѣ будетъ еще такой случай, чтобы вотъ
этакъ на свободѣ встрѣтить вамъ подобнаго чело-
вѣка? А у меня, можетъ, отъ одинокихъ чувствъ
сердце разрывается, и голова хочетъ лопнуть...
Ужъ позвольте сперва о себѣ?
Николай Николаевичъ молча мотнулъ головою
подъ широкополою калабрійкою своею, а Шапкинъ
продолжалъ съ кривою, виноватою улыбкою:
Закатъ стараго вѣка.
253
— Вотъ, и опять долженъ начать съ того, что
вуду ругать сестеръ . .. потому что ...
Голосъ у него оборвался ...
I — Потому что, — повторилъ онъ, — извольте
Видѣть...
И заговорилъ быстро и глухо:
— «Любовь у меня была, Николай Николае-
вичъ ... Хорошая, завѣтная любовь ... дай Богъ
Ісякому человѣку такой любви ... только посчаст-
ливѣе! .. Никому я не говорилъ о любви моей, и
Іга, которую я любилъ, о ней не знала ... То есть,
Ьюжетъ, и догадывалась сколько-нибудь, но ни сло-
вечка отъ меня никогда не слыхала. Потому что
понималъ я, что ничего изъ моей любви не будетъ,
затѣялъ я рубить дерево не по топору ... Но мнѣ-
то было все равно тогда, потому что не удовлетво-
ренія любви искалъ я, а самая любовь моя была мнѣ
сладка ... Именно, Николай Николаевичъ, какъ
поэтъ Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ заказы-
валъ любить: безмолвно, безнадежно... какъ дай
вамъ Богъ любимой быть другимъ! Единственно, о
чемъ я мечталъ тогда, — чтобы позволила мнѣ судь-
ба сохранить ту незнаемую любовь на всю жизнь
мою ... Никому не говорилъ, соблюдалъ, какъ свя-
тую тайну, въ сердца глубинѣ... Но, по тогдаш-
ней моей молодости, понятно, имѣлъ я глупую сла-
бость: писалъ стихи .. . Выкрали сестрицы милыя
тетрадь мою завѣтную, прочитали, пораскинули
бабьимъ мозгомъ, догадались, на кого я мѣчу въ мо-
ихъ чувствахъ, — и такою грязью-пакостью святы-
ню души моей окатили, что, извините за выраже-
ніе, по рыламъ бы ихъ бить надо, кабы я былъ не
культурный человѣкъ ... А онѣ видятъ, что я не
бью, и не хотятъ понять, что я сдерживаю свой ха-
254
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
рактеръ въ уваженіи культуры, но понимаютъ, бу*
то я оробѣлъ предъ ними, не смѣю, чувствую, то
дуракъ и виноватъ, что попалъ съ своими мечтай
въ такое смѣшное положеніе, ажъ самому совѣстно
оглянуться на себя. Да — со дня на день — пуще,
пуще! поганѣе! лживѣе! Сплетню клубятъ, клеве-
ты, какъ чулки на спицахъ, вяжутъ... Не дурами
мать родила: смекнули, что подметка той дѣвицы
дороже мнѣ собственной жизни и чести ... Олим-
піада тутъ первую скрипку вела, потому что у не»
сердце самое злобное и умъ развращенный ... Под-
ступитъ къ самымъ глазамъ и пронзительнымъ
ястребомъ глядитъ прямо въ душу.
«— Зачѣмъ ты, Тимошка, святымъ прикиды-
ваешься? Вѣдь ты съ Алевтиною Андреевной жи-
вешь.
«Я отвѣчаю:
«—Убью, если будешь врать подобныя пошлости.
«Она, руки въ бока, съ ноги на ногу кобенится,
глаза масляные, подлые, рожа, извините за выраже-
ніе, какъ у хмельной вѣдьмы на шабашѣ Лысой го-
ры, и рѣжетъ мнѣ въ упоръ, точно бритвой:
«— Нѣтъ, не пошлости. Она тебѣ свиданія въ
номерахъ назначаетъ. Намедни ихняя горничная
Паня забѣгала, — вполнѣ ясный намекъ мнѣ дала.
«— Лжешь! Паня честная дѣвушка, никогда не
могла себѣ этого позволить. Если она на подобную
клевету способна, то достойна, чтобы ей голову ото-
рвать.
«— Если ложь, то почему же ты отъ Агніи Ар-
кадьевны носъ воротишь? Женщина-красавица, съ
капиталомъ, влюблена въ тебя до страсти...
«Я ей, со злости, въ тонъ:
«— На шесть годовъ меня старше ...
Закатъ стараго вѣка.
— Вотъ и обличилъ себя, что на дѣвченку
льстишься!
«— Въ содержанкахъ жизнь свою сгноила ...
«— Твоя Алевтинка честнѣй! Ишь, мужчинни-
ца: восемнадцати лѣтъ нѣту, а она уже предѣла сво-
ихъ чувствъ выдержать не можетъ. Хорошіе жени-
хи не сватаются, такъ она повисла на шею нищему
мѣщанинишкѣ.
«И всѣ трй гогочутъ.
«Вѣрите ли, — на колѣняхъ стоялъ предъ ними:
«— Перестаньте, не лгите, оставьте въ жизни
мѣстечко чистое, не поганьте души.
«Грохочутъ.
«— Вѣдь, худъ ли, хорошъ ли, братъ же я вамъ.
За что вы меня мучите? Вамъ вся эта ваша брех-
ня — одно праздное развлеченіе, а мнѣ — словно вы
на образъ плюете ...
«Грохочутъ. Нравится имъ, во вкусъ вошли
врать, со дня на день все хуже и хуже плетутъ, точ-
но, съ позволенія вашего сказать, поэтессы какія-
нибудь воображеніемъ разыгрались, и фантазіей,
главу за главой, сочиняютъ подлый свой романъ.
Еликонида говорить:
«— Если между тобой и Алевтиною Андреевной
ничего нѣтъ, то довольно это подло съ твоей сто-
роны, что ты барышню напрасно компрометиру-
ешь и продолжаешь знакомство послѣ того, какъ
прошли о васъ подобные слухи.
«— Да гдѣ они прошли? У кого? Опять врете!
Вѣдь все это вы же втроемъ между собою выдумы-
ваете!
«Поликсена язвитъ:
«— А ты опровергни наше замѣчаніе, - женись
на Агніи Аркадьевнѣ: сразу молвѣ конецъ!
256
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
«Олимпіада покрываетъ:
«— Если не женишься, вотъ тебѣ — Богороди-
цу со стѣны сниму: по всей Москвѣ разлучницу эту
изсрамимъ, — пускай пострадаетъ мадамъ Маев-
ская, на какія дѣла ея барышня поднялась ... А те-
бя генералъ-губернаторъ, за одни слухи, изъ Мо-
сквы вышлетъ...
«Но тутъ ужъ, Николай Николаевичъ, долженъ
я вамъ сознаться въ моемъ звѣрствѣ. Въ жизни
моей я женщины не ударилъ и теперь сдержался, не
осрамилъ руки, но, между прочимъ, досталъ изъ
брюкъ складной ножикъ.
«— Олимпіада, — говорю и весь трясусь, — ви-
дишь ножъ? На немъ будешь.
«Мать-старуху на тѣ же басни навертѣли. Зна-
ютъ, что противъ виновницы дней моихъ языкъ мой
нѣмъ. Увѣрили маменьку во всѣхъ своихъ пошло-
стяхъ. Та, по малому своему образованію, настоль-
ко обрадовалась, что даже перестала попрекать ме-
ня Агніей Аркадьевной. Возмечталось ей, чтобы
я, — смѣшно вспомнить даже! — уговорилъ Алев-
тину Андреевну обвѣнчаться со мной уходомъ...
Ходитъ за мною, какъ тѣнь, и пилитъ, и то-
читъ:
«— Ужъ если тебѣ, Тимофеюшко, обозначилась
такая фортуна, то ты не зѣвай, будь семьѣ радѣ-
тель, чтобы въ домъ, а не изъ дому ...
«Боже мой! Сердце кровью обливается ... Что
я могу? Мать родная!.. Кипитъ сердце рѣзко от-
вѣтить, злое слово сказать ... Но взглянешь ей въ
лицо морщинистое, въ глаза выплаканные, выцвѣт-
шіе: словно въ нихъ сто лѣтъ нищаго горя сидитъ,
а, между прочимъ, не старая же еще женщина...
тогда ей пятидесяти не минуло еще ... Вся жизнь
Злклть СТАРАГО ВѢКА.
257
у нея голоднымъ мѣщанскимъ пустоцвѣтомъ по-
росла, какъ пустырь сорными травами, и вдругъ
ей — мечта!.. Обезумѣла, ходитъ и грезитъ, ду-
шу мою терзаетъ ... Молчу ... На возраженія
сердится, какъ малое дитя ... Молчу ... А та-то,
святая-то моя, въ далекой и чистой вышинѣ своей,
и не подозрѣваетъ, конечно, что мы, черви, жуки
навозные, волочимъ ея свѣтлый ликъ богининскій
по своей подвальной грязи ...»
Шапкинъ поникъ головою и нервно мялъ и дер-
галъ мочальную бородку свою, скрывая глаза.
— Это, значитъ, вы по Алевтинѣ Маевской
вздыхать-то изволили? — съ сердитымъ участіемъ
спросилъ Николай Николаевичъ, устремивъ бѣлыя
очи свои на пестрый, въ каемочку, платокъ, кото-
рымъ Шапкинъ утиралъ потъ, а, можетъ быть, и
слезы съ позеленѣвшаго, конвульсіями сотрясаемаго
лица. Тотъ, подъ платкомъ, молча, кивнулъ голо-
вою, — картузъ онъ снялъ, разгоряченный волне-
ніемъ разсказа, — голова была уже съ бобровою
сѣдинкою между каштановыхъ прядей и начинала
лысѣть со лба и на вискахъ.
— Гм... угораздило же васъ, значитъ! — от-
кровенно отрѣзалъ Николай Николаевичъ.
— Развѣ я не понимаю? — виновато отклик-
нулся Шапкинъ, отнимая платокъ отъ лица и осто-
рожно складывая его въ четыре угла. — Самъ гово-
рю: не по топору дерево намѣтилъ!
— Н-да-а... — съ осторожностью, чтобы не
сдѣлать больно, подтвердилъ Николай Николае-
вичъ. — Это вы ... пожалуй, того ... Ну, да —
какъ винить? Дѣвушка-то, значить, была ужъ
очень хороша ... Помню я эту дѣвушку ...
Шапкинъ поднялъ на Николая Николаевича
А. В. Амфитеатровъ. XVII. 17
258
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
взглядъ свѣтлый и чуть — надъ самимъ собою —
насмѣшливый.
— «Къ счастью, — продолжалъ онъ, — вскорѣ
послѣ того Алевтина Андреевна, любовь моя невѣ-
домая, вышла замужъ за господина Бараносова,
Осипа Ивановича, и супругъ увезъ ее къ мѣсту сво-
его служенія, въ дальній городъ. Такъ и исчезла
изъ жизни моей, не зная, что мы съ нею любовни-
ками были!—горько усмѣхнулся онъ.—А дома, Ни-
колай Николаевичъ, послѣ того на меня ужъ со-
всѣмъ насѣли. Врали, врали, милыя сестрицы мои,
да и доврались до того, что сами во вранье свое увѣ-
ровали, и стало оно для нихъ правдою больше прав-
ды, надеждою, съ которою мечтѣ разстаться нѣть
силъ. Свадьбу Алевтины Андреевны онѣ прямо
какъ оскорбленіе приняли.
«— Ѳалалей! — кричала Олимпіада и даже зуба-
ми скрежетала на меня. — Гдѣ у тебя сердце, трусъ
ты несчастный? Сестрѣ ножомъ грозить — куда
храберъ, а противъ барина — спрятался подъ лав-
ку? Да кабы ты былъ мужчина, то прежде, чѣмъ
Бараносову твою невѣсту увезти, ты ему этимъ
твоимъ ножомъ кишки бы выпустилъ...
«А у самой, между прочимъ, языкъ заплетается,
потому что подобрали онѣ съ Еликонидою ключъ къ
маменькину шкапчику и, какъ только маменька со
двора, онѣ и займутся. Еликонида — по озорству,
а Олимпіада — съ сердечнаго своего горя. Потому
что свела ее роковая судьба въ любовь съ маркё-
ромъ изъ сосѣдняго трактира «Гунибъ», и маркёръ
этотъ, хотя, разумѣется, какъ грубый мужчина и
невоспитанный эгоистъ, дѣвушки не пожалѣлъ, но
оказался все же ничего, человѣкъ довольно хоро-
шій: даже послѣ всего того не отказывается об-
Закатъ стараго вѣка.
259
вѣнчаться, но требуетъ золотые часы и сто рублей
денегъ... Ну, гдѣ же взять? Маменька за Олим-
піадою по пятамъ ходитъ, слова жестокія прибира-
етъ, разожжетъ себя до великой злобы, чтобы жа-
лость забыть и ума не помнить, да — что тяжелое
схватила со плиты, либо стола, тѣмъ и ударитъ...
А Олимпіада смирная предъ нею: только взвизгнетъ
да руки выставитъ, чтобы не пришлось по живо-
ту... Потому что, понимаете, она уже оказалась
въ такомъ положеніи ... А маркёръ — хорошій
человѣкъ — самъ плачетъ надъ нею отъ жалости,
но безъ золотыхъ часовъ и ста рублей никакъ не
можетъ... И всѣ на меня смотрятъ такими гла-
зами, будто я у нихъ эти золотые часы и сто рублей
денегъ укралъ ... Вотъ тебѣ и домашній учитель!
вотъ тебѣ и экзаменъ!..
«Съ одною Поликсеною, бывало, чувствуешь себя
хоть сколько-нибудь человѣкомъ, потому что въ
это самое время и приключилось это у насъ, что
пришлось мнѣ везти ее къ профессору, и, чрезъ то
самое, появился въ жизни нашей Антонъ Валерья-
новичъ Арсеньевъ...»
— Откуда вы зазнали его, гуся этого? — брезг-
ливо спросилъ Николай Николаевичъ. — Онъ, по-
мнится, больше по верхамъ леталъ, аристократа,
значи гъ, изображалъ, по высокимъ хоромамъ ...
Какимъ вѣтромъ его въ вашъ подвалъ спустило?
— Это очень просто вышло, — объяснилъ Шап-
кинъ, — потому что у нихъ, у господъ Арсенье-
выхъ, въ то время служила горничная троюродная
сестра моя, Варя Постелысина ... Теперь Постель-
кины большіе купцы, и братъ этой Вари, Тихонъ
Гордѣевичъ, — слыхалъ я отъ людей, — владѣетъ
вотъ этимъ самымъ Дуботолковскимъ уѣздомъ, въ
17*
260
КоіШЫ И НАЧАЛА.
который вы Ѣхать изволите, какъ нѣкій мѣстный
царь и богъ ...
— Знаю, — мотнувъ калабрійкою, буркнулъ
Николай Николаевичъ.
— Но, несмотря на то, происхожденія они, какъ
мы же, подвальнаго и наши матери двоюродныя се-
стры были ... Такъ вотъ эта Варя, Поликсену по-
жалѣвъ, разсказала Антону Валерьяновичу о при-
падкахъ ея, нельзя ли помочь, а онъ заинтересовал-
ся ... Въ подвалъ же нашъ, какъ вы изволите го-
ворить, онъ всего лишь одинъ разъ спустился: была
его любезность — лично занесъ визитную карточку
съ рекомендаціей къ профессору-то ... Однако, и
того довольно оказалось... Вообразилось нашей
Поликсенѣ, что, покуда Антонъ Валерьяновичъ у
насъ сидѣлъ и записку писалъ, онъ на нее смотрѣлъ
какимъ-то особеннымъ взглядомъ и руку ей на про-
щанье тоже по-особенному жалъ ... Ну, и обезумѣ-
ла дѣвушка, стала сама не своя. Осѣнило ее лю-
бовью, какъ облакомъ, словно всю окружило и на-
сквозь пропитало и — высвѣтило. Такъ что даже
не могла удержать въ себѣ тайны своего чувства, —
вырвалось оно наружу, будто пожарное пламя,
сквозь крышу, въ видимость всѣмъ. Давно ли была
во всемъ своемъ домашнемъ поведеніи, извините за
выраженіе, халда и вѣдьма, злѣе змѣи болотной?
А теперь стала даже трогательна — просто, скажу
вамъ, на манеръ Офеліи изъ трагедіи «Гамлетъ» ...
Захотѣла красивою быть, — лѣнь какъ рукой сня-
ло: принялась за шитье, машинкою стучитъ; что
заработала, — старается на гроши эти жалкіе
тряпки свои пріукрасить, мыломъ хорошимъ моет-
ся, модный журналъ отъ сосѣдскихъ барышенъ до-
стала, придумываетъ передъ зеркаломъ бантики и
Закатъ стараго вѣка.
261
прически, чтобы были къ лицу... На необразован-
ность свою стала жаловаться, въ библіотеку запи-
салась, научныхъ книжекъ у меня проситъ, да —
ты бы, Тимоша, меня хоть ариѳметикѣ, что ли, по-
училъ! До того дошла: въ Политехническій музей
ходить стала — вечеромъ, на воскресныя чтенія съ
картинами, по утрамъ — на объясненія предме-
товъ ... Сестры поднимаютъ ее на смѣхъ — не
хуже, чѣмъ меня за Алевтину Андреевну, а насъ
двоихъ, понимаете, это сближаетъ...
Онъ перевелъ духъ, играя золотыми змѣйками
бровей своихъ. Николай Николаевичъ деликатно
выжидалъ, не подгоняя его вопросомъ, лишь уча-
стливо помаргивалъ округленными бѣлыми глазами.
«— Вечерами, когда я вернувшись изъ склада,
сидѣли мы съ нею на бульварѣ. По воскресеньямъ,
часами, ходили по набережной отъ Каменнаго мо-
ста до Москворѣцкаго и мѣнялись чувствами. Какъ
она въ Антона Валерьяновича влюблена и какое
это для нея великое счастье, и какъ она стала со-
всѣмъ другой человѣкъ, и какъ лишь теперь она
понимаетъ, насколько Божій міръ свѣтелъ и хоро-
шо устроенъ, и какая она была негодная и глупая,
когда издѣвалась надо мною за Алевтину Андреев-
ну, тогда какъ я зналъ такое огромное счастье,
котораго не озаренные люди даже и не подозрѣ-
ваютъ, — носилъ въ сердцѣ своемъ любовь ... А я,
Николай Николаевичъ, слушаю и думаю:
«Боже мой, да неужели и я добрымъ людямъ
настолько жалокъ, насколько ты теперь мнѣ
жалка?»
«— Какъ ты думаешь, Тимоша: можетъ это
быть, чтобы Антонъ Валерьяновичъ тронулся моимъ
чувствомъ и тоже полюбилъ меня?
262
Концы н плчллл.
«— Нѣть, — говорю, — Поля, не надѣйся, не
можетъ быть.
«— Однако, — говоритъ, — помнишь: я произ-
вела на него впечатлѣніе.
«— Эхъ, Поля! Антонъ Валерьяновичъ, въ сво-
емъ обществѣ, конечно, давно и думать забылъ, ка-
кая такая есть на свѣтѣ Поликсена, которую онъ
однажды встрѣтилъ въ подвалѣ и, учтивости ради,
поговорилъ съ нею пять минутъ... Не тотъ нашъ
классъ!
«— Однако, всякій разъ, что къ намъ заходитъ
Варя Постелькина, онъ всегда потомъ спрашиваетъ
у нея о моемъ здоровьѣ.
«— Припадки твои его интересуютъ. Онъ и то-
гда, у насъ, говорилъ, что для него самое любимое
занятіе — читать книги по нервнымъ болѣзнямъ, и
жалѣлъ, зачѣмъ обманулъ свое призваніе — не по-
шелъ въ доктора... О припадкахъ твоихъ онъ
справляется, а не о тебѣ.
«Она не глупая, понимаетъ, что я правду говорю,
но, вмѣстѣ съ тѣмъ, идетъ рядомъ со мною, зеле-
ная, какъ трава, глаза пожаромъ горятъ и буравятъ
тротуарныя плиты, будто хотятъ въ нихъ дырки
прожечь. Шепчетъ бѣлыми губами:
«— При такихъ твоихъ чувствахъ, какъ ты
самъ можешь мечтать объ Алевтинѣ?
«— А! — говорю, — это большая разница. Я
мечтаю, а ты желаешь ...
«— Этого я не понимаю: что значитъ мечтать,
если не желать?
«Я объясняю:
«— Потому что я понимаю несбыточное счастье
и могу любить въ недостижимости.
«— А я,—говоритъ,—несбыточнаго счастья не
Закатъ стараго вѣка.
263
признаю и не желаю. Мнѣ достижимое, настоящее
подай: вотъ въ эти самыя мои руки!
«Споримъ, споримъ, ходимъ, ходимъ ...
«Однажды возвращаемся домой, на Арбатъ, —
анъ, у насъ въ подвалѣ докторъ, полиція. Олим-
піаду только что изъ петли вынули, приводятъ въ
чувство ... Н-ну ...»
Онъ согнулся и тяжело дышалъ, будто картузъ на
немъ сталъ камнемъ и хочетъ вдавить его въ полъ.
— Н-ну ... какъ увидалъ я... синюю ... съ
закрытыми глазами ... тутъ моя судьба и рѣши-
лась. Двѣ недѣли спустя Олимпіаду обвѣнчали съ
ея маркёромъ, а черезъ мѣсяцъ моя съ Агніей Ар-
кадьевной свадьба была ...
— Въ жертву, значитъ, заклали себя? — не-
одобрительно промычалъ Николай Николаевичъ.
Шапкинъ разставилъ руки въ жестѣ большого
недоумѣнія.
— «Какъ вамъ правду сказать? Съ одной сто-
роны оно будто и такъ, но съ другой — долженъ я,
по чувству справедливости, отклонить. Потому что
въ это время я былъ уже не совсѣмъ тотъ, какъ
годомъ раньше, когда Алевтина Андреевна выхо-
дила замужъ. Обошла меня эта Агнія Аркадьевна,
которая потомъ стала моею законною супругою.
Очень хорошо постигла мой характеръ и поймала
меня на жалость и хорошія слова... — Вы, гово-
ритъ, конечно, правы, что меня презираете, потому
что я въ жизни моей въ родѣ, какъ Травіата изъ
оперы или несчастная Маргарита Готье... И жа-
лобно-жалобно пѣла:
/Ха, разъ ужъ павшей нѣту прошенья!..
«Голосъ чудесный ... до сихъ поръ въ Москвѣ у
264
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Яра служитъ, — злобно усмѣхнулся Шапкинъ, —
въ русскомъ хору старостихою-запѣвалою! — Се-
стры, говоритъ, васъ ненавидятъ, зачѣмъ вы пы-
лаете чистою любовью, а я, говоритъ, васъ именно
за это уважаю и еще больше люблю, потому что
подобныя чувства обозначаютъ благородство вашей
души. Откройте мнѣ ваше сердце, позвольте мнѣ
быть вашей сестрой ...
«Досуга-то она много имѣла, у полковника жив-
ши: начиталась изъ библіотеки романовъ, — па-
мять превосходная, языкъ бойкій, — все могла го-
ворить изъ книгъ ... Собою красивая, бѣлая...
Рыдать начнетъ, на грудь мою склоняясь, что бы-
ваютъ же счастливыя дѣвушки, которымъ посылает-
ся въ удѣлъ такая хорошая любовь! А вотъ ее, не-
счастную, отъ малыхъ лѣтъ никто не пожалѣлъ:
всѣ только въ грязь тащили и толкали, человѣка
порядочнаго не видала она, слова возвышающаго не
слыхала отъ подлецовъ-мужчинъ ... Волосы рас-
треплетъ — косы русыя, до пояса ...»
Женившись, Шапкинъ очень скоро убѣдился,
что попалъ изъ огня въ полымя. Жить стало сытѣе,
приличнѣе, на лучшей квартирѣ, хотя капиталомъ
Агнія Аркадьевна маменьку поднадула великолѣп-
нѣйше — и либо его у нея на было, либо она его
ужъ очень мало показала. Эта часть отношеній
не безпокоила Тимофея Александровича, такъ какъ
деньги женины были ему противны. Онъ изъ нихъ
копейки не принялъ иначе, какъ въ долгъ, да и то
спѣшилъ отдачею больше, чѣмъ самому лютому
стороннему кредитору. Хуже было, что супруга его
сбросила маски, взятыя на прокатъ изъ библіотеч-
ныхъ романовъ, и оказалась въ домашнемъ быту
чортъ-чортомъ. Такъ что даже маменька съ се-
Закатъ стараго в-ька.
265
страми не выдержали и, послѣ трехмѣсячной войны,
сбѣжали отъ милаго характера невѣстки на отдѣль-
ную квартиру,при чемъ маменькаТимофеяАлексан-
дровича прокляла, а Еликонида, выходя изъ кварти-
ры, обернулась съ порога и плюнула брату въ глаза.
— А Поликсена, съ узломъ и машинкою своею,
когда сѣла на пролетку была, какъ мертвецъ. По-
тому что маменька строго ей запретила со мною
говорить и видаться, и осталась она, такимъ обра-
зомъ, въ огромнѣйшемъ семъ мірѣ одна съ невы-
сказанными своими мечтами и растущею душевною
бурею... И никто о томъ не догадался и не по-
нялъ ... И я не понялъ ... Ну, и ... того...
Шапкинъ въ тревогѣ водилъ по мочальной бо-
родкѣ своей трепетными пальцами, тонкими, чуть
кривыми, въ воспоминаніе давно избытаго дѣтскаго
рахитизма, грабельками.
— Вы меня извините, Николай Николаевичъ,
но, при всей моей нелюбви къ сестрамъ, объ этой
Поликсенѣ я не могу вспомнить безъ волненія...
что только она надъ собою устроила!.. Истинно
вамъ говорю: жизнь рядомъ съ человѣкомъ прожи-
вешь, а всего его не узнаешь, словно колодезь без-
донный чужая душа ... мое такое мнѣніе, Николай
Николаевичъ, что нѣту простыхъ душъ на свѣтѣ.
Всякая душа—неожиданность и сложность и требу-
етъ къ себѣ великаго вниманія со стороны прочихъ
людей. Ибо, не находя вниманія, одинокая душа, если
выйдетъ изъ равновѣсія своихъ чувствъ, то непремѣн-
но должна погибнуть чрезъ свою сложность, до тѣхъ
поръ, можетъ быть, ей самой невѣдомую... Вотъ
хотя бы съ Поликсеною... Быть можетъ, мнѣ,
какъ брату, не слѣдовало бы даже и посвящать васъ
въ этотъ нашъ скандалъ. Но... если я и до сихъ
266
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
поръ еще стою предъ нимъ въ удивленіи? Вотъ уже
шестнадцать лѣтъ тому исполнилось, а я все еще
удивленъ... и не надѣюсь, чтобы когда-либо мое
удивленіе прекратилось... Курить позволите? Не
обезпокою васъ?
— Помилуйте! Развѣ не видали? Самъ курю,
какъ турка. Вотъ теперь только за разговоромъ
позабылъ, значитъ.
— Я, вообіце-то, не очень... Но знаете... когда...
Портсигарчикъ у Шапкина былъ гладкій кожа-
ный, бурый, старомодный, тертый, не со створками,
а складной — половинка въ половинку. Давно уже
такіе вышли изъ употребленія и продажи.
— «Что бы, вы думали, изобрѣла эта полоумная
Поликсена? — продолжалъ Тимофей Александро-
вичъ, нервно пыхая папироскою и отгоняя дымъ,
чтобы не мѣшалъ ему видѣть внимательные глаза
Николая Николаевича. — Вскорѣ послѣ того, какъ
покинули онѣ, маменька и сестры, наше совмѣстное
жительство, Поликсена свою машинку забросила,
заказы брать перестала, а начала все на постели
лежать и думать ... Ничего не работаетъ, ничего
не требуетъ, ѣсть-пьетъ — курица съ того сыта не
будетъ, ходитъ по церквамъ, Богу молится, а дома
лежитъ, молчитъ, глядитъ на потолокъ и дума-
етъ ... Двѣ недѣли провела въ такомъ положеніи,
такъ что даже навела сомнѣніе на мать и Елико-
ниду: не сходитъ ли съ ума? Монахини какія-то
стали къ ней шнырять. Успокаиваютъ маменьку:
«— Это ничего. Ты не бойся, что на нее задум-
чивость нашла. Это къ вамъ большое счастье бли-
зится — призываетъ Пречистая вашу Поликсену
пріять ангельскій чинъ.
«Ну, что же? Маменька, дѣйствительно, успо-
Злклгь СТАРАГО ВѢКА.
267
оились. Въ монашки, такъ въ монашки. Каковъ ни
сть, а выходъ. Замужъ идти за перваго встрѣч-
аю Поликсена не хочетъ, а выжидать хорошихъ
<ениховъ нѣтъ въ будущемъ надеждъ и въ настоя-
щемъ больше никакой возможности: все съѣли во-
кругъ себя, только тѣмъ и живутъ, что я, тайкомъ,
посылаю черезъ Олимпіаду. Жаль, конечно, дѣвку,
ю не она первая, не она послѣдняя, — стало быть,
:тупай въ монастырь, Офелія! По крайней мѣрѣ, съ
Ііатеринской шеи обуза долой, и сама сыта будешь,
и теплую келейку дадутъ ...
«— Но, — сомнѣвается маменька, — монастырь
«лада спроситъ ...
«— Нѣтъ, — успокаиваютъ монашки,—мы По-
ликсену и безъ вклада примемъ. У нея руки золо-
;тыя. Ея шитье артистическое, хоть на выставку
посылать, а нашъ монастырь шьетъ на хорошія
бѣльевыя фирмы. Она намъ,за вкладъ, отработаетъ.
«Однако, промолившись и пролежавъ такимъ
манеромъ двѣ недѣли, Поликсена вдругъ, на третій
вторникъ, встаетъ рано поутру, пьетъ чай и гово-
рить Еликонидѣ:
«— Надумалась я, сестра, что всѣ наши несча-
стья отъ того, что мы трусихи предъ лицомъ своей
жизни. Все жизни ждемъ, какая она придетъ да
куда насъ поведетъ. А надо пойти ей навстрѣчу и
взглянуть ей прямо въ глаза: вотъ она, молъ, я!
Вся тутъ! Сказывай, что ты хочешь дѣлать со
мною? Есть у тебя для меня счастье, — подавай! А
нѣту, — такъ наплевать! И отнынѣ мы съ тобою
квиты: больше я тебѣ не покоряюсь, чтобы ты меня
влачила, а исполняю свою волю и — куда захочу,
туда сама себя повлачу ...
«Маменьки не было дома. Еликонида въ то вре-
268
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
мя нашла себѣ временную работишку, въ томъ »
домѣ, продавщицею въ табачную лавочку, по пол-
тиннику въ день за шестнадцать часовъ у прилав-
ка, — замѣщать хозяина-старца, у котораго, на ея
нищее счастье, отнялись водянкою ноги. Такъ она
тоже ушла къ исполненію своихъ служебныхъ обя-
занностей ... Вдругъ, часовъ около четырехъ, вхо-
дитъ къ ней въ лавочку Поликсена — въ новой
шляпѣ приличной, одѣта дешевенько, но съ иголоч-
ки, на барышню-курсистку похожа, замѣтно, что
костюмчикъ купленъ въ порядочномъ магазинѣ, и
парикмахеромъ причесана. Еликонида смотрить-
глазамъ не вѣритъ:
«— Это что? Откуда у тебя?
«Поликсена объясняетъ, что машинку свою и все
старое платьишко и бѣльишко она продала, а ш
вырученныя деньги купила вотъ это одѣяніе и при-
чесалась у Васильева.
«— Еще три рубля осталось. Хочешь, — пой-
демъ, солянкою угощу?
«—Да ты съ ума сошла! Маменька тебя убьетъ.
«— Маменьки я больше не увижу, и ты передай
ей мой прощальный привѣтъ. Но, такъ какъ тн
была моя любимая сестра, то, вотъ, — хотѣла я
уйти отъ васъ совсѣмъ тайно, но не утерпѣла, за-
шла тебя поцѣловать и проститься...
«— Но куда же ты, Поля? куда?
«Тупится и, равнодушная, отвѣчаетъ:
«— Я еще и сама не знаю, куда. Сегодня вече-
ромъ буду знать.
«— Да вѣдь ты въ монашки хотѣла? ..
«Усмѣхнулась.
«— Можетъ быть, пойду и въ монашки. Сегодня
вечеромъ буду знать.
Закатъ стараго вѣка.
269
«Мѣсто, что ли, тебѣ предлагаютъ?
«— Можетъ быть, и мѣсто ...
«— Дѣвка! Ты, гляди, не сдурѣла ли: не на со-
іержаніе ли идешь?
«— Можетъ быть и на содержаніе.
«Такъ — поиграла въ загадки, остолбенила
•ликониду и ушла.
«— Я, говоритъ, объясняла тебѣ утромъ, что
ладо жизнь за рога взять: либо дави меня, либо сдѣ-
іай по-моему... Вотъ это самое я сегодня вече-
юмъ и рѣшаю. А три рубля, между прочимъ, возь-
ми себѣ: мнѣ теперь либо такихъ денегъ мало,
либо никакихъ денегъ не нужно ...
«Послѣ того Еликонида,какъ только могла сдать
хозяину лавку, то забывъ вражду и маменькинъ за-
претъ, бросается ко мнѣ... Въ смятеніи и ужасѣ
проводимъ мы вечеръ, не зная, что думать, гдѣ намъ
нашу сумасшедшую искать ... Ъзжу по участкамъ,
пріемнымъ покоямъ, разсказываю обстоятельства,
сообщаю примѣты ... Мнѣ смѣются въ глаза:
«— Голодъ, молъ, не тетка, а дѣвка, замѣтно,
не дура... У насъ подобная не бывала, на рѣкѣ
тоже никакихъ происшествій не слышно... Ты ее
по бульварамъ ищи, либо по Неглинному проѣзду.
«Въ какомъ состояніи мы — маменька, Елико-
нида и я — провели ночь, когда напрасно ждали
Поликсену, не могу вамъ вообразить ... А рано по-
утру прибѣгаетъ Варя Постелькина и велитъ мнѣ,
какъ можно скорѣе, идти къ Антону Валерьянови-
чу, потому что онъ непремѣнно желаетъ меня ви-
дѣть. У меня, понимаете, сердце винтомъ завер-
нулось ... Во тъ оно!.. А Варя разсказываетъ, что
вчера Поликсена пришла къ нимъ поздно вечеромъ,
уже въ одиннадцатомъ часу, одѣтая барышней, и не
270
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
съ чернаго, а съ параднаго хода, и потребовала
чтобы вышелъ къ ней Антонъ Валерьяновичъ.,
Онъ очень удивился, однако принялъ ее и провет:
въ кабинетъ. Поговорили они съ полчаса, не бо.ъ
ше, и она ушла, а онъ ее проводилъ до подъѣзда,!
самъ заперъ за нею двери. Вернулся онъ каю
будто разстроенный, долго разспрашивалъ Варю о
Поликсениномъ здоровьѣ и приказалъ ей, что&
она, чуть свѣтъ, сходила — пригласила меня.
«Иду.
«Кабинетъ у него—Боже ты мой! Книгъ по сто-
намъ — тысячъ на двадцать пять... Переплетъ
какіе ... Полки — красное дерево ... Въ простѣн-
кахъ портреты: драгоцѣнныя гравюры, старинна;
живопись ... Встаетъ онъ ко мнѣ навстрѣчу изъ-зг
письменнаго стола ... Халатъ на немъ черный ба^
хатный, отвороты — красные, какъ кровь. Сэдт
тонкій, кудрявый, темный, длинный, глаза пронзи
тельные, какъ черные огни... ужъ именно, праш
были, кто его московскимъ Демономъ звалъ!.. По
даетъ руку, извиняется, что потревожилъ, но -
такой странный случай:
«— Вчера, — говоритъ, — меня посѣтила ваш
сестра Поликсена Александровна... Я боюсь, -
говоритъ, — что она въ опасномъ состояніи...
«Я объясняю, что, дѣйствительно, вотъ у нас
какой казусъ: пропала — и не можемъ найти.
«Онъ, когда узналъ, то ужасно встревожился..
И разсказываетъ, что Поликсена приходила к
нему затѣмъ, чтобы — ни больше, ни меньше-съ!-
объясииться ему въ любви своей... Изложи^
предъ нимъ свои мысли и обстоятельства и — чті
вотъ, она рѣшила теперь, чтобы прикончить боріЛ
неудачной жизни и уйти въ монастырь... Но -
Закатъ стараго въка.
271
ірежде чѣмъ уйти, желаетъ она извѣдать единое
:частье женской любви: принадлежать любимому
человѣку...
«— Ничего,—говоритъ,—я отъ васъ не требую
и ничѣмъ вы не будете предо мною обязаны. Возь-
мите, говоритъ, дѣвство мое — и уйду я, спокой-
ная, подъ черную шапку, за каменныя стѣны, зама-
ливать свой грѣхъ и неудачную жизнь ...
«Антонъ Валерьяновичъ, видя, что имѣетъ дѣло
съ больнымъ человѣкомъ, — старается ее разгово-
рить и отъ подобныхъ странныхъ мыслей от-
влечь ... Но она стоитъ предъ нимъ и жутко улы-
бается:
«— Такъ даже, — говоритъ, — и этого вы по-
дарить мнѣ не хотите? Настолько вы себя предо
мною высоко ставите? Милостыню подать нищенкѣ
жаль?
«— Поликсена Александровна! вы совсѣмъ не-
здоровы, у васъ припадокъ... Пожалуйста, поѣз-
жайте домой, примите брому, я вамъ порошки дамъ,
и ложитесь въ постель ...
«— Я, — говоритъ, — такимъ уродомъ вамъ
кажусь? настолько вамъ противна?
«— Поликсена Александровна, вы сами не знае-
те, что говорите... Завтра вы будете благодарны
мнѣ, что я вамъ не отвѣчалъ... Если вамъ угодно, я
завтра буду у васъ... вы успокоитесь, мы погово-
римъ ... Но сейчасъ, сдѣлайте мнѣ удовольствіе:
поѣзжайте домой,отдохните... примите лѣкарство...
«Но она засмѣялась ему въ лицо и пошла отъ
него.
«— Ну, значитъ, такова моя судьба... Приняла
на свою голову однимъ срамомъ больше... Изви-
ните, что побезпокоила ... Эхъ, вы ... баринъ!
272
КОПЦЫ И НАЧАЛА.
«Онъ, было, за пальто и шапку схватился, что-
бы проводить ее. Не позволила.
«— Нѣтъ ужъ — оставьте... лишнее!.. Теперь
я свою дорогу сама найду.
«И ушла. А уйдя, сейчасъ же опять позвонки
и Антонъ Валерьяновичъ, не успѣвъ отойти отъ
двери, самъ ей отворилъ, но она къ нему, съ подъ-
ѣзда, только лицо свое полотново-бѣлое, съ гла-
зами-углями, просунула, да крикнула, какъ чайка
надъ водой:
«— Помните, Антонъ Валерьяновичъ!.. стыдно
вамъ ... раскаетесь!..
«И исчезла въ ночи осенней, какъ какой-нибудь
безумный духъ... А Антонъ Валерьяновичъ остал-
ся въ удивленіи, тревогѣ и неловкомъ чувствѣ, -
и вотъ, до сихъ поръ жалѣетъ, досадуетъ и не ма-
жетъ простить себѣ, что допустилъ ей уйти одной
и не настоялъ, ч тобы ее проводить, — хотя бы если
не онъ, то та же Варя съ нею поѣхала бы.
«Проводить же Поликсену, Николай Николае-
вичъ, дѣйствительно слѣдовало, — съ тяжелымъ
вздохомъ заключилъ Шапкинъ, — потому что,
какъ это потомъ, много позже, все раскрылось, не-
далеко она тогда ушла... Тутъ же на Остоженкѣ
у трактира «Голубятни», встрѣтила пьяненькаго
мастерового съ гармоникой, который принялъ ее за
уличную женщину и зацѣпилъ... А она ему въ
лицо, какъ уличная женщина, захохотала и ручку
свою подъ локоть ему продѣла, и повелъ ее масте-
ровой этотъ къ себѣ на квартиру ночевать.
«А трое сутокъ спустя получила Еликонида
письмо изъ Тулы, что, молъ, — милая сестра моя.
не ищите меня напрасно, потому что я больше вамъ
не компанія, и дороги наши врозь. Жизнь моя
Закатъ стараго вѣка.
273
была плевая, да и ту я проиграла. И вотъ, милая
сестра, исполняя свое прежнее намѣреніе, поступила
я нынѣ въ здѣшній монастырь — только не въ на-
стоящій русскій, а, какъ выражаются разные туть
находящіеся веселые люди, въ китайскій ...
«А еще недѣлю спустя свезли ее, Николай Ни-
колаевичъ, изъ этого китайскаго монастыря въ го-
родскую больницу, съ сожженнымъ ртомъ и желуд-
комъ ... И черными губами, между воплей и крова-
вой рвоты, сипѣла мнѣ она предъ смертью змѣи-
нымъ шопотомъ вотъ то самое, что я вамъ теперь
разсказывалъ...
«Нѣтъ, на Антона Валерьяновича вы напрасно
имѣли подозрѣніе. Онъ при чемъ же? .. Онъ не
виновенъ... напротивъ, весьма благородно съ нею
поступилъ...»
— Я, значитъ, признаюсь, не ожидалъ отъ него
даже, — проворчалъ Николай Николаевичъ, хмуря
брови на глаза и, въ сердитомъ смущеніи, заправляя
въ ротъ клокъ бородищи своей: склоненъ онъ былъ
къ жесту этому, когда недоумѣвалъ и волновался.
— Очень жалѣлъ... и цвѣтокъ на гробъ при-
слалъ ... и времени своего не пожалѣлъ, на погре-
беніе въ Тулу пріѣхалъ, и расходы по похоронамъ
пожелалъ принять на свой счетъ, и помятничекъ
надъ могилкою поставилъ... Все очень красиво и
честь честью ... Онъ не виноватъ... Хотя, съ дру-
гой стороны, конечно, не будь его къ намъ визита
да справокъ о здоровьѣ... Но опять: какъ за это
обвинять? Напротивъ, самая похвальная вѣжли-
вость ... Нѣтъ ужъ, никто — какъ судьба ... Си-
дитъ человѣкъ подъ солнцемъ и смотритъ на свѣтъ.
И вдругъ — между нимъ и солнцемъ проходитъ дру-
гой человѣкъ и роняетъ на него свою тѣнь ... Уро-
А. В. Амфитеатровъ. XVII. 18
274
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
нилъ и прошелъ... А тотъ, первый-то человѣкъ,
вдругъ, почему-то отъ тѣни этой мимоходной гас-
нетъ ... У насъ въ народѣ, Николай Николаевичъ,
есть суевѣріе, что и тѣлесно подобныя порчи быва-
ютъ. Намъ, по культурѣ нашей, суевѣрствовать не
приходится, но что души касается, то, какъ види-
те, съ Поликсеною вышелъ именно такой случаи.
Прошелъ мимо нея Антонъ Валерьяновичъ, мельк-
нулъ по ней тѣнью своей — и Поликсена отъ его
тѣни погасла ...
* »и
❖
Прошли Спирово, Калашниково, Лихославль, гй
Николай Николаевичъ купилъ въ окно подовыхъ
пирожковъ, но, попробовавъ одинъ, когда поѣздъ
тронулся, въ окно же ихъ и выбросилъ:
— Чортъ знаетъ что, — объяснилъ онъ. -
Должно быть; съ собачиной ...
— Теперь до Твери недолго, — утѣшилъ Шап-
кинъ. — Тамъ покушаете. Буфетъ.
Въ вагонѣ совсѣмъ опустѣло. Трое крестьянъ
и одинъ желѣзнодорожный служащій, по безплат-
ному билету, въ растяжку спали на скамьяхъ.
Обрюзглый старикъ изъ мелкихъ купцовъ, съ ли-
цомъ стараго скопца, въ дальнемъ углу на одино-
комъ мѣстѣ за дверью, читалъ въ круглыхъ даль-
нозоркихъ очкахъ, далеко отставивъ предъ глазами
книжку съ золотымъ крестомъ на лиловомъ пере-
плетѣ. Да тотъ прежній бѣлый волокнистый дья-
конъ, у окна черезъ двѣ скамьи, все устремлялъ въ
пространство каменные глаза свои, недвижно по-
груженный въ такое глубокое прислушиваніе внутрь
себя, что страшно было и подступиться къ нему —
это больничное вниманіе нарушить. На что ужъ
Закатъ стараго вѣка.
275
общителенъ былъ Николай Николаевичъ, а и у того
прилипъ языкъ къ гортани послѣ того, какъ
спросилъ онъ у дьякона: который часъ? — дьяконъ
вынулъ серебряную луковицу и молча показалъ
ему циферблатъ; спросилъ: какая теперь будетъ
станція? — дьяконъ молча ткнулъ ему въ путе-
водителѣ пальцемъ на Кулицкую.
Подъ громъ колесъ и дряхлый стонъ разслаблен-
наго вагона, Шапкинъ продолжалъ свой разсказъ.
Изгнавъ мужнину родню, Агнія Аркадьевна изъ
благовѣрнаго, что называется, стала «жать масло».
— Экзаменъ! Домашній учитель! Я за десять
лѣтъ, что съ нею маялся, шестнадцать должностей
перемѣнилъ. На конкѣ контролеромъ, вахтеромъ
при земскихъ запасныхъ магазинахъ хлѣбныхъ
продуктовъ, на желѣзной дорогѣ пріемщикомъ по
товарной платформѣ, а потомъ помощникомъ кас-
сира на дачной станціи. Дважды управлялъ боль-
шими домами, имѣніемъ въ Курской губерніи. Го-
сподинъ Истукановъ, Василій Александровичъ, —
можетъ быть, слыхали? главный управляющій уни-
версальнаго магазина Бэръ и Озирисъ \ — по ста-
рому товариществу, такъ какъ мы въ дѣтствѣ въ
бабки игрывали, — взялъ меня въ пріемщики по ме-
таллическому отдѣленію. Лопнуло! Прасковья Ни-
коновна Венявская, — можетъ тоже вспомните? —
горничная Паня, въ ваше время служила у господъ
Маевскихъ, видная такая дѣвушка, потомъ она сдѣ-
лала красотою своею большую карьеру жизни: вы-
шла замужъ за господина Венявскаго, директора
Тюрюкинскаго завода, — вотъ этой самой княгини *
* См. мой романъ „Дсвятидесятіііікн**.
18*
276
КОНЦЫ 11 НАЧАЛА.
Латвиной, которая ночью ѣхала съ нами въ поѣздѣ,
имѣя салонъ-вагонъ, точно царица какая-нибудь ...
Николай Николаевичъ мотнулъ калабрійкою:
знаю, молъ!
— «Такъ вотъ черезъ Паню, опять ради старой
памяти, я тоже получилъ, было, чудеснѣйшее мѣ-
сто, младшимъ бухгалтеромъ въ ихнюю Тюрюкин-
скую контору. Чего еще желать человѣку, лишен-
ному образовательнаго ценза? Этакихъ мѣстъ не
то что съ аттестатами зрѣлости, универсанты до-
биваются ... Г одъ прослужилъ, на второй долженъ
былъ уволиться!.. Потому что, покуда я безъ мѣ-
ста, супруга грызетъ меня, что я дармоѣдъ, на ея
шеѣ сижу, полковницкіе хлѣба поѣдаю. И это мнѣ
столько не переносно, что я изъ кожи рвусь, тя-
нусь, въ полотеры, въ ассенизаторы, извините за
выраженіе, готовъ идти, только бы не быть ей обя-
заннымъ хотя бы въ одной копейкѣ. А — чуть
сталъ на мѣсто, она запѣваетъ новую пѣсню. Фа-
наберія въ ней кипитъ: зачѣмъ я не чуждаюсь низ-
кихъ должностей? Что этакъ она, чрезъ меня, не
можетъ быть вровень съ благородными дамами ...
Ну, и скандалъ! Нарочно старается, чтобы все на
глазахъ, да при начальствѣ — себя позоритъ, меня
шельмуетъ, товарищей оскорбляетъ, хозяевъ зло-
битъ ... Смѣю васъ честью завѣрить, Николай Ни-
колаевичъ, не было такого мѣста, чтобы не жалѣли
меня, когда я уходилъ, какъ хорошаго работника...
Вотъ хотя бы эту Паню помянулъ я, — она меня
отстаивала передъ супругомъ и правленіемъ, какъ
львица какая-нибудь ... Но — самому, знаете, со-
вѣстно: сегодня скандалъ, завтра скандалъ... Тер-
пятъ, терпятъ, а потомъ — извините, Тимофей
Александровичъ! при всемъ къ вамъ добромъ рас-
Закатъ стараго вѣка.
277
положеніи, забирайте ваши пожитки!.. Потому что
ей мои трудовыя службы не нравились, а хотѣлось
ей, чтобы я пошелъ служить въ полицію. Тамъ ея
бывшій полковникъ обѣщалъ для меня большую
протекцію: сразу въ помощники участковаго ... Ну,
и лестно ей, что я свѣтлыя пуговицы носить буду, и
дворники станутъ предъ нею ломать картузы и
звать вашимъ благородіемъ... Но ужъ это —
нѣтъ! извините!.. не на то я получалъ примѣры
цивилизаціи, чтобы утопиться въ подобной грязи ...
Ну, и баталія... — Стало быть, ты нигилистъ?
противъ престола и отечества идешь? соціалистъ?
Я на тебя, крамольника, въ участокъ донесу!..
Ахъ, ты, Господи!.. Еще хорошо, что дѣтей у насъ
не родилось ... Носила, да не донашивала: сбрасы-
вала ... И надо, Николай Николаевичъ, отдать ей
справедливость, — очень она тѣмъ огорчалась. На
все житейское была скупа, какъ Гарпагонъ писа-
теля Мольера, но на врачей, на лѣкарства, на по-
ѣздки къ святымъ мѣстамъ и даже къ цѣлитель-
нымъ водамъ — тратила деньги, не жалѣя: настоль-
ко хотѣлось ей имѣть дѣтей. И, послѣ каждой но-
вой неудачи, становилась какъ бѣшеная и весь
свой тяжелый, стыдный гнѣвъ срывала на моей по-
бѣдной головѣ... Кричитъ:
«— Это не моя вина! Докторъ вретъ, будто у
меня кровь отравленная. Откуда ей быть отра-
вленною? Что у меня, десять годовъ тому назадъ по
тѣлу сыпь ходила, такъ отъ этого — дѣтей не бу-
детъ? Поди ты съ твоимъ докторомъ разводить
подобныя враки... знаешь куда? Все это ты для
того выдумываешь, чтобы лишній разъ попрекнуть
меня полковникомъ. Ну, и жила съ полковникомъ!
Экая новость, что жила? Развѣ я отъ кого скры-
278
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
вала? А про кровь врать не смѣй! Полковникъ —
чистый человѣкъ, благородный, никакъ не могъ онъ
отравить моей крови ... Твоя вина, негодяй, об-
манщикъ, тихая лиса! Твоя! Я тебя знаю: жену
ласкаешь, а самъ о другой думаешь... Ты надъ
таинствомъ посмѣялся. Безбожникъ! Соціалистъ!
За что ты мою жизнь погубилъ? Подавай мнѣ ре-
бенка-то — чортъ ли мнѣ тебя и хлѣбомъ кормить?
«Всегда тѣмъ кончала, что попрекнетъ меня
харчами. А между тѣмъ, Николай Николаевичъ,
истинно вамъ говорю: за все наше совмѣстное со-
жительство копейки мы не прожили изъ ея капи-
тала, исключительно существовали на мое жало-
ванье, и даже то, что она приданымъ принесла —
первое наше обзаведенье, мебелишку, рухлядь хо-
зяйственную, а также что взято было у нея на
свадьбу сестры Олимпіады, — все это я ей, въ те-
ченіе десяти лѣтъ, выплатилъ до копеечки, какъ
самому строгому кредитору... Гроша мѣднаго не
прощала, да и не желалъ я отъ нея этого. Потому
что, Николай Николаевичъ, хотя и исполнилъ я ма-
менькину волю, одержимый нуждою и отемненный
собственною неудачею, но не могъ я помириться съ
тѣмъ, откуда ею нажиты деньги ... Только та вещь
и была мнѣ мила въ квартирѣ, которую, бывало, я
куплю изъ своихъ денегъ, на свою экономію...
Можетъ быть, и не правъ я былъ, что такъ надмен-
но брезговалъ... Но — что же подѣлаешь про-
тивъ своей натуры? Не могъ ...
«А она меня, — память-то, говорю, превосход-
нѣйшая, — всѣ мои холостыя довѣренности и от-
кровенности предъ нею запомнила, какъ напеча-
тала! — допекаетъ, — подобно какъ, бывало, ми-
лыя сестрицы — все тою же Алевтиной Андреев-
Закатъ стараго вѣка.
279
ной... Но только куда искуснѣе язвила. Какъ
вопьется въ душу клещомъ, не отпуститъ, покуда
все не исплюетъ, словно полъ въ харчевнѣ.
«Скажешь ей:
«— Удивляюсь, какъ ты можешь настолько не-
навидѣть женщину, о которой я вотъ уже скоро
десять лѣтъ не имѣю даже вѣстей, а ты ея никогда
въ жизни не видала, и никакого зла она тебѣ не
нанесла.
«А она:
«— А что мнѣ твои десять лѣтъ, когда за эти
десять лѣтъ, можетъ быть, десяти минутъ не было,
чтобы ты о ней не думалъ? А на что мнѣ ее наяву
видѣть, когда я, можетъ быть, каждую ночь вижу
ее во снахъ? А какого зла еще мнѣ отъ нея ждать,
если она тебя со мною разлучаетъ и, чрезъ твое
равнодушіе, я не имѣю дѣтей? .. Родился бы ребе-
нокъ, — ну, не мальчикъ, хоть дѣвченочка бы пло-
хенькая, — можетъ быть, я и простила бы. А те-
перь — счастливъ ея Богъ, что живемъ не въ од-
номъ городѣ: быть ей отъ меня по рожѣ битой ...
да еще и купоросомъ оболью!..»
— Любила васъ, все-таки, значитъ, жена, если
такъ ревновала, — примирительно замѣтилъ Нико-
лай Николаевичъ, потому что голосъ Шапкина
сталъ сухъ, злобенъ и жестокъ: убѣжденная и уже
неистребимая ненависть слышалась въ немъ. Но
тотъ усмѣхнулся:
— Да ... любила ... Самолюбье бабье ... Не
ревность, — злоба: зачѣмъ не все, что близко, —
ея ... Любила!.. Изъ-за этого именно обмана я
ее восемь лѣтъ жалѣлъ, терпѣлъ... А на девятый
получилъ награду: съ документами въ рукахъ
узналъ, что — гдѣ я ни служилъ — не было у меня
280
Концы 11 НАЧАЛА.
ни начальника, ни товарища, съ которымъ бы она
меня не ставила въ дураки и не украшала мою го-
лову оленьими рогами ... И оправданіе — одно: —
Отъ тебя у меня дѣтей нѣтъ. Хочу, чтобы дѣти
были!
Наконецъ, въ одинъ рѣшительный день, безо-
бразный бракъ оборвался. Милая супруга, зная, на
какой слабой струнѣ можетъ она донять мужа все-
го злѣе, выкрала у Тимофея Александровича фото-
графію Алевтины Маевской и прибила ее въ отхо-
жее мѣсто, подписавъ скверное слово ... Эта под-
лая глупость вдругъ сразу все покончила, будто
острыми ножницами перерѣзала проволоку десяти-
лѣтней канители. Безъ всякихъ объясненій и сценъ,
снялъ Тимофей съ поганой стѣны опозоренную
карточку, обрѣзалъ ножницами гнусную надпись »
углы, въ которые были вбиты гвозди, чтобы «не на-
поминало», положилъ свое сокровище въ бумаж-
никъ и затѣмъ, спокойно, не сказавъ женѣ ни еди-
наго прощальнаго слова, взялъ документы изъ ко-
мода, картузъ съ гвоздя и палку изъ угла, и — въ
чемъ былъ по лѣтнему времени — вышелъ изъ дому
навсегда, въ новую жизнь. Зашелъ на мѣсто, служ-
бу котораго тогда несъ, разсчитался, указалъ всѣ
полученія и платежи, свои отчетности и порядки...
И сталъ вольный казакъ ... И побрелъ... Имѣлъ
онъ въ это рѣшительное время возрастомъ — 34
года, а въ карманѣ — шестьдесятъ восемь копеекъ
и портретъ любимой чужой женщины, больше во-
ображаемой, чѣмъ существующей, можетъ быть
уже умершей, которая живетъ гдѣ-то — нивѣсть
гдѣ, и никогда, поди, она о немъ и случаемъ-то не
вспомнитъ, потому что вспомнить ей о немъ и не
съ чего, и нечего ...
Закатъ стараго вѣка.
281
Супруга его искала, а онъ бродилъ, — даже не
скрывался, а просто бродилъ. Ему ясны вдругъ
стали три истины: что въ семью онъ жилъ доволь-
но, а въ самого себя ему жить поздно; — что онъ
преждевременно старый, изношенный безъ толку,
человѣкъ, въ которомъ дѣятельное начало издер-
жано и развѣ только хорошей смертью удастся ему
проявиться, а отовсюду онъ опоздалъ, возясь съ се-
мейными своими исторіями, сталъ не ко времени и
не нуженъ; что, изъ исторій этихъ, онъ мало что
остался недоучкою, полуневѣждою, но ни людей,
которыхъ любитъ и для которыхъ живетъ, не зна-
етъ, ни міра, который его съ юна къ себѣ тянетъ,
зоветъ и громадою своею обаяетъ, не видѣлъ; •—
что если есть въ немъ какой-нибудь еще интересъ
къ жизни, такъ, вотъ, именно только созерцатель-
ный... Людей подавай, — больше людей! Міръ,
раскидывайся шире! Все видѣть хочу, покуда хва-
титъ твоей скатерти!.. И — вотъ — съ тѣхъ поръ
бродитъ, смотритъ, какъ гдѣ живутъ люди, и боль-
ше ему ничего не надо, доволенъ. Пить, ѣсть, подъ
крышею, въ какой постели спать, — не баринъ, не
прихотливъ. На мѣста становится только по необ-
ходимости, въ томъ расчетѣ, чтобы изъ заработка
обезпечить себѣ возможность совершить слѣдую-
щій перелетъ безъ крайней нужды и жестокихъ
лишеній:
— Много ли мнѣ надо?.. Страдать не желаю:
не за что. Но что касается удобствъ жизни, то —
какъ гдѣ люди живутъ не въ совершенное оскорбле-
ніе человѣческому организму — все это, гдѣ бы то
ни было, я могу принять на себя, вровень со вся-
кимъ другимъ.
Супруга давно перестала за нимъ гоняться, по-
282
КОПЦЫ И НАЧАЛА.
тому что сперва нашла богатаго содержателя, ко-
тораго изрядно выпотрошила, а потомъ поступила
хористкою къ Яру и пустилась во всѣ тяжкія. Но
ему все равно. Пусть, пожалуй, явится и требуетъ:
взять съ него нечего — ни изъ кармана, ни изъ
души; она для него — зачеркнутый въ жизни но-
меръ, пустое мѣсто. Онъ — самъ по себѣ и
свой ... чужимъ къ нему соваться нечего! Сколь-
ко меня видите — столько меня и есть. Кого за-
хочетъ, того къ себѣ и подпуститъ. Мѣсяцами
молчать случалось: нѣтъ аппетита на бесѣду чело-
вѣческую. «Да! вотъ и на, поди, — собаку, кошку
часами готовъ гладить, а съ человѣкомъ не могу...
и не то чтобы отвращеніе или ненависть какая-ни-
будь, а такъ ... просто ... не надо ... чего мнѣ?..
не хочу!.. Людей великое множество, а всѣ для
меня — какъ померкшія тѣни, а я — самъ —
свой — одинъ ... Ни они мнѣ, ни я имъ» ... Вотъ,
встрѣтилъ Николая Николаевича, обрадовался, —
изъясняетъ все про себя до послѣдняго ноготка на
мизинчикѣ. А до сегодня три года слишкомъ — и
многіе добрые люди, и многіе хорошіе друзья, раз-
спрашивали его о талантахъ и счастьѣ, какъ онъ
проходитъ жизнь, но онъ — словно все позабылъ.
Нѣтъ воли говорить. Тогда хоть клещами тяни изъ
него слово, а вытянешь, взглянешь — плюнулъ да
бросилъ: такое оно неохотное — ненужное, без-
жизненное, скучное... будто сгнившій мертвецъ. А
между тѣмъ, гдѣ онъ не былъ, чего не перевидалъ!
— Если бы во мнѣ религія была, самое бы мнъ
настоящее дѣло было — постричься въ монахи, да
идти по Руси съ книжкою на построеніе храма...
Потому что я всякаго русскаго человѣка знаю и
опредѣляю ... и со всякимъ могу говорить, какъ
Злклть СТАРАГО ВАКА.
283
>нъ хочетъ и ждетъ ... Но, за неимѣніемъ тѣхъ
вященныхъ чувствъ, которыя въ юности истребле-
іы во мнѣ образованною критикою разума, опредѣ-
лится я теперь, какъ заграницей называется, ком-
пи-вояжеромъ въ одну московскую фирму, по ско-
вному товару. Вожу образчики, собираю заказы.
Большая перемѣна мѣстъ и многочисленнѣйшее
срѣтеніе людей ... Всего третья недѣля идетъ, что
я возвратился изъ Бухары, а нынѣ вотъ — изволите
сами видѣть — ѣду изъ Финляндіи со шведской
границы, гдѣ покупалъ желѣзо...
— Такъ прямо оттуда, значитъ, и слѣдуете? —
спросилъ Николай Николаевичъ.
Шапкинъ сторожко взглянулъ на него и помол-
чалъ прежде, чѣмъ отвѣтить.
... Нѣтъ, не совсѣмъ оттуда. Сейчасъ онъ изъ
Рюрикова, стараго губернскаго города, гдѣ пробылъ
двое сутокъ по личному своему дѣлу ... А теперь,
какъ пріѣдетъ въ Москву, намѣренъ, порѣшивъ со
всѣми дѣлами, въ тотъ же мѣсяцъ, отплыть въ
Америку...
— Фирма посылаетъ?
Красные глаза Шапкина застыли въ печальной
улыбкѣ, когда онъ медленно отвѣчалъ:
— Нѣтъ ... самъ... службу я бросаю ... Хо-
чу посмотрѣть ... говорятъ, за океаномъ другіе лю-
ди и по-другому живутъ ...
— Экъ васъ мечетъ! То, значитъ, вы въ Сер-
бію, теперь въ Америку...
— А не все ли равно?
И, помолчавъ, прибавилъ тихо, отводя глаза, съ
больною, горькою улыбкою:
— Въ Рюриковъ-то я, признаться, прощаться
ѣздилъ. . .
284
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
И объяснилъ:
Съ тѣхъ поръ, какъ впала ему въ мысли Аме-
рика, почему-то стала ему сниться, давно не ви-
данною, забытою грезою, она: Алевтина Чаевская.
И съ тѣхъ поръ снова напала на него тоска. И по-
нялъ онъ, что старая любовь не ржавѣетъ: какъ
полюбилъ онъ Алевтину въ юности, такъ и любить
неизбывно до зрѣлыхъ лѣтъ и сѣдыхъ волосъ. II
права была Агнія Аркадьевна: именно въ люби
этой растворилась его, хинью пошедшая, жизнь, и
любовь эту повезетъ онъ теперь съ собою за оке-
анъ — къ будущей могилѣ своей, среди чужого на-
рода, изъ смѣшенія съ которымъ ему, конечно, уже
не возвратиться. Какъ-никакъ, пятый десятою
глядитъ въ глаза, жизни ужасно какъ много к
сколько ни торопись теперь, не извѣдать и деся-
той доли.
— И, когда я все это сообразилъ, стало мні
Николай Николаевичъ, жалко и страшно. Не кон
ченъ, выходитъ, мой счетъ. Какъ могу я покинут
Россію и, можно сказать, идти въ вѣчность, н
испытавъ самой завѣтной своей тайны, оказавшись
можно сказать, трусомъ передъ мечтою всей свое
жизни? Поликсена была дѣвушка — и, однакс
нашла въ себѣ мужество спросить въ глаза судьб
своей любви, какъ ей быть съ собою. А я мужчин
и — даже спрашивать мнѣ ни о чемъ не пре
стоитъ, потому что все о себѣ самомъ я, въ этол
случаѣ, уже самъ рѣшилъ и зачеркнулъ. Ни і
любовники проситься, ни Сердечкина вздыхающа
изображать нисколько не намѣренъ. Отгудѣ
для того наше время... Мнѣ отъ нея ничего і
надо ... Я не молоденькій, она не молоденькая.
Поди, семья большая, дѣти на возрастѣ ... Толы
Закатъ стараго вѣка.
285
айду ее, взгляну на нее, какова она есть, — все
авно, какъ ни найти: осталась въ памяти дѣвуш-
ой съ черною косою въ руку толщиной, встрѣчу
ожилую даму съ сѣдѣющею головою, съ морщи-
ами на щекахъ, — все равно: узнаю ея улыбку,
лаза, и будетъ она мила мнѣ, какъ прежде!..
Ібъясню ей, что она въ жизни моей была, — и до-
ольно ... все ... больше ничего! Приложусь, какъ
іъ мощамъ, — и прощай, родная страна! Въ по-
ѣздъ, да на Гамбургъ, да на пароходъ, да, черезъ
Атлантическій океанъ, въ новую жизнь!.. Госпо-
да! Сорокъ первый годъ... тѣлосложенія не бога-
ырскаго, однако никогда ничѣмъ не болѣлъ. Не-
ужели я не успѣю новой жизни узнать? Неужели
іе достанетъ меня хоть на десять-то годовъ?
Онъ порывисто и глубоко вздохнулъ и задер-
жалъ дыханіе въ груди, медленно его выпуская.
— «Справки навелъ: гдѣ? Попрежнему, въ Рю-
риковѣ живетъ, замужемъ, дѣтей нѣтъ. Мужъ, го-
ворятъ, по губерніи первая персона. Ладно, братъ!
Мнѣ теперь все равно: хоть персидскій шахъ! Я,
предъ Америкой-то, съ кѣмъ хочу, съ тѣмъ и въ
ровняхъ, потому что — какъ умирающій: не на
тотъ свѣтъ ухожу, а, пожалуй, что и не бдаль
оттуда... Пріѣхалъ въ Рюриковъ, остановился въ
лучшей гостиницѣ ... Вѣрите ли, Николай Нико-
лаевичъ: не могу остаться одинъ въ номерѣ! Какъ
только чужое вниманіе меня не сдерживаетъ, тря-
сусь, руки, ноги дергаетъ, точно у бумажнаго пая-
ца, въ горлѣ косточку съ косточкой сводитъ...
Вышелъ въ залъ, спросилъ чаю ... Народу множе-
ство: адмиральскій часъ, вся мужская губернская
интеллигенція... У стойки какой-то баринъ,
блондинъ въ очкахъ, водку пьетъ и сигомъ заку-
286
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
сываетъ: важный, осанистый, сразу видать, — не
простая фигура! Кивнулъ носомъ буфетчику: за-
пиши! — и пошелъ къ своей компаніи. А топ.
ему, изъ стойки, въ поясъ: — Слушаю, батюшка.
Осипъ Ивановичъ ... Ожгло меня: это, значите
и есть — супругъ-то ея — Осипъ Ивановичъ Бара-
носовъ?. . Спросилъ на повѣрку полового... -
Какъ же, говоритъ, онъ самый: предсѣдатель зем-
ской управы, силища, мы его больше губернатора
уважаемъ ... Посмотрѣлъ я на него, за столомъ,
черезъ залу; на себя — въ зеркало. Муравьемъ
я себѣ предъ нимъ показался, между тѣмъ какъ
онъ бакены свои разглаживалъ и карточку обѣдовъ
читалъ ... Лицо гладкое, сытое, очки золотые въ
оглобляхъ чуть не съ карандашъ толщиной..
Рука бѣлая... перстень на ней какой-то особен-
ный, съ египетскимъ жукомъ ... манера барствен-
ная ... запонка — рубинъ ... Этакому и есть,
чтобы вертѣть губерніей! .. Спрашиваю полового:
«— Часто бываетъ у васъ?
«— Да каждый день два раза, по абонементу,-
столуется онъ у насъ.
«— Какъ же это? — удивляюсь я, — такая
большая персона, первый, вы говорите, въ гороЛ
человѣкъ, и вдругъ не имѣетъ собственнаго хозяй-
ства и долженъ столоваться въ трактирѣ?
«— Нѣтъ, — говоритъ, — хозяйство у него есть
и даже прекрасное, но только ему, при нынѣшнемъ
вдовомъ его положеніи, одному дома скучно.
«Тутъ, Николай Николаевичъ, комната у меня
въ глазахъ каруселью пошла, потолокъ къ полу
пригнулся, двери съ окнами переплелись. Шепчу:
«— Какъ вдовой? Развѣ Алевтина Андреевна...
скончались?
Закатъ стараго вѣка.
287
«И чувствую, что у меня лицо холодѣетъ, а серд-
це раскаленнымъ ядромъ крутится, грудь жжетъ.
«— Кабы, сударь, умерла: къ любовнику сбѣ-
жала!
«Н-ну ... Какъ я тутъ за чай свои деньги пла-
тилъ, какъ въ номерѣ на диванѣ очутился, того
разъяснить вамъ не могу ... Опамятовался отъ
того, что слышу: кто-то воетъ ... Ой, думаю, гдѣ-
то дитя пропадаетъ, пойду, помогу... Анъ, это
я!.. Пиджакъ весь бѣлый — въ мѣлу: должно
быть, какъ шелъ я коридоромъ, шатался по стѣ-
намъ-то...»
Шапкинъ круто умолкъ и быстро отвернулся,
облокотившись рукою о спинку скамьи, такъ что
затѣнилъ лицо рукавомъ темносиняго драповаго
пальто своего.
Поѣздъ ухалъ и лязгалъ желѣзомъ, замедляя
ходъ передъ Тверью, сотрясаясь у стрѣлокъ пере-
водами съ рельсовъ на рельсы, чтобы стать къ де-
баркадеру на первый путь.
ф $
Отшумѣла голосами, свистками, гудками, звя-
каньемъ сцѣпокъ и звонкою пробою колесъ, огром-
ная людская станція, ударилъ второй звонокъ. Ни-
колай Николаевичъ, поѣвшій, выпившій рюмку вод-
ки и бутылку пива, возвратился въ вагонъ, думая о
наивной драмѣ разбитой души, которую онъ только
что слышалъ, и жалостливо ловя въ своей душѣ но-
ты, которыми бы отозваться навстрѣчу ей теплѣе
и желаннѣе.
— Пряничковъ пріобрѣли? — кивнулъ Шап-
кинъ, всю остановку недвижно просидѣвшій на мѣ-
стѣ своемъ, въ одинокомъ отупѣніи неразвлекае-
288
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
мой погребальной скорби, указывая на двѣ медовыя
коврижки, которыя Лукавинъ торжественно несъ
въ красной и волосатой своей ручищѣ. Николай
Николаевичъ подмигнулъ:
— Нельзя, значить: Тверь!.. Одна мнѣ, дру-
гая вамъ ... Съ чаемъ хорошо. Теперь до самаго
мѣста, значитъ, чай пить будемъ...
Онъ сѣлъ и, упершись руками въ колѣна, вни-
мательно уставилъ въ лицо Шапкина свои бѣлые
глазищи.
— Слушайте-ка, — сказалъ онъ, когда поѣздъ,
промелысавъ тьмою и свѣтомъ, выбрался изъ вагон-
ныхъ шеренгъ, уныло дремлющихъ на запасныхъ
путяхъ, и, мимо длинныхъ товарныхъ навѣсовъ
подъ краснымъ желѣзомъ, выползъ въ поле, зали-
вая его громомъ и дымомъ вплоть до лѣсиковъ и
перелѣсковъ лиловаго горизонта. — Слушайте-ка,
значитъ ... Вы погодите, не спѣшите судить. Мо-
жетъ быть, супругъ-то тоже попался сахарокъ, не
хуже вашей?
Шапкинъ съ горечью покачалъ головою.
— Наводилъ я справки. Безукоризненный го-
сподинъ. Семнадцать лѣтъ прожили душа въ душу.
Только что не имѣли дѣтей, а то ихъ супружество
ставилось по Рюрикову всѣмъ въ примѣръ.
— Чѣмъ же въ Рюриковѣ объясняютъ?
— Да просто, говорятъ, извините за выраженіе,
вступилъ бабѣ бѣсъ въ ребро, — сказалъ Шапкинъ,
съ нарочною рѣзкостью оскорбленнаго, безсильнаго
раздраженія подчеркивая грубыя, непохожія на
него, слова, которыми, словно камнями съ мосто-
вой, швырялъ онъ, обманутый язычникъ, стеная оп
гнѣва и жалости, въ разрушенный кумиръ.
— Гм ... значитъ ... да ... — хмурился Нико-
Закатъ стараго вѣка.
289
Николаевичъ, — ну, а имя этого ... гм ... зна-
ь, любовника, къ которому она сбѣжала, вамъ
Шапкинъ потрясъ головою, съ глазами, почер-
ѣвшими отъ гнѣва.
— Да если бы только я зналъ... — началъ
нъ медленно и вдругъ, словно спохватившись, за-
морилъ быстро, какъ горохомъ засыпалъ. — Ни-
то не знаетъ. И мужъ не знаетъ. Уѣхала будто
ь Москву, къ тетушкамъ Маевскимъ. Прислала
исьмо, что никогда не вернется, и просила выслать
идъ на жительство ... Кабы я зналъ, кто! Ну,
жъ., кабы я только зналъ!
— Вамъ-то что? — холодно возразилъ Николай
иколаевичъ, — какое у васъ, значитъ, право?
— Какъ чтд? — такъ и вскинулся-вскрикнулъ
Палкинъ, заливаясь кирпичнымъ своимъ румян-
іемъ и безпорядочно водя предъ собою дрожащими
уками. — Какъ чтб? У меня вѣдь тамъ вся
іизнь въ одинъ мигъ рѣшилась ... вотъ оно — мое
Но Николай Николаевичъ упорствовалъ, сурово
гладя бороду и все торжественнѣе и шире открывая
бѣлые глаза.
— Если васъ ревность, что ли, обуяла, — прене-
брежительно возразилъ онъ, ибо, въ качествѣ че-
ловѣка семидесятыхъ годовъ, къ чувству этому ни
малѣйшаго уваженія не питалъ и всегда говорилъ
о немъ не иначе какъ въ презрительномъ тонѣ. —
-ели ревность, то почему же, значитъ, вы на
Алевтину разсвирѣпѣли именно за любовника этого
гевѣдомаго? Почему, значитъ, раньше мужъ ея не
торчалъ вамъ поперекъ дороги? О немъ вы, зна-
етъ, вонъ какъ почтительно...
*• В. Амфитеатровъ. XVII.
19
290
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
онъ ее уже замужнею, -
«Другому отдана и буду
«Мужу вѣрная супруга і
Да!.. Затрепеталъ въ
— Николай Николаевичъ! — перебилъ Шап-
кинъ съ горькимъ превосходствомъ человѣка, пере-
несшаго несчастье, незнакомое другому. — Изво-
лите вы помнить «Евгенія Онѣгина», поэта Пушки-
на сочиненіе?
Ну ... значитъ ... къ чему вы?
— Къ тому, — побѣдоносно воскликнулъ Шап-
кинъ, — къ тому, Николай Николаевичъ, что, ко-
гда Евгеній Онѣгинъ понялъ въ Татьянѣ свой иде-
алъ, да поздно, засталъ
какою онъ ее нашелъ?
вѣкъ ему вѣрна!» Да!
добродѣтельная мать!».
священномъ восторгѣ и преклонился грѣшный чело-
вѣкъ ... А какъ вы думаете: если бы онъ, вмѣси
мужу вѣрной супруги и добродѣтельной матери, за-
сталъ бы Татьяну свѣтской, извините за выраженіе,
шлюхой, — легко бы это было ему? легко?
— Однако, слушайте... зачѣмъ же, значить,
шлюхой?
Но Шапкинъ торопился, захлебываясь:
— Я, Николай Николаевичъ, разумѣется, не
Евгеній Онѣгинъ какой-нибудь, гдѣ намъ! Я про-
стой человѣкъ, изъ цеховыхъ мѣщанъ, нахватала
самоучкою того-сего, тершись между людей, обра-
зовательнаго ценза не имѣю. Но, по чувствамъ мо-
имъ къ Алевтинѣ Андреевнѣ, я... я, можетъ быть,
за сто Онѣгиныхъ отвѣчу! Да!.. Я, можетъ быть
когда ее воображалъ издали, то вотъ этакъ-то -
супругою и матерью — еще больше любилъ ее вь
своей фантазіи, чѣмъ невѣстою своей влюбленно?
мечты-съ... Я вѣдь не самку-съ человѣческую,
я — идеалъ воображалъ! Годы-то бѣжали-съ
мысль-то старѣла-съ ... Идеалъ дѣвушки милой
Закатъ стараго въкл.
291
давно въ идеалъ женщины созрѣлъ... И вотъ, на
послѣднемъ рѣшительномъ переломѣ жизни, по-
шелъ я къ идеалу своему — да! не къ женщинѣ по-
шелъ, а къ идеалу! — изречь ему на прощанье
вѣчную хвалу устъ моихъ .. . Анъ, идеалъ-то ...
х-хо!.. х-хо!.. тю-тю! Идеалъ къ любовнику
убѣжалъ!.. Х-хо! ловко!.. Жизнь-то моя куда
же послѣ того пошла, Николай Николаевичъ?.. Къ
любовнику!.. Добро бы еще дурочка молоденькая,
а то тридцать восьмой годочекъ дамочкѣ ... Мужу
вѣрная супруга... Къ любовнику!.. черезъ
семнадцать-то лѣтъ!
Николай Николаевичъ слушалъ вскрики Шап-
кина, и страшно жаль ему было «яснаго парня», и
работалъ его умъ, будто жернова ворочалъ, совѣ-
туясь съ жалостью, какъ бы помягче сдержать ему
эту оскорбленную, раненую волю, мятущуюся, какъ
испуганный нетопырь, неряшливо одѣтую въ рѣчь-
потокъ, которая, будто спотыкаясь на камняхъ въ
короткіе вертуны и каскады, захлебывается искус-
ственными смѣшками, и, неудержимая, въ пропасть
летитъ, чтобы разбиться въ визгѣ и хохотѣ исте-
рическаго припадка.
«Недаромъ сестра-то въ родѣ эпилептички
была, — подумалъ Николай Николаевичъ. — Ну,
это ты, значитъ, врешь, не допущу».
И, взявъ холодную руку Тимофея Александро-
вича, онъ нѣжно гладилъ ее, какъ мать гладила бы
больного сына ... Гладилъ и говорилъ:
— А мнѣ, значитъ, все-таки, странно, Тимо-
фей Александровичъ. Я эту Алевтину помню. Ка-
кая изъ нея женщина вышла, о томъ, значитъ,
не освѣдомленъ. Но дѣвушка была хорошая,
не того закала, чтобы съ любовниками бѣгать,
19*
292
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
съ серьезными, значитъ, задатками была дѣвуш-
ка... въ полномъ смыслѣ слова, нравственный че-
ловѣкъ.
— Именно такъ я и понималъ Алевтину Андре-
евну въ теченіе всѣхъ лѣтъ моей жизни, — сказалъ
Шапкинъ.
— Ну, не очень, значитъ, понимали, если такъ
скоро и зря осудили, — съ внезапною нарочною
сухостью возразилъ Николай Николаевичъ, оста-
вляя руку его.
Шапкинъ осѣкся, блѣдный, съ открытымъ
ртомъ, запекшимся подъ жидкими рыжими усами.
— Зря?!..
«Ага! зацѣпило?» — съ удовольствіемъ поду-
малъ Николай Николаевичъ.
И хладнокровно повторилъ:
— Зря, значитъ.
Шапкинъ молчалъ, озадаченный.
— Я, Николай Николаевичъ, — заговорилъ
онъ тихимъ дрожащимъ голосомъ, въ которомъ,
какъ мячики, нервно и быстро прыгали оскорблен-
ныя ноты, — передъ очевидностью очутился ... Вы
меня напрасно укоряете... Я только не оказался
слѣпымъ противъ правды, когда она раскрыла мні
глаза ... Этою правдою меня, можетъ, такъ уши-
бло, что я и сейчасъ удивляюсь на себя, почему я
ѣду съ вами въ вагонѣ, а не лежу въ больницѣ, на
умалишенномъ отдѣленіи ... Когда правда являетъ
наглядные факты, понимать тутъ больше, выходитъ,
нечего...
— Нѣтъ, есть что, — рѣзко перебилъ Николай
Николаевичъ. — Проживъ съ мужемъ семнадцать
лѣтъ въ совершенномъ ладу, не разрушаютъ до-
машняго очага такъ вотъ безъ толку, для прекрас-
Закатъ стараго въка.
293
ныхъ, значитъ, глазъ какого-нибудь случайнаго ка-
валера ... Тутъ очень есть, что понимать. По-
бабьи-то, по-мѣіцанскому, значитъ, судъ короткій
и легкій, — вотъ, аккуратъ, какъ рюриковцы вашу
Алевтину осудили, а вы имъ, значитъ, поддакивае-
те — Да! — повелительно остановилъ онъ поры-
вистый жестъ Шапкина и загорячился: — Бѣ-
жала отъ мужа — значитъ, къ любовнику! Ату ее!
У-лю-лю! И никто не знаетъ этого ея любовника,
къ которому она будто бы сбѣжала, а всѣ орутъ ...
И вы тоже, значитъ, — стадный вы, значитъ, че-
ловѣкъ! — и вы тоже вотъ, значитъ, орете... А
вдругъ не къ любовнику? А вдругъ, значитъ, ни-
какого любовника у нея нѣтъ и не было? Ну? что
уставились на меня, будто я фокусникъ и, значитъ,
ленты изъ носу тяну? Фу, чортъ! Да неужели
вамъ самому это въ голову не приходило?
Шапкинъ, блѣдный, взялся руками за виски,
словно провѣряя и щупая, какія мысли вдругъ зако-
пошились и побѣжали тамъ, подъ костяною крыш-
кою.
— Довольно ужъ обманывалъ я себя, Николай
Николаевичъ, — пробормоталъ онъ, — разъ набѣ-
жала на человѣка правда, то надо, какъ Поли-
ксена говорила: имѣй мужество взглянуть ей въ
глаза!
— Да? — вспыхнулъ Николай Николаевичъ и
такъ загорѣлся, что, въ возбужденіи, сразу пере-
скочилъ съ «вы» на «ты». — Да? А ты знаешь,
что правдѣ въ глаза надо смотрѣть умѣючи? Ты,
значитъ, умѣешь? а? умѣешь? Врешь: не умѣешь!
Именно такой же ты, какъ Поликсена твоя несчаст-
ная... Правдивцы какіе, значитъ, нашлись!..
Что крѣпко стукнетъ ихъ по лбу, то, значитъ, и
294
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
правда для нихъ!.. Этакъ, братъ, разсуждать, то
и палка — правда!
Онъ, сверкая глазами, тщательно вытиралъ руч-
никомъ кружку свою и говорилъ:
— Тебѣ сколько лѣтъ было, когда ты ушелі
отъ жены? А? Тридцать четыре? До тридцати
семи, значитъ, не такъ ужъ далеко. А сколько
лѣтъ терпѣлъ муку съ женою? Десять? Ну, Алев.
тина Андреевна, значитъ, покрѣпче тебя оказалась:
несла свою лямку на семь лѣтъ больше. А ты, ко-
гда ушелъ отъ жены, куда бѣжалъ отъ нея? Кі
другой бабѣ красивой? Потому жену бросилъ, что,
значитъ, любовницы новенькой захотѣлъ — моло-
же и ласковѣе? а?
— Я вамъ докладывалъ, почему, — смущенно
возразилъ Шапкинъ. — А что касается любовницы
то это, извините, совершенно напрасное предполо-
женіе: никакихъ любовницъ у меня не было и нѣть
— Ага! — возопилъ торжествующій Николаі
Николаевичъ, могущественно устремляя на расте-
ряннаго Шапкина указательный перстъ свой, -
вотъ, значитъ, я тебя и поймалъ! Ей-то, Алевтинѣ
значитъ, ты на какомъ же основаніи приписываешь
любовника?
— Позвольте, — лепеталъ Шапкинъ, — веа
городъ въ одинъ голосъ трубитъ ...
— А сестры твои и маменька, значитъ, не твер-
дили въ одинъ голосъ, что Алевтина состоитъ о
тобою въ любовной связи? А жена твоя не срами
ла ея портрета? Эхъ, ты! За мѣщанской молвоі
ползешь. Молодымъ умомъ умѣлъ разбирать мѣ-
щанскую злобу и ложь, какъ по пальцамъ, а съ го
дами — вишь какой вызрѣлъ судія! самого, зш
чигь, захлестнуло ...
Закатъ стараго вѣка.
295
Шапкинъ молчалъ... Первая, недовѣрчивая на-
іежда страннымъ робкимъ лучомъ пробилась въ
лазахъ его сквозь привычную, грустную темь ...
Николай Николаевичъ раскручивалъ тигровый
,зелъ свой, чтобы спрятать въ него ручникъ и
фужку, и бубнилъ, какъ шмель надъ піономъ:
— Я, братъ, до амуровъ не охотникъ. Мы,
шачитъ, развивались еще въ ту пору, когда Юно-
намъ полагалось любить не женщину, но идею, и
кталась, значитъ, эта привычка навсегда. Если бы
гы разсказывалъ мнѣ, какъ ты, вокругъ хотя бы и
Алевтины, отъ амура вздыхалъ, страдалъ, стоналъ
іа охалъ, я бы, значитъ, тебя и слушать не сталъ,
ютому что это все, значитъ, любовная блажь. А
ізвѣстное, значитъ, дѣло, что этого добра отпуще-
ю у насъ въ Россіи на каждаго мужчину ровно въ
іесять разъ больше, чѣмъ, значитъ, человѣку тре-
буется. А вотъ — что ты умѣлъ слить женщину
воедино съ идеаломъ твоей жизни, — это я, зна-
читъ, понимаю, и это, братъ, чрезвычайно какъ
хорошо. И то я вполнѣ понимаю, что ты долженъ
былъ разстаться съ женою, какъ скоро она, зна-
читъ, начала сквернить твой идеалъ и втаптывать
въ грязь ... Но, чудакъ-человѣкъ! Почему же ты
думаешь, что и Алевтина не была оскорблена, тебѣ
подобно? Что и на ея идеалъ, значитъ, тоже чей-
либо наглый ротъ не плюнулъ, не посягнула грубая
рука?
Шапкинъ возразилъ съ робкою степенностью,
въ которой трепетно зрѣла и шла навстрѣчу убѣ-
дительнымъ словамъ осторожная, еще кругомъ
обступленная сомнѣніями, надежда:
— То наша неразвитая, мѣщанская среда, а то
благородный классъ, цвѣтъ интеллигенціи.
296
КОНЦЫ Н НАЧАЛА.
— Эхъ!
Николай Николаевичъ выразительно тряхнулі
всѣмъ своимъ грузнымъ тѣломъ: ручищами, плечи-
щами, головищею, бородищею ...
Шапкинъ, слабѣя въ сопротивленіи, медленно
яснѣлъ лицомъ и лепеталъ съ оживающими гла-
зами:
— Притомъ, одно дѣло мой мужской протестъ,
но, когда слабая женщина... можно сказать, ува-
жаемая матрона своего избраннаго общества..,
Николай Николаевичъ, который въ это время
привязывалъ къ узлу своему опорожненный чай-
никъ, и послѣдній, по этому случаю, жестоко дре-
безжалъ крышкою, шутливо замахнулся:
— А вотъ за это тебя чайникомъ по лбу! Пра-
во, ну, значитъ, по лбу! Ишь какой ... культур-
ный герой! Эка Островскаго-то въ васъ, мѣща-
нахъ, до сего времени сколько засѣло!.. Мужчи-
на, значитъ, — протестуй, а женщина, значить,
молчи и терпи? А?.. Давеча Татьяну помянулъ...
Понимаю ... Но, — значитъ, Онѣгину позволено
обзавестись идеаломъ съ правомъ борьбы и проте-
ста, а Татьяну, значитъ, все-таки, на всякій слу-
чай, въ теремъ да подъ замокъ?.. Брось! оставь!
нехорошо!
Онъ дружески хлопнулъ Шапкина по затылку и
продолжалъ:
— И Америку эту, по-моему, ты напрасно за-
тѣялъ. Хороша Америка, да не наша. Ни ты,
значитъ, для нея, ни она для тебя. На что ты
тамъ? Страна, значитъ, молодая, рабочая, муску-
лы у человѣка щупаетъ и въ психологію не гля-
дитъ. Кому ты тамъ нуженъ — съ прожитой
жизнью, съ разбитой душой? Развѣ что, значить,
Закатъ стараго вѣка.
297
встрѣтишь другого такого же русскаго вывихнутаго
горемыку, сядете вы рядышкомъ и будете вдвоемъ
скулить подъ грохотъ чужой жизни, которая, зна-
читъ, кругомъ васъ торжествуетъ и реветъ, и дѣла
ей до васъ, двоихъ плаксуновъ, нѣтъ и быть не мо-
жетъ... Такъ — развѣ это значитъ въ Америку
ѣхать? Брось! Это значитъ по свѣту свое Поше-
хонье возить: гдѣ осѣлъ, тамъ и — здравствуйте,
вотъ они мы, — уже и Пошехонье!..
Николай Николаевичъ притянулъ къ себѣ Шап-
кина за пуговицу пальто и, близко глядя ему въ
сконфуженно улыбающееся блѣдное лицо, гово-
рилъ съ дружелюбнымъ вращаніемъ ласковыхъ
глазъ и крѣпко ударялъ на слова, точно вколачи-
валъ ихъ въ голову Шапкина,какъ гвозди въ стѣну:
— Коли въ Америку ѣхать, ты сперва душу
свою почини, характеръ, значитъ, выправи, а то
понапрасну путь свершишь: не увидишь ты Амери-
ки! Но только вотъ тебѣ, Тимофей, мое товари-
щеское, значитъ, предсказаніе: ежели ты, значитъ,
не баба и сумѣешь взять себя въ руки и душу свою
починишь, то не потянетъ больше тебя въ твою
Америку ... Потому что, значитъ, когда этакій
ясный парень, да съ цѣльной-то душой, поглядитъ
вдоль и вширь по Россіи, то сердце у него должно
всколыхнуться веселою жутью. И страшно, зна-
читъ, и радостно становится. Столько хорошему
русскому человѣку родина его представляетъ, зна-
читъ, возможностей къ прекраснымъ большимъ дѣ-
ламъ! Столько въ ней, значитъ, наплываетъ тако-
го святого будущаго, что за день завтрашній ни-
чуть не жалко сегодня дать съ себя шкуру со-
драть ...
— Ходилъ я тоже Россіей-то, Николай Нико-
298
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
лаевичъ ... поглядывалъ ... — съ желающимъ со-
мнѣніемъ въ голосѣ и глазахъ сказалъ Шапкинъ.
Но Николай Николаевичъ разсердился, налила
кровью, выпучилъ бѣлые глаза и затрясъ его, точно
ждалъ, что съ него яблоки посыпятся.
— Врешь! Не ты ходилъ — ноги твои ходили!
Исковеркали тебя въ семьѣ-то — и въ Россію щ
значитъ, уже разрушеннымъ вошелъ. Погляды-
валъ! Ну, гдѣ тебѣ было поглядывать, нелѣпый ты
значитъ, человѣкъ?
— Глаза-то во лбу есть же у меня, Николай
Николаевичъ? — улыбнулся Шапкинъ.
— Нѣту! — закричалъ Лукавинъ, заглушая по-
ѣздъ, къ новому неудовольствію нервнаго дьяко-
на, угрюмо зашевелившагося у своего окна. — Нѣ
ту!.. Между людьми ходишь, а людей, значить,
не видишь: себя видишь! Таскаешь, значитъ, въ
себѣ разрушенность-то свою и на міръ сквозь раз-
рушенность смотришь ... какъ въ очки, значитъ...
Ты очки-то сними, человѣку въ глаза погляди: не
ты одинъ на свѣтѣ... что ни человѣкъ, то, зна-
читъ, и міръ!.. Самъ говоришь: нѣту на свѣтѣ
простыхъ душъ! .. Чего за людьми далеко въ Аме-
рику ѣздить? Каждый человѣкъ — Америка...
Онъ выпустилъ пуговицу Шапкина, но, вмѣсто
того, сію же минуту схватилъ его обѣими руками
повыше локтей и басилъ, любовно мигая увлажнен-
ными глазами:
— Починись, братъ ... Матеріи ты, значить,
хорошей, а вдругъ висишь въ жизни, какъ дырявый
чулокъ на заборѣ. Ну, чорта ли, значитъ? За-
штопайся! починись!.. Люди, другъ Тимофей Але-
ксандровичъ, большой лѣсъ. Ты его пройди, зна-
читъ, пройди!
Закатъ стараго вѣка.
299
— Боюсь я, — сказалъ Шапкинъ, свѣтлѣя въ
тихой грусти, — боюсь я, Николай Николаевичъ,
что починить-то меня въ состояніи только одна
ручка въ мірѣ ...
Лукавинъ захохоталъ, ударяя руками по колѣ-
намъ.
— Такъ ты ищи ее, значитъ, чудакъ! ищи! —
загремѣлъ онъ. — Ужъ ежели ты и впрямь такой
дырявый, что не заштопаться тебѣ безъ женской
руки, такъ ты, значитъ, ее ищи: пусть чинить, на
то она женщина, такая ея надъ нами привилегія.
А найдешь и починишься — и намъ, значитъ, по-
кажи, какая такая чудотворная штопальщица у те-
бя завелась, и мы, грѣшные, пріидемъ и поклоним-
ся... Потому что, братъ, душенки-то нынѣ всѣ
съ дырками — не по цѣлому, значитъ, такъ по
шву...
Красное лицо его стало строго и важно, бѣлые
глаза стали глазами апостола и прекрасно сіяли
надъ буйными, выбившимися изъ-подъ бурой кала-
брійки, вихрами, надъ рыжею трясущеюся боро-
дищею.
— Потому что, братъ, женщина, которая спо-
собна починить и вылѣчить мужскую душу, — это,
братъ, значить, — передъ нею на колѣни: главная
сила общежитія! ею, значитъ, культура движется и
цивилизація впередъ идетъ ... Безъ такихъ жен-
щинъ мы, значитъ, звѣри были бы! да, другъ! пе-
щерные звѣри! Я, милый, старый воробей — вся-
кое безвременье переживалъ, всякую, значитъ,
мерзость запустѣнія видалъ, людей русскихъ, —
большихъ русскихъ людей! — знавалъ въ такомъ
униженіи и упадкѣ, что, значитъ, будь на ихъ мѣ-
стѣ французъ или нѣмецъ, въ отчаяніе надо придти.
300
Концы И НАЧАЛА.
Катится человѣкъ подъ гору и удержа ему, зна-
читъ, нѣтъ ... махни рукой I А я въ отчаяніе за
русскаго человѣка не прихожу никогда. А почему,
значитъ? Потому что женщины наши русскія -
трогательныя женщины ... больно хороши!.. А
гдѣ женщина хороша, тамъ, братъ, мужское горе-
полъ-горя. Хоть и упадетъ человѣкъ, не пропа-
детъ: поднимется, значитъ, и, въ свою пору, вырав-
няется ...
— Немного тоже, Николай Николаевичъ, жен-
щинъ-то подобныхъ.
— Немного?!
Николай Николаевичъ свирѣпо вытаращился а
закричалъ:
— А если немного, такъ ты ихъ, такихъ, тѣмі
болѣе береги! Не фордыбачь, значитъ, ревнивыми-
то подозрѣніями своими мужчинскими, эгоистиче-
скими! Дана тебѣ святыня — и вѣрь, значитъ,
храни!.. Нашелъ идеалъ, и ходи вокругъ него
вѣрною стражею; защищай: мѣщанству-то, зна-
читъ, не сдавай его на капитуляцію по первому
штурму!.. Мало ли что люди скажутъ! Чело-
вѣкъ золъ: всегда его разбираетъ зависть на сосѣд-
скую святыню, — зачѣмъ, значитъ, у тебя есть
святое мѣсто, а у меня нѣтъ? такъ ужъ подведу и,
значитъ, штучку, чтобы не было и у тебя!.. Но
вѣрь, Тимофей Александровичъ, чтб я тебѣ скажу:
ежели, значитъ, мѣсто воистину свято, то не испо-
ганить его, хоть ты въ немъ свиной хлѣвъ заве-
ди... Французы въ двѣнадцатомъ году въ Успен
скій соборъ лошадей ставили, — однако, онъ от-
того, значитъ, конюшнею не сталъ... Ищи, Ти-
мофей Александровичъ, своего святого мѣста! Каю
другъ, говорю тебѣ, значитъ: пожалуйста, ищи...
Закатъ стараго вѣка.
301
— Аль, въ самомъ дѣлѣ, поискать? — отвѣтилъ
аіу задумчивый Шапкинъ больше грустною своею
улыбкою, чѣмъ словами.
А Николай Николаевичъ трясъ его за руки.
— Ищи! Найдешь, — освѣтитъ она тебя, самъ
поймешь: рано ты, значитъ, задумалъ хоронить се-
бя, большая полоса жизни осталась тебѣ еще...
— Двѣ трети-то, во всякомъ случаѣ, уже про-
жито, Николай Николаевичъ! На-дняхъ сорокъ
стукнуло... За шестьдесятъ въ наше время рѣдко
кто живетъ.
— А ты, значитъ, не срокомъ, такъ темпомъ,
темпомъ возьми! Другъ! Нѣту въ жизни такого
куска коротенькаго, чтобы не успѣлъ въ немъ че-
ловѣкъ, ежели, значитъ, онъ того желаетъ, быть
полезенъ другимъ людямъ, силу и волю свою, зна-
читъ, отдать въ служеніе человѣкамъ... Найди
любовь свою! хорошо будетъ... Сквозь себя одно-
го на міръ смотрѣть, — онъ гробъ: темный и узкій.
Гробъ милліарды людей взялъ, а никого еще жить
не выучилъ. Въ гробу человѣка нѣтъ, — гнилое
мясо. И кто сквозь одного себя на міръ смотритъ,
готъ тоже, значитъ, кромѣ гнилого мяса, ничего
лъ немъ не увидитъ. А хорошая женская лю-
бовь — для хорошаго человѣка — это, братъ, зна-
читъ: большая дорога въ человѣчество! Кто хо-
рошую женщину любитъ, тотъ весь міръ любитъ,
і ему навстрѣчу весь міръ улыбкой цвѣтетъ ... Въ
Америку ты всегда поспѣешь, какая тебѣ, значитъ,
Америка!.. Ищи-ка лучше ее, голубчикъ, ясный
мой паренекъ, — ну, право, честное слово, зна-
читъ, говорю тебѣ: ищи!
302
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
VI.
Николай Николаевичъ сошелъ съ поѣзда позі
но, въ сумерки, когда въ Дуботолковъ ѣхать нечегг
было и думать, на ночь глядя.
— Врэдъ ли и завтра отъ насъ проберетесь, -
сказалъ ему начальникъ полустанка, молодой еще
усатый грузинъ, обрусѣлый настолько, что лиш
изрѣдка прорывалось въ его говорѣ кавказскій
отвердѣніе гласныхъ, — унылый, чахоточный, а
тоскливыми глазами человѣка, тяжко отбывающаг
повседневное житье въ мѣстѣ, глубоко ему пропе
номъ. — Нэтъ дороги: потопы. Остра разлилась
какъ море, а вамъ ее дважды переѣзжать, малы
ручьи стали рѣками... Если даже съ разсвэто®
выѣдете, то развэ къ ночи будете на мѣстѣ. Вооб-
ще, примете муки. Тракта нэтъ, проселками, и
размокшему грунту, врэдъ ли сдѣлаете пять верст,
въ часъ. Пѣшкомъ скорѣе.
И посовѣтовалъ Николаю Николаевичу лучк-
переждать на полустанкѣ до слѣдующаго пассажи?
скаго поѣзда, а съ нимъ проѣхать еще три перъ
гона до станціи, откуда дорога къ Дуботолкову
хотя на семнадцать верстъ дальше, но зато — ею
старый, аракчеевскій шоссейный трактъ, земсп
поддерживаетъ его въ недурномъ состояніи, да і
черезъ Остру только одинъ переѣздъ подъ самый
Дуботолковымъ изъ Теплой Слободы.
— По крайнэй мѣрѣ, тамъ, если вы опоздай
тесь или въ дорогѣ случится поломка, есть куЗ
попутно заѣхать. Котково, село большое, на а
момъ тракту стоитъ. Совершенно, какъ сыми:
тычная русская пѣсня представляетъ: «Вотъ на пу
Закатъ стараго вѣка.
303
•и сэло большое». Извѣстно на всю Россію, и да-
ке въ «Нивѣ» рисунки были помѣщены, потому
іто знаменитый нашъ русскій художникъ Ратом-
:кій выстроилъ себѣ тамъ студію. Дальше, если
имъ угодно сдѣлать маленькій крюкъ, будетъ по-
юротъ на Тюрюкинскій заводъ княгини Латвиной.
Это почти городъ, можете найти всэ удобства ци-
клизаціи и комфорта. Потомъ, уже въ Дуботол-
совскомъ уѣздѣ, Тамерники, тоже имѣніе Ратом-
:кихъ, — съ художникомъ дальніе родственники:
іервые, смэю сказать, землевладѣльцы здѣшнихъ
иѣстъ. Агаѳью Михайловну Ратомскую обитате-
ні уѣзда даже зовутъ, въ видэ добродушнаго юмо-
и, нашею собственною губернаторшею. А супругъ
ія, Владымиръ Александровичъ, извэстнэйшая рус-
ой личность: печатаетъ стихи въ почтенныхъ
журналахъ и недавно удостенъ, за свои произведе-
іія, прэміи отъ Императорской Акадэміи Наукъ.
11, наконецъ, если бы даже Остра не пустила васъ
іъ самый Дуботолковъ, потому что понтонъ, по
ісэй вѣроятности, снесенъ, то вы можете заноче-
ить въ Теплой Слободѣ. Если не пожелаете риско-
ить въ смыслѣ нечистоты, на постоялый дворъ,
іамъ въ любомъ домѣ съ радостью окажутъ госте-
іріимство... хотя бы и у самого Тихона Гордѣе-
іича Постелькина! Замѣчатэльнэйшій русскій че-
ловѣкъ! — заключилъ грузинъ, почтительно пони-
жая пѣвучій гортанный свой голосъ.
Николай Николаевичъ подумалъ про себя, что
къ замѣчательнѣйшему русскому человѣку ему, на
сей разъ, не дорога, но рѣшилъ послушать совѣта
и провелъ съ ласковымъ грузиномъ добрыхъ четы-
ре часа въ ожиданіи пассажирскаго поѣзда. Успѣлъ
узнать, что грузинъ здѣсь находится уже третій
304
КОНЦЫ И НАЧАЛА-
ГОДЪ, а сколько еще лѣтъ маяться ему въ этой да.
рѣ — неизвѣстно, такъ какъ мѣсто дано ему въ
видѣ ссылки, въ наказаніе за третью вину: обру-
галъ начальника тяги, не очистилъ отъ публики
отдѣльнаго купэ для экономки главнаго инженера
и былъ подведенъ бригадою, съ которою вышли у
него контры, по части провоза «зайцевъ». До того
же несчастія съ экономкою шелъ по службѣ хо-
рошо и даже намѣченъ былъ въ начальники на
станцію въ большомъ губернскомъ городѣ. Но -
вотъ, вмѣсто того, — «человэкъ прэдполагаетъ, а
Богъ располагаетъ, — очутился въ болотѣ».
— Пэчальныя мэста, Николай Николаевичъ, -
говорилъ онъ, характерно покачивая головою подъ
краснымъ форменнымъ картузомъ, грустно побле-
скивая больными и жадными къ жизни, южными
глазами. — Вэсьма печальныя мѣста. За Острою
нѣсколько лучше, потому что разливы утучняютъ
землю, и населеніе, хотя трудится не на себя, но на
разныхъ эксплоататоровъ, въ родѣ вотъ этой,
мною вамъ названной, нашей собственной губерна-
торши, но, по крайней мѣрѣ, получаетъ въ во?
мэздье своего порабощенія нэкоторую сытость. У
насъ же — отъ полустанка до города почти сорокъ
верстъ, и, когда вы ими ѣдете, то даже страшно.
Хуже степи, потому что въ степи, по крайней
мѣрѣ, видны курганы, и каменныя бабы стоятъ на
нихъ...
— Ну, ужъ, значитъ, было, да прошло, -
усмѣхнулся Николай Николаевичъ, — поди, всі
уже, значитъ, развезены по музеямъ...
— «Все равно, — возразилъ грузинъ, — если
нэтъ, то стояли, и, слэдсвательно, воображеніе мо-
жетъ работать, что стоятъ. Но здэсь воображеніе
Закатъ стараго вѣка.
305
не можетъ работать. Здэсь ничего нэтъ и ничего ни-
когда не было. Земля, какъ сѣрая тарелка, небо надъ
нею, какъ сѣрый кисель. Между землей и небомъ —
ничего. Лѣса — ни прута. Вода сносная — толь-
ко покуда совершенно близка благодѣтельная
Остра, но уже въ верстѣ отъ нея затхлые колодцы
и рыжая жижа отравленныхъ навозомъ прудовъ.
На сорока верстахъ проѣзжаете всего четыре де-
ревни. Смѣю ручаться: даже собакъ на улицѣ не
встрѣтите. Избы — до оконъ въ землю вросшія,
покосились, точно пьяныя, взлохмачены, точно
только что, съ позволенія сказать, дрались между
собою за волосы. Окна — чуть ни въ ладонь ве-
личины. Какъ честный человѣкъ! А за окнами
сидятъ женщины, — и дѣвочки, и дѣвицы-невѣсты,
и замужнія бабы, и сѣдыя бабушки — и стучатъ съ
разсвѣта до поздней ночи коклюшками: вяжутъ
кружево на великаго нашего здѣшняго мага и вол-
шэбника и всеобщаго скупщика — Тихона Гордѣи-
ча Постелькина. Тутъ, знаете ли, есть деревенька
Мотыкина, такъ она, чрезъ эти коклюшки, на-
столько запуталась и задолжала Тихону Гордѣичу,
въ такую кабалу сѣла, что сосѣди уже перестали
ее Мотыкинымъ звать, дразнятъ Постслькиной крѣ-
постью. Позвольте разсказать вамъ случай. Не-
давно, еще по зимѣ, приводитъ на полустанокъ изъ
этой крѣпости мужикъ возъ пряжи и грузитъ тару
на «Москва-Городъ», на имя Постелькина.
«— Твоя?
«— Не, Постелькина, — передразнилъ онъ му-
жика.
«— Въ работникахъ у него, что ли?
«— Не ... за долгъ ... Отъ родителя онысь на
выдѣлъ вышли, избу новую ставили, ну...
А. В. Амфитеатровъ. ХѴП. 20
306
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
«Вижу: конь у него подъ возъ запряженъ не ху.
дой по здѣшнимъ мѣстамъ. Я, знаете, какъ чело-
вѣкъ юга, — всѣ мы лошадники, нэспокойна у мен?
кровь къ лошадямъ.
«— Гдэ смѣнялъ?
«— На выплату. Постелькинъ далъ.
«Збруя — на выплату: Постелькинъ далъ. Са-
ни — на выплату, Постелькинъ далъ. Изба — По-
стелькинъ построилъ. Одежда, которая есть на се-
бѣ, — отъ Постелькина. Рабочій всякій инвентарь-
отъ него же... Удивительно! Стоитъ предъ вамг
человѣкъ — полноправый, что называется, вэрно
подданный — свой да Божій ... И весь онъ чужой,
и рэшительно ничего у нѣго своего нэтъ, ни нитки
на себѣ, ни пяди земли подъ ногою. Какъ взялъ ег
Постелькинъ отъ земли да склеилъ изъ своего иму-
щества, такъ вотъ только и есть въ немъ матэрія-
лу. Вѣсовщикамъ нашимъ забавно показалось.
Смѣются. Спрашиваютъ:
«— Жена-то у тебя тоже, что ли, постелькин-
ская?
«Отвѣчаетъ хладнокровно:
«— А какъ же? Окончательно, что обязанъ Ти-
хону Гордѣичу. Потому что родитель ладилъ оже-
нить меня на Лизаветѣ Пороховой, и совсѣмъ уже
мы сосватали дѣвку, такъ что и по рукамъ бились
Но поѣхалъ родитель въ Дуботолковъ къ Тихону
Гордѣичу взять въ долгъ товарцу для свадьбы, а он1.
и отказалъ: - Нѣтъ, говоритъ, подъ эту свадьбу не
будетъ вамъ моего кредита. Пороховыхъ семья ни-
щая и строптивая. Они, говоритъ, и сами мнѣ не
работники, и васъ со мною разссорятъ. А вотъ
если ты, вмѣсто Елизаветы Пороховой, женишь сы
на на Анисьѣ Кузнецовой, то я не только отпущу
Закатъ стараго вѣка.
307
товаръ, который ты желаешь, но и помогу моло-
дымъ деньгами на обзаведенье и разложу ссуду на
долгіе сроки, — такъ что и не замѣтитъ твой па-
рень, какъ отработаетъ. Потому что, говоритъ,
Кузнецовы — мои люди, и вы — мои люди, такъ
что и рабочій дворъ — къ рабочему двору, — это
мнѣ выходитъ кстати... Батюшка подумалъ:
братцы любимые! кто же своему счастью не радъ?
Прощай, Лизавета! Засватали Анисью ...»
Грузинъ многозначительно посмотрѣлъ на Ни-
колая Николаевича изъ-подъ краснаго картуза сво-
его и заключилъ:
— Какъ изволите видѣть, достоуважаемый Ни-
колай Николаевичъ, это уже получается картына
даже какъ бы въ родѣ какого-то новаго крэпостного
права... Удивительный народъ! удивительная страна!
Онъ восторженно оскалилъ бѣлые крупные юж-
ные зубы свои, захохоталъ гортанью, будто курица
заклохтала, и воскликнулъ, взмахнувъ руками:
— Уд-диввительная страна! Все въ ней нэобык-
новенно и противорѣчитъ здравому смыслу. Возь-
мите сейчасъ ваше настоящее положеніе. Вы на-
ходитесь въ сорока верстахъ отъ Дуботолкова, —
однако для того, чтобы попасть въ него скорѣе,
вамъ надо сдѣлай, въ сторону отъ него 36 верстъ
по желѣзной дорогѣ и затѣмъ проѣхать еще 54
версты крюку на лошадяхъ. Ну, гдѣ еще, я спра-
шиваю васъ, въ какомъ еще государствѣ возмож-
но, что для того, чтобы приблизиться къ точкѣ, че-
ловѣкъ долженъ не къ ней идти, а отъ нея удалять-
ся на разстояніе, почти втрое большее прямого пу-
ти? Удивительнэйшее расположеніе!..
Совершивъ желѣзнодорожный переѣздъ, кото-
рый присовѣтовалъ ему начальникъ полустанка, и
20*
308
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
переночевавъ въ гостиницѣ возлѣ станціи, Николай
Николаевичъ рано утромъ, съ первымъ солнцемъ,
выѣхалъ, высоко взмощенный на крытое дранымъ
одѣяломъ сѣно, какъ тріумфаторъ на колесницѣ
или преступникъ, везомый на эшафотъ. Таранта-
сикъ былъ облупленный, скрипучій, съ верхомъ, об-
тянутымъ, вмѣсто кожи, старою, драною клеенкою.
Пара лошадей, — необыкновенныхъ мастей: одна
сѣрая, но не какъ лошади бываютъ сѣры, съ отли-
вомъ въ сѣдину, а однотонно и дымчато, какъ сѣры
мыши, — другая гряно-палевая, — стояли, покуда
Николай Николаевичъ усаживался на возвышенное
свое сѣдалище, съ понурыми чуть не до земли мор-
дами, и всѣмъ тощимъ существомъ своимъ выража-
ли недовѣріе къ путешествію, которое заставляетъ
ихъ предпринять ямщикъ-хозяинъ. А послѣдній
былъ чахлый, въ версту вытянувшійся, сутуловатый
мужикъ, лѣтъ уже за сорокъ, почти безусый и без-
бородый, со странными красными пятнами на земли-
стомъ длинномъ лицѣ и съ угрюмыми глазами че-
ловѣка, котораго всѣ чувства и думы суровая жизнь
собрала, какъ стадо, и загнала ихъ изъ міра внѣш-
няго внутрь, въ душу, и заперла въ ней крѣпкимъ
замкомъ. И всѣ онѣ, одна за другою, погасли вза-
перти, и, погасая, сливались съ остальными, покуда
всѣ не слились въ одну. И одна эта была: мутный и
жалкій страхъ предъ жизнью, облаченною въ тяж-
кій и непроизводительный трудъ, ежедневно гото-
вящею лишеніе и горе, отученною отъ свѣтовъ ра-
дости, привыкшею, что хорошему веселью и доволь-
ству придти въ нее неоткуда. И если приходитъ
оно иной разъ, то либо пьяное, либо цѣною такихъ
гадкихъ жертвъ и уступокъ, что радость становит-
ся тоскливою, какъ молодая на опозоренной свадъ-
Закатъ стараго вика.
309
бѣ, когда сосѣди побили горшки подъ окномъ о за-
валинку, и, того гляди, вымажутъ ворота дегтемъ.
Возница этотъ, какъ только взгромоздился на
козлы, загудѣлъ на коней какимъ-то погребаль-
нымъ воемъ, точно выпь на болотѣ. Кони, надо по-
лагать, знали по опыту, что подобный вой обѣща-
етъ имъ не весьма пріятное, потому что подняли
понурыя морды и, въ гнуснѣйшей сбруѣ, гдѣ запла-
танной чѣмъ попало, гдѣ просто связанной бечевоч-
ками, зашлепали копытами по рыжимъ лужамъ бу-
рой дороги, притворяясь, будто бѣгутъ рысью. Но
возница вылъ, дергалъ вожжами и неистовствовалъ
кнутомъ, такъ что злополучныя животныя поверну-
лись другъ къ другу мордами, точно посовѣтова-
лись:
— Ничего, молъ, не подѣлаешь! Ишь какъ его
сегодня разбираетъ! видно, ужъ везти! — и затѣмъ,
въ самомъ дѣлѣ, побѣжали довольно бодро.
— Не хлещи,—унялъ Николай Николаевичъ,—
уже идутъ, значитъ.
— Нѣтъ, нельзя, — сипло отвѣчалъ возница. —
Надо, чтобы разскакались. Я ихъ натуру знаю. По-
томъ, пожалуй, до стоянки хоть и кнутъ спрячу:
сами будутъ идти. А мнѣ и на руку. Я, купецъ, не
очень его уважаю, кнута-то.
Дорога отъ станціи довольно долго шла парал-
лельно желѣзнодорожному полотну. Съ грохотомъ
прокатилъ навстрѣчу ѣдущимъ, почти надъ голова-
ми ихъ, товарный поѣздъ — блѣдно'сѣрыя, голубова-
тыя въ робкой лазури погожаго апрѣльскаго дня,
Нобелевы цистерны.
— Керосинъ везутъ, — обернулся ямщикъ къ
Николаю Николаевичу лицомъ, неожиданно очень
общительнымъ и добродушнымъ.
310
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Керосинъ, значить.
— Чудно.
— Что чуднаго? Поди, самъ жжешь?
— Да откуда его везутъ такую уйму? Вѣдь
на всю Россію идетъ и многія заграницы.
— За Кавказомъ его достаютъ, изъ нефти го-
нятъ, значитъ.
— Это я слышалъ, что за Кавказомъ, изъ неф-
ти. Да нефть-то откуда?
Николай Николаевичъ разсказалъ ему про Баку
и тамошнія нефтяныя земли. Ямщикъ выслушалъ,
медлительно повернулся къ сѣдоку и съ веселымъ
недовѣріемъ воскликнулъ:
— Да ну? Такъ-таки изъ земли?
— Изъ земли.
— Были вы тамъ?
— Былъ.
— Сами видѣли?
— Самъ, значитъ.
— Ахъ, дуй же его горой!
— Кого? — удивился Николай Николаевичъ.
— Сергѣя Степановича, земскаго начальника
нашего.
— За что такъ?
— Какъ же? Намедни везу его, — вотъ какъ
васъ же, и тоже вагоны бѣгутъ. Я и полюбопыт-
ствовалъ — вотъ какъ съ вами: откуда, молъ?..
А онъ мнѣ и объяснилъ: это, братъ, есть за Кавка-
зомъ теплыя земли, а въ нихъ живутъ желѣзные
слоны, такъ изъ тѣхъ слоновъ персіяне нефть до-
ятъ, а керосинъ съ нея, какъ пѣнки али сливки, что
ли, снимаютъ и къ намъ везутъ. Вралъ, выхо-
дитъ?
— Значитъ, вралъ, — сердито отвѣтилъ Нико-
ЗАКАТЪ СТАРАГО ВѢКА.
311
лай Николаевичъ. Не любилъ онъ шутокъ съ до-
вѣрчивостью крестьянскою.
Улыбка на лицѣ ямщика тоже погасла не веселэ.
Ему, видно, стало стыдно и досадно, что онъ, обма-
нутый барскимъ остроуміемъ, попалъ въ просакъ.
— Шутникъ у насъ земскій, веселый баринъ, —
сказалъ онъ, оборачиваясь къ лошадямъ и легонь-
ко подгоняя ихъ подергиваніемъ вожжей. — А я
было съ-тёмну повѣрилъ.
— Ты грамотный?
— Былъ, — равнодушно отвѣтилъ возница, не
оглядываясь. — Теперь все забылъ. Давно. Еще вы-
вѣску или объявленіе, которая крупными буквами,
прочту такъ и сякъ. А газету — пробовалъ намед-
ни, не могъ осилить. А писать только и осталось
въ перстахъ, что могу въ волости фамилію расчерк-
нуть: Спиридонъ Самоцвѣтовъ.
— Какъ же ты, братъ, этакъ? — укоризненно
воскликнулъ Николай Николаевичъ, подскакивая на
сѣнѣ отъ толчковъ снизу, потому что повозка по-
вернула, переѣзжая гремучую бревенчатую настил-
ку, съ мягкой грунтовой дороги на шоссе. Возница
помолчалъ; лишь когда тарантасъ выползъ на
шоссе и кони, повеселѣвъ отъ лучшей дороги, по-
катили его налѣво по аракчеевскому большаку, об-
саженному рѣдкими, ограбленными на топливо и по-
левые шалаши, березками, Спиридонъ Самоцвѣтовъ
снова обернулся къ сѣдоку и сказалъ короткое
слово:
— Семья.
— Воинской повинности не отбывалъ, зна-
читъ? — провѣрилъ Николай Николаевичъ, зная по
опыту, что солдатъ, человѣкъ бывалый, тершійся въ
ротномъ товариществѣ и получившій грамотность
312
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
уже взрослымъ, врядъ ли попался бы на ловушку
нефтеносныхъ слоновъ.
— Въ солдатахъ-то? Не былъ ... Одинъ у
батька сынъ. Въ тюрьмѣ съ полгода сидѣлъ, —
сказалъ Самоцвѣтовъ съ гордостью, точно про выс-
шее учебное заведеніе.
— Вотъ? По какому дѣлу?
— По подозрѣнію ... Супруга моя ... жена,
то есть ... родителя нашего мышьякомъ страви-
ла ... Ну, какъ забрали ее, — тутъ тоже и ме-
ня... Недолго держали: слѣдователь велѣлъ вы-
пустить, потому что я, дѣйствительно, къ этому
предпріятію совершенно не касался ... Меня даже
и не было на селѣ: въ артели жилъ, подъ Клиномъ,
на посуднаго мастера глину копали ...
— Сослали, значитъ, жену-то?
— А что же? Сослали ...
— Давно?
— Шестнадцатый годъ.
— Какъ же ты, братъ? А семья, значитъ, от-
куда?
— Въ гражданскомъ бракѣ состою ...
— Гмъ... а не жутко приходится? — участли-
во хмыкнулъ Николай Николаевичъ.
— Это — чего?
— Не любятъ, значитъ, по деревнямъ союзовъ
такихъ, не вѣнчанныхъ ...
— Нѣтъ, ничего, — равнодушно возразилъ
Спиридонъ Самоцвѣтовъ, посвистывая и почмоки-
вая лошадямъ своимъ. — Ничего... По первона-
чалу — точно, что старухи крѣпко ругались...
Попъ къ увѣщанію сколько разъ вызывалъ... А
теперь — ничего ... Кабы я одинъ? А то у насъ
на селѣ три семьи, кромѣ насъ съ Лепестиньей,..
Злклть стараго въка.
313
Стала какъ бы мода... НноІ эхъ, вы, уносныя!
дорога ровная: покажите рысь! купца веземъ!
Но уносныя рѣшительно не страдали избыткомъ
профессіональнаго самолюбія и продолжали медлен-
но и дробно сѣменить мохнатыми ногами, хотя
огромныя худыя вертлюги ихъ двигались для этого
съ силою и напряженіемъ, которыхъ, на видъ, до-
статочно было бы, чтобы махнуть весь этотъ таран-
тасъ съ двумя въ немъ дюжими мужчинами повы-
ше лѣса стоячаго, пониже облака ходячаго, точно
коверъ-самолетъ. Такъ что Спиридонъ Самоцвѣ-
товъ, безуспѣшно поборовшись съ ними нѣкоторое
недолгое время, оставилъ коней въ покоѣ и — бла-
годушно продолжалъ:
— Потому что, господинъ, больно ужъ много
стало теперь размножаться въ нашемъ, скажемъ,
крестьянствѣ такого народу, что и не разберешь,
куда его опредѣлить: ни холостъ, ни женатъ, ни за-
мужняя, ни вдова ... Возьмите — что нынѣ однѣ
тюрьмы народъ вдовятъ, а потомъ еще отхожій про-
мыселъ, чужая сторона, да воинская повинность, да
Сибирь, да переселенное дѣло ... Человѣку Богъ
велитъ въ парѣ жить, а жизнь, стало быть, пару
разбиваетъ... Анъ, законъ-то, выходитъ, и не
оправданъ, — пустое мѣсто: плачетъ слабость че-
ловѣческая; хозяйство тоже — что бабѣ безъ му-
Одинокъ человѣкъ, а вѣнчать его попамъ не указа-
жика, что мужику безъ бабы — не въ подъемъ,
но... Ну, и поправляемся — всякъ, какъ мо-
гитъ...
— Жена твоя, — сказалъ Николай Николае-
вичъ, — сослана, конечно, съ лишеніемъ всѣхъ
правъ состоянія. Значитъ, ты могъ бы вторично же-
ниться и церковнымъ бракомъ.
314
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Знаю, — какъ-то недовольно и даже почп
сухо возразилъ Спиридонъ Самоцвѣтовъ и, помол-
чавъ, прибавилъ:
— Нѣтъ, ужъ это что же? Грѣхъ ... Двухъ
вѣнцовъ не носить, а покуда человѣка подъ холстъ
не положили, вѣнецъ на немъ держится.
До Егорія оставалось еще двое сутокъ, но дерев-
ни уже выгнали скотину въ поле на подножный
кормъ. Коровы и овцы, отощалыя за зимовку, бро-
дили по логамъ и косогорамъ съ видомъ недоумѣн-
нымъ, точно хотѣли сказать своимъ пастушенкамъ
«Какого чорта вы, ребята, повели насъ на-
гуливать аппетитъ, когда на этой нищей, холодной
землѣ — хоть шаромъ покати: ни травки, — жрать
нечего?!»
Отъѣхали пять верстъ, — хоть бы душа человѣ-
ческая навстрѣчу. Только жаворонки высоко кру-
тятся въ синемъ небѣ, суетливо скачутъ по око-
памъ шоссе трясогузки, да на дальнемъ болоті
орутъ вчера прилетѣвшіе журавли ... Проѣхали
деревушку — поселокъ въ одиннадцать дворовъ. Ди-
ко смотрѣли на повозку бродячіе по улицѣ шерша-
вые кони, любопытные стригунки бѣжали рядомъ и
тянули морды — обнюхать упряжныхъ лошадей, вг
то же время готовые молніей вскинуться и убѣжать,
высоко сверкая задними копытами, при первомъ
угрожающемъ движеніи ямщичьяго кнута. Ни од-
ной собаки. Рѣдко-рѣдко плелась черезъ улицу,
брезгливо ступая черезъ грязь, пестрая или сѣрая
кошка — худая, полудикая — и косилась на про-
ѣзжихъ недовѣрчивымъ окомъ:
«Васъ, молъ, зачѣмъ и откуда къ намъ при-
несло? Вы намъ, деревнѣ, не компанія: вы, кажет-
ся, сытые».
Закатъ стараго въка.
315
— Бѣдненька деревенька-то! — замѣтилъ Ни-
|»лай Николаевичъ.
Возница учительно притворился, будто хлест-
лъ лошадей. Тѣ поняли первое предостереженіе
— Еще бы не бѣдно! — отвѣчалъ онъ. — Же-
ізнодорожники. Донашиваютъ красныя шапки со
акціонныхъ господъ.
- Ну, тоже и землю похвалить нельзя: видать,
ачитъ, что выпахана.
— Землю — что напрасно хвалить? Искамни-
। ее до ужасти. Но только — земля у насъ, ку-
цъ, одинакая на два уѣзда: чортъ каменье въ рѣ-
*тѣ несъ, да у насъ растрёсъ... Однако, вотъ,
иже къ Дуботолкову, вокругъ Тамерниковъ, по-
емъ, — увидите: живутъ люди не хуже другихъ. А
і въ срамотѣ. Сказываю вамъ: желѣзная дорога.
— Ты, что же, значитъ, мыкаешь? Развѣ здѣш-
- Нѣтъ, мы будемъ въ другую сторону, за
іію...
Онъ, не оборачиваясь, ткнулъ черезъ плечо кну-
— Да все равно: изъ ближнихъ къ чугункѣ...
пальникъ странціи намедни и то смѣется: — Бо-
говоритъ, чѣмъ по седьмую, говоритъ, версту
> полотна — мое, говоритъ, царство, наши под-
іные: полоса ... какъ бишь ее, къ бѣсу ...
— Полоса отчуждаемости?
— Во-во! Ужъ подлинно, что отчуждаемая,
ь земли отбила, хозяйство прекратила.
— Однако, значитъ, кормить она васъ? Поди,
мѣсяцъ возьмешь съ нея столько, что на землѣ
не выработаешь въ годъ?
316
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Это — что говорить... Но только ПОЛИ
не видимъ. Приходитъ, да такъ — промежъ руп
и уходитъ. Вонъ — въ Котковѣ будемъ кормип
всего десять верстъ считаемъ отсюда, а глянн
избы: палатыI мужикъ бариномъ ходитъ, голо?,
вверхъ несетъ! Потому что ихъ дѣло уже къ к-
шинѣ не касаемое: земельники. Доходовъ имѣюп
меньше нашего, а живутъ справнѣе.
— Какъ же такъ, братецъ?
— Говорю: земельники. Земля, купецъ, чп
сберегательная касса. Земля деньгу держитъ.
— Значитъ, богаты очень котковцы-то?
— Нѣтъ, какое же богатство? А такъ — ч>
стюли, усадебники. Хоть нѣтъ на ногахъ портной
да у земли живу, самъ себѣ господинъ! Во.іьниш
анаѳемы: съ Новгородчины роды ведутъ... Та»
ли стрѣльцы, — не дай Господи!
— Ну, а вамъ-то кто
землю?
— Соблазнъ имѣемъ,
ны дешевая деньга, — до
съ грѣхомъ пополамъ бабы кое-что, вокругъ двор-
а мы, мужики, всѣ, какъ есть, при машинѣ. Ужа
но насъ какая масса. А земля этого не любип
чтобы около нея — какъ-нибудь, да не утерши нос
Особливо у насъ. Капризный грунтъ! Весною (
половодьёмъ-то затянетъ, — откуда только напл
ветъ его, — что твоя мостовая ...
— Короче говоря, облѣнились вы, значитъ, ж
лѣзнодорожники?
— Не то что облѣнились, а фортуна наша т
кая. Ходи-гляди по платформѣ да высвистыв:
счастья: авось, налетитъ, — не съ Москвы, такъ(
Питера.
же мѣшаетъ взяться з
Какъ пойдетъ съ
земли ли тутъ? I
Закатъ стараго вѣка.
317
Голыя березы большака стали чаще — и торже-
веннымъ шумомъ гудѣла въ нихъ просыпающаяся
сна, съ корня до маковки потрясая пестрые, будто
ребро съ чернью, стволы ихъ налетами теплаго
рхового вѣтра, сгоняющаго послѣдніе снѣга изъ
левыхъ овраговъ. Слѣва, вдоль дороги, — въ по-
верстѣ отъ большака, — тянулось озеро-болото,
крывшаяся часть его блестѣла подъ солнцемъ
зсыпными искрами, а мерзлая была исчерчена тем-
синими пятнами, свидѣтельствовавшими, что не
нче-завтра водяной дѣдъ и остальной ледъ потя-
гъ къ себѣ на дно. Журчали съ пригорковъ и
івались въ придорожныхъ канавахъ свѣтлые,
тающіе прошлогоднимъ листомъ, ручьи, и жу-
іли кричали, высоко подъ надутою дождемъ ту-
о пронося свой летучій треугольникъ...
Не доѣзжая трехъ верстъ до Коткова, — краси-
о села, издали виднаго на высокомъ пригоркѣ, съ
гиглавою церковью, будто бѣлою лебедью, въ зо-
гѣ вѣнцовъ плывущею навстрѣчу большаку, Ни-
тай Николаевичъ претерпѣлъ дорожное приклю-
<іе, совершенно такое же, какъ выпало нѣкогда
долю Павла Ивановича Чичикова. А именно: на
юльно крутомъ поворотѣ и въ чрезвычайно боль-
й грязи кони Спиридона Самоцвѣтова внезапно
ткнулись, морда съ мордою, съ гнѣдою парою
тихъ коней. Хотя возницы успѣли сдержать ло-
дей такъ, что не позволили имъ перепутаться
іяжью, но разъѣхаться оказалось не легко. Тѣмъ
іѢе, что кони съ обѣихъ сторонъ почувствовали
гь къ другу самое дружеское влеченіе и никакъ
хотѣли пятиться изъ лужи, въ которой стояли,
мотря на всѣ проклятія Спиридона Самоцвѣтова
істрѣчнаго кучера, необыкновенно рослаго и ве-
318
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
«тичественнаго старика, въ синемъ кафтанѣ и бо?
ской шапкѣ. Николаю Николаевичу показалось,^
гдѣ-то онъ видалъ уже этотъ Саваоѳовъ ликъ
могучую, богатырскую фигуру. Но старикъ сю
трѣлъ на него совершенно чуждыми, равнодушна
глазами, и Николай Николаевичъ, по многочю
ному опыту зная, что его собственную примѣтну
наружность, однажды видѣвши, потомъ не признай
мудрено, — рѣшилъ, что ошибся. Дамъ, которыя
везъ могущественный старикъ, онъ разсмотри
только, когда слѣзъ съ своего тарантасика, чтй
ПОМОЧЬ ВОЗНИЦаМЪ, И, — ПО ЩИКОЛКу ВЪ ВОДѢ, ПОД!
крикъ людей и фырканье коней, съ громомъ, тара*
тѣніемъ и бултыханьемъ экипажа и тучами кори
невыхъ брызгъ изъ-подъ копытъ и колесъ, — пр
велъ встрѣчнаго коренника подъ уздцы, въ обхо;
самоцвѣтовской пары, направо. Совершивъ этот
подвигъ и заслуживъ имъ одобреніе сѣдого Саваоя
Николай Николаевичъ вѣжливо раскланялся съ ж
дленно проѣхавшими, въ изящной и легкой своей а
бирской телѣжкѣ-корзиночкѣ, дамами и, получи
отъ нихъ обратно милѣйшіе кивки и любезнѣйш
улыбки, опять взгромоздился на вышку таранта
своего, чтобы продолжать прерванный путь. Н
смотря на краткость встрѣчи, онъ успѣлъ рази
дѣть, что дамы — не изъ провинціалокъ, обѣ хор
ши собою, хотя уже не первой молодости и свѣж
сти, и одѣты съ богатымъ изяществомъ.
— Кто такія? — спросилъ онъ, закуривая, к
гда тарантасъ осилилъ поворотъ, чуть было его
увязившій.
— Изъ Коткова, — отвѣчалъ Спиридонъ.
Энта — худая — козлячьимъ мѣхомъ колѣнки у*
таны — сожительница художникова, Ратомска
Закатъ стараго вѣка.
319
Константина Владимировича ... Вонъ — уже ви-
дать на обрывѣ, за церковью, пеструю крышу: это
будетъ его жилище, — нарочно онъ такой домъ се-
бѣ построилъ въ Котковѣ, чтобы картины свои ри-
совать ...
Николай Николаевичъ покачалъ головою, окру-
жаясь дымомъ.
— Красавица! — невольно сказалъ онъ вслухъ,
вспоминая пламенные черные глаза, лихорадочно и
мгновенно сверкнувшіе на него короткою благодар-
ною улыбкой...
— Нешто, — снисходительно одобрилъ
ридонъ Самоцвѣтовъ. — Тоща больно...
шему крестьянскому сказать: холера!..
отдышалась ... А, какъ съ мѣсяцъ тому
(онстантинъ Владимировичъ привезъ ее въ
во съ Москвы, въ каретѣ, - Господи ты Боже мой!
страшно было взглянуть: въ чемъ только держалась
душа ... одни глаза свѣтили ... Даже удивленіе
всѣхъ насъ взяло на Константина Владимировича:
этакій жеребецъ, косая сажень въ плечахъ, поди,
ему по Москвѣ отъ бабъ и дѣвокъ отбою нѣтъ,
анъ — онъ себѣ больную избралъ, которая, мо-
жетъ, уже въ гробъ смотритъ ...
— Хорошій человѣкъ, значитъ?
Анна Васильевна-то? .. А кто жъ ее зна-
етъ? Намъ до нея касательства нѣть ... Извѣст-
но, барыня ... Дѣвушки смѣются, будто ревнива
очень, — ухмыльнулся онъ.
А другая? — спросилъ Николай Николае-
и Спи-
По на-
Теперь
назадъ,
Котко-
Толстая-то? Не сумѣю вамъ сказать...
:тья, что ли ... Третьеводни ее встрѣчать вы
калъ на станцію Лимпадисть, старичище этотъ...
320
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
«Вспомнилъ!» — съ удовольствіемъ подумалъ
Николай Николаевичъ. Онъ догадался, почему такі
знакомо показалось ему лицо старика: на одной
изъ недавнихъ художественныхъ выставокъ въ Пе-
тербургѣ Николай Николаевичъ видѣлъ его на по-
лотнѣ «Воеводою-Морозомъ» на картинѣ этого са-
маго вотъ Ратомскаго, о которой много говорили
и писали въ газетахъ...
А Самоцвѣтовъ говорилъ:
— Надо полагать, тоже богатая госпожа. Прі-
ѣхала въ первомъ классѣ, — я и вещи выносилъ...
Чудеснѣйшія вещи, заграничныя ... Полтинникъ
дала за труды, давай Богъ здоровья!
Если бы Николай Николаевичъ обернулся съ при-
горка, на который всползалъ тарантасъ, онъ уви-
далъ бы, что другая дама, непочтительно обозванная
Спиридономъ «толстой», а въ дѣйствительности
очень эффектная подъ темнокоричневымъ дорож-
нымъ беретомъ своимъ и въ такомъ же строгомъ
англійскомъ демисезонномъ костюмѣ, — еще смо-
тритъ — и съ большимъ любопытствомъ — вслѣдъ
ему, какъ знакомому, который ее не призналъ, а
она его полупризнала, но, въ застѣнчивой неувѣрен-
ности, не рѣшилась окликнуть... А если бы ѣхалъ
Николай Николаевичъ не одинъ и былъ бы съ нимъ
Тимофей Александровичъ Шапкинъ, то сильно за-
билось бы сердце его при видѣ этихъ прекрасныхъ
добродушныхъ глазъ и мягкаго рта съ кроткою
улыбкою. Потому что была эта дама — та самая
Алевтина Андреевна Бараносова, урожденная Маев-
ская, о комъ пришлось Николаю Николаевичу такъ
много выслушать отъ Шапкина вчера утромъ, въ
вагонѣ. Она уже третій день гостила у старой сво-
ей пріятельницы, Анны Васильевны Зарайской, этой
Закатъ стараго вѣка.
321
больной красавицы, которая теперь сидѣла съ нею
рядомъ, утопленная въ мѣхахъ, и которую Спири-
донъ Самоцвѣтовъ рекомендовалъ Николаю Нико-
лаевичу за сожительницу знаменитаго художника
Ратомскаго.
* • *
Съ той счастливой ночи, которую подарила Ра-
томскому запоздалая зима, чтобы перевезти Анну
Васильевну въ Котково1, истекала четвертая недѣ-
ля, и о зимѣ уже не было помина. Аннѣ Васильев-
нѣ жаль было, что зима прошла: для нея послѣдняя
бѣлая улыбка умирающихъ снѣговъ расцвѣла въ
улыбку счастья. Первую недѣлю въ Котковѣ Ра-
томскій и Анна Васильевна провели въ совершен-
номъ отшельничествѣ. На ихъ счастье, погода сто-
яла чудеснѣйшая: дни, полные холоднаго, серебря-
наго блеска, съ алыми зорями, трепещущими надъ
далекимъ снѣжнымъ равниннымъ горизонтомъ. Ра-
томскій работалъ запоемъ, вскакивалъ съ постели
при первыхъ лучахъ разсвѣта. Ясная зима, мѣш-
котно царившая надъ Котковымъ, — точно возна-
граждая художника за неожиданное благонравіе и
возвращеніе къ труду, — дарила его освѣщеніями,
какъ разъ нужными для его картины. Ратомскаго
отгоняли отъ полотна только сумерки. Когда они
падали, онъ — уже одинокій въ этотъ часъ въ ма-
стерской своей, такъ какъ въ закатное время Аннѣ
Васильевнѣ предписано было врачами лежать, — ру-
гался, бѣсился, швырялъ кисти, палитру, толкалъ
ногами мольберты, старые этюды, — и бормоталъ,
сквозь стиснутые зубы, со сжатыми кулаками:
1 Си. пДевятидесятниким, т. И, гд. ХХІ1Г.
А. В. Амфитеатровъ. ХѴП. 21
322
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Пусть меня подлецомъ назовутъ, если я, изъ
гонорара за «Ледяную Царицу», не освѣщу мастер-
скую электричествомъ. Хотя бы пришлось устро-
ить собственную станцію. Я каждый день, изъ-за
этихъ чортовыхъ сумерковъ, порчу себѣ шесть-
сотъ тысячъ капель крови. И теряю шестьсотъ ты-
сячъ рублей ...
Гипербола смѣшила его и успокаивала. И онъ,
уже мягкій и добродушный, какъ всегда, — смѣ-
ясь, — повторялъ:
— А электричество, все-таки, вотъ заведу и за-
веду ...
Онъ ѣлъ и пилъ наскоро, стоя — чашка кофе
въ одной рукѣ, кисть — въ другой. Анна и Лимпа-
дистъ ходили на цыпочкахъ, счастливые и гордые
вдохновеніемъ таланта, предъ которыми оба пре-
клонялись. Они очень сдружились за это время.
Невольно любишь того, кто самъ любитъ человѣка,
тобою любимаго, но къ кому не надо ревновать, —
потому что и любовь его разная, да и ничего онъ не
требуетъ въ отвѣтъ на нее, довольный своею наив-
ною привязанностью. Старый натурщикъ боготво-
рилъ художника. Чѣмъ больше «спѣла» картина,
тѣмъ шире становилась улыбка, почти не сходив-
шая съ лица старика съ пріѣзда господъ въ Кот-
ково. Беззвучно скользя за спиною Ратомскаго,
съ какою-нибудь тарелкою или подносомъ, Лимпа-
дистъ хитро подмигивалъ на картину Аннѣ, такъ
же беззвучно углубленной въ огромныя кожаныя
кресла или мутаки персидской тахты, и, сложивъ
руку трубочкой у рта, шепталъ ей — по десяти
разъ на день — одну и ту же фразу, которая —
онъ зналъ, — полюбилась барынѣ въ первомъ же
ихъ разговорѣ:
Закатъ стараго вѣка.
323
— Шабашъ! Васнецову крышка и Рѣпину
труба!
И — въ отвѣтъ на счастливую улыбку Анны —
тоже счастливо прыскалъ со смѣху.
— Опять труба затрубила? — полусердито
спрашивалъ черезъ плечо, не оборачиваясь, Ратом-
скій: онъ зналъ, въ чемъ дѣло, и, въ сущности, не
былъ недоволенъ, хотя ему и «мѣшали» ...
Лимпадистъ дѣлалъ испуганные глаза и серьез-
ную рожу.
— Я ничего-съ, Кискенкинъ Владимировичъ, я
ничего ... Такъ промежду прочимъ ...
— Ты «промежду прочимъ» лучше бы лошадь
въ сани запрягъ, да — пока солнце — барыню про-
катилъ бы ...
— И то дѣло, — одобрялъ Лимпадистъ.
Между нимъ и Ратомскимъ существовалъ заго-
воръ. Какъ ни благоговѣла Анна Васильевна предъ
искусствомъ, какъ ни тонко понимала его потреб-
ности, но — болѣзненная ревность къ живой нату-
рѣ всегда была ея слабою струною. Очень хорошо
понимая, что безъ этого нельзя, она молчала, бо-
ролась съ сообю, но побѣдить не могла. Одно уже
представленіе, что Константинъ Владимировичъ пи-
шетъ съ нагой красивой женщины, стоящей или ле-
жащей въ двухъ-трехъ шагахъ отъ него, бросало ее
въ мучительную, гнѣвную тоску, разрѣшавшуюся
тайными горькими слезами. Явно она крѣпилась,
какъ могла. «Ледяная Царица» — съ голыми фигу-
рами снѣжныхъ фей — сразу уколола ее въ сердце.
— Гдѣ это ты добылъ такихъ пышнотѣлыхъ?—
спросила она, фальшиво улыбаясь и уже съ адомъ
въ душѣ.
— По старымъ этюдамъ, Нини, — мужествен-
21*
324
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
но солгалъ Ратомскій, не моргнувъ глазомъ, — гді
ужъ тутъ въ Котковѣ искать натуры! Съ нашихъ
полушубницъ хорошаго тѣла не напишешь ...
Она знала, что онъ лжетъ, — что безъ натуры
такъ писать нельзя, — но понимала также, что
лжетъ онъ ради ея спокойствія, и сдѣлала надъ со-
бою геройское усиліе, чтобы тоже явиться велико-
душною.
— Я потому спрашиваю, — сказала она, глядя
въ сторону, — что... ты, пожалуйста, не вздумай
стѣсняться... я вѣдь не настолько невѣжественна,
чтобы...
«Ладно! слыхали!» — подумалъ Ратомскій и сь
упорствомъ повторилъ:
— Да нѣтъ же, Нини, говорю тебѣ: теперь это
совершенно лишнее ...
— Ну, какъ хочешь, твое дѣло, тебѣ лучше
знать, — поспѣшила она согласиться съ облегчен-
нымъ сердцемъ. — Я только боюсь, что безъ этого
тебѣ трудно... и не хотѣла бы, чтобы изъ-за меня
проиграла картина ...
Ратомскій снова клялся и божился, что картина
уже «не въ томъ періодѣ», что теперь роль живой
натуры, собственно, уже кончена, — остались толь-
ко детали, — шестьсотъ тысячъ деталей, — аксес-
суары, бутафорія и — общая ансамблевая повѣрка.
Анна Васильевна умолкала, полуувѣренная. Катаясь
въ саняхъ по Коткову, она запримѣтила два-три ли-
чика, которыя какъ будто отразились въ сонмѣ фей
Ледяной Царицы.
— Это кто такія? — спрашивала она Лимпа-
диста.
— Энта? — неохотно отвѣчалъ онъ, — въ
платкѣ-то?
Закатъ стараго вѣка.
325
— Ну, да, въ платкѣ... обѣ онѣ въ платкахъ!
— Въ платкѣ это будетъ горбы левская Устя...
— А другая?
— Надежда, сестра ейная.
— Что же — Константинъ Владимировичъ пи-
салъ съ нихъ?
— Писалъ ли? .. гм ... не могу знать — не по-
мню, чтобы писалъ ... Да, надо быть, писалъ ...
Онъ вѣдь лѣтось всее Коткову переписалъ: ребятея-
ковъ которые, мужичье... всѣхъ! — такъ говорила»
Лимпадистъ. И лгалъ. И Анна Васильевна слыша-
ла, что онъ лжетъ, но не смѣла ему сказать, что
онъ лжетъ, и не смѣла на то сердиться, хотя сердце
рвалось и требовало: «кричи!».
Когда санки съ укутанною въ десять одежекъ,
покрытою мягкимъ мѣхомъ тибетской козы, Анною
Васильевной исчезали за околицею, къ Ратомскому
являлись его доморощенныя натурщицы. Онъ дол-
женъ былъ дорожить ими, потому что добывать ихъ
было трудно и боязно. Нечего было и думать при-
влечь на обнаженную натуру хорошихъ, честныхъ
дѣвушекъ деревни — «отцовскихъ дочерей». Но и
съ падшими, ославленными, приходилось вести дол-
гую и тонкую политику, чрезъ Лимпадиста и раз-
ныхъ доброхотно сводничающихъ старушекъ, пре-
жде чѣмъ онѣ соглашались позволить написать на-
гую красоту свою. Большая плата, предлагаемая
художникомъ, въ концѣ концовъ, побѣждала. Но
каждая изъ его натурщицъ охотно предпочла бы ка-
кое угодно ухищренное издѣвательство чувствен-
ности надъ собою въ темнотѣ разврата, чѣмъ эти
спокойные безстрастные сеансы въ ясности дня, гдѣ
отъ нея ничего не требовалось, кромѣ того, чтобы
она полчаса простояла на свѣту и въ теплѣ, какая
326
КОНЦЫ >1 НАЧАЛА.
она есть. И каждая требовала строгой тайны, и
каждая увѣряла, что если тайна будетъ нарушена,
то парни котковскіе ее убьютъ, а мастерскую ху-
дожника сожгутъ. И можетъ быть онѣ вообража-
ли и лгали, а можетъ быть говорили и правду.
Приходила гулящая Марина, богатырь-дѣвка, ра-
ботница и сожительница безъ просыпа пьющаго и
лишь консисторскимъ чудомъ какимъ-то до сихъ
поръ не разстриженнаго вдоваго заштатнаго попа
Ѳедота, столь безнадежно опустившагося, что кре-
стьяне уже не хотѣли величать его ни «отцомъ», ни
«батюшкою», а даже въ лицо кликали «Ѳедотка*
либо «Ѳедотѣй». Онъ жилъ на задахъ села, къ
огородамъ, въ старой банѣ, отведенной ему отъ
дружно ненавидящей его, дармоѣда-пенсіонера, кот-
ковской поповки, и пропивалъ все, что Марина вы-
рабатывала, — какимъ трудомъ, это нисколько не
возбуждало его любопытства.
— Что ты его не бросишь? — спрашивалъ Ра-
томскій, перенося на полотно въ образѣ буйно раз-
метавшейся, брильянтово-иглистой вьюги, мощное
бедро Маринино. — За что онъ губитъ твою моло-
дость? Ты дѣвушка красивая, рабочая. Шла бы
лучше замужъ, — хоть за вдовца какого-нибудь...
Неужто любишь?
Маринка, недвижная на натурѣ, краснѣла всѣмъ
тѣломъ, какъ піонъ, и, шмыгая носомъ, лепетала
еле слышно:
— Люблю-съ ...
— Ахъ, оставь! Врешь все! За что его лю-
бить? Ему, старому пьяницѣ, шестьсотъ лѣтъ ми-
нетъ въ эту субботу.
Но Марина на это, умирая отъ конфуза, уже
скорѣе дышала, чѣмъ говорила:
Закатъ стараго вѣка.
327
— Какъ же-съ? На ёмъ санъ.
Приходила Пантелѣиха-Мантелѣиха, молодая,
но уже алкоголичка, вдова — «мірской человѣкъ»,
промышлявшая тайнымъ кормчествомъ и никогда не
уловимая акцизомъ, потому что искусно и безжа-
лостно сводничала крестьянскихъ дѣвушекъ всѣмъ
мѣстнымъ предержащимъ властямъ, и сельскимъ, и
волостнымъ, и уѣзднымъ. Парни вотъ уже третій
годъ грозили ее — не убить, такъ изувѣчить, но она
была отчаянная, и что больше росла злоба на нее,
то больше она озорничала. Ратомскій превратили»
пивомъ надутое, пухлое, будто ватное, тѣло ея въ
бѣлое снѣговое облако, что очень смѣшило вдову.
На натурѣ она стояла неспокойно, безобразничала,
кривлялась и, слѣдя за воспроизводящею ее кистью
художника, дѣлала циническія замѣчанія въ сквер-
ныхъ словахъ, сопровождаемыхъ еще болѣе сквер-
ными жестами. Но Ратомскій, пропустившій сквозь
руки свои не одинъ десятокъ натурщицъ, очень ясно
видѣлъ, что изъ пяти приходящихъ къ нему жен-
щинъ ни одна не стыдится наготы своей больше,
чѣмъ эта распутная, прожженная бабенка, съ под-
лымъ языкомъ, и что самое безстыдство ея — не
болѣе, какъ нарочный наглый крикъ, чтобы заглу-
шить и задушить послѣдній протестующій шопотъ
не желающей умирать, — хоть ты что! — женской
стыдливости.
Приходила съ нею сестра ея, глухонѣмая дуроч-
ка, обращенная сестрою-своднею въ деревенскую
проститутку: маленькій уродецъ, которому — не то
въ воздаяніе, не то въ посмѣяніе умственнаго и
нравственнаго ея убожества — природа дала боже-
ственно-прекрасный торсъ цѣломудренной Діаны. И
особенно страшнымъ контрастомъ торчала на немъ
328
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
острая голова съ безсмысленными глазами, широко
разставленными по сторонамъ плоскаго носа, на сѣ-
ромъ лицѣ, съ толстыми отвислыми губами звѣри-
наго рта типической идіотки. Приходили Устя и
Надежда Горбылевы, двѣ сестры, загубленныя тех-
никами на Тюрюкинскомъ заводѣ. Одна — круг-
лое деревенское яблочко съ румяными щечками,
другая — стройная бѣлая лебедь, съ лицемѣрнымъ
лицомъ сытой монашенки. Послѣ грѣха своего се-
стры, потерявшія надежду выйти замужъ, стали,
какъ выражался Лимпадистъ, «намѣряться въ чер-
нички» и теперь вырабатывали капиталецъ для по-
строенія кельи, то есть собственной новой избы на
выѣздѣ, чтобы открыть въ ней конкурренцію вдовѣ
Пантелѣихѣ-Мантелѣихѣ. Эти дѣвицы вѣчно клян-
чили о прибавкахъ, забирали деньги впередъ и сумѣ-
ли устроить, что Ратомскій, въ то время какъ
всѣмъ остальнымъ платилъ за часъ рубль, имъ да-
валъ два, хотя онѣ менѣе всѣхъ были нужны ему для
картины и на натурѣ надоѣдали притворнымъ же-
манствомъ, сквозь оболочку котораго сквозило хо-
лодное, продажное зазываніе.
Спѣша и волнуясь отъ короткости сроковъ и
неспокойной обстановки сеансовъ, Ратомскій съ
лихорадочной быстротою набрасывалъ запретныя
красоты на полотно. А Лимпадистъ, тѣмъ време-
немъ, въ полѣ хитрилъ съ Анной Васильевной:
— А что, барыня, никакъ мы давно не бывали
къ отцу Евменію? — начиналъ онъ. — Слышалъ я,
будто онъ вчера съ Москвы вернулся ... поди, ново-
стей привезъ...
— Ну, поѣдемъ къ отцу Евменію, — грустно
улыбалась Анна Васильевна.
Она догадывалась, что ее искусственно удали-
ЗЛКАП/СТАРАГО ВѢКА,
329
ютъ — и зачѣмъ. Но ей слишкомъ хотѣлось быть
счастливой, и она притворялась, будто ничего не
знаетъ. Впрочемъ, въ мужской вѣрности Ратом-
скаго она, въ данномъ случаѣ, и не сомнѣвалась:
какъ ни легкомысленно вѣтренъ былъ молодой ху-
дожникъ, но у полотна онъ священнодѣйствовалъ,
ему было не до глупостей. Анну Васильевну досадо-
вало скорѣе — зачѣмъ нужна ему другая натура,
отчего не можетъ она замѣнить ему всякую модель;
примѣшивалось сюда и то странное стыдливое от-
вращеніе, которое женщины нравственно воспитан-
ныя очень часто имѣютъ къ тѣлу всѣхъ другихъ
женщинъ.
Отецъ Евменій Стихаревъ, священникъ ближняго,
за четыре съ половиною версты, села Нестырь, —
старый, сѣдой, кроткій вдовецъ, въ самомъ раб-
скомъ подчиненіи у сестры своей, тоже пожилой
вдовицы-дьяконицы, — угощалъ Анну Васильевну
медомъ съ собственной пасѣки, игралъ съ нею въ
пикетъ и читалъ ей вслухъ «Русскія Вѣдомости»,
которыя выписывалъ съ начала изданія («еще отъ
Николая Семеновича Скворцова-съІ») и любилъ за
то, что теперь у нихъ три предостереженія.
— Я, голубушка, Анна Васильевна, даромъ что
долгогривый, я — старый либералъ, — хвалился онъ,
робко оглядываясь, не услыхала бы сестра: она по-
пова вольнодумства терпѣть не могла.
— Вотъ вы какой у насъ батюшка! — улыба-
лась Анна Васильевна. А тотъ пріосанивался:
— А вы какъ бы думали? Я съ Левитовымъ Але-
ксандромъ Ивановичемъ, съ Нефедовымъ Филип-
помъ Діомидовичемъ въ одной семинаріи обучался...
да-съ! .
Ну, и что же, отецъ Евменій?
330
Концы Н НАЧАЛА.
— А то, сударыня, что если бы я шелъ путемъ
правильнаго свершенія духовной карьеры, то те-
перь, по раннему и бездѣтному моему вдовству,
могъ бы быть архіереемъ, но, имѣвъ благородные
примѣры, пренебрегъ... да!
— Все врешь, все врешь, попъ, — появлялась
вдругъ сестра, точно печеное яблоко выкатывалось
изъ-за перегородки, — какъ это ты, попъ, санъ на
себѣ нося, стыда не имѣешь и все на себя людямъ
врешь? Не слушайте его, душенька Анна Васильев-
на: какой онъ могъ быть архіерей, если кончилъ се
минарію по второму разряду? Развѣ въ архіереи
второразрядныхъ ставятъ?
— Это правда, — признавалъ, краснѣя патріар-
хальною лысиною, сконфуженный отецъ Евменій,—
это правду она говоритъ, что я кончилъ семинарію
по второму разряду. Но надо понимать, отчего я
такъ кончилъ?
— Оттого, что отмѣтки не вышли, поученіе
тебя нашлись.
— Да! — торжественно склонялъ главу о. Ев-
меній. — До философіи шелъ отлично, въ академію
мѣтилъ, а въ философіи — тпру! Другія мысли въ
головѣ заиграли. Кому герминевтика, кому патри-
стика, а я зубрю Милля съ примѣчаніями Чернышев-
скаго ... Угодно? И до сей поры диспутировать
могу...
— Я-то, батюшка, — улыбалась Анна Васильев-
на, — къ сожалѣнію, въ Милляхъ этихъ совершен-
ная невѣжда.
— Да-съ, такъ и ушелъ у меня годъ на Милля
съ Чернышевскимъ. А въ богословіи азъ многогрѣш-
ный, — подымайте, сударыня, выше! — ночей не
спалъ, сочинялъ для матушки-Россіи проектъ рес-
Закатъ стараго въка.
331
публиканской конституціи. Ни больше, ни меньше!
Да-съ!
— Цѣлъ онъ у васъ, батюшка?
— Ну, какъ же, цѣлъ! Дуракъ я, что ли? Какъ
дописалъ до послѣдней строчки, такъ тутъ же и
сжегъ въ печкѣ. Въ Сибирь-то идти охота ли?
— Хоть бы показали сперва кому-нибудь.
— А вдругъ донесутъ? ..
И вздыхалъ, поникая сѣдою бородою:
— Такъ вотъ, черезъ Милля и конституцію и
вышло, что спихнули меня, раба Божія, изъ перваго
разряда въ конецъ второго. Вотъ-те и академикъ!
тю-тю! Свѣковалъ вѣкъ сельскимъ попомъ, да и
за то спасибо скажи, что папенька покойникъ, со
средствами бывъ, не пожалѣлъ дать секретарю кон-
систоріи хорошую взятку. Не то — предваритель-
но отдубасилъ бы во діаконѣхъ годовъ десятокъ, а
то и два.
Самъ о. Евменій наѣзжалъ въ Котково рѣдко,
отчасти опасаясь котковскаго священника, о. Ники-
фора, — изряднаго таки кляузника и ревниваго
прибыльщика, — не послалъ бы доноса, что вотъ,
дескать, нестырьскій настоятель запросто и какъ
свой человѣкъ бываетъ у невѣнчанной четы.
— Да вы, батюшка, отпишитесь, что увѣщевать
насъ ѣздите, — трунилъ Ратомскій.
О. Евменій вздыхалъ:
— То-то, что не въ моемъ вы приходѣ.
Въ мастерскую онъ входилъ не иначе, какъ по
особому приглашенію, и всегда со стыдливыми ого-
ворками:
— Не подобало бы, надлежаще говоря, пастырю
душъ человѣческихъ и наипаче вдовцу блазниться
сими обнаженіями, но какъ провинціальная жизнь
332
КОННЫ И НАЧАЛА.
наша скудна впечатлѣніями культурнаго художе-
ства ...
И, уже стоя передъ «Ледяною Царицею», хло-
палъ по зеленому подряснику восторженными ладо-
нями и вопіялъ:
— Эка вещь-то богатая! Виватъ! Виватъ!
Изъ «Ледяной Царицы» у Ратомскаго выходила,
дѣйствительно, богатая вещь, и Анна Васильевна не
могла не сознавать все растущихъ и растущихъ до-
стоинствъ картины, но втайнѣ ея не любила. Сю-
жетъ, взятый изъ сказки Андерсена, казался ей
мрачнымъ и страшнымъ х. И больше всего не нра-
вилось Аннѣ Васильевнѣ, что погибающій мечтатель
Кай, — съ такою трагическою обреченностью при-
льнувшій къ подножію ледяного трона проклятой
очаровательницы, злой феи полярнаго круга, —
удивительно напоминалъ собою самого автора-ху-
дожника. Только усы Каю пририсовать да прямую
прическу средневѣковаго пажа буйно разбить въ
мохнатую копну мягкихъ полувьющихся волосъ, н
будетъ вылитый Костя, какъ онъ былъ еще всего
лѣтъ пять-шесть тому назадъ. Анна Васильевна
знала, что сходство это не преднамѣренное, что
Ратомскій писалъ Кая съ юноши-племянника сво-
его, Сережи Маевскаго, красавца-мальчика, только
что перескочившаго съ гимназической скамьи на
университетскую... и, все-таки, родственныя чер-
ты на страшной картинѣ дѣйствовали на нее угне-
тающе, заставляя сердце ея сжиматься роковымъ,
недобрымъ предчувствіемъ. Самое Ледяную Цари-
цу она прямо ненавидѣла.
— Откуда ты взялъ такіе отвратительные гла-
‘ См .Деііяпілссятішкіг, т. II.
Злклтъ стараго вѣка.
333
за? — вырвалось у нея, когда Ратомскій впервые
открылъ передъ нею картину. Художникъ уди-
вился:
— Какъ, отвратительные? Ты находишь ихъ
некрасивыми, Нини?
— Да нѣтъ же!.. Очень красивы ... Потому и
отвратительны, что красивы. Это страшно. Это
гдѣ-то за предѣлами природы.
Но самъ художникъ былъ недоволенъ.
— Не то, не то! — ворчалъ онъ, съ враждеб-
ностью всматриваясь въ картину, точно не любилъ
ее всею душею таланта своего, но злѣйше ненави-
дѣлъ. — Это — холодная душа, а не душа холода.
— Такая злая, безсердечная ...
— Но — женщина, Нини, все-таки женщина!
Чертовски женскіе глаза. Шестьсотъ тысячъ жен-
щинъ на землѣ подобные глаза имѣютъ. А мнѣ
надо... Не могу тебѣ выразить, словъ у меня не-
достаетъ, чтобы объяснить, сколько мнѣ надо въ
нихъ сѣраго сумрака и холода. Помнишь ты «Гам-
мерфестъ» Кости Коровина? Какъ воздухъ дро-
житъ въ голубомъ ознобѣ сѣвернаго сіянія? И чѣмъ
ярче голубая дрожь, тѣмъ глубже проникаетъ въ
тебя холодъ, тѣмъ больше чувствуется, что тамъ,
дальше, за этимъ голубымъ огнемъ, высѣкаемымъ
изъ льдинъ, — шестьсотъ градусовъ ниже нуля и
нѣмая смерть; что эта воздушная пляска озлоблен-
наго, лихорадящаго электричества — конечное
отрицаніе жизни, тепла, счастья, любви ... ледяное
самодовлѣющее свѣченіе царства мертвыхъ!.. Воіъ
этакую дрожащую ночь мнѣ надо и въ эти глаза.
Только понимаешь, не голубую, а сѣрую, —
не цвѣтъ гибнущаго воздуха, а цвѣтъ умершей
и мертвящей воды... Ну, вотъ, ты глядишь,
334
Концы и начала.
словно я ударилъ тебя камнемъ по темени. Я
говорилъ тебѣ, что не сумѣю объяснить! Шесть-
сотъ тысячъ разъ давалъ себѣ слово не разска-
зывать своихъ плановъ иначе какъ карандашомъ
и кистью.
— Да я понимаю, Костя, я все понимаю.
— Ахъ, Нини! Какъ можешь ты понять, когда
я самъ до конца не понимаю? Развѣ я могу связать
въ совершенный самоотчетъ то, что, вотъ, дви-
жется въ головѣ и нарастаетъ, нарастаетъ, будто
опухоль, и нѣмо чувствуется, точно ссадина въ
мозгу? Кисть въ рукѣ понимаетъ. Помимо меня
понимаетъ. Я привыкъ, чтобы такъ было, чтобы
она была умнѣе меня и вела меня за собою. Ну,
и — если она, вотъ, не слушается? не хочетъ, вотъ,
сдѣлать что-то, чего не умѣешь ей приказать, а
она знаетъ, и что надо, и какъ надо, да лукавить,
капризничаетъ, не хочетъ ...
— Костя! такихъ глазъ, какъ ты мечтаешь,
нѣтъ въ царствѣ живыхъ — и быть не можетъ.
Если бы были, то ими смотрѣла бы Медуза. Люди
каменѣли бы отъ ужаса.
— Да вѣдь, по сюжету моему, это-то, собствен-
но, и надо.
— Если всю публику обратишь въ камень, не-
кому будетъ купить картину, — пошутила Анна
Васильевна.
— Да вотъ, развѣ въ этомь соображеніи —
дадимъ публикѣ снисхожденіе: пустимъ ужасъ
маркою ниже... Но и на этотъ смягченный
критерій, — не то, Нини! И не убѣждай, не
спорь: душа оретъ, что шестьсотъ тысячъ разъ
не то!
— Самые холодные глаза, какіе встрѣчала я въ
Закатъ стараго вѣка.
335
жизни, конечно, глаза сестры моей Анимаиды Ва-
сильевны Чернь-Озеровой *.
Константинъ Владимировичъ сдѣлалъ лицо ис-
пуганно-торжественное и, ставъ въ оперную позу,
пропѣлъ:
Съ тѣхъ поръ, какъ бросилась я въ воду
Отчаянной и презрѣнной дѣвчонкой
И вь глубинѣ Днѣпра рѣки очнулась
Русалкою холодной и могучей...
Анна Васильевна невольно разсмѣялась.
— Поняла? — спросилъ художникъ.
— Кажется.
— То-то! Русалочья царица на театральной
льдинѣ ... Истукановъ рядитъ ее въ аметистовые
цвѣта, и правъ. Но развѣ аметистъ — холодный
камень? Нѣтъ, милая, въ немъ скрытой теплоты, въ
притворномъ холодѣ лучащейся, шестьсотъ тысячъ
пудовъ... Что мнѣ могутъ дать для «Ледяной Ца-
рицы» глаза женщины, дважды рожавшей и лично
выростившей двухъ дочерей своихъ... виноватъ:
«воспитанницъ»! — какъ давай Богъ всякой мате-
ри?. . Моя «Ледяная Царица» не можетъ лю-
бить, не можетъ зачинать и рожать, не мо-
жетъ воспитывать: она — безполый, издѣвающійся
бѣсъ...
На восьмой день въ Котково, обманомъ, ряже-
ная въ сумракъ и холодъ, на очень страшной и
угрюмой, будто снѣговой, тучѣ приплыла весна и,
вдругъ снявъ маску, схватилась съ зимою въ руко-
пашную. Она выжала тучу свою, какъ губку, до-
ждемъ, который два дня и двѣ ночи то лилъ, какъ
1 См. „Девятидесятникіг, т. П.
336
Концы И НАЧАЛА.
изъ ведра, то моросилъ, точно его на небъ бабм
сѣяли въ рѣшета, — и прямой, безвѣтренный, и ко-
сой, раздуваемый теплымъ западнымъ дыханіемъ.
Когда подъ смывающимъ дождемъ въ Коткой
почти не осталось снѣга и улица раскисла въ темно-
бурую грязь, окаймленную и продернутую свѣтло-
бурыми островками прошлогодней травы, зима на-
пряглась и дунула съ сѣвера изъ послѣднихъ силъ.
И вотъ — Ратомскій и Анна Васильевна, ложась
спать, слышали, какъ въ окна, бѣснуясь, рвется
снѣжная буря, и трубы выли и плакали вьюгою,
точно въ январѣ. Поутру они встали, готовые уви-
дѣть бѣлое поле и сугробы подъ окнами. Но, еда
Константинъ Владимировичъ отдернулъ занавѣску,
въ окно ворвался золотой, обжигающій лучъ, за-
лилъ спальню горячею жизнью и потащилъ его за
собою, какъ на поводу, изъ горницы на крыльцо,
въ новый воздухъ и полный свѣтъ побѣдившей за
ночь весны ...
Вчера была снѣжная буря. Сегодня желтыя ба-
бочки десятками кружились надъ бурыми, еще без-
травными пригорками, съ испугомъ облетая сторо-
ною бѣлыя полянки неталаго снѣга, дышащія холо-
домъ и смертью въ этотъ, сверкающій солнцемъ и
жизнью, первый весенній день.
Оглушительно трещали въ саду скворцы, споря
за скворешницу: налетѣло, ихъ нивѣсть когда,
больше, чѣмъ смогла она впустить. Въ рощѣ дя-
телъ, обрадовавшись веселому дню, долбилъ сосну
съ такимъ азартомъ, что за полверсты его слышала
Анна Васильевна сквозь открытое окно. Свист-
нулъ Константинъ Владимировичъ сенъ-бернара
своего Бурмистра, пошелъ съ палкою въ поле, къ
перелѣску, — зайцы изъ-подъ ногъ скачутъ. И
Закатъ стараго въкл.
337
пресмѣшные: пѣгіе какіе-то отъ линянья, — кра-
пленые то сѣрымъ по грязно-бѣлому, то рыжимъ
по блѣдно-сѣрому мѣху.
Тяжеловѣсный Бурмистръ измучился, безуспѣш-
но гоняясь за ними. А то — ринется внизъ по
горѣ, къ озеру, и стоитъ на берегу, неподвижный
и красивый, какъ изваяніе, нюхая весенній воз-
духъ. И — на берегу одинъ желтый песъ, а у ногь
его опрокинулся другой — отраженіемъ въ синей
водяной лентѣ, окаймившей ледяное поле, мѣрно
тающее надъ озерною глубью.
— Ау! теперь прощайте, снѣжокъ и ледъ, до
ноября! — грустно сказалъ въ Ратомскомъ худож-
никъ и весело человѣкъ. Возвратясь въ мастер-
скую, Константинъ Владимировичъ написалъ Се-
режѣ Чаевскому, чтобы пріѣзжалъ, если свободенъ,
позировать для Кая. Сережа пріѣхалъ — нѣжный,
стройный, въ черныхъ кудряхъ, съ личикомъ, то-
ченымъ изъ слоновой кости, съ глубокими глазами,
изъ которыхъ глядѣла звѣздная южная ночь. Анна
Васильевна смотрѣла на юношу съ умиленіемъ и
грустно вздыхала: онъ слишкомъ напомнилъ ей ее
самое, когда ей минуло восемнадцать лѣтъ, и не
знала она, рѣзвымъ, красивымъ котенкомъ вы-
прыгнувъ изъ института въ жизнь, — ни что та-
кое болѣзнь и горе, ни что такое мужская воля и
женская доля. И думала:
«Какое это счастье, что Сережа родил-
ся мальчикомъ. Красота не заставитъ его стра-
дать».
А Сережа, едва пріѣхалъ, уже полчаса спустя,
хотѣлъ ѣхать обратно и требовалъ, чтобы ему дали
лошадей на станцію, потому что успѣлъ поссорить-
ся съ Константиномъ Владимировичемъ. То есть,
А. В. Амфитеатровъ. ХѴП. 22
338
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
выведенный изъ себя его насмѣшками, наговорилъ
ему страшныхъ дерзостей, подъ градомъ которыхъ
художникъ хохоталъ, какъ сумасшедшій, катаясь
по тахтѣ, крытой персидскимъ ковромъ ... А по-
томъ Анна Васильевна лежала, въ указанные докто-
рами часы, на той же тахтѣ, а Сережа сидѣлъ у ногъ
ея на скамеечкѣ и, сверкая снизу вверхъ алмазны-
ми глазами, жаловался тетѣ Анѣ, какъ онъ любить
и высоко уважаетъ дядю Костю, какъ ему даже за-
щищать его приходится предъ товарищами, «по-
тому что, тетя, между нами сказать, мы, молодые,
считаемъ его уже немножко отсталымъ», а между
тѣмъ дядя Костя рѣшительно не хочетъ считаться
съ его взглядами, не смотритъ на него серьезно, не
понимаетъ, что задѣвать любимое человѣкомъ зна-
читъ оскорблять самого человѣка ...
— Помилуйте, тетя! онъ Бальмонта кривлякою
назвалъ!.. Бальмонта!.. Вѣдь это же — съ ума
надо сойти ...
И декламировалъ, мечтательно смыкая шелко-
выя рѣсницы:
— Тигры стонали въ глубокихъ долинахъ,
Чампакъ, цвѣтущій въ столѣтіе разъ...
— Тетя Аня! хорошо?
— Я не знаю, что значитъ «чампакъ», Сережа
— Ахъ, Боже мой! И я не знаю. Да развЬ
надо знать? Хорошо ...
Анна Васильевна очень боялась смерти, которая
такъ грубо и безстыдно протягивала жадныя костм-
грабли, лапы свои къ ея преждевременно разрушен-
ной отцвѣтшей молодости, но въ устахъ этого
прекраснаго ребенка и самая смерть расцвѣтала
розою, и Анна Васильевна почти любила, когда Се-
Закатъ стараго вт>ка.
339
режа, нахмуренный и важный, декламировалъ съ
красиво вытянутой правой рукой:
— Прощайся съ веселой землею
И въ нѣдра Аида спускайся,
І'дѣ мрачная ждетъ Прозерпина
Въ объятья тебя, Адонисъ!..
А черезъ минуту визжалъ и прыгалъ во дворѣ,
дразня Бурмистра, который былъ влюбленъ въ него
безъ памяти, какъ только большія породистыя со-
баки внезапно умѣютъ влюбляться, и, переполнен-
ный чувствами, разрываясь отъ усердія собачьей
привязанности, оглушительно лаялъ и бѣшено ска-
калъ, съ налитыми кровью глазами, сверкая страш-
ными клыками и размахивая, точно бунчукомъ во-
инственнымъ, великолѣпнымъ блѣднорыжимъ хво-
стомъ.
Когда Сережа возвращался, разгорѣвшійся, за-
литый румянцемъ, съ звѣздными глазами, сіяя въ
улыбкѣ влажными нитями жемчужныхъ зубовъ, —
Ратомскій глядѣлъ на него, качалъ головою и го-
ворилъ:
— Скажите, пожалуйста! Да онъ и въ самомъ
дѣлѣ мальчикъ. А я долженъ сознаться, Сережа:
въ Москвѣ шестьсотъ тысячъ разъ сомнѣвался, не
переодѣтая ли ты дѣвченка. Сдѣлай милость, одѣнь
хитонъ, — напишу я съ тебя Саломею, танцующую
предъ царемъ Иродомъ ...
Эта шутка не нравилась Сережѣ, настолько не
нравилась, что онъ даже не начиналъ изъ-за нея
споры и ссоры, но молча отходилъ, приниженный и
пришибленный, становился угрюмъ и одиноко заби-
вался куда-нибудь въ уголъ, зарываясь въ книгу или
альбомъ рисунковъ. Анна Васильевна спросила
однажды:
22?
340
КОППЫ И НАЧАЛА.
— Тебя такъ оскорбляетъ мысль, что ты могъ
бы родиться женщиной?
Но Сережа поднялъ на нее глаза, полные невы-
плаканными, гордо удержанными, слезами.
— Напротивъ, тетя, я былъ бы радъ, если бы
могъ стать женщиной.
— Почему? — очень удивилась Анна Василь-
евна.
— Потому что мнѣ кажется, что у женщинъ
меньше гадкихъ двойственныхъ мыслей, онѣ цѣль-
нѣе насъ и чище отъ грѣха.
— Не желай, Сережа: женщина слишкомъ мно-
го страдаетъ.
— Да, но мужчинамъ слишкомъ много бываетъ
стыдно.
Анну Васильевну поразила серьезная, почти
мрачная страстность, съ какою мальчикъ сказалъ
это.
— Ты-то, во всякомъ случаѣ, еще слишкомъ
юнъ для такого горькаго опыта, — улыбнулась
она. Но Сережа повторилъ съ разстроеннымъ ли-
цомъ:
— Когда стыдно, хуже всѣхъ другихъ страда-
ній... То есть — когда того, что въ тебѣ самомъ
дѣлается, стыдно... Я несчастный человѣкъ, тетя.
Я никакого чувства въ жизни не умѣю ощущать
такъ больно, какъ чувствовать стыдъ. Когда онъ въ
меня врывается, мнѣ кажется, что во мнѣ посели-
лась бѣшеная дикая кошка, которая мечется и тер-
заетъ меня повсюду ... Есть мысли, есть поступки,
есть желанія, тетя, которыя сознавать за собою —
значить ходить съ мыслью о самоубійствѣ...
— Напримѣръ? — насторожилась Анна Ва-
сильевна.
Злклтъ стараго въка.
341
Но юноша, блѣдный и трепетный, потрясъ голо-
вою:
— Не могу, тетя ... Если я стану признаваться,
то струшу и солгу ... Я уже знаю себя: сколько
разъ начиналъ — и каждый разъ трусилъ и лгалъ...
взводилъ на себя не то ... другое ... какую-нибудь
мерзость, къ которой я совсѣмъ не причастенъ...
И тѣ, кому я признавался, видѣли, что я лгу, гово-
рю не то, что у меня на душѣ, и охлаждались ко$
мнѣ, переставали меня любить... Я не хочу, что-
бы и вы перестали меня любить, потому что вы воо-
бразить не можете, какъ я васъ уважаю ...
Анна Васильевна, съ ранней юности привычная,
что влюблялись въ нее чуть ли не всѣ окружающіе
мужчины, отъ подростковъ до старцевъ, серьезно
испугалась было, ужъ не постигла ли та же судьба
и таинственнаго племянника. Но въ дальнѣйшемъ
своемъ поведеніи Сережа рѣшительно не обнару-
живалъ опасныхъ къ тому симптомовъ, а, напро-
тивъ, со дня на день уходилъ все болѣе и все яснѣе
въ рѣзвое и наивное ребячество, исключавшее вся-
кую мысль о возможности какихъ-либо взрослыхъ
страстей въ этой полудѣтской груди. Достаточно
было однажды видѣть, какъ онъ, въ обнимку съ ры-
чащимъ Бурмистромъ и самъ еще страшнѣе рыча-
щій, катался по полу, — пыль столбомъ! — чтобы
согласиться, что вожделѣнія и муки тайной любви
въ такомъ безпокойно живомъ и веселомъ суще-
ствѣ гнѣзда себѣ свить не могутъ. Тогда Анна Ва-
сильевна пересказала свой странный разговоръ Кон-
стантину Владимировичу. Тотъ понялъ по-своему,
промычалъ «гмъ», — и приказалъ Лимпадисту по-
слѣдить за паничемъ, «не балуется ли глупостями».
Саваоѳоподобный дѣдъ Морозъ сталъ ходить за
342
Концы II НАЧАЛА.
Сережею по пятамъ, что ему было и не трудно,
такъ какъ юноша очень его любилъ и звалъ то
за тѣмъ, то за другимъ чуть не ежеминутно, — про-
вертѣлъ буравомъ глядѣлки въ свѣтелку, гдѣ посе-
ленъ былъ Сережа, и, буквально, глазъ съ него не
спускалъ, когда тотъ оставался одинъ, и даже по
ночамъ, самъ безсонный, слушалъ сонъ юноши.
Но, недѣлю спустя, доложилъ художнику, что по-
дозрѣнія напрасны, никакихъ глупостей за Сере
жею онъ не замѣтилъ. Развѣ что одно: сидитъ —
пишетъ или книжку читаетъ, и вдругъ вскочить,
бѣгаетъ по свѣтелкѣ и руками машетъ, говоритъ
съ собою, и хмурится, и смѣется, въ родѣ помѣшан-
наго ...
— Такъ это и съ вами бываетъ, когда вы въ
своемъ рабочемъ духѣ.
— Развѣ бываетъ?
— Еще какъ!.. Такія ли колѣна откалывае-
те... Ужъ сторожу васъ тогда отъ чужихъ глазъ-
то, потому что кто взглянетъ со стороны, — живо-
тики надорветъ. Чистый театръ!
Ратомскій сообщилъ Аннѣ о произведенномъ
слѣдствіи, которе изрядно-таки ее покоробило, и
прибавилъ, что за Сережу ей опасаться нечего:
— Просто, вкатилъ въ себя шестьсотъ пудовъ
декадентщины, ну, и самъ разохотился романтику
разводить... Я въ его годахъ тоже такого ли Бай-
рона валялъ... Ты что смѣешься, Нини?
— Да, вѣдь, и теперь не прошло, Костя.
— Могу?
— Можешь.
— Вотъ скандалъ! Въ шестисотый разъ сегодня
сравниваютъ меня съ мальчишкой! Даже обидно!
Если бы моя первая пассія вздумала подарить меня
Закатъ стараго вька.
343
плодомъ любви несчастной, у меня могъ бы быть
сынъ такого возраста, какъ Сережа...
— Вотъ почему-то ты и заподозрилъ мальчика
въ гадостяхъ какихъ-то вашихъ мужскихъ, — сухо
возразила Анна Васильевна, и, при видѣ красныхъ
пятенъ, обжегшихъ ея щеки, Ратомскій спохватил-
ся, что заговорилъ въ тонѣ, котораго она особенно
въ немъ не любитъ, и о томъ своемъ прошломъ,
съ которымъ ея ревнивое сердце не въ силахъ за-
ключить миръ...
— Ну, знаешь, Нини, это такъ естественно.
Изъ шестисотъ мужчинъ пятьсотъ девяносто де-
вяти то же самое придетъ въ голову первымъ...
Она горько улыбнулась.
— Какъ бы я желала, чтобы тотъ, кто меня
любитъ, былъ именно тѣмъ шестисотымъ, которо-
му это первымъ въ голову не придетъ...
Онъ, какъ всегда, когда былъ виноватъ предъ
нею, стоялъ съ опущенными руками, съ опущен-
нымъ на грудь лицомъ, съ опущенными на лобъ
красивыми, мохнатыми волосами, болѣе чѣмъ ко-
гда-либо похожій и на провинившагося мальчишку
вообще, и на Сережу въ особенности.
— Прости меня, Нини, — сердечно сказалъ
онъ. — Проклятый мой языкъ ... Но, право же, ты
напрасно волнуешься... Вѣдь я же никогда не ду-
маю того, что говорю.
Это откровенное признаніе невольно разсмѣ-
шило ее, и миръ былъ возстановленъ.
— Главное, когда ты такъ говоришь, — пойми,
Костя: я боюсь, — мнѣ кажется, ты обо всемъ
этомъ, что осталось въ прошломъ, жалѣешь...
— Какъ тебѣ не стыдно, Нини! Когда я здѣсь
вмѣстѣ съ тобою ...
344
Копцы и нлчллл.
— Да, вмѣстѣ со мною, — тяжко вздохнула
она. — А долго ли тебѣ быть вмѣстѣ со мною? Ахъ,
Костя! Костя! Каждое утро, когда я смотрюсь въ
зеркало, я вижу въ немъ, кромѣ своего, еще чье-то
лицо, безглазое, костяное, которое насмѣшлию
киваетъ мнѣ: помни, Анна, отсрочка — не уплата
долга, срокъ возвращается, и дни твои бѣгутъ...
Онъ блѣднѣлъ и зажималъ уши.
— Нини! Этого я не слушаю! Это противъ
всѣхъ нашихъ уговоровъ. Ты знаешь, что объ
этомъ запрещено говорить ... Шестьсотъ разъ
условлено.
— И еще боюсь я, Костя, — и еще боюсь, что,
когда мы съ тобою разстанемся, и будетъ у тебя
веселый часъ, и набѣжитъ на языкъ твой рѣзва»
шутка, ты и обо мнѣ скажешь какой-нибудь дру-
гой женщинѣ, которая тогда будетъ съ тобою, что-
нибудь такое же, какъ вотъ теперь поминаешь эту
«пассію» твоихъ пятнадцати лѣтъ... Ахъ, какія
гнусныя слова и тоны являются у васъ, мужчинъ
когда вы о насъ — разлюбленныхъ любовницахъ -
говорите!
Но онъ твердо возразилъ, цѣлуя и гладя пре-
красные, тонкіе пальцы ея:
— Я даже и не спорю: такъ странно и ненужно
все это приходитъ тебѣ въ голову... Этого быть
не можетъ, Нини, — не можетъ уже потому, что
мы съ тобою никогда не разстанемся...
— Ну, хорошо, что никогда...—улыбнулась она.
Писемъ получали мало. Пришло одно, на имя
Анны Васильевны Зарайской, отъ Владимира Павло-
вича .Реньяка *, написанное въ тонѣ такой изыскан-
1 См. .Девятіідесятники", т. 1.
Закатъ стараго вѣка.
345
ной вѣжливости, что Анна Васильевна легко прочи-
тала между его строками, насколько лучшій другъ
и рыцарь ея недоволенъ ея внезапнымъ и рѣзкимъ
отъѣздомъ изъ Москвы. Извѣщалъ, что княгиня
Латвина пригласила его на охоту въ Новгородской
губерніи, а потомъ — побывать съ нею на ея Тю-
ркжннскомъ заводѣ, и что отсюда онъ, пользуясь
близостью, позволитъ себѣ сдѣлать короткій наѣздъ
на Котково, конечно, если не побезпокоитъ тѣмъ
Анну Васильевну и Константина Владимировича ...
Письмо пришло, когда въ гостяхъ у молодой четы
сидѣлъ о. Евменій.
— Это вѣрно! — закивалъ онъ, — это вѣрно!
Былъ я третьяго дня на Тюрюкинскомъ заводѣ, на-
путствовалъ коллегу своего, отходящаго отца Ер-
молая ... древній старецъ: нынѣшнему отцу Петру
тесть, годовъ двадцать, какъ числится за шта-
томъ ... Точно, ждутъ тамъ княгиню со свитою.
Большой директорскій домъ для нея очищенъ, а Ве-
нявскіе во флигель перебрались. Срѣтеніе ей го-
товятъ, какъ бы царицѣ нѣкоторой. Прасковья
съ ногъ сбилась, а самого Венявскаго я даже и не
удостоился лицезрѣть: бѣгаетъ по городу, при
всѣхъ преклонныхъ годахъ своихъ, въ хлопотахъ
неисчислимыхъ, — старецъ, яко отрокъ. Заводъ
иллюминаціей обшили. — Чего ужъ! Тріумфальную
арку воздвигаютъ. Потому что — пять лѣтъ хо-
зяйка не бывала на заводѣ и вдругъ внезапно со-
бралась. Артемій Филипповичъ Козыревъ, главный
управляющій, самъ пріѣзжалъ изъ Москвы, прика-
зывалъ, чтобы все было въ самомъ роскошномъ
видѣ, какъ только позволяетъ здѣшняя возмож-
ность ... Начальство, надо полагать, какое-нибудь
она везетъ съ собою ...
346
Концы II нлчллл.
На Анну Васильевну эти вѣсти подѣйствовали
удручающимъ образомъ. Она не знала княгиню
Латвину, но заочно не любила ее за ту роль, кото-
рую Костя Ратомскій игралъ въ ея «свитѣ». Это
была даже не ревность, потому что Анна Васильева
хорошо понимала, что, сколь ея драгоцѣнный Костя
ни извѣстенъ и великолѣпенъ, но онъ не герой
романа для Анастасіи Романовны Латвиной,—какъ,
опять-таки, ни прочна связанная съ ея именемъ
репутація Мессалины. Волновало оскорбленное са-
молюбіе, злое чувство жены вассала, неизвѣстно
зачѣмъ закабалившаго свою самостоятельность
принцессѣ изъ высокаго замка и ставшаго ея слу-
жилою тѣнью, челядинцемъ въ нарядномъ и раз-
вратномъ штатѣ ея. Если Анастасія Романовна
хвалилась Реньяку, что ей извѣстно все, что дѣла-
ется въ московской квартирѣ Анны Васильевны, то
и Анна Васильевна, черезъ прислугу свою, была пре-
восходно освѣдомлена о томъ фамильярномъ поло-
женіи, которое занималъ Ратомскій въ домѣ кня-
гини Латвиной. И не нравилась ей эта мнимо-дру-
жеская фамильярность, казалась недостойною ни
его таланта и извѣстности, ни его стараго дворян-
ства, опасною для его добродушно-дѣтскаго хара-
ктера, который — тамъ, гдѣ его не жалѣли и не ща-
дили, — такъ вотъ самъ и катился въ эксплоатацію
и ложныя положенія. Ужъ давно рѣшила она начать
понемногу и полегоньку войну — тихую, издалека,
женскую, заочную войну, — за освобожденіе Кости
отъ ига княгини Латвиной. Въ томъ бѣгствѣ изъ
Москвы, которое она импровизировала такъ поэти-
чески, имѣлъ немалое значеніе далекій, тайный,
гдѣ-то на днѣ души, инстинктивный расчетъ — от-
далить Костю отъ латвинской компаніи. И вотъ —
Закатъ стараго вика.
347
оказывается — напрасно: они убѣжали изъ Москвы,
гакъ Москва сама плыветъ за ними.
Но, къ большому восторгу Анны Васильевны,
Константинъ Владимировичъ отнесся къ новостямъ
съ Тюрюкинскаго завода тоже довольно угрюмо.
— Реньяку всегда радъ, — сказалъ онъ, стоя
между «Ледяною Царицею» и Сережею Маевскимъ,
лежавшимъ въ костюмѣ и въ позѣ на натурѣ, и
внимательно впиваясь сравнивающими глазами то
въ того Кая, который замерзалъ на картинѣ, то въ
того, который обливался лётомъ отъ усилія сохра-
нить напряженное положеніе, въ толстомъ бархатѣ
колета, въ жарко натопленной мастерской. — Но,
если къ намъ нагрянетъ «сама» со свитою, я завою
волкомъ... Я Анастасіи Романовны визиты знаю.
Мало того, что отниметъ шестьсотъ часовъ рабо-
чаго времени, но еще будетъ приставать, чтобы ч
продалъ ей «Ледяную Царицу» до выставки, на
корню... Она у меня этакъ уже двѣ картины цап-
нула за безцѣнокъ: «Снѣгурочку» и «Ледъ идетъ»...
А попробуй, не продай, — шестьсотъ тысячъ спо-
собовъ найдетъ, чтобы насолить такъ густо, что
еще самъ съ картиною придешь и кланяться бу-
дешь: только возьми и смѣни гнѣвъ на милость!
Получала Анна Васильевна письма и болѣе прі-
ятныя. Старшая сестра, Анимаида Васильевна
Чернь-Озерова, извѣщала, что была на московской
квартирѣ, и тамъ все благополучно, что она на-
дняхъ уѣзжаетъ въ Крымъ, а «воспитанницы» ея —
курсистка Дина и гимназистка Зина, какъ скоро
освободятся отъ экзаменовъ, навѣстятъ «тетю
Аню» въ котковскомъ ея убѣжищѣ. А покуда, какъ
только она отбудетъ въ Крымъ, въ тотъ же день
ѣдетъ къ Анѣ общая ихъ старая подруга, Алевтина
348
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Андреевна Бараносова, самый милый, кроткій и хо-
рошій человѣкъ, какого можно найти въ нашемь
скверномъ, полномъ предательства и флюса, мірк
Сердце Анны Васильевны радостно забилось. II
не только потому, что она любила Бараносову и то
же считала ее самымъ милымъ, кроткимъ и хоро-
шимъ человѣкомъ, какого можно найти въ скве;-
номъ мірѣ. Но еще гораздо больше потому, что к
непродолжительномъ времени Константину Влади-
мировичу предстояла обязательная и неизбѣжна!
поѣздка въ Нижній-Новгородъ, гдѣ ученики еге
расписывали заказанный ему Всероссійскою вы-
ставкою павильонъ и, уже кончая подготовитель-
ныя работы, нетерпѣливо поджидали и торопили те-
леграммами самого маэстро. Сопровождать своего
Костю въ Нижній Анна Васильевна, по состояніе:
здоровья, не могла, а между тѣмъ поѣздка эта
была ей — острый ножъ въ сердце. Нижній-Новго-
родъ представлялся ей, какъ весьма многимъ мо-
сквичкамъ, которыя никогда въ этомъ богоспасае-
момъ городѣ не бывали, не слишкомъ много о неап
читали и слыхали, какимъ-то фантастическимі
адомъ, гдѣ нѣтъ ни домовъ, ни церквей, ни улиць
ничего, къ чему привыкъ человѣческій глазъ и
благоустроенномъ городѣ. Такъ, стоятъ бараки
въ родѣ тѣхъ, которые въ Москвѣ строятъ къ вер
бамъ, и подъ бараками навалены грудами драгоцѣн
ные товары, а вокругъ бараковъ настроены тракти
ры, трактиры, а въ трактирахъ сидятъ и тянуп
водку и шампанское пьяные-распьяные купцы і
женщины зазорнаго поведенія. Отпустить Костю
съ его вивёрскими наклонностями, одного въ подоб
ное свято-мѣсто она почитала — все равно, чті
пустить съ камнемъ на шеѣ въ воду. Приставип
Закатъ стараго вѣка
349
ъ Костѣ, въ качествѣ ментора, какого-либо серь-
знаго мужчину — было оскорбительно, да и не
ѣрила она въ мужчинъ: всѣ однимъ мѵромъ ма-
аны. Ужъ на что приличенъ и порядоченъ Рень-
къ, а развѣ и изъ его компаніи не являлся иногда
(остя налитой шампанскимъ выше глазъ, въ би-
иткѣ, отъ которой пахло и наскоро счищенной
іудрой и грубыми духами? Поэтому она очень
^радовалась, когда Константинъ Владимировичъ
;акъ-то разъ проговорился, что однажды пригл-і-
налъ кузину Алевтину посмотрѣть Нижній и свои
іаботы, и, кажется, она намѣрена воспользоваться
то приглашеніемъ. Алевтина Андреевна принадле-
кала къ числу тѣхъ рѣдкихъ женщинъ, при кото-
выхъ, хотя онѣ и красивы, и изящны, и неглупы, и
)бразованы, и одѣваются хорошо, женская рев-
іость — даже самая больная — почему-то безмолв-
ствуетъ. Анна Васильевна изъ-за платныхъ на-
турщицъ страдала въ молчаливо безсонныхъ но-
чахъ. Анна Васильевна московскую свою горнич-
ную Лушу втайнѣ ненавидѣла, какъ злѣйшаго вра-
га, съ тѣхъ поръ, какъ Константинъ Владимиро-
викъ однажды небрежно похвалилъ «Рубенсову фи-
гуру», и если не давала Лушѣ расчета, то только
изъ гордости, — стыдясь даже самой себѣ при-
знаться, до какой унизительно мелкой злобы довела
ее ревность. Анна Васильевна билась головой объ
стѣну и рвала на себѣ лучшую красу свою, шелко-
вые свои кудри-волосы, когда ей донесли, что Кон-
стантинъ Владимировичъ провожалъ съ латвинскаго
журъ-фикса домой грубую, на мулатку похожую,
оперную пѣвицу Антонину Васильевну Врангель *.
1 См. „Девятіідссятникіг, т. II. гл. XXI, XXII.
350
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
И та же самая Анна Васильевна широко открыла й
свои прекрасно-безпокойные, мракомъ недовѣріі
отравленные черные глаза, если бы кто-нибудь изь
вездѣсущихъ сплетниковъ, добровольныхъ охрани
телей семейнаго счастья, вздумалъ предупреждай
ее противъ дружбы ея увлекающагося безалаберна-
го Кости съ этою красивою, величавою, чуть скло-
нившеюся къ увяданію, Алевтиною. И такая твер-
дая вѣра явилась въ ней послѣ единственнаго не-
давняго свиданія съ этою женщиною, — собственна
говоря перваго свиданія, потому что передъ тѣмъ
подруги не видались семнадцать лѣтъ и, разстав-
шись расцвѣтающими дѣвушками, встрѣтились те-
перь отцвѣтающими полу-вдовами. Анна похоро-
нила своего суроваго, грознаго мужа и съ Раточ-
скимъ жила не вѣнчанная. Алевтина ушла отъ
своего невѣрнаго вѣнчаннаго мужа и ни съ кѣмъ не
жила. Подружество ихъ, установленное раннею
юностью, протекло заочно, да — до сихъ поръ -
Алевтина и ближе была со старшею сестрою, Ани-
маидою Чернь-Озеровой, чѣмъ младшею, Анною
Зарайскою...
«Это будетъ превосходно! — думала восхи-
щенная Анна Васильевна. — Алевтина — премилая,
и Костѣ съ нею не будетъ скучно. А вмѣстѣ съ
тѣмъ, онъ настолько ее любитъ и уважаетъ, что
никогда не позволитъ себѣ уронить себя въ ея гла-
захъ, — значитъ, останется въ сторонѣ отъ всѣхъ
своихъ пошлыхъ и глупыхъ компаній, не будетъ
пить слишкомъ много вина и знаться съ разными
ужасными женщинами ...»
Алевтина Андреевна пріѣхала, — въ самомъ
дѣлѣ, «коричневая», какъ звала ее Дина, старшая
изъ «воспитанницъ», то есть внѣбрачныхъ дочерей
Закатъ стараго въка.
351
'Анимаиды Чернь-Озеровой! такъ забрызгала ее
распутица, торжествовавшая первую весну на арак-
чеевскомъ большакѣ. У этой большой и представи-
тельной, почти величественной, «дамы», съ безпре-
дѣльною ласковостью искренняго взгляда и чуть
грустною улыбкою мягкаго рта, была даже непроиз-
вольная какая-то способность вносить съ собою ат-
мосферу мира и спокойствія. Но нѣтъ правилъ безъ
исключенія, и на этотъ разъ Алевтина Андреевна,
совершенно неожиданно, привезла въ Котково ма-
ленькую и странную бурю. Кто былъ ея виновни-
комъ или виновницею, — осталось тайною, а геро-
емъ явился Сережа ...
— Ахъ, да! — обратилась къ нему Алевтина
Андреевна, послѣ того, какъ, разложивъ свои до-
рожныя вещи, вручила Аннѣ Васильевнѣ и Констан-
тину Владимировичу все, что привезла имъ изъ Мо-
сквы и отъ себя въ подарокъ, и по порученію Ани-
маиды, и по ихъ собственнымъ просьбамъ — «съ
оказіей». — Ахъ, да, Сережа! совсѣмъ, было, за-
была: у меня есть что-то и для тебя...
И, роясь въ сумочкѣ, она съ лукавымъ взгля-
домъ смѣющихся, темныхъ, немного слишкомъ
округлыхъ глазъ своихъ продолжала:
— А не скажете ли вы намъ, преступный моло-
дой человѣкъ: какая это такая завелась здѣсь у
васъ Клавдія?
Сережа, только что весело болтавшій съ нею и
любовно вѣшавшійся ей на плечи, отшатнулся,
красный, какъ будто кровь пламенемъ ударила
сквозь поры, и — также мгновенно сталъ трупчо
блѣденъ: словно въ глаза ему глянула смерть.
— Никакой Клавдіи, — съ грубымъ усиліемъ
хрипло постарѣвшимъ мужскимъ голосомъ выговс-
252
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
рилъ онъ. — Я не знаю ... Откуда ... Что вы ма-
жете знать о ... Клавдіи?
— Какъ никакой нѣтъ Клавдіи? — воскликнула
Алевтина Андреевна, съ удивленіемъ видя страивд
волненіе Сережи. — Какъ нѣтъ, когда я привезла
тебѣ для нея письмо? Получи, пожалуйста...
Она подала Сережѣ маленькій сѣрый конвертъ,
аккуратно надписанный красивымъ писарскимъ по-
черкомъ: «Его Высокоблагородію господину Сергѣю
Львовичу Чаевскому», а внизу чернѣла особо круп-
ная, толсто подчеркнутая, приписка: «Для Клавдіи».
Блѣдность Сережи, когда онъ дрожащею рукою
принималъ это письмо, перешла въ синеву... А
Алевтина Андреевна объяснила, что въ его отсут-
ствіе трижды заходилъ къ тетушкамъ Чаевскимъ
его знакомый, Сеничка, — «совсѣмъ, кстати ска-
зать, несимпатичный господинъ, — тетушки аха-
ютъ и возмущаются: что можетъ быть общаго )
тебя съ такимъ вульгарнымъ и неинтеллигентнымъ
субъектомъ?».
— Этому Сеничкѣ, конечно, объяснили, что ты
все еще въ Котковѣ, чѣмъ онъ остался очень недо-
воленъ, такъ какъ, по его словамъ, ему необходимо
тебя видѣть. Тогда я сказала, что на-дняхъ ѣду въ
Котково, и онъ, если хочетъ, можетъ передать тебѣ
черезъ меня все, что ему угодно ... Онъ ушелъ
и дня черезъ два, возвратился съ этимъ пись-
момъ.
— Въ самомъ дѣлѣ: какой, къ чорту, Клавдіи
можешь ты передать здѣсь его письмо? — восклик-
нулъ Константинъ Владимировичъ. — Шестьсотъ
лѣтъ живу въ Котковѣ и не слыхалъ ни одной Клав-
діи ...
Медленно оправляясь, Сережа отвелъ отъ людей
Закатъ стараго вѣка. 353
лгущіе глаза и отвѣчалъ тѣмъ же старымъ, не на-
ходящимъ опоры голосомъ:
— Это ... его невѣста ... Не здѣсь ... Въ
Теплой Слободѣ ... Онъ самъ ... родомъ отту-
да... изъ Теплой Слободы ...
— Клавдія въ Теплой Слободѣ! — недовѣрчиво
покачалъ головою Ратомскій. — Удивительно!
Обыкновенно, въ сихъ богоспасаемыхъ мѣстахъ во-
дятся больше Степаниды и Маремьяны. Что же она
дѣлаетъ тамъ, въ Теплой Слободѣ, эта таинствен-
ная Клавдія?
— У ... у ... учительница ... кажется ... —
лгалъ Сережа, то возвращая краску на лицо, то
вновь бѣлѣя скатертью. — Не знаю... Я ее нико-
гда не видалъ ...
— Какъ фамилія?
— Не помню, забылъ...
— Какъ же ты передаешь письмо, если фамиліи
не знаешь, чѣмъ занимается не знаешь ...
— Да, — собрался съ духомъ Сережа, — это
Сеничка ужасно глупо распорядился ... Впрочемъ,
я. все равно, не поѣхалъ бы передавать его письмо:
мы думали, когда говорили тамъ въ Москвѣ, что
Котково къ Теплой Слободѣ гораздо ближе ...
— Да ты же говоришь, что твой пріятель — ро-
домъ изъ Теплой Слободы?! Какъ же онъ не знаетъ
здѣшнихъ разстояній.
— Могъ забыть... — потупился Сережа.
Ратомскій отвернулся и, руки въ карманы, на-
смѣшливо засвисталъ, качаясь на каблукахъ:
— Онъ забылъ, ты забылъ ... всѣ забыли! Ну,
и мы забудемъ ... Господинъ! Вы въ теченіе пя-
ти минутъ изволили шестьсотъ разъ сѣсть въ
лужу...
А. В. Амфитеатровъ. XVII.
23
354
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Я знаю, — тихо возразилъ Сережа и, пону-
рый, вышелъ...
Анна Васильевна и Константинъ Владимировичъ
переглянулись.
— Вотъ онъ — секретъ-то его! — сказалъ ху-
дожникъ. — Въ политику изволилъ вляпаться ...
— Вы думаете, Костя? — съ испугомъ восклик-
нула Алевтина Андреевна.
Анна Васильевна молчала: она не вѣрила.
— Чему же быть еще? Разумѣется, никакой
Клавдіи не было и нѣтъ... Условный адресъ...
Навѣрное, у этой Клавдіи и борода, и штаны, и са-
поги по колѣно, въ карманѣ фальшивый паспортъ и
револьверъ, а въ подкладкѣ пиджака шестьсотъ пу-
довъ нелегальной литературы. Эхъ, рано! Пропа-
детъ мальчишка...
Лимпадистъ получилъ новое порученіе — слѣ-
дить, съ кѣмъ на селѣ панычъ будетъ видаться, во-
диться и говорить ... Но исполнять эту миссію ему
пришлось недолго. На завтра утромъ онъ пришелъ
къ Константину Владимировичу доложить, что Се-
режа не спалъ всю ночь, все писалъ у стола и рвалъ
бумагу, — напишетъ и разорветъ, напишетъ и разо-
рветъ. А самъ то плачетъ, то глазами страшно во-
рочаетъ, зубами скрежещетъ и слова произноситъ:
— Какія же слова?
— Подло, говоритъ ... безжалостно, гово-
ритъ ... злоупотребляютъ, говоритъ ... Позоръ,
говоритъ, позоръ ... Все вотъ — такое ... будто
кто обидѣлъ его очень.
А Сережа явился къ чаю, блѣдный, съ опухшими
глазами, но спокойный, и весьма рѣшительно по-
просилъ, чтобы его отправили на станцію: онъ дол-
женъ сегодня вечеромъ быть въ Москвѣ.
Закатъ стараго вѣка.
355
— Помилуй, Сергѣй. Ты же хотѣлъ прожить
у насъ цѣлый мѣсяцъ?
— Невозможно, дядя Костя: послѣзавтра я дер-
жу экзаменъ богословія.
— Ты же рѣшилъ отложить экзамены до осени?
— Передумалъ. Буду держать.
— Сегодня за ночь передумалъ?
— Да, сегодня за ночь.
— Такъ... Ну, а что же ты прикажешь мнѣ
дѣлать съ картиною, Кай ты мой любезнѣйшій,
чортъ тебя задери?
Судороги заиграли въ лицѣ Сережи. Онъ упо-
требилъ всю силу воли, чтобы не заплакать, когда
солгалъ:
— Я очень виноватъ предъ тобою, что задер-
живаю ... Но послѣ экзаменовъ я, даю тебѣ слово,
опять пріѣду ... хоть на все лѣто ...
Но Ратомскій слышалъ, что онъ лжетъ, и ка-
чалъ головой.
— А сейчасъ остаться ужъ никакъ нельзя?
— Никакъ нельзя, — синими губами прошеле-
стнлъ Сережа.
— Ну, Богъ съ тобой, коли такъ! —• вздохнулъ
омраченный художникъ. — Однако, — лучше бы
остался. Смотри, Сережка: кто въ эти игрушки на-
чалъ играть...
Онъ самъ испугался безумнаго ужаса, отразив-
шагося на юномъ Сережиномъ лицѣ.
— Я тебя не понимаю ... Какія игрушки?
Константинъ Владимировичъ откровенно объяс-
нилъ, что считаетъ его запутаннымъ въ какое-ни-
будь политическое сообщничество. Сережа ничего
не отвѣчалъ, но лгущее лицо его нѣсколько про-
свѣтлѣло, словно Константинъ Владимировичъ отво-
23*
356
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
рилъ предъ нимъ дверь, про которую онъ, безвыход-
но заметавшись въ темной комнатѣ, въ паниче-
скомъ ужасѣ позабылъ ...
Такъ и уѣхалъ Сережа.
Передъ отъѣздомъ Анна Васильевна, любовно,
какъ мать, прижала его къ исхудалой груди своей и
спросила на ухо:
— Это «Клавдія» тебя отъ насъ гонитъ?
Онъ молча припалъ къ ея плечу.
— И это — она — тотъ твой стыдъ, о кото-
ромъ ты тосковалъ намедни?
Онъ — такъ же утвердительно молча — лежалъ
лицомъ на плечѣ ея.
— Скажи ... не молчи ... Можетъ быть, мы
въ силахъ помочь...
Но онъ оторвался отъ плеча ея, — опять съ
трупнымъ лицомъ.
— Нѣтъ, тетя Аня ... не спрашивайте ... ника-
кой пользы ... одно мученье ... Солгу ...
Такъ и уѣхалъ Сережа.
А когда Сережа уѣхалъ, Ратомскій поднялся въ
его свѣтелку и вернулся съ пригоршнею сѣрыхъ, въ
мельчайшіе кусочки изорванныхъ лоскутковъ:
—' Вотъ-съ! — съ торжествомъ положилъ онъ
ихъ предъ дамами.
— Что это?
— То, что письмо, полученное къ передачѣ
какой-то тамъ Клавдіи, Сережа вашъ великолѣпно
прочиталъ и уничтожилъ... ишь, накрошилъ! на
шестьсотъ кусковъ... Я вамъ говорилъ: условный
пароль! А вы спорите, что не политика.
Алевтина ахала и наливала красивые глаза круп-
ными слезами.
Анна Васильевна молчала и не вѣрила.
Закатъ стараго вѣка.
357
ѴП.
Хорошо овладѣла землею запоздалая весна, и
свѣтло улыбался солнцемъ съ бирюзоваго неба ве-
селый мѣсяцъ май, каждымъ нѣжнымъ лучомъ шеп-
ча оживающимъ полямъ и лѣсу:
— То-то! Вонъ онъ я! Лучше поздно, чѣмъ
никогда.
Уже третью недѣлю колесилъ Николай Нико-
лаевичъ по Дуботолковскому и Вислоуховскому
уѣздамъ, народа перевидалъ видимо-невидимо, мол-
вы и рѣчей людскихъ переслушалъ, — что на трехъ
возахъ не увезти, исписалъ замѣтками три запис-
ныя книжки и, наконецъ, убѣдился, что весь мате-
ріалъ, который здѣсь можно сверху и на-спѣхъ
взять, онъ для доклада своего добылъ, а вглубь
брать — лучше и не приступаться: только копни, —
такъ и развернется: работы не на три недѣли, а на
десять лѣтъ, нужны тутъ не доклады, а томы, десят-
ки томовъ всесторонняго изученія. Либо ужъ по-
старинному — совсѣмъ безъ докладовъ и томовъ,
положась на всесильный авось, русскаго Бога и Ми-
колу Чудотворца.
Въ Дуботолковѣ, у ссыльнаго литератора Кроли-
кова, Николай Николаевичъ повстрѣчался съ тою
мѣстною знаменитостью — Агаѳьей Михайловной
Ратомской, которую ему на всемъ пространствѣ
двухъ уѣздовъ, еще начиная съ полустанковъ, реко-
мендовали. какъ главную здѣшнюю земельную силу
и «нашу собственную губернаторшу». Дама эта,
уже немолодая, но еще весьма видная и ярко отмѣ-
ченная, на смугломъ скуластомъ лицѣ, печатью той
дѣятельной энергіи, что и до восьмого десятка лѣтъ
358
Концы и начала.
разжигаетъ огнемъ своимъ человѣка, какъ домен-
ную печь, — сама не старѣетъ и ему не даетъ ста-
рѣться, — возлюбила Николая Николаевича съ пер-
ваго же знакомства и потребовала неотступно, что-
бы онъ хоть денекъ-другой погостилъ въ ея Тамер-
никахъ.
— Вѣдь вамъ же все равно отдохнуть надо, и
въ бумагахъ вашихъ разобраться, — говорила она
носовымъ контральто своимъ, поблескивая хитры-
ми, внимательными тюркскими глазами, — повѣрь-
те, у меня будетъ вамъ спокойнѣе, чѣмъ въ городу.
А тѣмъ часомъ и Евлалія наша подъѣдетъ... Въ
Москвѣ она сейчасъ ... знаете? — многозначитель-
но бросила она слово и взглядъ въ сторону малень-
каго, мохнатенькаго, рыженькаго, съ огромнымъ
лбомъ и глазами Достоевскаго, тихаго Кроликова.
Тотъ, стоя, склонился надъ заваленнымъ бума-
гами и книгами ломбернымъ столомъ, который за-
мѣнялъ ему письменный, и, опираясь на него то-
ненькими ручками, прилежно глядя, вмѣсто Агаѳьи
Михайловны, на чернильницу, произнесъ слабо про-
звенѣвшимъ теноромъ недовольный отзывъ:
— Къ сожалѣнію, знаю ...
Но Агаѳья Михайловна лукаво засмѣялась и ска-
зала дружелюбно:
— А вы не дуйтесь ... Вѣдь выскочила ...
— Выскакивать-то не надо было.
— А-а-а... это вотъ другое дѣло, тутъ я васъ
поддерживаю, — протянула Агаѳья Михайловна,
быстро сверкая въ согласныхъ кивкахъ крупными
кораллами длинныхъ серегъ своихъ, умышленно
старомодныхъ и какъ бы цыганскихъ: сказывалось
въ нихъ, что дама хорошо знаетъ, чтб ей къ лицу
и по возрасту, и вкусомъ не обдѣлена — умѣетъ
Злклть стараго вѣка.
359
украсить себя такъ, что никто не попрекнетъ, буд-
то молодится, а выйдетъ молодо и хорошо. — Въ
этомъ я совершенно на вашей сторонѣ ... Ужъ
такъ-то ли отговаривала... Но вѣдь вы знаете
Евлалію Александровну: собери всѣхъ козловъ въ
мірѣ, — меньше упрямы, чѣмъ она одна ... А тутъ
еще Волчкова барышня прыгаетъ1: мы должны со-
единить, мы должны заявить ... Улица, улица! по-
ра выйти на улицу!.. Вотъ те и должны ... Сама
сѣла, а за Евлалію у меня душа истряслась, покуда
не пришла изъ Москвы телеграмма, что выско-
чила ...
— Она-то выскочила, — сухо возразилъ Кроли-
ковъ, — но много такихъ, что не выскочили ...
Слишкомъ много такихъ.
— А ужъ это — какъ кому счастье, — равно-
душно отвѣчала Агаѳья Михайловна, оправляя пе-
редъ тусклымъ, кривящимъ лица, зеркаломъ жид-
коволосую и жестковолосую, тускло-черную свою
прическу. За чѣмъ пойдешь, то и найдешь. Кабы
всякая рыба изъ невода уходила, то и ухи не было
бы. Надо же кому-нибудь и въ котлѣ варитья. Я,
въ этакихъ случаяхъ, сударь мой, — какъ бишь это
у васъ, ученыхъ, называется? еще тоже экипажъ
такой есть? — «эгоистка»: о томъ, главное, дрожу,
чтобы свои, къ сердцу близкіе, цѣлы были... На
весь міръ жалѣть — душой не раскинешься. У
солдата сосѣдъ — до боя, а дальше — какъ и кого
Богъ пожалѣетъ... Да вы Николая Николаеви-
ча-то въ загадкахъ не держите, — насмѣшливо
улыбнулась она, — а то, вишь, какъ онъ на меня
глазищами своими бѣлыми лупаетъ: легко ли дѣло!
1 См. „ДевятидесятникіГ, т. II.
360
Копцы ИНЛЧАЛА.
у фармазона повстрѣчались, по-фармазонски гово-
римъ, — какъ послѣ того ему и меня самое за фар-
мазонку не принять ...
Кроликовъ поморщился отъ ея фамильярности
и, нехотя, буркнулъ Николаю Николаевичу:
— О первомайской демонстраціи говоримъ...
знаешь, на мануфактурѣ Антипова ... глупѣйшее
дѣло...
Николай Николаевичъ кивнулъ буйными патла-
ми своими, довольный не столько тѣмъ, что Кроли-
ковъ сказалъ въ чемъ дѣло, сколько разъяснені-
емъ, — изрядно удивившимъ его послѣ всего того,
что онъ слышалъ объ Агаѳьѣ Михайловнѣ въ уѣз-
дѣ, — разъясненіемъ, что Агаѳья Михайловна ока-
зывается, до извѣстной степени, не чуждою «движе-
нію»—и даже настолько, что такой опытный и осто-
рожный человѣкъ, какъ Кроликовъ, рѣшается юво-
рить съ нею языкомъ нескрываемымъ и настоящимъ,
не прячась за условныя темы, слова и обиняки...
— Да-а, — говорила Агаѳья Михайловна, одѣ-
вая шляпу и уже въ демисезонной накидкѣ, —
да-а ... молодчина Лаличка ... и рѣчь произнесла,
и платочкомъ краснымъ помахала... Я, грѣшни-
ца, признаться, большой утѣхи въ томъ не вижу, —
ну, да что жъ? Кому что нравится ... Кипѣнье
свое избыла, душу отвела, а, — что всего дороже,
себя не истратила... Ужъ если бы она арханге-
ламъ въ лапы попала, да — я бы ее! да я бы! ухъ!
И не знаю, что сдѣлала бы ...
— Чернь-Озеровой ... воспитанницу старшую,
Дину, тоже взяли на демонстраціи этой ... знае-
те? — пробормоталъ Кроликовъ, все нервнѣе и
нервнѣе роясь по столу.
— Какъ не знать, протяжно отозвалась
Закатъ стараго вѣка.
361
Агаѳья Михайловна, вооружаясь моднымъ зонти-
комъ, — сосѣди, чай, съ Котковымъ-то... Тамъ
теперь переполохъ ...
— Жалко дѣвочку ...
— Пустое! — возразила съ прежнимъ равно-
душіемъ Агаѳья Михайловна, — выручатъ... У
Истуканова по городу-то друзей, друзей, связей,
связей ... Мать-то ... ну, то есть, понимаете: Ан-
на Васильевна, даромъ что больная и Костю своего
къ стѣнкамъ даже ревнуетъ, помчалась въ Москву
вмѣстѣ съ Алевтиною своею ... Вы что такъ взгля-
нули, Николай Николаевичъ?
— Алевтина рѣдкое имя, значитъ, — ска-
залъ онъ, — я всю свою жизнь только одну
Алевтину знавалъ... на Москвѣ, въ былые годы.
— Да, поди, она и есть: Бараносова Алевтина
Андреевна, Маевская урожденная ...
— Она и есть, — воскликнулъ Николай Нико-
лаевичъ, хлопая ладонями по колѣнямъ. — Это,
значитъ, ее встрѣтилъ я съ Анною Васильевною
этою, когда со станціи сюда ѣхалъ ...
— Она, она... все вдвоемъ катались, такъ,
вотъ, и охромили, видно, своихъ лошадей-то, — ко
мнѣ присылали, чтобы гнѣдую тройку дала имъ —
на станцію выѣхать. А вы что такъ засуетились?
Ужъ не зазнобушка ли старинная? — прибавила
Агаѳья Михайловна съ лукавымъ своимъ татар-
скимъ взглядомъ. — Ничего: вкусъ у васъ неду-
ренъ, — вальяжная пава ...
Николай Николаевичъ покраснѣлъ, какъ юная
дѣвица, и конфузливо отмахнулся рукою:
— Гдѣ намъ, старикамъ!
Но хитро ухмыльнулся, — то есть, онъ думалъ,
что хитро, — и прибавилъ:
362
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Человѣчка тутъ я одного встрѣтилъ ... Мно-
го про нее разсказывалъ ...
Агаѳья Михайловна мало знала Алевтину Андре-
евну, и та не была ей любопытна. Она обратилась
къ Ивану Алексѣевичу и напористо убѣждала:
— А насчетъ Дины, — вы это бросьте безпоко-
иться, плюньте ... Этакую рыбку золотую, небось,
со дна омута вытащатъ: не наша сестра, мужичка.
Даромъ, что, какъ у насъ говорится, не праваго ло-
жа, но зато родни у Анимаиды Васильевны — и
князей, и графовъ, и бароновъ всякихъ, — хоть
до самой Камчатки разставляй вмѣсто верстовыхъ
столбовъ ... Такъ, до свиданія, Николай Николае-
вичъ. Жду васъ, значитъ, и готовлю вамъ апарта-
ментъ ... А вы, Иванъ Алексѣичъ, ежели его мні
не привезете, лучше и на глаза мнѣ не показывай-
тесь: обижусь, вотъ вамъ крестъ, обижусь... Да
и, сущую правду сказать, что вамъ, Николай Нико-
лаевичъ, за радость здѣсь ютиться у поднадзорнаго
этого несчастнаго? Убейбожедушевъ, исправникъ
нашъ, прекраснѣйшій человѣкъ, и я у него одного
сына собственною грудью выкормила, а двоихъ по-
томъ крестила, но вѣдь — служба же холопская,
изъ губерніи инструкціи получаетъ, здѣсь тоже
свой жандармишка сидитъ, доносы пишетъ ... Ему-
то — я знаю — все равно: сидѣть бы въ клубѣ, да
въ винтъ съ гвоздемъ играть... А изъ губерніи
инструкціи, а изъ Питера въ губернію нахлобуч-
ка, — ну, и пошли по Дуботолкову шляться пере-
одѣтые городовые — по окнамъ заглядывать...
Э-э-э!.. — вдругъ воззрилась она въ окно, броси-
лась и его настежь отворила:
— Это что такое? это что? .. Легка птица на
поминѣ!..
ЗлКАТЬ СТАРАГО ВѢКА.
363
Восклицанія ея вызваны были вывернувшимся на
улицу изъ-за угла, сѣраго съ гвоздями забора, насу-
противъ, дюжимъ парнемъ среднихъ лѣтъ, въ хоро-
шей городской чуйкѣисъсовершенно иконописнымъ
ликомъ: только бы постарѣлъ на десятокъ, да бо-
рода сѣдиною пошла, а то—хоть въ кіотъ его вста-
вляй.да свѣчку вставьпредъ нимъ: таковъ угодникъ!..
Завидя въ окнѣ Агафью Михайловну, онъ сдѣлалъ,
было, первое движеніе, чтобы расточиться и исчез-
нуть, но повелительный жестъ ея сказалъ ему:
врешь! не уйдешь! Субъектъ сконфузился, снялъ
шапку и, разсчитывая, что уже тѣмъ заслужилъ нѣ-
которую амнистію, оглядывался черезъ плечо, съ
намѣреніемъ юркнуть обратно за уголъ. Но Агаѳья
Михайловна окрикнула его властно и, теперь ужъ
особенно въ носъ, контральтовымъ звукомъ:
— Нечего, нечего лататы искать ... Иди сюда,
Кузнецовъ.
Иконописный парень подошелъ, плетя нога за
ногу, съ такимъ видомъ, будто его на Лобное мѣсто
вели рубить буйну голову. Еще изъ-за десяти ша-
говъ онъ уже снялъ картузъ и оттого сразу поста-
рѣлъ и сталъ совсѣмъ иконописнымъ, такъ какъ
оказался весьма лысымъ и, черта въ черту, похо-
жимъ на пророка Елисея.
Агаѳья Михайловна смотрѣла на него въ упоръ,
точно желѣзною проволокою его къ окну подтяги-
вала, и говорила медленно и холодно властными
словами, звучавшими тихо и внятно, какъ келейныя
оплеухи:
— Ты что же это, переодѣтая шельма? Сказа-
но тебѣ, чтобы ты не совалъ своей гнусной рожи къ
окнамъ Ивана Алексѣевича? Сказано или нѣтъ?
А? Сказано или нѣтъ!
364
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Виноватъ, Агаѳья Михайловна, — глухо за.
бормоталъ онъ, вертя картузъ въ толстыхъ солдат-
скихъ пальцахъ-обрубкахъ, украшенныхъ серебра-
ными кольцами, — никакъ не предполагалъ, что из-
волите быть въ городѣ ...
— Скажите, пожалуйста! Онъ не предпола-
галъ ... Подумаешь: столица какая! Человѣкъ -
словно иголка въ сѣнѣ — видите ли, теряется въ их-
немъ паршивомъ Дуботолковѣ... Что же, ты ло-
шади моей не знаешь? шарабана не узналъ? Ахъ,
ты... благодари своего Бога, что при кавалерахъ
съ тобою разговариваю... я бъ тебѣ изъяснила,
какъ я тебя понимаю!.. Эй, Кузнецовъ! берегись!
Въ глазахъ иконописнаго субъекта выразила,
при зловѣщей угрозѣ этой, искренній испугъ, пере-
силившій досаду униженія. Онъ сдѣлалъ плакси-
вую рожу и закланялся, оправдываясь:
— Помилуйте, Агаѳья Михайловна, — развѣ же
моя вина? Кабы я своею волею, а то нарядъ...
приказываютъ... обязаны отчетъ давать, потому
что надзоръ ...
— Это мнѣ все равно, что тамъ тебѣ приказы-
ваютъ,—сурово оборвала она.—Но я разъ навсегда
заказала: ежели я въ городѣ, чтобы вами, швалью,
по близости не пахло ... Что за безобразіе? Ка-
кія времена стали? Нельзя къ хорошему человѣку
въ гости заѣхать. Сейчасъ полицейскій носъ тор-
читъ ... Берегись, Кузнецовъ!
Чѣмъ сквернымъ угрожала она, было неизвѣст-
но, но надо думать, что угроза была дѣйствительна,
потому что Кузнецова отъ нея такъ и коробило.
— Г осподинъ исправникъ... — началъ, было,
онъ, но Ратомская рѣзко перебила:
— Нечего на исправника напраслину валить. Я
Закатъ стараго вѣка.
365 .
съ нимъ говорила, и отъ него распоряженіе дадено.
Сами усердствуете, подлецы. Ты да вотъ еще
тотъ... участковый помощникъ ... какъ его, кри-
зоносаго? .. Смотри, Кузнецовъ! Чтобы въ по-
слѣдній разъ. Вдругорядь не укланяешь: худо бу-
детъ. И кривоносому скажи: хочетъ служить,
пусть сидитъ смирно, — не то я такъ крутну...
Ну... маршъ!
Она захлопнула окно и стала прощаться.
— Однако, вы съ властью предержащею не це-
ремонитесь, — замѣтилъ слегка смущенный этою
сценою Кроликовъ.
— Даже мнѣ, значитъ, вчужѣ жаль стало фара-
она этого, — подтвердилъ Николай Николаевичъ.
— Поцеремонься съ крысою, она те голову отъ-
ѣстъ ...
— Какъ только онъ вытерпѣлъ! Ужасный вы
человѣкъ, Агаѳья Михайловна! Нельзя такъ...
право, нельзя ...
— Это съ переодѣтымъ городовымъ-то нельзя?
Эхъ, вы! А еще революціонеръ ...
— Ну, революціонеръ-то я, положимъ, какъ ге-
нералы бываютъ: съ другой стороны, — тихонь-
кій... А речено есть: блаженъ, иже и скоты ми-
луетъ ... Надо щадить человѣческое достоинство
въ комъ бы то ни было, — этакъ невтер-
пежъ ...
— Не горюйте: стерпитъ, — возразила Агаѳья
Михайловна.
И пояснила:
— Любовница его, Анисья Дерюгина, нашей
округи бабочка ... Огороды у меня пятый годъ
снимаетъ...
Кроликовъ молча сдѣлалъ лицо понимающее и
366
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
насмѣшливое, а она продолжала съ невозмутимо-
стью точнаго правового сознанія:
— Плохо платитъ, да я ее не тѣсню ... Что жъ;
Когда-нибудь отдастъ, были бы правильны мои на
нее документы ...
Кроликовъ и Николай Николаевичъ проводили
ее на крыльцо, къ шарабанчику, заваленному город-
скими закупками и запряженному здоровеннымъ
чалымъ мериномъ-битюгомъ, которымъ она сама,
въ одиночку, правила...
Шарабанчикъ завертѣлъ колесами, покатплся,-
Кроликовъ съ Лукавинымъ смотрѣли вслѣдъ съ
крыльца и еще успѣли видѣть, какъ вдали, обо-
гнавъ поспѣшно шагающаго, согнувшагося Кузнецо-
ва, Агаѳья Михайловна, съ выразительнымъ внима-
ніемъ, погрозила ему нахлесткой на вожжѣ.
— Хороша? — съ усмѣшкою спросилъ Кроли-
ковъ, возвращаясь съ Лукавинымъ въ бѣдный каби-
нетикъ свой. Тотъ полыхалъ толстою папиросою
и промычалъ:
— Странный, значитъ, типъ ... Сочувствен-
ница?
Кроликовъ недовольно пожалъ плечами.
— А кто ее знаетъ ... Евлалія Александровна
неизвѣстно за что очень ее уважаетъ и на какія-
то великія революціонныя будущности отъ нея раз-
считываетъ ... Я же, откровенно сказать, ея не
долюбливаю: не знаю даже, зачѣмъ она и ѣздитъ-
то ко мнѣ ... Вѣроятно, Евлалія Александровна
изволили, отъѣзжая, поручить мою скромную и бо-
лѣзненную особу ея благимъ попеченіямъ. Ну, а
Агаѳью Михайловну сахаромъ не корми, медомъ не
пои, только дай поводъ и случай угодить Евлаліи
Александровнѣ...
Злклгь стараго вѣка.
367
— Не довѣряешь? — кивнулъ Николай Нико-
лаевичъ.
— Кому? это? .. Представь себѣ: вѣрю, какъ
самому себѣ ... больше, чѣмъ самому себѣ ... Не
то, что не довѣряю ... нѣтъ, боюсь я ея... бо-
юсь... Въ самомъ себѣ боюсь ...
— То есть... значитъ...
— А вотъ что значитъ, — подхватилъ Кроли-
ковъ, придерживая тонкими ручками своими виски,
въ лѣвомъ изъ которыхъ начиналъ разыгрываться
хроническій его мигрень, — а то значитъ: слыхалъ,
ты, — кажется, у Толстого случай разсказанъ, —
какъ стоялъ господинъ у бильярда... ну, думалъ,
что игру понимаетъ, игрѣ помогаетъ... и вдругъ
одинъ изъ игроковъ взялъ его да переставилъ...
да... просто вотъ такъ — поднялъ и переставилъ,
какъ лишнюю, мѣшающую ему, по пути попавшую-
ся, вещь ... И вотъ — всякій разъ, что вижу я эту
Агаѳью Михайловну, не могу я, Николай, отдѣлать-
ся отъ этого предчувствія, что она меня переста-
витъ ... такъ вотъ, — надо ей пройти, а я, а мы на
пути, — и переставитъ ... Какъ вещь ... Возь-
метъ сверху... именно, ты это замѣть, замѣть не-
обходимую черту ... возьметъ сверху — и пере-
ставитъ ... Въ сторону... И нисколько, нисколь-
ко мы ей не нужны ... Что надо ей, сама знаетъ
и совершитъ ... сама ... безъ насъ ... Свершитъ и
себя оправдаетъ... А насъ переставитъ ... Такъ...
такъ вотъ возьметъ ... возьметъ за плечи и пере-
ставить ...
— Ты что же, значитъ, раздражаешься-то?
Кроликовъ промолчалъ, потомъ грустно про-
молвилъ:
— Я, другъ милый, теперь здѣсь вотъ такъ-то
368
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
разъ десять на день раздражаюсь... Болѣзнь,
что ли?..
Онъ устало улыбнулся и прибавилъ:
— Хорошо еще, что хоть поздно пришло это
ко мнѣ... раздраженіе-то вотъ этакое... Вол-
нуюсь, но все-таки какъ будто не прямо по своему
дѣлу ... вчужѣ ... А ты представь меня съ нер-
вами подобными лѣтъ десять тому назадъ, когда я
жилъ тамъ, въ колоніи на Кавказѣ, и дрессировалъ
себя на непротивленіе злу ...
— Не для тебя было, — серьезно сказалъ Ни-
колай Николаевичъ.
— Не для меня, — согласился Кроликовъ. -
Только, знаешь, братъ? Непротивленіе-то — не
для меня, конечно, но и противленіе... увы! чѣмъ
больше живу и къ самому себѣ приглядываюсь, оно,
братъ, сдается мнѣ, — тоже не для меня ...
— Закисъ ты здѣсь... въ глуши, значитъ.
— Этого я не скажу. Представь: не скажу.
Любимый трудъ мой при мнѣ. Помѣхи не вижу.
Библіотека — вонъ она. Книги имѣю, людей вижу,
хорошіе люди есть. Очень хорошіе люди. Моло-
дежь прекрасная — чутья конца-краю нѣть, идетъ
на нюхъ, на голосъ, пробуждается, глаза откры-
ваетъ, свѣта проситъ. Дикая, свѣжая. Каждое хо-
рошее слово въ нее, какъ зерно въ степной черно-
земъ, падаетъ. Что посѣялъ, чувствуешь: стори-
цею растетъ. Была бы охота учить, — учениковъ
будетъ сколько угодно. Полиція — какъ ты сей-
часъ видѣлъ примѣръ — еще достаточно патріар-
хальна, чтобы ужъ не очень отравлять жизнь: не
обучена еще на столичную злобность и рѣзвость.
Не приведена въ сознаніе, что она есть первый но
меръ въ сей жизни нашей ... Жандармъ изви-
Закатъ стараго вѣка.
369
няется предъ знакомыми за мундиръ свой, исправ-
никъ Убейбожедушевъ говоритъ о проклятой служ-
бѣ, которую онъ, старый кавалеристъ, сейчасъ же
послалъ бы къ чорту, кабы не восемь человѣкъ дѣ-
тей ... Да и при томъ, когда чувствуешь за со-
бою властную руку Агаѳьи Михайловны ...
Въ голосѣ его опять зазвучили сердито ирониче
скія ноты. Онъ спохватился, что опять раздра-
жается, перемогъ себя съ судорогою въ лицѣ и про-
должалъ:
— Товарища нѣтъ ... да ... правда... товари-
ща нѣтъ ... возрастнаго ... современника ... ря-
домъ шедшаго ... который со взгляда понимаетъ, на
полуслово отвѣчаетъ ... Да, это правда ... такого
товарища нѣтъ!.. Но вотъ — поѣдемъ въ Тамерни-
ки, познакомишься съ Евлаліей Александровной: ея
одной довольно, чтобы рядомъ жизнь не прокисла...
И кипитъ, и горитъ ... Рѣдко я видалъ, чтобы че-
ловѣку такъ хотѣлось жизнь свою людямъ взаймы
отдать... Замѣть: не даромъ, а именно взаймы.
Погибнуть согласна, когда угодно, но отчета спро-
ситъ: за что? Не простое пушечное мясо. Со-
знаетъ себя капиталомъ и требуетъ отъ жизни за
себя процентъ. Можетъ быть, это-то, въ концѣ
концовъ, и роднитъ ее съ Агаѳьей Михайловной,
бывшею ея горничной, которая когда-то ей башма-
ки завязывала. Я — капиталъ, бери меня и пускай
въ трудъ, но объясни, какой ты разсчитываешь
извлечь изъ меня процентъ? Ну, и разъ объясне-
но, — конецъ. Она — уже вся тамъ, всѣмъ своимъ
существомъ, безъ самопощады, безъ памяти. Гдѣ
огонь, туда и летитъ, какъ чайка, — грудью на
фонарь маяка ... Удивляюсь, какъ еще ей уда-
лось ускользнуть изъ демонстраціи этой ...
А В. Амфитеатровъ. XVII. 24
370
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Ты ею недоволенъ?
— Евлаліей Александровной?
— Нѣтъ, демонстраціей?
— Очень. Нелѣпое дѣло. Зеленое. Ненуж-
ное, неслаженное, неподготовленное, незрѣлое...
Вывели ребятишекъ и темную массу прямо подъ ка-
зацкія нагайки ... Сознательныхъ было очень
мало, — любопытствующая толпа... Да и во-
обще рано это еще: публичное выступленіе хоро-
шо, когда оно — смотръ силы, а не безсилія, когда
оно бьетъ, а не его бьютъ.
— Ты говоришь: Евлалія Александровна —
умница. Ежели она умна, то зачѣмъ же, значитъ,
ее угораздило ...
Кроликовъ перебилъ съ досадою, даже слегка
краснѣя блѣдно-желтымъ лицомъ:
— Она тутъ не при чемъ. Москва скомандо-
вала. Слышалъ отъ Агафьи: Волчкова тамъ есть
дѣвица одна ... фанатичка скороспѣлая. Знаешь,
изъ породы тѣхъ энтузіастовъ, о которыхъ ста-
ринные европейскіе революціонеры говорили, что
они незамѣнимы въ первый день революціи и долж-
ны были разстрѣляны на второй ... Она орудова-
ла. Ну, и Фидеинъ...1 мудрецъ этотъ москов-
скій ... безъ этого оракула, конечно, какъ безь
римскаго папы ... И вяжетъ, и узы рѣшитъ ...
— Не любишь?
— Не люблю, когда человѣкъ людей въ огонь
посылаетъ, а самъ въ сторонѣ на курганѣ стоить
внѣ выстрѣловъ, смотритъ на собственное сраженіе,
какъ на трагическій балетъ, да кофе попиваетъ: На-
полеонъ этакій подъ Бородинымъ ... Всю эту де-
* См. .Девягидесятники", т. II.
Закатъ стараго вѣка.
371
монстрацію онъ наладилъ: Волчкова — только
офицеръ его, сама она объ этомъ всегда и всюду во
все горло вопіетъ и тѣмъ горда чрезвычайно. И
вотъ офицеръ этотъ взятъ и сидитъ, Евлалія толь-
ко какимъ-то чудомъ выскочила, Дина, воспитан-
ница Чернь-Озеровой, барашекъ дикій, взята и си-
дитъ, студіозъ одинъ хорошій, Власовъ по фамиліи,
тоже съ нею ... А высокоумный господинъ этотъ—
товарищъ Фидеинъ, — съ насмѣшкою подчеркнулъ
онъ, — даже и побывать на полѣ своего сраженія
не потрудился. Сидѣлъ у себя на Тверской, покуда
за заставой воинство его избивали, и писалъ въ
Петербургъ реляцію о новой моральной побѣдѣ
пролетаріата... Не люблю. Не вѣрю. Холодный
шахматный игрокъ. Двигаетъ людьми, какъ пѣш-
ками, и не больше, чѣмъ пѣшками, дорожитъ ими...
— Что же подѣлаешь-то, братъ? — примири-
тельно замѣтилъ Николай Николаевичъ. — Въ
дракѣ, значитъ, волосъ не считаютъ ...
— Да за волосы-то нельзя хвататься зря, безъ
соображенія! — почти воскликнулъ Кроликовъ,
ударяя по бумагамъ тонкою ручкою своею. — Я
понимаю: завелся въ лѣсу медвѣдь, — возьми вин-
товку, рогатину, ножъ и ступай на него облавою
или, если безмѣрная удаль кипитъ въ душѣ, одинъ-
на-одинъ. Но я не понимаю, когда вотъ этакіе Фи-
деины повелѣваютъ: вонъ — подъ кустомъ лежитъ
медвѣдь, поди, возьми его голыми руками за заднія
ноги и выброси изъ лѣса... А всѣ выступленія,
которыя товарищъ Фидеинъ съ товарищемъ Волч-
ковою организуютъ, неизмѣнно такого сорта. Бе-
ри — неизвѣстно зачѣмъ — медвѣдя голою рукою,
а что станется затѣмъ съ твоею черепною чашею,
сіе — въ руцѣ Божіей ... Волчкова эта ...
24*
372
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Онъ съ раздраженіемъ пожалъ плечами.
— Волчкова эта — положительно сумасшед-
шая ... Достаточно ей видѣть, такъ сказать, ро-
жонъ, чтобы уже прати на него самой и натыкать
на него другихъ... Чтб мы людей теряемъ по ми-
лости этой пылкой госпожи, — просто, подсчитать
страшно ... Никакой полицейскій крюкъ и шпіонъ
всѣми своими хитростями и коварствами не отпра-
вилъ столько нашихъ въ тюрьмы и ссылку, сколько
мы сами, собственными руками отдали, въ предпрія-
тіяхъ Волчковой ... Ну, да она меня, повторяю,
не такъ волнуетъ, потому что, по крайней мѣрѣ,
«гдѣ твоя голова, княже, тамъ и наши лягутъ», ка-
ждый разъ сама въ своей кашѣ варится и обяза-
тельно попадаетъ подъ сюркупъ ... Ей въ про-
шломъ году смотритель Бутырской тюрьмы даже
остроту отпустилъ: — Что вамъ, говоритъ, това-
рищъ Ольга скитаться по разнымъ камерамъ?
Отдѣлали бы себѣ у насъ постоянную квартирку!
Когда человѣкъ себя въ жертву приноситъ, тутъ
можно спорить о пользѣ, но по части этики ничего
не возразишь... Но Фидеина съ его шахматною
игрою въ людей — не выношу!
— Ты его, что же ... значитъ ... подозрѣва-
ешь, что ли?
— Помилуй! что ты? Совсѣмъ, совсѣмъ не то'
Какъ я могу подозрѣвать человѣка съ такимъ до-
казаннымъ мученическимъ прошлымъ, какъ Фиде-
инъ? И тюрьмы, и Сибирь, и эмиграція, и всѣ
прелести нелегальнаго житія ... Каторги не хва-
тилъ только по особо счастливому случаю. И
дружбы у него, и связи... что ни человѣкъ,
то снимай шапку долой и восклицай: многая
лѣта!..
Закатъ стараго вѣка.
373
— Въ Петербургѣ ему здорово вѣрятъ, — вста-
вилъ, сурово размышляя, Николай Николаевичъ.
Кроликовъ подхватилъ:
— Вполнѣ понимаю и весьма можетъ быть, —
хорошо дѣлаютъ, что вѣрятъ. Нѣтъ такого обща-
го дѣла, которое обошлось бы безъ своей бюрокра-
тіи. И если судьба быть революціи на Руси, то,
конечно, и ей безъ своей бюрократіи не обойтись.
И, для меня, Фидеинъ — одна изъ первыхъ ласто-
чекъ этой будущей революціонной бюрократіи.
Весьма вѣроятно, что ласточку эту никакъ нельзя
облетѣть, ни синицами въ рукахъ, ни журавлями въ
небѣ. Но если она мнѣ за всѣмъ тѣмъ против-
на, — что же мнѣ дѣлать? Я не говорю, что правъ
я, а не онъ. Оправдываютъ и людей, и воплощен-
ное въ нихъ дѣло — результаты. Какое право
имѣю я судить? За мною результатовъ никакихъ
не осталось. У меня выработался извѣстный поли-
тическій инстинктъ, но инстинктъ — не факты.
Я затыкаю инстинкту ротъ и прислушиваюсь къ
его голосу только наединѣ. Я могу лгать, но это
мнѣ трудно, для меня это — родъ нравственнаго
насилія надъ собою. Когда я говорю съ хорошимъ
другомъ, я не имѣю воли для такого насилія и дол-
женъ признаться откровенно. У меня къ нимъ, къ
этимъ Фидеинымъ и компаніи, — ибо не одинъ же
онъ! будь онъ одинъ, такъ онъ бы одинъ и запра-
влялъ всѣмъ дѣломъ! — тотъ же родъ отвращенія,
какой французъ 1789 и тѣмъ паче 1793 года дол-
женъ былъ чувствовать къ будущему члену дирек-
торіи, либо даже къ первому консулу Бонапарту ...
На устахъ у человѣка — Дантонъ и даже Маратъ,
а въ глазахъ — 18 брюмера. Эти люди не пойдутъ
ни въ бой, ни въ бунтъ, ни къ Бастиліи, ни хотя
374
Концы И НАЧАЛА.
бы даже на Аркольскій мостъ — они выплывутъ въ
министерствахъ и диктатурахъ ... Спасы на кро-
ви! О, чортъ бы ихъ побралъ, чортъ бы ихъ по-
бралъ, чортъ бы ихъ побралъ!
— Въ Петербургѣ ему очень вѣрятъ, — помол-
чавъ и съ большимъ смущеніемъ, повторилъ Нико-
лай Николаевичъ.
— Весьма вѣроятно, что такъ и надо, — сухо
повторилъ отвѣтъ свой и Кроликовъ. — Въ его
теоретической честности, честности идей я ни-
сколько не сомнѣваюсь. Говорю не въ судъ и въ
осужденіе. Не глупцы вѣрятъ — значитъ, и вѣра
не глупая. Больше скажу: очень можетъ быть, что,
въ историческомъ учетѣ, онъ, этотъ шахматникь
Фидеинъ, а не я, старѣющій идеалистъ, не мы, на-
ивныя мощи семидесятыхъ и восьмидесятыхъ го-
довъ, цѣлесообразенъ и правъ. Для того, чтобы
французская демократія не погибла, но выросла и
окрѣпла, надо было, чтобы Дантоны, Демулены и
Сенъ-Жюсты сложили свои головы подъ топоромъ
гильотины, а Наполеоны, Гизо, Тьеры, Гамбетты,
Клемансо, Делькассе, Дюпюи и какъ ихъ тамъ
еще? — процвѣтали... Но согласитесь: хорошо
было бы лицо и состояніе духа у Камилла Демуле-
на, если бы въ тотъ моментъ, какъ склонялъ онъ
голову на плаху, ангелъ будущаго показалъ ему
Тьера, Гамбетту, Клемансо, Дюпюи, Делькассе
е Міі циапіі: счастливый, молъ, человѣкъ! вотъ за
какую радость льется кровь твоя.
Онъ болѣзненно засмѣялся и махнулъ рукою.
На завтра рано утромъ Иванъ Алексѣевичъ за-,
шелъ къ бравому и благовоспитанному исправнику
Убейбожедушеву, получилъ отъ него въ пять ми-
нутъ, — при любезнѣйшихъ расшаркиваніяхъ и за-
Закатъ стараго вѣка.
375
вѣреніяхъ, что это совсѣмъ лишнее и напрасно без-
покоились, совсѣмъ не такіе мы формалисты и зна-
емъ, съ кѣмъ имѣемъ дѣло, — разрѣшеніе выѣхать
въ Тамерники, и послѣ полудня понесла ихъ туда,
вдвоемъ съ Николаемъ Николаевичемъ, сивая па-
рочка, съ тѣмъ самымъ полуторааршиннымъ воз-
ницею на козлахъ фаэтона, который нѣкогда при-
везъ къ Постелькинымъ Авкта Рутинцева *, какъ
вѣстника выиграннаго процесса и полумилліоннаго
арсеньевскаго наслѣдства ... Нельзя сказать, что-
бы эти великія событія прибавили возницѣ роста
или благосостоянія. Попрежнему былъ онъ малъ,
худъ, блѣденъ и безсиленъ, еще прибавилось за-
платъ на армякѣ, связочекъ на упряжи и — какъ
будто—даже реберъ у еще похудавшаго коренника.
Проѣзжая безвылазно грязною улицею Теплой
Слободы, конечно, шагомъ, потому что колеса вяз-
ли по ступицу, а лошади по щиколку, Кроликовъ
почтительно раскланялся съ красивою, дородною
женщиною, смотрѣвшею, съ годовалымъ ребенкомъ
на рукахъ, изъ окна длиннаго одноэтажнаго, съ
мезониномъ дома подъ новою красною крышею ...
— Здравствуйте, Софья Валерьяновна ... Все
ли въ добромъ здоровьѣ?
Женщина отвѣтила ласковою улыбкою, освѣ-
тившею прекрасное лицо ея выраженіемъ, которое
показалось Николаю Николаевичу необычайно и
давно знакомымъ.
— Здравствуйте, Иванъ Алексѣевичъ ... На-
дѣюсь: къ намъ?
— Нѣтъ, къ сожалѣнію: пріятеля въ Тамерни-
ки везу...
1 См. „Девятидесятники-, т. П.
376
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Николай Николаевичъ поднялъ калабрійку свою,
стараясь припомнить, въ отвѣтъ на вторичное ла-
сковое склоненіе головы, гдѣ онъ когда-то видѣлъ
уже эти теплые, влажные глаза большого, кротка-
го, милаго звѣря ...
— Супругъ дома, Софья Валерьяновна?
— Нѣту, въ отъѣздѣ.
— Часто онъ у васъ катается.
— Что станешь дѣлать ... Коммерція его ста-
ла велика. А вамъ онъ нуженъ по дѣлу?
— Нѣтъ, я такъ ...
— Только четвертаго дня изъ Москвы вернулся,
а вчера Авктъ Алексѣевичъ Рутинцевъ телеграмму
далъ, чтобы ѣхать ему, немедля, на Тюрюкинскій
заводъ... Тамъ теперь сама хозяйка, княгиня,
гоститъ, — такъ все насчетъ этой дороги желаетъ
видѣть его, для переговоровъ ...
— Ну, счастливо оставаться...
— Добрый путь ... Хоть обратно-то ѣдучи,
насъ не минуйте... И васъ очень прошу, — при-
вѣтливо улыбнулись темнокаріе глаза Николаю Ни-
колаевичу, и опять онъ, конфузливо кланяясь, за-
недоумѣвалъ:
«Да гдѣ же и когда они на меня уже смотрѣли?»
А женщина говорила имъ вслѣдъ, высоко под-
нимая красивыми, въ распашныхъ рукавахъ пе-
строй ситцевой блузы, руками ребенка, которому
въ этотъ моментъ понадобилось заревѣть, и точно
благословляя имъ дорогу:
— Агафьѣ Михайловнѣ поклонъ ... Владими-
ру Александровичу ... Евлалію поцѣлуйте ...
Кроликовъ обертывался и шутливо кричалъ:
— Какъ я могу передавать, чего самъ не полу-
чалъ?
Закатъ стараго вѣка.
377
Женщина застыдилась и, смѣясь, въ краскѣ, за-
качала головой ... Тѣмъ временемъ кони благо-
получно одолѣли главную слободскую лужу, по име-
ни Поповъ Сапогъ, дорога стала лучше, и сивая па-
рочка затрусила, наконецъ, подобіемъ рыси, дре-
безжа бубенцами и скрѣпами фаэтона...
Николай Николаевичъ съ удивленіемъ смо-
трѣлъ на спутника своего: съ тѣхъ поръ, калъ
Иванъ Алексѣевичъ завидѣлъ эту женщину въ окнѣ
и поговорилъ съ нею, нервность и раздражитель-
ность съ него — какъ рукою сняло, лицо стало ве-
селое, доброе, такое, какъ въ старину всегда зналъ
его Николай Николаевичъ. Такимъ еще ни разу,
даже въ первый моментъ своего дружескаго, послѣ
долгой разлуки, свиданія не удалось ему видѣть ны
нѣшняго Кроликова, постарѣвшаго, поугрюмѣвша-
го, почти всегда грустнаго, съ печатью пытливыхъ
мыслей, одна за другою расплывающихся въ разо-
чарованія.
— Ну, вотъ тебѣ и наша милѣйшая мадамъ
Постелькина, урожденная Арсеньева, — сказалъ
Кроликовъ веселымъ голосомъ и съ добрыми, смѣю-
щимися глазами. — Какова?
— Сестра Бориса Арсеньева?!
Быстро обернувшійся, Николай Николаевичъ по-
нялъ теперь, почему такъ знакомо ласкали его тем-
нокаріе глаза — братніе глаза на лицѣ сестры. До-
статочно насмотрѣлся онъ въ свое время глазъ
этихъ — и искрометными, въ пламени негодую-
щихъ вдохновеній, въ бурныхъ партійныхъ деба-
тахъ; и глубокими, въ тихомъ сіяніи такой твердой
и неукротимой вѣры, точно въ тотъ часъ сверкалъ
надъ ними боевой шлемъ, вѣнчанный короною, а
не арестантскій блинъ сѣрѣлъ, и руки мечъ несли,
378
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
а не кандалами гремѣли; и въ яркихъ, благород-
ныхъ слезахъ, точно звѣзды, затопленныя до-
ждемъ, надъ прахомъ мертваго товарища, честно
отбывшаго свою земную боевую стражу, — и въ
дѣтскомъ, лучезарномъ весельѣ, которое никогда
не было личнымъ, которое зажигали въ этихъ гла-
захъ только шифрованныя письма изъ Парижа и
Женевы, возвѣщавшія рѣшенія таинственныхъ кол-
лективовъ, которыми обладатель прекрасныхъ
глазъ обрекался на собачью жизнь слѣдимаго и слѣ-
дящаго человѣка, на лишенія и опасности прячу-
щагося бѣгства, на риски тюрьмы, нагаекъ, пуль,
побоевъ, на сонъ съ динамитомъ подъ подушкою,
на неразлучное общество спутницы смерти, всегда
готовой выскочить изъ незримости и схватить пре-
краснаго юношу, представъ ему въ самомъ страш-
номъ и безобразномъ видѣ, какой только способна
она принять...
— Чудесный, братъ, человѣкъ эта самая купе-
ческая жена, Софья Валерьяновна Постелькина,
урожденная боярышня Арсеньева, — говорилъ Кро-
ликовъ веселымъ и умиленнымъ тономъ того свѣт-
лаго смѣха, который является у хорошихъ людей,
когда они видятъ въ природѣ явленіе, настолько
полное жизни и жизнь обѣщающее, что оно, въ ра-
дости своей, и трогательно, и комично немножко:
когда здоровый, рѣзвый ребенокъ, ползая по полу,
играетъ съ ровесникомъ-котикомъ, когда молодой
породистый щенокъ бѣснуется и кувыркается на
паркетѣ и — что ни побѣжитъ во всю прыть — не-
уклюжія лапы не выдержатъ и расползутся, какъ
попало, по скользкому... шлепъ! — Преумили-
тельный человѣкъ. Изъ разряда тѣхъ праведни-
ковъ, безъ которыхъ, говорятъ, города не стоятъ.
Закатъ стараго вѣка.
379
Единственное, чего не могу ей простить, это — это,
что ради нея супругъ ея, Тихонъ Гордѣевичъ По-
стелькинъ, избѣгнетъ на томъ свѣтѣ геены огненной
и раскаленныхъ сковородъ. Потому что, если онъ
явится предъ лицо Высшей Справедливости подъ за-
щитою своей Софьи, черти, его ждущіе, будутъ
обмануты хуже, чѣмъ во второй части «Фауста»:
у кого достанетъ духа огорчить такую хорошую
женскую душу? Махнетъ рукой Вѣчная Справед-
ливость и подаритъ Сонѣ ея Тихона, какъ напрас-
ную, но прощенную слабость. А она сейчасъ же
уведетъ его, свинью, въ рай и усадитъ чай пить съ
баранками и паюсной икрой... Онъ будетъ бла-
годушествовать, а она тетешкать очередного мла-
денца и старшенькимъ носы утирать. И будутъ
праведники ходить мимо, вотъ какъ мы, дуботол-
ковцы, теперь ходимъ, и удивляться, что затесалась
такъ высоко свинья — вотъ какъ мы удивляемся,
но — спросятъ: чья? — поглядятъ на Соню, вотъ
какъ мы глядимъ, и отойдутъ молча: ни у кого не
поднимется рука съ полѣномъ, чтобы спустить Со-
нину свинью въ этажъ, ей предназначенный ...
Полуаршинный возница оглянулся съ сочув-
ствіемъ и проскрипѣлъ простуженнымъ голо-
сомъ:
— Это вы, Иванъ Алексѣевичъ, довольно вполнѣ
правильно: кабы не Софья Леверьянна, давно бы
этому Тихону подъ ножомъ быть ... Потому что
ужасти достойно, сколько злы на него слободскіе
по случаю желѣзной дороги, что она, стало быть,
городъ возвеличитъ, а слободу должна пустить въ
послѣдній разоръ... Необразованный народъ!
Только что Софью Леверьянну совѣстно людямъ
сиротить, а то бы ...
380
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— А ты бы, — сурово сказалъ ему Кроли-
ковъ, — языка-то о подобныхъ глупостяхъ не рас-
пускалъ ...
— Да вѣдь я не отъ себя, Иванъ Алексѣе-
вичъ, — что люди, то и я ... Сидишь тоже въ
трактирѣ-то, чай пьешь, молва сама въ уши ка-
тится, — теперь народъ нашъ словно съ ума со-
шелъ, только и думки у каждаго, что насчетъ же-
лѣзной дороги, какъ она — кому: то ли разоритъ,
то ли поправитъ.
Хороша на Руси молодая робко-зеленая весна —
безрасцвѣтная дѣвушка Снѣгурушка, обреченная
растаять въ іюнѣ, въ купальные дни, отъ лучей-
объятій Ярилы-Солнца. Но до Ярилы далеко.
Стоитъ снѣгурочкина весна: нѣжная, блѣдная, роб-
кая, трепещущая желтозеленымъ пухомъ на де-
ревьяхъ, подъ зеленоватымъ, дѣвственнымъ небомъ.
Духъ Снѣгурочки жидкими туманцами тянется отъ
перелѣска къ перелѣску... Свѣжо, скромно,
грустно и — русско!.. до жалости русско!..
И хочется думать о Снѣгурочкѣ, о робкой зеле-
ной веснѣ и о придавленной смиреніемъ даже въ
природѣ своей родной землѣ, которую, благосло-
вляя, исходилъ въ рабскомъ видѣ, удрученный
крестною ношею, самъ Христосъ, Царь Небес-
ный... Глядѣли два русскихъ человѣка съ жест-
кихъ подушекъ-блиновъ прыгающаго фаэтона въ
далекій, стыдливо зеленѣющій просторъ, и проси-
лась въ души, точно нищій дверную скобу нащу-
пывалъ, тихая грусть, та русская грусть, отъ кото-
рой, можетъ быть, и выросло все хорошее, что есть
на Руси .. < Сладко и недовѣрчиво было въ душѣ,
и пѣли-пѣли въ памяти, вмѣстѣ съ бубенцами, дале-
кія, юношескія, огорченныя, умныя слова ...
Закатъ стараго в-вкл.
381
А весной была И тѣ пташечки,
Степь желтая. Касаточки,
Тучки плавали Пѣли грустно такъ
Безъ дождика; И жалобно,
По ночамъ роса Что, ихъ слушая,
Гдѣ падала — Кровь стынула,
По утру трава По душѣ лилась
Тамъ сохнула. Боль смертная...
— Э-эхъ! — полною грудью вздохнулъ Нико-
лай Николаевичъ.
— Жалко разорять-то? — усмѣхнулся Кроли-
ковъ.
— Ты насчетъ ... значитъ...
— Да желѣзной дороги вашей ... Слышалъ,
какъ автомедонъ-то нашъ изъясняется?
— А истинно, братъ, значитъ, что жалко, —
еще глубже вздохнулъ Николай Николаевичъ. —
Глупо это, романтизмъ, значитъ, а ничего не подѣ-
лаешь, — русскій человѣкъ, жалко ...
— Окончательно рѣшилъ, что подашь мнѣніе
за дуботолковское направленіе?
Николай Николаевичъ угрюмо поправилъ кала-
брійку.
— А не все ли равно? — сказалъ онъ. — При-
смотрѣлся, братъ, я за три недѣли-то: что, зна-
читъ, Дуботолковъ, что, значитъ, Вислоуховъ, —
хрѣнъ рѣдьки не слаще, — только казенные стол-
бы различаютъ, гдѣ одинъ кончился, другой начал-
ся. И зачѣмъ, значитъ, одинъ кончился, а другой
начался, Аллахъ то вѣдаетъ. И переименуй ты ихъ
завтра и переставь, значитъ, одинъ на мѣсто дру-
гого, — они сами себя не разберутъ, который —
какой. Словно, значитъ, въ сказкѣ сказывается:
это я или не я? И обоимъ, значитъ, только и жи-
зни, что извнѣ притечетъ, что случай счастливый
382
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
заброситъ. А изнутри соковъ — ровно настолько,
что, значитъ, умереть нельзя, а расти тоже невоз-
можно. Прозябай, значитъ, и шабашъ, да не ше-
велись, блюди экономію силъ, какъ бы себя въ ко-
нецъ не истратить. Такая ужъ, значитъ, благо-
словенная русская Палестина, что безъ случайнаго
выигрыша въ лоттерею какую-нибудь ей вѣкъ бо-
лотомъ простоять...
— А выиграетъ она въ лоттерею, — и закру-
титъ! — усмѣхнулся Кроликовъ.
— Закрутитъ, — согласно подтвердилъ Нико-
лай Николаевичъ. — Закрутитъ и сейчасъ же на
сосѣда, значитъ, насядетъ. Выиграетъ Висло-
уховъ, — насядетъ, значитъ, на Дуботолковъ. Вы-
играетъ Дуботолковъ, — насядетъ, значитъ, на
Вислоуховъ. Только вотъ, въ этомъ нищемъ видѣ
они, значитъ, другъ другу и безопасны, покуда дѣ-
лить нечего. Потому что, какъ одна Палестина вы-
играла въ свою лоттерею, сосѣдняя, значитъ, уже
своего счастья не ищетъ, но сама къ ней въ кабалу
просится, на лѣнивый хлѣбъ, — и готово: пошелъ
кабальщикъ изъ своего кабальника кровь пить, да
богатѣть, да, значитъ, дороднѣть ... Пьетъ, зна-
читъ, и самъ на себя удивляется: во что лѣзетъ:
сытъ вѣдь уже по горло, а все тянетъ, — и откуда
у меня, прорвы, такой аппетитъ берется?..
— Аккуратъ вотъ, какъ Агаѳья Михайловна
эта, которую ты у меня видѣлъ, — улыбнулся Кро-
ликовъ. Тянетъ-тянетъ, округляетъ-округляетъ...
Символъ своего рода! Можетъ быть, потому-то я
ея и боюсь... Глядитъ на меня, понимаешь, изъ
тюркскихъ глазъ ея загадочность русалки, татар-
щиной оболокнутая. И — уважительная вѣдь она,
не на что пожаловаться, чтитъ нашего брата, но
Закатъ стараго вика.
383
словно ты у нея только состоишь на временной
службѣ, а по существу нисколько ты ей не нуженъ,
и родства нѣту между тобою и ею — развѣ что
дѣдушка съ бабушкою на одномъ солнышкѣ онучи
сушили. Ты — особь-порода и она — особь по-
рода. Смотритъ она на тебя и думаетъ: крутись,
крутись! Молоденекъ! ты-то, братъ, отъ Петра,
а я отъ самого Гостомысла, да и Батыевыхъ кровей
въ меня пущено ... Иногда это — до злости.
Именно Петра хочется вспомнить и съ палкою въ
рукахъ сказать ей: ахъ, темень этакая! ахъ, ты
дура ... Но вѣдь отвѣтитъ ...
— Отвѣтитъ! — басисто засмѣялся Николай
Николаевичъ. — Да и какая же она дура? Поучитъ
насъ съ тобою.
Но Кроликовъ продолжалъ, слегка подражая но-
совому говору Агаѳьи Михайловны:
— Я, молъ, дура, такъ и пущай дура, — только
вотъ я, молъ, въ дурахъ, сама по себѣ и сама у
себя, а ты, въ умникахъ, что?.. Сюда повернись,
туда повернись — все съ бока припека ... Распло-
дилъ васъ Петръ Алексѣевичъ кочками на болотѣ,
а я—извѣчная: самое оно—болото то есть—и есмь.
— Ты, Иванъ Алексѣевичъ, значитъ, того, —
славянофиломъ, значитъ, заговорилъ уже...
— Не я заговорилъ, страхъ мой говоритъ, —
улыбнулся Кроликовъ. — Поѣзди, посмотри, пощу-
пай... Скажутъ они тебѣ кое-что жуткимъ без-
молвіемъ своимъ, палестины-то наши ... Все, что
хочешь, онѣ, — только не серединное царство..
Низость — глубже чего не спуститься; прелесть че-
ловѣка — выше чего смертному существу взлетѣть
нельзя... И въ мысли, и въ творчествѣ, и въ ка-
питалѣ, и въ свободѣ — все такъ: нѣту средняго,
384
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
уживчиваго уровня, либо грязь, либо князь... И
качается бытіе человѣка маятникомъ между полю-
сами этими, отъ грязи въ князи, отъ князей до
грязей, и нѣтъ для нихъ примиряющихъ эквато-
ровъ, а звѣринства и одинокаго гордаго засилья —
бездна неизмѣримая ... Вотъ, теперь все исто-
рики стараются доказать, что у Руси былъ свой
періодъ феодальнаго строя. А мнѣ, братъ, иной
разъ сдается, что мы въ феодальный-то строй еще
только входимъ: впереди еще феоды-то наши, не
мечомъ, такъ рублемъ сдѣланные ... Вотъ тебѣ —
два уѣзда: какихъ еще феодовъ искать? Жизнь
рабская — что трясина зыбучая, непроходимая,
а — чуть гдѣ намѣтилась тропа сухая, спаситель-
ная, глядь, стоитъ уже на ней, паленицею удалою,
вотъ этакая Агаѳья Михайловна какая-нибудь, или
господинъ Постелькинъ держитъ богатырскую за-
ставу. Покорствующихъ беретъ подъ свою руку
и дани-пошлины съ нихъ деретъ, а строптивыхъ су-
противниковъ сталкиваютъ въ болото: тони и сгни-
вай! .. Страшная штука, братъ, эта глухая само-
бытная сила ... Патріоты говорятъ про засилье
нѣмецкое, про засилье еврейское, про городское
засилье. А я такъ думаю, что если бы и были на-
личны здѣсь эти чуждыя засилья, то всѣ они тво-
рятся въ пасти у великаго же самобытнаго засилья,
и, покуда они чавкаютъ свою добычу зримо, ихъ
самихъ чавкаютъ невидимыя громадныя челюсти,—
потребное жуютъ и въ брюхо отправляютъ, непо-
требное выплевываютъ... И вотъ — каковъ ты-
то самъ въ челюстяхъ этихъ всероссійскихъ? пред-
назначенъ ты ими къ поглощенію или — тутъ-то и
жуткая загадка, отъ которой коробитъ... боюсь,
что выплюнутъ! охъ, боюсь!..
Закатъ стараго вѣка.
385
— Отрицательный же ты сталъ, значитъ, чело-
вѣкъ, — съ укоризной проворчалъ Николай Нико-
лаевичъ, наблюдая изъ-подъ калабрійки своей ве-
селый сѣтчатый полетъ грачей, тучею сорвавшихся
въ дружное переселеніе съ поля на поле.
Кроликовъ уныло покачалъ бородкою.
— То-то и нѣтъ, другъ Николай ... Ничего я
не отрицаю ... Растерявшійся я человѣкъ, а не
отрицательный ... Пріемлю? Нѣтъ! претитъ!
Отвергаю? Нѣтъ! Не смѣю ... Когда меня сюда
заслали, я даже втайнѣ радъ былъ, что — волею-
неволею — отъ книги и теоріи здѣсь на время
отойду прочь; въ самыхъ нѣдрахъ, такъ сказать,
не угодно ли, практически пожить и съ ихъ насущ-
ностью побарахтаться... Анъ, нѣдра-то именно
и налегли на плечи вопросами и загадками... и
какими! Это не изъ книги!
— А я, значитъ, и сейчасъ радъ, — весело по-
вернулся къ нему, разутѣшенный грачами, Николай
Николаевичъ. — Я тебѣ, братъ, искренно скажу:
очень я радъ, что, значитъ, эту командировку на
себя принялъ ... Высвѣжила ... Кажется, вотъ,
значитъ, извѣстно тебѣ: не кабинетный я человѣкъ,
совсѣмъ не канцеляристъ, значитъ... И Россіею
похожено, и съ народомъ пожито, и всего видано,
значитъ... Но — воздухъ, что ли, у нихъ тамъ
въ Питерѣ особый, въ министеріяхъ ихнихъ? Истин-
но тебѣ говорю: покуда ѣздилъ я теперь по дубо-
толковскимъ и вислоуховскимъ палестинамъ, зна-
читъ, словно туманъ съ глазъ сходилъ, и глаза про-
чищало, и забытое клубомъ вспоминалось, коп-
ромъ, значить, вставало въ памяти, — прежнее,
значитъ, что отлично опытомъ зналъ, да нивѣсть
какъ и куда забылъ... Ну ихъ къ ляду! Вер-
А. В. Амфитеатровъ. ХѴП. 25
386
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
нусь — уволюсь! Мозги туманятъ... не согла-
сенъ, значитъ! не хочу!..
— Да, городъ страшный, — задумчиво возра-
зилъ Кроликовъ, — это ты правъ: жуткій городъ.
Призрачный. Кажется, нѣтъ города болѣе страш-
наго этою способностью своею: выдумать при-
зракъ, окутать имъ дѣйствительность, узаконить
миражъ и подчинить ему осязательность жизни...
Знаешь ли? Я теперь, когда приходятъ столичныя
газеты, только и читаю въ нихъ, что телеграммы
да корреспонденціи съ мѣста ... Остальное...
жутко!.. Не то въ очарованномъ лѣсу бродятъ,
не то просто, съ милою наивностью, въ куклы
играютъ... Нѣтъ Россіи, — есть только карты
Россіи. Нѣтъ мужика, — есть только символъ му-
жика, мысленно распредѣленный по оной картѣ
сѣмо и овамо въ приспособленіяхъ, придуманныхъ
по разуму и вкусу каждаго добровольца, «спасаю-
щаго Россію». Потому что всѣ у васъ тамъ Россію
отъ чего-то спасаютъ и —никакъ спасти до конца
не могутъ. Живетъ страна въ состояніи хрониче-
ской погибели — и не гибнетъ, хоть ты что. Съ
Гостомысла гибнуть начала, а погибели ей нѣтъ.
И спасать ее еще варяги принялись, — и спасаніе
тянется тысячу лѣтъ, а спасенія — нѣтъ, все что-то
не выходитъ. Съ тѣмъ и просыпаемся, и спать ло-
жимся, что не знаемъ, чего ждать: то ли мы по-
гибли, то ли спасены ... Ну, и день да ночь —
сутки прочь, къ смерти ближе. Авось, дѣти до
чего-нибудь потверже доживутъ. Помнишь, какъ
Собакевичъ расхваливалъ Чичикову покойника-
плотника Степана Пробку, какой мастеръ былъ,
ему бы только во дворецъ работать? — Позволь-
те, — возражаетъ Чичковъ, — да вѣдь Пробка
Закатъ стараго вѣка.
387
теперь, съ позволенія вашего сказать, такъ,
ничто ... одна мечта ... Собакевичъ-то даже оби-
дѣлся: что? Степанъ Пробка — мечта? По-
смотрѣли бы вы на эту мечту: мужчина въ дверь
не пролѣзетъ, вотъ оно — какая мечта!.. Чи-
чиковы и Собакевичи теперь не по медвѣжьимъ
угламъ сидятъ, а въ министрахъ, въ директорахъ
департаментовъ, въ членахъ законодательныхъ ко-
миссій, въ редакторахъ политической прессы обо-
значились. Наберетъ человѣкъ въ воображеніе
коллекцію мертвыхъ и бѣглыхъ душъ и пошелъ ими
жонглировать. Кто сознательно, кто въ блажен-
номъ самообманѣ, оперируютъ «вещей увѣреніе не-
видимыхъ, яко видимыхъ»: такія-то ли разыгрыва-
ютъ варіаціи соціальныхъ группъ, кружа въ нихъ
символы вмѣсто людей плоти и крови и мечту вмѣ-
сто фактовъ. И тоже обижаются, когда имъ кто-
нибудь, по здравому смыслу и прямому* зрѣнію, ска-
жетъ: позвольте! да вы устраиваете и спасаете со-
всѣмъ не того реальнаго Степана Пробку, который
былъ мужчина — въ дверь не пролѣзетъ, а вообра-
жаемаго Степана Пробку, который — такъ, ничто,
мечта... Для мечты ваше ёрзанье перстомъ по
картѣ и фехтованія символами, быть можетъ, и
очень остроумны, но настоящій, живой Степанъ
Пробка отъ нихъ поколѣть долженъ ... Сидятъ
по комиссіямъ и комитетамъ господа, кои, на
щедринскій манеръ тебѣ сказать, «объ отечествѣ
мнѣнія не имѣютъ, а, впрочемъ, готовы поступить
съ нимъ во всей строгости законовъ». И вотъ
зиждутся эти законы, разсылаются циркуляры, да-
ются инструкціи, читая которыя даже исправники и
становые глаза таращатъ и конфузятся: да что
у нихъ тамъ въ Питерѣ? Мозги въ яичницу пере-
. 25*
388
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
болтались, что ли? И есть отъ чего «исполнитель-
ной власти» сконфузиться, ибо ей-то — земскому
начальнику, становому, уряднику, каковы они ни
есть — придется прилагать присланную изъ Петер-
бурга строгость законовъ къ отечеству реальному,
непосредственно, воочію и собственноручно, такъ
сказать. А питерскій ГЬогпте б’ёіаі прилагаетъ ее
разумною головою лишь къ картѣ, — она же, въ
качествѣ бумаги, все стерпитъ! — къ картѣ, насе-
ленной символами. Съ живымъ человѣкомъ —
одно обращеніе, съ символомъ — другое. Что жи-
вой человѣкъ въ состояніи вмѣстить, чего нѣтъ —
мы знаемъ, ибо сами живые люди, сами Каи, сами
смертны и, слѣдовательно, ощущенія каждаго
смертнаго Кая можемъ примѣрить на своей соб-
ственной шкурѣ. Но символъ — штука чуждая,
штука растяжимая: чортъ его знаетъ, что онъ мо-
жетъ вмѣстить, чего не можетъ! Смертный Кай,
хотя бы и мужицкаго званія, не въ состояніи жить,
питаясь четвертью фунта хлѣба въ сутки, а сим-
волъ ... авось, не подохнетъ! Когда Каю-мужику
порятъ спину за недоимку, онъ страдаетъ и кри-
читъ; но Кая изъ силлогизма можно пороть, сколь-
ко угодно, безъ боязни разстроить нервы свои его
криками. Я увѣренъ, что весьма многіе изъ на-
шихъ Ликурговъ, проповѣдующіе порку мужи-
ковъ-символовъ за воровство, пьянство, развратъ
и непочтительность, сами, доведись имъ лично
расправляться, не нашли бы въ своихъ дели-
катныхъ чувствахъ рѣшимости не то что вы-
сѣчь, но даже пальцемъ тронуть — ни вора
Трошку, ни пьяницу Памфила, ни матерщинника
Дементія...
— Ну, братъ! больно оптимистъ, значитъ.
Закатъ стараго вѣка.
389
«Лапёти вьенъ анъ манжанъ», говорятъ наши
друзья-французы...
— Положимъ, французы такъ не говорятъ, —
невольно разсмѣялся Кроликовъ чудовищному про-
изношенію Николая Николаевича.
— А ты, значитъ, не придирайся: институт-
ка я, что ли, чтобъ прононсомъ блистать?.. А
насчетъ оптимизима — самъ же, значитъ, гово-
ришь: феодальными нравами пахнетъ ... Крѣ-
постное- то право осталось за нашею спиною не-
далеко.
— Почти сорокъ лѣтъ, мой другъ: за это время
въ Америкѣ негритянскіе университеты выросли ...
— Что жъ — университеты? А вокругъ уни-
верситетовъ, значитъ, линчуютъ тѣхъ же не-
гровъ, если который бѣлой миссъ дороги не усту-
пилъ ...
— Да вѣдь мы-то не негры, и не потомки не-
гровъ, наконецъ! Высшею расою числимся! Пора
умягчаться нравамъ-то ... Двадцатый вѣкъ на но-
су! Загляни въ газеты: только и слышишь, какъ
звенитъ, — фэндесьекль ... фэндесьекль ... Пре-
поганое, кстати замѣтить, слово.
— Негры не негры, — раздумчиво произнесъ
Николай Николаевичъ, — Батыя ты самъ только
что помянулъ — не напрасно, значитъ... Вѣками
на жестокость и униженіе дрессированы, — деся-
тилѣтіями не выкуришь, значитъ... Ты мнѣ рус-
скаго человѣка не нахваливай: самъ его люблю —
одного его и люблю сердцемъ, по прямому чувству,
значитъ. Всечеловѣковъ-то, братъ, въ себѣ воз-
можно только отъ разума изыскивать и доказывать
логическими доводами, что ты таковъ, значитъ:
будто вся вселенная тебѣ отечество и мать...
390
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Нѣтъ для меня лучше и краше русскаго человѣка,
но и страшный же онъ, значитъ, человѣкъ.
— Страшный, — согласно поддакнулъ Кроли-
ковъ.
А Николай Николаевичъ говорилъ:
— Таится въ немъ, — точно въ благородную
породу злая мина была заложена, да и забыта въ
ней, значитъ, — пороховой складъ дикости и зло-
бы, вѣками накопленной, и — не знай, значитъ,
когда, гдѣ и какъ этотъ пороховой складъ на воз-
духъ взлетитъ ... Запустимъ ни съ того, ни съ
сего фейерверкъ подъ небеса — и сами оторопѣ-
емъ: эка васъ, значитъ, угораздило!.. А призна-
ваться въ бторопи — конфузливы, не любимъ...
Помнишь, въ началѣ восьмидесятыхъ годовъ мы съ
тобою блуждали по югу — въ эпоху еврейскихъ
погромовъ? Летаетъ, значитъ, въ воздухѣ пухо-
вая метель изъ выпотрошенныхъ перинъ ... Оби-
женные, избитые люди плачутъ, воютъ, прячутся,
бѣгутъ... А погромщики — любому наединѣ въ
глаза взгляни: всѣмъ стыдно, но никто, значитъ,
стыда показать не хочетъ — и отъ новаго стыда,
значитъ, за свой тайный стыдъ — всякій вдвое злѣе
становится и вовсе норовитъ обнаружить себя звѣ-
рюгою ... Хорошъ родился на свѣтъ русскій че-
ловѣкъ, да злая мачеха сглазила — посадила въ
него, значитъ, бѣшенаго чорта... И — какъ его,
значитъ, отъ чорта этого отчитывать, — сіе ба-
бушка еще надвое говорила ...
— Тѣмъ болѣе, — засмѣялся Кроликовъ, —
что не все же этотъ чортъ пакоститъ, иногда ока-
зываетъ и услуги.
— Иногда и услуги оказываетъ, — улыбнулся
тоже Николай Николаевичъ.
Закатъ стараго вѣка.
391
VIII.
Въ то время, какъ Николай Николаевичъ съ
Кроликовымъ медленно приближались къ Тамерни-
камъ отъ города,-туда же со стороны Коткова ли-
хо мчалась по подсохшему шоссе пара сытыхъ
шведокъ, возвращавшихъ домой самого тамерни-
ковскаго помѣщика Владимира Александровича Ра-
томскаго, человѣка весьма прославленнаго въ по-
этахъ Россіи, но въ Дуботолковскомъ уѣздѣ по
правилу «нѣсть пророкъ въ своемъ отечествѣ», бо-
лѣе извѣстнаго подъ именемъ «мужа Агаѳьи Ми-
хайловны». Въ настоящій моментъ, впрочемъ, и
самъ поэтъ, лежа на мягкихъ подушкахъ въ по-
койно прыгающемъ тарантасѣ, чувствовалъ себя въ
гораздо большей степени «мужемъ Агаѳьи Михай-
ловны», чѣмъ самимъ собою, ибо единственною
властною мыслью въ головѣ его, съ тѣхъ поръ,
какъ онъ въ этотъ тарантасъ свой ввалился, кру-
жился насмѣшливый страхъ:
«Ну, натворили мы съ Костею дебоша...
Что-то будетъ...»
Подъ вліяніемъ супружескаго страха, онъ въ ка-
ждой проѣзжей деревнѣ останавливался у лавочки,
либо у избы получше и пилъ, что выносили ему въ
деревянныхъ корцахъ либо въ жестяныхъ ковши-
кахъ, кислый самодѣльный квасъ и студеную коло-
дезную воду. Такъ что кучеръ, парень молодой и
юмористическій, даже почелъ долгомъ вмѣшаться:
— Этакъ, баринъ, обруча лопнутъ!
Однако, зловѣщая перспектива эта не только
не смутила Владимира Александровича, но еще —
въ слѣдующей деревнѣ онъ къ средствамъ для вну-
392
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
тренняго употребленія прибавилъ средства наруж-
ныя: замѣтилъ болтавшійся на чьемъ-то крыльцѣ
рукомойникъ и сейчасъ же остановился, чтобы
умыться. Такъ какъ эго повторилъ онъ и во вто-
рой деревнѣ, и въ третьей, то въ четвертой — она
же была послѣдняя передъ Тамерниками — остро-
умный возница, уже не ожидая приказанія, самъ
подвезъ Владимира Александровича къ колодцу, ла-
конически прибавивъ:
— Заодно коней напою ...
Помылся поэтъ еще разъ у жолоба, по которо-
му вода, свѣтлая и студеная, сбѣгала въ старую,
какъ зеленымъ бархатомъ обомшенную, колоду, а
кучеръ посвистывалъ, поднося къ лошадинымъ мор-
дамъ полныя бадьи и серебрянымъ дождемъ оплес-
кивая изъ остатковъ буйные, вздрагивающіе отъ
удовольствія и испуга, конскіе бока.
Затѣмъ между кучеромъ и поэтомъ произо-
шелъ краткій, но выразительный разговоръ такого
содержанія:
— Ну, — какъ теперь? — спросилъ поэтъ.
— А ничего, Владимиръ Александровичъ, —
успокоительно отвѣчалъ кучеръ, окинувъ его кри-
тическимъ взглядомъ знатока, — совершенно, какъ
есть, ничего ...
— Опало?..
Владимиръ Александровичъ хотѣлъ освѣдомить-
ся о своемъ лицѣ, но почему-то не посмѣлъ назвать
эту благородную часть тѣла и ограничился, въ сти-
лѣ Пшибышевскаго, сказуемымъ безъ подлежа-
щаго.
Критикъ опять изслѣдовалъ и утѣшилъ:
— Маленько еще припухши, да это — что же?
Можетъ быть и со сна ...
Закатъ стараго вѣка.
393
Тогда нѣсколько успокоенный поэтъ, въ свою
очередь, воззрился на кучера и закачалъ головою:
— Ты-то ужъ больно хорошъ, Иванъ! Какъ
будто въ ульѣ ночевалъ!
Возница посмотрѣлъ въ чуть вздрагивающую въ
колодѣ зеркальную воду, откуда навстрѣчу глянула
ему эсаульская бритая харя, съ усищами, звѣрски
раздутая, красная и съ синякомъ подъ глазомъ, и
равнодушно возразилъ:
— А мнѣ что? У меня жены нѣтъ.
Уже по тому, какъ медленно и осторожно вы-
лѣзалъ Владимиръ Александровичъ изъ тарантаса,
какъ долго и умильно гладилъ онъ у крыльца, ра-
достно прыгавшихъ на него, дворовыхъ собакъ,
какъ косымъ взглядомъ снизу и яко бы разсѣянно
скользилъ онъ по окнамъ дома своего, отыскивая
въ нихъ грозную фигуру жены, — Агаѳья Михай-
ловна, наблюдая изъ спальни своей, сквозь щель въ
занавѣскѣ, сразу догадалась, что супругъ ея воз-
вратился отъ кузена кругомъ предъ нею винова-
тый и обремененный всѣми семью смертными грѣ-
хами. И, какъ всегда въ этихъ случаяхъ, ей, давно
уже равнодушной и отлюбившей, стало смѣшно на
него, что онъ такъ ея боится, не подозрѣвая, на-
сколько ей безразлично, что онъ дѣлалъ и какъ
себя велъ, — и вотъ идетъ теперь заплетающимися
шагами, останавливаясь подъ каждымъ удобнымъ
предлогомъ, точно мальчикъ, который не выучилъ
урока и всячески отлыниваетъ показаться на глаза
учителю...
— Ишь, котище! Чисто, что котище! — зло-
радно ухмылялась она смуглымъ скуластымъ ли-
цомъ своимъ, весело поблескивая тюркскими гла-
зами. — Банкетовали, видно, до зеленыхъ чертей.
394
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Обязательно, что у Пантелѣихи хороводились..
Шельма эта Пантелѣиха. Когда только міряне со-
берутся съ умомъ — спустить ее въ озеро? Боль-
шой изъ-за нея въ Котковѣ развратъ молодымъ
дѣвченкамъ, каждый годъ теряютъ себя двѣ-три...
одинъ Беневоленскій, пузатый чортъ *, чтд пор-
титъ ... Заведись этакое у меня, да я бы ...
Она энергически тряхнула мускулистымъ сво-
имъ загорѣлымъ кулакомъ и дѣловито пошла на-
встрѣчу мужу, застегивая на ходу распашенку и
прибирая слова, которыми она сейчасъ исполнить
семейный обрядъ и блуднаго супруга своего «приче-
шетъ».
Но «прическѣ» не суждено было состояться, —
судьба сжалилась надъ Владимиромъ Александрови-
чемъ. Не успѣла Агаѳья Михайловна, обозрѣвъ
его зловѣщими глазами, произнести еще болѣе
зловѣщимъ альтомъ въ носъ: «Очень красивъ,
батюшка! Можно чести приписать: истинно,
что душка ... Отпустила въ кои-то вѣки одно-
го въ люди, — нечего сказать: оправдалъ
себя! доказалъ! Что за столъ-то ухватился? Или
до сихъ поръ ноги не держатъ?» — какъ во
дворѣ забряцали бубенцы. Агаѳья Михайловна,
бросивъ взглядъ въ окно, ахнула, схватила съ вѣ-
шалки въ спальнѣ шаль и, съ румянцемъ внезапной
радости на смуглыхъ щекахъ, бросилась быстрою,
молодою походкою на крыльцо. Владимиръ Але-
ксандровичъ, — съ облегченнымъ духомъ, ибо от-
срочка въ данномъ случаѣ была равносильна поми-
лованію, — тоже взглянулъ. По исключительной
энергіи, съ которой могущественная супруга его
душила въ своихъ объятіяхъ подъѣхавшую гостью,
1 См. .Девятидесятники-, т. I.
Закатъ стараго вѣка.
395
небольшого роста, запыленную женщину въ сѣромъ
ватерпруфѣ и сѣрой шляпѣ, онъ догадался, что при-
была сестра его, Евлалія Александровна Брагина...
Открытіе это его не обрадовало, и, когда по ком-
натамъ стали приближаться веселые, звонкіе голо-
са оживленныхъ женщинъ, онъ нахмурился и съ
кислымъ лицомъ вышелъ изъ комнаты, чтобы не
встрѣчаться съ ними ... Однако Евлалія успѣла
замѣтить его исчезающую фигуру и обратилась къ
невѣсткѣ, — маленькая и хрупкая въ рукахъ, лю-
бовно и бережно обнимавшей ее за талію, большой
и массивной Агаѳьи Михайловны, — съ недоумѣ-
вающимъ вопросомъ на молодомъ отъ оживленія,
прекрасномъ лицѣ:
— Это почему же, вдругъ, бѣгство?
Агаѳья Михайловна презрительно сложила губы
и махнула рукою.
— Опять? — съ испугомъ спросила Евлалія, и
тревожная тѣнь легла на ея синія звѣзды-очи.
Агаѳья Михайловна отрицательно мотнула сво-
имъ подбородкомъ.
— Нѣтъ, постояннаго давно ничего нѣтъ... не
замѣчаю... А вотъ вырвался погостить къ двою-
родному братцу, — ну, теперь и совѣстно смотрѣть
людямъ въ глаза: хорошо, должно быть, пошебар-
шили, соколики ... Я еще и разспросить толкомъ не
успѣла: тоже вѣдь только что ввалилось сокрови-
ще-то мое... Дивно, какъ вы не съѣхались ...
— Это я знаю, — улыбнулась Евлалія, — я въ
Котковѣ заѣхала, было, къ Костѣ, но онъ спалъ,
какъ убитый, на тахтѣ въ мастерской... совер-
шенный Кинъ изъ второго дѣйствія, только бутыл-
ки въ рукѣ недостаетъ... Такъ что Лимпадистъ
напоилъ меня чаемъ — и я поплелась во-свояси ...
396
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Ахъ, ты, голубушка ты моя! Экое хорошее
слово сказала! Именно ужъ, что во-свояси: мой
домъ — твой домъ, все, что мое, также и твое...
такъ ты это и знай!
— А дѣти? — улыбнулась Евлалія.
— А что же? ты думаешь: я въ нихъ на тебя
не разсчитываю? Каждымъ вечеромъ, когда въ дѣт-
ской надъ ихъ постельками сижу, думаю: ничего,
людьми вырастите, — отъ меня, дуры малограмот-
ной, вамъ немного взять, да тетя Евлалія не вы-
дастъ, поможетъ ... Ахъ, ты, голубушка моя!
Агаѳья Михайловна схватила обѣ руки Евла-
ліи въ свои и долго и нѣжно трясла ихъ, любовно
глядя ей въ глаза.
— Цѣла? — спросила она, наконецъ, пытливо,
тихо, но выразительно.
— Какъ видишь.
— Что я вижу? Въ лицо тебѣ глядѣть — поло-
вину тебѣ видѣть.
— Будто ужъ не рада? — приласкалась Евла-
лія.
Агаѳья Михайловна, съ глубокою, материнскою
нѣжностью поцѣловала ее въ голову, а Евлалія про-
должала:
— На волѣ, жива, здорова... чего же еще?
— Это — сегодня, — значительно сказала
Агаѳья Михайловна; — а завтра-то ты какое себі
привезла? За тобою-то что осталось?
Евлалія засмѣялась, румяная, и глаза ея зазвѣзі
дились.
— А это на пальцахъ надо погадать: что выіі
детъ? Они лучше знаютъ ...
— Слѣдили, поди, за тобою въ Москвѣ-то? -I
понизила голосъ Агаѳья Михайловна.
Закатъ стараго вѣка.
397
И
Евлалія отрицательно тряхнула каштановыми
своими локонами:
— Нѣтъ, проюркнула ... Я осторожна была ...
Кромѣ Фидеина, никому и не показалась..
сюда, повидимому, хвоста за собою не привела. По
крайней мѣрѣ, ни на вокзалѣ въ Москвѣ, ни въ
поѣздѣ, ни здѣсь на станціи не замѣтила ничего
подозрительнаго... Извозчикъ — свой, Митро-
фанъ съ Дѣевскихъ выселокъ ...
Она вытянулась поперекъ глубокаго дивана-са-
мосона такъ, что голова ушла въ его спинку, а ноги
далеко не доставали до пола.
— Ты спрашиваешь о завтра ... Откровенно
сказать, хотѣлось бы, чтобы оно сейчасъ оказалось
подлиннѣе... Здоровье у меня желѣзное, — что
мнѣ дѣлается! Но изволновалась, устала, — если
бы взять маленькую передышку, сказала бы спа-
сибо ... Но врядъ ли удастся. Фидеинъ говоритъ,
чтобы я не разлѣнивалась, каждую минуту была бы
готова сняться съ мѣста и летѣть... На іюнь въ
Петербургѣ предвидятся по заводамъ большія вы-
ступленія — не нашей жалкой антиповщинѣ чета...
Агаѳья Михайловна покачала головою съ видомъ
озабоченнымъ и слегка лукавымъ.
— Была я на-дняхъ въ городу, заѣзжала къ
(роликову Ивану Алексѣевичу ... ужъ онъ этого
іашего Фидеина пушилъ-пушилъ...
Евлалія Александровна отвѣчала рѣзко, съ сер-
іитою морщинкою между гордыхъ бровей:
— Ну, еще бы. Достаточно быть человѣкомъ
іѣйствія, а не діалектикомъ, вѣчно изыскивающимъ
іазные мягчительные пластыри да припарки тамъ,
Дѣ нужна ампутація, — чтобы Иванъ Алексѣевичъ
ылъ противъ, нылъ и предостерегалъ ... Это давно
398
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
извѣстно, старая пѣсня. Но Фидеина лучше бы ему
не трогать. Это сила.
— Все, поди, отъ ревности больше, — ухмыль-
нулась Агаѳья Михайловна, съ масломъ въ тюрк-
скихъ глазахъ. — Ревнуетъ онъ тебя, Лаличка.
Евлалія надменно двинула бровями.
— Того еще недоставало! По какому праву?
— На это права не спрашиваютъ, — какъ у
кого въ характерѣ.
— Иванъ Алексѣевичъ не мужъ мнѣ и не лю-
бовникъ. И не былъ, и не будетъ.
— Да ужъ это что! — засмѣялась Агаѳья Ми-
хайловна съ видомъ жалостливаго превосходства,-
кто о немъ скажетъ подобное... куда ему въ лю-
бовники! .. Да сердце-то съ зеркаломъ, говорятъ,
не совѣтуется ... Ахъ, ты, королева!.. А тоть-
то — какъ его, Фидеинъ, что ли? поди, здорово
прихлыстываетъ за тобою? Смотри, дѣвушка, Волч-
кова пронюхаетъ, — выцарапаетъ глаза ...
Евлалія съ любопытствомъ осмотрѣла невѣстку
и засмѣялась.
— Чудакъ человѣкъ ты, Агаѳья Михайловна!
— Ой ли? А что?
— Да такъ. Голова у тебя на плечахъ умная,
дѣлецъ ты знаменитый, работаешь мозгами за де-
сять мужчинъ, а вотъ этого понять не можешь,
какъ это мужчина и женщина могутъ быть близка
въ общемъ дѣлѣ безъ того, чтобы ихъ не связывало
любовное влеченіе... Обыкновенно, мы, женщины
тѣмъ грѣшны, что обобщаемъ легко и субъективно
всѣхъ по самимъ себѣ судимъ. А ты, напротивъ
своей мѣрки на другую женщину переложить не хо-
чешь ... У тебя же съ твоими безчисленными кон-
трагентами дѣловыми романовъ нѣтъ?
Закатъ стараго вѣка.
399
— Собою ты больно хороша, Евлалія Алексан-
дровна! — оправдательно вздохнула Ратомская. —
Трудно мужчинѣ около красоты женской...
Жжетъ она ихъ... Угодники святые погибали,
такъ ужъ обыкновенному-то человѣку гдѣ же...
— Агаша, милый другъ, въ нашихъ рядахъ это
посрамленныя сказки. Среди товарищей я могла
бы тебѣ показать аскетовъ, какихъ нельзя найти
въ Четьяхъ-Минеяхъ. Когда подобный женщину
видитъ, мысль, что она — женщина, другого пола
тѣло, послѣднею приходитъ ему въ голову, если,
вообще, приходитъ. Товарищъ, человѣкъ, — вотъ
что близости наши создаетъ и освящаетъ... Ка-
чаешь головою? Не вѣришь?
— Какъ бы я не повѣрила, если ты говоришь?
Но только уродство это ... среди уродовъ живешь!
— Покорно благодарю! — засмѣялась Евлалія
Александровна, нѣсколько насильственно и краснѣя.
А Агаѳья Михайловна смотрѣла на нее съ за-
думчивымъ сожалѣніемъ и говорила:
— Я, Лаличка, все понимаю, — и какъ ты дѣ-
ломъ своимъ горишь, и какъ тебѣ, кромѣ того, ни-
чего не нужно, и какъ всю свою жизнь ты словно
костеръ жжешь, чтобы около нея другимъ людямъ
тепло было... И понимаю, и сочувствую, и всѣмъ,
что отъ меня зависитъ, рада тебѣ помочь, ежели
прикажешь ... Но, въ душѣ моей, сомнительно это
все, во что ты хоронишь прекрасную жизнь свою ...
То есть, ты пойми меня: не то мнѣ сомнительно,
что это хорошо для людей, а то сомнительно, что-
бы твое-то счастье тутъ прахомъ не развѣялось,
чтобы время твое не убѣжало, женщина въ тебѣ въ
старуху не закостенѣла бы ...
— Милый другъ! — равнодушно улыбнулась
400
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Евлалія, — не поздно ли предупреждать? Не такая
ужъ я молоденькая ...
Но Агаѳья Михайловна даже разсердилась.
— Какіе твои годы! При такой-то красотѣ...
Уши мои не слыхали бы!
Она задумчиво поправила у лица Евлаліи разсы-
павшійся локонъ и сказала:
— Полъ-имѣнія отдала бы за то, чтобы ты все-
гда жила подлѣ меня и видѣть бы мнѣ тебя заму-
жемъ ...
— Замужнихъ-то какъ будто не вѣнчаютъ? —
печалньно улыбнулась Брагина.
— Это — что жъ! — отозвалась Ратомская, —
Георгій Николаевичъ, поди, самъ соскучился въ со-
ломенныхъ вдовцахъ, да и на что ты ему, нынѣш-
нему важному барину, нужна — этакая, какъ ты
есть, безпардонная революціонерка? Только «ком-
прометируешь» его предъ министрами и генерала-
ми всякими, вокругъ которыхъ онъ на заднихъ
лапкахъ прыгаетъ... Онъ, гляди, самъ скоро въ
министры тамъ или въ сенаторы какіе-нибудь удо-
стоится, а тебя — отъ слова не станется! — вѣ-
шать поведутъ: пара!
Брагина засмѣялась:
— Это ужъ что-то даже пѣсенное, былинное:
Подадутъ тебѣ карету,
А мнѣ, младой, черный гробъ...
— Въ прошлую зиму, — подхватила ея смѣхъ
Агаѳья Михайловна, — когда мы съ Владимиромъ
на масляну въ Питеръ ѣздили, самъ же Георгій Ни-
колаевичъ жаловался, что ты ему, какъ тернъ въ
глазу, карьеру застишь... Ужъ плакали, плакали
съ моимъ-то другъ другу въ жилеты... инда мнѣ
Закатъ стараго вѣка.
401
ихъ обоихъ жаль стало! ей-Богу! Поѣхала въ Го-
стиный дворъ и купила обоимъ по дюжинѣ носо-
выхъ платковъ ... батистъ самолучшій — чтобы
слезы утирать ... Ей Богу!
Она засмѣялась.
— Значитъ, поняли другъ друга? — жестко, съ
потемнѣвшими глазами, замѣтила Евлалія.
— Два сапога пара!.. Смотрѣла на нихъ, слу-
шала, только диву давалась, словно на крылосѣ,
такъ въ два голоса и поютъ ... Падаемъ, падаемъ,
да гибнемъ, гибнемъ ... Только и словъ. Говорю:
а если все падаетъ, вы бы поддержали ... Ахъ! что
тутъ могутъ сдѣлать личныя усилія и общественныя
полумѣры? Твердая власть нужна, единый кулакъ
военныя силы ... Куда правительство смотритъ?
Вмѣсто губернаторовъ какія-то бабы въ мундирахъ
сидятъ... Полиція Россіей въ розницу на рынкѣ
торгуетъ ... Падемъ, падаемъ, гибнемъ, гибнемъ ...
Свяжите, — кричитъ, — насъ, а то разсыпемся.
— Безъ городового-то, слѣдовательно, ни на
шагъ? — жестко вставила Евлалія.
— Только и надежды.
Агаѳья Михайловна помолчала, покачала голо-
вою, перебирая пальцами бахрому шали своей, и
продолжала:
— И удивительно мнѣ, Евлалія Александровна:
какъ ты, при серьезномъ твоемъ характерѣ, попу-
стила Георгію Николаевичу такую волю взять, что
добѣгалъ онъ безъ узды до того, что случилось
между вами совершенное разстройство? Вѣдь до-
статочно хорошо я его разглядѣла: человѣчекъ-то
куда нетрудный, — Володюшкинъ характеръ. Взялъ
въ пальцы, да—что захотѣлъ, то и вылѣпилъ: этакъ
нажми — выйдетъ ангелъ, а этакъ — неприличіе.
А. В Амфитеатровъ. XVII. 26
402
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Уважать хотѣлось, — печально сказала Ев-
лалія.
Агаѳья Михайловна посмотрѣла на нее съ не-
довѣрчивымъ любопытствомъ:
— Ужъ теперь извини, я тебѣ долгъ заплачу:
умная женщина, а глупость сказала ... Это мужи-
чишку-то уважать?
— То-то вотъ и есть, Агаѳья Михайловна, что
хотѣлось мужа имѣть, а не мужичишку.
— Да на кой лядъ онъ тебѣ дался? Не изъ
того мы тѣста выпечены, чтобы за уважаемыми
мужьями жить. Ну ихъ! Мужъ, котораго уважать
можно, жену-то въ рукѣ держитъ, да и кружитъ, да
и кружитъ, какъ его нога хочетъ... Ну, а съ на-
ми — дудочки! — не крутнешь.
— Ты, Агаша, воображаешь бракъ какою-то
хроническою войною, — улыбнулась Евлалія.
— А то нѣтъ? Слава Богу, сама девятый годъ
замужемъ.
— Тебѣ-то, казалось бы, ужъ грѣхъ жало-
ваться?
— Потому что я сразу свое правило оправдала:
какъ рѣшила, что вотъ этотъ мужчина будетъ мнѣ
мужъ, — такъ я его прежде всего и замирила, какъ
черкеса какого-нибудь. Ты думаешь: не брыкался?
Хо-хо! Не зажала мужа подъ башмакъ, сама бу-
дешь подъ сапогомъ. Ишь, вѣдь, радость себѣ ка-
кую придумала: желаю мужа бояться... По апо-
столу выходитъ, какъ при вѣнчаніи читаютъ? А
еще въ Бога не вѣришь и поповъ не любишь!
— Я сказала: уважать, а не бояться.
— А развѣ это не все равно?
— Да, въ рабскомъ обществѣ, пожалуй.
— А гдѣ оно не рабское-то? — жестко возра-
Закатъ стараго въкх.
403
зила Агаѳья Михайловна. — Вонъ, когда вѣнчаютъ,
люди смотрятъ, кто первый на коврикъ предъ ана-
лоемъ вступитъ, — женихъ или невѣста. Эта при-
мѣта не сглупа взялась. Кабы я въ тѣ времена,
когда Володенька свой барскій форсъ мнѣ оказы-
валъ да барышнямъ Кристальцевымъ стихи сочи-
нялъ \ кабы я тогда кольца ему въ губу не про-
дѣла, — ты думаешь, была бы я хозяйкою въ
домѣ, звала бы тебя золовушкой? До сихъ
поръ горницы убирала, дверь гостямъ отворя-
ла, шубы подавала, двугривенные въ руку лови-
ла бы...
— Какъ ты безстрашно это вспоминаешь!
— А чего мнѣ конфузиться? Не книзу пошла,
а кверху... И, дѣвушка, жизнь-то — во какую
прожила, такъ ты мнѣ вѣрь!
— Ну, ужъ ты-то, когда вѣнчалась, навѣрное,
ногу на коверъ первая поставила, — засмѣялась
Евлалія.
— Еще и каблукомъ пристукнула! — улыбну-
лась и Агаѳья Михайловна. — А вотъ ты — могла
поставить и уже ножку занесла, — да вдругъ скон-
фузилась: ахъ, какъ же это? хочу уважать му-
жа! — ну, и сделикатничала, удержала свою ножку
на вѣсу, пока тотъ со своимъ сапожищемъ впередъ
просунулся... Не такъ, что ли?
— Если не прямо такъ, то въ фигуральной ь
смыслѣ, — пожалуй... — согласилась Евлалія,
краснѣя.
— Ну, вотъ, и расплатилась за деликатность:
испортила себѣ жизнь, отзвонила пять лучшихъ
молодыхъ лѣтъ въ плѣну у балбеса ...
* См „Восьмидесятники", т. II.
26*
404
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Не надо его бранить, — хмуро остановила
Евлалія. — Непріятно.
— Лаличка! да неужто ты его, непутеваго, еще
жалѣешь?
Евлалія Александровна энергично тряхнула ло-
конами.
— Нисколько! Но не надо ... Безъ меня много
бранятъ.
Агаѳья Михайловна долго смотрѣла на нее.
— Э-э-эхъ!
Потомъ крѣпко ударила по плечу.
— Надо тебѣ, Евлалія, выйти замужъ! Выходи!
Ну, сдѣлай ты мнѣ такое дружеское одолженіе, вы-
ходи!
— Вотъ сваха стала! Что съ тобою сегодня?
— Счастья твоего хочу. Не на своей ты до-
рогѣ мычешься. Друтое твое счастье. Отдайся ты
мнѣ въ руки: я тебѣ счастье найду. Что кудрями-
то трясешь своими превосходными? Не хочешь?
— Сама поищу.
— То-то, сама ... Далеко ищешь, ты ближе
гляди... Вонъ — Огурцовъ Иванъ Ивановичъ...
чего женщинѣ твоихъ лѣтъ искать лучше? Имѣнье-
то какое! человѣкъ-то какой! и капиталъ, и хара-
ктеръ ... не мужчина, а пуховикъ! Ну, чего зуб-
ки-то выскалила? Рада, что хороши... Не подхо-
дить? Другого найду ...
— Нѣтъ, ужъ пожалуйста ...
— Что больно грозно? Я, дѣва, не изъ пугли-
выхъ: не застращаешь ...
Евлалія Александровна съ любопытствомъ раз-
сматривала ея ласковое, смуглое лицо съ хитрыми
углями глазъ и, медленно произнося, спросила:
— Когда вижу тебя вотъ такъ, сдается мнѣ,
Закатъ стараго вѣка.
405
Агаша, что ты никогда ничего и никого на свѣтѣ не
боялась...
— Ну, какъ ничего! Чортъ будетъ посильнѣе
насъ съ тобою, и тотъ кое-чего боится, а мы хотя
въ обиду себя и не даемъ, но все же люди-чело-
вѣки ...
Она подумала и расхохоталась.
— А что ты думаешь? Прикинула я въ памя-
ти, — вѣдь на твое выходитъ. Вотъ не могу и не
могу вспомнить ни одного такого человѣка, кото-
рый бы на меня страху нагналъ... Такъ вотъ —
бабій вѣкъ прожила, пятый десятокъ черезъ пря-
сло глядитъ, а страха не узнала... Всѣмъ бы намъ,
бабамъ, такъ-то ...
— Я о себѣ сказать того же не могу... нѣть,
не могу... — раздумчиво произнесла Евлалія Але-
ксандровна, обнимая сплетеніемъ тонкихъ пальцевъ
колѣна свои и, пригнувшись, глядя поверхъ ихъ
вдаль строгими синими глазами. — Бывали обстоя-
тельства, когда я терялась; бывали люди, которыхъ
я жестоко боялась ... И должна тебѣ сказать, Ага-
ша, что были то не враги ... Нѣть, враги меня вол-
нуютъ, съ ними боя хочется ... Напротивъ, люди,
которыхъ я про себя боялась, всегда прекрасно ко
мнѣ относились ... Иные даже любили ... Вотъ,
напримѣръ, покойный Антонъ Арсеньевъ... по-
мнишь? .. Безумный онъ на меня страхъ наво-
дилъ ...
— Ну, этому еще бы нѣть! — согласилась
Агаѳья Михайловна, — сущее былъ привидѣніе!
Словно и не живой человѣкъ ...
А Евлалія продолжала:
— Ты спрашивала меня, ухаживаетъ ли за мною
Фидеинъ. Нѣтъ, не ухаживаетъ. Больше того
406
КоНЦьГИ НАЧАЛА
скажу тебѣ: между нами тайная антипатія. Ни-
чѣмъ не выражается: онъ со мною любезенъ и по-
чтителенъ, какъ только можетъ быть такой
джентльменъ; я признаю и цѣню его великія за-
слуги, глубоко его уважаю и тоже любезна, сколько
умѣю и могу. Но представь себѣ: въ его присут-
ствіи — стоитъ мнѣ только увидать его ледяные
глаза, — и я уже не въ духѣ, и въ голову мою
неизвѣстно откуда вползаетъ одна и та же
мысль: — Вотъ человѣкъ, въ которомъ ты однажды
найдешь самаго лютаго врага, — такого, что сей-
часъ ты даже не въ состояніи вообразить ...
— Это бываетъ! — поддакнула Агаѳья Михай-
ловна, кивая подбородкомъ, — это очень даже бы-
ваетъ ... Сердце — вѣщунъ.
— И съ тобою?
— Очень даже бывало. Только у меня ужъ та-
кой характеръ особенный: ежели я кого въ подоб-
номъ заподозрю, то сейчасъ же загорится во мнѣ
къ нему ненависть, — какъ онъ, несчастный эта-
кой, смѣетъ меня собою стращать? И такая нена-
висть, такая, Лаличка, ненависть, что уже ни стра-
ху, никакой смутѣ душевной не остается рядомъ
съ нею мѣста. Одна мысль и одно дѣло — какъ бы
мнѣ подлеца этого, врага-то моего тайнаго, смиритъ
и дуракомъ поставить... Жестока я бываю въ то
время, Лаличка! Звѣрь!
— Я не сурова по натурѣ, — задумчиво воз-
разила Евлалія, — и всегда предпочитаю думать о
людяхъ хорошо, чѣмъ дурно ... Но иногда я ловлю
себя на мысли, что если бы между Фидеинымъ и
мною не стояло, какъ щитъ, сознаніе общаго дѣла,
которому мы оба служимъ, и глубокаго уваженія,
которое онъ работою въ этомъ дѣлѣ заслужилъ,
Закатъ стараго вѣка.
407
если бы какимъ-нибудь случаемъ рухнуло это мое
сознаніе, — то я могла бы явить себя къ нему
очень жестокой... И мнѣ кажется, что онъ это
чувствуетъ и знаетъ... и, если бы видѣлъ себя въ
правѣ и возможности, тоже при случаѣ не поща-
дилъ бы меня ... Знаешь ли, въ одномъ старомъ
романѣ я читала, что если человѣкъ вдругъ испы-
тываетъ безпричинное волненіе, похожее ... ну, да!
если хочешь, то похоже все-таки на страхъ...
такъ что морозъ бѣжитъ по кожѣ, и волосы шеве-
лятся на головѣ... то это значитъ, что кто-нибудь
въ ту минуту переступилъ черезъ мѣсто его бу-
дущей могилы... Честное слово даю тебѣ: когда
я впервые узнала Фидеина, пережила нѣчто подоб-
ное. Мнѣ большого труда стоило не показать...
У тебя сдѣлались угрюмые глаза... Ты, кажется,
слишкомъ серьезно приняла это?
— Очень серьезно, — сурово возразила Агаѳья
Михайловна. — Я человѣкъ простой, въ предчув-
ствія вѣрю. Когда между двумя людьми натяну-
лись подобныя струны, самое лучшее для нихъ обо-
ихъ — разойтись отъ грѣха и не встрѣчаться...
Евлалія раздраженно повела плечиками, шевель-
нула гордыми бровями.
— Какъ бы это могло быть?.. У него въ ру-
кахъ всѣ московскія нити ... Мы съ нимъ въ дѣлѣ,
какъ два сіамскіе близнеца ...
— Охъ, ужъ это мнѣ дѣло ваше, дѣло! — тя-
жело вздохнула омраченная Агаѳья Михайловна. —
И когда только конецъ?
— Ну, это, голубушка, не намъ съ тобой, а
развѣ дѣтямъ нашимъ судьба увидать...
— Вышла бы замужъ за Огурцова, — вотъ бы
и конецъ .. .
408
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Агаѳья Михайловна! Ты сегодня невыно-
сима ...
Анна Васильевна Зарайская, пріѣхавъ въ Москву
на выручку арестованной Дины, начала тѣмъ, что
слегла въ постель, съ высокою температурою, а
всѣ ожидаемыя хлопоты упали на Алевтину Ан-
дреевну. По цѣлымъ днямъ металась она изъ прі-
емной въ пріемную — отъ адвокатовъ къ судей-
скимъ, отъ судейскихъ къ жандармамъ, отъ жан-
дармовъ къ полицейскимъ, отъ полиціи къ чинамъ
тюремнаго вѣдомства — просила, молила, выпыты-
вала и сама себѣ удивлялась, сколько энергіи сумѣ-
ла проявить, какъ много нашлось въ ней красно-
рѣчія, ловкости и даже, когда надо было, кокетства.
Свиданія съ Диной ей не удалось получить, — не
родственница! — но, стороною и за хорошую взят-
ку, ее освѣдомили изъ вѣрныхъ источниковъ, что
участію Дины въ Антиповской демонстраціи мѣст-
ное жандармское дознаніе не придаетъ большого
значенія, и что дѣвушка могла бы быть освобожде-
на, со вмѣненіемъ ареста въ наказаніе, если бы
стояло другое время.
— Теперь же, въ самый канунъ коронаціи...
піабате, сами согласитесь... Наше дѣло очищать
Москву отъ опасныхъ элементовъ, а не умножать
ихъ.
— Да что ей коронація? — настаивала Алевтина
Андреевна. — Какой она опасный элементъ? Вы
только отдайте намъ ее. Если она вамъ неудобна
въ Москвѣ, я увезу ее хоть за тысячу верстъ ...
Великолѣпно усмѣхнулись и многозначительно
пошутили:
Злклтъ стараго вѣка.
409
— Зачѣмъ же вамъ утруждать себя? Объ этомъ
мы сами позаботимся...
И дали понять, что Дина отчасти сама осложни-
ла свое дѣло, такъ какъ при допросахъ и въ за-
ключеніи ведетъ себя съ запирательствомъ и крайне
вызывающе, чѣмъ и заставила думать, что она го-
раздо больше значитъ въ революціонныхъ круж-
кахъ, чѣмъ о ней предполагали.
А изъ другого источника узнала Алевтина Ан-
дреевна, что и это бы ничего, но петербургская
охранка, запрошенная о Динѣ, дала какія-то осо-
быя тайныя свѣдѣнія, которыя Алевтина Андреевна
тщетно пыталась прочитать въ вѣжливо встрѣчав-
шихъ ее, непроницаемыхъ, будто изъ стекла выли-
тыхъ, глазахъ. Это извѣстіе очень ее изумило,
такъ какъ — чѣмъ больше она узнавала Дину,
тѣмъ менѣе могла ее представить серьезною рево-
люціонеркою, съ которой государство могло бы
имѣть какіе-либо хроническіе счеты. Что Дина
могла нашумѣть и больше всѣхъ выдѣлиться на де-
монстраціи, — да, это она; что Дина бушуетъ въ
камерѣ, — да, это ея огневой характеръ; что Дина
тверда на допросахъ и на угрозы отвѣчаетъ на-
смѣшками и дерзостями, — другого отъ нея и не-
льзя было ожидать. Но Дина, какъ пружина въ
организаціи, за которою, — такъ она опасна! —
постоянно слѣдитъ въ Москвѣ Петербургъ?!. «По-
павшаяся», «влетѣвшая» сгоряча дѣвочка — въ ка-
чествѣ генерала — не генерала, но все же хоть
офицера главнаго штаба той тайной арміи, которая
ведетъ войну съ всемогущимъ правительствомъ?!
Алевтина Андреевна была очень смущена:
— Не могла же эта дѣвочка, у которой всегда
все, что въ головѣ, то на языкѣ, — такъ искусно,
410
КОНЦЫ ИНАЧАЛА.
постоянно, систематически симулировать свою экс-
пансивность ... Нѣтъ, тутъ путаница, какое-то не-
лѣпое недоразумѣніе ... Они Дину за кого-нибудь
другую принимаютъ... Если бы Зоя, — я бы повѣрила
легче, хотя она еще и дѣвочка въ короткихъ плать-
яхъ ... Но Дина?!.. Скажите мнѣ, что Дина стрѣ-
ляла въ генералъ-губернатора или бросила бомбу,—
это возможно... Но чтобы Дина что-то организо-
вала, кѣмъ-то руководила, командовала ... мнЬ
легче вообразить революціонеркою самое себя! Да
кто же ее станетъ слушать? кто за нею пойдетъ?
Тутъ недоразумѣніе ... полицейская ошибка ...
Когда съ этими нерадостными результатами
Алевтина Андреевна пріѣхала въ Универсальный ма-
газинъ къ Истуканову \ гигантъ, молча стоя передъ
нею, долго слушалъ ея рѣчь, сбивчивую, лепечущую,
выбирающую выраженія, чтобы помягче коснуться
уха и сердца, не зарѣзать, не уколоть больно, до
крика. Потомъ тупо опустилъ бычачьи глаза свои,
кашлянулъ и довольно спокойно проговорилъ:
— Что же Динѣ Николаевнѣ, въ результатѣ
всего, можетъ теперь быть-съ?
— Повидимому, высылка подъ гласный над-
зоръ ...
— Далеко ли-съ?
— Увѣряютъ, что не дальше Западной Си-
бири ...
— Не дальше-съ ...
Поводилъ глазами по полкамъ съ конторскими
книгами, сѣлъ на стулъ и, положивъ на колѣна мас-
сивныя руки свои, будто богъ египетскій, безучаст-
но повторилъ:
1 См. „Девяти десятни ни-, т. I.
Закатъ стараго вѣка.
411
— Не дальше-съ ...
— Что же? — попыталась, чтобы нарушить тя-
желое налегшее молчаніе, утѣшить Истуканова
Алевтина Андреевна, — могло быть хуже.... Волчко-
ву, я слышала, въ Якутку везутъ ... А Западная Си-
бирь — это, значитъ, Курганъ, либо Каинскъ...
я уже справлялась: новая желѣзная дорога дѣйству-
етъ уже до Омска ... пустое ... трое-четверо су-
токъ пути ... Конечно, ѣхать туда принудительно
и жить тамъ подъ полицейскимъ глазомъ не боль-
шое удовольствіе, но, при вашихъ... при сред-
ствахъ Анимаиды Васильевны, легко будетъ устро-
ить Дину съ комфортомъ... И можно будетъ сдѣ-
лать такъ, чтобы она никогда не оставалась тамъ
одна, безъ близкихъ: можемъ ѣздить къ ней по
очереди ... Анимаида, Анна, Зоя, вы, я ... Вѣдь
для насъ-то, вольныхъ, это же не болѣе какъ уве-
селительная прогулка ...
Истукановъ поднялъ голову, и Алевтина Ан-
дреевна, съ удивленіемъ жалости, увидала, какъ съ
тѣхъ поръ, какъ встрѣтились они въ послѣдній
разъ, повисли у него, будто опустѣлыя, хрящеватыя
его желто-бѣлыя щеки: точно отощалый, больной
догъ развѣсилъ тряпками ослабѣвшія брыли.
— Анимаида Васильевна въ послѣднее время на-
ходились на англійскомъ островѣ Гернсеѣ, — про-
изнесъ онъ глухимъ своимъ голосомъ спокойно и
вяло. — Я имъ телеграфировалъ, когда все это слу-
чилось, но отвѣта не получилъ. Третьяго дня вто-
рично телеграфировалъ въ ихній отель, и вотъ-съ,
только передъ вами, пришелъ отвѣтъ, что го-
спожа Чернь-Озерова выбыла, недѣлю тому на-
задъ, оставивъ адресъ на испанскій островъ Тене-
рифъ.
412
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Такъ что первая телеграмма ея не нашла? —
съ испугомъ воскликнула Бараносова.
— Да-съ ... Не дошла ... Обѣщали, однако, пе-
редать ... Но все равно-съ... Гдѣ же имъ съ Те-
нерифа-то? Ближній ли свѣтъ? ..
Что-то въ родѣ темной, далекой улыбки шевель-
нуло его рыжіе усы, и проползло тѣнью облако по
огромному отекшему лицу.
— Все по островамъ теперь ѣздятъ... — от-
несся онъ къ Алевтинѣ Андреевнѣ какъ бы и без-
различнымъ замѣчаніемъ.
Она молчала. Тогда онъ опять потупился, не-
извѣстно зачѣмъ положилъ на лежавшихъ предъ
нимъ счетахъ сперва шестьсотъ сорокъ три, по-
томъ тысячу сто восемьдесятъ девять, смѣшалъ кос-
точки и договорилъ:
— Это вотъ увеселительная прогулка ... Я Те-
нерифъ-съ имѣю въ виду... А Каинскъ или даже
хотя бы и Курганъ... что же-съ? .. Кому надо-
бенъ Курганъ? Въ Курганъ къ Динѣ Николаевнѣ
кто ей не нуженъ поѣдетъ-съ... А кто нуженъ
останется здѣсь-съ... да... здѣсь-съ ...
Алевтина Андреевна слушала, съ острой болью
досады и жалости, и оскорбительно вспоминала,
какъ много затрудненій встрѣтила она въ хлопотахъ
зоихъ за Дину — только потому, что не могла
выяснить кровной связи своей съ заключенной; что
у Дины не оказалось ни матери, ни отца, — на-
шлась только воспитательница, да и та въ увесе-
лительной прогулкѣ, нашелся только «старый хоро-
шій знакомый», на котораго дѣвушка, въ невѣдѣ-
ніи, смотрѣла свысока, и былъ онъ едва ли не по-
слѣднимъ въ мысляхъ ея, съ кѣмъ бы она имѣть
свиданіе пожелала ...
Закатъ стараго вѣка.
413
Разставшись съ Истукановымъ, Алевтина Ан-
дреевна уже въ нижнемъ этажѣ магазина вспо-
мнила, что Зоя просила купить для нея носовые
платки, и вторично поднялась по лифту въ бѣлье-
вое отдѣленіе. Здѣсь, къ своему удивленію, заста-
ла она племянника Сережу Маевскаго въ обществѣ
того самаго Сенички, его антипатичнаго ей
пріятеля, котораго письмо съ передачею «Клав-
діи» недавно надѣлало въ Котковѣ столько пере-
полоха. Молодые люди внимательно наклонялись
къ открытой предъ ними витринѣ и спорили съ
изящною, учтивою продавщицею въ черномъ фор-
менномъ платьѣ:
— Увѣряю васъ, табетоізеііе, что это будетъ
коротко и узко.
— Но увѣряю васъ, топзіеиг, что это самый
большой размѣръ ... больше нигдѣ не найдете...
надо на заказъ...
— Дѣло въ томъ, что это — въ провинцію, и
если не подойдетъ ...
— Мы можемъ принять обратно, но будьте по-
койны, что, если ваша знакомая не совершенно не-
обыкновеннаго роста, то это ей подойдетъ ...
Алевтина Андреевна окликнула Сережу. Онъ
оглянулся, пламенно краснѣя отъ испуга, и, когда
узналъ Алевтину Андреевну, враждебная осторож-
ность наполнила его прекрасные глаза.
— Какими судьбами ты здѣсь? — улыбнулась
ему Алевтина Андреевна, довольно сухо склонивъ
голову въ отвѣтъ на учтивый поклонъ Сенички —
въ самомъ дѣлѣ, весьма вульгарнаго, коренастаго
парня въ коричневомъ пальто. Красное, не весьма
чисто выбритое и какъ бы раздутое — толстоще-
кое и толстогубое — лицо этого молодого человѣка
414
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
выражало незначительными и аляповатыми чертами
своими по преимуществу любовь къ пиву, а въ узко-
прорѣзанныхъ, маленькихъ мутно-сѣрыхъ глаз-
кахъ, подо лбомъ кретина, свѣтилась тупая хи-
трость натуры ограниченной, грубой, но — себѣ на
умѣ и безразличной въ средствахъ.
«Этотъ господинъ одинаково можетъ быть и
жуликомъ, и сыщикомъ ... — брезгливо подумала
Алевтина Андреевна, — охота Сережѣ дружить съ
нимъ...»
Самъ Сережа показался ей слегка навеселѣ и
съ какимъ-то новымъ, чуждымъ и не идущимъ ему,
вызывающимъ отпечаткомъ на лицѣ, возбужден-
номъ и помятомъ.
— Какими судьбами ты здѣсь — въ дамскомъ
отдѣленіи? Вотъ ужъ, кажется, въ цѣлой Москві
мѣсто, гдѣ всего удивительнѣе встрѣтить студента...
Сережа преувеличенно разсѣяннымъ тономъ
объяснилъ, что его товарищъ получилъ порученіе
отъ своей невѣсты — «ну, вотъ той... помните,
знаете... я вамъ говорилъ въ Котковѣ» ... — ку-
пить ей для приданаго полный ассортиментъ бѣлья...
— А такъ какъ Сеничка ничего въ такихъ ве-
щахъ не смыслитъ, то я пошелъ съ нимъ...
— Подумаешь, знатокъ какой! — усмѣхнулась
Алевтина Андреевна. Но въ душѣ она почувство-
вала большое облегченіе: «Значитъ, политическія
подозрѣнія Кости Ратомскаго были напрасны. Се-
ничкина невѣста, дѣйствительно, существуетъ на
бѣломъ свѣтѣ, не миѳъ, и, слава Богу, хоть надъ
этимъ-то мальчикомъ, Сережею, не виситъ Дамокло-
вымъ мечомъ арестъ, тюрьма, ссылка, можетъ
быть, еще хуже...» И она уже почти радостно
спросила, чтобы до конца увѣриться:
Закатъ стараго вѣка.
415
— Слѣдовательно, это для ... Клавдіи?
— Для Клавдіи, — быстро сказалъ, будто глот-
нувъ оба слова, Сережа, весь почему-то удалб трях
нувшись и опять покраснѣвъ. А товарищъ его из-
далъ хриплый, неопредѣленный звукъ, который
могъ быть и кашлемъ, и смѣхомъ. Жирное лицо его
какъ будто еще надулось краснотою и обратилось
въ неподвижную слѣпую маску, такъ что глаза со-
всѣмъ пропали въ узенькихъ своихъ щелкахъ. И,
если бы на мѣстѣ Алевтины Андреевны былъ чело-
вѣкъ менѣе довѣрчивый, чѣмъ она была вообще, и
менѣе озабоченный, чѣмъ она была въ этотъ труд-
ный день, онъ легко замѣтилъ бы, что, давая свой
отвѣтъ, Сережа каждымъ нервомъ своимъ трепе-
талъ, и въ глазахъ его, точно скачущій зайчикъ
солнечный, мелькала, вспыхивала и гасла лживая
смѣна трусости и наглости, которыя бываютъ толь-
ко въ глазахъ школьниковъ, когда они пойманы на
недозволенной шалости, но хотятъ лгать и запи-
раться, — «хоть ты меня засѣки!». Выраженіе
это было настолько ярко, что его угадала даже эле-
гантная продавщица и дипломатически рѣшила пере-
ждать съ новыми предложеніями, покуда не уйдетъ
«тетушка» ... Тетушка ушла.
Съ Анною Васильевною была мука сущая. Какъ
только она убѣдилась, что будетъ безполезна пле-
мянницѣ, подъемъ сгоряча сразу въ ней упалъ, и
она заторопила, чтобы везли ее назадъ въ Котково,
къ Костѣ. Но пріѣхалъ Остроумовъ, посмотрѣлъ
кривую температуры, послушалъ, побалагурилъ, по-
шутилъ и — уложилъ Анну Васильевну съ мушкою
на боку подъ пологъ дышать изъ парового пульве-
ризатора горячимъ дыханіемъ сосны и эвкалипта.
— Серьезно?—испугалась Алевтина Андреевна.
416
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Знаменитый врачъ исказилъ свое огромное ар-
хіерейское, свѣтлоглазое лицо въ шутливую гри-
масу и отвѣчалъ:
— Серьезъ — это когда человѣкъ на столѣ
лежитъ. Покуда въ постели — переулокъ отъ
шутки къ серьезу ...
Алевтина Андреевна послала Константину Вла-
димировичу телеграмму, прося его пріѣхать, и не
получила отвѣта. Между тѣмъ больная, догадав-
шись, что въ Котково ей теперь не скоро попасть,
стала требовать, чтобы вызвали къ ней Костю,
чтобы онъ непремѣнно былъ при ней. Ходить за
ней стало нестерпимо трудно, — тѣмъ болѣе, что,
въ разъѣздныхъ хлопотахъ о Динѣ, Алевтина Ан-
дреевна могла проводить съ больною немного вре-
мени, а вторую племянницу свою, серьезную, почти
суровую дѣвочку, Зою, Анна Васильевна не любила.
Прислуги своей она теперь просто не выносила.
Пышнотѣлая Луша давно уже не показывалась ей
на глаза \ и искала себѣ новаго мѣста, а покуда,
живя въ домѣ, старалась, чтобы барыня не услы-
хала какъ-нибудь ея голоса ... Алевтина Андреев-
на, теряя голову, отправляла въ Котково телеграм-
му за телеграммой, — Костя молчалъ, какъ мер-
твый. Она не знала, что и думать, — а больная
волновалась мучительно, и стоять подъ ея вопро-
шающими глазами, слушать ея кашли, жалобнымъ
вопросомъ врывающіеся въ уши, стало для Алев-
тины Андреевны лютою пыткою.
Отвѣта отъ Кости Ратомскаго не было, но зато
однажды пріѣхалъ Владимиръ Павловичъ Реньякъ.
Пріѣхалъ угрюмый, молчаливый, растерянный, и съ
* См. „Девятидесятники", т. II.
Злклтъ стараго вѣка.
417
тѣмъ неловкимъ, скрытнымъ, почти преступнымъ
выраженіемъ въ глазахъ, которое такъ будто и за-
стыло въ нихъ со времени страннаго разговора съ
княгинею Настею объ ея брачныхъ затѣяхъ и про-
ектахъ 1...
Алевтину Андреевну онъ засталъ какъ разъ въ
ту минуту, когда она писала новую депешу — не
Константину Владимировичу уже, но Лимпадисту,
прося его телеграфировать, что съ бариномъ, гдѣ
онъ, здоровъ ли, почему не отвѣчаетъ... Реньякъ
узналъ и нахмурился еще больше:
— Собственно говоря, Алевтина Андреевна, —
сказалъ онъ, розовѣя и заикаясь, — собственно го-
воря ... это лишнее ... Я ... видите ли, мнѣ из-
вѣстно, что Константина Владимировича въ Кот-
ковѣ нѣтъ ... Я съ тѣмъ и пріѣхалъ, чтобы ... Ви-
дите ли, онъ, собст... видите ли, онъ сейчасъ го-
ститъ у княгини Латвиной... Я съ тѣмъ и прі-
ѣхалъ, чтобы предупредить...
— Ахъ, зачѣмъ же онъ раньше-то не далъ
знать! — воскликнула Алевтина Андреевна, раз-
рывая исписанный бланкъ и придвигая чистый. —
Ну, какъ можно было не написать? Сколько вре-
мени потеряли ... А она томится. Я сейчасъ же
телеграфирую княгинѣ на Тюрюкинскій заводъ ...
Но Реньякъ, блѣднѣя и волнуясь, положилъ на
бланкъ холеную свою, бѣлую, дворянскую руку,
чуть вздрагивавшую нервными пальцами.
— Вщите ли, я боюсь ... видите ли ... что и
эта телеграмма не достигнетъ цѣли ... Я ... видите
ли... не увѣренъ, что княгиня и Константинъ Вла-
димировичъ находятся сейчасъ на Тюрюкинскомъ
1 См. „Девятидесятники**, т. I.
В. Амфитеатровъ. XVII-
27
418
КОННЫ II НАЧАЛА.
заводѣ... Видите ли, былъ проектъ проводить его
всей компаніей въ Нижній на выставку, и потомъ
всѣмъ вмѣстѣ совершить прогулку внизъ по Волгѣ
и вернуться черезъ Каспій, Кавказъ и Севасто-
поль ...
Алевтина Андреевна встала въ страшной тре-
вогѣ.
— Боже мой! Но вѣдь такъ они могутъ про-
плавать мѣсяцъ, даже два ... А тутъ каждая ми-
нута ... Гдѣ же мнѣ теперь ловить его? куда теле-
графировать?
Реньякъ стоялъ, опустивъ голову, и твердилъ:
— Я, право, не знаю ... право, не знаю ...
И, пораженная необыкновенными нотами въ его
голосѣ, Алевтина Андреевна стала въ него вгляды-
ваться. Ей было странно, что этотъ человѣкъ, из-
вѣстный по Москвѣ своимъ хорошимъ воспитані-
емъ, самоувѣренностью, хладнокровіемъ, тактомъ,
растерялъ предъ нею свои слова и робѣетъ, какъ
ребенокъ подъ грозовою тучею, и смотритъ жалоб-
но, и почти дрожитъ ... И вдругъ негодующее по-
дозрѣніе охватило ее горькою тоскою ...
—• Послушайте, скажите правду, — прошепта-
ла она, — Владимиръ Павловичъ ... скажите
правду...
— Я и не обманываю васъ, — угрюмо отвѣчалъ
онъ.
— Онъ ее бросилъ? Никогда больше не вер-
нется?
Реньякъ взялся ладонями за виски и отошелъ
къ окну, — и движеніе его, и походка отразили
стыдъ, страхъ и отчаяніе ...
— Не знаю я, ничего не знаю... — услышала
Алевтина Андреевна издали подавленный, разбитый
Закатъ стараго въкл.
419
голосъ его. — Запутали меня въ эту исторію ...
Никогда въ жизни не чувствовалъ себя такимъ
осломъ ... и ... и, извините, кое-чѣмъ похуже ...
Ничего не знаю: можетъ быть, нѣтъ, можетъ быть,
да... Развѣ за человѣка въ звѣриной берлогѣ
отвѣчать можно? Ничего не знаю ... Знаю одно:
вотъ я здѣсь — и я здѣсь на своемъ мѣстѣ — и
буду здѣсь при ней — и вся моя жизнь принадле-
житъ ей и ... и ... ну, однимъ словомъ ... что она
хочетъ ... Какъ она хочетъ, такъ и будетъ ...
такъ и будетъ, Алевтина Андреевна ...
* ф
Въ тотъ день, когда кузены Ратомскіе — Кон-
стантинъ -Владимировичъ и Владимиръ Александро-
вичъ — разстались утромъ въ Котковѣ послѣ весь-
ма бурной ночной оргіи, въ которой принимали бла-
госклонное участіе всѣ деревенскія натурщицы ху-
дожника, объединенныя дипломатическимъ посред-
ничествомъ Пантелѣихи-Мантелѣихи; въ тотъ день,
когда возвращавшаяся въ Тамерники Евлалія Але-
ксандровна застала въ Котковѣ кузена Констан-
тина спящимъ наподобіе Кина и не смогла его до-
будиться, — въ тотъ день онъ, отдыхая отъ ночной
передряги, проспалъ одѣтымъ на тахтѣ и утро, и
обѣдъ, и уже довольно косыя тѣни стали ложиться
подъ пошедшимъ на западъ солнцемъ, когда мерт-
вый сонъ художника сталъ легче и оживился видѣ-
ніями... Одно изъ нихъ — послѣднее — было пре-
странное. Привидѣлось Константину Владимирови-
чу, будто его «Ледяная Царица» сошла съ полотна,
стоитъ надъ нимъ, смотритъ на него въ упоръ сѣ-
рыми своими глазами и говоритъ смѣющіяся слова.
27;,:
420
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
— Довольно спать, пора вставать, — невѣсту
проспите.
Вслѣдъ за тѣмъ Константинъ Владимировичъ
почему-то почувствовалъ острѣйшую потребность
чихать и чихнулъ такъ оглушительно, что въ тотъ
же мигъ проснулся и открылъ глаза — какъ разъ
во-время, чтобы, въ самомъ дѣлѣ, увидать надъ со-
бою громадные сѣрые женскіе глаза, глядящіе на
него въ упоръ, и услыхать наяву тѣ же жестоко
смѣющіяся слова:
— Довольно спать, пора вставать, невѣсту про-
спите.
Въ черной амазонкѣ стояло надъ нимъ явленіе,
пожалуй, еще болѣе неожиданное здѣсь и въ эту
пору, чѣмъ — если бы «Ледяная Царица» и впрямь
соскочила съ полотна: чувствамъ своимъ едва вѣря,
Константинъ Владимировичъ узналъ княгиню Ана-
стасію Романовну Латвину.
Онъ дико глядѣлъ, а она говорила:
— Вставайте-ка, вставайте, не то я васъ опять
чихать заставлю.
И, смѣясь, протянула къ усамъ его тоненькій
свой плетеный хлыстъ съ шелковой кисточкой на
концѣ.
Взрывъ женскаго хохота въ дверяхъ оконча-
тельно разбудилъ Константина Владимировича и
убѣдилъ его, что онъ наяву: за спиною княгини
Насти мелькнули ему подъ черными шляпами въ
цвѣтныхъ вуаляхъ, знакомыя — японское личико
камеристки Марьи Григорьевны, безлично смазли-
венькія черты консерваторки Хвостіщкой и русская
широкая улыбка-масляница грузной заводской ди*
ректорши Прасковьи Никоновны Вепявскоіі
‘^См. „Девятидесятники-, т. I.
Злклтъ стараго вѣка.
421
Навалилась-таки орда! — съ досадою поду-
малъ художникъ, но въ тотъ же моментъ весело и
бодро почувствовалъ, что досада его не искренняя,
и что онъ очень радъ этому новому внезапному на-
ѣзду въ прискучившее ему уединеніе.
— Анастасія Романовна ... извините ... вотъ
не ждалъ ... вотъ совѣстно, — засуетился онъ,
вскакивая и поспѣшно оглядывая себя, въ порядкѣ
ли онъ.
А три женщины смѣялись.
— Поди, душечка, будь мальчикъ пай, сдѣлай
мамѣ удовольствіе, помой мордочку, фыркнула
Марья Григорьевна.
Княгиня оглянулась на нее и погрозила хлы-
стомъ.
— Машка!!!
Но потомъ обратилась къ Ратомскому съ тѣмъ
насмѣшливо-наблюдательнымъ спокойствіемъ, ко-
торое, вообще, въ мирныя минуты было господ-
ствующимъ выраженіемъ всего ея существа.
— А дѣло совѣтуетъ. Подите и займитесь ва-
шей красотой, а мы васъ подождемъ. Скучать не
будемъ, потому что посмотримъ, покуда, ваши
этюды ...
Ратомскій вышелъ подъ дружный хохотъ трехъ
женщинъ, мимо которыхъ ему пришлось пройти,
какъ сквозь строй. Консерваторка бросила ему въ
похматую, спутанную голову цвѣтокъ, а Марья Гри-
горьевна подставила карманное зеркальце, отъ ко-
тораго онъ закрылся обѣими руками. Венявская
била себя толстыми руками по толстымъ бедрамъ и
гоготала, какъ довольная гусыня:
— Вотъ ужъ именно могу сказать... вотъ ужъ
это точно надо чести поиписать ...
422
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
Въ сѣняхъ Ратомскій встрѣтилъ совершенно
сконфуженнаго Лимпадиста и крѣпко его попрек-
нулъ:
— Какъ же ты, дубъ ты старый, допустилъ,
чтобы меня застали въ подобномъ видѣ?
Но саваоѳоподобный бородачъ чувствовалъ се-
бя выбитымъ изъ колеи и былъ совсѣмъ не въ своей
тарелкѣ.
— Помилуйте, Константинъ Владимировичъ, —
тихо рычалъ онъ, плеская изъ кувшина воду на
голову и шею художника, — развѣ была какая-ни-
будь возможность? Впервой въ жизни... Не
видывалъ подобныхъ смѣлыхъ озорницъ... Я те-
перь становлюсь имъ поперекъ двери и говорю рус-
скимъ языкомъ: нельзя! баринъ отдыхаютъ! по-
звольте доложить! .. А она, княгиня эта, ме-
ня — хлыстомъ по рукамъ ... «Проходи, бо-
рода, мы сами о себѣ доложимъ»... И всѣ.
ги-ги-ги! га-га-га!.. Кобылы, сударь, сущія ко-
былы ...
Когда Ратомскій, умытый и причесанный, воз-
вратился къ дамамъ, онъ засталъ Анастасію Рома-
новну предъ «Ледяною Царицею». Остальныя жен-
щины хихикали, разсматривая голыя фигуры, и мѣ-
нялись игривыми замѣчаніями, которыя художникъ
успѣлъ поймать при входѣ, и онѣ заставили его по-
думать:
«Ну, уровень эстетики не высокъ: немногимъ
лучше, чѣмъ у Пантелѣихи-Мантелѣихи».
Но княгиня вглядывалась въ картину молча и
съ тою пристальною серьезностью, которая въ лю-
бителѣ говоритъ, что вещь его поразила и очень
нравится. Когда художникъ подошелъ, здороваясь,
Анастасія Романовна, не глядя, подала ему лѣвую
Закатъ стараго вѣка.
423
руку и, покуда онъ прикладывался, она, не отры-
ваясь смотрѣть на «Ледяную Царицу», спокойно,
дѣловымъ купеческимъ тономъ, по-московски,
спросила:
— Скоро кончите?
Ратомскій объяснилъ, что если обстоятельства
не воспрепятствуетъ, то разсчитываетъ — къ зим-
нимъ выставкамъ. Анастасія Романовна съ одобре-
ніемъ кивнула головою: это, молъ, хорошо, что
такъ скоро, — и опять спросила уже настолько
по-московски, что даже какъ будто «я» прозвучало
у нея вмѣсто «е»:
— Много ль просите?
Вопросъ этотъ сильно покоробилъ Константина
Владимировича, потому что напомнилъ ему недав-
нія опасенія за «Ледяную Царицу» и всегдашнюю
манеру княгини Латвиной покупать произведенія
искусства въ какихъ-нибудь такихъ исключитель-
ныхъ условіяхъ, что художникъ повертится-повер-
тится, да и отдаетъ ей картину либо статую за без-
цѣнокъ и себѣ въ убытокъ. «Ну, на этотъ разъ,
врешь, тетенька!» -— подумалъ онъ про себя и, съ
хитростью простодушнаго человѣка, рѣшилъ сразу
отдѣлаться отъ княгининыхъ претензій, заломивъ
неестественно высокую цѣну, которой и самъ ни-
когда не разсчитывалъ взять, а ужъ Латвина-то ни
за что на нее не раскошелится...
— Я еще не думалъ объ этомъ вопросѣ, —
сказалъ онъ съ искусственной небрежностью: самъ
онъ находилъ ее сыгранною очень хорошо, хотя
женщины сзади помирали со смѣха отъ гримасы,
которою передразнила его консерваторка, — не
Думалъ ... Но, конечно, это любимое произведе-
ніе ... шестьсотъ лѣтъ о немъ думалъ... въ нѣко-
424
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
торомъ родѣ, плодъ любви ... дешево отдать не
собираюсь ...
— Однако? — спокойно переспросила княгиня.
Ратомскій пожалъ плечами.
— За «Гаданье на снѣгу» Самуэльзонъ запла-
тилъ мнѣ двадцать тысячъ рублей, не считая того,
что раньше дали мнѣ выставки ... «Ледяную Ца-
рицу» мнѣ было бы обидно уступить дешевле,
чѣмъ — вдвое...
— Ай да мы! — восхитилась Марья Гри-
горьевна. — Вотъ такъ срабиловка!
А княгиня съ уваженіемъ склонила голову и
произнесла:
— Порядочно.
И, уже отвернувшись отъ картины, продолжала:
— Ну-съ, а затѣмъ — мы къ вамъ не спро-
ста нагрянули такъ — четыре амазонки. Пріѣхали
взять васъ въ плѣнъ и увезти въ рабство, въ свое
амазонское царство. Въ самомъ дѣлѣ: вы что же
это о себѣ воображаете? Отлично знаетъ, что я
отъ него въ двухъ шагахъ, и — глазъ не кажетъ.
За что вы меня вычеркнули изъ числа своихъ зна-
комыхъ — позвольте узнать? а? Обидѣла я васъ
чѣмъ-нибудь? Такъ вотъ ужъ, кажется, ни сномъ,
ни духомъ ...
Ратомскій, сконфуженный, извинился, что «Ле-
дяная Царица» беретъ у него все время .. .
— Ахъ, какой лгунъ! ахъ, какой лгунъ! — за-
пищали Марья Григорьевна и консерваторка, между
тѣмъ какъ Прасковья Никоновна басисто хохо-
тала, тряся двойнымъ подбородкомъ:
— Выдумщикъ! вотъ ужъ выдумщикъ!
— Кромѣ того я былъ не одинъ ... состоялъ въ
Нѣкоторомъ родѣ на положеніи сидѣлки или брата
Закатъ стараго вѣка.
425
милосердія ... у меня на рукахъ была больная, отъ
которбй я не могъ отойти ...
— Ахъ, какой лгунъ! ахъ, какой лгунъ!
— Выдумщикъ! выдумщикъ!
— И, наконецъ, у меня былъ гость, кузенъ
Вольдемаръ, не могъ же я его покинуть... шесть-
сотъ лѣтъ не видались ...
Но княгиня фамильярно коснулась плеча его
хлыстомъ и остановила:
— Не вывирайтесь, Костенька. Я отлично знаю,
что Анны Васильевны вотъ уже пять дней нѣтъ въ
Котковѣ...
«То-то ты и прискакала», — съ досадой поду-
малъ художникъ.
— А съ вашимъ кузеномъ Вольдемаромъ мы
знакомы, и, слѣдовательно, вы прекрасно могли
пріѣхать ко мнѣ вмѣстѣ съ нимъ... То-то! По-
ступаютъ такъ съ друзьями порядочные люди? а?
Погодите вы у меня! ужо будемъ дома — я васъ!..
Какъ вашего сѣдобородаго стража зовутъ? Іезе-
кіиль, что ли? Позови-ка его, Маша.
И, когда вошелъ угрюмый Лимпадистъ, Анаста-
сія Романовна приказала ему, точно онъ ей вѣкъ
служилъ:
— Вотъ что, дѣдушка Лимпадистъ: баринъ у
тебя нескладёха, старыхъ друзей забываетъ, а ты,
сдается мнѣ, человѣкъ умный. Такъ — есть у васъ,
поди, какая-нибудь завалящая лошаденка, чтобы
умѣла подъ верхомъ ходить? Осѣдлай-ка ему—до-
ѣхать до Тюрюкинскаго завода... Беру .его съ собой.
И Лимпадистъ, точно тоже вѣкъ ей служилъ,
отвѣчалъ по-солдатски:
— Точно такъ... Это можно... Какъ не
быть... Слушаю-съ.
426
КОПЦЫ II НАЧАЛА.
А Анастасія Романовна обратилась къ Ратом-
скому, который, слушая эти безцеремонныя о себѣ
распоряженія, улыбался нѣсколько напряженно,
но — въ глубинѣ души — опять-таки чувствовалъ,
черезъ стыдъ чувствовалъ, что внезапное положе-
ніе дорогой и безвольной игрушки, въ какое бро-
саютъ его эти властныя женскія руки, ему почти
нравится, какъ возвратъ въ привычную, москов-
скую «свою тарелку».
— Картину же вашу, Костенька, — сказала
княгиня, — хотя и заломили вы за нее цыганскую
цѣну, я все-таки куплю ... Сорока не дамъ, а если
тридцать двѣ, то и спорить не буду, по рукамъ ...
-— Вотъ счастье! — зашумѣли женщины, и за-
двигались, замахали черными руками, завѣяли цвѣт-
ными вуалями, — вотъ неожиданность! соглашай-
тесь, Константинъ Владимировичъ, скорѣе согла-
шайтесь! Это все равно, что выиграть въ лотте-
рею.
— Да позвольте, тезсіатез... — отбивался
онъ, въ самомъ дѣлѣ обрадованный: предложенная
цифра далеко не походила на обычныя княгинины
цѣны и предлагала больше, чѣмъ онъ разсчитывалъ
взять даже въ случаѣ особо выдающагося успѣ-
ха. — Не тормошите меня ... такъ голова кругомъ
пойдетъ ... сразу шестьсотъ голосовъ ... дайте же
сообразить ... дѣло, въ нѣкоторомъ родѣ, коммер-
ческое ...
— Слитки съ васъ! магарычъ!
Княгиня же говорила:
— Но настоящему, цѣна вашей «Ледяной Цари-
цѣ» — тридцать пять. Да. Я тутъ безъ васъ такъ
и прицѣнила. Но три тысячи вычитаю въ свою
пользу въ видѣ штрафа — за глаза. Вы думаете,
Закатъ стараго вѣка.
427
я не узнала, что вы меня обокрали? Глаза-то мои!
Вотъ, всѣ онѣ, — показала она хлыстомъ, — какъ
увидали, такъ и ахнули ... Вы что же это, разбой-
никъ, на меня сатиры какія-то полярныя пи-
шете? а?
Она, опять фамильярною шуткою, взбила ему
хлыстикомъ непокорную, буйную копну его волосъ
и сердечнымъ, материнскимъ почти, проникновен-
нымъ голосомъ докончила уже серьезно:
— Эхъ, Костенька, Костенька ... Била бы
васъ, — такъ досадно ... Таланту вамъ оі пуще-
но, — жутко подумать: на вашемъ мѣстѣ я бы
весь свѣтъ, какъ молнія, озарила... А онъ вы-
строилъ себѣ въ болотѣ мурью, зарылся въ нее,
какъ ракъ-отшельникъ, и устраиваетъ аѳинскія
ночи съ деревенскими феями ...
«Ужъ извѣстно! Успѣла освѣдомиться!» —
ужаснулся мысленно Ратомскій, заливаясь пурпур-
ною краскою, точно мальчикъ семнадцати лѣтъ.
Анастасія Романовна не дала ему и рта открыть для
оправданій:
— Плохо за вами ваша Анна Васильевна смо-
тритъ, вотъ что... — съ удареніемъ сказала она,
поднимаясь съ тахты. — Ну, да ладно! Еще не
уйдете отъ меня, доругаю въ другой разъ. А те-
перь — берите шляпу, и ѣдемъ ... Таня, навѣр-
ное, уже и сейчасъ удивляется, гдѣ мы пропали,
а намъ еще раньше, чѣмъ къ ужину, дома не бы-
вать ...
— Ничего, — успокоила съ лукавою усмѣшкою
Марья Григорьевна, — я, когда мы отъѣзжали,
предупредила Татьяну Романовну, что мы, можетъ
быть, заѣдемъ къ Константину Владимировичу по-
смотрѣть мастерскую...
428
Концы II начала.
— А! вотъ это ты умно сдѣлала! — обрадова-
лась княгиня.
— Какъ же! Она даже очень сожалѣла, что
поздно узнала ... Если бы раньше сказали, — го-
воритъ, — то не отказалась бы отъ прогулки, по-
ѣхала бы съ нами.
— Вамъ извѣстно, Константинъ Владимиро-
вичъ, что въ Танѣ вы имѣете самую пылкую по-
клонницу вашего таланта? — обратилась къ ху-
дожнику Анастасія Романовна, медленно выходя съ
нимъ на крыльцо, окруженное рѣшительно всѣми
ребятишками, сколько ихъ ни было на селѣ, — си-
ними, бѣлыми, желтыми, розовыми, словно маки и
гвоздики, всѣ сплошь бѣловолосые, изрѣдка только
кое гдѣ, какъ обгорѣлый пенекъ, торчала черная
головенка. — Боже мой, сколько ихъ, галчатъ...
ужъ именно шестьсотъ тысячъ, какъ вы любите
считать ... вотъ таращатъ глазенки! .. И хоть бы
одинъ носъ чистый! Маша, дай имъ на пряники...
Или нѣтъ, подожди: бросятся, станутъ драться, пе-
репугаютъ лошадей, — мы лучше дѣдушкѣ пору-
чимъ, чтобы — послѣ нашего отъѣзда ... Можно,
дѣдушка?
Лимпадистъ, совершенно растаявшій, только
кланялся, а Константинъ Владимировичъ, лѣвою
ногою уже въ стремени и довольно лихо перекиды-
вая правую черезъ свою, совсѣмъ не худую, при-
стяжку, пожалованную нынѣ подъ верхъ, наста-
влялъ его:
— Ты, Лимпадистъ, если будетъ телеграмма
какая-нибудь или письмо отъ барыни, — сію же
минуту бѣги ко мнѣ на заводъ ... или нарочнаго
пошли ... Чтобы никакого промедленія не было...
понимаешь?
Злклть СТАРАГО ВѢКА.
429
Лимпадистъ понималъ, но спрашивалъ:
— Стало быть, долго въ отлучкѣ намѣрены
пробыть?
— Посѣдѣть успѣетъ! — съ обычной дерзостью
крикнула ему съ рыжаго донского конька Маша,
вѣя коричневымъ вуалемъ и красиво и гибко ка-
чаясь тонкимъ станомъ своимъ надъ сѣдломъ. Сра-
зу, по посадкѣ, видать было, что изъ четырехъ
дамъ она — лучшая наѣздница и щеголяетъ
этимъ. — Гайда! Анастасія Романовна! вы те-
перь будто царь Иванъ, а я ваша опричница изъ
«Князя Серебрянаго» ...
И такъ какъ Лимпадистъ пучилъ на нее глаза
свои съ выраженіемъ растерянности, совсѣмъ не-
свойственнымъ этому великолѣпному лицу вседер-
жащаго Зевса, — то японское личико высунуло ему
длинный красный языкъ:
— Что, дѣдушка, уставился? Не влюбись! Про-
падешь ни за копейку ... Пшли съ дороги, черте-
нята! Еще передавимъ васъ тутъ ...
И поскакала вдоль по пыльной сельской улицѣ,
взявъ съ мѣста въ карьеръ, вѣя коричневымъ вуа-
лемъ и увлекая за собою зеленый вуаль — консер-
ваторку, красный — Венявскую и, наконецъ, си-
ній — княгиню.
Во всю прыть промчались всадники черезъ Кот-
ково, до бѣшенства доведя всѣхъ бурыхъ, рыжихъ,
сѣрыхъ, черныхъ и пестрыхъ собакъ, мохнатыхъ и
гладкихъ, пушистыхъ и облѣзлыхъ, которыя, за-
дыхаясь отъ хриплой разноголосой брехни, само-
отверженно бросались подъ конскія копыта, въ на-
прасныхъ стараніяхъ подпрыгнуть настолько вы-
соко, чтобы ухватить лошадь за морду. Но за око-
лицею Анастасія Романовна нарочно дала тремъ
430
Концы И НАЧАЛА.
своимъ спутницамъ далеко опередить себя, и теперь
ея кровный, будто золотой, кавказецъ и бурая
пристяжка Константина Владимировича шли воль-
нымъ шагомъ навстрѣчу вѣтру, несущему черезъ
поля румяный вечеръ на смѣну отжившему дню.
— Такъ вы не знали, что Таня ваша поклонни-
ца?. . Странно.
Константинъ Владимировичъ не только не
зналъ, но даже признался, что очень удивленъ,
такъ какъ ему шестьсотъ разъ казалось, что, на-
оборотъ, Татьяна Романовна отъ него какъ будто
сторонится, и, во всякомъ случаѣ, онъ не изъ ея
любимцевъ...
— Она вѣдь всегда больше съ Алексѣемъ Ни-
китичемъ, — бухнулъ онъ въ простотѣ ду-
шевной.
Если бы онъ смотрѣлъ въ это время на спутницу
свою, то замѣтилъ бы, какъ дрогнула ея рука на
поводу, но свѣжее, красиво разрумяненное возду-
хомъ, кормиличье лицо княгини Латвиной осталось
невозмутимымъ, когда возразила она груднымъ,
глубокимъ своимъ голосомъ въ ровныхъ, убѣди-
тельныхъ тонахъ:
— Вы очень ошибаетесь, Константинъ Влади-
мировичъ. Очень. И я положительно совѣтую вамъ
исправить вашу ошибку. Таню многіе не замѣча-
ютъ, потому что... просто потому, что она моя
сестра, и мои милліоны дѣйствуютъ на воображеніе
больше ея молодости и красоты. Но вѣдь вы-то,
Костя, не изъ такихъ? Не правда ли? Я никогда
не замѣчала въ васъ этого ... корыстнаго идоло-
поклонства, что ли ... Вы не изъ такихъ!
Константинъ Владимировичъ засвидѣтельство-
валъ съ искренностью что онъ не изъ такихъ.
Закатъ СТАРАГО въкл.
431
Княгиня дружески протянула ему руку и, въ теп-
ломъ пожатіи, задержала ее на нѣсколькихъ кон-
скихъ, парою въ ногу дружно ступающихъ шаговъ.
— Я должна вамъ признаться, Костя: Таня —
это моя слабость... Кто ее любитъ, всю меня
покупаетъ. Кто ей нравится, къ тому я уже за-
ранѣе расположена ... Хорошо, что корыстные
люди не знаютъ этого, — иначе, пожалуй, пользо-
вались бы ... Вотъ, — извините, — это не сбли-
женіе, — я сейчасъ у васъ картину купила ... Ска-
зать вамъ, почему? Таня присовѣтовала ... Узна-
ла сюжетъ — и разгорѣлась артистическимъ чув-
ствомъ: не упускай! купи! Если, говоритъ, Ратом-
скій взялся за такой, истинно свой сюжетъ, то тутъ
онъ превзойдетъ самого себя, это будетъ нѣчто ве-
ликое ...
— О, Анастасія Романовна! — протестовалъ
художникъ, чувствуя, будто онъ вдругъ поплылъ по
рѣкѣ изъ розоваго масла.
Но она возразила:
— Я вамъ не свои слова говорю, Танины. Я
бы такъ не сказала. Картина хорошая, вы чело-
вѣкъ талантливый, но великимъ я васъ, извините
за откровенность, признать не могу, — можетъ
быть, просто потому, что мало въ искусствѣ ва-
шемъ понимаю...
— Помилуйте, Анастасія Романовна! Какое
тамъ величіе ... Мнѣ слушать совѣстно ... Такъ
себѣ, мажемъ по вольности дворянства ...
Но она не слушала и пѣла:
— Ну, а Таня понимаетъ и любитъ. Она на-
стоящій знатокъ ... Она у меня, къ сожалѣнію,
очень скрытная, неразговорчивая, замкнутый чело-
вѣкъ ... Но, если бы вы рѣшились сломить этотъ
432
Концы и Начала.
ледокъ, которымъ она себя окружаетъ, — клянусь
вамъ, вы были бы щедро вознаграждены ... Это
такой свѣтлый умъ, такое нѣжное чутье, такое
глубокое сердце ... Когда она рѣшается развер-
нуться, она очаровываетъ ... Бесѣдовать съ нею
по душѣ — это что-то освѣжающее ... Особенно
для человѣка, любящаго искусство, для художни-
ка... Вамъ, Костя, непремѣнно надо узнать мою
бѣдную сестренку поближе... Я не боюсь пред-
сказать, что это принесетъ вамъ, непутевому, боль-
шую пользу ... Она васъ освѣтитъ! просто оза-
ритъ! .. Вы не повѣрите: когда мы бываемъ за
границей, къ ея мнѣніямъ прислушиваются съ ува-
женіемъ такіе мастера, какъ Родэнъ, Паоло Тру-
бецкой, Дегазъ, Морелли ... Вы счастливецъ, Ко-
стя, я ужасно вамъ завидую, что она думаетъ о
васъ такъ высоко... А вашу «Ледяную Царицу» —
я уже рѣшила — я подарю ей на будущее двѣнадца-
тое января, ея именины ... Будетъ же у нея когда-
нибудь собственное гнѣздо, и — вотъ для него пер-
вое украшеніе ...
Такъ изливалась княгиня Латвина почти весь
путь до Тюрюкинскаго завода, сперва въ заревѣ за-
ката, потомъ подъ покровомъ голубовато-перло-
выхъ сумерекъ, немало тѣмъ удивляя Ратомскаго и
чрезвычайно льстя ему, потому что никогда еще онъ
не видалъ Анастасію Романовну столь «экспансив-
ною» и никогда не ожидалъ чести попасть въ ин-
тимные конфиденты ея семейныхъ чувствъ ...
А поздно вечеромъ, въ конторѣ Тюрюкинскаго
завода, камеристка Марья Григорьевна, съ япон-
скимъ личикомъ, развалясь нога на ногу на стулѣ
и сося румянымъ ртомъ вкусную тягучку, надменно
внушала стоящему предъ нею на вытяжку, бравому
Злклтъ СТАРАГО ВѢКА.
433
вахтеру, держателю стражъ у воротъ заводскаго
городка:
— Такъ поняли? Ежели кто будетъ спраши-
вать Константина Владимировича Ратомскаго, а
особенно изъ Коткова — старикъ у него тамъ та-
кой есть, на икону похожъ, Лимпадистомъ зо-
вутъ, — знаете?.. То вы, Трофимовъ, не говори-
те ни да, ни нѣтъ: былъ, молъ, а — здѣсь ли, нѣтъ
ли сейчасъ, о томъ мы неизвѣстны ... Поняли? И
дальше своей сторожки вы подобныхъ гостей — со
всею вѣжливостью, но не пропускайте, а посылайте
сейчасъ же мальчика за мною ... Поняли? И —
ежели записка будетъ либо письмо, то Константи-
ну Владимировичу не передавайте и не говорите, а
опять-таки за мною пошлите, я приму ... Поняли?
И если вы все это въ аккуратности исполните, то
можете ожидать повышенія въ вашей должности ...
А покамѣстъ, приказала княгиня — вотъ, получите
въ вознагражденіе вашего усердія по службѣ пять-
десятъ рублей. Поняли? Да языкъ-то себѣ завя-
жите и ротъ застегните... Разстегнутые рты намъ
не надобны, разстегнутый ротъ — мы съ завода до-
лой ... Поняли?
«і*
*
Позднею для деревенскаго жителя ночью, Вла
димиръ Александровичъ Ратомскій, въ рабочемъ
кабинетѣ своемъ, затушилъ лампу, открылъ окно
въ садъ и сѣлъ, въ зеленомъ лунномъ свѣтѣ, на
подоконникъ. Одиноко полуночничать было одною
изъ немногихъ привилегій, которыя нерушимо хра-
нилъ за нимъ, заведенный Агаѳьей Михайловной,
домашній порядокъ. Еще смолоду, въ горничныхъ
Агашахъ, привыкла она, что Володя любитъ зани-
А. В. Амфитеатровъ. ХѴП.
434
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
маться по ночамъ, и, къ великому нынѣшнему
счастью Владимира Александровича, сохранила нѣ-
которое благоговѣніе къ профессіональной привыч-
кѣ этой и замужемъ въ барыняхъ. Каждый вечеръ,
полчаса спустя послѣ ужина, обитатели дома рас-
ходились по своимъ комнатамъ, при чемъ неизмѣн-
но повторялась одна и та же сцена.
— Охъ-охъ-охъ! — зѣвала Агаѳья Михайлов-
на, — ногъ подъ собой не слышу. Намоталась за
цень-то. Пора и бай-бай ...
И обращалась къ мужу не то съ насмѣшкою,
йе то съ поощреніемъ:
— А ты, сочинитель, еще на много намѣренъ
керосину сжечь?
И, если былъ кто посторонній, либо не совер-
шенно домашній, прибавляла, хитро подмигивая лѣ-
вымъ глазомъ.
— Пудами покупаю, — не хватаетъ ... Ци-
стерну, что ли, ужъ Постелькину заказать?
Потомъ запирала въ буфетной шкафъ съ про-
визіей, при чемъ особенно старательно то отдѣле-
ніе, гдѣ хранились водки, наливки и вино: замокъ
къ этому отдѣленію былъ со звономъ и, при пер-
вомъ къ нему прикосновеніи, гремѣлъ на весь домъ.
И уходила въ дѣтскую — взглянуть на спящихъ
сына и дочь и покрестить ихъ на ночь.
— Развѣ ты вѣришь? — удивилась на нее одна-
жды Евлалія, знавшая ея религіозное безразличіе.
А она отвѣтила альтомъ въ носъ:
— Не слиняютъ.
Проходила въ кухню, въ людскую, и подолгу
засиживалась, обдумывая съ кухаркою харчи для
огромнаго, чуть не натуральнымъ хозяйствомъ жи-
вущаго, дома на завтрашній день, либо глубокомыс-
Закатъ стараго въка.
435
денно рѣшая съ прачками вопросы будущей стирки,
совѣщаясь съ птичницей о типунахъ у индюшекъ,
о курахъ и гусыняхъ, сѣвшихъ на яйца, а со скот-
ницей — объ удоѣ новой семигальской коровы ли-
бо о чушкѣ Пеструхѣ, только что принесшей во-
семь штукъ поросятъ. Какъ-то выходило, что, по-
слѣ этихъ строго хозяйственныхъ разговоровъ,
Агаѳья Михайловна оказывалась освѣдомленною не
только объ индюшкахъ, курахъ, молокѣ, чушкахъ,
грязномъ и чистомъ бѣльѣ и будущемъ содержаніи
всѣхъ котловъ, кастрюль, горшковъ и сковородъ,
но и о всей подноготной своихъ Тамерниковъ, о
всѣхъ мужскихъ и женскихъ тайнахъ дома, усадь-
бы и села. Выкачавъ служилыхъ собесѣдницъ сво-
ихъ до дна, Агаѳья Михайловна разгоняла ихъ спать
по ихъ каморамъ и чуланамъ и очень строго слѣ-
дила за тѣмъ, чтобы всѣ были дома и ни одна не
забыла погасить огня. Возвращалась длиннымъ ко-
ридоромъ, волоча спущенныя на ходу юбки и шле-
пая туфлями, въ спальню и, быстро, въ пять-шесть
минутъ устроивъ немудрый свой ночной туалетъ,
одиноко валилась тяжелымъ тѣломъ на колоссаль-
ную двуспальную кровать подъ балдахиномъ, на ко-
торой и засыпала, едва голова касалась подушекъ,
крѣпчайшимъ и въ то же время чрезвычайно чут-
кимъ сномъ ... Если дѣти заплачутъ среди ночи
ярче обыкновеннаго, если въ домѣ необычайный
шумъ, шорохъ, ночная тревога, — Агаѳья Михай-
ловна — первая на мѣстѣ, въ ночной сорочкѣ и
платкѣ, покрывающемъ нагія плечи ... Иногда —
не слишкомъ часто — и съ года на годъ все рѣ-
же — въ этомъ самомъ сѣромъ платкѣ, Агаѳья
Михайловна, передъ сномъ грядущимъ, вдругъ вхо-
дитъ въ кабинетъ Владимира Александровича и,
28*
436
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
стоя у изразцовой печки, ни съ того, ни съ сего
начинаетъ разсказывать мужу новости въ родѣ
тѣхъ, что черезъ Котково пробѣжалъ бѣшеный
волкъ и надо бояться, не перекусалъ бы собакъ, что
на Спасѣ Маломъ въ Дуботолковѣ треснулъ коло-
колъ, что Фаину Кореневу 1 мужъ побилъ, зачѣмъ
перемигивалась съ судебнымъ слѣдователемъ, а Со-
ня Постелькина опять въ такомъ положеніи. Тюрк-
скіе глаза ея, въ посѣщенія эти, изъ черныхъ дѣ-
лаются почти желтыми, а лицо наполняется смуг-
лымъ румянцемъ и молодѣетъ. Владимиръ Але-
ксандровичъ хорошо знаетъ, что значитъ это...
Если онъ хмурится и не хочетъ замѣтить пригла-
шающую улыбку жены, Агаѳья Михайловна властно
садится на уголъ письменнаго стола, ставитъ ногу
на ручку кресла и роняетъ платокъ съ нагихъ
плечъ. Она знаетъ, что власть ея тѣла — силь-
нѣйшее, можетъ быть единственное сильное чув-
ство въ этомъ дрябломъ, преждевременно старѣю-
щемъ человѣкѣ, который моложе ея на пять лѣтъ.
Была ли тутъ когда-нибудь любовь? Ни она, ни
онъ уже не знаютъ. Если и была, то давно прошла.
Агаѳья Михайловна ея не помнитъ, а духовный міръ
Владимира Александровича — такой сумбуръ,
что — за какое чувство ни схватится въ немъ па-
мять, оно двоится, зыблется, отливаетъ такъ и
этакъ и никогда не въ состояніи сформироваться
ни въ да, ни въ нѣтъ. Что-то было, но, во вся-
комъ случаѣ, не то, что осталось. А остались —
хозяйство - повелительная привычка комфорта —
удобный союзъ женской воли, нашедшей секреть
властвовать, не слишкомъ откровенно оскорбляя
* См. „Девятіідесятііики*, т. I.
Закатъ стараго вт.ка.
437
гнетомъ, и мужского безволія, нашедшаго мирную
лѣиность хорошо опекаемаго рабства, съ котораго
сняты всѣ житейскія заботы и тяготы. Иногда Вла-
димира Александровича утомляютъ, давятъ его не-
зримыя, но желѣзныя путы, — иногда ему кажется,
что онъ — мало сказать, уже не любитъ, а про-
сто-таки ненавидитъ свою властную супругу. Но
бунты эти проходятъ одиноко и безмолвно, заклю-
ченные въ немъ самомъ, окованные непостижи-
мымъ, мистическимъ почти страхомъ ... чего?
Онъ и самъ тогда не отдаетъ себѣ отчета, но не
стыдится откровенно сознаться предъ собою, что
въ эти минуты онъ до лихорадки боится своей же-
ны. А она читаетъ эти волненія барахтающейся
души въ глазахъ его — и ей отъ того не злобно,
а смѣшно... И, вечерами такихъ бунтовскихъ
дней, она уже непремѣнно приходитъ сидѣть, въ
одной сорочкѣ, на углу его письменнаго стола. И
подъ привычнымъ, горячимъ дыханіемъ ея смуглаго
тѣла, чудесно уцѣлѣвшаго молодымъ и сильнымъ,
какъ десять лѣтъ назадъ, ползаетъ Ратомскій по
ковру и ловитъ жадными безумными губами ея
ускользающія, будто смѣющіяся, ноги, и, задыхаясь,
бросаетъ грубыя и глупыя слова рабской любви, и
клянется, что онъ никогда никого больше не лю-
билъ и не полюбитъ, и что она — одна для него
женщина на свѣтѣ. А она нѣжится, въ насмѣш-
ливомъ сознаніи своей неизмѣнной побѣды, и тя-
нетъ въ носъ альтовыя ноты:
— Врешь, врешь ... все врешь ... было, да про-
шло ... все врешь ...
Либо, дразня, начнетъ намекать ему на его из-
мѣны ей, при чемъ онъ, съ ужасомъ пойманнаго
вора, узнаетъ вдругъ, что рѣшительно все, что онъ
438
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
почиталъ тайнымъ въ своей жизни, для нея совер-
шенно явно.
«Какіе дьяволы ей въ уши шепчутъ?» — те-
ряется онъ, глядя ей въ издѣвающіеся глаза. А она
тянетъ въ носъ, словно и эту мысль прочитавъ:
— То-то, Володенька... не хитри, глазъ не за-
стилай ... Я, дружокъ, сквозь стѣны вижу ...
И онъ почти готовъ вѣрить и блѣдно улыбается:
— Вѣдьма ты, что ли?
А она, вспыхивая прожженною удалью былой
фабричной дѣвки, рѣжетъ, съ наглымъ оскаломъ
великолѣпныхъ бѣлыхъ зубовъ своихъ:
— Хвоста, кажись, нѣтъ.
Агаѳья Михайловна мужа совершенно не рев-
новала. Если бы онъ замѣтилъ глубоко оскорби-
тельный смыслъ ея манеры смотрѣть сквозь пальцы
на его любовныя интрижки, онъ бы, можетъ быть,
нашелъ въ себѣ силу, чтобы ее въ самомъ дѣлѣ
возненавидѣть. Онъ понялъ бы, что, какъ мужъ,
какъ любовникъ, даже какъ мужчина, онъ для же-
ны своей давно уже — ничто. Остался обзаконен-
ный самецъ, котораго время отъ времени, когда ей
нравится, требуетъ къ себѣ повелительная самка,
но нуженъ ей онъ, а не другой кто-либо — только
потому, что она слишкомъ надменно несетъ свое
женское достоинство, чтобы избывать страсти свои
гдѣ-либо на сторонѣ, когда дома есть «свой мужъ»,
достаточно красивый и сильный. Да и то все рѣже
и рѣже стали эти требовательные запросы. Годы,
счастливо сберегшіе этому могучему рабочему тѣлу
молодость и подвижность, сказались въ немъ охла-
жденіемъ темперамента. Кипучая энергія, подвиж-
ная дѣятельность убила запросы пола. А съ тѣхъ
поръ, какъ стала наѣзжать въ Тамерники Евлалія,
Закатъ стараго вика.
439
и обласканная ею Агаѳья Михайловна приковалась
къ ней благоговѣйнымъ восторгомъ, въ жизнь ея
ворвалась еще новая струя, поставившая новую ду-
ховную преграду между волей этой бывшей горнич-
ной и привычнымъ ей смолоду «баловствомъ». Не
было и уже не могло быть такого повелительнаго
порыва, который могъ бы отвлечь Агаѳью Михай-
ловну отъ задушевной бесѣды съ Евлаліей, оть
изліяній и исповѣдей предъ нею, туда, гдѣ одиноко
шагалъ или сидѣлъ у письменнаго стола скучающій,
мечтательный мужъ, гдѣ могли быть поцѣлуи, объ-
ятія и весь тотъ безцеремонный домашній раз-
вратъ, въ которомъ она была нѣкогда такая ма-
стерица, которымъ она и завоевала себѣ Володю
Ратомскаго, еще девятнадцатилѣтнимъ мальчиш-
кою, и памятью о которомъ до сихъ поръ властву-
етъ надъ нимъ, когда она хочетъ. Она никогда не
говорила и не говоритъ съ мужемъ о своихъ къ
нему нынѣшнихъ отношеніяхъ, и онъ ихъ совершен-
но не знаетъ и не понимаетъ. То отчужденіе, ко-
торое онъ смутнымъ инстинктомъ чувствуетъ ме-
жду собою и женою, онъ самодовольно приписываетъ
своему успѣху у женщинъ и ея, Дескать, обману-
той, неудовлетворенной, ревнивой, въ скрытной
гордости, любви! Владимиръ Александровичъ зна-
етъ, что жена ему безусловно вѣрна, знаетъ и то,
что ей извѣстны его невѣрности, и это укрѣпляетъ
его въ льстящей вѣрѣ, что она въ него до сихъ
поръ безумно влюблена, и что насмѣшливыя сцены,
которыя она ему устраиваетъ, — ревнивыя сцены.
А она равнодушно дѣлится имъ съ «соперницами»,
какъ чрезмѣрнымъ и даже обременительнымъ из-
лишкомъ капитала, и въ измѣнахъ мужа ее забо-
титъ едва ли не единственно, — не связался бы онъ
440
КОННЫ II НАЧАЛА.
въ похожденьицахъ своихъ съ какою-нибудь боль-
ною и, слѣдовательно, не погубилъ себя въ един-
ственномъ еще назначеніи, которое ей въ немъ
цѣнно. Въ самомъ домѣ безмолвно дозволена ему
любовница — та самая Аниска, которую когда-то,
тринадцатилѣтнюю курносую дѣвчонку изъ дерев-
ни, горничная Агаша водила за уши по квартирѣ
Ратомскихъ и учила, съ подзатыльниками, какъ
служить хорошимъ господамъ1. Теперь Аниська
выросла въ высокую, стройную, читающую романы,
дѣвицу, въ щегольскихъ платьяхъ, желающую, что-
бы ее звали Агнесою, и весьма надменную со всѣми
въ домѣ, за исключеніемъ Агаѳьи Михайловны,
предъ которою она благоговѣетъ и трепещетъ, и
которую почти портретно копируетъ, какъ та бы-
ла десять лѣтъ тому назадъ. И въ то время какъ
Владимиръ Александровичъ сокрушается и мучится
страхомъ, какъ бы ему наилучше скрыть эту до-
машнюю связь отъ всевидящихъ жениныхъ глазъ,—
увы! онъ даже и не подозрѣваетъ, что изъ всѣхъ
шпіоновъ и доносчиковъ, которыми Агаѳья Михай-
ловна окружила его мужскую жизнь, самымъ зор-
кимъ, чуткимъ, усерднымъ и ревниво-заинтересо-
ваннымъ шпіономъ является эта вотъ самая Агнеса,
воображаемая имъ сообщницей.
Сегодня, въ тихой лунной ночи, Владимиръ Але-
ксандровичъ одинокъ и нервенъ. Мѣсяцъ сердито
глядитъ на него во всѣ глаза и непріятно зеленить
за его спиною, въ углу, огромный гипсовый бюстъ
Пушкина. Изъ сада дышитъ черемухой и подсви-
стами неумѣлаго, робкаго соловья, который, точно
плохой флейтистъ, старается и никакъ не можетъ
1 См. „Восьмидесятники4*, т. I.
ЗлКАГЬ СТАРАГО ВѢКА.
441
наладить свое колѣно. Тишь глубокая. Далекая
колотушка ночного сторожа долго постукивала гдѣ-
то за селомъ и смолкла: очевидно, сторожъ при-
шелъ къ убѣжденію, что разогналъ всѣхъ воровъ
въ уѣздѣ, — и легъ спать гдѣ-нибудь подъ плет-
немъ ...
Владимиръ Александровичъ одинокъ и нервенъ,
не въ духѣ. Въ послѣдніе годы онъ рѣдко бываетъ
въ духѣ. Какъ почти всѣ люди, прожившіе свою
молодость въ веселой и безпечной самоувѣренно-
сти, безъ заглядокъ впередъ, онъ растерялся при
первомъ сѣдомъ волоскѣ въ золотыхъ кудряхъ,
при первой морщинкѣ у глазъ, при первомъ пока-
лываніи въ печени, — испугался идущей навстрѣчу
старости, точно смерть вотъ уже на дворѣ, и испугъ
этотъ сразу вычеркнулъ его, еще молодого, изъ
молодежи отодвинулъ въ старшее поколѣніе отжи-
вающихъ и отжившихъ... Въ свои тридцать три
года, онъ, какъ старикъ, живетъ вѣчнымъ ощупы-
ваніемъ себя самого, — иппохондрически разыски-
ваетъ въ себѣ несуществующіе недуги, но болѣть
ему плохо удается: здоровъ, какъ быкъ. Тогда
онъ обращается къ экзамену своей жизни, и это
страшнѣе: прошлое кажется ему пустымъ, настоя-
щее пошлымъ и позорнымъ, а въ будущемъ онъ со-
знаетъ себя ненужнымъ и лишнимъ... И это воз-
мущаетъ его ... И тогда онъ хорохорится, хочетъ
что-то показать, что-то доказать, вспоминаетъ,
что у него былъ талантъ, что онъ извѣстность, что
въ тридцать три года для иныхъ литературная
карьера только начинаетъ опредѣляться, а онъ
уже...
— Что — уже? — насмѣшливо спрашиваетъ
кто-то таящійся въ напряженномъ мозгу — такомъ
442
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
напряженномъ, что головѣ физически больно отъ
летящей мысли ...
Владимиръ Александровичъ конфузится. Ему
хочется увѣрить себя, что его «уже» очень обильно
багажомъ, вѣско и серьезно: онъ — академически
премированный поэтъ, у него — жалованный пер-
стень, онъ выпустилъ три тома стиховъ, и три чет-
веростишія изъ нихъ уже вошли во всѣ новыя хри-
стоматіи, въ академическомъ словарѣ трижды при-
ведены, какъ классическіе, обороты изъ его сти-
ховъ и помѣщены два, введенные имъ, неологизма.
— Ну, и что же? — насмѣшливо спрашиваетъ
кто-то, таящійся въ мозгу, — и Владимиру Алексан-
дровичу почему-то вдругъ неловко оглянуться на
зеленую улыбку Пушкина, точно это онъ экзаме-
нуетъ, а не собственная взволнованная мысль.
— Что?.. что?.. Я поэтъ, а не утилита-
ристъ ... развѣ къ поэту можно предъявлять эти
угрюмыя, прозаическія требованія — «что?». По-
чемъ я знаю, что? Не обязанъ знать: я поэтъ,
вѣщъ, ѵаіез ... То, что зарождается въ душѣ по-
эта, само себѣ довлѣетъ. Я — не человѣкъ раз-
судка и плановъ. Я сосудъ, наполненный вдох-
новеніями ...
— Зачѣмъ же ты, сосудъ вдохновенный, риѳмы-
то въ особую тетрадку выписываешь? — колетъ
неумолимый кто-то. — Ѵаіез!
— Да, я ѵаіез. Я полонъ вдохновеніями. Каки-
ми — я самъ не знаю: Такъ флаконъ съ благород-
нымъ напиткомъ не знаетъ, что въ немъ содержит-
ся, — но однажды придутъ люди, откроютъ фла-
конъ, попробуютъ вино и опредѣлятъ его ...:
— Прокисшимъ! — издѣвается нѣкто. — На
уксусъ, развѣ, а то хоть брось!
Закатъ стараго вѣка.
443
— Неправда, — волнуется Владимиръ Алексан-
дровичъ, — все это внутреннее зубоскальство —
скверная привычка недовѣрія къ своимъ силамъ,
русское самонеуваженіе, циническая закваска разо-
чарованныхъ восьмидесятыхъ годовъ. Нельзя такъ.
Надо знать свой удѣльный вѣсъ. За что-нибудь да
переводятъ же меня на иностранные языки. А не-
давно Говоруха-Отрокъ развѣ не назвалъ меня въ
«Русскомъ Обозрѣніи» преемникомъ Майкова, по-
слѣднимъ хранителемъ священныхъ огней, зажжен-
ныхъ Пушк ...
Зеленая улыбка гипсоваго поэта пріобрѣтаетъ
нѣчто мефистофельское.
— Поэзія военныхъ писарей! — явственно слы-
шитъ въ себѣ Владимиръ Александровичъ, и ему
опять почти въявь чудится, что это бюстъ ему про-
суфлировалъ.
— Но это не бюстъ. Это Михайловскій написалъ,
когда мнѣ присудили академическую премію. Ну,
еще бы! Имъ тамъ подай лапти, да кандалы, рѣ-
шетки, да голодъ, да бабу избитую, да чиновника-
насильника... Они Якубовича за поэта считаютъ...
ха-ха Якубовича!.. Писарская поэзія! Стихи Ра
томскаго, — говоритъ, — хорошо подъ гитару рас-
пѣвать ... И—какая ложь, какое предубѣжденіе!..
Въ памяти его поплыли тревожною рябыо, какъ
разорванныя вѣтромъ ночныя облака подъ мѣся-
цемъ, мгновенно вспыхивая въ его лучахъ и опять
погасая, обрывки стиховъ, цѣлыя строфы ...
Когда невѣдомая сила,
Свершая творческій итогъ,
Себя вселенной окружила
И нъ мірѣ — міромъ опочила, —
Сказали звѣзды: это — Богъ!
444
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Это писарская поэзія? это надо подъ гитару?
Нѣтъ-съ, извините, господинъ Михайловскій: это —
пантеизмъ ... да! «И въ мірѣ міромъ опочила» ...
это — философски глубоко! покажите мнѣ, кто
другой способенъ такъ лаконически выразить въ
стихахъ сліяніе силы съ матеріей, объединить въ цѣ-
лое божество и природу ... Имъ хочется, чтобы
мы, поэты, стали атеистами и матеріалистами. Но—
если я не могу, не хочу, не чувствую? Если я не
согласенъ сознавать себя глыбою матерій, хочу свѣт-
лаго, возвышеннаго, изящнаго, тонкаго, подымаю-
щаго духъ...
Кто-то таящійся въ мозгу дѣлаетъ недовѣрчи-
вую гримасу и выталкиваетъ впередъ, на первый
планъ памяти, безстыдно ухмыляющіяся, оголенію
пляшущія риѳмы:
Твои губенки — ягодки —
Сонъ алый на яву, —
Я жду въ бесѣдкѣ-па годкѣ
И ягодки сорву...
— Свѣтло? возвышенно? изящно? тонко? по-
дымаетъ духъ?
— Ну ... ну... конечно... это... изъ другой...
категоріи ... Ну, что же? шалость, грѣхъ пера...
Кто не шалилъ? И онъ шалилъ... да! И еще
какъ! «Гавриліада» — это не ягодки въ пагод-
кѣ!.. — покосился онъ на зеленаго Пушкина, — и
«Вишня», и «Царь Никита» ... Развѣ это мѣшаетъ
быть поэтомъ?
Но Пушкинъ, подъ луною, все болѣе и болѣе
становился Мефистофелемъ и безмолвно возражалъ:
— Шалить-то шалилъ, но не на четвертомъ де-
сяткѣ лѣтъ, а вѣдь это дивное произведеніе выли-
Злклтъ стараго вѣка.
445
лось изъ твоего возвышеннаго духа третьяго дня,
когда ты вонъ въ той старой китайской бесѣдкѣ,
которую твоя жена давно обратила въ кладовку для
всякаго хлама, поджидалъ свою прекрасную Агне-
су, утонченно сидя на свернутомъ запасномъ рука-
вѣ для пожарнаго насоса, между грудою желѣзнаго
лома и мѣшками съ тряпьемъ ...
И темнѣетъ подъ луннымъ свѣтомъ, краснымъ
стыдомъ охваченное, красивое лицо.
— Чортъ знаетъ, до чего я, въ самомъ дѣлѣ,
опустился здѣсь въ деревнѣ ...
— И въ городѣ хорошъ! — поддразниваетъ нѣ-
кто. — Что? Неравный бракъ? среда заѣла? оди-
ночество? глушь? обломовщина? Духовнаго обще-
нія нѣтъ? Врешь, вре-ешь ... — и Владимиръ Але-
ксандровичъ съ содроганіемъ слышитъ, что внутрен-
ній голосъ тянетъ эти обличительныя слова тѣмъ
же носовымъ насмѣшливымъ альтомъ, какъ супру-
га его Агаѳья Михайловна. — Намедни поѣхалъ для
духовнаго общенія къ кузену Константину, встрѣ-
тились знаменитый художникъ съ знаменитымъ по-
этомъ, а что вышло? Аѳинская ночь и сѣновалъ у
Пантелѣихи-Мантилѣихи... И когда ты, Влади-
миръ Александровичъ, предъ собою лгать переста-
нешь? когда ты хоть настолько-то уважать себя вы-
учишься, чтобы рѣшиться признаться: да! грѣш-
никъ я, плотская слабодушная дрянь, — и смуглая
грудь супруги моей Агаѳьи Михайловны, Агнесины
жеманные визги и чмоканья, аѳинская ночь и Пан-
телѣихинъ сѣновалъ, — вотъ это твое настоящее,
то, что ты любишь, чего ты ищешь и жаждешь, что
тебѣ надо. А остальное — наслоенное годами при-
творство, налетъ изъ книгъ и общественной мора-
ли, поза, результатъ внутренняго стыда, что нѣтъ
446
Концы И НЛЧЛЛА.
въ тебѣ настоящей душевной деликатности, свой-
ственной истинному интеллигенту, и — ахъ, какъ
бы кто-нибудь не прочиталъ въ тебѣ настоящаго-то
нутра, не догадался бы, каковъ ты еси на самомъ
дѣлѣ, возвышенный ты поэтъ, и прочимъ, недогад-
ливымъ, не ткнулъ бы на тебя пальцемъ... А то
пантеизмъ! Хорошо, что Агаѳья Михайловна за-
пираетъ на ночь шкафъ съ наливками, не то, съ
большого пантеизма-то, нахлестался бы ты сейчасъ
черносмородиновкою, да и пошелъ бы шарить по
чуланнымъ дверямъ, разыскивая Агнесу ...
— Не надо такъ! Что за самооплеваніе разла-
гающее! Ненавижу я эти минуты, когда просыпает-
ся во мнѣ старая ржавчина — Антона Арсеньева
ученикъ! Въ тридцать три года жизнь не кончена,
какъ бы глупо ни сложилась. Возьму себя въ ру-
ки, — положу конецъ!
— Не положишь.
—Таланты не погибаютъ, талантъ спасетъ, ра-
ди таланта воскресну и буду жить ...
— Талантъ твой — мишура! позолота въ хлѣ-
ву! свинья съ соловьинымъ голосомъ!
— Брошу все!
— Врешь!
— Уйду!
— Некуда!..
Иди къ униженнымъ.
Иди къ обиженнымъ,
По ихъ слѣдамъ...
— Ну, да ... знаю ... слыхали!.. некрасовщи-
на ... старая пѣсня! Сестрицѣ моей Евлаліи Але-
ксандровнѣ простительно воображать, будто это —
поэзія, вдохновеніе, музыка словъ ... Не признаю,
не хочу и не вѣрю ...
Закатъ стараго въка.
447
— Ну, еще бы ... бесѣдки-пагодки ... губен-
ки-ягодки ...
— Вовсе нѣтъ... Я только отрицаю фальшь
самоотреченія и страдательно ноющій утилита-
ризмъ ... Я не некрасовецъ, а пушкинецъ... Хочу,
какъ онъ — этотъ вотъ зеленый, лунный полубогъ:
И долго буду тѣмъ народу я любезенъ,
Что чувства добрыя я лирой пробуждалъ,
Что прелестью живой стиховъ я былъ полезенъ...
И спотыкается, потому что — читаетъ въ зеле-
ныхъ чертахъ мефистофельскую редакціонную по-
правку:
— Извините, мой другъ, но я никогда не гово-
рилъ ничего подобнаго: этотъ жалкій стихъ подсу-
нулъ вамъ, въ цензурныхъ мытарствахъ, придвор-
ный добрякъ Жуковскій ... Мнѣ никогда и въ мыс-
ли не приходило хвалиться тѣмъ, что я въ состоя-
ніи написать хорошіе стишки ... Если ты, дѣйстви-
тельно, пушкинецъ, то долженъ знать, что — «въ
мой жестокій вѣкъ возславилъ я свободу» ... А
ты, милый пушкинецъ, тоже славишь свободу въ
твой жестокій вѣкъ? Это прекрасно! Ну-ка,
ну-ка...
— У красотки Катерины
Груди — будто двѣ перины...
— Тьфу!
— Куда тебѣ въ жизнь—мертвецу? лишнему? не-
нужному? отравленному чувственнику? Пей, братъ,
лучше свою черносмородиновку, когда жена позво-
ляетъ, и цѣлуйся съ уѣздными дамами и усадебными
дѣвицами, когда жена не видитъ ... Некуда тебѣ,
ангелъ мой, въ жизнь! некуда! Вонъ гостили сей-
448
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
часъ въ Тамерникахъ люди, жизнь живущіе, —
Кроликовъ, Лукавинъ... много ты говорилъ съ ни-
ми за три дня? умѣлъ ты съ ними сблизиться? хо-
тѣлъ? сдѣлалъ что-нибудь для того? Сознайся се-
бѣ, что ты искренно радъ былъ, когда они сегодня
уѣхали. Вонъ — въ домѣ — осталась сестра твоя,
когда-то любимая сестра, другъ-сестра, Евлалія Але-
ксандровна ... Сознайся, что ея присутствіе тебя
тяготитъ, какъ укоряющій призракъ изъ чужого
міра, что тебѣ смутно и неловко смотрѣть ей въ
глаза, что ты давно уже не любишь ее именно за
это ... не бойся даже сказать: ненавидишь ... Что
ты съ удовольствіемъ узналъ бы, что — вотъ —
она исчезнетъ изъ твоей жизни ... что? трясешь
головою, не смѣешь себя полностью обрадовать: на-
всегда? .. ну, хорошо: надувай себя и другихъ, смяг-
чай краски, — не навсегда, а вотъ сейчасъ, только
сейчасъ... на нѣкоторое время... на годъ, на
два ... на пять лѣтъ!.. покуда тюрьма, ссылка, из-
гнаніе, возрастъ не погаситъ въ ней кипѣнія жизни,
столь оскорбляющаго твои ... твои политическія
убѣжденія?
Лунный свѣтъ вокругъ Владимира Александро-
вича пропитывается дрожащимъ язвительнымъ смѣ-
хомъ.
— «Вотъ еще шутка-то — твои политическія
убѣжденія! Когда ты говоришь о нихъ, то и грудь
выпячиваешь, и губу нижнюю оттопыриваешь —
точь-въ-точь Иліодоръ Рутинцевъ, котораго ты
смолоду терпѣть не могъ, а все-таки подражалъ
ему, какъ обезьяна ... Ты умѣренный консерва-
торъ, ты охранитель, ты панславистъ, ты говоришь
о вѣковыхъ устояхъ и самобытныхъ основахъ рус-
ской народности ... Какое право ты имѣешь гозо-
Закатъ стараго вѣка.
449
рить? Вѣдь тебѣ же все равно! рѣшительно все
равно! Ты органчикъ, заведенный на патріотиче-
скую пьесу ... Нравятся тебѣ люди, выдумывающіе
варіаціи на эту пьесу, Брагинъ, Рутинцевъ, Буй-
Туръ-Всеволодовы, — и ты тянешь втору, тѣмъ бо-
лѣе, что за ними пѣть — дѣло покойное и безопас-
ное, а другія нынѣшнія пѣсни, — какъ твой прія-
тель, романистъ Дѣдловъ-Кингъ, такой же, какъ
ты, несчастный, растерявшійся человѣкъ, выражает-
ся, — это — «не жарты» ...
«Тебѣ вотъ очень не нравится Кроликовъ и не
понравился Лукавинъ. Ты дутый сидѣлъ при нихъ
и радостно вздохнулъ, когда они отбыли, — а те-
перь вспоминаешь о нихъ со злымъ недовольствомъ,
и не любишь ихъ, и чего-то тебѣ совѣстно. А зна-
ешь, почему? Потому что ты былъ смѣшонъ пе-
редъ ними. Да. Потому что ты, знаменитый по-
этъ, жрецъ искусства для искусства и убѣжденный
консерваторъ, очень любишь рукоплесканія слушать
и чтобы тебя по головкѣ гладили. Все равно, чьи
рукоплесканія — лишь бы были, чья рука — лишь
бы гладила. И вотъ ты хотѣлъ понравиться этимъ,
которые тебѣ не нравятся, чуждымъ людямъ, сталъ
поддѣлываться подъ ихъ чуждый тебѣ тонъ, старал-
ся выдумывать навстрѣчу имъ компромиссы, чтобы
они раздѣлили и похвалили твои розные, но умные
взгляды. И ничего ты не сумѣлъ, и каждую мину-
ту оступался и проваливался, возбуждая недоумѣ-
нія въ тѣхъ двоихъ, потому что они тебя мало зна-
ютъ. А Евлалія сидѣла съ опущенными глазами, и
на лицѣ у нея были написаны страданія и стыдъ, а въ
глазахъ Агаѳьи Михайловны долго искрился зата-
енный лукавый смѣхъ. Когда же ты надоѣлъ ей,
она безъ церемоніи оборвала тебя: — Ну, будетъ
А. В. Амфитеатровъ. XVII.
450
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
ужъ! распѣлся жаворонкомъ... Ты-то всегда до-
ма, — когда хотимъ, тогда и заведемъ машину. Дай
свѣжаго человѣка послушать, — въ кои-то поры
встрѣтишь въ нашей глуши! .. И тогда ты разсер-
дился ... И, при первомъ же удобномъ поводѣ, сно-
ва врѣзался въ разговоръ уже на зло, враждебно,
говорилъ, чего не думалъ, лишь бы наперекоръ, и на-
говорилъ такихъ крутыхъ и грубыхъ вещей, что
Кроликовъ пересталъ тебѣ отвѣчать, а Лукавинъ
грохоталъ, какъ паровозъ:
«— Ну, батюшка, вамъ бы, значитъ, въ оберъ-
полиціймейстеры проситься: возьмутъ!
«А знаешь ли ты, Владимиръ Александровичъ, по-
чему ты такъ провалился? Потому что ты — не-
образованный человѣкъ. Да, да. Не пожимай снис-
ходительно плечами. Не въ первый разъ уже ты
ловишь себя на этой мысли. Ты, кандидатъ правъ,
премированный поэтъ, не сегодня — завтра акаде-
микъ, ты, могущій читать книги на нѣсколькихъ
иностранныхъ языкахъ, ты, переводящій Шопен
гауэра и Рёскина, ты — все-таки — необразован-
ный человѣкъ. Не въ томъ штука, что ты не зна-
ешь опытомъ практической жизни, ни даже соб-
ственнаго тѣла, что любая баба-знахарка лучше те-
бя покажетъ, гдѣ печень, селезенка, легкія, желу-
докъ. Хуже еще. Ты ничего не знаешь о людяхъ,
какъ о людяхъ, о жизни, какъ вѣчно живой слож-
ности причинъ и слѣдствій. Живешь среди книж-
ной пыли и ветоши, а живую науку о живомъ чело-
вѣкѣ, какъ онъ существуетъ и общество слагаетъ,
проглядѣлъ, пренебрежительно объѣхалъ умомъ сво-
имъ кругомъ да около, точно чертополохово поле,
лишь бы не зацѣпить. И вотъ теперь ты, начинен-
ный пестрымъ, ветхимъ знаніемъ, оказываешься не-
Закатъ стараго въкл.
451
образованнымъ человѣкомъ, потому что не знаешь
самаго важнаго, самаго близкаго, что можетъ и
долженъ изучить человѣкъ вокругъ себя, что созда-
етъ политическое міровоззрѣніе, о которомъ ты
кричишь, но котораго — неправда! — не имѣешь, и
что даетъ человѣку право политическаго міровоз-
зрѣнія. Не знаешь ни человѣка, ни общества, ни
труда, ни права, ни морали. Ты — слѣпой, глухой
и потому сталъ нравственно нѣмымъ. Ты девятый
годъ живешь почти безвыѣздно въ деревнѣ, живу-
щей общиннымъ бытомъ, а проэкзаменовалъ тебя
ловкій Кроликовъ насчетъ общины, противъ кото-
рой ты весьма бойко ораторствовалъ по правымъ
газетамъ, — и отвернулся отъ тебя, не возражая,
что значитъ — поставилъ тебѣ нуль. И такъ было
во всякомъ общественномъ вопросѣ, который под-
нимался: ты былъ какъ въ лѣсу и чувствовалъ, что
Евлалія, Кроликовъ, Лукавинъ говорятъ о самыхъ
простыхъ, близкихъ къ жизни, повседневныхъ ве-
щахъ, а ты не понимаешь. И, если ты вступался въ
разговоръ, на тебя смотрѣли съ вѣжливымъ сожалѣ-
ніемъ, какъ на человѣка, который пытается прочи-
тать книгу, не зная азбуки языка. И даже твоя же-
на Агаѳья Михайловна, которая въ жизнь свою не
прочитала десяти книгъ и въ счетахъ пишетъ «бу-
тылку» — «бутикою» и «керосинъ» — «крази-
номъ», — и та, предъ лицомъ знаній о живомъ че-
ловѣкѣ, оказывается образованнѣе тебя. Потому
что она не знаетъ ни Маркса, ни Энгельса, ни Каут-
скаго, ни всѣхъ этихъ Бельтовыхъ, Струве, Туганъ-
Барановскихъ, В. В. и Николаевъ —оновъ, которы-
ми пересыпались ихъ разговоры, но она знаетъ то
дѣло, ту среду, тотъ трудъ, тотъ народъ, законы ко-
торыхъ изучали и обобщали Марксы, Энгельсы, Ка-
29*
452
КОННЫ И НАЧАЛА.
утскіе, Бельтовы, — съ нею имъ интересно погово-
рить и есть о чемъ, а съ тобою — нѣтъ и не о чемъ.
И не будетъ о чемъ, потому что ты себя, Влади-
миръ Александровичъ, не утѣшай: никуда, никуда
ты не двинешься отъ того, что ты есть, если бы да-
же и рвался, а ты вовсе и не рвешься, — это вѣдь
такъ лишь, расходилась въ тебѣ блажь ночной то-
ски. Туго ходитъ лѣнивая, зажирѣлая мысль по но-
вымъ, не протореннымъ смолоду, тропамъ, и жа-
лобно воетъ на нихъ отъ усталости и скуки изба-
лованная мечтательными прихотями воля. И вотъ
сейчасъ стыдно тебѣ, что тебя на полѣ Каутскихъ
даже не бьютъ, а просто берутъ голыми руками и
ставятъ прочь отъ проѣзжей дороги, какъ заблу-
дившагося ребенка: куда забрелъ, дурашка! разда-
вятъ! .. Но вѣдь я знаю тебя: если бы ты даже из-
насиловалъ свою волю и взялся бы за какого-нибудь
Каутскаго или Энгельса, то либо — черезъ пять ми-
нутъ сморилъ бы тебя сонъ, либо — вынулъ бы ты
изъ потайного ящика какое-нибудь «Сагпіапі» или
другую забубенную порнографическую книженку
и упивался бы ею всласть, якобы ради отдыха мыс-
ли, а къ Каутскому обращалъ бы очи только, ко-
гда кто-нибудь войдетъ въ кабинетъ... А не то самъ
придвинулъ бы къ себѣ бумажку и карандашикъ и
воспѣлъ бы, вдобавокъ къ двумъ перинамъ, еще ка-
кія-нибудь Катеринины или Агнесины качества ...»
Спавшій на паперти сторожъ у церкви на селѣ
проснулся, потянулъ веревку и ударилъ въ коло-
колъ, жалобно мяукнувшій въ лунномъ туманѣ...
Звукъ пробѣжалъ, заструился, аукнулся съ рощами
и дальними полями ... Онъ разбилъ печальныя са-
мобичующія мысли Ратомскаго и перевелъ его вни-
маніе сперва на время: уже одиннадцать! — потомъ
Закатъ стараго вхка
453
на красоту ночи, курившейся предъ нимъ аромат-
ными росами вешней листвы, прѣлой земли, моло-
дыхъ травъ, умывающейся черемухи ... Даль, се-
ребрянымъ свѣтомъ полная, была мутно-прекрас-
на... Мѣсяцъ плылъ лебедемъ и теперь казался
добрымъ ... И лучъ отъ него шелъ уже не зеленя-
щій, а бѣлый, такъ что и гипсовый Пушкинъ пере-
сталъ быть ехиднымъ Мефистофелемъ и опять улы-
бался съ грустною ласкою, какъ добродушный Але-
ксандръ Сергѣевичъ.
Ночь потянула къ себѣ Владимира Александро-
вича и окутала въ ту сантиментальную мечтатель-
ность, въ ту, невѣдомо на что обращенную, поэти-
ческую влюбчивость, грусть которой — онъ зналъ—
всегда переливалась въ нервную силу, рождающую
стихи ... Туманными мелодіями забродили какіе-
то жалобные напѣвы, которые, въ такую ночь, хо-
рошо бы пѣть молодому, чистому, страстному, съ
мандолиною въ рукахъ, съ глазами, обращенными
вверхъ, къ окну, за которымъ скрывается и слуша-
етъ такая же молодая, чистая, страстная ... Серд-
це куда-то рвалось и просило красивыхъ стоновъ.. .
Смотрѣлъ поэтъ въ мутно-серебряную даль, слу-
шалъ спящую живую тишь, и голосъ-мучитель мол-
чалъ, а губы шептали утѣшительныя слова:
— Нѣтъ, нѣтъ... я еще чувствую, я живу...
не надо не любить себя: я хорошій, нѣжный, крот-
кій... Люди! не надо не любить меня: я талантли-
вый, я хорошій, нѣжный, кроткій ... Я поэтъ ...
Ну, что же дѣлать? Я поэтъ, я любовникъ, я му-
зыкантъ, я Давидъ Рицціо, я только поэтъ ...
И хотѣлось пѣть слова любви, потому что чув-
ствовалъ онъ въ себѣ красивую широкую влюблен-
ность — безъ предмета любви, и она просила выхо-
454
Концы И НАЧАЛА.
да, какъ созрѣвшій ребенокъ изъ чрева матери,
умоляя:
— Брось меня въ пространство — на счастье
неизвѣстной, той, которая первая услышитъ и под-
хватитъ ...
И слова любви пришли, и сложились въ риѳмо-
ванныя строчки, и стали живыми въ мѣрномъ шопо-
тѣ губъ:
Кого люблю, я не скажу,
О томъ мое лишь сердце знаетъ,
Оно зоветъ, оно поетъ,
На тихой нотѣ замираетъ.
Какъ я люблю, я не скажу,
О томъ мое лишь сердце знаетъ.
Слеза въ глазахъ, огонь въ устахъ,
И кровь кипучая играетъ.
Какъ я умру, я не скажу...
Въ саду цвѣтетъ и дышитъ липка...
И ночь, и тѣнь... И сонъ, и лѣнь...
И смерти нѣжная улыбка...
— Поэзія военныхъ писарей! — звякнулъ, точ-
но на самомъ дѣлѣ гитарный басокъ рванулъ,
насмѣшливый кто-то.
— Ну, и пускай.
— А риѳмочки-то все глагольныя ...
— А вотъ завтра посмотримъ...
— И липа сейчасъ не цвѣтетъ, а цвѣтетъ чере-
муха ... Совралъ для риѳмы.
— Ну, и для риѳмы!
— А «липка» — это кто? дерево или половина
въ Левоновѣ?
— Отстань съ поповной!
Владимиръ Александровичъ повернулся отъ ок-
на къ письменному столу, чтобы найти спички, за-
жечь свѣчу и записать стихотвореніе, которое онь
Закатъ стараго въка.
455
завтра собирался отдѣлать. Но, въ движеніи этомъ,
взоръ его неожиданно встрѣтилъ бѣлое привидѣ-
ніе, — къ нему быстрыми шагами подвигалась отъ
дверей, безшумно вошедшая, Агаѳья Михайловна.
— Боже мой! какъ ты испугала меня! — ска-
залъ онъ, вздрогнувъ всѣмъ тѣломъ и, въ самомъ
дѣлѣ, чувствуя, будто сердце его оборвалось и упало
куда-то въ желудокъ. — Можно ли такъ подкрады-
ваться?
А самъ, привычно толкуя поздній женинъ при-
ходъ, съ жалостью провожалъ мыслью, разлетав-
шіяся вспугнутыми воробьями, красивыя мечты и съ
досадою думалъ:
«Начинается!»
Но Агаѳья Михайловна, съ необыкновеннымъ
выраженіемъ на лицѣ, шикнула на него:
— Погоди ... молчи!
Она оперлась руками о подоконникъ, вытяну-
лась тѣломъ далеко впередъ за окно и слушала ...
Лунная тишь была неподвижна, но — вотъ —
зародился въ ней слабый, высокій, пѣвучій звукъ...
«На тихой нотѣ замираетъ!» — съ творче-
скимъ удовольствіемъ подумалъ Ратомскій.
Но звукъ не замеръ, а сталъ медленно нара-
стать, звеня стекляннымъ плачемъ.
Агаѳья Михайловна оторвалась отъ окна и твер-
до, положительно сказала:
— Колокольчикъ. Это къ намъ. Убейбожеду-
шева колокольчикъ.
Тутъ только Владимиръ Александровичъ разгля-
дѣлъ, что лицо ея почти черно отъ прихлынувшей
крови, и верхняя губа поднялась, открывъ злобный
оскалъ крупныхъ, по-звѣриному бѣлыхъ, въ лун-
номъ свѣтѣ, зубовъ, что обличало въ ней высшую и
456
Концы И НАЧАЛА.
рѣдкую степень гнѣва: за всѣ годы брака Влади-
миръ Александровичъ видалъ ее такою всего три
или четыре раза. И, хотя слова, произнесенныя
Агаѳьей Михайловной, не заключали въ себѣ ниче-
го грознаго и необыкновеннаго, но лицо ея нагнало
на него тотъ бывалый при ней, привычный, мистиче-
скій страхъ ... Онъ стоялъ предъ нею и дрожалъ,
не зная отчего, и колѣни его ослабѣли.
— Исправникъ? Къ намъ? Такъ поздно? Ты
думаешь? Зачѣмъ? Не можетъ быть ...
Агаѳья Михайловна отошла отъ окна и рѣзко
сказала, какъ оторвала:
— За Евлаліей. Арестовать ее ѣдутъ.
Луна запрыгала въ глазахъ поэта, бюстъ Пуш-
кина закувыркался, комната пошла кругомъ, и по-
казалось ему, будто въ комнатѣ — не одна Агаѳья
Михайловна, но ихъ, по крайней мѣрѣ, съ полдю-
жины, и у всѣхъ грозно черныя лица, и престрашно
оскаленные бѣлые клыки ... Рѣзвы ноженьки его
подогнулись, и упалъ онъ въ кресла, какъ косою
подрѣзанный, лепеча недоумѣнныя слова:
— Арестовать ... Евлалію ... у насъ въ до-
мѣ? Какой позоръ ... Вотъ до чего довели ...
А дальній звонъ росъ и теперь былъ уже не
стеклянный, а серебряный, будто лунная даль пѣсню
запѣла.
Агаѳья Михайловна осмотрѣла мужа.
Гнѣвомъ своимъ она уже овладѣла, лицо бѣлѣ-
ло, черты принимали спокойный видъ.
— Володя, — быстро приказала она, чутко ло-
вя ухомъ нарастаніе колокольчика. — Ступай сію
минуту и ложись въ постель. Ты боленъ, ты очень
боленъ. У тебя сердечный припадокъ. Ты еле
живъ. Тебѣ докторъ нужен., лѣкарства, уходъ.
Закатъ стараго въка.
457
Владимиръ Александровичъ автоматически ки-
валъ головою. Онъ такъ сразу ослабѣлъ отъ испу-
га, что, въ самомъ дѣлѣ, едва доползъ до спальни. А
колокольчикъ мучительно пѣлъ.
Агаѳья Михайловна носилась по дому, какъ
духъ зиждительный, зажигая огни и будя сонную
прислугу:
— Агнеса! Ступай живо къ барину, будь при
немъ, покуда я приготовлю припарки, — ему очень
нехорошо! Мавра, ставь самоваръ, — баринъ бо-
ленъ, барину очень нехорошо. Никита, осѣдлай
Тпруся подъ дамское сѣдло, — чтобы въ пять ми-
нутъ готово было! барыня Евлалія Александровна
поѣдетъ въ Левоново за докторомъ: барину очень
нехорошо...
Евлалія, въ черномъ старенькомъ платьѣ, съ
платкомъ, какъ чалма, обвязаннымъ вкругъ го-
ловы, уже сходила съ своего мезонина, блѣдная,
съ упрямымъ боевымъ выраженіемъ въ звѣзд-
ныхъ глазахъ... И быстръ былъ разговоръ, ко-
торымъ тихо обмѣнялись двѣ обнявшіяся жен-
щины.
— Успѣю?
Колокольчикъ бьетъ, — значитъ, еще бере-
гомъ, вдоль Остры ѣдутъ, по лукѣ. У Левоновска-
го поворота подвяжутъ, чтобы вѣсти не дать ... От-
туда три версты ...
— Двадцать минутъ!
Всѣ сорокъ провозятся: черезъ Петрову ка-
наву мостъ вторую недѣлю проваленъ, — верхомъ
на Тпрусѣ летомъ возьмешь, а въ повозкѣ — двѣ
версты въ объѣздъ ...
— Агаша! А, можетъ быть, ложная тревога:
не исправникъ?
458
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Кто же, кромѣ полиціи, съ колокольчиками
ѣздитъ? Да и голосъ узнаю, сама въ Валдаѣ выби-
рала, мой дареный.
— Странно: зачѣмъ на арестъ — съ колоколь-
цами?
— Зачѣмъ, что я Убейбожедушеву, кромѣ все-
го прочаго, сто рублей въ мѣсяцъ плачу.
Какъ ни встревожена была Евлалія, — по блѣд-
ному лицу ея скользнула улыбка:
— Вѣрна себѣ!
Колокольчикъ болѣзненно взвизгивалъ, умѣряя
свой темпъ, — значитъ, сдерживаютъ лошадей...
пошли шагомъ ...
Женщины вышли на крыльцо и наблюдали, какъ
черные силуэты Никиты и Ивана возились около
такого стройнаго днемъ, но огромнаго подъ луною,
чернаго Тпруся. Онъ фыркалъ, качался въ темно-
тѣ, какъ темная туча, въ покорномъ нетерпѣніи пе-
реступалъ съ копыта на копыто, глухо стуча, будто
въ вату обернутыми, подковами о мягкую землю, и
бодро и мѣрно вздрагивалъ подвижною кожею —
отъ ночной свѣжести и нервнаго предчувствія пред-
стоящей скачки. Агаѳья Михайловна знала, какую
выбрать лошадь для Евлаліи, — изъ всей ея конюш-
ни Тпрусь одинъ былъ, такъ сказать, конемъ-
спортсмэномъ по натурѣ и шелъ подъ верхомъ —
не по долгу службы, а съ любовью къ искусству,
какъ художникъ въ душѣ ...
— Скорѣй, голубчики! Господа ради, скорѣе:—
торопила Агаѳья Михайловна, — очень худо бари-
ну, боюсь, не было бы бѣды ... Лаличка, голубчикъ
мой, не жалѣй коня, жизнь человѣческая дороже,
дорога гладкая, лети, какъ стрѣла!
— Неволя вамъ, барыня, ѣхать, — замѣтилъ
Закатъ стараго въка.
459
Иванъ, подводя Тпруся къ крыльцу, — прикажи-
те, — я мигомъ слетаю ...
— Нѣтъ, Иванъ, — кротко отвѣтила Евлалія, —
вы слишкомъ тяжелый, Тпрусю труднѣе васъ нести.
Я скорѣй доскачу ... Да и надо объяснить докто-
ру болѣзнь баринову, чтобы онъ зналъ, какія съ
собою захватить лѣкарства ...
Колокольчикъ уже не пѣлъ:
— Пора, не то встрѣтишься, — шепнула Агаѳья
Михайловна ... — Въ аллеѣ хорошенько оглядись,
не ошибись поворотомъ.
Радостной птицей вылетѣлъ черный Тпрусь въ
распахнувшіяся ворота.
— Что это? что это? — взметался больной ба-
ринъ, когда въ старой березовой аллеѣ отъ усадьбы
къ селу четко застрекотали конскія копыта.
Агнеса, его растиравшая, равнодушно отвѣ-
чала:
— Барыня Евлалія Александровна поскакали въ
Левоново за врачомъ ...
Это успокоительное извѣстіе совершенно одур-
манило Владимира Александровича: онъ уставилъ
на Агнесу безсмысленные глаза, хотѣлъ что-то ска-
зать, но — вошла Агаѳья Михайловна, а Агнесу вы-
слала за припарками.
— Агаша, — зашепталъ Владимиръ Алексан-
дровичъ, — Агаша ... но какъ же она ускакала?
Вѣдь она можетъ не вернуться ... она навѣрное не
вернется...
— Дура была бы, если бы вернулась, — сухо
пробормотала Агаѳья Михайловна, чутко прислуши-
ваясь къ ночи за окномъ.
— Но какъ же ... Агаша! Вѣдь сейчасъ же ...
за нею пріѣдутъ ... ее спросятъ ...
460
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Не сейчасъ, а сію минуту ... Слышишь? со-
баки на селѣ брешутъ ... это на нихъ.
— А ея нѣтъ ... Что намъ за это будетъ? что
мы скажемъ?
— Тебя, Владимиръ Александровичъ, я объ од-
номъ прошу: если допросъ будетъ, — знать ничего
не знаю, вѣдать не вѣдаю, видѣлъ Евлалію въ по-
слѣдній разъ за ужиномъ, ты пошелъ къ себѣ, она
къ себѣ, ночью тебя схватила болѣзнь ...
А онъ съ отчаяніемъ твердилъ:
— Это ты позволила ей ускакать . .. Какъ ты
могла позволить ей ускакать?
— Что же, — прямо въ лапы жандармамъ
ее выдать? Опомнись, Владимиръ Александро-
вичъ!
Но онъ стоналъ и метался:
— Ахъ, Агаша ... Агаша ... сколько разъ го-
ворилъ, молилъ ... до чего довели!.. ужасъ ...
позоръ!..
— Въ чемъ позоръ-то? — рѣзко оборвала она,
хмурясь на него въ полутьмѣ.
— Въ моемъ домѣ — политика ... Полиція
арестуетъ мою ... мою!.. сестру въ моемъ ... мо-
емъ? .. домѣ!
— Успокойся: именно не арестуютъ.
— Это еще ужаснѣе! Моя сестра нарушаетъ
всѣ государственные законы, и когда полиція хо-
четъ ее арестовать, она устраиваетъ побѣгъ изъ мо-
его дома ... И моя жена помогаетъ ... На моей
лошади ... О-о-о!.. Что Буй-Туръ-Всеволодовъ
скажетъ? Что Ольга скажетъ?
— Очень надо!
— Ты Ольгу не любишь, а мнѣ она сестра.
— Евлалія тебѣ тоже сестра.
Закатъ стараго вѣка.
461
— Развѣ я отрекаюсь? Конечно, сестра ... бы-
ла сестра...
— Была сестра! Не срами себя! Самъ не зна-
ешь, что плетешь!
Агаѳья Михайловна даже скрипнула зубами и
едва сдержалась:
— Перестань ты выкликать ... чисто порченый!
Но онъ поднялся на локтѣ и съ храбростью от-
чаянія лепеталъ:
— Неправда. Я знаю, что я говорю. Ты меня
не любишь, не жалѣешь. Ты меня на Евлалію про-
мѣняла, продала. Весь домъ, дѣтей, все ... Мы те-
перь погибшіе люди, разорила, уничтожила насъ
твоя Евлалія. Что ей тутъ надо было? Мы мирно
жили, спокойно. Нечестно такъ злоупотреблять
родствомъ. Въ какое положеніе мы поставлены?
Ты становишься соучастницей и меня дѣлаешь со-
участникомъ. Меня, Владимира Ратомскаго, со-
участникомъ бѣглой революціонерки. У меня жа-
лованный перстень ... Я почти академикъ ... ка-
кое намъ дѣло до революціи? Ты не имѣла нрав-
ственнаго права помогать Евлаліи ... Ты соверши-
ла преступленіе...
— Молчи... ѣдутъ... дай слушать... Тарахтятъ! .
— Да, преступленіе!.. Потому что — никако-
го права! Мы живемъ въ государствѣ, государство
имѣетъ свои законы ... Оно выше родства и друж-
бы ... А ты нарушаешь... заставляешь меня на-
рушать законы ... священные устои ... По твоей
милости, мы государственные преступники. Ты сдѣ-
лалась преступницей сама и хочешь меня одѣть въ
арестантскій халатъ ... меня!.. Владимира Ратом-
скаго! О-о-о! Владимиръ Ратомскій — государ-
ственный арестантъ! политическій преступникъ! е
462
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Ахъ, ты, несчастіе! .. будешь ли ты, нако-
нецъ, молчать? .. Вотъ . .. слушай: бренчатъ по
аллеѣ!.. Ого! На двухъ подводахъ ...
Владимиръ Александровичъ сразу осунулся въ
подушки, словно кто ударилъ его по темени огром-
ною ладонью, и такъ затихъ, будто вовсе потерялъ
дыханіе. А жена наклонилась надъ нимъ и без-
звучно произнесла въ видѣ эпитафіи:
— Держи языкъ за зубами, коли не хочешь, въ
самомъ дѣлѣ, въ Сибири быть . .. «Знать не знаю,
и вѣдать не вѣдаю!».
Въ дверь спальни просунулось лицо испуганной
Агнесы.
— Барыня, тамъ у воротъ исправникъ... съ
военными ... просятъ пустить...
Агаѳья Михайловна торопливо ахнула, будто ни-
чего и не ждала, сдѣлала радостное лицо и броси-
лась навстрѣчу незваннымъ гостямъ . . . Но, когда
бурею влетѣла она въ залъ, гдѣ знакомо встрѣтили
ее сконфуженное, хмурое лицо старика Убейбоже-
душева и — полная грустнымъ сознаніемъ непріят-
наго, но необходимаго къ исполненію долга, — бѣ-
ло-румяная физіономія щеголеватаго жандармскаго
ротмистра, когда въ бурой массѣ шинелей, бородъ и
бакенбардовъ, наполнявшихъ переднюю, быстрый
взглядъ ея не нашелъ Евлалію плѣнницею, — зна-
читъ, не встрѣтилась! проскочила! — притворная
радость перешла въ Агаѳьѣ Михайловнѣ въ бурный
искренній восторгъ. И она съ размаху бросилась из-
умленному ротмистру на шею и, повиснувъ, заво-
пила голосомъ, въ которомъ, какъ въ потрясаю-
щемъ взрывѣ, разрѣшилось все нечеловѣческое
нервное напряженіе, ею накопленное за эту гроз-
ную ночь
Закатъ стараго вѣка.
463
— Батюшка! Сергѣй Діомидовичъ! Констан-
тинъ Викторовичъ! голубчикъ! Самъ Богъ васъ по-
слалъ! Какими судьбами? Батюшки! Бѣда-то у
насъ какая, бѣда-то!.. Вотъ — схватило и схва-
тило ... Вѣдь чуть живъ!.. Я голову потеряла ...
Владычица небесная привела васъ ко мнѣ ... Что
же теперь мнѣ дѣлать-то, Константинъ Викторо-
вичъ? .. Сергѣй Діомидовичъ!.. дѣлать-то что?
Вѣдь еле дышитъ Володенька-то мой... Такъ и
крючитъ его ... такъ ножками и сучитъ ...
А въ усадьбѣ, за окнами, стояла, въ лунной оде-
ждѣ, всевѣдущая полночь и хохотала перекличкою
веселыхъ пѣтуховъ, голосившихъ ей привѣтствен-
ную трубную пѣсню ... И — передъ тѣмъ какъ
уйти съ небеснаго поля, — серьезно улыбался со-
лидный, сдержанный, доброжелательный мѣсяцъ,
глядя сверху, какъ, наддавая рыси, черной тѣнью
стлался по бѣлому шоссе разгоряченный Тпрусь,
слыша, какъ четко и звонко щелкали объ убитую
сухую гладь крѣпко кованныя копыта.
IX.
Въ ясное бирюзовое утро, едва разсвѣло и
крестъ на сосѣдней церкви загорѣлся отъ перваго
луча еще невидимаго солнца, Флавіанъ Константи-
новичъ Альбатросовъ, крупный московскій журна-
листъ, сотрудникъ большихъ газетъ, вышелъ изъ
меблированныхъ комнатъ, въ которыхъ издавна,
годами, обиталъ на холостомъ положеніи. Такимъ
раннимъ уходомъ онъ чрезвычайно удивилъ ночно-
го швейцара Игнатія Николаевича, человѣка моло-
дого, бѣлобрысаго, начитаннаго, натершагося около
жильцовъ, артистовъ и литераторовъ, большого ли-
464
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
берала и весьма гордаго тѣмъ, что судьба послала
ему одно имя съ писателемъ Потапенкой. Игнатій
больше привыкъ объ эту пору встрѣчать именитаго
жильца своего, а не провожать.
— Что это? Никакъ и вы, Флавіанъ Констан-
тиновичъ, на Ходынку? — спросилъ онъ, страшно
зѣвая, въ пальто, накинутомъ поверхъ цвѣтной ру-
бахи и бѣлыхъ портковъ.
— А чѣмъ я хуже другихъ? — улыбнулся Аль-
батрасовъ на удивленный тонъ его.
Швейцаръ покрутилъ головою съ видомъ недо-
брожелательнаго разочарованія.
— А мы думали: будетъ только простой на-
родъ ...
И опять въ голосѣ его странно и прикрыто про-
звучалъ удивленный укоръ, такъ что Альбатросовъ
невольно даже какъ бы извинился:
— Да вѣдь я по порученію газеты ... По обя-
занности ... Тоже въ родѣ рабочаго, Игнатій Нико-
лаевичъ.
— Ну, развѣ что... — промычалъ Игнатій бо-
лѣе примирительнымъ тономъ, выпуская Альбатро-
сова на подъѣздъ.
Альбатросовъ шелъ переулками между Пречи-
стенкою и Арбатомъ, еще туманными, кривыми,
узкими, пустыми, не обогрѣтыми солнцемъ, горѣв-
шимъ гдѣ-то за крышами, и думалъ о странныхъ
словахъ и взглядахъ Игнатія. Съ этимъ особымъ
настроеніемъ въ людяхъ изъ простонародья, за по-
слѣдніе коронаціонные дни, встрѣчался онъ не въ
первый разъ. Вчера вечеромъ, во время иллюмина-
ціи, на подъемѣ къ Каменному мосту, вырвалъ онъ
изъ толпы, будто рѣдьку изъ гряды выдернулъ, сѣ-
дого старика, мелкаго лавочника, полураздавлен-
Закатъ стараго вѣка.
465
наго внезапно хлынувшимъ съ Лѣнивки, народомъ.
Патріархъ долго охалъ, кашлялъ, вздыхалъ, при-
слоненный къ периламъ набережной, и плевалъ че-
резъ нихъ въ черную Москву-рѣку. А потомъ, ко-
гда отдышался и призналъ того, кто его выручилъ,
поблагодарилъ съ большимъ чувствомъ, но не безъ
ироническаго удивленія:
— Ишь какъ Господь Богъ Батюшка промыш-
ляетъ людьми ... Отъ господина получилъ по-
мощь ...
И когда Альбатросовъ посовѣтовалъ ему по-
скорѣе взять извозчика и ѣхать домой, чтобы опра-
виться помятымъ тѣломъ и взволнованнымъ ду-
хомъ, признательный старичокъ отвѣтилъ ему точ-
но такимъ же совѣтомъ.
— Неровенъ часъ ... Ишь народъ — какъ по-
топъ ... волна волну захлестываетъ ... Глазъ нѣ-
ту: и своихъ заливаетъ... Я, господинъ, человѣкъ
старый, имѣю въ народѣ опытъ ... Когда народъ
занялъ улицу, господамъ лучше сидѣть дома ...
— Развѣ ужъ такъ не любятъ нашего брата?
— Не о любви говорю, — холодно уклонился
старикъ отъ прямого отвѣта, — а сказываю вамъ:
волна.,.
И на-дняхъ, колеся съ извозчикомъ отъ рогат-
ки до рогатки, отъ каната къ канату, сдѣлавъ доб-
рыхъ пять верстъ крюку, чтобы попасть, въ объ-
ѣздъ Кремля и кремлевскаго перво-охраннаго рай-
она, съ Пречистенки на Ильинку, слышалъ Альба-
тросовъ воркотню:
— Экъ, идолы, Москву перегородили... Не
знай, куда ѣхать ... Одиннадцатый годъ ѣзжу, —
того не бывало ...
— Нельзя же: коронація.
А. В. Амфитеатровъ. XVII. 30
466
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— То-то я говорю... Господъ боятся, а отъ
насъ городятся... чудеса.
А другой извозчикъ спрашивалъ:
— Это, баринъ, какъ слышно, что на Ходынкѣ
праздникъ будетъ, дары раздадутъ и столы поста-
вятъ? Для одного простого народа или тоже и для
господъ?
— Для всѣхъ, кто придетъ... сулятъ пиръ на
весь міръ!
Извозчикъ, помолчавъ, возразилъ:
— Теперь вокругъ Москвы на пятьдесятъ верстъ
не осталось ни одной пташки: все поставщики къ
столамъ потребили... За пару галокъ охотни-
камъ пятиалтынный платятъ: вонъ оно какъ высо-
ко пошло!..
— За что?
— Рябчикомъ идутъ ... ну, и въ пироги ...
— Ну, вотъ: шутишь?
— А что? Мы слопаемъ... Даромъ-то? Въ
лучшемъ видѣ!
Покрутилъ надъ лошадинымъ бокомъ вожжею и
прибавилъ:
— Однако, я говорю: неужто господа ужо и гал-
кѣ нашей позавидуютъ? Не должны бы, кажется,
льститься,—поди, и настоящихъ рябчиковъ кушали...
И такъ было всюду. Шли праздники и не было
въ нихъ цѣльности. Народъ откололся отъ господъ,
и загналъ ихъ праздникъ въ вѣковыя стѣны крем-
левскихъ соборовъ съ торжественными богослуже-
ніями, съ молящимися, допускаемыми по особымъ
пригласительнымъ билетамъ, «знатными обоего по-
ла персонами» въ звѣздахъ, лентахъ по шитымъ
мундирамъ; въ золотомъ писанныя, залитыя элек-
тричествомъ, залы дворцовъ, съ торжественными
Закатъ стараго вѣка.
467
пріемами депутацій, обѣдами, балами, которыхъ на-
рядный польскій стократно отражался въ бле-
стящемъ зеркалѣ бѣломраморныхъ колоннъ; въ
театры, со спектаклями еаіа, въ которыхъ никто не
слушалъ всѣмъ извѣстную «Жизнь за царя», но вся-
кій глазѣлъ на ложи, на всѣмъ знакомыя по портре-
тамъ фигуры знаменитыхъ генераловъ въ парадной
формѣ, на дипломатовъ въ черныхъ фракахъ, и счи-
талъ въ ихъ средѣ звѣзды къ закату и звѣзды къ
восходу: хоронилъ мысленно людей и дѣла отшед-
шаго царствованія и съ любопытствомъ вглядывал-
ся въ людей и возможности царствованія начинаю-
щагося ...
Все это народъ равнодушно предоставилъ госпо-
дамъ, а себѣ оставилъ улицу — именно «занялъ
улицу» народъ. «Господинъ» въ эти дни подъ фла-
гами и вечера въ заревѣ иллюминацій, чувствовалъ
себя на улицѣ неловко и одиноко, — затерянная
шляпа среди картузнаго моря, насмѣшливаго, улыб-
чиваго, косящагося, бурлящаго, галдящаго — ни-
вѣсть почему, на кого и съ чего. Стояли дни, когда
такъ называемое «общество» могло собственными
глазами сосчитать, какъ его мало, какою слабою и
рѣдкою кучкою оно затеряно въ народномъ океа-
нѣ, — и общество сосчитало и серьезно испугалось.
Какъ безъ вины виноватое, оно запиралось, будто въ
домашній арестъ, по квартирамъ и ждало не дождалось,
когда наконецъ наступить предѣлъ празднествамъ и
улицы обмелѣютъ отъ народнаго потопа, и жизнь
войдетъ въ свои будничныя колеи. Л тѣ изъ обще-
ства, что, избѣжавъ этихъ смутныхъ страховъ или
преодолѣвъ ихъ, выходили на улицы и вмѣшивались
въ толпы, становились безпокойны и, кто созна-
тельно, кто безсознательно, старались держаться
30*
468
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
ближе къ той самой полиціи, которую они ненави-
дѣли и презирали, и которая именно теперь осо-
бенно придирчиво надоѣдала имъ своимъ подозри-
тельнымъ контролемъ и «чтеніемъ въ сердцахъ»,
но въ которой теперь смутно чуяли — «на случай
чего» — все же, болѣе близкую и защитительную
себѣ силу, чѣмъ гуляющая улица. И раздавались
откровенныя громкія жалобы растерявшихся до
наивной утраты стыда, — увы: иногда весьма пере-
довыхъ и даже слывшихъ красными, — людей, что
полиціи мало, что она плохо управляется и неис-
кусна, что, въ виду чудовищнаго роста народныхъ
скопищъ, слѣдовало бы ввести въ Москву располо-
женныя вокругъ нея войска, благо гвардія пришла
изъ Потера для парада, и ея главнокомандующій ве-
ликій князь Владимиръ Александровичъ лично на-
ходится въ Москвѣ... Боялись ... А чего боялись?
Никто не отдавалъ себѣ толковаго отчета, а слухи
бродили дикіе — слухи страха, у котораго велики
глаза и уши слышатъ звонъ, не зная, гдѣ онъ...
Боялись, что будетъ объявлена конституція, и что
тогда вспыхнетъ ужасъ какого-то таинственнаго
аристократическаго заговора, который начнетъ ме-
ждоусобіе и уличную войну... Боялись, что
конституція не будетъ объявлена, и тогда пи-
ши пропало: революціонеры взорвутъ Кремль, а на-
родъ, въ отместку, бросится на господъ и изобьетъ
ихъ всѣхъ до единаго, не разбирая ни правыхъ, ни
виноватыхъ, старыхъ и малыхъ, съ женщинами и
дѣтьми. Больше же всего — какимъ-то прозорли-
вымъ инстинктомъ — боялись именно вотъ этого
народнаго праздника, предстоящаго на Ходынкѣ.
Полиціи, о недостаткѣ которой сокрушались
господа, въ столицѣ, въ дѣйствительности, было не
Закатъ стараго въка.
469
только не мало, но, напротивъ, нагнали ея слиш-
комъ много для того, чтобы она могла быть полез-
ною и люди не мѣшали другъ другу въ своемъ не-
сложномъ дѣлѣ. Обобрали для этой временной поли-
ціи лучшихъ служакъ изъ всѣхъ важнѣйшихъ, пре-
имущественно петербургскихъ, частей полицейска-
го вѣдомства, и оказалась она самой разнообразной
по составу, разно-компетентной и разноначаль-
ственной, и это смѣшеніе полицейскихъ языковъ
сразу водворило въ городѣ какой-то мутный хаосъ.
Петербургская высшая администрація объявила мо-
сковскую полицію слабою, неумѣлою, ненадежною,
и отвела ее нарядами на окраины, а центръ города
отдала наѣзжимъ петербургскимъ околоточнымъ и
городовымъ, бравымъ ребятамъ, изъ которыхъ ка-
ждый смотрѣлъ такъ, словно онъ сейчасъ Плевну
возьметъ. Тотъ же самый бюрократическій анта-
гонизмъ свирѣпствовалъ и въ охранкахъ, и въ жан-
дармеріи. Полиція городская пикировалась съ жан-
дармами, жандармы — съ охранкою, охранка —
съ дворцовою полиціей и всѣ, по совокупности, съ
тѣхъ же профессій москвичами. Наѣзжій элементъ,
подобно варягамъ, призваннымъ на правленіе, ото-
двигалъ отъ дѣйственныхъ ролей и, слѣдовательно,
сопряженныхъ съ ними чаемыхъ наградъ и поче-
стей элементъ мѣстный московскій. А обиженные
москвичи гдѣ подставляли торжествующимъ варя-
гамъ ножку, гдѣ просто вели обструкцію, деревянно
исполняя получаемые приказы, какъ бы они нелѣпы
ни были, и пальцемъ о палецъ не ударяя по соб-
ственной иниціативѣ, какъ бы очевидно ни была
она нужна. Нелюбимый въ Москвѣ, но энергиче-
скій оберъ-полицеймейстеръ Власовскій, подъ пред-
логомъ именно его непопулярности, былъ оттертъ
470
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
отъ дѣла болѣе высокими чинами, «взявшими на
себя отвѣтственность». Оскорбленный, обманутый
въ ожиданіяхъ, онъ тоже умылъ руки и распустилъ
вожжи, отравляя себя съ досады коньякомъ и мор-
финомъ. Все это, по совокупности, производило
сумбуръ неслыханный. Съ улицы исчезла какъ разъ
та полицейская охрана, которая улицу знала въ
лицо. Запутанная сѣть московскихъ улицъ и пе-
реулковъ оказалась въ распоряженіи бравыхъ и,
надо имъ отдать справедливость, очень удивляв-
шихъ непривычнаго москвича своею вѣжливостью,
людей въ сѣрыхъ и черныхъ шинеляхъ, при велико-
лѣпныхъ шашкахъ и револьверахъ, которые, когда
шутники ихъ лукаво спрашивали, какъ пройти съ
Арбатской площади на Пречистенскій бульваръ,
только извинялись конфузливо да хлопали глазами,
а на вопросъ:
— Гдѣ здѣсь будетъ домъ Фальцъ-Фейна? —
смѣшили москвичей наивнымъ отвѣтомъ-вопросомъ:
— А который номеръ?
— Чудакъ ваше благородіе! Кто же у насъ въ
Москвѣ ищетъ дома по номерамъ? Домовладѣльца
говорю! Кабы знать номеръ, я бы и не спрашивалъ.
Уличное воровство и безобразіе возросли чудо-
вищно. Полиція старалась не допускать къ Кремлю
и на казовыя улицы откровенной «кабацкой голи»,
и она бушевала лишь на окраинахъ, ставшихъ не-
безопасными не только въ сумеркахъ, но даже
среди бѣла дня. Но эти мѣры, какъ и высылки
чуть не тысячъ подозрительнаго народа, произве-
денныя Власовскимъ, только способствовали успѣху
жуликовъ высшаго полета. Былъ бы чисто одѣтъ,
да не вовсе пьянъ, — и, въ патріотической толпѣ,
каждому была лафа и широкая дорога.
Закатъ стараго вѣка.
471
— Гдѣ нынѣ толпа, тамъ на десять человѣкъ —
одинъ карманникъ! — злорадствовали отстранен-
ные московскіе сыщики. И сами же подмигивали:
— Пользуйся временемъ, ребята!
Тогдашній «царь репортеровъ», В. А. Гиляров-
скій, знатокъ московскаго «дна», видѣлъ знамени-
таго профессіональнаго вора Карпушку, безуспѣш-
но разыскиваемаго полиціей въ теченіе цѣлаго года,
стоящимъ, какъ ни въ чемъ не бывало, передъ до-
момъ генералъ-губернатора, прямо противъ подъ-
ѣзда, въ первомъ ряду зѣвакъ, глазѣвшихъ на
съѣзжавшіеся къ рауту экипажи ... Встрѣтилъ
воръ узнавшій его взглядъ и только картузъ по-
правилъ да ухмыльнулся:
— Молчи, молъ, Владимиръ Алексѣичъ! Что
улица, то мое!
А на той же Тверской, въ тотъ же вечеръ, тол-
па почему-то приняла за злоумышленника... ав-
стрійскаго консула и едва его не исколотила. А
полиція уже потащила было его въ чижовку: тамъ
разберутъ! — И только вмѣшательство проѣзжав-
шаго мимо репортера, который узналъ растеряв-
шагося нѣмца и, по счастью, былъ знакомъ съ сто-
явшимъ на посту полицейскимъ офицеромъ, пре-
кратило «инцидентъ, грозившій международнымъ
осложненіемъ». Кремль охраняли, — казалось бы,
мыши неблагонадежной не проскочить, не то что
человѣку. Выдачи всякихъ билетовъ, жетоновъ,
значковъ, установлявшихъ разрѣшеніе присутство-
вать при торжествахъ и, слѣдовательно, нѣсколько
приближаться къ высокимъ особамъ, производились
по такой тщательной и придирчивой повѣркѣ лич-
ности, что многіе корреспонденты, отчаявшись въ
собственной благонадежности, посылали своимъ га-
Концы И НАЧАЛА.
472
зетамъ отказныя телеграммы отъ принятыхъ на
себя обязанностей и, махнувъ рукой, уѣзжали во
свояси: присылайте другихъ! И въ то же время
одинъ веселый журналистъ держалъ пари съ това-
рищами, что онъ, не имѣя никакихъ приглашеній,
удостовѣреній, билетовъ, значковъ и жетоновъ,
тѣмъ не менѣе будетъ на дворцовомъ балу, куда и
самыхъ благонадежныхъ-то просѣвали сквозь ча-
стое сито, такъ что и десятой доли ихъ во дворецъ
не попало. И выигралъ пари, хотя для того, чтобы
попасть на балъ, ему пришлось пройти три повѣ-
рочныя заставы, казалось бы, одна другой строже.
И пройти ихъ не стоило ему ни подкупа, ни само-
званства, вообще никакихъ предательскихъ и ко-
варныхъ ухищреній, а только большого нахальства
и хладнокровія. Одну заставу онъ просто прошелъ,
молча, съ такимъ величавымъ достоинствомъ въ
безукоризненно осанистой фигурѣ, что приглаше-
ніе, можно сказать, на лбу у него было написано,
и измученный контроль, лишь скользнувъ по немъ
глазами, а ргіогі рѣшилъ, что у этого медлительно
шествующаго, самоувѣреннаго барина съ печатью
безукоризненнаго патріотизма на челѣ, провѣрять
пропускъ излишне: свой! На второй заставѣ чуть
было не вышло заминки, но:
— Вы, кажется, не узнали меня, полковникъ? —
удивленно спросилъ онъ, мигнувъ лѣвымъ глазомъ
съ такою авторитетно-двусмысленною фамильярно-
стью, что полковникъ, брезгливо подернувшись,
только посторонился, чтобы дать ему дорогу, про-
клиная внутренно путаницу безчисленныхъ охранъ,
у каждой изъ которыхъ свои агенты, а ты, вотъ,
изволь-ка помнить всѣ ихъ милыя физіономіи. На
третьей заставѣ журналистъ, не ожидая, чтобы
Закатъ стараго вѣка.
473
кто-либо къ нему обратился съ вопросомъ, самъ
прямо протянулъ дружескую руку:
— Ваше превосходительство, счастливъ васъ
видѣть въ Москвѣ и въ добромъ здоровьи... Не
узнаете? Графъ X... (онъ, дѣйствительно, когда-
то имѣлъ право на титулъ)... Встрѣчались у Кон-
станина Петровича и митрополита ...
Генералъ не совсѣмъ ясно помнилъ, но узналъ,
а, узнавъ, какъ же было контролировать графа X...,
бывающаго съ нимъ вмѣстѣ у Константина Петро-
вича и митрополита? Тѣмъ болѣе, что позади оста-
лось два контроля, которые, — естественно пред-
полагалось, — конечно, уже провѣрили графовы
права. И, въ концѣ концовъ, журналистъ гордо
разгуливалъ по пышнымъ дворцовымъ заламъ го-
стемъ среди гостей — къ великому удивленію и за-
висти коллегъ своихъ, засунутыхъ церемоніймей-
стеромъ въ какой-то профессіональный уголъ, —
«за задній столъ, съ музыкантами» ...
Улицы превратились отъ рогатокъ и канатовъ,
отъ прещенія пѣшихъ и конныхъ городовыхъ и жан-
дармовъ въ безтолковый лабиринтъ. Бывали такіе
случаи. Ступай назадъ! тутъ нельзя! Ну, нельзя,
такъ нельзя. Поворачиваетъ и идетъ обратно къ
той улицѣ, съ которой вошелъ. Анъ, тѣмъ време-
немъ, какая-то другая изъ безчисленныхъ полицій
уже распорядилась и тутъ протянуть канатъ и по-
ставить пѣшую или конную кустодію.
— Нельзя!
— Да, батюшки, куда же мнѣ?
— Живете здѣсь?
— Кабы... А то домой спѣшу: мы изъ-подъ
Донского.
— Далече?
474
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Верстъ пять.
— Подождите офицера: въ уваженіе къ дально-
сти мѣстожительства, можетъ и проститъ не въ
примѣръ прочимъ.
— А скоро офицеръ будетъ?
— А кто жъ его знаетъ? По постамъ обходомъ
пошелъ. Должно быть скоро.
И, покуда являлся офицеръ, метался злополуч-
ный обыватель, запертый двумя канатами въ со-
всѣмъ ненужномъ ему переулкѣ, какъ мышь въ
мышеловкѣ... Приходилъ, наконецъ, офицеръ, скон-
фуженно свѣрялъ инструкцію съ планомъ и — либо
только руками разводилъ, если она совпадала съ
дѣйствительнымъ назначеніемъ, либо смущенно
убѣждался, что онъ заперъ совсѣмъ не тотъ пере-
улокъ, который велѣно ... Планъ города былъ изу-
ченъ такъ плохо, что серьезно держался слухъ,
будто какой-то изъ петербургскихъ полковъ опо-
здалъ къ царскому параду потому, что запутался
въ незнакомыхъ переулкахъ и пошелъ въ направле-
ніи, совершенно противоположномъ назначенію.
Было будто бы и то, что посты, назначенные въ Ва-
ганьковскій переулокъ, неизвѣстно отъ кого охра-
няли цѣлый день усиленною стражей покойниковъ
Ваганьковскаго кладбища.
Охраняли, оберегали, оцѣпляли... и, на ряду
съ тѣмъ, вдругъ, позабудутъ и оставятъ безъ вни-
манія проходной дворъ на Тверской или Николь-
ской, либо трактиръ съ выходами на двѣ улицы.
При проѣздѣ высокихъ особъ запрещалось имѣть
открытыми окна, всѣ чердаки были провѣрены, въ
Замоскворѣчьи отъ великаго усердія обысканы да-
же голубятни и велѣно снять скворешники въ са-
дахъ. А — на спектаклѣ §а!а въ Большомъ театрѣ
Закатъ стараго вѣка.
475
устроили такую путаницу пригласительныхъ биле-
товъ, что въ одной изъ ложъ второго яруса, бли-
жайшихъ къ царской, помѣстилось какое-то —
правда, при послѣдующей провѣркѣ оказавшееся
весьма благонадежнымъ и патріотическимъ, но то-
гда-то совершенно никому невѣдомое, семейство
одного изъ театральныхъ чиновниковъ... Въ Не-
скучномъ саду чуть не за каждымъ деревомъ по-
ставили солдата съ ружьемъ, но — забыли задѣ-
лать выбоину въ стѣнѣ, выходящей на пустырь...
Все это, и правдивое и ложное, и факты и выдум-
ка, смѣшаннымъ гуломъ гудѣло по Москвѣ, волнуя
возбужденную мысль и сливая пестроту слуховъ въ
безпокойную неувѣренность, въ предчувствіе, ожи-
дающее недобраго. Рѣшительно никто не былъ отъ
него свободенъ и только никто не зналъ, чтд при-
детъ и какъ оно придетъ.
* я»
*
Несмотря на дальнее разстояніе до Ходынки,
Альбатросовъ рѣшилъ сдѣлать всю дорогу пѣш-
комъ, чтобы понаблюсти, какъ народъ будетъ со-
бираться на свой праздникъ. А это оказалось, въ
самомъ дѣлѣ, любопытнымъ. Пока онъ шелъ пу-
стынными переулками, изъ подъѣздовъ и калитокъ
въ запертыхъ еще воротахъ, словно черныя капли,
выпадали отдѣльныя фигуры людей, будто стѣны
домовъ сочились ими, и спѣшно катились всѣ въ
одномъ направленіи, покуда гдѣ-либо на перекрест-
кѣ съ переулкомъ полюднѣе не встрѣчались съ
такою же спѣшною темною каплею. Слившись
съ нею, они вились дальше по тротуарамъ уже не
каплями, но жиденькою черною струею, которая гу-
476
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
стѣла, пересѣкаясь съ каждымъ новымъ переул-
комъ, такъ что къ Арбатской площади она выбѣ-
жала уже довольно люднымъ и бойкимъ двойнымъ
ручьемъ. Альбатросовъ оглянулъ площадь: такіе
же черные ручьи ползли по ней съ противополож-
ной стороны, съ Знаменки и Воздвиженки, соеди-
нялись въ устьяхъ улицъ и бросались въ людскую
рѣчку, которая перерѣзывала площадь вдоль —
отъ Пречистенскаго бульвара къ Никитскому. Рѣч-
ка полнѣла и ширилась, и у Никитскихъ воротъ
образовала уже широкую заводь, изливавшуюся да-
лѣе на Тверской бульваръ половодьемъ во всю его
ширину. Альбатросовъ подумалъ, что онъ сокра-
титъ путь, если пойдетъ по Броннымъ, гдѣ, быть
можетъ, кстати, и не такъ будетъ тѣсно, какъ обѣ-
щаетъ скоро стать главный путь по Тверскому
бульвару и по Тверской. Но и на Бронныхъ ки-
пѣло народное наводненіе — да еще и въ два по-
тока. Одинъ стремился впасть въ Тверской буль-
варъ, другой, встрѣчный, съ которымъ поплылъ и
Альбатросовъ, стремился обогнуть Тверскую рука-
вами переулковъ и впасть самостоятельно и прямо
въ то широкое море, которое теперь должно пред-
ставлять девятиверстное пространство отъ Тріум-
фальныхъ воротъ и дальше, дальше вдоль Петер-
бургскаго шоссе, вглубь къ Ходынскому полю.
Чѣмъ ближе къ этому устью, тѣмъ гуще плыла
рѣка-толпа, улица перегородилась, естественно сло-
жившимися въ стройность, густыми шеренгами, —
и, чѣмъ гуще становилась толпа, тѣмъ быстрѣе
становился ходъ ея, словно каждый торопился обо-
гнать своего сосѣда, а сосѣдъ, заразившись тою же
торопливостью, налегалъ на ногу, какъ только
могъ, чтобы никому не дать опередить себя на пути
Закатъ стараго вѣка
477
къ какой-то невѣдомой драгоцѣнной цѣли ... И, въ
результатѣ стремленія всѣхъ этихъ частицъ, почти
бѣжали — не шла впередъ, а именно, какъ навод-
неніе, неслась вся масса.
Многе поражало Альбатросова въ народной рѣ-
кѣ, во многомъ онъ раньше и представлялъ ее, и
ожидалъ увидѣть совершенно другою. Прежде всего
была удивительная внутренняя тишина, съ которою
она катилась. То есть — шумъ-то былъ, и даже
большой, но онъ слагался какъ-то независимо отъ
воли этой толпы, не эмоціонально, а самъ собою,
одною механикою ея движенія, и, какъ всякій есте
ственный, необходимый звукъ, не поражалъ, бы-
стро приспособлявшагося къ нему слуха тѣхъ, кто
былъ внутри самой толпы.
Топотъ каблуковъ и шарканье подошвъ о плит-
някъ тротуаровъ и булыжники мостовой, — для
тѣхъ, кто слушалъ его сверху, изъ оконъ, — былъ
такъ силенъ и рѣзокъ, что казался щелкающимъ
громомъ, словно кто безпрерывно хлопалъ въ воз-
духѣ пастушьимъ кнутомъ. Шелестъ платья, чуть
слышный на каждомъ отдѣльномъ человѣкѣ, ши-
пѣлъ, будто цѣлая дубрава подъ вѣтромъ раскачала
бороды своихъ березъ и осинъ; говоръ, тихо и
мирно исходящій изъ тысячъ глотокъ, наслоялъ
надъ толпою непрерывный ревъ, подобный грому, —
и всѣхъ, кто спросонья смотрѣлъ въ окна на бѣгъ
народной рѣки, невольно брало, порою даже отки-
дывало отъ зрѣлища жуткое изумленіе:
— Эка силища! Ну, и галдятъ!
Казалось, что толпа страшно кричитъ, а между
тѣмъ въ ней самой — въ любомъ мѣстѣ взять —
было тихо. Альбатросовъ видѣлъ вокругъ себя не
крикуновъ, не горлановъ, а степенно, слишкомъ
478
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
степенно идущихъ, въ обычныхъ разговорныхъ то-
нахъ, не повышая голоса, словечками мѣняющихся
людей. Онъ, конечно, слышалъ мощный шумъ и
ревъ шествія, но ему казалось, что шумятъ и ревутъ
гдѣ-то — либо впереди, либо позади, — а рядомъ
тихо: его угораздило попасть въ какой-то особый
уголъ, въ спеціально подобравшійся кусокъ людей
смирныхъ, серьезныхъ, чуть не печальныхъ... И
странно было догадываться, что это не такъ, что
и они, эти смирные сосѣди, и самъ ты, спокойно
шагающій, — частицы, изъ которыхъ слагается на-
родный громъ...
Удивительно и странно было Альбатросову на-
строеніе толпы. По Москвѣ, покуда переулочки ка-
пали людьми-каплями, покуда переулки собирали
ихъ въ ручьи, а второстепенныя улицы въ рѣчки,
народъ пестрѣлъ веселыми лицами, люди смѣялись,
шутили, перекликались остротами... Но чѣмъ
дальше шла къ цѣли и густѣла отъ новыхъ прили-
вовъ масса народная, она темнѣла и скучнѣла,
словно надъ нею солнце не всходило, а заходило:
рѣже звучалъ смѣхъ, шутки замолкали, улыбки по-
немногу гасли на лицахъ, и глаза понемногу напол-
нялись упрямымъ выраженіемъ хмураго любопыт-
ства ... Точно эти люди не праздновать и веселить-
ся шли, а тянулъ ихъ неисповѣдимою силою фатумъ
какой-то къ невѣдомой и опасной цѣли, тревож-
ность которой они теперь поняли и, понявъ, ка-
ждый за себя испугался. Но поворачивать уже позд-
но: толпа несетъ, мчится и — будь что будетъ!
впередъ! впередъ!.. Народъ шелъ и угрюмѣлъ шагъ
за шагомъ... Почти единственная шляпа среди
моря картузовъ и платочковъ, Альбатросовъ, на-
блюдая, какъ мрачнѣютъ ближайшія къ нему лица,
Закатъ стараго въка.
479
сперва подумалъ было, ужъ не онъ ли причиною
этой перемѣны — баринъ, затесавшійся незван-
нымъ-непрошеннымъ въ глубину народной силы, ко-
торая сегодня хочетъ быть на праздникѣ одна и
сама по себѣ. Но, вглядываясь дальше, онъ убѣ-
дился, что онъ тутъ не причемъ: его едва замѣча-
ютъ, и присутствіе его никого не волнуетъ больше,
чѣмъ присутствіе всякаго, рядомъ шагающаго, со-
сѣда. Нѣтъ, угрюмѣетъ не этотъ вотъ лавочникъ
въ пестрой жилеткѣ, не тотъ вонъ дворникъ-вер-
зила съ бородавкою подъ глазомъ, не та иконопис-
ная, на ястреба похожая, зоркая и прямая, какъ
палка, старуха-мѣщанка въ синемъ платкѣ, — всею
толпою овладѣло безпокойство, всѣ начинаютъ по-
глядывать другъ на друга хмурыми очами, съ опас-
кою и тоскою, всѣ лица злы ...
«Устали, что ли?» — съ любопытствомъ дога-
дывался Альбатросовъ.
Но устать еще было не съ чего. Онъ самъ, ба-
ринъ, не ощущалъ еще усталости отъ ходьбы, хотя
начиналъ уже чувствовать давящую духоту, выдѣ-
ляемую идущею толпою. И не объ усталости го-
ворили угрюмѣвшія лица, но о злости и испугѣ —
объ испугѣ, изъ котораго рождается злость...
Словно всякій вдругъ внезапно прозрѣлъ на своего
сосѣда и прочиталъ въ душѣ того, что отъ него
можно и должно ожидать всякой мерзости, и хо-
четъ отстраниться отъ непріятнаго человѣка, —
анъ, отстраниться-то некуда. Къ Тріумфальнымъ
воротамъ рѣка-народъ выкатился изъ Брестской
еще не плечомъ къ плечу, однако уже нельзя было
протянуть руки безъ того, чтобы она уперлась въ
чужую спину, плечо, либо бокъ ... И здѣсь были
уже такіе, которые, покачивая головами, вдругъ на-
480
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
чина ли выбиваться изъ толпы-рѣки, норовя свер-
нуть изъ нея въ сторону и выбраться куда-либо къ
берегу, въ свободный проходъ. Усиліями этихъ
благоразумныхъ возникали круговороты толкущих-
ся головъ. Но большинство скоро соображало, что
протолкаться, въ разрѣзъ теченія толпы, къ Брест-
скому ли вокзалу, въ Лѣсную ли улицу, къ Міусамъ,
на Камеръ-коллежскій ли валъ, сейчасъ еще труд-
нѣе, чѣмъ плыть по теченію, и откладывало бѣг-
ство до ожидаемаго большого простора: вотъ —
кончатся зданія, минемъ Яръ, ипподромъ и вы-
ставку, и будетъ безпредѣльное широкое поле, на
которомъ разсыплется народъ, и тогда вольно бу-
детъ свободно уйти отъ него — хочешь вправо,
хочешь влѣво, хочешь въ Петровскій паркъ, хо-
чешь впередъ хоть до самаго Всехсвятскаго.
Но, когда, колыхаясь въ черной народной волнѣ,
добрелъ Альбатросовъ до этихъ чаемыхъ предѣ-
ловъ, представилось его глазамъ нѣчто, чему онъ
сперва не повѣрилъ, а когда повѣрилъ, то мурашки
пробѣжали по его, разгоряченному ходьбою, тол-
пою и теплымъ майскимъ утромъ, тѣлу, — и, огля-
дывая сосѣдей, онъ видѣлъ, что и они столько же
изумлены, смущены, подавлены и испуганы имъ
представившимся зрѣлищемъ: ожидаемаго поля не
было. Оно исчезло подъ народомъ. И такъ ис-
чезло, что нельзя было даже сказать о немъ: на
немъ былъ народъ. Нѣтъ: впечатлѣніе было такое,
словно оно заросло народомъ.
Уже давно казалось Альбатросову, что въ бирю-
зовомъ блескѣ прекраснаго утра впереди странно
сѣрѣетъ низко по небу полоса нивѣсть откуда
взявшагося, густого, чуждаго дню, тумана. Теперь
онъ ясно видѣлъ предъ собою — какъ будто сизое
Закатъ стараго вѣка.
481
облако спустилось съ неба на землю отъ края до
края, а подъ облакомъ колыхалась, куда глазъ ни
хваталъ, черное ревущее море. И «куда глазъ ни
хваталъ» не было тутъ метафорою, а, въ самомъ
дѣлѣ, Альбатросовъ, старый москвичъ, напрасно во-
дилъ глазами, стараясь опредѣлить, гдѣ же конча-
ется толпа, разыскивая знакомыя очертанія на го-
ризонтѣ. Ихъ не стало, линія горизонта — какъ
въ открытомъ морѣ волнами — была обрѣзана на-
родомъ, и небо, на всѣ четыре стороны свѣта, опу-
скалось прямо въ черноту толпы, и солнце, еще не-
давно зажегшееся и невысоко плывшее, тоже под-
нялось будто изъ глубинъ толпы... И каждаго, при
взглядѣ на необозримое скопище человѣческое, по-
добнаго которому никто въ жизни своей не видалъ,
да съ тѣхъ поръ и не бывало, каждаго брала ото-
ропь отъ сознанія того, что человѣкъ тѣломъ сво-
имъ заслонилъ отъ неба ширь мать сырой земли и
самъ сталъ какъ бы новою шестою стихіей. Тече-
ніе толпы подняло Альбатросова на кучу пришос-
сейнаго щебня, и, созерцая пугающую даль, онъ не-
вольно вспомнилъ жуткій тургеневскій сонъ о свѣ-
топреставленіи: «гляньте, гляньте, земля провали-
лась!» — и «вдоль всей далекой земной грани стали
подниматься и падать какіе-то небольшіе, кругло-
ватые бугорки» — наступающее, растущее вверхъ
море... И смутно предчувствовалось инстинктомъ
самосохраненія, что войти въ человѣческое море
можетъ всякій, но выйдетъ изъ него — только
тотъ, кого оно захочетъ выпустить ...
Съ удивленіемъ видѣлъ Альбатросовъ, что по-
чти всѣ лица кругомъ имѣли теперь нездоровый
видъ: худые стали сѣрыми и бурыми, точно ихъ зе-
мля крыла, толстяки наливались неестественною
А. В. Амфитеатровъ. XVII. 31
482
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
краснотою и, безпрестанно отирая крупныя бусины
пота, пыхтѣли частымъ и тяжкимъ дыханіемъ,
трудно воздымая груди и плечи, насильственно вы-
жимая изъ легкихъ медлительные, искусственно
глубокіе вздохи. Альбатросовъ самъ чувствовалъ,
что въ вискахъ его началась стукотня, будто отъ
угара, и грудь тѣснитъ, и время отъ времени толпа
и воздухъ дѣлаются слегка зелеными... — Не
могъ же я угорѣть на чистомъ воздухѣ? — съ не-
доумѣніемъ соображалъ онъ, но, въ эту самую ми-
нуту, близко къ нему шедшая баба, которую онъ
еще у Тріумфальныхъ воротъ запомнилъ румяною
и улыбающеюся, какъ широкая масляница, вдругъ,
съ выраженіемъ злобы и ожесточенія на позеленѣв-
шемъ, какъ трава, лицѣ, задвигала руками, толкая
народъ, съ неженскою силою пробилась на край
шоссе и повалилась на четверенки въ пришоссей-
ную канаву, стоная, кашляя, отплевываясь въ лютой
тошнотѣ...
— Должно быть, беременная, — сказалъ Аль-
батросовъ сосѣду, которымъ теперь былъ долговя-
зый и сухопарый парень въ извозчичьемъ кафтанѣ.
Но тотъ, покосившись желтыми глазами, провор-
чалъ:
— Надышалъ народъ-отъ.
И, когда Альбатросовъ понялъ эти слова и ясно
ему стало, что это сизое облако, которымъ густо
кроется море-поле, сложилось изъ отравленной и
отравляющей смѣси человѣческаго дыханія, испа-
реній, пыли изъ-подъ ногъ и табачнаго дыма, и что
это отъ него, отъ облака, такъ скверно во рту и
ноздри полны гнилымъ капустнымъ запахомъ, отъ
котораго горло то и дѣло сжимается мутящею су-
дорогою, — опять холодкомъ подернуло его по
Закатъ стараго вѣка.
483
спинѣ среди майскаго утра... А люди кругомъ все
чаще и чаще прокладывали себѣ дорогу къ при-
шоссейнымъ канавамъ и, сквозь ровный, гулкій
ревъ моря-поля, прорывались оханья, стоны и от-
вратительно задыхающееся кудахтанье новыхъ и
новыхъ заболѣвшихъ ...
На одномъ поворотѣ теченіе, тащившее Альба-
тросова, столкнулось съ другимъ теченіемъ и, за-
кружившись въ встрѣчѣ, внезапно поставило Альба-
тросова лицомъ къ лицу съ знакомымъ участко-
вымъ приставомъ, который, стѣсненный народомъ,
пытался продолжать быть начальствомъ и дѣлалъ
видъ, будто онъ здѣсь нарочно находится и чѣмъ-то
распоряжается и кѣмъ-то командуетъ, въ дѣйстви-
тельности же онъ, просто, отбился отъ наряда и,
увлеченный толпою, теперь самъ не зналъ, куда
шелъ, и какъ попалъ туда, гдѣ находился, и гдѣ
толпа выброситъ его на какой-нибудь свой бе-
регъ.
— Батюшка, Флавіанъ Константиновичъ! —
изумился онъ, — вы-то зачѣмъ? куда?
— Туда же, куда и всѣ...
— Къ витринамъ? Я тоже, пойдемте вмѣстѣ.
Альбатросовъ повернулся уже не безъ труда,
настолько сгустился народъ, и пошелъ съ приста-
вомъ, быстро подхватившимъ его подъ руку.
— Напрямикъ вамъ не пройти, — говорилъ
приставъ, — страшная давка, народъ стоить стѣ-
ною, а я васъ проведу въ обходъ...
Нѣсколько человѣкъ, слышавшихъ обѣщаніе по-
лицейскаго, тоже перенырнули изъ своего теченія
въ его... Но это говорилось вслухъ и нарочно, а
на ухо Альбатросову приставъ прошепталъ:
— И не думайте! Тамъ смерть ... Помяните
31*
484
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
мое слово, если мы сегодня не подберемъ, по край-
ней мѣрѣ, сотню задавленныхъ ...
И въ коричневыхъ, неестественно округленныхъ
глазахъ его, Альбатросовъ прочиталъ растерян-
ность и ужасъ... Но вообразить себѣ сотню —
сразу въ одинъ день, въ нѣсколько часовъ — зада-
вленныхъ, — чтобы народъ самъ собою, безъ вся-
кой внѣшней силы, могъ — простымъ своимъ тре-
ніемъ умертвить цѣлыхъ сто человѣкъ, — этого онъ
не смогъ, не повѣрилъ и подумалъ про себя:
«Эка хватилъ! Трусу празднуетъ... Ну, пя-
терььхъ-шестерыхъ... ну, десятокъ... Но — сто
человѣкъ! это цѣлая рота солдатъ!»
Въ обходъ приставъ велъ Альбатросова долго и,
конечно, къ витринамъ не привелъ, а, напротивъ,
увелъ отъ нихъ... Послѣ новой получасовой качки
въ человѣческомъ морѣ, случайно волна взмыла со-
вершенно измученныхъ Альбатросова и пристава на
какіе-то бугры, гдѣ люди уже не двигались, но стоя-
ли, а стояли хотя и тѣсно, но по крайней мѣрѣ не
плечомъ къ плечу... И не такъ душилъ здѣсь
ужасный угарный духъ человѣческаго тѣла ...
— Вотъ ужъ, извините за выраженіе, охота
пуще неволи, — пыхтѣлъ приставъ, отдыхая и на-
скоро куря, — ну, мы, грѣшные, хоть по обязанно-
сти ... А вамъ-то что?
— Надо же видѣть... Тоже по обязанности.
— Помилуйте! развѣ тутъ можно что-нибудь
видѣть? Словно въ воду окунувшись: на два шага
что-то мигаетъ, а дальше — какъ занавѣсъ...
Ну-съ, засимъ до свиданья ... Долгъ службы: пойду
искать свою команду... А вамъ совѣтую остаться,
гдѣ стоите: вѣрьте опыту, — кости цѣлѣе бу-
дутъ.. .
Заказъ стараго вика.
485
И тотчасъ же Альбатросовъ убѣдился, что срав-
неніе пристава было правильно: едва отойдя отъ
Альбатросова, онъ, буквально въ трехъ шагахъ,
сталъ уже невидимъ, словно волна захлестнула его
и сразу пустила на дно... И такъ тамъ внизу, въ
народѣ было со всѣми. Огромность толпы одуряла,
приглушала вниманіе. Альбатросовъ минутъ де-
сять качался въ народѣ почти рядомъ съ метран-
пажемъ изъ гипографіи, въ которой часто бы-
валъ, — и оба долго смотрѣли другъ на друга, какъ
чужіе, будто не узнавая, — не кланяясь, не разго-
варивая, словно каждый каждаго почиталъ не за
живого человѣка, а видѣлъ во снѣ. И вяло, и чуждо
обмѣнялись они, наконецъ, словами привѣтствія, со-
всѣмъ не такъ, какъ радостно встрѣчаются въ не-
большихъ толпахъ, гдѣ-либо на гуляньи, въ теа-
тральномъ залѣ, на музыкѣ, сколько-нибудь знако-
мые лица и взгляды. Здѣсь же — словно эта тол-
па-стихія громадностью своею уничтожила смыслъ
индивидуальнаго знакомства. Каждый человѣкъ —
капля; капля встрѣчается съ каплей, — не все ли
ей равно, соприкасалась ли она уже когда-нибудь
съ этой каплей или сливается съ нею въ первый
разъ? Либо всѣ капли знакомы, либо всѣ незнако-
мы, и это безразлично объединившей и переливаю-
щей ихъ стихіи, и ея безразличіе принижающе по-
рабощаетъ и самыя капли, каждую въ отдѣльности.
Наверху было легче, и люди чувствовали себя
опять людьми.
Разговаривая съ сосѣдями, Альбатросовъ убѣ-
дился, что всѣ, стоящіе на бугрѣ, бѣглецы, сробѣв-
шіе предъ бушеваніемъ поля-моря, и очень сча-
стливые теперь тѣмъ, что вышли изъ него только
съ помятыми боками. Но не всѣ оставались стоять.
486
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
Черезъ бугоръ тянулась, какъ длинная муравьиная
дорожка, полоса людей, проталкивавшихся обратно
съ поля по направленію къ издалека темнѣвшимъ
выставочнымъ зданіямъ. То были окончательно
измученные и заболѣвшіе страхомъ толпы, утра-
тившіе не только любопытство, но, кажется, и всѣ
прочія побужденія, кромѣ одного — «уйти отъ
грѣха» ...
И опять Альбатросовъ видѣлъ, что люди хмуры
и злы.
— Помилуйте, — говорилъ ему, сердито двигая
бѣлыми бровями, старикъ торговаго вида, съ жидко-
бородымъ и въ странныхъ, будто рубленныхъ, шра-
махъ, лицомъ, — помилуйте, господинъ ... Вотъ
мы съ вами теперь стоимъ здѣсь и полагаемъ себя
въ безопасности... А, между тѣмъ, не дай Богъ —
народъ по какому-либо случаю всколыхнется и по-
бѣжитъ ... Весьма многіе должны проститься тутъ
съ своимъ существованіемъ, потому что — даже и
въ безопасномъ нашемъ мѣстѣ — извольте обра-
тить вниманіе: подъ ногами — волчьи ямы.
И онъ тыкалъ пальцемъ на неглубокую аршина
въ два рытвину, на краю которой они стояли: въ
прошлые годы отсюда брали глину, а весна ее раз-
мыла вширь и вытянула вдоль . ..
— Въ этакій капканъ какъ пойдутъ люди па-
дать, а по людямъ люди ногами топать, только ко-
сточки захрустятъ ... А ямъ подобныхъ здѣсь сот-
ни ... Намъ поле достаточно хорошо извѣстно: не-
далече живемъ. Конечно, ежели на немъ примѣр-
ное сраженіе устраивать, то лучше невозможно, по-
тому что съ Тушинскаго вора мы, москвичи, обу-
чены воевать на этомъ полѣ. Ну, а для праздника
не грѣхъ было бы начальству поле-то и выровнять...
Закатъ стараго вѣка.
487
— Ишь вамъ чего желательно! Поле равнять!
А какія тысячи нужны на это? — насмѣшливо ввя-
зался чернобородый приземистый мужчина въ пид-
жакѣ, по типу изъ желѣзнодорожныхъ артельщи-
ковъ.
Но старикъ окрысился на него:
— Тысячи! Извѣстно, недаромъ... А вы вонъ
эти тысячи сосчитали?
И онъ широкимъ жестомъ обвелъ горизонтъ.
Артельщикъ сконфузился.
— Да это, конечно ... это что жъ... — со-
гласился онъ глухимъ воркотомъ.
Старикъ продолжалъ:
— Разсчитывало начальство, что будетъ на
праздникѣ двѣсти тысячъ человѣкъ, а навалился мил-
ліонъ ... Это надо учесть или какъ, по-вашему? ..
И не велика сласть обѣщана, но даровщина-матуш-
ка и въ высокоторжественный день, — кому не
лестно? .. Я, вотъ, старикъ, а пришелъ, и вы при-
шли, и господинъ вонъ пришелъ... И, между про-
чимъ, хотя стоимъ мы сейчасъ на семъ безопас-
номъ бугрѣ и я очень много тѣмъ доволенъ и на-
задъ въ толкучку толкаться, хоть озолоти меня, не
полѣзу, жалѣючи своего живота, — однако, при
всемъ томъ, мнѣ сейчасъ также очень горько и
обидно, что я не выдержалъ своего характера и не
протолкался къ раздачѣ... Завидно будетъ смо-
трѣть на другихъ, когда пойдутъ домой съ круж-
кою и пирогомъ... Хотя, между прочимъ, пироги,
навѣрное, гораздо лучше у насъ съ вами дома бабы
спекутъ и кружки этой образчикъ я видѣлъ выста-
вленъ, грошъ ей цѣна, а посуды хорошей у меня въ
шкапу — полки ломятся... И, ежели при всемъ
томъ, даже меня, старика, издали беретъ азартъ, то
488
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
какой же перебой долженъ теперь возникнуть ме-
жду достигшей публикою? Вонъ онѣ — витрины-
то... рукою подать... а ну-ка!., досягни!..
Досягнуть было трудно, хотя до витринъ разда-
чи, дѣйствительно, было рукою подать. Не болѣе
ста метровъ отдѣляло ихъ отъ бугра.
— Началась уже раздача? — спросилъ Альба-
тросовъ старика въ шрамахъ.
— А кто ихъ знаетъ? Развѣ разберешь? Колы-
шется народъ... буря!
— Была пушка, была,—вмѣшался чернобородый.
— Какая пушка?
— Обыкновенно какая: военная. Сигналъ пуш-
кою былъ даденъ.
— Никакого сигнала мы не слыхали; — удивил-
ся старикъ.
— Коль скоро вамъ заложило уши ...
— Ври больше! — презрительно оборвалъ кто-
то со стороны, — не было пушки. — Придумалъ
тоже! Артиллеристъ!
—• Сигналъ колоколомъ должны дать, а не пуш-
кой ...
— У Финляндскаго на заводѣ, что ли, служите?
— Нѣтъ, мы по прянику.
— Удивительно! А, между прочимъ, льете ко-
локола!
— Ракету пустятъ.
— Да была ужъ ракета!
— Вы видѣли?
— Я-то видѣлъ!
— Глазасты!
— А вы очки надѣньте: увидите.
— Не умѣю видѣть, чего въ природѣ нѣтъ.
— Ну, такъ колокола своего подождите...
Закатъ стараго вѣка.
489
авось, въ Всехсвятскомъ зазвонятъ къ обѣднѣ, —
ха-ха-ха-ха!
— А то пушку... Хо-хо-хо!
— Га-га-га!
— Пономарь какой нашелся — въ колокола
звонить.
— Артиллеристы черти!
— Ракетчики!
И опять недоумѣвалъ Альбатросовъ, откуда бе-
рется злоба этого страннаго уже не обычнаго, без-
различно трунящаго, московскаго зубоскальства, но
по настоящему задирающаго смѣха и язвительныхъ
словъ, бросаемыхъ другъ въ друга незнакомыми
людьми съ нескрываемою яростью и готовностью —
свирѣпо побранившись малую толику — перейти
хоть въ рукопашную ... Онъ отодвинулся отъ куч-
ки, въ которой закипала ссора, пошелъ вдоль ямы.
Страннымъ образомъ, и въ себѣ самомъ начи-
налъ онъ чувствовать то же безпредметное раздра-
женіе, что трепетало во всѣхъ... Ядъ сизаго обла-
ка дѣйствовалъ.
— Флавіанъ Константиновичъ!
Онъ оглянулся на женскій голосъ и, невдалекѣ,
на пустырѣ, гдѣ публика чернѣла уже не сплошь, а
частыми пятнами, увидалъ небольшую группу «го-
сподъ», изъ которой улыбалась ему и дѣлала
знаки Алевтина Андреевна Бараносова, а ря-
домъ съ нею высилась башнею грузная фигура
Ист> канова.
—• И вы въ народъ? — удивился онъ, подойдя.
— Да вотъ, — показала она, — Сережа и Ва-
силій Александровичъ уговорили ...
— Нельзя же, тетя, — сказалъ студентъ, — не
каждый день бываетъ. — Да и необходимо васъ
490
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
провѣтрить: такъ, безвыходно сидя при Аннѣ Ва-
сильевнѣ, недолго свалиться и самой.
— У меня, Флавіанъ Константиновичъ, теперь
тяжело больная на рукахъ, — грустно пояснила
Алевтина Андреевна, — знакомая ваша... Зарай-
ская Анна Васильевна ... чуть жива!..
— Та-акъ, — многозначительно протянулъ
Альбатросовъ, — слышалъ я, очень жаль ...
А тонъ и глаза его сказали:
«Еще бы здоровою быть... не удивляюсь!»
Алевтина Андреевна учла этотъ тонъ и взглядъ.
«Слѣдовательно, уже пошла по городу молва, —
подумала она, — Альбатрасовъ все знаетъ...»
И съ равнодушною ласковостью спросила:
— А васъ почему не видно у насъ? Летаете?
— И очень, къ сожалѣнію ...
— Газета посылаетъ?
— Нѣтъ, то и досадно, что добрая воля. .
Только строчки теряю.
И помолчавъ, прибавилъ съ усмѣшкой:
— Имя княгини Латвиной, Анастасіи Романов-
ны, вамъ, конечно, знакомо? Удостоился какъ-то
втянуться въ ея кружокъ и вотъ цѣлый мѣсяцъ блу-
ждалъ, какъ нѣкій атомъ въ хвостѣ этой блиста-
тельной кометы ... То въ Новгородской губерніи на
охотѣ, то въ Петербургѣ зачѣмъ-то, то по заво-
дамъ ея ... Послѣднее могло бы быть интересно, но
ничего не видѣлъ. Былъ на Порховской мануфак-
турѣ, былъ на Тюрюкинскомъ сталелитейномъ за-
водѣ, былъ на бумажной фабрикѣ, учреждали при
мнѣ новую фабрику какой-то сульфитной целлу-
лозы ... Могъ бы, однимъ словомъ, если не изучить,
то узнать пять-шесть производствъ, но, вмѣсто
того, какъ-то оказывалось, что всѣ они произво-
Закатъ стараго вѣка.
491
дятъ только шампанское. Въ шампанскомъ — хоть
купайся, а къ дѣлу госпожа хозяйка и архангелы
гя не подпускаютъ. Все обѣщаютъ показать и ни-
чего не показываютъ. Либо такъ показываютъ, —
даже оскорбительно: словно ребенка на педагогиче-
скую экскурсію ведутъ по заранѣе расписанному
маршруту и сбиться въ сторону — а ни-ни!.. Въ
результатѣ: видѣлъ сотни машинъ и ни объ одной
не знаю, на что она и какъ дѣйствуетъ, видѣлъ ты-
сячъ двѣнадцать разныхъ рабочихъ и ни съ однимъ
изъ нихъ не могъ перемолвиться словомъ, узнать,
что они за люди теперь стали и какъ живутъ и что
думаютъ... Препостыдное путешествіе вышло!
Ужъ лучше въ самомъ дѣлѣ шампанское пить... И
еще не кончено: завтра ѣду къ ней въ Нижній...
Приглашаетъ телеграммою ... Какой-то тамъ вы-
сокоторжественный праздникъ намъ предстоитъ ...
— Вотъ какъ! — протяжно произнесла Алев-
тина Андреевна, — веселитесь, значитъ? .. Да-а ...
Костю нашего тамъ не встрѣчали?
— Ратомскаго?
И такъ же протяжно и неискренно, стараясь
ослабить безразличными блѣдными словами завѣдо-
мо непріятное сообщеніе, Альбатросовъ продол-
жалъ:
— Онъ тамъ картину продалъ, «Ледяную Ца-
рицу» ... Княгиня и Татьяна Романовна въ упое-
ніи ... Сейчасъ Константинъ Владимировичъ тамъ
первый человѣкъ... Да неужели вы его не видали?
— Нѣтъ ... гдѣ же?
— Странно! Онъ въ концѣ прошлой недѣли дол-
женъ былъ проѣздомъ въ Нижній быть въ Мо-
сквѣ ...
— Должно быть, ужъ очень скоро проѣхалъ, —
492
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
горько улыбнулась Алевтина Андреевна, — не за-
шелъ ...
Алевтина Андреевна оперлась на его руку.
— Отойдемъ... Мнѣ надо васъ спросить.
И, глядя прямо ему въ глаза своими карими чест-
ными глазами, предъ которыми невозможно было
лгать, спросила:
— Женится?
— Не знаю ... похоже ... — смутясь, отвѣ-
чалъ Альбатрасовъ. — Прямыхъ разговоровъ нѣтъ,
офиціально ничего не объявлено ... но ... атмо-
сфера, знаете, такая ... какъ-то пахнетъ свадь-
бою ... И лица... У всѣхъ женщинъ веселыя и лу-
кавыя, а у Кости стало глупое и самодовольное...
Ужъ это вѣрная примѣта, что — къ свадьбѣ...
— На Татьянѣ Романовнѣ женится?
— Да ... повидимому! — съ раздраженнымъ
удивленіемъ отвѣчалъ Альбатрасовъ. — Вотъ поди-
те же...
— Что же она? влюблена въ него очень?
— Незамѣтно... Онъ больше при княгинѣ
вьется и красуется, а Татьяна, по обыкновенію,
одна гдѣ-нибудь въ креслахъ видитъ сны наяву, зѣ-
ваетъ, кутается въ платокъ, читаетъ скучныя книги
и играетъ въ шахматы, если есть интересный про-
тивникъ ... На невѣсту непохожа.
— Странно ... Можетъ быть, сплетни?
— И того не посмѣю отрицать ... Хотя намеки
на свадьбу слышалъ отъ самой Марьи Григорьев-
ны... Есть при княгинѣ такая всемогущая особа...
— Помолвки, однако, не было?
Не присутствовалъ... Но вотъ въ Нижній я
приглашенъ ... боюсь, что едва ли не для этого ...
— Я объ этой Танѣ Хромовой много хорошаго
Злклтъ СТАРАГО ВЪКА.
493
слышала, — раздумчиво сказала Алевтина Андреев-
на, — говорятъ, съ душою дѣвушка. Странно мнѣ,
что она за Костю замужъ идетъ ... Обстоятельства
его ей извѣстны ... Неужели не понимаетъ, что это
все равно, какъ если бы Аню взять за горло и за-
душить собственною рукою?.. И вотъ вы говори-
те, — даже не влюблена, просто такъ выходитъ ...
Зачѣмъ? Беретъ чужое, себѣ не надобное... Вѣдь
это же даже не безжалостно, тутъ звѣриное
что-то... словно по половику идутъ, топчутъ жи-
вого человѣка... Если она, въ самомъ дѣлѣ, хо-
рошая ...
— Хорошая, — съ убѣжденіемъ сказалъ Аль-
батрасовъ, щурясь на ревущую даль толпы.—Стран-
ная, можетъ быть, даже больная но, въ основѣ
очень хорошая.
— Можетъ быть, не знаетъ? .. можетъ быть,
Костя, по своему легкомыслію, навоображалъ и на-
говорилъ ей какихъ-нибудь пустяковъ? .. можетъ
быть, она думаетъ, что между нимъ и Анею все
кончено?
— Я, Алевтина Андреевна, въ этой исторіи по-
сторонній человѣкъ и ничего не знаю, — со скукою
возразилъ Альбатросовъ: по своимъ нѣкоторымъ
причинамъ, ему становился очень непріятенъ этотъ
разговоръ.
— Если она хорошая, я напишу ей письмо...
Боже мой! Ну, что это? Пусть дадутъ женщинѣ
умереть спокойно ... Вѣдь недолго ждать, она со-
всѣмъ больная... Я, Флавіанъ Константиновичъ,
напишу? А?
— Вы Костѣ на Тюрюкинскій заводъ писа-
ли? — не отвѣчая, спросилъ онъ съ любопыт-
ствомъ.
494
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Да сколько же разъ! — возразила она съ
отчаяніемъ, — и никакого отвѣта ... Мы всѣ такъ
удивлены ... Доходятъ ли до него письма?
— Не доходятъ, — рѣшительно сказалъ Аль-
батросовъ. — Онъ самъ при мнѣ удивлялся, что съ
тѣхъ поръ, какъ оставилъ Котково, не имѣлъ ни
одного письма ни отъ Анны Васильевны, ни отъ
васъ...
Алевтина Андреевна округлила наивные глаза
свои.
— Что же это значитъ?
Онъ повелъ плечомъ.
— Сообщаю фактъ ...
Она подумала и сказала:
— Вы завтра въ Нижній ѣдете?
— Да, вѣроятно.
— Если бы вы были такъ любезны ... если бы
я дала вамъ письма, вы могли бы передать имъ...
Татьянѣ Романовнѣ и Костѣ?
Альбатросовъ живо сдѣлалъ рукою отрицатель-
ный жестъ.
— Нѣтъ, Алевтина Андреевна, не возьмусь ...
Извините ... увольте ... Мнѣ вмѣшиваться въ эту
исторію неудобнѣе, чѣмъ кому-либо другому ...
— И вамъ тоже бѣдной нашей Ани не жаль? —
грустнымъ упрекомъ вздохнула Алевтина Андре-
евна.
— Очень жаль ...
— Тогда почему же?
—• Потому, — съ усиліемъ надъ собою и слегка
краснѣя, возразилъ Альбатросовъ, — потому, что
я самъ... обо мнѣ самомъ говорили, что я разсчи-
тываю получить руку Татьяны Романовны ... И ...
что же? тутъ нѣтъ ничего стыднаго... я откровен-
Закатъ стараго вика
495
но признаюсь: не безъ основанія ... Если теперь
въ самомъ дѣлѣ затѣвается эта свадьба съ другимъ,
посудите сами, какой это видъ будетъ имѣть, что
черезъ меня будутъ переданы жениху и невѣстѣ
письма, которыя должны разстроить ихъ бракъ.
Есть, Алевтина Андреевна, въ общежитіи нашемъ
нѣкоторые щекотливые моменты и условія, кото-
рыхъ наша мужская честь трепетно боится и долж-
на себя отъ нихъ беречь...
Алевтина Андреевна покачала головою подъ
коричневою соломенною шляпою своею.
— Охъ ужъ эта мнѣ ваша мужская честь! —
произнесла она съ досадливою печалью. — Ничего
я въ ней не понимаю. Нечеловѣческое что-то.
Тамъ, гдѣ въ самомъ дѣлѣ чести надо, человѣче-
ской чести, уваженія къ человѣку и къ себѣ само-
му, она — въ безсрочномъ отпуску, вотъ какъ у
Кости нашего безпутнаго. А гдѣ не надо, гдѣ
предразсудки и условности безчеловѣчныя на сце-
нѣ, она тутъ какъ тутъ — вступается и мѣшаетъ
жить ... Одинъ позволяетъ, чтобы больную жен-
щину, которую онъ самъ любитъ, опутали интри-
гою и на край гроба поставили — только потому,
что онъ, видите ли, честное слово далъ мол-
чать и мужская честь не позволяла ему любимую
женщину предупредить объ интригѣ, противъ нея
сложившейся...
— Вы, конечно, Реньяка имѣете въ виду?
— Да... Тоже вотъ, какъ вы, разсуждаетъ:
это имѣло бы видъ, что я, самъ любя женщину, хо-
чу дискредитировать въ ея глазахъ соперника, ко-
тораго она любитъ ... Какъ будто Костю можно
дискредитировать! какъ будто Аня не знаетъ его
насквозь!.. Ну, и домолчался до того, что могила
496
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
открылась ... И ходимъ мы вокругъ Ани да мо-
гилу эту отъ нея загораживаемъ: не увидала бы, не
бросилась бы въ нее сама безъ оглядки ... А те-
перь вы ... Зачѣмъ вы мнѣ отказываете? Не
такъ ужъ трудно. Не на дуэль вызывать Костю
прошу я васъ.
— Алевтина Андреевна, какъ я ни презираю
дуэльныя пошлости, повѣрьте: если бы я имѣлъ
право, то съ большею охотою даже вызвалъ бы
Костю на дуэль, чѣмъ это ...
— Да ужъ хорошо, хорошо... развѣ я настаи-
ваю?. . Только жаль очень ...
— Не гнѣвайтесь на меня... право же, это на-
до понять...
— То-то вотъ и есть, что надо, а мнѣ, по жен-
скому моему чувству, трудно ...
Вернулись къ своей группѣ и стали смотрѣть
толпу. Ея грозный, ровный, морской ревъ, слу-
шаемый отсюда, немного сверху и все-таки хоть
сколько-нибудь издали, разнообразился, вспыхивая
по мѣстамъ какими-то особо мощными взрывами
звуковъ, точно тамъ были скалы, на которыя стреми-
лись, разбивая въ пыль, самыя тяжелыя и ярыя волны.
— Ура кричатъ, — сказалъ Сережа. — Должно
быть, государь ѣдетъ ...
— Нѣтъ, — возразилъ Истукановъ. — Госу-
даря ждутъ только къ десяти часамъ ...
А ревы все учащались, росли все мощнѣе, рыка-
ніями звѣринаго стада катясь отъ четырехъ сто-
ронъ горизонта, чтобы сосредоточиться у витринъ
раздачи, гдѣ теперь гремѣла непрерывная голосо-
вая буря, отъ натиска которой отравленный воз-
духъ дрожалъ, точно отъ канонады ...
— Эка народъ-то русскій. Нѣтъ терпѣнія по-
Злклтъ СТАРАГО ВѢКА.
497
дождать! — говорилъ, качая головою, старикъ въ
шрамахъ.
— Балуются ...
— Сами говорите: ждали двѣсти тысячъ, а при-
шелъ милліонъ ... какъ терпѣть? Каждый опа-
сается перебою.
— Ахъ, и жаденъ же, ахъ, и жаденъ же на да-
ровщинку народъ! Я такого мнѣнія: объявите
завтра, что будете даромъ раздавать старыя короб-
ки изъ-подъ шведскихъ спичекъ либо использован-
ныя бандерольки съ газетъ, такую же получите
толкучку...
— А-а-а-а-а-а-а-а! Ррра-а-а! Ррра-а-а! Ахъ!
Ахъ! Рррахъ!
— Эка грому ... орутъ, еще ничего не видя...
— Скучно стоять-то ... ноги затекаютъ...
хоть горломъ поиграть... Давайте, что ли, и мы?
— Ничего не видя?
— Перекликнемся ... Ура-а-а!
— А-а-а-а-а-а! Рррахъ! Ррахъ! Рррахъ!
О-о-о!..
И катился желѣзомъ грохочущій вопль, осѣдая
островами на рокочущемъ полѣ-морѣ, и сколько
было этого «ура» и съ такою силою, въ такомъ
единствѣ звука, царило оно, вмѣстѣ съ сизымъ
облакомъ, надъ народомъ, что, казалось, отъ го-
ризонта до горизонта нѣтъ сейчасъ ни одного дру-
гого звука, кромѣ однообразнаго длящагося побѣд-
наго рева...
А звуки другіе были — и звуки страшные, отрав-
ные, — горькіе звуки смерти. Но никому почти
не слышны были они, поглощенные слитною гармо-
ніей сотенъ тысячъ голосовъ, никому, кромѣ того
ограниченнаго круга на полѣ у витринъ, въ кото-
А. В. Амфитеатровъ. XVII. 32
498
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
рый въ это время ворвалась и пошла косить смерть.
И въ то время, какъ все остальное поле думало,
что тамъ веселятся и радуются и завидовало ихъ
веселью и радости, — тамъ погибали, калѣчились,
задыхались и умирали. И никто изъ стоящихъ на
бугрѣ не подозрѣвалъ, за грохотомъ человѣческаго
моря, что, въ какихъ-нибудь пятидесяти саженяхъ,
за плотною народною стѣною, совершалось то
страшное дѣло, которое навсегда отмѣчено въ угрю-
мой памяти русскаго народа короткимъ зловѣщимъ
прозвищемъ «Ходынки».
Ждали двѣсти тысячъ, а пришелъ милліонъ.
Въ этихъ словахъ вся разгадка Ходынской давки
и паники. Произнесенныя однимъ голосомъ, они
извиняли; другимъ — осуждали.
— Виноваты ли мы, что пришелъ милліонъ, ко-
гда ждали только двѣсти тысячъ?
— Зачѣмъ же вы ждали только двѣсти тысячъ,
когда пришелъ милліонъ?
Такъ перекорялись обвиняющіе и обвиняемые
голоса непосредственно послѣ Ходынки, такъ пере-
коряются они, собственно говоря, еще и теперь.
Милліона не было, но 800,000 пришло. Это
обстоятельство и сдѣлало Ходынку. Такъ назы-
ваемая нераспорядительность властей ее только до-
ѣхала. Нераспорядительность же эта родилась изъ
безобразнаго мѣстничества, безконечно насажен-
ныхъ на временные посты, перепутавшихся въ
функціяхъ и чуть не поголовно перессорившихся
между собою, военныхъ и гражданскихъ чиновни-
ковъ, отъ малыхъ ранговъ до самыхъ великихъ. И,
Закатъ стараго въка.
499
наконецъ, третьимъ рѣшающимъ фактомъ Ходын-
ки явилась глубокая увѣренность собравшагося на-
рода, что если не попасть въ первую очередь ко-
ронаціонной раздачи, какъ только откроются три-
буны, то и уйдешь несолоно хлебавъ, потому что
чиновники украли царскіе подарки и оставили
только немножко для закрасы. Пораздадутъ нѣ-
сколько тысячъ закрасы этой первымъ счастливцамъ
и, ссылаясь на великое скопище народа, прекра-
тятъ раздачу, увѣряя, будто все уже роздано, — а
потомъ будутъ потихоньку продавать драгоцѣнную
кружку господамъ. Патріотически настроенное во-
ображеніе рисовало коронаціонную кружку въ та-
комъ великолѣпіи, что многіе, особенно изъ дере-
вень, добившіеся этого дара, не хотѣли вѣрить,
будто она — та самая, настоящая, что именно изъ-
за нея-то рисковали они увѣчіемъ и самою
смертью и уходили съ убѣжденіемъ, что чинов-
ники, все-таки, успѣли сдѣлать свое и дары,
если не всѣ украли, то подмѣнили. Это пред-
видѣлось и предупреждалось. Дары и корона-
ціонный рубль заранѣе публично выставлялись на
показъ, чтобы народъ видѣлъ, что все по чести.
Но доказательство видимостью владѣетъ тысячами,
а молва и надежда сотнями тысячъ, и выставка да-
ровъ отъ ложной мечты о нихъ и отъ послѣдующа-
го разочарованія ихъ не отстояла.
Откуда взялся этотъ «милліонъ» народа и по-
чему онъ такъ неожиданнымъ оказался для вла-
стей?
Потому что масштабъ празднества былъ взятъ
по коронаціи 1883 года, съ малымъ присчетомъ на
приростъ народонаселенія за истекшія тринадцать
лѣтъ. Но упустили при этомъ изъ вида, что та ста-
32*
500
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
рая коронація была сравнительно бѣдная и скупая, а
эта богатая и роскошная. Что тяжкія политиче-
скія обстоятельства заставляли правительство от-
кладывать старую коронацію два слишкомъ года, а
потомъ, когда стало дальше невозможно ждать, на-
оборотъ, очень съ нею заспѣшить. Поэтому со-
стоялась она, какъ необходимый государственный
обрядъ, обставленный всѣмъ, чтобы быть внуши-
тельною и достойною своей политической важно-
сти, но безъ всякаго расчета ослѣпить умы рос-
кошью, богатствомъ, щедростью. И многолюдства
особеннаго не желали въ ту старую коронацію,
лишь двумя годами отдѣленную отъ кровавой даты
1 марта, и очень мало старались о привлеченіи въ
Москву народныхъ массъ изъ городовъ и деревень.
Въ результатѣ всего, коронація 1883 года вышла,
по преимуществу, московская. Москва ее дѣлала,
Москва на ней и была. Поэтому въ народномъ
праздникѣ на той же Ходынкѣ толпы были хотя
огромныя, но не чудовищныя: почти только то, что
выдѣлила Москва, отъ полутораста до двухсотъ ты-
сячъ, расположившихся на Ходынскомъ просторѣ
съ совершенною свободою и удобствомъ. Порядокъ
царствовалъ образцовый, чему много содѣйствовала
сама толпа. Несчастныхъ случаевъ за весь день
было всего 12 или 20.
Коронаціи 1896 года въ теченіе года съ поло-
виной предшествовали слухи о сказочномъ велико-
лѣпіи, съ которымъ она готовится, о небывалыхъ
еще щедротахъ, которыя предвидятся для гостей
праздника, и о возможности, что моментъ ея бу-
детъ избранъ для возвѣщенія странѣ новаго строя.
Безошибочно можно сказать, что послѣ 19 февраля
1861 года не было въ Россіи дня, котораго ждали бы
Закатъ стараго вѣка.
501
съ такимъ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ и любо-
пытствомъ, какъ 14 мая 1896 года. Пятнадцать
лѣтъ націоналистическаго воспитанія страны, ко-
нечно, сыграли тугъ тоже свою роль, но, главное,
тянули на коронацію — широко распущенная молва
объ ея принципіальной, такъ сказать, роскоши, въ
которой ознаменованы будутъ предъ иностранцами
величіе Россіи и мощь монархіи, — и смутныя, но
твердыя надежды, будто «что-то объявятъ». Тор-
жества начались, шли, никакихъ объявленій не бы-
ло, а все ждали. Народъ же съ опредѣленностью
мечталъ: объявятъ — либо съ краснаго крыльца,
либо съ паперти Чудова монастыря, либо за сто-
лами на Ходынкѣ. И ожиданія эти вытащили изъ
домовъ на улицу не только московскій народъ, но
взволновали деревню. Въ обычной надеждѣ, не бу-
детъ ли чего насчетъ землицы, потянулись въ Мо-
скву люди не только изъ пригородовъ и всей гу-
берніи, но и изъ смежныхъ и ближнихъ — ажъ до
самой Волги. Мѣстныя власти скоро замѣтили эти
потоки, и Петербургъ, о нихъ извѣщенный, сообра-
зилъ, что если всѣ они вольются въ Москву, то ко-
ронація приметъ видъ великаго переселенія наро-
довъ. Были приняты мѣры къ удержанію населенія
на мѣстахъ. Когда же приблизились и начались са-
мыя торжества, то, во избѣжаніе наплыва не ту-
тошняго народа, разсыпанные по примыкающимъ
къ Москвѣ шоссе, войска опрашивали движущійся
въ столицу людъ, въ особенности крестьянство.
Если мужики шли и ѣхали въ Москву безъ всякаго
своего дѣла, а только на праздникъ, либо почему-
либо казались подозрительными, ихъ просто не
пропускали: поворачивай, братъ, оглобли обратно!
До сихъ поръ въ деревняхъ Московской, Калуж-
502
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
ской, Ярославской, Тверской и другихъ ближнихъ
губерній дразнятъ иныхъ:
— Ходокъ-мужикъ! До коронаціи четырна-
дцати верстъ не дошелъ.
Но, въ концѣ концовъ, этотъ контроль не при-
несъ иныхъ результатовъ, кромѣ того, что посе-
ребрилъ на шоссейныхъ заставахъ солдатиковъ, а
на желѣзнодорожныхъ станціяхъ жандармовъ и по-
лицію. Такого города, какъ Москва, съ ея сто-
верстнымъ охватомъ, нельзя герметически запереть
для входа даже открытымъ военнымъ положеніемъ.
Безчисленные проселки и тропы капали и капали
въ Москву «чернымъ народомъ» и накапали его —
почти въ мѣру тогдашняго населенія самой Москвы.
Кто бывалъ на русскихъ богомольяхъ, кто ха-
живалъ за иконою, тотъ знаетъ, какою тучею че-
ловѣческаго воронья вьется вокругъ пробитыхъ бо-
гомольцами тропъ и въ тылу крестныхъ ходовъ вся-
ческое жулье, охотясь на одинокаго и отсталаго
человѣка. То же самое узнали теперь подмосков-
ныя Палестины — то есть не самыя близкія подмо-
сковныя, потому что онѣ-то входили въ пояса охра-
ны и чистка подозрительныхъ людей производилась
въ Москвѣ энергическая. Но выпровоженный изъ
Москвы по этапу бронницкій, гжатскій либо клин-
скій жуликъ, едва дойдя до мѣста родины и посто-
яннаго мѣстожительства, сейчасъ же устремлялся
вспять. До Москвы не доходилъ, такъ какъ зналъ,
что сейчасъ тамъ человѣка въ рубищѣ не терпятъ,
а садился гдѣ-нибудь на струѣ народнаго наплыва —
верстъ за десятокъ, полтора десятка отъ Москвы —
у какого-либо деревенскаго пристанодержателя, ли-
бо кроясь на задахъ деревень, по гумнамъ, а то,
благо весна стояла теплая, и просто въ оврагѣ либо
Закатъ стараго вѣка.
503
перелѣскѣ. Днемъ эта босяческая саранча пропи-
валась въ деревенскихъ трактирахъ, а въ сумерки
волками шла на добычу — грабить коронаціоннаго
паломника, пѣшаго мужика: не пошлетъ ли чоргь
на молодецкое счастье одинокаго либо одинокую?
Много народа безъ вѣсти пропало въ этихъ суме-
речныхъ встрѣчахъ, много пострадало и женской
чести. Если босякъ успѣвалъ заработать себѣ та-
кимъ способомъ достаточно деньжатъ, чтобы спра-
вить хорошую одежу, либо раздобыться таковою отъ
кого-либо изъ ограбленныхъ, онъ уходилъ въ Москву,
и какой-нибудь Проточный переулокъ давалъ ему,
вопреки всѣмъ облавамъ Власовскаго, вѣрный прі-
ютъ, а праздничная гульливая улица вѣрную добычу.
Движеніе народнаго прилива началось уже съ
первыхъ чиселъ мая, стало замѣтнымъ къ Нико-
лину дню, а въ десятыхъ числахъ лилось уже не-
прерывною волною. Извѣстная часть этихъ коро-
націонныхъ гостей, дѣйствительно, получала отъ
правительства и города кровъ и пропитаніе. Но
громаднѣйшее большинство, разумѣется, не могло
попасть въ эту очередь, бѣдствовало, голодало, ша-
талось по улицамъ безъ крова, и рады радехоньки
были такіе человѣки, когда, наконецъ, забирала
ихъ полиція и препровождала на мѣсто жительства
по этапу. Появился новый типъ нищаго — му-
жикъ, баба или цѣлая семья, будто бы прибывшіе
въ Москву на коронацію, да — вотъ, прожились,
оскудѣли и не съ чѣмъ выбраться во-свояси, соби-
раютъ христовымъ именемъ на кормы и билетъ.
Такого огромнаго наплыва не ожидалъ никто
даже изъ тѣхъ, кто разсчитывалъ на наплывъ. Вла-
совскій, которому суждено было взять на себя въ
Ходынской исторіи роль козла отпущенія, говорилъ
504
КОНЦЫ І( НАЧАЛА.
впослѣдствіи, что даже онъ ждалъ — ну въ полтора
раза, ну въ два больше прежней коронаціи, но не
въ четыре же ...
Большая «популярная непопулярность» Власов-
скаго сдѣлала то, что, когда необходимо было бро-
сить общественному мнѣнію, какъ расплатную за
Ходынку кость, хоть какую-нибудь жертву, вы-
бранъ былъ для того человѣкъ, едва ли не наименѣе
виновный въ бѣдствіи, во всякомъ случаѣ, и пред-
упреждавшій объ его возможности, и старавшійся
сдѣлать все, что отъ него лично зависѣло, чтобы
несчастіе отвратить.
Но сдѣлать онъ рѣшительно ничего не могъ.
Въ Москвѣ было столько высшаго начальства,
столько оказалось у нея блистательныхъ хозяевъ,
что, низшій всѣхъ ихъ чиномъ, какой-то полков-
никъ Власовскій, круто и самовластно хозяйничав-
шій въ ней въ обычные дни, теперь не только поте-
рялъ все свое значеніе, но — при всемъ добромъ
желаніи хоть какъ-нибудь дѣйствовать — выну-
жденъ былъ бездѣйствовать. При каждомъ шагѣ
своемъ онъ нарывался на ревность какого-либо изъ
временныхъ хозяевъ, указанія его принимались
какъ дерзости, совѣты не принимались съ предвзя-
тою надменностью. При каждомъ удобномъ и не-
удобномъ случаѣ прозрачно намекалось ему —
чѣмъ учить людей старше и умнѣе себя, онъ поста-
рался бы улучшить свою нравственность и отноше-
нія съ населеніемъ, что его въ Москвѣ ненавидятъ,
что властямъ только не хочется губить его, выбра-
сывая его въ отставку среди коронаціи, но положе-
ніе его болѣе чѣмъ непрочно, и пр., и пр.
Власовскій, человѣкъ не симпатичный, съ дур-
нымъ характеромъ, болѣзненный, невропатъ, одно-
Закатъ стараго вѣка.
505
временно алкоголикъ и морфиноманъ, что рѣдко
совмѣщается, но, когда бываетъ, даетъ сочетаніе
страшное, дѣйствительно, нажилъ себѣ враговъ
снизу чуть не цѣлый городъ, но на попреки тѣмъ
сверху могъ бы смѣло возразить:
— Вамъ-то что? Для васъ же старался!
Потому что въ немъ Москва получила перваго
«обера», который блюстительствовалъ въ ней не
по-душевному, а по-служебному, да еще и съ фана-
тизмомъ, такъ какъ службу свою этотъ странный
человѣкъ любилъ до страсти. Быть дѣятельнымъ,
хлопотать, носиться по Москвѣ въ административ-
номъ восторгѣ, подтягивать, одергивать, разносить,
издавать приказъ за приказомъ и лично наблюдать,
какъ они исполняются, бушевать на пожарахъ, бро-
дить переодѣтымъ по трущобамъ, — вся эта еже-
дневная череда полицейской бури и натиска стала
для него рѣшительно жизненною потребностью.
Когда дѣлать было нечего, онъ завядалъ, пилъ конь-
якъ, злоупотреблялъ морфиномъ, ходили весьма
мрачные слухи о какихъ-то тайныхъ его оргіяхъ
«во вкусѣ Светонія». Выброшенный Ходынкою изъ
службы, онъ быстро задохнулся въ бездѣйствіи и
умеръ, буквально, жертвою вынужденной праздно-
сти. Дѣло же свое онъ смыслилъ великолѣпно и,
въ преданности ему, — дѣйствительно, — прези-
ралъ всякую популярность. Былъ совершенно без-
страшенъ и, кажется, по-своему честенъ: по край-
ней мѣрѣ, слава вора и взяточника, добродушно
облекавшая, какъ нѣкая профессіональная одежда,
каждаго новаго московскаго «обера» еще съ леген-
дарныхъ временъ Цинскаго и Беринга, къ нему не
очень липла. Въ другое время и обстоятельствахъ
лучшей службы энергія Власовскаго могла вырабо-
506
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
таться въ большую и полезную силу, и остался бы
онъ въ памяти людей какъ хорошій человѣкъ и
общественный дѣятель. Теперь даже тѣ, кому онъ
служилъ, говорили о немъ — «бѣшеная собака»!
А обыватель его именемъ только что дѣтей не пу-
галъ ... И такъ какъ хитрая Москва, запуганная
Власовскимъ, по петербургскимъ къ нему отноше-
ніямъ сразу сообразила, что Власовскимъ верхи
пользуются, но его не любятъ, то сейчасъ же са-
ма — всѣмъ своимъ именитымъ купечествомъ и
обывательствомъ — осмѣлѣла и пошла подсижи-
вать Власовскаго во всю, — и черезъ думу, и че-
резъ управу. Требованія и распоряженія властнаго
обера, которыя прежде исполнялись чуть ли не въ
тотъ же мигъ, какъ произносились, теперь прини-
мались съ особенною разсчитанною медленностью и
ловкою подковыркою. Что бы ни предложилъ Вла-
совскій, тормозилось либо обезличивалось въ та-
кой искаженной формѣ, что ужъ лучше бы и не
предлагать, а то вмѣсто пользы и славы получается
одинъ срамъ. Купеческій городъ ненавидѣлъ и
мстилъ. И мстилъ безжалостно и ловко, какъ иско-
ни, съ самаго Ивана Калиты, на всю Россію одна
Москва за себя мстить умѣетъ.
Позднею ночью Власовскій объѣхалъ Ходынское
поле, обозрѣлъ таборы уже сходившагося народа и
цѣпи полицейскихъ постовъ, и вернулся мрачный:
онъ видѣлъ очень ясно, что народа уже сейчасъ си-
ла несосвѣтимая, а что будетъ поутру — темна
вода во облацѣхъ небесныхъ. И, возвратясь, по-
скакалъ искать новыхъ хозяевъ города, хотя его
авторитетъ и отрицавшихъ, чтобы просить и под-
крѣпленія и силъ войсками гвардейскаго корпуса ...
Найти хозяевъ было легко, потому что, по случаю
Закатъ стараго вика. 507
коронаціоннаго бала, весь генералитетъ былъ въ
сборѣ и въ одномъ мѣстѣ. Но говорить оказалось
очень трудно, потому что никто изъ нихъ не хо-
тѣлъ говорить: каждый былъ занятъ чѣмъ-либо
своимъ, личнымъ, придворнымъ, карьернымъ, и это
одно сейчасъ почиталъ серьезнымъ, и совсѣмъ ему
не нужно было то, что бормоталъ этотъ ан-
типатичный полковникъ, съ сумасшедшими злы-
ми глазами и нервными подергиваніями въ
лицѣ...
— Народъ прибываетъ? — разсѣянно отвѣчали
ему, — ну, что же? Отлично. И пусть прибыва-
етъ. Это доказываетъ, какъ великъ его энту-
зіазмъ ...
Одинъ изъ хозяевъ, когда Власовскій загово-
рилъ о войскахъ, далъ холодный отвѣть:
•—• Это мое дѣло.
Другой:
— Это не ваше дѣло.
Третій:
— Это не мое дѣло.
Четвертый:
— Это ваше дѣло.
Пожимали плечами ...
— Ввести войска на народный праздникъ? Ка-
кая неудачная идея. Въ моментъ, когда народъ не-
сетъ открытое и полное патріотизма сердце, мы
приставимъ къ нему сторожемъ солдата со шты-
комъ?
Одинъ гордо выпрямился, какъ будто Власовскій
нанесъ ему злѣйшее оскорбленіе, и, съ высоты длин-
наго роста своего, надменный, сухощавый, уничто-
жающій, процѣдилъ сквозь зубы ледянымъ тономъ:
>— Я ручался своимъ словомъ, что безпорядковъ
508
КОНЦЫ II НАЧАЛА.
не будетъ, а вы смѣете говорить... Ступайте.
Стыдитесь.
Нѣкоторые говорятъ, что Власовскій тутъ же
словесно заявилъ свою отставку, и она была при-
нята. Это сомнительно, потому что должность
осталась за нимъ еще нѣкоторое время и, въ
остальную ночь и утро, онъ еще энергически хло-
поталъ. Во всякомъ случаѣ, Власовскій уѣхалъ
«стыдиться» — и до разсвѣта метался, какъ тигръ,
по комнатамъ оберъ-полицеймейстерской казенной
квартиры и пилъ коньякъ. Къ утру съ нимъ сдѣ-
лался сердечный припадокъ. Онъ справился съ со-
бою, впрыснувъ морфинъ, и опять поѣхалъ провѣ-
дать Ходынское поле, но нашелъ его уже въ со-
стояніи бурнаго моря. Доѣхавъ до Петровскаго
дворца, онъ велѣлъ повернуть обратно и, молча,
поѣхалъ домой, едва пробираясь на лихой парѣ своей
среди сердито смотрѣвшаго на него народа. Альба-
тросовъ встрѣтилъ его у Тріумфальныхъ воротъ.
Лицо его было страшно, — точно хорошо вылежав-
шійся въ могилѣ вампиръ, не успѣвшій исчезнуть
вмѣстѣ съ пѣніемъ пѣтуховъ и, въ тоскливой зло-
бѣ, выискивающій себѣ укрытія и пріюта. Мысли
его спутались. Дома онъ, на тревожные вопросы
служащихъ, отвѣчалъ какою-то безлѣпицею...
Прошелъ слухъ и назавтра перекинулся въ Москву,
что Власовскій пьянъ ... Слухъ этотъ, совершен •
но ложный, дорого стоилъ Власовскому, оконча-
тельно подорвалъ его репутацію въ придворныхъ
кругахъ.
Постоянные телефонные звонки заставили Вла-
совскаго оправиться. Остатокъ утра онъ провелъ
у телефона.
Изъ Петровскаго парка, отъ Тріумфальныхъ во-
Закатъ стараго вѣка.
509
ротъ, съ Ипподрома, изъ лагерей ему съ тревогою
телефонировали, что народъ все прибываетъ, какъ
полая вода; что настроеніе толпы испутанное, роб-
кое, тяжелое, злое; что у трибунъ — адъ, въ кото-
ромъ полиція совершенно потерялась уже теперь и
недоумѣваетъ, какъ ей справиться съ напоромъ на-
рода, когда начнутся раздачи; что очень много слу-
чаевъ дурнотъ, обмороковъ, заболѣваній, а врачеб-
ная помощь недостаточна и трудно подавать ее, за
страшною тѣснотою толпы; что обязательно нужны
подкрѣпленія полицейской и военной силы, иначе
толпа — въ перепугѣ и озлобленіи — нивѣсть что
сдѣлаетъ съ собою. Власовскій, послѣ этихъ те-
лефонныхъ бесѣдъ, все мрачнѣвшихъ по мѣрѣ то-
го, какъ разгорался день и шло угрожающее время,
звонилъ къ старшимъ хозяевамъ, объяснялъ, дока-
зывалъ, просилъ, требовалъ, даже угрожалъ... И
получалъ холодные отвѣты:
— Не мое дѣло.
— Не ваше дѣло.
— Мое дѣло.
— Ваше дѣло.
Одинъ — высокопревосходительный — понялъ и
ужаснулся, но заявилъ, что распоряженіе — внѣ его
компетенціи:
— Вы же знаете, полковникъ, что я сейчасъ
самъ лицо подчиненное и не могу самостоятельно
распорядиться ни однимъ солдатомъ.
Власовскій зазвонилъ «по компетенціи». Адъю-
тантъ отвѣчаетъ:
— Спитъ.
— Разбудите.
— Какъ можно! Кто же посмѣетъ?
Власовскій зазвонилъ къ тому, кто могъ бы по-
510
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
смѣть. Тотъ не спалъ, но, выслушавъ, оскорбилъ
Власовскаго надменнымъ вопросомъ:
— Вы какой постъ занимаете?
— Московскаго оберъ-полицеймейстера.
— Слѣдовательно, обузданіе уличныхъ ско-
пищъ входитъ въ ваши служебныя функціи, какъ
прямая обязанность.
— Но, вашество, какими же средствами буду я
ихъ обуздывать?
— На это въ вашемъ распоряженіи имѣются
полицейскія бригады.
— Но ихъ недостаточно! Это капля въ морѣ!
Я имѣю право требовать войскъ въ случаяхъ серь-
езной необходимости...
— Развѣ народъ бунтуетъ? угрожаетъ мяте-
жомъ противъ властей и существующаго строя?
— Нисколько, но тамъ смертельная опас-
ность — люди передавятъ другъ друга ...
— Какія странныя вещи вы говорите ... Смер-
тельныя опасности бываютъ на поляхъ сраженія, а
не на поляхъ праздниковъ. Зачѣмъ имъ давить
другъ друга? Изъ-за гадательныхъ опасеній будить
такую особу? безпокоить пожилого усталаго чело-
вѣка? У васъ нервы не въ порядкѣ ... Извините,
я не могу больше говоритъ, ложусь спать.
Съ отчаянія Власовскій опять зазвонилъ «по са-
мой компетенціи», и, должно быть, на этотъ разъ
былъ краснорѣчивъ, потому что адъютантъ тронул-
ся его настойчивостью и нерѣшительно ото-
звался:
— Хорошо, я попробую разбудить — подъ ва-
шу отвѣтственность...
— Сдѣлайте одолженіе.
— Но предупреждаю: онъ, обыкновенно, такъ
Закатъ стараго вѣка.
511
крѣпко спитъ, что это возьметъ нѣсколько вре-
мени ...
Власовскій стоялъ у телефона. Минуты томи-
тельно тянулись. Ему серьезно приходила въ го-
лову рискованная мысль — предоставить опустѣв-
шую Москву, покуда она еще спитъ, самой себѣ и
всѣ полицейскія силы, еще оставшіяся для ея охра-
ны, отправить на Ходынку ... Но, протестуя, вста-
валъ въ умѣ страхъ разбойничьяго разгрома опу-
стѣлаго города, о томъ, что сейчасъ же найдутся
охотники разбивать лавки и церкви и вспыхнутъ
случайные или съ поджогами пожары ...
«Двѣнадцатаго года недоставало», — растерянно
думалъ онъ.
Звонокъ ... Адъютантъ генерала большой
компетенціи у телефона.
— Ничего не могъ сдѣлать, — извиняется
онъ. — Спитъ ... И даже не откликается...
Власовскій положилъ трубку и больнымъ ша-
гомъ раненаго звѣря вышелъ, чтобы приказать —
опять подать ему лошадей ... Куда онъ хотѣлъ
ѣхать, — онъ, кажется, и самъ не зналъ... То
ли на Ходынку, то ли по всѣмъ компетенціямъ, къ
которымъ онъ только что звонилъ. . .
Но въ тотъ моментъ, какъ онъ садился въ эки-
пажъ и изумленный кучеръ трижды переспросилъ
его: куда прикажете? — а онъ все не отвѣчалъ, —
къ воротамъ съ трескомъ подкатилъ лихачъ, съ
пролетки сорвался и бросился къ Власовскому чело-
вѣкъ въ штатскомъ платьѣ, висящемъ на немъ по-
чти въ лохмотьяхъ, — и что-то заговорилъ, за-
кричала., маша руками и кривляя гримасами зеле-
ное лицо, искаженное ужасомъ...
— Не выѣзжайте, полковникъ, — лопоталъ
512
Концы и Начала.
этотъ человѣкъ, и зубы его выколачивали дробь, и
руки его непроизвольно ходили, въ прямыхъ ма-
шинныхъ жестахъ, какъ на шарнирахъ, — вамъ
нельзя выѣзжать ... Народъ страшно озлобленъ
противъ васъ ... Васъ убьютъ, растерзаютъ, за-
бросаютъ камнями ... Все вамъ приписываютъ ...
Останьтесь дома ... убьютъ ...
Власовскій тупо смотрѣлъ на человѣка, трудно
узнавалъ въ немъ одного изъ своихъ лучшихъ аген-
товъ и старался понять его, точно сонное видѣніе:
зачѣмъ и откуда онъ явился, что страшное и не-
возможное онъ говоритъ, и отчего онъ, всегда
франтъ, сейчасъ такъ неприлично одѣтъ въ ру-
бище ... А тотъ двигалъ руками-шарнирами,
непроизвольно топтался, будто плясалъ, на мѣ-
стѣ и кричалъ такимъ возбужденнымъ голосомъ,
что онъ казался не испуганнымъ, а восторжен-
нымъ:
— Горы навалены... горы!.. Тысяча чело-
вѣкъ ... не меньше ... ужасно видѣть ... такъ го-
рами и лежатъ ...
Генералъ большой компетенціи, къ которому
послѣдній звонилъ Власовскій, проснулся отъ бога-
тырскаго своего опочива, узналъ, какъ усердно и
о чемъ именно телефонировалъ ему оберъ-поли-
цеймейстеръ, и добродушно зѣвнулъ.
— Конечно, дать, — почесывая подъ шелковою
красною рубахою могучую мохнатую грудь, ска-
залъ онъ густымъ генеральскимъ своимъ, привыч-
нымъ къ командѣ на большихъ парадахъ, ба-
сомъ, — вотъ люди. Человѣкъ имъ дѣло говоритъ,
а сами распорядиться не могутъ ... Дать, дать ...
Сколько спроситъ людей, столько и дать. Какихъ
спроситъ, столько и дать ... Еще въ самомъ дѣлѣ
Закатъ стараго вѣка.
513
перекалѣчитъ себя тамъ сволочь эта ... тутъ ино-
странные корреспондентишки ... Дать!
Къ сожалѣнію, было поздно.
Въ это время Ходынка уже походила на поле
сраженія, съ котораго бѣжитъ разбитая на голову
армія, побросавшая въ паническомъ ужасѣ своихъ
убитыхъ и раненыхъ. А перекалѣченную, какъ
характеризовалъ добродушный генералъ, «сво-
лочь» — покрытую брезентами отъ глазъ люд-
скихъ — какъ окоченѣлыя бревна, везли ломовыя
фуры на Ваганьково кладбище. И войска, ко-
торыя не поспѣли охранять живыхъ отъ смер-
ти, окружили, съ заряженными ружьями, коль-
цомъ своимъ мертвыхъ, чтобы не рыдала надъ
ними, нарушая праздничное благополучіе, обездо-
ленная, осиротѣлая, скорбью и местью пылающая,
жизнь.
По городу плыла молва ... страшная, чудовищ-
ная ... Трупы считались ею сперва десятками, по-
томъ сотнями, потомъ тысячами... И, къ ужасу
населенія, только этотъ третій счетъ былъ близокъ
къ истинѣ... Бываютъ бѣдствія, которыя молва
преувеличиваетъ, Ходынку она никакъ не могла въ
полную ея величину вообразить.
Проклинались десятки виноватыхъ именъ и, ме-
жду ними, въ первую очередь имя Власовскаго. Кто
говорилъ, что ему въ квартирѣ побили стекла,
кто — что его самого забросали камнями. Но, ка-
жется, не было ни того, ни другого. Вины его гром-
че всего высчитывали и пускали въ обращеніе тѣ,
которыхъ онъ всего болѣе просилъ въ роковую
ночь и утро принять, зависящія отъ нихъ, мѣры
предосторожности ... Сперва онъ ощетинился бы-
ло, думалъ огрызаться. Но — энергія ли ему измѣ-
А. В. Амфитеатровъ. XVII. 33
514
КОНЦЫ И НАЧАЛА
нила послѣ страшнаго нервнаго напряженія, просто
ли онъ понялъ, что попалъ подъ фатумъ и осужденъ
на гибель силами, противъ которыхъ ему не можно
прати, — только онъ вдругъ опустился, сдался и,
безъ сопротивленія, позволилъ выставить себя
предъ верховною властью и общественнымъ мнѣ-
ніемъ тѣмъ пьяницей-стрѣлочникомъ, по негодяй-
ству котораго потерпѣлъ крушеніе такъ хорошо
шедшій праздничный поѣздъ. Его убрали въ чи-
стую отставку, позолотивъ пилюлю крупнымъ де-
нежнымъ пожалованіемъ.
Трупы лежали на кладбищѣ. Торжества, празд-
нества, увеселенія продолжались, будто ничего не
случилось. Но народная мысль была потрясена,
чувство испугано. Во всѣ души ворвались недоумѣ-
ніе и страхъ. Ни одно изъ развлеченій народныхъ
болѣе не удалось. Народъ чувствовалъ себя въ
траурѣ — и съ горькимъ чувствомъ смотрѣлъ на
продолжавшее ликовать начальство и большихъ
господъ.
Въ самый вечеръ «Ходынки» быль балъ у фран-
цузскаго посла Монтебелло, въ Охотничьемъ клубѣ,
на Воздвиженкѣ. Ждали, что его отмѣнятъ. Одна-
ко онъ состоялся, по настоянію тѣхъ, кто чувство-
валъ себя больше всѣхъ виноватыми и боялся вся-
каго акта, который бы показалъ странѣ, что и
власть въ печали, потому что проявленіе печали, въ
данномъ случаѣ, слишкомъ обязывало и къ разслѣ-
дованію причинъ, ее создавшихъ, и къ слѣдствію,
и къ суду, и къ карамъ. Черными тучами стоялъ
народъ по Моховой и Воздвиженкѣ, на пути парад-
ныхъ каретъ, и молчалъ, какъ великій гробъ ...
А мужикъ, навалившійся на праздникъ сотнями
тысячъ душъ, бѣжалъ въ паническомъ страхѣ
Закатъ стараго вѣка.
515
обратными путями къ роднымъ мѣстамъ и разска-
зывалъ по дорогѣ, и разсказывалъ дома, и росла»
росла грозная плачь-молва, и крѣпла, и развѣтвля-
лась легенда незабываемаго ужаса.
♦ А ♦
$
Съ бугра, на которомъ стояли Альбатросовъ,
Истукановъ, Алевтина Андреевна и Сережа, давки
не было видно и слышно. О ней догадались.
Чернобородый артельщикъ, зорко воззрившись
въ черную народную толчею, вдругъ заулыбался:
— Вотъ народъ, черти-искусники! — сказалъ
онъ, — какихъ-то двое на толпу влѣзли да по голо-
вамъ на четверинкахъ идутъ ...
— Да ихъ не двое, а пятеро,—сосчиталъ кто-то.
— Больше! Семь... девять... одиннадцать ...
И, вдругъ, улыбки исчезли, а лица поблѣднѣли,
а глаза наполнились ужасомъ.
— Да вѣдь это...
— Братцы! Тамъ народъ душатъ!
И все заметалось и загудѣло.
Истукановъ, съ серьезнымъ опасливымъ ли-
цомъ, взялъ Алевтину Андреевну подъ руку и по-
велъ прочь, въ теченіе той муравьиной дорожки,
которою шелъ усталый народъ въ обратномъ дви-
женіи къ Москвѣ.
— Но, Василій Александровичъ, мы же ничего
еще не видали... — удивилась Алевтина Андреев-
на, — близорукая, она и не подозрѣвала драмы,
происходившей въ ста шагахъ.
— И видѣть нечего-съ, — угрюмо, но рѣши-
тельно возразилъ Истукановъ, косясь черезъ пле-
чо: острымъ зрѣніемъ своимъ онъ видѣлъ очень хо-
33*
516
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
рошо, что не далѣе, какъ въ десяткѣ саженъ, среди
искаженныхъ ужасомъ и злобою живыхъ лицъ,
плыветъ вохряное, съ безобразно вытаращенными
глазами бородатое лицо трупа, который не можетъ
упасть, сдавленный толпою ...
— Пойдемте-съ, покуда можно ... Тутъ мо-
жетъ быть очень не хорошо ...
Голосъ его былъ настойчивъ и важенъ, взглядъ
суровъ. Алевтина Андреевна впервые услыхала отъ
Истуканова ноты, показывающія, что у этого че-
ловѣка есть характеръ, что онъ умѣетъ, когда на-
до, приказать, и такъ приказать, что не откажешь.
Она повернулась и пошла, успѣвъ замѣтить, что у
Альбатросова вдругъ стало совсѣмъ зеленое лицо и
больные глаза.
— Вамъ, кажется, дурно? — спросила она съ
участливымъ недоумѣніемъ.
Онъ, переглядываясь съ Истукановымъ, заста-
вилъ себя улыбнуться.
— Кому въ такой давкѣ можетъ быть хорошо?
Идемте, идемте.
А у самого душа дрожала, холодный потъ вы-
ступилъ на лбу и спинной хребетъ точно коченѣлъ
въ палку ледяную: онъ ясно видѣлъ, какъ — въ
недалекомъ разстояніи — выскочилъ надъ толпою,
точно налимъ надъ водою, тотъ самый участковый
приставъ, который привелъ его сюда, взмахнулъ
три-четыре раза сѣрыми рукавами, что-то неслыш-
но вопя искаженнымъ ртомъ, и опрокинулся, и
исчезъ...
А Истукановъ шелъ и командовалъ:
— Сережа, не глядите по сторонамъ, глядите
подъ ноги. Тутъ ямы, можно упасть, и тогда васъ
затопчутъ сзади идущіе...
Закатъ стараго вт»ка.
517
Дюжая фигура его раздвигала людей, какъ та-
ранъ.
Шаговъ сорокъ Истукановъ сдѣлалъ тихо, обыч-
ною походкою, чтобы не увлечь за собою ближай-
шихъ сосѣдей, но потомъ онъ зашагалъ такъ бы-
стро, что Алевтина Андреевна, вися на дюжей рукѣ
его, едва успѣвала за нимъ слѣдовать.
— Василій Александровичъ! Это бѣгство ка-
кое-то, — протестовала она, — мы не идемъ, а бѣ-
жимъ ... Я совсѣмъ запыхалась ...
Но онъ твердилъ, не слушая и не выпуская руки
ея изъ-подъ локтя:
— Идемте, идемте. Если устанете, скажите:
понесу на рукахъ ...
И умѣрилъ шагъ только — когда они, пройдя съ
версту, очутились у Водокачки, гдѣ было простор-
нѣе, и отдыхающій народъ кучками сидѣлъ на
землѣ.
— Н-ну, — сказалъ онъ, снявъ шляпу и выти-
рая платкомъ лобъ, — вынесъ Богъ... и другу, и
недругу закажу... Теперь, Алевтина Андреевна,
хоть и въ обморокъ упадете, не испугаюсь... Ну...
Но Сережа, не отвѣчая, вдругъ всплеснулъ ру-
ками и воскликнулъ:
— Смотрите-ка, смотрите-ка... въ ту сторону
по шоссе ѣдетъ Красный Крестъ... Да что же
тамъ дѣлается такое?
Въ кучкахъ людей, сидѣвшихъ на землѣ, появи-
лись уже счастливцы, побывавшіе у трибунъ и по-
лучившіе драгоцѣнную кружку. Ихъ легко было
узнать, даже безъ узелковъ, въ которыхъ скрыва-
лась ихъ добыча, — по истомленному, больному
виду, по растерзанной одеждѣ. Оглушенные, оглуп-
ленные толпою, они казались выходцами съ того
518
Концы и начала.
свѣта — и отнюдь не изъ рая, но прямехонько изъ
ада, гдѣ ихъ долго и безжалостно трепали и му-
чили ...
Одинъ изъ такихъ выходцевъ, рыжеватый блѣд-
ный мужчина въ остаткахъ пиджака, съ выдран-
нымъ рукавомъ и трещиною по шву во всю спину,
заслышавъ голосъ Истуканова, поднялъ голову,
повязанную носовымъ платкомъ, и поклонился.
Истукановъ остановился.
— Что за чудо? — сказалъ онъ, удивленный,
пропуская впередъ Алевтину Андреевну съ Альба-
тросовымъ и Сережею. — Какими судьбами? Ти-
моша! Никакъ ты?
— Я, Василій Александровичъ, — отозвался вы-
ходецъ, учтиво свѣтя съ воскового лица красивыми
синими глазами, — извините невѣжество: встать
предъ вами не могу, очень ноги помяты... и къ
тому же въ такой видъ приведенъ, что даже не
знаю, какъ войти въ городъ... Извольте ви-
дѣть ...
Онъ оглянулся, нѣтъ ли поблизости женщинъ, и
вынулъ изъ-подъ себя ногу, одѣтую, вмѣсто шта-
новъ и бѣлья, въ какую-то длинную бахрому изъ
сѣраго трико и дранаго холста. Бѣлое тѣло синѣло
пятнами жестокихъ ушибовъ, багровѣло ссадинами.
— Вчера только тройку обновилъ, — говорилъ
онъ, — семьдесятъ пять рублей плачена ... Како-
во, Василій Александровичъ? .. Котелокъ, пальто
тамъ оставилъ... какъ самъ выдрался, — вотъ, ле-
жу и не понимаю ...
И разсказалъ Истуканову, что, стиснутый въ
толпѣ у самыхъ трибунъ, онъ долго терпѣлъ и бо-
ролся, даже удерживалъ и уговаривалъ другихъ на-
пиравшихъ, но, когда рядомъ съ нимъ задавили
Закатъ стараго вькл.
519
женщину и его обдало кровью, хлынувшею у нея
изо рта, онъ — отъ ужаса и отвращенія — поте-
рялъ всякое чувство, себя не помня, высвободилъ
какъ-то руки и ухватясь за плечи сосѣдей, поднял-
ся на рукахъ изъ толпы на толпу и поползъ по го-
ловамъ на удачу ...
Его ругали, проклинали, кусали за руки, а онъ
себѣ ползъ, да ползъ, помятуя только одно, что те-
перь, если живъ быть хочешь, надо вытерпѣть вся-
кую боль...
— Спасибо, что всѣ плечо къ плечу сжаты, рѣд-
ко у кого руки свободны,—не то зашибли бы... И то
зонтиками и палками снизу, между тѣлъ тыкали,
будто пиками какими-нибудь ... Всѣ убойные зна-
ки отъ этого...
— Снизу, между тѣмъ, палкой сильно не
ткнешь, — усумнился Истукановъ. Но собесѣдникъ
его только покачалъ головою:
— Я вамъ скажу, Василій Александровичъ: кто
въ толпѣ не пропадалъ, тотъ силы мускуловъ сво-
ихъ не знаетъ... Ужасно какъ приспособленъ че-
ловѣкъ другого человѣка калѣчить... Такъ все въ
немъ и напрягается, чтобы себя спасти, за сосѣдовъ
счетъ...
— Самъ-то никого не искалѣчилъ? —угрюмо
спросилъ Истукановъ.
— А почемъ я знаю? По головамъ ползъ, не
разбирая. Къ счастью, никого другого такого же
не встрѣтилъ... Два раза головами ноги зажима-
ли... Хорошо, что штиблеты на мнѣ, а не сапо-
ги, снялись бы съ ногъ сапоги-то...
— Чудакъ человѣкъ! Благодари Бога, что живъ
ушелъ ... штиблетамъ радуется!
— Я не штиблетамъ, Василій Александровичъ,—
520
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
кабы снялись съ меня штиблеты, не уйти бы мнѣ,
потому что — у меня и такъ ноги по колѣно иску-
саны ... Кабы пальцы пооткусали, кровью изо-
шелъ бы. Руки кусать труднѣе, потому вижу впе-
редъ, если кто злодѣйски смотритъ... кулакомъ
угрожу ... И то хряпали... Внизъ взглянуть опа-
сался, потому что, Василій Александровичъ, такихъ
лицъ, такихъ глазъ... отъ каждаго взгляда обме-
реть надо... И все это подъ тобою кипитъ кот-
ломъ ... ревъ, вой ... въ геенѣ огненной не можетъ
быть хуже ... Два раза пробовалъ на ноги стать,—
роняютъ... Руками по головамъ, по лицамъ по-
падешь, словно навозъ горячій подъ тобою и черви
въ немъ кишатъ... Ступилъ ладонью — мокрое,
длинное... Взглянулъ: черезъ двухъ покойни-
ковъ ползу, бородами другъ въ друга уставились и
качаютъ головами ... у одного глаза изо лба вылѣз-
ли, а у другого языкъ на четверть аршина повисъ...
это я въ него, значитъ... Чуть не обмеръ, да по-
думалъ: только оробѣй, — самъ будешь такой
же... и поползъ... Что народу перегублено, Ва-
силій Александровичъ! изъяснить нельзя! страсть!
Ползъ онъ по головамъ какихъ-нибудь пять ми-
нутъ, можетъ быть, меньше, а показались онѣ ему
пятью часами, а прожилъ онъ въ нихъ пять лѣтъ.
— Не удивляюсь, Василій Александровичъ, если
въ головѣ сѣдой волосъ проступитъ... Потому что
сейчасъ подобенъ я сочинителю Данту.
— Какъ же ты тенерь-то, Тимофей Алексан-
дровичъ? а? — съ участіемъ спросилъ Истука-
новъ.
— Да что же я? Вотъ, отлежусь маленько ...
Добреду до перваго полицейскаго поста ... должны
доставить...
Закатъ стараго вика.
521
— У меня здѣсь лошади поблизости... могъ
бы взять тебя съ собою, да...
— Ну, гдѣ, Василій Александровичъ! Покор-
нѣйше благодарю! Какъ мнѣ съ вами — по горо-
ду — въ такомъ видѣ...
— Мнѣ-то ничего, а вотъ — дама съ нами...
дѣйствительно, ободрали тебя въ совершенно непри-
стойный видъ... Потерпи ужъ, полежи тутъ... Я
за тобою перваго же встрѣчнаго извозчика при-
шлю ... Только вотъ: извозчики-то нынѣ рѣдки, а
толпа велика, не найдетъ тебя, пожалуй, да и другіе
заберутъ порожняго-то... Малый! хочешь полу-
чить рубль? — обратился онъ къ близъ стоящему
парню въ жилеткѣ, — иди за мною до перваго из-
возчика, приведешь его вотъ къ этому господину...
Деньги-то, Тимофей, при тебѣ есть? Не обронилъ?
— Кошелька лишился, часы потерялъ, а бумаж-
никъ чудомъ какимъ-то уцѣлѣлъ въ боковомъ кар-
манѣ.
— Эхъ, ты! кто же съ бумажникомъ въ карма-
нѣ въ толпу ходитъ? А еще торговый человѣкъ...
Мелочь, стало быть, нужна? Возьми ...
— Паспортъ у меня въ бумажникѣ, Василій Але-
ксандровичъ, — говорили, надо на всякій случай
имѣть при себѣ...
— Много народу сегодня безпаспортнымъ ста-
ло! — вздохнулъ парень въ жилеткѣ.
— Зато и кое-кто безпаспортный съ паспор-
томъ сталъ... — ехидно вставилъ сиплымъ голо-
сомъ проходящій мѣщанинъ въ синемъ пиджакѣ, съ
горломъ, замотаннымъ краснымъ платкомъ. — Что
этого грабежа, что этого злодѣйства...
— Не угодно ли полюбопытствовать, господинъ?
Онъ распахнулъ красный платокъ свой и пока-
522
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
залъ горло съ явственными слѣдами только что ду-
шившихъ его пальцевъ...
— Хорошо, что самъ жилистъ на свѣтъ родил-
ся, а то тутъ бы и конецъ... Двое... Одинъ —
за щипокъ, а другой — въ карманъ... Я какъ
дамъ колѣнкою подъ животъ... Согнулся, отва-
лился ... А другого въ високъ... упалъ...
— Какъ упасть-то? — съ сомнительностью
возразилъ Тимофей Александровичъ, глядя на него
снизу, — тамъ народъ въ родѣ кирпича, одинъ къ
другому приложенъ, стѣною стоить...
— Я у самыхъ трибунъ и не былъ, — возразилъ
мѣщанинъ, — это всѣмъ понятное дѣло, что
не можетъ воръ воровать, когда у него рукъ
нѣту ... Когда побѣжалъ народъ вспять и раздѣ-
лился, воровскія дѣла начались... Мое приключеніе
вонъ тамъ произошло...
Василій Александровичъ взглянулъ по указанно-
му направленію и убѣдился, что дѣло было какъ
разъ на бугрѣ, съ котораго они только что
ушли.
«Во-время ноги унесли...» — подумалъ онъ.
А мѣщанинъ говорилъ:
— И что за народъ на свѣтѣ живетъ... Вотъ—
сейчасъ — на смерть дышалъ, а чуть очухался и
изъ глазъ зелень ушла, моментально за грабежъ бе-
рется ... Съ женщинъ это — Боже мойі — про-
сунетъ мерзавецъ какой въ толпу ручищу черезъ
головы, да и дернетъ изъ ушей серьги вмѣстѣ съ мя-
сомъ ... насквозь мочки значитъ... Воютъ ба-
бы ... кровью заливаются ... Тамъ вонъ у водо-
качки двоихъ окружили, — крикомъ кричатъ, по-
тому что съ пальцевъ у нихъ кольца вывертыва-
ютъ ... на спѣхъ ... не жалѣютъ суставовъ-то...
Закатъ стараго в-пка.
523
Народъ мимо бѣжитъ, никто и не вступится... По-
тому — всякому смерть...
— И ты мимо прошелъ?
— И я мимо... Что же? Тамъ ихъ, босячья-
то, можетъ, десять человѣкъ... Изъ одной бѣды
Богъ спасъ — какъ самому въ другую соваться?
Стало быть, ходи опаснѣе: жуликъ силу за-
бралъ ...
— Вы бы заявили, что на васъ было нападе-
ніе, — посовѣтовалъ Истукановъ.
— Кому заявлять-то? — возразилъ, мѣща-
нинъ, — смыло полицію... народъ самъ собою рас-
шатался ... вонъ — не угодно ли? — Красный
крестъ показался... На моихъ глазахъ двухъ
околоточныхъ подобрали ... обморочные, мертвые
ли, — поди, имъ заявляй ...
Истуканова потянулъ за пальто возвратившійся
Сережа.
— Василій Александровичъ, — сказалъ онъ, —
Алевтина Андреевна безпокоится, что вы отстали...
Тамъ солдаты идутъ, не отрѣзали бы насъ отъ
васъ...
— Сію минуту, сію минуту, — заторопился
Истукановъ, — ну, Тимофей Александровичъ, по-
куда прощай, братъ... Оправишься, заходи въ
магазинъ ... потолкуемъ...
Но Тимофей Александровичъ со странно расши-
ренными вдругъ глазами удержалъ его.
— Василій Александровичъ, — сказалъ онъ по-
ниженнымъ голосомъ, — какъ молодой человѣкъ
даму-то вашу назвалъ?
— Которая съ нами? А тебѣ что? Бараносо-
ва Алевтина Андреевна.... Это ея племянникъ
Сережа Маевскій ...
524
КОПЦЫ II НАЧАЛА.
—• Не думалъ я ... — медленно произнесъ Ти-
мофей Александровичъ.
И блѣднѣе снѣга стало лицо его съ хорошими
синими глазами.
— А что?
— Нѣтъ, ничего... Которая съ мужемъ разо-
шлась? — прибавилъ онъ жестко.
— Да, кажется, — сказалъ удивленный Истука-
новъ. — А ты какъ знаешь?
— Въ Рюриковѣ намедни былъ... слышалъ...
И, съ усиліемъ надъ собою, договорилъ:
— А интересъ спрашивать имѣю, потому что
оратца ихъ Игоря Андреевича хорошо знавалъ
когда-то... Прощайте, Василій Александро-
вичъ.
— Прощай... Такъ извозчика тебѣ при-
шлю ... Эй, ты, жилетка, шагай за мною...
Пошли...
Измятый толпою человѣкъ долго смотрѣлъ имъ
вслѣдъ, опираясь на землю ладонями, и синіе глаза
его хотѣли выскочить, чтобы догнать издали видную
коричневую соломенную шляпу въ лентахъ, кото-
рую, нѣсколько минутъ тому назадъ, онъ пропу-
стилъ мимо безъ вниманія ...
А Василій Александровичъ, догнавъ Алевтину
Андреевну и Альбатросова, извинялся:
— Простите, Алевтина Андреевна, замѣшкал-
ся... потерпѣвшій этотъ... знакомый человѣкъ
оказался... бывшій служащій мой ... Шапкинъ
Тимофей Александровичъ... хорошій человѣкъ...
помятъ немножко... нельзя такъ бросить его на
произволъ судьбы ... надо помочь...
— Шапкинъ? Тимофей Александровичъ?
Имя что-то смутно говорило Алевтинѣ Андреев-
Злклгь стараго вѣка.
525
нѣ... что ю она помнила. Знакомый звукъ, и въ
памяти что- то хорошее есть о немъ...
И вдругъ она вспомнила. Вагонъ Николаевской
желѣзной дороги несетъ ее къ Москвѣ. На полоса-
томъ тиковомъ диванѣ качается предъ нею краси-
вая, толстая женщина въ бархатахъ и всякихъ зо-
лотыхъ цацахъ — Прасковья Венявская, Паня Ве-
нявская, — пристально смотритъ ей въ лицо и го-
воритъ:
— Кто изъ гостей былъ тогда сильно въ васъ
влюбленный, такъ это — Тимофей Александровичъ
Шапкинъ...
— Я и не подозрѣвала...
— Ну, ужъ и не подозрѣвали? Зачѣмъ неправ-
ду говорить? Вниманія только не обращали, пото-
му что онъ, находясь въ бѣдности и ничтожествѣ,
былъ вамъ не женихъ. А влюбленности его не за-
мѣтить женское око не могло. Это ужъ надо не
имѣть никакого чутья.
— Вотъ кто! — сказала она протяжно, — ни-
когда бы не узнала...
— И онъ васъ не узналъ, — сказалъ Истука-
новъ. — А услыхавъ отъ Сережи ваше имя, — уди-
вился... Говоритъ: съ покойнымъ братцемъ ва-
шимъ, Игоремъ Андреевичемъ, знакомъ былъ...
— Да, съ братомъ Игоремъ... Онъ — вы го-
ворите — служитъ у васъ?
— Нѣтъ, — отвѣчалъ Истукановъ, глядя на нее
съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ, потому что простой
разговоръ этотъ неожиданно и необъяснимо залилъ
лицо Алевтины Андреевны огненною краскою, — те-
перь нѣтъ... служилъ одно время... Хорошій че-
ловѣкъ, только непосѣда... Носитъ его по Рос-
сіи-то... Сегодня здѣсь, завтра тамъ...
526
КОНЦЫ И НАЧАЛА.
— Ахъ, да? Онъ въ Москвѣ, значитъ, непо-
стоянный житель?
— Куда ему... неустроенный въ жизни своей
человѣкъ...
— Жаль... Покойный братъ его любилъ...
Прошли нѣсколько шаговъ.
— Если вамъ угодно, — сказалъ Василій Але-
ксандровичъ, — то я о Тимофеѣ Шапкинѣ всегда
могу быть освѣдомленъ... Если васъ интересу-
етъ ...
— Нѣтъ, что же ... — поспѣшно отклонила
Алевтина Андреевна. — Зачѣмъ?
Встрѣчи давно прошедшихъ дней... Но —
странно, право... Какъ эти случайные призраки
прошлаго не пропадаютъ для человѣка совсѣмъ...
Вотъ — двадцать лѣтъ не видала этого Шапкина,
и вдругъ такъ внезапно выросъ онъ будто изъ зе-
мли ... и въ какую минуту... и въ какомъ видѣ...
Странно! Зачѣмъ?
— Внезапности, говорятъ, тоже имѣютъ свою
логику, — сказалъ, длинно шагая рядомъ, разстро-
енный Альбатросовъ.
• Вы, тетя, должно быть, очень устали, пото-
му что лицо у васъ поблѣднѣло, а ушки — какъ
огонь, — сказалъ Сережа.
Истукановъ ничего не сказалъ, но съ любопыт-
ствомъ косился на Алевтину Андреевну, Потому что
впервые въ жизни видѣлъ ее въ волненіи, совсѣмъ
для нея необычномъ...
А позади, вдали, измятый человѣкъ въ истерзан-
номъ рубищѣ жадно горящими синими глазами смо-
трѣлъ имъ вслѣдъ, опираясь на землю избитыми и
искусанными руками, и думалъ про себя:
«Вотъ оно какъ въ жизни-то ... Идетъ ми-
Закатъ стараго вѢка.
527
мо тебя судьба твоя, а ты и не чувствуешь, не зна-
ешь ... Николай Николаевичъ говорилъ: ищи ...
Нашелъ, — анъ, мимо прошла... и не догадался!..
Ну, да — лишь бы знать въ какомъ городѣ...
адресъ — пустое дѣло... Не въ адресномъ столѣ,
такъ Василій Александровичъ долженъ знать...
Ахъ, ты, Боже мой! Хоть бы догадаться — взгля-
нуть-то, какая стала... Ахъ, ты, Богъ мой! вотъ
тебѣ и Америка!.. Всѣ мысли — турманами...
Ахъ, ты, Богъ мой! Ну, куда теперь, ну — куда
ты опредѣлишься теперь, горемычная, бѣдная ты
моя голова?»
Собраніе сочиненій
Гюи де Мопасана.
Съ портретомъ автора.
15 томовъ по I руб., въ изящи. кол. перепл. 22 руб. 50 коа.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣсяцъ.
Собраніе сочиненій
Эдгара По.
Съ портретомъ автора.
3 тома по I руб., въ изящн. кол. переплетахъ 4 руб. 50 коя.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
Эмиля Зола.
Переводъ съ франц. подъ редакц. и со вступит. статьями
проф. Е. В. Аничкова и Ѳ. Д. Батюшкова.
30 томовъ по I руб. 50 ноп., въ изящныхъ нол. переплетахъ
цѣна 60 рублей.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
-----------------=-----
Собраніе сочиненій
Георга Брандеса.
Съ портретомъ автора.
20 томовъ по 75 коп., въ изящн. кол. перепл. 25 руб.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
ЦѢНА 1 Р. 50 К.
□
Гипо-лит. Акц, О-ва .Само-
образованіе". С-Петербургъ,
Завалкамскій пр., д. № 75.
Обращаемъ внима-
ніе подписчиковъ на
изготовленные нами
изящные
переплеты
для нашего изда-
нія классиковъ.
По желанію, подпис-
чики могутъ полу-
чать дальнѣйшіе томы
уже переплетенными,
чѣмъ ими будутъ
сбережены издерж-
ки, которыя должны
бы впослѣдствіи по-
требоваться на вы-
писку и отдѣльную
пересылку крышекъ
и на вплетеніе въ
нихъ книгъ.
Цѣна переплетен-
наго тома на 50 коп.
дороже цѣны книги.
Цѣна крышки от-
дѣльно — 40 коп.
Товарищество
„Просвѣщеніе"