А. С. HAH
ИСТОРИК Г. В. ФОРСТЕН И НАУКА ЕГО ВРЕМЕНИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО-НАУКА-
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
Серия «Научные биографии»
А. С. КАН
ИСТОРИК Г. В. ФОРСТЕН И НАУКА ЕГО ВРЕМЕНИ
я
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
Москва 1979
К 19 Кап А. С. Историк Г. В. Форстон и наука его времени. — М.: Паука, 1979. 152 с.
Книга посвящена жизни, научной и преподавательской деятельности профессора Петербургского университета Георгия Васильевича Форстепа (1857— 1910). Он был видным специалистом в области истории международных отношений нового времени, истории скандинавских стран и западноевропейской культуры. Автор рассказывает о роли Форстона в развитии исторической науки, отечественной и мировой. Читатель узнает об истории кружка друзей и учеников Форстона, который впоследствии влился в петербургскую hi колу историков западноевропейской культуры.
5.2
Ответственный редактор доктор исторических паук Е. В. ГУТНОВА
© Издательство «Паука», 1979 г.
10604—034
К------------105—79 НП 0502000000
Л 054 (02)—79
ВВЕДЕНИЕ
Как известно, новая история зарубежных стран стала изучаться в нашей стране лишь в пореформенный период, т. е. сравнительно поздно. Это не помешало выдвижению еще до первой мировой войны плеяды русских историков нового времени, получивших заслуженную известность. Назовем самых крупных — Герье, Ковалевского, Кареева, Лучицкого, Тарле. И тем не менее отечественная историография новой истории изучена для дореволюционного времени недостаточно: учебные и обобщающие труды по отечественной историографии как истории СССР, так и новой истории Запада крайне избирательны в охвате и отборе. О научном творчестве ряда известных историков в этих трудах содержатся лишь краткие упоминания, без специального рассмотрения. Историографические очерки русских буржуазных историков — В. П. Бузескула, М. Л. Полисвктова, В. Л. Бутенко — носили по необходимости обзорный характер. Книга нашего крупнейшего знатока отечественной историографии по новой истории Б. Г. Вебера посвящена одной, хотя и наиважнейшей проблеме — буржуазной революции на Западе. Дореволюционное научное наследие в области истории международных отношений вообще остается — после книги В. Э. Грабаря - на заднем плане наших историографических штудий, поскольку оно не укладывается в рамки историографии русской внешней политики.
Сравнительно слабо освоено и такое, пусть не главное, направление русской историографии по всеобщей истории, как скандинавистика. Пионерская в своем роде и опубликованная, к сожалению, только за рубежом статья В. В. Похлебкила на эту тему была лишь полезным началом. Для отечественной скандинавистики не нашлось места в фундаментальных коллективных трудах по истории дореволюционной медиевистики, по историографии
1*
3
нового времени, даже по истории Ленинградского университета, где вплоть до второй мировой войны сосредоточивались скандинавские штудии.
Ученый, о котором будет рассказано в этой книге, был одновременно медиевистом и историком нового времени, специалистом в области истории международных отношений, истории Германии и скандинавских стран, знатоком западноевропейского гуманизма, Реформации и контрреформации. Он превзошел всех своих российских предшественников широтой заграничных архивных изысканий и создал первые в России фундаментальные исследования по истории международных отношений XV— XVII вв. Обе его диссертации по истории балтийского вопроса едва ли не самое ценное и в наследии старой русской исторической скандинавистики. Один из лучших петербургских лекторов, а затем профессоров по всеобщей истории—Георгий Васильевич Форстен (1857— 1910) не только передал свои обширные знания и воодушевление ученого-гуманиста нескольким выпускам столичных студентов и студенток, но и вырастил известных впоследствии историков, искусствоведов, архивистов, педагогов. Его ученицами были, в частности, первые русские женщины-историки И. И. Любименко и А. М. Пет-рункевич. Ему принадлежит прочное место в петербургской школе отечественных историков. Своими публикациями и исследованиями в области сношений допетровской России с ее балтийскими соседями, в особенности Швецией и Данией, Форстен весьма существенно расширил представления своего времени и о русской внешней политике XVI—XVII вв. Мало кто из дореволюционных всеобщих историков был так тесно связан с коллегами-русистами, как финляндец Форстен. Его советами и помощью пользовались С. Ф. Платонов, А. Е. Пресняков, М. А. Полиевктов. Наконец, он был видным деятелем в области народного образования — продолжателем лучших традиций русской педагогики XIX в., борцом с «ило-вайщиной» в школьном преподавании истории, многолетним руководителем лучшей женской гимназии российской столицы.
По ср пению со многими, особенно младшими, коллегами Форстену «посчастливилось»: научный вклад и служебный путь его запечатлены в нескольких печатных отзывах, справочных статьях и некрологах по крайней мере
4
пяти стран, в юбилейных статьях С. Н. Валка и В. В. Пох-лебкина. Там уже дана общая характеристика Форстена как ученого, его трудов по истории международных отношений на Балтике — борьбы за балтийское господство в XV—XVII вв. — и тем самым по скандинавской истории. Открытыми остаются, однако, вопросы, связанные с его биографией, его общественно-политический облик, общеисторические взгляды, методология и философия истории, соотношение разных исследовательских интересов, их эволюция, вопрос о созданной Форстеном научной школе и его педагогическая деятельность в целом. Интерес представляет и степень оригинальности главных трудов Форстена, которую можно определить только в сопоставлении с предшествующей научной литературой.
Помимо общеизвестных книг и статей Форстена источниками служат нам также литографированные курсы его лекций, рецензии, принадлежащие его перу, книги под его редакцией и книги его учеников, справочные печатные сведения о Форстене и его семье \ программно-отчетные издания высших учебных заведений Петербурга, рецензии на труды Форстена, историография по избранной им проблематике, как предшествующая, влиявшая на складывание научных интересов нашего героя, так и последующая, испытавшая воздействие его творчества и учитывающая в той или иной мере его работы; наконец, личная библиотека ученого в фондах Библиотеки общественных наук Ленинградского университета.
Если произведения самого Форстена и литература о нем использовались, хотя бы частично, в трудах по отечественной историографии, то этого не скажешь об архивных материалах. Сохранились личные дела Форстена-студента и Форстена — преподавателя Петербургского университета, прочие фонды учреждений и организаций — того же университета, Исторического общества при нем, Высших женских курсов в Петербурге, женской гимназии кн. Оболенской, Историко-филологического (педагогического) института. Много дали личные фонды друзей и коллег Форстена — русских ученых рубежа XIX— XX вв.: К. Н. Бестужева-Рюмина, В. Г. Васильевского, А. Н. Веселовского, И. М. Гревса, В. Г. Дружинина, Н. И. Кареева, Л. Н. Майкова, С. Ф. Платонова, А. Е. Преснякова и др. Письма самого Форстена малочисленны, а его личный архив — «форстеновский сун
5
дук» — не сохранился. Особый интерес представляют письма-воспоминания, присланные автору книги но его просьбе еще в начале 50-х годов ныне покойными учениками и младшими современниками Форстона — С. Н. Валком, А. Я. Дзейвером, И. И. Любименко, Б. А. Романовым.
С помощью финляндских коллег, прежде всего Макса Энгмана, обнаружены и привлечены единичные письма Форстена, хранящиеся в архивах Финляндии. Оттуда же получены дополнительные сведения биографического порядка. Предпринятые Оке Давидсоном по просьбе автора розыски в шведских архивах дали отрицательный результат. Не исключены находки в личных фондах немецких знакомых Форстена, в фондах российского министерства народного просвещения, а также в земских изданиях и архиве Новгородской губернии, где у историка были имущественные и благотворительные интересы.
«... Рассказывать о Форстене, если что знаешь, совсем нетрудно. Но писать о нем — это целая литературная задача, решаемая посредством ряда бесконечно малых»2. Эти слова младшего современника Форстена — покойного Б. А. Романова весьма прозорливо характеризуют ход работы автора данной книги.
ПРОИСХОЖДЕНИЕ. ЛИЧНЫЙ ОБЛИК.
УЧЕБА И УЧИТЕЛЯ
Форстен — распространенная среди финляндских шведов фамилия. Даже в предреволюционном Петрограде Фор-стенов было несколько — как родственников, так и однофамильцев нашего героя. Судя по специальной финской литературе, среди Форстенов еще в XVIII в. были чиновники шведского военного ведомства. Отец историка Торстен-Вильгельм Форстен был капитаном полевой пешей артиллерии и помощником инспектора классов Финляндского кадетского корпуса в г. Фридрихсгамне (Хамина). Георг-Август родился там седьмым и последним ребенком 11 июня (30 мая) 1857 г. Полученное отцом Форстена личное дворянство позволило сыну писать впоследствии в анкетах— «из дворян». Кавалер орденов, Форстсп-стар-ший никогда не воевал и был, по рассказам сына, хорошим педагогом, поэтом в душе, писавшим стихи по-швед
6
ски и по-русски. Женился Форстен-старший на украинской польке, католичке, подполковничьей дочери Констанции-Антонии Малиновской. Сам Г. В. Форстон был лютеранского вероисповедания, сохранил его па всю жизнь, что впоследствии отмечал и в лекциях по истории Реформации. Мать Форстена была способной женщиной, овладевшей и языком, и «складом жизни» чуждой ей Финляндии, куда она попала, выйдя замуж 17-ти лет. Хорошая музыкантша, она давала уроки музыки, подчас обеспечивавшие ее ученикам доступ в консерваторию. Музыкальные интересы и способности сына — явно от нее.
Детство историка прошло в дружной, но бедной семье. Отец, отставной подполковник, не имел недвижимости и после увольнения по болезни (1860) перебрался в Петербург. Ко времени окончания 6-й петербургской классической гимназии Форстен успел потерять отца, и мать на небольшую пенсию (37 руб. в месяц) вывела в люди шестерых детей — по ночам вышивала «на магазин» (слова Форстена) L Впоследствии Форстен вспоминал о детстве, прошедшем на северной окраине Петербурга — на островах, в Лахте.
Школьные годы (1868—1874) прошли в скромном помещении казенной гимназии, в подвале которой инспектор держал своих кур. Гимназист Форстен учился средне, имея отличные оценки только по немецкому и французскому языкам2. Несмотря на детство и отрочество, проведенные в России, Форстен сохранил шведский акцент. Внешне он, судя по фотографиям в зрелом возрасте и по описаниям, оставленным его почитателями, не был типичным северянином. И. М. Греве и наиболее близкий к Фор-стену А. Е. Пресняков, а также гимназическая ученица Форстена И. И. Любименко рисуют нам человека энергичного, властного, увлекающегося, впечатлительного, резкого, капризного, небрежного.
«У него была левая недоразвившаяся рука и вся колоссальная сила была в правой, но он ухитрялся, садясь боком, играть на рояле, так как любил все искусства. Сам он был скандинав (швед или финн, мне неясно), женат на шведке, но рано овдовел. Это был в науке человек увлекающийся, горячий; ему случалось, найдя в учебнике неправильное толкование, вырвать страницу, нагрубить надоедавшей ему классной даме, иногда быть несправедливым к кому-нибудь из нас, но как-то на это не обижа
7
лись и все легко ему прощали» (И. И. Любименко, 1950). «На кафедре однорукий профессор с энергичным лицом, то сильно опаздывавший на лекции, то читающий два часа без перерыва. Нервно прижимая обрубком руки листки своих записок или принесенной книги, быстро, с увлечением излагает Георгий Васильевич свои любимые темы...» Это впечатления С. Ф. Знаменского, записанные в 1910 г.3
Несмотря на «северное» по отцу происхождение, Фор-стен обладал «южным» темпераментом. То была «импульсивно-сангвиническая натура прежде всего», говорит его коллега И. М. Греве; «какая это большая и драгоценная натура; какое интересное сплетение финско-шведской и южной натур», — отмечал А. Е. Пресняков еще при жизни Форстена4. Такое «сплетение», однако, не помешало Форстену сильно обрусеть. Если диплом об окончании Петербургского университета выдан (1881) еще Георгию Торстенову сыну Форстену, то магистерский диплом, плод успешной защиты диссертации в 1885 г., выдан Георгию Васильевичу Форстену5. Отчеством «Васильевич» пользовались и два осевших в Петербурге брата Форстена — Густав, полковник, а после отставки директор сначала Общества для заклада движимого имущества, а затем правления Санкт-Петербургского общества страхования жизни, и Торстен, купец, в 900-х годах владелец электротехнического и механического завода в Петербурге. Третий брат — Карл Торстенович, капитан русской армии, был начальником мастерских Охтенских пороховых заводов. Братья Форстены выбились, таким образом, в среднюю буржуазию; жившие в Финляндии старший брат — подполковник Леннарт Форстен и старшая сестра Мария-Луиза владели там имением или имениями. В послеоктябрьских адресных книгах Петрограда Форстены не значатся.
Греве в своем «Слове о Форстене» перед студентами осеннего семестра 1910 г., в разгар столыпинского «похода на Финляндию», отмечал, что Форстен оставался привязанным к своей родине «финляндским патриотом». Вместе с тем, говорил Греве, в течение жизни росла связь Форстена с Россией, «и он стал смотреть на нее как на отечество — стал русским, но не „только русским"»6. Последние слова в устах Гревса означали, что Форстен не стал квасным патриотом, шовинистом.
8
О студенческих годах Форстена (1877—1881) известно мало. Уже на 1878/79 учебный год он был освобожден от платы за обучение, представив свидетельство о бедности как лицо, живущее на средства матери и не имеющее недвижимости. На следующий учебный год он выхлопотал себе стипендию, опять-таки по бедности. На историко-филологическом факультете столичного университета Форстен долгое время не выделялся. Среди упомянутых в печати и отмеченных наградой мы не найдем его сочинений, однако на 3-м курсе среди наиболее удовлетворительных была названа его курсовая работа «Германская политика Густава-Адольфа». Тема его кандидатской (выпускной) работы неизвестна, но задана она была проф. В. В. Бауером. В печатном обозрении деятельности Петербургского университета за 1881 г. — год окончания его Форстеном — читаем: «Некоторые студенты высших курсов, специалисты по истории, под руководством проф. Бауера занимались разработкой отдельных, задаваемых им тем и в особенности источниками по истории Германии XV—XVI века»7.
Университет Форстен окончил в мае 1881 г. (в литературе иногда ошибочно— 1880 г.) на отлично и со степенью кандидата, после чего был оставлен при университете со стипендией для подготовки «к высшим ученым степеням» по всеобщей истории. Из пяти оставленных тогда по историко-филологическому факультету он один получил стипендию, причем до 1 февраля 1884 г., явно по бедности.
В биографической литературе о Форстене справедливо указывается на В. В. Бауера и В. Г. Васильевского как на его главных учителей, но не уточняется, а порой и приуменьшается мера их влияния на своего питомца. Обоим учителям Форстен был обязан и связан с ними по-разному. Друзьями, коллегами и современниками он воспринимался как прямой ученик Бауера, как один из лучших, даже как единственный значительный его ученик. Бауер, будучи в 1883 г. деканом факультета, направил своего любимого ученика в первую и самую длительную из его заграничных командировок. Десять лет спустя К. Н. Бестужев-Рюмин и С. Ф. Платонов называли Бауера первым учителем Форстена8.
С Бауером Форстена сближали жизненные обстоятельства: оба были обрусевшими «инородцами» лютеран
9
ского вероисповедания и скромного достатка, оба говорили по-русски с акцентом, воспринимались их русскими друзьями как люди западного происхождения и вместе с тем, что и Бауер, и Форстен сами подчеркивали, как русские патриоты. В этом смысле некролог Бауера, написанный Васильевским, перекликался с гревсовским «Словом о Форстене». Став преподавателем высшей школы, Форстен читал, подобно Бауеру, курс новой истории, но с прибавлением XIX в., причем, как и его учитель, читал «очень фактически» 9, т. е. конкретно и объективно, предпочитая фактические сведения отвлеченным рассуждениям. Центральной темой обоих была немецкая Реформация — главная сфера научных интересов Бауера, ставшая, наряду с немецким гуманизмом, также главной сферой научных интересов позднего Форстена. В обоих курсах без труда находим также сходство плана и ряда руководящих мыслей. Ограничимся двумя такими идеями: Реформация как революция, не закончившаяся еще и в конце XIX в.; борьба польских и шведских Ваз как борьба за балтийское господство, как вопрос общеевропейского значения: столкновение сил реакции и прогресса.
Вторым наставником Форстена был медиевист и крупнейший русский византинист В. Г. Васильевский. По авторитетному свидетельству С. Ф. Платонова, В. Г. Дружинина и других, лекции Васильевского по истории средних веков превосходили глубиной содержания и воздействием па слушателей лекции по новой истории Бауера. Ввиду скоропостижной смерти Бауера Васильевский стал первым оппонентом по магистерской диссертации Форстена. После своего избрания в академики и назначения редактором «Журнала министерства народного просвещения» Васильевский был покровителем, патроном, а в бытность свою секретарем историко-филологического факультета — и прямым начальником Форстена. Как секретарь факультета именно он подписал характеристику Форстена для заграничной командировки и составил проект соответствующей инструкции10. От пего зависело помещение многочисленных статей Форстена в гонорарном «Журнале министерства народного просвещения». Отзыв Васильевского был важным фактором получения Форстепом полной (высшей) премии митрополита Макария в 1895 г.
Хотя у Бауера Форстен был любимым и, как оказа
10
лось, единственным выдающимся учеником, сам он охотнее подчеркивал свою ученическую признательность именно Васильевскому. «Недавно, — писал Греве в 1899 г., — уже после смерти Василия Григорьевича один из видных наших профессоров истории — ГВФ (так в ориг.—А. К.)—с глубоким чувством благодарного воспоминания говорил мне о том замечательном состоянии научного энтузиазма и энергии, в котором он возвращался домой после вечеров, проведенных у Василия Григорьевича. Оно устанавливалось прочно, всегда возрождалось и служило важным орудием ученой работы» и. Со своей стороны, высоко ценил Форстена, повторяем, и Васильевский. Выступая на ужине после его докторской защиты, академик, по словам Преснякова, «определил научную физиономию Форстена, успех его в докторской диссертации, сравнительно с магистерской... Сразу выбрал широкую и важную тему... которой хватит еще на много лет работы... Потом Васильевский говорил о том глубоком нравственном влиянии, какое Форстен оказывает на учеников своих везде, где только преподает. Это правда и очень интересный факт (замечает Пресняков. — А. К.), Васильевский ясно и горячо (даже голос дрогнул) отметил эту силу искренней и сильной натуры Форстена» 12.
При всем различии исследовательского дара Васильевского, основоположника русской византинистики, и более скромных Бауера и Форстена всех троих сближали следующие черты: 1) по окончании Петербургского университета они стажировались в Германии, высоко ценили достижения немецкой исторической науки и лично знали многих ее ведущих представителей; 2) все трое были всеобщими историками, уделявшими, однако, часть своих научных интересов русской истории; более того, и Бауера, и Васильевского специально интересовали связи Московского государства с Западной Европой в XVI в., особенно с Германией, т. е. одна из последующих главных тем в научном творчестве их общего ученика; 3) все трое, внося критическую поправку в увлечения немецких учеников высоко ценимого ими Ранке (см. ниже), придавали важное познавательное значение как архивным документам, так и печатным источникам — публицистике изучаемой эпохи13; 4) далее, не только Васильевского, но и Бауера привлекали скандинавские страны, балтий-
11
ско-скандинавские сюжеты. О норманнских штудиях Васильевского достаточно известно. В архиве сохранились, однако, и его весьма специальные замечания оппонента по диссертации Ф. Я. Фортинского о северогерманских балтийских городах и об их влиянии на образование Ганзы14. Интерес Бауера к Швеции XVI—XVIII вв., к борьбе за Ливонию («лифляндскому вопросу») хорошо виден из его печатного курса лекций. «В. В. Бауер, — писал К. Н. Бестужев-Рюмин Форстену после его защиты, — очень интересовался этим (балтийским. — А. К.) вопросохм и часто говорил о нем» 15. Форстена же, как известно, отличал еще больший, специальный интерес к балтийско-скандинавской истории; 5) наконец, все трое, отнюдь не будучи реакционерами, были лояльными профессорами, не доставлявшими властям никаких огорчений.
, Формированию интересов, убеждений и вкусов будущего всеобщего историка способствовали также лекции по русской истории К. Н. Бестужева-Рюмина и Е. Е. За-мысловского, общение с ними, в особенности с первым, более ярким и более близким Форстену лично. С эпигоном эпохи 40—50-х годов Бестужевым-Рюминым Форстена сближало многое: неопределенное «гуманно-эклектическое» (слова Преснякова) мировоззрение, нелюбовь к разного рода историческим теориям, особенно к позитивизму, преимущественный интерес к идеям изучаемой эпохи при явном равнодушии к ее материальному состоянию, склонность к примирению крайних точек зрения, общий оптимизм в освещении прошлого. Именно у Бестужева-Рюмина Форстен мог воспринять склонность к историографическому освещению предмета — черту петербургской школы историков, — а также особый интерес к XVI в., Ливонской войне и личности царя Ивана Грозного 16.
Близкие к Форстену историки в один голос называли его учеником Ранке *. Разумеется, Форстен — воспитан
* Леопольд фон Ранке (1795—1886) — немецкий ученый, значительно усовершенствовавший исследовательскую методику историков. Эту методику он преподавал на заведенных им в Берлинском университете семинарах. Его учениками были крупнейшие германские историки XIX в. В политическом отношении — крайний консерватор, в философском — идеалист религиозного толка. Писал главным образом по политической
12
ник и выученик в первую очередь русской гимназии, русского университета и профессоров. Начинающим ученым — магистрантом — он в предисловии к первой своей книге выражал благодарность именно своим русским коллегам — «членам историко-филологического факультета, руководству и советам которого мы многим обязаны при составлении настоящего труда». На ужине после докторской защиты он отвечал на поздравления «тостом за факультет, который его создал и поддерживает» 17.
Тем не менее Форстен принадлежал к числу поклонников и последователей Ранке. Вот что писал своему бывшему ученику К. Н. Бестужев-Рюмин — очевидец его докторской защиты: «... на диспуте не остановились на Вашем отношении к великому историку XIX в. — на Л. Ранке; а между тем его благотворное влияние слышится в Вашем сочинении. Как Ранке, Вы поставили свой вопрос на всемирно-историческую почву (или шире — общеевропейскую); как Ранке, Вы основали свое изложение на архивных источниках; наконец, как Ранке, Вы представили ряд глубоко верных и интересных характеристик: Грозный царь, шведский Эрих, Густав-Адольф и Валленштейн ожили перед нами» 18. Прославлением Ранке — «величайшего из историков нашего столетия» — является и вводная лекция Форстена в литографированном курсе 1894 г., как и его энциклопедическая статья о Ранке у Брокгауза и Ефрона. В виде «вещественного доказательства» этого пристрастия он оставил своим студентам собственноручный список сочинений Ранке (без подписи, но достаточный для историка, знающего почерк Форстена), вшитый в литографированный текст его лекций по новой истории, хранящийся в Ленинской библиотеке.
У Форстена были, однако, также прямые зарубежные учителя, чьи лекции он слушал и в чьих семинариях занимался во время своей первой двухлетней заграничной командировки в 1885—1886 гг. Наряду с частной целью — продолжением специальных занятий историей скандинавского Севера — перед командируемым ставилась общая цель — «расширение исторических знаний, дальнейшее
и дипломатической истории XVI—XVII вв., германской и всеобщей. Мастер исторического портрета. Ранке принадлежит хрестоматийное определение задачи историка — установить, «как собственно все происходило».
13
развитие исторического образования по всем возможным направлениям посредством ознакомления с современным состоянием передовых европейских народов, посредством посещения ученых учреждений — библиотек и музеев, посредством слушания лекций выдающихся профессоров по преимуществу в германских университетах, посредством знакомства с методами исторического преподавания и с организацией исторических семинарий» 19.
Наиболее видными, прославленными учеными среди немецких консультантов Форстена были специалисты по позднему средневековью и по раннему новому времени (XVI—XVIII вв.). На этот период переключилось после воссоединения Германии главное внимание немецких исследователей, что как нельзя лучше отвечало интересам русского стажера. Так, профессор в Бонне — А. Дове быя специалистом по Германии XVIII в. и по истории немецкой науки, издателем и биографом Ранке. А. Друффель, член Баварской академии наук в Мюнхене, был знатоком немецкого XVI в., особенно второй его половины, издателем известной публикации актов и писем по истории этого времени. Специалистом по истории Пруссии, в особенности XVIII в., был ученик Дройзена-старшего и Зи-беля — Р. Козер, преемник Зибеля в правлении прусского государственного архива. Ученик Ранке и Зибеля — В. Мауренбрехер, профессор в Лейпциге, знаток архивов, был специалистом как по XVI в. (Реформация и контрреформация), так и по воссоединению Германии при Бисмарке. Наконец, М. Филипсон, профессор и ректор университета в Брюсселе, был специалистом по Германии и Франции прежде всего XVII в., а проф. В. Венк в Лейпциге— по Германии конца XVIII в.
Почему Форстен не участвовал в знаменитом семинарии по Тридцатилетней войне и балтийскому вопросу в XVI—XVII вв. под руководством Дройзена-младшего в Галле, неизвестно.
От историка скандинавского происхождения и со скандинавскими интересами естественно ожидать научных и личных связей с учеными Швеции и Дании. При занятиях в соответствующих архивах Форстен действительно пользовался консультациями шведа К. Г. Мальмстрёма и датчанина Е. Фр. Крарупа; еще раньше, при подготовке магистерской диссертации, и впоследствии не раз обращался он к своему земляку гельсингфорсскому проф.
14
М. Г. Шюбергсону, специалисту по эпохе Тридцатилетней войны. В целом, однако, скандинавские связи молодого Форстена значительно уступали германским. Судя по письму к Шюбергсону в 1892 г. (после выхода в свет нового петербургского университетского журнала «Историческое обозрение»), у Форстена не было прямых связей с историками Скандинавии. «Не мог ли бы господин профессор запросить редакцию Шведского исторического общества (издателя шведского «Исторического журнала».— А. К.), не хотели ли бы они посылать нашему Историческому обществу свой журнал в обмен на наш? Быть может, было бы уместно сделать тождественные запросы у Норвежского и Датского-исторических обществ. В случае утвердительных ответов я немедленно выслал бы им три экземпляра нашего журнала» 20.
РОССИЙСКИЕ И ЗАРУБЕЖНЫЕ ПРЕДШЕСТВЕННИКИ ФОРСТЕНА
В своем прошении 1883 г. о финансировании заграничной командировки магистранта Форстена Бауер особо выделял его намерение заняться скандинавским миром и отношением его к России, «вопросом, до сих пор у нас совершенно почти непочатым». Тема предстоящей работы — борьба за балтийское господство, причем Форстен, по словам Бауера, намеревался разрабатывать эту тему до XVIII столетия включительно L
Понятно и оправданно желание Бауера как можно убедительнее обосновать командировку своего ученика. В действительности изучение истории Скандинавии в нашей стране началось задолго до появления трудов Форстена. В центре внимания при этом находились либо скандинавские саги и норманнский вопрос, либо русско-скандинавские отношения XIV—XVIII вв., либо, напротив, скандинавские государства, их общественное устройство и политика «новейшего» времени, т. е. XIX в.
Пионером отечественной скандинавистики в самом широком плане, еще не расчлененной на историю, литературоведение, языкознание, этнографию, был академик Яков Карлович Грот (1812—1893), главным поприщем которого были, впрочем, русский язык и литература. Как
15
скандинавист и как влиятельное в Петербурге лицо (вице-президент Российской академии наук) Грот получил в Швеции большее признание, чем остальные дореволюционные русские скандинависты. Это проявилось в приглашении его как единственного гуманитария в составе российской делегации на 400-летний юбилей Упсальского университета в 1877 г. и еще более — в особом к нему там внимании2.
Вкладом в русскую историческую скандинавистику были и труды проф. Александра Густавовича Брикнера (1834—1896), преподававшего преимущественно в Дерпт-ском (Тартуском) университете. Брикнер — не учитель Форстена, но наряду с Бауером самый прямой из его российских предшественников. Остзейский немец, родом из Финляндии, реформатского вероисповедания, знавший шведский язык, он вырос в Петербурге, учился у немецких профессоров — кумиров Бауера и позднее Форстена: Гейссера, Ранке, Дройзена-старшего. В 1864 г. Брикнер защитил в Петербурге магистерскую диссертацию — сравнительное исследование по истории денежных кризисов в России середины XVII в. и в Швеции времени Великой северной войны3. Часть книги, основанная на шведских печатных источниках, представляла собой вполне самостоятельный труд и первое специальное отечественное исследование по шведской истории: оригинальные исторические труды Я. К. Грота вышли позже этой диссертации Брикнера 4.
Интерес к шведской истории и русско-шведским отношениям не был мимолетным увлечением Брикнера. В 60-х годах он издал монографию о русско-шведской войне 1788—1790 гг., основанную преимущественно на печатных источниках, шведских, русских и прочих, а также монографию об Аньяльской конфедерации 1788 г. — эпизоде из истории как Финляндии, так и Швеции. Именно он еще в 1871 г. первым в России сочувственно отозвался в большой критической статье на только что появившиеся монографии Дройзена-младшего о Густаве-Адольфе и Ранке о Валленштейне5. В начале 80-х годов Брикнер приступил к работе в архивах, в том числе зарубежных, включая Копенгаген и Стокгольм, для жизнеописания дипломата Н. П. Панина.
Все же надо признать, что По истории скандинавских стран, как таковой, ко времени Форстена все еще реши-16
тельно преобладали на русском языке труды компилятивные, переводные, даже для того времени устаревшие. Почти начисто отсутствовали оригинальные исследования по истории западной Скандинавии — Дании, Норвегии, Исландии. Значительно лучше обстояло дело с отношениями между северными государствами и Россией.
Еще в «Истории Российской» Щербатова освещались русско-шведские и русско-датские отношения. «История государства российского» Карамзина вместе с «Примечаниями» к ней содержала значительный материал, например, по русско-скандинавским отношениям конца XV— XVI вв. Части «Истории России с древнейших времен» С. М. Соловьева, посвященные первой половине XVII в., повествуют об истории русско-шведских отношений Смутного времени, в частности о шведском плане союза с Москвой в период подготовки Густава-Адольфа к войне в Германии. По источникам русским (в том числе архивным) и иностранным, с привлечением шведской литературы в переводах, изучали и затем описали русско-шведские отношения времен Ливонской войны третий университетский наставник Форстена К. Н. Бестужев-Рюмин в его «Русской истории» и Д. И. Иловайский в «Истории России», выходившей уже в годы работы Форстена над докторской диссертацией.
Еще в начале XIX в. знаменитый археограф Н. Н. Бантыш-Каменский составил «Обзор внешних сношений России» в четырех частях, куда вошли описания сношений с Данией и с Швецией. Хотя «Обзор...» был опубликован лишь на рубеже XIX—XX вв., он был давно и широко известен специалистам. С 30-х и особенно с 40-х годов XIX в. стали появляться журнальные публикации отдельных русско-шведских актов, а затем настал черед крупных документальных сборников — «Актов исторических» Археографической комиссии, «Собрания государственных грамот и договоров», «Актов Археографической экспедиции», куда вошли и документы из истории русско-скандинавских отношений.
Вовлечению скандинавских источников в научный оборот отечественной историографии способствовали историки из балтийских владений Российской империи. В 1840 г. с датским государственным архивом знакомился известный историк права профессор Дерптского университета Ф. Бунге, собирая материалы о прошлом Ливонии.
2 А. С. Кан	___.	.	17
Еще плодотворнее, в том числе для собственно русской истории, оказались командировки в Скандинавию другого дерптского профессора, К. Ширрена, издавшего в итоге этих поездок акты стокгольмского и копенгагенского архивов по истории Ливонской войны XVI в.6 В 1868 г. известный уже Брикнер, отмечая большое значение «вопроса о взаимных отношениях прибалтийских стран для отечественной истории», писал: «У нас не проходит года без издания архивных материалов по истории отношений между Россией и Швецией. Но и в Швеции, и в Финляндии в последнее время сделано много открытий в этой области» 7.
Специальное исследование русско-скандинавских сюжетов было начато историками России не позже 50-х годов XIX в. — это труды К. Ланстрема и в особенности Н. П. Лыжина о Столбовском мирном договоре 1617 г., в 70-х — книга остзейца Буссе о взаимоотношениях Ивана IV с Магнусом Ливонским и статья на ту же тему Д. Цветаева, в 80-х — статьи А. А. Чумикова, Г. фон Хансена и Ю. Н. Щербачева из истории Ливонской войны и Е. Е. Замысловского, оппонента Форстена при защите им магистерской диссертации, из истории отношений России с Швецией и Данией на рубеже 70— 80-х годов XVII в. при царе Федоре Алексеевиче. Важное значение имело издание И. Лоссиусом в 1882 г. обзора архива графа Делягарди в дерптской университетской библиотеке. За рубежом первый обзор копенгагенских архивных материалов о русско-датских отношениях 1554—1677 гг. был издан А. Ф. Бюшингом еще в 1773 г. Спустя десять лет в Упсальском университете была защищена диссертация о русско-шведском союзе при Эрике XIV8. Вместе с общим подъемом исторической науки в XIX в. стали появляться шведские и в меньшей степени датские публикации и исследования, уделявшие важное место или же специально посвященные восточнобалтийской и русской политике скандинавских государств в эпоху, которой впоследствии посвятил свои главные труды Форстен. Назовем в этой связи шведскоязычпые издания источников, широко использованные в магистерской диссертации Форстена: Стюффе — по Скандинавии периода Кальмарской унии, Грёнблада — по истории Финляндии XIV—начала XVI вв.; «Акты, касающиеся скандинавской истории» и «Архив Делягарди», использовап-
18
ные Форстеном в его докторской диссертации наряду с публикацией международных договоров и соглашений Швеции О. Рюдберга.
С 1869 г. шведские ученые один за другим потянулись в русские архивы. Своими публикациями, в том числе из московского архива, и статьями 80-х годов Харальд Ерне положил начало широкому изучению шведскими учеными отношений с Россией и Речью Посполитой. Многочисленные русско-шведские конфликты XVI в., конечно, не могли остаться без внимания со стороны шведских ученых — так появились пригодившиеся впоследствии Форстену диссертации из истории Ливонской войны А. Алёна, К. Аннерстедта и Т. Аннерстедта. В отличие от Швеции, в Дании изучение ее отношений со странами Восточной Европы в XVI—XVII вв. велось ко времени Форстена лишь в рамках более общей тематики Ливонской (Молле-руп) и Тридцатилетней (Фридерисиа) войн.
Таким образом, принимаясь за исследование русско-скандинавских взаимоотношений на протяжении обширного исторического периода, Форстен вступал на почву, не только разрыхленную, но и истощенную сборами его предшественников. Предстояло искать не только новые источники, но и новый угол зрения.
МАГИСТЕРСКАЯ ДИССЕРТАЦИЯ
Магистерская диссертация и первая книга Форстена «Борьба из-за господства на Балтийском море в XV и XVI столетиях» * охватывала, по тогдашней периодизации, конец средних веков и начало нового времени. Первый труд Форстена был задуман как продолжение русской научной традиции в изучении средневековой Балтики, русско-ганзейских связей, балтийского славянства. Период балтийской истории от образования Ганзейского союза до конца XIV в., писал он в предисловии, уже более или менее известен «у нас в русской исторической литературе» Е В своей первой книге Форстен показывает главным образом борьбу Дании против преобладания немецкой Ганзы на Балтике и одновременно борьбу сканди
* Далее в тексте: ББГ.
2*
19
навских королевств между собой за и против сохранения Кальмарской, унии. Большая часть книги посвящена событиям первой половины XVI в.: рассказывается о восстании Густава Вазы, распространении Реформации в Дании и Швеции, подробно изложен ход так называемой Графской войны 1530-х годов — внутридатского династического конфликта, переросшего в гражданскую войну, с одной стороны, и в североевропейскую — с другой. Фактически изложение начинается от Штральзундского мира 1370 г. между Данией и союзом Ганзы, т. е. от апогея ганзейского господства на Балтике, и заканчивается Шпейерским миром 1544 г. между германским императором Карлом V и датским королем Кристианом III — мирным договором, ознаменовавшим собой полное крушение балтийского господства Ганзы.
Наибольшее внимание Форстен уделил Дании, что вытекало из ее ведущего положения в позднесредневековой Скандинавии — во главе Кальмарской унии, из ее роли важнейшего соперника и противника Ганзейского союза городов, а также из относительно больших знаний о Ганзе у русского читателя. Вся книга строится по этапам истории Дании, а первая из двух ее частей — даже по царствованиям датских королей от Маргариты I до Кристиана II включительно. Если также учесть большое количество вошедших в книгу важных актов по внешнеполитической истории Дании, Скандинавии в целом, по датско-ганзейским и датско-русским отношениям, то становится ясно, почему книга почти столетней давности остается поныне наиболее обстоятельным пособием по истории средневековой Дании на русском языке.
Избранная начинающим историком тема уже имела обширную историографию, изучалась как в плане международных отношений, так и в плане «национальных» историй. Назовем в этой связи Фортинского и Бережкова в России, Ранке, Вайца, Дальмана, Хандельмана, Шефера в Германии, К. Ф. Аллена, Палю дан-Мюллера, Эрслева и Моллерупа в Дании, Стюффе и Форселля в Швеции. Как особую научную проблему балтийский вопрос выдвинул прусский историк Г. Дройзен в журнале Зибеля «Histo-rische Zeitschrift» за 1866 г.2, а затем в биографии шведского короля Густава-Адольфа. По поводу статьи Дрой-зена (преимущественно, правда, об истории XVI— XVII вв.) Форстен писал в диссертации, что «здесь много
20
верных руководящих мыслей».3 Общие представления об историческом значении морей вообще и Балтийского в частности Форстен почерпнул также в определенно знакомых ему «Записках о Балтийском море» Н. Соковнина (СПб., 1831) и в книге дерптского профессора всеобщей истории К. Г. Ратлефа4. Книга Форстена проникнута духом почтения, преемственности в отношении предшественников.
Отсюда, однако, вовсе не следует компилятивный характер диссертации. Основное изложение ведется по широкому кругу источников — хроник и актов. Судя по главе первой и по соотношению частей в приложенном к диссертации обзоре использованных материалов, главным источником для первой книги Форстена служили немецкие и скандинавские, в первую очередь датские, хроники, написанные современниками и очевидцами событий. Фор-стен проявил знание источниковедческой литературы о хрониках, вообще широкое знание новейшей по тому времени литературы вопроса, научных споров по своей теме, в которых он скромно, в примечаниях, но занял собственную позицию.
В масштабе мировой науки первая книга Форстена выделялась преимущественно новой организацией уже известного материала, отсутствием «национальных» пристрастий. Значительно большее значение имела книга в рамках отечественной историографии. Вот что пишет но этому поводу современный советский исследователь балтийского вопроса XV—XVI вв. Н. А. Казакова: «Книга Форстена — это ценное исследование, основанное на очень широком круге иностранных (скандинавских и немецких) источников, впервые вводимых в научный оборот (я имею в виду русскую историческую науку), наполненное огромным фактическим материалом и привлекающее широкой постановкой проблем. Форстен сумел в рамках одной книги показать политическую (внешнеполитическую) жизнь всего балтийского региона во всей ее сложности и нарисовать. яркую картину борьбы из-за господства на Балтийском море. Он убедительно показал закономерность борьбы скандинавских государств против монополии Ганзы в сфере внешней торговли и неизбежность упадка Ганзы» 5.
Превосходство первой книги Форстена над трудами его российских предшественников и современников, пи
21
савших о русско-скандинавских отношениях, очевидно. В поле зрения молодого Форстена — не эпизоды, не отдельные договоры и войны двух государств, не внешнеполитические задачи одной державы, не исторические источники какого-то одного происхождения и вида. Это — первая русская история международных отношений XIV— XVI вв., чуждая притом какого-либо провинциализма или национализма. Научные обозреватели 1910—1920-х годов Полиевктов и Бутенко все еще отмечали малочисленность отечественных исследований по истории международных отношений нового времени. До Форстена в этой области преобладали обзорные, компилятивные, историкопублицистические сочинения.
Важной заслугой первой книги Форстена перед русской наукой, что справедливо отметил уже В. В. Похлеб-кип, было и то, что она впервые столь подробно на основе новейшей литературы познакомила отечественного читателя с историей скандинавских стран в позднее средневековье, и в особенности со скандинавской археографией и историографией. Форстен этим удовлетворил уже давно существовавший интерес. Русские литературно-общественные журналы еще в первой половине XIX в. знакомили своих читателей с новинками шведской историографии, с Гейером и Фрюксёлем в частности.
В первой диссертации Форстена, таким образом, в едином повествовании переплетались борьба за господство на Балтике с общей историей международных отношений и политико-идеологической борьбы (включая Реформацию) в Западной Европе XV и первой половины XVI вв., история Скандинавии в эпоху Кальмарской унии с историей северной Германии и восточной Прибалтики в последнюю пору могущества Ганзы и церковных феодалов Ливонии; вдобавок в книге нашли отражение политика Дании, Швеции и Ганзы в отношении Московского государства Ивана III и Василия Темного. Схематически и односторонне выставив по примеру немецких ученых борьбу за балтийское господство в качестве главного содержания международных отношений на Балтике, а Ганзу — в качестве господствующей силы, Форстен затем в ходе исследования всей совокупностью фактов воссоздал значительно более сложную и достоверную картину. Балтийское господство оказалось расчлененным на территориальнополитическое, военно-морское, торговое и финансовое
22
(сбор зундских пошлин). Господство Ганзы оказалось подорванным уже с самого образования Кальмарской унии. Сохранение или упразднение этой унии было самостоятельной целью Дании и Швеции, тогда как ближайшей целью Ганзы обычно являлось поддержание мира на Балтике и в Северном море. У каждой из прибрежных держав — королевств, княжеств, духовно-рыцарских орденов — обнаружились многообразные интересы, среди которых балтийское господство занимало весьма различное, смотря по обстоятельствам, место. Единый фронт, в частности, скандинавских держав против притязавшей на балтийское господство Ганзы, существовал лишь в порядке исключения — правилом было использование Ганзой одной северной державы против другой, датских королей против голштинских герцогов и, наоборот, использование Ганзы этими государями. Да и сама Ганза нс была уже чем-то единым, тем более монолитным, в своих скандинавско-балтийских интересах, весьма различных у городов вендских (западноганзейских), с одной стороны, и городов восточноганзейских — с другой.
Свою книгу Форстен успешно защитил в качестве магистерской диссертации 13 января 1885 г. Оппонентами были В. Г. Васильевский, заменивший умершего В. В. Бауера, и русист Е. Е. Замысловский. Перед самой защитой наш историк женился на Валентине Александровне фон Фрикен. По отзывам лиц, видавших ее портрет, она была красавицей; отличалась музыкальными интересами, играла на рояле, пела. Последние достоинства были особенно дороги Форстену, который сам был очень музыкален6. Жена Форстена принадлежала к интеллигентской дворянской семье обрусевших немцев. Свояк историка — Алексей Федорович фон Фрикен, сын известного генерала, бывший гусарский офицер, после отставки много жил в Италии. Он известен своими связями с итальянской Партией действия 60-х годов, с Гарибальди и Мадзини, дружбой с Добролюбовым, а впоследствии — своими сочинениями по римскому и итальянскому искусству.
23
ПЕРВЫЙ ОПЫТ РАБОТЫ В АРХИВАХ.
ИЗДАНИЕ ИСТОЧНИКОВ
Решение о командировании Форстена на казенный счет за границу на два года было принято Советом профессоров университета по ходатайству историко-филологического факультета единогласно. Вслед за тем 9 января 1884 г. после соответствующего запроса министра просвещения попечителю Петербургского учебного округа историко-филологический факультет за подписью своего секретаря В. Г. Васильевского свидетельствовал «о полной безупречности поведения Форстена во все время его пребывания при университете» и с полной уверенностью ручался «за неизменную его честность и благонамеренность в будущем» \ Речь шла в первую очередь именно о политической благонадежности: то была пора глухой реакции после убийства Александра II.
Во избежание недоразумений напомним, что продолжительные зарубежные научные командировки были в царской России со времени буржуазных реформ 60-х годов неотъемлемой частью научной жизни всеобщих историков. В' этом убеждает изучение биографий таких предшественников и коллег Форстена, как уже названные Васильевский, Бауер, Брикнер, как историк Ганзы и Прибалтики профессор Дерптского университета Р. Ф. Гаус-ман, коллеги и современники нашего историка Кареев и Греве, Н. Н. Любович и В. А. Кордт, Е. Ф. Шмурло и Е. Н. Щепкин2.
Не дожидаясь магистерского диплома (утвержденного Советом университета уже 25 января 1885 г.), новобрачные Форстены вскоре после защиты выехали в Германию. Согласно сохранившемуся проекту инструкции, составленному тем же Васильевским, можно было около года пробыть в Германии, преимущественно в Берлинском (у Вайца и Моммзена), Лейпцигском (у Мауренбрехера) и Мюнхенском (у Гизебрехта, Штиве и в особенности Друффеля) университетах. На деле Форстен стажировался преимущественно у других, более молодых, немецких профессоров. Знаменательно, что Форстена сознательно направляли к авторитетам в области источниковедения. В частности, Ф. Штиве был издателем актов и писем по истории Тридпатилетней войны. В течение второго года Форстен должен был провести по четыре месяца в Италии
24
(архивы Ватикана и др.) и Париже (занятия в Практической школе исторических исследований — национальном центре подготовки ученых-медиевистов — ив так называемой Школе хартий). Остальные четыре месяца отводились на Копенгаген и Стокгольм, ученые которых, по словам инструкции, известны были Форстену более чем кому-либо.
Судя по печатному отчету 1886 г., Форстен в основном придерживался инструкции, «оставаясь в том или другом городе всегда положенный срок». Однако немалая часть времени была потрачена на занятия в университетах — слушание лекций, работу в семинарах, консультации с профессорами. Это видно из того, что проведенные в Германии 10 месяцев были заполнены архивными изысканиями менее чем наполовину.
Три печатных отчета Форстена об архивных занятиях позволяют определить в главных чертах, над какими фондами он работал. Общей темой был балтийский вопрос в европейской политике с половины XVI до половины XVII в. — от Аугсбургского религиозного мира и отречения императора Карла V до Вестфальского мирного договора. В рамках этой темы Форстена главным образом интересовали Швеция, Дания и Московское государство — однако не только их собственная политика, но в равной мере и отношение к ним других держав. Тематически и хронологически общая тема распадалась на две — Ливонскую войну и войну Тридцатилетнюю. Занятия в архивах Берлина, Дрездена и Мюнхена, а также Любека и Данцига были посвящены в первую очередь Ливонской войне и Северной семилетней войне 1560-х годов. Напротив, в Париже собирался материал главным образом по первой половине XVII в., в особенности по Тридцатилетней войне. В Брюсселе Форстен охватил более или менее равномерно 1570—1630 гг., в Копенгагене упор делался на второй половине XVI в., но захвачена была и первая половина XVII в. В Стокгольме Форстен успел изучить лишь фонды первой половины XVII в., причем только по сношениям с Россией. Занятия в итальянских учреждениях не отразились в печатных отчетах, о них судим по косвенным данным — материалам, вошедшим в публикацию источников Форстена, и по ссылкам в его докторской диссертации. Как и в Брюсселе, Форстен в Риме и Флоренции обращался к материалам времен Тридцатилетней войны.
25
О трудоемкости проделанных изысканий говорит уже сообщение Форстена, что он привез с собой копии со всех важнейших актов, сделанные лично или па заказ. О числе копий в свою очередь говорит двухтомная публикация «Актов и писем к истории балтийского вопроса», документальные приложения в тексте второго тома «Балтийского вопроса в XVI и XVII столетиях» * и в отчете о занятиях в Любеке и Данциге, многочисленные цитаты в сносках. Рукописный материал был многообразен по языку — немецкий, французский, итальянский, испанский, латинский, шведский, датский, голландский. Часть материала представляла собой черновики, отпуски, что усугубляло трудность прочтения. Добавим, что палеографические сведения Форстен должен был приобрести на месте: занятия по западноевропейской палеографии на историко-филологическом факультете Петербургского университета в то время еще не велись3.
В отличие от большинства своих предшественников в области международных отношений XVI—XVII вв., в особенности от своих соотечественников, искавших в зарубежных архивах памятники двусторонних отношений России и какого-либо другого государства, Форстен собирал материал в нескольких архивах нескольких стран и по более широкому кругу вопросов. В смысле этой широты Форстен имел, по нашему мнению, лишь одного предшественника в России — А. И. Тургенева, бывшего, однако, не исследователем, а археографом и публицистом.
Часть собранных материалов составила двухтомную публикацию Форстена «Акты и письма к истории балтийского вопроса» **. Уже по самому названию публикации, не принятому тогда в России, — «Акты и письма» очевидно, что Форстен как издатель шел по стопам западных, в первую очередь немецких, а также скандинавских, историков. Напомним в этой связи хотя бы о публикациях А. Друффеля, в мюнхенском семинарии которого Форстен занимался в свою первую командировку, по истории Германии середины XVI в., М. Риттера и Ф. Штиве по предыстории Тридцатилетней войны. Однако в соответствии с установками своих русских учителей — Бауера и Васильевского — Форстен, сохранив принятый на Западе за
* Далее в тексте: БВ I, БВ II
** Далее в тексте: АПБВ.
26
головок, включил в свою публикацию, кроме юридических актов в узком смысле и писем, также памятные и докладные записки, печатные памфлеты и просто листки новостей (на эту «вольность» обратил внимание Т. Шиман, и Форстен сам впоследствии признал, что сборники лучше было бы назвать «Материалы» 4).
В обоих выпусках «Актов и писем...-» преобладает переписка, в которой видное, но не преобладающее место занимают письма глав государств. Вопреки распространенному заблуждению, вызванному невнимательным чтением «Актов и писем...», в них преобладают нескандинавские материалы как по месту их хранения, так и по принадлежности их авторов. В этом убеждает простой подсчет. Нацеленность Форстена на нескандинавские архивохранилища и источники отвечала его главной теме — месту балтийского вопроса в большой европейской политике — и его исследовательскому профилю историка международных отношений не в меньшей, если не в большей мере, чем просто скандинависта.
В первом выпуске «Актов и писем...» преобладали время и события Ливонской войны, во втором — Тридцатилетней. Соответственно в первом выпуске относительно больше, например, датских, чем шведских, материалов, а во втором — наоборот. Во втором выпуске, судя по указанию самого Форстена, большинство материалов публиковалось впервые.
С точки зрения даже современных ему требований публикация Форстена, недостаточно подготовленного к такой работе, оставляет желать лучшего. Часть актов по недостатку места печаталась в извлечениях. Как правило, пет указания на первую публикацию того или иного источника. Малочисленные примечания составителя обычно включены прямо в текст источников, причем порой неясно, кому они принадлежат — Форстену, предшествующему издателю или автору документа. Некоторые акты печатаются по копиям, хотя в другом, но тоже знакомом издателю архивном фонде имелся легкодоступный оригинал. В заголовках актов разнобой: то они берутся из самих актов, то (без оговорки) даются составителем, то вообще отсутствуют. О месте хранения того или иного документа подчас можно лишь догадываться, как и о его происхождении и принадлежности. Нс пояснено, кому принадлежит выделение некоторых фраз текста. Крайне
27
редкие послания русских царей изданы в иностранном переводе5.
Форстеновская публикация источников, доступная зарубежным историкам, привлекла, как и рассчитывал сам составитель, наибольшее внимание научной критики. Уже первые отчеты о зарубежных архивных занятиях Форстена были весьма сочувственно изложены в безымянной заметке шведского исторического журнала за 1887 г.6 В дальнейшем новые отклики появились на родине автора — в Финляндии. Рецензент из шведскоязычного журнала «Finsk tidskrift» — русский офицер и финляндский общественный деятель Георг Фредрик Фрасер, дав положительную оценку «Борьбы из-за балтийского господства», затем изложил содержание публикации. Рецензент выделил в ней ядро — акты о русском наступлении в Ливонии после 1558 г. и о переговорах Ордена с западными державами — и разрозненные документы, дополняющие уже ранее известное7. В том же 1890 г. отозвался на первый выпуск «Актов и писем...» и крупный остзейский историк-эмигрант, осевший в Берлине ученик Ранке — Теодор Шиман, к которому Форстен относился с большим почтением («глубокий знаток эпохи, давший науке уже ряд ученых работ по Ливонии и Северной Европе»).
В противоположность финляндскому (значительно менее осведомленному) рецензенту, Шиман счел материал до 1582 г. сравнительно менее свежим в силу наличия крупных польских, лифляндских и русских публикаций. В качестве наиболее интересных оп выделил опубликованные Форстеном данные об отношении различных кругов Германии к Ливонской войне, о политике Дании в Ливонии, о планах католической пропаганды на Севере и о торговой политике (русско-французских отношениях) 20— 30-х годов XVII в. Заключение Шимана, в частности, гласило: «Автор печатает свои тексты так, как он скопировал, с правописанием и, вероятно, с пунктуацией оригинала. .. Сама перепечатка довольно корректна, попорчена, однако, многочисленными вопросительными знаками самого издателя, лишь показывающими нам, что сам он не понял своего текста (следуют примеры. — А. К.)... Там, где внесены конъектуры, они по большей части весьма неудачны...» 8.
Отмечая крупные недостатки «Актов и писем...» — нередкий случайный отбор и плохую подготовку докумен-2g
тов для печати, надо иметь в виду, что это не самостоятельная публикация, а приложение к «Балтийскому вопросу.об этом напоминает сам составитель в предисловии к первому тому. Вместе с тем перед нами первая русская публикация по истории международных отношений из зарубежных архивов. Ведь «Акты исторические» А. И. Тургенева и последующие отечественные историкодипломатические издания были посвящены внешней политике России; публикации же остзейцев, например Шир-рена, охватывали сравнительно короткий период в истории одного ливонского вопроса. Мало прямых предшественников было у Форстена как издателя и за рубежом: публикации по истории международных отношений на севере Европы обычно посвящались либо одной стране (Аллена о датской политике первой трети XVI в., Фрюк-селя о шведской политике XVI—XVII вв.), либо коротким периодам (Палюдан-Мюллера о Графской войне 1530-х годов).
В отечественной критике сочувственная анонимная заметка об обоих выпусках «Актов и писем...» появилась в 1894 г.9
ГЛАВНЫЙ НАУЧНЫЙ ТРУД ФОРСТЕНА
Итак, готовить докторскую диссертацию Форстен стал немедленно после защиты магистерской — завидная целеустремленность. В итоге двухлетней командировки основной архивный материал для новой работы/ был собран. Предстояла обработка этого материала на родине, куда Форстены с новорожденным сыном Борисом вернулись в начале 1887 г. В первую очередь, однако, нужно было содержать семью. Штатной должности в университете Фор-стен не получил, место приват-доцента, т. е. внештатного преподавателя, полученное им с осени 1887 г., обеспечить семью не могло. Поэтому вскоре после возвращения в Петербург Форстен начал преподавать в местных средних учебных заведениях. Отныне историк должен был вплоть до выпуска .своей главной книги в 1893—1894 гг. делить силы между напряженным научным трудом и обременительными педагогическими обязанностями.
В этот наиболее ответственный период жизни Форстена постигли один за другим два тяжелейших удара, способ
29
ные выпасть на долю человека. Летом 1887 г. на втором году жизни умер ребенок. «Сегодня день смерти нашего сына, — писал Форстен С. Ф. Платонову 5 июля 1890 г., — прошло уже три года, а бог( нам не дает никого взамен его жизни» Летом 1891 г. после мучительной болезни умерла его жена Валентина, о причинах ее смерти есть разные версии, равно драматические. Среди людей, близких к Форстену, преобладало мнение, что Форстен по оплошности отравил свою тяжелобольную жену, дав ей не то или не ту дозу лекарства2. Понятно, почему в предисловии к «Балтийскому вопросу...» говорится о неблагоприятных жизненных обстоятельствах, в каких писалась работа, о больших перерывах в написании.
По мере продвижения нового диссертационного труда Форстен публиковал статьи и целые главы из него, а также рецензии по балтийской тематике. Годы 1889— 1894 оказались наиболее плодотворными в жизни историка как исследователя.
Появление в России нового специалиста было замечено за рубежом. Об откликах на первый выпуск «Актов и писем...» уже говорилось. Первые же статьи Форстена о внешней политике Швеции в пору Тридцатилетней войны получили новые сочувственные отзывы в Германии и русской Финляндии, где одну из них подробно реферировал М. Г. Шюбергсон3. Об обоих выпусках «Актов и писем...» с похвалой отозвался польский историк Г. Мантейфель на страницах львовского «Квартальника историчного» 4. Эти отклики тем примечательнее, что последующие сочинения Форстена, включая главное из них—«Балтийский вопрос...»5, уже не были отмечены зарубежными рецензентами.
Замысел главного научного труда своей жизни Фор-стен изложил в предисловии к первому тому «Балтийского вопроса...». Молодой ученый, принимаясь за магистерскую диссертацию, мечтал провести исследование балтийского вопроса от XV до XVIII в., до Ништадтского мира, либо даже до XVIII в. включительно (об этом говорит Бауер в служебной характеристике Форстена 1883 г.). Главным рубежом должен был стать Вестфальский либо Оливский мир, т. е. соответственно 1648 или 1660 г. Достичь первого из них ученый смог не в магистерской, а лишь в докторской диссертации. Собрав для пес материал и публикуя свои лучшие находки, Форстен в конце
30
80-х годов яснее представлял себе главное содержание периода, подлежавшего освещению в его второй диссертации, — периода от Шпейерского мира 1544 г. до Вестфальского. Свою концепцию он изложил уже в предисловии к первому выпуску «Актов и писем...»: «Указанный период составляет одно неразрывное целое в истории балтийского вопроса, когда он из местного, скандинавского стал общеевропейским и когда решение вопроса приняли на себя рядом с скандинавскими государями также царь московский и король польский. Ганзейцы, как политическая сила, сошли со сцены северной истории de facto еще в 20-х годах 16 ст., de jure же только после Шпейерского мира 1544 года; если они и сохраняли еще значение во 2-й половине 16 ст., то исключительно только как торговая сила, которая в следующем столетии окончательно угасла в борьбе с монархическим началом. Общеевропейский характер избранного нами периода становится наиболее ощутительным с конца 16 века, когда виды католической реакции распространились и на север, и на северо-восток Европы, когда религия так тесно соединилась с политикой, что выделить религиозные мотивы из политических не только трудно, но и невозможно. Религия и политика действовали постоянно вместе, пока в последней кровавой борьбе двух начал спорный вопрос не разрешился в пользу нового начала, навеянного еще 15 столетием» (АПБВ I, с. Ill—IV).
Глубже эта концепция раскрыта в 1893 г. в предисловии к первому тому «Балтийского вопроса...»: балтийский вопрос в XVI—XVII вв. «вызывал ожесточенную борьбу, имевшую вначале характер более культурный и коммер-сиальный, впоследствии же исключительно политический. Повое направление всей европейской торговле дало открытие Нового Света; это событие нанесло решительный удар Гапзе, падение которой в свою очередь вызвало подъем целого ряда новых государств, возвысившихся теперь на степень европейских держав. Дания, Россия, Швеция и Польша наперерыв одна перед другою стремятся теперь присвоить себе богатое наследие Ганзы и ради этого начинают между собой продолжительную борьбу; государь, вышедший победителем из нее, утвердил бы за собою господствующее положение на всем Севере. Борьба из-за господства на Балтийском море получает с этих пор значение и меркантильное, и политическое. Самый балтий-
31
ский вопрос вследствие этого входит в новую стадию своего развития, не ограничиваясь уже торговым, коммерсн-альным господством и преобладанием на море, а становясь все шире, захватывая и политику, и религию; на очереди встал вопрос о территориальном владении балтийскими берегами. Вся история северных государств, России, Польши, Швеции и Дании, как государств европейских, совпадает с историей балтийского вопроса в новой стадии его развития; внешняя политика всех этих государств — это есть их балтийская политика» (БВ I, с. X-XI).
Свою не вполне ясную для современного читателя мысль о культурном характере балтийского вопроса Фор-стен поясняет в том же предисловии: «В избранном нами периоде исследования можно отметить два вопроса, стоявших на очереди и имевших в высшей степени важное значение; они были диаметрально противоположны один другому и по существу, и по влиянию их на свое время. Первый вопрос — вероисповедный, бывший, как говорит Дройзен, у всех на устах; второй — вопрос меркантильный, торговый, по важности не уступавший первому, хотя только немногие это сознавали. Вероисповедный вопрос становился со второй половины XVI в. все сложнее и живее... распадался на целый ряд второстепенных побочных вопросов и разросся с необычайной быстротою. Религиозные вопросы уже с Шмалькальденской войны начинают сливаться с вопросами политическими: сначала они идут параллельно, влияя один на другой, давая друг другу своеобразную окраску: в Тридцатилетней же войне они так тесно связаны, так слились, что являлись решительно нерасторжимыми, один без другого немыслимыми. Торговый вопрос, как мы выше указали, вступил также во вторую половину XVI столетия в новый период своего развития: имея в виду исключительно балтийский вопрос, следует помнить, что он постепенно становился вопросом общеевропейским, вследствие того, главным образом,, что в нем должна была решиться проблема, какие из молодых северных государств войдут в существовавшую тогда в Европе государственную систему» (БВ I, с. XIII—XIV).
Решение борьбы могло «быть достигнуто только войною», утверждал Форстен. «Вопрос о господстве на Балтийском море, как в XV столетии, когда факторами борьбы были датские короли и ганзейские города, так и 32
в XVI, когда претендентами на господство являются Швеция, Дания, Россия и Польша, всегда по самой природе северных государств являлся вопросом их силы и могущества, жизненным вопросом их» (БВ I, с. XV).
Такова суть концепции Форстена. Современные исследователи истории исторической науки, и прежде всего советские, придают концепции изучаемого автора первостепенное значение. «Главной целью историографического исследования, — писал покойный А. М. Сахаров, — должен быть анализ концепции. Концепция, выработанная исследователем (или группой исследователей) на основе изучения источников с определенных мировоззренческих позиций, — ведущий фактор в истории науки...» 6
Принадлежит ли концепция балтийского вопроса самому Форстену, создана ли она им? Сам он этого не утверждал. С присущей ему скромностью Форстен писал, что будет «доволен уже тем, если ему удалось выяснить значение таких фактов, как Ливонская война, династическая борьба Ваз и т. д., и, таким образом, несколько расширить, осветить исторический горизонт северной и северо-восточной Европы». Свою научную заслугу он видел в том, что благодаря архивным находкам имел «счастливую долю впервые выдвинуть и осветить многие важные вопросы; выяснилась важность таких фактов, которые у ранних исследователей проходили незамеченными» (БВ I, с. X, IX).
Предшествующие ценители главного труда Форстена — Кареев, Платонов, Васильевский и Похлебкин не интересовались происхождением форстеновской концепции7. Изучаемый историк сам помогает решить этот вопрос. В обоих предисловиях к «Балтийскому вопросу...» он дважды ссылается только на одного из своих многочисленных предшественников, во втором случае почтительно именуя его «лучшим знатоком эпохи» (речь идет о Тридцатилетней войне) и руководителем школы—«исторической семинарии в Галле», давшей «ряд научных перлов». Имеется в виду, конечно, прусский историк Густав Дрой-зен-младший.
В ранее названной статье «Штудии по балтийскому вопросу» (1866) Дройзен дал общий очерк борьбы за балтийское господство от середины XVI в. до кануна немецкой экспедиции шведского короля Густава-Адольфа. Период в истории балтийского вопроса, совпадающий с цар-
з А. С. Кан
33
ствованием этого короля, Дройзен подробнее осветил в своей широко известной и, по словам Форстена, гениальной биографии Густава-Адольфа, а предыдущий период — в рамках более общей предыстории Тридцатилетней войны (глава «Балтийский вопрос») 8, написанной для известной онкеновской серии *.
В основном тексте обоих томов Дройзен-младший, о котором сейчас идет речь, упоминается чаще всех других предшественников автора. Сопоставление высказываний Дройзена с соответствующими разделами первого и особенно второго тома убеждает в определяющем воздействии концепции германского историка на Форстена.
Первый том «Балтийского вопроса...» Форстена отличается громоздкой сложностью построения: 25-летняя война за Ливонию и Северная семилетняя война 1563— 1570 гг. рассматриваются параллельно как различные ступени борьбы держав за политическое господство на Балтике, за ганзейское и ливонское наследства. Дипломатия и войны на Балтике в свою очередь исследуются и описываются на фоне общеевропейских противоречий века Реформации, в тесной связи с политикой Габсбургов, Англии, Франции, с внутригерманской борьбой. Автор и во второй книге выступает как историк Скандинавии, с одной стороны, и Германии — с другой.
В первой главе (фактически в первой части) первого тома показано международное положение на Балтике после Шпейерского мира 1544 г. и выяснены предпосылки Ливонской войны Ивана IV. Во второй главе описан начальный период войны, отношение германских и скандинавских государств, а также Польши к успехам Москвы. Изложение доведено здесь до исторического 1561 г., года распада Ливонского ордена и до начала столкновения четырех держав из-за Ливонии — борьбы, в которой, по мнению Форстена, «вопрос шел главным образом о господстве па Балтийском море» (БВ I, с. 253). В третьей главе автор от восточной Прибалтики переходит к западной и показывает предпосылки Северной семилетней войны Швеции против Дании и союзного с ней Любека, не забывая и дальнейшего развития на Востоке. Следующая, четвер
* Издававшаяся В. Онкеном серия «Всеобщая история в монографиях» получила известность и вне Германии. Рассчитана на образованных неспециалистов.
34
тая, глава содержит параллельное изложение хода Северной войны и событий Ливонской войны после 1563 г. И здесь северные дела изложены в тесной связи с внутри-германскими. Изложение доведено до поражения союзного шведскому королю эрнестинско-грумбаховского движения в империи (1567) и до свержения Эрика XIV Шведского в 1568 г. — события, имевшего далеко идущие последствия для всей борьбы за балтийско-ливонское господство. Заключительный этап Северной семилетней войны и мирный договор в Штеттине 1570 г. открывают последнюю, пятую, главу, несколько более беглую, чем предшествующие. Глава и самый том заканчиваются описанием мирных соглашений, увенчавших Ливонскую войну, — Ям-Запольского (1582), Плюсского (1583) и Кроненбург-ского (1585). Балтийский вопрос остался нерешенным (БВ I, с. 717).
Обратимся теперь к Дройзену. В статье 1866 г. он называл вопрос о «политическом и коммерциальном значении Балтийского моря» нескончаемым по своей природе. Вопрос этот имел в XVI в. сначала больше торговое, затем больше политическое значение — со второй половины XVI в. Первой особой стадией балтийского вопроса была эпоха Ганзы, затем в середине XVI в. начинается новая эпоха, куда входят и Ливонская война, и война Тридцатилетняя. За ливонское наследство с половины XVI в. боролись четыре державы, и борьба эта — за балтийское господство — решалась силой. «Балтийский вопрос в новом обличии немедленно распространяет свой горизонт на всю Европу», — говорит далее Дройзен и приводит в пример вражду между Грумбахом и Августом Саксонским в Германии, соединившуюся затем с датско-шведской враждой9. «То была опасная комбинация: переплетение внутренних дел империи с большим европейским антагонизмом и с одним из горячих европейских вопросов того времени, ядро которого составляло балтийское господство» 10. Эту мысль Дройзена и развивает Форстен.
«Упадок (Ганзы. — А. К.), — писал Дройзен, — дал прибрежным странам Балтики возможность к морскому и торговому возвышению. Они поднялись на борьбу за ганзейское наследство, за оставшееся без хозяина dominium maris Baltici... Лишь в этой борьбе и посредством ее обрели они свою державную силу и значение, так что одновременно балтийский вопрос приобрел новое содержание.
3*
35
Он стал вопросом о соотношении сил внутри молодой балтийской системы государств и о политическом господстве в ней» и. Первым яблоком раздора стала Ливония: в борьбе за нее речь шла именно о балтийском господстве. В дрой-зеновской характеристике Ливонского ордена и его разложения предвосхищена более развернутая и обстоятельная форстеновская. Дройзен далее высоко оценивал внешнеполитическую деятельность Ивана IV; то же делает и Форстен с прямой ссылкой на Дройзена. Оба автора отмечают последовательное стремление Грозного к Балтийскому морю, связывают это стремление с предшествующим установлением прямых сношений с Англией через Архангельск. У Дройзена перенял Форстен и свою периодизацию Ливонской войны.
Конечно, не всякое совпадение взглядов Форстена и Дройзена — признак исключительной зависимости первого от второго. Современная методика установления такой зависимости придает важное значение уникальности заимствуемых положений 12. Между тем дройзеновская оценка Ивана Грозного или периодизация Ливонской войны такой уникальностью не обладали. То же Форстен мог прочесть у С. М. Соловьева и К. Н. Бестужева-Рюмина в одном случае, у остзейских специалистов по Ливонской войне — в другом. Вслед за Дройзеном чаще всего упоминается, а не просто значится в сносках Теодор Шиман. О почтительном отношении к нему Форстена известно. Между прочим, в личной библиотеке Форстена имелся экземпляр сборника статей в честь Шимана с дарственной надписью одного из авторов — ученика Форстена. Оговоримся тут же, что это уважение не распространялось на политическую русофобию Шимана (подробнее мы остановимся на этом в связи с политическими взглядами самого Форстена).
Книга Шимана «История России, Польши и Лифлян-дии до XVII в.», на которую главным образом ссылается Форстен, вышла в той же онкеновской серии, что и книга Дройзена13. Подобно Шиману, Форстен придает важное значение миссии Ганса Шлитте в развязывании Ливонской войны. Характеристика предвоенных русско-ливонских отношений от смерти магистра ордена Плеттенберга (1535) дается Форстеном со ссылкой по Шиману. Оба автора видят слабость Ливонского ордена в том, что недавние члены «одного государственного организма» — Прус
36
сия и Ливония — стали злейшими врагами. Один за другим отмечают они нараставшую неустойчивость отношений ордена с Москвой, указывают на союз с Польшей и Швецией против Москвы как на единственный выход для ордена, на обострение внутриливонских противоречий с назначением двух новых коадъюторов — к рижскому архиепископу и к магистру Ливонского ордена, на перехват письма Вильгельма Рижского к Альбрехту Прусскому как повод к последней междоусобной войне в Ливонии. Вслед за Шиманом Форстен приводит те же цифры соотношения сил между орденом и Польшей в 1557 г. и почти в тех же выражениях оценивает Позвольский трактат 1557 г., который лишь отсрочил кризис Ливонии. Вслед за Шиманом Форстен видит в Позвольском трактате нарушение ливонских обязательств перед Москвой и повод к войне с ее стороны. Первые успехи русских войск также изображаются в значительной мере по Шиману, как и равнодушие протестантских князей империи к судьбам Ливонии.
По отдельным, более специальным направлениям своей сложной и громоздкой темы Форстен также охотно опирается на лучших по тому времени предшественников. «Изобретать велосипед заново» он не желает — ив этом его достоинство. По общей истории Ливонии чаще других использованы Бинеман-старший, Фане, Ганзен, Рейман. Лучше, нежели прибалтийскую, он знал скандинавскую историографию. По истории шведского утверждения в северной Прибалтике — К. Аннерстедт, А. Алён и Альквист, датского — В. Моллеруп, ссылки на которого превосходят число ссылок на всех других авторов. Общие вопросы политики Дании XVI в. освещены по Палюдан-Мюллеру и Эрслеву, Швеции — по Форсселю и другим, Ганзы — по Хандельману, римской курии — по Фидлеру и Пирлингу, Речи Посполитой — по переводным трудам польских авторов, а также по Гаусману, Трачевскому, Любовичу, Ерне. Шведско-датская война 1563 —1570 гг. описана с опорой на Вестлинга и на другую работу Моллерупа.
Широкий, практически исчерпывающий охват новейшей западноевропейской литературы вопроса (кроме польской) отличает, таким образом, главный труд Форстена. Подстрочно упомянуты и главные отечественные авторы — Карамзин, С. М. Соловьев, Бестужев-Рюмин, Гамель, 10. В. Толстой (отношения с Англией), Бантыш-Камен-ский (отношения Москвы с Польшей), Замысловский, Ва
37
сильевский (финал Ливонской войны в освещении польской и немецкой публицистики), Щербачев (русско-датские отношения), Чумиков (русско-ливонские и русско-шведские отношения), Дьяконов (самодержавие вXVIв.). Однако ссылки на соотечественников тонут в массе других ссылок. Из трех сохранившихся писем Форстена к В. Г. Дружинину видно, что отечественных публикаций и исследований по русской внешнеполитической истории времен Ливонской войны в его личной библиотеке не хватало — он их одалживал у коллег14.
В отличие от магистерской диссертации, где автор в предисловии заявлял о продолжении им отечественных трудов по истории Балтики и Ганзы, в предисловии к докторской он включает свой труд именно в западноевропейскую историографию балтийского вопроса и среди своих главных предшественников не находит места для соотечественников: в основном тексте из русских историков упомянут лишь Бестужев-Рюмин (оценка Грозного). Такой образ действий Форстена, конечно, проистекал не из какого-либо принципиального пренебрежения к историкам России, специалистам по русской истории. Как будет показано ниже, Форстен был тесно связан, лично привязан ко многим из них. Односторонность объяснялась принятым тогда и доведенным до крайности разделением труда между всеобщими и русскими историками, не удовлетворяющим современным научным требованиям. Отрицательно сказывалось в данном случае и преклонение Форстена перед немецкой исторической наукой.
Научное значение второго тома «Балтийского вопроса. ..», своего вклада в разработку историко-дипломатических проблем XVII в., Форстен оценивал сдержаннее, чем значение первой части: «Исследователь балтийского вопроса в XVII столетии значительно облегчен тем, что главные деятели эпохи уже нашли своих историков и ученых исследователей... Материал и обработка материала — громадные. Несмотря на это, некоторые пункты все-таки оставались не совсем выясненными, многие детали как-то ускользали от глаз... Европейские архивы, так гостеприимно открывающие свои двери любознательному исследователю, манят своими богатствами; они дали и для настоящей работы массу нового материала. Если он и не видоизменит общего характера эпохи, то он перенесет нас в ряд любопытных исторических и дипломатических скла
38
док времени, которые тоже пора расправить и разгладить» (БВ II, с. VIII-IX).
Главная тема второго тома — «борьба Швеции с Польшей и Габсбургским домом (Тридцатилетняя война)»; том разделен на четыре крупные главы. В первой главе характеризуется Западная Европа на исходе XVI в., планы католической реакции. Затем автор останавливается на распаде польско-шведской унии и начале войны обоих представителей династии Ваза — Сигизмунда III и герцога Карла — за Прибалтику. Сюда же попадают шведская интервенция в пору Смутного времени в России и Кальмарская война Швеции с Данией. Вторая глава посвящена главным образом внешней политике Густава-Адольфа от воцарения (1611) до его перемирия с Сигизмундом III при посредничестве Франции в Альтмарке (1629). Сюда же вошли мирное урегулирование Швеции с Москвой — Столбовский мир 1617 г., лифляндская и прусская военные кампании Густава, формирование антигабсбургской коалиции, борьба в габсбургско-католическом лагере, балтийско-морские проекты Габсбургов, участие Дании в Тридцатилетней войне.
Наиболее подробно рассмотрен шведский период войны — первая половина 30-х годов, — которому посвящена третья глава. Изложение открывается валленштей-новой осадой Штральзунда и заканчивается Пражским миром 1635 г. Саксонии и Бранденбурга с императором. В центре внимания — политика Густава-Адольфа, взаимоотношения Швеции с Францией, императором и курфюрстами, с Данией, Нидерландами, наконец, с Московским государством — сближение с ним; далее, изменение обстановки, соотношения сил и шведских планов вследствие гибели Густава-Адольфа. Более бегло рассмотрен последний, шведско-французский, период войны (1635—1648); автор стремился «выделить лишь те моменты, которые освещают отношение северных держав к балтийскому вопросу» (БВ II, с. 450). Горизонт изложения вновь сужается, большее значение приобретают взаимоотношения между балтийскими державами, позиция Дании, шведско-датские и шведско-прусские отношения, роль Московского государства, новые балтийские планы Габсбургов; затем изложены мирные договоры в Брёмсебру, померанский вопрос и очень бегло — предыстория Вестфальского мирного договора (глава четвертая, последняя).
39
Сознательно следуя за Г. Дройзеном, Форстен задается целью показать воздействие борьбы «религиозных начал» — протестантизма с католичеством — на решение балтийского вопроса и подчеркивает вместе с немецким историком общеевропейский характер борьбы между Швецией и Польшей, этой «северной Испанией», орудием католической реакции. Вслед за Дройзеном балтийский вопрос и у Форстена вырастает на время в основной вопрос всей Тридцатилетней войны: «Северные события вновь приобретают общеевропейское значение; решение их в ту или другую сторону отражалось на крупнейшем факте XVII столетия, на столкновении двух мировых идей, олицетворенных в Габсбургах — Австрии и Испании — и в многочисленных политических и религиозных антагонистах их — Франции, Англии, Нидерландах, скандинавских государствах, территориальных князьях Германии» (БВ II, с. VII).
Форстен почти целиком принимает и дройзеновскую характеристику Густава-Адольфа и его внешней политики как обусловленной именно балтийским вопросом, направленной на завоевание балтийского господства. «Нельзя понять великие движения того времени в их взаимосвязи, — предвосхищал Дройзен программу форстеновского труда, — если не взять за основу попытки установления универсальной монархии в их взаимодействии с борьбой за решение балтийского вопроса» 15. Влияние Дройзена видно и в трактовке первой войны Густава-Адольфа — с Россией, и в объяснении причин шведско-нидерландского союза 1614 г., и в характеристиках других действующих лиц — Якова I Стюарта или Бернгарда Веймарского, в констатации общей слабости Дании и зависимости Христиана IV от английской помощи, в интересе Дройзена и Форстена к миссии Камерария, посланца курфюрста Пфальцского в Швеции, к балтийским планам Габсбургов 20-х годов в изображении патера Ламормена, — «уже Дройзен указал на связь универсальных стремлений Габсбургов с балтийскою политикой их»16.
Перечислим лишь самые явные пункты совпадения гл. III «Балтийского вопроса. ..» со вторым томом «Густава-Адольфа»: предпосылки немецкой экспедиции Густава-Адольфа, предпосылки сближения шведского короля с протестантскими городами северной Германии, характеристика померанского плацдарма Густава, давление короля 40
на бранденбургского курфюрста (в характеристике самого Георга-Вильгельма Форстен опирается на Дройзена-стар-шего), оценка планов «императорской диктатуры» Валленштейна (со ссылкой на Дройзена-младшего), оценка мемуаров пфальцского посла в Лондоне Русдорфа как источника с изложением той же, что у Г. Дройзена, цитаты из него, характеристика новых позиций шведов — «большого четырехугольника» — летом 1631 г. со ссылкой на Г. Дройзена, оценка Брейтенфельдского сражения 7/17 сентября 1631 г. (со ссылкой на «превосходное изложение этого события» у Г. Дройзена), характеристика планов Густава-Адольфа после Брейтенфельда осенью 1631 и летом 1632 г. в Нюрнберге как умеренных, направленных на восстановление равновесия между силами протестантов и католиков в империи, а не на приобретение императорской короны, подсчет шведских сил в конце 1631 г. по Г. Дройзену, военные планы и действия в последние месяцы жизни Густава-Адольфа, единоборство с Валленштейном у стен Нюрнберга в августе 1632 г., когда «Густав был побежден, потому что не победил»; ближайшая предыстория, ход и развязка Лютценского сражения — «на месте великой битвы народов, в сердце Европы и Германии». «При Лютцене никто не победил» 17. Среди откликов на гибель Густава-Адольфа Форстен вслед за Дройзеном особо выделяет досаду папы римского Урбана VIII —врага австрийских Габсбургов, рассказом о котором и Дройзен кончает свою книгу о Густаве-Адольфе.
Наряду с Дройзеном-младшим при освещении эпохи Тридцатилетней войны Форстен широко использует для описания деятельности Густава-Адольфа его шведского биографа, соперника Дройзена, А. Кронхольма, по внешней политике Дании — немногим реже Дройзена — датского историка Фридерисиа, по шведско-нидерландским отношениям — Шюбергсона, по морским планам Габсбургов — Рейхарда, Мареша и Гиндели, по Валленштейну — Ранке, по немецкой политике Густава-Адольфа и по курфюрстам — Хельбига, Дройзена-старшего, Кюзеля, по вестфальским мирным переговорам — Однера, по римской политике — Грегоровиуса, по Нидерландам — Айтцему. Всего слабее использована французская литература, отсутствует польская.
Ссылок на русских авторов и отечественные публикации во втором томе «Балтийского вопроса...» еще меньше,
41
чем в первом томе, что естественно вытекает из тезиса Форстена о «совершенно пассивном участии России» в решении балтийского вопроса в эпоху Тридцатилетней войны (БВ I, с. 717). Форстен игнорирует даже прямых своих предшественников, изучавших русско-скандинавские отношения первой половины XVII в. по источникам, в том числе по русским архивным и шведским печатным, — обобщающие труды С. М. Соловьева и Д. И. Иловайского, специальные работы о Тявзинском и Стол-бовском мирных договорах В. А. Кордта и Н. П. Лыжина.
Воспроизведение общей концепции Дройзена — концепции чисто политической, протестантской и прошвед-ской — отнюдь не лишает нашего историка самостоятельности, а его диссертацию — научной ценности. Прежде всего Форстен излагает события на Балтике значительно подробнее как Дройзена, так и Шимана, опирается на более разнообразный и обширный материал первоисточников (аппарат онкеповской серии вообще скуден). Двухтомник Форстена и особенно его печатные отчеты о командировках — это своего рода справочники по главным зарубежным архивохранилищам и печатным сериям первоисточников по XVI—XVII в., нужным историку международных отношений раннего нового времени. Опустошения и перемещения второй мировой войны отрицательно сказались на точности этого «справочника» и вместе с тем придали особую, новую ценность публикациям Форстена,8.
Установление меры новаторства Форстена затруднено несколькими обстоятельствами. На них указывали уже официальные оппоненты. Это излишняя подробность сообщений, лишь косвенно связанных с главной темой. «Отсюда нередко главные факты и наиболее существенные выводы исследования затериваются среди мелочных подробностей или эпизодических экскурсов». Равное место уделено и решающим фактам, и намерениям, планам, предприятиям, не осуществившимся или неуспешным. Недостает обобщений, им мешает строго «хронологическая нить». Далее, автор сам не заботится «посредством критики мнений, высказывавшихся его предшественниками», оттенить свой собственный вклад в историю эпохи. Следы этой работы у диссертанта есть, но они «затериваются благодаря принятому автором способу изложения», благодаря избытку «сырого материала» 19.
42
Форстен полемизирует редко, скороговоркой и в примечаниях со шведскими хулителями Эрика XIV, по отдельным вопросам Ливонской войны — с Дройзеном-млад-шим и Шиманом, а также с Буссе, биографом Магнуса Ливонского; по вопросам Тридцатилетней войны — сульт-рамонтанскими авторами Хуртером и Гфрёрером, но также с самим Дройзеном — относительно роли вероисповедных мотивов в действиях шведского короля — и насчет возможности сближения между ним и Валленштейном, с Кронхольмом и Ранке. Дает он и общую критическую оценку старых авторов XVII—XVIII вв. Далина, Кевен-хиллера и Хемница. Однако в отличие от магистерской диссертации в докторской начисто отсутствует критический обзор источников и литературы.
Далее, если в публикациях источников у Форстена конкретно не сказано, какие материалы изданы им впервые, то в самой монографии не выделены впервые выдвинутые вопросы, не выделены факты, до него не замеченные. При своем сочувственно-почтительном отношении к западноевропейским предшественникам и наставникам Форстен больше склонен развивать их утверждения, нежели посягать на них. По существу настороженно и критически он относится лишь к ультрамонтанским, т. е. воинствующим католическим историкам, обычно немецким и польским (в частности, к польским публицистам XVI в.) 20.
Установление степени новаторства затруднено и состоянием научного аппарата. В соответствии с тогдашней практикой Форстен грешил сносками без указания названия книги, но лишь одного автора; без уточнения фонда, но лишь одного архива; без уточнения страницы книги или листа того или иного дела. Кроме того, доступные проверке ссылки на документальное приложение к диссертации (АПБВ) изобилуют неточностями и прямыми погрешностями. Вообще «Акты и письма...» использованы в диссертации неравномерно, ссылки на большинство документов второго их выпуска не попали в БВ. Нет там и отсылок к документальному приложению.
Наиболее подробно Форстен осветил ход Ливонской войны до 1585 г., которой и посвящен первый, больший том «Балтийского вопроса...». Сам автор признавал в предисловии, что «первая часть исследования» оказалась сложнее второй и опирается главным образом па архив
43
ный материал. Этот период автор верно считал менее разработанным, чем предшествующий, «ганзейский», и последующий, связанный с «замечательной личностью Густава-Адольфа». В пределах Ливонской войны изложение тоже весьма неравномерно: десятилетие 1558—1568 гг. занимает три главы из пяти, больше половины общего объема. Интерес автора сосредоточен на первой половине войны — поре успехов Ивана Грозного. Чем ближе к проигрышу войны, тем более беглым становится изложение.
Во вступительной первой главе, при несамостоятельности как общей концепции предпосылок Ливонской войны, так и картины международных отношений на европейском Севере в 40—50-х годах XVI в., заслуживают внимания характеристики Ивана Грозного и Эрика XIV. В оценке Ивана Грозного Форстен непосредственно примыкает к традиции Кавелина, Соловьева, своего университетского профессора Бестужева-Рюмина, своего коллеги и шефа Платонова, а также ряда западных ученых21. Но он опирается на им же найденные или введенные в научный оборот западноевропейские источники и приходит к апофеозу Грозного своим, оригинальным путем, исподволь полемизируя с русской дворянской историографией, особенно с осуждением Грозного в «Истории России» Д. И. Иловайского. Перекликается с оценкой Грозного и реабилитация Форстеном короля Эрика XIV, которого он защищает от осуждения со стороны шведских историков Альквиста, Манкелля, Спринг-хорна, Вестлинга — своих современников, опираясь при этом на собственные изыскания в архивах Парижа, Дрездена, Ватикана.
С первых же страниц «Балтийского вопроса. . .», с его вступительной главы бросается в глаза отличительная черта Форстена-исследователя по сравнению с тогдашней как российской, так и западноевропейской (включая на этот раз и остзейскую) историографией международных отношений XVI в.: он вводит внешнеполитическую историю России в рамки всеобщей истории. Учитель и рецензент Форстена В. Г. Васильевский имел в виду именно это его достоинство, когда замечал: «Первый том „Балтийского вопроса. . .“ есть отдел русской истории, представленный под всемирно-историческим или общеевропейским освещением...»22. Как русский специалист по всеобщей истории — по истории международных отноше
44
ний в Северной Европе XVI в. Форстен явным образом превосходит и. С. М. Соловьева, с одной стороны, и, скажем, остзейского корифея Т. Шимана — с другой. Он преодолевает и естественную ограниченность кругозора историков, писавших национальную историю одной и притом своей страны — России, и поверхностное изображение Московского государства и его политики как некоей чужеродной, варварской силы разрушения, силы зла.
Повторяем, форстеновская характеристика предпосылок и ближайших причин Ливонской войны, не будучи оригинальной, отнюдь не является и компиляцией. Она основана на широком круге западных и русских печатных источников и, главное, на западноевропейских архивных материалах. В этих материалах Форстена как ученика Бауера и Васильевского привлекают не только следы действий — документы и договоры, но и планы, замыслы, восприятие событий их участниками и современниками — переписка и публицистика XVI в.
Определяя вклад Форстена в конкретное изучение Ливонской войны, укажем в первую очередь на данное им едва ли не впервые широкое и основанное на источниках, печатных и архивных (Мюнхена, Дрездена, Флоренции), описание западноевропейской, преимущественно германской, реакции на вторжение русских в Прибалтику. В поле зрения нашего историка — не только император и курфюрсты, но и немецкие города. Естественно чуждый обличительного пафоса остзейских историков, осуждавших задним числом метрополию за безразличие к судьбам «форпоста немецкой культуры», Фор-стен показывает антимосковскую и промосковскую «партии» в империи и объясняет позиции той и другой23. Он выступает здесь как историк и знаток не только балтийского вопроса, но и внутригерманских дел, как специалист по истории Германии XVI в.
Пионер в области изучения «русского вопроса» в политической жизни Германии второй половины XVI в., Форстен не был пионером в области изучения собственно русско-ганзейских отношений: укажем на публикацию рижанина Бинемана, на монографию Винклера «Ганза в России». Взаимоотношения Москвы с империей, с Габсбургами Форстен характеризовал по наличной литературе. Однако история русско-австрийских отношений
45
XVI—XVII вв. вообще получила первое основательное освещение лишь в 900-х годах у Юбергсбергера. В России же именно Форстен положил начало специальному изучению московско-австрийских и московско-ганзейских отношений времен Ливонской войны и контрреформации 24. До Форстена мы располагаем лишь пассажами в общих трудах Карамзина, Соловьева и других и реге-стами (обзором архивных материалов) Бантыш-Камен-ского.
Несмотря на наличие к концу XIX в. обширной немецкой литературы по истории Ганзы, начиная с Сарториуса, и соответствующих публикаций, Форстен заново и специально, по источникам, в том числе архивным (Любека и особенно Гданьска), изучил взаимоотношения внутри Ганзейского союза между вендскими, прусскими и ливонскими городами. При этом, что отмечали еще первые рецензенты «Балтийского вопроса. . .» — Кареев и Платонов, Форстен обратил внимание на их внешнеторговые интересы и противоречия как важный фактор в развитии балтийского вопроса на протяжении всего XVI в. Он показал важное значение нарвского плавания для западноганзейских (вендских) городов, и прежде всего для Любека, а не только для России, как это уже сделал С. М. Соловьев. Соперничеством из-за подходов к русскому рынку объяснил Форстен вражду между вендскими и ливонскими членами Ганзы, в частности обращение ревельских горожан к Эрику XIV — стремлением перерезать с его помощью новую торговую артерию Любек — русская Нарва. Именно Форстен обнаружил значительно большую, чем полагали до него, заинтересованность Западной Европы второй половины XVI— первой половины XVII в. в балтийской торговле и русском рынке. Очевиден приоритет русского историка в этом вопросе перед авторами, жившими позже, — А. Шеланговским, И. Паулем и др. Противоположные утверждения, содержащиеся, например, в университетском курсе «Шведской истории» Русейна, проистекают из незнания литературы на русском языке25.
Избегая полемики, Форстен вместе с тем отводит ошибочный тезис Дройзена-младшего об относительном падении торгового значения Балтики во второй половине XVI в. по сравнению с первой. Дройзен принял упадок Ганзы за спад балтийской торговли. Форстен же в пре
46
дисловии к первому тому утверждает нечто иное, а именно, что со второй половины XVI столетия торговый вопрос (т. е. торговый аспект балтийского вопроса) вступает в новый этап, становясь общеевропейским и политическим. Борьба за господство над торговлей и морскими просторами Балтики вырастает в борьбу за ее берега (БВ I, с. XI, XIV) 26.
Из двусторонних отношений России с ее западными соседями до Форстена были хорошо изучены русско-ливонские. В этой части автор «Балтийского вопроса. ..» следует старым остзейским хронистам, остзейским и русским историкам своего времени, в частности Т. Шиману, например, в известном вопросе о «ливонской дани», за что Форстена впоследствии справедливо упрекали27. В области взаимоотношений Москвы с Речью Посполитой Форстен следует за русскими, переводными польскими и остзейскими авторами.
Значительно больше нового Форстену удалось выяснить в области отношений Москвы и Ливонии с обоими скандинавскими государствами, и прежде всего с Данией. При освещении русско-датских отношений времен Ливонской войны Форстен опирался прежде всего на публикацию Ю. Н. Щербачева, а из датских трудов — на очерк датско-ливонских отношений 1346—1561 гг. В. Моллерупа, ссылки на эту работу встречаются у него постоянно, наконец, на остзейскую биографию Магнуса Ливонского — Буссе. Форстен, однако, широко привлекая известную переписку между Фредриком II и Магнусом, а также этих деятелей с немецкими курфюрстами, хранящуюся в архивах Копенгагена и Дрездена, глубже раскрыл ливонскую и русскую политику Дании, взаимоотношения между Фредриком и его братом Магнусом, между последним и русским царем. Особый интерес представляет вывод о тайной поддержке датским королем проекта ливонского королевства под покровительством Грозного (БВ I, с. 545 и сл.), тут Форстен разошелся с предшествующими авторами (Буссе, Дёблин). Вместе с тем изложение Форстена страдает известной отрывочностью. В частности, важное русско-датское соглашение в Можайске 1562 г. описано крайне бегло (БВ I, с. 291— 292) и не опубликовано в «Актах и письмах...».
Русско-шведские отношения времен Ливонской войны и кануна ее, несравненно более содержательные и ожив
47
ленные, были изучены до Форстена обстоятельнее, чем русско-датские, силами преимущественно шведских авторов. Форстен широко опирается на шведские исследования К. Аннерстедта, Т. Аннерстедта, Алёна, на публикации шведских и русских источников по истории Ливонской войны крупного шведского историка X. Ерне (одна из первых зарубежных публикаций дипломатических актов из российского государственного архива). К тому времени публикация шведских договоров с другими державами О. С. Рюдберга была доведена уже до 1571 г. В России, помимо общих трудов по истории Московского государства XVI в. и хранившегося в Московском главном архиве министерства иностранных дел обзора Бантыш-Каменского, издавались отдельные дипломатические акты по истории русско-шведских отношений из зарубежных архивов (например, в «Актах исторических» А. И. Тургенева); узкоспециальный характер носили публикации с комментариями отдельных источников XVI в., в особенности о событиях Ливонской войны. Одновременно с Форстеном этим занимался ревельский историк А. А. Чумиков, а еще до него — С. В. Соловьев и эпизодически — П. Г. Бутков и Я. К. Грот. Форстен, однако, находки своих соотечественников в шведских архивах практически игнорировал, материалами на древнерусском языке в этих хранилищах не интересовался.
Публикации шведских источников позволили Форстену, даже не обращаясь в шведские (и тем паче московские, для XVI столетия сравнительно скудные) архивы, впервые в отечественной литературе подробно осветить вопрос о русско-шведском договоре 1562 г. и переговоры 1566—1567 гг. Ивана IV с Эриком XIV о союзе (БВ I, с. 479 и сл.). Форстен привлек также архивные материалы, собранные в Мюнхене. По шведским и остзейским публикациям с привлечением дрезденского и берлинского архивов, а для второй половины 70-х годов также гданьского прослежено развитие отношений России со Швецией при Юхане III, военные столкновения в 70-х—начале 80-х годов XVI в.
В целом Форстен, несмотря на ряд пробелов, сумел впервые не только в русской, но и в западноевропейской литературе проследить по источникам развитие русско-шведских и русско-датских отношений почти за весь пе
48
риод Ливонской войны. Фундаментальное исследование предыстории русско-шведского союза 1567 г. было предпринято X. Ерне уже после Форстена, отчасти по его следам. Специальная же разработка зарубежными учеными русско-датских отношений времен Ливонской войны вообще началась лишь недавно28.
Однако, повторяем, «Балтийский вопрос.. .» был отнюдь не только историей взаимоотношений Москвы с другими северными державами и даже не в первую очередь такой историей: русско-польские отношения, например, т. е. отношения Москвы с ее главным соперником в борьбе за Ливонию, освещены Форстеном, повторяем, без привлечения польских источников и литературы в оригинале, скупее, чем взаимоотношения Москвы с ганзейскими городами, Швецией и Данией. Вместе с тем Фор-стен использует собранные им в архивах Дрездена, Данцига, даже Флоренции материалы о русско-польских сношениях (БВ I, с. 331). Последующая критика и первого, и второго томов «Балтийского вопроса. . .» сосредоточивалась преимущественно на страницах, посвященных шведско-польским, русско-польским отношениям и балтийской политике Польши вообще29.
Не менее интересными для русского читателя были разделы, посвященные всеобщей истории «в чистом виде» — взаимоотношениям северо- и западноевропейских держав между собой, их отношению к Ливонской войне и борьбе за балтийское господство. Молодой русский исследователь искал в западных архивах материалы и по вопросам, далеким от собственно московской политики. Таковы прежде всего взаимоотношения между претендентами па долю ливонского наследства — Швецией, Данией, Речью Посполитой. Несмотря на наличие монографических исследований того же Моллерупа и Вест-линга о Северной семилетней войне, Жирардё о Штеттинском мире 1570 г., Ерне о северной политике Польши, остзейских русских и переводных польских трудов по истории ее внешней политики, Форстен не довольствовался их переложением, заново описал ход событий, привлекая и важнейшие национальные публикации источников, и архивные материалы.
То же следует сказать и о другом круге вопросов — отношении западных политических сил: империи, курфюрстов, ганзейских городов, Франции, испанских Габс-
4 А. С. Кан
49
бургов (Испании и испанских Нидерландов), тюдоровской Англии — к участникам Северной семилетней войны, к борьбе за балтийское господство. Форстен, как мы знаем, работал в крупнейших центрах европейской большой политики второй половины XVI в. — Париже и Брюсселе, Дрездене и Мюнхене, в важнейших пунктах скопления дипломатической информации — Риме (Ватикане) и Флоренции, в главных центрах балтийской политики и торговли — Любеке, Данциге, Копенгагене. Британская, голландская и австрийская публикации актов отчасти возместили ему незапланированные и несо-стоявшиеся поездки в архивы Лондона, Гааги и Вены. В целом исследователю впервые удалось показать значительную заинтересованность не только германских государств, но и собственно западных держав, включая отдаленную Испанию, в том или ином решении балтийского вопроса, в беспрепятственной торговле с Восточной Европой.
Во втором томе «Балтийского вопроса. . .» материал распределен столь же неравномерно, что и в первом: начало и конец рассматриваемой эпохи описаны более бегло, чем середина. Центральное место в изложении занимает Швеция во главе с Густавом-Адольфом как основная сила в борьбе за балтийское господство. Если в БВ I преобладали архивные материалы из Копенгагена, Дрездена, Мюнхена, ганзейских городов, то теперь на передний план выступают архивные материалы Парижа, Стокгольма, Рима, Флоренции, Берлина. Автор опирался на достижения новейшей исторической литературы своего времени, в первую очередь немецкой и скандинавской. В этом отношении пробелы крайне редки — нам удалось заметить лишь пропуск важной, и притом «дройзеновской», диссертации Бюринга о связях Венеции с Густавом-Адольфом и Францией через лидера гугенотов де Рогана. Пробел вытекает из естественного невнимания Форстена к итальянскому театру Тридцатилетней войны.
Новым словом в исследовании Форстена была вводная характеристика планов и пропаганды католической контрреформации в Северной Европе на исходе XVI в. в связи с избранием Сигизмунда Вазы на польский престол и с началом польско-шведской унии. Для этого он привлек архивные материалы Данцига, Бер-50
липа, Ватикана, Флоренции (БВ II, с. 14—20). Подчеркнем, что основные исследования взаимоотношений Швеции при Юхане III и Сигизмунде с католическим миром, вообще проблемы контрреформации в Скандинавии появились лишь значительно позже книги Форстена30. Внешняя политика шведского правителя, а затем и короля Карла IX, напротив, уже была сравнительно неплохо изучена ко времени Форстена шведами Тегнером и Спрингхорном. Форстен, однако, привлекая архивы Любека, Данцига и Брюсселя, сообщил новые факты о попытках враждующих представителей дома Ваза привлечь на свою сторону британского короля.
Для русского читателя особый интерес представляли страницы, посвященные русской политике Карла IX, русско-шведским отношениям кануна и времен Смуты. Изложена эта тема во втором томе неровно: предыстория и условия Тявзинского мира 1595 г. даны поверхностно, хотя и с привлечением второстепенных материалов, берлинских и гданьских: Форстен неполно изложил условия мирного договора, упустив, в частности, из виду главное — официальный перенос русско-шведской границы в северной Финляндии от Ботнического залива к Баренцеву морю. Более интересные архивные материалы из Берлина, Любека, Флоренции использованы автором при характеристике балтийской политики Бориса Годунова и в связи с ней — русско-датских и русско-австрийских отношений.
Наиболее подробно, хотя и с пробелами, проследил Форстен за развитием русско-шведских отношений в годы Смуты. Пущенный им в научный оборот материал из стокгольмского архива прекрасно дополнял уже известное по русским трудам, в первую очередь С. М. Соловьева. Напомним, что Форстен выпустил свой труд за несколько лет до «Очерков по истории смуты» С. Ф. Платонова и помог последнему в подыскании материалов31. Вместе с тем интерес автора односторонне сосредоточен па действиях шведского короля Карла IX: русская дипломатия остается в его изображении крайне пассивной. Досадны и пробелы: не уделено внимания русско-шведскому соглашению 1609 г., бегло и неточно говорится о шведском участии в «избирательных кампаниях» претендентов на вакантный московский престол, за что впоследствии Форстена критиковали шведские (X. Альмк-
4*
51
вист), русские (Г. А. Замятин) и советские (О. Л. Вайнштейн) историки32.
Освещение шведско-датских и шведско-польских противоречий для первого десятилетия XVII в. сделано в значительной мере компилятивно. Как это часто бывает у Форстена, он добавляет к уже известной картине свежие подробности из архивов (в данном случае — Флоренции, Берлина). Значительно самостоятельнее страницы, посвященные развитию русско-датских отношений с конца XVI в. и основанные на копенгагенском архиве. По материалам стокгольмского архива показана захватническая политика Густава-Адольфа в России 1610-х годов. Освещены некоторые малоизвестные стороны предыстории Столбовского договора. Впервые привлечены шведские материалы к освещению русско-шведских переговоров после Столбова о союзе против Польши. Подробнее, чем С. М. Соловьев и А. Кронхольм, не говоря о Дройзене, проследил Форстен попытки Густава-Адольфа в 20-х годах XVII в. привлечь Москву к борьбе с Габсбургами33. Польская политика Густава-Адольфа по-прежнему рассматривается, в отличие от его русской политики, сквозь шведские же очки, без учета польских источников, хотя и с привлечением новых материалов из архивов Парижа и отчасти Ватикана.
Для истории создания антигабсбургского блока в 1620-х годах второй том «Балтийского вопроса. . .» дает мало нового по сравнению с уже существовавшей к тому времени научной литературой — Кронхольмом, Ранке, Дройзеном, Шюбергсоном, Фридерисией и др. То же можно сказать о балтийской политике, планах, сношениях с ганзейскими городами Габсбургов немецких и испанских. В отличие от западных исследователей, однако, Форстен выделяет те стороны габсбургских и антигабс-бургских планов, которые касаются торговли и вообще сношений с Русским государством.
Как мы уже знаем, главным архивным фондом Форстена по истории Тридцатилетней войны был парижский. В столице Франции он занимался в пору первой командировки относительно дольше, чем в любом другом зарубежном городе, — четыре месяца. Естественно ожидать от него поэтому нового слова в первостепенном вопросе предыстории франко-шведского союза, решившего исход Тридцатилетней войны.
52
Вопрос этот для периода от Альтмаркского перемирия (1629) вплоть до заключения исторического союза в Бервальде (февраль 1631 г.) был после Форстена исследован шведским историком Л. Вейбуллем. По сравнению с этой работой узкого профиля, нацеленной на короткий период (1629—1631) и основанной на сопоставлении архивов Швеции и Франции, соответствующие страницы БВ II действительно производят впечатление очерка, как их назвал Вейбулль34. За Форстеном, однако, сохраняется заслуга — при явном стремлении шведского историка ее умалить — первым сопоставить печатные шведские источники с французскими архивными не по одним только переговорам Шарнасэ с шведскими дипломатами, но и по более широкому кругу вопросов. Известное французское исследование Фанье вышло значительно позже специальной статьи Форстена о шведско-французских отношениях в Тридцатилетнюю войну и одновременно с вторым томом «Балтийского вопроса...» 35 В частности, новые данные из архивов Парижа и Ватикана привлек Форстен для характеристики французской политики на важном съезде курфюрстов в Регенсбурге осенью 1630 г., после высадки Густава-Адольфа в северной Германии. При этом наш историк вполне свободен от апологетического подхода французских историков, не чуждого и Вейбуллю. Форстен показал своекорыстные цели французского посредничества между Швецией и Речью Посполитой в 1629 г. и всерьез воспринял утверждение польских политиков о натравливании Де Гэ де Курмененом Москвы на Польшу по указанию Ришелье (БВ II, с. 278) 36.
Историю русско-шведского сближения при Густаве-Адольфе Форстен раскрывает и для 30-х годов подробнее Кронхольма. Именно Форстен впервые отметил серьезные выгоды этого сближения для Швеции — помощь дешевым зерном и отвлечение польских сил. Его наблюдениями и выводами пользовались впоследствии советские исследователи роли России в Тридцатилетней войне, хотя у самого Форстена, благодаря незнанию дел Посольского приказа, позиция правительства Михаила Федоровича представлена более пассивной, чем она была на самом деле37.
Шведско-французский период конфликта и вестфальские мирные переговоры, со вставным эпизодом датско-
53
шведской войны, новые балтийские планы Габсбургов, тщетная попытка создать антишведскую коалицию с участием восточноевропейских государств, международное значение померанского и зундского вопросов — все эти сюжеты изложены Форстеном в последней, четвертой, главе, пользуясь ходячим выражением его времени, «курсорное бегло. Для освещения второй половины войны привлечены главным образом архивы Парижа, Берлина, Копенгагена, меньше — Стокгольма, Флоренции, Рима — и важнейшие публикации.
Интересны документальные данные о противодействии шведской и французской дипломатии примирению протестантских князей с императором на рубеже 1632— 1633 гг., в частности примирительным усилиям датского короля, о Гейльброннском съезде немецких государей 1633 г. По стокгольмскому фонду «Московитика» Форстен продолжает свое повествование о русской политике Швеции — теперь уже канцлера Оксеншерны; с помощью парижских и даже флорентийских материалов — о шведско-польских переговорах при французском посредничестве, приведших к перемирию в Штумсдорфе 1635 г. Ошибочное утверждение Форстена о якобы десятилетней паузе в русско-шведских сношениях 1634—1644 гг. вскоре опроверг Якубов38.
Далее, новые архивные данные приводятся о шведско-французских переговорах после Пражского мира 1635 г. — удара по антигабсбургским силам, о съезде курфюрстов в Регенсбурге 1636 г. и об активности там датской дипломатии. Вообще Форстену удается добавить к общей ее картине, нарисованной Фридерисиа, ряд новых фактов из архивов Парижа и Гданьска, в частности о датско-польских противоречиях в конце 30-х годов, и в особенности — чего почти нет у датского историка — восстановить ход датско-русских отношений вплоть до конца правления Кристиана IV вместе с историей неудачной попытки втянуть Московское государство в ан-тишведский блок. В этой же главе Форстен пустил в ход новые сведения из парижских архивов о морских балтийских планах Испании, Польши и Бранденбурга в конце 30-х годов.
Дипломатический аспект шведско-датской войны 1643—1645 гг. освещен в БВ II с новыми подробностями — мирное посредничество Мазарини, европейское 54
общественное мнение и война. Привлечены парижский и берлинский архивы для изложения померанского вопроса — шведско-бранденбургского спора из-за Померании — и его развязки в 1647 г. Последняя глава, где автор поневоле выходит из-под «опеки» Дройзена-млад-шего (обрывающего изложение 1632 г. гибелью Густава-Адольфа), содержит, таким образом, первое в мировой науке исследование балтийского вопроса во второй половине Тридцатилетней войны. Но и как исследование войны в целом, хотя и взятое преимущественно в ее балтийском аспекте, сочинение Форстена имело определенное преимущество перед западноевропейскими трудами на ту же тему — благодаря большему вниманию автора к событиям на европейском Востоке. Второй том «Балтийского вопроса. ..» — первая история Тридцатилетней войны, написанная восточноевропейским историком, хотя и в русле протестантско-малогерманской концепции. Трактовка войны как общеевропейского конфликта отчасти предвосхищает подход к ней современных историков 39.
Разбор главного труда Форстена естественно закончить рассказом о защите им докторской диссертации 20 марта 1894 г. Наряду с отчетом в «Новом времени» мы располагаем написанным по горячим следам сообщением Преснякова матери, письмом Бестужева-Рюмина Форстену, а также записанными на полвека позже воспоминаниями И. И. Любименко. «Общее впечатление — что не запомнят такого хорошего, содержательного и приличного диспута...» (Пресняков). Бестужев-Рюмин сравнивал диспут с лучшими защитами П. Н. Кудрявцева, Ешевского и самого Васильевского. «Мы (гимна-зистки-оболенки. — А. К.) были на его докторской защите, и она была блестящей. Главный оппонент Кареев, при всем своем красноречии, терял перед ним», — вспоминает Любименко40. Во вступительной речи Форстен «поднял флаг» политического направления в историографии, к которому принадлежал. Этим он как бы предвосхитил известный «спор о Лампрехте», разгоревшийся в немецкой исторической науке несколько позже. По словам диссертанта, в решении избранной им темы политико-дипломатическая история «вполне законна»: «Установить известного рода факты, хронологию и т. д. так же важно, как нарисовать картину внутренней жизни народа»41.
55
В изложении Преснякова Форстен, «ожидая резких нападок на свое направление (исключительный интерес к политической и дипломатической истории), довольно задорно защищал его против новомодных культурников. Он говорил, что всякие направления законны, друг другу не противоречат и должны бы мирно жить рядом, дополняя друг друга и не ругаясь между собою».
Первый оппонент, Н. И. Кареев, говорил «дельно, фактически и сдержанно» (по словам не любившего его Преснякова). Главный упрек его — неиспользование польских источников. Упрек диссертант принял, сказав, что не смог овладеть польским языком. Пресняков вспоминал: «Форстену отвечать было нечего, и он отшучивался, вызывая, к неудовольствию Кареева, смех, может быть чересчур». Принял Форстен и упрек второго оппонента, С. Ф. Платонова, в незнакомстве с русскими источниками — фондами московского архива министерства иностранных дел. Начал Платонов «с поминок о Бауере, учителе его и Форстена, помянул Бестужева. Говорил он очень мало, потому что почти не готовился», замечает Пресняков42. При громе аплодисментов работа была признана удовлетворительной. 26 апреля Совет университета утвердил Форстена в степени доктора всеобщей истории.
Тем не менее надо признать, что «Балтийский вопрос. . .» привлек меньшее внимание научной критики, чем документальное приложение к нему. Дело ограничилось откликами друзей — В. Г. Васильевского, в поддержку премирования книги, и А. Е. Преснякова43.
ОТ БАЛТИЙСКОГО ВОПРОСА
К ГУМАНИЗМУ И ВОЗРОЖДЕНИЮ
Издание и защита докторской диссертации оказались вершиной научной деятельности Г. В. Форстена. Еще до 1894 г. в дошедших до нас редких письмах к приятелям он жаловался на головные боли и «воспаление горла» — позже обычные его недуги, а в 1895 г. — уже и на падение своей научной продуктивности. Так, в письме к Платонову он извинялся, что не в состоянии выступить в Археологическом обществе (очевидно, Русском
56
археологическом обществе в Петербурге) с рефератом. Реферат был уже написан, но Форстен не явился на заседание в «сознании своей неспособности мало-мальски порядочно выступить» !. После выхода второго тома «Балтийского вопроса...», в самом начале 1894 г., Фор-стен не опубликовал ничего вплоть до 1898 г. и в разделах университетских отчетов об исследовательской работе преподавателей за 1895—1897 гг. вообще не упоминался.
Летом 1896 г., находясь в своей обычной каникулярной заграничной командировке, Форстен впервые серьезно заболел. «... Приходят печальные, даже прямо тревожные известия о Форстене, — писал Васильевский Гревсу. — Он был в Гейдельберге и советовался с тамошними медицинскими знаменитостями; его лечили и ему воспретили на долгое время всякие сколько-нибудь напряженные умственные занятия»2. Болезнь, начавшаяся в Швейцарии, выразилась в хронической бессоннице, так что Форстен прервал всякие занятия и вернулся на родину. Неудивительно, что Форстен, отложивший лечение «по легкомыслию своему» (Пресняков) и выехавший вскоре в Стокгольм работать в архиве, мало успел, жаловался на это Платонову, в то время декану историко-филологического факультета Высших женских курсов, и оправдывался перед своим покровителем за неявку на X Археологический съезд в Риге3. В письме Форстен сообщал о своем желании довести архивные изыскания по истории балтийского вопроса лишь до 1700 г.
Год спустя Форстен писал Платонову из Берлина о намерении с осени 1897 г. сократить преподавание, ибо его научные исследования «совсем приостановились». К такому решению он «пришел здесь в Берлине, занимаясь своею новой темой — первая Северная война (1655—1660 гг. — А. К.). В перспективе я имею намерение оставить и гимназию» 4. Еще год спустя в предисловии к статье о русско-шведских отношениях второй половины XVII в. Форстен раскрыл свои научные планы: «Обширная тема по истории балтийского вопроса, разработанная нами уже до Вестфальского мира, в дальнейшей своей стадии, в особенности же с 1660 г., года Оливского мира, требует долгих и тщательных изысканий в европейских архивах. Особенно сложным является время, подготовившее Великую северную войну, Vorge-
57
schichte (предысторию. — А. К.) последней. Было бы совершенно ненаучно ограничиваться для этого вопроса одними северными архивами, шведским и датским, и необходимо всестороннее изучение европейской дипломатии за вторую половину XVII в., чтобы оценить более или менее правильно северные, балтийские события»5. Планы эти осуществились лишь в малой степени: последние заграничные командировки Форстена, о которых он счел возможным дать сведения в университетские отчеты (1899—1903 гг.), ограничивались Берлином, Стокгольмом, Копенгагеном.
По справедливому наблюдению М. А. Полиевктова, период 1648—1700 г. отложился лишь в трех отрывочных работах Форстена: об отношениях со Швецией (статьи 1898—1899 гг.), об отношениях с Данией (статьи 1904 г.) и об отношениях с Бранденбургом (статьи 1900, 1905 гг.). Все они печатались в «Журнале министерства народного просвещения».
О своей работе в стокгольмском архиве по второй половине XVII в. Форстен писал, что имел возможность «изучить, кажется, все акты названного архива по этому вопросу». Более крупные находки он предполагал «издать особо», о чем писал и в статье «Крузенштерна» для «Энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона в 1895 г. Эти планы не сбылись, однако три группы последних печатных работ Форстена по истории балтийского вопроса почти целиком представляют собой гигантский «реферат источников» (выражение западногерманского историка Кл. Цернака) трех госархивов — Стокгольма, Копенгагена и Берлина — с большими выдержками из них на языке оригинала. Это обстоятельство обеспечило им долгую жизнь в науке6. Так, о статьях по Швеции современный польский историк войны 1655—1660 гг. пишет: «Труд этот, уже сильно устаревший, со многих точек зрения очень слабый конструктивно, еще имеет, однако, большую ценность благодаря учету автором богатых шведских архивных материалов»7.
Наиболее обширны статьи по истории русско-шведских отношений после Вестфальского мира. Они и всего важнее, так как посвящены отношениям Русского государства с великой державой XVII в., господствовавшей на Балтике. Опуская период 1648—1654 гг. — последние годы царствования Христины, мирную передышку между 58
двумя крупными войнами Швеции, Форстен начинает свое изложение с материалов шведского посольства в Москве летом 1655 г. и доводит его до августа 1700 г. Ссылки на публикации источников и на литературу здесь, в отличие от его предыдущих трудов, крайне редки. Период этот и при Форстене, и позже был изучен хуже, чем время Тридцатилетней войны, и прямых предшественников у Форстена было значительно меньше. Среди них Форстен учел преимущественно иностранные работы, прежде всего диссертацию и статью шведа Норд-валля, ученика X. Ерне, о русско-шведских отношениях до и в первые годы после Кардисского мира 1661 г. Сопоставлений с итогами русских исследований, хотя бы Е. Е. Замысловского, в статьях нет. Один из выводов, этой журнальной монографии (опубликовано в «Журнале министерства народного просвещения» за 1898— 1899 гг. общей сложностью свыше 300 страниц) — полная неожиданность Северной войны для шведской дипломатии: «До самого 1700 года Книпер (шведский резидент.— А, К.) верил в прочность отношений России к Швеции; война явилась для него совершенной неожиданностью, как явилась она и для самого Карла XII». Позднейшие исследования показали, что внезапным, неожиданным для шведов было вторжение Августа Саксонского в Лифляндию в феврале 1700 г. С тех пор нападения русских войск ждали, хотя на маскировочные дружеские жесты со стороны Петра отвечали столь же вежливо 8.
Менее свежей по теме была другая журнальная монография Форстена — три статьи о датских дипломатах при русском дворе во второй половине XVII в. (общей сложностью около 200 страниц). К тому времени уже вышли в свет обстоятельные обзоры Щербачева и Бан-тыш-Каменского. Главный источник Форстена — датские дипломатические акты копенгагенского архива. Изложение открывается датским посольством Коса 1656 г., а затем переходит сразу к событиям 1672 и следующих годов, кроме 1678—1682 гг., т. е. царствования Федора Алексеевича, освещенного в статье Замысловского. Наиболее подробно описаны последние месяцы перед и первые после начала Великой северной войны — статьи неопровержимо доказывают многолетнюю активность датской дипломатии с целью склонить московское
59
правительство к выступлению против Швеции, что, разумеется, ничуть не умаляет самостоятельности принятого Петром решения о войне с Карлом XII 9.
На материалах берлинского архива основаны две статьи Форстена, посвященные русско-бранденбургским отношениям при «великом курфюрсте» (1640—1688) и его сыне Фридрихе III до начала Великой северной войны. Для периода до 1660 г. Форстен довольно широко опирается на известную публикацию Эрдмансдёрфера документов «великого курфюрста», на немецкое исследование Хирша, конечно, на «Историю прусской политики» Дройзена-старшего, а из русских публикаций — на Ф. Ф. Мартенса. Русско-брапденбургские отношения после 1660 г., особенно при курфюрсте Фридрихе III, были еще очень мало изучены.
Почти исключительная опора на национальные архивы партнеров и противников России помешала Форстену дать удовлетворительную картину развития русской политики в северо-западной Европе во второй половине XVII в., как, впрочем, и в первой. И здесь верно замечание О. Л. Вайнштейна, что Москва выступает у Форстена «в качестве объекта европейской политики, а не как одна из её активных участниц», что «русская дипломатия в его изложении производит впечатление пассивной, невыразительной и бессильной перед уловками такого виртуоза дипломатического искусства, каким автору представляется «великий курфюрст» 10.
Автора извинял предварительный, вспомогательный характер его статей. То были лишь обзоры архивных материалов, о чем и говорится в университетских отчетах о его исследовательской работе, например за 1901 г. В целом после 1900 г. объем научной продукции Форстена, и без того сильйо уступавший объему такой же продукции его ближайших коллег, снизился еще более. Это особенно наглядно видно по научно-исследовательской части ежегодных университетских отчетов. В отчете за 1900 г. Форстен вновь не назван, несмотря на публикацию материалов о прусско-русских отношениях. В последний раз исследовательская работа по северной тематике значилась в отчете за 1904 г. Хотя еще в 1905 г. Форстен издал небольшую обзорную статью по русско-прусским отношениям, в годовых отчетах за 1905 и последующие годы его научная работа не отмечена. «Далеко не все со
60
бранное покойному ученому удалось обработать, — писал в некрологе Форстена его молодой московский знакомый и почитатель И. Н. Бороздин, — а сколько у него было еще замыслов, планов и проектов дальнейших штудий!» и.
Здесь кажется уместной общая, итоговая характеристика Форстена-исследователя уже не с точки зрения его концепции, выводов, а с точки его исследовательских приемов и оформления текста. Отсутствие личного архива крайне затрудняет проникновение в научную лабораторию ученого. Выяснение методики Форстена осложняется и тем, что произведений аналитического свойства у него нет, исключая отчеты об архивных занятиях, преимущественно описательные, а также немногие разборы чужих трудов. Собственно исследовательская часть его печатного наследия состоит из работ спнтетически-обобщаю-щих — обе диссертации, — либо реферативно-повествовательных — статьи последиссертационного периода. В том и другом случаях исследователь обильно цитирует или пересказывает свои источники, рукописные или старопечатные, извлеченные из архивов. Обилие архивного материала в известной мере подавляло Форстена, исключало полноту освоения того или иного фонда, за что ученого позже критиковали другие специалисты, работавшие над более узкими вопросами и периодами. Критический разбор как фонда в целом, так и отдельных типов и групп источников, сопоставление данных разного происхождения для установления одного факта, выяснения одного вопроса у Форстена крайне редки. Определялась лишь политическая тенденция источника, причем не всегда верно.
Сама широта тематических, географических и временных рамок главных трудов Форстена крайне затрудняла, если не исключала углубленный разбор отдельных текстов — не случайно его конъектуры в публикуемых актах рецензент Шиман считал неудачными. В своих главных^ т. е. обобщающих, трудах — диссертациях Форстен использовал официальные акты как «путеводную нить» (выражение В. Г. Васильевского). Однако на этом пути он не разделял крайностей школы Ранке и широко, в духе своих российских учителей Бауера и Васильевского, использовал также публицистику и хроники изучаемого времени.
61
Выборочная проверка отдельных частных вопросов — историографического приложения к «Борьбе из-за балтийского господства...» в сопоставлении с основным текстом книги, обстоятельств разрыва Магнуса Ливонского с Иваном IV, истории двух французских миссий в Восточную Европу в 1629 г. и шведско-французских переговоров вплоть до Бервальдского соглашения — показала изрядное число фактических неточностей. Так, широко использована документальная публикация Грёнблада, но в источниковедческом приложении она никак не оценена. В том же приложении знаменитый Эйнгард, историк и царедворец Карла Великого, попал в раздел пособий наряду с авторами XIX в. Неточна датировка измены Магнуса Грозному (1578 вместо 1577 г.), и неверна оценка его присяги польскому королю как неожиданной 12.
Возьмем также в пример тему восточной политики Ришелье, унаследованную от Форстена советскими историками. «При Михаиле Федоровиче, — пишет Форстен, — снова возник проект торгового сближения с Францией» (БВ II, с. 332). Во-первых, возник проект торгового сближения скорее с Россией — инициатива принадлежала Людовику XIII, его посланец прибыл в Москву, а не наоборот. Во-вторых, мало говорить о проекте — французы получили ряд торговых льгот (в ответном письме царя королю, опубликованном самим Форстеном). Далее, ошибкой оказалось утверждение Форстена без ссылки на источник, что французский эмисар Де Гэ де Курменеп имел поручение в 1629 г. натравить Москву на Польшу, которую в это время мирил со Швецией его коллега Шар-насэ (БВ II, с. 278). Форстен при этом прошел мимо соответствующего места в мемуарах Ришелье, опровергающего польскую версию, мимо сборника французских инструкций дипломатам, едущим в Россию (1890). Последующая проверка М. Цихоцкого по французским архивным данным показала, что Курменен — гугенот и враг Ришелье — в московских переговорах, наряду с данным ему внешнеторговым поручением, восстанавливал бояр против ненавистного ему короля Сигизмунда, что явствует также из французских дел Посольского приказа. Однако доказательств поручения ему такого натравливания французским правительством, т. е, кардиналом, не найдено 13.
62
Сильнейшая сторона Форстена-исследователя — знание большого числа архивных фондов. Ему был обязан Платонов ценной архивной находкой — донесениями шведского резидента Померенинга о московских волнениях 1648 г.14 «Знатоком всех здешних древлехранилищ» называл его в письме к Платонову из Берлина историк-международник М. А. Полиевктов15. К этому добавлялась способность быстро разбирать печатные и рукописные тексты на нескольких иностранных языках германской и романской групп.
Форстен, однако, систематически избегал отечественные древлехранилища, включая даже известный архив Делягарди в Дерпте или «россику» в петербургской Публичной библиотеке, уже хорошо каталогизированную, с брошюрами времен Ливонской войны (использованными, в частности, остзейским историком Р. Гаусма-ном) 16. Он обходил архивные материалы на русском языке в хранилищах зарубежных, крайне редко обращался и к русскоязычным публикациям актов, и чем дальше, тем реже. Самые ходовые, настольные издания — «Собрание государственных грамот и договоров», «Дополнения к Актам историческим», «Полное собрание законов Российской империи», «Акты Археографической экспедиции», «Памятники дипломатических сношений» — привлекались им как исключение. Это отмечалось критикой еще при жизни Форстена 17. Бывший преподаватель Форстена — К. Н. Бестужев-Рюмин писал ему под свежим впечатлением защиты: «Вообще книга Ваша может быть дополняема, но не опровергаема. Пожалею вместе с Сергеем Федоровичем (Платоновым. — А. К.), что Вы не пользовались московскими архивами; не заметил я также у Вас пользования и архивом двух Делягарди, хранящимся в Юрьеве. У меня как-то был обзор этого архива, из которого видно, как он интересен. У Шимана я встретил указание на то, что некоторая часть его уже издана ... В некоторых местах пожалел я о недостатке более точных указаний, где хранится письмо царя Михаила к Людовику XIII и его перевод: мне показалось, что Вам (фраза не дописана. —А. К.) ... Пожалел я и о том, что некоторые очень известные русские имена остались у Вас в латинской транскрипции, например дьяк царя Алексея Чистый. Впрочем, все это мелочи и придирки и записаны только для очистки совести» 1а.
63
Такой авторитетный критик, как В. Г. Васильевский, оправдывал, однако, Форстена: «Среди лиц, понимающих условия научных работ такого рода, как предпринятая проф. Форстеном, он не найдет себе порицателей, способных обратиться к нему с упреками в неполноте архивных изысканий. То, что сделал проф. Форстен, не мог сделать никто другой из наличных русских историков, то, чего он не доделал, могут исполнить многие другие» 19. Сам Форстен также оправдывался ссылкой на «разделение труда» с русистами. Мешало ему и отсутствие соответствующей подготовки по древнерусской палеографии — подготовки, вдвойне нужной Форстену как нерусскому. Следует, наконец, иметь в виду и чисто житейское обстоятельство: потеряв семью и не обзаведясь новой, Форстен почти все свободное от преподавательской службы время проводил за границей, выезжая туда и в летние, и в рождественские, и даже в пасхальные каникулы. Среди приятелей он справедливо слыл неутомимым путешественником, превосходным знатоком западноевропейских, точнее центральноевропейских, достопримечательностей, музеев, библиотек. Архивные занятия за рубежом в каникулярное время как нельзя лучше удовлетворяли это пристрастие Форстена «к перемене мест».
Отдавая предпочтение рукописным источникам перед изданными, Форстен, видимо, мало заботился о том, опубликован ли уже документ, попавшийся ему в архиве. И наоборот, не встретив тот или иной, даже важный акт в просмотренных фондах, Форстен не слишком утруждал себя поисками его печатного текста, даже если таковой, как мог полагать он сам, уже существовал. В своих «Актах и письмах к истории балтийского вопроса» он нигде не оговаривает факта собственной первой публикации и почти не ссылается на чужие, сделанные до него.
На докторской диссертации Форстена и документальном приложении к ней лежит, как уже говорилось, печать небрежности, вернее спешки. Описки, заметные в журнальных статьях из будущей докторской диссертации, повторяются затем в книжном тексте, например: «Французский капитан, автор последней русско-шведской войны» (БВ II, с. 94); «предвидя столкновения с Данией, Фредерик II (датский король! —А. К.) снова обратился к Москве» (ЖМНП, 1893, № 1, с. 75; БВ I, с. 291).
64
Наследный принц и герцог Эрик еще при жизни отца именуется Эриком XIV (БВ I, с. 225); в сентябре 1568 г. (с переворота в Швеции) начинается, по Форстену, то третий (БВ I, с. 502), то четвертый (БВ I, с. 501, 528) период войны.
Указатель к двухтомному «Балтийскому вопросу...» составлен только для основного текста и не отражает важных историографических наблюдений автора в примечаниях (об А. Ларсене — БВ II, с. 89, Шюбергсоне — БВ II, с. 154, 482, Дройзене-старшем — БВП, с. 412, Ранке— БВ II, с. 427). Оставляют желать многого и ссылки автора на собственную публикацию источников — АПБВ. В БВ I среди этих ссылок решительно преобладают ссылки без указания номера выпуска АПБВ. В БВ II погрешности иные: либо в отсылке нет номера документа, либо номер указан ошибочно — в силу неверной нумерации документов в основном тексте АПБВ II (отмеченной, правда, самим автором, но не в БВ II, а в АПБВ II). Ряд ссылок, особенно в БВ II, уязвим по содержанию — не соответствует основному тексту. В справочных и отчетных материалах о своей деятельности Форстен повинен в еще больших неточностях, граничащих с прямой недобросовестностью. В «Биографическом словаре профессоров Петербургского университета» вершиной неточности является искажение названия немецкого журнала (несуществующий «Revue der deutschen Historic» вместо «Deutsche Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft») и отсылка к несуществующей рецензии на книгу Форстена в другом немецком журнале — «Historische Zeitschrift» за 1893 г.20 В официальном университетском отчете за 1888 г. сообщалось о рецензии Форстена на книгу Гартмана о плане высадки Петра I в Швеции в 1716 г. Такая рецензия не найдена, и в списке трудов Форстена для словаря профессоров ее тоже нет. В отчете за 1892 г. значится Сосуществующая статья в ЖМНП — «Христиан IV и его сочинения о России». Наконец, письменно рекомендуя профессора Н. М. Бубнова, своего однокашника, на замещение кафедры всеобщей истории в Петербургском университете (по средним векам), Форстен ссылался на два несуществующих отзыва о докторской диссертации Бубнова в «Historische Zeitschrift» за 1890 и 1891 гг.21 Не были ли все эти вопиющие небрежности признаком начинающегося нервного расстройства?
5 А. с. Кан
65
Параллельно с продолжением работы над балтийской тематикой и в ущерб ей складывался круг иных научных интересов, а затем и специализации Форстена. Уже обе диссертации Форстена содержали крупные разделы по истории Реформации и контрреформации в скандинавских странах. «Мало-помалу, — говорит Греве, — он выработал из себя первоклассного знатока реформационной эпохи, понимаемой в широком смысле (с корнями в средневековье, сектантстве, францисканстве, клюнийском движении; с последствиями в так называемой эпохе реакции и абсолютизма)... Но предметом его наибольшего увлечения был несомненно Ренессанс — он стал его любимой эпохой, к которой он особенно охотно возвращался и в курсах, постоянно обновляя их, являясь хозяином литературы эпохи» 22.
По воспоминаниям Дзейвера, «Ренессанс Германии не увлекал Г. Вас. — он весь ушел в Италию. Несколько раз в году ездил туда. Даже в зимнее каникулярное время ездил туда». Здесь невольно приходят на ум и многотомные сочинения об Италии родственника Форстена по жене, осевшего во Флоренции, А. Ф. Фрикена. В этом своем тяготении к Италии, к итальянскому Возрождению, к гуманизму и Возрождению вообще Форстен опять-таки отдавал дань поветрию среди русских ученых-гуманитариев рубежа веков. Увлечение Ренессансом как нельзя больше отвечало и его художественным склонностям, засвидетельствованным многократно. В литографированный курс новой истории, читанный Форстеном в 1893/94 гг. студентам Историко-филологического института, вошли именно гуманизм, Реформация и контрреформация. Первым печатным плодом этих научных интересов явилось издание в 1899 г. с предисловием и под редакцией Форстена известной книги ученика Буркхардта — Л. Гейгера о немецком гуманизме. Позже под его редакцией вышли книги А. Э. Бергера о реформации Лютера в Германии и швейцарца Р. Зайчика об итальянском Возрождении — все в переводе с немецкого23. Сохранились свидетельства и о других переводческих починах Форстена в области истории Возрождения 24.
Постепенно интерес к истории духовной культуры стал перевешивать историко-дипломатический. В 1903 г., возобновив после долгого перерыва посещения Исторического общества при Петербургском университете, Фор-
66
стен записал в качестве своей тематики Возрождение, Реформацию, католическую реакцию — и ничего более25. Греве, хорошо его знавший, уподоблял Форстена, с его бесконечным разнообразием интересов, вкусов, порывов, гуманистам, представителям «любимого им века». Знаменательно и то, что Форстена некоторые из его знакомых полушутя называли «новым Петраркой», и Греве видит основательность такой аналогии. В воспоминаниях его слушателей 900-х годов он остался скорее историком Возрождения и Реформации, нежели историком международных отношений вообще, скандинавско-балтийской тематики в частности. А. Я. Дзейвер, слушавший Форстена в течение 1902—1908 гг. и записавший три его курса (Реформация, гуманизм, контрреформация), позже вспоминал: «Последние годы Георгий Васильевич, видимо, действительно отошел от тем Балтийского моря. Представьте себе, я не помню, чтобы он на лекциях говорил о своих работах. Они не входили в основной фонд монографий, обязательных для экзаменующихся. Не знаю сейчас, спустя 50 лет, как это объяснить, но я читал эти его работы по окончании университета. Скромность профессора? Отход от проблем, увлечение Возрождением и Реформацией?»
Именно Форстен, по словам того же Дзейвера, привил ему вкус к западноевропейскому искусству, искусствоведению: «И то, что я 7 лет в Москве и 25 лет в Риге водил экскурсии по Третьяк (овской), Щукинской и Моро-зовской галереям и по Музею лат. искусства, я столько же обязан Г. В., как и Анатолию Васильевичу Бакушин-скому (умер в 1940 г.). Почву для восприятия семинара Анат. Васильевича подготовили лекции Георгия Васильевича. Один поднявшись на башню во Флоренции, я заплакал от радостного волнения, от открывающегося вида, п ярко, ярко встал предо мной образ Г. В.-лектора. Это было в 1927 году. И с какой-то настороженностью я ходил по галерее Ватикана. Опять вспоминался Г. В., но уже другой» 26. Случилось Форстену и повлиять на театральную карьеру другого ученика — будущего народного артиста СССР А. А. Брянцева. «В 1904 г. в Петербурге гастролировал МХТ, — пишет сын артиста А. А. Брянцев. — У Брянцева был разговор с Немировичем-Данченко, который предложил ему приехать с осени в Москву на обучение режиссуре. В эти дни студент Брянцев
5*
67
пришел домой к проф. Форстену сдавать «хвосты» и все время спешил, постоянно смотрел на часы, боясь опоздать на «Вишневый сад». Профессор отправил студента и сказал, что если он торопится, то пускай придет в следующий раз. В следующий раз разговор зашел о дальнейшей судьбе студента. Профессор отговорил Брянцева ехать в Москву и предложил пойти учиться театральному делу к своему бывшему университетскому ученику П. П. Гайдебурову, что и было сделано» (речь шла о народном театре — Народном доме графини Паниной. — А. К.) 27.
По словам Э. Д. Гримма, смерть прервала работу Форстена над трудом по Реформации и гуманизму. «Этот труд послужил бы не только достойным завершением большой суммы вложенной в него работы, но и памятником совершившейся в самом Георгии Васильевиче эволюции» 28. Иначе говоря, исследовательского вклада в тематику гуманизма Возрождения, Реформации Форстен не внес. В литографированных лекциях своих и в предисловиях к переводам немецкоязычных авторов он выступает как носитель господствовавших тогда чисто буржуазных либерально-протестантских воззрений Я. Буркхардта (в его известной «Культуре Италии в эпоху Возрождения») в их истолковании у Гейгера, а в России — у М. С. Корелина. Как видно из сохранившегося письма Форстена к известному историку литературы, его коллеге по университету А. Н. Веселовскому, он требовал от студентов знаний Реформации по следующим переводным книгам того же направления — «Средневековые реформаторы» Гаусрата, «Культурные задачи Реформации» Бергера, «История Реформации» Бецольда29.
Новым веяниям в изучении Ренессанса, его сближению со средневековьем, равно и социально-экономическому объяснению Реформации и Возрождения по Каутскому Форстен остался чужд. Более того, судя по изданному им труду Зайчика, наш историк не сочувствовал и модному тогда «импрессионистскому» истолкованию Возрождения в трудах И. Тэна и В. Патера.
Социальные корни и тем паче экономические предпосылки Возрождения не интересовали Форстена. Далекой, однако, и от узкого толкования гуманизма и Ренессанса как только возрождения интереса к античности, к классическому наследию. Возрождение и Реформация в его
68
глазах — две стороны великой революции, не завершившейся еще в его время. Прежде всего это переворот в умах людей. «Все, что дал гуманизм... результат культурного роста личности»; «Сущность всего гуманистического движения заключается в индивидуализме...» присоединялся он к ведущему русскому авторитету в этой области М. С. Корелину30.
Реформация религиозная подготовлена тем же гуманизмом, однако не развилась из него и не остановила его. «... Гуманизм продолжал жить, и рядом с ним развивалась Реформация; это два самостоятельных культурно-исторических движения»31, причем оба — европейского масштаба, а не порождение итальянского (гуманизм) или немецкого (Реформация) духа. Церковная реформа шла рука об руку с реформацией политической и социальной. Все это разные стороны одной революции.
Порождением Реформации считал Форстен католическую реакцию, которой интересовался не менее, чем Реформацией и гуманизмом. Эту реакцию он определял как «выступление консервативных сил католицизма, имеющее успех не только благодаря внутреннему пх оживлению и лучшей организации, но и благодаря тому, что одна часть общества была напугана Реформацией, другая в ней разочарована» 32.
Занятия Возрождением и Реформацией составили важную часть всей педагогической деятельности Форстена и в этой последней области дали весомые плоды.
ПРЕПОДАВАНИЕ В ВЫСШИХ УЧЕБНЫХ ЗАВЕДЕНИЯХ
«Форстен говорил гораздо лучше, чем писал», — эти слова из воспоминаний И. И. Любименко сжато передают, по нашему мнению, суть этого историка — больше педагога, чем исследователя. Свою преподавательскую деятельность Форстен, как' уже говорилось, начал в 1887 г. в столичном университете и в средних учебных заведениях. Остановимся сначала на преподавании историка в высшей школе. Началось оно неудачно: вплоть до 1896 г. Фор-стен, уже доктор наук, оставался приват-доцентом столич-
69
кого университета, тогда как в провинции университетские преподаватели нередко становились профессорами, еще будучи магистрами.
Судя по краткой программе, первый лекционный курс Форстена в университете был посвящен истории Запада в XVI—XVII вв. Открывался курс обзором истории Западной Европы от Аугсбургского религиозного мира 1555 г. Центр тяжести лежал на Тридцатилетней войне. 18 сентября 1887 г. 30-летний приват-доцент прочел свою вводную лекцию—«Характеристика XVII столетия и научного его изучения». Любопытно, что вводная лекция Е. Е. Замысловского, университетского преподавателя Форстена, по курсу русской истории XVII в. называлась сходно: «О значении XVII века в русской истории». Прекрасную лекцию Форстена спустя 40 лет вспоминал историк античности С. А. Жебелев.
В 90-х годах Форстен стал одним из виднейших столичных преподавателей всеобщей истории. В письме студента-старшекурсника Преснякова к матери от 11 ноября 1892 г. находим самую раннюю из неофициальных характеристик Форстена, в первую очередь как педагога: «Очень симпатичный и приветливый, очень дельный и знающий... Любопытная натура — упорный, трудолюбивый швед, без особенной широты ума (за что его не любят на женских курсах, где он читает общий курс), но не сухой, а прекрасный педагог, один из лучших учителей в Петербурге. Он отличается редким умением увлекать учеников — не знаю чем, кажется, любовью к делу, к которому относится всей душою. Он говорит, что преподавание — единственное, что ему удалось в жизни» L Почти год спустя Пресняков уточняет свое первое впечатление: «... очень хороший, искренний и симпатичный человек, производящий какое-то бодрое и теплое впечатление. Очень строгий и требовательный как учитель, он своих учеников очень приближает, образуя кружок, который по субботам у него сходится. Он и меня звал. Конечно, я буду ходить. Любо смотреть на его отношения к гимназистам. А сколько серьезного и хорошего они от него выносят...»2. И еще три года спустя: «Удивительный это человек. Чуть оправился, и опять мечты о новых работах, о новых курсах, новые мысли, живые, интересные — так и увлекают его, и у нас его считают сухим! А в нем живого исторического чутья и даже широты
70
кругозора побольше, чем в университетских корифеях. Сколько интересных эпох ему близки, таких, о которых я еле-еле понятие имею» 3.
Преподавательская деятельность Форстена поражает прежде всего размером нагрузки. Продолжая быть университетским приват-доцентом, Форстен в 1891—1900 гг. преподавал на Высших женских курсах, с осени 1894 г. был здесь членом Совета, т. е. профессором. С Высшими женскими (бестужевскими) курсами Форстен сохранил связь и позже: был членом правления (1900), преподавал там внештатно в 1902, 1904 и 1905 гг. В 1893— 1899 гг. он был экстраординарным профессором Историко-филологического института при министерстве народного просвещения, в 1896—1899 гг. — профессором Николаевской академии генерального штаба, с 1905 г. и до последней болезни — профессором основанного в 1903 г. Женского педагогического института. Только в 1896 г. Форстен был, наконец, назначен сверхштатным экстраординарным, а в конце 1899 г. — ординарным профессором Петербургского университета.
В качестве ординарного профессора Форстен стал после увольнения Кареева и смерти Васильевского одним из ведущих университетских профессоров-историков, по всеобщей истории — просто ведущим. Из принятых при тогдашнем учебном плане шести эпох новой истории он при желании мог читать все: Ренессанс, Реформацию, католическую реакцию, абсолютизм, Французскую революцию XVIII в. и историю XIX в. Наиболее авторитетные биографы — Греве и Гримм отмечают именно масштаб преподавательской деятельности Форстена. Он «сделал меньше, чем мог, потому что делал больше, чем было нормально, — говорил Греве, — слишком много он читал лекций... читая по 20 лекций в неделю, он обновлял все свои курсы... урывая огромную часть от сна» 4. «Огромная по своим размерам профессорская деятельность Г. В. поражала всех, — вторит Гримм. — Никогда не прерывал он поистине громадной работы над изучением обширнейшей литературы по новой истории, за которой он следил с напряженным вниманием и интересом... Постоянно освежаемые новым материалом и новыми точками зрения, эти курсы служили ярким выражением его крупной индивидуальности и неустанного углубления его исторических взглядов» 5.
71
Курс повой истории начинался, по тогдашней периодизации, с предыстории Реформации и заканчивался, судя по литографированным изданиям лекций Форстена, второй империей во Франции, франко-прусской войной и воссоединением Германии. Германия XV—XIX вв., Италия XV—XVI вв., в рамках Тридцатилетней войны — Швеция, Франция XVIII—XIX вв. и меньше — Англия — вот темы, преобладавшие в его лекциях. Наряду с новой историей Форстен читал также на Высших женских курсах историю средних веков, принимал экзамены по русской истории и по латыни. Сохранились и отдельные рукописные студенческие конспекты лекций Форстена по истории средних веков, опять-таки с упором на Германию (борьба империи и папства). А. Е. Пресняков познакомился с Форстеном осенью 1892 г. именно как со знатоком германской истории и балтийского вопроса, читавшим соответствующие спецкурсы: Реформация, Ганза, позже история немецких университетов, немецкая историография XIX в., в том числе курс о Ранке6.
В курсе новой истории любимыми темами Форстена были, как уже сказано, Возрождение (гуманизм) и Реформация, а в дальнейшем, судя по сохранившимся записям, опять-таки история «умственного движения», т. е. общественной и философской мысли, однако без философии и методологии истории, а также крупные политические события, внешние (например, Венский конгресс) и внутренние (Великая Французская революция, революции 1848 г. во Франции и Германии, реформы Штейна — Гарденберга в Пруссии). Социально-экономические стороны исторического процесса Форстен в лекциях не освещал, можно сказать, демонстративно, мало углубляясь даже в историю общественного строя и государственных учреждений. И сохранившиеся тексты лекций, и воспоминания слушателей Форстена свидетельствуют о том, что новая история излагалась им как история в первую очередь крупных личностей — вершин человеческого духа. Именно таким образом читал он темы итальянского и немецкого гуманизма по курсу новой истории. А. Я. Дзейвер запомнил его словесные портреты Данте, Петрарки, Боккаччо, Лютера. А вот план его лекции «Итоги XIX в.» из курса политической истории Европы XIX в.: романтизм и его представители в Германии и Франции; И. Г. Гаман — Гердер — Кант — Фихте—
72
Галлер — Адам Мюллер — Шлегель — Гегель; французский романтизм: Шатобриан — Жозеф де Местр — Бо-нальд — Ламенне. В последнем прижизненном издании лекций, читанных, впрочем, еще в 90-х годах, содержалась характеристика великих социалистов-утопистов, воззрений Маркса и Лассаля.
Литографированный курс лекций 1893/94 учебного года дает нам благодаря собственноручным студенческим записям более полное представление о Форстене-лекторе, чем обработанные для печати курсы В. В. Бауера и Н. И. Кареева, тематически наиболее близкие Форстену. Даже на читателя-потомка его лекции производят сильное впечатление богатством знания людей, источников, новейшей научной литературы, конкретностью и живостью изложения, увлеченностью и вместе с тем объективностью. Страница за страницей, с редкими абзацами, развертываются одна за другой характеристики гуманистов, реформаторов, королей, императоров, римских пап, основателей монашеских орденов.
Красноречивым доказательством объективности Форстена может служить его характеристика вождя французских гугенотов перед Варфоломеевской ночью, адмирала де Колиньи. Процитируем нашего лектора — протестанта по вероисповеданию: «Колиньи у многих историков является великим героем золотой протестантской легенды. Строгая критика без труда снимает с него эту завесу мученика и великого гениального полководца и обнаружит в нем одного из самых обыкновенных партийных агитаторов XVI в.
Первые религиозные войны во Франции имели характер исключительно аристократический, феодальный. Деятельностью Колиньи руководили, кроме религиозного фанатизма и честолюбия, также и ненависть личная к Гизам. Ему после убийства Гиза удалось приобрести влияние и на королеву-мать, религиозный скептицизм которой исторически констатирован. Слава Колиньи все росла. Лучшее доказательство того, до какой степени политические страсти способны ослепить даже недюжинные умы, служит факт уступки Англии со стороны Колиньи и кальвинистов Дьеппа, Гавра и Кале. Колиньи сам предвидел, что за эту уступку потомство будет его проклинать, что он и выразил в разговоре с одним английским дипломатом. Не подлежит сомнению, что Колиньи накануне
73
св. Варфоломея вполне господствовал над умами, был господином политической ситуации. В его руках был король, были и придворные. Политикой и дипломатией всецело руководил Колиньи. Екатерину Медичи он пугал угрозой поднять новую религиозную войну. Открыто и тайно Колиньи с непреодолимым упорством преследует двойную цель: личное возвеличение и политическое влияние своей партии. В его характере смесь смелости и хитрости — качество, почитавшееся в XVI в. принадлежностью гения. Смотря по обстоятельствам, Колиньи менял львиную шкуру на лисью.
Среди своих современников Колиньи не выдавался ни более широкой и возвышенной концепцией моральных и религиозных идей, ни более нравственным выбором имевшихся под рукою средств. Выставлять его апостолом свободы совести — непростительная иллюзия. Он, как Кальвин и Филипп II, исходил из мысли о необходимости тесного единства между религией и гражданской властью, доктрины, выработанной в «profession de foi» Лорошеля*, редактированной в 1570 г. Теодором Беза. Если бы Колиньи и протестанты одержали верх, то католицизм потерпел такую же проскрипцию, как протестантизм в Испании. Из личных качеств его отметим храбрость и отвагу, его «furia francese»; он был неумолим до жестокости, свиреп и беспощаден. Кровавые сцены, ознаменовавшие собой эпоху религиозных войн, имели главным виновником своим Колиньи. С небывалым хладнокровием предавал он казни всех католиков, по несколько сот, без различия пола и возраста. Отвратительная доктрина законности политических убийств возмущает нас не менее, чем кровавая террористическая доктрина Кальвина и Колиньи.
В XVI столетьи Колиньи держит в своих руках знамя революционного движения с целью вернуть... (пропуск двух слов.—А. К.). Этого было достаточно для современных революционеров, чтобы создать из него гения и апостола свободы. Под маской суровой добродетели и совершенного бескорыстия Колиньи скрывал сектанта неумолимого и гордого, допускавшего все средства, даже преступления, для реализации своих честолюбивых замыслов. ..» 7.
* Так в тексте. Имеется в виду «confession de foi» синода гугенотов в Ла-Рошели.
74
С этих страниц литографированного курса Форстена звучит голос крупного знатока переходных столетий между средневековьем и новым временем. По сравнению с курсом Форстена соответствующие разделы у его учителя Бауера и его коллеги Кареева, при их позитивистской окраске, выглядят бледно, невыразительно, общо. Решимся утверждать, что лучшее сочинение Форстена еще ждет издателя и найдет читателя, учитывая скудость нашей литературы именно по истории Западной Европы XVI—XVII вв. — Реформации и контрреформации.
Уже в 90-х годах среди российских преподавателей-историков шел спор п даже борьба сторонников двух типов лекций, курсов, пользуясь выражением Грёвса, — элементарных синтетико-догматических, «обобщающих обзоров полного течения какого-нибудь великого отдела истории» и аналитико-критических. Сторонником последних был любимый наставник Форстена В. Г. Васильевский. Судя по изданным запискам лекций Форстена, и он, в свою очередь, избегал обращения курса в учебник, предпочитал сосредоточиваться «на небольших эпохах и немногочисленных вопросах», но под «всемирно-исторической точкой зрения» (Греве о Васильевском), со включением историографии. Задачей Форстена, писал по свежим воспоминаниям С. Ф. Знаменский, было «не столько сообщить нам необходимый запас сведений, сколько заронить интерес к разбираемым событиям, подвести к самостоятельному чтению научной литературы» 8.
О заражающем слушателей увлечении, воодушевлении, энтузиазме и о большом воспитательном — в гуманистическом смысле — значении лекций и личности Форстена говорили и его коллеги (Васильевский, Греве, Гримм), и слушатели разных периодов его деятельности. Э. Д. Гримм в некрологе писал: «Его сила заключалась в том внутреннем пафосе, которым была исполнена вся его жизнь и деятельность». «Перед нами вырисовываются не схемы, а новые, конкретные образы прошлого. Иногда за выпуклыми фигурами теряются самые линии построений. Увлечение Георгия Васильевича незаметно передается и нам» (С. Ф. Знаменский) 9.
А. Я. Дзейвер вспоминал спустя полвека: «Никто из моих учителей-профессоров не читал с таким увлечением, как он, никто другой не заражал именно этой „одержимостью “, как он». И далее: «Когда появился в печати
75
горьковский гимн Человеку с его „человек — это звучит гордо44 и мои собеседницы-медички восторгались новизной мыслей, я, ученик Г. В., с гордостью заявил: это идеи итальянских гуманистов, забытые только, но не новые по существу. Эти горьковские идеи мы слышали с кафедры „фактиста44 Георгия Васильевича!» Запомнилась единственная прослушанная им лекция Форстена москвичу И. Н. Бороздину, известному впоследствии советскому историку. Лекция по курсу немецкой историографии XIX в. была посвящена исторической школе права. Аудитория была для историко-филологического факультета весьма многолюдной. Содержание лекции оказалось шире заглавия — разносторонняя и образная картина умственной жизни Германии в первой половине XIX в. «Изложение велось все время на широком историческом фоне и богато иллюстрировалось выдержками и цитатами из источников». И то же впечатление об отклике у слушателей: они были «непосредственно захвачены его энтузиазмом и образной живостью изложения» 10.
Воодушевление, таким образом, сочеталось у Форстена-лектора с глубиной, требовательностью к студенческой аудитории; оно не сопровождалось эффектами речи (которой не мешал его шведский акцент), частой в аудиториях того времени театральностью. А. Е. Пресняков писал матери в 1892 г. со слов почитаемых им Форстена и Платонова, что те «ценят отдельных учеников — двух, трех — в аудитории — для них и читают, а привлекать массу — если и удается, хотя им это и редко приходится; но так и другие говорят, кого много слушают» и. «Г. В. требовал дисциплины от студентов и пи в чем не потакал им. Не стремился к популярности, можно сказать, отпугивал от себя некорректных такими выражениями, как «здесь скучно, читает проф. Форстен» или «рискните, рискните», встречал он опоздавших студентов, боязливо приоткрывавших дверь аудитории. Чтение лекции профессор приостанавливал, пока опоздавший студент усядется. И это попятно при его манере читать... Лекции были округленные, законченные и заканчивавшиеся к звонку. Не чувствовалось, что читает. «Говорил» не по тетрадке»,— вспоминает А. Я. Дзейвер, хранивший, кстати сказать, записи этих лекций вплоть до их гибели в годы Отечественной войны12. Строгим экзаменатором запомнил Форстена А. А. Игнатьев, сдававший ему вступительный
76
экзамен по всеобщей истории в Академии генерального штаба.
Растущее значение приобретали с годами семинарские занятия Форстена. Прежде всего самая форма семинарских занятий — разбор источников (памятников) в оригинале вместе со студентами, слушание студенческих докладов — была важным нововведением, внедрившимся на историко-филологическом факультете благодаря не в последнюю очередь именно самому Форстену. «Последний, наряду с Н. И. Кареевым и И. М. Гревсом, был одним из пионеров той работы по первоисточникам, какая так широко была поставлена за последние годы в наших высших учебных заведениях» (С. Ф. Знаменский). «В насаждении у нас идей и традиций организованных практических занятий Форстену принадлежит крупная заслуга», — говорил И. М. Греве. Форстен и в этом смысле продолжал дело, начатое В. Г. Васильевским, заложившим, по словам того же Гревса, «фундамент для исторического семинария на историческом факультете» 13.
Под указанным семинарием разумелся кабинет для чтения по разным отделам истории. Официально такой семинарий стараниями Гревса и других профессоров был открыт в 1909 г. Форстен, по словам Гревса, «искренне радовался, когда возник здесь наш скромный научно-исторический дом; голос его недолго оглашал эти скромные (но наши собственные) стены; но он связал себя с «Историческим семинарием Петербургского ун-та» и после смерти завещал нам свою богатую библиотеку, которая и соединила это учреждение с именем Форстена навсегда» 14. По авторитетному свидетельству С. Н. Валка, библиотека была передана факультету целиком 15. Книги с круглым зеленым штампом: «Bibliotheca forsteniana. Исторический семинарий Петербургского университета» и сегодня можно получить с полок Библиотеки общественных наук истфака ЛГУ.
Семинарские занятия Форстена, естественно, вращались вокруг его любимых тем — гуманизма, Возрождения, Реформации. Греве сообщает о практических занятиях Возрождением по сочинениям Данте, Макьявелли, Гвиччардини, Реформацией по сочинениям Лютера и актам рейхстага, средневековой Германией — по Оттону Фрейзингенскому. В недатированном письме 90-х годов к Платонову Форстен перечисляет такие темы «по новой
77
истории»: 1) «Ап den christlichen Adel der Deutschen Nation» Лютера и влияние на это произведение гуманистов; 2) император, курфюрсты и города Германии XV и XVI вв.; 3) церковная политика rorem^MLJiepHOBBXVIIn XVIII вв.; 4) Людовик XI, Генрих VIII, Фердинанд Католик, т. е. становление абсолютизма. Велись практические занятия по борьбе империи и папства во вторую половину средних веков, по «Письмам темных людей», по католической реакции XVI—XVII вв., по немецкой историографии XIX в.
Официальные данные о практических занятиях Форстена в университетском отчете впервые появляются под 1898 г., когда он уже был внештатным экстраординарным профессором. Студенты читали с ним в необязательном порядке (на дому) известный источник XV в. «Историю императора Фридриха III» Энея Сильвио Пикколомини (Фридрихом III специально занимался еще учитель Форстена В. В. Бауер). В следующем году — необязательные занятия по чтению и разбору трудов историка эпохи Реформации Слейдана (им тоже специально занимался еще Бауер), а также обязательные — чтение Лютера в подлинниках, небольшие доклады по литературе. В 1900 г. — опять Лютер, наряду с чтением и толкованием актов германских рейхстагов 1520—1521 гг.; в 1901 г. — те же акты, далее чтение и толкование мемуаров французского государственного деятеля и историка XV в. Филиппа де Коммина; изучение немецких писателей-историков эпохи Реформации — протестанта Слейдана и католика Кохлея; при этом готовились небольшие доклады «чисто критического», т. е. источниковедческого, характера, например письма Слейдана сличались с официальными актами (1903). В 1906 г. — это «Князь» Макьявелли, в 1907 г. — «Письма темных людей», в 1908 г. — до болезни — снова мемуары де Коммина.
В последние годы своей деятельности Форстен выбирал темы этих семинарских занятий по соглашению со слушателями. Занятия, вспоминает А. Я. Дзейвер, «были очень интересны и содержательны», сам он принимал участие в двух — по трактату «De monarchia» Данте и «Князю» Макьявелли. Рефераты студентов, шедшие параллельно чтению текстов, «должны были быть деловитосодержательны». Критика руководителя была «суровая, очищающая и выясняющая суть проблемы». Из первого 78
семинара вышла и дипломная работа Дзейвера «Что дает „Божественная комедия44 для выяснения политических идеалов Данте» (кстати сказать, затерявшаяся, по словам автора, социал-демократа, из-за его тюремных приключений). В домашней библиотеке Форстена хранились пособия и разработки практических занятий по немецкому средневековью Эрнста Бернгейма — популярного и за пределами Германии методиста.
Практические занятия Форстена были далеки от его диссертационной, научно-исследовательской работы. Никто из коллег и слушателей Форстена, оставивших письменные или печатные сведения о нем, не называет историю балтийского вопроса или скандинавских стран среди сюжетов его спецкурсов и семинаров. Форстен не вел со студентами занятий по хранившимся у него копиям архивных материалов, привезенным из-за границы, даже не ставил, повторяем, историко-дипломатических тем, для которых такие материалы могли понадобиться.
В образовании петербургских историков семинарские занятия Форстена сыграли видную роль. По удачному выражению Бороздина, он «умелой и опытной рукой вводил начинающего в лабораторию науки, приучал его к критике и анализу первоисточников». В качестве недостатка семинарских занятий Форстена Греве отмечает беглость, «курсорность» чтения памятников, чрезмерное место, отводившееся компилятивным студенческим докладам по «слишком большим вопросам» на основе прочитанной литературы.
Практические занятия Форстена со студентами начинались уже в аудитории, после лекции. В воспитании у студента тяги к самостоятельному чтению научной литературы важное значение имели, как вспоминал С. Ф. Знаменский, «его постоянные беседы здесь же, у дверей аудитории, а особенно у него на дому. Г. В. принадлежал к тем профессорам, которые дают особенно много в личных отношениях». Говоря о практических занятиях профессора, Знаменский отмечает: «Через эту своеобразную аудиторию прошла не одна группа студентов». Небольшая, но сплоченная группа, слушавшая его необязательный, уже сданный курс, занималась на дому у Форстена, когда в 1905 г. временно был закрыт университет. В последние годы преподавательской деятельности Форстена эти занятия на дому — «совещательные часы» по суббо
79
там с 6 до 8 вечера — официально включались в его профессорскую нагрузку.
Потеряв семью еще далеко не старым даже по тем временам человеком (34-х лет), Форстен остался вдовцом. Нерастраченное душевное тепло он перенес на своих племянников и, конечно, на учащуюся молодежь. Ученикам он отдавал не только умственные, но и душевные силы, принимал в них участие, помогал материально и пр. Форстен, по словам Гревса, «открывал им и свое духовное достояние, и материальные блага (книги, произведения искусства, весь свой дом, его «субботы», его интимные семинары на дому)... Весь отдавался дружбе с учениками и не оставался никогда одинок» 16. Манера Форстена говорить близким коллегам-друзьям «брат мой», на наш взгляд, идет от скандинавского академического обращения «broder».
«Никогда не забыть его радушных и приветливых приемов, — писал в 1910 г. Бороздин. — Уже при самом входе в кабинет поражала масса книг и различных художественных изданий, которые неутомимо собирал Г. В., тонкий знаток и ценитель искусства. По любимым вопросам у Форстена была собрана вся литература, включая мельчайшие статьи и отдельные, так трудно находимые заграничные оттиски... Сам хозяин, так конгениальный немецким гуманистам — эрудитам XVI века, вел оживленную беседу... на каждом шагу поражая своей колоссальной эрудицией... В этой беседе... вместо волнующих вопросов современности горячо заинтересовывали новейшие данные по политической публицистике времени Людовика Баварского (XIV в. — А. К.) или о литературной войне немецких гуманистов. В этом кабинете, за этими беседами слушатели Г. В. пополняли свои знания, почерпнутые на лекциях и в семинарах, и вырабатывались постепенно в его учеников» 17.
Ученики сохранили нам и описания своеобразных квартир Форстена, в 90-х годах на М. Итальянской ул. (ныне — ул. Жуковского), а в 900-х — его последний адрес — на Надеждинской ул., ныне ул. Маяковского, 19, кв. 15 (угол Бассейной ул., ныне ул. Некрасова; в 1928 г. квартира была поделена на две). Любименко вспоминала впоследствии: «Он увлекался историей искусств, путешествовал на Запад и Восток, и квартира его на Бассейной, куда он собирал своих учеников раз в неделю на ве-
80
черние чаепития, была настоящим маленьким музеем». Дзейвер: «Квартира его действительно была музей. В натуральную величину Венера Милосская и громадный портрет его жены, из-за трагической ошибки Г. В. погибшей, доминировал в его кабинете. Книги, корешками вверх на длинном, длинном столе... Журналы научные, а кругом полки с книгами. На столе виднелись прогрессивные (выделено Дзейвером. — А. К.) толстые журналы» 18. Таковы же повседневные впечатления завсегдатая форстеновской холостяцкой квартиры — Преснякова: «Говорят, что он много навез интересных вещей, как всегда. .. В квартире полный беспорядок, много новых вещей, фотографий». Несколько строже Греве: «Его квартира поражала разнообразным букетом всевозможных произведений; это был музей, но несколько расстраивающий путаностью и (неразборчиво. — А. К.) образцов»19.
КРУЖОК «ФОРСТЕНЯТ» И НАУЧНАЯ ШКОЛА ФОРСТЕНА
Итак, учащаяся молодежь, специализирующаяся по всеобщей истории, стала собираться вокруг одаренного, привлекательного, требовательного и отзывчивого педагога уже в начале его деятельности. «Он из учеников образует свой кружок, стоит с ними на товарищеской ноге, знает их хорошо, и все их личные и домашние дела, к нему идут за советом и помощью, даже материальной» !. Регулярно бывая в гостеприимной квартире своего наставника, эти молодые люди и девушки встречали там более старших по возрасту его друзей — коллег. Так в начале 90-х годов сложился и просуществовал, частично обновляясь по составу, до последней болезни своего главы и патриарха (выражение Преснякова) субботний кружок «форстенят», о котором автор этих строк впервые узнал из письма Б. А. Романова, ученика Преснякова. «В мое студенческое время существовал так называемый «кружок форстенят» (из приват-доцентов и оставленных при университете), с некоторыми из которых я был знаком, а один из них был даже моим «учителем» (по универси-
6 а. с. Кан	81
тету)» 2. Само ироническое прозвище «форстенята» возникло в среде бестужевок. Первые участники кружка — это по преимуществу гимназисты и гимназистки старших классов. «Слушают его мало, и в университете, не говоря уже о курсах, у него пет учеников» (Пресняков, ноябрь 1892 г.). Авторитет молодого преподавателя рос, как уже сказано, постепенно и был укреплен успешной докторской защитой. В октябре 1894 г. Пресняков в компании молодого человека и трех барышень весь день составлял каталог для форстеновской библиотеки, но так и не кончил. «Библиотека большая и интересная» — первые сведения об упоминавшемся выше книжном фонде.
В феврале 1895 г. Пресняков уже осознает себя членом форстеновского кружка, явно «взрослого» по составу. «Это кружок восьми товарищей и четырех курсисток с Форстеном во главе»: «Форстен и К0». «Мы — это . .. форстеновский кружок. Это новость для меня. А было время, когда был у меня совсем другой кружок...» 3 Здесь Пресняков имеет в виду так называемый кружок русских историков вокруг С. Ф. Платонова, молодого профессора, преуспевающего секретаря историко-филологического факультета университета, помощника В. Г. Васильевского в редакции «Журнала министерства народного просвещения», декана историко-филологического отделения Высших женских курсов. Кружок русских историков возник еще в 1884 г. и состоял преимущественно из специализирующихся по «московскому» периоду отечественной истории. Платонов, хотя и преподавал историю в семьях сначала Александра III, а затем Николая II, недолюбливал «господ дворян», был консервативно-националистическим историком, но уже не дворянским, а сугубо буржуазным. То был человек честолюбивый, ловкий, общительный и вместе с тем крутой и властный. Его разносторонние дарования ученого и администратора рано оценил, в частности, В. Г. Васильевский4.
Западник по интересам и происхождению, Форстен не принадлежал к платоновскому кружку, однако лично был близок к его главе и по службе тому в известной мере обязан. Наибольшая часть сохранившихся писем Форстена адресована Платонову. Платонов, со своей стороны, советовался с Форстеном по скандинавским сюжетам и впоследствии, в 20-х годах, чаще и теплее своих коллег вспоминал его. Обоих историков могло сближать 82
и общее разночинное происхождение, и общий любимый руководитель — Васильевский. Товарищеские отношения связывали Форстена и с другими петербургскими историками — членами платоновского кружка: медиевистом Н. М. Бубновым (учеником Васильевского), русистами П. Г. Васенко, М. А. Дьяконовым, И. И. Лаппо, С. М. Се-редониным, В. Г. Дружининым, Н. Д. Чечулиным, И. А. Шляпкиным, Е. Ф. Шмурло, рано умершим Н. П. Куманиным.
После этого неудивительно, что некоторые коллеги и ученики Платонова были вместе с тем и «форстенятами». «Форстеновская и платоновская молодежь вдруг сбилась в кружок, который шагу не делает врозь. Это весьма неожиданная и любопытная штука. Для меня эта компания — лучшее средство отдыха и рассеяния. Все мы — одной школы, более или менее одного склада, отношения простые, настроение беззаботное, пока мы вместе; круг интересов серьезный, тон симпатичный для меня» 5 (Пресняков, март 1895 г.).
Как видно, в частности, из переписки того же Преснякова с родными, оба кружка стояли несколько правее либерально-оппозиционной молодежи, группировавшейся вокруг Кареева, Гревса, Лаппо-Данилевского. Платонов в застольной беседе с Пресняковым у Форстена отзывался о названных историках как о дворянах по воспитанию, с обширным научным багажом, «демократах по убеждению и по теории», нетерпимых к чужому мнению догматиках. Данная в этой связи Платоновым характеристика своего кружка относилась и к «форстенятам»: «...разночинцы, люди другого общества, другого воспитания, с меньшим запасом научных сил, очень разнородные по убеждениям, только личною дружбой, а не каким-нибудь общим credo связанные между собой. По характеру ума они скептики, недовольные ныне господствующими порядками не менее тех, они не видят средств бороться и переносят их, по внешности равнодушно, делая свое ученое и преподавательское дело и не пропагандируя своего недовольства, не требуя непременно согласия с собой и спокойно относясь к противоречиям и противоположным убеждениям, даже мало симпатичным. Они не сторонятся другого кружка, но тот игнорирует их; попытки сближения были и кончились обидой для них же»6.
6*
83
Тогда же Пресняков с полным правом успокаивал мать, рассеивая ее опасения относительно неблагонадежности форстеновского кружка. «Наш кружок связан личной дружбой, но никаких общих „догматов44 не имеет. Конечно, во многом согласны. Самая яркая черта, разделяемая нами, формулирована лучшим из нас — Полонским (сыном поэта. — А. К.) так: „Добрые отношения окружающих важнее приобретаемых знаний44 и чего бы го ни было... У тех из нас, у кого это отношение продумано, оно связывается с критической философией, неокантианством школы Введенского *. Это полезно только как устранение предрассудков, условности, мешающей простой искренности отношений» 7.
В этом кружке молодые ученые критиковали за чашкой чая и рюмкой вина реакционную правительственную политику в области просвещения, но чурались публичной либеральной оппозиционности Кареева. Дальше совместного чтения статей о русской литературе Овсянико-Куликовского или изданных за рубежом рассказов Короленко «форстенята» в середине 90-х годов политически еще не шли. «Жизнь идет в маленьких, очень личных интересах, неуловимых настроениях, отвлеченных интересах. . . Это ли кипучая жизнь? . . Пока наш маленький кружок живет своей жизнью, в большом Петербурге идут свои волнения, о которых мы одним ухом слышим», — писал Пресняков матери осенью 1897 г.8 Чтение, музицирование, обсуждение далеких от злобы дня философско-религиозных или исторических вопросов или же, напротив, текущих служебных дел, взаимные услуги и совместные возлияния, прогулки, поездки, встречи и проводы — вот форстеновский кружок в 90-х годах.
К этому следует добавить и такое типичное порождение «чеховских» 90-х годов, как культурно-благотворительная деятельность. Форстен после нескольких летних вакаций в селе Седловщина Велильской волости Демянского уезда Новгородской губернии стал попечителем местной церковно-приходской школы (не позже 1895 г.). В помощь школе он устроил в Петербурге общество и
* Введенский Александр Иванович — однокурсник Форстена, вместе с ним оставленный при университете, затем профессор и коллега по факультету.
84
к осени 1896 г. вовлек в него более 60 членов. Общество это снабжало школу пособиями, давало бедным ученикам обувь и платье, устраивало повторительные воскресные классы для кончивших, чтения с диапозитивами («волшебным фонарем»), содержало стипендиатов из кончивших школу в духовном и ремесленном училищах и т. п. В самом конце 90-х годов организованное Форстеном общество содержало уже две школы в Новгородской губернии, а в 1899 г. намеревалось создать там же, по месту летней дачи Форстена, чайную и читальню. Члены форстеновского кружка занимались вербовкой членов в общество. Благотворительные «малые дела» практиковались и в столице. То «барышни» в кружке шили для бедных детей из новгородской школы Форстена, то в городской думе устраивались те же чтения для народа «с волшебным фонарем», или это была благотворительная лотерея, или концерт в пользу бесплатной студенческой столовой.
Как известно, В. И. Ленин несколько позже, в канун первой русской революции, делил российское общество на несколько групп, выделяя культурников, находившихся политически между реакционерами и равнодушными, с одной стороны, либералами — с другой. Культурников Ленин характеризовал так, словно имел в виду кружки Платонова и Форстена. Это «сторонники легального прогресса без политической борьбы, прогресса на почве самодержавия... Везде они боязливо сторонятся „политики44» 9.
Уже с половины 90-х годов к постоянному кругу друзей Форстена принадлежали наряду с Пресняковым историк и словесник-русист С. А. Адрианов, впоследствии редактор «Русской энциклопедии», в советское время литературовед, профессор госпединститута им. А. И. Герцена; другой русский историк, специалист по истории Литвы и Украины — И. И. Лаппо; историк русской внешней политики, а в послереволюционное время специалист по Закавказью и крупный архивист М. А. Полиевктов. Как и названные лица, Полиевктов был учеником Платонова, но в отличие от них — также академическим учеником Форстена, разделявшим балтийские интересы своего учителя. Пресняков тоже причислял себя к ученикам Форстена и признавался за такового Платоновым, однако учеником в области гимназического преподавания (см.
85
ниже). Непременным членом той же компании был философ и психолог, неокантианец И. И. Лапшин («Джон», прозванный так, вероятно, за свои англосаксонские симпатии). Близким другом, спутником Форстена в его зарубежных поездках, особенно последних, и вместе с тем его учеником был историк-искусствовед В. А. Головань. В ту же компанию входил историк-византинист Б. А. Панченко; сын известного поэта, одно время чиновник министерства финансов А. Я. Полонский, как и Панчепко, человек с глубокими религиозно-философскими интересами; специалист в области педагогической психологии А. П. Нечаев, впоследствии заведующий экспериментальной лабораторией в этой области. Все это выпускники историко-филологического факультета 1893— 1894 гг., оставленные при университете. В этой же связи надо назвать семью (особенно молодое поколение этой семьи) В. В. Чуйко, либерального литературного критика и издателя, смерть которого в 1899 г. дружно оплакивалась в кружке.
Ослабление полицейских репрессий во второй половине 90-х годов сравнительно с 80-ми годами и активизация либеральной общественности в связи со сменой царствования (молодой Николай II — вместо Александра III) при неизменном запрете политических партий — все это поддерживало кружковщину и па рубеже веков. Вновь и вновь читаем в письмах Преснякова: «... да, мы, кажется, в самом деле друг другу нужны, члены „форстеновского кружка“» (1895). «Эта кружковщина делает нас, слабых в одиночку, некоторой культурной силой» (1896). «Мечтаем о том, чтобы и в университете выступить как юридическое лицо, известное под кличкой ,,форстенят“» (март 1897) 10.
Вместе с тем годы брали свое, на форстеновских «субботах» появлялись новые люди — университетские студенты, с которыми Пресняков и другие старожилы не всегда находили общий язык. «Увы, пресловутому кружку надо отходную петь. Субботы у Форстена стали невыразимо скучны...» (сентябрь 1897 г.). Тем не менее ядро кружка оставалось прочным, успехи одного радовали остальных. В связи с первой лекцией Лапшина по истории философии Пресняков восклицает: «Когда-то и другие „форстенята“ начнут свое университетское преподавание?» Несмотря на его иронию по поводу «les
86
beaux restes» [остатков] и предсмертных судорог форстеновского кружка, жалобы на отсутствие внутренней солидарности, форстеновские «субботы» по-прежнему чередовались с платоновскими «средами». Студенческие волнения 1899 г., конфликт Исторического общества с газетой «Новое время», увольнение Кареева и Гревса — все это прямо не затронуло членов кружка. Форстен, как известно, именно в это время был назначен ординарным профессором (подробнее ниже). «В кружке нашем тихо и уютно» (сентябрь 1899 г.) п.
В майском письме 1899 г. к жене Пресняков впервые ставит вопрос о школе Форстена в связи со школой русиста А. С. Лаппо-Данилевского, представлявшейся ему особенно перспективной. «Кроме него (Лаппо-Данилевского.— А. К.), только у Форстена могут быть настоящие ученики. Но вокруг Форстена — только труженики, а кто подаровитее — уйдет к Лаппо (Лаппо-Данилев-скому. — А. К.), потому что он шире»12. В 1899 г. вышла в свет первая книга ученицы Форстена — исследование А. М. Петрункевич о французском Возрождении. В 900-х годах водораздел, возрастной и научный, между «нашими», «своими», ветеранами кружка, младшими коллегами Форстена и студентами, его учениками, стал шире. «Весь вечер прошел в спорах с... Вульфиусом и др. о разных делах», — писал Пресняков жене в сентябре 1902 г. (Вульфиус — один из главных учеников Форстена по линии истории культуры.) «Субботы» не прервала и русско-японская война. «Люди гибнут, государство колеблется в основаниях, а жизнь идет — и у меня спокойно, в мелкой работе. Вчера Г. В. вздумал устроить «субботу» для «своих» (май 1904 г.) 13.
Атмосфера в доме Форстена мало изменилась и в ходе разразившейся революции, если не считать многомесячного прекращения занятий в аудиториях. В бурные сентябрьские дни 1905 г., когда университет, открыв свои двери для митингов и сходок, стал одним из опорных пунктов революции, Пресняков замечает об ученике и друге Форстена — искусствоведе В. А. Головане, что тот счастлив вернуться «к Георгию Васильевичу, в атмосферу науки, искусства, серьезной музыки», т. е. в атмосферу аполитичности. В том же письме он сообщает, что сам ездил к Форстену «поговорить о делах моего преподавания, насчет учебника для 5-го класса» 14.
87
В конце 900-х годов 40-летний Пресняков различал уже три поколения «форстенят», имея, очевидно, в виду 1) ядро кружка — друзей и коллег Форстена в пору его приват-доцентства; 2) бывших студентов и гимназистов профессора; 3) нынешних его студентов и гимназистов. Пресняков сетовал на то, что старшие пасуют перед младшими, что «форстенята» «вышли мельче, чем хотели быть», мельчают и омещаниваются («буржуазеют»). Хранителем лучших традиций, «настоящей веры» «форстенят» автор письма считал самого себя. В это же время он самокритично высказывает и сомнения в даровании своем и своих учителей. «Нам всем недостает талантливости. .. По-настоящему-то нет (ее) и у наших „боль-ших“ — Форстена, Платонова — в достаточной мере. А плохо быть скрипачом на скрипучей скрипке» 15.
Преподавая в течение почти двух десятков лет в нескольких столичных учебных заведениях, Форстен, естественно, имел множество учеников. Бывшие его слушатели подвизались в разных частях страны и на разных поприщах. Среди них были и деятели искусства — народный артист РСФСР П. П. Гайдебуров и народный артист СССР, основатель ленинградского детского театра А. А. Брянцев, и военный дипломат А. А. Игнатьев, и помощник инспектора Лесного института Н. И. Пуринг. Форстен был личностью в столице известной: «Имя это, авторитетное и уважаемое в кругу специалистов, не менее популярно было среди университетской молодежи, причастной к историко-филологическому факультету», — писал сразу после смерти профессора известный впоследствии советский историк И. Н. Бороздин16. Более ограничен круг участников его практических занятий — студентов, специализировавшихся по всеобщей истории. Из их, конечно, неполного перечня выделим тех, кто сам причислял себя к ученикам Форстена и оставил след в научно-педагогической печати.
Г. К. Вебер защитил магистерскую диссертацию по истории немецкой мистики XVI в., гимназический учитель, а в послеоктябрьское время — специалист по истории педагогики, отец известного советского историка; А. Г. Вульфиус — специалист в области французского Просвещения XVIII в., гимназический преподаватель, писал в советское время также по истории и историографии Германии; Ричард Геппенер, оставленный при уни
88
верситете, опубликовал в 1906 г. статью об отношениях Тевтонского ордена с римской курией, Польшей и Литвой в начале XV в.; знакомый уже нам В. А. Головань, также оставленный при университете, гимназический преподаватель, ведший также бытовую историю на драматических курсах при Петербургском театральном училище в конце 900-х годов; советский краевед-методист, московский и рижский экскурсовод и искусствовед А. Я. Дзейвер; В. Н. Забугин — специалист в области итальянского Возрождения XV в., еще до революции поселился в Италии и преподавал в Римском университете; С. Ф. Знаменский — специалист в области педагогики, видный организатор дореволюционного учительства; В. Э. Крусман, специалист в области английского гуманизма, после защиты магистерской диссертации работал в Одессе и Перми; П. Ю. Остен-Сакен был специалистом по истории Ливонии и русско-ганзейской торговли; А. М. Петрункевич — ученица Форстена по бестужевским курсам, сама доцент ВЖК, специалист по французскому Возрождению, она, по-видимому, пережила всех прочих учеников Форстена; И. В. Пузино — знаток немецкого гуманизма и Возрождения вообще и специалист по архивному делу, впоследствии профессор католического университета в Париже; А. Г. Ярошевский — один из первых советских педагогов-краеведов.
Далее часть учеников Форстен «делил» со своими коллегами. Таковы в первую очередь специалисты по русской истории А. Е. Пресняков и М. А. Полиевктов — «форстенята» старшего поколения. Ученики Гревса — Н. П. Оттокар и Л. П. Карсавин своим интересом к средневековой Италии обязаны также и занятиям у Форстена. Ученик Кареева — П. П. Митрофанов, впоследствии видный знаток австрийской истории, в студенческие годы получивший серебряную медаль за доклад о политических сочинениях Фридриха II Прусского, хотя бы частью своих германских интересов обязан Форстену: Кареев в соответствующие годы (1893—1894) практические занятия вел только по Франции17. Форстеновские интересы к Ливонской войне нашли продолжение у польского выпускника Петербургского университета В. Новодворского, к балтийской торговле — у окончившей Парижский университет И. И. Любименко.
89
Бросается в глаза отсутствие среди известных нам учеников Форстена историков-скандинавистов. Между учениками его лучше распределились другие интересы руководителя — балтийский вопрос и балтийская политика России (Полиевктов, Остен-Сакен, Геппенер), архивное дело (Полиевктов, Пузино), средняя школа и воспитание (Вебер, Знаменский, Ярошевский), но главное — интерес к истории духовной культуры романо-германского Запада, к эпохе Возрождения и Реформации. В. А. Бутенко в свое время первым обратил в печати внимание на создание Форстеном небольшой, но квалифицированной школы специалистов в этой области. Учитывая раннюю смерть Корелина, а также то обстоятельство, что А. К. Дживелегов был москвичом, следует считать, что Форстен наряду с И. М. Гревсом и А. Н. Веселовским явился создателем всей петербургской школы историков культуры, которую П. Бицилли в своем некрологе Крусмана назвал блестящей 18.
Впоследствии члены кружка и воспитанники Форстена участвовали в издании «Русской энциклопедии» (где статью «Балтийский вопрос» написал А. Е. Пресняков), в реорганизации архивного дела и спасении архивных фондов после Октября, в становлении советской трудовой школы, в научно-литературной жизни Петро-града-Ленинграда.
ВО ГЛАВЕ ЖЕНСКОЙ ГИМНАЗИИ
Деловой основой прочности форстеновского кружка при жизни его главы по-прежнему, наряду с общими интересами па факультете, оставалась гимназия Оболенской, и потому здесь уместно остановиться и на деятельности Форстена в области среднего образования, на его усилиях по обновлению классической, толстовской-делянов-ской гимназии 80-х годов. Участие в гимназическом преподавании, в организации учебно-воспитательного процесса, подготовке программ и пособий для гимназий не было исключительной особенностью одного Форстена: на том же поприще подвизались многие передовые профессора-историки его времени — и его учитель В. Г. Васильевский, и его коллега и приятель И. М. Греве, и его
90
младший друг и ученик А. Е. Пресняков, и медиевист П. Г. Виноградов, и многие другие.
Вернувшись из-за границы в 1887 г., Форстен зарабатывал на жизнь преимущественно как преподаватель средней школы, пока в 1900 г. не стал ординарным профессором. Свою работу в гимназии, однако, он не прекратил вплоть до потери трудоспособности осенью 1908 г. Начав в 1887 г. с царскосельской гимназии и 2-го кадетского корпуса, он с 1891 г. был штатным преподавателем в гимназии и реальном училище Я. Г. Гуревича, где, судя по воспоминаниям артиста П. П. Гайдебурова, пользовался огромной популярностью среди гимназистов. В. женской гимназии кн. Оболенской, где он начал работать также в 1891 г., Форстен преподавал всеобщую историю. Еще в 1893 г. гимназия Гуревича оставалась главным местом службы Форстена (именно Гуревич ходатайствовал о его награждении орденом Станислава 3-й степени). Затем, однако, главным местом гимназического преподавания Форстена стала раз и навсегда одна из лучших в России женская гимназия кн. Оболенской, частная с правами казенной.
Детище идейного подъема 70-х годов, гимназия имела в 80-х годах такого выдающегося руководителя, как педагог А. Я. Герд (1841 —1888), запечатленный на известном портрете Ярошенко. В его время, кстати сказать, гимназию окончила Н. К. Крупская.
Гимназическая ученица Форстена И. И. Любименко впоследствии вспоминала: «Педагог он был замечательный и пользовался у своих учеников огромной любовью и уважением. Безусловно, не И. М. Греве и не Э. Д. Гримм, которых я слушала на (Высших женских. — А. К.) курсах, а именно Форстен совратил меня в историю. Мы уже в 6 классе писали у него рефераты и знали факты и хронологию назубок. В 8-м (педагогическом.— А. К.) классе он читал нам свои университетские курсы по гуманизму и Реформации. Интерес его вообще лежал не к истории России, а к истории Запада, и это сказывалось на нас... Он не очень часто баловал нас рассказом урока, так как много заставлял нас самих отвечать, говорить, рассказывать; но когда он рассказывал, это было для нас прямо праздник, а его лекции в 8 кл. я еще один год слушала по окончании гимназии, так как он читал один год Возрождение, а другой — Ре
91
формацию; но Лютер у него был не столько церковным реформатором, сколько человеком бурного протеста» L
Об увлеченности Форстена гимназической работой, о гимназии Оболенской как его детище немало можно прочесть и в переписке Преснякова с родными. Кстати, Форстен много лет имел квартиры по соседству с гимназией Оболенской (как ее старым, так и новым зданием). В 1896 г. Форстен стал из инспектора классов председателем педагогического совета этой гимназии, по существу — директором (начальницей гимназии стала к этому времени дочь Оболенской — кн. М. А. Мещерская). В министерстве народного просвещения он явно был на хорошем счету, по крайней мере при Делянове, от которого получил благодарность за работу в комиссии по пересмотру программы мужских гимназий (1889— 1890). Это, однако, не мешало Форстену сурово критиковать на страницах «Журнала министерства народного просвещения» устаревший и пестривший ошибками учебник по истории нового времени Д. И. Иловайского и восторженно приветствовать прогрессивный учебник всеобщей истории П. Г. Виноградова. И главное, у себя в гимназии Форстен боролся с казенщиной, старался сделать дисциплину более сознательной — упразднил классные журналы. До него упор в гимназии делали на математику и естественные науки, историю России и географию преподавали плохо. При Форстене преподавание, в первую очередь истории и литературы, было расширено и улучшено. Вполне естественно, что в состав учителей новый председатель педагогического совета привлекал своих молодых университетских друзей. «Не миновать гимназии Оболенской того, чтобы не попасть в руки нашего кружка», — писал Пресняков матери2. Университетский приват-доцент — обычная фигура в преподавательском составе форстеновской гимназии. Форстен охотно давал заработок в своей гимназии (или находил его в соседней) молодым историкам, философам и филологам из круга своих друзей и строго наблюдал за их педагогическим трудом. Историю психологии вел там в 1897 г. известный специалист Нечаев, русскую историю — знаток исторической географии Середонин. К ним присоединились Пресняков и Полиевктов. Это дало впоследствии Платонову основание говорить об А. Е. Прес
92
някове как об ученике Форстена, под руководством которого он 15 лет преподавал всеобщую историю в средней школе, в том числе историю античной культуры.
О высоком уровне преподавания истории у «оболе-нок» говорят и впечатления Преснякова от экзаменов: в мае 1899 г. в 8-м классе «Г. В. много спрашивал по общим вопросам, по „философии" истории, и мои дурочки путались безнадежно... Г. В. пришел и сам спрашивал иногда такие вещи, которых я не объяснял... Но в общем он хорошо экзаменует, как-то весело»3. Показательны и речи на торжественном годичном собрании — «акте», посвященные вопросам, выбранным руководством гимназии: Полиевктова — о реформах Александра II, Преснякова — о XIX в. и его месте в русской истории. Назначение Боголепова министром народного просвещения в начале 1898 г. встревожило было Форстена: как бы «гимназию не подогнали под установленный тип казенных заведений, уничтожив новшества»4. Однако опасения эти не оправдались. Осенью 1899 г. Форстен даже был назначен в Ученый совет министерства и, по словам Преснякова, играл там руководящую роль в области преподавания истории. Креп его авторитет и в глазах владелицы гимназии — кн. Мещерской, наезжавшей в столицу. «Княгиня прониклась безусловным доверием к Г. В. и дает ему полную свободу распоряжаться...» 5
Назначение ординарным профессором университета не ослабило его привязанности к своему любимому детищу. Форстен — признанный руководитель гимназии: в 1903 г., на прощальном обеде по случаю ухода законоучителя отца Григория, последний сравнил учителей гимназии с подосиновиками, собравшимися вокруг боровика — Форстена. Пресняков в письмах подшучивал над ревностью Форстена к другим гимназиям, где молодые преподаватели гимназии Оболенской совместительствовали. Осенью 1905 г. он с Пресняковым обсуждал план финансовой «эмансипации» гимназии, «чтобы гимназия имела свои отдельные счета и свой капитал из части доходов, была бы независима». Судя по штатной ведомости гимназии за 1907 г. — последний год полноценной деятельности Форстена, — в ней по-прежнему преподавали его друзья и ученики: И. И. Лапшин — педагогику; А. Е. Пресняков, В. Э. Крусман (самый видный ученик профессора в области истории культуры), А. Г. Ярошев-
93
ский и М. А. Полиевктов вели историю, последний — также историю искусств. Историю русской литературы преподавал С. А. Адрианов.
Последняя болезнь Форстена и уход его из гимназии совпали с порой очередной общероссийской реакции: 30 сентября 1908 г. Форстен подписал последнюю исходящую бумагу. Молодые преподаватели ожидали пагубных перемен. Министерство и попечитель столичного учебного округа добивались «национальной», т. е. националистической, и «беспартийной», т. е. аполитичной, школы. Первая из этих установок определенно шла вразрез с «западнической» гуманистической настроенностью Форстена и подобранных им преподавателей. Усилился, далее, контроль за политической позицией учителей, за национальной принадлежностью учеников, в частности за удельным весом «финляндских уроженцев». В начале 1909/10 учебного года, выступая на заседании совета гимназии, преемник Форстена, бывший директор департамента министерства народного просвещения — реакционер М. А. Андреянов, выразив всякие «уважения» Форстену, «но с гораздо большим панегириком княгине» заявил, что оставляет за собой право пересмотреть постановку дела (в духе выполнения циркуляра министерства). Подруга последних лет жизни Форстена — помощница начальницы гимназии Елизавета Николаевна Гер-стфельд в этом месте речи нового председателя едва не расплакалась6.
Таким образом, Форстен внес свою лепту в усовершенствование русской средней школы на рубеже XIX—XX вв. Он безусловно принадлежал к числу передовых гимназических деятелей. Гимназическая деятельность Форстена способствовала, между прочим, и повышению квалификации его младших коллег — будущих видных русских историков. Главный из них — Пресняков писал в 1899 г. о своих отношениях с Форстеном, что они «приняли тон ученика и учителя в науке и преподавании, чего прежде не было»7. И соответственно лекции Форстена способствовали воспитанию прогрессивных гимназических учителей. В частности, А. Я. Дзейвер вспоминает по поводу лекций Форстена о Возрождении в Италии: «Casa gioiosa — первая, новая, свободная, радостная школа устремляла мысли к критике пройденной школы муштры в царской России (до 1905 г.) и построе-
94
пию повой школы в новой России. Так косвенно он поддерживал прогрессивную часть слушателей» 8.
Впоследствии «дух Форстена» возродился в гимназии Оболенской. Уже в 1913 г. во главе педагогического совета находился один из «форстенят», профессор Петербургского педагогического института А. Г. Ярошевский. В первые годы Советской власти директором 16-й трудовой школы (бывшей гимназии Оболенской) была Е. Н. Герстфельд — седая дама в неизменном строгом черном костюме9.
ИСТОРИЧЕСКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ
Слушатели и коллеги Форстена склоняются к тому, что философско-исторические и методологические вопросы сами по себе его не занимали. Тем не менее из печатных и литографированных трудов Форстена достаточно ясны его представления о задачах историка, о смысле исторического процесса, иначе говоря, его методология и философия истории.
От современника крутого исторического поворота в жизни России, от человека увлекающегося, импульсивного, восприимчивого, зрелые годы которого прошли к тому же под знаком прогрессирующего нервного заболевания, напрасно ожидать цельности, непротиворечивости, постоянства всех его философско-исторических и мировоззренческих установок. Эти установки предстают несколько иными в главных научных трудах Форстена, завершенных до середины 90-х годов, в глухую нору контрреформ, засилья реакции, шаткого и зависимого положения молодого магистрата, а затем приват-доцента; в лекциях 90-х годов о Реформации и Возрождении XV— XVI вв., в особенности же в лекциях 900-х годов, читанных уже признанным лектором, ведущим штатным профессором, перед демократически в массе своей настроенной аудиторией, в условиях общероссийского общественного подъема, в канун первой русской революции.
По авторитетному мнению Б. А. Романова, «методологические воззрения» «подлежали бы выяснению в первую очередь по опубликованным исследованиям Фор-
95
стена: это основной и, главное, единственно ответственный источник». Только подписанные к печати вещи, пишет Романов, суть «вещественные доказательства»!. В этой связи надо иметь в виду, что лекционные курсы Форстена литографировались с его разрешения.
Первый исследователь исторического мировоззрения Форстена — В. В. Похлебкин справедливо оценил его как убежденного приверженца идеалистического историзма. Форстен стремился создать большое историческое полотно, показать связь между событиями на большом историческом отрезке, показать, «как новое проистекло из старого», соединить отдельные исторические факты в одно органическое целое, «осмысливать конкретные исторические события в их общей взаимосвязи и обусловленности как во временном (на больших периодах), так и в пространственном (на больших территориях) отношениях», в противоборстве разных сил, в противоречиях, в торжестве нового над старым2.
Философские симпатии Форстена определенно выражены в его литографированном курсе политической истории Европы XIX в., при упоминании столпов немецкого классического идеализма — Канта, Фихте, В. Гумбольдта, Гегеля. «Руководящая идея Канта гениальна». Его задача — сделать для философии то, что Коперник — для астрономии: «критическое исследование операций ума». Форстен отмечает высоту кантовской этики: «Один только долг дает смысл жизни». Фихте — последователь Канта — «извлек из его философии всю силу» ради сплочения немцев против Наполеона. «Сторонники Священного союза держались одних с Гегелем взглядов, и современники были правы, считая его теорию государства апологией реакционной политики... Но не забудем, что знаменитый тезис Гегеля... палка о двух концах. Для Гегеля только разумное будет действительным. . . Разум может критиковать все негодное, ничтожное в государстве и в истории. В этом заключается прогрессивная, чтобы не сказать революционная, сторона гегелевой философии» 3.
Таким образом, эклектические философские воззрения Форстена шли в русле немецкого классического идеализма. Соответственно Форстен, верно заметил тот же Похлебкин, владел идеалистическим диалектическим методом, как, впрочем, им уже владели серьезные буржуаз-
96
Г. В. ФОРСТЕН
Фото середины 90-х годов XIX в.
Архив изобразительных материалов Национального музея Финляндии
15. Г. ВАСИЛЬЕВСКИЙ. 1894.
Архив АН СССР (Ленингр. отд-ние)
А. И. ВЕСЕЛОВСКИЙ. 1894.
Архив АН СССР (Ленингр. отд-ние)
И. И. КАРЕЕВ. 1894.
Архив АН СССР (Ленингр. отд-ние)
А. С. ЛАППО-ДАНПЛЕВСКИЙ. 1894. Архив АН СССР (Ленингр. отд-ние)
С. Ф. ПЛАТОНОВ. 1894.
Архив АН СССР (Ленингр. отд-ние)
А. II. ВВЕДЕНСКИЙ. 1894.
Архив АН СССР (Ленингр. отд-нпе)
И. М. ГРЕВС. 1894.	М. А. ПОЛИЕВКТОВ. 1894.
Архив АН СССР (Ленингр. отд-ние) (Архив АН СССР (Ленингр. отд-ние)
Группа профессоров историко-филологического факультета Петербургского университета. Сидят (слева направо): Б. А. Тураев, С. Ф. Платонов, И. А. Шляпкин, С. Ф. Браун, Ф. Ф. Зелинский, С. К. Булич, С. А. Жебелсв, М. И. Ростовцев, А. А. Шахматов. Стоят (слева направо): Д. В. Айналов, Д. К. Петров, И. М. Греве, А. И. Введенский, Н. И. Кареев, Э. Д. Гримм, И. А. Бодуэн де Куртене, И. Д. Андреев, П. А. Лавров. 1913.
Архив АН СССР (Ленингр. отд-нпе)
ные историки второй половины XIX в., воспитанные в философском смысле школой немецкого идеализма и ее вершиной — Гегелем.
В кружке «форстенят», по авторитетному свидетельству А. Е. Преснякова, наибольшую привлекательность имела философия неокантианства, включая ее русское истолкование — школу А. И. Введенского. Один из первых «форстенят», друг Форстена, философ и психолог И. И. Лапшин был как раз известным неокантианцем. Та же философия, отчасти благодаря общению с Лаппо-Данилевским, отразилась и в некоторых статьях Преснякова 90-х годов.
Предмет исторического познания составляют у Форстена преимущественно политические события, общественные идеи, мысли и поступки выдающихся личностей. «Мы будем в своем изложении, — говорит он во введении одного из лекционных курсов, — сначала выдвигать руководящие идеи эпохи, а за ними уже излагать и самые факты» 4. Его ранние объяснения часто упираются в пресловутый «дух времени», «новые веяния», «силу господствовавшего духа». Эти принципы, начала суть феодализм и монархизм, национализм и универсализм, протестантизм и католическая реакция, позже, в XIX в., — либерализм и консерватизм, а в XX в. — «индивидуализм» и социализм. Именно приверженность Форстена к объективному философскому идеализму, к политическому, а впоследствии и к культурно-историческому направлениям в науке, равнодушие к социально-экономической истории, к социологии и политэкономии создали ему репутацию сторонника «старой» школы. Этому способствовало уже известное ранкеанство Форстена, неприятие французского позитивизма.
Однако в практике научного и лекционного изложения Форстен отчасти преодолевает свой наивный идеализм и склоняется к множественности факторов. Показательно в этом смысле объяснение причин гуманизма и Реформации. «Было бы самообманом отыскать причины интеллектуальных, социальных или политических революций, волновавших западные народы, в отдельных изолированных фактах, как бы важны они сами по себе ни были. Причины подобных явлений более сложны, более разнообразны, они развиваются веками. В истории человечества, говорит тот же историк (Филипсон. — А. К.),
1/27 А. С. Кан
97
время жатвы наступает не скоро; сотни лет нужны для того, чтобы созрели и достигли полного расцвета те семена, которые были посеяны, иногда бессознательно и незаметно для современников. Только путем медленного’ прогресса новые идеи, бывшие сначала достоянием лишь небольшого числа избранных людей, делаются достоянием массы» 5. Форстен-лектор определенно приветствует великие революции XVI в., т. е. революции буржуазные, и твердо убежден в неотвратимости прогрессивного! развития человечества—«жизнеулучшения». Но революции и самый прогресс выводятся им из сферы той же «надстройки». В сферу же «базиса» он почти не нисходит.
Типичный буржуазный прогрессист и оптимист XIX в. Форстен-лектор и тем паче более ранний Форстен-иссле-дователь еще весьма далек от кризисных методологических сомнений буржуазной историографии. Ведь кризис этот даже в Западной Европе сказался преимущественно после 1900 г. — «спустился» с высот философско-исторических построений в умы профессиональных историков. Никакого «большинства историков», отказывающегося от принципа объективной исторической закономерности, вокруг Форстена еще не существовало. Поэтому представлять его научное творчество 80—90-х годов как реакцию на кризис буржуазной историографии нет оснований.
Судя по отдельным обобщениям Форстена в его книгах и особенно в лекциях по истории XVI—XVII вв., он находил в прошлом не только устойчивую повторяемость тек или иных явлений, но и закономерности. Изредка он даже говорит о законах истории, толкуя их в духе гегелевской идеалистической диалектики. Приведем заключительное высказывание Форстена об иезуитах, проливающее также свет на его собственные религиозные убеждения либерального лютеранина, не приемлющего фанатизма ни католического, ни протестантского, а также, что еще важнее, на его представления о прогрессе и революциях в истории.
«Образование, присоединенное к мелкой набожности католицизма, было великим орудием иезуитской реакции. Но было бы несправедливым относительно учеников Лойолы предположить, что они во всем и всегда были люди узкого ханжества. Безотрадное явление представляло бы человечество, если бы было верно, что целые народы возвращены были иезуитами снова к покинутым
98
ими алтарям не иным средством, как грубым насилием войны или, что еще хуже, суеверием, убивающим всякое мышление. Нет, в контрреволюциях, как и в революциях, вероятно, есть элемент прогресса. Это с первого взгляда может показаться парадоксом, но тем не менее это в порядке вещей. Иезуиты, кажущиеся живым догматом (доказательством?—А. К.) против догмата прогрессивного развития человечества, представляют живое доказательство того закона, который управляет миром, подчиняя себе и тех, кто ему противится. Орден, основанный для возобновления религии прошедшего, должен был бы погибнуть, если бы за него было только насилие и суеверие, потому что существование человечества немыслимо без непрерывного прогресса, а для прогресса необходим принцип жизнеулучшения. Иезуиты, несмотря на то, что были призваны противодействовать революции, вместе с тем были и нововводители. Мы уже сказали, что протестантизм преувеличивал милосердие (распределение божьей милости независимо от воли верующего, особенно в кальвинизме.— А. К.), чтобы пробудить религиозное чувство, но, проповедуя могущество бога, он уничтожал в то же время человека. Реакцией против протестантизма иезуиты возвысили свободу (свободу воли, выбора между добром и злом. — А. К.). Здесь они были на своем месте: продолжая антиавгустинское движение, которому бессознательно служили великие мыслители средних веков, доктрина их одержала верх над суровой проповедью учения о милосердии (о божественном «абсолютном предопределении» человека к спасению или осуждению. — А. К.). А это было предвестием нового католицизма, т. е. осуществление прогрессивной религии в духе непреложной церкви. И это, по справедливости, может служить убедительным доказательством неизбежной необходимости прогресса»6.
Выше уже отмечалось тесное духовное родство Форстена и господствующего политического направления в германской историографии XIX в. Историографические оценки Форстена сами подсказывают, какой методологии он держался: в «Балтийском вопросе...» и в курсе лекций 1893/94 г. образцами исторического мастерства выставлены «гениальный Ранке», Дройзен-старший с его «классическим монументальным трудом о прусской политике», Дрбйзен-младший—«лучший знаток» Тридцатилетней войны, Т. Шиман — «глубокий знаток эпохи» Ли
7*
99
вонской войны и пр. Было бы, однако, поспешно заключать о какой-то слепой зависимости Форстена от немецкой философии истории. При всем почтении перед Ранко Форстен совершенно чужд его религиозности в науке, его провиденциализму. Как известно, и немецкая историческая наука XIX в. ко времени Форстена достаточно далеко ушла от религиозной, теистической философии истории своего основоположника. В литографированных лекциях 1893/94 г. Форстен по существу отмежевался и от политического консерватизма Ранке. Германских историков Реформации, а также историков малогерманской школы он не раз упрекал в тенденциозности и, в частности, отдавал предпочтение английским и голландским историкам Реформации как более объективным.
Форстен читал спецкурсы о немецкой историографии XIX в., выписывал немецкие исторические журналы. «Нас привлекали многочисленные научные новинки, покрывавшие столы, — вспоминает о кабинете профессора Знаменский. — А Г. В. с таким же увлечением, что и на лекциях, знакомил нас с заинтересовавшими нас авторами, излагал, разбирал их взгляды», давал ученикам книги, чтобы те могли дома разобраться «в новых теориях». И на субботних собраниях «в живой беседе выяснялось значение только что появившейся книги, статьи в историческом немецком журнале, нового художественного или научного издания»7. Форстен не мог поэтому не быть и в курсе начавшегося как раз в 80-х годах возврата немецких буржуазных историков-идеалистов от политически слишком «ангажированной» (т. е. тенденциозной) малогерманской школы к пресловутой ранкевской объективности и универсальности. Провозглашенные поборниками этого «ренессанса Ранке» философско-исторические и методологические принципы сводились к отрицанию закономерности в истории, к возвеличению мощного государства, прославлению великих людей из господствующих классов, к примату государства над обществом, политики над экономикой, внешней политики над внутренней. Кчислу «младоранкеанцев» принадлежали весьма авторитетные в глазах Форстена ученые: М. Риттер, специалист по эпохе контрреформации, А. Штерн, любимый Форстеном автор «Истории XIX в.», Фр. Мейнеке, чью книгу о борьбе немецкого народа с Наполеоном Форстен рекомендовал друзьям, и др. И по своим программным
100
принципам, и по своему, составу течение «ренессанса Ранке» должно было быть созвучным Форстену во многом, но не всецело.
Воинствующего антипозитивизма и антиматериализма немецких буржуазно-юнкерских историков конца XIX в. Форстен, в частности, остался чужд. Он ссылался в своих лекциях на труды немецкого историка-медиевиста К. Ламп-рехта, воздерживаясь, против обыкновения, от критических оценок. Лампрехт же был в то время жупелом всех реакционеров на германском историческом фронте. Близкий к Форстену А. Е. Пресняков, как видно из двух его писем к Н. П. Павлову-Сильванскому, тоже ценил труды Лампрехта по истории средневекового хозяйства, но относился к нему критически («у него вообще голова сумбурная»), осуждал склонность «историков-экономистов», включая Лампрехта, к психологии, «вырождающуюся в пустую игру терминами» 8. Выдвигаемый самим Пресняковым в его печатных трудах фактор «коллективной психики» созвучен излюбленной идее Лампрехта.
Форстен остался чужд и «кризисным» проблемам познаваемости прошлого, объективности исторического познания. Не видно у него и признаков размышления над проблемами соотношения исторического факта и понятия. С гордостью называя себя «фактистом», свои научные задачи и заслуги он видел по преимуществу в установлении новых фактов, самое большее — в выяснении их значения, а не в выработке новых научных понятий и концепций. В этом последнем отношении Форстен, как мы видели, вообще не самостоятелен.
Соответственно своему демонстративному «фактизму» Форстей-исследователь снова и снова требует от историка беспристрастия, отрешения от «духа партийности», от тенденции, «которая, к сожалению, проникает иногда и в историографию, оставляя на ней темные, нежелательные пятна» (БВ I, с. 40). К особой объективности зовет он при оценке деятелей прошлого: необходимо сначала «понять век, в котором он (деятель) жил и действовал» (БВ I, с. 42). Слова его коллеги Гревса, написанные в год смерти Форстена, полностью приложимы и к методологической точке зрения последнего: «Всегда справедлива будет истина, провозглашенная великими вождями исторической школы Нибуром и Савиньи, потом Ранке и Моммзеном, Ренаном и Фюстель-де-Куланжем: только тот ста
101
нет историком, кто сумеет отрешиться от настоящего, кто погрузится в прошлое всем духом своим, чтобы понять «го своеобразие» 9.
Насколько удалось Форстену осуществить свой идеал беспристрастия, «беспартийности», будет показано ниже. Здесь же отметим еще некоторые признаки совершенствования, развития методологических взглядов Форстена. Это развитие соответствовало и перемещению его главных научных интересов — от истории международных отношений к истории культуры, от борьбы за балтийское господство к борьбе за духовную свободу человеческой личности. Споры современных ему и последующих немецких буржуазных историков о предпочтительности политической или культурной истории, Ранке или Буркхардта, Форстен решил для себя компромиссом: не переставая быть историком-международником, стал в первую очередь историком духовной культуры западноевропейских народов на рубеже средних веков и нового времени. Соответственно среди российских студентов и читателей зрелый Форстен 900-х годов пропагандировал немецких буржуазных историков либерального толка, учеников и последователей Буркхардта — Л. Гейгера и Р. Зайчика, историка Реформации А. Э. Бергера, того же Фр. Мейнеке.
В каталоге библиотеки Форстена, наряду со столпами немецкой и отчасти французской историографии XIX в. — Ранке, Дройзенами, Зибелем, Токвилем, Тэном, — особенно полно представлен его современник Эрнст Берн-гейм, автор вышедших на рубеже XIX—XX вв. пособий по методологии и методике изучения и преподавания истории. Буржуазный либерал, Бернгейм, хотя и принадлежал к лагерю немецких противников контовско-лампрех-товского позитивизма, уже отмечал как пороки идеалистического понимания (философии) истории, так и необходимость — с точки зрения потребностей самой буржуазной науки — «синтеза» идеализма и материализма. По сравнению с первым опытом методологии истории — очерком И. Г. Дройзена 1860-х годов — «Учебник исторического метода» Бернгейма в 1880-х годах означал крупный шаг вперед и выдержал множество изданий в Германии и за ее пределами, включая два частичных русских. В отличие, например, от Георга Белова Бернгейм признавал плодотворность выступления Лампрехта, помогающего преодолеть «нашу односторонность» 10. От
102
вергая как позитивизм, так и марксизм в принципе, Берн-гейм одним из первых заговорил в кругу буржуазных историков-профессионалов о Марксе, об историческом материализме, признав за ним «рациональное зерно». А ведь и Форстен в лекциях, читанных не где-нибудь, а в Николаевской академии генерального штаба, именно в таком объективистском и почтительно-критическом духе излагал учение Маркса (подробнее ниже).
Присмотримся теперь к общему пониманию европейской истории, легшему в основу главных научных трудов Форстена — обеих его диссертаций.
История для Форстена есть история либо политическая, либо культурная. В обоих случаях ее творцами оказываются герои, великие люди, великие избранники. «Значение великих людей каждой эпохи заключается, между прочим, в том, что в них, как в фокусе, сосредоточиваются все желания и стремления их современников», — говорит Форстен о Лютере в «Лекциях по новой истории» *. Лишь постепенно масса проникается их идеями. Главным содержанием политической истории Европы в позднее средневековье и раннее новое время был переход от феодальной раздробленности к единым национальным государствам, к централизации, иначе говоря — борьба монархического начала с феодализмом, монархии с дворянством, самодержавия с аристократией. «Феодализм становится бессильным, чтобы служить преградой новому веянию, породившему Людовика XI, Фердинанда Католика, Генриха VIII, Вальдемара IV» (ББГ, с. 4). Данное положение, высказанное в начале магистерской диссертации Форстена, затем вновь и вновь встречается! в его трудах. Это борьба нового со старым, передового с отсталым, и сочувствие автора решительно на стороне поборников «монархического принципа», невзирая на «ужасы Людовиков, Фердинандов, Генрихов и Грозных». Самодержавие несло с собой «единство, порядок, закон», (БВ I, с. 42, 30). В трудах Форстена русский исторический процесс предстает как составная часть всеобщего, общеевропейского. Идея принципиальной самобытности исторического развития России чужда Форстену. Вместе с Шахматовым и Гревсом он сочувствовал идеям Павлова-Сильванского и его последователя Преснякова о внутрен-
♦ Далее в тексте: ЛНИ.
103
ней близости правовых учреждений средневековой России западным, о «феодализме в древней Руси» п.
Государства объединяют народы, нации. Залог крепости государства — «творческая жизненная сила». Нации, как и государства, бывают молодые и старые («сила новая, юная», — говорит Форстен о России XVI в.— ББГ, с. 589). Национальное существование, национальная самобытность, тем паче национальная самостоятельность суть важные ценности. Государственная политика должна быть национальной, иначе она не состоятельна: Форстен осуждает германских императоров XVI в. за их космополитизм. Национальное сплочение, патриотическое воодушевление, верность целой нации своему долгу, осознание ею общего блага — все это восхищает Форстена. Сплочение русского народа после Смуты он связывает с избранием Михаила Романова на царство.
Национальные государства нового времени борются за свою независимость, за достижение удобных географических путей, за свои «естественные границы», за торговые интересы и свободу вероисповедания. Постановка этих внешних национальных задач вполне оправданна, законна, как и задач внутренних — государственной централизации. Средства к достижению этих целей соответствуют своему времени. В главном своем научном труде, «Балтийском вопросе...», Форстен неоднократно утверждал необходимость насилья, неизбежность жестоких рас-прав ради осуществления исторически прогрессивных задач: Кристиан II в Дании, Эрик XIV и Карл IX в Швеции, Иван IV в России сыграли, по его мнению, прогрессивную роль и пользовались его явной симпатией. Так, без «ужасной расправы» Карла IX со шведской аристократией нельзя было «искоренить терзавшую государство партийную рознь, дававшую простор папистским интригам. ..» (БВ II, с. 22). В XVI—XVII вв. балтийский вопрос как «вопрос... силы и могущества» северных государств, как их «жизненный вопрос» мог быть решен только силой, и потому «партия войны» — крупные балтийские ^державы — была исторически права против «партии мира» — малых княжеств северной и средней Германии, чей нейтралитет был уделом слабых (БВ I, с. XIV, XV, 284).
В. В. Похлебкин верно подметил отклонение Форсте-ном «этико-морального подхода» к историческим оцен-104
кам 12. Объясняя жестокости и преступления во имя государственных целей «грубостью нравов эпохи», Форстен приближался к их оправданию: «Слишком строго судят Христиана шведские историки; они забывают, что, к несчастью, заповеди политического катехизиса часто идут вразрез с заповедями морали и религии» (ББГ, с. 243). В русской исторической науке такой принципиально «аморальный» подход был чем-то новым, — четверть века спустя Платонов предпослал своей книге советского времени о Грозном эпиграф из Форстена, его слова: «Первое условие сколько-нибудь верной оценки исторического деятеля — это отрешиться от тенденциозности, второе — попять век, в котором он жил и действовал» 13. Если свою общеисторическую концепцию в целом Форстен воспринял у Ранке, то политическому реализму в специфическом смысле своего времени Форстен учился в теории у малогерманцев, а на практике — у ранкеанца Бисмарка. В рассуждениях автора «Балтийского вопроса...» о решении жизненных вопросов силой оружия нам слышатся изречения Бисмарка, бывшие тогда на устах у всех политических историков.
Форстен, разумеется, отдавал себе отчет во взаимосвязи и взаимозависимости политики внутренней и внешней: со времен Ранке такое понимание прочно проникло в умы историков. Применительно к государствам, знакомым ему лучше других: к Швеции, Дании, Германской империи, — Форстен в своих диссертациях освещает их внутриполитическую жизнь наряду и в связи с политикой международной: на это обратили внимание уже его критики-коллеги — Кареев и Васильевский. Подобно современным ему немецким историкам политического направления, Форстен утверждал перевес внешней политики над внутренней по ее значению, влиянию на государство, на парод, хотя и допускал обратное воздействие: «.. .с исчезновением политического, внешнего блеска страны и внутреннее развитие ее останавливается, — писал он в приложении к ББГ. — Бывало немало исключений из этого, но в скандинавских государствах это явление обычное, проходит через всю их историю...». Усилия нации решить большую внешнеполитическую задачу пробуждают в ней дремлющие силы (БВ I, с. 237 — о борьбе Швеции за восточную Прибалтику). И в другом месте редкий у Форстена прагматический вывод из историче-
8 A. G. Кан	105
ского опыта: «Каждая внутренняя смута, внутренняя оппозиция всего успешнее подавляется энергичною, ловко направленною внешней политикой. Пока эта политика счастлива, правитель всегда справится с внутренними движениями, но стоит ему потерпеть малейшую неудачу во внешних делах — и смута получает большую силу, большую интенсивность» (БВ I, с. 501).
Внешней политикой движут определенные, часто своекорыстные интересы, прикрываемые, однако, ссылками на международное право, благополучие христианского мира и пр. Ради торговых выгод северогермапские купцы-протестанты готовы были содействовать в годы Ливонской войны даже соединению церквей — католической и православной! (БВ I, с. 471—472). «...Тридцатилетняя война была не религиозной, а политической борьбой: это был общий крестовый поход европейских государей против универсализма габсбургского дома, и современники говорили, что здесь дело шло «поп de reli-gione, sed de regione» (т. e. не о религии, а о территории.— А, К.)», — говорил Форстен (ЛНИ, отд. III, с. 311). В раскрытии этих интересов держав, в правдивом изображении действий и планов враждующих участников борьбы за балтийское господство Форстен преуспел больше ультрамонтанских авторов-католиков, упрекаемых им в ненаучности (БВ I, с. 513; БВ II, с. 117), или историков-остзейцев, изображавших борьбу ордена с Грозным как столкновение права и цивилизации с грубой силой и варварством.
Форстен, в частности, «без гнева и пристрастия» показывает и мужество в боях, и ход военных действий, и коварную дипломатическую игру всех участников Ливонской войны. Однако внешнеполитические пристрастия присущи и ему самому.
Государственные интересы России Форстен ставил выше таких же интересов ее партнеров. Уже магистерская диссертация Форстена заканчивается красноречивым предвосхищением грядущей силы России — словами герцога Альбы о том, что «достаточно ознакомить московского царя с военным искусством Западной Европы, и под его властью окажутся не только Нидерланды, но и весь христианский мир!» (ББГ, с. 589). Официальный патриотизм Форстена всего заметнее именно в первом томе «Балтийского вопроса...», поскольку на протяжении изу-106
чепных им столетий русская политика на Балтике была всего активнее именно во второй половине XVI в. Мы уже видели, какое большое место отведено Москве в первом томе (ср. также предметный указатель к обоим томам в БВ II). Автор горячо выступает в защиту внешнеполитических целей Ивана Грозного в ходе Ливонской войны, а также государственных интересов России (БВ I, с. 19, 19, 101, 338, 476). Так, об авторе знаменитого памфлета— «дискурса», посвященного московской опасности, Форстен замечает: «Он весь проникнут несправедливою и непримиримою враждою к России. . . Это полонофил, имеющий в виду только и единственно интересы Польши и прусских городов. . . Автор не достиг своей цели; его попытка испугать Западную Европу — уже не первая, п все они оканчивались неудачею» (БВ I, с. 561—562).
Описывая финал сотрудничества Ивана Грозного с Магнусом Ливонским, Форстен умалчивает о злоключениях царского вассала, об унижениях, им испытанных, ио расценивает его присягу Баторию как измену: «Вот как выразилась признательность его Грозному за все оказанные ему милости» (БВ I, с. 673). Описывая военные кампании в Ливонии, Форстен принимает сторону России. Ливонцами, осажденными в крепости Венден (1577), руководили не «благородное мужество, а страх и отчаяние» (БВ I, с. 672). Новодворский возражал по этому поводу: «Взрыв крепости — несомненно геройский подвиг» 14.
Историк, сложившийся в 70—80-х годах и посвятивший себя изучению эпохи, когда Речь Посполитая действительно была и основным противником Москвы, и носителем идей католической контрреформации, Форстен постоянно отвлекается от национальных интересов Польши — Литвы. Так, в 1896 г. он вместе с Платоновым взялся за оппонирование по великодержавной диссертации Н. Д. Чечулина о внешней политике Екатерины II, от чего отказался Н. И. Кареев. Форстен, вслед за Платоновым, защищал официозного автора — приверженца доктрины «государственного эгоизма» — от резких нападок Кареева 15. Сочувственный Чечулину отклик за подписью «Очевидец» — «В интересах беспристрастия» — поместило «Новое время» 13 декабря 1896 г. Как видно из переписки Преснякова, Очевидец — это С. Адрианов, выразивший мнение о диспуте и «травле Чечулина» всего
8*
107
«нашего кружка» 16. Форстен заявляет себя и решительным противником остзейского сепаратизма своего времени: «Как шведы в Эстляндии, так и поляки в Ливонии стремились совершенно слить, инкорпорировать свои остзейские владения с собственными королевствами. Это та же политика, которая в настоящее время, наконец, сделалась сознательной задачей России» (БВ I, с. 715).
С возмущением разоблачает Форстен восточную политику Карла IX в годы российской «смуты». Своекорыстие шведской помощи Шуйскому, захватнические цели и действия Карла IX показаны Форстеном яснее и резче, чем в «Истории России» Соловьевым. «Итак, вся русская политика Карла IX в смутное время была направлена исключительно к территориальному расширению Швеции на востоке, к обеспечению своего положения со стороны Москвы, к обессилению последней на балтийском и финском побережьях» (БВ II, с. 88). Примерно то же говорится и о русской политике Густава II Адольфа, хотя к нему Форстен питал бесспорную и традиционную в лютеранских кругах слабость.
Ничуть не меньше других русских историков своего времени ликует Форстен по поводу избрания на царство Михаила Романова, выказывая одновременно свое знание и одобрение некоторым идеям позднего славянофила Н. Я. Данилевского: «Смуты уступили место внутреннему единству, внутренней цельности русского народа; у него был свой, всей землею избранный государь; и ради него народ готов был жертвовать всеми своими силами; теперь действовали не отдельные индивидуальные воли, не личные интересы; все объял тот дисциплинированный энтузиазм, так глубоко верно выдвинутый Н. Я. Данилевским как наиболее характерное отличие русской национальности от других» 17.
Русско-шведское сближение в годы Тридцатилетней войны, обозначенное у Соловьева лишь в нескольких фразах, описано Форстеном куда подробнее, с полным пониманием своекорыстия Густава-Адольфа и реальной бесполезности условий союза с ним для Московского государства на рубеже 20—30-х годов XVII в. Об осведомленности московского руководства в военно-дипломатических делах Запада Форстен был более высокого мнения, чем тот же Соловьев. Яснее, чем у Соловьева, Ключевского, Иловайского, выступает у Форстена значение рус-
108
(•кого рынка, русских товаров для западных держав XVI—XVII вв. Внимательнее Соловьева отнесся он к торговым и морским балтийским противоречиям России и Швеции как причинам их военного столкновения 1656-1658 гг.
В последних статьях — о предыстории Великой северной войны — автор по-разному относится к будущим участникам антишве декой Северной лиги и к самой Швеции. Петр I и «великий курфюрст» — его любимцы. Сочувственно, с уважением относится он и к самодержавным монархам Швеции — Карлу XI и Карлу XII. Московские бояре — противники активной политики на Балтике — предмет его неприязни и иронии. Антипатичны ему и старания Дании, временами слишком грубые и «эгоистичные», вовлечь Россию в войну против Швеции. Как историк балтийского вопроса Форстен исходил из объективного сближения на рубеже XVII—XVIII вв. интересов двух «молодых», рвавшихся к Балтике монархий — Бранденбурга и Московского государства, из наличия у них общего противника — великодержавной Швеции. Это свое верное наблюдение Форстен — современник и почитатель «союза трех императоров» — заострял в виде формулы об «общности целей Романовых и Гогенцоллер-нов на исходе XVII века», в виде утверждения, что «основания прочной близости и политического единомыслия 1 >ранденбурга — Пруссии и Москвы надолго и прочно Гыли заложены потсдамским государем-дипломатом». В случае же столкновения русских и прусских интересов, как на Венском конгрессе 1814—1815 гг., Форстен отдает решительное предпочтение первым и говорит, по Надлеру: «Крайняя умеренность и великодушие императора Александра столкнулись с бесцеремонностью и жадностью прусских патриотов» 18.
Форстен оказывается патриотом «старого», докатков-ского толка, верным традициям династической дружбы 11етербурга и Берлина, поклонником Бисмарка. «Бисмарк представляет собой центральную фигуру, к которой стягиваются все важные исторические события второй ।Головины XIX столетия. Он наложил неизгладимую печать на эту эпоху» 19. Воспитанный в лютеранской среде, восприемник малогерманских историко-политических пристрастий, он, естественно, враждебен Габсбургам, их универсализму, непониманию ими «немецкой националь
109
ной идеи». С этих позиций «немецких общенациональных интересов» судит он и Карла V, и Максимилиана II. Соответственно Форстен косвенно одобряет итоги и шлезвиг-голыптейнской войны 1864 г., и войны 1870— 1871 гг. Германия забрала у Дании немецкую территорию (БВ II, с. 90). Дипломатия Ришелье в 30-х годах XVII в. действовала двулично и нагло, «что удивительного, что она в конце концов привела к насильственному захвату среди бела дня Страсбурга!» (БВ II, с. 423). «Французы, — говорит Форстен устами пфальцского дипломата времен Тридцатилетней войны, — всегда любили так действовать: сами сидели сложа руки, а других поднимали на войну со своими врагами; удовлетворив собственным интересам, они тотчас покидают своих союзников» (БВ II, с. 339—340). Не упускает он случая отметить и своекорыстие «великого проекта» Генриха IV (БВ II, с. ИЗ).
Такой франкофобский оттенок, засвидетельствованный и Гревсом для научных симпатий и антипатий Форстена, его устойчивое германофильство звучали известным диссонансом на рубеже XIX—XX вв. Однако среди русских историков своего времени Форстен отнюдь не был одинок в этих своих симпатиях. Меткие слова Е. В. Тарле об историках, выросших под обаянием германской мощи, — «голова закружилась не у одного Шимана, но у всего его поколения», — могли быть отнесены не только к немцам. Отзвуки тех же симпатий мы находим и в переписке молодого Преснякова20. Напомним, что еще в 1910 г. именно русские историки «живее всего», по выражению Тарле, отозвались на инициативу остзейского эмигранта и придворного прусского историка Т. Шимана — создание известного «Журнала восточноевропейской истории», отдаленным потомком которого ныне являются мюнхенские «Ежегодники по истории Восточной Европы» 21.
По сравнению с национальными пристрастиями классовая тенденциозность слабее выражена в научных трудах Форстена по истории международных отношений вследствие самой их тематики. Подробнее мы остановимся на ней в следующем разделе. Здесь же достаточно сказать, что Форстен, разумеется, уже делит изучаемое общество на классы и сословия. «Низшим классам», народу, он, естественно, сочувствует (на примере «туземного населения» Прибалтики — латышей и эстонцев). Основой всякого государства должно быть свободное со
110
словие крестьян (БВ I, с. 82). Народные движения — крестьян, цеховых ремесленников, горожан в целом — имеют для Форстена-диссертанта значение не сами по себе, но как орудие тех или иных честолюбивых планов, как события в истории международных отношений, в истории борьбы за балтийское господство. К этому сводится, в частности, значение городских выступлений в Дании 30-х годов XVI в., восстания Нильса Дакке в Швеции в 40-х годах XVI в. и переворота Вулленвевера в Любеке. Эти народные движения историк, в сущности, осуждает как реакционные. Гораздо благосклоннее Форстен к народным движениям национально-освободительного характера, например к восстанию Энгельбректа в Швеции XV века (ББГ, с. 57-58).
Центральное событие XVI в.— Реформацию и Крестьянскую войну в Германии — Форстен-лектор рисовал с явным сочувствием к народным массам. Решимость Лютера не уступать папе опиралась на всенародную поддержку. «В народе назревало общее недовольство, в близ-ком ожидалась революция» (ЛНИ, отд. II, с. 63). Фор-стен восхищался борьбой Лютера «на два фронта» — с католической реакцией и с опасным радикализмом анабаптистов, с их «социальной и коммунистической подкладкой» (ЛНИ, отд. II, с. 135). Но в крестьянских выступлениях XV—начала XVI в. «за свою эмансипацию» историк видит «замечательный симптом прогресса» (ЛНИ, отд. II, с. 142) и подробно разбирает «12 статей» и прочие крестьянские программы. Слушатели вспоминают, что Лютер был у Форстена «не столько церковным реформатором, сколько человеком бурного протеста», что он привлекал русского историка умением «ставить себе достижимые, сознательно ограниченные цели». Вместе с тем за эту же ограниченность Лютера (его «бейте злых собак»» по поводу Крестьянской войны) Форстен осуждал своего любимца22.
Форстен-диссертант — типичный историк-монархист, поклонник самодержавия. Герои Форстена — это коронованные особы или их министры. Неверно, однако, зачислять его в дворянско-охранительную категорию русских историков его времени. Подобно духовно и кровно близким ему шведским историкам с их антиаристократиче-ской традицией, Форстен враждебен привилегированному сословию дворянства в целом, феодальной знати, аристо
111
кратии в особенности (БВ I, с. 82, 180 и пр.). Любимые им поборники абсолютизма являются в его глазах ликвидаторами сословных граней. Так, он хвалит Христиана III за отмену почти всех привилегий датского дворянства, за превращение его из «сословной касты» в «служилый класс», за выдвижение талантов, а не родовитости (БВ I, с. 180). В сущности это идеал уравнения сословий сверху по воле монарха, союза самодержца с народом, «просвещенного абсолютизма», хотя самой этой формулы в книге Форстена нет. Эта особенность форстеновского монархизма сближала его опять-таки с малогерманской нацио-нал-либеральной школой, со шведской школой Гейера и тем паче с пореформенными установками русских умеренно-либеральных историков — от Соловьева в области отечественной истории до Герье в области истории всеобщей 23.
Понятиями буржуазии, среднего класса, капитализма Форстен в своих диссертациях еще не пользуется. Место развивающегося капиталистического предпринимательства занимает у него «дух времени», «дух предприимчивости». Типично в этом смысле высказывание: «Любек стоял на средневековой почве, но эта почва уже стала заменяться другою, дух времени был уже не тот, отсюда и падение Любека» (ББГ, с. 293). Важность экономической независимости, торговых интересов, идеал бережливого, рачительного государя-хозяина, необходимость соответствия внешних задач материальным силам государства (БВ I, с. 10, 52—53 и др.) — об этом лишь походя говорится в обеих диссертациях Форстена. Столь же скупо характеризует он природные, физико-географические предпосылки борьбы за балтийское господство — роль моря как «рассадника первоначальной культуры», поворотное значение великих географических открытий, а затем открытий северного морского пути в Россию.
Общеисторическая концепция Форстена так же, как и его философско-исторические воззрения, значительно прогрессировала от диссертаций (особенно первой), написанных еще в пору победоносцевской реакции и контрреформ Александра III, до более поздних выступлений с кафедры и в печати. Яркие тому свидетельства в печати — положительный отзыв на «Учебник всеобщей истории» (ч. III. Новое время) П. Г. Виноградова (ЖМНП, 1897, № 5) и в особенности разгромный отзыв на аналогичное по теме
112
«Руководство по всеобщей истории» (ч. III. Новое время) злополучного Д. И. Иловайского (ЖМНП, 1901, № 2).
Вот некоторые замечания Форстена в адрес Виноградова: «Не подчеркнуты причины, вызвавшие революции 30 и 48 годов»; к сказанному о социалистических теориях следовало бы добавить и «заметку о коммунистических мечтаниях, хотя бы Кабе». И уже вполне прогрессивным буржуазным историком выступает Форстен в отзыве на 26-е издание школьного учебника Иловайского. Процитируем этот принципиально важный отзыв, дабы перейти затем к печатным курсам самого Форстена накануне первой русской революции. «Перед нами учебник, лишенный и ценности, и таланта, учебник, полный грубых недосмотров и ошибок ... свидетельствующий о том, что с первого издания его почтенный автор уже не знакомился с литературой предмета, а застыл, так сказать, в приобретенном (из учебников же иностранных) материале». Иловайскому рецензент противопоставлял ценные учебные пособия профессоров Виноградова и Кареева, в то время фигур оппозиционных. «Перечисляя характерные отличительные факты новой истории в своем введении, г. Иловайский ни словом не обмолвился об индивидуализме, о свободе личности, достигнутой долгой борьбой с церковью, с феодальным строем, с империей». Вопрос о значении географических открытий хотя и ставится, «но разрешается совершенно неудовлетворительно, так как ученик не узнает из изложенного ни о развитии капитализма, ни о смене им натурального хозяйства, а это все факты, влиятельно отразившиеся на общей культуре Европы. ..» 24. Ирония состоит в том, что сам разгневанный критик тоже не сообщает студентам понятия «капитализм» в своих лекциях по раннему новому времени! «Автор и не представляет себе, что и Возрождение, и Реформация, и социальная революция — факты, родственные между собою: это три параллельные течения, развивающиеся из общего источника — индивидуализма. Новая история и есть период развития этого индивидуализма в области интеллекта, веры и социальных отношений» 25.
Судя по воспоминаниям А. А. Игнатьева, Форстен на рубеже веков, будучи профессором Николаевской академии генерального штаба, удивлял слушателей пристрастием к эпохе Великой Французской революции и предшествовавшего ей Просвещения (в литографированные
ИЗ
курсы лекций Форстена Великая Французская революция, однако, не попала). После этого естественны такие упреки в адрес Иловайского: «Старый порядок и революция — самое слабое место учебника... Революция в изложении г. Иловайского — это верх наивности... Отдельные моменты революционного движения не выделены, причины не выяснены, это какое-то намеренно тенденциозное искажение всемирного исторического факта, изложенного и трактованного ниже посредственности». В упреке Иловайскому, что у него «социализм и коммунизм — это одно и то же», уже сквозит осведомленность Форстена о разных течениях внутри рабочего движения на Западе. В заключение Форстен выносил учебнику «смертный» приговор как неумелому, устарелому, преднамеренно извращающему факты.
Содержание лекций по истории XIX в. также сводится к истории идей, их выдающихся творцов и к истории политических событий. Исторический процесс толкуется по-прежнему идеалистически, излагается отстраненно, объективистски. Однако главные авторитеты, на кого ссылается и кого рекомендует профессор, — это либеральные историки, свои и зарубежные. Здесь Градовский и Кареев, из французов чаще всего Токвиль, затем Грегуар, Деби-дур, Сеньобос, Лависс и Рамбо, из немцев — В. фон Гумбольдт, Гервинус, А. Штерн, Циглер. Консервативных «отсылок» куда меньше — Шильдер и Надлер из русских, Трейчке из иностранных.
Печатного и иного текста форстеновских лекций о французской революции XVIII в. не сохранилось. Однако из курса политической истории Европы * вытекает ее умеренно либеральная, антиякобинская и антибонапарти-стская трактовка. Великая Французская революция решала политические и социальные вопросы, поставленные еще Реформацией XVI в. «Движение революции во Франции завершилось военным режимом Наполеона. Франция, стремившаяся революцией создать свое управление на принципах свободы, равенства и братства, попала в руки человека, цинично презиравшего эти идеи» (ПИЕ, отд. 1, с. 1). В лекции о Венском конгрессе Меттерниху и Нес
* Политическая история Европы 19-го века. Литограф, изд. СПб., б. г. (далее в тексте: ПИЕ).
114
сельроде даны уничтожающие характеристики, напротив, Александр I и барон Штейн — предмет восхищения лектора. Нравственные оценки, изгнанные из «Балтийского вопроса...», присутствуют в лекциях. Решения Венского конгресса в целом оцениваются как поспешные и чисто реакционные. «Организация Европы в 1815 г. была совершенно неестественна, этой организацией атрофировались и стерилизовались силы, необходимые для европейского прогресса» (ПИЕ, отд. 1, с. 96).
Из двух разновидностей поступательного развития — французской, преимущественно революционной, и прусской, преимущественно реформистской, — Форстен отдает предпочтение второй. «Оглянувшись на ее (Пруссии. — А. К.) историю, мы заметим, что процесс глубокого и разумного государственного развития начался в ней издавна; процесс этот был прерван революционными войнами, возобновился затем под твердою рукой Штейна и Гарденберга и не останавливался до наших дней... Все эти условия были залогом будущего объединения вокруг крепкой Пруссии» (ПИЕ, отд. 2, с. 15).
В обоих изданиях начала 900-х годов по истории XIX в. большое внимание уделяется революциям 1848 г. Этот год Форстен считает второй важнейшей вехой европейской истории после года Венского конгресса и отмечает существенное отличие революции 1848 г. от революции 1830 г. в той же Франции: «Мотивом февральской революции было недовольство буржуазным режимом. Как июльская революция была событием чисто политическим и торжеством либерализма, так февральская — была вызвана причинами экономическими и явилась торжеством социалистов» (ПИЕ, отд. 2, с. 76). При изложении событий новой французской революции Форстен сочувствует Ламартину и Тьеру, презирает Луи Блана, враждебен «главе коммунистов-материалистов» Бланки — «новому Марату». Софисты, заговорщики, «демократические реформаторы», они же «социал-демократы», «льстили самолюбию рабочих классов, преувеличивая стоимость их труда и их общественного значения» (ПИЕ, отд. 2, с. 52). Отрицательную оценку получает июньское восстание парижских рабочих 1848 г., «самое громадное и страшное из всех, какие случались в истории Франции и даже других народов». Это борьба уже за изменение строя, а не формы общества, это борьба между классами. Репрессии
115
Кавеньяка «неизбежны, но печальны». Луи Наполеону Форстен враждебен: декабрьский переворот есть «торжество силы над правом», — говорит Форстен в лекциях по истории Франции* (ПИФ, с. 74).
Прогрессивность этих лекций Форстена в период до первой русской революции явствует также из его сочувствия восставшим венграм и Кошуту. После подавления их восстания силами Фердинанда и Николая «началась самая жестокая репрессия». После подробного описания революционных событий в Пруссии следует вывод: «Сделка прусской буржуазии с правительством за счет народа (демократии) — опасный прецедент для самой буржуазии» (ПИФ, с. 99). Торжество реакции в Пруссии и Австрии «получилось... благодаря отсутствию единства среди революционеров и действиям правительств» (ПИФ, с. 101). Классовая суть либерализма раскрывается Форстеном так: сначала либерализм аристократический, «умственный» — Вольтер, Монтескье. С течением времени либерализм становится достоянием торгово-промышленной буржуазии, «достоянием денежной аристократии или меньшинства» (ПИЕ, отд. 3, с. 1). Форстен далек, однако, от какого-либо осуждения капиталистической системы, как таковой. Даже осуждение ростовщичества Лютером вызывает у лектора реплику: «Лютер забывал, что капиталы могут являться продуктом долгого труда, бережливости и т. д. Его учение, будучи систематично проводимо, подорвало бы все социальное развитие европейского общества» (ЛНИ, отд. II, с. 84).
Подводя итоги XIX столетия, Форстен прямо следует за немецким либеральным историком Циглером26. Индивидуализм — «индивидуалистическую мораль избранников, проповедуемую Ницше и его последователями», он противопоставляет социализму и материализму — «мировоззрению народных масс». По мнению идеалиста Форстена, эти два диаметрально противоположных направления и определяли собой внутреннюю жизнь XIX в. «Задачи и надежды XX века заключаются в том, чтобы ... социализм и индивидуализм... которые сегодня разъединены и даже враждебны друг другу, соединились и сомкнулись в одинаковом мировоззрении и одинаковом взгляде на
* Политическая история Франции (1848—1861). Литограф, изд. СПб., б. г. (далее в тексте: ПИФ).
116
жизнь; чтобы они одинаково считались справедливыми, необходимыми и благотворными направлениями, которым необходимо дать простор для свободного развития каждой (так в ориг. — А. К.) из них. Необходима взаимная терпимость, взаимное признание» (ПИЕ, отд. 4, с. 1—2).
Изданные учениками Форстена его лекции в Академии генерального штаба, читанные в 90-х годах, не ранее 1896 г., но увидевшие свет в 1909 г., наполовину посвящены социализму27. Автор этих «Записок по политической истории» * останавливается на сущности социализма, причинах его возникновения и последовательно характеризует сначала Сен-Симона, Фурье, Оуэна, Кабе, Луи Блана, а затем немецкий социализм, т. е. Маркса и Лассаля. В лекциях цитируется знаменитое высказывание Маркса из предисловия к «Критике политической экономии». Исторический материализм Форстен, по тогдашней манере, называет экономическим материализмом. Он цитирует и «Коммунистический манифест», для личной характеристики Маркса использует воспоминания П. В. Анненкова. Определение источников марксизма — английской политэкономии, французского социализма и немецкой философии — близко подходит к содержанию статьи П. Б. Струве о Марксе в энциклопедии Брокгауза и Ефрона 28.
В кружке Форстена лучше других разбирался в марксизме Пресняков. В 1899 г. он сотрудничал, судя по его письмам к жене, в журнале легальных марксистов «Начало» и сочувствовал воззрениям Струве. «Его марксизм — вовсе не та антипатичная доктрина, на которую лают газеты и журналы». С досадой отзывался друг и ученик Форстена о «шаблоне старого народнического либерализма». Уму и личности Маркса он воздавал должное, подобно Форстену, «но философия Маркса давно осуждена, и Струве сильнее других русских критиков Маркса. А экономическая теория Маркса будет ниспровергнута марксистами на днях» (имеется в виду, на наш взгляд, катедер-социалист В. Зомбарт) 29.
Основные положения исторического материализма Форстен отклоняет с плюралистических позиций, приближаясь здесь к популярной в то время буржуазной критике марксизма Кареевым и обнаруживая осведомлен
* Далее в тексте: ЗПИ.
117
ность в начавшейся оппортунистической ревизии марксизма: «Заметим лишь, что теперь даже в среде последователей Маркса слышатся сильные голоса в пользу значительных поправок в этой теории» (ЗПИ, с. 193). В качестве главного достижения Маркса наш профессор оценивает его «чисто экономическое учение, объясняющее происхождение современного капиталистического строя». «Эта-то теория, выведенная на основании строгого анализа, представляет совершенно научное объяснение капитала, и она-то и составила славу Маркса» (ЗПИ, с. 199, 200).
Экономическое учение Маркса Форстен критикует по одному, собственно, пункту — о вмешательстве государства во взаимоотношения труда и капитала. «Ко вмешательству во все это дело государства Маркс относится отрицательно, считая его вредным, так как существующее правительство соответствует ведь, по его теории, развитию господствующего капиталистического строя, а потому и нельзя ждать от него чего-либо противного этому строю». Затем следует критика, явственно проникнутая духом катедер-социализма: «В этом отношении Маркс ошибался, что и заметно из того, что, например, германское правительство очень много сделало для рабочих своим законодательством» (ЗПИ, с. 204). С этой «ошибкой» Маркса в оценке возможностей государственного вмешательства и улучшения положения низов Форстен связывает и «общее поражение марксизма» — «в настоящее время почти уже совершившийся факт». Вопрос о роли государства послужил и водоразделом между Марксом и «другим выдающимся социалистом» — Лассалем, которого Форстен, по обычному в то время близорукому буржуазно-профессорскому подходу, ставит наравне с Марксом.
Форстен понимает теоретическую слабость и несамостоятельность Лассаля, верно видит главную его заслугу— в деле «социалистической пропаганды». Далее «практичный» и «благоразумный» Лассаль противопоставляется Марксу. Лассаль — «скорее реформатор, чем революционер», — понимал значение исторических традиций и национальных особенностей, силу современного государства. «Конечно, — успокаивал Форстен слушателей Николаевской академии, — никакое рабочее восстание не устоит против сотен тысяч штыков и крупповских пушек современных армий... Всех этих условий Маркс не при
118
нимал вовсе в расчет, а потому его план всеобщего введения социалистического строя революции есть не более, как неосновательная фантазия» (ЗПИ, с. 206). К этой буржуазной критике марксизма как нельзя более применимы резкие ленинские замечания времен издания лекций Форстена, а именно в статье «Оценка Маркса международным либерализмом» 30.
Форстен толкует Лассаля в духе, повторяем, буржуазного социализма. С «убеждением образованных людей в праве и нравственной необходимости социализма... социальная реформа произойдет без тех насильственных средств, которые только обостряют противоречия и делают сомнительным успех нововведений...» (ЗПИ, с. 207). Причину достигнутых Лассалем успехов Форстен видит в его приспособлении к национальным особенностям Германии: Лассаль оставался «немцем до мозга костей», тогда как Маркс был, говоря нашим языком, интернационалистом, «ведшим переговоры с пролетариатом всех стран». «Международной партии» Маркса Форстен противопоставляет «национальную партию» Лассаля, отвлекаясь от объединения эйзенахцев и лассальянцев. С тенденцией «назад к Лассалю» Форстен наивно связывает и радующее его образование (как раз в 1896 г.) «национально-социалистической партии» Фр. Наумана (буржуазно-либеральной по сути и весьма недолговечной), которая якобы «крепнет в ущерб своим противникам, продолжающим следовать за Марксом» (ЗПИ, с. 209).
Итак, Форстен как историк постепенно модернизировал свои исторические взгляды и оценки в направлении буржуазного либерализма. «Слой культурников, — замечает Ленин, — всегда являлся и является поныне широким основанием нашего либерализма» 31.
ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОЗИЦИЯ.
БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ
Итак, при разборе общеисторической концепции Форстена, его взглядов по узловым вопросам всеобщей истории, истории общественной мысли нового времени выяснилось, что в своих печатных и литографированных
119
трудах как ученый и лектор он двигался влево — от буржуазного консерватизма к буржуазному либерализму.
Постараемся теперь дополнить этот образ, выяснить общественно-политическое лицо Форстена со стороны его поступков, поведения, отношений с коллегами. Форстену пришлось учиться в столичном университете в тяжкие годы, хотя он успел его кончить еще до наступления крайней реакции, последовавшей за убийством Александра II. О годах учения Форстена его однокашник Платонов вспоминал: «Темная эпоха 1878—82 гг., эпоха террора снизу и сверху, все-таки щадила университет настолько, что в нем возможна была спокойная и правильная учебная жизнь... Не было еще разложения университетского порядка» L
Ученую степень кандидата студент Форстен получил 30 мая 1881 г., в разгар послемартовской паники правящих кругов. Спустя три года, в связи с предстоящей заграничной командировкой, Форстен получил от университетского начальства свидетельство о лояльности: «Историко-филологический факультет не только может засвидетельствовать о полной безупречности поведения Форстена во время его пребывания при университете, но и с полной уверенностью ручаться за неизменную его честность и благонамеренность в будущем» 2. Ко времени возвращения Форстена из-за границы в Петербургском университете вообще и на историко-филологическом факультете в особенности, после отмены университетской автономии царил, по авторитетным отзывам В. М. Фриче и Н. И. Кареева, консервативный, казенно-патриотический дух. Среди преподавателей факультета Форстен политически не выделялся.
В это же «деляновское» время усиления сословного духа и надзора за учителями в гимназиях (1887 г. — циркуляр о «кухаркиных детях») Форстен стал, как мы знаем, видным гимназическим преподавателем.
Однако преуспевавший в это тяжелое время Форстен не был реакционером. Это вытекает из отзывов о нем в переписке А. Е. Преснякова, из самого характера кружка «форстенят» — политически лояльного, культурнического, но отнюдь не оголтело правого. Пресняков в 1893 г. проводил грань между близкими ему Форстеном и Лаппо-Данилевским («эти двое — те, под чьим впечатлением я больше всего был последнее время. Они-то и 120
составили главную „атмосферу" мою») и Бестужевым-Рюминым («он не партиен, но друзья у него консервативные да еще подозрительные личности, вроде Мельникова и Иловайского, о которых он с уважением говорит») 3. Либерал-оппозиционер Кареев, несмотря на свои деловые трения с Форстеном в 1892 г., на столкновение из-за диссертации Чечулина в 1897 г., в своих воспоминаниях отмечает тем не менее хорошие личные отношения с ним 4.
С 1896/97 учебного года Форстен был, наконец, назначен сверхштатным экстраординарным профессором университета по кафедре всеобщей истории; на факультете в этом усмотрели желание министерства ввести его в состав Совета факультета и противопоставить либерально-оппозиционному Карееву. Ближе всего в эти годы Форстен, если иметь в виду профессоров, к академику Васильевскому и его «правой руке» — Платонову. Последнему он оказывал услуги научно-справочного порядка и был обязан отчасти своими служебными успехами5. Так, в письме от января 1893 г. Форстен благодарил его за доброе и заботливое к его интересам отношение. «Ведь решением факультета я всецело обязан Вам; Вы подали мне мысль, Вы указали пути к ее осуществлению, Вы взяли на себя хлопоты по сметам» 6. Молодой преуспевающий профессор и покровительствуемый им финляндец близки домами; через Платонова Форстен передает экземпляры «Актов и писем. ..» членам кружка русских историков В. Г. Дружинину, С. М. Середонину, Н. Д. Чечулину; от Форстена узнает молодой Пресняков отзывы Платонова о себе. В предназначенном для С. Ф. Платонова отзыве (около 1898 г.) на не увидевшее свет гимназическое пособие Г. Соловьева «История Финляндии» Форстен не уставал подчеркивать культурный (т. е. и материальный, по словоупотреблению того времени) расцвет Финляндии под русской властью. Невежественному автору он рекомендовал воспользоваться сочинениями такого верноподданного знатока Финляндии, как К. Ф. Ордин, литературного гонителя финляндской автономии, жупела в глазах либеральной общественности7.
В конце 1889 г. Форстен явился одним из членов-учредителей Исторического общества при Петербургском университете, созданного по инициативе Кареева, и был избран членом первого комитета общества. Он участвовал в выработке устава общества; в первом томе его печат-
9 А. С. Кан
121
ного органа — «Исторического обозрения» — поместил две статьи, из них одну (обзор иностранных исторических журналов) — совместно с Кареевым. В первые месяцы деятельности общества Форстен был активен, судя по архивным протоколам заседаний его комитета. Судя по двум сохранившимся в финляндских архивах письмам Форс-тепа к Шюбергсону от апреля 1891 г. и от февраля 1892 г., Форстен по поручению председателя общества Кареева налаживал обмен статьями с редакцией гельсингфорсского журнала «Finsk tidskrift» и журналами — с историческими обществами скандинавских стран8. В 1891 и 1892 гг. Форстен выступал в обществе с рефератами по балтийской теме. С весны 1892 г. он все реже участвовал в его заседаниях, несмотря на свое избрание в вице-председатели в январе 1894 г. Выбыв по уставу из комитета в начале 1895 г., Форстен вновь назван среди присутствующих на общем собрании общества лишь в феврале 1903 г., когда оно возобновило свою деятельность после вынужденного перерыва в 1901 — 1902 гг. Форстен вернулся в общество и присутствовал на организационном заседании секции всеобщей истории, но вскоре снова исчез из него, уже окончательно9.
Отход Форстена от Исторического общества в середине 90-х годов трудно не увязать с возросшей публичностью и радикализацией заседаний общества, с конфликтом между его властным председателем — фрондирующим либералом Кареевым — и кружком русских историков — Платоновым, Чечулиным, Рождественским, Середониным, Адриановым, Пресняковым.
Сам Платонов в уже цитированной выше застольной беседе с Пресняковым на известном ужине у Форстена в марте 1894 г. противопоставил «платоновцев» как более правых фрондирующим и чурающимся их Лаппо-Дани-левскому, Карееву и Гревсу. Кружок платоновцев даже пользовался репутацией ультраконсервативного, благонамеренного а 1а «Новое время». Пресняков оспаривает это, и действительно нет оснований отождествлять буржуазный консерватизм Платонова с дворянско-охранительной позицией Иловайского 10.
Первым поводом к разрыву платоновцев с Кареевым, судя по письмам Преснякова к матери, послужило публичное столкновение Чечулина с Семевским в январе 1894 г. Далее, в ноябре 1894 г., Кареев и Пресняков почти 122
одновременно делали рефераты по книге французского историка-позитивиста 11. Лакомба «Социологические основы истории», первый — в «своем» Историческом обществе, второй — на учредительном заседании факультетского научного студенческого общества. Научное студенческое общество, официально именуемое «Научные беседы по предметам университетского преподавания», было, кстати сказать, основано в 1894 г. в обход Кареева при деятельном участии Лаппо-Данилевского и Форстена и частью проектировалось у последнего на квартире11.
Кареев читал свой реферат в одном заседании с рефератом В. И Семевского — своего единомышленника. На заседание Исторического общества сбежалась, по выражению Преснякова, вся «красная» молодежь. Кареев закончил свой реферат осуждением «поклонников Маркса», что вызвало шиканье «красных». Однако Кареев пе угодил и правым. После заседания Форстен, Пресняков, Чечулин поехали к Платонову. Тут единодушно бранили кареев-ский реферат, и Чечулин «затеял печатать» реферат Преснякова 12.
В дальнейшем, по мере разочарования либеральной интеллигенции в политике Николая II и нарастания оппозиционных настроений, Форстен, увлекаемый своим ближайшим окружением, начал «леветь». В 1896 г. Пресняков радовался сближению Форстена с фрондером и либералом Гревсом, сообщая матери о своем первом визите к Гревсу вместе с Форстеном и Адриановым «запросто», в страстной четверг. «Для нашего факультетского мирка начинающееся сближение Форстена с Гревсом — событие существенной важности. Если наша компания привьется у Гревса, то — помимо общения с таким драгоценным человеком — выгода может быть и для смягчения противоположности университетских кружков... Мы-то для него (Гревса. — А. К.) слишком прозаичны и недостаточно носим внешнюю печать либерализма, которая во вкусе его кружка. Со временем споемся, потому что по существу мы с ним одним и тем же богам молимся» 13.
В феврале 1899 г. после начала студенческих волнений и ввода полиции в университет Форстен вместе с подавляющим большинством профессоров отказался от чтения лекций. Больше того, когда на товарищеском обеде «бывших студентов» Петербургского университета в начале того же февраля не был принят его тост за студен-
9*
123
тов, Форстен, «говорят» (из письма Преснякова матери от 9 февраля), обиженный, ушел с банкета14. Подобно Платонову, он отрицательно относился к полицейским репрессиям против студентов, но, в отличие от Кареева, не протестовал публично, хотя, защищая студентов, имел прямо на улице объяснение с петербургским градоначальником генералом Клейгельсом.
Назначение Форстена в конце 1899 г. ординарным профессором на место уволенного по неблагонадежности Кареева (Платонов, кстати, вскоре был назначен деканом историко-филологического факультета) вслед за потрясениями этого года бросило было тень на его репутацию даже в глазах близкого к нему Преснякова: «Кареева удалили, и его наследие достается Форстену. Я не осуждаю Форстена, но если студенты, когда он появится на кареевской кафедре, бросят ему какую-нибудь оскорбительную выходку, я их тоже не упрекну... О Форстене меня кругом спрашивают, как он к этому относится, а я хитрю, уклоняюсь... Что я скажу?» И несколько позже: «Курс (Кареева. — А. К.) поручили Форстену, который, верно, будет ординарным профессором. Обидно и грустно, что Форстен попадет в такое неудобное положение» 15.
Как бы то ни было, Форстен пришел на смену Карееву без каких-либо известных осложнений и читал курс новой истории в умеренно либеральном духе. Кареев, очевидно, не обиделся и в 1902 г. поместил в энциклопедии Брокгауза и Ефрона свою статью о Форстене. Последний в глазах Преснякова был теперь левее Платонова и «форстенята»—левее «платоновцев»: «...близкие для меня по интересам — это Милюков, Лаппо-Данилевский, отчасти Форстен. Учеником Платонова в настоящем смысле слова я не могу быть: мои интересы ему чужды, он замыкается от молодежи. Его взгляды и общественные, и университетские — это не наши взгляды; его симпатии не наши». Преснякову отныне претила ирония Платонова в адрес уволенных из университета Кареева и Гревса. «Атмосфера этого (платоновского — А. К.) кружка не по мне». И хотя личные отношения скоро вновь укрепились («я Платонову многим обязан»), платоновский кружок «нам совсем чужд» 16.
Нарастание общественного брожения в первые годы нового века, казалось бы, не уменьшило форстеновской аполитичности, впоследствии единодушно отмеченной
124
в некрологах, написанных его друзьями. Среди десятков упоминаний о пем в переписке его друга и ученика Преснякова нет ни одного о разговоре политическом. В 1900 г. он стал ординарным профессором Историко-филологического института — высшего учебного заведения в прямом подчинении министерства народного просвящения, продолжал читать лекции в Николаевской академии генерального штаба. В начале 1901 г. Форстен (с 1898 г. статский советник по выслуге лет) был награжден «за отлично усердную службу и особые труды» орденом св. Станислава 2-й степени. После утверждения реакционнейших «Временных правил о профессорском и дисциплинарном суде» Форстен в декабре 1902 г. был избран членом этого судилища профессоров над «неблагонадежными» студентами, причем его кандидатуру предложил управляющий петербургским учебным округом. Членом суда был и его покровитель С. Ф. Платонов. Вместе с тем па заседаниях Совета профессоров Форстен оставался крайне пассивен, отчасти ввиду ухудшившегося здоровья: в 1902—1904 гг. по большей части вообще не бывал на пих и в печатных протоколах опускался как среди присутствующих, так и среди отсутствующих.
В форстеновской лояльности начала 900-х годов была, однако, доля показного, неискреннего. В душе он продолжал «леветь», причем важным толчком для него как финляндца явилась бобриковщина — попрание финской автономии царизмом. На это ясно указывает письмо историка своему приятелю в Гельсингфорсе — капитану Георгу Фрасеру, автору анонимных антиправительственных брошюр в защиту прав Финляндии, выходивших в Швеции. Форстен в мае 1902 г. пишет: «Ваша книжка — это взрыв благородного негодования, вопль честного и чистого сердца; она увлекает, она вызывает энтузиазм и она, кроме того, дышит правдивостью». Дальше автор письма советует Фрасеру продолжать свою просветительную миссию: «Вы публицист в лучшем смысле этого слова»,— просит разрешения распространять эту брошюру среди столичных профессоров, «передать брошюру для прочте-пия своим старым ученым друзьям» 17.
Русско-японская война и начавшаяся революция, казалось, не повлияли на образ жизни Форстена. Зимой 1904—1905 гг., летом 1905 г., зимой 1905—1906, весной и летом 1906 г. он находился за границей. При происшедшем
125
размежевании профессуры на правую и левую, отмеченном в воспоминаниях Кареева, а точнее, па кадетское большинство и октябристско-правомонархическое меньшинство, Форстеп волей-неволей попал в межеумочное положение. Подобно значительной части профессуры, он «томительно ожидал перемены обстановки, рассчитывая, что в недалеком будущем страсти улягутся, наступит умиротворение и вернутся благоприятные условия для спокойной преподавательской деятельности» 18. Однако по возвращении из рождественских каникул зимой 1904 — 1905 гг. он участвовал в бурных заседаниях Совета профессоров 31 января, 4 и 10 февраля.
Как известно, после событий 9 января столичный университет не работал. Министр народного образования через попечителя учебного округа настаивал перед ректором университета на скорейшем возобновлении занятий. По предложению попечителя Совет профессоров 31 января долго и бурно обсуждал вопрос о времени возобновления занятий. После полуночи решение вопроса большинством голосов — оппозиционным большинством — было отложено со ссылкой на «душевное состояние учащейся молодежи». 4 февраля при повторном обсуждении вопрос снова был отложен. 10 февраля после знаменитой пятитысячной сходки студентов Совет профессоров, наконец (32:27 голосов), постановил в течение февраля занятий в университете не возобновлять, со ссылкой (в особой записке министру) на «условия, препятствующие спокойному течению академической жизни». В противовес этой оппозиционной резолюции было подано особое мнение 17-ти о готовности приступить к занятиям немедленно. В их число вошли представители администрации — «казенные профессора» (выражение В. И. Ленина) и явные консерваторы — ректор А. М. Жданов, декан С. Ф. Платонов, В. Сергеевич, И. Фойницкий, П. Георгиевский, профессор протоиерей М. Горчаков, но не Фор-стен 19. Последний, пропустив заседание 24 февраля 1905 г., письменно объяснил ректору, что уже несколько дней чувствует себя «очень плохо, нервы истрепались, ночью бессоница» и по требованию докторов уезжает на несколько дней в деревню. Он уже дважды голосовал за скорейшее начало занятий и вновь подтверждал эту свою позицию. О том же писал Форстен и Платонову в примечательном более позднем письме без даты: «Мне было
126
очень прискорбно вчера, что Вы могли усомниться в моей самостоятельности при решении вопросов долга и этики. Если я сидел в кругу «крайних», то это еще не значило, что я исповедую и их воззрения. Я поднял голос за начало лекций еще в феврале: может быть, Вы это и заметили. Но подписываться под какими бы то ни было резолюциями и отдельными мнениями я не считаю для себя возможным и нужным. Всею душою стою за начало занятий по возможности скорее — вот мое мнение, которое мне и хотелось хотя бы в письме категорически выразить Вам. Всею душою преданный Вам Г. Фор-стен»20 (выделено Форстеном. — А, К.).
Промежуточная позиция автора письма между «крайними» и администрацией очевидна. «Крайние» среди профессуры, по тогдашней официозной терминологии (применяемой в данном случае Форстеном), — это будущие кадеты и их единомышленники. Среди всеобщих историков, ближайших коллег Форстена, они преобладали. Фор-стен отмежевывается от их воззрений, подтверждает свой «академизм» — за скорейшее возобновление занятий (он и вел их на дому в разгар революции), но отказывается подписываться и под резолюциями правого меньшинства. Та же позиция Форстена явствует из письма к Платонову от 20 мая того же года перед отъездом за границу. На сохранившемся втором листе письма читаем: «... Вам служить по возможности больше. Одного желаю, чтобы Вы остались (неразб. — А. К.) мною довольны». И далее: «Был бы Вам страшно признателен, если бы сообщили, как решится все на будущий год»21. Даже осенью 1905г., в разгар революционных событий, форстеновская квартира по-прежнему далека от политики. «Политический» (кавычки. Преснякова) кружок его друзей — теперь активных кадетов (Пресняков, Лапшин, Полиевктов и др.) — собирался для обсуждения предвыборных вопросов (в связи с «булыгинской думой») у Адрианова.
Всероссийская политическая стачка вскоре надолго и повсеместно прервала учебные занятия. Еще 6 октября Форстен читал на Бестужевских курсах лекцию о средневековой Германии. Сохранилась ее запись, там говорилось о суде фемы. «Отсюда средние века называют периодом кулачного права и тайных судилищ. Это ложное представление — кулачное право господствует и теперь, а суд был народный». Ропот на «беспорядки» слышится
127
в этой лекции22. Принадлежность Форстена к лояльной части профессуры, его неприятие революционной стихии засвидетельствованы дневником великого князя Константина Константиновича (поэта К. Р.!). Последний был основателем и попечителем Женского пединститута, где директором, лично близким к попечителю, был Платонов, а профессором — Форстен. Радуясь нормальным занятиям в своем институте зимой 1905—1906 г. («в этом отношении мы — единственное в России высшее учебное заведение»), автор дневника приводил слова «профессора Форстена» об этих занятиях как об «академическом интермеццо» 23.
Зимой 1905—1906 гг. Форстен вновь уехал в заграничный отпуск. В числе других профессоров и преподавателей, по большей части правого толка, он был в это время награжден орденом св. Владимира 4-й, низшей, степени. В феврале 1906 г. он был избран (наряду с видными впоследствии советскими учеными профессорами Бартольдом, Жебелевым и Марром) в особую комиссию профессоров по вопросу об условиях приема студентов. В сентябре, однако, наряду с Гревсом, Э. Гриммом и Ростовцевым он подписал предложение о восстановлении в звании профессора Н. И. Кареева, вскоре состоявшемся.
Наступление реакции, конечно, сильнее задевало молодых ученых—друзей Форстена, чем его самого. «Заниматься можно, и, собственно, это единственная область, куда на время можно уходить и куда должно уходить. Вероятно, многие из нашего кружка думают так же, и в желании заниматься едва ли будет недостаток, — писал Гревсу его ученик Карсавин из Италии летом 1906 г. и дальше цитировал Брюсова: „И мы, мудрецы и поэты, Хранители тайны и веры, Унесем зажженные светы В катакомбы, могилы, пещеры44» 24.
Сам профессор больше тяготился нарушением академического порядка и привычной обстановки. «Георгий Васильевич в ужасе от того, что творится в университете»,— писал Пресняков жене в сентябре 1906 г. Новый массовый приток студентов в университет с осени 1906 г., с большим числом вольнослушателей, с преобладанием революционных социал-демократических настроений, не сулил легких и успешных занятий. В мае 1908 г. Пресняков замечал, что Форстен особенно устал, «потому что в университете не клеилось», говорит, что попрепо-
128
Дает еще год — «авось еще потянет» (в то время Форстену было 50 лет!). Пресняков пояснял, что Форстену и Платонову пришлось трудно с малоподготовленной публикой, попавшей в университет благодаря «освободительному движению», «которая не могла раскусить настоящую науку наших учителей» 25.
Причина растущей непопулярности Форстена у левой части слушателей и преподавателей заключалась в неизвестных нам теперь фактах его профессорской деятельности, глухо упомянутых позже в некрологах, написанных его друзьями из кадетского лагеря — И. М. Гревсом, С. Ф. Знаменским. На то же обстоятельство указывает и следующее место из позднейшего письма Б. А. Романова: «В сфере науки существовало три Форстена: один предавал себя тиснению, после упорной работы памяти в архивах и над источниками вообще; другой «горячился» на кафедре, вовсе не обладая проповедническим тоном и тем не менее проповедуя, частенько на грани проклинания; третий держал высокий уровень общей культурности и строгую рабочую дисциплину в ближайшем окружении «учеников» (выделено нами. — А. К.) 26.
Таким образом, индивидуалист и «культурник» Фор-стен в 900-е годы находился между оппозиционными либералами (позже кадетами) и «казенными профессорами» — правыми монархистами. «Отсутствие определенной и ясно видной для всех грани между культурниками и либералами характерно вообще для всей политической группировки русского общества» 27. Эти ленинские слова, написанные в 1903 г., метко определяют позицию интеллигентов типа Форстена до первой русской революции. Революция 1905 г. сдвинула нашего историка вправо—«от Кареева к Платонову». С кадетами Форстена сближали собственные умеренно либеральные идеалы, интересы всеобщего историка — чистого западника по научным занятиям и культурным вкусам, политические взгляды его друзей-«форстенят», активно сотрудничавших в таких газетах, как «Страна», «Слово», «Русская молва» и приверженность к финляндской автономии. К «казенным профессорам» привязывали соображения карьеры (Форстен закончил свой служебный путь в чине действительного статского советника, «обогнав» тем самым всех членов кафедры) и принципиальная аполитичность, наконец, традиционная лояльность финляндца,
129
йреуспевшего в Петербурге. «В политические разговоры — вспоминал позже А. Я. Дзейвер, — он не вдавался ни дома, ни в аудитории, но «я оптимист — потому что я историк» — слова, которые он не раз повторял, вселяя в демократически настроенной части слушателей веру в торжество правды.. .»
На протяжении 900-х годов учащались жалобы Форстена на головные боли и бессонницу. Поздней осенью 1908 г. Форстен навсегда оставил службу и отправился в очередной заграничный отпуск, на этот раз «для лечения продолжительной болезни». Весной 1909 г. он получил новый длительный отпуск для тех же целей. Переезжая из страны в страну вместе с младшими друзьями (например, июль 1909 г. — в Вандее), Форстен медленно отступал перед надвигающимся помешательством. Из немецкого санатория под Готой профессор был доставлен морем через Штеттин в Гельсингфорс, где жила его сестра. В ноябре 1909 г. он снова в Петербурге. По мере выхода Форстена из строя усилилась его близость к финляндским родственникам. В марте 1910 г. сестра снова увезла его в Гельсингфорс, в санаторий, оттуда — в связи с резким ухудшением — в финляндскую деревню, в имение брата (приход Йоройс, Санкт-Михельской губернии), где Форстен умер 21 июля (3 августа) и погребен на местном лютеранском кладбище28.
Первый и главный некролог с портретом Форстена был помещен «Новым временем» 25 июля, без подписи, а затем воспроизведен в консервативно-монархическом «Историческом вестнике». В том же «Новом времени», в сентябре, было помещено сообщение о предстоящей панихиде по Форстену в церкви Женского педагогического института29. Директором последнего был Платонов, к нему на квартиру родные свезли и небольшой научный архив покойного. По случайности на обороте сохранившейся в архиве Платонова газетной вырезки о предстоявшей заупокойной службе по Форстену были напечатаны очередные нападки на «кадетствующих профессоров». Последние, однако, не хотели «отдавать» Форстена правым. 31 июля обширный некролог был помещен С. Ф. Знаменским в петербургской кадетской «Речи». Активный деятель в области народного просвещения косвенно признавал недостатки Форстена-ученого и Форстена-дея-теля: «Когда ближе присматриваешься к деятельности Г. В., нельзя не заметить в ней многих пробелов, как 130
замечали их многие слушатели и прежде... Нельзя было соглашаться с правильностью некоторых моментов и в его деятельности как профессора». Сходным дружески-кри-тическим духом были проникнуты и тезисы неопубликованного выступления «Памяти Г. В. Форстена» его ближайшего коллеги И. М. Гревса: «Не будучи индифферентен к политике (сочувствуяпрогрессивному направлению), он устранился от общественной деятельности (быть может, не всегда правильно)» 30. По словам Э. Д. Гримма, «Форстен был очень далек от текущих вопросов общественной жизни» 31.
Смерть Форстена, впечатление от которой было ослаблено его предшествующей долгой болезнью и научным молчанием многих лет, к тому же попала в тень другой смерти — Льва Толстого. Не откликнулись на кончину русского историка ни «Журнал министерства народного просвещения», ни «Русская школа» Я. Я. Гуревича, ни оба финляндских исторических журнала, ни стокгольмский «Historisk tidskrift». Совет профессоров университета, а также историко-филологический факультет Высших женских курсов почтили память Форстена вставанием на своих заседаниях. Однако Историческое общество при Петербургском университете, судя по сохранившимся материалам, память своего соучредителя не отметило. Полиевктов статью о нем не составил и замысел прочесть о нем доклад в Историческом обществе не осуществил32. Пресняков своего выступления также не приготовил. «Что я сказать могу? Такой он сложный был и все менявшийся. Над ним много поработать надо, чтобы что-нибудь понятное сказать», — писал он жене 14 сентября33. Это упущение тем примечательнее, что, как известно, Историческое общество возглавлялось людьми, отнюдь не чужими Форстену (председатель Кареев, председатель русской секции Лаппо-Данилевский, секретарь Пресняков, председатель секции всеобщей истории Греве). Среди членов общества к маю 1915 г. находим почти всех бывших «форстенят»: С. А. Адрианова, Г. К. Вебера, А. Г. Вульфиуса, В. А. Голованя, С. Ф. Знаменского, И. И. Любименко, М. А. Полиевктова, А. Е. Преснякова, И. В. Пузино, А. Г. Ярошевского. Не состоялась, скорее всего, и намеченная было поездка на могилу Форстена с венками. «Пл. [атонов] расхотел ехать, как только узнал, что трудно устроиться, не ночуя у Форстенов».
131
Должны были ехать с венком от историко-филологического факультета Кареев и Гримм, а также друзья — Адрианов, Полиевктов, Лапшин, Пресняков и двое других — кстати, ни одного скандинависта34.
Помимо некрологов, память о Форстене запечатлена в посвящениях, благодарственных словах и почтительных характеристиках его учеников — В. Э. Крусмана, А. Г. Вульфиуса, М. А. Полиевктова, В. Н. Забугина. Греве, Платонов, Пресняков вспомнили о Форстене вновь уже в советское время. Судьба литературного архива Форстена неизвестна: следы двух багажных мест теряются после их вывоза В. А. Голованем из женского пединститута на квартиру Адрианова в сентябре 1910 г.35 Одна из стипендий попечительского совета Петербургского учебного округа в гимназии Оболенской была названа именем Форстена. Нет, однако, доказательств осуществления другого плана — учредить стипендию имени Г. В. Форстена при университете.
ИТОГИ
Творческая деятельность Форстена длилась лишь около двух десятилетий, причем силы его постоянно дробились между преподаванием в высших учебных заведениях, руководством любимой гимназией и собственно научной работой. Конечно, исследование и преподавание дополняли друг друга. Отнимали время, однако, регулярные заграничные путешествия; они, как и светская жизнь в Петербурге, требовали затраты денег и сил1.
Полнее всего Форстен нашел и выразил себя в профессорско-преподавательской деятельности. Он был поистине одним из лучших, ведущих профессоров всеобщей истории в предреволюционной России. Лекции его по новой истории Западной Европы (с конца XV и почти до конца XIX в.) многократно литографировались. Их прослушали многие сотни студентов нескольких высших учебных заведений — общих, женских, военных. Избегая социально-экономической истории, Форстен в остальном был весьма передовым буржуазным профессором — подробно излагал историю великих революций, революционные учения, включая учение Маркса.
Гуманистические идеалы, исследовательский пафос,
132
широкая эрудиция, художественные увлечения Форстена еще сильнее воздействовали на меньшую часть его слушателей, кто участвовал в его практикумах и семинарах, посещал его «субботы», входил в кружок «форстенят». В этом петербургском домашнем кружке общались младшие товарищи хозяина со студентами — его прямыми учениками. Из тех и других выросло несколько выдающихся ученых. Так сложилась петербургская школа историков культуры, в меньшей степени — историков международных отношений. Впоследствии «форстенята», понеся неизбежные потери от войны, разрухи, эмиграции, стали работниками советской высшей школы, науки, педагогики, архивного дела, краеведения.
Ничуть не меньший и столь же светлый след оставил Форстен в школьном образовании. Много лет руководил он образцовой женской гимназией России, выпускавшей дипломированных учительниц. Стараниями Форстена здесь были собраны прекрасные педагогические силы, какие могли бы составить честь и высшему учебному заведению. Форстен всемерно способствовал модернизации, улучшению исторического образования и в российской школе вообще — изживанию «иловайщины».
Меньший успех выпал Форстену как исследователю. Не хватило времени для более глубокого анализа источников по истории балтийского вопроса, для тщательной обработки массы собранного материала, для литературной отделки написанного. Не воплощенным даже в статьи остался новый научный интерес зрелых лет Форстена— к западноевропейскому гуманизму XIV—XVI вв. В науке Форстен не был самостоятельным историком-мыслителем. Широта познаний, радость восприятия новых сведений по мере накопления Форстеном «профессорского опыта» шла, по деликатному мнению того же Гревса, в ущерб глубине и оригинальности. «Самостоятельное построение, может быть, отсутствовало, но материал был всегда богатый, содержание серьезное, отношение критическое, форма доступная». «Последнее слово научной литературы преобладало, быть может, над переработкой». Гревсовская характеристика Форстена-лектора объясняет и слабости Форстена-ученого: «Он отдавался гораздо больше наслаждению знания, чем страданию искания, потому что невольно направлялся к тому, что само собою его захватывало. В силу этого начало усвояющее
133
у него преобладало над открывающим — материал брал его во власть... слово „чудный44 не сходило с его уст» 2.
Создатель первых русских фундаментальных исследований по истории международных отношений XV— XVII вв. и вместе с тем по внешнеполитической истории северной Германии, Дании и Швеции, превзошедший всех своих коллег-соотечественников широтой зарубежных архивных поисков, пионер в отечественном исследовании ряда этапов скандинавской и германской политики в отношении Москвы XVI—XVII вв., крупнейший в России своего времени знаток германской и скандинавской истории названных столетий, а также историографии на немецком и скандинавских языках, Форстен по праву может быть причислен к первой дюжине российских специалистов по всеобщей истории — своих современников. Труды его поныне широко используются советскими историками внешней политики России и международных отношений, в частности историками Тридцатилетней войны. Долгую жизнь обеспечивают трудам Форстена обильные выдержки и подробный пересказ источников, порой труднодоступных советским исследователям или вообще утраченных в бурях мировых войн.
Фигура Форстена предстала перед нами как весьма конкретное и живое воплощение дореволюционного профессора-гуманитария, столичного буржуазного интеллигента, аполитичного и внешне верноподданного, но внутренне все более чуждого самодержавию. Общественное поведение и развитие Форстена как бы создано для иллюстрации ленинских оценок русских либералов — «культурников» до революции 1905 г.
Глубоко трагична личная судьба Форстена, но она и героична по-своему. Долг педагога, воспитателя, ученого он успешно выполнял — вопреки тягчайшим ударам, способным поразить человека, — потере семьи, прогрессирующей болезни, конец которой был ему ясен.
Примечателен Форстен, наконец, и как пример плодотворного участия финляндца (финского шведа) в научной жизни России. Русский педагог и ученый, Форстен всю жизнь сохранял связь со своей северной родиной и горячо переживал ее тревоги. Наша небольшая книга о Георгии Васильевиче Форстене — Георге Августе Фор-стёне — является также данью уважения историкам дружественного суверенного государства — соседней с нами Финляндии.
ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
1	Из справочных изданий см.: Биографический словарь профессоров и преподавателей Санкт-Петербургского университета. СПб., 1898, т. II; Энцикл. словарь. Брокгауз и Ефрон, 1902, полут. 71; Энцикл. словарь Гранат, б. г., т. 44; БСЭ 2-е изд., 1956, т. 45; Советская историческая энциклопедия, 1974, т. 15; Bergholm A. Sukukirja. I. Kuopio, 1901; Carpelan Т. Finsk bio-grafisk handbok. Helsingfors, 1903; Tietosanakirja. Helsinki, 1910, t. 2.
2	Архив автора, письмо Б. А. Романова автору от 3 ноября 1950 г.
Происхождение. Личный облик.
Учеба и учителя
1	Архив Ленингр. отд. Института истории СССР (далее: Архив ЛОИИ), ф. 193, он. 2, д. 9, л. 143—143 об.
2	Ленингр. гос. ист. архив (далее: ЛГИА), ф. 14, оп. 3, д. 19791, л. 2 об. — 3; о гимназии см. воспоминания В. Г. Дружинина — Центральный гос. архив литературы и искусства (далее: ЦГАЛИ), ф. 167, on. 1, ед. хр. 8, л. 62 об., 64—64 об.
3	Архив автора, письмо И. И. Любименко автору от 22 окт. 1950 г.; Речь, 1910, 31 июля.
4	Архив АН СССР, Ленингр. отд. (далее: ААН СССР), ф. 726. on. 1, д. 43, л. 9, 12 (Греве И. М. Университет 17 сентября 1910. Памяти Г. В. Форстена — тезисы выступления); Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 9, л. 143 об. (Пресняков — жене, 1908 г.).
5	ЛГИА, ф. 14, оп. 3, д. 19791, л. 31—32; там же, on. 1, д. 8402, л. 17.
6	ААН СССР, ф. 726, on. 1, д. 43, л. 4.
7	Известия о деятельности наших учебных заведений. — Журнал министерства народного просвещения (далее: ЖМНП), 1882, № 4, с. 129.
8	ЦГАЛИ, ф. 1348, on. 1, д. 88, л. 3 об.; Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 2, л. 25 об.
9	См. воспоминания В. Г. Дружинина о лекциях Бауера — ЦГАЛИ, ф. 167, on. 1, ед. хр. 7, л. 54 об.—55.
10	ЛГИА, ф. 14, on. 1, д. 8402, л. И, 21 об.
11	Греве И. М. В. Г. Васильевский как учитель пауки. — ЖМНП, 1899, № 8, с. 61—62.
12	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 2, л. 27 об.—28.
135
13	См.: Бауер В. В. Сношения России с германскими императорами в конце XV и начале XVI столетий. — В кн.: Лекции по новой истории проф. Бауера, читанные в СПб. ун-те. СПб., 1888, т. II, с. 485—529; Васильевский В. Г. Польская и немецкая печать о войне Батория с Иоанном Грозным.— Отт. из: ЖМНП, 1889, с. 1—81; Он же. Записки о Московской войне Р. Гейденштейна: Пер. с лат. СПб., 1889.
14	Архив Института русского языка и литературы (далее: ИРЛИ), ф. 24709, л. 3 об. Из описи личного фонда В. Г. Васильевского в Архиве АН СССР (Ленинград), ф. 96, он. 1, также виден его устойчивый интерес к скандинавским древностям.
15	ЦГАЛИ, ф. 1348, он. 1, д. 88, л. 3 об.
16	См.: Шмурло Е. Ф. Очерк жизни и научной деятельности К. Н. Бестужева-Рюмина (1829—1897). Юрьев, 1899; Пресняков А. Е. К. Н. Бестужев-Рюмин (к 25-летию со дня кончины) . — Дела и дни, 1922, кн. 3, с. 166—172.
17	Форстен Г. В. Борьба из-за господства на Балтийском море в XV и XVI столетиях. СПб., 1884, с. XVI; Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 2, л. 28.
18	ЦГАЛИ, ф._1348, on. 1, д. 88, л. 3 об.—4. (К. Н. Бестужев-Рюмин— Форстену от 21 марта 1894 г.).
19	ЛГИА, ф. 14, on. 1, д. 8402, л. 21—21 об.
20	Г. В. Форстен — М. Г. Шюбергсону от 22 февр. 1892 г. — Helsingfors universitetsbibliotek. М. G. Schybergsons samling.
Российские
и зарубежные предшественники Форстена
1	ЛГИА, ф. 14, on. 1, д. 8402, л. 4—4 об.
2	См.: Грот Я. К. Воспоминания о четырехсотлетием юбилее Упсальского университета. Труды в 5-ти т. СПб., 1898, т. 1, с. 630—678; см. также анонимную шведскую рецензию на книгу Я. К. Грота «Екатерина II и Густав III», где говорилось об известности академика и в Швеции (Historiskt bibliotek, 1880, VII, s. XXXVI—XLII).
3	Брикнер А. Г. Медные деньги в России 1656—1663 и денежные знаки в Швеции 1716—1719. СПб., 1864; см. также: Bruckner A. Finanzgeschichtliche Studien. Kupfergeldkrisen. Sankt Petersburg, 1867.
4	Грот Я. К. Екатерина II и Густав III. СПб., 1877; Он же. Спренгтпортен, шведский эмигрант при Екатерине II. —ЖМНП, 1885, № 1, 5 (неоконченная компиляция).
5	Брикнер А. Г. Новые монографии об истории Тридцатилетней войны. —ЖМНП, 1871, № 12, отд. II, с. 315—346.
6	См. также: Schirren С. Nachricht von Quellen zur Geschichte Rufilands vornehmlich aus schwedischen Archiven und Biblio-theken. Skt. Petersburg, 1860.
7	Брикнер А. Г. Конфедерация в Аньяла в 1788 году. — ЖМНП, 1868, ч. 137, № 3, с. 681.
8	Magazin fur die пене Historic und Geographic. Hamburg, 1773, T. VII, S. 299—336; Dahlman A. Dissertatio de occasione foede-rum regis Erici XIV cum Russia. Upsaliae, 1783.
136
Магистерская диссертация
1	Форстен Г. В. Борьба из-за господства на Балтийском море.. с. XI.
2	Droysen G. Studien zur baltischen Frage. — Historische Zeitschrift, 1866, Bd. XV, S. 251—276.
3	Форстен Г. В. Борьба из-за господства па Балтийском море..., с. 32.
4	Bathlef К. Die welthistorische Bedeutung der Meere, insbesondere des Mittelmeers. Dorpat, 1858; о Ратлефе см.: ЦГИА ЭССР, ф. 402, оп. 3, д. 1399.
5	Архив автора, письмо Н. А. Казаковой автору от 20 окт. 1976 г.
6	ЛГИА, ф. 14, on. 1, д. 8402, л. 19; архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 2, л. 32 (Пресняков — жене от 27 марта 1894); архив автора, письмо А. Я. Дзейвера автору от 10 ноября 1951 г., с. 8.
Первый опыт работы в архивах.
Издание источников
1	ЛГИА, ф. 14, on. 1, д. 8402, л. И.
2	См., в частности, личные дела преподавателей и сотрудников Тартуского университета А. Г. Брикнера, Р. Ф. Гаусмана, В. А. Кордта, Е. Ф. Шмурло (ЦГИА ЭССР, ф. 402, оп. 3, д. 176, 393, 834 —за 1901—1902 гг.).
3	Автор благодарит за эту справку Е. В. Гутнову и В. Н. Малова.
4	Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях. СПб., 1893, т. I, с. 465.
5	Форстен Г. В. Акты и письма к истории балтийского вопроса. СПб., 1889, вып. 1, № 123; там же, 1893, вып. 2, № 14, 27. Для несовершенных издательских приемов Форстена показательно письмо царя Михаила Людовику XIII 1629 г. (БВ II, с. 332—335). Переведенное издателем на русский язык с позднего французского перевода (Recueil des instructions donnees aux ambassadeurs et ministres de France... Paris, 1890, t. VIII, p. 27—31), оно даже содержит французские слова!
6	Historisk tidskrift, 1887, s. 293—294.
7	Finsk tidskrift, forra halvaret 1890, t. XXVII, s. 388—390.
8	Historische Zeitschrift, 1890, Bd. 64, S. 379—382.
9	Филологическая библиотека, 1894, т. I, разд. II, с. 30.
Главный научный труд Форстена
1	Отдел рукописей Гос. публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (далее: РО ГПБ), ф. 585, on. II, д. 2145 (Фор-стен — Платонову от 5 июля 1890 г.); ЛГИА, ф. 14, on. 1, д. 8402, л. 24; Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 8, л. 203.
2	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 2, л. 32 об. (Пресняков — жене от 27 марта 1894 г.); д. 9, л. 395 об.—396, 406; архив автора — письмо А. Я. Дзейвера автору от 10 ноября 1951 г.
3	Deutsche Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, 1891, Bd. VI, H. 1, S. 189; Schybergson M. G. Historiska sallskapet vid uni-versitet i Petersburg. — Finsk tidskrift, 1891, t. XXX, forra hal-
10 А* С. Кан	137
varet, s. 245—246; Idem. Sverge och Ryssland under forra half-ten af sjuttonde seklet. — Ibid., 1893, t. XXXIV, p. 3, s. 337—347.
4	Kwartalnik historyczny, 1894, R. 8, s. 349—350.
5	Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544—1648). В 2-х т. Т. I. Борьба из-за Ливонии. СПб., 1893, XV + 717 с.; т. II. Борьба Швеции с Польшей и Габсбургским домом. СПб., 1894, IX+630 с.
6	Сахаров А. М. Некоторые вопросы методологии историографических исследований. — В кп.: Вопросы методологии и истории исторической науки. М., 1977, с. 56.
7	Кареев Н., Платонов С. Отзыв о диссертации магистра всеобщей истории Г. В. Форстена «Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях». — Протоколы заседаний Совета имп. Санкт-Петербургского университета за 1894 г. СПб., 1895, с. 37—42; Васильевский В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях. — Отчет о шестом присуждении премии митрополита Макария в 1895 году. СПб., 1896, с. 1—8; Похлебкин В. В. Г. В. Форстен — один из основоположников изучения истории Скандинавии в России. — В кн.: Скандинавский сборник, II. Таллин, 1957, с. 242—244, 250—251.
8	Droysen G. Gustaf Adolf. Leipzig, 1869—1870, Bd. 1—2; Idem. Das Zeitalter des Dreifiigjahrigen Krieges. Geschichte und Vor-geschichte. Berlin, 1888, S. 197—230; Форстен Г. В. Лекции по новой истории... Литогр. изд., б. г., отд. III, с. 401.
9	Droysen G. Studien..., S. 254.
10	Droysen G. Das Zeitalter..., S. 84.
11	Ibid., S. 198—199; Форстен Г. В. Балтийский вопрос..., т. I, с. 253.
12	Oden В. Laurits Weibull och forskarsamhallet. Lund, 1975, s. 153, 156, 167.
13	Schiemann T. Rutland, Polen und Livland bis ins 17. Jahrhun-dert. In 2 Bd. Berlin, 1887, Bd. II.
14	ЦГАЛИ, ф. 167, on. 1, д. 506, л. 1—1 об., 3, 5.
15	Droysen G. Studien..., S. 256.
16	Форстен Г. В. Балтийский вопрос..., т. II, с. 229; Droysen G. Studien..., S. 272.
17	Форстен Г. В. Балтийский вопрос..., т. II, с. 401—403. Приведенные слова взяты из: Droysen G. Gustaf Adolf, Bd. II, S. 623, 663, 665.
18	Ср.: Donnert E. Der livlandische Ordensritterstaat und Rutland. Berlin, 1963, S. 11.
19	Цит. по архивному варианту отзыва Кареева—Платонова: ЛГИА, ф. 14, on. 1, д. 8402, л. 87, 88.
20	О незнании польского языка Форстен сообщает сам (см.: Фор-стен Г. В. Балтийский вопрос..., т. I, с. 40). После защиты докторской диссертации Форстен пытался изучить польский язык и даже ездил для этого в Варшаву, но вскоре оставил эту попытку (Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 2, л. 124 об., 127).
21	См.: Платонов С. Ф. Иван Грозный в русской историографии. — В кн.: Русское прошлое. Пг.; М., 1923, с. 3 и сл.; Он же. [Рец. на кн.:] Д. И. Иловайский. История России. — В кн.: Статьи по русской истории (1883—1902). СПб., 1903, с. 127 и сл., см. также: N0rretranders В. Ivan den Skraekkelige i russisk tradition. Ktfbenhavn, 1956.
138
22	Васильевский В. Г. Г. В. Форстен. Балтийский вопрос..., с. 4; см. также: Похлебкин В. В. Указ, соч., с. 247.
23	Наблюдения Форстена о промосковской партии среди немецких князей и особенно среди городов развил впоследствии историк ГДР Э. Доннерт. См.: Доннерт Э. Россия и балтийский вопрос в политике Германии 1558—1583 гг. — Исторические записки. М., 1965, т. 76, с. 175—215.
24	Бурдей Г. Г. Взгляды М. Н. Покровского на русско-германские отношения в период Ливонской войны. — В кн.: Исследования по славяно-германским отношениям. М., 1971, с. 60 и сл.
25	Ср.: Bosen J. Svensk historia. Stockholm, 1969, D. I, s. 353.
26	Droysen G. Studien..S. 253. Точка зрения современных специалистов иная, ближе к точке зрения Форстена. Ср.: Schild-hauer J., Fritze К., Stark W. Die Hanse. Berlin, 1974, S. 238— 239.
27	Юръенс И. Вопрос о ливонской дани по русским и немецким источникам. Варшава, 1913, с. 23.
29	Hjarne Н. Svensk-ryska forhandlingar 1564—72. Erik XIV: s ryska forbundsplaner, Uppsala, 1897, s. 5; Kirchner W. A Milestone in European History: the Danish-Russian Treaty of 1562. — The Slavonic and East European Review, 1944, vol. XXII, № 59, p. 39—48; Engberg J, Danmarks forhold til Rusland 1558—1562. — Historic. Jyske samlinger, 1967, bd. VII, № 3, s. 333—380.
29	Новодворский В. Борьба за Ливонию между Москвой и Речью Посполитой (1570—1582). СПб., 1904, с. 61, 85; Он же. Польша, Швеция и Дания в царствование Стефана Батория. — ЖМНП, 1910, ч. 30, № И, с. 2, 31, 34, 52. Особенно резок другой польский историк, см.: Szelqgowski A. Sprawa polnocna w wiekach XVI i XVII. Cz. I. Walka о Baltyk (1544—1621). Lwow-Kra-k6w, 1904, s. 6—7; см. также: Malowist M. Baltic affairs in the sixteenth and seventeenth Centuries in the light of historical literature.— Baltic and Scandinavian Countries, 1937, vol. Ill, N 3 (7), p. 417.
30	Hildebrand K. Johan III och Europas katolska makter 1568— 1580. Uppsala, 1898; Parnanen J. A. Sigismond Vasa et la succession au trone de Suede 1592—1594. Geneve, 1912; Tunberg S. Sigismund och Sverige 1597—1598. D. 1—2. Uppsala, 1917—1918; Garstein O. Rome and the Counter-Reformation in Scandinavia. Bergen, 1963, vol. I; Флоря Б. H. Русско-польские отношения и балтийский вопрос в конце XVI—начале XVII в. М., 1973.
31	См.: Платонов С. Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI—XVII вв. СПб., 1901, с. 50; РО ГПБ, ф. 585, II, д. 2145 (три письма Г. В. Форстена С. Ф. Платонову — первое без даты, второе — от 31 мая 1890, третье — от 24 янв. 1893 г.).
32	См.: Вайнштейн О. Л. Россия и Тридцатилетняя война. М., 1947, с. 4; Almquist Н. Sverge och Ryssland 1595—1611. Tvisten от Estland. Uppsala, 1907, s. XXII; Замятин Г. А. К вопросу об избрании Карла Филиппа на русский престол (1611— 1616 гг.). Юрьев, 1913, сс. 5—6.
33	История этих переговоров выяснена впоследствии И. П. Шас-кольским. См.: Шаскольский И. П. Русско-шведские переговоры 1626 г. — В кн.: Проблемы истории международных отношений: Сборник статей памяти Е. В. Тарле. Л., 1972, с. 224—242.
10*	139
34	Weibull L. De diplomatiska forbindelserna mellan Sverige och Frankrike 1629—1631. Lund, 1899, s. 3.
35	Форстен Г. В. К вопросу о внешней политике Швеции в Тридцатилетнюю войну (отношение к Франции). — Историческое обозрение, 1890, т. 1, с. 68—88; Fagniez Gu. Ch. Le рёге Joseph et Richelieu (1577—1638). Paris, 1894, t. I, chap. IX.
36	Соответствующее место во втором томе «Балтийского вопроса. ..» было развернуто в далеко идущую, хотя и предположительную реконструкцию русской политики Ришелье в трудах некоторых советских историков. (См.: Поршнев В. Ф. Из истории русско-французских связей в эпоху Тридцатилетней войны. — В кн.: Французский ежегодник. 1958. М., 1959; см. также и другие работы того же автора; Жордания Г. Очерки из истории франко-русских отношений конца XVI и первой половины XVII в. Тбилиси, 1959, ч. II).
37	См.: Вайнштейн О. Л. Россия и Тридцатилетняя война. Л., 1947; и особенно: Поршнев Б. Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976.
38	Якубов К. И. Россия и Швеция в первой половине XVII в.: Сборник материалов. М., 1897, с. IX—X.
39	Ср.: Steinberg S. Н. The Thirty years war: a new interpretation. — History, 1947, vol. XXXII; Idem. The «Thirty years war» and the conflict for European hegemony 1600—1660. London, 1966; Polisensky Jo. Der Krieg und die Gesellschaft in Europa 1618—1648. Praha, 1971, S. 31 etc.
40	Архив ЛОИИ. Ф. 193, on. 2, д. 2, л. 25—25 об. (Пресняков — матери от 22 марта 1894 г.); ЦГАЛИ, 1348, on. 1, д. 88, л. 3; архив автора, письмо И. И. Любименко автору от 22 окт. 1950 г., л. 1 об.
41	Новое время, 1894, 22 марта, с. 3 (Диспут в университете).
42	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 2, л. 25 об.; архив автора, письмо А. Я. Дзейвера со ссылкой на сообщение присутствовавшего Н. И. Пуринга.
43	Рец. А. Е. Преснякова см.: Филологическая библиотека, 1894, т. II, разд. II, с. 73—76.
От балтийского вопроса
к гуманизму и Возрождению
1	РО ГПБ, ф. 585, on. II, д. 2145 (Форстен — Платонову от 1895 г. — датировка архивная).
2	ААН СССР, ф. 726, оп. 2, д. 41, л. 8.
3	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 3, л. 35 об.; РО ГПБ, ф. 585, on. II, д. 2145 (Форстен — Платонову от 31 июля 1896 г.).
4	РО ГПБ, ф. 585, on. II, д. 2145 (Форстен — Платонову от 10 июля 1897 г.).
6	Форстен Г. В. Сношения Швеции с Россией во второй половине XVII века. — ЖМНП, 1898, № 2, с. 210.
6	Zernack KI. Studien zu den schwedisch-russischen Beziehungen in der 2. Halfte des 17. Jahrhunderts. GieBen, 1968, Bd. 1, S. 12.
7	Wdjcik Z. Polska a Rosja wobec wspolnego niebezpieczenstwa
140
szwedzkiego w okresie wojny polnocnej 1655—1660. — In: Polska w okresie drugiej wojny polnocnej 1655—1660. Warszawa, 1957, t. 1, s. 332.
8	ЖМНП, 1899, № 9, c. 70; Hatton R. Charles XII of Sweden. London, 1968, p. 117, 119, 140, 559.
9	См.: Возгрин В. E. Русско-датский союз в Великой северной войне (1697—1716 гг.). Автореф. канд. дисс. М., 1977, с. 5—6.
10	Вайнштейн О. Л. Русско-шведская война 1655—1660 годов (историографический обзор). — Вопросы истории, 1947, № 3, с. 55.
11	Студенческая жизнь, 1910, 14 августа.
12	Новодворский В. В. Борьба за Ливонию..., с. 85; Busse К. Н. von. Herzog Magnus, Konig von Livland. Leipzig, 1871, S. 106; Dobner A. Konig Magnus von Livland und Zaar Ivan IV von Russland. — In: Rigascher Almanach 1869. Riga, 1868, S. 57.
13	Memoires de Richelieu. Paris, 1854, P. 2, p. 69—73; Recueil des instructions donnees aux ambassadeurs de France. Paris, 1890, vol. IX; Fagniez G. Le pere Joseph et Richelieu. Paris, 1894, vol. I, p. 273—282, 560, 567; Cichocki M. Mediacja Francji w rozejmie altmarskim. Krakow, 1928, s. 143—147; Центральный гос. архив древних актов (далее: ЦГАДА), ф. 93, on. 1, кн. 2. Ошибка Форстена повторена и усилена Б. Ф. Поршневым (см.: Поршнев В. Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства, с. 173 и сл.).
14	Новый источник для истории московских волнений 1648 г. М., 1893.
15	См.: РО ГИБ, ф. 585, on. II, д. 1605 (Полиевктов — Платонову от И ноября 1900 г.).
16	Hausmann R. Studien zur Geschichte des Konigs Stephan von Polen. Dorpat, 1880, Th. 1, S. 94; ЦГИА ЭССР, ф. 402, on. 3, Д. 393, л. 56 (личное дело P. Гаусмана).
17	Щербачев Ю. Н. Русские акты Копенгагенского архива, с. IV— V; Памятники дипломатических сношений Московского государства с Шведским государством. СПб., 1910, т. I, с. 7.
18	ЦГАЛИ, ф. 1348, on. 1, ед. хр. 88, л. 4 об. (Бестужев-Рюмин — Форстену от 21 марта 1894 г.).
19	Отчет о шестом присуждении Академией наук премий митрополита Макария в 1895 году. СПб., 1896, с. 4.
20	Биографический словарь профессоров и преподавателей Санкт-Петербургского университета, т. II, с. 302.
21	РО ГПБ, ф. 585, on. I, д. 477а.
22	ААН СССР, ф. 726, on. 1, д. 43, л. 4.
23	Гейгер Л. Немецкий гуманизм. Пер. с нем. Под ред. и с предисл. проф. Г. В. Форстена. СПб., 1899; Бергер А. Э. Культурные задачи Реформации. Введение в биографию Лютера/ Пер. с нем. Под ред. проф. СПб. ун-та Г. В. Форстена. СПб., 1901; Зайчик Р. Люди и искусство итальянского Возрождения/ Пер. с нем. Под ред. проф. Г. В. Форстена. СПб., 1906.
24	ЦГАЛИ, ф. 1691, on. 1, ед. хр. 605, л. 1 (Форстен — Л. Ф. Пантелееву от 10 мая, б. г.).
25	Историческое обозрение. СПб., 1909, т. 15, с. 79.
26	Архив автора, письмо А. Я. Дзейвера автору от 10 ноября 1951 г., с. 10.
Ш
27	Там же, письмо А. А. Брянцева автору от 6 авг. 1977.
28	Гримм Э. Д. Георгий Васильевич Форстен. — В кн.: Отчет о состоянии и деятельности имп. Санкт-Петербургского университета за 1910 год. СПб., 1911, с. 45—49.
29	ИРЛИ, ф. 45, оп. 3, ед. хр. 780 (Форстен — А. Н. Веселовскому от 1 мая 1901 г.).
30	Форстен Г. В. Лекции по новой истории, читанные студентам 3 курса Историко-филологического института в 1893/94 г. Литограф. изд. СПб., б. г., отд. I, с. 15, 14.
31	Там же, отд. II, с. И.
32	Там же, отд. III, с. 3.
Преподавание в высших учебных заведениях
1	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, ед. хр. 1, л. 122—123.
2	Там же, л. 290.
3	Там же, оп. 2, ед. хр. 3, л. 81.
4	ААН СССР, ф. 726, on. 1, д. 43, л. 16. Судя по печатным «Обозрениям преподавания наук на историко-филологическом факультете Петербургского университета», одна лекция длилась один академический час, т. е. 45 мин.
5	Гримм Э. Д. Георгий Васильевич Форстен, с. 46—48.
6	ААН СССР, ф. 748, on. 1, д. 1 (Хохрякова Т. Н. Записи лекций проф. Форстена по средней истории, читанных на ВЖК в 1905 г.); Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 1, л. 122 об., 290; оп. 2, д. 2, л. 58; Бороздин И. Н. Г. В. Форстен. — Русский архив, 1910, кн. 3, с. 157—158.
7	Форстен Г. В. Лекции по новой истории..., отд. III, с. 154—155.
8	Речь, 1910, 31 июля.
9	Гримм Э. Д. Георгий Васильевич Форстен, с. 48; Речь, 1910, 31 июля.
10	Архив автора, письмо А. Я. Дзейвера автору от 10 ноября 1951 г., с. 8; Студенческая жизнь, 1910, 14 авг.
11	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 1, л. 136.
12	Архив автора, письмо А. Я. Дзейвера автору от 10 ноября 1951 г с 2 8
13	Речь, 1910, 31 июля; ААН СССР, ф. 726, on. 1, д. 43, л. 10; Греве И. М. В. Г. Васильевский как учитель науки. — ЖМНП, 1899, № 8, с. 58.
14	ААН СССР, ф. 726, on. 1, д. 43, л. И; Валк С. Н. Борис Александрович Романов (1889—1957). — Исследования по социально-политической истории России. М., 1971, с. 14.
15	Архив автора, письмо С. Н. Валка автору, ок. 17 октября 1950 г.
15	ААН СССР, ф. 726, on. 1, д. 43, л. 15.
17	Студенческая жизнь, 1910, 14 авг.
18	Архив автора, письма И. И. Любименко и А. Я. Дзейвера автору.
19	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 8, л. 43 об., 46; д. 9, л. 77 об.; ААН СССР, ф. 726, on. 1, д. 3, л. 13.
142
Кружок «форстенят»
и научная школа Форстена
1	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 1, л. 123 (Пресняков — матери от 11 ноября 1892 г.).
2	Архив автора, письмо Б. А. Романова автору от 7 дек. 1950 г.
3	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 2, л. 146—147, 154 об.
4	См.: Новое время, 1899, 6 октября (заметка о докторской защите С. Ф. Платонова); ЦГАЛИ, ф. 167, on. 1, ед. хр. 394, л. 605 (С. Ф. Платонов — В. Г. Дружинину от 19 июня 1893 г.); ИРЛИ, ф. 24709, л. 7 об.—8 (В. Г. Васильевский — К. Н. Бестужеву-Рюмину от 6 января 1890 г.); из воспоминаний о Платонове см., в частности: ЦГАЛИ, ф. 167, on. 1, д. 9, л. 13— 26 об. — воспоминания В. Г. Дружинина.
6	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, ед. хр. 2, л. 160; см. также: л. 158 об.; РО ГБЛ, ф. 119, оп. 44, ед. хр. 6, л. 8 об.
6	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, ед. хр. 2, л. 27 об.
7	Там же, л. 170 об.
8	Там же, ед. хр. 3, л. 167 об.
9	Ленин В. И, Поли. собр. соч., т. 7, с. 343.
10	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, ед. хр. 2, л. 185 об.; ед. хр. 3, л. 44 об., л. 102 об.
11	Там же, ед. хр. 3, л. 157, 158 об.—159, л. 240—242; оп. 2, ед. хр. 4, л. 64 об.
12	Там же, оп. 2, ед. хр. 7, л. 57—58 (Пресняков — жене от 17 мая 1899 г.).
13	Там же, д. 8, л. 119 об.; 196 об.
14	Там же, л. 292 об., 295 об., 299 об.
15	Там же, д. 9, л. 133 об. (Пресняков — жене от 16 мая 1908 г.).
16	Студенческая жизнь, 1910, 14 авг.
17	Отчет о состоянии и деятельности Санкт-Петербургского университета за 1893 г. СПб., 1894, с. 137—141; см. также: с. 23; Отчет о состоянии и деятельности Санкт-Петербургского университета за 1894 г. СПб., 1895, с. 21; РО ГБЛ, ф. 119, оп. 44, ед. хр. 6, л. 16.
18	Вицилли П. Памяти В. Э. Крусмана. — Русская мысль, 1923, кн. I—II, с. 342-345.
Во главе женской гимназии
1	Архив автора. См.: Валк С. Н. И. И. Любименко. — Труды Ленинградского отделения Института истории. Л., 1960, вып. 2, с. 483-493.
2	ЦГАЛИ, ф. 1337, on. 1, д. 215, л. 394 (Пресняков — матери от 31 марта 1897 г.).
3	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, ед. хр. 7, л. 29—33, 40—43. (Пресняков—жене от 8 и И мая 1899 г.).
4	Там же, ед. хр. 2, л. 188 об., 189 (Пресняков — матери от 12 февраля 1898 г.).
6	Там же, ед. хр. 7, л. 67—70. (Пресняков — жене от 22 мая 1899 г.).
8	Там же, д. 9, л. 305.
143
7	Там же, ед. хр. 7, л. 134—137. (Пресняков — Жене от 23 авг. 1899).
8	Архив автора, письмо А. Я. Дзейвера автору от 10 ноября 1951 г., с. 4—5.
9	За эти сведения автор благодарит выпускниц 16-й трудовой школы артистку В. П. Дрожжину и преподавательницу английского языка А. Б. Котловкер.
Историческое мировоззрение
1 Архив автора, письмо Б. А. Романова автору от 3 дек. 1950 г. 2 Похлебкин В. В. Указ, соч., с. 241, 246.
3	Форстен Г. В. Политическая история Европы 19-го века. Литограф. изд. СПб., б. г., ч. 4, с. 64.
4	Там же, с. 4.
5	Форстен Г. В. Лекции по новой истории..., отд. II, с. 6—7.
6	Там же, отд. III, с. 144—145.
7	Речь, 1910, 31 июля.
8	Переписка Н. П. Павлова-Сильванского и А. Е. Преснякова о проблемах феодализма в России. — В кн.: Археографический ежегодник 1972 года. М., 1974, с. 336—337.
9	ЖМНП, 1910, № 7, с. 26.
10	Вернгейм Э. Философия истории, ее история и задачи. М., 1909, с. 49, 50; см. также: Droysen J. G. Grundrifi der Historik. Leipzig, 1868; Bernheim E. Lehrbuch der historischen Methode. Mit Nach-weis der wichtigsten Quellen und Hilfsmittel zum Studium der Geschichte. 2. Aufl. Leipzig, 1894.
11	Переписка H. П. Павлова-Сильванского и A. E. Преснякова..., c. 326, 333.
12	Похлебкин В. В. Указ, соч., с. 241, 251.
13	Платонов С, Ф. Иван Грозный (1530—1584). Пг., 1923, с. 1.
14	Новодворский В. В. Борьба за Ливонию..., с. 61; Он же. Польша, Швеция и Дания..., с. 31, 34.
15	См.: Протоколы Совета Санкт-Петербургского университета за 1897 год. СПб., 1898, с. 10—14 (отзыв Платонова и Форстена); Вестник Европы, 1897, кн. 1, с. 427—435 (рец. Кареева); ЖМНП, 1897, № 1, с. 170—175 (рец. Платонова); там же, № 2, с. 371—385 (ответ Чечулина Карееву).
18	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, ед. хр. 3, л. 78 (Пресняков — матери от 17 дек. 1896 г.).
17	ЖМНП, 1889, № 10, с. 205; в текст книги не вошло — см. БВ II, с. 126—127.
18	ЖМНП, 1900, № 9, с. 21; Форстен Г. В. Политическая история Европы 19-го века, отд. 1, с. 77; ср.: Надлер В. К. Император Александр и идея Священного союза. Харьков, 1886. Т. 1.
19	Форстен Г. В. Политическая история Франции. Литограф, изд. СПб., б. г., с. 111—112.
20	Тарле Е. В. Теодор Шиман. 1847—1921. — Дела и дни, 1921, кн. II, с. 191—192; Судя по письмам Преснякова к матери 1892—1893 гг., он свободно владел немецким, уснащал немецкими фразами свои письма, писал по-немецки стихи, «гонялся» за немецкой литературой в оригинале, высмеивал славянофи
144
лов, возмущался переименованием Дерпта в Юрьев, Динабурга в Двинск, о «Петрограде» писал, что «это безграмотно и невежественно», искал места в немецких гимназиях Петербурга и пр. (см.: Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, ед. хр. 1, л. 161, 196 об., 262; ед. хр. 2, л. 189 об., 191 об.).
21	В сборнике к 60-летию Т. Шимана участвовали и русские историки— великий князь Николай Михайлович и А. С. Лаппо-Данилевский (см.: Beilrage zur russischen Geschichte. Berlin, 1907); в журнале Шимана была помещена статья Преснякова о Платонове (Presniakov A. Sergei Fedorovic Platonov. — Zeitschrift fur Osteuropaische Geschichte, 1912, Bd. II, H. 1, S. 152— 157). Журнал был единственным иноязычным научным изданием, поместившим некролог Форстена (автор некролога, судя по шведскому написанию фамилии Форстена — «Georg For-sten» — и опущенному отчеству, нерусский); см.: С. Georg For-sten. — Zeitschrift fur Osteuropaische Geschichte, 1911, Bd. I, H. I, S. 157.
22	Архив автора, письмо И. И. Любименко автору, л. 2; там же, письмо А. Я. Дзейвера автору, с. 1—2.
23	Ср.: Вебер Б. Г. Историографические проблемы. М., 1974, с. 221 и сл., 240 и сл.
24	ЖМНП, 1901, № 2, с. 47—48.
25	Там же, с. 49.
26	Ср.: Циглер Т. Умственные и общественные течения XIX века. СПб., 1900.
27	Форстен Г. В. Записки по политической истории, составленные по лекциям Г. В. Форстена, читанным в младшем классе Николаевской академии Генерального штаба. СПб., 1909.
28	Энцикл. словарь. Брокгауз и Ефрон. 1896, полут. 36, с. 663.
29	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 7, л. 99—102 (Пресняков — жене от 4 июня 1899 г.).
30	Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 16, с. 460—470.
31	Там же, т. 7, с. 343.
Общественно-политическая позиция.
Болезнь и смерть
1	РО ГПБ, ф. 585, on. 1, д. 421, л. 51.
2	ЛГИА, ф. 14, on. 1, д. 8402, л. И.
3	ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, ед. хр. 1, л. 314 об. (Пресняков — матери от 8 ноября 1893 г.); л. 179 (Пресняков — матери от 14 января 1893 г.).
4	РО ГБЛ, ф. 119, оп. 44, д. 6, л. 19 (воспоминания Кареева); Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, ед. хр. 1, л. 125 об., 134 (Пресняков — матери от ноября 1892 г.).
5	Ср. РО ГПБ, ф. 589, on. II, д. 2145 — недатир. письмо Форстена Платонову (1890?) о точном заглавии шведского донесения о московских событиях 1648 г., письмо от 31 мая 1890 г. о сделанном Форстеном переводе этого донесения, письмо (от 24.1.93 — арх. помета) с сообщением Форстена о наличии у него «дневника осады Пскова». В письме от 1899 г. (арх. помета) — отзыв Форстена о только что вышедших «Очерках по истории
П5
смуты» Платонова: «Как интересна Ваша работа! Принялся уже читать ее».
6	РО ГПБ, ф. 585, on. II, д. 2145 (Форстен — Преснякову от 24 января 1893 г.).
7	Там же, on. III, д. 28, л. 1—8.
8	Abo akademi bibliotek. Brev till M. G. Schybergson I, blad 138 (Форстен — Шюбергсону 16(28) апреля 1891 г.); Helsingfors universitetsbibliotek. M. G. Schybergsons samling (Форстен — Шюбергсону 22 февраля 1892 г., нов. ст.?).
9	Архив ЛОИИ, ф. 219, д. 8, л. 92; д. 22, л. 1 об.; Историческое обозрение, 1909, т. 15, с. 65, 70.
10	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, ед. хр. 2, л. 31 об. (Пресняков — матери от 27 марта 1894 г.). За отсутствием специального исследования о Платонове см.: Шапиро А. Л. Русская историография в период империализма. Л., 1962, с. 45—49; Очерки истории исторической науки в СССР. В 4-х т. М., 1963, т. III, с. 271—272, 291—293; Слонимский А. Г. Основание исторического общества при Петербургском университете. — Учен. зап. ист. факультета. Душанбе, 1973, вып. 1, с. 27 и сл.
11	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 1, л. 20 об.—21; д. 2, л. 31 об., 35 об., 36 об., 58 об., 61, 69 об., 74 об., 82, 90, 110. Официальное сообщение о разрешении министерством народного просвещения «научных бесед студентов Санкт-Петербургского университета, историко-филологического факультета, по предметам факультетского преподавания» см.: Новое время, 1894, 24 ноября. Ср.: Пресняков А. Е. А. С. Лаппо-Данилевский. Пг., 1922, с. 28 и сл.
12	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 2, л. 99—99 об.
13	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 3, л. 3—4 об. (Пресняков — матери от 12 марта 1896 г.).
14	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 4, л. 6 об—7; Студенческое движение 1899 года. Под редакцией А. и В. Чертковых. СПб., 1900, с. 14; сообщение об обеде с участием Форстена см.: Новое время, 1899, 9 февр., с. 3.
15	Журнал заседаний Совета Петербургского университета за 1900 г. СПб., 1901, с. 3; Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, ед. хр. 7, л. 148— 153 (Пресняков — жене от 1 и 3 сентября 1899 г.); ед. хр. 4, л. 61 (Пресняков — матери от 9 сентября 1899 г.).
16	Там же, д. 4, л. 67 об.—69 (Пресняков — матери от И октября 1899 г.).
17	Riksarkivet. Generalguvernorskapskansliet. Hg. 3 (Форстен — Г. Ф. Фрасеру от 7 (20) мая 1902 г.).
18	ЛГИА, ф. 14, on. 1, д. 8402, л. 189, 191, 194, 196.
19	Журнал заседаний Совета Петербургского университета за 1905 г. СПб., 1906, № 61, с._ 12, 17, 23, 24; Энгель Е. 1905 год и студенческое движение в Петербурге. — Красная летопись, 1925, № 12 (13), с. 100—102.
20	РО ГПБ, ф. 585, on. II, д. 2145; Журнал заседаний Совета Петербургского университета за 1905 г., с. 26—27.
21	РО ГПБ, ф. 585, on. II, д. 2145.
22	ААН СССР, ф. 748, on. 1, д. 1, л. 32.
23	Из дневника Константина Романова. — Красный архив, 1930, № 1, с. 150; 1931, № 2, с. 115.
24	ААН СССР, ф. 726, оп. 2, д. 135, л. 14 об.; см. также: л. 11, 14, 16.
14G
25	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 9, л. 39 об., 123 об.—124, 210.
26	Архив автора, письмо Б. А. Романова автору от 3 декабря 1950 г.
27	Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 7, с. 344.
28	РО ГИБ, ф. 585, on. II, д. 1653 а (Пресняков — Платонову от 27 марта 1910 г. — архивная помета ошиб. 1911); Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 9, л. 394; Архив автора, сообщение Государственного архива Финляндии от 27 августа 1976 г.
29	РО ГПБ, ф. 585, on. II, д. 2146 (Густ. В. Форстен — Платонову от 13 сентября 1910 г., с приложением газ. вырезки из «Нового времени»); Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 9, л. 381 об.—382, 399.
30	Греве И. М. Университет 17 сентября 1910. Памяти Г. В. Форстена. — ААН СССР, ф. 726, on. 1, д. 43, л. 17 об.
31	Отчет о состоянии и деятельности Петербургского университета за 1910 год. СПб., 1911, с. 45—49.
32	См.: Историческое обозрение, 1915, т. 20, с. 213.
33	Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 9, л. 392 об., 400 об.—401, 404 об.
34	Там же, л. 405 об. (Пресняков — жене от 20 сентября 1910 г.).
35	РО ГПБ, ф. 585, on. II, д. 2146 (Густ. В. Форстен — Платонову от 13 сентября 1910 г.); там же, д. 2144 (визитная карточка А. Г. Форстена с текстом: «при сем препровождаются 2 места с работами профессора Г. В. Форстена»); Архив ЛОИИ, ф. 193, оп. 2, д. 9, л. 385—385 об., 389—389 об.
Итоги
1	В письме к Я. Г. Гуревичу от 12 января 1900 г. Форстен обещает вернуть долг и просит принять его вместе с процентами. Благодарность за помощь высказана и в другом письме тому же адресату (ЦГАЛИ, ф. 131, оп. 3, ед. хр. 214, л. 1 и сл.).
2	ААН СССР, ф. 726, on. 1, д. 43, л. 8.
ЛИТЕРАТУРА
Главные труды Г. В. Форстена
Борьба из-за господства на Балтийском море в XV и XVI столетиях. СПб., 1884.
Архивные занятия в Берлине, Дрездене и Мюнхене по истории скандинавского Севера в XVI и XVII столетиях — Журнал министерства народного просвещения (далее: ЖМНП), 1886, № 5.
Архивные занятия в Париже, Брюсселе, Копенгагене и Стокгольме по истории скандинавских и Московского государства в XVI и XVII стол. —ЖМНП, 1887, № 6.
Акты и письма к истории балтийского вопроса. СПб., 1889—1893. Вып. I—II.
Политика Швеции в смутное время. — ЖМНП, 1889, № 2, 10, И.
К вопросу о внешней политике Швеции в Тридцатилетнюю войну (отношение к Франции). — Историческое обозрение, 1890, т. 1.
Иностранные исторические журналы. — Историческое обозрение, 1890, т. 1 (в соавт. с Н. И. Кареевым).
Архивные занятия в Любеке и Данциге по истории балтийского вопроса. — ЖМНП, 1890, № 8.
Сочинения и переписка рейхсканцлера Акселя Оксеншерны. — ЖМНП, 1890, № 12.
Сношения Швеции с Россией при Христине. — ЖМНП, 1891, № 6.
Сношения Дании с Россией в царствование Христиана IV. — ЖМНП, 1892, № 4.
Рец. на кн.: К. фон Бунсдорф. Нева и Ниеншанц. — ЖМНП, 1892, № 5.
Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях. СПб., 1893—1894. Т. I—II.
Лекции по новой истории, читанные студентам 3 курса Историко-филологического института в 1893/94 году. Литограф, изд. СПб., б. г.
Рец. на кн.: П. Г. Виноградов. Учебник всеобщей истории. — ЖМНП, 1897, № 5.
Отзыв о диссертации Н. Д. Чечулина «Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II». — Протоколы заседаний Совета имп. Санкт-Петербургского университета за 1897 г. СПб., 1898, № 53 (в соавт. с С. Ф. Платоновым).
Сношения Швеции с Россией во второй половине XVII века. — ЖМНП, 1898, № 2, 4, 5, 6; 1899, № 6, 9.
Ред. кн.: Гейгер Л. Немецкий гуманизм/ Пер. с нем. Под ред. и с предисл. проф. Г. В. Форстена. СПб., 1899.
К внешней политике великого курфюрста Фридриха Вильгельма Бранденбургского. — ЖМНП, 1900, № 6, 7, 8, 9.
148
Рец. на кн.: Д. Иловайский. Руководство по всеобщей истории. — ЖМНП, 1901, № 2.
Ред. кн.: Бергер А. Э. Культурные задачи Реформации. Введение в биографию Лютера / Пер. с нем. Под ред. проф. Г. В. Фор-степа. СПб., 1901.
Политическая история Европы 19-го века. Литограф, изд. СПб., б. г.
Политическая история Франции (1848—1851). Литограф, изд. СПб., б. г.
Датские дипломаты при Московском дворе во второй половине XVII века. —ЖМНП, 1904, № 9, № 12.
Бранденбург и Москва 1688—1700. — ЖМНП, 1905, № И.
Ред. кн.: Зайчик Р. Люди и искусство итальянского Возрождения / Пер. с нем. Е. Герстфельд. Под ред. и с предисл. проф. Г. В. Форстена. СПб., 1906.
Записки по исторической истории, составленные по лекциям Г. В. Форстена, читанным в младшем классе Николаевской академии Ген. штаба. СПб., 1909, ч. 2.
* * *
Вузескул В. И. Всеобщая история и ее представители в России в XIX и начале XX века. Л., 1931, ч. II.
Вутенко В. А. Наука новой истории в России (историографический обзор). — Анналы, 1922, № 2.
Вайнштейн О. Л. Историография средних веков. М.; Л., 1940.
Вайнштейн О. Л. Русско-шведская война 1655—1660 годов (историографический обзор). — Вопросы истории, 1947, № 3.
Валк С. И. Историческая наука в Ленинградском университете за 125 лет. — Труды юбилейной научной сессии. Секция исторических наук. Л., 1948.
Васильевский В. Г. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544—1648). — Отчет о шестом присуждении Академией наук премий митрополита Макария в 1895 году. СПб., 1896.
Вебер В. Г. Историографические проблемы. М., 1974.
Грабарь В. Э. Материалы к истории литературы международного права в России (1647—1917). М., 1958.
Гутнова Е. В. Историография истории средних веков. М., 1974.
Иванов А. Е. Университеты в России в 1905 г. — Исторические записки. М., 1971, т. 88.
Иконников В. С. Опыт русской историографии. Киев, 1892, т. 1, кн. 2.
Историография нового времени стран Европы и Америки. М., 1967.
Исторические связи Скандинавии и России IX—X вв. Л., 1970.
Кон И. С. Философский идеализм и кризис буржуазной исторической мысли. М., 1959.
Очерки истории исторической науки в СССР. В 4-х т. М., 1963, т. 3.
Полиевктов М. А. Литература по внешней русской истории XVIII— XIX вв. за 1900—1915 гг. — Исторические известия при Московском университете, 1916, № 1.
Поршнев В. Ф. Вступление Швеции и Московского государства в Тридцатилетнюю войну. М., 1976.
149
Похлебкин В. В. Г. В. Форстен — один из основоположников изучения Скандинавии в России. — В кн.: Скандинавский сборник. Таллин, 1957, вып. Л.
Шаскольский И. П. Русско-шведские переговоры 1626 г. — В кн.: Проблемы истории международных отношений. Л., 1972.
Шаскольский И. 11. Вопросы торговли в русско-шведских дипломатических отношениях на рубеже 20-х и 30-х гг. XVII в.— В кн.: Скандинавский сборник. Таллин, 1974, вып. XIX.
Jungar S. Finlandare i Russland. Utflyttningen till Ryssland 1809— 1917. Abo, 1972.
Kan A. S. Georg August Forsten och hans plats i vetenskapen.— Historisk tidskrift for Finland, 1978, N 1.
Pochljobkin W. W. The Development of Scandinavian Studies in Russia up to 1917. — Scandinavica, 1962, vol. I, N 2.
Studien uber die deutsche Geschichtswissenschaft vom Beginn des 19. Jahrhunderts bis zur Reichsgrandung. Berlin, 1963—1965, Bd. I—II.
Viikari M. Die Krise der «historistischen» Geschichtsschreibung und die Geschichtsmethodologie Karl Lamprechts. Helsinki, 1977.
Wolf G. Einfuhrung in das Studium der neueren Geschichte. Berlin, 1910.
СОДЕРЖАНИЕ
Введение............................................ 3
Происхождение. Личный облик. Учеба и учителя ...	6
Российские и зарубежные предшественники Форстена	15
Магистерская диссертация........................... 19
Первый опыт работы в архивах. Издание источников	24
Главный научный труд Форстена...................... 29
От балтийского вопроса к гуманизму и Возрождению	56
Преподавание в высших учебных заведениях ....	69
Кружок «форстенят» и научная школа Форстена . .	81
Во главе женской гимназии.......................... 90
Историческое мировоззрение......................... 95
Общественно-политическая позиция. Болезнь и смерть	119
Итоги..............................................132
Примечания.........................................135
Литература........................................ 148
Александр Сергеевич Кап
ИСТОРИК Г. В. ФОРСТЕН И НАУКА ЕГО ВРЕМЕНИ
Утверждено к печати редколлегией серии научно-популярных изданий Академии наук СССР
Редактор издательства О. Б. Константинова
Художник В. О. Янов
Художественный редактор И. В. Разина Технический редактор Н. П. Кузнецова Корректор П. А. Пирязев
ИБ № 15419
Сдано в набор 11.01.79.
Подписано к печати 25.06.79.
Т-11455. Формат 84Х1О81/32
Бумага типографская № 2.
Гарнитура обыкновенная
Печать высокая
Усл. печ. л. 8,2. Уч.-изд. л. 8,9.
Тираж 17500 экз. Тип. зак. 46
Цена 60 коп.
Издательство «Наука»
117864 ГСП-7, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 90
Ордена Трудового Красного Знамени
Первая типография издательства «Наука»
199034, Ленинград, В-34, 9 линия, 12
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«НАУКА»
ГОТОВИТСЯ
К ПЕЧАТИ:
ИЛЛЕРИЦКИЙ В. Е. С. М. Соловьев. — М.: «Наука», 1979. Книга посвящена научной и преподавательской деятельности выдающегося русского историка Сергея Михайловича Соловьева. В ней рассказывается о формировании мировоззрения ученого и характеризуется его историческая концепция, отразившая этап высшего подъема буржуазной историографии в России. Автор показывает роль С. М. Соловьева в развитии русской и мировой исторической науки второй половины XIX—начала XX в.
Рассчитана на широкий круг читателей.
Заказы просим направлять по одному из перечисленных адресов магазина «Книга — почтой» «Академкнига»
480091 Алма-Ата, 91, ул. Фурманова, 91/97; 370005 Баку, 5, ул. Джапаридзе, 13; 734001 Душанбе, проспект Ленина, 95: 252030 Киев, ул. Ленина, 64; 443002 Куйбышев, проспект Ленина, 2; 197110 Ленинград, П-110, Петрозаводская ул. ,7; 117464 Москва, В-464, Мичуринский проспект, 12; 630090 Новосибирск, 90, Морской проспект, 22; 620151 Свердловск, ул. Мамина-Сибиряка, 137; 700029 Ташкент, Л-29, ул. К. Маркса, 28; 450059 Уфа, ул. Р. Зорге, 10; 720001 Фрунзе, бульвар Дзержинского, 42; 310003 Харьков, Уфимский пер., 4/6.
ИЗДАТЕЛЬСТВО-НАУКА-