„ЗАПИСКИ
ОХОТНИКА”

И.С. ТУРГЕНЕВА
АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
(ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

В. А. Ковалев

„ЗАПИСКИ
ОХОТНИКА”

И.С. ТУРГЕНЕВА

ВОПРОСЫ ГЕНЕЗИСА

в

ЛЕНИНГРАД

«.НАУК А»

ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
1980
В книге исследуется генезис «Записок охотника», раскрыва-
ется связь очерков Тургенева с идейно-общественной борьбой
в 40-е годы XIX в., с полемикой по крестьянскому вопросу, с раз-
межеванием в среде западников. В центре внимания автора —
тургеневская концепция народности, своеобразие художественного
подхода писателя к теме народа, состав и композиция книги. Для
сопоставления привлекается материал как русской, так и запад-
ноевропейской литературы.

Книга представляет интерес для широких кругов читателей,
учителей средней школы, студентов и преподавателей вузов, ли-
тературоведов.

Ответственный редактор чл.-корр. АН СССР
В. Г. Базанов

„ 70202-518

К 042(02).80	540.80.4603010101.

С Издательство «Наука»,
1980 г.у

ВСТУПЛЕНИЕ

В этой книге речь идет преимущественно о генезисе
«Записок охотника».

Тургенев не раз заявлял, что в его рассказах пере-
даны «истинные происшествия» и описаны реальные
люди. Об этом свидетельствуют и лица, знавшие писа-
тели. Безусловно, изучение реально-жизненной, фактиче-
ской основы образов и сюжетов «Записок охотника»
весьма важно,1 но не эта сторона творческой истории
цикла стоит в центре книги. Я стремлюсь привлечь вни-
мание читателей к тем явлениям и событиям русской
жизни, которые помогают попять происхождение «Запи-
сок охотника» с общественной, идейной и литературной
стороны, проясняют связь книги с общественной борьбой
в России, с общественно-литературными полемиками,
с ближайшими литературными традициями, выявляют
соотношение «Записок охотника» с родственными явле-
ниями в зарубежной литературе 40-х годов — Dorfgeschi-
chten.

Выяснение генезиса литературного явления вовсе не
означает сведения данного явления к другим — предше-
ствовавшим или сопутствовавшим ему. Изучение обще-
ственно-литературного генезиса позволяет лучше понять
ту почву, на которой возникло данное явление, те коор-
динаты, на пересечении которых оно родилось. Установ-
ление генетических связей позволяет понять закономер-
ность возникновения данного явления, его включенность
в сложные процессы жизни общества, развития литера-
туры и искусства в определенную историческую пору.
На основе генетического и исторического изучения лите-
ратурного явления можно выявить момент движения

1 Результаты исследований изложены и охарактеризованы
в примечаниях в издании: Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и
писем в 28-ми т. Соч., т. 4. М,—Л., 1963, с. 489—611.
в его истории, лучше заметить и оценить то новое, что
вносит данное произведение в традицию, то неповторимое
и индивидуальное, что отличает его от сходных и близ-
ких явлений. Этот путь исследования позволяет более
точно охарактеризовать роль и место «Записок охотника»
в истории русской общественной мысли и литературы,
рельефнее подчеркнуть новаторское и национально-свое-
образное в тургеневской разработке темы народа и народ-
ного характера.

«Записки охотника» составились из рассказов, напи-
санных в разное время и несущих на себе печать различ-
ных моментов русской общественной жизни и идейно-
литературной эволюции автора. Конечно, тургеневская
книга обладает единством как произведение социально-
критическое (критика крепостничества) и национально-
патриотическое (характеристика духовного склада рус-
ского человека, национального характера), но это обстоя-
тельство не избавляет от обязанности исследовать ее
генезис с учетом неоднородности составляющих книгу
частей. Под неоднородностью я разумею не тематическое
многообразие рассказов, не богатство образов и типов,
художественных приемов и аспектов, а различие гене-
ральных творческих задач, которые решал автор в раз-
личное время и в различных обществеппых ситуациях, —
ведь книга в основном сложилась как итог двух творче-
ских порывов — в 1846—1848 и 1850—1851 гг.

В центре данного исследования — очерки 1846—
1851 гг., т. о. «Записки охотника» в том составе, который
сложился в первом отдельном издании 1852 г., история
возникновения «Записок охотника» как общественно-ли-
тературного явления конца 40-х—начала 50-х годов.

Семь глав книги, публикуемых в доработанном виде,
были напечатаны в 1937, 1948, 1955, 1958 гг. Впервые
публикуются четвертая, седьмая и десятая главы.

В тексте даются рисунки художника Петра Соколова,
а также И. С. Тургенева (однодворец Овсяников).
1

«ХОРЬ И КАЛИНЫЧ» (1846).
ИДЕЙНЫЙ ГЕНЕЗИС

В первом номере обновленного «Современника» (1847),
в отделе «Смесь», был помещен очерк Тургенева «Хорь
и Калиныч», сразу же замеченный читателями. Белин-
ский писал Тургеневу 19 февраля 1847 г.: «Судя по
„Хорю“, вы далеко пойдете. Это ваш настоящий род...
„Хорь“ вас высоко поднял — говорю это не как мое мне-
ние, а как общий приговор».1 Очерк поразил читателей
прежде всего необычностью содержания. Охотник расска-
зывает о посещении им обыкновенного русского кресть-
янина. Он «с любопытством» смотрит на Хоря. «Склад
его лица напоминал Сократа: такой же высокий, шишко-
ватый лоб, такие же маленькие глазки, такой же курно-
сый иос».1 2 Опи входят в избу. «Хорь присел на скамью
и, преспокойно поглаживая свою курчавую бороду, всту-
пил со мною в разговор. Он, казалось, чувствовал свое
достоинство, говорил и двигался медленно, изредка по-
смеивался из-под длинных своих усов». Чувство удивле-
ния, которое возбудил уже на первых порах в рассказчике
этот русский крестьянин, подкрепляется дальнейшими
впечатлениями. Охотник поражен умом и познаниями
Хоря. Охотник буквально открывает в этом простом му-
жике такие качества, которые обычно считались принад-
лежностью образованных сословий. «Хорь был человек
положительный, практический, административная голова,
рационалист».

Вот другой мужик — Калиныч. «Его добродушное
смуглое лицо, кое-где отмеченное рябинами, мне понра-

1 Белинский В. Г. Поли. собр. соч., т. XII. М., 1956,
с. 336. — В дальнейшем статьи и письма Белинского цитируются
по этому изданию с указанием в тексте тома и страницы.

2 Здесь и далее «Записки охотника» цитируются по: Тур-
генев И. С. Поли. собр. соч. и писем в 28-ми т., М,—JL, Соч.,
т. 4. М.—Л., 1963.
вилось с первого взгляда», — говорит охотник. «В тече-
ние дня он не раз заговаривал со мною, услуживая мне
без раболепства». На другой день, когда охотник разгова-
ривал с Хорем, в избу вошел Калиныч «с пучком полевой
земляники в руках, которую нарвал он для своего друга,
Хоря». Хорь радушно его приветствует. Охотник с изум-
лением смотрит на Калпныча: он не ожидал таких «неж-
ностей» от мужика.

Весь очерк переполнен такими «открытиями». Рус-
ский крепостной крестьянин предстал перед читателем
в совершенно новом свете — как человек, сознающий свое
достоинство и духовно богатый.

Белинский оценил новизну и свежесть очерка Турге-
нева. В нем, отмечал критик, «автор зашел к народу
с такой стороны, с какой до него к нему никто еще не
заходил» (X, 346).

Успех «Хоря и Калиныча» повлек за собою создание
целой серии очерков.

Таким образом, вопрос о генезисе первого очерка из
«Записок охотника» приобретает особый интерес. Решение
его позволит точнее определить значение и направлен-
ность «Записок охотника».

В том же номере «Современника», в котором был на-
печатан «Хорь и Калиныч», появилась статья К. Д. Ка-
велина «Взгляд на юридический быт древпей России».
В конце статьи была проставлена дата: «Москва, 23 фев-
раля 1846 г.». Из письма Белинского к Герцену от
20 марта 1846 г. видно, что в середине марта Белинский
уже имел эту статью в своих руках (она предназначалась
для альманаха «Левиафан», который Белинский предпо-
лагал издать, уходя из «Отечественных записок» Краев-
ского). Статья Кавелина была высоко оценена Белин-
ским. А. И. Герцену он писал: «Статья Кавелина — эпоха
в истории русской истории, с нее начнется философиче-
ское изучение нашей истории» (XII, 267).

Немного позднее, в 1851 г., Герцен в работе «О разви-
тии революционных идей в России» называет статью
Кавелина одним из важнейших документов западниче-
ства.3 Статья Кавелина интересна тем, что в ней отчет-
ливо раскрывалось своеобразие подхода западников к сов-
ременным общественным вопросам. Своеобразие это за-

3 Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т., т. 7. М., 1956, с. 244.
Калиныч пел довольно приятно и поигрывал на балалайке. Хорь слушал, слушал
его, загибал вдруг голову набок и начинал подтягивать жалобным голосом
(«Хорь и Калиныч»).

ключалось в выдвижении «начала личности» в русском
историческом процессе. Что это было действительно так,
свидетельствует Герцен: «Им (Белинскому и его
друзьям, — В. К.) казалось, что одной из наиболее важ-
ных причин рабства, в котором обреталась Россия, был
недостаток личной независимости; отсюда — полное от-
сутствие уважения к человеку со стороны правительства
и отсутствие оппозиции со стороны отдельных лиц; от-
сюда — цинизм власти и долготерпение народа. Будущее
России чревато великой опасностью для Европы и не-
счастиями для нее самой, если в личное право не проник-
нут освободительные начала».4

Исходным пунктом статьи Кавелина явилось положе-
ние: «Личность, сознающая сама себя, свое бесконечное
безусловное достоинство, есть необходимое условие вели-
кого духовного развития народа».

«Когда мы говорим, — продолжает он, — что народ
действует, мыслит, чувствует, мы выражаемся отвле-
ченно: собственно, действуют, чувствуют, мыслят еди-
ницы, лица, его составляющие».5

Развитие народа измеряется развитием личности.
Исходя из этого выдвинутого в статье принципа, Кавелин
разбивает историю России на четыре периода.

Минуя предыдущие исторические этапы освобождения
личности в России, намеченные схемой Кавелина, остано-
вимся на четвертом этапе, начавшемся реформами
Петра I. Вопрос об отношении к реформам Петра
был одним из центральных пунктов полемики между
западниками и славянофилами. Славянофилы утвер-
ждали, что Петр разорвал историю России на две части:
до него она развивалась «самобытно», Петр лщпил Рос-
сию народности. Неверно, возражает им Кавелин, что
эпоха петровских преобразований «отделила старую Русь
от новой непроходимой бездной, ничем не наполненной,
из нас сделала ни то ни се, что-то среднее между древ-
ней Россией и Европой». Старая допетровская и новая
Россия впутрепно связаны единым процессом — «образо-
ванием личности». Но между обоими историческими эта-
пами есть связь и внешняя, в событиях. «Петр Великий
ничего не знал о различии древней и новой России. Он
был глубоко убежден, что продолжает дело своих пред-
ков. .. Мнение, будто Петр не знал России, не имеет ни-
какого основания. Он знал ее отлично, в мелочах, в под-
робностях». Кавелин опровергает и другое утверждение
славянофилов. Неверно, что эпоха преобразований ли-
шила Россию народности. Что такое народность? В древ-
нее время она «неразрывно связана с внешними формами
его (народа, — В. К.) существования». Для этого народа
«перемена форм есть и утрата народности».6 Но когда
народ «начинает жить более духовною жизнью, и слово

5 Современник, 1847, № 1, отд. 2, с. 12. — Подобное же выдви-
жение «начала личности» есть и у Герцена. Он писал в 1846 г.:
«У человека вместе с сознанием развивается потребность нечто
свое спасти из вихря случайностей, поставить неприкосновенным
и святым, почтить себя уважением его, поставить его выше жизни
своей. Пристально вглядываясь в длинный ряд превращений чти-
мого, мы увидим, что основа ему не что иное, как чувство соб-
ственного достоинства и стремление сохранить нравственную само-
бытность своей личности» (Герцен А. И. Собр. соч. в 30-тп т.
т. 2. М., 1954, с. 154. Несколько замечаний об историческом раз-
витии чести, сентябрь 1846).

* Там же, с. 47, 48.
„народность* *1 одухотворяется в его устах. Он перестает
разуметь под нею одни внешние формы, но выражает им
особенность народной физиономии; это нечто неуловимое,
непередаваемое, на что нельзя указать пальцем, чего
нельзя ощупать руками, то духовное, чем один народ от-
личается от другого, несмотря на видимое сходство и без-
различие. Словом, национальность становится выраже-
нием особенности нравственного, а не внешнего, физи-
ческого существования народа».7 В первом смысле наша
народность сильно изменилась. Но это изменение началось
задолго до Петра. Народность во втором смысле никогда
не терялась. Заимствуя иностранное, народ не перестает
оставаться самим собой. Петр и его сподвижники «и не
думали ввести у нас иностранное вместо русского. Они
видели недостатки в современной им России, хотели их
исправить, улучшить ее быт и с этой целью часто при-
бегали к европейским формам, почти никогда не вводя
их у пас без существенных изменений; что из нашего
исключительно национального казалось им хорошо, удов-
летворительно, то они оставляли. Так действовали и ча-
стные лица: все, что им казалось хорошим, было хорошо,
откуда бы ни пришло». Петру нужны были иностранцы,
и он их приглашал к себе, ибо они «знали то, чего не
знали тогда русские и что было необходимо для России».8

Далее Кавелин обосновывает западничество деятелей
40-х годов. В России до Петра личность не существовала,
а в Европе начало личности было развито «донельзя, во
всех его исторически тесных, исключительных определе-
ниях» (феодализм). В последний исторический период
Европа «стремилась дать в гражданском обществе про-
стор человеку и пересоздавала это общество». В ней на-
ступал новый порядок вещей. Но ведь к той же цели идет
и историческое развитие России.

Следовательно, и Европа, и Россия в XVIII в. разными
путями вышли к одной цели. «Мысль о человеке и его
требованиях» — главное в современности. К этой цели
идут каждая своим путем равно и Европа, и Россия. По-

7 Там же, с. 49. — «Москвитянин» М. Погодина часто помещал
статьи об обрядовой стороне народного быта, о поверьях и пр.,
называя эти, по кавелинской терминологии, «внешние» формы на-
родности «остатками нашей народности» («Москвитянин», 1844,
№ 12, Смесь, с. 25).

* Там же, с. 50.
этому нет непереступаемых границ между русским и ино-
странным, и Россия может свободно заимствовать у Ев-
ропы знания, образованность и пр. «Бояться, что Европа
передаст нам свои отжившие формы, в которые она сама
уж не верит, или надеяться, что мы передадим ей свои
древнерусские, в которых мы тоже изверились, — значит
не понимать ни новой европейской, ни новой русской
истории. Обновленные и вечно юные, они сами творят
свои формы, не стесняясь предыдущим, думая только
о настоящем и будущем». Задачей настоящего времени
является «всестороннее развитие человека, воспитание и
поддержание в нем нравственного достоинства. Эта цель
еще недавно обозначилась. Достижение ее в будущем.
Но мы видим уже начало. Совершение неминуемо».9

Кавелин рельефно выразил западнические взгляды на
своеобразие русского исторического процесса (создание
«начала личности»), дал западническое толкование на-
родности вообще и концепции русской народности в ча-
стности. История России приобретала при таком толкова-
нии самобытный характер. Кавелин писал, что ключ
к пониманию русской истории нужно искать «не в почти
бесплодном сравнении с историей других народов, а в нас
самих, в нашем внутреннем быте».10 Русская жизнь вы-
двигает свои собственные, самобытные вопросы. Есте-
ственно обратиться к ним, именно — к поддержанию
в русском человеке нравственного достоинства.

В середине марта 1846 г., когда статья Кавелина была
доставлена Белинскому, Тургенев находился в Петер-
бурге (до начала мая). Памятуя о личной близости Тур-
генева к Белинскому, можно с известным основанием
утверждать, что Тургенев уже в марте—апреле 1846 г.
ознакомился с работой Кавелина. Он не мог не заинтере-
соваться статьей, так высоко оцененной Белинским. Кос-
венным указанием на это служит сообщение Белинского
о желании Тургенева перевести статью на немецкий язык
(XII, 329).

Статья Кавелина является одним из документов, ил-
люстрирующих изменение позиции западников в сере-
дине 40-х годов.

В статье «Взгляд на русскую литературу 1846 г.»
((«Современник», 1847, № 1) Белинский развернуто он-

9 Таи же, с. 51, 52, 11,

10 Там же, с. 5.	-
ределяет новые моменты позиции западников. Он уста-
навливает, что «вся наша литература, а с нею и часть
публики, если не вся публика, разделилась на две сто-
роны— славянофилов и неславянофилов» (X, 17). Сла-
вянофилы предлагают для спасения в России народности
и «духа жизни» обратиться «к благодатным полупатриар-
хальным нравам эпохи Кошихина». Они критикуют «под-
дельный, искусственный европеизм России, созданный
реформою Петра Великого» (X, 9).

В указании на «отсутствие нравственного единства»
в России славянофилы правы, говорит Белинский (X, 17).
Но они ошибаются, толкуя о необходимости возвращения
России к допетровским временам.

С первого взгляда может показаться, что Белинский
идет на уступки славянофилам. Но ничего подобного нет.
Дело в том, аргументирует Белинский, что в настоящее
время «Россия вполне исчерпала, изжила эпоху преобра-
зования (эпоху петровских реформ, — В. К.), что ре-
форма совершила в ней свое дело, сделала для нее все,
что могла и должна была сделать, и что настало для
России время развиваться самобытно, из самой себя
(курсив мой, — В. К.). Но миновать, перескочить, пере-
прыгнуть, так сказать, эпоху реформы и воротиться
к предшествовавшим ей временам — неужели это значит
развиваться самобытно? Смешно было бы так думать»
(X, 19). Петровские реформы уже сыграли свою поло-
жительную роль. «Европейских элементов так много во-
шло в русскую жизнь, в русские нравы, что нам вовсе не
нужно беспрестанно обращаться к Европе, чтоб созна-
вать наши потребности: и на основании того, что уже
усвоено нами от Европы, мы достаточно можем судить
о том, что нам нужно... Пора нам перестать восхищаться
европейским потому только, что оно не азиатское, но лю-
бить, уважать его, стремиться к нему потому только, что
оно человеческое, и на этом основании все европейское,
в чем нет человеческого, отвергать с такою же энергиею,
как и все азиатское, в чем нет человеческого» (X, 19—20) .

Полемизируя с теми западниками, которые усматри-
вали смысл своей деятельности в том, чтобы оставаться
в курсе западноевропейских теорий (в частности, идей
утопического социализма), Белинский призывает: «У себя,
в себе, вокруг себя — вот где должны мы искать й вопро-
сов и их решения» (X, 32).
Это совсем ие означало в какой-либо мере уступки
славянофилам и было тем овладением темами, постав-
ленными славянофилами, о котором говорил позднее
А. И. Герцен.

Белинский пробуждал внимание прогрессивной обще-
ственности 40-х годов к своим, русским, национальным
вопросам.

В 40—60-е годы, как указывал В. И. Ленин, «все об-
щественные вопросы сводились к борьбе с крепостным
правом и его остатками».11 Обращаясь к русским проб-
лемам, Белинский ставил крестьянский вопрос как цент-
ральный вопрос преобразования (европеизации) России.
Именно этот вопрос явился общенациональным вопросом
в России середины XIX в.

Но обращение к самобытным русским общественным
вопросам было невозможно без преодоления славянофиль-
ской концепции народности. Как свидетельствуют
П. В. Анненков и А. И. Герцен, славянофилы считали
своей монополией сочувствие к народу, полагали, что они
одни могут говорить «о богатстве народного духа» и пр.
Славянофилы расшифровывали народный дух как
«религиозную сущность», как «элементы смирения, кро-
тости» и пр.11 12

Белинский указывает, что русская история и русский
народ отнюдь не отличаются приписываемым им славяно-
филами «смирением»; факты это опровергают (X, 23—24).
Он мог бы сказать славянофилам больше, как например
говорил в знаменитом «Письмо к Гоголю» от 15 июля
1847 г. о том, «что делают помещики со своими крестья-
нами и сколько последние ежегодно режут первых» (X,
213). Но в печати об этом нельзя было говорить.

Славянофилы указывают на любовь как отличитель-
ную черту славян. Белинский отвечает, что это общее
человеческое начало, имеющееся в той или другой сте-
пени у всех народов (X, 24—25).

Об отношении народа к религии Белинский не мог
изложить свое мнение печатно, но он высказался на эту
тему в том же письме к Гоголю. Русский народ, говорит
Белинский, это по натуре «глубоко атеистический народ»
(X, 215).

11 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 2, с. 520.

12 Анненков П. В. Воспоминания и критические очерки,
отд. III. СПб., 1881, с. 92.
Белинский выдвинул с особой остротой вопрос о роли
народа в общественной жизни страны, о необходи-
мости улучшения его положения. В статье «Взгляд на
русскую литературу 1846 г.» он приветствует появление
книг, брошюр и статей, «касающихся быта того много-
численного класса людей, который играет такую важную
роль в отношении к сельскому хозяйству как живая и ра-
зумная производящая сила» (X, 49). В рецензии на «По-
вести, сказки и рассказы казака Луганского» Белинский
хвалит Даля за то, что он «любит простого русского че-
ловека, на обиходном языке нашем называемого крестья-
нином п мужиком» (X, 80). «Мужик — человек, и этого
довольно, чтобы мы интересовались им так же, как и
всяким барином... чтобы мы изучали его жизнь и быт
ого, имея в виду их улучшение». Белинский «реабили-
тирует» духовную природу крестьянства: «Если мужик
но учоп, не образован — это не его вина... Ломоносов
родился мужиком и мог бы умереть мужиком; но обстоя-
тельства помогли ему показать миру... чем может иногда
быть мужик» (X, 81).

Таким образом, в 1846—в начале 1847 г. Белинский
и его круг привлекли внимание общественности к кресть-
янскому вопросу.

Именно с этим периодом в истории западничества свя-
зано возникновение «Хоря и Калиныча». П. В. Аннен-
ков писал: «Тургенев выразил ясно и художественно
сущность настроения, которое уже носилось, так сказать,
в воздухе».13

Тургенев полемизирует с теми представлениями о рус-
ском народе, которые отстаивались славянофилами, и
резко противопоставляет свои взгляды теории «офици-
альной народности». Хорь и Калиныч совершенно равно-
душны к религии. Сущность русского народа не в при-
верженности к религии, а в обозначившемся пробужде-
нии чувства собственного достоинства. Белинский
в «Письме к Гоголю» пишет, что России «нужны не про-
поведи (довольно она слышала их!), не молитвы (до-
вольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства
человеческого достоинства, столько веков потерянного
в грязи и соре» (X, 213).

13 Там же, с. 124.
Славянофилы считали одним из важнейших качеств
русского народа его приверженность к старине, выража-
ющуюся в нелюбви ко всему новому, в сохранении ста-
рых обрядов и пр.

Тургенев показал не только традиции, обрядовую сто-
рону народного быта, поверья и т. д., но прежде всего
особенности нравственного, а не внешнего существования
народа, т. е. его здравый смысл, гражданственность и ду-
ховный рост.

Писатель отмечает проявления суеверия в народе. Но
относительно суеверий в кругу Белинского сложилось
иное мнение, чем у славянофилов, отождествлявших суе-
верие с религиозностью. В письме к Гоголю Белинский пи-
шет: «В нем (русском народе, — В. К.) еще много суеве-
рия, но нет и следа религиозности. Суеверие проходит
с успехами цивилизации... мистическая экзальтация
вовсе не в его натуре; у него слишком много для этого
здравого смысла, ясности и положительности в уме: и вот
в этом-то, может быть, и заключается огромность истори-
ческих судеб в будущем» (X, 215). Таким именно взгля-
дом проникнут очерк «Хорь и Калиныч».

Как народ относится к старому и к иностранному?
Славянофилы восхищались консерватизмом народа. Но
совсем другие представления о народе вынес из разгово-
ров с Хорем рассказчик: «Русский человек так уверен
в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать
себя: он мало занимается своим прошедшим и смело гля-
дит вперед». Хорь, узнав о том, что охотник бывал за
границей, с любопытством расспрашивает его, а слушая,
замечает: «.. .дескать, это у нас не шло бы, а вот это хо-
рошо— это порядок». Тургенев так характеризует отно-
шение русского человека к иностранному: «Что хорошо —
то ему и нравится, что разумно — того ему и подавай,
а откуда оно идет, — ему все равно. Его здравый смысл
охотно подтрунит над сухопарым немецким рассудком;
но немцы, по словам Хоря, любопытный народец, и по-
учиться у них он готов».

Петр, подчеркивает Кавелин, Россию знал «отлично,
в мелочах, в подробностях, он нисколько не думал об ис-
коренении русской народности. Петр был глубоко убеж-
ден, что продолжает дело своих предков».14 И Тургенев

14 Современник, 1847, № 1, отд. 2, с. 47, 48.
из бесед с Хорем «вынес одно убежденье, которого, веро-
ггно, никак не ожидают читатели, убежденье, что
1отр Великий был по преимуществу русский человек,
•усский именно в своих преобразованиях».

Писатели реакционного лагеря любили рисовать кар-
тины «единения» барина и мужика в условиях крепост-
юго права, помещиков — «отцов» и крестьян — «детей».15
Тургенев высмеял это «единение». Хорь иронически от-
ывается о своем барине и не доверяет ему. А помещик
1олутыкин уж, конечно, никак не годится в «отцы»

Корю, — настолько крестьянин основательней, умней и
практичней своего барина.

Такова концепция русского народа в «Хоре и Кали-
нине». Она близка взглядам Белинского, и поэтому по-
нятно то восхищение, которое у него вызвал очерк.

Очерк «Хорь и Калиныч» проникнут симпатией ав-
тора к крестьянам. Корни этой симпатии заключаются
как в сочувствии к находящемуся в крепостной зависи-
мости народу, так и в признании наличия у народа, как
выразится впоследствии П. В. Анненков, «своеобычной
мысли и оригинального воззрения на мир». Анненков до-
вольно верно передает впечатление от «Записок охот-
ника»: «За ним (народом, — В. К.) бережно сохранилась
репутация силы и предположение о неизмеримых сред-
ствах обновления, какие он способен найти в самом себе
при случае».16 * 18

Тургеневский очерк заключал развернутую аргумен-
тацию против крепостного права.

Хорь поселился отдельно, в лесу, на болоте. Он
обязался барину платить оброк «какой сами знаете»,
только просил его ни в какую работу «не употреблять».
И вот лет через двадцать пять Хорь разбогател. Дети
Хоря выглядят крепкими и здоровыми. «Что у тебя за
рослый народ!» — замечает охотник Хорю. Кушанье
в доме у Хоря простое, но сытное, и его, видимо, вдоволь.

Хорь сумел при обстоятельствах, не весьма благопри-
ятных (Полутыкин набавил в свое время оброк: «Теперь
он мне сто целковых оброка платит, да еще я, пожалуй,

15 См., например, повесть «Тарантас» В. А. Соллогуба (СПб.,

1845), «народную оперу» Б. Федорова «Русский крестьянин, или

Гости с Бородинского поля» (1846 г.) и др.

18 См. рецензию П. В. Анненкова на книгу рассказов Н. Успен»
ского в «С.-Петербургских ведомостях», 1863, № 11.
накину»), достичь «фактической независимости». Именно
эта «фактическая независимость» — Хорь откупался, так
сказать, от барина ежегодно за 100 рублей — определяла
в нем сознание собственного достоинства.

Выводы из всего этого ясны: дай возможность народу
хозяйствовать и жить вне крепостнических отношений,
вне личной зависимости от помещика, не связывай его
инициативы — и он разовьет свое хозяйство, избавится от
бедности и разорения, укрепит свои моральные качества.
В очерке Тургенев выразил точку зрения передовых кру-
гов на живо обсуждавшийся в 40-е годы вопрос об улуч-
шении быта крестьян.

Помещики-крепостники пытались утверждать, что
причиной массового разорения крестьянства является
не существование крепостного права, а падение нравствен-
ности крестьян, отсутствие надзора над ними со стороны
помещиков, незнакомство крестьян с агрономической куль-
турой и т. п.17 Отвергая эти «рецепты» крепостников, пу-
блицисты прогрессивного лагеря указывали па фермер-
ский путь развития крестьянского хозяйства. Вопрос
о фермерстве упирался в коренной вопрос о земле. Так,
например, в 1846 г. «Отечественные записки» поместили
рецензию на книгу Ф. П. Л. «Заметки за границею
в 1840 и 1843 году» (СПб., 1845), уделявшую много вни-
мания описанию сельского хозяйства в Германии. При-
водя обширные выписки из книги, рецензент подчерки-
вает мысль о том, что нищета сельского населения Гер-
мании происходит от такого распределения собственности
на землю, «вследствие которого многие остаются ни с чем
для того, чтобы немногие пользовались многим».18 Рецен-
зент с сочувствием цитирует лирическую сентенцию ав-
тора книги: «Приятно смотреть на усадьбу выселивше-
гося на свой грунт хлебопашца... какое-то чувство само-
стоятельности заметно в крестьянине...».17 18 19

В«Журнале Министерства народного просвещения»
№ 6 за 1846 г. появилась статья профессора Петербург-

17 См., например, книги некоего А. А. «О настоящем состоянии
хозяйства у крестьян» (М., 1846), С. Маслова «О всенародном
распространении грамотности в России на религиозно-нравствен-
ном основании» (М., 1845).

18 Отечественные записки, 1846, Кг 2, Критика и библиогра-
фия, с. 28.

19 Там же, с. 36.
ского университета В. Порошина «О земледелии в поли-
тико-экономическом отношении», изданная затем от-
дельной книжкой. Автор высказывается за ликвидацию
крупного помещичьего землевладения, за образование
«многочисленного класса земледельцев», за «неограничен-
ное для всех право приобретать недвижимую собствен-
ность и располагать ею».

В. Майков в рецензии на книгу Порошина, одобряя
мысль о том, что состояние сельского хозяйства «зависит
не от улучшенных методов земледелия, а от общих ус-
ловий общественного благосостояния», указывает на про-
тиворечие; с одной стороны, автор книги пропагандирует
фермерскую поземельную собственность, а с другой, дает
«почтительный отзыв» об английской аристократии,
оправдывает ее привилегии.20 Более последовательный ли-
берал Майков поправил менее последовательного Поро-
шина.

Наконец, можно указать на статью В. Милютина
«Пролетарии и пауперизм в Англии и Франции». Говоря
о сельском хозяйстве во Франции, автор заключает:
«Благосостояние сельского сословия прочно и обеспечено
и той стране, где поземельная собственность не сосредо-
точивается в руках привилегированного класса, образуя
небольшое число огромных поместий, но раздробляется
на множество незначительных участков, к приобретению
которых способны лица всех состояний и классов. Кресть-
яне не подвергаются ни нищете, ни бедности там, где они
сами по большей части являются помещиками, где чело-
век, своими руками обрабатывающий землю, всегда мо-
жет надеяться посредством труда и бережливости приоб-
рести себе со временем частичку ее в собственность и пе-
редать в наследство своим детям».21

В «Хоре и Калиныче» нет прямой пропаганды фер-
мерского землевладения. Однако развернутая экономиче-
ская аргументация и не обязательна в художественном
произведении. Достаточно того, что Тургенев вырази-
тельно показал: существование крепостного права стес-
няет деятельность народа. Калиныч, сообщает охотнику
Полутыкин, «усердный и услужливый мужик; хозяйство
в исправности, одначе, содержать не может; я его все от-

20	Там же, № 9, Библиографическая хроника, с. 13, 17.

21	Отечественные записки, 1847, № 2, с. 132.

2 В, А, Ковале»	17
тягиваю. Каждый день со мной на охоту ходит... какое
уж тут хозяйство, — посудите сами». Хорь стеснен
в своей деятельности. Увеличение его состоятельности
влечет за собой увеличение оброка. Хотя Хорь и добился
даже в неблагоприятных условиях «фактической незави-
симости», но она не прочна. Хорь не доверяет своему ба-
рину, скрывает от него размер своих приобретений. От-
крыться барину — это значит быть обобранным.22

Хорь пока не хочет откупаться. Он копит деньгу,
чтобы выбраться сразу в купцы: «Купцам-то жизнь хо-
рошая».

Тургенев своим очерком опровергает всякие предполо-
жения о возможности для крестьянина поднять свое хо-
зяйство при сохранении крепостной зависимости. Если
Хорь и поднял его, то только благодаря «исключитель-
ности положения»: ему позволили отдельно жить и хозяй-
ствовать. Но какой помещик применит в массовом мас-
штабе такое расселение крестьян?

Подведем итоги. Характер изображения народа
в «Хоре и Калиныче» определялся новой концепцией на-
родности. Существо ее заключалось в обосновании на-
зревшей необходимости ликвидации крепостного права.
Крепостное право в 40-х годах стояло еще крепко: ощу-
тительного крымского удара крепостническая Россия еще
не испытала; натиск крестьянства хотя и был силен,23 но
недостаточен для того, чтобы вынудить правительство от-
менить крепостное право; ряды революционных демокра-
тов оставались еще весьма немногочисленными.

Постановка вопроса о крепостном праве была еще не
практической, а, так сказать, предварительной. Неясными
оставались конкретные очертания процесса ликвидации

22 «Сын отечества», выразитель «официальной народности»,
был недоволен очерком «Хорь и Калиныч»: «Хорь — очень смыш-
леный, но плутоватый мужик, не доверяющий своему господину,
который с ним обходится довольно ласково; невзирая на то, Хорь
любит острить насчет своего господина» («Сын отечества», 1847,
№ 10, Критика и библиография, с. 21).

23 В «Нравственно-политическом отчете III отделения за
1847 г.», например, говорится: «В продолжение 1847 года почти
беспрерывно происходили случаи, заставлявшие правительство
принимать меры осторожности... доносов и событий, наводивших
опасение, в 1847 году вообще было более, нежели во многих из
предшествовавших годов». См.: Крестьянские движения 1827—
1869 гг, вып. 1. М., 1931, с. 76.
Крепостного права: кто ее осуществит — восставшие
крестьяне или принужденное к ней углублением револю-
ционного кризиса правительство, а если реформу будут
проводить последние, то на каких основаниях, и пр.
В этих условиях «реабилитация» народа была глубоко
прогрессивной.

В очерке «Хорь и Калиныч» Тургенев выразил глубо-
кую веру, свою и круга Белинского, в русский народ, в его
великое будущее. Писатель показал, что Россия может
развиваться дальше самобытно. Русский народ нисколько
не потерял своей народности в результате петровских ре-
форм и вполне готов развиваться дальше по пути европе-
изации. Сопоставление с западнической публицистикой
делает генезис «Хоря и Калиныча» предельно ясным.
2

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЦИКЛА
«ЗАПИСКИ ОХОТНИКА» (1847).
СОЦИАЛЬНЫЕ АСПЕКТЫ

Успех «Хоря и Калинина» побудил Тургенева продол-
жить рассказы охотника. С начала февраля 1847 г., на-
ходясь за границей, он приступает к созданию цикла
охотничьих очерков. План этого цикла определился да-
леко не сразу (первая из дошедших до нас программ
«Записок охотника», набросанных на черновиках очерков,
относится к началу лета 1847 г.) и в течение 1847—
1850 гг. несколько раз изменялся и дополнялся.1

За год, с конца 1846 по конец 1847 г., Тургенев напи-
сал 14 очерков (считая «Петра Петровича Каратаева»,
печатавшегося впе цикла) . Они распадаются на несколько
последовательно создававшихся групп, объединенных об-
щей тематикой и направленностью. Можно говорить об
известной эволюции идейно-творческого замысла писателя
на протяжении 1847 г.

Эти группы следующие: «Ермолай и мельничиха»,
«Мой сосед Радилов», «Однодворец Овсяников», «Льгов»
(написаны в феврале—марте); «Бурмистр», «Два поме-
щика», «Контора», «Бирюк», «Малиновая вода» (напи-
саны в летние и первые осенние месяцы); «Уездный ле-
карь», «Лебедянь», «Татьяна Борисовна и ее племянник»,
«Смерть» (написаны между сентябрем и декабрем).

Рассказывая впоследствии историю создания книги,
Тургенев признавался, что он «конечно, не написал бы
„Записок охотника", если бы остался в России», что не-
которые из очерков были написаны «в тяжелые минуты
раздумья» о том, вернуться ли ему на родину или нет.1 2

1 История создания «Записок охотника» прослежена в статье
М. К. Клемана «Программы „Записок охотника"» (Учен. зап. Ле-
нингр. ун-та. Сер. филол. наук, 1941, вып. 11, № 76).

2 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем в 28-ми т. Соч.,
т. 14. М.—Л., 1967, с. 9. Ср. также письмо к Ф. Боденштедту от
12 июля 1864 г,
Ill" иывапие за границей (в Германии, охваченной движе-
нием либералов за конституцию, и во Франции, кипев-
шей бурной классовой борьбой, грозившей развернуться
и революцию) Тургенев считал немаловажным обстоя-
гельством в определении антикрепостнической направлен-
ности «Записок охотника».

Январь—июнь 1847 г. Тургенев проводит в Германии.
• >п находится в окружении семьи Впардо, настроенной
республикански. В Берлине он встречается с передовыми
немецкими общественными деятелями и литераторами.
Фпрпгаген фон Энзе записал в феврале 1847 г.: «Меня
посетил Иван Тургенев. Он прибыл из Петербурга и едет
дальше во Францию. Сообщений об умственном движении
и России и состоянии литературы в печати появляется
мило, но талантов имеется много; молодое поколение рус-
ских замыкается в себе».3 Тургенев, видимо, сообщил не-
мецкому либеральному деятелю, что молодое поколение
к России, стесненное условиями общественной жизни,
предпочитает до поры до времени хранить свои мысли
при себе.

Находясь за границей, Тургенев поддерживал дея-
тельную переписку с друзьями в России (с Белинским и
I (екрасовым) и встречался с русскими, приезжавшими из
Петербурга или Москвы. В середине февраля он видится
к Берлине с Герценом, направлявшимся в Париж, май—
август проводит с Белинским и Анненковым. Горячая по-
хвала со стороны Белинского, просьбы Некрасова про-
должать серию очерков, сообщения о большом успехе их
среди читателей — все это убеждало Тургенева в том, что
он поднял темы, глубоко волновавшие прогрессивную об-
щественность. «Хорь и Калиныч» явился своего рода ху-
дожественным манифестом западничества по крестьян-
скому вопросу.

Мотивы очерков «Ермолай и мельничиха» и «Мой со-
сед Радилов» тесно связаны с систематической крити-
кой крепостнической морали, предпринятой литераторами
западнического круга.

Герцен в своих художественных произведениях («Кто
виноват?», «Сорока-воровка») и в публицистических
статьях подчеркивал как одно из противоречий русской

3 Тургенев И. С. Сочинения, т. 11. Л., 1934, Комментарии,
с. 630.
действительности несоответствие требований современной
жизни крепостнической морали. «Мораль наша еще в фео-
дальной одежде, но уже в полинялой и истасканной», —
писал он в статье 1846 г. Она противоречит «слагаю-
щейся новой жизни». Жизнью люди стали выше этой мо-
рали, но «из учтивости и по скверной привычке остаются
при старом языке». Герцен указывал и на конкретных
носителей старой морали, говоря о людях, которые, пред-
ставляя слишком отвлеченно и односторонне идею
долга, придали «какой-то абсолютно высокий характер
обыкновенным полицейским мерам». Их идеал заключа-
ется в том, чтобы человек «предупредительно, добро-
вольно жертвовал собою и всем своим...».4 Читатель пре-
красно понимал, о каких людях идет речь, — о славяно-
филах и других противниках «непомерных притязаний»
личности5 на свободу и чувство собственного достоинства.
В повести И. Панаева «Родственники» иронически отме-
чается: «Нельзя не сознаться, что мы живем в самое
нравственное время. Я, по крайней мере, убежден в этом.
Общество, окружающее нас, проникнуто глубочайшей
нравственностью. Все кричат и хлопочут только об ней,
об этой нравственности. Все действуют во имя ее... Но
как-то странно и тяжело звучит слово „нравственность"
в устах многих. ..ив этом также нельзя не сознаться».6
Некрасов напечатал в № 3 «Современника» за 1847 г.
сатирическое стихотворение «Нравственный человек» (ко-
торое, между прочим, Белинский очень рекомендовал
прочесть Тургеневу). Каждая строфа стихотворения за-
ключается рефреном (от лица героя-рассказчика):

Живя согласно с строгою моралью,
Я никому не сделал в жизни зла.

Несомненно, очерки Тургенева вдохновлены критикой
крепостнической морали, предпринятой литераторами за-
паднического круга.7 В очерке «Мой сосед Радилов» со-

4 Герцен А. И. Поли. собр. соч. в 30-ти т. т. 2. М., 1954,
с. 95, 97.

5 А. Хомяков назвал современную литературу продуктом «оди-
нокой личности в ее эгоистической рассудочности» (Московский
ученый и литературный сборник на 1847 г. М., 1847, с. 322).

6 Современник, 1847, № 1, с. 1.

7 К этому же времени относится рассказ «Петр Петрович
Каратаев», шедший вне цикла «Записки охотника». В нем, между
22
Ермолай и Вплстка («Ермолай и мельничиха»).

чувственно изображается «помещик и степняк» Радилов,
не побоявшийся преступить «законы церкви» и «нравст-
венности» (как выразился чиновник Волков в рапорте
цензурного комитета в 1852 г.). В очерке «Ермолай и
мельничиха» осуждаются нравственные принципы кре-
постников, их отношение к крепостным людям. В этом
смысле очерк стоит в одном ряду с антикрепостническими
выступлениями Некрасова («Нравственный человек») и
Герцена («Сорока-воровка»). В дальнейшем критика и
сатирическая дискредитация крепостников неизменно
входят в очерки Тургенева.

В ближайшей связи с проблемами крестьянства стоит
борьба западников со славянофилами, пытавшимися до-
казывать, что Белинский и его круг оторваны от народа,
не знают его нужд и потребностей; мало того, славяно-

прочим, осуждаются сословные предрассудки: мелкий помещик
Каратаев полюбил крепостную девушку, отнесясь к ней как к рав-
ному себе человеку.
филы даже обвиняли оппонентов во вражде «ко всему
народному и деревенскому».8

Остановившись на характеристике русской народности
в «Хоре и Калиныче», Тургенев продолжил ее в «Одно-
дворце Овсяникове». Отсутствие религиозного фанатизма,
практичность и здравый смысл, независимость, отсутствие
приверженности к старине, вера в лучшее будущее — та-
ковы качества русского народа, представленные в образе
Овсяникова. Как и Хорь, Овсяников не обладает ни од-
ним их тех качеств, которые славянофилы приписывали
народу. Положительный отзыв К. Аксакова о «Хоре и Ка-
линыче», в котором этот фанатик славянофильства хва-
лил Тургенева за то, что тот наконец обратился к народу,
являлся своего рода дипломатической уловкой. К. Акса-
ков хотел представить дело таким образом, будто бы один
из писателей натуральной школы раскаялся в своей ли-
тературной деятельности во «вражде» к русскому народу
и обратился к темам, па которые постоянно указывали
славянофилы. Одпако Тургенев дал диаметрально проти-
воположное славянофильской концепции представление
о народе.

Вместе с тем писатель не удержался от искушения
показать, как сам народ относится к славянофилам.

Первую попытку в этом направлении сделал еще Не-
красов в альманахе «Первое апреля», напечатав анекдот
«Славянофил». Славянофил нарядился в мурмолку и ку-
черской кафтан и пошел по городу. «На повороте из од-
ной улицы в другую обогнал оп двух баб и услышал сле-
дующий разговор: „Вона. Вона. Гляди-ко, матка, — ска-
зала одна из них, осмотрев его с диким любопытством, —
глядь-ко, как нарядился. Должно быть, настранец какой-
нибудь11».9

В «Хоре и Калиныче» был следующий абзац: «В де-
сяти верстах от усадьбы находилось дотла разоренное
село, принадлежавшее... ну, кому бы то ни было. Владе-
лец этого села ходил, вероятно, потехи ради, в мурмолке

8 Об этом писал К. Аксаков в своих «Трех критических
статьях» (Московский ученый и литературный сборник на 1847 г.
М., 1847), давая отзыв о поэме «Помещик» И. Тургенева. Ю. Сама-
рин также считал, что писатели натуральной школы клевещут
на русский народ («Москвитянин», 1847, ч. II).

9 Комический иллюстрированный альманах «Первое апреля».
СПб., 1846, с. 141-142.
Однодворец Овсяников
и рубашки носил с косым воротником. Думаете ли вы,
что Хорь промолчал об этой мурмолке, что эта мурмолка
его ослепила? Как бы не так».10

В очерке «Однодворец Овсяников» Тургенев сатири-
чески обрисовал взаимоотношения между помещиком-
славянофилом и его крестьянами, подчеркнув специфиче-
ски барский характер представлений славянофилов о на-
роде. Попытки славянофила продемонстрировать свое
«единение» с народом оканчиваются полным конфузом.

На донкихотство славянофилов неизменно указывал
Белинский. В памфлете-статье по поводу «Тарантаса»
В. А. Соллогуба он писал о славянофильствующем герое
повести: такие люди «умны, но только в сфере мечты;
опп способны к самоотвержению, но за призрак; они дея-
тельны, но из пустяков; они даровиты, но бесплодно; им
все доступно, кроме одного, что всегда важнее, всего
выше, — кроме действительности» (IX, 81).

В 1847 г. Тургенев задумал статью под названием
«Славянофильство и реализм». Заголовком он намекал на
ее задачу — показать, что славянофилы лишены понима-
ния русской действительности. Именно в таком аспекте и
изображен помещик Любозвонов.

Очерки «Бурмистр», «Два помещика» и «Контора»
были написаны в летние месяцы 1847 г., проведенные
Тургеневым за границей вместе с Белинским. Их личная
дружба в 1846—1847 гг. была очень тесной. Когда в се-
редине января 1847 г. Тургенев уехал за границу, Белин-
ский жаловался Боткину: «Без Тургенева я осиротел
плачевно», а 19 февраля писал самому Тургеневу: «Ко-
гда вы сбирались в путь, я знал вперед, чего лишаюсь
в Вас, но когда Вы уехали, я увидел, что потерял в. Вас
больше, нежели сколько думал... После Вас я отдался
скуке с каким-то апатическим самоотвержением и ску-
чаю, как никогда в жизнь мою не скучал» (XII, 323,
333-334).

Тургенев писал очерки, так сказать, на глазах Белин-
ского, в них особенно наглядно сказалось мощное влияние
великого критика.

10 Современник, 1847, № 1, Смесь, с. 62. — Позднее автор ис-
ключил эти строки, видимо, как утерявшие злободневность
в 50-е годы или же не удовлетворившие его в чисто художествен-
ном отношении.
Чтобы общественная направленность очерков, создан-
ных летом 1847 г., выявилась определеннее и конкретнее,
сопоставим их с публицистической литературой 1846—
1847 гг.

В эти годы в печати развернулась полемика об управ-
лении помещичьими имениями.

Видя все углубляющийся кризис крепостнического хо-
зяйства, реакционеры усматривали «коренной недоста-
ток» сельского хозяйства в системе управления поме-
щичьими имениями. Барон Ф. Унгерн-Штернберг,
известный крепостник, владелец бюро по рекомендации
управляющих для помещичьих имений, провозглашал:
«Главнейший недостаток в нашем сельском хозяйстве
ость недостаток хороших управителей».11 Иначе говоря,
если помещичьи имения укомплектовать «хорошими»
управителями, все затруднения в сельском хозяйстве бу-
дут изжиты. Барон рассказывает, как он сам лично по-
ставил на ноги большое имение. Основное правило его
хозяйствования сводилось к формуле: «Недоимка не
должна быть терпима». Когда крестьяне не приносили
оброка в указанный срок, он ставил недоимщиков в оче-
редь в рекруты и ссаживал на барщину.11 12 Советы барона
сводятся к указаниям по обузданию крепостных кре-
стьян.

Вопрос об управителях в 1846 г. не сходил со страниц
«Земледельческой газеты». А. Чихачев, владелец несколь-
ких десятков имений и усердный корреспондент «Земле-
дельческой газеты», считал обязательным личное хозяй-
ствование помещика: «Водворить в крестьянском сосло-
вии достаток... можно лишь там, где помещик сам лично,
деятельно наблюдает решительно за всем, в отчине про-
исходящим».13 Другие авторы считали возможным дове-
рить имение управляющему, но только при условии, что
он поведет себя по отношению к крестьянам, «как отец
своему семейству».14 В «Письме степного управителя
к товарищу о хозяйственных делах вверенного ему име-
ния» подробно описывалось, каким образом автор письма

11 См. его статью «Взгляд па современное состояние сельского
хозяйства в России» («Северная пчела», 1847, май, с. 491).

12 Там же, с. 491—496.

13 Земледельческая газета, 1846, № 32.

14 Там же, № 10.
поставил имение на ноги («Земледельческая газета»,
1846, № 27—29).

Полемика об управителях не ослабевает, и в 1847 г.
«Отечественные записки» (№ 3) иронически отозвались
о статье «Поместье Буромка в Полтавской губернии»,15
в которой сообщалось, как одна помещица якобы привела
в цветущее состояние разоренное дотла имение. В поле-
мику включился и «Современник». В № 3 был дан обзор
основных соображений, высказанных в печати, и опре-
делены позиции журнала.

На страницах журнала были изложены три суждения,
появившиеся в начале 1847 г., «о правилах, которых дол-
жен придерживаться хороший управляющий в своих от-
ношениях со вверенными ему крестьянами». Первая из
статей,16 17 о которой шла речь, начиналась лестными отзы-
вами о добрых качествах русского крестьянина: «Природ-
ные свойства русского крестьянина суть драгоценные со-
кровища в руках того, кто сумеет попять его. Мужик наш
добр, богобоязлив, сострадателен, великодушен, трудолю-
бив, сметлив, признателен, хлебосол, учтив и послушен —
словом склонен ко всем общественным добродетелям. Надо
уметь только обходиться с ним». Автор не советует бить
крестьян понапрасну, а только в случае крайней надоб-
ности, предварительно объяснить виновному, что его бу-
дут наказывать «для собственной его нравственной
пользы», «по мере вины». Журнал замечает по этому
поводу: «Но, спрашивается, как будет объяснять управ-
ляющий провинившемуся и запуганному мужику нрав-
ственную пользу наказания! И как, наконец, определить
меру телесного наказания за проступок? Автор ответа не
дает и несколько далее утешает нас той мыслью, что если
помещик или представитель его власти в особе приказ-
чика, управляющего и т. п. уменьшит меру наказания
(справедливого), то мужик будет ему признателен».11 Ав-
тор статьи рассказывает, как ему однажды пришлось по
поручению помещика переводить на барщину крестьян,
бывших с незапамятных времен на оброке. Дело это

15 Журнал Министерства внутренних дел, 1847, январь.

16 Имелась в виду статья неизвестного автора «Добрая при-
рода русского крестьянина», первоначально напечатанная в «Ор-
ловских губернских ведомостях» (1846, № 49—51) и перепечатан-
ная в «Журнале Министерства внутренних дел», 1847, № 2.

17 Цит. по: Современник, 1847, № 3, Смесь, с. 161.
нелегкое, оно «часто производит волнение между крестья-
нами». Но автор провел его удачно: «так повел дело, что
крестьяне сами объявили, что лучше желают быть на
пашне, чем на новых условиях оброка». Сначала все шло
хорошо. «Крестьяне не смели роптать». «Но случился на
беду между стариками питомец Пугачева, человек пребес-
покойный, который с помощью четырех товарищей, та-
ких же буянов, успел возмутить и остальных: на следую-
щий год мужики вдруг отказались от повиновения, как
это обыкновенно водится, с криком и шумом». «Современ-
ник» иронически замечает, что этот случай противоречит
«выгодным отзывам автора о доброй природе русского
крестьянина». Как же автор статьи вышел из положения?
При помощи отставного унтер-офицера он «схватил и свя-
зал всех зачинщиков». Журнал опять замечает: «Уже это
одно показывает, что большого волнения между крестья-
нами не было, иначе что бы значило содействие одного
унтер-офицера против целой деревни, вышедшей из пови-
новения».18

Далее автор рассказывает, что он пересек всех винов-
ных «приличным образом» и объяснил затем мужикам,
«что они глупы, сами не знают, чего хотят», что «на этот
раз он их прощает». Мужики «низехонько поклонились,,,
спокойно принялись за работу».

Так автор пресек последнюю попытку крестьян укло-
ниться от должного повиновения и бунтовать. Подобным
образом автор действовал и в другом имении, где ему
удалось тотчас по водворении в поместье выручить доходу
до 100 тыс. рублей вместо прежних 30 тыс. «И подвиг
этот совершил он, — иронически заключает журнал, —
не наказав ни одного человека».19

Вторая статья, разобранная в «Современнике», каса-
лась качеств управляющего. В статье20 рассказывалось
об одном примерном управляющем, постоянно ходившем
с нагайкой за поясом. По приказу барина «виновных»
крестьян он «так отшлепает нагайкой, что будут помнить
до новых веников». Автор статьи считает, что управитель
как доверенное лицо владельца имения должен числиться,

18 Современник, 1847, № 3, с. 62.

19 Там же, с. 63.

90 Статья Г. Мясоедова в «Земледельческой газете» за 1847 г.,
№ 3.
ввиду важности своих обязанностей, «на ряду почетного
гражданства».21

Вместо ответа на первые два суждения «Современ-
ник» излагает третью статью:22 «Все недоразумения о су-
ществе управляющего, управителя и приказчика исчезли
бы сами собою, если б исчезла нагайка и понятия о ней,
оставленные нам в наследство татарским игом. Тогда
этот, по-видимому, сильный рычаг нашего сельского хо-
зяйства заменился бы началом нравственным. Тогда,
вместо произвольного управления доверенными имениями,
заступило бы место законное управление». «Современник»
многозначительно заключает: «Едва ли нужно входить
в разбирательство — кто прав, кто не прав? .. Во всяком
случае о подобных вопросах нужно говорить много или
не говорить ничего».

Самым характером изложения и попутными замеча-
ниями журнал достаточно ясно осудил телесные наказа-
ния крепостных и эксплуататорские приемы помещиков
и их приказчиков.

В ходе полемики появились «Выбранные места из пе-
реписки с друзьями» Н. В. Гоголя, в которых немало вни-
мания уделено крестьянскому вопросу.23

В письме «Русский помещик» Гоголь дает советы по
управлению имением.

«Мужика не бей... мужик к этому уже привык, и
только что почешет слегка у себя в затылке».24 Автор
письма рекомендует читать провинившимся крестьянам
наставления.

21 Идея о том, что управляющие помещичьими имениями при-
надлежат к людям, приносящим государственную пользу, была
в ходу среди реакционных литераторов. Барон А. Боде в своей
книге «Управитель русского имения» (СПб., 1847) прямо называет
помещичьих управляющих «государственными» людьми.

22 Из занимавшего либеральные позиции «Журнала Министер-
ства государственных имуществ», 1847, № 2:

23 Выбранные места из переписки с друзьями Николая Гоголя.
СПб., 1847, 287 с. — Как мы сейчас знаем, книга Гоголя вышла
с цензурными искажениями и сокращениями. Известно также
о произвольной редакторской правке П. А. Плетнева. Гоголь был
крайне огорчен тем, что книга неточно и искаженно выразила его
мысли. Однако эти обстоятельства не меняют того факта, что и
в своем истинном виде книга носила консервативный характер,
свидетельствовала о колеблющейся, противоречивой социальной
позиции Гоголя в середине 40-х годов.

24 Там же, с. 158.
До берега было около двухсот шагов («Льгов»).

Гоголь выступал за сохранение патриархальных от-
ношений между помещиками и крестьянами: «Не сму-
щайся мыслями, будто прежние узы, связывавшие поме-
щика с крестьянами, исчезнули навеки. Чтобы навсегда
или навеки они исчезнули, — плюнь ты на такие слова:
сказать их может только тот, кто далее своего носа ни-
чего не видит».25

Автор предлагает владельцу крепостных крестьян:
«Будь патриархом, сам начинателем всего и передовым
во всех делах...».26 «В комнате не засиживайся, но появ-
ляйся почаще на крестьянских работах и, где ни появ-
ляйся, появляйся так, чтобы от твоего прихода глядело
все живее и веселее.. ,».27

Гоголь обещает своему адресату, что, выполнив его
советы по управлению крестьянами, тот разбогатеет, «как
Крез, в противность тем подслеповатым людям, которые

26 Там же, с. 155.

2’ Там же, с. 160.

27 Там же, с. 160—161.
думают, будто выгоды помещика идут врознь с выгодами
мужиков».28 В книге выражено недоверие к новшествам
в сельском хозяйстве: «... относительно всяких нововве-
дений ты умен и смекнул сам, что не только следует при-
держиваться всего старого, но всмотреться в него на-
сквозь, чтобы из него же извлечь для него улучшение...
Припомни отношения прежних помещиков-хозяев к их
мужикам.. ,».29

В кругу западников эти и другие весьма консерватив-
ные гоголевские высказывания получили резко отрица-
тельную оценку. Объективно такие «советы» звучали
в унисон с «советами» крепостников. Белинский расценил
книгу как измену Гоголя своим идеалам, выраженным
в художественном творчестве.

Стесненный цензурными рамками, Белинский не мог
со всей полнотой и откровенностью высказаться о книге
Гоголя. Попав за границу, он получил эту возможность —
письмо не могло быть перехвачено ищейками III отделе-
ния, и оп написал знаменитое «Письмо к Гоголю», в кото-
ром выразил как свое отношение к книге писателя, так и
страстное отрицание крепостнической России. В Зальц-
брунне вместе с Белинским жили Анненков и Тургенев,
сопровождавшие его во время передвижений за границей.
Письмо было закончено к моменту кратковременной от-
лучки Тургенева в Лондон. Возможно, что Тургенев не
прочитал его перед отъездом, но можно с полным основа-
нием предположить, что о книге Гоголя бывал разговор
между друзьями и раньше, когда они все трое жили весь
июнь в Зальцбрунне.

Письмо Белинского произвело сильное впечатление на
его друзей. Умеренно настроенный Анненков ужаснулся
беспощадности Белинского по отношению к Гоголю. Гер-
цен, прослушавший письмо в Париже (Белинский снял
с него копию), сказал Анненкову: «Это — гениальная
вещь».30

Очерки «Бурмистр», «Два помещика» и «Контора»,
написанные летом 1847 г., стоят в тесной связи с письмом
Белинского к Гоголю, являясь одновременно непосред-

28 Там же, с. 162.

29 Там же, с. 1591—160.

"Анненков П. В. Воспоминания и критические очерки,
отд. III. СПб., 1881, с. 213.
— Батюшка, разорил вконец. Двух сыновей, батюшка, без очереди в некруты
отдал, а теперь и третьего отнимают («Бурмистр»).

ственным откликом Тургенева на полемику об управлении
имениями, в частности на ее материалы, приведенные
в «Смеси» журнала «Современник» № 3 за 1847 г.

Рисуя образ Пеночкина и его систему управления име-
ниями, Тургенев буквально пародирует ряд положений,
выдвинутых автором первой статьи из обзора «Современ-
ника». Леночкин толкует рассказчику «об отличных ка-
чествах русского мужика». Он «строг, но справедлив,
о благе подданных своих печется и наказывает их — для
их же блага». Леночкин не прочь был бы перевести Шипи-
ловских крестьян на барщину: «Я бы их, признаться,
давно на барщину ссадил, да земли мало». Как и автор
статьи, Леночкин весьма подозрителен ко всяким прояв-
лениям недовольства со стороны крестьян. Жалобу кре-
стьян на притеснения бурмистра он рассматривает как
бунт и склонен произвести, по совету автора статьи, «при-
личным образом» укрощение бунтовщиков.

Результатов Леночкин добился также, с его точки зре-
ния, прекрасных. «Со времени управления Софрона за
Шипиловскими крестьянами не водится ни гроша недо-

3 В. А. Ковалев	33
имки», — сообщает он охотнику. Пеночкин не нахвалится
своим бурмистром, поступающим с крестьянами вполне
в духе практики автора статьи. Он не раз называет его
«государственным человеком». Как и автор статьи, он
говорит о недовольных мужиках: «Требовали... требо-
вали. .. и бог знает, чего требовали; да ведь дурачье, ба-
тюшка, народ глупый».

В очерке Тургенев, солидаризируясь с позицией «Со-
временника», осудил и практику телесных наказаний, ме-
тоды крепостнического управления имениями.

Включаясь в полемику об управителях, Тургенев по-
казал, что кризис крепостнического хозяйства происходит
вовсе не в результате промахов дурных управителей.
Леночкин прекрасно знает, каким образом Софрон добива-
ется «исполнения барских повинностей».31 Бурмистр яв-
ляется для Леночкина не дурным, а хорошим управите-
лем. Он обеспечивает доходы с имения и потому пользу-
ется полной поддержкой своего господина.

В очерке «Контора» Тургенев показывает паразити-
ческую дворню, естественно создающуюся в условиях кре-
постного права. Система управления в помещичьих име-
ниях порождает развитие взяточничества, вымогательства
и т. п.

«Бурмистр» и «Два помещика» заключают в себе и
полемику с книгой Гоголя. Гоголь проповедовал «патриар-
хальные» отношения барина и мужиков. Тургенев как
раз и показывает эту «патриархальность». Мардарий Апол-
лоныч (из «Двух помещиков») живет «совершенно на
старый лад». Что это значит, поясняет он сам: «Я чело-
век простой — по-старому поступаю. По-моему: коли ба-
рин — так барин, а коли мужик — так мужик... Вот что»?
Он сам творит суд и расправу, считая это своим неотъем-
лемым правом. «Шалунишку» Васю-буфетчика он прика-
зывает выпороть на конюшне; опальные семьи рассовы-
вает без очереди в солдаты и так— «кой-куды». Крепост-
ные Мардария Аполлоныча (этим подчеркивалась их
забитость) ведут себя согласно предположениям Гоголя,
который писал в «Выбранных местах...», что на мужика
порка не действует, что мужик к этому уже привык и

31 Он говорит охотнику: «Я и так удивляюсь, как они (кре-
стьяне, — В. К.) концы с концами сводят. Впрочем, c’est leur
affaire. Бурмистр у меня там — молодец»,
только почешет слегка у себя в затылке. Наказанный
буфетчик Вася говорит охотнику: «А поделом, батюшка,
поделом. У нас по пустякам не наказывают; такого
заведенья у нас нету — ни-ни. У нас барин не такой;
у нас барин... такого барина в целой губернии не сы-
щешь».

В том же очерке сатирическому осмеянию подверга-
ется «единение» барина и мужика. Стегунов «отечески»
смотрел за своими «детьми», которые с «благодарностью»
отзывались о своем барине. Пеночкин любил говорить
о своих крепостных: «С ними надобно обращаться, как
с детьми».

Бурмистр хорошо понимает своего барина и, подлажи-
ваясь к нему, «с умилением на лице» восклицает: «Ах
вы, отцы наши, милостивцы вы паши». Выражение подоб-
ных «сыновних» чувств восхищает Пепочкина. Он, «лас-
ково» и «приветливо» оглядываясь, разговаривает с Соф-
роном, подделывается под мужицкую речь, подмигивая
при этом охотнику. Он начинает «давать бурмистру со-
веты, как сажать картофель, как для скотины корм заго-
товлять и пр.». Спрашивает, довольны ли бурмистр и кре-
стьяне своим положением, на что бурмистр «запел» снова;
«Ах вы, отцы наши, милостивцы наши».

Однако как пи старался Пеночкин выдерживать роль
«отца», получился конфуз. «Дети» страшно боялись своего
«отца», и, несмотря на то что деревня находилась «в от-
личном состоянии», охотника поразили «унылые лица
мужиков». Сцена с жалобой мужиков окончательно рас-
строила всю картину пресловутого «единения». В ней
«отец» показал себя в истинном свете, целиком восполь-
зовавшись советом Гоголя об обращении с мужиками.
Гоголь считал причиной бедности крестьян пьянство и не-
уважение к примерным мужикам. Пеночкин распекает
старика: «Чай, пьянствовать любишь, по кабакам ша-
таться? (Старик разинул было рот). Знаю я вас, — с за-
пальчивостью продолжал Аркадий Павлыч, — ваше дело
пить да на печи лежать, а хороший мужик за вас отве-
чай. .. Целый год распутствует, грубит, а теперь в ногах
валяется». Свое «отеческое» наставление Пеночкин хотел
заключить «отеческой» же расправой, да помешало при-
сутствие охотника.

Пеночкин получает исправные платежи со своих кре-
стьян, т. е. богатеет, как и предсказывал Гоголь. «Унылые
лица мужиков» и сцена с жалобой показывают, какой
ценой это достигнуто.

Тургенев подвергает критике отношения помещиков
к крепостным (телесные наказания, клички вместо имен,
подавление человеческого достоинства), защищаемые ав-
тором «Выбранных мест...», который «учит варвара-по-
мещика наживать от крестьян больше денег, учит их ру-

гать побольше» (Белинский).

Гоголь рекомендовал помещикам использовать духовен-
ство для укрепления «связи» с крестьянами. Тургенев
показал, как на деле осуществляется сближение помещика
со священником, и не случайно чиновник Волков в ра-
порте по поводу «Записок охотника» доносил, что в «Двух

помещиках» священник представлен «в униженном и по-
добострастном положении». Писатель подтвердил, в част-
ности, мысль Белинского о том, что русское духовенство
«никогда ничем не было, кроме как слугою и рабом свет-
ской власти».

Таким образом, очерки «Бурмистр», «Два помещика»,
«Контора» создавались как полемические художественные
отклики на современные явления и факты общественной
жизни.

С особенной резкостью критика крепостнической экс-
плуатации дана в очерке «Бурмистр». Текст чернового
автографа этого очерка яснее раскрывает его главную
гему. Тургенев первоначально заключал очерк фразой:
«Признаюсь — в тот день я на охоте больше думал об
удобствах и выгодах оброчного устройства, чем о [вывод-
ках] тетеревах».32 Но, учитывая, по-видимому, возмож-
ность цензурных придирок к такой «тенденциозной» кон-
цовке, Тургенев карандашом (т. е. спустя некоторое
время, ибо очерк написан чернилами) ее зачеркнул, за-
менив нейтральной фразой: «Мы отправились на охоту»,
а на полях л. 3 сделал карандашную вставку (относя ее
после слов: «Аркадий Павлыч разнежился совершенно»):
«. .. пустился излагать мне на французском языке выгоды
[и невыгоды] оброчного состояния, причем, однако, заме-
тил, что барщина для помещика [выгоднее] немного
удобнее, да мало ли чего нет», — т. е. ввел смысл первона-
чальной концовочной фразы в текст очерка.

32 Гос. Публ. б-ка им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, ф. 795, № 3,
л. 4. В скобках — зачеркнутые слова.
В 40-е годы некоторые публицисты видели в оброке
переходную стадию от крепостного права к «вольному»
труду. Член Московского общества сельского хозяйства
П. Поздюнин в своей брошюре под кричащим заголовком
(«Об оброчных работниках или совершенно новом образе
взимания помещичьих повинностей с крестьян») писал,
что «труд не должен быть принужденным»33 и этого
можно достичь при оброчной системе. В качестве подтвер-
ждения своей мысли автор подробно описывает дела в соб-
ственном имении: он решил, «обложа всех дворовых и
крестьян оброком, заставить этот самый оброк отрабаты-
вать по вольным ценам и по доброй воле каждого в соб-
ственном (помещика) хозяйстве».34 Уже из этого видно,
что ничего нового в системе Поздюпина не было. Весь его
«совершенно новый образ взимания помещичьих повин-
ностей с крестьян» основан все на том же принципе вне-
экономического принуждения. Крестьяне черноземной по-
лосы оброчную систему считали даже бедствием для себя
(см. рассказ Власа в очерке «Малиновая вода»), ибо в ус-
ловиях денежной ренты у помещика разгорались приобре-
тательские стремления. «Обременяет крестьян оброком» —
этот мотив крестьянских восстаний против помещиков
отмечает в своих годичных отчетах III отделение.35

Тургенев показал, что представляет собою на деле
оброчное устройство, «выгоды и удобства» которого Пеноч-
кин прекрасно усвоил: «... у меня там (в Шипиловке)
мужики на оброке. Конституция — что будешь делать?
Однако оброк мне платят исправно. Я бы их, признаться,
давно на барщину ссадил, да земли мало!». В «Двух
помещиках» Тургенев указал и на другой вариант ограб-
ления крестьян помещиками: Мардарий Аполлоныч пере-
селил часть мужиков с лучших земель на худшие и от-
нял вдобавок конопляники. Подобные операции обычно
сопровождались переводом крестьян с оброка целиком на
барщину.36

33 П оздюн пн П. Об оброчных работниках. М., 1845, с. 4.

34 Там же, с. 9 (курсив мой, — В. В.).

35 См.: Крестьянские движения 1827—1869 гг., вып. 1. М., 1931,
с. 48 и др.

36 См., например, описание этих операций и вызванных ими
волнений крестьян в «Отрывках из воспоминаний» С. Славутип-
ского, относящихся к 1847 г. («Древняя и новая Россия», 1878,
№ 9).
Развертывая критику крепостного права, Тургенев под-
ходил к изображению протеста крестьянства против поме-
щичьего произвола. Сохранились свидетельства о том,
что Тургенев намеревался написать очерк «Землеед». Его
содержание передает в своих воспоминаниях Н. А. Остров-
ская, а также сам Тургенев в письме к Анненкову от
25 октября/6 ноября 1872 г.: «... в этом рассказе я пе-
редаю совершившийся у нас факт — как крестьяне умо-
рили своего помещика, который ежегодно урезывал у них
землю и которого они прозвали за это землеедом, заста-
вив его скушать фунтов 8 отличнейшего чернозему. Сюжет
веселенький, как изволите видеть».

В очерке «Контора» раскрывается система угнетения
и вымогательства, учрежденная главным конторщиком
Николаем Еремеевым. Его преследования наталкиваются,
в частности, на сопротивление господского фельдшера
Павла.

В печатном тексте этот конфликт описан кратко и
разрешается ссылкой «девки Татьяны» в другую де-
ревню. В черновом автографе очерка конфликт разрабо-
тан несколько иначе. Павел довольно определенно угро-
жает убить конторщика, преследующего его невесту:
«А то, ей-богу, не сдобровать тебе, я тебе говорю» 37 (в пе-
чатном тексте: «А то, ей-богу, не сдобровать кому-нибудь
из нас, я тебе говорю»).

Развязка конфликта в черновом автографе иная —
Павел вместе со своей невестой убегает от помещицы.

Черновой автограф

«В течение месяца число
дворовых людей г-жи Лое-
няковой уменьшилось дву-
мя — мужчиной и женщи-
ной. Читатель, вероятно,
угадает их имена».38

Печатная редакция

«Неделю спустя я уз-
нал, что госпожа Лоснякова
оставила и Павла и Нико-
лая у себя в услуженья,
а девку Татьяну сослала, —
видно, не понадобилась».

Брожение в крестьянской среде обрисовывается и
в другом очерке — в «Бирюке». Пойманный лесником кре-
стьянин выразил такие «бунтарские» наклонности, что

37 Гос. Публ. б-ка им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, ф. 795, № 4,
л. 4.

38 Там же, л. 4.
даже невозмутимый Бирюк изумился. «Добрые му-
жички»,39 разоренные помещиком и лишенные права поль-
зования лесом, оказываются не столь бесконечно терпе-
ливыми, как то хотела доказать реакционная беллетри-
стика и публицистика 40-х годов.

В очерках 1847 г. развиваются параллельно две
темы — крестьянская и дворянская, тесно связанные одна
с другой. Ярко выражая свои симпатии к угнетенному
крестьянству, к «доброму, бойкому, веселому и смыш-
леному» 40 русскому народу, с «участием и добродушием»
(Белинский) рисуя образы крестьян, Тургенев вместе
с этим развертывает галерею дворянских типов, так ска-
зать, «в предосудительном виде».

Антидворянская направленность «Записок охотника»
особенно заметна в черновиках (которые, кстати отметим,
в большинстве своем существенно не отличаются от бело-
вых рукописей — основная творческая работа у Тургенева
обычно завершалась в черновом варианте). По цен-
зурным условиям напоминания о социальной принадлеж-
ности персонажей пришлось спять в журнальной публи-
кации. В отдельном издании многие из них были восста-
новлены. Но далеко не все. Так, в черновике «Обеда»
(«Гамлет Щигровского уезда») имелись строки: «вон
в соседней комнате помещик Кантагрюхин храпит» (л. 4);
«находился другой дворянин» (л. 3). В печатном тексте
слова «помещик» и «дворянин» заменены словами «гос-
подин» и «гость». Подобные вынужденные изменения есть
и в тексте «Помещика Чертопханова и дворянина Недо-
пюскина» (так назывался рассказ в беловой рукописи).
Характерна эта точность социальной характеристики лю-
дей у Тургенева.

Созданный Тургеневым образ Пеночкина был заострен
против панегиристов «просвещенного» процветания крепо-
стнической России и разоблачал характернейший тип рус-
ского реакционного дворянства. Недаром Белинский еще
в 1844 г. указывал на «ревущие противоречия между ев-
ропейскою внешностию и азиатскою сущностию» как на
достойный предмет для сатириков (VIII, 376).

39 Так они называются в журнальной редакции. В редакции
1852 г. стоит: «соседние мужики».

40 Этими словами охарактеризован в черновом автографе
очерка «Бурмистр» крестьянин Анпадист (Гос. Публ. б-ка им.
М.Е. Салтыкова-Щедрина, ф. 795, № 3, л. 3 оо.),
В. И. Ленин раскрыл громадный обобщающий смысл
тургеневского образа, когда писал о «гуманности» господ
Леночкиных XX в.41

Очерки первой половины и середины 1847 г. Тургенев
посвятил центральному общественному вопросу своего
времени — крестьянскому вопросу, освещая его, под идей-
ным влиянием Белинского, в духе левозападнических воз-
зрений. Эти очерки не простые «этюды многоцветного
русского мира»,42 но яркие общественные выступления,
проникнутые полемикой с реакционными воззрениями
различного толка.

Несколько иной характер имеют очерки конца 1847 г.
В них не затрагивается крестьянский вопрос. Набрасы-
вая картины русской провинции то в духе гоголевских
«Старосветских помещиков» («Татьяна Борисовна и ее
племянник»), тов духе этнографических этюдов В. И. Даля
(«Лебедянь») или распространенного в очерковой литера-
туре 40-х годов жанра встреч автора с оригинальным пер-
сонажем («Уездный лекарь»), Тургенев продолжает кри-
тику русской общественной жизни (племянник Татьяны
Борисовны, г. Беневоленский — типы петербургского мира
художников;43 князь Н. и г. Хлопаков — «ценители и
судьи» уездного масштаба) и развивает далее концепцию
русской народности («Смерть» — отсутствие в русском
народе «мистической экзальтации»).

41 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 16, с. 43—44.

42 Так назвал их П. В. Анненков в статье «Заметки о русской
литературе прошлого года». — Современник, 1849, № 1, с. 19.

43 Вторая половина очерка «Татьяна Борисовна и ее племян-
ник» напоминает сатирическое изображение писателей и худож-
ников риторической школы в фельетонах «Нового поэта» (И. Па-
наева) в «Современнике» (1847).
«ГАМЛЕТ ЩИГРОВСКОГО УЕЗДА» (1848).
ОТРАЖЕНИЕ РАЗМЕЖЕВАНИЯ

В ЛАГЕРЕ ЗАПАДНИКОВ

Очерки «Гамлет Щигровского уезда» и «Чертопханов и
Недопюскин» созданы после известного перерыва в ра-
боте над «Записками охотника» — весною и летом 1848 г.
(предшествовавший им очерк «Смерть» был написан не
позже декабря 1847 г.). Они явились реализацией ранее
определившегося замысла серии «отрывков» 1 и, следова-
тельно, черпали свое содержание из опыта и впечатлений
русской жизни 1846—1847 гг.

«Гамлет Щигровского уезда» распадается на две почти
самостоятельные части — на описание обеда и на ночной
рассказ героя. В журнале первая часть была сильно со-
кращена, видимо, цензурой, так как в черновом автографе
очерк назывался именно «Обед».

Это было полемическое выступление против кружков-
щины и отрыва от действительности части русской интел-
лигенции западнического лагеря.

О какой кружковщине писал Тургенев? Против кого
был направлен очерк? По мнению Н. Л. Бродского, мо-
сковский кружок, фигурирующий в рассказе героя, это
кружок Станкевича конца 30-х годов, а прототипом Гам-
лета Щигровского уезда послужил поэт Клюшников. Со-
поставления Н. Л. Бродского имеют некоторое значение
для документации отдельных мыслей, высказываемых
Гамлетом, но в общем Н. Л. Бродский неправ, расценивая
очерк Тургенева только как критическое изображение про-

1 Замысел «Чертопханова и Недопюскина» намечен в про-
грамме «Записок охотника», набросанной на полях черновой ру-
кописи «Уездного лекаря» в сентябре 1847 г. Прямого свидетель-
ства о существовании в 1847 г. замысла второго очерка пет; од-
нако можно думать, что он скрывался за пометкой в той же про-
грамме за номером 20-м: «М. Н. Засоков», так как слева от этого
заголовка Тургенев приписал слово «Европеец»; получается: «Ев-
ропеец М. Н. Засоков» (Гос. Публ. б-ка им. М. Е. Салтыкова-Щед-
рина, ф. 795, № 5).
Шлого. Своим очерком писатель полемизировал не с про-
шлым, а с настоящим, и очерк можно понять лишь в свете
того расслоения среди западников, схематично говоря, на
москвичей и петербургский круг «Современника», которое
выявилось в 1846—1847 гг.

Анненков рассказывает в своих воспоминаниях, что
в 1845 г. Белинский приступил к уяснению пунктов раз-
ногласий между московскими и петербургскими западни-
ками. Возражая против пренебрежения, высказываемого
москвичами относительно воспитательного значения попу-
лярных статей, трактующих насущные вопросы дня, он,
по свидетельству Анненкова, упрекал даже Герцена за
абстрактное отношение к науке и жизни, за игнорирова-
ние современных вопросов России. Белинский высказы-
вался за широкое развитие «беллетристики». Москвичам
казалось недоразумением преследование Белинским «ху-
дожественности, чистого творчества и серьезного труда».2
Белинский рвался к постановке социальных вопросов, ви-
дел необходимость и возможность активно развертывать
борьбу за ликвидацию крепостного права. Московские
западники (Т. Н. Грановский, Н. X. Кетчер, Е. Ф. Корш,
П. Н. Кудрявцев, А. Д. Галахов, Н. А. Мельгунов и др.)
замыкались в узком кружке, объединенном общими науч-
ными и литературными интересами, не были готовы к ак-
тивной общественной деятельности. Им казалось даже
некоторым святотатством спускаться с высот европейской
науки, литературной деятельности и приноравливаться
к потребностям широкой русской публики, к задачам дня.

Белинский в 1847 г., т. е. с начала его участия в пре-
образованном «Современнике», провозгласил необходи-
мость обращения западников к самобытным русским
общественным вопросам. Он нападал на космополитов, иг-
норирующих практические вопросы русской действитель-
ности, указывал на то, что Россия вобрала в себя доста-
точно европейских элементов и должна развиваться из
своих внутренних основ, черпать материал для дальней-
шего движения в самой себе. Основное ядро москвичей,
за исключением, может быть, Кавелина, не поняло тре-
бований Белинского. У них преобладало общее противо-
поставление всего европейского русскому. Тургенев своим

2 Анненков П. В. Воспоминания и критические очерки,
отд. III. СПб., 1881, с. 133-134, 137.
«Хорем и Калинычем» и последующими очерками безу-
словно стал на сторону Белинского, обратившись к само-
бытным русским вопросам.

В апреле 1847 г. Н. Мельгунов, московский корреспон-
дент «Современника», прислал в редакцию статью
«Бурши и филистеры» с возражениями на «Письмо из
Берлина» Тургенева, помещенное в мартовской книжке
журнала. Белинский категорически отказался поместить
статью Мельгунова, напечатавшего ее позднее в августов-
ской книжке «Отечественных записок» 1847 г. (за под-
писью — Н. Л-ский).

Содержание статьи Мельгунова весьма любопытно и
связано с разногласиями, возникшими между Белинским
и москвичами.

В «Письме из Берлина» отразились новые позиции
круга Белинского. Тургенев критически взглянул на про-
славленный центр паломничества русской либеральной
дворянской интеллигенции — Берлин. Это возмутило мо-
сквичей. Они усмотрели в письме Тургенева отступление
от принципов западничества, смыкание со славянофиль-
скими мнениями о Западе. Мнение москвичей и выразил
в своей статье Мельгунов. Он защищал Германию от
обвинения «в том, будто идеальная философия убила
в ней всякую способность к практическому», указал на
успехи Германии за последние годы: на развитие желез-
ных дорог, на достижения промышленности, на «пробу-
дившийся общественный и национальный дух», на «упор-
ное, хотя и мирное стремление завоевать себе граждан-
ственность». Выписывая строки из письма Тургенева
о том, что в Берлине рано ложатся спать и немеют перед
законом, Мельгунов выговаривал автору письма: «Он дол-
жен бы был вспомнить, что временем, в которое встает и
ложится целый народ, еще нельзя измерить степень его
развития: что есть города и пароды (Мельгунов намекает
на Россию, — В. К.), которые, вставая и ложась гораздо
позже немцев, опаздывают перед ними в другом, более
существенном».3

Статья Мельгунова служит хорошим образчиком того
безапелляционного преклонения перед Западом, выступить
против которого счел своевременным Белинский. Юмори-
стическое изображение Берлина, города, куда в 30-х годах

3 Отечественные записки, 1847, № 8, Смесь, с. 152—153.
ездили почти поголовно все московские западники на-
бираться мудрости и цивилизации, указание Тургенева
на то, что былые идеалистические кумиры (Шеллинг,
Беттина Арним, Гердер, даже Бруно Бауэр и Макс
Штирнер) повержены, что «участие, некогда возбуждае-
мое в юных и старых сердцах чисто спекулятивной фило-
софией, исчезло навсегда», что Фейербах является самой
значительной фигурой в Германии, — все это свидетель-
ствовало о том, что Тургенев (вместе с Белинским) осу-
дил отжившие идеалы московского западнического кружка.
Для Тургенева германская публичная жизнь не казалась
идеальной; Мельгунов же впадает в ее идеализацию. Не
кто иной как Тургенев в очерках 1847 г. и, в частности,
в «Гамлете Щигровского уезда» зло высмеял публичную
жизнь русского дворянства. Следовательно, в его нападках
на Германию нельзя видеть какое-либо возвеличение рус-
ских порядков.

Отрицательное отношение к Германии Белинского
(см. его письма лета 1847 г.), Герцена (в первом «Письме
из Avenue Marigny») и Тургенева и восхваление более
демократической Франции, кипящей общественной
жизнью, явилось косвенным отражением наметившегося
поворота к более энергичной практической общественно-
литературной деятельности.

В 1847 г. петербургские западники (Некрасов, Панаев,
Белинский, Тургенев и др.), а также А. И. Герцен объеди-
няются вокруг «Современника». Опи хотят сделать жур-
нал органом наиболее прогрессивных кругов западников;
Белинский и Некрасов требуют от москвичей исключи-
тельного участия в «Современнике» и бойкота «Отечест-
венных записок» Краевского. Москвичи, однако, не же-
лают себя связывать с «Современником» и участвуют
в обоих журналах, заявляя об отсутствии всякого раз-
личия между ними.4

В письме Боткина к Краевскому от 3 апреля 1847 г.
выражено отрицательное отношение к редакции «Со-
временника» и к Белинскому: «Скажу вам по секрету:
я считаю литературное поприще Белинского поконченным.

4 См. воспоминания К. Д. Кавелина («Русская мыль», 1892,
январь, с. 110); Письмо Боткина к Анненкову от 24 и 25 августа
1847 г. — В кн.: П.. В. Анненков и его друзья. СПб., 1892, с. 548;
Отчет Ими. публичной библиотеки за 1889 г. СПб., 1893, Приложе-
ние, с. 79 (Боткин передает мнение Т. Н. Грановского).
Он сделал свое дело. Теперь нужно и больше такта и
больше знания. Еще о русской литературе он может гово-
рить (да и она у него, увы, сделалась рутиною), чуть
немного выходит из нее, из рук вон плохо».5 Белинский,
однако, еще старался удержать москвичей в «Современ-
нике», посылая длинные письма к Боткину и Кавелину,
разъясняя москвичам необходимость объединения всех
прогрессивных сил в том журнале, в котором он имел
решающее влияние.

Равнодушие москвичей к «Современнику» отражало
начавшееся идейное размежевание внутри западнического
лагеря.

Показательны отзывы Белинского о ряде москвичей.
О Мельгунове Белинский писал: «Он не в состоянии ус-
воить себе никакого резко-определенного, характеристи-
ческого образа мыслей. Он примиритель, московский Одо-
евский. Он чуть не плачет, когда у нас при нем Шевырева
называют подлецом... и я уверен, что он тоже чуть не
плачет, когда Шевырев при нем честит меня по-своему.
Ему хотелось бы всех пас свести и помирить» (XII, 353).
Повести Кудрявцева, считал Белинский, «могут быть по-
нятны и интересны только для людей, близких к автору»,
автор их — «духовно-малолетний, нравственный и умст-
венный недоросль... Что же это? Слабость таланта? —
Нет, вся беда в том, что Кудрявцев — москвич. От головы
до пяток. ..» (XII, 347—348). О Галахове Белинский еще
в 1846 г. писал: «Это половинчатый человек. В нем много
хорошего, но это хорошее на откупу у Давыдова и Козьмы
Рощина» (XII, 257).6 Даже отношение к Боткину, с ко-
торым Белинского связывала давняя дружба, к 1847 г.
изменилось, утратив характер идейной близости.

Белинский неоднократно говорил об отсутствии твер-
дости у москвичей: «Послушаешь: общее дело, мысль,
стремление, симпатия, мы, мы и мы — соловьями поют...
Л посмотришь на деле, глядишь — возит на себе Погодина
или Краевского, которые едут да посмеиваются над
ним же».

Во второй половине 1847 г. в «Современнике» были по-
мещены герценовские «Письма из Avenue Marigny» (на-

5 Отчет Ими. публичной библиотеки за 1889 г., с. 79.

6 Давыдов — реакционный профессор Московского универси-
тета. «Козьма Рощин» — так называл Белинский Краевского, редак-
тора «Отечественных записок».
писаны в Париже в июле—сентябре 1847 г.). Основной
темой писем явилась демократическая критика Июльской
монархии, критика буржуазии: «Буржуазия не имеет ве-
ликого прошедшего и никакой будущности». Фигаро в про-
шлом «подбил чернь вступиться за себя и ждал за углом,
чем все это кончится; чернь победила — и Фигаро выгнал
ее в три шеи с площади и поставил Национальную гвар-
дию с полицией у всех дверей, чтоб не впускать сволочь.
Добыча досталась ему — и Фигаро стал аристократом. ..».
Буржуа теперь «охладел к идеям», к «словам»; «нынче
все акции, фонды, дороги»; буржуа стал «консерватором»
и боится «слишком зацеплять политику».7

Московские западники Грановский и Боткин восстали
против приговоров Герцена. Грановский писал Н. Фро-
лову 7 ноября 1847 г.: «Письма из Avenue Marigny» мне
не правятся, хотя очень умны местами. В них слишком
много фривольного русского верхоглядства. Так пишут
французы о России».8 Боткин также защищал буржуазию
от критики Герцена: «Наши друзья, со слов социалистов,
представляют эту буржуази чем-то вроде гнусного, отвра-
тительного, губительного чудовища, пожирающего все
прекрасное и благородное в человечестве».9

Белинский стал целиком на сторону Герцена, сделав
только одну существенную поправку: термин «буржуази»
у Герцена неопределенен; «не на буржуази вообще, а на
больших капиталистов надо нападать, как па чуму и
холеру современной Франции». Белинский отличает «боль-
ших капиталистов» от «среднего класса», который «всегда
является великим в борьбе, в преследовании и достиже-
нии своих целей» (XII, 449).

Какую позицию в этой полемике занял Тургенев?
В письме к Белинскому от 26/14 ноября 1847 г. он писал:
«Крупов восхитителен; письма также». Общая направ-
ленность писем Герцена не вызывала у него возражений:
Тургенев не принадлежал к апологетичным поклонникам
Запада, какими были большинство умеренных москвичей.

7 Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т., т. 5. М., 1955, с. 34—
35, 38.

8 Т. Н. Грановский и его переписка, т. II. Изд. 2-е. М., 1897,
с. 424.

9 П. А. Анненков и его друзья, с. 542. (Письмо Боткина к Ан-
ненкову в июле 1847 г. Под «нашими друзьями» подразумеваются
Белинский и Герцен).
Во время пребывания за границей Белинский провел
несколько месяцев с Анненковым и Тургеневым. Нет ни-
какого сомнения, что Тургенев хорошо знал мнение Бе-
линского о москвичах. Если он мог расходиться с Белин-
ским по поводу оценки половинчатости москвичей, то по
вопросу об отношении к Западу и к русским обществен-
ным вопросам он разделял его воззрения. Об этом говорят
как «Письмо из Берлина», так и «Записки охотника».

Статья «Взгляд на русскую литературу в 1846 г.»
явилась для москвичей поводом заподозрить Белинского
в уступках славянофилам. Их опасения передал Белин-
скому после опубликования статьи его «Ответ Москвитя-
нину» (в ноябрьской книжке «Современника» за 1847 г.)
Кавелин. Белинский дважды (в письмах от 22 ноября и
7 декабря 1847 г.) заверял его, что никаких уступок
славянофилам он и не думал делать. Все его «славяно-
фильство», объяснял Белинский, заключается в том, что
он любит русского человека и верит «великой будущности
России». «Но, как и вы, — подчеркивал Белинский свое
отличие от славянофилов, — я ничего не строю на основа-
нии этой любви и этой веры, не употребляю их как не-
опровержимые доказательства».

Москвичам эти воззрения казались подозрительными.
Мало веря в силы своей страны, они оставались на преж-
них позициях: Запад — это цивилизация, Россия — бес-
просветное варварство. Не случайно Грановский отрицал
участие народа в историческом развитии и в одной из
статей 1847 г. писал, например, о массах: они «бессмыс-
ленно жестоки и бессмысленно добродушны. Они коснеют
под тяжестью исторических и естественных определений,
от которых освобождается мыслью только отдельная лич-
ность».10 «Русские европейцы» стояли на страже прав
личности. А деятельность личности они понимали узко и,
так сказать, в кафедральном смысле. Статьи Грановского
и Фролова прекрасно выражали ограниченный характер
западничества москвичей.

Белинский неоднократно осуждал кружковщину 30-х
годов в своей переписке начала 40-х годов. Но харак-
терно то, что нападки Белинского продолжались и в по-
следующие годы. Так, в 1846 г. он писал: участники
кружка «жили в искусственном уединении, как бы в мо-

10 Сочинения Т. И. Грановского, т. II. Изд. 3-е. М., 1892, с. 220.
настыре... В них не было жизни, потому что не было
действительной связи с жизнью общей, потому что они
по самолюбию и по слабости удалились от сближения
с людьми и ограничились „избранными душами"» (IX,
477). В статье «Взгляд на русскую литературу в 1846 г.»
Белинский настойчиво подчеркивает необходимость
«сближения с жизнью, с действительностью». Критику
«романтизма» и кружковщины он продолжал и в 1848 г.
Во второй части статьи «Взгляд на русскую литературу
в 1847 г.» Белинский использовал для утверждения этих
мыслей анализ образа Адуева-младшего из «Обыкновен-
ной истории» Гончарова. Мы отнюдь не утверждаем, что
суждения Белинского в статье относились непосредст-
венно к москвичам. Но, видимо, развенчание «романти-
ков» и кружковщины оставалось актуальной задачей и
в начале 1848 г. Белинский писал о «романтиках»: «Они
рано обнаруживают тонкое понимание неопределенных
ощущений и чувств, любят следить за ними, наблюдать
их и называют это — наслаждаться внутреннею жизнию.
Поэтому они очень мечтательны и любят или уединение,
или круг избранных друзей, с которыми бы они могли
говорить о своих ощущениях, чувствах и мыслях, хотя
мыслей у них так же мало, как много ощущений и
чувств». Они презирают толпу, «пошлый здравый смысл»;
«сердце их, беспрестанно насилуемое в его инстинктах и
стремлениях их волею, под управлением фантазии, скоро
скудеет любовью, и они делаются ужасными эгоистами
и деспотами, сами того не замечая, а напротив того, бу-
дучи добросовестно убеждены, что они самые любящие
и самоотверженные люди» (X, 332—333).

Таковы те явления русской общественно-литератур-
ной жизни середины 40-х годов, которые помогают вы-
яснить истинный смысл и значение очерка «Гамлет Щи-
гровского уезда».

Вся полемическая часть очерка идет от имени ге-
роя — Гамлета Щигровского уезда. Герой Тургенева,
явившийся, так сказать, жертвой кружковщины и «иде-
ализма», проникшись сознанием гибельности «роман-
тизма» и абстрактно-созерцательного отношения к дей-
ствительности, проклинает свою прошлую жизнь и гро-
мит московские кружки и москвичей.

В журнальной публикации очерка (1849, № 2) имев-
шиеся в черновой рукописи указания на московский ко-
48
— А признайтсеь-ка, — прибавил он, вдруг взглянув па меня сбоку, — я дол-
жен вам казаться большим чудаком. . . («Гамлет Щигровского уезда»).

лорит исчезли. Так, например, в рукописи было: «запи-
сала в университет», стало: «записала в пансион». Было:
«один проезжий москвич», стало: «один проезжий».
Было: «Das ist ein „кружок" in der Stadt Moskau», стало:
«Das ist ein кружок». Эти уточнения Тургеневым были
восстановлены в отдельном издании «Записок охотника»
1852 г.

Этим приемом Тургенев достиг в полемике замеча-
тельной естественности. Герой высказывает свои мысли
и воззрения как москвич, вынесший их из собственного
опыта, претерпевший ряд унизительных поражений, —
этим оправдываются пронизывающие его речь злость и
ирония.

Тургенев рисует путь, на который неизбежно должны
вступить русские Гамлеты, потерявшие способность ори-
ентироваться в действительности, — это путь смирения,
путь жалкого прозябания. Их неизбежный удел — мучи-
тельная рефлексия и сознание своей ненужности для
русской жизни. Все знания, весь европеизм Гамлета

4 В. А. Ковалев	49
становятся для него излишними, и в пылу осужде-
ния абстрактного западничества он готов признать пол-
ную бесполезность для русского интеллигента науки
в целом.

На что нападает герой? В его беспорядочной речи
можно выделить по крайней мере пять объектов кри-
тики: кружковщина в среде русской либеральной интел-
лигенции, абстрактное понимание западничества, быто-
вой «романтизм», беспечность в практических вопросах
(в частности, оставление на поток и разграбление управ-
ляющим своих «более или менее родовых поместий»), и,
наконец, дряблость передовых людей, пасующих перед
публичным мнением дворянско-крепостнического обще-
ства.11 Почти все из перечисленных пяти объектов (быть
может, за исключением четвёртого) тематически наме-
тились в статьях Белинского. Высмеивание «романти-
ков», людей кружка, космополитов явилось составной
частью его новой тактики.

Значит, и Гамлет у Тургенева говорит не о прошлом,
не о кружках 30-х годов, по о действительности второй
половины 40-х годов.

Е. М. Феоктистов в своих воспоминаниях пишет, что
«Гамлет Щигровского уезда» направлен против москов-
ского кружка западников;11 12 в частности, он утверждает,
что в «отставном русском поручике», фигурирующем
в рассказе героя, читатели признали Н. Г. Фролова, члена
кружка Грановского. Свидетельство Феоктистова под-
крепляется воспоминаниями Анненкова, писавшего, что
Тургенев нападал на всякие литературные кружки 40-х
годов за их нетерпимость и узость воззрений, отстаивал
«свободное, независимое цветение своей мысли и фан-
тазии».13

11 Некоторые филиппики Гамлета были предвосхищены еще
в 1846 г. в повести И. И. Панаева «Родственники» («Современ-
ник», 1847, № 1 и 2). Панаев впервые сделал попытку изобразить
один из характерных типов русской либеральной интеллигенции
40-х годов, удачно охарактеризованный самопризнанием героя по-
вести Григория Алексеича. «Все мы так сильно сочувствуем со-
временным интересам Европы, а не имеем никакого понятия
о том, что делается под нашим носом, перед нашими глазами»
(«Современник», 1847, № 2, с. 254).

12 Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы.
Л., 1929, с. 3—5.

13 А н н е н к о в П. В. Воспоминания и критические очерки,
с. 476.
В свете приведенных выше материалов очевидно, что
осуждение Тургеневым в 40-е годы кружковщины объ-
ясняется взаимоотношениями между западниками, а не
личными симпатиями или антипатиями писателя. На-
падки героя на «немецкую философию» хорошо коммен-
тируются тургеневским «Письмом из Берлина». К 1847 г.
Тургенев вполне избавился от былых увлечений немец-
ким идеализмом. Гердер, Шеллинг и другие кумиры за-
паднической молодости конца 30-х годов уже не волно-
вали его. Тургенев противопоставляет им Фейербаха.

Полемической второй половине очерка, исповеди ге-
роя, Тургенев не случайно предпослал описание обеда.
В нем писатель раскрывает тот мир, перед которым
отступил герой. Бедность русской дворянской обществен-
ной жизни проявляется не только в том, что в ней гос-
подствуют люди, подобные гостям или самому санов-
нику,14 но и в смирении Лупихиных и Гамлетов. Абстракт-
ное западничество делает беспомощным его носителей.

В «Гамлете Щигровского уезда» как бы завершилась
линия критики русской публичной жизни. В следующем
очерке, «Чертопханов и Недопюскин», подведепы пла-
чевные итоги дворянского хозяйствования в условиях
крепостного строя.

Картины упадка дворянских поместий и перед тем
мелькали во многих очерках «Записок охотника». Разо-
ренное «дворянское гнездо» («Мой сосед Радилов»), пе-

14 Стоит отметить, то обстоятельство, что на полях черновика
«Обеда» против сцены появления саповника написаны четыре
имени — видимо, тех прототипов, па которые ориентировался Тур-
генев, рисуя спесь и ничтожество важного гостя-сановника:

«Гр(аф) нрзб

Кн(язь) Васильчиков

Граф Блудов

Граф Уваров». (Черновой автограф «Обеда»,
л. 2 об. — Гос. Публ. б-ка им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, ф. 795,
№9).

Это — имена столпов николаевской администрации: князь Ва-
сильчиков — один из ближайших советников Николая I, председа-
тель Государственного совета и Комитета министров; граф Блу-
дов — главноуправляющий II отделением Собственной е. и. в.
канцелярии, член Государственного совета; граф С. С. Уваров —
министр народного просвещения. Видимо, описание обеда и гостей
вызывало некоторые аналогии и воспоминания об особах «выс-
шего полета» и поэтому было сильно сокращено в журнальной
редакции.
чальпые следы сгоревшего обиталища помещика («Ма-
линовая вода») и другие, подобные этим, картины по-
стоянно проходят перед читателем; в очерках мимоходом
выводятся фигуры разоренных помещиков (Михеич —
в очерке «Мой сосед Радилов», Хлопаков — в «Лебе-
дяни»); рисуется упадок дворянского хозяйствования
(«Однодворец Овсяников», «Бурмистр», «Контора»,
«Смерть»). Фигуры брошенных помещиками крепостных
(Ермолай, Сучок, Степушка, старик из очерка «Кон-
тора») подчеркивают упадок «старой Руси».

Характерна в этой цепи зарисовок история разорения
Чертопханова-отца. По его понятиям, дворянину не сле-
довало зависеть от купцов, горожан и тому подобных
«разбойников», как он выражался; он завел у себя все-
возможные ремесла и мастерские: «И приличнее и де-
шевле, — говаривал он, — хозяйственный расчет». И вот
Чертопханов-отец начал хозяйствовать автономно. Пред-
принятые им «реформы» привели его в конце концов
к полному краху. История разорения Чертопханова-отца
представляется на первый взгляд анекдотичной, но, ока-
зывается, такая «инициатива» не явилась продуктом
творческой фантазии Тургенева. Можно отметить анало-
гичные типы чудаков-помещиков в беллетристике 30—
40-х годов.15

А. Чихачев, помещик крепостнической ориентации,
передает, по его мнению, достойный внимания случай,
как один помещик, запретив крестьянам выезжать из
деревни и организовав свое собственное снабжение, бы-
стро сделался и сам богатым, и крестьян своих осчаст-
ливил.16 Подобные попытки преобразовать хозяйство на
началах «автономии» подчеркивают, в какой тупик за-
шло крепостническое хозяйство.

Никакой «хозяйственный расчет» не может спасти
изжившую себя «старую Русь» — такова одна из глав-
ных мыслей «Записок охотника».

Очерки «Гамлет Щигровского уезда» и «Чертопха-
нов и Недопюскин» вместе с задуманным еще летом

15 Например, фигуры помещика Максима Степановича Удив-
леньева в повести П. П. Яковлева «Удивительный человек» (М.,
1831), помещика Шелоумова в повести В. И. Даля «Вакх Сидоров
Чайкин» (1843).

16 Чихачев А. Примечание по поводу проекта «Об улучше-
нии крестьянского быта». — Земледельческая газета, 1848, № 89.
1847 г. концовочным пейзажным этюдом «Лес и степь»
завершают цикл «Записки охотника» (все три очерка на-
печатаны в № 2 «Современника» за 1849 г.). В очерке
«Лес и степь» автор прощается с читателем его охотни-
чьих «отрывков». Происходит первое печатное опреде-
ление цикла.

Таким образом, очерки Тургенева, опубликованные
в 1847—1849 гг., отражают как еще не разрушив-
шееся полностью единство идейно-социальных позиций
широкого круга западников 40-х годов, так и наметив-
шееся размежевание, расслоение в их среде — процесс,
который в дальнейшем замедлился в связи с отъездом
за границу Герцена и смертью Белинского, а также и
в связи с более общими обстоятельствами — усилением
реакции, ее давлением на прогрессивную журналистику
и литературу, которые были вызваны страхом царизма
перед влиянием революционных событий на умы русских
людей.
4

ПРЕОБРАЗОВАНИЕ ЖАНРА
(ТЕМА ОХОТЫ)

Охотничьи рассказы Тургенева — не одиночное явление
в печати 40-х годов. Рассказы и очерки об охоте появ-
лялись в ряде журналов — «Иллюстрации», «Журнале
коннозаводства и охоты», «Лесном журнале», причем
к этому времени в них уже ясно наметилась тенденция
«беллетризации». Известностью пользовались публика-
ции А. Венцеславского и Ф. Гриневецкого. Очерк послед-
него «Охота па лебедей» («Журнал коннозаводства и
охоты», 1844), например, завершался лирическим пейза-
жем: «Уже вечерело, запад подернулся пурпуровою за-
навесью вечерней зари, отражавшейся на зеркальной по-
верхности величественной реки; на противоположной сто-
роне небосклона луна, еще бледная, будто утомленная,
отдыхала на нестройной груде белых как снег облаков».
В другом его очерке «Охота на зайца» (1847) педантично
классифицированы охотники на два разряда — «класси-
ков» (сторонников охоты строго по правилам) и «рома-
нистов». Автор так юмористически характеризует «клас-
сиков»: в пылу охоты они входят в азарт, забывают
о своих «принципах» и превращаются в самых настоя-
щих «романистов». И добавляет, что эти «благомысля-
щие» людп, «друзья порядка», «под маскою подчинен-
ности» в сущности желают управлять другими.

Авторы охотничьих очерков не чуждались этнографи-
ческих материалов. Вот, например, начало в общем-то
слабого, но характерного очерка «Особый способ охоты
за медведями»:1 «Пермской губернии Чердынский уезд,
занимая собою огромное пространство, почти весь по-
крыт лесом, которого в нем считается до шести миллио-
нов десятин. Южный край этого уезда более населен, и
жители с успехом занимаются хлебопашеством; север-
ного же края обитатели, живя на тощей, песочно-глини-

1 Иллюстрация, 1846, № 4.
стой почве й в суровом климате, не благоприятствующем
земледелию, занимаются рубкою и сплавом дров на соле-
варенные Соликамские заводы и строют суда; но многие
из них из роду в род, целыми семействами и даже целые
деревни живут одною только охотою за зверями».
В очерке описаны охотничьи занятия жителей селения
Вишера. Они отправляются на охоту на всю зиму. Ка-
жется, замечает автор, будто вишерцы живут самой жал-
кой жизнью, «но охотники о себе других понятий: они
полагают, что счастливее их нет людей...». Передается
разговор крестьян об одном охотнике-счастливце: «...ему
жизнь-то Сибирь (слово подчеркнуто как местное выра-
жение,— В. К.), как зима, так он и пошел в лес до
самой весны, куда глаза глядят; ходит себе, никого не
видит, никто ему слов пе скажет, хоть себе что хочешь,
то и делай...».

Беллетризация в большей степени была заметна в пе-
реводных охотничьих очерках (из французских журналов
«L’lllustration» и «Journal des chasseurs» и английского
«Sporting magazine»).

Так, в «Журнале коннозаводства и охоты» за 1846 г.
находим переводы с французского — «Охота в Берри» и
«Редкая собака».

В первом описано немало охотничьих приключений;
рассказывается, например, случай, как во время охоты
на кабана в яму попадают и преследуемый кабан, и
всадник с лошадью. Описывая места, в которых проис-
ходила охота (замок герцога Валлеса), автор обнаружи-
вает свои социальные пристрастия: «Сколько благород-
ных великих воспоминаний вызывали собою эти древние
феодальные степы!».

Все описание охоты дано в типичном топе рассказа
о феодальных забавах: шумною, веселою толпою отправ-
ляются охотники в лес; после всех приключений и трудных
переходов их ожидает отдых и вкусное пиршество в замке;
охотники обсуждают весело проведенный день и т. д.

Уроженкой Берри (где происходила охота) была
Жорж Санд, и автор на этом основании восклицает: «Да
услышит автор „Индианы", Валентины и Андрея мое
желание и не забудет преданий и легенд древних замков
своего родного края!».

В другом очерке рассказывается об удивительной со-
баке. Подробности охотничьей жизни для автора по-
этичны и занимательны. Он восклицает: «Найдется ли
на этом свете хоть один охотник, который бы не порас-
сказал вам чудных вещей о славных подвигах и необык-
новенных талантах какой-нибудь лягавой либо гончей
собаки».2

Переводились очерки Луи Виардо «Две охоты в Прус-
сии» («Русский инвалид», 1846, № 215—217), «Охота
в России» («Лесной журнал», 1847, № 8—13), «Охота
в Пруссии» («Лесной журнал», 1847, № 21—23).3

Охотничьи очерки Виардо принадлежат к лучшим
образцам этого жанра в 40-е годы. Написаны они живо,
образно, остроумно.

Автор не ограничивается только темой охоты. Он, на-
пример, характеризует жителей. Так, в очерке об охоте
в России Виардо рассказывает о случае, когда волк за-
брался на чердак дома и крестьянин с большим риском
для жизни вошел в помещение и ножом прирезал волка.
И Виардо восхищается «быстрой решимостью» и «спо-
койной дерзостью» русского человека. Иногда Виардо
делает замечания публицистического свойства. В очерке
«Охота в Пруссии» рассказывается о том, как сторожа
схватили крестьянина, собиравшего в помещичьем лесу
листья и сухую траву на подстилку своей корове. Виардо
и его спутники попытались взять крестьянина под свое
покровительство, но ничего не вышло: «В Пруссии
право — военный приказ. Нас даже уверили, что пре-
ступник заплатит вдвойне, и не за то, что он вторично
совершил вину, а за то, что совершил вину в воскре-
сенье. Вот как защищают в одно и то же время пред-
писанный покой святого дня и привилегии святейшей
собственности. .. О правосудие людское! Когда переста-
нешь ты быть нелепым и смехотворным!».

Но вот охотники отправились дальше, пошел дождь.
И автор юмористически добавляет, как истый француз-
республиканец: «.. .это было истинным наказанием неба)
мстящего за несчастного грабельщика. Чтоб напомнить
нам о всеобщем равенстве, оно посылало на пас дож-
дик, мочивший всех без разбора».

2 Журнал коннозаводства и охоты, 1846, № 7.

3 Свои очерки Л. Виардо выпускал и отдельными изданиями:
см., например, пятое издание. — Souvenirs de chasse, par Louis
Viardot. Paris, 1853.
Описывается встреча с пастухом в окрестностях Бер-
тина: тот держал в одной руке кастрюлю с обедом, а под
другой находилась... библия! Виардо замечает: «Вы ви-
дите, что с ним была пища телесная и духовная. Вот
черта, обрисовывающая целую страну.. .».4 Описывая
свою поездку в Новгородскую губернию, Виардо расска-
)ывает, в каком пренебрежении находится лесное хозяй-
ство в России: «Здесь растут бесконечные леса и все
деревья достигают гигантских размеров. Удивляясь этой
силе растительности, нельзя не пожалеть о нерадении,
с каким частные владельцы управляют своими лесами...
Здесь нипочем, например, срубить огромное дерево без
всякой нужды: какой-нибудь мужик, чтоб согреть себе
руки, начнет для движения действовать топором — и де-
рева как не бывало. От такого порядка вещей леса за-
громождены поваленными и повалившимися стволами,
гниющими на месте, и никто не вздумает очистить от
них лес».5

Очеркист выдерживает тон непринужденной беседы
с читателем. Возле Берлина охотились на резвых козо-
чек. Автор пишет: «Опи любопытны и кокетки, как до-
чери Адама. При первом шуме, поражающем слух их,
при первом взгляде, брошенном ими на катящуюся ма-
шину, они с ужасом отскакивают и, кажется, их малень-
кие быстрые ножки тотчас же унесут их в кустарники:
ио совсем нет: уверенные, что их заметят, они вскоре
останавливаются и, приняв самую грациозную позу,
ждут, чтоб скакнуть еще, пока охотник приблизится
к ним и вдоволь наглядится па их красоту. Таким обра-
зом удаляясь, они повторяют до девяти разовой маневры.
Подобно Виргилиовой Галатео, которая также бежала
к ивам, но сперва хотела, чтобы ее увидели».6

Как истый охотник, Виардо живописует прелесть и
увлекательность охоты. Ему не везло на медвежьих охо-
тах, но он не жалеет потраченного времени: «Когда при-
едешь на назначенное место после долгого и трудного
путешествия, когда проникнешь в дикие, пустынные ме-
ста, где медведи живут в своих берлогах, когда огромная
цепь загонщиков безмолвно разовьется и подымет страш-

4 Русский инвалид, 1846, № 216.

5 Лесной журнал, 1847, № 13.

6 Русский инвалид, 1846, № 216.
ный шум и раздадутся удары топоров по деревьям; когда
внимательное ухо охотника прислушивается к шороху
и шагам приближающегося животного, когда беспокой-
ный глаз старается проникнуть в чащу мрачного леса,
когда душа полна надежды, а палец дрожит на пусковой
собачке, когда с сладкими муками ожидания соединится
трепет при мысли о предстоящем бое и когда опасность
приправляет удовольствие — тогда сердце бьется, будтс
хочет выскочить, тогда овладевает вамп странное, обво-
рожительное, мощное чувство, какого не доставит вам
другая охота и какие редко придется испытать вам
в жизни. Эти сильные ощущения заставляют вас ехать
сотни верст, не жалея издержек».7

Поездки Виардо на охоту в Россию относятся к зи-
мам 1843/44 гг. и 1844/45 гг. (Опубликованы очерки пер-
воначально в 1844 и 1845 гг. в парижской «L’ Illustra-
tion» ).

Тургенев был знаком с семьей Виардо с октября
1843 г. — и, несомненно, читал охотничьи очерки Ви-
ардо. Неудивительно, что какие-то черты манеры этих
очерков могли найти непроизвольный отзвук у Тур-
генева.

Но здесь нет «влияния». В очерках Виардо и в очер-
ках Тургенева проявилась складывавшаяся общая тра-
диция охотничьего жанра, манера непринужденных рас-
сказов очевидца, тенденция к беллетризации охотничьих
очерков и насыщению их социальным и этнографическим
содержанием.

Оба очеркиста то и дело выходили за рамки чисто
охотничьей тематики. Социальность, социальный и пси-
хологический анализ, с которыми неразрывно было свя-
зано становление реализма 30—40-х годов, захватывали
и этот «нейтральный» жанр. В свою очередь обогащение
жанра, расширение его рамок, беллетризация стимулиро-
вали развитие и распространение этого жанра. Интерес
читателей к нему возрастал. И тема охоты становилась
более многогранной, соединяясь с авторскими размыш-
лениями, насыщаясь наблюдениями над природой.

Несмотря на живость изложения, юмористическую ин-
тонацию, интерес к этнографическому материалу и от-
дельные публицистические замечания, очерки Виардо

7 Лесной журнал, 1847, № 12,
остались лишь серией занимательных и остроумных
охотничьих очерков, произведением талантливого жур-
налиста.

Что касается «Записок охотника», то тема охоты пол-
нокровно разработана не в первом очерке (тот факт, что
в «Хоре и Калиныче» рассказчик фигурирует в качестве
охотника, имеет формальное значение), а начиная со
второго — очерка «Ермолай и мельничиха» (рассказ
«Петр Петрович Каратаев» создавался вне цикла) .8 Здесь
изображена тяга на берегу реки Меты, описан проводник
охотника Ермолай. Пейзажное описание (ночь, прове-
денная под открытым небом) обрамляет все повествова-
ние. Автор с любовью живописует поэзию охоты, под-
робно объясняет, что такое «тяга»: «Но может быть, не
все мои читатели знают, что такое тяга. Слушайте же,
господа», и Тургенев красочно описывает наступающий
вечер, томительное ожидание притаившихся в лесу охот-
пиков — «и вдруг — но одни охотники поймут меня, —
вдруг в глубокой тишине раздается особого рода кар-
канье и шипенье, слышится мерный взмах проворных
крыл, — и вальдшнеп, красиво наклонив свой длинный
нос, плавно вылетает из-за темной березы навстречу ва-
шему выстрелу». Описание Балетки дается в духе охот-
ничьих рассказов об «удивительных собаках».9

«Льгов» также является типично охотничьим очер-
ком. Здесь, как и в «Ермолае и мельничихе», граждан-
ские мотивы (история Арины и Сучка) вплетаются
в очерк попутно. Охота на уток в окрестностях степного
села Льгов, приключение посередине пруда, благополуч-
ный исход происшествия, характеристика спутников-охот-
ников прежде всего с охотничьей точки зрения — таковы
черты структуры очерка. Б центр внимания поставлено
описание охотничьего приключения; охота сопровожда-
ется сладкими сердцу охотника переживаниями: «Утки
шумно поднимались, „срывались" с пруда, испуганные
нашим неожиданным появлением в их владениях, вы-

8 Существовавшие представления, что именно охотничье-этно-
графические задания объясняют происхождение «Записок охот-
ника», неверны; начало таких мнений восходит к статье
М. П. С-ой «Происхождение „Записок охотника"» («Новости», 1883,
№ 257).

9 Позднее, в 70-е годы, Тургенев написал специальный очерк
«Пэгаз» — о своей собаке, «целой вселенной на удивление», как
выразился он в письме к И. П. Борисову.
стрелы дружно раздавались Вслед за ними, и весело было
видеть, как эти кургузые птицы кувыркались на воз-
духе, тяжко шлепались об воду».

В дальнейших очерках тема охоты, как бы достаточно
обоснованная, дается уже не столь развернуто, порою
чуть-чуть намечена.

В очерках «Смерть» и «Малиновая вода», имеющих
некоторую охотничью «мотивировку», тема охоты выра-
жается в пейзажных зарисовках. Заключительный очерк
«Лес и степь» уже целиком посвящен описанию русской
природы. Апофеозой лесостепи Тургенев и завершает
в 1848 г. цикл своих очерков.

Таким образом, Тургенев придал «рассказам охот-
ника» новое качество. Он преобразовал жанр, превратив
тему охоты, описание странствований охотника в живой
образный фон реалистического повествования о виден-
ном и услышанном, в средство художественного проник-
новения в повседневную жизнь людей. Переживания че-
ловека, вырвавшегося из города, его сближение с при-
родой стали новым путем вхождения в глубины русской
провинции, в недра народной жизни России.

Эмоции охотника органически слились с эмоциями
гражданина.

«Записки охотника» (вместе с «Записками ружейного
охотника» С. Т. Аксакова, возникшими независимо от
очерков Тургенева) оказали огромное влияние на раз-
витие жанра охотничьих очерков и рассказов в русской
литературе. Специфически профессиональный охотничий
жанр становился жанром художественной литературы.

В 1852 г. в журнале «Москвитянин» появились охот-
ничьи рассказы В. В. (Н. Н. Воронцов-Вельяминов), ко-
торые были затем дважды изданы отдельной книгой
(Н.Н. Воронцов-Вельяминов. «Рассказы охотника». 1858
и 1871 гг.). Н. Основский напечатал охотничьи рассказы
в середине 50-х годов в «Современнике», издав затем их
отдельной книгой (Н. Основский. «Охотничьи рассказы».
1857); в 60-х годах он дважды издал вторую книгу охот-
ничьих рассказов (издана под разными заголовками:
Н. О-ий. Эпизоды из охотничьей жизни». 1867; Н. О-ий.
«Записки охотника». 1878). В 1852 г. напечатал первый
охотничий отрывок Е. Э. Дриянский; затем выходят
ставшие знаменитыми «Записки мелкотравчатого» (1859,
1883 и т. д.; книга переиздана и в паше время). В биб-
лиографии охотничьей литературы10 дается перечень
многочисленных этнографически-бытовых охотничьих
сборников. Воздействие «Записок охотника» па них
весьма вероятно. Среди них книги: Ф. А. Анофриев.
«Охотничьи рассказы». СПб., 1864 и М. 1885; И. Чан-
цев. «Записки кавказского охотника». Тифлис, 1875;
В. Сысоев. «Рассказы охотника». М., 1886; А. С. Афа-
насьев (Чужбинский). Собрание сочинений, т. VI, 1891;
Д. А. Вилинский. «Бытовые охотничьи рассказы». 1892;
Н. А. Вербицкий. «Очерки из охотничьей жизни». Тула,
1898 и 1908; Н. Г. Бунин. «Рассказы охотника». 1900;
А. Фаресов. «Мои мужики. Очерки и рассказы». 1900,
и др.

10 Анофриев Н. Ю. Русская охотничья библиография.
Брест-Литовск, 1905; Первое дополнение к книге Н. 10. Аноф-
риева.— В кн.: Русская охотничья библиография. Киев, 1911.
«ЗАПИСКИ ОХОТНИКА» КАК ЯВЛЕНИЕ
РУССКОЙ «БЕЛЛЕТРИСТИКИ»
40-х ГОДОВ

«Записки охотника» причислялись современниками к про-
изведениям натуральной школы. В годовом обзоре ли-
тературы Белинский поставил рассказы Тургенева треть-
ими — после романов Герцена и Гончарова — в ряду за-
мечательных произведений новой школы. А Некрасов
в письме от 24 июня 1847 г., т. е. после опубликования
первых пяти очерков, сообщал Тургеневу, что его «рас-
сказы сделали такой же эффект, как романы Герцена и
Гончарова...».

Причисление «Записок охотника» к произведениям
натуральной школы можно найти и в рецензиях на стра-
ницах «Отечественных записок» 1 и «Северного обозре-
ния».1 2

Идеолог натуральной школы, Белинский, учитывая,
что в условиях 40-х годов нельзя было широко развер-
нуть непосредственную общественно-политическую дея-
тельность, рассматривал литературу как единственную
арену для публицистических выступлений. В «Письме
к Гоголю» оп писал, что русская публика «видит в рус-
ских писателях своих единственных вождей, защитников
и спасителей от мрака самодержавия, православия и на-
родности...» (X, 217—218).

Стремясь усилить общественную роль литературы, Бе-
линский полемически заострял свое отношение к худо-
жественности и публицистичности в литературе. В 1847 г.
он писал к «сибариту» и «сластене» в деле художества
В. П. Боткину об «Антоне-Горемыке» Григоровича:
«А мне поэзии и художественности нужно не больше,
как настолько, чтобы повесть была истинна, т. е. не впа-
дала в аллегорию или не отзывалась диссертациею. Для

1 Отечественные записки, 1848, № 1.

2 Северное обозрение, 1848, № 2.
меня дело — в деле. Главное, чтобы она вызывала воп-
росы, производила на общество нравственное впечатление»
(XII, 445). От писателя Белинский требовал определен-
ного образа мыслей, открытой постановки обществен-
ных вопросов. Опирались ли эти суждения Белинского
на какие-нибудь конкретные литературные явления?
Да. Такими чертами обладали произведения Герцена,
Гончарова, Тургенева, Григоровича, Некрасова, Панаева.
Они осуществляли то, о чем мечтал Белинский, гово-
ривший, что русская литература получит широкое
значение и будет играть свою общественную роль в том
случае, если в ней появится «беллетристика» — много-
численная литература талантов, ставящих в художествен-
ной форме перед широкой публикой большие обществен-
ные вопросы.

Белинский причислял к натуральной школе произве-
дения «с мыслию». Он говорил, что поэзия должна быть
живописью, но не только ею. «В картинах поэта должна
быть мысль, производимое ими впечатление должно дей-
ствовать на ум читателя, должно давать то или другое
направление его взгляду на известные стороны жизни».
Самые подходящие для этого роды поэзии — роман и по-
весть (очерк, рассказ). «На его (романа, — В. К.) долю
преимущественно досталось изображение картин обще-
ственности, поэтический анализ общественной жизни»
(X, 317).

Анненков рассказывает в своих воспоминаниях, что
ходатайство Белинского за «беллетристику», т. е. за со-
циальную литературу, занимающуюся «насущными воп-
росами дня, с популярным изложением научных и мо-
ральных истин», многим, в том числе московским запад-
никам, показалось ересью. «Ново и дико было то, что
критик признавал учителями общества уже не одни ге-
ниальные или очень крупные таланты, как прежде, а и
всю безымянную массу литераторов и деятелей, разра-
батывающих вопросы жизни и времени по мере сил своих
и понимания». Москвичи считали такие взгляды Белин-
ского недоразумением, ибо они не могли представить его
«преследователем художественности, чистого творчества
и серьезного труда». Но если умеренные западники
только недоумевали, не понимая существа требований
Белинского, то славянофилы, как рассказывает тот же
Анненков, объявили защиту «беллетристики» прославле-
нием публичной «болтовни», принижением серьезных
тружеников в пользу «горланов».3

На какие стороны жизни Белинский рекомендовал
писателям направить свое внимание? Он нисколько не
возражал против изображения положительных и хоро-
ших людей, которые, как писал Кавелину 7 декабря
1847 г., в России имеются: «Но вот горе-то: литература
все-таки не может пользоваться этими хорошими людьми,
пе впадая в идеализацию, в риторику и мелодраму, т. е.
не может представлять их художественно такими, как
они есть на самом деле, по той простой причине, что их
тогда не пропустит цензурная таможня» (XII, 460). Но
не в том только дело, что натуральная школа по цензур-
ным условиям была лишена возможности рисовать поло-
жительные типы. Произведения писателей натуральной
школы выполняли важнейшую общественную функ-
цию — всесторонний критический социальный анализ су-
ществующего порядка. Белинский особенно настаивал
на необходимости преимущественного изображения бед-
нейших слоев населения. Как демократ он обосновывал
необходимость и закономерность «наводнения литера-
туры мужиками». «Природа — вечный образец искус-
ства, и величайший и благороднейший предмет в при-
роде — человек. А разве мужик — не человек? — Но что
может быть интересного в грубом, необразованном чело-
веке? — Как что? — Его душа, ум, сердце, страсти, склон-
ности — словом, все то же, что и в образованном чело-
веке. ... Конечно, самый пустой светский человек не-
сравненно выше мужика, но в каком отношении? Только
в светском образовании, а это нисколько не помешает
иному мужику быть выше его, например, со стороны
ума, чувства, характера. Образование только развивает
нравственные силы человека, но не дает их: дает их че-
ловеку природа. И в этой раздаче драгоценнейших даров
своих она действует слепо, не разбирая сословий». За-
чем изображать, спрашивал Белинский, например, спив-
шегося горемыку? И отвечал: «Один спивается от лено-
сти, от дурного воспитания, от слабости характера, дру-
гой — or несчастных обстоятельств жизни, в которых он,
может быть, нисколько не виноват». Нужно «с участием

’Анненков П. В. Воспоминания и критические очерки,
отд III. СПб., 1881, с. 137.
и любовью войти в его положение, исследовать до глу-
бины причину его падения и пожалеть о нем, как о че-
ловеке, даже и тогда, когда он сам окажется много ви-
новатым в своем падении» (X, 300—301).

Таким образом, Белинский видел в натуральной
школе литературное течение, которое ставит важнейшие
общественные вопросы, в частности крестьянский, под-
вергает критике существующую действительность и бла-
годаря этому оказывает воспитательное воздействие на
публику. Очерки Тургенева 1847—1848 гг. подходили
под такое определение произведений натуральной школы.
Это была «беллетристика» в понимании Белинского.

Критик «Отечественных записок» (по-видимому,
С. Дудышкин) отмечал, что особенностью современной
литературы является «воззрение па предметы со сто-
роны общественной». «Вследствие этого вымышленные
лица повествований служат представителями сословий,
образами различных общественных рядов». «Так „Запи-
сками охотника11 г. Тургенев знакомит нас с отношени-
ями помещиков к крестьянам и крестьян к помещикам».
Но этого мало. Отношения крестьян и помещиков у него
освещаются «современным взглядом на сельский быт,
что сообщает рассказам внутренний интерес и целость».4

Разумеется, рассмотрение положения в русской де-
ревне под знаком «современного взгляда на сельский быт»
вызывало отрицательное отношение к «Запискам охот-
ника» со стороны консервативной и реакционной кри-
тики. «Северная пчела» в двух фельетонах порицала
язык и стиль очерков.5 Ю. Самарин, имея в виду «Де-
ревню» Григоровича и очерки Тургенева, писал: «Быт
чиновничий, кажется, уже почти исчерпан. Теперь в моде
быт провинциальный, деревенский и городской. Лица,
в нем действующие, с точки зрения наших правоопи-
сателей, подводятся под два разряда: бьющих и ругаю-
щих, битых и ругаемых. .. Притом наблюдается, чтобы
лицо, выводимое на сцену, в ту самую минуту, когда
оно начинает браниться или заносит руку, непременно
заговаривало о безнравственности нынешнего общества,
о святой старите и о семейных обязанностях». «Битые

4 Русская литература в 1847 г. — Отечественные записки, 1848,
№ 1, с. 12, 22.

° Северная пчела, 1847, 17 и 24 мая.

5 В. А. Ковалев

65
и ругаемые», по мнению Самарина, изображаются в духе
гоголевского Селифана. «Новая школа» «не обнаружила
никакого сочувствия к народу, она так же легкомысленно
клевещет на него, как и на общество», представляя не
«благородный образ человека», а «нравственного урода».6

Самарин не видел, что именно писатели натуральной
школы, и в первую очередь Тургенев и Григорович, обна-
ружили «сочувствие к народу».

Социальный характер тургеневских очерков отметил
в начале 1849 г. Анненков: «Г. Тургенев первый, ка-
жется, из наших писателей понял важное значение того,
что называется беллетристикой, и первый показал при-
меры как замечательных результатов, какие она дать мо-
жет, так и редких качеств, требуемых ею от самого писа-
теля». .. «Изящная словесность целого народа не может
состоять из одних художественных произведений... Для
полной литературной жизни так же необходима подметка
новой стороны предмета, еще не высказанная мысль и
картина, порожденная долгим опытом, как и колоссаль-
ное произведение, на котором вполне и глубоко успокаи-
вается эстетическое чувство ваше».

В чем же конкретно Анненков усматривал в очерках
Тургенева «беллетристические» качества? Автор «обра-
щает в картину случай, ему представившийся, разбирает
перед вами характер, им встреченный, и даже передает
в форме рассказа собственное свое воззрение на какой-
либо предмет». Для этого у Тургенева как писателя есть
данные: «...многостороннее знание жизни, зоркость
взгляда, изощренного опытностью, всегдашнее присут-
ствие мысли, поясняющей наблюдения, и, наконец, еще
талант разбора самих явлений и вывода их перед читате-
лем».7

В письме к Боткину в 1855 г. сам Тургенев писал
о «гоголевском направлении», несомненно, имея в виду и
собственные «Записки охотника»: «Бывают эпохи, где ли-
тература не может быть только художеством — а есть ин-
тересы высшие поэтических интересов. Момент самопо-
знания и критики так яте необходим в развитии народной
жизни, как и в жизни отдельного лица...».

6 Ш... 3... К... О мнениях «Современника», исторических и
литературных. — Москвитянин, 1847, ч. II, с. 197—204.

7 Заметки о русской литературе прошлого года. — Современ-
ник, 1849, № 1, с. 18—20.
6

НЕСКОЛЬКО ПАРАЛЛЕЛЕЙ
ИЗ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
40-х ГОДОВ

Тургенев глубоко верил в плодотворность «гоголевского
направления» в литературе. В 1846 г. он писал по поводу
драматургии Гоголя: «Семена, посеянные Гоголем, — мы
в этом уверены, — безмолвно зреют теперь во многих
умах, во многих дарованиях; придет время — и молодой
лесок вырастет около одинокого дуба...».1 В 1852 г., со-
общая П. Виардо о смерти Гоголя, Тургенев заметил, что
за границей еще недостаточно знают и недостаточно оце-
нили Гоголя: «Для нас он был более чем только писа-
тель: он раскрыл нам нас самих. Он во многих отноше-
ниях был для нас продолжением Петра Великого... Са-
мые проницательные умы из иностранцев, как например
Мериме, видели в Гоголе только юмориста английского
типа. Его историческое значение ускользнуло от них».
Гоголь, подчеркивал Тургенев в некрологе, «человек, ко-
торый своим именем означил эпоху в истории нашей ли-
тературы; человек, которым мы гордимся как одной из
слав наших!».1 2 Тургенев и стремился следовать по пути
Гоголя.

В чем конкретно сказывается связь «Записок охот-
ника» с гоголевским творчеством?

В них подвергнуты критике крепостное право, гнет
помещиков-крепостников, их бездушие и лицемерие.

«Записки охотника», как и произведения Гоголя,
имеют в виду не частные недостатки, не отдельных лиц,
а крепостническое общество в целом и помещиков-кре-
постников как сословие. Тургенев продолжал работу по
возбуждению «самосознания России». Как и Гоголь, он
дал России «возможность взглянуть на самое себя, как
будто в зеркале».

1 Тургенев И. С. Поли. собр. соч и писем в 28-ми т., 1.
М,—Л., 1960, с. 258.

2 Там же, т. 14. М,—Л., 1967, с. 72.
Уже в творчестве Гоголя Русь народная, крестьянская
противопоставляется Руси помещичьей и чиновничьей.
Маниловы, Собакевичи, Ноздревы и прочие — это, если
использовать слова Гоголя, относящиеся к персонажам
«Горя от ума», «скопище уродов общества», «временные,
преходящие лица», «мертвые души», «коптители неба».
В человеке из народа видел писатель душу живу, бога-
тырские силы, трудолюбие, талантливость, здравый ум,
юмор. В народе он черпал веру в великое будущее Ро-
дины.

Но картина крестьянской, народной России не была
развернута Гоголем в такой же мере, как картина дво-
рянской России.

Тургенев, талантливо продолжив гоголевскую линию
критики помещичьей Руси, пошел дальше. Он дал гале-
рею народных образов, подчеркнув рост чувства собствен-
ного достоинства в пароде, духовное богатство простого
человека, его здравый смысл, его мечту об освобождении,
устремленность к новой жизни. Писатель ярко показал
черты русского национального характера, впервые в рус-
ской литературе многогранно и рельефно изобразил ха-
рактеры крестьян, личность крестьянина. Книга Турге-
нева воспитывала ненависть и презрение к помещикам-
крепостникам и укрепляла любовь и уважение к народу,
внушала твердую веру в великое будущее России.

Гоголь считал, что подлинное искусство отличается на-
циональным своеобразием, отражает дух народа. В облике
и творчестве великого национального поэта Пушкина он
видел выражение русской души, русского характера.3
И сам стал великим национальным художником. Белин-
ский писал о «Мертвых душах»:

«При каждом слове его поэмы читатель может гово-
рить:

Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!

Этот русский дух ощущается и в юморе, и в иронии,
и в выражении автора, и в размашистой силе чувств, и
в лиризме отступлений, и в пафосе всей поэмы, и в . ха-
рактерах действующих лиц...».

Белинский называл поэму Гоголя произведением, ды-
шащим «страстною, нервистою, кровною любовию к пло-
довитому зерну русской жизни...» (VI, 219, 217).

3 Го г о л ь Н. В. Собр. соч. в 6-ти т., т. 6. М., 1949—1950, с. 33.
Тургеневу были близки эти качества национальной ли-
тературы. Он писал в одной из своих статей: «У нас еще
господствует ложное мнение, что тот-де народный пи-
сатель, кто говорит народным язычком, подделывается
под русские шуточки...». Народным писателем, продол-
жает Тургенев, является тот, кто «проникнулся весь сущ-
ностью своего народа, его языком, его бытом». Это воз-
можно лишь в том случае, если у писателя есть «сочувст-
вие к народу, родственное к нему расположение».4

В «Записках охотника» оп обнаружил, что хорошо
знает народ, его жизнь, понимает его характер и стрем-
ления. С гоголевской нежной любовью и увлеченностью
писал Тургенев о русском народе, любовался красотой и
духовным богатством русского человека.

Гоголь писал с тоской и надеждой: «... вперед! это
словцо, знакомое русскому человеку, производящее такие
чудеса над его чуткой природой... Где же тот, кто бы на
родном языке русской души нашей умел бы нам сказать
это всемогущее слово: вперед?».5

Автор «Записок охотника» услышал это слово «.впе-
ред» в народе. В «Хоре и Калипыче» читаем: «Русский
человек так уверен в своей силе и крепости, что он не
прочь и поломать себя: он мало занимается своим про-
шедшим и смело глядит вперед». В народе писатель чер-
пал оптимизм, веру в великое будущее России. «В рус-
ском человеке таится и зреет зародыш будущих великих
дел, великого народного развития...»,6 — писал он
в статье, опубликованной одновременно с «Хорем и Ка-
линычем».

Гоголь пропизал свою прозу проникновенным лириз-
мом, порою непосредственно выражая свои заветные
мысли и чувства. Авторская гуманистическая «субъектив-
ность» стала неотъемлемой чертой его творчества. Автор-
ский образ в сущности нес функцию образа положитель-
ного героя. Лирический образ рассказчика придавал
произведениям Гоголя огромную силу эмоциональной за-
разительности.

Давая широкую картину современной действительности,
автор «Записок охотника» ввел в действие рассказчика,

4 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем, т. 1, с. 298—299.

5 Гоголь Н. В. Собр. соч. в 6-ти т., т. 5. М., 1949, с. 256, 267.

6 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем, т. I, с. 300—301,
106.
знакомящего читателя с сельской жизнью, с русской
природой: читатель как бы бродит по родным полям,
посещает русские деревни вместе с наблюдательным
вожатым, умным и знающим, ценящим красоту и
правду, добрым и гуманным, человеком справедливым,
умеющим заставить полюбить от всей души простых лю-
дей.

Близость общих идейно-творческих позиций Турге-
нева к позициям его великого предшественника объяс-
няет и конкретные черты сходства произведений Гоголя
и «Записок охотника», родственность художественных
приемов.

Есть сходство в самой манере обрисовки персонажей
у Гоголя и у Тургенева. Среди образов помещиков
в «Записках охотника» преобладают гоголевские типы —
образы духовно бедных, ничтожных, пошлых людей.
В духе Гоголя Тургенев дает своим персонажам и под-
сказывающие фамилии: недалекий Полутыкин, болтливый
славянофил Любозвонов, спесивый генерал Хвалынский,
крепостник Стегунов и т. д.

Гоголь любит подчеркивать «задор», отличительную
особенность облика, характера персонажей. Тургенев
также стремится выделить определяющую черту персо-
нажа. Показательно, например, что при встрече с поме-
щиком Радиловым рассказчик старается понять, какой
именно «задор» присущ Радилову; при этом он прямо
повторяет рассуждения Гоголя (в главе о Манилове)
о «задорах», встречающихся среди провинциальных по-
мещиков.

Очень часто Тургенев применяет типично гоголевский
прием характеристики персонажа через окружающие его
предметы домашнего обихода: вещи как бы материали-
зуют качества персонажа, проясняют его сущность.

Тургенев писал П. Виардо: «.. .мы, реалисты, большие
охотники до колорита», подробности «придают колорит,
освещение всей картине». Изображение мелких, но ха-
рактерных деталей повседневной бытовой жизни является
особенностью гоголевских произведений: Гоголь тщательш
выписывает детали внешности персонажа, подробност»
обстановки, как бы даже забывая о предмете повество
вания. Но эти детали не только не уводят внимание чи,
тателя в сторону, а, наоборот, лучше разъясняют само<
главное, самое существенное в человеке.
Совершенно в духе Гоголя Тургенев старается сделать
рисунок образа четким и ясным в подробностях, причем
особую важность для него приобретает описание персо-
нажа — портрет.

Гоголь обратился к изображению толпы, повседнев-
ных, распространенных, примелькавшихся явлений. Он,
например, говорит о Ноздреве: «Таких людей приходи-
лось всякому встречать не мало». Тургенев также стре-
мится к изображению часто встречающихся характеров.
О Каратаеве и Гамлете охотник отзывается как о людях,
каких на Руси много.7 Писателя интересуют распростра-
ненные, характерные явления русской жизни, типическое
значение которых Тургенев, как и Гоголь, умеет глубоко
осмыслить.

«Записки охотника» многогранны по стилевым особен-
ностям: в книге есть очерки, проникнутые большим дра-
матизмом; есть лирические рассказы; есть гневные, об-
личительные этюды.

И все они проникнуты стихией юмора, иронии.

Современники постоянно отмечали юмористический
талант Тургенева.

В. Боткин писал, что отличительной чертой Тургенева
как художника является «тонкий артистический юмор,
который постоянно задевает читателя то оригинальной
метафорой, то неожиданным сравнением, то поэтиче-
ским — быстро мелькающим взглядом, и постоянно дер-
жит ум его en eveil».8

В «Записках охотника» наиболее ярко в 40-е годы
проявился юмористический и сатирический талант Тур-
генева, причем заметно влияние на писателя великого са-
тирика.

Вот, например, описание обеда, устроенного в честь
сановного гостя («Гамлет Щигровского уезда»). Гости —
это гоголевские уроды: помещик так неловко расклани-
вался, «как будто у него отваливался живот»; по сторо-
нам стояли «чиновники, с круглыми брюшками, пухлыми
и потными ручками и скромно неподвижными ножками».

I!-----

7	В черновом автографе «Обеда» («Гамлета Щигровского
уезда» сказано было даже: «Таких Гамлетов в каждом уезде
несколько десятков» (Гос. Публ. б-ка им. М. Е. Салтыкова-Ще-
(рина, ф. 795, № 9, л. 7 об.).

8	В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка 1851—
1869. М.—Л., 1930, с. 42. — En eveil (франц.)—настороже.
Появляется сановник. Весь эпизод напоминает прони-
занные сарказмом гоголевские описания светских собра-
ний и приемов в «Мертвых душах».

«Нужно ли рассказывать читателю, как посадили са-
новника на первом месте между штатским генералом и
губернским предводителем, человеком с свободным и до-
стойным выраженьем лица, совершенно соответствовав-
шим его накрахмаленной манишке, необъятному жилету
и круглой табакерке с французским табаком; как хозяин
хлопотал, бегал, суетился, потчевал гостей, мимоходом
улыбался спине сановника и, стоя в углу, как школьник,
наскоро перехватывал тарелочку супа или кусок говя-
дины; как дворецкий подал рыбу в полтора аршина
длины и с букетом во рту; как слуги, в ливреях, суро-
вые на вид, угрюмо приставали к каждому дворянину то
с малагой, то с дрей-мадерой, и как почти все дворяне,
особенно пожилые, словно нехотя покоряясь чувству
долга, выпивали рюмку за рюмкой; как, наконец, захло-
пали бутылки шампанского и начали провозглашаться
заздравные тосты: все это, вероятно, слишком известно
читателю. Но особенно замечательным показался мне ане-
кдот, рассказанный самим сановником среди всеобщего
радостного молчанья. Кто-то, кажется, разоренный гене-
рал, человек, ознакомленный с новейшей словесностью,
упомянул о влиянии женщин вообще, на молодых лю-
дей в особенности: — „Да, да, — подхватил сановник, —
это правда; но молодых людей должно в строгом повино-
вении держать, а то они, пожалуй, от всякой юбки с ума
сходят". (Детски веселая улыбка промчалась по лицам
всех гостей; у одного помещика даже благодарность за-
играла во взоре.) „Ибо молодые люди глупы". (Санов-
ник, вероятно, ради важности, иногда изменял общепри-
нятые ударения слов). „Вот хоть бы у меня, сын Иван —
продолжал он, — двадцатый год всего дураку пошел, а он
вдруг мне и говорит: „позвольте, батюшка, жениться".
Я ему говорю: дурак, послужи сперва... Ну, отчаянье,
слезы... но у меня того"... (Слово «того» сановник про-
изнес более животом, чем губами; помолчал и величаво
взглянул на своего соседа, генерала, причем гораздо бо-
лее поднял брови, чем бы следовало ожидать. Штатский
генерал приятно наклонил голову несколько набок и
чрезвычайно быстро заморгал глазом, обращенным к са-
новнику.) „И что ж, — заговорил сановник опять, — те-
Перь он сам мне пишет, что спасибо, дескать, батюшка,
что дурака научил. . . Так вот как надобно поступать". —
I ice гости, разумеется, вполне согласились с рассказчиком
и как будто оживились от полученного удовольствия и
наставления... После обеда все общество поднялось и
двинулось в гостиную с большим, но все же приличным
и словно на этот случай разрешенным шумом... Сели за
карты».

С подлинно гоголевской сатирической силой разобла-
чил Тургенев помещиков-крепостников, создав новые
в русской литературе типы европеизированного крепост-
ника Пеночкина, патриархального садиста Стегунова
и др.

Гоголь любит афористически-кратко раскрыть смеш-
ное и комичное в персонаже: он показывает прокурора
«с весьма черными густыми бровями и несколько подми-
гивавшим левым глазом так, как будто говорит: „Пойдем,
брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу", —
человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмей-
стера, низенького человека, но остряка и философа.. .».9

В «Гамлете Щигровского уезда» говорится, что среди
любителей преферанса было «два военных с благород-
ными, но слегка изношенными лицами, несколько стат-
ских особ, в тесных, высоких галстухах и с висячими,
крашеными усами, какие только бывают у людей реши-
гельиых, но благонамеренных».

Гоголь пишет о правителе канцелярии: «Прошу по-
смотреть на него, когда он сидит среди своих подчинен-
ных— да просто от страха и слова не выговоришь! Гор-
дость и благородство, и уж чего но выражает лицо его?
просто бери кисть да рисуй: Прометей, решительный
Прометей! Высматривает орлом, выступает плавно,
мерно. Тот же самый орел, как только вышел из комнаты
и приближается к кабинету своего начальника, куро-
паткой такой спешит с бумагами подмышкой, что мочи
пет.. ,».10

В таком же духе дается характеристика генерала
Хналынского в рассказе «Два помещика»: «Перед лицами
высшими Хвалынский большей частью безмолвствует,
и к лицам низшим, которых, по-видимому, презирает, но

’Гоголь Н. В. Собр. соч. в 6-ти т., т. 5, с. 15—16.

10 Там же, с. 49.
с которыми только и знается, держит речи отрывистые и
резкие, беспрестанно употребляя выраженья, подобные
следующим: „это, однако, вы пус-тя-ки говорите", или:
„я, наконец, вынужденным нахожусь, милостивый сдарь
мой, вам поставить на вид", или: „наконец, вы должны,
однако же, знать, с кем имеете дело", и пр...».

Сатирический настрой рождает обилие острот, едких
замечаний, неожиданных сопоставлений: тут и гротеск-
ные описания (появление Леночкина в деревне; лай со-
бак в «Певцах»), и свежие и острые эпитеты («кислые
фортепианы» — «Два помещика», «недоумевающие ку-
лаки» старосты в «Бурмистре»), каламбуры (отзыв Лу-
пихина о генерале, имеющем дочку «из свекловичного
сахару» — «Гамлет Щигровского уезда»; «более или ме-
нее родовое поместье» — «Лебедянь») и т. д.

Расчеты с прошлым, обличение приверженцев крепо-
стнической морали, критику дворянско-чиновничьей Рос-
сии автор ведет смело и напористо.

В начале 1847 г., одновременно с «Хорем и Калины-
чем», появилась рецензия Тургенева на «Повести, сказки
и рассказы Казака Луганского» (В. Даля), которая может
рассматриваться как своеобразное литературно-теорети-
ческое введение к «Запискам охотника».

Тургенев выделил в творчестве Даля наиболее инте-
ресное и значительное, подчеркнув то, что отвечало его,
Тургенева, художническим стремлениям, определил соб-
ственные требования к литературе, пишущей о народе, —
словом, сформулировал в связи с оценкой Даля то, что
сам реализовал затем в очерках, опубликованных
в 1847-1851 гг.

В. Даль был большим мастером физиологических
очерков. Белинский и Тургенев хвалили его за умение изо-
бразить в подробностях «черты русского быта, русских
нравов», дать русские типы. Тургенев писал о Дале:
«Разве не талант — уменье одним взглядом подметить
характеристические черты края, народонаселения, уло-
вить малейшие выражения разных, говоря высоким сло-
гом, личностей и, среди всякого рода дрязгов и мелких
хлопот, сохранить неизменную непринужденную весе-
лость?».11

11 Тургенев И. С., Поли. собр. соч. и писем, т. 1, с. 301.
Белинский отмечал любовь Даля к простому русскому
человеку. По словам Тургенева, Даль «проникнулся весь
сущностью своего народа, его языком, его бытом», у него
есть «сочувствие к народу, родственное к нему располо-
жение. .. наивная и добродушная наблюдательность».

Высоко оценивая описательную манеру Даля, Белин-
ский и Тургенев имели в виду прежде всего его очерк
«Русский мужик».

Возникает соблазн сопоставить произведения Даля
с «Хорем и Калинычем» и вообще с «Записками охот-
ника», тем более что отдельные приемы писателей совпа-
дают: например, этнографические зарисовки жителей Ор-
ловской и Калужской губерний у Тургенева и описания
местных особенностей в духе «физиологий» в повестях
Даля; сравнительные характеристики крестьян разных
губерний по такой примерной схеме — растительность,
расположение изб в деревне, внешний вид построек, осо-
бенности местной речи крестьян и т. д. Но и этнографи-
ческой колорит, и любовное описание жизни и быта про-
стых людей не были чьей-то монополией или чьим-то
изобретением в 40-е годы: и Даль, и Тургенев писали
и общей атмосфере пробуждения интереса к этногра-
фии, краеведению и народознанию, и поэтому в их про-
изведениях естественно рождалось типологическое сход-
ство.12

В отличие от Даля Тургенев не ограничивался описа-
нием бытовой и обрядовой стороны народной жизни, не
замыкался в самодовлеющем этнографизме. Тургеневский

12 «Отечественные записки» (1847, № 3, отдел VI, с. 45) сви-
детельствуют: «В последнее время у пас заметна стала особенная
любовь к исследованию своего родного и народного».

Русское географическое общество, основанное в сентябре
1845 г. и ставшее в 40-е годы одним из средоточий прогрессивных
сил, заслушивало и печатало этнографические исследования, ста-
раясь вызвать к ним интерес в широких слоях читателей прида-
нием «беллетристического и литературного характера», как отме-
нил и «Отечественные записки» в рецензии на второй том «Запи-
сок Русского географического общества» (1847, № 10, Критика
н библиография, с. 73).

Именно в середине 40-х годов начались публикации народных
преданий П. Якушкиным (см., например, народные легенды Ор-
ловской губернии в «Москвитянине», 1844, № 12) — в дальней-
шем видным представителем народознания в России (см. о нем
исследования В. Г. Базанова по истории русского демократиче-
ского народоведения).
этнографизм был в сущности художественным народозна-
нием.

Но в очерке «Русский мужик» (1846) есть и то, что
Тургенев не мог принять.

Напомню несколько историй из народной жизни, рас-
сказанных в очерке.

Так, староста и мужики не хотят собирать обрезки
с овощей; тогда барин «отечески» потрепал старосту за
чуб, и староста вместе с крестьянами вмиг согласились,
что барин прав — надо собирать обрезки.

Или: одному крестьянину говорят, что лошадь у него
порченая, «двужильная» и толку от ее работы не будет.
Он продает лошадь, проедает деньги и зимой остается
без куска хлеба.

Особенность крестьян, по Далю, состоит в их инстинк-
тивном стихийном поведении. Автор так пишет об одной
из деревень: «.. .парод вообще в деревне этой был порой
неодинаков, как понесет поветрием, то смирен, то с но-
ровом».13 Далее рассказывается о случае, когда барин
приказал, чтобы мужики не смели держать скот в жилой
избе. Мужики отвечают: «Не согласны». Барин вызывает
старосту и задает ему ошеломляющий вопрос: «Разве
я спрашивал у них согласия?». «Мир рассудил, что барин
прав, и потому, хотя и нехотя, и без согласия, да стал,
однако, и понемногу выводить скот из жилых изб».

Или: мужики вдруг, «ни с того, ни с сего» вздумали
просить перевода их па оброк и пошли с просьбой к ис-
правнику. Исправник, предупрежденный помещиком,
наказывает зачинщиков и таким образом и «убеждает»
мужиков в нецелесообразности перехода на оброк. «Му-
жики все гурьбой повинились», стали уверять исправника
и самих себя, что «они затеяли вздор».

Мораль этого очерка довольно элементарна. Автор
ограничивается статичной фактографией.

Однако, поскольку Даль одним из первых начал по-
казывать быт и психологию крестьян и тем самым при-
влекал внимание к жизни крестьянства, Белинский при-
ветствовал такие произведения, как «Русский мужик».

В 1848 г. Даль публикует «Картины русского быта».
В рассказе «Сын» 14 переданы народные поверья о силе

13 Новоселье, СПб., 1846, ч. III, с. 135.

14 Москвитянин, 1848, № 2.
проклятий матери. В первом случае сын попрекнул свою
мать едою. Мать его прокляла и ушла из дому. С тех пор
сын стал «ненасытью», — слонялся везде, мучимый не-
насытным голодом и неутолимой жаждой. В другом слу-
чае на кладбище отрыли труп с искаженным от страда-
ний лицом. Одна старушка узнала в нем своего сына, ко-
торого раньше прокляла. По просьбе крестьян она его
простила, — тотчас прах рассыпался, а старушка вскоре
умерла.

В рассказе «Нога» 15 автор рассказывает о том, как
крестьянину, рывшему колодезь, балкой придавило ногу.
Ни он сам, ни другие крестьяне ничего не могли поде-
лать. В это время проходил через деревню полк. Полко-
вой доктор отрезал придавленную часть ноги и тем са-
мым спас крестьянина.

Даль довольно живо и колоритно рисует бытовую и
обрядовую сторону крестьянской жизни, но обществен-
ного темперамента в рассказах не проявляет.

Начиная с 1846—1847 гг. к крестьянской тематике
обращаются те писатели натуральной школы, которые
придерживаются прогрессивно-демократических убежде-
ний, и произведения Даля, нечеткие в идейном отноше-
нии, постепенно теряют свое значение, отступают в лите-
ратурной жизни на второй план.

Чтобы полнее показать характер изображения народа
в очерках Тургенева, сравним их с крестьянскими пове-
стями Д. Григоровича.

Григорович возбуждает сострадание читателя слез-
ными сцепами и унылыми картинами, и поэтому его по-
вести кажутся сентиментальными. Вот Акулина на клад-
бище перед могилой матери: «Опа долго стояла в каком-
то оцепенении; слезы ручьями текли по бледным щекам
ее и попали на руки, на грудь, на рубашку... Наконец,
горе Акулины разразилось и как бы сломило ее..., болез-
ненное, страшное рыдание вырвалось из груди; она гро-
хнулась грудью на тощую могилу и, судорожно обхватив
ее руками, осталась на ней без движения».16

Писатель пытается заглянуть в душу своей простой
героини. Однако он несколько упрощенно представляет

15 Современник, 1848, № 3.

16 Отечественные записки, 1846, № 12, с. 194 (курсив мой,—
В. К.}.
личность крестьянина. Передавая душевные переживания
крестьянки, автор хочет, чтобы читатель проникнулся
жалостью к ней, желанием избавить героиню от того со-
стояния, в котором она находится. Может создаться пред-
ставление, что автор заботится в первую очередь о поло-
жении избранных натур — тех, которых давят самые ус-
ловия крестьянской жизни, обижают сами же крестьяне.
Сентиментальный психологизм рождает в душе читателя
общее чувство жалости к жизни «меньшого брата». Гри-
горович призывает к более чуткому, человечному отно-
шению к крестьянам.

Тургеневу чужд сентиментальный показ крестьянства,
снисхождение к предмету изображения. Крестьяне Турге-
нева по своим душевным качествам ни в чем не усту-
пают представителям образованных кругов, они самосто-
ятельны, деятельны. Автор вызывает у читателя не
только сочувствие и жалость, по и уважение к народу,
веру в его силы и возможности.

Своеобразие подхода автора «Записок охотника» к на-
роду отразилось и в речи его персонажей: крестьяне го-
ворят правильным русским языком.

Вопрос о языке персонажей был затронут Тургеневым
в рецензии на драму «Смерть Ляпунова» С. Гедеонова.
Тургенев писал: «.. .почти все наши писатели старой
школы, с легкой руки г. Загоскина, заставляют говорить
народ русский каким-то особенным языком с шуточками
да прибауточками. Русский человек говорит так, да не
всегда и не везде: его обычная речь замечательно проста
и ясна».17

И привел такой пример:

«— Кривой Наливайко был хороший казак!

— А как же! ходил со мною в Туречину, побывал и
в Натолпи, съест поляка, закусит татарином; под Дубной
ему стрелою глаз выкололо; был славный казак!».18

Такой бравый, «развалистый» слог, пересыпанный
шуточками и прибауточками, расхваливал как образец
народной речи в 1843 г. реакционный журнал «Маяк».
По мнению этого журнала, включение этого «маленько
мужицкого» слова в русскую литературу сделает ее под-
линно народной.

17 Т у р г е и е в И. С. Поля. собр. соч. и писем, т. 1, с. 269.

18 Там же, с. 261.
Тургенев отвергает «маленько мужицкий» слог. Мы
не найдем в «Записках охотника» балагурства. Кресть-
янские персонажи говорят ясно и просто. Автор акцен-
тирует в их языке общенародное, сближающее речь
крестьян с разговорным языком других социальных
групп. Вот почему, например, реплики Хоря можно оп-
ределить как обычное просторечие (он употребляет слова
«помаленьку», «пострел» и др.).

Нельзя сказать, чтобы Тургенев избегал этнографич-
пости в языке крестьянских персонажей. Но нетрудно
заметить, что этнографических элементов ничуть не
меньше и в языке самого автора.

Какую роль играют этнографические элементы в языке
тургеневских крестьян? Они дают читателю представле-
ние о диалектных особенностях Орловской губернии. Тур-
генев вставляет для колорита в речь персонажа лишь
несколько диалектизмов (местные названия предметов,
местные особенности произношения некоторых слов),
<• том чтобы индивидуальный облик выразить и средст-
вами авторской характеристики, и складом его речи.

А. Григорьев был недоволен тем, что Тургенев не
воспроизвел более широко местную орловскую народную
речь: «Г. Тургенев явным образом старается подслушать
народную речь, но большею частию переносит на бумагу
только выражения; в постройке речи нет свободы, нет
настоящих местных оттенков; видна какая-то тяжелая
и мозаическая работа».19 И. Аксаков также упрекал Тур-
генева в том, что он не дает «свободной крестьянской
речи». Но если Григорьев, сторонник воспроизведения
«органической» сущности русского языка, требовал вклю-
чения в речь крестьян «местных оттенков», то Аксаков
убеждал Тургенева, чтобы он не копировал именно мест-
ное орловское наречие, а сделал крестьянскую речь сво-
бодной, т. е. свободной, очевидно, от воздействия города
и литературного языка.20

Язык крестьян в «Записках охотника» не загромож-
ден диалектизмами, что характерно, например, для по-
вестей Григоровича. У Григоровича крестьянская речь
имеет характер «эссенций», как выразился Ф. М. Досто-

19 Москвитянин, 1851, № 3, с. 387.

20 См. его письмо к Тургеневу от 4 октября 1852 г. («Русское
обозрение», 1894, август, с. 477).
евский.21 Григорович коллекционирует крестьянские вы-
ражения и лексику, сгущает ее, думая создать таким
образом впечатление реалистичности («рубахи состебатъ
не может»; «кажинный чураться нас станет»; или: «Ах
ты, проклятая! сталось тебе неслюбно смотреть за ними!
(детьми)... Постой, вот я-те поразогрею...»). Натура-
листически воспроизведенная речь крестьян Рязанской
губернии (именно здесь черпал Григорович свои язы-
ковые материалы) становится далекой от речи реальных
крестьян.

Речь крестьян у него разорвана на небольшие группы
слов, так что требуется частое употребление многоточий,
и притом весьма примитивна.

Показательно в этом отношении и воспроизведение
крестьянской речи в рассказе В. Ф. Одоевского «Сиро-
тинка»:

«— Эвося\ Голод-та пе свой брат... вот батька твой
не таков был: бывало и меня пряником кормил. .. Эка\
посадил девку. .. смотри, рук-та не отзноби.. ,».22

Обрисовка крестьянских персонажей в «Записках
охотника» лишена всякого оттенка снисходительности,
умиления перед «меньшим братом». Тургенев сокращает
дистанцию между крестьянством и образованными кру-
гами.

21 Д о с т о е в с к и й Ф. М. Дневник писателя, 1873. Изд.
А. Маркса. СПб., 1895, с. 278.

22 Вчера и сегодня, кп. 1. СПб., 1845, с. 4.
7

ОЧЕРКИ И РАССКАЗЫ 1850—1851 гг.

УГЛУБЛЕНИЕ ЭТИЧЕСКОГО ПАФОСА

В 1850—1851 гг., после двухлетнего перерыва, Тургенев
прибавляет к законченному им в 1848 г. охотничьему
циклу еще четыре очерка—«Певцы», «Свидание», «Бе-
жин луг» и «Касьян с Красивой Мечи».

Среди современников не было единства в оценке но-
вых очерков. Одни находили, что они не отличаются от
тех, что написаны раньше, — просто произошло, так ска-
зать, количественное приращение. Другие — и их было
больше — усматривали в этих очерках новое содержа-
ние и новое авторское настроение.

Вторые были ближе к истине, по объяснения зача-
стую давали спорные или туманные. Одни видели в из-
менении характера очерков результат политического и
общественного безразличия, якобы овладевшего Турге-
невым за границей после революционных событий на
Западе и наступления реакции в России. Другие считали
их содержание следствием замкнутого существования
писателя, погрузившегося в созерцание природы (смот-
рите-де его письмо к П. Виардо от 1 мая 1848 г., в ко-
тором он рассказывает, как проводил время один, в лесу,
наслаждаясь природой). Автор немецкой монографии
о Тургеневе так и заявляет, что «различные печальные
испытания бросили свою тень на эти страницы» (в виде
«мрачного колорита»), — имеются в виду события фев-
ральской революции.1

Отношение Тургенева к революции 1848 г., конечно,
требует прояснения хотя бы в общих чертах. В его твор-
честве не могли не найти отзвука события, которые стали
в центре внимания всей Европы, тем более что Турге-
нев оказался их непосредственным свидетелем и был
связан знакомством и даже дружбой с некоторыми из

1 Zabel Е. Iwan Turgenjew. Leipzig, 1884, S. 52, 65.

6 В, А, Ковалев

81
участников бурной политической жизни во Франции и
Германии.

Будучи за границей, писатель не ограничивал себя
кругом семьи Виардо или общением со своим другом
П. В. Анненковым. В 1847—1848 гг. он часто виделся
с Герценом, Георгом Гервегом, встречался со своим ста-
рым приятелем, политическим эмигрантом М. Бакуни-
ным.2

В письмах Тургенева к П. Виардо встречаются заме-
чания о западных общественных деятелях, писателях.
Так, в письме от 8 декабря 1848 г. Тургенев хвалит
второй том «Истории французской революции» Мишле
и осуждает книгу Луи Блана «История десяти лет»; да-
лее замечает: «Среди массы писательствующих теперь
в Германии Фейербах есть единственный человек, един-
ственный характер и единственный талант». В письме
от 19 октября того же года он критически разбирает
книгу Г.-Фр. Даумера.3 Тургенев внимательно следит за
деятельностью Пьера Леру и его единомышленницы
Жорж Санд.

Нарастание революционного взрыва в Европе привле-
кает внимание писателя к политической жизни Фран-
ции. Зиму 1847—1848 гг. Тургенев прожил в Париже,
возле Пале-Рояля. День 24 февраля 1848 г. застает его
в Брюсселе, в гостинице. Узнав о начавшихся в Париже
событиях, он быстро возвращается во Францию. Вместе
с Герценом и Анненковым (с 1847 г. начинается долгая
дружба с последним) 4 Тургенев наблюдает Париж вес-
ной и летом 1848 г.

М. Бакунин в ожидании всеобщего анархического
взрыва поселяется в Бреслау, поближе к русской гра-
нице. Герцен глубоко, всем сердцем переживает совер-
шающиеся события, старается понять «уроки Европы».
Гервег организует в Париже экспедицию из немцев-эми-
грантов, во главе которой отправляется в Германию для
развертывания демократической революции в духе баку-
нинского анархизма.

2 Письмо М. Бакунина к П. Анненкову от 17 апреля 1848 г. —
В кн.: П. В. Анненков и его друзья. СПб., 1892, с. 624.

3 Об этой книге см. с. 109—111.

4 Письмо М. Бакунина к П. Анненкову от 17 апреля 1848 г.,
с. 624.
В отличие от Бакунина, Гервега, Герцена, стремив-
шихся к действию, Тургенев ограничивался наблюдени-
ями над происходящими событиями.5 Революция, массо-
вое движение представляются писателю загадкой; ему
кажется, что восставшими руководят неведомые силы,
о которых они и не подозревают. Характерным является
письмо Тургенева к Виардо с описанием событий 3/15
мая 1848 г. Его поразили три вещи: 1. «Внешний поря-
док» во время восстания. 2. Вид продавцов прохлади-
тельного питья и сигар («алчные, довольные и равно-
душные» — нам, мол, будет нажива, а остальное — че-
пуха!). 3. «В-третьих, что особенно удивило меня самого,
это сознание невозможности дать себе отчет в чувствах
парода в такую минуту; честное слово, я не мог разо-
брать, чего они хотели, чего боялись, — были ли они
революционерами или реакционерами или же просто
друзьями порядка. Они точно ожидали конца бури.
Л между тем я много расспрашивал рабочих в блузах...
Опи ожидали... они ожидали! .. Что же такое история? ..
Провидение, случай, ирония или судьба?».

О событиях мая 1848 г. Маркс писал: «В свое время
для создания февральской республики с со уступками
социализму понадобилась битва пролетариата, объеди-
нившегося с буржуазией против монархии; теперь нужна
была вторая битва, чтобы освободить республику от сде-
ланных ею уступок социализму, чтобы официально ут-
вердить господство буржуазной республики. С оружием
и руках буржуазия должна была отвергнуть требования
пролетариата».6 Своим выступлением 15 мая парижские
рабочие ускорили события. После этого пачался прямой
поход буржуазного правительства против пролетариата.

июня он ответил на это грандиозным восстанием про-
гни буржуазии. Поражение июньских инсургентов поло-
шило начало буржуазной республике.

Для Тургенева выступление пролетариата 15 мая ос-
ыпалось загадкой — иного восприятия майских событий
v пего и не могло быть. Пролетариат выступил — правда,
еще в незрелых формах и с неясно очерченной целью —
против буржуазного строя. Но это была борьба за тот

в См. его очерки-воспоминания «Человек в серых очках. (Из
воспоминаний 1848 года)» и «Наши послали! (Эпизод из истории
июньских дней 1848 года в Париже)».

• Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 28.
социализм, идеалы которого Тургеневу понять было
трудно и которые представлялись ему беспочвенной
утопией.7

Июньские дни Тургенев описал в очерке «Наши по-
слали!» (1874). Он был захвачен событиями, напряженно
их переживал. «Страшное, томительное было время!».
Слышны залпы: «... это, сказывают, расстреливают ин-
сургентов по мэриям».

И вот в этой обстановке, когда смысл происходящего,
казалось, трудно уловить, Тургенев обращает внимание
на поразившее его проявление заботы «людей в блузах»
о сыне Гервега, незнакомого им «буржуа». Но душа че-
ловека — темный лес, и Тургенев прибавляет, что по-
добные же «люди в блузах» во время Парижской ком-
муны 1871 г. расстреливали заложников. И заключает:
«Но кто хоть немного знает сердце человеческое — не
смутится этими противоречиями».

Для уточнения смысла тургеневских суждений о ре-
волюции интересно сопоставить их с суждениями его
друга П. Анненкова в опубликованных им в 1862 г. вос-
поминаниях «События марта 1848 г. в Париже». Рево-
люция представляется Анненкову мелодрамой или опе-
реттой. Вот как он описывает день 24 февраля: «Вече-
ром 24 февраля объявлено было из Ратуши, что уста-
новление самой формы правительства представляется
будущему общему собранию парода: вопль негодования,
раздавшийся из рядов сражавшихся против июльской
монархии, заставил отменить распоряжение и тотчас же
объявить Францию республикой. Затем под мелодрама-
тическим навесом из пик, сабель и пистолетов, смахи-
вавшим чрезвычайно на обычную обстановку республи-
канских пьес в „Cirque Olimpique", Ламартин отвергнул
красное знамя, которое толпа народа предлагала ему сде-
лать символом республики, и утвердил эту честь за ста-
рым трехцветным знаменем».

Глубоко отрицательно относится Анненков к выступ-
лениям пролетариата: «... народ бросался к оружию

7 В письме к П. Виардо от 17/5 января 1848 г. Тургенев, на-
пример, одобрительно отзываясь о «Франсуа-найденыше» Жорж
Санд, замечает: ясно, что «ей по горло надоели социалисты, ком-
мунисты, Пьер Леру и другие философы, что опа ими измучена
и с наслаждением погружается в этот источник молодости —
искусство простодушное и совершенно земное».
всякий раз, как только представлялся случаи, провоз-
глашая одни и те же отвлеченные понятия о равенстве,
братстве, общем труде, общем довольствии и пр., к ко-
торым приучили его вожаки, бывшие двигателями всех
прежних революций в государстве и в которых, по его
мнению, заключалась сила изменить мгновенно сущест-
вующий порядок вещей, как бы по волшебному слову».
Его возмущает, что народ бросал свои повседневные за-
нятия и шел на восстания. «Обычные условия труда ка-
зались уже невыносимыми тем людям, которые могут
повелевать Парижу и сами делать историю, по выраже-
нию „National"», — иронизирует он.

Анненков высмеивает не только идеи социализма, но
и самую республику. Восстания крестьян против прави-
тельства в 1848 г. показали, — подчеркивает Апненков, —
«как мало надежды возродить любовь в его (сельского
населения, — В. К.) сердцах к республиканской форме
правления».8

Тургенев говорил, что борьба рабочих Парижа была
для него загадкой. Анненков же называет революцию
без обиняков нелепостью. Если Тургенев видит в мас-
совом движении грозную стихию, то Апненков откро-
венно бранит инстинкты толпы и представляет «людей
в блузах» страшилищем для общества. Различие во
взглядах друзей было немалое.

Демократические, революционные позиции занимал
Герцен. Он и приехал во Францию с верой в победу де-
мократических начал. Июньские расстрелы 1848 г. по-
трясли его. «Вечером 26 июня мы услышали, после по-
беды „Насионаля" над Парижем, правильные залпы с не-
большими расстановками. .. Мы все взглянули друг на
друга, у всех лица были золеные... „Ведь это расстре-
ливают", — сказали мы в один голос и отвернулись друг
от друга. Я прижал лоб к стеклу окна. За такие минуты
ненавидят десять лет, мстят всю жизнь. Горе тем, кто
прощает такие минуты!».9

Герцен включается в активную политическую дея-
тельность. Революция потерпела поражение, республика
себя опозорила — нужно дальше бороться за демокра-
тию. 5 ноября 1848 г. он пишет московским знакомым

8 Русский вестник, 1862, март, с. 245—246, 267, 275.

’Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т., т. 6. М., 1961, с. 43.
и друзьям: «Сердце кровью обливается, когда смотришь
на людей, душой и телом отданных демократии, или на
маленькую кучку работников больших городов; но чув-
ствуешь, что это святое меньшинство работает попу-
сту. .. Я решительно отвергаю всякую возможность выйти
из современного импасса без истребления существую-
щего».10 11 Герцен пишет о послоиюньской республике:
«Республика, в которой остался монархический принцип
в нравах, законах, благопристойнее монархии — а в сущ-
ности нисколько не лучше».11

Интерес Тургенева к политическим событиям не осла-
бевает и в 1849 г.

Если, например, Боткин в 1849—1851 гг., как свиде-
тельствует Анненков, готов был одобрить все реакцион-
ные мероприятия царского правительства в защиту соб-
ственности и «порядка», если среди московских запад-
ников в это время установилось неприязненное отноше-
ние к Герцену (особенно после выхода его книги «О раз-
витии революционных идей в России», 1851) за то, что он
принял «партию Белинского, Грановского и других» за ре-
волюционеров,12 то Тургенев осуждает реакцию, демонстра-
тивно заявляет о своих республиканских симпатиях, пере-
писывается в дружеском духе в 1849—1850 гг. с Герценом.
В июньском письме 1849 г. к П. Виардо он пишет:
«... в National’e я прочел прискорбное известие: передают,
что арестовали несколько немецких демократов. Нет ли
в числе их Мюллера? Боюсь также за Герцена. Известите
меня о них, прошу вас. Реакция совсем опьянена своей
победой и теперь выкажется во всем своем цинизме».
Тургенева возмущает жандармская деятельность Нико-
лая I в Европе: «Из верных источников я узнал две но-
вости: Гайнау (австрийский генерал, — В. К.) был раз-
давлен венгерцами под стенами Прессбурга, и дело было
гораздо хуже, чем об этом сообщают газеты. Но зато
русские разбили Дембинского. К черту всякое нацио-
нальное чувство! Для человека с сердцем есть только
одно отечество — демократия, а если русские победят,
ей будет нанесен смертельный удар. . .» (Письмо от
29 мая/10 июня 1849 г.).

10 Там же, т. 23. М., 1961, с. Ill, Impasse (франц.) — тупик.

11 Там же, т. 23, с. 94.

12 Анненков П. Две зимы в провинции и деревне.—Былое,
1922, № 18.
в июльском письме за 1849 г., вспоминая Наполеона
(размышления о нем, безусловно, соотносились писате-
лем с консолидацией французской реакции вокруг Луи
Бонапарта в Законодательном национальном собрании),
Тургенев отвергает стандартные лозунги реакции: «Мо-
нархия умирала в Европе: он организовал власть, пра-
вительство, этот отвратительный призрак, который бес-
силен что-нибудь произвести, пустой и глупый, со сло-
вом Порядок 13 на устах, с саблей в одной руке и с зо-
лотом в другой, всех нас давящий своими железными
ногами».

В июне 1849 г., когда демократическая мелкая бур-
жуазия со своим вождем Ледрю-Ролленом попыталась
бороться против диктатуры буржуазии, в защиту кон-
ституции, Тургенев ясно выражает симпатии к Ледрю-
Роллену. В июле 1849 г. он пишет П. Виардо: «Если
к ним зайдет Ледрю-Роллен, напишите мне, какое он на
нас. произведет впечатление. Он, конечно, не орел, но,
думаю, действительно хороший и преданный народу че-
ловек».

Впоследствии Тургенев неоднократно заявлял о воз-
никавшей у него в годы наступившей в России реакции
мысли об эмиграции (письмо к Ф. Воденштедту от
12 июля 1864 г.; вступление к «Литературным и житей-
ским воспоминаниям»). Именно республиканские и де-
мократические симпатии писателя явились почвой для
этих раздумий. (Они, видимо, относились к 1848—по-
ловине 1849 г., ибо уже в письме к А. Краевскому от
25/13 декабря 1849 г. Тургенев пишет о твердом наме-
рении возвратиться в Россию, что он и сделал летом
следующего года).

Разгул реакции в Европе настраивает писателя на
безрадостный тон: «... кто сказал, что человеку предна-
значено быть свободным? История нам доказывает про-
тивное. Гете, конечно, не из желания быть придворным
льстецом написал свой знаменитый стих: „Der Mensch
ist nicht geboren frei zu sein“. Это просто факт, истина,
которую он высказал в качестве точного наблюдателя
природы, каким он был» (Письмо от 19 июня 1849 г.).
Через месяц после этого он пишет снова: «.. .в наше

13 Буржуазная диктатура во Франции в 1849 г. как раз сила
чивалась под знаменем «порядка».
время, когда попирают ногами самые священные права,
когда кровь льется потоками, когда несправедливость,
грубая сила или лицемерие торжествуют, для не окон-
чательно еще потерявших способность чувствовать и
не вполне беспечных от природы людей (если время
для действия прошло или пока оно не наступило) един-
ственным, может быть, прибежищем остается мистицизм,
глубокая, смутная вера».

Тургенев расценивает обстановку после поражения
революции 1848—1849 гг. как неблагоприятную для де-
ятельности прогрессивных сил. Грубая сила торжествует.
Приходится временно затаить свои заветные мысли и
верить в то, что произойдет все же перелом к лучшему
будущему. Если в Западной Европе Тургенев видит мало
утешительного, то положение в России его еще более
страшит.

И, действительно, было над чем серьезно задуматься.

К. Маркс писал о положении в Европе в июне 1849 г.,
после того как буржуазия во Франции раздавила мелко-
буржуазную оппозицию: «В то время как Французская
республика сделалась, таким образом, собственностью ко-
алиции роялистских партий, европейская коалиция контр-
революционных держав предприняла всеобщий кресто-
вый поход против последних убежищ мартовских рево-
люций. Россия вторглась в Венгрию, прусские войска
двинулись против армии, сражавшейся за имперскую
конституцию, а Удипо бомбардировал Рим».14 Европа
как бы уравнивалась с царской Россией. Россия
задавала тон в Европе. Французский генерал Ламо-
рисьер в июне 1849 г. едет в главную квартиру Ни-
колая I, подавляющего восстание в Венгрии, чтобы уста-
новить контакт с ним. Реакционная буржуазия объеди-
няется вместе с феодальными монархиями против рево-
люции.

Но на пессимистическом выводе Тургенев остано-
виться не мог. Прошедший школу Белинского, школу
«беллетристики» 40-х годов, не отказавшийся ни от своей
верности народу, ни от своих антикрепостнических и рес-
публиканских воззрений, он приходит к заключению, что
в новых условиях необходимо находить иные пути об-

14 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 64.
Шественной и литературной деятельности. В «Дневнике
лишнего человека» (1850) и намечается этот новый путь.

Картины русской жизни в повести нарисованы кри-
тически, в духе Гоголя и собственных очерков 1847—
1848 гг. (вид уездного города О. ..; бал у уездного пред-
водителя). Право на критику русской действительности
художник за собою сохраняет. Но вместе с тем он ста-
вит вопрос: как же нужно ее критиковать, а главное —
вто же имеет моральное право па это, право предлагать
свои решения? Выдерживают ли критику сами деятели,
кичащиеся своей передовой ролью в стране, в русском
обществе? Каковы качества, духовные, психологические
потенции «людей культурного слоя»? Знают ли они
жизнь, понимают ли потребности народа? Ощущают ли
они дремлющие могучие силы народной России? Знают
ли они, куда идти, — с учетом опыта 1848 г., горьких ра-
зочарований в пору реакции в стране?

I (елая лавина вопросов обрушивалась на деятелей
России — и активно выступающих сейчас, и «находя-
щихся в резерве», тех, что могли выступить в будущем.
Одному из пих Тургенев и устроил испытание, которого
тот в основном по выдержал,

В повести писатель начал разрабатывать концепцию
современной личности — такой, какой опа была, с при-
сущими ей отдельными достоинствами и крупными не-
достатками и пороками, — концепцию разорванности со-
шания современного человека, окруженного гнетущими
обстоятельствами, человека, скептически относящегося
к возможности счастья и наслаждения в жизни, выби-
того из нормальной колеи и замкнувшегося в самом
себе, в своей сложной, но бесплодной и нерадостной
внутренней жизни, человека, утомившегося критиковать
действительность и утратившего всякую веру в себя, зло
смеющегося над всем, в том числе и над своей безволь-
ностью и беспомощностью, — эта концепция сложилась
в условиях реакции после 1848 г. Герой повести показан
Тургеневым критически, но в то же время отчасти и ли-
рически, ибо автор чувствует в нем частицу родственной
себе сущности.

Что же представляют собою «лишние люди» (новый
термин в литературном обиходе!)? Что они такое, и ка-
ковы их возможные судьбы? Это была попытка анализа
причин, мешающих движению русского общества.
в своей статье о «Повестях п рассказах Тургенева»
(1857) Дружинин так разъяснил реальный смысл нари-
сованного писателем образа «лишнего человека»: «Готов-
ность поминутно признавать себя неспособным, печаль-
ное уклонение от всякой житейской деятельности есть
серьезная болезнь многих просвещенных людей нашего
времепи. .. Сколько у нас благодушнейших идеалистов,
не желающих заниматься своим имуществом, поручаю-
щих его управлению наемщика, избегающих всякой
мысли о порядке в имении — а все это па основании
своей мнимой неспособности к практическому делу!».15

Русские свободолюбивые, либеральные Гамлеты же-
лают счастья, но не хотят его искать и добывать. Они
недовольны собой и все-таки пребывают в бездействии.
Их сравнительно высокий умственный уровень не при-
носит им никакой пользы. Они лишь с большей ясно-
стью видят свое практическое бессилие и поэтому склонны
уже больше критиковать не действительность, но самих
себя, свое милое я, заниматься отрешенным самоана-
лизом.

Критика русского Гамлета становится основной те-
мой произведений Тургенева в 50-е годы. Гамлет предъ-
являет свои претензии к действительности, но со време-
нем убеждается, что эти претензии несостоятельны, да и
вообще неприложимы к жизни. Оп спрашивает: кто ска-
зал, что человек имеет право па счастье? Нужно за-
мкнуться в себе или же примириться с прозаической
действительностью. А в общем, заключает Гамлет, «хо-
рошо отделаться наконец от томящего сознанья жизни,
от неотвязного и беспокойного чувства существованья»
(«Дневнпк лишнего человека»).

Этот тип человека, открытый Тургеневым, показан-
ный в его различных модификациях, Добролюбов оха-
рактеризовал следующим образом: «Сборы на борьбу и
страдания героя, хлопотавшего о победе своих начал, и
его падение пред подавляющею силою людской пошло-
сти — и составляли обыкновенно интерес повестей г. Тур-
генева».16

С 1850 г. в творчестве Тургенева начинается период
психологических рассказов и повестей — набросков к бу- * 18

15 Дружинин А. В. Собр. соч., т. VII. СПб., 1866, с. 337.

18 Добролюбов Н. А. Собр. соч. в 9-ти т., т. 6. М,—Л., 1963,
с. 100.
дущим большим полотнам из жизни русской дворянской
и разночинной интеллигенции. И оказалось, что интел-
лигент занят только собой, не готов действовать, не
знает народа и его огромных потенциальных сил.

Тургенев делает убийственный для этого деятеля вы-
вод: неопределенность личности современного либераль-
ного деятеля обуславливает и неопределенность позиций
либеральной общественности.

«Дневник лишнего человека» — произведение очень
важное для понимания внутреннего изменения акцентов
в творческой программе Тургенева.

Неверно прямолинейно воспринимать повесть как вы-
ражение неких внутренне присущих писателю глубоко
пессимистических настроений, сложившихся под влия-
нием неблагоприятных для передовой общественности со-
бытий на Западе и в России, как выражение настроений
разочарования у западника.

Глубоко ошибался Ю. Шмидт, который находил, что
и повести Тургенев сблизился с Шопенгауэром.17 Это —
поверхностное сближение, оно нс учитывает всей слож-
ности позиции Тургенева, нивелирует воззрения писателя,
неоправданно сливает их с западной философской тра-
дицией середины XIX и., сближает с пессимистическими
неокантианскими и позитивистскими концепциями.

Правда, в 50—60-е годы мы наблюдаем у Тургенева
одобрительные высказывания о Шопенгауэре, но, во-пер-
вых, они пока исследованы весьма приблизительно и не-
глубоко и, во-вторых, относятся к совсем другим, поздней-
шим временам.

Известное разочарование в Западе, несомненно, яви-
лось одним из оснований для сближения Тургенева
< семьей Аксаковых после возвращения в Россию (в се-
редине 1850 г.). Нерушимая вера в Россию, в ее великое
развитие получает у Тургенева новый смысл. Раньше эта
вера была выражением общего идеала европеизации Рос-
сии, ее демократизации на путях возможного близкого
разрешения крестьянского вопроса. Теперь обращение пи-
сателя к теме России связано со стремлением найти
внутри страны те новые силы, которые поведут ее дальше,
—

17 S с h m i d t J. Bilder aus dem geistigen Leben unserer Zeit.
Leipzig, 1870, S. 457.
те особенные русские элементы, которые определят даль-
нейший ход ее истории.

Сближение Тургенева со славянофилами нельзя пре-
увеличивать, — оно далеко не пошло. Но самый факт
терпимого отношения к фанатикам русской самобытности
знаменателен. Ближе всего Тургенев сошелся с И. А. Ак-
саковым.18 В письме к нему от 4/16 декабря 1851 г. (из
Петербурга) Тургенев пишет: «...паши мнения могут
во многом расходиться (хотя, признаюсь, с вами я бы
затруднился сказать, именно в чем), ио мы настолько
сочувствуем друг другу, что дальнейшие изъяснения из-
лишни».

В письме к С. Т. Аксакову от 1 ноября 1856 г. Турге-
нев сообщает: «... пребывание во Франции произвело на
меня обычное свое действие: все, что я вижу и слышу,
как-то теснее и ближе прижимает меня к России, все род-
ное становится для меня вдвойне дорого».

Не с этими ли настроениями связаны усиленные за-
нятия русской историей и стариной вообще зимою 1851—
1852 гг.?

Иван Аксаков, Тургенева особенно заинтересовавший,
обладал глубоко продуманными взглядами и не разделял
крайностей в суждениях своего брата Константина.

События на Западе И. Аксаков расценил вполне в сла-
вянофильском духе. В 1848 г. оп писал Д. А. Оболен-
скому: «Теперь-то вырастает огромное значение России,
всякий поймет, что одно спасение нам в нашей самостоя-
тельности».19

Он называет себя «человеком сомнения». В чем же
сомневается И. Аксаков? В письме к родным от 9 июля
1849 г. он пишет: «Все последнее время, весь 1848 год
постоянно разбивались мои с таким трудом усвоенные
верования... Есть нравственная истина, но я не умею
согласить ее с жизнью, а отречься от жизни недостает
сил».20 И вот, будучи в служебных поездках по провинции,
Аксаков начинает вести кощунственные для славянофила
речи. Он ощущает себя оторванным от народа, не согла-

18 См., например, воспоминания П. Матвеева в его статье
«Тургенев и славянофилы» («Русская старина», 1904, апрель,
с. 183).

19 Иван Сергеевич Аксаков в его письмах, т. I, ч. I. М., 1888,
с. 438-439.

20 Там же, т. II, ч. I. М., 1888, с. 197.
шается с братом Константином, что крестьянский быт
является выражением старины. «Я не могу, — пишет он
(Т. Аксакову 13 марта 1850 г., — подобно Констан-
тину, утешиться такими фразами: главное — принцип,
остальное — случайность, или: что русский народ ищет
царствия божия!».21 Фантазиям Константина он противо-
поставляет факты. В ряде писем он подчеркивает важ-
ность практической деятельности.

Однако И. Аксаков не отказывается от основных ела-
ни нофильских принципов — он лишь ищет более реаль-
ные пути деятельности, нежели те, которые предлагает
Г». Аксаков.

В конце 1850 г. И. Аксаков пишет стихотворение
«После 1848 года» и тогда же присылает его в Москву
родным. В этом стихотворении, имеющем в качество эпи-
грцфа слова Пилата—«Что есть истина?», как пояснил
« ам автор, «выражается убеждение и бесплодности запад-
ных стремлений и требование веры».22 Однако в нем
выражается и сомнение в собственных славянофильских
доктринах.

И мы, трудись, трудим споим пн верим,
И втайне мы но парим ничему;

бежим ли и бой, па гибель, лицоморим
назло судьбе, наперекор уму!

Где ж истина?.. Безмолвствует могила!

Везде алтарь разрушенный стоит...

Какая ж мир зиждительная сила
для жизни вновь и веры оживит? ..
И вправе ли или не вправе к счастью
Стремится здесь, средь мира, человек,
Он, созданный ему безвестной властью,
Он, мучимый страданьем целый век?
В пещере ль жизнь? В пустыне ль примиренье?
Вопросы те ужель не решены?

Стремление, мученье и сомненье
От века нам, как видно, суждены!. ,».23

Предвидя, что эти стихи не будут приняты его родными,
он добавляет: «Я бы желал, чтоб их прочли Грановскому
пли вообще людям, у которых болела душа с 1848 года».24

21 Там же, с. 300.

22 Там же, с. 369.

23 Там же, Приложение, с. 54—55.

24 Там же, с. 375.
Стихи прочли Тургеневу, и он их одобрил.25 26 Почему?
Видимо, Тургенева сближало с И. Аксаковым сознание
утраты какой-то части прежней веры, сознание тяжести
наступивших лет, отсутствие постоянства. В письме
к И. Аксакову от 6 июня 1852 г. Тургенев пишет: «Ваши
стихи имеют все качества поэзии, кроме того тонкого,
неуловимого — того запаха, которым дышит, играя, счаст-
ливая и свободная жизнь. Но откуда взять этого счастья
в наше сухое, трудное и горькое время?».

Таким образом, известное разочарование в Западе и
общность мироощущения дали почву для сближения Тур-
генева с И. Аксаковым. (Это сближение было сравни-
тельно кратковременным; вскоре Тургенев снова разо-
шелся с Аксаковым).

Все вышесказанное позволяет более точно определить
смысл и направленность новых очерков из цикла «Записки
охотника», за которые принимается Тургенев по возвра-
щении в Россию в 1850 г.

Осенью 1850 г. он пишет рассказы «Певцы», затем
создаются последовательно «Свиданье», «Бежин луг» и
«Касьян с Красивой Мечи».

В центре их — национальное своеобразие русского на-
рода. О нем писатель думал и в 1852 г., когда писал рас-
сказ «Муму» и когда возник замысел повести «Постоялый
двор». Тургенев сообщал П. Виардо: «Я продолжу мое
изучение русского парода, самого странного и самого уди-
вительного народа па свете».20 Его особенно привлекают
в народе нравственное здоровье, полнота душевной
жизни, оригинальность характеров, естественность чело-
веческих чувств. Рассказчик как бы отдыхает душою,
слушая пение крестьян в Притынном кабачке, наблюдая
за крестьянскими мальчиками у костра на Бежином лугу,
оказавшись невольным свидетелем свидания парня и де-
вушки в березовой роще, находясь в обществе удивитель-
ного Касьяна.

В этих очерках Тургенев целиком сосредоточился на
этической «реабилитации» крестьянства.

25 С. Т. Аксаков писал И. Аксакову в январе 1851 г.: «Вчера
я прочел ему стихи. Едва ли есть человек, который бы мог по
чувствовать их глубже во всех отношениях: это собственный
вопль его души, выраженный только другим». («Русская мысль»,
1915, август, с. 128).

26 Перевод мой, — В. К.
Стали его класть на рогожку. . . Он патрспетал весь, как застре-
ленная птица, и выпрямился. . . («Смерть»),
Когда я вошел в Притынный кабачок, в нем уже собралось довольно много-
численное общество («Певцы»).

Несколько приглушив социально-критические мотивы
(но вовсе не вытравив их!), рассказчик переносит центр
тяжести, как в «Хоре и Калинине», «Смерти», «Одно-
дворце Овсяникове», па раскрытие намеченной еще в про-
шлых очерках концепции русской народности, развивает
отдельные ее стороны, крупным планом показывая в на-
роде ярких художников («Певцы»), поэтические натуры,
искрящиеся лиричностью и тонкой человечностью («Сви-
дание»), обнаруживая в детях зачатки своеобразия лич-
ности, характеров («Бежин луг»), отмечая в простом
крестьянине такие черты, как правдоискательство, свобо-
долюбие, независимость мыслящего ума, философичность
(«Касьян с Красивой Мечи»).

Крестьянство выступает как носитель духовных потен-
ций нации, как хранитель черт русской личности в чело-
вечестве.

Русская душа раскрывается в пении Якова. Звучат
фольклорные причитания в устах Акулины. В расска-
зах крестьянских мальчиков — народные поверья Орлов-
— 31 — сказал Касьян, iiariiyniiiiK'i. над купонном, — да какие сланные!
л., да Аннушка! («Касьян с Красиной Мечи»»).

щины, одной из центральных губерний России. Русское
правдоискательство в его специфических формах, поро-
жденных условиями трудной жизни и трудной судьбы
крестьян России, — в облике Касьяна.

Требует некоторых исторических комментариев очерк
«Касьян с Красивой Мечи».

Н. Л. Бродский в работе «Тургенев и русские сек-
танты» (1923) устанавливал связь образа Касьяна с рас-
кольнической сектой бегунов, объясняя интерес Турге-
нева к сектантству его сближением со славянофилами.

В журнальной редакции Касьян в сущности не имел
типичных черт сектанта-бегуна: он не бегает от своего
барина, ходит в церковь. Возможно, что Тургенев взял
н качестве прототипа и бегуна, но заинтересовался не
специфическими чертами учения сектантов, их отноше-
нием к церкви и религии, а психологическим складом
встретившегося ему оригинального человека.

Объяснение причин возможного интереса Тургенева
к сектантам у Бродского совершенно не убедительно:
исследователь полагал, что писатель почувствовал в стран-
ничестве Касьяна нечто родственное самому себе, думав-
шему перед этим об эмиграции.

Главное в Касьяне заключается, однако, в том, что он
обладает большими духовными запросами и богатой ду-
шевной жизнью. Касьян с первых же слов изумил рас-
сказчика самостоятельностью. (Так же изумлял его и
Хорь!).

Узнав, что собеседник — охотник, Касьян говорит:
«Пташек небесных стреляете, небось?.. зверей лесных?..
И не грех вам божьих пташек убивать, кровь проливать
неповинную?». Он нисколько не робеет перед барином,
беседует с ним свободно и независимо. (Как и Хорь, но
по-своему!). Он убежден в правильности своих мнений.
Любит природу, приволье, его радует красота, манят даль-
ние края. Во многих городах и на многих реках России он
уже бывал, но мечтает еще отправиться в сказочные края
у далеких теплых морей, «где живет птица Гамаюн слад-
когласная, и с дерев лист пи зимой не сыплется, ни
осенью, и яблоки растут золотые на серебряных вет-
ках, и живет всяк человек в довольстве и справедли-
вости. ..».

Почему его тянет бродить по свету? Он, как и «много
других крестьян в лаптях», правды ищет, сетует, что
«справедливости в человеке пет».

Бродяжничество, весьма распространенное среди кре-
постных, являлось в сущности одной из форм крестьян-
ского протеста против помещичьей кабалы.

Толкало крестьян, особенно дворовых, к бродяжни-
честву и дворянское оскудение. Об этом писал Тургенев
и в предшествующих очерках. К образам неприкаян-
ных крестьян, в сущности оставленных помещиками на
произвол судьбы, можно отнести Ермолая («Льгов»),
старика, стерегущего горох («Контора»), Степушку («Ма-
линовая вода»).

Бродяжничество, а также побеги крестьян как более
активная форма протеста против крепостного права —
характерные явления предреформенной поры. В «Отчетах
III отделения собственной е. и. в. канцелярии» за 40-е годы
неизменно говорится о побегах и бродяжничестве. Напри-
мер, в 1843 г. произошли побеги из имений помещиков
Ланских и графини Воронцовой (Тамбовской губ.) «с на-
мерением приобрести свободу при переселении в Кавказ-
ские провинции». Среди крестьян распространены толки
«о даровании свободы переселяющимся в сибирские гу-
бернии».27 О побегах на Кавказ — к «теплым морям» —
говорится и в отчете за 1847 г. В отчете за 1850 г. гово-
рится в разделе «Побеги крестьян»: «...в Тульской и
Орловской губерниях распространялись слухи о пригла-
шении помещичьих крестьян к переселению на Кубань,
с предоставлением им свободы и пособий, и крестьяне
разных помещиков с семействами своими отправлялись
ио фальшивым паспортам до Ясс».28 Таким образом, мечта
Касьяна о счастливой для крестьян стране у теплых мо-
рен приобретает реальное значение: крепостные мечтали
о Новороссии и Кавказе как о местах, где можно найти
вольную жизнь.

Предположение Н. Бродского, что Тургенев позаим-
ствовал некоторые сведения о беглых крестьянах у Акса-
ковых, не лишено основания.

Очерк закончен примерно в первых числах февраля
1851 г. (помещен в третьем номере «Современника» за
1851 г.). Тургенев находился в Москве, где жила в это
время семья Аксаковых, с 3 декабря 1850 г. по конец
января 1851 г. С. Т. Аксаков сообщил из Москвы И. С. Ак-
сакову 29 декабря 1850 г.:29 «Па днях я познакомился
с Тургеневым, и он мне очень понравился». Из его писем
от 2 и 5 января 1851 г. мы узнаем, что он уже читал Тур-
геневу свои охотничьи записки.

В это время Тургенев мог познакомиться с отрывками
из поэмы И. Аксакова «Бродяга» (напечатана в «Москов-
ском сборнике», 1852 г. и «Парусе», № 10 за 1859 г.).

Поэма начата в 1848 г., во время поездки И. Аксакова
в Бессарабию для исследования местного раскола. Из-за
нее у Аксакова были служебные неприятности.

Герой поэмы Алешка бежит из деревни в город:

К крестьянской он не прилегал работе,
На барщине гнела его тоска:
Не так ему, на воле, по охоте
Желалося добыть себе куска!

27 Крестьянское движение 1827—1869 гг., вып. 1. М., 1931, с. 56.

28 Там же, с. 92.

29 Русская мысль, 1915, август, с. 125. — В журнале стоит
ошибочная дата: «1849 г.». В 1849 г. Тургенева в России не
было.
Алешка нанимается к подрядчику бить камни для
строительства шоссе. Старик из Астрахани рассказывает
ему о вольном крае, и Алешка решает бежать туда.

Аксаков показывает бродягу не с официальной точки
зрения: Алешка бродяжничает не для преступлений, а по
одной любви к разгулу и воле. Поэма не имеет антикре-
постнического акцента — Аксакова интересует вневремен-
ный дух русского народа (разгулье, беспечность).

В мае 1849 г. И. Аксаков был командирован с комис-
сией в Ярославскую губернию. Одной из задач комиссии
было изучение секты бегунов, или странников. В письмах
к родным Аксаков регулярно сообщал свои наблюдения
над купцами, крестьянами, в особенности сектантами.
Один из членов Ярославской комиссии, некто П. Ш., рас-
сказывает о работе комиссии следующее.30

В Туношенских лесах Ярославской губернии скопи-
лось много беглых крестьян. Среди них была особая секта,
возводившая бродяжничество в религиозный догмат и
привлекавшая к себе сочувствие окрестных крестьян. Ко-
миссия, во главе которой был граф Ю. И. Стенбок-Фер-
мор, работала 2 года. Были собраны сведения о секте бе-
гунов из показаний крестьян, из обследования писем сек-
тантов, песен, стихов, поучений и рукописных сочинений.
Комиссия, по мнению автора заметки, установила следую-
щие преступления бегунов: «...бродяжничество, дезер-
тирство, неплатеж податей, неповиновение закону и вла-
стям, пристанодержательство и т. д.».

Тургенев мог слышать рассказы И. Аксакова об этой
секте,31 и, очевидно, какие-то детали духовного облика
и образа жизни бегунов отразились в обрисовке Касьяна.
Но текст рассказа не дает оснований для определения
Касьяна как типа сектанта. Необыкновенность Касьяна,
его «юродивость» и «несоразмерность» (по определению
кучера «Ерофея, справедливого человека») выражают
в сущности «обыкновенные» черты человека незави-
симо-свободного, справедливого, близкого к природе, не
чуждого поэтичности, гуманного, умного, философствую-

30 Русская старина, 1884, № 5 («И. Аксаков в Ярославской
комиссии»),

31 Во всяком случае поинтересовался сектантами-бегунами.
Об этом косвенно свидетельствует то обстоятельство, что И. Акса-
ков послал ему с письмом от 4 января 1952 г. раскольничий
стих.
щего, хотя они и представлены в облике человека непри-
каянного, внешне непривлекательного, странного с виду,
бросавшего «пытливые, странные взгляды», избегавшего
сближения с посторонним.

Тургенева интересовала душа народа, он искал и на-
ходил проявления духовной субстанции русского человека
в том виде, как она сформировалась русской жизнью и
русской историей. Он стремился найти и увидеть в настоя-
щем залог будущего.
8

О «ПРИКРАШЕННОСТИ» ИЗОБРАЖЕНИЯ
НАРОДА В «ЗАПИСКАХ ОХОТНИКА»

Когда знакомишься с отзывами современников о «Запис-
ках охотника», то встречаешься с совершенно неожидан-
ными утверждениями о прикрашенности изображения
народа.

*В. Боткин писал Белинскому: «... в рассказе «Хорь и
Калиныч» явно видна придуманность; это — идиллия, а не
характеристика двух русских мужиков!».1 Белинский, од-
нако, возразил Боткину: «... мне кажется, что в отноше-
нии к этой пьесе, так резко замечательной, ты совсем не
прав» (XII, 360). Он видел в «Хоре и Калиныче» подлинно
реалистическое, правдивое изображение русского народа.

Что это именно так, своеобразно подтвердил голос из
консервативного лагеря. В журнале «Сын отечества» (где
в критическом отделе подвизался барон Розен) мы нахо-
дим следующий отзыв о рассказе Тургенева: «У Хоря
с полдюжины сыновей-молодцов; изба его стоит одинокая,
в лесу или па болоте; так и ждешь одной из тех сельских
идиллий, которыми но раз восхищались мы в русских
хатах! Ничуть не бывало! Жена Хоря — несносная вор-
чунья и то и дело что дерется с невестками. Калиныч
же — мечтатель, каким едва ли бывает русский просто-
людин». Рецензент удивляется «странному уподоблению»:
«Хорь — реалист; Калиныч — идеалист»; «первый походит
на Гете; другой — на Шиллера!». И далее: «Хорь— очень
смышленый, но плутоватый мужик, не доверяющий сво-
ему господину, который с ним обходится довольно лас-
ково, невзирая на то, Хорь любит острить на счет своего
господина» .1 2

В этом отзыве чутко уловлено то главное и основное,
что было неприемлемо в «Записках охотника» для крепост-
ников, — отрицание Тургеневым идеи единения барина и

1 Литературная мысль, альманах 2-й. Пг., 1923, с. 190.

2 Сын отечества, 1847, № 10, Критика и библиография, с. 22,21.
мужика, идеи, которую, например, в 40-е годы отчетливо
выразил в своей повести «Тарантас» В. Соллогуб, усмат-
ривавший во взаимоотношениях дворян и крестьян «ка-
кую-то высокую, тайную, святую связь», а в сердцах
крестьян — любовь к барину, «любовь врожденную и
почти неизъяснимую».3

Но вот еще один отзыв современника о «Записках
охотника». Судя по ответному письму Тургенева, Полина
Виардо сближала или сравнивала его рассказы из рус-
ской деревенской жизни с пасторальными идиллиями
Флориана. Тургенев в письме от 11 января 1848 г. не
согласился с этим, сказав, что его «мелкие рассказы» «на-
писаны в жанре, диаметрально противоположном расска-
зам Флориана».

Писатель с полным правом мог отклонить сравнение
его очерков с идиллиями Флориана. Автор «Записок охот-
ника» реально смотрел на действительность и зиал, что
России нужно не «умягчение нравов»,4 а разрешение об-
щественных вопросов (ликвидация крепостного права).
В пасторалях Флориана деревенская жизнь противопо-
ставлялась жизни городской. Город и его представители
несли с собой в деревню несчастия, разрушали мирную
жизнь поселял. И в этом отношении очерки Тургенева
далеки от пасторалей. Но так уж мирно и идеально про-
текает жизнь в русской деревне, показывает писатель,,
чтобы ее можно было противопоставить жизни города..
У Тургенева отсутствует характерное для пасторалей
преклонение перед простотой и безыскусственностью жи-
телей деревни, в частности крестьян. В «Записках охот-
ника» нет придумаппых счастливых концов — бедная ге-
роиня не становится под конец повествования законной
супругой богача; в них пот натянутой наивной морализа-
ции, прихотливой игры в противоположности: сначала
трагедия и слезы, затем — мир и благоволение.

Однако самые «ошибки» современников в оценке «За-
писок охотника», как нам думается, не случайны. Уже
в первых рассказах Тургенева («Хорь и Калиныч», «Од-
нодворец Овсяников», «Смерть») наметилось нечто не-
привычное и в сущности весьма новаторское, что могло

3 Соллогуб В. Тарантас. СПб., 1845, с. 146, 184—185.

4 К этому стремился Флориан. См. его предисловие к повести
«Пьер»: Oeuvre de Florian, t. 3, Paris, 1824, p. 67.
подать повод к утверждениям об идилличности тургенев-
ского изображения деревни. В дальнейшем эта особен-
ность усилилась в рассказах «Певцы»,5 «Свидание»,
«Касьян с Красивой Мечи», «Бежин луг».

5 Проследим по черновому автографу «Певцов» «механику»
создания «прикрашенности» в обрисовке народа и народной жизни.

В «Певцах» раскрываются эстетические возможности русского
народа. В автографе «Притынного кабачка» имеется зачеркнутое
место, прямо выражающее эту мысль: «Я б <не одному) каждому
муз[ыканту] посоветовал <поеха> съездить послушать хор Сер-
гиевских мужи<чжов; я ему отвечаю, что он бы не раскаялся
в своей поездке и может быть вынес оттуда не одну мысль и не
одно замечанье» (л. 4 об.). Сцена состязания посетителей кабачка
описывается как сцена состязания вокалистов, мастеров пения.
Автор с особой тщательностью отделывает описание пения Яшки
Турка. Приведем отрывок из рукописи. Тургенев говорит о пении
Яшки: «... в нем была и неподдельная глубокая страсть и моло-
дость и <сладо> сила и сладость и какая-то увлекательная)
о-беспечная груст<ь>ная скорбь. Русская, правдивая, горячая душа
звучала и дышала в нем и так и хватала вас за сердце, хватала
прямо за его русские струны. Песнь росла, разливалась. Яков<ъ>ом,
видимо, овладевало упоение', <робе> он уже не робел, он отдавался
весь (.собственным) своему счастью, голос его <почти перестал)
<дрожать> не трепетал более — он <только> дрожал, <той> но той
едва заметной внутренней дрожью страсти, которая стрелой вон-
зается прямо в <сердце> душу слушателя — и беспрестанно
<рос> <твер> крепчал <суров> и тихо расширялся» (Гос. Публ. б-ка
им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, ф. 795, № 14, л. 5 об. (В скобках —
вычеркнутое, курсивом — вставки)).

В этом описании видно, как Тургенев расцвечивал изображае-
мую картину. Например, сначала он пишет: «увлекательная
грусть», затем прибавляет новый эпитет «беспечная», а лиризм
песни подчеркивает тавтологическим выражением «грустная
скорбь»; получается: «увлекательно-беспечная грустная скорбь».
Далее Тургенев делает вставку, подчеркивающую национальное
очарование пения: «хватала прямо за его русские струны». Встав-
ками автор обогащает впечатление от пения: «Песнь росла, разли-
валась»; вводятся выражения—«упоение», «дрожь страсти».

Нельзя сказать, чтобы фигуры присутствующих в кабаке и
вообще обстановка были лишены прозаических деталей. Тур-
генев описывает предварительно и «изумительно разоренное
сельцо» (выражение из белого автографа, — В. К.), и кабачок до-
вольно неприглядного вида и дает краткую характеристику каж-
дого лица (Яшка — удалой «фабричный малый»; рядчик — из
Жиздры; Моргач — из дворовых, «приписался в мещане»; Обал-
дуй — «загулявший» дворовый). Однако затем все будничное, про-
заическое отступает на задний план: присутствующие очарованы
пением, увлечены состязанием. С особой отчетливостью высту-
пают психические особенности каждого персонажа: сдержанный
Дикий барин, взбалмошный Обалдуй и т. д. Все даже как-то пре-
ображаются. И образованный рассказчик-охотник, и мужичок-
полеха одинаково чувствуют прелесть эстетического наслаждения.
Что характерно для тургеневского подхода к изображе-
нию народа?

Тургенев, по выражению П. В. Анненкова, «реабили-
тировал» простого человека — русского крестьянина, по-
казал красоту его души и присущий ему здравый смысл,
подчеркнул, что он решительно ничем не отличается по
духовному складу и психической природе от образован-
ного человека и даже в некоторых отношения превосхо-
дит его.

Тургенев подчеркнул лучшие, светлые стороны лю-
дей из народа, показал концентрированно то новое
в жизни крестьянства (рост чувства собственного до-
стоинства, инициативы, стремление к самостоятельности
и т. д.), что в будущем должно было, по его мнению,
еще более окрепнуть и развиться. В этом смысле турге-
невское изображение крестьян отличается «идеальностью».
Общение с народом, наблюдения над людьми из парода
позволили автору оптимистически представить будущее
русского народа и русского государства. «В русском чело-
веке таится и зреет зародыш будущих великих дел, ве-
ликого народного развития...», — писал Тургенев в рецен-
зии, опубликованной в 1847 г.8

Автор «Записок охотника» гармонически соединил со-
циальный пафос (критика крепостничества, выражение
демократических симпатий) с патриотическим, правдивое
раскрытие реального с подчеркиванием в нем элемента
идеального. Это-то последнее порою и смущало современ-
ников.

В связи с затронутым нами вопросом следует остано-
виться на известной оценке «Записок охотника» в рецен-
зии Н. Г. Чернышевского па очерки Ник. Успенского.

Чернышевский указал на два типа возбуждения сим-
патии к народу, которые представлены, с одной стороны,
в произведениях Д. Григоровича и И. Тургенева, с дру-
гой — в рассказах Н. Успенского.

Первые, писал Чернышевский, «идеализировали му-
жицкий быт, изображали нам простолюдинов такими бла-
городными, возвышенными, добродетельными, кроткими
и умными, терпеливыми и энергическими, что оставалось
только умиляться над описаниями их интересных досто-
инств и проливать нежные слезы о неприятностях, кото-

• Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем в 28-ми т., т. 1.
М Л., 1960, с. 300-301.

й В. А. Ковалев

105
рым подвергались иногда такие милые существа, я под-
вергались всегда без всякой вины или даже причины
в самих себе».7 Почему эти писатели так изображали
народ? Потому что это было «нужно для возбуждения
симпатии к нему. Сам для себя он ничего не может сде-
лать, будем же склонять других в его пользу. Но если
говорить другим о нем все, что можно бы сказать, их
сострадание к нему будет ослабляться знанием его недо-
статков. Будем же молчать о его недостатках».8

Рассказы Н. Успенского — иного характера. Писатель
не скрывает всей неприглядности крестьянской жизни,
откровенно изображает косность крестьянина.

Чернышевский отдает предпочтение Н. Успенскому:
«... решимость г. Успенского описывать народ в столь
мало лестном для народа духе свидетельствует о значи-
тельной перемене в обстоятельствах... резко говорить
о недостатках известного человека или класса, находя-
щегося в дурном положепии, можно только тогда, когда
дурное положение представляется продолжающимся
только по его собственной вине и для своего улучшения
нуждается только в его собственном желании изменить
свою судьбу».9

Вопрос о том, почему Чернышевский предпочел рас-
сказы Н. Успенского рассказам Тургенева, уже освещался
не раз. В условиях революционной ситуации начала
60-х годов, когда народ совершенно явственно обнаруживал
желание изменить свою судьбу и покончить с крепостным
правом, этическая реабилитация народа была недостаточ-
ной. Теперь важнее было бесстрашно рассказать жесто-
кую правду об ужасающих условиях крестьянской жизни,
доводящих человека до отупения, показать страшную
силу косных привычек и воззрений, мешающих народу
пробиться к новой жизни. Если иметь в виду «Записки
охотника», то следовало бы развить линию таких расска-
зов, как «Льгов», «Бурмистр», «Бирюк».

К этому прибавлялось и другое. Чернышевский учиты-
вал, что в условиях острой политической борьбы 60-х го-
дов Тургенев занял либеральные, постепеновские позиции.
Мысль о возможности ликвидации крепостного права си-

7 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч., т. VII. М., 1950,
с. 883—884.

’ Там же, с. 859.

’ Там же, с. 884.
лами самого крестьянства писатель исключал. Подобный
взгляд противостоял революционно-демократической точке
зрения.

Все это следует учитывать, рассматривая высказыва-
ния Чернышевского о «Записках охотника». Было бы пе-
дантством доказывать, что в той или иной своей фразе
Чернышевский но вполне точен (например, Тургенев не
скрывает недостатков народа), что сам Чернышевский
отнюдь не чуждался подчеркивания в героях своих произ-
ведений идеального (Рахметов, Вора Павловна).

Чернышевский мог предпочесть очерки Н. Успенского
«Запискам охотника» Тургенева именно в конкретных ус-
ловиях общественно-политической борьбы тех лет. При
этом он подчеркивал лишь одно соотношение, брал лишь
одну сторону произведения, важную с точки зрения мо-
мента, но отнюдь нс исчерпывающую важнейших качеств
этого произведения.

Но дело не только в том, что Тургенев подчеркнул
идеальное в своих крестьянских персонажах. Он отчет-
ливо выразил также свои демократические позиции. Если
Н. Успенский действовал на сознание читателя жестокой
правдой, то Тургенев, не скрывая этой правды, стремился
вызвать симпатии читателя к пароду. Белинский писал
об авторе «Записок охотника»: «С каким участием и до-
бродушием автор описывает нам своих героев, как умеет
он заставить читателей полюбить их от всей души!» (X,
346). Охотнику нравятся встреченные им крестьяне, он
с интересом слушает их речи и наблюдает их жизнь. Мно-
гое его удивляет, он приятно поражен.

Мнимая прикрашенность изображения крестьян в «За-
писках охотника» расшифровывается как черта творче-
ского реалистического метода Тургенева, связанная с его
стремлением художественно преувеличить главное и ос-
новное в духовном облике народа, укрупненно раскрыть
его гражданственные потенции, дремлющие в нем задатки
и предпосылки великого развития в будущем.
«ЗАПИСКИ ОХОТНИКА»

И ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИЕ
ДЕРЕВЕНСКИЕ ПОВЕСТИ 40-х ГОДОВ.
НАЦИОНАЛЬНОЕ СВОЕОБРАЗИЕ

В ряде исследований, посвященных «Запискам охотника»,
обосновывалось положение о зависимости книги Турге-
нева от западпосвропейских повестей и рассказов на
крестьянские темы.1 Положение это сводится в основном
к следующему. Обращение к крестьянской тематике было
характерной чертой ряда национальных литератур
40-х годов XIX в. Были какие-то общие причины инте-
реса к крестьянской тематике в эти годы: «гуманные вея-
ния времени» (А. Е. Грузинский), «пресыщение всем
искусственным и даже всем цивилизованным» (Ап. Гри-
горьев), развитие жанра «сельского рассказа» (Л. Грос-
сман) и т. д. Немецкий писатель Б. Ауэрбах и француз-
ская писательница Жорж Санд, виднейшие мастера
жанра деревенских повестей на Западе, обратились
к крестьянской тематике и изображению народа раньше,
чем 11. С. Тургенев,— это позволяет сделать вывод, что
Ауэрбах и Жорж Санд оказали то или иное влияние на
Тургенева.

Другие литературоведы подвергли критике эту тенден-
цию в оценке «Записок охотника» и подчеркнули нацио-
нальную идейно-художественную основу книги. Укажем
на монографию М. К. Клемана о Тургеневе, автор кото-
рой пришел к выводу, что «Записки охотника» «не
стояли в прямой связи со всеми этими произведениями
(т. е. деревенскими повестями Ауэрбаха и Жорж Санд,—

1 Григорьев Ап. И. С. Тургенев и его деятельность. — Рус-
ское слово, 1859, № 5, Критика, с. 30—31; Сумцов Н. Влияние
Жорж Санд на Тургенева. — Книжки «Недели», 1879, № 1; Гру-
зинский А. Е. И. С. Тургенев. М., 1918, с. 84—98; Грос-
сман Л. Ранние рассказы Тургенева. — Свиток, 1922; № II; Да-
нилов В. «Записки охотника» со стороны социально-экономиче-
ского момента. — Родной язык в школе, 1925, № VII; Крав-
цов Н. Жорж Санд в России. — Художественная литература,
1931, № 8, и др.
В. К.) и тем более не находились в зависимости ot них».2
Сделав втот вывод, М. К. Клеман, однако, вообще отка-
вался от рассмотрения связей и соотношений «Записок
охотника» с мировой литературой, тем самым лишив себя
возможности полнее раскрыть национальное своеобразие
и оригинальность прославленной книги Тургенева.

М. К. Клеман считал, что интерес к крестьянской те-
матике имел общие причины в Европе: «Самый интерес
к крестьянской тематике, по-разному проявившийся
в отдельных национальных литературах и у отдельных
писателей, был порожден одним общим явлением — по-
вышенным общественным вниманием к крестьянскому
вопросу, вызванным длительным аграрным кризисом,
обостренным голодными неурожайными годами — 1841 г.
в России, 1846 и 1847 гг. в Западной Европе».3 Думается,
что интерес к крестьянскому вопросу в 40-х годах вызван
в разных странах глубоко различными причинами.

Обращение Тургенева к крестьянской тематике было
связано с борьбой против крепостного права, которая на-
чинала развертываться в те годы в русских деревнях и на
страницах прогрессивной, демократической печати.

Обращение Жорж Санд к изображению деревни яви-
лось, во-первых, известной аппелляцией к простым чело-
веческим чувствам и отношениям полупатриархальной
деревни во имя протеста против продажного характера
буржуазной Июльской монархии; во-вторых, писатель-
ница стремилась найти в деревне опору для своих ил-
люзий о том, что возможно достижение лучших общест-
венных порядков без тех острых раздоров и распрей,
которыми была пронизана политическая жизнь Франции
в период назревания революции 1848 г.

Иными мотивами руководствовался Ауэрбах: он стре-
мился выявить национальный немецкий дух, хранитель-
ницей которого он считал немецкую патриархальную
деревню. Это своеобразное «народничество», которое от-
личало немецкую литературу середины XIX в., было свя-
зано с назревшими в стране устремлениями к националь-
ному единству.

Конечно, во всех трех странах в 40-х годах происхо-
дил общий процесс буржуазных преобразований, но он

2 Клеман М. К. И. С. Тургенев. Очерк жизни и творчества.
Л., 1936, с. 40.

• Там же.
проходил не только разные стадии, но имел и специфи-
ческие, исторически своеобразные национальные формы.

Начало широкому распространению в европейской ли-
тературе 40-х годов деревенских повестей и рассказов
положил Б. Ауэрбах. С 1842 г. начинают появляться его
повести и в 1843 г. они выходят отдельным изданием.
Повести имели огромный успех в Германии и вызвали
многочисленные подражания (В. О. фон Горн, А. Виль-
денган, Е. Циен, М. Мейр и др.). Слава Ауэрбаха распро-
странилась и за пределы Германии. В России, впрочем,
повести Ауэрбаха не вызвали особых симпатий. В 1846 г.
«Отечественные записки» поместили информацию, в ко-
торой прямо не рекомендовалось изучать парод по
повестям Ауэрбаха: «Читать эти „сельские повести11
с тем, чтобы погружаться в сельскую жизнь, значит
то же, что жить в деревне гостем у какого-нибудь
хлебосольного барина: дом богатый, парк преогромный,
живешь себе в комнатах прекрасно меблированных, ка-
таешься в хорошем экипаже, играешь на фортепьяно,
окружен новыми романами и т. д.,—но вот в воскресенье
собираются девки перед барским домом, начинаются
хороводы, поют слепые певцы, играют мужики... А вы
потом скажете: „Мы жили в народе, с народом!" Кто же
может противоречить? ... Таковы с некоторой стороны
и повести Ауэрбаха. Кажется, жизнь совершенно деревен-
ская; действующие лица — крестьяне; говорят они по-
крестьянски, — а все-таки мы с автором живем вне
понятий и вседневной жизни крестьян».4

Б. Ауэрбах был не только писателем, но и публицистом
определенного направления. Выразительную характери-
стику этого направления дал К. Маркс в рецензии на
книгу одного из представителей немецкого «истинного
социализма» Г.-Фр. Даумера «Религия нового века» (Гам-
бург, 1850). Маркс пишет, что столпами, на которых
воздвигается храм новой религии, являются «авторитеты
такого калибра, как Фридрих Раумер, Бертольд Ауэрбах,
Лохнер, Мориц Каррьер...». Даумер принадлежит к ла-
герю той «филистерской пошлости», которая всегда видит
в пролетарии только «грубого, деморализованного обор-
ванца. ..».5 Даумер проповедует в качестве основ «новой
религии» культ природы и культ женщины. Маркс пи-

4 Отечественные записки, 1846, № 7, Смесь, с. 33—34.

5 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 208—213.
шет по этому поводу: «Г-н Даумер бежит от угрожающей
ему исторической трагедии и ищет спасения в так назы-
ваемой природе, т. е. в тупой крестьянской идиллии,
и проповедует культ женщины, чтобы прикрыть свое соб-
ственное бабье самоотречение». «Новая религия» Дау-
мера, говорит Маркс, это «ряд фраз, посредством которых
морально прикрывают и поэтически приукрашивают
существующие в Германии порядки». Почва, на которой
произрастают в равной мере «и попы и даумеры», — это
«косное крестьянское хозяйство Баварии».

Ауэрбах видел свою задачу в укреплении начал «не-
мецкого народного духа». Как же он представлял себе
немецкий национальный дух? В письме к Ф. Фрейли-
грату от 24 ноября 1843 г. он говорит о своем желании
укрепить религию, «эту сущность немецкого народа».6
Итак, приверженность к религии — вот первое, что видит
Ауэрбах в немецком народе («Враждующие братья»,
«Лаутербахер», «Иво-священничек», «Тонеле с прокушен-
ной щекой»). Вторая черта немецкого народа, по Ауэр-
баху, это приверженность к старине, к традициям. Пи-
сатель не устает прославлять патриархального крестья-
нина захолустных районов Германии. Для того чтобы
заинтересовать читателя жизнью деревни, Ауэрбах вводит
в свои повести обильный этнографический материал
(описание обычаев, отрывки из народных песен, диалек-
тизмы). Третья черта немецкого народа у Ауэрбаха — его
нелюбовь к городу, к «цивилизации». Город — это только
рассадник разврата, источник несчастий. Виновник де-
ревенских трагедий обычно пришелец из города («Толь-
пач», «Вефила»). Четвертая черта немецкого парода —
и ею наделены положительные персонажи Ауэрбаха —
исполнительность, скромность, послушливость, выносли-
вость и т. п. Биограф писателя делает красноречивое
замечание: «Мольтке никогда бы не побеждал в своих
битвах, а Бисмарк никогда бы не осуществил своих госу-
дарственных мыслей, если бы за ним не стояло ополче-
ние, зерном которого были тысячи и сотни тысяч людей
типа Тольпача» (имя героя ауэрбаховского рассказа —
кличка, означающая «глупец», «простак», — В. К.).7

Как видим, взгляды Ауэрбаха на немецкий народ
довольно консервативны; на такой идейной основе

6Bettelheim A. Auerbach. Stuttgart—Berlin, 1907, S. 162.

7 Ibid., S. 147,
невозможно было глубоко понять народ и правдиво
его изобразить. Если к сказанному добавить, что Ауэр-
бах призывал образованные круги спуститься «из
дворца знания и мышления» в простую деревню, рас-
статься с «себялюбивой утонченностью чувств» и «глубо-
комысленно парящими соображениями», слиться с наро-
дом, познать «величавую красоту немецкого народного
духа»,8 что и проделывает герой его повести «Обращен-
ный учитель», то будет вполне ясен «народнический»
облик автора «Dorfgeschichten». Любопытно отметить, что
в этой повести, раскрывающей идеалы Ауэрбаха, налицо
все указанные К. Марксом признаки «новой религии»:
прикрашивание отсталой деревни, специфический культ
природы, сентиментальный культ женщины (именно кре-
стьянка, возлюбленная героя-учителя, рассеяла его преду-
беждение против «грубой» деревенской жизни и помогла
ему «слиться» с народом) и т. д.

Фабульной основой большинства повестей Ауэрбаха
являются удивительные и любопытные психологические
истории и конфликты в среде деревенских жителей. Вот
характерные темы его повестей: переживания деревен-
ского парня Алоиза, невеста которого увлеклась при-
шельцем из города; месть ревнивого Сеппера своему
сопернику и неверной возлюбленной; переживания двух
братьев, враждующих из-за дележа наследства; трагедия
одиночества деревенской девушки, семья которой под-
верглась бойкоту со стороны общины. Эти психологиче-
ские темы писатель разрабатывает несколько прямоли-
нейно и порою искусственно. Тургенев писал 28 декабря
1876 г. немецкому критику Людвигу Пичу об особенно-
стях художественной манеры некоторых немецких
писателей: «Когда немцы повествуют, они неизменно
впадают в две ошибки: недостаточность мотивировки —
и проклятая идеализация действительности. Берите дей-
ствительность во всей ее простоте и поэтичности, а иде-
альное приложится... Когда немец писатель рассказывает
что-нибудь трогательное, он не может удержаться, чтобы
не указать одним перстом на свои заплаканные глаза,
а другим подать читателю знак, дабы тот не оставил без

• Auerbach’s Dorfgeschichten. Mannheim, 1848, S. 467, 507, 5Ц
(повесть «Обращенный учитель»).
внимания и самый предмет его растроганности»? Зтй
строки написаны Тургеневым как будто специально
о рассказах Ауэрбаха.

Так, рассказ «Враждующие братья» заканчивается
благополучным примирением героев, долго и упорно
враждовавших друг с другом. Как же разрешился конф-
ликт? В деревню приехал новый священник, «усердный
молодой человек», который решил примирить братьев. Он
произнес воскресную проповедь на тему о Каине и Авеле
и после этой «морально-религиозной подготовки» вызвал
братьев к себе на дом и уговорил их примириться. Братья
бросаются друг другу в объятия, и растроганному чита-
телю остается только прослезиться. Автор замечает:
«Никто не думал о том, что есть еще в них искра любви».
В повести торжествует благочестивая мораль. В рассказе
«Флориан и Гресцензия» излагаются злоключения влюб-
ленной пары: бедняк Флориан не может получить согла-
сия на брак с девушкой, отец которой хочет выдать дочь
за жениха с достатком; молодые люди решают уйти из
родной деревни и жить без родительского благословения
и помощи; герои бедствуют. Как же разрешается конф-
ликт? Очень просто. Отец героини встречает однажды
молодых людей, добрые чувства побеждают в нем расчет,
и он выводит любящую пару из бедственного положения.
Читателю снова остается умилиться при виде этой кар-
тины.

Таковы деревенские повести Ауэрбаха. В истории не-
мецкой литературы они имели известное значение как
попытка ближе присмотреться к обычаям парода, при-
слушаться к его языку. Немецкая критика отмечала, что
повести изгоняли из литературы напыщенный стиль, ри-
торику. Но с позиций «истинного социализма» нельзя
было глубоко понять внутренний мир народа и дать под-
линно реалистическое изображение немецкой деревни.
Вряд ли мог быть поучительным для автора «Записок
охотника» творческий опыт автора «Dorfgeschichten». Не-
даром Тургенев в начале 50-х годов в письме к Е. М. Феок-
тистову подчеркнул отличие его рассказов от рассказов
немецких писателей: «Я вовсе не желал придать этому

’ Письма И. С. Тургенева к Людвигу Пичу. М., 1925, с. 187—
188. (Цитирую по этому изданию весьма точный перевод письма
Тургенева с немецкого).
рассказу («Бежин луг», — В. К.) фантастический харак-
тер — это не немецкие мальчики сошлись, а русские».10 11
Иными являются деревенские повести Жорж Санд.
Три ее известных повести «Маленькая Фадетта», «Чер-
тово болото», «Франсуа-найденыш» появились в 1846—
1848 гг. в обстановке острой политической борьбы во
Франции. В годы, предшествовавшие революции 1848 г.,
французская писательница была полна иллюзий, считая,
что политический подъем этих лет есть триумфальное ше-
ствие единого лагеря республиканцев к одной благород-
ной цели. С досадой отмечала она «распри» внутри этого
лагеря. Как только пришли известия о февральских собы-
тиях 1848 г., она поспешила приехать в Париж из своего
замка Ноан. Однако суровая картина революционной
борьбы ее ужаснула, и после 15 мая (первого столкнове-
ния пролетариата с буржуазной Национальной гвардией)
она уезжает снова к себе в Ноан. Равнодушие крестьян
к развернувшейся борьбе и к успехам республиканцев
поддерживает ее грустное настроение. Она разочарована
и партийными раздорами, и беспрерывной враждой лю-
дей друг с другом. Жорж Санд, оставаясь оптимисткой,
надеется, впрочем, на лучшие времена в будущем, при-
держиваясь теории Пьера Леру о непрерывном «челове-
ческом прогрессе».

Своим деревенским повестям Жорж Санд предпослала
предисловия, многое разъясняющие. Так, в предисловии
к «Маленькой Фадотте» она пишет, что свою миссию ху-
дожника видит в том, чтобы «прославлять кротость, дове-
рие, дружбу и напоминать таким образом ожесточив-
шимся и впавшим в уныние, что на свете еще сущест-
вуют или могут существовать чистые нравы, нежные чув-
ства и элементарная справедливость».11 В предисловии
к повести «Чертово болото» Жорж Санд противопостав-
ляет деревню «развратной суетне» буржуазного города.
Крестьянину, конечно, «не хватает некоторых радостей,
которыми обладаю я: радостей духовных... у него недо-
стает сознания своего чувства... Ну что же! Такой, как
он есть, несовершенный и приговоренный к вечному дет-
ству, он все-таки значительно лучше тех, у кого наука

10 Т у р г е н е в И. С. Поли. собр. соч. и писем в 28-ми т.
Письма, том. 2. М,—Л., 1961, с. 22.

11 Sand George. Oeuvres completes. La petite Fadette. Paris,
1897, p. 3.
задушила чувства».12 Естественные и свободные чувства
жителя деревни она противопоставляет буржуазному рас-
чету. В предисловии к повести «Франсуа-найденыш»
Жорж Санд говорит, что искусство должно обратиться
к деревне, чтобы получить новые соки, крепость и моло-
дость. Деревня ближе к природе. Всюду в деревне раз-
лита поэзия: «ведь крестьянин, самый простой и самый
наивный, все-таки художник». Народное творчество —
«это искусство самое честное и самое лучшее потому, что
оно больше вдохновляется природой и находится с ней
в более прямой связи».13 Жорж Санд считает, что вполне
допустимо приукрасить героев-крестьян, наделить их тон-
кими и сложными чувствами. На первый взгляд может
показаться, что писательница идет по проторенной до-
рожке идиллии XVIII в. Но нет, Жорж Санд хорошо
знает, что жизнь крестьян тяжела, что крестьянин пе
имеет ни времени, ни права наслаждаться как плодами
своих трудов, так и красотой окружающей природы, что
условия жизни душат его нравственное и интеллектуаль-
ное развитие.

Почему же она настаивает па праве художника да-
вать прикрашенное изображение крестьянства? Жорж
Санд глубоко верит в то, что «мечта о приятной, поэти-
ческой жизни» для крестьянина не химера: «Придет
день, когда землепашец сможет быть также художни-
ком». Безусловно, эти демократические симпатии, искрен-
няя любовь автора к простым людям сделали повести
Жорж Санд привлекательными для широкого читателя.

Жорж Санд находит уже в настоящее время зачатки
будущего духовного развития крестьянина: «Не сущест-
вует ли в нем уже это таинственное созерцание поэзии
в виде особого инстинкта или смутных мечтаний?».14
И писательница отвечает положительно па этот вопрос.
Поэтому-то она, «реабилитируя» моральную природу кре-
стьянина, готова дать этот «особый инстинкт» и «смут-
ные мечтания» в виде развитых чувств и психологичес-
ких качеств. Безусловно, такой подход к изображению
народа заключал в себе большие возможности. Но они
не были в достаточной мере реализованы писательницей.

12 С а н д Ж. Деревенские повести. М.—JL, «Academia», 1933,
с. 40.

13 Там же, с. 192.

14 Там же, с. 32.
Жорж Санд, во-первых, увлеклась прикрашенным изобра-
жением крестьян, часто нарушая чувство меры, и пере-
несла сюжеты, знакомые нам по ее романам, в крестьян-
скую среду. Во-вторых, пристрастие к патриархальной
деревне приводит ее к одностороннему взгляду на мо-
ральные качества народа. Наконец, писательница слиш-
ком идиллически рисует деревенский мир, почти вовсе не
замечая проникших во французскую деревню буржуаз-
ных индивидуалистических отношений. Уж очень легко
герои ее повестей расстаются с корыстью и расчетом и
демонстрируют победу добрых чувств и чистых нравст-
венных побуждений. Принадлежащие к состоятельным
крестьянским семьям Жермен и Мадлена, по мановению
руки автора, становятся свободными от имущественных
интересов и, имея доброе сердце, поступают так, как оно
им велит. Жорж Санд меньше интересовало то, что есть
в действительности, но больше то, что должно быть. Она
делала акцент на последнем, причем то, что должно быть,
не было связано с тем, что есть, а выражало только пре-
красные мечтания автора. Мечтания эти, впрочем, не от-
личались широтой. Жорж Санд преимущественно озабо-
чена тем, чтобы «малых сих», героев ее повестей, наде-
лить пониманием природы, любви, дружбы, радостей ти-
хой семейной жизни, словом, радостями духовными. Ее
интересует чисто лирическая сторона жизни человека.
Другие стороны занимают писательницу меньше, и это
ограничивает значение ее повестей.

Повести Жорж Санд привлекли к себе внимание чи-
тателей в России, хотя это внимание в большей степени
объяснялось успехом ее предшествующих романов. Пер-
вая деревенская повесть «Чертово болото» появилась
в русском переводе («Отечественные записки», 1846,
№ 8) в год ее выхода во Франции. Передового русского
читателя привлекло сочувствие французской писатель-
ницы к народу и ее вера в высокую моральную природу
крестьян. Положительно отзывался о повестях Жорж Санд
Тургенев, вместе с тем критикуя отдельные их стороны.15

Таковы произведения двух крупнейших западноевро-
пейских мастеров жанра деревенских повестей и расска-

15 См., папример, письмо Тургенева к Полине Виардо от
24 июля 1849 г. с замечаниями по поводу «Маленькой Фадетты»
(Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем в 28-ми т. Письма,
т. 1. М,—Л., 1961, с. 347—348).
зов. При всем различии Ауэрбаху и Жорж Санд были
свойственны некоторые общие черты: прикрашенное
изображение и идеализация патриархальных устоев де-
ревни, слабость анализа социальных отношений, поверх-
ностное проникновение во внутренний мир крестьян.

Всех этих недостатков лишены «Записки охотника».
Книга русского писателя стала совершенным образцом
художественной характеристики национальных особенно-
стей народа, примером глубокого понимания его жизни,
его внутреннего мира, блестящей иллюстрацией плодо-
творности сочетания реализма с передовым мировоззре-
нием. «Записки охотника», вышедшие отдельным изда-
нием в 1852 г., вскоре, через два года, были переведены
на французский и немецкий, а затем и на другие языки,
правдиво рассказали широкому кругу читателей многих
стран о том, каков русский народ, каков его нравствен-
ный и социальный облик, каковы стремления и какие за-
датки будущего великого развития таятся в нем, и пока-
зали писателям других стран, как надо писать о народе.

Тургенев и красочно описал быт народа, и выразил со-
чувствие к порабощенному крестьянству, и дал четкую
критику социальных отношений в крепостной деревне —
критику, поднимающуюся в «Бурмистре» до высоты би-
чующей сатиры на господствующий класс, до глубокого
обобщения, — и намеки на зреющий протест народа про-
тив помещичьего гнета («Контора», «Бирюк», неосущест-
вленный замысел рассказа «Землеед»). Но особенно
важно то, что в его рассказах раскрыты и обрисованы
национальные характеры, облик русского парода. Книга
Тургенева заключает и собе глубокую и верную концеп-
цию русской народности.

Внешне бесхитростные рассказы о знакомстве охот-
ника с крестьянами были в действительности итогом
пытливого изучения народа, образцом глубокого проник-
новения художника в суть изображаемого явления. Тур-
генев в образах простых людей показал крупным планом
облик всего русского народа.

Теперь, спустя более чем 125 лет после появления
«Записок охотника», национальный характер русского на-
рода существенно обогатился в борьбе за победу Вели-
кой Октябрьской социалистической революции, в прак-
тике строительства социалистического общества, в Вели-
кой Отечественной войне. Но и сегодня мы видим в ге-
роях Тургенева родные нам черты, которые закрепились
в народе на протяжении многовекового исторического
развития, ощущаем своеобразный психический склад, ко-
ренные особенности национального характера народа.
В народе развивается «начало личности», ничто не в си-
лах задержать, остановить пробуждение и рост человече-
ского достоинства, говорит Тургенев. А какие изу-
мительные характеры выступают перед читателем: по-
этическая светлая натура Калиныча; «административная
голова, рационалист» Хорь; умнейший и проницательный
Овсяников, стоящий на голову выше окрестных помещи-
ков, твердо убежденный в том, что наступят «новые по-
рядки» на Руси; негодующий против холопов Павел; уми-
рающий Максим, выдержка и мужество которого заставили
рассказчика воскликнуть в благоговейном изумлении:
«Да, удивительно умирают русские люди!». Русский народ
предстал в рассказах Тургенева духовно богатым, талант-
ливым, умным, гуманным, заслуживающим глубокого
уважения, народом, способным жить и развиваться, не-
смотря на сковывающие его условия крепостничества.

Тургенев подчеркнул, по словам Белинского в его
«Письме к Гоголю», «здравый смысл, ясность и положи-
тельность в уме» русского мужика, отсутствие мистиче-
ской экзальтации и религиозности; свободным от духов-
ного порабощения церковью выглядит русский народ
в «Записках охотника». Мало того, простой русский че-
ловек отличается не только здравым смыслом и умом, но
и познаниями. Охотник замечает о Хоре: «Он много ви-
дел, много знал, и от него я многому поучился». У кре-
стьянина можно многому научиться иному образованному
человеку — вот неожиданная мысль автора. Как нужно
уважать и понимать народ, чтобы высказать такую мысль
в эпоху крепостничества!

Из разговоров с Хорем рассказчик сделал заключение,
что русские люди вовсе не отличаются какой-то извечной
нелюбовью к другим народам и ко всему иностранному,
на чем так настаивали славянофилы.

Общение с народом привело рассказчика еще к од-
ному важному выводу: русский народ критически отно-
сится к отживающему, старому и жадно стремится
к новому.

«Записки охотника» явились результатом тесного об-
щения писателя со своим народом. Можно сказать сло-
48
вами самого Тургенева в упомянутой уже критической
статье, что он «проникнулся весь сущностью своего на-
рода, его языком, его бытом». Тургенев увидел в массе
народа те замечательные качества, которые наблюдал
в их полном развитии в лучших представителях русского
народа того времени — Белинском, Герцене и др. Именно
эта близость к передовым людям своего времени — цвету
русской нации — позволила Тургеневу определить су-
щественное и в облике своего народа. Писатель полюбил
свой могучий, талантливый и гуманный народ, и этой лю-
бовью и симпатией согреты его рассказы.

Книга Тургенева — произведение большой идейной
глубины, образец умения выделить главное в изображае-
мом явлении, дать типические образы, пример показа
современности в свете большой исторической перспективы.

Для своего замысла Тургенев нашел удивительно гар-
моничную художественную форму. В «Записках охот-
ника» нет условных, надуманных сюжетов и произволь-
ных развязок конфликтов. Идейное содержание стало
органическим элементом художественной ткани и нигде не
выливается в отвлеченную морализацию, как это имеет
место, например, у Ауэрбаха. Тургенев сохранил меру
в использовании этнографического материала, взяв его
ровно столько, сколько необходимо для создания коло-
рита местности и среды, между тем как Ауэрбах и
Жорж Санд перегрузили свои произведения материалами
обрядового, бытового характера.

Особенно интересны новаторские поиски Тургенева
в области жанра. Если повести Жорж Санд написаны
в традиционной манере семейно-бытового романа, а по-
вести Ауэрбаха — в значительной мере в традициях мора-
листической мещанской повести (с отдельными вставными
«физиологическими очерками»), то манера тургеневских
рассказов совершенно иная — свободная полуочерко-
вая форма, позволявшая так естественно художе-
ственно осваивать новую область жизни, которую начи-
нали охватывать писатели натуральной школы, — живую,
повседневную, непридуманную жизнь обыкновенных лю-
дей из народа. Белинский, разбирая повесть Григоровича
«Деревня», советовал автору ограничиваться «бессвяз-
ными внешним образом, но дышащими одной мыслию
картинами деревенского быта крестьян» (X, 43). Этот со-
вет Белинского реализовал Тургенев.
Писатель настолько усовершенствовал литературный
«пленэр», методы письма с натуры, что читатель забы-
вает о литературных, по выражению Тургенева из его
писем, «подливках» и «эссенциях», которые чувствуются
у Жорж Санд и Ауэрбаха. Читатель вместе с умным рас-
сказчиком погружается в русскую народную жизнь,
странствует с умным и знающим вожатым по селам,
среди родной русской природы, всматривается в жизнь,
в характер своего народа. Чрезвычайно поэтично и точно
сказал о впечатлении, произведенном книгой Тургенева,
И. А. Гончаров, который взял с собою в кругосветное
путешествие только что вышедшие «Записки охотника».
В письме к М. А. Языкову, написанием у берегов дале-
кого Китая, Гончаров сообщал о чтении книги Тургенева:
«.. .я зачитаюсь книги, и вечер мелькнет незаметно.
И вчера, именно вчера случилось это: как заходили пе-
редо мной эти русские люди, запестрели березовые рощи,
нивы, поля и — что всего приятнее — среди этого стоял
сам Иван Сергеевич, как будто рассказывающий это
своим детским голоском, — и прощай Шанхай, камфар-
ные и бамбуковые деревья и кусты, море, где я — все за-
был. Орел, Курск, Жиздра, Бежин луг — так и ходят
около».16

В «Записках охотника» замечательно реализованы те
принципы реалистического письма, которые так сжато
выразил Тургенев в письме к Людвигу Пичу: «.. .берите
действительность во всей ее простоте и поэтичности, а иде-
альное приложится». Эту традицию в изображении на-
рода продолжили многие русские писатели, начиная
с Льва Толстого с его «Рубкой леса». Эти принципы при-
вели в восхищение и автора французских деревенских
повестей Жорж Санд, которая на склоне лет, прочтя «Жи-
вые мощи», назвала Тургенева своим учителем.

«Записки охотника» были самым выдающимся явле-
нием среди родственных им по характеру произведений
в европейской литературе 40-х годов.17

16 И. А. Гончаров и И. С. Тургенев по неизданным материалам
Пушкинского Дома. С предисл. и примеч. Б. М. Энгельгардта. Пг.,
«Academia», 1923. с. 13.

17 Восприятие «Записок охотника» за рубежом и мировое зна-
чение книги Тургенева о русском народе раскрыты в статье
М. П. Алексеева «Мировое значение „Записок охотника"».
(«Записки охотника» И. С. Тургенева. 1852—1952. Сборник статей
и материалов. Орел, 1955, с. 36—117).
to

ОТДЕЛЬНОЕ ИЗДАНИЕ
«ЗАПИСОК ОХОТНИКА».
ЦЕЛОСТНОСТЬ КНИГИ

Впервые мысль об издании книги охотничьих рассказов
возникла у Тургенева летом 1847 г.: на черновом авто-
графе очерка «Бурмистр» вычерчен проект титульного
листа «Записок охотника».

В октябре 1847 г. Некрасов предлагал Тургеневу из-
дать появившиеся очерки отдельной книжкой с тем,
чтобы последующие очерки собрать в другой книжке. Ле-
том следующего года Тургенев вновь набрасывает проект
обложки отдельной книги: «Записки охотника», сочине-
ние Тургенева.1 Если в 1847 г. число очерков ограничи-
вается двенадцатью, то в 1848 г. оно расширяется до
20. Как в 1847 г., так и в 1848 г. весь цикл должен был
завершаться очерком «Лес и степь» — апофеозом при-
роды средней полосы России.

Если бы Тургенев сумел выпустить в 1847 г. свои
очерки отдельной книгой, то «Записки охотника» сразу же
получили бы значение резкого сосредоточенного антикре-
постнического выступления. В них вошли бы следующие
очерки: «Хорь и Калиныч», «Ермолай и мельничиха»,
«Мой сосед Радилов», «Однодворец Овсяников», «Льгов»,
«Бурмистр», «Два помещика», «Контора» (в качестве за-
мыслов помечены «Уездный лекарь», «Русский немец»,
«Человек екатерининского времени», «Лес и степь»).

На черновом автографе «Притынного кабачка»
(«Певцы») осенью 1850 г. набросан план отдельного из-
дания с разбивкой на два тома. Цикл должен был со-
стоять из 24 очерков, из которых часть еще не была
написана, а именно «Свиданье», «Русский немец и ре-
форматор», «Бежин луг», «Безумная»; второй и четвер-
тый из них вообще не были осуществлены. В этой про-

1 Об этом см. в указанной выше статье М. К. Клемана «Про-
граммы „Записок охотника"» (Учен. зап. Ленингр. ун-та. Сер.
филол. наук, 1941, № 76, вып. 11).

9 »• А, Ковалев

121
грамме Тургенев впервые вводит в цикл «Записок охот-
ника» рассказ «Русак» («Петр Петрович Каратаев»). По-
чему писатель включил этот рассказ в «Записки охот-
ника»? Объяснить это нетрудно. «Каратаев»—внешне
рассказ о дорожной встрече (подобно «Уездному лекарю»).
В нем речь идет о крепостном праве, т. е. о том, чему по-
священа большая часть очерков 1847 г. Рассказ получил
одобрение Белинского. Включая его в цикл, Тургенев
добавил в самом начале рассказа охотничью «мотиви-
ровку»: «Я возвращался с охоты и имел неосторожность
отправить свою тройку вперед».

В этой программе отсутствует «Касьян с Красивой
Мечи». Написав этот очерк и отказавшись от осуществ-
ления остальных замыслов, помеченных в программе
(«Русский немец и реформатор» и «Безумная»), Турге-
нев окончательно определил состав отдельного издания
«Записок охотника». Получилось 22 очерка. 2/14 апреля
1851 г. Тургенев сообщает в письме к Е. М. Феоктистову
о прекращении «Записок охотника»: «...даю Вам честное
слово, что „Записки охотника" прекращены навсегда...».
И действительно, в 50-х и 60-х годах не появляется но-
вых очерков.

В начале июля 1852 г. выходит отдельное издание
«Записок охотника» в двух томиках, включившее в себя
напечатанные в «Современнике» очерки и не напечатан-
ный в свое время — по-видимому, из-за цензурных пре-
пятствий— «Два помещика».

Предпринимая отдельное издание «Записок охотника»
в начале 50-х годов, Тургенев весьма внимательно от-
несся к порядку расположения очерков и распределению
их по темам. Первые следы работы над композицией
книги имеются уже в программе на полях 3-го листа чер-
нового автографа «Притынного кабачка» (1850 г.). Она
уже отступает от хронологического принципа: так, очерк
«Татьяна Борисовна и ее племянник» (написан в ноябре
1847 г.) стоит после «Гамлета Щигровского уезда» (на-
писан летом 1848 г.), «Два помещика» (написаны летом
1847 г.) стоят после «Свиданья» (1850 г.) и т. д.

Но эта программа носит незавершенный характер
(например, под 23-м номером не проставлено никакого за-
головка), поэтому обратимся к другим следам работы над
композицией отдельного издания «Записок охотника».
В цензурной рукописи отдельного издания 1852 г.2
все очерки разбиты на две части по 11 номеров — соот-
ветственно плану издания «Записок охотника» в двух то-
мах». В рукописи сохранились следы работы Тургенева
над порядком расположения очерков. Первоначально
очерк «Касьян с Красивой Мечи» не был включен в чи-
сло первых одиннадцати очерков (первый том издания
1852 г.), но затем Тургенев вставляет его перед «Бурми-
стром» и после «Бежина луга». Получается такая после-
довательность: 8. «Бежип луг». 9. «Касьян с Красивой
Мечи». 10. «Бурмистр». И. «Контора». Хронологический
принцип здесь отсутствует; два «спокойных» очерка
1850—1851 гг. соседствуют с двумя проникнутыми стра-
стной антикрепостнической тенденцией очерками 1847 г.
Второй том сперва начинался очерком «Два помещика»,
за ним следовал «Бирюк». Затем Тургенев переставляет
их, и первым очерком становится «Бирюк». (В первом
томе начальный очерк — «Хорь и Калиныч»). Выставле-
ние в начале каждого тома крестьянских очерков под
черкивало основную тему книги. Третья поправка Турге-
нева касается очерка «Петр Петрович Каратаев». Перво-
начально он был поставлен перед «Певцами». Дальше
должны были следовать «Свиданье», «Смерть», «Гамлет
Щигровского уезда», «Чертопханов и Недопюскин» и
«Лес и степь», т. е. очерки, в которых крестьянский воп-
рос прямо не затрагивается. Тургенев ставит на место
«Петра Петровича Каратаева» очерк «Смерть», и после-
довательность очерков принимает следующий вид:
«Смерть», «Певцы», «Петр Петрович Каратаев», «Сви-
данье» и т. д. Среди последних очерков второго тома те-
перь находится один очерк с резко выраженным антикре-
постническим содержанием. Он как бы намагничивает
очерки, не связанные непосредственно с темой о крепост-
ном праве.

Так акцентировалось главное содержание книги.

Чтобы отчетливей раскрыть истинный смысл компози-
ции «Записок охотника», необходимо рассмотреть располо-
жение очерков в отдельном издании 1852 г., т. е. в том
издании, которое в сущности определило представление
о Тургеневе как о борце против крепостного права. Хро-

2 Она описана еще Г. Кунцевичем. См.: Журнал Министерства
народного просвещения, 1909, № XII.
нологический принцип здесь вовсе не имеет места. Пвря-
док написания очерков не имеет ничего общего с после-
довательностью расположения их в отдельном издании.
Даем сравнительные данные:

Порядок написания

Хорь и Калиныч — 1846

Петр Петрович Каратаев — 1846
Мой сосед Радилов — 1847
Ермолай и мельничиха — 1847
Однодворец Овсяников — 1847
Льгов — 1847

Бурмистр — 1847

Контора — 1847

Два помещика — 1847

Бирюк — 1847

Уездный лекарь — 1847

Малиновая вода — 1847

Лебедянь — 1847

Татьяна Борисовна и ее племян-
ник — 1847

Смерть — 1847

Чертопханов и Недошоскин —1848

Гамлет Щигровского уезда —1848
Лес и степь — 1848

Певцы — 1850

Свиданье — 1850

Бежин луг — 1850—1851

Касьян с Красивой Мечи — 1851

Порядок расположения очерков
в отдельном издании 1852 г.

Хорь и Калиныч

Ермолай и мельничиха

Малиновая вода

Уездный лекарь

Мой сосед Радилов

Однодворец Овсяников

Льгов

Бежин луг

Касьян с Красивой Мечи

Бурмистр

Контора

Бирюк

Два помещика

Лебедянь

Татьяна Борисовна и ее пле-
мянник

Смерть

Певцы

Петр Петрович Каратаев

Свиданье

Гамлет Щигровского уезда
Чертопханов и Недошоскин
Лес и степь

В отдельном издании сглажепа неоднородность созда-
вавшихся волнами групп очерков: Тургенев включил «Бе-
жин луг» и «Касьян с Красивой Мечи» (1851) в первый
том, поставив их среди очерков 1847 г., рядом с «Бурми-
стром» и «Конторой», проникнутых ярко выраженной ан-
тикрепостнической тенденцией; с другой стороны, «Петр
Петрович Каратаев» и «Два помещика» (1847) включены
во второй том, причем первый поставлен между очерками
«Певцы» и «Свиданье» (1850). Очерки с открытой граж-
данской тенденцией чередовались с очерками с развер-
нутым этнографическим содержанием, трагическая исто-
рия Каратаева стояла рядом с более светлой картиной
русской жизни в очерке «Певцы» и т. д. Так подчеркива-
лось гражданское значение «Записок охотника». Книга,
составленная из рассказов и очерков, создававшихся
в продолжение пяти лет, получила значение и «этюдов
многоцветного русского мира» (Анненков), и острого про-
теста против крепостного права.

Любопытно, как составители различных литературных
хрестоматий пользовались неоднородностью состава «За-
писок охотника» для того, чтобы выдвинуть разные сто-
роны этого произведения.

П. Полевой в своей «Учебной русской хрестоматии»
(ч. 1, 1872) дает фрагменты: «Конная ярмарка» (из
«Лебедяни»), «Лес п степь»; «Копь Чертопханова» («Ко-
нец Чертопханова»); «Луг», «Ночь» («Бежим луг»);
«Две песни» («Певцы»), В «Русскую хрестоматию»
А. Филонова (СПб., 1883) включен лишь «Бежин луг».

Возникает своеобразная традиция истолкования
«Записок охотника» как сборника идеализированных
очерков из жизни русского крестьянства. Например,
в хрестоматию А. Цветкова «Новейшие русские писатели»
(СПб., 1883) включены «Хорь и Калиныч», «Бежин луг»,
«Смерть», «Певцы», «Лес и степь»; в «Сборник статей из
образцовых произведений русской словесности» Н. Невзо-
рова (ч. 1, изд. 5, СПб., 1888) включены отрывок из
«Хоря и Калиныча», «Бежин луг». В. Сиповский вклю-
чил в свою «Историческую хрестоматию по истории рус-
ской словесности» (т. III. СПб., 1905) очерки «Хорь и
Калиныч», «Малиновая вода» (без последней сцены —
разговоры с Власом), «Льгов», «Бежин луг», «Касьян
с Красивой Мечи», а в «Истории русской словесности»
(ч. 3, вып. 2, Пг., 1914) предлагает для разбора очерки
«Хорь и Калиныч», «Касьян с Красивой Мечи» и «Жи-
вые мощи». В хрестоматии II. II. Городецкого и др. «Из
родной литературы» (изд. 5, М., 1909) взяты очерки
«Хорь и Калиныч», «Бежин луг», «Смерть» и «Бирюк»;
в «Литературной хрестоматии» Н. Балаева и Н. Дмитри-
ева (ч. 1, 1912) помещены «Хорь и Калипыч» и отрывок
из «Ермолая и мельничихи».

В качестве исключения из этой традиции можно ука-
зать лишь на хрестоматию Г. Синюхаева «После Гоголя»
(СПб., 1908), в которую включены следующие очерки:
«Хорь и Калиныч», «Ермолай и мельничиха», «Малино-
вая вода», «Однодворец Овсяников», «Льгов», «Бежин
луг», «Касьян с Красивой Мечи», «Бурмистр», «Бирюк»,
«Певцы», «Гамлет Щигровского уезда», «Живые мощи».

С конца XIX в. отдельные очерки из «Записок охот-
ника» выходят в популярных изданиях. Московский ко-
митет грамотности издал для «народного чтения» отдель-
ными брошюрами очерки «Певцы» (1877 и 1880), «Одно-
дворец Овсяников» (1874, 1877), «Бирюк» (1874). Об-
щество распространения полезных книг — «Живые мощи»
(1876). И. Глазунов в серии «Доступная библиотека» из-
дает отдельными выпусками следующие очерки: «Одно-
дворец Овсяников» (1884, 1897), «Лес и степь» (1885),
«Живые мощи» (1894), «Бежин луг» (1893), «Певцы»
(1884, 1895, 1896 и др.), «Бирюк» (1887, 1895 и др.),
«Малиновая вода» (1898), «Лес и степь» (1885 и 1904),
«Касьяп с Красивой Мечи» (1896), «Льгов» (1884, 1898),
«Хорь и Калиныч» (1897), «Лебедянь» (1906), «Сту-
чит!» (1896).

В литературных хрестоматиях и в изданиях для на-
рода систематически игнорировались резко антикрепо-
стнические очерки «Бурмистр», «Два помещика», «Кон-
тора», «Ермолай и мельничиха», «Петр Петрович Кара-
таев». Таким образом юношество оберегалось от заразы
вольнодумства.

Несколько замечаний к истории текста «Записок охот-
ника» вообще. Если сравнить редакцию очерков в жур-
нале «Современник» и в отдельном издании 1852 г., то
сразу можно заметить массу добавлений и изменений.
А. Е. Грузинский произвел сличение журнального текста
и отдельного издания 3 и пришел к заключению, что в от-
дельном издании Тургенев очищал стиль «от крайностей
и излишеств», вносил новые детали и, наконец, восста-
новил цензурные искажения и сокращения. Грузинскому
не были известны цензурные материалы, относящиеся
к отдельному изданию «Записок охотника», и автографы
очерков из «Записок охотника». Поэтому некоторые из
его выводов, сделанные на основании простого сличения
журнальных текстов и отдельного издания, оказываются
неправильными (например, добавления в отдельном из-
дании к очерку «Лес и степь», расцененные Грузинским
как свидетельство о переработке журнальной редакции,
имеются в автографах «Леса и степи», 1848 г.,4 * и, следо-

3 Статья «К истории „Записок охотника11» в его книге «Лите-
ратурные очерки» (М., 1908). Написана в 1903 г.

4 См. л. 3 и об. белового автографа (Гос. Публ. б-ка им.

М. Е. Салтыкова-Щедрина, ф. 795, № 13).
вательно, являются простым восстановлением первона-
чального текста). Но в целом исследование Грузинского
дает верное представление об истории текста «Записок
охотника».

В настоящее время в распоряжении исследователя
«Записок охотника» имеется ряд черновых и беловых ав-
тографов отдельных очерков (16 автографов в Государ-
ственной Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-
Щедрина в Ленинграде, 1 автограф в Историческом музее
в Москве, авторизованная копия одного очерка в Пуш-
кинском Доме и авторизованная рукопись первой части
«Записок охотника» издания 1852 г.). Не ставя перед
собой задачи текстологического исследования «Записок
охотника», ограничусь заметками о некоторых особенно-
стях текста отдельного издания 1852 г.

Тургенев постарался восстановить цензурные искаже-
ния и урезки, и это ему удалось благодаря сравнительно
мягкой цензуре, которой подверг издание «Записок охот-
ника» цензор Львов (за что вскоре и поплатился по
служебной линии). «Записки охотника» в отдельном из-
дании стали очень близки к авторскому тексту.

Первые очерки из «Записок охотника» не привлекли
внимания цензуры и прошли в печать в наиболее полном
виде. Более основательные урезки и изменения начи-
наются с очерков «Бурмистр» и «Контора» («Современ-
ник», 1847, № 10). Следующая группа очерков («Совре-
менник, 1848, № 2) подверглась еще большим искаже-
ниям: особенно пострадали очерки «Чертопханов и
Недошоскин» и «Гамлет Щигровского уезда» («Совре-
менник», 1849, № 2). Наконец, как это ни странно на
первый взгляд, последние очерки 1850 1851 гг. имеют
наибольшее количество цензурных поправок. На придир-
чивости цензуры отразилось усиление реакции после
1848 г. В очерке «Бурмистр» журнальная цензура 1847 г.
произвела всего пять исключений (3 слова и 2 фразы),
а, например, в очерке «Певцы» (1850) их более сорока.

Однако Тургенев не восстановил ряд цензурных ис-
кажений; в цензурной рукописи не видно никаких следов
восстановления многих мест, которые имеются в беловых
автографах отдельных очерков.

Отдельное издание «Записок охотника» вышло в свет
в середине 1852 г., когда опальный автор книги нахо-
дился в ссылке в Спасском.
Книга сразу же обратила на себя внимание и пуб-
лики и цензуры. Министр народного просвещения Ши-
ринский-Шихматов начал расследование обстоятельств
появления на свет «Записок охотника». Он подал него-
дующий рапорт Николаю I, в котором подчеркивал анти-
дворянскую направленность книги. Резко негативную
оценку очеркам дал чиновник Волков, рассматривавший
«Записки охотника» по поручению министра.

П. В. Анненков свидетельствует, что «Записки охот-
ника» были расценены в качестве «зажигающей книги».
И. Аксаков писал Тургеневу 4 октября 1852 г.: «Я сам
перечитываю теперь „Записки охотника" и не понимаю,
каким образом Львов решился пропустить их. Это строй-
ный ряд нападений, целый батальный огонь против по-
мещичьего быта».5 Поэт из круга редакции «Москвитя-
нина» Н. Берг так отозвался о «Записках охотника»:
«...наш желудок плохо варит такие народные оценки,
которыми угощают пас гг. Григорович и Тургенев... их
Русь еще далеко не Русь и не русский крестьянин с его
неподражаемою речью...».6 Желудок консерваторов плохо
варил гражданственную направленность книги.

Книга была признана цензурой вредной и до конца
50-х годов не переиздавалась. В своих воспоминаниях
Л. Пантелеев передает распространенное в 50-х годах
мнение, что «Записки охотника» пе разрешают переиз-
давать. (Поэтому в 50-е годы весьма целилось издание
1852 г., у кого оно имелось).7

Отдельное издание «Записок охотника» пе вызвало
критических статей. Не случайно мнения современников
о книге обычно приводятся по архивным материалам или
из эпистолярной литературы. Говорить в печати об этом
произведении было невозможно.

Проследим дальнейшие изменения и приращения со-
става «Записок охотника». В издание 1860 г. была вклю-
чена «Поездка в Полесье». Этот рассказ первоначально
мыслился Тургеневым, как это видно из его письма
к Н. Дружинину от 5 декабря 1856 г., в качестве отрывка

6 Русское богатство, 1894, август, с. 476.

’ Письмо Н. Берга к Плетневу от 8 января 1853 г. — В кн.:
Переписка Я. Грота с П. Плетневым, т. III. СПб., 1896, с. 770.

7 Пантелеев Л. Из воспоминаний студенческого времени. —
Русские ведомости, 1903, 15 марта. (Воспоминания относятся
к 1858 г.).
из «Записок охотника». Но затем, когда рассказ был
написан, он был опубликован в качестве самостоятель-
ного произведения, вне цикла «Записок охотника».

В издание «Записок охотника» 1860 г. «Поездка в По-
лесье» была включена не Тургеневым, а издателем Оонов-
ским. В это издание, кроме того, был включен очерк
«О соловьях». В следующем издании (Сочинения
И. С. Тургенева, т. III, Карсруэ, 1865, изд. Салаева) оба
очерка исключены из состава «Записок охотника».

В начале 70-х годов Тургенев принимается за продол-
жение «Записок охотника» — пишет рассказ «Конец Чер-
топханова» (начат в мае 1871 г. и окончен в сентябре
1872 г.), завершает, как можно заключить из приводи-
мого ниже авторского примечания, старые наброски —
«Живые мощи» (очерк паписаи в конце 1873 г.) и «Сту-
чит!» (написан в июне 1874 г.).

«Конец Чертопханова», как признавал сам Тургенев,
был новым рассказом, «в виде продолжения». Что ка-
сается других двух очерков, то надо заметить следующее:
никаких следов их замыслов в программах «Записок
охотника» пет, между тем как наброски сохранившегося
в парижском архиве Тургенева очерка «Русский немец и
реформатор» в программах отмечены.

Можно предполагать, что оба очерка были задуманы
в 70-х годах; косвенное подтверждение такого предполо-
жения в отношении очерка «Стучит!» заключено в записи
на тексте черновой рукописи: «Начат в Спасском, в пят-
ницу 7/19-го июня 1874 г., кончен там же — в понедель-
ник 10/22 июня 1874».8 Во всяком случае три очерка,
добавленные Тургеневым к «Запискам охотника» в 70-х го-
дах, являются продуктом позднейшего творчества. Сам
Тургенев сделал следующее замечание к «Живым мощам»
и «Стучит!»: «В первое собрание „Записок охотника" они
не были включены по той причине, что не имели прямого
отношения к главной мысли, руководившей тогда авто-
ром».9

Ближайший литературный советник Тургенева, Ан-
ненков восстал против продолжения «Записок охотника».
Он выразился категорически: «... какая прибавка, какие
дополнения, украшения и пояснения могут быть допу-

8 Тургенев И. С. Полж. собр. соч. и писем в 28-ми т.
Соч., т. 4. М,—Л., 196, с. 608.

* Там же, с. 604.
щены к памятнику, захватившему целую эпоху и выра-
зившему целый народ в известную минуту. Он должен
стоять — и более ничего».10 11 Тургенев с ним согласился,
что, однако, не помешало ему написать еще два очерка —
«Живые мощи» и «Стучит!».

Тот факт, что три последних очерка из «Записок охот-
ника» написаны в 70-х годах, не мог не отразиться на их
идейных и художественных особенностях. Прежде всего
бросается в глаза новый в сравнении с прежними очер-
ками жанр рассказа «Конец Чертопханова»: это уже це-
лое психологическое повествование, история гибели ма-
ленького Дон-Кихота, иллюзорное благополучие которого
жестоко разрушает действительность. Как отметил
Л. Гроссман,11 в композиционном отношении рассказ ха-
рактеризуется драматической динамикой (уход Маши,
смерть Недопюскина, кража коня и т. д.), между тем как
прежние очерки были в основном статичными.

Очерк «Стучит!» можно поставить в ряд так называе-
мых «фантастических» повестей и рассказов, которые со-
здает Тургенев в конце 60-х годов («Странная история»,
«Собака», «Стук... стук... стук!» и др.). Он представляет
собой излюбленное Тургеневым сочетание прозаических
и призрачно-таинственных моментов действительности.
Правда, восприятие реальной действительности в не-
сколько таинственной форме мелькнуло в очерке «Бежин
луг», но в очерке «Стучит!» такое восприятие усилено
и подчеркнуто.

«Живые мощи» отличаются от прежних очерков явной
идеализацией таких черт в патриархальном крестьян-
стве, как терпеливость, безропотность, религиозность.

Но устанавливая некоторые отличительные особен-
ности в новых очерках, нельзя не видеть, что они гармо-
нично входят в общий цикл «Записки охотника».

В письме к П. В. Анненкову от 6 ноября 1872 г. Тур-
генев следующим образом объясняет обстоятельства напи-
сания рассказа «Конец Чертопханова»: «Я хочу вам
только сказать, как мне эта шутка пришла в голову:
с моим соседом Чертовым (настоящее имя Чертоп-
ханова) именно случилось то, что я рассказал; мне

10 Русское обозрение, 1898, т. V, с. 22. (Письмо от октября
1872 г.).

11 Гроссман Л. Ранний жанр Тургенева. — Соч., т. III. М.,
1928.
это сообщила собственная его дочь...». Соблазн про-
должить прежний очерк «Чертопханов и Недопюскин»
мог возникнуть и значительно ранее 70-х годов: фигура
Чертопханова, с чертами донкихотства, как бы предпо-
лагала трагический конец. «Царствовать» продолжитель-
ное время такому человеку было невозможно. Чертопханов
не обращал внимания на окружающие его обстоятельства,
и эти последние, наконец, заставили Чертопханова по-
чувствовать свою силу. У Чертопханова начались «бед-
ствия». Произошел ряд событий, подорвавших устои его
бытия и сломивших эту безалаберную, по сильную на-
туру. Уход цыганки Маши был ударом по семейному
благополучию, в прочность которого верил Чертопханов.
Этот уход вызывает бурю в душе Чертопханова, он не
знает, что делать, выражает кипение своей натуры де-
монстративным выстрелом поверх головы удаляющейся
Маши и уничтожением портрета г-на Яффа, предполагае-
мого любовника Маши. Смерть закадычного приятеля
Недошоскина сделала Чертопханова совершенно одиио-
ким. В материальном отношении Чертопханов находился
к этому времени накануне полного краха. У него оста-
лась единственная радость — прекрасный донской конь
Малек-Адель; он еще чувствовал свое «превосходство»
над соседними помещиками. Кража лошади и все после-
дующие события окончательно сломили Чертопханова.
Найденный им конь оказался не Малек-Аделем; послед-
няя опора его непомерного самолюбия рухнула. Гордо и
одиноко он умер.

В творчестве Тургенева широко показаны дворянский
упадок и оскудение. Судьба Чертопханова — один из ва-
риантов этой темы: верный старинным традициям дво-
рянского жития, Чертопханов совершенно игнорирует
реальность, царствует и возвеличивается, как делали его
предки. У такого человека обязательно должен быть ко-
нец: продолжения рода Чертопхановых не может быть.
Но трагедия Чертопханова происходит в узко бытовых
рамках, потомок старинного дома показывает свою амби-
цию преимущественно среди мелочей быта, по пустя-
кам — оттого его конец освещается автором несколько
иронически и даже юмористически.

Очерк «Живые мощи» примыкает к циклу «Записок
охотника» по основной теме — изображению жизни на-
рода. Если поставить в ряд такие очерки, как «Смерть»,
«Касьян с Красивой Мечи» и «ЙСивые мощи», можно об-
наружить известную последовательность в подходе Тур-
генева к изображению психологических особенностей рус-
ского крестьянства. Лукерья обрисована преимущественно
в своих духовных качествах, она импонирует своим по-
этическим миросозерцанием, спокойствием и ясностью.
Несмотря на ужасное положение, Лукерья не жалуется.
Она довольна тем, что ее окружает, радуется природе,
живет в мире несложных грез. Смерть ее не пугает (для
нее это — переход в лучший мир).

Создание «Живых мощей» в 1873 г. стоит в опреде-
ленной связи с работой Тургенева над романом «Новь»,
в котором осмысливается, между прочим, отношение на-
рода к представителям образованных слоев, нравственная
роль народа в жизни пореформенной России. Народ —
загадочная, непознанная стихия. Трудно добиться пони-
мания между народом и людьми культурного слоя. В по-
следнем рассказе «Записок охотника» и проявился скеп-
тицизм Тургенева последних лет жизни.

Тургенева после 1852 г. увлекли новые творческие
задачи. Характерно, что он почти не вносил изменений
в текст очерков.

Писатель сохранил книгу в том виде, в каком она
появилась перед читателями в 1852 г. Ею он открывал
свои собрания сочинений, гордился ею. Книга сыграла
великую роль в освободительном движении России.

Книга Тургенева дала яркое представление о быте и
нравах, о духовных качествах русского народа, чертах
его национального характера. Она помогла читателям
всего мира проникнуть в глубинную Россию, понять
структурную ткань русского общества, соотношение ос-
новных социальных пластов — крестьянства и дворянства,
потенциальные духовно-нравственные силы и намечаю-
щиеся возможности народа России, родины, которую Тур-
генев так любил и в которую он так верил.
ОГЛАВЛЕНИЕ

Вступление. 3

1.

«Хорь и Калиныч» (1846). Идейный генезис. 5

2.

Возникновение цикла «Записки охотника» (1847). Со-
циальные аспекты. 20

3.

«Гамлет Щигровского уезда» (1848). Отражение разме-

жевания в лагере западников. 41

4.

Преобразование жанра (тема охоты). 54

5.

«Записки охотника» как явление русской «беллетри-
стики» 40-х годов. 62

6.

Несколько параллелей из русской литературы 40-х го-
дов. о/

7.

Очерки и рассказы 1850—1851 гг. Углубление этиче-
ского пафоса. 81

8.

О «прикрашенности» изображения народа в «Записках
охотника». 102

9.

«Записки охотника» и западноевропейские дере-
венские повести 40-х годов. Национальное своеоб-
разие. 108

10.

Отдельное издание «Записок охотника». Целостность
книги. 121
Валентин Архипович
Ковалев

«ЗАПИСКИ ОХОТНИКА»

И. С. ТУРГЕНЕВА

Вопросы генезиса

Утверждено к печати

Институтом русской литературы
(Пушкинский Дом) АН СССР

Редактор издательства А. А. Кру вдышев
Художник Л. А. Яценко

Технический редактор Л. М. Семенова
Корректор Г. И. Суворова

ИВ № 9014

Сдано в набор 22.09.79. Подписано
к печати 04.02.80.	М-36504. Формат

84xl08,/s2. Бумага типографская № 2.
Гарнитура обыкновенная. Печать высокая.
Печ. л. 4'/»+1 вкл. С/ц печ. л.)=7.24 усл.
печ. л. Уч.-изд. л. 7.4. Тираж 20000.

Изд. № 7494. Тип. впк. 745. Цена 50 к.

Ленинградское отделение издательства
«Наука»

199164, Ленинград, В-164, Менделеевская
лин., 1

Ордена Трудового Красного Знамени
Первая типография издательства «Наука»
199034, Ленинград, В-34, 9 линия, 12
50 к.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА

ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

Atexizonrdv