Антон Буллет

ПУЛЯ

Дизайнер: Юлия Солнцева
Предисловие: Константин Найденов

«Жизнь человеческая похожа на стекло. Такая же с виду цельная, но
чертовски хрупкая по сути своей. Один неосторожный удар, и пиздец –
стекло твоей жизни осыпается к ногам бытия миллиардами хрустящих
осколков. И только от тебя зависит, сумеешь ли ты склеить из них нового
себя – или так и останешься хрустящим мусором под ногами». Дебютное
произведение украинского автора о панках, скинхедах, бандитах и боевых
подругах. ББК 84 (4 укр=рос) 6-4
© Антон Буллет

ОГЛАВЛЕНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ
1.

РОССИЯ. СТАРЫЙ ОСКОЛ

2.

ЮЖНЫЙ ЛОНДОН. СКВОТТЕРЫ

3.

ИРЛАНДИЯ. ЗЕМЛЯ ПОВСТАНЦЕВ

4.

ШОТЛАНДИЯ. ТРИ ПАТРОНА

5.

СЕВЕРНЫЙ ЛОНДОН. IRON WILL

6.

ВЕНГРИЯ. ДЕВУШКА И САМОЛЕТ

7.

ФРАНЦИЯ. ВЕСНА В ПАРИЖЕ

8.

НИДЕРЛАНДЫ, ГРОНИНГЕН. СУНДУК МЕРТВЕЦА

9.

НИДЕРЛАНДЫ, ТЕР АПЛЬ. ТЮРЬМА

10.

БЕЛЬГИЯ. «ЕСТЬ ОДНО ДЕЛО»

11.

КРЫМ. ТАК ГОВОРИЛ ГАРКАВЕНКО

12.

ПОЛЬША. ЖИТЬ – НЕ УМИРАТЬ

13.

УКРАИНА. ЛУЗЕР

14.

БАЛКАНСКИЙ ПОЛУОСТРОВ. «И К ЗЛОДЕЯМ ПРИЧТЕН»

15.

ЭПИЛОГ

5.16

ПРЕДИСЛОВИЕ
Роман «Пуля» прошивает тонкую материю автобиографического жанра
насквозь, расшибая, как поставленные в ряд бутылки, страны, города и
события. Начинаясь в дебрях неформальных тусовок провинциальных
Харькова и Белгорода, которые, к слову, представляли тогда собой что-то
вроде гремучей смеси Вудстока 69-го и Люберцев 86-го, сюжет со скоростью
курьерского поезда протаскивает нас сквозь обшарпанную изнанку
фешенебельных фасадов такой большой и маленькой Европы – мир мелкой и не
очень мелкой уголовщины, политизированных и контркультурных тусовок,
марихуаны и алкоголя, кастетов и татуировок, выбритых висков и выбитых
зубов. Панки, сквоттеры, грабители, интеллектуалы, националисты, хиппи,
заключенные, философы, бродяги, люди. Лондон, Ирландия, Шотландия, опять
Лондон, Париж – потом через нидерландскую тюрягу обратно на ЮгоВосток, к восходящему солнцу, которое так хорошо видно со склона Крымских
гор (туда ты обязан забраться просто потому, что это хороший способ
увидеть себя рядом с тем, кто может и имеет право учить). Герои и
Природа – лучших учителей пока не было. Воровство, размышления,
молодецкая удаль. Мучительная рефлексия, полное безразличие, хождение по
краю. Все это под орущий до гула в проколотых булавками ушах панк-рок, звон
высаженных витрин и шум ветра в одиноких, затерянных на нищих задворках
Европы местах ночлега, известных только тем, кто отыскал их сам. Периоды
краткой стабильности в попытках удержать привыкшие нестись вперед ноги
на одном месте. Атомные вспышки страсти к мимолетным женщинам и
тщетные попытки вписать себя в-, найти свое место в мире, который ты
повидал больше, чем многие, но меньше, чем хотел бы сам. Книга от начала до
конца читается на одном дыхании, погружая не просто в мир мужских забав
навроде лютых фанатских потасовок и контрабанды сигарет. Она глубже.
Она о людях, которых практически никогда не встретить простому
обывателю на его годами проторенных тропках между домом и работой,
табачным ларьком и боулинг-клубом. В ней нет ритма, нет унылой
размеренности. В ней звучат то ирландские скрипки и вой северного ветра, то
оголтелый рев Вотти; или трясущий до озноба душу в «Русском поле
экспериментов» шаманский заговор Летова, или пронзительный скрип зубов, с
которым человек рвет чеку своей собственной гранаты. Если сон – то со
стволом под подушкой, если провалы – то до самого беспощадного, пахнущего
отчаянием и смертью дна, если взлеты – то со скоростью реактивного
истребителя и под самые звезды. Этот текст – отчаянная попытка автора
честно и пристально взглянуть в глаза самому себе и не отводить взгляда,
что бы ты там ни увидел - вот принцип книги, которая с первых строк

хватает за горло и не отпускает до самого конца каждого, кто хоть раз
ощущал себя солдатом, вынужденным биться сразу на всех фронтах.
Каждый солдат проклинает и боготворит свою войну. К Ней он будет
возвращаться бесконечно – вспоминая победы, поминая по именам павших,
смакуя давно забытые подробности, которые ценны только таким, как он
сам. Каждая же эпоха в известном смысле и является такой войной – прежде
всего войной настоящих людей за свою Свободу. За право вырваться из
замшелого бетонного дота, в котором ты родился, и отбить ценой
собственной крови новые плацдармы смыслов и ценностей. За право говорить
о том, о чем хочешь, одеваться так, как тебе нравится, верить в то, что
тебе по душе. На такой войне все так же, как и на настоящей – есть свои
погибшие и свои перебежчики, есть те, кто предпочитает растянутое во
времени вялое позиционное противостояние и те, кто идет на
дипломатические ухищрения, не теряя из виду кухню, а кто-то бросается в
атаку на весь мир с одним сломанным штыком. Именно благодаря такой
безоглядной, отчаянной партизанщине в литературе прошедших полутора
столетий и появился целый ряда чем-то похожих, хотя и очень разных героев.
Не безродных нытиков-космополитов, а Героев, несущих знамя своей
Свободы. Продолжателей традиций древних эпосов и саг, в любой момент
способных сменить зазубренный, бурый от крови топор на перо или лютню.
Нынешние флажки с белым кругом и буквой «А», которые из-за чекистских
спин показывают друг другу последние оставшиеся в живых человеки на
Майданах и Манежках – это последний привет тому уходящему Времени. И
проблема даже не в том, что Большой Брат хочет все – Большой Брат
говорит «будь свободен», но в этих словах больше нет смысла. Все в мире
достигло критической массы и грохнуло, практически все слова утратили
душу. Во времена превращения черного в белое, среди рвущихся на куски стран,
калейдоскопического мельтешения уже похожих друг на друга как две капли
воды
Лимоновых и Милоновых, роман Антона Буллета возвращает смысл в эти
слова. Будь честен с собой. Будь свободен.
Константин Найденов.

ПУЛЯ

События, описанные в книге, охватывают период с 1998 по 2011 год.

…Тьма набухла и взорвалась. Нестерпимо яркая вспышка вспорола ночь,
пролилась на безжизненную пустоту мироздания расплавленным
огнедышащим металлом. А потом разошлась во все стороны искрящимися
малиновыми кольцами. Круг за кругом, волна за волной. Пламя взрыва
выжгло тьму, испепелило царившую вокруг пустоту и заставило мозг
проснуться. Замкнутая в стенах черепной коробки Вселенная ожила,
наполнилась движением. Закружилась, завертелась хороводом слов и
образов. Загрохотала, наполняя рожденный огнем мир звуками и чувствами.
Все это начало сплетаться: туже и туже, теснее и теснее. И, наконец,
достигнув критической массы, полыхнуло песней…

РОССИЯ. СТАРЫЙ ОСКОЛ
- Вижу - поднимается с колен моя
Родина!
Вижу, как из пепла восстает моя
Родина!..
Пением это назвать было сложно. Плечистый парень с ирокезом на голове
даже не делал вид, что поет. Он орал. Но орал так заразительно и
воодушевленно, что вслед за ним песню подхватывал и орал уже весь вагон.
Слышу, как поет моя великая
Родина.
Снова поднимается с колен моя
Родина…
Вагон, как бочка селедкой, набитый харьковскими
и белгородскими панками, катит на фестиваль в Старый Оскол
и дружно ревет песню сибирской группы «Гражданская Оборона».
За окнами электрички мелькают столбы и деревья, по пронзительно-синему
небу плывет ослепительно яркое солнце, а в паузы между

пением многоголосого хора вплетается ритмичный аккомпанемент колесного
перестука.
Лето, дорога и полный вагон единомышленников, связанных одной близкой
целью. Что может быть лучше?
Песня закончилась. Слившийся в едином порыве хор тут же рассыпался
десятками отдельных голосов, выкриков и восклицаний. Все возбуждены, все
счастливы, все молоды и полны драйва. Все торопятся жить…
Мы сидим в последнем вагоне. Сначала нас было немного: я, моя девушка
Ксюха, Дурень и два совсем еще юных панка, Кузя и Кучер, с которыми мы
познакомились на вокзале в Харькове. В этой компании я самый старший,
мне уже стукнуло девятнадцать лет. Дурню и Ксюхе – по семнадцать, а
Кучеру и Кузе – тем вообще по четырнадцать. Мы катим на рок-фестиваль
«Старооскольская Лира», катим в надежде собственными глазами увидеть
это сборище кумиров, катим, чтобы впрыснуть себе в кровь адреналин
вселенской рок-н-рольной тусовки.
Дурень, Ксюха и я – давно и крепко спаянная компания. Мы очень разные и
одновременно похожие. Мы – одного поля ягоды. Одинаково думаем и
смотрим на мир, слушаем одинаковую музыку и читаем одинаковые книги.
Мы – единомышленники. Мы – одна команда. Разнимся мы только с виду. Да
и то не очень. Дурень среднего роста, в черной футболке и черных джинсах.
По лицу его блуждает вечная улыбка, а глаза смотрят на мир с хитрым
прищуром сына потомственных куркулей. Он никогда не падает духом и в
любой, даже самой критической ситуации старается найти забавные стороны.
Голова Дурня коротко острижена. Это его предки постарались. На прошлой
неделе мы все втроем сделали себе ирокезы. Но когда Дурень пришел домой,
родители не оценили красоту сыновней прически и тут же обрили его наголо,
в один миг превратив из панка в некое подобие скинхеда. Впрочем, Дурню
идет. Смотрится угрожающе.
Что касается Ксюхи, то ее родителям наплевать на такие мелочи, как
прическа дочери. Они предоставляют Ксюхе полную свободу
самовыражения. Да и невозможно ей что-либо запретить. Она очень
независимая девушка и не терпит давления со стороны. Познакомились мы с
ней три месяца назад на одном из концертов. Миниатюрная, рыжеволосая, с
огромные зелеными глазами и азиатской примесью в чертах лица, Ксюха
стала для меня эталоном настоящей подруги. Молчаливая и независимая,
готовая на любые безумства. И в то же время умная, ласковая, полная
скрытой женственности. Такой редкий сплав делал ее неповторимой,
совершенно не похожей на своих сверстниц.
Я, в отличие от Ксюхи, вполне обычный девятнадцатилетний парень.
Высокий, худощавый, в очках. Мой «сибирский» ирокез тоже пока в полном

порядке. Почему именно «сибирский»? А по аналогии с каторжанской
прической. В царской России каторжанам, отправляемым в Сибирь,
выбривали правую половину головы. И если человек пускался в бега, сразу
было видно, что он каторжник. В наши дни «сибирский» ирокез ввел в
субкультурную моду Егор Летов, лидер той самой «Гражданской Обороны»,
песню которой только что пел сборный вагонный хор. Для такой прически
необходимо наличие длинных волос. Виски высоко выбриваются, и волосы
перекидываются на одну сторону…
До Белгорода мы ехали впятером. А там в вагон подсели еще двое. С
длинными волосами, в джинсовых куртках с нашивками, изображающими
черепа и кости. Сразу видно – наши люди.
- Махновцы, – одобрительно сказал Дурень.
- Не, пацаны, мы – просто анархисты, – засмеялся белгородец. – А махновцы
– это вы. Вы ж с Украины.
Ну, по большому счету, батька Махно в Белгород тоже наведывался…
Впрочем, обсуждать вопросы истории – последнее, чего нам хотелось. По
кругу пошла бутылка портвейна. За знакомство и родство душ.
- Пацаны, а как у вас в Белгороде с рок-н-ролом?
- Хреново, – один из новых знакомых сокрушенно махнул рукой. – Своих
групп мало, гастролей – тоже. Так что мы больше мотаемся в другие города.
В Воронеж, Курск, Старый Оскол. А те, кто побогаче или пошустрее, те аж
до Москвы и Питера добираются. Вот там – да! Там – жизнь!
Знакомая история. У нас в Харькове почти то же самое. Мероприятий,
может, и побольше наберется, но все свои, местечковые. Варимся, как овощи,
в собственном соку. Оживление случается только летом, когда через город
начинают валить толпы неформалов, едущих автостопом на юга…
Мы выпили вина. Потом один из белгородцев расчехлил свою гитару и начал
петь. А его приятель прошелся по вагонам электрички и собрал к нам всех,
кто едет на старооскольскую «Лиру». Компаха собралась вполне приличная.
А что еще надо для веселья? В нашем возрасте большое количество «своих»
особенно радует, так как в этом случае фестиваль начинается уже здесь.
Хлебнув еще портвейна, я прихватил бутылку и вышел в тамбур покурить.
Там захмелевший Дурень уже пристраивался к какой-то девице в синих
джинсах и футболке Sex Pistols. Приобняв ее за выпуклую часть тела, он
впаривал девчонке что-то насчет «любви и траха между народами». Та
хихикала и пыталась убрать его руку. Впрочем, без особого фанатизма,
скорее ради приличия. Дурень – молодец. Язык у него подвешен, к любой
девушке подход найдет.

- Слушай, а почему тебя Дурнем зовут? – поинтересовалась поклонница Sex
Pistols.
- Так вот же, смотри, – Дурень с гордостью выпятил грудь. На его черной
футболке был изображен лик Кинчева, обхватившего руками голову, и
написанное крупными буквами название его нового альбома: «Дурень».
- А-а, –протянула девица. – А я думала…
Дурень понимающе хмыкнул. Эта жопастая красотка была не первой, кого
ввело в заблуждение его прозвище.
Я пустил по кругу бутылку портвейна. Потом дружно закурили.
- Тебя предки как отпустили-то, без воя? – спросил я у Дурня.
- А кто бы их спрашивал, – хохотнул приятель, рука которого снова
вернулась на полюбившееся место – на задницу новой подружки. – Дождался
шестичасовой электрички и за две минуты до ее прибытия на станцию
сиганул в окно. Предки и понять ничего не успели.
В этом весь Дурень. Зачем, спрашивается, кричать и ругаться, если можно
сделать все по-простому, тихо-мирно выпрыгнув в окно? Дурень живет за
городом, почти в деревне, и мировоззрение его родителей часто входит в
резкое противоречие с мировоззрением сына. Однако все нравоучения,
изливаемые на него предками, Дурень переносит молча, со стоическим
равнодушием. Он не ссорится, не скандалит, а ищет обходные пути. Учится
Дурень в молочном техникуме и каждый день ездит в Харьков на электричке.
Познакомились мы возле одной из станций метро, когда он подошел и
попросил закурить. Позже Дурень признался, что сигареты у него и свои
были, просто захотелось пообщаться с близким по духу человеком. Тогда
таких, как мы, на весь двухмиллионный Харьков было всего сотня-другая. Да
и те по большей части зависали в своих спальных районах и никуда особо не
высовывались.
На «Лиру» Дурень едет впервые, а потому особенно волнуется. Что до меня,
то я уже побывал на этом фестивале в прошлом году. И с тех пор брежу
новой поездкой. После замкнутого мирка рок-н-ролльной тусовки в Харькове
«Лира» стала для меня чем-то типа Вудстока. Там я впервые увидел сотни и
сотни людей из разных городов и стран. Людей, охренительно похожих на
меня самого и исповедующих ту же жизненную философию, что и я. Это был
настоящий праздник, свет от которого до сих пор теплится во мне и
настойчиво толкает вперед, на новый фестиваль…
Мы докурили и вернулись в вагон. На первых лавках белгородские скины
пили водку, чуть дальше оживленно беседовала парочка бородатых парней,
явно студентов:

- …столь любимые Летовым звериные дионисийства в их творчестве тоже
переливаются через край. Лучше один раз увидеть, – степенно
философствует один из бородачей.
- Да какие там звериные дионисийства, – отмахивается его собеседник. –
Только эйдосы (*термин из античной философии, обозначающий способ
организации и/или бытия объекта), только сущность прежде личности и
сверхчеловечность.
- А вот не скажите, коллега, – чуть насмешливо оппонирует первый бородач.
– нам тут «Лимонку» новую прислали. В ней статья Дугина…
Прохожу дальше и вместо философских изысков
нескольких, сидящих тесным кружком автостопщиков:

слышу

разговор

- Мельчает народ. С каждым годом автостоп в Крыму все хуже и хуже. И
деньги за проезд стали требовать чаще.
- Это кому как. Я вот толстый и бородатый. Меня за батюшку принимают.
Всегда подвозят и кормят.
- Антон Кротов книжку написал: как правильно автостопом путешествовать.
Очень помогает…
Иду дальше. Беседа автостопщиков гаснет и теряется в гудящем муравейнике
вагона. Народ пьет, общается, играет на гитаре. Инструмент ходит по рукам.
Каждый, умеющий хоть чуть-чуть перебирать струны, считает своим долгом
что-нибудь слабать. Благо, народ здесь подобрался уважительный, не
жадный на похвалу и готовый слушать кого угодно. Мы едем на фестиваль.
И этот фестиваль едет вместе с нами. Едет в нас, в нашей энергетике, в
нашей установке на праздник.
Когда очередной исполнитель умолк, я перехватил у него гитару и протянул
ее Дурню:
- Ну-ка, братан, давай, сделай свою!
Дурень – парень покладистый, его два раза просить не надо. Влившись в роктусовку, он начал писать песни и никогда не отказывался их исполнять. Вот и
теперь, ударив по струнам, он зарычал:
- Детский сад закрыт на карантин,
Солнце убрали навсегда в тыл.
Ребенок мелом пишет «Миру – мир».
Солдат, убив его, останется живым.

Драка за воздух в тамбурах!
Новая система потерпела крах!
Завтра не наступит никогда,
Но на обломках памяти напишут наши имена!..
…Поезд катится на север, стучит на рельсовых стыках копытами колес,
плывет, течет полноводной рекой русская ширь за окнами вагона, а здесь,
внутри, становится все теснее, все оживленнее и веселее. На каждой
остановке в поезд подсаживаются два-три человека, едущие на «Лиру». И все
они, заслышав звуки праздника, несутся в наш вагон. Свободных мест
больше нет. Впрочем, те, кому не досталось лавок, не в обиде. Они бродят
туда-сюда. С одной группой выпивают, с другой поют, с третьей идут в
тамбур курить. Полная, никем не стесняемая свобода. Свобода в самом
чистом своем проявлении…
Градус веселья потихоньку поднимается. Голоса становятся все громче,
споры все яростнее, а песни все задорнее. Наконец эйфория общения с себе
подобными достигает апогея. Какой-то парень, потрясая длинным хаером,
начинает лабать на гитаре что-то совсем уж народное. Играет от души, с
уханьем и гиканьем. Через минуту к нему присоединяется второй гитарист, а
еще через минуту в перезвон струн вплетается отчетливый ритм бонгов.
Народ не выдерживает. Кто-то пускается в пляс, кто-то подпевает хором,
остальные от души хлопают в ладоши. Для нашего вагона фестиваль «Лира»
уже наступил…
Незаметно стемнело. Веселье слегка поугасло. Алкоголь закончился, голоса
осипли. Нужно было немного передохнуть. Дурень снова свинтил в тамбур,
курить и обжиматься со своей жопастой подружкой. Мы с Ксюхой,
обнявшись, сидели на лавке, напротив нас спал пьяный белгородский панк.
- Интересно, а Непомнящий приедет? – спросила Ксюха. Ее рыжий ирокез
щекотал мне щеку.
- Должен. Он фестивали никогда не пропускает.
С рок-бардом Александром Непомнящим я познакомился еще на прошлой
«Лире». Потом он приезжал в Харьков и некоторое время жил на квартире в
районе улицы Одесской. По вечерам мы выходили во двор и трусили груши
и яблони, благо фруктовых деревьев на улицах в этой части города
множество. Очень интересный человек и очень талантливый поэт. Мне, как и
Ксюхе, хотелось бы увидеть его вновь.
Из тамбура вагона вернулся Дурень. Без подружки. Зато в компании мента и
крупнотелой тетки-контролерши. Вид у Дурня слегка обалделый.

- Ишь ты, чего удумал, паразит! – Контролерша легонько подталкивала
приятеля вперед, а твердая рука мента не давала ему раствориться в
притихшей толпе. – Мне еще ЭТОГО сегодня не хватало. И так не поезд, а
дурдом на колесах.
Завидев меня, Дурень кивнул менту:
- Я с ними.
И, выпущенный из цепких лап правоохранителя, плюхнулся рядом со мной.
- Присматривайте за своим дружком, – с легкой ноткой осуждения изрек
мент. – А то высажу его на ближайшей станции. Да еще и в «обезьянник»
закрою. До выяснения…
Что именно мент собрался «выяснять», так и осталось тайной.
Подозрительно оглядевшись, он кивнул контролерше, и парочка утопала в
самое начало вагона.
- Ты чего учудил-то? – спросил я у Дурня.
- Да бля, уже до траха дело дошло…
Мы с Ксюхой засмеялись.
- Что, братан, весь кайф обломали?
- Ага. Суки.
- Ну, ничего. На фестивале оторвешься.
Между тем, контролерша начала проверять билеты. А так как народ в вагоне
собрался специфический, то их ни у кого не оказалось. Контролерша аж
зубами заскрипела от обиды за родную электричку. А мент – видимо, из
чувства солидарности – принялся требовать у всех подряд документы.
Дошел до нас. Паспорт был только у меня. Ксюха и Дурень –
несовершеннолетние, им проще. Зато панку досталось по полной.
- Ваш? – Спросил милиционер. И не дождавшись ответа, приказал. – Будите.
Вы пробовали когда-нибудь
Удовольствие – ниже среднего.

будить

мертвецки

пьяного

человека?

- Вставай! Мен…Товарищ милиционер хочет твои документы посмотреть, –
вполголоса втолковывал ему Дурень, вежливо косясь на мента.
- Да пошли ты его на хуй! – сказал, не просыпаясь, панк. Громко так сказал,
на весь вагон.

Мент зарычал от злости, психанул и душевно дернул панка за ногу. Парень
грохнулся на пол.
- Эй, ты че творишь? – вступились за земляка белгородские скины. В тот год
еще не было разделения и вся тусовка – скины и панки – держались вместе.
Мент оказался умным малым. Окинул нахохлившуюся толпу взглядом,
мигом осознал, что ему сейчас светит, и торопливо ретировался. Пообещав,
впрочем, что еще вернется…
Конечная станция называлась «Ржава». Хрен его знает, почему ее нарекли
именно так, а не по названию поселка, в котором она была расположена –
Пристень. Отсюда до Старого Оскола нам предстояло добираться уже на
другой электричке. Но, как говорится, мы предполагаем, а Бог располагает.
Когда поезд остановился на Ржаве, начались проблемы. Все двери
электропоезда оказались запертыми. Все, кроме одной, в самом переднем
вагоне. Через нее и стали выпускать пассажиров. Прямо в объятия
выстроившихся для «торжественной встречи» безбилетных гостей фестиваля
ментов.
- Суки! Облаву устроили! – Народ почуял, что дело дрянь и заволновался.
Особо шустрые попытались открыть окна, но те оказались заколоченными.
- А ну, расступись! – Двое скинов запрыгнули на лавку и синхронно ударили
по окну своими тяжелыми берцами. Стекло жалобно звякнуло, по его
диагонали выстрелила ломаная молния трещины. Скинхеды с азартом
продолжали лупить стекла ботинками. И наконец окно просыпалось на
асфальт перрона стеклянным градом. А следом за ним посыпались рюкзаки,
люди, спальники. В вагоне завертелся разгоряченный опасностью людской
водоворот. Все старались протиснуться к окну первыми. Крики, мат, визг
придавленных, все смешалось вдруг в странной и страшной какофонии
растерянно мечущейся толпы. Дело выглядело тухло и вполне могло
закончиться как минимум травмами. Я закрыл собой Ксюху и начал
протискиваться к окну.
- ебаные менты! – Дурень встал по другую сторону от Ксюхи. – Мы ж сейчас
передавим друг друга!
- Твари! – подтвердил я. Действительно, знать, что в электричке едет целая
куча разогретых алкоголем неформалов и устроить им такой вот «радушный
прием», могли догадаться только тупоголовые менты.
Между тем, скины вынесли еще пару стекол и давка в вагоне уменьшилась.
Волоча за собой рюкзаки, наша троица сумела пробиться к одному из окон и
благополучно выскочила на перрон. Я оглянулся, пытаясь рассмотреть в
бурлящей толпе Кузю и Кучера. Не нашел. Ну, ничего, они пацаны шустрые,
не пропадут. А на фестивале встретимся.

- Чего застыл? – Дурень толкнул меня в бок. – Давай, рвем отсюда. Менты на
подходе.
Он был прав. Очухавшиеся от неожиданности блюстители порядка уже
зашевелились и начали выдвигаться в нашу сторону. Опоздали! Эвакуация
взбунтовавшегося вагона завершилась благополучно: десантировавшаяся
орда неформалов ворвалась в поселок. Такого здесь не видели с тех самых
времен, когда по этим местам гуляла армия батьки Махно. Рассекая ночную
темень, с криками, воем и улюлюканьем десятки скинхедов, панков,
анархистов и прочих воинов андеграунда растекались по улицам Пристеня.
Была вероятность, что менты устроят погоню, поэтому особо умные
торопились рассосаться по подворотням и переулкам. Чтобы переждать
облаву и спокойно слинять на фестиваль. А такие, как мы, ринулись
напролом. В результате нас осталось человек двадцать…
Ждать электрички, идущей на Старый Оскол, смысла не было. Даже если
умудримся просочиться на вокзал, до поезда все равно не дойдем. Оставался
старый проверенный транспорт. Ноги.
- Доберемся до какого-нибудь полустанка, а там запрыгнем в электричку. Не
могут же менты сторожить по всему пути ее движения.
Идея казалась здравой, а исполнение – вполне реальным. Дружной толпой,
спотыкаясь и матерясь в темноте, мы зашагали по железнодорожной насыпи.
Прочь от негостеприимной станции Ржава, навстречу луне и «Лире».
Ушли недалеко. Впереди показался железнодорожный переезд. А возле него,
подмигивая проблесковыми маячками, торчал милицейский автомобиль.
Хорошо, что мы заметили его первыми и вовремя успели среагировать,
горохом скатившись с насыпи.
- Что делать будем? – спросил Дурень, поглядывая вокруг.
- Обходить.
- Как?
Вопрос, конечно, интересный. С одной стороны дороги чернел неприступной
стеной лес. С другой, отгороженное от железки лесополосой, серело
пшеничное поле.
- Не, в поле нельзя, – сказал один из прибившихся к нашей группе
анархистов. – Переловят как цыплят.
- А если не полем, а вдоль лесополосы? – предложил я. – Потихоньку,
перебежками проскочим мимо поста, а там…
- Не, лучше лесом, – не соглашался анархист. – Надежнее.

- А ты дорогу найдешь? – вступила в спор Ксюха. Она – молодец, всегда
знает, когда мне нужна поддержка. – Ночь, темнота. Заблудимся нахрен.
В общем, мнения разделились. Большая часть группы ушла в лес, за
наследником Бакунина и Кропоткина, а наша харьковская компания
двинулась в обход лесополосы.
И сразу же напоролась на ментовский «бобик».
- Пиздец, – констатировал Дурень.
- Приплыли, – подтвердила Ксюха.
Бежать было некуда, да и бесполезно. Нас повязали, погрузили в машину и
отвезли обратно на станцию. Там, у входа в линейный отдел милиции, уже
бурлила небольшая толпа таких же, как мы, бедолаг. А в числе прочих –
анархист, уведший часть нашей группы в леса.
- Ну что, Сусанин, – хохотнул Дурень. – И тебя повязали?
- Ага, – оскалился в ответной улыбке парень. – Под первым же кусточком.
В «линейке» особо не церемонились.
- С Украины? Приехал к нам окна бить? – Взгляд у здоровенного рябого
мента был злой и тяжелый. Ничего хорошего ждать от него не стоило.
- На, пиши, – мент подтолкнул ко мне ручку и пару листов бумаги.
- Что писать-то?
- Пиши, кто бузу затеял, кто окна повыбивал.
- Я не знаю. Когда били окна, я пьяный спал.
- Не пизди, сынок. – Взгляд рябого еще больше потяжелел. – Пиши давай.
- Я же говорю, что не видел ничего.
Мент вздохнул и поднялся. Обошел стол. Его огромная пятерня вцепилась в
ворот моей рубашки, дернула вбок. Я полетел на пол.
- Ты что, щенок, думаешь, если в очках, то самый умный?
Носок ментовской туфли врезался мне в живот. Раз, другой. Тело
наполнилось пронзительно острой болью.
- Ты мне сейчас сам на себя показания дашь, сучонок…

Голос рябого звучал где-то высоко-высоко. А перспектива нарваться на
неприятности с российским законом вырисовывалась все отчетливее и
отчетливее…
Впрочем, закончилось все более-менее благополучно. В кабинет вошел еще
один мент, в звании майора, о чем-то пошептался с рябым, и меня турнули к
остальным задержанным. Потом практически всех отпустили. Оставили
только таких, как мы, иностранцев.
- Пусть с вами в Белгороде разбираются, – буркнул знакомый уже майор. - А
у нас и так дел по горло. С этим гребанным фестивалем…
Вот так. Для кого «Лира» – праздник души, а для кого – серпом по яйцам…
Нас вместе с пятью местными малолетками загрузили в поезд и под конвоем
двух ментов отправили в Белгород. Длинная ночь закончилась. На востоке
розовел рассвет. Мы сидели у окна, молчали. Даже никогда не унывающий
Дурень. Его глаза, не мигая, смотрели куда-то вдаль, а губы беззвучно
шевелились.
Песню сочиняет, догадался я и отвел взгляд. Зачем мешать человеку творить?
Даже взглядом. Рыжий ирокез Ксюхи снова потерся о мою щеку. Я приобнял
свою девушку, почувствовал исходящее от нее желание и, наплевав на все и
на всех, начал целовать.
Сидящие неподалеку малолетки восхищенно и завистливо выдохнули, а один
из ментов сказал осуждающе:
- Вы совесть-то имейте.
Средний палец правой руки Ксюхи среагировал мгновенно. Выпрямившись,
он показал менту «фак», а в зеленых глазах подруги заплясали веселые
чертики. Она бунтарка по духу. Она рождена, чтобы вставать против
общепринятого мнения окружающих. Ей наплевать на это мнение.
Наплевать, потому, что у нее есть свое…
В Белгороде нас снова ждала ментовка. Ксюху и Дурня, как малолеток, сразу
же увели в детскую комнату милиции при вокзале. А я остался сидеть в
каком-то грязном и прокуренном кабинете, дожидаясь, когда мне вернут
паспорт.
Дождался, наконец.
- Вали на все четыре стороны, индеец хренов, – покосившись на «сибирский»
ирокез, усатый и усталый мент бросил на стол мой паспорт.– К тебе
претензий нет.
- А остальные?

- Они несовершеннолетние. Сейчас сообщим родителям, пусть приезжают
забирать…
Договариваться с ментами было бессмысленно. Нашего брата они терпеть не
могут. Я вышел из здания вокзала, бросил на асфальт рюкзак и присел на
него задумавшись. Что делать? Ехать дальше одному – не по кайфу,
получится, что бросил друзей в трудную минуту. А сделать что-нибудь,
чтобы их вытащить из ментовских лап, я тоже ничего не могу. Вспомнился
вдруг диалог из детской книжки:
« - Разрешите доложить, Христофор Бонифатьич. По-моему, дело — табак!
- Совершенно справедливо. Закуривай, ребята!» (А. Носов «Приключения
капитана Врунгеля»)
И я закурил.
- Молодой человек, подойдите!
Я оглянулся. Из дверей ментовки мне махала рукой светловолосая девушка в
форме. Молодая, круглолицая, совсем еще девчонка. Может, года на два
старше меня. Я отправил сигарету в стальную пасть урны, подхватил рюкзак
и направился к блондинке.
- Пошли, – сказала она. Обтянутые синей тканью бедра приветливо
качнулись и повели меня внутрь помещения. Через минуту я оказался в
каком-то кабинете. Там за обшарпанным столом сидела еще одна девчонка.
Такая же молодая и в форме. Только рыжая.
- В общем, так, – произнесла рыжая, окидывая меня оценивающим взглядом.
И далеко не ментовским. – Сегодня пятница, из начальства никого уже нет.
Ждать, пока мы свяжемся с родителями ваших друзей… – Ее глаза снова
прошлись по мне. С ног до головы. Но на этот раз – чисто профессионально.
- Они ведь ваши друзья?
- Да.
- В общем, пока мы свяжемся с родителями, пока они приедут – несколько
дней пройдет. А ты совершеннолетний, поэтому мы можем отпустить твоих
друзей под твою ответственность. Чего им тут сидеть?.. Как, согласен?
В груди потеплело.
- Да не вопрос. Конечно, согласен.
- Вот и хорошо. Тогда распишись здесь… – Передо мной легла какая-то
бумага и ручка. Я не задумываясь поставил свою закорючку.

- Все, можешь забирать своих друзей, – кивнула рыжая. – Только сразу же
уходите. По вокзалу не болтайтесь. И не попадайтесь больше.
Она улыбнулась. И от этой улыбки в груди стало еще теплее.
- Спасибо, – я был сама скромность. – Выручили!
- Все нормально, – поддержала подругу блондинка. – И своему
бритоголовому другу привет передавай.
Ксюха вылетела из детской комнаты первой. И нырнула в мои объятия. Ее
симпатичная татарская мордаха ткнулась мне в грудь.
- Привет. Соскучился?
Следом за Ксюхой, демонстративно жуя на ходу печенье, высветился Дурень.
- Классные девчонки, – сказал он, передавая мне ополовиненную пачку
печенья и закидывая за спину свой рюкзак. – Особенно Таня, блондинка. Это
я их приболтал, чтобы нас под твою ответственность выпустили. Печенья вот
мне купила. И номер телефона дала, чтобы заходил, если что…
- Ну, ты красавец! – искренне порадовался я за Дурня. Молодец парень,
нигде не пропадет. – Кстати, она тебе привет передавала.
- Правда?
- Ага.
- Класс! – Дурень был окрылен.
- И что будем делать дальше? – спросила Ксюха.
- Дальше? – Я посмотрел на солнце. – Электричкой уже не успеем. Можно
попробовать добраться автостопом, по трассе.
- Клево, давайте! – жизнерадостный Дурень от души праздновал свободу и
был готов к новым подвигам.
- Тогда в темпе. Сядем на автобус и доедем до трассы…
И был день. И было солнце. Мы сидели на опушке леса. Сидели и решали,
что делать дальше? Рядом тянулась широкая лента шоссе. Нескончаемым
асфальтовым потоком лилась она на север, к Старому Осколу. Нас было трое
– не самое лучшее число для путешествий автостопом. Опять же, Дурня
одного топтать трассу не отправишь, он никогда до этого автостопом не
занимался.
- Ладно, – решил я. – Пойдете вдвоем с Ксюхой.

Они ушли. Я подождал, пока они отойдут подальше, и тоже выбрался на
трассу.
Мои черные с белыми полосками кеды уверенно шлепали по асфальту.
Голову грело ласковое солнце, ирокез теребил легкий ветерок. Хорошо! Даже
тачки стопить не особо хочется. Дорога уходит за горизонт и словно зовет
тебя – идем, брат, нам с тобой по пути. Дорога казалась бесконечной, но я
даже не задумывался над этим. Я просто был счастлив шагать по разогретому
асфальту и наслаждаться ощущением того, что я иду. Неважно, куда, главное
– вперед. Во мне с детства сидел дух странника. А теперь он вырвался вдруг
наружу и я понял, что дорога – это моя жизнь. И мое предназначение. Я буду
двигаться, пока живу. И буду жить, пока двигаюсь. А фестиваль… Никуда он
от меня не денется! Фестиваль – он всегда впереди.
Мир велик. Велик и многообразен. В нем полным-полно и хорошего, и
плохого. В нем есть девчонки в форме, отпускающие твоих друзей под
честное слово, но есть и рябые менты, не раздумывая бьющие тебя ногами в
живот. В нем есть веселые и общительные неформалы, едущие потусоваться
на фестиваль, но есть и отмороженные придурки, бьющие окна в электричке
и устраивающие никому не нужный кипеж. В нем есть все…
Мир прекрасен. В нем много чего есть. Но насколько лучше бы он стал, если
бы в нем не было злобных ментов и выбивающих стекла придурков…

Твой мир рождается в муках. Рождается в боли и в крови, в огне и во льду.
Рождается в неистовом свете молний и в чернильном мраке ночи.
Он рождался так уже миллионы раз. И миллионы раз умирал… Нет, не
умирал – рушился. Как разбитое вдребезги стекло, разлетался на миллионы
осколков, на миллиарды цветных паззлов. Разлетался и перемешивался,
превращаясь в хаос.
А из хаоса снова рождался порядок. Рождался ты и твое бессмертное
«Я»…
Вслед за остывшим огнем снова вернулась ночь. Бессонная, тревожная,
полная неопределенности и непонимания. В темных небесах кто-то грузно
ворочается и пугает дождем. Наэлектризованный воздух дрожит,
потрескивает, собирает в кулак всю свою силу и мощь. А потом неистово
бьет им по черному барабану неба, высекая искру и распарывая ночь
ломаной руной «зиг». Мир испуганно замирает, а сверху набатным
колоколом плывет раскатистое «Ба-бах»!..

ЮЖНЫЙ ЛОНДОН. СКВОТТЕРЫ
«Ба-бах!» – Я ботинком врезал по оконной раме, и она резво провалилась
внутрь помещения.
Звук разбившегося стекла на мгновение заглушил бы сверчков – если б они
только были в этих каменных джунглях. Возможно, из окна соседнего дома
сейчас польется поток ругани. Квартал всполошится, какая-нибудь старая
сука наберет три девятки – перевернутое число Сатаны в соответствии с ее
христианским воспитанием – и вызовет копов. Но вокруг пока тихо.
Разумеется, раму следовало бы раскачать ломиком и аккуратно вынуть. Во
избежание шума. Но это долго. Поэтому я просто выбил стекло. Да и как бы
еще я поступил, повиснув на водосточной трубе на уровне третьего этажа?
Я подтянулся на руках и проник внутрь. Ванная комната. Шикарная
проектировка! Можно было бы, напевая любимую песню и наслаждаясь
горячим душем, показывать задницу всему кварталу. Если б окно не
выходило на стену дома напротив, разумеется. Темно, тихо, хорошо. Именно
то, чего и стоило ожидать от давно необитаемого дома.
За спиной зашуршало и в оконный проем, пыхтя, влез поляк Адам с
рюкзаком за спиной. Спортивный парень с шилом в заднице – говорят о
таких. Уговор был следующий: я проникаю внутрь, сбрасываю веревку,
поднимаю снаряжение и взламываю дверь. Остальные проходят через
парадное, по расстеленной ковровой дорожке, фигурально выражаясь. Но
Адам не ищет легких путей. Да я сам такой, фиг бы стал отсиживаться в
кустах, пока кто-то курочит сквот (для читателей: сквот (англ. squat) —

нелегально занятое помещение. В Великобритании сквоттинг, т.е. захват
помещений, в которых никто не живет, частично легализован). Адам
довольно крупный тип и, тем не менее, этот путь с рюкзаком по водосточной
трубе он преодолел добровольно. Как минимум за это стоит его уважать.
- Ебануться, как жарко! – Адам стащил с головы черную шапочку и вытер
лицо. Он из Белостока (город на востоке Польши) и неплохо знает русский
язык. На голове у Адама козацкий чуб, несколько неожиданный для поляка.
Затем Адам сбросил на пол рюкзак и, покопавшись в нем, выудил фонарик. –
Пошли.
Я приоткрыл дверь, отделяющую нас, стоящих в ванной комнате, от
неизвестности. В дверном проеме нас поджидала тьма. Адам зажег фонарик.
Луч, метнувшись, выхватил часть коридора, несколько дверей по бокам и
ступеньки в конце, полуприкрытые еще одной дверью. Мы осторожно,
стараясь не шуметь, двинулись вперед. В доме вполне могла быть
установлена шумовая сигнализация, передающая сигналы в ближайший
участок.
Великобритания – страна своеобразная. В чем-то такая же прекрасная, как ее
волшебные сказки, а в чем-то такая же уродливая, как ее престарелая
королева. Многонациональная. Но речь сейчас не об этом...
Добропорядочные граждане рассредоточились по своим уютным жилищам.
Кто-то уже спит при свете ночника, кто-то пьет горячий чай, вслушиваясь в
ночную тишину, нарушаемую пьяными песнями возвращающихся домой
лондонских пролетариев. И, возможно, кое-чем еще. Развлечения у простых
людей в любой стране немудреные. Хотя с женщинами в Лондоне, прямо
скажем, сложно. А вот с драками все хорошо! В смысле – доступно.
Мы спустились на этаж ниже. Точно такая же незапертая дверь,
отгораживающая лестницу от коридора. Второй этаж. Идем дальше.
Первый этаж, «граунд флор». Надо в темпе снять металлическую входную
дверь. Ее, как и железные заслоны на окна, ставят власти, дабы сквоттеры
типа нас не скучали. Снаружи хрен что с ней сделаешь, а вот изнутри она
снимается легко. Несколько движений гаечного ключа и – bingo!
- Готово! – выдохнул Адам. – Давай!
Мы схватили снятую с креплений дверь и оттащили ее в сторону. Возможно,
приблизительно так чувствовали себя средневековые диверсанты, впуская

своих во вражескую крепость. Хотя они, скорее всего, чувствовали себя
гораздо лучше, но нам тоже неплохо. Главное – не нарваться на полицию.
Стянув с головы капюшон, я высунулся в ночь. Перед домом проходит коекак освещенная дорога, потом парк, за забором мелькают две тени.
Копошатся под деревом, замирают, узрев мой силуэт. Это Мартин и Дэн. Все
нормально, чуваки! Я мигаю им фонариком, и тени приходят в движение.
Между прутьями забора появляется новая дверь с уже врезанным замком.
Затем они оперативно преодолевают забор и быстро движутся в нашу
сторону. Мартина пошатывает туда-сюда, он на автопилоте, хорошенько
пыхнул, как обычно. На ступеньках он спотыкается и едва не роняет свой
конец двери.
- Тише, бля! – шепотом вопит на него Адам. Мартин хихикает, ему все
пофиг. Он поляк, как и Адам. Многотысячная армия свежеприбывших
поляков появилась на сквотах Лондона, отправив испанцев и итальянцев в
низший дивизион. Это – результат вступления Польши в Евросоюз. По
словам поляков, у них на Родине сейчас ловить нечего. Зато теперь можно
легально болтаться по Европе, не опасаясь попасть в тюрьму за
просроченную визу. Поляков много, и народ они рисковый, именно они до
недавнего времени составляли большинство обитателей европейских тюрем.
Теперь все, теперь просто так к ним не приебешься. Надо будет при случае
купить польский паспорт и отдать знакомому литовцу. Пускай вклеит туда
мое фото, и все будет в ажуре. Раньше, когда меня принимали копы, я
говорил, что приехал из Финляндии. Так безопаснее, финского языка никто
не знает, и проверить меня копы не смогут. Кроме того, финны похожи на
русских. Хуже, если скажешь, что приехал из Испании, Германии или
Франции – даже среди тупых копов могут найтись такие, кто знает пару слов
на этих языках. Как-никак среднюю школу они закончили. Это все-таки
Британия, а не Африка. Теперь буду говорить им, что приехал из Польши.
По-польски я говорю хорошо, настолько хорошо, что даже поляки
принимают меня за жителя Белостока.
Я размышляю об этом, сидя на корточках на крыльце в тени навеса.
Поглядываю по сторонам, пока ребята во главе с Адамом устанавливают и
подгоняют новую дверь. С пролегающей в двух кварталах за домом главной
дороги доносится шум автомобилей. Звуки, привычные для уха городского
жителя. Более привычные, нежели возня с перестановкой двери. Соседи
вполне могли нас услышать и позвонить в участок. Кому нахрен нужны
сквоттеры под боком? В обществе сложилось непоколебимое убеждение, что

все мы – наркоманы, воры и асоциальные типы. Мы, конечно, редко
проводим вечера у камина за чашечкой чая, да и костюмы-тройки на сквотах
– случай редкий, хотя и такое бывает. В какой-то степени они правы. Мы
действительно асоциальны, образ жизни располагает к этому. Зато обыватели
могут дать сквоттерам огромную фору по количеству сумасшедших.
Постоянная погоня за деньгами порождает в людях черное безумие. Семья,
Родина, дружба, духовные ценности, человеческие радости – ничто по
сравнению с тем, насколько плотно набит карман. Материализм как путь
одиночества, как путь смерти. Как путь недоверия. Вот и сейчас
меркантильные соседи вполне могли вызвать полицию. Тогда придется
бросать все как есть и уходить через палисадник в подворотни Камбервелла.
Все, впрочем, обошлось. Когда полчаса назад мы только шли сюда, дорогу
перебежала черная кошка. Католик Адам набожно перекрестился, а я даже
не сплюнул. Мне кажется, что черные кошки приносят мне удачу.
- Готово! – Адам подергал дверь вправо-влево, проверяя, хорошо ли она
сидит на петлях. Вот было бы забавно, если б она слетела. Но дверь довольно
надежна, а Адам все-таки не супермен из комиксов. Далее из рюкзака
появляется на свет Божий листок с распечаткой из правового кодекса
Великобритании о том, что сквоттерство – это легально, что мы имеем право
и пользуемся какими-то привилегиями. Листок наклеивается на дверь
снаружи, дабы уведомить копов, если те приедут, что здесь живут не какието дикие цыгане, а разбирающиеся в законах сквоттеры.
Теперь последний штрих. Маркером Адам рисует на стене знак сквоттеров –
молнию в кружке. Это означает, во-первых, что место занято и другие
сквоттеры, нацелившиеся на это здание, могут не беспокоиться и не тратить
понапрасну время на взлом. А во-вторых, этим мы даем понять, что
проходящие мимо сквоттеры могут обратиться к нам за помощью или просто
заглянуть в гости.
Закрыв изнутри дверь, мы перемещаемся на кухню. Такой роскоши, как
стулья, там не предусмотрено, поэтому мы расположились в углу на
принесенных с улицы картонках. Адам установил на полу фонарик
лампочкой вверх. Теперь нужно постараться не уснуть до утра. Вдруг
полиция решит испортить нам отдых в новом жилище или, чем черт не
шутит, еще какие-нибудь сквоттеры предпримут попытку проникновения в
захваченный нами дом. Утром, когда рассветет, можно будет снять с окон
металлические листы, прибраться и почувствовать себя полноправными
хозяевами.

За окном заморосило. Мартин, занятый скручиванием термоядерной
крепости джойнта, посмотрел в окно. На фоне густо-синего неба виднелись
черные силуэты колышущихся под дождем веток.
- Хорошо, – заключил Мартин, отведя взгляд от умиротворяющего пейзажа и
зачем-то пристально рассматривая только что скрученный джойнт, – лето
скоро…
Интересно, что навело его на эту мысль? Дождь, небо или самокрутка с
дурью?
Он поджег косяк, сделал несколько хороших затяжек и передал Дэну.
- Удачно получилось. Хороший дом, большой. И состояние отличное. Не
часто такое бывает. Иногда залезешь, а там или крыша протекает, или
половины стен нет.
- Ага, или полы разобраны, блядь, – закашлялся Дэн. – Причем это в
основном делается в благополучных районах, чтобы сквоттерам не удалось
прижиться в таком жилище. На Хакни или вот в Камбервелле нахуй никому
не надо полы разбирать, муниципалка приехала, окна заколотила – и привет.
Дэну тридцать четыре, он бывший редактор газеты. Лет пять назад он
приехал из Питера и мыкается с тех пор по сквотам. Много треплет языком,
но речь у него грамотная и рассказывает он интересно.
- Ха, а помнишь ту развалюху в Брикстоне? – повернулся ко мне Адам.
- Ага, - ухмыльнулся я. – Прикинь, Дэн. Нашли мы такую пристройку, явно
заброшенная. Ну, по всему видно, что никто не живет. Хлам разный на улице
и у входной двери навален, окна мутные. Залазим туда ночью, а там какой-то
дед сидит, киряет. Он вроде бы нас даже и не заметил. Или сделал вид, что не
заметил. Решил, видно, что мы – галлюцинация алкогольная.
- Да-а, приколов хватает… В прошлом году я жил в Хакни. Ну, знаете –
Северный Лондон. Сквотировал там один флэт в восемнадцатиэтажном доме.
Там две одинаковые высотки рядом стояли, их назначили под снос, чтобы на
их месте построить какое-то элитное дерьмо с подземным паркингом. И вот
жильцов уже выселили, а со сносом что-то у них там застопорилось. В
общем, пока суд да дело, к этим домам стали потихоньку сползаться
сквоттеры со всего Лондона. Шутка ли – две восемнадцатиэтажные
громадины пустые стоят! На каждом этаже по восемь квартир. И главное –

никакой охраны. С Антохой, кстати, там и познакомились, – кивнул Дэн в
мою сторону.
- Ага, было дело, – я вытянул ноги, устраиваясь поудобнее. – Я тогда с таким
чешским панком Мирославом по Лондону тусовался.
- Да, да… Сначала, правда, не очень хорошо дело шло, – перехватил
инициативу Дэн. – Один дом вообще занять не получилось. Там хитрый
муниципалитет устроил склад строительных материалов для соседней
стройки, поэтому дом охранялся. Во втором ни склада, ни охраны не было,
но зато были другие сложности. Входные проемы в квартиры закрыты на
металлические двери, а обходных путей, как это бывает в частных домах –
через подвал или через чердак – нет. Первые три этажа без балконов и окна
забраны железными листами. В общем, крепкий орешек. Но, как оказалось,
не без червоточинки. Дом-то все равно под снос предназначался, так что в
некоторых квартирах, преимущественно на верхних этажах, металлические
коробки под
двери ставили кое-как. Металлическая коробка – она
стандартного размера, 110 на 200, а дверные проемы разной ширины. Так что
такая щель получалась между стеной и коробкой. Засунь туда ломик
покрепче, раскачай коробку и вываливай ее нахуй. Потом, правда, в этой
квартире уже не заживешься – новую дверь крепить не к чему, коробки-то
нет. Но зато, если перелезть через балкон, то можно было, поболтавшись
пару секунд в воздухе, спуститься на балкон этажом ниже, спокойно снять в
этой квартире металлическую входную дверь изнутри и поставить свою.
Весь дом оккупировать не удалось. Но квартир тридцать заселили,
преимущественно в южном крыле. А в северном только три квартиры были
засквотированы: какие-то итальянские панки жили на восьмом, черные драгдилеры – торговцы крэком – на семнадцатом, ну и мы с Карлосом – на
четырнадцатом.
И вот как-то утром, часов в десять, просыпаемся. Никуда не торопимся – я
тогда в баре работал, мне к двум часам дня надо было приезжать, Карлос же
был безработным. Не из принципа, из-за раздолбайства. В общем,
проснулись, повыползали из своих комнат в ливинг-рум. Я чайник ставлю,
Карлос на балкон вышел, потягивается, по сторонам глазеет. Потом что-то
внизу углядел, через балкон перегнулся и смотрит.
- Что там у тебя? – спрашиваю.
А Карлос оборачивается и странным таким голосом говорит:

- Знаешь, по-моему, там внизу кто-то лежит.
Тоже мне, событие. Мало ли народу по лондонским улицам валяется, тем
более в Хакни. Напился и не дошел до дома или подширнулся – и привет.
Или просто бомж. В общем, удивился я немного реакции Карлоса. Вышел на
балкон и тоже посмотрел вниз. А там, внизу на асфальте лежит негр. С
четырнадцатого этажа детали не особо можно разглядеть, но, похоже, что не
мимо проходил, а упал с балкона. Поза очень уж характерная. Явно уже не
проснется и не уйдет. И лежит ведь, сука, прямехонько под нашим балконом,
то есть под тем крылом здания, где обитаемы всего три квартиры. Так что
список, хм, подозреваемых, не особо велик. И мы, блин, в их числе.
Пока мы на него пялились, полиция с докторами подъехала, и мы быстренько
с балкона свалили, чтобы внимание не привлекать. Только начали решать,
что дальше делать – сваливать или оставаться на местах, слышим – в дверь
стучат. Ну, что делать – открыли. А то ведь выломают и хуже будет. Знаем
уже.
Но все обошлось. Допроса, по сути, и не было, так, задали нам пару вопросов
и все. Оказывается, агенты еще час назад прибыли и разузнали, что нужно.
Этот бедолага с балкона семнадцатого этажа свалился, из квартиры драгдилеров. Вечеринка там ночью была, явно не кофе со сливками употребляли.
От кофе – да, спать не хочется, но и летать подобно птице как-то не тянет.
Сам он с балкона шагнул или помогли – мы и не спрашивали. Но, видимо,
сам, потому как никого не повязали и даже квартиру дилеров не закрыли.
Несчастный случай, хуле.
Ну, ладно. Копы уехали, я на работу потопал, Карлос по своим делам свалил.
На работе я, конечно, ничего не рассказал. Не дай Бог узнают, что я сквоттер,
выгонят к чертям. Сами знаете, какое к нам в обществе отношение. Типа, все
мы наркоманы, воры и вообще заразные. Вечером мы с Карлосом взяли пива,
посидели на балконе, даже за упокой души неизвестного нам негра выпили.
Тоже ведь человек. Обсудили, конечно, но не особо, как-то очень незаметно
все прошло.
На следующее утро просыпаемся, я в ванной бреюсь, Карлос в ливинг-руме
вокруг чайника колдует. Чайник у нас не ахти был, кнопка нажималась через
раз на третий… Ну, не суть. Слышу, Карлос мне орет:
- Иди сюда!
- Чего там? – спрашиваю. Не дают, блин, спокойно побриться.

- Там опять кто-то лежит!
- Может, вчерашнего обратно принесли? – Я все-таки отложил бритву и с
намыленной мордой выбрался на балкон. А там Карлос, уже немного
охуевший от всех этих событий, опять вниз пялится.
Взглянул и я. Действительно, лежит. Но не вчерашний. Вчерашний в чернобелом спортивном костюме был, бритый, а этот в джинсе и с бородой. Нет,
переодеть его, конечно, можно было. Но бороду нарастить?! Кроме того, этот
явно постарше. Но – тоже лежит. И явно тоже не мимо проходил, а сверзился
с балкона именно того крыла здания, где всего три квартиры заняты. И среди
них - наша.
Посмотрели мы с Карлосом друг на друга. «Одна старуха от чрезмерного
любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась. Из окна высунулась
другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного
любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась. Потом из окна
вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая. Когда вывалилась
шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошел на Мальцевский
рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль…» Н-да,
Даниилу Хармсу в Лондоне точно бы понравилось.
- Хуевые дела, – говорю. – Две жмура за два дня, в одном и том же месте –
это даже для Хакни слишком.
Ну, точно. Только-только мыльную пену с морды смыл (мрачно прикидываю,
что не до бритья теперь, в другом месте побреют), слышу – сирена. На трех
фургонах приехала толпа злых, как цепные собаки, копов, и за полчаса
выгнала всех обитателей дома на улицу. Сонных, пьяных с вечера – похуй.
Даже вещи не дали собрать. Мы, впрочем, такой расклад предвидели и по
одной сумке успели захватить. Хорошо, хоть дверь на ключ закрыли – мало
ли что.
Ну, сели во дворе. Вокруг сквоттеры бродят, ругаются, копов матерят. Но, в
общем, весело. Какое-никакое, а развлечение. А что вещи не дали собрать –
так это пофиг на самом деле. Сквоттеры на материальном не зациклены, не
тот стиль жизни… К тому же шмотья и разной аппаратуры в Лондоне на
каждом углу валом. Здесь когда новое барахло покупают, то старое
выставляют нахуй на улицу. За неделю можно чего хочешь насобирать.
Пока то-се, дернули c итальянскими панками на соседней стройке по пиву,
выяснили подробности. Да, еще один птицелов из квартиры на семнадцатом

этаже шагнул в пропасть. Поминки справляли, убились в говно. Похоже,
кабы не полиция, они б так, друг друга поминая, все бы нахуй передохли. Так
что в чем-то эти неосторожные черные парни ребятам в форме даже
благодарны должны быть.
В общем, дилеров повязали. Когда копы вломились, они спали, а вокруг крэк
в пакетиках валялся. Что-то около двух кило. Всю кодлу сразу на тюрьму
отвезли, некоторые даже в себя прийти не успели. Каково им там на кумарахто просыпаться будет… Suuurpriiise, dudes!
Но это мы обсудить уже не успели. Копы уехали, увезли с собой черных
торчков. Остальной же пипл им, как оказалось, до задницы. Мы собрались и
поползли по квартирам: кто досыпать, кто своими делами заниматься. Я,
например, побрился – и на работу.
И все пошло по-прежнему. Только никто уже из окон не падал. Может,
благодаря тому, что через пару дней возле лифта поставили стол и стул для
вахтера от муниципалитета. Он сидел и проверял у входящих документы. А у
кого документов не было, просто записывал имя и в какую квартиру кто
идет. Ну, тут даже сказать нечего. Такая забота о маргиналах… А вероятнее
всего, муниципалитету дешевле вахтера в сквоте держать, чем каждый раз
вызывать наряд копов и возиться с установлением личности этих…
летающих негров.
Полный, в общем, пиздец.
Дэн замолчал и затянулся протянутым ему джойнтом.
- Ну, а дальше-то что? – спросил Адам.
- Дальше… – Дэн подождал несколько секунд, задерживая дым в легких,
потом выдохнул. – Дальше ничего. Мы там еще полгода жили. За это время
еще двое умерли – один передознулся, другой повесился. А весной сквот
снесли. Всех выселили, а его взорвали к едреной фене. Ну, как в Нью-Йорке
11-го сентября. Таким же способом, только без самолетов. Когда взрывали,
много народу пришло посмотреть. Плакали некоторые. А теперь там
цивильные особняки стоят, с подземным паркингом и прочей херней.
- А вы?
- А что мы… Мы по Лондону расползлись. Как и раньше. Я на Севен Систер
с испанцами ушел, в небольшом доме поселились. А Карлос где-то в Камден

Тауне затерялся. Недавно звонил – сквотирует брошенную церковь.
Помещение большое, но воды нет.
Мы молчали, переваривая историю. Потом Адам, медленно подбирая
русские слова, сказал:
- Да. Мы вот тоже, было дело… Нас в ноябре выселили из сквота, надо было
срочно что-то придумать. Зима поджимала. Недели две ничего не могли
найти, а если находили, то настолько безнадежное в открывании, что лучше
было и не соваться. А потом открыли домик в Брикстоне. Три этажа, все
дела… Из подвала проникли, потолок, чтобы на первый этаж пробраться, три
дня разбирали. Ночью не поработаешь, соседи услышат, а днем мы на
стройке трудились. Разобрали наконец-то, потолок залезли. Все ничего, свет
есть, вода, газ. Такой подарочек под самый декабрь. Блядь, а поднимаемся на
чердак – окно разбито и труп лежит. Вокруг шприцы валяются. Через окно
снегу намело…
- И что вы?
- А что мы, блин… Зима, не бегать же по улицам до Пасхи, пока потеплеет. А
копов вызывать – сквот закроют. Так что мы посовещались, заколотили дверь
на чердак – и стали жить. Весной, правда, съехали в другое место –
попахивать начало…

…Твой мир рождается в муках. Рождается в страданиях. Лоскутки
разорванного «Я» сшиваются вместе. Сшиваются долго, болезненно и
неторопливо. Сшиваются по живому. Без жалости и сострадания, без
наркоза и антисептиков.
Но оно того стоит. Что такое боль по сравнению с памятью? Что такое
боль по сравнению с осознанием себя?..
…Лоскутное одеяло воспоминаний медленно разрастается. Кусочек к
кусочку, лоскуток к лоскутку. Ты сшиваешь его суровыми нитками накрепко,
навечно. Каждая всплывшая в голове картинка, каждый проявившийся там
образ – бесценны. Они – это ты, твоя жизнь, твоя идентичность. Твое
нарождающееся «Я»…
…Сквот простоял долго, почти четыре года. Ты жил на самом верху, в
комнате с окном, выходящим на крышу. Именно по этой крыше ползал,
напившись до изумления, главный редактор русско-латвийской газеты
«Черный понедельник» Женя по прозвищу Конь. И именно в этой комнате
красовался нарисованный во всю стену флаг НПБ, откровенно пугавший
твоих соседей-поляков. Что, впрочем, не мешало польским девчонкам
заглядывать к тебе «на огонек». И оставаться – иногда ночь, иногда на
неделю…
…Лоскутное одеяло памяти растет, ширится, прибавляя все новые и новые
куски. Твой мир обретает очертания, цвет, звуки. Становится выпуклым и
многомерным…
…На нижних этажах сквота обитала пара испанцев, торговавших травой,
и польский парень Михал, умевший делать отличные трафареты рисунков
на футболки. А еще ниже, в подвале, всем сквотом устраивались
праздничные дискотеки. Там же останавливался несколько раз известный
татуировщик из Варшавы. Именно он набил на твоем предплечье наколку с
изображением гранаты-«лимонки»…
Сквот жил своей жизнью. Корявой, неустроенной, но вполне размеренной
и… не твоей. Тебе сложно было усидеть на одном месте. Дорога,
открывшаяся перед тобой по пути в Старый Оскол, все еще маячила перед
глазами, звала и манила вперед.
И ты срывался. Хватал свой тощий рюкзак и, при первой же возможности
бежал прочь от этой тоскливой, устаканившейся размеренности, от тепла
и уюта монотонного лондонского бытия… Срывался и бежал. Бежал,

подчиняясь непреодолимому инстинкту странника, который гнал тебя все
дальше и дальше, на самый край земли…

ИРЛАНДИЯ. ЗЕМЛЯ ПОВСТАНЦЕВ

Понятия не имею, откуда он взялся. Народу на вечеринке было много,
знакомых мне – от силы половина. Мы хлебали пиво, а потом Дерек достал
из своего рюкзака бутылку настоящего немецкого шнапса и предложил
выпить за знакомство. Вот и выпили. Шнапс после пива – это даже хуже, чем
пиво после водки.

Но дело не в том, как все началось. Дело в том, чем все это закончилось…

Вечеринка в сквоте была в самом разгаре. Праздновали день рождения
Марио, парня из Венесуэлы. Гремела музыка, бесновался поддатый и
накурившийся дури народ, а мы с Дереком сидели в самом дальнем углу
подвала, тянули из жестянок «London Pride» и мирно беседовали. О чем? О
политике, о человеческой природе. Так уж повелось, что под воздействием
алкоголя собутыльники поднимают темы, о которых, будучи в трезвом виде,
даже не задумываются
- Человеку нужна свобода. И прежде всего он должен ощутить ее своим
мозгом, – говорил Дерек. – Понять, что нужно лично ему. Кто-то ищет

острых ощущений, кто-то денег – и не просто денег, а миллионов, кто-то
строит отношения или просто коллекционирует любовниц или любовников.
У каждого свой путь и никто не может диктовать кому-то правила игры.
- У меня есть один знакомый, – задумчиво сказал я. – Он филиппинец.
Приехал сюда как политический беженец. Живет он тихо, кое-как
перебивается случайным заработком, но говорит, что самое главное для него
– это спокойствие разума. Жить в мире с собой и с окружающими.
- Да, – Дерек допил пиво и с хрустом сжал в руке пустую банку, – тот, кто
пережил войну, понимает, что самое главное – это мир. А когда ты в
гармонии с собой и с окружающим миром, то и свобода достигается легче.

Я не возражал. Дерек был чуть старше меня, среднего роста, головастый и
бритый налысо. Одевался в черную куртку-бомбер с воротником и черную
же кепку-конвоирку. Откуда он взялся на этой сквоттерской вечеринке, так и
осталось тайной. Кто и когда его сюда привел, я не видел, а спрашивать не
стал. Мы все здесь – вольные птицы и не лезем друг к другу с ненужными
расспросами.
- Грядет национальное освобождение! – Дерек отправил пустую банку из-под
пива на дно картонной коробки, где уже лежали такие же пустые банки. –
Свобода человека не может быть полной без национального освобождения.
И, кажется, в Европе это начинают понимать. Время империй прошло, сейчас
у людей появляется интерес к построению именно национальных государств.
Конечно, и замкнутое национальное государство – тоже вчерашний день. То
есть для того, чтоб оно стало вновь актуальным, нужно в корне изменить
экономическое развитие, вновь индустриализировать страны Европы,
например. Да, в национальном государстве всегда будут обиженные –
национальные меньшинства или представители бывшей имперской нации.
Но все равно на данное время лучше, чем национальное государство, люди
ничего не придумали. Возможно, в будущем появится всемирная федерация
– содружество национальных государств.

Вот под эти слова Дерек и предложил хлебнуть шнапса. За мир и дружбу
между нашими странами. Ну и за родство душ, конечно. А потом, когда в
голове уже основательно зашумело, он спросил:

- Ты был когда-нибудь в Ирландии?

Я покачал головой:

- Нет.

- А хочешь съездить?

Честно говоря, предложение меня нисколько не удивило. Я лишь
поинтересовался:

- А зачем?

- Интервью брать, – пояснил Дерек. – В Северной Ирландии все чаще
слышны призывы к выходу из-под власти британской короны. И, что
показательно, ирландцы настроены очень серьезно. Я журналист, собираюсь
сделать убойный материал про ИРА … Знаешь, что такое ИРА?

Я был, конечно, пьян, но не до такой степени, чтобы не сообразить, о чем
идет речь. Жить в Великобритании и не знать о самом главном ее кошмаре –
Ирландской Республиканской Армии, скоро столетие как борющейся за
независимость Северной Ирландии – было бы стыдно.

- Конечно, знаю.

- А про Подлинную или Реальную ИРА знаешь?

Я пожал плечами. ИРА – организация весьма разношерстная, и знать
название всех ее крыльев я был не обязан.

- Real IRA (Реальная (Подлинная) ИРА) откололась от Временной ИРА
несколько лет назад, – пояснил Дерек. – Про Временную ИРА слышал?

- Да. – Временная ИРА была самой сильной организацией в Белфасте, во
многом делающей погоду в этом несчастном городе.

- Так вот, в Real IRA, в отличие от Временной ИРА, где засели марксисты,
тон задают настоящие боевики-националисты.

Дерек плеснул еще по порции шнапса, мы выпили, и мир начал наполняться
новым смыслом. Я понял вдруг, что работа журналиста – это именно то, чего
мне так не хватало. Каждый день – новые места, новые люди, новые
ощущения. Мне надоело спускать свою жизнь в унитаз размеренности и
бессмысленности моего нынешнего бытия. День за днем одно и то же. Те же
лица, те же стены, тот же вид из окна. Тоска. Смертная и непереносимая
тоска…
Нет, баста! Я – бродяга и не позволю этому топкому болоту
цивилизованности засосать меня окончательно. Мне тесно здесь. Тесно и
душно. Я люблю свободу, люблю простор, люблю видеть над головой
звездное небо, а не пыльный плафон электрической люстры. Не выношу,
когда кто-то пытается диктовать мне, что делать и как жить. Свобода – это
образ жизни, это дорога, зовущая вперед, новые знакомства, пусть не всегда
удачные и, что греха таить, разные приключения.

В общем, меня окончательно повело. Я сделался храбр и решителен, а мое
существование наполнилось содержанием.

- Ну, так вот, – продолжал между тем Дерек. – После того, как арабы
протаранили башни Нью-Йоркских небоскребов, Real IRA опубликовала
манифест, в котором выражает поддержку исламистам и обещает нанести
удар. Такой же мощный и всесокрушающий. Только здесь, в Британии.

- И что?

- Моя редакция связалась с парнями из Real IRA и провела переговоры. В
результате один из ее лидеров дал согласие на интервью.

Дерек махнул еще порцию и вопросительно посмотрел на меня:

- Так что, составишь мне компанию в поездке?

- И надолго? – поинтересовался я. Осколки здравомыслия все же еще
блуждали в моей голове.

- Дня три-четыре. Максимум, пять.

Я подумал: «А почему бы и нет»? Постоянной работы у меня пока не
наблюдалось, временной – тоже. Так что в Лондоне меня ничего особо не
удерживало.

- Хорошо, – согласился я. – Но есть одна проблема.

- Какая?

- У меня нет паспорта.

- А он и не нужен, – отмахнулся Дерек. Он тоже был изрядно навеселе. – На
пароме из Ливерпуля в Белфаст таможенного контроля нет, так что
документы тебе не понадобятся. Их там никто не проверяет.

- Точно?

- Точно. Я узнавал.

- Это хорошо, – я чувствовал, как во мне снова разгорается жажда
путешествий. И приключений. Та самая жажда, которая все эти годы тянула
меня из страны в страну. Без денег, без документов, на голом энтузиазме и
стремлении прочитать очередную страницу книги странствий. – Когда
выезжаем?

Дерек бросил взгляд на часы:

- Через тридцать минут нужно выйти, чтобы успеть на ливерпульский
автобус.

Вот так. Полчаса на сборы и в путь. Впрочем, это как раз по мне. Это мой
стиль жизни. Просыпаться утром в Лондоне и не знать, в каком городе или
стране застанет тебя следующая ночь – это настоящий кайф. Воистину
счастлив тот, кто, выходя из дому, кладет в карман загранпаспорт. У меня
его, правда, нет, но если бы имелся, я бы пришил его к брюкам. На всякий
случай…

- Хорошо, – сказал я. – Пойду переоденусь и соберу вещи.

Вернувшись к себе в комнату, я надел черную рубашку и зеленую армейскую
куртку. Подумав немного, поддел под куртку еще балахон с капюшоном. На
улице осень, холодает, теплая одежда лишней не будет. Бросил в рюкзак
зубную щетку, бритвенные принадлежности, несколько пар чистых носков. Я
не страдаю вещизмом и багаж мой невелик. Включает в себя только самое
необходимое.
Осмотрелся. Вроде бы все. Осталось сунуть в карман сигареты и можно
трогаться в путь. Да, и не забыть выключить магнитофон. Обычно он
тихонько играет себе круглыми сутками без остановки и сейчас там крутится
диск с записью группы «Соломенные Еноты»:
Всюду слышится лепет вздорный

Вросших в землю, спасая шкуру.
Ну, а я обрубаю корни,
Защищая свою культуру.

Из сквота мы выкатились часов в девять вечера. Темнело. По небу ползли
плотные стада туч. Начинало лениво накрапывать. Промозглая осенняя
стылость забиралась под куртку, а капли дождя – за воротник. Я набросил
капюшон. Стало теплее и суше.

В Камбервелле мы сели на городской автобус, доехали до Victoria Coach
Station и потопали к междугородним автобусным кассам. Билет до Ливерпуля
обошелся мне в пятнадцать фунтов. Дороговато, конечно, но не пешком же
идти. До отправления еще оставалось время, и мы потратили его с пользой,
затарившись в дорогу пивом.

- Ну что, поехали? – сказал Дерек, когда колеса «National express» покатили
прочь от монументальной громадины автовокзала «Виктория», и вскрыл
банку «Old Bobby».

- Поехали, – улыбнулся я гагаринской улыбкой. Настроение было отличное.
Предстоящее путешествие возбуждало, в крови бушевал спиртовоадреналиновый коктейль.

Дождь прекратился, тучи уползли к Ла-Маншу. За окнами автобуса
разгоралась миллиардами огней британская ночь, проплывали мимо какие-то
городки, высвечивались из темноты дорожные указатели. Автострада на
Ливерпуль была весьма оживленным местом. Даже поздним вечером.
Навстречу нам лилась полноводная река автомобильных фар. Лайнер
«Нэшнл Экспресс» отважно пер против течения, следуя за красноватыми
огоньками впереди идущих машин. Зрелище завораживало. А пиво и мягкое
покачивание автобуса убаюкивали. Разговор сам собой затух. Нас с Дереком
сморило и практически весь путь до Ливерпуля мы благополучно проспали…

Первое, чего неимоверно захотелось, едва я проснулся, был глоток воды.
Вкусный и спасительно-милосердный глоток живительной влаги. После
вчерашней пьянки «горели трубы» и их срочно требовалось потушить. Я

бросил взгляд на Дерека. У него вид был не лучше, и мы, не сговариваясь,
начали искать в рюкзаках пиво. Увы, но его там больше не было, и нам
оставалось только надеяться на то, что пожар, полыхающий внутри, не
выплеснется наружу.

Между тем ночь закончилась. И дорога тоже. В половине шестого утра мы
прибыли на автобусную станцию в центре Ливерпуля. Выгрузились, купили
бутылку воды и вдоволь напились. Похмельный морок ненадолго, но
отступил. Настало время разбираться с дальнейшим маршрутом. Язык, как
известно, до Киева доведет, а уж выяснить, что самый простой способ
добраться до порта – это воспользоваться услугами метро, большого труда не
составило. Осталось только дождаться его открытия.
Ровно в половине седьмого мы спустились под землю, нырнули в пропахшую
потом кишку поезда и доехали до станции «Гамильтон-сквер». А оттуда,
поднявшись на поверхность, потопали по Каннинг-стрит в сторону залива
Мерси. Долго кружили по улицам, пока не вышли к нужной нам точке.

Порт в Ливерпуле – это не просто причалы, доки и корабли. Это гигантский
квартал, словно швейцарский сыр с дырками, напичканный памятниками,
музеями и разными историческими зданиями. Один только музей «Битлз»
чего стоит. Был бы я туристом-любителем, мне бы дня не хватило, чтобы
обойти все это сборище домов и сооружений, напоминающее о славном
прошлом Британии.

Впрочем, нам с Дереком было не до экскурсий. Хотелось есть и пить. Мы
ввалились в какое-то с самого утра открытое заведение, перекусили. От пива
и прочих горячительных напитков героически отказались. Взяли билеты на
паром и принялись ждать. Дерек позвонил кому-то в Ирландию, поговорил
немного на языке, которого я не понял, а потом удовлетворенно хмыкнул:

- Отлично. В Белфасте нас встретят и отвезут на место.

Новость порадовала. Приятно, когда о тебе заботятся…
- Слушай, а что это за язык был, на котором ты по телефону разговаривал?
- Это гэлик. Ирландский язык. В институте я изучал кельтские диалекты.

Бело-голубая громадина парома встретила нас весьма радушно.
Покрутившись немного по посудине, мы не стали занимать свои места, а
поднялись на палубу. Здесь, на свежем воздухе, похмельные боли
переносились намного легче.

- Хорошо, – сказал Дерек, глядя на удаляющийся порт Ливерпуля. – Так бы
плыл и плыл.

О да, это точно! Наши разгоряченные головы холодил легкий бриз, солнце
приятно грело спину, а глаза наслаждались отличным видом. Вокруг парома
плескалась вода, прыгали с волны на волну блики солнечных зайчиков,
широкими полосами расходились за кормой белоснежные пенные стрелы. А
вверху, над всем этим великолепием, вспарывала призрачную синеву небес
огромная белая стрела корабельной надстройки.

Дорога до Белфаста занимала восемь часов. Куча времени, чтобы прийти в
себя, послоняться по парому и, заглянув в бар, промочить пересохшее горло
глотком доброго эля.

- Нет, все-таки у нас, в Германии, пиво лучше, – констатировал Дерек,
приканчивая второй стакан биттера «John Bull». – Не такое горькое.

- По мне, так нормальное пиво, – пожал я плечами. – Просто технологии
приготовления разные. Здесь дрожжи другие используют.

- Ты, вижу, спец по пиву? – усмехнулся Дерек. Эль сделал его добрым и
покладистым.

- Да так, прочел пару книжек на досуге, – хмыкнул я в ответ. – Слушай, а
почему ты Дерек? Это же не немецкое имя.

- Шотландское, – кивнул Дерек. – У меня отец шотландец. Приехал в
послевоенную Германию работать инженером, женился на немке и остался
там жить. Вообще-то я Дитрих по паспорту. А Дереком меня дома называли,
в семье.

Он хлебнул пива и спросил:

- Ты в Шотландии бывал?

- Нет.

- Обязательно съезди. Шотландия – это самое красивое место на земле.
Честное слово. Несколько лет назад мы туда вместе с отцом ездили.
Захотелось ему родные места проведать. Шутка сказать, двадцать лет там не
был. Сначала мы поехали в Эдинбург, а потом к нему на родину, в Абердин.
Отличный город, скажу тебе! Весь из гранита построен. Его так и называют –
«Гранитная столица Шотландии». И вообще, там клево! Народ веселый и
какой-то... свободный, что ли. А какие там девушки!

Когда на горизонте показалась зеленая шапка берега, мы уже покинули бар и
торчали на палубе.

- Это Ирландия, сынок, – с гордостью сказал стоящий неподалеку мужчина,
огромный, огненно-рыжий, в потертой кожаной куртке. Сказал и потрепал
по таким же ржавым волосам конопатого пацаненка, во все глаза глядящего
на приближающийся берег. Видимо, отец вез сына знакомить с его
исторической родиной.

Честно говоря, я думал, что зеленые холмы Ирландии – это такое же клише
для туристов, как и «туманный Альбион» или «смог над Лондоном». Но в
реальности Ирландия действительно оказалась изумрудно-зеленая. По
крайней мере, издалека.

Около пяти вечера мы высадились в Белфасте. Быстро темнело. Паспортного
контроля, невзирая на то, что я засек погранцов и в Ливерпуле при посадке, и
здесь, не было. По крайней мере, ни с какими вопросами касательно
документов к нам никто не обращался.

Зато подошел какой-то тип в темной куртке и в темной, надвинутой на глаза
кепке.

- Привет, – сказал он неожиданно приятным голосом, хотя и с непривычным
акцентом. – Это вы журналисты?

- Да, – кивнул Дерек.

- Меня зовут Патрик, – представился незнакомец. – Я буду вашим водителем
и проводником.

Мы обменялись с ним короткими рукопожатиями.

- Хорошо, – Патрик указал пальцем в сторону стоящей неподалеку машины.
– Поехали.

Белый минивэн марки «Форд» оказался на удивление просторным. Патрик
по-хозяйски устроился на месте водителя, а мы забрались в салон. Здесь, на
одной из скамеек, стоявших друг напротив друга, сидел еще один мужчина –
точная копия Патрика. Такая же темная куртка, такая же надвинутая на глаза
кепка и такое же приветливое лицо, резко диссонирующее с мрачным, почти
шпионским нарядом. Второй абориген отложил в сторону газету и сказал
радостно:

- Привет, парни! Как добрались?

- Нормально.

- Вот и хорошо. Я – Тим.

- Привет, Тим. Я – Дерек.

- Энтони.

Когда процедура знакомства завершилась, Тим поинтересовался:

- Вы в первый раз в Ирландии?

- Да, – дружно кивнули мы с Дереком.

- Слушай, Патрик, – тут же обратился Тим к напарнику. – Парни впервые в
Ирландии. Надо бы проявить гостеприимство. Давай заскочим перед дорогой
в бар. Угостим их настоящим ирландским элем.

- Я бы с радостью, – виновато пожал плечами Патрик. – Но лучше в другой
раз. Уже темнеет, а нам еще пилить и пилить. Впрочем, если есть желание
выпить, то там, в ящике, должно быть пиво. Я видел, как вчера ребята пару
упаковок туда сунули.

Действительно, в проходе, чуть ближе к задней двери, стоял деревянный
ящик. А в нем обнаружился мини-склад пива «Murphy's».

- Отлично! – Тим вскрыл одну из упаковок и роздал всем по банке. – Давайте
выпьем за знакомство! Cheers! (За здоровье! – англ.)

- Cheers!

Пиво мне понравилось. Не холодное и не теплое, в меру густое. Как раз то,
что нужно осенним вечером.

Тронулись в путь. По дороге Дерек попытался было пристать к Тиму с
вопросами об Real IRA, но Тим только вежливо отмахнулся:

- Я всего лишь должен вас встретить, парни. А на все вопросы вам ответят
завтра.

Ну что ж, завтра так завтра. Мы немного покружили по Белфасту. Приятный
город. Чистый, опрятный и очень своеобразный. В глаза бросилось обилие
граффити. То тут, то там из полумрака улиц выскакивали изображения
каких-то людей с автоматами, надписи, прославляющие подвиги борцов за
независимость, гербы, флаги и много чего еще. Машина ехала довольно
быстро, и разглядеть все эти фрески повнимательнее было невозможно.

- Это у нас вместо плакатов, – усмехнулся Тим. – Дешево, сердито и красиво.

Ну, насчет красоты я бы поспорил, однако что-то берущее за душу во всей
этой настенной живописи было.

- И что, никто не пытается их смыть?

- Бесполезно, – отмахнулся Тим. – Смоешь одну, завтра три новых появятся.

Наш минивэн сделал очередной поворот и покатил вдоль высоченной
бетонной стены, украшенной поверху металлическими решетками.

- А это что такое?

- Это наша Берлинская стена. Отделяет католические кварталы от
протестантских.

Я, конечно, много слышал о том, что творилось еще совсем недавно в
Белфасте, но видеть в реальности модерновую крепостную стену,
разделившую разорванный политикой город на сектора, было жутковато.

- И как, помогает? – спросил Дерек. – У нас, в Германии, такую вот хрень в
конце концов разобрали на сувениры.

- Ничего, – немного грустно улыбнулся Тим. – Придет время и для этой
стены.

«Форд» снова свернул, и высокая мрачная громадина растаяла в темноте. А
вскоре машина выскочила за пределы города и, быстро набирая скорость,
рванула на север. Поболтав с нами о том, о сем, Тим закурил и принялся
насвистывать какой-то мотивчик. Дерек дремал, а я пил пиво и смотрел через
весь салон в лобовое стекло. Над Ирландией царила ночь. Движение по
автостраде было не слишком густым, лишь время от времени нам навстречу
высвечивались огни спешащих в Белфаст машин. После суеты и вечной
толкотни Лондона мне казалось, что я попал в самый тихий и безлюдный в
мире уголок. И лишь знание того, что вся эта земля густо пропитана кровью,
не давало полностью насладиться обманчивой тишиной и спокойствием этих
мест.

Час спустя наш автомобиль остановился.

- Приехали, – сказал Патрик и заглушил двигатель.

Мы вышли из «форда». Перед нами тянулась узкая, слабо освещенная
улочка. Где-то невдалеке шумело море.

- Все, парни, отдыхайте. Сейчас мы устроим вас в гостиницу, а завтра
займемся делами.

Гостиница называлась «Harbour Bar». Типичное провинциальное заведение,
без какой-либо претензии на понты. Все скромно, функционально и
монументально. Первый этаж занимал паб с массивной барной стойкой и
десятком таких же массивных столов, большая часть из которых в столь
позднее время пустовала. За стойкой бара, словно соревнуясь с ней в
размерах, возвышался грузный мужик с красным носом и абсолютно седой
бородой.

- Привет, Франчес! – поздоровался, войдя внутрь, Патрик.

- Привет-привет, братья. Какими судьбами? – Огромное пузо мужика мерно
качнулось в такт его словам.

- Нашим приезжим друзьям надо бы переночевать. – Сказал Патрик. А потом
обернулся к нам и предложил:
- Присядьте пока.

Мы опустились за ближайший столик, а Патрик подошел к стойке и о чем-то
оживленно зашептался с Франчесом. Тим же на правах завсегдатая
перегнулся через стойку и нацедил три бокала пива. Бармен покосился на
него, но ничего не сказал. Видимо, это было в порядке вещей.

- Держите, – Тим поставил перед нами по бокалу с напитком цвета темной
меди. – Я ведь обещал напоить вас настоящим ирландским элем. Вот,
пробуйте.

Эль был отличным. Чуть горьковатый, с довольно интересным привкусом, он
действительно отличался от всего, что я пробовал раньше.

- Ну и как? – спросил Тим, когда мы опорожнили бокалы.

- Gut (хорошо – нем.), – Дерек вытер с губ пену и показал задранный к небу
большой палец.

Подошли Патрик с Франчесом.

- Есть хотите? – спросил бармен.

Мы отрицательно качнули головами. Больше всего на свете нам сейчас
хотелось рухнуть на кровать и просто нормально выспаться.

- Тогда пойдемте наверх, я покажу вам вашу комнату, – Франчес развернулся
и, покачивая своим внушительным пузом, двинулся к лестнице, ведущей на
второй этаж. Мы попрощались с нашими провожатыми и пошли следом за
барменом.

Выделенная нам комната оказалась довольно просторной, опрятной и с
двумя кроватями. Не слишком широкими, зато мягкими и застеленными
свежим бельем. Едва дверь за Франчесом закрылась, я и Дерек, не
сговариваясь, рухнули на постели и спустя несколько минут захрапели...

Я проснулся на рассвете. Дерек еще спал. Чтобы не мешать товарищу, я
потихоньку оделся, выбрался наружу и немного погулял по улице. Городок
был небольшой, а улица – единственная. По одну ее сторону выстроился ряд
белых с розовым, домов, а по другую – плескалось море. Суровое, северное,
мрачно-синее, лишь кое-где украшенное кокетливыми барашками волн.
Городок располагался на берегу небольшой бухты. С запада ее защищал
далекий зеленый мыс, а с востока – искусственный каменный пирс.

Я долго смотрел на море, на лаконичную красоту окружающего пейзажа и
невольно проникался духом этих мест. Твердым, крепким и несокрушимым.
Мне стало понятно, почему вот уже несколько столетий не утихает борьба
ирландцев за свою независимость. Сама природа этих мест воспитывает у их
жителей тот гордый и свободолюбивый нрав, который не дает им склонить
голову перед иноземным игом, не дает забыть, что они – ирландцы…

Когда приехал Патрик, мы доедали яичницу с беконом.

- Ну как, готовы? – Наш проводник был в отличном настроении. – Тогда
поехали, полковник ждет.

Мы вышли на улицу. Знакомый уже минивэн тихонько урчал мотором. Ехать
было недалеко. До соседнего городка. Остановились перед пабом – почти
точной копией того, в котором мы ночевали.

- Сюда, – Патрик повел нас во внутренний дворик паба, толкнул
неприметную дверь и, заслонив своим телом вход, поинтересовался. –
Оружия при себе нет? А то у нас с этим делом строго.

Сказано было весело, однако скрытые нотки в голосе провожатого
недвусмысленно указывали – он не шутит.

- Нет, – дружно ответили мы. – Да и зачем оно нам?

- Мало ли, – улыбнулся Патрик. – Все люди разные.

Поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, Патрик завел нас в одну
из комнат.

- Ваши гости, полковник, – сказал он, обращаясь к сидящему за письменным
столом мужчине лет сорока пяти. Высокий, плечистый, с крупным,
мрачновато-серьезным лицом, тот оторвался от рассматривания каких-то
бумаг и неторопливо поднялся. Шагнул навстречу.

- Здравствуйте, – рукопожатие полковника было крепким, по-настоящему
мужским. – Честно говоря, я ждал одного журналиста.

- Это Энтони, – Дерек был в нашей компании старшим, ему и разруливать
ситуацию. – Мой помощник. Он тоже журналист, интересуется национальноосвободительными движениями.

- Энтони? – переспросил полковник. – На немца ты не похож.

- Я русский.

- Ах, вот оно что! Тогда понятно.

Полковник кивнул. Напряжение, возникшее было в комнате, рассеялось. Вот
уж не думал, что здесь, в Ирландии, с таким пиететом относятся к русским.

Стул у стола оказался всего один, поэтому мне пришлось довольствоваться
тем, что приютился у стены. Дерек включил диктофон и начал задавать
вопросы. Разговор шел на гэлике, которого я не знал. Впрочем, все и так
было понятно. Немец спрашивал о планах Real IRA, об отношении ее к
терактам в Нью-Йорке, об идеологии Подлинной ИРА. А полковник
спокойно и обстоятельно обо всем этом рассказывал.

Мне же оставалось только рассматривать комнату. Над столом, за спиной
хозяина кабинета, висели два флага: зелено-бело-оранжевый стяг республики
Ирландия и второй – синий, с белыми звездами, выстроившимися в форме
ковша Большой Медведицы. Все остальные стены были украшены

патриотическими плакатами, призывающими помнить героическую историю
ИРА и продолжать борьбу с английской оккупацией Северной Ирландии.

Сквозь приоткрытую дверь было видно, как здание постепенно наполняется
людьми. Похоже, что здесь был настоящий офис Real IRA. Народ сновал по
коридору, заходил в многочисленные кабинеты, двумя рядами тянущимися
вдоль всего этажа, о чем-то оживленно переговаривался. Лица были
исключительно мужские. В основном среднего возраста. Нас никто не
тревожил. Периодически кто-нибудь заглядывал в кабинет, но увидев, что
полковник занят, тут же ретировался обратно.

Минут через сорок интервью закончилось.

- Спасибо, – Дерек выключил диктофон и поднялся. – Нашим читателям
будет очень интересно узнать о вас, полковник, и о вашей борьбе.

- Приезжайте еще, – улыбнулся полковник. – И извините, что обошлись
только интервью. Сами понимаете, показать что-либо мы не можем из
соображений безопасности.

Мы попрощались и вышли из кабинета. Патрик курил неподалеку от
машины. Рядом с ним стояли несколько мужчин. Обыкновенные
провинциальные лица, обыкновенная одежда, обыкновенный смех и
скабрезные шутки. Кто бы мог подумать, что передо мной стоят боевики,
революционеры, борющиеся за свою свободу.

- Как дела? – поинтересовался Патрик. И представил нас окружающим:
- Это журналисты. Приехали брать интервью у полковника.

Мужики отразили на лицах вежливое почтение и тут же вернулись к своим
разговорам. Мы им были неинтересны.

- Ну что, поехали обратно? – Патрик докурил и направился к «форду». – В
гостинице ничего не забыли?

- Нет.

- Отлично. Тогда сразу катим в Белфаст. Полковник распорядился отвезти
вас прямо в порт. И приготовьте паспорта. На обратном пути британские
пограничники часто устраивают незапланированные проверки документов.
Боятся, что ирландские террористы, – Патрик подчеркнул эти два слова и
громко расхохотался, – устроят на их уютном островке очередной взрыв.

- У меня нет паспорта, – признался я.

- Как это? – Патрик посмотрел на меня, впрочем, без особого удивления.

- В Лондоне забыл, – соврал я. – Спешил очень, вот и…

- Бывает. – Патрик задумался. Потом, видимо что-то решив, спросил у
Дерека. – А у тебя паспорт с собой?

- Да.

- Хорошо. Тогда подождите меня в машине.

Он выбрался из-за руля и снова потопал к группе местных мужчин, с
которыми недавно беседовал. Подошел, поговорил с ними о чем-то. Похоже,
даже поспорил. Потом один из горожан вытащил мобильник и куда-то
позвонил. Переговорив по телефону, кивнул Патрику. Тот одобрительно
хлопнул его по плечу и вернулся к машине.

- Сейчас в порту стоит одна шотландская рыболовная посудина. Пришла
вчера по своих делам и сегодня ночью уходит в море. У того парня, – он
указал на мужчину, который только что звонил по мобильнику, – отец
капитан. Он может взять на борт одного человека и высадить его завтра
утром в Шотландии.

- Но нас двое, – вскинулся Дерек. Было видно, что он чувствует себя
виноватым в том, что втравил меня, беспаспортного, в эту историю.

- Нет, двоих взять он не может, – развел руками Патрик. – Вдруг
таможенники решат проверку учинить. На этом рыболовном корабле всегото четыре человека команды. Одного лишнего еще можно выдать за
дополнительного матроса, а вот двоих… Нет, двоих никак не получится.

Дерек был расстроен.

- Не переживай, – сказал я ему. – Садись на паром, а я уж доберусь, будь
уверен.

- Точно?

- Точнее не бывает. Не из таких историй выбирался…

Меня высадили у знакомого уже «Harbour Bar».

- Вечером за тобой заедут, – сказал на прощание Патрик. – Заедет Дик, тот
парень, с которым я разговаривал.

- Хорошо, – кивнул я.

Между тем Дерек полез под воротник куртки и рывком снял с шеи какой-то
медальон:

- Держи, брат, это тебе на удачу.

Медальон оказался самодельным. На черном шелковом шнурке болтался
настоящий патрон с пулей.

- Как раз для тебя, – ухмыльнулся Дерек. – Это от русского
«калашникофф».

автомата

Я повесил подарок себе на шею.

- Спасибо, брат.

- У нас бы тебя Буллетом прозвали, – усмехнулся Патрик, наблюдая за тем,
как я надеваю медальон. – Самое подходящее для тебя прозвище (bullet
(англ.) – пуля).

- Звучит неплохо, – ответил я, пряча подарок на грудь под куртку. – Буду
теперь представляться окружающим как Буллет.

- Давай, не теряйся, – Дерек стиснул мою руку в крепком рукопожатии. Встретимся в Лондоне.

- Обязательно. – Внутри приятно потеплело. Не часто встречаешь таких
людей, как Дерек. И расставаться с ними бывает очень жаль…

Остаток дня я гулял по городу, сидел в баре, валялся в своей комнате на
кровати. Время тянулось медленно. Чертовски медленно.

Наконец наступил вечер и появился Дик. Он отвел меня в порт, где стояли
небольшие рыболовецкие суденышки, вернее даже – катера. На одном из них
меня познакомили с капитаном – невысоким жилистым стариком в красной
вязаной шапке.

- Это Гарри, – Дик кивнул на капитана. – А это…

- Буллет, – сказал я. Данное Патриком прозвище мне понравилось. Оно
действительно отражало всю мою сущность, мой характер.

- Буллет, так Буллет, – буркнул старик-капитан. И тут же скомандовал:
- Хватит стоять столбом! Давай, помогай.

Два раза повторять мне было не нужно. Вскоре я присоединился к двум
молодым парням, шустро перетаскивавшим с причала в трюм какие-то
пластиковые коробки. Как оказалось, коробки эти назывались бинами и
предназначались они для складывания добытой рыбы.

Работали мы до самой ночи. А потом присели перекурить. Рядом шумело
море, на пристани горели фонари, а по небу плыли низкие и тяжелые тучи.
Надвигался шторм.

- Хватит дымить. Отчаливаем, – приказал Гарри.

Наш крошечный кораблик вышел в море. Каждый из членов команды
занялся своим делом, а меня, чтоб не путался под ногами, отправили в каюту.
Чувствовал я себя не очень хорошо – давала знать о себе качка.

А потом налетел шторм, нашу скорлупку зашвыряло вверх-вниз. Мне стало
совсем худо. Ближе к полуночи в каюту вместе с миллионом пропахших
йодом брызг ввалился капитан Гарри. Он открыл дверцу навесного
шкафчика, достал оттуда стакан, бутылку виски. Налил себе примерно на
треть и выпил. Посмотрел на меня.

- Как ты, парень?

- Нормально.

- На вот, выпей, – он плеснул в стакан виски, протянул его мне и вышел.

Катер качало все сильнее. В иллюминатор ничего, кроме бьющейся о стекло
воды, не было видно. Я выпил виски и прилег. Спиртное скатилось в
пищевод, тошнота отпустила. Захотелось спать.

Но не тут-то было. Дверь в каюту открылась, и внутрь заглянул один из
матросов.

- Подъем! Пограничники!

Я сорвался с кровати.

- Давай в трюм, к остальным.

Прежде, чем нырнуть в трюм, я успел заметить качающийся рядом с нашим
суденышком патрульный катер и офицера, перекрикивающегося о чем-то с
Гарри. Впрочем, по долетавщим до меня отголоскам веселого смеха, беседа
шла явно не о контрабанде и беспаспортных нелегалах.

Особой работы в трюме не было. Самое усердное вкалывание у рыбаков
начинается после подъема сетей. Сейчас же, пока море не успокоится, ни о
каких сетях не могло быть и речи.

- Не переживай, Буллет, – сказал один из парней. – Сюда погранцы не
сунутся. Им наши морды не интересны. Прятать здесь негде и нечего, а
документы мы с собой не берем. Вода, сырость – быстро испортятся. Да и
запах, сам понимаешь, от них будет тот еще. Сейчас наш кэп попиздит
немного с ихним капитаном и каждый пойдет своим курсом.

Так и вышло. Вскоре пограничный катер отвалил от нашей посудины и,
оседлав штормовые волны, растворился в ночи...

Ближе к утру море успокоилось. А когда мы причалили у пирса какой-то
шотландской деревушки, стих и ветер. Было темно и сыро, остро пахло
рыбой.

- Прибыли, – сказал Гарри. – Отсюда ходит автобус до Дамфиса. А оттуда
уже до Лондона рукой подать.

Я кивнул.

- Да. И вот еще что, – добавил Гарри. – По деревне не болтайся. Здесь все
друг друга знают, так что нечего привлекать лишнее внимание. Ты не
последний, кто хочет выбраться из Ирландии без паспорта. Лучше сиди на
автобусной остановке.

- Спасибо, Гарри.

- Давай, good luck (удачи – англ.), – пробурчал старик.

Я сошел с борта и направился в деревню. Все вокруг спало, тускло горели
одинокие фонари, за спиной шумело море.

Сориентировавшись по указателям, я выбрался к автобусной остановке.
Посмотрел на расписание – до ближайшего автобуса оставалось еще
несколько часов. Было холодно и сыро, с моря тянуло промозглой
свежестью. Такой, что до костей пробирало. Хотелось скорее добраться до
Лондона, завалиться в свой сквот, напиться горячего чая или еще чего
покрепче. А потом рухнуть на кровать, накрыться одеялом и спать. Долго,
пока не отогреется последняя косточка в теле и не отдохнет последний нерв.
И вообще, пора уже завязывать со скитаниями. Пора браться за ум, найти
себе постоянную работу, подкопить денег, купить паспорт. Стать таким же,
как все, одним из многих тысяч мигрантов, обосновавшихся на берегах
Альбиона…

Я зябко повел плечами. А здесь холоднее, чем в Лондоне. Даже в куртке и
теплом балахоне я ощущал стылую сырость здешнего воздуха. Чтобы хоть
немного согреться, я начал ходить. Взад – вперед. Прошелся вдоль
автобусной остановки, потом до угла улицы. Потом завернул и прошелся по
ней. Стало немного теплее. Я сделал еще один поворот. Потом еще…
Неожиданно деревня закончилась. Я оказался посреди автотрассы, ведущей
куда-то во тьму. В лицо мне дул легкий ветерок. Здесь, вдали от моря, было
намного теплее и комфортнее. Я посмотрел вдаль. Метрах в ста от меня
дорога разветвлялась, двумя асфальтовыми змеями уползая за холмы. Что
там впереди? Какие города и страны? Я сглотнул. Дорога манила и звала
вперед.

За спиной раздался рокот мотора. Я оглянулся. Из деревни выехала машина.
Рука сама вскинулась в традиционном жесте автостопщика. Старенький,
дребезжащий «Land Rover» рыкнул двигателем и остановился в двух шагах
от меня.

- В Лондон подвезете? – спросил я у высунувшегося из окна пожилого
усатого дядьки с открытым добродушным лицом.

- Нет, парень, – ответил тот. – Лондон в другой стороне. А я еду в Абердин.

Абердин… В голове что-то звонко щелкнуло. Абердин, мать его!.. Дерек
говорил об Абердине, гранитной столице Шотландии. Я никогда еще не
бывал в Абердине и неизвестно. когда появится другой шанс.

- Что ж, мне по пути, – улыбнулся я и забрался в машину.

Я никогда еще не бывал в Абердине…

…Треск и грохот над головой. Яростные вспышки молний вспарывают
темноту, заливают ее раскаленной плазмой, слепят и гаснут, съеденные
безжалостной, прожорливой ночью. Но с каждым всполохом молнии, с
каждым ударом грома твое «Я» становится полнее, становится объемнее
и ярче. С каждым всполохом небесного огня добавляются и добавляются
новые осколки мозаики, новые лоскутки твоего сознания…
…Снова и снова грохочут над головой набатные раскаты грома, снова и
снова полыхают в небесах слепящие стрелы молний. И каждая из них
пришивает к твоему лоскутному одеялу очередной клочок памяти. Один,
второй, третий…

ШОТЛАНДИЯ. Три патрона
- Только три, – Билли неуверенно посмотрел на меня. – Но это лучше, чем
ничего. По крайней мере, ты будешь чувствовать себя уверенней.
- Да, ты прав, – вздохнул я.
- Вообще это безумие. Тебе нужно уезжать как можно скорее. Почему ты не
уехал сразу? Чего ждешь?
- Ты же знаешь, я не могу уехать сейчас.
- Это из-за денег?
- Нет, это не из-за денег. И ты это знаешь не хуже меня.
- Знаю. Лучше бы я не знал, – проворчал Билли.
Билли, сын шотландского народа, действительно знает, что деньги – это еще
не все. Даже имея кучу денег, ты можешь однажды не проснуться. Или
рухнуть на землю, так и не поняв ничего. И тебя найдут с дыркой в башке.
- Он на предохранителе. Смотри осторожнее.
- Отлично, – сказал я, вставая и засовывая вороненую прохладу «беретты» за
ремень, потом снова откинулся на диване. – Спасибо за помощь.
Билли допил пиво и поднялся с кресла.
- Ладно, мне пора. Постарайся не наделать глупостей с этой штукой.
- Постараюсь, – ухмылка получилась кривой. Билли прекрасно понимал, что
глупостей я могу наделать и без пистолета. Уже наделал. Мне сломали руку

и, возможно, собираются убить. Но могло быть и хуже. Всегда может быть
хуже.
- Увидимся, Билли, – Рона Мэй затушила сигарету и тоже встала, чтобы
закрыть за Билли дверь. – Спасибо за помощь.
- Удачи, ребята, - Билли застегнул свою черную армейскую куртку. – Будьте
осторожны.
Он еще раз немного неуверенно посмотрел на меня.
- Постарайся все-таки не наделать глупостей.
- Постараюсь. Я же знаю, что ты хотел бы получить назад свою пушку.
- Правильно, чертов ты ублюдок, – проворчал Билли уже из коридора.
Билли – хороший парень, мы знакомы не так давно, но отлично понимаем
друг друга. Он немногословен, мне это нравится. Я и сам немногословен,
потому что мой запас английского весьма ограничен. Почему немногословен
Билли – не знаю. Может быть, бурное и опасное прошлое сделало его таким.
Билли не больше двадцати пяти лет, но он прошел армию и даже участвовал
в боевых действиях где-то на Востоке. Среднего роста, крепко сбитый, с
бритой башкой. Тот еще перец. Вообще-то шотландцы любят поболтать, но
преимущественно на дорике – диалекте гэлика, который в ходу в этих
местах. Английский знают далеко не все. Может быть, Билли тоже не в ладах
с английским? Или, как большинство шотландцев, не любит англичан? Я
предпочитаю не спрашивать. Личное дело каждого. Но мне нравится Билли.
Притащить малознакомому человеку, да еще и иностранцу, свою нигде не
зарегистрированную пушку для защиты – это, с моей точки зрения, далеко не
обычный поступок. А с точки зрения какого-нибудь обывателя – поступок
недопустимый. Зато для бывшего сержанта британской армии ничего
неординарного и недопустимого в этом нет. Бог его знает, что именно он
делал во время своего пребывания в британском корпусе на Востоке. Но явно
не на кухне отирался. Оттуда он, кстати, и привез эту «беретту» с тремя
патронами. Я подозреваю, что тогда, два года назад, ее обойма была полной.
Иначе какой смысл везти контрабандную пушку в Британию, если в ней
только три патрона? Расстрелял ли ее Билли по воронам или истратил
патроны, обделывая какие-то свои дела – неизвестно. Возможно, он просто
сентиментален и привез «беретту» в память о боевых буднях. Бесстрашный
Билли. Сейчас у него жена и спиногрыз, поэтому Билли, по его словам, «не
вмешивается в чужие проблемы». Но вот пистолет предложил сам. И принес.

Вообще-то, я впутался в эту историю случайно. В моей жизни много
случайностей. Я никогда ничем не занимался целенаправленно, никогда не
делал упорно карьеру, не учился годами в колледже, не строил планы с
дальним прицелом. Все, что происходит в моей жизни, – случайно.
В Шотландии, где я жил уже год, первые несколько месяцев я работал коком
на рыболовном корабле. На краболовном, если точнее. Да, мы ходили за
крабом. Потом сезон ловли краба закончился, и я устроился на рыбную
фабрику. Мы замораживали лосося, скумбрию и других обитателей
Северного моря. Контингент был неплохой, но двенадцатичасовой рабочий
день и однообразие конвейерной работы успели мне надоесть. Надо было
искать выход. И он нашелся.
Однажды вечером в портовом пабе я познакомился с двумя латышскими
моряками. На прибалтийском судне они заходили в местный порт два раза в
месяц, загружались на соседней фабрике мороженой рыбой и чапали себе в
Прибалтику. Моряки были лохматые, небритые и жаловались на низкие
заработки. Я был выбрит, с аккуратным коротким ирокезом, но проблема
была та же самая. Объединив мозговые усилия, мы придумали неплохой, как
нам казалось, план. Контрабанда сигарет. В каждый свой приезд из
Прибалтики моряки были готовы привозить по два ящика «Мальборо». Один
ящик – пятьдесят блоков, один блок – десять пачек. В Прибалтике сигареты
стоили меньше фунта за пачку, в Лондоне, из-под прилавка, все четыре.
Мотнувшись на выходных в Лондон, я переговорил со знакомым курдом,
хозяином небольшой лавки в Хакни. Он согласился покупать у меня
«Мальборо» оптом по два с половиной фунта за пачку. Полтора фунта
радостно получали моряки, фунт оставался мне. Тысяча фунтов за ходку.
Игра стоила свеч. По крайней мере, так мне казалось. Непонятно было
только, почему никто не додумался до этого раньше, ведь выглядело дельце
куда как неплохо.
Поначалу оно и было неплохо. Даже хорошо. Больше трех месяцев я каждые
две недели ездил в Лондон.
А потом внезапно стало плохо. Милый городок, в котором я обосновался,
оказался не чем-нибудь, а героиновой столицей Шотландии. Каждую неделю,
по статистике, от героина в нем дохло два человека, количество «эйча»
(героин – англ. слэнг), поступающего в него морем из Голландии, а потом уже
растекающегося с перевозчиками по Британии, исчислялось в килограммах.
И серьезным людям, давно занимающимся этим налаженным бизнесом, ну
совершенно не был нужен панк, который у них под боком прокручивает свои

мелкие, но оттого не менее палевные операции. Местная полиция наступать
на горло не будет – прикормлены, да и родственные связи опять же. Но
примут меня по дороге в Лондон по наводке завистников (этих везде хватает)
сотрудники «Интеллиджент Сервис» – и все, не только мне придется
прикрывать лавочку. Ибо – палево, палево и еще раз палево.
Кое-что из этого мне рассказали трое отморозков, которые подкараулили
меня вчера ночью, когда я выгребал из паба. Дали пару раз по морде и
объяснили, что я в этом городе лишний. А мне уже надоело быть всегда и
везде лишним, но когда я попытался вынуть нож, мне бейсбольной битой
сломали руку и опрокинули на асфальт. Бита – отличное средство убеждения.
Объясняет все быстро, эффективно и доходчиво. А остальное мне разъяснила
Рона Мэй, которая хладнокровно отвезла меня сегодня в госпиталь. Доктор,
здоровый лохматый мужик средних лет, расчувствовался при виде моей
футболки «Sex Pistols» и, накладывая гипс, развлекал нас рассказами из своей
панк-юности. «Удачи, парень, – сказал он мне, когда мы уезжали из
госпиталя, – удачи».
- И что ты теперь собираешься делать? – закрыв за Билли дверь, Рона Мэй
вернулась в комнату, устроилась в кресле и открыла банку пива.
- Не знаю. Выжить.
По большому счету, из города мне надо было бы валить. И чем быстрее, тем
лучше. Но… Это чертово «надо» уперлось в ту самую пресловутую
«планку», ниже которой я опуститься не мог. Просто потому, что перестал
бы себя уважать…
- Тебе надо уехать.
- Возможно. Но не сейчас. Через три дня. Я жду груз. Получу его,
рассчитаюсь и уеду.
Вороненая прохлада «беретты» придавала уверенности. Даже если она не
сумеет спасти мне мою бестолковую голову, то уж продать ее подороже –
однозначно поможет.
- Сумасшедший, – Рона Мэй закурила сигарету. – Уезжай завтра утром, не
дразни этих людей!
- Я не могу уехать сейчас.
- Сумасшедший, – повторила Рона Мэй, – рисковать жизнью из-за денег...
Все русские такие?

- Дело не в деньгах. Если я уеду, они могут подумать, что я испугался. Я
этого не хочу. А ты уходи домой. Just go home (иди домой – англ.).
- No. Не пойду. Я останусь здесь.
- Какого черта, Рона Мэй?..
- Не пойду! А то ты подумаешь, что я испугалась, – она лукаво посмотрела на
меня.
- Ну, и кто из нас сумасшедший?
Я попытался улыбнуться, но улыбка получилась не очень. Меня знобило.
Видимо, к вечеру поднялась температура. – Слушай, давай выпьем.
Рона Мэй вскочила и отправилась на кухню.
- Что будешь? Пиво или виски?
Я задумался. Хотелось пива, но оно не согреет. Да и не спасет.
- Виски, пожалуйста.
Рона Мэй завозилась на кухне, гремя бокалами. Ее решение остаться на ночь
застало меня врасплох. Чертова девчонка. Надеюсь, она знает, что делает.
Все-таки она старше меня на четыре года, ей двадцать шесть. В прошлый раз,
когда она у меня заночевала, мне пришлось спать на диване в гостиной. А
попытки забраться к ней под одеяло натолкнулись на холодное: «Не надо,
Буллет. Мы просто друзья».
Существует ли дружба между мужчиной и женщиной? Не знаю. Точно также
не знаю, можно ли назвать Рону Мэй только другом или она для меня кое-кто
еще? За те полгода, что мы друг друга знаем, у нас ни разу не было даже
намека на близость. Хотя симпатия была. Обоюдная. Рона Мэй очень
красивая девушка – стройная, рыжеволосая и зеленоглазая. И знакомились
мы с ней дважды. В первый раз мы познакомились странно. И в то же время
просто. Странно и просто, как и вся эта история. Я опоздал на последний
автобус и возвращался в город автостопом. Рона Мэй ехала на своем
крошечном синем «Mini». Подбросила меня, благо было по пути. В дороге
разговорились. Оказалось, что Рона Мэй работает парикмахером, а живет в
том же городе, что и я. Только на другом его конце.
Поболтали, доехали до города и расстались.

Второе наше знакомство состоялось месяц спустя. Благодаря Билли. Вернее,
его собаке, непоседливому лабрадору Сэнди. В это время я жил у Билли.
Снимал у него комнату. А сам он работал в морской охране на сторожевом
корабле. Проверял документы у судов, идущих к северному побережью
Шотландии. Когда он уходил в море, моей обязанностью было выгуливать
Сэнди. Я люблю собак и охотно выгуливал лабрадора. Утром и вечером. А по
выходным я уводил Сэнди подальше от города, на безлюдное побережье. В
один из таких дней мы и встретились. Северное море даже летом обжигающе
холодное. Залезать в воду рискуют лишь совсем отмороженные серфингисты.
И только в специальных утепленных костюмах. В тот день за три часа
гуляния вдоль пляжа я встретил всего двух таких безумцев. И одним из них
оказалась Рона Мэй. Над головой висело низкое серое небо, справа
вздымались пронзительно-зеленые холмы Шотландии, слева накатывались на
берег темно-синие морские волны, а посредине, вдоль узкой полоски светложелтого песка неторопливо шагала Рона Мэй в обтягивающем ее идеальную
фигурку костюме для серфинга и с небрежно зажатой под мышкой доской.
«Привет, – сказала она. – А я тебя знаю». Вот так обычно все и начинается.
Но в тот раз не началось ничего. Мы погуляли по берегу Северного моря,
потом несколько раз ездили на концерты в Абердин, ходили в зоопарк и на
вечеринки к моим и к ее приятелям. Но оставались при этом просто
друзьями. Друзьями… Какой-то умник заметил, что первым препятствием,
которое встает на пути у дружбы между полами, является женская грудь. Это
же препятствие и мне мешало признать Рону Мэй полноценным, без какихлибо оговорок, другом. Однако все мои попытки перевести наши отношения
в иную плоскость Рона Мэй сразу же отвергала. Резко, но без негатива и
враждебности. И без объяснений – почему она это делает. «Мы просто
друзья», вот и все.
- У тебя есть лед? – долетело с кухни.
- Да, посмотри в холодильнике.
Рона Мэй. Стройная рыжая девчонка с зелеными, как у кошки, глазами.
Мягкая и податливая в одном, жесткая и предельно упрямая в другом. В ней,
словно в замысловатом коктейле, сложились и отлично сочетались самые
несочетаемые, казалось бы, черты характера.
По-настоящему ее зовут просто Рона. Друзья же называют ее Рона Мэй. Ну,
как по-русски «май». Который пятый месяц в году и третий месяц весны. Я
как-то поинтересовался происхождением такого nickname (прозвище – англ.),

но Рона Мэй только отмахнулась и сказала, что так ее называют еще со
школы. Ну что ж, не хочет говорить – и не надо. У меня были свои
предположения по поводу ее прозвища, но я предпочел их не высказывать.
Стараюсь не лезть людям в душу без особых на то причин. В себе бы для
начала разобраться.
- Вот, держи, - Рона Мэй вернулась и протянула мне бокал. Виски со льдом.
Лед. Вот это сейчас лишнее. Но не отказываться же! Где-то я читал, не
помню где, что в виски нужно добавлять не лед, а исключительно воду.
Немного. Но у этих интеллигентов на все случаи жизни есть понты, они и
коньяк закусывают лимоном. А шотландцы пьют виски со льдом и не
заморачиваются.
- Cheers.
- Cheers.
- Что думаешь делать дальше? – пригубив, Рона Мэй отставила свой бокал и
закурила сигарету.
- Не знаю, – я залпом выпил. Поставил бокал на пол и, повозившись на
диване, положил сломанную руку на подлокотник. Так было удобнее. –
Вообще не думаю.
- Заметно, – в голосе Рона Мэй чувствовалась грусть. – But why? (но почему?
– англ.).
Почему… Мне просто не хватит запаса слов, мой английский не столь
хорош, дабы объяснить Роне Мэй, что внутри каждого из нас есть планка,
ниже которой мы опуститься не можем. Никак. Ни при каких
обстоятельствах. Высота этой планки у каждого своя. У кого-то она выше
собственного роста, а у кого-то – ниже плинтуса. Все зависит от нас самих.
- Just because (просто потому что – англ.), – ограничив свое объяснение
банальным словосочетанием, ответил я.
Рона Мэй не настаивала, понимая бессмысленность этого занятия. А может,
поняла все без лишних слов. Она же умная девчонка. Только посмотрела на
меня так, как никогда раньше не смотрела. Таинственно.
Это продолжалось всего секунду, а потом Рона Мэй опустила глаза, докурила
сигарету и аккуратно замяла ее в пепельнице. А когда снова посмотрела на
меня, то тайна в ее глазах уже растаяла. Осталось только дружеское участие.
Она кивнула на мой бокал и спросила:

- Налить еще?
- Да, только straight (чистый – англ.), без льда.
Когда Рона Мэй исчезла на кухне, я достал из-за пояса «беретту». Меня к ней
тянуло. Моя новая подружка комфортно тяготила руку и грела душу. В
какой-то миг я почувствовал, что мы с «береттой» – едины. Мы – одно целое,
один заточенный на убийство организм. Связь между нами сакральна. Она
впитана миллионами лет эволюции. Когда в твою ладонь ложится рифленая
рукоять пистолета, ты становишься другим. Ты перерождаешься. В тебе
просыпаются сотни и сотни поколений воинов и охотников. Ты становишься
одним из них.
Я вскинул «берету» на уровень глаз, попробовал прицелиться во тьму за
окном…
- Опусти пистолет. Он меня пугает.
Тихий голос Роны Мэй застал меня врасплох. Я торопливо сунул «беретту»
обратно за пояс.
- Держи, – она протянула мне бокал с двойной порцией виски. Чистого, без
льда и воды.
Я сделал хороший глоток, перевел дыхание. Послушал, как катится по
пищеводу ручеек живительного тепла. Клево.
- Ты голоден? Сделать сэндвич? – Роне Мэй явно не сиделось на месте. Моя
вина, я не очень разговорчив.
- Сделай, родная, сделай, – от виски я немного окосел.
Рона Мэй опять пошла на кухню и завозилась там, напевая мелодию группы
«Siouxie and the Banshees» – Happy House. Слушая ее голос, меня внезапно
охватило чувство печали. Все идет как надо, сказал я себе, все идет как надо.
Виски со льдом, ночь, легкий шум Северного моря за окном. И этот голос. А
больше ничего и не нужно.
Но если бы все было так просто! Теперь в этой жизни, чтобы выжить, мне
понадобится еще кое-что. Я потянулся здоровой рукой и снова достал из-за
пояса «беретту». Приятная черная тяжесть легла в ладонь, потянув за собой и
все мои мысли. Да, подруга, у тебя в этой жизни уже нет соперниц. Я, как
ребенок, увлекся своей новой страшной игрушкой, долго возился с ней,
попробовал одной рукой ее разобрать. Не получилось. Ограничился лишь

выщелкиванием патронов из магазина. Один… Два… Три… Несколько
долгих минут я перекатывал на ладони эти желтоватые цилиндрики, ощущал
их приятную тяжесть, рассматривал каждый из них на свету. На латунных
боках патронов видны были мелкие царапины. Наверно, Билли не раз и не
два вытаскивал их из магазина. Тоже любовался несущей смерть красотой?
Потом я начал укладывать их обратно. Первый пошел… Второй пошел…
Третий пошел… Я загнал патроны в магазин, а магазин – в рукоять
пистолета. Вслушался в сухой щелчок фиксатора. И убрал «беретту» под
подушку. Устроился поудобнее на диване и закрыл глаза. Можно немного
расслабиться. Три патрона. Правда, есть еще четвертый. От автомата
Калашникова. На шнурке у меня шее.
Потом я вроде бы вырубился, а проснулся оттого, что ощутил вдруг
присутствие Роны Мэй. Рядом, всего в сантиметре от меня. Непреодолимом
за последние месяцы сантиметре. В комнате было темно. Я слышал ее
дыхание. Зачем она здесь? Что делает? В памяти всплыло: «Не надо, Буллет.
Мы просто друзья»… Или уже нет?..
Ее присутствие рядом стало настойчивым, хотя она даже не касалась меня,
замерев где-то во тьме. Я вдруг осознал, что сейчас будет, и невольно
улыбнулся. Моя очередь стрелять. Стрелять в окружающую нас тьму.
Стрелять без промаха. Стрелять, когда за мной сквозь окна следит далекими
электрическими огнями хищных звериных зрачков ночь. Как же неудобно
стаскивать джинсы при помощи одной только руки...
…Входить можно до бесконечности долго, глядя в темноте сквозь ресницы
на ее светящийся фарфоровый силуэт. Рона Мэй впустила меня в себя,
легкой бесплотной тенью очутившись снизу, заскользила ладонями по моей
спине, уперлась пальцами в плечи. Я ловил каждое мгновение этого
убийственного момента, я проникал миллиметр за миллиметром, впервые так
тщательно исследуя то, что раньше не знал. Любовь на таком гибельном
краю, на каком я оказался теперь, – это как любовь в первый раз. Я не рвал
торопливыми пальцами все подряд струны. Я застыл на одной струне, застыл
в самом эпицентре огня, расположенного между ее по-девичьи узких бедер.
Застыл потрясенный, сраженный пронзительным звучанием тишины – и
собственных гибельных ощущений. Сейчас я затягивал самого себя в капкан,
грозивший размолоть меня стальными челюстями наслаждения. Мучительно
долго можно играть и на одной струне. Все яснее различая момент, когда эта
струна оборвется. Рона Мэй не торопила меня, ее грудь с напряженными
розовыми бутонами сосков, острыми, как пирамидки, замерла, оставаясь

единственным источником матового света в разреженной темноте. Я
медленно двигался на ней, скользил в нее, проникая все глубже. И когда я
заполнил ее всю, она взорвалась. Мы взорвались.
Мы взорвались одновременно.
Это было невероятно, не происходило ничего, мы даже не шевелились, когда,
наконец, ее горло взорвалось счастливым криком. Но не раньше, чем я влил в
нее и ее тлеющую искру поток чистейшей соляры, хлынувшей фонтаном, как
из сорванного уличного брандспойта в американских фильмах. Ее перебитое
предчувствием наслаждения дыхание было просто предчувствием моего
неминуемого взрыва…
«Первый пошел…»
…По квартире еще гуляло эхо ее финального крика, долгого, протяжного,
полного наслаждения и счастья, а Рона Мэй уже шарила по сваленной на
полу одежде в поисках сигарет.
- Тебе прикурить? – спросила она, щелкая зажигалкой.
- Нет, не надо.
Я лежал, глядя в белое пятно потолка, слизывая с губ соленый пот и ловя
ноздрями ни с чем не сравнимый аромат своей женщины. Она пахла
похотью, ванилью и морем. Коктейль по имени «Рона Мэй». Гремучая смесь
страсти и холода, льда и пламени.
- Рона…
Ее тонкие пальцы легли мне на губы:
- Don’t say nothing, – сказала она. – Nothing (не говори ничего. Ничего – англ.).
Пальцы Роны Мэй соскользнули с моих губ, прошлись по подбородку, шее,
груди. Они были так легки и умелы, эти тонкие, порхающие по моему телу
пальчики. Они отлично знали, что нужно сделать для того, чтобы мужчина
снова ощутил себя мужчиной. Языки рыжего пламени ее волос опалили мое
лицо, а жадные, пахнущие любовью и сигаретами губы прижались к моим
губам. Теперь она оседлала меня, припав, словно всадник к холке коня, к
моей груди. Она успела высохнуть и я продирался в нее с болью, с трудом
преодолевая каждый следующий миллиметр. Не осталось и воспоминания от
того изначального мучительно-бесконечного предвкушения, почти

лишившего рассудка нас обоих. Я больше не мог ждать. Я мог делать с ней
все. А потом – все остальное.
Она уже не стонала, сосредоточенное молчание было молчанием хищного
зверя, напавшего на след. Ее тело пружинило, встречало меня, отвечало мне.
Ударом на удар, толчком на толчок. Я пробился, я достал еще выше и
глубже, досылая ей туда еще и еще. И за этим последовал новый
неминуемый взрыв. Рона Мэй запрокинула назад голову и выгнула спину,
двигаясь на мне все резче и резче. Ее движение навстречу мне было
движением самурая навстречу гибельному мечу, настойчивой попыткой
прорваться в бездну, упрямым желанием растереть саму себя в жерновах.
Оно того стоило. Она уже не была растерзанной жертвой, уничтоженной
собственным наслаждением. С неизвестно откуда взявшейся силой она
расчетливо доводила себя до хорошо известного ей собственного пика. Я
услышал, когда она вдохнула – и уже не смогла выдохнуть, ее дыхание
застыло, ее движение на мне было движением мастерских рук, уже готовых
вот-вот трением из сухого дерева высечь огонь. И огонь этот вспыхнул – и
опалил ее тело малиновым шаром. Моя девочка, зарывшись лицом у меня на
груди, заглушенным криком неистово выплескивала волны наслаждения,
бушующие внутри. Я хорошо чувствовал эти волны, изливавшиеся сейчас из
нее. Это продолжалось фантастически долго, у нее уже не было голоса,
чтобы кричать, глухой хрип пещерного существа – вот чем была теперь
песня любви, которую Рона Мэй напевала мне. Так-то лучше.
«Второй пошел…»
…Звонок. В дверь. Тревожный, настойчивый и долгий…
Рона Мэй вздрогнула и замерла. Я слышал, как стучит ее сердце. Моя рука
сама полезла под подушку. Пальцы ощутили успокаивающую прохладу
«беретты».
Звонок рвал темноту с яростью бульдога. Рвал и расшвыривал по углам
ошметки нашего счастья.
- Я сейчас, - сказал я Роне Мэй, торопливо натягивая здоровой рукой
джинсы. Выходить навстречу смерти голым было бы неприлично.
Рона Мэй молчала. Она сидела на кровати, мой беззащитный, отливающий
мрамором ангел… А сиплая трель звонка все терзала и терзала замкнутый
мирок квартиры.

Я подступил к двери. Тяжесть пистолета придавала сил и уверенности. Мой
палец автоматически, так, словно делал это несчитанное количество раз, снял
«беретту» с предохранителя. Вот так, подружка, сейчас мы с тобой
потанцуем.
Я заглянул в глазок. И громко выругался.
- Джеймс, урод! Какого черта?
Я открыл дверь. На пороге стоял мой лучший друг Джеймс. Высокий, в своей
неизменной черной байкерской косухе и черных джинсах, плюс черные же
кроссовки, на голове – короткий агрессивный ирокез. А из-за его плеча
выглядывал Дэвид – среднего роста круглый человечек, скинхед, в зеленом
бомбере, синих джинсах и тяжелых шнурованных ботинках «Доктор
Мартенс». Джеймс работает автомехаником, Дэвид не работает из принципа,
а именно – чтобы не платить налоги, с которых кормятся иммигранты. Сам
же получает пособие по безработице. В нос мне ударил густой запах пива,
виски и сигарет.
- Собирайся, – сказал Джеймс. – Поехали.
- Куда?
- Вывезем тебя в Эдинбург.
Хорошо хоть не на Луну.
- Зачем?
- Я встретил в пабе Билли. Он мне все рассказал. У меня в Эдинбурге брат,
поживешь у него.
Понятно. Билли шепнул на ухо Джеймсу, а тот прихватил Дэвида, который
почти всегда крутится возле него, и немедленно кинулся вытаскивать меня из
дерьма, в которое я угодил. Дружище Джеймс. Несмотря на свой
устрашающий вид, он хороший парень, всегда готовый помочь в трудную
минуту. Помочь, даже несмотря на то, что он местный и отлично понимает,
какие неприятности ему за подобные вещи светят. Наркомафия не любит,
когда в ее разборки влезают посторонние. И жестко пресекает такие потуги.
Как любили говаривать американские колонисты: хороший индеец –
мертвый индеец. Тьфу-тьфу-тьфу… Джеймс – молодчага, но в моих
разборках с местной мафией ему делать нечего.

- Заходите, – сделал я приглашающий жест рукой, в которой был пистолет,
блеснувший в полумраке.
- Ого! – радостно удивился Джеймс. – А ты неплохо подготовился, Буллет!
- Круто смотришься, – поддакнул Дэвид.
- Стараюсь.
- Давай, собирайся. Поехали.
- Нет. Я остаюсь еще на несколько дней.
- Придурок. Тебя же грохнут.
За моей спиной послышалось шлепанье босых ног, из гостиной выглянула
Рона Мэй. На ней была только моя рубашка. Щекастый Дэвид выкатил глаза,
но промолчал, Джеймс смущенно крякнул:
- Привет, Рона.
- Привет, Джеймс. Заходите.
Дэвид с надеждой посмотрел на Джеймса.
- Нет, мы, пожалуй, пойдем.
- Джеймс, может… – начал Дэвид. Безработный, он разве что помогает
иногда Джеймсу в гараже. И по причине отсутствия финансов всегда готов
выпить за чужой счет. Впрочем, когда у него появляются деньги, он
выставляется по полной, с лихвой возмещая нанесенные всем знакомым
убытки. Дэвид любит ходить ко мне в гости. Он пристрастился к салу,
которое наряду с сигаретами подгоняют мне латвийские моряки, а также к
гречневой каше. Гречку я привожу из Лондона. Странно, но в Шотландии
гречка не продается. Джеймс тоже никогда не отказывается от гречневой
каши, а к салу он равнодушен, поэтому Дэвиду перепадает двойная порция.
Вот и сейчас Дэвид, кажется, настроился хорошо поужинать и пробить
основательную брешь в моих запасах алкоголя, но Джеймс уже принял
решение:
- Нет, мы пойдем. Вы тут вроде в порядке, а у нас с Дейвом завтра много
работы. Да и поздно уже, правда, Дэйв?
- Ага, – блеск в глаза Дэвида потух. Уже за полночь, бар закрылся, и ему
придется идти домой не солоно хлебавши.

- Подождите, – я сходил на кухню и вернулся с упаковкой пива «Tennet's»
(четыре банки в картонной коробке). – Вот, держите.
- Ты уверен? – Нерешительно спросил Джеймс, незаметно отталкивая назад
локтем Дэвида, который понял, что вечер вполне может продолжиться и
начал тянуть свои лапы к пиву.
- Конечно, уверен, – ухмыльнулся я. – Я всегда уверен. Take it (бери – англ.).
И не переживайте, заходите завтра, если что.
- Ну, хорошо, – сдался Джеймс, принимая пиво, – Спасибо. Если что – ты
знаешь, где меня найти. Или звони, я сразу приеду. Точно не нужна помощь?
- Точно, – это Рона Мэй подошла ко мне и обняла сзади, положив голову на
мое плечо. Моя девочка умеет быть неотразимой.
- Ну да, понятно, – Джеймс окончательно стушевался, а Дэвид опять выкатил
глаза и промолчал. Мы с ним бузили несколько раз в местных барах и
мотались на футбол в Абердин. И я знаю, что при случае он любит пройтись
на тему «иностранцы отбивают наших девушек». Но лично мне он этого
никогда не говорит. Я уже свой.
- Давайте, счастливо. Keep in touch (будем на связи – англ.).
- Keep in touch.
Когда дверь за ним закрылась, Рона Мэй закурила.
- Он прав, – сказала она, выпуская тонкую струйку дыма, – Ты должен
уехать.
- А ты? – Я подошел к ней вплотную и заглянул в зеленый омут глаз. – Ты
поедешь со мной?
Рона Мэй затянулась, выдохнула дым и спросила:
- Fancy a drink? (Хочешь выпить? – англ.)
- No, – я мотнул отрицательно головой и направился в спальню на второй
этаж. Рона Мэй пошла следом. Не знаю, был ли я больше огорчен не
озвученным отказом или, наоборот, обрадован им. Да и что это было сегодня
ночью? Любовь, страсть или просто стечение обстоятельств?..
Я снова сунул пистолет под подушку. Лег. Голова Рона Мэй, брызнув во все
стороны рыжим пламенем, опустилась рядом. Мы неподвижно и бесконечно

долго лежали в полной тишине, я смотрел сквозь окно в потолке на далекие
звезды – и сам был уже очень далеко. Меня опасно надолго оставлять
наедине с этим небом. Мне начинает это нравиться. Этот гибельный холод,
ледяное спокойствие, чернота. Такая бездна способна раздавить. А мне здесь
спокойно. Под этим небом я – на своем месте. Под этим небом во мне
начинает звучать… нечто. Это не звук, это звучание. Как будто что-то
оживает внутри и начинает дышать. Я даже знаю, что это. «Дух дышит, где
хочет». И я, бандит и подонок, ни у кого не побегу испрашивать соизволения,
если дух решил дышать во мне. Не люди решают, в ком это проснется – и в
ком вы это найдете. Можно найти в таком, как я. Можно найти, а можно
неприятно напороться. Кому как. Не знаю, кто как, а я из тех людей, что «по
образу и подобию». В отличие от многих, кто на это претендует. И я никуда
отсюда не двинусь ни на миллиметр. Отсюда – из-под этого неба. Я еще не
сказал здесь свое слово. Однажды настанет и моя очередь стрелять. Стрелять
по-настоящему. И пусть этот дом станет моим последним бастионом. Я
никуда не уйду отсюда, пока сам этого не захочу. Я останусь во имя того, что
происходит здесь и сейчас.
This is the happy house
We happy here…
У любви совершенно гибельный запах, он резал мне ноздри, заставляя их
трепетать. Мы лежали неподвижно в темноте, моя девочка едва дышала,
обхватив меня рукой и зарывшись лицом мне в плечо. Неизбежный жест
абсолютной женской благодарности. Благодарность принята. С нежностями
на сегодня можно было закончить.
Когда смерть дышит в затылок, мышцы напряжены и звенят как колокол.
Близкая опасность заводит, все тело вибрирует от лошадиных доз
адреналина. Мандраж неизвестности, когда неведомо, что будет завтра.
Непередаваемое ощущение. И когда это ощущение стало невыносимым,
когда голова моя наполнилась хрустальным звоном, а моя плоть – желанием
и силой, я встал на колени и перевернул Рону Мэй на живот. Она не
сопротивлялась. Каким-то особым женским чутьем она поняла, кто теперь
здесь главный. И сдалась без боя.
…Она была податлива как пластилин, как самая распутная шлюха в мире. Я
начал движение жестко, без ласк и подготовки. Не встречая никакого
сопротивления и не чувствуя никакой ее реакции. Что-то в этом было. Теперь
я объяснял ей раз и навсегда, кто здесь кого использует. У кого еще остались

силы, чтобы стереть ее в порошок, яростно разжигая собственный огонь. Она
распласталась передо мной – только бери. Я сгреб пальцами ее волосы и
грубо притянул к себе. Выгнувшееся дугой женское тело было натянуто, как
лук, в котором я был упругой и безжалостной стрелой. Я склонился над ним,
нашел шелковистую кожу шеи и впился в нее губами. Почувствовал, как
бьется в бешеном темпе сонная артерия, такт за тактом повторяя ритм
остального тела, и едва сдержался, чтобы не пустить в ход зубы. Рона Мэй,
черт бы тебя побрал, ты делаешь меня зверем…
Она скулила и постанывала, ее били волны жаркого озноба – предвестника
близкого взрыва. Прижимая одной рукой Рону Мэй к себе, я драл ее жестко,
не заботясь больше о наслаждении. Несколько раз я терял ее, заставляя
болезненно вздрогнуть, но с глухим рыком возвращался обратно. Я
разогнался так, что остановиться было уже невозможно. Тяжело хрипя, я
сжал ее бедра обеими руками, черпая чистую звездную энергию с самого ее
дна…
Мое тело взорвалось болью. Резкой и нестерпимой. С интернациональными
проклятьями я запрокинул голову, как будто получил рельсом в висок. Рукаа!.. Боль и желание, уже начавшее вытекать из меня первым мощным
толчком, оглушили и вознесли на высший пик наслаждения. Женский стон
слился с мужским рычанием, они взметнулись к небу и переплелись там,
рождая вечную, но каждый раз новую песню счастья.
«Третий пошел…»

…Ворочаются, грохочут в голове осколки воспоминаний. Всполохами ярких
молний сплавляются в единое целое. Растет и ширится одеяло памяти.
Кусок за куском, лоскут за лоскутом…
…Закончилась эта история вполне благополучно. Настолько, насколько
вообще могут заканчиваться благополучно подобные истории. Никто из
местных мафиози тебя больше не потревожил. Ты беспрепятственно
забрал и сплавил в Лондон свои сигареты. Ты был доволен. Точно так же,
как был доволен тем, что все обошлось без крови, твой друг Билли. Да, после
всего, что он сделал, ты смело мог называть его своим другом. Настоящим,
без дураков, другом. «Ну как, патронов хватило?» – спросил он, когда вы с
Роной Мэй пришли возвращать ему пушку. «Вполне», –
ответила,
покосившись на тебя, Рона Мэй. Голос ее при этом звучал мурлыкающебархатисто, словно у наевшейся до отвала кошки…
Снова загрохотали, перемешивая осколки воспоминаний, невидимые
жернова… И снова нарождающееся сознание лихорадочно ищет тот
единственный и неповторимый фрагмент, который сможет, наконец,
стать новым паззлом в мозаике твоего «Я». Потом? Что было потом?
Лондон? Да, точно! Потом опять был Лондон…

СЕВЕРНЫЙ ЛОНДОН. IRON WILL
Жизнь текла своим чередом. Дядя Рассел трахал в душевой старушку, а я
сидел в кресле директора, слушал их стоны и читал газету. Что не говори, но
работа охранника имеет свои преимущества. Во-первых, это ощущение
собственной значимости в глазах окружающих, во-вторых – возможность
спокойно войти в офис, побаловать свою задницу мягкой кожей
директорского кресла, а в-третьих – почитать лежавшую на столе газету.
Мы с дядей Расселом работаем охранниками в городском парке. Работа, в
общем-то, не пыльная, особенно за те деньги, что нам платят. Днем мы с
важным видом шляемся по аллеям и следим за тем, чтобы черные подростки
из соседних кварталов не тискали по кустам своих подружек, не баловались
наркотой и вообще не слишком вандалили в парке. Со стороны
администрации контроль за нами минимальный, поэтому время от времени
мы позволяем себе расслабляться. Я покупаю несколько банок пива, а мой
напарник приносит из дому забористую ямайскую травку. Он родом с
Ямайки и здесь, в Лондоне, потихоньку приторговывает выращенной на этом
солнечном острове марихуаной. Впрочем, я в его дела не лезу, у каждого
свои способы срубить лишний пенс на пропитание. Тем более, что у дяди
Рассела на шее висят жена и четверо спиногрызов.

Во время таких посиделок, чтобы не попасться на глаза начальству, мы
забираемся в самую гущу кустов, растущих на окраине парка. Усаживаемся
на бревна, пьем пиво, долбим джоинты и разговариваем. Обо всем. Дядя
Рассел – отличный собеседник, он много знает о Бобе Марли, Шоне Поле и
других музыкантах Ямайки. А еще он доверху набит информацией обо всех
нюансах эмигрантской жизни в Британии. Он – ходячая энциклопедия
эмигранта.
Иногда нашим неторопливым беседам мешает местная шпана, неустанно
шныряющая по окрестным кустам. В таких случаях дядя Рассел встает на
высоту своего почти двухметрового роста, делает страшное лицо и с
помощью цветистого англо-ямайского сленга изгоняет молодую поросль за
территорию парка. Надо сказать, что в эти моменты он действительно
страшен – с перекошенным от гнева лицом, грозно топорщащейся
клочковатой бородой и выпученными, потемневшими от ярости глазами.
Плюс пара пудовых кулаков, неустанно раскачивающихся перед носами
подростков.
В ста случаях из ста срабатывает безотказно. Кто помельче, стремительно
улепетывает, кто постарше и позадиристее, тот угрюмо удаляется, грозя
своим писклявым голоском поквитаться с проклятым «ниггером». А дядя
Рассел, вернувшись из очередного такого рейда, сбрасывает с лица маску
черного Джека Потрошителя и опять становится самим собой, спокойным и
покладистым любителем поговорить и дернуть косячок. На мои вопросы, не
боится ли он, что местные подростки когда-нибудь соберутся вместе и
отметелят его до полусмерти, он только улыбается во все свои тридцать два
крупных, ослепительно-белых зуба:
- Эти, что ли?.. Да не смеши, Буллет! У этих маменьких сынков кишка тонка
для чего-то серьезного. Одни понты и сопли. Вот у нас, на Ямайке, там – да.
Bumbaclot! (Грубое ямайское ругательство). Попробовал бы я сделать нечто
подобное там – меня бы мигом пристрелили. У нас весь молодняк ходит с
оружием. А перед входом в школу частенько стоят полицейские и отбирают
у детишек пушки.
Оснований не верить дяде Расселу у меня не было. Он – мужик честный,
врать не станет. Разве что приукрасит немного или сгустит краски для
остроты повествования. Особенно когда рассказывает о Ямайке. Он очень
любит свой далекий остров и во всех его рассказах Ямайка предстает эдаким
раем на земле. Впрочем, раем довольно специфическим.

- У нас можно все, – хвастается дядя Рассел. – Можно курить марихуану и
пить ром, можно щупать белых туристок (если они не против, конечно) и
расхаживать по улицам с пистолетом в руках. У нас полная свобода для
самовыражения. Главное, чтобы твое самовыражение не мешало
самовыражению и свободе соседа.
- А правда, что на Ямайке никто не работает? – спросил я как-то, вспомнив
прочитанную недавно книгу о приключениях двух московских подонков в
Лондоне. – Я слышал, что коренные ямайцы дрыхнут до полудня, а потом, не
продрав толком глаза, несутся на пляж.
- Брехня, – отрезал дядя Рассел. – Так поступают только самые ленивые
bumbaclot! Именно из-за таких козлов у нас, на Ямайке, все проблемы и
создаются…
Вот за такими разговорами, шуганием местных подростков и неторопливыми
прогулками по аллеям и кустам парка протекал наш рабочий день. Согласно
установленным администрацией правилам, с двух часов пополудни мы
должны были дежурить вдвоем. А ровно в десять вечера закрывать ворота
парка. На самом же деле все происходило немного иначе. В четыре часа дня
местное начальство уебывало домой, а чуть позже вслед за начальством
уходил и один из нас. По очереди, день – один, день – другой. В общем, один
уходил по делам, а второй сидел себе в офисе и занимался всем, чем душе
угодно. По сути, службу мы тащили всего два часа в день, то есть особо не
перерабатывались…
Сегодня была моя очередь гулять, но пришлось задержаться на работе. Вопервых, к дяде Расселу нагрянула любовница и он, прежде чем удалиться в
директорский душ, попросил меня постоять немного на стреме. Я не
отказался. Почему бы не помочь хорошему человеку? А тем более –
напарнику. Ну, а во-вторых, сегодня в Камден Тауне концерт. В одном из
клубов играет легендарная панк-группа «The Exploited», и я просто обязан
это увидеть. К тому же, на концерте мне предстоит встретиться с
несколькими моими единомышленниками, а до Камден Тауна от моей
работы намного ближе, чем от дома.
Времени до начала концерта оставалось много, так что…
Дочитав газету до конца, я аккуратно вернул ее на то же самое место, где она
и лежала. Потянулся, зевнул, побарабанил пальцами по крышке стола.
Глянул на мертвый экран компьютерного монитора. Жаль, доступ в Интернет
здесь запаролен, можно было бы зайти на мой форум, початиться немного.

С тех пор, как у меня появился Интернет, жизнь моя кардинально
изменилась. Я получил доступ к огромному количеству информации. До
этого я в основном читал книги. В Сохо, на улице, параллельной Оксфордстрит, есть классный книжный магазин, в котором среди прочих имеется
великое множество книг на русском языке. Там я покупал Лимонова и
Чарльза Буковски, Стогова и Набокова. Поначалу, когда только я приехал в
Лондон и не имел денег, книги я попросту воровал. Удержаться не было сил
– книги были для меня важнейшим фактором бытия, фактором, более
важным, чем жратва. Впрочем, я старался не слишком злоупотреблять таким
способом добычи чтива и, по возможности, возвращал украденные книги
обратно. Так, например, подрезав «Голый завтрак» и промучившись с ней
пару дней, я принес его обратно в магазин и незаметно вернул на ту самую
полку, откуда и взял. Точно так же я поступил и с Толкиеном. Прочитав
украденного «Властелина колец», поставил его обратно на полку…
Стоны, доносившиеся из душевой, стихли. На смену им пришел шум
льющейся воды. Видимо, дядя Рассел и его подружка, натрахавшись,
решили смыть с себя пот любовных утех. Значит, скоро выйдут. Я бросил
взгляд на часы. До начала концерта времени еще была куча. Так что можно
не торопиться.
Дядя Рассел – отличный мужик. Даже не смотря на то, что черный. Впрочем,
в те времена такие вещи, как цвет кожи, были мне пофиг. Я только начинал
вникать в теорию национализма и еще мало что в этом деле понимал. Но уже
посматривал в сторону Национал-большевистской партии России. Мне
нравилась их непримиримая антиправительственная позиция, мне нравились
ребята, которые собрались под ее знаменами и теперь задавали
политического и рок-н-рольного жару по всей территории России. Идейные,
близкие мне по духу парни и красивые девчонки. Мне импонировал их стиль.
Откровенно говоря, я бы очень хотел иметь рядом с собой ребят, похожих на
тех, которые кучкуются вокруг НБП. Это было бы классно. Это была бы
экстремально интересная жизнь.
Мечты… В тихом и насквозь пропитанном буржуазным духом Лондоне
таких людей практически не было. А если и существовали, то были очень
разобщены и никак себя не проявляли. Социальных сетей, фейсбука и ВК
тогда еще и в помине не было, а значит – собрать их вместе, хотя бы
виртуально, не представлялось возможным.
Имелся, правда, некий лондонский форум для русскоязычных. Полгода назад
я несколько раз ходил на их еженедельные собрания в пабе на набережной

Темзы. Там мне не понравилось. Народ собирался мажорный, в основном
работники среднего звена офисов, бизнесмены и служащие. Из России,
вместе со своими задницами, они притащили и свои проблемы. Проблемы
эти заключались в следующем: заработать побольше бабла и сделать карьеру.
Да и на своем Интернет-форуме все эти проблемы они готовы были
обсуждать денно и нощно. На политику им было насрать, а самой
«политической» темой могла считаться идея какого-то придурка «сдавать
русских нелегалов иммиграционным властям, доказывая этим свою
лояльность правительству Британии». Причем обсуждалось все это дерьмо на
полном серьезе, вдумчиво и обстоятельно. Уроды! Общаться с такими
козлами мне не хотелось. Я жаждал разговоров о переустройстве мира или,
на худой конец, о контркультуре: андеграундный рок-н-ролл или такая же
литература, в которой маргинальный образ жизни переплетается с
радикальной политикой. А еще больше мне хотелось действия! Жесткого,
агрессивного, решительного. Вот только в пабе, оккупированном русскими
коммюнити, мне с такими идеями делать было нечего. И я ушел.
Потом было заведение «Ну, погоди!». Так назывался паб с Зайцем и Волком
на вывеске. Находился он между вокзалом на Liverpool street и черным
районом Хакни. Держал заведение со знакомым с детства названием один
азербайджанец, и я в нем некоторое время даже подрабатывал. Крутил диски
на дискотеках. Впрочем, интересующую меня публику там я тоже не
встретил. Посетителями этого паба были преимущественно работяги –
иммигранты из бывших союзных республик СССР. Эти были попроще тех,
что заседали в пабе на набережной Темзы, своего форума у них отродясь не
водилось. Зато проблемы, обсуждаемые за стаканчиком пива или виски, были
примерно те же. С некоторой долей местной специфики, заключавшейся,
например, в обмене опытом, как заработать на стройке денег и не попасться
на глаза сотрудникам Хоум Офиса, вылавливающим и депортирующим
нелегальных мигрантов.
Иногда случались драки. Намешав виски с пивом, работяги зверели и
начинали биться: литовцы с русскими, украинцы с литовцами. Или сборная
славян против сборной прибалтов. Пару раз доставалось и хозяину паба.
Поэтому в «Ну, погоди!» вскоре появились сурового вида кавказцы, одного
взгляда на которых хватало, чтобы успокоиться и стать отпетым пацифистом.
В общем, в пабе стало скучно, тихо и неинтересно. Вскоре я ушел и оттуда.
Но желание найти компанию, в которой мне было бы комфортно, осталось. И
я не прекращал поиски. А для их облегчения создал собственный форум. На

нем начали собираться те, кто не вписывался в рамки русского коммьюнити в
Лондоне, кто не разделял исповедуемых этими коммьюнити ценностей –
плюрализма, лояльного отношения к капитализму и государству. На форуме
собирались те, для кого мир вертелся в другую сторону. Мы находили много
минусов в том, что нас окружало. Не только находили, но и хотели эти
минусы исправить, или хотя бы сделать что-то для их исправления. Сделать
здесь и сейчас. Мы все были молоды, в нас играл юношеский максимализм,
нам всем казалось, что мы делаем очень и очень серьезное дело. Впрочем,
так оно и было. Мы замахивались на все, на что могли замахнуться. Среди
завсегдатаев форума были футбольные хулиганы, националистически
настроенные панки, парочка анархистов, бородатый культуролог, бывший
журналист и еще множество других маргинальных и полумаргинальных
типов. По выходным мы собирались в Грин-парке. Пили пиво, болтали,
обменивались книгами и дисками. Чтобы выпустить пар, этого многим
вполне хватало. Мне же хотелось большего! Хотелось устроить акцию,
хотелось поставить на уши весь мир. Я был под впечатлением лондонского
Первомая-2001, устроенного съехавшимися со всей Европы леваками. Я
хотел борьбы. Ну а где еще бороться с капитализмом, как не в его сердце –
столице Британии!
К счастью, среди всей нашей разношерстной тусовки находились и те, кто
вполне разделял мои взгляды и чаяния. Одним из таких парней был Остап,
парень из Западной Украины, один из тех, с кем мне предстояло сегодня
встретиться на концерте «The Exploited»…
Плеск воды в душевой прекратился. А через пару минут, застегивая на ходу
джинсы, вышел дядя Рассел.
В душевой выключили воду.
- Are you allright? (ты в порядке? – англ.) – Спросил он.
- Я-то в порядке, – ответил я. – А ты?
- Прекрасно, все просто прекрасно! – Дядя Рассел говорил нараспев. Он был
бодр и доволен. Что ни говори, а хороший трах – проверенный способ
поднять настроение.
Ямаец открыл холодильник, пошурудил в нем и достал банку пепси. Рванул
кольцо, приложился.
- Директорская, – напомнил я. – Не забудь потом купить и поставить на
место точно такую же.

- Да прямо сейчас и поставлю, – отмахнулся дядя Рассел и снова приложился
к банке. Кадык его жадно задергался, а по бороде потекла струйка колы.
Напившись, добавил. – Мне подруга принесла, только она теплая.
- Кто теплый? Подруга? – Хохотнул я.
- Нет, подруга горячая! – расплылся в довольной улыбке дядя Рассел. – Кола
теплая.
Двери душевой снова распахнулись. На пороге возникла белая
пятидесятилетняя дамочка, с довольно неплохой (для ее возраста, конечно)
фигурой и моложавым лицом. Это и была подруга моего напарника.
- Знакомьтесь, это – Антон, – представил меня дядя Рассел. – А это – Мария.
Она русская. Из Москвы.
- Добрый вечер, – смущенно пропела Мария. Голос у нее был мягкий,
грудной, какой-то детский.
- Здравствуйте, – я привстал с кресла и слегка поклонился.
Процедура знакомства закончилась,
сосредоточилось на любовнике.

и

внимание

Марии

снова

- Рассел, я тут тебе принесла… – Она открыла сумочку, стоящую возле
директорского стола и начала выгружать какие-то пакеты. – Здесь пирожки,
салат, пепси-кола… И вот, – поверх пакетов лег блок «Мальборо», – ты
просил сигареты.
- Спасибо, дорогая. Как раз то, что нужно! – сказал дядя Рассел. – Ты
отлично готовишь, мне нравится твоя стряпня. А эта рыба, что ты приносила
в прошлый раз!.. – дядя Рассел выразительно причмокнул.
- I don't understand, (я не понимаю – англ.), – сказала Мария.
- Она плохо понимает по-английски, – дядя Рассел повернулся ко мне. – Будь
добр, объясни ей, что рыбный салат, который она приносила в прошлый раз,
был просто великолепен.
Я перевел.
- А-а, так это ж была «шуба»! – Обрадовалась Мария. – Good? Good!
(Хорошо? Хорошо! – англ.)

- Shuba, дядя Рассел, – сказал я. – Этот салат называется «shuba». Это
русский национальный салат из селедки.
- Очень вкусный, – сверкнул белозубой улыбкой дядя Рассел.
Я смотрел на своего напарника и думал – вот как оно бывает: дядя Рассел с
Ямайки, его подруга из Москвы. А встретились в Лондоне. Вроде бы
совершенно разные люди, из совершенно разных стран, но как-то находят
общий язык. Не исключено, конечно, что ямаец просто использует Марию.
У дяди Рассела жена и четверо детей, и на зарплату охранника особо не
разгуляешься. А тут тебе и пожрать приносят, и сигареты, и пиво. Да и
потрахаться тоже. Возможно даже, что существует некий обмен: дядя Рассел
удовлетворяет Марию, а Мария приносит ему за это разные вкусности. Но в
результате, в результате-то – всем хорошо и все довольны!
- Ну, ладно, я пойду, – сказал я.
- На, держи сигареты, – дядя Рассел распечатал блок и сунул мне две пачки
«Мальборо». – Спасибо, что помог и постоял на стреме.
- Да, ладно, не надо, – замахал я руками. – У меня есть.
- Бери, бери, – настаивал дядя Рассел. – Пригодятся.
- Ну, хорошо, – я сдался. Одну пачку сунул в карман джинсов, а вторую
вернул на стол. – Мне одной хватит.
Натянув косуху, я попрощался с дядей Расселом и его подружкой. Вышел из
офиса и направился к станции метро. Где-то на полпути зазвонила мобила:
- Привет! Как дела? – Голос из трубки изобиловал украинским акцентом.
- Привет, Остап. Да все в норме. Ты на концерте-то будешь?
- Да. Скоро выезжаю. Мне ж тут рядом.
- Не торопись. Я только через час доберусь, не раньше.
- Ничего. Я подожду.
Остап был откуда-то из-под Львова. Себя он, смеясь, называл «хлопцем с
Бандерштадта». Небольшого роста, светловолосый, неплохо подкачанный.
Состоял в УНА-УНСО, был контрактником где-то на Ближнем Востоке.
Миротворцем. А потом нелегальными путями перебрался в Лондон. Остап

был одним из немногих, с кем мне было интересно. К тому же он во многом
разделял мои взгляды на существующий мир.
Я просунул карточку в турникет и вошел в метро. Дождался поезда, доехал
до Чаринг-Кросс и там пересел на черную ветку. По карте она идет
вертикально вверх, а по жизни – на север, через Камден Таун. Маршрут
получался вроде бы длинный, а на самом деле экономил кучу времени.
Лондонское метро – штука специфическая. Ожидание нужного поезда редко
когда длится менее двадцати-тридцати минут. Так что, чем меньше
пересадок, тем лучше и быстрее получается.
Выбравшись на свет Божий, я осмотрелся. Вечерело. Десятки студий,
мастерских, лотков с антиквариатом и одеждой уже закрылись, но народа на
Камден Роуд меньше не становилось. Вдоль улицы тек бурлящий поток
бродяг, запоздалых туристов-экстремалов, панков, готов, скинов и Бог знает
кого еще. То тут, то там, в толпу вклинивался очередной драг-дилер,
предлагая купить гашиш или еще какую дурь. У некоторых даже покупали,
хотя шансов нарваться на банальный развод или на откровенный грабеж
было здесь намного больше, чем где-либо еще. Камден Роуд всегда считался
рисковым местом. Хотя и веселым. Атмосфера вокруг царила суетливая,
крикливая, полная какого-то азартного драйва. И не удивительно. Сюда, как
мышей на сыр, тянуло неформалов со всего Европы. Здесь была их
территория, их тусовочное место, их земля обетованная.
Остап ждал меня у выхода из метро.
- Приветствую! – сказал он, крепко пожимая мне руку. Невысокий, крепкий,
с квадратными плечами и набитыми костяшками кулаков, он был похож на
маленький, но чертовски мощный танк, остановить который можно разве
что выстрелом из РПГ.
- Лондон – чумовой город, – продолжал между тем Остап. – А метро здесь –
вообще отпад. Захожу сейчас в вагон, а там из десяти пассажиров только
двое белых. Причем, один из этих белых – я, а второй, судя по всему, какойто гребаный албанец, которого и в белые-то записали чисто по ошибке. Нет,
пора этот город хорошенько зачистить. Иначе белой расе скоро наступит
пиздец. Причем, полный и окончательный.
Остап был расистом. И не особо это скрывал. Для него весь человеческий род
делился на белую расу людей и на остальной недочеловеческий мусор.
Который следует беспощадно сводить на ноль.

- Все эти обезьяны, хоть желтые, хоть черные, должны или сдохнуть, или
вернуться обратно на свои пальмы, – любил повторять Остап. – Путь жрут
там бананы, трахают своих красножопых макак и не мешают нормальным
людям жить.
- Так расплодятся же от такой халявы, – смеялся я. – Жрачка, бабы и работать
не надо.
- А чтобы не плодились, мы их всех кастрируем на хрен, – в отличие от меня,
Остап подходил к вопросу о сохранении белой расы очень серьезно. – Или
по-другому сделаем так, чтобы не могли детей иметь.
Рассекая плечами, как скальпелем, встречный поток, мы направились вдоль
улицы, в сторону канала Риджентс. Камден Роуд – удивительное место.
Здесь полно всяких клубов, пабов и прочей хрени, в которых можно
послушать музыку на любой вкус: от джаза и диско в стиле 80-х до самых
продвинутых альтернативных течений. Вот и сегодня в одном из
превращенных в ночной клуб подвалов играла знаменитая на весь мир панкгруппа «The Exploited». Рекламы концерта не было, иначе сюда бы уже
сбежалось пол-Европы. Впрочем, кому надо, тот знал, где и когда это
действо состоится. Знал и так же, как я, приехал на него посмотреть.
У входа в клуб нас поджидал еще один мой товарищ – Ник, совсем еще юный
шестнадцатилетний паренек. Удивительно, но в столь нежном возрасте он
был уже отпетым мизантропом, искренне презирающим все человечество.
Коротко стриженный, в высоких «гриндерах» и косухе – практически точной
копией моей. В Лондон его привезли бизнесмены-родители. Привезли и
напрочь забыли о его существовании. По крайней мере, большую часть
времени Ник был предоставлен самому себе. Познакомились мы недавно,
прямо на улице. Ник подошел ко мне, заметив на моей косухе нашивку
«Школа водолазов». Нашивка была весьма приметная, купленная в лотке на
Сохо. На ней был изображен якорь, водолазный шлем, российский и
андреевский флаги. В общем, пройти мимо ищущий будущих соратников
Ник просто не мог.
- Привет!
- Привет, – голос у Ника был по-юношески ломкий, с чуть заметной
хрипотцой. – Вы где пропадаете? Я уже битый час здесь торчу.
- А ты бы еще с утра приехал, – хмыкнул Остап. – В отличие от тебя,
тунеядца, мы еще и работаем.

Впрочем, колкость товарища Ник пропустил мимо ушей. Обижаться ему
было некогда, он уже увлеченно возился в своем рюкзаке. В
противоположность Остапу, Ник был высоким, тощим и угловатым. Однако
видимость мало совпадала с наполнением. Ник занимался восточными
единоборствами, а прирожденное презрение к окружающим делало его
крепким и очень жестоким бойцом.
- Я трафарет сделал, – сказал он, вытаскивая из рюкзака картонку, в которой
была вырезана надпись IRON WILL (ЖЕЛЕЗНАЯ ВОЛЯ – анг.), причем
буква «о» была сделана в виде кельтского креста.
- Класс! – похвалил я парня. Назвать организацию, которую я замыслил
сколотить, «Железной волей» меня надоумила прочитанная книжка о
румынских легионерах Кодряну и его «Железной гвардии».
Мы спустились в подвал. Здесь было душно и тесно от собравшихся фанатов
«The Exploited». И народ все прибывал. Что здесь будет твориться после
начала их выступления, трудно представить. Во всяком случае, потолкаться
возможность будет. Стопроцентно.
Тома со Стюартом я разглядел с трудом. Они торчали возле сцены и
нетерпеливо вертели головами. То ли искали меня, то ли высматривали, кому
бы дать в морду. Отличные парни, веселые и резкие.
- Привет! – сказал я, протиснувшись к ним. – Знакомьтесь – это Остап и Ник.
А это – Том и Стюарт.
Все пожали друг другу руки. Тому и Стюарту было лет по двадцать пять. Оба
крепкие, бритоголовые, в клетчатых рубашках, куртках-харрингтонах и
тяжелых шнурованных ботинках. Типичные английские скинхеды.
Познакомился я с ними совершенно случайно, в гостях у одного знакомого.
И вот теперь решил свести их с моими товарищами и подумать над
созданием общей команды. «Железная воля» постепенно обретала свои
очертания…
Поговорить толком не удалось. Едва закончилась процедура знакомства, на
сцену вышли музыканты, и начался концерт. На «разогреве» у «The
Exploited» выступали две местные команды. Настроившись попрыгать под
сценой, мы были крайне разочарованы. Музыка этих групп не цепляла.
Равномерный грохот барабанов, хриплые визги гитар – и больше ничего. Ни
драйва, ни смысла в текстах. Хрень собачья, в общем.

Минут через десять я не выдержал и предложил сходить к бару,
подзаправиться. Остап и Ник охотно согласились, а мои английские друзья
решили остаться у сцены. Они еще надеялись, что через пару песен все
изменится к лучшему.
- Лажа какая-то, – пробурчал Остап. – Ничего живого нет. Для меня панк-рок
– это «Гражданская оборона». А тут вообще не пойми что.
Мы хлебнули пивка.
- Да, ты прав, – поддержал я товарища. – Сюда бы Летова. Он быстро бы
показал этим недоумкам!
Договорить мне не дал взорвавшийся торжествующим ревом зал. Наконец-то
вышли «The Exploited». Мы, позабыв про пиво и отчаянно работая локтями,
ломанулись обратно к сцене. Смотреть на концерт из бара, через головы
беснующихся фанатов я не собирался. Не тот кайф.
Взвыли гитары, взорвались нервной дробью палочки в руках ударника,
метнулся по сцене огненно-красный ирокез Ватти Бахена. Резкие, словно
плевки, полетели в зрительный зал слова знаменитой «Beat the Bastards»:
Slaves to the system there's no way out
Slaves to the system do you have a shout
You've got to beat the bastards and beat 'em now
Sick of policies bringing me down…
Это была настоящая музыка, настоящий хардкор. Зал выл и бесновался. Зал
сходил с ума. А на сцене также бесновался и сходил с ума великий Ватти
Бахен:
Beat the bastards, beat them now
Beat the bastards, beat them now
Beat the bastards, beat them now…
В клубе творилось настоящее безумие. Толпа ревела так, что часто заглушала
даже музыку. То тут, то там вспыхивали стычки и драки. Пришедшие
подзарядиться энергетикой «Эксплойтед» фанаты получили целое море
драйва. И спешили выплеснуть его обратно. В толпу…

Когда концерт закончился, все потянулись к выходу. Пиво давало о себе
знать, и я заскочил в туалет. Там уже торчал Остап. По тому же делу. Дружно
отлив, мы тут же закурили.
- Жесть! – глаза Остапа горели. Выступление ему явно понравилось.
Меня и самого все еще потряхивало от скопившегося в теле адреналина.
Драйв, полученный от игры «The Exploited», будоражил кровь и властно
требовал выплеснуться наружу. Так что, когда в туалет зашла пара каких-то
зачуханных панков, мы были уже готовы действовать. Тем более, что вели
себя эти уроды крайне развязно. Один из них, не скрываясь, бросил на
мокрую поверхность рукомойника свою куртку и достал из кармана пакетик
с белым порошком. Высыпав содержимое пакетика на куртку, он начал с
помощью метрополитеновской карточки сооружать «дорожки». Вряд ли это
был настоящий кокаин. Слишком уж круто было бы для таких отбросов.
Скорее всего, дешевые амфетамины, купленные здесь же, у Streetside-дилера.
Разговеться панки не успели. Остап, молча наблюдавший за ними, вдруг
взъярился:
- Вы че, суки, творите?!
Панки ошалело уставились на Остапа. А потом тот, что делал «дорожки»,
совершил большую ошибку. Он дерзко спросил:
- А тебе какое дело?
И Остапа прорвало:
- Мне?! Мне какое дело?! Мне есть дело! Я терпеть не могу fucking junkies!
(ебаных наркоманов – англ. сленг)
И тут панк совершил вторую ошибку. Увидев изображенный на футболке
Остапа коловорот, он протянул ехидно:
- А-а, так ты нацист!
- Кто нацист?! Я нацист?! – Остап зарычал утробно и, шагнув к панку, резко
ударил его в нос. Панк упал. Его товарищ испуганно шарахнулся в угол.
Остап же, развернувшись к рукомойникам, сбросил куртку с готовыми
«дорожками» на пол и рявкнул так, что задрожали стены:
– А ну, пошли на хуй отсюда, уебки!

Повторять ему не пришлось. Схватив куртку и размазывая по лицу кровавые
сопли, борзый панк выскочил вон. Его товарищ рванул следом.
По большому счету Остап был прав, но место и время для карательной акции
было выбрано крайне неудачно.
- Молодец, – сказал я Остапу. – Только этого здесь и не хватало.
- Да ладно тебе, – отмахнулся Остап.– Терпеть не могу наркоманов…
Мы вернулись в зал. Концерт давно закончился, народу почти не осталось.
Ник и Том поджидали нас у барной стойки.
- Че там стряслось в туалете? – спросил Ник. – Сейчас двое чертей оттуда
выскочили. Один весь в кровище.
- А-а, ерунда, это он поскользнулся, – хмыкнул Остап. – Полы в сортире все
зассанные, скользкие.
С улицы вбежал Стюарт:
- Вы что здесь устроили?
- Да ничего, вроде бы, – пожал я плечами. – А в чем дело?
- На улице толпа собралась. Говорят, что здесь нацисты всех избивают. Вот я
и подумал – уж не вы ли кашу заварили?
- И много их? – поинтересовался Остап, хладнокровно снимая свой ремень с
тяжелой бляхой.
- Человек пятнадцать. Возле входа кучкуются.
- Отлично! – в глазах Ника полыхнули
растянулись в хищной улыбке.

кровожадные огоньки, а губы

– Веселье продолжается.
- Но ведь нас всего пятеро, – неуверенно пробормотал Том.
- Херня, разгоним, – Остап намотал часть ремня себе на кулак и крутанул
пряжкой мельницу.
Я оглядел свою небольшую команду. И невольно порадовался тому, что не
ошибся, выбирая себе товарищей. Все они были настроены более чем
решительно. Даже Том, справившись с минутной растерянностью, закаменел,
готовый немедленно ринуться в бой. Да, такой командой мы можем

поставить раком не только обкуренную кучку панков, но и всю эту
гребанную вселенную!
- Так, – сказал я, беря инициативу в свои руки. За свою недолгую жизнь я
повидал множество уличных драк, поэтому в тактике их проведения
разбирался неплохо.
– Выходим двойками, одна за другой. Первые двое сразу ныряют влево,
вторые вправо. Далеко не уходим, держимся группой возле выхода!
Прижимаемся к стене, в толпу не лезем, затопчут. Ник, ты идешь
замыкающим, вперед не выскакивай. Всем все ясно? Тогда... погнали!
Мы рванули наружу: Остап и я, за нами Том и Стюарт.
Фонарь над входом в клуб хорошо освещал поле предстоящей битвы.
Выскочив, мы резко сместились влево, давая выйти Тому со Стюартом. На
нас, вопя и размахивая кулаками, двинулась толпа. Мы вжались в стену и
начали отбиваться. Мысли, эмоции, ощущения, все ушло, исчезло,
растворившись в одном единственном чувстве – в ненависти. Страшная и
всепоглощающая ненависть к этой темной, напирающей со всех сторон
массе, удесятеряла наши силы, делала нас непобедимыми, как спартанцев у
Фермопил. Мы и были спартанцами, железными воинами с ЖЕЛЕЗНОЙ
ВОЛЕЙ к победе.
На меня прыгнул какой-то хрен с красным, как у Ватти Бахена, ирокезом. Я
врезал ему ботинком в голень и добавил, уже падающему, кулаком в ухо. Вот
так тебе, козлина. Жаль, нет с собой ножа, обрезал бы на хер твой приметный
ирокез, чтоб не позорил Ватти Бахена… Боковым зрением заметил нового
врага. Того самого придурка с амфетаминами, из-за которого весь сыр-бор и
закрутился. Нос его кровить уже перестал. Ну, ничего, это мы сейчас
исправим. Я увернулся от летящего в челюсть кулака и с разворота зарядил
локтем в лицо амфетаминщика. Из ноздрей его брызнул фейерверк кровавых
капель. Вот так-то лучше, придурок, иди, отдыхай!..
Рядом орудовал ремнем Остап. Тяжелая металлическая бляха летала в
воздухе как заведенная. То и дело она опускалась кому-то из нападавших на
голову, вызывая взрыв стонов, проклятий и кровавых брызг. А Остап только
щерился в ответ и приговаривал:
- Файно! (Хорошо! – укр.)
По другую сторону от меня бились Ник, Том и Стюарт. Они тоже ребята не
промах, подраться горазды…

Сражение длилось недолго. Мы даже не успели толком запыхаться, как
внезапно раздался чей-то пронзительный вопль и панки шарахнулись назад.
Перепрыгивая через ограду, отделяющую тротуар от проезжей части дороги,
они в панике побежали прочь. А следом за ними, размахивая окровавленным
ножом, рванул было Стюарт.
Блядь, только поножовщины нам и не хватало! Боевой задор словно ветром
сдуло. Нужно было срочно решать, что делать дальше.
- Стюарт, стой! – рявкнул я.
Скинхед резко затормозил и оглянулся. В свете фонарей его глаза блестели
так же, как и сжатый в руке нож. Он был словно викинг, вкусивший
вражеской крови, опьянение битвой цепко держало его в своих объятиях,
застилая разум мутной пеленой безумия.
Впрочем, мой оклик подействовал на него отрезвляюще.
- Суки, поубивал бы! – прохрипел он и, сплюнув в сторону убегающих
панков, вернулся к нам.
- Кого ты там пырнул? – спросил его Остап.
- А хрен его знает, – пожал плечами Стюарт. – Не присматривался.
- И сильно?
Вместо ответа последовал новое пожатие плечами.
Между тем, передние ряды убегающих панков достигли входа в метро, а
оттуда навстречу им уже выскакивали копы. Мы переглянулись. Пора было
делать ноги.
- Валим отсюда! – крикнул Остап. Встреча с полицией в наши планы никак
не входила.
Мы ломанулись вверх по улице, перескочили через мост и побежали вдоль
чернильно-черной полосы канала Риджентс.
Фонарей здесь отродясь не водилось. Было темно. И это не могло не
радовать. Мы с ходу вломились в парк, не разбирая дороги, понеслись по
кустам и аллеям. Наконец, отбежав добрую пару километров от места драки,
остановились. Сердца бешено стучали в груди. Дыхания не хватало. Мы
дружно повалились на лавку.

Отдышались.
- Мочить их надо, наркоманов долбаных, – сказал Остап.
- Мочить наркоманов – это не цель, – качнул я головой. – Мочить надо
Систему.
- Точно!
- Да!
- Мочить!
Мои спутники были полны энтузиазма. Адреналин, все еще хлеставший по
их венам, заставил их вскочить в едином порыве и орать, как одержимым.
- А называться мы будем Iron Will – Железная Воля!
Остап запрыгнул на скамейку и, как в свое время Муссолини, скрестил на
груди руки; вскинув голову с выдвинутой вперед челюстью, он выкрикнул:
- Круто! Поставим эту ебаную вселенную на уши!..
Потом мы попрощались и разошлись, договорившись встретиться через
неделю и поакционировать основательнее. Ник потопал на Оксфорд-стрит,
Том со Стюартом на запад, к себе в Килбурн, а я сказал Остапу:
- Слушай, я у тебя переночую. А то палевно к себе в Камбервелл на метро
тащиться.
- Да без проблем, брат!
На Далстон Кингсланд пошли дворами, держась в тени домов. Начиналась
осень, с деревьев падали листья и яблоки. Большие, как наша ебаная
вселенная…

Гром и молнии, слепящий свет и треск рвущихся тканей бытия… Мелькают
чьи-то перекошенные лица, капает с ножа тягучий багровый кисель, болят
сбитые костяшки кулаков… Твой мир рождается в муках. Рождается в
крови, в слизи, в предродовых криках и корчах… А вместе с миром
рождаешься ты…
…Пить… Как же хочется пить… Во рту сухо и кисло, горло дерет,
шершавый язык не ворочается… Пить… Дайте же кто-нибудь хоть каплю
воды…
Ты пытаешься застонать, позвать на помощь, но не можешь. У тебя нет
голоса, нет глаз, нет ушей. Ты слеп, нем и глух. У тебя нет ни рук, ни ног, ни
тела. У тебя нет ничего… Есть только осколки воспоминаний, которые
перемешивают и перемешивают, грохоча и искря яркими всполохами
молний, невидимые небесные жернова…
…Да-а, в Лондоне все было неплохо, но потом случилось гадство. Тебе
впаяли депорт (депортация – сленг). Впаяли по глупости, по нелепой
случайности. В спешном порядке тебя вышвырнули с берегов туманного
Альбиона. Обратно на родину.
Впрочем, это был не конец. Все только начиналось…

ВЕНГРИЯ. ДЕВУШКА И САМОЛЕТ
Длинная кишка поезда медленно выползала из-под крыши вокзала Ньюгати
(Железнодорожный вокзал в Будапеште, откуда уходят поезда в Западную
Европу). Я смотрел в окно. За стеклами вагона было серо и безрадостно,
почти так же, как и на душе. Столицу Венгрии я покидал с тяжелым сердцем
и с пустыми карманами. И в том, и в другом виновата, как всегда, была
женщина. Ну и мое распиздяйство, конечно.
…В Будапеште я запил. Тихо, мирно, без фанатизма, но довольно крепко. А
главное, сам того не заметив. Вообще-то, я не страдаю приступами
алкоголизма, но здесь был особый случай. Нервное напряжение прошлого и
полная неопределенность будущего – не самый лучший фон для бодрого
расположения духа. Я собирался в Лондон, но с моим украинским паспортом
далеко не уедешь. Тем более, с «голым», без предыдущих виз. В тихой и
зажравшейся Европе не очень верили таким вот девственно чистым ксивам
(паспортам – сленг), а тем более их владельцам. Наличие предыдущих виз
являлось для местных погранцов чем-то вроде справки о лояльности.
Справки, удостоверяющей, что хозяин данного паспорта не какое-нибудь
перекати-поле, сорвавшееся в Европу с целью присосаться к ее теплой и
вкусной
сиське. Что перед ними вполне солидный гражданин,

путешествующий по заграницам в свободное от работы время. А потом
исправно возвращающийся к себе домой, в Украину.
С «голым» паспортом далеко не уедешь. Погранцы обязательно найдут до
чего докопаться и вернут тебя обратно. Поэтому мои ушлые литовские
друзья за чисто символическую плату смастерили мне паспорт гражданина
Литвы. Настоящий, с моей, аккуратно вклеенной в положенное место,
фотографией. Подпись, правда, была не моя, а прежнего владельца, но я
потренировался немного и вполне сносно научился ее подделывать.
И вот теперь, с этим левым, по сути, паспортом, мне предстояло добираться
до Лондона. А там уже будет легче, там уже ждут кенты, которые в беде не
оставят – и приютят, и помогут.
Расклад вроде бы выходил не особо сложный: взять билет на самолет, с
комфортом перемахнуть через пол-Европы и благополучно проскочить
паспортный контроль в Хитроу.
Все было бы просто, если бы не одно «но». Я запил…
Прибыв в Будапешт, я снял на неделю номер в расположенном на самой
окраине города отеле «Полюс». И отправился осматриваться. Первым делом,
конечно, сходил в местный зоопарк. Есть у меня такое хобби – куда бы не
приехал, сразу иду в зоопарк. Не знаю почему, но это так. Побродил между
вольеров, посмотрел на гуляющих за толстым оргстеклом тигров. Даже в
неволе эти засранцы смогли сохранить гордость и ленивую грацию хищникааристократа.
После зоопарка смотался в аэропорт, разведал обстановку, а заодно узнал,
какие есть рейсы на Лондон и насколько суров паспортный контроль.
Остаток дня убил, катаясь на метро. Здесь особенно порадовали вагоны с
небольшими табличками «Московский машиностроительный завод». От
вагонов, которые бегают в украинских метрополитенах, эти приятно
отличались удобными дополнительными поручнями.
А вечером, чтобы скоротать время, я прикупил две бутылки сухого красного
вина, заперся в номере и не торопясь их выпил. На следующий день все
повторилось. День – прогулка по городу, купание в термальном источнике, в
котором, если верить буклету, грели свои косточки еще древние римляне, а
вечером – вино и медленное проваливание в нирвану под льющуюся из
динамиков плеера музыку.

Ну, а на третий день я купил билет на послезавтрашний рейс «Будапешт –
Лондон».
До вылета оставалось двое суток. Много это или мало? Если ты
околачиваешься в незнакомом городе, один, без друзей и знакомых, то
много. Очень много. Время тянулось не просто медленно. Оно издевалось
надо мной, буквально замирая на безжизненных циферблатах часов.
Полдня я гулял по городу. Честно говоря, я не большой поклонник
архитектуры, но когда твоя цель тупо убить время – все средства хороши. Я
прогулялся по центру, осмотрел пару каких-то соборов и неторопливо
двинулся в сторону Дуная. Больше всего в столице Венгрии меня удивила не
средневековая красота зданий, а сами венгры. Цыганистый народ. Готовый
обобрать тебя, как липку, при первой же возможности. Пару раз, словно
чувствуя, что я иностранец, ко мне подкатывали какие-то мутные типы,
предлагая устроить экскурсию по Будапешту. А на их наглых рожах
отчетливо читалось, чем эта экскурсия закончится. Раза три я проходил мимо
такого давно забытого уже в Украине зрелища, как игра в «наперстки».
А еще говорят, что мы плетемся в хвосте Европы. Это с какой стороны
посмотреть.
Перейдя мост через Дунай, я поднялся на гору. Там стоял небольшой замок и
лотки, на которых продавались советские регалии – значки, солдатские бляхи
со звездами, кокарды с серпом и молотом. Над Венгрией царил апрель, но
тепло было, как летом. Я снял свой бомбер и расхаживал в одной
камуфляжной майке, а татуировка гранаты-«лимонки» на плече сверкала на
солнце, вызывая у прохожих опасливый интерес.
Так прошли сутки. Наступили вторые. Гулять больше не хотелось, занять
себя было нечем, и я отправился в ближайший супермаркет. Взял бутылку
вина, вернулся в номер, надел на голову наушники и запустил плеер. В уши
полилась песня, а в глотку – вино. Я пил, слушал песни-заклинания
сибирского рок-шамана Александра Подорожного и прислушивался к
саднящему где-то на задворках сознания предчувствию. Скоро что-то грядет,
что-то накатывается. В этом «что-то» не было угрозы или опасности, однако
и ничего радостного в нем тоже не ощущалось…
Когда бутылка опустела, я сходил за второй. Выпил и ее. Вместо облегчения
на душе стало еще тоскливее. Я плюнул и спустился в бар при отеле.
Хотелось не столько выпить, как поговорить. Человек – животное
общественное и без коммуникации с себе подобными ему хреново.

Пообщаться не получилось. Бар пустовал, лишь болтались у стойки два
пожилых и абсолютно пьяных немца.
Делать было нечего, и я снова отправился в супермаркет. Есть такой вид
опьянения, когда первый алкогольный удар уже схлынул, и ты плавно
начинаешь погружаться в свой внутренний мир, в свое сознание. Все глубже
и глубже, все полнее и полнее. А чтобы процесс этот не прерывался,
необходимо подпитывать его постоянными дозами алкоголя…
Когда супермаркет закрылся, я протоптал дорожку в бар. Мне было хорошо и
легко. Мрачная истерия одиночества смылась вином, а на смену ей пришло
успокоение и философская отстраненность от всего, что было в прошлом, что
ждало в будущем. И только предчувствие этого чертового «что-то», которое
с каждой минутой становилось все ближе, так и осталось саднить на самом
отшибе приглушенного алкоголем сознания…
На самолет я не проспал, нет. В аэропорт я выехал, как и собирался. К стойке
регистрации подошел за сорок пять минут до вылета. И вот здесь-то меня и
оглушило начало того «чего-то», предчувствие которого досаждало мне весь
вчерашний день. Чернявая девушка за стойкой, похожая на отмытую и
принаряженную в форменные цвета авиакомпании цыганку, наотрез
отказалась меня регистрировать. Оказывается, приезжать надо было как
минимум за час до отлета.
Никакие уговоры эффекта не возымели. Я мысленно выругался и кое-как
обменял билет на завтрашний рейс. Сдал в аэропортовскую камеру хранения
вещи и вышел на улицу.
Состояние было мерзкое. Меня мандражило. Такое бывает с похмелья,
особенно когда проебешь по пьянке какое-то очень важное дело. Хотелось
пить и одновременно не пить, чтобы завтра снова не повторилось то же
самое.
Я вернулся в отель и весь день не выходил из номера. Пытался спать, но не
мог уснуть. Депресняк не давал расслабиться и отключить мозги. Я
ворочался, тщательно закрывал глаза, но мысли упорно продолжали кружить
свой идиотский хоровод.
Кое-как дотянув до вечера, я не выдержал, оделся и поехал в центр.
Освежиться. Город был абсолютно пуст. Словно вымер. Венгры – очень
домашний народ. После работы сразу спешат к уюту и теплу родных очагов.
Накрапывало. Мелкая, почти невидимая глазу дождевая пыль сыпалась с

неба, создавая ощущение мерзкой и совсем не весенней сырости. У нас, в
Харькове, такая погода бывает в конце сентября.
Ночная жизнь Будапешта довольно избирательна: часов в восемь вечера
улицы пустеют, город замирает и только в строго определенных местах
продолжается веселье. Вернее, начинается. Адреса таких мест желательно
знать заранее, иначе можно угробить полночи на поиски, да так ничего и не
найти. Я, например, потратил на это дело добрых два часа. Наконец, набрел
на какой-то клуб. Небольшой и не слишком дорогой. По крайней мере, на
вид. Возле входа сидел какой-то чел. То ли пьяный, то ли обдолбанный.
Голова его безвольно свесилась на грудь, руки – на асфальт. Еще одна жизнь,
выброшенная коту под хвост…
Народу в клубе было немного. Две небольшие компании, восседавшие за
разными столами и спокойные, едва слышимые издали голоса, прерываемые
иногда негромким смехом. Я направился к барной стойке, взял пиво и
огляделся. Да уж, это не Харьков и тем более не Рио-де-Жанейро. Здесь даже
в ночном клубе особо не повеселишься. Настроение окончательно скисло. Я
уселся, нахохлившись, на высокий стул, поставил перед собой стакан с
пивом и задумался. Я уехал из родного города, потому что почувствовал
свою там ненужность. И только за барной стойкой венгерского ночного
клуба в полной мере ощутил вдруг, насколько я не нужен ЗДЕСЬ. Никому. Я
был одинок и полностью свободен. Одиночество и свобода – синонимы,
потому что только одинокий человек может быть по-настоящему свободен.
Не этого ли я добивался? И не к этому ли я стремился всю свою жизнь? Что
ж, жри теперь это добро по полной.
Она вошла, когда я принялся за свое третье пиво, решив на нем и
остановиться. Повторять опыт с сегодняшним опозданием на регистрацию я
не собирался.
Прежде, чем увидеть ее, я услышал ее запах. Тонкий и дразнящий коктейль
из аромата трав, дорогих сигарет и еще чего-то, определить происхождение
чего я был не в силах. А потом увидел ее. Высокая, стройная, с длинными
каштановыми волосами, мокрыми прядями спадающими на плечи. Ее легкий
плащ промок, с него капала вода. Видимо, дождь на улице усилился.
Девушка опустилась на соседний стул и обратилась к бармену:
- Джин, пожалуйста.

Обратилась на английском. Значит, не венгерка. А это уже интересно. Я
посмотрел на нее повнимательнее. В профиль лицо ее напоминало
изображение с английского двухпенсовика, на котором выгравирован
портрет Елизаветы Второй. Такой же высокий лоб, тонкий прямой нос и
гордая посадка головы. Чувствуется порода. Только в отличие от британской
королевы, моя соседка была слишком смугла для англичанки. Скорее –
итальянка, испанка или португалка.
Меня вдруг пробрала резкая дрожь. Буквально на секунду, но за эту секунду
я ощутил, что происходит нечто неординарное. Что это все – и ночной
Будапешт, и это заведение, а главное, эта девушка – это не просто так.
Между тем, девушка достала пачку «Dunhill». Положила ее на барную стойку
и полезла в бездонное брюхо миниатюрной с виду сумочки. Самая
таинственная вещь на свете – это женская сумочка. Хорошенько
покопавшись, в ней можно найти все, включая давно потерянного
любовника.
Зажигалка, вдруг понял я. Она ищет зажигалку.
Торопливо вытащив из кармана свою, я сказал:
- Is that you are looking for? (это то, что ты ищешь? – англ.)
И тут моя соседка впервые удостоила меня взглядом. Оценила, мысленно
повесила мне на грудь бирку с табличкой «Годен к употреблению» и
улыбнулась. Слегка, одним лишь поднятием вверх уголков своих
очаровательных губ:
- Yes. Thank you. (Да. Спасибо – англ.)
И, вставив между ними белую палочку сигареты, выжидательно застыла. Я
чиркнул зажигалкой. Кончик ее «данхилла» озарился малиновой пуговкой
огня. Девушка затянулась и выпустила дым в полированную поверхность
стойки.
Во всех этих простых, казалось бы, действиях было столько эротизма и
скрытого смысла, что я сразу понял – сегодня эта дамочка будет моей.
- Busy day? (Занятой день – англ.) – спросил я.
- Yes. Why? (Да. Почему? – англ.)
- Поздно с работы идешь, – пояснил я, кивнув на ее мокрый прикид.

- Ошибаешься. Я не с работы.
Она выпила. Залпом. Видимо, слишком сильно замерзла. А может, и нет.
Может, хотела успокоить нервы. Или набраться храбрости. Причины бывают
разные, но все они решаются хорошим глотком джина.
- I'm from Spain, (я из Испании – англ.) – сказала соседка, закусывая выпитое
глубокой затяжкой. – Я здесь практику прохожу. От университета. Пишу
очерки о венгерском виноделии.
- Ты журналистка? – Признаться, я был слегка удивлен. Слишком уж не
вязался ее образ с образом типичного представителя второй древнейшей
профессии. Хотя психолог из меня тот еще.
- Да, - кивнула она и дым, сорвавшись с ее губ, снова застелился по
зеркально чистой поверхности барной стойки. – Ты любишь вино?
- Конечно.
- А знаешь, как его делают?
- Более-менее, – в памяти всплыл образ Челентано, месящего ногами
виноград в огромном чане.
- Вино – это самый древний и самый благородный напиток, который
научились делать люди. Это подарок, преподнесенный нам Всевышним.
Знаешь, сколько в мире существует сортов вин?
Из тонкостей виноделия я помнил только высказывание Чарльза Буковски:
«Нет ничего хуже дешевого красного вина, разве что дешевое белое, если оно
еще успеет согреться». Поэтому я не стал ввязываться в чисто
специфический диспут, решительно переведя разговор в иную плоскость:
- Классно! Я, кстати, тоже раньше журналистом работал.
- Вау! – Восторг моей собеседницы был вполне искренним. – А о чем писал?
- О политике.
- Ух, ты! Я бы тоже хотела о ней писать. Кстати, меня зовут Эстер.
- Энтони.
- У тебя странный акцент, Энтони. Ты венгр?
- Нет, русский.

- О-о! Никогда еще не разговаривала с живым русским.
Можно подумать, что с мертвым она уже имела честь общаться.
- А о чем именно ты писал? – спросила Эстер.
- Об ирландских сепаратистах.
В глазах девушки застыл неподдельный интерес. И меня понесло. Я
рассказал ей о том, как в 2001 году, сразу после взрывов в Нью-Йорке,
катался с одним немецким репортером в Ирландию. Брал интервью у лидера
ИРА. После терактов в Америке эта организация выпустила манифест,
поддерживающий подрывников, и провозглашавший начало нового этапа
борьбы за независимость.
- Ты crazy! (сумасшедший – англ.) – Глаза девушки полыхнули восторгом.
- Да, crazy! – Ухмыльнулся я. Это тебе не специфику брожения венгерского
винограда описывать. Это, милая моя, политика. – Попасть в Северную
Ирландию было просто – сел на паром и вперед. Оттуда, в Южную
Ирландию, тоже не проблема… А вот обратно… Обратно меня без паспорта
никто бы не выпустил. Спасибо ирландцам, договорились с рыбаками,
которые ходили на промысел к западным берегам Шотландии. Как на грех,
попали в шторм, кораблик наш был совсем утлым, палубу заливало волнами.
Но судьба была к нам благосклонна, и вскоре меня уже высадили на
пристани крошечного шотландского городка.
Я заказал еще два джина. Себе и ей. Пиво на джин – не слишком полезная
для организма смесь, так что я порядочно окосел.
- О, да! – Кивнула собеседница. Ей тоже уже было хорошо. И у нас есть
сепаратисты. Баски. Воюют за свою независимость. Их организация
называется ETA (Euskadi Ta Askatasuna – Баскония и свобода, баск.) … – Она
отхлебнула глоток и поинтересовалась:
– А сейчас ты куда едешь?
- Я? – Меня охватило вдруг бесшабашное веселье. Врать, так врать. –
Обратно в Ирландию. Наемником.
- Так вот почему ты так одет! – понимающе закивала головой девушка.
Х-мм, а как я, интересно, одет?.. Мысленно представил свой прикид. Бомбер,
камуфляжная майка и темные джинсы. Странно, никогда бы не подумал, что
именно так одеваются наемники. Век живи, век учись.

- Можно еще раз прикурить?
- Да без проблем, – я чиркнул колесиком зажигалки. На душе было хорошо, а
внутри разливалось сладкое предчувствие неизбежного. Можно, подруга,
можно. Сегодня я дам тебе прикурить. Так дам, как ты никогда еще не
прикуривала. Ты и про вино, и про Испанию, и про мать родную забудешь.
Кажется, я произнес это вслух, потому что Эстер рассмеялась и решительно
соскользнула со стула:
- Ну, пойдем.
Ого. Круто!
- Надо бы взять с собой выпить, – сказал я.
- Обязательно.
Супермаркет был закрыт, зато в баре моего отеля удалось зацепить бутылку
вина. Венгерского. Нормально! Пусть Эстер поупражняется в смаковании
темы для своих статей.
Войдя в номер, я начал возиться с бутылочной пробкой.
- Оставь ее, – сказала Эстер. Глаза ее блестели. То ли от выпитого, то ли… –
После откроешь. Лучше ляг на кровать.
Я повиновался. А потом…
Потом она набросилась на меня! Как изголодавшийся зверь. Резко и алчно.
Не раздеваясь.
- Не люблю долгих прелюдий, – прохрипел мне на ухо ее сдавленный от
рвущегося наружу желания голос…
У Эстер была небольшая грудь и отличная круглая задница. Вьющиеся
каштановые волосы стекали на плечи, оттеняя загорелое тело с белой
полоской на том месте, где должны быть трусики.
Она была страстная и ненасытная. Для нее не было табу и запретов. Она была
голодна, как мартовская кошка. И драл я ее как кошку. Жестко и
безжалостно. А она лишь стонала, блаженно закатывая глаза и закусывая до
крови, чтобы не закричать в полный голос, губы.
В каждой второй женщине живет шлюха. Эстер была как раз вторая по
списку…

В перерывах между «заходами» мы пили вино, а когда оно закончилось, я
спустился вниз и долго уговаривал ночного портье открыть бар. Уговорил!
За взятку. Чтобы второй раз не бегать, вина я взял две бутылки. И на всякий
случай прихватил еще 250-граммовую мензурку рома.
В общем, затарился на всю ночь…
Рассвет мы встретили на коленях. Когда первый луч солнца заглянул в окно
номера, я трахал Эстер сзади, ухватив ее за круглую, пружинисто
подрагивающую в такт моим движениям попку. А когда уставшая и сыто
мурлычущая Эстер уснула, я долго еще сидел у окна и тянул из горлышка
ром.
Когда бутылка опустела, я тоже прилег. Сквозь сон услышал, как Эстер
чмокнула меня в щеку и умчалась по своим журналистским делам…
Проснулся я в час дня. Самолет до Лондона улетел в одиннадцать утра. Одна
радость, наебся на месяц вперед! На тумбочке у кровати лежала записка. В
ней номер телефона и просьба: «Позвони». Я повертел листок в руках.
Похоже, Эстер я понравился. Вот только что я ей могу предложить взамен?
Ничего. Я – ветер, перекати-поле, одинокий странник, пытающийся найти
себя и свое место в жизни.
Уходить нужно не оглядываясь. Так что, Эстер, извини, но мне пора шагать
дальше.
Я скомкал записку и бросил ее в набитую окурками пепельницу. Кое-как
собравшись, покатил в аэропорт. За стойкой регистратора сидела вчерашняя
цыганистая девчонка.
- The flight is gone! (Самолет улетел! – англ.) – Свирепо повращав
глазищами, рявкнула она. – Будете брать новый билет?
- Пока не знаю, – я почувствовал вдруг жуткую усталость. Мне показалось,
что так теперь будет всегда: утром – приобретение билета, вечером – пьянка,
а следующим утром – покупка нового билета. Раз за разом, по кругу. День
Сурка с венгерским колоритом. До тех пор, пока не закончатся деньги.
Кстати, пора бы их посчитать.
Я взял рюкзак, вышел на улицу и присел на ступеньки у входа в аэропорт.
Пересчитал наличку. Примерно двести евро. Всего. Сумма меня
окончательно отрезвила и привела в чувство. Если не уеду сейчас, то не уеду
уже никогда. Впрочем, и остаться здесь, в Венгрии, я тоже не смогу. Ни вида

на жительство, ни права на работу. Ничего. Вот ведь блядство какое. То
сраное «что-то», которое я ожидал все эти дни, оказалось всего лишь пьяным
сексом с испанской журналисткой. Сексом, из-за которого мне придется
теперь пилить через всю Европу, рубеж за рубежом преодолевая целую кучу
границ и проверок документов. Судьба, она сука изворотливая. Подсовывает
всякие варианты. Ту же Эстер, например. А потом сидит себе в сторонке и
хихикает, наблюдая, как ты проебываешь свое спокойное будущее и
огребаешь кучу никому не нужных проблем…
Классно, что было – то прошло,
Классно, что будет – того нет еще.
Но и то, что сегодня с нами рядом
Похоже на какое-то смешное кино.
Я хорошенько выругался и поехал на железнодорожный вокзал Ньюгати.
Взял билет до Парижа и сел в поезд. Паспорт в кармане моей куртки был
откровенно левый, а впереди меня ждали самые опасные в плане
пограничного контроля границы Австрии, Германии и Франции…

Твой мир рождается в муках. Рождается на самой границе ада и рая. На
самой границе добра и зла…
…Жар и холод… Огонь и лед… Обжигающий свет молний и леденящая
сознание тьма ночи… Где я?.. Кто я?.. Почему мне так холодно и так
жарко одновременно?.. Я умер?.. Я еще жив?.. Господи, объясни же мне,
наконец, кто я такой?! Кто я и зачем я есть?..
Треск…Вспышка, сварочной дугой озаряющая тьму… И очередной лоскут
воспоминаний…
Ты сидишь в купе поезда, смотришь в окно и слушаешь плеер. Дороге нет
конца… Граница… Погранцы… Они вертят твой паспорт, рассматривают,
чуть ли не пробуют его на зуб… А потом возвращают обратно и вежливо
кивают, прощаясь: «Счастливого пути»!.. И снова дорога, снова окно и
плеер, снова граница… Снова вежливое: «Счастливого пути»!.. Ты спокоен,
от тебя ничего не зависит, из поезда не выпрыгнешь и не сбежишь…
Надежда только на удачу и на профессионализм литовских спецов…
Прокатило… Бог помогает смелым…
Холодно… Ужасно холодно… Стучат, выбивая дробь, зубы. Внутри –
стылый мрак. Могильный, вытягивающий последние остатки жизни…

ФРАНЦИЯ. ВЕСНА В ПАРИЖЕ
Я сидел на скамейке и дрожал от холода, а перед моим взором расстилался
Париж. Я смотрел на круто уходящую под уклон улицу, на сверкающую
далеко внизу россыпь электрических огней. Близился рассвет. Апрельские
ночи в Париже довольно стылые, а я был до нитки промокший. Вся одежда –
джинсы, кроссовки, зеленая куртка-«бомбер» – все было мокрым до такой
степени, что под лавкой, на которой я сидел, набежала уже довольно
солидная лужа.
Вчера я решил заночевать в этом парке, а маленькую, окруженную со всех
сторон кустами полянку заприметил загодя. Ближе к вечеру, стащив в
супермаркете бутылку вермута, я перемахнул через ограду парка и походкой
скучающего туриста направился к облюбованному месту. День угасал.
Народу вокруг было немного, всего лишь несколько цивильного вида людей
неспешно гуляли по аллеям. Единственное, что смущало, так это обилие
кошек. Они были везде – под кустами, на лавках, прямо посреди газонов. И
все, как на подбор, черные, и с колокольчиками на шеях. Видимо их
специально здесь разводили.
Я расстелил спальный мешок и выпил на сон грядущий полбутылки вермута.
Гадость оказалась редкостной, с приторным вкусом мяты. Однако выбирать
было не из чего, так что…

Проснулся я часа через два-три. Проснулся от того, что между лопаток мне
уперлось нечто, очень напоминающее дуло пистолета, а по спине начал
растекаться мокрый холод.
Я попытался вскочить на ноги и убежать, однако тут же запутался в
спальном мешке, снова рухнул на землю, а в лицо мне ударила струя ледяной
воды. Лишь минуту спустя, окончательно придя в себя, я понял, что
происходит. В парке включилось автоматическое орошение. Из земли
вылезли трубки алюминиевых леек и начали методично разбрызгивать
вокруг себя воду. А я, устраиваясь на ночлег, умудрился лечь спиной на один
из таких разбрызгивателей, оказавшись в самом эпицентре «поливочного
шоу». Со всех сторон по мне лупили струи рукотворного дождя, и хоть были
они не особо мощными, но зато очень холодными. В общем, пока я
провозился, собирая спальный мешок, успел промокнуть насквозь.
…И вот теперь я сидел на скамейке, курил чудом оставшиеся сухими
сигареты и дрожал от холода. Если бы подобное произошло днем, я не
раздумывая снял бы шмотки и просушил бы их прямо здесь, на лавочке. Если
бы это произошло в Лондоне, Москве или Киеве, я завалился бы сушиться к
кому-нибудь из знакомых. Но в Париже я никого не знал, и идти мне было не
к кому. Поэтому оставалось только сидеть и курить.
Какой-то здоровяк с дорожной сумкой через плечо вошел на территорию
парка через дальний вход и неторопливой походкой двинулся вдоль аллеи.
Гора его плеч изгибалась, как могучее коромысло, а абсолютно круглое лицо
светилось суровым добродушием. Я сразу опознал в прохожем такого же
бродягу-скитальца, как и я сам. Только старше меня на целую вечность. Ну,
или, по крайней мере, лет на двадцать. При бродячем образе жизни
определить настоящий возраст человека бывает чертовски сложно. Да и
нужно ли?
Здоровяк прогулялся до конца аллеи, развернулся и не спеша подошел к
скамейке. Точно, скиталец. Коричневая кожаная куртка и синие джинсы
«Левайс» явно были новыми, но выглядели так, будто их владелец спит не
раздеваясь. Из-под его объемистых щек на меня уставились два ледяных,
просвечивающих насквозь рентгеновских луча. От этого взгляда, в сочетании
с огромными габаритами его обладателя, сразу же захотелось стать лучшим
другом здоровяка. И уж ни в коем случае не его врагом! Большой человек
пристально смотрел на меня, и оставалось лишь надеяться, что он не
предложит мне ничего противоестественного.

Потоптавшись на месте, парень скорчил умильную рожу, которая, видимо,
должна была означать доброжелательность, и забубнил:
- Эскюзэ муа, мсье… эскюзэ муа…
Похоже, на этом запасы французских слов у здоровяка закончились, и
дальше он принялся делать руками жесты показывая, что хочет сигарету.
- Плэзир, – я достал сигарету и, так как деревянный акцент парня явственно
выдавал в нем соотечественника, сразу же перешел на русский язык. –
Держи.
- О, кажись, свои! – искренне обрадовался здоровяк. – И откуда ты такой
будешь?
- С Украины.
- Земляк! – холод глаз-рентгенов мгновенно растаял. Бродяга сунул в рот
сигарету, щелкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся. Потом протянул
мне свою огромную пятерню. – Ну, давай знакомиться, я – Юра, из
Северодонецка.
- Пуля.
- Пуля? – Здоровяк Юра ухмыльнулся понятливо. – Ладно, тогда я Ежик.
Он сбросил сумку на асфальт и уселся рядом. Какое-то время молча курил,
потом сказал:
- Козий город. Полный шлак.
- А где ты живешь, Юра? – поинтересовался я.
- Нигде. Сплю в ночлежке, неподалеку. Там тепло и постель выдают. Одно
хуево – в пять утра всех выгоняют на улицу. – Он поморщился и добавил:
– Хочу в Швецию податься.
- Что так?
- Да заебал меня уже этот Париж! Политического убежища не дают, а без
него пособие хрен получишь.
- А в Швеции, думаешь, лучше будет? – спросил я насмешливо.
- Конечно. Там с этим делом попроще. Все беженцы в основном здесь, в
Париже ошиваются. Из Франции их не депортируют, потому как закона

такого нет. Вот только из-за этого и убежище получить очень сложно –
слишком много желающих. А в Швеции другое дело. Туда доехать мало
кому удается – через десяток-то кордонов. Поэтому и с получением статуса
политического беженца полегче.
Слова Ежика легли на благодатную почву.
- Да-а, – протянул я мечтательно. – Клево было бы. Меня Париж тоже уже
достал. Третий день здесь болтаюсь, как говно в проруби. Надоело.
Здоровяк ответил не сразу. Несколько минут он сосредоточенно курил,
искоса постреливая в меня своими рентгенами. Потом – видимо, решив для
себя нечто важное, – предложил:
- Если хочешь, можем вместе в Швецию двинуть. Вдвоем-то оно веселее, да
и надежнее. Только деньги нужны на проезд. Хотя бы на билеты до Бельгии.
«Зайцем» здесь не проскочишь. Во Франции контролеры в поездах – хуже
зверей. Если нет билета, даже разговаривать не станут, сразу копам сдадут.
Собственно говоря, ничего неожиданного в том, что Ежик сделал мне такое
предложение, не было. При нашем образе жизни знакомствами вообще не
перебирают, тем более случайными.
- Деньги, – хмыкнул я. – Да откуда им у меня взяться? Были б деньги – я бы
здесь не торчал.
- И то верно, – вздохнул разочарованно Ежик. Снова задумался и сказал, –
Вообще-то, есть одна тема… Если сработать все по уму, то немного деньжат
срубить вполне реально. По крайней мере, на билеты до Бельгии хватит.
- И что нужно делать?
- Мне недавно в Булонском лесу заночевать пришлось. Поддатый был
крепко, заблудился… В общем, решил вздремнуть немного. – Ежик хохотнул
громогласно. – Ага, поспишь там, как же!.. Там вся округа педиками кишит.
- В смысле? – не понял я.
- В прямом. Собираются они там. Не на митинг, конечно. В Булонском лесу у
них вроде бы как своя территория для встреч. Они там по кустам да по
полянкам шастают, клинья друг к дружке подбивают. И, заметь, шастают в
основном поодиночке. Пару-тройку таких в нокаут отправить, бумажники с
часами и мобилами забрать – глядишь, и деньги на билеты будут. – Юра
Ежик посмотрел на мое поскучневшее лицо и подмигнул ободряюще:

– Да ты не бойся, Пуля! Я раньше боксом занимался, так что для меня
человека вырубить – как два пальца обоссать. Тебе же останется только побыстрому пробить карманы терпилы, и мы тут же сваливаем в темпе вальса.
Ну, сам подумай, не на улице же гоп-стопом заниматься! На улицах и
видеокамеры, и копы, и народа куча. А в лесочке тишина, людей мало, так
что… ну?!
Где-то я уже слышал нечто подобное.
« – Я предъявляю ультиматум! – А я захожу сзади!» (кинофильм «Формула
Любви»)
Не могу сказать, чтобы перспектива выхода на банальный гоп-стоп меня
сильно вдохновила. Однако выбора особого не было. Не сидеть же всю жизнь
на этой чертовой скамейке, дрожа от холода…
Впрочем, вместе с зябкой дрожью изнутри меня начал пробирать еще и
смех. Гляди-ка, подумалось вдруг, а некоторые ребятки, не в пример мне,
нашли все-таки, чем заняться в Париже! Ох, люди…
- Ладно, договорились, – сказал я. – Давай попробуем. Только знаешь что?
- Что?
- Если все пройдет как надо, давай лучше в Британию попытаемся
пробиться? Как один из вариантов. Да и по пути будет. Так дорога до
Швеции даже короче получится.
- Ништяк, – расплылся в улыбке Ежик. – В Англию, так в Англию. Мне, если
честно, один хрен куда, лишь бы пристроиться. Достала уже эта жизнь
бичевая. Если поднимем сегодня деньжат, то доедем до Кале, а там
попробуем пробраться на пароход, идущий через Ла Манш.
Он потянул на колени свой рюкзак:
- А сейчас давай-ка лучше пожрем.
В походной сумке нового знакомого нашелся сыр и батон, так что
позавтракали мы довольно неплохо. А потом до самого вечера болтались по
городу. Сходили, по моей просьбе, посмотрели на Эйфелеву башню и
Триумфальную арку. Затем Ежик, как человек более прагматичный, устроил
«экскурсию» по супермаркетам. «Экскурсия» оказалась настолько успешной,
что к вечеру рюкзак его доверху наполнился самой разной снедью. Часть
даже пришлось переложить ко мне.

А вообще Юра Ежик мне понравился. Парнем он оказался вполне
компанейским, говорил, как радио, без умолка и перерыва на обед. Видимо,
возможность почесать язык здесь, в чужой среде, выпадала ему нечасто, вот
и наверстывал упущенное. Так что вскоре я уже знал все подробности его
нелегкой судьбы. Родился и вырос Юра в Северодонецке. Отслужив срочную
службу в ВДВ, подался на Север, зарабатывать деньги на приисках. Там он
женился, а потом и развелся. Несколько лет бичевал по Приморью. В концеконцов вернулся в родной Северодонецк, где примкнул к бригаде таких же,
как сам, неприкаянных пацанов. Поехал вместе с ними в Москву, то ли
крышевать один из рынков, то ли торговать на нем, я так и не понял.
Некоторое время жил там. До тех пор, пока большую часть бригады не
приняли менты. Ежику подфартило. Он успел вовремя свинтить и, осознав,
что в России ему ловить больше нечего, перебрался в соседнюю Беларусь.
Впрочем, здесь ему тоже особо не возрадовались, и вскоре перед Юрой
распахнула свои каменные объятия тюрьма города-героя Бреста. Ничего
серьезного – взяли его на вокзале по подозрению в бродяжничестве. Но
несколько дней пришлось посидеть.
Осмотревшись в камере, Юра свел знакомство с одним молдаванином,
собирающимся на днях перейти границу, чтобы потом, транзитом через
Польшу, пробраться в Германию и попросить там политического убежища.
Тема показалась Ежику интересной, и он охотно согласился составить
молдаванину компанию.
В общем, через несколько дней будущие
политбеженцы уже гуляли по городам и весям Польши. Там к ним примкнул
еще один соотечественник, из Ижевска, по имени Максим. Во многом
благодаря ему дорога на Deutschland изрядно затянулась, обрастая по пути
букетом бурных пьянок и драк с местным населением. В конце-концов
нервная система молдаванина не выдержала такого хардкора, и он исчез потихому, предоставив своим непутевым соратникам добираться в
благословенную Германию самостоятельно.
Немецкая сторона тоже встретила Ежика без фанфар и ковровых дорожек.
Вдоволь помыкавшись по лагерям для перемещенных лиц, вволю
пообщавшись с такими же, как сам, бедолагами, Юра понял, что пора валить
дальше. И однажды ночью ушел в Бельгию. Вначале ему там даже нравилось.
Он получил временное политическое убежище, ему предоставили жилье и
денежное пособие. Хотя сколько там того пособия? На семечки и то не
хватит. Власти, правда, обещали вскоре облагодетельствовать его правом на
работу, но не успели. В доме, где он жил с такими же беженцами, Ежик
набил морду одному чечену. Тот настучал копам. В результате Юре впаяли

восемь месяцев тюрьмы, а после выхода отобрали все привилегии и турнули
обратно в Германию.
Долго задерживаться на немецкой земле он не стал, перебрался во Францию
и с тех пор вот уже три года катался туда-сюда по Европе, пытаясь
пристроиться то в Испании, то в Италии, то в Нидерландах. Но зацепиться
нигде не удавалось, поэтому он раз за разом вынужден был возвращаться в
Париж.
- Франция – страна бомжей, – рассказывал Ежик. – Отсюда вообще не
депортируют. Живешь себе на улице и живи, пока не надоест и сам не
уедешь…
День пролетел незаметно.
Наступал вечер, а значит, пора было
подтягиваться поближе к Булонскому лесу. В метро мы прошли, скрываясь за
спинами парижан. Контролер – дредастый, расхристанный негр – проявил к
нам искреннее сочувствие и, чтобы не смущать, вежливо отвернулся в
другую сторону.
Высадившись на станции Порт де Ту, мы благополучно выбрались на
проспект Порт д'Отей и почесали в сторону Булонского леса. Темнело.
Фонари еще не горели, и город начинал медленно тонуть в вечернем сумраке.
Булонский лес не был лесом в привычном понимании этого слова. По
крайней мере, в том месте, где мы в него вошли, он больше напоминал
цивильный и довольно благоустроенный парк. Не сбавляя скорости, мы
миновали аккуратно подстриженные газоны и оранжереи, и двинулись на
северо-восток, в самую глухую часть леса. Рюкзаки, чтобы не мешали,
пришлось сбросить в кустах возле какого-то ручья.
- Лес, бля, называется, – бубнил, не сбавляя шага, Ежик. – Детская площадка
какая-то, а не лес.
Свернув с асфальта, мы зашагали посыпанной гравием дорожкой. В этой
части лес выглядел более естественно и более запущенно – толще стали
деревья, гуще кусты. Пару раз мелькали вдалеке какие-то мужики. А один из
них выбрался на дорожку метрах в десяти позади нас и некоторое время шел
следом. Видимо, хотел чего-то. Потом, правда, снова свернул в кусты.
Немного погодя, нашему взору открылась небольшая полянка, а на ней…
Метрах в пятидесяти от нас стоял со спущенными штанами пузатый мужик,
другой же, опустившись перед ним на коленях, усиленно работал ртом. Еще
один старикашка замер чуть в стороне и, глядя на происходящее, дрочил.

- Видишь, их тут полно, – хмыкнул Ежик и заорал дедуле-онанисту. – Давай,
camarade, (товарищ – фр.) жги!
Впрочем, дедуган на крики Ежа не отреагировал. И не удивительно. Сейчас у
него имелось занятие поважнее.
Мы покинули поляну и, пройдя еще с полкилометра, увидели тропу, которая
ответвлялась от основной дорожки и скрывалась среди зарослей разлапистых
кустов.
- То, что надо, – удовлетворенно кивнул Ежик. – Отличное место для засады.
Он забрался в самую гущу кустов и какое-то время там возился.
- О'кей! – Донесся до меня его приглушенный голос. – Я тут заныкаюсь, а ты
походи вокруг.
Нет, что такое ловля на живца, я знаю хорошо. Но то, что в роли «живца»
мне придется выступать самому…
Однако делать было нечего. Я прошелся по тропе. Шагов сто в одну сторону,
шагов сто в другую. Чувствовал себя при этом довольно странно.
Вокруг никого. Я решил расширить зону чеса, добрался до гравийной
дорожки и немного погулял по ней. Внезапно у меня за спиной возник какойто малыш – лет двадцати пяти отроду. С виду типичный офисный клерк.
Я вернулся к своей тропе и пошел в сторону кустов. «Малыш» потопал
следом. Пройдя мимо засады, в которой сидел мой напарник, я развернулся
и двинулся навстречу клерку. Он улыбнулся. И тут из кустов выскочил Ежик.
«Малыш» удивился, но долго удивляться ему не пришлось. Резкая подача в
челюсть отправила его в нокаут.
- Работай, – выдохнул Ежик.
Я быстро пробил карманы «малыша», наскреб восемьдесят евро наличными
и неплохой мобильник. А затем мы срочно покинули место преступления.
Через пару километров, покружив по извилистым тропам «голубого» леса,
мы повторили маневр. На этот раз нам в руки попало некое жеманное
существо, которое рухнуло на землю и притворилось мертвым еще до того,
как Ежик успел его вырубить. Правда, прежде чем брякнуться оземь, оно не
забыло состроить Ежику удивленные глазки.

- Умница, так и лежи. Тебе же лучше будет, – приговаривал Ежик, пока я
вытаскивал из заднего кармана существа портмоне. – А вообще, я хуею с
этих французов! Как они только до Москвы дойти умудрились? Их же и бить
не надо, сами дохнут…
Шаря по карманам лежащего у моих ног существа, я почувствовал, что меня
начинает трясти от смеха. Вспомнился вдруг знакомый боксер-легковес,
который рассказывал, что самый действенный способ нейтрализовать
соперника – это взять и рассмешить его до колик. Рассмешить так, чтобы
того буквально парализовало в истерике и он не смог продолжать бой.
Похоже, то, что я принимал тогда за пустопорожний гон, действительно
работало. И работало очень эффективно. По крайней мере, в отношении меня
самого. Я был сейчас практически не трудоспособен, все мое тело буквально
сотрясалось от беззвучного хохота, а из глаз текли слезы. Одной рукой я
размазывал их по лицу, второй, безуспешно пытался шарить по карманам
существа. Чертов адреналин вкупе со смехом готов был вот-вот разорвать
меня на куски. Я подвывал тихонько, крепко прикусывал зубами рукав
куртки и чувствовал, что еще немного – и расхохочусь во все горло. А перед
глазами уже начинали проплывать картинки, одна веселее другой: прибытие
полицейских; неподвижный полутруп педика; икающий и корчащийся в
непонятных конвульсиях полутруп меня, родимого; замирающий вдалеке
слоновий топот напарника…
В реальность меня вернул Ежик. Он схватил меня за шиворот, а потом
встряхнул так резко и неожиданно, что я с шумом вдохнул воздух. И сразу
стало легче. Идиотский смех отпустил, слезы мгновенно высохли, а зрение
прояснилось. Я снова оказался там, где и должен был находиться – в самом
эпицентре совершаемого преступления.
- Быстрее давай! – прошипел Ежик.
Я лишь кивнул молча и вцепился в карман существа обеими руками. Дело
пошло веселее.
Больше всего в «голубой» моде меня оскорбляет их манера носить
обтягивающие джинсы. Чертовски неудобно залезать в карман. Я с
отвращением просовывал руку в неприступный карман нестерпимо узких
джинсов, в котором явно что-то было. И чуть не отпрыгнул как ошпаренный,
осознав вдруг, что этим «чем-то» может оказаться то, что представляло
материальную ценность только для своего обладателя. А интерес – только
для его дружков-извращенцев. Честное слово, сейчас мне проще было бы

шмонать труп. И лишь присутствие Ежика удерживало меня от желания
бросить все и уйти. Напарник добросовестно выполнил свою часть работы и
теперь ждал, что я стоически выполню свою.
Неожиданно я подумал, что делаю сейчас именно то, чего больше всего
хотелось этому педриле – чтобы ему кто-нибудь залез в штаны! То-то он
затих, даже не дышит. Мысленно матерясь так, что черти в аду должны были
подыхать от зависти, я вытащил-таки наружу предмет, так долго
прятавшийся в недрах джинсового кармана. К счастью, это был всего лишь
сотовый телефон.
В награду за примерное поведение Ежик не стал даже отправлять существо в
нокаут. Прихватив добычу, мы ломанулись через кусты, подальше от этого
места.
- Все, хорош на сегодня! – выпалил, отдуваясь на бегу, Ежик. – Жадность
фраера губит.
Однако тут же ему пришлось вспомнить еще одну народную мудрость. Про
то, что на ловца и зверь бежит. Перескочив через какую-то аллейку, мы
продрались сквозь кусты и… нос к носу столкнулись с давешним старикомонанистом.
- Хоп-па! – радостно изрек Ежик и с ходу впечатал свой кулак в живот
рукоблуда. Дедуля хрюкнул и как подкошенный рухнул на землю. Не
мешкая ни секунды, я вытащил из его кармана несколько смятых купюр, а
Ежик принялся стаскивать часы. Но не тут-то было! Мой напарник, видимо
из чувства уважения к старости, не стал вкладывать в удар много силы, и не
отправил рукоблуда в нокаут. За что и поплатился. Зубы деда мгновенно
вцепились Ежику в руку, и тому не оставалось ничего другого, как исправить
собственную ошибку. Короткий тычок – и дедуган затих без движения.
…Наша общая добыча составила двести пятьдесят евро, два мобильника и
дедовы ходики. Неплохо для полутора часов непыльной работы. Спасибо
вам, томные мужчины Парижа, за ваше участие в судьбе двух славянских
парней. Будут деньги – пишите!
«Голубые» в Европе так же священны, как коровы в Индии. И при малейшем
поползновении к их стойлу на дыбы встает все толерантное западное
общество. Так что проблем в случае чего у нас было бы выше крыши.
Опасаясь того, что растревоженная в Булонском лесу «голубятня» успела
уже настучать копам, мы не стали искать метро, а, забрав из кустов наши

рюкзаки и перейдя бульвар Де Марешо, направились по кривым улочкам
Трокадеро к Сене, а оттуда – на вокзал.

…Жарко… Нестерпимо жарко… Плавится, растекаясь липкой лужей,
сознание. Как в адском котле, бурлит и вспенивается кровь… Кто я?.. Где
я?.. Что со мной происходит?..
Калейдоскоп лиц и образов, калейдоскоп пейзажей и чувств. И где-то среди
всей этой мешанины осколков и лоскутов, среди всего этого хаоса
взорвавшейся в титаническом взрыве Вселенной, находишься ты… Твой,
рождающийся в этом бушующем водовороте космического мусора, разум…
Господи, но до чего же здесь жарко…

НИДЕРЛАНДЫ, ГРОНИНГЕН. СУНДУК МЕРТВЕЦА
Я расстегнул куртку, подставил сквозняку вспотевший лоб. Жарко. Солнце
палило не по-весеннему, каленым железом.
- У меня в этом городе кент живет, – Ежик сделал затяжку и передал мне
наполовину выкуренную сигарету. Подумал секунду и сам себя поправил. –
Ну, как кент... Знакомый. Мы с ним в одной тюряге в Бельгии чалились. Сам
он из Грузии родом. Наркоман. Хотя, нам-то это похую. Ночь у него
перекантуемся и дальше рванем.
Мы сидели на ступеньках многоквартирного дома и, прислонившись
спинами к запертой двери подъезда, курили одну на двоих сигарету. Ноги
гудели от долгого кручения педалей. Я пустил в небо облако табачного дыма
и отбросил докуренный до самого фильтра бычок в сторону. Нехотя встал со
ступенек:
- Ну что, поехали искать твоего генацвале.
- Поехали.
Ежику, как и мне, вставать было влом. Он, хоть и здоровый шкаф, но тоже
порядком подзаебался крутить эти чертовы педали. Прежде чем тронуться
дальше, Ежик обратил мое внимание на прикрепленные сбоку от входной
двери кнопки звонков. Вернее, не на них, а на ряд аккуратных табличек,

привинченных рядом с кнопками, на которых были написаны фамилии
жильцов дома.
- Смотри, – ткнул он в две, расположенные рядом таблички. На одной было
начертано «Lemon», а на другой «Salov». – Прикинь, как они здесь весело
живут! Встречаются утром на лестнице и орут друг другу: «Привет, Лимон!»,
«Привет, Сало»! А если подерутся, то вообще труба!
Мы дружно заржали. Хорошая штука – смех. Помогает держаться на
позитиве даже тогда, когда все уже осточертело. И бесконечная дорога, и эти
долбанные велосипеды, и жгучее солнце над головой…
Скоро месяц, как мы, словно партизаны по тылам врага, крадемся через
Нидерланды. Путь наш лежит с юга, из Франции, на север, в загадочную
страну Швецию. Там, по твердому убеждению Ежика, можно очень даже
неплохо устроиться. Получить статус политического беженца, работу и
остальные, полагающиеся в таких случаях, ништяки. Правда, с теми темпами,
что мы чешем по стране тюльпанов, до шведской границы нам предстоит
добираться еще месяца три. И это мы еще худо-бедно, но едем, а не топчем
асфальт ногами! Ну, да и черт с ним, со временем. Процесс идет, километры
наматываются, финишная ленточка становится все ближе. Впереди у нас
целое лето. И оно обещает быть экстремально интересным. Как утверждал
Святой Августин: «Мир – это книга. И кто не путешествовал по нему —
прочитал в ней только одну страницу». В свою книгу я углубился уже
довольно основательно. Сюжет ее настолько захватывающий, что читается на
одном дыхании. Даже не смотря на некоторую корявость слога…
Нидерландские пейзажи – штука красивая, но не отличающаяся большим
разнообразием. Аккуратные изумрудно-зеленые поля, каналы, ветряные
мельницы и идеально ровные дороги. Большая часть всех этих земель отнята
людьми у моря, поэтому местность плоская и больше всего напоминающая
стол, застеленный цветастой праздничной скатертью. Велосипед здесь –
самое удобное средство передвижения. И самое распространенное. Байки
стоят на каждом углу, а угонять их гораздо проще и безопаснее, чем
автомобиль, например. Возни меньше, да и выбросить, в случае чего, не так
жалко. Всех-то делов, что раздобыть кусачки и перегрызть ими охранный
кабель или хлипкую цепочку с замком. И все, лети вперед, как вольный
ветер! Только педали крутить не забывай.
Первой парой велосипедов мы обзавелись сразу же после того, как пересекли
нидерландскую границу. Байки оказались так себе, говно китайское. Уже

через неделю на моем сдулась шина. Пришлось бросать его и подрезать
новый. А днем позже накрылся и велосипед Ежика. У него начала спадать
цепь.
В общем, двухколесные членовозы мы меняли, как перчатки, практически
каждую неделю. И оно того стоило. За день, крутя педали по двенадцать –
четырнадцать часов, мы преодолевали километров по восемьдесят пути.
Быстрее не получалось: то с дороги собьешься, то на глаза что-нибудь
интересное попадется. Причем это «интересное» носило самый
разнообразный характер: например, пустующая дача, в которой мы не нашли
ничего полезного, кроме блока сигарет. Который, впрочем, один стоил того,
чтобы залезть на ту дачу. В другой раз мы вломились ночью в какой-то
строительный вагончик и стащили оттуда пакет сахара. Чуть позже Ежик
экспроприировал из незакрытой машины солнцезащитные очки.
- А че? Пусть будут, – сказал он рассудительно, отвечая на мой молчаливый
вопрос. – Скоро лето – пригодятся.
А однажды, остановившись отлить, я увидел в придорожной траве целый
пакетик кокаина. Ежик от своей доли сразу же отказался, а я нюхнул. После
этого мы несколько часов ехали под моросящим дождем, Ежик ворчал и
злился. Его раздражало все – дождь, мокрые шмотки, необходимость
крутить педали велосипеда. Мне же было хорошо. После встречи белой
пудры с ноздрями настроение мое резко пошло вверх, сознание расширилось,
обрело простор и многоцветие. Я впервые увидел наше путешествие под
совершенно другим углом. Именно тогда оно вдруг представилось мне
экстремально интересным и увлекательным. Утомительная дорога, добыча
пропитания и ночевки под открытым небом превратились в нечто
романтическое, пропитанное ветром странствий. В нечто, что роднило меня с
самыми великими путешественниками и первооткрывателями прошлых
веков…
Когда меня отпустило, был уже поздний вечер. Дождь прекратился, мокрый
асфальт загадочно поблескивал в темноте.
- Что, торчок, очухался? – спросил Ежик. – Тогда давай на ночлег
становиться.
А его глаза-рентгены посмотрели на меня с таким немым укором, что больше
баловаться кокаином я не решился.

Очень много времени отнимала у нас охота за едой. Водой мы затаривались
на попадающихся по пути фермах, наливая ее в пластиковые бутылки. А вот
еда… Маленькие магазины мы старались обходить стороной, промышляли, в
основном, в крупных супермаркетах. Здесь легче подрезать приглянувшуюся
тебе жратву. К самим продуктам мы относились весьма ответственно и
воровать предпочитали только то, что не требует дополнительного
приготовления – консервы, сыр, колбасу, хлеб, витамины в таблетках. Из
других предметов чаще всего брали носки и одноразовые бритвы. Мы с
Ежиком ехали все же по Европе, а не по Колымскому тракту. А значит, хотя
бы в минимальных пределах должны были следить за своим внешним видом.
Иначе можно нарваться на неприятности с местной полицией. Бродяг, их
ведь нигде не жалуют. И Нидерланды – не исключение.
Нет, на всем вышеперечисленном наши запросы, конечно же, не
заканчивались. Иногда душа требовала праздника. И мы его себе устраивали.
Однажды под такое настроение я спер швейцарский ножик Victorynox. В
другой раз стащил пакет с мясом, а к нему еще и кетчуп в придачу. Ближе к
вечеру мы с Ежиком забурились в какой-то лесок и полночи жарили
шашлыки. Еще мы пару раз воровали спиртное. Но Ежик на утро сильно
мучился похмельем, я тоже чувствовал себя неважно, поэтому с выпивкой
быстро завязали.
А вот идея с рыбалкой так и осталась лишь в наших мечтах. Несмотря на то,
что в Нидерландах имеется множество рек и озер, буквально кишащих
рыбой, все наши попытки разжиться удочкой или рыболовными крючками
так и не увенчались успехом.
В общем, ехали мы по Нидерландам не скучно. Слева от нас шумело море,
справа попадались леса, поля и населенные пункты. Дорога то и дело
петляла, как Бог на душу положит - из стороны в сторону, иногда повторяя
береговую линию, а иногда уходя далеко вглубь континента. Настолько
далеко, что пару раз мы обнаруживали себя на территории сопредельной
Бельгии. И оба раза Ежик начинал сильно нервничать, требуя поскорее
убраться отсюда вон, назад в Нидерланды. Я его понимал. Мой напарник
отсидел в бельгийской тюрьме восемь месяцев, после чего ему пришлось
срочно драпать из страны, чтобы при повторной поимке не попасть под
депортацию. Так что появляться там ему было очень даже не желательно.
- В Бельгии тюрьмы козьи, – ворчал Ежик и озирался настороженно. – Не
хочу я там больше зависнуть…

…Наконец, нужный нам адрес нашелся. Мой компаньон остановил
велосипед у серой трехэтажной многоквартирки, притулившейся на углу
двух неприветливых улиц, ткнул пальцем в едва читаемый номер:
- Здесь.
Мы слезли с байков и поднялись на второй этаж. Ежик, глядя на мрачный, с
четырьмя одинаково обшарпанными дверями коридор, замер в
нерешительности:
- Вот, блядь, а какая у него квартира я-то и забыл. Давно здесь не был, года
полтора уже.
Несколько минут он сверлил глазами коридор, а потом, решительно
направился к одной из дверей.
- Кажется, эта.
На звонок к нам вышел худосочный тип кавказской наружности, со
всклокоченной бородой и красными, как у быка перед случкой, глазами.
- Ыыыы, кто здэс? – спросил он, отчаянно зевая.
- Здарова, Миша! Как дела?
Бурный восторг Ежика пропал впустую.
- Юра, ты? – Лицо кавказца оставалось абсолютно индифферентным. – Ыыы,
какими судбами?
- Да вот, проезжали мимо и решили к тебе заскочить, проведать. Мы сейчас
из Франции едем, на север, – Ежик хлопнул меня по плечу и отрекомендовал.
– Познакомься, Миша. Это мой кент.
- Тоха, – протянул я руку кавказцу.
Тот вяло ее пожал:
- Миша. Захадытэ.
В обшарпанной квартире кавказца имелась одна комната, кухня и туалет,
совмещенный с ванной. Причем все это пребывало в таком запустении, что
создавалось впечатление, будто место это совершенно необитаемо, а
последние люди покинули его лет эдак сто назад. На грязном, давно не

мытом полу лежал полуразобранный байк, там и сям валялись какие-то
ключи, молотки, отвертки, вперемешку с велосипедными спицами,
звездочками и цепями. Посредине комнаты возвышался, заменяя собой стол,
небольшой, прикрытый газетами комод, который я сразу же назвал про себя
«сундуком мертвеца». К тому же борода, горбатый нос и серьга в ухе делали
его хозяина Мишу вполне себе похожим на героев Стивенсона.
Зайдя в комнату, кавказец рухнул в драное, продавленное кресло, я
примостился на стуле, а Ежик, по-хозяйски сдвинув в сторону какие-то
шмотки, оккупировал диван.
- Ну, что, Миша, как дела? – спросил он, пытаясь завязать разговор.
- Да как дела, – пожал плечами кавказец. – Все по-старому. Здэс ничего не
меняется. Вот трава харошая есть. Сэчас пакурим. А может, выпить хотите?
У меня и водка есть.
- Нет, водки не надо, – отмахнулся Ежик. – От водки я болею. А вот пыхнуть
можно.
- Пажалуйста, – Миша убрал с комода газету. Под ней обнаружилась
внушительная горка травы, а также причиндалы для джоинта – папиросная
бумага, пачка дешевого табака, картонка для фильтров и зажигалка.
- А ты все травкой барыжишь? – хмыкнул Ежик.
- Ага. Жить-то на что-то надо. В этой ебаной стране разве можно по-другому
прожить нормално. Я уже три года здэс, а права на работу не дают, поехат
никуда не могу. Пособия только на сыгарэты хватает.
Кавказец скрутил джоинт. Сделал он это быстро, умело, практически
профессионально. Чувствовался накопленный годами опыт. Мы курнули. От
усталости и с непривычки меня сразу же потащило. Комната расширилась,
свет стал ярче. Миша продолжал что-то монотонно бубнить, попутно
скручивая второй джоинт, потом – третий…
- Я тут с ведьмой одной жил, – жаловался кавказец. – Мэстная. Ну, нэ
совсем, чтобы ведьма, а как его… гот. На героине сидела. Ушла три недели
назад и пакет героина спиздила… Нэт, ты не думай! Я героином нэ торгую.
Это так, знакомый один папрасил у себя подэржат… Все, пиздец, брошу все
нахуй и обратно в Грузию паеду. Зачэм, спрашивается, уезжал? Куда? Я ведь
там патриотом был, с барадой ходил без проблем. А здес на бороду косятся, с
барадой здес толко мусулмане ходят. Я в футбол харашо играл, а сейчас уже

два года мяч в руки не брал… Нет, уеду нахуй! Пусть эта долбанная Европа
огнем горыт…
Монотонное брюзжание Миши становилось все тише и тише, все отдаленнее
и отдаленнее. Под воздействием выкуренной конопли я быстро погружался в
лютое оцепенение, становился «stoned». Сидел себе неподвижно и, не мигая,
рассматривал комод. Нет, не комод. Сундук! Настоящий пиратский сундук!
Весь потертый и исцарапанный, выкрашенный когда-то в черный цвет
пиратского флага, он стоял передо мной, облупившийся, но все еще крепкий,
оббитый по бокам металлическими накладками. Я сидел, рассматривал
мощные железные петли, удерживающие крышку сундука, и думал, что же
такого интересного хранит в нем Миша. Который, наверно, и не Миша вовсе,
а испанский корсар Мигель, что, ни на секунду не умолкая, все трещит и
трещит о чем-то на понятном только ему одному языке. Может, там, в недрах
сундука, хранится затупившаяся в абордажных схватках сабля и десяток
золотых пиастров? Или там спрятана карта пиратских сокровищ? Списанный
с корабля на берег бородатый корсар Мигель пьет джин и курит гашиш, а по
ночам внимательно изучает старую карту и готовится уплыть куда-то, на
край света, чтобы эти сокровища прикарманить.
Пятнадцать человек на сундук мертвеца.
Йо-хо-хо, и бутылка рому!..
Я тоже хочу поплыть с ним. Тоже хочу хлебнуть соленого ветра, искупаться
в брызгах разбивающихся о борт корабля волн и окунуться в дразнящуюся
смертью романтику пиратской жизни.
Йо-хо-хо, и бутылка рому!..
…Из наркотической прострации меня выдернул звонок. В дверь. Резкий,
противный, немилосердно бьющий по ушам и нервам.
- Кого еще несет, бляд…
Грузин Миша, бывший еще секунду назад испанским пиратом Мигелем,
торопливо прикрыл травку, покоящуюся на сундуке-комоде и направился
открывать дверь.
Из прихожей послышалась какая-то странная возня, обрывки разговора на
повышенных тонах. Затем Миша вернулся в комнату, а следом за ним
шагнул из темноты прихожей какой-то незнакомый нам тип. Смуглый и еще
более худой, чем хозяин квартиры, к тому же весь какой-то дергающийся,

шарниристый, с бегающими злыми глазками. Очень неприятный товарищ. В
его лице и во взгляде было что-то отталкивающее, крысиное. Сутулясь и
размахивая руками, он напирал на Мишу, настойчиво пытаясь ему что-то
втолковать. На двух убитых в хлам бродяг он не обратил совершенно
никакого внимания.
Грузин вяло отнекивался и медленно отступал к креслу. Говорили они на
нидерландском, так что из всего сказанного я опознал только одно слово:
«героин».
- Это Мухаммед, он марокканец, – внезапно переключился на русский Миша.
– У меня его героин был, каторый ведьма спиздила. Я нэ хотел его героин у
себя хранить, он сам оставил.
Видимо тот факт, что собеседник заговорил на русском языке, ввел
Мухаммеда в небольшой ступор. Он растерянно моргнул, но тут же
опомнился и продолжил натиск, начал орать еще громче, вид у него стал
угрожающим. Впрочем, Миша тоже в долгу не остался. Выкрикнув
несколько резких и, по всей видимости, обидных фраз, он смахнул на пол
все, что лежало на комоде, откинул крышку и демонстративно отступил в
сторону. После чего, окончательно обессилев от столь непростой работы,
рухнул в свое продавленное кресло.
В комоде было пусто. Ни сокровищ, ни даже самой завалящей карты,
указывающей к ним дорогу… Да уж, в плохое время живем. Совсем
обнищали пираты. Не знаю почему, но мне стало грустно. И обидно. За себя,
за Мишу-Мигеля, за похеренную на дне пустого комода мечту.
Между тем, ссора росла и ширилась. Мухаммед не унимался, продолжая
кричать по-нидерландски. Его крысиные глаза сузились и начали наливаться
бешенством. В конце-концов Мише все это надоело, он что-то коротко
ответил гостю и, продемонстрировав ему средний палец, указал на дверь.
Это стало последней каплей, окончательно закоротившей мозги марокканца.
Мухаммед завопил, подхватил валяющийся на полу молоток и с размаху
врезал им Мише в висок. Брызнула кровь. Голова грузина дернулась, и он
разом обмяк. А марокканец окинул нас с Ежиком диким, затуманенным
лютой злобой взглядом, бросил молоток и выскочил из квартиры.
Пиздец, приплыли…
До этого момента я вообще не ощущал себя причастным к происходящему и
воспринимал разыгравшееся в комнате действо, как кино. Путанное и

малопонятное кино. И лишь тогда, когда дверь за Мухаммедом захлопнулась,
до меня начало доходить, что произошло что-то нехорошее. Мы с Ежиком
сидим убитые, а между нами Миша – и тоже, кажется, убитый. Причем, понастоящему.
- Во, попадалово! – Ежик таращил глаза и пытался прийти в себя. Я тоже изо
всех сил тужился сообразить, что же нам теперь делать?.. Доктора! Нужно
позвать доктора. Пусть посмотрит, может Миша еще живой.
- Еж, надо бы доктора позвать!
- А где он? – мозги Ежика все еще тормозили.
Впрочем, мои тоже:
- А черт его знает, где у них тут доктора прячутся. Надо позвонить по
телефону и вызвать его сюда.
Идея была довольно здравой, вот только телефона в квартире грузина не
наблюдалось. А если бы он и присутствовал, мы все равно не знали нужного
номера.
- Надо… зайти к соседям.
Сказано-сделано. Мы дружно вывалились в коридор и постучали в
ближайшую дверь. Тишина. Толкнулись в другую – то же самое. Нажали на
звонок третьей… Открыла какая-то старуха.
- My friend feels bad! I had to call the doctor! (Моему другу плохо! Я должен
вызвать доктора! – англ.)
Английского бабка не знала. Так ничего и не поняв, она захлопнула дверь
прямо перед моим носом.
- Сука! – прокомментировал поведение старухи Ежик и осмотрелся. Двери
закончились. Стучать было больше не во что. – Пошли на первый этаж
спустимся.
- Пошли.
Пошатываясь из стороны в сторону, мы направились к лестнице. Трава все
еще крепко держала нас в своих «объятиях». В голове плавал туман, ноги не
гнулись, а время растягивалось, как презерватив. Мне казалось, что мы уже
чуть ли не неделю бродим по этому чертовому дому и стучимся во все
подряд двери.

Первый этаж был не намного лучше второго. Двери такие же обшарпанные, а
их хозяева такие же неприветливые. Кое-как нам удалось убедить какого-то
пожилого усатого голландца позвонить в эмердженси и вызвать бригаду
скорой помощи. А когда мы выходили из квартиры усача, в подъезде нас уже
поджидала полиция. Видимо, старая сука заложила.
Нас отвезли в участок и развели по разным камерам. А потом начали дергать
на допросы. Скрывать я ничего не собирался – не хватало мне еще за
убийство срок мотать. Рассказал все, как было. Ежик, как впоследствии
выяснилось, сделал то же самое.
Марокканца вскоре нашли. Была проведена очная ставка, а потом дело
передали в суд. Принимая во внимание, что Мухаммед – героиновый
наркоман (в Нидерландах это является смягчающим вину обстоятельством),
суд определил его в госпиталь для прохождения курса принудительного
лечения. А нам…
- По шесть месяцев тюрьмы. – изрек свой приговор судья. – За нелегальное
пребывание на территории Королевства Нидерланды.
И нас с Ежиком увели. Каждого в свою камеру…

Жара отступила… Холод тоже… Стало темно и… спокойно. Настолько
спокойно, насколько бывает спокойно умершему…
Значит, ты умер?.. Или просто устал бороться?..
В вышине снова зарокотало, завибрировало. Забасило усталым
надтреснутым голосом… Голосом?.. Голосом… Именно, голосом. Вот что
такое это ЧТО-ТО, гремящее во тьме. Это голос, говорящий с тобой…
Говорящий тебе…
Ты пытаешься вслушаться в него, пытаешься понять, о чем он говорит…
Нет, даже не говорит… Думает...
- Борись, Буллет. Тебе еще рано умирать…
Голос рождается в твоей голове, рождается не словами, а мыслями,
образами, ощущениями… Ты понимаешь, что так не бывает, что так не
должно быть. Не должно быть – потому что ТАК может разговаривать с
человеком только БОГ…

НИДЕРЛАНДЫ, ТЕР АПЛЬ. ТЮРЬМА
Как утверждал один из персонажей Солженицына, каждый честный человек
обязательно должен посидеть в тюрьме. Что ж, чертовски приятно в глазах
классика выглядеть честным.
Я лежу на первом «этаже» двухъярусной тюремной кровати и смотрю
телевизор. По MTV снова крутят клип группы «Flipsyde» – «One day».
Шестой раз за день. Неплохой клип, неплохая группа, но шесть раз в день…
Впрочем, MTV далеко не тот канал, который может порадовать зрителей
песнями «Черного Лукича» или «Инструкции по выживанию» (российские
панк-группы). Так что пусть уж лучше гоняют по кругу «Flipsyde» или
понтоватых черных отморозков из «50 Cents», чем каких-нибудь попсовых
выкидышей обоих полов.
Скучно. Тоскливо. Одиноко. Спать не хочется, книги, взятые из библиотеки,
давно прочитаны. Поговорить не с кем, перекинуться в картишки тоже.
Несмотря на то, что камера двухместная, я в ней один. Со вчерашнего дня.
Срок у сидевшего вместе со мной пацана из Кабардино-Балкарии
закончился. Вчера утром он вышел на волю, а нового «постояльца» ко мне
еще не определили. Так что сижу один. Пока. От одиночества люди или
сходят с ума, или становятся философами. Надеюсь, ни то, ни другое мне не
грозит, потому что завтра-послезавтра кровать сверху обязательно займет

новый сокамерник. С этим в нашей тюрьме строго, койко-место пустовать не
должно…
«Flipsyde» сменился задорной Гвен Стефани с клипом «Hollabad girl».
Зачетная блондинка. И поет хорошо. Я ее еще по группе «Nо Doubt» помню.
Я бы от такой подруги не отказался!
Мечты-мечты… Я обвожу глазами камеру. Прямоугольный каменный
мешок, двухъярусная кровать вдоль одной стены, столом с полкой для всякой
всячины – вдоль другой. Голландия – цивилизованная страна, здесь даже
зекам стараются создавать более-менее пристойные условия бытия. Видимо
поэтому в торце каждой кровати пристроен персональный телевизор. На
верхнем ярусе – свой, на нижнем – свой. Да еще и с комплектом наушников.
Это чтобы сокамерники не мешали друг другу наслаждаться просмотром
передач.
К пресловутым евростандартам можно было отнести и «дальняк» с
умывальником и зеркалом, стыдливо прячущийся в крошечном,
отгороженном от остального пространства камеры закутке у входной двери.
Интересно, что бы подумала Гвен Стефани, окажись она вдруг вот в этом
двухместном тюремном «номере», да еще и наедине со скучающим зеком?..
Я даже ухмыльнулся, представив себе выражение лица Гвен. Впрочем, судя
по ней, она девчонка рисковая и нам бы не было скучно вдвоем.
Долго наслаждаться обаянием Гвен мне не дали. Клип закончился, на смену
Стефани пришли какие-то сладкоголосые манерные хлопцы. Я выключил
звук и, поднявшись с кровати, перебрался за стол. Вытащил листок
сигаретной бумаги, дернул из пачки щепотку табака, начал мастерить
самокрутку. И попутно смотрел в окно. За толстым зарешеченным
плексигласом царила ночь. Правда, спать тюрьма Тер Апль пока не
собиралась. Почти во всех камерах соседнего блока мигали синие огоньки
телевизоров. Порнушку смотрят, суки…
В соседнем блоке сидят исключительно граждане Нидерландов.
А они, даже находясь на тюремных нарах, обладают более широкими
привилегиями, чем мы, иноземный сброд. Например, среди прочих
телевизионных каналов, в камерах нидерландских сидельцев
крутят и порно. Да что там порно, некоторых местных зеков даже
домой на выходные отпускают. На побывку.
Блок, в котором сижу я, такими благами не пользуется.
Его одно- и двухместные камеры заполнены преимущественно выходцами из
бывшего Советского Союза, разбавленными некоторым количеством таких

же, как мы, бедолаг из Африки, Азии и Латинской Америки. В общем,
классический интернационал в чистом виде. Очень много русскоговорящих.
Здесь сидят страдальцы из России, Украины, Белоруссии, Казахстана и
кавказских республик. Все они приехали в Нидерланды в надежде
на политическое убежище. Некоторые даже умудрились его получить.
То есть, им давали жилье и небольшое пособие, что-то около
тридцати евро в неделю. А вот право на работу – хрен! Не положено.
И приходилось этим горемыкам добывать средства на пропитание
самостоятельно. В основном подворовывая. А так как воровать тоже
надо уметь, то большинство из них быстро оказалось за стенами
тюрьмы Тер Апль…
Я мастерил самокрутку и завистливо поглядывал на светящиеся синим окна
напротив. Да уж, вот оно – хваленое европейское равноправие. В отличие от
нидерландских зеков, у нас в камерах порноканалов нет. Похоже, местные
власти считают, что иностранцы – существа бесполые и никакими
физиологическими потребностями, кроме тех, которые можно справить на
«дальняке», не обладают. Несколько дней назад я попытался было исправить
эту несправедливость, разобрал пульт от телевизора и убрал небольшую
металлическую пластинку, которая блокировала настройку каналов. Однако
результат получился так себе – мутное мелькание на экране и полосы.
Видимо, проблема еще и в декодере. Вернее, в его отсутствии.
Свернув сигарету, я снова завалился на кровать. По телевизору шел сюжет
про какого-то алкоголика из Англии. Про то, как ему живется-можется у себя
в городке. Забавно бывает понаблюдать за чужой, вдрызг проебанной
жизнью. Алкоголь вытягивает из тебя силы, заставляя скатываться все ниже
и ниже. Иногда и сам этого не замечаешь. Спектр причин разнообразен –
подходящая компания, располагающая к маргинальному образу жизни,
потеря работы, развод с женой, неспособность справиться с проблемами,
просто страх что-то делать. Но и это не причины, а так, следствия. Причина –
в отсутствии внутреннего стержня. Хотя неизвестно еще, как с этим
сложится у меня самого. Хорошо хоть алкоголиком, по крайней мере – в
ближайшем будущем, мне стать не светит. Пока я сижу в тюрьме.
Докурив, я выключил телевизор и закрыл глаза. Пора спать. Тюрьма –
чертовски скучное место, и сон – один из немногих способов эту скуку
развеять. Хотя бы часов на семь-восемь…
Мне снились озорные глаза Гвен Стефани, небо Украины и улыбающаяся
физиономия Ежика. Он словно подбадривал меня: «Не ссы, Буллет,
прорвемся».

Когда я проснулся, было уже светло. В тюремном дворе кто-то стучал по
мячу, а из коридора доносился характерный грохот – открывали камеры для
раздачи жрачки. Я зевнул. Утро. Завтрак. Пора вставать. Вскоре и в моем
замке завозился ключ. Дверь распахнулась, на пороге появился охранник с
тележкой.
Что может быть лучше завтрака в тюрьме? Только обед и ужин.
- Goede dag (Добрый день – голл.), – привезший еду вертухай был предельно
вежлив.
Я тоже, мне с ним делить нечего:
- Goede dag.
Охранник передал мне поднос с завтраком. Картофельное пюре, сосиска и
чай. Не растолстеешь, но вполне питательно. Во время моих странствий по
свету случались завтраки и похуже.
Кормили в тюрьме неплохо. На обед наверняка будет мясо или рыба. А к ним
макароны или овощной гарнир. И небольшой брикет арахисового масла к
чаю. Вечером – хлеб, чай и джем. Не тюрьма, а санаторий.
Ровно через двадцать минут все тот же вежливый охранник забрал
опустевший поднос и укатил дальше, оставив дверь камеры открытой. Пора
было выходить на прогулку. В коридоре уже слышался веселый гомон.
Народ выползал из своих нор. Поговорить и немного размяться.
Я потянулся за приготовленной заранее самокруткой и, сунув ее в рот, вышел
в коридор. Первый, с кем столкнулся, был спешащий по своим делам Димкабелорус. Высокий, мрачноватый с виду парень погорел в Белоруссии на
торговле контрабандой и сдернул в Европу в надежде начать здесь новую
жизнь. Вот только началась она почему-то с тюрьмы.
- Привет! – махнул рукой Димка. – Пошли, оладьями угощу. Мы с Ренатом
мукой разжились.
- Нет, спасибо, брат, – вежливо отказался я. Мука стоит денег, а объедать
небогатых зеков не в моем характере. – Ты как, не передумал? Все-таки
покатишь домой?
- А чего я здесь забыл? – пожал плечами Димка. – Ни денег, ни перспектив. Я
лучше домой. Снова начну контрабанду возить. Благо, кое-какие связи в
одесском порту остались.

- Горбатого могила исправит, – хмыкнул я про себя и потопал дальше. К
поджидающему меня за одним из столов Баксу. Престарелый азербайджанец
уже успел расставить на шахматной доске фигуры и готов был снова надрать
мне задницу. В шахматы он играл отлично. А еще неплохо разговаривал на
английском. Так что я имел уникальную возможность потренироваться сразу
в двух дисциплинах – в шахматах и в иностранных языках. Английским я
владел, но тренинг лишним не бывает.
- Ходи, дорогой, – Бакс, как более сильный игрок, предоставил мне право
начинать белыми.
- Легко, – я двинул вперед пешку. Е2-Е4 – классика.
Неподалеку резались в бильярд.
Худой и горбоносый грузин Гоша
методично расстреливал шары. Кием он орудовал спокойно, даже несколько
лениво. Но от каждого его удара шары пугливо разлетались по зеленому
сукну, торопясь запрыгнуть в спасительный карман лузы. Гоше – тридцать
три, возраст Христа. Он «смотрящий» нашего блока. Нет, ничего общего со
«смотрящими» российских тюрем он не имеет. Блатных в Тер Апле нет,
«понятий» – тоже. А Гоша скорее исполняет роль заботливого опекуна,
встречающего вновь прибывших сидельцев и помогающего им освоиться на
новом месте. Он всегда лично расспрашивает у них – кто, откуда и за что
угодил за решетку? А еще помогает писать письма по-голландски в
различные инстанции, устраивает на работу и решает многие другие
вопросы. Гоша – незаменимый человек для блока. Язык не поворачивается
так говорить, но жаль, что он скоро выходит. Без него здесь все будет подругому.
Вторым кием орудовал Аслан, толстый тридцатилетний абхазец. Он
проигрывал и со свойственной всем горцам горячностью метался вокруг
стола, краснея и бледнея после каждого точного удара Гоши.
Интересно наблюдать, как иностранная тюрьма роднит людей самых разных
национальностей, вероисповеданий и политических убеждений. Например,
два режущихся в бильярд мужика в других условиях вполне могли бы понастоящему резать друг друга…
- Ну и что там твой адвокат? – поинтересовался Бакс. – Так и продолжает
мурыжить?
- Ага. Говорит, что сидеть буду, пока меня на чистую воду не выведут.

Бакс был стар и мудр. Он много знал и много чего повидал. А в
хитросплетениях тюремно-правовой системы Нидерландов не то, что собаку,
слона скушал.
- Не поддавайся на провокации, – сказал Бакс. – И ни в коем случае не меняй
показания. Ты ведь нигде в Европе ментам не попадался?
Я отрицательно мотнул головой.
- Вот и хорошо, – Бакс сделал рокировку, спрятав в правый угол своего
короля. – Значит, «пальчиков» твоих в ментовских базах данных нет и
раскрутить тебя они не смогут. Помурыжат еще пару месяцев и выпустят.
- Хорошо бы.
- Да не волнуйся, дорогой. Так и будет. Так всегда бывает. Они специально
запугивают, а потом, если ты не сломался, отпускают.
За шахматами и разговором закончилось время прогулки. Пора было топать в
компьютерный класс. Учиться. Интернет, во избежание нежелательной связи
с волей, здесь отсутствовал, преподаватель – тоже. В основном мы работали
самостоятельно, пользуясь специальными обучающими программами. С их
помощью мы разбирались в устройстве компьютера, учились печатать
«слепым» методом. А чтобы не сачковали и не валяли дурака, в конце
каждого занятия нужно было пройти тест на проверку усвоенных знаний.
Через пару месяцев такого обучения имелась возможность получения
сертификата, подтверждающего владение компьютерной грамотой и
дающего шанс претендовать на работу в офисе. Призрачный такой шанс,
иллюзорный. И практически не осуществимый. Кому, спрашивается, нужен
специалист с полученным в тюрьме сертификатом?
Впрочем, о том, что будет после выхода на волю, пока особо не думалось.
Гораздо важнее во всем этом обучении была сама возможность загрузить
себя и свои мозги хоть какой-то работой. Голландская тюрьма, она, конечно,
смахивает на санаторий, но тюрьмой от этого быть не перестает. И самый
главный вопрос здесь – как убить время? Ты сидишь, а дни, часы и недели
тянутся медленно. Чертовски медленно. Поэтому их необходимо заполнить
по максимуму, выжать из этого огороженного колючей проволокой места
все, что только возможно. Тогда и время пройдет быстрее, и хоть какая-то
польза от пребывания в Тер Апле появится.

Я записался на все мероприятия, которые здесь имелись. Помимо
компьютерного класса, я ходил в тренажерный зал, библиотеку и на
воскресную службу. И плевать, что она протестантская, зато туда приходило
несколько человек из соседних блоков, а значит, была возможность
переброситься с ними парой-тройкой слов. Информация в тюрьме дороже
золота. А информированный человек – достоин уважения. К тому же в конце
службы всем присутствующим раздавалось халявное печенье. Тоже весьма
веский мотиватор. Настолько веский, что на протестантскую службу
приходили даже несколько мусульман. И это при том, что у них имелась
своя, собственная служба – пятничный намаз. Они охотно трескали печенье,
правда, утверждали при этом, что приходят в церковь не поесть, а всего
лишь, чтобы побольше узнать о христианской религии. Как бы там ни было,
но толстый, с бородой и в очках пастор был очень доволен.
Помимо учебных мероприятий, спортзала и библиотеки, можно было еще
ходить на работу. Большинство обитателей нашего «санатория» трудились в
цеху, где не спеша, по четыре часа в день, раскладывали по пластиковым
пакетам губки для мытья посуды. Зарабатывали по двенадцать евро в
неделю. Цифра, конечно, смешная, но потребность в куреве она покрывала.
Нескольким зекам повезло больше. Они умудрились устроиться на работу в
прачечную. За двадцать пять евро в неделю они вытаскивали из стиральных
машин постельное белье и аккуратно его складывали по стопкам –
пододеяльники к пододеяльникам, наволочки к наволочкам, простыни к
простыням.
Пользоваться живыми деньгами в Тер Апле категорически запрещено.
Поэтому все заработанные средства переводились на личные тюремные счета
зеков. Раз в неделю этим счетом можно было воспользоваться для отоварки.
Купить себе что-нибудь из жратвы, туалетных принадлежностей или курева.
Причем, фабричные сигареты почти не покупались. Отдавать десять евро за
пачку – дурных нет. Брали в основном табак. По семь евро за пачку. Хватало
на пятьдесят самокруток. Плюс к этому, сигаретная бумага – один евро за
упаковку. Дешево и сердито…
Так что в дневное время дел мне хватало. Хуже было ночью. Стресс первых
недель от попадания в тюрьму прошел, я успокоился, отдохнул, отъелся. Но
по ночам хотелось трахаться. Чтобы сбросить напряжение в штанах,
приходилось загружать себя по полной. В камере я отжимался от пола, качал
пресс и даже сделал гантели из пластиковых бутылок, связав их шнурком и
набрав в них воду. Качался до одури, до зеленых кругов перед глазами.

…Весть о том, что повесился Саддам, настигла меня в библиотеке. Книг на
русском языке было очень мало – парочка романов Пауло Коэльо, немного
Лукьяненко, какие-то совершенно дикие детективы. Одолел я их быстро и
теперь вертел в руках англоязычную биографию Боба Марли, написанную
его женой Ритой. Вертел и думал, взять ее или все же книгу Легс Макнил и
Джиллиан Маккейн «Please Kill Me» («Прошу, убей меня» - англ.),
рассказывающую об истории американского панк-рока. Решил взять обе и
пару словарей, благо на неделю можно было набирать пять книг.
- Саддам повесился! – влетевший в библиотеку Димка-белорус едва не снес
по пути курчавого негра, мусолящего какой-то иллюстрированный журнал.
Заведующий библиотекой, пожилой и в очках, с неудовольствием посмотрел
на Димку, но ничего не сказал.
- Когда?
- Утром! После прогулки. Разорвал простыню и…
- Где?
- В камере.
Саддама, неразговорчивого парнишку-иранца, мы видели редко. На прогулки
он практически не выходил, предпочитая отсиживаться в камере. Он был
христианином и пытался получить в Нидерландах политическое убежище,
как страдающий на родине по религиозным убеждениям. Отмазка была
железной, но что-то пошло не так, и Саддама отправили в Тер Апль. А завтра
должны были депортировать обратно, в Иран. Что ждет его на родине,
парнишка вполне осознавал. Там его или прирежут в тюрьме, или забьют до
смерти камнями. Вот и не стал дожидаться. Полез в петлю сам. Выбрал
легкую смерть.
После обеда, когда зеки вывалили на часовую прогулку во двор, все
разговоры были только об этом. Кто-то сочувствовал иранцу, кто-то материл
варварские обычаи его страны. И все, как один, обвиняли в смерти парня
власти Нидерландов.
- Суки зажравшиеся! – исходил в благородной пене Макс, программист из
Воронежа, высокий сухопарый парень, заметно прихрамывающий на правую
ногу. – Мы для них – никто, папуасы долбанные, второй сорт. Своих нарков
и бомжей в жопу целовать готовы, а те, кому действительно нужна помощь,
им похую.

Макс был интересным парнем. С замысловатой биографией. Здесь, в
Нидерландах, у него жил старший брат и Макс чуть ли не с боем прорывался
к нему через всю Европу. Где-то в горах, на границе между Чехией и
Австрией, его даже обстреляли пограничники. Но все обошлось. Макс
добрался до Нидерландов живым и здоровым. Поселился у брата, однако
право на работу так и не получил. Пошел на стройку, пахал там с такими же,
как он, нелегалами. А потом нагрянула миграционная служба и почти всех
повязала. Макс попытался сбежать, перелез через забор, но неудачно
спрыгнул. Подвернул ногу, был задержан и по приговору суда попал в Тер
Апль. Держался он здесь независимо и верил в свою счастливую звезду.
- А если разобраться, Саддам сам виноват, – сказал, немного успокоившись,
Макс. – Думал, в этой стране можно по правде жить. Ни хрена! Здесь все
готовы друг друга сожрать. Даже не прожевывая.
Я удивленно посмотрел на программиста. Философствующий Макс, обычно
молчаливый, – это что-то новенькое.
- Уеду я отсюда. В Ирландию.
- Ага. Ты сначала из тюрьмы выйди, – хмыкнул я.
- Легко. Данных моих они не знают, депортировать меня некуда. Значит,
скоро выпустят. А брат обещал помочь с левыми документами и с переездом
в Ирландию.
- А там что?
- Там с легализацией проще.
Знакомая песня. Везде хорошо, где нас нет. Помнится, Ежик в Швецию
собирался, думал, там лучше будет. А в результате мы оба теперь загораем в
голландских тюрьмах.
- Это вряд ли, – попытался я остудить пыл Макса. – В последнее время
Ирландия тоже начала гайки закручивать. Боится, что туда скоро вся
Польша на ПМЖ (постоянное место жительства) переберется.
- Ерунда, – отмахнулся Макс. – Я наводил справки. Для иммигрантов там попрежнему «зеленый» свет.
Блажен, кто верует. Доказывать что-то я никому не собирался. Да и Макс
через минуту переключился на другую тему.
- Ты-то как, на компьютеры ходишь? – поинтересовался он.

- Хожу.
- Молодец. Я с армянином раньше сидел, он девять месяцев от нехуй делать
тоже учился. Три сертификата получил. Недавно вышел, а сертификаты так в
камере на стенке и висят…
Сразу после прогулки меня дернули к адвокату. Голландия – удивительная
страна. Здесь у каждого зека есть свой адвокат. В обязательном порядке.
Даже если у тебя нет денег, тебе предоставят его бесплатно. Правда, работа
таких, бесплатных адвокатов, насколько я понял, заключается не в помощи
клиенту, а в попытках притопить его, разузнав информацию о гражданстве и
предыдущих прегрешениях. В общем, выведать все то, с помощью чего тебя
смогут быстренько депортировать домой. Как Саддама. И плевать, что на
родине тебя могут убить или подвергнуть репрессиям – здешним властям от
этого ни холодно, ни жарко. За внешне курортным благодушием местных
тюрем стоит жестокая и циничная система, нацеленная на одно – не пустить
в благословенную Европу как можно большее количество иммигрантов.
Европе не нужны лишние рты. Ей свои бы прокормить.
Моим адвокатом, вернее адвокатессой, была толстая нидерландка, с круглым
лицом, двойным подбородком и совершенно стеклянными глазами. С виду
она казалась вполне добродушной теткой, однако уже при первом свидании я
понял, что ухо с ней надо держать востро. Слишком уж усердно она напирала
на нестыковки в моих показаниях, всячески пытаясь их раздуть.
Впрочем, расколоть меня было крайне сложно. Украинский паспорт я
выбросил еще во Франции, а здесь представлялся Антоном Михайловым,
русским из Казахстана.
Адвокатесса тепло со мной поздоровалась. Однако в голосе ее звенел
металл, а глаза источали холод. Впрочем, мне было по хрену. Ничего нового
она мне предъявить не могла, а все остальное – для идиотов.
Щелкнув пультом связного устройства, адвокатесса начала очередной
допрос. Она говорила по-нидерландски, а мужской голос из связного
устройства тут же переводил ее вопросы на русский язык. Система, конечно,
замороченная, однако облегчать толстушке жизнь и сознаваться в том, что я
говорю по-английский, было бы глупо.
- Итак, господин Михайлов, ви продолжаете утверждать, что являетесь
гражданином Казахстана? – Акцент у мужчины-переводчика был явно
латышским.

- Да, я из Казахстана.
Адвокатесса выслушала мой ответ и улыбнулась. Одними губами. Лицо ее
оставалось при этом совершенно непроницаемым. Словно маска.
Потом она снова что-то сказала. Невидимый мне латыш синхронно перевел:
- Но власти Республики Казахстан утверждают, что у них нет гражданина по
имени Антон Михайлов.
- А я здесь при чем? – возмущение мое звучало довольно искренне. – В
Казахстане неразбериха полнейшая. Война, беженцы. Бардак, в общем.
- Проститье, что такое «бардак»? – не понял переводчик.
- Это наш казахский слэнг, – усмехнулся я. – Означает хаос и неразбериху.
Адвокатесса выслушала переводчика и, все с тем же непроницаемым лицом и
приклеенной к губам улыбкой, сказала:
- Ви понимаете, что если ми не получим правдивую информацию, то не
сможем вам помочь? Вам придьется сидеть здесь до тех пор, пока ми не
узнаем правду.
- Послушайте, скажите ей…
- Ниет, нельзя, – торопливо ответил мне голос невидимого переводчика. – Ви
не должны обращаться ко мне, как к третьему лицу. Официально миеня здесь
нет. Я просто перьеводчик.
- Лады. Я хочу сказать, что…
- Проститье, что такое «лады»?
- «Лады» – это значит «хорошо». Я хочу сказать, что обстоятельства
вынудили меня покинуть Казахстан в большой спешке. Я приехал в кузове
фуры, документов с собой не брал.
- Что такое «фура»?
- «Фура» – это большой грузовик. Дальнобой, – объяснил я и, предвосхищая
новый вопрос, добавил:
- «Дальнобой» – это грузовик, едущий на дальние расстояния.
- Поньятно. Но я повторяю, если ми не получьим информацию о вас, ми не
сможем вам помочь. А ви не сможете получьить политическое убежище.

Я вздохнул. Адвокатесса почему-то вбила себе в голову, что я хочу получить
политическое убежище и сесть на шею Нидерландскому королевству. На
самом деле я такой цели не преследовал. А единственное, что я хотел, это как
можно скорее покинуть Тер Апль.
- Спасибо за заботу, но мне не нужно политическое убежище. Просто
выпустите меня отсюда, и я уеду домой.
- Ми не можем випустить вас до тех пор, пока не получим информацию…
Разговор немого со слепым. Меня начинал душить смех.
- Что ж, тогда вам придется еще долго наслаждаться моим обществом.
Поняв, что дела не будет, адвокатесса свернула интервью и выключила
переговорное устройство. Укоризненно посмотрела на меня. Я откланялся.
…А в камере меня ждал сюрприз. Новый сосед. Худощавый накачанный
парень сидел по-турецки на верхнем ярусе и смотрел телевизор. Увидев
меня, он улыбнулся радостно, спрыгнул с кровати и протянул руку.
Приветствие он произнес на нидерландском, но я по-английски ответил ему,
что не понимаю.
- Можешь называть меня Босс, – сказал парень, переходя на язык Шекспира.
- А может, сразу Большой Черный Господин? – хмыкнул я, пожимая ему
руку.
Парень весело заржал:
- Нет, это уже будет перебор. До Господина я еще не дорос. – Отсмеявшись,
он представился:
- Меня Николой зовут. Я из Сербии.
- Антон. Я русский.
- О, Россия! – обрадовался Никола.
- Да, русский. Но я с Украины.
- Все равно, друже! Давно сидишь?
- Три месяца.
- А я полтора года уже, еще месяц остался. Как здесь с прогулками?

- Терпимо. В три часа дня выводят на плац. На час. А в шесть вечера можно
будет выйти в коридор, тоже на час. Как раз через двадцать минут, – уточнил
я, взглянув на электронные часы, стоящие на полке. – И еще час утром
можно гулять внутри.
- Могло бы быть и получше, – скривился Никола. – Хотя, знаешь, бывает и
хуже. Последние восемь месяцев я на корабле сидел. Старое такое корыто,
стоит в заброшенном порту недалеко от Амстердама. Так там прогулок
вообще не было, все время по камерам сидели. Лето, жара, а корабль
железный. Нагревается. Очень херово было. Мы бунт подняли, так нас после
этого по разным тюрьмам раскидали. Меня и еще несколько человек сюда
привезли.
Мы скрутили по самокрутке. Закурили.
- За что сидишь? – спросил я.
- Вообще-то, сначала за кражу. Видеокамеру из магазина вынес, да не донес.
Впаяли восемь месяцев. Потом еще восемь за драку добавили. К нам в
камеру сутенера посадили, болгарина. Борзый такой. Так я его в первый же
вечер слегка приструнил. Зубы выбил…
Никола оказался славным парнем. Ночью мы смотрели футбол, потом играли
в карты. В общем, подружились. Вместе держались на прогулках, вместе
ходили в тренажерный зал. А через месяц Никола освободился. И перед
уходом оставил свой адрес в Утрехте, где незаконно проживал у своего
земляка. Просил не забывать и после выхода из тюрьмы ехать прямиком к
нему.
- Будем дела делать.
Никола был из тех, о ком Пауло Коэльо говорил, что «тюрьма не исправляет
преступника, а только учит его совершать новые преступления». Правда,
понял я это лишь несколько месяцев спустя…
О судьбе остальных сидельцев мне известно мало. Освободившись, Макс
таки добрался до Ирландии. Женился на ирландке и работает программистом
на химическом заводе возле города Корк. Гоша так и живет в Нидерландах.
Белорус Димка вернулся домой в Могилев.

…Слов нет, только образы. Образы и ощущения. Они рождаются в твоем
мозгу, но они не твои. Они чужие. Этот усталый надтреснутый бас не
может быть твоим.
- Это ты, Господи? Это ты разговариваешь со мной?
- Если тебе так нравится, можешь называть меня так.
- Господи, скажи мне, я жив?
…В темноте зашумело. Мелко, дробно, монотонно. Капли дождя
посыпались на невидимую твердь мира. Вначале неуверенно, а потом все
смелее и смелее, все гуще и гуще. Мокрые брызги освежают лицо, смывают
холодной влагой накипь с запекшихся губ…
Дождь… Значит, я все еще жив…

БЕЛЬГИЯ. «ЕСТЬ ОДНО ДЕЛО»
Ветер плюется в лицо мелкими брызгами дождя, забирается под воротник и с
наглостью отмороженного гопника отбирает у организма последние остатки
тепла. Становится зябко. Зубы начинают выстукивать незамысловатую
чечетку, а подошвы моих армейских ботинок все быстрее и быстрее
печатают шаг по мостовой.
Долгожданная свобода встретила меня дождем, сыростью и совсем не
европейским холодом.
Я только что отсидел шесть месяцев в тюрьме за нарушение визового режима
и теперь направлялся на запад, в самое сердце Нидерландов. А если точнее, в
город Утрехт. Вообще-то, при выходе из тюрьмы я, как и любой другой
оказавшийся в подобной ситуации негражданин Европейского Союза,
подписал бумагу, согласно которой обязан был покинуть территорию
Нидерландов в течение сорока восьми часов. В противном случае мне
светила нехилая вероятность при первой же проверке документов снова
отправиться за решетку. Только теперь уже на гораздо более длительный
срок.
Но, как говорится: не пойман – не вор. Что ж до нарушения закона, так для
того мы и едем в Европу, чтобы его нарушать. Главное – не попадаться.
А вообще, тюрьма не только место, где «мотают» срок, здесь еще и
обрастают множеством нужных связей, которые могут пригодиться в
будущем. Я, например, познакомился здесь с Николой, шустрым и веселым

сербом, сидевшим за кражу видеокамеры. Он освободился чуть раньше и
напоследок оставил мне адресок одного своего земляка, у которого
намеревался какое-то время пожить.
- Как выйдешь на волю, сразу же приезжай в Утрехт, – сказал Никола и сунул
мне в руку клочок бумаги с адресом. – Будем дела делать.
Дела – это хорошо. Начиналась осень, холода, а значит, нужно было срочно
думать о том, где и как пристроиться на зимовку.
Ну и как результат, вместо того, чтобы чесать сейчас на восток, к германской
границе, я отправился в прямо противоположную сторону. Drang nach Westen
(Натиск на Запад - нем.), мать его!
Дорога до Утрехта особых впечатлений не оставила. Автобус, поезд, снова
автобус. Ухоженные, но до тошноты скучные пейзажи за окном. И такие же
скучные попутчики. Как-то по-другому представлялся мне первый день на
свободе. Даже запримеченная было девчонка, увлеченно ковырявшаяся в
своем смартфоне, на попытку завести с ней беседу отреагировала таким
кислым взглядом, что остаток дороги я предпочел проспать.
Потом было долгое блуждание по окраинам города в поисках нужного
адреса. Хорошо, хоть дождь прекратился. Пешие прогулки под ним большой
пользы здоровью не приносят.
Наконец я нашел, что искал и с силой надавил на кнопку звонка. Дверь
открыла пухлая, лет сорока, женщина в платке.
- Ну?
Голос ее звучал не слишком приветливо, а хмурый взгляд подсказывал, что
мне здесь не рады.
- Здравствуйте, – я решил не тянуть и сразу же перешел к делу. – Никола
здесь живет?
- Ну, – ее внимательные глаза просвечивали меня как рентгеном.
- Позовите его, пожа…
Женщина не дослушала и, повернувшись ко мне спиной, завопила
неожиданно визгливым голосом:
- Радо! Доджи овамо!

На ее крик из глубины квартиры высунулся лохматый серб в спортивных
штанах. Его внушающий уважение живот обтягивала старая застиранная
майка с едва уже различимым гербом просранной югославами страны.
- Чего тебе? – спросил пузан. Весь его облик говорил, что передо мной стоит
типичный пролетарий – механик, электрик или строитель. Из тех, кто днем
вкалывает за гроши, а по вечерам пьет пиво, смотрит телевизор и ругается с
женой.
- Никола здесь живет? – повторил я, потихоньку охуевая от теплоты и
гостеприимства хозяев квартиры.
- Живет, – буркнул в ответ серб и неохотно посторонился. – Заходи.
Затем он ткнул пальцем в дверь одной из комнат и добавил:
- Туда.
А сам удалился в сторону кухни.
Да, судя по всему, пребыванием криминального постояльца здесь были не
слишком довольны. Лелеемая мной надежда перекантоваться первое время у
Николы становилась все более призрачной. А когда из кухни выплеснулись
первые волны зарождающегося скандала, надежда эта развеялась
окончательно.
- Да и хрен с вами. Не сильно-то и хотелось, – пробормотал я, толкаясь в
указанную Радо дверь.
Голый по пояс Никола сидел за столом. Сухой, жилистый и черноволосый,
он очень походил на индейца из старых ГДРовских фильмов. Только вместо
пера из-за уха у него торчала внушительных размеров самокрутка. Причем,
явно не с табачной начинкой.
Моего прихода Никола не заметил, настолько был увлечен изготовлением
«броневика». Нет, к машине, с которой толкал речи В.И. Ленин, это изделие,
конечно же, никакого отношения не имело. «Броневик» – это нехитрое, но
очень полезное приспособление для экспроприации дорогих шмоток из не
менее дорогих магазинов. Сделать «броневик» не сложно. Берете кейс,
известный на просторах бывшего СССР под гордым именем «дипломат», и
оборачиваете его парой слоев фольги. Сверху, для прочности, фольгу
обматываете скотчем. После этого получившуюся хреновину снимаете с
кейса и осторожно вкладываете в пластиковый пакет с названием дорогого
магазина. Все, «броневик» готов. Теперь можно смело идти заниматься

шопингом. А точнее, подрезанием пафосных и очень кусающихся по цене
тряпок. Работенка, в общем-то, плевая, но требующая элементарной
осторожности и кое-каких навыков. Главное в ней – как можно более
незаметно сунуть приглянувшуюся тебе вещицу внутрь «броневика», а потом
с самым естественным видом покинуть магазин. О том, что сработает
прикрепленная к одежде «сигналка» можно не беспокоиться, она надежно
отделена от сканера на входе двойным слоем фольги, из которой сделан
«броневик». Ну а охранники в таких магазинах – сама вежливость, им и в
голову не придет попросить вас открыть пакет для досмотра. Европа, мля,
здесь так не принято.
Рядом с Николой притулился какой-то невзрачный, смахивающий на
армянина коротышка. Он первым заметил мое появление и торопливо
толкнул серба локтем. Взгляд его при этом испуганно заметался между мной
и недоделанным «броневиком». Видимо появление в комнате незнакомого
типа заставило коротышку основательно струхнуть.
То ли дело Никола! Этому отпетому оптимисту все и всегда было похуй.
- Какие люди! – смуглое лицо тюремного приятеля растянулось в улыбке. –
Приехал-таки, друже!
- Здорово, Ник!
- Здарово, здарово! – серб выбрался из-за стола и радостно потряс мне руку. –
Как дела? Освободился нормально? Без проблем?
- Да, все в порядке.
- Ну и отлично, – серб бросил свой тощий зад обратно на стул и снова
принялся за прерванное занятие.
Я уселся напротив.
- Ник, что там насчет работы? Все в силе?
- Конечно, друже! Завтра и поедем.
Прозвучало обнадеживающе. В карманах у меня гулял ветер, так что новость
о намечающейся работе я воспринял с энтузиазмом.
- А что делать-то будем? – спросил, не удержавшись.
- Как что? – пожал плечами серб. – Магазин, конечно. Магазин будем делать.

Похоже, вид у меня стал несколько озадаченным, поэтому Никола, не
прекращая орудовать скотчем и ножницами, счел за нужное изложить свои
планы на завтра в более развернутом виде. Как оказалось, в его чернявую
голову пришла довольно светлая идея. Он решил ограбить магазин. Причем,
не здесь, в Утрехте, и даже не в Нидерландах, а где-то у черта на куличках, в
соседней Бельгии.
Впрочем, идея, при ближайшем рассмотрении, была довольно оригинальной.
На самой границе с Нидерландами имелся небольшой бельгийский городок,
по околице которого эта сама граница и проходила. А так как обе страны
давно и качественно слились в шенгенском экстазе, то никаких кордонов и
пограничных пунктов здесь не наблюдалось. Жители городка свободно
шлялись туда-сюда и думать забыли о том, что пересекают государственную
границу.
В общем, подломить магазин на бельгийской территории, а потом, прыгнув
на велосипеды, удрать в Нидерланды, было как два пальца обоссать. Погони,
даже чисто теоретически, можно было не опасаться. Граница-то, хоть и
условная, но все-таки граница, и пересекать ее бельгийские копы не рискнут.
А пока они свяжутся со своими нидерландскими коллегами, пока те
организуют новую погоню, пройдет столько времени, что мы успеем не то,
что до Утрехта, до Польши добежать, совокупиться там с парочкой
прекрасных панночек, а напоследок еще и пивка хлебнуть.
- Я был в этом городке несколько дней назад, – Никола закончил клеить
«броневик» и теперь осторожно, чтобы не помять, снимал фольгу с кейса. –
Походил туда-сюда, посмотрел, что к чему. И нашел подходящий
магазинчик. У него на витрине целая куча разных фотоаппаратов, мобильных
телефонов и другой электроники. В сам магазин проникнуть не получится,
сигнализация сработает. А вот если сгрести по-быстрому все, что есть на
витрине, можно неплохо навариться. Времени на это уйдет секунд двадцатьтридцать. Никто из соседей даже к окну подойти не успеет. А уж о копах и
говорить нечего.
Никола выжидающе уставился на меня. А я мысленно выстраивал в голове
конструкцию из трехэтажных матов. Ибо ничего более литературного туда
не приходило. План у моего сербского «братушки» был, конечно,
гениальный, но… Твою ж, Николы, мать!.. Я-то, наивный человек, считал,
что он приглашает меня поработать в каком-то легальном бизнесе. В
строительном, например. Сербы, они ведь в этой сфере большие
специалисты, одни из лучших в Европе.

- Слушай, Ник, – спросил я осторожно. – А другого заработка у тебя на
примете нет? То, что ты затеваешь, выглядит как-то... Ну, сам понимаешь.
Если что-то пойдет не так, мне, как нелегалу, светит года четыре, не меньше.
- Да ты что, друже! – оптимизм Николы был непрошибаем. – Нормальная
тема, не ссы! Быстро срабатываем магазин, быстро валим через границу, а
потом сплавляем товар за треть цены торговцам из Амстердама. И
зарабатываем по тысяче евро на каждого. – Он вложил, наконец, «броневик»
в пластиковый пакет и протянул его «армянину». – На, держи свой
инструмент! Только при случае наваром поделиться не забудь. А то возишься
с вами, возишься, а благодарности ноль.
«Армянин» с готовностью закивал и осторожно взял пакет за ручки.
Подергал легонько. Сразу видно, что новичок и опыта магазинных краж у
него нет. А значит, если идти на дело не соглашусь я, то… Наличие
потенциального конкурента положило конец всем моим колебаниям. Я
находился в такой глубокой финансовой жопе, что отдавать подвернувшуюся
работенку какому-то горбоносому сыну гор было бы верхом глупости. Даже
для меня. К тому же, я свято верил в то, что криминальный период моей
жизни скоро закончится. Однако для того, чтобы окончательно его
похоронить и выйти на другой, более респектабельный уровень, нужны были
деньги. В общем, как любил говаривать один римский император: «Aes non
olet» («Деньги не пахнут». Слова, произнесенные императором Веспасианом
после получения денег с налога на римские общественные уборные).
- Ладно, уговорил, – сдался я. – Когда поедем?
- Завтра, – ухмыльнулся Никола. Затем, прислушавшись к доносящимся с
кухни воплям, сам себя поправил. – Нет, пожалуй, даже сегодня.
Судя по всему, мой приятель тоже хотел поскорее выйти на новый уровень и
покинуть это «уютное гнездышко» вместе с приютившими его земляками.
Чуть позже, когда скандал благополучно завершился, и осипшие от крика
хозяева расползлись по углам, залечивать моральные раны, мы плавно
переместились на кухню. Обедать. Последний раз я ел еще в тюрьме,
поэтому жареная рыба вприхлебку с жасминовым чаем показалась мне
шедевром кулинарного искусства. Впрочем, когда на кухню заглянул
взъерошенный Радо и молча выставил на стол упаковку пива «Heineken»,
возражений не последовало. Радо уселся на свободный стул и открыл одну из
банок:

- За упознаванье! (За знакомство - серб.)
Пиво под рыбу – это намного лучше, чем рыба под жасминовый чай.
Особенно в кругу друзей.
Как оказалось, все они были земляками, приехавшими в Нидерланды из
крошечного городка близ Белграда. Даже «армянин», назвавшийся Йованом.
Что же до его внешности, то, как в каждом русском есть доля татарской
крови, так и в каждом сербе имеется примесь турецкой. В одном больше, в
другом меньше, тут уж как кому повезет. Раньше, в прошлой жизни, Йован и
Радо вместе работали на автобазе, Йован был неплохим бухгалтером. Что за
гребаное время! Те же Радо и Йован были хорошими спецами в прошлой
жизни, а сейчас перебиваются, чем придется, и бухгалтер постепенно
переквалифицируется в грабителя.
Из раздолбанной натовскими бомбами Сербии в тихий и благополучный
Утрехт моих новых знакомых занесли поиски лучшей жизни.
- У нас там тяжело, – тихо говорил Йован, осторожно прихлебывая пивко. Он
перебрался на Запад позже остальных. – Работы нет, цены под потолок,
народ бедствует. А во всем янки проклятые виноваты. Такую страну
угробили, сукины деца (сукины дети – серб.).
Обращался он в основном ко мне.
– Ты ведь русский, да?
Я безучастно кивнул. Русский, украинец – тогда для меня еще не было
особой разницы.
- Вот увидишь, они и с вами тоже самое сделают. Вначале порвут на части, а
потом бомбами закидают.
Йован явно ожидал, что я включусь в дискуссию о судьбах мира. Но ошибся.
Меньше всего сейчас мне хотелось говорить о политике. Поэтому вместо
развития дискуссии на тему «кто кого бомбами закидает», я вопросительно
посмотрел на Николу.
- Ага, – понял он намек. – Пора ехать.
По его просьбе Радо, вздыхая и кряхтя, выдал нам пару велосипедов из
своего гаража.
- Только с возвратом.

- Конечно, – заверил его Никола.
Мы попрощались и, усевшись верхом на двухколесных «коней», покатили не
спеша в сторону вокзала. А там загрузились вместе с байками на поезд и
двинулись к бельгийской границе.
Нидерланды – маленькая страна и все расстояния здесь смешные. Не
успеешь толком расположиться, а уже пора выходить. Железнодорожная
станция, на которой нам нужно было выходить, встретила нас полупустым
перроном и сонной тишиной. Мы оглянулись по сторонам. Близился вечер и
два мутных типа с велосипедами наперевес вполне могли заинтересовать
скучающую от безделья полицию. А если учесть, с какой целью мы сюда
прибыли, подобное внимание было нам совсем ни к чему.
Впрочем, у Николы имелись планы на все случаи жизни.
- Не ссы, друже, – сказал он, усаживаясь на байк и переворачивая задом
наперед свою черную бейсболку. – Я присмотрел здесь неподалеку одно
место, мы там переждем до утра. Поехали.
Он решительно крутанул педали, и мне не оставалось ничего другого, как
последовать его примеру.
Дорога была недолгой. В нескольких кварталах от станции Никола свернул к
мрачному и явно безхозному зданию. Присмотренное сербом место
оказалось брошенным алмазным заводиком. Внутри было совершенно пусто,
все станки и оборудование давно вывезли. И лишь красочные плакаты на
стенах не давали забыть о том, что несколько лет назад здесь гранили
алмазы.
Нашлось в здании и кое-какое тряпье, вполне пригодное для обустройства
лежбища. Видимо, мы были не первые, кому пришла в голову идея
использовать заводик под ночлежку.
- Вот видишь, – усмехнулся Никола, сгребая часть тряпья себе под задницу. –
Все на высшем уровне. Устроимся с комфортом.
Согласно его плану, «на дело» мы должны были выдвигаться в начале
четвертого ночи. Дорога до магазина займет примерно полтора часа, а
значит, не позже половины пятого мы будем на месте. Несколько минут на
рекогносцировку и обнос витрины, и еще час тридцать на возвращение к
станции. Итого, в районе шести утра мы должны быть на перроне

железнодорожного вокзала. А в 6.05 уже сидеть в вагоне поезда,
отправляющегося в Амстердам.
- Здесь главное скорость и строгое соблюдение плана, – наставлял меня
Никола. – Если мы точно уложимся по времени, то завтра станем богаче на
пару тысяч.
Честно говоря, большого энтузиазма относительно намечавшегося
ограбления я не испытывал. И если б не острая нужда в средствах, то вряд ли
бы согласился в нем участвовать. Но выхода не было. Мне требовались
деньги, а другого способа их заработать я пока не видел. К тому же, как учит
история, многие крупные состояния были нажиты нечестным путем. Кто-то
заработал первоначальный капитал, пиратствуя, кто-то – приторговывая
контрабандным алкоголем, а кто-то – скупая за копейки государственные
заводы и фабрики. Так что на фоне этих ухарей я выглядел вполне себе
невинным агнцем.
Чтобы скоротать время, мы с Николой поиграли немного в карты, а потом
мой сербский приятель завалился спать. А я воткнул наушники, устроился
возле широкого, затянутого пыльной мутью окна и принялся смотреть
на ночную улицу, слушая свой плеер, который мне вернули на тюремном
складе после отсидки. Пел Александр Цвирк:
Под нашими ногами стынут лужи,
В холодных душах индевеет страх.
Ночь холодна, но не хватает стужи
В сердцах.
Маленькие городишки Европы мало чем отличаются от наших деревень. И
там, и тут вскоре после захода солнца жизнь затихает. А ближе к полуночи
вымирает совсем. Единственное, пожалуй, различие заключается в
архитектурной стилистике. Ну и еще в полном отсутствии здесь собачьего
бреха. В Европе гавкающая от скуки собака – нонсенс.
Ровно в три часа ночи я толкнул Николу и мы, оседлав наши велосипеды,
отправились «на дело». Отмахав пару десятков километров по узкой и
абсолютно пустой в это время суток дороге, мы въехали, наконец, в нужный
нам городок. Стрелки часов показывали четыре с четвертью.
- Отлично, – прохрипел запыхавшийся от долгого кручения педалей Никола.
– Все идет по плану.

Спящие улицы встречали и провожали нас гробовым молчанием. Ни звука,
ни движения, ни огонька в окнах. Только тусклый свет уличных фонарей, да
мигающие красным светофоры на перекрестках.
Граница между Нидерландами и Бельгией проходила точно посредине моста,
переброшенного через разделяющую городок на две неровные части речку.
Как и следовало ожидать, полоска краски на асфальте, означавшая эту самую
границу, никем и ничем не охранялась. Так что в соседнее государство мы
попали без проблем. А проехав еще три квартала, Никола остановил свой
байк и просипел срывающимся голосом:
- Приехали.
Несколько минут мы тупо переводили дыхание. Все же пиво и сигареты мало
совместимы с велосипедными прогулками. А ведь нам еще обратно педали
крутить. И в гораздо более интенсивном темпе. Знал бы, что попаду в такой
вот пиздоворот, обязательно бы, кроме занятий в тюремном спортзале,
занимался еще и бегом во время прогулок.
На магазин мы вначале полюбовались с противоположной стороны улицы,
прячась под деревьями. Вокруг все было спокойно, а тишина стояла такая,
что каждый шорох, каждый шелест синтетической куртки Николы больно
отдавался в ушах.
- Значит так, братушка, – прошептал серб. – Вперед не лезь, лучше смотри по
сторонам. Когда стекло упадет – быстро подбегай к витрине и бросай, что
успеешь, в мешок. Работаем не дольше двадцати секунд. Потом прыгаем на
велосипеды и катим обратно, через мост, в Нидерланды. Запомнил?
Я кивнул.
- Хорошо. Тогда пошли.
- Слушай, – торопливо сказал я, подсознательно пытаясь оттянуть момент
начала ограбления. – А потом куда? Мне к Радо идти как-то… Я вроде бы не
очень понравился его жене. Как она тебя терпит?
Никола помолчал, переваривая вопрос. Потом ответил:
- Диаспора. Мы, сербы, своих не бросаем. Не переживай, все будет хорошо.
Ну, идем.
Мы приблизились к магазину. Внутри его царила темень, только за
витринным стеклом торчали в углах несколько небольших лампочек,

скрещивавших свои лучи на вертящихся стойках по центру окна. В их
неярком свете можно было рассмотреть разложенные на стойках предметы –
разнообразное электронное дерьмо, которым завалили весь мир
трудолюбивые китайцы.
Никола прислонил велосипед к стене и снял с плеча небольшой рюкзачок.
Покопался в нем, вытащил два мешка и стеклорез. Потом, сунув один мешок
мне, сказал:
- Иди за угол дома и следи за параллельной улицей.
Я молча взял мешок и направился к указанному сербом углу. Осторожно
выглянул из-за него. Никого. Улица казалась вымершей. Я показал Николе
кулак с оттопыренным большим пальцем – все чисто, можешь начинать.
Приятель сжал стеклорез и придвинулся к окну магазина.
Каленое стекло, которое используют в витринах, довольно-таки крепкая
штука. Его не разобьешь ни головой, ни камнем, ни битой. Но зато, если
приложить некоторое усилие и хорошенько резануть его алмазной кромкой
стеклореза, оно тут же лопнет, рассыплется на тысячи осколков и упадет к
вашим ногам.
Так и случилось. Витрина рухнула с такой скоростью, что Никола едва успел
отпрянуть в сторону, уходя из-под жалящего дождя осколков. И тут же в
магазине завыла сигнализация, вспыхнул свет. Идиллия сонного городка
лопнула с таким же грохотом, как и стекло этой чертовой витрины.
Я в два прыжка подскочил к магазину. Никола уже вовсю орудовал в провале
окна, сметая в мешок все, что попадалось под руку. Мне оставалось только
немедленно присоединиться к нему. От бешеного рева сигнализации
закладывало уши, под ногами скрипело стекло, а мы, не обращая внимания
на осколки, лихорадочно сгребали в мешки барахло. Хватая очередной
фотоаппарат, я почувствовал боль в руке и увидел, как закапала на стойку
кровь. Сука! Один из осколков витрины вертикально застрял между
креплениями стойки и рассек мне ладонь.
- Время! – Никола быстро подхватил свой байк и, разгоняясь, побежал с ним
вниз по улице. Потом запрыгнул в седло и, не оглядываясь, полетел прочь от
места преступления.
Все-таки чуйка, суть шестое чувство, у серба была развито отлично. Едва он
скомандовал отход, как в доме напротив зажегся свет, а из окна над самим
магазином кто-то яростно запричитал:

- Полиция! Полиция!
Да, самое время было делать ноги! Я тоже схватился за велосипед, попытался
толкнуть его вперед, но скользкая от крови ладонь не удержала руль и мы
вместе с байком кувырком полетели на мостовую. Я довольно чувствительно
приложился коленом об асфальт. Из мешка, словно из рога изобилия,
посыпались во все стороны разноцветные корпуса мобильных телефонов и
цифровых фотоаппаратов. Морщась от боли и матерясь сквозь зубы, я сгреб
обратно в мешок все, до чего мог дотянуться. Каким-то чудом умудрившись
вскочить на ноги, я подхватил велосипед. Сделать это тоже было не очень-то
просто. Порезанная рука адски болела, колено тоже не радовало. Во второй
руке болтался мешок с добычей. Бросить его и просто сбежать я не мог,
поэтому, рыча от боли и злости, схватил мешок зубами, а освободившейся
рукой – руль велосипеда. Запрыгнул на сиденье и что было мочи надавил на
педали. Силуэт Николы уже едва виднелся вдали, а практически во всех
окрестных домах горел свет. Разбуженные истошным ревом сигнализации
бюргеры проснулись и теперь с минуты на минуту следовало ждать
появления копов.
Так и есть! Где-то вдалеке, разгоняя остатки сна горожан, взвыла
полицейская сирена. От ее звука у меня открылось второе дыхание, а ноги
заработали с такой бешеной скоростью, что окажись я сейчас на Тур де
Франс (самая престижная мировая велосипедная гонка), то местечко в
призовой тройке мне было бы обеспечено.
Никола ждал меня на мосту, по ту сторону отмеченной краской границы.
- Быстрее, друже!
Вид у него был хоть и взмыленный, но вполне себе оптимистический. Вот
ведь человек! Такой и в аду будет гореть с веселой ухмылкой на губах.
Пропустив меня вперед, он тоже надавил на педали, и мы полетели прочь от
нарастающего воя сирен. Вперед, к новой жизни…
…Конец у этой веселой истории вышел довольно грустный. Сбагрив в
Амстердаме барахло, мы поделили прибыль – по тысяче двести евро на
брата. А перед возвращением в Утрехт решили слегка расслабиться, зашли в
кофе-шоп и накурились там какой-то убойной ганджи под названием «АК47». Последние мои воспоминания в тот день касались нашей с Николой,
посадки в поезд. А потом я вырубился.
Разбудил меня проводник.

- Утрехт, выходи.
С трудом соображая, что к чему, я выбрался на перрон. И лишь когда поезд
тронулся дальше, понял, что Николы рядом нет. Я прошелся по вокзалу.
Серба нигде не было. Видимо его разбудить проводник не сумел.
Ну что ж, решил я, подожду немного, объявится.
На постой меня взял Йован. Соваться к Радо я не стал, у него и от Николы
проблем с женой хватало. Жил «армянин» один, вся семья его пока еще
обреталась в Сербии, ожидая момента, когда он немного встанет здесь на
ноги. Впрочем, судя по не слишком большим успехам Йована, ждать им
предстояло долго. «Шопинг» у него тоже шел ни шатко, ни валко и, глядя на
его мучения, я несколько раз отправлялся с ним на этот промысел, обучая его
всему, что знал сам.
А через несколько дней пришел Радо. И передал весточку от Николы. Он
опять был в тюрьме. Как оказалось, ганджа торкнула не только меня.
Свалила она и моего подельника. Причем свалила в самом неподходящем
для отдыха месте. В туалете. Именно в нем он и проспал, никем не
замеченный, до самой Германии. А там его приняли местные копы, пробили
по компьютерным базам данных и быстренько депортировали в Нидерланды,
где у Николы имелся статус беженца.
И все бы было ничего, но в Нидерландах уже вовсю шли поиски двух
негодяев, подломивших магазин в сопредельной Бельгии. Причем свидетели
происшествия дружно утверждали, что грабители запрыгнули на велосипеды
и удалились в сторону Нидерландов. В общем, полицейским оставалось
только сличить отпечатки пальцев, оставленных на месте преступления, с
пальчиками Николы…
Мой сербский приятель получил четыре года. Меня он не сдал, поэтому
поиски второго грабителя продолжались, и я понял, что пора делать ноги. В
Нидерландах ловить мне было больше нечего.
Я отдал половину полученных с продажи краденого денег Радо. Пусть
подогреет от моего имени Николу. А сам той же ночью ушел в Германию,
где купил билет и сел на самолет, летящий на восток.

Книга самурайской мудрости Хакагурэ учит:
Путь Самурая — это прежде всего понимание, что ты не знаешь, что
может случиться с тобой в следующий миг. Поэтому нужно днем и ночью
обдумывать каждую непредвиденную возможность. Победа и поражение
часто зависят от мимолетных обстоятельств. Но в любом случае
избежать позора нетрудно — для этого достаточно умереть. Добиваться
цели нужно даже в том случае, если ты знаешь, что обречен на поражение.
Для этого не нужна ни мудрость, ни техника. Подлинный самурай не
думает о победе и поражении. Он бесстрашно бросается навстречу
неизбежной смерти. Если ты поступишь так же, ты проснешься ото сна.
Об этом пишет и Эрнст Юнгер в своей книге «Уход в лес»:
«Итак, партизан – это тот, кто обладает исходной связью со свободой,
которая, с точки зрения времени, выражается в том, что он намерен
сопротивляться автоматизму, и не собирается делать из него этический
вывод, т.е. фатализм...
Преодоление страха смерти является в то же время преодолением всякого
другого страха; они все имеют значение только относительно этого
основного вопроса. Поэтому уход в лес – это в первую очередь ход смерти
(возможны аналогии с Хакагурэ, особенно знаменитое «путь самурая есть
смерть»). Он приводит на грань смерти – да, если это должно быть, даже
ведет через нее. Лес раскрывается, как клад жизни в своем
сверхъестественном изобилии, если преодоление линии удалось. Здесь
покоится изобилие мира...»

КРЫМ. ТАК ГОВОРИЛ ГАРКАВЕНКО
- Горы – это квинтэссенция силы. Им тесно здесь, на земле. Именно поэтому
они так упорно рвутся ввысь. – Игорь смотрит на приближающуюся с
каждым шагом громаду горы. Во взгляде его читается уважение. – Горы, они
как люди. Мы ведь тоже отчаянно пытаемся дотянуться до небес. И точно так
же, как люди, горы, прежде чем подниматься вверх, в вертикаль, должны
сначала крепко встать на ноги. Утвердиться в горизонтали. Любой рост
начинается с горизонтали, с корней, фундамента. С мощного основания,
которое не позволит опрокинуться, упасть. Горы твердо стоят на своих
каменных ногах-фундаментах. И им плевать на ветер, на время, на нас,
людей. Им плевать на все, что творится на земле. Они уже вышли на другой
уровень бытия. Они разговаривают с небом.
Мы идем по плато, что в народе называется «Сковородка». Очень жарко,
солнце лижет нас своими жгучими лучами. Сковородка, она и есть
Сковородка. Раскаленная, огнедышащая, плавящая мозги. Очень подходящее
место для того, чтобы почувствовать себя грешником, попавшим в адский
котел. Мы идем к горе, каменной громадой упирающейся в синеву
крымского неба. Идем и разговариваем о жизни, о духе, о вечности – то есть
о самом главном.

Два года назад Игорь Гаркавенко вышел из тюрьмы, где отсидел девять лет
за терроризм. Срок немалый, но оно того стоило.
В конце девяностых, вместе с двумя соратниками, Игорь занялся созданием
УНРА – Украинской Народно-Революционной Армии. Целью ее было
установление Нового Мирового Порядка, а методом – террор. Террор
чистый, без тени корысти. Одной из первых акций вновь созданной
организации стало нападение на офисы украинской «Просвиты» и
израильского информационного центра. Их забросали бутылками с
коктейлем Молотова.
Это был жест. Простой и красноречивый. Игорь и его единомышленники не
собирались доказывать истину своих суждений в бесконечных и
бессмысленных спорах. Они выбрали другой путь. Прямой и жесткий.
Именно так была заложена его, Игоря, горизонталь. Фундамент, с которого
начинается подъем в небо.
- Слушай, – спрашиваю я у Игоря, – ты не жалеешь, что пошел на этот шаг?
- Нет. Я не мог тогда поступить иначе. Это был мой жест. А он должен был
быть выразительным и прямым.
- А сейчас? Сейчас что-то изменилось?
- Изменились только методы. Цель осталась прежней. Сейчас работаю над
инициативой Русско-Украинского Национального Альянса.
Он тоже прежний. Твердый, решительный и преданный своим идеалам. Он
был и остается самураем.
- Ты утверждаешь, что тюрьма – лучший учитель, – говорю я, смахивая со
лба пот. – Неужели там есть чему учиться?
Игорь улыбается:
- Есть. Знаешь, что такое БУР?
- Барак усиленного режима…

- Вот представь себе камеру в глухом подвале. Полная изоляция от внешнего
мира. Только ты и четыре бетонных стены вокруг тебя. И так на протяжении
нескольких месяцев. Полное однообразие во всем. Даже в питании. Все как в
монастыре, только лучше. Лучше потому, что в монастырях нет того,
пронизывающего все вокруг привкуса смерти и чувства конфронтации с
современным миром. В монастыре ты вне мира, а здесь ты еще и против
него! Ты словно возвращаешься во времена Диоклетиана (римский
император, прославился гонениями на христиан). Возвращаешься в те самые
катакомбы, где скрывались первые христиане. И ощущаешь себя так же, как
чувствовали себя они. Они ведь были одни, и на тот момент против всего
цивилизованного мира. В нынешней «легальной» церкви этого духа уже нет.
Нынешняя церковь – это музей, пустой и лицемерный маскарад. Чтобы попы
снова осознали свое единение с Богом, их всех надо прогнать через подвалы
БУРа. Лязг ключей по ту сторону двери, пыль на оконных решетках,
бетонная шершавость стен и вечный всепроникающий холод… Все это,
вместе и порознь, каждую твою секунду пребывания там подчеркивает и
усиливает пограничность ситуации. Здесь если верят – то всей душой, если
ненавидят – то всем сердцем. Да и Бог заглядывает сюда гораздо чаще, чем в
те расписные терема с крестами.
Игорь снова улыбается. Открыто, всем лицом.
- Знаешь, эти два месяца, проведенные на своем первом БУРе, я чувствовал
себя самым счастливым человеком. Подвал стал для меня настоящим
университетом, местом, где я впервые освоил уроки онтологии и
метафизики. Местом, где я начал строить свою вертикаль, свою дорогу к
небу.
Перед нами высится гора, одна из многих, подпирающих побережье Крыма.
А где-то далеко позади плещется море. Июнь на полуострове еще не
туристический месяц, поэтому вокруг безлюдно, тихо и хорошо. Идеальное
место для бесед и размышлений.
- Недавно я встретил давнего своего товарища, одного из тех, с кем свела
меня тюрьма, – продолжает говорить Игорь. – И знаешь, что он мне сказал?..
Сказал, что хочет провести пару-тройку лет в монастыре.
Мой спутник замолкает на мгновение, снова смотрит на приближающуюся

подошву горы. Потом добавляет:
- Я ему ответил тогда, что наши монастыри – это «крытая» (тюрьма для
нарушителей режима содержания в местах лишения свободы) и подвалы
БУРа. В мир познания ведет много врат. Есть широкие, есть поуже. А эти
врата – самые узкие из всех существующих. Самые трудные, но и самые
благодатные.
На первом своем БУРе я прочитал больше, чем за предыдущие три года
отсидки. Я проштудировал Шпенглера и Макиавелли, Рериха и Кастанеду...
Я строил свои горизонты, закладывал фундамент, на который смогу
опереться, чтобы уйти в вертикаль.
Не сбавляя шага, мы подходим к тропинке, соединяющей плато Сковородка с
предгорьем. Игорь идет легко, пружинисто, с удовольствием. Он любит горы.
- А с кем ты общался на зоне? – продолжаю я теребить его вопросами. – Там
были такие же, как ты?
- Политические?
- Да.
- Конечно. Серега по кличке Немец, из УНА-УНСО. Представляешь, на две с
половиной тысячи зеков – всего двое политических. Из них один – русский
националист, другой – украинский. Мне кажется, тюремное начальство
специально определило нас в один отряд. Ради эксперимента. Решили
проверить, наверное, кто кого первым порвет. – Игорь улыбнулся. – Вот
только если они ждали крови, то напрасно. Уже в первый день мы с Немцем
чифирили из одной кружки. Свояк свояка видит издалека. Мы оказались
вылепленными из одного теста.
- А разница в политических воззрениях?..
- Это не самое страшное. Все углы и противоречия между «Незалежной» и
«Русским Миром» сгладил израильский информационный центр, который
проходит по моему уголовному делу в качестве потерпевшей стороны… Нет,
конечно, у каждого из нас сидело подспудное желание перетянуть другого в
свой лагерь. У меня чуть поменьше, у Сереги – чуть побольше. Но это не
мешало нам общаться и быть друзьями.

Мы останавливаемся перекурить. Близится полдень. Солнце, словно
опытный альпинист, медленно, но неутомимо взбирается к зениту.
- К моменту нашего знакомства Немец сидел уже два года, – Игорь выдыхает
облако дыма. – Чувствовал он себя очень уверенно, а отношение к русским
имел ортодоксально бандеровское. Однако со временем оно изменилось. Что
было тому причиной – трудно сказать. Может, помогло наше с ним общение.
Может, чтение русской националистической прессы, которую мне присылали
с воли. Как бы там ни было, но я больше не слышал от него того банального
и злого нетерпения к русским, какое он источал раньше…
Игорь со вкусом пыхает сигаретой и, не щурясь, смотрит в небо. Там, на
самом пределе видимости, лениво парит ястреб. Гордый и одинокий. Такой
же, как мой собеседник.
- Я ведь тогда только начинал тянуть свою «девятку». В зоновских раскладах
разбирался слабо. И Серега стал для меня примером. Он – политический, и я
– политический. Так что сам Бог велел… Я видел отношение к нему блатных.
Уважительное, на равных. Они постоянно подходили к нему,
интересовались, есть ли чай, курево. Если не было, приносили. С ним
советовались. Представляешь, прожженные зеки спрашивают совета у
идейного националиста! Я поинтересовался о нем у других сидельцев. О
причинах такого уважительного отношения к нему. Оказалось, на зоне был
свой ритуал. Весной и летом все вновь прибывшие этапами зеки поочередно
запрягались в плуг и пахали запретную полосу между зоной и волей. Чтобы в
случае побега там были видны следы. Таким образом арестантов,
символически и конкретно, заставляли выступать против арестантской
солидарности. Такой человек становился запятнанным на всю жизнь. После
«вспашки» ему не было смысла идти даже на какое-то ограниченное
отрицалово…
Игорь докуривает и вопросительно смотрит на меня. Я киваю и торопливо
втаптываю свой окурок в пыль. Пора продолжать наш путь.
- Так вот, Немец оказался практически единственный в своем этапе, кто
отказался даже прикасаться к плугу. «Я козак, – сказал он. – А козаки землю
не пашут». Уперся, в общем. Случай получился неординарный. Сбежалась
вся оперчасть. Это были ведь не просто зековские понятия. К ним здесь

давно привыкли. Это было нечто иное. Из другой оперы. Исаев, «хозяин»
зоны, посмотрел на Немца и спросил: «Ну шо, на подвал»? Серега только
равнодушно пожал плечами: «Давай на подвал. Но плуг я все равно не
возьму!». Исаев только головой покачал. А потом подозвал к себе начальника
первого отряда и приказал: «Забирай этого «козака» к ебаной матери к себе в
отряд. И шоб я его больше не бачив»… Вот так, без подвалов и репрессий,
Немец оказался в отряде. Познакомившись с его менталитетом и не зная, что
с ним делать в случае открытого неповиновения, зоновское начальство тупо
закрывало глаза и старалось не замечать того, что Немец никогда не
работает, никогда не убирает по своему дежурству спальное помещение. А
среди зеков Серега пользовался уважением. И не только за отказ пахать
«запретку». Он мог отдать нуждающемуся последний чай и последние
сигареты, мог снять с себя последнее. Но при всем при этом он никогда не
позволял себе быть ниже кого-то в этой арестантской массе. Ниже блатного.
А я, в свою очередь, понял, что не могу быть ниже его. Немец стал мне
примером. В том, что я отсидел свой срок именно так, а не иначе, есть его
большая заслуга.
Тропинка становится все круче, солнце все злее, а наше дыхание все громче и
отрывистей. Игорь говорит теперь короткими, рублеными фразами:
- Немец воевал. В Приднестровье. Но не любил рассказывать. Обронил пару
слов и все. Я потом уже узнал, что к нам на зону приезжали сотрудники
посольства Приднестровья. Привозили ему награды. А Немец их раздал
другим зекам. И на вопрос «Почему?» буркнул мрачно: «Я не за этим туда
ездил»… Мы с ним встречались позже, на воле. Он тренером по легкой
атлетике работает. И учится на юридическом. Железный парень. Ни на грамм
не изменился. Исповедует те же ценности, которыми всегда жил. Только с
методами все иначе. Как и у меня.
Я бросаю невольный взгляд на идущего чуть впереди Игоря. Он тоже
железный человек. Все девять лет тюрьмы – спорт, книги, самопознание.
Спокоен, собран и подчеркнуто вежлив. Аристократ духа. Находясь рядом с
ним, физически ощущаешь окружающую его ауру невозмутимости и твердой
уверенности в своей правоте.
Прогретое солнцем плато неожиданно заканчивается, мы ныряем под крону
растущих по склону горы деревьев. Тень жиденькая, но все же это тень. Изпод земли тут и там торчат обломки скал. Видимо подъем на вертикаль даже

такому силачу, как гора, не обходится даром.
Неподалеку мы замечаем парня. Он сидит верхом на лошади, рядом пасется
табун. Мы машем ему руками, приветствуя, парень машет нам в ответ.
Внезапно тропинку резво пересекает змея и быстро-быстро скрывается среди
могучих корней фисташкового дерева. В этом месте они выпирают из земли
и образовывают небольшую пещерку. В ней и затаилась теперь змея.
- Погоди, – Игорь останавливается и предостерегающе поднимает руку.
Потом смотрит по сторонам, делает пару шагов вбок и поднимает палку с
небольшой рогатиной на конце. – Возьмем ее с собой.
- Кого? – не понимаю я.
- Змею.
- Зачем?
- Интересно. Вернемся в лагерь, понаблюдаю за ней в спокойной обстановке.
Игорь подходит к дереву и ловко, словно всю жизнь только этим и
занимался, спугивает палкой змею из ее импровизированного убежища.
Прижимает рогатиной змеиную голову к земле и хватает за хвост. Я змеям не
доверяю и никогда бы не решился взять ее в руки. Зато Игорь совершенно
спокоен. Повиснув в воздухе, змея делает попытку извернуться и укусить
держащую ее руку. Но Игорь не позволяет. Он начинает медленно вращать
змею параллельно земле. И после нескольких неудачных попыток добраться
до его руки умудряется схватить змею у изголовья.
- Подай вон ту посудину, – говорит Игорь.
Я оглядываюсь. В шаге от меня валяется старая пластиковая баклажка. На
пять литров. Какой-то горе-турист выпил ее содержимое и выбросил за
ненадобностью.
Я поднимаю баклажку и передаю Игорю. А он осторожно засовывает внутрь
посудины змею. Проведя молодость в тюрьме, Игорь активно интересуется
всеми проявлениями вольной жизни, в том числе, как оказалось, и змеями.

Сбоку раздается легкий перестук копыт. К нам подъезжает пастух. Его явно
заинтересовало происходящее. Тревожное восклицание вырывается из его
уст, черные глаза на темном татарском лице расширяются.
- Это гадюка, – авторитетно заявляет он. – Будьте осторожны.
- Я знаю, – кивает Игорь и добавляет успокаивающе:
- Будем.
Полюбовавшись немного грацией змеи, мы продолжаем наш путь. Вблизи
тело горы выглядит не столь монолитным, как казалось вначале. То тут, то
там видны многочисленные расщелины и трещины.
- Смотри, – Игорь указывает на одну из них. – Издали гора кажется
совершенно неприступной. Но стоит подойти ближе и сразу видно – есть, где
схватиться рукой. И есть, где поставить ногу.
Я киваю. Мне это знакомо. В моей жизни было много гор, казавшихся
неприступными. Когда смотришь на них снизу, то сложнее всего решиться
начать подъем.
- Ты-то как, устроился в Киеве? – спрашиваю я у Игоря, пока мы собираемся
с силами перед рывком в гору.
- Нормально. Работаю грузчиком.
Я киваю. Да, это нормально. Настоящий философ – не кабинетный ученый –
работает грузчиком… Или живет в бочке… Или сидит в тюрьме…
В мире настоящих философов так принято. Как писал один украинский поэт:
«Если человек говорит, что он поэт, спроси – на какой войне он воевал; если
человек говорит, что он философ, спроси – по какой статье он сидел».
Тропинка заканчивается. Вернее, не заканчивается, а идет дальше и огибает
скалу, двигаясь в горизонтальной плоскости и теряясь за поворотом. Дальше
нам с ней не по пути, нам нужно вверх. Туда, где нет тропинки. Где одни
скалы. Зуб за зубом, все выше и выше.

Таща на себе емкости с водой, портвейном и змеей, мы начинаем карабкаться
по каменным стенам, передавая друг другу то ту, то эту емкость. Вскоре
забираемся на небольшую плоскую площадку. Она венчает одну из скал,
прилегающих к горе. Дальше идет отвесная стена второй скалы, более
высокой и более неприступной.
Все это выглядит не очень хорошо. Осмотревшись, мы понимаем, что вниз
без специального снаряжения нам не спуститься. В обход дороги нет. Вверх –
тоже. Тупик.
- Во залезли, – говорю я. – Куда теперь?
- Только вперед и вверх, – Игорь трогает рукой уходящую вверх скалу. –
Здесь сбоку есть несколько уступов.
Распластавшись, как летучая мышь, он пытается подняться чуть выше. Не
получается. Камень, на который он хочет опереться, медленно вываливается
из монолита скалы и, глухо постукивая по стене, летит вниз. Игорь пробует
еще раз, но нога предательски соскальзывает, он с трудом удерживается от
того, чтобы не рухнуть вслед за камнем.
- Ладно, - говорит он. И голос, и лицо его остаются спокойными.
Компактный, жилистый, он сам напоминает скалу. – Сделаем по-другому. Я
присяду, а ты встанешь мне одной ногой на плечо. Руками и другой ногой
цепляешься за скалу. Я буду медленно выпрямляться, подсаживая тебя вон к
тому выступу.
- Хорошо.
Я стараюсь не смотреть вниз. Не та ситуация, чтобы пасовать.
Игорь опускается на колено и упирается руками в скалу. Я встаю правой
ногой ему на плечо, стараясь перенести вес своего тела на гору.
- Готов?
- Давай!

Оторвав колено от земли, Игорь начинает осторожно выпрямляться. А я
лихорадочно шарю руками по скале, пытаясь найти спасительный выступ. И
нахожу! Подтягиваюсь, хватаюсь другой рукой за край очередной крошечной
площадки, полностью взбираюсь на нее. Потом принимаю вещи и помогаю
взобраться на площадку Игорю.
Дело налаживается. Медленно, истекая потом и срывая кожу на пальцах, мы
ползем вверх. Мы забираемся все выше и выше, пока не попадаем, наконец,
на небольшой, выступающий из скалы козырек. Отсюда до вершины было
уже рукой подать.
- Ну вот, остался последний рывок, – говорит Игорь и, подпрыгнув, хватается
за край верхней кромки горы. Подтягивается. Упав грудью на кромку,
выбирается наверх. Я передаю ему вещи и повторяю его маневр. На долю
секунды ощущаю вдруг, что соскальзываю и изо всех сил рву себя вверх.
Получилось. Задыхаясь, я падаю рядом с Игорем. Тяжело дышу и
отплевываюсь. Потом переваливаюсь на спину и приподнимаюсь.
Наверху хорошо и просторно.
- А вон и дорога!
Оглянувшись, я вижу, что мой спутник указывает на пологую и очень
удобную для восхождения тропу. Петляя и огибая валуны, она плавно
спускается в долину.
Мой спутник выглядит довольным и, кажется, он очень рад, что на гору мы
поднялись не по ровной тропе, а вскарабкались, рискуя жизнью. Путь
самурая не терпит простоты. Только трудности способны закалить характер и
обнажить душу.
Потом мы сидели на вершине горы, пили портвейн и смотрели на
окружающий нас мир. Вдалеке синело море. Огромное и бескрайнее,
абсолютно равнодушное и к нам, и шныряющим над волнами чайкам, и ко
всему миру.
- Есть три бесконечности, – говорит, вглядываясь в далекую синюю гладь,
Игорь. – Смерть, бытие и море. Но только одну из них – море – можно
увидеть и потрогать руками. Только море из всех трех бесконечностей –

материально. Но так же, как смерть и бытие, оно не замечает нас. Мы можем
плескаться в нем, строить огромные корабли, можем топать на него ногами и
ругаться, – море остается равнодушным к человеку. Оно вне человека. Оно
не может уделить нам внимание, это было бы унизительно для него. Люди
приходят и уходят, цивилизации зарождаются и умирают, а море вечно. Оно
было вчера, оно есть сегодня, оно будет всегда.
Игорь берет бутылку портвейна и делает глоток. Потом снова смотрит на
море:
- Однажды я заглянул ему в глаза. На развалинах Херсонеса. Мы приехали
туда ночью, перелезли через забор. За историю нельзя платить. Билетом ты
обретаешь камень, но отпугиваешь душу. Преграждаешь путь живому потоку
прошлого. Мы облазили там все. Колонны, базилики, остатки стен и башен…
– Игорь умолкает на секунду, смотрит нам меня и продолжает. – Если ты был
в Херсонесе, то знаешь, что большая часть города ушла под воду. В море. И
для полноты действа нам нужно было тоже уйти вслед за ним. Был
сильнейший шторм. Я шел по руинам, пока не провалился в глубину.
Бушующая морская тьма и такое же черное небо... Я нырнул на дно. Открыл
глаза и сразу же почувствовал, что сейчас увижу что-то особенное. И увидел
ужас. Бесконечный и всепоглощающий. Я был один на один с вечностью. С
живой, фосфоресцирующей тьмой, играющей и смеющейся надо мной
своими смертельными светящимися змейками. Там, на глубине, посреди
шторма, руин и ночи, я почувствовал вдруг, что нахожусь в центре внимания
вечности. Она смотрела на меня и этот взгляд говорил: «Тебя нет». Вечность
играла со мной временным, она поставила под вопрос само мое право на
существование… Внутри меня все напрягалось, звенело,
требовало
немедленно бежать прочь от этого чудовищного, смеющегося зверя. Я с
силой оттолкнулся от грунта и вынырнул на поверхность. Отдышался.
Увидел удивленные лица товарищей и рассказал им обо всем. Они тут же
нырнули. А когда выскочили из пучины обратно, то были столь же напуганы,
как и я сам. Они тоже увидели и почувствовали Вечность…
…Солнце уже клонится к закату, но все еще остается над морем. Линия
горизонта практически исчезает и кажется, будто рыболовецкий траулер
идет прямо по небу.
- Хорошо, что мы пришли сюда именно тем путем, которым пришли, –
задумчиво произносит Игорь. – Без этого подъема поездка была бы не столь
захватывающей. И хорошо, что мы не нашли тропу. Без тропы интереснее
жить.

Он снова смотрит вдаль, и я понимаю, что он уже не здесь. Он за миллионы
километров отсюда, ведет свою борьбу с Вселенским Хаосом. Один на один.
Как подобает настоящему самураю. И я не берусь утверждать, что в схватке с
этим железным парнем победа достанется Хаосу. Скорее наоборот.
Любая гора кажется неприступной только издали.

- Кто я, Господи?
- Человек.
- Что со мной происходит?
- Ты ищешь свою душу.
- Душу?
- Да, душу.
- Но почему?
- Потому что твоя душа – это и есть ты. Ты сам…
…Дождь стих. Осталась только влага на губах. Солоноватая, пахнущая
чем-то знакомым влага… Ты открываешь рот и осторожно слизываешь ее
со своих губ… Странный вкус. Странный и до боли знакомый… Вкус
дождя?.. Нет, это вкус крови…

ПОЛЬША. ЖИТЬ – НЕ УМИРАТЬ
Без «двенадцатого игрока» матч был обречен. Этим «двенадцатым» с самого
утра вдруг почувствовал себя Роберт и принялся энергично загребать в
сторону Катовице. Ночью мы записывали русскоязычную версию песни
«Бялый хонор, бяла дума» польской правой группы Конквиста 88, причем
Роберт играл на гитаре и пел, я стучал в барабан и тоже пел, Лукаш же
снимал происходящее на камеру. Потом отмечали это событие. А утром
Роберту приспичило ехать на футбол. На футбол. Мать его, футбол!
Интересно у людей похмелье протекает.
Я же в этой истории оказался тринадцатым…
В голове слегка шумело. Мы вывалились на залитый солнцем перрон.
Солнце в глаза – это ровно то, что вам просто жизненно необходимо с
похмелья. Тявканье воробьев добивало остатки мозга.
- Сюда, – Роберт устремился к подземному переходу и теперь энергично
двигался прочь от толпы приехавших одним поездом с нами фанатов,
группировавшихся в здании вокзала возле электронных таблиц. Мы
пристроились в фарватере.
- Пойдем отдельно от всех? – одобрительно хмыкнул Лукаш, юный скинхед,
подающий большие надежды. Очки в тонкой оправе придают ему вид
интеллектуального убийцы. Молчаливый и суровый с виду, он наделен
неплохими мозгами и знает несколько европейских языков. Чтобы бесплатно
скачивать музыку с российских сайтов, самостоятельно изучил русский язык.

- Точно, – Роберт чуть ли не приплясывал на ходу от нетерпения.
Небольшого роста, весь кипящий энергией, истинный ценитель пива,
девушек и драк. Из тех людей, что умеют чувствовать настоящий вкус
жизни. Без пищевых добавок.
– Толпа обязательно будет орать и
выпендриваться, привлекать к себе внимание. Нахуя нам неприятности?
Приебутся полицейские – опоздаем на футбол.
Миновав быстрым, переходящим в бег шагом переход, мы выглянули из
центральных дверей вокзала.
На пешеходном мосту, соединяющим
железнодорожный вокзал города Катовице с привокзальной площадью,
гудела толпа прибывших на час раньше фанатов в желто-зеленых цветах
клуба, окруженная полицейскими.
- Ну, что я говорил? – Роберт победно поглядел на нас. Да, базара ноль.
Мы вернулись в здание вокзала и свернули направо, к боковому выходу. Там
сидели старухи и внимательно смотрели на нас. Лукаш поддал ботинком
стоящую посреди прохода банку из-под пива, она опрокинулась и разлилась.
Старухи неодобрительно поморщились. Вполне естественная реакция с их
стороны. Вот если бы они бросились слизывать пиво с пола, было бы весело.
Но на сей раз не свезло...
Выйдя на улицу, мы закурили и подворотнями двинулись в сторону
стадиона. Роберт шел впереди, показывая дорогу. В подворотнях гулял ветер,
вырывая мусор из лежащих повсюду неплотно прикрытых мешков и украшая
им и без того живописный индустриальный пейзаж. Пыль вилась столбом.
- Чудный город, – брезгливо процедил Лукаш, старательно обходя мешки.
- Почему у вас такой бардак на улицах? Вы же теперь в Евросоюзе, могли бы
и подтянуться до европейского уровня.
- А что Польша получила от вступления в ЕС?! – взвился Роберт. – Разве что
право работать на стройках Европы. Те, кому было надо, свалили еще в
девяностые и давно уже живут в Англии и Германии. А в Польше при
прежней зарплате дико выросли цены. Плюс позакрывали предприятия и
шахты. Люди остались без работы! Силезия, где мы живем, – это шахтерский
регион. Я работаю на шахте, мой отец работал на шахте. Теперь шахт
практически нет, их закрыли, чтобы мы не могли использовать свой уголь, а
покупали его у немцев.
- Мой отец работал на сталелитейном заводе, – мрачно поддержал его Лукаш.
– У нас в регионе два таких завода, на каждом работало по двести тысяч

человек. Недавно какой-то индус купил их оба. С одного получает прибыль, а
второй закрыл. Он и купил-то его только лишь чтобы не было конкуренции.
Люди остались без работы...
- Когда у нас на шахте было сокращение, – Роберт еще яростнее понесся
вперед, бросая теперь фразы через плечо, как плевки, – то один старый
шахтер отказался выходить из забоя и остался там. Его так и не смогли
поймать – он проработал в этой шахте много лет и знает там каждый угол.
Его труп нашли через две недели. Умер от голода.
- Здесь много немцев, – включился Лукаш. – Верхняя Силезия раньше была
немецкой территорией. Тут недалеко, в Забже, откуда я родом, в тридцатых
годах был футбольный стадион имени Адольфа Гитлера.
- Панове, потом будете разговаривать. Давайте в темпе, а то все пропустим.
Футбол – такое мероприятие, куда лучше не опаздывать. – Роберт припустил
еще быстрее, благо улица вела нас вниз.
Мы свернули за угол и наткнулись на магазин.
- О, как раз возьмем по пиву, – Роберт направился к магазину. Перспектива
близкого опохмела вскрыла в нем удивительную способность мгновенно
переключаться на позитив.
- Да, надо выпить, – я уже почти протрезвел. – От этой пыли горло дерет.
Бардак неслабый.
Но к пиву мы не добрались. До магазина оставалось метров десять, когда
оттуда начали выходить фанаты в цветах вражеского клуба. Чужой
«двенадцатый игрок» во всей красе. Один, два, три… Семь человек, одетые в
Thor Steinar и Burberry, здоровые, как лоси, и очень агрессивные на вид. Еще
бы – в такой-то день. Прекрасная возможность выместить поднакопившуюся
из-за социальных неурядиц злость. Вот почему государство так поощряет
развитие большого футбола. Пусть народ добросовестно всю неделю
въебывает, а на выходных – футбол. Выпьют, морды друг другу набьют,
разрядятся. И – снова въебывать. А то еще, чего доброго, поднакопится
ненужной злости – беспорядки какие-нибудь могут устроить, акции
гражданского неповиновения. Кому оно надо?
- Вы! – стоящий впереди невысокого роста амбал указал на нас пальцем. –
Откуда будете?
Вообще-то хуй по нам скажешь, откуда мы. Джинсы, ботинки, черная
куртка-бомбер у Роберта и черные куртки-харрингтоны украинской марки

Wehrwolf Wear у нас с Лукашем. Этих курток я привез в Польшу несколько
десятков и с переменным успехом распихивал их в местные магазинчики,
торгующие одеждой-кэжуал. Клубных цветов на нас нету, с виду – обычные
скины. Но в день дерби любой незнакомый скин или хуллз со стороны
воспринимается как враг.
- Привет, – Роберт как-то незаметно стушевался, совсем чуть-чуть, но
«амбал» это просек. Лукаш вообще молчал, да и я не знал что сказать. Что
тут говорить – надо или делать ноги, или махаться втроем против семерых.
- Я, блядь, спрашиваю – откуда вы?! – Амбал почувствовал легкую добычу и
в предвкушении махача распсиховался. – За какой клуб фанатеете?!
Ну, все, нам пиздец. Агрессоры уже начали окружать нас полукольцом.
- «Металлист», Харьков, – брякнул я. А что мне оставалось? «Наглость
города берет», как любил говаривать полководец Суворов. Или речь шла о
смелости? Уточнять было некогда, да и не у кого.
- Чегоо??? – амбал так растерялся, что даже как бы отступил на шаг и чуть ли
не присел от удивления.
- «Металлист», Харьков! – повторил я уже тверже, глядя амбалу прямо в
глаза.
Молчание. Агрессоры впали в ступор, продолжая пялиться на нас.
- «Металлист» Харьков? – недоуменно переспросил амбал. На его лице
отразилась напряженная работа мысли. Сегодня матч… а тут какие-то
мутные типы базарят про какой-то «Металлист».
- Ну да. Мы с Украины.
- О-о! – внезапно расплылось в улыбке лицо амбала. – Я помню, я знаю этот
клуб! Вы желто-синие, как Арка Гдыня (польский футбольный клуб).
Можно было буквально физически почувствовать, как сразу спало
напряжение. Все задвигались, начали вертеть головами.
- А здесь что делаете?
- Ничего особенного. На экскурсию приехали.

- На… экскурсию? – амбал немного недоуменно посмотрел по сторонам.
Улица сверкала великолепием рабочего гетто – пустые пивные банки, пачки
из-под сигарет, строительный мусор.
- Нет, мы в Познани были. Деньги закончились, возвращаемся автостопом. В
грузовике сюда доехали, теперь ищем выход из города, чтобы на трассу
попасть. На поезд ведь денег нету, – я усиленно молотил языком, чтобы
амбал обращал внимание только на меня. Не дай Бог вздумает задавать
вопросы Роберту или Лукашу. Они-то местные, по-польски без акцента
говорят, сразу спалимся.
- О! – лицо амбала прояснилось. – Я, когда в Германии работал, тоже туда
автостопом ездил. Приедешь домой с деньгами, все за месяц спустишь,
обратно – по трассе.
Все засмеялись. Громче всех – сам амбал, видимо, вспоминая свои подвиги.
- Ну, хоть выпейте с нами, – он повернулся к одному из своих соратников,
сурового вида подкачанному парню. – Михал, давай сюда пиво.
Михал выдал нам по банке «Зубра». Роберт с Лукашем поняли ситуацию и
помалкивали, старательно хлебая пиво. Но спокойно выпить так и не
удалось.
Только начала налаживаться беседа, как за углом послышался шум, и прямо
на нас хлынула толпа приезжих фанатов, злых, как сто тысяч чертей. То ли
полиция их отпустила, то ли сами удрали, прорвав кордон. Увидев
оппонентов и нас, мирно разговаривающих с врагами, они, естественно,
вообразили, что все мы – одна компания. Дико завопив, фанаты ринулись в
бой. И понеслась…
Твою же мать! Оказывается, эта мысль еще успевает проползти у вас в мозгу,
прежде чем с таким вот ремейком на «Отче наш» вы отправитесь к праотцам.
Футбол выгодно отличается от бокса тем, что отправить в нокаут вас здесь
могут еще на «разогревочном круге». На дальних подступах к стадиону.
Меня рубанули бутылкой по голове и я, обливаясь кровью, рухнул на
асфальт. Теперь у мозга потерять этот организм были все шансы. Вокруг
меня во всех направлениях мелькали обутые в белые кроссы и черные
ботинки ноги фанатов. Звенело стекло, слышались звуки ударов и вопли. Но
вскоре издалека донесся резво приближающийся вой полицейской сирены, и
вся толпа бросилась врассыпную. Лукаш с Робертом подняли меня на ноги,
которые уже пора было отсюда делать, но кровь из разбитой башки заливала

мне лицо, и я ничего не видел. Да еще и в ушах звенело. Роберт рывком
скинул куртку, затем стащил с себя футболку с польским орлом и сунул мне.
Я скомкал ее и приложил к ране. Пока мы возились, подкатили копы.
Нас довольно жестко погрузили в фургон.
Я достал документы и сержант начал их изучать.
- Украина… А здесь ты что делаешь?
- Ничего. Вышел прогуляться.
- А участие в драке?
- А я не дрался.
- То есть как?
- Вот так. Я упал.
- Хочешь сказать, что тебя никто не бил?
- Говорю же – упал…
- Сержант, мы просто шли по улице. Разве нельзя просто ходить по улице? –
Роберт, наконец, обрел дар речи.
- Что у тебя с глазом? – сержант посмотрел на Роберта как на насекомое. Под
глазом у Роберта наливался фингал, а из разбитой брови сочилась кровь.
- Поругался с женой, господин сержант!
- А тебе кто зарядил, дитя мое? – спросил сержант Лукаша, который
ощупывал свое распухшее ухо. Лукаш ничего не ответил, мрачно глядя в пол.
Он бы, конечно, мог сказать, что поругался с женой Роберта, но это был бы
уже перебор.
- Вы, ребята, отличаетесь умением находить на свою жопу приключения где
угодно, – проворчал второй полицейский, покосившись на наш прикид.
Сержант задавал вопросы отвлеченно, ясно, что ему это все до лампочки.
Упал, избили, убили… Для него это обычный рабочий день. Попутно он
пробивал мои данные и данные моих друзей, связавшись с коллегами по
рации. Ничего не пробил, в Польше я чист. Пока еще чист.
- Вы, парни, влипли…
Неожиданно у него включилась рация.

- Сержант, массовое столкновение хулиганов возле стадиона! В темпе
отправляйтесь туда!
- Вас понял, – скривил морду сержант и повернулся ко мне.
- Я обязан отвезти тебя в полицейский участок…
- За что? За то, что я упал?
- Заткнись, блядь! Я обязан отвезти тебя в полицейский участок, но у меня
нет на это времени – сегодня и без тебя дел хватает. К тому же, если, как ты
говоришь, тебя не били, а ты сам упал… Вали отсюда. Яцек, – обернувшись,
обратился он к шоферу, – останови машину.
Полицейские были сама любезность. Они высадили нас в двух километрах от
госпиталя и пожелали на прощание больше не попадаться.
Что ж, не так и далеко. Но не в моем состоянии. Стоило мне пройти
несколько метров, асфальт под ногами начал крениться то вправо, то влево, я
и присел на ступеньки какого-то банка. Полез за сигаретами, закурил.
- Вот суки! – Роберт заметался по как будто вымершей улице, пытаясь
высмотреть какой-то транспорт. – Вообще охуели! Kurwa! (Блядь! – польск.)
- All cops are bastards, (все менты ублюдки – англ.) – попытался улыбнуться я.
Получился кровавый оскал.
По улице полз трамвай. Роберт выскочил на рельсы и начал орать и махать
руками, всем своим видом показывая, что трамвай сможет продолжить свой
путь только через его, Роберта, труп.
Трамвай остановился, и мы ввалились внутрь. Водитель смотрел на нас
сквозь стекло, отделяющее кабину от салона, и громко матерился.
- Поехали уже! – заорал на него Роберт. – Не видишь, что ли, нам надо в
госпиталь!
Трамвай тронулся.
Возле серого здания госпиталя мы вышли.
- Я схожу, узнаю, что там к чему и займу очередь, – Роберт указал нам на
скамейку. – Подождите меня здесь.
Роберт скользнул в госпиталь и скоро вернулся.

- Пойдешь один, – он протянул мне билетик с моим номером в очереди и
попытался почистить мне куртку. – Втроем мы слишком охуенно смотримся
для такого заведения, могут возникнуть ненужные вопросы, еще полицию
вызовут. Мы тебя здесь подождем.
Я вошел внутрь и сел на лавочку напротив кабинета. Над кабинетом было
табло с горящими цифрами 115. На моем билете был номер 147. Я принялся
ждать. Вокруг было полно раздолбаев, жарко и душно, но встать и выйти на
улицу я не мог. Внезапно я почувствовал, что зарываюсь головой в горячую
вату. Очертания предметов начали расплываться. «Отъеду еще, нахуй, –
равнодушно подумал я. – Потеряю сознание. Только бы не упасть на пол…»
Потом комната накренилась и наступила темнота.
Очнулся я на кушетке в палате. Палата была общей – какому-то мужику
делали укол в зад, тут же рядом раздевали старуху. Всем было плевать.
Распахнулись двойные двери и два санитара вкатили в палату носилки, на
них лежал старик. Он хрипло дышал, от него несло алкоголем. Он не
шевелился, но когда санитары попытались переложить его на кровать,
забился и заорал:
- Отпустите меня, суки! Пошли нахуй, еб вашу мать! – из его кармана выпала
полупустая чекушка водки и покатилась по палате. Санитары держали
старика, пока третий санитар не сделал ему укол. Старик затих.
Потом пришел врач. Не доходя до меня нескольких шагов, он остановился.
- У пана есть медицинская страховка?
У меня была. Когда получаешь визу, то обязательно оплачиваешь
медицинскую страховку, на тот случай, если за границей с тобой что-то
случится.
- Есть, но не с собой.
- Как пан тогда будет расплачиваться за оказание медицинской помощи?
Может быть, у пана есть наличные?
- За какую медицинскую помощь?
- Пану был сделан укол. Еще нужно сделать рентген и зашить голову. Так у
пана есть деньги?
- Наличных нету, – отрезал я. – И кредитной карточки тоже нету. И звонить
мне некому.

Решил, что сдохну здесь, но ни хрена платить не буду.
- … – вздохнул врач. – Ладно, пошли.
- Доктор… – попытался обратиться к нему один мужик, лежащий на
соседней койке.
Врач не обратил на него внимания и пошел к дверям. Я встал и двинулся за
ним.
Мне сделали рентген, а потом наложили шесть швов. Это было побольнее,
чем удар бутылкой. Что ж, в чем-то у этой богадельни есть преимущество
перед украинскими поликлиниками. У нас-то все бесплатно, да вот только
вечно что-нибудь наперекосяк: то нитки закончатся, то рентгеновский
аппарат сломается, то еще херня какая случится.
Подписав какие-то бумажки, я вышел на улицу. На меня сразу набежали
Роберт и Лукаш.
- Старый, тебя не было три часа! Мы уже думали…
- Нет, – криво улыбнулся я. Голова побаливала, но в целом все было хорошо.
– Рано еще.
- Старый, мы сделали их! Сделали! Наша команда победила!
Роберт развопился так, что я еле расслышал собственную мысль. Мысль
была о том, что я, видимо, поспешил с выводом насчет «все хорошо». Твою
же, Роберта, мать… Его вопль отдавался в голове протяжным звоном.
Сходили на футбол…
- Отлично, – стоически порадовался я за Роберта. – Просто отлично. А я еще
сэкономил на медицинской помощи. Ни хрена им не заплатил.
- Заебись, старый! А я футболку в рукомойнике отстирал. Как новая! –
Роберт опять красовался в своей футболке, она была мокрая и в кое-как
застиранных кровавых пятнах, теперь розовых. – Надо по-быстрому выпить,
а потом узнать, как отсюда добраться до вокзала.
***
На закате мы расположились на каком-то холме. Садилось солнце, дымили
заводские трубы, над полем стремительно проносились ласточки. Совсем
далеко и справа золотилась полоска леса.

Пиво было терпкое и прохладное. Как раз то, что надо для остужения нутра и
прочистки мозгов. Я облизнул разбитые губы. Кровь уже не сочилась, но
привкус ее все равно чувствовался на языке. И даже пиво не могло смыть
этот вкус.
- Вот жизнь… – Роберт, под глазом которого теперь налился отличный
фингал, а бровь была разбита, заворожено наблюдал за полетом ласточек. –
Жить – не умирать.
Я согласно кивнул, допил пиво и открыл еще одно. Машинально провел
рукой по голове, привыкая к новым, только из-под иголки хирурга, шрамам.
Сделал хороший глоток и ухмыльнулся. Где уж тут умирать, все только
начинается.

- Господи, почему же так больно?
- Не смеши меня, Буллет. Это разве боль? Больно терять душу. А обретение
ее – наивысшая радость. Даже если идет она через кровь и страдание…
Через кровь и страдание… Легко сказать, но как тяжело все это вынести…
Каждый нерв, каждая клетка твоего не сформированного еще тела
наполнены мукой. Они заряжены ею, истекают ею. Мука и боль, кровь и
страдание плещутся через край, грозясь затопить багровым потоком всю
Вселенную. От края до края, во всю ширь мироздания. И только где-то там,
в самой вышине, с пика невидимой горы Арарат, словно маяк в этом
бушующем и кипящем океане боли звучит усталый и чуть надтреснутый
голос:
- Терпи, Буллет, без страдания нет жизни. Если тебе спокойно, хорошо и
безмятежно, значит, ты мертв…

УКРАИНА. ЛУЗЕР
Иногда чтобы почувствовать себя в раю, достаточно взять в руки коробок
спичек. А иногда, как утверждается в известном фильме, «и целого мира
мало»…
Я сунул руку под кровать. Нашарил лежащий в пепельнице коробок. Закурил
и взглянул на часы. Ровно три ночи. По комнате гулял полумрак, а в
приоткрытое и не зашторенное окно змеей заползал шум ночного города и
блеклый свет уличных фонарей.
На душе было муторно. Я умею делать многие вещи, но только не
разбираться в женской психологии. Женщины, они из другого теста
слеплены. У них другие мозги, эмоции, мироощущение. Они – инопланетяне,
прилетевшие на землю специально для того, чтобы пить нашу мужскую
кровь. И высасывать нашу энергию. А еще – чтобы обвинять нас во всех
грехах, даже если виноваты в них по факту они сами.
Я вытащил спичку и чиркнул по терке коробка. Понаблюдал за
колеблющимся огоньком, сделал сигаретную затяжку и с силой выпустил
дым в сторону горящей спички. Огонь потух. Прикольно. «Года, сожженные,
как спички, томятся в мусорном ведре. Я жгу их словно по привычке, не зная,
сколько в коробке…». Хрен его знает, кто это написал, но написано про меня
и мою жизнь. Все у меня идет по спирали. Я еду куда-то, кручусь, верчусь,
пытаюсь что-то сделать, чего-то достичь, а потом возвращаюсь обратно, в
родной город. Возвращаюсь в ту саму точку, из которой начал этот оборот

спирали. И понимаю, как здесь мало изменилось. Просто точка возвращения
оказалась на год, на два выше той, с которой я начал путь. И все. Суета сует.
Я выскреб из коробка еще пару спичек. Сложил их вместе и зажег. Долго
смотрел на яркое, слегка потрескивающее пламя. В голову снова пришла
цитата: «Они были как две сложенные вместе спички, чиркнув которыми,
можно зажечь звездный свет». К сожалению, «спичка» той, к кому я,
собственно говоря, вернулся, оказалась отсыревшей.
- Ты лузер! – бешено орала она вчера. – Лузер, бродяжка и неудачник!
Удивительно, до чего же противным бывает иногда женский голос. Таким же
пронизывающим и режущим слух, как визг работающей пилы. Только хуже.
Намного хуже. Пилу ведь можно остановить, а вы попробуйте остановить
разбушевавшуюся женщину. Обидные, похожие на плевки слова вгрызаются
в мозг, который в такие минуты почему-то особенно восприимчив к резким
звукам…
Я стоял спиной, прислонившись к косяку балконной двери, и смотрел в окно.
Там был вечер. Обычный осенний вечер в обычном промышленном городе.
Монотонно шумели машины, где-то вдалеке постукивали колеса трамваев,
шелестела желтеющая листва… На фоне женских воплей этот мирный и с
детства привычный шум вызывал жесткий диссонанс.
Я молчал. Смотрел за окно и молчал. А что мне оставалось делать? Ругаться,
оправдываться, отвечать оскорблениями на оскорбления? Нет уж, увольте. Я
не мазохист, чтоб своими собственными руками разжигать костер женской
ненависти, это не для меня.
Поняв, что я не реагирую, она внезапно успокоилась. Постояла секунду, о
чем-то раздумывая. А потом открыла шкаф и стала собирать свои вещи. Даже
попыталась что-то напевать себе под нос, старательно показывая, что для нее
меня здесь нет, что я для нее никто, пустое место. О'кей, милая, если тебе так
комфортнее, то валяй, доказывай свою решительность…
Я продолжал стоять у раскрытого балкона и столь же демонстративно
смотрел на сереющие городские пейзажи. Осень, темнеет рано, вот-вот
должны были зажечься уличные фонари.
Она вышла, не попрощавшись. Вернее, хлопнув на прощанье дверью. Резко и
гулко. Дверь-то в чем виновата? Я вернулся в комнату и сел, тупо
уставившись в пустой экран монитора. Не так представлял я себе это

возвращение. Совсем не так. Реальность внесла свои коррективы жирными
мазками.
Но это было вчера.
Докурив, я понял, что уснуть уже не получится. Зажег свет, открыл книгу
Эволы «Империя Солнца». Попробовал читать, но чужие мысли
задерживаться в мозгу не хотели. Тут свои бы собрать в кучу. А потом взять
и выкинуть их подальше…
Идея прогуляться пришла как-то сама собой. Я надел белую футболку с
двумя рунами «зиг», черный бомбер и ботинки. Нацепил наушники плеера,
вышел на улицу и направился в круглосуточный супермаркет. Удобный у
меня район. В двух шагах находится станция метро «Ботанический сад». Да и
сам сад тоже. Во дворе дома, где я живу, расположен бар, в котором
практически всегда можно встретить кого-то из знакомых – футбольных
фанатов из окрестных домов или даже ребят из группы «Человек-Животное»,
избравших этот бар своей штаб-квартирой. Если пройти сто метров на восток
и пересечь проспект, то там все другое – и, одновременно, то же самое!
Ботанический сад с источником, канатная дорога и место сбора панков из
групп «Ремонт Чехлов» и «Духовка». Если подняться по проспекту ровно на
одну станцию метро, то упрешься в тату-салон Смока. Рукой подать в любую
сторону. Было бы желание куда-то идти.
Удобный район. Только в последнее время стало слишком много кавказцев.
Хачей, как называют их мои соратники из правой среды. На районе
расположены общежития большинства учебных заведений города. Раньше
там жили преимущественно девушки из области, приезжавшие учиться. По
вечерам их осаждали поклонники. Мы тоже. Даже по балконам лазить
доводилось. Адреналин и бушующие в организме гормоны способны
толкнуть парня на любые глупости. И лазание по балконам – далеко не самая
большая из них.
Теперь бюджетные места сократили, отдав предпочтение учащимся по
контракту. И в город, как тараканы на хлеб, начали сползаться хачи. Вместо
приятных глазу девичьих лиц район запестрел чернявыми небритыми
харями. Абыдна, да!
В супермаркете я некоторое время размышлял. Ни водки, ни пива не
хотелось. Взял бутылку «Малины на коньяке». Редкой гадости пойло, но
дешевое и крепкое, одной бутылки должно хватить.

Потом пошел к источнику. В плеере крутился альбом Олега Медведева
«Зеленая дверь»:
Кисло, парень. Дело не в тебе ли самом,
Жизнь тяжела как борец сумо
Пузом напирает, хочет выбить из круга нафиг.
Не поддаться смури удается с трудом,
Госпожа удача позабыла твой дом
Видимо ее колесница попала в трафик.
В низине, в Саржином яру, там, где протекает знаменитый харьковский
источник, было сыро и на удивление пусто. Обычно здесь в любое время
суток снуют люди. Кто-то гуляет, кто-то купается, кто-то делает разминку. А
сегодня – никого. Я тоже не стал задерживаться. Перекрестился на
поблескивающие в лунном свете купола деревянной церкви, стоящей на
взгорке, быстрым шагом пересек лужайку и углубился в рощу, за которой
пряталась канатная дорога. Ночной сентябрьский ветерок приятно холодил
мою бритую голову. Стояла лютая тьма, но дорогу я знал хорошо и мог
пройти по ней даже с закрытыми глазами.
Вот и канатка – конечная цель моего похода. Забравшись в кабинку, благо,
расположена она была совсем рядом с землей, я распечатал «Малину на
коньяке», закурил сигарету и принялся встречать рассвет. Такой знакомый и
такой неузнаваемый почему-то рассвет в Харькове. Такой же знакомонезнакомый, как и все, что встретило меня после возвращения. Любимый
город, как и любимую женщину, никогда нельзя оставлять надолго в
одиночестве. Природа не терпит пустоты – она мгновенно заполняет ее чемто или кем-то другим. И вроде бы все выглядит по старому, все узнаваемо,
все как прежде, но… Спираль бытия неуклонно закручивается, приводя тебя
на то же самое место, только уровнем выше. Или ниже. Это как повезет.
Мне не повезло. Ни с женщиной, ни с городом, ни с рассветом. Что ж,
бывает…
Когда над деревьями скользнули первые лучи солнца, я уже хорошо
нагрузился. Что этому больше поспособствовало – «Малина на коньяке»,
день без нормальной еды или состояние души, – трудно сказать. Наверное,
все вместе. Домой я побрел той же дорогой. Было раннее утро, над землей
клубился туман, а я, словно «дворник», разгоняющий воду на автомобильном

стекле, покачиваясь, раздвигал грудью белую муть. Туман расступался,
обманчиво-податливо пропуская меня вперед, а сам тайком забирался мне в
голову, укутывал своим ватным коконом мозги, застилал полупрозрачной
пеленой глаза…
Домой я добрался на автопилоте и вроде бы даже уснул. А потом вскочил,
разбуженный телефонной трелью.
- Здрасьте вам. Прошвырнуться не желаете?
Это был Смок – один из самых загадочных персонажей города Харькова.
Высокий, с красным ирокезом, худой и с ног до головы покрытый
татуировками. Впрочем, с наколками-то как раз все ясно. Смок много лет
работает в тату-салоне. Некоторые татуировки он набивал себе сам, а шею и
спину разрисовывали знакомые мастера.
- Какого черта? – язык мой ворочался с трудом. В голове все еще висели
рваные клочки тумана, а во рту гадила стая бездомных кошек.
- Узнаю друга Буллета, – хохотнул Смок, – самого вежливого скина в мире.
Вылазь давай из своей берлоги!
Меньше всего мне хотелось сейчас «прошвыриваться» куда-нибудь дальше
собственной спальни. А больше всего – укрыться одеялом с головой и снова
выключить рубильник сознания. Вот только не получится. Я достаточно
хорошо изучил свой организм и знал, что сна уже не будет. Перебили.
- Ну так что, прошвырнемся? – переспросил Смок.
Ночной алкоголь давно растворился в крови, начинался похмельный
мандраж. Идти никуда не хотелось, но и сходить с ума в одиночестве – тоже.
- Давай, – буркнул я, вставая.
- О'кей. Тогда подходи в «Игуану». Повисим.
Улица не радовала. Близился полдень и жаркое солнце наотмашь било по
глазам. Каждый шаг, каждый звук отзывались в голове резкой болью.
Кажется, ночью я что-то плел про «удобный район»? Хер там! Мерзкие
трущобы! Пыль и шум уличного муравейника могут свести с ума. Врагу не
пожелаешь жить в таком месте. Особенно с похмелья. Хотелось выпить,
чтобы унять это раздражение. А особенно эту лупящую наковальню в мозгу.
Пожалуй, стоит принять приглашение Юрки Шефа и поехать к нему на

Новоселовку. Перегаситься там несколько дней, в частном секторе под
яблонями, в тишине и спокойствии.
«Игуана» – небольшое полуподвальное кафе, место, в котором Смок
проводит все свободное от работы и дома время. Причем и кафе, и работа, и
дом расположены в одном и том же районе, в десяти-двенадцати минутах
ходьбы друг от друга. Если взять карту Харькова и поставить на ней три
точки, отметив месторасположение «Игуаны», тату-салона и дома Смока, то
получится красивый равнобедренный треугольник, где дом и работа отходят
от «Игуаны» идеально ровными катетами, а дом с работой соединены между
собой столь же прямой и красивой гипотенузой. Если верить Пифагору,
сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы. Не знаю почему, но мне
кажется, что эта формула из эвклидовой геометрии (геометрическая теория,
основанная на системе аксиом, впервые изложенной в «Началах»
древнегреческого математика Эвклида) не предвещает Смоку ничего
хорошего. Он замкнут в этом треугольнике. Он живет здесь годами. И вне
треугольника силы Смока иссякают. Вероятно, есть здесь что-то такое, что
питает его, подкармливает и наполняет энергией. Какой-то персональный
источник его жизненной силы. Несколько месяцев назад, перед самой моей
поездкой в Польшу, мы втроем – я, Смок и Юрец Причев – пили у него в
салоне, а потом, взяв еще горючего, пошли дворами ко мне домой, чтобы
посмотреть кино. По дороге Юрец рассказывал, что доучивается в
университете и уже устроился работать фотографом. Снимает клубную
жизнь для глянцевых журналов. Заболтавшись с Юрцом, мы вырвались
вперед, а Смок приотстал, плетясь где-то позади, в темноте. Через некоторое
время мы остановились, поняв вдруг, что не слышим больше его шагов.
Обернулись. Никого. Только ночной мрак, слегка подсвеченный пятнами
окон и светом звезд.
- Заебись, – сказал Юрец. – А где Смок?
Вопрос, что называется, на засыпку. Мы дружно покричали в темноту.
Ответом нам стала тишина и гавканье какой-то переполошившейся шавки.
Делать было нечего, пришлось возвращаться и искать товарища.
Нашли. Смок спал. Прямо на тротуаре, уютно свернувшись калачиком. Коекак подняв его на ноги, мы потащили приятеля ко мне домой…
В «Игуане» меня ждал радушно-равнодушный прием. Пить пиво и есть
солянку в одиночестве не так интересно, как вдвоем со старым другом.
Хорошая солянка в «Игуане». А еще там есть большой террариум с крупной

зеленой игуаной. Собственно в ее честь кафе и названо. Или наоборот,
вначале появилось название, а потом уже, для пущей экзотики, хозяева
прикупили рептилию? Черт его знает. Да и не суть важно. Главное, вывеска
полностью соответствует наполнению.
Иногда, когда из посетителей в заведении только мы, бармен Лена выпускает
игуану погулять между столов. Впрочем, Николай – так мы окрестили зверя
– не большой любитель пеших моционов. Он домосед. Вместо гуляния по
холодному полу он предпочитает наслаждаться теплом под
лампой
террариума и презрительно-лениво наблюдать за посетителями заведения.
- Как дела, брат? – поинтересовался, пережевывая пищу, Смок. – Бухал, что
ли?
- Нет, так, слегка, – пожал я плечами. – Стресс снимал.
- А я – баб, – хохотнул Смок. – Вчера такую биксу склеил!
Видимо на моем лице читалось столь откровенное отвращение к данной
теме, что мой собеседник резко свернул в другое русло:
- Мне каталог с новыми татухами прислали. Хочешь, пошли, покажу.
Смок есть Смок. Он живет в своем мире, где ничему другому, кроме
татуировок и баб, места нет.
- В другой раз, – сказал я. Тащиться в студию не было ни сил, ни желания.
Опрокинув на посошок по пятьдесят граммов коньяку, мы расстались. Смок
пошел работать, а я – домой, спать.
Несмотря на прогулку и принятые на грудь граммы, настроение выше
отметки «хреновое» подниматься не желало. И, похоже, дело здесь было не в
похмельном мандраже. Cherchez la femme (Ищите женщину – фр.), мать ее!
Дойти до своего подъезда я не успел. Посреди двора меня настиг телефонный
звонок.
- Привет, старина. Чем занимаешься?
Звонил Карпуха, шеф и руководитель «Wehrwolf Wear». Он вместе с
несколькими парнями организовал фирму по производству одежды для
скинхедов и футбольных хулиганов. Товар оказался востребованным и
теперь лейбл Wehrwolf Wear уже вполне успешно осваивал российский
рынок.

- Пью – мрачно ответил я.
- Ого, рано начинаешь. Случилось что?
- Да так. И сам не знаю.
- Ты дома? – спросил Карпуха, тактично перестав выяснять подробности
моего состояния.
- Двигаюсь по направлению к.
- Тогда жди. Мы сейчас приедем!
И отключился. Кто «мы» и когда наступит это самое «сейчас», он не уточнил.
Что ж, по крайней мере до квартиры дойти успею.
Как оказалось, успел не только дойти и войти, но и включить комп, интернет
и VK.
«Здравствуй, Солнце!»
Это моя виртуальная сестра Фрэнс из далекой Сибири. Милая добрая Фрэнс.
Hi, France!.. You are so cute…
Дверной звонок радостно возвестил о том, что «сейчас» наступило. Я закрыл
страницу. Прости, родная, нет времени пообщаться.
Приехали втроем. И абсолютно не загадочным составом. Сашуня, похожий
на веселого Геринга – крупный, широкий, с рыжими бровями и довольной
улыбкой на лице – был одет в свой неизменный бомбер. Он важно вошел в
квартиру первым. Следом за ним шагнул из полумрака лестничной клетки
Карпуха, здоровенный, как трактор, похожий на бритого налысо ежа,
вставшего на задние лапы и энергично прущего по жизни. На фоне первых
двоих мой третий гость, Костик, выглядел более скромно, зато задора у него
было побольше, чем у Сашуни и Карпухи вместе взятых. Видимо потому, что
был он уже изрядно подогретым. Что делать, работа на стройке диктует свои
железные правила, одно из которых гласит – в пятницу, после получки,
нужно «принять на грудь».
- Здарова, Буллет! – заорал Костик с порога. – Принимай гостей!
В груди что-то приятно сжалось. Хорошо, что вы пришли, парни. Ваш
бурлящий энтузиазм – это как раз то, чего мне сегодня не хватает. Я
подхватил протянутый Костиком пакет с литровой бутылкой водки и пачкой
пельменей. И пошел на кухню. Костик двинулся следом. Совместными

усилиями мы поставили на огонь воду для пельменей и вернулись в комнату.
Сашуня уже оккупировал компьютер, а Карпуха диван. Шеф «Wehrwolf
Wear» красовался в новой черной ветровке с небольшим белым логотипом
фирмы.
- Вот, зацени, новую модель отшили, – Карпуха продемонстрировал
ветровку. – Хочу, чтобы ты занялся рекламой. Распространи инфу по своим
ресурсам.
- Да какие у меня ресурсы, Карп, – вздохнул я. – Один форум и все.
- Что за форум?
- «Отбросы общества».
Карпуха поморщился. Название ему не приглянулось. Он старается
позиционировать себя как примерного семьянина и человека, не
признающего скам (Популярное в среде футбольных фанатов слово,
которым именуются подонки и отбросы общества. Scum (англ.) – грязь,
отстой).
- Ну, все равно. Хоть туда. Фотки я тебе на «мыло» скинул.
Я пожал плечами:
- Сейчас сделаю, – и повернулся к Сашуне. – Саша, дай-ка я за комп сяду.
- Не вопрос, – Сашуня отлип от компа и не без удовольствия перебрался за
журнальный столик, поближе к вазе с конфетами. – А чего ты один дома?
Девушка твоя где?
- В Караганде, – скупо ответил я. Потом привычно вбил адрес, создал тему и
загрузил туда фотографии с e-mail.
- Готово.
- Ловко у тебя получается, – одобрительно кивнул Карпуха. – Талант, его не
пропьешь. Он или есть, или… Кстати, а где ты такую футболку взял?
Я покосился на собственную грудь. Оказывается, я как надел вчера свою
футболку с рунами «зиг», так до сих пор ее и не снимал.
- Да тут... подарили.
Футболку мне подарила моя девушка. Теперь уже бывшая девушка. Поэтому
распространяться на тему футболки мне совершенно не хотелось.

- А-а, – протянул понятливо Карпуха и тут же, посмотрев мне через плечо,
резко гаркнул. – Сашуня, хватит конфеты жрать!
Я даже вздрогнул от неожиданности. И от внезапной узнаваемости ситуации.
Удивительно, но через десять лет роли шотландских пацанов из мало кому
знакомого городка на берегу Северного моря один в один взяли на себя мои
украинские друзья – Карпуха и Сашуня. Причем, Карпуха, директор фирмы
«Wehrwolf Wear», играет роль Джеймса, а его помощник Сашуня – роль
Дэвида. Удивительно еще и то, что Сашуня – почти полная копия Дэвида.
Карпуха-Джеймс воспитывает Сашу-Дэвида. Да уж, чудны дела твои,
Господи.
Пока велись светские беседы, пельмени сварились. Под них мы быстро
«приговорили» бутылку водки. Покурили, подумали. Компания затребовала
продолжение банкета, но я высказался категорически против пьянки дома – в
этих стенах мне было душно.
После недолгих дебатов решили отправиться в «Стену». Это рок-паб на
Рымарской. Одно из немногих достойных мест в городе. Парни быстро
натянули кроссовки и вышли на улицу, покуривая и неторопливо
направляясь в сторону метро. А я немного отстал от них, потому что по
старой привычке ношу исключительно ботинки и на их шнуровку уходит
время.
Выйдя из подъезда, я увидел Вовку Пушкина. Покачиваясь и вращая глазами
на 180 градусов, он с плавностью хорошо поддатого человека перемещался
наискосок через двор, плывя к себе домой. В берцах и камуфляжной
рубашке, перепоясанный ремнем со свастикой, Вовка выглядит ходячим
анахронизмом нацистского движения. Впрочем, он такой и есть – один из
первых нацистов города и один из последних осколков той веселой эпохи
нулевых годов.
- Здоров, Володя! – махнул я ему.
Пушкин вскинул руку в римском приветствии и уже начал было
разворачивать ход своих берцев в мою сторону. Но я знаками показал, что
спешу.
По дороге к нам присоединился Андрюха, он же – Доктор Менгеле.
Добрейшей души человек. Пока трезвый, конечно. Но стоит ему принять на
грудь… Андрюха не громила и вид у него довольно безобидный. По какой-то
неизвестной причине его обожает все живое. Собаки, коты, разные птицы так

и тянутся к нему. Зато с людьми случаются оказии. Зимой, перед самой моей
поездкой в Польшу, мы, изрядно нагрузившись, шли в метро. У входа стояли
два гопника. Стояли себе и стояли, никого не трогали. Просто курили и вели
какую-то одним им интересную беседу. Почему или в связи с чем в ней
промелькнуло слово «мусора», так и осталось тайной. Однако у Андрюхи,
тюремного психолога, от обидного слова снесло крышу. Он с ходу кинулся
на одного из гопников. Мне достался второй. Я даже сигарету не успел
выбросить, так и махался, зажав ее зубами. Тут же появились
метрополитеновские – самые настоящие – мусора и незамедлительно нас с
Андрюхой повинтили. Оглянувшись, я увидел, как гопники удирают по
проспекту, прыгая, словно зайцы, через ограждения. Впрочем, их побег был
нам на руку. Оформить нас у ментов не получалось. Потерпевшая-то сторона
ускакала, так что предъявить нам было нечего! В результате мне присудили
штраф за курение в метро. Этим дело и ограничилось.
В «Стене» было не слишком многолюдно. Свободных мест хватало. Мы
удобно расположились на летней веранде за столом, сделали заказ. Само
внутреннее помещение здесь крохотное, но приятное. Располагающее. Артдиректор Миша Кабанов в бело-синей клетчатой рубашке Ben Sherman ходил
между столами. Приблизившись к нам, поздоровался. Мы дружно кивнули в
ответ и по очереди пожали ему руку – «вена в вену». Миша – отличный
парень, мощный, молчаливый и добродушный, однако не дай вам Бог
столкнуться с ним в критической ситуации. Порвет, не раздумывая. В
Харьков он приехал из Крыма, да так и осел здесь, став для города своим.
Или сделав этот город своим.
Мы пили пиво и, по большей части, молчали. Разговор не клеился, каждый
предпочитал думать о чем-то своем. Внезапно я приметил сидящую за
соседним столом девушку. Рыжую, в коротком платье. Волосы у нее были
распущены, а длинные ноги вытянуты под столом. Красивые такие ноги,
аппетитные. И этот цвет волос. Почему рыжие так возбуждают?
Костик проследил за моим взглядом и изрек философски:
- Если чердак ржавый, то в подвале всегда мокро.
Дельное замечание. Вот только оно совсем не объясняет тот факт, что мне
нравится именно такой тип женщин. Может, флюиды? А что такое флюиды?
Надо же – я даже не знаю, что это.
- Слышь, Костян, – обратился я к Костику, на пару с Сашуней сооружавшему
на столе башню из спичек. – Что такое флюиды?

- Чего? – поморщился Костик. Сам он с интересом поглядывал на
темноволосую барменшу Марину в облегающих джинсах, которая
периодически выпархивала из дверей паба, разнося пиво и коктейли
расположившимся на летней площадке. Рука его дрогнула и башенка, уже
достигшая высоты сигаретной пачки, рассыпалась. – Ты вон Сашуне такие
вопросы задавай, это он у нас химик.
- Математик я, – скорбно ответил Сашуня, разглядывая спичечные
развалины. – У меня два высших: мехмат и военное. А флюиды – это такие
как бы жидкости.
- Какие еще жидкости, вон пиво – жидкость, пей давай! – Карпуха с шумом
отодвинул свой пустой бокал, окончательно разметав по столу спичечный
Вавилон. – Твоя очередь пиво брать.
Созерцание огненноволосой соседки прервал банальный звонок телефона.
Сегодня я ужасно популярен.
- Здорово, Буллет! Это Радоман. Ты сейчас где?
- В «Стене», пиво пьем.
- Лучше давай приходи в «Цеппелин». Мы там сегодня играем!
Я обернулся к парням:
- В «Цеппелин» пойдем?
- А что там?
- Концерт.
- Концерт, – Карпуха скривился. К подобного рода развлечениям он
относился весьма скептически. Его любимое времяпрепровождение – это
спортзал и «пива попить». Все остальное – пустая трата времени. Но, тем не
менее, он согласился.
Я бросил прощальный взгляд на соседний столик и встретился с глазами
рыжей. Она смотрела на меня довольно равнодушно. Я все же подмигнул ей,
мол, еще встретимся, Огонек. Рыжая скривилась и отвернулась.
Мы покинули паб и выдвинулись в сторону «Цеппелина». А в районе
Сумской встретили Валеру Зонтика, футбольного фаната.
- Извини, брат, на футбол спешу, – после традиционного рукопожатия
Зонтик нетерпеливо посмотрел на свой ручной хронометр. Футбол – это

святое. Футбол для Валеры – и смысл, и самая большая ценность его жизни.
– Ты сейчас откуда? Из Англии?
- Н-н-ееет, – я почувствовал, что довольно сильно опьянел, пиво из «Стены»
легло на выпитую раньше водку и теперь алкогольные пары били прямо в
мозг. – В Англии я был давно. А сейчас я из Польши вернулся.
- Ну, ты прямо реально пуля! – сказал Валера. – Все время только насквозь,
навылет, нигде не задерживаясь. Когда думаешь остановиться?
- А я не думаю! Пуля, она и есть пуля, – мрачно ответствовал я.
- Блядь, да сколько можно болтаться? – взорвался вдруг Карпуха, услышав
окончание разговора. – Дела надо делать…
- Делатель, – хмыкнул я. – Ты же сам хотел в Норвегию свалить?
- Да, хотел! – Карпуха был настроен решительно. – Но я хотел там просто
бабла заработать и вернуться. А не шароебиться черт-те где и черт-те с кем…
Я промолчал. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова
Карпухи совпали с моими собственными мыслями. Теми, с которыми я
возвращался в этот раз в родной город. Возвращался, твердо решив забить
на все, осесть и строить свою жизнь с чистого листа. Получалось как-то
коряво…
Ближе к вечеру ходить по центру города становится с одной стороны
приятнее, а с другой – сложнее. Народу больше. Люди снуют туда-сюда,
улицы забиты. К тому же узкий тротуар Пушкинской не очень приспособлен
для прогулок компаниями. Поэтому приходится идти гуськом, периодически
пропуская встречных прохожих. Надо бы подать идею об организации на
тротуарах центральных улиц Харькова одностороннего движения. По одной
стороне улицы топают только вперед, по другой – назад.
Возле «Цеппелина» мирно распивали портвейн вечные тусовщики Олег
Щукин и Рома Боцман. Кучка хипстеров, тусовавшихся возле входа, узрев
габариты Сашуни и Карпухи, благоразумно решили внутрь пока не заходить.
«Цеппелин» – относительно новое, а поэтому модное заведение. Оно
славится хорошим пивом, да и атмосфера там приятная. Одна беда –
малолетки. Правда, перед началом концерта их всегда резко сдувает.
Нарываться на проблемы никому не охота.
Мы расположились возле бара. Первой выступала группа «Насквозь». После
них вышли «Ремонт Чехлов». Радоман играет в этой панк-группе и

периодически зовет меня на их концерты. Как сегодня, например. Пока мои
кенты пили пиво, я послэмил с Радоманом. Так, без фанатизма, просто
потолкались слегка. В перерывах между группами я бродил по залу,
здоровался со знакомыми, выходил на улицу курить, догонялся еще пивом.
Вокруг клубился алкогольный туман пополам с сигаретным дымом, из
которого то и дело выплывали лица людей, которых я вроде бы знал, но не
помнил как зовут; а иногда и те, которых в принципе здесь быть не могло –
шотландец Джеймс, улыбающийся дядя Рассел, грузинский пират Миша. И
если первые обращались ко мне с приветствиями и вопросами, то вторых я и
рассмотреть-то толком не успевал.
В общем и целом, концерт прошел нормально, только как-то очень уж
быстро. Так бывает, когда много пьешь. Вроде бы только пришли, а уже и
уходить пора. Впрочем, мы, кажется, даже не дождались окончания, а снова
поехали ко мне. Пить водку. Вскоре хорошо уже накушавшийся Костик
назидательно махал пальцем перед носом у Карпухи:
- А что мне ваше общественное мнение? Я его в рот ебал!
- Но люди…
- Люди!.. – Костик громко заржал. – Не волнуют меня ни люди, ни их
мнение!
После изрядной порции горячительного мой товарищ становится неистовым
философом, налево и направо сеющим семена мудрости.
Снова зазвонил телефон.
- Здорово, старый! Ты где?
- Дома.
- Что делаешь?
- Сидим, пьем.
- Я сейчас подкачу.
Минут через десять на пороге квартиры нарисовался еще один наш товарищ
по борьбе, Витя Кум. Большой такой человечище с животом, похожим на
пушечное ядро. Он из основы нашего движения в городе.
- Пьете? – спросил он, входя в комнату и осматриваясь.

- Пьем.
- Я тоже буду, – сказал Кум, доставая из карманов своих необъятных
спортивных штанов две двухлитровых баклажки пива.
Вскоре Витя уже делился со мной своим трудовым опытом:
- Подключку одной бабе полдня делал, через весь чердак кабель тянул. Мама
– старая жидовка. Борщом накормила – и в плюсах!
Кум устроился работать в провайдерскую компанию, монтирует интернетсети и подключает абонентов.
- Кстати, старый, – сказал он, поворачиваясь ко мне всем своим огромным
торсом. – Ты чем заниматься собираешься?
- Не знаю пока.
- А то смотри, у нас работа есть. Нужен мастер, подключки делать. На
соседнем районе. Ты подумай.
- Конечно, подумаю.
И опять звонок. На этот раз дверной. И даже без опережающего мобильного.
Хоть какое-то разнообразие.
Я потопал открывать.
- Привет, Буллет. Как дела?
На пороге стояли Цвирк и Джим из группы «Человек-Животное», а с ними
некто Артемий. То ли философ, то ли культуролог, то ли то и другое вместе
взятое. Все уже навеселе. Цвирк отличный парень и поет хорошо. Джим, как
выпьет, начинает чудить. Впрочем, это типично для всех нас.
- Дела? Дела заебись. Заходите.
В строю рюмок на столе три штуки прибавилось. Если дело пойдет такими
темпами, то следующая партия гостей будет пить из собственных ладошек…
Мероприятие неслось по накатанной. Разговоры становились все хаотичнее,
а голоса все громче. Костик врезал еще водки и уставился на спрятанную в
чехол гитару Цвирка:
- А ты что, типа музыкант?
Цвирк кивнул и потянулся за своей рюмкой.

- Тогда сыграй.
- Я на заказ не играю, – Цвирк вдумчиво выпил рюмку и отправился в
другую комнату. Спать. Решительный парень.
Костик собрался было с ним разобраться, но ему не дали.
- Отстань от человека. Видишь, устал.
Впрочем, Костик тоже был уже изрядно «уставший». Практически до
невменяемости. Пора было везти его домой. Сашуня вызвал такси, а когда
машина прибыла, отправился сопровождать товарища.
- Не ссыте, – сказал он на прощанье. – Доставлю груз без приключений.
Я закрыл за ними дверь и вернулся на кухню. Вовремя. Там как раз
начиналось веселье. Джима угораздило ляпнуть что-то излишне толерантное.
Карпуха взвился и опрокинул его вместе со стулом на пол. Дал пару раз по
морде. Артемий прыгал вокруг, орал что-то нечленораздельное и пытался их
растаскивать. Я начал помогать. С горем пополам получилось.
Когда в очередной раз зазвонил мобильный, я даже не удивился. Звонил
Сашуня.
- Костик сбежал!
-Как? – я действительно уже ничему не удивлялся. Почему-то именно такого
окончания поездки я и ожидал.
- Выскочил на светофоре из такси и побежал по проспекту.
- Куда?
- В сторону центра. Спринтер хренов!
Стоило мне положить трубку, как она снова ожила. Я посмотрел на окошко
дисплея. Смок.
- Алло!
В ответ нечто невнятное. Похоже, Смок и сам с трудом понимал, зачем он
мне звонит и чего хочет. То ли зайти в гости, то ли встретиться где-то.
Мастер тату был мертвецки пьян. Пятница, конец трудовой недели, все
дружно снимают стресс.

Я отключил трубку и огляделся. Все, что происходило вокруг, напоминало
полное коллективное сумасшествие. Паноптикум человеческих безумств.
Потом я на какое-то время вырубился. А когда снова включилось сознание –
в квартире царила темнота. На соседнем кресле дрых Кум, из спальни
доносился сочный храп Артемия. Где-то там должен быть и Цвирк. Из
колонок все еще звучал Александр Непомнящий.
Горят леса с детдомами, упадет самолет,
Коль не упал, дымятся санки на спуске.
А мы сидим в кабаке, ждем, когда Пасха придет
И повторяем как молитву «Мы – русские».
Я вышел на балкон. Ночное небо встретило меня холодным светом
городских высоких звезд. Мелких и тусклых сейчас. Опустившись на пол, я
прислонился к стене и обхватил колени руками. Долго смотрел вдаль, слушая
город. Он шептал что-то невнятное, злое и усталое. Он был мне не слишком
рад – видимо, сказывалось мое долгое отсутствие. Город забыл меня так же,
как забыл его я. И теперь, в новой точке спирального витка, мы снова
смотрели друг на друга, вслушивались друг в друга, пытались понять – а
нужны ли мы друг другу?
Я достал сигарету, спички. Закурил. Город, я вернулся. Нравится тебе это или
нет, но я вернулся. Все. Больше никаких поездок, никаких путешествий.
Теперь все будет так, как сегодня – беготня, работа, пьянка и дом. Суета сует,
как писал Экклезиаст. Понимал ведь человек, все понимал. Я схожу со
спирали и теперь, вместо пологого подъема, впереди меня ждет круг.
Замкнутый и идеально ровный круг повседневности, круг, в котором не
меняется НИЧЕГО. Суета сует. Каждый день – работа, водка, дом. Работа,
водка, дом. По кругу. Пока не сдохну.
Это ли мне надо, Господи?
Я вспомнил вдруг, как в одном старом шотландском фильме старик объяснял
мальчику: «Возьми акулу. Акуле, чтобы жить, нужно двигаться. Если акула
остановится, то не сможет дышать. И умрет». А ведь это старик говорил про
меня! Я не акула, но тоже умру, если остановлюсь. Умру не физически,
конечно, но это буду уже не я. Работа, дом, карьера, посиделки с водкой или
без – хуй вы меня поймаете на такую приманку! Я не клюну на нее. Да и не
так она заманчива, чтобы терять из-за нее себя. А судить может только Бог.

Когда я вернулся в комнату, все спали. Я открыл браузер. На е-мейле
болталось письмо. Очень короткое.
«Приезжай, жду. Никола».
Да, я еду. Уже еду…

- Парень, а тебе не кажется, что ты свихнулся? Только сумасшедшие
могут разговаривать сами с собой.
Кто это? Чей это подленький голосок пискнул из темной подворотни
мозга?.. Ты оглядываешься, пытаясь высмотреть того, кто осмелился
усомниться в тебе, в твоем здравоумии. Но тщетно. Вокруг
всепоглощающая тьма. Тьма не родившегося еще мира… Твоего мира…
И тогда ты говоришь, обращаясь к этому не рожденному еще миру.
Говоришь гордо и прямо:
- Нет. Я здоров. Я разговариваю не с собой. Я говорю с Богом…

БАЛКАНСКИЙ ПОЛУОСТРОВ. «И К ЗЛОДЕЯМ ПРИЧТЕН…»
Только Всевышний знает, что ждет нас завтра. И не верьте тем, кто скажет,
что у них все расписано на годы вперед. Они врут. Они лишь пыжатся,
пытаясь подменить собой Бога. Никто не знает своего будущего. Он может
лишь чувствовать – что-то должно вот-вот произойти…
…Хищно рыская по сторонам, фары пробовали «на зуб» обочину. Яркий
ксенон выхватывал из темноты гранитные монолиты скал, корявые деревья,
потускневшую краску ограждений, за которыми скрывались обрывы
пропастей. Временами свет вырывался на простор и, зависая в чернильночерной пустоте, тщетно пытался пробиться к звездам.
Наша обшарпанная «Тойота Сурф» крутилась по горному серпантину. Она то
подвывала надсадно, взбираясь на крутизну, то радостно урчала, резво
скатываясь вниз. В салоне царила темнота. За окнами тоже. Ни машин, ни
людей мы пока не встретили. Оно и к лучшему. По этой дороге даже днем
ехать рискнет не всякий, а ночью… Ночью здесь катаются только такие
оторвиголовы, как мы. Все остальные предпочитают спать или лететь с
ветерком по хорошему асфальту главного шоссе.
Узкую, петляющую среди гор дорогу мы выбрали не случайно. Здесь нет
полиции. Отличный повод, чтобы наплевать на недостаток комфорта.
Особенно когда в багажнике лежит контрабанда.
Я сидел в углу на заднем сиденье и сквозь окно автомобиля безуспешно
всматривался во тьму.

- Половину прошли, – сказал водитель. Звали его Драго. Он хорошо знал
дорогу, так что мы обходились без навигатора.
- Скорей бы уже, – отозвался устроившийся на другом конце заднего сиденья
Радован, здоровенный парень в толстовке с рисунком сербского рыцаря,
надписью «Umri slavno, živi večno», («Умри славно, живи вечно» - сербск.) и
цифрами «1389». Это дата, когда воины князя Лазаря сошлись на Косовском
поле с ордами турецкого султана Мурада. Для сербов она священна.
Настолько, что некоторые даже набивают ее себе в виде татуировки. – После
таких виражей не мешало бы по рюмочке принять. От нервов.
Третьим, между Радо и мной, раскинулся Богдан, крепкий парень со шрамом
на виске. Молчаливый, мрачноватый и совершенно неконтактный. За два дня
Богдан не произнес ни слова, не считая обмена приветствиями при первой
встрече. Он, как и Драго, прошел две Балканские войны – вначале в Боснии,
потом в Косово. Так сказал Никола, а подробностей я не знаю. Одет Богдан
в серый балахон с большим кенгуру-карманом сербской марки «011». На
груди надпись «Only God Can Judge Me» («Только Бог Может Судить
Меня» - англ. Название песни Тупак Шакура). Я был в Сербии всего
несколько лет назад. Удивительно, как много за это время появилось
сербских марок одежды: «Отачбина», «Войводство», «Хорус», «011»…
Езда по ночным горам – не самое приятное занятие. Особенно если ночь
темная, а дорога узкая, зажатая между пропастью и отвесными скалами. Я не
считаю себя большим трусом, однако вряд ли решился бы на такое
путешествие, если бы не Никола и его товарищи. Сербы – известные
отморозки, но те, кто сидел вместе со мной в машине, были сербами в
квадрате.
Сидящий рядом с водителем Никола чиркнул зажигалкой и закурил.
Приоткрыл окно. Салон наполнился табачным дымом и хрустальной
свежестью гор. Жалко, что едем ночью, пейзажи вокруг должно быть
захватывающие.
- Что загрустил, Пуля? – спросил Никола, оборачиваясь. Затянулся. Короткая
вспышка сигаретного огонька осветила на мгновение его ястребиное,
«индейское» лицо. Единственное, что осталось от прежнего Николы.
- Думаю, – отозвался я. Говорить не хотелось. Хотелось всматриваться в
заоконную темень и размышлять. О жизни. Что она готовит мне очередной
поворот, я уже даже не сомневался. Все последнее время меня не покидало
ощущение, что я стою на пороге каких-то кардинальных перемен. Перемен,

которые раз и навсегда похоронят меня прежнего. Вот только каким я стану
там, в будущем? И есть ли оно у меня вообще?..
Наша «тойота» катилась по горному серпантину, мои мысли катились по
прожитой жизни, а сама моя жизнь катилась в последние годы ко всем
чертям. Я один – ни дома, ни работы, ни семьи. Ну и черт с ними со всеми.
Меня ничто не держит, меня ничего не сковывает. Я свободен. Я еду по
ночной дороге. Еду во тьму и неизвестность. А рядом со мной сидят старые и
новые друзья, они полны надежд и планов, они молоды, веселы и азартны,
они страшно торопятся жить. Торопятся, потому что… Как говорил
Высоцкий о черногорцах, братьях сербов: «Впрок пили воду черногорцы. И
жили впрок – до тридцати»…
Это действительно так. Мои товарищи живут впрок. Живут жадно, с
надрывом, без оглядки. И я тоже. Я такой же, как они. Судьба сводит: труса с
трусом, безбашенного авантюриста с себе подобными.
И вроде бы все хорошо, все идет по накатанной, но… Ворочается в душе
какая-то заноза, ворочается и никак не дает успокоиться.
Пронизывая фарами тьму, наша машина катит через горы, к морю. В салоне
сидит пятерка суровых парней, а в багажнике – целый арсенал стреляющего
металла.
…Вот уже второй год арабский мир бурлит и рушится. По всей северной
Африке бушует пламя революций. На календаре осень, а у них там в разгаре
«арабская весна». Волны беспорядков уже прокатились по Тунису, Алжиру и
Египту, а теперь полыхнуло в Ливии. Повстанцы отбили у Каддафи столицу
страны Триполи и постепенно оттесняют его все дальше в пустыню, к БениВалиду и Сирту. Войска полковника отчаянно сопротивляются, но им
катастрофически не хватает оружия. Санкции, введенные еще полгода назад
директивой ООН, сделали свое дело, перекрыв все легальные каналы
поставок вооружения в страну. Для пополнения арсеналов у Каддафи
осталась только одна щель – контрабанда.
Вот ею-то и решили заняться мои ушлые сербские товарищи. Стволы они
собирали по всем Балканам, а потом переправляли их морем в Ливию из
одного южного государства. Большой любви к опальному ливийскому
вождю контрабандисты не испытывали. Но враг моего врага – мой друг. Уже
одно то, что Каддафи бомбят те же самые самолеты, которые несколько лет
назад сбрасывали ракеты на города Сербии, делали поставки оружия для
ливийской армии не только прибыльными, но и греющими душу.

На Балканах оружия хватало. Череда междоусобиц, разорвавших в клочья
великую Югославию, оставила на территории вновь образованных
государств горы самого разного стреляющего добра. При желании здесь
можно было найти все: от допотопных М57 (пистолет, созданный в 1957
году югославами на базе советского ТТ) до новейших глоков и браунингов,
от древнего шмайсера – до АК-74 и М-16. Припрятанные по горным хуторам
стволы лежали там с середины девяностых годов. Напуганные войной люди
боялись, что ситуация изменится и снова придется браться за оружие. Но
прошло уже пятнадцать лет, мирная жизнь понемногу налаживалась. И
стреляющий металл стали потихоньку распродавать. Под надежную руку
автомат можно было теперь купить за пару сотен долларов.
Тему эту Никола и его соратники пробивали с самой весны. И не всегда
успешно. Оружие можно было добывать двумя способами: угрозами или за
наличный расчет. Вначале пошли по самому легкому пути. Но вскоре
столкнулись с проблемами.
- Эти чертовы крестьяне… Мы сунулись на хутор к одному, хотели
договориться, так он по нам очередями чесанул! – жаловался мне потом
Никола. – Шины в клочья, еле ушли.
Подумав, все-таки избрали второй вариант. Пусть более накладный, зато и
более надежный. Парни начали покупать оружие за наличный расчет. Дело
пошло! В течение двух недель было приобретено десять сравнительно новых
«калашей», один даже с подствольником и парой ВОГов (ВОГ- Выстрел
Осколочный Гранатометный), три пистолета и штурмовая винтовка FN FAL.
Запасливые хуторяне предлагали и более экзотические стволы, типа
Sturmgewehr 44 (немецкая штурмовая винтовка образца 1944 года) времен
Второй мировой, но Никола покупал оружие для войны, а не для музея.
Отдельной темой в рассказах серба фигурировала некая заброшенная шахта,
в которой во время войны существовал склад, не полностью вывезенный до
сих пор.
- Мне один серб боснийский обещал за штуку евро ее показать. Говорит,
своими глазами видел, как перед самым уходом из Боснии югославская
армия туда грузовиками оружие свозила. А потом вход подорвали.
- И как ты собираешься его доставать? – поинтересовался я. – Лопатой
будешь откапывать?

- Вот на это штука евро и требуется, – ухмыльнулся Никола. – В ту шахту
еще один вход имеется. А перец боснийский знает, где он.
Обо всем об этом Никола рассказал мне на кинофестивале в Чехии. Мы
заранее договорились встретиться именно там – из Польши, где я в то время
работал, до Чехии было рукой подать. Интерес Николы к кино был
профессиональный – когда-то, еще до европейских своих похождений, он
умудрился закончить два курса режиссерского факультета в Белградском
институте культуры. Мечтал стать режиссером – «как Кустурица». Тогда же,
на кинофестивале, он и предложил мне перебраться к нему в Сербию, где
Никола занимался сколачиванием бригады.
Это было здорово – обнять старого друга. За то время, что мы не виделись,
он очень изменился. Из худощавого, похожего на жилистого индейца парня
Никола превратился в почти квадратного мужчину. Видимо, весь свой
тюремный срок он усиленно посещал спортзал. А теперь, с раздувшимися
бицепсами, в голубых джинсах, черной футболке и черной же бейсболке
Никола выглядел настоящим спецназовцем в отпуске.
- Чем занимаешься в Украйне? – спросил он весело. – Приезжай к нам. Будем
дела делать.
Я мысленно расхохотался. Однажды серб уже приглашал меня «дела делать».
А в результате он оказался в нидерландской тюрьме за ограбление
бельгийского магазина цифровой техники.
Впрочем, приглашение приятеля я принял. Делать в Украине мне было
абсолютно нечего. Очередная попытка устроить себе семейную жизнь с
треском провалилась и едва ли не унесла за собой мою крышу. Поэтому я
готов был заняться чем угодно и поехать куда угодно. Хоть к черту на рога,
лишь бы не торчать в четырех стенах. Я готов был работать с
контрабандистами, переправлять оружие в Ливию, готов был даже сам
поехать воевать в дикую, пропитанную пылью и кровью пустыню. Это было
бы в самый раз, было бы как раз то, что мне сейчас нужно. Ощущение того,
что жизнь зашла в тупик, гнуло, давило и лишало покоя. Я чувствовал, что
падаю в пропасть. Нужно было встряхнуться, расправить плечи и вновь
ощутить вкус бытия.
А в поездку по горам я напросился сам. Вся основная работа была проделана
Николой, Драгой, Богданом и Радованом еще до моего прибытия в Сербию.
Существовали уже планы на будущее, в которых я тоже должен был
принимать участие. Например, наведение мостов с украинскими вояками, в

арсеналах у которых еще остались нераспроданные за годы «незалежности»
стволы, или опустошение того легендарного склада-шахты в Боснии. Но все
это потом, а пока же парни намеревались съездить с грузом оружия на
побережье. Меня перспектива провести три дня в одиночестве, еще и в
незнакомом городе откровенно не вдохновляла, поэтому я и напросился с
ними.
- Я не претендую на долю, – сказал я Николе. – Мне бы только на море
посмотреть. Давно не видел.
- Если хочешь, то поехали, – пожал плечами приятель. – Место в машине
есть.
Из города мы выехали под вечер. Солнце цеплялось за склоны гор, слепило
глаза. Стоял конец сентября, но здесь все еще царило лето.
Когда проезжали мимо собора святого Стефана, мои спутники дружно
перекрестились. Все сербы набожны. И набожны не на показ. Вера в Бога у
них в крови и в сердцах. У сербских четников во Вторую Мировую на
знамени был начертан девиз: «Православие или смерть!» С тех пор, по
большому счету, ничего не изменилось. Я и сам хожу в церковь, но увидев
однажды, как истово молится Никола, спросил:
- Почему?
- Бог мне дает силы, – ответил он просто.
«Бог дает силы»… Похоже, он дает их не только Николе, но всем сербам.
Иначе невозможно понять, как они смогли выжить. Выжить, сохранив себя,
свою идентичность. И свою Веру.
Я смотрел в окно. Эти места уже были в моей жизни. Пару лет назад мы с
Дурнем бродили где-то здесь, неподалеку. Как там в песне поется: «Бродили
мы с товарищем по диким по горам». Тогда, не зная толком дороги, мы
поперлись в горы наобум и, естественно, заблудились. А увидев на вершине
одного из холмов крестьянский дом, ломанулись к нему через заросли
колючей ежевики. И застряли. Основательно, на несколько часов. Долго
сопели и переругивались, пока, наконец, не выползли, исцарапанные, к дому.
Вернее, к небольшому хутору. Побеленные известкой каменные стены,
красно-коричневая черепичная крыша, запах навоза, молока и чего-то
копченого. Хутор был добротный, построенный давно и на века. И лишь
подойдя ближе, можно было заметить тщательно подлатанную, подмазанную
и подкрашенную бедность. Становилось понятно – обитатели хутора едва

сводят концы с концами. И со свойственной местным гордостью не желают
показывать, насколько тяжело им живется.
На наши крики вышел пожилой селянин. В руках он держал пятнистую,
черную с белым кошку. Селянин осмотрел нас подозрительно, а потом,
узнав, что мы русские, обрадовался и пригласил в гости. Звали его Бач. В
молодости он работал на верфях где-то под Гданьском и немного помнил
польский язык. Я тоже знал польский, а еще немного сербский. Так что
беседа вскоре наладилась. Бач угостил нас ракией. На закуску выставил
вяленное мясо и зелень. Мы сидели, понемногу выпивали и беседовали.
- Русские, – говорил Бач, – и украинцы нам братья. А еще мы все
православные. Но Югославия закончилась. И Советский Союз закончился.
Дальше все будет только хуже.
- Да ладно! – скривился Дурень. – Там, где заканчивается одно – начинается
другое.
- В том, что начнется, нам не будет места, – грустно сказал селянин. – Грядет
конец дней. Будет Страшный Суд.
Он торопливо перекрестился на стоящую в углу икону. И добавил тихо:
- Нельзя иметь больше, чем может любить твое сердце. А мир сошел с ума
от дьявольского блеска золота. Только мы, православные, пытаемся еще
противиться этой мерзости. Но нас мало. И будет еще меньше.
- Вымрем? – спросил я.
- Переродимся. – Бач посмотрел на нас печальным взглядом. – Знаете, кто
такие хорваты? Это сербы, которые в голодные времена продались за мешок
зерна и приняли католичество. Переродились, перестав быть сербами.
Сейчас мы продаемся не за зерно, а за лживую сказку о красивой жизни…
- И что же делать?
- Спасение – в нас самих. Необходимо вспомнить, кто мы. Вспомнить свои
корни и веру наших отцов. Тогда еще есть надежда.
Допив ракию, мы попрощались с Бачем и вскоре уже маршировали по
уходящей вниз, к морю, дороге. Слова, сказанные старым сербским
крестьянином, мы не забыли, но так тогда ничего и не поняли. Маршировали
и во все горло орали песню:
Узловатой свободы затянулась петля,

С выстрела в спину начали день.
А миром как всегда правит весна,
Он увидел это сквозь прицела щель…
Песню эту мы сочинили еще десять лет назад, когда играли с Дурнем в панкгруппе.
Никто не станет душить и врать,
Никто не будет в спину стрелять,
Если все будут знать наперед
Что никто никогда не умрет…
Уф-ф… Но это было в прошлой жизни.

…Погода портилась. Начинался мелкий, но долгий сентябрьский дождь.
Никола включил CD. Из динамиков, словно окликая надпись на кенгурухе
Богдана, негромко зазвучал сербский рэп. «Beogradski sindikat», кажется.
Da li se sećaš kako bilo nam je pre,
Posle svega šta sad ostalo je, moj Beograde?
(А помнишь ли ты, как все было раньше,
После всего, что теперь стало, мой Белград?- сербск.)
Хорошая тема. Но в голове бьется, странно перекликаясь с аккордами
сербского рэпа, недавно услышанная, но уже ставшая такой близкой песня
сибирского рок-шамана Агнияра Подорожного:
Брат-Ветер, расскажи,
Что там за заставой.
Что скрывает враг
За своим плечом?
Брат-Ветер, покажи
В солнечном пространстве,

В Русском государстве
Наш родимый дом.
Впереди показались огни стоящего на обочине автомобиля. Драго замедлил
ход. От прячущейся за светом фар машины отделилась человеческая фигура
и повелительно взмахнула рукой, требуя остановиться.
- Кажется, полиция, – Никола подался вперед и пристально всматривался в
лобовое стекло.
Все напряглись.
- Газу! – подал голос Радован.
- Спокойно! Уедем – еще хуже будет. Или сами догонят, или поддержку по
рации вызовут.
Никола быстро взвешивал, как лучше поступить. Потом велел:
– Драго, тормози.
Драго послушно подвел «тойоту» к стоящей на обочине дороги одинокой
фигуре, одетой в форму дорожной полиции.
- Он что, один что ли? – удивился я.
- Дождь. Остальные, наверное, в машине сидят, – сказал, щурясь от бьющих
в глаза полицейских фар, Никола.
В приоткрытое окно «тойоты» тут же сунулась скуластая морда копа.
- Проверка документов.
С бумагами у нас все было в порядке, поэтому возражать никто не стал.
Главное, чтобы этому перцу в фуражке не приспичило заглянуть в багажник
«тойоты». В противном случае или у нас, или у копов могут случиться
неприятности.
Пока все возились с документами, я осмотрелся. Свет полицейских фар
слепил глаза, но второй автомобиль, стоящий рядом с патрульной машиной,
я все же разглядел. А вот людей поблизости не наблюдалось. Ни одного.
В голове звякнул колокольчик тревоги. И не только у меня. Я кожей
почувствовал, как напряглись мои товарищи. Но ничего, даже заблокировать
дверь салона, мы сделать не успели.

Для некоторых людей война не заканчивается никогда. Они срослись с
войной. Они живут ею. Отбери у них автомат, и их существование лишится
смысла. Они потеряют себя.
- Всем выйти! Живо!
Буквально из ниоткуда вокруг нашей машины появилась вдруг куча народу.
Все вооруженные и с направленными в нашу сторону стволами.
- Живей! Живей! – тип в полицейской форме заходился в истерике.
Дверь машины с силой дернули. Она распахнулась. И я увидел направленное
мне в голову дуло автомата.
- Выходи!
Я начал выбираться, но, видимо, недостаточно быстро. Меня рванули за
куртку. Я вывалился из машины, с трудом удержавшись, чтобы не упасть.
Драго попытался было сопротивляться, но его мигом успокоили ударами
прикладов.
Потом нас отвели к скалам и оставили стоять под прицелами троих
автоматчиков. Двое других обшаривали нашу «тойоту».
- Да, это они! – воскликнул один из тех, кто рылся в машине. – Оружие в
багажнике.
- Ну, суки белградские! Попались! – лица автоматчиков расцвели ненавистью
и торжеством. – Шагайте вперед!
Нас повели по тропинке между черных скал. Было темно и идущий сзади
конвоир подсвечивал дорогу фонариком.
Никола бешено матерился, то и дело оборачиваясь назад и швыряя в
автоматчиков очереди сербских ругательств. Те отвечали ему презрительно, с
каким-то странным, не слышанным мною ранее акцентом.
- Выблядки албанские! – кричал Никола. – Обрезки хуевы! В жопу себе
засуньте свои автоматы!..
Не умолкая ни на секунду, он поливал и поливал конвоиров отборным матом.
Словно нарочно провоцировал их на обострение конфликта. Я знал Николу.
И понимал, с чем связан такой взрыв эмоций. Он проиграл. По-глупому, по
фатальной прихоти жоповерткой фортуны. Проиграл и теперь, отпустив

сдерживавшие его тормоза, выплескивал на конвоиров всю силу своей
ненависти к ним.
А еще я начинал постепенно понимать смысл произошедшего у дороги. Мы
попали в засаду к косоварам-беспредельщикам. Каким-то образом (видимо,
кто-то нас сдал) они узнали, что мы везем партию оружия и решили его
отобрать, а нас – пустить в расход. Сербов они ненавидят, русских тоже, так
что ничего хорошего ждать не приходится. Раны прошедшей войны
заживают долго. А ненависть живет еще дольше.
Через несколько десятков метров скалы расступились, и тропинка вывела нас
на небольшое плато. Вокруг было темно. Накрапывал дождь. Затянутое
тучами небо казалось сводом мрачного каземата.
А между тем не перестающий материться Никола довел наших конвоиров до
белого каления. Зло без взаимности умирает. Никола ненавидел косоваров.
Ненавидел давно и люто. И этим подогревал их ненависть к себе. Ненависть
не может уничтожить ненависть. Она лишь может ее умножить. Теперь
косовары смотрели исключительно на Николу. Смотрели, орали, трясли
автоматами. И пропустили момент, когда Богдан выхватил из кармана своей
кенгурухи какой-то предмет и резко, без размаха, швырнул его в сторону
косоваров. В ту же секунду время замедлилось. Я отчетливо видел, как
неторопливо летит, вращаясь вокруг своей оси, небольшой ребристый мячик,
как играют на его металлических гранях отсветы фонаря. Я узнал этот
продолговатый мяч. Точно такой же набит у меня на левом предплечье.
«Лимонка», Ф-1, самая распространенная в мире граната.
…Брат-Ветер, научи
Быть всегда свободным,
Оставаться вольным
В городской сети…
Инстинкты сработали намного быстрее мозга. Глаза продолжали следить за
полетом «лимонки», голова – обдумывать ситуацию, а тело уже действовало.
Я сделал шаг в сторону и оттолкнулся двумя ногами, собираясь упасть
плашмя на землю. Упасть как можно дальше от гранаты. Радиус поражения
у нее – тридцать метров, а осколки разлетаются на все двести.
Я падал, но земли все не было. Ничего не было, лишь сплошной фиолетовочерный мрак. А потом откуда-то из темноты вынырнула скала. Прыгнула,

врезала мне по правому плечу и развернула вниз спиной. Надо мной был все
тот же непроницаемый мрак. Ни сербов, ни косоваров, ни света фонаря.
Только чернота ночи и капли дождя по лицу.
И тут же я ощутил серию более мелких, но очень болезненных ударов по
всему телу. Что-то жесткое и каменно-твердое цеплялось за меня, било и
рвало одежду. Несколько раз это «что-то» даже притормаживало мое
падение. Я зависал на секунду, а потом, снова срывался вниз, навстречу
очередным ударам…
Грохота взрыва «лимонки» я не услышал. Да и был ли он, взрыв? Зато
вспышек было предостаточно. Каждый раз, когда я прикладывался головой
об очередной скальный выступ, перед глазами вскипала ослепительно-яркая
пелена. Вскипала и гасла, чтобы спустя мгновение полыхнуть опять. Жизнь –
жестокая штука. А любимое занятие у нее – бить человека по башке.
Так продолжалось довольно долго. До тех пор, пока еще один, особенно
сильный удар не отправил меня в нокаут…
Не знаю, сколько я провалялся без сознания, но когда очнулся, вокруг все так
же царила ночь. Я лежал на спине посреди какого-то кустарника. Над
головой чернело затянутое тучами небо. Накрапывал холодный сентябрьский
дождь. Я попытался повернуться на бок и застонал от боли, пронизывающей
все тело.
Никто не станет душить и врать,
Никто не станет в спину стрелять,
Если все будут знать наперед
Что никто никогда не умрет…
Слова давней песни полыхнули в мозгу. Но это уже не прошлое. Это –
настоящее.

…Песня стихает, растворяясь в ночи. Становится тихо, легко и спокойно…
- Это что, все? Я умер?
- Нет. Ты только начинаешь жить…
…Шум, плеск, монотонная мелодия дождя… Душно, хочется пить… Болит
голова, болит грудь, болит нога. Болит все тело… Тело?.. Я снова чувствую
боль и, самое главное, я чувствую свое тело!.. Значит, я действительно
жив!..
- Спасибо тебе, Господи!
- Не благодари, ты ведь еще не знаешь, что ждет тебя впереди.
- Мы все в руках твоих, Господи.
- Не юродствуй, парень. Лучше вставай и иди. Твоя дорога еще не
окончена…
Я пробую пошевелиться. Больно, но терпеть можно. А боль… Хер с ней, с
болью! Боль – это хорошо, жизнь и боль всегда шагают рядом!
- Вставай, парень! – голос Всевышнего начинает тонуть, растворяясь в
плеске дождя. – Вставай и иди!..
Я мысленно перекрестился и открыл глаза…

Из истории болезни №…
___ сентября 20__ года в 9 часов 22 минуты в госпиталь города _______
доставлен неизвестный мужчина, найденный в горах, в районе______. Рост
поступившего – 183 см., вес – 81 кг., примерный возраст – 30 -35 лет, тип
лица – европейский, глаза - зеленые, волосы - темные. Особые приметы: на
левой брови вертикальный шрам размером 3 см; слева, в затылочной
области головы горизонтальный шрам размером 4 см; на левом плече
имеется старый след от прививки; на левом бицепсе – татуировка с
изображением гранаты; на левом предплечье – татуировка с изображением
связанных шнурками ботинок и надписью «NOTHING LEFT TO FEAR»; на
правом предплечье – татуировка с изображением маяка и надписью
«Scotland»; на груди висит самодельный медальон, сделанный из пули,
калибра 5,56. В приемный покой госпиталя мужчина поступил в
бессознательном состоянии. Первичный осмотр, произведенный дежурным
врачом, установил наличие у поступившего открытой черепно-мозговой
травмы, перелома правой ключицы, переломов
правых ребер 6-7-8,
сочетанного перелома малой и большой берцовой кости левой ноги,
множественных гематом и отеков по всему телу. Дыхание пациента
прерывистое, имеются признаки легкого внутреннего кровотечения. По
косвенным признакам можно сделать заключение, что причиной
многочисленных травм и ушибов является несвободное падение с высоты,
сопровождавшееся ударами пострадавшего о выступающие части объекта
падения (предположительно, падение со скалы). Документов при
пострадавшем не обнаружено, поэтому установить его личность не
представлялось возможным.
После осмотра и проведения противошоковых мероприятий пострадавший
отправлен в реанимационное отделение госпиталя, где он и находился с
_____ по _________ сентября. Состояние пациента все это время
оставалось стабильно тяжелым, сопорозным, имелись выраженные
нарушения работы дыхательной системы.
______ сентября, при утреннем обходе дежурной медсестрой палат
реанимационного отделения, был зафиксирован факт исчезновения больного.
Для установления личности пациента и обстоятельств его исчезновения из
помещения госпиталя был направлен официальный запрос в местное
отделение полиции.

ЭПИЛОГ. ЛИНИЯ ЖИЗНИ

Это линия жизни, я случайный прохожий
Синей тушью под кожу
Пишу я твой портрет.
Это линия жизни, нарисована мелом
Ну и пусть неумело,
Ты посмотри мне вслед.
(гр. Линия Надреза)

У каждого из нас своя жизнь. У одного – гладкая и сверкающая, как
благородный хрусталь, у другого – мутная и тусклая, как стекло пивной
бутылки, у третьего – совершенно бесцветная и скучная, как оконное стекло.
Жизнь человеческая действительно похожа на стекло. Такая же с виду
цельная, но чертовски хрупкая по сути своей. Один неосторожный удар, и
пиздец – стекло твоей жизни осыпается к ногам бытия миллиардами
хрустящих осколков. И только от тебя зависит, сумеешь ли ты склеить из них
нового себя или так и останешься хрустящим мусором под ногами.
Выйди ночью на улицу, подними голову и посмотри на небо. Посмотри на
мерцающие в темной вышине звезды. Далекие и близкие, знакомые и не

очень. Посмотри на них и почувствуй их. Они живые, они такие же, как мы.
Они зовут и манят, они ждут.
Ждут тебя.
Подними голову, посмотри на звезды, встреться с ними взглядом. И найди
ту, которая манит тебя больше других. Ту единственную, ради встречи с
которой ты будешь готов пройти миллионы километров и преодолеть самые
непреодолимые преграды. Найди ее и иди к ней. Шаг за шагом, день за днем.
Иди и наплюй на всех, кто скажет, что ты глупец, что до звезд слишком
далеко, что даже мечтать не стоит. Потому что мечтать стоит! Всегда. И
никто не вправе указывать тебе, как жить и что делать.
Если тебе действительно надо – ты обязательно дойдешь. И не беда, что
стоптаны башмаки, не беда и то, что стерты в кровь ноги. Не беда, что твоя
рубашка превратилась в рубище, а в твоих карманах гуляет ветер. Не беда,
что больше нет сил идти и что ты падаешь от усталости. Кто не падает, тот не
встает. Кто не испил чашу страданий, тот не вкусит сладости побед.
Встань и шагни вперед. Шагни навстречу своей мечте. Любая дорога
начинается с первого шага, а любая жизнь – с мечты и надежды.

Вествуд, Австралия 2014.