Анатолий Наумович
РЫБАКОВ
1911-1998

Анатолий
РЫБАКОВ
Роман-воспоминание
АЗБУКА
Санкт-Петербург
УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос-Рус)6-44
Р93
Серийное оформление Вадима Пожидаева
Оформление обложки Валерия Гореликова
© А. Н. Рыбаков (наследники), 2016
ISBN 978-5-389-11062-5
© Оформление.
ООО «Издательская Группа
„Азбука-Аттикус“>, 2016
Издательство АЗБУКА®
1
Воспоминания не поддаются точной хронологии.
Написав три повести о детстве и три романа о юно-
сти, я смешал правду с вымыслом, трудно теперь от-
делить одно от другого.
Я родился в 1911 году 14 января в городе Черни-
гове. Из родильного дома мою мать и меня, заверну-
того в тулуп, дедушка на санях отвез в село Держа-
новку, где работал отец. Мороз был под тридцать гра-
дусов, и всю дорогу дедушка держал палец у меня во
рту: проверял, не замерз ли я.
В Держановке мой отец управлял винокуренными
заводами. Помню большой помещичий дом в глуби-
не просторного двора, в дом нельзя было заходить —
там жил барин. Как-то он прислал нам садок с живой
рыбой, и отец что-то выговаривал матери по поводу
этой рыбы. Первое мое воспоминание о матери — ее
испуганное лицо, об отце — искривленные в злой на-
смешке губы. Радость, испытанная мной при виде жи-
вых серебряных рыбок, была убита.
Однажды отец взял меня в поездку на завод. Для
чего, не знаю, не любил ни меня, ни сестру, мы тоже
не любили и боялись его. Самого завода не помню, но
ощущения раннего детства возникают, когда я чув-
ствую запахи солода, сусла и барды. Возвращались
на линейке, теперь таких линеек нет, на нее садились
5
верхом, в затылок друг другу, упираясь ногами в за-
крепленные стремена, впереди с вожжами в руках
отец, за ним я, за мной кучер — рыхлый деревенский
парень.
Лошадь бежала, попукивая: пук-пук... пук-пук.
Это развлекало меня и отгоняло сон. Кучер, задре-
мывая, приваливался ко мне, я поводил плечами, но
молчал, боясь гнева отца: обругал бы и меня, и куче-
ра. Я молча отталкивал кучера плечом, он пробуж-
дался и отваливался.
Мы ехали вдоль леса по укатанной проселочной
дороге. Вечерняя прохлада сменилась ночной теплы-
нью. Взошла луна, осветив синим светом поля, ров-
ными скатами уходившие за уже невидимый гори-
зонт. Пугающая тишина леса, тоскливое однообразие
бескрайних полей, освещенных таинственным лун-
ным светом, — первое воспоминание о родной земле.
После революции до лета девятнадцатого года мы
жили у дедушки, отца моей матери, в маленьком го-
родке Сновске Черниговской губернии. Позже он был
переименован в Щорс: в честь местного уроженца, ге-
роя Гражданской войны. Сейчас, возможно, городку
возвращено прежнее название.
Дедушку и бабушку со стороны отца я не знал. Де-
душкой и бабушкой были для меня родители моей
матери — Рыбаковы.
Я был старшим внуком, и дедушка меня очень
любил. Широкоплечий чернобородый человек, очень
красивый, в Москве, куда он приехал уже стариком,
прохожие оборачивались ему вслед. У него было по-
разительной белизны широкоскулое лицо, оттененное
черной цыганской бородой, и раскосые японские гла-
за с синими белками.
В молодости дедушка работал на строительстве
железной дороги, таскал шпалы. Потом на скотобой-
6
не, гонял гурты, сбывал сельскохозяйственные ма-
шины и, наконец, обзавелся собственным делом —
лавкой скобяного и москательного товара. Силы он
был необычайной — ухватившись за рога, ставил бы-
ка на колени. Происхождение его фамилии — Рыба-
ков — мне неизвестно.
Бабушка моя из Гомеля, дочь ломового извозчика.
К ней сватался тоже ломовой извозчик, и он уговорил
своих товарищей отколотить дедушку, чтобы тому не-
повадно было ездить в чужой город отбивать невест.
Они захватили дедушку на вокзале. Тот, кто видел
драки ломовых извозчиков, знает, что это такое: бьют-
ся насмерть железными ломами, которыми закручи-
ваются веревки на телегах. Дедушка вырвал у одного
извозчика лом и вбежал в станционный зал. Вокзал
огласили крики перепуганных женщин, плач детей.
Станционное начальство попряталось. С ломом в ру-
ках дедушка проложил дорогу через толпу, схватил
мою будущую бабушку и сел в поезд. Венчались они
в Сновске.
В городе и окрестных селах дедушку уважали
за силу, бесстрашие и справедливость. Добрый чело-
век, но вспыльчивый и скорый на расправу Раздавал
женатым сыновьям увесистые оплеухи. Докторов не
признавал, от всех болезней употреблял гнилые яб-
локи — с хорошим поносом, по его убеждению, про-
ходила любая хворь.
Я сам был свидетелем такой сцены. Два мужика
украли у дедушки несколько полос железа. Никем
не охраняемое, оно лежало возле лавки. Был базар, и
как заметил дедушка воров в этой сутолоке, не знаю.
Он выскочил из лавки. Увидев его, мужики броси-
ли железо и стояли, оцепенев от страха. Один из них
был знаком дедушке, другой нет. Собралась толпа.
Кто-то предложил сбегать за милицией. Но дедушка
7
не разрешил. Он велел отнести железо на место. По-
том спросил у знакомого мужика:
— Как рассчитываться будем, Ничипор?
Тот молчал.
Ударом кулака дедушка опрокинул мужика на зем-
лю, изо рта и из носа у того шла кровь.
— Рассчитались?
Мужик молчал, утирая окровавленный рот.
Второго, незнакомого, дедушка не тронул. Он бил
не за воровство, а за предательство — этому, знако-
мому, он раньше доверял.
До сих пор в моей памяти стоит москательный за-
пах дедушкиной лавки, заставленной ящиками, лот-
ками с гвоздями, мешками с краской, бочками с оли-
фой, железом, косами, серпами, подковами, топорами.
Дедушка был торговец, честный, порядочный, тру-
долюбивый. С великими трудами добывал он «ко-
пейку» и заставлял домашних ее беречь.
Однажды моя мать, тогда еще девушка, несла из
кухни в столовую керосиновую лампу. И вдруг рас-
каленное стекло упало ей на руку: она недостаточно
плотно вставила его в лампу. Но она его не сбросила,
а, осторожно ступая, донесла до столовой. Предпочла
сжечь руку, нежели разбить стекло, стоившее несколь-
ко копеек. До конца жизни на руке матери оставался
след от ожога.
Вместе с тем никто так не помогал другим, как де-
душка, — человек состоятельный, он считал своим
долгом выручать людей из беды.
Жила в городе вдова Городецкая, пекла и продава-
ла на базаре булки, зарабатывала гроши, на них кор-
мила кучу детей, оборванных и вечно голодных. Но
задолжала богатому мучнику Фрейдкину, тот пере-
стал отпускать ей муку. Кто может помочь? Конечно,
Авраам Рыбаков. Дедушка пошел к Фрейдкину и ска-
зал:
8
— Долг ее выплачу я. А ты выдашь ей два пуда
муки бесплатно. И чтобы было так, как я говорю. Так,
и никак иначе.
Дедушка выплатил долг, Фрейдкин отпустил Го-
родецкой муку, она снова начала торговать булками,
прославляя дедушку на весь базар.
В двадцать шестом году, летом, я гостил у дедуш-
ки в Щорсе. Туда же из Америки туристом с женой
и дочерью приехал дедушкин брат Сэм, богатый ме-
бельный фабрикант. Жена, важная дама, обращала
ко всем застывшую на лице улыбку, дочь была полна
высокомерного презрения к этой дикой стране и ее
жителям. Естественно, все родственники, близкие и
дальние, являлись в дедушкин дом засвидетельство-
вать свое почтение знатным иностранцам. И каждому
Сэм, гладковыбритый человек, совсем не похожий на
дедушку, давал по доллару. Отворачивался, вынимал
из толстого бумажника долларовую купюру и, хму-
рясь, вручал посетителю. Тень недовольства пробега-
ла по дедушкиному лицу — чувствовал унизитель-
ность этой процедуры. Давая деньги, дедушка помо-
гал людям, а его брат отделывался от них.
Сновск не напоминал традиционные нищие, под-
слеповатые еврейские местечки. Да таких и не было на
Черниговщине, где еврейское население едва дости-
гало двух процентов. Это был край черты оседлости,
северо-восточная граница Украины, дальше начина-
лись Орловская и Курская губернии. Сновск — рус-
ский город, большой железнодорожный узел, окру-
женный зажиточными украинскими селами. Среди
сновских евреев были потомственные паровозные ма-
шинисты, винокуры, лесоводы, врачи, дантисты, апте-
кари, учителя, управляющие имениями, арендаторы.
Дедушкин дом на Большой Алексеевской улице
запомнился мне умиротворенной субботней тишиной,
разительной в сравнении с базарной суетой будней.
9
На столе белоснежная скатерть, тускло мерцают све-
чи, пахнет отварной рыбой и халой, дедушка расхажи-
вает по комнате и читает молитву Он был верующим
в той степени, в какой должен быть верующим прос-
той, необразованный и деловой еврей, для которого
вера — это прежде всего форма национального суще-
ствования. Религия была его праздником, отдохно-
вением от дел и забот, ее догмы — основой порядка,
которым он жил, ее обычаи — условием сохранения
на земле его гонимого народа.
Медленно и важно, заложив руки за спину, в па-
радном сюртуке и новом картузе шествовал дедушка
по субботам в синагогу. Я нес за ним молитвенник и
бархатную сумку с талесом. В Держановке мы жили
среди русских людей, я говорил только по-русски,
как и мои родители — интеллигенты социал-демокра-
тического толка, атеисты. И я, ребенок, тоже ни в ка-
кого бога не верил. Но отказать дедушке, увильнуть
от этой обязанности не мог, и я нес за ним его молит-
венник и сумку с талесом, пританцовывая на шатаю-
щихся досках деревянного тротуара.
Дедушка был староста синагоги. Обычно на эту
должность выбирали человека состоятельного, чтобы
мог и на синагогу дать, и бедным помочь, и с началь-
ством поладить. Выбрали дедушку. Не самого богато-
го в городе, но его достоинство и мудрость были доро-
же любых денег. Выбрали его и начальником местной
добровольной пожарной дружины, как человека ре-
шительного, крутого, умеющего твердой рукой наво-
дить порядок и дисциплину. Мужчин туда принимали
отборных, сильных, смелых. И вот, с одной стороны,
дедушка — почтенный староста синагоги, с другой —
начальник добровольной пожарной дружины: мчит-
ся на пожар, нахлестывает лошадей, свистит и гика-
ет, ругается матом и лезет в самый огонь.
10
После революции дом у дедушки реквизировали,
в нем разместился комсомольский клуб. При нэпе де-
душка снова завел скобяную торговлю и купил ма-
ленький домик на той же Алексеевской улице в даль-
нем ее конце. Потом нэп ликвидировали, дедушку по-
садили в тюрьму, требовали золота, денег, но ничего
не добились и выпустили. Тут же с бабушкой они, уже
глубокие старики, уехали из Сновска.
Помню их приезд в Москву в двадцать девятом
году. Я был тогда комсомольцем, считал, что торгов-
цы сами ничего не производят и, следовательно, дохо-
ды их «нетрудовые». Но передо мной были мои де-
душка и бабушка, всю жизнь они работали с утра до
ночи, занимаясь единственным, чем вынуждены бы-
ли заниматься многие евреи в царской России, — тор-
говлей. Я видел двух раздавленных жизнью стариков,
без крова, без угла, без средств к существованию.
Дети?! Один сын жил в Америке, другой в Пале-
стине, третьего расстреляли, четвертый — «сын тор-
говца» и сам бывший торговец — метался по России
в поисках пристанища, пятый — комсомолец, отрекся
от отца-«эксплуататора». Две дочери были замужем,
имели семьи, жили в перенаселенных коммуналь-
ных квартирах, и зятья, которые много лет ели дедуш-
кин хлеб, тяготились стариками. Но дедушка и сам
никому не хотел быть обузой. Разоренный, выгнан-
ный из дома, только что вышедший из тюрьмы, «ли-
шенец», то есть лишенный права на труд, на зарабо-
ток, на жилье, даже на хлебные карточки, он не пал
духом, успокаивал и ободрял свою едва передвигав-
шуюся старуху-жену, искал работу.
Людей раздражает вид чужого несчастья, собст-
венные заботы мешают разделять чужие. У бабушки
тряслись руки, она проливала суп, крошки застрева-
ли в дедушкиной бороде.
11
У меня ничего не было, кроме молодости, беско-
нечной жалости к дедушке и своей отдельной комна-
ты. В этой комнате старики жили со мной почти год.
Дедушка уходил рано утром и возвращался позд-
но вечером. Искал работу. Искал в синагоге, где со-
бирались старые евреи, надеялся на их помощь. Они
ничем не могли ему помочь, но дома он говорил, что
завтра, самое позднее послезавтра, получит «место».
Он хватался за малейшую, самую призрачную надеж-
ду. Человек слова, верил словам других. Он шутил и
смеялся. Голодный, уверял, что сыт, и в доказательст-
во всегда что-нибудь приносил бабушке: кусочек се-
ледки, половину крошечного бутерброда с баклажан-
ной икрой, горстку винегрета, завернутую в бумажку.
Улыбаясь, смотрел, как бабушка, присев у окна, мед-
ленно это съедала. Когда дедушка уезжал в Ленин-
град, где родственники подыскали ему работу, я про-
вожал его на вокзал. Мы сели в трамвай. И по тому,
как дедушка садился в трамвай, я понял, что за год
жизни в Москве он садится в него впервые. Все длин-
ные концы по городу совершал пешком. Не позволял
себе потратить восемь копеек на билет. На эти восемь
копеек мог принести бабушке горстку винегрета.
В Ленинграде дедушка устроился ночным сторо-
жем при складе пустых бутылок, он помещался в сы-
ром подвале. Получал восемьдесят рублей зарплаты,
шестьдесят из них отсылал в Москву бабушке, два-
дцать оставлял себе на пропитание. Ни комнаты, ни
угла не снимал, жил при складе. Очень дорожил мес-
том, и, когда заболел крупозным воспалением легких,
не взял бюллетеня, перенес болезнь на ногах, отле-
живаясь в сыром подвале, боялся потерять службу.
А у него была бронхиальная астма.
Он уволился, только почувствовав приближение
смерти — хотел умереть на родине. Заехал за бабушкой
12
в Москву, и они вернулись в Щорс, где дедушка ро-
дился, был богат и почитаем, где они венчались, рас-
тили детей и внуков, прожили жизнь и где на окраи-
не города им еще принадлежал маленький домик.
Приехав в Щорс, дедушка составил завещание: по-
сле его смерти все остается бабушке, а после ее смер-
ти раздается бедным. К завещанию был приложен
список давних дедушкиных должников, и указано, что
эти долги должны быть отданы на синагогу. Через де-
сять дней, в возрасте 73 лет, дедушка умер. Перед
смертью он написал детям письмо, в котором просил
не оставлять бабушку.
Но детям не пришлось заботиться о ней. Похоро-
нив дедушку, она оставила себе только необходимое
для обряда собственных похорон, а остальное свое
жалкое имущество раздала тем, кто был беднее ее, ска-
зала, что ей осталось жить три дня и она хочет, чтобы
последняя дедушкина воля была выполнена при ее
жизни. Ровно через три дня бабушка умерла.
Вера в нечто стоящее выше человеческих невзгод
помогла этим старикам достойно завершить жизнь,
конец которой был омрачен бедностью и страдания-
ми. У меня сохранилась их фотография: бабушка —
еще видная старуха в длинном традиционном еврей-
ском платье и дедушка — чернобородый красавец с
величественным, энергичным лицом и добрыми мор-
щинками вокруг глаз.
Я очень любил дедушку. Воспоминания о нем до
сих пор волнуют и трогают меня. Помню его силь-
ные руки и засаленный сюртук, пропахший железом
и олифой. Человек труда и долга, он умел творить
добро, быть справедливым и никогда не терять веры
в лучшее будущее. В жизненных испытаниях этот
простой человек проявлял больше мудрости и стой-
кости, чем я. Он был неграмотен и жил миром, кото-
13
рый существовал внутри него, — это был хороший и
честный мир. Я был учен, жил миром, который окру-
жал меня, и не всегда противостоял его лжи и неспра-
ведливости.
2
У дедушки было пятеро сыновей и две дочери.
Моя мать — старшая.
Дедушка надеялся, что сыновья, как и он, будут
торговцами. Торговцем стал только старший — Толя.
Но в отличие от деда был торгаш, жадный и лукавый.
Во время послевоенной денежной реформы за ка-
кую-то операцию с деньгами его осудили на десять
лет лагерей. В лагере и умер.
Второй, Гриша, однажды ночью исчез и оказался
в Америке, работал там шофером на грузовике. В три-
дцать втором году приезжал в СССР. Немудрящий
человек, спокойный и деликатный. Советскую жизнь
одобрял, только не понимал, почему людям запреща-
ют торговать. Гордился значками, удостоверявшими,
что в одной фирме он проработал много лет. Через
год после возвращения из Союза в Штаты умер. Бо-
лел сердцем, но, боясь потерять право на какую-то
особую пенсию, продолжал работать. Работа была
тяжелая.
Третий — Лева, фантазер и мечтатель, носил пенс-
не, читал запоем, из него хотели сделать «образован-
ного» человека. Помешали: процентная норма, война,
революция, женитьба, а главное — его собственная ле-
нивая созерцательность. В середине двадцатых годов
уехал в Палестину, но вскоре там умерла его жена,
он вернулся в Россию с двумя сыновьями, устроился
в Ленинграде мелким служащим. Хороший был чело-
14
век, какими часто бывают непрактичные и неумелые
мечтатели. Был у него талант рассказчика, мог целый
день, а то и ночь пересказывать виденные кинофиль-
мы и прочитанные книги. Во время блокады из Ле-
нинграда не уезжал, участвовал в его обороне и вско-
ре после войны умер.
Давид был самый младший, в семье его звали Дон-
чик, худенький, мальчишеского роста, с ангельским
лицом, но недобрым и мстительным характером. Ком-
сомолец, потом член партии, всю жизнь доказывал,
что еще в ранней юности порвал с отцом-торговцем.
Я помню бесчисленные заявления, опровержения,
сбор свидетельских показаний. Он работал в проку-
ратуре, болел диабетом, последние годы адвокатст-
вовал. Умер в возрасте пятидесяти пяти лет. Ничем
не был похож на своего отца, моего деда. Хорошо впи-
сывался в общественно-социальный фон тридцатых
годов.
И только один из сыновей, Миша, попав в горни-
ло великих событий, поднялся до высоты дедушкино-
го характера. Доброта и отвага, проявление которых
в дедушке было ограничено его положением торгов-
ца, переросли в дяде Мише — командире Красной ар-
мии, участнике Гражданской войны — в безоглядную
щедрость и отчаянную храбрость. И внешне он боль-
ше других братьев походил на деда — широкоплечий
крепыш с чеканным загорелым монгольским лицом
и раскосыми глазами, сорвиголова. Другим сыновь-
ям дедушка раздавал пощечины, Мишу колотил не-
щадно.
В конце Первой мировой войны, шестнадцати лет,
он сбежал на фронт, присоединился к проходящему
кавалерийскому эскадрону. Три года не подавал о се-
бе вестей, его считали погибшим, и вдруг он появил-
ся в Сновске: живописный красный командир в па-
15
пахе, длинной кавалериискои шинели, перетянутой
ремнями, с шашкой и пистолетом на боку, со звеня-
щими шпорами на сапогах. Весь город им гордился —
герой Гражданской войны, кавалер ордена Красного
Знамени, ну а я особенно — мой дядя! В доме полно
оружия, в конюшне красавцы-кони. Два дня он про-
был в Сновске, и я не отходил от него ни на шаг, куда
он, туда и я, он меня не прогонял, добрый человек,
бесшабашный, отважный, справедливый и бескорыст-
ный. В революции обрел мужественную веру, заме-
нившую ему веру предков, его прямой ум не выносил
талмудистских хитросплетений, простая арифмети-
ка революции была ему понятней, Гражданская вой-
на дала выход кипучей энергии, ясность солдатского
бытия освобождала от мелочей жизни.
С ним мы чувствовали себя в безопасности, но
вскоре он уехал, и снова начались страхи перед бан-
дами, белыми, зелеными, разными «батьками» и ата-
манами, свирепствовавшими в окрестных селах. Но-
чью по улицам ходили отряды местной самообороны:
дети еврейских торговцев и ремесленников, рабочие
депо и железнодорожных мастерских. На станции
стояли воинские эшелоны, санитарные кордоны, за-
градительные отряды, лошади переступали копытами
в вагонах... Мир разделился на белых и красных, я
был за красных и гордился тем, что в дедушкином до-
ме живет комиссар — матрос Крылов. Рассказывал
своим товарищам всяческие небылицы о нашей с ним
дружбе. Дружбы никакой не было, было преклонение
мальчика перед сильным и грубым военным моряком,
на которого я бессознательно переносил свое обожа-
ние и преклонение перед дядей Мишей.
Крылова боялись: он собирал контрибуцию и ино-
гда вызывал к себе тех, кому полагалось ее платить,
но которые ее не платили. В этих случаях меня отсы-
16
лали из дому. Но однажды я вбежал с улицы, меня не
успели остановить. На полу лежал длинный худой
еврей, на нем сидел Крылов и бил его по голове кула-
ками. Тот извивался, корчился и плакал, грязно-серые
штрипки кальсон торчали из-под задравшихся брюк.
Крылов повернулся ко мне, и я увидел его налитые
мутной кровью дикие глаза. На кухне жались пере-
пуганные люди. Дедушка вошел вслед за мной, взял
за плечи и вывел из комнаты.
Я сидел на улице. Прохладный вечер опускался на
землю. Обрывки девичьих песен доносились издале-
ка, где-то на огородах лаяли собаки. И эта вечерняя
тишина, когда рядом в доме избивают человека, была
страшной и угнетающей. На крыльце показался из-
битый еврей. Я смотрел на него с отвращением. Но
кончилось и мое преклонение перед Крыловым. Нет,
он не такой, как дядя Миша.
Осенью девятнадцатого года мы переехали в Моск-
ву. Ехали долго, месяца полтора или два по югу Рос-
сии, по Украине. Нигде Гражданская война не буше-
вала так, как здесь. Этот переезд мне хорошо запом-
нился. Я видел дороги России, по которым катилась
Революция — массы людей, поднятых неотвратимой
стихией и брошенных в неизвестность.
Пассажирские поезда не ходили, наш вагон при-
цепляли к проходящим эшелонам. Мосты были раз-
рушены, мы выбирались на действующие дороги в
объезд, кружным путем. Леса, поля, деревеньки, бе-
лые хаты-мазанки, небо и равномерный стук колес,
потом опять шумные станции, вокзалы, воинские эше-
лоны, разутые красноармейцы, щеголеватые матро-
сы, рабочие, мешочники, озверелые толпы людей, ки-
дающиеся на проходящие поезда, люди на крышах,
тормозах и буферах вагонов, митинги, плакаты, час-
тушки.
17
На одной станции мы стояли очень долго. Из стан-
ционных зданий выносили трупы умерших от голо-
да и тифа. Грязные дети копошились на платформах.
Небритые солдаты разводили на путях костры, что-
то варили в котелках.
К нашему составу прицепили товарный вагон,
в нем везли продовольствие для детских домов Моск-
вы. Вагон был запломбирован. Каким образом узнали
о нем красноармейцы, не знаю. Но узнали и окружи-
ли вагон. Командиры потребовали выдачи продоволь-
ствия. Начальник эшелона им отказал: вагон нетро-
нутым должен быть доставлен в Москву. Командиры
грозили, что красноармейцы все равно отберут про-
довольствие. Пока велись переговоры, толпа увеличи-
валась: голодные люди облепили вагон, взобрались на
крышу, отшвырнули часового, затрещал замок, тяже-
лая дверь покатилась по рельсе.
И в эту минуту появился дядя Миша. Не могу по-
нять, откуда он возник. Я увидел его, когда он уже
вскочил в вагон и стоял, обращаясь к толпе.
Он не был ни трибун, ни оратор. Но он был свой.
Отчаянный, лихой парень, которых так добродуш-
но любит толпа, бесстрашный человек, привыкший
управлять себе подобными, не дающий их в обиду, но
и не позволяющий самовольничать. Никто или мало
кто знал его здесь, но что это за человек, толпа угада-
ла сразу.
О чем он говорил, я не помню. Важно не то, о чем
говорил, важно, что стоял в дверях вагона, и, для то-
го чтобы войти в вагон, надо было оттолкнуть его.
А дотронуться до него никто бы не решился — за-
стрелит первого, кто поднимет на него руку.
Потом он объявил, что в вагоне есть несколько
мешков сухарей и эти сухари сейчас раздадут крас-
ноармейцам.
18
Сухари выдавали тут же, у вагона, один сухарь на
человека. Солдаты подходили, каждый брал свой су-
харь и отходил в сторону Никто не пытался полу-
чить второй.
Сухари кончились. Начали выдавать крошки, по
две горсти на человека. Теперь подставляли шапки...
Кончились и крошки. Нескольким солдатам ничего
не досталось. С ними делились те, кто не успел доже-
вать свой сухарь. Командиры стояли в стороне, они
не брали сухарей, хотя тоже были голодны. Дядя
Миша зашел к нам в вагон, пошутил с моей матерью
и исчез так же внезапно, как и появился.
Таким я видел его в последний раз, таким запом-
нил, таким представлялся мне истинный революцио-
нер. «Домой не ждите, пока не возьмем Варшаву» —
так писал он дедушке, когда служил в конном корпу-
се Гая.
После Гражданской войны дядя Миша был коман-
диром расквартированной в Чернигове части. В го-
родской тюрьме содержались трое его земляков-снов-
чан. По стране ходили тогда всякого рода денежные
знаки: советские, царские ассигнации, карбованцы,
керенки, деньги, выпускаемые разными правительст-
вами, генералами, атаманами, даже уездами, объявив-
шими себя республиками. Говорили, будто на деньгах,
выпущенных Махно, было написано: «Гоп, куме, не
журися, у батьки Махно гроши завелися». Возможно,
это был анекдот того времени. Единственной и на-
дежной валютой считались золотые царские монеты,
на них можно было что-то купить у крестьян и пере-
продать. Однако это преследовалось как спекуляция
золотом. И вот трое сновчан на этом попались, сиде-
ли в тюрьме, им грозил расстрел. Их жены кинулись
к Мише Рыбакову, видному человеку в Чернигове: де-
ти останутся сиротами, что делать?! Дядя Миша знал
19
этих людей, не считал их преступление таким уж зна-
чительным, начал хлопотать за них, хлопоты ни к че-
му не привели. Тогда со взводом солдат он явился
в тюрьму и освободил арестованных.
За это трибунал приговорил его к расстрелу.
Его любили, никто не хотел его гибели, и предоста-
вили возможность бежать, выдали дедушке на три дня
на поруки. Факт невероятный, тем не менее это было
так. У дедушки стояли наготове лошади. Но дядя Ми-
ша бежать отказался. Он объехал всех, кому задол-
жал: сапожника, портного — был щеголь, — роздал
долги, попрощался с дедушкой и вернулся в тюрьму.
Безусловно, его расстреляли, однако никто не по-
верил в его смерть. Много лет после этого дедушке
сообщали, будто встречали дядю Мишу то в Харько-
ве, то во Владивостоке, то вблизи румынской границы.
Просто смерть такого человека должна быть абсолют-
но достоверной, чтобы в нее поверили: он так часто
рискует жизнью, так удачлив, что кажется неподвер-
женным смерти.
Но дядя Миша не был удачливым человеком, он
был простодушен и прямолинеен, как и та короткая
эпоха, в которую жил, — конец этой эпохи был и его
концом. Он принимал жестокости войны, но жесто-
кость без войны была ему отвратительна. Он мог
стрелять, но не расстреливать. Он жил стихией Граж-
данской войны, а революция и Гражданская война —
это лава, которую выбрасывают вулканы истории;
разливаясь, она все сжигает на своем пути.
Дедушка был противником революции, дядя Ми-
ша — ее творцом. Оба они погибли в ее огне. Дядя
Миша дрался за революцию, когда она несла людям
освобождение. Он вступил с ней в конфликт, когда
она начала карать поверженных...
Я рассказал здесь то, что запомнил о своем ран-
нем детстве. Оно осталось в моей памяти мягкими
20
красками украинского лета, огнем и громом россий-
ской Гражданской войны, мелодиями еврейских мо-
литв, их вековой печалью. Революция вошла в мое
сознание, когда она утверждала принципы свободы
и справедливости. Это были ее романтические годы.
Но я видел и насилие. «Нравственность подчинена
интересам классовой борьбы пролетариата» — на этой
ленинской формуле воспитывалось мое поколение.
Позже я увидел, какие страшные и бесчеловечные
формы приняла эта формула, когда Сталин сделал
ее краеугольным камнем своей государственной по-
литики.
3
Мы приехали в Москву осенью 1919 года. Пере-
езд (на телеге) с Брянского вокзала (теперь он назы-
вается Киевский) показался мне длинным, хотя рас-
стояние до Арбата небольшое. Первое мое впечатле-
ние о Москве — мотоцикл с коляской. Мотоциклы я
раньше видел, но с коляской — никогда. Я решил, что
это детский автомобиль, и испытал восторг, который
испытывает ребенок, впервые увидевший пони — ма-
ленькую, но живую лошадку.
Поселились на Арбате в доме номер 51, он суще-
ствует и сейчас. Три восьмиэтажных корпуса тесно
стоят один за другим, низкие арочные проезды соеди-
няют два глубоких темных двора, прикрытых квад-
ратами серого московского неба. В квартиры первого
корпуса, просторные и солнечные (фасад выходит на
Арбат и ничем не загораживается), после революции
вселили рабочих, военных, «уплотнив» старых хозя-
ев, шикарные раньше апартаменты оказались ком-
мунальными. Наоборот, небольшие квартиры второго
21
и третьего корпуса, тесные и темные, остались у преж-
них жильцов. В этом доме на втором этаже второго
корпуса в квартире номер 87 я прожил до ареста, до
ноября тридцать третьего года. В пятьдесят девятом
году там умерла моя мать. Дом моего детства, моей
юности, я описал его в «Кортике», в «Детях Арбата»,
он хорошо известен старым москвичам: долгие годы
там существовал кинотеатр «Арбатский Арс», потом
он назывался «Наука и знание». А соседний, 53-й дом
знаменит тем, что в нем 18 февраля 1831 года посе-
лились после женитьбы Александр Сергеевич Пуш-
кин с Натальей Николаевной.
В моем доме и поныне сохранилась булочная, ра-
нее принадлежавшая известному московскому хлебо-
пеку Чуеву. Длинная очередь загибалась с улицы во
двор, хлеб выдавали по карточкам — 100 граммов
иждивенцу, 200 — работающему. Матери на весь день
оставляли нас в очереди, ее номер химическим ка-
рандашом был выведен у каждого на ладони. Тревож-
ное, холодное и голодное время. Говорили, что Дени-
кин уже в Туле, в 180 километрах от Москвы. Маль-
чишки распевали частушки: «Я на бочке сижу, а под
бочкой мышка», одни добавляли: «Скоро белые при-
дут, коммунистам крышка», другие: «В Тулу красные
придут, монархистам крышка».
Центральное отопление не действовало, кварти-
ры отапливались железными печками-«буржуйка-
ми»: выведенные в форточку трубы тянулись через
всю комнату, здесь же лежали и дрова, добытые неиз-
вестно где; если дров не было, в ход шли мебель, кни-
ги. Лифт не действовал. Пальто, перешитые из ста-
рых солдатских шинелей, латаные, подшитые валенки
зимой, рваные сандалии летом. В школе вместо горя-
чего завтрака — кусок селедки с куском непропечен-
ного хлеба. Рабочим с окраин было легче: они пере-
22
бирались в свои деревни или привозили оттуда кар-
тофель, капусту, какие-то продукты. Жители Арбата
продавали на Смоленском рынке свое барахло. Раз
в месяц мы с мамой отправлялись к отцу на работу
и на детских саночках привозили с другого конца
Москвы его жалкий паек. Пустынный, затихший, хо-
лодный и голодный — таким был Арбат начала два-
дцатых годов.
Арбат — улица интеллигенции. В переулках между
Арбатом, Пречистенкой и Остоженкой располагалась
Старая Конюшенная — дворянское гнездо Москвы,
а вокруг Поварской улицы (Хлебный, Серебряный,
Скатертный, Столовый, Кречетниковский переулки,
Собачья площадка) обитала когда-то царская крем-
левская обслуга. Там же, в районе Никитской, жили
профессора, преподаватели и студенты Московско-
го университета. Возле Арбата на углу Никольского
и Гагаринского переулков помещалась поликлиника
ЦЕКУБУ — центрального комитета улучшения бы-
та ученых. Школа в Кривоарбатском переулке, где я
учился, тоже опекалась ЦЕКУБУ.
Мой отец — крупный инженер, семья естественно
вписалась в интеллигентную арбатскую среду. В два-
дцать третьем году, когда жизнь в стране наладилась,
у нас появилась высокая сухопарая француженка,
больше смахивающая на англичанку. Служила рань-
ше у богатых людей, почему после революции застря-
ла в России, не знаю, на каких правах обитала в на-
шем доме, тоже не помню, вроде бы как жиличка,
помогала маме по хозяйству и заодно обучала детей
французскому языку. Жила со мной и сестрой в од-
ной комнате, было неудобно и ей, и нам, раздражен-
ная, придирчивая, плохо владела русским, заставляла
нас говорить друг с другом по-французски, изводила
склонениями и спряжениями, придиралась к произ-
23
ношению, мы ее не любили, нашей матери она надо-
ела своими жалобами. Вскоре ее сменила другая фран-
цуженка, приходящая, жившая неподалеку с русским
мужем, веселая, разбитная, средних лет особа, про-
шедшая огонь и воду, даже участвовала в Граждан-
ской войне с мужем — красным командиром. Скорее
всего, он подобрал ее в каком-нибудь борделе, в луч-
шем случае, в бывшем барском доме, где служила гор-
ничной. Никакого образования не имела, но владела
живым народным языком, заниматься с ней было ве-
село и интересно, грамматикой нас не мучила, сама
была в ней слаба, рассказывала на французском ка-
кие-то веселые истории, читали мы с ней Альфонса
Доде, Виктора Гюго. К сожалению, занятия эти пре-
кратились, в школе французский язык заменили не-
мецким, но уроки мадам Луизы (по-русски ее следо-
вало называть Елизавета Ивановна) пошли впрок, мы
с сестрой читали, писали, разговаривали по-француз-
ски, до сих пор в моей памяти живы персонажи про-
читанных тогда книг, и даже сейчас, через семьдесят
лет, могу кое-как объясниться по-французски.
Ходила к нам и преподавательница музыки, поло-
вину нашей детской комнаты занимал рояль «Беккер».
К занятиям музыкой я не выказал ни способностей,
ни желания. Пионер, потом комсомолец, домашние
занятия французским, музыкой я считал признаком
буржуазности, часами разыгрывать гаммы и ганоны —
пустой тратой времени. Я бросил занятия, а Рая, моя
сестра, продолжала, поступила в музыкальное учили-
ще Гнесиных, занималась у известного профессора
Эйгеса. Некоторые ее черты я придал Варе — герои-
не «Детей Арбата».
Этот период материального благополучия в се-
мье был довольно короток и совпал с экономическим
подъемом в стране, вызванным нэпом. Отец, беспар-
24
тииныи, как тогда говорили, «спец», получал оклад
больший, чем его начальник: жалованье коммуни-
стов, ограниченное «партмаксимумом», составляло,
если не ошибаюсь, 175 рублей, затем Сталин его по-
степенно повышал — 225, 275 и наконец отменил,
чем окончательно привлек на свою сторону партий-
ную бюрократию. К тому же отец был изобретатель,
рационализатор, изобретения его внедрялись в про-
мышленность, что тоже оплачивалось.
Чтобы освободиться от импорта естественного
каучука, в тридцатых годах в стране строились заво-
ды синтетического каучука, сырьем для него служил
спирт, выработанный из картофеля. Заводы к сроку
не построили, а картофель завезли, громадные его
бурты высились под открытым небом, появилась угро-
за порчи. Никто не знал, что делать. Отец объявил:
если ему обеспечат полную свободу действий, неза-
висимость и безусловное выполнение его приказов,
то весь картофель он переработает на крахмал. Выхо-
да не было. Народный комиссар пищевой промышлен-
ности Микоян снабдил отца неограниченными пол-
номочиями. Отец сконструировал крахмалоловушку
(она носит его имя), установил ее на винокуренных
заводах и за один сезон переработал весь картофель,
за что был награжден большой суммой денег; об этом
я, будучи тогда в ссылке, узнал из газет. Отец мог бы
стать крупным ученым, изобретателем, промышлен-
ным деятелем, этому помешали его неуживчивость,
раздражительность, мучительный педантизм.
Мной и сестрой отец не интересовался, никогда
ничего нам не рассказывал, ни о чем не спрашивал,
зато по любому поводу делал замечания: не так си-
дишь, не так держишь ложку, во время еды не разгова-
ривай, почему смял салфетку, не кроши хлеб на стол.
Эта удручающая фиксация каждого движения, этот
25
неусыпный контроль были невыносимы. И тут же,
кривя губы, выговаривал матери: «Твое воспитание».
Если мы пытались объясниться, он обрывал нас:
«Я не с вами говорю, а с вашей матерью. Помол-
чите!»
Гладко выбритый, высокий, красивый, с серыми,
холодными, слегка выпученными глазами, аккурат-
но подстриженными усами, он был глуховат, пере-
спрашивал, сердился; со службы возвращался заранее
всем недовольный: неплотно прикрыта вторая дверь,
тепло из квартиры уходит на лестницу, коврик для
ног лежит не на месте, неужели коврик кому-то ме-
шает. Что за люди! «Будем обедать?» — спрашивала
мать. «Могу не обедать». За столом хмурым взглядом
провожал каждое мамино движение, брезгливо осмат-
ривал тарелку, вилку, нож, ложку, хотя посуда сверка-
ла: мать была очень аккуратна; молча, сосредоточен-
но ел. «Второе будет?.. Ах будет, спасибо!» Съедал
все до крошки и нас с сестрой заставлял съедать все
до крошки ничто не должно оставаться на тарелке,
ничто не должно пропадать. Ботинки выставлял на
ночь на подоконник, чтобы проветривались, каждый
день чистил их в коридоре на расстеленной газете,
всем мешал, но соседи молчали, не хотели с ним свя-
зываться.
Приходил ночью в детскую, зажигал свет, будил
нас, переворачивал на правый бок — спать на левом
боку вредно, с детства надо приучать себя спать пра-
вильно. Соблюдал порядок сам и требовал того же и
от других, негодующий, раздраженный и агрессивный
педант. Даже молчал с мрачным и обиженным лицом,
готовый взорваться неожиданно, по любому поводу.
Слушая мать, презрительно кривил губы, обры-
вал: «Не говори глупости».
Я любил мать, жалел ее, страдал, временами не-
навидел отца, но не мог преодолеть страх перед его
26
леденящим взглядом. Не спал ночами, обдумывая,
как завтра все ему выскажу, как оборву его, с этими
мыслями уходил в школу, возвращался, наступал ве-
чер, отец приходил со службы — и снова замечания,
недовольство, а я не мог заставить себя произнести
слова, которые придумывал ночью. Я был сильный
и смелый мальчик, никого не боялся ни во дворе, ни
на улице, ни в школе, презирал трусливых, мог дать
отпор, умел драться, защитить слабых. Но дома я сам
был слаб, это угнетало меня...
Как-то за ужином отец повысил голос, обращаясь
к матери:
— Сколько раз тебе надо повторять?!
И тогда я сказал:
— Мама тебя не расслышала.
— Что-что?!
— Я говорю: мама тебя не расслышала.
Он выпучил на меня свои холодные серые глаза,
повернулся к матери, скривил губы:
— Вот как мои дети со мной разговаривают, ты их
восстанавливаешь против отца, подумай об этом, Ди-
на. — Повернулся ко мне: — А ты — вон из-за стола!
Весь вечер я слышал из родительской комнаты
раздраженный голос отца: выговаривал матери из-за
меня. На следующий день она мне сказала:
— Толенька, прошу тебя, не спорь с отцом. Ты ви-
дишь, как он много работает, устает, у него неприят-
ности на службе, мы должны его прощать.
Но прощать отца я не хотел. С того дня старался
реже его видеть. Приходил из школы, обедал, делал
уроки и уходил из дома: летом — на задний двор, иг-
рать в футбол, зимой — на Девичье поле, на каток или
в кино.
А вскоре я поступил в один из первых пионер-
ских отрядов при фабрике имени Свердлова — они
создавались тогда на предприятиях. Явился в фабрич-
27
ный клуб в день пионерского сбора, подошел к вожа-
тому и сказал, что хочу вступить в пионеры.
Передо мной стоял сероглазый русоволосый па-
рень. Под стареньким вытертым пиджаком на косо-
воротку был надет пионерский галстук. Звали его
Коля.
— Родные твои, отец-мать, где работают?
Я назвал учреждение, где работал отец.
— Там ты и должен поступать. Мы сюда прини-
маем только своих — фабричных.
— Там нет отряда.
— Организуйтесь. Соберитесь, пойдите в комсо-
мольскую ячейку, проявляйте инициативу, создайте
свой отряд. Чего стоишь?
— Куда я пойду? Служба отца у Красных Ворот.
— А живешь где?
— На Арбате.
— Близко от нас... Завтра праздник, к утру мы
должны клуб украсить. Останешься?
— Конечно.
— Становись в шеренгу.
Я пробыл в клубе до двенадцати ночи, мы рисова-
ли и развешивали плакаты, лозунги, таскали столы и
скамейки. У меня мелькнула мысль — позвонить ма-
ме, предупредить ее, что приду поздно, но сдержало
опасение прослыть «маменькиным сынком», я пони-
мал, что меня испытывают на самостоятельность —
а ну покажи, каков ты есть... К ужасу мамы, я явился
домой за полночь.
Так я стал пионером. Во дворе и в школе коси-
лись на мой красный галстук, девочки ехидно спра-
шивали:
— Толя, ты что, в партию записался?
— Вот именно, в партию.
В отряд я ходил каждый вечер: собирали беспри-
зорных в детприемники, пожертвования в пользу го-
28
лодающих Поволжья, выступали в «Живой газете»,
высмеивали пьянство, ругань, неуважение к женщи-
не, неуважение к другим народам.
На один слет в Хамовниках в большой актовый
зал какого-то института к нам приехал Бухарин. Вы-
ступал, рассказывал о положении в стране, о том, че-
го добивается советская власть, о задачах молодежи,
говорил просто, иногда даже весело и смешно, мы его
избрали почетным пионером, надели красный гал-
стук. В этом галстуке он шел с нами после слета по
Большой Царицынской, посередине улицы, без охра-
ны, невысокий, плотный, широкоплечий человек с
бородкой и веселыми голубыми глазами, «любимец
партии» — так называл его Ленин. Дошел до Зубов-
ской площади, попрощался, я стоял рядом с ним, он
хлопнул меня по плечу и сказал: «Давайте, ребята,
помогайте Революции!» — и сел в поджидавшую его
машину. Мы были преисполнены гордости и восхи-
щения — вот какое значение придает нам страна.
В этом состоянии я пришел домой. И, войдя в ко-
ридор, услышал шум в родительской комнате, отец
раздраженно выговаривал матери:
— Сколько раз нужно повторять?! Клади на мес-
то! Мне надоел этот сумасшедший дом!
Я вошел в комнату, отец уставился на меня.
Громко, чтобы он слышал, я спросил:
— Почему ты кричишь на маму?
— Что-что?
— Я спрашиваю, почему ты кричишь на маму?
Он стукнул кулаком по спинке стула:
— Как ты смеешь вмешиваться в наши дела?
— Не позволю кричать на маму!
Я думал, он бросится на меня. Но он вдруг всхлип-
нул и закрыл лицо руками:
— Хороший сын, хорошие дети...
29
Это было неожиданно. Я никогда не видел отца
плачущим. Отец есть отец. Жалость шевельнулась
во мне... Отец отнял руки от лица, глаза были злые,
сухие.
— Иди, иди в свою ячейку, в свой райком, пожа-
луйся на отца.
То, что шевельнулось во мне, погасло.
— Я никому не собираюсь жаловаться, но обижать
маму не позволю. Запомни это!
И вышел из комнаты.
Несколько дней я не видел отца. Потом неожи-
данно вечером он сказал:
— Мне нужно поговорить с тобой.
Я отложил книгу, которую читал, поднял на него
глаза.
Отец облокотился о крышку рояля.
— Я никогда ничего плохого вам о матери не го-
ворил, ни тебе, ни Рае, не хотел вмешивать вас в на-
ши отношения. Теперь ты вмешался сам. Так вот: ты
должен знать — в нашем разладе виновата ваша мать.
Она никогда не понимала моих стремлений, моих ин-
тересов, ей безразлична моя работа, ей нужна только
моя зарплата. Она оттолкнула от дома моих сослу-
живцев, потому что ревновала к их женам, к каждой
юбке ревновала. И вас настроила против отца...
Все, что он говорит, — неправда, я это хорошо
знал.
И я сказал:
— Если люди не могут жить вместе, они должны
разойтись.
Через месяц отец уехал работать на Ефремовский
завод синтетического каучука.
В моей памяти мать сохранилась такой, какой бы-
ла она в старости. Небольшая, полноватая, красивая,
с густыми, всегда хорошо уложенными седыми воло-
30
сами, карими живыми глазами. Моя тетка, ее младшая
сестра, говорила, что мама была хохотушкой и самой
остроумной в их семье. Но в моей памяти осталось
щемящее ощущение ее печали, незащищенности пе-
ред жизнью. Она была мягкой, деликатной, ни с кем
не ссорилась, не спорила, старалась казаться веселой,
никогда не жаловалась на отца, не хотела разлада в
доме. Запомнились ее грустные песни: «Выстрел раз-
дался, и чайка упала, издавши последний отчаянный
крик...», «Помнишь ли день, как, больной и голодный,
я унывал, выбивался из сил? В комнате нашей, пус-
той и холодной, пар от дыханья волнами ходил...».
У мамы был хороший голос, ее приглашали петь на
радио, нам с сестрой очень нравилась эта идея, но
отец не разрешил.
Почему не помню ее молодой? Помню отца моло-
дым, сестру девочкой, а вот мать только старой. Воз-
можно, мы помним своих матерей такими, какими
они были перед смертью? Или я сохранил ее в памяти
такой, какой увидел после долгих лет разлуки, после
тюрьмы, ссылки, скитаний по России, после войны,
после возвращения, она была тогда уже седая, немо-
лодая.
Когда отец уехал от нас в Ефремов, мать подыс-
кала работу, стала «надомницей», какой-то тип вру-
чил ей машинку «Оверлок» для трикотажной работы,
являлся раз в неделю, забирал ее продукцию, выгова-
ривал: «Это разве шов?! Это стежки?» Мать отвеча-
ла, что освоит эту работу, дальше пойдет хорошо. Но
однажды вмешалась сестра. С характером была де-
вочка: «Если вам не нравится мамина работа, отдай-
те в другое место». Эту сцену я и застал, когда при-
шел домой. «Ну да, вы портите изделие, а ваша дочь
будет мне выговоры строить?» — возмутился тип.
Я сгреб все со стола, сунул ему в руки машинку:
— Чеши отсюда!
31
После этого мама ходила по квартирам, распро-
страняла билеты разных лотерей: Осоавиахима, помо-
щи голодающим Поволжья, еще чего-то... Я представ-
лял, как она стучится в чужие двери, что-то кому-то
предлагает, унизительное, конечно, занятие.
В тридцать третьем году меня исключили из ком-
сомола и из института. Я скрыл это от матери, был
уверен, что восстановят, делал вид, что уезжаю на
занятия, «стипендию» зарабатывал, разгружая ваго-
ны на Киевской-Товарной. Но скрыть не удалось, от
кого-то мама узнала, сразу поняла, чем это грозит,
и с той минуты вся ее жизнь сосредоточилась на од-
ном — как спасти меня. Предложила уехать к каким-
то дальним родственникам или даже в Нахичевань
к знакомым нашей соседки-армянки. Я ее успокаи-
вал, посмеивался над ее страхами, арест мне не гро-
зит, наоборот, уехав, не сумею восстановиться, и это
вызовет еще большие осложнения. Я ходил из одно-
го учреждения в другое, ничего не добился. Тогда, ми-
нуя все инстанции, обратился к самому Сольцу, глав-
ному человеку, разбиравшему конфликтные партий-
ные дела, чудом попал к нему, и он отменил мое
исключение. Восстановили в институте, в комсомо-
ле, но переубедить мать не удалось — она чувствова-
ла приближение катастрофы.
Как-то, возвращаясь домой, я увидел ее у часовой
мастерской, она делала вид, будто рассматривает вы-
ставленные за стеклом часы, а сама искоса наблюдала
за воротами нашего дома, потом пошла назад, вгля-
дываясь в лица прохожих, дошла до аптеки, перешла
на другую сторону улицы и опять пошла вперед, вгля-
дываясь в людей, входящих и выходящих из нашего
дома. Так продолжалось долго, может быть час, она
кого-то высматривала, выслеживала... Наконец во-
шла во двор. Я догнал ее и спросил:
— Кого ты высматривала?
32
Она оглянулась — никого сзади не было, посмот-
рела на меня широко раскрытыми глазами:
— За тобой следят, их трое, вижу их здесь каж-
дый день.
— Мама! Меня всюду восстановили, все кончи-
лось. Выкинь эту муть из головы, не отравляй себе
жизнь!
Она молчала, сутулилась, мелко кивала головой,
будто у нее тик. Я не переубедил ее, она была во вла-
сти страха. В доме ее настораживал каждый звук, она
стояла у дверей, прислушиваясь к шагам на лестнице,
взбиралась на подоконник: смотрела, кто идет к на-
шему подъезду, дрожащими руками поднимала труб-
ку телефона — вдруг это меня вызывают туда?..
Я сел рядом с ней, взял ее руки в свои:
— Мамочка, дорогая, перестань волноваться, все
прошло, кончено, та история уже всеми позабыта, не
терзай себя.
Она молчала некоторое время, потом сказала:
— Они ничего не забывают и ничего не прощают.
Мать оказалась права, предчувствие не обмануло
ее. Они пришли ночью, позвонили, я открыл им, один
часовой встал у входных дверей, другой — у черного
хода, уполномоченный прошел в комнату, предъявил
ордер на обыск и арест. Я не знал, как впустить их
в мамину комнату, что будет с ней, когда она увидит
этих людей, но она уже не спала, стояла, опираясь
локтями о крышку комода, запустив пальцы в воло-
сы, прислушиваясь к тому, что делается в моей ком-
нате. Молча смотрела, как уполномоченный переби-
рает вещи в шкафу, роется в чемоданах, рассматрива-
ет фотографии. Когда он вернулся в мою комнату, она
вышла за ним в платье, наспех натянутом на ночную
сорочку, жалко улыбаясь, подошла ко мне, провела
дрожащей рукой по моим волосам.
33
— Гражданка, посидите в своей комнате, — ска-
зал уполномоченный.
Эта казенная категоричность всегда пугала маму,
а сейчас испугала особенно: она сделала такое, что
может мне навредить.
— Может, всем лечь на пол? — спросил я.
Уполномоченный удивленно воззрился на меня.
— Мы живем одной семьей, моя мать имеет пра-
во здесь присутствовать.
Мама осталась.
Обыск продолжался часа два, забрали докумен-
ты, записные книжки, институтские тетради, письма,
уполномоченный спросил, где можно помыть руки.
И тут мать засуетилась, достала из шкафа свежее
полотенце и протянула уполномоченному с заиски-
вающей улыбкой: может, там этот человек облегчит
мою участь.
Рая потом мне рассказывала: мама месяцами ра-
зыскивала меня по московским тюрьмам, сутками вы-
стаивала на морозе в тюремных очередях, готовила
передачу и опять сутками стояла с ней у высокой тю-
ремной стены, неделями высиживала в тесных душ-
ных коридорах у прокуроров, писала заявления, через
какие унижения прошла, через какое хамство, гру-
бость, бездушие — все это хорошо известно, это была
жизнь миллионов наших матерей. И ее письма в ссыл-
ку, и ожидание моих писем, и беспокойство за то, что
их долго нет или нет очередного письма (я их нуме-
ровал), и волнения, не продлят ли мне срок, отпустят
ли? Потом начались мои многолетние скитания, мне
запретили жить в больших городах, и все же в России
у меня был свой дом, я не имел права там появляться,
и все равно это был мой дом — там жила моя мать...
Приезжая в новый город, я прежде всего шел на поч-
ту и звонил в Москву: «Мама, я жив-здоров, здесь я
34
лучше устроюсь, пиши мне до востребования...» Бы-
ли дни отчаяния, когда не хотелось жить, но я не мог
умереть, иначе умерла бы и мать. Частые переезды
говорили маме о моей скитальческой жизни, я мог бы
сделать попытку продержаться где-нибудь подоль-
ше. Но был осторожен, лучше смыться, чем попасть
в их поле зрения.
Так я просуществовал до войны, мобилизовали
меня в армию, стал я солдатом, и моя мать жила как
все матери России, чьи сыновья были на фронте, об-
щая беда уравняла всех.
Перед смертью мама тяжело болела, я привозил
к ней лучших врачей, медсестра была при ней неот-
лучно. В этом ужасе болей, уколов, уже в бессозна-
тельном состоянии мама ждала меня и нашла в себе
силы сказать: «Толя, я умираю». Она боялась смерти
и в эти слова вложила всю свою надежду, свою веру
в меня, в мою способность ее спасти. Не могла гово-
рить, но эти слова держала в памяти, напряглась, со-
средоточилась, чтобы не забыть, не упустить, и, когда
я вошел, произнесла их, не глядя на меня, обложенная
подушками, бледная, с неприбранными седыми воло-
сами, — сидела, опустив голову, как бы сторожа эти
слова, и, не поворачивая головы, произнесла: «Толя,
я умираю».
Я похоронил мать на Востряковском кладбище.
Врачи сказали, что смерть ее была неизбежна, помочь
нельзя было. И все же до сих пор я живу с чувством
вины перед матерью: все ли сделал для ее спасения?
После смерти матери отец, в возрасте 77 лет, при-
вез новую жену из Ессентуков, медсестру, бывшую
фронтовичку. Через год она с ним разошлась, разме-
няв по суду комнату на Арбате, отец дожил свой век в
крохотной комнатушке при кухне на Сретенке, в ком-
мунальной квартире, работал инженером в каком-то
35
тресте. Мне было жаль старика, и как-то я пригласил
его пообедать со мной в «Гранд-Отеле» — лучшем
московском ресторане того времени.
Отец мало менялся с годами, только еще сильнее
облысел и уже почти совсем не слышал. Перед тем
как нам подали рыбную солянку, вынул из портфеля
бутерброд с докторской колбасой, который обычно
брал на работу и в этот день взял с собой, выложил
его на тарелку и съел вместе с супом. Помню, как ото-
ропел официант, увидя это. Отец был все такой же:
ничего не должно пропадать, он по-прежнему борол-
ся с потерями на производстве и в быту.
Умер 80 лет от роду, врачи подозревали рак, вскры-
тие обнаружило язву двенадцатиперстной кишки, не
увиденную рентгенологом.
В крематорий пришли два-три его родственника
и один человек со службы — представитель трудово-
го коллектива. Прах отца — Наума Борисовича Аро-
нова — я захоронил в могиле матери.
4
Школа в Кривоарбатском переулке, где я учился,
была раньше женской гимназией Хвостовых — семьи
либерально настроенных педагогов. После революции
по настоянию Луначарского ее директором оставили
прежнюю владелицу — Надежду Павловну Хвосто-
ву. Те же остались и учителя, преподавалась латынь,
древнегреческий, французский, учили бальным тан-
цам, революционные праздники не отмечались, обще-
ственная работа не велась. Школа числилась под эги-
дой ЦЕКУБУ, в ней учились дети арбатской интелли-
генции, родительский совет содействия («Совсод»)
был настроен далеко не просоветски. Школа давала
36
хорошее образование, некоторые ее выпускники ста-
ли впоследствии видными учеными, но все в обла-
сти технических наук, далеких от коммунистической
идеологии. Впрочем, в сталинские времена многие из
них вступили в коммунистическую партию, а один
даже оказался членом ее Центрального комитета. Но
эта трансформация произошла потом, а пока школу,
ранее прогрессивную и передовую, стали считать ре-
акционной и ретроградной.
В годовщину Октябрьской революции (не то пя-
тую, не то шестую) преподавателю литературы при-
шлось прочитать нам «Двенадцать» Блока: «Гетры се-
рые носила, Шоколад Миньон жрала, С юнкерьем гу-
лять ходила — С солдатьем теперь пошла?..» — как
все это читать детям? Наконец он добрался до слов:
«В белом венчике из роз — Впереди — Иисус Хрис-
тос» — посмотрел на нас, многозначительно поднял
палец, но поспешил опустить его. Как объяснить при-
сутствие здесь Иисуса Христа, тоже не знал, что-то
мямлил до конца урока.
Учительница истории в тот же день на вопрос об
ее отношении к революции ответила: «В Граждан-
ской войне против большевиков погиб мой муж-офи-
цер, как я должна относиться к революции?» Не мог-
ла заставить себя говорить неправду, знала, что никто
из учеников не донесет, время всеобщего доноситель-
ства еще не наступило.
Однако именно из-за того, что в то бурное, все ло-
мающее время школа сохранила свои традиции, свой
наивный дореволюционный либерализм, она осталась
в моей памяти как нечто по-старинному добропоря-
дочное и благоустроенное. Была атмосфера старой
гимназии, где учителя всем ученикам говорят «вы»,
где главными предметами были литература, история,
иностранные языки, рисование, пение, дикция... «Гнев,
37
о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына...» Когда
танцы заменили физкультурой, вела ее бывшая бале-
рина, и гимнастика сопровождалась аккомпанемен-
том рояля. На большой перемене продавщица в бе-
лом халате продавала сдобные булочки, рогалики —
я до сих пор помню их вкус и запах. Дав рогалик
дежурному, можно было во время большой переме-
ны остаться в классе и «скатать» (переписать) у кого-
нибудь невыполненное домашнее задание. Такого ро-
да взятки брал Игорь Харитонов («Харя») — большой
был обжора и охотно заменял других дежурных. По
коридору парами прогуливались девочки, чистенькие,
аккуратные, с косичками и бантиками. Популярны-
ми были стишки из дореволюционной пьесы «Ива-
нов Павел»: «Царь персидский грозный Кир в бегст-
ве свой порвал мундир... Укрощал бег конский сам
Александр Македонский, коня назвал он Буцефал...»
Любимая писательница, конечно, Чарская. Первые
ученики: Чебышев — внук знаменитого русского ма-
тематика, Антик — сын тоже знаменитого до револю-
ции издателя, братья Келдыши и другие будущие вид-
ные ученые. Я хорошо учился только по литературе
и истории. Любил физкультуру. Напротив школы на
другой стороне переулка была спортивная площад-
ка, зимой заливали каток, летом играли в футбол.
В 1929 году площадку отдали архитектору Мельни-
кову, и он построил там свой уникальный дом в виде
двух бетонных цилиндров с особыми шестиугольны-
ми окнами. Но это уже было после меня.
Между тем время шло, ввели нэп, страна быстро
восстанавливалась, отменили продуктовые карточки,
на Арбате появились частные магазины, снова возник
Охотный ряд, и здоровые красномордые молодцы в
белых фартуках рубили на колодах мясо. На Смолен-
ском рынке, где во время Гражданской войны несчаст-
38
ные старухи в старомодных шляпах продавали сло-
манные замки и медные подсвечники, теперь стоя-
ли палатки, торговали продуктами, мануфактурой,
обувью. У китайцев покупали игрушки — шарики
на резинке, резные бумажные фонарики, пищалки
«уйди-уйди», по дворам ходили татары-старьевщи-
ки: «Старье берем, старье берем», через черный ход
молочницы доставляли жильцам по утрам молоко,
мужики — зелень и картофель.
В Москве появились частные издательства, в на-
шей школе учился сын владелицы издательства «Ни-
китинские субботники», на Арбате сохранилось изда-
тельство Сабашниковых, известный эстрадный артист
Смирнов-Сокольский выпускал газету «Куда идти,
кому жаловаться». В арбатских кинотеатрах «Худо-
жественный», «Карнавал», «Арбатский Арс», «Прага»
в фойе перед сеансами чечеточники выбивали чечет-
ку, припевая: «Два червонца, три червонца или сразу
пять, за червонцы, за червонцы можно все достать»,
в цирке знаменитые клоуны Бим-Бом выходили на
арену с портретами Ленина и Троцкого, обсуждали,
куда их поместить, решали: одного — повесить, дру-
гого — к стенке, «к стенке» означало в то время рас-
стрелять. Революция позволяла тогда смеяться над
собой — в этом была ее сила.
Мое поколение выросло на книгах, телевидения
не было, радиовещание только начиналось. Конечно,
театры, кино. У нас на Арбате — Театр Вахтангова,
знаменита была тогда «Принцесса Турандот». В од-
ном из переулков возле Арбатской площади — театр
«Габима». И были театры Мейерхольда, Таирова, Ре-
волюции, ТРАМ, множество разных студий, выстав-
ки авангардного искусства. Но каждый день ходить
в театр, кино, на выставки — накладно, да и времени
не было. А книга всегда с тобой. Дорогу новой, по-
39
слереволюционнои литературе прокладывал самый
ее оперативный жанр — поэзия. Многие писали тогда
стихи. Даже одного нашего мальчика-третьеклассни-
ка напечатали не то в «Комсомольской», не то в «Пио-
нерской правде» (в последующем он стал известным
поэтом Евгением Долматовским). Мы ездили в По-
литехнический музей на вечера Маяковского, нам
импонировал этот гигант-трибун, громовым голосом
прославляющий революцию, остроумно парирующий
реплики зрителей. Ездили в рабочие клубы, там вы-
ступали комсомольские поэты: Безыменский, Жаров,
Уткин, Светлов, Голодный. Возле Арбатской площа-
ди, на Никитском бульваре, 8, был Дом печати, Мая-
ковский выступал и там, но поговаривали, что больше
времени проводит в бильярдной. Читали стихи Есе-
нин, Мариенгоф, Рюрик Ивнев, Шершеневич.
На Арбате, на углу Староконюшенного переулка,
в доме номер 27, в громадной квартире располагалось
объединение писателей «Кузница», в этой же кварти-
ре многие из них и жили. Часто устраивались лите-
ратурные вечера, читки, диспуты. Вход свободный,
я туда захаживал — от моего дома это в двух кварта-
лах. Как-то, перед тем как пойти, я позвонил и спро-
сил, кто у них сегодня читает. Мужской голос назвал
неизвестную мне фамилию и значительно добавил:
«В обсуждении примет участие Александр Серафимо-
вич. А кто спрашивает?» На его вопрос я, естествен-
но, не ответил, положил трубку и решил пойти: «Же-
лезный поток» только что вышел, имел успех, инте-
ресно посмотреть на его автора.
Комната большая, народу мало, «Серафимович,
к сожалению, не сумел приехать». Сидевший за пред-
седательским столиком человек в пенсне, с пышной
шевелюрой, ниспадавшей на воротник помятого пид-
жака, поминутно спрашивал:
40
— Товарищи, а кто звонил полчаса назад?
Этот же вопрос задавал каждому входящему: «Вы
звонили, спрашивали насчет обсуждения?»
Даже во время читки то и дело недоуменно во-
прошал:
— Кто же все-таки звонил?
Был этим очень озабочен, и все были озабочены:
возможно, звонило какое-то видное лицо.
Ясно — речь шла о моем звонке, я, конечно, мол-
чал, но был поражен, что такое незначительное обстоя-
тельство может обеспокоить писателей, людей извест-
ных, свободных, независимых, так сказать, «учителей
жизни», духовных наставников. Этот эпизод заронил
тогда во мне сомнение в избранности писательской
личности, оно укрепилось, когда я сам вошел в эту
среду. Однако не поколебало мою любовь к литера-
туре.
Мы продолжали ходить на выступления поэтов,
диспуты и литературные вечера, лекции политиче-
ских лидеров, новая жизнь кипела и бурлила вокруг.
А наша школа по-прежнему жила по своим законам.
Конечно, ничего антисоветского, просто молчаливое
неприятие действительности. То, что происходило вне
ее стен, даже не обсуждалось. Естественно, долго так
продолжаться не могло. В «Правде» появился фелье-
тон Михаила Кольцова «Драма в школе» — один
из наших учеников покончил жизнь самоубийством.
На смену Надежде Павловне Хвостовой пришла но-
вая заведующая — член партии, из других школ в на-
шу перевели несколько комсомольцев-старшекласс-
ников.
Среди них самой яркой личностью был Гриша Эй-
динов, сын бурового мастера из Баку, типичный ком-
сомолец начала двадцатых годов, летом — в кожаной
куртке, зимой — в длинной кавалерийской шинели и
кубанке, впрочем, вежливый, когда надо — благоже-
41
лательный. Он сразу изменил общественную атмо-
сферу, организовал комсомольскую ячейку, создал са-
моуправление, в школе стали отмечать революцион-
ные праздники.
Действовал по-большевистски. При выборах уче-
нического комитета старшеклассники задумали про-
валить комсомольский список и провести свой. Гри-
ша собрал сначала учеников первой ступени, малыши
единогласно утвердили предложенный им состав. Со-
брание старшеклассников уже значения не имело —
их было меньшинство. На обвинения в незаконно-
сти таких выборов Гриша ответил, что зал не вмеща-
ет всех учащихся, не кричал, не митинговал, говорил
спокойно, рассудительно, убежденный в своей пра-
воте, и мы, его сторонники, пионеры и комсомольцы,
тоже были убеждены в нашей правоте: не выбирать
же в учком антиобщественников?!
Так же спокойно и рассудительно доказал Гриша
на собрании родителей, что родительский совет со-
действия надо переизбрать: его деятельность проти-
воречит линии партии в области народного образова-
ния. Все отлично поняли намек этого парня в кожа-
ной куртке и безропотно переизбрали совет, включив
в него трех коммунистов и двух рабочих, которые на-
шлись среди родителей.
Как-то в школу пригласили старика-француза —
доживавшего свой век в Москве участника Париж-
ской коммуны. Чтобы ученики не разбежались после
уроков, Гриша приказал запереть вешалку, закрыть
двери, никого не выпускать. Встреча состоялась. При-
нуждать людей ходить на собрание безнравственно?
А пренебрегать памятью героических парижских ком-
мунаров, расстрелянных у стены Пер-Лашез, — это
нравственно? Так рассуждали мы тогда. И я так рас-
суждал. И все же смущали испуг и растерянность, ко-
42
торые видел я на лицах учителей, многих учеников,
особенно девочек — мы внушали им страх. Я старался
подражать Грише — не кричал, уговаривал, убеждал.
Но не получалось, как у Гриши: в его голосе была осо-
бая тональность, которой я не владел. Однажды он
мне насмешливо сказал: «Либеральничаешь?» Вроде
бы беззлобно сказал, но со значением, он все говорил
со значением.
Мы во всем поддерживали Гришу, были его вер-
ным и преданным окружением, он олицетворял для
нас новую, революционную мораль, находил время
для каждого, внимательно выслушивал, давал нена-
вязчивые советы, ободряюще улыбался, у него.были
небольшие карие глаза, то ли усталые, то ли грустные,
мясистый нос, откинутые назад черные прямые воло-
сы. В лице была некая асимметрия, может быть, из-за
чуть скошенного рта и чуть отвислой нижней губы.
Нам нравилось, что он с Кавказа, рассказывал о Су-
раханах, Балаханах, Биби-Эйбате, нефтяных промыс-
лах, о бакинском пролетариате, о двадцати шести ба-
кинских комиссарах, убитых англичанами...
В декабре 1925 года покончил с собой Есенин. Его
тело привезли из Ленинграда. Я и еще несколько ре-
бят пошли на панихиду в уже упомянутый мною Дом
печати на Никитском бульваре. На фасаде дома ви-
сел большой плакат: «Умер великий поэт». Народу
было много. После панихиды гроб вынесли, и много-
людная похоронная процессия двинулась по Никит-
скому и Тверскому бульварам. Всю дорогу гроб нес-
ли на руках, два раза обнесли вокруг памятника Пуш-
кину. На Ваганьковском кладбище опять выступали
с речами. Как и в Доме печати, я их не слышал, там я
стоял во дворе, здесь — далеко от могилы. Я знал, что
у Есенина было много поклонников, но и много вра-
гов, называвших его «кулацким поэтом», преследо-
43
вавших и бранивших его в печати... «Но, обреченный
на гоненье, еще я долго буду петь, чтоб и мое степ-
ное пенье сумело бронзой прозвенеть». Я знал, что
он пьянствует, устраивает скандалы, но любил Есе-
нина, грусть его поэзии, чудесное сплетение слов...
«Словно я весенней гулкой ранью проскакал на ро-
зовом коне...», «О Русь, малиновое поле и синь, упав-
шая в реку, люблю до радости и боли твою озерную
тоску...». Пронзает сердце.
Смерть Есенина взбудоражила молодежь. Этого
не могла скрыть и затушевать даже мощная государ-
ственная пропагандистская машина. Были случаи са-
моубийств, были собрания, выступления, направлен-
ные против режима, толкнувшего на смерть лучше-
го поэта России. Комсомольский поэт Иосиф Уткин
и тот написал: «И кроме права жизни, есть право уме-
реть». В нашей школе было объявлено, что ближай-
шее заседание литературного кружка посвящается
памяти Есенина и на него приглашаются все желаю-
щие.
Гриша тут же собрал комсомольцев, сказал, что за-
седание литкружка, посвященное Есенину, будет но-
сить антисоветский характер и мы обязаны дать это-
му отпор, должны пойти на это заседание, выступить
и защитить партийную точку зрения на творчество
Есенина и на факт его самоубийства.
— Первым выступишь ты, Толя, — сказал он мне.
— Почему именно я?
— Ты вроде бы знаток Есенина. Даже был на его
похоронах.
— На похоронах я был, но это не значит, что
знаток.
— Пошел просто поглазеть?
— Нет, пошел потому, что считаю его крупным
поэтом.
44
— Считаешь крупным? Значит, знаешь его. Вот
и выступи, только с наших, партийных позиций вы-
ступи.
— Против Есенина выступать не буду.
— Это комсомольское поручение.
— Не комсомольское, а лично твое.
— Проверим! — Он обратился к собранию: — Как?
Будем выступать? Дадим отпор антисоветчикам?
Вскочил Левка Бычков, Гришин подлипала. По
школе ходило ироническое стихотворение про Гришу
(«Наш предучком и господин»), в нем были строч-
ки: «И, ожидая приказаний, Бычков трепещет перед
ним».
— Конечно, мы все обязаны выступить, — объ-
явил Левка Бычков.
И хотя все молчали, Гриша сказал мне:
— Видишь, что думают другие комсомольцы?
— Я выступать не буду.
— Отказываешься? Хорошо! Обсудим и сделаем
организационные выводы.
Однако давать отпор и делать «организационные»
выводы не пришлось. Накануне заседания кружка
Гриша опять собрал нас.
— Мы не пойдем на их заседание, не будем помо-
гать им раздувать истерику в школе. Поболтают и ра-
зойдутся.
Неплохой тактик, Гриша сообразил, что ничего хо-
рошего дискуссия не даст. Комсомольцы начнут ци-
тировать казенные фразы из газет, а поклонники Есе-
нина будут читать его стихи, победа окажется на их
стороне. И не надо ввязываться. Умел маневриро-
вать, не допускал поражений.
Школьный драмкружок вела Елена Павловна —
сестра бывшей заведующей школой, в прошлом акт-
45
риса. Ставили русскую драматическую классику Иг-
рали ребята хорошо.
Гриша пригласил Елену Павловну на учком, лю-
безно пододвинул ей стул и, улыбаясь, сказал:
— Елена Павловна, нам кажется, следует ввести
в репертуар современные пьесы.
— Какие?
— Хотелось бы видеть на сцене жизнь рабочих
и крестьян, а не только дворян и купцов.
Она пожала плечами. Пожилая представительная
женщина с хорошей актерской осанкой.
— Мы ставим Островского, Гоголя, Грибоедова,
Фонвизина, ничего другого они не писали.
— Есть и наши, советские авторы.
Она снова пожала плечами:
— Мы репетируем «Ревизора»... Не знаю... Мо-
жет быть, в будущем году.
— Нет, Елена Павловна, мы хотим, чтобы к Пер-
вому мая вы поставили какой-нибудь революцион-
ный спектакль.
— Но до мая осталось два месяца, это невозмож-
но! Пьесу надо выбирать, спектакль надо готовить.
Я не могу делать кое-как, я ученица Станиславского.
— Значит, вы отказываетесь?
— В мае мы даем «Ревизора», ничего уже изме-
нить нельзя.
— Что же, спасибо, Елена Павловна.
Она вышла.
— Поставим вопрос перед дирекцией, — сказал
Гриша.
Я спросил:
— Думаешь, ее заставят?
— Пьесы советских авторов ей чужды, — ответил
Гриша. — Ничего, найдут другого руководителя драм-
кружка.
46
Для меня Елена Павловна была неотделима от
школы. И она права: за два месяца подготовить спек-
такль, да и неизвестно, по какой пьесе, — невозможно.
— Как же можно ее заменить? — возразил я. —
Она в школе много лет.
— Романовы правили Россией триста лет, и то
прогнали. — Гриша помолчал, посмотрел на меня, су-
зив глаза. — Пора избавляться от интеллигентщины,
Толя!
Замены руководителя драмкружка он добился.
Гриша пришел к нам в последний, девятый класс,
окончив его, ушел на комсомольскую работу и вско-
ре стал секретарем самого престижного в Москве —
Краснопресненского райкома комсомола. Мы этому
не удивились — прирожденный политический лидер.
В начале тридцатых годов я, отовсюду исключен-
ный, явился на разбор своего дела в Московский ко-
митет комсомола. На диване, окруженный парнями
и девушками, сидел Гриша в своей длинной шинели
и кубанке. Пристально и сурово посмотрел на ме-
ня, отстранив этим взглядом, и отвернулся. Не хотел
узнавать.
Гриша сделал большую партийную карьеру, стал
секретарем Центрального комитета компартии Бело-
руссии, после войны его перевели в Москву, на ответ-
ственную работу в Совет министров.
Мы встретились с ним почти через 35 лет. В де-
кабре 1965 года он неожиданно позвонил мне, сказал,
что читает мои книги, и предложил зайти, поболтать.
Я работал тогда над «Детьми Арбата», успел опросить
многих людей, знавших Сталина, подумал, что и Гри-
ша наверняка встречался с ним, расскажет что-либо,
и поехал в новый «цековский» дом на Ленинград-
ском проспекте. Грише было уже под шестьдесят, по-
явилось сановное брюшко, лицо стало одутловатым,
47
отчего еще очевидней проступала его асимметрия. Он
провел меня в большой полутемный кабинет, устав-
ленный дорогими книжными шкафами, книги лежа-
ли и на столе рядом с газетами и журналами — каби-
нет крупного партийного деятеля, к тому же интел-
лектуала, участливо расспросил о матери, сестре, знал
их когда-то. Зашел разговор и о Хрущеве.
— Тысячи вредителей за десятки лет не могли бы
нанести столько вреда стране, сколько нанес Ники-
та, — сказал Гриша. — Он оплевал самый героический
отрезок нашей истории. Я знаю, Толя, ты пострадал,
многие пострадали, и все же это было великое время.
Классовая борьба была, есть и будет. Все разговоры
о мирном сосуществовании с буржуазией — ерунда.
Если мы им будем уступать, они будут наступать.
Как и в юности, он говорил спокойно, не повышая
голоса, но, глядя на Гришу, я вдруг подумал, что асим-
метрия лица, отвислость губы иногда признаки не-
кой психической аномалии даже у людей одаренных,
а простота, сердечность, участливость — мимикрия,
способностью к которой обладают «сдвинутые» на-
туры. Поэтому и сумел так приспособиться. Вокруг
него падали и сослуживцы, и родственники, а он уце-
лел, хотя по своей интеллигентности никак, казалось,
не вписывался в среду партийных аппаратчиков, зна-
чит, умел держаться так, чтобы ничем не уязвлять
их посредственность. Начинал как человек яркий, но
быстро сообразил, что в сталинской системе яркие
личности сгорают мгновенно. За эти десятилетия его
ум закостенел в привычных догмах. Другим он быть
не мог. А возможно, и не хотел зачеркивать свою
жизнь.
— Ты встречался со Сталиным?
— Пройдут годы, и люди будут помнить только
его победы.
48
Это все, что он сказал о Сталине.
Больше мы не виделись.
Он умер в 1977 году. Панихида в 3-м доме Советов
на Садовой-Каретной по среднепартийному разряду,
умильно казенные речи, родственники возле гроба.
Почему я приехал сюда?
Вместе с ним уходила из жизни часть моего дет-
ства, моей юности, он был одним из немногих, кто
сохранился. То страшное тридцатилетие мы прошли
разными дорогами. Его путь был мне глубоко чужд,
но этим путем шел не он один. Он олицетворял
перерождение идеи, в которой я вырос. Воскреснет ли
идея, или перерождение приведет к ее краху — этого
я тогда не знал.
5
Бывшую Хвостовскую гимназию не удалось пере-
делать на советский лад: других учеников на Арбате
не наберешь, всех педагогов не заменишь. Из девя-
тилетки ее превратили в семилетку, а потом и вовсе
расформировали. В 1926 году по окончании седьмо-
го класса я перешел в другую школу.
Завершался революционный период советской ис-
тории. С двадцать седьмого года началась эпоха ан-
тиреволюции, приведшая в итоге к крушению Совет-
ского государства. Но социальная революция не об-
рывается в один день, даже если истребляются ее
руководители. Революционные преобразования на-
долго внедряются в сознание и быт людей.
Восьмой и девятый классы я закончил в москов-
ской опытно-показательной школе-коммуне (сокра-
щенно МОПШКа, учащиеся называли себя «мопса-
ми»), находилась она во 2-м Обыденском переулке
49
на Остоженке. Создал ее старый большевик Лепе-
шинский как коммуну комсомольцев, вернувшихся
с Гражданской войны. Юные солдаты революции учи-
лись грамоте, начиная с азов, ходили в наряд, несли
патрульную службу, воевали с бандитами, хулигана-
ми, работали с беспризорными. Наш соученик Костя
Ерофицкий был одновременно секретарем Хамовни-
ческого райкома комсомола.
Вскоре школа стала уникальным, единственным
в своем роде учебным заведением, подчиненным не-
посредственно Народному комиссариату просвеще-
ния РСФСР. Школу возглавил выдающийся совет-
ский педагог Моисей Михайлович Пестрак, препо-
давали Березанская, Перышкин, Кабо — авторы
учебников, знакомых многим поколениям школьни-
ков, — новаторы, прививавшие своим ученикам вкус
к самостоятельной работе, самостоятельному мышле-
нию. Занятия начинались в девять утра и кончались
в шесть вечера. Первая половина дня — самостоя-
тельная работа в кабинетах над заданной темой. По-
сле обеда классные занятия с преподавателем. К со-
жалению, литература сводилась к примитивной со-
циологии: герои «Мертвых душ» — небокоптители,
Гамлет — выразитель рефлексирующей буржуазии.
Уроками пения манкировали, танцы почитались ме-
щанством. И только учитель рисования самоотвер-
женно пытался приблизить к искусству этих хотя и
молодых, но суровых людей, все оценивавших с точ-
ки зрения практической полезности делу социализма
и мировой революции.
Недостаток эстетического воспитания восполня-
ли мы сами: много читали, ходили в театр, в кино,
была и собственная художественная самодеятель-
ность, распространенная в те годы «Живая газета».
Руководил ею старшеклассник Яша Полонский, иг-
50
рал на рояле — самоучка, сочинял стихи, подбирал
к ним музыку — причудливую смесь революционных
песен, вальсов, старинных романсов, мелодий оперетт.
Строй «Живой газеты» — мальчики и девочки (ру-
башки и кофточки белые, брюки и юбки — черные) —
выходил на сцену под звуки марша, декламируя:
Мы, сотрудники газеты,
Не артисты, не поэты,
С мира занавес сдерем,
Всем покажем и споем.
Что в Марокко? Все морока!
Что у вас сейчас под боком,
Как во Франции дела,
Как экскурсия прошла,
В школе что теперь у нас,
Как в Италии сейчас?
Что в деревне? И короче:
Обо всем ином и прочем!
Затем, опять же под музыку, следовали всякие по-
строения, пирамиды и опять декламация. Такое было
веселое и живописное зрелище. «Живая газета» вы-
ступала часто, Яша обновлял репертуар, сочинял тек-
сты быстро, разукрасил своими стихами даже столо-
вую:
Перестаньте шуметь!
Бросьте разговаривать!
Пищу надо переваривать.
Тише эти, ша — и те!
Вы жевать мешаете!
Способный был парень. Погиб на фронте во вре-
мя Отечественной войны.
Время шло. Кончали школу и уходили первые ее
воспитанники-коммунары, в интернате в Мертвом
переулке их оставалось человек пять-шесть. Осталь-
51
ные ученики были приходящие, жившие дома. Вы-
сокий уровень преподавания сделал школу одной из
лучших в Москве, обучать там своих детей стали мно-
гие видные государственные деятели — невдалеке бы-
ли Кремль, 5-й дом Советов на Грановского, позднее
и Дом на набережной. Однако руководители школы
не хотели превращать ее в элитарную и набирали де-
тей рабочих Москворецкой текстильной фабрики и
других ближних предприятий, традиции и образ жиз-
ни, заложенные в школе коммунарами, сохранились
на долгие годы.
Мы сами раздавали еду в столовой, мыли посуду,
убирали классы и двор, чистили снег, сажали дере-
вья, кололи дрова, работали в столярной, слесарной
и переплетной мастерских, для получения «трудовых
навыков» проходили производственную практику
на заводах и фабриках. Тон школьной жизни задавала
комсомольская организация. По-прежнему царил дух
коллективизма, бескорыстия, нетерпимости к карье-
ризму и себялюбию. Два раза в году устраивались
«самохарактеристики», когда каждый комсомолец об-
суждался на собрании ячейки: каковы его достоин-
ства и недостатки, моральные качества. Процедура не
слишком приятная — сиди и слушай, как тебя честят.
Но если чувствовали в выступлении личную непри-
язнь, кричали: «Личные счеты! Личные счеты!» Уме-
ли быть беспристрастными.
В коридоре стояли стеллажи с открытыми ящика-
ми, мы их называли «клетки». Каждый ученик имел
свою клетку, где оставлял сумку, книги, тетради, за-
бирая только нужное для очередного занятия. В од-
ну клетку подбросил письмо ученик восьмого класса
Ян Дзержинский, сын знаменитого чекиста, внешне,
однако, не похожий на своего сурового отца: невы-
сокий, полноватый, неуклюжий мальчик в очках, за-
52
стенчивый, даже робкий, «тюфячок». «Кремлевских»
мы не слишком охотно принимали в комсомол, нам
казалось, что бытовое благополучие придает им не-
кую буржуазность. В конце концов, конечно, прини-
мали. И Яна Дзержинского приняли. Его письмо бы-
ло озаглавлено так: «Всем, кто захочет читать». Ян
писал, что его отец был великий человек, а он, Ян,
чувствует свою неспособность приносить пользу об-
ществу, свою ненужность: письмо подростка, трудно
переносящего переходный возраст. Оно стало предме-
том обсуждения. Никакой насмешки, просто диспут
о значении великих и обыкновенных людей, в рав-
ной степени нужных человечеству. Дальнейшей судь-
бы Яна я не знаю, вроде бы она сложилась благопо-
лучно.
Среди оставшихся в интернате «коммунаров»,
в сущности, уже взрослых парней и девушек, двое —
Занегин и Леонова — жили как муж и жена. Ему во-
семнадцать, ей — девятнадцать, поздно начали учить-
ся, поздно заканчивали школу, носили защитного
цвета форму «юнгштурма» — военизированной моло-
дежной организации немецких коммунистов, — кос-
тюм, популярный тогда у московских комсомольцев.
Ребята были авторитетные, так сказать, хранители
традиций, но их хождение по коридору в обнимку, от-
крытость их отношений противоречили нашим пред-
ставлениям о любви, об интимности этого чувства.
Педагоги не вмешивались — через несколько месяцев
Занегин и Леонова уйдут из школы, вместе с ними
уйдет и этот рудимент старой комсомольской ком-
муны. Мы к их «телячьим нежностям» относились
иронически, но помалкивали.
Однажды Леонова получила телеграмму без под-
писи: «Раскаиваюсь зпт люблю по-прежнему зпт
встретимся обычно». Рассвирепевший Занегин по-
53
требовал выяснить, чья это «провокация». Безуслов-
но, это была проделка одного из «мопсов», однако ни-
кто не признался. Мы пытались убедить Занегина,
что телеграмма не более как глупая шутка, не стоит
обращать внимания. Но он не уступал, требовал рас-
следования.
Обсудили инцидент на бюро комсомольской ячей-
ки. Директор школы Моисей Михайлович Пестрак
сказал:
— Шутник не признается, это свидетельство его
трусости. Но в школе учатся дети, и афишировать
у них на глазах свои уже взрослые отношения Зане-
гину и Леоновой не следует.
Мы поддержали Мойшу (так дружески и ласково
называли за глаза нашего директора). Конечно, Зане-
гин и Леонова любят друг друга, мы уважаем их чув-
ства, но школьный коридор не место для объятий.
Занегин и Леонова посчитали наши доводы ме-
щанством. Впрочем, вскоре они окончили школу, и
проблема их поведения исчезла. Мы остались друзь-
ями. Просто мы были люди разного возраста и дру-
гого поколения. Мы не были ханжами, но и не до-
пускали распущенности, а также того, что почитали
«пошлостью»: игр в фанты с поцелуями, любовных
записочек, как бы нечаянного «тисканья и щупанья».
Бывала открытая дружба, взаимная симпатия, их не
скрывали, но и не бравировали ими. Мальчик прово-
жал девочку домой, помогали друг другу делать уро-
ки — «они дружат», так формулировали мы их отно-
шения, не допуская злословия, сплетен, вымыслов,
домыслов.
Я дружил с Леной Розенгольц. Очень красивая
девочка, на один класс младше меня, черноволосая,
с матовым лицом и чуть вывернутыми ярко-красны-
ми губами. В ее облике, манерах, улыбке, глубоком
54
и часто печальном взгляде исподлобья было что-то
мило застенчивое: недавно вернулась из-за границы,
попала в непривычную обстановку, не освоилась с на-
шим образом жизни. И вот влюбилась в меня. Я был
смазливый мальчишка, к тому же комсомольский во-
жак, твердый, уверенный, убежденный. Может быть,
ко мне, как к более сильному, ее и потянуло. И она
мне нравилась. К тому времени я был уже не маль-
чик, а Лена в свои шестнадцать лет выглядела зрелой
девушкой, чувственной, притягивающей. Еще с дву-
мя мальчиками из ее класса мы составили компанию,
в которой я был вроде как главный, она — моя по-
друга, они, так сказать, наше окружение. Встречались
у нее, в 5-м доме Советов на улице Грановского. Отец
ее, Аркадий Павлович Розенгольц, был народным ко-
миссаром внешней торговли, видным государствен-
ным деятелем, старым членом партии. Я его никогда
не видел, как узнал потом, он с матерью Лены разо-
шелся вскоре после возвращения из Англии, где был
нашим послом.
Мы сидели у Лены, болтали, ставили пластинки
Вертинского, Лещенко... «Чубчик, чубчик, чубчик ку-
черявый, развевайся, чубчик, по ветру...» Лена при-
везла пластинки из-за границы — недоступные нам
эмигрантские песни, мы слушали их с удовольстви-
ем. Квартира большая, у Лены отдельная комната,
и в подъезде швейцар спрашивает, к кому идете, зво-
нит наверх — можно ли пропустить... Все это придава-
ло дому некую сановность, а привезенные из Англии
мелочи — европейскость... Но чопорности не было,
мы себя чувствовали свободно, швейцар в подъезде —
правильно, живут здесь народные комиссары, круп-
ные военачальники, мало ли кто может сунуться, за-
граничные безделушки — почему не привезти, не бро-
сать же их в Англии? Сами мы жили в коммунальных
55
квартирах, пользовались только своим, советским, но
отчужденности от правящей элиты тогда не чувство-
вали, были объединены общей идеей, уважали своих
руководителей, в прошлом таких же рабочих или ин-
теллигентов, как наши родители, понимали, что от-
ветственность, которую несут они за страну, требует
сносных бытовых условий; привилегиями мы это не
считали, привилегии появились позже, когда власть
отделилась от идеи, а правящая элита — от народа.
И Лена держалась как равная, была сдержанна, не
болтлива, больше слушала, казалось, тяготилась пра-
вительственным домом, просторной квартирой, от-
дельной комнатой, никогда не говорила о своих со-
седях. Помню, только один раз упомянула громкое
имя.
В Москву приезжали знаменитые американские
киноактеры — Дуглас Фербенкс и Мэри Пикфорд.
Поклонники запрудили площадь Белорусского вок-
зала, забросали их цветами. Эту встречу мы смотре-
ли в кинохронике. И когда вышли из кино, Лена рас-
сказала нам: руководитель советского кинематогра-
фа Шумяцкий предложил Дугласу и Мэри сняться
в совместном советско-американском фильме. Фер-
бенкс согласился, но запросил чуть ли не миллион
долларов. Шумяцкий такую сумму отклонил, заме-
тив при этом шутливо, что его, Шумяцкого, оклад со-
ставляет всего 225 рублей, что по официальному кур-
су вроде бы равнялось 200 долларам. Фербенкс был
поражен: Шумяцкий, в его представлении «хозяин»,
владелец кинематографии огромной страны, получа-
ет всего 200 долларов в месяц. Несколько минут он
молчал, потом хлопнул Шумяцкого по плечу и обод-
ряюще сказал: «Ничего! Форд тоже с этого начинал».
Мы смеялись. Дуглас Фербенкс не знает даже, что
кино у нас не частная, а государственная собствен-
56
ность, что у нас есть партмаксимум, то есть зарплата
любого коммуниста, будь он даже наркомом, не долж-
на превышать зарплаты квалифицированного рабо-
чего, смеялись над тем, что председателя Совкино
Шумяцкого Дуглас Фербенкс сравнивает с Фордом.
Лена рассказала про этот случай со своей стесни-
тельной улыбкой, но я заметил: ее смущение было
сильнее обычного, боялась, что этим рассказом под-
черкивает свое знакомство с Шумяцким.
Меня очень трогала ее застенчивость, робость, не-
защищенность, именно из-за этого наши отношения
остались платоническими. Я вырос на арбатском дво-
ре, знал, как это делается, видел, что Лена ждет, ожи-
дание я читал в ее глазах, в тепле ее руки, в том вол-
нении, которое испытывала, когда я прикасался к ней.
Волнение испытывал и я и все же не мог перейти чер-
ту. Не потому, что мы все время были на людях, я мог
прийти к ней один, она могла прийти ко мне, моло-
дые люди, любящие друг друга, находят время и мес-
то... И все же перейти черту не мог. Мне казалось,
что я воспользуюсь ее робостью, воспользуюсь силой
своего характера, тем, что притягивало ее ко мне.
Наш роман не состоялся. После школы мы не-
сколько раз виделись, потом мне сказали, что она по-
шла работать на завод чуть ли не сварщиком, потом
вышла замуж. А уже после войны, вернувшись нако-
нец в Москву, я узнал, что Лену еще в середине три-
дцатых годов застрелили в гостинице, в Сухуми. Как,
почему, за что — до сих пор мне неизвестно. Но когда
узнал о ее смерти, понял, что еще в школе она пред-
чувствовала свою обреченность; возможно, и я тогда
неосознанно догадывался об этом, жалел ее, и это
сдерживало.
Отца Лены, Аркадия Павловича Розенгольца, су-
дили в 1938 году на процессе Бухарина — Рыкова. Он
признался во всем, что от него требовали, был рас-
57
стрелян, но в отличие от других подсудимых не про-
сил о помиловании.
МОПШКа многое мне дала: умение самостоя-
тельно работать, самостоятельно мыслить.
Жестокие времена революции, Гражданской вой-
ны ушли в прошлое. Нам остались идеи интер-
национализма, равенства людей, братства народов,
социальной справедливости, презрения к роскоши,
карьеризму, лицемерию, очень скоро все это пришло
в столкновение с «новым временем».
Мне неизвестен ни один репрессированный уче-
ник «реакционной» бывшей хвостовской гимназии,
наоборот, многие стали членами партии, один даже
членом ЦК. А многие выпускники МОПШКи по-
страдали в тридцатых годах. Не только дети репрес-
сированных (например, расстрелянный шестнадца-
тилетний сын Каменева — Юрий, арестованные дочь
Смилги — Таня, дочь Ломова — Нина, дочь Рухимо-
вича — Лена), но и рядовые ученики. Юного бойца
Гражданской войны Костю Ерофицкого расстреля-
ли в тридцать седьмом году, тогда же уничтожили
и директора школы Моисея Михайловича Пестрака.
И никто из «мопсов» не стал знаменитостью, не «вы-
бился в люди», не вписался в антиреволюционную
сталинскую систему. Мы были свидетелями внутри-
партийной борьбы двадцатых годов. Как многие мо-
лодые люди того времени, мы сочувствовали оппо-
зиции, она требовала права свободно выражать свое
мнение, свои взгляды, требовала свободы фракций и
группировок, боролась с аппаратчиками и бюрокра-
тами. Троцкий олицетворял для нас романтику рево-
люции и Гражданской войны — организатор Красной
армии, блестящий оратор и публицист, яркая лич-
ность. Нам импонировало, что его сын Лев Седов
живет в общежитии, как и другие студенты, жена за-
58
ведует охраной памятников старины, мы были атеис-
тами, но значение памятников архитектуры понима-
ли. Росли в то время, когда имя Троцкого стояло ря-
дом с именем Ленина. Сталина мы тогда не знали,
он возник вдруг — главный аппаратчик страны. Мы
уже тогда ощущали, как костенеет жизнь, наступает
режим единомыслия. Троцкий взял из марксизма
цель — братство народов, лозунг мировой революции
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Сталин взял
только средства — классовая борьба, диктатура проле-
тариата — и превратил их в орудия тирании под ло-
зунгом «Строительство социализма в одной стране».
В школе по рукам ходило напечатанное на рота-
торе «Завещание Ленина». На мотив частушки «Доб-
рый вечер, тетя Хая, вам посылка из Китая» мы рас-
певали: «Добрый вечер, дядя Сталин, очень груб ты,
нелоялен. Ленинское завещанье спрятал в боковом
кармане». И еще на мотив «Алаверды, алаверды»:
«Шутить не любит Джугашвили, секим башка, секим
башка!..» И в конце: «Шутить не любит Джугашвили,
хвала ему, хвала ему!»
7 ноября 1927 года, в день празднования 10-летия
Октябрьской революции, оппозиция устроила контр-
демонстрацию. На углу Тверской и Моховой в окнах
гостиницы «Националь» были выставлены портреты
Троцкого, с балконов какие-то люди что-то выкрики-
вали, другие их оттаскивали, срывали портреты, тол-
па кричала: «Долой!» — ревела, свистела, улюлюка-
ла, Москва была настроена против «оппозиторов».
А 16 ноября застрелился сторонник Троцкого —
Иоффе, видный партийный деятель и дипломат. Че-
рез два-три дня по школе пронесся слух, что к Ново-
девичьему кладбищу движется похоронная процес-
сия. Я и еще несколько ребят побежали на улицу
Кропоткина.
59
Мы поспели вовремя, процессия только появи-
лась. За гробом шли Троцкий, Зиновьев, Каменев,
другие руководители оппозиции, а за ними длинное
шествие, растянувшееся по всей улице. Движение не
прекратили, но молодые энергичные ребята останав-
ливали трамваи и автомобили, заставляли пропус-
кать процессию. Милиции не было.
Мы присоединились к колонне. Долго стояли воз-
ле Новодевичьего монастыря, произошла заминка, не
пускали, потом ворота открылись, все двинулись на
кладбище.
От Московского комитета партии выступал Рю-
тин, произнес стертые и в данном случае неуместные
слова о единстве партии. Его освистали. Бедный Рю-
тин! Через несколько лет он поймет, что такое Ста-
лин, смело выступит против него и будет уничтожен.
Речей Зиновьева и Каменева я не запомнил.
Запомнил Троцкого. Я видел его впервые. Копна
черных с проседью волос, бородка клинышком, нерв-
ное, подвижное, выразительное лицо, острый взгляд
голубых глаз из-под стекол очков или пенсне, не по-
мню, — все как на портретах, когда-то они помеща-
лись рядом с портретами Ленина — два вождя Рево-
люции. Все знакомое. Новым был голос: неожиданно
молодой и звонкий. «Революционер... Не подражай-
те ему в смерти, подражайте ему в жизни... Знамя
Маркса и Ленина донесем до конца...» Эти обычные
для того времени слова, произнесенные в мертвой
тишине кладбища перед многотысячной толпой, ло-
вящей каждое его слово, звучали необычно, оглуши-
тельно, этот человек олицетворял интеллект Рево-
люции. В сущности, Интеллект и совершил Револю-
цию. Теперь Революция отказывалась от него.
Троцкий выступал последним, и это была его по-
следняя речь в Советском Союзе. Через два месяца,
60
в январе 1928 года, его выслали из Москвы в Алма-
Ату, еще через год из Советского Союза в Турцию. За-
тем Франция, Норвегия и, наконец, Мексика, где в
августе 1940 года ударом ледоруба по голове его убил
агент НКВД Рамон Меркадер.
Быстрее расправился Сталин с последователями
Троцкого в Союзе. Однако по другому сценарию. Зи-
новьев, Каменев и их сторонники признали ошибоч-
ность своих взглядов. За ними капитулировали и
сподвижники Троцкого — Радек, Смилга, Преобра-
женский, Пятаков, к ним присоединились ссыльные
троцкисты, их возвращали из тюрем и ссылок, вос-
станавливали в партии, печатали их имена в «Правде».
Вряд ли эти люди изменили свои взгляды. Но
быть врагами своей партии, в своем государстве, си-
деть в тюрьмах и лагерях они не хотели. Сталин —
плох, но ничего не поделаешь, «перед партией нет
гордости», надо покаяться, признать ошибки, ведь это
своя партия. Они не понимали, что их партии уже нет,
есть организация людей, бездумно выполняющих во-
лю начальства. Через несколько десятков лет, достиг-
нув восемнадцатимиллионной численности, эта пар-
тия разбежится от одного окрика, от одного только
вида поднятого вверх кулака.
Они не понимали, что их маленькие раскаяния —
прелюдия будущих страшных показаний, вырван-
ных под пытками. Их капитуляция помогла Стали-
ну — смотрите, сами признаются! Со временем слово
«троцкист» стало синонимом слов «контрреволю-
ционер», «вредитель», «шпион», «диверсант», «убий-
ца». Сталину удалось на долгие годы дискредитиро-
вать Троцкого в стране.
В ссылке я встречал троцкистов, тех, кто не отрек-
ся от своих убеждений, не предал своего вождя. Об-
реченные, они доживали последние дни, но вряд ли
61
представляли себе это — были молоды и верили в бу-
дущее. Не все были легки в общении — гонения, из-
девательства, тюрьмы, лагеря наложили свой отпе-
чаток. И все же они были единственными неприми-
римыми и несгибаемыми противниками Сталина и
его режима. Кроме них, твердыми были осужденные
за веру в Бога. Но те молча, терпеливо несли свой
крест. А эти отстаивали свои человеческие и граждан-
ские права. Среди них были рабочие, студенты, моло-
дые специалисты, начитанные, мыслящие, романти-
ки Революции. Помню их одухотворенные лица, ски-
тальческую неприхотливость, как безбоязненно шли
в тюрьмы и лагеря, и сравниваю с комсомольскими
активистами сталинского и послесталинского вре-
мен — молодыми чиновниками с гладкими лощены-
ми физиономиями и казенными речами. Теперь они,
бизнесмены, банкиры, международные спекулянты,
поносят советскую власть и социализм.
Вспоминается предсказание Троцкого: «Если пра-
вящую советскую касту низвергла бы буржуазия, она
нашла бы немало готовых слуг среди нынешних бю-
рократов, администраторов, директоров, партийных
секретарей, вообще привилегированных верхов. Глав-
ной задачей новой власти было бы восстановление
частной собственности на средства производства и
присвоение ее».
«Демократия», которую принесли народу выра-
щенные Сталиным и его системой кадры, обернулась
крушением государства, развалом страны, ее эконо-
мики, науки, культуры, обнищанием народа, разгу-
лом национализма, войнами, невиданной преступно-
стью.
В конце двадцатых годов партия и народ довери-
лись Сталину, теперь потомки пожинают плоды их
роковой ошибки.
62
6
По окончании МОПШКи в 1928 году я пошел ра-
ботать на Дорогомиловский химический завод. Сра-
зу поступать в вуз не мог: не имея производственно-
го стажа, не получал бы стипендии.
Химическое производство — вредное, подросткам
работать в цехе запрещено, мне до восемнадцати лет
не хватало полгода.
— Исполнится восемнадцать, переведем в кор-
пус, — сказали в отделе кадров, — а пока иди в дворо-
вый подотдел, будешь территорию убирать.
Однако помимо уборки территории дворовый под-
отдел ведал также погрузкой и разгрузкой вагонов
и платформ, работой на складах, подносом кирпича и
других материалов ко вновь строящимся корпусам —
завод расширялся. И не разбирались, сколько тебе
лет, вкалывай, как все!
Вкалывали здесь люди без профессии, «чернора-
бочие», как их раньше называли, но теперь всякий
труд у нас почетен, никакая работа не может быть
черной, и потому именовались они «разнорабочи-
ми» — выполняли разную, не требующую специаль-
ной квалификации работу, были с бору по сосенке,
перекати-поле, часто люди опустившиеся, пьяницы,
неудачники, были ребята, судя по фамилиям, из дво-
рян, хотели изменить свой социальный статус, были
какие-то неясные личности, выбитые из привычной
жизни революцией, Гражданской войной, всеми беда-
ми прошедшего десятилетия, включая коллективи-
зацию и раскулачивание. В куртках и телогрейках,
испачканных краской, мелом, алебастром, углем, вва-
ливались в столовую, шумели, матерились. Аппарат-
чики из цехов, носившие чистые синие спецовки или
халаты, получавшие молоко — «спецпитание за вред-
63
ность», нас сторонились. И мы их не задевали: другая
порода, рабочая аристократия. Конечно, они в тепле,
в чистоте, зарабатывают хорошо, но обречены — до-
ходят на своей химии, дышат газами и ядами произ-
водства. Мы работали на открытом воздухе, и все рав-
но накашляешься за день, начихаешься: из труб ва-
лит рыже-желтый дым.
Иногда меня посылали в корпус на подсобную ра-
боту: что-то принести, вынести, передвинуть, переста-
вить, очистить. Цеха светлые, просторные, полы ка-
фельные, аппараты оплетены густой сетью трубопро-
водов — красных, черных, голубых, и запахи чего-то
вроде знакомого, домашнего или больничного: уксуса,
нашатыря, формалина, карболки. Аппаратчики пере-
двигаются у гигантских колонн, отогревают трубы,
подтягивают крепления, ведут записи у пультов или
сидят, облокотившись о лабораторный столик, лица
бледные, болезненные, бутылкой молока не спасешь-
ся. Я поражался их технической грамотности: с лег-
костью исписывают лист бумаги химическими фор-
мулами, перед которыми в школе у классной доски я
стоял в тупом недоумении. Конечно, здесь тепло, чис-
то, это не барабаны с краской грузить на открытой
платформе в дождь и в снег. И все же химия не для
меня, не увлекает.
Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я не по-
шел в отдел кадров, не потребовал перевести в цех.
Остался в дворовом подотделе, и послали меня в бри-
гаду грузчиков-татар. Волжские татары — квалифи-
цированные грузчики, вместе приехали, вместе уедут,
работали только на погрузке-разгрузке вагонов, сдель-
но, барабаны с краской не вкатывали в вагон по сход-
ням, как другие грузчики, а носили на спине: бегом-
бегом, в затылок друг другу, а в барабане 80 килограм-
мов, стремились побольше заработать, экономили на
64
всем, в столовую не ходили, жевали что-то прине-
сенное с собой в тряпочке, все заработанное отсыла-
ли в деревню, жаловались на налоги, я писал им за-
явления в сельсовет. Потом вдруг уехали на родину
в Ульяновскую область: началась коллективизация.
Работа с ними была тяжелая, ломовая, таскал бара-
баны на спине, как выдержал — не знаю. Но не жало-
вался, не хотел выглядеть слабаком. Татары уехали,
и я попал в гараж, грузчиком на машину АМО-Ф-15,
мыл ее, чистил, за это шофер Илюшка давал мне ру-
ля. Купил я учебник Грибова «Курс автомобиля»,
выучил, сдал экзамены, получил водительские пра-
ва. И появилась у меня профессия — шофер.
Мой первый трудовой опыт был нелегким, но по-
лезным. Уже превращалось в пустые слова то, на чем
выросло мое поколение, жизнью завладели новые лю-
ди, и я гордился тем, что я не среди них, тружусь как
рядовой рабочий. Это было становлением характе-
ра — пригодилось потом в скитаниях, я узнал свой
народ, неся его ношу.
Зарабатывал я на заводе хорошо, продуктовая кар-
точка рабочая, первой категории, жили сносно. С пер-
вой же получки мама заставила меня купить костюм,
темно-синий, бостоновый, так что я был одет, обут,
и мать одета, обута, исправно платит квартплату.
Рая кончила школу с чертежно-конструкторским
уклоном, работала в Моспроекте, приносила какие-то
деньги матери, эти деньги потом к ней возвращались:
нужны туфли — и такие и сякие, и фетровые ботики
нужны, и платья, и пальто. «Девочка работает в со-
лидном учреждении, не может выглядеть замараш-
кой», — говорила мама. Конечно, мои бывшие соуче-
ницы одевались попроще, но я в жизнь сестры не
вмешивался, наши пути разошлись еще в школе, она
презирала все советское, по ее убеждению, бесчест-
65
ное, хамское, всякие разговоры на эти темы пресека-
ла. Я перестал интересоваться ее жизнью, она — мо-
ей, наше общение ограничивалось тем неизбежным
минимумом, когда люди живут в одной семье и из-
редка видят друг друга. Как и я, она не любила отца,
но в объяснения с ним не вступала, просто не заме-
чала, игнорировала, не отвечала, демонстративно вы-
ходила из комнаты. Отец свое возмущение, как все-
гда, вымещал на матери.
Рая была одарена во всем: в музыке, языках, лите-
ратуре, физике, математике, восьми или девяти лет
сдала экзамен в Гнесинское училище. Ей предска-
зывали блестящее будущее, но блестящего будущего
не получилось. Противоречивая была натура. Власт-
ность, категоричность, часто нетерпимость странным
образом уживались рядом с утонченной женственно-
стью, уступчивостью, иногда даже покорностью. По-
трясающая работоспособность — с многочасовыми
сидениями в ресторанах, болтовней в компаниях, бур-
ные увлечения кончались мгновенными разочаро-
ваниями. И все это на фоне поразительной красоты:
выше среднего роста, стройная, с неторопливыми дви-
жениями, гордо посаженной головой с мягкими каш-
тановыми волосами, тонким овалом нежного лица, на
котором прежде всего поражали громадные светло-
карие, чуть раскосые глаза.
Ее внешность, талант, незаурядность притягивали.
В доме появились элегантные молодые люди, меня-
лись книгами, что-то брали у Раи, приносили ей, увле-
кались тогда Хемингуэем, Прустом, Селином, Джой-
сом — в общем, интеллектуалы, ходили в консер-
ваторию, в рестораны «Метрополь», «Националь»,
«Савой», там собиралась изысканная публика, де-
монстрировали туалеты, танцевали модные запад-
ные танцы.
66
В этом кругу вращалась теперь Рая. Этот круг
еще больше разделил нас, мы принадлежали к разным
слоям общества. Я — к рабочему классу: грузчик на
химическом заводе, таскаю на спине барабаны с крас-
кой, она — к молодой московской интеллигенции,
чистой, хорошо одетой, воспитанной.
Испытывал ли я неприязнь к ним? Не могу точно
сказать, плохо помню свои ощущения того времени.
Но допускаю, что некоторое неприятие было. Мы
жили теориями XIX века: материальные ценности
производит рабочий класс, физический труд самый
почетный, а интеллигенция — промежуточная про-
слойка, при капитализме служит буржуазии, при со-
циализме — пролетариату. Государство наше рабоче-
крестьянское, рабочие имеют все преимущества при
поступлении в партию, в комсомол, в учебное заве-
дение, в получении комнаты или квартиры, в снаб-
жении продуктами и товарами, даже в правосудии:
«Учитывая пролетарское происхождение, наказание
считать условным».
На самом деле диктатура была не рабочего класса,
а партии, а потом и одного человека — Сталина. Ра-
бочие жили в бараках — но ведь индустриализация,
построим заводы и фабрики, а уж потом жилища, на-
до потерпеть, снабжение отвратительное, по карточ-
кам — ничего, создадим мощное коллективное сель-
ское хозяйство — будет изобилие, молочные реки, ки-
сельные берега. И рабочий класс вкалывал на заводах
и фабриках, на стройках пятилетки, в Магнитогорске
и Кузнецке, возводил заводы, в голоде и холоде соз-
давал великую державу, но, несмотря на все красивые
слова и звонкие песни, «гегемоном» себя не чувство-
вал, видел, что не он, а другие решают его судьбу.
Одна из причин крушения Советского государства
в том, что оно лишило себя социальной опоры.
67
Но тогда, в начале тридцатых, хотя и отмирая,
инерция двадцатых еще действовала. Вероятно, не-
которое пренебрежение рабочего человека Раиными
друзьями во мне было, я не знакомился с ними. Знал
из них только Катю Кунькову.
Еще в школе Катя Кунькова была ближайшей
Раиной подругой, подругой и осталась. Смазливая,
разбитная, вульгарная девчонка. Рая помогала ей го-
товить уроки, тянула, после школы устроила к себе
в Моспроект, опекала. Катя была ее неизменной спут-
ницей на концертах, в кино, в ресторанах, на всяких
вечеринках. Что их сблизило? Рая — тонкая, талант-
ливая. Катя — «цветок помойки», шумная, беспар-
донная, рассказывала антисоветские и неприличные
анекдоты, могла и выматериться, Рая этого не терпе-
ла, при ней Катя сдерживалась, но иногда вырыва-
лось «словечко», Рая морщилась: «Выбирай выраже-
ния, Катя».
Как-то Рая не вернулась домой, мама всю ночь не
спала, хотела звонить в милицию. Рая явилась утром,
как ни в чем не бывало объявила:
— Задержались поздно в гостях, заночевала у
Кати.
Жалея мать, я впервые вмешался:
— Что у тебя общего с Катей?
— Это мое личное дело. Я ведь не интересуюсь
твоими знакомыми.
Я думаю, дружба с Катей была для нее формой
эпатажа благополучных одноклассниц с их мамами
и папами, академиками и профессорами, за хорошие
пайки верой и правдой служившими этому постыло-
му государству. К тому же Рая любила верховодить,
покровительствовать, требуя при этом безоговороч-
ного подчинения, любила, чтобы ловили каждое ее
слово, что Катя искренне и делала. А после школы
68
Раина ресторанная жизнь, модные туалеты были не
только данью молодости и красоте, но и протестом
против тусклой коммунальной жизни с очередями,
жалкой столовой в учреждении, гнетом казенной
идеологии, всеобщим хамством и грубостью.
Мама терпеть не могла Катю.
— Она научила Раю курить, таскает по рестора-
нам, свяжет с каким-нибудь подонком, такую краса-
вицу, умницу, талантливую, вокруг нее приличные
люди, может сделать блестящую партию.
Рая вышла замуж, но не за приличного интелли-
гентного человека, как надеялась мама, а за известно-
го московского бильярдиста Виктора Шердиса, об-
русевшего мариупольского грека.
В доме возник человек лет тридцати, коренастый,
крепкий, общительный, щедрый, типичный делец,
формально занимался установкой медицинских элек-
троприборов, фактически — профессиональный биль-
ярдист из «Метрополя», одевался у лучших портных,
и Рая одевалась у лучших портних, отдыхали в Кры-
му и на Кавказе, он был неглуп, сообразителен, на-
ходчив, масса знакомых, и все знаменитости: артисты,
писатели, музыканты, ездил с ними на охоту, стрелок
был отличный, чинил ружья и приторговывал ими.
Грамотность — шесть классов, ничего не читал, даже
газет. Дела, дела, договоры, фининспекторы, а глав-
ное — бильярд.
Почему именно его Рая выбрала своим мужем?
Виктор нигде и никому не служит, независим от это-
го государства, с ним будет независима и она. Види-
мо, таков был ход ее мыслей. И безусловно, опять
эпатаж. Другие стремятся выйти замуж за иностран-
ца, за известного журналиста, дипломата, писателя,
а вот ее муж — простой электромонтер. Он играет на
бильярде, но это не запрещено, многие играют.
69
Дальнейшее происходило без меня, я вернулся
в Москву через много лет. Рая разошлась с Викто-
ром, он не давал согласия на развод, скандалил, гро-
зился ее убить, не хотел выписываться из квартиры,
но Рая показала свой характер, заставила его уйти.
Потом Рая вышла замуж за Сашу Тарасенкова,
талантливого архитектора, прекрасного рисовальщи-
ка, высокого, красивого славного парня, мягкого и де-
ликатного. Любила его, кончились рестораны. Катя
Кунькова вышла замуж за иностранца, кстати, тоже
за грека, но миллионера, уехала за границу. В 1940 го-
ду Рая выдержала труднейший конкурсный экзамен
на механико-математическое отделение Московско-
го университета, казалось, вступила наконец на путь,
предназначенный ее дарованием. Однако в сорок пер-
вом началась война, Сашу в армию не взяли: у него
обнаружили туберкулез. Рая эвакуировалась из Моск-
вы, но не с университетом, а с Сашиным учреждени-
ем, не могла оставить его одного, больного, из универ-
ситета перевелась в Строительный институт на заоч-
ное отделение.
После войны они разошлись. На мой вопрос: «По-
чему?» — мама ответила: «Она его разлюбила». Од-
нако Раин характер уже был для меня очевиден. Ей
всегда необходимо было осознавать свое превосход-
ство — с Шердисом это было превосходство интел-
лекта, с Тарасенковым — превосходство характера.
Но со временем недостаток интеллекта у одного и
характера у другого начинали ее тяготить, и браки
распадались.
Работая в Моспроекте, Рая выдвинулась, возгла-
вила мастерскую, по ее проектам было многое по-
строено в Москве, Варшаве, даже в Индонезии. Лю-
била рассказывать, как французские инженеры, озна-
комившись с каким-то ее техническим решением,
70
были убеждены, что она заработала на нем миллионы.
Усмехалась. Единственной ее наградой была одноком-
натная квартира в блочном доме на окраине Моск-
вы, на улице Каховка, где весной и осенью стояла не-
пролазная грязь и к подъездам люди добирались по
брошенным на землю доскам и фанеркам. Квартиру
ей дали взамен ее комнатки в центре, на Арбате, хоте-
ла иметь отдельное жилье: всю жизнь прожила в ком-
муналке.
Рая была человеком честным, справедливым, сме-
лым, с сильным административным нажимом, очень
требовательная, на работе ее ценили, уважали, даже
побаивались, но что любили — сомневаюсь. На служ-
бе она опекала одного мальчика, он был намного мо-
ложе, потом женила его на какой-то девочке и опека-
ла уже всю семью — и его, и жену, и их ребенка. Ее
личная жизнь кончилась, осталась только работа. Тре-
бовала того же и от подчиненных, забыв, видимо, что
у молодых есть и другие интересы. Раина одержи-
мость, полезная для дела, становилась невыносимой
для сослуживцев и для начальства: ее невозможно
было заставить сделать или подписать то, что она счи-
тала неправильным. Никакие «особые соображе-
ния» ее не трогали. За строптивость ее проучили, не
включив в список представленных на соискание Ле-
нинской премии за работу, в которой она принимала
активное участие. Податливее от этого она не стала.
Когда Рае исполнилось 55 лет, ее тут же отправили
на пенсию. Одинокая, она доживала свой век на ули-
це Каховка. Иногда ее навещал опекаемый ею маль-
чик с женой, навещал племянник, мой старший сын
Алик, его мать — моя первая жена Ася, с ней Рая дру-
жила. Как это ни странно, не забывал Раю ее бывший
муж Виктор Шердис, состарившийся бильярдист, то-
же одинокий, приносил подарки. Каким бы ни было
71
их расставание, но для этого человека, игрока, дельца
и авантюриста, сына мариупольского рыбака, жизнь
с Раей была сказкой, эта сказка не забывалась.
Она редко теперь выбиралась в город, «в центр»,
как говорила, иногда по нескольку дней вообще не
выходила из дома, в холодильнике был какой-то за-
пас продуктов, в шкафу обязательный запас сигарет
«Ява», которые она курила и которые часто вдруг ис-
чезали из продажи. Но по субботам, при любой пого-
де — гроза, дождь, снег — выходила из дома: знако-
мая киоскерша оставляла для нее все газеты, где были
кроссворды. Она сидела обычно на кухне, располнев-
шая, под глазами синяки, цвет лица нездоровый, об-
ложенная газетами с кроссвордами, или читала, или
решала какие-то сложные математические ребусы...
Взгляды ее сильно переменились, наступило некое
примирение с советской действительностью, она лю-
била Россию, гордилась нашей победой в войне, гор-
дилась тем, что создано, построено, — в этом была и
ее доля, не зря прошла жизнь. Про Тито отзывалась
неодобрительно:
— Сталин его сделал знаменитой личностью, а он
изменил Сталину.
Воспоминаниям не предавалась. Когда я ее попро-
сил рассказать о тридцатых годах, пожала плечами:
— Ведь я тебе все послала в Германию.
В 1945-1946 годах, служа в оккупационных вой-
сках в Германии, я начал писать свою первую книгу
«Кортик», и Рая прислала мне хронологию событий
культурной жизни Москвы двадцатых и тридцатых
годов (литература, театр, кино, живопись).
— Это была голая хроника — даты, числа, имена,
а меня интересует быт, ведь я не был в Москве в это
время.
72
Она раскладывала пасьянс, ответила не сразу.
— Быт — это широкое понятие, люди жили по-
разному.
— Ну, хотя бы быт людей, в кругу которых ты
вращалась.
Она не отрывала глаз от карт.
— Хочешь меня описать?
Я засмеялся:
— Один писатель сказал коллегам: «Цените сво-
их родных, ведь с них вы пишете своих персонажей».
— Разве есть женщина, которая расскажет о себе
все?
— Речь не о тебе, а о женщинах того времени, при-
метах их жизни, как одевались, как развлекались...
— Твоя героиня моя ровесница?
— В общем, да.
— И как ее зовут?
— Варя.
— Если убрать первую букву и переставить мес-
тами остальные, получится мое имя.
Я был ошеломлен.
— Знаешь, это не приходило мне в голову.
— И кто она по профессии?
— Чертежница.
— А говоришь, не меня пишешь.
— Это формальные приметы сходства, вы — раз-
ные.
Она кончила пасьянс, смешала карты, собрала ко-
лоду.
— Я бы не хотела, чтоб ты описывал меня. Всей
правды обо мне ты не знаешь, а быть представлен-
ной поверхностно не хочу. Люди скажут: вот какая
у него была сестра...
— Повторяю, я пишу не тебя, а совсем другую де-
вушку, единственное, что вас объединяет, — это вре-
73
мя, в котором вы жили, и общество, в котором вра-
щались.
— Вряд ли тебя интересует Моспроект, учрежде-
ние как учреждение, ты и без меня их знаешь. Ну а
компании, мои знакомые, рестораны... — Она вырази-
тельно посмотрела на меня. — Ты ведь тогда осуждал
за них.
— Тогда — да, осуждал, сейчас — нет.
— В ресторанах, хороших ресторанах, собирались
разные люди: инженеры, ученые, артисты, более или
менее обеспеченные, с красотками, естественно, ино-
странцы бывали, попадались и дельцы, нувориши, мы
с ними не знались, я, например, никогда не имела и
не носила драгоценностей, в этом было нечто пошлое,
нэпманское... Ну а красиво одеваться... Мода всегда
была, есть и будет... А у нас — только «Москвошвей».
Носили заграничные тряпки, за ними охотились. Бы-
ли хорошие портнихи, знаменитая Ламанова Надеж-
да Петровна, главный модельер того времени, работа-
ла в Наркомпросе — законодательница мод, но какие
моды, заграничные сдирали, жены наших дипломатов
привозили альбомы, оттуда и брали... Были и другие
знаменитые портнихи, сапожники, все это, конечно,
очень дорого стоило... Задача была в том, чтобы по-
явиться в ресторане в особом наряде, выделиться, что-
бы все обратили на тебя внимание. Был у меня кос-
тюм цвета «кардинал» с замшевым кушаком и сереб-
ряной пряжкой, на плечах жакета вставочки вроде
погончиков — все обалдели! — Она засмеялась, по-
том сказала: — Я подумаю, вспомню.
Позвонила:
— Вот еще запиши: платье, расшитое бисером, ла-
ковые туфельки, чулки телесного цвета, «бульдож-
ки» — туфли с широкими носами...
74
В другой раз назвала фамилии знаменитых порт-
них: Лямина, Ефимова, Данилина, сапожных масте-
ров: Барковский, Гутманович. Парикмахер Поль на
Арбате, лифчики — Лубенец, шляпки — Амирова. На-
зывала для меня, для моей работы, а не потому, что
воспоминания эти ее трогали, от той жизни давно
ушла, лишена была сентиментальности...
Когда умерла мама, мы приехали с Раей на Вост-
ряковское кладбище выбирать место для могилы.
В своей жизни я хоронил товарищей в ссылке, на вой-
не, в лесу, в поле, но на настоящем кладбище — впер-
вые. Территория громадная, еще перед войной сю-
да перевели еврейское кладбище из Дорогомилова.
Я шел среди могил, читал надписи на надгробных
плитах, сплошь еврейские имена и фамилии, и я по-
думал: сколько таких могил разбросано по всему све-
ту, нет в мире страны, где бы еврейский народ не оста-
вил могил своих предков. И каков был бы этот на-
род, сохранись он эти две тысячи лет на своей земле,
какое бы это было могучее государство.
Отыскивая место для могилы, смотритель, моло-
дой веселый парень в офицерской шинели без погон,
водил нас по кладбищу. На мой вопрос ответил, что
служил в 8-й гвардейской армии. Я назвал ему свою
часть, думал, и он обрадуется такой встрече: однопол-
чане, можно сказать. Но он продолжал водить нас по
самым отдаленным глухим местам, по грязным зем-
ляным дорожкам, по лужам. «В центре места нет, все
забито, сами видите». Бригадир, которому предстоя-
ло копать могилу, подмигивал мне за его спиной: мол,
договаривайся... Я и сам понимал, что надо дать взят-
ку, но стеснялся, боялся оскорбить его таким предло-
жением. А он шутил, посмеивался, цитировал что-то
из «Гамлета» и все водил нас по каким-то закоулкам,
75
хотя рядом с хорошими асфальтированными дорож-
ками я видел могилы с совсем свежими датами.
Я остановился:
— Слушай, друг, будь человеком, найди прилич-
ное место для моей матери.
И вдруг Рая сказала:
— Толя, с кем ты говоришь?! Перед кем унижа-
ешься?! Этот человек кормится покойниками, он
трупоед, он у тебя взятку вымогает. — Она с ненави-
стью взглянула на смотрителя: — Ну, вы! Перестань-
те нас таскать по кладбищу, хватит! Дайте место, где
положено, и убирайтесь отсюда!
Это было сказано так, как, наверное, одна Рая уме-
ла говорить. Смотритель не выдержал ее взгляда,
отвернулся, прошел еще несколько шагов и показал
бригадиру место:
— Здесь копай!
И удалился.
Место было не лучшее, но и не худшее.
Мы похоронили мать, а вскоре и отца. Когда за-
капывали в мамину могилу урну с его прахом, Рая
сказала:
— Похлопочи, Толя, пусть прибавят немного мес-
та и для меня.
Она болела, что-то с поджелудочной железой,
я возил к ней врачей, доставал лекарства, лекарства
перестали помогать, после сильного приступа ее от-
везли в Боткинскую больницу. Там потребовали сроч-
ной операции, она посмотрела на меня, в глазах за-
стыл ужас:
— Может быть, не надо операции? Может быть,
лечиться? Я боюсь...
Что ей ответить? Мог ли я взять на себя ответст-
венность и увезти ее домой, когда врачи заявили, что
счет идет на часы.
76
Во время операции она умерла.
И как после смерти матери, так и после смерти
Раи меня долго не оставляло чувство вины: может
быть, действительно не следовало делать операцию?
На ее похороны собралось много людей. Несколь-
ко автобусов подъехали к моргу Боткинской больни-
цы. Оттуда печальный кортеж проследовал в крема-
торий. Женщины плакали. Рая была трудным челове-
ком. Но ее незаурядность перевешивала недостатки
характера, все понимали, какой человек ушел из
жизни.
7
Осенью тридцатого года я поступил на автодо-
рожный факультет Транспортно-экономического ин-
ститута.
Годы «великого перелома». «В период реконструк-
ции все решают кадры», — объявил Сталин. Но Ста-
лину нужны были кадры, всем ему обязанные и толь-
ко ему послушные, от старых специалистов избавлял-
ся быстро и беспощадно. В 1928 году — «Шахтинский
процесс», в 1930-м — «Процесс Промпартии». Слова
«старые специалисты» стали синонимом слова «вре-
дители», им на смену готовили кадры из рабочих.
Возникли новые высшие учебные заведения, прини-
мали в них ребят с образованием в объеме семилет-
ки или фабзавуча (школа фабрично-заводского уче-
ничества), посылали на ускоренные шестимесячные
курсы и без экзаменов зачисляли в институты: быст-
рее, быстрее, сейчас, немедленно дать стране наших
советских инженеров, ничего, одолеют, производст-
во знают, справятся и с руководством.
77
Институт, в который я поступил, был раньше эко-
номическим факультетом МИИТа (Московского ин-
ститута инженеров транспорта), построили его в при-
городе Москвы на Ленинградском шоссе, в селе Все-
святском. Студенты еще работали на отделке учебных
корпусов и общежития, а занятия уже начались. Да-
вай, давай!.. Пятилетку в четыре года!.. Догнать и пе-
регнать!.. Отстающих бьют!.. Таковы были темпы и
лозунги того времени, образ, стиль и норма жизни.
Страна под кнутом погонялы рвалась вперед.
Три факультета — железнодорожный, водный и
автодорожный. Меня приняли на автодорожный: шо-
фер, рабочий с производства, к тому же с полным
средним образованием. Кроме меня, с девятилеткой
еще были две девочки. Остальные студенты с уско-
ренных курсов, все из провинции, москвич я один.
Мое исключение из института (об этом я писал
в «Детях Арбата») только и осталось отчетливо в па-
мяти. В остальном что-то однообразное, скучное. Хо-
лодные нетопленые аудитории, нищенская столовая
с неизменным винегретом, пустыми щами, постной
кашей, бестолковая работа на стройке — того нет, это-
го нет. Институт новый, традиций никаких, препода-
ватели-практики: инженеры и экономисты из разных
учреждений, уровень посредственный, профессора ни
одного: не желают ездить на трамвае в такую даль.
Зубрежка «Вопросов ленинизма» Сталина — главной
книги, сопровождавшей нас все годы занятий, основы
марксизма-ленинизма, которые нам вдалбливались
по любому поводу и без всякого повода, даже на за-
нятиях по бухгалтерии и английскому языку; его пре-
подавал вернувшийся из Лондона торговый работ-
ник «Экспортлеса». Всякие новации вроде бригадно-
лабораторного метода — зачет за бригаду сдает один
студент, наиболее подготовленный, присвоение зва-
78
ния «Ударника учебы» — за активную общественную
работу, обязательные шествия в первомайских и ок-
тябрьских колоннах, подписка на «Заем индустриа-
лизации» в размере месячного заработка, и это при
копеечной стипендии.
И все же как-то учились, усваивали «от сих до
сих», и ладно... Конечно, не насильно их в вуз загна-
ли. Пришла путевка на производство — давай, ребя-
та, кто хочет поехать в Москву?! Почему не поехать?
Почему не получить высшее образование? Общежи-
тие дают, стипендию тоже. Поеду, а там видно будет.
Со временем ускоренную подготовку отменили,
от поступающих требовали законченного среднего
образования, восстановили вступительные экзамены.
Но наборы начала тридцатых годов тоже пригоди-
лись. Своих однокашников я встречал много лет спус-
тя: чиновники среднего звена, «винтики», не «высо-
вывались», прожили тридцатые годы вроде бы бла-
гополучно.
Были в институте партийный, комсомольский,
профсоюзный комитеты. Казенные собрания, казен-
ные речи, единогласные одобрения, единодушные
осуждения, утверждалось единомыслие, внедрялись
страх, подозрительность, доносительство, набирала
силу свирепая репрессивная система, уже явно обо-
значилось деление на низы — «массу» и аппарат —
« номенклатуру».
Директор института — Ганецкая, жена польско-
го революционера Ганецкого, друга Ленина, санов-
ная дама, говорившая по-русски с польским акцен-
том, может быть, знала марксизм, но не знала транс-
порта. С ее сыном я учился в МОПШКе, он ходил
в горы с нашим главным прокурором Крыленко, чем
очень гордился, заносчивый был парень. И его само-
го, и его отца, и мать — нашу директоршу — расстре-
79
ляли в тридцать седьмом году. И прокурора Крылен-
ко тоже расстреляли.
Заместителем Ганецкой был старый большевик
Каплан, как говорили, родной брат Фанни Каплан,
стрелявшей в Ленина. Возможно, выдумали, просто
однофамилец. Однажды, выступая на студенческом
собрании, где шел разговор о том, как должен рабо-
тать студент, Каплан сказал, что образцом работоспо-
собности может служить Троцкий, о котором он те-
перь вспоминает с горечью и осуждением, как о пе-
решедшем на сторону врагов. Секретарь парткома
записал эти слова в свой блокнот, ничего глупее в то
время Каплан сказать не мог. Вскоре его сняли с ра-
боты за срыв строительства общежития, затем арес-
товали и расстреляли.
Сохранились, правда, в единичных экземпля-
рах, и идеалисты, например декан нашего факульте-
та Абол, из латышских крестьян. Пошел в револю-
цию, на Гражданскую войну, убежденный коммунист,
кончил университет, его, как и миллионы других, ре-
волюция подняла из низов, приобщила к культуре.
Добрый и порядочный человек, укорял отстающих
студентов: «Страна вас бесплатно учит, дает возмож-
ность выбиться в люди, цените это». Его тоже рас-
стреляли в 1937 году.
Большинство студентов безлики. Масса, пассив-
ная и безропотная. Энтузиазм? Был энтузиазм тол-
пы: все навалились — и я навалюсь, все одолеют —
и я одолею. Самое страшное — безучастность к чу-
жой судьбе. Меня исключали из института на общем
собрании, я стоял на трибуне и видел перед собой ря-
ды людей, смотревших на меня без всякого сочувст-
вия, но с любопытством: зрелище! В виновности мо-
ей не сомневались. Зря на трибуну не вытащат, зря
такое обвинение не предъявят. Нам не предъявля-
ют, на трибуну не вытаскивают. А его вытащили! Вот
80
как вмазывают, как лупят! Умеют ребята! Им не по-
падайся! А он чего-то вякает... Потеха! Никто слова
не сказал в мою защиту, кроме декана Абола и сту-
дента Рунушкина.
Это равнодушие к людям, к чужим судьбам обер-
нулось массовой жестокостью, стало знаменем эпо-
хи, обездушило наш народ, обесценило человеческую
жизнь, позволило Сталину истребить десятки мил-
лионов людей, расстрелять, сгноить в лагерях, умо-
рить голодом, сжечь в пекле войны. Я не был в Моск-
ве во время октябрьских событий 1993 года, но мне
рассказывали, как толпа на Новоарбатском мосту вос-
торгалась каждым удачным выстрелом из танка по
Белому дому, приговаривая: «Во дают! Умеют ребята,
им не попадайся!» И я вспомнил то собрание в ин-
ституте. С тех времен пошло!
Я старался не выделяться, не умничал, не лез
в «ударники» учебы, в «общественники», отговари-
вался тем, что живу далеко. А они все тут рядом,
в общежитии, на виду друг у друга, их личные дела,
проблемы, конфликты, симпатии и антипатии, скло-
ки, ссоры меня не затрагивали, я общался с ними
только на занятиях. К тому же строительство кор-
пусов задерживалось, нас перевели на двухсменные
занятия, мой курс попал во вторую смену, занятия
с четырех часов, и я поступил на работу на полстав-
ки в Комитет по делам строительства при Совнарко-
ме СССР, на площади Ногина, в бывшем Деловом
дворе, громадном сером пятиэтажном здании с длин-
ными коридорами и многочисленными комнатами.
Размещалось там несколько наркоматов.
Не помню, кто мне помог туда устроиться. Как
бывшего шофера, ныне студента Транспортно-эко-
номического института, зачислили в плановый от-
дел экономистом: подсчитывал потребность в авто-
мобилях (колоссальная), степень удовлетворенно-
81
сти (мизерная), писал заявки, составлял разнарядки.
Планово-канцелярская работа. Впрочем, интересная.
Здесь — главный штаб индустриализации. Я видел
Куйбышева, Орджоникидзе, Пятакова, сюда приез-
жали руководители Магнитки, Кузнецка, Сталин-
градского и Харьковского тракторных, Горьковско-
го и Ярославского автомобильных и многих других
вновь воздвигаемых заводов, были просты и друже-
любны с нами, рядовыми работниками, рассказыва-
ли о своих нуждах. Нас волновали их проблемы.
Аппарат Комитета большой: инженеры, техники,
экономисты, статистики, многие высокой квалифи-
кации, опытные, знающие люди. Как и все в стране,
запуганные энтузиасты. В одной из комнат работала
комиссия по чистке аппарата — «незаметные люди
с серенькими глазками», по выражению Ильфа и Пет-
рова, вызывали сотрудников, выясняли детали био-
графии, одних отпускали, других — «социально чуж-
дых» — «вычищали по категориям», первая категория
гласила: «без права работать в советских учреждени-
ях». А где, спрашивается, работать? Других учреж-
дений, кроме советских, в стране нет.
«Вычищенных» выволакивали на общее собрание.
До сих пор помню, как оправдывался милый симпа-
тичный сорокапятилетний экономист Завьялов, до-
казывая собранию, что не он владел до революции
гостиницей, а его жена. «А в какой должности вы со-
стояли при жене?» ~ раздался вопрос, и в ответ ка-
кой-то остряк бросил из зала: «В должности мужа».
Кто-то засмеялся, кто-то улыбнулся, но все чувст-
вовали свою униженность: побоялись вступиться за
порядочного человека, своего сослуживца. Вершили
судьбы индустриализации, хорошо работали, честно,
со знанием дела, но понимали: этим не спасешься,
опытные инженеры-строители нужны и на Беломор-
канале.
82
Но как бы то ни было, в отличие от института
с его рутиной, скукой, тягомотиной, здесь все же ощу-
щалось время, кругом образованные люди, совсем
другой уровень, другая атмосфера.
Подружился я в Комитете с Михаилом Юрьевичем
Пановым, старшим экономистом управления строи-
тельных материалов, считался он ценным работни-
ком, таковым в действительности и был. Усидчивый,
аккуратный, не слонялся по коридорам, не присажи-
вался к чужим столам, всегда на месте, склоненный
над широкими и длинными таблицами с перечисле-
нием строительных материалов: кирпич, цемент, лес
круглый, лес пиленый, алебастр и тому подобное, о
них давал справки по любой стройке, работа достав-
ляла ему удовольствие, а своя надобность здесь, ува-
жение, которое ему оказывали, приносили удовлетво-
рение. Окончил лет пять назад Московский универ-
ситет, беспартийный, к нему не придирались, анкета,
значит, в порядке — молодой специалист.
Впрочем, на молодого специалиста тех лет он не
был похож: интеллигентный, воспитанный, вежливый
человек в пенсне — близорукий, всегда в одном и том
же костюме с лоснящимися лацканами и вытертыми
локтями, зимой ходил в старом демисезонном паль-
то, ботах и белой барашковой папахе. Вид довольно
странный: старомодные пенсне, боты, а папаха — как
бы реликт времен Гражданской войны, когда люди
носили что попало, лишь бы тепло. Все называли его
Михаил Юрьевич, я — просто Миша.
Жил Миша Панов на углу Большой Никитской
улицы и Кудринской площади (тогда их уже пере-
именовали в улицу Герцена и площадь Восстания), на
втором этаже двухэтажного дома, бывшего барского
особняка с широкой парадной лестницей, теперь все-
гда неубранной, с шатающимися перилами. После ре-
83
волюции особняк поделили на коммунальные кварти-
ры с маленькими темными общими кухнями. Комната
Миши Панова выходила на улицу Герцена, высочен-
ный потолок с лепниной, высокие стрельчатые окна,
тесно уставленная книжными шкафами, этажерками
с альбомами и папками. Мебель ветхая, старинная.
В нише, образованной книжными полками, узкая
кровать, покрытая серым суконным солдатским одея-
лом, в другой нише — письменный стол, на нем баноч-
ки, тюбики с клеем и красками, стаканы с каранда-
шами, ручками, кисточками, тут же ножницы, брит-
вочки, тушь.
За столом, освещенным настольной лампой, Па-
нов в домашней клетчатой куртке подклеивает стра-
ницы, переплетает книги, ведет каталог. Уютно пах-
нет клеем, красками. Я в старом кресле с высокой
спинкой и продавленным сиденьем рассматриваю
«Мир искусств» — красочное дореволюционное из-
дание, рядом в большой корзине журналы «Весы»,
«Аполлон», «Золотое руно». Изумительные застав-
ки, виньетки... Бенуа, Добужинский, Бакст... «Мар-
киза» с эротическими иллюстрациями Сомова. Я вы-
рос на «передвижниках», у Панова все было для ме-
ня внове.
Миша, не отрываясь от своей работы, говорил:
— Это искусство сейчас не ко времени, но оно
останется, не пропадет.
Мне было ясно, чем вызван его аскетизм, вытер-
тые локти и лоснящиеся лацканы, — все свои день-
ги он оставлял у букинистов... «Ад» Данте с иллю-
страциями Доре, книги издательства «Academia»...
Я любил французскую литературу, читал Бальза-
ка, Стендаля, Флобера, Мопассана, Анатоля Франса,
многое в подлиннике, но у Панова впервые увидел
Анри де Ренье, Шарля Луи Филиппа, Марселя Прус-
84
та, Жюля Ромена. Он берег их, не позволял выно-
сить из дома.
— Зачитывают даже самые близкие друзья. По-
жалуйста, сиди читай здесь.
Я приносил иногда с собой водку, мы выпивали
по рюмке, Миша опять брал в руки кисточки, я чи-
тал. Так он жил: комитет с кирпичами и цементом и
дом с книгами и гравюрами. Нигде больше не бывал,
в театры и кино не ходил, с женщинами не встречал-
ся. Я же выкраивал время для всего.
Как-то рассказал Мише, что был в Эрмитаже на
концерте и в антракте увидел в саду знаменитого гра-
фолога Зуева-Инсарова. На столике — стопка кон-
вертов, карандаши: надо написать на конверте свой
адрес, через несколько дней получишь графологиче-
ское исследование. Все удовольствие — пятьдесят
копеек.
— Я о нем слышал, — сказал Панов.
— У него книга отзывов: Луначарский, Максим
Горький. Артист оперетты Ярон даже написал: «Зуе-
ву-Инсарову от разоблаченного Ярона».
— Ну а ты не попробовал?
— Попробовал и получил ответ.
— Что он тебе написал?
— Довольно обтекаемо... «Несомненная литера-
турная одаренность, возможно, слабо выявленная
вследствие недостаточной целеустремленности». Тол-
куй как хочешь... Если я пописываю, значит, в точку
попал. Если нет, значит, не целеустремлен.
Он продолжал молча работать, потом сказал:
— Каждый человек должен писать. Умение пи-
сать — первый признак интеллигентности. В клас-
сических учебных заведениях этому учили, хотя и
не готовили писателей. Царскосельский лицей... Не
будь там рукописных журналов со стихами, повестя-
85
ми, эпиграммами лицеистов, не знаю, имели бы мы
Пушкина. Конечно, — пожал плечами, усмехнулся, —
Пушкин из тебя вряд ли получится, зато останешь-
ся просто грамотным человеком, умеющим излагать
мысли на бумаге.
Строительство нового корпуса закончили, наш
курс перевели в первую смену. Работу в Стройкоми-
тете пришлось оставить. К Мише Панову я продол-
жал захаживать. Приятно было сидеть в старом крес-
ле, рассматривать его новые приобретения. И до
знакомства с Мишей я много читал, но у него при-
общился к другой литературе — изысканной, изящ-
ной. С Мишей Пановым я встретился после войны,
об этом рассказ впереди. В Арбатской трилогии Ми-
ша фигурирует под собственным именем, как Сашин
сосед по квартире.
За время работы в Стройкомитете мне удалось
еще больше отделиться от студенческой жизни, мало
кто мной интересовался, зачеты сдавал вовремя, на
«хорошо», иногда на «отлично», в каких-либо нару-
шениях не замечен, комсомольские взносы платил ак-
куратно. Но именно то, что я держался особняком,
меня и выделило. Стали коситься. Что за белая воро-
на? Почему такая обособленность от коллектива? На-
до поставить на место. Все несут общественные на-
грузки — и ты давай! Все учебные заведения рапор-
туют — сто процентов охвата общественной работой,
а мы из-за тебя отставать будем? Их покажут летя-
щими в самолете, а нас изобразят ползущими на че-
репахе? Так не пойдет!
И выбрали меня членом редколлегии стенной га-
зеты. Редактором газеты был тот самый Дима Рунуш-
кин, тихий, небольшого росточка, чуть скособочен-
ный, чуть косоглазый, неприметный, молчаливый, ни
с кем особенно не дружил, учился, правда, лучше
86
других. Делали мы газету на переменках, я редакти-
ровал заметки, кто-нибудь, обладавший хорошим по-
черком, переписывал их начисто, все это прикалыва-
лось кнопками к висевшему на стене фанерному ма-
кету, обрамленному лозунгами, портретами Ленина
и Сталина и увенчанному тоже вырезанным из фа-
неры и раскрашенным названием газеты «За отлич-
ную учебу».
Мы уже кончали институт, уходили на диплом-
ную практику, весна, настроение веселое, номер до не-
которой степени юбилейный — завершение теорети-
ческого курса. Поместили в газете портреты студен-
тов нашей группы с характеристиками каждого, хотя
и лестными, но однообразными и скучными: ударник
учебы, общественник, морально устойчив, делу пар-
тии предан. Чтобы несколько это оживить, я предло-
жил написать на каждого эпиграмму. Мы их тут же
сочинили, веселые, наивные, например про студента
Бориса Найденова, толстяка, обжору:
«Свиная котлета и порция риса — лучший памят-
ник на могилу Бориса». В таком дружеском тоне
написали и остальные эпиграммы, в том числе и на
меня:
Упорный труд, работа в моде,
А он большой оригинал.
Дневник теряет, как в походе,
И знает всё, хоть не читал.
На первом курсе мне поручили вести дневник по-
сещаемости, я его потерял, был небольшой перепо-
лох, дневник нашли, но вести поручили другому сту-
денту. Отсюда и эпиграмма.
В общем, такие невинные стишки мы написали
друг на друга и разъехались на практику, а когда вер-
нулись, оказалось, что газету партком снял, а на нас
87
завели дело: «Об опошлении ударничества». Мол,
с одной стороны, ударник учебы, с другой — обжора,
работа у нас не «мода», а дело чести, доблести и ге-
ройства. В общем, вылазка врага. И этим врагом был
я — именно я предложил написать эпиграммы, имен-
но я предложил не писать передовицу, все равно она
будет в институтской многотиражке. И от общест-
венной работы увиливал, и от коллектива отделил-
ся. И в свое время, когда замдиректора Каплана сни-
мали с работы за срыв строительства, подтвердил на
собрании его слова, что строительные материалы не
подвезли, то есть поддержал разоблаченного ныне
врага народа. Оказывается, и в школе, где я учился,
учились также дети многих врагов народа и были рас-
пространены троцкистские настроения. В общем, на-
воротили всякое. Рунушкин заявил, что, как редак-
тор, за газету прежде всего отвечает он. Но Рунушкин
был им не нужен, им был нужен я, по соображениям,
о которых догадался, уже сидя в Бутырской тюрьме.
Рунушкину объявили выговор, а меня исключили,
потом посадили. А он зашел к моей матери, мате-
ри арестованного, не побоялся. Я вспомнил, как-то
раз мы с ним в колонне демонстрантов проходили по
Красной площади, на трибуне мавзолея стоял Сталин,
в небе проносились самолеты, и Рунушкин задумчи-
во произнес: «Спикирует самолет на мавзолей — вот
и конец товарищу Сталину». Тогда мне показалось,
что он опасается за жизнь товарища Сталина, потом
понял: удивляется, почему ни один из летчиков не ре-
шится уничтожить тирана. Встречу с Рунушкиным
во время войны я описал в «Прахе и пепле».
Второй запомнившийся студент — Петр Булжа-
нов, самый старший в группе, лет за тридцать, ста-
рик по сравнению с нами, двадцатилетними, сутуло-
ватый, бледнокожий, очень худой (как велосипед,
88
посмеивались в группе), со щетиной на щеках, редко
брился, сидел всегда в пальто на задней скамейке воз-
ле батареи центрального отопления, грелся. Родом не
то с Урала, не то из Сибири, прямо не говорил, все
обиняками, учился на рабфаке и только сейчас, ко-
гда рабфаки давно ликвидировали, попал в наш Транс-
портный институт. Что делал, где болтался, каким
ветром занесло в Москву? Необычный в советское
время «вечный студент». Сидя на задней скамейке,
вроде бы дремал, однако на вопросы преподавателей
отвечал сразу, хотя и расплывчато, но правильно. Бо-
лезненность его, зябкость, сонливость были, я думаю,
притворством — так с него меньше спрашивали. На
стройке не работал — врач освободил. Пришла на фа-
культет одна путевка в дом отдыха в Ялту, многие по-
дали заявления, длинные, убедительные, а получил
Булжанов, его заявление состояло из одного слова:
«Отощал».
По приезде из Ялты рассказывал мне:
— Заходил в Дом-музей Чехова, сестру его видел,
Марию Павловну. И подумал: мог бы Антон Павло-
вич писать в наше время? Как считаешь? Пушкин,
Лермонтов, Толстой могли бы?
Много читал, на любви к литературе мы с ним
и сошлись, тяготел он к крестьянской поэзии, поно-
симой в ту пору как «кулацкая». О Есенине сказал:
— Конечно, был цветистее других, умел себя по-
дать. Это большое искусство для поэта — уметь себя
подать. Молодой, красивый, скандальный, выделял-
ся. Светский был поэт, по заграницам ездил, на аме-
риканке женился, из кабаков не вылезал. А те —
тихие, спокойные, вон Клычков: «Хорошо, когда
у крова сад цветет в полдесятины, хорошо иметь ко-
рову, добрую жену и сына...»
89
Читал стихи, закрыв глаза, тихо, размеренно, кон-
чив читать, спросил:
— Чувствуешь, кто к чему тяготел?
— Чувствую, конечно, но корень у них один —
Русь. И наставник один — Клюев.
— Но Есенин мог сказать: «Отдам всю душу Ок-
тябрю и Маю», а те не могли.
— Ну как же? «Есть в Ленине керженский дух,
игуменский окрик в декретах». Это ведь Клюев?
— Да, Клюев. Потому что верил спервоначалу, да-
же в партию вступил, искренне говорил, а Есенин,
я думаю, для рифмы, для красного словца. Клюев,
как все понял, наотмашь бил: «Вы обещали нам сады
в краю улыбчиво далеком. На зов пошли — чума,
увечье, убийство, голод и разврат!»
— Есенин тоже говаривал такое!..
— Не отрицаю. Все они не принимали советскую
власть. Вот Орешин: «Как ярый спрут, ползет по
свету слепая мертвенная сталь, ужели вам, как мне,
поэту, цветка измятого не жаль». Но в чем разница?
Клюев, он из староверов, много по России странст-
вовал, к разным сектам прибивался. Бога искал, сти-
хи его вроде раскольничьих песнопений, духовные,
много, как бы тебе сказать, церковной обрядности,
древней книжности, архаичности, поэтому он не так
понятен, как Есенин. Есенин не стерпел — повесил-
ся, а Клюев, да и Клычков с Орешиным, терпят, хотя
судьбу свою понимают.
Он посмотрел на меня, снова прикрыл глаза и про-
читал клюевское:
— «Я надену черную рубаху и вослед за мутным
фонарем по камням двора пройду на плаху с молча-
ливо-ласковым лицом». — Открыл глаза, взглянул на
меня. — Все они пройдут по каменьям двора. Вот этим
90
Есенин и выше их — не захотел, чтобы потащили,
сам себя приговорил, а эти стихи хотят сочинять.
Вот и досочиняются.
— Слушай, Петро, очень ты откровенно говоришь.
На его полусонном лице вдруг мелькнула насмеш-
ливая улыбка.
— А чего мне бояться? Мы же с тобой вдвоем,
третьего между нами нет, без свидетелей разговор,
кто, что, кому сказал, как докажешь? — Помолчал. —
Сам-то пописываешь?
— Нет.
— Врешь, корябаешь чего-нибудь втихаря.
Из чего я заключил, что он сам пописывает, но
спрашивать не стал, захочет — покажет. Не показал.
И не затевал больше таких разговоров. Только раз за-
метил по какому-то поводу:
— Отец мой токарь в депо, до революции дом соб-
ственный поставил, содержал семью, восемь гаври-
ков нас настрогал, жили хорошо, сытно, корова своя
была. Теперь отец в той же должности едва себя с ма-
терью кормит.
Зябко кутался в пальтишко, засунув ладони в ру-
кава, хотел что-то добавить, но не добавил. Когда на-
чалась моя эпопея в институте, сказал внушительно:
— Я тебя защищать не буду, в такие дела не вме-
шиваюсь, но дам совет: не лезь в бутылку. Это государ-
ство тебя, как каток, расплющит. Признавай ошиб-
ки, проси прощения, да пожалостливее. Выцарапы-
вайся, если жить хочешь.
Не послушался я его совета, не стал «выцарапы-
ваться». Да и не помогло бы.
Навестил я Булжанова в конце пятидесятых в го-
роде Калинине, работал он экономистом в автоуправ-
лении, жил с женой в учрежденческом стандартном
91
деревянном доме в крохотной, скудно обставленной
комнатушке. Дочь уже кончила педагогический инсти-
тут, вышла замуж, перебрались с мужем в Москву
Выпили четвертинку
— Моя норма на двоих, — заметил Булжанов, —
потягиваешь с пивком, вот и вечер отсидел, можно
спать ложиться, еще, значит, денек прожил.
Был он такой же худой, бледнолицый, еще силь-
нее сутулился, по-прежнему редко брился, щетина на
щеках и подбородке была с проседью.
Почти всю войну провел в плену.
— Не я один там был, миллионы, куда денешься?
Зато жив остался. За кого умирать-то? Он нас под
плен подвел и нас же изменниками объявил. Наши
потом придирались, душу выматывали: как и поче-
му? Будто не знали как и почему. И не сумели под-
копаться: в плену у меня все чисто было. Агитировали
немцы, харчи хорошие обещали. Я никуда. Что мне
надо? Миску баланды сглотну, чинарик раздобуду, за-
берусь на нары, покуриваю — живу втихаря. Пригля-
дывались они ко мне — доходяга, пристрелить надо,
однако лопату в руках держу, значит, годная еще рабо-
чая скотина, на этой ниточке и провисел. Теперь Ни-
кита нас вроде бы реабилитировал, только никто ему
спасибо не скажет. Сталин перебил миллионы, и все
равно поклоны ему кладут, управлять умел, знал се-
крет. А Никита — мужик, свои же мужики его и ски-
нут, скажут: чем он лучше нас? Такая наша страна
Россия.
— Пишешь? — спросил я его.
Он глянул куда-то в сторону шкафа и, как в ин-
ститутские годы, ушел от ответа.
— А к чему? Читал я твои книжки, не подли-
чаешь, но и всей правды не говоришь. А сказал бы,
что толку? Ни до кого бы твоя правда не дошла, толь-
92
ко сам загремел бы. Помнишь, говорили мы с тобой
о Клюеве, о других, где они теперь? Нет, брат, жизнь
наша заячья — сиди под кустом, глазами пострели-
вай — нет ли лисы или волка поблизости. Нет, ну
и слава богу!
8
Ожидал ли я ареста? По-видимому, да. Но не по-
казывал этого матери. Когда меня уводили, улыбал-
ся, говорил, что недоразумение разрешится, через
несколько дней вернусь. Мне не удалось ее успоко-
ить. Мой арест потряс маму, она стала другим чело-
веком.
Не знаю, как бы я отнесся к такой катастрофе те-
перь. Мне 86 лет, не так много вроде бы осталось... Ду-
маешь, как будут жить мои без меня, какие надо сде-
лать распоряжения... А сам? Все равно, ну, арестовы-
вайте, сажайте... И все-таки не хотелось бы снова
проходить через все это. А тогда?! Тогда мне было
двадцать два года. В этом возрасте жизнь кажется не-
скончаемой, живешь, и будешь жить, так или по-дру-
гому, хуже — лучше, молодость, здоровье — все при
тебе в любых условиях. В юности ничего не страш-
но, все впереди.
Я сел в поджидавший нас на Арбате автомобиль,
рядом со мной — конвоиры с винтовками, маши-
на промчалась по ночной Москве, въехала в ворота
тюрьмы, меня посадили в камеру-одиночку, таскали
на допросы, объявили контрреволюционером, анти-
советчиком, врагом народа, и я понял, что с этим
клеймом быть мне изгоем в стране, за которую готов
умереть. Теперь, вспоминая проведенные в камере ме-
сяцы, тоску, безысходность, отчаяние, я понимаю тех,
93
кто шел на все, лишь бы не отрывали его от дела, ко-
торому отдана жизнь. Преданность партии эти люди
ставили выше собственного человеческого достоин-
ства и жестоко за это поплатились. Но я не брошу
в них камня. Они верили в великую идею и продол-
жали верить, когда идея уже переродилась. Это было
их заблуждением. Заблуждением, но не преступле-
нием.
Тюрьма запомнилась мне своею тишиной, в тюрь-
ме должно быть тихо — тихо, значит, все в порядке.
Редкие приглушенные звуки доносятся только из ко-
ридора. Чуть слышно шаркает валенками надзира-
тель, приближается к твоей камере, дрогнула в двери
заслонка глазка, надзиратель смотрит на тебя — как
живешь-поживаешь, что поделываешь. Глазок закры-
вается, шарканье валенок отдаляется, стихает у сле-
дующей камеры. Так и прислушиваешься весь день
к коридору Негромкий стук ключа по металлу —
надзиратель предупреждает следующего коридорно-
го, что ведет заключенного, заключенные не долж-
ны попадаться друг другу на глаза, никто не должен
знать, кто еще здесь сидит. Три раза в день звуки
в коридоре чуть усиливаются — раздают пищу: от-
крывается окошко в двери, удар алюминиевой лож-
кой об алюминиевую миску, звук наливаемого в круж-
ку кипятка, дверца тихо закрывается. Сильнее зву-
чит металлический скрежет запора, когда открывают
дверь и выводят на оправку (утром и вечером) или
на прогулку днем, двадцать минут по крошечному
тюремному дворику, куда доносится отдаленный глу-
хой шум московской улицы.
В первый же вечер после ужина я услышал осто-
рожное постукивание из соседней камеры — быст-
рые мелкие удары, короткие паузы, шуршание, потом
все стихло. Я не ответил тогда: не умел перестуки-
ваться. И все же это постукивание, полное упорной
94
тюремной надежды, повторялось каждый вечер. Я от-
ветил, когда появился в моей камере сосед и научил
тюремной азбуке.
Запомнились и запахи. Хлорки — сильный в убор-
ной, слабый в камере — от параши. Хлеба — тяжело-
го, плохой выпечки, с отлипающей коркой, но с его
кислого запаха начинался новый день. Копченой кол-
басы, она была в первой маминой передаче — пер-
вый запах с воли, из дома, из прошлой жизни.
Мое дело вел следователь Шарок, ставший под
своим же именем прообразом одного из главных пер-
сонажей Арбатской трилогии. За несколько месяцев
Шарок вызывал меня четыре раза, ночью, каждый до-
прос длился часа три. Внешне Шарок точно такой, ка-
ким описал я его в «Детях Арбата», — стройный, ру-
соволосый, красивый подмосковный парень, старше
меня, может быть, на два-три года, безусловно, ком-
сомолец или член партии. Дело шил мне откровен-
но, цинично...
Люди, которых встречаешь на переломе своей
судьбы, запоминаются навсегда. Тем более если они
ее ломают. В Бутырках в моем деле Шарок представ-
лял безжалостную сталинскую репрессивную систе-
му. Но уже тогда мне где-то в глубине сознания, еще
неотчетливо, туманно, но предвиделось будущее этой
генерации. Вряд ли Шарок дожил до нашего време-
ни. Но сохранились такие, как он, — бездуховные, ци-
ничные, алчные.
Я опускаю ссылку, описанную мной в «Детях Ар-
бата» и «Страхе», она закончилась 5 ноября 1936 года.
Не знаю, что тяжелее — ссылка или скитания по-
сле нее. В ссылке у меня было ясное положение — ли-
шенный всех гражданских прав, паспорта, не имею
права покидать назначенного места жительства. Но
была перспектива, надежда — кончу срок, обрету сво-
95
боду, есть чего дожидаться. На воле я имел паспорт,
но в нем отметка, мое право передвижения по стране
ограничено небольшими «нережимными» городами.
Я меченый. Почему и за что, я обязан указывать в ан-
кетах, автобиографиях, заявлениях, на мне клеймо,
бессрочное, до конца жизни. Если я предъявляю пас-
порт в отделе кадров или сдаю в милицию на пропис-
ку, то отметка мгновенно становится известной мест-
ному отделению НКВД, оно берет меня «на каран-
даш», я становлюсь объектом их слежки, их охоты,
возле меня появляются осведомители, чтобы накру-
тить новое дело, а если дело накрутить не удастся, то
просто посадить при очередной разнарядке, чистке,
всплеске репрессий, ведь я «ранее судимый» по ста-
тье 58-10 — за контрреволюционную агитацию и про-
паганду, уже битый, поверженный, «обиженный»,
самый подходящий кадр для пополнения трудовых
лагерей.
Гигантская сеть накрыла страну с ее морями, ре-
ками, лесами, полями, городами, селами, деревнями,
домами, избами, бараками. Под этой сетью копошит-
ся двухсотмиллионный народ, никто не выдерется,
не выскользнет, не высунется, не встанет во весь рост,
обо всех все известно, никто никуда не денется, са-
мовольно не передвинется. Миллионы соглядатаев,
энкавэдэшников, милицейских чинов, кадровиков,
надсмотрщиков, официальных и тайных, гласных и
негласных, проверяют каждого вдоль и поперек, всех
до одного, сверху донизу.
И над всем этим беспощадный государственный
террор, всепроникающий и всепронизывающий страх,
всеобщая рабская покорность. Газеты, радио напол-
нены злобой, ненавистью, поношениями, отчетами о
судебных процессах, где руководители партии и пра-
вительства, создатели Советского государства созна-
96
ются в чудовищных преступлениях против этого го-
сударства: в убийствах, вредительстве, шпионаже, со-
трудничестве с иностранными разведками. Зиновьев,
Каменев, Бухарин, Рыков, Тухачевский, Раковский,
Сокольников, Пятаков, народные комиссары, старые
большевики, прославленные полководцы, герои Граж-
данской войны — все оказались изменниками, пре-
дателями. Может быть, их пытали? Но ведь меня не
пытали. И людей, которых я встречал в ссылке, тоже
не пытали. Тогда что же? Играли актеры? Где же най-
дешь столько и таких актеров? Непонятно, загадоч-
но, дико.
Но другим, видимо, понятно. Вся страна их осуж-
дает, требует казни. Всюду митинги — расстрелять,
расстрелять, расстрелять! Я был поражен, читая в га-
зетах имена писателей, артистов, ученых, требующих
крови «изменников». «Презренные наемники фашиз-
ма», «выродки», «эти люди не имеют права жить»,
«кровавые собаки реставрации»... Гонка мастеров сло-
ва, кто хлеще напишет, кто злобней выразится. Со-
весть народа! Могли ли такое произносить Пушкин,
Чехов, Толстой?!
Всех повязали одной веревкой — и сильных, и сла-
бых. Многомиллионная страна, поющая «Эх, хорошо
в стране Советской жить...», проклинающая вымыш-
ленных врагов и прославляющая своих палачей. Не-
сется стадо с бешеной скоростью, и тот, кто замедлит
бег, будет растоптан, кто остановится, будет раздав-
лен. Надо мчаться вперед и реветь во всю глотку, во
всю силу своих легких, ибо на тех, кто молчит, обру-
шится карающий бич, нужно топтать упавших, шара-
хаться от тех, кого настигнет петля отловщика. И кри-
чать, кричать, чтобы заглушить в себе страх. Побед-
ные марши, боевые бодрые песни и есть этот крик.
В октябре 1993 года в центре Москвы расстреля-
ли из танков парламент, убив при этом сто пятьдесят
97
человек. Сорок два писателя одобрили этот расстрел.
Ничего не меняется на Руси.
А тогда, ускользая от контроля свирепого госу-
дарства, я скитался по стране. Приезжал в новый го-
род, оставлял вещи в камере хранения, шел на почту,
звонил маме — жив-здоров, ни о чем не беспокойся.
Потом шел в столовую, садился за стол, видел, какая
официантка его обслуживает, заказывал тарелку су-
па: больше денег нет... Она все же приносила второе:
парень заметный, завязывалось знакомство, было где
переночевать, не у нее, так у подруги или у соседей.
Находил работу — шофером, слесарем, жил в бара-
ках на окраине города или в ближней деревне — там
не надо прописываться. Как начинали дознаваться,
кто я такой, тут же смывался. Опять новый город, ка-
мера хранения, звонок маме... Работал перевозчиком
на моторке, преподавал западноевропейские танцы,
ездил в разные экспедиции, где документы особенно
не спрашивают. Многие понимали, кто я, но делали
вид, что не догадываются. Были и сволочи, и хамы-
начальники, были случайные знакомые, такие же пе-
рекати-поле, как я, и девки, и жалостливые бабы, и
сомнительные компании, и сильные пьянки — про-
пади все пропадом! Все было — и радость и гадость.
И рядом жили люди, работали, веселились, любили,
ходили в театры и кино, рожали детей.
Все те годы меня мучил вопрос: куда ушло из них
элементарно человеческое? Разве знаменитые писа-
тели, ученые, художники не видят чудовищность про-
исходящего? Рядом с ними падают невинные — зна-
комые, друзья, близкие, в каждой семье был репрес-
сированный. Неужели все верили басням о шпионах
и убийцах? Почему все молчали, повиновались, одоб-
ряли? Неужели весь народ — трусы, подлецы и карье-
ристы?
98
Октябрьская революция подняла миллионы лю-
дей к управлению страной, хозяйством, приобщила
к культуре, сделала руководителями разных степеней
и уровней. Их судьба зависела от незыблемости ново-
го порядка, и потому этот новый порядок надо охра-
нять любой ценой. Ленин дал спасительную форму-
лу: «Нравственность подчинена интересам классовой
борьбы пролетариата», предполагая ее действитель-
ной только на время Гражданской войны. Но Сталин
возвел эту формулу в абсолютную общественную
мораль. Что полезно для пролетариата? Решает то-
варищ Сталин. Все, что исходит от него, все законно,
нравственно, этично: убивай, лги, предавай, обманы-
вай — если это одобряет товарищ Сталин, ты чист и
безнаказан. Если ты не донесешь на другого, он до-
несет на тебя. Всеобщее доносительство стало нор-
мой жизни.
В начале шестидесятых годов, работая над ро-
маном «Дети Арбата», я поехал на Ангару в те места,
где отбывал когда-то ссылку. Встретился там с сек-
ретарем райкома комсомола, милым, веселым, пре-
дупредительным парнем. Оказался он из семьи спец-
переселенцев, вывезенных сюда в конце двадцатых
«кулаков» с Кубани. Привезли зимой, бросили в снег,
выживай, как хочешь. Многие погибли в ту зиму.
И дед его, и бабка тоже погибли. Отец с матерью уце-
лели, выкарабкались, прижились тут, детей вырас-
тили.
Говорил он спокойно, ничто не дрогнуло на его
лице при рассказе о гибели родных, о судьбе одно-
сельчан.
Я спросил:
— Как ты теперь на это смотришь?
Он пожал плечами:
— Досталось, конечно, и деду и бабке, и родите-
лям моим туго пришлось. Но ведь с какой стороны
99
посмотреть. Вот я — секретарь райкома комсомола,
учиться поеду в Москву в партийную школу, брат
мой — заместитель главного инженера на Краснояр-
ской ГЭС, сестра — директор универмага в Иркут-
ске. А не выслали бы тогда деда и бабку и родителей
моих, пас бы я теперь на Кубани свиней и гусей,
в лучшем случае в трактористы или в комбайнеры
вышел. Так что обиды на власть не чувствую. Так по-
лучилось. И, выходит, к лучшему.
У этого милого парня не было никакой памяти
о своем народе, о его невзгодах и страданиях.
И сейчас, когда я вижу, как топчут память о сол-
датах, погибших в Великую Отечественную войну,
вижу на демонстрациях портреты Сталина, уничто-
жившего многие десятки миллионов русских людей,
в том числе дедов, бабок, отцов и матерей тех, кто
эти портреты несет, я задаюсь все тем же вопросом:
неужели у нашего народа нет памяти?
А ведь у народа без памяти нет будущего.
9
Исключение из института, арест, тюрьму, ссылку,
скитания по России, первые годы войны я описал
в трилогии «Дети Арбата», «Страх», «Прах и пепел».
Ее герою, Саше Панкратову, я дал события своей
жизни с теми трансформациями, которых требует
проза, — без них она превращается в автобиографию.
Название романа «Прах и пепел» символизирует
гибель моего поколения и грядущее крушение госу-
дарства, это поколение взрастившего.
Последний год войны я служил в 4-м гвардей-
ском стрелковом корпусе в должности начальника
автомобильной службы. Прибыл туда из госпиталя
100
в начале сентября сорок четвертого года. Корпус сто-
ял за Вислой в шестидесяти километрах южнее Вар-
шавы, на Магнушевском плацдарме, захваченном еще
1 августа.
Рано утром 1 августа войска 8-й гвардейской ар-
мии внезапно форсировали Вислу и завладели плац-
дармом на ее левом берегу. Переправились на 83 ам-
фибиях и 300 лодках и катерах, вместивших всего
3700 человек. Но удар был настолько дерзок, стреми-
телен и неожидан для немцев, что наши батальоны
сумели не только переправиться, но и закрепиться,
обеспечив переброску остальных войск. Навели мо-
сты, доставили артиллерию, тяжелую технику, танки
и расширили плацдарм до 45 километров по фронту
и до 18 километров в глубину. К 6 сентября возвели
две линии сплошных траншей, перед ними противо-
танковые и противопехотные минные поля и заграж-
дения из колючей проволоки. Несмотря на все свои
отчаянные попытки, противник уже не мог сбросить
нас в Вислу.
До Вислы попутными машинами я добрался к ве-
черу. С реки дул холодный сентябрьский ветер. На-
чальник переправы сказал:
— Кого вы там ночью будете искать? Переночуй-
те здесь, утром отправлю.
В заброшенной рыбацкой хибаре на берегу было
темно, холодно, сыро. На земляном полу валялось не-
сколько тюфяков, на них, укрывшись шинелями, спа-
ли человек пять-шесть солдат или офицеров — тоже,
видимо, дожидались переправы. Я нашел в углу сво-
бодный тюфяк, снял сапоги, подложил под голову
свой вещевой мешок, накрылся шинелью и мгновен-
но заснул — день был тяжелый.
Утром переправился на плацдарм, явился на ко-
мандный пункт, расстояния тут короткие, доложил-
101
ся командиру корпуса — Василию Афанасьевичу Гла-
зунову Генерал-лейтенант, высокий, худощавый, чер-
новолосый, лицо пожилого солдата, неулыбчивое, но
не злое. Прочел мое направление, вернул:
— В дивизиях недокомплект машин, жалуются
командиры.
Хорошо уже знакомое мне общее указание: в ди-
визиях должно быть все, положенное по штату, тогда
с командира дивизии можно требовать выполнения
боевого задания, не выполнит — никакие оправдания
не помогут. Снабжение централизованное: фронт —
армия — корпус — дивизия — полк-батальон. Но на
всех не хватает. Значит, доставай, добивайся, выца-
рапывай, не зевай! Обеспечил, значит, ты на своем
месте, не обеспечил — не тянешь на эту должность.
Штабники у своих карт разрабатывают операцию,
а командиры и начальники всех рангов и степеней ее
готовят. Всю войну я прослужил в автомобильных
частях, не хватало шоферов, не хватало машин, запас-
ных частей, резины, бензина, и снабженцы «верте-
лись», с них требовали, и я, став командиром, тоже
заставлял их «вертеться» и сам «вертелся».
— Устраивайся!
На этом разговор с командиром корпуса закон-
чился. Как личность я его не интересовал. Сегодня
я есть, завтра — нет: убьют, ранят, переведут куда-
нибудь, вместо меня появится другой, и с него будет
тот же спрос: обеспечь!
Представился я остальному начальству, кому по-
ложено, сдал документы, встал на довольствие, выры-
ли мне землянку в лесу, вернее, закончили строить
уже начатую, положили настил, и все равно приходи-
лось вычерпывать воду.
За неделю я объехал подчиненные корпусу диви-
зии и отдельные части. Плацдарм представлял со-
102
бой кусок измокшей, местами сплошь заболоченной
земли между реками Пилица и Радомка. Зарываться
глубоко в землю трудно: выступала вода, все залива-
ла — траншеи, блиндажи, орудийные окопы. К тому
же с середины сентября пошли дожди. Рубили лес,
строили дороги, заслоны, перестраивали блиндажи,
рыли новые окопы, строили новые траншеи, землян-
ки, ходы сообщения. Армия вела бой с водой, одно-
временно оборонялась от немецких атак, бомбежек,
танков дивизии С С «Герман Геринг». Но этот плац-
дарм мы не могли отдать — с него начнется главное
наступление на Одер, а там и на Берлин. И, борясь
с водой, ведя тяжелые оборонительные бои, армия
готовилась к генеральному наступлению.
В этих условиях работал и автомобильный транс-
порт — единственный способ снабжения войск: под
бомбежкой, артиллерийским обстрелом, на разрушен-
ных противником переправах. Машины потрепан-
ные, побитые, наши отечественные «ГАЗ-АА» и
«ЗИС-5», немного трофейных, тоже изрядно изно-
шенных. Новыми были только американские: «сту-
дебекеры», «шевроле», «доджи», хорошие машины
высокой проходимости направлялись в основном в
артиллерию. Машин не хватало, шофер в работе круг-
лые сутки, поспишь час-другой в кабине — это твой
дом и твое рабочее место.
Автомобильное хозяйство корпуса большое: три
стрелковые дивизии, артиллерийская бригада и от-
дельные артиллерийские полки на механической тя-
ге, автороты, батальоны связи, саперные, медицин-
ские, походная ремонтная база (ПРБ) — тысячи ма-
шин, тысячи водителей, ремонтников. Люди разные,
и встречали меня по-разному, но все насторожен-
но. Должность начальника автослужбы новая, раньше
ее не существовало, каждый командир части привык
103
распоряжаться своими машинами, как хотел, мое по-
явление означало дополнительный контроль и огра-
ничение прав. К тому же некоторые офицеры были
равного со мной звания, один даже подполковник. Но
я воевал уже три года, повидал всякое, знал, как под-
чинить и расположить к себе людей. К тому же имел
специальное техническое образование, работал в свое
время водителем, разбирался в машине, и в трофей-
ных машинах разбирался — мы их стали брать еще
в первую военную зиму, и в американских: их полу-
чали с лета сорок третьего года. Шофер мгновенно
соображает, кто перед ним: просто начальник или та-
кой, что понимает в деле, может подсказать, помочь,
посоветовать и к тому же говорит с тобой по-челове-
чески.
Вернувшись в штаб корпуса, я представил своему
начальнику — полковнику Мироненко — рапорт о по-
ложении с автомобильным транспортом. В Сталин-
граде, на переправе через Волгу, Мироненко контузи-
ло, с тех пор он плохо слышал. Но его не демобили-
зовали, а назначили заместителем командира корпуса
по тылу: за боевые действия не отвечает, а обеспечени-
ем занимаются его подчиненные, начальники служб
снабжения: продовольственного, вещевого, матери-
ально-технического, горюче-смазочного, медицинско-
го и транспортного обслуживания, теперь подчинили
еще одну службу — автомобильную. Человек тупова-
тый, малообразованный, но работать не мешал. Знал
армейские порядки — всю жизнь в армии, держал-
ся солидно, соответственно своей должности и зва-
нию, грузный, представительный, говорил не торо-
пясь, с паузами, беспрекословно выполнял распоря-
жения начальства и своих подчиненных заставлял
выполнять их неукоснительно — большего от него
не требовалось, типичный представитель рутинной
104
военной машины, которую приходилось приспосаб-
ливать к нуждам войны. После уничтожения в три-
дцатых годах опытных, знающих военных кадров те-
перь все годилось: вчерашние лейтенанты командо-
вали полками, гражданские инженеры на поле боя
осваивали военную технику
Рапорт мой был короткий: не хватает столько-то
автомашин, тягачей, резины, аккумуляторов, не хва-
тает водителей, ремонтников.
Мироненко прочитал рапорт, попыхтел, нахму-
рился:
— В автоотдел армии надо заявку подать. Доби-
ваться надо, а не рапорты писать.
Я предполагал, что он будет недоволен моим ра-
портом, — страхуюсь: вот, мол, в каком состоянии при-
нял автослужбу, и, если что случись, я не виноват,
я предупреждал. Но идти обычным, привычным пу-
тем нельзя: положение с автотранспортом отчаянное,
в наступлении корпус окажется в тяжелом положе-
нии. И на армейском уровне нам не скоро помогут
и мало дадут. Наша 8-я гвардейская армия подчиня-
ется 1-му Белорусскому фронту В автоуправлении
фронта возможностей намного больше, и, главное,
там меня знают и обещали помогать. Но рассказы-
вать об этом Мироненко я не хотел. Для него установ-
ленный порядок — закон. И если у меня в автоуправ-
лении ничего не получится, то я буду выглядеть бол-
туном. Ситуацию надо обдумать. И все же я сказал:
— Лучше бы в штаб фронта.
— Как это мы можем? Через голову штаба армии
обращаться? Кто это нам позволит? Пиши заявку!
— Слушаюсь!
Однако на следующий день Мироненко меня вы-
звал, нахмурясь, спросил:
— Ты когда в дивизии ездил, ничего там не на-
творил?
105
— Что я мог там натворить?
— Ни с кем не полаялся?
— Нет, вроде бы все было спокойно, а что слу-
чилось?
— А то, что вызывает тебя командир корпуса. За-
чем вызывает?
Я пожал плечами:
— Не знаю.
— Иди к нему, узнаешь.
Я отправился к Глазунову, привык к таким вызо-
вам. Вслед за мной прибыло мое личное дело: началь-
ник строевого отдела (кадровик) и начальник Смер-
ша его читают и видят — судимость по статье 58-10.
Особист берет на заметку, «на карандаш», а кадровик
докладывает начальству — его обязанность доклады-
вать о каждом вновь прибывшем работнике штаба,
а тут к тому же анкета.
Надо сказать, что на фронте мало кто придавал
значение анкете, воюют люди, а не анкеты. Солдаты
вообще их не заполняют, и кто там судимый, или из
раскулаченных, или сын «врага народа», или из быв-
ших дворян или купцов — никто этого не знает и знать
не хочет. И если присвоили кому-то офицерское зва-
ние, то он правду в анкете не напишет: во время вой-
ны ничего не проверишь. «Органам» работы поуба-
вилось: сами на передовую не стремились, всегда ока-
зывались позади, и разнарядки на аресты, наверное,
отменили — людей в войсках не хватает, воюет чело-
век, и ладно! И в стукачи быстро не завербуешь — все
в голом поле, все на виду, а если заведется какая сво-
лочь, то в бою получит пулю в спину — люди кругом
вооруженные, такого доносительства, как перед вой-
ной, в армии не было и быть не могло. Оживились
«органы», когда мы стали занимать ранее оккупиро-
ванные территории: старосты, бургомистры, поли-
106
цаи, лица, сотрудничавшие с немцами. А дальше по-
шли бандеровцы-оуновцы, власовцы, польские нацио-
налисты, эсэсовцы — тут работы хватало. В войсках
главным охранителем были политорганы. Партий-
ные структуры пронизывали армию сверху донизу, до
взвода, до отделения, уже в батальонах был освобож-
денный политрук, никаких стукачей не надо, все пе-
ред тобой.
И все же повышенный интерес к своей персоне
я чувствовал. За годы скитаний по России с «мину-
сом» привык «шкурой» ощущать, что значит любой
брошенный на меня взгляд: подозрительность, со-
чувствие или просто любопытство.
В генерале Глазунове я тоже на этот раз почувст-
вовал интерес к себе, в отличие от первого посещения.
Что это — бдительность? Нет! Он за меня не отвеча-
ет, отвечают те, кто присвоил мне офицерское зва-
ние, прислал сюда и назначил на эту должность.
Но именно то, что я, бывший «враг народа», осуж-
денный за контрреволюцию, не скрывал своей суди-
мости и мне, майору, дали полковничью должность,
его, видимо, и заинтересовало.
О генерале Глазунове я знал следующее: из кресть-
ян Пензенской губернии, солдат Первой мировой вой-
ны, затем участник Гражданской войны, там выдви-
нулся, окончил школу комсостава «Выстрел», к июню
сорок первого года дослужился до генерал-майора.
В начале войны командовал 3-м воздушно-десантным
корпусом. В сентябре 1941 года назначен командую-
щим Воздушно-десантными силами страны. Расска-
зывают, что перед назначением его вызывал Сталин.
В докладе о какой-то операции Глазунов употребил
слово «ляском» в том смысле, что, мол, выбросили де-
сант и он незаметно, «ляском, ляском», то есть кра-
ем леса, подобрался к противнику. Такой оборот речи
107
понравился Сталину. Когда Глазунов вышел, Сталин
одобрительно заметил:
— Сразу видно, человек из народа, наш человек.
И утвердил назначение.
Однако в августе сорок третьего года при обсуж-
дении в Ставке очередной десантной операции Гла-
зунов возразил против ее проведения. Сталин не по-
терпел такой вольности, снял Глазунова с высокого
поста и назначил заместителем командира корпуса
по строевой части — на должность незначительную
и малозаметную. Но и здесь Глазунов сумел проявить
себя и через три месяца, в ноябре сорок третьего года,
был назначен командиром 4-го гвардейского стрел-
кового корпуса, хорошо воевал, его корпус первым
форсировал Вислу, и в этом году он стал уже гене-
рал-лейтенантом. В общем, кадровый военный с не-
простой биографией. Кстати сказать, операция, про-
тив которой возражал Глазунов у Сталина, провали-
лась — наш десант немцы расстреляли в воздухе.
Для кадрового военного человека его поколения
тридцатые годы были особенно страшными. Команд-
ный состав армии — это сложившийся организм, и
когда Сталин вырубил в нем сорок тысяч человек,
то среди этих сорока тысяч были друзья-товарищи,
с кем вместе воевали на Гражданской войне, в Испа-
нии, на Хасане и Халхин-Голе, с кем учились в одной
школе, служили в одной части. И вот твоего верного
товарища, боевого друга, хорошего командира, чест-
ного коммуниста на твоих глазах арестовывают и объ-
являют «врагом народа». Были ли эти люди на самом
деле «врагами народа»? В это невозможно поверить,
но и не верить нельзя, иначе как служить делу, кото-
рому отдана жизнь? Правильнее не думать об этом.
Люди сгинули, перешли в мир, из которого нет воз-
врата никому.
108
И вот из этого мира возникает человек, живой,
сохранившийся, и в памяти, и в сердце всплывает то,
о чем хотелось бы забыть. Оказывается, не забылось,
ибо те сгинувшие — это твоя юность, твоя моло-
дость, идеалы, за которые боролся, и этот стоящий
перед тобой майор напомнил тебе не только о твоих
верных товарищах, но и о том, что ты не заступился
за них, трусливо ушел в сторону, трусливо потянул
руку и одобрил. Крепко сидит в душе заноза.
Эти мысли промелькнули в моей голове в ту се-
кунду, когда по мне скользнул короткий взгляд гене-
рала.
— Садись, чего стоишь!
Я сел.
— В частях был, чего увидел?
Я коротко изложил ему то, о чем написал в ра-
порте Мироненко.
Он выслушал, затем после паузы сказал:
— Форсировать реку и занять плацдарм легче, чем
удержать его. В августе мы отбили более пятидесяти
его атак, выдерживали в день до десяти налетов его
авиации. Солдаты устали, и техника побита, не толь-
ко твои машины. Кому жаловаться?
И Глазунов недоволен моим рапортом, Миронен-
ко доложил: новый начальник автослужбы, вместо
того чтобы работать, рапорты пишет.
— Я не жалуюсь, товарищ генерал, я докладываю
положение. А положение таково, что никакие заявки
в автоотдел армии не помогут.
— Куда же обращаться?
— В автоуправление фронта.
Он опять скользнул по мне коротким взглядом:
— У тебя там что, знакомые есть?
- Да.
— По Москве, по институту?
109
Ясно, моя догадка об истинной причине вызова
правильна, начальник отдела кадров ознакомил его
с моим личным делом.
— Нет, товарищ генерал. До госпиталя, до назна-
чения к вам в корпус я служил в Управлении оборо-
нительного строительства. Мы подчинялись непо-
средственно фронту, там меня знают и обещали по-
мочь на новом месте.
— Помогут?
— Ручаться не могу, но если у них есть возмож-
ность — помогут.
Он сказал:
— Ну что ж, поезжай в штаб фронта.
— Полковник Мироненко отверг мое предложе-
ние туда обратиться.
— Я ему скажу. Сумеешь достать пару «вилли-
сов» — один Мироненко отдадим.
Он помолчал, видно, хотел что-то добавить или
спросить, опять скользнул по моему лицу коротким
взглядом.
— В Москве-то где жил?
— На Арбате.
— Знакомая улица.
10
Я действительно знал многих сотрудников авто-
управления 1-го Белорусского фронта. Но надежды
свои возлагал на одного: на заместителя начальника
автоуправления полковника Соломянского.
Познакомились мы в 1942 году, еще во время обо-
роны Сталинграда. Он сразу произвел на меня силь-
ное впечатление: умный, знает дело, талантливый
организатор. На таких, как он, держалась на фронте
110
техника. Широкоплечий, подтянутый, с красивым от-
крытым лицом, спокойный, внимательный, надеж-
ный. Личность, безусловно, незаурядная. Мы с ним
не то чтобы подружились — редко виделись, он был
высоким начальством, но ценил меня как работника.
Вновь встретились в сорок четвертом году, Со-
ломянский был уже заместителем начальника авто-
управления фронта. После выписки из госпиталя я
явился прежде всего к нему.
Он принял меня радушно.
— Поедете в Восьмую гвардейскую армию на-
чальником автослужбы корпуса.
— Может быть, в дивизию?
— Нет. В дивизии на этой должности положено
быть майору, а вы уже майор, там у вас перспектив
нет. В корпусе начальник автослужбы по штату —
полковник.
Рассуждал как кадровый военный: для продвиже-
ния по службе надо занимать должность, где положе-
но более высокое звание, чем ты сейчас имеешь. Мне
это было безразлично, я не собирался оставаться по-
сле войны в армии. Однако говорить об этом Соло-
мянскому не хотел, звучало бы неуважением к его
военной профессии.
— Обстановка на фронте вам ясна, — продолжал
он, — мы — на Висле, союзники — во Франции. Война
приближается к завершению. Мы нацелены на Бер-
лин. Восьмая гвардейская армия стоит на направле-
нии главного удара. Наступление будет стремитель-
ным, коммуникации растянутся, главным средством
передвижения и снабжения станет автомобиль, от не-
го будет зависеть успех. И потому нам нужны работ-
ники, способные с этим справиться.
— У нас часто судят по званию. Майору на такой
должности будет трудно.
111
— Заставьте считаться с собой. Мы вас поддержим.
— Должен вас предупредить — анкета моя не из
лучших.
У меня было правило: не говорить о своей анке-
те — сами разберутся, кому нужно. Но Соломянский
меня рекомендовал, и подводить его я не хотел.
— Нас это не интересует. Вы в действующей ар-
мии, и вы воюете. Повторяю: мы вас поддержим.
На фронте слово «поддержка» обозначало помощь
людьми, техникой, боеприпасами. На это обещание я
и рассчитывал. Соломянский его сдержал. В октябре
мы начали получать машины, запасные части, наряды
на ремонт. В ноябре командующим нашим 1-м Бело-
русским фронтом назначили маршала Жукова — все
это предвещало наступление. К нему готовились. Ок-
тябрь, ноябрь и декабрь я, начальники автослужб ди-
визий, командиры автомобильных частей мотались
между Вислой и Брестом. Перегоняли новые и отре-
монтированные машины, привозили оборудование,
запасные части, резину. Все было хорошо организо-
вано, техника шла потоком, чувствовалась твердая
рука Соломянского.
О том, как мы набирали шоферов для этой техни-
ки, я написал в романе «Прах и пепел». Позволю се-
бе напомнить читателю эту сцену:
«В армии не хватало шоферов, и поступило раз-
решение взять их из штрафных батальонов. Тяжелая
процедура, но шоферы нужны, и хоть несколько че-
ловек спасешь от смерти.
С двумя лейтенантами Саша выехал в штрафной
батальон в расположение 13-й армии. Выстроили
первую роту. Саша скомандовал: „Водители автома-
шин — шаг вперед!“ Вся рота сделала шаг вперед и
замерла. Саша вглядывался в лица этих обреченных
112
людей, с мольбой и надеждой смотревших на него:
попасть на машину — единственная возможность со-
хранить жизнь. Ни в чем не виноваты, расплачива-
ются за ошибки и неудачи командования. В „развед-
ке боем“ их пускают вперед по открытой местности,
противник ведет по ним огонь, всех уничтожает, но
наши засекают и подавляют его огневые точки и то-
гда уже идут в настоящую атаку.
Ни у кого из штрафников не было водительских
прав — „потерял", „отобрали при аресте", „работал
в колхозе трактористом, приходилось ездить на гру-
зовой". Подогнали две полуторки. Штрафник садил-
ся за руль, рядом лейтенант, проверял, как тот водит
машину. Из всего батальона отобрали семнадцать че-
ловек, хоть с места стронулись, проехали круг».
Вот так вот...
И условия на плацдарме были тяжелые, полевые,
ни гаражей, ни мастерских, укрывались в лесах, на-
ступали холода, антифриза нет, подогревать всю ночь
машину — бензин зря жечь, значит, спускай воду, а
утром опять заливай, а где ее взять, горячую? И в ка-
бине ночью холодно, и с питанием плохо, трофейное
кончилось, а норма?.. В каком виде и количестве до-
ходила она до нас?! Все дожидались настоящей зимы,
тогда-то и начнется наступление, кончится эта тяго-
мотина.
Тяжело было не только шоферам, еще больше до-
ставалось простым солдатам. Месяцами — в сыром
окопе, вычерпываешь воду, ожидаешь обвала от сна-
ряда противника, часами стоишь на посту наблюде-
ния, сидишь в секрете то под палящим солнцем, то
под дождем, а теперь вот и в мороз и вьюгу. Жизнь
изнуряюще однообразна, линия фронта неподвижна,
люди привыкают к противнику и иногда «по-челове-
чески» не мешают друг другу, не ведут огня по движу -
113
щеися цели, не мешают ходить за водой, с котелком
на кухню. «Я по нему буду стрелять, и он мне не даст
высунуться, тогда окопная жизнь совсем станет не-
выносимой». Единственное утешение и развлечение
в окопе — песня.
Как и во многих других армиях, в 8-й гвардейской
была своя песня. Сочинили ее корреспонденты ар-
мейской газеты — Кац и Талалаевский, музыку напи-
сал композитор Табачников. Мелодия хорошая, слова
непритязательные, запели ее в Сталинграде, пронес-
ли до Вислы, и стала она как бы гимном 8-й гвардей-
ской армии:
Когда мы покидали наш родимый край
И молча уходили на Восток,
Под старым кленом, над тихим Доном
Виднелся долго твой платок...
Спустя четверть века я услышал по радио мело-
дию этой песни. Композитор Табачников, но слова
другие, название другое и автор текста новый — Ми-
хаил Танич. Оказывается, после войны Кац и Тала-
лаевский были объявлены космополитами, небезыз-
вестный Анатолий Софронов добился запрещения
песни, а Табачникову посоветовал передать мелодию
другому автору. Тот и передал ее Таничу — зачем про-
падать хорошей мелодии, за которую платят непло-
хие деньги?
Я разыскал Танича. После моего звонка он запре-
тил исполнение своего текста на эту мелодию. Однако
к старому тексту тоже не вернулись. Так умерла пес-
ня, согревавшая солдатские сердца на тяжком пути
от Сталинграда до Берлина.
За три десятилетия сталинского правления вой-
на была, может быть, нашим единственным правым
делом. И она требовала иных нравственных ориен-
114
тиров. Нельзя воевать, если не веришь тому, кто ря-
дом с тобой, опасности войны сплачивают людей,
угроза смерти объединяет. Диктатура осталась такой
же свирепой, расправа мгновенной, людей не щади-
ли, с жертвами не считались, за каждого убитого не-
мецкого солдата мы заплатили гибелью четырех сво-
их солдат. Система по-прежнему обесценивала чело-
веческую жизнь, но внутренне люди вырвались из ее
мертвящей оболочки. На их земле враг сжигает горо-
да, деревни, села, уничтожает родных и близких, не-
сет рабство и унижение. Солдат осознал себя защит-
ником своего народа, своего отечества. Он не только
отстоял страну, но и дошел до земли противника. Это
подняло его в собственных глазах, пробудило попран-
ное режимом человеческое достоинство.
Сталин понимал, какую угрозу несет диктатуре
пробудившееся в людях достоинство. На следующий
день после Победы он прежними безжалостными
средствами стал превращать народ в ту же покорную
забитую массу, над которой господствовал все тот же
страх. Именно поэтому война не стала в судьбе Рос-
сии тем поворотным историческим событием, каким
она стала для многих стран, в том числе и побеж-
денных.
Приезжал в корпус командующий нашей армией
генерал Чуйков. Его боялись, жесткий, даже жесто-
кий командир, суровый герой Сталинграда, с крупны-
ми чертами львиного лица, матерщинник, ходил с пал-
кой, которую иногда опускал на плечи подчиненных.
Работники штаба старались не попадаться ему на гла-
за. Приезжал и командующий фронтом маршал Жу-
ков, был в войсках, проводил совещания.
Появлялись инспектора по нашей автомобильной
службе, проверяли готовность автомобильного транс-
порта.
115
Вскоре меня вызвали в Бяло-Подляску, небольшой
городок между Варшавой и Брестом, там проходило
фронтовое совещание руководителей автотранспор-
та. Официально вопрос назывался: «О подготовке ав-
томобильного транспорта к зиме», но всем было ясно,
что это вопрос о готовности автотранспорта к пред-
стоящему наступлению. Докладчик, начальник авто-
управления фронта генерал Вайзман, отметил хоро-
шую готовность в ряде корпусов, в том числе и в на-
шем 4-м гвардейском корпусе.
После совещания полковник Соломянский меня
поздравил:
— В армии это оценивается как благодарность пе-
ред строем.
— Спасибо.
— Помните, вы сказали, что у вас анкета не из
лучших?
— Помню.
— При назначении в корпус ваша анкета была
мне известна. Тогда я вам этого не сказал. Я хотел,
чтобы вы спокойно и уверенно работали, не огляды-
ваясь на свою анкету. Иначе вы не смогли бы выпол-
нить поставленную перед вами задачу, опасались бы
конфликтовать с людьми, тем более с начальниками,
а в нашем деле конфликты неизбежны.
— Ну что ж. И за это спасибо.
От него не ускользнула моя улыбка.
— Не обижайтесь, я знаю вашу самостоятель-
ность и хотел ее подкрепить. Кстати, почему вы ни
разу не попросили у нас «виллисы» для своего на-
чальства?
«Виллис» — не только удобная американская ма-
шина высокой проходимости, но для старших коман-
диров весьма престижна: хоть ты и генерал, но если
приехал на старенькой «эмке», это одно, а если под-
116
катил на «виллисе» — другое. Этих машин добива-
лись, их выпрашивали, случалось, даже угоняли из
Люблина, из штаба Войска Польского, — поляки хо-
рошо снабжались техникой. Генерал Глазунов в свое
время мне намекнул, чтобы я достал «виллис» пол-
ковнику Мироненко, я включил тогда в заявку — не
дали, а говорить об этом с Соломянским посчитал
неудобным.
— Почему не обращался за «виллисами»? Но ведь
их распределяет высшее начальство поштучно. Чего
же я буду просить?
— А другие просят, клянчат, добиваются. Прихо-
дится иногда и помогать. А вы ни разу не просили,
и я вам скажу почему. Не хотели, чтобы я о вас по-
думал: мол, как и другие, таким вот способом нала-
живает отношения со своим начальством, «виллисы»
для них добывает. Угадал?
— До некоторой степени.
Теперь он засмеялся:
— Вы хотя и дельный работник, но немного то-
го... Интеллигент...
— Почему немного? Я — интеллигент.
— Я пошутил... Я и себя причисляю к этой «со-
циальной прослойке». Слушайте. Поедете в Брест,
там наш ремпоезд, получите три «виллиса» из ремон-
та. Это только так говорится — «из ремонта», ма-
шины новенькие, этого года выпуска, на спидометре
всего-то ничего. Конечно, распределит их командир
корпуса. Какие у вас отношения с Глазуновым?
— Отличные.
— Да, настоящий вояка и человек хороший. Рас-
пределит он, но все будут знать, что достали их вы,
это не повредит вашему авторитету.
— Естественно. За «виллисы» спасибо.
— Дело идет к победе. Она многое изменит в на-
шей жизни, вам уж тогда не придется беспокоиться
117
о своей анкете. Конечно, мне здесь, в штабе фронта,
легче рассуждать, чем вам, там, в самом пекле. Но...
«Или голова в кустах, или грудь в крестах». Будем
надеяться на второе. Желаю вам успеха!
Получив «виллис», Мироненко усмехнулся:
— Видишь! Захотел — сделал. Ты все можешь,
если захочешь.
В общем, повеселел, отношения с ним наладились.
Соломянский сумел подготовить фронтовой транс-
порт к решающей операции великой войны: Висла —
Одер — Берлин. Я видел в нем одного из новых спе-
циалистов, сформированных войной. Это были не
помпотехи, механически и безропотно выполнявшие
приказания технически безграмотного начальства.
Они сами знали, как делать, железно проводили свои
решения в жизнь, добивались результата. Эти моло-
дые инженеры во многом обеспечили военное могу-
щество страны.
Между прочим, после войны я познакомился
с сестрой Соломянского Лией, вдовой писателя Ар-
кадия Гайдара, матерью Тимура Гайдара и бабушкой
Егора Тимуровича Гайдара — нашего будущего неза-
дачливого реформатора. Кажется, она работала ре-
дактором в каком-то издательстве, журнале или газе-
те. Помню бойкую женщину небольшого роста, весь-
ма категоричную в своих литературных суждениях.
О том, что я знаком с ее братом, Лия знала и как-то
позвонила мне, сообщила, что он по делам приехал
в Москву, пригласила вечером зайти. Я, разумеется,
пошел.
Внешне Соломянский мало изменился, та же осан-
ка, почти не постаревшее открытое, ясное и умное ли-
цо. Меня удивило только, что он по-прежнему пол-
ковник. Конечно, в мирное время так быстро, как на
войне, в звании не повышают. Но все же почти де-
сять лет службы! А вот генерала до сих пор не полу-
118
чил. Должность не позволяла? Или уже не требуется
талант, что так выделял его во время войны, опять
нужны посредственности?
Держался Соломянский, как и прежде, дружелюб-
но, спокойный, внимательный, и жена его производи-
ла приятное впечатление, простая женщина, возмож-
но, учительница или врач. Я видел, что в этой «сто-
личной» шумной окололитературной компании им
неуютно, молча слушают, как пренебрежительно про-
износятся известные писательские имена. Тем более
обрадовался Соломянский моему приходу — нам бы-
ло что вспомнить. Кто-то из наших фронтовых дру-
зей умер, живые не подают о себе вестей. Грустно.
Встречи однополчан тогда не практиковались — в лю-
бом единении Сталин видел угрозу своей власти.
На мой вопрос, чем он занимается, Соломянский
улыбнулся:
— Служу. Работа все та же. Поскучнее, конечно.
Больше я его не видел, судьбы его не знаю, он за-
терялся, как сотни и тысячи других фронтовиков.
В истории человечества такие катаклизмы, как вой-
на, выносят на поверхность новых деятелей. В Аме-
рике президентами стали генерал Эйзенхауэр, боевые
офицеры Джон Кеннеди, Джим Картер, военный лет-
чик Джордж Буш. У нас страной руководили стари-
ки-политработники, не бравшие в руки оружия или
вовсе не служившие в армии даже в мирное время.
Естественной смены политиков не произошло, про-
изошла неестественная.
Вероятно, в истории действуют свои законы пре-
емственности поколений. Мы их нарушили. И жесто-
ко наказаны. В результате в конечном итоге к власти
пришли благополучные, честолюбивые, беспощадные
мальчики, безразличные к народным нуждам, вверг-
нувшие страну в свои разрушительные эксперименты.
119
11
Наступление с Магнушевского плацдарма нача-
лось в 8.30 утра 14 января 1944 года. Стоял густой
туман, авиации не было. Наш корпус в своей полосе
разгромил глубокоэшелонированную оборону про-
тивника, продвинулся на три километра и на следую-
щий день овладел городом Едлинск. Темп наступле-
ния нарастал, войска преодолевали сильно укреплен-
ные рубежи, немцы не сумели организовать отхода,
рассыпались на мелкие группы, прятались в деревнях,
на скотных дворах, в стогах сена, в кустарниках, сда-
вались в плен. 19 января мы заняли Лодзь, немцы
оставили город без сопротивления. Лодзь была под
оккупацией более пяти лет, многие немцы там осели,
теперь в панике бежали, в квартирах валялись напо-
ловину собранные чемоданы.
Лодзь большой, промышленный, хорошо сохра-
нившийся город, немцы не успели ничего взорвать.
Улицы и площади переименованы на немецкий лад,
и вывески магазинов немецкие, но в окнах домов уже
советские и польские флаги. По улицам движутся на-
ши танки, на броне сидят танкисты в шлемах. Пуб-
лика на тротуарах ликует, однако восторг вызван по-
ражением немцев, ненавистных «швабов», а не побе-
дой советских войск: боятся Советов, коммунизма,
колхозов, России.
Я решил разместить в Лодзи походно-ремонтную
базу, предприятий много, есть брошенные немцами
мастерские с хорошим оборудованием. Поездили по
городу с начальником ПРБ Макаровым, подобрали
подходящее помещение, поставили охрану, прикре-
пили табличку: «Хозяйство Макарова», я ему велел
передислоцироваться сюда, а сам отправился дого-
нять штаб корпуса.
120
Дороги завалены порушенной техникой, забиты
войсками, беженцами — немцами и поляками, бре-
дут монашки в черных с белым капюшонах. По бо-
кам щиты: «До Берлина 500 километров», «Даешь
Берлин!», «Вперед, победа близка!». И тут же еще не
сорванные немецкие указатели дорог и плакаты —
женщина прижимает палец к губам: «pst!», «молчи!».
У дороги каменное распятие Христа, неподалеку ост-
роверхие крыши костелов. Идут заключенные, осво-
божденные из немецких лагерей, французы со сво-
ими флажками, в истрепанных шинелях, небритые,
изможденные, толкают тележки со скудным своим
скарбом.
Генерал Глазунов со штабистами стояли на обо-
чине, смотрели на французов.
Я крикнул: «Vive la France!» Французы кинулись
меня обнимать.
— Французский знаешь, — одобрительно заме-
тил Глазунов.
— В детстве учил.
— Молодец, помнишь... А мы вот выросли безъ-
языкие.
Был генерал немногословен и справедлив. В от-
личие от командарма Чуйкова голоса не повышал, не
матерился, не хватался за пистолет, не грозился три-
буналом, но и не уговаривал, не убеждал — в наступ-
лении на это времени нет. «Я вам объяснил задачу?
Что непонятного? Все понятно. Выполняйте!» Глу-
пые приказы игнорировал: «Взять высоту!» «А что
в ней толку, в высоте? Только лишних людей поло-
жу». Берег солдата, не все командиры были такие:
другим — лишь бы орден получить. Разбирался в лю-
дях. Пришлют нового работника, он к нему присмот-
рится: «Сменял горшок на глину» — и постарается
избавиться. На Висле приезжал к нам Жуков, беседо-
121
вал с командирами, похвалил НП (наблюдательный
пункт) Глазунова, сказал, что при наступлении будет
находиться в нем. Когда он уехал, Глазунов приказал
оборудовать себе новый НП: «Большое начальство
затрудняет руководство боем».
Ко мне относился, как ко всем, — сдержанно. Но
ценил — автомобильная служба в корпусе поставле-
на хорошо, насколько это возможно в боевых услови-
ях, в наступлении, под бомбежками, артобстрелами,
на разбитых дорогах, разрушенных переправах, при
нехватке горючего, боеприпасов, неожиданных манев-
рах, сменах маршрутов. Вызывал иногда на оператив-
ные совещания, хотя по должности и не полагалось:
«Пусть знает задачу». И, как я чувствовал, моя био-
графия, судьба играли роль. В конфликтах с коман-
дирами дивизий принимал мою сторону: «Обеспе-
чили тебя транспортом? Обеспечили. Нормально ра-
ботает? Нормально. А в технических делах — они
специалисты». Шоферов, которых многие начальни-
ки под всякими предлогами прятали для своих нужд,
я безжалостно отправлял в автороты. На жалобы Гла-
зунов отвечал: «Боеприпасы возить важнее, а ты уж
обходись, как сумеешь». В двух авторотах были плен-
ные австрийцы — хорошие механики, знали немецкие
машины. Смершевец придирался, требовал убрать.
Я пожаловался Глазунову, он ответил:
— Сам решай, как быть...
А на другой день, глядя в сторону, сказал:
— Смершевец твой без бензина сидит. Пошли ему
пару канистр, вот и поладите.
Встречи, разговоры были на ходу, командные пунк-
ты менялись каждую ночь, а то и по два раза в сутки.
Бои тяжелые. Особенно кровавыми они были на ре-
ке Варта и на сильно укрепленной польско-герман-
ской границе. Когда мы ее преодолели, дорожники
122
поставили столб с большим щитом: «Вот она, про-
клятая Германия!» А рядом прикрепили на дереве
другой щит: «Здесь в 12.00 28 января 1945 года пер-
выми вошли в Германию гвардейцы командира Зали-
зюка. Вперед на Берлин!» И пририсовали стрелку
острием на запад: «Берлин — 165 километров». Во
всех частях и подразделениях зачитали листовку —
обращение Военного Совета фронта: «Надо каждо-
му уяснить — речь идет не о жалости к немцам. Нам
нельзя ронять честь воина Красной армии, который
не уподобится фашистским насильникам и грабите-
лям».
Мощную крепость Познань мы обошли, оставили
ее в тылу, блокировав 29-м корпусом.
К исходу 2 февраля части нашего 4-го корпуса
подошли к берегу реки Одер и с ходу форсировали ее,
захватив в районе Кюстрина несколько небольших,
но важных плацдармов.
Крепость Кюстрин в 70 километрах от Берлина
окружена Одером, Вартой и их многочисленными
притоками. Исключительно укрепленный район с
мощным гарнизоном. Здесь сходятся крупнейшие
транспортные магистрали, крепость запирает все пря-
мые пути к Берлину. Ворота Берлина! С сушей кре-
пость соединена дамбами, насыпными дорогами с
укрепленными окопами, блиндажами, проволочными
и минными заграждениями. Нашим танкам развер-
нуться негде. Лед непрочен, переправочных средств
никаких. И все же перебрались: жерди, доски, охапки
хвороста, на ходу строили настилы, перекидные мос-
тики, переправляли противотанковые орудия вруч-
ную, поставив колеса на самодельные лыжи. Наши
зенитчики отстали, и немецкие самолеты, летя совсем
низко, беспрерывно бомбили переправы. Мы отби-
вались от них противотанковыми ружьями и пулеме-
123
тами. Наконец 3 февраля прибыли зенитчики, снова
заработали переправы, мы перебрались на западный
берег и расширили плацдарм до двенадцати километ-
ров в ширину и восьми в глубину Упорные бои за ци-
тадель Кюстрин продолжались до конца марта, когда
крепость наконец оказалась в наших руках.
Однако начинать общее наступление на Берлин
было еще рано. В 12 километрах от переднего края
над местностью господствовали Зееловские высоты
с сильно укрепленными крутыми скатами. Высоты
закрывали собой плато, на котором должно развер-
нуться решающее сражение. А за ними до самого Бер-
лина сплошная система оборонительных сооруже-
ний, многочисленные естественные рубежи: озера,
реки, овраги, населенные пункты, приспособленные
к круговой обороне. На этом пространстве сосредото-
чена армия в миллион солдат, и в самом Берлинском
гарнизоне еще 200 тысяч, они будут биться до кон-
ца — отступать некуда, на западе — союзники. Сам
Берлин — громадный город с развитыми подземны-
ми коммуникациями.
Положение осложнилось еще тем, что Сталин в
свое время отклонил предложение Жукова сломить
сначала восточно-прусскую группировку противни-
ка. Теперь она угрожала нашему правому флангу. То,
что не было сделано в нужное время, приходилось
делать сейчас.
Это и задержало Берлинскую операцию на два ме-
сяца. Да и надо было собраться с силами, за двадцать
дней войска прошли с боями 500 километров, тылы
отстали, многого не хватало, особенно горючего, пере-
шивка железнодорожной колеи задерживалась, авиа-
ция не могла перебазироваться — аэродромы рас-
кисли от дождей, а немецкая свободно поднималась
с твердых покрытий берлинских аэродромов.
124
В таких условиях проводить Берлинскую опера-
цию «с ходу», как требовали некоторые командармы,
было невозможно, и Жуков этого не допустил.
Мы подтягивали тылы, базы: автотранспорт ра-
ботал напряженно. Главное — горючее, требовалось
его много, доставлялось мало, мы экономили на всем,
ограничили заправки, запретили излишние поездки,
машины ходили в тыл только спаренными: передняя
машина на жестком сцепе тянет заднюю. Без сцепа
на пропускных пунктах машины задерживали, из-за
этого скандалы: боеприпасов нет, а ты нас тут дер-
жишь!
28 февраля сдался оставленный нами в тылу гар-
низон Познани, в конце марта пал Кюстрин — Кюст-
ринский плацдарм теперь целиком в наших руках,
и наконец в апреле была разгромлена группировка
противника в Восточной Пруссии. Немецкие войска
уже не висели над нашим правым флангом. Можно
начинать штурм Берлина. В войсках обучались улич-
ному бою — из сталинградцев мало уже кто уцелел.
Нашему 4-му гвардейскому стрелковому корпусу до-
стался самый трудный и почетный участок — ось на-
ступления Кюстрин — центр Берлина. Штаб корпуса
в железобетонном складе, обнесенном валом, за ва-
лом — водоем. Видимость — двенадцать километров
во все стороны.
16 апреля в 5 часов утра грохот многих тысяч ору-
дий, разрывы снарядов, мин, авиабомб потрясли зем-
лю. В воздух взвились тысячи разноцветных ракет,
и в ту же минуту вспыхнули 140 мощных прожекто-
ров, осветив поле боя, ослепляя противника и выхва-
тывая из темноты объекты атаки для наших танков
и пехоты.
В этой плотной завесе из дыма и пыли наши вой-
ска поднялись в атаку. Однако ошеломленный по-
125
началу противник пришел в себя и начал оказывать
отчаянное сопротивление. Он был наверху, а мы вни-
зу, как на ладони. Мосты взорваны, солдаты переби-
рались по их разбитым фермам. Глазунов приказал
скатки шинелей оставлять в обозе, их потом подве-
зут, а в атаку идти налегке, главное — побольше взять
патронов и гранат. Противнику еще помогал бурный
разлив рек, вода затопила низину и луга, пашни, пре-
вратив все в топкую грязь, начальство фронта и армии
нервничало, присылало угрожающие шифровки. Гла-
зунов относился к ним спокойно, уверенно руководил
боем. К середине первого дня атаки дивизия Шугаева
захватила господствующие высоты севернее Зеелова,
а вечером дивизия Зализюка вела бой на подступах
к станции Зеелов. Враг не сдавался в плен, не отсту-
пал, каждый дом брали с боем. К рассвету 18-го час-
ти нашего корпуса сломили врага и двинулись даль-
ше на запад.
Противник с ходу бросал в бой все новые и новые
резервы. Генерал Глазунов заметил:
— Немцы допускают большую ошибку — мы их
уничтожаем по частям. Им надо бы собрать кулак и
задержать нас на оборудованных позициях, благо их
много.
Мы с боями шли вперед. Противник сопротив-
лялся, но это были старики и дети. Дерутся как мо-
гут, старательно, но в победу не верят, хотя и пишут
в листовках: «Berlin blaibt deutch», «В Сибирь — нет,
лучше смерть». Погода испортилась — пасмурно, про-
хладно.
— Угрюмая весна, — сказал Глазунов.
К вечеру передовые части корпуса ворвались на
восточную окраину Милсдорфа и, ведя уличные бои,
продвигались вперед.
126
Итак, мы в Берлине!
23 апреля корпус форсировал реку Шпрее и про-
должил уличные бои. Немцев, вооруженных автома-
тами и фаустпатронами, приходилось выбивать из
каждого дома, дрались на каждой лестничной площад-
ке. В подвалах прятались старики, женщины и дети.
25 апреля корпус перешел Ландверс-канал, овла-
дел кварталами района Нейкельн и вышел на улицу
Берлинерштрассе. Немцы упорно защищались, пере-
одевались в гражданские костюмы и стреляли в спи-
ну русским солдатам. Наша дальнобойная артиллерия
работала плохо, бомбила свои боевые порядки. Гла-
зунов попросил Чуйкова убрать артиллерию с нашего
участка. Короткая ночь, короткий отдых, 26 апреля
снова в бой, здания горят, дым, пыль, нечем дышать.
С поднятыми руками выходят из домов старики —
солдаты фолькс-штурма, сдаются в плен.
27 и 28 апреля штаб корпуса на Вильгельмштрас-
се. В первый же день я заметил во дворе худую жен-
щину в темных очках, черном пальто и черном плат-
ке. Она пристально вглядывалась в меня. И вечером
там же стояла и опять смотрела на меня. А на следую-
щий день нерешительно подошла и протянула кло-
чок бумаги. На нем была нарисована шестиконечная
звезда Давида — «могендовид». Ясно: еврейка, скры-
валась, а когда пришли русские, решила «рассекре-
титься», показав «могендовид» советскому офицеру-
еврею.
Я повел ее в штаб, предложил снять пальто, она
почему-то испугалась: «Нет, нет» — только откинула
на плечи платок, черноволосая, полуседая, изможден-
ная, лет, наверное, тридцати пяти — сорока, но вы-
глядела старухой. Я немного знал немецкий, помнил
французский, она тоже немного знала французский.
127
На этих двух языках мы и объяснились. «Хочешь пе-
рекусить?» Она отказалась, потом согласилась, ела
медленно, деликатно, но я видел, как она голодна. Зва-
ли ее Эмма. А когда она назвала свой возраст, я оне-
мел — шестнадцать лет!
История ее такова. Училась на фортепьяно у фрау
Кребер, живущей здесь неподалеку. В 1940 году семью
Эммы: отца, мать, бабушку и двух братьев — вместе
с тысячами других берлинских евреев депортирова-
ли в Польшу. Знала ли она об их судьбе? Промолча-
ла. Но я-то знал. Был и в Кракове, и в Люблине, ви-
дел Освенцим, Майданек. Думаю, и она знала.
Однако фрау Кребер оставила Эмму у себя. Как
решилась на такое? Эсэсовцы тщательно разыскива-
ли оставшихся в Берлине евреев и жестоко расправ-
лялись с теми, кто их прячет. А вот решилась. И пря-
тала целых пять лет! Вдова, собственных детей не бы-
ло, возможно, привязалась к девочке, высоко ценила
ее дарование, наивно полагая, что талант преодолева-
ет трагедии и злодейства эпохи.
Я слушал рассказ Эммы, смотрел на нее, и посте-
пенно в этом немолодом лице, в очертаниях рта, под-
бородка, тонкой шее, узких плечах проглянула де-
вочка.
Она говорила медленно, с паузами, будто за эти
пять лет разучилась говорить. Просидела в темном
чулане, а когда к ней заходила фрау Кребер, то они
говорили только шепотом, ведь и «стены слышат».
И так пять долгих лет! Эмма не смела ходить по квар-
тире, ее могли увидеть через окно, и соседи внизу мог-
ли услышать ее шаги, боялась малейшего шума, ма-
лейшего шороха. К фрау Кребер даже в войну продол-
жали приходить ученики, и чулан запирался: вдруг
кто-нибудь из учеников случайно толкнется в дверь.
Света в чулане не было, и все эти пять лет Эмма про-
128
вела в темноте, по существу ослепла. Берлин пере-
шел на продуктовые карточки, нормы становились
все скуднее, они голодали.
К счастью, в их дом ни разу не попала бомба, ина-
че, останься они живы, Эмму бы разоблачили. Были
попытки поселить у фрау Кребер жильцов из раз-
бомбленных домов. Но в квартире всего две малень-
кие проходные комнаты, одну из них занимал рояль,
и приходят ученики. Обошлось.
Эмма не могла даже умереть.
— Я хотела повеситься, но что бы фрау Кребер де-
лала с моим трупом? Тогда бы сразу узнали, что она
прятала еврейку, и потащили бы в гестапо.
— Все позади, — сказал я, — ты жива, тебе всего
шестнадцать лет. Не падай духом. Хочешь, провожу
тебя в нашу комендатуру?
Она отпрянула:
— Зачем в комендатуру?
— Выдадут продуктовые карточки и тебе, и фрау
Кребер.
Она помолчала, потом спросила:
— Скажите, американцы уже в Берлине?
— Американцы?.. Пока нет. Ты хочешь к амери-
канцам?
— У меня есть родственники в Америке. Папа
оставил адрес.
— Одно другому не мешает. Чтобы с ними спи-
саться, потребуется время. А тебе надо прийти в се-
бя, нужна медицинская помощь.
Она опустила голову.
— А как вы думаете, когда здесь будут амери-
канцы?
— Не знаю, еще идет война. Слышишь выстре-
лы? Хочешь, сама пойди в комендатуру, там есть пе-
реводчики.
129
— Я должна сначала поговорить с фрау Кребер.
— Поговори.
Она поблагодарила, встала, надвинула платок на
лоб и на щеки, кивнула головой на прощание.
Как я понял, в нашу комендатуру она не пошла.
Где ты теперь, Эмма?
* * *
Весь день 30 апреля шел напряженный бой.
В 16.00 в расположении нашего корпуса появи-
лись немецкие парламентеры. Мы прекратили огонь.
В 17.40 в сопровождении свиты явился генерал Кребс,
представитель германского Верховного командова-
ния. Глазунов отправил его в Военный совет, где
Кребс заявил, что Гитлер застрелился, у них новое
правительство, просят приступить к переговорам о
мире. Им ответили — никаких переговоров, только
безоговорочная капитуляция. Когда Кребса со сви-
той стали провожать обратно, то метров за тридцать
до немецкого переднего края немцы открыли огонь и
убили нашего сопровождающего офицера и двух сол-
дат. Наши открыли ответный огонь, и пехота пошла
в атаку. В этот день над рейхстагом поднялся совет-
ский флаг.
2 мая комендант Берлина генерал Вейдлинг под-
писал условия капитуляции. Немцы начали сдавать
оружие, тут же их отправляли на берлинский аэро-
дром, организовали там сборный пункт. Бои в Бер-
лине прекратились. Город разрушен, улицы завале-
ны обвалившимися стенами домов. Для очистки улиц
и тушения пожаров выделены войска и мобилизова-
но население.
Не верится, что война кончилась.
8 мая подписан акт о всеобщей капитуляции Гер-
мании.
130
9 мая — праздник Дня Победы. Выпили изрядно.
В Берлине наш корпус пробыл до 2 июня, а потом
передислоцировался в оставленную американцами
зону от Хемница до чехословацкой границы.
Штаб корпуса — город Райхенбах.
12
Райхенбах — небольшой тихий городок на юге
Германии. Штаб корпуса разместился в здании окруж-
ного суда, где в уборных в каждом унитазе было на-
писано «Британия»: немецкий юмор, означавший, что
ты справляешь большую или малую нужду прямиком
на англичан. Улица огорожена шлагбаумами, в при-
легающих к штабу домах жили его сотрудники. Мне
разрешили жить отдельно, на соседней улице в част-
ном доме, доступном немцам для посещения, — это-
го требовали мои деловые связи с предприятиями,
где ремонтировали технику.
— Немцы, говоришь, должны приходить? А мо-
жет, немки? — спросил генерал Глазунов.
— Бывают и женщины хозяйками предприятий, —
ответил я.
— Ладно, со своими хозяйками сам разберись,
а наших офицеров с бабами к себе не пускай. Чтобы
девок не водили, понимаешь, бардака чтобы не устраи-
вали.
Райхенбах не бомбили, боев тут не было, война не
оставила видимых следов. Конечно, в каждой семье
есть погибшие, но немцы не заводили об этом разгово-
ра, понимали, что те погибшие стреляли в нас, а по-
тому и мы стреляли в них.
Но война кончена, под прошлым подведена черта.
И мы этих приветливых, аккуратных, вежливых нем-
131
цев и немок не связывали в своем сознании с гнус-
ной безжалостной солдатней, что убивала наших ма-
терей, жен и детей, жгла наши села и города. Мы очу-
тились в другом мире, в другой стране, в Европе.
Другие дома, другой быт, другие нравы и обычаи,
другой строй мыслей. Мы — победители, мы власть,
которой они подчинялись так же безропотно, как и
предыдущей власти, может быть, даже более охотно:
освободились от гитлеровской деспотии, а сталин-
ская деспотия к ним еще не пришла, освободились от
тягот войны, сокрушительное поражение Германии
развеяло мифы о ее непобедимости, истребило нацио-
нальное чванство. Оккупация не улучшила матери-
альные условия их существования, перебивались кое-
как, но, аккуратные, точные, исполнительные, суме-
ли наладить жизнь в городе.
В эту жизнь вписались и мы, советские офицеры
и солдаты. Никаких эксцессов, насилий, мародерства,
унижений. Глазунов предупредил личный состав: за
малейшее незаконное действие по отношению к мест-
ному населению виновные будут преданы суду воен-
ного трибунала. Офицеры и солдаты могли раз в ме-
сяц посылать посылки на родину, но только вещи,
купленные в Военторге.
Однако попытки командования ограничить паши
связи с местным населением не увенчались успехом.
В Райхенбахе было много одиноких женщин, и они
истосковались по мужчинам не меньше, чем мы по
женщинам. Молодые, доступные, ласковые, ухожен-
ные немочки, хорошо пахнущие, «по-заграничному»
одетые, — в нашем скудном советском довоенном
быту мы таких и не видывали. И наши офицеры
и солдаты были молодые, здоровые, мужественные и
привлекательные в своей военной форме, опаленные
войной, увешанные орденами. «Негг leutnant», «Негг
132
hauptmann», «Herr major», даже «Herr oberst», a to
и просто «Herr soldat». Немцы уважают чины и зва-
ния. Где-то я читал, что жена Гёте обращалась к нему
не иначе как «господин старший советник».
Безусловно, формула «Война все спишет» дейст-
вовала здесь так же, как и у нас на родине. Играло
свою роль и то, что советский офицер и даже солдат
мог подкармливать свою подругу. Пайки хорошие,
есть и трофейное продовольствие. А немки голодны.
Должен все же кавалер угостить свою даму. И дамы
охотно угощались. Клали на тарелку кусочек хлеба,
намазанный маслом, и ели его вилкой и ножом, как
едят второе блюдо. Такая изысканность нравилась
нашим «кавалерам».
Бывали, конечно, случаи, когда эти связи закан-
чивались иначе.
Служил в штабе тыла майор Деменков, началь-
ник продовольственного снабжения, офицер лет со-
рока пяти — старик в нашем представлении: взрослые
дети. Кадровый военный, из младших интендантов
дослужился до майора, малообразованный, неразго-
ворчивый, но влиятельный — от него зависели наши
желудки. Среднего роста, плотный, коренастый, голу-
боглазый, лицо ничем не примечательное, даже скуч-
новатое, такие лица бывают у пожилых военных шта-
бистов-тыловиков, но сытое, округлое, беззлобное
и потому не лишенное некой приятности.
И вот оказалось, что у майора Деменкова есть
в Райхенбахе любовница, причем постоянная, он жил
у нее на квартире. Как-то Деменков позвал меня в
гости: «Зайди вечерком, посидим». Я, конечно, зашел:
у него можно выпить, хорошо закусить — начпрод все-
таки. Кроме меня, были еще три офицера, все «нуж-
ные»: майор Неплюев — начальник строевого отдела
(отдел кадров), в его руках — звания, ордена и тому
133
подобное, майор Репин — ведал вещевым снабжени-
ем, капитан Чканников — начальник хозяйственной
части, ну и я — ведал машинами. Деменков знал, с кем
поддерживать отношения. Состав компании меня не
удивил, удивило другое. Вечеринка созвана по случаю
дня рождения хозяйки, Эльфриды. Пухленькая, в куд-
ряшках, энергичная, ловкая и оборотистая, «вострень-
кая», как у нас бы сказали. Моложе Деменкова лет
на десять, командовала им, он был у нее «под каблу-
ком».
История эта имела продолжение.
В 1972 году немцы пригласили меня в Росток на
книжную ярмарку. Я согласился при условии, что
мне предоставят переводчика и машину для поездки
в Райхенбах. К тому времени уже были написаны
«Дети Арбата», и хотя не печатались и было неизвест-
но, будут ли когда-нибудь напечатаны, я все-таки об-
думывал продолжение и старался посещать места, где
когда-то жил, ездил на Ангару, в Уфу, Калинин, в Ря-
зань, а тут предоставилась возможность посетить Рай-
хенбах, где я жил в 1945-1946 годах. Поездка на ма-
шине через всю ГДР, от Балтийского моря и до чехо-
словацкой границы, мероприятие дорогостоящее, но
издательство было заинтересовано в моем приезде.
Через двадцать шесть лет я вновь очутился в Рай-
хенбахе. Маленькие немецкие города похожи друг на
друга, и улицы в них схожи. Я забыл название ули-
цы, на которой жил, но помнил короткую дорогу до
нее от штаба корпуса и хорошо помнил свой дом
с балконами, напротив — во дворе другого дома — га-
раж, где я держал обе свои машины: «опель-капитан»
и «опель-олимпию». Я нашел улицу, нашел двор с га-
ражом, но дом напротив не имел балконов. Я стоял
у его подъезда в недоумении: мой это дом или нет,
если мой, то куда девались балконы, если не мой, зна-
134
чит, я попал не на свою улицу. Объяснив перевод-
чице и шоферу проблему, я продолжал стоять у подъ-
езда, размышлял, как быть, что делать.
В это время к дому подошли две старушки, оста-
новились у подъезда, смотрят на меня и вдруг в один
голос произносят:
— Herr major...
Я сразу их вспомнил, сестры, одинокие, бездет-
ные, жили на третьем этаже и тогда казались такими
же старенькими, как и сейчас. И тогда тоже ходили
вместе.
У меня были хорошие отношения с жильцами до-
ма. Я помогал им, дал осенью машину привезти ка-
менный уголь для отопления, овальной формы чер-
ные брикеты, прожили зиму в тепле.
Старушки сказали, что хозяйка моя умерла не-
сколько лет назад, сын ее в Западной Германии, в
квартире живут другие люди, а балконы в доме уни-
чтожены давно, как ветхие и опасные в аварийном
отношении.
Так мы и стояли — я, переводчица, шофер, ста-
рушки, тут же машина. Подошла еще одна женщи-
на, остановилась у подъезда, прислушалась к наше-
му разговору, спросила:
— Вы приехали без всякой надобности, просто
так?
— Да. Потянуло посмотреть места, где жил ко-
гда-то.
— Нет, — убежденно произнесла она, — это за вас
Бог решил.
Я улыбнулся, не хотел обсуждать эту тему.
— Возможно...
— Подождите меня здесь пять минут, ровно пять
минут, это очень важно.
У меня не было охоты дожидаться ее. Экзальти-
рованная особа. Но отказать неудобно.
135
— Ровно пять минут, — заторопилась она и скры-
лась за углом.
Она действительно вернулась через пять минут,
но не одна, а с молодой женщиной в белом фирмен-
ном халатике, они торопились, и, подойдя, молодая
женщина, запыхавшись и к тому же волнуясь, спро-
сила:
— Вы служили здесь в сорок шестом году?
Голубоглазая блондинка лет, наверное, двадцати
пяти, с прекрасными волосами, кожей, правильными
чертами лица, этакая Брунгильда.
— Да, я здесь служил в сорок шестом году
Она не спускала с меня глаз.
— А вы знали major Demenkoff?
Я все понял. Она дочь нашего бывшего начпрода
майора Деменкова. По времени совпадает, и похожа
на него. Но его крестьянское лицо в ее, так сказать,
тевтонском исполнении отчеканилось, проступила по-
рода.
— Да, я знал майора Деменкова, и я знаю твою
мать Эльфриду.
Она схватила меня за руки:
— Будьте так добры, зайдем на минуточку к нам,
повидайтесь с мамой.
Эльфрида, естественно, постарела за эти годы, но
осталась такой же бойкой, подвижной, энергичной,
как и раньше. Она кое-как, но достаточно, чтобы мы
понимали друг друга, говорила по-русски, и я отпус-
тил переводчйцу до вечера. Дочь Эльфриды, ее звали
русским именем Майя, содержала косметический са-
лон и должна туда бежать — оставила в кресле клиент-
ку. Через час вернется и очень проёит ее подождать.
За этот час, отлучаясь иногда на кухню, Эльфри-
да рассказала мне историю своей дочери.
Майя родилась в конце сорок шестого года, в том
же году расформировали наш корпус. Деменков уехал
136
в Берлин, где в штабе советских оккупационных войск
должен был получить новое назначение, о чем соби-
рался немедленно сообщить Эльфриде.
— Я вам расскажу, как все было, — предупредила
Эльфрида, — но... Майя очень любит своего отца, и об
ее отце надо говорить только хорошо.
— Понятно.
Продолжая свой рассказ, Эльфрида, когда упо-
минала Деменкова, называла его по имени-отчест-
ву: Михаил Федорович, произнося это так: «Михель
Феодорович».
В общем, уехал наш «Михель Феодорович» в Бер-
лин и, естественно, исчез. Таких вот прижитых детей
наши ребята оставили в Германии, наверное, немало.
Но здесь случай был особый: Эльфрида — женщина,
которую не так-то легко бросить. Она начала разыс-
кивать «major Demenkoff» и, представьте, нашла: слу-
жит в пригороде Берлина — Карлхорсте. С ребенком
на руках Эльфрида явилась в Берлин, оставила Майю
у знакомых, а сама отправилась к Деменкову.
Представьте себе состояние несчастного Деменко-
ва. В Москве законная жена, семья, внук появился...
Честный служака, дисциплинированный член партии,
до пенсии осталось немного, и вот пожалуйста, «амо-
ралка» на старости лет.
Как он выкручивался перед Эльфридой, чем
оправдывался, не знаю, по ее словам, утверждал, что
нового назначения еще не получил, поэтому не пи-
сал, на днях получит, тогда они с Эльфридой подума-
ют о судьбе Майи, родную дочь он никогда не оставит
и так далее и тому подобное. После этого Эльфрида
с Майей поселились в Берлине, отношения возобно-
вились, конечно, в глубокой тайне, деваться Деменко-
ву некуда. Однако является он как-то вечером и го-
ворит Эльфриде, что их связь раскрыта, ему вручили
билет, приказали завтра же выехать в Москву, где бу-
137
дет разбираться его персональное дело, и что его ждет,
он не знает: могут уволить из армии, исключить из
партии, а то еще что-нибудь похуже. Если же в Моск-
ве все обойдется, он подумает, каким образом сумеет
помогать Эльфриде. Эльфрида вернулась в Райхен-
бах, только убедившись, что Деменкова в Берлине
нет, он действительно уехал в Москву
Из Москвы Деменков не писал, ничего не пере-
давал, адреса своего не оставил, исчез из ее жизни.
Эльфрида понимала, что все это он перед ней разыг-
рал, ничего с ним не случилось. Но умная женщина
придумала свою версию.
Райхенбах — город маленький, всем было извест-
но, что отец Майи — русский офицер. Репутация до-
чери только и имела значение для Эльфриды. Она
сказала друзьям, что кто-то донес на Деменкова и за
связь с иностранкой его арестовали. Эльфрида оказа-
лась мудрой матерью и внушила девочке, что отец ее
герой, боевой русский офицер, мужественный и бла-
городный, и, когда от него потребовали разорвать от-
ношения с женой и дочерью, он категорически отка-
зался, за что был сослан в Сибирь. Прошел всю вой-
ну, участвовал в боях и сражениях, остался жив, но
за свою маленькую Майю не пощадил собственной
жизни и свободы.
С гордостью за отца Майя и выросла. Насмеш-
ки и поддразнивания в школе, в доме и на улице ее
не задевали, наоборот, давали повод еще выше под-
нимать голову, укрепляли преклонение перед отцом.
Ее убежденность передавалась и другим. Не случай-
но так взволновалась женщина возле подъезда, тут же
побежала за Майей, сочувствовала ей, и она, конеч-
но, не единственная здесь. «Бог решил!» — вот ведь
как! Может быть, эта история стала легендой города,
а Деменков ее героем?!
138
Между прочим, года за два или за три до поездки
в Германию я встретил Деменкова в цирке на Цветном
бульваре, на дневном представлении в воскресенье.
Я был с сыном, он с внуком, пополневший, гладко-
лицый, спокойный, приветливый. Благополучно за-
кончил службу, вышел на пенсию в звании полков-
ника. Старший сын тоже полковник, служит. Дочери,
старшая и младшая, врачи. Ну, конечно, внуки, дача,
то да се, хватает стариковских забот.
— Ну а ты, говорят, в писатели вышел, лауреат.
Правда?
Я засмеялся:
— Читать надо.
Он не понял шутки, серьезно ответил:
— Да, надо будет почитать.
Читать он, конечно, не будет, в жизни своей ни
одной книги не прочитал. Но подумал я тогда: серый,
посредственный мужичонка после войны от майора
дослужился до полковника. А Соломянский остался
в том же звании, в каком воевал.
Прибежала Майя, улыбнулась мне на ходу, прошла
в свою комнату, переоделась, вышла веселая, ожив-
ленная, сияющая... Села против меня, посмотрела
прямо в глаза:
— Может быть, вы что-нибудь слышали о судьбе
моего отца?..
— К сожалению, нет.
— Когда у вас правил Хрущев, мы с мамой надея-
лись, что его отпустят... Но мама думает, что он по-
гиб в Сибири.
— Да, я так думаю, — подтвердила Эльфрида. —
Если бы он был жив, то обязательно или бы приехал,
или бы написал. Я его хорошо знаю.
Майя сидела задумавшись, затем тихо сказала:
— Жаль... Мне хотелось бы хоть раз в жизни уви-
деть своего отца.
139
Эльфрида поставила на стол традиционную не-
мецкую свинину с капустой. За ужином я спросил
Майю:
— Ты такая молодая, красивая, у тебя собствен-
ное дело. Почему не выходишь замуж?
Она гордо вскинула голову, тряхнула золотыми
локонами:
— Я никогда не выйду замуж.
— Почему?
— Потому что не встречу такого человека, каким
был мой отец.
Этот миф помогает ей жить.
Я почему-то вспомнил Эмму, девушку из Берли-
на, пять лет просидевшую в темном чулане.
Так складываются судьбы человеческие в этом
мире.
13
Ничего особенного в нашей жизни в Райхенбахе
не происходило — обычная гарнизонная жизнь в по-
коренной и покорной стране. Ходили слухи о каких-
то партизанах — «вервольфах», я их не видел, думаю,
это были домыслы. Мы свободно ездили по стране
и днем и ночью, останавливались в городах и дерев-
нях, никто на нас не нападал, никто не стрелял.
В Германии все продумано, организовано, дорож-
ные знаки, указатели, прекрасные автострады, асфаль-
тированы даже дороги, ведущие в поле и к фермам,
все чисто, подметено, при гололеде каждый хозяин
обязан посыпать песком или золой участок дороги
против своего дома. Открыты кинотеатры, пивные,
танцевальные залы, где веселилась молодежь и куда
наведывались комендантские патрули отлавливать
140
наших солдат, уходивших из казармы без «увольни-
тельной».
Началась демобилизация старших возрастов.
В июле сорок пятого года — первая очередь, осе-
нью — вторая, весной сорок шестого года — третья...
Из 11-миллионной армии за два года уволили 8,5 мил-
лиона. Однако ликования не было. Почему? Отвое-
вали войну, уцелели, герои с орденами и медалями,
а домой уезжали без особого энтузиазма. У многих не
было ни дома, ни семьи — уничтожили немцы. Куда
ехать? Но те, кому было куда ехать, тоже пребывали
в раздумье. Военная служба освобождает человека от
многих забот. В обычных условиях она, конечно, тя-
гостна, а здесь условия необычные, жизнь за грани-
цей привлекательнее той, своей, советской. Казарма.
Да. Но и отечество тоже казарма. Здесь казарма сыт-
ная, и, как ни верти, Европа. Дома — скудость, посты-
лое начальство, НКВД, колхозы, трудодни, не ходи
туда, не смей того, все знали, в какую жизнь возвра-
щаются.
О войне написано много стихов, неплохих, да-
же талантливых. Но истинно провидческим считаю
одно — Михаила Исаковского.
Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?..
Он пил — солдат, слуга народа,
И с болью в сердце говорил:
«Я шел к тебе четыре года,
Я три державы покорил...»
Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд,
И на груди его светилась
Медаль за город Будапешт.
141
И медали оказались не нужны... «Ходит, трясет
жестянками, надоели со своими бляхами».
«...Что муж в сраженьях изувечен, что нас за то
ласкает двор...» — писал Пушкин. Наших изувечен-
ных не ласкают, даже пенсий вовремя не выдают, сто-
ят с протянутой рукой... Победители!
Особенно тяжело было возвращаться парням и де-
вушкам, угнанным в Германию на принудительные
работы. «Солдатам хорошо, воевали, а нам что скажут:
„На врагов, на немцев работали?./4 «Девушки пред-
принимали отчаянные попытки остаться любым спо-
собом: уборщицами в комендатурах, в банно-прачеч-
ных отрядах, поварихами на солдатских кухнях или
выйдя замуж за какого-нибудь младшего офицера.
У одного командира автороты появилась такая жена,
ей велели уехать: «Приедете домой, там и женитесь
и распишетесь».
Уполномоченным СНК «По делам репатриации
граждан СССР» назначили генерала Голикова. Пе-
ред войной был он начальником Главного разведыва-
тельного управления (ГРУ), в угоду Сталину откло-
нял сообщения наших агентов о предстоящем нападе-
нии Германии, на донесении Зорге о том, что Германия
нападет в июне, написал: «В перечень сомнитель-
ных и дезинформационных сообщений». На доклады
к Сталину ходил с двумя папками. Если Сталин был
мрачен, докладывал утешительную информацию, ес-
ли благодушен, говорил правду. Во время войны Ста-
лин назначил его командующим Воронежским фрон-
том. Голиков так им командовал, что в начале сорок
третьего года немцы отбили у нас обратно Харьков
и Белгород. Жуков потребовал его заменить. Сталин
согласился, но сделал своим заместителем по кадрам,
а после войны по совместительству и начальником
Управления по репатриации. Безжалостный и бездар-
ный угодник лебезил перед Сталиным, а потом пе-
142
ред Хрущевым, участвовал в травле Жукова, за что
в 1961 году, через шестнадцать лет после окончания
войны, получил звание маршала. Можно предста-
вить, каким проверкам, унижениям и репрессиям под-
вергал он граждан СССР, работавших на территории
врага. Девушки не знали никакого Голикова, но на-
ши порядки знали хорошо, и что их ожидает, отлич-
но понимали.
Как-то приехал я в один городок в нашей зоне,
попросил у коменданта переводчика — поговорить
с хозяином авторемонтной мастерской. Переводчицу
звали Мария. Симпатичная девчушка. Во время по-
ездки рассказала мне свою историю. Из Смоленска,
отец русский, мать — еврейка. Когда началась война,
отец и мать, врачи, сразу ушли в армию, а через ме-
сяц, в двадцатых числах июля, немцы заняли Смо-
ленск, однако перешли к обороне, мобилизовали на-
селение на рытье окопов и противотанковых рвов.
Марии исполнилось семнадцать лет, по паспорту —
русская, фамилия — русская и похожа на русскую, ее
тоже послали на рытье окопов. Разместили в бара-
ках. Как-то приходят они поздно вечером с работы,
взобралась Мария на свою полку и сквозь сон слы-
шит, что внизу одна женщина говорит другой:
— А у Машки мать — еврейка, участковым вра-
чом у нас была...
На следующее утро Мария сумела присоединить-
ся к эшелону, увозившему в Германию наших парней
и девушек. В Германии ее направили к «бауэру», бо-
гатому крестьянину недалеко от Дрездена. Все было
спокойно. В сорок четвертом году сдружилась с пар-
нем-украинцем, тоже «перемещенным лицом», хоро-
ший парень, в прошлом комсомолец, и в минуту от-
кровенности все ему рассказала о себе. На следующий
день ее забрали — друг донес. В гестапо она отрица-
ла еврейство своей матери.
143
Ее били, будили ночью в камере, разговаривая
с ней на идише, ничего не помогало. Версия ее твер-
да — русская из Смоленска, вот ее адрес, вот номер
школы, где училась, отец и мать военные врачи, про-
веряйте! А как проверить? Смоленск теперь в руках
русских. Как подозреваемое лицо, сидела она в дрез-
денской тюрьме, с другими заключенными гоняли ее
на работы. Весной сорок пятого года ведут их на ра-
боту, а тут знаменитая бомбежка Дрездена англо-аме-
риканской авиацией. Колонна заключенных рассы-
палась, караул разбежался, Мария отсиделась в ка-
кой-то подворотне, после отбоя выглянула на улицу,
увидела двух девушек, говоривших по-русски, попро-
сила принести какую-нибудь одежду, на ней была тю-
ремная роба. Девчонки, молодцы, принесли ей коф-
точку, юбку, старенькое пальтишко, Мария переоде-
лась и пошла на восток, знала, русские недалеко,
на Одере. Но не дошла. Опять бомбежка. Очнулась
в крестьянском доме, оглушенная, контуженная, но
живая, целая. Хозяева, пожилые немецкие крестьяне,
муж и жена, выходили ее, откормили; когда она окон-
чательно пришла в себя, спросили:
— Мария, на тебе белье с тюремным штампом.
Расскажи всю правду о себе.
И она рассказала. Старики ей поверили. И хотя
оба их сына погибли на Восточном фронте, не выда-
ли. Она жила у них, пока не пришли русские. В их
двор вошли наши солдаты; Мария выбежала им на-
встречу:
— Братцы, родные, здравствуйте!
Один из солдат начал к ней приставать, но по-
явился старший лейтенант, прогнал его и взял Марию
с собой. Какую роль сыграл или играет этот старший
лейтенант в ее жизни, я не понял. Уже год она служит
переводчицей в комендатуре. На родину возвращать-
ся боится.
144
— Спросят: почему меня, наполовину еврейку,
оставили в живых? Служила немцам? Своих преда-
вала?
Хотелось как-то ее обнадежить.
— Перемещенных лиц миллионы. Каждого так
уж и проверяют?
— Да, каждого. Уже здесь, в комендатуре, отправ-
ляя людей на сборные пункты, мы на каждого запол-
няем анкету. И на пункты отправляем на грузовых
автомашинах с сопровождающими, чтобы не разбе-
жались.
Я вспомнил, как освобождали мы немецкие конц-
лагеря в Польше. С каким ликованием и торжеством,
свободно уходили на родину пленные других стран.
И как забирали смершевцы наших военнопленных,
истощенных, измученных, хмурых, переписывали, до-
прашивали, загоняли в товарные вагоны и отправляли
на новые проверки и допросы, ведь, по Сталину, они —
изменники. Нашлась наконец нашим энкавэдэшни-
кам настоящая работа...
— Ты домой, родителям писала?
— Писала. Ответа нет. И в Главное санитарное
управление писала, тоже не знают... Может быть, уби-
ты, они на войне с первого дня.
— Дрезден в нашей зоне, запроси дрезденскую
тюрьму, в списках заключенных ты значишься. Вот
и доказательство, что не сотрудничала с немцами.
Она отвернулась.
— Наверное, съезжу туда... Попрошу нашего ко-
менданта.
Месяца через два я опять попал в этот городок.
Марии уже не было — уехала на родину вместе с де-
мобилизованным комендантом. Может быть, пожени-
лись? Возможно, он и есть тот самый старший лейте-
нант, который защитил ее в свое время? Все может
быть...
145
Но что это за родина, на которую так страшно
возвращаться?
Этот вопрос возникал и передо мной, хотя дела
мои складывались вроде бы благополучно.
За Висло-Одерскую и Берлинскую операции я по-
лучил два ордена Отечественной войны 1-й и 2-й сте-
пени. В Райхенбахе начальник кадров майор Неплюев
передал мне вызов: 19 октября явиться в город Цви-
кау в военный трибунал.
— Зачем?
— Не знаю. Дело твое запросили. Теперь вот тебя
требуют.
Чего им надо? Ладно, посмотрим!
Отправился я в Цвикау, явился в трибунал. Ока-
залось, командир корпуса генерал Глазунов сделал
представление о снятии с меня судимости. Задали
мне два-три вопроса и через час вручили «Справку
о снятии судимости»:
«За проявленное отличие в боях с немецко-фа-
шистскими захватчиками ОСВОБОЖДЕН от отбы-
тия назначенного ему по ст. 58-10, ч. 2 УК РСФСР
наказания — административная высылка из города
Москвы на ТРИ года по приговору Военного трибу-
нала НКВД города Москвы от 10 января 1934 года.
В соответствии с Указом Президиума Верховного Со-
вета Союза ССР от 26 февраля 1943 года признан
не имеющим судимости. Председатель Военного три-
бунала воинской части — Полевая почта 06605 гвар-
дии капитан юстиции Долженко.
19 октября 1945 года № 088».
Не реабилитация, не пересмотр дела, а, так ска-
зать, прощение. Хорошо воевал, и мы прощаем тебе
твои грехи. Справка давала мне право писать в анке-
тах «несудим» и жить в Москве. Я поблагодарил Гла-
зунова за представление.
146
— Чего там... А ты как в такое дело попал, из-за
родственников, что ли?
— Нет, в институте в стенгазете стишки написа-
ли, не понравились начальству. А тут заместителя ди-
ректора посадили, я за него вступался в свое время.
Вот всех и повязали одной веревочкой.
— Вступался-то зачем?
— Честный был человек, а ему всякую чепуху
пришивали, сожрать хотели.
Глазунов бросил на меня свой короткий взгляд,
задумался...
— Анкету в личном деле перепиши, зачем тебе та-
кую отметину на себе таскать? Я Неплюеву сказал.
Переписал я анкету. В графе «судимость» на-
писал «нет». Но хорошо понимал условность этого
«нет». В 1934 году судил меня не «Военный трибунал
г. Москвы», а Особое совещание при НКВД СССР,
вряд ли наш Военный трибунал имел право отменять
его приговор. Главное, органам на это «нет» ровным
счетом наплевать. У них свой план «очищения от со-
мнительных элементов». Новые послевоенные време-
на уже в точности повторяли довоенные, в сталин-
ском государстве ничего не изменилось. В одной ди-
визии какой-то подполковник сказал, что не немцы,
а мы расстреляли пленных польских офицеров в Ка-
тыни. Его тут же арестовали. Посадили и какого-то
военинженера, говорившего: «Только идиоты могли
додуматься до демонтажа немецких предприятий».
Правильно говорил: мы своими действиями толь-
ко способствовали будущему развитию экономики
ФРГ.
В счет репараций (возмещения ущерба) мы выво-
зили из Германии заводское оборудование. Техника
во время войны не менялась, устарела, и после нашего
дурацкого демонтажа немцы поставили на своих за-
водах уже современное оборудование. А мы привез-
147
ли домой старые, изношенные, поломанные и побитые
при перевозке станки, они валялись на заводских дво-
рах и препятствовали обновлению нашей промышлен-
ности. «Вон сколько всего вам завезли, работайте!»
Такая же нелепость творилась с отправкой машин.
Армию обязали вернуть стране 150 000 автомобилей.
Решение правильное — нужно восстанавливать раз-
рушенное войной народное хозяйство, нужен авто-
транспорт. Но проводилось оно по-сталински: немед-
ленно, в сжатые сроки, за срыв сроков — трибунал.
Войска воспользовались этим, чтобы избавиться от
старья, приемные пункты торопились это старье от-
править. Проверять состояние машин, браковать их
значило срывать сроки. Дошла машина до пункта
своим ходом, и ладно. В результате достался народ-
ному хозяйству металлолом.
В газетах быстро стихли «союзнические» востор-
ги, возобновилась критика западного образа жизни,
империализма и колониализма. В марте в США,
в Фултоне, прозвучала речь Черчилля о «красной
угрозе», о «железном занавесе», воздвигнутом Сове-
тами между Востоком и Западом. У нас снова ввели
«политчас», обязательное чтение «Правды», «Крат-
кого курса». Казенные вопросы, казенные ответы, бо-
язнь сказать не так, как положено.
Дух Великой войны, дух «фронтового братства»
выветривался. Мы становились прежними. На фрон-
те можно было встать во весь рост, двинуться в ата-
ку, метнуть гранату под танк, вражеской пули мы не
боялись, пули от своих — боялись.
Представляя свою жизнь на «гражданке», я пони-
мал, что мне нужна только свободная профессия, без
анкеты, без отдела кадров. Вернуться к танцам? По-
сле ссылки, мыкаясь по разным городам, не имея рабо-
ты, я некоторое время вел в Уфе танцевальные круж-
ки: западноевропейские танцы были тогда в моде.
148
Но сейчас? Смешно! Мне уже 35 лет, у меня семья —
жена, сын. Чем же я могу еще заняться? Рисовать?
Не умею. Петь? Голоса нет. В актеры? Поздно. Оста-
ется только то, к чему тянуло всю жизнь, но при моей
судьбе не могло реализоваться, — литература.
Я любил и знал литературу, даже прозу мог стра-
ницами читать на память. Были у меня любимые пи-
сатели: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Чехов,
Маяковский, Есенин, Бальзак, Стендаль, Мопассан,
всех не перечислишь. Они казались мне людьми не-
обыкновенными, к их именам относился с трепетом,
писать самому, когда есть они, представлялось гра-
фоманством, нескромностью, даже нахальством. Я и
в школьный литературный кружок не ходил — слу-
шать наивные, детские опусы да еще всерьез обсуж-
дать их — времени нет... Многие начинают со стихов,
но дара версификации у меня не было никогда.
В главе 7-й я рассказал о том, что в начале три-
дцатых годов получил от графолога Зуева-Инсарова
исследование моего характера по почерку. Оно не со-
хранилось: забрали при аресте, но одну фразу я запо-
мнил: «Несомненная литературная одаренность, воз-
можно, слабо выявленная вследствие недостаточной
целеустремленности». Не знаю, как с одаренностью,
но насчет недостаточной целеустремленности Зуев-
Инсаров был прав. Я иногда пробовал что-то писать,
так, для себя, но не хватало времени: днем — работа,
вечером — институт, потом тюрьма, скитания по Рос-
сии, война, когда было писать? Все же скорее не хва-
тало усидчивости. Тогда я еще не знал, что прозаик —
это ломовая лошадь, тянущая в гору тяжело нагру-
женный воз. Или дотащит до вершины, или падет по
дороге, не достигнув цели.
В ссылке я написал несколько рассказов из вре-
мен Великой французской революции, но бросил —
описываю незнакомую жизнь, неизвестный мне на-
149
род, все ходульное, книжное, заимствованное. Неуда-
ча меня охладила, я на время перестал писать, но тяга
к перу пересилила. Побуждаемый одиночеством, тос-
кой по Москве, которой меня лишили, я снова сел
за стол. Многие писатели начинают с воспоминаний
о детстве, оно надолго остается в памяти. В моих пер-
вых литературных опытах присутствовали Арбат, наш
дом, двор, мои товарищи, школа в Кривоарбатском
переулке. Я подражал Бабелю, я очень любил его то-
гда, люблю и сейчас. Но когда перечитал, понял: то,
что хорошо у мастера, плохо у подражателя. Поста-
рался избавиться от подражательности, получалось
плоско, пресно. Я не обольщался насчет своих лите-
ратурных возможностей, но все мною написанное то-
гда отослал маме в Москву.
Осенью сорок пятого года Глазунов разрешил мне
недельный отпуск на родину. Я побывал дома. Мама
сказала:
— Я сохранила то, что ты присылал с Ангары.
И вынула из комода папку с пожелтевшими стра-
ницами моих рассказов, написанных более десяти
лет назад. Я перечитал. Они были плохи. И все же
дохнуло тем временем. И я утвердился в мысли: ес-
ли мне предстоит начать жизнь, как теперь говорят,
с чистого листа, то этим листом будет первая стра-
ница не начатой еще рукописи.
Перечитал в Райхенбахе еще раз написанное в
ссылке. В одном из рассказов упоминался кортик,
который подарил мне во время Гражданской войны
матрос, живший в дедушкином доме. Может быть,
и не подарил, не помню точно, но кортик у меня был,
и это, как мне казалось, давало возможность создать
сквозной сюжет. Каков он будет, я пока не знал, все
складывалось по мере написания, но сюжет я считал
обязательным — повесть о детях, для детей, значит,
должна быть увлекательной.
150
Купил пишущую машинку «Олимпия» с русским
шрифтом, бумагу и начал писать повесть «Кортик»,
писал ее понемногу до расформирования корпуса и
моей демобилизации. В августе сорок шестого года
вручили мне запечатанный сургучной печатью кон-
верт с моим личным делом и предписание явиться
в Москве в свой райвоенкомат. Место жительства —
Москву я назвал сам, хотя был мобилизован в ар-
мию в Рязани.
Зашел к Глазунову попрощаться.
— Желаю тебе успеха, — сказал он, — ребята го-
ворят, пописываешь. Чего пишешь-то?
— Так. Воспоминания.
— Может быть, и войну вспомнишь.
— Возможно. Пока пишу детство, двадцатые годы.
Он задумчиво проговорил:
— Хорошие были годы, ровные, с большой на-
деждой жили. — Он глянул на меня. — Ну а если до
войны доберешься, не вспоминай лихом, воевали как
умели.
— Что бы там ни было, Василий Афанасьевич, эту
войну мы будем вспоминать как самое яркое и самое
правильное время своей жизни, — сказал я.
Он опять бросил на меня свой короткий взгляд,
понял, о чем я говорю.
— Да... Конечно... Только народу положили мно-
го, кому теперь в деревне работать? Пропадет дерев-
ня, как думаешь?
Еще на Ангаре я убедился, что наша деревня гиб-
нет. А теперь без мужчин, истребленных войной, она
и вовсе пропадет. Но Глазунову я ответил так:
— Я — городской житель, плохо разбираюсь в де-
ревенских делах.
— Ну, ну... — Он встал, протянул руку: — Счаст-
ливой тебе дороги.
151
— Василий Афанасьевич! Вы много для меня сде-
лали. Я вам всегда буду за это благодарен.
— Чего там... Делал, что положено. Позванивай
жене, может, окажусь в Москве, встретимся. Телефон
мой знаешь.
Во время отпуска в сорок пятом я звонил и за-
езжал к его жене.
Вспоминаю я Глазунова до сих пор. Солдат, та-
лантливый военачальник, оборонял и брал города, но
и сохранял человеческие жизни. В те времена осме-
лился возразить Сталину. Согласился бы он уничто-
жать чеченские города и села, истреблять мирных жи-
телей? Сомневаюсь.
Я выехал из Райхенбаха в Москву на своей маши-
не «опель-капитан». В багажнике и на заднем сиденье
уместилось все мое имущество. Пишущая машинка,
несколько пачек бумаги, говорили, в Москве ее труд-
но достать, несколько канистр, в Берлине у американ-
цев можно заправиться, оккупационных марок у меня
много, они имеют хождение по всей стране.
Въехал в Берлин, остановился невдалеке от аме-
риканской комендатуры. Входили и выходили офи-
церы и солдаты, белые и черные. Я сидел в своей ма-
шине, смотрел на них и думал, долго думал: войти,
представиться, сказать, что я в прошлом судим по по-
литической статье 58-10, отбыл ссылку и сейчас опа-
саюсь новых репрессий. Прошу политического убе-
жища. Они мне его дадут, как не дать: гвардии май-
ор, прошедший войну, ордена, медали.
Чего я добьюсь, совершив этот шаг? Освобожде-
ния от гнета сталинской тирании, от риска быть по-
саженным снова. Конечно, родина! Я люблю Россию,
в ней родился и вырос, за нее воевал, но там по-преж-
нему царят произвол и беззаконие.
Чем я рискую? Безопасностью своих родных. Со
временем они забьют тревогу: где я и что со мной?
152
Конечно, органы могут списать на бандеровцев — на-
падают на проезжих демобилизованных офицеров,
сволочи, убивают. Но могут и не списать. Докопают-
ся рано или поздно до правды, руки у них длинные.
И репрессируют мою семью. Значит, свою свободу я
получу за счет несвободы моих близких.
Вот о чем думал я, сидя в машине напротив аме-
риканской комендатуры. Повторяю, долго сидел, дол-
го думал. Несколько шагов отделяли меня от Свобо-
ды. Длинный путь через Германию, Польшу, Бело-
руссию вел меня в Несвободу. Но в этой несвободе
остается мой сын, моя мать, все, кто мне близок и до-
рог, остается мой народ.
Я включил мотор, нажал педаль сцепления, пере-
вел рычаг скоростей и поехал на восток. Домой.
14
Я женился перед войной, в Рязани. Жене мо-
ей Асе — Анастасии Алексеевне Тысячниковой, был
21 год, мне — 28. В октябре 1940 года у нас родился
сын Саша, Александр, маленького мы называли его
Алик. В октябре 1941 года вместе с моими родите-
лями они эвакуировались в город Джамбул Казах-
ской ССР. Только тогда мои отец и мать познакоми-
лись с невесткой и увидели годовалого внука. В сорок
четвертом все они вернулись из эвакуации, Ася про-
писалась на Арбате, жила сначала с моими родите-
лями — четверо в одной комнате, потом что-то себе
снимала. Первая моя задача была обеспечить семью
жильем.
Но для этого надо самому прописаться. С меня
снята судимость, я имею право жить в Москве. Од-
нако Арбат режимная улица, «Военно-Грузинская до-
рога», как ее называли: по ней ездит на дачу Сталин,
153
каждый житель тщательно проверяется, и в этом до-
ме многие знают, куда я делся задолго до войны.
Ася присмотрела в Филях однокомнатную квар-
тиру Окраина города, удобств никаких, рядом хлев,
где хозяйка держит корову, но дом частный — можно
официально купить, и цена более или менее прием-
лемая. Я мог поместить там жену и сына, а потом про-
писаться сам: муж вернулся с фронта, к семье, в та-
кой дыре избегу «арбатских» сложностей.
Но почему я должен их избегать? Ведь закон на
моей стороне, по закону они обязаны прописать
меня на Арбате... Воевал, защищал отечество и опять
бесправен?! Пойду напролом — не выйдет, значит, не
выйдет. Зато буду знать свои истинные права в этой
стране.
Иду со своими документами в 8-е отделение ми-
лиции в Могильцевском переулке. Бравый фронто-
вик, майор, грудь в орденах, прописывается к жене и
сыну, отцу и матери, документы в порядке. Девушка
в паспортном отделе все сделала, но, перед тем как
поставить на паспорте штамп прописки, говорит:
— Поднимитесь на второй этаж, комната шесть,
к уполномоченному райотдела НКВД. Для пропис-
ки на Арбате нужна его виза.
Начинается...
Я поднялся на второй этаж в комнату номер шесть.
В просторном кабинете сидел за столом, под большим
портретом Сталина, энкавэдэшник, старший лейте-
нант, приподнял и опустил голову, таким едва замет-
ным движением как бы поздоровался. Даже не взгля-
нув на меня, взял мои бумаги, начал их рассматри-
вать. Будь перед ним не майор, как я, а генерал-майор,
он тоже бы не встал, поздоровался бы таким же мало-
заметным движением головы, потому что он представ-
ляет здесь истинную власть, а мы, остальные, ничто.
Ко мне сразу вернулось испытанное впервые в тюрь-
154
ме, врубленное в сердце ощущение собственного бес-
силия перед их вседозволенностью. Ничего не изме-
нилось... Опустил глаза в бумаги, молчит. Сейчас
откажет в прописке, задержит выдачу паспорта: где
призваны в армию? В Рязани. Туда и отправляйтесь.
Итак, прежде всего следует отвлечь его внимание
от бумаг.
Поигрывая ключами от машины, я подошел к ок-
ну. На противоположной стороне переулка у тротуа-
ра стоял мой «опель-капитан».
— У вас тут машины не угоняют?
Он наконец поднял голову:
— Нет как будто... Какая у вас машина?
— «Опель».
Он встал из-за стола, подошел к окну, посмотрел.
— У меня тоже «опель». «Опель-кадет». Барахлит
чего-то.
— Что именно?
— Плохо заводится, глохнет.
— Где он у тебя? — Я перешел на «ты», друго-
го выхода нет, надо разрядить казенность обстанов-
ки, попробовать найти какой-то человеческий кон-
такт, пусть ерундовский, пустяковый, смешной, ка-
кой угодно.
— Тут, во дворе.
— Пойдем посмотрим.
Он колебался.
— Пойдем, пойдем, — настаивал я, — в армии
я был начальником автослужбы, инженер-автомоби-
лист.
Мы вышли из кабинета, он запер дверь, спусти-
лись во двор, подошли к машине. Мотор действитель-
но плохо заводился, я поднял капот, снял крышку
трамблера, серебряной монеткой зачистил контакты.
Машина сразу завелась. После меня лейтенант сел за
руль, погонял мотор, все было хорошо.
155
— Вот так. Зачищай контакты. А еще лучше сме-
ни молоточек и наковальню. Были бы у меня, отдал
бы. Но нет, к сожалению. Сам достанешь?
— Какой разговор!
Мы вернулись в его кабинет. Он сел за стол, по-
додвинул к себе мои бумаги, мельком проглядел, ка-
зенным голосом спросил:
— В семье есть арестованные, судимые, сейчас
или прежде?
— Судимые? Отец, мать, сестра, жена, сын — все
налицо.
— Куда выходят окна вашей квартиры: на улицу
или во двор?
— Во двор.
Он расписался где нужно, вернул документы.
Я имел право на прописку, но, чтобы реализовать
свое право, я должен был расположить к себе долж-
ностное лицо, «усыпить его бдительность». Таковы
порядки, таковы условия, в которых мне предстояло
жить. Я помог бы любому водителю, знакомому, не-
знакомому, просто стоящему на дороге. И в данном
случае помог как бы по-человечески, как автомоби-
лист автомобилисту. Но на самом деле я словчил, по-
мог в собственных интересах, помог чиновнику, от ко-
торого зависел. Вспоминаю об этом с отвращением.
Как-то в 1956 году, вскоре после доклада Хруще-
ва на XX съезде партии, повергшего многих в страх и
смятение, я зашел к маме. Ее соседка выглянула в ко-
ридор:
— Толя, можно вас на минутку?
Она прикрыла за мной дверь.
— Толя, я обязана рассказать вам. Понимаете, дав-
но еще меня вызвали в райотдел НКВД, велели со-
общать, кто к вам ходит, с кем разговариваете по те-
лефону, откуда получаете письма. Я им сказала, что
вы живете в другом месте, у матери только прописа-
156
ны. Но они настаивали, у них есть точные сведения,
бываете у матери почти каждый день, получаете пись-
ма на ее адрес. Толя, вы знаете мою ситуацию, я не
посмела отказаться. Сообщала раз в месяц — захо-
дил, не заходил, звонил, не звонил, писем не видела.
Ничего плохого о вас я не говорила, не писала. Теперь
я к ним не хожу, оставили, слава богу, в покое.
— Давно вас вызвали в первый раз?
Она смешалась. Я понял причину: первый раз ее
вызвали давным-давно. Ее младший брат, молодой
энтузиаст, в начале тридцатых завербовался и уехал
строить Магнитогорский металлургический комби-
нат, выдвинулся там как комсомольский работник,
в тридцать седьмом году его расстреляли. Наверное,
тогда же его запуганную старшую сестру и застави-
ли служить органам. Таких, как она, были миллио-
ны, а может быть, и десятки миллионов. Жаль ее —
сломанная, как и все вокруг...
Вывел ее из смущения мой вопрос:
— Я имею в виду, когда вас впервые вызвали на-
счет меня.
— Как только вы вернулись из армии.
Значит, уже десять лет я у них под колпаком. А тот
старший лейтенант в милиции, видно, еще ничего не
знал...
Возвращаюсь к своему рассказу.
Вскоре я купил присмотренную Асей квартиру
в Филях, она с сыном переехала туда, и я вроде бы
переехал. Но жить там не собирался.
Подхожу к одному из тяжких моментов моей жиз-
ни, но из собственной биографии его не выкинешь.
Моя жена Ася родилась в деревне, в крестьян-
ской семье, кончила в Зарайске школу, потом в Ряза-
ни бухгалтерские курсы, работала в Госбанке. А я ра-
ботал на автобазе, дружил с одним парнем, звали его
Роберт, экономист из промкооперации, кстати, это он
157
рассказал мне историю своих родителей, которую я
потом положил в основу сюжета романа «Тяжелый
песок». Ходили с ним в городской сад на танцы, где-
то познакомился он с девушкой Аней и ее подругой
Асей, меня с ними познакомил, так составилась ком-
пания. Хорошенькие, скромные, без претензий, сдер-
жанные, было с ними приятно, чисто.
И вот Роберт сообщает мне, что женится на Ане.
— И ты женись на Асе, чем плохая девочка?
Действительно, хорошая девочка, с открытым ли-
цом, как у многих рязанских, с чуть монгольским раз-
резом глаз, статная, с доброй милой улыбкой, покла-
дистая, бесхитростная, по-крестьянски работящая.
Было мне под тридцать. В Рязани я прижился,
меня не трогали, но я знал, что если даже снова не по-
садят, то жизнь моя к лучшему не изменится, Моск-
вы мне не видать. Я забился вроде бы в надежную
щель. Даже подумывал переехать еще в более глухое
место, в район, в Шацк, в Спас-Клепики, но пере-
думал: в маленьком городке буду на виду, а здесь,
в областном центре, незаметен. Конечно, как и в дру-
гих областных городах, в Рязани могут ввести пас-
портный режим, но вряд ли, город незначительный,
только надо жить тихо, не высовываться, жить, как
все живут. Никаких честолюбивых планов на будущее
я не строил. Уцелел, и ладно! После тюрьмы, ссылки,
скитаний по России, после бражничества, распутст-
ва хотелось спокойствия, в спокойствии только и бы-
ло спасение. И мне казалось, что с Асей будет спокой-
но: порядочная девочка, верная, преданная.
И были первые семейные заботы, хлопоты созда-
ния дома, потом рождение сына. Ася была гостепри-
имна, хлебосольна, пекла пироги, угощала соседей,
все ее любили. А на меня иногда наваливалась тоска,
томила эта жизнь. После всего пережитого был ком-
158
ком нервов, часто раздражался, Ася не догадывалась
об истинных причинах моих срывов, грустила, но тер-
пела, я старался сдерживаться, понимал свою непра-
воту.
Все перевернула война. Война освободила меня
от прозябания, от заячьей жизни, я снова чувствовал
себя человеком, достоинство, возрожденное в совет-
ском солдате, возродилось и во мне. Что бы ни случи-
лось впереди, я твердо знал: к прежней жизни я уже
не вернусь. И четыре года разлуки сделали свое дело,
я отвык от Аси, отдалился от нее. Рязань ушла в про-
шлое. В прошлое ушло и все, что там было. Во время
войны у меня были женщины, но и была настоящая
любовь в Саратове, перед Сталинградом. Эвакуиро-
ванная ленинградка, Марина, синеглазая брюнетка,
красавица, работала в дирекции драматического теат-
ра, бывали с ней на спектаклях, я ее любил, и она ме-
ня любила, все это было обострено неизвестностью,
предстоящей разлукой, нашу часть перебрасывали
в Сталинград, мы не знали, что нас ждет, но я остал-
ся жив, и она сумела в конце сорок третьего года при-
ехать ко мне на фронт. Я надеялся устроить ее в штаб
вольнонаемной машинисткой, но Смерш не пропус-
тил, пришлось ей уехать. Очень тяжело мы тогда рас-
ставались. Встретились после войны, я ездил к Ма-
рине в Ленинград, она приезжала ко мне в Москву,
я уже развелся с Асей, но и на Марине не женился,
начинал новую жизнь, хотел полной свободы, но это
другой сюжет.
Ася тяжело пережила наш разрыв, не понимала,
отчего, почему я ее оставляю, в сущности, и я не мог
бы это четко сформулировать. Стремление к другой
жизни бурлило и клокотало во мне, лишая рассуди-
тельности, обдуманности, взвешенности. Асина ти-
хость, умиротворенность были не для меня. Я был
159
возбужден, круто все менял, работу, профессию, от-
брасывал все, чем жил раньше. Тогда я был опущен
на дно, теперь никто не должен мешать мне выбрать-
ся на поверхность. Я писал, не умея писать, строил
фразы, сюжет, не зная, как это делается, сомнения, не-
уверенность одолевали меня, я их превозмогал, нерв-
ничал, не спал ночами, писал, зная, что я должен на-
писать во что бы то ни стало — мне уже 35 лет, и если
я не напишу сейчас, то никогда уже не напишу. Я был
в состоянии одержимости, Ася стала жертвой всего
этого. Я уехал в деревню под Москвой, решив не вы-
езжать оттуда, пока не закончу повесть, никто, даже
мать, не знал моего адреса. Раза два в неделю я зво-
нил ей с почты: все в порядке, живы-здоровы? Ну и
слава богу, целую. И вешал трубку. Все было подчине-
но несокрушимому стремлению писать, мне требова-
лось только одно — одиночество, никто не смел и ни-
кому бы я не дал его нарушить.
Так и разошлись наши пути с Асей.
Естественно, я продолжал заботиться о ней и сы-
не, вскоре перевез в хорошую квартиру на Смолен-
ской площади, летом, как правило, сын жил у меня
на даче в Переделкине. Потом он окончил историче-
ский факультет Московского университета, но стал
журналистом. На нем сосредоточились все заботы
Аси, а когда он женился и родилась Маша, забот при-
бавилось. Жили в одной квартире на проспекте Ми-
ра. Жизнь Аси была отдана сыну, потом внучке.
У Алика было много друзей, всегда он кому-то был
нужен, всегда кому-то помогал, красивый, остроум-
ный, веселый, любил застолье, ресторан ЦДЛ, пре-
красный рассказчик, писал неплохие статьи, мог бы
писать и прозу. Я так считал, и так считала его жена —
критик Наталья Иванова. Но не хватало целеустрем-
ленности, работоспособности, чем в избытке облада-
ли его отец, жена и дочь Маша.
160
Алик болел печенью, я возил его по врачам, они
требовали, чтобы он изменил образ жизни, но он не
хотел его менять, хотел жить так, как ему нравится.
В 1994 году в возрасте 53 лет сын мой умер.
Похоронили его на Востряковском кладбище, ря-
дом с могилами моих родителей и моей сестры, Алик
был ее любимым племянником и любимым внуком
моей матери и отца. Теперь там рядом четыре моги-
лы. Ася бывает на кладбище постоянно, я — реже. Но
знаю, какой аллеей она идет к нашему участку, мимо
каких могил, каких надгробий, вижу ее все еще стат-
ную фигуру, косынку на голове, вижу, как стоит, опер-
шись об ограду, а потом не спеша принимается за ра-
боту, сметает листья, поливает цветы, ухаживает за
могилами семьи, рядом с которой прошли ее моло-
дые и зрелые годы с их печалями и невзгодами, пере-
несенными ею с мужеством и достоинством.
Я много живу за границей и, когда приезжаю
в Москву, звоню Асе в тот же день. Сейчас, на старо-
сти лет, я преисполнен к ней нежности, стараюсь об-
легчить ее жизнь в нашей разоренной стране.
Разводы не редкость среди людей, и не всегда мож-
но сказать, кто прав и кто виноват. Но в данном слу-
чае виноват я. Тогда, в Рязани, я был старше и муд-
рее. Обязан был все обдумать.
Прости меня, Ася!..
15
Перед отъездом из Москвы в деревню я оформил
пенсию по инвалидности — 510 рублей в месяц, по
тому времени деньги небольшие. Дали третью груп-
пу — должен работать. И каждые шесть месяцев пред-
ставлять справку с места службы. Тогда за этим сле-
дили строго, чтобы люди не шатались, не болтались,
161
не распустились после войны, чтобы по-прежнему
были под присмотром.
Деньги у меня еще оставались: «полевые», «уволь-
нительные», продержусь, напишу повесть, а там бу-
дет видно. Сидел в Ленинской библиотеке, читал все,
что находил о кортиках, делал записи. Кортики но-
сили морские офицеры — я просмотрел и литературу
о российском морском военном флоте, натолкнулся
на рассказ о гибели в 1916 году на севастопольском
рейде линкора «Императрица Мария». Таинственная
гибель линкора (причина не выяснена до сих пор),
романтическая история кортиков как оружия, тайна,
разгадка тайны показались мне хорошей основой для
приключенческого сюжета.
На своем «опель-капитане» я выехал на Рязан-
ское шоссе, доехал до поселка Кузьминки, он не вхо-
дил еще в черту города, жили там люди из снесенных
в Москве зданий — отвели каждому участок земли,
дали ссуду, стройся, как хочешь, такие тогда были по-
рядки, согласия не спрашивали. В одном из этих до-
мов я и поселился. Удобств, конечно, никаких, даже
электричества еще не провели, зато тихо, отдельная
комната, детей нет, днем семья на работе в Москве,
ездят на электричке, уезжают рано, приезжают позд-
но, никто не мешает, хозяйка меня кормит — все до-
вольны.
Я работал с утра до обеда, после обеда выходил,
бродил по пустым заснеженным улицам, зимой смер-
кается рано, в окнах кое-где тускло мерцал свет керо-
синовых ламп, и мысли мои были заняты одним — по-
вестью. Возвращался, снова садился за стол, перечиты-
вал написанное утром, правил, опять перепечатывал,
писать я не умел, но упорства хватало: вариантов бы-
ло много, несколько раз переделывал уже готовую ру-
копись.
162
Начинающий писатель подобен дикарю — он не
знает того, что стоит за пределами его опыта. Дикаря
научили стрелять из ружья, оно кажется ему самым
грозным оружием: ему неизвестны пушки, пулеметы,
гранаты, ракеты.
Так и начинающий писатель. То, до чего дошел он
сам, своим умом, кажется ему вершиной искусства,
собственная находка представляется открытием. Толь-
ко со временем приходит сознание ограниченности и
несовершенства твоих изобразительных средств. Это
сознание и есть первая ступень мастерства.
Впрочем, смелость неофита часто побеждает. Сей-
час, после пятидесяти лет работы в литературе, я бы
не отважился на те решения, которые принимал то-
гда. А тогда решался, соединял правду с вымыслом.
Правдой были события моего детства, вымыслом то,
как я их расположил. А расположил я их в соответ-
ствии с придуманным сюжетом — тайной кортика.
И еще я осознал: писательство — это непрерывное
усилие. И придумал девиз: «Чтобы написать, надо
писать», начертал его на листке бумаги и прикрепил
над столом. До сих пор висит в моем кабинете.
Данный мной самому себе обет — не выезжать из
Кузьминок, пока не напишу повесть, — пришлось не-
сколько раз нарушить — выезжал в Ленинскую биб-
лиотеку, уточнял там сведения о кортиках, заезжал
к своему приятелю, журналисту Василию Михайло-
вичу Сухаревичу, давал ему читать написанные гла-
вы — чувствовал нужду в еще чьем-то глазе. О Су-
харевиче расскажу позднее. Про мои редкие наезды
в Москву никто не знал, я возвращался и снова са-
дился работать.
Сын хозяйки привозил мне из города газеты. Про-
читал Постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звез-
да» и «Ленинград», сообщение о докладе Жданова,
163
решение об исключении Ахматовой и Зощенко из
Союза писателей... Читал ругань и брань в их ад-
рес: «Мещанин... Пошляк... Пакостник... Блудница...»
Ужасно, отвратительно. Но куда деваться? Свой вы-
бор я сделал там, в Берлине, возле американской ко-
мендатуры... И сейчас сижу в этой хибаре тоже по
собственному выбору.
В апреле 1947 года я завершил рукопись, перепе-
чатал, нашел адрес детского издательства «Детгиз» и
отправился туда. Поднялся на четвертый этаж боль-
шого дома в Малом Черкасском переулке, впервые
в жизни открыл двери издательства, по коридору хо-
дят люди, мне они казались писателями, на стенах ви-
сят портреты литературных знаменитостей, на две-
рях таблички с наименованием редакций... Вот то, что
мне надо: «Редакция приключений и фантастики».
Большая комната, вдоль стен шкафы, уставленные
папками. За столом молодая миловидная женщина
(позже я узнал ее имя — Галина Владимировна Маль-
кова) скользнула взглядом по мне, по рукописи, ко-
торую я держал в руках. По этому взгляду я понял,
что такие посетители ей не в диковинку. Очередной
графоман. Многие, вернувшись с фронта, начали пи-
сать, присылали или приносили в издательство свои
рукописи, которые в редакциях называли «самоте-
ком».
Я положил на стол папку:
— Вот рукопись повести.
Она развязала тесемки, открыла папку, просмотре-
ла. Напечатанные на машинке два экземпляра, меж-
ду строчками два интервала, на титульном листе ад-
рес и телефон (мамин). Зарегистрировала в толстой
тетради, заполнила карточку, поставила в картотеку,
закрыла папку, завязала тесемки.
— Все в порядке, мы вам позвоним.
164
Держа папку в руках, встала, посмотрела на пол-
ки, решая, куда ее поставить.
— Это все рукописи? — спросил я, не скрывая
испуга.
- Да.
Я покачал головой:
— Долго, наверное, придется ждать.
Что-то, видимо, тронуло ее. Растерянность, отчая-
ние, прозвучавшее в моих словах, возможно, мой вид:
был я в сапогах и поношенной шинели без погон.
Она положила папку на стол.
— Я покажу вашу рукопись заведующему редак-
цией. Это убыстрит дело.
После возвращения из армии я повидал некото-
рых старых знакомых. Мало их осталось: кто погиб
в тридцатых, кто на войне.
Навестил Михаила Юрьевича Панова, моего со-
служивца по Стройкомитету, заявился к нему, еще не
сняв форму майора, с водкой и закуской. Жил Миха-
ил Юрьевич там же — на углу Большой Никитской
улицы и Кудринской площади, в том же старом двух-
этажном особняке с широкой парадной лестницей,
как и прежде, грязной, с теми же шатающимися пе-
рилами.
Мы обнялись, я смотрел на него — будто и не
прошло тринадцати лет: такой же чуть старомодный,
тот же тихий приятный голос, только пенсне сменил
на очки.
С удовольствием прошелся по комнате со стрель-
чатыми окнами: шкафы и этажерки с книгами и аль-
бомами, тот же письменный стол с баночками, тюби-
ками, кисточками. Однако кровать покрыта краси-
вым покрывалом, над кроватью на стене коврик, на
окнах — занавески. Кресло с высокой спинкой и про-
165
давленным сиденьем, на котором я когда-то любил
сиживать, в чехле. И в самом облике Михаила Юрье-
вича что-то изменилось, я сразу не догадался, что
именно, потом сообразил: выветрился холостяцкий
дух. И действительно, он женился, дочке уже два го-
да, живут они в Столешниковом переулке — там у же-
ны большая комната, сюда он наведывается, когда
есть время поработать со старыми книгами, страсть
эта у него осталась.
Мы выпили, закусили, вспомнили Стройкоми-
тет, сослуживцев. Он сказал, что работает в Госпла-
не СССР. Внимательно выслушал мою одиссею.
— Я звонил как-то твоей матери, она сказала, что
тебя в Москве нет. По этому ответу, по ее голосу мож-
но было догадаться, что произошло... Я рад, что ты су-
мел сохраниться, да еще такой бравый майор! А сей-
час какие планы?
— Поеду в какую-нибудь деревню, буду писать
повесть о своем детстве.
Он внимательно посмотрел на меня из-под стекол
очков:
— Сбывается предсказание Зуева-Инсарова...
Помнит.
— А жить на что будешь?
— Инвалид войны. Получаю пенсию, небольшую,
правда.
— Завидую. — Он плеснул в свою рюмку еще
водки. — Ты ведь знаешь, я сам надеялся что-то на-
писать, да вот не смог вырваться из... как бы это те-
бе сказать... из жизни, что ли... — Скользнул взгля-
дом по полкам с книгами. — Из своих привычек...
А ты молодец, решился... Выйдет не выйдет, важна
попытка.
Он дал мне свои телефоны — служебный и в Сто-
лешниковом у жены:
166
— Позванивай.
Перед своим вояжем в «Детгиз», в апреле сорок
седьмого года, я позвонил маме, она сказала, что ме-
ня разыскивает Панов. Отзвонил Панову, он попро-
сил по приезде в Москву зайти к нему.
После «Детгиза» я к нему зашел. Оказалось, Ми-
хаил Юрьевич с семьей уезжает на два года в Бер-
лин, будет работать в советской администрации. И ес-
ли я хочу, то могу на это время поселиться в его ком-
нате, он получил на нее бронь.
— Будешь платить квартплату, за коммунальные
услуги, ну и, надеюсь, сохранишь мои книги и жур-
налы, не пропьешь, не раздаришь.
Я распрощался с Кузьминками, переехал на Боль-
шую Никитскую и засел за роман о шоферах, назва-
ние уже придумал: «Водители».
Дожидаясь решения «Детгизом» судьбы «Корти-
ка», я носил рукопись в журнал «Пионер», в изда-
тельство «Молодая гвардия» и еще куда-то. Всюду
одно и то же: «Редакционный портфель журнала на
будущий год заполнен», «План издательства на бли-
жайшие три года утвержден». Стандартная форма от-
каза. Истинную его причину высказал один рецен-
зент, этакий упитанный, насмешливый господин:
— Вот тут у вас Журбин, старый большевик, где
он теперь кукует?
Дал понять, что я пишу о временах забытых, о лю-
дях исчезнувших, никому не интересных. Говорил не
энкавэдэшник, не тупой сталинист, а интеллигент-
ный вроде бы человек, деятель литературы.
Так что надежду я связывал только с «Детгизом».
Прошло лето — ответа никакого. Позвонил я сам.
Галина Владимировна Малькова сказала:
— Потерпите немного, люди в отпусках.
167
А мне не на что жить. Деньги кончились. Пенсию
перестали платить.
— Почему не работаете? — спросили в собесе.
— Пишу книгу.
— Вы член Союза писателей?
— Нет еще.
— Когда станете членом Союза писателей, тогда
и придете.
Хорошо хоть милиция не придиралась как к ту-
неядцу. Но положение аховое. Пришлось продать ма-
шину, мой «опель-капитан».
Пригласили меня в «Детгиз» только в сентябре.
Заведующий редакцией приключенческой литерату-
ры Асанов, молодой, толковый, сказал:
— Прочитал вашу рукопись. Что-то в вас есть.
Книга может получиться. Но вы не знаете законов
жанра. В приключенческой повести ничто не должно
задерживать действия, отвлекать внимания читате-
лей. А у вас тут пионеры, комсомольцы... Если вы хо-
тите о них писать, тогда вам надо идти в соседнюю
комнату, в редакцию пионерской литературы к това-
рищу Камиру Борису Исааковичу, они этим занима-
ются. А если хотите печататься в нашей редакции, то
рукопись придется переделать, во главу угла поста-
вить тайну кортика и выбросить все, что задержива-
ет сюжет.
Асанов продержал рукопись полгода, столько же
продержит и Камир. Асанов после переработки готов
печатать, а согласится ли печатать Камир?
— Хорошо, я переделаю рукопись.
Ни о договоре, ни об авансе речь не шла. Слово
«аванс» я знал только по Маяковскому: «Ни тебе
аванса, ни пивной». Но я был счастлив: повесть не от-
вергли на корню. И, придя к маме, объявил, что вещь
в основном принята, осталось сделать кое-какие по-
правки.
168
Надо понять моих родных: они недоумевали. Три-
дцать шесть лет, прошел такую жизнь — уцелел, вер-
нулся с войны невредим, инженер — и вдруг ни с того
ни с сего вздумал писать детские книги, нигде не слу-
жит, ничего не зарабатывает. Втайне, наверное, на-
деялись, что рукопись отвергнут, блажь пройдет, я по-
ступлю на работу, и все пойдет своим порядком. По-
тому мне так нужна была удача, хоть какая-нибудь!
Разговор с Асановым подал крохотную надежду, я
успокоил родных и снова засел за рукопись: несколь-
ко ужал социальный фон, пионерскую линию, усилил
линию приключенческую. С исправленной рукопи-
сью через месяц явился в «Детгиз». Однако Асанов
ушел из издательства, вместо него приключенческой
редакцией по совместительству заведовал Борис Иса-
акович Камир, тот самый, к кому посылал меня Аса-
нов в случае, если не захочу делать чисто приключен-
ческий вариант. Все начиналось сначала.
— Будем читать, — сказал Камир.
В голосе его я не почувствовал заинтересован-
ности, рукопись моя уже изрядно провалялась в из-
дательстве, никто о ней ничего не говорил, была бы
стоящая вещь, Асанов дал бы ей ход. Не дал. Значит,
еще один графоман из «самотека».
С этими невеселыми мыслями вернулся я домой
и стал писать дальше. На «Водителей» я возлагал
больше надежд, чем на «Кортик»: теперь требуется
«рабочая тема», пафос защиты страны сменился па-
фосом ее восстановления после разрушительной вой-
ны. При всем отвращении к Сталину я не мог отри-
цать его умение сосредоточивать усилия народа на
задаче, которую он считал главной. Многие авторы
писали о заводах, фабриках, я видел свое преимуще-
ство перед ними: они пишут, о чем не знают, а я авто-
мобильное дело знаю.
169
Прошло месяца три, являюсь в очередной раз к
Камиру, сапоги стоптаны, гимнастерка выцвела, по-
смотрел он на меня, достал рукопись, перелистал.
— О чем это?
— О первых пионерах, о первых комсомольцах...
Почему у меня вырвалось «о первых комсомоль-
цах»?! Мои пионеры вступают в комсомол в самом
конце повествования. Видимо, хотел уточнить воз-
растной адрес повести.
Реакция была неожиданной:
— Хорошо, я вам обещаю быстро прочитать.
Понятно... Наступает сорок восьмой год, год три-
дцатилетия комсомола, издательство должно отме-
тить юбилей книгами, значит, надо посмотреть...
На следующее утро Камир позвонил и попросил
срочно приехать.
— Что-то в вас есть, но главный ваш недостаток —
крен в сторону детектива, очень выпячена линия кор-
тика. А самое значительное — жизнь пионеров, ком-
сомольцев — проходит фоном.
Я ничего не сказал ему про первый вариант, было
бы нелояльно по отношению к Асанову, тот отнесся
к повести хорошо, хотя и со своих позиций.
— Ладно, — сказал я Камиру, — усилю пионер-
скую линию.
— Только не тяните, — предупредил Камир, — де-
лайте побыстрее, получится — будем срочно издавать,
чтобы вышла в сорок восьмом году.
Я не просто возвратился к первому варианту. Те-
перь восстановленная пионерская линия держалась
на динамичном приключенческом сюжете. Асанов-
ские рекомендации пригодились: я научился строить
сюжет. Все мои последующие вещи сюжетные. В про-
зе сюжет — это не раскрытие тайны, а сцепление су-
деб, обстоятельств жизни, взаимоотношений персо-
170
нажеи, развитие характеров, внутренняя тяга, не даю-
щая читателю отложить книгу.
Рукопись «Кортика» рецензировал для издатель-
ства Рувим Фраерман, автор повести «Дикая собака
Динго», пригласил меня к себе на Большую Дмитров-
ку Маленького роста, приятный, благожелательный,
говорил со мной умно, тактично. Впервые в жизни я
беседовал с настоящим писателем. Больше мы с Фра-
ерманом не встречались, он болел, нигде не появлял-
ся, вскоре умер.
В издательстве рукопись прошла все инстанции,
у всех были какие-то замечания, впрочем незначи-
тельные.
Константин Федотович Пискунов, заведующий
редакцией литературы для младшего возраста, чело-
век здесь очень авторитетный, встретил меня в кори-
доре, подошел, спросил:
— Это вы — Рыбаков?
- Да.
— Мне понравилась ваша рукопись, детям будет
интересно. Вы до этого что-либо писали?
— Нет.
— Для первой книги это более чем хорошо. Я по-
советую директору издательства Дубровиной ее про-
читать.
Это был мой первый разговор с Пискуновым. Быв-
ший типографский ученик, ставший руководящим
работником издательства, сухощавый, с болезненным
лицом, деликатный и внимательный, он был энтузи-
астом детской книги, отдал ей жизнь. Считаю его луч-
шим издателем в послереволюционное время.
Директор издательства Людмила Викторовна Дуб-
ровина спросила многозначительно:
— Вы понимаете, как ответственно писать о том
времени?
171
Я отлично понимал. Первые послереволюцион-
ные годы стали зоной повышенной опасности. Ее
вожди, ее деятели уже истреблены. Об этом време-
ни полагается создавать мифы, какие создавал Ми-
хаил Ромм в своих картинах. В моей повести мифов
не было, была романтика того времени. Но сейчас
предпочтительней другая романтика: пятилеток, вой-
ны, послевоенного строительства, всего, что связано
с именем Сталина. Мне просто повезло: издательст-
ву надо отметить 30-летие комсомола.
— Да, я все понимаю.
— Вот и прекрасно, — заключила Дубровина, —
потому обязательно учтите замечания редактора, не
капризничайте.
Через несколько дней со мной заключили первый
в моей жизни издательский договор и выдали аванс.
Небольшой. Хватило на несколько месяцев.
При подписании договора Камир сказал:
— Анкет у нас авторы не заполняют. Но автобио-
графия требуется. Напишите и оставьте у секретаря.
Я написал:
«Автобиография
Учился, работал, воевал, теперь пишу.
Анатолий Рыбаков».
Сошло!
Моим редактором назначили Бориса Владимиро-
вича Лунина, немолодого, опытного — не предъявлял
мне требований, которых я был бы не в силах выпол-
нить.
Как-то пришел я в «Детгиз», встретил в коридоре
Пискунова, он на ходу сухо со мной поздоровался,
меня это удивило и насторожило. Сели мы с Луни-
ным работать, и он, со смущением и неловкостью че-
172
ловека, которому дано не слишком приятное поруче-
ние, говорит:
— В «Детгизе» появилась еще одна рукопись о
первых пионерах Москвы, написала ее бывшая пио-
нервожатая. Возникла идея объединить ваши рукопи-
си в одну повесть. Автор — жена Генерального секре-
таря ЦК комсомола Михайлова. Там есть кое-какой
интересный материал, — добавил Лунин неуверенно.
Понятно. Согласие на соавторство — гарантия вы-
хода книги и ее официального успеха, отказ от соав-
торства будет угрожать ее выходу и наградит меня
влиятельными недоброжелателями. Но решается и
моя писательская судьба: войду я в литературу до-
стойно, прямым путем или держась за плечи жены
Михайлова. И я ответил категорическим «нет!».
— Нет, значит, нет, — с облегчением вздохнул Бо-
рис Владимирович.
Через несколько дней я опять встретил Пискуно-
ва, он поздоровался со мной весело и доброжелатель-
но. Видимо, мой отказ утвердил его доброе отноше-
ние ко мне. Судьба рукописи этой дамы мне неиз-
вестна, ее книга мне не попадалась.
Осенью сорок восьмого года «Кортик» вышел из
печати. Первый авторский экземпляр я получил из
рук Пискунова, к тому времени уже директора изда-
тельства.
Вскоре состоялось обсуждение книги в Союзе пи-
сателей. Председательствовала Агния Барто, собра-
лось много народу, пришли руководители «Детгиза»
во главе с Пискуновым, он знал, откуда ждать удара,
и не ошибся: явились три лощеных молодца из ЦК
ВЛКСМ. С ними шушукалась критик Леонтьева,
плотная, квадратная баба с зыркающими по сторо-
нам черными глазами. Она первой взяла слово, объ-
явила, что не видит разницы между «Кортиком» и по-
173
шлым американским боевиком «Багдадский вор», на
такой литературе недопустимо воспитывать совет-
ских детей, выпуск книги — промах «Детгиза», поте-
рявшего политическое чутье, и так далее в том же
духе. Это было намерение задать тон обсуждению, но
все получилось наоборот. Выступавшие писатели го-
ворили о Леонтьевой с издевкой, хвалили книгу. Как
я потом узнал, многим Пискунов заранее послал кни-
гу и просил участвовать в обсуждении. Михайлов-
ские мальчики ретировались, не произнеся ни слова.
На повесть появилась лишь одна рецензия Фриды
Вигдоровой: «Школьники полюбят эту книгу». Но
книга сразу стала популярной.
После «Кортика» я ушел во «взрослую» литера-
туру, написал романы «Водители» и «Екатерина Во-
ронина»; казалось, обычный случай — писатель начал
с детской биографической книги, и на этом его «дет-
ская» литература кончилась. Однако Константин Фе-
дотович Пискунов не выпускал меня из виду. Каж-
дый год переиздавал «Кортик», встречаясь со мной,
спрашивал: «Когда вы напишете для нас?» Он читал
мои «взрослые» романы, звонил, такой звонок обыч-
но кончался словами: «Пишите для нас, вы должны
писать для детей». Был заинтересован в каждом ав-
торе. Я пятьдесят лет в литературе, но ни один изда-
тель ни разу не спросил меня: «Что вы пишете для
нас?» Это спрашивал только Константин Федотович
Пискунов.
Однажды Пискунов пригласил меня к себе.
— Не для всеобщего сведения. Мы задумали «Все-
мирную библиотеку приключений», подписную, боль-
шим тиражом. Там должен найти место и «Кортик».
В каждом томе должно быть не менее двадцати пе-
чатных листов. А в «Кортике» всего десять. Надо еще
десять. Напишите продолжение!
174
Он закашлялся, и, глядя на его бледное, худоща-
вое лицо, я вдруг подумал: не туберкулез ли у него,
профессиональная болезнь печатников, имеющих де-
ло со свинцовым набором?
Откашлявшись, он продолжал:
— Проект может и не осуществиться, мы впервые
задумываем такое сложное, богатое подписное изда-
ние. Ну и что? Зато у вас будет вторая приключенче-
ская книга, мы ее будем издавать, как и первую. А по-
том, глядишь, вы и третью напишете, вот вам и три-
логия, вот вы и классик. У нас ведь кто классиком
считается? Тот, кто написал трилогию.
Засмеялся, опять закашлялся.
Из Германии я привез чернильный прибор с двумя
массивными чернильницами, красивый, мраморный,
отделанный бронзой и увенчанный большой бронзо-
вой птицей. Писал я на машинке, но на столе он стоял.
При очередном переезде птица отломалась, и я уви-
дел, что она полая внутри, и так как мыслил уже
«приключенчески», то подумал, что такая птица мог-
ла бы служить тайником. Воображение заработало.
За несколько месяцев я написал «Бронзовую птицу».
К этой повести у работников издательства, а по-
том и у критиков отношение было сложное, как это
бывает по отношению к книге, продолжающей пер-
вую, имевшую успех. Писатель эксплуатирует удав-
шихся ему героев и придумывает для них новый сю-
жет, не всегда удачный. Всем известны «Приключения
Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна»,
но не все знают, что Марк Твен написал еще «Том
Сойер за границей» и «Том Сойер сыщик». Быва-
ют и удачные продолжения: «Двадцать лет спустя»,
«Десять лет спустя», и все же пальма первенства за
«Тремя мушкетерами». Некоторая настороженность
к такого рода продолжениям справедлива. Во второй
175
книге часто отсутствует то, что привлекает в первой:
свежесть памяти, наивность, доверие, покоряющие чи-
тателя, — мол, пойми и прости, это моя первая книга.
Во второй нет той подкупающей надежды, которую
автор вкладывает в свою первую работу, — надежды
войти в литературу Писатель часто пользуется мате-
риалом, который не использовал в первой книге. А чи-
татель уже ничего не прощает: ты теперь профессио-
нал и, будь добр, пиши по-настоящему.
Первым прочитал повесть Пискунов:
— Не все будут хвалить, скажут, что вы повторяе-
те самого себя. Не обращайте внимания. Повесть хо-
рошо дополняет «Кортик», будем издавать.
Он оказался прав — читатель принял книгу. Пис-
кунов включил ее в задуманную им и выходящую ти-
ражом в триста тысяч экземпляров 20-томную «Все-
мирную библиотеку приключений».
При директорстве Пискунова вышли в свет мои
повести для подростков: «Приключения Кроша»,
«Каникулы Кроша», «Неизвестный солдат».
В 1964 году в журнале «Новый мир» был опубли-
кован мой роман «Лето в Сосняках». В первом часу
ночи позвонил Константин Федотович:
— Только что кончил читать, не мог удержаться от
звонка. Роман раскритикуют, но я, как читатель, бла-
годарю вас, это честная книга.
Ни один издатель ни днем, ни ночью не звонил
мне по поводу моей книги. Звонил только Пискунов.
И, я думаю, не мне одному.
Работники издательства, возможно, от много-
летнего общения с детскими писателями, с детьми-
читателями сами приобрели нечто детское: непосред-
ственность, способность восхищаться и радоваться
хорошей книге. После Лунина меня много лет редак-
тировала Светлана Николаевна Боярская. Пискунов
176
сумел сплотить вокруг себя особенный коллектив.
Уже перестав писать для детей, я продолжал захажи-
вать в «Детгиз» — родной дом, где тебя все знают и
ты всех знаешь, где начиналась твоя литературная
биография.
16
Борис Лунин — мой редактор в «Детгизе» — пи-
сал для журнала «Октябрь» работу о Чернышевском,
называлась она, кажется, «Вилюйский узник». Но все
журналы охотились тогда за сочинениями на «про-
изводственную» тему. Лунин сказал в редакции, что
некий Анатолий Рыбаков, автор повести «Кортик»,
пишет роман о шоферах и это может быть интерес-
ным — автор по профессии автомобилист.
Прихожу как-то к маме, она говорит:
— Звонили из журнала «Октябрь», оставили те-
лефон, просили позвонить.
Звоню в «Октябрь», представляюсь заведующей
прозой Ольге Михайловне Румянцевой, она переда-
ет разговор с Луниным и просит принести роман.
— Он у меня еще в работе, написана только пер-
вая часть.
— Неважно, приносите, почитаем, может быть, до-
говоримся о чем-либо.
Редакция журнала «Октябрь» помещалась тогда
в здании газеты «Правда», я привез рукопись, отдал
ее Румянцевой, милой, пожилой женщине. Как я по-
том узнал, она — давний член партии, работала в сек-
ретариате Ленина машинисткой, была тогда моло-
денькой, хорошенькой, Владимир Ильич как-то по-
сле работы проводил ее и в дом зашел — повидаться
с родителями, своими давними знакомыми, старыми
большевиками Румянцевыми. После этого Надежда
177
Константиновна Крупская, тоже давняя знакомая Ру-
мянцевых, выпроводила их дочь на учебу... За другим
столом в комнате сидела заведующая отделом науки,
немолодая грузная женщина, с почему-то знакомым
лицом. Оказалось, родная сестра сталинского помощ-
ника А. А. Жданова. Вот в такой именитый кабинет
попала моя рукопись.
В мае или июне мама встречает меня словами:
— Где ты пропадал? Три дня названивают из «Ок-
тября».
Звоню Румянцевой.
— Господи! Ищем вас повсюду. Приезжайте не-
медленно на редколлегию.
За громадным столом, уставленным телефонами,
восседал главный редактор журнала Федор Иванович
Панферов, мрачноватый мужик при галстуке, с лох-
матыми бровями, хмуро, насупившись, смотрел ис-
подлобья. За столом, приставленным к главному сто-
лу, чинно сидели члены редколлегии: Первенцев, По-
левой, Ильенков, Санников, еще кто-то, на стульях
вдоль стен кабинета замерли рядовые сотрудники.
Румянцева представила меня. Панферов еще боль-
ше насупился.
— Приходится вас разыскивать! Не мы вас, а вы
нас должны ждать.
— Как только мне сообщили о редколлегии, я тут
же явился.
— Решаются твоя судьба, судьба твоего романа,
а ты разгуливаешь.
— Не буду теперь отходить от телефона, — крот-
ко ответил я.
Все сидели по-прежнему чинно, только Полевой
скосил на меня глаза.
— Прочитали мы твой роман, общее мнение: на-
до печатать. И замечание у всех одно: у тебя снабже-
нец — Вербицкий. Зачем?
178
— Что зачем?
— Зачем тебе нужна еврейская фамилия?
— Нельзя писать о евреях?
— Можно. Но он у тебя жулик. Критики обвинят
тебя в антисемитизме.
— Не обвинят. Я сам еврей.
Он на мгновение запнулся, потом неожиданно
спокойно сказал:
— Свои же тебя и слопают. Был бы он положи-
тельный герой — пожалуйста! А отрицательный пер-
сонаж — еврей, этого мы не допустим.
— Вербицкий... Такая фамилия может быть у ев-
рея, у поляка, у русского. Писательница была Вер-
бицкая.
— Не беспокойся, они поймут, как им надо. По-
чему Вербицкий? Почему не Вербов, Вербиков или,
скажем, Вертилин. Как хорошо! Жулик, снабженец —
Вертилин!
— Слишком прозрачный намек. Близко лежит.
— А у Гоголя: Чичиков, Собакевич, Ноздрев — это
не намек, не близко лежит?
— Хорошо, пусть будет Вертилин.
— Молодец! Так и надо принимать замечания ре-
дакции. Ставим в январский номер.
— В январский?! У меня написана только первая
часть.
— Дописывай.
— Когда я должен все сдать?
Он посмотрел в график:
— Январский... Январский номер сдаем в ноябре.
Надо будет еще почитать. В октябре приноси.
— Я не могу за полгода дописать две трети романа.
— Допишешь, допишешь! Твоим романом откры-
ваем год. Анатолий! Ты понимаешь, что такое напе-
чататься в «Октябре», старейшем российском жур-
нале?!
179
— Но я не успею.
— Успеешь, успеешь! Подпишем договор, полу-
чишь аванс, выпьешь рюмку, как положено писате-
лю, й сядешь работать.
Я подписал договор. Напечататься в «Октябре» —
представится ли мне когда-нибудь еще такая возмож-
ность? Смел ли я мечтать о такой удаче? И аванс! Де-
нег нет, полученный в «Детгизе» гонорар попал под
обмен денежных знаков. Погорел я тогда...
Недели три спустя, в очередной выплатной день,
явился в бухгалтерию «Правды» за авансом. Денег —
полный портфель. Выдавая аванс, кассирша сказала:
— Звонили из «Октября», просили вас зайти.
Поднимаюсь на четвертый этаж, вхожу в кабинет
к Панферову.
Он сидит за своим громадным столом с телефо-
нами. Как и в прошлый раз, смотрит насупившись,
грозно, по-партийному, по-кремлевски, воплощает
в себе не личность, а инстанцию. Однако не получа-
ется. Конечно, в литературе он был инстанцией, весь-
ма значительной — главный редактор журнала. Но
был и личностью, не слишком, может быть, значитель-
ной, но своеобразной, колоритной, очень характер-
ной для того времени. Деревенский парень, не лишен-
ный способностей, малообразованный, испробовал
в свое время перо как «селькор» — сельский коррес-
пондент в провинциальной газете. Напечатали. После
этого он уже пера из рук не выпускал, обуяла страсть
к сочинительству, вдохновлял пример «великого бо-
сяка» Горького, поощряли всякого рода призывы ра-
бочих и крестьян в литературу. Написал роман — его
расхвалили «за тему», он тут же следующий, заимел
квартиру в Лаврушинском переулке, дачу на Нико-
линой Горе, жену-красавицу, к тому же писательни-
цу — Антонину Коптяеву, стал секретарем Союза пи-
180
сателей, депутатом Верховного Совета — словом, весь
антураж. И старался держаться соответственно. Лю-
дей принимал по строго разработанному ритуалу.
Неугодных к нему не допускали. Я помню, как об-
реченно расхаживал по коридору один весьма извест-
ный критик, постоянный сотрудник «Октября», но
чем-то Панферову не угодивший. Этого было велено
«гнать в шею».
Автор никому не известный, еще не прочитанный,
допускался не дальше дверей. Так со стоящим в две-
рях Панферов с ним и разговаривал. «Почитаем, от-
вет получите в отделе».
Следующий разряд — жест, приглашающий при-
сесть. Значит, есть шанс на публикацию: кто-то авто-
ра рекомендовал, и он уходил обнадеженный.
Но если вслед за приглашением сесть автору про-
тягивалась пачка папирос «Друг» с нарисованной на
коробке собакой, это значило, что его напечатают, он
друг журнала. В этом смысле название папирос было
символично.
Этими вариантами церемониал не исчерпывался.
Было еще два.
Из ящика стола Панферов вынимал бутылку вод-
ки, наливал автору полстакана, подвигал блюдечко
с печеньем:
— Выпей за успех.
Значит, ты не только автор и друг, но еще человек
журнала «Октябрь», «свой», «наш» человек, мы тебе
доверяем и будем поддерживать.
И наконец, наивысший разряд.
Голицына (секретарь) приносила из буфета боль-
шую тарелку сосисок, две тарелочки, горчицу, хлеб,
боржом. И вы с Панферовым распивали бутылку вод-
ки. Теперь все! Ты войдешь в состав редколлегии, бу-
дешь представлен на соискание Сталинской премии,
Панферов выхлопочет тебе квартиру, дачу в Передел-
181
кине и на ближайшем съезде писателей выдвинет
твою кандидатуру в члены правления.
Вот по этому высшему разряду Панферов меня
и принял. Чем я так ему понравился, не знаю.
Привычным ударом дна о ладонь Панферов вы-
шиб пробку из бутылки, мы с ним ее и выпили. Он
был выпивоха, и я умел пить, он пьянел, я — нет, со-
сисок навалом, я хорошо закусил. Панферов почти
не ел, рассуждал:
— Кончишь этот роман, сразу начинай другой, те-
му я тебе даю, как Пушкин Гоголю. Слыхал об этом?
— Конечно, «Мертвые души».
— Молодец, знаешь историю литературы. Мне го-
ворили: простой шофер, то да се, язык ведь без кос-
тей. Значит, только тебе, как Пушкин Гоголю. Слушай.
Во время войны эвакуировали из Москвы завод в Ка-
захстан. Оборонный завод! Прямо в степь, под откры-
тое небо. И что ты думаешь? Поставили люди стан-
ки в степи и начали работать. Пока возводили стены,
крышу, они боеприпасы выпускали для фронта. По-
нимаешь, что за люди были! Какой материал для пи-
сателя! Почему не записываешь?
— Я все запомню.
— Запомнишь? Детали! Самое главное в художе-
ственном произведении — детали! Кто умел писать
детали? А?
— Толстой, думаю.
— Молодец, Анатолий, правильно! И вот я тебе,
как Гоголь Толстому, сюжет отдаю. Командировку вы-
пишем, поезжай, посмотри, с людьми поговори...
Захмелел, путались мысли, но продолжал рассуж-
дать:
— В холод, снег, вьюгу... А работали. Кто работал?
Женщины наши... Великая русская женщина... Коня
на скаку остановит... Все при ней! Как у Рубенса. Ру-
бенса знаешь?
182
— Знаю.
— Видел у Рубенса женщину? Сразу видно, для
чего она создана, — детей рожать! Все при ней! И здесь,
и там, всюду, где полагается, есть за что ухватиться.
Ядреных баб писал Рубенс, понимал, разбирался...
Его монолог прервала возникшая в дверях Голи-
цына:
— Федор Иванович, возьмите трубочку по внут-
реннему.
С одного из телефонов Панферов снял трубку:
— Алло!.. Приехала... Ладно... Сейчас спущусь...
Жди... — Положил трубку. — Жена явилась, ждет вни-
зу. Собирайся, поедем ко мне на дачу.
Ехать к нему на дачу... У меня портфель полон
денег.
— Неудобно, Федор Иванович, поздно.
— Что поздно? Переночуешь на свежем воздухе.
Завтра со мной в Москву вернешься.
— Я не знаком с вашей женой.
— Познакомишься...
Рядом с шофером сидела Антонина Коптяева, мо-
ложавая, с несколько необычным бурятским лицом.
Мы с Панферовым уселись сзади. Он был чем-то
недоволен, что-то ей выговаривал, она не отвечала,
ни разу не оглянулась.
— Видал? Как об стенку горох. Муж рюмку вы-
пил. А какой мужчина не пьет, это глиста, а не муж-
чина. По-умному, видишь ли, разговаривает, интел-
лигент! Нет, ты напиши! Не какой-то там фельетон-
клеветон, ты роман напиши! Рассуждать легко, это
они умеют, критиканы! За это и нравятся нашим ба-
рынькам.
Коптяева по-прежнему сидела молча. В чем упре-
кал ее Панферов, каких интеллигентов-критиканов
имел в виду, я не понял.
183
Большая дача, на фронтоне вырезанные из дере-
ва аршинные буквы: «АНТОША» — в честь Антони-
ны Коптяевой. Стены внутри увешаны картинами —
в основном «передвижники», старинная мебель —
богатый дом.
На столе бутылка водки, на закуску горячие бе-
ляши. Панферов ел с аппетитом, я мало — наелся со-
сисок в редакции. Как и в машине, Панферов про-
должал ругать критиков, рассказывал: пишет о них
пьесу, герой — критик Ермилов.
— Я его приложу, перевертыша... И нашим и ва-
шим... Имя и фамилию ему придумал — Ермил Ши-
лов. А? Все догадаются. И не придерешься, на лично-
сти не перехожу. Ермил Шилов — ищите, кто такой!
В художественном произведении, Анатолий, имя ге-
рою надо выбирать звонкое, чтобы запоминался. Вот
у Пушкина — Онегин, откуда такая фамилия? Река
Онега. Ленский — река Лена. Чувствуешь?!
Постелили мне в небольшой комнате для гостей.
Намаялся я за этот день, заснул мгновенно.
Разбудил меня Панферов часов в семь.
— Вставай, умывайся.
Позавтракали. Подавала прислуга. Коптяева к за-
втраку не вышла. У крыльца уже стояла машина. Се-
ли. Проехали метров пятьсот. Стоп! Выходи!
Возле большого пустыря нас ожидал человек на
длинных журавлиных ногах, в выцветшей, с орден-
скими планками гимнастерке. Панферов нас позна-
комил:
— Председатель поселкового совета, большая си-
ла. Анатолий Рыбаков — знаменитый писатель. — Об-
вел рукой пустырь. — Видишь, Анатолий, этот уча-
сток будет твой. Съездишь в Калужскую область, до-
ма там дешевые, срубы хорошие, калужские — они
испокон веку плотники, купишь пятистенок, приве-
184
зешь, поставишь тут дом, дачу заимеешь, будем со-
седями.
— Федор Иванович! Мне нужно заканчивать ро-
ман. Когда строиться?
— Роман — романом, дом — домом. Бери, не зе-
вай, потом поздно будет.
— Пока не кончу роман, ни о какой даче не мо-
жет быть и речи.
— Ах так, Господа Бога, Христа... — Он длинно
и витиевато выругался. — Тут министры не могут уча-
сток получить, министры! Из писателей я здесь один,
вот еще Михалков втерся, этот куда хочешь просунет-
ся. А ты кто? Ноль без палочки. Я из тебя человека
делаю, а ты брыкаешься.
Только что представил меня знаменитым писате-
лем, а теперь ноль без палочки. Забавный человек
и ведь добра мне хочет, покровительствует. Но для
меня сейчас главное и единственное — роман.
— Пока не кончу роман, ничем другим занимать-
ся не буду.
— Ну и хрен с тобой!
Сел в машину и уехал. И председатель поселко-
вого совета ушел. А я остался. Стою один на дороге,
автобусы сюда не ходят, железной дороги нет. Как
добраться до Москвы? Добрался, конечно.
В сентябре я сдал вторую часть рукописи, в де-
кабре — третью. Роман начали печатать в январе, от-
крыли им год. Об инциденте на Николиной Горе Пан-
феров не вспоминал. Отстоял мне в Союзе писателей
квартиру, потом и дачу в Переделкине, рекомендо-
вал в члены редколлегии «Октября», выдвинул ро-
ман на Сталинскую премию и в драматической исто-
рии ее получения вел себя достойно. После публика-
ции «Водителей» я в журнал не ходил, вокруг него
вертелись не те люди: Бубеннов, Первенцев, Бабаев-
ский.
185
Как-то встретил меня Панферов в Союзе писа-
телей:
— Почему в журнал не заходишь?
— Работы много.
— Какой занятой! Слыхал, роман пишешь... Мно-
го написал?
— Только первую часть.
— Принеси. Договор подпишем, аванс дадим. Ты
теперь богатый, и все равно с авансом надежнее.
Я передал Румянцевой первую часть романа. Вско-
ре меня вызвали к Панферову. Не хотел идти, пред-
чувствовал недоброе. Панферов опубликовал тогда
первую книгу своего романа «Волга матушка-река».
Вещь графоманская. Я опасался, что он заведет о ней
речь. Но Румянцева настаивала, пришлось идти.
Панферов опасливо покосился на дверь, вытащил
из ящика бутылку водки:
— Выпьешь? Только один. Мне врачи запретили.
Антонина лютует, развела тут вокруг меня разведку.
— Тогда и мне не надо.
Он спрятал бутылку в стол, вынул мою рукопись.
— Прочитали мы... Получится роман, поздравляю,
как допишешь, будем печатать. И название хорошее:
«Одинокая женщина». Молодец! Сразу берешь быка
за рога. А пока договор подпишем. Сколько у тебя
будет листов?
— Листов двадцать пять.
Он вызвал Голицыну, приказал приготовить дого-
вор со мной на роман «Одинокая женщина», объем
30 листов, гонорар — 4000 рублей за лист. Быстренько!
— Есть! — Голицына скрылась за дверью.
Панферов смотрел на меня благодушно, улыба-
ясь, подписал договор на незаконченный роман, дал
высшую «лауреатскую» ставку — 4000 рублей и не
за 25 листов, как я сам назвал, а за 30 — аванс будет
больше.
186
— Читал мой роман?
— Читал.
— И как?
— Первая книга... Надо до конца дочитать.
— Ишь ты какой! — Он недобро усмехнулся. —
Твой роман я тоже не до конца дочитал, договор под-
писываю — оценил тебя, а ты, видишь ли, конца до-
жидаешься!
— Вещь читается, роман, я думаю, получится.
— Ах, значит, романа еще нет, еще только «думаю,
получится»... Что же тебя там не устраивает? Говори
прямо, по-писательски!
— Один сюжетный ход неубедительный.
Он насупился, насторожился.
Я продолжал:
— В романе написано: в Прикаспии гибнут овцы,
положение в области отчаянное. Туда срочно посыла-
ют нового секретаря обкома. Казалось бы, он должен
вылететь первым же самолетом, а он садится в Хим-
ках на теплоход и спокойно плывет по Волге две не-
дели. Так ведь? А овцы тем временем гибнут. Чита-
тель этому секретарю не поверит. На твоем месте я
бы сразу отправил его на самолете.
Он сидел все так же, набычившись, потом с горе-
чью сказал:
— Да, вам этого не понять.
— Кому это вам?
— Вам не понять, — повторил он, — в этой поезд-
ке я показываю читателю Волгу. Нашу Волгу, вели-
кую русскую реку, дорогую каждому русскому чело-
веку, матушку нашу Волгу, кормилицу, а вам, конеч-
но, не понять.
— Кому это вам? — переспросил я.
Он нажал на звонок, рявкнул секретарше:
— Договор! Где договор?!
187
— Сейчас, сейчас, Федор Иванович, — заторопи-
лась та.
— Так кому это вам? — снова спросил я.
— Вам, инородцам!
— Ах так... Мало того что ты графоман, ты еще
и антисемит. Значит, правду о тебе говорят.
Он опять нажал кнопку звонка:
— Договор! Договор! Я вам сказал!
— Сейчас, сейчас, Федор Иванович.
— Несите договор, черт возьми!
— Сейчас, минуточку, Федор Иванович.
Он застучал кулаком по столу.
— Договор, я вам сказал! Сейчас же договор!
Наконец Голицына положила перед ним договор.
Он схватил его и, не глядя, разорвал и бросил в кор-
зину.
— Со шпионами договоров не заключаю.
— Что-что?
— Ты же спал со шпионкой, с Анной Луизой
Стронг, вот с кем ты спал!
Я в жизни своей не видел Анны Луизы Стронг,
читал в газете, что она объявлена шпионкой. Что ему
взбрело в голову?!
— Дурак ты! — сказал я на прощание.
Прошли годы. Панферов сильно болел, вроде об-
наружили рак, но продолжал руководить журналом.
Говорили, будто бы даже хотел печатать Пастернака,
Паустовского, Казакевича, бывших тогда не в почете
у власти.
Как-то позвонил мне Елизар Мальцев, в ту пору
заместитель Панферова.
— Толя, Федор Иванович хочет тебя видеть.
— Зачем?
— Просто так.
— Не имею желания.
188
— Толя, он умирает... Поверь, дело идет не о меся-
цах, а о неделях, может быть, о днях. И он хочет с то-
бой повидаться, неужели ты ему откажешь?
Я приехал. Редакция находилась теперь не в зда-
нии «Правды», но на той же улице, на первом этаже
жилого дома. Небольшой, в сравнении с прошлым,
кабинет, за столом — Панферов, худой, бледный, с вва-
лившимися глазами, с печатью смерти на лице. Ко-
мок подкатывал у него к горлу, он его сглатывал, по-
том комок снова подкатывал. Видимо, у него был рак
желудка.
Мы с Мальцевым сели против него. Панферов,
улыбаясь, смотрел на меня, медленно, с трудом заго-
ворил:
— Видишь, Елизар, вот и Анатолий пришел.
Я знал, что он придет, ведь я любил его, как брата...
Большие надежды на него возлагал и сейчас возла-
гаю, Анатолий себя еще покажет... А кто нас рассорил?
Елизар, знаешь, кто нас рассорил? Падерин — него-
дяй! (Падерин был тогда его заместителем.) Я велел
выписать Анатолию гонорар по четыре тысячи руб-
лей за лист, а Падерин, подлец, антисемит, выписал
ему по три тысячи. Анатолий обиделся и ушел от нас
в «Новый мир».
Что я мог ему сказать? Не напоминать же тот раз-
говор...
Елизар оказался прав.
Через несколько дней Панферов умер.
17
Газеты — московские, республиканские, областные,
даже районные, все журналы напечатали хвалебные
статьи о романе «Водители». Книга вышла на рус-
189
ском, на языках народов СССР и народов РСФСР,
в странах Восточной Европы (в то время «страны
народной демократии»). Имел роман успех и у чита-
телей, в том числе и у интеллигенции.
Что было в «Водителях»? Достоверность, автор
знает, о чем пишет, честность, нет славословий, лжи-
вого пафоса, ни разу не упоминается имя Сталина,
персонажи — рядовые люди, шоферы, грузчики, сле-
сари, рассказано о них без затей и ухищрений. Но
в жизни героев романа был только труд, ничего, кро-
ме работы. Все остальное — любовь, ненависть, стра-
дания, сострадание, способность мыслить — истреб-
лялось в литературе беспощадно: «личное не должно
заслонять общественного». Поэтому я и не включил
«Водителей» в свое собрание сочинений.
Но тогда я был, как говорится, «нарасхват»: при-
глашали на премьеры, на всякого рода «культурные»
мероприятия — литературный успех в ту пору цени-
ли. Приняли, конечно, в Союз писателей. Пришлось
заполнять анкету. В графе «судимость» — написал
«нет»: судимость с меня снята. Но вслед за этой гра-
фой следовал вопрос: «Если судимость была, но сня-
та, то кем и когда снята». Вопрос незаконный: он ли-
шал меня права не писать о своей судимости. И в этой
графе я тоже написал «нет».
Союз писателей выделил мне однокомнатную
квартиру на Смоленской площади, в старом доме,
бывшем когда-то детским приемником Рукавишни-
кова. Советы, как ее обставить, давали Василий Ажа-
ев, автор романа «Далеко от Москвы», и поэт Миха-
ил Луконин. Они уже были лауреатами Сталинской
премии, а меня только выдвинули. Все мы авторы од-
ной «рабочей» темы (помню луконинскую строчку:
«Жажда трудной работы нам ладони сечет»), Вася
Ажаев считался ее родоначальником и покровитель-
190
ствовал своим, так сказать, продолжателям, протал-
кивал их, выдвигал, включал в писательские бригады
на разные декады. Помню, мы ездили в Ригу на какое-
то литературное мероприятие. Они были с женами:
Ирина Ажаева, добрая, рассудительная, милая дама
со склонностью к светскости, и Галя — молодая жена
Луконина (в будущем Евтушенко), бесшабашная, ве-
селая, с поразительно красивым, незаурядным лицом.
В этой поездке я познакомился с Алексеем Сурко-
вым, возглавлявшим нашу делегацию. Знал его рань-
ше только как фронтового поэта, теперь Сурков был
одним из руководителей Союза писателей. Снача-
ла он настороженно приглядывался ко мне, потом
со своим характерным ярославским говорком на «о»
сказал:
— В «Октябре» печатаешься, я и подумал, не из
«гужеедов» ли ты.
«Гужеедами» он называл правых, связывал их
с журналом «Октябрь». Сурков — фигура противо-
речивая, партийный функционер, средний поэт, имя
его впервые прозвучало в 1934 году на Первом Все-
союзном съезде писателей: он возражал против вы-
сокой оценки, данной Бухариным Пастернаку. От-
сюда и пошла его репутация «гонителя» Пастернака.
Но он не явился на знаменитое собрание в пятьдесят
восьмом году, где писатели прорабатывали Пастерна-
ка. И в так называемой «борьбе с космополитизмом»
тоже не принимал участия.
Ажаев и Луконин вели себя порядочно. Ажаев, ра-
ботая в Союзе писателей, помогал Алексею Суркову
разоблачить мошенника Сурова, который присваивал
себе чужие пьесы. Мешало им то же, что и многим
писателям того времени, — неожиданный, сногсши-
бательный официальный успех. Он не приковал их
к письменному столу.
191
Круг моих знакомых расширялся. Обедал я в рес-
торане ЦДЛ. Там собиралась московская литератур-
ная публика, жизнь в ЦДЛ кипела: собрания, заседа-
ния, обсуждения книг, съезды, пленумы, совещания,
торжественные даты, митинги, юбилеи, панихиды,
суета и суматоха... Но какая может быть литерату-
ра при отсутствии права на самостоятельную мысль?
Анекдот того времени: «Не думай, подумал — не го-
вори, сказал — не публикуй, опубликовал — пиши
покаянное письмо».
Как-то пригласил меня к себе Константин Симо-
нов, тогда главный редактор «Литературной газеты».
Отношение к нему у меня было двойственное. На
войне — любимый поэт, стихи его читали и солдаты,
и офицеры, фигура тогда легендарная. Но в феврале
сорок девятого года меня, еще не члена Союза писа-
телей, один приятель провел в ЦДЛ на собрание мос-
ковского писательского актива, на доклад Симонова:
«Задачи советской драматургии и театральная кри-
тика».
Этому собранию предшествовали такие события.
13 января 1948 года в Минске был убит Михоэлс,
знаменитый актер, руководитель Еврейского театра
в Москве, председатель Еврейского антифашистско-
го комитета во время Второй мировой войны. Убий-
ство изображалось как несчастный случай, но мно-
гим, и мне в том числе, хорошо знавшим сталинские
способы устранения неугодных, было ясно, что это
не случайность. Через год в «Правде» появилась ре-
дакционная статья, написанная Фадеевым и извест-
ным тогда казенным журналистом Давидом Заслав-
ским, которого еще Ленин именовал «политической
проституткой». Статья называлась «Об одной анти-
патриотической группе театральных критиков». Цель
этой акции была ясна: официальное объявление ста-
192
линского государственного антисемитизма. Состав
«антипатриотической» группы не оставлял в этом ни-
какого сомнения: Борщаговский, Бояджиев, Варшав-
ский, Гурвич, Малюгин, Холодов (он же Меерович),
Юзовский. Не буду перечислять предъявленные этой
группе абсурдные обвинения. Достаточно назвать ны-
не забытых, но тогда процветавших конъюнктур-
щиков, чьи пьесы критиковали эти «антипатриоты»:
Суров, Софронов, Вирта, Ромашов, Корнейчук, Пав-
ленко.
И вот на эту тему делал доклад Симонов. Возвы-
шаясь на трибуне, аристократически грассируя, он
произносил нечто отвратительное: «...мелкая злоба,
самодовольная наглость... Оголтелые враги социали-
стического искусства... Подшибали ноги передовым
драматургам...» Все это, повторяю, было отвратитель-
ным, но для меня, прошедшего школу сталинских ре-
прессий, наиболее страшными были его слова: «Одна
из самых вредоносных сторон деятельности крити-
ков-антипатриотов заключается в том, что они были
именно группой». Неужели не понимал Симонов, что
говорит? Ведь это отчетливо сформулированное об-
винение не только по статье «контрреволюционная
агитация и пропаганда», что наказуется сроком до де-
сяти лет лагерей, но и по статье «создание и участие
в контрреволюционной организации», за что положен
расстрел. И это произносит Симонов, бесстрашный
военный корреспондент, поэт, написавший «Жди ме-
ня», «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины» —
пронзительные стихи. Помню, как-то я ужинал в рес-
торане «Гранд-Отель», вошел Симонов, и оркестр тут
же грянул его знаменитую песню: «С лейкой и блок-
нотом, а то и с пулеметом...» Так любил и чтил его
народ. И вот стоит он на трибуне и произносит хо-
лопскую речь.
193
Такие два Симонова были мне известны. Он при-
гласил меня домой, помню большую квартиру, про-
сторный кабинет, полный книг, журналов, навален-
ных на журнальном столике рукописей, непрерывные
телефонные звонки, отлучки его из кабинета в дру-
гие комнаты, атмосферу чрезвычайной занятости, ки-
пучей деятельности.
— Читал ваш роман, — сказал Симонов, имея
в виду «Водителей», — мне нравится ваше отноше-
ние к жизни. Предлагаю работу в газете, заместите-
лем заведующего отделом. Пока. А там посмотрим.
Разумеется, сразу же вводим вас в состав редколле-
гии.
Быть членом редколлегии газеты, конечно, почет-
но. Но работать в ней... Никогда я не был газетчи-
ком, в жизни своей не написал ни одной корреспон-
денции, не будет времени писать прозу. Да и рабо-
тать с Симоновым после его февральского доклада?
Я поблагодарил за предложение, но твердо отказал-
ся, сослался на занятость новым романом, на отсут-
ствие опыта газетной работы.
Я не нажил в Симонове врага, но всегда потом
чувствовал его несколько презрительное равнодушие
к себе: такая удача шла человеку, на такое видное мес-
то мог выйти — не захотел! Останется на обочине —
дурачок!
Нечто похожее, но посерьезнее ожидало меня
в другом месте.
Осенью пятидесятого года пригласили меня в ЦК
ВКП(б), в один из идеологических отделов к товари-
щу Маслину. Ничем не примечательная чиновничья
личность, стертое чиновничье лицо, чиновничьи по-
вадки. Пригласил сесть, посмотрел в папке мое имя,
отчество...
— Анатолий Наумович! Союз писателей СССР
вошел в Центральный комитет партии с предложе-
194
нием ввести вас в состав редколлегии журнала «Ок-
тябрь», это номенклатура ЦК. У нас вы прошли все
инстанции. Поздравляю. Проект решения Секрета-
риата ЦК уже подготовлен. Остались некоторые
формальности. Надо вам написать автобиографию и
заполнить анкету. — И протягивает мне анкету, эта-
кую тетрадь страниц на десять.
Заполнять анкету здесь?! Цековские номенкла-
турные анкеты тщательно проверяются в здании по-
близости, на Лубянской площади, тут не напишешь:
нет, нет, нет, это «нет» быстро разоблачат, а написать
правду — значит признать, что при вступлении в Со-
юз писателей я скрыл бывшую судимость. Этим я
подставлю Союз под удар — они представили в выс-
ший орган партии кандидатуру непроверенную и со-
мнительную.
— Понимаете, в чем дело, я не смогу принимать
участие в работе редколлегии.
Он был ошеломлен, просто онемел. Придя в себя,
проговорил:
— Вы отказываетесь?! Такая честь для молодого
писателя — стать членом редколлегии старейшего
российского журнала.
— Я инвалид Отечественной войны. И я тяжело
болен — у меня грудная жаба, бронхиальная астма,
сердечно-сосудистая недостаточность (ничего больше
из этого разряда болезней я не сумел припомнить).
Врачи категорически запретили мне любые нервные
нагрузки.
— Почему вы не отказались в Союзе?
— Меня никто не спрашивал. Я в это время был
в отъезде.
— Как же теперь быть? — растерянно проговорил
Маслин. — Решение уже подготовлено, прошло все
инстанции, завизировано во всех отделах...
195
— Не знаю. Но войти в состав редколлегии я не
могу.
— Понятно, — протянул он, — понятно... — Расте-
рянность постепенно сходила с его лица, черты ста-
новились жесткими, глаза холодными. — Понят-
но. — И голос тоже обрел уверенность, набрал злоб-
ные, угрожающие нотки. — Значит, Союз писателей
внес в ЦК неподготовленный вопрос. Заставил аппа-
рат ЦК работать вхолостую. Придется разбираться,
придется спросить с кого следует.
Недели через три группу детских писателей при-
гласили к Фадееву. Позвали и меня, хотя после «Во-
дителей» я считался писателем для взрослых. Шел
разговор о работе бюро детской секции, вопрос этот
меня не интересовал, интересовал сам Фадеев, руко-
водитель Союза писателей, любимец Сталина. Краси-
вый, стройный, и седина красивая, но лицо цвета раз-
битого кирпича, пил он по-черному, все это знали, на
время запоя исчезал, неделями его не могли найти.
Потом запой проходил, он являлся и продолжал как
ни в чем не бывало руководить Союзом.
Злые языки рассказывали, будто во время одного
из таких запоев его вызывал Сталин. Не могли най-
ти. Выйдя из запоя, Фадеев является к нему.
Сталин спрашивает:
— И сколько времени у вас это обычно продол-
жается?
— К сожалению, три недели, товарищ Сталин. Бо-
лезнь такая.
— А нельзя немножко сократить, укладываться
в две недели? Подумайте.
За достоверность этого разговора не ручаюсь.
Перед тем как встретиться с детскими писателя-
ми, Фадеев специально прочитал три детские книж-
ки, о них и говорил:
196
— Эти книги не дают повода для дискуссии. Раз-
говаривать можно о книге или статье, не соответст-
вующей задачам, которые стоят перед детской литера-
турой. На таком отрицательном примере можно за-
явить свою положительную позицию. Такие книги и
статьи надо искать и представлять на суд обществен-
ности. Тогда-то и начинается настоящая литературная
жизнь. А у вас все благостно, тихо, спокойно. С Ми-
халкова какой спрос — он человек легкий, а вот това-
рищи Барто, Кассиль, Маршак — серьезные люди,
однако боятся кого-то обидеть. А мы воспитываем
молодежь, делаем большое партийное дело. Какие тут
обиды?!
В такой деликатной форме поучал, как искать
«идейного противника».
Разговор закончился, все разошлись, меня Фаде-
ев попросил остаться.
— Анатолий Наумович, мне докладывали, что
в ЦК партии вы отказались войти в состав редкол-
легии «Октября».
— Да, отказался.
— Вам следовало это сделать здесь, в Союзе.
— Меня никто не спрашивал. Я об этом ничего
не знал.
— Это недоработка нашего аппарата. Но обнару-
жена эта недоработка из-за вашего отказа. Вы нас
поставили в нелепое положение.
— Если бы я согласился, то поставил бы вас в бо-
лее нелепое положение.
Он удивленно уставился на меня.
— Я — инвалид Отечественной войны, и у меня
больное сердце. Врачи запретили мне любые нерв-
ные нагрузки, я бы не явился ни на одно заседание
редколлегии, и в скором времени меня бы пришлось
из нее вывести. Вам бы сказали: «Что же вы рекомен-
дуете людей, не способных работать?»
197
Он смотрел на меня, не понимая, серьезно я гово-
рю или издеваюсь над ним.
— Неубедительно. Среди нас нет абсолютно здо-
ровых людей. Товарищи оказали вам высокое дове-
рие, а вы их подвели.
— Я прошел войну, Александр Александрович,
и никогда не подводил своих товарищей. В данном
случае я тоже никого не подвел.
Встал, попрощался, вышел из кабинета, чувствуя
на себе его взгляд.
18
Понимал ли я, что мы своими книгами, пьесами,
картинами помогаем власти? Понимал. Но утешал се-
бя мыслью, что служу не только власти, но и народу,
стране, за которую воевал, ее культуре, служу, но не
прислуживаю, не участвую ни в каких верноподдан-
нических акциях, утешал себя мыслью, что «Водите-
ли» — честная книга, а «Кортик» — повесть о револю-
ции — служит не Сталину, а идее, которую он сокру-
шил. В стране развивается антисемитская кампания,
прикрытая словами «борьба с космополитизмом». Но
я не единственный еврей в литературе, искусстве, на-
уке. Все живут, работают, и я должен работать. Надеж-
да на то, что после войны все изменится, не оправда-
лась. И все же вера в будущее не должна покидать
нас. Мне 39 лет. Достаточно я нахлебался всего, могу
пожить как человек. Если дадут, конечно.
Наверняка рано или поздно мое прошлое откро-
ется. Но чем известнее я становлюсь, тем безопаснее.
Рядового инженера посадить просто. Но если я полу-
чу Сталинскую премию, то есть официальное призна-
ние правительства, посадить меня можно будет толь-
198
ко с санкции правительства. Решатся ли «органы»
загружать его столь мелким делом — анкету человек
не так заполнил? Не думаю. Значит, вопрос стоит
так: разоблачат меня до того, как я получу Сталин-
скую премию, или после. В Комитете по Сталинским
премиям «Водители» уже прошли первый, главный
этап — секцию литературы, рецензенты отозвались
положительно, пресса громадная, книга широко чи-
тается. Предстояло пленарное заседание Комитета,
а затем окончательное утверждение в Совете минист-
ров СССР под председательством Сталина. Списки
лауреатов объявляли обычно в марте-апреле следую-
щего года. Мне оставалось ждать и надеяться, что все
закончится благополучно.
Задумал я роман об одинокой женщине — много
одиноких женщин было после войны. И только на-
писав роман о женщине, как мне казалось, писатель
может состояться. Побывал на швейной фабрике, но
не потянуло писать о швеях. Да и некогда: держал
корректуру отдельного издания «Водителей», заклю-
чал договора с республиканскими и зарубежными
издательствами, давал интервью газетам — они уже
заранее готовили обзорные статьи о произведениях,
удостоенных Сталинской премии, вел переговоры
с «Ленфильмом» об экранизации романа, они ни к че-
му не привели — «Водители» так и не были экрани-
зированы; ездил на встречи с читателями, иногда со
мной отправлялся туда и мой друг Василий Михай-
лович Сухаревич — фигура примечательная в лите-
ратурной богеме тех, да и последующих, лет.
Мой ровесник, родом из Пятигорска, язвительно
остроумный, лицо сатира, одновременно напоминаю-
щее лицо Вольтера, бабник, выпивоха, незаменимый
человек в компании. Мать отдала его, четырнадца-
тилетнего с шестиклассным образованием, учеником
199
в самый большой ресторан Пятигорска, принадлежав-
ший частному владельцу — был нэп. Стал Вася пре-
красным поваром и как таковой, уже будучи жур-
налистом, был хорошо известен в московских лите-
ратурных и журналистских кругах. На домашних
сборищах, ужинах «становился к плите» и варил, жа-
рил, пек, занимался всем, кроме одного — никогда не
мыл посуду: «Я повар, а не судомойка. Привет с Ана-
пы!» Соблюдал свой поварской престиж.
Но там, в Пятигорске, на кухне, поваренка Васю
тянуло писать. Писал сначала в стенной газете, по-
том стал посылать корреспонденции в окружную га-
зету, стал Вася «рабкором» — рабочим корреспонден-
том. Был писуч, не лишен дарования, с юмором, с из-
девочкой, писал заметки типа: «Охрана труда, где
ты?», «Кто заботится о рабочих?», «Когда выдадут
спецодежду?». Критиковал хозяина, профсоюз... Нэп
ликвидировали, ресторан стал государственным, Ва-
ся критиковал администрацию, трест народного пи-
тания («Нарпит»), опять тот же профсоюз — эта ми-
шень была у него постоянной. Перо у Васи было бой-
кое, задор молодой, поварское дело знал, его заметки
разбирались в «инстанциях», по ним выносились ре-
шения, в общем, поднадоел он начальству изрядно,
особенно председателю профсоюза работников обще-
ственного питания, некоему Аггею Кузьмичу (фами-
лию забыл). Вася изводил Аггея Кузьмича, и тот из-
бавился от него распространенным в те времена спо-
собом — послал на учебу в Москву. Пришла путевка
в Архитектурный институт, по ней Аггей Кузьмич и
послал Васю: «Человек молодой, способный, надо ему
расти...»
Поехали двое — Вася и еще один пятигорский па-
рень, Саша Тарасенков, из интеллигентной семьи,
окончил девятилетку, прекрасный рисовальщик, его
200
приняли в институт, а бедного Васю — нет: не сдал ни
одного экзамена. Что делать? Возвращаться в Пяти-
горск неохота, жить в Москве негде. Саше дали кой-
ку в общежитии, Вася под ней спал, чтобы комен-
дант не видел. На работу никуда не берут — нет про-
писки, нет документа о поварской квалификации, не
запасся, надеялся, что с кухней покончено навсегда.
Промыкался Вася с полгода, пообносился, изголодал-
ся, подкармливал его Саша в студенческой столовой
винегретом, но Саша сам на стипендии.
Идет как-то Вася по улице Горького, и ему на-
встречу... Аггей Кузьмич — тот самый председатель
профсоюза работников питания в Пятигорске.
— Вася, ты?
— Я, Аггей Кузьмич.
— Рад тебя видеть, Вася, — говорит Аггей Кузь-
мич, — честно говорю, рад, как родному. Давай зай-
дем вот сюда, посидим.
Заходят они в кафе-закусочную, раздеваются в
гардеробе. Вася стесняется — пиджак порван на лок-
тях, брюки обтрепались, облохматились, рубашка
грязная, но ничего не поделаешь — в пальто не пус-
кают.
Сели за столик, Аггей Кузьмич заказал водку, за-
куску — он, Аггей Кузьмич, угощает.
— Как дела, Вася, рассказывай.
— Плохи мои дела, Аггей Кузьмич, в институт не
приняли, квартиры нет, прописки нет, работы нет.
Аггей Кузьмич сочувственно покачал головой:
— Плохо, конечно... Но выход у тебя есть: вер-
нешься домой, работать будешь по специальности,
порядок! Вот мои дела, Вася, намного хуже.
— Что такое, Аггей Кузьмич?
— Перевели в Москву на высокую должность.
Только работа не по мне. А уйти не могу — партий-
ное поручение. Партия послала — справляйся!
201
— Что за работа, Аггей Кузьмич?
— Назначили меня главным редактором журнала
«Общественное питание». А я сроду ни в журнале,
ни в газете не работал.
— Не расстраивайтесь, Аггей Кузьмич, журнал-то
ведь выходит, значит, люди там есть, авторы, редак-
торы, постепенно и вы освоитесь.
— Какие люди?! Специалисты нужны, а их нет.
Сидят там два ученых еврея — умные, грамотные, но
ведь общественного питания не знают. — Он задумал-
ся, посмотрел на Сухаревича. — Слушай, Вася, а ведь
ты газетчик, рабкором был! Какие в Пятигорске ста-
тьи закатывал! Пойдем ко мне в журнал работать!
Я тебе с пропиской помогу. А, Вася?! Выручай!
И стал Вася работать в журнале «Общественное
питание». Хорошо работал, усердно, понимал, какой
шанс выпал. Ездил на фабрики-кухни, в столовые,
рестораны, на новостройки, на заводы, в железнодо-
рожные буфеты, публиковал в каждом номере по не-
сколько корреспонденций, материал шел за материа-
лом, все со знанием дела: сколько в котел заложено,
сколько недоложено, и где недовес, и как обслужива-
ют — все по существу. С его помощью «ученые евреи»
стали писать квалифицированные статьи о задачах
общественного питания в период строительства со-
циализма. Журнал пошел в гору.
Аггей Кузьмич прописал Васю в общежитии мя-
сокомбината, комнату Вася снял на Арбате, в Резинко-
вом переулке, купил костюм, рубашку, пальто, новые
штиблеты. Теперь уже не Саша Тарасенков подкарм-
ливал его винегретом в студенческой столовой, а он
водил Сашу по ресторанам, всюду Сухаревича знали,
принимали по первому разряду. Завел Вася дружбу
с журналистами. Корреспондентское удостоверение
открывало ему двери не только в столовые и кафе, но
и в театры, на выставки, в концертные залы.
202
Вася был на редкость артистичен, из него мог бы
получиться великий актер или конферансье. Он мог
изображать кого угодно, имитировал не только голос,
но и содержание речи — именно так, и только так,
должен был говорить изображаемый им человек, по-
разительно читал Маяковского, Блока, память — фе-
номенальная. Но хотел стать писателем, а этого дара
не было. Он мог на ходу написать заметку, корреспон-
денцию, но сидеть за столом не отрываясь не умел.
Ему сопутствовала удача, и он вел рассеянный образ
жизни... Женщины, женщины, женщины... Привлекал
их талантом, красноречием, остротами, застольями,
импровизациями, домашними ужинами, которые пре-
вращал в пиршества. Притворно вздыхал: «Тяжело
нам, красивым мужчинам». Женился — разошелся,
второй раз женился — опять разошелся, а потом, до
конца дней своих, оставался холостяком.
Шикарная жизнь оборвалась неожиданно. В одной
из главных московских газет появилась статья: «Кто
питается в „Общественном питании"». Авторский го-
норар журнала целиком получали его штатные со-
трудники, половину всего гонорара — В. М. Сухаре-
вич. Васю из журнала выгнали, редакцию разогнали,
вероятно, и Аггей Кузьмич полетел, подробностей не
знаю.
Но Вася не пропал. Профессиональный журна-
лист, имея в Москве множество знакомых, стал теат-
ральным рецензентом, ездил по областным театрам,
писал рецензии на спектакли, пытался сам сочинять
пьесы — не получилось, хохмы в них были, но на од-
них хохмах не выедешь. Так рецензентом и остался,
работал в «Советском искусстве», в «Литературной
газете», в «Крокодиле», напечатал несколько юмори-
стических рассказов, довольно слабых. Но не огорчал-
ся, обладал счастливым характером: никому не за-
видовал, никого не старался опередить, был терпим,
203
незлобив, незлопамятен, не жаловался, ни на что не
сетовал, довольствовался тем, что имел, и потому был
мудрее многих.
Вел себя достойно. Во время войны служил в ка-
кой-то центральной газете, редактор ему говорит:
— Вася, ты чистокровный русский человек, право-
славный, а фамилия у тебя смахивает на еврейскую:
Сухаревич, Гуревич... Есть установка: в газете долж-
ны быть русские имена, не надо давать пищу фашист-
ской антисемитской пропаганде. Как-нибудь измени
свою фамилию.
— Хорошо, — ответил Вася, — свою фамилию
Сухаревич я изменю, но при одном условии.
— Каком?
— У Гоголя в «Мертвых душах» помещик Соба-
кевич тоже должен поменять фамилию.
Этот рассказ долго потом ходил по Москве.
Конечно, прежних заработков у Васи уже не было,
но жил он неплохо. Его холостяцкую квартиру возле
Большой Грузинской полюбили молодые преуспеваю-
щие драматурги. Заходили за Васей, тот снимал шле-
панцы, надевал ботинки, вместе отправлялись на Ти-
шинский рынок, покупали мясо, рыбу, зелень, все, что
требовал Вася, и дома он «сооружал» обед, «пищу бо-
гов». На его «борщи» сбегалось много народа, каждый,
конечно, с бутылкой. В Васе был поразительный та-
лант гостеприимства, от доброты, от широты нату-
ры. Так и жил. Вышел на пенсию. Ходил по улице или
по Переделкину, когда наезжал ко мне, важный, со-
лидный, с палкой, на которую не опирался, а выки-
дывал перед собой в такт своему шагу, как большую
трость — этакий лорд, аристократ.
Перед войной Васин пятигорский приятель Саша
Тарасенков окончил Архитектурный институт, стал
заметным в Москве архитектором, талантливый, ра-
204
ботоспособный, был женат на моей сестре Рае и жил
у нас на Арбате. Вася к ним захаживал, там мы с ним
и познакомились. Заехал я как-то к маме вечером,
быстро прошел по двору, к счастью, никто меня не
увидел, но дома у нас оказался Вася. Он, конечно,
знал, что я после ссылки, что мне нельзя появляться
в Москве, но не выдал, правда, распушил передо мной
хвост, показывая свою значительность, но это было
не главное, главное — не продал, я это оценил.
Когда я вернулся из армии и начал писать, Суха-
ревич был единственным моим знакомым, имевшим
отношение к литературе. Ему я показывал первые
свои писания, о чем уже упоминал. Жил он тогда
в Ружейном переулке, между Плющихой и Садовым
кольцом, у своей второй жены. Принес я ему первые
главы «Кортика», а через месяц приехал узнать его
мнение. Сидя на полу, Вася перебивал матрас, вынул
гвоздик изо рта и сказал:
— Прочитал твой опус. Знаешь, Толя, из тебя мо-
жет получиться писатель.
И вернул мне рукопись. Поля ее были испещре-
ны Васиными пометками: «Ха-ха!», «Ну и ну», «Ах,
какой умный!», «Неужели?», «Чепуха!», «Графома-
ния!», «За такие фразы убивают!». И все в таком ро-
де. Я на него не обижался, кое-что в его пометках бы-
ло верным. Со временем убедился, что читательские
замечания полезны: если что-то задело, над этим сто-
ит подумать. Такие же пометки были и на последую-
щих главах рукописи. Но как бы ни петушился Суха-
ревич, как бы ни высокомерничал, что бы ни писал
на полях моей рукописи, все же он первый сказал:
«Толя, из тебя может получиться писатель». Этого я
никогда не забывал.
В пятидесятом году он был неизменным моим
спутником, да и собутыльником. Кафе «Националь»,
205
туда приходили многие писатели, а завсегдатаем был
Юрий Олеша; ресторан «Гранд-Отель», его метрдо-
тель Альберт Карлович знал Васю еще со времен жур-
нала «Общественное питание», когда тот считался
важным лицом. Вася, и со мной приходя, держался
как важное лицо. Ресторан Химкинского речного вок-
зала. Я любил сидеть там на открытой террасе, вод-
ная гладь чем-то притягивала, именно там, в Хим-
ках, впервые мелькнула мысль: роман об одинокой
женщине связать как-то с рекой, с Волгой. Мельк-
нула мысль, но еще не взбудоражила...
Вася пожинал со мной плоды моего успеха. Чело-
век легкий, покладистый, к жизни относился спокой-
но и философски. Позвонишь ему: «Как дела, Ва-
ся?» — «Ничего, все тихо». Любил, чтобы было тихо,
умел отбрасывать от себя житейские невзгоды, ря-
дом с ним и я чувствовал себя спокойно. Уверенный
в том, что я обязательно получу Сталинскую премию,
Вася говорил:
— Вот тогда-то зададим банкетик. Всем покажем!
Привет с Анапы!
19
Идеологически Союз писателей был казармой.
Организационно — департаментом. Его сотрудники
имели дело не со случайными посетителями, а с по-
стоянными, с писателями. Были хорошо с ними зна-
комы, обслуживали их съезды, пленумы, заседания,
обедали в том же ресторане ЦДЛ, ездили в те же До-
ма творчества, пользовались одной поликлиникой —
Литфонда; бывало, молодые сотрудницы выходили
замуж за писателей, жили со своими мужьями в пи-
сательских домах, писателей во все времена селили
206
кучно: в Лаврушинском переулке, на улице Фурма-
нова, на Ломоносовском проспекте, в районе метро
«Аэропорт», в Астраханском переулке. Сотрудники
много чего знали о каждом, писательская жизнь про-
текала у них на виду
Ко мне в аппарате Союза относились с симпати-
ей: молодой, уже известный, но общительный, демо-
кратичный, прошел войну, встречали с улыбкой, при-
ветливо.
Но вот прихожу в Союз, было это в начале мар-
та 1951 года, и сразу, с первого же мгновения, возник-
ло ощущение опасности, хорошо знакомое, въевшееся
во все поры моего существа. Быстро промелькнувший
взгляд, любопытный или настороженный, замкнутое,
отчужденное лицо, подчеркнутое равнодушие, как бы
вынужденное рукопожатие, притворная занятость —
мелочи, обычному человеку ничего не говорящие, но
мне вполне понятные.
Много лет спустя в Доме творчества «Малеевка»
мы стояли в холле с Евгенией Семеновной Гинзбург,
автором «Крутого маршрута», восемнадцать лет про-
ведшей в сталинских тюрьмах, лагерях и ссылках.
Мимо нас прошел Виктор Николаевич Ильин, по-
здоровался со мной. Евгения Семеновна проводила
его взглядом:
— Кто этот человек?
— Ильин, секретарь Московского отделения Сою-
за писателей.
— Он — кагэбист.
— Почему вы так думаете? — Мне было интерес-
но, что она скажет.
— У него это на лице написано.
Ильин всю жизнь прослужил в «органах», и Евге-
ния Семеновна с одного взгляда узнала в нем кагэби-
ста, такое лицо бывший зэк отличит среди сотни дру-
гих.
207
Так и человек, за которым тянется 58-я статья, жи-
вет с опасением, что об этом узнают, и по малейше-
му, едва уловимому признаку чувствует опасность.
В коридоре мне встретился Вадим Кожевников,
известный тогда писатель, редактор «Правды» по от-
делу литературы и искусства, мы с ним осенью бы-
ли в Кисловодске, в одном санатории, ходили вместе
в горы, сложились какие-то отношения, а сейчас про-
шел мимо меня, не поздоровался, даже головы не по-
вернул.
Иду к Воронкову, заместителю Суркова, «рабоче-
му секретарю», мы с ним когда-то состояли в первых
пионерских отрядах Москвы и, хотя ни тогда, ни по-
сле того знакомы не были, иногда вспоминали то вре-
мя, а потому были как бы приятели. Из рабочей се-
мьи, проработал на производстве один год, а потом
двадцать лет ведал пионерской работой в райкоме,
затем в Московском и, наконец, в Центральном ко-
митете комсомола. Ничего другого в своей жизни не
знал и не умел, тихо, спокойно двигался по номен-
клатурной лестнице. Потом из комсомольского воз-
раста вышел и очутился в Союзе писателей. Но повад-
ки руководящего аппаратчика сохранил: спокойный,
дружелюбный, вальяжный, чисто выбрит, в хорошо
отутюженном костюме, производил приятное впе-
чатление, встречая посетителя, выходил из-за стола,
крепко жал руку, выслушивал, обещал разобраться,
помочь, писатель уходил от него обнадеженный. Но
это была лишь привычная манера поведения. Два-
дцать лет работы в комсомоле пришлись на самые
страшные тридцатые и сороковые годы, рядом исче-
зали из жизни друзья, товарищи, начальники, такие
же комсомольские работники, как и он. Вечером, рас-
ходясь с работы, они прощались, обнимались, а утром
приходили на службу — а друга, приятеля, сослу-
живца уже нет, ночью забрали. И о том, что накануне
208
он с этим «врагом народа» обнимался и целовался,
Воронков забывал, и человека этого забывал, пассив-
ный исполнитель, ни во что не лез, ни во что не вме-
шивался, писал и подписывал бумаги, вежливый, бла-
гожелательный, всех устраивающий чиновник. Сис-
тема, которой Воронков служил, выработала в нем
убеждение, что жизнь человеческая мало чего стоит,
сегодня ты есть, завтра тебя нет.
— Костя, что произошло, как мои дела?
— Твои... Вроде все в порядке.
— Брось, Костя! Скажи мне, останется между
нами.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь... В издатель-
ском плане на будущий год книга твоя стоит... Ста-
линская премия... Секцию ты прошел, Комитет про-
шел, как в Совете министров, — он пожал плечами, —
решение еще не опубликовано.
Намек ясен. Дело в премии. Так я и думал.
— А что было на Совете министров?
Он опять пожал плечами:
— Меня туда не зовут.
— Кто же там был?
— Фадеев в отъезде, в ГДР. Значит, Симонов.
Поехал я в «Литературную газету», там работал
писатель Николай Атаров, он написал первую рецен-
зию на «Водителей», был ко мне расположен. По-
просил его узнать, что произошло с моей премией.
— А что случилось? — спросил Атаров.
— Не знаю. Но что-то произошло. Хорошо бы
выяснить.
Атаров прошел к Симонову, вскоре вернулся: Си-
монов на том заседании Совета министров не был,
был Сурков.
Возвратился я в Союз писателей, размышляя по
дороге об аппаратной умелости Воронкова: на то, что
209
дело в премии, намекнул туманно, но называть имя
своего начальника Суркова не стал. Если Сурков у ме-
ня спросит: «Кто тебе сказал, что я был на заседа-
нии?» — я отвечу: «Симонов».
Прихожу к Суркову.
— Алеша, что произошло на заседании Совмина?
— Ничего не произошло.
— Скажи правду, я знаю: что-то случилось.
— Знаешь, зачем спрашиваешь?
— Хочу услышать подробности.
— О заседаниях Совета министров публикуют га-
зеты. Большего не могу тебе сказать и не скажу. — Он
встал, понизил голос: — Ты куда сейчас?
Не хочет говорить в кабинете... Прослушивается.
— На Арбатскую площадь, к метро.
— Будь здоров!
Я медленно пошел по улице Воровского. Вскоре
Сурков меня нагнал.
— Вот что, Толя... Мы живем в строгое время, —
начал он своим ярославским говорком, — а ты, когда
вступал в Союз писателей и заполнял анкету, скрыл
свое прошлое.
— Что же я скрыл?
— Тебя исключали из партии и судили за контр-
революцию.
— От кого такие сведения?
— Неважно от кого. Важен сам факт!
— Вот что я тебе скажу, Алеша. Я никогда не со-
стоял в партии, и потому меня не могли из нее ис-
ключать. Что же касается судимости, то действитель-
но в тридцать третьем году меня, тогда еще студента,
комсомольца, выслали из Москвы на три года. Но на
фронте за отличие в боях с немецко-фашистскими
захватчиками с меня Военный трибунал судимость
снял, я имею право писать о себе — не судим. Что я
210
на законном основании и написал в анкете. И тот, кто
докладывал на Совете министров...
Он оборвал меня:
— Ты не знаешь, кто и что докладывал. И не дол-
жен знать, запомни! Можешь представить решение
трибунала о снятии судимости?
— Хоть завтра.
— Приноси.
Я тут же пошел к маме. Справка из Военного три-
бунала была зашита у нее в подушке, чтобы не забра-
ли при новом аресте. Но отдавать ее Суркову я не со-
бирался. Отправился в ближайшую нотариальную
контору — снять и заверить копию. Увидев в справке
статью 58-10, нотариус мне тут же отказала: «Мы та-
ких справок не заверяем». Помотался я по Москве от
одного нотариуса к другому, никто не хочет заверять.
На следующий день поехал на улицу Кирова в нота-
риальную контору номер один. Долго ждал очереди
к главному нотариусу Москвы. Наконец вошел в его
кабинет, положил перед ним справку, попросил снять
копию и заверить.
Он прочитал, поднял на меня глаза, долго смот-
рел.
— Мне что-то ваше лицо знакомо... — И неожидан-
но улыбнулся: — Я купил внуку книгу «Кортик», там
не ваш ли портрет?
- Мой.
— Сколько копий вам надо?
Я не был готов к такому вопросу, ответил наобум:
— Три.
От нотариуса поехал в Союз и передал Суркову
копию справки.
О том, что произошло на заседании Совета мини-
стров, я все-таки узнал. История эта тогда широко
распространилась в московских литературных кру-
211
rax по правилам «испорченного телефона», обросла
домыслами и небылицами, во времена гласности пи-
сатель Юлиан Семенов опубликовал ее в совершен-
но искаженном виде. Мне эту историю тоже передава-
ли в разных вариантах, я отобрал единственный со-
ответствующий истине, услышанный мной лично от
тех, кто присутствовал на заседании.
Председательствовал Сталин. В зале среди про-
чих находились поэт Николай Тихонов — председа-
тель Комитета по премиям и поэт Алексей Сурков —
секретарь Союза писателей.
Сталин, зачитывая список, останавливался после
каждой фамилии, давая возможность членам прави-
тельства высказать замечания. Если замечаний не бы-
ло, читал дальше. Итак — проза. Премии первой сте-
пени — Гладков, Николаева, вторая степень — Рыба-
ков: «Водители»... Замечание делает сам Сталин:
— Хороший роман, лучший роман минувшего
года.
Сурков подмигивает Тихонову: сейчас роман пе-
реведут на премию первой степени.
Однако Сталин посмотрел в какую-то бумагу...
— А известно ли товарищам, что Рыбакова ис-
ключали из партии и судили по пятьдесят восьмой
статье?
Поэт Тихонов, не медля, подставляет своего друга
поэта Суркова:
— Товарищ Сталин! Комитет рассматривает толь-
ко сами произведения. Авторами занимается та ор-
ганизация, которая их выдвигает. В данном случае
Союз писателей.
Все взоры направились на Суркова.
— Нам об этом ничего не известно, — пролепетал
Сурков.
— Значит, скрывает?!
212
Сталин передал бумагу сидевшим за столом чле-
нам правительства, встал и начал прохаживаться.
Бумага обошла стол. Первым откликнулся Воро-
шилов:
— И все же всю войну был на фронте, искупил
кровью.
— Тогда тем более зачем скрывал? — возразил
Маленков. — Мы давали премию Ажаеву, тоже был
осужден, но ведь не скрывал. Награждали и других,
в прошлом осужденных, никто судимость не скры-
вал, вели себя честно.
Сталин вернулся к столу:
— Да, неискренний человек, не разоружился.
Таким клеймом меня припечатал. Понятно, почему
все от меня шарахались. Пришел обедать в ресторан
ЦДЛ, сижу один, столик на четверых, никто не под-
саживается, как бывало. Перестал туда ходить и в Со-
юз больше не ходил.
Я отлично понимал, что ни Сурков, ни кто-либо
другой не посмеют доложить Сталину о моей справ-
ке, это значило бы защищать «неразоружившегося».
Но я понимал и другое — посадить меня теперь мо-
гут только с санкции Сталина. Да, «неискренний, не-
разоружившийся», но «лучший роман минувшего го-
да». Роман понравился товарищу Сталину, и посадить
его автора не так-то просто, товарищ Сталин может
сказать: «А зачем такая поспешность?» Так что вре-
мя у меня пока есть.
Справку мама опять зашила в подушку, у меня
остались копии. Деньги свои я снял со сберкнижки,
дал Асе на год вперед, остальные отдал сестре на со-
хранение, «на всякий случай», не хотел волновать
маму, о моих перипетиях она ничего не знала. При-
нял такие предупредительные меры, но сам, как это
ни странно, был спокоен, не знаю почему, был уве-
213
рен, что со мной ничего не случится, жил прежней
жизнью, начал писать «Одинокую женщину», вече-
ром иногда театр, чаще кафе «Националь», конечно,
с Васей Сухаревичем, он единственный остался воз-
ле меня.
Однажды после «Националя» компанией поехали
ко мне играть в преферанс. Я — игрок слабый, кар-
точную игру считаю пустой тратой времени, но Вася
был отчаянный преферансист, мог играть сутками,
хотя играл неважно.
Играли мы у меня на Смоленской, шел уже первый
час ночи — и вдруг телефонный звонок. Беру трубку,
знакомый голос Вадима Кожевникова:
— Толя, поздравляю! Ты получил Сталинскую
премию. Читай завтра в газетах.
Кладу трубку, объявляю:
— Я получил Сталинскую премию.
— Так я и знал, — провозгласил Вася, — теперь
все! Привет с Анапы!
О том, что произошло на последнем заседании Со-
вета министров, тоже существуют разные версии, но
я опираюсь на рассказы трех бывших там людей:
Фадеева, Суркова и Тихонова.
Фадеев вернулся из ГДР, на секретариате Сурков
зачитал мою справку, и было решено: «если предста-
вится возможность», предъявить ее на заседании Со-
вета министров и тем отстоять честь Союза. Самым
моим ревностным защитником оказался Панферов,
ездил к Маленкову и с мужицкой прямотой объявил
тому:
— Правильно Рыбаков поступил, что не написал
о судимости! Если бы написал, то никто бы его не пе-
чатал и мы не имели бы этого писателя!
На заседании Совмина перед Сталиным положи-
ли книгу со списками лауреатов. Сталин ее перелис-
тал и подписал.
214
Все кончено. Ни Фадеев, ни Сурков не посмели
доложить ему о моей справке.
И вдруг Сталин спрашивает:
— А как ваш Рыбаков?
По этому вопросу Фадеев, опытный царедворец,
понял: что-то изменилось, появился какой-то шанс.
Он встал:
— Товарищ Сталин! Мы тщательно проверили все
материалы и документы. Рыбаков никогда в партии
не состоял. Мальчишку, студента, его действительно
выслали из Москвы на три года, но на фронте, за от-
личия в боях, судимость сняли. Постановление Воен-
ного трибунала у нас есть. Он имел право не писать
о своей судимости.
— Да, — сказал Сталин, — информация была не-
точной.
Вышел из-за стола и направился к выходу.
И тут Фадеев пересек пространство, отделявшее
зал от стола президиума, поступил смело — это про-
странство разрешалось пересекать только тому, кого
Сталин сам просил подойти, Фадеева он не подзы-
вал. Фадеев догнал Сталина у двери:
— Товарищ Сталин! Как же поступить с Рыба-
ковым?
— Восстановите его в списке, — равнодушно от-
ветил Сталин.
Что подвигнуло Фадеева на такой смелый шаг?
Возможно, припомнился наш прошлогодний разго-
вор. Может быть, отстаивал честь Союза. Не знаю...
После публикации романа «Дети Арбата» кое-
кто упрекал меня: «Сталин дал вам премию, а вы так
о нем пишете».
Мое отношение к Сталину сложилось еще в юные
годы и никогда не менялось: могильщик Революции,
тиран. Все происшедшее с моей премией точно впи-
215
сывается в его образ: «От товарища Сталина ничего
нельзя скрывать, от товарища Сталина ничего невоз-
можно скрыть, верховная власть всезнающа, всеведу-
ща, всемогуща». Эту мысль он постоянно внушал сво-
ему окружению, а окружение в свою очередь пускало
этот миф в народ. В моем случае Сталин дважды по-
казал свое всеведение: первый раз огорошил всех тем,
что никто не знает о моей судимости, а он знает, во
второй раз — не упустил возможность продемонстри-
ровать: даже неправильная информация не может его
обмануть. Я лично был ему безразличен: для него,
истребившего десятки миллионов советских людей,
что значил один человек?
20
Работа над романом «Одинокая женщина» про-
должалась. Но повествование только о личной жиз-
ни было «непроходимо» в те времена: судьбу челове-
ка надо писать на фоне общественных отношений.
«Чем занимается ваш герой?» — первый вопрос ре-
дактора. «Покажите его в коллективе» — первое тре-
бование.
В Транспортном институте я учился на автодорож-
ном факультете, но транспорт есть транспорт: авто-
мобильный или воздушный, железнодорожный или
водный, те же грузы, пассажиры, километры, марш-
руты. Для романа я выбрал водный: легче освободить-
ся от гнета производственных проблем.
То, что называется «деревенской темой», имеет
в русской литературе вековую традицию. Деревня —
наше детство, детство наших отцов и матерей, всегда
волнующие запахи травы, леса, реки, труд на земле
объединяет крестьянскую семью. Совсем другое —
216
«рабочая тема». В городе труд отделен от быта, се-
мья — часто разные профессии, разные интересы.
Техническая проблема сама по себе не может быть
предметом художественного исследования. Именно
потому от многочисленных «производственных» ро-
манов того времени мало что осталось.
Жизнь речников схожа с крестьянской, там кор-
милица — земля, тут — река, волгарь — извечная по-
томственная профессия, переходящая из рода в род,
судно — твой дом, где ты, а часто и твоя семья прово-
дят большую часть жизни.
И привлекала сама Волга, широкая дорога, дол-
гий путь...
Я провел на Волге две навигации — пятьдесят пер-
вого и пятьдесят второго годов. Плавал на пассажир-
ских судах, на самоходных баржах, побывал во всех
портах, в Горьком жил целое лето.
Конечно, воспетой в народных песнях Волги уже
нет. Обмелела, перегородили плотинами, запачкали
нефтью, поразогнали рыбу.
И все же просторный, могучий волжский пейзаж...
Чуть зеленоватая вода сверкает на утреннем солнце,
местами темнеет пятнами разводьев. Редкий туман
спускается с дальних гор. Луга, пески, кустарники —
слева, лес и горы — справа... Деревни, пристанешки,
лодки, сети, ветер белыми барашками пробегает по
воде. Бесконечной лентой тянутся вниз плоты с дере-
вянными избушками и неожиданными на воде кост-
рами. У речных вокзалов дымят нарядные пассажир-
ские пароходы, снуют катера, проносятся спортивные
лодки — длинные, узкие, мелькают в воздухе вес-
ла... Ночью на волнах покачиваются белые и крас-
ные огоньки бакенов... Я вернулся в ту Россию, по ко-
торой столько лет скитался до войны. Милые сердцу
небольшие пыльные города с тихими, выложенными
217
булыжником улицами, с низкими кирпичными гости-
ными рядами, где пахнет овчиной, дегтем, олифой и
прочей москателью, с неизменным сквером на пло-
щади, где стоит бронзовый памятник Ленину Валы
старинных укреплений, башни кремлевских стен, ко-
локольни церквей, минареты мечетей, деревянные
срубы Верхней Волги, белые мазанки Нижней... Рус-
ские, татары, башкиры, черемисы, удмурты, кавказ-
цы, мордва... Россия... Многострадальная, терпеливая,
жалостливая, когда же обретешь ты мир, спокойствие
и свободу? Долго, видно, ждать... Дождусь ли?
Рукопись «Одинокой женщины» я отнес в «Зна-
мя». Главному редактору Вадиму Кожевникову роман
не понравился.
— Что у тебя за грузчики, Толя? Разве это проле-
тариат, рабочий класс? Какие-то темные, забитые лю-
ди! А ведь описываешь город Горький, город с рево-
люционными традициями! Разве у Максима Горько-
го такие грузчики, такие рабочие?
— А какие они у него?
— Они были эти... Как они?.. Гринберг, какие ра-
бочие были у Максима Горького?
Гринберг, один из послушных критиков того вре-
мени, сотрудник журнала, маленький, толстенький,
озадаченно моргает глазами:
— В каком смысле, Вадим Михайлович?
— Эти... Как их?.. Ну, роман у Горького?.. О рабо-
чем классе...
— Вы имеете в виду «Мать», Вадим Михайлович?
— Точно — «Мать»! Правильно, «Мать»... Нилов-
на... И сын ее Власов, кто они были? Ну... эти... со-
циал... социал...
— Социал-демократы, — подсказывает Гринберг.
— Именно! Социал-демократы! Вот кем были ра-
бочие на Волге! А у тебя, Толя, кто они? Голь пере-
катная! Роман придется переписывать...
218
Отнес я роман в «Новый мир». И через некоторое
время получил от его главного редактора Константи-
на Симонова такое письмо:
«Многоуважаемый Анатолий Наумович!
Вчера дочел ваш роман. Мне он кажется хоро-
шим, а многое в нем и очень хорошим. В то же время
надо подумать над Ледневым — он как-то не дается
в руки... Следует его раскрыть от него самого, изнут-
ри — каков он для самого себя, каким он кажется сам
себе, причем раскрыть щедро на целую большую гла-
ву... Я еду сегодня вечером на дачу, буду там весь день
завтра, если заедете в течение дня — буду рад. Роман
ваш будет со мной для разговора.
Жму руку, от души поздравляю с книгой, хорошей
и душевной.
Ваш К. Симонов
9 ноября 1954».
На следующий день я приехал к нему на дачу. Обе-
дали вместе с его женой, актрисой Валентиной Се-
ровой, она порядочно выпила, Симонов не скрывал
своего недовольства, атмосфера за столом была тя-
гостной. После обеда мы перешли с ним в кабинет,
уселись в мягкие кресла, Симонов взял в руки мою
рукопись, перелистал, положил обратно на стол.
— Так вот, о Ледневе... Я уже писал вам... Повто-
ряю, его следует раскрыть на целую главу, а может,
и больше, проследить на протяжении всего романа.
В этом вам не следует себя ограничивать. Леднев
очень важный персонаж.
— Мне не хотелось бы Ледневым заслонять образ
главной героини.
— Она у вас выписана достаточно: с нее начинает-
ся, ею заканчивается роман, даже и родословная опи-
сана подробно. Линия героини не пострадает. Но Лед-
219
нев — руководитель пароходства. Это наш директор-
ский корпус, героические люди, на них держится
народное хозяйство. Таким Леднева и надо показать.
Он говорил в своей небрежно-снисходительной
манере, брал бумаги со стола, бегло просматривал, от-
кладывал в сторону: человек занятой, помимо собст-
венной творческой работы на нем журнал. Союз пи-
сателей, разные общественные обязанности — круп-
ный государственный деятель, я для него очередной
автор, к тому же не слишком умный — в свое время
по собственной глупости остался на обочине.
— Мне кажется, в нашей литературе хозяйствен-
ников достаточно.
— Да, есть. — Он отложил бумаги, посмотрел на
меня. — Но сейчас, в настоящее время роль руково-
дящего звена резко возрастает, укрепление авторите-
та руководителей приобретает особое значение.
Я понимал, о чем он говорит. Сталина нет, и надо
укреплять аппарат — единственную силу, способную
сохранить государство.
Сталин умер 5 марта 1953 года, а 19 марта в руко-
водимой Симоновым «Литературной газете» появи-
лась его статья: «Священный долг писателя». В ней
Симонов писал: «Самая важная, самая высокая зада-
ча, со всей настоятельностью поставленная перед со-
ветской литературой, заключается в том, чтобы во
всем величии и во всей полноте запечатлеть для сво-
их современников и для грядущих поколений образ
величайшего гения всех времен и народов — бессмерт-
ного Сталина».
Возмущенный Хрущев позвонил Суркову и потре-
бовал отстранения Симонова от руководства газетой.
На собрании в Союзе писателей по указанию «верхов»
было сказано, что статья эта неверная, роль Стали-
на — огромна, но не следует превращать его в деми-
220
урга. Вскоре Симонова перевели в журнал «Новый
мир». Я уверен: все это он воспринял не как критику
лично Сталина, а как выдвижение на первый план
роли аппарата — единственного теперь гаранта силы
и могущества страны.
В июле 1953 года исполнялось 60 лет со дня рож-
дения Маяковского. Представителей Союза писате-
лей вызвали по этому поводу в ЦК партии к Мален-
кову, и кто-то из этих представителей сказал:
— Партия назвала Маяковского лучшим, талант-
ливейшим поэтом нашей советской эпохи.
На что Маленков якобы ответил:
— Это слова товарища Сталина, это его личная
оценка поэта Маяковского.
Дал понять: пока был жив Сталин, надо было
укреплять его личный авторитет. Но Сталина нет, и,
воздавая ему должное, нужно укреплять авторитет
партии, то есть нынешних кадров.
Так воспринимал ситуацию и Симонов.
Фадеев был предан лично Сталину. Как-то, гуляя
по дорожкам Переделкина, я встретил Ермилова,
в прошлом тоже редактора «Литературной газеты»
и бывшего друга Фадеева. О нем мы и разговорились.
— Александр Александрович, — сказал Ерми-
лов, — очень любил Сталина. Однажды шли мы с ним
по улице Горького, видим — большой портрет Ста-
лина. Фадеев остановился, смотрел, смотрел и гово-
рит мне с восхищением: «А, каков! Горный орел! Ма-
ло таких было в истории человечества!»
Ермилов рассказал мне это после самоубийства
Фадеева. Содержание его предсмертного письма то-
гда еще не было известно, ходили разговоры о при-
частности Фадеева как секретаря Союза к арестам
многих писателей. После XX съезда, после массовой
реабилитации, к нему приходили люди, вернувшие-
221
ся из лагерей и в свое время арестованные с его санк-
ции. Как бы оправдывая Фадеева, Ермилов и расска-
зал мне об его уверенности в гениальности Сталина
и безусловной правильности сталинской политики.
Я думаю, Ермилов говорил правду. Фадеев пришел в
литературу, уже будучи членом партии, и, занимаясь
литературой, служил партии, был прежде всего пар-
тийный человек.
Симонов в партию, в политику пришел из лите-
ратуры. Знаменитым его сделали война, время, со-
ветское время, ему Симонов служил не менее ревно-
стно, чем Софронов и Грибачев, но в отличие от них
был интеллигент, просвещенный царедворец, а не
партийный монстр. Многолетняя журналистская ра-
бота сделала его контактным, общительным. Он был
поэт не только гражданский, но и лирический. И та-
кие люди нужны возле престола — Сталин это пони-
мал. Теперь Сталина нет. Но Симонов все равно не
мог быть на обочине, он должен был быть только на
Олимпе, он служил этой системе при Сталине, будет
служить, когда Сталина нет и равного ему нет. Систе-
му возглавят аппаратчики, и задевать их не следует.
В моем романе критика Леднева — в сущности, крити-
ка аппарата, аппаратчиков, и допускать этого нельзя.
Этим и объяснялись претензии Симонова к образу
Леднева.
Умер Сталин, расстреляны Берия и его команда,
выпустили врачей — «убийц в белых халатах», уже
возвращается кое-кто из лагерей и ссылок. Неужели
Симонов не понимает значения всего этого? Неуже-
ли думает, что система сохранится в том виде, в ка-
ком была при Сталине?
Но дискутировать с ним я не стал. Все решится
в работе с редактором.
222
— Ну и насчет названия, — заключил Симонов, —
«Одинокая женщина»... Двусмысленно... Звучит с на-
меком... Что-то зазывное, рекламное. А роман серь-
езный, в рекламе не нуждается.
— Я думаю, дать название роману — право автора.
— Никто не покушается на ваши права. Но назва-
ние публикации — это лицо журнала, по нему чита-
тель судит не только об авторе, но и о редакции. При-
думайте другое название.
Роман был опубликован в 1955 году в «Новом ми-
ре» под названием «Екатерина Воронина». Его опуб-
ликовала и популярная тогда «Роман-газета», так что
тираж был большой, кроме того, по роману поставили
фильм, в нем снимались Мордюкова, Ульянов, Хитя-
ева и другие известные актеры. Но критика «Екате-
рину Воронину» разругала, и справедливо. Наступа-
ли новые времена, а роман, несмотря на все мои по-
пытки, остался романом предшествующей эпохи, так
называемым производственным романом. В моем по-
следнем собрании сочинений роман сокращен ровно
вдвое. В таком виде, как мне кажется, он читается.
Но тогда... Подожди я несколько месяцев, полу-
чилось бы, наверное, по-другому — в феврале пять-
десят шестого года Хрущев сделал свой знаменитый
доклад на XX съезде партии. Вслед за ним можно
было бы пробить то, что хотелось видеть в романе.
Но кто ожидал его доклада?
После XX съезда я написал роман «Лето в Сосня-
ках», начал открытым текстом писать «Дети Арбата».
Доклад Хрущева повернул мою жизнь, как и жизнь
многих.
Но не всех.
Фадеев был сталинистом, крушение Сталина бы-
ло и его крушением, он ушел из жизни. Симонов не
был сталинистом, но вписался, вжился в сталинскую
223
эпоху, не сумел преодолеть ее инерции, не мог из-
менить себя, оставил политику, переехал на время
в Ташкент. Но и серость брежневских времен была
не для него. Он умер сравнительно молодым (шести-
десяти четырех лет).
Нельзя отвергать право народа на революцию.
Свержение тирании, абсолютизма, диктатуры оправ-
дывает революцию, ибо другой, демократической аль-
тернативы нет. Такова история человечества. Там, где
у народа нет возможности освободиться от деспотии
демократическим путем, он достигает этого путем ре-
волюционным. Если бы в тридцатых годах нашего
столетия народы Германии, Италии, СССР избави-
лись от Гитлера, Муссолини и Сталина, совершив
революцию, мы бы их одобрили. Революция — зло,
если посягает на демократию, благо, если свергает
тиранию.
Октябрьская революция выполнила задачи, кото-
рые Февральская выполнить не сумела: вывела Рос-
сию из войны, провела реформы, предотвратила ре-
ставрацию самодержавия и развал страны. Во время
Гражданской войны не русский флот стоял у берегов
Англии, Франции, США, Японии, наоборот, войска
этих стран высадились в российских портах. Походом
на Москву и Петроград шли Деникин, Колчак, Вран-
гель, Юденич. Как и всякая гражданская война, и эта
сопровождалась эксцессами, но они были обоюдны-
ми. За это в ответе те, кто вынудил народ на револю-
цию и междоусобицу.
Революция свершилась под лозунгами социаль-
ной справедливости и братства народов. Людям это
казалось исполнением вековых чаяний человечества,
что и принесло победу коммунистам. К нескольким
тысячам интеллигентов, входивших в партию во вре-
224
мя Октябрьского переворота, к концу Гражданской
войны прибавился почти миллион человек — солдат,
матросов, рабочих, крестьян. Однако вскоре Ленин,
создатель Советского государства, стал первым его
реформатором, введя в 1921 году нэп, предоставив
экономическую свободу крестьянам и предпринима-
телям. Социализм в том виде, в каком задумывался,
оказался невозможным.
Это разочаровало новых членов партии, они не на-
ходили своего места в нэповской системе, не были
способны конкурировать с потомственными промыш-
ленниками и коммерсантами, умели «рубать врага,
ставить буржуя к стенке» и не желали существовать
рядом с нэпманом и кулаком. Именно поэтому после
смерти Ленина они не пошли за Троцким, отрицав-
шим возможность построения социализма в одной
стране, призывавшим к какой-то отвлеченной миро-
вой революции, не пошли за Бухариным, который ра-
товал за врастание в социализм ненавистного кула-
ка. Они пошли за Сталиным строить социализм без
кулаков и нэпманов, бороться с теми, кто угрожает
государству, где на разных ступенях державной лест-
ницы каждый из них нашел свое место.
К этому поколению, к этой, в сущности, новой
партии и принадлежал Никита Сергеевич Хрущев,
слесарь из Донбасса, боец Гражданской войны, боль-
шевик с 1918 года, свято веривший в грядущий ком-
мунизм. Те, кто свергли Хрущева, кто пришли ему на
смену, — Брежнев, Андропов, Черненко, все их окру-
жение, были людьми следующего поколения, вступи-
ли в партию в тридцатых годах, когда не было уже ни
старой партии, ни новой, а была подчиненная дикта-
тору тоталитарная структура.
В чем видится мне трагедия Хрущева — его по-
двиг, возвышение и падение?
225
Своим докладом «О культе личности» на XX съез-
де партии Хрущев бросил вызов не только господст-
вующему в стране сталинскому аппарату Всего три
года назад советский народ оплакивал смерть Ста-
лина, а до этого двадцать семь лет пел ему гимны, лю-
бил, почитал, славословил, преклонялся перед ним.
Среди них были даже те, кто по семнадцать лет отси-
дел в лагерях. А приговоренные к смерти, случалось,
перед расстрелом выкрикивали: «Да здравствует то-
варищ Сталин!» И кто вернулся с фронта, не забы-
вал, что шел в бой «за Родину, за Сталина». И все же
Хрущев отважился выступить против Сталина.
Говорят, что его доклад был вызван борьбой за
власть. Так за власть не борются! Когда Хрущева сни-
мали с должности, он, главнокомандующий, не выво-
дил танки, не расстреливал неугодных. На пленуме
сел в стороне от президиума, выслушал обвинения
в свой адрес, не произнес ни слова. Оказался на вы-
соте той миссии, которую возложила на него история,
ушел, зная, что свою задачу выполнил. Он не сокру-
шил сталинизм, но нанес ему смертельный удар, по-
сле которого сталинская система была обречена. Пер-
вый советский лидер, который достойно сошел с по-
литической арены и не пытался на нее вернуться.
Властолюбцы так не уходят.
Дома Хрущев сказал:
— И все-таки моя заслуга перед историей в том,
что меня уже можно было снять простым голосова-
нием.
Хрущев был последним в стране рабочим-рево-
люционером и оставался верным революции до конца
своих дней. Дочь Хрущева, Рада Никитична, сказала
мне про своих родителей: «Они были из военного
коммунизма, из того поколения». Они зарегистриро-
вали брак только в 1956 году, а свою «коммунисти-
226
ческую свадьбу» справили в 1924 году — и прожили
вместе жизнь. Нина Петровна ходила тогда в кожа-
ной куртке, кожаной фуражке, коротко стриженная,
курила, Никита Сергеевич заставил ее бросить, сам
никогда не курил. Отец Хрущева, плотник на шахте,
умер от острого туберкулеза, мать надорвалась на по-
стройке хаты, когда они еще крестьянствовали, и Ни-
кита Хрущев начинал свою жизнь подпаском. Он был
кость от кости, плоть от плоти своего народа, носил
простые косоворотки, любил борщ и гречневую ка-
шу, «яешню» с украинским салом, лакомился деруна-
ми — картофельными оладьями, арбуз ел с черным
хлебом. Песни пел народные, революционные... «Сто-
ит гора высокая...», «Слушай, рабочий, война нача-
лася...» — на мотив «Белой акации гроздья души-
стые...». О Пушкине говорил: «Конечно, он гений, но
все же барский поэт. Какое там „очей очарованье", ко-
гда нечего одеть, обуть, крыша течет и дров не на чем
привезти. Вот как мужик жил... „Зима, крестьянин,
торжествуя..." Какое там „торжествуя"! Вот послушай:
„Поздняя осень, грачи улетели, лес обнажился, поля
опустели, только не сжата полоска одна, грустную ду-
му наводит она..." Этот знал крестьянскую жизнь!»
Любил Некрасова, Кольцова, Никитина, помнил их
стихи с молодости и детям читал наизусть. Сын Хру-
щева, Леонид, учился в авиационной школе, военный
летчик, погиб во время Отечественной войны. Вско-
ре арестовали его жену — Любу, ее мать была немкой.
Допрашивал Любу Абакумов, говорил: «Вот я выбью
сейчас твои белые зубки...» Юлю, дочь Леонида и Лю-
бы, Хрущев удочерил, а Любе в ссылку посылал теп-
лую одежду и обувь.
Нина Петровна не разрешила Юле поступить в
Институт международных отношений: «Там и так ми-
нистерских деток хватает». Никита Сергеевич мягко
227
добавил: «Правильно, дочка, зачем тебе туда идти?
Врач, агроном, учительница — как хорошо!»
Как и вся новая партия, Хрущев беззаветно верил
в Сталина, видел в нем продолжателя дела Лени-
на. Хрущеву импонировала простота Сталина, понят-
ность его речей, лозунгов, его книг. Как всякого не-
достаточно образованного человека, Хрущева раздра-
жало то, чего он не понимал, и потому непонятное он
отвергал. У Сталина он понимал каждое слово. Его
поколение жило одним — верой в скорое пришествие
коммунизма. Сталин и ведет страну к коммунизму
Хрущев ценил доверие, оказываемое ему Сталиным,
ценил свое выдвижение на самые верхи иерархии,
был ослеплен Сталиным, человек искренний, прини-
мал все за чистую монету, гордился отношением Ста-
лина к себе. Сталин был для него фигурой гигант-
ской, мирового класса, личностью планетарной, а вот
доверяет, опирается на него.
Для Сталина же Хрущев был одним из людей его
расклада — простой мужик, верит искренне и безгра-
нично, такого надо иметь возле себя. Есть еще «мужи-
чок» — Калинин Михаил Иванович, так ведь старик,
бесцветная личность. А Никита — живой человек,
энергичный простачок с напором, ни на что не пре-
тендует, не сподвижник, а выдвиженец, из «низов»,
придает верховной власти оттенок народности.
Предвоенные репрессии, в которых погибли мно-
гие друзья и товарищи, не прошли мимо сознания
Никиты Хрущева. По натуре он был добр и челове-
чен, но, поверив в Сталина, подобно многим другим,
запрещал себе даже тень сомнения: Сталин все дела-
ет на пользу партии и советской власти, на пользу
великому делу коммунизма.
Первое сомнение в Сталине пришло к Хрущеву
во время войны. Несмотря на возражения Жукова,
228
Сталин приказал «ни в коем случае Киева не остав-
лять, мостов не взрывать». Киев пал. В плену у нем-
цев оказалось 665 тысяч советских солдат и офицеров.
Опять же вопреки возражению Жукова Сталин при-
казал начать наступление на Харьков. Хрущев зво-
нил Сталину, просил приостановить это обреченное
на неудачу наступление, Сталин даже трубку не взял,
через Маленкова приказал «оставить все по-прежне-
му». Наступление на Харьков закончилось катастро-
фой. В дальнейшем Хрущев, член Военных советов
многих фронтов, мог убедиться, каков «полководче-
ский гений» Сталина.
После войны колхозы находились в отчаянном по-
ложении, зимою некормленый скот подвешивали на
веревках, чтобы он не упал и не примерз к ледяному
полу. Сталин в такое время приказал повысить налог
с колхозов на 40 миллиардов рублей, не считаясь
с тем, что за всю сданную в том году продукцию кол-
хозы получили всего 26 миллиардов рублей.
Разочарование в Сталине было личной трагедией
Хрущева. Однако оно не поколебало его веры в ком-
мунистическую идею. Он был уверен, что возможно-
сти социализма безграничны, болел и страдал за на-
род, за невыполненные обещания, данные партией
в 1917 году. Страх удерживал его от борьбы с тира-
ном. Тем больше накапливалось в душе боли, раская-
ния, чувства собственной вины, стремления к покая-
нию делом. В нем жил здравый смысл русского кресть-
янина — развенчание Сталина он начал сразу после
его смерти, пока руль не ухватили «ученики и сорат-
ники великого вождя». Я уже говорил, как возмути-
ла его статья Симонова. В том же 1953 году он лик-
видировал Берию, а в 1954-м — началась реабилита-
ция. После XX съезда Хрущев освободил миллионы
заключенных, вернул доброе имя невинно погиб-
шим. Этого Россия никогда не забудет.
229
Его доклад читался во всех коллективах. Помню
всеобщее потрясение. Понимал, какое это великое
событие. Впервые за многие десятилетия мы услы-
шали человеческие слова, вдохнули первый глоток
свободы и стали другими людьми. Хрущев сбросил
с наших плеч невыносимую ношу тирании — нам
предстояло выпрямиться.
Разрушая культ Сталина, Хрущев боялся разру-
шить коммунистическую идею, опасался развала стра-
ны. Отсюда его искания, метания, непоследователь-
ность. Да, главный враг — аппарат, но аппарат — ске-
лет советской государственности, сломать его нельзя.
Хрущев сам в нем вырос и нес в себе его черты, он
пытался уменьшить роль аппарата, но действовал ста-
рым волевым способом, мыслил старыми категория-
ми, не смел даже думать о возвращении к нэпу. И по-
тому его попытки спасти Революцию от сталинской
продажной бюрократии были обречены на неудачу.
Истинные реформы общества несовместимы с полу-
мерами. Полумеры ведут либо к реставрации (Хру-
щев — Брежнев), либо к изменению общественного
строя (Горбачев — Ельцин).
Ему ставят в вину проработку Пастернака, Дудин-
цева. Да, он опасался, что разрушение государства мо-
жет начать интеллигенция. Человек глубоко убеж-
денный, но наивный и простодушный, он думал, что
сумеет убедить в своей правоте и других. Очень им-
пульсивный, был несдержан: в Нью-Йорке, в Орга-
низации Объединенных Наций, на потеху всему ми-
ру стучал ботинком по трибуне. Часто его монологи
перед писателями, художниками переходили в крик.
Но палачи не кричат, палачи молча отрубают голо-
вы. Сталин бы уничтожил этих людей, Брежнев из-
гнал бы их из страны или отправил в концлагерь.
Хрущев никого не посадил. Да, на знаменитой вы-
230
ставке в Манеже он топал ногами, безобразно кричал
на художников, в том числе и на скульптора Эрнста
Неизвестного, но именно по проекту Неизвестного
сооружен памятник Хрущеву на Новодевичьем клад-
бище. На приеме в своей резиденции Хрущев оскор-
бил поэтессу Маргариту Алигер, но потом на съезде
писателей я своими ушами слышал, как он извинил-
ся перед ней. И не будем забывать, что именно при
Хрущеве были опубликованы Солженицын, Домб-
ровский, тот же Дудинцев, были открыты Театр на
Таганке и «Современник». По его личному распоря-
жению «Правда» напечатала стихотворение Евтушен-
ко «Наследники Сталина»... Теперь ученые сидят у
разбитого корыта нашей науки, не получают месяца-
ми зарплату, вынуждены уезжать на заработки в дру-
гие страны. При Хрущеве Гагарин совершил первый
полет в космос.
Непоколебимая вера Хрущева, его наивная убеж-
денность приносили горькие плоды. Он передал Крым
Украине, не думая о том, что Севастополь — опо-
ра российской мощи на Черном море, был убежден,
что никогда Украина не отделится от России. Разве
кто-нибудь захочет отделиться от «социализьма»?!
В самом страшном сне не могло ему привидеться,
что в 1991 году Советский Союз будет разрушен, что
коммунисты станут президентами буржуазных госу-
дарств, будут насаждать капитализм, поносить Рево-
люцию и советскую власть. Он не понимал, что пе-
рерождение совершилось уже при Сталине, партии,
в которую он вступил в 1918 году, давно нет, а есть
чиновники, готовые служить кому угодно. Человек
авторитарный, он был окружен подхалимами, совер-
шал крупные ошибки. История разберется с его ро-
лью в событиях того времени — Венгрия, Новочер-
касск и многое другое.
231
Но он не искал дешевой популярности, не давал
пустых обещаний, не обманывал народ, искренне же-
лая ему благосостояния. Хрущев отменил принуди-
тельный заем, при котором люди ежегодно и навсе-
гда отдавали государству месячную зарплату Но он
отменил и выигрыши по облигациям — забаву и раз-
влечение россиян, отобрал игрушку И народ ему это-
го не простил. А что бы стоило оставить — ведь ко-
пейки! Миллионы людей Хрущев из коммуналок пе-
реселил в отдельные квартиры. Опять плохо! Что за
дома?! Панельные пятиэтажки без лифта. Конечно,
коммуналка, где шли бесконечные скандалы и дра-
ки, где на кастрюлю с супом навешивали замок, —
не радость, зато в каких домах жили! В каком рай-
оне! Столько лет терпели и чего дождались? Хрущоб!
А увеличение пенсий, а паспорта, впервые при нем
полученные колхозниками... Всё забыли... Депор-
тированные Сталиным народы — помнят ли они, что
именно Хрущев вернул им родину? Помнят? Не
знаю...
Хрущев делал то, что считал необходимым, не
заботясь о своей репутации. Знал, что его прозвали
«кукурузником», но считал эту культуру полезной и
насаждал ее где нужно и не нужно. Он говорил, что
думал, но уже мало с кем считался, аппарат начал
опасаться его крайностей, своей нестабильности, бо-
ялся за свою судьбу и решил избавиться от Хрущева,
понимая, что народ этому не воспрепятствует. Народ
не воспрепятствовал и получил Брежнева.
Судьба Хрущева трагична, как и судьба большин-
ства революционеров. Но он останется в истории
России как честный, совестливый человек, пытав-
шийся разрушить зло, как образец гражданского му-
жества. Это был истинно русский характер, широкий
и размашистый. Хрущев положил начало преобразо-
232
ванию России, оно пошло не по тому пути, которо-
го он хотел. В этом его вины нет. Моему поколению,
да и последующим, Хрущев дал надежду на то, что
в конце концов мы будем свободно дышать, свобод-
но мыслить, свободно творить.
21
19 января 1960 года меня реабилитировали. «По-
становление Особого Совещания при коллегии ОГПУ
от 9 января 1934 г. отменено... за отсутствием состава
преступления. Заместитель Председателя Верховно-
го суда РСФСР В. Крюков».
В ряду других реабилитаций моя не была боль-
шим событием. Мало кто знал, что я сидел в тюрьме,
был в ссылке и минусе. Читателям стало об этом из-
вестно только через 43 года, когда вышли в свет «Дети
Арбата». И после реабилитации я об этом не распро-
странялся: вернулись проведшие в лагерях по десять
и больше лет, больные, покалеченные, измученные...
Что по сравнению с их страданиями значили мои три
года ссылки?
В январе 1958 года на вопрос новогодней анке-
ты в «Литературной газете» я ответил: «В наступив-
шем году продолжаю работу над романом „Год три-
дцать третий"» — так первоначально назывались «Де-
ти Арбата».
Я задумал «Детей Арбата» как роман о юности
своего поколения. Все мои книги этого цикла в опре-
деленном смысле автобиографичны. Но писать три-
дцатые годы без Сталина невозможно, это сталин-
ская эпоха нашей истории.
Всю свою сознательную жизнь я много думал о
Сталине. Думал много, но дневника не вел. Долгие
233
годы даже в карманном блокноте я записывал только
названия учреждений, но никогда — фамилии и те-
лефоны своих знакомых: если бы меня посадили, то
были бы обречены и мои адресаты. О каком же днев-
нике могла идти речь? Изъятый при обыске дневник
служил вещественным доказательством, записанная
в нем крамольная мысль или мысль, истолкованная
как крамольная, могли повлечь за собой арест.
Все в стране, и прежде всего писатели, художники,
актеры, ученые, институтские и школьные преподава-
тели, обязаны были возвеличивать Сталина. Это пе-
решло в духовное затмение, идолопоклонство. Сти-
хи в честь Сталина сложили даже Ахматова, Мандель-
штам, Пастернак. Мандельштам делал это, спасая
себя; Ахматова — спасая сына. По свидетельству Кор-
нея Чуковского, Пастернак восторгался Сталиным.
«Домой мы шли вместе с Пастернаком, и оба упива-
лись нашей радостью» (оттого, что видели Сталина).
А по свидетельству Эренбурга, Пастернак был убеж-
ден, что Сталин ничего не знает о беззакониях в стра-
не. «Вот если бы кто-нибудь рассказал об этом Ста-
лину...» Тот же Эренбург приводит слова Мейерхоль-
да: «От Сталина скрывают...» Тоже верил в Сталина,
а его вскоре арестовали, пытали.
Из тюрьмы Мейерхольд писал Молотову:
«Меня здесь били, больного шестидесятилетнего
старика, клали на пол лицом вниз, резиновыми жгу-
тами били по пяткам, по спине, по ногам... И когда эти
места ног были залиты обильным внутренним кро-
воизлиянием, то по этим красно-сине-желтым крово-
подтекам снова били этим жгутом, и боль была такая,
что казалось, что на больные чувствительные места
ног лили крутой кипяток... Этой резиной меня били
по лицу, размахами с высоты... Я кричал и плакал от
234
боли... Лежа на полу лицом вниз, я обнаруживал спо-
собность извиваться, корчиться и визжать, как соба-
ка, которую плетью бьет хозяин...»
Молотов передал это письмо Сталину. Вот и
«узнал товарищ Сталин». Ну и что? А ничего. Рас-
стреляли Мейерхольда, и дело с концом!
«Врагов народа» публично требовали расстрелять
Бабель, Тынянов, Маршак, Платонов, Олеша, Зощен-
ко, Гроссман и десятки других писателей. Я называю
фамилии тех, кто в представлении интеллигенции бы-
ли антисталинистами. Наверняка в душе они и были
антисталинистами, но писать были обязаны другое.
Это совершалось механически, даже не задерживаясь
в памяти. Нарушить этот обряд было равносильно бо-
гохульству во времена инквизиции, святотатству, за
которое возводили на костер.
В 1956 году в Союзе писателей на обсуждении
романа Дудинцева «Не хлебом единым» Константин
Паустовский сказал, что он, Паустовский, в своих по-
вестях, рассказах, статьях, выступлениях не только не
восхвалял Сталина, но даже ни разу не упомянул его
имени.
Я любил Паустовского. Мастер слова, честный че-
ловек, выступление его на обсуждении романа Ду-
динцева было блестящим. Но вот что писал он при
жизни Сталина: «Мечта о новом высоком строе че-
ловеческой жизни и ее расцвете неразрывно связана
с именем Сталина. Его прозрением, его волей, его
умелой и дружеской рукой осуществляется наше пре-
красное будущее в нашем прекрасном настоящем»
(«Знамя», 1952, № 10).
Это входило в ритуал, такой была форма сущест-
вования в те времена, Паустовский мог даже забыть
об этом, думая о Сталине совсем обратное.
235
Повторяю: в тех условиях дневник вести я не мог.
И все же некоторые записи сохранились. Они были
начаты в ссылке, под видом набросков о деятелях Ве-
ликой французской революции и зашифрованы ини-
циалами Сен-Жюста. Если я имел в виду его самого,
то писал инициалы через дефис: С-Ж, если Сталина,
то через точку: С. Ж. Так я делал и позже, вернув-
шись с войны, а после доклада Хрущева писал уже
открытым текстом. Именно из-за этих записей вся
Арбатская трилогия написана линиями: линия Стали-
на, Саши, Вари. Потом эти линии я монтировал, со-
единял. Работы это прибавляло, но, как мне кажется,
помогало созданию образа, развитию его в сюжете.
Многое осталось неиспользованным: несколько тет-
радей. Будет время и возможность, обработаю и опуб-
ликую.
Записи отражали мое отношение к Сталину, его
роли в истории страны, давали толчок к новым раз-
мышлениям. Но для романа этого оказалось недоста-
точно. Нужно было ввести Сталина в действие, в сю-
жет, показать его в поступках, в отношениях с людь-
ми, требовалась фактура его жизни.
Я прочитал все сталинские публикации, но изда-
ние его собрания сочинений прекратилось на 14-м то-
ме, как раз на нужном мне тридцать четвертом годе.
К счастью, в ИМЭЛе1 сохранилась верстка этого то-
ма, мне удалось добраться до нее, пришлось сидеть
там и переписывать. Много работал в Ленинской биб-
лиотеке, ездил в Грузию, в Гори, где Сталин родился,
в Тбилиси, где он учился, побывал в Баиловской
тюрьме в Баку, где он сидел в заключении.
Критические работы о Сталине выходили только
за границей, мне они были недоступны, а будь даже
доступны, вероятно, я не стал бы их читать, чтобы не
1 Институт Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК КПСС.
236
проникнуться чужими представлениями, — я хотел
создать собственную концепцию. Обвинения Нины
Андреевой в том, что я повторяю каких-то авторов,
беспочвенны, их имена я узнал из ее собственной
статьи.
Я встречался со многими людьми, знавшими Ста-
лина лично. Отсидели свои сроки в лагерях, отбыли
ссылки, только что вернулись. Их рассказы неоцени-
мы, каждый воссоздавал какую-то грань сталинско-
го характера.
На заседании Политбюро при обсуждении рабо-
ты наркомата путей сообщения к члену коллегии
наркомата Рошалю подошел Сталин, участливо, даже
ласково спросил: «Товарищ Рошаль, не обидитесь,
если переведем вас на другую работу?» — а ночью
Рошаля и других членов коллегии арестовали, мучи-
ли в тюрьме и отправили в лагеря. Встречался со Ста-
линым Каттель, бывший главный инженер Магнито-
строя, а потом начальник строительства Комсомоль-
ска-на-Амуре, тоже прошедший лагерь и ссылку, по
его рассказам я выстраивал в романе линию Марка
Рязанова. Со слов зубного врача Сталина Максима
Савельевича Липеца написаны сочинские сцены, Ли-
пец выведен под фамилией Липман. Разговорить его
было трудно, он не разрешил ни магнитофона, ни за-
писей, потом, вернувшись от него домой, мы с Таней
восстановили на бумаге все им рассказанное. Уже по-
сле выхода романа в свет Липец дал интервью мно-
гим газетам, стал известен, даже попал в книгу «Кто
есть кто». В разговоре с ним промелькнуло имя сына
Сталина Якова Джугашвили, я почувствовал: Липец
что-то знает. Но на мои настойчивые вопросы он не
ответил: «Сейчас еще рано об этом говорить». Я все-
гда был убежден, что в гибели Якова Джугашвили
Гитлер не нуждался, он не убивал именитых пленни-
237
ков, эта смерть нужна была только одному челове-
ку — Сталину, опасался, что Яков станет орудием
в руках врага. Видимо, причастные к этой смерти лю-
ди были еще живы, и Липец их побаивался. Будем
надеяться, что когда-нибудь эта история откроется.
Много ценных сведений дала мне Шатуновская,
старая большевичка, тоже отбывшая сроки и реаби-
литированная. Хрущев назначил ее руководителем
комиссии по выяснению обстоятельств убийства Ки-
рова. Комиссия пришла к заключению, что Кирова
убили по прямому указанию Сталина. Шатуновская
познакомила меня с материалами, на которые опира-
лась комиссия, — вина Сталина была доказана. Од-
нако Хрущев остерегался публиковать выводы ко-
миссии, а при Брежневе создали новую комиссию,
которая выводы Шатуновской опровергла. Вскоро-
сти материалы работы этой комиссии исчезли.
Повторяю, почти все, с кем я встречался, — ре-
прессированные и реабилитированные. Их посадили
в конце тридцатых годов. До этого они шли за Стали-
ным, были верны ему, боролись с его врагами, с троц-
кистами, никакой вины за собой не знали. Тем слож-
нее и мучительнее были размышления этих людей.
Они хотели разобраться, что же произошло? Неко-
торые из них поняли, что дело в сталинской системе,
в сталинизме, но многие причину своих несчастий
искали в характере Сталина, вспоминали встречи с
ним, детали его поведения, выражение лица, манеру
разговаривать, каждое произнесенное им слово и что,
как им впоследствии казалось, за этим словом стояло,
вспоминали походку, жесты, взгляд... Это мне и тре-
бовалось для создания портрета.
В результате у меня сложился образ Сталина. Мне
казалось, я понимаю его логику, мотивацию поступ-
ков, ход мыслей, природу его извращенной морали,
238
безнравственности, безжалостного отношения к лю-
дям, понимаю секрет его власти, причины его обо-
жествления.
В одной из своих статей Каверин написал: «Вечер
мы провели со Сталиным... Сталиным был Рыбаков».
Я помню тот вечер на даче у Каверина. Мы обсужда-
ли какое-то текущее политическое событие. Я пришел
туда, оторвавшись от письменного стола, писал «Де-
тей Арбата», был во власти романа, думал, как думали
мои герои, и стал рассуждать на тему, которая была
предметом разговора, так, как рассуждал бы Сталин.
Все уставились на меня: хорошо помнили речи Ста-
лина. И когда в романе я писал монологи Сталина,
то рассуждал, как он.
2 апреля 1965 года я принес в редакцию журнала
«Новый мир» заявку на публикацию романа «Дети
Арбата». Коротко изложил его содержание, перечис-
лил основных действующих лиц. Тут же, 7 апреля, со
мной подписали договор и выдали аванс. Срок сдачи
романа — май 1966 года.
Сдал я роман месяцем раньше. В последних но-
мерах журнала его анонсировали на 1967 год в ряду
произведений других авторов (Быков, Некрасов, Бе-
лов, Залыгин, Абрамов, Бёлль, Уоррен). Анонс адре-
совался подписчикам, носил рекламный характер. Не
всё обещанное опубликовали, не все рукописи были
готовы. Не опубликовали и «Детей Арбата», но по
другим причинам.
Девятого мая в своем докладе на праздновании
20-летия Победы новый лидер партии Брежнев вы-
соко оценил роль Сталина, зал встретил это овацией
в честь почившего вождя. Доклад предварительно об-
суждался в руководстве партии, и многие требовали
усилить позитивную характеристику Сталина, даже
не произносить слов «культ личности», указать, что,
239
разгромив оппозицию, осуществив индустриализа-
цию и коллективизацию, Сталин обеспечил победу
над фашизмом. Осторожный Брежнев ограничил-
ся тем, что отметил исключительную роль Сталина
в победе над Германией. Но и этого было достаточ-
но, чтобы вызвать бурные аплодисменты, развязать
в стране реабилитацию Сталина и сталинизма, похо-
ронить хрущевскую «оттепель». На XXIII съезде пар-
тии Брежнев заявил: «Ремесленники от искусства
избирают своей специальностью очернение нашего
строя, клевету на наш советский народ». Начались
обличения «Нового мира» и «Юности» в безыдейно-
сти. В феврале 1966 года провели знаменитый про-
цесс над Синявским и Даниэлем за публикацию их
произведений за границей. И конечно, опять «одоб-
рение трудящихся», тех, кто «хотя не читал, но осуж-
дает», в общем, все в давних, хорошо знакомых тра-
дициях.
Я понимал, что в этих условиях «Детей Арбата»
не напечатают. И все же сдал рукопись в «Новый
мир». Полностью вернуться назад время уже не мог-
ло. После мощного удара Хрущева поднять страну
опять на сталинскую дыбу стало невозможно. Ее
можно было опустить в трясину, что с успехом делал
Брежнев восемнадцать лет. Но не все хотели тонуть
в болоте. «Новый мир» во главе с Твардовским про-
должал бороться.
Многим авторам знакомо здание в Путинковском
переулке возле Пушкинской площади, где помещает-
ся «Новый мир». На втором этаже работали Твардов-
ский и его заместители — Лакшин и Кондратович.
Журнал держался на авторитете Твардовского, на
уважении, которое питали к нему, как к первому по-
эту России, даже самые ограниченные руководители
страны. Все наиболее яркое и значительное из прозы
240
послесталинского периода было напечатано в «Но-
вом мире». И для нас главной комнатой была та, где
сидели Анна Самойловна Берзер и Инна Борисова.
Именно здесь был сборный пункт прогрессивных
московских литераторов, да и не только московских.
Анна Самойловна, мы называли ее просто Ася,
отрывала взгляд от очередной рукописи, ее карие
глаза светились приветливостью, она откидывалась
на спинку стула, чтобы поболтать с тобой о твоих де-
лах, об обстановке вокруг журнала. Дружбой с ней
дорожили. Ее редактуру прошли самые громкие пуб-
ликации того особенного, драматического периода в
истории журнала. Эта скромная женщина отличалась
поразительной стойкостью в отстаивании настоящих
произведений, удивительным упорством в пробива-
нии непробиваемого. На это уходили все ее силы, и не
оставалось сил сделать что-то для себя. Да и не было
умения. Умерла Ася в 1995 году. Жила на окраине
Москвы, одинокая, больная, полуслепая, существуя
на нищенскую пенсию. Такова, к сожалению, участь
многих талантов во все времена и эпохи.
Но в 1967 году ни Ася, ни Лакшин с Кондратови-
чем ничего не могли сделать для меня. Все прочита-
ли роман, всем он нравился, но понимали: цензура не
пропустит. И Твардовскому роман не показывали —
он читал только то, что шло в номер, или то, за что
можно было бороться. В данном случае шансов нет.
И все же я хотел, чтобы Твардовский прочитал
роман.
До этого с Твардовским я встречался три раза, хо-
тя видел его на съездах, пленумах, заседаниях. Сре-
ди стандартно-сереньких руководителей Союза пи-
сателей он выделялся своей внешностью — высокий,
красивый, породистый, сознающий свою значитель-
ность, смотрел поверх голов, никого не замечая, от-
241
страненно. Рассказывали, что его отец — крестьянин
Смоленской губернии, мать — тоже крестьянка, но
из «однодворцев», то есть предки ее дворянского про-
исхождения. И действительно, в Твардовском, в его
облике, манере держаться, было нечто такое, что не
позволяло с ним фамильярничать.
В пятидесятых годах я жил на Кутузовском про-
спекте. Неподалеку, в одном из переулков Большой
Дорогомиловской улицы, жил поэт-песенник Алексей
Фатьянов. Как-то он позвонил, попросил меня под-
писать несколько моих книг для библиотеки на его
родине, в Вязниках, Владимирской области.
Я зашел. У него сидел Твардовский, на столе
стояла наполовину опорожненная бутылка водки, оба
были уже во хмелю, пели старинные русские песни
на разные голоса, останавливались, поправляли друг
друга. «Вот здесь бери еще ниже, вот так... — Твар-
довский объяснял, как надо петь. — А теперь давай
вместе...» На меня Твардовский не обратил внима-
ния, скользнул по лицу невидящими глазами и затя-
нул длинную сложную музыкальную фразу. Я выпил
с ними рюмку, подписал книги и ушел. Моего ухода
Твардовский не заметил.
Второй раз столкнулись мы с ним на поминках
писателя Казакевича.
Казакевич долго, тяжело, мучительно умирал.
У него был рак, после операции он лежал у себя до-
ма в Лаврушинском, и мы, его друзья, дежурили по
очереди ночами у его постели.
Как-то он заворочался, проснулся, я подошел, и он
говорит:
— Знаете, Толя, мне приснился сон... Идет секре-
тариат Союза писателей, обсуждают мой некролог и
заспорили, какой эпитет поставить перед моим име-
нем... Великий — не тянет... Знаменитый... Выдаю-
щийся... Видный... Крупный... Известный...
242
— И что решили? — засмеялся я.
— Не помню, проснулся.
— Бросьте об этом думать. Военный человек, раз-
ведчик, что вы в самом деле! Некролог будут обсуж-
дать через пятьдесят лет.
Спустя два дня Казакевич умер.
Похоронили мы его, сидели на поминках. Каждый
что-то вспоминал о нем, сложный был человек, но
колоритный. Я рассказал про его сон.
И вдруг Твардовский, глядя на меня помутневши-
ми глазами, заявляет:
— Неправда! Ничего он вам не говорил. Просто
вы знаете про обсуждение некролога на секретариате.
Воцарилось молчание. Я сказал:
— Я, Александр Трифонович, никогда не лгу. К то-
му же порядочные люди не выдумывают сказок, хо-
роня своих друзей. И наконец, я ни разу не был на
ваших секретариатах, не знаю и знать не хочу, что вы
там обсуждаете.
Вмешался кто-то из друзей, скандал погасили.
В третий раз встретились мы с ним в 1964 году
в редакции «Нового мира». Я сидел у Аси Берзер, мы
работали над рукописью «Лета в Сосняках». Перво-
начально роман назывался «Лиля». Однако Твардов-
ский возразил: «Чересчур легкомысленно» — и по-
требовал сократить историю жизни Лили на «мос-
ковских тротуарах», а это было главным в романе.
Я огорчался, Ася меня успокаивала: ничего страшно-
го, многое из того, что уберется, перенесем в конец,
вещь от этого не пострадает, важно опубликовать.
И вдруг входит Твардовский, хмуро посмотрел
на нас:
— Работаете?
— Корежим потихоньку, — ответил я.
— Корежите?.. Тема серьезная, а вы примешивае-
те к ней беллетристику.
243
— Что плохого в беллетристике?
— Беллетристика угождает дурному вкусу Бобо-
рыкин был беллетрист.
— Беллетристика — от французского «belle let-
tre» — красивое письмо. Это у нас ему придали уни-
чижительный смысл.
— Анатолий Наумович! Не будем спорить! Если
вы считаете, что вас здесь «корежат», то, пожалуйста,
можете отнести свой роман в другой журнал. У нас
портфель достаточный.
— Я принял поправки. Видите, работаем...
— Вот и работайте...
Повернулся и вышел.
Такие столкновения с Твардовским были у меня
в прошлом. И все же «Лето в Сосняках» он напеча-
тал, даже поторопился напечатать пораньше. Роман
планировался на 1965 год, но в октябре 1964-го Хру-
щева сняли, Твардовский понял, куда все повернется,
и перенес публикацию на декабрь 1964-го. Антиста-
линский пафос романа ему нравился. В сущности,
Твардовский был единственным смелым редактором
в стране. Ходил к Хрущеву, пробил «Один день Ивана
Денисовича», печатает то, чего не осмеливаются печа-
тать другие. Больше идти не к кому. Твардовский —
крупная фигура в государстве, не появится ли у не-
го возможность сказать о «Детях Арбата» в высших
инстанциях, вдруг как-то изменится конъюнктура в
пользу моей книги?.. Но для этого прежде всего он
должен ее прочесть.
В апреле 1968 года я ему написал:
«Уважаемый Александр Трифонович! Прочитай-
те, пожалуйста, мой роман. Он в журнале больше
года. Почти все члены редколлегии и работники ре-
дакции читали, говорят — нравится, даже малую
244
толику денег отвалили. Я высоко ценю Ваше сужде-
ние, знать мне его интересно и важно. Независимо
от ближайших перспектив, пишу дальше. С уваже-
нием, А. Рыбаков».
Через несколько дней, как было принято в те го-
ды, получаю из редакции журнала поздравительную
открытку к Первомайскому празднику. На ней наис-
косок рукой Твардовского написано:
«Дорогой А. Н. Сегодня, 26.4, забрал Вашу руко-
пись на прочтение. А. Твардовский».
Позвонил он в начале мая:
— Здравствуйте, Анатолий Наумович, рад, что за-
стал вас дома. Я по поводу вашего романа. Я-то знал,
что он у нас в редакции, но товарищи сказали, что
в набор не идет, поэтому не читал. Потом получил ва-
шу записку и взял. Но тут — праздники, и вот поза-
вчера начал читать и прочел одним махом, не отрыва-
ясь. Серьезная, знаете ли, постройка... Я — крестьян-
ский поэт и думал, что поэзия — в деревне, а вы
показали поэзию города... Москва, Арбат, улицы, эти
мальчики и девочки, арбатские и дорогомиловские,
первая юношеская любовь, тюрьма, все это прекрасно,
такого удовольствия, такой радости от чтения я дав-
но не получал... Роман, конечно, подпадает под «та-
бу», но не я это «табу» установил. А когда «табу» бу-
дет снято, наш журнал почтет за честь опубликовать
его на своих страницах. Не унывайте! Пишите даль-
ше, вы — человек мужественный, мы вас поддержим,
деньги для вас найдем. Надо бы поговорить подроб-
нее, но я улетаю в Италию. Через десять дней вер-
нусь и буду просить вас о встрече, хочется высказать
вам все, что вызвало во мне чтение вашего романа, хо-
чется поделиться с вами... Много там делать нечего
245
и незачем. Вы увидите на полях некоторые незначи-
тельные и необидные мои поправки. Кое-где вы впа-
даете в беллетристику, но это беллетристика высоко-
го класса, беллетристика большого писателя, и это не
страшно. Все эти замечания — так, между прочим. Вы
поставили перед собой грандиозную задачу и блестя-
ще ее выполнили. Хочется многое сказать, но я сейчас
под впечатлением вещи, взволнован, говорить труд-
но. Приеду и поговорим. И название прекрасное —
«Дети Арбата». У талантливой вещи всегда талант-
ливое название.
22
Итак, Твардовский прочитал. «Дети Арбата», как
у нас принято говорить, вышли на «финишную пря-
мую». До финиша, вероятно, еще далеко, но роман за-
жил своей жизнью.
Следующий наш разговор с Твардовским состоял-
ся 24 мая в его кабинете в редакции «Нового мира».
— Каждый писатель, — сказал Твардовский, —
мечтает о своей главной книге, но не всякий, даже
очень талантливый, ее создает, потому что не находит
того, что должно послужить для нее материалом. Вы
нашли свой золотой клад. Этот клад — ваша собствен-
ная жизнь. И то, что вы, пренебрегая своей славой
известного беллетриста, своим материальным поло-
жением, пишете такую книгу, без надежды на скорое
ее опубликование, пишете всю правду, подтвержда-
ет, что вы настоящий писатель. Я уже имел случай го-
ворить товарищам из секретариата Союза писателей
о вашем романе. Я им сказал, что это первый в совет-
ской литературе роман о Москве. Вы прекрасно по-
казали ту эпоху, показали общество во всех его разре-
246
зах — от сына портного до дочери наркома. И от этого
невозможно оторваться. Я прочитал его за одни сут-
ки. Вы достигли в нем поразительной силы и убеди-
тельности изображения. Мне очень горько, что я ниче-
го не могу пообещать вам конкретно. Журнал в очень
тяжелом положении, его медленно и тихо удушают.
Я уже говорил им — так дальше невозможно, так
дальше журнал существовать не может. Мы имеем,
что печатать, но нам не дают, хотят, чтобы журнал
угас сам по себе. Я им много хорошего говорил про
ваш роман, я его большой поклонник и пропаган-
дист, но как только я упомянул, что там есть арест,
они сразу замолчали и больше к этому не возвраща-
лись. И ставить сейчас вопрос о вашем романе бес-
полезно.
— Я это понимаю и не рассчитываю на скорое
опубликование.
— Ну нет. Публиковаться надо. И потом матери-
ально: я не Крез, Анатолий Наумович, но я с удоволь-
ствием дам вам свои деньги, лично свои, чтобы вы
могли спокойно работать и закончить следующую
книгу.
— Спасибо. Деньги у меня есть, кроме того, в бу-
дущем году, вероятно, выйдет моя картина, и я буду
совсем богатый.
— Во всяком случае, если сложится так, что по-
явится нужда в деньгах, я всегда рад вам помочь.
И прошу вас обязательно мне об этом сказать. И еще:
не унывайте! То, что вы написали такое, говорит о ва-
шем мужестве. Я очень рад и счастлив за вас и раду-
юсь вашему успеху. И я был рад в прошлый раз вам
позвонить. Как вы понимаете, я звоню не всем...
— Спасибо. Меня ваш звонок очень тронул, для
меня это — большая честь. Сейчас, когда роман не
идет, это единственная для меня награда, тем она цен-
нее.
247
— Ничего. Все впереди... Для того чтобы товар по-
явился в магазине, его надо прежде всего произвести
на фабрике. Ваш товар готов и ждет своего часа. Кста-
ти, сколько вам лет?
— Я тысяча девятьсот одиннадцатого года.
— Да?! Я думал, вам меньше, и даже удивлялся
тому, как вы прекрасно знаете время, в котором, по
моим предположениям, вы были ребенком. Я думал,
что это время моей юности.
— Мы — ровесники.
— Не совсем, я — старше, я — десятого года. Ко-
гда нам с вами будет по сто два года, мы будем вспо-
минать, как волновались по поводу вашего романа,
и окажется, что зря волновались.
После Твардовского я зашел к Лакшину. Был там
еще Кондратович. Оказывается, в редакцию приезжа-
ли Марков и Воронков. Разговор шел о портфеле жур-
нала: «Твардовский особенно остановился на вашем
романе, расхваливал его так, как никого еще не хва-
лил. Воронков сказал, прекрасно, если роман будет
похож на „Кортик“ и „Бронзовую птицу“, в которых
тоже много поэзии времени и поколения».
— Что же препятствует его опубликованию? —
спросил Марков.
— Там есть арест, — ответил Твардовский...
Марков и Воронков сникли так, как сникает воз-
душный шар, когда из него выпускают воздух.
10 июня я снова был в журнале. Твардовский ме-
ня увидел, позвал к себе в кабинет.
— Главное в вашем романе — Москва, — сказал
Твардовский, — вы себя в ней чувствуете как лесник
в знакомом лесу. Если он собьется на боковую тро-
пинку, то все равно выйдет на главную, ни компаса,
ни карты ему не нужно. А вот когда писатель прибе-
гает к карте и компасу, тогда плохо. Пример тому —
248
Фадеев. Он не только не знал металлургию, Магни-
тогорска, но и не любил техники в литературе, заво-
дов и всего такого. И вот решился писать о том, чего
не знал и не любил. И сорвался. У вас совсем другое.
Вы настолько знаете и чувствуете Москву, все полу-
чается у вас так естественно, что вы не придаете этому
значения, даже пренебрегаете очень многим и важ-
ным, делаете это как бы попутно. Я сам не коренной
москвич и не думал, что буду жить в Москве, да вот
журнал... Вопрос стоит только так. Дадут делать жур-
нал — останусь. Не дадут — не останусь.
— Жалко, если вы уйдете. Назначат другого че-
ловека, который не сможет или не захочет использо-
вать благоприятную ситуацию, когда та наступит.
— Нет, оставаться на положении Маркова или Ко-
жевникова я не могу. Я иногда думаю: когда-то ведь
должна заговорить совесть даже у таких людей. О чем
они думают ночью, во время болезни, перед угрозой
смерти? Думают ли они, каково будет их детям, де-
тям родителей с такой репутацией?
— Ну, на их совесть, Александр Трифонович, упо-
вать не стоит.
— Ведь врут на каждом шагу. «Литгазета» напи-
сала, будто бы Солженицын был осужден за дело,
а потом помилован, а это неправда. Он был команди-
ром артиллерийского взвода на фронте, а написали —
зенитной батареи, а она могла стоять где-нибудь под
Пермью. Вот я и говорю: нет совести у них, элемен-
тарной порядочности нет. Ладно... Опять сбиваюсь
в сторону... Скажите, на что живете?
— Работаю для кино.
— Не знаю, не знаю... Я говорил Бакланову, давай-
те ваш сценарий, опубликуем, а он смеется: это не для
журнала... Как же так? Если автор боится опублико-
вать сценарий, значит, это не литература. Вот кто-то
249
задумал инсценировать для телевидения «Страну Му-
равию», я им так ответил, что они и думать об этом
перестали. Но все это ерунда. Главное — речь Бреж-
нева на съезде учителей мне кажется обнадеживаю-
щей и многообещающей... Как вы думаете, что мол-
чите?
— Там, наверху, я ни разу в жизни не бывал, вам
видней...
— Я надеюсь, я надеюсь.
Не оправдались надежды Александра Трифонови-
ча. Реакция усиливалась. Нападки на «Новый мир»
ужесточались. В начале февраля 1970 года секрета-
риат Союза писателей СССР вынес решение об изме-
нениях в руководстве журнала «Новый мир», озна-
чавших, в сущности, отстранение Твардовского.
В субботу, 6 февраля 1970 года, днем ко мне на
дачу пришли Каверин, Трифонов и Можаев. Им ста-
ло известно, что решение секретариата должно быть
опубликовано в ближайшем номере «Литературной
газеты», и эту акцию надо предотвратить, написав
письмо Брежневу. У Можаева есть приятель, хорошо
знакомый с дочерью Брежнева — Галиной. Галина бе-
рется передать такое письмо отцу. Газета выходит в
среду, печатается во вторник, значит, письмо Брежне-
ву должно быть передано не позже завтрашнего дня,
то есть в воскресенье, чтобы в понедельник Брежнев
мог задержать публикацию. Следовательно, на сбор
подписей мы имеем только один день — сегодняш-
ний, субботу. В Переделкине подписи соберу я, в До-
ме творчества — Можаев, на Пахре — Трифонов.
Я усомнился в успехе этого мероприятия. Наде-
жен ли знакомый Можаева? Передаст ли письмо Га-
лина? Как отреагирует Брежнев?
Можаев сказал, что знакомый его надежен, Гали-
на обязательно письмо передаст и другого пути у нас
250
нет. Если мы в понедельник сдадим письмо в экспе-
дицию ЦК, то неизвестно, когда дойдет оно до Бреж-
нева, и дойдет ли вообще, а газета с решением секре-
тариата тем временем выйдет, и все будет кончено.
Трифонов с ним согласился — другого выхода нет.
Наивный интеллигент Каверин добавил:
— Мне кажется, такое неофициальное, личное, до-
верительное обращение подвигнет товарища Брежне-
ва на благоприятное решение.
Написали мы письмо, я отпечатал его под копир-
ку, копия у меня сохранилась, привожу текст:
«Дорогой и глубокоуважаемый Леонид Ильич!
Встревоженные положением, создавшимся в на-
шей литературе, мы считаем своим долгом обратить-
ся к Вам.
Против А. Т. Твардовского и руководимого им
журнала „Новый мир“ в последнее время ведется
кампания, преследующая цель отстранить Твардов-
ского от руководства журналом. Уже приняты реше-
ния об изменении редколлегии „Нового мира“, по су-
ществу направленные к уходу Твардовского из жур-
нала.
А. Т. Твардовского можно смело назвать нацио-
нальным поэтом России и народным поэтом Совет-
ского Союза. Значение его творчества для нашей ли-
тературы неоценимо. У нас нет поэта, равного ему по
таланту и значению. Руководимый им журнал являет-
ся эталоном высокой художественности, чрезвычайно
важной для коммунистического воспитания народа.
Журнал проводит линию ХХ-ХХШ съездов партии
и с научной глубиной анализирует сложные пробле-
мы современного общественного развития. Журнал
собрал на своих страницах множество талантливей-
ших современных советских писателей. Авторитет,
251
которым он пользуется как в нашей стране, так и сре-
ди прогрессивной интеллигенции всего мира, делает
его явлением совершенно исключительным. Не счи-
таться с этим фактом было бы большой ошибкой с
далеко идущими отрицательными последствиями.
Мы совершенно убеждены, что для блага всей со-
ветской культуры необходимо, чтобы „Новый мир“
продолжал свою работу под руководством А. Т. Твар-
довского и в том составе редколлегии, который он
считает полезным для журнала.
Алигер, Антонов, Бек, Вознесенский, Е. Воробьев,
Евтушенко, Исаковский, Каверин, Мальцев, Можаев,
Нагибин, Рыбаков, Тендряков, Трифонов.
6-8.02. 1970 г.»
Больше подписей мы собрать не успели. Из тех,
к кому обратились, никто не отказался, кроме Сергея
Залыгина, нынешнего главного редактора «Нового
мира». Он жил тогда в Переделкине, в Доме творче-
ства, сказал Можаеву: «Дожидаюсь ордера на квар-
тиру, жена больна, ты должен меня понять».
Как рассказывал Можаев, получив письмо, Бреж-
нев поморщился:
— Что за «коллективки» такие? Пусть придут
в ЦК, поговорим.
«Коллективками» назывались коллективные заяв-
ления, в армии они были запрещены, полагалось пи-
сать только индивидуальные рапорты. Видимо, вспо-
мнил Леонид Ильич свое «боевое прошлое».
Нам передали, что в понедельник писательскую
делегацию (не более пяти человек) по поручению ЦК
примет товарищ Подгорный. О часе приема будет со-
общено в редакцию «Нового мира».
Это известие мгновенно разлетелось по Москве,
в понедельник к девяти часам утра в «Новом мире»
252
собрались его авторы. О сотрудниках и говорить не-
чего — все тут были. Твардовский сидел в кабинете
в темном костюме, при галстуке, серьезный, сосредо-
точенный, сознающий значение момента для судьбы
журнала, да и всей советской литературы.
Наметили пятерку тех, кто отправится к Подгор-
ному. Кроме себя, помню Можаева, Тендрякова, Три-
фонова. Пятого забыл.
Дожидаемся звонка из ЦК. Никто не уходит. При-
несли бутерброды, вскипятили чай, перекусили. В об-
щем, как на боевой вахте.
Прождали до полуночи. Никто не позвонил.
Через день вышла «Литературная газета» с ре-
шением секретариата Союза писателей. Твардовский
ушел с поста главного редактора журнала. Героиче-
ский период истории «Нового мира» кончился.
Может быть, не передали нашего письма Брежне-
ву? Можаев клялся, что передали. И я ему верю — пе-
редали. Но Брежнев ничего не пожелал изменить.
Не помню точно даты, но в том же 1970 году, в мае
или июне, ко мне на дачу пришел Твардовский. К ко-
му он приезжал в Переделкино, не знаю, но был в
подпитии, от губы к подбородку тянулась засохшая
струйка яичного желтка, закусывали, видно, яични-
цей, мрачный, смотрел исподлобья.
Сел на скамейку, обвел веранду тяжелым взгля-
дом:
— Ну, чего сейчас пишете?
— Печатаю в «Юности» повесть «Неизвестный
солдат».
Он махнул рукой:
— Это ладно... С романом что делаете?
— Заканчиваю описание ссылки.
Он пошарил глазами по столу:
— Рюмка найдется?
253
— Конечно. Но вы уже приняли, Александр Три-
фонович.
— Я свою норму знаю. Покажите, где руки мож-
но помыть.
Из ванной вышел с чистым лицом, смыл яичный
желток.
Выпили мы по рюмке, больше он пить не стал.
Сидел, молчал, потом заговорил:
— Я знаю, вы на меня обижены за то, что я бел-
летристом вас назвал.
— Что вы, я уже забыл об этом.
— Обиделись. — Он мелко закивал головой. —
Обиделись, я видел. А почему я так сказал? Я совсем
другое имел в виду. Та ваша вещь...
— «Лето в Сосняках».
— Вот именно. Замах там был, а удара не получи-
лось. Почему? Уже мы Солженицына напечатали.
После «Ивана Денисовича» писать по-прежнему бы-
ло нельзя. То есть писать все можно, не всем же быть
Солженицыными. Но по той вещи я почувствовал,
что вы больше знаете, но не выговариваете. Солжени-
цын рубанул с маху, там простой русский мужик в ла-
гере вкалывает, а у вас девушка по московским тро-
туарам разгуливает. Вот это я хотел, чтобы вы убрали.
Он говорил с паузами, думал, потом снова начи-
нал:
— «Дети Арбата»! Какие там сцены! Ведь вас
в порнографии будут обвинять, а я ни слова против
не сказал. Потому что «Дети Арбата» — это высокий
класс литературы. И женщин вы умеете писать, дру-
гие не умеют, а вы умеете... И, видите, я не возразил
против таких сцен, там они на уровне романа. — Ли-
цо его вдруг прояснилось, обрело свою значитель-
ность. — «Дети Арбата» — они уже не подвластны, не
подвержены времени. С ними уже ничего не сдела-
254
ют, они свое возьмут. Конечно, Солженицын актив-
нее вас, он деятель, такой он человек, и таким его на-
до принимать. А мы с вами другие. Может, поколе-
ние такое или закалка не та... — Он посмотрел на
меня: — Впрочем, и вы бывший ссыльный...
— Да, случилось.
Он опустил голову.
— Моя мать тоже была в ссылке. Сильная жен-
щина, раскулачивали, а она не поддавалась, вот ее и
отправили. Одну... Отца в то время в деревне не было.
Много потом рассказывала, не знаю — что правда,
что прибавила... Гнали их по ранней весне, дошли до
барака, а там мертвые люди, кто на полу лежит, кто
на нарах, а кто и вовсе мертвый сидит за столом. Как
сидел за столом, так и помер. Вот туда и доставили
мою мать... — Голос его дрогнул... Он посмотрел на бу-
тылку, но не налил. — А отец, тот был в бегах. Где-
нибудь поработает, он хороший был кузнец, и едет
к матери, везет мешок муки. Его за проволоку пустят,
уже знали его, он с матерью поживет, покормит ее и
опять в бега, на заработки, и опять приезжает с меш-
ком. А потом погнали их из-за проволоки, идут не-
известно куда. Едет человек на бричке: «Ты кто та-
кой?» — «Кузнец...» — «Кузнец? Друг, ты мне нужен!»
Оказался председателем колхоза, где требовался куз-
нец. Забрал отца с матерью, и они уже до освобожде-
ния оставались в том колхозе... Вот так и жили люди.
Он всхлипнул, встал, прошел в ванную...
История его родителей была обычной для милли-
онов крестьян того времени. Хотя... Пропускали «за
проволоку», «выпускали». Может, так и было, а воз-
можно, сложилось в представлении Твардовского.
Но его отец с матерью страдали, как страдал весь на-
род, как страдает и никогда не преодолеет своего
страдания сам Твардовский.
255
Он вернулся, сел за стол, налил рюмку, выпил, по-
жевал кусочек хлеба.
— Да, вот так и жили... А я учился в Смоленске,
потом в Москве, в ИФЛИ (Институт философии, ли-
тературы, истории. — А. Р.), стихи писал. — Он усмех-
нулся. — Мои родители вон где были, а я стихи про
колхозы сочинял... И не знал, что будет со мной. Я еще
почему не мог оторваться от «Детей Арбата»... По-
мните дом на углу Арбата и Смоленской, там мага-
зин «Гастроном»?
— Помню, конечно.
— Построили коридорную систему с общей сто-
ловой, по-коммунистически, новый быт внедряли. Но
для себя архитектор соорудил обыкновенную отдель-
ную квартиру. Вот в этом доме я часто ночевал у Иго-
ря Саца. Много у кого приходилось ночевать... Боял-
ся... Отец мой к матери не побоялся поехать... Вот вам
«Отцы и дети»! Напишите. «Отцы и дети». Впрочем,
Тургенев уже написал, вы свое пишите, другого вам
не надо. — Он встал. — Ладно! Мне сказали, у вас ма-
шина есть.
— Есть.
— Отвезите меня домой, на дачу.
— Пожалуйста. Но уже поздно. Вы можете у ме-
ня переночевать, а домой позвоните.
Он выпрямился, лицо его неожиданно обрело
обычное горделивое, отстраненное выражение.
— Вам трудно меня довезти?
— Да бог с вами, — засмеялся я, — сейчас заведу
машину.
Я отвез его, всю дорогу он дремал, очнулся в по-
селке, показал, где остановиться.
— Спасибо. Если что сказал не так, не сердитесь.
Не дожидаясь ответа, открыл дверцу, вышел,
скрылся за калиткой.
256
Через полтора года, в декабре 1971-го, Твардов-
ский умер. Был ему всего 61 год. Лежал в гробу на
сцене большого зала Центрального дома литерато-
ров, окруженный теми, кто его затравил. Теперь они
демонстрировали свою фальшивую скорбь.
Вместе с Твардовским ушла особенная эпоха рус-
ской литературы. Он был одним из самых ярких ее
мучеников. Истинно народный поэт, отдал родине
весь свой талант, но родина погубила его мать, отца
и его самого.
23
Повесть «Неизвестный солдат», упомянутая мною
в последнем разговоре с Твардовским, завершала три-
логию о Кроше — подростке Сергее Крашениннико-
ве. Трилогия публиковалась в журнале «Юность».
«Приключения Кроша» — в 1956 году, «Каникулы
Кроша» — в 1966 году, «Неизвестный солдат» —
в 1970 году.
В своих более ранних вещах («Кортик», «Брон-
зовая птица», «Выстрел») я рассказывал о детях, вы-
раставших на идеалах революции. Чистые, беско-
рыстные, они, однако, признавали только «пролетар-
скую» мораль, воспитывались на ленинской форму-
ле: «Нравственность подчинена интересам классовой
борьбы пролетариата», жертвой чего сами и пали при
Сталине. Крош и его сверстники родились накануне
войны. Росли в хрущевское и послехрущевское вре-
мя, формировались в иных понятиях. Как всякие под-
ростки, они утверждали себя, искали другие нравст-
венные ориентиры и нашли их в ценностях общече-
ловеческих.
Сейчас, когда я пишу эти строки, Крошу и его то-
варищам уже под шестьдесят, скоро на пенсию. Все
257
они, бесспорно, приветствовали начальные преобра-
зования горбачевского периода и участвовали в них,
а сейчас сидят без зарплаты, пожинают плоды «ре-
форм», разваливших страну. Но их участие в совре-
менном криминальном бизнесе исключено: дети Ве-
ликой Отечественной войны, они выросли людьми
нравственными.
Вернемся ко времени моего сотрудничества с жур-
налом «Юность».
В 1956 году его возглавлял Валентин Катаев —
мэтр советской литературы. Родом из Одессы, гово-
рил с одесским акцентом, один дед — священник, дру-
гой — царский генерал. Тем не менее при советской
власти Катаев был вполне благополучен. Автор по-
пулярных пьес, официального романа «Время, впе-
ред!» о строительстве Магнитки в начале тридцатых
годов, широко известной повести «Белеет парус оди-
нокий». За повесть «Сын полка» получил Сталин-
скую премию.
Под конец жизни Сталин изменил к нему отно-
шение, что, впрочем, не отразилось на положении
Катаева, но после смерти Сталина создало ему репута-
цию «пострадавшего за правду». В чем была истин-
ная причина высочайшего недовольства — не знаю.
Мне известны два факта катаевской биографии, свя-
занных со Сталиным.
По сценарию Александра Авдеенко поставили ки-
нофильм «Закон жизни». Действие его происходит
в Донбассе. Сталину фильм не понравился. Мгновен-
но началась проработка автора. Как рассказывал мне
сам Александр Остапович, происходило это в Цент-
ральном комитете партии.
За столом президиума сидели Маленков, Андре-
ев, Жданов. Сбоку у стены — Авдеенко и постанов-
щики фильма Столпер и Иванов. Присутствовали
члены руководства Союза писателей СССР, высту-
258
пали с осуждением Авдеенко, наступила очередь Ка-
таева. Он поднялся на трибуну:
— Товарищи! Если эту кинематографическую
поделку ее авторы пытаются нам представить произ-
ведением искусства, то я не нахожу слов, чтобы...
И вдруг откуда-то сбоку появляется товарищ Ста-
лин.
Катаев умолк. Все замерли.
Сталин молча прошелся по просцениуму, потом
заговорил о значении Донбасса в жизни страны.
Говорил полчаса, как всегда не спеша и очень-
очень тихо, никто не смел шелохнуться. Закончив,
Сталин молча прошелся туда-обратно и удалился.
— Товарищи! — снова начал Катаев. — Если эту
кинематографическую поделку ее авторы пытаются
нам представить как произведение искусства, то я не
нахожу слов, чтобы...
И вдруг опять выходит товарищ Сталин.
Катаев умолкает. Все замирают.
Сталин заговорил о роли рабочего класса вооб-
ще и его передового отряда — шахтеров в частности
в развитии советской индустрии на данном этапе.
Говорил опять полчаса, так же не спеша и тихо.
Катаев возвышался на трибуне, все сидели не шеве-
лясь. Сталин кончил говорить и ушел.
Переминаясь с ноги на ногу, Катаев снова начал:
— Товарищи! Если эту кинематографическую по-
делку ее авторы пытаются нам представить как про-
изведение искусства, то я не нахожу слов, чтобы...
И в третий раз выходит товарищ Сталин. Катаев
умолкает. Все замирают.
Сталин заговорил о воспитании советской моло-
дежи и о роли в этом советского кино в частности.
По-прежнему говорил не спеша, тихо, едва слыш-
но. Закончив, направился к двери, обронив Катаеву:
— Извините. Можете продолжать.
259
Простояв полтора часа на трибуне, Катаев едва
держался на ногах, сумел только воскликнуть:
— Товарищ Сталин! Мне незачем продолжать. Вы
за меня все сказали!
Сталин остановился, метнул на Катаева желтый
тигриный взгляд, постоял секунду и скрылся.
Жданов объявил обсуждение законченным, реше-
ние ЦК будет сообщено дополнительно.
— Всем ехать в Союз! — приказал Фадеев.
В Союзе заперлись в кабинете, и Фадеев дал треп-
ку Катаеву:
— Ты где сейчас был? На Дерибасовской, на Мол-
даванке? С кем ты разговаривал? Перед кем ты сто-
ял? Ты стоял перед товарищем Сталиным! И ему, то-
варищу Сталину, ты посмел такое выговорить: «То-
варищ Сталин, вы за меня все сказали!» А?! Великий
Сталин, вождь народов, говорит за тебя. А кто ты та-
кой?! «Товарищ Сталин, после вас говорить уже не-
чего, вы все сказали!» Вот как ты должен был отве-
тить! В каком виде ты представил руководство Союза
писателей?!
Эта ли история послужила причиной охлаждения
Сталина к Катаеву? Допускаю.
После войны Катаев опубликовал роман «За
власть Советов» — об Отечественной войне. Дейст-
вующие лица — персонажи из повести «Белеет парус
одинокий». Тогда они были детьми, а тут пожилые
люди, озорник Гаврик теперь секретарь райкома пар-
тии, руководитель партизанского подполья. В пору
публикации романа «борьба с космополитизмом» на-
бирала обороты, на гребне кампании вознеслись по-
средственные писатели, один из них — Бубеннов,
юдофоб, алкоголик, его роман «Белая береза» объ-
явили крупнейшим произведением о войне. О Бубен-
нове говорили так: «Белая береза, белая головка, бе-
260
лая горячка, черная сотня». Группа эта охаивала Эрен-
бурга, Гроссмана, В. Некрасова, вообще всех «не
наших», к ним причислили и Катаева — интеллигент-
ный, умеет писать, одесский акцент — личность со-
мнительная. Написали разгромную статью о романе
«За власть Советов», Бубеннов ее подписал и напра-
вил в газету «Правда». Там заколебались — все же
Катаев, лауреат — тянули. Тогда Бубеннов послал
статью Сталину, известно — «пьяному море по коле-
но». Сталин, конечно, ее не прочитает, но в секрета-
риат к нему статья попадет, оттуда запросят «Прав-
ду», глядишь, это и подтолкнет.
Сталин прочитал статью и позвонил Бубеннову
ночью. Счастье Бубеннова — болел гриппом и был
трезв.
— Я прочитал вашу статью, — сказал Сталин, —
мне кажется, статья правильная, дельная статья. Впе-
чатляет место, где вы пишете о так называемом Гав-
рике. Правильно пишете. Гаврик по-русски — это
мелкий жулик, мелкий мошенник. Встает вопрос —
случайно ли такое имя, Гаврик, товарищ Катаев дал
партийному руководителю? Не может быть такой
случайности. Мне говорили, что Катаев — мастер ли-
тературы, может ли мастер литературы не знать, что
такое означает на русском языке слово «гаврик»? Не
может не знать. Я думаю, товарищ Бубеннов, что нам
удастся уговорить работников «Правды» напечатать
вашу статью. А вы, товарищ Бубеннов, звоните мне,
когда у вас появится такая необходимость.
И положил трубку. Утром Бубеннов открыл «Прав-
ду» и увидел свою статью. Стал с этого дня влия-
тельнейшей фигурой в литературе — получил право
свободно звонить по телефону самому Сталину. Пе-
ред Бубенновым заискивали. На моих глазах извест-
нейший поэт, лауреат, подобострастно подавал в гар-
261
деробе шубу пьяному Бубеннову. Как-то в ресторане
ЦДЛ в кругу приближенных сидел Бубеннов, рядом
стоял писатель Анатолий Ференс. Бубеннов отгонял
его от стола: «Никаких жидов!» Собутыльники уве-
ряли Бубеннова, что Ференс вовсе не Ференс, а Фе-
ренчук, украинец, как Корнейчук. Но Бубеннов и слы-
шать не хотел: «Никаких Ференсов, никаких жидов!»
При мне в коридоре Союза Фадеев сказал Симоно-
ву: «Бубеннов лося отстрелил по лицензии. Еду к не-
му на пир. Подонок, а куда денешься?!»
Сталину почту докладывали выборочно: письма
тех или о тех, кем Сталин интересовался. К числу
этих лиц, видимо, принадлежал и Катаев, возможно,
с того злосчастного обсуждения Авдеенко, потому
и передали бубенновскую статью.
Статья была разгромная, грубая и несправедли-
вая. Из-за нее Катаев и попал в «пострадавшие за
правду». После смерти Сталина его обласкали, на-
градили, назначили главным редактором журнала
«Юность».
Работать с ним было приятно. Понимал. Любил
детали. На полях моей рукописи «Приключения Кро-
ша» против слов Кроша: «Я танцую вальс в обе сторо-
ны, поворачиваясь и левым, и правым плечом» — по-
ставил восклицательный знак: понравилось, вспо-
мнил, наверное, свои гимназические годы.
Стилист был блестящий, этого у него не отни-
мешь, но политически — активный конформист. Мы
иногда гуляли с ним по Переделкину, беседовали,
я поражался его страху перед властью. Как-то я вы-
сказал весьма невинное, но свое суждение о каком-то
литературном событии, он остановился, с испугом по-
смотрел на меня: «Что вы говорите? Как можно? Ведь
об этом есть решение ЦК!» Солженицына, конечно,
осуждал, но мне говорил: «Дали бы ему Ленинскую
262
премию за „Ивана Денисовича", служил бы верой
и правдой, никаких бы хлопот с ним не имели». Такие
у него были критерии. Читая его «Святой колодец»
и «Траву забвения», я думал: вот наградил Бог чело-
века даром слова, хорошим глазом и слухом, оставив
пустым сердце.
Журналом «Юность», предназначенным для мо-
лодежи, Катаев руководил в период «оттепели», это
и определило направление журнала. Заслуга Катае-
ва в том, что он не препятствовал времени, наобо-
рот, обладая отличным литературным вкусом, печа-
тал одаренных молодых прозаиков и поэтов: Евту-
шенко, Вознесенского, Аксенова, Кузнецова и многих
других. Журнал сыграл свою роль в рывке, который
сделала литература в конце пятидесятых и начале
шестидесятых годов.
В «Юности» тех, да и более поздних времен царила
особая атмосфера: ее авторы были веселы, молоды,
талантливы. Туда приятно было приходить. Но в жиз-
ни журнала я участвовал мало: по сравнению с дру-
гими чувствовал себя стариком. И все же кое с кем
у меня сложились дружеские отношения.
На полке у меня стоит томик Ницше, подарен-
ный Женей Евтушенко ко дню моего рождения с над-
писью: «Дорогому Анатолию Наумовичу с благодар-
ностью за то, что когда-то поверил в меня, еще маль-
чишку».
Помню, как он пришел ко мне, принес стихотво-
рения, опубликованные в какой-то спортивной газе-
те, и стихи, которые еще никому не показывал. Я ему
тогда сказал: «Будешь серьезно работать, выйдешь
в первые поэты». Что-то значительное увиделось мне
в этом мальчике. Он действительно стал всемирно из-
вестным поэтом. Что бы там ни говорили наши сно-
бы, он написал «Бабий Яр» и «Наследники Сталина»,
263
он дал из Коктебеля телеграмму, протестующую про-
тив вторжения советских войск в Чехословакию, он
звонил Андропову, возмущаясь высылкой Солжени-
цына, я знаю многих писателей, актеров, художни-
ков, которым Евтушенко помогал. Когда надо чего-то
добиться, плутовское выражение сходит с его лица,
он становится серьезным, говорит: «Встану на коле-
ни». Рассказывает: «Был в ЦК, Анатолий Наумович,
сказал им: встану перед вами на колени — отпустите
Горбаневскую!» Многие о его помощи тут же забы-
вали, он сетовал на людскую неблагодарность, по-
детски надувая губы, и кидался опять за кого-то хло-
потать.
Прибегает поздним вечером: «Анатолий Наумо-
вич, понимаете, есть гениальный режиссер — Ас-
кольдов. Двадцать лет назад он снял потрясающий
фильм — „Комиссар". Ленту положили на полку, Ас-
кольдова исключили из партии, выгнали с работы,
довели до инфаркта. Завтра в десять утра в Политех-
ническом нам покажут этот фильм. Будете вы с Таней,
я и Владимир Васильевич Карпов. Втроем мы этот
фильм пробьем! Аскольдов болен, у него температура
тридцать восемь и восемь, но сказал, если Рыбаков
приедет, я приду. Анатолий Наумович, я встану пе-
ред вами на колени — поедем завтра в Политехниче-
ский!» Поехали, посмотрели, я позвонил помощнику
Горбачева — Анатолию Черняеву, общими усилиями
пробили: фильм появился на экранах.
Как истинно талантливый человек, Евтушенко
щедр в своих литературных оценках, никому не за-
видует, восхищается написанным другими.
Я посмеиваюсь над его стремлением утвердить-
ся во всех жанрах искусства. «Ты, — говорю, — не
попробовал себя еще в балете и вокале!» Его проза,
фильмы, актерская работа далеки от совершенства, он
264
часто грешит вкусом, выразимся так, подчас суетен,
занялся политикой, не имея к тому особых данных,
хватает и рисовки, и саморекламы. Впрочем, это мож-
но сказать о многих из нашей братии, ходили в ци-
линдрах, желтых кофтах, босиком, в рваных портках.
Повести о Кроше, которые я публиковал в журна-
ле «Юность», написаны от первого лица. Так писать
трудно: рассказчик должен быть участником собы-
тий или хотя бы свидетелем. Зато, если найдена ин-
тонация рассказчика, то она, отражая его характер, ве-
дет, тащит сюжет, убеждает читателя, он верит тому,
что герой сообщает о событиях, происходивших без
его участия.
Первая повесть навеяна воспоминаниями о соб-
ственной практике на автобазе, вторая — поездкой
в Японию, знакомством с японской миниатюрной
скульптурой — нэцке, третья — «Неизвестный сол-
дат» — короткой записью в моем фронтовом блокно-
те о солдате, забросавшем гранатами немецкий штаб.
В повести этот солдат был одним из военных шофе-
ров, погибших в войну. На его могилу наткнулся до-
рожно-строительный отряд, Крош пытается устано-
вить имя неизвестного солдата, ищет его родных, пре-
одолевает недоверие, сопротивление, насмешки, но
в конце концов добивается своего. Заканчивается по-
весть так:
«Антонина Васильевна опустилась на колени и
поцеловала землю, в которой, в этом ли месте, в дру-
гом ли, похоронен ее сын. Потом Зоя подняла ее.
И когда первая машина поравнялась с ними, она
дала длинный, длинный гудок. И вторая машина да-
ла гудок. И третья... И я тоже дал гудок.
И так, подавая гудки, наша колонна проследовала
мимо солдатской могилы, мимо солдатской матери,
солдатской вдовы и солдатской внучки».
265
Повесть была опубликована в 1970 году, снятый
по ней фильм показан в 1971-м, а премьера трехсе-
рийного телевизионного фильма состоялась 8 мая
1985 года.
Через месяц мы с Таней и нашим водителем Ни-
колаем ехали на машине из Москвы в Чернигов.
Проехали Брянск, покатили по хорошему асфальти-
рованному шоссе и вдруг услышали непрерывные
и многоголосые автомобильные гудки... Я подумал:
впереди авария...
Но это была не авария. Возле дороги на поста-
менте стояла старая военная полуторка ГАЗ-АА, а ря-
дом — могила погибшего в войну военного шофера.
И все проезжающие машины подавали гудки в па-
мять этого шофера и других шоферов, в память по-
гибших на той войне.
— Это после вашей книги, после вашей картины
гудят, — сказал Николай.
Я получал много всяких премий и в литературе,
и в кино. Но более высокой награды в моей жизни не
было и не будет.
24
Перед войной в Рязани мой товарищ Роберт Куп-
чик (я упоминал о нем: мы женились на подругах)
рассказал мне историю своих родителей. В прошлом
веке его дедушка уехал из Симферополя в Швейца-
рию, окончил там университет, стал преуспевающим
врачом в Цюрихе, женился, старшие его сыновья то-
же стали врачами, а когда младшему подошло вре-
мя поступать в университет, отец решил свозить его
в Россию, показать сыну родину предков. Было это
в 1909 году.
266
В Симферополе молодой швейцарец влюбился
в юную красавицу-еврейку, дочь сапожника, женил-
ся на ней и увез в Цюрих. Однако ей там не понрави-
лось, она вернулась в Россию, с ней вернулся и муж,
отец Роберта, и остался жить в Симферополе, рабо-
тал сапожником, как и его тесть. В тридцатых годах
его, «подозрительного иностранца», естественно, по-
садили.
Эта история меня поразила. Для предвоенного по-
коления слово «Швейцария» звучало как Марс или
Луна. Другой мир. И ради любви человек оставил ро-
дину, богатых родителей, карьеру.
После войны я встретил Роберта. Отца его в со-
роковом году освободили, сохранились швейцарские
документы, по матери он оказался немцем, а Сталин
дружил тогда с Гитлером. Но в сорок втором году от-
ца и мать Роберта вместе с другими симферополь-
скими евреями немцы расстреляли и трупы сброси-
ли в общую могилу по дороге на Судак. Это он мне
и рассказал.
Я тогда уже был автором многих книг и оценил
литературные возможности такого сюжета; давно
стремился написать роман о любви. К тому же и сам
был в то время влюблен в свою будущую жену.
Мы встретились с Таней в 1950 году, ей был 21 год,
мне — 39. Я бы никогда не отпустил ее от себя, нас
развели обстоятельства того времени. Она — дочь
«врага народа». Отца, заместителя Микояна, расстре-
ляли в 1938 году, мать отправили в лагерь, оба брата
погибли на фронте. Мог ли я с моим прошлым, со
своей 58-й статьей, быть защитой этой девочке? Все
это опять нависло надо мной, именно тогда Сталин
сказал про меня: «Неискренний человек». Я не имел
права ни на какие серьезные отношения. Таня слуша-
ла меня, опустив голову. Не верила, что я люблю ее.
267
Через несколько лет мы случайно столкнулись
в Переделкине. Она шла, держа за руку очарователь-
ную двухлетнюю дочку, такая же красивая, веселая,
кивнула мне и тут же свернула на боковую тропин-
ку Муж ее был известный поэт, иногда мне попада-
лись его стихи, ей посвященные, — в общем, выгля-
дела она вполне счастливой. И у меня все складыва-
лось неплохо: реабилитирован, популярный писатель.
Но было ясно: Таня меня избегает. У каждого из нас
своя жизнь, все остальное как будто ушло в прошлое.
И все же нам суждено было встретиться вновь.
Мы увиделись через двадцать лет в Крыму, в Кокте-
беле, оказались в Доме творчества в одно и то же вре-
мя. Я шел по аллее, Таня — навстречу, боковых тропи-
нок там нет, свернуть некуда, ей пришлось остановить-
ся, мы перекинулись парой фраз. Через день опять
где-то пересеклись наши пути, и еще через день, и
еще... Таня улетала в Москву раньше меня, оставались
считаные дни, теперь нас пугала даже эта разлука.
Мы покидали пляж, заплывали далеко в море, я смот-
рел на милое, дорогое Танино лицо, и больше ничего
не существовало на свете...
Мы прожили вместе девятнадцать лет — счастли-
вейшие годы моей жизни, рядом верный, родной че-
ловек, первый мой критик и редактор. Я люблю обго-
варивать с ней то, о чем буду писать завтра. Мысль
моя бежит вперед, называется это у нас «занимать
территорию». Но... смешная подробность — мы нико-
гда не обсуждаем Танины поправки. Оба слишком
эмоциональны, тут же поссоримся. Свои замечания
она пишет на полях рукописи или строчит мне пись-
мо-рецензию. Я читаю, прихожу в негодование. По-
том перечитываю, обдумываю, успокаиваюсь и со-
глашаюсь — у Тани безошибочный вкус. Отношу ис-
правленное в комнату, где она сидит за компьютером,
шучу: «Чего не сделаешь ради спокойствия в семье...»
268
Но иногда, когда Таня особенно наседает, хочется
взять реванш, и я читаю ей что-либо подобающее мо-
менту, например высказывание братьев Гонкур:
«Ловля блох оглупляет самых одаренных, шли-
фовка фразы через лупу отвлекает от всего сильного,
большого, горячего, что дает жизнь книге...»
Оба смеемся.
Обдумывая в 75-м году роман «Тяжелый песок»,
я сказал Тане: «Теперь я знаю, что такое любовь, и су-
мею это написать».
И еще одно привлекло меня к истории, рассказан-
ной Купчиком.
Основы советского государственного антисеми-
тизма заложил Сталин. Антисемитом он стал еще
в юности, в столкновениях с другими подпольщика-
ми и ссыльными революционерами, более эрудиро-
ванными и образованными, часто евреями, столь же
нетерпимыми в спорах, как нетерпим был он сам.
Усилила это чувство зависть к Троцкому во время
Гражданской войны, а после нее — борьба за власть
с Зиновьевым и Каменевым. Много евреев было в
большевистской партии, которую Сталин уничто-
жил в конце тридцатых годов.
Истребление Гитлером шести миллионов сопле-
менников обострило национальное самосознание ев-
реев, создание государства Израиль и его героическая
борьба за существование вызвали чувство националь-
ной гордости. Скорбь о погибших и гордость за жи-
вых — Сталин понимал, какая это взрывчатая смесь.
Советский Союз голосовал за создание Израиля, на-
деясь сделать его своим форпостом на Ближнем Вос-
токе. Замысел не удался. Израиль ориентировался
на Соединенные Штаты. Сталину расклад стал ясен:
главный враг США, где в экономике и политике до-
статочно евреев, их союзник — еврейское государст-
269
во Израиль. С кем советские евреи? Конечно, с Из-
раилем и США.
Акции против евреев следовали одна за другой:
критики и писатели — космополиты и антипатрио-
ты. Еврейский антифашистский комитет — шпионы
и диверсанты, евреи-врачи — убийцы в белых хала-
тах. Разнузданная антисемитская кампания в печати
нагнетала «гнев народный». Спасением евреев от это-
го справедливого гнева должна была стать их депор-
тация на Дальний Восток.
Сталин умер, не успев завершить дело Гитлера.
Освободили врачей, реабилитировали безвинно каз-
ненных. Однако государственный антисемитизм в
брежневские времена сохранился, приняв обличье
борьбы с сионизмом. Евреи рассматривались как по-
тенциальные эмигранты, готовые переселиться в Из-
раиль. Анекдот того времени: заполняя анкету, еврей
в графе «национальность» пишет: «Да!» Ограничили
прием евреев в высшие учебные заведения, прегра-
дили пути в государственный, партийный и военный
аппараты. Выходили многочисленные книги и ста-
тьи всяких евсеевых, бегунов и прочих черносотен-
цев того времени, обвинявших сионистов в антиком-
мунизме и контрреволюции, в отличие от черносо-
тенцев нынешних, предъявляющих сионизму счет за
пропаганду коммунизма и свершение Октябрьской
революции. Даже народный художник Белоруссии
Савицкий изобразил у ямы, куда сбрасывали трупы
убитых славян, двух палачей: эсэсовца и еврея.
И нигде ни упоминания о страшной катастрофе
европейского еврейства, даже в местах массовых за-
хоронений убитых евреев на памятниках писалось
только: жертвы немецко-фашистских захватчиков.
Гонения на евреев, пожелавших выехать в Израиль,
знаменитые «отказники», преследование за изучение
270
иврита — дополнительные меты брежневского вре-
мени.
Такова была обстановка семидесятых годов.
Я вырос в Москве, в русифицированной семье, не
знал еврейского языка, жил, работал, скитался по Рос-
сии, никакого антисемитизма по отношению к себе
не испытывал. Я воевал за Россию, в России родил-
ся, в России и умру. Но я еврей. Мне было отврати-
тельно то, что творится в моей стране, на заре рево-
люции провозгласившей всемирное братство народов.
Героям нового романа я дал библейские имена: Иаков
и Рахиль. «И служил Иаков за Рахиль семь лет, и они
показались ему за несколько дней, потому что он лю-
бил ее».
В Симферополе, где жили родители моего рязан-
ского друга, все оказалось чужим. Не мой город, не
пробуждает воспоминаний, не дает толчка воображе-
нию. Я решил перенести действие романа на роди-
ну своих предков, родину дедушки и бабушки, в се-
мью Рыбаковых, в город Сновск, впоследствии Щорс.
Единственным оставшимся в живых человеком из
этой семьи была младшая сестра моей мамы, тетя
Аня, жившая в Москве на Преображенской улице.
Несмотря на свои семьдесят с лишним лет, тетя
Аня сохранила светлый, ясный ум, поразительную
память и неиссякаемый юмор.
— Почему мы — Рыбаковы? Откуда взялась эта
фамилия? Этот вопрос возник только в Москве. Да,
да, только в Москве. Приходим мы на Востряков-
ское кладбище, в контору, спрашиваем, где могила
Давида Рыбакова (ее брат, мой дядя), и вдруг из оче-
реди какой-то мужчина говорит: «Смотрите, они уже
забирают наши фамилии». А? Как это тебе нравит-
ся? Мы берем их фамилии! Только в Москве так мо-
гут сказать. А там, в Сновске, Рыбаковы всегда были
271
Рыбаковы. Все это знали. И в Сновске знали, и вокруг
Сновска. Откуда взялась такая фамилия? Кто знает,
откуда берутся фамилии? Никто не знает! Рыбако-
вы — это Рыбаковы, Кузнецовы — это Кузнецовы,
Сапожниковы — это Сапожниковы. Мой дедушка,
значит, твой прадедушка, жил где-то в деревне, чем-
то там занимался, пили водку, а где водка, там драка,
где драка — там убийство. Кто-то кого-то убил, не
знаю, кто убил, не думаю, чтобы это был мой дедуш-
ка, но на всякий случай он оттуда удрал в Сновск.
Вот от него и пошли сновские Рыбаковы. И прозва-
ли его «дралэ», оттого что он удрал из той деревни
в Сновск. Откуда взялся Сновск? Я тебе скажу. Стро-
или Ромейскую железную дорогу, строили мост через
реку Снов, от этой речки и поселок назвали Сновск.
И твой дедушка там работал — таскал шпалы. Ты по-
мнишь, какие кулаки были у твоего дедушки? О тво-
ем дедушке можно писать романы. Когда ликвиди-
ровали нэп, опечатали дедушкину лавку. Товар, день-
ги — все осталось в лавке. И другие лавки опечатали.
Все смолчали. А дедушка твой не смолчал... — Она
покосилась на магнитофон: — При нем можно гово-
рить?
— Конечно. Это только для меня.
— Что делает твой дедушка? Он берет Исаака, мо-
его мужа Толю — своего старшего сына и ночью идет
с ними в магазин. Исаак и Толя боятся милиции,
но дедушки боятся еще больше. Сзади за магазином
был... Как это называется? Чтобы спускаться в по-
греб, в подвал?
— Люк?
— Вот именно, люк! Через этот люк твой дедушка
спускается в подвал, из подвала поднимается в мага-
зин, за ним Исаак и Толя. И что ты думаешь? Заби-
рают деньги, самый ценный товар — несколько ящи-
272
ков, вытаскивают через люк и у кого-то прячут. Кто
бы мог решиться на такое? Только твой дедушка.
За месяц тетя Аня наговорила восемь кассет. Па-
мять, повторяю, удивительная, речь образная, ее ин-
тонацию я передал рассказчику, «Тяжелый песок» на-
писан от первого лица. Я узнал историю и нашей, и
других семей, сюжет мой обрастал событиями, судь-
бами, легендами — в эту среду я поместил Рахиль и
Якова. Новелла о любви превращалась в семейную
хронику.
В семидесятых годах на студии «Беларусь-фильм»
снимались мои телевизионные фильмы «Кортик»,
«Бронзовая птица», «Последнее лето детства». Каж-
дый фильм по три серии.
Съемки производились в Белоруссии, я ездил
в Минск, в другие города, туда, где при немцах были
гетто, где истреблялись евреи, позже мы с Таней по-
бывали в Вильнюсе, в знаменитых Понарах, где уни-
чтожены десятки тысяч евреев. Передо мной вставала
страшная картина еврейской катастрофы. Я прочитал
все у нас изданное на эту тему, но, в сущности, кроме
стенограмм Нюрнбергского процесса, ничего не было.
Сарра Бабенышева, литературный критик, моя при-
ятельница, жившая в Переделкине, отважная женщи-
на, связанная с диссидентами, снабжала меня номе-
рами подпольного журнала «Евреи в СССР», где бы-
ли нужные мне материалы.
Бесчеловечная программа истребления народов
была Гитлером давно задумана и тщательно разра-
ботана:
«В недалеком будущем мы оккупируем террито-
рии с весьма высоким процентом славянского насе-
ления, от которого нам не удастся так скоро отде-
латься... Мы обязаны истреблять население, это вхо-
дит в нашу миссию охраны германского населения...
273
Нам придется развить технику истребления населе-
ния... я имею в виду уничтожение целых расовых еди-
ниц... Если я посылаю цвет германской нации в пек-
ло войны, без малейшей жалости проливая драгоцен-
ную немецкую кровь, то, без сомнения, я имею право
уничтожить миллионы людей низшей расы... Одна
из основных задач во все времена будет заключаться
в предотвращении развития славянских рас. Естест-
венные инстинкты всех живых существ подсказыва-
ют им не только побеждать своих врагов, но и уни-
чтожать их».
Уничтожение целых народов, и прежде всего сла-
вян, — такова генеральная программа Гитлера. Ис-
требление шести миллионов евреев — всего лишь ла-
боратория, где немцы набивали руку, накапливали
опыт.
Пусть подумают об этом те, кто поддается пропа-
ганде нынешних фашиствующих молодчиков, вели-
чающих Гитлера Адольфом Алоизовичем.
Поехал я в Щорс, остановился в Доме колхозни-
ка, дали мне единственную комнату с телефоном —
писатель из Москвы!
Небольшой полурусский-полуукраинский горо-
док, те же два базара — старый и новый, я их помнил
с детства, столовая возле станции, где задешево и
вкусно можно пообедать наваристым борщом и беф-
строгановом, пожарная каланча, вместительный де-
душкин дом на Большой Алексеевской, теперь в нем
горсовет, знакомые улочки и переулки, но живут здесь
новые люди, от трехтысячного еврейского населения
осталось двести человек. Представился местному на-
чальству, договорился с секретарем райкома поехать
вместе по партизанским местам.
274
Вечером пришли ко мне несколько стариков-евре-
ев, знавших моего дедушку.
— Авраам Рыбаков, — почтительно сказал один
старик, — кто его не знал? Все знали. Нет такого че-
ловека, который бы не знал Авраама Рыбакова.
Явились они с просьбой. Ехал комбайнер мимо
кладбища, задел забор, тот обвалился, хотели поста-
вить обратно, оказалось, столбы гнилые, надо менять,
денег нет... Какие евреи здесь остались? Старики, де-
ти... Кто помоложе, работает в депо, на лесопильне,
на кожевенном заводе, сколько их? Раз-два и обчел-
ся... Обратились к властям — не помогают. Кому нуж-
но еврейское кладбище?
Я обещал побывать там, посмотреть. Назвал день,
час, решил завезти туда секретаря райкома, когда мы
поедем по партизанским местам.
Одного из стариков, бывшего местного парик-
махера Бернарда Семеновича, я помнил по своим при-
ездам в Сновск в детстве. Такой был элегантный,
представительный господин, его парикмахерская слу-
жила в свое время подобием клуба местной интелли-
генции. И теперь еще бодренький, чистенький, седой,
благообразный, знал и помнил всех здесь живших,
погибших, уехавших, приехавших. Во время войны
был в эвакуации, возвратился сразу после освобожде-
ния города. Вместе с другими стариками ходили по
дворам, пустырям, дорогам, лесам и полям, собирали
в мешки останки убитых. Трупы истлели, но некото-
рых Бернард Семенович узнал по волосам. Останки
эти они захоронили в братской могиле на кладбище,
хотя никакого еврейского кладбища тогда уже не бы-
ло, надгробные плиты растащили, а само кладбище
по приказу немецкой комендатуры перепахали. Клад-
бище восстановили, евреи стали снова хоронить сво-
их покойников, но вот незадача — забор обвалился.
275
Несколько дней Бернард Семенович был при мне,
рассказывал о судьбе каждого жителя. После войны
вернулись фронтовики, эвакуированные, расспраши-
вали местных жителей о родных, близких, собирали
крупицы сведений, зерна правды, обнаружились лю-
ди, чудом спасшиеся от расстрела, выползшие из мо-
гил, ушедшие в партизаны. Рассказы Бернард Семе-
нович запомнил и пересказал мне, водил к тем, кто
остался жив, кто был свидетелем того, что произошло,
водил к женщинам-полукровкам, которых не успе-
ли расстрелять, выясняя, какой в них процент еврей-
ской крови.
Постепенно у меня создалась картина того, что
происходило в Щорсе, я хорошо помнил своих дедуш-
ку и бабушку, дядей, ясно представлял себе Рахиль и
Якова. И мог уже точно сказать, как бы каждый из
них действовал в этих обстоятельствах, что бы делал
и как бы себя вел. Все, что произошло с этими людь-
ми, произошло со мной. Над городом опустилась ночь,
я бродил в этом мраке по тем же улицам. И тени за-
мученных брели рядом со мной от дома к дому.
В назначенное утро мы с секретарем райкома вы-
ехали в леса. Я попросил его по дороге заехать на
кладбище. Там нас уже ждало еврейское население
города, старики, пожилые, молодые, были и дети, кто
родился тут после войны. Кто-то знал моих дедушку
и бабушку, большинство не знало. Но здесь, в брат-
ской могиле, лежали их бабушки и дедушки, отцы и
матери, братья и сестры. Безоружных, беззащитных,
беспомощных, немцы расстреливали их из автоматов.
Пустынное кладбище с обвалившимся забором,
почти без могильных плит, без памятников. Где по-
коятся здесь мои предки, мой дедушка, моя бабуш-
ка? Только молодые березки шумят листвой над бе-
зымянными могилами.
276
На братской могиле был установлен большой над-
гробный камень из черного гранита. На нем высечена
надпись: «Вечная память жертвам немецко-фашист-
ских захватчиков» — на русском языке. Под ней над-
пись на еврейском.
Я подошел, положил цветы, встал на колени и по-
целовал землю, в которой лежал мой растерзанный
народ... Стоявшие кругом вытирали слезы.
Показал секретарю райкома на забор, он велел шо-
феру вернуться в райком, отдал нужные распоряже-
ния, и мы уехали в лес.
Возвращались к концу дня той же дорогой. На
кладбище стоял новый забор. Умеют у нас работать,
когда захотят.
Вечером старики пришли благодарить за помощь.
— Скажите, — спросил я, — как вы перевели на
еврейский язык эти слова: «Вечная память жертвам
немецко-фашистских захватчиков»?
Бернард Семенович улыбнулся:
— Как перевели? Там написано совсем другое.
— Что именно?
— Там написано из Библии: «Веникойси, домом
лой никойси...»
— Что это означает?
— Это означает: «Все прощается, пролившим не-
винную кровь не простится никогда».
Вернувшись в Москву, я сказал Тане:
— У меня есть заключительные слова романа.
25
Роман, названный мной «Рахиль», я сдал в «Но-
вый мир». Твардовского уже не было, ушел и его пре-
емник Косолапов — партийный газетный администра-
тор, человек порядочный, в свое время опубликовал
277
в «Литературной газете» стихотворение Евтушенко
«Бабий Яр». Теперь журнал возглавлял поэт Наров-
чатов, неглупый, образованный, учился в ИФЛИ.
В прошлом крепко выпивал, но бросил. Партийное
начальство таких любит. К роману отнесется насто-
роженно, печатать будет, только получив указание
«сверху».
А куда еще идти? «Новый мир» напечатал два мо-
их романа, анонсировал, хотя и безрезультатно, «Де-
тей Арбата», отделом прозы руководит Диана Тевеке-
лян, по отзывам моего переделкинского соседа драма-
турга Александра Крона, — человек прогрессивный,
в 1962 году активно участвовала в разоблачении
Н. В. Лесючевского, директора издательства «Совет-
ский писатель», в тридцатые годы писавшего тайные
доносы на поэтов Бориса Корнилова и Николая За-
болоцкого.
Отдал ей рукопись и стал дожидаться ответа.
Давал читать роман своим друзьям.
Вася Аксенов прочитал, приехал ко мне в Пере-
делкино, стал у окна и, глядя не на меня, а на улицу,
сказал сдержанно:
— У нас этого не напечатают, а напечатают — за-
молчат. На Западе... Другое дело. Там оценят.
В его сдержанности, в том, как стоял у окна, как
говорил, не глядя на меня, я уловил намек на воз-
можную помощь. Видимо, есть связи с западными ли-
тературными кругами, есть возможность передать ту-
да мою рукопись, о чем в осторожной форме он и да-
ет понять. Мои догадки подтвердились, когда вышел
«Метрополь».
— На Западе такой литературы достаточно, —
сказал я, — надо здесь пробивать стену.
— Смотри...
Понравился роман и Семену Израилевичу Лип-
кину. Его мнение я ценил высоко. Прекрасный поэт,
278
ставший и классиком поэтического перевода, человек
безупречной репутации. Участники аксеновского аль-
манаха «Метрополь» заявили, что если хоть один из
его авторов подвергнется каким-либо репрессиям, то
все они в знак протеста выйдут из Союза писателей.
Но когда за участие в «Метрополе» начались непри-
ятности у Виктора Ерофеева и Евгения Попова, то
лишь двое — Липкин и его жена, поэтесса Инна Лис-
нянская, — остались верны данному слову (не считая
Аксенова, он уехал в Америку).
Сложнее было отношение к «Тяжелому песку»
у Юры Трифонова. Мы дружили, и я, старше его на-
много и прошедший через многое, понимал, каково
ему было в 13 лет стать сыном «врага народа», поте-
рять отца (расстрелян), мать (отправлена в лагерь).
Он скрыл эти обстоятельства, поступая в Литератур-
ный институт, из-за чего потом разгорелось целое де-
ло. Однако семинар прозы вел Константин Федин,
конформист, приспособленец, но в молодости сам
неплохо писал и в литературе разбирался. Дарова-
ние Трифонова Федин оценил, повесть «Студенты»
выдвинул на Сталинскую премию. Получил ее Юра
в 1951 году. Это было официальное признание, но
навряд ли оно сделало его счастливым. Я думаю, что
Трифонов острее многих из нас страдал от невоз-
можности показать, что такое он есть на самом деле.
Он дождался своего часа. В конце шестидесятых по-
явилось несколько его рассказов, о которых сразу за-
говорили. Потом вышли «Обмен», «Долгое проща-
ние», «Другая жизнь», «Дом на набережной», «Ста-
рик». Его книги резко повысили уровень советской
прозы, он нашел свое слово, свою форму. «Правые»
кусали Трифонова, а интеллигенция раскупала его
книги мгновенно, ломилась в Театр на Таганке на
спектакли «Обмен» и «Дом на набережной». В серии
279
«Пламенные революционеры», выходящей в «Полит-
издате», он напечатал роман «Нетерпение» о терро-
ристах-народовольцах, высоко оцененный в ФРГ, где
свирепствовал в то время террор «красных бригад»,
его похвалил сам Бёлль.
Вечерами Трифонов сидел в ресторане ЦДЛ, по-
казывал друзьям хвалебные рецензии из Германии.
Улыбался. Благодушествовал. Его признал мир. По-
детски наивная дань долго ущемляемому самолюбию.
Прочитав «Тяжелый песок», Юра со своей снисходи-
тельной усмешечкой проговорил:
— Толя, не обольщайся! Многие расхваливают
твой роман, но это еще не вершина литературы.
А о «Детях Арбата», возвращая мне рукопись, во-
обще ничего не сказал, единственно, заметил:
— Я давал ее Саше Гладкову (автору пьесы «Гу-
сарская баллада», много лет отсидевшему. — А. Р),
он удивлен, как хорошо ты помнишь то время.
Я не обижался на Трифонова. Я любил и понимал
его. Он трудно и долго шел к собственному успеху и
был неравнодушен к чужому. Его дарование набира-
ло силу. Но страдания, обостряя талант писателя, час-
то укорачивают его жизнь. В 1981 году, пятидесяти
шести лет от роду, Трифонов умер.
20 июня 1977 года я получил письмо из «Нового
мира»: «В подтверждение нашей беседы сообщаю, что,
к сожалению, мы вынуждены возвратить Ваш роман
„Рахиль“, так как он не ложится в планы нашего жур-
нала. Д. Тевекелян».
Этому письму действительно предшествовала «бе-
седа», вернее, монолог Тевекелян о невозможности
в данное время печатать роман. Монолог был доволь-
но агрессивным, получалось, я сам виноват: написал
«непроходимую» вещь.
280
Отнес роман в «Дружбу народов», вроде бы их те-
ма. Заведующая отделом прозы Инна Сергеева ока-
залась категоричнее Тевекелян: «Мы этого печатать
не будем. Тут — тридцать седьмой год. И война пока-
зана односторонне — в ней пострадали ведь не толь-
ко евреи, но и другие национальности».
Что делать, куда идти? И у меня возникла мысль
о журнале «Октябрь», где я когда-то печатал роман
«Водители».
После смерти Панферова журнал возглавил Все-
волод Кочетов, сталинист, журнал при нем стал опло-
том реакционных сил. Интеллигенция презирала и
журнал, и его редактора. В начале семидесятых го-
дов Кочетов умер, главным редактором назначили
Анатолия Ананьева, писателя фронтового поколения,
о нем говорили неплохо. Он подобрал новую редкол-
легию, старался привлечь в журнал прогрессивных
авторов. Но все его попытки изменить репутацию
журнала были тщетными — «Октябрь» оставался си-
нонимом реакционности. И я рассчитал, что Ананье-
ву нужна вещь, которая привлечет внимание.
Я не был знаком с Ананьевым, но знал члена ред-
коллегии журнала Григория Бакланова, тоже писате-
ля военного поколения, и попросил его передать мою
рукопись Ананьеву. Бакланов прочитал роман.
— Знаешь, Толя, боюсь, не получится. Я уж не го-
ворю о тридцать седьмом. Но евреи... Ананьев вряд
ли станет рисковать.
— Я прошу об одном — передай рукопись Ананье-
ву и скажи: «Рыбаков просит прочитать».
— Ананьев сейчас в отпуске.
— Тем лучше. Положи ему на стол.
Он взял рукопись, отвез в журнал, положил на
стол Ананьеву. Тот вернулся из отпуска, нашел на сто-
ле мой роман, взял, прочитал, позвонил мне, пригла-
сил в редакцию и объявил, что согласен печатать,
281
если я приму поправки. Что за поправки? Прочита-
ют другие товарищи в редакции и дадут заключение.
Не буду отнимать у читателя время рассказом
о перипетиях романа в журнале. Приведу лишь не-
сколько пунктов из длиннейшего (на трех страни-
цах) заключения:
«Редакционное заключение по роману А. Рыбако-
ва „Рахиль“.
Во всех эпизодах романа Великой Отечественной
войне будет придан характер общенародного, обще-
национального бедствия, а нацизму — как идеологии,
направленной против всего человечества, а не только
против евреев.
Из романа будут полностью исключены имена
Сталина, Молотова, Достоевского и связанные с ни-
ми рассуждения.
Полностью исключаются история ареста и гибе-
ли Льва Рахленко и вообще все, что имеет отноше-
ние к политическим процессам 37-38-го гг.
Призыв Рахили должен быть обращен не только
к мужчинам-евреям, а ко всем людям.
Название „Рахиль“ заменить на другое.
Город Цюрих заменить на любой другой германо-
язычный город Швейцарии.
9.3.78 г. Зав. отделом прозы Н. Крючкова».
Все остальные пункты того же типа: убрать, снять,
заменить, не «евреи», а вообще «люди» и так далее и
тому подобное. Заключение писал заместитель глав-
ного редактора Владимир Жуков. Не понимал: сколь-
ко ни исключай из романа слово «еврей», роман о ев-
реях, и никуда от этого не денешься.
Название романа я заменил на «Тяжелый песок»,
взял из Библии (Книга Иова): «Если бы была взве-
шена горесть моя, и вместе страдания мои на весы по-
282
дожили, то ныне было бы оно песка морского тяже-
лее: оттого слова мои неистовы».
Труднее было с политической линией, с процесса-
ми тридцатых годов, характеристиками Сталина, Мо-
лотова. Думал: соглашаться, не соглашаться? Как по
живому резать. Лев Рахленко в романе расстрелян
как «враг народа» — пришлось его бросить под по-
езд. Антисемитские листовки с текстом из Достоев-
ского, которые разбрасывали немцы на фронте, я за-
менил текстами Кнута Еамсуна. Но все-таки что-то
удастся сказать. Ведь даже саму цифру уничтожен-
ных евреев — шесть миллионов — скрывали, впервые
у нас она была названа в моем романе.
Из-за купюр и поправок роман, конечно, обеднел,
но главный его пафос все-таки сохранился.
У «Октября» было одно преимущество, весьма
существенное. Если журнал «Новый мир» собирался
печатать роман в трех номерах, то цензор требовал
представить ему весь роман и, только прочитав его
целиком, визировал первый кусок. В надежном «Ок-
тябре» цензор читал очередной номер, не требуя всего
произведения. Так получилось и со мной. Прочитал
цензор первую часть, вроде ничего крамольного —
предреволюционный еврейский городок на Украи-
не, — завизировал. А когда прочитал второй кусок,
потом третий, хватился, но уже было поздно, никакие
поправки я не принимал, а прервать печатание никто
не решился. Это означало бы развязать очередной ли-
тературный скандал. В 1995 году в моем собрании
сочинений я в «Тяжелом песке» восстановил все вы-
брошенное.
Самое смешное произошло, когда потребовали
Цюрих заменить на другой город, потому что в то вре-
мя вышла книга Солженицына «Ленин в Цюрихе».
Боялись ассоциаций. Даже родиться нельзя было
в Цюрихе! Я заменил Цюрих на Базель.
283
Позже, когда роман выходил уже отдельным изда-
нием, меня пригласили в ЦК КПСС, и такой же бес-
цветный чиновник, как некогда принимавший меня
здесь Маслин, прочитал по бумажке замечания по ро-
ману Добавил почтительно:
— Пометки Михаила Андреевича.
Я не сразу сообразил, кто такой Михаил Андрее-
вич, потом догадался — Суслов, главный идеолог пар-
тии, а вот не поленился, прочитал. Впрочем, «Тяже-
лый песок» читали тогда все, в библиотеках очередь.
Суслов учился в Институте красной профессуры.
Серый, незаметный студент, известен был лишь тем,
что у себя дома завел полную картотеку ленинских
высказываний по экономическим вопросам. Его кро-
шечная комната в коммунальной квартире была устав-
лена коробками с карточками, цитатами, алфавита-
ми, каждое слово Ленина по экономическим вопро-
сам учтено и зафиксировано, такой был аккуратный,
педантичный архивист, сидел дома и вел картотеку,
нелюдимый, малообщительный, ни во что не лез, по-
тому и сохранился.
Как-то Сталину срочно потребовалось для докла-
да суждение Ленина по одному узкому экономиче-
скому вопросу. Расторопный секретарь Сталина, Мех-
лис, вспомнил о Суслове, своем однокашнике в ИКП.
Кинулся к нему, тот мгновенно нашел требуемое. Ста-
лин, хорошо знавший теоретический «потолок» Мех-
лиса, спросил, как ему удалось так быстро найти ци-
тату. Мехлис рассказал о Суслове. С этого и началось
возвышение Михаила Андреевича, ставшего в конце
концов членом Политбюро. Такая версия о карьере
Суслова была известна тогда в Москве.
Замечания его были мелочные, никакого значения
для романа не имели, ничего не меняли. Я не стал воз-
ражать. Только подумал: «Чем же они занимаются,
284
наши руководители? В стране нет дел посерьезнее?
И почему они считают себя вправе вмешиваться в пи-
сательский текст?»
Интереснее было предъявленное мне чиновником
письмо некоего профессора, утверждавшего, что «Тя-
желый песок» — роман сионистский. «Не случай-
но, — писал профессор, — главный герой романа ро-
дился в Базеле, где происходил сионистский конгресс
и некий Герцль выдвинул идею создания еврейского
государства в Палестине».
Я положил перед чиновником «Редакционное за-
ключение» журнала: был Цюрих, предложено заме-
нить на Базель. На что прикажете менять в третий
раз? И можно ли менять, когда роман уже прочитали
тысячи людей?
Чиновник все-таки понял нелепость ситуации
и развел руками.
26
«Тяжелый песок» имел успех. Читатели — евреи,
русские, украинцы, белорусы — прислали множест-
во писем, писали люди, уцелевшие в лагерях уничто-
жения, в гетто, в плену, дети, потерявшие родителей,
родители, потерявшие детей... Судьбы страшные...
«Вы писали обо мне, о моей семье, о моем городе...»
И письма молодых: «Прочитав Ваш роман, я осознал
себя евреем».
На Западе публикация «Тяжелого песка» рас-
сматривалась как «поворот Кремля в еврейском во-
просе». Это, конечно, не так. Просто я оценил обста-
новку в журнале «Октябрь», и выход романа совпал
с некоторым ослаблением запрета евреям на выезд
из СССР после Хельсинкских соглашений.
285
Советская печать роман замолчала. Хотя отдель-
ные критики выражали мне свое одобрение. Вот как
это происходило.
Останавливает меня в Союзе писателей один из-
вестный критик:
— Я плакал, и жена моя плакала, и мать жены
в Минске плакала, а моя мать в Киеве просто рыда-
ла, говорила, что вы описали ее родной город Сарны,
знаете, есть такой город на Украине.
— Вот и прекрасно, напишите о романе.
— Неудобно. Скажут, еврей хвалит роман о ев-
реях.
— Я тоже еврей, а написал, не постеснялся.
— Напечатают ли... Сомневаюсь.
— Я тоже не был уверен, что напечатают, а писал.
— Надо будет подумать... Но роман отличный.
Я плакал, жена моя плакала, ее мама в Минске пла-
кала, а моя мама в Киеве просто рыдала, все вспоми-
нала Сарны.
Ничего он, конечно, не написал. Нынче ходит
в больших забияках, осуждает покойных писателей
за конформизм.
Как-то подошел ко мне в ЦДЛ Вася Аксенов.
— Есть такой корреспондент агентства Рейтер —
Боб Эванс. Знаешь его?
— Нет.
— Хороший парень. Хочет с тобой познакомить-
ся. Можно ему дать твой телефон?
— Пожалуйста.
Боб Эванс действительно оказался хорошим пар-
нем и талантливым журналистом; горячий поклонник
«Тяжелого песка», он много сделал для его популяри-
зации в Англии.
Всем иностранным корреспондентам, которые зво-
нили мне в те дни, я задавал один и тот же вопрос:
«Вы читали „Тяжелый песок“?» Давал интервью толь-
286
ко тем, кто роман прочитал. Так ко мне попал и Крейг
Уитни из «Нью-Йорк тайме», человек одаренный.
И только корреспонденту датского радио и телеви-
дения Самуэлю Рахлину я задал еще один вопрос: не
родственник ли он знаменитого нашего дирижера, на-
родного артиста СССР Натана Рахлина, упомянуто-
го мной в «Тяжелом песке»? Накануне я получил от
него по поводу романа очень милое письмо. «Я родил-
ся, провел детство в этом обаятельном, дивном город-
ке, хорошо помню обширную семью Рыбаковых».
Оказалось, да, дальний родственник. Отец Саму-
эля жил в Каунасе, бизнесмен, в 1935 году по делам
поехал в Данию, в Копенгагене встретил девушку, же-
нился, привез в Каунас. В сороковом году Литва во-
шла в состав СССР, Рахлиных, как «социально чуж-
дых», выслали в Якутск, как это ни парадоксально,
сохранив им тем самым жизнь — во время войны нем-
цы уничтожили литовских евреев. Однако немцам
не удалось уничтожить датских евреев, ночами, на
лодках датчане вывезли их в нейтральную Швецию.
В числе спасенных были и родители матери Саму-
эля — Рахили.
В сорок шестом году Рахиль узнала из газет, что
в Москве открылось датское посольство, написала
письмо послу, рассказала свою историю. Яков Ива-
нович Климов, директор селекционной станции, где
работал отец Самуэля, поехал в Москву и сумел пе-
редать письмо в посольство. В 1946 году! При Стали-
не! Рисковал жизнью, а вот не побоялся! Посол ра-
зыскал в Копенгагене родных Рахили, началась пере-
писка, ходатайства о выезде, длилось это десять лет,
пока в 1956 году в Москву не приехал премьер-ми-
нистр Дании Хансен и лично попросил Хрущева от-
пустить Рахлиных. В том же году они уехали в Данию.
Самуэль родился в Якутске, там же учился в школе,
рос как русский мальчик, владел русским языком. По
287
окончании университета в Копенгагене, а потом и Ко-
лумбийского в Нью-Йорке приехал в Москву коррес-
пондентом датского радио и телевидения, проработал
семь лет, снял много замечательных фильмов, в том
числе о похоронах Владимира Высоцкого.
Сэм и его жена Аннет часто приезжали к нам в Пе-
ределкино, так же как Боб Эванс с Евгенией и Крейг
Уитни с Хайди. Молодые, веселые, красивые, прият-
но их было видеть у себя. Мы стали друзьями. Редко
бывает, но эти три корреспондента понимали Россию,
возможно, потому, что любили ее и знали язык. Таня
покупала телячью ногу на рынке, пекла картошку
в духовке, все рассаживались на террасе вокруг дере-
вянного стола, поглядывая в окна: возле крыльца,
в снегу играли дети наших друзей.
Кстати, в Копенгагене отец и мать Самуэля напи-
сали и опубликовали книгу «Шестнадцать дет в Си-
бири». Она стала бестселлером и выдержала больше
десяти изданий.
«Тяжелый песок» перевели во многих странах.
Договоры заключало наше агентство ВААП. Самая
крупная сделка — с англо-американским издательст-
вом «Пингвин». Англичане быстро перевели, издали
книгу и пригласили меня с Таней в Лондон на пре-
зентацию 2 июня 1981 года.
Поездка не состоялась.
3 июня лондонская газета «Ивнинг стандард» со-
общила:
«Русский писатель Анатолий Рыбаков по непо-
нятным причинам отменил в последний момент свой
визит в Англию, цель которого состояла в популяри-
зации его новой книги „Тяжелый песок“. Советское
литературное агентство вчера вечером направило те-
лекс издательству, уведомив, что визит не состоится...
288
„Мы не знаем, почему он не приехал и приедет ли он
позже“, — заявил озадаченный представитель изда-
тельства».
Причина отмены поездки станет ясной из моего
письма секретарю ЦК КПСС М. В. Зимянину:
«Уважаемый Михаил Васильевич!
По случаю выхода в Англии и США романа „Тяже-
лый песок“ я и моя жена были приглашены в Лондон.
Однако накануне вылета мне позвонили из ВААПа
и сообщили, что я должен ехать один, без жены...
Приехать без нее? Чем бы я это объяснил? Тем,
что меня пустили, а мою жену нет? Так позорить се-
бя и свою страну я, естественно, не пожелал и ехать
один отказался.
Роман „Тяжелый песок“ выходит во многих стра-
нах мира. Вероятно, меня опять будут приглашать и,
возможно, опять с женой: западные издатели считают,
что это придает мероприятиям по представлению кни-
ги больший вес и респектабельность. Можно с этим
не соглашаться, но не считаться с этим нельзя.
Во всяком случае, я бы не хотел впредь попадать
в подобные ситуации. Мне уже за семьдесят, мои
отказы приехать приобретают ненужный резонанс,
такое развитие событий во всех отношениях неже-
лательно.
Анатолий Рыбаков».
Ответа я не получил. Однако после письма меня
стали выпускать за границу с Таней.
Как же это государство издевалось над нами! При-
чем без всякого смысла, во вред себе. Писатель полу-
чал ничтожную часть гонорара, остальное забирали
ВААП (комиссионные — 25%!) и государство (налог
на валюту). Я в Лондоне не был, распродалось мень-
ше книг, в проигрыше осталась страна. Из-за того, что
289
какому-то чиновнику захотелось покуражиться, мол,
ничего, и один поедет! Не помрет! Им и в голову не
могло прийти, что кто-то посмеет ослушаться. Когда
я сказал, что без жены не поеду, мне стали звонить
каждый час, уговаривали, грозили — никуда и нико-
гда меня больше не выпустят. Я ответил: «Я не поз-
волю так унижать мою жену. Ее достоинство мне до-
роже и важнее всех ваших запретов и отказов».
После этого нельзя было без улыбки читать статью
датской газеты «Юланд-постен», вышедшую в дни
презентации «Тяжелого песка» в Копенгагене и оза-
главленную «Советский писатель в атаке своего обая-
ния»: «Может быть, случайность, что Рыбаков, в от-
личие от многих других советских писателей, смог
отправиться в подобное турне? И может ли быть слу-
чайностью то, что его жена Т. Рыбакова поехала с ним?
Многочисленные случаи совершенно противополож-
ного характера заставляют нас поневоле быть подо-
зрительными, так как мы привыкли, что никакая со-
ветская’ инициатива не носит случайного характера,
мы насторожились».
Вот так мы и жили. На родине в нас подозревали
дезертиров — мол, удерем; за границей — уж не шпио-
ны ли?..
«Тяжелый песок» издан в 26 странах. Хорошо про-
давался. Пресса большая. Приведу лишь заголовки
некоторых статей, напечатанных в газетах разных
стран: «Роман переворачивает душу», «Долгое мол-
чание разбито», «Дыхание истории», «Еврейская
семейная сага», «Высокая песня любви», «Семей-
ная хроника, продолжающая старую русскую тради-
цию», «Сильный одинокий плач», «Беспрецедент-
ное изображение страданий и героизма евреев», «Со-
ветским людям нравится еврейская сага».
Наиболее полный анализ романа дан в статьях пи-
сателя, лауреата Нобелевской премии мира, Эли Ви-
290
зела, опубликованных во французских и американ-
ских газетах.
В СССР роман «Тяжелый песок» издали только
на русском языке. Больше нигде не разрешили.
Не будем ворошить прошлое. Обратимся к ны-
нешним временам...
Всего лишь пятьдесят лет назад окончилась самая
страшная в истории человечества война. Советский
Союз потерял в ней 27 миллионов жизней. В стране
нет семьи, не получившей «похоронки» о гибели сы-
на, мужа, брата, отца. Еще живы миллионы участни-
ков войны — ветераны, инвалиды, люди, перенесшие
ужасы оккупации, лишения, голод и холод военного
лихолетья, не все еще найдены и не все тела погиб-
ших солдат захоронены, еще тянется трупный запах
из печей уничтожения, а по улицам российских го-
родов уже маршируют наши собственные фашисты,
в сапогах, черных рубашках, с портупеями через пле-
чо, восхваляя Гитлера, прославляя изменников и пре-
дателей. Свастика раскинула свои паучьи щупальца
на стенах домов, с трибун, с газетных полос несутся
антисемитские, погромные призывы. Их вдохнови-
тели — писатели, имеющие репутацию чуть ли не со-
вести народа.
Прошло более полувека со времени уничтожения
Гитлером шести миллионов евреев — вечная, незажи-
вающая рана в сердце еврейского народа. Память о не-
винно погибших свято бережет государство Израиль.
Мы с Таней дважды были в Израиле. Первый раз
по приглашению одного из руководителей государ-
ства Израиль — Шимона Переса, второй — при вру-
чении мне диплома почетного доктора философии
Тель-Авивского университета.
Шимон Перес пригласил нас на сейдер — тради-
ционный пасхальный ужин. Обыкновенная квартира
в многоэтажном доме, на лестничной площадке сидит
291
солдат — охрана. Дружная семья, дети, внуки, зятья,
невестки, сын летчик с приветливым, мужественным
лицом. Во главе стола — хозяин, Шимон Перес. На
столе традиционная пасхальная еда, перед каждым
книга — агада, у нас с Таней на русском языке, каж-
дый по очереди читает свой кусок... В памяти всплы-
вает дедушкин дом, такой же сейдер, во главе стола —
дедушка, рядом с ним — я, самый младший, задаю
традиционные вопросы, и дедушка нараспев мне от-
вечает. Этот обряд евреи соблюдают уже тысячи лет,
где бы они ни были, где бы ни жили.
Мы объехали весь Израиль. Я бывал во многих
странах, но потрясение испытал только здесь. Пале-
стина — колыбель человеческой духовности. Здесь,
на камнях Иерусалима, в песках Синая, зародились
главные мировые религии. «Пустыня внемлет Богу,
и звезда с звездою говорит». Эти камни, пески, небо,
звезды — все это вечное, непостижимое поднимает че-
ловека к высотам мысли, заставляет искать истину
В эту страну еврейский народ вернулся после двух
тысяч лет изгнания.
История знает великие, большие и малые пересе-
ления народов. Это были переселения со своей тер-
ритории на чужую. Евреи переселились на свою. По-
вторяю, я — русский писатель, родился в России и
умру в России, но я был счастлив, увидев еврейский
народ на его земле. Я старый солдат, прошедший вой-
ну от Москвы до Берлина, не мог без волнения смот-
реть на израильских юношей и девушек в военной
форме с автоматами в руках. Гонения, унижения, мес-
течковая забитость, колючая проволока гетто не смог-
ли убить в этом народе человеческое и национальное
достоинство.
Тель-Авивскому университету я подарил свой ар-
хив «Тяжелого песка», в том числе много тысяч чи-
тательских писем.
292
27
Успех «Тяжелого песка» окрылил редакцию жур-
нала. На обложке «Октября» появился анонс: «В бу-
дущем, 1979 году опубликуем роман А. Рыбакова
„Дети Арбата“».
Анонсировали, не читая. А прочитав, дали задний
ход.
— Впечатление сильное, — сказал Ананьев, —
очень бы хотелось роман напечатать. Имел бы гро-
мадный успех, но цензура не пропустит. Значит, на-
до обращаться в ЦК. Я могу обратиться к Беляеву,
в крайнем случае к Шауро, это мой потолок. Выше
обращаться не имею права. Но ни Беляев, ни Шауро
этого на себя не возьмут.
— Но они сами могут обратиться выше.
— Никогда! Обратиться выше — значит оценить
роман положительно, а вдруг наверху к нему отнесут-
ся отрицательно? Значит, у них прокол. Да им прос-
то скажут: вы на это дело поставлены, вы и решайте.
А печатать такой роман они в жизни не посмеют...
Ты сам, лично, должен действовать. Ты — свободный
художник, ты — известный писатель и можешь обра-
титься к кому угодно, даже к товарищу Брежневу. Он
твой роман вряд ли прочитает, но референты прочи-
тают. И хорошо бы найти к ним ходы.
— Я не знаю «ходов». Нравится роман — набирай.
Цензура отклонит — будем бороться.
— Это негодный путь. Как только цензура его за-
рубит, трудности увеличатся неимоверно. Надо сра-
зу пробиваться наверх. Сейчас, после «Тяжелого пес-
ка», твои акции очень высоки, с тобой не могут не
считаться, пожалуйста, ссылайся на меня, пиши и го-
вори всюду, что, если будет разрешение, я немедлен-
но печатаю. Я готов за твой роман жизнь положить.
293
Но мои возможности ограниченны. Пробивай роман
наверху. Подумай, Толя!
— Подумаю.
Я считал нужным напоминать читателям о том,
что «Дети Арбата» существуют с 1958 года, и повто-
рял это постоянно. В 70-м — в газете «Труд», в 71-м —
в «Московском комсомольце», в 72-м — в «Гудке»,
в 74-м — в «Литературной газете», «Литературной
России» и «Вечерней Москве», в 75-м — в «Москов-
ской правде» и «Заре Востока», в 79-м — в «Вечерней
Москве» и «Пензенской правде», в 80-м — в «Лите-
ратурной газете», в 81-м — опять в «Вечерней Моск-
ве» и в «Московском литераторе». Упоминал в каж-
дом своем выступлении по радио и на телевидении,
на встречах с читателями читал отрывки из романа.
В 81-м году сделал еще одну попытку публикации.
Журнал «Дружба народов» напечатал Юрия Трифо-
нова, Василя Быкова, еще несколько серьезных ав-
торов. Главного редактора Баруздина я знал давно,
вместе ходили когда-то в детских писателях, и я дал
ему прочитать роман.
Вот его ответ (в сокращенном виде):
«Сразу же поздравляю, это не „Кроши“ и даже не
„Тяжелый песок“, это намного выше и серьезнее. Есть
все, пропущенное нами, твоими современниками, кар-
тины эпохи тридцатых годов. Все поразительно точ-
но, достоверно и весомо. Есть образ Арбата старого,
с его переулками и закоулками, дворами и домами.
Все это уходит ныне, а ты, умница, сохранил в своей
памяти и нарисовал. Это прекрасно.
Женские образы вообще все удались, естествен-
ны и хороши. Вплоть до искусственного выкидыша.
И все в этих образах точно — и психологически, и по
времени действия, и по одежде, и по внешнему об-
лику.
294
И еще одно — чисто личное, не удивляйся. Я —
первый из советских мальчишек напечатал в газете
в 1937 году свое первое стихотворение: „Мне сего-
дня одиннадцать лет. / Я очень жалею, что не могу
выбирать в Верховный Совет. / Я отдал бы свой го-
лос тогда / За Сталина — любимого вождя...“
Что меня категорически не устраивает?
Сталин. Он написан тобой заведомо предвзято.
Саша Панкратов. Его необоснованному заключе-
нию, тюрьме, отправке в лагерь ты посвящаешь льви-
ную долю страниц. После „Одного дня Ивана Дени-
совича", произведения во всех отношениях сомни-
тельного и не появившегося в нашей печати, если бы
не Н. С. Хрущев, и то многое на эту тему дано пози-
тивнее...
А поскольку это только первая книга романа, не
впадай, ради бога, в такую же крайность в книге вто-
рой. А вообще — подумай!
16 марта 1981 г. Переделкино.
С. Баруздин»
Это написано почти через тридцать лет после смер-
ти Сталина. Вот какова была магия этого имени. Та-
кую стену предстояло пробить «Детям Арбата».
Ужесточалось время, я опасался за судьбу романа.
В начале восьмидесятых нашим московским друзьям
удалось переправить «Детей Арбата» в Хельсинки —
их сыну, женатому на финке. Врач, хороший парень,
спокойный, усердный мой читатель, ничего без моего
ведома с рукописью делать не будет. Я не собирался
печатать роман за границей, не терял надежды опуб-
ликовать дома, но запрятать его подальше надо.
За восемнадцать лет правления Брежнев опять за-
гнал страну в сталинский хлев. Его собственная огра-
ниченность соответствовала ограниченности правя-
295
щей номенклатуры. По Маяковскому: «близнецы-
братья». Сталин, обновляя аппарат, уничтожал один
его слой за другим. Хрущев реорганизациями и пере-
мещениями тасовал кадры. При Сталине было страш-
но, при Хрущеве — неспокойно. Брежнев жил сам
и давал жить другим.
На войне политработников типа Брежнева мы ви-
дели на передовой в перерывах между боями: выдава-
ли партбилеты, произносили казенные слова и смы-
вались в свои тепленькие политотделы, писали отче-
ты и инструкции, готовились к юбилейным датам,
принимали приезжающих артистов, хватали ордена.
Ни за что не отвечали, поддерживали один другого,
не склочничали, обнимались, целовались.
Эти повадки Брежнев сохранил и на «гражданке».
Рослый, красивый, с густыми черными бровями —
«чернобровый бровеносец», он, еще будучи Председа-
телем Президиума Верховного Совета, по-нынешне-
му — Президентом, говаривал на приемах в Кремле:
«За что меня тут держат? Танцую хорошо, потому и
не прогоняют». Откровенничал с приятелями: «Люб-
лю жизнь». Став Генеральным секретарем ЦК, ру-
ководителем страны и партии, уже после войны пре-
вратился в маршала, четырежды Героя Советского
Союза, получил орден Победы, которым награждает-
ся только полководец, выигравший решающее сраже-
ние, стал лауреатом Ленинской премии мира, лауреа-
том Ленинской премии по литературе за написанные
не им книги, навесил на себя бесчисленное количе-
ство советских и заграничных орденов. Представ
в таком виде перед оторопевшими однополчанами,
ветеранами 18-й армии, помнившими его всего лишь
полковником, заметил иронически-шутливо: «Дослу-
жился», мол, ничего не поделаешь, дают — бери, идет
в руки — почему не взять, и вы, ребята, берите, не те-
ряйтесь.
296
И «ребята» вокруг него не терялись, брали, хапа-
ли, набивали руку в малом воровстве, чтобы потом
открыто и безнаказанно разворовать все государство.
С «литературной деятельностью» Брежнева свя-
зан такой эпизод.
На публикацию «Тяжелого песка» поступили за-
явки от крупнейших французских издательств. Од-
нако ВААП за мизерную плату заключил контракт
с никому не известным издательством «Пигмалион».
Увидев книгу, я пришел в ярость: безграмотный пе-
ревод, бесчисленные купюры, выпущены целые гла-
вы. Будучи во Франции, я разговаривал с владельцем
«Пигмалиона», поразился его самоуверенности и рас-
торг договор. Оказалось, что ВААП отдал мой роман
в «Пигмалион» за то, что тот издал очередное сочи-
нение Брежнева. Наша «Международная книга» ску-
пила тираж, а всему миру объявили, что во Франции
книга Брежнева мгновенно разошлась. С таким же
«успехом» разошлась она и в других странах.
Тогда я ездил во Францию на какую-то конферен-
цию в составе делегации ВААПа. Делегатов на тамож-
не не досматривают, и я вывез в Париж еще один эк-
земпляр «Детей Арбата» и отдал на хранение моей
большой приятельнице — дочке русского эмигранта.
Таким образом, за границей хранились два экземпля-
ра романа, руки наших кагэбэшников до них не дотя-
нутся.
Моя приятельница работала в фирме, производя-
щей полиграфическое оборудование. Как переводчи-
ца, приехала со своим шефом в Москву и сказала мне
следующее. Близкий друг их семьи, русский, живет
в Нью-Йорке, связан с журналом «Тайм». Часто бы-
вает в Париже и, прочитав у нее мой роман, предло-
жил ознакомить с ним руководство «Тайма». Если по-
явится возможность печатания, то реклама «Тайма»
обеспечит роману успех. Такой шаг ей представляет-
297
ся полезным и совершенно безопасным. «Тайм» — со-
лидный журнал, без моего ведома ничего предпри-
нимать не будет.
За несколько дней до ее отъезда я дал согласие.
Пусть и в «Тайме» знают, что такой роман есть.
Возвращаюсь к Брежневу.
Человек низкой культуры, но ровный, спокойный,
«свой парень», не забывая себя, не забывал и «сво-
их», раздавал ордена, дачи, любил и поощрял засто-
лья, принимал подарки и другим разрешал, на взят-
ки смотрел сквозь пальцы, главное — «стабильность
и порядок». Все в стране серело, приходило в упа-
док, глядя на пьющее начальство, народ еще больше
наваливался на водку, но в отличие от начальства пил
без закуски.
Свергнув Хрущева, каждый из верховных руко-
водителей сам претендовал на его место, однако, бо-
ясь друг друга, сошлись на Брежневе — самом слабом
и посредственном, не принимали его всерьез, фигура
временная. Его полная некомпетентность была бла-
гом — они могли делать за его спиной, что пожела-
ют, могли спокойно готовиться к будущей схватке за
власть. Забыли, что он выпорхнул из того же, что и
они, гнезда — из аппарата, подковерные аппаратные
игры знал не хуже, а может быть, и лучше, по той
простой причине, что ничего другого вообще не знал.
Они ошиблись так же, как четверть века спустя ошиб-
лись некоторые наши «демократы», приняв Ельцина
за «простачка с кулаками»: протаранит для них стену
коммунистического бастиона и сойдет со сцены. Пока
соратники Брежнева, потирая руки, соображали, что
к чему и как быть дальше, он потихоньку, полегоньку,
но довольно быстро сам их устранил и расставил на
ключевые позиции преданных людей из Днепропет-
ровска и Молдавии, возвышением своим обязанных
298
только ему. Благодаря их преданности Брежнев и про-
держался до самой своей смерти, хотя уже в 1974 го-
ду обнаружилась его неизлечимая болезнь (склероз
сосудов мозга). Он потерял способность не только
мыслить, но и, выступая на телевидении, внятно чи-
тать написанные ему тексты. Перед страной предстал
маразматик, который бессвязно бормотал ему самому
непонятные слова, давая повод для сочинения бес-
численных анекдотов. Но свое окружение он устраи-
вал.
Подражая Сталину, Брежнев пытался ознаме-
новать свое правление грандиозными стройками —
БАМ (Байкало-Амурская магистраль), дорогостоя-
щими, бессмысленными проектами поворота сибир-
ских рек, мелиорации и гидроэнергетики, ликвидации
малых деревень — все это нанесло непоправимый
ущерб экономике и экологии. Ввел танки в Прагу, за-
душив первую попытку придать социализму челове-
ческое лицо. Затеял преступную и бездарную афган-
скую авантюру, немыслимые средства вкладывал в
военную промышленность, тратил миллионы на под-
держку антинародных диктаторских режимов в Азии
и Африке, обескровил народное хозяйство. Не заме-
тил и, по тупости своей и своего окружения, не мог
заметить происходящей в мире технической револю-
ции и обрек страну на отставание от мировой циви-
лизации.
Из руководителей того времени я встречался
только с Алексеем Николаевичем Косыгиным, Пред-
седателем Совета министров СССР, чем-то он выде-
лялся в правящей верхушке. Окончил Текстильный
институт, работал директором текстильной фабри-
ки, министр текстильной, потом легкой промышлен-
ности, во время войны организовал эвакуацию пред-
приятий на Восток, молчаливый, знающий дело техно-
299
крат, не лез на трибуны, держался в тени, особняком,
был отдален и отделен от окружающей его камарильи.
Единственный человек в правительстве, похожий на
интеллигента.
Несколько лет осенью я ездил в Кисловодск, встре-
чал там Косыгина. Как и другие отдыхающие, он со-
вершал пешие прогулки по дорожкам терренкура до
«Храма воздуха», а иногда и до «Красного солныш-
ка». Гулявшие по терренкуру незнакомые люди здо-
ровались с ним: «Здравствуйте, Алексей Николаевич,
добрый день!» И он их приветствовал. Мне это нра-
вилось. В его демократичности не было рисовки.
Познакомились мы в Чехословакии, в Карловых
Варах, лечились в одном санатории «Ричмонд», ино-
гда ходили вместе к источнику пить карловарскую
воду, он был молчалив, а я посмеивался над номен-
клатурными обитателями «Ричмонда». Один замес-
титель министра, не помню точно его фамилии, вроде
бы Шеленков или Шуленков, — толстенький, седо-
власый, благообразный: жилет, белоснежная рубаш-
ка, галстук, черные пальто, шляпа и зонтик — как-то
явился в гостиную санатория с «потрясающей ново-
стью»: оказывается, до 1918 года Чехословакия «под-
чинялась» Австрии. Вычитал в путеводителе, не знал,
бедняга, что до 1918 года Чехия и Словакия входили
в состав Австро-Венгрии. Я на этом поплясал, порез-
вился, Косыгин только усмехнулся: знал уровень сво-
их министров.
Я обратил его внимание на красиво оформленные
витрины магазинов.
— А у нас в витринах пирамиды консервных ба-
нок. Толкуем о реформах, а где они?
Он шел молча, потом хмуро проговорил:
— Какие реформы? «Работать надо лучше, вот
и все реформы!»
300
Цитировал чьи-то слова.
— Леонид Ильич так считает?
— Многие так считают, — уклончиво ответил он.
Я видел перед собой человека, потерявшего на-
дежду.
* * *
Послехрущевская геронтократия вымерла в пер-
вом пятилетии восьмидесятых годов: Косыгин —
в 80-м, Суслов и Брежнев — в 82-м, Пельше — в 83-м,
Андропов и Устинов — в 84-м, Черненко — в 85-м.
С ними ушел в прошлое брежневский период нашей
истории. Его потери в экономике, политике, морали
были не меньше, чем в сталинскую эпоху. Впрочем,
не будем их сравнивать. Одна эпоха вытекала из дру-
гой и завершилась тем, что предыдущая подготови-
ла, — крахом Советского государства.
Годы брежневского правления называют «спокой-
ными». Это было спокойствие обреченных. Не было
трагедий и ужасов сталинского террора, но неумоли-
мо надвигались распад и хаос. Маразм лидера рас-
пространился на общество, искалечил целые поколе-
ния, они стали легкой добычей нынешних хищников
и мародеров.
28
Образованные люди нужны были Сталину для
создания индустриальной державы. Но интеллиген-
ция стремится мыслить самостоятельно, это опасно
для государства, основанного на единомыслии. Ста-
линская философия: интеллигенцию надо или уни-
чтожить, или купить. А еще лучше — одних уничто-
жить, других купить.
301
Брежнев тотальный террор заменил выборочным,
неугодных сажал в психушки, высылал из страны,
создал разветвленную контролирующую бюрократи-
ческую систему В Москве было три Союза писате-
лей — СССР, РСФСР и Московская писательская ор-
ганизация. Все со своими председателями, секретаря-
ми, заместителями, помощниками, консультантами,
референтами, делопроизводителями. Сверху — ку-
раторы, инструкторы, инспекторы, уполномоченные,
цензоры, ЦК КПСС, горком, райком, Министерст-
во культуры, Главлит. Все это войско должно было
присматривать за писателями, чтобы не вольничали,
не умствовали, не критиканствовали, а воспевали
бы, восхваляли и прославляли. Литературное и над-
литературное чиновничество было частью правяще-
го класса, столь же подозрительное, кастово-высо-
комерное.
Председатель Московской писательской органи-
зации Сергей Михалков, один из соавторов гимна
СССР, отразил философию этой касты в басне «Труд-
ный хлеб»:
Трудился добрый конь в упряжке при подводе,
Он на конюшню привозил овес,
А вывозил навоз...
Он знал, что рысакам и чистокровкам
То, что положено по штату, то дано.
И конь завидовал их стойлам, их подковкам,
Подстриженным хвостам, холеным гривкам, но...
Ни разу он не видел ипподрома...
Так гражданин иной судить-рядить берется
О тех, кто на виду и как кому живется.
Кабинет Михалкова со всеми телефонами занимал
оргсекретарь Ильин, Михалков появлялся на полча-
са в день, не снимая пальто, клал руку на трубку вер-
тушки. Любил помогать людям, спрашивал:
— Кому звонить?
302
Ильин:
— Промыслову. (Председателю Моссовета. — А. Р.)
Михалков (набирает номер)'.
— Владимир Федорович? Михалков приветству-
ет. Здравствуйте. (Прикрывает трубку ладонью.) Что
просить?
Ильин:
— Квартиру... Коротун...
Михалков (в трубку)'.
— Я насчет квартиры товарищу Коротуну... Сколь-
ко можно, Владимир Федорович, просим, просим, пи-
шем, пишем... Что? (Прикрывает ладонью трубку.)
Когда обращались?
Ильин:
— Два года назад... Персональный пенсионер.
Михалков (в трубку)'.
— Два года пишем... Ну как можно? Старый член
партии, персональный пенсионер, а ведь работает,
прекрасный писатель... Крепкий мужик... А как же,
я его знаю лично, наш золотой фонд...
Спасибо, Владимир Федорович, спасибо. Что?
(Прикрывает ладонью трубку.) Как имя-отчество?
Ильин:
— Галина Васильевна.
Михалков (в трубку)'.
— Галина Васильевна... Нет, нет, вы не ослыша-
лись. Повторяю: Галина Васильевна.
Ильин:
— Коротун.
Михалков:
— Галина Васильевна Коротун, взяли на заметоч-
ку, Владимир Федорович? Спасибо, дорогой, добро-
го здоровья.
И ничего, сходили такие «опечатки», свои ведь
люди, чего там!
303
Еще в пятидесятых годах, зимой, жил я месяц
в Малеевке, за столом со мной сидел некто Поликар-
пов, человек приветливый, общительный. После обе-
да мы с ним обычно прогуливались. Как-то он пока-
зал на один корпус: «При мне строили».
Оказалось, тот самый Поликарпов, который был
«политическим комиссаром», фактическим хозяином
в Союзе писателей, оргсекретарем. Мало кто в то вре-
мя не знал знаменитой сталинской фразы, брошен-
ной Поликарпову, когда тот стал жаловаться на писа-
телей: «Других писателей у меня для товарища По-
ликарпова нет, а другого Поликарпова мы писателям
найдем». На следующий день Поликарпов очутился
в Педагогическом институте заместителем ректора
по хозяйственной части. В Малеевке, как я заметил,
писатели его сторонились, слишком крупная фигура
еще недавно. Со мной Поликарпов был прост, при-
ветлив, мы общались.
После смерти Сталина Поликарпова, опять же
«как пострадавшего за правду», возвратили на ответ-
ственную партийную работу, а оттуда, по требова-
нию Шолохова, назначили на прежнюю руководя-
щую должность в Союз писателей.
Лет через пять отправился я к нему с какой-то
просьбой. В приемной сидело несколько человек,
ждали Поликарпова. Наконец он появился, проходя
к себе, бросил хмурый взгляд на ожидавших, видно,
осточертели все эти посетители-просители, увидел
вдруг меня, узнал, заулыбался, остановился:
— Ко мне?
— К вам.
— Заходи.
— Я в очереди.
Приветливое выражение мгновенно сошло с его
лица, отвернулся, прошел к себе.
304
Поликарпов разговаривал со мной сухо, казенно,
неприязненно, в просьбе моей отказал, был оскорб-
лен тем, что я пренебрег его вниманием, не захотел
воспользоваться привилегией, которую он мне пре-
доставил, — пройти к нему, минуя других посетите-
лей. Значит, не их человек, чужой.
Еще ближе я узнал нравы Союза, когда три года
возглавлял приемную комиссию Московской писа-
тельской организации. Было это в конце шестидеся-
тых, вспоминаю то время с удовольствием: приняли
тогда в Союз (с боями!) много талантливых людей.
Вот несколько пришедших мне на память имен —
это к сведению современных пустозвонов, которые
утверждают, что «советской литературы» как тако-
вой вообще не существовало: В. Шукшин, В. Мака-
нин, И. Грекова, М. Рощин, Гр. Горин, Вл. Корнилов,
Э. Радзинский, А. Гребнев, Г. Шпаликов, Л. Разгон,
Л. Аннинский, Ю. Буртин, Ст. Лесневский, П. Пали-
евский, В. Кожинов, Е. Солонович, В. Орлов. А ведь
я назвал малую долю тех, кого приняли за три года...
Кстати сказать, за время моей работы в комиссии мы
отказали в приеме 130 литераторам. Через некоторое
время я почти всех их нашел в списке членов Союза.
Как председатель приемной комиссии, я входил
в состав секретариата Московской писательской ор-
ганизации. В марте 71-го года меня в секретариат не
ввели и от руководства комиссией отстранили — я от-
казался одобрить исключение Солженицына из Союза
писателей. Замечу кстати, что я ни разу — ни устно,
ни письменно — в подобного рода акциях не участ-
вовал, ни под одним «осуждающим» или «одобряю-
щим» письмом моей подписи нет. Последний случай
с «Метрополем» в 1979 году. Позвонили из Союза,
попросили «просто прочитать». Я ответил:
— Среди авторов «Метрополя» много моих дру-
зей, и если я захочу его «просто прочитать», то возь-
305
му у них, а не у вас. Вам требуется осуждение альма-
наха, от меня вы этого не дождетесь.
Впоследствии я просмотрел «Метрополь». Да, там
есть слабые вещи, есть и обычная, например для Вик-
тора Ерофеева, пошлятина, но там выступили такие
писатели, как Аксенов, Ахмадулина, Битов, Вознесен-
ский, Липкин, Лиснянская. И дело не в том, кто и что
там опубликовал, а в том, что «Метрополь» был пер-
вым отчаянным прорывом в бесцензурную печать,
мужественной попыткой сбросить с литературы око-
вы государственно-партийного контроля, разорвать
щупальца чудовищного, но уже начавшего издыхать
спрута, утверждением права писать свободно. Неда-
ром так перепугалось начальство, не случайно устрои-
ло вселенскую проработку, привлекло к этому десят-
ки литераторов. Пусть публично осудят отщепенцев!
И многие осудили. Думаю, руководство Союза не рас-
считывало, что я буду в их числе, достаточно хорошо
меня знало. И я их хорошо знал, видел их игры со
мной, держат «на карандаше». Верченко, секретарь
Союза, сказал: «Что-то много к тебе иностранцев
ездит на дачу». Я ответил: «„Тяжелый песок“ издают
во всем мире, вот иностранцы и ездят». Как-то по-
звонил мне из американского посольства советник
по культуре, пригласил на спектакль приехавшего
в Москву театра двух актеров. Тем же вечером зво-
нит мой однополчанин по 4-му гвардейскому стрел-
ковому корпусу Костя Данилин: «Толя, что у тебя за
связи с американским посольством?» В армии Костя
был особистом, после войны служил в той же систе-
ме, однако не побоялся, предупредил. Хороший па-
рень, я вывел его в «Тяжелом песке» под фамилией
Данилов.
В опубликованных ныне архивах КГБ обнару-
жился доклад в ЦК партии о том, что рукопись ро-
мана «Дети Арбата» «представляет большой интерес
306
для центров идеологической диверсии». Естествен-
но, это отражалось на отношении ко мне в Союзе пи-
сателей, ущемляли даже по мелочам.
25 января 1983 года в Доме литераторов устрои-
ли вечер памяти писателя Александра Бека. Приуро-
чили к его восьмидесятилетию. Казалось бы, такой
вечер должен был вести я — председатель комиссии
по литературному наследию Бека. Не допустили. По-
ручили вести другому.
Я принял это спокойно. Но лишить себя трибуны
не позволил — Бек был моим другом. Пришел и вы-
ступил. Я сказал:
— «Волоколамское шоссе» Бек писал в сорок вто-
ром году, в самый разгар войны, опубликовал в со-
рок третьем. Эту великую книгу написал не писатель
с майорскими погонами, а рядовой солдат из опол-
ченцев. Мы, люди, прошедшие войну, знаем, что это
такое. Сколько километров на попутных машинах,
а то и пешим порядком должен был отмахать, сколь-
ко бумажек и мандатов предъявлял на контрольно-
пропускных пунктах рядовой, в неуклюже сидящей
на нем шинели, не умеющий стоять по стойке смир-
но, да еще однофамилец гитлеровского фельдмарша-
ла Бека и по отчеству «Альфредович». Рядовой Бек
все это преодолел и первый написал книгу о Победе,
потому что то сражение было нашей первой побе-
дой, написал в разгар боев, не ожидал и не получил
никакой награды. За всю свою жизнь Бек не был на-
гражден ни одним орденом, ни за войну, ни за лите-
ратуру.
Роман «Жизнь Бережкова» был закончен в 1949 го-
ду, а опубликован только через семь лет, во времена
«оттепели». Роман «Новое назначение» Бек вручил
«Новому миру» в 1964 году, роман трижды набирал-
ся, трижды менял название, ежегодно анонсировал-
ся, десятки раз обсуждался писательской обществен-
307
ностью, эта титаническая борьба продолжалась во-
семь лет и закончилась смертью автора в 1972 году.
Что страшного в том романе? Спор Сталина с Орджо-
никидзе? Они не люди, они не спорили? Когда кон-
чатся табу на такие простые, элементарные вещи?
Ведь без них мы не можем писать историю своей стра-
ны, своего народа! Сталин — это тридцать лет нашей
жизни, как же мы можем не касаться его в литературе!
Роман Бека «Новое назначение» должен быть
опубликован. Двадцать лет лежит он под спудом. Это
позор для всех нас, позор для нашей литературы.
Вместе с опубликованием романа Бека надо реши-
тельно пересмотреть давно отвергнутые жизнью за-
преты и ограничения. Без этого литература не может
развиваться.
Бек был человеком необычным, простодушным,
искренним, доверчивым, ребячливым, для многих
странным, непонятным, даже неприемлемым. Автор
всемирно известного «Волоколамского шоссе», он не
умел даже казаться маститым. Общительный, доступ-
ный, веселый, наивный, он хотел казаться лукавым —
никого он не обманывал, только самого себя. Бек по-
разительно не умел устраивать свои дела, не умел на-
ходить время для своих реплик и шуток. Зато, как
никто другой, он умел находить время для своих книг.
Первый очерк Бек опубликовал в 1919 году в крас-
ноармейской дивизионной газете, ему было тогда
шестнадцать лет. Он вошел в литературу шестнадца-
тилетним, шестнадцатилетним остался на всю жизнь.
И таким умер.
В том же 83-м году состоялся мой первый разго-
вор в ЦК о «Детях Арбата».
Еще не опубликованный, роман занимал опреде-
ленное место в общественном сознании. М. С. Горба-
чев в своих мемуарах заметил о моей рукописи: «Она
308
стала общественным явлением еще до того, как вы-
шла в свет». Не зря я упоминал о «Детях Арбата»
в течение двадцати лет в каждом своем устном и пе-
чатном выступлении, давал читать рукопись в редак-
ции журналов, писателям, просто своим знакомым, и,
может быть, главное: после успеха «Тяжелого песка»
я побывал во многих странах и на вопрос о том, что
пишу, отвечал: «У меня готов роман „Дети Арбата“».
Мои издатели стали обращаться в ВААП с просьбой
прислать им рукопись.
Корреспондент «Нью-Йорк тайме» Герберт Миг-
данг прямо спросил: «Если ваш роман не печатают
в СССР, почему вы не издаете его на Западе?» Я от-
ветил: «Роман должен быть издан прежде всего у ме-
ня на родине, там он сыграет свою роль, а на Западе
это будет обычный эмигрантский роман». Да, я хра-
нил рукопись на Западе, но понимал: «Детей Арба-
та» надо издать прежде всего у себя, в СССР, только
так я смогу участвовать в преобразовании страны.
В ЦК КПСС отделом культуры заведовал некий
Шауро, крупный партийный функционер, как гово-
рили, хорошо играл на балалайке, потому, наверное,
и поставили руководить культурой во всесоюзном
масштабе. Сектором литературы ведал Альберт Анд-
реевич Беляев, в прошлом комсомольский работник,
а до того матрос торгового флота, знал английский
язык, в общем, ходил в «филологах». Человек лет со-
рока с холодными голубыми глазами. Встречая меня
в Союзе писателей, всегда просил прийти в ЦК —
«просто так, побеседовать». Я из вежливости обе-
щал, но не ходил. Последнее время его приглашения
становились настойчивее, я понимал, что это связа-
но с «Детьми Арбата», ситуация с ними подходила
к своей критической точке, мне надо было выяснить
их позицию. Я посетил Беляева в его кабинете в ЦК
КПСС на Старой площади.
309
— Рад вас видеть, Анатолий Наумович, — привет-
ствовал меня Беляев. — На последнем съезде писате-
лей мы стояли вместе с товарищем Шауро, я вас при-
гласил прийти к нам, а вы ответили: «Я не знаю до-
рогу в ЦК». Этот ответ нас удивил.
— У меня никаких особых дел не было, отнимать
у вас зря время не хотелось...
— Почему же зря? Мы всегда рады общению с пи-
сателями, они часто к нам приходят, рассказывают
о своих планах, нуждах, мы стараемся по мере сил
помочь.
— Какие у меня нужды? Условия для работы есть,
издают, читатель меня знает.
— Я имел случай в одной из своих статей упомя-
нуть ваш «Тяжелый песок».
— Спасибо, тем более что его замалчивают. В «Ро-
ман-газете» не издали, на телевидении много гово-
рили об экранизации, даже товарищ Лапин прислал
мне лестное письмо, однако не экранизировали и, как
я понимаю, не экранизируют.
— Лапин — человек слова.
— Посмотрим, посмотрим.
— Над чем сейчас работаете, если не секрет?
— Это не секрет хотя бы потому, что вы об этом
не случайно спрашиваете.
Он засмеялся:
— Угадали.
— Я написал роман «Дети Арбата», работал над
ним восемнадцать лет.
— О чем это?
— Действие романа происходит в тысяча девять-
сот тридцать четвертом году, в нем много действую-
щих лиц из разных слоев общества. Среди главных —
Сталин.
— Я буду с вами откровенен и скажу прямо: о Ста-
лине мы будем публиковать художественные про-
310
изведения тогда, когда из жизни уйдет все наше по-
коление.
— Непонятно, какое же поколение? Поколение со-
временников Сталина или нынешнее поколение, во-
обще не жившее при Сталине?
— Анатолий Наумович, вы хорошо понимаете,
о чем я говорю. Мы хотим сплочения нашего совет-
ского общества, не хотим разделять его на сталини-
стов и антисталинистов. А ваш роман, как я догады-
ваюсь, антисталинский.
— Безусловно.
— Такой роман вызовет антагонизм в нашем об-
ществе. А мы этого не хотим. Вы, по-видимому, ду-
маете, что народ против Сталина, вы ошибаетесь, это
не так. Мы получаем письма от фронтовиков: «Я сра-
жался за Сталинград, а где он?» Это старики... А мо-
лодые? Вы видели в кабинах молодых шоферов порт-
реты Сталина? Как они воспримут ваш роман?
— Вы привели неудачные примеры. Еще ребенком
я видел на первых страницах центральных газет ло-
зунги: «Отстоим красный Петроград от Юденича!»
Что же, на этом основании обратно переименовывать
Ленинград в Петроград?
— Ну, когда это было...
— Теперь о молодых шоферах. Вешая в кабинах
портреты Сталина, они выражают не симпатию к не-
му, а антипатию к нынешнему положению вещей. Не
обольщайтесь на этот счет. Недовольных много, в том
числе и среди молодежи, как им выразить свое недо-
вольство? Повесить в кабине портрет Николая Вто-
рого или Гитлера? Опасно. А Сталина безопасно, на-
оборот, еще кое-кто на это смотрит с умилением: мо-
лодцы, ребята, не забывают нашего Отца и Учителя.
А молодые ничего о нем не знают, сталинские портре-
ты для них — легальная форма протеста. О его, Ста-
311
лина, истинном месте в нашей истории пора уже ска-
зать вполне определенно, ясно. Тридцать лет прошло.
Без такой ясности нам трудно двигаться вперед.
— У вас такое мнение, у нас другое. Я помню, вот
так же здесь сидел Константин Михайлович Симонов,
мы убеждали изменить в его книге версию 41-го го-
да, он отказывался, писал Брежневу, и что же? Книга
лежала три года, и ему пришлось сделать так, как мы
ему советовали. То, что вы пишете, непроходимо.
— Откуда вы знаете? Вы же не читали роман.
— Из вашего рассказа все понятно, Анатолий На-
умович. Мы с подобными рукописями сталкиваемся
не впервые. И между прочим, по рекомендации того
же Симонова создали в ИМЭЛе специальное храни-
лище таких рукописей. Пусть полежат до поры до
времени, может, понадобятся будущим историкам.
— Смею вас заверить, Альберт Андреевич, что на
это кладбище мой роман не попадет.
— Дело ваше, но хочу предупредить, будьте со
своей рукописью осторожны, могут найтись сволочи,
которые отправят вашу рукопись за границу и здоро-
во подведут вас.
Намек? Знает, что храню рукопись в Хельсинки
и Париже? Нет, не может знать. Обычное предупреж-
дение, запугивает.
— Чем они могут меня подвести?
— Опубликуют.
— Без моего разрешения или разрешения ВААПа
никто не может опубликовать. Советский Союз под-
писал Бернскую конвенцию об авторских правах.
— И все равно, лучше держите рукопись при себе.
— Как это при себе? Я ее давал читать в «Новый
мир», в «Октябрь», в «Дружбу народов», роман ши-
роко анонсировался, никакого секрета из того, что он
у меня есть, я не делал, не делаю и не буду делать, а вы
312
откровенно советуете мне писать «в стол» или отпра-
вить роман на кладбище в ИМЭЛ. Скажу вам, когда
я сюда шел, во мне шевелилась надежда, что вы за-
интересуетесь романом. А вы, якобы не читая роман,
уже отвергли и запрещаете его.
Итак, о «Детях Арбата» они знают, а может, и чи-
тали. Роман их беспокоит. И предупредили: если бу-
дет опубликован за границей, за это отвечу я. Для это-
го так настойчиво зазывал меня к себе Беляев.
Но каковы у них мозги, если уверены, что о Ста-
лине еще при жизни многих поколений нельзя будет
сказать правду.
29
Своим знакомым я продолжал давать читать «Де-
тей Арбата». С условием — держать неделю, не боль-
ше. Предупреждение Беляева не остановило. Наобо-
рот. Чем известнее будет роман, тем больше им при-
дется с этим считаться.
Дал я роман и Самуэлю Рахлину (корреспонден-
ту датского телевидения). Он написал много статей
о «Тяжелом песке», снял обо мне фильм, показанный
в скандинавских странах, намеревался писать кни-
гу о моем творчестве, разумеется, должен прочитать
и «Детей Арбата».
В первых числах января, в субботу или в воскре-
сенье, не помню точно, у нас были Ира и Саша — Та-
нина дочь с мужем. Пили чай, смеялись над чем-то.
Глянули в окно — у ворот остановилась машина. Рах-
лины приехали! Обычно перед приездом звонили, на
этот раз появились без звонка и сразу, не сняв паль-
то, предложили мне и Тане прогуляться. «Мы их дол-
го не задержим», — сказал Сэм Ире.
313
Погода хорошая: январский мороз, солнечно, без-
ветренно, мы пошли к березовой роще, и тут Сэм го-
ворит:
— Очень неприятная история. Рукопись «Детей
Арбата» арестована на таможне у мужа шведской
дипломатки.
Так, начинается! Спрашиваю:
— Как у него очутилась рукопись?
— Мы соседи по дому (жил Сэм на Самотеке в до-
ме УПДК — Управления по обслуживанию диплома-
тического корпуса), он большой поклонник «Тяжело-
го песка» и, увидев у меня «Детей Арбата», попросил
почитать. Я дал. Рукопись лежала у него на столе,
горничная из УПДК обратила на нее внимание, они
все там из КГБ, и, конечно, доложила куда следует,
а на другой день он уехал в Стокгольм на рождествен-
ские каникулы и взял рукопись с собой, чтобы ее до-
читать, поскольку я его торопил. Вез открыто, в про-
зрачном пластиковом пакете, и вот случилась такая
беда, на таможне отобрали.
— Когда это произошло?
— Дней десять назад.
— Почему же только сейчас ты мне об этом гово-
ришь?
— Он вчера прилетел, явился ко мне вечером и
все рассказал. Было уже поздно ехать в Переделкино,
а сегодня с утра мы с Аннет прямо к вам.
Некоторое время мы шли молча. Потом я сказал:
— Что ты предлагаешь делать?
— Это мы с ним обсудили и пришли к одному ре-
шению. Я хочу согласовать его с вами.
— Давай, говори!
— Требовать возврата рукописи бесполезно, она
конфискована, такие вещи они редко возвращают. Но
его могут вызвать для объяснения. И мы решили...
Не знаю, как вы к этому отнесетесь?
314
— Говори, говори!
— Он скажет так, как это было на самом деле:
я ему дал «Детей Арбата» на короткий срок, он не
успел дочитать, поэтому и взял с собой в Стокгольм.
Если вызовут меня, я подтвержу, да, это я дал ему ру-
копись.
— А у тебя спросят: где ты взял?
— В том-то и дело. Поэтому мы и приехали к вам.
Я должен говорить только правду: рукопись я полу-
чил у вас. Но без вашего разрешения дал своему сосе-
ду. Поступил легкомысленно, а он еще легкомыслен-
нее. Мне крайне неудобно перед вами, я вас подвел,
но поймите, Анатолий Наумович, если меня вызовут,
я ничего другого сказать не могу.
— И не надо, — ответил я Самуэлю, — куда бы ни
вызывали, где бы ни спрашивали, будем говорить так,
как оно было в действительности.
Рахлины сели в машину и вернулись в Москву.
Я был расстроен, нелепая история... И так просто
этого не оставят. А предпринимать что-либо дейст-
вительно бесполезно. Надо ждать. Меня, конечно, не
тронут: «Тяжелый песок» знают во всем мире, да и на
родине я достаточно известен. Но при нашем беззако-
нии могут устроить обыск, изъять оставшиеся экзем-
пляры рукописи, черновики. Это мы понимали. Тане
было девять лет, когда ночью пришли арестовывать
ее мать, так что она знала, что такое обыск. И я знал:
мне было двадцать два года, когда пришли за мной.
У нас было два экземпляра рукописи. Один Саша
заберет, сегодня же вечером переснимет на пленку и
отдаст рукопись на сохранение своему близкому дру-
гу Толе Сивцову. Забегая вперед, скажу, что рукопись
Толя Сивцов держал у себя до 1987 года, до выхода
романа, который я ему и подарил с надписью: «На-
шему ангелу-хранителю». Второй, последний, экзем-
315
пляр, довольно слепой, мы с Таней садимся немед-
ленно перепечатывать под копирку, может быть, успе-
ем сделать еще несколько экземпляров.
Саша и Ира уехали. Мы с Таней собрали всю имев-
шуюся в доме запрещенную литературу: Солжени-
цын, Авторханов, Конквист, Гинзбург, еще кое-что.
Все это я утром сжег во дворе, а Таня уже сидела на
террасе за машинкой. Рукопись разделили пополам,
каждый печатал свою половину. Вставали затемно,
ложились за полночь. Успели. Появилось у нас еще
четыре экземпляра. С одного Танин двоюродный брат
Володя Гараев сделал фотокопию, хорошую (Саши-
на оказалась трудночитаемой). Ее взяли на сохране-
ние наши друзья — Федя и Лариса Ляссы, она рабо-
тала с Таней в одной редакции, он заведовал лабора-
торией в госпитале Бурденко, доктор наук, к тому же
был из «хорошей репрессированной семьи»: мать,
врача из Кремлевской больницы, в 52-м году аресто-
вали в числе прочих «убийц в белых халатах». Пленку
Ляссы держали в коробке из-под монпансье. Раз в не-
делю, без всяких звонков (телефон прослушивается)
приезжали к нам на своем стареньком «запорожце»
проведать: «Живы-здоровы?» — «Живы-здоровы». —
«Что они могут с вами сделать, Анатолий Наумо-
вич? Исключат из Союза, отнимут дачу? Переедете
к нам, у нас по Казанской дороге климат лучше и фин-
ская банька есть. Откажут в поликлинике Литфон-
да? Я вам назову десяток врачей, которые почтут за
честь вас лечить. Главное — берегите нервы».
Я смеялся, рассказал про нашего шофера — Юрия
Ивановича, славного человека, всегда говорившего:
«Главное — спокойство». Однажды стояли мы под
светофором, сзади налетел грузовик, разбил маши-
ну, Юрий Иванович вылезает из нее, говорит: «Глав-
ное — спокойство».
316
Кроме Рахлиных, Иры и Саши, Ляссов и Таниных
двоюродных сестры и брата Киры и Володи Гараевых,
никто не знал об аресте рукописи — я не хотел, что-
бы это распространилось по Москве. Молчал.
И там молчали. Симптоматично — не знают, как
поступить. Устроить новый литературный скандал?
Опять крик, шум... Думают... Во всяком случае, съем-
ки «Неизвестного солдата» не запретили, фильм дол-
жен быть готов к 40-летию Победы. Ездим на теле-
видение, смотрим актерские пробы.
Кончив перепечатку, мы с Таней возобновили на-
ши послеобеденные прогулки. Встретили Липкина и
Лиснянскую. После истории с «Метрополем» и вы-
ходом из Союза писателей их лишили всего. Семену
Израилевичу, ветерану войны, отказали даже в поли-
клинике. Лидия Корнеевна Чуковская предложила
им пожить на ее даче в Переделкине. Вышли как-то
погулять, стоявшая неподалеку машина рванулась
прямо на них, они едва успели броситься в снег, в кю-
вет. Приехали в Москву за лекарством, толстое стек-
ло на письменном столе Семена Израилевича разби-
то, в другой раз нашли сорванные с петель кухонные
полки, на полу черепки от посуды — давали понять,
что житья им в Москве не будет, пусть убираются.
Забежал Евтушенко:
— Анатолий Наумович, я все время думаю о ва-
шем романе. Даже свой сценарий забросил (сцена-
рий о состарившемся Д’Артаньяне, Евтушенко же и
будет его играть). Сделаем так: я напишу отзыв, это
очень важно, поверьте мне. Когда у меня не хотели
издавать «Ягодные места», мне помогли только от-
зывы. Они с этим считаются. И я советую вам: возь-
мите отзывы еще у нескольких писателей и с этими
отзывами отправьте роман в ЦК.
Хороший парень Евтух! Только не знает, что ро-
ман арестован.
317
— Ладно, — отвечаю, — это идея.
— Вы с Распутиным и Астафьевым знакомы? Хо-
тите я им пошлю ваш роман?
— Нет-нет, только без этих.
— Но почему?
— Это уж мое дело почему. Ладно, спасибо за
совет.
В конце марта наконец раздался звонок из Союза
писателей: 4 апреля меня приглашают на закрытое
заседание секретариата.
Привожу сделанную мною запись этого заседания.
Кабинет Маркова.
Присутствуют: Верченко, Карпов, Боровик, Ры-
баков.
Секретарю приказано никого в кабинет не впус-
кать, по телефону ни с кем не соединять.
Верченко. Анатолий Наумович, мне, Карпову и Бо-
ровику секретариат поручил поговорить с вами по по-
воду вашего романа «Дети Арбата». Все мы этот ро-
ман прочитали от начала и до конца. Но прежде все-
го я хочу, чтобы вы осознали наше к вам отношение.
Мы не мыслим советской литературы без писателя
Рыбакова, без его книг, на которых воспитывались
многие поколения читателей, и мы не мыслим также
писателя Рыбакова вне советской литературы. Вы хо-
рошо знаете, как мы все вас любим, ценим и уважаем.
Только сегодня я просмотрел ваше личное дело, ва-
шей биографией может гордиться каждый советский
человек. Это прекрасная и героическая биография.
Тем печальнее и непонятнее выглядит история с ро-
маном «Дети Арбата». Рукопись задержана на тамож-
не аэропорта Шереметьево у некоего датского под-
данного при попытке нелегально провезти ее через
границу. Сам по себе этот факт экстраординарный и
бросает на вас тень. Чтение романа показывает, что
318
этот роман не может быть опубликован в Советском
Союзе, в нем дается одностороннее, а следовательно,
искаженное изображение нашей истории, конкретно
истории тридцатых годов и деятельности в этот пе-
риод товарища Сталина. Что вы можете сказать нам
по этому поводу?
Рыбаков. Может быть, мне лучше послушать то-
варищей Карпова и Боровика и потом уже ответить
на все вопросы?
Верченко. Ну что же, давайте так.
Карпов. Первую часть романа я читал года полто-
ра-два назад. Анатолий Наумович нам давал его в ре-
дакцию, его читали я, заведующая прозой Тевекелян,
никакого секрета из этого романа Рыбаков не делал.
Однако мы этот роман не взяли, так как он был не
закончен и судить о нем было трудно. Теперь же я
прочитал вторую и третью части, правда, не в руко-
писи, а в ксерокопии...
Рыбаков. Вот как? Откуда взялась ксерокопия?
Верченко. Это не имеет значения. Продолжайте,
Владимир Васильевич.
Рыбаков. Нет, это имеет значение. Если вы сняли
с него ксерокопии, то роман выходит из-под моего
контроля. Что я и фиксирую.
Карпов. Я в общем согласен с товарищем Верчен-
ко: тридцатые годы показаны односторонне. Есть
Сталин, его противозаконные действия, однако не-
достаточно показана и другая сторона тридцатых го-
дов: индустриализация, энтузиазм народа и так далее.
И конечно, в таком виде роман печатать сложно. Од-
нако Толя мне говорил. Толя, мы с тобой друзья, по-
этому я тебя так называю... Так вот: Толя мне расска-
зал, что он пишет продолжение романа, пишет Отече-
ственную войну, участником которой был сам. В этом
новом романе или новом томе романа, не знаю, как
319
уж назвать, действуют многие персонажи из «Детей
Арбата», и возможно, что в условиях войны они будут
действовать и выглядеть совсем по-другому, будут
патриотами, будут доблестно выполнять свой долг
перед родиной. Таким образом, обе стороны сбалан-
сируются. И тогда можно будет искать пути к его
опубликованию.
Рыбаков. Новый роман я буду писать несколько
лет, когда закончу — не знаю. Поэтому нам надо го-
ворить о том, что есть. А у нас есть пока роман «Дети
Арбата».
Боровик. Я не во всем согласен с товарищем Кар-
повым. В частности, с его утверждением, будто в ро-
мане многое не показано. В романе показано все. Это
не просто роман. Это — эпопея, охватывающая все
наше общество сверху донизу. Вопрос не в том, чего
там нет, повторяю, там есть все, а вопрос в том, как
это изображено. А изображено это, бесспорно, талант-
ливо, но, извините меня, Анатолий Наумович, за та-
кое банальное слово, тенденциозно. Одна из ваших
героинь, Варя, кажется, говорит, что Москва пропах-
ла тухлой капустой и гниющей картошкой. Тут про-
глядывает аллегория — все прогнило.
Рыбаков. Нет, это не аллегория. Речь идет кон-
кретно о доме, где жила Варя и в котором, между
прочим, тогда жил и я. Это было голодное время, и
для обеспечения населения Москвы на зиму овоща-
ми приказали во все подвалы заложить картофель и
капусту, так как овощехранилищ не хватало. Так что
это примета времени, которой имеет право пользо-
ваться каждый художник. Дальше. Товарищ Карпов
сказал правду: роман не является ни секретным, ни
подпольным. Он читался в редакциях многих жур-
налов и многократно анонсировался как этими жур-
налами, так и другими органами печати начиная
320
с 1966 года. Это советский роман, и предназначался
он для советского читателя. Мой роман «Тяжелый
песок» издан в двадцати шести странах мира. Там
о нем существует обширная пресса, среди людей, за-
нимающихся моим творчеством, есть человек по име-
ни Самуэль Рахлин, корреспондент датского радио и
телевидения в Москве. В июне этого года Самуэль
Рахлин заканчивает срок своей службы в Москве и по
возвращении в Данию намерен писать обо мне кни-
гу. Собирал нужный ему материал и попросил ме-
ня, пока он здесь, дать ему «Детей Арбата». Я дал —
с условием вернуть роман в январе. Дальнейшие со-
бытия, как мне рассказывал Рахлин, развертывались
так. Он дал почитать роман соседу по дому на Само-
теке, шведу, или, как вы сказали, датчанину, на не-
сколько дней. И тот, получив недельный отпуск, ре-
шил дочитать рукопись в Стокгольме, положил роман
в авоську и отправился на аэродром, где у него из этой
авоськи роман и забрали. Если бы я хотел переслать
роман на Запад, то, наверное, нашел бы более надеж-
ный способ, чем авоська человека, которого и в гла-
за не видел. Таким образом, все происшедшее на та-
можне случайность. Здесь должна быть полная и бе-
зусловная ясность.
Карпов. В общем-то, конечно, таким способом ру-
кописи за границу не передаются, их провозят дипло-
маты, которые не подвергаются таможенному досмот-
ру. Как я понимаю, все это обычно происходит на
приемах в посольствах, передают из рук в руки, по-
том провозят.
Верченко. И все же, Анатолий Наумович, вы долж-
ны были обеспечить сохранность рукописи, исклю-
чить всякую возможность передачи ее за границу. Тем
более вас об этом в свое время предупреждал Аль-
берт Андреевич Беляев, верно ведь?
321
Рыбаков. Да, говорил: «Могут найтись сволочи,
которые перешлют вашу рукопись за границу и здоро-
во подведут вас». И я вам отвечу то же, что ответил
Беляеву: Советский Союз является участником Берн-
ской конвенции об авторских правах, и никто без мо-
его согласия не может опубликовать мое произведе-
ние. Я не понимаю, почему вас так беспокоит эта ис-
тория: где бы ни находилась рукопись — здесь или
там, я ее единственный хозяин.
Боровик. У них достаточно способов опублико-
вать то, что они хотят.
Рыбаков. Повторяю: без моего ведома, без моего
согласия роман никто не может опубликовать. Рах-
лину это хорошо известно, он — журналист.
Боровик. Журналистами бывают разные люди,
Анатолий Наумович.
Рыбаков. Плохого же вы мнения о своих коллегах
по профессии. Рахлина я знаю уже несколько лет, дру-
жу с ним, он порядочный человек. Теперь о романе по
существу. В свое время его хотел печатать Александр
Трифонович Твардовский. Вот его мнение. (Я зачи-
тал высказывания Твардовского.) Так оценил роман
Твардовский, а он понимал в литературе.
Карпов. Да, уж он-то понимал.
Верченко. То, что вы мастер литературы, Анато-
лий Наумович, мы все знаем. Но этот роман не мо-
жет быть опубликован. Ни в коем случае, я сказал вам
об этом в начале нашего разговора.
Рыбаков. Чего же тогда, собственно, вы от меня
хотите?
Верченко. Мы не хотим, чтобы роман попал за гра-
ницу.
Рыбаков. За это я вам ручаться не могу, я не конт-
ролирую все границы. Но одно могу сказать твердо:
я надеюсь, что мой роман опубликуют у меня на ро-
дине. И я уверен, что только так это и будет.
322
Верченко. И еще одна просьба, Анатолий Наумо-
вич, весь сегодняшний разговор должен остаться меж-
ду нами. Иначе пойдут ненужные слухи, сплетни, ко-
торые только могут вам повредить: есть у нас пере-
страховщики — начнут задерживать ваши издания
и так далее... Зачем вам лишние неприятности?..
30
О заседании секретариата я никому не рассказы-
вал, но слухи о нем тут же распространились по Моск-
ве, отчего интерес к роману только повысился. Теперь,
давая его читать, я, как советовал Евтушенко, ставил
условие: отзыв — обязательно.
Начались съемки «Неизвестного солдата», и мы
с Таней поехали в Можайск.
Работа в кино оживляет монотонную жизнь про-
заика. По моим сценариям снято много кино- и теле-
фильмов. Все это — экранизация моих книг. Не знаю,
как сейчас, но в те времена сценарист в кинематогра-
фе был фигурой малозначительной, все решали ре-
дакторы, главные редакторы, режиссеры, сценарные
коллегии, художественные советы, руководители сту-
дий, не говоря уже о государственном, партийном,
цензурном контроле. Конечно, и в литературе писа-
теля душили, но в журнал или в издательство он при-
носил готовую рукопись, ее принимали или отверга-
ли, требовали купюр или поправок, но вместо тебя ее
не переписывали. В кино сценарий — отправная точ-
ка, от него лишь отталкивались, на экране писатель
узнавал, что это его сценарий, только по титрам, на-
звания и то меняли.
По этому поводу между мной и кинорежиссером
Михаилом Роммом состоялась дискуссия, я высту-
323
пил в «Литературной газете», он — в «Советской
культуре».
В апреле 1956 года в газете «Советская культура»
появилась статья Г. Смаля «Редактор сценарного от-
дела», в которой Смаль жаловался:
«Редактор является... контролирующей инстанци-
ей, решающей, принять или отклонить сценарий. Пи-
сатели не посвящают редакторов в свою творческую
„кухню“, отдают на их суд уже готовые, законченные
произведения. Редактор же должен быть советчиком
и другом сценариста на протяжении всего пути соз-
дания произведения, начиная от первого разговора о
замысле будущего фильма и кончая сдачей сценария
в производство... Должен принимать участие в сборе
и подготовке материалов по сценарию... Должен по-
лучать творческие командировки».
Сейчас это вызывает улыбку, а тогда излагалось
всерьез. Я воспользовался высказываниями Г. Смаля
и опубликовал в «Литературной газете» статью о по-
ложении писателя в кино, высмеивал попытки навя-
зать писателям еще больший диктат.
На защиту Г. Смаля встал Михаил Ромм, напеча-
тав в «Советской культуре» статью «Анатолий Ры-
баков пугает»: «Рыбаков — враг сближения литерату-
ры и кинематографа», «Вред нашему общему делу».
Такие вот словечки...
Ромм наряду с хорошими картинами создал, к со-
жалению, и лживые фильмы: «Ленин в Октябре»
и «Ленин в 1918 году». Снимал их в 37-м и 39-м го-
дах, во времена массовых репрессий. Статью, защи-
щающую удушение писателей, он написал в 1956 го-
ду, после XX съезда партии, после доклада Хрущева.
Вот как глубоко сидел страх и каково было положе-
ние в кинематографе.
324
Я ответил Ромму на эту статью. Но по-прежнему
предпочитал экранизировать собственные уже опуб-
ликованные и апробированные повести и романы.
И тогда, в июне 84-го года, мы ездили с Таней в Мо-
жайск смотреть отснятый материал по повести «Неиз-
вестный солдат». Материал был хороший, понравил-
ся и мне, и Тане, и нашему шоферу Николаю. Условия
работы тяжелые, в Можайске есть нечего, магазины
пустые, группа недовольна. Режиссер Аронов нерв-
ничал, курил сигарету за сигаретой. Человек талант-
ливый, долго не везло в кино, «Каникулы Кроша» —
первая настоящая удача, и «Неизвестный солдат»,
видимо, получится.
Уехали мы из Можайска, а дня через два звонит
директор картины Асхат Муртазин, кричит: «Аронов
умер! Во время съемки!» Молодым умирает уже тре-
тий режиссер, снимавший мои фильмы. Оганесян,
ставивший «Приключения Кроша», Калинин — «Кор-
тик» и «Бронзовую птицу». И вот Аронов. Никому
из них не было и пятидесяти. Такая работа...
Для завершения съемок «Неизвестного солдата»
мне предложили на телевидении режиссера Вадима
Зобина. Поехал я в Останкино, посмотрел какую-то
его картину, не понравилось, я от Зобина отказался.
Однако на меня наседали: группа простаивает, день-
ги идут, картина должна быть закончена к сорокале-
тию Победы. Напирали на меня и Евгения Самойлов-
на Ласкина и ее сын Алеша Симонов, очень близкие
Тане люди, уверяли, что Зобин — человек талантли-
вый. В конце концов я уступил. Зобин снял хороший
фильм, успех у «Неизвестного солдата» был боль-
шой. Снял Зобин и следующий мой фильм — четы-
рехсерийную ленту «Университет, половина четверто-
го», собирались мы с ним экранизировать «Тяжелый
песок», ничего не получилось — наше кино рухнуло.
325
31 июля неожиданно позвонил Василий Рома-
нович Ситников, заместитель председателя ВААПа,
и попросил разрешения приехать на дачу.
— Приезжайте, буду рад.
Ситников — ключевая фигура ВААПа, ведал лите-
ратурой, театром, искусством. В изданной на Западе
книге «КГБ» он упоминается как генерал по дезин-
формации. Говорили, что его партийно-кагэбистская
карьера оборвалась из-за приверженности к мирному
сосуществованию с Западом. Верно ли это, не знаю.
Но то, что в прошлом он играл в крупные политиче-
ские игры, было ясно. После избрания Андропова
генсеком Ситников оживился, говорил мне: «Теперь
придут другие люди», давая понять, что в числе «дру-
гих» будет и он. Создавалось впечатление, что они
с Андроповым давние единомышленники. Надежды
Ситникова не оправдались, так в ВААПе и остался.
Интриги в высших эшелонах власти мне были неин-
тересны, важно другое: с Ситниковым можно рабо-
тать. Вел он себя либерально, проталкивал на внеш-
ний рынок произведения прогрессивные, впрочем,
других не брали, знал литературу, все читал, смотрел
спектакли, свободно владел немецким языком и да-
же переводил пьесы. Высокий, грузноватый, с краси-
вым открытым русским лицом, профессиональный
руководитель, умный, образованный, с хорошо отра-
ботанными манерами, с писателями держался прос-
то, дружелюбно, разговаривал откровенно, не чинов-
ник, конечно, личность.
О причине его неожиданного приезда догадаться
было нетрудно. Надеется получить рукопись «Детей
Арбата», видимо, что-то варится на их кухне.
— Анатолий Наумович, — сказал Ситников, уса-
живаясь в кресло, — западные издатели меня атаку-
ют, требуют ваш роман «Дети Арбата». Где он?
326
— Западные издатели... А у нас, здесь, вы ничего
не слыхали об этом романе, Василий Романович?
— Слышал краем уха... Роман будто о Сталине...
Так, нет?
— Не только о Сталине, но и о Сталине тоже.
— Ну вот... И будто бы его хотели вывезти за кор-
дон... В общем, как обычно, слухи... Лучше дайте по-
читать, мне, лично.
— Пожалуйста.
Я дал ему рукопись, он положил ее в портфель,
выпил чашку чая и уехал.
Через несколько дней позвонил и попросил, ко-
гда я буду в городе, заехать к нему.
Заехал, и он мне сказал:
— Я заболел вашим романом, его надо публико-
вать, будем за это бороться. Я хочу только согласо-
вать с вами две вещи. Первое — вы должны пойти на
какие-то уступки, ну, знаете, там у вас кулацких де-
тей бросают в снег, уж чересчур жестоко это выгля-
дит. Второе. Главное — поставить наш копирайт, что-
бы никто, кроме нас, не мог торговать романом за
рубежом. Для этого, естественно, придется быстро
издать его на русском языке. Издадим небольшим
тиражом, часть его реализуем через «Международ-
ную книгу», ну и некоторое количество здесь, в стра-
не. Роман обретет официальный статус, потом буде-
те его доиздавать и переиздавать. Согласны вы с та-
кими условиями?
— Согласен.
— Значит, я могу доложить в высших инстанци-
ях, что у нас с вами полная договоренность?
— Можете.
— Теперь наберитесь терпения и ждите.
— Скоро будет двадцать лет, как жду.
— Тем более потерпите еще пару недель.
327
Наиболее доверительные отношения в ВААПе
у меня сложились с Эллой Петровной Левиной — ум-
ной, деловой, энергичной, в прошлом заведующей ли-
тературной частью Театра на Таганке. Первая в ВААПе
прочитала «Тяжелый песок», участвовала в его рекла-
ме, я давал ей читать и «Детей Арбата». Ситников ее
ценил, был с нею откровенен, она знала о моих с ним
переговорах, сказала, что Ситников действует через
своего воронежского земляка Стукалина — заведую-
щего отделом пропаганды ЦК КПСС — фигуру круп-
ную, и «если наш генерал (так она называла Ситни-
кова) взялся за это дело, то доведет его до конца».
Элла оказалась права. В начале сентября позво-
нил Ситников:
— Вопрос решен положительно. Все как мы до-
говорились. Роман издадут, а мы начинаем его про-
давать.
— Кто же его будет издавать?
— Издательство вам позвонит. Приготовьте экзем-
пляр, с поправками, о которых мы договорились, что-
бы печатали без задержки... Видите, Анатолий Нау-
мович, «заяц шутить не любит».
В Союзе писателей Верченко сообщил мне хмуро:
— Есть распоряжение печатать твой роман, мы
это указание передали в «Октябрь» Ананьеву.
— Но ведь разговор как будто шел об издательстве?
— Почему? Обычный порядок — сначала журнал,
потом издательство.
На следующий день я был у Ананьева, отвез ему
новый вариант рукописи. Он действительно получил
указание печатать роман, будет читать.
Встретились мы с ним только 19 ноября. Востор-
ги были те же, что и при чтении первого варианта,
но, к сожалению, и выводы те же.
— Знаешь, Толя, — сказал Ананьев, — напечата-
ют твой роман сейчас, не напечатают — не имеет зна-
328
чения: он уже существует и будет существовать. Все
фигуры выписаны великолепно, и прежде всего —
Сталин. Но в Сталине как раз и заключается глав-
ная трудность. У нас есть категорическое указание:
произведение, в котором упоминаются Ленин, Ста-
лин, другие исторические деятели, даже враг Троцкий,
должно пройти проверку ИМЭЛа. А ИМЭЛ зарубит
роман, ты знаешь, какие там люди сидят. В лучшем
случае потребуют выбросить Сталина, а без Сталина
роман не существует. Я на это не пойду, не позволю,
чтобы моими руками зарубили такой роман. А без за-
ключения ИМЭЛа Главлит даже не будет его рассмат-
ривать. Вот какой получается заколдованный круг.
Из этого круга можно выйти, только если будет ре-
шение ЦК о его напечатании. Роман политический,
это политическая акция, и от меня ничего не зависит,
я имею только телефонный звонок Верченко: «Пора-
ботай с автором в пределах разумного». Я ему отве-
тил: «Роман можно печатать только в таком виде или
не печатать».
Итак, все возвращается на круги своя.
Поехал к Ситникову, рассказал о встрече с Ананье-
вым. На сей раз Ситников не был так оживлен, как
при последнем нашем телефонном разговоре, где он
упомянул про зайца, не любящего шутить.
— Да, — сказал Ситников, — я ощущаю саботиро-
вание. ЦК не дает письменных указаний, только по
телефону, и указание было ясное — публиковать. Речь
шла об отдельном издании, но кто-то, на ходу, пере-
вел дело на журнал.
— Чтобы легче было угробить.
— Допускаю, сопротивление роману нарастает,
его придется преодолевать.
— Боюсь, ничего у вас не получится, Василий
Романович.
— Почему?
329
— Далеко зашел процесс, все уже необратимо,
упустили момент.
— Какой момент, что вы имеете в виду?
— Момент, когда можно было разделаться со Ста-
линым.
Он внимательно посмотрел на меня, хорошо по-
нимал, о чем я говорю, но ответил так:
— Между прочим, Анатолий Наумович, из ваше-
го романа вытекает, что «думать» надо было еще
шестьдесят лет назад.
— Да, вы правы. Хотя и позже были возможности,
при Хрущеве, например, их не использовали. А сей-
час... Сейчас перспективы весьма сомнительные.
— Будем надеяться на лучшее. Терпите, придут
новые люди, молодые, все изменится.
Я обвел взглядом его кабинет.
Он поймал мой взгляд, усмехнулся...
— Анатолий Наумович, здесь со мной вы можете
говорить о чем хотите. Я полностью доверяю вам,
надеюсь, вы доверяете мне.
— Так вот, Василий Романович... Будем смотреть
на вещи трезво: что такое Черненко? Мягко гово-
ря, фигура временная. Но, глядя на него, каждый сек-
ретарь обкома думает: «Господи, если такой может
управлять государством, то почему не смогу я? Да я
еще лучше смогу, я единолично справлялся с обла-
стью, с краем, почему же со страной не управлюсь?!»
Политики они никакие, а командовать привыкли. Так
что каковы они будут, эти новые, молодые, мы не
знаем.
— Поживем — увидим. За откровенность спасибо.
Вечером мне позвонил Ананьев и попросил завт-
ра днем быть в редакции.
Приезжаю. Ананьев объявляет:
— Верченко в отпуске, его замещает Сартаков (ма-
ловыразительная личность, которого писатели с на-
330
смешкой называли «Сартаков-Щедрин»). Вчера он
мне звонит: «Срочно пришлите редакционное заклю-
чение, что роман Рыбакова печатать нельзя. Этого
требует ЦК». Понимаешь, хотят спрятаться за мою
спину. Я такое заключение дать отказался. Он гово-
рит: «Дело ваше, но завтра пришлите ответ на мой
запрос». Я всю ночь думал, что ему ответить, и вот
утром сочинил такую бумагу... На, читай...
Я прочитал:
«Роман „Дети Арбата“ получен не из Союза писа-
телей, а от автора. Роман написан большим масте-
ром литературы. Однако печатание его сложно, так
как трактовка образа Сталина не совпадает с сущест-
вующими точками зрения на эту фигуру. Кроме того,
судьбы героев не завершены, автор продолжает свое
повествование, поэтому высказывать сейчас какое-
либо суждение о романе преждевременно. Роман ав-
тору возвращен».
— Ну как? Может быть, что-нибудь тебя не устраи-
вает?
— Отсылай в таком виде. Но ты пишешь, что ро-
ман мне возвращен.
Он вынул из ящика стола рукопись:
— Бери. Иначе я буду вынужден сдать ее в ИМЭЛ.
— Нет, уж лучше пусть полежит у меня.
Новый год мы встречали с Таней вдвоем.
Ушедший год начался с ареста рукописи на тамож-
не, затем роман обсуждался на закрытом секретариа-
те Союза писателей, читался в ЦК партии, побывал
в ВААПе, направлялся для публикации в «Октябрь»
и в итоге вернулся опять ко мне, в ящик письменно-
го стола.
Что ожидает его в наступающем 85-м году?
За удачу «Детей Арбата» мы с Таней и выпили.
331
31
24 февраля 1985 года состоялись очередные выбо-
ры в Верховный Совет. Девяносто девять процентов
явки избирателей, покорное единодушие, фальшивое
всенародное ликование и прочие атрибуты сталин-
ско-брежневской показухи.
Трагикомическим было появление на экране те-
левизора руководителя страны Черненко. В палату
больницы принесли урну, и Черненко, едва держась
на ногах, с бессмысленным выражением лица опус-
тил в нее бюллетень. Взамен речи, которую он физи-
чески не мог произнести, Черненко, сделав неверо-
ятное усилие, вытянул руку вперед. Передачу тут же
оборвали. Секретарь Московского горкома партии
Гришин суетился возле Черненко, демонстрируя все-
му миру, что именно он находится рядом с «вождем»
в последние часы его жизни и, следовательно, явля-
ется законным преемником.
Через две недели, 10 марта, Черненко умер, про-
быв на своем посту всего лишь год. И марта Гене-
ральным секретарем партии стал Михаил Сергеевич
Горбачев. Многие вздохнули с облегчением: не Гри-
шин все же! К тому же молод: Горбачеву было то-
гда 54 года.
В 1917 году, во время революции, Ленину бы-
ло 47 лет, Троцкому и Сталину по 38, Рыкову — 36,
Зиновьеву и Каменеву по 34, Свердлову и Фрунзе
по 32, Кирову — 31, Бухарину и Сокольникову по 29,
Пятакову — 27. Это — большевики. В том же возрас-
те были и лидеры других политических партий (ка-
деты, меньшевики, эсеры, националисты): Рябушин-
скому — 46, Мартову, Чернову и Скоропадскому по
44, Савинкову — 38, Винниченко — 37, Керенскому,
Церетели и Гегечкори по 36, Спиридоновой — 33,
Терещенко — 29.
332
Таким образом, молодость Горбачева — условна
(моложе лишь окружавших его старцев). Почти все
перечисленные мною деятели прошли тюрьмы, ссыл-
ки, изгнание. Горбачев — благополучный, преуспеваю-
щий партийный аппаратчик, принадлежащий к пра-
вящей и привилегированной верхушке власти.
Как я уже рассказывал, я ездил иногда лечиться
в Кисловодск, обычно в санаторий Академии наук.
Однажды Литфонд раздобыл мне путевку в «Крас-
ные камни» — санаторий для партийных и советских
работников. Члены Политбюро обитали на дачах при
санатории, лишь Косыгин жил в общем корпусе.
В Кисловодском горсовете работал мой однопол-
чанин по 4-му гвардейскому стрелковому корпусу.
Заходил иногда ко мне. Однажды спустились мы с
ним в холл, смотрю, сидит Косыгин, перед ним сред-
него роста, «средней упитанности» человек, привык-
ший, сразу видно, к мягкому обкомовскому креслу,
обкомовской столовой, обкомовскому пайку. И свет-
ло-серый костюм на нем добротный, несколько про-
винциального покроя, именно такой, какие шьют в
обкомовских ателье. Человек этот обернулся, мельк-
нуло приятное лицо, с живыми, «все секущими» гла-
зами, родимым пятном, спускающимся с головы на
лоб. Мы оказались ему незнакомы, следовательно, не-
интересны, и он опять почтительно склонился к Ко-
сыгину.
На улице мой приятель сказал про него:
— Горбачев, секретарь нашего крайкома, большой
говорун, замордовал всех своими речами, видишь,
Косыгину мозги запудривает? Как кто из начальства
приезжает, он тут как тут, обхаживает.
— Трудно ему, — насмешливо посочувствовал
я, — кроме Кисловодска есть еще Железноводск, Пя-
тигорск, Ессентуки.
333
— Всюду поспевает, выбивает кой-чего для края,
вот и числимся в передовых. Ездит с ними в Домбай,
в Терскол, шашлыки жарят на вольном воздухе, пес-
ни поют, магнитофон запускают, Высоцкого слуша-
ют. У нашего Мишки знакомства на самых верхах,
далеко пойдет.
— Если милиционер не остановит.
Такой распространенной в те времена шуткой за-
кончил я наш разговор о Горбачеве. Интереса к сво-
ей персоне он во мне тогда не вызвал. Теперь этот че-
ловек стал руководителем страны. Многие возлага-
ли на него надежды.
Надежды возлагали в свое время и на Андропо-
ва. Да, конечно, верой и правдой служил Брежневу,
не препятствовал реанимации Сталина, известна его
роль в Венгрии, в преследовании диссидентов. Од-
нако стихи пишет, вроде бы английский немного
знает. Что осталось от тех надежд? Воспоминания
о том, как отлавливали в магазинах и парикмахер-
ских людей, пришедших туда в рабочее время.
И все же перемены неизбежны, дальше так жить
нельзя. Страна в тупике. Это понимали все.
Как и многие люди моей профессии, я доверял
своему первому впечатлению о Горбачеве, оно было
никаким.
Поначалу действия Горбачева вроде бы оправды-
вали всеобщие ожидания. В его речах не упоминался
«развитой социализм», говорилось о выходе на ми-
ровой уровень развития, о сокращении вооружений,
переменах, новых проблемах, об углублении демокра-
тии и самоуправлении. В руководящих эшелонах по-
явились новые люди, оживились контакты с Запа-
дом.
Насторожила нелепая антиалкогольная кампания.
Безусловно, народ спивался. Причины коренились
334
в условиях существования. Люди были лишены воз-
можности достойно жить материально и духовно. Вот
и пили: бутылка — вся доступная радость, вся дозво-
ленная свобода. Однако вместо устранения причин
пошли обычным путем запретов. Закрывали магази-
ны, винно-водочные заводы, вырубали виноградники.
Повсеместно начали гнать самогон (исчез сахар), тра-
вились «заменителями», проклинали очереди и «ми-
нерального секретаря».
В мемуарах Горбачев признает свою вину: «...все-
цело передоверил выполнение принятого постанов-
ления». Типичное объяснение партократа, умеющего
все сваливать на других, уходить от ответственности.
И все же неустойчиво, зыбко, но общество прихо-
дило в движение. Я решил активнее пробивать «Де-
тей Арбата». Пришла пора создать общественное мне-
ние, при благоприятных обстоятельствах на него мож-
но будет опереться. Писателям давал роман я сам,
актерам и режиссерам — Юля Хрущева, заведовала
тогда литературной частью Театра Вахтангова, связи
в театральном мире большие, помощь ее была огром-
на и самоотверженна, явилась как-то ночью — при-
везла из Ленинграда отзыв Товстоногова. Кроме не-
го, отзывы прислали Аркадий Райкин, Олег Ефремов,
Михаил Ульянов, Олег Табаков, Эльдар Рязанов, Ро-
берт Стуруа, Игорь Кваша, Алексей Симонов, Юрий
Яковлев. Всего в 85-м году я собрал около шестиде-
сяти отзывов, среди писателей такие имена: А. Ада-
мович, Л. Аннинский, А. Анфиногенов, Г. Бакланов,
Г. Белая, А. Борщаговский, А. Вознесенский, Василь
Быков (отзыв привезла его жена, специально при-
ехала в Москву, я встречал ее на вокзале), М. Гал-
лай, А. Городницкий, Я. Голованов, Г. Гофман, Д. Гра-
нин, А. Гребнев, Д. Данин, Е. Евтушенко, Л. Зорин,
Вяч. Иванов, Т. Иванова, В. Каверин, М. Карим,
335
И. Кашафутдинов, В. Кондратьев, В. Конецкий, Л. Ле-
вин, Л. Либединская, Е. Мальцев, А. Межиров, Ю. На-
гибин, И. Огородникова, Б. Окуджава, В. Оскоцкий,
Л. Разгон, В. Розов, М. Рощин, Е. Сидоров, Е. Стари-
кова, А. Турков, В. Фролов, Ю. Черниченко, М. Шат-
ров, Н. Эйдельман. Вот что пишет в своих мемуарах
М. Горбачев в главе «„Дети Арбата“ и другие проры-
вы»: «Рукопись прочли десятки людей, которые стали
заваливать ЦК письмами и рецензиями, представляя
книгу „романом века“».
Уклонился только академик Гольданский. Выпро-
сил у меня рукопись, держал два месяца, возвратив
наконец, расхвалил, а письменного отзыва не дал —
перестройка только начиналась. Через три года на
сессии Верховного Совета витийствовал, разносил
всех в пух и прах. Осмелел.
Отзывы вместе с рукописью романа я через Эллу
Левину послал Анатолию Сергеевичу Черняеву, ее
хорошему знакомому, помощнику Горбачева, — вдруг
сумеет передать своему патрону?
С драматургом Мишей Рощиным приехал Олег
Ефремов, главный режиссер Художественного театра.
— Начал читать ваш роман и только в пять утра
заставил себя погасить свет — на девять назначе-
на репетиция. Вернулся с репетиции, схватил руко-
пись — и опять до пяти утра. Потом говорю Рощину:
«Познакомь меня с Рыбаковым, я должен посмот-
реть на этого человека! Это не твои цветочки-лепе-
сточки, это моя литература! Если напечатают, буду
ставить в театре».
Рощин улыбался, поддакивал.
Таня спросила у Ефремова, правда ли, что ему по-
сле просмотра «Дяди Вани» звонил Горбачев?
— Звонил, сказал, что это было «пиршество духа».
— А еще что сказал?
336
— Я его просил о встрече, он ответил: «Дайте рас-
крутить маховик, тогда встретимся».
Горбачев звонил не только Ефремову, но и по-
средственному поэту Егору Исаеву, о чем тот сооб-
щал каждому встречному и поперечному
— О Горбачеве ходит много слухов, — сказал я
Ефремову, — даже у меня спрашивают: «Правда, что
вам звонил Горбачев?..» — «Нет, не звонил...» — «Ну,
как же, даже в Переделкино приезжал, просил сде-
лать поправки в вашей рукописи...» Вот такие бай-
ки рассказывают. А с другой стороны, поговаривают,
будто Волгоград по требованию фронтовиков обрат-
но переименуют в Сталинград.
— И до меня это доходило, — подтвердил Ефре-
мов, — и что к вам приезжал, и что Волгоград обрат-
но переименуют. Что делать? Живем во времена
слухов. Все чего-то ждут, надеются, боятся, вот и хо-
дят разговоры.
Они с Рощиным уехали, и тут же в дверь посту-
чал наш сосед — Генрих Гофман, летчик, Герой Со-
ветского Союза, ставший писателем.
— Толя, твою книгу выпустили на Западе. Только
что слышал по «Свободе». Включай приемник, опять
будут передавать.
Сидим с Таней у приемника до полуночи. Выяс-
нилось: «Свобода» имела в виду Владимира Рыбако-
ва, живущего за границей. Гофман спутал.
Наконец позвонила Элла Левина. Черняев роман
прочитал. Рукопись и все отзывы передал новому за-
ведующему отделом пропаганды ЦК — Александру
Николаевичу Яковлеву, передал дружески, конфиден-
циально, если не понравится, все останется между
ними. По словам Эллы, Черняев добавил:
— Помочь роману — дело моей чести. Опублико-
вать такой роман — значит очиститься.
337
Это уже обнадеживало. Я стал ожидать звонка из
ЦК. Однако позвонил Ситников из ВААПа, попро-
сил зайти.
Зашел, застал Ситникова взволнованным: на него
«катят бочку», мол, хочет продать «Детей Арбата»
на Запад. Протянул мне письмо от Рея Кейва, заме-
стителя главного редактора журнала «Тайм»: их ин-
тересует роман Рыбакова о Сталине, не могут ли они
приобрести права на его издание в Америке.
— Как вы думаете, откуда они знают о романе?
Значит, в «Тайме» роман уже прочитали, понра-
вилось, хотят публиковать. Молодцы, порядочные
люди, действуют законными средствами.
Я пожал плечами:
— Горбачев принимал руководителей «Тайма»,
в том числе и господина Рея Кейва. Были в Москве
и узнали. Что вы собираетесь ответить?
— А что мы можем ответить? Роман у нас не опуб-
ликован, значит, для нас он не существует, перегово-
ры о нем вести не можем. — Он протянул мне кон-
верт: — Вот еще одно письмо из США, лично вам.
Я вскрыл конверт. Десять университетов: Гарвард-
ский, Колумбийский, Йельский, Принстонский, Стан-
фордский, Пенсильванский, Бостонский, Оклахом-
ский, Сарры Лоуренс и штата Огайо приглашают
меня с женой на полуторамесячный тур для чтения
лекций. Все расходы университеты берут на себя.
Наш приезд ожидается 5 апреля 1986 года. Просьба
его подтвердить. Профессор Джон Шиллингер.
Ситников тоже прочитал письмо:
— Университетские приглашения оформляет Со-
юз писателей. А вот когда выйдет роман, поездку на
презентацию будем оформлять мы. Действуйте. Ко-
нечно, на верхах сейчас смутно, неясно, но есть си-
лы, которые могут вас поддержать. К ним и проби-
вайтесь.
338
Из ВААПа я отправился в Союз писателей, пере-
дал письмо из США и полученное накануне письмо
из Венгрии, туда приглашают приехать в декабре.
Вернулся на дачу И тут же раздался звонок Эллы
Левиной: Черняев сказал, Яковлев рукопись прочи-
тал, отношение благоприятное, пусть Рыбаков сроч-
но обратится к нему с просьбой принять его и ре-
шить судьбу романа.
29 октября Таня сдала в экспедицию ЦК мое
письмо Яковлеву, вот его краткое содержание:
«1. В обществе возник духовный вакуум, запол-
няемый идеализацией прошлого, не только дорево-
люционного, но и сталинского. Необходимы реши-
тельные идеологические акции, публикация „Детей
Арбата“ может быть одной из них.
2. О существовании романа известно широким пи-
сательским и читательским кругам, известно и за ру-
бежом. Журнал „Тайм“ предложил его печатать в сво-
ем издательстве. Я хочу, чтобы роман был опублико-
ван прежде всего в моей стране.
Прошу меня принять и помочь в решении судьбы
романа».
Ответ пришел, но не от Яковлева, а совсем из
другого места:
«По поручению ЦК КПСС Ваше письмо рассмот-
рено в Госкомиздате СССР... Все вопросы, связанные
с выпуском литературы, решаются непосредственно
издательствами».
«Маховик» не то остановился, не то стал вращать-
ся в обратную сторону.
Письмо это я получил 10 декабря, а на следующий
день открылся очередной Съезд писателей РСФСР.
Необычный съезд. Впервые в присутствии сидевше-
339
го в президиуме правительства писатели вели себя
свободно, демонстративно выходили из зала во вре-
мя заседания, подавали реплики, перебивали высту-
пающих, топали ногами, «захлопали» Михаила Алек-
сеева, Егора Исаева и других официальных ораторов.
В перерыве меня разыскал Михалков.
— Толя, Евтушенко собирается выступать по по-
воду твоего романа, отговори его, тебе это только
повредит! Если бы выступил, скажем, Распутин, это
было бы солидно.
— А почему тебе не выступить? Ты ведь читал
роман.
— Читал. Он мне понравился. Я тебе сказал. Но
роман не пойдет, ты там рассуждаешь за Сталина.
— Разве Толстой не рассуждает за Наполеона?
— Но, Толя, ты ведь не Толстой.
— Однако стремлюсь и другим советую. Тебе, Се-
режа, уже восьмой десяток идет, пора о Боге думать.
Ты в своем докладе ни одного настоящего писателя
не назвал. Ты не болеешь за литературу, а Евтушенко
болеет, потому и хочет говорить о романе.
Обратно в Переделкино мы ехали с Евтушенко,
и он мне сказал убежденно:
— Не беспокойтесь, Анатолий Наумович, завтра
решится судьба вашего романа.
На следующий день перед открытием утренне-
го заседания съезда Евтушенко пригласили в комна-
ту за президиумом. Там его ожидали секретарь ЦК
Зимянин, министр культуры Демичев и Альберт Бе-
ляев.
— Прошу вас, товарищ Евтушенко, в своем вы-
ступлении не упоминать роман Рыбакова, — объявил
Зимянин.
— Роман прекрасный, — возразил Евтушенко, —
его надо поддержать.
340
— Нет, — вмешался Беляев, — роман антисовет-
ский, его пытались вывезти за рубеж.
— Об этом я не знаю, — сказал Евтушенко, — мне
известен только роман. И советую вам, товарищ Бе-
ляев, никогда антисоветским его не называть. Ина-
че попадете в недостойное положение. Многие писа-
тели...
— Товарищ Евтушенко, — перебил его Зимя-
нин, — заграница интересуется романом, и если вы
его разрекламируете с такой высокой трибуны, то они
его возьмут и издадут. От имени Центрального ко-
митета нашей партии настаиваю, чтобы вы не упоми-
нали романа Рыбакова. Все! Сделайте из этого вы-
вод.
Итак, роман запрещено даже упоминать. Евту-
шенко выбросил его из своего выступления. Потом
разыскал меня, передал свой разговор с Зимяниным.
— Не думайте, я не испугался, но «скалькулиро-
вал», что мое умолчание будет выгодно для романа.
Я улыбнулся, представляя, как маленький, тще-
душный Зимянин наскакивает на долговязого Евту-
шенко.
— Чего вы улыбаетесь? — насторожился Евту-
шенко. — Повторяю, я не испугался.
— Знаю. У меня нет к тебе претензий. Я никогда
не сомневался, что ты мне хочешь помочь.
— Главное, Анатолий Наумович, не считайте ме-
ня трусом. Я не трус, я буду и дальше бороться за ро-
ман, я уже говорил о нем с Распутиным и Астафье-
вым. Вот, запишите их телефоны в гостинице, позво-
ните...
— У меня достаточно отзывов.
— Они очень значительные фигуры.
— Я сам значительная фигура. И когда незнако-
мый человек нуждается в помощи, я первым ее пред-
лагаю, не дожидаясь, чтобы меня попросили.
341
На вечернее заседание я не остался, уехал в Пере-
делкино. Позвонили из Будапешта, из Союза писа-
телей. Огорчены чрезвычайно: срывается назначен-
ный на завтра мой вечер. О нем широко оповестили,
все ждут.
Что я мог сказать? Только одно — задерживает-
ся оформление. Они знали наши порядки и поняли,
в чем дело.
Опять звонок. Дудинцев. Спрашивает, что про-
исходит на съезде, — он не делегат, и ему даже не
прислали пригласительного билета. Будто нет тако-
го имени в литературе! Я ему сказал: «Паноптикум.
Софронов вдруг запел на трибуне. А в остальном
обычная говорильня. Ты ничего не потерял, сиди ра-
ботай!»
Уже за полночь звонит Евтушенко:
— Анатолий Наумович, слушайте... После моего
выступления Михалков устроил истерику за то, что
я сказал: «Простые люди не могут купить мяса, а мы,
делегаты, пользуемся прекрасным ларьком!» Зимя-
нин назвал мое выступление провокационным.
— Не огорчайся. Женя, плюнь на них! Я, напри-
мер, больше туда не пойду.
Я действительно собирался остаться дома. Но на
следующее утро за мной, как мы с ним договорились
накануне, заехал писатель Сахнин. Долго не заводи-
лась машина на морозе, если бы не обещал подхва-
тить меня, плюнул бы, добрался до Москвы на поез-
де. Отказаться было неудобно, мы поехали. И тут же
позвонил Альберт Беляев, спросил, может ли пого-
ворить со мной, Таня ответила, что я уехал на съезд.
«Спасибо, значит, я его найду». Беляев меня встре-
тил у дверей и увел в комнату за президиумом.
— Зимянин вас не дождался, поручил мне пого-
ворить с вами. Мы просили Евтушенко не касаться
в своем выступлении вашего романа, потому что он
342
относится к роману чисто спекулятивно, хочет про-
славиться и на нем.
— Славы у него хватает. К тому же Евтушенко —
мой друг, и я прошу о нем так не говорить.
— Хорошо, не будем касаться личностей. Дайте
мне ваш роман, обещаю, что в ЦК его прочтут на са-
мом верху.
— Он был в ЦК, вы его читали, даже назвали ан-
тисоветским.
— Анатолий Наумович, не будем вспоминать, кто
что говорил, давайте смотреть вперед.
— Да, Альберт Андреевич, вам не мешает смот-
реть вперед и подумать — не предстанете ли вы в ро-
ли душителя литературы?
Он смешался:
— Я хочу найти с вами общий язык. Вы собираете
отзывы. Зачем? Вам это не нужно, вы слишком боль-
шой писатель, вы — наша национальная гордость.
— Альберт Андреевич, не теряйте время... Отзы-
вы... Вы не хотите, чтобы у романа были сторонни-
ки, вы — противник романа, вы и мой противник, но
имейте в виду, ваши булавочные уколы не достигают
цели.
— О каких уколах вы говорите?
— Сегодня вечером я должен был выступать в Бу-
дапеште, а вы мне не дали выезда.
— Мне доложили, что венгры не хотят вас при-
нимать.
— Кто это, интересно, вам доложил?
— Ну... Доложили...
— Венгры мне вчера звонили, они в отчаянии от
того, что я не приехал.
— Я сейчас все выясню, все будет оформлено,
поезжайте. А приедете, звоните, вернемся к вашему
роману.
343
Больше на этом съезде мне делать нечего. Я по-
шел в раздевалку. В фойе прохаживался Георгий Мар-
ков, показал на зал, где шло заседание:
— Пустые разговоры, нужно книги писать.
— Книги пишут, только их не печатают.
— Анатолий Наумович, приносите мне ваш роман,
я его прочту, пригласим товарищей, давших отзывы,
обсудим...
— На ваших обсуждениях, Георгий Мокеевич, по-
гиб роман Бека, а потом и сам Бек. Мне еще надо по-
жить.
Его бабье лицо выразило растерянность.
— Как хотите... Я от души.
Через несколько дней мы с Таней уехали в Буда-
пешт. Выступление мое сорвалось — опоздал. Но по-
видался с переводчицей «Тяжелого песка», рассчи-
тывал отдать когда-нибудь в ее руки и «Детей Арба-
та». Рождественские праздники провели с близкой
Таниной подругой Жужей Раб и ее мужем Тибором.
Жужа в Венгрии знаменита, ее стихи очень популяр-
ны, к тому же она перевела Ахматову, Цветаеву, Ман-
дельштама, Есенина, других русских поэтов. С ней
и Тибором ходили по Будапешту, побывали в местах,
где происходили события 1956 года. Тяжело и боль-
но это вспоминать...
В Москву выехали вечером 31 декабря. Жужа
снабдила нас корзиной со снедью, вставив туда и бу-
тылку пал инки. Новый 1986 год встречали в поезде.
— Хорошая примета, — сказала Таня, — значит,
весь год будем ездить.
И оказалась права. Начиная с 1986 года мы много
ездили, но, бывая в разных странах, думали об одной,
той, заснеженной, что увидели утром за окном ваго-
на... «Вздыхать о сумрачной России, где я страдал,
где я любил, где сердце я похоронил...»
344
32
14 января — день моего рождения. Семьдесят пять
лет — круглая дата. Таня накрыла стол на террасе, со-
звала гостей, пришли Булат с Олей, Белла Ахмаду-
лина с Мессерером, приехали Дудинцевы, Мальцевы,
Леночка Николаевская, Сидоровы, Аннинские, Бор-
щаговские, Цигали, Старикова с Аптом, Лида Либе-
динская, Женя Евтушенко, Галя, его бывшая жена —
Танина подруга с молодых лет, Евгения Самойловна
Ласкина и Алеша Симонов, Юля Хрущева, Елка Ле-
вина, Танины дети, мои дети: Алик с женой и Алеша,
мой сын от второго брака. Способный парень, напи-
сал хороший роман, но по обстоятельствам нынешне-
го времени еще не издан. Собралось человек сорок.
Не было только моего дорогого Васи Сухаревича —
умер в 1982 году.
Произносили тосты, шутили, пили, ели, рассказы-
вали новости. Чаковский, Софронов, Грибачев, мои
ровесники, уходят якобы на пенсию. Альберта Беляева
перевели из ЦК в газету «Советская культура», вместо
реакционеров придут, возможно, более либеральные
люди. Кто-то стал пересказывать, о чем последний раз
говорил Горбачев, говорил он много, часто и длинно,
как выразился мой кисловодский приятель, «мордо-
вал» речами. Любит «свою образованность показать»,
цитирует классиков, неужели Пушкина не читал?
Будь молчалив; не должен царский голос
На воздухе теряться по-пустому.
Как звон святой, он должен лишь вещать
Велику скорбь или великий праздник.
Стремление Горбачева что-то изменить — бесспор-
но. Но знает ли он сам, чего хочет? Ясна ли ему цель?
Способен ли осуществить предстоящие стране пере-
мены? России нужен великий реформатор. Являет-
345
ся ли им этот чересчур разговорчивый человек с са-
модовольным лицом?
Неужели все вернется в брежневское болото? Чер-
няев, помощник Горбачева, считает публикацию «Де-
тей Арбата» делом чести, очищением, а аппаратчики
после года перестройки запретили упоминать роман.
Значит, сильны до сих пор.
Вскоре после нашего возвращения из Венгрии ко
мне приехал корреспондент американского журнала
«Тайм», сообщил, что на свое обращение в ВААП
журнал ответа не получил. Но им известно, что я со-
бираюсь в США, и они просят, когда буду в Нью-
Йорке, связаться с редакцией. Вот телефоны...
Я по-прежнему был тверд в своем намерении пуб-
ликоваться сначала в Советском Союзе. Однако мне
75 лет, я не вечен и не могу переложить на Таню от-
ветственность за публикацию романа за границей.
В «Тайме» роман прочитали, хотят печатать, этот за-
пасной ход я должен иметь. Я взял телефоны редак-
ции и обещал позвонить в Нью-Йорке.
Но в США меня не выпускали, тянули, срывали
сроки оформления и, значит, саму поездку. Против-
но и стыдно рассказывать о моих трехмесячных (!)
хождениях по кабинетам. Наконец Верченко прямо
сказал:
— Я против твоей поездки. Американская печать
изобразит тебя писателем, которого преследуют: не
печатают его последний роман. Мы не хотим скандала.
— Скандал будет, если я не поеду, и предупреждаю:
я не помогу вам из этого скандала выкрутиться, пуб-
лично заявлю, что хотел поехать, а вы меня не выпус-
тили. Подумай.
Он обещал подумать, но продолжал делать все,
чтобы сорвать поездку. В Иностранной комиссии мне
дали понять: документы в выездную комиссию Вер-
346
ченко отправил с таким опозданием, что комиссия
не сумеет их в срок рассмотреть, да и сама комиссия
предпочитает мне отказать.
Пришлось опять обращаться к Черняеву Он посо-
ветовал срочно написать Яковлеву по поводу поезд-
ки и снова просить о встрече.
Я написал короткое письмо. До вылета оставалась
неделя. В случае невыезда билеты надо сдать за три
дня, то есть 31 марта.
Наступило 31 марта. Все кончено. Я собрался ехать
в город, в кассу «Аэрофлота». Вдруг позвонил Куз-
нецов, помощник Яковлева. Письмо мое получено, но
Александр Николаевич очень занят, примет меня по-
сле возвращения из США.
— Я не вернусь из США.
— Как это не вернетесь? — испугался он.
— Мне неоткуда возвращаться, я не еду, докумен-
тов нет, сдаю билеты.
Он с облегчением рассмеялся:
— Нет, все в порядке, вы едете.
Оказалось, Яковлев затребовал документы и под-
писал разрешение на выезд.
До отлета два дня. Лихорадочно оформляем пас-
порта, получаем валюту. Дома звонок за звонком:
поздравляют с поездкой — знают о борьбе, которую
я вел.
Евтушенко принес «Огонек», где опубликованы
его последние стихи, просит передать Нине Буис —
его переводчице и другу. Тут же ее телефоны — Нью-
Йорк, дача. На всякий случай — мужа зовут Жан, он
француз. «Вы же говорите по-французски, Анатолий
Наумович? И учтите: Нина Буис — прекрасный пе-
реводчик».
3 апреля мы с Таней вылетели из Шереметьева.
США не принимали самолеты «Аэрофлота»: бойкот
347
из-за вторжения в Афганистан продолжался. Призем-
лились в Монреале, а оттуда с аэродрома Дарвал уже
канадским самолетом нас отправят в Нью-Йорк.
Зал ожидания полон света — солнце бьет в окна.
Сидим, ждем отлета. И вдруг перед нами начинает
клубиться толпа, в центре ее — радостно возбужден-
ный Георгий Арбатов, директор Института Америки
и Канады, прилетевший из Москвы с большой груп-
пой сотрудников одним с нами самолетом. Потерял в
дороге паспорт, и теперь посольские суетятся, оформ-
ляют новый. На лице улыбка, та же улыбка была и
на фотографиях из Флориды, помещенных несколь-
кими днями позже в нью-йоркских газетах: Арбатов
в бассейне плавает рядом с дельфинами.
Арбатов подошел к нам:
— Рад с вами познакомиться, читал ваш роман,
выше всяких похвал, когда-нибудь наши внуки и пра-
внуки прочитают, будут знать, как мы жили.
— Я надеюсь, что и мои современники прочитают.
— Хорошо бы, конечно, но... — Он сделал огорчен-
ное лицо, развел руками: — Неосуществимо, к сожа-
лению, нельзя разъединять людей.
Таня опустила глаза. Ее всегда возмущало, когда
вот так, походя, мне разъясняют, что «Детям Арба-
та» еще лежать и лежать в столе.
— Нельзя разъединять людей? Я со сталинистами
давно разъединился.
Тут его подхватили, самолет отлетает (Арбатов на-
правлялся в Гарвард), он помахал нам ручкой и, окру-
женный свитой, заторопился к выходу.
В Нью-Йорке из гостиницы мы позвонили Нине
Буис. Вскоре в нашем номере появилась этакая кус-
тодиевская красавица, взяла присланный Евтушенко
«Огонек» и, сидя в кресле, улыбаясь, спросила: «Мо-
гу я вам чем-нибудь помочь?» Этот вопрос мы слы-
348
шим от Нины уже много лет, он произносится всегда
с улыбкой, поэтому просить ее легко. На следующее
утро я ждал Герберта Митганга, главу отдела литера-
туры газеты «Нью-Йорк тайме». «Я с удовольствием
буду переводить», — сказала Нина. Митгангу о «Де-
тях Арбата» рассказывал Крейг Уитни, о романе мы
и говорили.
Нине Буис не удалось перевести «Детей Арбата»,
издательство поручило перевод другому. Зато оба по-
следующих романа трилогии — «Страх» и «Прах и
пепел» — перевела она. В рецензии на роман «Прах
и пепел» Нина была названа лучшим в Америке пе-
реводчиком с русского.
Начались мои лекции в университетах Восточно-
го побережья: Колумбийском, Принстонском, Йель-
ском, Пенсильванском, Брин-Мор колледже в Фила-
дельфии. Выступления освещались в печати. Во всех
интервью я говорил о том, что у меня готов к публи-
кации в СССР новый роман «Дети Арбата».
Первый раз я был в США в шестидесятых годах,
с туристской писательской труппой. Особенного ин-
тереса к нам тогда не проявляли. В одном колледже
в столовой, во время ланча, студенты, увидев нас, по-
снимали ботинки и со смехом застучали ими по сто-
лам, подражая Хрущеву, выступавшему в ООН.
В конце семидесятых — начале восьмидесятых мы
с Таней побывали во многих странах Европы на пре-
зентации «Тяжелого песка». Интерес к роману был
большой, но свою недоброжелательность к СССР из-
за Афганистана люди не скрывали. На их упреки я от-
вечал: «Разве в вашей стране писатели несут ответст-
венность за действия своего правительства? Не не-
сут. Почему же вы требуете этого от меня?»
Теперь ботинками не стучали, Афганистаном не
попрекали, спрашивали о другом.
349
Лишь в частной школе «Чоат Розмари», где был
специальный курс о холокосте, разговор ограничился
«Тяжелым песком». «Тяжелый песок» читали всюду,
где я выступал, но в университетах основной темой
была наша перестройка, американцев она интересова-
ла. После того как написал «Детей Арбата», я имел
что сказать о Сталине, народу на мои лекции собира-
лось много, аудитории были заполнены, публика доб-
рожелательна, люди чувствовали приближение новых
времен. В Йельском университете на отделении сла-
вистики задавали тон «новые» эмигранты — Венцло-
ва и Рудич, выложили свои претензии к Советскому
Союзу. Я был против Сталина, но никогда не ставил
знак равенства между ним и своей страной. Симпа-
тии аудитории оказались на моей стороне.
Из Йеля мы отправились в Филадельфию, в Брин-
Мор колледж, где профессор Сергей Давыдов — по-
томок знаменитого нашего поэта и партизана Дениса
Давыдова — встретил нас словами:
— Говорят, в Йеле ваше выступление было чрез-
вычайно интересным.
— Кто это говорит?
— Мне звонили из Йеля Венцлова и Рудич.
— «Выступление чрезвычайно интересное», а са-
ми на меня кидались.
— Одно другому не мешает. А вас ожидает сюр-
приз.
Только он это произнес, в дверях появилась па-
ра — высокие, подтянутые, спортивные, смотрят на
нас с улыбкой. Так мы познакомились с профессором
Принстонского университета Робертом Такером и его
женой Женей, с которыми с тех пор и дружим. В тот
вечер лил проливной дождь, от Принстона до Брин-
Мора в Филадельфии почти три часа езды на маши-
не, но они, узнав, что я там выступаю, приехали.
350
В 1973 году Такер издал книгу «Сталин — путь
к власти». Он считается в США одним из главных
специалистов по Сталину и истории Советского Сою-
за сталинского периода. Поэтому «Тайм» прислал Та-
керам на рецензию «Детей Арбата», они написали хо-
роший отзыв. Однако «Тайм» поставил условие: по
прочтении рукопись уничтожить, что Такеры с вели-
ким сожалением и сделали — сожгли в камине. Исто-
рия любви и женитьбы Такеров необычна, я потом
расскажу о ней.
Выступлением в Филадельфии закончилась пер-
вая половина поездки. Перед вылетом на Западное
побережье три дня мы посвятили осмотру Нью-Йор-
ка. Нашим гидом был Танин двоюродный племян-
ник Миша Одноралов, художник, уехавший в США
в 1980 году после знаменитых «бульдозерной» и «Из-
майловской» выставок, в которых принимал участие.
Тем не менее Третьяковская галерея купила одну из
его работ, которая время от времени выставляется
в Москве. Мишина жена умерла от лейкемии, на ру-
ках остались две дочери — семи и тринадцати лет,
с которыми он и прибыл в Нью-Йорк. Быстрый, лов-
кий, с неожиданным для небольшого роста трубным
голосом, он для начала повез нас в Сохо, и мы уви-
дели работы Комара и Меламида, где пародийно был
представлен Сталин. Миша был доволен: «Твой ге-
рой».
«У нас...» — говорил он, мы не понимали понача-
лу, где у нас — в Москве, городе, в котором он родил-
ся, или в Нью-Йорке, куда приехал 35-летним. Потом
поняли: «у нас» означало «в Америке».
В Гринич-Виллидже, районе богемы и интелли-
генции, посидели в кафе, где стоит экран и непрерыв-
но крутят фильмы Чаплина. «Ты же любишь, Толеч-
ка, Чаплина, смотри...» Провез нас по ночному, свер-
351
кающему огнями Манхэттену, спрашивая: «Ну как?»
Остановился возле японского ресторана: обязательно
надо попробовать специальное мороженое с примесью
зеленого чая. Попробовали. Подошли к машине —
под дворником на ветровом стекле штраф: неправиль-
но припарковался. За эти дни бедняга получил пять
штрафов, долларов на триста, деньги для Миши боль-
шие, но он махнул рукой: «Пойду к судье, отобьюсь».
Другой Танин двоюродный племянник — Андрей
Наврозов — поехал с нами в Нью-Хевен, где нахо-
дится Йельский университет, который он окончил.
Андрея привезли в Америку ребенком — бело-розо-
вым холеным московским мальчиком четырнадцати
лет. В 1986 году ему стукнуло тридцать. Принес кни-
жечку своих переводов Пастернака. Читал их вслух,
но мы английского не знали. Захватил с собой и руко-
пись переводов на русский стихов Эмили Дикинсон.
«Тетя Таня, положите сразу в чемодан, чтобы не за-
быть». Поведал свои сердечные тайны. Развелся с же-
ной. Девушка, на которой хотелось бы жениться, хо-
роша собой и богата (!), но все может сорваться...
слишком молода.
— Сколько же ей? Четырнадцать, пятнадцать,
шестнадцать?
Он наклонился, прошептал Тане на ухо:
— Восемнадцать...
У нас в гостинице троюродные братья впервые
увидели друг друга. В этой паре Андрей был как
бы «белой костью»: Йель, Пастернак, Эмили Дикин-
сон... А Миша — «черной»... Чтобы поднять девочек,
в основном шоферил, хорошо, когда подваливал за-
каз на реставрацию, но ночью ли, днем все-таки успе-
вал делать что-то и для себя.
Как протекает их жизнь теперь? Андрей на той де-
вушке женился. Возраст не помешал. Укатили в Лон-
352
дон. Порхают в «высшем свете». Переводами Эмили
Дикинсон, которые Таня привезла в Москву, никто не
заинтересовался. Попались мне недавно его статей-
ки, пописывает человек: неумно, невежественно. Пус-
тоцвет.
А у Миши и здесь картины купили два музея.
И готовится в Нью-Йорке персональная выставка. Де-
вочки давно на ногах. Нынешнюю жену он привез из
Тель-Авива, служила в армии обороны Израиля, бы-
ла лейтенантом. Программист. Привлекательна, доб-
ра, с юмором. Он — истовый православный и правых
убеждений, его Хая — левой ориентации и атеистка,
что отнюдь не мешает им жить в мире и согласии.
После Оклахомского университета — Станфорд-
ский на восточном Тихоокеанском побережье, возле
Сан-Франциско. Как и другие университеты, Стан-
фордский охвачен движением протеста против апар-
теида в Южной Африке. Митинги, собрания, сборы
денег. Некоторые студенты из кампусов переселились
в самодельные хижины из картона. В знак солидар-
ности с населением Южной Африки приблизились,
так сказать, к образу их жизни. Полиция хижины
сжигает (антисанитарны), студенты их восстанавли-
вают, полиция студентов арестовывает, держит по два-
три часа в участках, потом отпускает. Общественная
жизнь кипит. Кроме университета, я выступал в об-
ществе «Мир без войн».
По Сан-Франциско, красивейшему городу США,
нас возила Ольга Карлайл, внучка Леонида Андрее-
ва. Между ней, ее мужем, известным американским
писателем Карлайлом, и Солженицыным произошли
какие-то недоразумения. Ольга написала и издала во
Франции и Америке книгу, разъясняющую суть кон-
фликта. И нам о нем рассказывала. В начале девяно-
стых годов эту книгу перевели на русский и опубли-
ковали в журнале «Вопросы литературы».
353
Наконец мы в Гарвардском университете, быть мо-
жет, самом интересном пункте нашей поездки. Про-
были здесь неделю, жили в коммуне аспирантов. Гар-
вард — крупнейший в США центр советологии. Не
берусь судить о квалификации местных знатоков Со-
ветского Союза, но те, с кем я встречался, не произ-
водили на меня большого впечатления, эрудиция их
была ограничена стереотипом: «империя зла». Встре-
чи происходили ежедневно, с участием большого ко-
личества людей. Значение перестройки они понима-
ли, но рассматривали ее с позиций «одоления против-
ника». Никто из них, конечно, не предвидел столь
быстрого «крушения коммунизма», которое произо-
шло в последние пять лет, нынешние их утвержде-
ния, будто это — результат разработанной ими поли-
тики, не соответствуют истине. Советский Союз рух-
нул под действием других, внутренних причин.
Предвидел ли я сам конечный результат пере-
стройки? В то время, в 1986 году, нет, не предвидел.
Я опасался реставрации сталинизма в его брежнев-
ском исполнении, ощущал эту опасность справа, со
стороны партноменклатуры, не желающей поступить-
ся своей властью и привилегиями, но никогда не ду-
мал, что именно партноменклатура захочет другой
власти, власти денег, не представлял себе их способ-
ности к подобному перевоплощению. Этот слой ка-
зался мне окостеневшим, замшелым в привычном
стиле жизни, я не ожидал от них этакой прыти, не
мог помыслить, что ради «мерседесов» и банковских
счетов за границей они с такой легкостью развалят
государство, созданное трудом и защищенное в вой-
не кровью их отцов и дедов.
В Бостоне проживало много новых эмигрантов из
Советского Союза, встреча была организована в од-
ной из самых больших аудиторий города. Зал был на-
354
бит битком. Именно здесь впервые прозвучало слово
«Чернобыль». Одна из слушательниц возмутилась,
почему советское правительство умалчивает об этой
страшной катастрофе и почему ничего не говорю о
ней я?! Какой Чернобыль, какая катастрофа?.. Мне
действительно ничего не было известно: английским
не владею, местных газет не читал.
Более подробно о Чернобыле я узнал от Такеров
в Принстоне, куда мы с Таней прилетели из Бостона.
Авария произошла в ночь с 25 на 26 апреля. Но со-
ветская пресса и радио фактически молчат, никакого
правительственного сообщения нет, никто из руко-
водителей страны не выступил. Такер ссылался на
мнение принстонских ученых: те предполагают, что
по своим последствиям для России и близлежащих
стран Европы взрыв в Чернобыле может оказаться
самой страшной атомной катастрофой.
Я был поражен молчанием Горбачева. В такой мо-
мент не обратиться к народу?! Не объявить случив-
шееся национальным бедствием и сплотить тем са-
мым людей? Уйти в сторону! К чему он приведет
страну? Что ждет всех нас?!
В гостеприимном доме Такеров мы провели сутки.
Поездили по Принстону, уютному университетско-
му городку, видели здание, где работал Эйнштейн, по-
бывали на ежегодном представлении студенческого
театра.
История Роберта и Жени такова. В начале вой-
ны молодой аспирант Гарвардского университета Ро-
берт Такер прошел интенсивную программу изучения
русского языка и был направлен в посольство США
в Москву для составления сводок русской прессы.
В Москве он познакомился со студенткой Полиграфи-
ческого института (тот же институт, кстати, окончила
моя Таня) Женей Пестрецовой. Они полюбили друг
355
друга и в августе 1946 года поженились, собираясь по
окончании срока службы Роберта уехать в США. Но
в 1947 году в СССР вышел указ, запрещающий бра-
ки между советскими гражданами и иностранцами.
Закон не имел обратной силы, и все равно женам ино-
странцев виз не выдавали. Женя получила визу толь-
ко после смерти Сталина. Тут же они уехали в США,
где Роберт стал ученым, а Женя почти 25 лет препо-
давала в Принстоне русский язык. Однако Роберт вы-
вез из России не только жену и помощницу. Пробыв
там около десяти лет, он на себе, своей судьбе и судь-
бе Жени ощутил сталинский гнет, десять лет размыш-
лял о Сталине и продолжал заниматься исследова-
нием этого персонажа, вернувшись в Штаты. Резуль-
татом чего и явилась упомянутая мною его книга
о Сталине. Издана и вторая книга, в работе — третья.
На следующий день вместе с Такерами, на их ма-
шине, мы отправились в Нью-Йорк, в громадное зда-
ние на Avenue of the Americas, на встречу с руководи-
телями журнала «Тайм».
Поднялись на 24-й или 27-й этаж, где помещал-
ся фешенебельный ресторан. Подождали немного, и
вот в конце коридора появились руководители «Тай-
ма». Впереди шел Генри Грюнвальд, плотный, при-
земистый, с хмурым лицом, за ним его помощники
Рей Кейв и Строб Талбот. Внушительная процессия,
и шествовали они внушительно. Генри Грюнвальда и
Рея Кейва мы видели по телевизору в Москве: они
брали интервью у Михаила Горбачева. Сильные жур-
налисты.
Стол был накрыт для ланча.
Переводил Такер. Знал русский язык и Строб Тал-
бот. После недолгой светской беседы о наших аме-
риканских впечатлениях приступили к делу. Такер
356
и Талбот зачитали свои отзывы о романе, я коротко
изложил положение с его публикацией. Грюнвальд
спросил, готов ли я заключить контракт на публика-
цию романа в США с их дочерним издательством
«Little Brown» и каковы мои условия. Я ответил, что
не теряю надежды на издание романа в Советском
Союзе и потому подписать контракт сейчас не мо-
гу. «Тайм» должен подождать ровно год — до 8 мая
1987 года. Если за это время роман не выйдет в СССР,
я им разрешаю издать его в США, если же его из-
дадут в СССР, то обещаю официально, через ВААП,
дать им право на издание.
— Значит, мы можем переводить? — спросил
Грюнвальд.
— Пожалуйста.
— Какие же гарантии, что мы в конечном счете
получим права?
— Гарантии? Гарантия — мое слово.
Наступило молчание. В Америке всякий договор
должен быть юридически оформлен. А тут просто
«слово». Что-то неожиданное прозвучало для них
в моем ответе. Они переглянулись, но никто мне не
возразил, перед ними сидел писатель из другого ми-
ра, с другими представлениями, другими понятиями.
— Хорошо, — сказал Грюнвальд, — начинаем пе-
ревод и ждем до восьмого мая будущего года.
Когда в апреле 1987 года роман начал публико-
ваться в СССР, из Америки на него поступили заявки
от издательств, более крупных и мощных, чем «Little
Brown», но я сдержал слово и отдал право печатания
именно ему.
А тогда я ушел из «Тайма» с сознанием: как бы ни
сложилась наша с Таней жизнь в дальнейшем, судь-
ба романа обеспечена, теперь он не пропадет, не зате-
ряется.
357
33
Мы прилетели в Москву 12 мая. Тут же я позво-
нил в ЦК Кузнецову, напомнил об обещании Яков-
лева принять меня после возвращения из США.
— Доложу Александру Николаевичу и перезво-
ню вам.
Яковлев принял меня через две недели. Встреча
была назначена на 11 часов утра, потом перенесена
на 2 часа дня. Приехали мы на Старую площадь, Та-
ня осталась ждать в машине, а я отправился к Яков-
леву, ставшему в ту пору уже секретарем ЦК КПСС.
Второй после Горбачева человек в партии и, как по-
говаривали, инициатор и теоретик перестройки.
Коренастый человек с залысинами, с приветли-
вым лицом. Принял меня дружелюбно:
— Здравствуйте, Анатолий Наумович, очень рад
встрече с вами.
Я ответил ему так же дружелюбно, относился
к Яковлеву с уважением, в начале семидесятых читал
его статью «Об антиисторизме», направленную про-
тив отечественных черносотенцев. Сразу спросил: чи-
тал ли он мой роман или только слышал о нем.
Поколебавшись немного, он ответил:
— Мы с вами взрослые люди, фронтовики, будем
говорить без обиняков, прямо и честно, да, я читал
ваш роман, но не как секретарь ЦК, а как директор
Института экономики. Штука сильная, написана хо-
рошо, читается великолепно. Но у меня два замеча-
ния. Первое — вина Сталина в убийстве Кирова не
доказана. Хрущев пытался доказать, но не сумел. Бу-
дучи послом в Канаде, я прочитал массу литературы
на эту тему, злобной, антисоветской и бездоказатель-
ной. В вашем романе действуют исторические лич-
ности, значит, вы должны придерживаться историче-
358
ских фактов, а этот факт не доказан. Второе возраже-
ние — в романе много сексуального. Молодые люди,
девицы только и думают, с кем бы переспать. Я тоже
был молодой, но в наше время так не думали...
Я улыбнулся, это от него не ускользнуло.
— Сколько вам было лет, Александр Николаевич,
когда вы ушли в армию?
— Семнадцать с половиной.
— Не было бы войны, вы бы через год-два спали
с девочками за милую душу.
— Особенно не настаиваю на этом. Главное —
Киров.
— Вы знакомы с выводами комиссии Шатунов-
ской?
— У нас этих материалов нет.
— Жаль, там доказано, что это сделал Сталин.
Убийство Кирова помогло ему развязать террор в Ле-
нинграде, а затем распространить его на весь Совет-
ский Союз. Разве не Сталин приказал убить Посты-
шева, Коссиора, Рудзутака, Эйхе и других членов По-
литбюро? А где письменные доказательства? Разве
не по приказу Сталина истреблены почти все делега-
ты Семнадцатого съезда партии и девяносто процен-
тов избранного им ЦК? Где его письменные распоря-
жения? Их нет. Тираны не дают письменных указа-
ний, убивая неугодных. Почему же именно о Кирове
вы требуете предъявить письменное доказательство?
— Сам-то Киров был такой уж святой?
— Я не писал Кирова святым. Но не Киров убил
Сталина, а Сталин убил Кирова.
— И все-таки к Сталину вы относитесь с пред-
убеждением. Я кое-где даже карандашом подчеркнул.
— Это неверно, Александр Николаевич, думаю,
что я создал объективный портрет Сталина. Некото-
рые ваши коллеги-международники считают даже,
359
что я смягчил этот образ, написал крупного государ-
ственного деятеля.
— Я понимаю, конечно, у вас художественная про-
за, но ваш роман читается как реальная история, буд-
то эти исторические лица действительно так говори-
ли. Меня поразила одна фраза Сталина. Он прика-
зывает расстрелять белых офицеров, ему возражают:
незаконно, возникнут проблемы. Сталин отвечает:
«Смерть решает все проблемы. Нет человека — нет
проблем». Где Сталин это сказал? В его сочинениях
такого нет. Я спросил одного специалиста по Стали-
ну: «Может быть, в чьих-то воспоминаниях о Стали-
не это есть?» Он ответил: «Нигде нет, Рыбаков сам
это придумал». Рискованно, надо сказать... Такие сло-
ва! «Смерть решает все проблемы. Нет человека —
нет проблем». Это значит — убивай, и дело с концом!
Это — людоедская философия. Вы действительно са-
ми выдумали и приписали Сталину эту фразу?
— Возможно, от кого-то услышал, возможно, сам
придумал. Ну и что? Разве Сталин поступал по-дру-
гому? Убеждал своих противников, оппонентов? Нет,
он их истреблял... «Нет человека — нет проблем...»
Таков был сталинский принцип. Я просто коротко его
сформулировал. Это право художника.
— Вы не думайте, я сам против Сталина, я вырос
в деревне, с двенадцати лет работал, мой отец был
председателем колхоза, участвовал в Гражданской
войне, преданный коммунист, его три раза пытались
арестовать, он скрывался, мой отец ненавидел Стали-
на, у нас в доме висел только портрет Ленина. И все
же нельзя отрицать, что Сталин создал промышлен-
ность, создал сильное промышленное государство.
— А какой ценой? Где наше сельское хозяйство?
— Да, беда с сельским хозяйством. Но я вам ска-
жу: колхозы себя оправдали, я помню, как мы хоро-
шо жили.
360
— Тогда, до войны, еще действовала вековая при-
вычка крестьянина к своему труду А во что колхозы
превратились сейчас? Война выбила в деревне все
мужское население, а те, кто подросли после войны,
повалили в город. Война...
— Не говорите о войне, — перебил он меня, —
я не могу смотреть фильмы о войне — такая ложь.
Я служил в морской пехоте. Приказали взять такой-
то пункт, там один пулемет, достаточно десяти чело-
век: подобраться, снять пулеметчика, и дело с концом.
Нет, посылаем три роты, пулемет косит их начисто,
берем пункт, потом докладываем: ценою потери трех-
сот человек — взяли! Начальство получает ордена.
Трупами брали в ту войну.
— Сталин обесценил человеческую жизнь еще до
войны. Каких жертв стоили все его бесчеловечные ак-
ции: раскулачивание, коллективизация, индустриали-
зация, тридцатые годы, террор, лагеря, депортация...
Подсчитать — на много, много миллионов потянет.
Сталин обескровил наше общество. Вы говорите: соз-
дал промышленность. Но ведь она ничего не дает лю-
дям, все нацелено на оборону, в магазинах пустые
полки, думаете, народ будет долго терпеть?
— Экономика сейчас главное, — согласился он, —
мы это понимаем, ломаем голову. Сегодня с Михаи-
лом Сергеевичем полдня просидели. Поэтому я вас
попросил прийти позже. Мы не знаем, ну что делать?
Даем директорам все права. И что вы думаете? Они
не хотят пользоваться этими правами, они желают
жить, как жили.
— Нет, Александр Николаевич, они не могут ина-
че жить в настоящих условиях. В стране все моно-
полизировано. Уж скоро полтора года перестройки,
а страна продолжает жить в сталинском режиме, в
сталинском оцепенении. Нужны быстрые, решитель-
ные, революционные меры.
361
— Революционные меры принимаются только во
время революции, а после революции, к сожалению,
наступает бардак. Это показал опыт и Французской
революции, и нашей.
— Простите, Александр Николаевич, какого вы
года рождения?
— Двадцать третьего.
— В двадцать третьем мне было двенадцать лет,
мы, знаете ли, тогда быстро развивались, я отлично
помню то время. В двадцать первом сидели на ось-
мушке хлеба, без отопления, без лифта, заводы и фаб-
рики стояли, деньги считались на миллионы и ниче-
го не стоили. А в двадцать третьем уже все было: твер-
дая валюта — червонец, магазины полны товаров, и,
заметьте, частные магазины, даже частные издатель-
ства появились, газеты. За один год Ленин все пере-
вернул, не побоялся.
— Ну, тогда нэп был.
— В тех условиях нэп был тоже революцией, толь-
ко бескровной. Кровь льется, когда надо власть от-
нять. А тогда власть была в руках у Ленина. И ника-
кой крови не понадобилось. Сталин в интересах сво-
ей личной диктатуры ликвидировал нэп, создал эту
окостеневшую систему, неспособную к техническо-
му прогрессу, к развитию. Надо возвращаться к нэпу,
Александр Николаевич: банки, тяжелая промышлен-
ность, транспорт — у государства, все остальное, вклю-
чая торговлю, у частника. Надо вводить нэп, пока ры-
чаги у вас, а будете колебаться, рычаги вырвут, тогда
поздно будет, они, как стадо бизонов, вас затопчут.
Он смотрел на меня из-под лохматых бровей.
— Ваши противники показывают на Горбачева,
на вас и говорят: «Смотрите, эти ничего не могут сде-
лать, а Сталин все мог». Сталина надо разоблачить до
конца, развеять его культ, показать, что сталинский
362
путь ведет к гибели государства. Потому я и считаю
печатание моего романа неизбежным. За кем пойдет
интеллигенция? Творческая, научная, техническая
и так далее? Она не приемлет Сталина, и если вы ин-
теллигенцию не возглавите, если она разочаруется
в вас, она уйдет под другие знамена. Вам передали
отзывы о моем романе, это не просто рецензии, это
умонастроение общества.
— Ну, Анатолий Наумович, отзывы эти нам пере-
дали для поддержки романа.
— Да. Публикация романа — серьезная антиста-
линская акция. Именно на этой акции все и настаи-
вают.
Он молчал некоторое время, обдумывал, потом
сказал:
— Вы меня не убедили в отношении убийства Ки-
рова. Но ваша убежденность, что роман необходимо
издать, на меня подействовала. Договоримся так: про-
читайте снова роман, внесите поправки, какие считае-
те нужными после нашего разговора. Подумайте, по-
думайте, где можно.
— Я, конечно, прочитаю, но в концепции романа
ничего менять не буду.
— Понятно, понятно, просто учтите наш разговор.
И дайте мне. Только первый экземпляр, а то я читал
совсем слепой, больше не могу. Ведь все ко мне не-
сут, видите... — он показал на толстую папку, — но-
вый роман Дудинцева «Белые одежды».
— Дудинцев — герой. Он писал этот роман много
лет, голодал, бедствовал после разгрома «Не хлебом
единым», а все же работал! Хороший роман, я его
читал.
—. Возможно, только очень большой, страшно за
него браться.
— Зачем вам приносят рукописи, Александр Ни-
колаевич? Дайте свободу, чтобы люди могли говорить,
363
что хотят. Сами дайте, от имени советской власти.
Хватит страха, запретов, невыносимо уже.
— Ладно, ладно, все образуется...
Он встал, проводил меня до двери.
— Приносите роман, только просмотрите, про-
смотрите. Ведь роман ваш попал ко мне как к частно-
му лицу, а теперь вы дадите мне его официально, зна-
чит, надо будет принимать решение.
Я остановился в дверях.
— Только без ИМЭЛа, Александр Николаевич,
ИМЭЛ должен заниматься историческими трудами,
а не художественными произведениями.
— Посмотрим, посмотрим, дайте мне хороший эк-
земпляр.
— Ну как? — спросила Таня в машине.
— Трудно сказать... Человек, видимо, неплохой,
смекалистый, но растерянный. Власть взяли, а что
с ней делать, не знают.
Таня сидела на заднем сиденье, я повернулся к
ней:
— Я тебе прочту четверостишие, скажи, кто автор.
Портретов Ленина не видно,
Похожих не было и нет.
Века уж дорисуют, видно,
Недорисованный портрет.
— Не знаю, кто автор. Почему ты спрашиваешь?
— Яковлев сказал, что у них дома висел только
портрет Ленина. Вот и вспомнилось... Едем, запишем
этот разговор, придется снова вкалывать: он требует
переделок. В общем, «побредем ужо, Марковна».
Танино отчество — Марковна, как и у жены про-
топопа Аввакума. И когда предстоял очередной круг
работы, я повторял его слова: «Побредем ужо, Мар-
ковна», добавляя от себя: «Голубушка моя милая».
364
34
Снова за работу, в который раз! 938 страниц! Ко-
нечно, каждое новое прочтение, новая редакция улуч-
шают текст. Но менять ничего в главном я не буду.
Уберу кое-какие резкости, завуалирую некоторые
обобщения, читатель все поймет.
От работы отрывают, непрерывно звонит телефон,
один за другим приезжают иностранные корреспон-
денты, я им говорю: «Опубликуют роман, все узнае-
те», но они, дотошные, расспрашивают, сообщают:
«В Москве готовится литературная бомба...»
Разыскал я Шатуновскую, дозвонился, она боле-
ет, попросила позвонить недели через две. Говорила
слабым голосом, неохотно: или совсем плоха, или не
хочет обсуждать «кировскую» тему, может, запре-
тили?..
24 июня открылся съезд писателей, теперь уже не
РСФСР, а СССР. Докладчику, Маркову, стало плохо
на трибуне, увезли в больницу, доклад за него дочи-
тал Карпов.
Перед съездом Гранин обещал сказать в своем вы-
ступлении о моем романе. Не сказал. Спрашиваю: по-
чему? Отвечает: «Верченко отсоветовал, мол, будет
хуже для романа».
На следующее утро я позвонил Яковлеву.
— Он уезжает на съезд писателей, — ответил сек-
ретарь, — позвоните вечером.
— Вот со съезда я и говорю.
Подействовало. Яковлев курирует съезд. Соеди-
нили.
— Александр Николаевич, — говорю, — я разыс-
кал Шатуновскую, есть ее телефон, со мной она го-
ворить не стала, а вам, конечно, скажет, где материа-
лы по Кирову.
365
— Материалы и без Шатуновской можем найти.
Дело в политической целесообразности возвращения
к этому вопросу, — сухо ответил он.
— Смотрите... Второе: на съезде о романе хотел
говорить Гранин, но ему не позволили, выкручивали
руки, как и Евтушенко на прошлом съезде.
— А что, выступление Гранина помогло бы ро-
ману?
— Конечно, это общественное мнение.
Он нетерпеливо возразил:
— Анатолий Наумович, кто может Гранину выкру-
тить руки? Или тому же Евтушенко? Они сами кому
хотите выкрутят руки.
— Ладно, и, наконец, последнее. Я сделал новый
вариант романа, снял то, что вас не устраивало. Как
мне его вам передать?
— Это вопрос техники. Я читал роман как част-
ное лицо, теперь он должен пройти официально че-
рез определенные инстанции. Наш отдел культуры
пусть почитает, и Союз писателей пусть обсудит, свое
мнение выскажут.
— Поправки дали вы, Александр Николаевич, я
работал над вашими поправками, пожалуйста, по-
смотрите, сделал ли я то, что вы предлагали. Нико-
му, кроме вас, я роман не дам, а вы уж решайте — бу-
дете роман читать или передадите в отдел культуры,
в Союз писателей, в архив, в Театр сатиры, в Госцирк,
наконец, кому угодно, это уж дело ваше.
— Анатолий Наумович, зачем вы так?!
— А как еще, Александр Николаевич?! Мы с ва-
ми сидели два часа, все вроде бы обговорили, я ме-
сяц работал, это ведь не очерк, роман, почти тысяча
страниц. А теперь вы отдадите его людям, которые
не знают о нашем разговоре, не знают о той работе,
которую я проделал. Они сами накидают мне еще
366
тысячу поправок, на это они мастера. Мой роман,
Александр Николаевич, — это не футбольный мяч,
который можно гонять от одного игрока к другому
— Ну, хорошо, хорошо, не нервничайте, приноси-
те роман, отдайте Кузнецову, я его предупрежу
Этот разговор был утром, а на вечернем заседа-
нии съезда ко мне подошел Баруздин.
— Толя, со мной беседовал Александр Николае-
вич Яковлев, хвалил твой роман.
— Очень хорошо, печатай.
— Он сказал, что надо кое-что сделать.
— Я все сделал, печатай, печатай.
— Прямо с колес я пустить не могу. У нас очень
большой портфель, писатели ждут по году.
— Несерьезно, Сережа. Ты имеешь указание сек-
ретаря ЦК партии. Чего тебе еще нужно?
— Никакого указания Яковлев не дал, я ему жа-
ловался, что не пропускают Тендрякова, и он сказал:
«Есть еще интересный роман Рыбакова». Это не ука-
зание, а просто читательское мнение...
— Я ваших тонкостей не понимаю, решай: будешь
печатать роман или нет?
— Я должен подумать, мы еще вернемся к это-
му, — уклончиво ответил он.
Итак, Яковлев осторожно зондирует почву, воз-
можно, после нашего утреннего разговора хочет дей-
ствовать через Баруздина. Но отношение Баруздина
к роману, а главное, к Сталину мне известно, нахле-
баюсь я с ним.
Тут же разыскал Ананьева:
— Торопись, Толя, один главный редактор журна-
ла уже закидывает удочку насчет романа.
— Кто этот главный редактор?
— Сказать не могу, не имею права. С ним говорил
Яковлев, одобрил роман.
367
— Обманул тебя твой главный редактор. Ничего
ему Яковлев не мог сказать, ведь он не читал романа,
так ведь? Читал Яковлев твой роман?
— У него спроси.
— И спрашивать не буду. Съезд заканчивается,
слышал выступления? Хоть один произнес это имя?
— Какое имя?
— Сталина. Его даже упоминать нельзя — ни за,
ни против. А ты хочешь, чтобы твой роман напечата-
ли. Ты знаешь мое отношение к «Детям Арбата». Два
года уже, как я с ними разбежался, а меня мордой об
стол. Второй раз не хочу.
Получили от машинистки новый вариант романа.
Вычитали с Таней. Ошибок полно, надо забеливать,
подклеивать, перепечатывать абзацы, страницы...
Отвез рукопись в ЦК Кузнецову, помощнику Яков-
лева. Он забыл выписать мне пропуск, но охранники,
узнав, что я автор «Кортика», связались с ним, про-
пустили. Кузнецов долго извинялся: думал, я знаю
его внутренний телефон, позвоню снизу. Сын бывше-
го секретаря Ленинградского обкома А. А. Кузнецо-
ва, расстрелянного по приказу Сталина в 1950 году
по известному «Ленинградскому делу», относился
ко мне с симпатией. Красивый брюнет лет сорока, од-
нако глаза типично «псковские» — серые, холодные,
смотрят прямо на собеседника. Но и я, как всегда
в таких случаях, вперся в него взглядом. Опустить
глаза пришлось ему.
Я положил на стол рукопись и письмо Яковлеву,
где коротко изложил, что именно я сделал, и повто-
рил, что ни в каких обсуждениях участвовать не бу-
ду, его, Яковлева, требования выполнил, этот вари-
ант последний, прошу или передать роман для пуб-
ликации, или вернуть мне, я сам решу его судьбу.
Кузнецов прочитал письмо, покачал головой:
368
— Но ведь сейчас положение в Союзе писателей
изменилось, выбрано представительное бюро, так ска-
зать, мозговой центр, теперь сами писатели будут ре-
шать судьбу литературы.
— Бюро — это аппаратные игры, Валерий Алек-
сеевич, мертворожденная организация. Власть у тех,
у кого на столе правительственный телефон — вер-
тушка, они по-прежнему будут душить литературу.
Я свой роман на удушение не отдам, так прямо и ска-
жите Александру Николаевичу.
— Александр Николаевич будет огорчен, он, да
и все мы считаем, что на съезде многое сдвинуто
с места.
— Будут публиковать правду, тогда можно будет
говорить о достижениях. Все остальное, простите,
болтовня.
— Тут про вас ходит много разговоров, говорят,
вы сидели...
Я кивнул на рукопись:
— Прочитайте, все узнаете.
— Обязательно... Говорят, вы воевали...
— Да, в Восьмой гвардейской армии.
— Это та, что была под Сталинградом Шестьде-
сят второй?
— Та самая.
— А вы знаете, эту армию создал Колпакчи, мой
тесть, я женат на его дочери.
— Колпакчи — знаменитый генерал, хорошо вое-
вал. На фронте мы это имя слышали. Жаль, погиб
так нелепо.
— Да, авиакатастрофа... Хорошо, Анатолий Нау-
мович, ни о чем не беспокойтесь, все передам Алек-
сандру Николаевичу — и рукопись, и нашу беседу.
369
Второй раз Яковлев читать роман не будет, но
«по кругу» его не пустит. Скорее всего, передаст
Баруздину, скажет, что он от меня требовал, — пусть
Баруздин проверит, внес ли я эти поправки, и во-
обще пусть посмотрит и решит как главный редак-
тор.
Мои предположения оправдались частично: Яков-
лев сказал Баруздину о поправках, но рукописи не
переслал — переслать рукопись значило бы дать пись-
менную директиву о публикации. Такой директивы
Яковлев давать не хотел, все на словах: обычная це-
ковская манера. 9 августа Баруздин мне позвонил,
в тот же день на даче в Переделкине я ему передал
рукопись, через неделю он прислал мне свой отзыв.
Приведу его заключительные абзацы:
«1. Надо снять письмо Николаева Сталину, дабы
версия о причастности Сталина к убийству Кирова
не была воспринята как реальный факт.
2. Нужен небольшой, но емкий, оптимистический
эпилог романа. Негоже заканчивать роман словами:
„Россия зальется кровыо“.
3. Сталин по-прежнему рисуется как откровенный
„злодей“, циничный, трусливый, слабый, без конца
внутренне спорящий с Лениным, в грош не ставящий
своих соратников, неуважительно говорящий о рус-
ских и евреях, наконец, как нетерпимый, капризный
интриган, и т. д., и т. п. Невольно возникает вопрос,
как же после смерти Ленина мы под руководством
этого „злодея" превратили нищую Россию в развитое
государство, победили фашизм и как, наконец, под его
же руководством восстановили разрушенную немца-
ми страну?..
Поскольку роман по своему объему для журнала
неподъемен, встает вопрос о журнальном варианте
370
объемом 18-20 листов. Автор должен убрать из него
все категорические излишества по части образа Ста-
лина».
Мой ответ был коротким:
«Понятие „журнальный вариант" — сомнительно.
Если роман поддается сокращению, не теряя смысла
и художественных достоинств, его надо сократить и
в книге. Если он эти достоинства теряет, его нельзя
сокращать ни в журнале, ни в книге. Поработаем, и
тогда определится окончательный размер публика-
ции».
Сергей Баруздин был человек писучий, ответил
и на это письмо. Привожу из него некоторые строки,
показывающие, «откуда растут ноги»:
«...путем сокращения убрать одностороннее, сугу-
бо субъективное изображение Сталина. Зная сообра-
жения А. Н. Яковлева из первоисточника, я не убеж-
ден, что ты воспользовался всеми его советами. Дого-
воримся так: „Дети Арбата" прочитают мои товарищи
по редакции, соберемся, попытаемся прийти к обще-
му знаменателю».
Заседание редколлегии журнала состоялось 9 сен-
тября 1986 года. Начал, естественно, Баруздин:
— Толя, все, что я тебе писал, то, что будут гово-
рить здесь товарищи, — это личное мнение каждого.
Хочешь — принимай, не хочешь — не принимай, ты
автор, тебе решать. Единственное, о чем прошу, —
учесть требования Яковлева. Мы с ним говорили ров-
но час о твоем романе. Яковлев сказал: «Если Рыба-
ков это сделает, я за эту вещь берусь лично, не будет
никакого ИМЭЛа, никакой цензуры». Понял? Роман
пойдет зеленой улицей. Без этих поправок Яковлев
371
роман не поддержит, тогда начнутся ИМЭЛ, цензура,
там роман зарежут. Выбирай.
— Ничего себе — свобода выбора...
— Нам не на кого опираться, кроме Яковлева. Ес-
ли я ему доложу — все сделано, то мы находимся под
охраной секретаря ЦК партии, никто нам не страшен.
Ситуацию я тебе изложил, послушаем товарищей.
— Этот роман — эпоха в развитии советской ли-
тературы, — сказал Аннинский, — могучая, мощная,
шекспировской силы вещь. Какое счастье, что она
попала в наш журнал. Ее невозможно сокращать ни
в чем. Изъять письмо Николаева недопустимо — ру-
шится конструкция. Сталина трогать нельзя, без Ста-
лина все пропадет. Я решительно за печатание в та-
ком виде.
Взял слово незнакомый мне заведующий отделом
очерка Калещук, здоровый такой парень, в редакции
его называли «китобоем».
— Мы все изолгались, цепляемся за этот труп,
сколько можно?! Пора покончить с этим! Из-за Ста-
лина наша экономика в полном прорыве. Или мы бу-
дем строить свободное социалистическое общество,
или будем держаться за Сталина и вернемся ко все-
му ужасу, который был при нем. Я, как и Аннинский,
считаю, что получить такой роман — наша великая
удача, и не понимаю, Сергей Алексеевич, как можно
ставить вопрос о восемнадцати листах?!
Баруздин качнул головой:
— Это было сказано условно, я вовсе не хотел ре-
зать роман.
— В нем нельзя ни слова выкинуть, — продолжал
наседать Калещук, — как он построен, так и надо его
печатать. Ни слова не выбрасывайте, Анатолий Нау-
мович!
372
Последним выступил Теракопян, заместитель Ба-
руздина, говорил, как всегда, медленно, как мне по-
казалось, даже несколько грустно.
— Я восхищен романом и тоже считаю, что тро-
гать там ничего бы не следовало. Но именно я имею
дело с цензурой, и я вам прямо скажу — они роман
не пропустят никогда, на каждое слово Сталина по-
требуют письменное доказательство: где, когда это
слово было сказано, когда опубликовано. Обойти цен-
зуру может только Яковлев. Значит, или пойдете ему
навстречу, или роман опять на долгие годы останет-
ся в столе.
— Как можно из живого тела, из романа, где
каждая строчка золото, как можно оттуда выбрасы-
вать?! — возмутился Аннинский.
— Можно, можно, — тихо проговорил Терако-
пян, — сколько там ни выбрасывай, роман все равно
остается. В этом секрет настоящего произведения.
— Ну, Толя, что скажешь? — спросил Баруздин.
— Вот что скажу... Поправки Яковлева я уже сде-
лал, убрал сто страниц, моя жена плакала, когда я их
выбрасывал.
— Зачем ты показывал Тане? — воскликнул Ба-
руздин.
— Таня работает со мной, все знает. Но, видимо,
мои поправки оказались недостаточными. Хорошо,
я еще поработаю. Письмо Николаева оставлю в ро-
мане, письмо — это исторический факт, но пошлет его
Николаев не Сталину, а Ягоде, оно останется в нед-
рах НКВД.
Баруздин даже подскочил в кресле:
— Прекрасно, замечательное решение!
— Дальше... Эпилог... Очень не хочется... Я наде-
юсь написать трилогию... Написал уже военную сце-
373
ну. Мой главный герой Саша Панкратов встретился
на фронте со своим школьным товарищем...
Баруздин опять подскочил:
— Прекрасно! Значит, он жив, воюет, эта сцена —
готовый эпилог. А в следующих романах будешь пи-
сать, как хочешь.
— Ну, и последнее, насчет Сталина. Я говорил
Яковлеву и повторяю здесь: Сталин написан объек-
тивно. О романе у меня есть отзывы шестидесяти
двух деятелей культуры. Я вам их не показывал, пись-
ма пространные, многие по нескольку страниц. Мы
с Таней выбрали из двенадцати отзывов строки о Ста-
лине, их я вам зачитаю. Адамович: «Лишь вся правда
о Сталине очистит нас внутренне и перед всем ми-
ром», Василь Быков: «Сталин убедителен и достове-
рен», Гранин: «Механизм возникновения культа про-
анализирован впервые глубоко и серьезно», Евту-
шенко: «Одна из главных удач — это образ Сталина»,
Каверин: «Характер Сталина написан отчетливо, глу-
боко, зримо», Конецкий: «Со Сталина надо чистить
наши идеи перед и под взглядом планеты», Кондрать-
ев: «Главная удача, открытие (и это слово слабо!) —
это создание живого, полнокровного образа Сталина»,
Райкин: «Вы взяли на себя смелость рассказать лю-
дям правду о характере и подлинных устремлениях
известной личности, стоявшей во главе государства»,
Розов: «Сталин нарисован без шаржа, без злости, с хо-
лодной внутренней сдержанностью», Рощин: «Роман
показывает, как думал Сталин, мотивы его действий,
его логику, его правду, которая обернулась злом, тра-
гедией для миллионов людей», Рязанов: «Книга объ-
ясняет психологию Сталина, написана невероятно
убедительно, слепая ненависть не застилала Ваших
глаз», Ульянов: «Горькие уроки культа Сталина слиш-
ком страшны, чтобы их можно было предать забве-
374
нию...» Вот так! Остальные написали то же самое. Их
оценки моего Сталина не совпадают с твоей...
— Толя, — взмолился Баруздин, — главное — это
письмо Николаева и эпилог. А по Сталину пройдись
еще раз пером, есть там некоторые грубости, изли-
шества.
— Хорошо, подумаю. Когда будете печатать?
— В будущем году, конечно.
— Дайте анонс в октябрьском номере.
— Номер уже набирается.
— Ничего, успеете.
Баруздин вызвал какого-то молодого человека,
приказал:
— Берите мою машину, срочно в типографию, ес-
ли обложка не отпечатана, вставьте в анонс: «Анато-
лий Рыбаков. „Дети Арбата“».
Молодой человек исчез.
— Дальше, — продолжал я. — В каком номере нач-
нете печатать?
— Начнем с июля.
— Это меня не устраивает, в сентябре открывает-
ся Международная книжная ярмарка, надо, чтобы
роман к ней поспел.
— Но, Толя, первое полугодие уже распланиро-
вано.
Вмешался Аннинский:
— Первый такой роман появился, первый удар
по Сталину, а мы будем заниматься какими-то повес-
тушками. Нужно все отставить в сторону... В февра-
ле-марте запускать.
— Технически невозможно, — сказал Теракопян. —
Можем начать с апреля.
— Я согласен. А договор?
Баруздин вызвал секретаршу, велел приготовить
договор со мной на 30 листов по 400 рублей за лист.
375
— Устраивает?
— Вполне.
Раздался телефонный звонок из типографии. Ро-
ман вставлен в анонс на обложке октябрьского но-
мера.
— Ну что, — спросил Баруздин, — доволен? Все
вроде для тебя сделали?
Перед отъездом в Пицунду получил еще одно пись-
мо от Баруздина. К письму приложена его статья о
«Детях Арбата»: «Роман меня потряс, заставил пере-
осмыслить свою жизнь и жизнь страны, дал ответы
на вопросы, которые волновали десятилетия... Ро-
ман Рыбакова — первая попытка понять, что проис-
ходило».
Статья предназначалась для какого-то сборника
и как бы официально ставила окончательную точку
в судьбе романа — он публикуется.
35
В октябре вернулись из Пицунды с окончатель-
ным вариантом романа.
— Отдай Смолянской, — сказал Баруздин, — про-
читаем, будем засылать в набор.
Татьяна Аркадьевна Смолянская — редактор про-
зы в «Дружбе народов».
Жили мы по-прежнему в Переделкине. Москов-
ская квартира на Палихе мала, тесна, десятки лет я
прожил в Переделкине, привык, и Таня привыкла, на-
ши друзья, знакомые знали только переделкинский
дом. И почта приходила сюда. Получили приглаше-
ние из США снова посетить в апреле 1987 года уни-
верситеты, где мы были весной. Я отказался — в апре-
ле начинается публикация «Детей Арбата».
376
После анонса в октябрьском номере «Дружбы
народов» подписаться на журнал стало трудно. Газе-
ты и журналы просят отрывки, звонят из перифе-
рийных театров — хотят ставить, из МХАТа приехал
Олег Ефремов со своим завлитом и тремя актерами,
обсуждали со мной план инсценировки. В «Нью-
Йорк таймсе» появилось письмо Крейга Уитни Гор-
бачеву с просьбой опубликовать наконец «Детей Ар-
бата».
О выходе романа было объявлено и на Франк-
фуртской книжной ярмарке. Поступило 47 заявок из
разных стран, об этом мне сообщил Ситников. Он
радовался моему успеху, но был озабочен, расстроен,
мрачен: Четвериков, новый руководитель ВААПа,
собирается его уволить. Я предложил организовать
письмо известных писателей в его защиту.
Ситников отказался:
— Неудобно, скажут, сам инспирировал. Ладно,
образуется.
Не «образовалось». Через две недели Ситникова
уволили.
— Вы оказались мудрее меня, — сказал Василий
Романович.
Жаль. Знающий и деловой человек был в руко-
водстве ВААПа.
Продажа за рубежом произведений в рукописи не
возбранялась. Однако Четвериков запретил заклю-
чать контракты на «Детей Арбата». Я не настаивал:
предстоит редактура, пусть за границу пойдет оконча-
тельный вариант. Но Четвериковым руководило дру-
гое — был убежден, что роман все же не выйдет, запре-
тят. Оппозиция перестройке нарастала, на верхах шла
борьба, с ее драматическими последствиями страна
столкнется еще не раз.
377
Работа моя в журнале с Татьяной Аркадьевной на-
чалась легко, все, о чем договорились на редколлегии,
я сделал, осталась обычная редактура. Как вдруг, не-
ожиданно, в последних числах октября все круто из-
менилось. Опять: «А где Сталин это сказал? Не дока-
зано!», «Почему такая резкая оценка?!», «Зачем та-
кие обобщения?!». Все вернулось назад!..
Ясно, команда дана сверху. Роман Дудинцева в
«Неве» не пропускает цензура. Фильм Абуладзе «По-
каяние» не выходит на экран. Задержано печатание
Булгакова в журналах «Юность» и «Смена». Я веду
в журнале тяжелейшую борьбу. Приезжаю домой из-
нуренный, с черными подглазьями. Ищем какие-то
обходные формулировки. В общем, я меж двух огней.
Как-то пошли с Таней погулять, продышаться.
Встретили Вениамина Александровича Каверина,
84 года ему, совсем слабенький, походка неуверенная,
мерзнет, перебирает пальцами в варежках, ведет его
под руку Ариадна Борисовна, вдова профессора Ас-
муса — дачи рядом, соседка. Я Каверина знал бодрым,
спортивным, был он сухощав, подтянут, носил ру-
башки с короткими рукавами, все это помню, и лишь
лицо его странным образом ускользает из моей па-
мяти. Живут только глаза, небольшие, темные, очень
живые. Остальные черты как бы стерты... Не знаю,
как сказать? У петербуржских интеллигентов есть
в лице что-то общее, одинаковое, так мне кажется. Ка-
верин был жизнелюбив, слыл, надо сказать, дамским
угодником, на этой почве случались у него, как он вы-
ражался, «недоразумения» с женой — Лидией Нико-
лаевной. Но, несмотря на «недоразумения», это был
прочный союз, после смерти Лидии Николаевны Ка-
верин рухнул.
Я рассказал ему про свои «черные дни». Он про-
слезился, потянулся меня обнять:
378
— Анатолий Наумович, голубчик, утешьтесь, вы
напишете об этом новый роман.
— Да, да, конечно, Вениамин Александрович, Та-
ня ведет дневник.
И все же в словах его звучала не только жалость.
«Напишете новый роман». В этом был весь Каверин:
книга — прибежище от треволнений и невзгод, един-
ственный целитель и избавитель.
Каверин начал публиковаться в 19 лет — был са-
мым молодым из «Серапионовых братьев», литера-
турной группы, возникшей в Петрограде в 1921 году
и объединившей талантливых писателей, не прини-
мавших серости и диктата. Группа подвергалась шель-
мованию, как выразительница «чуждых» влияний, и
в конце двадцатых годов прекратила свое существо-
вание. Однако именно она дала советской литературе
ряд крупных мастеров — от благополучного конфор-
миста Федина до гонимого Зощенко. Их судьбы от-
разили пути-дороги нашей интеллигенции, но никто
в этой группе не был репрессирован. «Одних уни-
чтожить, других купить» — так можно сформулиро-
вать сталинскую политику по отношению к интелли-
генции. Из этой формулировки к «серапионам» при-
менили вторую часть. «Буржуазная» литературная
группа импонировала Сталину своей респектабель-
ностью. Для имперского двора Федин и Тихонов под-
ходили больше, чем Клюев и Бабель.
Но не всех «серапионов» удалось купить. Судьба
Зощенко известна. Не удалось «купить» и Каверина.
Он ушел из жизни (последним из «серапионов»), ни-
чем не запятнав своего имени, отказался клеймить
«убийц в белых халатах», наоборот, защищал гони-
мых, помогал им как мог, по Москве ходили его пись-
ма Федину, где осуждал того за отношение к альма-
наху «Литературная Москва», Пастернаку, Солжени-
379
цыну. На всех изломах нашей трагической истории
Каверин оставался настоящим писателем и порядоч-
ным человеком.
Я прожил рядом с Кавериным 35 лет. Мы были
людьми разных поколений, разных судеб. Он — пе-
тербуржский интеллигент, я, в представлении некото-
рых писателей, шофер, вошедший в литературу мод-
ной производственной темой — своими «Водителя-
ми». Интерес ко мне возник у Каверина случайно.
Гуляли мы с Казакевичем, Каверин к нам присо-
единился, шли, разговаривали, вернее, Каверин раз-
говаривал с Казакевичем, не обращая на меня вни-
мания. Зашла речь о раскопках Генриха Шлимана
в Микенах, я назвал какую-то дату. Каверин снисхо-
дительно, не без некой барской пренебрежительно-
сти, усмехнулся: «Вы ошибаетесь» — и назвал дру-
гую дату.
Я не стал спорить.
Вечером он позвонил:
— Я должен перед вами извиниться, вы оказа-
лись правы.
— Бывает... Кто не ошибается?
Извинился он, конечно, не из-за того, что пере-
путал годы, а за пренебрежительность своего возра-
жения.
После этого начал ко мне приглядываться, обна-
ружил, что я вовсе не таков, каким ему меня пред-
ставляли, стали мы встречаться, гулять вместе, оба
жили в Переделкине постоянно, ходили друг к дру-
гу, подружились.
Каверин был избирателен в своих знакомствах.
Повстречался нам однажды Катаев. Я с ним поздо-
ровался, Каверин неопределенно качнул головой, то-
же вроде бы поприветствовал, и ускорил шаг. Потом
сказал:
380
— Боюсь этого человека.
— Почему?
— Не знаю, но боюсь.
— У вас есть к тому основания?
— Никаких. Но боюсь, ничего не могу с собой по-
делать.
Возможно, его отпугивали едкий одесский юмор,
насмешливость, шумливость Катаева. И довольно чет-
ко обозначился уже водораздел между конформиста-
ми и людьми независимыми.
Дача Кавериных была не просто дачей, а домом,
где живут круглый год, работают, растят детей, возят-
ся с внуками, а когда приходит час, здесь и умирают.
Хлопочет Лидия Николаевна, сестра замечатель-
ного писателя Тынянова (Тынянов был женат на сест-
ре Каверина): на ней все трудности загородной жизни.
Миловидное лицо ее выглядит усталым: как со всем
справиться? Портится одно, другое, требуется то во-
допроводчик, то электрик, то слесарь, газовщик, плот-
ник — крыльцо надо починить, калитка почему-то не
закрывается, забор падает, дерево спилить — того и
гляди рухнет, крыша потекла над библиотекой, теле-
фонная линия оборвалась, дорожки нужно очистить
от снега и шофера снарядить в дорогу — доверенное
лицо: ездит к машинистке, в издательство, сдает руко-
писи, забирает верстку. Приезжают корреспонденты,
русские, иностранные, и молодые писатели, и просто
знакомые, всех надо принять, накормить, напоить. Так
с утра до вечера хлопочет Лидия Николаевна. У нас
на даче такие же заботы, но они не вырастают в проб-
лемы, мы с Таней моложе, многое умеем делать сами.
Я любил бывать у Кавериных. Чувствовал себя
уютно в этом занесенном снегом домике, выкрашен-
ном в светло-сиреневый цвет. Старая удобная мебель.
Картины на стенах. На столе чай, варенье, сушки,
381
мармелад. Если попадешь к ужину, колбаса, шпроты,
сыр, яичница, с диетой не считались — есть можно
все, но понемногу Вениамин Александрович в теплой
домашней куртке, спокойный, довольный — написал
свои страницы... «Здравствуй, брат, писать очень труд-
но» — этим приветствием, с которым «серапионы»
обращались друг к другу, назвал он одну из книг вос-
поминаний. Тонкими пальцами перебирает на столе
пожелтевшие листки — письма своих ушедших со-
временников... Горький, Тынянов, Маяковский, Забо-
лоцкий, Фадеев, Гайдар, Булгаков, Шварц, Всеволод
Иванов, Добычин, Хармс, Вагинов... Мемуары Каве-
рина — блестящая и увлекательная проза, написан-
ная добрым пером. Как-то радиостанция «Немецкая
волна» назвала публикацию в Москве очередной кни-
ги Каверина «тихой сенсацией». Я ему об этом расска-
зал. Он не был безразличен к похвале, тем более так
тонко сформулированной. Критика тогда не слиш-
ком жаловала Каверина.
К политике Каверин относился равнодушно, я да-
же не уверен, читал ли он газеты, может быть, про-
сматривал иногда «Литературку». Лидия Николаевна
была более в курсе новостей, иногда чем-то возмуща-
лась, Вениамин Александрович отмахивался: ерун-
да все эти съезды, пленумы, доклады, конференции,
сплетни, в литературе есть только книги. Радовался
любой удаче у других и себя осознавал не только рус-
ским писателем, но и русским человеком. Сказал мне
однажды:
— Какие мы с вами евреи? Русаки мы, русаки...
— Попадись мы Гитлеру, — ответил я, — он бы ра-
зобрался, кто мы такие.
— Да, конечно... И у нас антисемитов хватает...
Астафьев, Белов, Распутин... Между прочим, Злато-
вратский, Каронин, Левитов тоже о деревне писали,
382
разве хуже были? И я говорю не о них, а о себе, о сво-
ем самоощущении, я не мыслю себя вне русской ли-
тературы. Да и вы, Анатолий Наумович, не сущест-
вуете вне ее.
— Безусловно. Но с пятым пунктом в паспорте.
— Паспорт... Это внешнее, не обращайте внима-
ния. Мыслима ли русская культура без Левитана, Ру-
бинштейна, Антокольского, Мандельштама?..
Максим Горький писал юному Каверину: «У Вас
есть главное, что необходимо писателю: талант и ори-
гинальное воображение, этого совершенно достаточ-
но, чтобы свободно отдать все силы духа Вашего твор-
честву. Наперекор всем и всему оставайтесь таким,
каков Вы есть».
Как ни относись к Горькому, у него не отнимешь
умения угадывать талант, поощрить его добрым сло-
вом, напутствовать главным: «Оставайтесь таким, ка-
ков Вы есть». Способность оставаться самим собой —
это не консервация таланта, а развитие его самобыт-
ности. Наперекор времени Каверин остался таким,
каков он есть. Потому и прослезился тогда в декаб-
ре 86-го года, потому и утешил: «Напишете об этом
новый роман». И я в ответ сказал ему правду: Таня
вела дневник. Эпопея с публикацией «Детей Арбата»
описана день за днем.
Тяжелые дни...
Журнал предъявлял мне новые требования.
— В таком виде цензура не пропустит, — тихо
и печально сказал Теракопян. — Мы бессильны. —
И осторожно добавил: — Вы можете сами позвонить
Яковлеву?
— Нет. С Яковлевым говорить больше не буду.
Я сделал все, что он требовал, и даже больше.
Резкий разговор произошел с Баруздиным.
383
— Это черные дни моей жизни, — сказал я, — вы
режете по живому. Но это черные дни и для журна-
ла — вы уничтожаете литературу.
Он закрыл лицо руками:
— Не рви мне сердце. От купюр роман не постра-
дает. Потерпи. Дай пропихнуть апрельский номер,
дальше пойдет легче.
— Нет! Показывать в апреле фигу я не намерен.
Я дошел до последней черты, уступать дальше не-
возможно. Очередное маневрирование Горбачева?
Я не могу и не желаю быть объектом их разборок.
Я прошел уже через все возможные и невозможные
мытарства, унижения, через надежды и разочарова-
ния, и теперь, когда цель казалась достигнутой, опять
все срывается. Что ж, закончим этот этап, начнем
следующий.
Я составил «Справку об изменениях в романе
А. Рыбакова „Дети Арбата“», длинную, подробную,
обстоятельную. Суть ее заключалась в том, что роман
сокращен на 202 (!) страницы, касающиеся Сталина,
репрессий, лагерей, раскулачивания, коллективиза-
ции, оппозиции, органов безопасности и так далее.
Мучительное было занятие — еще раз коснул-
ся ран, нанесенных роману. Но справка необходима.
Пусть показывают ее, кому сочтут нужным. Ни на
какие поправки я больше не пойду.
Отвез справку в журнал и поехал на встречу быв-
ших учащихся МОПШКи — школы, где я когда-то
учился.
Встречи проводились ежегодно, я был на них ра-
за два-три после войны, потом не ходил. Все там мне
незнакомы, моложе, — выпускники тридцатых — на-
чала сороковых годов (во время войны школу закры-
ли); с моими сверстниками, с теми, кто остался жив,
за тринадцать лет своих скитаний потерял связь. Я ни-
384
кого не узнавал — постарели, а они меня узнавали по
портретам в книгах, мне было неловко, выходит, они
меня помнят, я их нет. Меня просили выступить, я
выступил раз, другой, потом отказался, не мог повто-
рять каждый раз одно и то же. Мой отказ их обидел.
В общем, последние 20 лет не был ни на одной встре-
че, отговаривался: уезжаю, нездоров, занят... Мне
и звонить перестали. А вчера внезапно позвонили,
я сразу согласился — потянуло вдруг, и вот еду.
Настроение скверное. С романом остается только
одно решение — заграница. Последствий я не боялся.
Вышлют нас с Таней или заставят уехать, не мы пер-
вые, не мы последние... Зато роман сохранится.
И все же что-то свербело. Этот шаг я мог предпри-
нять 20 лет назад, роман существовал бы уже 20 лет,
и я был тогда на двадцать лет моложе, освоился бы
там легче, чем сейчас, когда мне 75. Но я ждал, терпел,
хотел опубликоваться на родине, не мог оторваться
от своей страны.
А где она, моя страна, и что такое моя страна?
Кровь и ужас сталинского террора, мрак и тупость
брежневского маразма? Обкомовские выдвиженцы
Горбачев, Лигачев, Ельцин?
Моя страна была в войну, когда мы защищали ро-
дину, была в юности, когда нас воодушевляла вели-
кая идея. К той стране я и хотел прикоснуться, пото-
му, наверное, и поехал в свою старую школу.
Обыденский переулок на Остоженке, белая цер-
ковь возвышается против школы, знакомое трехэтаж-
ное здание во дворе, вместо школы здесь теперь вос-
питательный центр, вместо классов и лабораторий —
запертые кабинеты. Открыт только бывший наш
спортивный зал, там стоят стулья и скамейки, есть
возвышение для президиума, трибуна для ораторов,
все как положено в советском учреждении.
385
Зал и коридор полны пожилых людей, регистри-
руются, записываются, обнимаются, целуются. Празд-
ник! Но опять ни одного знакомого лица.
Я зарегистрировался, назвал свою фамилию, тут
же ко мне подошла симпатичная женщина с привет-
ливым лицом, представилась:
— Ильина, Ольга. Это я вам звонила. Идемте в зал,
покажу экспозицию.
На стендах фотографии разных периодов жизни
школы, портреты преподавателей, учеников, погиб-
ших в войну или в сталинских лагерях, стенгазеты
разных лет, отдельно на стендах стоят книги — тру-
ды тех, кто здесь когда-то учился, в их числе и мои.
Много сил надо положить, чтобы все это собрать, раз-
местить, развесить в зале, а после встречи снова со-
брать.
— Где вы все храните?
— Обещали нам здесь маленькую кладовочку,
а пока держим с подругами дома.
Я часто встречал таких вот энтузиастов памяти,
оказались они и в МОПШКе — Ольга Ильина и ее
помощницы, просто одетые женщины, в недорогих
кофточках, ищут по всей стране выпускников школы,
переписываются, собирают материалы, документы,
звонят, организовывают встречи, рассылают пригла-
шения... Что подвигает их, заставляет тратить время,
обременять себя заботами, затрачивать такие усилия,
а часто и деньги из своего скудного заработка или пен-
сии? Неизбывная память о собственной юности, о сво-
ем поколении? О том же и мои книги. Потомки по-
мнят только наши заблуждения. Ну а мы будем хра-
нить память о том, что настоящего сделали в жизни.
Наконец все уселись. Мест в зале не хватило, си-
дели в проходах, в коридоре, стояли в дверях.
В президиуме организаторы встречи. Председатель
Ольга Ильина открыла собрание, сказала несколько
386
теплых слов. Потом началась перекличка: «Выпуск-
ники такого-то года, встаньте!» И выпускники, пожи-
лые, старые, совсем старые, вставали, таким образом
узнавали друг друга. Выкликнули выпуск двадцать
восьмого года. Встал я один. Печальное зрелище. Ни-
кого из моих одноклассников не было в живых. А я их
помнил мальчишками, девчонками, и мне казалось
в ту минуту, что сошли они в могилу именно такими,
какими я их помнил, другими их не знал. И я по-
думал, что за моей спиной уже длинный ряд могил.
Родных, близких, друзей моего детства, юности, с кем
учился, работал, кого любил и кто меня любил, с кем
пировал, с кем горевал, с кем вместе воевал, с кем дру-
жил в литературе — все это живое, кипучее, полное
надежд, все это позади, этого уже нет и никогда не
будет.
Но их судьба — это история страны, народ не име-
ет права забывать своих сынов. Этому служит и мой
роман — история поколения детей Революции, пере-
живших крушение ее идеалов, превращенных в ла-
герную пыль в тридцатых, погибших в сороковых на
полях войны. Их безымянные могилы раскиданы от
Колымы до Берлина. Вместе с ними ушли в небытие
их мечты, песни, повержены знамена, осенившие их
романтическую юность. Бескорыстные мальчики Ре-
волюции, героические парни Великой Отечественной
превратились в прах, все ими содеянное — в пепел.
Жаль их. Жаль и тех писателей, которым не дали ска-
зать того, что они могли сказать. Ко мне судьба ока-
залась милостивее — я свое сказать успел. У меня есть
роман, я его написал и опубликую во что бы то ни
стало.
С трибуны звучали голоса бывших учеников, вспо-
минали и грустное, и смешное. Пришлось выступить
и мне.
387
— Я счастлив, что два года жизни провел в этих
стенах. Я благодарю всех присутствующих за то, что
находился среди вас. Я благодарю эту рожденную
революцией школу за все, что она нам дала. За то, что
привила понятия нравственности, чести, умение сво-
бодно мыслить, стремление свободно говорить. На-
ше жестокое время многих за это покарало. Лучшая
им память — сохранить в наших сердцах то, на чем
мы воспитаны и от чего никогда не откажемся, не от-
речемся.
36
Позвонил Баруздин: днем зайдет. Жил он на дру-
гом конце Переделкина, в районе, который мы назы-
вали «Неясная поляна». Так забавлялись обитатели
городка писателей. Улица, где дача Софронова, —
«Avenue Parvenu», наша улица Довженко упиралась
в лес и потому именовалась «Творческий тупик».
Баруздин пришел, худой, изможденный, бледный,
бородка его старит, но глаза блестят — принял утрен-
нюю рюмку. Без этого не обходился. Заглянешь в ре-
сторан ЦДЛ, он уже у стойки. Чем-то тяжко болел,
может быть, надеялся таким способом одолеть бо-
лезнь. Не одолел. Через четыре года умер.
Печататься Баруздин начал в журнале «Пионер»
в И лет, в 1937 году, в стереотипах того времени
и сформировался. Верил свято. Пятнадцатилетним
мальчишкой ушел добровольцем на фронт, воевал.
Была в нем некая душевность, демократичность, вел
себя порядочно и журнал старался сделать прогрес-
сивным, конечно, в меру дозволенного.
Пришел к обеду. Таня сделала плов, поставила на
стол коньяк.
388
— Прочитал твою «Справку» и в третий раз пере-
читал рукопись. Ты проделал титаническую работу.
Теперь речь идет о деталях, их можно выправить за
полдня. Я вот написал, — протянул мне несколько
страниц мелкого машинописного текста, — ты почи-
тай, а мы с Танюшей еще по рюмке. Под такой плов
грех не выпить.
Свои письма Баруздин, как оказалось, печатал в
двух экземплярах, копии сдавал на хранение в ЦГА-
ЛИ (Центральный государственный архив литера-
туры и искусства). Не буду излагать письмо цели-
ком — длинный набор выписанных из романа фраз
с его комментариями:
«Рассуждения Сталина: „Если при этом погибнут
несколько миллионов человек..." — надо ли это?
Еврейская тема: „Палестина, жидовка". Зачем пе-
далировать?
Коллективизация... „При этом погибли миллионы
людей". Так ли? По БСЭ, в 1941 году в местах посе-
лений находились 930 кулаков.
Явное сочувствие в адрес Бухарина и Рыкова.
К чему? Ведь они не реабилитированы».
В таком духе несколько страниц... «Сделать это
необходимо. Не дай бог, чтобы Главлит потребовал
у нас визы ИМЭЛ».
Я отложил письмо, посмотрел на Баруздина:
— Не принимаю ни одной твоей поправки. Ниче-
го больше выскабливать не позволю. Роман от вас за-
бираю.
— Толя, как можно?! Я уже объявил о твоем ро-
мане!
— Ты объявил о романе, который я вам дал, а хо-
чешь печатать огрызок, который вы из него сделали.
Ты — сталинист, живешь в пятьдесят первом году.
389
Он вскочил:
— Как ты можешь это говорить? У меня отца
арестовали при Сталине.
— Да, ты мне рассказывал, Крупская его спасла.
Но запомни: народ сметет вас с вашим Сталиным.
Зазвонил телефон, я ушел в кабинет. С Барузди-
ным осталась Таня.
— Танюша, что случилось с Толей? Жил с этим
романом двадцать лет спокойно, а теперь, когда всё
на мази, стал просто психом.
— Его довели вы, Сергей Алексеевич! Он уезжает
в журнал с нитроглицерином и возвращается черный.
За эти три месяца я ни одной ночи не спала спокой-
но, все время прислушиваюсь — дышит ли?
— Осталась сущая ерунда, несколько фраз убрать.
При его опыте и мастерстве это пара часов работы.
Уговори его!
— Никогда! Жалею, что он выбросил двести две
страницы, очень жалею!
Я вернулся на веранду.
— Так, Сережа. Письмо твое оставляю на память.
Романа, считай, у вас нет. Он, конечно, нас с тобой
крепко повязал, но расстаются и после многих лет су-
пружества. Впрочем, часто остаются друзьями.
Разговор этот был 22 декабря.
Через два дня шофер Баруздина привез его новое
письмо:
«Дорогой Толя! С „Детьми" теперь все хорошо.
У тебя не должно быть никаких опасений. Они идут
у нас точно и верно. Будущий год будет „твой" и до
некоторой степени и „мой"».
Часа через два позвонила Смолянская:
— В журнале праздник — роман ушел в набор.
Поздравляю!
390
Что же произошло за эти три месяца?
В своих мемуарах, в главе «„Дети Арбата“ и дру-
гие прорывы» Горбачев пишет:
«Анатолий Рыбаков прислал мне письмо, а затем
и рукопись... В ней воспроизводилась атмосфера вре-
мен сталинизма... Я считал, что книга должна выйти
в свет, поддержал ее и Лигачев».
Я был удивлен: ни письма, ни рукописи я Горба-
чеву не посылал. Позвонил в его Фонд и попросил
прислать копию моего письма. Обещали разыскать.
Не нашли. «Михаил Сергеевич точно не помнит: бы-
ло письмо или не было».
Не помнишь, не пиши! Впрочем, это маленькая
неправда. Большая неправда открылась через десять
лет.
В июне 1996 года газета «Московские новости»
(№ 23) опубликовала стенограмму заседания По-
литбюро ЦК КПСС от 27 октября 1986 года (конец
октября!).
«Лигачев. Я прочитал недавно неопубликованный
роман Рыбакова „Дети Арбата“. Смысл этой огром-
ной рукописи в 1500 страниц сводится к обличению
Сталина и всей нашей предвоенной политики. Ста-
лин изображается здесь обличающим Ленина в ошиб-
ках, непозволительно отзывающимся о русском, гру-
зинском, еврейском народах, в искаженном свете по-
дается версия об убийстве Кирова, смакуется жизнь
„золотой" молодежи довоенного периода и, наконец,
всемерно нагнетаются все проблемы, связанные с ре-
прессиями периода культа личности. Ясно, что такой
роман публиковать нельзя, хотя Рыбаков и грозит пе-
редать его за рубеж. Но я хочу разобраться, кто дал
разрешение журналу „Дружба народов" печатать со-
391
общение о том, что роман „Дети Арбата“ будет пуб-
ликоваться в этом журнале. Что стоит за таким раз-
решением?
Горбачев. Если все затеять, как это было на XX съез-
де партии, начать самим себя разоблачать, уличать
в ошибках, то это был бы самый дорогой и самый же-
ланный подарок нашему врагу Возьмите, например,
такого писателя, как Можаев. Он требует, чтобы мы
издали продолжение его романа „Мужики и бабы“.
А в этом романе практически под сомнение ставится
все, что было сделано в период индустриализации и
коллективизации. По Можаеву выходит, что и кула-
ка-то у нас не было. А мы теперь знаем, что если бы
не было коллективизации и индустриализации, то не
было бы сейчас и нас, страну просто раздавил бы фа-
шистский сапог.
Чебриков. Сейчас по телевидению есть одна по-
пулярная передача — „Двенадцатый этаж“. В ней идет
перепалка между молодежью и старшими поколени-
ями. Старшее поколение выглядит довольно бледно,
не может дать отпора вызывающе ведущим себя мо-
лодым интеллектуалам.
Горбачев. Зачем нам предоставлять трибуну вся-
кой падали?
Шеварднадзе. Многие писатели стараются сейчас,
как они сами говорят, рассчитаться с советской вла-
стью за беды своих родителей. Покойный Юрий Три-
фонов заявлял, что он никогда не простит советским
людям репрессий, примененных к его реабилитиро-
ванному отцу. Евг. Евтушенко мстит нам за двух сво-
их репрессированных дедов. Кое-кто сейчас стал пред-
лагать опубликовать неизданные произведения Твар-
довского в защиту кулачества. Он, как вы знаете, был,
видимо, сыном кулака. Так что в литературе немало
лиц, которые пытались и будут пытаться использо-
392
вать творческие организации и журналы в своих лич-
ных целях.
Горбачев. Если, например, вчитаться в произведе-
ния Василя Быкова, особенно в его „Знак беды“ — ро-
ман, отмеченный Ленинской премией, то мы увидим,
что Быков здесь иногда замахивается и на револю-
цию, и на коллективизацию. А в кинофильме по это-
му роману кое-кто даже попытался сравнивать кол-
лективизацию с действиями фашистов. Вот почему
нам следует активно работать с деятелями искусства,
поправлять их, если надо... Надо почаще возить дея-
телей искусства в колхозы, в совхозы, на производ-
ство, так, как это сделали, например, на Ставрополье
с коллективом Театра имени Моссовета. Они верну-
лись из колхоза буквально ошарашенные и окрылен-
ные.
Громыко. ...Видимо, жестковато поступили в свое
время с Ахматовой, Цветаевой, Мандельштамом, но
нельзя же, как это делается теперь, превращать их
в иконы... Видимо, члены Политбюро недавно чита-
ли разосланный нам документ, в котором т. Нико-
нов предлагает реабилитировать русских буржуаз-
ных экономистов А. В. Чаянова, Н. Д. Кондратьева,
А. Н. Челинцева и Н. П. Макарова. Разве можно это
делать? Мы не можем быть добренькими. Тут сомне-
ваться нечего».
Это говорилось на исходе второго года пере-
стройки.
Во время трехмесячной работы над романом в
«Дружбе народов» я доходил до белого каления. Те-
перь, после прочтения этой стенограммы, я винюсь.
Баруздин, Теракопян, Смолянская — у них были свя-
заны руки, они сами находились под прессом. Пер-
вый человек в тоталитарном государстве — Горбачев
запретил давать трибуну молодым интеллектуалам,
393
называя их «всякой падалью», требовал для исправ-
ления возить работников искусства в колхозы, оце-
нил XX съезд и мой роман как «самый дорогой и са-
мый желанный подарок врагу». Второй человек в го-
сударстве — Лигачев — ведет расследование, почему
«Дружба народов» посмела анонсировать «Детей Ар-
бата». Что в этих условиях могли сделать сотрудни-
ки журнала?
Страна в отчаянном положении, а ее руководители
рассуждают о покойных поэтах Ахматовой и Цвета-
евой, которых не читали, цедят сквозь зубы об уни-
чтоженных в лагерях Мандельштаме, Кондратьеве,
Чаянове («видимо, жестковато поступили»), дрожат
перед тенью дедушек Евтушенко и отца Трифонова,
поносят романы Быкова, Можаева, Рыбакова. Больше
им делать нечего! Напрасно американские советоло-
ги приписывают себе честь развала СССР. Достаточ-
но оказалось наших собственных управляющих.
Я прочитал оба тома мемуаров Горбачева
(1233 страницы). Протоколы заседаний и казенных
встреч, длинные речи автора, эйфория по поводу бес-
численных заграничных вояжей. Цитирую: «Вот в та-
ком виде... чета Горбачевых предстала перед собст-
венной страной и миром».
Кто еще мог написать такое о себе? Ленин? Ста-
лин? Брежнев? Первый — интеллигент все-таки, вто-
рой — учился в духовной семинарии, третий — ин-
женер из рабочих, знал себе истинную цену. Хотели
ему вписать в доклад цитату из Маркса, он отмахнул-
ся: «Бросьте, ребята, кто поверит, что Ленька Бреж-
нев читал Маркса?»
«...Со стороны Ростова в село ворвались немец-
кие мотоциклисты. Федя Рудченко, Виктор Мяг-
ких и я стояли у хаты. „Бежим!“ — крикнул Виктор.
Я остановил: „Стоять! Мы их не боимся“». Так герои-
чески, в 11-летнем возрасте началась руководящая
394
деятельность Михаила Сергеевича, успешно продол-
женная в комсомольских и партийных аппаратах, в
марте 1985 года он стал Генеральным секретарем ЦК
КПСС — хозяином в партии и государстве.
Такую карьеру Горбачев приписывает своим вы-
дающимся талантам, обнаруженным еще в школе и
университете.
«Год закончил с похвальной грамотой, да и все по-
следующие годы с отличием... Выпускное сочинение
в школе я писал на тему: „Сталин — наша слава бое-
вая, Сталин — нашей юности полет“. Получил выс-
шую оценку, и потом еще несколько лет оно демон-
стрировалось ученикам — как эталон... Мои одно-
классники подавали заявления в вузы Ставрополя,
Краснодара, Ростова, я же решил, что должен посту-
пить не иначе как в самый главный университет —
Московский государственный университет... Стипен-
дия студента — 220 рублей... я, как отличник и об-
щественник, получал персональную — 580 рублей...
Я мог на равных участвовать в студенческих дискус-
сиях с самыми способными однокурсниками... В те
годы Горбачева считали чуть ли не „диссидентом" за
его радикализм».
В чем секрет стремительного продвижения Гор-
бачева?
Прежде всего — аппаратная выучка, знал «прави-
ла игры». Затем, как это ни парадоксально, универ-
ситетское образование. В секретари обкомов обычно
выдвигались инженеры или агрономы. А вот Горбачев-
гуманитарий прорвался в первые секретари — нуж-
ный человек оказался в нужном месте. В Ставрополь-
ском крае — лучшие курорты страны: Кисловодск,
Железноводск, Ессентуки, Пятигорск. «Всесоюзная
здравница» для людей среднего и пожилого возраста
(молодые стремились к морю), в том числе и для выс-
шей партийной и государственной элиты. С ее пред-
395
ставителями Горбачев завязал тесные связи, среди
них был и Андропов, ставший его главным покрови-
телем: сам в собственном представлении «интеллек-
туал», ценил Горбачева, отличал от других секретарей
обкомов, технократов и животноводов, толкующих
о сеялках, веялках. А Горбачев ночью у костра может
Лермонтова наизусть прочитать. «Уж не жду от жиз-
ни ничего я, и не жаль мне прошлого ничуть, я ищу
свободы и покоя, я б хотел забыться и заснуть». При-
ятно такое послушать теплой звездной ночью, не оску-
дела земля русская способными людьми. И Аристо-
теля при случае ввернет, Макиавелли, Монтескье,
Локка и, конечно, Маркса, Энгельса, Ленина. Все по-
нимает с полуслова и сам в карман за словом не по-
лезет. И край в передовых. Тянет, конечно, с отды-
хающих здесь министров. И правильно. Умеет. Обес-
печивает. Ездит с ними в горы, на природу, людям
приятно — рядом с ним отвлекаются от повседнев-
ности, приобщаются к «истокам», ведь имена «осно-
воположников» забывают в этой текучке, а тут вон
куда закидывает — Аристотель, Монтескье этот са-
мый... Надо же! И ведь не из «идеологов», не хмурый
начетчик Суслов, распекающий за «отклонение от ли-
нии», а «свой» парень, такой же, как и они.
Демонстрация на каждом шагу своих знаний соз-
давала Горбачеву известные трудности. «И вот од-
нажды, на совещании аппарата крайкома комсомола,
мне открыто бросили упрек в том, что я „злоупотреб-
ляю" своим университетским образованием. Потом
в узком кругу мне сказали: „Знаешь, Миша, мы тебя
любим, уважаем и за знания, и за человеческие каче-
ства, но многие ребята в аппарате очень обижаются,
когда в споре выглядят как бы неучами или хуже то-
го — дураками"».
Случился тот эпизод на заре его карьеры, тогда
Горбачев сумел поладить с молодыми аппаратчика-
396
ми. Однако на самом верху столкнулся с технарем,
в котором сохранился мальчишеский рабоче-кресть-
янский гонор, ревность к «шибко грамотному» удач-
ливому говоруну
Человеком этим оказался Борис Ельцин, секре-
тарь Свердловского обкома партии, ровесник Горба-
чева. Но его перевели в Москву не в 1978 году, не сек-
ретарем ЦК, как Горбачева, а на 7 лет позже, в 1985 го-
ду, и всего лишь заведующим строительным отделом.
Горбачев в 1985 году уже был Генеральным секрета-
рем. Такая дистанция! Несправедливо! Свердловская
область на третьем месте по производству в стране.
Что перед ней Ставрополье? Курорты всякие, на них
и выскочил.
Как и Горбачев, Ельцин сделал карьеру в аппара-
те, но отличался от Горбачева решительным харак-
тером. Обоим партия служила лишь лестницей для
подъема вверх — единственная такая лестница в стра-
не. Взобравшись по ней на крышу, Горбачев занял
место под солнцем, нежился в лучах славы, но лест-
ницу не трогал, вдруг пригодится. Ельцин, взобрав-
шись на крышу, оттолкнул лестницу ногой, она упала
и разлетелась на мелкие кусочки. Остался Горбачев
один на один с Ельциным. В юности Михаил Сергее-
вич участвовал в художественной самодеятельности,
выступал со сцены, декламировал, Борис Николаевич
занимался спортом — волейбол, лыжи, бокс. Бывший
технарь одолел бывшего гуманитария.
Был ли такой результат неизбежен?
Каждый партийный работник был убежден: если
партия поставила его на данный пост, то, безуслов-
но, он ему соответствует, порученную работу выпол-
нит, доверие оправдает. В партийно-государственной
машине все сцеплено, прилажено, подогнано, исправ-
но вращается, и ты будешь вращаться вместе со все-
397
ми. Брежнев, Андропов, Черненко были уверены, что
справятся с руководством страной. Не сомневался
в том и Горбачев. Но амбиции были несоизмеримы.
Те трое двигались потихоньку, как пешки, и вышли
в дамки. Не попали они в генсеки, удовлетворились
бы вторыми ролями, тоже неплохо. Горбачев был не
таков. Убежденный в своей исключительности, лег-
ко, играючи вырвавшись вперед, он, я думаю, стре-
мился состояться не просто как очередной руково-
дитель государства.
История не забывает только свершивших вели-
кие дела. Ленин возглавил революцию мирового мас-
штаба. С именем Сталина связана мирового значе-
ния война. Но революции, войны — это исключено.
Трупы, кровь, разрушения — такого Горбачев, чело-
век сугубо штатский, миролюбивый, не терпел, бо-
ялся, отвергал. Как и все великие деятели, он будет
реформатором. Не косыгинского толка, не мелким и
к тому же неудачливым преобразователем промыш-
ленности (в ней, кстати, Горбачев плохо разбирался),
а реформатором глобальным, принесет народам мир,
кончит «холодную войну», разделившую планету на
два враждебных лагеря. Этим и войдет в историю.
Запад пойдет ему навстречу. Запад оценит, воздаст
должное.
Еще работая в Ставрополье, Горбачев побывал
во Франции, ФРГ, Италии, Бельгии, не говоря уже
о ГДР, Венгрии, Чехословакии... Запад ошеломил его...
Париж, Рим, Палермо, Флоренция, Брюссель, Ам-
стердам — Северная Венеция, Нотр-Дам, Лувр, Эй-
фелева башня. Пантеон. «Я подумал, что нам ой как
далеко до этого, если вообще достижимо», — востор-
гается Михаил Сергеевич. Став генсеком, а там и пре-
зидентом, Горбачев много времени проводил за гра-
ницей, объездил весь мир, был во всех странах, и по
многу раз.
398
Запад охотно пошел на прекращение «холодной
войны», на сокращение вооружения, конечно, на на-
чалах взаимности, паритета, но при одном условии —
демократизации и соблюдения прав человека, обще-
ство должно быть открытым, иначе где гарантии вы-
полнения взаимных договоренностей?
Безусловно, для нашего общества гласность была
шагом вперед. И Запад оценил. Людям есть нечего —
этого не видно, а свободная вроде бы печать, радио,
телевидение, выход ранее запрещенных книг, кино-
фильмов, свободные выборы, свободные прения —
это видно, это слышно и на Западе. И Сахаров из
Горького возвращен — права человека соблюдаются.
И войска из Афганистана выведены (война там все
равно проиграна — Горбачев это понимал, в отличие
от Ельцина, не понимавшего неизбежность проигры-
ша войны в Чечне). И позорная Берлинская стена
разрушена. И войска из Восточной Европы ушли. Все
сделано, все выполнено — «холодная война» окон-
чена.
Конечно, вывод советских войск из Восточной
Европы напоминал бегство потерпевшей поражение
армии, явился началом ее разложения. Мгновенный
разрыв экономических связей больно ударил по эко-
номике и нашей, и освобожденных стран. И руково-
дителей этих стран, наших покорных вассалов, мы
предали. В Европе было два блока — «Варшавский
договор» и НАТО. «Варшавский договор» Горбачев
распустил. А НАТО осталось, принимает в свой со-
став новых членов и вплотную придвигается к гра-
ницам обессиленной России.
Зато какие восторги! Горби! Горби! Весь мир ру-
коплещет, вся планета! Вот и достиг Михаил Сергее-
вич всемирной известности, обеспечил себе место
в истории.
399
Горбачев подробно расписывает все это в мемуа-
рах: стотысячные «живые коридоры», море цветов,
его портреты из цветов, дворцы и замки, в которых
жили, и марки шикарнейших машин, коими их в те
дворцы доставляли, салюты, почетные караулы, пре-
мии, премии, в том числе и Нобелевская, бесчис-
ленные фотокорреспонденты, телевизионные каме-
ры, репортеры, взахлеб сообщающие, что «Горби лю-
бит ходить в народ, общаться с простыми людьми»,
дружеские объятия с главами других государств и
споры этих глав — кто из них первый «открыл» Гор-
бачева.
Поездки Горбачев совершал с супругой. И очень
гневался по поводу отношения к этому в стране.
«Появление генсека и его жены на людях вызывало
в обществе резонанс не меньший, чем политика пе-
рестройки». (Зачем же так перестройку умалять? —
А. Р.) Людьми, воспитанными «в традициях домо-
строя, это воспринималось как потрясение...».
Россия давно забыла о домострое, зря его вспо-
минает Михаил Сергеевич, не к месту. Была жена и
у Ленина — Надежда Константиновна Крупская, час-
то появлялась с Владимиром Ильичом, фотографии
в газетах сохранились, ее присутствие Ленину в ви-
ну не ставили, никого она не раздражала, не разда-
вала на улицах российских городов «этим бедным
советским детям» конфеты, вынимая их из модного
заграничного ридикюля, — интеллигентная была жен-
щина, скромная, работала в Наркомате просвещения
и жизнь прошла другую.
Ленин за один год ввел нэп и преобразовал стра-
ну не с гайдаровскими катастрофическими резуль-
татами, а превратив нищую, лапотную, разоренную
мировой и гражданской войнами отсталую Россию
в сильную, динамичную державу. Горбачев много го-
ворил о реформах, а где они? Имея страну с богатей-
400
шими природными ресурсами, развитой промышлен-
ностью, передовой наукой, прекрасным народным
образованием, Горбачев за шесть лет не вывел эконо-
мику из застоя, наоборот, усугубил его, доведя до по-
следней черты.
Речи, заседания, доклады... «Заседали целый
день...», «Доклад, адекватный моему замыслу, родил-
ся в трудных долгих дискуссиях...», «Свою речь я счи-
таю самой удачной...», «Работа над докладом к 70-ле-
тию Октября началась за полгода...». Чиновничий
лексикон! «Вопросы не были обнажены...», «Не по-
ставили ребром...», «Проглядели...», «Не добрались...»,
«Разрывался между многими заботами...», «Помеша-
ла отчаянная занятость...», «Не объяснили...», «Не
сделали необходимых уроков...».
В людях не разбирался. Вспомним, как протаски-
вал в вице-президенты Янаева, на вопрос в парламен-
те о здоровье ответившего: «Жена мною довольна».
С Янаевым «допустил ошибку», сокрушается Горба-
чев, и с Павловым «допустил ошибку». Это не «ошиб-
ки». По какому принципу подбирал людей? «Прошел
все ступени и в комсомоле, и в партии» (о Пуго). Вот
и все «человековедение»... В этой науке недалеко от
Горбачева ушел и его преемник. Вот как мотивирует
Борис Николаевич назначение Егора Гайдара: «Гайдар
умел говорить просто о сложном (понятно для пре-
зидента. — А. Р.)... И еще: на меня не могла не подей-
ствовать магия имени. Егор Гайдар — внук писателя...
И я поверил еще в природный наследственный та-
лант Егора Тимуровича». Почему же, руководству-
ясь таким принципом, не подыскал премьер-мини-
стра среди потомков Пушкина или Толстого? Были
писатели не хуже дедушки Егора Тимуровича.
Ну что ж, скажет читатель, у каждого правите-
ля, даже самого хорошего, свои недостатки: у Горба-
401
чева — эгоцентризм, тщеславие, самовлюбленность.
Бывают недостатки и покрупнее, и пострашнее.
Верно. Но у Горбачева был еще один недостаток.
Главный. Он не имел качеств лидера.
Это стало очевидным во время Чернобыльской
катастрофы.
Во время национальной трагедии даже Сталин
и тот, хотя и выступил через десять дней после нача-
ла войны, все же нашел нужные слова: «Братья и сест-
ры...» Народ эти слова запомнил. Горбачев промол-
чал, ушел в сторону Беда объединяет людей, Горба-
чев имел возможность сплотить народ вокруг себя.
Упустил такую возможность. Катастрофа произошла
в ночь с 25 на 26 апреля. Первые короткие осторож-
ные сообщения прозвучали по телевизору вечером
28 апреля, в печати появились 29 апреля... Горбачев
выступил только 14 мая, через 20 дней (!) после
катастрофы. Посочувствовал, «воздал должное», по-
благодарил, а потом написал: «В те тревожные дни
1986 года проявились лучшие качества наших людей:
самоотверженность, человечность, высокая нравст-
венность» — обычная казенная, ритуальная партий-
ная лесть народу.
Горбачев оправдывается незнанием, закрытостью,
секретностью атомной энергетики. От кого секрет-
ность? От руководителя государства? Незнание?
Если берешься управлять атомной державой — обя-
зан знать всю правду.
Через три месяца, когда вроде бы с Чернобылем
подутихло, Горбачев заявляет: «Мы не согласимся
скрывать истину... Наша работа теперь на виду у на-
рода и всего мира... Трусливая политика — это недо-
стойная политика...» Красиво, звучно, мужественно!
Ну а Тбилиси, Нагорный Карабах, Вильнюс, Рига,
Алма-Ата, Сумгаит, Фергана, Молдавия?.. Опять
402
ничего не знал, ничего не ведал? А забастовка шах-
теров с требованием отставки президента? Вот тут
Михаил Сергеевич отреагировал. «Продумали даже,
когда начать забастовку, — 1 марта, за день до мо-
его 60-летия». Какие невоспитанные эти шахтеры,
какие бестактные! Испортили день рождения прези-
денту. Обидчив был. По любому поводу угрожал от-
ставкой. «Живите дальше, как хотите, а меня уволь-
те», «С меня достаточно», «Оставляю вас одних», «Ре-
шайте, на вас падет вся ответственность», «Несмотря
на все попытки остановить меня, я ушел в свой каби-
нет». Думал, без него не обойдутся.
В финале карьеры — путч в августе 1991 года. Гор-
бачев уверяет, что понятия ни о чем не имел. Гэкаче-
писты, наоборот, утверждают, что Горбачев являлся
его «крестным отцом».
Я не знаю, кто из них говорит правду. И я не ис-
торик. Но интересен такой вопрос: почему в момент
путча Горбачева не было в Москве? Почему оказался
в Крыму, в Форосе? Проследим коротко события
1991 года так, как их описывает сам Горбачев в гла-
ве, названной им весьма драматически: «Грозный
1991 год», а раздел, посвященный событиям конца
года, озаглавлен «Раскаты грома».
Ситуация, по словам Горбачева, состоит в том,
что страна разделена на два лагеря, грубо говоря, на
«партноменклатуру» и «демократов».
Цитирую: «Оба фланга начали осуществлять свою
далеко рассчитанную стратегию... Две группы заго-
ворщиков вели подкоп под Кремль, стараясь опере-
дить друг друга...»
Что делали «демократы»:
«В январе и феврале 91-го года велся в полном
смысле артиллерийский обстрел позиций союзных
властей... Наиболее одиозные публикации содержали
прямой призыв к неповиновению и сопротивлению».
403
Ельцин «выступил с сенсационным заявлением по
телевидению, потребовав немедленной отставки Пре-
зидента СССР... Его речь была переполнена грубы-
ми, оскорбительными замечаниями по моему адресу.
Руки дрожали... не владел полностью собой и с уси-
лием, натугой читал заготовленный заранее текст».
«В своем выступлении в Доме кино Ельцин уже
призывал своих сторонников „объявить войну руко-
водству страны, которое ведет нас в болото"... Горба-
чев „обманывает народ и демократию"».
«Если Председатель Верховного Совета России
призывает идти войной на Президента СССР, то доб-
ра от этого стране не будет».
Действовала и «партноменклатура»:
«На апрельском Пленуме дело дошло до требова-
ния смены Президента».
«Депутаты с подачи Павлова и при сочувствии
Лукьянова начали муссировать тему введения чрез-
вычайного положения в стране».
«В Смоленске собрались партработники... В их
выступлениях содержались резкие выпады против
Политбюро, в первую очередь против генсека, при-
зывы к чрезвычайным мерам спасения страны».
И наконец, вывод Горбачева:
«Обстановка тяжелейшая, нужны неординарные
меры».
Какие же неординарные меры предпринял Горба-
чев? Улетел в Форос.
«31 июля в Кремле состоялся прием Буша... Ель-
цин и Назарбаев направились к Президенту США...
последовали горячие клятвенные заверения, что они
„сделают все для успеха демократии в этой стране"...
Конечно, это уже выходило за всякие рамки. Это был
сигнал Президенту СССР — предстоят нелегкие вре-
мена».
404
Как же отреагировал Горбачев на этот сигнал? Как
встретил нелегкие времена? Отбыл в Форос.
«Месяцы, недели, даже дни по их значению и по-
следствиям становились равными иным столетиям».
Как же повел себя Горбачев в эти роковые дни?
Умчался в Форос.
«Возможность острого столкновения между сила-
ми обновления и реакцией я допускал».
Как же предотвратил президент столкновение?
Все так же, улетел в Форос.
Почему не остался в Москве, где друг другу про-
тивостояли два враждебных лагеря, готовые к схват-
ке? Логично только одно объяснение. Не знал, чья
возьмет, потому и поспешил в Форос. Победит парт-
номенклатура — возвратится в Москву как ее глава,
Генеральный секретарь партии. Одолеют «демокра-
ты» — вернется как законный, признанный всем ми-
ром президент.
Победили «демократы». Горбачев вернулся в Мос-
кву, осудил гэкачепистов и отказался от партии, в
которой состоял сорок лет и которая вознесла его на
вершины власти. «КПСС свою историческую роль
отыграла и должна была уйти со сцены». Однако не
помогло. Ельцин распустил СССР. Генсек остался без
партии, президент без страны. Перехитрили его Шах-
рай с Бурбулисом — авторы документа о роспуске
СССР.
Конечно, обиделся. «Никаких проводов не было.
Никто... мне не позвонил ни в день ухода, ни после —
за три с лишним года». И народ не вспомнил: на пре-
зидентских выборах 1996 года Горбачев даже одного
процента голосов не набрал. Но, уходя, предъявил
требования.
По свидетельству Ельцина: «Список претензий
Горбачева — его „отступная44, — изложенных на не-
405
скольких страницах, был огромен. И практически
весь состоял из материальных требований... Пенсия
в размере президентского оклада с последующей ин-
дексацией, президентская квартира, дача, машина для
жены и для себя... Фонд... Охрана... Его расчет был
очень прост: раз вы так хотите от меня избавиться,
тогда извольте расплатиться...»
Отстраненный от власти бывший донецкий сле-
сарь Никита Хрущев ничего не требовал, не просил,
дожил свой век простым пенсионером. Наградой ему
было то, чего он добился: «И все-таки моя заслу-
га перед историей в том, что меня уже можно было
снять простым голосованием» (а не расстреляли, как
было бы при Сталине). Думал о том, что сделал для
страны, а не о том, как бы побольше благ сорвать.
Хрущев верил. Пусть в миф, утопию, недостижимую
идею. Но верил. И потому сумел достойно уйти. Гор-
бачев ни во что не верил. Записываясь на Московском
телевидении в конце декабря 1992 года, сказал: «Ком-
мунизм — это утопия, придуманная схема волюнта-
ристская, прокрустово ложе, куда хотели загнать та-
кую огромную страну!» И это говорит руководитель
коммунистической партии! Бывало ли подобное в ис-
тории идейных, религиозных, духовных движений
человечества?
Я никогда не состоял в партии. И все же не быв-
шему Генеральному секретарю КПСС осуждать ком-
мунизм. Впрочем, стоит ли удивляться? Эта КПСС —
детище Сталина и Брежнева.
Не будем замалчивать заслуг Горбачева. Гласность,
свободные выборы, не расстрелял непокорный рос-
сийский парламент, не ввел танки в уходящие респуб-
лики, как это было сделано в Чечне. При всех ошиб-
ках, просчетах, недостатках это говорит все же о че-
ловечности Горбачева.
406
Я лично многим ему обязан. При Горбачеве вы-
шел роман, пролежавший в моем столе двадцать лет.
В меня, как и в других писателей, Горбачев вселил
большие надежды. Мы помогали ему, как могли. Тем
печальнее результат. Поставленная историей перед
Горбачевым задача оказалась ему не по плечу, он не
сумел преодолеть собственный характер, не устоял
перед мишурой власти. И был отстранен от дела, ко-
торое так хорошо и значительно начал. Я часто ис-
пытываю к нему чувство сострадания. Но разве мо-
жет жалость к одному человеку сравниться с болью
за разрушенную страну и обездоленный народ?
Какой урок оставил Горбачев? Тот же, что и его
предшественники. Тоталитарная система приводит
к власти одного человека, от него зависит судьба стра-
ны и народа. Это влечет за собой неизбежную ката-
строфу, заканчивается трагедией.
37
Ожидая выхода апрельского номера «Дружбы на-
родов», я продолжал работать над следующим ро-
маном, назвав его «Тридцать седьмой год». Баруздин
возражал: «Газеты талдычат изо дня в день — три-
дцать седьмой, тридцать седьмой... Придумай что-
нибудь свое». Доля истины была в его словах. «Три-
дцать седьмой год» превратился в расхожее обозна-
чение сталинской эпохи, употребляемое к месту и не
к месту. Кроме того, к будущему году я роман закон-
чить не успею, редакция настаивала на публикации
хотя бы первой половины. Решили так — назовем его
«Тридцать пятый и другие годы», а будет готова сле-
дующая книга, дам ей новое название и под ним объ-
единю в отдельном издании обе части.
407
Торопливость была мне не по душе. Но журнал
наседал: осень, подписка со ста тысяч поднялась до
миллиона с лишним — читатель ждал продолжения
романа.
Известность «Детей Арбата» опережала их публи-
кацию. «Огонек» напечатал отрывок из романа. «Весь
наш театр читает», — сказала Юля Хрущева. Посыпа-
лись письма, от корреспондентов не скроешься. При-
ехала группа знаменитого американского телевизион-
ного комментатора Майка Уоллеса из еженедельной
программы «60 минут». На следующий день — теле-
видение ФРГ, затем финское, потом опять немецкое,
но другой канал. Коковкин и Скорик из Художест-
венного театра привезли наметки пьесы. Я им читал
монологи Сталина из романа, они сказали: «Кончит-
ся тем, что вы сами будете его играть». Несколько ки-
норежиссеров предлагают экранизацию «Детей Ар-
бата». Еременко, директор издательства «Советский
писатель», куда я передал рукопись, сказал при встре-
че (в Переделкине живет напротив нас): «Отдаем ху-
дожнику на иллюстрацию». И конечно, звонят «бра-
тья-писатели», приходят, приезжают, сообщают ново-
сти. Главная — на совещании руководителей средств
массовой информации Горбачев держался очень про-
грессивно (предстоял приезд в Москву английского
премьера Маргарет Тэтчер).
Наконец получаем верстку первой части рома-
на. Не верим своим глазам. Но есть, вот она, теплень-
кая... А поскольку Горбачев опять взялся за «махо-
вик», надо попробовать восстановить выкинутое из
рукописи. Редакция сопротивляется: «Ведь договори-
лись. Со всеми согласовано». Это правда. Позвонил
Егор Яковлев (главный редактор «Московских но-
востей»), передал свой разговор с другим Яковле-
вым, секретарем ЦК, тот (по словам Егора) доволен,
408
что я принял поправки. Из Ялты Баруздину (теперь
по словам Баруздина) звонил Лигачев, тоже доволен
поправками, видно, прочитал мою справку о выкину-
тых 202 страницах. И еще, опять же со слов Барузди-
на, на приеме в честь Маргарет Тэтчер к нему подо-
шел Горбачев: «Я ваш журнал читаю. Я знаю, что вы
собираетесь печатать в ближайших номерах, и бла-
годарю вас за это». Значит, все «фланги» довольны,
смотреть больше не будут, кое-что нам с Таней вос-
становить удалось. То же делаем со второй и третьей
частями — верстки майского и июньского номеров
журнала приходят одна за другой. Движется влево
Горбачев, за ним редакция и цензура. Теракопян пе-
редал слова цензорши: «Читала всю ночь, плакала,
по мне это тоже проехало».
Звонит Зоя Богуславская, жена Вознесенского,
просит прийти 15 апреля: к ним на дачу приедет Гос-
секретарь США Шульц для встречи с группой писа-
телей.
Писатель должен держаться подальше от полити-
ки и от политиков. Ни в одной встрече с властителя-
ми я не участвовал, ни с Хрущевым, ни с Горбачевым,
ни с Ельциным. Но с Зоей и Андреем мы в приятель-
ских отношениях, к тому же соседи, встреча с Шуль-
цем ни к чему не обязывает, не прийти — невежливо.
Встречу подготовили по всем правилам офици-
ального советского гостеприимства. Навели чисто-
ту в Переделкине, на дачу Вознесенского прислали
12 рабочих, починили ворота, крыльцо, посыпали гра-
вием дорожки. «Три года не могла добиться, — рас-
сказывала потом Зоя, — а тут за несколько часов все
сделали».
Движение по улице перекрыли, на всех углах —
милиционеры. В ряд, одна за другой, стоят амери-
409
канские машины. На противоположной стороне тол-
па писателей из Дома творчества, смотрят, знакомые
помахали нам приветственно. На участке полно мо-
лодых людей в штатском. И в доме молодые люди,
но уже личная охрана Шульца, стоят, расставив но-
ги, как морские пехотинцы из кинофильмов. Много
корреспондентов с фото- и кинокамерами. На кухне
возятся присланные из Дома творчества повариха
и официантки.
В столовой накрыт стол. Расселись. По правую ру-
ку от Шульца — Зоя, по левую — Таня. Шульц — груз-
ный, с крупными чертами доброго лица, во всяком
случае, таким оно кажется на первый взгляд. С Шуль-
цем приехали новый посол США Мэтлок, атташе по
культуре Рэй Бенсон, оба хорошо говорят по-русски,
переводчик Шульца и еще двое американцев. Из на-
ших, кроме меня и Тани, — Айтматов с женой, дра-
матург Миша Рощин, главный редактор журнала
«Юность» Андрей Дементьев, скульптор Зураб Це-
ретели. Зоя каждого представила.
Шульц представился сам, рассказал о детях, вну-
ках, преподавал экономику, кажется, в Станфордском
университете и вернется туда же, когда уйдет в от-
ставку, если, конечно, вместо кресла к тому времени
ему не понадобится диван... Говорил хорошо, мягко,
в отличие от гарвардских советологов, обсуждавших
перестройку с позиций одоления «империи зла»...
И я понял, о чем мне следует сказать, если придет-
ся говорить...
Шульц задал вопрос:
— Что такое гласность, как вы ее понимаете?
Начал Айтматов:
— То, что мы с вами здесь сидим, — уже признак
гласности, этого не могло случиться несколько лет
назад. — Затем Айтматов подробно рассказал о роли
410
созданного им для предотвращения атомной угрозы
Иссык-Кульского форума деятелей культуры, отме-
тил, что его участников принимал Горбачев.
Дементьев:
— Из-за господствующей лжи мы потеряли мо-
лодежь, она перестала нам верить, теперь мы гово-
рим правду, журнал «Юность» печатает все. Это боль-
шое достижение, вот вам еще один признак глас-
ности.
Рощин:
— Семьдесят лет мы жили в состоянии войны,
мы устали, верьте нам, мы становимся другими. —
Миша добавил, что в США ему сделали операцию на
сердце, и произнес тост за Америку.
Все выпили. Поставив бокал на стол, Шульц спро-
сил у Рощина:
— Вы можете отказаться ставить пьесу, если вам
предложат сделать купюры?
— Конечно, — ответил Миша.
Зураб Церетели сообщил, что в Америке стоят две
его скульптуры, и преподнес Шульцу альбом с ре-
продукциями своих работ.
Шульц повернулся в мою сторону:
— Мне очень интересно вас послушать.
Но тут подали блины. Я сказал, что блины с ик-
рой — конкурент, которому обязательно проиграешь,
поэтому подожду говорить. Засмеялись, принялись
за блины.
— Я читал «Дети Арбата» на английском, — объ-
явил переводчик Шульца.
— Каким образом? — удивился я. — Перевода
еще нет.
Оказалось, он читал не роман, а статью о романе
в «Геральд трибюн». Позже я убедился, что в США
знакомство с рецензиями многим заменяет чтение
книг.
411
Справились наконец с блинами, наступила моя
очередь ответить на вопрос Шульца. Я сказал, что
каждая страна проходит через неоднозначные перио-
ды своей истории. В Америке 250 лет существовало
рабство — официально, узаконенно. В нашей стране
много лет господствовала диктатура, породившая то-
тальный страх. Преодоление страха, осознание собст-
венного достоинства, достоинства других людей, об-
ретение внутренней свободы — и есть гласность. Про-
цесс этот необратимый.
— В чем гарантии необратимости? — спросил
Шульц.
— Инстинкт национального самосохранения —
вот гарант. Иначе мы не можем развиваться, пере-
станем быть великой державой. Но нам нужен мир.
Чем быстрее Запад осознает происходящие у нас про-
цессы, тем быстрее они пойдут.
— Я был в Китае, то же самое мне говорил китай-
ский премьер.
— Аналогии всегда условны. Мы прошли более
длительный тоталитарный путь, и в отличие от Ки-
тая у нас почти не осталось крестьян на земле, ре-
формы, вероятно, пойдут по-разному. Важно, чтобы
мы и Запад перестали видеть друг в друге противни-
ков. Мы не боимся сильной Америки, Америка не
должна бояться сильного Советского Союза.
Он внимательно слушал.
— Америка с востока и запада омывается океана-
ми, никто и ничто ей не грозит, но мощная демокра-
тическая держава на вашем континенте необходима.
Россия на западе соседствует с Европой, на востоке —
с Азией. Россия тоже должна быть сильной, так сло-
жилось исторически — слишком много иноземных
солдат топтали ее землю. Слабая Россия — это не-
предсказуемо, это опасно. Сильная демократическая
Россия — означает стабильность в этом регионе.
412
Шульц понимал, конечно, о чем я говорю, но ни-
чего не ответил.
Зоя сказала, что две ее пьесы были сняты с поста-
новки, однако новое положение в искусстве... Но тут
ее прервал Зураб Церетели, засуетился со своим аль-
бомом: как подписать? Бенсон и Рощин ему помога-
ли. Подали чай. Гости посматривали на часы, Шульц
каждому подарил свою книгу. Вскоре американцы
распрощались и уехали. Зоя, со слов Бенсона, нам
потом передала, что Шульц остался очень доволен
встречей: стал лучше понимать Россию. Хорошо, ес-
ли это так.
Получили апрельский номер «Дружбы народов»
с «Детьми Арбата».
Все! Свершилось! Роман печатается. И сразу ажио-
таж. В редакции тревога: рабочие типографии берут
себе по десять экземпляров — ничего не останется для
свободной продажи. И на почте тревога: журналы
воруют из ящиков в подъездах, подписчикам объявле-
но: «Дружба народов» будет выдаваться только в поч-
товом отделении по предъявлении паспорта. То же
происходило с майским и июньским номерами. В биб-
лиотеках очередь на роман на год вперед. Называют
астрономические цифры стоимости журнала на «чер-
ном» рынке. Читают коллективно, вслух, снимают на
ксероксе. У нас непрерывные телефонные звонки из
разных городов, приезжают незнакомые люди. Кто
они? Много бывших репрессированных, их детей, лю-
ди, знающие подробности сталинских времен, рас-
сказанное ими я использовал в следующих романах,
просто читатели, до которых наконец дошла правда.
Открывается калитка, стоят два парня. Таня выхо-
дит к ним. Называют себя: рабочие с электролампо-
вого завода. Прочитали роман, приехали, чтобы пред-
413
дожить свою помощь, мало ли, вдруг что-то понадо-
бится? Оставляют телефоны.
Делегация крымских татар. Пять человек. Хотят
узнать, что я думаю, — разрешат ли в конце концов
им вернуться в Крым. Куда писать? Кого просить?
Горбачева? Будет ли толк? Тоже предлагают помощь:
«Будем вас охранять».
Опять двое молодых парней. Фамилия одного из
них вскоре замелькает в газетах: Дима Юрасов. Со-
ставляет списки расстрелянных в 1937-1938 годах.
Работал в закрытом архиве, вел тайные записи, пока
не поймали. В его семье ни одного репрессированно-
го. Делал это из чувства долга перед невинно погиб-
шими. Таня спрашивает, есть ли в его списках ее отец.
Называет ему фамилию, имя, отчество, кем работал
до ареста. Вечером Юрасов перезванивает: «Ваш отец
есть».
Сидим допоздна, разбираем письма, весь стол ими
завален.
«„Дети Арбата“ перевернули мне душу, вот уже
сколько дней хожу потрясенная...», «Сейчас в третий
раз перечитал „Дети Арбата“. Время вы показали
с дьявольской точностью...», «На фоне океана лите-
ратурной лжи „Дети Арбата“ производят ошеломляю-
щее впечатление...», «Комок подступает к горлу...»,
«Читатели вашей книги стоят в очереди, вот она, един-
ственная благородная очередь...», «Нет семьи, кото-
рой бы не коснулись эти события...», «Наконец на-
шелся художник, который отважился написать прав-
ду о Сталине, о тяжких трагических годах, пережитых
народом...», «Над вашим романом пролито много
слез...», «Мысли Сталина сочинены Рыбаковым, но
им веришь, потому что они оправданы поступками
Сталина...», «Вечером рабочие, собравшись в вагон-
чике, вслух читали „Дети Арбата“. Этот факт меня
414
удивил, за 16 лет работы на БАМе такого не видел...»,
«Дети Арбата, Дети Арбата, голос набата...».
А вот молодые: «Мы обязаны сделать так, чтобы
не повторился этот позор» (Болдова Ольга, 17 лет),
«Ничего подобного „Детям Арбата“ я раньше не
встречал» (Семенов Петр, 16 лет), «Титанический
труд, очень нужный нам сейчас, он не будет забыт»
(Максютов С., 16 лет), «Значение вашей книги в том,
что она выбивает опору у противников демократиче-
ского обновления» (Ковалев Виктор, 22 года), «Ваш
роман стал одним из важнейших событий моей жиз-
ни» (Сухарев Н., 22 года), «Роман открыл мне глаза
на целую эпоху» (Анпилов, 29 лет), «Подавляющее
большинство нашего народа правильно поймет вашу
работу» (Пельмиков, 32 года)...
Но были и другие письма: «Даже Хрущев, нена-
видевший Сталина, не решился на то, что описал Ры-
баков. Рыбаков опасен талантом, в его изложении
фантазия выглядит правдой» (Кравченко, Днепро-
петровск), «Просим Рыбакова написать в газету опро-
вержение насчет своих выдумок. Это надо сделать
до 10 мая 1988 года. Если вы этого не сделаете, то мы
вас уничтожим в течение трех месяцев» («Группа».
3 человека), «Во время войны с вами встречались
в 4-м гвардейском корпусе. Теперь льете грязь, чер-
ните наше прошлое, охаиваете Советский Союз, со-
мкнулись с эмигрантами, с диссидентами. Фотогра-
фия и адрес ваш есть. Остается только наказать вас.
В условиях гласности и вседозволенности это мож-
но сделать не через государственные органы, минуя
их. До встречи на Арбате, во дворе дома 51» (Кутей-
щиков А. П., Вильнюс), «Автор клевещет на самое
святое, что есть в сердце настоящего русского чело-
века, на великого вождя и учителя земли русской
Иосифа Виссарионовича Сталина. Мы требуем при-
415
влечь этих подонков и их главаря А. Н. Рыбакова
к суду русского народа» (Истинно русские люди из
города Москвы), «Рыбаков — клеветник, враг наро-
да, такие не должны жить на свете...» (Без подпи-
си), «Рыбаков в нашем городе вызвал всеобщую не-
нависть» (Я. 3. Сокашвили, Тбилиси), «Я бы за этот
роман расстрелял бы и Рыбакова, и всю редакцию...»
(Без подписи), «„Дети Арбата“ я не выдаю молодежи
вообще» (Л. Е. Смирнова, библиотекарь, Калинин-
ская область), «Пишете вы хорошо, доходчиво, но
не верю ни одному слову. Сталина люблю, уважаю.
37-й год — это дело рук сионистов. И вы, как и без-
дарная Ахматова, знали об этом» (С. П. Алексеева,
г. Липецк)...
Такие вот «крики озлобления»... Подобных писем
было процентов десять-пятнадцать от общего числа,
составляющего много тысяч. Мы разложили их по
алфавиту, по городам, республикам, сложили в пап-
ки, отдали на хранение в ЦГАЛИ.
Журнал «Книжное обозрение» провел опрос чи-
тателей: «Дети Арбата» по популярности вышли на
первое место. Председатель Госкомиздата заявил: что-
бы удовлетворить спрос на роман, его надо издать
тиражом минимум 30 миллионов экземпляров. Из-
дали десять с половиной миллионов, даже реакцион-
ная «Роман-газета» напечатала.
Вот письмо из Ярославля: «В Центральной биб-
лиотеке очередь на Вашу книгу — 127 человек, а у нас
только один экземпляр. Из пятнадцати филиалов биб-
лиотеки только в семи есть по одной книге, в осталь-
ных — ничего. Нам стыдно говорить людям, что про-
читать только что вышедшую, взволновавшую обще-
ство книгу они смогут через два-три года. Поэтому
мы решили допечатать 100 экземпляров за счет биб-
лиотеки, оплатим печать и бумагу, это нам обойдется
416
очень дорого, книги же будут выдаваться бесплатно,
неудобно, но приходится спрашивать Вас: согласны
ли Вы напечатать эти книги без гонорара?»
Естественно, я дал согласие, помог библиотеке как
мог и другим библиотекам помогал, и мелким изда-
тельствам...
В этой главе много цитат из читательских писем,
и все же я хочу закончить ее еще одним письмом, при-
сланным в редакцию журнала «Дружба народов»:
«Есть ли у Рыбакова хоть какой-нибудь домик за го-
родом, где бы он мог спокойно работать, есть ли хоть
какой-нибудь „москвич", есть ли деньги на загранич-
ные лекарства, на покупку мяса и фруктов на рын-
ке? Срочно напишите — примем меры!»
Спасибо, все есть! Есть главное. Я опубликовал
роман в своей стране, его прочитали на моей родине.
Я ждал этого двадцать лет. И дождался.
38
На нескольких машинах приехал со своей группой
известный телевизионный комментатор Си-би-эс Дэн
Разер, его передачи каждый вечер смотрят 17 мил-
лионов американцев, в свое время вел репортажи из
Вьетнама, Африки, о расследовании убийств Кенне-
ди, Мартина Лютера Кинга, Анвара Садата. Разговор
начал с темы «отказников», тех, кому отказывают
в выезде на жительство за границу.
Я ответил так, как обычно отвечал на подобные
вопросы:
— Вы странные люди, никто не требует с вас отве-
та за атомные испытания в Неваде, за действия Рей-
гана или Шульца. А с меня вы спрашиваете. Я лично
417
за то, чтобы человек жил там, где он хочет. Но ре-
шаю не я, а правительство. К нему и обращайтесь.
— Вы правы, — согласился Разер, — но дело не
только в вашем правительстве. Я говорил с просты-
ми людьми, они настроены против уезжающих.
— Не все. Но, безусловно, есть и противники. На-
ша пропаганда представляла Запад врагом, а уезжаю-
щих туда — предателями. К сожалению, это отклады-
валось в сознании. И еще. Каждый американец или
сам эмигрант, или эмигранты его предки. Русские —
укоренившийся народ, веками живут на этой земле,
оберегают ее от захватчиков, и потому в глазах мно-
гих россиян человек, покидающий страну, дезертир.
Такое представление Сталин умело эксплуатировал,
объявил «границу на замке». Сейчас мы становимся
открытым обществом, цивилизованным государст-
вом, я надеюсь, каждый будет ездить куда угодно,
жить где угодно, как это принято во всем мире.
Почти вслед за Разером приехала группа из про-
граммы «Время», руководил ею симпатичный мо-
лодой человек, представился просто: «Алеша». Зада-
вал толковые вопросы, съемка получилась удачной.
«В девять включайте телевизор, будем вас показы-
вать». Смотрим программу, ничего нет. Оказалось,
руководитель телевидения Кравченко убрал мой ма-
териал: слишком остро. Алешу вызывали «на ковер»,
инкриминировали политическую близорукость. Он
мне позвонил: «У Кравченко я чувствовал себя как
ваш Саша на партийном собрании». Третий год пере-
стройки, «Дети Арбата» уже печатаются, а наши зуб-
ры никак не могут с этим смириться.
Но вот звонок. Начальник Управления информа-
ции МИДа — Геннадий Иванович Герасимов, чело-
век умный, прогрессивный, намерен показать в бли-
жайшем выпуске «Международной панорамы» кусок
418
из фильма Разера с сюжетами о Ельцине, Коротиче
и обо мне. «Разрушим стену умалчивания, Анатолий
Наумович, фильм превосходный!»
Я не отказал себе в мстительном удовольствии по-
звонить на следующий день Кравченко:
— Передачу о себе на советском экране я смотрю
в американском исполнении. Таковы теперь у вас по-
рядки?
— Поздно об этом говорить. — Он бросил трубку.
Сообщение из Нью-Йорка: представителю «Тай-
ма» Роджеру Дональду не дают советскую визу: нет
приглашения из ВААПа. Дональд должен заключить
договор на издание «Детей Арбата». Звоню директо-
ру ВААПа Четверикову:
— Почему саботируете продажу моего романа?
— Не употребляйте таких выражений! Вышла
только первая часть.
— Надеетесь, что остальные две не выйдут?
— Когда выйдут, тогда и будем заключать кон-
тракты.
— Издатель может судить по одной части, даже
только по имени автора. «Тайм» предлагает вам не-
слыханные деньги, а вы уклоняетесь.
— Деньги нас не интересуют. Экономический фак-
тор для нас не главный.
— А для нас, марксистов, — не без издевки про-
изнес я, — он главный. Слушайте меня вниматель-
но. В течение часа вы отправляете издателю пригла-
шение приехать в Москву для заключения контрак-
та. Если вы этого не сделаете, то завтра я созову
пресс-конференцию, где объявлю, что вы, Четвери-
ков, срываете продажу книги в надежде на изменение
политической обстановки. Можете не сомневаться —
придут все аккредитованные здесь иностранные кор-
респонденты.
419
На следующий день мне сообщили: приглашение
ВААПа в Нью-Йорке получено, Роджер Дональд вы-
летает.
С аэродрома Роджера привезли к нам в Передел-
кино, где уже собрались сотрудники московского бю-
ро «Тайма». По российскому обычаю выпили, заку-
сили. Роджер оказался веселым, энергичным челове-
ком, лицо обаятельное, улыбка открытая, в молодости
был актером, и жена его Диана — актриса. Он станет
редактором англо-американских изданий «Детей Ар-
бата», «Страха», «Праха и пепла». Дружим с ним мно-
го лет, объясняемся на французском, он им немного
владеет, я тоже что-то помню. Француза мне понять
труднее, а с человеком, плохо говорящим по-фран-
цузски, могу как-то объясниться. Видимо, у людей,
подзабывших язык, остаются в памяти самые необ-
ходимые расхожие слова, которыми они оба и мани-
пулируют. Неуверенность замедляет речь, вызывает
паузы, это тоже помогает.
По приказу Четверикова юристы из ВААПа му-
чили Роджера два дня, брали на измор, крючкотворы!
Я негодовал: «Плюньте на них, сам подпишу с ва-
ми контракт». Но Роджер проявлял завидную вы-
держку, улыбался и довел дело до конца. А подписав
контракт, пригласил участников переговоров на ланч
в ресторан Хаммеровского центра. Я пожал плечами:
«Зачем?! Это же ваши мучители!» Он рассмеялся,
и «мучители» рассмеялись — отправились в ресто-
ран, пили и ели с большим аппетитом. За ланчем я
сказал Роджеру: «Вы не успели побывать в Кремле,
не осмотрели других достопримечательностей Моск-
вы. Но в Переделкине вы увидели, как живут сель-
ские жители в нашем с Таней лице, а в ВААПе — ка-
ковы советские бюрократы. Так что кое-какое пред-
ставление о России имеете».
420
После этого «прорыва» ВААП начал заключать
контракты. «Дети Арбата» изданы в 52 странах.
Люди, подобные Кравченко и Четверикову, всю
свою жизнь привыкшие запрещать и указывать, ока-
зались даже не способны сопротивляться. Система
рухнула, «руководящие товарищи» надели свои паль-
то, шляпы, отправились по домам, а оттуда в собес
хлопотать о пенсии, остальные 18 миллионов членов
партии разбрелись кто куда.
Зашли как-то с Таней в Центральный дом литера-
торов пообедать. Идем по ресторану. Вдруг меня оста-
навливает Генрих Боровик. Улыбается, показывает на
стоящий рядом столик — сидят там два иностранца:
«Знакомьтесь!» И называет имя английского автора
детективов, второй тоже писатель — представитель
общества «Британия — СССР».
— Я слышал о вашем новом романе, — ска-
зал представитель общества «Британия — СССР», —
и читал ваш «Тяжелый песок». Несколько лет назад
мы ждали вас в Лондон, но вы не приехали.
— Тогда не выпустили мою жену, и я отказался
ехать.
— Анатолий Наумович! — вмешался Боровик. —
Теперь этих проблем у вас не будет. Я — председатель
Комитета защиты мира, от нас вы можете ехать в лю-
бую страну, куда угодно.
— Спасибо...
— Поздравляю вас от всего сердца! — добавил Бо-
ровик. — Кончилась трагедия с романом — книга вы-
шла. Поверьте, я говорю искренне.
Усевшись рядом с Таней, я передал ей этот разго-
вор. Она пожала плечами.
— Ладно, — сказал я, — будем и дальше «река
брести, котома нести».
Такой татарской поговоркой я иногда заменял на-
ше обычное «Побредем ужо, Марковна».
421
Из ЦДЛ мы отправились домой в Переделкино.
По дороге на Кутузовском проспекте заехали в мага-
зин «Диета», где раз в неделю писатели могли купить
набор продуктов, так называемый «заказ»: курицу
или килограмм мяса, полкило сосисок или полки-
ло «докторской» колбасы, килограмм селедки, кило-
грамм гречневой крупы или риса, килограмм сахара,
банку сгущенного молока, баночку растворимого ко-
фе, пачку масла, печенья и чая. Не густо для семьи на
неделю, но все же еда, в магазинах ничего нет. Стоим
с Таней в очереди, двигаемся потихоньку к продавщи-
це, входит в магазин старушка, видит гречневую кру-
пу, мясо, сахар на прилавке, пристраивается в хвост.
Ей объясняют: «Бабушка, здесь заказы для учреж-
дения».
— Господи, когда вы только нажретесь! — гово-
рит старушка и отходит к пустым полкам.
Николай Михайлович Шилин, сооружавший сар-
кофаги для Ленина, Димитрова, Хо Ши Мина, рас-
сказывает:
«...Но больше всего меня поразила горбачевская
дача. На ее строительстве работало семьсот человек...
Ни у Сталина, ни у кого такой виллы не было... Как
из нее выходишь, справа скала, так в ней прорубили
шурф к морю и брали воду для бассейна за восемьсот
метров от берега. Потом ее очищали, подогревали и
только после этого заливали. Стены у бассейна стек-
лянные, а когда погода хорошая, они открываются».
Вот так вот... А тут старушка на фоне пустых по-
лок.
...Приехал к нам на дачу знаменитый английский
писатель Грэм Грин, автор «Тихого американца»,
«Нашего человека в Гаване» и других известных ро-
манов, с ним жена Ивонна, живут в гражданском бра-
422
ке, оба не могут расторгнуть предыдущий — католи-
ки. Ему 83, ей под семьдесят, обитают во Франции,
много путешествуют по миру Несмотря на возраст,
Грин на меня произвел впечатление человека подвиж-
ного, легкого на подъем, с мгновенной реакцией — гла-
за настороженные, взгляд с легким прищуром, испы-
тующий. После его смерти мне стали попадаться ста-
тьи, в которых утверждалось, что в свое время Грэм
Грин был агентом английской разведки. Возможно.
В Англии на репутацию это пятна не кладет: выпол-
нение патриотического долга. Пример — отношение
к Сомерсету Моэму.
Грэм Грин сказал, что во Франции много говорят
о «Детях Арбата» и ему очень приятно познакомить-
ся со мной.
— Прекрасно, — отвечаю, — и я очень рад с вами
познакомиться, но сначала покажу вам одну вещь, по-
дождите минуту.
Пошел в кабинет и вынес оттуда изданный
в 1966 году в ФРГ свой роман «Лето в Сосняках»
с рекламной надписью: «Русский Грэм Грин». Он уди-
вился, заулыбался и, не скрывая удовольствия, про-
тянул книгу Ивонне.
— Какой неожиданный сюрприз, большая честь
для меня.
Я возразил:
— Наоборот, это для меня большая честь; прочи-
тав эту надпись двадцать лет назад, я подумал, что из
меня действительно может получиться писатель.
Такими любезностями мы с ним обменялись.
Живо всем интересовался.
— Неужели ваш роман пролежал в столе двадцать
лет?! Вы, русские, терпеливый народ.
— В таких условиях мы живем.
— Люди на Западе реагируют на все быстрее.
423
— Вы живете в других условиях. Впрочем, вы, как
в свое время Анатоль Франс, или Ромен Роллан, или,
скажем, Бернард Шоу, симпатизируете Советскому
Союзу
— Да, я сторонник социалистической идеи.
— Однако после дела Синявского — Даниэля, по-
сле нашего вторжения в Чехословакию порвали с Со-
ветским Союзом.
— Конечно, такое нельзя было простить.
— И все же простили, возобновили отношения.
И вас приняли с распростертыми объятиями.
— Да, но потом отношения опять испортились.
Я потребовал перевести мои гонорары жене Щаран-
ского — Авиталь, я с ней встретился в Израиле. Ва-
ши власти отказались. Это беззаконие!
— Ну вот, а теперь снова помирились.
— Щаранский освобожден, атмосфера у вас ме-
няется...
— Да, да, конечно... Но я говорю о том, с чего вы
начали, господин Грин, о терпении. Вы можете ссо-
риться с нашим правительством, потом мириться,
опять ссориться, опять мириться. Мы, русские писа-
тели, этого лишены. Ссора с властями для нас — это
полное прекращение публикаций, в лучшем случае,
в худшем — преследования, а при Сталине и вовсе —
расстрел. Вы не должны ничего терпеть. А мы были
вынуждены терпеть. Вот я и терпел.
— В чем же выход? — спросил он.
Я засмеялся:
— Сделаем так: вы нам отдадите свою свободу,
а мы вам свой социализм. Поменяемся. Хотите?
Он натянуто улыбнулся.
— Это шутка, — сказал я. — Как и вы, я тоже сто-
ронник социалистической идеи. Но я за соединение
424
социализма со свободой, я за демократический социа-
лизм. Возможен такой гибрид, как вы думаете?
— Это было бы великолепно! Мне кажется, к это-
му у вас все и идет.
— Будем надеяться.
— Публикация вашего романа вселяет большие
надежды. Сейчас по приглашению господина Лига-
чева мы с Ивонной летим в Сибирь, посмотрим, как
перестройка выглядит не в Москве, а в стране.
— Ну что ж, возможно, вы не будете разочаро-
ваны.
В июле 1989 года посольство Франции в Москве
устроило прием в честь 200-летия Французской ре-
волюции. Народу полно, много знакомых лиц, однако
самой заметной фигурой был там Ельцин, очень то-
гда популярный, почти единогласно (90%) выбран-
ный от Москвы в Верховный Совет. Имел он репута-
цию человека гонимого, борца против номенклатур-
ных привилегий, жил в обычной квартире на Лесной
улице, лечился, как рядовой гражданин, в районной
поликлинике, ездил на трамвае — одним словом, вы-
ступал поборником всеобщего равенства и защитни-
ком народных интересов.
На приеме в посольстве выглядел человеком, со-
знающим свою популярность; подчеркивая ее, дер-
жался как «герой дня»... Стоял там, где и следовало
стоять, отдельно, на видном месте, у самого прохода.
Все шли мимо него, не могли не заметить — высоко-
го, красивого, знакомого по телевизионным переда-
чам. Бойкий молодой человек, стоявший рядом, хоро-
шо ориентировался в потоке людей, знал, кто есть кто
и кого нужно представлять Ельцину, тот улыбался,
пожимал руки. И меня представили: «Рыбаков, ко-
торый „Дети Арбата“... Писатель...»
425
Ельцин растянул губы в улыбке: «Читал, читал,
как же... Там этот парень с Арбата... Читал, помню...»
Я поздравил его с блестящей победой на выборах.
Он опять растянул губы: «Народ решил, избира-
тель...» В этот момент к нему кого-то подвели, и я по-
шел дальше.
От той мимолетной встречи впечатление осталось
смутное... Партработник, но без лигачевского партий-
ного благообразия. Нестандартный... Капризный рот,
по-мужицки подозрительный взгляд, дежурная при-
ветливая улыбка. Не подумал в ту минуту, что он ста-
нет Президентом России.
39
Когда я писал «Страх», секретные архивы еще не
были открыты. Я пользовался теми же источниками,
что и при работе над «Детьми Арбата»: официальной
литературой и рассказами участников событий тех
лет.
Позвонил мне Виктор Николаевич Ильин, быв-
ший многие годы оргсекретарем Московской писа-
тельской организации, ее истинным и полновласт-
ным хозяином. Ильин приходил на службу ровно в
девять, уходил не ранее шести, на обед не отлучался,
заваривал в кабинете чай, запивал принесенные из
дома бутерброды, исполнительный чиновник с хоро-
шими связями в партийных и советских кругах, в ап-
парате КГБ, где проработал всю жизнь, дослужив-
шись до генерала. Однако в конце войны или сразу
после войны его самого посадили, держали в тюрьме,
потом отправили на какое-то строительство за то, что
предупредил своего друга о возможном аресте. По-
сле XX съезда он вернулся в Москву, и Поликарпов,
426
тогдашний руководитель Союза писателей, взял его
на работу во вновь созданную Московскую писатель-
скую организацию.
Ильин позвонил мне, уже будучи на пенсии.
— Зашел бы, посидим, поговорим.
Знает много. Я поехал к нему на Ломоносовский
проспект. Ильин провел меня в кабинет, открыл двер-
цы книжного шкафа:
— Видишь?
Это были книги московских писателей с дарствен-
ными надписями: «Дорогому Виктору Николаевичу...»
— Только ни одной твоей нет...
Мы сели.
— Не думай, я не обижаюсь, цену этим подар-
кам знаю. За глаза-то как меня называли? «Генерал»,
«кагэбист», так ведь?
— Разве ты им не был?
— Был. Не отрицаю. Всю жизнь прослужил. Чест-
но служил. Как коммунист. Много чего видел, но ве-
ры не терял. За это и поплатился. Знаешь мою исто-
рию?
— Слыхал.
— И сейчас веры не теряю. Потому так высоко
ставлю твой роман, он все во мне перевернул. В орга-
нах всякое приходилось читать, сам понимаешь, все
было доступно. Но ты ткнул в то самое место, откуда
росла эта опухоль. Удастся ее удалить, как думаешь?
— Надеюсь.
— Говорят, продолжение пишешь. Какие годы?
— Те же. Тридцатые...
— Знакомое время. Наше ведомство присутст-
вует?
— Конечно. Процессы Зиновьева, Бухарина... Де-
ло Тухачевского...
— Какими материалами пользуешься?
427
— Тем, что было опубликовано... Стенограммы
судов...
— Мало!
Он поднял на меня глаза, по его взгляду я понял:
решение принял.
— Я работал в центральном аппарате, в секретно-
политическом отделе, все это проходило через нас.
Отвечу на любые твои вопросы. При двух условиях:
никаких магнитофонов, и на меня, как на источник
информации, сможешь сослаться только после моей
смерти, если, конечно, при этом не пострадает моя се-
мья, это на твоей совести.
Мы встречались с Ильиным несколько раз, гово-
рили по многу часов. Он очень мне помог. Знал работ-
ников НКВД того времени, их биографии, слабости,
сильные стороны, знал механику работы этого учреж-
дения, вспоминал отдельные ситуации, подробности,
детали, которые были необходимы для моей работы.
Уже после публикации романа «Страх», вернув-
шись из заграничной поездки, я узнал, что Ильин по-
гиб — попал под машину, переходя улицу.
С 1988 года начались наши с Таней зарубежные
поездки на презентации «Детей Арбата». Побыва-
ли почти во всех странах Европы и несколько раз
в США.
Путешествия наши описывать не буду. Таня еще
успевала кое-что посмотреть, мой же день был распи-
сан с утра и до позднего вечера: интервью газетам од-
но за другим, с перерывом в пять, десять минут, вы-
ступления по радио, телевизионные съемки, встре-
чи с читателями в книжных магазинах, официальные
приемы — все это в нескольких главных городах каж-
дой страны. Издатель, приглашая автора, выжимает
из него для рекламы все мыслимое и немыслимое.
Остановлюсь лишь на двух странах — Франции
и США, связанных с работой над двумя следующи-
428
ми книгами Арбатской трилогии — романами «Страх»
и «Прах и пепел».
Во Францию приехали из Италии. Перед Итали-
ей были в Англии, а после Франции предстояла по-
ездка в Германию на книжную ярмарку во Франк-
фурте-на-Майне и в Голландию. Оттуда домой, где
мы не были два с половиной месяца.
В Париж прилетели в середине сентября 1988 го-
да, поселили нас в пяти минутах ходьбы от моего из-
дательства «Альбен Мишель», в гостинице «Ленокс»,
вблизи бульваров Распай и Монпарнас.
Руководила моей программой Люся Катала — ди-
ректор отдела русской литературы. Вместе с мужем —
Жаном Катала — и Антуанет Рубишу (из семьи На-
боковых) Люся перевела на французский «Детей Ар-
бата».
Жан Катала перед войной работал во Француз-
ском посольстве в Эстонии. В 1940 году советские
войска заняли Прибалтику. Жана, в числе других
французов, отправили в лагерь в Мордовию, затем
перевели в Казахстан и освободили только в конце
сорок второго года, после установления Советским
Союзом официальных отношений с правительством
де Голля. Жан работал сначала во французском пред-
ставительстве в Москве, потом занялся журналисти-
кой, по-русски говорил хорошо (в лагере языку быст-
ро обучаются), в 1949 году познакомился с Люсей,
бывшей юной фронтовичкой, успевшей к тому време-
ни получить диплом Института иностранных языков,
знакомство закончилось женитьбой. Но Люсе долго
не давали выезда из Союза, перебрались они во Фран-
цию только в 1972 году.
Люся Катала много делает во Франции для рус-
ской литературы: издательство «Альбен Мишель» за
последние годы выпустило более 70 книг современ-
ных русских авторов. Это — заслуга Люси, мимо ее
429
внимания не проходит ни один стоящий автор. Оча-
ровательная женщина, умница, энергичная, благоже-
лательная, встретила нас на аэродроме, доставила в
гостиницу, а вечером привезла к себе домой, познако-
мила с Жаном. Его лицо нельзя забыть — аристокра-
тическое, с пронзительными глазами, он был очень
артистичен в своем черном бархатном пиджаке. Рус-
ское гостеприимство Люси нравилось ему. Жан умер
пять лет назад.
Люся устроила нашу поездку в Озу ар-л а-Ферер,
в дом, ранее принадлежавший знаменитой русской пе-
вице Плевицкой и ее мужу генералу Скоблину — оба
были агентами советской разведки. Скоблин (одно-
временно и немецкий агент) по заданию НКВД через
шефа СД Гейдриха организовал изготовление в Гер-
мании фальшивых документов за подписью Тухачев-
ского, позволивших Сталину истребить 40 000 луч-
ших командиров Красной армии.
Мы проехали по узким уличкам этого маленького
городка с двухэтажными домами, с непременными
чугунными резными решетками на балкончиках.
Поглядели на деревянную православную церковь без
купола, с крестом на коньке крыши и иконой на фаса-
де, построенную на пожертвования русских эмигран-
тов, перед войной тут жило двести семей. В доме Пле-
вицкой — Скоблина сменилось пять владельцев. Но-
вый хозяин перестраивал подвал и обнаружил там
тайник Скоблина, впрочем пустой. Таня сделала в
блокноте наброски: ограда, калитка, фонари, крыль-
цо, дверь сбоку, в кухню, откуда заходила кухарка.
Осмотрел я и другие места, где будут действовать
мои герои. Поездка в Париж оказалась для романа
полезной.
Прожили мы в отеле «Ленокс» больше месяца, на
углу, в газетном киоске, покупали газету «Русская
430
мысль». Меня там поругивали, не могли примирить-
ся с тем, что советский писатель написал сенсацион-
ный антисталинский роман.
Как-то Таня вернулась без газеты — не поступила
в продажу.
В тот вечер я выступал в Институте славянских
языков. Зал полный. Эмигранты разных поколений,
русские писатели — Андрей Синявский с Марией Ро-
зановой, сотрудники «Русской мысли», профессора
Института.
После моего рассказа о положении в Союзе, пере-
стройке, истории написания романа начались вопро-
сы. Первый:
— Как вы относитесь к поэту Иосифу Бродскому?
Воцарилась тишина — все ждали моего ответа. Во-
прос неожиданный — с чего вдруг Бродский, почему
так интересно мое мнение о нем?
Конечно, о мертвых — или хорошо, или ничего. Но
я рассказываю о том времени, когда Бродский был
жив. Я не любил его. Никогда о том не говорил, но
сейчас, «подводя итоги», могу сказать.
В конце шестидесятых годов одна ленинградская
дама приехала ко мне на дачу с Бродским. То ли хо-
тела продемонстрировать Бродскому свои «передел-
кинские» связи, то ли показать мне, какие у нее зна-
менитые знакомые: Бродского тогда только освобо-
дили, чему предшествовала шумная кампания в его
защиту.
Бродский читал стихи, откровенно говоря, мне ма-
ло интересные, что делать, наверное, я слаб в поэзии.
Однако слушал внимательно и предложил Бродско-
му поговорить о нем с Твардовским.
Он гордо вскинул голову:
— За меня просить?! Они сами придут ко мне за
стихами.
431
Парень, травмированный судом, ссылкой, вот и за-
щищается высокомерием от несправедливостей ми-
ра. Простительно.
Я заговорил о Фриде Вигдоровой. Хрупкая, похо-
жая на подростка, очень болезненная, но поразитель-
но мужественная, Фрида, узнав о суде над Бродским,
поехала в Ленинград и стенографически записала про-
цесс. Эта запись была издана в самиздате, разошлась
по всему миру и сыграла громадную роль в защите и
освобождении Бродского. Но напряжение, связанное
с теми событиями, окончательно подкосило Фриду,
вскоре, совсем еще молодой, она умерла. Мне каза-
лось, что разговор о ней смягчит Бродского.
Однако, буркнув в ответ что-то пренебрежитель-
ное, Бродский предложил почитать еще стихи.
Я был поражен.
— Как вы можете говорить о Вигдоровой в таком
тоне? В сущности, она вас спасла... Вас спасла, а сама
умерла.
— Спасала не только она, — ответил Бродский, —
ну а умерла... Умереть, спасая поэта, — достойная
смерть.
— Не берусь судить, какой вы поэт, но человек,
безусловно, плохой. — Я поднялся и ушел в кабинет.
Гостям пришлось ретироваться.
Бродского я больше не видел и стихов его не читал.
Но здесь, в Париже, в Институте славянских язы-
ков, рассказывать эту историю не хотелось. Ответил
так:
— Я старый человек, вырос на Пушкине, Лермон-
тове... Новая поэзия мне, наверное, недоступна. Как
поэта я Бродского не знаю. Но моя жена, мои друзья
говорят, что он очень одарен. У меня нет оснований
им не верить, и я присоединяюсь к их суждению:
Бродский — талантливый поэт.
432
В ответ — аплодисменты. «Вот как здесь любят
и ценят Бродского», — подумал я.
Поздно вечером мы вернулись в отель. Таня про-
тянула мне номер «Русской мысли».
— Купила утром, не хотела тебе показывать.
Газета от 23 сентября 1988 года, заметка: «Иосиф
Бродский в Копенгагене».
«Вопрос:
— Что вы думаете о публикации книги Рыбакова
„Дети Арбата“?
Бродский:
— Что я могу думать о макулатуре?
Вопрос:
— Но ведь книга пользуется фантастической по-
пулярностью?
Бродский:
— Разве так редко макулатура пользуется по-
пулярностью?»
Не забыл, значит, Бродский нашей встречи в Пе-
ределкине. Прочитай я его интервью утром, вечером
в Институте славянских языков наверняка и я бы ее
припомнил. Но я газеты не читал, а публика в зале
прочитала. И на вопрос о Бродском ждали от меня
другого ответа. Оттого и аплодировали. Наверное, Та-
ня поступила мудро.
В Институте после встречи подошла ко мне вдова
писателя Осоргина, спросила про Арбат, про Сивцев
Вражек. Голос тихий, печальный, в глазах — тоска.
Я сказал ей:
— Книги вашего мужа будут скоро читать в Рос-
сии.
Она промолчала, видимо, ни во что уже больше
не верила. И я в который раз подумал о том, как тра-
гична судьба моей страны, лишившей родины мил-
433
лионы людей: до революции, после нее, во время Вто-
рой мировой войны, в семидесятых и восьмидесятых
годах, в теперешнее время, когда уезжают люди из
стран так называемого СНГ. Я встречался за грани-
цей со многими русскими писателями и был убеж-
ден: зарубежная русская литература должна вернуть-
ся на родину Где бы ни жил русский писатель, како-
вы бы ни были его политические взгляды, его книги
принадлежат русской культуре.
...Искусственно созданный в СССР Союз писате-
лей тем временем разваливался. Реакционное крыло
сосредоточилось в Союзе писателей РСФСР, воз-
главляемом Юрием Бондаревым. Писатели — сторон-
ники реформ создали объединение «Апрель», назван-
ное так в честь апрельского пленума ЦК, положивше-
го начало перестройке. И вечера устраивали, и журнал
выпускали, однако носило это характер скорее поли-
тический, чем литературный.
Назрела необходимость создать то, что есть в каж-
дой цивилизованной стране, — ПЕН-клуб, единст-
венную в мире демократическую писательскую орга-
низацию.
В предшествующие годы мы этого права были ли-
шены — в стране существовала цензура, это проти-
воречило основополагающему принципу ПЕН-клу-
ба — свободе творчества. Это препятствие устране-
но. Шестьдесят два наиболее авторитетных писателя,
представляющих все жанры литературы, вошли в ор-
ганизационный комитет русского ПЕН-клуба.
Однако для придания ему официального стату-
са требовалось разрешение властей и прием нашего
ПЕНа в Международный ПЕН-клуб.
Первую задачу взял на себя секретарь Союза пи-
сателей СССР Владимир Васильевич Карпов и, как
у нас говорят, «пробил это дело»: получил принци-
пиальное разрешение властей. Вторая задача легла на
434
делегацию, выехавшую в мае 1989 года на 53-й кон-
гресс Международного ПЕН-клуба в город Мааст-
рихт (Голландия). Поехали: Андрей Битов, Игорь
Виноградов, Фазиль Искандер, Анатолий Рыбаков,
Владимир Стабников. Многие члены Международно-
го ПЕН-клуба сомневались в истинности новой рос-
сийской демократии, некоторые даже рассматрива-
ли наш ПЕН-клуб как «троянского коня» коммуниз-
ма, предназначенного разрушить изнутри движение
ПЕН. Это препятствие надо было преодолеть.
Выступая от имени делегации 10 мая на пленар-
ном заседании конгресса, я сказал (излагаю в сокра-
щении):
«Преобразования в нашей стране начали литера-
тура, искусство, печать...
Воздействие художественного слова на жизнь об-
щества — процесс длительный, измеряемый иногда
жизнью поколений... Русская литература второй по-
ловины восьмидесятых годов подала пример мгновен-
ного воздействия на перемены в жизни в громадной,
почти 300-миллионной стране... Это были произве-
дения советских авторов, десятилетия пролежавшие
в столах их создателей или изданные за границей и
только сейчас дошедшие до советского читателя.
...Великая русская литература всегда была частью
мировой культуры, вошла в духовную жизнь многих
народов, так же как литература других стран прочно
вошла в нашу жизнь. Теперь мы хотим присоеди-
ниться к международному литературному движению,
которое представляет ПЕН-клуб. Мы полностью раз-
деляем его идеалы и принимаем на себя обязательст-
ва, вытекающие из его устава. Мы прошли сложный
и тяжелый путь и понимаем ответственность писате-
ля перед человеком и народом.
Господствующий в стране страх — наша нацио-
нальная трагедия. Не всем удалось выстоять до конца,
435
не согнуться под тяжестью этого пресса, пришлось
пойти на уступки, не делающие им чести. Среди них
есть и талантливые люди. Сейчас побеждает правда,
а правда — милосердна, тем более когда она побеж-
дает. Мы не можем отбрасывать таких писателей.
Подписание ими устава будет гарантией того, что сво-
их ошибок они не повторят.
Мы просим согласия конгресса на создание в
СССР русского ПЕН-центра и принятия нас в ПЕН-
клуб.
Каково бы ни было ваше решение, мы желаем всем
вам успешного творчества, а ПЕН-клубу успеха в его
деятельности на пользу литературе, а следовательно,
и всему человечеству».
Русский ПЕН-центр был принят в Международ-
ный ПЕН-клуб единогласно.
В Москве я был избран его президентом. Мно-
го сил и времени было отдано организационным де-
лам. По истечении положенного по уставу двухлет-
него срока я передал сформированный и действую-
щий ПЕН-центр своему преемнику — Андрею Битову.
А сам остался его почетным председателем, в коем
звании ныне и пребываю.
40
Когда океанский пароход идет ко дну, пассажиры
спасаются в маленьких лодках. Советский Союз на-
чал тонуть, и его пятнадцать республик бросились
выплывать, кто как сумеет. Причина гибели государ-
ства — вырождение правящей элиты, заведшей стра-
ну в тупик.
Под сталинским кнутом система кое-как двига-
лась, при Брежневе окостенела. Горбачев объявил ре-
формы, но шесть лет произносил речи и упивался
436
властью. Его соперник, чтобы власть отобрать, рас-
пустил Советский Союз. В одной лодке с Россией
оказались автономные республики, области, округа,
им был предложен суверенитет «сколько сумеют про-
глотить». Чечня проглотила и не подавилась. Россий-
ские области и края перестали надеяться на Москву.
Не захотят ли и они плыть в одиночку?
Дореволюционная Россия и Советский Союз бы-
ли единым географическим и экономическим про-
странством, сложившимся исторически и исторически
себя оправдавшим. Но новой элите власть требова-
лась любой ценой. Порвались экономические связи,
рухнет народное хозяйство? Управимся, ребята уве-
ряют — Запад поможет, а ребята грамотные, по-анг-
лийски умеют разговаривать. Двадцать пять миллио-
нов русских остались за границей? Проживут. Вмес-
то СССР теперь будет СНГ. Какая разница, только
название поменяли.
На самом же деле СНГ оказался фиговым лист-
ком. Советский Союз пошел ко дну, и не только Со-
ветский Союз. В геополитике, как и в природе, есть
свои законы равновесия — их нарушение кончается
катастрофой. Беловежская пуща положила начало
новому витку человеческой истории, изменила кар-
ту мира, уже слышны подземные толчки новых ката-
клизмов.
Расчленение государства, приход к власти безжа-
лостных честолюбцев, авантюристический «большой
скачок» в капитализм, циничное разграбление соб-
ственности, созданной многолетним трудом миллио-
нов людей, — мгновенно привели к глубокому, все-
стороннему кризису. Перед людьми стала проблема
выживания. До серьезной ли им литературы?
К 1991 году я опубликовал первые две книги Ар-
батской трилогии («Дети Арбата» и «Страх»). Прес-
са была обширной. Разгорелись споры. Вышла книга
437
«„Дети Арбата“ с разных точек зрения». В ней отзы-
вы виднейших писателей, критиков, письма читате-
лей, книга не исчерпывает всей реакции на роман, но
дает некоторое представление о раскладе обществен-
ного мнения. Коснусь лишь тех, кто обвиняет меня
в том, что я «не договорил до конца», разоблачил
Сталина, но не тронул Ленина, Октябрьскую револю-
цию, социализм.
О художественном произведении следует судить
по тому, что в нем есть, а не по тому, чего в нем нет.
Ленин, Маркс, Энгельс — это сюжеты других рома-
нов, пишите, господа! Мой герой — Сталин. О нем
и писал. Сталин — продукт советской системы? То-
гда пусть социологи и историки объяснят, почему в
демократической Германии путем свободного народ-
ного волеизъявления к власти пришел Гитлер.
Никакой политической, идеологической задачи я
перед собой не ставил. Стремился изображать людей
живыми, их судьбы достоверными. Выводы должен
сделать читатель. Он их сделал — не в пользу Стали-
на, мне этого достаточно.
Я считал и считаю, что общество должно демонти-
ровать сталинизм, сохранив социальные завоевания
революции. Защитники Сталина пытались спасти его
систему и поставили страну на край пропасти. Неис-
товые «„демократы" ее туда и столкнули». И те и дру-
гие «договорили до конца».
Теперь, через десять лет после выхода «Детей Ар-
бата», стоя на развалинах великой когда-то страны,
можно судить: кто же оказался прав.
Как заканчивать трилогию? Многочисленные пуб-
ликации о Сталине наводнили книжный рынок. Но
своей актуальности сталинская тема не потеряла. Гай-
даровско-чубайсовский опыт скомпрометировал по-
нятие демократии. Идейный вакуум в обществе за-
438
полняется, как правило, национализмом. В своем
прошлом народ ищет «крепкую руку» в националь-
ном исполнении. И находит ее в Сталине. Ленин —
тоже крепкая рука, но это модель интернациональ-
ная. А русскому человеку внушают, что все его беды
от инородцев. И правящей олигархии Ленин не ну-
жен, ей нужны деньги и власть. Наши доморощенные
мыслители объявили Ленина «истоком сталинизма»,
списывают на Ленина сталинские преступления, обе-
ляют, очищают Сталина, выводят его из-под удара,
оставляя ему только достижения и триумфы. Задача
несложная — никто Ленина не помнит, его сподвиж-
ников Сталин истребил, уцелевшие вымерли, и со-
временники вымерли. А Сталина многие помнят: вре-
мя их детства, юности, их надежды, песни, марши, их
самоотверженный труд, их война и победа.
В журнале «Огонек» (1991, № 29) покойный пи-
сатель Солоухин объявил Бухарина «теоретиком тер-
рора»: якобы в своей книге «Экономика переходного
периода» Бухарин назвал более сорока социальных
групп (помещики, агрономы, адвокаты и т. д.), «под-
лежащих ликвидации». На самом же деле Бухарин
писал: «...их нужно превратить в общественных ра-
ботников».
Эта ложь сошла тогда Солоухину, никто его за ру-
ку не схватил, и в своей последней книге «При свете
дня» он объявил Ленина виновником «террора, уни-
чтожившего более одной трети населения», «прове-
денной в 1929-1930 годах насильственной коллекти-
визации», «строительства гигантских плотин, гигант-
ских водохранилищ, отравления Байкала, погубления
Аральского моря», «депортации целых народов (нем-
цы Поволжья, чечены, ингуши, карачаевцы, крым-
ские татары и т. д.) в пустыни, тайгу, где эти народы
на3/. погибли»...
' 4
439
Во всем этом оказался виноват Ленин, умерший
в январе 1924 года, потому что последующие руково-
дители партии объявляли себя ленинцами. Сжигав-
шие на кострах людей инквизиторы тоже объявляли
себя христианами. Но Христос не виновен в их пре-
ступлениях.
Для чего же нужен был Солоухину этот поклеп?
Чтобы выгородить Сталина, в кремлевской охране
которого Солоухин прослужил всю войну, в отли-
чие от своих сверстников — «детей Арбата» (так он
именует детей репрессированных родителей, кото-
рые воевали и умирали за родину).
Война завершила историю моего поколения. Те,
кто не пропал в тюрьмах, лагерях, ссылках, погибли
на полях сражений. Этим я должен был заключить
трилогию.
Зимой 1992 года мы с Таней приехали в Нью-
Йорк. Дожидаясь презентации «Страха», я продол-
жал набрасывать главы последней книги. У меня воз-
никла мысль расширить повествование, показать на-
шу войну частью Второй мировой.
Сняли квартиру в доме для профессоров, приез-
жающих в Колумбийский университет, в тамошней
библиотеке материалов достаточно, я продолжал ра-
ботать, но вскоре от своего замысла отказался: мо-
ей войной была та, наша, Отечественная. Об этом и
должен писать. Из событий, происходивших за гра-
ницей, оставил только связанные с моим сюжетом
(Шарок, Вика, убийство Троцкого). Однако, верный
своему правилу не двигаться с места, не закончив оче-
редную работу, я за два года завершил в Колумбий-
ском университете последний роман трилогии, назвав
его «Прах и пепел», — мое поколение превратилось
в прах, все им содеянное — в пепел.
440
Жили мы уединенно, Таня еще как-то объясня-
лась на английском, я ни слова, изучать поздно. Ра-
бота с утра до ночи, библиотека, прогулки по кампу-
су — зрелище праздничное, студенты со всех концов
света, всех цветов кожи, молодые, веселые, приветли-
вые, на широких каменных ступенях лестницы, веду-
щей к главному корпусу, самодеятельные оркестры,
чуть поодаль — спортивный комплекс, с бассейном,
разнообразным спортивным оборудованием, хожу ту-
да каждый день, кручу педали на велосипеде. Хоро-
шее упражнение!
На улице разноплеменная толпа — черные, име-
нующие себя афроамериканцами, испаноязычные
из Латинской Америки, итальянцы, евреи, поляки,
русские; корейцы торгуют овощами и фруктами, ин-
дийцы — газетами, китайцы и японцы держат ресто-
раны.
Почему люди стремятся в Америку? По количе-
ству миллионеров и миллиардеров Америка на пер-
вом месте в мире, но и по преступности на первом
(разделяя его, кстати сказать, с Россией), по разводам
тоже на первом, а по количеству детей, регулярно по-
сещающих школу, — на восемнадцатом, по продолжи-
тельности жизни — на двадцать втором: частная ме-
дицина превратила врачей в бизнесменов, по количе-
ству адвокатов — на первом (их больше, чем во всем
остальном мире), сутяжничество разъедает страну,
жены судятся с мужьями за изнасилование, масс-
культура вытесняет серьезную литературу и искус-
ство. И все же люди стремятся туда любым путем,
легальным, нелегальным, лишь бы в Соединенные
Штаты.
Первые переселенцы ехали в Америку в поисках
Свободы, религиозной, национальной, социальной,
политической. И обрели ее. Идея свободы стала су-
тью этой страны, помогала преодолеть то бесчело-
441
вечное и негативное, что сопровождало ее историю:
изгнание индейцев, рабство негров, экономические
депрессии. Свобода оказалась для человека важнее
всего.
Высокие идеалы, провозглашенные Россией в
1917 году, продержались едва десять лет. Американ-
цы идею свободы хранят столетия, чтут свою страну,
ее историю, обычаи, традиции, ее флаг и гимн. В Ва-
шингтоне на Арлингтонском кладбище я видел школь-
ников, наблюдавших смену караула у могилы Неиз-
вестного солдата, убитого в Первую мировую войну.
Я смотрел на лица мальчиков и девочек в ту минуту,
когда часовой произносил слова: «Принимаю караул
у могилы солдата, погибшего за Америку». Те маль-
чики и девочки никогда не забудут солдата, погиб-
шего за Америку. А мы, потерявшие в последней вой-
не 27 миллионов человек, мы, где в каждой семье есть
погибшие? Как мы чтим память наших солдат? Один
литератор объявил их «красными» фашистами, вое-
вавшими с фашистами «коричневыми». Что было
бы с человечеством, если бы победили не «красные»,
а «коричневые»? Почему демократии всего мира вое-
вали рядом с нами, а не с Гитлером? Наши солдаты
ценой своих жизней спасли мир, а их упрекают: не за
правое дело вы воевали, после победы у власти остал-
ся Сталин!
В войне 1812 года участвовали многие будущие
декабристы, впоследствии повешенные или отправ-
ленные на каторгу. Они ненавидели самодержавие и
крепостничество, но ни один русский офицер не пе-
решел на сторону врага, не изменил родине, хотя по-
сле победы над Наполеоном в России осталась мо-
нархия, крепостное право, царила злейшая реакция.
А у нас Власова и власовцев пытаются объявить ге-
роями. С какой легкостью отказываемся мы от наше-
го прошлого, топчем свою историю.
442
В июне 1994 года, завершив роман, мы с Таней
вернулись в Москву Она меня поразила. Вывески на
английском языке — разве Москва английский или
американский город? Рекламы курортов на Багам-
ских островах — для кого, для нашего нищего наро-
да? Бесконечные ларьки с водкой и коньяком, гуляй,
ребята! Супермаркеты с залежалыми заграничными
продуктами. Ничего своего — Россия перестала про-
изводить. И всюду доллар, доллар, доллар. Перешли
на иностранную валюту...
В начале двадцатых годов после страшнейшей раз-
рухи наш народ за два года восстановил страну. Среди
частных предприятий появились и иностранные кон-
цессии. Но в отличие от нынешней та власть контро-
лировала ситуацию в стране, не накинула на Россию
долларовую удавку. Народный комиссар финансов
Сокольников ввел твердую валюту — червонец. Свой,
российский червонец, а не американский доллар. Бед-
ные были, но с протянутой рукой по миру не пошли.
Развивали прежде всего производство, вместе с ним
укреплялись финансы. Нынешние высокомерные не-
доучки преклоняются перед Америкой, но, видимо,
плохо знают ее историю. Американские поселенцы
начинали не с супермаркетов, а с обработки земли,
мы свое земледелие забросили. Они строили заводы
и фабрики, мы свою промышленность разрушили и
разворовали. Они развивали науку, мы свою загубили,
они создали цивилизованное общество, мы — хищни-
ческое, коррумпированное, выгодное сильным и бес-
совестным, беспощадное к слабым и честным.
Одинаковых путей в истории человечества не бы-
вает. Демократических стран в мире много, каждая из
них шла к свободе своей дорогой. Свой путь долж-
на найти и Россия. Русский человек никогда не ис-
пытывал почтения к «купчине толстопузому», к Тит
443
Титычам, Колупаевым и Разуваевым, к мироедам,
конокрадам и казнокрадам, стремился не к роскоши,
а к спокойной, достойной, духовной жизни, к равен-
ству и социальной справедливости. Капиталистиче-
ское общество в его нынешнем исполнении никогда
не станет русской идеей. Коммунисты хотели постро-
ить социализм без демократии — не удалось. «Ре-
форматоры» задумали демократию без социализма —
тоже провалились. Истинный путь России — демо-
кратический социализм. Его отвергли и Сталин, и
нынешние руководители. Ничего, кроме несчастья,
ни тот, ни эти России не принесли.
«Прах и пепел» был опубликован в журнале
«Дружба народов», вышел отдельным изданием, пе-
реведен в ряде стран. Не все читатели довольны фи-
налом трилогии, гибелью ее героев. Что делать? Ис-
тория моей страны в XX веке не располагает к счаст-
ливым окончаниям. Я писал своих героев такими,
каковыми они были. Им казалось, что они «штурму-
ют небо», создают новый мир, верили в братство на-
родов — романтическое, трагическое, обманутое, вы-
битое и погибшее поколение.
Многие читатели просят продолжить повествова-
ние, довести его до нынешних дней. И мне этого хо-
телось. И есть сюжет нового романа. Но...
Я бродил по дорожкам Переделкина, где прожил
более сорока лет рядом с другими писателями. Из
них я остался один — самый долголетний здесь жи-
тель. Того, моего Переделкина уже нет. Не потому,
что живут тут молодые — это естественно. А потому,
что вторглись сюда нувориши, наглые, нахрапистые,
с мордастыми охранниками — завели и они своих
преторианцев.
И все равно Переделкино навсегда сохранится
в памяти России — здесь жили ее писатели, их лома-
444
ли, угнетали, высылали, расстреливали, и все равно
они были. Они ничего не могли изменить. И может
ли что-то изменить литература? В стране Пушкина
и Толстого появился Сталин, в стране Гёте и Шилле-
ра возник Гитлер. Однако, не будь Пушкина и Толсто-
го, Гёте и Шиллера, человечество бы совсем одичало.
И без писателей, живших и творивших в невыноси-
мых условиях, одичала бы и наша страна. И то, что
знаю я об этой литературе, о людях, ее творивших, я
должен рассказать, рассказать, как жил и работал пи-
сатель в моем времени, в XX веке, самом кровавом
в истории человечества, веке двух мировых войн, ре-
волюций, гитлеровской и сталинской тираний.
Когда-то мы, юноши и девушки, были убеждены:
после страшных уроков мировой войны человечест-
во больше этого не допустит. Порукой тому — меж-
дународная солидарность трудящихся. Прошло два-
дцать лет, и разразилась новая война, еще более кро-
вавая. И после нее, с 1945 года и по сей день, в мире
произошло еще 46 войн. В них погибло 6,5 миллиона
человек, 42 миллиона оказались беженцами. Прекра-
тится ли это безумие?
«Когда народы, распри позабыв, в великую се-
мью соединятся...», «Пройдет вражда племен, исчез-
нут ложь и грусть...» Сбудется ли это когда-нибудь?
В восьмидесятых годах как-то летом мы с Таней
поехали в совхоз «Игнатьевское» под Малоярослав-
цем, наш друг снял нам дом, там я делал последние
поправки к «Детям Арбата». Пришел мужичок, не-
взрачный, неказистый, с жидкой бороденкой, кивнул
на нашу стоявшую возле дома машину:
— Слетай на станцию, там буфет до пяти работа-
ет, привези бутылку, тебе полстакана. — И протяги-
вает деньги.
— Некогда, работать надо.
445
— Работать? Писать, что ли?
— Ага, писать.
— А чего писать-то? Все уже написано.
Мы посмеялись. Может быть, прав мужичок — все
уже написано?
Был у меня японский корреспондент, брал интер-
вью, узнав, что я работаю над новой книгой, удивился:
— У нас писатели вашего возраста уже не пишут,
ходят на приемы.
Возможно, не пишут, возможно, ходят на приемы.
И все же надо писать.
И вот написан этот роман-воспоминание.
Трудно сказать, что остается в памяти от нашего
прошлого. В тяжелое время жили, тяжелую жизнь
прожили, но это была твоя жизнь, жизнь твоих близ-
ких, твоего народа. Я не праведник, были ошибки, за-
блуждения, были люди, которых я заставлял стра-
дать, собственные страдания не оправдывают. Ниче-
го не вернешь, не вычеркнешь, не изменишь. Но были
и просветления, был порыв к правде, к искуплению.
Теперь начал новый роман. Трудно. 86 лет как-
никак.
Хватит ли времени?
Рыбаков А.
Р 93 Роман-воспоминание / Анатолий Рыбаков. —
СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2016. — 448 с. — (Аз-
бука-классика).
ISBN 978-5-389-11062-5
Автобиографическое произведение Анатолия Рыбакова,
автора легендарной трилогии «Дети Арбата», охватывает по-
чти столетие. Судьба писателя переплетается с судьбой его
поколения и драматической историей нашей страны. Герои
книги воспоминаний (многие из которых стали прототипами
повестей и романов Рыбакова) — он сам, его семья и друзья,
все те, с кем сталкивала судьба на протяжении жизни. Сре-
ди них и ключевые фигуры двадцатого века: вожди нации,
политики, писатели. «...Мой роман — история поколения де-
тей Революции, переживших крушение ее идеалов, превра-
щенных в лагерную пыль в тридцатых, погибших в сороко-
вых на полях войны. Их безымянные могилы раскиданы от
Колымы до Берлина... — писал Рыбаков. — Жаль их. Жаль и
тех писателей, которым не дали сказать того, что они могли
сказать. Ко мне судьба оказалась милостивее — я свое ска-
зать успел. У меня есть роман, я его написал и опубликую во
что бы то ни стало».
УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос-Рус)6-44
Литературно-художественное издание
АНАТОЛИЙ НАУМОВИЧ РЫБАКОВ
РОМАН-ВОСПОМИНАНИЕ
Ответственный редактор Оксана Сабурова
Художественный редактор Валерий Гореликов
Технический редактор Татьяна Тихомирова
Компьютерная верстка Михаила Львова
Корректоры Елена Шнитникова, Анна Быстрова
Главный редактор Александр Жикаренцев
Подписано в печать 19.02.2016. Формат издания 75 х 100 '/32.
Печать офсетная. Тираж 4000 экз. Усл. печ. л. 19,74. Заказ № 7086/16.
Знак информационной продукции | 1 £-4- 1
(Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.):	J
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"» —
обладатель товарного знака АЗБУКА®
119334, г. Москва, 5-й Донской проезд, д. 15, стр. 4
Филиал ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"»
в Санкт-Петербурге
191123, г. Санкт-Петербург, Воскресенская наб., д. 12, лит. А
ЧП «Издательство „Махаон-Украина"»
04073, г. Киев, Московский пр., д. 6 (2-й этаж)
Отпечатано в соответствии с предоставленными материалами
в ООО «ИПК Парето-Принт».
170546, Тверская область, Промышленная зона Боровлево-1, комплекс № ЗА.
www.pareto-print.ru
ПО ВОПРОСАМ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ОБРАЩАЙТЕСЬ:
В Москве: ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"»
Тел.: (495) 933-76-01, факс: (495) 933-76-19
E-mail: sales@atticus-group.ru; info@azbooka-m.ru
В Санкт-Петербурге: Филиал ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"»
Тел.: (812) 327-04-55, факс: (812) 327-01-60
E-mail: trade@azbooka.spb.ru
В Киеве: ЧП «Издательство „Махаон-Украина"»
Тел./факс: (044) 490-99-01. E-mail: sale@machaon.kiev.ua
Информация о новинках и планах
на сайтах: www.azbooka.ru,www.atticus-group.ru
Информация по вопросам приема рукописей и творческого сотрудничества
размещена по адресу: www.azbooka.ru/new_authors/
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
AVAК1909201R
Автобиографическое произведение
Анатолия Рыбакова, автора леген-
дарной трилогии «Дети Арбата»,
охватывает почти столетие. Судь-
ба писателя переплетается с судь-
бой его поколения и драматической
историей нашей страны. Герои кни-
ги (многие из которых стали прото-
типами повестей и романов Рыбако-
ва) — он сам, его семья и друзья, все
те, с кем сталкивала судьба на про-
тяжении жизни. Среди них и ключе-
вые фигуры двадцатого века: вожди
нации, политики, писатели. «...Мой
роман — история поколения детей
Революции, переживших крушение
ее идеалов, превращенных в лагер-
ную пыль в тридцатых, погибших
в сороковых на полях войны. Их
безымянные могилы раскиданы от
Колымы до Берлина. Вместе с ними
ушли в небытие их мечты, песни,
повержены знамена, осенившие их
романтическую юность... — писал
Рыбаков. — Жаль их. Жаль и тех
писателей, которым не дали сказать
того, что они могли сказать. Ко мне
судьба оказалась милостивее — я
свое сказать успел. У меня есть ро-
ман, я его написал и опубликую во
что бы то ни стало».
ISBN 978-5-389-11062-5
9 785389 110625
01
Cover Art
© РИА «Новости» /
Михаил Озерский
www.azbooka.ru
п
о
и
3