Scan Kreyder - 03.11.2017 - STERLITAMAK
Б. ОЧЕРЕТИН

Ф О М А К

( В Е Р Д Л О 0 ( К О Е
КНИЖНОЕ. ИЗД АТ ЕЛЬ (ТВ
‘ПУ
Вадим Кузьмич Очеретин родился в 1921 году, учил-
ся в средней школе во Владивостоке. Рано начав
самостоятельную жизнь, он был и грузчиком, и маля-
ром, и чертежником, а в 1939 году по комсомольской
путевке пошел на Верх-Исетский металлургический за-
вод и работал прокатчиком, продолжая учебу без от-
рыва от производства.

Печататься В. Очеретин начал в заводской много-
тиражке — писал фельетоны, очерки, маленькие расска-
зы. В начале 1943 года он ушел добровольцем на
фронт со Свердловской бригадой Уральского доброволь-
ческого корпуса рядовым автоматчиком танкового де-
санта. Несколько раз ранен. Был комсоргом батальона
автоматчиков. После Великой Отечественной войны вер-
нулся на завод.

В 1947 году В. Очеретин перешел в редакцию
«Уральский рабочий», с тех пор постоянно выступает
в областной и центральной печати с очерками, фельето-
нами, рассказами, публицистикой. В 1948 году он окон-
чил, без отрыва от работы, университет им. А. М. Горь-
кого. В вузовском литературном кружке и начались
серьезные творческие занятия.

В 1950 году В. Очеретин опубликовал повесть об
однополчанах-танкистах «Я твой, Родина», в 1953 го-
ду — роман об уральской заводской молодежи «Пер-
вое дерзание». Книги его выходили в Москве, в Сверд-
ловске, в странах народной демократии, в Китае.

В 1954—1956 гг. В. Очеретин учился на Высших ли-
тературных курсах Союза писателей, затем снова по-
ступил на завод — редактировал многотиражную га-
зету на «Уралэлектроаппарате». Сейчас он главный
редактор журнала «Уральский следопыт».

В. Очеретин — член КПСС, награжден восемью ор-
денами и медалями СССР.

В новом романе «Саламандра» рассказывается о
жизни молодежи на одном из заводов Свердловска.

Очеретин Вадим Кузьмич

Саламандра

Редактор Т. Раздъяконова
Оформление художника Д. Щимилиса
Технический редактор Н. Палъмина
Корректор С. Лаврентьева

Подписано к печати 28/Ш 1939 г. Уч -изд. л 23.6.

Бумага 54Х84/16=12,875 бумажного—21,11 печатного листа.

НСВ411.	Тираж 45000.	Заказ 2174.	Пена 8 р.60 к.

Типография издательства «Уральский рабочий*.

Свердловск, ул. имени Ленина, 49.
ГЛАВА 1

О «саламандре» Кузьма Порошин вначале и не ду-
мал. Мало ли дел и забот у сменного мастера, инжене-
ра электросталеплавильного цеха!

Металлурги работают в дальнем корпусе. Как вой-
дете на завод — по прямой центральной магистрали,
мимо сборочного, механического, транспортного — ши-
рокий бетонный тротуар с газончиками и молодыми де-
ревцами по сторонам приведет вас в электропла-
вильный.

По фасаду корпуса—двухэтажное коробчатое зда-
ние с конторой, столовой, душевыми, медицинским
пунктом, залом красного уголка. Над зданием возвы-
шается застекленная стена самого цеха. В торце у не-
го — ворота, в которые свободно въезжает и на первый
и на второй этаж по эстакаде паровоз с вагонами.
Задняя стена корпуса глухая, из гофрированного же-
леза.

На работу идут через дверь, общую с конторой.
Подымаетесь на второй этаж, попадаете в главный про-
лет. И тут, возле входа,— цеховой пятачок: на этой
площадке стенд объявлений, доски показателей сорев-
нования, стенгазета — все, что может и постороннему
вкратце рассказать о жизни коллектива.
План сталеплавильщики выполняют, стенгазета ви-
сит не очень давняя, первомайская, соцобязательства
тоже не устарели. Все хорошо! Цех, правда, не превоз-
носят: он заготовительный, не решает главного в судь-
бе заводского плана, но считается передовым, тихим,
спокойным.

Кузьма Порошин, однако, разозлился, когда ночью
увидел на стенде новое объявление. Отчетно-выборное
собрание коммунистов неожиданно переносилось на пе-
делю позже.

Кузьма круто решил отложить свой отпуск.

«Хочет провести собрание без меня? Не выйдет! Все
равно останусь и буду драться. Это надо ломать! Это
же возмутительно!.. И его, бюрократа, это не беспо-
коит!..»

Кузьма взвинтил и раскалил себя. В то же утро ска-
зал жене, чтоб она не дожидалась его, уезжала в от-
пуск с ребятишками к свекру на полустанок меж Сверд-
ловском и Кунгуром. И Людмила согласилась, она
знала: спорить бесполезно.

Расставание получилось молчаливым и холодным.

А ведь они только что отметили пятилетие своей же-
нитьбы. Кузьма работал в вечернюю смену, о празд-
нестве не подумал. Усталый, он сдал электропечи,
заполнил журнал плавок, помылся и во втором часу
пошел домой. Стояла на редкость теплая ночь. Сторо-
ной пронеслась гроза, подождило, в подъезде через
открытые окна чувствовалась свежесть листвы, доно-
сился запах сирени.

Нарядная Людмила, сонно потягиваясь, виновато
прильнула к мужу:

— Я тебя ждала, ждала да и заснула.

Он обнял ее, нежно, неторопливо.

— Ты забыл?..— прошептала она, ласкаясь щекою
к его груди.

— Пять лет? Поздравляю! Медная свадьба!—
Кузьма с шутливой важностью надул щеку и подста-
вил к губам жены.— Целуй пять раз!

Людмила привстала на цыпочки, притянула его
кудлатую голову и поцеловала в губы. Один раз. Кузь-
ма не выпускал ее.

— Пойдем, Люсь, на плотинку. По-студенчески!.. Л?

Дети спали. За окнами — приманчивая ночь. Пять
лет назад они до утра бродили такими ночами по горо-
ду, не в силах расстаться.

— Пойдем! — Людмила вырвалась и закружилась,
пританцовывая.

— Тише! Ребят разбудишь. Иди договорись с со-
седкой, свет у нее еще горит.

Людмила вышла. Кузьма сел возле детских крова-
ток. У темно-русого Сашки — точная копия отца —
толстые губы вытягивались, он сладко причмокивал во
сне, кулачки сжаты на подушке — крепкие, сильные ку-
лачки. Кузьма невольно взглянул на свои длинные,
гибкие пальцы.

А Машенька — вылитая Людмила: и носик мамин,
остренький, в конопушках, и руку она так же, как мать,
кладет во сне под голову, словно поправляет непослуш-
ные темные, почти черные волосы. Кузьма осторожно
поцеловал дочку.

Вернувшись, Людмила надушилась перед зеркалом.
Дешевенький «Ландыш» был куплен специально в
честь годовщины: студенткой она любила эти духи. Как
бывало, смочила мизинец и провела им по губам.

Они бродили по улицам до рассвета. От городского
пруда тянуло зыбкой прохладой, а литой парапет набе-
режной, нагретый за день солнцем и обрызганный дож-
дем, издавал теплый запах металла.

— Помнишь, я плакала тут из-за двойки по сопро-
мату, а ты глупо сострил, что слезы проедят чугун?
И я хохотала, как дура.

В безлюдных кварталах попадались навстречу лишь
влюбленные. Манило обойти все памятные места, по-
стоять там, где когда-то у них происходили свидания,
Вот здесь был внешне пустячный, но полный скрытого
смысла разговор, там мимолетная ссора.

— Смешно, правда? Помнишь, я чуть не призна-
лась первая: «Люблю»?—говорила Людмила, прижи-
маясь к плечу мужа.— А теперь все это будто в дале-
ком-далеком детстве. У любви, наверное, тоже бывает
детство?

— И зрелость,— убежденно протянул Кузьма.

Рассвет застал их на площади, на холме, в центре
просторного Свердловска. За легким силуэтом города,
дам, где обрывались гирлянды уличных фонарей, за ба-
шенными кранами строек, дальше, за огнями Уралма-
ша и Эльмаша, дымчатая голубизна неба потеплела.
Большущее облако над загородными лесами вспыхну-
ло. Оно сначала зарделось снизу, точно под ним забу-
шевало пламя, потом занялось ярым жаром от края до
края и раскалилось добела. Небо улыбнулось, зарозо-
вело. Упругий ветерок принес робкие запахи сосны и
ели. В Свердловске летними утрами часто пахнет
хвоей, несмотря на то, что город наш индустриален от
окраин до самого центра, где дымит пенициллиновый
завод.

Обнявшись, Порошины ждали, когда взойдет солн-
це. Людмила смотрела зачарованно, широко раскрыты-
ми глазами. А Кузьма — настороженно, думая о
чем-то другом. И это не ускользнуло от внимания Люд-
милы.

— Ты что такой пасмурный? Опять повздорил со
Светличным? Или отпуск срывается? — спросила она.

— Нет... Я просто подвожу итог. Пять лет!.. Ты со-
гласна еще на пятьдесят? — отшутился Кузьма.

Она засмеялась, бесстыже прижимаясь к мужу,
— Не знаю... Посмотрю на твое поведение.

— А я — на твое,— в тон ей ответил Кузьма. Оба
чувствовали себя студентами первого курса.— Давай
уговоримся: если разлюбишь и задумаешь изменить,
предупреждаешь меня за три дня.

— А если ты?

— Я официально извещу тебя об этом за десять лет.
Людмила тихо смеялась, прикрывая рукой губы,
вспухшие от поцелуев...

А на следующий день Кузьму вызвал к себе секре-
тарь партийного бюро сталеплавильного цеха Михаил
Савватеевич Светличный.

Он добродушно оглядел Кузьму с ног до головы:
чистая спецовка, воротник светлой рубашки по-летне-
му выправлен наружу, настороженно-веселые глаза,
жесткие кудри упрямо нависают на взморщенный лоб.
«Видать, мастер по женской части»,— решил Михаил
Савватеевич. И начал разговор издалека:

— В отпуск собираешься?

Кузьма сел без приглашения.

— Да, на той неделе.

— М-м да-а... На отчетно-то выборном собрании
будешь?
— После него и уеду. От членства в партии отпус-
ка ведь не бывает?

— Ишь, ты!..— Казалось, удовлетворенный, Ми-
хаил Савватеевич помолчал и вдруг огорошил: — А как
ты, товарищ Порошин, живешь со своей женой?

Кузьма покраснел.

— Как?.. Н-ну нормально.

— Нормально? — подметив растерянность Кузьмы,
Михаил Савватеевич усмехнулся, откинулся на спинку
стула.

— О чем это вы, товарищ Светличный?—недоуме-
вал Кузьма.

— О чем? — Михаил Савватеевич заговорщически
подмигнул.— Да просто так... Женатые ночуют дома:
жена не лапоть, относив, не сбросишь...

Было непонятно: то ли это всерьез, то ли со смехом.
Сдерживаясь, чтобы не нагрубить, Кузьма подбирал
осторожные выражения. А Михаил Савватеевич про-
должил, теперь уже с обычным, деловым холодком:

— Вот что, товарищ Порошин. Я пригласил тебя
честно, по-партийному предупредить: буду критико-
вать тебя в отчетном докладе. Мы не можем обойти во-
проса о новых марках металла. За весь отчетный
период не выдано ни одной опытной плавки. Нам за
это набьют...

— Значит, решили отыграться на мне?— вызываю-
ще спросил Кузьма.— А начальник цеха что?

— Баклеева тоже критикнем маленько.

— Маленько? Что ж, ладно... Но я уже вам гово-
рил: надо ломать эту систему. Она мешает внедрять
новую технологию и технику. Мы всегда будем нару-
шать сроки: настанет время выдавать металл, а у нас
опять пойдет брак и брак...

— Сочувствую тебе, товарищ Порошин, сочувствую.
Такая система была и останется, ничего мы с тобой
здесь не поделаем. Но на то мы и коммунисты, чтобы
преодолевать препятствия...

— И создавать их для самих себя побольше?—
съязвил Кузьма —Спасибочки!

Говорить дальше было не о чем, все это десятки раз
переговорено. Секретарь сидел, наклонив над бумага-
ми голову, и зачесанные назад прямые, как прутья, во-
лосы словно изготовились колоть Кузьму.
Придержав дверь, чтобы не хлопнула, Кузьма вышел.

— Нездоровое у тебя настроение, нездоровое,—
бросил ему вслед Михаил Савватеевич.— Личное и об-
щественное всегда связаны.

В тот вечер, сидя дома в мрачном одиночестве,
Кузьма, чтобы отвлечься, начал читать давно валяв-
шуюся у него тетрадку: «Константин Свирчевский.
Судьбы».

Электрик Свирчевский когда-то учился в универси-
тете на филфаке и слыл в цехе литератором. Он печа-
тался в заводской многотиражке, утверждал, что напи-
сал пьесу, которую-де можно поставить не раньше, чем
лет через пятнадцать — двадцать, и сборник стихов, на
все пятьдесят устаревший. Никто не видел ни пьесы, ни
сборника, и многие считали Костю болтуном, пьяницей,
мало кто принимал его всерьез. А вот тетрадка третью
неделю ходила в цехе по рукам: «Читайте, черти, пока я
в отпуске!»

Судьбы Костя записывал необычайные.

«Дочь начальника погранзаставы — девушка редкой
красоты. В первый день войны потеряла родителей.
Снайпер. Отступала на восток с группой погранични-
ков, пока всех не перебили. Ее взяли в плен, связали,
чтоб не кусалась. Концлагерь, один, другой. С ее внеш-
ностью только бы делать в Европе карьеру! Чтобы из-
бавиться от ухажеров, облила себе лицо кипятком. Из
госпиталя убежала в Чехословакию, работала в дивер-
сионной группе подпольщиков, уничтожала гитлеров-
ских офицеров и чиновников. После победы вышла
замуж за нашего офицера-танкиста. Работает техноло-
гом».

«Участник финской. В сорок первом, раненный, по-
пал в плен. Бежал. Партизанил в Брянских лесах. Сно-
ва угодил к гитлеровцам. На спине вырезана звезда.
Рудники в Силезии. Поднял восстание, бежал. Раз-
ведчик у югославских партизан. Затем опять попался
к фашистам. Стали расстреливать, но пули только раз-
били плечо. Выкарабкался из ямы с трупами, отле-
жался у лесника в Тироле, который уговаривал ос-
таться, дождаться победы. Ушел. Добрался до фран-
цузских макй, воевал до конца. Сослан благодарным
французским правительством на каторгу в Алжир.
Друзья, французы-каторжане, завалили его углем —
спрятали, когда грузили пароход. Очутился в Индии.
Связался с нашим посольством и приехал домой. Сле-
сарь-сборщик. Ходит в кино не с женой, а с двадцати-
летней дочкой... Мне бы такую биографию! Нет Такой
характер!!!»—тремя восклицательными знаками ком-
ментировал Костя.

Кузьма так сильно не восторгался, но долго не мог
уснуть под впечатлением этих судеб. Его прямая, как
луч, жизнь пионера, комсомольца, жизнь в школе, за-
тем на заводе, потом на фронте, после Отечественной
войны — в институте и снова на заводе,— вся его жизнь
была проще. И прочитанное в Костиной тетрадке воз-
буждало.

Под утро Кузьма увидел во сне, будто идет по белой
тайге. Есть такая тайга на севере Урала —одни веко-
вые березы. Свищет над головою ветер, ноги вязнут в
перепрелом многолетнем настиле отживших листьев.
Обессиленный, Кузьма прислоняется к белому стволу
неимоверной толщины, преградившему ему дорогу.
Электрик Костя Свирчевский где-то рядом колотит по
дереву обухом. «Дурной! — кричит Кузьма.— Рубить
надо, а не бить!..» — И тут он проснулся.

В дверь энергично, в несколько рук, стучали. Кого
там принесло ни свет ни заря?

— Откройте, Кузьма Данилыч!— раздались девичьи
голоса.

— Погодите, штаны надену,— простодушно сказал
он, всполошившись.

Пришла делегация от молодежи цеха. Собрались
на массовку — нет баяниста. И ведь знали, кого посы-
лать к Кузьме! Люба Крутых — сестра жены, Мариан-
на Орлова — врач медпункта, однополчанка, старинная
приятельница Кузьмы, и Сонечка Шипкова — моло-
денькая конторщица, которая очень нравилась Кузьме,
он называл ее рыжим чертенком.

Дружный напор их был стремителен, а доводы не-
отразимы. Через час Кузьма уже сидел со своим бая-
ном на подножке переполненной электрички и играл
лихую «До свиданья, мама, не горюй».

Пели все. Парни гроздьями висели на поручнях и
старались перекричать девчат в тамбуре. Вагон был
битком набит гриболюбами, ягодниками и туристами,
рыбаками и дачниками.
♦ ♦
*

У свердловчан одно из самых почитаемых мест —
станция Исеть, берег Исетского озера. Кузьма пожа-
лел, что услал к родителям Людмилу с детьми. С ними
бы сюда!.. Весь день он прилежно играл все, что ни
заказывали, и чувствовал себя одиноким, хотя веселье
заводилось именно возле него.

К вечеру ему перестали заказывать песни, и никто
не танцевал. Все досыта накупались, набродились по
лесу и, истомленные, опьяненные воздухом, сидели и ле-
жали под березками и сосенками на расстеленных
одеялах, на траве, на больших валунах, теплых после
знойного дня, как печки. Молодежь — кучками, пожи-
лые — обособясь, по-семейному.

Девушки дружно кричали в сторону далекой лод-
чонки:

— Фе-едя-а!

Огромное озеро спокойно, ни зыбинки. В воду смот-
рятся пышные зеленые горы, скалистые острова, зали-
тые остывающим солнцем, и облака с рыжими подпа-
линами. Леса, леса и леса вокруг. Лишь на противопо-
ложном берегу горят отшлифованной медью окна
маленького городка да живые столбы дыма из труб
огромной электростанции подпирают густеющий в той
стороне небосклон.

Иные считают, что у нас на Урале природа особен-
ная, какая-то дико-мрачная — одни гибельные места.
Это понаслышке считают. Английский классик Джон
Мильтон в поэме «Потерянный и возвращенный рай»
сравнивает холод межзвездного мира с климатом на-
ших краев — «275 градусов ниже нуля».

Нет! Наш Урал — обыкновенная русская земля.
Лишь маленько гористая да многоозерная. И разве
только тесное соседство почти не тронутых лесов с ги-
гантами современной индустрии, со старыми заводами
ставит наш край на некоторую особицу. Но теперь в
нашей стране это не диковина.

— Фе-дя-а! Дай нам лод-ку-у! — кричали девушки
по слогам, настойчиво, нетерпеливо. Командовала ими
Люба Крутых, сестра Людмилы.

Лодчонка медленно приближалась к берегу. Долго
казалось, что сна не движется, словно висит над во-
дой среди причудливой игры солнца на натянутом шел-
ке озера. Наконец она приблизилась, стали видны
взмахи весел, это немного успокоило девушек.

Солнце вскоре зашло. Из-за гор на белесое небо
выплыла луна. Робкая в наших широтах, она не поды-
мается ввысь, а тихо бредет в стороне, по гребню не-
высоких увалов Уральского хребта, цепляясь за разла-
пистые верхушки сосен.

Вдали, над устьями болотистых речек, впадающих
в озеро, потянулся туман. Тишина едва нарушалась
людскими голосами на крутом каменистом берегу.

— Скорее, Федя!—еще раз крикнула Люба.

Кузьма заиграл вальс.

Федя Казаков, взъерошенный долговязый парень-
здоровяк, разогнал лодку, что было сил, но, услышав
баян, бросил весла. Поднялся в рост, раскинул длинные
руки и запел:

Почему, почему, хоть и ночь коротка,
Я не сплю и спешу на завод до гудка?

Над водой звуки громче и мягче. Голос — сильный
и гибкий—заставил умолкнуть всех на берегу.

Почему я стою целый час у ворот,
Ожидая, пока ваша смена пройдет?—

пел Федя, зажмурясь, отдаваясь мелодии, плавной и
просторной.

Федя — знаменитый баритон заводской самодея-
тельности. И никому не в странность, что он запел сей-
час, когда кругом такое приволье, когда так хорошо
дышать настоем хвои, трав и водорослей. Из лесу по-
веяло прохладой. Почти беззвездное небо словно чуть
приклонилось к земле, потускнело, наспех набросило
окрест полусумрак белой ночи и стало ждать новой
зари.

Лодка остановилась. Федя допел песню и подгреб к
берегу, готовый раскланяться на аплодисменты. Но ни-
кто не захлопал в ладоши. То ли девушкам на берегу
не хотелось нарушать спокойной тишины, то ли они,
поклонницы Фединого таланта, были озадачены: кому
посвящается песня? Из заводских девчат Федя еще
никому не отдал предпочтения.

Он обвел их умышленно-безразличным взглядом и
скучно-скучно предложил:

— Ну, кто хочет кататься? Садитесь.

Строгая Люба Крутых тоже занималась в клубном
кружке сольного пения и не очень-тэ ценила Федин
голос. Она прыгнула на камень у самой воды и ско-
мандовала:

— Выходи! Без тебя обойдемся.

Федя сказал игриво:

— Отгадай загадку — отдам лодку. Что сильней
Любови?

Подбежала рыженькая Сонечка Шипкова.

— Знаем, знаем! — крикнула она.— Всетвои загад-
ки давно известны. Выходи!

Она по-ребячьи подпрыгнула на одной ножке, трях-
нув беспорядочными завитушками волос и бесчислен-
ными воланчиками своего пышного платья. Федя не-
уважительно покосился в ее сторону, но упрямиться не
стал. Повиновался. Молча проводил девчат хитрым
взглядом. Они, подняв галдеж, расселись в лодке и от-
чалили.

Кузьма Порошин недолюбливал Федю, как часто
недолюбливают тех, на кого не в силах повлиять, пре-
небрегал, как часто бывалые фронтовики пренебрегают
необстрелянной молодежью. У бесшабашного Феди
есть способности, и недюжинные, а живет ощ как тра-
ва растет. Балует свою бригаду старый сталевар Васи-
лий Иванович Крутых, у которого Федя ходит в под-
ручных. Но Крутых — тесть Кузьмы, поэтому в его де-
ла Кузьма, как сменный мастер, принципиально не вме-
шивается.

А Федя любит поговорить о посторонних материях.
С наивной прямотой он мог ни с того ни с сего задать
глупый вопрос, вроде: «Вы, Кузьма Данилыч, сколько
раз изменяли своей жене?» А сегодня утром вдруг
пристал с комплиментами: «Хорошо вы живете, Кузьма
Данилыч, с Людмилой Васильевной. Я вот тоже меч-
таю жениться так, чтобы прожить с женой всю жизнь,
чтобы не остыть...»

Кузьма поставил баян на землю и, прячась, прилег
за кустом.
Федя постоял, почесал за ухом-, затем коротко и
пронзительно свистнул в четыре пальца. Но никто не
обратил на него внимания: девушки отплыли уже мет-
ров на тридцать. Тогда Федя быстро скинул спортив-
ки, майку, брюки и, набрав полную грудь воздуха, с
разбегу нырнул в воду.

В лодке не заметили, как из воды с тихим всплес-
ком высунулись большие руки, схватились за борт,
сильно накренили и исчезли снова.

Лодка зачерпнула, сразу наполнилась до краев,
стала тонуть.

Девичий визг и вопли подняли Кузьму. Он увидел
в лодке, невдалеке от берега, Сонечку. Она стояла вы-
ше колен в воде, высоко подобрав подол.

— Не хватайтесь!—покрикивала она.— Я вам го-
ворю, не хватайтесь, а то перевернете!.. И не брызгай-
тесь: у меня нестираный штапель—сразу сядет...

Те, что не умели плавать, барахтались, цепляясь
за погружавшиеся в воду борта, галдели и ойкали.
Самые отважные поплыли вслед за Любой к берегу,
и там уже сбегался народ. Кузьма разделся, прыгнул
в воду и быстро подтащил тонущую лодку вместе с
девушками к прибрежным камням. Па помощь под-
плыл Федя. Кузьма увидел оставшуюся в озере, па глу-
бине, Орлову и распорядился:

— А ну, Казаков, живо! Помоги Марианне.

Федя повернул от берега назад.

Лежа в воде на спине, Орлова разувалась, чтобы
облегчить ноги, а намокшие волосы тянули голову
ко дну.

— Держитесь, Марианна Сергеевна,—подбодрил ее
Федя.— Сейчас я вам помогу.

Она засмеялась и протянула ему маленькие босо-
ножки.

— На, если плаваешь хорошо.

Отдуваясь и разбрасывая брызги, Федя, с босонож-
ками в руке, дважды проплыл вокруг Марианны. Ее
толстая длинная коса распустилась и запуталась в во-
дорослях. Федя вырвал несколько стеблей кувшинки и
высвободил косу. Марианна быстро поплыла к берегу.

Чтобы нс отстать, Федя усиленно заработал ногами,
взял слишком вправо и сам запутался в «русалочьих
волосах»—длинной и тонкой, как нитки, озерной траве.
Днем никто не отважится поплыть туда, где лежат на
поверхности, словно распущенные косы, концы этой гу-
стой и цепкой травы. А в сумерках врезаться в такую
заросль не мудрено.

Сначала захлестнуло ноги. Федя поднатужился —
не пускает. Попытайся встать, но дна не достал. Начал
рукою высвобождать обвитые водорослями ноги, нов
этом положении трудно было держаться на воде. По-
дался назад и застрял бесповоротно.

Что делать? Позвать на помощь? Невдалеке Кузьма
Данилыч вместе с кем-то выволок лодку на берег, пе-
ревернул и замыкает на цепь к дереву. Стоит лишь
крикнуть ему... Но самолюбие не позволяло.

А с прибрежных камней, прямо против Феди, по-
слышался беспечный голос Марианны:

’— Ну, где спаситель мой?

— Сейчас!—пробормотал Федя, взял босоножки в
зубы и изо всех сил замахал руками, заработал ногами.

Поднялась волна, столбы брызг. Еще усилие. Еще!
Исцарапаны руки, плечи; он кое-как вырвался из пут.
Выплыл на простор и через несколько секунд вылез
из воды возле Марианны.

Она стояла на высоком валуне и отжимала косу,
мокрое платье висело рядом на кусте. В полусумраке,
на фоне неба, Федя видел каждый изгиб ее тела, тон-
кого и сильного; цвет загорелой кожи сливался с цве-
том плотного купальника. Она не обернулась, когда
Федя сел на соседний камень, и продолжала переби-
рать густые волосы, спадавшие до икр. Федя поежился
и покосился на воду, где только что бился в «руса-
лочьих волосах».

— Марианна Сергеевна, вот ваши босоножки,—
еще не отдышавшись, произнес он беспомощно.

— Брось тут,— ответила она.— Спасибо!

Федя застеснялся, вскочил и убежал. Миновал мес-
то, где раздевался. Вернулся. Подобрал одежонку. На-
тягивая брюки, никак не мог попасть ногой в штанину.
А Марианна кричала ему, смеша всех:

— Казаков! Ты что, мои босоножки жевал, что ли?

«Какая горластая»,— с неприязнью подумал Федя.
И, чтобы показать, что ему нет до нее никакого дела,
браво гаркнул:

— Ну как, девки? Славно я вас выкупал?
И тут поднялось!.. Одни заплакали от обиды: испор-
чены платья; другие, наглотавшись воды, снова почув-
ствовали себя дурно.

Федя струхнул: он и не подозревал, что никто не
знает, почему лодка тонула. Начиналось нечто нежела-
тельное. Девчата окружили его. Возмущенные, него-
дующие, они затараторили все сразу — кто отчитывал
его, кто осыпал бранью. Поднялся несусветный гам,
словно взлетел вспугнутый птичий базар чаек, гагар
и бакланов с воронами в придачу.

Кузьма с любопытством ждал, что будет дальше.
«Так тебе и надо, хулиганишка».

Девчата взяли Федю в плотное кольцо. Самые раз-
гневанные уже тыкали его кулаками в спину. Федя
криво- улыбался.

— Купай его! Купай!—крикнула Сонечка.

Федя весил семьдесят два килограмма, и все же его
мгновенно подняли на руки и дружно потащиди к воде.
Он не сопротивлялся. Кузьма видел, как он осторож-
но поджимал длинные ноги, чтобы не задеть кого-
нибудь.

У самой воды Федя взмолился:

— Подождите. Документы выну. Кузьма Данилыч,
подержите, пожалуйста. Партбилет тут.

Он вытащил из кармана тощий бумажник. А девча-
та вдруг остыли, у них пропала всякая охота расправ-
ляться с обидчиком. Его отпустили.

Но ропот не утих:

— Мы его завтра привлечем к ответственности.
Хулиган!

— Напишем заявление в партийное бюро,— рассу-
дительно постановила Люба Крутых.

— И начальнику цеха,— добавила другая.

— Ну и пишите,— огрызнулся Федя.— Бумажные
ваши души!

— Брось,— раздраженно проговорил Кузьма.— Ви-
новат ведь. А еще ругаешься.

— А чего они мне заявлением грозят? Очень я ис-
пугался!

Подошедшая Марианна заступилась за Федю:

— Лодка покачнулась сама, Казакова и близко не
было. Не мог же он подкрасться под водой.

Федя обиделся:
— Я? Не мог? Да я могу в два раза дальше под
водой проплыть.

— Дурачок ты,— сказала Марианна и добавила, по-
свойски взяв его под руку и прикоснувшись горячим
плечом:—Спаситель мой!..

Федя старался не глядеть па нее, но не отодви-
нулся.

Вскоре все отправились на поезд. Молча шли по ле-
су. Ветви сосен смыкались над головами, в чаще бы-
ла настоящая ночь. Потом дорога свернула на просеку
с линией электропередачи, и на ней было светло, будто
перед восходом солнца. Только вкрадчивая тишина, без
птичьих голосов, напоминала, что время к полуночи,
а не к заре.

Кузьма чувствовал: в нем растет и растет глухое
раздражение. Он не был брюзгачом, но туманный, ос-
корбительный намек партийного секретаря на его се-
мейную жизнь, перенос отчетного собрания на неде-
лю позже, девушки, решившие подать на Федю офи-
циальную жалобу вместо того, чтобы весело выкупать
его и посмеяться,— все это связывалось в единую, еще
неясную цепь, угнетало и вызывало в душе протест.

Лишь бы начать какой-нибудь разговор, он спро-
сил у Феди:

— Казаков, ты читал записки Свирчевского?

— Самый первый,— ответил Федя кратко.

Кузьма не сразу нашелся, что сказать дальше:

— Нравятся люди?

— Они не могут служить примером, это не образец.
У Кости у самого биография подмоченная, вот он и
собирает экземпляры...— произнес Федя, как заученное
с чужих слов, хотя и с некоторой иронией. Недосказал
и махнул рукой. Даже ссутулился.

Поднимались в гору. Вдали засверкали огни же-
лезнодорожной станции, за лесом послышался бас
электрички. Все прибавили шагу.

ГЛАВА 2

Дежурный электрик на подстанции цеха, старая
одинокая Арина Павловна Бушуева вставала в пять.
Каждый день она мыла полы, наводила в квартире об-
разцовый порядок, и все у нее сверкало, блестело чи-
стотои: появись в воздухе пылинка — и та бросится в
глаза. Полчаса энергичнейших движений с тряпками,
щетками, веником Арина Павловна называла «физ-
спортивной зарядкой».

Потом она умывалась холодной водой до пояса,
наспех причесывала седые волосы, остриженные под
мальчишку, и съедала обильный завтрак— больше сво-
его обеда и тем более ужина. Худая, прямая, с кости-
стым лицом задиры, она считала себя в расцвете сил
и тщательно соблюдала разработанный на собственном
опыте режим.

В семь утра Арина Павловна отправлялась на за-
вод, даже если ее смена — с четырех дня.

В семь утра выйдешь на любую из рабочих окраин
Свердловска, что опоясали старинный город кольцом
современных многоэтажий, и сразу видишь своеобра-
зие жизни таких кварталов. Все люди па улицах уст-
ремлены в одну сторону.

Да-да! Сначала нас трое — четверо. Мы, может
быть, даже незнакомы, но идешь и словно ощущаешь
плечом плечо товарища, шагающего- по другой стороне
тихой улицы, или впереди, или позади. Воздух чист,
прозрачен, тротуары выметены, от политых газонов
тянет влагой.

Сворачиваешь с товарищами на улицу, более ожив-
ленную, и видишь, что нас уже тридцать — сорок. И,
как прежде, все движутся в одном направлении, к за-
воду, мерно урчащему невдалеке. Все ближе к нему,
еще ближе. И вот распахивается центральная маги-
страль всего рабочего района, самая просторная, са-
мая благоустроенная улица, упирающаяся в широчен-
ные, словно вход в парк, ажурные ворота.

Народу уже сотни. Многие шагают прямо по мо-
стовой. Ни одного встречного, все только туда. Люди
идут на завод.

Конечно, речи о долге и дисциплине не услышишь
в этом говорливом потоке; мужчины, женщины, пар-
ни, девушки тихо переговариваются, здороваются,
улыбчиво кивают знакомым. И о коллективизме никто
здесь никогда не говорит. Но это великое чувство
владеет каждым. Забываются все домашние радости
и передряги, житейские заботы и стремления — все от-
ступает на «потом»..Лавина твоих товарищей по заводу
становится шире и шире, густеет и сплошным потоком
спокойно вливается в несколько дверей проходной. Те-
перь ты частица энергии, заступающей на смену, встаю-
щей за работу. Теперь ты неотделим от товарищей.

Такой поток людей течет к заводу и днем, около
четырех, и перед полуночью. Но утром он более явст-
вен, монолитен и может завлечь. Не один мальчишка-
младшеклассник опаздывал в школу, если занятия у
него с восьми. Забудутся, увлекутся общим потоком и
утащатся с книжками в портфеле до самой проходной.
Да еще потом стоят, глазеют на громады корпусов из
бетона и стекла, прислушиваются к жужжанию мото-
ров, перестуку металла, уханью ковочных прессов, к
негромкому веселому гомону людской лавины, по ал-
леям растекающейся в цехи.

Арина Павловна любила входить на завод именно
утрами.

Сперва она мельком просматривает доски показа-
телей: как сработали цехи? Затем сворачивает с глав-
ной аллеи в просторный тенистый сквер с цветником,
против заводоуправления. Цветы — ее слабость. Она
тихо улыбается плотной шеренге твердых кустов ака-
ции, обрызганной желтыми пятнышками скупых ле-
пестков, и задерживается у сирени — полюбуется вытя-
нутыми сердечками листьев, постоит, вдыхая отдален-
ный аромат. Сирень уже отцветает, и горячие запахи
печей, машинного масла, эмалевой краски отнимают у
нее недавнее превосходство.

Заводской сквер с клумбами — гордость Арины
Павловны. Когда затеяли создать его, она перессори-
лась со всеми, кто возражал, мешал, бездействовал.
А сколько кабинетов исхожено, по скольким письмен-
ным столам она стучала кулаком, пока добилась, чтобы
в штате коммунального отдела завели постоянного са-
довника! Это в те-то времена, когда началась борьба
со штатными излишествами!

И, уронив худые руки, старая женщина счастливо
жмурит блестящие глаза, подставляет сухонькое лицо
утреннему солнцу. Вокруг цветы. Клумбы, как разбро-
санные по асфальту лоскутья китайской парчи.

Затем Арина Павловна проходит несколько шагов
еще, по самому краю дорожки, задевая широкой су-
конной юбкой светло-синие соцветия лобелии, и опять
останавливается. В конце сквера, за огромным кустом
чубушника, на скамейке сидят парень и девушка. Мо-
жет быть, они только что встретились — пошептаться
перед сменой? А может быть, пробыли здесь всю ночь?

Чубушник — жасмин наших северных широт — то-
же отцветает. Белые лепестки усыпали асфальт возле
парня с девушкой. Потрогав тонкие ноздри, Арина
Павловна несколько раз вдохнула едва уло-в-имый за-
пах. Вспомнилось, как сорок с лишним лет назад де-
вушки на тесных нарах в казармах Путиловского за-
вода певали жестокий романс: «Подари ты мне ветку
жасмина...»

Сзади подошел седой, гладко выбритый садовник
с метлою под мышкой.

— Ну, что гвардия? Жива? — начал он панибрат-
ски, но почтительно приподнял выцветшую бесформен-
ную шляпу. Затем с чувством пожал Арине Павловне
руку: —Рад тебя приветствовать, Аринушка! Замечта-
лась? Чубушничек нюхаешь?

Влюбленные на скамье невдалеке растрогали Арину
Павловну. Но выказывать умиление... Ни в коем слу-
чае! Она остро глянула в сторону, поверх цеховых
крыш, насупив серые брови, и сказала предельно сдер-
жанно:

— Я каждый день убеждаюсь, что мы нашей моло-
дежи дали все... Все!—повторила она. В голосе, глу-
хом и низком, ни малейшей чувствительности.— Я до
сорока лет не знала, как пахнет жасмин.

Пряча скептическую улыбку, садовник надвинул
шляпу на глаза.

— Запах жасмина — это точно. Но чубушник на-
зывают ложным жасмином. Я в справочнике смотрел.

— Ложный? Что ты, старое барахло, хочешь этим
сказать?

Пропуская мимо ушей привычные ему сильные вы-
ражения Арины Павловны, садовник ткнул метлой на
парня с девушкой.

— А вот они сидят, воркуют... Я их знаю еще по
цеху. Передовики! Поворкуют под жасмином — поже-
нятся. Поживут с полгодика — разойдутся: «характе-
рами не сошлись». Разве я не знаю нашу молодежь?
Ты сколько лет с Ильей жила? Без малого тридцать?
И в гражданскую войну весь фронт с ним прошла, и
голод, и все на свете. Сколько лет, как он помер?
Шестнадцать? Восьмой год я тебе предлагаю: выходи
за меня — не хочешь, память Ильи бережешь. Вот...—
Он сдвинул черенком метлы шляпу на затылок и ру-
кавом отер вспотевший загорелый лоб.

Арина Павловна пытливо посмотрела на него и с
тревогой — на влюбленных.

— Односторонне воспитываем,— согласилась она, и
лицо стало неподвижным, отчужденным.

Справа рос иглистый шиповник. Тонкие изогнутые
ветки, густо покрытые шипиками и щетинками, при-
чудливо переплетались, усыпанные бледно-красными
душистыми розами. Арина Павловна, занятая хмуры-
ми мыслями, безотчетно потянулась к цветку: она лю-
била прикладывать к губам прохладные пахучие ле-
пестки. Но отдернула руку: накололась, па пальце вы-
ступила кровь.

— Будь ты трижды три!..— выругала она садовни-
ка, обсасывая палец.—Ты выведешь розы без шипов?
Который год хвастаешься.

Садовник обидчиво усмехнулся. И, словно продол-
жая предыдущий разговор, сказал:

— Перво-наперво — трудно. А потом, если один об
этом заботиться будет, ничего не получится, да и день-
жата нужны. А у нас на заводе только о тоннах и про-
центах думают. Розы есть — и ладно. Надо будет кому
преподнести — шипы можно обломать.

— А на живом, кусте все колючки отрубить? За-
сохнет?

— Засо-о-охнет!..

...И вскоре Михаил Савватеевич Светличный стоял
почти навытяжку перед Ариной Павловной, слушал ее
и никак не мог понять: отчего старая раскипелась?
Медленно, со всей силой она опускала на стол сухо-
щавую ладошку ребром:

— Не занимаемся молодежью! Не воспитываем!
Народ нашей молодежью недоволен. Позор нашему
партийному бюро: упускаем самое главное!..

Светличный несколько раз бросался к двери, про-
верял, плотно.ли прикрыта, и возражал, осторожно, вы-
жидающе:

— Народ... молодежь... Ты ошибаешься, товарищ
Бушуева... Ты сама прекрасно знаешь, какова наша со-
ветская молодежь. А с отдельными чуждыми проявле-
ниями мы боролись и будем...

Он тут же умолк. Понял, что старухе надо выкри-
чаться и тогда можно поговорить толком. А Арина
Павловна, подытожив, что весь год бюро работало ни-
кудышно, не унималась:

— Опять же: Баклеева когда накажем?

«Чтоб ей!..» Светличный сел, устало запустил все де-
сять пальцев в прямые, жесткие волосы и почесал го-
лову.

Давнишний случай! Начальник цеха Баклеев сквер-
нословил. Этим болеют многие языки на заводе, осо-
бенно в цехах с шумной работой. Светличный как-то
даже теоретизировал, объясняя причину ругани: на
производстве, дескать, такой грохот и лязг, что обыч-
ное слово не доходит до обыкновенного уха, а вот
загнет человек словцо пожирнее — и все попятно.

Несколько раз начинала Арина Павловна поход
против брани. Но безуспешно. С нею соглашались, но
у всех дела, и до таких пустяков руки не доходят. Ког-
да же Баклеев погано обругал одну лаборантку, мать
погибших фронтовиков, Арина Павловна потребовала
поставить вопрос на партийном бюро.

Светличный перетолковал с Баклеевым, пожурил
его и замял дело. Не обсуждать же старого руководи-
теля цеха из-за нескольких слов, сорвавшихся на нерв-
ной работе! Но Арина Павловна не успокоилась.
Сходила в партком завода, и Светличному посоветова-
ли заняться этим как следует. Но он так ничего и не
предпринял.

Тогда Арина Павловна выступила на партийном
собрании, отчитала Баклеева так, что тот вспотел от
лысины до коленок, и Светличному досталось. И, ка-
залось бы, хватит. Но нет! Арина Павловна снова по-
требовала обсудить поведение Баклеева и наказать
его.

Отговорившись тем, что после собрания бюро это
сделает, Светличный тянул. И вот Арина Павловна,
опять за свое:

— Или обсуждаем, или я обращусь в райком. Я и
до ЦК дойду!

— М-м-м! — воскликнул, закачав головой, Михаил
Савватеевич, хлопнул себя по лбу и вытащил из кар-
мана сложенный вчетверо лист.— Совсем забыл! Еще
одно дело. Надо срочно обсудить. Ознакомься-ка.

Арина Павловна повертела бумажку перед глазами
и вернула:

— Прочитай сам, я без очков.

Михаил Савватеевич не без удовольствия (сумел-та-
ки переключить разговор на другое!) прочитал коллек-
тивное заявление девушек на Федю Казакова. Проис-
шествие на озере излагалось подробно, и двадцать пять
подписавшихся требовали сурово наказать Федю за
«невиданное хулиганство».

— Вот организатор! — засмеялась Арина Павлов-
на.— Давно ее надо комсоргом цеха рекомендовать.

Михаил Савватеевич не понял, посмотрел на нее
подозрительно: уж не рехнулась ли старая?

— Организатор, говорю, хороший — младшая доч-
ка у Крутых, Любовь,— объяснила Арина Павловна,—
Двадцать пять подписей за одно утро собрать сумела,
А дело, вижу, пустячное: баловалась молодежь, и толь-
ко. Спроси Порошина, что там было. Он ездил с ними.

Про себя Михаил Савватеевич помянул лихом ее
осведомленность, но спросил бодро:

— Обсудим, не откладывая в долгий ящик?

— А почему так? — насмешливо вздохнула Арина
Павловна.— Дело начальника цеха тянем месяцами, а
рабочего надо разбирать немедленно?.. Молчи, молчи!
Знаю, ты сейчас скажешь, что я делаю неуместные
обобщения, что я загибаю...

— Ты же только что шумела: плохо воспитываем
молодежь... Между прочим, еще одно... Любопыт-
ное!..— добавил Михаил Савватеевич, нахмурив жи-
денькие брови, но стараясь глядеть веселее.— Пороши-
на некоторые хотят выбрать в новый состав партийного
бюро. А Казаков видел сего, известно, семейного ин-
женера в три часа ночи на улице с какой-то девицей,
причем в самых откровенных любовных проявлениях.
Вот мы сейчас...

Арина Павловна притворилась, что ничего не слы-
шит.

— Кузьму Порошина выберем секретарем! — Она
тихонько стукнула ребром ладошки по столу.— Я тебе
об этом уже сказала. Молодежь его любит, идет за
ним. А мы, старики, не отстанем.
— Но ведь не комсорга нам надо выбирать, а
парт...

Михаил Савватеевич умолк. Вскинул руки, запус-
тил пальцы в шевелюру и замер. «Нет, старая, ты дей-
ствительно начинаешь терять рассудок! И ходишь, на-
верное, всех настраиваешь перед отчетно-выборным.
Погоду делать хочешь?..»

*
*

Буйно переменчива погода на Урале. Смотришь, в
ночь под Новый год промчится над Свердловском су-
масбродный ливень, насквозь вымочит шубы прохожих,
дочиста смоет снег с городских крыш. А то в мае на-
летит буран, занесет снегом свежую травку, наворотит
сугробы под цветущими черемухами, сморщит моло-
дые побеги тополей.

И в начале этого уральского лета жара вдруг спа-
ла, подул вондулук. Непрерывный, напористый, он
словно выскочил из Гнезда Ветров — мрачнейшего гор-
ного узла на Приполярном Урале — и тяжело потек
вдоль хребта, придавливая холодом города в низинах.
Небо закуталось в серую косматую овчину. То с гро-
зою град, то ледяной дождь.

Каждый день неожиданности!..

Феде Казакову Кузьма был вынужден доверить
печь. Старый сталевар Крутых выпустил очередную
плавку и, как будто между прочим, сказал зятю:

— Товарищ сменный мастер! Завтра я на работу не
выхожу. Болеть буду. Ей-богу, Кузьма! Что-то жжет
под ложечкой. Бригадой будет командовать Федор.
Я его достаточно обучил. Ему давно пора горы воро-
чать, а не лодки с девками.

Что Кузьма мог поделать?

А за минуту до партийного собрания в коридоре
цеховой конторы произошла короткая перепалка. Ми-
хаил Савватеевич Светличный отпирал дверь красного
уголка, где все было приготовлено для торжества. Во-
круг столпились. Стертый ключ проворачивался в сква-
жине, дверь никак не открывалась, и Михаил Саввате-
евич нервничал.

К двери протолкалась Арина Павловна, платок упал
с головы на плечи, коротко остриженные волосы
всклочились.
— Мишенька, я надеюсь, мы сегодня все-таки раз-
берем дело Баклеева?

— Что ты, Арина Павловна!.. Совершенно неумест-
ный вопрос.

— То есть как это неуместный?

И надо же было рядом оказаться самому Баклееву!
Высокий, сутулый, он, дернув плечом, нагнулся к Ари-
не Павловне, потрогал свой кадык и приготовился что-
то произнести. Но Михаил Савватеевич опередил его
(ключ все проворачивался), сказал раздраженно:

— Товарищ Бушуева! Срок полномочия старого
бюро истек. Теперь это не ваше дело.

— Что-о?— Арина Павловна с угрозой шагнула к
нему.— Может, меня уже и в партии нет?

Она потеряла самообладание. Повернулась к Бак-
лееву и у всех на глазах с размаху шлепнула его сухой
ладошкой по небритой щеке.

— Это тебе за поганый язык, матершинник!—И до-
бавила, обращаясь к остальным:— Прошу теперь, това-
рищи, разобрать наше дело. Наше!..

Михаил Савватеевич на всякий случай пригнулся.
Тут и дверь открылась. Арина Павловна первая вошла
в зал и заняла свое обычное место в переднем ряду.

Собрание сразу пошло по непредусмотренному рус-
лу. Ни Светличного, ни Баклеева в президиум не вы-
брали. Председателем оказался Кузьма. Утверждая по-
вестку, он спросил, как же с делом Арины Павловны.
Почувствовал, что большинство в зале красного уголка
думает о том же. Но все молчали. Выждав немного,
Кузьма предложил:

— По-моему, разумнее не отвлекаться от основно-
го вопроса. Поручим будущему составу бюро в трех-
дневный срок разобраться. А при обсуждении отчетно-
го доклада коммунисты учтут такие безобразия...

Приняли единогласно. Кузьма ощутил свою силу.
Вы когда-нибудь испытывали такое? Испытывали?..
Полный зал. Вы в президиуме, ведете собрание. Боль-
шинство присутствующих хорошо знает и понимает вас,
а вы их. Вы угадываете не только их настроение, нои
стремления. Всем хочется, чтобы собрание повлияло на
людей, на дела, на жизнь коллектива, изменило к луч-
шему. И от поведения председателя зависит многое...

Михаил Савватеевич успел подсунуть Кузьме шпар-
галку и записку: «В свете новых решений как предсе-
датель не диктаторствуй». В шпаргалке — подробней-
ший план собрания, отпечатанный на машинке: «Слово
по составу президиума предоставляется такому-то.
Список президиума (уже сорвалось: состав другой).
Регламент предлагает тов. Буранбаев. Докладчик —
тов. Светличный. В прениях выступают такие-то и та-
кие». И наспех карандашом добавлено: «Порошин».

Дальше в шпаргалке расписано все, чему полагает-
ся быть на собрании: «Слово для оценки работы
бюро — такой-то. Перерыв. Предлагает в список для
тайного голосования: такой-то одни кандидатуры и та-
кой-то другие...» Не хватало лишь перечня будущего
состава бюро. Кузьма заглянул на оборотную сторону
листка. Оказалось, и такой список приготовлен...

Никогда Кузьма не прикидывался дурачком. А тут
взял да и прикинулся. То ли общий тон начатого собра-
ния захватил его, то ли в душе поднялись штыки
против этакого формализма. А может, просто раздра-
жала глупо-восторженная физиономия Феди Казакова?

Будто не понимая, что к чему, Кузьма пробормотал:
— В президиум, товарищи, поступила записка...
И прочитал собранию обе бумажки Светличного.
М-м-да-а-а!..

Кажется, Карл Маркс заметил, что, смеясь, люди
расстаются со своим прошлым. Неудержимый хохот
загремел в красном уголке электроплавильного цеха.

Едва председатель немного успокоил собрание,
громко-громко заворчал сталевар Салават Буранбаев:

— Говорил: не пиши меня, товарищ Светличный,
регламент предлагать. Вот, пожалуйста! Ай-яй-яй-яй!
Сми-и-щно!..

И это ехидненькое, с башкирским акцентом, бро-
шенное как ругательство «сми-и-щно!» тоже вызвало
хохот.

Наконец начался доклад.

Еще ни разу в жизни Михаил Савватеевич столь
остро не критиковал всех и вся, и себя в том числе. Он
отчаянно размахивал руками, словно пловец посреди
озера, который увидел предгрозовую тучу, услышал
тревожные крики птиц и бросился к далекому берегу.
Он поминутно' поглядывал на дверь, ожидая на подмо-
гу представителя парткома, и явно тонул.
Доклад перебивали репликами: «Правильно!», «Не-
правильно!»— и председатель собрания энергично
наводил порядок. Но последним тезисом Михаила Сав-
ватеевича был разгром Кузьмы, и Кузьма не вмешивал-
ся; в зале стало шумно. Оратор плохо чувствовал ауди-
торию, загорался и угасал сам по себе.

— Вот, товарищи,— взывал он,— перед вами у всех
на виду самый безответственный коммунист в нашей
парторганизации! За отчетный период на партийных
собраниях три раза и на заседаниях партийного бюро
дважды товарищу Порошину указывалось на необхо-
димость вплотную заняться осваиванием новых марок
сталей по требованиям специального заказа. Мы не в
курсе, для какой надобности у академиков есть необхо-
димость в указанных металлах специальной прочности,
тугоплавкости и так далее, не наше дело, что они
затеяли: на Марс лететь или дырку насквозь в земном
шаре пробить для непосредственного общения с Аме-
рикой, хе-хе-хе!.. Но наука, товарищи, идет вперед, и
мы должны дать необходимую сталь. Что же мы имеем
на сегодняшний день? Придет срок выполнения этого
заказа, товарищи, и я со всей ответственностью заяв-
ляю: мы дать эту сталь не сможем. Потому что това-
рищ Порошин Кузьма Данилович потерял чувство от-
ветственности перед коллективом завода за порученное
ему партийной организацией дело. Он вразрез с реше-
ниями партийных собраний и заседаний партийного
бюро считает, что здесь неправильная система. Пусть
он доложит сегодня отчетно-выборному собранию, поче-
му он так считает...

Чувство меры Михаил Савватеевич потерял.

Зато в прения записалось сразу двенадцать чело-
век. «Сорок четыре и четыре десятых процента всего
списочного состава партийной организации цеха»,— по
привычке подсчитал Михаил Савватеевич.

— Ерунду в докладе сообщал, буквально чудак
человек!—сказал, выступая, Салават Буранбаев.—
Почему новый металл не наше дело? Наша наука? На-
ша!.. Это раз... А два — совсем смешно. Поезд не туда
ушел — стрелочник виноват? Почему Кузьму ругал?
Кузьма — сменный мастер. Почему себя не ругал?
Почему начальника цеха не ругал? Баклеева главная
сипа! Почему отдел технолога не критикуешь, плано-
вый отдел, все заводоуправление не трогаешь? Поче-
му директора завода не ругал?

Михаил Савватеевич бросил реплику:

— Директора здесь на собрании нет!

— Вижу!—крикнул Салават.— Это неважно. Я бу-
ду ругать — ты пиши, пойди, доложи!..

И окончательно сразил Михаила Савватеевича Фе-
дя Казаков. Когда обсуждали список для тайного го-
лосования, Михаил Савватеевич взял слово, чтобы от-
вести кандидатуру Кузьмы, и, между прочим, сообщил:

— Поступил сигнал, что у товарища Порошина не
все в порядке в смысле моральной устойчивости. Же-
нат, двое детей, а его видели поздно ночью с какой-то...

— Это я шутя вам рассказал! — крикнул Федя.—
Он с женой был, с Людмилой Васильевной!

Смеясь, люди расстаются со своим прошлым... Ком-
мунисты цеха на этом собрании расстались со своим
многолетним секретарем Светличным, не выбрали в
новое бюро.

К концу приехал срочно вызванный Светличным
секретарь парткома Шестаков — большой, наголо
бритый и усатый веселый человек. Он редко бывал у
сталеплавильщиков: на заводе множество цехов, а
здесь Светличный сам член заводского парткома.

— Ну, брат, и порадовал ты меня! Даже в список
тебя не внесли? Это же политический скандал! — не-
весело сказал он Светличному и на несколько минут
уединился с ним в кабинете начальника цеха.

Новое бюро выбрало секретарем Кузьму Пороши-
на. Шестаков поздравил, подчеркнул его молодость,
которой всегда, дескать, присуща горячность, потом
отпустил всех, оставив бывшего и нового секретарей,

— С чего, товарищ Кузьма, думаешь начинать?

Кузьма не был готов к такому разговору:

— Видимо, с плавок по спецзаказу.

— Верно. Помни, Ленин учил: хозяйство — самая
интересная политика. Этих плавок вот-вот от нас по-
требуют. Надо — подбросим вам специалистов...

Ошеломленный результатом собрания, Кузьма ни-
как не мог свыкнуться с мыслью, что он теперь секре-
тарь. Он!.. В случае чего — обращаться в партком?
Ладно. Михаил Савватеевич как член парткома обя-
зан помогать во всем? Ладно. Партийная молодежь
слишком быстро идет на смену старикам? Ладно.
Впрочем, какая же молодежь? Кузьма пятнадцать лет
в партии.

— Ничего,— говорил Шестаков.— Скоро все мы
сядем на ваш цех, помогать будет кому. Это, брат, та-
кой заказ, что везде надо усиливать прочность: и обо-
рудование в цехах и резцы на станках. А значит, и пар-
тийную работу.— Он засмеялся, пошевелив усами.—
Не иначе, наши академики задумали пуп земли найти.
Но только ты, Кузьма Данилыч, не воображай себя пу-
П0хМ земли, учти горький опыт своего предшественни-
ка... Ну, спокойной ночи! Жду тебя в парткоме, прино-
си план работы нового бюро. От плана и танцевать с
тобой начнем.

Кузьма шагал домой, и, как часто это бывает, хо-
рошие мысли приходили в голову после времени. Вот
это надо было бы сказать Шестакову, и это, и это...
И о том, что парторганизация не должна быть в под-
чиненном положении у администрации, иначе — бюро-
кратизм, голая команда, копирование буржуазных ме-
тодов хозяйствования. И о том, что главное — это раз-
вивать инициативу масс, и самое главное для секрета-
ря— уметь формировать коллектив, каждого человека
в нем, а это значит изучить каждого глубоко и всесто-
ронне.

Кузьма огорчился, что не успел высказаться. А о
предстоящей повседневной помощи Светличного дума-
лось грустно-грустно, в предчувствии столкновений
с ним.

Моросил скользкий холодный дождь. Но Кузьма не
тотчас понял, что утром вышел из дому без плаща, без
кепки: нет Людмилы, некому позаботиться. Почувство-
вав, что пиджак уже насквозь мокрый, он смачно вы-
ругался:

— Погода!.. Будто осень .. На три месяца вперед
живет. Время решила обгонять, что ли?

Отпуск пришлось отложить, послал жене теле-
грамму.

*

Встретив на вокзале Людмилу с детьми, Кузьма
сразу же сообщил о перемене в своей жизни. Но жена
как-то безучастно про-изнесла: «Ну, поздравляю»,— и
только. Это обидело. Кузьма замкнулся, в трамвае за
всю дорогу они не произнесли ни слова. И дети — Са-
шка с Машенькой — тоже притихла, подавленные столь
необычным холодом между родителями. Трамвай полз
невыносимо долго.

Дома Кузьма пригляделся к жене: почему вдруг
она такая угловатая, колюче-нервная и усиленно на-
пускает на себя спокойное равнодушие? Часто погля-
дывает в зеркало, поправляет прическу, упрямые губы
вздрагивают.

— Что случилось?— по-настоящему встревожась,
спросил он.

Людмила отпустила ребятишек во двор и рассказа-
ла, что у нее пытались украсть Машеньку. Никогда бы
в жизни Кузьма не поверил, что у нас воруют детей!
Под Свердловском, на маленькой станции — Людми-
ла не помнила, на какой именно,— Машенька вдруг ис-
чезла. Мать быстро хватилась ее. Сосед по купе, моло-
дой инженер, с которым ехали всю дорогу, тут же вы-
глянул из вагона и заметил, что девочку ведет по пер-
рону какой-то парень. Сосед мигом кинулся, догнал и
отнял ребенка. Когда Людмила выбежала в тамбур,
поезд уже трогался, молодой инженер взбирался по
ступенькам с Машенькой на руках. Все решила какая-
нибудь минута.

Если бы не этот предупредительный сосед!.. Как
выяснилось, с Машенькой в коридоре вагона заговорил
какой-то подозрительный субъект и предложил пойти
с ним поискать папу — девочка доверчиво согласилась.

Кузьма усомнился:

— Тут что-то не так. Кто же этот похититель?

— Успел убежать, скрылся.

Людмила восторгалась, расхваливала спасителя.
Обычно она пренебрежительно отзывалась о мужчи-
нах. Кузьма еще никогда не слышал, чтобы она так
превозносила чьи-нибудь достоинства. Это действовало
на него неприятно: ревность, что ли? И он повторял за
женой безотчетно: «Так, так... Пономарев? Павел? Из
Ленинграда? Только что окончил металлургический фа-
культет, но ему уже под тридцать: долго служил в ар-
мии? Назначен к нам на завод?»

— Что-то уж слишком он у тебя идеальный... Мо-
жет быть, еще скажешь, что он будет работать у нас в
цехе?

— Вполне возможно: он электроплавильщик. И по
характеру такой, что не задержится в заводоуправле-
нии. Это ваш будущий начальник цеха.— Людмила
увидела усмешку мужа и рассердилась.— Не вообра-
жаешь ли ты, что я в него влюбилась? Это тебе, бесчув-
ственной железке, безразлично, пропала бы дочь или
нет! — Она подошла к окну, проверила, во дворе ли
дети.— В вагоне рассказывали, есть такие сумасшед-
шие бабенки, одинокие: женихов ведь не хватает... Уви-
дит ребеночка посмазливее — на все готова... Мне,
знаешь, даже как-то жалко стало таких женщин...

— Но украсть-то, говоришь, пытался парень?— не-
доумевал Кузьма.

— Сама побоялась — наняла.

Кузьма сидел на низеньком диване. Людмила, на
высоких каблуках, проходила мимо, и он, обняв ее ко-
лени, привлек к себе. Он любил смотреть на нее вот
так, снизу, приникая к стройным ногам. Вернулся
обычный лад, влюбленно-шутливый тон.

— Только и всего?— Кузьма, тихо смеясь, спрятал
лицо в складках ее платья.

— Бес-чув-ствен-на-я же-лез-ка!— порывисто по
складам произнесла Людмила и, положив кулаки ему
на голову, еле сдержалась, чтоб не поколотить.

— А у нас с тобой ничего не изменилось? — с озор-
ной придирчивостью спросил он.

— Не знаю...

ГЛАВА 3

В контору вбежала счетовод Сонечка Шипкова. Гла-
за ее округлились больше, чем обыкновенно. Сев за
свой заляпанный чернилами стол, она отодвинула бу-
маги в сторону, достала из ящика сумочку, вынула
зеркальце и начала густо пудриться. Делала это она
неумело и просыпала пудру на подол коричневого
школьного платья. И как ни старалась затереть щеки,,
пунцовый румянец выдавал возбуждение.

Люба Крутых, не отрываясь от работы, спросила:

— Что, Сонечка? Ты опять влюбилась?

— Ой, девочки!.. Нет еще!..— Сонечка повернулась
к подругам и преувеличенно томно покачала головой.

Затем приложила пальцы к вискам и взъерошила
рыжие завитушки, и без того торчащие в разные сто-
роны. Все в комнате засмеялись.

— Тише, девочки!—За дурашливостью Сонечка
прятала свое волнение.— Я видела нового инженера.
Вот красавец! Просто прелесть! Тс-с-с! Любовь Василь-
евна, это в вашем вкусе. Знаете, брюнет. Мужествен-
ный! Глаза серые. Взгляд? Взгляд — смерть всем вра-
гам! Профиль? Профиль не кур-но-сый! — произнесла
она по слогам и даже взвизгнула от удовольствия.

Люба Крутых сказала строго:

— Ну, хватит. О вкусах мы поговорим после ра-
боты.

Девушки притихли. Каждая уткнулась в свои дела.
Затрещал арифмометр. Кто-то сдержанно вздохнул.

За стеной напряженно гудели электроплавильные
печи. А в огромные распахнутые окна конторы, лениво
кивая, заглядывали облитые солнцем верхушки старых
тополей. За ними небо, густо-синее, теплое.

Любин стол у самого окна. Сбоку, на фоне темно-
зеленой стены, отражалась в раскрытой створке, как в
зеркале, гладко причесанная черная головка, склонен-
ная над расчетами цехового плана. Случайно Люба по*
вернулась к стеклу и удивилась: как это раньше она не
замечала, что рядом такое хорошее зеркало?

Мизинцем Люба заправила за ухо несколько выбив-
шихся волосков. Захотелось посмотреться в настоящее
зеркало, но она отогнала это желание и углубилась
в цифры.

А когда невзначай сдвинула в сторону лист милли-
метровки перед собой, то увидела, что и настольное
стекло на темном ледерине — тоже зеркало. Правда,
тусклее. Рассмотрела лишь густые, чуть раскосые и по-
чти сросшиеся брови да пухлые губы.

«Уж какая есть»,— кротко решила она и, почув-
ствовав на себе взгляд, обернулась.

— Во парень!—прошептала Сонечка, показывая
большой палец и озорно подмигивая.

Это рассердило Любу, но она лишь снисходительно
сощурилась: не к лицу серьезному технику-экономисту
обращать внимание на глупые выходки девчонки, вче-
рашней школьницы, у которой что ни день, то новый
кумир: то артист музкомедии, то воспитатель ремеслен-
ного училища, то какой-нибудь сталевар. До вчераш-
него дня от Сонечки только и слышали, что о Феде Ка-
закове: голубоглазый, блондин. А сегодня, пожалуйста,
новый: брюнет с серыми глазами. Какое непостоян-
ство!

Тихое возмущение все же мешало работать, и Лю-
ба решила, что ей нужен журнал плавок. Встала, при-
брала на столе и направилась в цех. Едва вышла из
комнаты и прикрыла дверь, как там снова раздался
Сонечкин голос:

— Девочки! Держу пари, что Любовь Васильевна
пошла смотреть нового инженера. Держу пари, что она
влюбится!—Сонечка выдержала паузу и продолжала
дурашливо. Люба слушала.— Да в такого и нельзя не'
влюбиться! Держу пари, что теперь самый видный
мужчина на заводе он. Пономарев! Павел Александро-
вич!..

Люба представила себе, как Сонечка поднимает
вверх выпачканный в чернилах палец. Хотела вернуть-
ся и заключить пари, чтобы потом выспорить. Но бла-
горазумие одержало верх: нельзя же вести себя, как
девчонка, ведь ей уже скоро двадцать!

— Болтушка,— беззлобно обозвала она Сонечку и
заспешила в цех.

Конечно, ее не взволновал приход в коллектив но-
вого молодого инженера. Но уж не тот ли это, что спас
в поезде племянницу Машеньку?

Специально искать встречи с ним? Ни в коем слу-
чае! Но все-таки Люба прикинула: «Сидел у начальни-
ка. Сейчас Баклеев, наверное, повел его по цеху».

Не успела она пройти и половины длинного широко-
го коридора, вдоль которого размещались все контор-
ские комнаты и кабинеты, как увидела начальника це-
ха с высоким молодым человеком. Они шагали навст-
речу.

Длинный, неуклюжий и худой, в мешковатом пид-
жаке, Баклеев почти загораживал собою нового инже-
нера. «Горбится наш Георгий Алексеевич»,— подумала
Люба, сравнивая их. Быстро одернула черный халат,
поправила воротничок цветной кофточки.

— А вот и наша Люба Крутых!—воскликнул Бак-
леев.— Знакомься, Пономарев. Плановик цеха, дочь
знатного сталеплавильщика Василия Ивановича Кру-
тых.

Люба подала руку. Пономарев пожал по-простецки
крепко, сказал «Павел», и она смутилась. Лицо его (и
Людмила и Сонечка правы!) и в самом деле красиво:
мягкие черты, досиня-черные, чуть волнистые волосы,
сильный подбородок и прямой нос. Взгляд острый.

— А я вас уже знаю. Вы дочку моей сестры спас-
ли,— сказала Люба и смутилась еще больше.

«Ой, к чему это я так себя рекламирую?» — поду-
мала она. Но он лишь кашлянул в легком замешатель-
стве и ничего не ответил.

— Она у нас знаменитая артистка. Поет,— похва-
стался Баклеев и бесцеремонно потащил инженера
дальше.— Невеста! Хочешь, поженим?

За год работы в цехе Люба научилась легко прини-
мать шутки Баклеева. Но сейчас нельзя было его не
одернуть. Она сощурилась и резко ответила:

— Я, Георгий Алексеевич, еще не просила сватать
меня.

Пробормотав что-то невнятное, Баклеев взмахнул
рукой, словно оттолкнулся от Любы.

* *
*

Кузьма Порошин вернулся из партийного комитета,
где изрядно похвалили его план работы, и, довольный,
похвастался Бушуевой.

— Зря обольщаешься,— сказала Арина Павловна.
Она была не в духе и басила.— Во-первых, нового сек-
ретаря не ругают, чтобы поддержать. А во-вторых, ес-
ли цех план выполняет, значит, партийная работа будет
на достаточном уровне. Наш партком так считает.

Кузьма обиделся и начал язвительно:

— Знаешь, дорогая Арина Павловна, как зовут те-
бя за глаза?

— Осколком военного коммунизма? Это я сама
про себя сочинила,- невозмутимо ответила она.— Ты
думаешь, я не знаю, кто такая я есть? Я свое место по-
нимаю. Я держусь внизу. В низах партийные люди то-
же нужны, особенно такие, которые воевать способны
за партийную линию...

Кузьма прикинул: «Да-а. Нет у нас в цехе больших
людей, знатных передовиков, крупных деятелей
И Светличный, как всякий кооптированный варяг, не
стал патриотом коллектива цеха. Даже на заводской
Доске почета ни одного нашего нет». Он вытащил план
и приписал еще один пункт.

Зазвонил телефон.

Поговорив, Кузьма грустно вздохнул и долго дер-
жал трубку в руке.

— Вот, на мою смену инженера дают... Но я угово-
рю Василия Ивановича выйти на работу мастером.

— Это что, Баклеев звонил?— спросила Арина Пав-
ловна.— Его тоже надо нагрузить. Неправильно, когда
командиры не ведут в коллективе никакой практиче-
ской партийной работы.

— Подожди, Арина Павловна, не все сразу,— по-
кладисто возразил Кузьма.

— Долго годить — года не годятся. Что Баклеев,
первый день в цехе? Вечно он...

Стук в дверь прервал ее. Вошел новый инженер.
Вошел и удивленно поглядел по сторонам, словно
искал в комнате еще кого-то, третьего. Арина Павлов-
на догадалась, что он слышал ее бас. Отвернулась,
пряча улыбку.

— Мне надо секретаря партбюро, здравствуйте!—
сказал Пономарев и осекся: получилось слишком
громко.

Кузьма круто вскинул кудлатую голову, поднялся
из-за стола. Подвижный и улыбчивый, он смахивал на
деревенского гармониста. Так подумала Арина Павлов-
на, наблюдая, как встречает Кузьма нового человека.
В общем, она осталась довольна. Кузьма сильно трях-
нул руку Пономареву и весело заглянул ему в глаза.

— Зовут меня Кузьмой. А это, знакомьтесь, Арина
Павловна, член бюро. Давайте партийный билет.—
И закончил с шутливой угрозой: — Посмотрим, кто вы
такой!

Пономарев вынул пачку документов и с любопыт-
ством осмотрелся. Арина Павловна это заметила и то-
же поглядела вокруг, одним глазком. Большая солнеч-
ная комната партийного бюро показалась ей сейчас пу-
стоватой. На столе — видавший виды баян, вдоль
стен — дюжина облезлых стульев, неопределенного
цвета клеенчатый диван, крашеный шкаф с выцветши-
ми книгами за стеклом, громоздкий железный сейф,
разрисованный под дуб,— все потертое, больше бы под
стать не молодому Кузьме, а ей, старой Бушуевой.

Вздохнула: новую мебель надо, а то неавторитет-
ный кабинет. Она втайне гордилась новым секретарем.
Это она предложила собранию его кандидатуру. И сей-
час, увидев, как Пономарев изучает Кузьму, с удо-
вольствием подумала: «Пусть приглядывается — быст-
рее сдружатся».

Пономарев следил за движениями Кузьмы, ста-
раясь определить по ним его характер. Заметил, один
рукав смят сильнее другого: беря перо, Кузьма под-
дергивал рукав чуть не до локтя. «Непривычен к кан-
целярской работе»,— угадал Пономарев. Длинные,
сильные и подвижные пальцы Кузьмы навели на
мысль о нервозности. Но тут Пономарев ошибся: это
пальцы баяниста.

По ленточкам медалей «За Варшаву», «За Берлин»
Пономарев легко прочитал, что в Отечественную войну
Кузьма был на Первом Белорусском фронте.

— Вы, случайно, в бригаде Северцева не служили?

•— Нет. А что?— Кузьма пятерней вскинул волосы
назад, но они снова упали на лоб.

— Я вижу, вы на нашем фронте воевали.— Поно-
марев улыбнулся.— Я подумал: может, однополчане?

— Тоже танкист? Значит, друг по мотору?

Посмотрев удостоверение офицера запаса, Кузьма
расспросил, где Пономарев рос, как учился, семейный
ли. Объяснил, как встать на партийный учет, прикинул,
когда придет учетная карточка. Пономарев добавил:

— Я думаю, партийная организация запросит и мою
характеристику из института. Я бы привез ее с собой,
по на руки теперь не выдают.

— Запросим,— небрежно сказал Кузьма и вынул
новую тетрадь.— Какое партийное поручение дать вам?

— Что-нибудь потруднее, поинтереснее.

Кузьма отметил про себя: ответ бравый. Даже
слишком. И ему не захотелось с первой же встречи го-
ворить о том, ради чего Пономарев послан в цех: «Кто
его знает, может, он у печей и не задержится. Что я
буду распространяться о будущих спецзаказах?»

— Добро. На первых порах будете агитатором. По-
том мы вас изучим. Бери его, Арина Павловна, в свой
агитколлектив.
Пономарев с удивлением повернулся к старухе. Не-
подвижное лицо ее чуть ожило, и она заговорила поч-
ти мужским голосом:

— Очень хорошо. Руководить агитаторами у нас
будет энергетик Антоша Драчев. Я только слежу, что-
бы все работали, да слушателей организую. Вроде
диспетчера...

Пономарев встал и вежливо поклонился.

— Погодите,— Кузьма снова усадил его, взял теле-
фонную трубку.— Сейчас узнаю, где и как вас устраи-
вают.

Арина Павловна, встретив изучающий взгляд Поно-
марева, скупо улыбнулась:

— Так ты коренной ленинградский? Наш, питер-
ский, значит? А говор у тебя какой-то другой, слишком
правильный.

— Видите ли...— Пономарев чуть задумался.— Я
занимался в кружке художественного чтения. Нас там
приучали к литературной речи.

— Угу,— понимающе кивнула Арина Павловна и
поджала губы, словно' чего-то не досказала.

— А отдельную комнату никак нельзя? — спраши-
вал по телефону Кузьма.— Понятно. Знаю. Но все-та-
ки надо бы найти. Как?..

Стараясь угадать, что Кузьме отвечают, Понома-
рев вслушивался.

— Я вот гляжу на тебя, молодой человек, и сына
вспоминаю,— медленно, с едва проскользнувшей неж-
ностью проговорила Арина Павловна.— Такой же был...
Черненький, сероглазый...

Это растрогало Пономарева.

— Считайте и меня своим сыном, Арина Павловна.
У меня все равно никого нет, один как перст...

— Ничего. Мы тебя оженим,— лукаво усмехнулась
она.— Давай ко мне жить. У меня одна комнатка сво-
бодна. Как там, товарищ Порошин, с жильем для него?

Арина Павловна для пущей важности назвала Ку-
зьму по фамилии, и Пономарев посмотрел на негос ка-
ким-то новым любопытством. Кузьма улыбнулся едва
заметно, криво. Но ни он, ни Пономарев не начинали
разговора о происшествии в поезде.

— Пока только общежитие,— ответил Кузьма Ари-
не Павловне.— В одну комнату с Казаковым.
— Я даже не знаю, как будет лучше,— проговорил
Пономарев.

— Пока поживите,— распорядился Кузьма.— Там
все удобства, просторно, рядом с заводом. Арину Пав-
ловну стеснять не стоит, к тому же далеко...

Старуха обиженно отвернулась:

— Как хотите...

— Да, пожалуй, вы правы,— согласился Поно-
марев.

Он попрощался учтиво, с каждым в отдельности, и
отправился за ордером на общежитие. Арина Павловна
сидела молча, горсткой прикрыла глаза и не двига-
лась. Кузьма решил, что она задремала.

Почему он не заговорил с Пономаревым о проис-
шествии в поезде? Постеснялся старухи? Случай в по-
езде задел Кузьму. И не столько тем, что пытались
украсть его любимицу, сколько тем, что жена очень
жарко говорила о спасителе. Но расспрашивать Поно-
марева— значит или не верить Людмиле или дать ему
понять, что он очень понравился ей. Кузьма даже не-
множко гордился, что удалось поговорить с Пономаре-
вым так, как будто ничего не произошло.

Мужчины недолюбливают красавцев.

Однако Кузьма и колебался: «Тьфу! Хлюпик-интел-
лигент! В наше-то время, когда все говорится и делает-
ся начистоту, напрямик, без боязни столкновений, я
сробел! Трус!.. Впрочем, Пономареву было удобнее на-
чать разговор самому. Почему он не начал? Постеснял-
ся? Что ж, будет повод, заговорит сам?»

Кузьма посидел еще немного, задумчиво постукивая
по столу, словно по клавишам, и приготовился выйти
потихоньку. Но Арина Павловна опомнилась, подня-
лась. Поежилась, как от холода, и сунула пальцы в ру-
кава грубой кофты. Но тут же сбросила платок с голо-
вы на плечи, будто ей стало жарко.

Кузьма подошел к ней, ласково взял за локоть.

— Расстроил тебя, Арина Павловна, этот Понома-
рев? Да?

Он видел, что ее растревожили воспоминаниями о
погибшем сыне, и поспешил вернуться к прежнему
разговору. Но Арина Павловна слушала плохо. Он
сказал, что согласен с нею: начальнику цеха надо обя-
зательно дать серьезное партийное поручение. Она
только вздохнула, затем грустно и медленно прогово-
рила:

— Зря ты возражаешь, чтобы новый товарищ у
меня хоть немного пожил. Я бы о нем, как о Витюше,
стала...

— Ну, брось об этом! Зачем тебе лишние хлопо-
ты? — перебил ее Кузьма и задумчиво добавил: — А
красив, черт! От женщин отбоя не будет...

Замолчал, опять вспомнив о Людмиле. Потом с си-
лой тряхнул кудлатой головой и вернулся к делам:

— Знаешь что, Арина Павловна? Давно говорим,
что мастера у нас — отсталое звено инженерно-техни-
ческих работников. Давай и обяжем Баклеева пусть ор-
ганизует цикл лекций для них по новинкам в электроме-
таллургии. Добро?

Арина Павловна напряженно кивнула.

* ♦
*

А Павел Пономарев уже входил в здание с вывес-
кой «Жилищно-коммунальный отдел завода». Отыскав
кабинет начальника, постучал. Несколько голосов отве-
тило: «Можно».

Это оказалась приемная. За прочным деревянным
барьером, отделяющим четверть комнаты, у столика с
пишущей машинкой и грудами всяких бумаг сидела на
вертящемся стуле блондинка, умело накрашенная, с
мелко завитыми кудрями. Остальные три четверти ком-
наты занимали струганые стулья, расставленные вдоль
стен. Люди, сидящие в позах томительного ожидания,
взглянули на вошедшего.

Взглянула и секретарша, подняв острый локоть.
Быстро взбила волосы.

— Вам кого?—с придыханием спросила она.

— Товарища Харитошкина.

Разочарованная невниманием к ней, секретарша
сказала отсутствующим тоном:

— Леонида Борисовича нет. И неизвестно, когда
будет.

— Благодарю вас.— Пономарев вежливо кивнули
встал сбоку, навалясь на барьер.

В приемной обыкновенный рабочий люд, на первый
взгляд ничем не примечательный. Павел закурил и
спросил не столько секретаршу, сколько сидящих:

— И долго надо ждать товарища Харитошкина?

— Когда как... Как повезет... Пятый день хожу...
Раз на раз не приходится,— вяло откликнулось не-
сколько голосов.

— Леонид Борисович на совещании у директора,—
уточнила секретарша.

Кто-то возразил:

— Совещание два часа, как закончилось.

— Значит, где-нибудь задержался.

При недолгом наблюдении обнаруживалось взаим-
ное недружелюбие между секретаршей и посетителями.
Нетрудно было понять, что от этой особы зависит мно-
гое, и Павел внимательно посмотрел на нее.

Секретарша захлопала жирными ресницами и про-
лепетала:

— А вы по какому вопросу?

Павел вручил ей предписание со всеми резолюция-
ми. Она просмотрела, оставила бумагу на столе, подня-
лась и, проходя мимо, шепнула:

— Подождите немного.

И, одернув на узких бедрах пышную юбку, не торо-
пясь, вышла из комнаты.

— Ишь, как дифером поводит,— презрительно ска-
зал из угла чумазый парень, надвигая кепку на глаза.

— Ты шофер?— спросил его Павел, имея в виду
словечко «дифер».

— Да. А вы откуда знаете?

— По носу угадал,— пошутил Павел,

Парень поморщил неказистый нос, пощупал его и
весело отомстил:

— А вы, наверное, из-за границы?

— Да,— засмеялся Павел.— Почти. Из Ленингра-
да. А ты как угадал?

— По костюму. У нас так не шьют. Наверное, в
комиссионном брали?

В это время появился Харитошкин. Он не успел
прошмыгнуть в кабинет, в приемной поднялся шум, его
окружили. Казалось, сейчас разорвут на части его рых-
лое тело, распирающее пиджак и брюки, и каждый уне-
сет с собой кто чисто выбритую пухлую щечку, кто сви-
сающий над поясом живот.
— Подождите, подождите!—привычно отбивался
он ото всех сразу.— Ну, что вы орете, как сумасшед-
шие? Дайте слово сказать. Сегодня приема не будет!
Не могу, друзья мои, рад бы, но не могу. Сижу на шко-
ле. Все силы брошены туда. На ремонт квартир заявле-
ний не принимаю.

Так же привычно, видно, хорошо зная каждого про-
сителя, Харитошкин быстро перешел к отдельным раз-
говорам с самыми настойчивыми:

— У тебя, матушка дорогая, что? Заявление на ре-
монт? Приноси через недельку... У тебя на побелку?
Ни одного грамма мелу нет, приходи деньков через де-
сять... У вас что? Меняетесь квартирами? Погодите, я
подосвобожусь — приду посмотрю, кто кого надуть хо-
чет. Нет, нет, не могу! Я же не знаю на память, где ка-
кая квартира. У меня их сотни, а я один... У вас что?—
Он дошел до Павла.

— Документы у меня,— подоспела секретарша.

— Ага! Ну, ладно. Проходите,— пригласил Хари-
тошкин, кивнув на дверь, обитую свежей кремовой
клеенкой.

В кабинет, недавно отделанный масляными краска-
ми, бронзой и панелью под красное дерево, вошли,
кроме Павла, секретарша и еще одна молодая женщи-
на, рослая, полнеющая, румяная, в легком платье без
рукавов. Дерзко глянув на Павла, она улыбнулась, как
бы извиняясь, и первая подошла к столу.

Харитошкин взял у нее заявление, прочел и расхо-
хотался:

— Вот люблю женщин с юморком! —Затем расто-
пырил пальцы и приложил к сердцу.— Наташенька!
Матушка дорогая! Не могу! Никаких ремонтов! Ты же
слышала? Все мобилизовано для школы.

— Леонид Борисович! Вы же два месяца обещае-
те,— настаивала женщина.— Я сама побелю, мне толь-
ко мелу, синьки и купоросу.

— Наташенька, не могу!

— Подпишите! А то я пойду жаловаться. Я сегодня
уже советовалась с Ариной Павловной Бушуевой...

— Что мне твоя Бушуева? Она мне мелу не дает,—
забурчал Харитошкин и начал перечитывать заявление.

Женщина глянула через плечо на Павла и чуть дви-
нула круглым локтем с ямочкой. Ей, крепкой и цвету-
щей, очень подходил такой едва приметный жест, как
бы говорящий: «Смотрите: мелет-мелет, а сделает по-
моему». А Павел заметил в ее глазах едва уловимую
грусть и безошибочно определил: «Одинокая женщи-
на». Рассматривая крепдешиновое платье, ловко скра-
дывающее полнеющую талию, подумал: «Женщина со
вкусом». И по тому, как она чуть сутулилась, предполо-
жил: «Работа у нее сидячая».

— Ладно, Наташенька!—Харитошкин торжествен-
но поднял над бумагой толстый синий карандаш.— Для
тебя подпишу. Только на пельмени потом приглашай.

— Ростом вы не выдались, Леонид Борисович,— не
задумываясь, ответила Наташа и спрятала возвращен-
ное с резолюцией заявление в сумочку.— Когда кварти-
ру новую дадите?

— А ты почаще Бушуихе жалуйся.— Харитошкин
на миг помрачнел.— Чем больше она будет кричать на
собраниях да на конференциях, тем больше на заводе
квартир освободится...— И опять захохотал, довольный
собою.

— Некогда мне. До свидания!— отмахнулась Ната-
ша и, выходя, поклонилась и Павлу.

Харитошкин крикнул ей вслед:

— Смотри, грибки беленькие в вашей столовой по-
явятся — мне сразу звони...

Секретарша подробно доложила о Павле. Она
уже заготовила ордер, оставалось только подписать.

— Не женат? — спросил Харитошкин.— Ну, и не
женись. Квартир все равно нет. Или ищи жену с
квартирой.

Секретарша, кокетливо посматривая на Понома-
рева, докладывала своему начальнику о делах.

— Это все я потом провентилирую,— подытожил
Харитошкин.

Она понимающе поддакнула, затем наклонилась и
перешла почти на шепот. Через огромный пустынный
стол Павел ничего не расслышал. Харитошкин осто-
рожно глянул в его сторону.

— Нет уж, матушка дорогая, ты меня в эти дела
не впутывай. Действуй сама, на моей душе и так
грехов много.

Когда она удалилась, Харитошкин разговорился:
— В Ленинграде Сырохватова не знал?.. Нет?
Что, уже не работает?.. Ну, как же не знаешь! Он все
время замом в вашем институте. Мой ученик. Выдаю-
щийся хозяйственник. Ну, а в цехе как? С Мишей
Светличным уже познакомился? Познакомься. Возле
него многому поучиться можно. Большой человек.

— Леонид Борисович! А сколько примерно вре-
мени придется обитать в общежитии? Что надо сде-
лать, чтобы получить квартиру?

Смеясь, Харитошкин покачал головой. Плотная
шея у него не гнулась, поэтому одновременно пока-
чивались и плечи.

— С тебя еще магарыч за сегодняшний ордер по-
лагается.

— С удовольствием,— поспешил заверить Павел.
Такой готовности Харитошкин не ожидал.

— Нет, что ты! Я пошутил... — Он сделал вид, что
ему надо уходить.— Живи, работай. Комната хоро-
шая, в образцовом общежитии.

У дверей он по-компанейски- попридержал Павла
за локоть и вполголоса добавил:

— Тут моя секретарша перед тобой все верте-
лась, так учти, по дружбе говорю: падка на длинный
рубль, а муж у нее ревнивый, офицер. Чуть чего —
пиф-паф, и мне придется ордер на доски для тебя
выписывать.— И опять захохотал.

♦ ♦

Комендант общежития, щуплая седая женщина,
посмотрела поверх очков, не торопясь оформила но-
вого жильца и вышла за постельным бельем. Павлу
не терпелось, он отправился по коридорам отыски-
вать свою комнату.

Нашел на втором этаже. Постучавшись, распахнул
дверь.

— Пожалуйста, Марианна Сергеевна! — раздался
жалобный голос.— О-ох!..

На кровати с ловкостью гимнаста подскочил и
сел парень. Его курносое лицо, даже понятливые гла-
за не выражали ничего, кроме удивления.

«Какие голубые, наивные,— отметил Павел,— как
у девушки!»

— Я определен в эту комнату. Будем жить вме-
сте. — Он подошел и протянул руку. — Познакомимся:
Пономарев Павел,— и уверенно добавил:— Алексан-
дрович.

Парень наспех пригладил русые волосы, пухом
торчащие во все стороны, неловко ткнул руку на-
встречу, едва не обломив Павлу пальцы.

— А я Федя... Федор, тот, который Казаков.— Он
почесал в затылке и состроил гримасу. — Вот врача
жду, она там в пятнадцатой лечит. И я немножко си-
мульнул, чтобы сюда зашла.

Ответив ничего не значащим «Да-а?», Павел
разглядывал комнату. Светлая, небольшая, с желтым
зеркальным шифоньером, с желтой этажеркой, наби-
той старыми газетами, журналами и нотами, с жел-
тым письменным столиком и маленьким радиоприем-
ником «Кама», она понравилась ему. Побелка, шторы,
люстра, кровати с никелированными спинками, кусок
ковровой дорожки на полу — все новое, добротное и
напоминало гостиницу.

Появилась комендантша со стопкой свежего белья
в руках, молча застелила вторую кровать. Федя, ку-
таясь в одеяло, спросил:

— Тетя Клава, вы сказали врачу, что я болен?

— Уж сказала. Не даете вы девке покоя, озор-
ники.

— Меня знобит. У меня типичный вирусный
грипп.

— Драть вас некому,— беззлобно отозвалась тетя
Клава.

Павел поблагодарил за постель и добавил, смеясь:

— Меня тоже драть некому. Один как перст!

Тетя Клава сокрушенно покачала головой, потом
сказала:

— Вы-то порассудительнее будете. Повлияйте на
Федора Никитича. Озорной шибко. Оно, конечно, и
безобидно и весело для молодежи, но уж пора осте-
пениться. Третий десяток пошел.

Федя выпалил в ответ:

— Вот женюсь на Марианне Сергеевне, тогда...

— Тю-ю-ю! — воскликнула тетя Клава. — На кой
грех ты ей нужен? Она девица самостоятельная, серь-
езная. Живо раскусит, сколько вас таких на пуд пече-
ных.
— Ладно, Клавдия Поликарповна,— примири*
тельно сказал Федя.— Полкило ваших любимых «по-
душечек» за мной.

Она ушла. Федя сладко потянулся, раскинув
большие руки, пошевелил пальцами, и под загорелой
кожей заиграли сильно развитые мускулы. Затем
вполголоса, на самых низких нотах он пропел фразу
старинного романса: «Уймитесь, волнения страсти»,—
и, умильно глядя на нового соседа, объявил:

— А я знаю, вы новый инженер из Ленинграда?
Сменным мастером будете? У нас, вместо Кузьмы
Данилыча Порошина? Наша смена самая передовая...

Осведомленность и общительность Феди распола-
гали к болтовне, завязался свободный разговор. Фе-
дя — сын верхисетского прокатчика, погибшего в
Отечественную войну под Москвой; мать умерла от
дистрофии. Он рано окончил школу ФЗО, работал
подручным, на днях стал сталеваром.

Вдруг он вскочил, начал одеваться и предложил:

— По этому поводу, Павел Александрович, сле-
дует выпить.

Павел поморщился, но согласился. А Федя заду-
мался:

— Эх, да я ведь больной! Ну, ладно! Придет —
извинюсь, скажу, выздоровел. Знаете, удивительная
женщина — Марианна Сергеевна. Как на нее гля-
нешь, так заболеть хочется... Да, да! Чтобы хоть ра-
зок пришла, ну, хоть смерила бы температуру... У нее
такие руки, что вот на лоб положит, глаза закро-
ешь — и...

Федя не договорил и долго никак не мог зашнуро-
вать ботинок. Наконец подошел к зеркалу, осмотрел
себя, слегка плюнул на ладони, попытался пригла-
дить торчащие вихры. Потом подразнил сам себя пре-
небрежительной гримасой.

— Удивительная женщина! — грустно закончил
он.— Но намного старше меня, и, главное, я рылом
не вышел... В общем, безнадежно!

И опять запел:

Уймитесь, волнения страсти...

Он пел старинный романс легко, точно эстрадную
песенку, и с печальной завистью рассматривал кра-
сивое лицо нового знакомого. Павлу становилось не
по себе. Отвернулся.

Частый стук в дверь прервал пение. Федя в ужасе
прошептал: «Она!» — и бросился заправлять постель.
Его порыв передался и Павлу: тот поднялся со стула,
поправил галстук, застегнул пиджак.

Вошла молодая женщина. Павел невольно отсту-
пил на шаг.

Плавным движением, словно в медлительном тан-
це, чуть наклонясь набок, она притворила за собой
дверь, остановилась и сунула руки в карманы рас-
пахнутого халата. Белый, он был короче ее яркого,
цветастого платья, узковат и не скрадывал линий
тела. И особенно поразили волосы: с бронзовым отли-
вом косы в руку толщиной лежали высокой пышной
прической, и венок вокруг головы, и огромный виток
сзади.

— Вы извините меня,— бормотал Федя.— Я уже
почти... Я совсем здоров...

А Павел никак не мог оторваться от ее лица: вы-
сокие скулы, заостренный подбородок, прямой тон-
кий нос, большие умные глаза. Она тронула уголки
слегка накрашенных губ, словно придерживая улыб-
ку.

— Опять грипп? — В голосе отчетливо звучал сме-
шок.

— Да, немножко грипп. Но пустяковый,— лепетал
Федя.— Даже температуры не было. Вот, знакомь-
тесь: мой новый сожитель Павел Александрович По-
номарев, инженер из Ленинграда.

Она подала Павлу маленькую руку и произнесла
отчетливо, звонко:

— Марианна Орлова...— и добавила, разгляды-
вая Павла, словно статую:—За этим, Федя, вы меня
и звали?

Павел сказал первое пришедшее на ум:

— Весьма рад...

Нахмурясь так, что меж бровей легла глубокая
складка, Марианна сказала с откровенным пренебре-
жением:

— Ну, до свидания!

И ушла, оставив в комнате нежный аромат духов
«Белая сирень».
Федя, словно под хмельком, вцепился в спинку
кровати, блаженно улыбаясь.

— Видали?—спросил он с гордостью.

Обескураженный, Павел ничего не ответил. Толь-
ко зашагал взад и вперед, поругивая себя за то, что
держался не так, как хотел.

— Я ее братишке...— говорил Федя.— Она у тет-
ки живет, а братишка двоюродный, двенадцати лет...
Так я ему пообещал купить электрическую железную
дорогу, если он мне достанет большую фотографию
Марианны Сергеевны. Она красивая, правда? Вы бы
полюбили такую?

К Павлу уже вернулась его постоянная уверен-
ность.

— Чтобы полюбить, надо хорошо знать человека.
Я не верю в любовь с одного взгляда. Это высшее
чувство, оно должно облагораживать, помогать чело-
веку жить. Как же я могу сказать, полюбил бы или
нет, если я про нее ничего не знаю?

Но речь его не отвлекла Федю от своих размыш-
лений.

— У меня мама тоже была очень красивая, — мед-
ленно произнес он.— Волосы светло-светло-русые,
глаза черные-черные, сама высокая... А на ладошках
мозолинки: вот тут и тут... Она в войну уголь гру-
зила...

ГЛАВА 4

Будучи освобожденным секретарем, Михаил Сав-
ватеевич получал оклад—использовали незанятую
ставку теплотехника. Теперь, казалось, чего бы про-
ще— пойти Михаилу Савватеевичу работать смен-
ным мастером, поменяться с Кузьмою должностями.
Тем более, мастеров не хватает: старики уходят на
пенсию. Но Михаил Савватеевич Светличный, как
«старый заводской кадр», претендовал на должность
заместителя начальника цеха, никак не меньше. Он
нашел поддержку в заводоуправлении и занял-таки
этот пост, выходил, выклянчил. Прошло две недели,
пока закончилось «перераспределение портфелей» в
цехе. Нового инженера Павла Пономарева сначала
поставили на смену Кузьмы, потом перебросили на
самую отстающую: он с первых же дней показал не-
дюжинные командные способности. Кузьма продол-
жал вести свою смену, ожидая, когда выйдет на ра-
боту Василий Иванович Крутых, и одновременно
занимался партийными делами.

Забежав немного вперед, скажу, что это застави-
ло Кузьму Порошина не делать все самому, а усилен-
ней загружать партийной работой коммунистов. Мы
скоро встретимся с ним там, внизу. А пока приглядим-
ся к Феде Казакову, самому молодому коммунисту, и
к его бригаде.

Двое в бригаде Феди Казакова, Афоня и Петя,—
друзья, живут в одной комнате молодежного обще-
жития; они вместе окончили год назад ремесленное
училище. Федя немного старше их, но его произвол
ственный стаж уже внушает почтение. Поэтому он
командует друзьями не только на работе. Они всегда
и всюду вместе. Громче всех аплодируют в клубе, ко-
гда он поет в концерте самодеятельности, болеют на
стадионе за ту же футбольную команду, что и их
любимец Федя — правая рука старого Василия Ива-
новича, а теперь и сам бригадир. Если Федя говорил:
идем в кино — все отправлялись в кино. Он знал сво-
их товарищей, как говорится, до изнанки, даже с од-
ного взгляда мог безошибочно определить, у кого
сколько рублей в кармане.

Многим казалось, что они на одно лицо. Но они
отличались друг от друга. Афоня — рослый, под стать
Феде, плечистый, угрюмый. Летом он не признавал
ни кепки, ни носков, ни пиджака, в жару надевал
ослепительно белую соколку, хвастаясь темно-корич-
невым загаром и бицепсами. Не любил Афоня и
брюк навыпуск, круглый год щеголял в лыжных.
После тренировок у футбольных ворот на коленях у
него зеленели пятна от травы. А лучше всего он чув-
ствовал себя в плавках на водной станции, на вышке
для прыжков. И часы-то он завел себе «морские», во-
донепроницаемые, и никогда их не снимал, даже в
бане.

Второго — маленького краснощекого толстяка —
величали в бригаде по имени и отчеству: Петр Пет-
рович. Он выглядел взрослее и серьезнее своих дру-
зей, любил гимнастерку и военные брюки, хотя еще
и не служил в армии, всегда таскал с собой планшет,
набитый брошюрами обществ по распространению
знаний, учился в школе рабочей молодежи, слыл
большим специалистом по разгадыванию кроссвордов
и увлекался фотографией.

Четвертый член бригады обычно держался в сто-
роне. Это пультовой Мотовилов. Он старше всех, но
зовут его, как мальчишку, Васильком. Тоже рослый, но
по-девичьи узкоплечий. В розовой тенниске с «молни-
ей», в шляпе тонкой соломки, из-под которой картин-
но выглядывает мансийская шевелюра, в желтых
сандалиях, поблескивающих под манжетами узких
брюк, Василек Мотовилов выделялся среди завод-
ских. К тому же он играл на мандолине и однажды
значился на клубной афише как солист струнного
оркестра.

За глаза его называли еще и «токарь-егерь». Вы-
росший в семье охотника, знаток дичи, отличный
стрелок, Василек, отслужив в армии, поступил тока-
рем на завод и первое время часто прислуживал на
охоте товарищам из дирекции. В механическом цехе
ему в такие дни отмечали смены. Но после фельетона
в многотиражке главному инженеру пришлось упро-
сить сталевара Крутых взять Василька в бригаду.
И Федя, став бригадиром, дал себе клятву ни в коем
случае теперь не попускаться, не разрешать токарю-
егерю в рабочие дни ездить на охоту. Он даже приду-
мал заранее, как скажет Васильку: «Рабочий ты на
заводе, в конце концов, или холуй?..»

К счастью, охотничий сезон закончился.

Снова установились удивительно жаркие дни.
Дым цеховых труб не волочился по ветру, а шел пря-
мо вверх и лениво таял в небе. Дыхание горячего ме-
талла, угля, мазута, выхлопные газы автомашин,
резкий запах асфальта, размягченного на солнце,—
все смешалось и стояло в неподвижном воздухе. Жа-
ра сковала город.

Замерли деревья в скверах, нагрелись от палящих
лучей тяжелые кружева чугунных изгородей. В такую
погоду и не подумаешь, что наш Свердловск стоит на
прудах Исети, что он окружен озерами: вода в них
нагрелась, дает мало прохлады.

Бригада Казакова работала с утра. Шла обычная
мягкая нержавейка. Все давно знали на память ее
химический состав: углерода — 0^08, хрома — 11 про-
центов. Федя, не глянув, расписался в журнале пла-
вок и встал перед печью.

Электросталеплавильный цех, или попросту элект-
роплавильный, снабжает весь завод специальными
сталями. В цеховом корпусе, в главном пролете,
шеренгой стоят электропечи. Это огромные, массив-
ные металлические тигли с большими окнами для
загрузки чугуна и металлолома, с выпускным отвер-
стием. Сверху туда, как толстые черные сваи, опу-
скаются электроды. Между ними и металлом вклю-
чается электрическая дуга, которая и плавит.

Печи выложены внутри огнеупорным кирпичом
и механизированы: мощными моторами они накло-
няются, как гигантские чайники, для слива шлака
и выпуска готовой стали. Электроды поднимаются
и опускаются так же моторами, как и заслонки на ок-
нах для загрузки. Чтобы управлять всем этим хозяй-
ством, на каждой печи специальный пульт.

Когда печи наполнены металлом и включены,
в цехе стоит оглушающий гул. Отсветы белого до
голубизны огня играют на стенах, в переплетах под
крышей, на ребрах кранов в вышине, на бортах
и колесах железнодорожных платформ, подающих
материалы сталеварам. Как будто люди поймали
ураганную грозу, пустили ее по тиглям, заставили
работать. И негаснущие молнии бьются, пышут испе-
пеляющим жаром, полымем пылают, будто хотят
вырваться на простор. То искры брызнут фейервер-
ком, то из распахнутого окна ударит сноп ослепи-
тельного света...

Беснуются сияющие молнии, кипят огнем в ог-
не— это уже сталь расплавилась добела, бурлит,
побулькивает. И, когда ее выпускают в ковши разли-
вочного пролета, рядом, пониже, она струится тоже,
как молния, но уже покоренная, сдавшаяся на ми-
лость победителя,— спокойный белопламенный ручей.
Только еще искрит, лениво красуясь и отряхиваясь
после неравной схватки с человеком.

Солома с огнем не дружит, тут давай богатырей. Но
люди в цехе великанами не кажутся. Правда, чтобы
командовать молниями, нужны и сноровка, и силенка,
сметливый ум и грамотность, а богатырство и осани-
стость необязательны. Вообще у нас на Урале мужчи-
ны большей частью неказисты с виду. Женщины —
другое дело.

Работа у Феди на этот раз шла неважно. Доводи-
ли плавку долго. Может, и справились бы давно, но
сперва вмешался Баклеев—дал команду усилить
напряжение электротока, а там Светличный заставил
раскрыть окно и битых полчаса глядел через синее
стекло, едва не застудив металла.

— Смотри, Казаков, не сожги облицовку,— ска-
зал он, ткнув Федю пальцем в грудь.

Федя злился. Раньше он выполнял распоряжения
одного Василия Ивановича; тот командовал мало,
приучал действовать самостоятельно. А теперь каж-
дый считал своим долгом опекать молодого ста-
левара.

— Не обращай внимания,— успокаивал вспотев-
шего Федю не менее вспотевший Афоня.— Наверное,
Светличный сегодня впервые в жизни стекло полу-
чил— надо же через него куда-то смотреть.

— А почему у тебя выпускной желоб не просу-
шен? Марш на место!—закричал в ответ Федя.

Наконец Кузьма Данилыч разрешил выпускать
плавку. Федя улучил минутку и пожаловался ему на
обилие командиров над его печью.

— Ты слушай всех, а делай так, как надо. Потер-
пи ! Н адоест — отстанут.

Кузьма сосредоточенно думал о чем-то своем.
А Феде показалось, что это — пренебрежение. Он об-
ругал ни за что ни про что Петра Петровича и по-
слал его на шихтовый двор, хотя платформы с ших-
той — металлоломом для загрузки печи — уже стояли
рядом; Кузьма, как сменный мастер, умел организо-
вать работу четко.

Но Кузьма часто отлучался: мало ли дел у сек-
ретаря партбюро. Федя хотел загрузить шихты
побольше, чтобы повести тяжеловесную плавку, но
для верхней части стенок не хватило магнезита на
футеровку, то есть на укрепление огнестойкости,
жаропрочности. Он кое-как отыскал Кузьму, но
тот запретил тяжеловесную: магнезит у смены кон-
чился.

— А если я побегу, добьюсь?
— Попробуй,— согласился Кузьма.

У Феди ничего не получилось: Светличный сослал-
ся на лимит, а Баклеев сказал: «Рано еще тебе
браться за тяжеловесные плавки».

В довершение у печи опять появился Светличный,
словно в цехе была только одна эта бригада.

— К правой стороне наваливай, к правой!—кри-
чал он, когда загружали металлическую ломь.

Начинали изматываться от бестолковщины.

А Светличный поучал:

— Электроды береги, электроды!

Еще бы одно такое приказание — делать то, что
Федя с подручными и сам отлично знал и умел,— и
он натворил бы глупостей: непочтительно наорал бы,
обругал Светличного или бросил бы все и ушел.

К концу смены бригада раскисла.

После гудка долго пробыли в душевой, молча
смывая упругими струями грязь и пот. Облегченная
кожа заблестела, задышала. Тело обессилело в ис-
томе.

Вышли и сели на чугунную скамью в сквере,
против цеховых дверей, в тени под тополями.

— Жара,— устало протянул Федя.

— Да, жара,— буркнул Афоня.

Федя опять вспомнил, как не хватило магнезита
для футеровки. Лимит кончился? Но хорошо извест-
но, что в бригаде всегда экономия. Другие валят маг-
незит сколько попало, а он, Казаков, страдай? Он
сокращай вес плавки?.. Василий Иванович не допу-
стил бы такого. А с ним, с Федором Казаковым, никто
не хочет считаться. Ну, что ж!

— Наплевать на вас!—громко сказал Федя.

— Конечно,— откликнулся Афоня, но так вяло,
что не сразу угадывалась ирония. — Теперь тебе
наплевать на нас. Большим человеком стал. Врача
на озере спас — любовь началась; опять же с инже-
нером в одной комнате живешь...

— Уж где уж нам уж...— добавил в тон ему
Петр Петрович.

— А что?— рьяно воскликнул Федя, не понимая,
о чем они.— Чг ? Наша бригада без Василия Ивано-
вича ничего и не стоит?

Василек Мотовилов изысканным жестом поправил
соломенную шляпу, зашел за спинку скамьи — подаль-
ше от Феди—и сказал:

— Бригада-то стоит, а ты, Федор Никитич, това-
рищ начальник, зазнался!

Этого Федя никак не ожидал.

— Что-о?—только и смог произнести он.

В ответ заговорили все разом. Чего только не
услышал Федя! Он и нечуткий, и равнодушный, и
последнее время чурается товарищей, и смотрит на
свою бригаду свысока.

— Мы понимаем, у тебя партийные дела,— серьез-
но сказал Петр Петрович.— Но коммунисты не зам-
кнутая каста...

Чтобы выиграть время, Федя спросил:

— А что значит каста?

Он знал: надо сказать что-то такое, что вмиг обе-
зоружило бы, отразило нападки, и закончить разго-
вор. Начинать о том, что никаких партийных дел
у него нет, бессмысленно. Да и зачем унижать себя?
Не лучше ли напустить туману, сбить с толку? Ведь
все упреки—только преувеличенные догадки.

— Грешен, братва, грешен...— Федя лукаво на-
хмурился и почтительно снял кепку.— Я прошу войти
в мое положение: человек влюбился. Безумно влю-
бился. Понимаете?

Афоня с напускным безучастием сообщил:

— Сегодня врачица проходила мимо нашей
печи. Тебя не было: ты в литейный пролет спу-
скался. Я ей сказал: туфельки прожжете...

— Проходила, проходила,— с громким вздохом
подтвердил Василек.-—И так грустно-грустно посмот-
рела на нашу печь.

Петр Петрович возразил недоуменно:

— Чего на печь? Она ж не знает, как плавка шла.

А Федя путал дальше:

— Марианна Сергеевна здесь ни при чем. Она не
такая глупая. Что я ей? Она почти на десять лет стар-
ше меня. Чихать она на меня хотела! Я это понимаю—
и рационально и эмоционально.

— Ка-а-ак? — озадаченный Афоня так длинно
растянул слово, что все засмеялись.

Федя умел морочить головы.

Из цеха вышел Кузьма Порошин. Федя поднялся
навстречу. Прежде Кузьма иногда садился на ска-
мейку, его окружали, и он что-нибудь рассказывал
про войну, про то, что творится на белом свете, или
играл на баяне. Теперь не то. Теперь Кузьма Дани-
лович после смены занят. Опять спешит на заседание
или совещание? Ну, конечно! Следом выбежал това-
рищ Светличный, догоняет.

— Кузьма Данилыч,— жалобно обратился к нему
Федя.— Когда решим дела с магнезитом? Чистое
безобразие! Надо поговорить по душам.

— Товарищ Порошин ничем вам помочь не смо-
жет,— ответил Светличный.— Лимит есть лимит.

— А ты, Казаков, подумай,— Кузьма хмурился,
оглядываясь на палящее солнце,— что бы сделать.

— Пойдем, Кузьма Данилыч,— торопил Светлич-
ный.— Опоздаем, неудобно: сегодня сам товарищ
Шестаков собирает.

— Подожди... Почему, Казаков, бригада на тебя
обижается?

— Откуда вы знаете?—поразился Федя.

— Мне Шипкова рассказала.

— Эта Шипкова во все сует свой нос,— вставил
Светличный.— Сплетница!

— Какое дело Соньке до нашей бригады?—недо-
вольно проговорил Федя.— У нас все в порядке,
можете проверить.

Кузьма торопился и поэтому ничего больше не
сказал. Пошел крупными шагами, по-военному взма-
хивая рукой с листком бумаги трубочкой, другая
рука в кармане. Светличный бочком семенил
за ним.

Состроив кислую гримасу, Федя посмотрел вслед.

— Думать — это большое искусстве,— изрек Петр
Петрович.

«Засушат Кузьму Даниловича»,— горько решил
Федя. И такая его охватила тоска, что впору хоть
в партком иди, кричи: «Не губите человека!»

— На низшей ступени своего развития человек
признает только общепризнанное, говорит только
общеизвестное,— продолжал рассуждать Петр Петро-
вич.— Придумать свое — это ступень вверх и...

— Иди-ка ты!..— оборвал его Федя.— Чего ты
понимаешь?
*

А на соседней скамье сталевар Салават Буранбаев
рассуждал:

— Наш Пономарев — инженер ничего. Дело знает.
Но человек — ни шатай, ни болтай. Голубой человек.
Как небо.

Федя сердито ввязался в разговор:

— Зря, Салават, хаешь. Ты его еще не понял.

— А ты? Понимаешь?

— Яс ним в одной комнате,— ответил Федя так,
словно прожил с Пономаревым два десятка лет.
И начал рассказывать. Вдохновился, словно выстав-
лял кандидатуру для выборов. Когда были перечис-
лены все ордена и медали Пономарева, Салават одо-
брительно произнес: «Ай-яй-яй!» Фронтовые заслуги и
боевые раны всегда вызывают уважение.

— Что про сердце скажешь? Сердце бирки не
имеет.— Салават развел руками и покладисто улыб-
нулся.

«Не хочет со мной спорить. Что ж, поживет — уви-
дит»,— решил Федя.

Легок на помине, показался Павел Пономарев.
Он шагал по главной заводской магистрали в тени
механических и сборочных цехов. Поток окончивших
дневную смену редел, и Федя издалека приметил
Павла.

Зная, что Павел работал в ночную, Федя отметил
про себя: «Скучно ему без цеха»,— и торжественно
объявил:

— Вот он сам!

Павел широко улыбнулся, пожал всем руки,
чистым платком вытер вспотевшую шею:

— Эх, и жаркая погода! В такие дни хорошо
холодное пиво пить. Пойдемте? Посидим, поговорим.

Парни колебались. До получки далеко: когда не
просто так себе, мимоходом завернешь, а пойдешь
с компанией — расход всегда большой.

— По одной кружке, пожалуй, и можно!—прого-
ворил Федя, поглядывая на Петра Петровича.

Тот отвернулся, будто его не касается. Порешил
Салават:

— Айда, пойдем,— сказал он тоном «посмотрим».
И, когда все, словно нехотя, двинулись, толкнул
Федю в бок.— Ин-те-ре-сно!

В такую жару в ближайшем от завода павильоне
не сразу добьешься пива. Деревянное крашеное зда-
ние с рекламой через всю крышу «Храните деньги
в сберегательной кассе» битком набито. На летней
веранде за столиками, на ступеньках ненавистного
женам крыльца, прямо на жесткой траве газона
сидит, блаженствует разный народ с кружками пени-
стого янтаря. Знаменитое на Урале пиво Исетского
завода! Не всегда достанешь.

Парни нахально протиснулись к самой стойке, Федя
пропел на бетховенский мотив, показывая буфетчице
шесть пальцев:

— Ha-лей! По кружке нам пива нале-ей...

Сбоку закричали:

— Казаков! Не лезь! Без очереди только в мили-
цию попадают.

— А я за твое здоровье скорей хочу выпить,—
невозмутимо заявил Федя.

— Пусть,— поддержал кто-то.— Ребята со смены
пришли.

Павел что-то острил, рассуждая о пользе пива для
организма. Федя поглядывал на Салавата. «Вот ви-
дишь, я тебе говорил: не знаешь ты своего мастера».
Федины глаза сияли. Восхищала и легкость разгово-
ра Павла, и простота обращения со всеми, и щеголь-
ское ухарство, с которым он выпил кружку залпом.
Потом сходил, принес всем еще по кружке и с видом
заговорщика кивнул Феде:

— Крепкое пиво сегодня.

— Наверно, водку добавлял? Спаиваешь рабочий
класс,— сказал Салават.

Павел ответил ему что-то едкое — в шуме павильо-
на Федя не расслышал. Они заспорили. Феде хоте-
лось рассказать что-нибудь веселое, но никто не слу-
шал его, даже верные подручные. Федя попробовал
запеть, но никто не поддержал. Петр Петрович суро-
во заметил: «Здесь не занятия кружка пения».
А кто-то, проходя мимо, надернул Феде фуражку на
глаза и резко проговорил:

— Выпьют на рубль, а шуму на всю получку.

Но это не охладило. Чувство самоконтроля улету-
чивалось. Федя воображал себя таким же, как его но-
вый друг, разудалым, компанейским парнем. Встал,
лихо передвинул набок маленькую кепку с пуговкой
на макушке, сунул пальцы за расстегнутую белую
рубашку и молодцевато пошлепал себя по голой
груди. В другое время этот жест обозначал бы лишь
то, что Феде жарко. Но сейчас в каждом движении,
в улыбке, даже в том, что он чаще, чем обычно,
задирал нос,— во всем мелькало одно: «Нам все ни-
почем! Мы все можем!»

«Эх, нет Кости Свирчевского... Мы бы сейчас что-
нибудь состроили»,— пожалел он. Собрал кружки,
чтобы еще раз наполнить их за свой счет, и у стойки
столкнулся с энергетиком цеха Антоном Драчевым.

— Что? Ускоряете оборачиваемость рубля? —
серьезно спросил Антон и, сунув трешницу, попросил
взять кружку и для него.

С Антоном до сих пор Феде не доводилось бывать
вместе. Но он заговорил с ним, как со старым прия-
телем.

— Свирчевский вернулся из отпуска?

— Вышел в ночную. Поистратился. Я выхлопотал
ему аванс.

Через минуту вся компания снова чокалась. На-
род схлынул, и Антон настоял перейти за столики,
крытые голубыми кусками плексиката.

Павел непринужденно расположился рядом с ним,
и Федя невольно сравнивал их. В собранном, степен-
ном Антоне нет молодецкого простодушия, которое
так нравилось Феде. Даже в жару энергетик при
галстуке и старательно следит, чтобы он не покосил-
ся. Темная парусиновая куртка тщательно выглаже-
на, русые волосы над высоким лбом прилизаны на-
бок. Говорит мало. Пьет небольшими глотками, сма-
куя и наслаждаясь.

В голове чуть зашумело, и в Феде забродила не-
уемная энергия, в минуты возбуждения она била
через край. Он сидел, как на горячем слитке, не зная,
что бы предпринять этакое будоражащее. А что
можно выкинуть в общественном месте? Ни спеть,
ни сплясать, ни свистнуть, заложив четыре пальца
в рот.

— Для меня сейчас ничего другого в мире не су-
шествует, как только вывести смену на первое мес-
то,— горячо говорил Павел.— Я готов вызвать на со-
ревнование любого...

— А я бы сейчас... — Плохо слушая его, Антон
потянулся, расправил неширокие плечи.— Я бы сей-
час познакомился с какой-нибудь хорошенькой жен-
щиной и влюбился бы в нее. Четвертый десяток дура-
ку, а все не женат,— мягко добавил он с кислой
усмешкой.

— Пойдемте к Наташе Никулиной! — У Феди,
наконец, родилась веселая затея.— Она отремонтиро-
вала комнату, звала чай пить. Пойдемте! К ней мож-
но запросто.

— Айда!—Салават дружески взял Павла под
локоть.— Никулина — свой человек.

Улыбка Салавата, порывистость, с которой он
встал из-за стола, увлекли всех. Тут же в буфете взя-
ли выпить, закусить. Салават купил плитку шокола-
ду. Пряча в карман, объяснил:

— У Никулиной сын есть. Кра-а-сивый мальчик!

Но на крыльце задержались: Антон отказался идти.
Салават ласково взял его за лацкан.

— Пойдем. Никулина — солдатская вдова, мы
бывшие солдаты. Надо уважать!

— Я, Салават, ее уважаю,—хмуро произнес Антон.
И отрезал: — Нет. Не пойду!

Повернулся и пошел нервными, торопливыми ша-
гами, горбясь, словно вслед ему сыпались ругатель-
ства.

Это несколько расхолодило компанию. Но энергия
и упрямство Феди победили. Пошли. Павел и Сала-
ват, о чем-то споря, приотстали, остальные забежали
вперед. Федя спросил, сколько сейчас времени, и Петр
Петрович медленно приподнял полу гимнастерки, не
торопясь вынул часы на массивной цепочке, осторож-
но открыл крышку.

— Без шести с половиной семь. Есть предложение
повернуть домой. Наталья Владимировна еще не осво-
бодилась: кассы в столовых работают до семи.

— У нас в цехе до половины седьмого,— поправил
Федя.

— Съездим покамест купанемся,— мрачно растя-
гивая слова, предложил Афоня.
Ему не ответили.

— Давай сбегай за аккомпанементом,— скомандо-
вал Федя Васильку.

— Мне рубаху захвати. Какую-нибудь без рука-
вов,— уныло попросил Афоня.

Василек скрылся. Стало ясно, что бригадир не ду-
мает менять план действий, и Петр Петрович обусло-
вил:

— Только никаких девчат больше звать не будем.
Пускай одна мужская компания.

— И Наташке скажем брюки надеть, раз мужская
компания? — равнодушно съязвил Афоня.

— Ты, Афоня, всегда утрируешь мою мысль.

Салават и Павел догнали их. В улыбке Салавата
проглядывало азартное стремление говорить неприят-
ности.

— Сейчас придем, я тебе все объяснять буду. Кри-
тиковать буду. Ты мастер, ты должен сердце каждого
человека знать... Сердце бирки не имеет!—взмахнул
он рукой, словно показал на что-то в небе.

Вечерело. Просторная улица быстро оживлялась.
Воздух оставался неподвижным, но уже остывал к но-
чи. На перекрестке задержались, пропуская трамвай.
Из вагона, переполненного сверх меры, веяло запа-
хом духов. Нарядные неторопливые встречные по-
сматривали на Федину компанию.

Как исчез Пономарев, никто не заметил. Только
когда запыхавшийся Василек с мандолиной догнал
компанию, Петр Петрович хладнокровно посмотрел на
часы и упрекнул Салавата:

— А где же, товарищ Буранбаев, твой сменный
мастер?

— Убежал? Ай-яй-яй! Я пугал... Я критиковать
обещал.— Расстроенный Салават долго качал головой.

* #
*

Наташа только что пришла с работы. Федя витие-
вато извинился, смущенный тем, что привел друзей
навеселе. Салават торжественно вручил Наташиному
сыну шоколадку и похлопал его по плечу:

— Ты, Сережа, на нас не обижайся. Мы сегодня
маленько гуляем.
Худенький черноглазый мальчишка, слишком серь-
езный для своих лет, глядел исподлобья.

— А вы все, как дядя Федя, сталевары? Проведи-
те меня на завод. Ладно? Я маму прошу, прошу...
Дядя Федя тоже обещал, обещал...

Наташа сидела на сундучке в углу, ошеломленная,
не зная, что делать. Щеки раскраснелись, но она зяб-
ко поеживалась. Сложила руки, закрыв пальцами
ямочки на локтях, и изучающе поглядывала то на од-
ного, то на другого. Федя подсел к ней, ласково об-
нял за плечи и с забавными подробностями расска-
зал, как сбежал Антон, а затем и Павел.

При имени Антона Наташа чуть скривила губы и
не засмеялась.

— Ты скажи сразу. Если неудобно, мы уйдем,—
закончил Федя.

— Нет, зачем же? Какое неудобство? Я человек
самостоятельный. Только вы не предупредили, мне не-
чем угощать.

Тогда из карманов были извлечены покупки. На-
таша сняла Федину руку с плеча, порывисто встала и
принялась хозяйничать. Быстро накрыла выдвинутый
на середину стол; появилось все, что только нашлось
в доме: два огурца, полселедки под луком со свежим
картофелем, остатки черствого пирога с капустой,
грибы, дешевые конфеты. Салават пришел в восторг:

— Ай, Наташа, Наташа!.. Разоряем мы тебя.

— Что за глупости! Рассаживайтесь! — пригласи-
ла она, уже счастливо сияющая.— Василек, пододвинь,
пожалуйста, сундук: стульев на всех не хватит.— За-
тем будто придумала веселую шутку, добавила: —
Минуточку потерпите, я сейчас переоденусь. Отпразд-
нуем мой день рождения: позавчера мне стукнуло
тридцать. Видите, какая я уже старуха!

Она незаметно для себя самой сбавила три года.

С легкостью, удивительной для нее, повернулась,
как девчонка, на одной ноге, раскрыла шкаф, вы-
хватила праздничное платье и выбежала из комнаты.

— Ничего себе старуха! — прогудел Афоня не то
восторженно, не то критически.

Петр Петрович взял двумя пальцами вилку, су-
нул в рот кусочек огурца, сосредоточенно прожевал и
сказал, словно читая по учебнику арифметики:
— Пришли в гости к порядочной женщине пять
остолопов. У нее позавчера был день рождения. Они,
эти самые остолопы, никогда не были вежливыми
людьми и даже не поздравили ее. Спрашивается: что
им надо?.. Им лишь бы выпить!

— Ты не критикуй!—возмутился Салават.— Ты
предложение давай!

А Сережа почувствовал, что взрослые растеряны,
и решил их успокоить:

— У мамы день рождения сегодня, а не позавче-
ра. Только мама не хотела праздновать: сказала, что
радоваться тут нечему.

Василек нерешительно взял мандолину:

— Как она войдет, сыграем туш.

А Федя поднялся и вывернул на стол из карманов
все, что у него было:

— Давайте деньги сюда. Все, сколько есть!
Я сбегаю что-нибудь куплю. Давайте, давайте! Петр
Петрович, не прячь сотенную, я тебе ее завтра от-
дам. Слово!

Набрали две сотни с лишним. Федя сгреб деньги
и помчался в магазин.

Он считал Наташу своей приятельницей. Зная,
что она живет трудно, одиноко, изредка заходил к
ней и заводил речь о чем угодно, начиная с междуна-
родной политики и до перспектив замужества какой-
нибудь общей знакомой. Видел, что Наташа всегда
рада ему и хорошо к нему относится. Ее можно было,
хвастаясь перед товарищами, обнять невзначай, даже
поцеловать в горячую щеку или в бьющуюся жилку
на виске.

Он приходил и в те часы, когда ее заведомо не бы-
ло дома, занимался с Сережей, мастерил с ним авиа-
модели. Иногда приглашал Наташу в кино или в
клуб вместе со своей компанией.

Рассматривая в магазине ткани, он перебирал в
памяти немногие известные ему Наташины платья.
Среди шелков не нашлось ничего интересного, и Федя
прошел в другой отдел — посмотреть какие-нибудь
бусы или брошь. Но Наташа не носила украшений,
мысль о них пришлось отбросить. Не оказалось в ма-
газине и модных духов — всегда дефицитного в завод-
ском районе товара.
В конце концов Федя принес отрез китайского шел-
ка— нежно-синие мелкие цветы по голубому полю —
и помятый торт.

— Последний остался,— оправдывался он, поправ-
ляя ножом розочку из крема.

Наташа поцеловала его в лоб, веселая, возбужден-
ная, и сказала:

— Вытри, я тебя помадой испачкала.

Потом отправила сына к соседским мальчишкам
и одна наслаждалась вниманием гостей. За столом
все наперебой ухаживали за нею, она забыла о своей
боязни растолстеть и ела много. Быстро выпили вино,
каждый провозгласил тост за новорожденную. Сала-
ват сыпал неуклюжими прибаутками: «В двадцать лет
женщина — мед, в тридцать — вино». Федя пел песни
по заказам Наташи. Василек, прикрыв глаза, акком-
панировал. Афоня мрачно подпевал, сидя неподвиж-
но, подперев килограммовыми кулаками виски. А Петр
Петрович сокрушенно рассуждал, покачивая вилкой
над столом:

— Мыслящий человек должен твердо стоять на
своей главной дороге, избранной на всю жизнь...

Федя не чувствовал опьянения. Ему казалось:
вспотевшая голова свежа, хоть и горяча. Он танцевал
с Наташей, ощущал ладонью ее мягкую спину. На-
таша явно злоупотребляла его силой, всем телом
опиралась на его руку, на плечо. «Наташка, ты пья-
на?» — шепнул он, посмеиваясь. «Немножечко»,— от-
ветила она, прикрыв глаза.

— Человек должен ясно представлять, зачем он
живет, каково его великое, единственное и неповтори-
мое назначение...— философствовал Петр Петрович.
Он, не вставая, повернулся вместе со стулом от стола,
часы выпали из кармана и спустились на цепочке в
голенище сапога.

— Петенька, милый! — хохотала Наташа, кружась
в танце, едва не повисая на Фединой шее.— Сколько
времени?

Петр Петрович медленно взялся за цепочку,
ощупью дошел пальцами до часов, вынул:

— Двадцать два часа тридцать с половиной ми-
нут! — И спокойно сунул часы опять в голенище.

Василек, полузакрыв глаза, яростно встряхивал го-
ловой в такт польке, мандолина весело звенела.
Афоня помогал ей голосом: сложил толстые губы тру-
бочкой и издавал мощное «у-у-у-у», с успехом заме-
няя бас-кларнет самого густого и мрачного тембра.
Салават увлеченно хлопал в ладоши.

— Знать!.. Зачем!.. Живет!..— тихо выкрикивал
в ритм танцу Петр Петрович.

Федя спросил Наташу:

— А ты знаешь, зачем живешь?

— Чтоб сына вырастить,— бойко ответила она и
тут же задумалась.— Мало? Да? А ты сам? У тебя
вовсе никакой цели нет! Скажешь, что коммунизм
строишь?

И тут Федя оставил ее, проводил до стула и сел в
стороне, беспомощно вытирая рукой разгоряченное
лицо. Застыдился.

Его не встряхнула даже «барыня». Василек за-
играл, Салават выскочил на середину, как будто его
подбросила пружина, и пустился в пляс: поднял рас-
топыренные пальцы к ушам, закачал головой, плеча-
ми, всем своим подвижным телом и прошелся по
комнате, выделывая ногами едва уловимые коленца.
Наташа закружилась возле него, легко подбрасывая
ноги, прихватив пальцами невесомый крепдешиновый
подол. Не выдержал и Петр Петрович—запрыгал
рядом. И Василек с мандолиной тоже попытался
танцевать, ловко играя на ходу.

Один Федя сидел в стороне, посматривая на На-
ташу. Свободно и непринужденно было в этой ма-
ленькой, чисто выбеленной комнате старого барака
времен первой пятилетки. Наташа вся светилась от
внимания стольких глаз. Парни, для которых она и
близка и недоступна, плясали вокруг нее.

И она вдруг заплакала. Бросилась к Феде, уткну-
лась в плечо, и он ощущал, как рубаха на плече
влажнеет, чувствовал и Наташины волосы, мягко ще-
кочущие его шею, и ее горячие руки. Но не было сил
успокоить ее или просто поцеловать.

Наташа ослабла. Ее пришлось силой оторвать от
Феди. Сняли туфли и положили ее на постель. Празд-
ник дня рождения окончился. Салават, как самый
старший, распорядился: по домам. Чопорно раскла-
нялись и пошли.
Но Наташа встала. Догнала их уже на крыльце,
задержала Федю. Шепот ее был горяч и прерывист:

— Федя, милый, я тебя обидела?.. Не сердись...
Я такая же круглая сирота, как и ты, у меня ведь
никого-ошеньки нет!.. Федя!.. Мне так хочется уехать
куда-нибудь, хоть на край света... Ну, что я? Кассир-
ша?.. Ты будешь приходить к моему Сережке? Лад-
но?.. Не сердись!..

— Наташа! Да ты совсем пьяна!—удивился
Федя.

И тихо побежал догонять своих.

Но потом и сам разбушевался. Вдруг приотстал,
когда переходили дорогу, и начал кричать, словно
перед многотысячной толпою:

— Вы! Строители коммунизма! Так вы себя на-
зываете? Врете! Вы равнодушные! Вам до живого че-
ловека дела нет! Она сирота, а вам лишь бы брюхо
набить! Никакой идеи! Эмпирики ползучие! Мне с ва-
ми не по пути!..

Цепкая рука Салавата схватила его за локоть.

— Давай тише,— сказал Салават, обнажая в веж-
ливой улыбке крепкие зубы.— Айда домой!

— Отстань! — вырывался Федя.

Салават не выпускал его.

— Беги отсюда!—грозно скомандовал Федя, де-
лая устрашающую физиономию.— А то я сейчас вас
всех расшвыряю.

На помощь Салавату подоспели и Петр Петрович,
и Василек, и Афоня, дружно зажали Федю со всех
сторон и повели дальше. Федя не настолько был пьян,
чтобы сопротивляться, повиновался, бормоча беззлоб-
ные ругательства. А Петр Петрович громко возму-
щался:

— Это безобразие! Я сегодня снова по литературе
не занимался... Из-за тебя у меня переэкзаменовка!
Бригада наша разваливается. Успеваем только по
питейному делу! Завтра же подаю заявление — на
любую печь пойду!..

— Замолчи ты! — процедил Федя, с трудом пово-
рачиваясь в тисках друзей.

— Не уговаривай меня! Не уговаривай! Все! Боль-
ше я не в твоей бригаде. Позоришь меня на весь
завод!
Федя старался вырваться.

— Ты сам позоришь—орешь на весь город. Пить
не умеешь.

В голосе Петра Петровича появились плаксивые
оттенки:

— Не надо мне бригаду, которая лучше всех пить
умеет. Я десятилетку должен окончить.

— Салават! А ну сказани ему!

Таща Федю под руку, Салават ускорял шаги. По-
путал его шайтан связаться с этой мальчишеской
компанией!

— Правильно говорит. Иди и молчи.

Тут Федю взорвало:

— Правильно? Ты привык всех критиковать на-
пропалую!.. Подожди, Павел Александрович зажмет
тебя в клещи — узнаешь. А тебя, Петька, я завтра
на смене погоняю — попотеешь в пять раз больше
нормы.

— Критику давить будешь? — спросил Салават.

Приближались к общежитию. Новый корпус сиял
электричеством, зажженным почти во всех окнах.
Матовые шары, горевшие под портиком среди бе-
лых колонн, ярко освещали асфальт тротуара, высо-
кие ступени, застекленные двери.

— Айда спать! — приказал Салават.— Вам с утра
работать.

Федю почти втолкнули в дверь. Подручные с Ва-
сильком пошли в соседнее общежитие. Салават от-
правился к себе, он жил на два квартала дальше.

Федя добрел по длинным коридорам до комнаты.
Вспомнил о Павле, решил, что тот сейчас сидит где-
нибудь в ресторане, и позавидовал. Долго шарил по
карманам, отыскал ключ, с трудом попал в замоч-
ную скважину. Но дверь была не заперта.

Вошел — и даже дыхание перехватило.

Пономарев лежал на кровати, читая роман-газету.
Увидел Федю, отбросил брошюру, откинул руку на лоб.

— Я думал, ты до утра не явишься.

Как выразить свое неудовольствие, Федя не знал.
Не знал он и что сказать на брошенную Павлом
фразу. Начал жадно пить воду, прямо из графина.
Пил и искоса поглядывал на Павла, ждал, что тот
сделает ему замечание. Но Павел попросил;
— Налей-ка и мне стакан.

Федя поднес ему воды.

— Что-то я заболел,— пожаловался Павел, выпив
стакан залпом.— Не думал я, что ты в таком коли-
честве употребляешь алкоголь.

— А кому какое дело? На свои деньги: хочу пью,
хочу выливаю.

— Тебя из партии выгонят,— заметил Павел.

— Попробуй выгони!.. Меня воспитывать надо.

Бахвалясь смелыми речами, храбрясь, Федя рас-
сказал, как пили у Наташи, присочинил, потом пере-
числил свои прежние похождения, преувеличивая, а
то и начисто выдумывая. Разлегся на кровати, не
раздеваясь, сунул руки в карманы и говорил, будто
сам себя убеждал:

— Я однажды в отпуске шесть дней подряд пья-
ный был.

В конце концов, уже засыпая, Федя заявил:

— Я человек морально разложившийся...

Но в крепком организме вино быстро перебродило.
Ночью Федя проснулся и почувствовал себя препро-
тивно. К тому же эта ссора с Петром Петровичем!

Вспоминая все, что говорил подручный, Федя ис-
кал доводы для предстоящего разговора. Он не лю-
бил думать и часто говаривал: «Думают только ин-
дюки, да и те в суп попадают», — но последнее время
все чаще и чаще жизнь заставляла его размышлять.

Убедившись, что Павел не спит, Федя заговорил с
азартом, с болью:

— Может быть, я с тоски пью. Да-а! Вот коман-
довал у нас товарищ Светличный... Теперь выбрали
Кузьму Данилыча. А что изменилось? Ничего. Свет-
личный стал заместителем начальника цеха—и толь-
ко. Это он мне в позапрошлом году предложил в
партию вступать. Заставил устав учить. А сам не вы-
полняет его... Я раз написал в стенгазету, что началь-
ник цеха людей по фамилии знать не хочет, только по
должности, а Светличный не пропустил. Это, говорит,
несущественно, нельзя шельмовать наши руководящие
кадры... Я говорил на собрании: в цехе безобразия,
особенно на разливке металла, брака много,— а он
отвечает, что это преувеличение, что у меня мелко-
буржуазное брюзжание, что я нигилист, не вижу дос-
тижений в передовом цехе. В общем, ну их!.. Все
равно ничего не сделаешь, пока постановления ЦК не
будет!

Павел взглянул искоса, мельком и, как показа-
лось Феде, побоялся ответить.

Федя повернулся на бок и долго смотрел на его
неподвижный энергичный профиль. И что-то запро-
тестовало в нем, когда Федя подумал: мы друзья. Он
не мог пожаловаться, что новый сосед относится к
нему плохо. Пусть они далеки друг от друга. Федя
улавливал и покровительственный тон Павла и не-
желание говорить откровенно, что не вязалось с
представлением Феди о радушии и широте натуры.
Но это Федя прощал: Павел инженер, а Федя рабо-
чий, Павлу тридцать, а Феде двадцать. А вот что
это значит: пить вместе, а потом тайком сбежать от
компании? Притворяться больным после вина и до
ночи спокойно читать книгу! Не отвечать на то, что
наболело!..

За распахнутым окном невдалеке урчал завод,
размеренно и мирно, не нарушая ночной тишины. Бы-
ло слышно, как под самым окном общежития шеле-
стели от легкого ветра листья молодых тополей, и
кто-то кого-то целовал, перебивая слабую просьбу:
«Пусти, ну, пусти. Ну, не надо...» Феде очень хоте-
лось подняться, погасить в комнате свет и выглянуть,
кто это целуется, крикнуть им что-нибудь озорное. Но
присутствие Павла сковывало. Федя настороженно по-
косился на него — Павел как будто спал. «Притво-
ряется!» — вкралось злое подозрение, и Федя отвер-
нулся, стал рассматривать стены, потолок.

Вдоль провода, ведущего к лампе, ползло какое-
то насекомое. Федя вглядывался, пытаясь определить:
божья коровка или клоп? Если божья коровка—пусть
себе живет, если клоп — надо немедленно уничтожить,
а завтра пойти к коменданту общежития, поднять тре-
вогу.

Но, чтобы разглядеть, надо подняться. А Феде
лень, и он потягивается в постели, напрягает зре-
ние— пытается издали по движению, по повадкам
выяснить, что это за насекомое. И ничего не получа-
лось: для невооруженного глаза слишком велико
расстояние.
♦ ❖
*

Утром Федю разбудил насмешливый Петр Пет-
рович.

— Товарищ Казаков, вставайте, вас ждут великие
дела.

Отмалчиваясь, Федя ждал продолжения вчераш-
него разговора. Он не боялся ухода Петра Петровича
из бригады: «Подумаешь, незаменимый!» Неприятно
было то, что могло последовать за решительными
действиями Петра Петровича: начнут выяснять, поче-
му первый подручный не хочет работать в бригаде
Казакова, начнутся толки и пересуды. Тогда хоть не
показывайся нигде.

В то же время задетое самолюбие накалялось,
Федя еле сдерживался, чтобы не ускорить разворот со-
бытий. «Подумаешь, пугнул! Я могу и сам выгнать.
Эка беда! Да только свистни — полцеха побежит рабо-
тать в нашей бригаде».

А Петр Петрович уже почувствовал, что может
влиять на своего бригадира, наслаждался этим ощу-
щением и балагурил о пустяках:

— Давай, давай, товарищ Казаков! Шевелись,
симпатичный! Уже семь. Завод ждет не дождется тво-
ей персоны.

Его насмешливость подтверждала, что он помнит
вчерашнее. Федя, торопясь, собрался, вместе вышли,
затем он вернулся, разбудил Пономарева и взял
взаймы сто десять рублей. Сотню отдал подручному.,
выполняя обещание, остальное взял себе.

— Беру полсотни: все же вкладывали в подарок,—
просто сказал Петр Петрович.— Но помни, если при-
жмет, они у меня в резерве.

Такая широта и забота растрогали Федю. Он про-
бормотал что-то вроде благодарности и ускорил шаг»
Шли по главной улице заводского района, которая
упиралась прямо в завод. Утреннее солнце светило'
нежно, прохладный асфальт был чисто выметен и ра-
довал глаз, сверкала политая дворниками зелень, воз-
дух свеж. Все это бодрило и облагораживало: Феде
расхотелось ссориться.

Трамваи, подъезжая, словно стряхивали на оста-
новке виснущих людей, затем выбрасывали их в таком
количестве, что у завода, вместе с подходившими со
всех сторон, оживленно гудела сплошная лавина.
Идти и молчать в таком потоке товарищей невозмож-
но. Федя отвечал кивками и улыбками на бесчислен-
ные приветствия справа и слева. Потом тихо спросил
у Петра Петровича:

— Афоня уже в цехе?

— Давно,— небрежно ответил он.— В столовой.
Завтрак нам возьмет.

И, хотя парни всегда заботились о месте за столом
для своего бригадира, Федя сегодня был тронут и этим.

— Знаешь что, Петр Петрович,— сказал он, обняв
помощника за плечи.— Ты можешь не ходить с нами,
когда мы колобродим. Занимайся, учись. Если тебе
другой раз надо будет пораньше в школу, скажи.
Бригада наша дружная, всегда отпустим.

— Э-э, нет! — протянул Петр Петрович. Он остано-
вился, медленно вынул часы, убедился, что до смены
еще есть время.— Меня ты этим не купишь. Я не в
третий класс перешел, а в десятый...— И продолжал
задумчиво:—Я понимаю, есть ц объективные условия
пить: в театр достать билеты трудно, да и очень доро-
го, каждый день не пойдешь; кружки в клубе пере-
полнены, в один попадешь — и то хорошо; в читальном
зале теснота, в библиотеке на хорошую книгу очередь.
Но на то мы и передовая бригада...— Тут Петр Петро-
вич многозначительно поправился:— Считаемся пере-
довой бригадой. Достаточно для того, чтобы не идти
по линии наименьшего сопротивления, в пивную.
Я требую от тебя иного стиля руководства. Только при
этом условии я остаюсь в бригаде. Иначе... Вот я на-
писал обоснованное заявление.

Федя растерялся, он ждал всего, только не такого.
Увидел бумажку, краешек которой торчал из кармана
гимнастерки Петра Петровича, и стиснул в кармане
кулаки.

Если б они не стояли на главной заводской аллее,
если бы мимо не двигался поток людей, спешащих в
цехи, Федя крепко повздорил бы с подручным. На лю-
дях он не позволял себе браниться. Но возмущения не
скроешь. Он круто повернулся и большими шагами
направился к цеху. Петр Петрович заспешил следом^
стараясь идти в ногу.
— Значит, по-твоему, наша бригада только счи-
тается передовой? — наконец проговорил Федя, не по-
доброму насупясь.— А сто семь процентов с начала
года? А качество металла? Первый сорт всегда выше
плана—это что?

— Это заслуга Василия Ивановича. Да и произ-
водственные показатели — штука односторонняя. Не
всяк тот хорош, кто только выполняет план.

— Значит, ставишь ультиматум?

— Я тебе сказал о недостатках. Ты же нам всегда
говоришь, если мы делаем что-нибудь не так.

Чем больше Федя старался казаться хладнокров-
ным, тем сильнее злился. Когда вошли в цех, он за-
держался и, взяв Петра Петровича за плечо, крепко
сдавил.

— Вот что я тебе скажу, товарищ педагог (он про-
цедил презрительно: «пи-до-гох»), нечего тут лекции
разводить. Не хочешь с нами — не надо. А если у меня
порочный стиль руководства, мне партийная организа-
ция об этом скажет. Не тебе меня учить. Понял?

Ощутив еще большую власть над Федей, Петр Пет-
рович погордился в душе: он грамотнее и рассудитель-
нее. Посмотрел добрыми, любящими глазами и воз-
разил:

— Во-первых, ты коммунист без году неделя. Во-
вторых, коммунист должен учиться у масс. А я самая
что ни на есть типичнейшая масса. Ты лучше подумай.
Тебе и Кузьма Данилыч говорил: думай. Я сегодня
заявление не подам. Даю тебе неделю сроку...

— Шантажировать?—воскликнул Федя.—Что ж!..
Посмотрим, кто кого!

И повертел кулаком перед носом Петра Петровича.
Но тот и не моргнул, только покачал головой и ска-
зал с явным сожалением:

— Дурак. И не учишься.

Федя не нашелся, что ответить.

«Подумаешь! Переполз кое-как, с переэкзаменов-
кой, в десятый класс и уже воображает себя инжене-
ром. Других учить начал! «Объективные условия»! Да
плевать я хотел на все это. Что мне, больше всех надо,
что ли? «Порочный стиль»! Вот слезем со сверхплано-
вых тонн, не заработаем как следует,— тогда узнает,
какая он типичнейшая масса!»
И за всю смену не сказал Петру Петровичу ни
слова. Другое захлестнуло его.

На оперативке-пятиминутке, одетый по-празднично-
му, Кузьма поздравил смену: вышел на работу масте-
ром Василий Иванович Крутых. А самое главное —
составлен и утвержден директором завода график
экспериментальных плавок к заказу Академии наук,
будут постепенно искать новую сталь.

Кузьма, не скрывая, гордился этим графиком. Те-
перь каждый сталевар должен два раза в месяц варить
опытную сталь. Если сумеет попасть в анализ, бригада
получает по повышенным расценкам. Если не получит-
ся, все равно гарантирован средний заработок. По
плавкам есть приблизительная технология и требова-
ния по химическому составу. К каждой новой пробе
заводоуправление будет заблаговременно присылать
уточненные данные.

И Кузьма первый захлопал в ладоши. Глаза све-
тились. Он щурился, умеряя радость, которую невоз-
можно было спрятать, а улыбаться не переставал.

— Теперь у нас есть полная уверенность, что мы
сможем, когда придет срок, выдать сталь, необходи-
мую нашим ученым для новых достижений отечест-
венной науки. Первую плавку ведет ваша смена, печь
Казакова. Вот, Василий Иванович, требования к мар-
ке, химический состав... Это что-то похожее на «сала-
мандру». Понимаешь? — И он подмигнул Фединой
бригаде.— Будем называть новую сталь «Саламан-
дрой». Нравится? Помните легенду о саламандре?

Мальчишки не знали, какую именно легенду о са-
ламандре имеет в виду Кузьма Данилыч, но все друж-
но захлопали в ладоши:

— Даешь саламандру!

Специалисты-сталеплавильщики скажут: чудак
Кузьма, задуривает головы молодым рабочим, сталь
«саламандра» редкая. Ее пятый номер, марка «Х-12»
(углерода — 0,4—0,6, хрома—12 процентов), к при-
меру, закаляли при температуре девятьсот градусов,
выдерживали в масле, у нее была высшая в довоенное
время твердость.

Хэ-двенадцать! У нас почему-то все марки сталей
именуются только аббревиатурами: ЭЖ1, ЭЖ4, ЭЯ IT,
18ХНВА... Тьфу! До чего прозаично!.. Кузьма долго
размышлял, пока придумал сравнить новую марку с
«саламандрой», рассчитывая на душевный порыв маль-
чишек. С саламандрой, с ящеркой-огневкой на Урале
связано множество легенд и народных преданий. Са-
ламандра — сказочный несгораемый дух огня у мно-
гих народов. А молодость жаждет романтики, экзоти-
ки, необыкновенного. Ни ЭЯ1Т, ни 18ХНВА не увле-
кательны. Саламандра — другое дело.

— Саламандра!..

Федина бригада едва не бегом кинулась из крас-
ного уголка к печи. Только что выпустили плавку,
печь стояла наклоненная, пустая, дышащая остатками
жара. Федя перед нею, как дирижер перед оркестром.
Знак рукой пультовому — печь качнулась ненова вста-
ла на место: проверили механизмы. Другой жест —
заслонка открывается. Еще движение — опускаются и
поднимаются электроды.

Все опробовано, все в порядке. Теперь футеровка:
внутренние стенки посыпаются магнезитом. Федя с ло-
патой работает сам и за подручного, потому что Ва-
силий Иванович стоит поодаль. Но он не вмешивает-
ся. Зачем? Надо будет, Казаков обратится к нему.
Надо будет, Василий Иванович поправит молодежь.
И Кузьма не вмешивается, хотя заметно, что у него
руки чешутся — хочет помочь. Даже Баклеев, постояв,
не сказал ни слова, только покосился на Василия Ива-
новича: начальник цеха побаивался старика.

И это полное доверие окрыляло парней.

Завалку печи шихтой сделали в рекордно короткий
срок, благо все было подготовлено новым сменным
мастером. Ни окрика, ни шума, ни суеты. Только бы-
строта движений.

Но Феде хочется кричать, петь. Он пробует затя-
нуть любимую мелодию «Родина слышит, родина
знает», но это очень трудно в таком ритме работы.
Тогда он просто орет, как мальчишка-ясельник, толь-
ко что освоивший осмысленные звуки:

— Саламандра!

— Саламандра!—в тон ему отвечает Афоня басом.

— Саламандра-а-а! — Василек за пультом потря-
сает кулаками в воздухе.

— Са-ла-ман-дра,— по слогам шепчет Петр Пет-
рович, смакуя словечко, полное приманчивого смысла.
Включили ток. В печи сухой треск молнии, и она
вспыхивает, дрожа и трепеща, во всю мощь своих ки-
ловольт-ампер. И все надвинули козырьки, чтоб гля-
деть сквозь прикрепленные к ним синие очки, столпи-
лись у смотровых глазков.

Василий Иванович натолкнулся плечом на Кузьму
и добродушно-добродушно пробормотал:

— Ну, что ты? Не видал никогда, как шихта пла-
вится?

— Видал, Василий Иванович!.. В том-то и дело,
что тысячи раз видал! — Кузьма засмеялся и, весело
махнув рукой, отошел.

Федя, не отрываясь, смотрел на глыбы металла в
печи. Они оплавлялись, таяли, образуя в огне перемен-
чивые очертания то диковинного города, то гористого
пейзажа, то каких-то неведомых сооружений буду-
щего.

И до него не дошло, когда Кузьма вернулся и ска-
зал, что Люба взяла заявление девушек обратно. Не
слышал он и Арины Павловны; она тоже пришла
взглянуть на начало большого дела.

— Федя! Федя! — несколько раз крикнула она.—
Вот беда! Все сталевары—огнепоклонники!..

Федя не слышал. Он весь был поглощен ходом
плавки. Новая «саламандра» околдовала его. Бригада
по мановению его рук исполняла своей слаженной ра-
ботой гимн покорению молний.

Но после работы сменный мастер вызвал Федю к
себе, и он струхнул: «Подал-таки Петр Петрович заяв-
ление!» Деланно-развязной походкой, пряча глаза,
Федя вошел в конторку.

С Василием Ивановичем сидел Кузьма. Сейчас
они не обратили внимания на Федю. «Так оно и
есть!» — Федя приткнулся на скамье в углу и в оза-
боченном ожидании стал слушать, о чем говорят.
Василий Иванович подсчитывал с карманной логариф-
мической линейкой итоги смены. Рядом с Кузьмой По-
рошиным, маленький, щупленький, он ненамного воз-
вышался над столом и, наклонясь по близорукости,
едва не касался линейки мясистым носом. Он только
что стянул кепку, расстроив тщательный пробор жид-
ких сивых волос. Говорил, то ощупывая досиня выбри-
тый подбородок, то шевеля ершистыми бровями:
— Давай сбавим план Пономареву за счет ремон-
тов, смены электродов... В пределах возможного. На-
чальству нечего и докладывать: все равно без толку.
Я Любаше подскажу спланировать: она сделает за
счет моей смены, и никто не почувствует. Пономарев—
человек новый, пусть поначалу победит. Тем более сам
вызвал, надо поддерживать...

Пропуская все это мимо ушей, Федя ждал, когда
займутся им. Но вскоре один за другим собрались все
сталевары смены, и стало ясно, что Петр Петрович еще
не пожаловался. Василий Иванович поднялся из-за
стола, торжественно разгладил обеими руками пробор
на голове и начал:

— Товарищи! Смена Пономарева, нас вызвала на
соревнование...

ГЛАВА 5

После того как Люба Крутых взяла свое заявление
обратно, Федя проникся к ней нескрываемой симпа-
тией. Он и раньше относился к Любе с почтением.
И потому, что плановик — лицо в цехе, несомненно,
достойное, и потому, что в вокальном кружке она пер-
вая солистка.

Коронный ее номер — ария Амнерис из оперы Вер-
ди. Не раз руководитель клубного кружка — старый
бас оперного театра — говаривал: «Такого меццо-со-
прано еще не было в истории вашего завода». Руково-
дитель, вероятно, насмешничал, но Федя не смел вы-
шучивать Любу. Даже если видел, как тускло у нее
получается ария Кармен. Хотелось посоветовать: «Не
пой, если нет страстности». Но он только расстраи-
вался: сказать не хватало духу.

Раньше после занятий кружка Федя провожал
Любу домой и иногда бывал в семье Крутых. Василий
Иванович одобрял это и полушутя благодарил за вни-
мание к его дочери.

— В хорошее время ты живешь, Любовь.— Он тихо
поглядывал из-под ершистых бровей.— Вот парень по-
товарищески провожает тебя до дому, не влюблен, не
собирается жениться, а делает это просто из уваже-
ния, из вежливости.
— Он перед тобой выслуживается, папа,— объяс-
няла Люба и, щурясь, ждала, что на это скажет Федя.

— Ну, конечно! — Иронией Федя подчеркивал, что
нисколько не обижался.— Я же известный на заводе
подхалим.

Как-то Федя подумал: «Люба меня высмеивает и,
наверное, презирает. Я никогда не ухаживаю, не взды-
хаю, не намекаю на любовь, не пытаюсь обнять, по-
целовать. Девушкам ведь это надо...» Но решиться на
такие действия ни с того ни с сего он не мог.

«Ну, что Люба? Прямая и строгая. Да! А вот огня
в крови нет. Ко всему равнодушная, холодная, как
камень»,— такой приговор он выносил ей.

Под вечер, когда в небе над городом перистые об-
лака доплавлялись лучами закатного солнца, Федя
один плелся домой с футбольного матча. Обычно со
стадиона возвращались веселой гурьбой, но ссора с
Петром Петровичем молчаливо продолжалась, и Федя
в нерабочее время избегал своих подручных, тем
более, после Наташиных именин затянулось без-
денежье. Да еще в этот день заводская команда про-
играла уралмашевцам со счетом пять-ноль, и все бо-
лельщики разбрелись кто куда: стыдно смотреть в
глаза друг другу.

Обычно оживленные вечерами, в эти часы улицы
заводского поселка пустовали. Народ выйдет через
час, через два. А пока дома казались сонными, и ака-
ции в палисадниках и тополи, посаженные с год назад,
вдоль тротуаров, дремали, словно устали за день ка-
чаться на ветру.

Федя, вяло пиная, гнал перед собой брошенный
спичечный коробок. «Найти бы сейчас рублей двести,—
размышлял он, ощупывая в кармане последние дву-
гривенные.— Сотню отдать бы Пономареву, пусть не
воображает, что облагодетельствовал. А сотню на рас-
ходы до получки! Даже полсотни хватило бы... При-
дется опять просить у Петра Петровича. Хотя нет! Он
мне подложит свинью, подаст заявление, а я же ему
еще и должен буду!»

Перед Федей родная улица, почти одинаковые дома,
розово-белые, двухэтажные, украшенные незатейливой
лепкой по фасадам. Все крыши утыканы палками с
перекладинами, с металлическими метелками, рамка-
ми и всякими другими антеннами. «Весь вид портят,—
подумал Федя.— А надо бы архитекторам предусмот-
реть! Поставить на каждый дом по торцам красивые
мачты... Если б было где-нибудь в горсовете такое
бюро по сбору рационализаторских предложе-
ний! Чтоб пришел, дал идею, и сразу тебе сто пятьде-
сят— двести рублей...»

Невдалеке послышалась песня. Сначала Федя по-
думал, что это по радио. Но пел кто-то без аккомпа-
немента и не по-концертному, тягуче, с паузами:

Знать, забило сердечко тревогу,
Все лицо твое вспыхнуло вдруг...

«Так это Люба!—узнал он.— Ну, да, Люба!» Из
ее дома, наискосок от пожарной команды, из распах-
нутого окна — ее голос. Но только непривычно силь-
ный и неожиданно страстный. Видно, что в слова она
вкладывала что-то большое-болыпое.

Федя стремглав бросился к дому. Никогда еще он
не слышал, чтобы Люба пела так горячо, никогда еще
так широко и свободно не звучало ее меццо-сопрано.
Томление, властный призыв — все было в голосе, не
скованном вниманием слушателей. Федя долго стоял,
зачарованный.

К концу песня зазвучала совсем печально, с над-
рывом, совершенно несвойственным Любе:

Не нагнать тебе бешеной тройки:
Кони крепки, и сыты, и бойки...

Не отдавая себе отчета, Федя перемахнул через
палисадник, по траве подкрался к окну. И только
знакомая насмешливая интонация, прорвавшаяся в
голос Любы, остановила его.

И ямщик под хмельком, и к другой
Мчится вихрем корнет молодой...

Эти слова прозвучали упреком кому-то, лукавым,
но с оттенком обычной для Любы рассудочности. От
этой рассудочности прелесть песни уменьшилась —
Федя подался назад. Но не перелезать же назад через
забор: «Еще увидит и вообразит несусветное». Кашля-
нул и заглянул в окно. Люба стояла посреди ком-
наты.
— Кого это ты под корнетом подразумеваешь? —
зацепчиво спросил он.

— Казаков? — Скрывая смущение, Люба сощури-
лась, и глаза стали, как щелки, темными, неприязнен-
ными.— Ты что торчишь под окнами?

Искреннее простодушие всегда выручало Федю. Он
влез через окно в комнату, сказал, что Люба никогда
еще так хорошо не пела, и гнев ее прошел. Федя стал
доказывать, что ей надо переменить репертуар: петь
народные и жанровые песни, а не арии из классиче-
ских опер.

— Понимаешь, в исполнении будет больше чув-
ства. Пой что-нибудь про любовь!

Но она грустно покачала головой:

— Это твой репертуар. А я, ты же знаешь, без-
дарна. У меня только голос и немножечко техники,
умения. Чтобы петь про настоящую любовь... нужно,
наверное, самой влюбиться.

— Ну и влюбляйся! — радостно воскликнул
Федя.— Кто тебе мешает?

— В кого? — безразлично спросила она.

— Да мало ли народу кругом ходит...

Прощая ему наивность, Люба снисходительно
улыбнулась. Она стояла у раскрытого книжного шка-
фа и выравнивала в линию корешки томиков Некра-
сова. Федя сел за ее письменный стол, похлопал
ладонью по большим листам бумаги, испещренным
цифрами. И осмелился подтрунить:

— Не справляетесь на работе со своими обязан-
ностями, товарищ плановик? Домой носите?

Люба объяснила доверчиво:

— Знаешь, никак в этом месяце не могу свести
концы с концами...— Но тут же спохватилась, реши-
ла. что на Федю нельзя положиться.

— С чего это вдруг? Чем же месяц такой особен-
ный?

Она не ответила.

Федя посмотрел испытующе. Люба отвела глаза,
перебирая книги. Она только что искупалась: смуг-
ловатое лицо горело заигравшей кровью, мокрые
волосы под яркой косынкой отливали вороненой
сталью. Платье-халат из штапельного полотна с ве-
селым рисунком, в талию, с короткими рукавами
Федя видел впервые. Понял, что оно надето прямо на
тело.

Люба перехватила его слишком внимательный
взгляд.

— Выйди, я оденусь.

Он повиновался. В другой комнате висела боль-
шая фотография Любы, подошел к ней. Видел ее
много раз, но сегодня она (крупным планом Люба,
стреляющая в тире из винтовки) привлекла, прико-
вала его взгляд. Хорошая фотография! Люба нисколь-
ко не позировала, она увлеченно целилась. Наверня-
ка попала в самое яблочко.

Когда Люба вошла в подчеркнуто скромном
платье без всяких оборочек, фестончиков и украше-
ний и заметила, как Федя любуется фотокарточкой,
ему стало не по себе. Сел на диван, подавленный и
молчаливый.

— Что? Протратился? — Люба устроилась рядом
на краешке дивана.— Опять не сдержал слова сораз-
мерять свои расходы?.. Дать денег?

К покровительственной ласке в голосе Федя при-
вык так же, как привык брать у Любы взаймы до по-
лучки. Но сегодня, после этой песни, неловко было
говорить о житейском.

— Нет. Не надо.

— Возьми. Я не скажу папе.

Федя схватил ее повыше локтя и, не рассчитав
силы, почти бросил на диван.

— Не надо! Я сказал!..

— Фу, какой ты медведь! — Люба потерла заныв-
шую руку. — Не надо, так не надо. Что ты злишься?
Что с тобой?.. Наши в футбол проиграли?

— Проиграли... Не в этом дело.

И, только чтобы скрыть волнение, он рассказал о
ссоре с Петром Петровичем. Начал горячо, возму-
щаясь подручным, но постепенно пыл пропадал, а
Люба слушала, не возражая, будто соглашалась, и
он видел: она все понимает—Петр Петрович в какой-
то степени прав, дело в уязвленном самолюбии. Оби-
да таяла. И тогда Федя сказал, что главное не ссора,
а то, что он теперь один. Без друзей, без веселой
компании жить скучно.

— А папа говорил, что твоя бригада последние
дни стала очень хорошо работать. Я смотрела: там
у вас много тонн сверх плана.

— Это со злости...

В комнату крался легкий полумрак. Люба присло-
нилась боком к спинке дивана и поджала под себя
ноги. Федя тайком посматривал на нее. Какая она
маленькая! Ее можно взять на руки — она легкая —
и понести.

А Люба говорила все с той же лаской и как буд-
то о себе самой:

— Я не согласна с твоим Петром Петровичем. Он
судит поверхностно. Дело же не в том, что ты иногда
пьешь и тащишь за собой других...

Мягкий голос Любы укрощал Федю. Он уже готов
был простить Петра Петровича, выполнить все его
требования. Незаметно для себя Федя потихоньку
наклонился к Любе.

— Ты славный парень. Но живешь ты... Ты изви-
ни, я, может, скажу резко... Ты живешь, как камень.

Федя отстранился от нее:

— Я? Камень?

— Да. Может, и драгоценный, но необтесанный,
поэтому никуда не годный. И, главное, не у места.
Толкнут — катишься. И куда, сам не знаешь.

— Старо. Ты хочешь сказать, что я живу, как
трава растет? Мне это давным-давно говорили... А ты
сама?

Будто не слыша этих слабых возражений, Люба
продолжала: он разбрасывается, он легкомысленен,
живет бесцельно и беспорядочно. Уже взрослый чело-
век, пора подумать о семье, а он «непутевый парень,
избалованный экономическими условиями».

— Вот все говорят: ты влюблен в Марианну
Орлову. А что ты для нее? Пустое место.

— Мало ли что говорят. И ты веришь?

— Ну, пусть не Марианна. Пусть любая другая...

Что творилось в Фединой душе! Поначалу, после
страстного Любиного пения, в этой беседе в полусум-
рачной комнате Федя мог бы вдруг обнять Любу —
такую хорошую, ласковую сегодня — и решить, что
она для него самый дорогой человек. Но после этих
жестких упреков, этих требований, этих наставле-
ний!.. «Подумаешь! «Пустое место»! Не всем же
быть образованными, надо кому-то и сталеваром ра-
ботать. А если ты техник, так сиди и молчи, нечего
других учить!..»

Но он, конечно, не высказал этого. Нет. Два ощу-
щения боролись в нем. Одно: Люба — близкий друг
и говорит горькие вещи только из чистосердечной
благосклонности. Другое: он для Любы просто рабо-
чий парень, которому можно покровительствовать.

Вспомнилось, как однажды Люба рассказывала о
своей прежней мечте стать учительницей. «Педа-
гог!»— подумал он с ехидцей, но сказать тоже не
посмел. Выразился мягче:

— Тебе бы только перевоспитывать всех...

— А разве плохо, если все будут лучше? Я и сама
хочу стать лучше,— тихо произнесла она и несмело
добавила: — Вот готовлюсь в партию, боюсь только,
что не примут. Ты бы дал мне рекомендацию?

«Что это? Намек на то, что я плохой коммунист?
Брось! Я передовой производственник!..» — Федя сер-
дито посмотрел на Любу. На знакомом до мельчай-
ших черт лице — ожидание, надежда. Федя чуткий, он
не мог ошибиться. Ведь он не ослеплен ее красотой,
у него не кружится голова от ее близости, от заду-
шевной обстановки, когда они вдвоем во всей квар-
тире.

Он сказал удрученно:

— У меня стаж еще маленький...

И откровенно загляделся на нее.

— Что ты на меня так смотришь? — скрывая за
насмешкой беспокойство, спросила Люба.

Вот уж неуместная насмешка! Федя сердито от-
шутился:

— Я смотрю, тебе, Любовь Васильевна, пора за-
муж выходить.

Она дурашливо сощурилась: «Какой умник!»

— Найди мне жениха.

— И найду,— угрожающе пообещал Федя, пряча
за грубостью неясную тревогу. — Терпеть не могу
перестарков!

— Это же не твое выражение, а Кости Свирчев-
ского,— съязвила Люба. Ей ничего не оставалось,
как язвить.

— Неважно,— буркнул Федя.
— Вот это как раз и важно,— стала нападать
Люба.— Поменьше бы с ним водился.

Федя не счел нужным возражать: бесполезно.

И все превратил в шутку:

— Ты лучше мне подробно опиши, какой у тебя
идеал, чтобы легче искать было.

Но Люба сразу не сумела подхватить шутку:

— Идеал как идеал. Ты же книги читаешь? Это
должен быть передовой, серьезный, кристально чи-
стый человек... красивый...

— Без всяких недостатков?

— Да, без недостатков,— уже с улыбкой подтвер-
дила она, понимая, что разговор ради забавы.

А Федя глумливо подытожил:

— Для ориентировки взять у товарища Светлич-
ного конспект его казенной лекции «Облик молодого
человека»? Помнишь, он нам читал?

— Почему «казенной»? — удивилась Люба, потом
брезгливо поморщилась: — Не копируй Свирчевского.

— О, нет! Он мелкобуржуазный анархист!..

*

По какому-то делу столкнувшись с Костей Свир-
чевским, прежний секретарь партбюро назвал его
анархистом, да еще и мелкобуржуазным. Костя от-
платил прозвищем: «правоверный душескреб». В от-
вет на это Светличный не поленился, списался с уни-
верситетом, получил оттуда какую-то характеристику
и заклеймил Костю ярлычком: «морально разложив-
шийся тип». В чем разложение, никто не знал, но мно-
гие на всякий случай чурались Кости: как-никак,
секретарь партбюро плохо отзывается о человеке,
значит, что-то есть.

Был Костя высок, худ и черняв, носил косую чел-
ку, на людях нарочито подчеркивал свой хулигани-
стый вид: шляпу натягивал правым полем на при-
щуренный глаз, губы криво сжимал, будто хотел ска-
зать: отойдите, а то ударю.

Но Феде он нравился. Федя называл его за ордена
«Слава» дважды прославленным. Костя неистощим
на выдумки, много знает; гораздо старше, а держится
с Федей, как равный с равным. Правда, он мог по
месяцу обходиться без Феди, даже не поговорить с
ним ни разу, а потом вдруг прийти, клясться в дружбе
и несколько дней не разлучаться — даже оставался
ночевать и спал с Федей на одной кровати, валетом.

Через день после разговора Феди с Любой Костя
нежданно-негаданно притащился к нему. С утра до
вечера лил холодный дождь, дул северный ветер.
В такую погоду из дому и носа высунуть не хочется,
а Костя пришел с другого конца города.

— Приветствую тебя, мой юный друг, в тиши
уединенья! — по привычке начал паясничать он, ши-
рокими жестами бросая на стул фетровую шляпу и
черную клеенчатую накидку.— Как тебе нравится мой
плащ — полихлорвиниловый, смягченный пластифи-
катором?

Федя сидел за столом, перебирал ноты в альбомах
и на отдельных листах и грустно думал о давешнем
разговоре с Любой. Он обрадовался приходу Кости.
Но, услышав не совсем понятные слова, которые все-
гда его обижали, и глянув на лужу под сголом, бы-
стро натекавшую с Костиного плаща, на подвернутые
обшлага его брюк, забрызганных грязью, Федя скор-
чил недовольную гримасу.

— Здорово.

— Ах, я помешал? Прости! — Костя по-оперному
развел руками и прикинулся обидевшимся. — После
решающих изменений в парторганизации нашего
цеха теперь и ты тоже не станешь со мною знаться?

— Садись,— сказал Федя примирительно.— И не
говори ерунды.

Когда они наедине, наносная ходульность Кости,
которой он обычно прикрывался, слетала с него.
Однако цветистый слог не упрощался.

— Что ты кислый, точно квас комбината безалко
гольных напитков?.. A-а! Знаю! — Костя взял со
стола альбом романсов, начал листать.— Хочешь,
точно определю, что с тобой?.. Та-ак! Значит, вальс
«В крови горит огонь желанья»? Затем лирико-дра-
матический монолог «Сомнение»?.. Та-ак!.. Жаль, что
Глинка не написал для тебя романса «Жду у моря
погоды».

— А я ничего и не жду,— как можно безразличнее
произнес Федя.
— Ты хоть признался ей в своих возвышенных и
непорочных чувствах?

— Ну тебя с твоими клоунскими штучками!.. Ни-
кому ни в чем я не собираюсь признаваться.

— Правильно! — Костя с силой шлепнул Федю по
плечу и, встав позади, обнял его.— Сперва надо по-
чувствовать, что женщина очарована и завоевана.
Добиться этого есть две тысячи восемьсот шестьдесят
девять способов... Ну, шучу, шучу! «Не печалься и не
хмурь бровей». Знаю, что не по себе дерево рубишь...
А, между прочим, хочешь — расскажу способ сверх-
оригинальный? Новейший случай!.. Еду это я из от-
пуска, протратился в Москве, полный банкрот. Еду в
общем вагоне, а в мягком проводником оказался мой
однополчанин, Борька Ваганов. Я его как-то из горя-
щей машины сильно раненного вытащил... Ну, одно-
полчане— дело свято, говорю ему откровенно: по-
корми чем-нибудь, в желудке торричеллиева пустота.
Выручил он меня—хожу почти на каждой остановке
к нему в мягкий вагон... И, представляешь, один ари-
стократический тип это заметил. Разговорились. Я на-
звался студентом: неудобно же сказать, что рабочий,
если в кармане один носовой платок... А в купе с этим
типом ехала одна симпатичная гражданка с двумя
ребятишками — мальчик и девочка. Этот тип и гово-
рит мне: хочешь четвертную заработать? Конечно,
хочу. Возьми, говорит, на остановке девочку, поведи
к хвосту поезда по перрону, будто украл. А я, гово-
рит, тебя догоню и вроде спасу девочку. Мне,
говорит, очень мама понравилась, хочу симпатию за-
воевать, познакомиться поближе, так чтоб уж навер-
няка...

— Ну и что? — недоверчиво спросил Федя. За
Костей водился грех — наболтает несусветное, а по-
том еще и поиздевается: «А ты поверил? Эх, простота!»

— Я заработал за две минуты двадцать пять
рублей. Он и деньги вперед дал.

— Это же свинство!.. Врешь?

— Зачем врать? Помогать влюбленным — мой
долг. Я сам жертва несчастной любви,— невинно
улыбнулся Костя.— Давай я тебе помогу завоевать
Марианну Орлову.

— Вот ты иногда бываешь умным человеком,—
сквозь зубы проговорил Федя.— А иной раз не по-
нимаешь самых что ни на есть простых вещей... Ну,
что вам всем далась Марианна Сергеевна?

Костя манерно повел плечами.

— Самая красивая женщина...

•— Ну и что же?

— Значит, надо ее любить.

— Ну и люби,— вяло рассердился Федя и пере-
шел на кровать. Лег, удрученный и разбитый.— Не-
ужели ты считаешь, что я ей пара?

— Нет, конечно. Ей нужна выдающаяся лич-
ность,— покладисто успокоил его Костя, сел, заки-
нув руки за спинку стула, вытянул ноги и начал рас-
сматривать свои грязные ботинки. Потом сказал
озабоченно: — Я, собственно, пришел к тебе не по во-
просу о любви, как сказал бы товарищ Светличный...
Как ты думаешь? Изменится теперь жизнь в цехе?

— А что?

— Да вот вы выбрали нового секретаря, а все пока
идет по-старому.

— Что же тебе нужно новое? — осторожно спро-
сил Федя.

— Много,— вдумчиво произнес Костя.— Конечно,
прежде всего нужно, чтоб не было тех безобразий, о
которых говорим из месяца в месяц. Но я не о том.
У нас в цехе хозяин не коллектив, а Баклеев. Лиш-
него слова не скажи — зажмут, а Светличный подво-
дил еще под этот зажим идеологическую базу. В луч-
шем случае твое мнение остается без внимания.
В общем, жизнь еще далеко не коммунистическая.

— Ну-у! Это ты загнул!—натянуто рассмеялся
Федя, укладываясь на кровати поудобнее.

— Пусть я загнул. Но вот ты можешь публично
заклеймить, скажем, Светличного? Чтоб раз и навсегда
призвать его к порядку!

— Смотря за что. За то, что ты его ненавидишь?

— Он тоже меня ненавидит, и правильно делает.
Я знаю: стоит мне на работе допустить самую ма-
ленькую ошибку, и я буду уничтожен. Но сам он?
Он теперь отвечает, как заместитель начальника цеха,
за разливочный пролет? Сталевары страдают от
брака при разливке? Вот Светличного и надо раздол-
бать, да так, чтоб с него перья полетели.
— Это не новость,— заметил Федя.

— Верно. Баклеев говорит, что брак у нас не
выше планового, хотя план по браку — это юмори-
стично. Но все-таки после очередного указания дирек-
ции он дает распоряжение? Оно по ступенькам идет,
идет, идет, и пока дойдет до исполнителя... Представь:
чтобы сварить яйцо, надо положить его в кипяток.
Дают Баклееву круто кипящую воду. Он переливает
ее в стакан заместителя Светличного, тот—в стакан
начальника пролета, тот — начальника смены, тот —
сменного мастера, мастер — бригадира. Пока кипяток
доходит до яйца, это уже холодная водичка... Ска-
жешь, опять загибаю? Но почему Светличный не де-
лает того, что он обязан делать?

— Что же ты предлагаешь? — Федя заинтересо-
вался и сел на кровати.

— Можно бы, например, написать от имени ста-
леваров ядовитейший плакат, клеймящий самого
главного виновника. Вывесить. Только этого не разре-
шат: плакат надо согласовать, а авторитет руководи-
теля надо беречь. Тебе предложат обсудить товарища
Светличного на бюро или на собрании, он оправдает-
ся, сошлется на объективные причины или признает
критику правильной, покается — и все останется так,
как было.

Говорил Костя нарочито равнодушным и издева-
тельским тоном, сидел с пренебрежительным видом,
закинув ногу на ногу и поигрывая носком ботинка.
Он добился своего: Федя все его рассуждения принял
на свой счет, как упрек в бездеятельности. Если бы
Федю просто бранить и упрекать, толку никакого не
было бы.

Поколебавшись, Федя глянул на Костю не по-доб-
рому, свысока, но свысока не получилось, и оба рас-
смеялись:

— Давай попробуем. Что ты придумал?

Костя только этого и ждал. Он вскочил и бросил-
ся к двери. Распахнул и закричал:

— Петр Петрович, заходи!

Вот уж этого Федя никак не предвидел!

Петр Петрович вошел с большим листом бумаги
под мышкой, свернутым трубкой, с красками и ки-
стями, с пакетом фотографий и чинно кивнул..
— Привет!

Но не сумел сохранить столь строгую деловитость,
и круглая физиономия его расплылась в улыбке:

— Пока вы тут дипломатию разводили, я кое-что
придумал.

ГЛАВА 6

Как-то вечером Кузьма зашел в партийный коми-
тет к Шестакову. Девушки, технического секретаря,
уже не было: ее рабочий день- окончился. Дверь из
приемной в кабинет секретаря приоткрыта, оттуда
доносился голос Шестакова.

Кузьма взялся за дверную ручку, собираясь вой-
ти, но услышал свою фамилию. Невольно задержался.

— Порошин у электроплавильщиков? — громко
говорил Шестаков.— Да так себе. Случайное явление.
Там же у нас старый партийный волк, Светличный...
Он, он, член парткома... Старуха Бушуева замутила
все... Пока устроили заместителем начальника цеха...
Порошин? Да парень он славный, но совершенно не-
опытный... Светличный ему помогает... Инженер...
Авторитет? Да как будто есть... Я?.. А что мне туда
каждый день бегать? У меня на заводе еще сорок
цехов, а в электроплавильном есть член парткома...
Порошин? По-моему, думающий... Эксперименталь-
ные? Уже как будто начали... Ладненько... Я вызову
сегодня Светличного, потом пришлю к вам, он подроб-
но проинформирует. Кто? Светличный? Ну, конечно,
самолюбие его уязвлено, он, естественно, будет недо-
любливать Порошина. Нет, страшного ничего не слу-
чится.

Кузьма не выдержал и вошел к Шестакову:

— Можно?

— Заходи, заходи,— поманил его Шестаков и за-
кончил по телефону: — Вот как раз Порошин при-
шел ко мне. Ладненько... Пока! До встречи!

— Я все слышал, — сказал Кузьма, здороваясь.

Шестаков зажал ус меж пальцев, как папироску,
и посмотрел на Кузьму сначала настороженно, потом
испытующе. Наконец произнес:

— Уживетесь вы со Светличным в цехе?
— Уживемся,—уверенно ответил Кузьма, устало
садясь на предложенный стул,— Но только Михаилу
Савватеевичу трудно быть заместителем начальника
цеха: технического образования у него нет.

— Заставьте учиться,— сразу прервал Шестаков.

— Говорил я ему, не желает. Годы, считает,
ушли... И увлечен он другим: хочет погоду в цехе
делать, а работать не работает.

— Погоду он делать в цехе обязан, он член пар-
тийного комитета завода.

— Не та погода, товарищ Шестаков.

— Ну, это не тебе судить.

— Коллектив судит, работяги...

— Мал у тебя еще пост, чтобы говорить от имени
коллектива.

Кузьма промолчал. Ему не то чтобы стало тяжело
на душе, но как-то мутно. Понимая сердцем, что вся
его предстоящая работа как секретаря партийной ор-
ганизации будет прежде всего заключаться в том,
чтобы переделать засушливую погоду Светличного
на иную, урожайную, чтобы в цехе каждый член кол-
лектива стал активным и инициативным энтузиастом,
Кузьма еще не мог выразить эту мысль четко, обос-
нованно и убедительно. А советы Шестакова касались
пока лишь производственного плана, собраний, член-
ских взносов.

Возвращаясь в цех, Кузьма думал: ничегошеньки-
то он не умеет. Это не пугало, но заставляло думать,
думать и думать. Как ухватить самое главное звено
в работе секретаря партийной организации, чтобы
вытащить всю цепь? Он чувствовал, что это звено
где-то рядом, что оно какое-то очень простое и в то
же время пока еще неопределенное.

Что же главное? Как поступать дальше?

Назавтра с утра он засел изучать старые бумаги
партийного бюро.

Это оказалось полезным делом. Перечитал, о чем
говорилось на прежних собраниях. Все документы за
время работы Светличного перепечатаны «а машин-
ке, пронумерованы, подшиты. Кузьма пытался также
усвоить, как пишутся постановления.

И его поразил стиль. Кузьма, небольшой знаток
русского языка, затруднился бы, например, новой,
утвержденной Академией наук грамматикой. Но стиль
он чувствовал. Все эти «имеет место недооценка»,
«заострил вопрос», «на основе», «принять меры к лик-
видации», «усилить борьбу» смущали его и быстро
утомили.

Стало душно.

Расправляя спину, плечи, прошелся по скрипучему
паркету. Новые шторы, добытые заботами Арины
Павловны, теперь скрашивали неприглядность ком-
наты. Бесчисленные графики, таблицы, списки, кри-
чавшие о деятельности бюро, сняты. На стенах оста-
лись после них темные прямоугольные пятна.

«Надо окрасить в светлые тона, чтобы всякому
здесь чувствовалось легко и свободно»,— мелькнула
мысль, когда Кузьма подошел открыть окно. Створки
подавались туго, пришлось с силой толкать рамы.
Наконец распахнул. Ворвалась приятная прохлада.
Утреннее солнце еще не светило в окна, и Кузьма
перевесился через подоконник наружу: убедиться, что
небо чисто и солнце скоро заглянет к нему.

Еще походил по комнате и попытался открыть
шкаф с книгами. На Собрании сочинений Ленина ко-
решки выцвели. Но тома подобраны исправно. Полю-
бовался ими через стекло, припоминая, что, в каком
томе читал.

Но вот тебе раз! Шкаф не открывался. Достал
связку ключей — от сейфа, от стола, от двери — и об-
наружил, что от книжного шкафа ключа нет. Как же
так?

Вспомнилось, Светличный бормотал что-то невнят-
ное про этот ключ: то ли он утерян, то ли у кого-то
дома еще, кажется, с войны.

— Там и дел никаких нет, одни книги, — заверял
Светличный.

Кузьма взломал замок.

Раскрыл первый попавшийся том. Начал читать и
читать. Резкий, непримиримый тон, едкий сарказм,
убийственные характеристики тех, кого Ленин разил,
увлекли... Вот письмо в государственное издательство
после выпуска плохой брошюры: «...Это какая-то пач-
котня. Нет оглавления. Какой-то идиот или неряха,
очевидно, безграмотный, собрал, точно в пьяном
виде, все «материалы», статейки, речи и в беспоряд-
ке напечатал... Неслыханнейший позор!.. Требую:
1) Исправления путем вклейки (Виновных засадить
в тюрьму и заставить вклеивать во все экземпля-
ры) ...»

Чтение прервал телефон.

«А по стилю всегда можно определить, что за че-
ловек писавший»,— подумал Кузьма и подошел к
трубке.

Звонил Баклеев.

— Ты знаешь, потрясающая новость! Наши экспе-
риментальные плавки в слитках признаны негодны-
ми, пошли вторым сортом на обычные поделки.

— Брак на разливке?

- Да.

Догадаться было нетрудно. Кузьма ждал этих ре-
зультатов, потому что уже интересовался делами раз-
ливочного пролета. Мастера там распущенные,
сваливают уборку друг на друга, грязь, пылища (ее
перегоняют с места на место), прочищают изложни-
цу — пыль летит в соседнюю, приготовленную для
металла. Это то, что сразу бросалось в глаза.
А сколько там нарушений технологии и просто рабо-
ты спустя рукава!

Коммунистов в разливочном пролете нет. Напра-
шивался вывод, что в безобразиях повинен замести-
тель начальника цеха. Но у Светличного все руки не
доходили, вернее, ноги: он спускался туда всего один
раз, когда Кузьма едва не потащил его за шиворот.

Чтобы не сделать заключения неточного, Кузьма
попросил Арину Павловну поговорить с людьми. Но
они пришли к такому же выводу:

— Хозяина там нет. В многоначалии не бывает
порядка, одна бестолочь. Мишку Светличного надо
заставить спуститься туда, и чтоб не вылезал, пока
не наведет порядка.

Говорят, только счастье легко на помине не бы-
вает. Люди, подобные Светличному, всегда тут как
тут, едва о них вспомнишь. Светличный вбежал и,
тяжело дыша после лестницы, уронил себя на стул.

— Баклеев мне сообщил, бумага какая-то пришла
из заводоуправления, меня касается. Дай посмо-
треть... Что? У него?.. Странно! Георгий Алексеевич
всегда с интрижками...
Кузьма терпеливо и подробно объяснил ему, что
случилось.

— Да-да... Я понимаю. Я тебе давно говорил: нам
за этот заказ Академии наук набьют... Вот что, у
меня есть деловое предложение. Дай мне дней
десять — пятнадцать, я подготовлю вопрос, вы заслу-
шаете меня на партийном бюро. А то провалим.
Прежде всего спросят, почему этим не занимался
секретарь. В текущем году разливку ни разу не слу-
шали.

Кузьма насилу взнуздал свое негодование, спря-
тал руки под стол, заговорил с недобрым спокой-
ствием:

— Вопрос у нас готов. И ответ готов. Хочешь, за-
слушаем тебя сегодня и дадим недельку сроку, чтоб
ты там своей властью заместителя начальника цеха
все сделал?

— Ты мною не командуй. Ишь командир без
шпор!

— Пока я тебе передаю пожелание коллектива
цеха... И вообще я не собираюсь командовать, мы бу-
дем убеждать. Партийному бюро не нужны безволь-
ные исполнители.

— Какое ты имеешь право говорить от имени кол-
лектива?

— Хоть и дурацкий вопрос, отвечу: сегодня, мо-
жет быть, говорю не от всего коллектива. Партбюро
еще всех людей не изучило, даже ты еще хорошенько
не изучен.

— Хорошенькое партбюро! — воскликнул Свет-
личный. Ему трудно было спорить с такими несколько
общими рассуждениями.— Привет! Кого хороним? —
сморозил он, пытаясь все перевести на шутку.— Буде-
те изучать людей, изучать, а работать когда же? Ты
же сам говорил на отчетно-выборном, что партработа
запущена.

У Кузьмы после напряжения, в котором он держал
себя, чтоб не разозлиться, наступила реакция. Он за-
говорил просто и весело, хоть и снизошел уже до про-
писных афоризмов:

— Знать людей, заботиться о людях, работать
ради людей — таков наш лозунг. Чтобы формировать
человека, надо его знать. А чтобы варить сталь для
Академии наук, мы должны прежде всего коллектив
подготовить.— И закончил Кузьма уже в своем духе,
с озорством: — Прочитать тебе популярную лекцию о
новейших высокопрочных металлах?

Он сидел на стуле плотно, говорил жестко, твердым
голосок. За литыми фразами чувствовалось, что он
сознает свою незыблемую правоту. И Светличный
славировал:

— Нет, нет, я с тобой в принципе согласен...— Он
выжал дружелюбную улыбку.— А что это ты в архи-
вах роешься?

— Твой опыт изучаю,— ответил Кузьма с иронией,
но Светличный не уловил ее.

— Да-а! Протоколы — это живая история партий-
ной организации,— самодовольно протянул он.—
История борьбы на данном участке...

— Не очень-то что-то она у тебя живая, иной раз
до сути не доберешься... Вот зачем писать: «Принять
меры к ликвидации брака»,— когда можно сказать:
«Ликвидировать брак»?

Светличный засмеялся, снисходительно, как над
непонятливым ребенком:

— Э-э, Кузьма! Это же тонкость.— Он оглянулся
на дверь и, словно выдавая государственную тайну,
рассказал:—Ликвидировать брак — это значит, чтоб
его не было. Так? А «принять меры к ликвидации»—
это сделать какой-то шаг на пути к ликвидации, во
имя этой ликвидации. Так? Если ты в решении запи-
шешь «ликвидировать брак», вдруг придут проверять,
а брак еще есть; решение не выполнено, ответствен-
ного надо привлекать к ответственности. Так? А «при-
нять меры к ликвидации» — тут дело ясное: беседку
провел, поговорил с бракоделами, предложения внес
и так далее. Вот решение и выполнено, то есть меры
приняты...

У Кузьмы даже сердце остановилось на какой-то
миг. Вот, оказывается, в чем секрет искусства Свет-
личного руководить: уметь точно формулировать!
Кузьма горько улыбнулся, но Светличному трудно
было угадать смысл этой улыбки.

— Спаси-и-ибо! Теперь мне все понятно.

Светличный попрощался, покровительственно по-
желав успеха.
Солнце шло к полудню, и вскоре жаркие лучи
ударили в окно. Новые шторы, отделанные незамыс-
ловатой мережкой, засветились белизною, и комната
преобразилась. Кузьма вызвал по телефону Арину
Павловну: не терпелось поделиться открытием. Бу-
шуева пришла не скоро и прежде всего заворчала: не-
зачем для партийных дел отрывать человека в рабо-
чее время. Кузьма сговорчиво согласился и даже
попросил прощения:

— Больше никогда никого отрывать не буду. По-
следний раз. Только после смены.

— А Казаков у тебя был?

— Нет. А что?

— Вызывай его сейчас же, пока я здесь.

— Так он сейчас у печи. Отрывать? — лукаво
улыбнулся Кузьма.

— Парни дело задумали, их надо поддержать. Не
будешь поддерживать инициативу—один останешься.

К многозначительным выводам Арины Павловны
при каждом случае Кузьма начал уже привыкать. По-
думал, что у Феди Казакова какой-нибудь пустяк. Но
вызвал. Федя прибежал сразу. Арина Павловна спро-
сила: «Где плакат?» И Федя ушел. А через несколько
минут вернулся со своим подручным. Они принесли
целое бумажное сооружение.

Глянув, Кузьма расхохотался.

На большом листе, подклеенном толстым карто-
ном, столбиком написаны вопросы:

«Молния

Тов. Светличный М. С.!!!

Вы ответственны за порядок на разливочном пролете?

Есть здесь мусор?

Изложницы подаются под металл грязные?

Брак при разливке по вашей вине?

Отвечайте!!! Сталевары».

А сбоку во весь рост нарисован Михаил Саввате-
евич в своем неизменном кургузом пиджачке, с ука-
зующим толстым пальцем. Голова его (вырезанный
из большой фотографии профиль) сделана подвиж-
ной, на штифтике, и к ней на проволоке прилажен
маятник. Качнешь — голова начинает кивать, словно
Светличный утвердительно отвечает на все вопросы.
— Вот это здорово! А фотографировал кто? —
спросил Кузьма.

— Я,— с достоинством ответил Петр Петрович и
ШМЫГНУЛ НО'СОМ.

И Кузьма внимательно посмотрел на мальчишек.
Почему до сих пор он и не предполагал, что они мо-
гут творить такие штуки? И высокий Федя и коре-
настый Петр Петрович стояли, как заправские кад-
ровые рабочие, досконально знающие все дела в цехе,
озабоченные и важные. Конечно, они волнуются и
ждут: можно ли, по мнению секретаря партбюро, вы-
вешивать такой плакат? Хлесткая карикатура понра-
вилась Кузьме. Вывесить — и каждому, кто подойдет,
захочется качнуть голову Светличного. Светличный от-
ныне никому не будет страшен.

— Надо вывесить! — загорелся Кузьма нетерпе-
нием.

— Давайте, я сама,— зажглась и Арина Павлов-
на.— Пусть посчитают, что это я придумала.

Парни радостно ринулись за нею. Петр Петрович
вынул из кармана гвозди, а Федя — маленький мо-
лоток.

❖ «
*

Михаил Савватеевич считал своим партийным
долгом доложить в парткоме о неправильных рас-
суждениях Порошина. Им, правда, не двигало жела-
ние дискредитировать Кузьму или еще какое-нибудь
низкое побуждение, нет! Выбрали парня секрета-
рем — надо учить его и учить.

Обдумывая, в чем именно Кузьма ошибался, Ми-
хаил Савватеевич вспомнил о том времени, когда он
был секретарем райкома. Разве он когда-нибудь дей-
ствовал неправильно? Разве он не был грозою всего
района? За помощью к нему обращались все ответст-
венные лица. То инспектор по торговле пишет в рай-
ком о злоупотреблениях в универмаге и просит при-
нять меры. То управляющий отделением Госбанка сиг-
нализирует о нарушениях финансовой дисциплины.
То районный прокурор обращает внимание Михаила
Савватеевича на расхитителей государственного доб-
ра. И в каждом случае секретарь райкома вмешивал-
ся: журил, предупреждал виновных, неутомимо вос-
питывал их и был главным в районе руководителем.

Без него ничего не делалось. Напился управляю-
щий районной нефтебазой, валяется в сквере — на-
чальник милиции звонит: «Михаил Савватеевич, что
делать?» И секретарь райкома дает распоряжение
подобрать пьяного, отвезти домой и представить по-
дробную докладную о недостойном поведении товари-
ща. Михаил Савватеевич наложит резолюцию:
инструктору такому-то проверить, провинившегося
проработать.

Четкий порядок был во всем. И Михаила Савва-
теевича все руководящие коммунисты любили за
доброту. И район его считался спокойным, тихим, хо-
рошим районом.

Правда, приходилось туго, ночей недосыпал, обе-
дал кое-как, даже детей не успел нажить. Либера-
лизм, он тоже требует немало времени и энергии. Но
зато работа была на соответствующем уровне до самой
войны, пока Михаилу Савватеевичу не пришлось эва-
куироваться на Урал.

Здесь-то и началось, как говорила жена Михаила
Савватеевича, невезение. Всю войну он работал пред-
седателем завкома, но потом вернулись на завод
фронтовики, и на отчетно-выборной конференции про-
изошло недоразумение—прежний состав профсоюз-
ного комитета забаллотировали. Причем нашлись ора-
торы, упрекнувшие Михаила Савватеевича в отрыве
от масс, в чванстве, в аристократизме. Один, причем
старый коммунист, даже сказал:

— Кому война, а кому мать родна.

Михаил Савватеевич делом доказал, что это — не-
доразумение. Заставил пойти работать жену. И сам
спустился в гущу масс, на производство, предвари-
тельно договорившись в парткоме, что его будут ре-
комендовать секретарем партийной организации цеха.

А теперь он и не секретарь. Опять недоразумение?
«Невезение» продолжается. «И все потому, что актив
пошел на поводу у отсталой части»,— констатировал
Михаил Савватеевич.

В этот день он пришел в партком, но ему расхоте-
лось жаловаться на Порошина. Ведь в парткоме
считают, что новый секретарь работает удовлетвори-
тельно только потому, что он, Светличный, много-
опытный и умелый, помогает ему. «С Кузьмой сам
справлюсь»,— решил Светличный и заговорил о дру-
гом:

— Трудно мне в заместителях начальника. Моя
стихия — работа с массами. А тут возись с кранами,
слитками... Я прошу иметь в виду... В случае чего
согласен на самый трудный участок.

— Потерпи до перевыборов профсоюзного цех-
кома,— успокаивал его Шестаков.— Кооптировать
сейчас не рекомендуется.

Обнадеженный, Михаил Савватеевич ушел домой:
по времени наступил обеденный перерыв. Правда, он
обедал не дома, а в цеховой столовой, где жена рабо-
тала поваром. Но поесть можно и в другое время,
а сейчас надо присмотреть за курами.

В курятнике Михаил Савватеевич мог оставаться
часами. Эх, если бы кто-нибудь из тех, кто всегда
плетет вокруг Михаила Савватеевича интриги, заво-
дит склоки, кто не любит его, называя правоверным
душескребом, если бы кто-нибудь из них послушал
под стенкой курятника его голос, то переменил бы
мнение о Светличном!

— Цып, цып, цып!..— Михаил Савватеевич улы-
бался во благоденствии и умильно помахивал распах-
нутыми полами пиджака, словно петух крыльями. Он
выгонял птицу из тесного курятника на маленький
выгул, огороженный в дальнем углу тесного комму-
нального двора.— Ну, что? Проголодались?.. У-у, до-
рогулюшки!.. Цып, цып, цып!.. Сейчас я вам выдам
ваш рацион. Что сегодня по расписанию? Жмыхи и
корнеплоды? Одну минуточку! Что, Пеструха, кудах-
чешь? Снесла уже? Кво-кво-кво-кво-шеньки!.. Ого!
Молодчина! А еще говорят, что курица не птица...
Это яичко граммов на семьдесят пять. Ты знаешь, что
мировой рекорд по твоей ливенской породе — девя-
носто два грамма? Запомни, дорогая. Смотри, не под-
веди!.. Ну, а ты, родайланд, как себя чувствуешь?
Привыкаешь? Смущаешься? Петуху на яйцах сидеть,
конечно, неприлично. Это же курам на смех!
Ха-ха-ха!.. Терпи, терпи! Наука требует жертв. А без
опыта наука превращается в схоластику, да-да, с
этим даже Кузьма Порошин согласится. Подожди-
ка! Что это у тебя, зернышки? Уже высохли? Даже
не пахнут? Сейчас мы их снова замочим... Где наша
бутылочка?.. Вот она!.. Ну, не спеши, не спеши... Экой
ты стал пьяница: хлещешь московскую вместо воды...

Проверив яйца под экспериментальным петухом
породы родайланд, Михаил Савватеевич встал в две-
рях и, охватив короткий толстый подбородок, любо-
вался курами, вышедшими на свежий воздух.

— Гоша, я к тебе забежала как член партбюро.

Георгий Алексеевич Баклеев неприязненно по-
морщился и поднял над столом руки, словно поставил
стенку перед вошедшей Ариной Павловной. Он нена-
видел ее бесцеремонное обращение «Гоша». Он вооб-
ще с некоторых пор ненавидел ее.

— Будут ли завтра у тебя занятия с мастерами?

— Ну, будут. А что?

— Просто проверяю.— Арина Павловна неодобри-
тельно посмотрела на его щеки в серой щетине, на
помятые плечи пиджака. А лет пятнадцать — два-
дцать назад Баклеев был франтоватым, даже кокет-
ливым.— И когда только ты переделаешь все дела?
Вечно тебе некогда. Вот погоди, встречу твою Мару-
сю и нажалуюсь.

Георгий Алексеевич хотел ответить какой-нибудь
резкостью, сказать, что жена и без того им недоволь-
на, заявить, что ему как начальнику цеха вообще не-
когда выполнять поручения, которые навыдумывают
Порошин с Бушуевой. Но это могло обострить отно-
шения. Он выжал улыбку, поводил рукою над столом,
будто погладил кошку, и устало проговорил, прида-
вая голосу покладистость:

— А что ж ты думаешь, легко выполнять такой
напряженный план? Вот смотри, сейчас подсчитывал:
в этом месяце мы, возможно, выйдем на первое место
по заводу.

— Это отлично! — Арина Павловна мельком
взглянула на испещренную цифрами бумагу, лежа-
щую перед ним.— Ну, побегу дальше. Ты, Гоша, энту-
зиаст энтузиастом, а все-таки не забывай партийного
поручения. На прошлой неделе ведь сорвал занятия?
И ушла. Она приходила только для того, чтобы
узнать, видел ли Баклеев карикатуру на Светличного.
Убедилась что еще и слыхом не слыхал.

Георгий Алексеевич благопристойно, шепотом вы-
ругался. Затем схватил телефонную трубку и потре-
бовал табельную цеха.

— Аллоу!..— Он, когда нервничал, тянул послед-
ний звук, складывая губы трубочкой.— Не выдавайте
после смены бирку одиннадцать двадцать восемь.
Пусть зайдет ко мне.

Восхищенная табельщица отвечала:

— Есть, Георгий Алексеевич! Пономареву? Как вы
быстро, запоминаете табельные номера!

Распорядившись так, Георгий Алексеевич улыб-
нулся, довольный: «Пономарев — человек исполни-
тельный. Не обязательно мне самому... Ведь мне по-
ручили организовать».

Павел явился незамедлительно, не дожидаясь кон-
ца смены.

— Ну, как работается? — с суровой вниматель-
ностью встретил его Георгий Алексеевич.— Чем еще
надо помочь молодому специалисту?

— Все в порядке. У меня к руководству претен-
зий нет.

Павел стоял почтительно, а Георгий Алексеевич
забыл предложить ему сесть. Павлу хотелось загово-
рить о карикатуре на Светличного, но из осторожно-
сти он молчал: неизвестно, как начальник цеха отно-
сится к ней.

— На первое место по цеху, значит, выходишь?
Молодец! Доказал всем нашим, которые умеют толь-
ко претензии предъявлять!..

— Жму, Георгий Алексеевич! Народ, правда, в
смене избалованный, распущенный. Кранов, подсоб-
ных механизмов на всех не хватает, их применение
приходится регулировать, а рабочие ничего вручную
делать не хотят.

— А ты объясни: раз вызвали на соревнование
смену Крутых,— считаться не приходится ни с чем.

— Жму, Георгий Алексеевич!

— Нет, ты выкладывай все. Знаю я вас, зубастых
фронтовичков. Чуть возьмешь при случае за жабры,—
сразу закричите: «Не создают условий! Не заботятся!
Бюрократы! Чинуши!» В партбюро начнете жало-
ваться.

— Что вы, Георгий Алексеевич!

— Ну, ладно, ладно.— И напускная грубость соско-
чила с Баклеева. Разговор перешел на сугубо произ-
водственные темы. Баклеев блестяще, на память, ори-
ентировался среди цифр, обозначавших тонны, процен-
ты, часы, не упускал самой незначительной мелочи и
этим мог привести в восхищение любого.

Память у Павла не хуже. И Георгий Алексеевич
доволен новым инженером, почтительным, дисципли-
нированным и требовательным к своим подчиненным,
а главное, хорошо знающим электрометаллургию.
Особенно покоряла начитанность Павла. Каждый раз
он рассказывал о каком-нибудь новшестве, введенном
на другом заводе. Вот и сейчас завел об этом речь и
в подтверждение вытащил из кармана новую брошю-
ру из технической библиотеки.

Георгий Алексеевич для вежливости полистал ее
и вызвал по телефону Сонечку Шипкову.

Сонечка вбежала, на ходу одергивая старенькое
школьное платье, ставшее коротковатым.

— Где билеты на футбол, товарищ культуполно-
моченный?

— Еще не привезли,— Сонечка покраснела, будто
говорила неправду, и заторопилась: ее смущало при-
сутствие Пономарева.— Как только будут, я вам при-
несу. А сегодня возьмите, Георгий Алексеевич, в
оперу. У меня случайно осталось два билета. Федя
Казаков заказывал, но у него нет денег, а я в долг
принципиально не даю. Возьмите вы.

— Нет уж, не до оперы. Человек не может зани-
маться пятью делами сразу. Ты моей дочери позвони.

Для Сонечки его отказ не был неожиданным.
Обычное дело! Но сегодня она надула губки. Правда,
ей хотелось рассказать о столпотворении возле кари-
катуры на Светличного: вот отделали человека, невзи-
рая на должность! Но Сонечка умеет быть выдержан-
ной. Только решила показать, что она настойчива и в
суждениях смела:

— Безобразие, Георгий Алексеевич! Вы человек
совершенно равнодушный к культурным мероприя-
тиям. На вас надо карикатуры рисовать. Вот!
Не обижаясь, Баклеев рассмеялся:

— А ты бы сама пошла да пригласила Казакова.
Почему девушка не может пригласить парня? Как
по-твоему, Пономарев?

Пожав плечами, Павел промолчал.

— Федя Казаков со мной не пойдет.— Сонечка
вздохнула, задумчиво наматывая на палец рыжий
завиток у виска.

— Да? — удивился Георгий Алексеевич, словно
это его заинтересовало.— С кем же он ходит?

— Не знаю,— резко ответила Сонечка.

Георгий Алексеевич снова благодушно рассмеялся,
а Сонечка поспешила уйти, сославшись на то, что
надо готовить ведомости по зарплате.

Оставшись вдвоем, мужчины продолжали деловой
разговор. Потом, повертев свежую брошюру об опы-
те борьбы с усадочными раковинами в слитках стали,
Георгий Алексеевич вздохнул:

— Завидую тебе: молод, холост, здоров. Чи-
таешь — глаза не болят.

— Конечно, вам все перечитать невозможно. Ког-
да мой отец работал начальником участка на судо-
верфи и решил знакомиться со всеми новинками по
своей специальности, он чуть не лишился зрения. При-
шлось поручить одному инженеру читать и состав-
лять краткую аннотацию на каждую книгу.

— Как, говоришь?.. А из каких же фондов он опла-
чивал эту работу? — недоверчиво спросил Георгий
Алексеевич.— Или просто натягивал ему побольше
премиальных?

— Фонды не нужны,— торжествующе улыбнулся
Павел.— Отец был почтенным человеком в коллек-
тиве. Это делали для него из уважения.

Георгий Алексеевич оживился.

— Наговорил ты, братец, на свою голову,— про-
стодушно сказал он.— Вот и берись-ка. Твоя идея —
сам виноват. Напиши-ка мне к завтрашнему дню
доклад. Вот по этому материалу и по этому...

Из самого нижнего ящика стола Георгий Алексее-
вич извлек еще одну брошюру. Павел взял и ее, свер-
нул в трубку и сжал в кулаке, словно ключи от за-
воеванного города.

— Что ж, сделаю.— Он покорно развел руками.
Зазвонил телефон. Пока Георгий Алексеевич раз-
говаривал, отвечая односложно «да», «нет», Павел
критически осмотрел уютный кабинет, загроможден-
ный мягкой мебелью. «Изображает из себя технически
мыслящую личность, а не завел даже технической
энциклопедии. Администратор! Поставить бы шкафы
с книгами: побольше справочной литературы; эти
кресла по центнеру весом и диван вынести, телефо-
ны —на отдельный столик... А то какой-то будуар!»—
прикидывал он про себя.

Бросив телефонную трубку и вытирая платком
кадык, Георгий Алексеевич изнуренно вздохнул:

— Беда! Жена берет-таки билеты в оперу, требует,
чтобы я с ней пошел. Не верит, что некогда! Ну ниче-
го, с дочерью сходит.— Он взглянул на часы и при-
свистнул: — Заболта-ались мы с тобой, заболтались!
Мне еще надо к директору успеть, и в партком, и в
завком. Ты как с жилплощадью? Устроился?

— Пока в общежитии.

Павел хотел было просить походатайствовать о
квартире. Но Георгий Алексеевич не дал сказать об
этом:

— Да, брат, ничего не поделаешь. На заводе та-
кой жилищный кризис, прямо беда. Только по нашему
цеху около сорока заявлений.

— Нет, нет! Я ни на что не претендую,— поспешно
проговорил Павел.— Я понимаю...

Оставив Павла в своем кабинете, Георгий Алек-
сеевич выбежал вон. Он спешил. Он всегда спешил.
Он приходил в цех рано утром, днем кое-как выкраи-
вал время съездить пообедать, а вечером возвращал-
ся домой поздно, усталый, разбитый, но довольный:
цех изо дня в день выполнял план.

Ничто больше не существовало для Георгия Алек-
сеевича, кроме цеха. И, как бы ни было трудно, он
тянул — не в первый раз ему доверяли большое дело.

Многолетним опытом руководства Георгий Алек-
сеевич выработал для себя заповедь: все знать. Как
идет первая печь, вторая, третья, четвертая? Сколько
металлолома? Сколько слитков цех выдал? Сколько
на складе? Самые тончайшие и оперативнейшие про-
изводственные мелочи всегда были в орбите его вни-
мания, он никому ничего не передоверял.
— Не приставай ко мне с пустяками, не приста-
вай,— говорил он жене, прикидывая во время обеда
на бумажной салфетке перспективы месяца. И, когда
она обиженно жаловалась, что он забывает семью,
Георгий Алексеевич увещевал: — Я должен всегда
быть в курсе, иначе не смогу руководить. А чтобы
быть в курсе, я должен всякую минуту держать цех
в своих руках. Я должен быть там сам, ни на кого не
полагаясь.

— Но вот же сосед вечерами всегда свободен, жи-
вет, как нормальный человек,— робко начинала жена,
пожилая, но хорошо сохранившаяся женщина с пол-
ными руками и с всегда облезшим маникюром. Опро-
вергая мужа, она смелела, нападала:—А у него все-
таки завод. Меньше вашего, но завод! Твой цех вспо-
могательный, если встанет, ничего не случится. Был
бы сборочный, еще куда ни шло...

— Замолчи! — прерывал Георгий Алексеевич.—
Что директор? Он дал распоряжение и идет, куда хо-
чет. А мы, начальники цехов,— основная сила на за-
воде. На наших плечах вывозятся планы, а их повы-
шают из месяца в месяц.

Но он жалел свою добрую жену. Он понимал ее и
в такие минуты мучился. Совестился, что в последний
раз не взял ее на футбольный матч: поехал на ста-
дион прямо из цеха, иначе бы не успел к началу.

— Да ты пойми, Маруся: если цех у меня всегда
будет выполнять план, все пойдет хорошо.

Чтобы уколоть его, жена напомнила:

— План! Однако выговор из-за Бушуевой ты по-
лучил как миленький...

Георгий Алексеевич никогда не позволял своим
нервам разгуляться, дома — тем более. Он спокойно
сказал:

— Я тебя прошу, не приставай с пустыми раз-
говорами, дай сосредоточиться.

Аппетита не было. Съев несколько клецек, он ото-
двинул тарелку с остывшим супом. Жена сразу по-
ставила перед ним горячее жаркое. Георгий Алексее-
вич ткнул несколько раз вилкой, поднялся и, не ска-
зав больше ни слова, отправился на завод.

В цехе он заметил необычное оживление. Была
пересменка — одна смена заканчивала работу, дру-
гая уже подошла к печам и ждала. В эти минуты в
главном пролете многолюдно. Как всегда, гудели
печи, и пламя электрической дуги сверкало в откры-
ваемых окнах, в воздухе стоял запах расплавленного
металла, запах без примеси горящих проводов, не
было и пара, который подымается, когда заливают
водой выплеснувшуюся сталь. «Все в порядке».

Но по лицам рабочих, веселым и озорным, чувст-
вовалось: что-то произошло. Что же? Что? Георгий
Алексеевич искал глазами или Пономарева, сдавав-
шего смену, или старика Крутых, принимавшего ее.

Подбежал сталевар Салават Буранбаев. Георгий
Алексеевич никогда не подавал сталеварам руки,
чтоб не упрекнули в панибратстве, но протянутую
пожимал.

— Слыхал, Баклей? Светличный на вопросы отве-
чает: да, да, да! — И Салават, как заведенный, заки-
вал головой.

— На какие вопросы?

— Не видал? Пойдем скорее!

Салават схватил его за руку и потащил мимо
печей на металлическую лестницу, по ней — вниз, в
разливочный пролет. Георгий Алексеевич почти
бежал, чуть не упал на ступеньках. «А ведь нехорошо
это, что меня вроде куда-то тащат!» Он вырвал руку.
Подошли к толпе. Смех затих, люди расступились, и
Георгий Алексеевич увидел карикатуру на своего за-
местителя. Кто-то услужливо толкнул маятник, голо-
ва Светличного на плакате закивала мелко-мелко...

Прежде всего Георгий Алексеевич подумал, что
карикатуру вывесила какая-нибудь приехавшая на
завод бригада художников и писателей или выездная
редакция какой-нибудь центральной газеты. Значит,
обо всем уже знают в дирекции и в парткоме: там под-
сказывают в таких случаях темы.

Что предпринять? Что до сих пор делал он, на-
чальник цеха? В чем его, Баклеева, вина? Ведь он
тоже отвечает за порядки на разливке... Учесть эту
критику и сейчас же начать действовать? Предложить
снять Светличного?.. Или карикатуру?..

В тумане таких мыслей Георгий Алексеевич
добрел до своего кабинета. Не успел еще ничего ре-
шить, как к нему ворвался Светличный.
— Это что же такое? Травить меня?.. Я спраши-
ваю: как это называется? За моей спиной все решаете?

— Я ничего не знаю.— Георгий Алексеевич чуть
приподнял руку, словно хотел поддержать падающую
на него стену. Он молчал, а Светличный продолжал
кричать, что пойдет жаловаться, что все это выдумки
старой склочницы Бушуевой, что он правильно делал,
не давая ей воли, а нынешний секретарь идет у нее
на поводу.

Георгий Алексеевич только спросил:

— Откуда ты знаешь, что это она?

— Все видели: она вывешивала.

— Мм-м-да-да,— протянул Георгий Алексеевич и
вспомнил пощечину перед отчетно-выборным собра-
нием.

«Тогда все меняется»,— быстро прикинул Баклеев.
Он сейчас же пойдет к директору, в партком, пожалует-
ся на нездоровую обстановку, в которой невозможно
работать: только и жди, что тебя ошельмуют. Он по-
требует восстановить доброе имя зама. Нужен не-
медленный приказ по заводу, утверждающий
Светличного заместителем: такого приказа еще не
было.

А разъяренный Светличный говорил, говорил и
говорил:

— Забыли, как я в войну всем вам оказывал со-
действие? Сколько по линии завкома я распределял
дополнительных продуктов, поросят, бирок на пром-
товары...

За годы совместной работы Георгий Алексеевич
научился не слушать речей Светличного, делая вид,
что слушает. Но сегодня Светличный заставил его
вслушаться.

Понимая, что теперь Порошин с Бушуевой будут
добиваться, чтобы заместителя начальника цеха
отстранили от должности, понимая, что порядка па
разливке металла ему все равно не навести, понимая,
что принять критику — это самый верный способ сни-
скать милость окружающих, Светличный придумал,
как говорится, ход конем. Он сам подаст заявление с
просьбой освободить его от обязанности заместителя
начальника цеха и перевести... Ну, хотя бы сменным
мастером. Он сам пойдет в заводоуправление и
добьется согласия. Он сам пойдет в партком и зару-
чится поддержкой.

Георгий Алексеевич облегченно вздохнул.

Так и сделали.

*

«Кузьма — сила,— рассудил Баклеев. — Только
утром я ему сообщил, а к обеду он уже успел органи-
зовать выпуск «молнии», да еще какой!..» Георгий
Алексеевич на своем веку перевидел немало сильных
людей и привык сторониться их, не мешать им прохо-
дить вперед. Многие его однокашники по промышлен-
ной академии занимали очень высокие посты, а его
в течение двух десятков лет перебрасывали на самые
трудные участки низового хозяйствования, и с войны
он начальствует в электроплавильном.

Его немножко пугали перспективы: цех будет вы-
плавлять новейшие марки, очень ответственные, к
этим заказам имеют отношение и Академия наук и
какие-то военпреды: поэтому Георгий Алексеевич за-
ранее готов приласкать человека, на которого можно
опереться. Тем более, если это сильный человек, орга-
низатор. Но Кузьма еще не чувствовал себя «силой» в
понимании Баклеева. В воскресенье, работая на своем
участке в коллективном саду, он нет-нет да и ловил
себя на том, что мысли его витают далеко, в цехе,
беспокойные мысли, тревожные.

До тоски сердечной Кузьма любил работать в
саду. Урал славится коллективными садами, они есть
почти у каждого завода. Участок Порошиных не из
лучших. Домика Кузьма себе еще не построил,
инструмент держал в большом ящике. Ряды его
яблонь не совпадали с рядами всего сада, господст-
вующие ветры дули не поперек, а вдоль участка, и
Кузьма никак не мог выбрать время, чтобы высадить
хоть маленький ветролом.

Людмила принесла на ладони несколько крупных
ягод земляники от соседа, у которого был парник.
Под цветущей яблоней Кузьма рыхлил землю, и
жена, смеясь, поставила ногу на оковку лопаты.

— Ты все хмурый и хмурый,— сказала она.— Будь
самим собой. Вот Машенька говорит: папа у нас чу-
жой стал... Попробуй ягодку.
Кузьма выпрямился, и голова закружилась то ли
от резкого движения, то ли шибануло густым арома-
том яблони, то ли глаза у Людмилы были такие —
дерзко-насмешливые, вызывающие.

— Самим собой?! На что ты намекаешь?

Он обнял ее, хотел поцеловать с налету, а она, за-
щищаясь, закрыла ему рот ладонью, не обронив ягод.
Сок брызнул меж ее пальцев. «Ах, так!» — Кузьма
губами, всем лицом, влажным от душистой земляни-
ки, приник к ее шее, к плечу, принялся целовать,
потом схватил жену в охапку, понес.

Людмила даже струхнула чуть-чуть.

— Куда ты меня потащил? Мы же не дома! С ума
сошел!—А потом, вытирая с шеи ягодный сок и
облизывая пальцы, со смехом добавила: — Я думала,
ты уж не поднимешь меня, старичок стал... партработ-
ник! А ты — ничего...

Кузьма смотрел, любуясь, как ягодный сок стекал
с ее шеи за вырез платья на груди. Потом пьяно
тряхнул кудлатой головой. С волос упал белый ябло-
невый лепесток. Кузьма выпустил жену из объятий,
ища глазами, куда лепесток делся. А мысли снова
возвращались к делам в цехе, мысли еще более бес-
покойные, чем прежде.

Ушел Светличный от открытого боя? От наступле-
ния не уйдешь, Михаил Савватеевич. Бойцов нет в
цехе? Найдем! Вон парни как хорошо помогли... По-
говорить бы с кем-нибудь из опытных партийных ра-
ботников. Не на собрании, а наедине, по душам!
Зайти, что ли, к Шестакову домой? Нет, неудобно: еще
подумает, что я подхалимничаю... И он меня не при-
гласит к себе, чтобы не подумали о панибратстве. Ну,
может, в цех придет...

Сад — яблоневый. Меж яблонями — крыжовник,
смородина, садоводы называют их в таких случаях
уплотнителями. Кузьма смотрел на розовую пену
цветущих деревьев и подумал: «Надо разрядить
яблони, а то разрастутся, кроны сомкнутся, затемнят
ягодники».

❖ «
*

А Шестаков явился в цех сам и без всякого пре-
дупреждения. Об этом позвонили из разливочного
пролета, но Кузьма решил не идти к нему: «Понадоб-
люсь— вызовет». Вскоре Шестаков, широко распах-
нув дверь, шагнул через порог в комнату партбюро,
остановился и развел руками.

-- О-о! Вот это перемены! — преувеличенно уди-
вился он, осматривая стены, сверкающие свежей кра-
ской фисташкового цвета.

Кузьма предложил сесть. Шестаков по-домашнему
расположился на диване.

— Значит, Светличного выжил?

Не понимая, почему «выжил», Кузьма вопроси-
тельно глянул на него.

— В общем, правильно.— Шестаков хлопнул себя
огромной рукой по коленке.— Ему на хозяйственной
работе делать нечего.

Считая уход Светличного с должности заместите-
ля начальника цеха немалой своей победой, Кузьма
сослался на Ленина:

— Никакой политики нельзя провести, не выра-
жая ее в назначении и перемещении людей.

Шестаков насторожился. Положил щеку на
ладонь, ус торчал меж пальцев.

— Какая же у тебя политика?

Кузьма невольно улыбнулся, глядя на этот торча-
щий ус. Но ответил с серьезной уверенностью:

— Возбуждать активность масс.

— Масс?.. Кто у тебя руководит агитационным
коллективом?

— Антон Драчев, энергетик цеха.

— Вызови-ка.

Соединяясь с диспетчером по телефону, Кузьма на-
чал было нервничать: «Что Шестакову надо?» Но
постепенно самообладание вернулось к нему, и он
спросил спокойно, даже с любопытством:

— Вас интересует деятельность агитколлектива?

— Меня все интересует. Такова, друг, моя рабо-
та.— Шестаков вздохнул, пересел на дальний конец
дивана и оперся на другую руку. И опять ус забавно
топорщился меж пальцев.— Вот меня, в частности,
интересует: к чему вывешивать такие плакаты с маят-
никами?

— Про Светличного? А разве неправильно?

— Содержание правильное. Но стиль...
— Стиль? По-моему, сильный, действенный, до-
ходчивый...— Кузьма не знал, какие слова добавить
еще. Может, надо было написать: «Глубокоуважае-
мый товарищ Светличный, на разливке имеют место
отдельные...» Но удержался, не съязвил.

А Шестаков сказал:

— Три года никаких мер не принимали. А теперь...
Нет! Так шельмовать коммуниста нельзя... Актив-
ность масс — дело хорошее. Но не надо идти на пово-
ду у масс, тем более у отсталых элементов.

— Кто же отсталый элемент? Казаков? Он комму-
нист.

— Я знаю... Стоило их чуть-чуть похвалить, и они
все выложили. Плакат придумал Свирчевский. Кто
такой Свирчевский? Это человек, исключенный из выс-
шего учебного заведения. Ему помогал подручный
Казакова — как его? — такой маленький, круглень-
кий. Кто он такой? Ни я, ни ты его не знаем. Да и
Казаков, это же хулиган!

— Простите, товарищ Шестаков.— Кузьма встал
спиной к распахнутому окну, прохладный ветерок об-
вевал затылок. Сказал осторожно, чтобы не нагру-
бить:— Вы похвалили парней за плакат, и они вам
все рассказали? А сделали вы это для того, чтобы осу-
дить такие плакаты? Разве это честно?

— Что-о? — Шестаков встал. Молча смерив Кузь-
му взглядом, подошел к столу, сел. — Подойди-ка
поближе...

Кузьма с достоинством уселся на свое место, по
привычке положил руки на стол. Шестаков похлопал
тяжелой ладонью по пальцам Кузьмы.

— Вот что, Порошин. Давай договоримся... Я на
партийной работе много лет, ты — считанные дни.
У тебя есть к ней вкус, если хочешь, способности. Вот
тебе моя рука — всегда и во всем помогу. Но не лезь
на рожон. Существует дисциплина, безусловное под-
чинение нижестоящих вышестоящим...

— Органов — органам,— подсказал Кузьма.

— Да. Не составит труда вынести решение партко-
ма, которое осудит твои потуги. Но в интересах дела...
Я советую: считайся с опытом старших. Теперь о Ми-
хаиле Савватеевиче. Проще всего ошельмовать его и
выкинуть. Но мы должны работать с теми людьми.
которые у нас есть. Бережное отношение к кадрам —
ленинский принцип. Ты сейчас усиленно читаешь
Ленина?.. Так вот. Давай попробуем еще раз выдви-
нуть Светличного на организационно-массовую рабо-
ту. Я обещал ему рекомендовать его председателем
цехового комитета профсоюза...

— Можно?—прервал Шестакова вошедший Антон
Драчев.

Погрузившись в свои сумбурные мысли, Кузьма
почти не слышал их разговора. Антон краснел, что-то
рассказывал, говорил: «Нет, не берусь»,— речь шла о
какой-то лекции. Кузьма обдумывал свои возражения
Шестакову. Снова отошел к окну, выставил голову
наружу. Кто-то, проходя внизу, поздоровался с ним.
Кузьма автоматически кивнул головой. Потом обер-
нулся.

Шестаков говорил властно и уверенно. В нем ощу-
щалась сила, умение воздействовать на людей, под-
чинять своей воле. И Кузьма подумал: «Опыта и зна-
ния тонкостей партийной работы у меня нет. Но по
воле волн, товарищ Шестаков, наше бюро не поплы-
вет...».

Антон неожиданно попрощался и ушел.

— Что, он холостяк? Я так и знал,— весело усмех-
нулся Шестаков.— Нравственно чистый, неиспорчен-
ный человек!.. Я предложил ему подготовить лекцию
о любви и морали,— райком просил, это сейчас в ходу.
А он даже испугался. На любовь, говорит, у меня
взгляды слишком романтические, я не смогу о ней...
так... вслух! Ну пусть... А парень толковый. Очень хо-
рошо, что ты поставил его руководить агитколлекти-
вом. А сам бы не взялся подготовить такую лекцию?

— Нет. У меня взгляды тоже романтические,—
сухо ответил Кузьма. И подумал: «Здорово, черт,
умеет людей определять!..»

— Вот как? — Шестаков ни на минуту не терял
живости.— Так вот, о Светличном. Я знаю, ты против.
Но собранию его будет рекомендовать председатель
завкома, он о нем больше всех печется. Пусть Свет-
личный еще поработает. Руководи им построже, да и
сам возле него кое-чему поучишься. К тому же Свет-
личный пока еще член парткома. Понимаешь? Теперь
об остальном. Тебя, как человека свежего, не удов-
летворяет уровень партийной работы на заводе.
Верно! Много у нас формализма и бюрократизма.
План, план и план. А главное — человека, ради кото-
рого и надо выполнять план, забываем. Но что ты
предлагаешь взамен сложившихся, пусть уже изжи-
вающих себя форм и методов? Пока ничего. Партком
тоже новых форм не придумает, они должны рождать-
ся внизу, в низовой организации. Вот и начинай...

— Не только новое,— прервал его Кузьма.— Надо
использовать и старое, партия не бедна опытом. Но
важен принцип. Если ставить во главу угла живого
человека...

Но разговор прервали. Пришла Марианна Орлова.
В ослепительно белом халате, в белой косынке, кото-
рая, впрочем, не прятала богатства ее волос, она сра-
зу наполнила комнату благоуханием белой сирени и
принесла с собой чуть уловимое праздничное настрое-
ние. Шестаков с непринужденной вежливостью усту-
пил ей стул. Марианна села и восторженным взгля-
дом обвела потолок, стены, новую скромную люстру.

— Как славно стало! Правда, товарищ Шестаков?
Вы, между прочим, очень кстати... Я специально при-
шла, узнав, что вы здесь.— Она смешливо посмотрела
на Кузьму, тронув пальцами уголки улыбающегося
рта.— Вы, кажется, говорили с ним о воспитании?
Простите, что помешала. Но у меня тоже вопрос вос-
питательный. Помогите мне воспитать Порошина.
У меня профилактический осмотр прошли все. Весь
цех! Кроме него. Как мне на него воздействовать? Хо-
тела жаловаться в партбюро, но, к несчастью, он у
нас теперь секретарь.

— Почему это к несчастью? — спросил Кузьма.
Он понимал, что Марианна шутит, сердиться на нее
нельзя, но такое ехидство трудно снести.

— А кому же счастье? Уж не твоей ли Людмиле?
Пропадаешь теперь целыми днями в цехе... А для
меня—так просто бедствие. Раньше я, Кузьма, могла
на тебя влиять, требовать внимания к своему здо-
ровью, имела право вызывать тебя в медпункт.

По-стариковски любуясь ею, Шестаков курил и
старался пускать дым в сторону. Даже помахал ру-
кой, разгоняя дым.

— Вам, товарищ Орлова, все бы только воспиты-
вать да перевоспитывать! — весело сказал он, не вы-
пуская папиросы и пощипав дымящиеся усы.— Его
уже поздно воспитывать.

— Да приду я, сейчас же приду, как освобо-
жусь! — взмолился Кузьма.

А Марианна возразила Шестакову:

— Почему поздно? Он еще много раз изменится.
Обстановка и обстоятельства перевоспитывают. Вот
на моих глазах: был лихим офицером, потом скром-
ным студентом, потом деловым инженером, а теперь...
Посмотрим...

Говоря колкости, она немножко кокетничала с
Кузьмой,— так обычно хотят нравиться старым друзь-
ям, сердечное расположение к которым не прошло с
годами.

И Кузьма улыбнулся ей по-приятельски.

ГЛАВА 7

Как большую победу, праздновали мальчишки
уход Светличного с поста заместителя начальника
цеха. Федя явился в общежитие, к своей бригаде,
и торжественно предложил Петру Петровичу ми-
риться:

— Нам все равно друг без друга не жить.

— А я и не ссорился,— сказал Петр Петрович.

Чтобы спрятать ликующую улыбку, он медленно
открыл карманные часы и, словно не понимая цифр,
долго разглядывал их.

— Здо-о-рово со Светличным получилось! — про-
тянул Афоня, жмурясь от удовольствия.— Хорошо бы,
совсем из цеха ушел, чтобы и духом его не пахло.

— Дух еще долго останется,— возразил Петр Пет-
рович, поглядывая на Федю, довольный.— Вон сейчас
я говорю Васильку: как все-таки спорт у нас на заво-
де еще слабо развит! В окно смотрели, девчонки ходят:
никакой выправки, плечи опущены, животы висят, к
двадцати годам — мешок мешком... Так он, знаешь,
что мне возразил. «Что ты! — говорит.— Наш совет-
ский спорт самый передовой в мире!..» Логика—пря-
мо как у Светличного.

Вечерами многолюдное общежитие гудом гудит.
В каждой комнате разговоры, споры, песни, а в крас-
ном уголке стук костяшек домино или музыка теле-
визионной передачи. Федя любил эти шумные часы,
когда настроение у всех задористое, каждый легко
возбуждается, готов вступить в любой разговор, вы-
сказывается откровенно и горячо.

— Ну, не все же девчата! Не все! — защищается
Василек.

— А я разве говорю: все? Или я усомнился в до-
стижениях советских спортсменов?..

Затем разговор постепенно возвращался снова к
делам. Не только потому, что парням и потолковать
больше не о чем и труд — основное содержание их
жизни.

— А Пономарев-то обгоняет нас,— вздохнул Федя.

— Сперва догнать надо, а потом обгонять.

— Сколько сегодня сверх плана у Пономарева?

— У твоего любимого сожителя Павла свет Алек-
сандровича? — язвит Афоня.

— При чем здесь «любимого»? Я серьезно.

Новый инженер повел смену круто вверх. А ведь
она была самой отсталой. Обычно приходит выпуск-
ник института в цех и долго приноравливается: у него
нет ни опыта, ни науки рабочего общения с людьми;
а этот сразу всех зажал в кулак, вызвал на соревно-
вание Василия Ивановича и зашагал вперед, словно
у него за плечами десять — пятнадцать лет стажа.

— Он же долго в армии служил,— объясняет Петр
Петрович и, стоя перед зеркалом шифоньера, потуже
затягивает пояс на гимнастерке, пыжится, расправ-
ляет грудь, надувает свои розовые щеки.

— Что ты понимаешь в военной службе? Ты же
еще не был в армии,— спорит Василек только из же-
лания противоречить.— Командиры тоже бывают раз-
ные.

— У Павла Александровича врожденный талант к
руководству. Я читал, наследственность...— заговорил
Афоня весомым басом, но Федя перебил его:

— Оставь ты свою наследственность! Давайте по-
требуем у Василия Ивановича собрать всю нашу сме-
ну и решить, как обогнать смену Пономарева.

— А вообще-то здорово, что товарищ Светличный
теперь не начальство! И парторгом не выбрали и из
замов заставили уйти. Сыграем ему прощальный
туш!—предложил Василек.

Он еще плохо знал Светличного, и у него, пожа-
луй, и не было к тому никаких претензий. Но Василек
чутко улавливал настроение окружающих и всегда был
готов, что называется, «попасть в жилу». Недаром он
рабатывал «токарем-егерем». Сейчас Василек как си-
дел у стола, так и начал, придвинувшись, выбивать
кулаками барабанную дробь:

— Тата-тата-та-та-та!..

— Ур-р-ра-а-а!..— прогремел Афоня и, приложив
руку меж локтем и запястьем ко рту, стал в такт Ва-
сильку издавать звуки, подобные духовому басу:
«бумбум-бумбум-бум-бум-бум!..» Не устоял и Федя,
заорал во всю мощь развитого пением голоса: «рара-
рара-ра-ра-ра!..» А всегда благоразумный Петр Пет-
рович схватил стул обеими руками и ну колотить всеми
четырьмя ножками об пол: «туктук-туктук-тук-тук-
тук!..»

Кончилось тем, что пол-общежития сбежалось в
комнату; кто бранил ребят, кто присоединился к не-
сусветному оркестру, кто пытался остановить дикую
какофонию, а кто и подъяривал: «Бей громче: на
улице не слышно!» Кто-то мяукал мартовским котом,
кто-то, скинув ботинки, колотил подошвой о подошву
и улюлюкал, кто-то свистел в четыре пальца. Потом
кто-то выкрикнул бессмысленную рифмованную фра-
зу, и все возбужденное скопище парней дружно за-
скандировало:

— То-варищу Светличному —
Ра-ботнику отличному!..

— То-варищу Светличному —
Ра-ботнику отличному!..

Только прибежавшая на шум воспитательница кое-
как сумела приостановить бурные излияния мальчи-
шеских чувств.

Но ликование Феди и его друзей оказалось прежде-
временным.

Через несколько дней в электроплавильном состоя-
лось отчетно-выборное собрание членов профсоюза.
Михаила Савватеевича Светличного, который стал те-
перь сменным мастером, выбрали председателем цех-
кома. С трудом, но выбрали. Много голосов было про-
тив. Светличного спасло только самокритичное при-
знание, что он не справился с обязанностями замести-
теля начальника цеха, что критика в плакате с маят-
ником совершенно справедлива. Поэтому-де он сам
попросил освободить его.

Добрый наш рабочий, трудовой народ! Скольких
бы начальников из тех, что зарвались, огрубели, обю-
рократились, давно уже не было б, если бы коллектив
разговаривал построже да делал бы выводы покрепче?
А то покается человечек, пообещает учесть критику, и
от него отступаются. Но он ничего в работе не изменит
и сам не изменится, разве что станет осмотрительней,
изворотливей, хитрее.

Михаилу Савватеевичу помогло и то, что на собра-
ние, немало этим уважив коллектив, пришли и пред-
седатель завкома и секретарь парткома. Заводской
профсоюзный вожак произнес речь: просил присутст-
вующих поддержать кандидатуру Светличного.

— Не ошибается, товарищи, как гласит народная
мудрость, тот, кто является ничего не делающим. А то-
варищ Светличный, Михаил Савватеевич, много, как
говорится, поработал на своем веку... Вспомните муд-
рое положение великого Энгельса, что труд является
основным орудием по переделке человека. Сейчас то-
варищ Светличный, как известно, находится непосред-
ственно там, где производятся материальные ценности:
он работает сменным мастером в вашем замечатель-
ном коллективе и, по имеющимся у меня сведениям,
работает неплохо. Мне думается, его кандидатуру
надо поддержать, поддержать...

При голосовании Федя Казаков с удовольствием
вычеркнул Светличного и прихлопнул ладошкой бюл-
летень, опуская в урну. И затем был чрезвычайно
огорчен результатом выборов. Огорчен и обескуражен.

— Ты, конечно, Светличного вычеркивал? — спро-
сил он у Пономарева.

Поздно ночью, придя после собрания домой, они
сразу стали укладываться в постели.

Павел усмехнулся, чуть-чуть, через нос, и пожал
плечами:

— Голосование тайное...

Федя только вздохнул.
— Значит, не вычеркнул,— горько произнес он.—
Вот так и делаем: одной рукой снимаем неспособного
человека, другой — выдвигаем.

— Светличного не назовешь неспособным,— Павел
опять усмехнулся.— Михаил Савватеевич прекрасно
знает все тонкости жизни, а это для руководителя —
самое важное.

— Можно изучить все тонкости нашей жизни и все
равно остаться гадом! — запальчиво сказал Федя.

Но Павел ничего на это не ответил. Они уснули,
надувшись друг на друга.

Когда через несколько дней в общежитие заглянул
Кузьма Порошин посмотреть, как живет молодежь,
Федя пристал к нему:

— Скажите, Кузьма Данилыч, вы, как секретарь
партийной организации, чем объясняете то, что Свет-
личного выбрали?

— Большинством голосов,— шутливо отговорился
Кузьма.

— Большинство его не любит.

— Возможно,— Согласился Кузьма.— Наверное,
наш коллектив еще не дорос... Многие еще равнодуш-
но смотрят на общественную сторону жизни коллекти-
ва. Им все равно. Пришли, отработали свое и ушли.

— Что же делать?

— Делать? — Кузьма серьезно посмотрел на Фе-
дю, даже, нахмурился.— Плохо, что ты не знаешь: ты
же коммунист.

— Ну, так скажите! — воскликнул Федя и не удер-
жался, чтобы не съязвить: — Вы же наш секретарь.

— Скажу,— успокоил Кузьма.— Ты только не ки-
пятись, такие дела наскока не любят. Мы должны со-
здать в цехе такую погоду, чтобы каждый, абсолютно
каждый, был инициативным, энергичным, делал самое
большое из того, на что он способен. Тогда и плавки
наши пойдут, и выбирать будем кого надо, и все ос-
тальное придет... Всемерная активность масс — слыхал
о такой задаче? Это посложнее «саламандры»...

В ту ночь Федя видел странный сон. Будто Павел
Пономарев схватил его за горло, душит и говорит
сквозь зубы: «Оценивать человека надо по основным
делам, по делам, по делам!..» Федя рассказал про сон
Павлу, тот засмеялся:
— Я это тебе и не во сне могу сказать...

А Михаил Савватеевич развил столь бурную дея-
тельность, что Федя заколебался: может быть, и прав-
да будет толк, ведь у каждого человека есть какое-то
призвание?

Цех украсился плакатами. О соревновании, об эко-
номии, о чем только не кричали огромные буквы на
больших красных щитах: «Враг хитер, сильна его зло-
ба. Гляди в оба!», «Сталевары! Равняйтесь по передо-
вой смене П. А. Пономарева!»

Михаил Савватеевич не мог жить, чтобы не покро-
вительствовать кому-нибудь. А объект был самый под-
ходящий: грамотный инженер, отлично разбирающий-
ся в производстве, безупречный в поведении. Должен
пойти далеко.

Умудренный опытом, Михаил Савватеевич для пу-
щей уверенности побывал в отделе кадров, навел
справки о Пономареве. «Данные» оказались блестя-
щими: сын рабочего, школа, фронт, армия, институт,
завод — все бумаги в полном порядке. Увлекала и на-
стоящая начальническая хватка Пономарева: умение
командовать, твердая рука.

Общественной активности маловато? Михаил Сав-
ватеевич посоветовал Павлу: «Усилить». Павел сразу
пошел в клуб. Многочисленные кружки были пере-
полнены. Да и что кружки по двадцать пять — три-
дцать человек на такой большой завод? Директор
клуба сначала предложил подождать, пока достроят
новое здание: будет Дом культуры. Но потом вспом-
нил, что не хватает одного мужчины в драматическом
кружке, готовящем новый спектакль. Павел, не разду-
мывая, записался. Вот уже и хорошо. О, скоро, скоро
придет время, когда Михаил Савватеевич сможет вез-
де и всюду сказать: я вырастил Пономарева!

Все это немало помогало Светличному выполнять
обязанности сменного мастера. Павел принимал у него
смену. Сдавая печи наспех, Светличный говорил, утом-
ленно потирая толстыми пальцами страдальческое
лицо:

— Ты уж извини меня. Если что неладно, сам по-
смотри. Все время отрывали: то бюллетень подписать,
то протокол обработать, то путевку на курорт просят,
то еще что-нибудь...
И Павел прощал ему многое. Приятно удружить
такому человеку. За свою смену Павел наводил у пе-
чей образцовейший порядок, потому что принимал их
после него старик Крутых.

Василий Иванович придирчиво осматривал каж-
дую мелочь. Если что неладно, заставлял доделать, но
чаще говорил:

— Претензий нет, давай распишусь.— И обяза-
тельно добавлял: — Товарищ инженер!

Федя не утерпел и однажды высказал Василию
Ивановичу:

— Вы за Пономарева больше болеете, чем за нашу
смену. Неужели вам хочется, чтоб они выиграли со-
ревнование?

— Хочется, Казаков. Очень хочется посмотреть,
каков он будет в победителях. Есть люди, что раскры-
ваются, когда их бьют, а есть—раскрываются, когда
станут во славе.

— А чего вам его изучать?

— Да как тебе сказать? Все время он виден как-
то одной стороной. Никак не поворотишь... Ты его
хоть к нам домой начал бы водить, что ли, вы же
друзья... Азарт меня забрал — посмотреть на него с
разных сторон. Или он просто серость отсталая? А?

Как все в мире сложно!..

Сколько времени надо размышлять, прикидывать,
сопоставлять, чтобы постичь какую-либо истину!
Иногда Феде кажется: случись еще что-нибудь непо-
нятное, и у него заболит голова от сложных дум.

Все в цехе знали, что председатель цехкома това-
рищ Светличный «подработал», как говорится, канди-
датуры на заводскую Доску почета: лучшего сменного
мастера — Павла Пономарева и лучшего сталевара —
Федора Казакова. Говорили, будто начальник цеха
подписал, оставалось лишь подписать секретарю пар-
тийной организации—и решение треугольника цеха
готово. Федя торжествовал. Он теперь согласен про-
стить Михаилу Савватеевичу все: оказывается, пони-
мает человек, что лучший сталевар в цехе — Федор
Казаков, конечно, никто иной. Это же бригада — быв-
шая Василия Ивановича Крутых!

По такому случаю можно смириться и с кандида-
турой Павла. В принципе он для Доски почета подхо-
дит. Ничего, что многие его не любят: еще не все разо-
брались. И сам Федя судит о нем противоречиво. Ну,
а если Василий Иванович относится к Павлу насторо-
женно, так это от самолюбия: старик привык быть
первым, теперь не получается.

Федя уже приготовил лучшую свою рубаху, чтобы
фотографироваться для Доски почета. Но в цехе вдруг
появилась афиша:

«Общее собрание коллектива. Обсуждение канди-
датур на заводскую Доску почета. Выдвинуты: стале-
вар Ф. Казаков, мастер П. Пономарев».

Федя забеспокоился. Утверждают, что это идея
Кузьмы Порошина. Пойти к нему? Может быть, он
возражает против Феди? Но как пойдешь? С чего на-
чать разговор? И что сказать? Чего Федя хочет? Хода-
тайствовать за самого себя?.. Нет! Это невозможно!

На собрание Федя пришел едва не первым. Пожа-
луй, это самое бурное из всех собраний, на которых
Феде доводилось бывать за свою жизнь. Но он мол-
чал на этот раз, только слушал.

Работу мастеров и сталеваров разобрали по косточ-
кам. Обсуждение получилось серьезное, обменива-
лись опытом, и Федя то и дело кивал сидящему в сто-
роне Петру Петровичу: «Запиши. Пригодится».

Претензий Павлу Пономареву не предъявил никто,
кроме Кузьмы Данилыча: плохо в смене Павла осваи-
ваются новые марки, не выдали ни одной эксперимен-
тальной плавки. Кузьма Данилыч только об этом и
думает. «Что ж, у каждого есть свой конек,— прики-
дывает Федя.— А какой конек у меня?»

Вспомнилась вечеринка у Наташи: «У тебя вовсе
никакой цели нет. Скажешь, что коммунизм стро-
ишь?..» Стоп! А почему все говорят о работе Салавата
Буранбаева, а не о Фединой? Когда перестали обсу-
ждать Федины достижения и перешли к Салавату?
Этого Федя не уловил. Да, у Салавата результаты
лучше, но и у Феди неплохие. Почему же критикуют
только Салавата? Хоть бы в Федин адрес что-нибудь
сказали!..

Кузьма Данилыч даже не называет Фединой фа-
милии.

— Я согласен с тем, чтобы портрет Салавата Бу-
ранбаева был на заводской Доске почета,— весело го-
ворит Кузьма.— У меня лишь одно замечание. Вот
придет сегодня Буранбаев домой и похвастается
жене: на Доску почета выдвинули. А за что? Как ты
ей, Салават, будешь объяснять? Может быть, ты здесь
всю смену сидишь, перышком по бумаге водишь и
этим первое место завоевал? Она же не знает, никогда
в электроплавильном цехе не бывала. Она даже не
знает, стоит ли тебя кормить мясом, да еще и каждый
день. С тебя, может, одной манной каши довольно? —
Все засмеялись, а голос Кузьмы стал строгим:—Това-
рищу Буранбаеву поручено провести экскурсию жен
сталеваров в нашем цехе. Это не сделано. А ведь мы
хотим потом совет жен организовать, в других цехах
уже есть... Я думаю, ты, Салават, это учтешь: у передо-
вого рабочего достижения должны быть не только про-
изводственные, но и общественные.

Салават вскочил, вскинул руки, протянул растопы-
ренные пальцы:

— Кузьма Данилыч! В воскресенье будут! Все
жены будут! Не будут, бери меня вот так...

Он схватил себя за горло обеими руками.

Хорошо голосовать за человека, который только
что вызвал улыбки на лицах, был искренен и честно
порывист. Федя, хоть и был ошеломлен ходом собрания,
поднял руку за Салавата. Он поднял затем и за Пав-
ла, но Павел не набрал большинства голосов. Решили
пока никого из мастеров на заводскую Доску почета
не рекомендовать, хоть и признать первенство в со-
ревновании за Пономаревым.

— Правильно! — сказал кто-то, проходя мимо
Феди.— Коли разбираем не формально, надо сперва
понять человека...

Как же это так Федор Казаков остался среди
меньшинства? А ведь он всегда числил себя среди тех,
кто сердцем чутко слышит голос коллектива.

Когда все ушли из красного уголка, Федя остался
сидеть в задумчивости. Кузьма Данилыч заметил его,
вернулся и присел рядом.

— Для сведения... Слышишь? — строго сказал
он.— Мне тоже хочется, чтоб ты когда-нибудь стал
первым. Светличный только потому и предлагал твою
кандидатуру, чтобы мне потрафить. Но это же было
бы несправедливо.
— А я ничего против и не имею! — сварливо бро-
сил Федя.

— Добро... Если пойдешь пить, не упивайся и
бригаду за собой не тащи. Завтра у тебя эксперимен-
тальная— смотри, чтоб соображалка работала,—
сказал Кузьма и добавил со вздохом:— Знаешь, очень
я боюсь, что мы не успеем с подготовкой и опять при-
дется с налету выполнять заказы Академии наук.

— Успеем,— убежденно заверил Федя, не оби-
жаясь.

Но выпить он все-таки собрался. И отправился
было, да по дороге встретил Сонечку Шипкову. Она
шла, держа связку книг в руках. На ней было пышное
пестрое платье. Когда увидела Федю, глаза округли-
лись не то радостно, не то испуганно. Она почти крик-
нула:

— Ты куда, Федя?

— Да так...— Он критически осмотрел ее — от
красненьких босоножек до крутых завитушек на голо-
ве— и состроил безразличную гримасу.— А тебе, ры-
жая, какое дело? Вот угадай-ка новую загадку...

Сонечка грустно отвернулась и медленно покачала
связкой книг.

— Я знаю... Ты пить пошел.

— Я?—только и смог воскликнуть Федя, поражен-
ный ее проницательностью. Он деланно усмехнулся.

А она внимательно-внимательно посмотрела ему
в глаза, и Федя увидел, что у нее необычайно боль-
шие зрачки. Удивительно большие! В них даже отра-
жалась Федина голова: волосы торчат на затылке, ка-
кой-то ухмыляющийся дурачок.

Он заморгал куцыми ресницами и постарался сде-
лать приличное выражение лица. Стал чинным и оза-
боченным.

— Что это за литература у тебя?

— Да вот, выкупила подписные.

— И все это ты будешь читать?

— Нет, многое я уже знаю.

— А ну, покажи. Может, я возьму читануть.

— Так...— Сонечка немного колебалась.— Зайдем
к нам. Я тебе дам первый том.

— Пошли.

Был час, когда поселок дышит распахнутыми ок-
нами, живет бойкой торговлей магазинов, усиленным
движением: много велосипедистов, мотоциклистов.
Важные отцы, собравшись по двое, по трое, катят
перед собой коляски с младенцами и обсуждают меж-
дународные события или последний футбольный матч.
Малыши на велосипедах снуют по тротуарам, того и
гляди, наедут.

Вечер теплый, солнечный, в воздухе носятся арома-
ты, выплывающие из окон: где варят борщ, где жарят
мясо или рыбу, а то пекут пироги. Встречные прина-
ряжены, и забавно узнавать среди легко одетых, толь-
ко что умытых, с влажными волосами, — забавно уз-
навать среди них тех, кого видел на заводе в грязной
спецовке, в замасленном комбинезоне, в черном ха-
лате.

Хорошо в такую пору пройти родной улицей под
руку с девчонкой, которая тебе всего лишь приятельни-
ца, а ты чуть наклоняешься к ней, будто влюбленный,
и рассказываешь какую-нибудь смешную чепуху, про-
сто так: не идти же набрав в рот воды! А все кругом
уж, наверное, думают, что объясняешься в своих чув-
ствах, что скоро жди свадьбы...

Ну да! Так и есть!

Вон крановщик из Фединой смены свесился с бал-
кона, словно со своего крана, и кричит:

— Казаков! Привет! — И подмигивает, точно дога-
дывается о чем-то.

— Вы куда? В кино? — спрашивает попавшаяся
навстречу лаборантка и многозначительно огляды-
вается, будто знает, кого Федя любит, и удивлена, что
он идет с другой.

А возле девичьего общежития, где толпится моло-
дежь и прямо на тротуаре танцуют под радиолу, стоя-
щую на раскрытом окне, кто-то шаловливо крикнул:

— Сонечка! Смотри, расскажу...

Кому расскажет? Что расскажет? Зачем? Почему?
Спроси ее, она и сама не знает.

Сонечка, оказывается, живет по соседству с Любой,
в таком же новом доме, с таким же подъездом во
дворе, с молоденькими тополями, высаженными поло-
ской. Во дворе народу тьма-тьмущая. И просто сидят,
судачат, следя за своими ребятишками, и в домино
играют — стучат, словно хотят вбить поглубже вры-
тый в землю стол и в волейбол — с криками и смехом,
и в городки — вдумчиво, по-деловому, но с таким
азартом, что биты долетают до дальнего сарая, уда-
ряясь в его стену.

Под любопытными взглядами Сонечка опустила
глаза и сказала тихо:

— Только ты веди себя, пожалуйста, как сле-
дует: у меня папа с мамой очень... такие... строгие. Они
учителя. Знаешь, как они не хотели отпускать меня
на завод!.. Они уверены, что на заводе все хулиганы...

Дверь открыл небольшой сутуловатый мужчина с
тонким добрым лицом. Сонечка, краснея, пролепе-
тала:

— Папочка, познакомься. Это наш сталевар Федя
Казаков.

Близоруко щурясь, мужчина слабо пожал Феде
руку и слегка поклонился.

— Очень приятно... Шипков, преподаватель лите-
ратуры,— и, рассмеявшись, добавил: — Первый раз в
жизни вижу такого молодого сталевара.

— Папочка, для твоих изысканий по фольклору
Федя — сущий клад: он знает миллион загадок.

— Да? — засуетился Шипков.— Так что же вы?..
Проходите! Садитесь...

Сонечка дала Феде том Роллана, и он не знал, что
теперь делать: то ли уходить, то ли посидеть. Однако
пробыл больше часу. Шипков все просил «сообщить»
редкую загадку. Но каждая оказывалась известной
ему.

И Федя чрезвычайно расстроился. Он воображал,
что знание загадок отличает его от всех, что загад-
ки — какая-то собственная его, Федина, специаль-
ность. На поверку же выходило, что они давно запи-
саны, напечатаны, их можно прочитать в особых
сборниках.

Снова Феде пришлось призадуматься.

Сонечка без умолку щебетала, стараясь занять
гостя. И все время рассказывала о Павле Пономаре-
ве. Как будто Федя не знал его лучше, чем она!

— Он будущий начальник цеха. Все-все о нем от-
зываются очень положительно. Все только хвалят. Он
очаровал всех. Он идеал современного молодого че-
ловека.
Потом она угощала Федю чаем со свежим земля-
ничным вареньем. И опять рассказывала о Понома-
реве:

— Вся наша контора в него влюблена! Вот!

— Софья!—урезонил ее отец. — Хорошо, что мать
задержалась в школе. А то она тебе показала бы
«влюблена»!

Федя заскучал. Ему хотелось балагурить, озорни-
чать, рассказывать что-нибудь потешное. «Чай не вод-
ка— много не выпьешь»,— чуть не заявил он, когда
Сонечка налила ему третий стакан. Но, помня ее на-
каз и боясь хоть сколько-нибудь уронить авторитет
завода в глазах чопорного учителя литературы, Федя
больше помалкивал.

Наконец он собрался уходить, чинно попрощался с
Шипковым. Сонечка пошла проводить его до лест-
ницы.

— Ты приходи к нам. Хорошо? Ты очень понра-
вился папе... Только смотри, не проболтайся, что я со-
бираюсь переходить из конторы на производство.

— А я об этом и не знал,— удивился Федя.

— Молчи, молчи...— И она приложила палец к
губам.

Когда пожимали руки друг другу, глаза их встре-
тились. Сонечка долго смотрела в упор, в ее глазах
зажегся какой-то далекий огонек.

— И, пожалуйста, больше не пей. Я тебя очень об
этом прошу. Очень.

Федя отвернулся. И в тот вечер несколько раз
вспоминался ему далекий огонек в ее глазах.

На другой день он тоже не пил, хоть и томился от
желания выпить. Вдруг опять встретится Сонечка?
Возвратился домой беззаботный, довольный собою:
деньги лишние есть, а не пил.

Приятно ощущать себя человеком, в совершенстве
владеющим собой.

Но Феде все-таки не повезло. Павел объявил, что
у него день рождения, и выставил бутылку портвейна.
Отказаться было невозможно, отметили по-холостяц-
ки. За вином разговорились.

— Федя! Ты мой лучший друг. Ты видишь, с ка-
ким трудом я завоевываю первенство в соревновании
с Василием Ивановичем. И чем дальше, тем будет
труднее. Познакомь меня с ним поближе, ты его хо-
рошо знаешь... Я хочу кое-чему поучиться возле него,
он старый производственник-практик. Ведь социали-
стическое соревнование предопределяет взаимную
учебу! Не так ли? Ты, правда, в сердечных взаимоот-
ношениях с Любовью Васильевной, женишься, навер-
ное. Но я тебе не помешаю. Честно и благородно.

— Жениться?— засмеялся Федя.— Нет жениться
не собираюсь... Пойдем к ним прямо сейчас. Василий
Иванович тоже не прочь сойтись с тобой поближе.

— А Любовь Васильевна будет отличной женой:
дочь знатного рабочего, старого коммуниста.

— Отличной?

Федя усомнился в замыслах Павла.

Но ничего не поделаешь! Не шути словом: сказан-
ное— твердо, несказанное—дорого. Собрались и че-
рез полчаса стояли в подъезде у квартиры Крутых.
Павел потер руки, словно ему доставляло удовольст-
вие то, что он делал, и нажал кнопку звонка. Глядя на
это, Федя пожалел, что привел его. А дверь открыла
сама Люба. Они зашли. Поздоровались: Павел — уч-
тиво, Федя — растерянно.

В прищуренных глазах Любы испуг быстро сме-
нился благодарностью, хотя она и съязвила по при-
вычке:

— Ты начал выполнять свое обещание? Спасибо!..

Федя вспомнил, что грозился найти ей жениха.

ГЛАВА 8

В нас нет душевного разлада. И мир с удивлением
смотрит на советского человека — человека необычай-
ной целостности и прямоты. Но сколько терзаний,
сколько беспокойной неудовлетворенности в наших
людях, неугомонно ищущих путей вперед! Мы знаем,
что надо делать, и со стороны наше движение кажет-
ся плавным течением могучей реки. Но как надо де-
лать? Разве есть на все готовые рецепты? Разве могу-
чие реки текут по линейке в зеркально отшлифован-
ных берегах?

Как, например, Кузьме Порошину добиться свое-
го? Как сделать, чтобы каждый в коллективе цеха был
дерзающим работником и активным обшественни-
ком, отдавал все свои способности, до дна раскрывал
в коллективе индивидуальность во всей ее самобытно-
сти и неповторимости? Если партия говорит о всемер-
ной инициативе масс, это значит: каждая личность в
нашем обществе должна расцветать, раскрываться.

В поисках верного пути Кузьма страдал. Впрочем,
слово «страдал» не совсем точно. Он был зол, угне-
тало несовершенство собственной работы.

Как ни крутился он весь день в цехе, удовлетворе-
ния не получал. Видать, правильна поговорка: «Сам
себе на радость только дурак живет». А внешне все
было «на уровне», его хвалили. Собрания по плану,
политучеба коммунистов налажена, заседания бюро
регулярны, все шло как полагается. Заводская мно-
готиражка постоянно сообщала в коротеньких замет-
ках: «В обстановке трудового и политического подъ-
ема электроплавильщики добились...» Голехонький
формализм! Подъем только назревает, и еще не вся-
кий в цехе чувствует это. Кто же пишет в газету?

Позвонил в редакцию. Сказали, что они постоян-
но все узнают по телефону от своего активного раб-
кора Свирчевского.

— А что? Искажает факты? — встревожились там.

— Нет, все правильно, — успокоил Кузьма.

Время уходило, как ему казалось, на всякую чепу-
ху. Он тонул в мелочах. Вот он сидит в комнате пар-
тийного бюро, куда постоянно заходят, заходят, захо-
дят люди... Пришел Антон Драчев. Зачем пришел?
Посидел, покурил, поговорил об агитколлективе. Дово-
лен Ариной Павловной: неутомимейший «диспетчер
агитаторов». Она ежедневно проверяет каждого, про-
вел ли беседу, читку...

Кузьма отмечает про себя: «Антон начинает с ду-
шой относиться к порученному делу...» Но разве все
сказано этой фразой, давно ставшей казенной? Между
прочим, как Антон смотрит на то, чтобы кассиршу Ни-
кулину поставить заведующей столовой в цехе? Она
дельная женщина? Энергичная? Умная?

Антон заметно смущен. Нет, он ничего сказать не
может. Поддергивает сползший галстук, мелко покру-
тив шеей.

— Но у тебя с ней, говорят, была... любовь, что ли?
Или просто так?
Побледнев, Антон напряженно глядит прямо в
глаза:

— Да. Просто так...

Кузьма понимает, что это неправда. А Антон спе-
шит переменить тему разговора, спрашивает:

— Кузьма Данилыч! Если человек совершил пре-
ступление... прошло много лет, оно не раскрыто, а он
сам признается?.. Его надо наказывать? Такой во-
прос мне на беседе задали.

— А как же! — восклицает Кузьма и уже здоро-
вается с Буранбаевым.

Салават входит по-хозяйски, берет стул и садится
рядом с Кузьмой, грязный, потный, чем-то взбудора-
женный:

— Мое дело — философское дело.

— Слушаю, Салават. — Кузьма поворачивается к
нему, коленками они касаются друг друга.

— Ладно, я потом,— говорит Антон и уходит.

«Что ему надо было»? — задумывается Кузьма, но
Салават уже бомбардирует вопросами:

— Скажи, Кузьма Данилыч, идеальный человек
на нацменов может смотреть вот так?—Он показывает
пальцами, как делают ребятишкам «козу», сверху
вниз. — Ав тридцать лет холостой — это идеальный
человек? Коммунист сам себе хорош, каждый шаг,—
он показывает пальцами шаги, — идеальный шаг, а
людей воспитывать — его не касается. Это коммунист?

— Ты о Драчеве, что ли?

— Нет. Драчев наш агитколлектив ведет. Драчев
не женат, мы понимаем.

— О ком же ты?

— Павел Александрович. Мой сменный мастер.

— Какой же он идеал? Идеальных людей не быва-
ет. Это только в книжках.

— Не идеал? Вот спасибо, Кузьма Данилыч! Мы
маленько спорим. Все говорят: идеал. Я говорю: три-
дцать лет не женат — плохо. Или кастрат, или али-
ментщик, или плохой человек: женщина всегда сердце
видит. Сердце бирки не имеет.

Кузьма не успевает сообразить: где спор, с кем
спор? Салават, довольный, утирает лоб рукавом, сует
наспех руку и после крепкого пожатия торопится к сво-
ей печи.
— Понимаешь, плавка маленько барахлит...

И так весь день. Разговоры, разговоры, разгово-
ры... Кузьма становится раздраженно-настойчивым,
упрямо-въедливым.

— И что ты все мудришь? — советовал ему Ми-
хаил Савватеевич.— Что ты хочешь? Нажить себе ин-
фаркт или строгача? Ну, проявил инициативу: заслу-
шал на бюро отчет заведующей столовой, вскрыли
вопиющие недостатки. Моя жена в восхищении от
тебя. Но тебе надо обязательно еще и кассиршу Ни-
кулину сделать заведующей?

— Та проворовалась, надо выгонять.

— Но ты же записал ей выговор.

Кузьме казалось, что Светличный специально ста-
рается утопить его в мелочах. А Михаил Савватеевич,
видя, что Кузьма злится, понижал голос и придавал
словам «государственный» вес:

— Не подумай, что я с тобой говорю потому, что
моя жена, как опытный повар, против. Никулина сама
против, я с ней говорил. Она жила в оккупации... Ну, не
в оккупации, так все равно, на территории, занятой гит-
леровцами. Как она там себя зела — неизвестно, прове-
рить возможности не имеется. Необходимо не терять
чувства бдительности! Я, как председатель цехового
комитета и член партийного комитета завода, офици-
ально заявляю, что решительно против этой кандида-
туры.

Кузьма доказывал: Никулина — это все рабочие
скажут — честнейший кассир и может выполнять зна-
чительно большую работу. Не отступая, он гнул свое.
И огорчила Кузьму сама Наташа. Когда оставалось
лишь написать приказ, она отказалась:

— Я, Кузьма Данилович, подумала и решила: не
пойду.

В платье без рукавов, она сидела у противополож-
ного конца длинного стола для заседаний, локти по-
ставила на стол, сплела пальцы, положила на них ма-
ленький, круглый подбородок. Черные канцелярские на-
рукавники на полных голых руках так не вязались с
ее энергичным, цветущим видом! Кузьма не удержался
от шпильки:

— Сидишь, толстеешь — и довольна?

— Не всем же ходить в начальниках!
Наташа не скрывала, что не хочет говорить от-
кровенно. А Кузьма подумал: если сейчас подойти к
ней, обнять ласково за плечи, поговорить по-дружески,
можно добиться. Но он секретарь партийного бюро,
и сидят они с Наташей в официальном месте.

Все же он встал и подошел к ней, взялся за спинку
стула.

— У тебя были когда-нибудь какие-нибудь стрем-
ления?

— Л^ечтала быть агрономом.

— Но тебе уже не двадцать лет. Давай принимай
столовую.

Наташа резко поднялась, упрямо ссутулилась, пря-
ча глаза.

— Сказала, не пойду,— значит, не пойду! А заста-
вить не можете: я беспартийная... Кроме того, считает-
ся, что я была в оккупации. И прошу меня не трогать...
И я знаю, что мне уже не двадцать!

Вскочила и ушла со слезами на глазах.

— Знаю, горемычная ты человечинка! — досказы-
вал Кузьма захлопнувшимся дверям. — И то, что же-
на Светличного метит в заведующие, тоже знаю.

«Вот тебе и активность каждого члена коллекти-
ва!— думал Кузьма.— Что делать, например, с Мари-
анной Орловой?» После беглого замечания Кузьмы о
ее пассивности взялась, восстановила ячейку РОКК,
увлекла девушек, занимается с ними в кружке. Но для
Марианны этого мало. Занятия кружка — один раз в
месяц. Это ей ничего не стоит. А пробовал поручить
еще что-нибудь, она смеется:

— Все остальное время, Кузьма, я ищу мужа.

Черт знает что!

Одна пока отрада — неутомимый культуполномо-
ченный Сонечка Шипкова. Свежими глазами она смо-
трит на жизнь цеха, все еще новую и чудесную для
нее, и жадно схватывает все. Кузьма любил вечерами
приглашать ее в партбюро и слушать милые наивные
рассуждения:

— А ну-ка, товарищ «упал, намоченный», зайди!..

Сонечка рассказывала, и Кузьма слушал, словно
читал каждый раз новую книгу со знакомыми ге-
роями.

— Любовь Васильевна окончательно влюбилась в
Павла Александровича... Конечно, Любовь Васильев-
на не подает виду. Но только и говорит о его культур-
ных манерах, о его красоте, о его благородстве...

Сонечка сидела прямо, как за партой, задумчиво
накручивая на палец рыжий завиток у виска. Глаза
круглые, неподвижные. Кузьма слушал, тихо улыба-
ясь, и думал о том, что вот Любу уже зовут «Любовь
Васильевна». А давно ли она была «дрянной девчон-
кой Любкой», которая мешала своей сестре Людмиле
уединяться с Кузьмой?

— Все девочки у нас, Кузьма Данилыч, влюблены
в Павла Александровича Пономарева, кроме меня,
конечно. Красивый, умный... А как говорит! В челове-
ке, говорит, все должно быть прекрасно: и лицо, и оде-
жда, и мысли.

— Но это, кажется, из Чехова? — заметил Кузьма.

— Ну и что же, что из Чехова? — обиделась Со-
нечка и перешла в полемическое наступление.— Не-
бось, Георгий Алексеевич не повторяет Чехова. Он во-
обще ничего не говорит, кроме «дайте сводку». У него
тихое помешательство. Да-да-да, не смейтесь! Точно.
План! План! План!.. Сто процентов за день — одобри-
тельно хмыкает. Сто два — хмыкает два раза. Сто
пять — улыбнется. И больше ничего-ошеньки!.. Прямо
как герой из производственного романа.

— Производственные романы — основа советской
литературы, — сказал Кузьма серьезно. — Наша стра-
на теперь индустриальная...

— Не производственные,— убежденно возразила
Сонечка,— а романы о тружениках, о рабочих. Нель-
зя, чтобы человек был придатком производства. Фети-
шизация производства ведет к распаду художествен-
ного образа, к распаду самого жанра романа. Что и
произошло с героями книг некоторых наших...

— Откуда ты это вычитала?

— Неважно.

Усмешечкой Кузьма скрыл свое невежество в ли-
тературе.

— Но вот наш Баклеев, например, любит футбол.
В цехе он, пожалуй, самый страстный болельщик.

Сонечка настаивала на своем:

— Он и на футболе про план думает. Там же все
бывают: и директор завода и главный инженер. Мне в
завкоме теперь специально для Георгия Алексеевича
билеты дают отдельно: всем заводским — на одну три-
буну, а ему — на другую. Говорят, так директор про-
сил, чтоб не надоедал ему Георгий Алексеевич на ста-
дионе.

Кузьма смеялся. А смех — чудесное лекарство.
И легче гляделось вперед. Он у Сонечки расспраши-
вал обо всех. А как-то задал коварный вопрос:

— Ты всем так же подробно обо всем рассказы-
ваешь?

Крепкие щечки Сонечки вспыхнули, она закрыла их
ладонями.

— Что вы, Кузьма Данилович! Только вам.—
И тихо добавила, оправдываясь: — И еще иногда
Арине Павловне.

«Ишь, ты!» — подумал Кузьма. А Сонечка спроси-
ла, кого предполагают выбирать на собрании в ред-
коллегию. Ведь стенгазета в цехе должна стать совер-
шенно другой, увлекательной, драчливой. Сонечка
беспокоилась, выберут ли электрика Костю Свирчев-
ского.

— Лучше всех рисует. Стихи пишет. И самый ост-
роумный, самый грамотный во всем цехе...— И, уви-
дев, что Кузьма неопределенно помалкивает, Сонечка
заговорила горячо, как еще ни разу ни о ком не гово-
рила-— Знаю, он вам не подходит... Почему так,
Кузьма Данилович? Человек два года назад с каким-
то там «пятном» приехал к нам. И ему до сих пор все
время внушают: ты морально разложившийся, разло-
жившийся, разложившийся! Прямо жалко человека...
Я о нем узнала на лекции. Помните, товарищ Свет-
личный читал нам лекцию — что-то там о моральном
облике? А потом познакомилась с Костей в клубе на
танцах, он сделал поклон и представился: я тип, мо-
рально разложившийся.

И Сонечка не по-девичьему тяжело вздохнула:

— А он талантливый...

И вдруг она ни с того ни с сего убежала, затем
быстро вернулась и принесла Кузьме книги А. С. Ма-
каренко. Семь томов. Кузьма удивился, даже оби-
делся:

— Что я, учитель, что ли?

— Педагог работает с коллективом,— объяснила
Сонечка.— Парторг тоже. Например, педагогику па-
раллельного действия вам надо знать. Вы почитайте,
сами увидите. Мастерство педагога и мастерство пар-
тийного работника — это...— Сонечка разволновалась
и забыла конец заготовленной заранее речи.— Это...,
где-то рядом.

Кузьма позавидовал этой на первый взгляд наив-
ной девочке: он имел чисто техническое образование..

И упрямо сел за книги.

* *
*

Иные «знатоки» партийной работы, особенно такие,,
как наш Михаил Савватеевич, скривятся, узнав, что
Макаренко помогал секретарю цеховой организации.
Пусть их!.. Кузьма изучал «параллельное действие».
Это — воспитание каждой отдельной личности и всего,
коллектива в одном направлении. Каждый член
коллектива активно участвует в этом, влияя на ос-
тальных, а все вместе активно влияют на него.

Именно каждый!

Перебрав коммунистов цеха, Кузьма увидел, что if
его тесть, старый член партии, без поручения. Долго
ломал голову, что предложить мастеру Крутых. Нако-
нец разозлился: «Что мудрить? Тесть любит честь..
Дам ему потруднее. Посмотрим, какой он организа-
тор».

Разыскал Василия Ивановича в разливочном про-
лете. Обрубщики пневматическими зубилами очищали
слитки, и было шумно, как на пулеметном полигоне..
Говорить пришлось громко, чуть не выкрикивая.

— Вы!.. Без поручения!.. Партийного!..— в три-
приема сказал Порошин.

— Чего?.. Я никогда в жизни без поручений не-
бывал,— с ухмылкой ответил Крутых.

— Зайдем ко мне, поговорим.— Кузьма наклонил-
ся к его уху.

— Сейчас некогда! — отмахнулся Крутых и полез
по лесенке на площадку к печам.

«У-у, сивый медвежатник!» — выругался Кузьма и,
пожалев, что, собираясь в театр, пришел в цех в новом
костюме, осторожно полез вслед за тестем.

Но Василия Ивановича на площадке у печи уже не
оказалось. «Удрал. Отлынивает»,— подумал Кузьма и
решил сегодня же во что бы то ни стало дать ему
самое трудное поручение. «Погоди, доберусь до тебя,
медвежатник!»

Медвежатником Василия Ивановича звали только
те, кто очень давно знал его. У молодежи это прозви-
ще не привилось. Ну, какой он медвежатник: щуплый,
даже тщедушный? А лишь с одними колючими глаза-
ми, которые заставляли парней опускать взгляд перед
сменным мастером, на медведя не пойдешь.

Прозвище родилось в двадцатые годы, когда шуст-
рый парень Васька Крутых появился в заводском по-
селке со слепым медведем. Несколько вечеров он
давал представления. Знали, что разбитной медвежат-
ник пришел откуда-то из Сибири и собирал немало
денег, показывая смешные номера. Но все расспраши-
вал, как зарабатывают на заводе да какую специаль-
ность можно приобрести.

Рабочие отшучивались:

— Ты не сгодишься: не ученый. А вот медведя сво-
его давай. Примем сразу сменным мастером.

Безглазый мохнатый мишка был на редкость про-
ворным и смышленым. Он тихо брел без всякого по-
водка, одна лапа у поводыря на плече, а к другой
привязан посошок — точь-в-точь слепой странник. Как
убогий старец, он настораживался, заслышав говор, и
просил милостыню мелкими частыми поклонами.

Медвежатник, выждав, когда вокруг подкопится
публика, начинал:

— Ну, ты, слепендряй! Нечего клянчить, работать
надо! Еще неизвестно, как ты зрение потерял. Может,
ты вовсе не инвалид труда, а просто недобитый бур-
жуй? А?.. Обожрался, поди, с нэпманами пировал?..
Нет, говоришь? Тогда давай работать. У нас правило:
кто не работает, тот не ест. А ну, покажи, как завод
строят, землю копают.

Медведь умел изобразить все: и как портной шьет
штаны и как милиционер регулирует уличное движе-
ние. Зрители бурно восторгались. Из восхищенно гу-
дящей толпы выкрикивали самые неожиданные зада-
ния:

— Как жулик в карман лезет?

— А как нэпманши в ресторане танцуют?
— Как плотничают?

— Как автомашину водят?

Медвежатник командовал. И однажды, когда мед-
ведь показывал, как физкультурники делают спортив-
ную зарядку — выдох, вдох, медвежья шкура спере-
ди разошлась и все увидели пышную молодую грудь
под тонкой рубахой.

И «медведь» и медвежатник спохватились не сра-
зу, только громовой хохот остановил их. «Медведь»,
судорожно запахиваясь, стыдливо спрятался за пово-
дыря. Но Васька Крутых не растерялся. Как ни в чем
не бывало, он стал смеяться вместе со всеми и потом,
когда отхохотались, сказал:

— Ну, хватит, Александра Петровна, честным лю-
дям голову морочить! Покажись, коли так случилось.
Это, граждане, моя жена. Артистка!..

Он помог ей расстегнуть пуговицы на шее, отки-
нул безглазую медвежью голову. Из шкуры высуну-
лась курносая, белобрысая, миловидная молодуха,
красная от стыда, распаренная от жары и духоты.

И окончательно Васька Крутых покорил всех зри-
телей, когда тут же стал просить содействия устроить-
ся на производство. Он подробно рассказал о мытар-
ствах на бирже труда и снискал полное сочувствие.

С тех пор он на заводе.

Когда Кузьма узнал эту историю, она повеселила
его —и только. А сегодня, настраивая себя на суро-
вый принципиальный разговор с тестем, Кузьма по-
думал: «Хитрюга. Умеет завоевать популярность...
А теща так и прожила всю свою жизнь дрессирован-
ным медведем: домохозяйка, горничная, повариха, за
каждым дыханием мужа следит».

И коварный план родился у Кузьмы: поручить Ва-
силию Ивановичу шефство над молодежью цеха.
Не справится — развенчать его дутый авторитет.

Чего не придумаешь, когда недолюбливаешь тестя!

По самый гроб Кузьма не забудет, как Василий
Иванович благословил свою старшую дочь на заму-
жество. Кузьма, когда учился вместе с Людмилой в
институте, был вхож в дом Крутых. В разговорах с
будущим тестем о политике, о событиях в стране вы-
яснялось, что у них общие взгляды. Но Василий Ива-
нович сначала звал Кузьму пренебрежительно: «Това-
рищ демобилизованный офицер»; потом (очень пре-
ждевременно): «Товарищ жених»; затем ласково, с
насмешечкой: «Товарищ Кузя».

Когда после защиты дипломов Кузьма с Людмилой
-объявили о своей женитьбе, Василий Иванович обнял
обоих и произнес напутственное слово на тему: «Же-
лаю вам согласия и взаимодоверия во всем». А закон-
чил так:

— И постарайтесь прожить совестливо, чтоб вам
перед своими детьми не было стыдно ни за себя, ни
за свои дела, ни за свое государство.

Это неуместное обобщение — «за государство» —
сразу подмыло Кузьму бросить ехидную реплику, за-
теять спор: на что, дескать, намекаете? А сами?.. Но
Людмила кинулась обнимать и целовать отца, и Кузь-
ма удержался, смолчал. А потом Людмила взяла с
него слово не заговаривать об этом с отцом.

— Папа не удовлетворен прожитой жизнью. Он в
душе государственный деятель, и государственные
дела — его больное место.

Который год терпит Кузьма!

Едва он снова собрался идти разыскивать тестя, в
комнату партийного бюро вошел сам Василий Ивано-
вич. Вошел непочтительно, задом, потому что отвечал
на ходу кому-то в коридоре:

— А ты чего юлишь? Прямо ему и скажи. Дура-
ков-то в литейке не отливают — сами родятся.

Кузьма подавил в себе любопытство, не спросил,
о чем и с кем речь, иначе тесть заговорил бы его и вся
собранность партийного секретаря пропала бы. Он
сидел важный и обдумывал, как бы начать повесомее.

— Ну, что ты там для меня изобрел? — нетерпе-
ливо спросил Василий Иванович и поудобней сел на
стул, закинул ногу на ногу, снял кепку, потрогал жид-
кие, тщательно приглаженные волосы.

— Я должен с вами поговорить как коммунист с
коммунистом, Василий Иванович. Хотя мы с вами и
родственники.

— Гм!—преувеличенно удивился Василий Ивано-
вич.— А ты думал, что я уже беспартийный? Давай не
тяни резину, говори: что на мою долю? Только поин-
тересней. А то надоело: состав президиума предложи,
цифры в конторе возьми и доложи, кандидатуру та-
кую-то внеси, подписать обязательства призови,— и
уж числюсь в партийных активистах. Поручи серьезное.
Доверь хотя бы как родственник, по блату, что ли.
Я ведь двадцать пять лет в партии. Другой бы на мо-
ем месте уже министром был.

Кузьма видел прищур быстрых узковатых глаз под
сивыми бровями и улавливал явную иронию в голосе
Василия Ивановича, но спросил сухо и словно о са-
мом важном:

— Вы очень хотели бы стать министром?

— А ты что, мог бы рекомендовать меня?

Глаза их встретились. Сколько раз Порошин на-
страивал себя против тестя по всякому поводу и без
повода! И всегда из этого ничего не получалось. Бы-
вает же такой взгляд: и лукавый, и прямой, и греш-
ный, и святой одновременно. Встретишься — и неволь-
но улыбнешься, чему, и сам не знаешь, а на душе
станет легко, потому что сердце подсказывает: доверь-
ся этому человеку, доверься...

И, забыв о своем коварном плане, Кузьма по-дело-
вому, просто сказал, что Василию Ивановичу пору-
чается.

— Какие у меня будут полномочия?

К этому вопросу Кузьма не подготовился. Но Васи-
лий Иванович сам подсказал: привлекать для того
или иного мероприятия агитколлектив, инженеров,
отдельных коммунистов. Кузьма поморщился не столь-
ко от этих канцелярских выражений, сколько от того,
что их произносил Василий Иванович. «И он пойдет
по формальной дорожке? Да разве это надо?»

— А что, если я, Кузя, без всякой политической
трескотни попробую? А? Ну, как бы это тебе сказать?..
Ну, просто — шефствовать над мальчишками? Учить
их с толком жить, с большими целями?.. Получку с тол-
ком тратить? А? Как ты думаешь?

«Черт его знает, как это надо!» — подумал Кузьма
и согласился.

— Папа очень доволен,— сказала назавтра Люд-
мила, побывав у отца.

Кузьма редко заходил к тестю с тещей, ссылаясь
на занятость.

А вмешивающийся во все Михаил Савватеевич,
узнав о поручении для Крутых, посоветовал:
— За ним нужен повседневный контроль. Это та-
кой мудроплет...

Контроль — самое главное. Кузьма это помнил и
приглядывался, что Василий Иванович делает. У него
самого ничего не спрашивал, но, разговаривая с моло-
дежью, каждый раз интересовался. И было непонят-
но: то ли Крутых чудачит, то ли так очаровал парней,
что они не могут рассказывать о нем без восторженно-
го смеха.

Сменный мастер пришел в общежитие, собрал ре-
бят в красном уголке и объявил:

— Я по поручению секретаря партийного бюро —
ваш шеф.

— Ну, и что же? — пренебрежительно спросил
Афоня из бригады Казакова.— Не надоело вам в цехе
с нами возиться?

— Надоело. Но ничего не поделаешь. Кто тебя,
например, будет приучать кепку в красном уголке
снимать? Или ты ее снимаешь только в уборной?

Под сдерживаемые смешки Афоня и за ним еще
несколько человек сняли кепки.

— Так вот.... На заводе я тридцать лет. Как зовут
меня, знаете, фамилия — учтите — соответствует ха-
рактеру. В молодости меня прозвали еще медвежат-
ником. Не потому, что ходил на медведя, а водил...

И он рассказал свою историю с обильными по-
дробностями, о трудностях той поры, в сравнении с
которыми по-иному встал перед парнями их сегод-
няшний день.

Так представил себе это Кузьма, слушая парней,
окончательно влюбившихся в Василия Ивановича. Но
вот приходит Михаил Савватеевич и, деловито поеро-
шив пятерней шевелюру, говорит строго, директивно,
с бумажкой в руке:

— Я ж тебя предупреждал, что за этим старым за-
гибщиком нужен контроль. Ты тезисы его докладов
утверждаешь? Вот смотри, что он заявляет: «Револю-
ция продолжается. Мы развиваем ее так, как учил
Владимир Ильич, и она захватывает все больше и
больше сторон нашей жизни. Не все идет гладко: кое-
где у нас и упущения...» Что это, по-твоему?

Кузьма мнется. Что ответить? В голове одна мысль:
откуда у Светличного такая запись?
Отговорившись, что учтет и примет меры, Кузьма
пошел на печь к Феде Казакову.

— Говорил, точно, говорил!—просиял Федя, как
только зашел об этом разговор.— Василий Иванович
здорово рассказывает. Вы, говорит, внуки революцио-
неров!..

У Феди даже дух захватило, когда он, взмахнув
рукой в протертой брезентовой вачеге, мечтательно
посмотрел в даль цехового пролета. Солнце протяну-
ло через стекла фрамуг под потолком прозрачные по-
лотнища лучей. По всей шеренге печей из-за засло-
нок, споря с солнцем, вырывались отсветы электриче-
ских молний. Кузьма невольно посмотрел вслед за
Фединым взглядом. В конце пролета, за распахнуты-
ми воротами, синело ослепительное небо, перечеркну-
тое дымкой реактивного самолета.

А Федя покрутил головой и натянул кепку на
глаза.

— Вчера, знаете, что он учудил? Лежал возле об-
щежития огнеупорный кирпич — неизвестно откуда
взялся, новый, чистый. Ребята проходят мимо, не заме-
чают. Василий Иванович положил на кирпич двадцать
копеек и спрятался. Наш Афоня первый прошел —
двадцать копеек забрал, а о кирпиче и не подумал.
Василий Иванович еще двадцать копеек положил, за-
тем еще. Засек пятерых, а потом приносит кирпич в
красный уголок. «Дурачье! — говорит.— Кирпич стоит
шесть восемьдесят. Так нет! Двадцать копеек подби-
рают, а шесть восемьдесят на дороге лежат!» Вот уж
мы животики понадорвали над теми, кто попался!
Так Афоня сегодня болт нашел — понес в автоматно-
крепежный цех. Девки там на него глаза вытаращи-
ли, обсмеяли. А он рассвирепел. «Комсомольцы! — го-
ворит.— Серость отсталая! Я, беспартийный, вас учить
должен!..» Вот умора!

«Серость отсталая»,— вспомнил Кузьма любимое
выражение старика.

И он решил не трогать тестя. Даже обрадовался,
когда Михаил Савватеевич показал ему план работы
цехового комитета, а там значилось «Заслушать
сменного мастера тов. Крутых В. И. о шефстве над
молодежью в общежитии».

Пусть разберутся. Светличный убедится, что это —
стоящее дело. Немного было обидно, чуть-чуть коро-
било: «Ведь идея-то чья? Моя! А теперь цехком за-
слушает старика. Светличный это все раздует, как
замечательный почин, растрезвонит, призовет всех ма-
стеров завода следовать примеру Крутых. Светличный
умеет!.. Как это я раньше сам не догадался? Дело-то
явно полезное для всех. Надо хоть статейку в завод-
скую многотиражку написать».

Все-таки Кузьма часто завидовал Михаилу Савва-
теевичу. Как тот сразу хорошо ориентируется, как бы-
стро подхватывает нужное и придает ему соответст-
вующее значение! Политик! Квалифицированный по-
литик!

* *
*

На заседании цехкома Кузьма не был: по поруче-
нию парткома ездил в подшефный колхоз. Вернулся
через двое суток. Пока зашел домой, побрился, пере-
оделся — в цех попал почти ко второй половине сме-
ны. И сразу бросилась в глаза одинокая фигура Феди
Казакова у печи.

Федя сиротливо стоял, нагнув голову, опершись
на лопату, и через синие очки на козырьке бессмыс-
ленно глядел в распахнутое окно, за которым гудела
электрическая дуга. Кран над ним занес короб с мар-
ганцем, крановщица отчаянно сигналила Феде, но он
не слышал.

Кузьма помог крановщице выгрузить короб, Федя
и этого не заметил. Только когда закрыл печь, Федя
вздрогнул.

— Что с тобой? — спросил Кузьма.

Федя вяло глянул, даже не поздоровался, безна-
дежно махнул рукой, состроив презрительную гримасу.

— Где твоя бригада?

— Все пропало, Кузьма Данилыч! Сегодня мы
крепко-накрепко посели.

— Что случилось?

— Василий Иванович заболел... И заболел дипло-
матически! — почти выкрикнул Федя.— Это значит на-
долго.

— Что же наши сталевары без мастера уже не мо-
гут и смену сработать? Где твоя бригада?
— Бригада запила... Эх, Кузьма Данилыч! Болту-
ны мы все! На словах — вперед-вперед! А как до
дела — стоп!

— Да что случилось?

— Как что? Обидели Василия Ивановича. На цех-
коме. Обвинили, что он держит какую-то черную кас-
су. Как хорошо было: отдавали ребята ему все лишние
деньги, он регулировал, кому в этот месяц что поку-
пать, кому — в следующий!.. А на цехкоме сидело
бабье...

— Женщины,— поправил Кузьма.

— Да какие они женщины? Бабы!.. Как услыша-
ли, что на нашей общей сберкнижке у Василия Ива-
новича девятнадцать тысяч, так и схватились за во-
лосья. А Михаил Савватеевич — он хуже бабы!.. «Это
разврат,— говорит,— такие суммы! Незаконная касса!
Подсудное дело!» Такую прочитал проповедь, такие
подвел правила!.. Ну, Василий Иванович и рассер-
дился. «Вы,— говорит,— не цехком, а бабком! Тебе,—
говорит,— Миша, только в церковном архиве сидеть,
пыль глотать. Это,— говорит,— профсоюзное недомыс-
лие!» Он ведь, знаете, горячий — не смотри, что седой.
А товарищ Светличный ему сразу бац: политический
загиб, оскорбление общественности! Ну, Василий Ива-
нович вчера забрал все деньги в сберкассе и роздал
ребятам. Каждому сует, сколь причитается, а сам в
сторону глядит, только скулы шевелятся... Вот ребята
и запили: до получки-то два дня, а у каждого денег
вдруг по полтыщи, а то и больше. Я бы тоже с ними
закуролесил, да партбилета жалко...

Слушая, Кузьма стоял вплотную перед ним, сунув
руку в карман, и на мелкие кусочки разламывал там
карандаш. Ростом Федя выше, приходилось задирать
голову. Шея устала, и Кузьма склонил голову набок.
Все в нем кипело. Хорошо, что перед ним Федя, кото-
рый смотрит разочарованно-грустными глазами. Стоял
бы в эту минуту Светличный, Кузьма, наверное, дошел
бы до оскорблений. Он приспустил веки, чтоб не выка-
зать поднявшейся злости.

— Вот вам все равно,— вздохнул Федя и снова
безнадежно махнул рукой.— Вам что? Вы женатый
человек. А ребятам одиноким как хорошо было! Как
одна семья, стали с Василием Ивановичем...— И доба-
вил с мечтательной усмешкой: — На революционную
борьбу хотел нас вести, на бои за хорошее. А самого
еще по дороге на фронт разбомбили...

— Ничего. Мы это дело поправим.

— А как поправите? Михаил Савватеевич—член
парткома. Сейчас он из-за принципа уже не отсту-
пится.

— Переубедим,— решительно произнес Кузьма.—
Ты выступишь на партбюро? Подробно сможешь рас-
сказать, что за шефство у Василия Ивановича и что
думает молодежь?

— А все можно говорить?

— Что, например?

— Ну, хотя бы то, что товарищ Светличный — се-
рость....— Федя постеснялся сказать «отсталая».

— Скажешь все, что думаешь. Тебе слово от имени
всех, над кем шефствовал Василий Иванович. Го-
товься.

— Ла-адно.— Федя посмотрел недоверчиво.— Раз-
решите, я сейчас за бригадой сбегаю. Прямо в спецов-
ке, не буду переодеваться. Я им только скажу о парт-
бюро— сразу придут. Можно? Пока они не упились.

— Спрашивай у мастера.

— Вас и ждут, вы смену поведете.

— Да? — рассеянно спросил Кузьма.— Ну, иди.

Федя убежал. Кузьма подошел к пульту печи.
Мысли мрачные: «Что делать? Светличный везде и
всюду поднимет крик: «Секретарь за своего тестя за-
ступается! Семейственность!»

Он повернул рычажок на пульте, окно печи откры-
лось. Встал ближе и, заслоняясь от жара, начал вни-
мательно рассматривать, что делается внутри.

Плавка оказалась запушенной. Слабая вольтова
дуга не давала такого накала, чтобы бесформенные
глыбы металлического лома плавились. Кузьма реши-
тельно опустил электроды.

Зажглась молния. Вспыхнул сильный гул, сначала
с треском, с перебоями. Печь загудела нервно и на-
пряженно.

Федя в ту смену на работу не вернулся. Кузьме
пришлось взять рабочих с других печей, сформировать
бригаду и кое-как довести больную плавку до конца.

А когда он уже сидел в конторке и, привычно ору-
дуя логарифмической линейкой, заполнял сменный
журнал, к нему ввалилась вся бригада Феди Казако-
ва во главе с Василием Ивановичем. От парней попа-
хивало спиртным, вид у них был такой, словно они
только что из-под массированной бомбежки: хмель
сняло, но страх остался.

— Я пришел, товарищ Порошин, извиниться за
свое малодушие,— сказал Василий Иванович строго
официально, глядя не на Кузьму, а на парней, в
упор.— Конечно, стариковское самолюбие — объектив-
ная реальность, и я-таки на самом деле сегодня при-
хворнул. Но я пришел извиниться и за бывшую свою
бригаду. Я виноват, что не сумел воспитать их стойки-
ми мужчинами... Я прочувствовал это и к концу сме-
ны пошел в проклятый ресторан и действительно
увидал их там... И даю слово, поверьте мне, старику,
что больше такое у них никогда не повторится. Про-
шу, как сменный мастер, простить им последний в
жизни прогул. Они дают слово нашей партийной орга-
низации.

— Честное слово! — нестройным хором отозвались
парни, низко опуская головы.

Кузьма в раздумье подошел к ним. Увидел синяк
под глазом у Афони, спросил, отчего.

Афоня покрутил поникшей головой. «Говори чест-
но»,— шепнул ему Петр Петрович. «Говори, говори!»—
добавил Федя.

— Я, Кузьма Данилыч,— пробубнил Афоня,— ос-
корбил Василия Ивановича, назвал его вшивым ком-
мунистом, раз он за себя постоять не может... Ну,
Федя и объяснил мне... что будет партбюро.

ГЛАВА 9

Вечером, на занятиях кружка, Федя, подлажива-
ясь под непривычный восточный аккомпанемент, тя-
нул:

Я поблек, как айва,
Погляди на меня...
Я страдаю...

Старый оперный бас ворчал, прерывая его:

— Не так. Содержание песни легкое, шуточное.
А вы трагедию поете, страдания рубинштейновского
Демона.

Федя оглядывался в дальний угол комнаты, где пе-
реписывала ноты Люба. Вздыхая, переходил по дру-
гую сторону рояля, становился лицом к ней и начи-
нал снова:

Я поблек, как айва,
Погляди на меня...

Люба не поднимала головы. Руководитель кружка
возмущался:

— Что с вами, Казаков? Сядьте, отдохните.

Затем пела Люба. Она разучивала арию Люба-
ши из «Царской невесты» Римского-Корсакова. Федя
слушал и думал, что ей самой очень подходит имя
Любаша. Это маленькое открытие защемило сердце,
и, когда вместе отправились домой, он не выдержал,
сказал ей об этом.

— Что ж, кто-нибудь когда-нибудь и будет меня
так называть,— ответила Люба и задумалась.

Федя посматривал на нее и находил, что за пос-
леднее время она похорошела. И ходить стала с под-
нятой головой и смело глядит в лица встречных
парней. Федя безотрадно предположил: Люба сравни-
вает их с Павлом, он красивее всех.

Проходили мимо недавно выстроенного и еще не
отделанного дома. Посмотрел на отражение в темной
витрине будущего магазина. Люба не доставала ему
и до плеча. Она шагала словно под охраной сильного
парня, который чуть склонился в ее сторону. «Тоже
красиво», — решил Федя.

Хотелось порасспросить, какого мнения она о Пав-
ле, чуть посмеяться, в шутку задать вопрос: «Ниче-
го женишок? Я знаю твой вкус». Но вдруг она отве-
тит утвердительно? Это останавливало. И он поддер-
живал разговор об ариях, об опере.

Раньше Люба, слушая его, изредка вставляла на-
смешливые замечания. А теперь говорила только сама,
в голосе ее появилась поучающая интонация. Ее
прежний, покровительственный тон казался теперь
Феде верхом задушевности.

— Пел бы арию Григория Грязнова из «Царской
невесты». А то разбрасываешься на легкомысленные
вещи.

Он вежливо спорил: арии петь неинтересно, вот
если бы исполнить всю партию в спектакле. И чув-
ствовал, что Люба относится к нему свысока: теперь
у нее есть другой знакомый, ближе ей по уровню.

— Оперное пение — настоящее. А эстрадные пе-
сенки— это дилетантизм,— говорила она.

«Дилетантизм?» — рассеянно повторял про себя
Федя и осторожно держал ее повыше локтя, сжимая
крепче, когда переходил улицу. Грустно представ-
лялось, как они дойдут до дома Любы, как она будет
усиленно приглашать к себе. Там уже сидит и ждет
Павел, а Любе надо подразнить его, нарочно пока-
зать, что не один он звезда в ее небе.

Федя считал свою новую роль унизительной, но ус-
покаивал себя: это ради дружбы. Рано или поздно
Люба выйдет замуж — пусть будущий муж привыкнет
к Фединой дружбе с его женой. В то же время другая
мысль тревожно зудила, приводила в тягостное смя-
тение: «Если она выйдет замуж, как же тогда я?..»

И Федя с полным сознанием необходимости и не-
избежности этого каждый раз заходил к Крутых. По-
пить чаю с вареньем.

Павел ждал в столовой, на диване. На этот раз он
листал энциклопедию. Порывисто поднялся навстре-
чу, пожал Любе руку, хотя сегодня они виделись в
цехе:

— Приветствую представительницу народных та-
лантов!

Люба ушла переодеваться. Квартира Крутых —
три комнаты, коридор, кухня, все удобства. Старика
премировали ею после войны как почетного метал-
лурга, отца большого семейства. Но старший сын же-
нился, переехал в поселок Верх Исетского завода,
второй получил назначение на Дальний Восток, стар-
шая дочь вышла замуж за Кузьму Порошина, и в
квартире стало просторно, даже пустовато. Федя лю-
бил здесь бывать в те редкие вечера, когда дети и
внуки Василия Ивановича собирались вместе.

Сев за большой стол, покрытый расшитой ска-
тертью, он сказал об этом Павлу:

— Прошлой зимой здесь праздновали сорок лет
свадьбы. Вот было — да! Повернуться негде! А сей-
час скукота-а! Как в степи...

Павел ничего не ответил. Шагая по комнате с то-
мом энциклопедии в руках, он поглядывал на дверь.
<Не любит, когда народу много,— отметил про себя
Федя.— Это у него часто проскальзывает. А не гово-
рит, что ему нравится уединение».

— Ты бывал в той комнате? — спросил Павел, ки-
вая на Любину дверь.

— А что же не бывать!—ответил Федя с превос-
ходством и поддразнивая: — Самая замечательная
чомната в квартире.

Бесшумно вошла мать Любы, маленькая, светло-
волосая, белая, румяная. Глянешь — и сразу скажешь:
дочери не в нее, а в отца.

— О чем это вы?—спросила она, не требуя отве-
та, и начала выставлять на стол чайную посуду из
буфета.— Ну-ко, Федюша, достань с верхней полки
земляничное варенье, чтоб мне на стул не влезать. На
банке наклейка — буква «Зы».

Павел оставил книгу и опередил Федю.

— Не беспокойтесь. Спасибо,— сдержанно побла-
годарила Александра Петровна.— Федя, пойдем на
кухню — самовар принесешь.

Оставшись один, Павел снова взял том энцик-
лопедии, положил на стол, сдвинул стаканы и блюдца
и раскрыл том, где пришлось. Затем склонился над
ним, опустив левую руку на страницу, правой подбо-
ченясь, и повернулся профилем к двери, из которой
должна была показаться Люба.

Взгляд упал на маленькую заметку о Пьере Ампе.

Люба сменила серенькое шерстяное платье на го-
лубое шелковое; оно шилось еще к выпускному вечеру
в техникуме и стало тесноватым. Павел пришел в вос-
торг:

— Как оно вам идет, Любовь Васильевна! Вы не-
описуемо очаровательны! Где шили? Наверное, в
Москве?

Под его настойчивым взглядом Люба завела обна-
женные руки за спину и поторопилась начать разго-
вор:

— Что вы читаете?

— Да вот, обогащаю эрудицию. Мы, узкие специа-
листы, так мало знаем... А хочется владеть всем бо-
гатством социалистической культуры. Люблю энцикло-
педию! Вот я когда-то читал, что из всех современных
французских писателей Пьер Амп наиболее близко
стоит к пролетариату как по происхождению, так и по
содержанию творчества. А теперь...

Отойдя к дивану, Люба села, согнувшись и подпе-
рев сплетенными пальцами подбородок.

— Амп?—слабо припомнила она.— Это что-то
очень производственное.

— Да, да! Критики писали, что он изображает па-
фос труда, мощь машин, романтику производственных
процессов.

— Не Ампом ли заражены некоторые наши рома-
ны? — робко улыбнулась Люба и, чувствуя, что ей не
по силам поддержать такой разговор, добавила, смор-
щив нос: — Когда производство загораживает челове-
ка, получается...— Она хотела сказать о том, что нель-
зя судить о человеке только по его производственным
делам, но не сумела быстро найти точные слова.

— Вы совершенно правы! — воскликнул Павел, не
дожидаясь, что она скажет.— Посмотрите, здесь пи-
шут то же самое: Пьер Амп — реакционер.

Павел перескочил на другую тему. Она охотно под-
держала разговор, следя за каждой мелочью, которая
говорила о его неравнодушии к ней, и наслаждалась
этим. То перехватывала внимательный взгляд, то лас-
кающую улыбку, то резкий поворот головы в ее сто-
рону.

Зная, что он с женщинами не дружит, нигде не бы-
вает, кроме драматического кружка и заводской биб-
лиотеки, Люба радовалась. Но эта тщеславная жен-
ская радость связывала ее, она не могла оставаться
сама собой, чувствовала себя какой-то деревянной.

А Павел говорил веско:

— В наш век, в пору необыкновенного расцвета
нашего государства, хочется быть лучше и чище, хо-
чется неустанно самосовершенствовать себя...

— Хочется, да не можется,— добавил вошедший
Федя и осторожно поставил на поднос шумящий са-
мовар.

Он засмеялся, что вызвало молчаливый отпор Лю-
бы: ее глаза презрительно сощурились. Он с размаху
сел рядом с нею на диван, так что она покачнулась, и
шепнул:

— Здорово я ему намекнул!

Павел отвернулся от них. Люба отодвинулась от
Феди и, как обычно, свысока ответила:

— Что ты имеешь в виду? Из глупых догадок не
жди умных выводов. Не обижаясь, Федя важно про-
изнес во всеуслышание:

— Я имею в виду, что каждая блестящая бляха
имеет еще и другую сторону.

Павел никак не мог припомнить, что такое «бляха».

* *
*

Вскоре раздался звонок, и Люба с Федей броси-
лись в коридор отпирать. Там она сказала требова-
тельно, с угрозой:

— Если ты будешь ревновать меня к Павлу, я за-
прещу тебе встречаться со мной.

— Ревновать? — вспылил Федя.— Да я!.. Да мне
наплевать! Я вообще могу больше не ходить!

Сорвал с вешалки кепку, натянул до бровей и от-
крыл входную дверь. Чуть не столкнулся с Василием
Ивановичем.

— Что это вы меня за дверьми держите? — спро-
сил старик с напускной суровостью.— А ты куда? Я в
дом, а ты бежать? Это что-то новое. Ну-ка, Любовь,
уговори, чтоб остался.

С любопытством поглядывая на молодежь, Васи-
лий Иванович долго чистил щеткой нисколько не запы-
лившиеся сапоги. Потом обмел маленьким веничком
мешковатый пиджак и старинные кавалерийские гали-
фе. Поправил перед зеркалом тщательно расчесанный
пробор, молодцевато подтянул пояс.

Вошла жена, и Василий Иванович обнял ее:

— Сашенька!

Люба, скрестив на груди руки, стояла против Феди
и пронзительным, как ей казалось, взглядом полупри-
щуренных глаз старалась подчинить его себе. Прежде
под таким взглядом он быстро спрашивал: «Что?»,—
и она отдавала ему приказание. А сейчас Федя поду-
мал: «Глаза, как у змеенка»,— и пробурчал:

— Ну, я пойду. До свидания.
— Ну, обними ее разок,— весело протянул Васи-
лий Иванович, стоя об руку с женой.— Разрешаю.

— Павел Александрович у нас,— сообщила мать.

— М-м-м,— неопределенно промычал старик.

Люба и Федя остались в коридоре одни. Она поло-
жила руки на плечи Феди, чего никогда не делала.
Ладони горячие, он чувствовал это сквозь рубашку.

— Федя, я очень прошу тебя остаться. Ты слы-
шишь, Федя? Очень прошу. Ну, дай сюда!

Попыталась стащить с него кепку, но он спрятал ее
за спину и отчеканил холодно:

— Даешь слово, что при нем никогда не будешь
делать мне замечаний?

Тщеславно улыбаясь, Люба снова скрестила руки
на груди.

— Даю.

Федя вошел вслед за Любой в столовую с убежде-
нием, что он одержал верх. Все уже сидели за чаем.

Василий Иванович рассказал о совещании у дирек-
тора. Экспериментальные плавки по заказу Академии
наук заканчиваются, надо выдать большую партию
этой стали. А впереди новый заказ на сталь, еще более
тугоплавкую, с легировкой, какой еще никто не пробо-
вал. Весь мир ахнет.

— Что, Павел Александрович, отмалчиваешься?
Или чуешь, что твоя смена теперь может поотстать?..
Да-а, тут на одном напоре далеко не ускачешь, мас-
терство потребуется.

— Папа! — попрекнула Люба отца.— Ты все время
сердишься, что смена Павла Александровича обгоняет
твою. Нельзя же так. Ведь у вас соревнование.

— А я не сержусь, я себя мобилизую. И Федора
тоже,— посмеивался Василий Иванович.— Ну, что
молчишь? — снова спросил он у Павла.

— В цехе об этом непременно поговорим, а теперь,
за чаем... Надоело.

— Что-то уж очень быстро тебе, молодой человек,
надоело! Я думал, ты по-настоящему увлекся, а ты...

Люба встала и поцеловала отца в висок:

— Папа, давайте поговорим о другом.

Павел поблагодарил за ужин, с надеждой посмот-
рел на дверь Любиной комнаты и ответил Василию
Ивановичу:
— Дадут задание — выполним. Невыполнимых ве-
щей для нас, коммунистов, не существует.

— А что ж, я, по-твоему, не коммунист?

— Я и говорю: для нас...

Василий Иванович насупился и взялся за газеты.
Федя попросил еще стакан чаю и подналег на земля-
ничное варенье.

— Там про бюро ничего не слышно? — тихо спро-
сил он у Василия Ивановича.

— В пятницу.— Старик снова оживился и вызыва-
юще обратился к Павлу на «вы»: — Как вы думаете?
Правильно решил наш цеховой комитет по поводу мо-.
ей работы с молодежью? Выскажите хоть разок ваши
взгляды.

Павел призадумался. Потом повернулся к Любе и
заговорил гладко, спокойно:

— Мне трудно судить, я не был на заседании, о
котором сейчас так много разговоров. Но в принципе,
на мой взгляд, цеховой комитет решил правильно. Ми-
хаил Савватеевич — многоопытный работник. Нельзя
так нянчиться с молодежью. С ней возятся чрезмер-
но, поэтому она избалована. Вот на днях этот молодой
человек,— большим пальцем Павел через плечо пока-
зал на Федю,— сидит, читает Роллана. Настольная
лампа перегорела, ему неудобно при верхнем свете,
но он ругает коменданта общежития, требует у нее но-
вую, вместо того чтобы пойти и купить за свой счет.
Лимит на лампы у коменданта исчерпан, но молодому
человеку и в голову не приходит потратить деньги на
самого себя.

— Это давно было. И я же купил! — вмешался
Федя.

— Не сразу. Он привык, что все ему подают гото-
вое и за государственный счет. Вы нянчитесь с моло-
дежью, Василий Иванович, и этим только портите ее.
Ведь мы читаем ей лекции, проводим беседы, обеспе-
чиваем всем необходимым, указываем, если она оши-
бается. Мы даем ей возможность ориентироваться в
жизни, расти советскими патриотами. Что же еще?

— Ваши лекции и беседы... серость! — проворчал
Василий Иванович.— Попы раньше — из тех, что поум-
нее, и то понимали: на одних проповедях далеко не
уедешь. А ведь они воспитывали смирных, покорных,
безропотных. Нам же нужны люди смелые, дерзкие,
непримиримые. Коммунизм с овечками не построишь.

— Ах, оставь, папа! — оборвала его Люба.— Все
мы это знаем не хуже тебя.

— Мне трудно спорить,— уступчиво произнес Па-
вел.— Я не педагог, не партийный работник. Я инже-
нер, мое дело—производство материальных ценно-
стей. В данном случае я могу только следовать указа-
ниям товарищей компетентных и по мере своих сил и
способностей стараться быть человеком, достойным
Родины... как учит нас партия, ее руководители.

— У вас, как я понимаю, нет своих детей, моло-
дой человек.— Василий Иванович отхлебнул чаю и
стукнул стаканом о блюдце.— Но молодежь-то есть в
вашей смене? И вы офицер запаса? Значит, вам не
безразлично, какою растет молодежь, кого вы, случит-
ся, поведете в бой.

— Что вы, Василий Иванович! — испугался Павел,
но тут же дал понять, что испуг этот деланный, и на-
тянуто засмеялся.— Войны не бу-удет!.. А будет, я ско-
мандую: шагом марш! И все.

— Шагом марш! Ать-два!—передразнил Василий
Иванович. — Так и до коммунизма дойти хотите —
ать-два?

— Папа! Перестань!—прикрикнула Люба.— Пав-
лик, вам нравится эта песня?

Она завела патефон. Прослушали «Любит — не
любит» Дмитрия Шостаковича, «Героям всегда пре-
подносят цветы, я верю, что станешь героем и ты...».
Федя презрительно гримасничал. Павел тяжело ду-
мал о чем-то.

Затем они с Любой, поставив пластинку с каким-
то нудным танго, скучно потанцевали. В одиннадцать
Павел ушел на завод: его смена работала в ночь.

Люба проводила его до дверей и быстро вер-
нулась.

— Папа! Я тебя не понимаю. Ты же сам просил
спланировать Павлу смены полегче. А теперь на него
нападаешь! Ты его ненавидишь!

— Это, дочка, я выполнил долг вежливости, гос-
теприимства.

Федя осмелел и подшутил на тем, что Люба за-
грустила. На этот счет он загадал ядовитейшую
загадку. Произошла короткая перепалка. Люба
наговорила ему колкостей, потом начала перечислять
достоинства Павла, которых не было у Феди.

— Хорош, хорош парень,— примирительно сказал
Василий Иванович.— Только не вздумай замуж
за него выйти.

— А что? И выйду,— ответила Люба, лишь бы
перечить.

— Бесстыжая!—укорила мать.— Рано об этом
говорить: знакомство-то еще шапочное.

— Он двуличный человек,— заявил Федя, чтобы
обидеть Любу.

Она презрительно сузила глаза.

— Это — мнение гуляки и пьяницы Федора Каза-
кова.

Василий Иванович вмешался решительнее:

— Ну-ка, интеллигенция, пойди займись делом.
А мы с Федором кое-что обмозгуем. Нам еще
не надоело...

Оскорбленная, Люба заперлась в своей комнате.

— Пусть,— старик лукаво подмигнул Феде.— Еще
Пушкин сказал: «Чем меньше женщину мы любим,
тем больше нравимся мы ей».

Старый мастер увлек Федю. Он пришел к выводу,
что все плавки должны быть тяжеловесными. Все
до одной! Иначе заказа не выполнить в срок.

Соглашаясь, Федя перечислил трудности. Как
быть, например, с магнезитом? Опять лимит? Валят
магнезит на все печи как попало; у одних экономия,
а у других неизвестно что. И Федя предложил:

— Надо бы бригадам подсчитывать расход всех
материалов. Заставить экономить.

Тут пришлось позвать Любу. Она вышла, равно-
душно щурясь и кутая плечи в старушечий платок.
Выслушала и пренебрежительно спросила:

— Что ж это? В каждую бригаду счетовода вам
приставить?

— Сами будем считать, без вас!—выпалил Федя.

Фантазия его разыгралась. Вначале он попытался
доказать, что в цехе можно совсем обойтись без
Любы и без бухгалтерии. Но потом одумался, пред-
ложил взвешивать все материалы, подаваемые на
печь во время плавки: поставить мульду на весы —
это полминуты. У сталеваров завести книгу, в ней
графы: остаток от предыдущей смены, приход — то,
что сталевар получил; расход — то, что истратил;
и остаток, сдаваемый следующей смене. И тогда каж-
дая бригада поведет свой собственный счет экономии.

Люба увидела во всем этом гораздо больше, чем
сам Федя. Она прикинула с карандашом в руках:
упорядочивались расходы и учет всех материалов.
До сих пор, как плановик, каждый день она ощуща-
ла несовершенство существующего порядка.

Федя с Любой, склонившись над расчетами, под-
час прикасались друг к другу, и Феде в такие мину-
ты казалось: у них одно дыхание. И он развертывал
свой замысел, словно всю жизнь был рационализатором.

Воодушевился и Василий Иванович. То пощипы-
вал гладкий подбородок, то поглаживал аккуратный
пробор на сивой голове и, любуясь исподтишка
дочерью и Федей, осторожно поправлял разбушевав-
шегося инициатора, убедительным доводом отбрасы-
вал неосуществимое, рассудительно поддерживал
и развивал реальное.

Когда Федя, сияющий и в то же время сосредото-
ченный, ушел, Василий Иванович, нежно обняв дочь,
прошелся в ногу с нею по комнате.

— А вам друг без друга не обойтись...

Люба вырвалась.

— Оставь свои намеки, папа! — В ее голосе про-
рвалось раздражение.— Как ты выражаешься? «Не
обойтись!» Да для этого, по меньшей мере, любить
надо. А я Федю не люблю. И в нем что-то не замеча-
ла таких чувств.

— Настоящая любовь приходит не сразу,— тихо
заметил отец.

— Ай!—отмахнулась Люба.— Что ты, папа, по-
нимаешь в настоящей любви?

— Да вот мы с матерью уж полстолетия скоро...

— Что вы с мамой? Любили, что ли? Сошлись
по нужде, потом притерпелись, попривыкли... А на-
стоящая любовь должна... Она должна...

Пряча за напускной бодростью обиду, Василий
Иванович рассмеялся; он ждал, не скажет ли дочь
еще что-нибудь. Но Люба сама не знала, какою
должна быть настоящая любовь.
— Ладно,— сказал отец.— Утро вечера мудренее,
ты мне свои любовные принципы изложишь потом.
А помогать Казакову будешь? Задумано-то ничего! А?

* *
*

Назавтра все трое собрались у Кузьмы Поро-
шина. Кузьма немедленно пригласил Баклеева
и Светличного.

Докладывала Люба. Федя смотрел на нее и слу-
шал, раскрыв рот. Погасший окурок сигаретки висел,
прилипнув к его нижней губе.

Да, Люба — большой, истинный друг! Как четко
и умно она развивает Федин замысел! Привела его
в стройную систему, и он получил смысл важного
начинания.

И все в первый раз увидели, как волнуется Геор-
гий Алексеевич. Под настойчивым взглядом Кузьмы
он как-то нескладно передернул плечом, крякнул
и проникновенно — даже голос дрогнул — сказал:

— Это дело государственного значения. Это даст
нам возможность перевести все печи на хозрасчет.
Именно то, что сейчас от нас требуют. Я сейчас же
напишу приказ...

Невиданную деятельность развернул цеховой ко-
митет. Светличный словно только и ждал, когда
наконец сможет проявить свои организаторские спо-
собности. На каждой печи появилась большая доска:
«Лицевой счет сталеваров» таких-то. Весь цех укра-
сился лозунгами и призывами.

Федя ликовал и ждал случая всерьез потолковать
со своим сожителем. Но Павел приходил домой толь-
ко ночевать. Они почти не разговаривали. Это оби-
жало Федю. Он видел: едва новый инженер освоился
на заводе, как пренебрежение и высокомерие его
выросли. Павел сдружился со Светличным. Федя
слышал, они предлагали Кузьме официально офор-
мить их дружбу: новый почин, новое движение —
шефство старого производственника над молодым.
Но Кузьма отказал:

— Это — начинание ради начинания.

И Федя гордился: вот ведь инженер, а придумать
ничего не может. Верно говорит Кузьма: «Когда пра-
вильно понятый общественный интерес стал твоим
личным интересом, тогда ты сила». И то, что он
«сила», а Павел «не сила», окрыляло Федю.

В свободные вечера Павел разучивал и репетиро-
вал перед зеркалом роль комиссара Кошкина из
«Любови Яровой». Клуб уже вывесил по заводу
пестрые афиши.

Как-то, бреясь, Павел спросил:

— Это правда, Казаков, что ты назвал меня дву-
личным?

Федя растерялся: «Люба наябедничала!» Но на-
брался мужества и ответил беззаботно:

- Да.

Он ждал, что Павел разозлится, будет выспраши-
вать: почему, на каком основании? Но этого не про-
изошло. И Федя добавил:

— Многие так говорят.

— Например?

— Например, Арина Павловна,— тут же приду-
мал Федя, убежденный, что мнение Бушуевой — са-
мое авторитетное в цехе.

— А ты не заметил, что она из ума выживает? —
Павел спокойно выскребывал бритвой бледную ще-
ку.— Старуху скоро уберут с подстанции. Нельзя ее
держать на таком ответственном месте, если у нее
в голове винтиков не хватает.

— А чем она тебе помешала?

— Да нет, я просто так. Ответственный пост.
От работы подстанции зависят все печи.

Но Федя усомнился, что Павел говорит «просто
так». И, внимательнее присматриваясь, разгадывал
самую трудную в своей жизни загадку: «Двуличный
он, скрытный или нет? Надо предупредить Любу. Это
долг верного друга».

Как-то Павел не пришел и ночевать. Почти до
рассвета Федя проворочался с боку на бок. «Люба!
Неужели он у тебя?.. Уже скоро светает... Ты лю-
бишь его? Я опоздал рассказать тебе!»

А что рассказать, Федя толком и не знал. Горло
у него пересохло, он вставал и, не зажигая света, пил
воду. Открывал окно, подставляя грудь прохладе,
опять ложился. И больное воображение рисовало:
Любу обнимает Павел.
«Значит, наша дружба врозь, Люба? А как же
дела, которые еще не сделаны? Предательница!..»

* $
*

Федя рос в детдоме, затем учился в школе ФЗО—•
всю жизнь в коллективе — и не умел отделять дело от
дружбы, любви. Воображение увело его по ложному
пути: Павел в тот вечер не был у Крутых.

После смены Павел искал Светличного, но не на-
шел и направился в столовую. Его одолевала уста-
лость. Моральная. Настроение было скверное: смена
Крутых догнала его. При точнейшем анализе плавки
у Казакова оказался самый большой съем стали.
А ведь в технологической инструкции по этой марке
металла еще не все ясно.

«Тащит старик Крутых своего любимца. Торчит
всю смену около его печи! — возмущался Павел.— Не-
правильно! Мастер никого не должен выделять».

С такими мыслями он пошел на печь к Феде — по-
смотреть, порасспросить у сталевара и у мастера, как
они ведут плавку. «Ведь ничего не расскажут, дьяво-
лы! Ох, тогда затею скандал: таят секреты! Уличу в
пережитках капитализма, будут знать!»

У Фединой печи толпа. Около огромного щита Па-
вел увидел рабочих и своей смены. Почему они не
ушли домой? Протолкался вперед, ему почтительно
уступили дорогу. На плакате, под текстом с диаграм-
мами, крупными буквами свеженаписанные слова:

«Как мы ведем плавку, выполняя заказ Академии
наук». Внизу выведено: «Сменный мастер В. И. Кру-
тых, сталевары: Ф. Казаков...» — перечислялись все
сталевары их смены.

Впереди, у щита, стоял, обнажив голову, корена-
стый, почти квадратный, чернявый мужчина. Павел не
узнал его без кепки. Зашел сбоку — мужчина улыбал-
ся во всю широкую, без морщин, физиономию, свер-
кая зубами. «Вот дьявольщина! Это же Буранбаев!»

Салават обернулся к Павлу и энергично ткнул
кепкой в плакат:

— Видал? Я правильно говорил. Почему не слу-
шал? Кричишь, приказы даешь, а сталевар говорит —
не хочешь слушать! Вот. Читай! Специально тебе
писали.
Павел еле сдержался, чтобы не выругаться: «У-у,
скуластая морда! Ты еще тут!..» До него дошло сто-
роной, что Салават однажды сказал о нем: «Или каст-
рат, или алиментщик». Он не мог стоять рядом с этим
хамом и молча удалился.

На крутой лестнице из цеха в столовую ему встре-
тилась Люба. Крошечные туфельки дробно стучали
по металлическим ступеням.

— Павлик! — Она остановилась.— Держитесь! Па-
па вас обгоняет. Он у меня упорный, они с Казако-
вым точно попали в анализ.— И тихо спросила: — Се-
годня придете к нам?

— Если в свою комнату пригласите, приду.

Люба удивилась:

— Какое это имеет значение? Моя ком...

Но не договорила. Смешалась, покраснела и побе-
жала мимо него, беспокойно простучав каблучками.

«Еще повозишься, прежде чем женишься на ней»,—
грустно подумал Павел.

В столовой малолюдно. Есть не хотелось. Долго
выбирал блюда, морщась и поглядывая на кассиршу.
Наташа с любопытством следила за выражением его
лица, потом спросила:

— Вы сегодня чем-то огорчены?

— Огорчен, Наташенька, очень огорчен.

— Чем? — Она улыбнулась, не доверяя.

— Водки к обеду не подаете,— пошутил он.

— Нельзя,— засмеялась Наташа, поглаживая ямоч-
ку на щеке.— Поезжайте в ресторан, там пообедаете
с водкой, с вином, как захочется.

На лице у Павла отразилась безысходная тоска.

— Кто же ходит по ресторанам в одиночку? —
вздохнул он.

— Возьмите свою барышню,— посоветовала На-
таша.

— У меня ее нет.

— Ну-у... Кто вам поверит?

Взгляд Наташи как бы ожегся о его слишком
пристальный взгляд, она опустила голову.

Павел выждал минуту и сказал:

— Пожалуй, я поеду. Поедемте со мной.

— Что вы!.. Мне еще сорок минут работать.

— Я вас дождусь,— ответил он покорно.
— Нет, нет! Поезжайте один...

— Стакан кофе и бутерброд — червячка заморить.
А то как бы не умереть с голоду, дожидаясь вас,—
сказал Павел решительно.

Наташа последнее время жила мятежно. Как-то
незаметно стукнуло ей тридцать, потом тридцать три,
а в жизни поубавилось стремлений, увлечений, пере-
живаний, и от этого Наташа страдала.

До войны она окончила на Смоленщине десятилет-
ку, училась в сельскохозяйственном институте. Там
встретила человека, с которым так хорошо было меч-
тать о будущем! Когда по тщательно скрываемой
причине пришлось прервать учебу, даже тогда Наташа
легко смотрела на будущее: ребенок не свяжет, она не
отстанет. Муж ходил на лекции, занимался с нею.

Началась война. Тревожные дни, постоянное ожи-
дание писем, тяжелые роды. Смоленск оказался за
линией фронта. С грудным ребенком Наташа проби-
ралась в деревню, к своим родителям, но это не уда-
лось. Пристала к группе солдат, попавших в окруже-
ние, и с ними кое-как пробилась через фронт; самой
пришлось не раз браться за винтовку. С эшелоном
эвакуированных приехала на Урал. Пошла на завод.
Работала токарем. Было очень трудно. Она выполня-
ла большую норму, в стужу бегала в ясли кормить
сына и волновалась за исход каждого сражения. К то-
му же не покидала дума об отце с матерью, которые
остались в оккупации. Наташа стойко переносила все.

По ее вызову приехали из голодного, истерзанного
Ленинграда полуживые старики — родители мужа.
Картошка на базаре в Свердловске стоила девяносто
рублей килограмм. Наташа перешла на работу в сто-
ловую, чтобы самой быть сытой, а карточки отдавать
семье. Ни свекровь, ни свекор не могли вернуть сво-
его надорванного в блокаде здоровья, и вскоре Ната-
ша похоронила их.

Все это Наташа расскажет Павлу Александровичу.
Она давно никому не рассказывала о себе. Расскажет
о том, как пришло известие о гибели мужа, как после
войны она узнала, что гитлеровцы повесили отца и
убили мать, как у нее остался один Сережа — шустрый
мальчишка, весь в отца. Ничто в мире не могло поме-
шать ей растить сына, единственное существо, о кото-
ром теперь она могла заботиться. Все годы отдала ему.
Легко сказать, столько лет! Да и каких лет!

Солдатская вдова...

Потом пришло неудачное увлечение. Да что вспо-
минать!..

Подкрашивая поблекшие губы, Наташа печально
покивала себе в зеркало: от уголков рта вниз время
проложило горькие морщинки; тонкие лучики изреза-
ли кожу вокруг бойких глаз. Поправив волосы, про-
вела пальцами по дрябловатой шее.

— Мама, ты сегодня зарплату получила?—спро-
сил Сережа, надкусывая сочное яблоко, которое она
купила ему на радостях в цеховом буфете.

— Да, Сереженька,— солгала она и отвернулась,
потуже затягивая на своем лучшем, вишневом платье
пояс, чтобы талия казалась хоть немного тоньше.

— Мама, ты придешь поздно? У вас коллективный
поход в театр? Да? Можно, я пойду к соседскому
Петьке? Я уроки уже сделал.

Пряча глаза, она поцеловала сына, осторожно,
чтоб не запачкать помадой. Проводила его к соседям,
разрешила остаться у них ночевать. Она не опазды-
вала, но почти бегом кинулась к трамвайной останов-
ке. Свидание было назначено в центре, у почтамта.

«А вдруг не придет? — пугала она себя в вагоне.
И спешила успокоить: — Зачем ему обманывать?
Я не напрашивалась... Сидел, ждал, пока я сдам кас-
су. Обедать не стал и согласился еще подождать, по-
ка я схожу домой переодеться».

Как медленно ползет трамвай! Наконец спрыгнула
со ступеньки вагона, почти побежала, на кого-то на-
ткнулась. Вот широкая лестница огромного Свердлов-
ского почтамта.

Рано она пришла. Еще десять минут до назначен-
ного времени.

Был погожий вечер. Свердловск погружался в теп-
лые сумерки, небо сверкало прохладной синевой. Го-
род широк, просторен, в конце проспекта виден гори-
зонт, освещенные закатом облака.

Как хорошо здесь! Наташа попробовала угадать
по запаху, какие цветы посажены в сквере, на проти-
воположной стороне раздольной, как площадь, магист-
рали. Едва приметный ветерок доносил их аромат.
Потом она поняла: это пахнет дорогим одеколоном от
рослого мужчины, который стоял спиной к ней.

Это же Павел! И тоже пришел раньше времени.

Окликнуть? Подойти, взять за рукав? Подождать,
пока сам не увидит?

Наташа ни на что не решалась. Она была счаст-
лива уже тем, что этот видный, только что подстри-
женный и побритый мужчина ждет ее. Ее!.. Павел
нервно повернул голову, шагнул навстречу. Наташа
чуть не оступилась на ступеньке.

И вот они идут по многолюдной улице, мимо ки-
нотеатров и магазинов. Ее умело ведет под руку муж-
чина, на которого обращают внимание встречные
женщины. Наташа старается не сутулиться. Невольно
она шагает медленно, она испытывает блаженство.
Вот так идти бы, идти, чувствуя локтем, боком, пле-
чом своего спутника, идти далеко-далеко!

Он что-то говорит. Кажется, он рассказывает о
себе. Но разве это важно? Разве сейчас, когда она
счастлива, имеет какое-нибудь значение его прошлое
или Наташино прошлое, погода, архитектура опер-
ного театра, строящиеся дома, литые кружева реше-
ток вдоль бульвара или дурацкий цементный лев на
постаменте у входа в сквер?

Только когда они оказались в просторном, еще не
шумном зале ресторана, когда им подали ужин и По-
номарев разлил по рюмкам желтое вино, разговор
стал значительным.

— Выпьем на брудершафт? — ненастойчиво пред-
ложил он.

«Не слишком ли рано? — неодобрительно подума-
ла Наташа, поуспокоила себя:—Пусть. Будем по-
товарищески на «ты», проще. Не станем же мы цело-
ваться здесь, при всех...»

И она кивнула, не умея сдержать счастливой
улыбки.

Выпили. Он поднес к губам ее руку, поцеловал.

Никто никогда в жизни не целовал Наташе руку.
У нее закружилась голова. Ее пальцы, как она ни
ухаживала за ними, оставались грубыми от стирки, от
всяких домашних дел, от работы на кассовой машине.
Он не побрезговал, поцеловал их. Какой он простой,
человечный!
Вскоре голова закружилась и от вина. Наташа не
стала больше пить, ей захотелось на свежий воздух:
зачем опьянением портить прелесть вечера? Пусть все,
что было, есть и, может быть, будет, она переживет
с ясной головой, чтобы потом припоминать до мель-
чайших подробностей эти часы негаданной радости.

В зале становилось шумнее, народу прибавлялось.
Наташа перехватывала любопытные взгляды, какими
женщины окидывали Павла, и тревожно думала, что
она рядом с ним безобразна. Но он смотрел на нее
влюбленными глазами, и тревога унималась.

«В конце концов не во внешней красоте дело. Он
чувствует во мне хорошую душу»,— думала она и
спрашивала тревожным взглядом: «Разве я не хоро-
шая?»

«Чудесная!» — отвечал его ласкающий взгляд.

Решили куда-нибудь пойти развлечься. Но в теат-
ры было уже поздно, в кино билетов не достали. За-
брели в Филармонию, на симфонический концерт.

Что исполнял оркестр? Не все ли равно! Он играл,
и на душе становилось тепло, светло. Начинается но-
вая жизнь! Наташа еще не стара, да, не стара, если
смогла понравиться такому интересному человеку.
Тридцать три года — это в конце концов не так уж
много. Еще можно учиться, поступить на какие-ни-
будь курсы, приобрести специальность... Кто знает?
Л'Уожет быть, они подружатся, и надолго. Ему будет
хорошо с нею, она будет ему самым преданным дру-
гом. Может, он и Сережу полюбит?

Пьяная от этих радужных мыслей и надежд, На-
таша нежно гладила крепкие пальцы Павла, не заме-
чая, что его рука лежит у нее на бедре.

После концерта медленно шли к заводскому по-
селку самыми темными улицами города. Павел под-
держивал Наташу, обнимая плечо, и она не противи-
лась: пусть, если ему хорошо.

Долго стояли на крылечке старого барака. Она
разрешила обнять себя на прощание: иначе и не мог
окончиться этот милостивый вечер...

Благодарно склонив голову на грудь Павла, Ната-
ша успокаивала себя: «Я ведь живой человек, мне то-
же хочется немножко ласки. И я ни от кого не завишу,
что хочу, то и делаю».
Павел сделал вид, что хочет курить. Спички у не-
го были, но он сказал:

— Вот дьявольщина! Где бы добыть огонька?

— У меня в комнате спичек нет, а соседей будить
неудобно,— огорчилась Наташа. И, не раздумывая,
предложила: — Разве от плитки? Зайдем тихонечко,
прикуришь.

Крошечная комната чиста и нарядна. Стены укра-
шены рукоделиями, полотняная скатерть на столе буд-
то только что выстирана. Низкая кровать застлана на-
крахмаленным покрывалом без единой морщинки.

— Хоть мужским духом у меня попахнет,— груст-
но пошутила Наташа, вдыхая папиросный дым.

Он опять обнял ее, поцеловал в глаза. Веки ее
дрожали. Затем он вынул платок и стер помаду с ее
губ. Это чуть обидело ее, но она заглушила обиду.
Его поцелуи были жадны, ласки — шальны. И она
покорно принимала их. Потом он встал, закурил, про-
шелся по комнате. Сев на постель, равнодушно заста-
вил Наташу отодвинуться, словно отталкивая неоду-
шевленную вещь. Это опять обидело Наташу, но она,
полусонная, только жалобно попросила:

— Ну, приласкай меня, приласкай еще!..

А он стал ее выспрашивать. Строго, настойчиво.
Кто у нее бывает, да как часто? «Ревнует»,— счастли-
во улыбалась Наташа и в порыве преданности при-
зналась, что у нее после мужа была только одна лю-
бовь: Антон Драчев.

— Но у меня не осталось к нему никаких
чувств! — страстно оправдывалась она.— Он тщедуш-
ный трусишка! У него аттестат за десятилетку куплен.
Демобилизовался и купил у афериста. Уж давно ин-
ститут окончил, а все дрожит, что разоблачат.

Наташа говорила что-то еще унижающее и позо-
рящее Антона, стараясь уверить, что он для нее те-
перь полное ничтожество и не стоит о нем вспоминать.

— Твоя, только твоя...— шептала Наташа.

Она сладко уснула.

Проснулась от холода. Одеяло валялось на полу.
Павел исчез. Вскочила. В окне чуть брезжил свет.
Зажгла электричество. И первое, что увидела,— потре-
панная пятидесятирублевая бумажка на чистой ска-
терти.
Не отдавая себе отчета в том, что делает, Наташа
схватила деньги, накинула пальто и босая выбежала
на улицу. Безумными глазами она посмотрела напра-
во, налево — Павла нигде не было.

Вернулась в комнату, упала на колени перед измя-
тым, скомканным покрывалом, брошенным на стул,
и зарыдала.

В этом состоянии и застал ее Сережа.

— Мамочка! Что с тобой, мамочка?

Пряча лицо, она исступленно обняла сына. Она не
владела собою, не могла сдержать слез. Голова пы-
лала. Казалось, Наташа вот-вот задохнется от обиды
и гнева.

— Мамочка! Ну, что с тобой? — совсем по-взрос-
лому успокаивал Сережа, гладя ее растрепанную го-
лову.— Ты скажи, мамочка. Скажи!..

Что могла сказать Наташа в эту минуту? Опа
солгала:

— Ох, Сереженька! Я видела страшный-страшный
сон.

И снова зарыдала: «Гадина!.. Никогда не прощу!..
Сживу со света!..»

ГЛАВА 10

Мягко упрекая Кузьму, Людмила говорила:

— Ты слишком требователен и крут. Хочешь,
чтобы сразу у всех созрело коммунистическое мыш-
ление? Это же политическая наивность!..

Дети спали. Порошины сидели на диване. Люд-
мила любила такие вечера. «Давай поразговариваем».
Можно положить кудлатую голову мужа к себе
на колени и, если Кузьма начнет возражать, а у нее
не хватит убедительных доводов, закрыть ему рог
поцелуем. «Еще один способ зажима критики»,—
скажет Кузьма.

Они соскучились друг по другу, им хорошо вместе.
Их разговор прихотлив, изменчив, прерывист, и со
стороны можно понять только одно: они любят друг
друга. А записать этот разговор магнитофоном и за-
тем послушать — вообще ничего не разберешь: каж-
дая фраза красноречива лишь для них самих.

На упрек в наивности Кузьма ответил:

— Язва ты!.. Гадючка!..
— А я не язвила. Ты на самом деле наивный по-
литик. Рассуждаешь, как Володька Облачков.

«Язва», «гадючка» — слова студенческих лет, уже
далеких. А Володька Облачков — студент-сокурсник,
мечтавший о полете на Венеру, читавший все, что
только можно было найти об этой планете, и писав-
ший возвышенные стихи: «Кузя в сказочных дебрях
Венеры будет Люсю носить на руках...»

Смеялись. И разговор уходил далеко в воспомина-
ния. Где-то сейчас Володька Облачков?.. Вспомнили
время, когда Кузьма демобилизовался и пришел
в институт. Девчонки с ума сходили: все были влюб-
лены во фронтовиков. Те явились — в строгих гим-
настерках, глаза смелые — и внесли с собой какой-то
свежий, боевой дух... Кузьма тоже стихи писал:
«Служенье Родине связало нас с тобой, быть комму-
нистом— это вечный бой...»

Потом, словно бы случайно, мысли перекинулись
на другое.

— Я ни на Венеру, ни на Марс не полетела бы,
даже если бы тебя туда командировали: там скучно.
Людей-то нет! А ты, конечно, помчался бы: авось
там общество на высшей ступени развития, нет свет-
личных и все люди на недосягаемой высоте сознания
и эрудиции. Партработнику там, может, и нечего
делать?..

После такой шутки мысли Кузьмы снова опу-
скаются на землю. Он лег, резко вытянув ноги, и сбил
диванный, валик, который с грохотом упал на пол.

— Меня злят такие, как Мишка Светличный!—
сказал он, призакрыв глаза.— Раньше в цехе говори-
ли: Михаил Савватеевич — сила, людьми, как вени-
ками, трясет! И сейчас он все еще сила. Сейчас про
него говорят: на чужом горбу норовит в коммунизм
ехать. Но он прикрылся, как доспехами, правильными
суждениями, фразами — и никакая пуля его не берет.

— А как во времена Александра Невского псов-
рыцарей крючковатой корягой с коня сдергивали?
Они под тяжестью своих доспехов и подняться не
могли... Между прочим, я разочаровалась в вашем
Пономареве,— неожиданно добавила Людмила.— Ты
доволен? Ведь, ты ревновал? Я шучу, конечно. Поно-
марев дружит со Светличным, я их постоянно ветре-
чаю вместе... А вчера Павел Александрович со мной
даже не поздоровался. Ты, наверное, говорил с ним
о нашем знакомстве в поезде?

— Пока еще не было случая...

— И не говори. Я, как дура, поклонилась ему
вчера, сказала: «Здравствуйте!» — а он и не по-
смотрел.

Кузьма отшучивался: может быть, Пономарев
близорукий. Но Людмилу уже трудно было оста-
новить:

— Ваш Пономарев явно перенимает стиль Свет-
личных... Да, да!.. Определенный стиль — этакое сов-
барство!.. Ты знаешь, нашу лабораторию перевели
в другой блок, где раньше было шестое конструктор-
ское бюро. Вчера пришла я на работу рано, вожусь
с приборами одна. Заходит уборщица-техничка, по-
жилая, худенькая. Молча берет пустой графин, по-
шла налить воды. Я остановила: «Здравствуйте!» Она
даже вздрогнула. «Как вас зовут?» — спрашиваю.
«Маруся».—«А по отчеству?» — «Ивановна».— «Ну, бу-
дем знакомы, Мария Ивановна,— говорю. Меня зовут
Люся Порошина». А она вдруг заплакала. Я перепу-
галась: «Что? Что с вами?» Она и говорит: «Восемь
лет здесь работаю — никто никогда не здоровался со
мной!..» Это же ужасно, Кузьма! При социализме
живем, и вдруг такое... Черт знает что такое!.. Я не
стерпела, пошла в конструкторский отдел, рассказы-
ваю старшему. Он такой вежливый, корректный, при-
гласил сесть. Выдает себя за фронтовика, в Воен-
торге, наверное, воевал. Послушал меня и отвечает:
«С этим вопросом, дорогая девушка, не ко мне надо
обращаться. Вы напишите заявление нашему партор-
гу, укажите, кто не здоровался, конкретно: нельзя
огульно охаивать весь коллектив». Коллективом при-
крывается! Вот! А зачем я пойду к парторгу заводо-
управления? Ты же его знаешь: копия вашего Светлич-
ного. Как-то я с грузчицами АХО разговорилась,
и одна мне, между прочим, заявляет: «Вы член пар-
тии, вы за это деньги получаете...» Я рассказала, что,
наоборот, члены партии взносы платят. Она не пове-
рила. Показала я ей свой партбилет, убедила, объяс-
нила, что такое партия. Потом говорю парторгу:
«В АХО никакой политической работы не ведется».
Привела этот случай. Так он, знаешь, что мне отве-
тил? «А какое, — говорит, — вы имеете право свой
партбилет беспартийным показывать?» Я же и ви-
новата!

Кузьма поднялся и сел, положив сжатые кулаки
на колени.

— И вот такие Светличные не только отстаивают
свою позицию, но и наступают. И там, где вовсе
не ждешь...

— Что ж, ты хочешь, чтобы он сам сказал: «По-
шлите меня на самую черную, самую тяжелую рабо-
ту, я трудом перекую себя?» Наивный ты политик!—
повторила Людмила понравившееся ей определение.

— Да ну тебя!..— добродушно огрызнулся Кузь-
ма.— Что ты мне, как Мишка Светличный, ярлычок
приклеиваешь?

Своей тактикой Светличный настораживал Кузь-
му. Михаил Савватеевич не стал спорить, когда ему
сказали, что цеховой комитет ошибся. Подняв руки,
он запустил все свои десять пальцев в шевелюру,
энергично поскреб макушку и откинулся на спинку
стула.

— Смотря с какой стороны к этому подойти...
Но если, Кузьма, все это так, как ты говоришь, осуди
на партийном бюро решение цехового комитета, по-
правь нас, выручи своего тестя.

Тестя? Это насторожило и заставило Кузьму про-
думать все до тонкостей. Он написал в заводскую
многотиражку о шефстве Василия Ивановича над
молодежью. Заканчивалась статья словами: «К сожа-
лению, цеховой комитет не понял...» Дальше в не-
лестных выражениях говорилось о «поспешности»
Светличного.

— Только предупреждаю,— сказал Кузьма редак-
тору,— Крутых — мой тесть... Возможно, вас упрек-
нут: Порошин, дескать, хвалит в газете своего род-
ственника.

Редактор мучился, отыскивая тему для передовой
статьи. Прикинув размер порошинской заметки, он
обрадовался:

— Мы дадим вашу статью как передовую, без
подписи.

Кузьма согласился. Но то ли редактор забыл
вычеркнуть подпись, то ли в последнюю минуту ре-
шил не взваливать всей ответственности на редакцию.
Газета вышла. Светличный, как и следовало ожидать,
бросил фразу: «Порошин своего тестя прославляет».
Салават Буранбаев даже рассвирепел, услышав такое.

— Шоры, знаешь? Ишак носит.— Салават показал
ладонями, как надевают шоры.— Для тебя Василий
Иванович — Кузьмы Данилыча тесть. А для Кузьмы
Данилыча Василий Иванович — коммунист, сменный
мастер, старый сталевар, молодежный учитель, а по-
том тесть. Снимай шоры, раздевай глаза!..

Днем Кузьме позвонил рассерженный Шестаков.

— Зачем трепать имя члена партийного комитета
завода? Есть другие пути выразить недовольство его
действиями. К тому же, говорят, старик Крутых —
твой тесть?

— Да, тесть,— как можно спокойнее подтвердил
Кузьма.— Поэтому я прошу вас сегодня присутство-
вать на заседании нашего бюро. Я опасаюсь: наш
профсоюзный вождь будет напирать на это родство
и смажет дело.

Заметку Порошина сразу приметили. Газета есть
газета, даже если она маленькая, в осьмушку обыч-
ной, с тиражом в две-три тысячи. Если предполо-
жить, что экземпляр газеты прочтет только один чело-
век, и то выступление в ней равносильно речи с три-
буны огромного зала, каких нет в Свердловске.

Заметка Порошина вызвала, как принято гово-
рить в печати, «широкий отклик читателей». Нет,
не будем преувеличивать: в редакцию не посыпались
письма. Но заводские телефонистки в тот день могли
бы зарегистрировать множество разговоров на эту
тему. Такие обсуждения учету не поддаются. Звонили
Кузьме из заводского комитета профсоюза, сетовали,
почему не сообщил им раньше, приняли бы меры.
Звонили и из цехов: подробно расспрашивали, как
организовано шефство.. Звонили из областной моло-
дежной газеты: где найти Василия Ивановича Кру-
тых? Звонили и из райкома партии. Задали, между
прочим, справедливый вопрос:

— Куда смотрит парторганизация цеха? Ведь
Светличный, судя по вашей заметке,— просто фор-
малист.
— Но пока еще член парткома завода,—добавил
Кузьма.

А думаете, Шестакову не звонили?

Хотите не хотите, а восьмичасовой, с перерывом
на обед рабочий день в большом коллективе — срок,
достаточный для того, чтобы здравый смысл востор-
жествовал. Если, конечно, у руководителей хватает
чутья, ума, гибкости и самокритичности.

Заседание партийного бюро, на которое Шестаков
пришел раньше других, протекало тихо и деловито.
Правда, вначале секретарь парткома, шутливо посме-
иваясь, спросил громко:

— Ну как, Порошин? Разгром цехкома хорошо
подготовил? Речи всем заранее написал? Кто от мо-
лодежи выступает? A-а, Казаков! Дай-ка почитать
твои тезисы.

У Феди в руке был клочок бумажки, он растерял-
ся, но бумажку отдал. Там стояло всего два слова:
«Серость отсталая».

— М-да-а. Ну, давайте разбираться...— сказал
Шестаков.

Справедливость восторжествовала.

❖ ❖
*

Больше всех ликовал Федя. Вечером он не преми-
нул похвастаться Павлу и съязвил, что тот обмишу-
лился со своим взглядом на шефство. И Павел со-
гласился. Тогда Федя упрекнул его в беспринцип-
ности. А Павел сказал:

— Я ошибался. И сейчас готов признать свою
ошибку. При случае я извинюсь перед стариком. Для
меня, как для члена парторганизации, решение бю-
ро— закон. Правильно?

И Федю взорвало:

— Шибко правильным ты себя выказываешь!
Изображать праведника легче всего: делай только то,
что тебе велят, думай про себя, а говори только то,
что хочет услышать твой начальник. И Михаил Сав-
ватеевич прочтет о тебе похвальную лекцию: «Идеал
молодого человека»... Да-а... Поздно ты, Павел Алек-
сандрович, к нам приехал. Когда погоду в цехе делал
Светличный, ты бы наипервейшим передовиком стал...
Но Павел преувеличенно громко зевнул и отвер-
нулся к стенке, ответив устало:

— Будь другом, укладывайся спать. Тебе хорошо:
ты, наверное, опять выпил. А я сегодня измотался
за день...

Наутро Павел поднялся раньше Феди и ушел
завтракать. У бригады Казакова был выходной. Федя
решил дождаться Павла, чтобы продолжать вчераш-
ний разговор. Но прибежал парнишка — дежурный
по красному уголку — и с почтительностью, даже
с некоторым испугом, сообщил, что Федю просят
зайти в партийное бюро цеха.

— А не врешь?—усомнился Федя.

— Звонили по телефону. Отсохни рукав!.. Чтоб
мне нормы никогда не выполнять!

Давно Федя не умывался так тщательно. Он
выгладил рубаху и брюки. Потом завернул в парик-
махерскую и потратил десятку: стрижка, бритье,
компресс, повязка на голову, дорогой одеколон. Бла-
гоухающий, он свысока поглядывал на встречных
мальчишек и девчонок, которые, выйдя со дворов,
сбивались в стайки и шумно бежали в школу на вто-
рую смену.

Улицы почти пусты. В рабочее время в заводском
районе мало народу. Домохозяйки давно обегали
магазины, у строителей нового квартала перерыв на
обед, краны не двигаются, на стреле одного из них
повисла бетонная плита. И все это нравится Феде
сегодня, хотя он любит улицы шумные, многолюдные.
Скоро отцветут на клумбах цветы, выжелтятся де-
ревья, уже порыжела на газонах трава. Осень!..

«И вовсе не унылая пора,— рассуждал Федя.—
Осенью дома готовые сдают, а старые ремонтируют,
белят. К осени все загорелые ходят. Осенью решаю-
щие футбольные матчи. Опять же концерты самодея-
тельности по новой программе... «Унылая пора»...
Тоже написал! Классик!..»

— Саламандра!—раздается с другой стороны
улицы.

Это Василек. Идет с какой-то нарядной девушкой,
учтиво держит ее под руку и машет шляпой.

— Привет!—степенно отвечает Федя, тронув
козырек кепки.
И ему приятно думать: сейчас Василек объяснит
девушке, что это за сталь, «саламандра», и расскажет,
конечно, о нем, о Феде... «Но только попробуй, треп-
нись о заказе для Академии наук — выгоним из
бригады!...»

И в проходной, показывая пропуск, Федя хорошо,
с гордостью подумал о том, что раньше в завод
пускали только на смену, а теперь он может, как
хозяин, зайти в любое время. Это ввели после недав-
ней заводской партийной конференции.

— Я в партбюро,— сказал Федя вахтеру.

— Уж не бреши! Знаю. Зарплату у вас сегодня
дают. Только ты рано идешь.

Федя оскорбился:

— Честное слово, в партбюро!..

— Ну, иди, иди! Я же тебя не держу.

Какие недоверчивые эти вахтеры!

В партийном бюро Арина Павловна и Кузьма
Данилыч так рьяно спорили, что сразу не заметили
вошедшего Федю.

— Мало наша молодежь черного хлеба ела, не
ценит того, что ей отцы и деды добыли!—почти ба-
сом, увесисто произносила Арина Павловна.— Изне-
жены, избалованы! Белоручки! На кого государство
останется после нас? Когда о себе позаботиться — в
игольное ушко пролезет, хоть узел на хвосте завяжи,
а для общества...

— Ну зачем ты преувеличиваешь, Арина Пав-
ловна?

Они стояли друг против друга, только стол раз-
делял их; казалось, если б не стол, Кузьма кинулся
бы бежать от старухи.

— Да разве завтра в один час, по гудку, сменит
нас с тобой молодежь? Так же не бывает! Ты
уйдешь — Василий Иванович останется, его поколе-
ние. Он уйдет — я останусь, мои однокашники. Что?
Может быть, ты нам, фронтовикам-отечественникам,
не доверяешь?.. Переварит заводской коллектив всех
твоих неженок и белоручек. Давай их побольше сюда!

Федя молча кивнул, потому что Кузьма Данилыч
уже смотрел на него. Но Арина Павловна стояла
к Феде спиной и продолжала яростно наступать:

— Ишь ты какой! Фронтовик!.. Чего же ты до сих
пор не перевариваешь? А я вот что тебе скажу. Вся
беда в том, что мы не доверяем молодежи! Тебе уже
за тридцать, а ты самый молодой секретарь на заво-
де... Есть у нас и такие старички, которые с работой
не справляются, а держим. Почет почетом, но без-
дельников гнать надо. Кто у тебя редактор стенгазе-
ты? Филимонов? Он же до пенсии дотягивает, восемь
месяцев на бюллетене сидит... Надо выдвигать моло-
дежь. Пусть учатся драться, пусть людьми становят-
ся! А то народ про наших парней что говорит? В це-
хе стахановец, за цехом стакановец. Или: две нормы
на работе, а потом свинья в болоте.

— Арина Павловна!—взмолился Кузьма.— Смот-
ри, как загибаешь!..— Его давно не удивляют хлест-
кие словечки Бушуевой, но к ее удалым обобщениям
он привыкнуть не может.— Не делай великана из
таракана.

— Молчи!—отрезала она и мягко постучала
ребром ладони по столу.— Не нравится? Мне тоже
не нравится. Никому не нравится! Надо работать
всем. Один Василий Иванович ничего не сделает.

Воспользовавшись паузой, Федя кашлянул, снял
кепку и пробормотал:

— Здрасте.

— Проходи, садись,— сказала Арина Павловна,
вполоборота и будто безразлично поглядев на него.
Но потом подождала, пока Федя отодвинул стул, сел,
бросил кепку на стол, переложил на колени.— Ты,
Кузьма, говоришь: главное — работа. Правильно!
Но и лошади тоже работают! У нас привыкли судить
о людях только по выполнению нормы, редко загля-
дываем в сущность человека, не занимаемся им все-
сторонне. А рабочий должен быть хозяином — чело-
веком, думающим по-государственному.

Федя слушал Арину Павловну и старался угадать,
зачем его вызвали. Все, о чем сейчас говорили, он
принимал и на свой счет, соглашался и боялся, что
вдруг его спросят: а что же надо делать?

Арина Павловна развернула в руках помятый
листок.

— А насчет того, Кузьма, что я загибаю, вот тебе
совет Владимира Ильича. Специально выписала,
в кулаке с утра ношу, чтоб не забыть. Слушай: том
девятый, страница сто шестьдесят шестая: «Край-
ности ни в чем не хороши, но, если бы пришлось вы-
бирать, мы предпочли бы узкую и нетерпимую опре-
деленность мягкой и уступчивой расплывчатости».
Понял? Пусть я буду узка и нетерпима, но я говорю
определенно!

— Да-а!..— протянул Кузьма, барабаня по столу
пальцами.— Мало делаем. А если и делаем, то как-то
обыденно, по-казенному, мало это воздействует.

В наступившей тишине отчетливо раздавался стук
его пальцев: «Чижик, чи-жик, где ты был...» Федя
следил за пальцами Кузьмы — длинными, гибкими,
каждая фаланга словно выточена отдельно—и ждал
конца этой избитой мелодии. Кузьма взглянул на
него, Федя прочитал в глазах упрек: «Ты ведь тоже
коммунист. А что ты делаешь?..»

И снова, как ответ на свой вопрос: тук-тук,
«Чи-жик, чи-жик...»

Федя поглаживал рукою край стола, будто прове-
рял, нет ли на нем заусениц. Арина Павловна подо-
шла, ласково поерошила его вихры и снова загово-
рила:

— Да! Я, Кузьма, еще должна пожаловаться
тебе на Баклеева. Ну, где такое видано? Девка пода-
ла заявление, хочет перейти из конторы на производ-
ство. Баклеев разрешил, она ходит ко мне на под-
станцию, я ее учу, а бухгалтер не отпускает из кон-
торы! Почему сразу не даете приказ о переводе?
Что, бумаги не стало? Или обеднели настолько, что
не из чего платить ученику дежурного электрика?
Давай выясняй сейчас же! Вот чинуши! Перебрасы-
вают живого человека, а что она, как она, наплевать.
Конечно, этак у нее охоты не будет!.. Позвони-ка!

Кузьма послушно взял телефонную трубку. Не
дозвонился и вышел. Арина Павловна села поближе
к Феде, села осанисто, как в президиуме большого
собрания, но в то же время и поудобнее, надолго.

— Ну, как там твой сосед, новый инженер? Ты
чего под его влияние попал? Я вчера на бюро об
этом уж не стала говорить.

Федя надулся, поводил плечами.

— Почему под влияние? Живет себе и живет.
Какое мне до него дело?
— Это-то и плохо, что дела нет. Что он за че-
ловек?

— Обыкновенный парень.

— Обыкновенный,— неопределенно протянула Ари-
на Павловна.— Уж больно старый парень-то! В его
годы только тихие да недоумки не женаты. А он
не тих и умен. Думала: алиментщик, справлялась в
бухгалтерии — нет, всю зарплату получает сполна.
Может, скрывается от алиментов?

— Зря наговариваете на человека,—ответил Федя,
похлопав кепкой по коленке, а сам с недовольством
подумал: «И чего это я за Павла заступаюсь?»

Вернулся Кузьма. Успокоил Арину Павловну:
приказ о Сонечке Шипковой будет отдан. Спросил,
способная ли она ученица. Посетовал: всюду не
хватает людей. Затем добавил как бы в шутку:

— Так что же, Арина Павловна? Можно Казако-
ву поручить газету? Правда, парень он разбросанный,
влюбился в Марианну Орлову, и жизнь у него рас-
клеилась.

Федя обиделся:

— При чем тут она?.. Это вам комендантша нажа-
ловалась? Да Марианна Сергеевна чихать на меня
хотела!

Арина Павловна молча покивала головой. Кузьма
сунул руки за пояс, под распахнутый пиджак, и ска-
зал с веселым издевательством:

— Робкий ты, Федор Никитич! Я б на твоем
месте завоевал ее!

— Ничего не выйдет,— возразила Арина Павлов-
на.— Для Марианны не каждый под стать: девка
редкостная.

— А я бы попробовал,— подзадоривал Кузьма.—
Взял бы да и вырос как человек, сталевар, комму-
нист, в цехе погоду делающий. Жить — так народу
служить, а не брюху своему, не пивному павильону.

Федя скорчил гримасу как можно пренебре-
жительнее:

— А я и не робкий. Но ради женщины?.. Чего
стараться!

— А вот мне покойный Илья Бушуев...— Арина
Павловна тяжело стянула платок с головы, потом
спохватилась, быстро поправила короткие волосы и
снова завязала платок.— Илья говорил, когда еще
с Колчаком воевали: «Все сделаю, любую трудность
преодолею, героем стану — ради счастья трудового
народа, ради тебя, Аринка, ради сына нашего».
У него это все было едино...

— Все равно,— упрямо повторил Федя.— Не ради
женщины...

— Значит, полюбите нас грязненьких, а чистень-
ких нас всякая полюбит? Так?—насмешливо спросил
Кузьма, будто не понимая его.— Или золото и в гря-
зи видать?

Первый раз в жизни Федя показал настоящую
выдержку: смолчал; повесив голову, сидел неподвиж-
но. Наконец несмело спросил:

— Зачем меня вызывали?

Тогда Арина Павловна со всякими околичностями,
будто вовсе и не для Феди, сказала, что стенгазета —
большое дело, надо бы найти человека смелого, на-
стойчивого и принципиального. Не всякому такое
дело под силу: быть голосом цеха не всякий может.
И Федя поспешил встать:

— Давайте. Справлюсь. В случае чего, помогут:
не один в цехе живу...

*

Выдали зарплату.

Прежде всего Федя широким жестом рассчитался
с Павлом. Тот отказывался взять деньги:

— Потом вернешь, у меня сейчас есть.

— Бери!— рявкнул Федя.— Не хочу быть у тебя
в долгу!

— Почему же это?

— Ты лживый человек.

Долго препирались. Павел выспрашивал: в чем
его лживость? Федя толком ничего не объяснил, но
заметил, что Павел встревожился. И Федя спросил
коварно:

— Вот скажи мне: я хороший парень?

Павел пожал плечами:

— Дай бог побольше таких! Намного стало бы
легче работать.

— Ты не увиливай, прямо говори!
— Ну... ты передовик производства, план всегда
выполняешь. Член партии. Взносы аккуратно пла-
тишь? Да. На собрания ходишь? Да. Взысканий не
имеешь? Нет, К тому же активный участник самодея-
тельности.

— И этого, по-твоему, достаточно?

Чтобы отделаться от него, Павел посоветовал:

— Ну, пойди к Порошину, поручение попроси.
Назначит тебя агитатором, как меня, если, конечно,
у тебя ума хватит.

— А я уже ходил,— с достоинством ответил Федя.
И, не умея ничего таить долго, рассказал, как Ари-
на Павловна расспрашивала о Павле.— Ты не зря
ее недолюбливаешь... У нее сейчас большой план:
сознание людей поднять.

Он произнес последние слова с запалом, чуть
краснея, так как еще никогда не говорил о столь
высоких вещах. И ждал, что вот сейчас они потол-
куют, как мыслящие люди.

Но Павел бесстрастно бросил:

— Идеалистика! Бытие определяет сознание. Дай
населению изобилие, безграничное, без предела — и...

И разговор опять не состоялся: Павел неожидан-
но уснул, а утром ушел раньше, чем Федя открыл
глаза.

Федя стал задумчив. Люба встретилась с ним
в цехе и заметила это. Подошла к самой печи,
рискуя на горячих плитах пола испортить подошвы
туфелек, пожала Феде руку, длительно пожала, не
как всегда.

— Ты будешь редактором стенгазеты? Позд-
равляю.

Федя хотел сказать: «Да, я теперь фигура». Но
сумел только извиниться:

— У меня руки очень грязные.— Ему не хотелось
выпускать Любины пальцы из своих.

Потом, когда выдали плавку, Петр Петрович спро-
сил Федю:

— А учиться бригада когда будет? Ведь в про-
шлом году брали обязательство — всем записаться
в школу.

И после смены Федя, собрав подручных в краснолМ
уголке, произнес речь:
— Хватит! Кто не будет учиться — выгоню. Пьем
только по праздникам и чуть-чуть. Добром советую...
Конечно, я могу взяться за это дело круто, самолично
выгонять вас из пивной, могу всем продавцам нака-
зать, чтобы нашей бригаде вовсе не отпускали вина.
Опозорю! Но вы должны понять сами: когда трудя-
щиеся напиваются, это на руку только тем, кто тор-
мозит наше развитие. Напился человек — глядишь,
все для него этакое голубое или розовое. И недостат-
ков кругом никаких нет, и никто ему уже не мешает,
и бороться ни за что не хочется. Во хмелю человек
добренький, потому что темный... Понятно? Я лично
записываюсь в девятый класс!

— В третий раз,— холодно напомнил Афоня.

Но Петр Петрович торжествовал:

— Можно вообще забойкотировать все питейные
заведения. Они или прогорят, или начнут торговать
культурно — хорошими закусками, чтоб с ужином в
общежитии не мудрить.

Афоня поддернул свои физкультурные штаны,
встал, покачиваясь, выражая всем своим грузным-те-
лом одобрение, и пробубнил:

— Дело стоящее. По этому поводу есть предложе-
ние пойти и выпить в последний раз. Чего вы ржете?
Я предлагаю самую малость. Мне ж много нельзя:
я спортивную форму потеряю, а завтра последнее со-
ревнование по плаванию...

Дома и Пономарев одобрил решительные действия
Феди. И Федя начал верить в свои способности бла-
готворно влиять на окружающих. Он заметил, чти
Павел старается учесть все критические замечания по
своему адресу. Достаточно было Феде сказать: «Ты
хочешь быть добреньким для всех, тебя и не слышно
нигде»,— как Павел взял тон повыше на рапортах у
начальника цеха:

— Я возмущен до глубины души! Что творится в
смене товарища Светличного? Товарищ Светличный!
Доколе вы будете плестись в хвосте, когда весь совет-
ский народ напрягает силы для выполнения ответ-
ственных решений? Моя смена соревнуется со сменой
товарища Крутых, а вы ежедневно ставите мне палки
в колеса. Я требую, чтобы товарищ Светличный сдавал
мне каждый агрегат, как это положено!
Павел лучше Михаила Савватеевича знал электро-
металлургию и завалил его таким количеством претен*
зий, коснулся таких тонкостей дела, что тот с испугом
поглядел на начальника цеха: уж не решено ли снять
его, Светличного, с работы? После нашумевшего пла-
ката и истории с шефством старика Крутых над мо-
лодежью все, кому не лень, критиковали Михаила
Савватеевича. Он с готовностью соглашался с крити-
кой и обещал учесть, принять меры.

Павел безошибочно выбрал безобидную на его
взгляд мишень, чтобы не казаться «добреньким».
Но он не знал, что накануне у Михаила Савватее-
вича дома состоялся очередной диспут. Жена, пыш-
ная, темпераментная, бездетная и поэтому неумолимо’
командующая мужем, сказала:

— Смотри, на заводе тебя шпыняют, как парши-
вую собачонку! Почему ты не уймешь эту критику?

— Милочка, что я могу сделать? Критику надо лю-
бить...

— Миленочек!—угрожающе перебивала жена.—
Сам критикуй! Чтобы тебя тоже боялись, критикуй
сам! А ты помалкиваешь, тебя отовсюду и снимают...

— Кого я должен критиковать?

— Всех! Критикуй всех! Что ты рискуешь потерять?
Новую квартиру? Это в войну надо было тихоней си-
деть на месте и не рыпаться. А сейчас? Ну, пусть те-
бя выживут—эка беда! Уедем.

Чтобы подчинить мужа, она крепко прижимала его
голову к своей груди. Михаил Савватеевич задыхался.

— Да, милочка! Да!

Поэтому после нападок Павла Михаил Савватеевич
отвел его в сторону, решительно вынул папи-
росы, закурил, быстро погасил спичку, словно боялся
обжечь пальцы, и сказал:

— Послушай, Павел Александрович, я должен за-
явить тебе, что твои выступления носят характер тен-
денциозный. Это что? Травля? Я тоже буду вынужден
подобрать кое-какие факты о тебе.

Павел растерялся. Но тут же сладил с собой и, еще
не зная, что из этого выйдет, закричал:

— Вы на что намекаете? Я не допущу гнусных ин-
синуаций! Я еще на фронте сумел проявить себя...
А вы?
— Нет, нет, ничего особенного! — Светличный
улыбнулся, довольный тем, что удалось вывести Павла
из равновесия.— Наоборот, я хотел обратить твое вни-
мание на то, что сочувствую тебе, стараюсь поднять
твой авторитет...

Тут совсем некстати подошел Кузьма.

— Правильно, Михаил Савватеевич! Громи его!..
Почему ты не выступал?

— Да нет... у меня никаких претензий...

Кузьма властно взял их под руки и повел в комна-
ту партийного бюро. Но ни Павел, ни Светличный не
захотели продолжить спор.

Светличный куда-то заспешил, ушел. А Павла
Кузьма задержал и полушутливо спросил:

— Ты, кажется, у Наташи Никулиной бываешь?

Павел сказал, что встречается только в столовой.
Кузьма, делая вид, что ему все равно, раздумчиво
произнес:

— Что ж это она? Раньше на тебя влюбленно гля-
дела, а теперь смотрит волчицей... Тебе дочка Крутых
больше нравится?

Догадываясь, что разговор затеян неспроста, Павел
ответил вопросом:

— Вы и с женской половиной коллектива разгова-
риваете об интимных вещах?

— Нет, где там! Хотя и полагалось бы... По дол-
жности,— грустно сказал Кузьма.— Но для этого осо-
бый талант нужен.

Павел отдавал себе отчет в том, что его положение
далеко не юного холостяка заставляет людей внима-
тельней приглядываться к нему. Решил: с Наташей он
даже разговаривать не будет. Но, придя домой, сразу
увидел на постели письмо — первое письмо, получен-
ное в Свердловске. Аккуратный женский почерк... Не
без волнения распечатал. В конверте чисто исписан-
ный лист из ученической тетради и пятьдесят рублей.
Стал читать:

«Грязный Дон-Жуан! Возьми свои деньги назад,
они тебе заменяют сердце. Но запомни, не будет тебе
удачи, пока ты здесь. Я буду следить за каждым тво-
им похождением, и каждая очередная жертва будет
заблаговременно знать, что ты гад. Н. Н.».

Подавленный, он долго раздумывал, что теперь из
всего этого может получиться. Потом положил деньги
в бумажник, а письмо и конверт изорвал на мелкие
кусочки.

Назавтра он попытался помириться с Наташей.
В столовой подошел к кассе, извинился: произошла-де
нелепость—он выронил деньги. Поблагодарил за воз-
вращение.

— Что ж вы, на столе танцевали и выронили? —
нажимая на «вы», спросила Наташа с открытой нена-
вистью.

— Я, конечно, обронил на пол. Но потом подумал,
что это твои, и положил на стол.

— Ведь вы деньги в бумажнике носите,— глухо
рассмеялась Наташа.— Уж признались бы честно, за
кого меня приняли..с

— Наташенька!..

— Товарищ Пономарев! — оборвала она громко.—
Отойдите от кассы, не создавайте очереди!

Он подкараулил ее в коридоре. Снова просил из-
винить. Наташа брезгливо смерила его беспокойным
взглядом.

— Ну, мне некогда... Раньше оскорбленные жен-
щины били по физиономии. Жаль, теперь это не при-
нято.

«Что же она теперь предпримет?..» Чтобы развеять-
ся, не думать об этом, Павел старался меньше бывать
дома. То засиживался в библиотеке, то занимался в
драмкружке. Любы избегал. «Для начала достаточно:
пусть влюбится всерьез. Сейчас некоторое пренебреже-
ние полезно». Да и боялся, что Наташа Никулина, не
остыв, и вправду напортит.

Федя, взявшись за учебу, вечерами подолгу зани-
мался. Однажды, жуя купленные в буфете беляши и
готовя чай, он вдруг усмехнулся и предложил:

— Хочешь, поговорим откровенно?

— Давай откровенно!—с готовностью откликнул-
ся Павел.— Налей-ка и мне чайку.

Сели друг против друга. Федя начал, не торопясь,
продуманно:

— Вот смотрю я на тебя и никак не пойму. Ты го-
воришь, что сын рабочего, а замашки у тебя, как у
белоручки. Любишь одиночество, ведь любишь, прав-
да? А сам все стараешься среди людей толкаться.
Женщины тебя любят, и ты охотно говоришь о них, не
скопец, а до сих пор не женат, ни с одной не схо-
дишься...

— Это же не твои мысли,— натянуто произнес
Павел.

— А почему не мои? —спокойно возразил Федя.—
Я учусь анализировать.

Павел медленно соображал, что ответить.

— Видишь ли... Каждый человек — существо слож-
ное, противоречивое. Диалектика! А мне, к тому же,
очень трудно на новом месте. Здесь люди особые,
уральцы, вот и не могу сразу вжиться...

Ложечкой он старался утопить в стакане палочку-
чаинку, но она упорно всплывала наверх.

— Вжиться? — переспросил Федя.— А что вжи-
ваться? Разве уральцы отличаются от ленинградцев?

— Жениться мне надо, основать семью — и все ста-
нет на свое место. Но я еще никого как следует не
знаю...

А Федя шумно допивал уже третий стакан чаю и,
довольный тем, что, наконец, высказался, продолжал с
пылкостью, сверкая глазами:

— Вот посмотришь на людей!.. Иногда очень прос-
то можно определить, хороший парень или плохой.
А бывает...

Давно они не беседовали так дружно. Павел рас-
спрашивал. Подогретый вниманием, Федя рассказывал
все, что думает о Порошине, о Баклееве, о других то-
варищах.

— У Арины Павловны чутье на людей гениальное.
По нюху узнает, что за человек! В прошлом году в
красном уголке украли стенные часы. Думали на ре-
бят из ремесленного училища: группа одна тогда хо-
дила бедовая. А Бушуева говорит: «Подождите, по-
дождите! У кого это я давеча в столовой время спра-
шивала, так он в лице изменился?» И вспомнила:
Афоня из нашей бригады. Она сразу к нему: «Верни
часы, если не пропил. А продал, так купи такие же и
повесь». Тот и говорит: «Ладно, Арина Павловна. Ты
только не шуми». И на следующий день часы были на
месте. Купил. Во как! Она любого доймет и выплю-
щит, любого негодяя разоблачит!..

А от разговора о Любе Федя уклонился, сказал
только, что она помогает ему в учебе. «Значит, иногда
видятся,— угадал Павел.—Ничего. Женюсь — кончат-
ся твои посещения».

И он безуспешно старался утопить в стакане па-
лочку-чаинку.

ГЛАВА 11

Бывает, встанешь рано, голова свежа, на ночь мно-
го не ел, спал спокойно и крепко, аппетит богатыр-
ский, завтракаешь с удовольствием; дети не каприз-
ничают, жена мила. И погода на улице солнечная.
Идешь на работу в отличном расположении духа,
чувствуешь себя сильным, умным, полезным для
людей.

Хорошие и ясные мысли рождаются в такие ми-
нуты.

Кузьма Порошин, шагая на завод, снова думал о
том, что главное в его деятельности — крепить в лю-
дях дух коллективизма. Коллективизм—это когда в
каждом человеке горит вся его личная энергия, помно-
женная на энергию товарищей. В совершенном кол-
лективе энергия каждой личности удесятеряется.
В плохом коллективе личность достигает меньшего, не-
жели могла бы достичь в одиночку.

Эти мысли нравились Кузьме. Весь день он был в
приподнятом настроении.

В цехе подошел к Павлу. Тот командовал сменой.

— Ну, как? Обгоняет тебя старик Крутых?

Павел виновато рассмеялся:

— Обгоняет.

— Подожди, вот начнутся плавки Академии наук,
еще не то будет!

Они ходили вместе около печей. Кузьма видел, как
сталевары боятся своего сменного мастера. Павел от-
давал распоряжения быстро, кратко, с налету схва-
тывал все, что происходит в каждой плавке. Ко всем
подчиненным он относится одинаково. Никаких чувств,
никаких волнений. Все четко, налаженно, словно в сме-
не и людей нет—одни автоматические механизмы.
Но работа смены Пономарева напоминала Кузьме
действия образцово-показательной сборной роты с чу-

12 в. Очеретин П7
жим офицером во главе: бывает, на маневрах создают
такую роту из лучших бойцов разных подразделений,
и разные офицеры по очереди демонстрируют с нею
свое умение. Рота действует блестяще, но в бой ее
вести нельзя.

— А что ты такой хмурый?—спросил Кузьма.—
Меж тобой и коллективом какая-то отчужденность.

— Устаю очень...

Кузьма посочувствовал, посоветовал ближе сой-
тись с людьми.

— Ты же их не знаешь совсем, поэтому тебе так
трудно.

Павел с благодарностью взглянул на него: да, да,
да. И Кузьма уже готов был, к случаю, и поблагода-
рить его за спасение дочери. Пономарев, по всему вид-
но,— неплохой парень. И застенчивость естественна в
человеке новом.

«А мы свиньи! — подумал Кузьма.— Пришел к нам
новый инженер, работать начал хорошо, даже отлич-
но; втайне от него мы помогли ему. Но он как-то не
притерся. Что у него на душе? И что мы сделали
для того, чтобы он по-настоящему стал своим чело-
веком в коллективе?»

В это время над их головами проплыл короб с ру-
дой, несомый мостовым краном. Павел показал кра-
новщику три пальца. А через секунду, потрясая ку-
лаками, подбежал Салават.

— Почему на третью печку? Я должен присадку
делать. Командуй: мне руду.

— У вас еще металл холодный,— равнодушно от-
ветил Павел.

— Какой холодный? Самый нормальный! Давай
другую команду!

Салават горячился, размахивал руками, словно
взывая к небесам. Даже сбил с козырька кепки синие
сталеварские очки, но ловко успел поймать их.

— Товарищ Буранбаев, не вмешивайтесь не в свое
дело,— размеренно произнес Павел.

— Ай-яй-яй! — Салават бросил кепку об пол и так
пнул ее, что она долетела до самой печи. Там ее в
прыжке заправского футболиста-вратаря поймал под-
ручный и, словно ничего не произошло, вручил Сала-
вату.
Кузьма рассмеялся. А у Павла на лице не дрогнул
ни один мускул. Он сказал Кузьме:

— Трудно мне сходиться с коллективом. Ураль-
цы— народ неприветливый, жесткий... Вон Буранба-
ев — он меня прямо съесть готов.

— Аты старайся почеловечнее с ним...— ответил
Кузьма. Он хотел добавить, что легенды о неприветли-
вости уральцев созданы тем сортом людей, которые в
войну бежали подальше от фронта, на Урале спеку-
лировали, пристраивались на тепленькие местечки; к
труженикам, эвакуированным с заводами, уральцы
относились с искренним радушием, деля с ними и кров
и хлеб. Но Кузьма не стал говорить прописных ис-
тин.— Поживешь — увидишь. Ты ведь здесь не времен-
но? О комнате-то хоть хлопочешь?

Павел безнадежно махнул рукой:

— Мне не надо... На заводе сейчас плохо с жиль-
ем...

— Достать комнату, конечно, трудно,— согласился
Кузьма.— Но не невозможно. Сходи к Харитошкину,
разведай. Подай заявление, цех поддержит... И заводи
себе друзей в конце-то концов!

В голосе Кузьмы, в неторопливых жестах, в весе-
лом взгляде из-под упрямого чуба (кепку он сдвинул
на затылок) — во всем проглядывало дружелюбие и
участие. Любой человек улыбнулся бы в ответ. А Па-
вел посмотрел недоверчиво и вдруг бросился к даль-
ней печи, где начал распоряжаться завалкой металли-
ческого лома, которая и без него шла как полагается.

Но после смены он написал заявление и пошел к
Харитошкину.

— Я знаю: сейчас будешь квартиру просить,— за-
явил Харитошкин.— Ничего не выйдет! Рад бы, да не
могу. Вот шестидесятиквартирный дом достроим, бу-
дем хлопотать. Учти: от меня мало зависит, я тебе не
частный предприниматель. Тут и дирекция, и партком,
и завком... Ищи жену с квартирой. У вас в цехе не-
вест — пруд пруди.

Он расспросил, как Павлу работается, затем посо-
ветовал:

— Собрания, заседания, совещания надо посещать.
Надо находиться в гуще жизни, чтоб тебя везде зна-
ли, чтоб и у директора ты был на виду и у парткома.
— Я по партийной линии обращаюсь к товарищу
Порошину,— сказал Павел.

— Кузьма — ничего мужик, но не авторитетный.
Его наше начальство не очень... Да и человек он с
пятном.

— Что за пятно?

— Брат какой-то троюродный в плену был, что ли.
Не знаю. В общем, что-то есть.

Они беседовали больше часа. Павел так и не от-
дал написанное заявление.

Он начал искать себе друзей.

Когда в цехе обсуждалась на производственном
совещании очередная пробная плавка заказа Акаде-
мии наук, Салават Буранбаев заговорил о беспечно-
сти, о зазнайстве Пономарева, о том, что их передовая
смена безнадежно теряет первенство, неспособна ва-
рить новую сталь, что мастер не прислушивается к
коллективу, рвется вперед, но ни разу не собрал лю-
дей поговорить по душам, советами пренебрегает, все
хочет делать сам. Выводы Салавата были круты, не-
примиримы, чисто в его, буранбаевском, духе:

— Это—безобразие! За такое дело судить надо!..
Да, да, товарищ Пономарев! Не надо бледнеть, надо
исправлять!

Павел едва подавил свой испуг. Только благо-
склонные кивки начальника цеха, сидящего в президи-
уме, немного успокоили. А после совещания подошел
к Павлу Кузьма, по-дружески взял за локоть.

— Привыкай к огню критики. Салавату попадешь
на зуб — пропал. Здорово он тебя...

И Баклеев подошел к Павлу, добавил с дружеским
укором:

— Я ж тебе, братец, толковал: побеседуй ты с ним
по-хорошему, подружись с ним, опирайся на него.

Павел скрепя сердце предложил Салавату пого-
ворить по душам. Сталевар обрадовался:

— Давай, Павла Лександрыч!—Он развел корот-
кие руки, улыбаясь своей неподвижной улыбкой.— По-
говорим, дело наладим! Надо, чтоб я на тебя не сер-
чал и ты на меня не серчал.

Он потащил Павла к себе домой, по дороге бала-
гурил, напевал песенки на своем родном языке. В не-
большой, набитой мебелью и коврами комнате, на
столе, накрытом пестрой клеенкой, появились бутыл-
ка и фарфоровое блюдо с холодной бараньей ногой.
Салават отослал жену, детей, плотно притворил
дверь, разлил водку по стаканам и с чувством чок-
нулся:

— Давай говорить. Ты, как мастер, первый.

По-своему оценивая гостеприимство, Павел решил
не дипломатничать, а договориться в открытую. Ска-
зал, что принимает упреки Салавата, что такой стале-
вар должен быть впереди. Обещал никогда не чинить
препятствий, обеспечивать ему в каждую смену тяже-
ловесную плавку, не придираться и из-за каждой ме-
лочи не снижать баллов.

Салават слушал, отрезая тонким кухонным ножом
ломтики мяса, закусывал. На лице, туго обтянутом
бронзовой кожей, ничего нельзя было прочитать. Жи-
вые глаза каждый миг перебегали с бараньей ноги
на бутылку, с гостя — на острый нож в руке.

Павлу стало не по себе. Кое-как договорив, он до-
пил свой стакан.

— Ай-яй-яй! — Салават вытер губы чайным поло-
тенцем и посмотрел гостю в глаза. Взял нож в кулак
и, черенком выбивая дробь по столу, откинулся на
спинку стула.— Ты, товарищ Пономарев, хитрый че-
ловек. Хитрый человек — нехороший человек... Хочешь
проверять мою сознательность? Пожалуйста! Я все по-
нимаю. В цехе особых условий мне не надо. Мы ва-
рим сталь — себе не берем. Государству варим. Это
на весь СССР! Это мне, тебе, моей жене, Уралмашу,
Академии наук — всем. Саламандра!

Нож поблескивал в его руке, Салават улыбался,
показывая белые, совершенно одинаковые зубы, и про-
должал:

— Металла много надо. Один Салават за всех не
сварит. Надо всем хорошо варить. Всем! Ты сменный
мастер, ты думай, мы будем помогать. Я брак дал,
смена брак дала, цех брак дал—Академия Сталине
получит. А это нельзя.

Павел поддакивал, не представляя себе, как дер-
жаться с Буранбаевым дальше. Ушел с тяжелым чув-
ством, решив, что если этот сталевар кого не взлюбит,
то ни перед чем не остановится. Подружиться с ним
невозможно.
Долго мерещились Павлу энергичные взмахи тон-
кой коричневой руки с зажатым в ней ножом.

♦ $
*

На столе перед Баклеевым бумага: «План цехо-
вых мероприятий». Составлен он давненько, после про-
изводственного совещания. А рядом свежая заводская
многотиражка — красным карандашом очерчена за-
метка Бушуевой об этом плане: «Сочинили и в стол
положили». Заметка злая, начальник цеха назван
формалистом, равнодушным к работе коллектива.

— Разве это справедливо? — жаловался Баклеев
Кузьме.— Разве я не сделал все, чтобы мы прогремели
на весь Урал с этим почином Крутых и Казакова?

— Чтобы прогремели, да. Но разве этим громом
производство и коллектив подготовлены к ответствен-
ным заказам? О них газета не говорит, но мы-то с то-
бой понимаем. Вот, гляди, в плане: не скачивать шлак,
а обрабатывать молотым коксом и раскисляющими
смесями. Надо в конце концов попробовать хотя бы на
одной печи.

Взглянув на Кузьму, Георгий Алексеевич недоволь-
но дернул плечом: «Называется, партийный секретарь!
Его нисколько не волнует, что цех обруган в газете
перед лицом всего завода. Он даже согласен с замет-
кой Бушуихи!»

— Это ты ей подсказал написать? — пробурчал
Георгий Алексеевич.

— Нет, она сама. Но я не отговаривал.

— А-а! — нараспев протянул Георгий Алексеевич.

— Давай определим для каждого конкретно, с
точными сроками,— сказал Кузьма. И начал расписы-
вать на листке.

Георгий Алексеевич невольно увлекся. Опыт со
шлаком он предложил провести Пономареву.

— Не согласится,— возразил Кузьма.

— Почему?

— Ты же людей не знаешь. Он скажет, что это —
предложение Крутых.

— Не все ли равно чье,— проворчал Георгий
Алексеевич и вызвал Павла.
Пономарев раздумывал. Осторожно посмотрел на
Кузьму, но ничего не прочитал у него на лице.

— Как Георгий Алексеевич прикажет,— сказал
он.— Вообще-то это не новость, в литературе давно
описано.

— Вот, полюбуйся! — торжествующе произнес Бак-
леев, глянув на Кузьму.— Здорово ты знаешь людей!..
Значит, это за тобой, Пономарев. Пока иди.

— Когда начинать опыт? — осведомился Павел.

— Я дам команду.

Павел ушел.

Дверь осталась приоткрытой, из цеха ворвался
напряженный гул электропечей. Георгий Алексеевич
вслушался и по звуку определил, что все они работают
безупречно.

— Эти вновь полученные электроды очень хоро-
ши!— восторженно проговорил он.— Слышишь? Воль-
това дуга, как солнце, равномерна и горяча. Любую
сталь сварим.

Занялись остальными пунктами плана.

В открытое окно потянул сквозняк. Кузьма при-
творил дверь—гудение вольтовых дуг стало тише,
словно отодвинулось куда-то далеко. Из-за окна до-
носились веселые голоса: молодежь в скверике перед
цехом то ли проводила собрание на свежем воздухе,
то ли просто сошлась поболтать.

Кузьма не мог отвязаться от мысли: «Что же он за
человек, Пономарев?»

Казалось бы, куда лучше: Пономарев без разгово-
ров взялся за порученное. Внешне он человек по всем
статьям образцовый. Работает хорошо, на собраниях
выступает, газеты читает, в общественной жизни акти-
вен— поручения выполняет. За техническими новин-
ками по своей специальности следит. Мыслит правиль-
но, как говорится, идеологически выдержан. Взносы
платит без просрочек. В глазах Светличного Понома-
рев — пример для всех. Но почему его не любят в кол-
лективе? А ведь коммуниста должны любить.

И о плавках для Академии наук думалось тревож-
но, они вызывали смятение. Справимся ли? Уж очень
ответственный заказ. Командир, идущий на серьезное
задание, должен знать каждого бойца, должен быть
уверен в каждом. Почему Баклеева это не заботит?
Внешне на заводе царило спокойствие. Из окна
баклеевского кабинета, с высоты второго этажа, вид-
нелась безлюдная в этот час главная магистраль за-
вода, ведущая к воротам; улица за ними, длинная,
прямая и просторная; гора у горизонта с чернеющим
бором. Верхушки сосен, казалось, горят красным зуб-
чатым пламенем. Но отблески солнца быстро тускне-
ли, меркла и синева неба. Вдали на улице еще не за-
жигались окна, на главной магистрали завода темнела
в первых сумерках зеленая стена тополей, еще не
освещенная мощными электролампами. Засветился
только клуб за воротами завода—старый дом на
предзаводской площади, да зажегся прожектор под
стрелой башенного крана неподалеку, там, где строил-
ся новый Дворец культуры.

Покончив с планом, Георгий Алексеевич выжидаю-
ще покосился на Кузьму и убрал в стол бумаги. Потом
спохватился, вынул их обратно, пощупал кнопку на-
стольной лампы. Стоит нажать—и будет светло, но
этого не хотелось делать: полусумерки кабинета прият-
но сгущались, располагая к уюту. Пора домой. Но,
снова поглядев на Кузьму, Георгий Алексеевич в ду-
ше выбранился и придумал себе новое дело: погово-
рить с энергетиком цеха.

Кузьма подошел и включил лампу.

— Что ты, Георгий Алексеевич, думаешь о нашем
Пономареве?

Свет сквозь белый стеклянный абажур ударил Бак-
лееву в глаза, и он погасил лампу. Ответил нехотя:

— Отличный сменный мастер.

— А как человек?

— Это уж ты определяй.— Баклеев зевнул, со-
скабливая ногтем какое-то пятно на рукаве.— Тебе по
должности полагается.

— Но все-таки? — настаивал Кузьма.

Взгляд Георгия Алексеевича нетерпеливо остано-
вился на ручных часах, и он сказал с видом подневоль-
ного, выполняющего нудную, надоевшую обязанность:

— А что? Проступков он никаких не совершает. И
чего ради вы глядите на каждого в телескоп? Ты по-
меньше слушайся Бушуиху. Недостатки у Пономарева,
как и у всякого смертного, конечно, есть. Ты воспиты-
вай человека, это твой хлеб, но не иди на поводу у Бу-
шуевой: она стара, мыслит отжившими катего-
риями.

— При чем здесь Бушуева? — сердито спросил
Кузьма.

— Ну, я не знаю, кто у вас там на кого влияет! —
раздраженно закончил Георгий Алексеевич, подумав в
то же время: «Чертова старуха!»

Кузьма считал Баклеева старшим товарищем, у
которого можно многому поучиться. Сейчас он разо-
чарованно и грустно посмотрел на начальника цеха.
Правда, Кузьма был не из тех, кто быстро меняет свое
мнение о людях, кто с легкостью, иногда без разду-
мий, способен невзлюбить одного или восторгаться
другим. Он сказал себе: «Ладно, еще разберусь в По-
номареве!» И быстро вышел от Баклеева.

— Будь здоров,— облегченно сказал ему вслед
Георгий Алексеевич.

Зная, что Порошин еще не сразу уйдет домой, и
считая неудобным уходить раньше его, Баклеев вы-
звал энергетика Драчева.

Антон вошел, чуть сутулясь, был немногословен и,
как всегда, старался подчеркнуть свою независимость
от начальника цеха: по работе он больше сталкивал-
ся с отделом главного энергетика завода. Подтяну-
тый, застегнутый на все пуговицы, он то и дело поправ-
лял галстук, черный, туго завязанный.

Говорили о текущих делах, а мысли Георгия Алек-
сеевича продолжали вращаться вокруг Бушуевой:
«Чертова старуха!»

Антон отвечал точными техническими формулиров-
ками, и производственные вопросы Баклеева быстро
иссякли. Тогда он спросил, нравится ли Антону Поно-
марев. Антон не привык вести с Баклеевым такие раз-
говоры.

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— У тебя же есть свое личное мнение?

— Личное? — переспросил Антон.— По-моему, не-
плохой инженер. Подсказал мне кое-что по электрообо-
рудованию. Интересуется буквально всем, не то что
другие мастера.

— Вот как!—произнес Георгий Алексеевич, раз-
мышляя: «Кузьма—болван. Перенял старухин стиль:
копать, копать, копать. Тяжеленько будет с ним».
Вдруг подумалось, что он совсем не знает Драчева,
хотя они работают вместе не один год. Бушуева у Дра-
чева в подчинении. И мысли снова заполнила эта
старуха. Ее выступление на прошлом заседании
партийного бюро вызвало, одобрительный смех: «Ты,
Гоша, никакой воспитательной работы в коллективе не
ведешь, людей знать не хочешь. Даже со мной гово-
ришь через нижнюю губу. Я для тебя до сих пор не
Арина Павловна Бушуева, старая большевичка, а все-
го лишь табельный номер ноль один тридцать девять.
Но мы тебе докажем, что у нас, кроме табельной бир-
ки, еще и характер есть!..» Он ей как-то намекал:
пора выходить на пенсию. Но она лишь посмеялась:
«Когда, Гоша, всех бюрократов похороним, тогда уйду.
Сейчас не могу. Помнишь, Ильич говорил: если что
нас погубит, то это бюрократизм...»

Георгий Алексеевич спросил Антона:

— Как Бушуева? Хорошо с обязанностями справ-
ляется?

— Отлично. Но трудно ей: годы дают о себе знать.

— Дежурный электрик на подстанции цеха — очень
ответственная должность. Надо быстрей подготовить
ей замену на всякий случай. Эту... как ее? Культупол-
номоченная... Ах, да! Приказ я уже подписывал.

— Шипкова у нее ученицей. Но не вздумайте
увольнять Бушуеву, не дам: она у меня лучший ра-
ботник.

— Ладно, ладно, там видно будет.— Георгий Алек-
сеевич почувствовал некоторое успокоение. —А с По-
номаревым ты познакомься поближе. Весь руководя-
щий состав цеха должен работать дружно и спокойно.
Иначе мы не выполним задач, которые встанут перед
нами не сегодня-завтра. Ты видал, какие там требова-
ния к металлу будут предъявляться? Никогда такого
не выпускали.

Антон кивнул и придвинулся к столу.

— Георгий Алексеевич! У меня к вам личная прось-
ба. Разрешите мне, пока еще не начались эти плавки,
отпуск без содержания. Мне надо съездить к одной
своей давнишней приятельнице... Жениться хочу... По
письмам все это как-то не получается, а она сейчас
каждый день пишет.

— Отпуск?—Георгий Алексеевич будто не мог
спросить об этом самого Антона, позвонил по телефо-
ну в табельную и получил точную справку.— Ты же
использовал очередной. Нет, нет, не могу: нет основа-
ний. Если все начнут разъезжать по личным делам...
Нет, не могу.— Тут Георгия Алексеевича вдруг осени-
ло.— Слушай! Займись дочерью Крутых. Чем плоха
невеста? А? Впрочем...— Он подумал: «Разведешь се-
мейственность в цехе—не похвалят». И добавил:—
Нет, к Крутых не суйся: у нее, говорят, очень неужив-
чивый характер.

Антон рассердился.

— Да не нужна мне ваша Крутых! Я отпуск прошу
на неделю.

— Нет, не могу. Сейчас очень напряженный план.
И вскоре опытные плавки почти каждый день будут.

ГЛАВА 12

В субботу, невзначай разговорившись о Марианне^
Федя и Павел отправились в заводской сад.

Федя радовался, как ребенок: «Павел не увлечен
Любой всерьез. Пусть влюбляется в Марианну Серге-
евну. Она его живо перевоспитает».

В саду многолюдно, теснота. Теплый вечер вызвал
всех на воздух, взбалмошное уральское лето расщед-
рилось к концу. Осень перестоялась.

Павел обыграл троих на бильярде, и Федя бурно
восторгался. Потом посидели в буфете. Минуя читаль-
ный зал, навестили все места для игр — волейбол, го-
родки, посмотрели немногочисленные аттракционы и
забрели на танцевальную площадку.

Духовой оркестр отдыхал. В углу пели. Федя и
Павел подошли к веселой компании молодежи. В се-
редине плотного круга, обняв обеими руками подругу
за талию и положив голову ей на плечо, стояла Ма-
рианна.

В летнем платье, узорчатом и ярком, она почти не
отличалась от других девушек, и голос ее не выделял-
ся в общем хоре. Павел сбоку пристально смотрел на
нее. Марианна обернулась и кивнула ему, как кивнула
бы любому из этой компании шумной заводской моло-
дежи. Она старше всех девушек, но это незаметно..
Видать, ее и любят больше всех, как любят в коллек-
тиве заводилу.

Песня кончилась, все дружно похлопали самим се-
бе. Грянула музыка. Павел очень ловко опередил дру-
гих парней и увлек Марианну. Он танцевал безупреч-
но, и ему ничего не стоило закружить ее в вальсе так
стремительно, что через несколько кругов Марианна
попросила:

— Ой, давайте передохнем!..

Он отвел ее в сторону, к скамейке. Но она вырвала
локоть из его цепких пальцев, рассмеялась, потребо-
вала:

— Все-таки дотанцуем!—И полузакрыла глаза.

Удивительный танец—вальс! Особенно, когда
партнер легок в движениях, хорошо чувствует музыку,
танцует с душой. Непринужденно, свободно можно кру-
житься и кружиться, покоряясь широкой, напевной
мелодии, то нежной, игривой и задушевной, то страст-
ной, приподнятой и зажигающей. Марианна кружи-
лась, то плавно убыстряя упругое движение, то за-
медляя и чуть откидываясь назад, на сильную руку
Павла.

Пожалуй, никто еще на этой заводской танцпло-
щадке, знакомой до каждой дощечки в полу, так хо-
рошо не вел Марианну в вальсе. И оркестр играл в
этот вечер не фальшивя, и соседние пары не толка-
лись: партнер мастерски обходил их. Все, казалось,
расступались, давая им дорогу.

Марианна так увлеклась, так отдалась танцу, что
забыла о дырке в полу от выбитого сучка. Ее постоян-
но приходилось обходить. О ней Марианна даже пи-
сала в заводской многотиражке.

И вот—трах! Марианна вскрикнула, запрыгала
на одной ноге. Каблук попал в дырку, отломался и за-
стрял там. Павел быстро вытащил каблук, повел Ма-
рианну в сторону, начал извиняться.

— А вы причем?— сердито сказала Марианна.

Вышли в сад. Сели на скамью, осмотрели туфлю.
Павел попробовал вытащить торчащие гвозди.

— Бесполезно!— Марианна отняла туфлю.—
Я пойду домой. Надеюсь, вы меня проводите?

— Как же вы пойдете?

Павел рассматривал Марианну, стараясь загля-
нуть в ее живые карие глаза. От ее платья веяло «Бе-
лой сиренью». Он с наслаждением прикоснулся к ее
ноге, помогая надеть туфлю. Марианна ступила в ней
и сбросила.

— Я пойду так.

Павел ужаснулся:

— В чулках?

— Да. Капроны, пожалуй, жалко. Отвернитесь-ка.

Она сняла чулки и пошла, смеясь и весело ступая
босыми ногами по садовой дорожке, усыпанной жел-
тым песком. Встречные обращали на нее внимание,
а Марианна громко объясняла, почему идет босиком,
показывала отломанный каблук и махала чулками
над головой.

Павел был шокирован, ему хотелось сбежать, но
Марианна взяла его под руку так, словно всегда рас-
поряжалась им. Единственное, на что он решился: по-
просил отдать чулки и спрятал их в карман.

А Марианна командовала:

— Сядем на трамвай. Берите скорее билеты...
Встаньте вот так, чтоб не было видно, что я босая.

В вагоне народу оказалось мало, и Павел успо-
коился. Уже начинало темнеть.

Но что-то сковывало его. В голове пустота. Па-
вел задавал скучные, обиходные вопросы: давно лиона
работает, кто ее родители?

Марианна, не скромничая и не рисуясь, рассказала
о себе. Когда подошли к ее дому, Павел уже знал:
родители живут в Ленинграде, отец — старый железно-
дорожник, мать — домохозяйка, она единственная
дочь, в войну «ползала на фронте санитаркой», затем
окончила медицинский институт. Говорила она довер-
чиво, просто и весело, со смехом, и о том, что придется
теперь мыть ноги и завтра встать пораньше, и успеть
до работы отнести туфлю в сапожную мастерскую.
А она так любит поспать!

Прощаясь, Марианна спросила беспечно, скрывая
издевку:

— Вы всегда такой нудный? Я не услышала от вас
ни одного свежего слова.

Он с почтительным поклоном отдал ей чулки и по-
старался придать голосу значительность. Но получи-
лось жалобно:
— У меня сегодня очень болит голова. Но я на-
деюсь, это не последний наш вечер?

— Голова? Хотите, дам пирамидону? А завтра по-
едем кататься на лодке. Согласны?

И на следующий день Павел, озираясь, нет ли по-
близости Наташи Никулиной, нетерпеливо вышел из
вагона на площади Субботников. Сразу заметил Ма-
рианну: она приехала тем же трамваем. Но он не ок-
ликнул ее, свидание было назначено у кассы водной
станции. Поплелся сзади, любуясь: на ней узкая юбка,
спортивная блузка плотно облегает покатые плечи;
шла она чуть расслабленной, неторопливой походкой.
Павел боялся, как бы ненароком не догнать: Мариан-
на сейчас же начнет командовать, а он не сможет не
подчиниться звонкому, чуть крикливому голосу. Был
момент, когда он приблизился к ней настолько, что уло-
вил запах ее духов. Не лучше ли в самом начале пре-
сечь это увлечение? Заколебавшись, он даже остано-
вился. Повернуть обратно и больше не искать встре-
чи? Но не сумел справиться с собою и опять ускорил
шаги, догоняя Марианну. Рассудок явно не ладил с
чувствами.

Лодка попалась на редкость ходкая, весла легкие.
Сняв пиджак, Павел греб с удовольствием, поглядывая
на загорелые икры Марианны. На ее голых ногах —
открытые туфли, и вблизи хорошо виден молочный пу-
шок на гладкой коже. Изредка Павел оборачивался,
смотрел вперед. Лодка плыла в простор по синей гла-
ди огромного Верх-Исетского водохранилища, вытяну-
того от города в даль лесов. Даль открывалась все
шире, впереди зеленели пологие горы, к ним тянулось
еще теплое солнце.

— У вас и сегодня болит голова?— шутливо спро-
сила Марианна.

Он натянуто улыбнулся, не зная, что ответить. Ма-
рианна вынула из волос шпильки, освобождая длин-
ную косу, конец которой упал на самое дно лодки.
Укладывая прическу наново, пышным тюрбаном, Ма-
рианна вдруг предложила:

— Давайте будем на «ты». Терпеть не могу офици-
альных обращений!

Павел почувствовал себя свободней. Он рассказал,
как часто вспоминал их первую встречу в общежитии,
как засматривался на Марианну в цехе, мечтал позна-
комиться ближе, непрестанно думал о ней...

Марианна слушала, глядя в сторону, положив под-
бородок на плечо. Казалось, она, как и Люба, заворо-
жена его словами. Иногда с ожиданием или недоуме-
вая поднимала на него глаза. Потом нехотя улыбну-
лась и сказала:

— Давай договоримся: ты никогда больше не бу-
дешь произносить таких трескучих фраз.

Павел понял это по-своему:

— Слов не надо. Даже вдали от тебя я все время
слышу запах твоих духов. «Белая сирень»! Я буду пом-
нить ее до самой смерти.

Марианна усмехнулась:

— А сколько ты жить собираешься?

Лодка заплыла далеко. Они были одни на всем про-
сторе. Широкая гладь, лишь кое-где небольшие без-
людные островки, на них густые заросли шиповника
с рубиновыми каплями плодов.

Взбалмошная Марианна вздумала выкупаться и
приказала:

— К острову!

— Зачем?—Он втайне обрадовался.— Что мы бу-
дем там делать?

— К острову, а то я поплыву сама.

— Марианночка! Вода очень холодная. Осень! Ты
же побоишься...

— Побоюсь?..

В одну секунду она скинула туфли, юбку, блузку
и прыгнула в воду. Павел тоже разделся и выбросился
из лодки. Марианна плыла очень быстро, и он не сразу
нагнал ее. Она обернулась, громко засмеялась.

— Лодку унесет!

Павел поплыл обратно. Пока забрался в лодку,
догреб до острова, Марианна была уже там. Она си-
дела на берегу и отжимала намокшую косу. Чувствуя,
что теряет власть над собой, он выскочил из лодки и
ринулся к Марианне по низкому глинистому берегу.

— Марианночка!

Она словно ждала нападения, взглядом горячих
глаз оттолкнула его. Он попытался обнять. Марианна
с омерзением ударила его ногой. Корчась от боли,
Павел проехался по скользкой глине на боку, на спине.
Когда он опамятовался, Марианна уже одевалась в
лодке. Несмотря на презрение, она, как ему показа-
лось, все-таки жалела его. Она сказала, смеясь:

— Ну, мойся и поедем обратно...

Со сложными чувствами думала Марианна о про-
исшествии на пруду. Было противно и грустно. Встре-
чаются же такие гипертрофированные пошляки! Или
это отношение горе-фронтовика к девушке, побывав-
шей на войне?

Демобилизовавшись, Марианна не раз встречала
этаких мужчин, которые принимали ее за женщину, ви-
давшую виды и, стало быть, податливую, чуть ли не
гулящую. Стоило такому узнать, что она фронтовичка,
как начинались вольности, двусмысленности. И она с
гневом сразу отходила прочь от такого человека.

На войне далеко не все были на передовой, не все
видели наших девушек в боях, когда они вытаскивали
раненых из-под огня, ходили в атаки, когда, перенося
все тяготы солдата, забывали, что они не парни, как
не думали об этом на передовой и их товарищи-одно-
полчане. Да и то нужно сказать: и среди девушек, слу-
живших в армии, не все были только воинами, боевы-
ми соратниками мужчин.

Возвратясь с прогулки домой, Марианна долго пла-
кала.

Но в то же время она ловила себя на том, что много
думает о Павле. «Он какой-то странный, необычный
человек»,— думала она. А из недоумения рождалось
желание узнать, что скрывается за тем, в чем она не
до конца разобралась. Ведь после происшествия на
острове Павел чистосердечно покаялся: ослабил во-
лю, распустился.

— Такие поступки — результат первоначальных ин-
стинктивных побуждений, которые у нас, увы, общи с
животными,— сказал он.

В вузе Марианна занималась в кружке студенче-
ского научного общества, увлекалась физиологией и
психологией, читала Павлова, Сеченова.

— Откуда ты нахватался гормической психологии?
Это же реакционнейший идеализм! Это Уильям Мак-
Дугалл учит, что источник и сущность воли — в не-
осознанных влечениях и инстинктах.

Он быстро согласился:
— Да, да, Мак-Дугалл реакционен...

Читал его? Но не разобрался? Марианна с жаром
принялась объяснять. Привела пример: вот она удари-
ла его больно, и все грубые инстинкты погасли в нем,
он снова стал человеком. Еще Сеченов говорил: первая
причина всякого человеческого действия лежит вне че?
ловека.

Как он слушал! Еще никогда Марианна не видела
такого внимательного и заинтересованного собеседни-
ка. Она вдохновилась. Метафизической, ничем необос-
нованной воли нет. Не бывает желаний, не зависящих
от условий внешней среды. Любое, даже самое простое
душевное движение — это результат всего предшест-
вующего развития человека. Всего предшествующего
развития!

Позже, перебирая в памяти все подробности этого
разговора, Марианна заходила в тупик. Ну, встречают-
ся интересные парни с червоточинкой, кокетничающие
безысходной тоской в духе упадочных поэтов, встре-
чаются и зараженные достоевщиной — этакие «силь-
ные личности», отрицающие любые общественные нор-
мы. А Павел еще хуже: верит в мистическую силу
влечений. Бессознательные влечения определяют все!
Это страшные взгляды. И Павел может дойти до пол-
ного морального падения или кончить в сумасшедшем
доме.

И, поверив, что разобралась во всем, Марианна
сочла своим долгом заняться Павлом: она должна
прийти на помощь, выправить вывих в его сознании.
Перевоспитать! Пожалела о том, что мало занималась
психологией, и взялась за книги.

Ее действия всегда были так же упорны, как и пря-
молинейны.

А на медпункт к Марианне пришла Арина Пав-
ловна. Не охая, а только поругиваясь, Арина Павлов-
на рассказала, не торопясь, о своем недомогании. Она
сидела прямо, почти неподвижно, только нет-нет да и
поведет худыми плечами: у нее началась экзема на
нервной почве.

Арине Павловне предложили уволиться.

— Ты знаешь Антошу?—рассказывала она.— Все-
гда тихий, смирный, уступчивый. Золото человек! А тут
вызвал, посмотрел этак мимо меня и чужим голосом
докладывает. Такого-то, мол, числа вы, товарищ Бушу-
ева, вздремнули на дежурстве. А такого-то упало на-
пряжение, и вы, мол, в течение десяти минут не приня-
ли никаких мер. Подайте как пенсионерка заявление
с просьбой освободить вас от работы, пока не случи-
лось беды.,.

Марианна выглядывала несколько раз из .своего ма-
ленького белого кабинета в коридор — убедиться, что
на прием больше никого нет, и терпеливо слушала Бу-
шуеву. Втайне подумала: «Пожалуй, ей на самом деле
пора на покой».

Арина Павловна продолжала:

— Я Антоше быстренько доказываю, что питерская
пролетарка в девятнадцатом году не для того ездила в
Сибирь с Колчаком драться, не для того потом на Ура-
ле завод строила, не для того в Отечественную войну
в горячий цех перешла, чтобы, дождавшись пенсии, на
боковую.

— Но ведь вам уже под шестьдесят!— сказала Ма-
рианна.

— А ты слушай!—Арина Павловна сердилась.—
Я тебя слушала, когда ты мне про экзему объясняла!
Дело не в годах. Дело в принципе. Все это происки
Пашки Пономарева. Это он Баклееву рапорт написал
и с Антоном спелся. Но я его выведу на чистую воду,
и все увидят, какая это поганая личность!

«Старики — часто загибщики,— подумала Мари-
анна.— А Бушуева вообще за пустяк готова принизить
человека».

И осторожно возразила:

— Едва ли у вас есть основания говорить так. Вы
сильно расстроены и больны. Вот поправитесь...

Но Арина Павловна застучала ребром ладошки по
столу, словно деревяшкой.

— Я ему этого не прощу! Уж я-то своего добьюсь!
Пойду в партком, райком, до обкома, до ЦК дойду, а
добьюсь! Не уволят! Ты не смотри, что я малограмот-
ная..

Если бы она начала хвалить, превозносить Павла,
Марианна наверняка возразила бы. Но его поносили,
нелестно отзывались о нем—Марианна должна за-
ступиться, спорить, доказывать, что это не так.

Она успокоила Арину Павловну, назначила следую-
щий прием и подумала: «Пошлем Бушуеву на комис-
сию, поговорю с врачами. Работа ей противопоказана:
нервничает».

Когда Арина Павловна ушла, Марианна долго си-
дела одна, глядя то на белый застекленный шкаф, то
на обитую белой клеенкой лежанку, на белые шторы
и занавески окна, за которым моросил дождь. За сте-
ною глухо гудели электропечи. Там, в цехе, вел плавки,,
командовал Павел: работала его смена.

Павел избалован женщинами — старухи таких тер-
петь не могут,— и мировоззрение у него путаное; в
этом и коллектив виноват, в котором он воспитывал-
ся... И, вероятно, он еще не встречал в своей жизни
серьезной девушки, не встречал настоящей любви...

Так думала Марианна.

❖ »
*

Арина Павловна была права. Павел и Антон Дра-
чев нашли общий язык.

Это произошло совсем неожиданно для Антона.
Два — три раза Павел подсел к нему в столовой, од-
нажды они вместе вышли с завода, и Павел, разгово-
рившись, проводил его до дому. Потом как-то загляну-
ли в ресторан.

Антон — человек непьющий. Опрокинул рюмку, за-
кусил ломтиком хлеба с икрой ине обратил внимания,
что Павел густо намазывает свой хлеб маслом. Быст-
ро закружилась голова. Сидели за столиком и болта-
ли. Антон беззаботно балагурил и даже запел:

За друга готов я хоть в воду...

Павел склонился к нему, пощелкал ногтем по верх-
ней пуговке его рубашки и спросил:

— У тебя аттестат за десятилетку фальшивый?
Как это тебе удалось, что в институте не заметили?

Антон протрезвел. Откинулся на спинку стула
схватился за галстук.

— А ты... ты откуда знаешь?

— Не волнуйся!—весело успокоил Павел.— Никое-
му об этом сообщать я не собираюсь.

— Но откуда?!

Павел придумал целую историю.

— Случайность. Знаком с братом этого афериста^
у которого ты аттестат покупал. Афериста посадили, и
у брата оказались его деловые записи. Там была, пом-
ню, и твоя фамилия. Потом эти записи мы сожгли...

Выпили еще, и Антон вскоре успокоился. Да и чего
бояться? Павел, конечно, никому об этом не скажет.
Вот и слово дает. Тем более, дело давнее. Будь оно
проклято! Если узнают, то по партийной линии может
влететь: Кузьма — человек непримиримый.

А Павел, будто позабыв об аттестате, заговорил о
заводе, о цехе, о том, как нужно и дальше совершен-
ствовать схему электролиний. «Какой толковый инже-
нер!»— восхищался Антон. И посоветовал по дружбе:

— Там, на бюро, тебя скоро будут слушать как
агитатора. Ты до этого прочитай хорошую лекцию на
какую-нибудь популярную тему. Я тебе подскажу.

Павел согласился: он подготовит лекцию, обяза-
тельно подготовит. Разговор стал еще откровеннее»

— У тебя электрики — народ хороший,— похвалил
Павел.— Но вот Бушуеву надо бы заменить: засыпает
на дежурстве. Куда это годится? Когда-нибудь она
подведет весь цех. Тебе этого нельзя допускать. С тебя
спрос вдвое, чем с любого на твоем месте: про атте-
стат узнают — приплюсуют. Если в мою смену случит-
ся,— смотри, я человек принципиальный. Дружба
дружбой, а дело делом. Бушуевой надо на пенсию, я
на этом настаиваю! Понял?

И назавтра Антон предложил Бушуевой уволиться,
хотя понимал, что она не согласится. Написал обосно-
ванную докладную начальнику цеха, требуя, чтобы
старуху убрали. А Баклеев, приняв докладную, даже
не пытался скрыть своей радости:

— Ага-а! Хорошо-о!..

Антон молча вышел, ненавидя себя до омерзения.

Из десятого класса Антон ушел добровольцем на
фронт. После победы, демобилизовавшись, готовился
сдать экзамены за среднюю школу. Но подвернулся
аферист, который «с гарантией» продал ему фальши-
вый аттестат зрелости. И Антон прельстился, оправ-
дывая себя усталостью после войны.

Об этом знала только одна Наташа Никулина. Ко-
гда Антон, окончив институт, пришел на завод, они по-
дружились. И выходило, что оба они учились в одной
школе, в одном классе. Наташа возмутилась: в школе
такого ученика не было! Антон, потрясенный, признал-
ся ей, каким путем он добыл аттестат.

Наташа могла сделать с ним все, что ей взбрело бы
в голову, таким покорным он стал. Н© она только по-
смеялась и стала ласковей, откровенней с ним. Расска-
зала о своем погибшем муже, о том, как они еще сту-
дентами поженились, как она из ложного стыда перед
преподавателями не захотела переменить девичью фа-
милию. Показала фотографии. И Антону пришлось пе-
режить еще одно потрясение. В Наташином муже он
узнал однополчанина, самого близкого своего друга.
Они были в одном пулеметном расчете, вместе брали
Вязьму и Ржев, а потом Антон похоронил друга в лесу
под Брянском.

Антону стало стыдно своей любви к Наташе.

Он не мог больше целовать ее: ведь он поклялся
над мертвым .телом вечно хранить память о боевом то-
варище! Мог ли он коснуться женщины, принадлежав-
шей тому, кто скончался у него на руках, кто послед-
ним взглядом смотрел ему в глаза и говорил: «Спасибо
тебе, Антон, спасибо за все!»?! Антон ужаснулся, счи-
тая, что его любовь к Наташе кощунственна. Ему каза-
лось: эта любовь — надругательство над памятью дру-
га. Он решил тогда в своем простосердечии больше не
встречаться с Наташей.

* ❖
*

В красном уголке перед сменой полно народу. Со-
брались все, кто мог и кто знал о лекции, хотя при-
шлось на час раньше прийти на завод.

Ворчали, что о лекции не оповестили широко, что ее
назначили рано утром, в самое неподходящее время.
Сразу видно, что Арина Павловна больна, не-
кому распорядиться. Поругивали нерасторопного Ан-
тона Драчева и осеннюю слякоть на дворе.

В красном уголке Федя любил занимать место в
первых рядах. Голубая краска панелей свежа; свет
электроламп, в полтысячи свечей каждая, ярок; и ярки
блики, играющие в стеклах окон по всей боковой сте-
не; красочны портреты, плакаты, лозунги, расшитые
золотом знамена — и все-таки, когда сидишь сзади, все
кажется каким-то серым. И вовсе не оттого, что за ок-
нами полумрак раннего дождливого утра, а просто,
если сидеть сзади, то прежде всего в глаза бросаются
спины в однообразных темных спецовках.

Федя протиснулся вперед, прошел в первый ряд и
обернулся. Лица сидящих улыбались.

Федя подмигнул. Но смотрели не на него, а на
Кузьму Данилыча, который вошел вслед за ним и за-
нял место возле столика лектора. Феде улыбалась
только Сонечка Шипкова, и он поскорее сел.

Павел разложил на столике свои бумажки.

— Начинай!—сказал Кузьма, одобряюще встряхи-
вая головой.

Федя слушал рассеянно. Он подумал: сейчас мно-
гие начнут дремать, ведь беседу проводит не Кузьма
Данилович. Одни будут зевать, даже не прикрывая
рта, другие—рассматривать электропровода на по-
толке, третьи уставятся на плоские губы Павла, как на
пустое место.

Но постепенно лекция захватила Федю. Обернув-
шись, он увидел, что и зал напряженно слушает. Павел
говорил, все больше и больше возбуждаясь:

— Сейчас проникновение враждебных сил в Совет-
ский Союз легче, чем до второй мировой войны... И
техника развилась, и связи с иностранными государст-
вами расширились по самым различным каналам. За-
бывать о врагах — это предательство! Ротозейни-
чать— тоже предательство! У нас еще есть люди, на
которых враги могут опираться — тайно или явно... Эти
люди — почва для шпионов. Да и в каждом из нас, в
той или иной степени, существуют черты, на которых
могут сыграть иностранные агенты. Вот о чем мы дол-
жны думать, когда говорим о бдительности!

На какой-то миг Павел посмотрел прямо на Федю;
их глаза встретились, и Феде показалось, что Павел
по-настоящему взволнован тем, о чем говорит.

— ...И мы не имеем права забывать о бдительно-
сти, потому что немало крови пролито при рождении
нашего государства, при неоднократной защите Ро-
дины!..

Павлу аплодировали дружно и долго. Он раскла-
нивался, как опытный артист.

Всю смену Фецю не покидала мысль: «Так хорошо,
так верно говорить, находя живой отклик в сердцах
людей, а самому не любить этих людей?.. Невозможно!
Значит, в Павле есть что-то большое, хорошее?» Фе-
дя считал, что можно, не любя, варить сталь, как де-
лал это Михаил Савватеевич. Можно, не любя людей,
командовать ими, как Георгий Алексеевич. Можно да-
же целовать женщину не любя, как это было у Феди
с Наташей. Но искать пути к сердцам людей можно
только с открытой душой.

Федя задумчиво смотрел на пламя в печи, белое и
ясное. Сталь становилась податливой и меняла свои
качества в этом пламени. Смотрел через синие очки на
козырьке, потом поднимал их и опять смотрел до боли
в глазах. Вспомнилось, как Светличный и Баклеев
боятся этого огня, у печи всегда до смешного осторож-
ны. А Павел равнодушен к этому огню.

Что же он за человек?

ГЛАВА 13

После работы Федя сказал своим парням:

— Идем к Арине Павловне!

Они попробовали отговориться: у одного — одно, у
другого — другое. Но бригадир повторил неумолимо:

— Надо навестить больного человека!— И доба-
вил, обращаясь к Петру Петровичу:—Мы что? Не гу-
манисты?

Дверь им открыла Сонечка.

— Ты что здесь делаешь, рыжая?— Грубостью Фе-
дя прикрыл свое удивление и неловкость перед товари-
щами. И вот они сидят вокруг постели больной и не
знают, о чем говорить.

И на душе у Феди мятежно. Чего он ищет? Чего
хочет? Он известный сталевар. Не раз удавалось ему
попасть в анализ при опытной плавке. Когда будут
определены сорта, приемлемые для Академии наук, и
установят количество металла, то изготовить их пору-
чат лучшим сталеварам. В том числе, бесспорно, и ему,
Феде. Жизнь теперь складывается у него иначе, чем
несколько месяцев назад.

Но ему не по себе. Много вокруг непонятного, а
чего именно, тоже непонятно... То ли дело Афоня, Петр
Петрович и Василек. Они ясны для Феди, как чистые
стеклышки. Петр Петрович, конечно, показывает Ари-
не Павловне свои фотографии, его новые достижения
всегда при нем. Василек, конечно, шепчется с Сонеч-
кой. Ну и пусть! Афоня хочет спать, таращит глаза,
чтоб не закрылись невзначай, и сонно посмеивается
над приятелем:

— А это что, Петр Петрович, ты уфотографировал?
Курячье вымя, свиные рожки?

Петр Петрович сердито молчит.

— А как идут опытные плавки?—спрашивает Ари-
на Павловна, подбивая подушки, чтобы сидеть ров-
нее.— Я часто думаю о вашей новой «саламандре».

— Плавки — в час по чайной ложке,— говорит
Афоня.— Я подсчитал: если принять ложку за пятьде-
сят граммов...

Федя объясняет:

— Волокита, понятно, длинная: пока из слитков
сделают деталь, да пока ее испытают, обдумают вы-
вод— такой или не такой металл годится,— да пока
снова нам анализ рассчитают...

— Хотите, я вам расскажу старую уральскую по-
бывальщину? — предлагает Арина Павловна.— Про
саламандру.

— Конечно, хотим! — отвечают Федя и Сонечка
разом, и Сонечка почему-то краснеет.

— Не знаю только, сумею ли? — Арина Павловна
недолго колеблется.— Давно слышала и давненько не
рассказывала. Это тоже про «Малахитовую шкатул-
ку». Все хотела Павлу Петровичу Бажову написать,
чтобы он обработал... Рассказывал мне ее в граждан-
скую войну один старик, кажется, с Верх-Исетского за-
вода. Такими словами, как он, не расскажу. Но попро-
бую... Ну, вот...

Парни придвинулись к Арине Павловне, навостри-
ли уши. Любит наша молодежь послушать! Да что мо-
лодежь! В любом коллективе интересный рассказчик—
всегда почетный человек.

— Давным-давно на старом Урале жил парень
Прошка,— начала Арина Павловна.— Друзья-то его
Прохором звали, уважали за ум, за умелистые руки, а
начальство все — Прошка да Прошка, будто не чело-
век, а понюшка табаку! В некоторых местах понюшку
табаку «прошкой» называют.
А был Прохор человек огончатого нрава; сила в
нем таилась прекипучая, сила и талант. Только выка-
зывать их поводу ему не было: работа подневольная, а
на барина себя изводить кому охота?

Ну, жили тогда известно как. В дому у Прохора
постель — четыре тряпки, два чугуна да ложка. Еще
была малахитовая шкатулка — от деда наследие,
невелика, с ладонь. Работали на бар тогда по шестна-
дцати часов, час ходьбы до заводу да час обратно.
Остальное время — только-только на просыпку. При-
дет домой, печь истопит, как дрова есть, поглядит на
малахитовую шкатулку — и на боковую.

И вот рано ли, поздно ли, полюбил Прохор одну де-
воньку. Имя не наше: Салима. Из татар была. У нас,
на Урале, на богатырском перекрестке с Сибирью, из-
веку народы разные. Живут в согласии. И Салима по-
любила Прохора.

Красоты она была редко-редкостной! Глаза огне-
вые, иззелена-черные, а волосы черные огнем подер-
нуты; тоненькая, маленькая, а уж такая живая, горя-
чая, ретивая — огнянка девушка! Под стать Прохору
в самый раз.

Что делать? По тогдашним обычаям должен был
Прохор отдать за невесту калым, выкуп, стало быть.
А у него ничего нет. Думал он, думал, взял малахито-
вую шкатулку, дедово наследие, и пошел к ее родите-
лям на поклон.

Родитель и спрашивает:

«А ты его любишь, Салима?»

Она в угол забилась, глазенки зажмурила от радо-
сти, головкой потакивает. И сама, чует Прохор, горит
вся. Ему даже жарко стало, употел.

«Якши,— говорит родитель.— Возьми, люби. Ка-
лым ты за нее принес дорогой. Но приданого нет: я
такая же, как ты, заводская голь-голянская. Не серчай,
возьми свою малахитовую шкатулку вместо сундука
с приданым».

Зажили Салима и Прохор вдвоем в любви и согла-
сии. Только все одно из бедности никак не выбьются.
На хлеб и картошку Прохор в заводе выколачивал, а
повыше чего, нет и нет. Зима пришла — и на дрова не
хватает. Но, как он с работы воротится, Салима обни-
мет его, им все нипочем. В глаза друг дружке глянут,
согреются, поцелуями полакомятся, ласками оболокуг-
ся — и счастливы. Счастье-то в нас, не вокруг да около.
А человек чем беднее, тем щедрее.

Однажды Прохор встает, собирается на завод, а
Салима и говорит ему:

«Возьми, Проша, меня с собой. Тоска мне одной
весь день дневать. Может, и помогу тебе на работе».

Прохор: «Да как это?! Да мороз на дворе, да не-
близко, да у тебя, дескать, и надеть-то нечего!»

«А ты меня в карман положи,— говорит Салима.—
В этой шкатулке. Она ведь волшебная, я тут на досуге
выпознала».— И берет дедовскую шкатулку. На пол
поставила, открыла, ножку всунула — а ножки у нее
маломерки,— засмеялась и ящеркой обернулась. Да
ящеркой не простой, а златокованной, огненного золо-
та, глаза — черный изумруд.

Пришел Прохор в кузню, в цех, стало быть, подали
ему крицу — свежую глыбу: железо из чугуна вываре-
но. Начал он его сталить-булатить под молотом, а Са-
лима вышла из шкатулки и давай помогать. Да такая
сноровистая, смекалистая, разом все переняла и в бу-
латовой науке дальше пошла, огнедышащей печью уп-
равляет.

«Сейчас,— говорит,— давай перекалим. Вот так!
А теперь для упругости... Теперь для твердости...»

Прохор подивился, поцеловал жену, да и сам в ста-
левом ремесле окрылател. Как начал он в ту пору ра-
ботать, будто десять рук у него выросло! Такое рвение,
такая искусность, такая быстрота! Загорелась в нем
огненная силища.

Начальство быстрехонько это заприметило. От за-
казов отбою не стало. Прохор приспособился такие
булаты выжигать, перекаливать, выковывать да зака-
ливать, в масле выдерживать, что равных им не было
по всему Уралу.

На каждой откованной полосе Прохор ставил свою
метку-клеймо: ящерка-огневка, Салима, стало быть.
«Салима» — по-русски «крепкая», «здоровая». Работя-
ги-сталевщики прохоровскую сталь так и называли. А
контора заводская в бумагах писала: «Саламандра» —
по клейму.

На славе была Прохорова работа, хозяевам заво-
да — барыши. И Прохор засвоевольничал: половину
часов прокует — и домой. Хозяева орут: «Давай
еще!»—а он: «Не могу, в лес пойду с женкой, птиц
слушать».

Шире — дале. Приходит в кричный цех сам управ-
ляющий. Грамотющий, инженер, их тогда еще звали
розмыслами. Фамилия в памяти народной не осталась:
иностранная была,— а по за глаза величали его Дал-
доном.

Говорит Далдон Прохору:

«Продай секрет, озолочу».

А Прохор насмехается, на руки ему показывает:

«Отрубай свои, купи мои, я буду на твоем горбу
наживаться».

Огневался Далдон, но смолчал на первый случай.
Приставил к Прохору холуев, тайных подзорщиков,
распознать его секрет. Бились холуи, бились, дырок в
стенках понавертели, даже засквозило в цеху, но не
уразумели ничего. Доносят Далдону: так и так, есть у
Прохора золотая саламандра с изумрудными глазами
в малахитовой шкатулке, да помогает ему женка-мале-
ночка редкостной красоты.

Далдон по-своему соображает: ага, золото добав-
ляешь в плавку? Приказывает готовить сталь на золо-
те. Не то. Что-то возле этого, а не то.

Упорный и настырный был этот Далдон. Пошел к
Прохору в гости. Ласковым прикинулся, дорогие по-
дарки принес, Прохоровой женке целует ручку, нахва-
ливает ее красоту, облизывается.

«Расскажи, Прохор, какой ты для стали жар в печи
держишь, какой свет от нее идет, пламя какое, искра,
накал?»

Прохор опять насмехается: нрав-то у него запальчи-
вый.

«Верной,—говорит,—держишься дороги: жар, свет,
пламя, искра, накал. Все это измерить надо огнеме-
ром... Только и тогда у тебя, Далдон, не получится
ничего. Кровь у тебя не огнеродная, водянистая... Пой-
дешь на дело с пылким сердцем от великой любви, от
задора,— кровь будет гореть, еще и не то сработаешь:
можно такой булат отковать, что хоть луну ковыряй,
хоть звезды приколачивай — выдюжит. А пойдешь от
корысти, без сердца, без любви,— кровь обернется во-
дою, и ничего не достигнешь. Да откуда быть огню в
твоей крови, коли ты барин? Званьем ли барин, повад-
кой ли, работой ли,— на жизни нашей ты есть прыщ!»

Тут Далдон залютовал, освирепел.

«Бунтовщик! — кричит. — Антихрист! Звезды хочет
приколачивать!.. Взять его! В кандалы! Сгноить в
тюрьме!.. А ты, татарва, скажи спасибо красоте своей.
Привести к ночи эту рыжую саламандру ко мне.
А дальше видно будет...»

Налетели холуи выполнять приказ. Заковали Про-
хора. Малахитовую шкатулку расшиб Далдон об пол,
едва один отколыш успел захватить с собой Прохор.
У дома выставили стражу, чтоб Салима не убежала.

Но дом загорелся к ночи. Далдон сам воротился
пожар гасить, чтобы Салима ему, стало быть, доста-
лась. Только ничего не нашли: сожгла себя Салима до
последней кровиночки.

И Прохора не стало в ту ночь. Заглянули наутро в
темницу, а там только цепи да решетка, оплавленные.
Сказывают, видели мастеровые люди после, в Екате-
ринбурге, в кабаке, буйно мрачного работягу: дескать,
сидит, в руках отколыш малахиту, а на нем златоко-
ваная ящерка, огнями убрана, изумрудом. Держит он
малахит и плачет горючими слезами. С той поры на
всяком малахите разводы; это от Прохоровых слез.

А еще сказывают, будто появлялась потом дивная
булатная сталь, клейменная ящеркой-саламандрой,
где-то в Аравии, а может, где-то в Индии... Кто знает!
Только с той поры так и идет у сталеваров: саламан-
дровые сорта — особенная сталь. И не всякому работ-
нику она в руки дается.

Арина Павловна, ослабев, откинулась на подушки,
горсткой прикрыла глаза. Щеки ее горели, она облизы-
вала пересохшие губы и часто дышала. Сонечка под-
несла ей воды. Залпом выпивая стакан, Арина Павлов-
на мельком и пытливо посмотрела на парней, измучен-
но улыбнулась и снова легла, прикрыв глаза.

— С ума сошли! — тихо возмутилась Сонечка.—
Заставляете больного человека по стольку рассказы-
вать. Выметайтесь! Живо!

Парни повиновались, поднялись и, растерянно на-
талкиваясь друг на друга, попятились к дверям. Увле-
ченные сказкой в далекий мир преданий уральской
старины, они никак не собирались так вот сразу уйти.
Потом Афоня на цыпочках вернулся в комнату, к
постели, протянул руку, робко притронулся к локтю
Арины Павловны и ломким голосом проговорил:

— Арина Пална!.. Арина Пална!.. Спасибо!.. От
всех спасибо, Арина Пална!.. Выздоравливайте ско-
рее...— и выбежал.

Она ответила ему слабой улыбкой, но не отняла
руки от повлажневших глаз.

— Хорошо, хорошо,— прошептала она.— Передай-
те поклон всем-всем...

Парни быстренько убрались вон. А Федю Сонечка
немного задержала, задавая ему пустые вопросы: идет
ли дождь, холодно ли на улице? Он нехотя отвечал;
они остановились в низком тамбуре под тусклой лам-
почкой. Пахло жареными грибами. Федя понюхал воз-
дух: вкусно! Пошарив глазами, увидел на ларе в углу
накрытую миской сковороду.

— Хочешь, грибницей накормлю? Опята! Я целую
корзину Арине Павловне принесла. Мы вчера с папой
ходили на Каменку, набрали столько, что еле дота-
щили.

— Нет, спасибо! — чинно ответил Федя.

— Ну, посиди еще. Давай я тебе загадаю загад-
ку,— предложила Сонечка, играя на старом пристра-
стии Феди.— Отгадаешь — тогда уходи. От чего сердце
сильней всего стучит?

— Я загадками уже не занимаюсь,— ответил Федя
и неторопливо натянул кепку.— Пока!..

Он сделал жест, как оратор на трибуне. А Сонечка
растерянно приложила пальцы к вискам, взъерошила
свои рыжие завитушки, потом протянула Феде руку,
словно дощечку. Федя пожал ее; ладошка была холод-
ная-холодная.

— До свидания, круглоглазая,— покровительствен-
но произнес он и добавил: — Смотри!.. Если Арине
Павловне станет хуже, беги к телефону.

Сонечка отметила про себя, что она уже не «ры-
жая», а «круглоглазая». Но лучше это или хуже, так
и не могла решить.

Моросил мелкий дождь, такой мелкий, что, каза-
лось, капли пылью висят в воздухе, застилая все ок-
рест, и все на свете промозгло, начинает гнить.

Федя чуть не столкнулся нос к носу с Кузьмой, воз-
вращавшимся с завода. Увязался за ним, передал ему
привет от Арины Павловны. И, чтобы вывести Кузьму
из равновесия, сказал, что согласен редактировать
стенную газету только вместе с Костей Свирчевским.

— С этим морально разложившимся субъектом мы
будем долбать всех святых угодников,— язвил Федя,
уверенный, что такого плана Кузьма не поддержит.

— С Костей? Давай,— неожиданно согласился
Кузьма.— Но работать вам придется здорово. Учти,
первый же, кого вы подденете, закричит: а кто выпу-
скает газету? Помнишь, как было с плакатами? Кста-
ти, почему Костя усиленно меня избегает? Не знаешь?
Неужели и я в его глазах «ортодоксальный душе-
скреб»?.. Быстрей формируй редколлегию — утвердим
на бюро.

Потом Кузьма спросил, понравилась ли Феде лек-
ция Пономарева.

— Он толковая голова. Правда?

— Голова как голова: семь дыр,— отговорился
Федя, состроив гримасу.— Переварится в рабочем кот-
ле, может, и получится из него настоящий инженер, а
вообще... кадка с квасом.

— Как это? — не понял Кузьма.

— Два дна для кваса делают. Он изображает из
себя идеально положительного героя, прямо по рома-
нам шпарит, а на деле...

И, боясь, что упустит мысли, Федя рассказал все,
что ему не нравится в Павле. Умолчал лишь о Любе и
Марианне. «Это к разговору не относится»,— успокоил
он себя. Да и пришлось бы объяснять свои отношения
с Любой.

А Кузьма подумал об этом. Они стояли у дома Кру-
тых. Кузьма торопился: там ждала его Людмила с ре-
бятишками. А Федя и не собирается заходить, хотя
глаза все время тянутся к Любиному окну. Вспомнив,
что теща сегодня затевает пельмени, Кузьма уговорил
Федю зайти.

— Ты же у них свой человек... — хитро подмиг-
нул он.

« *

*

Федя сразу повеселел: так хорошо и просто встре-
тила его Люба, усадила напротив себя: «Я хочу на
тебя смотреть». И потчевала его, как самого дорогого
гостя.

Что такое остатки водки в графине на двоих здо-
ровяков! Но Александра Петровна пресекла всякие
попытки сбегать в магазин: «У меня не ресторан..
Хватит. Пельменей — пожалуйста, сколько душеньке
угодно». И Федя даже обрадовался, что не надо идти.
Он пристально следил за Любой. У него теперь по-
явилась привычка холодно разглядывать человека,
словно вещь, изучая. Но каждый жест, каждое движе-
ние Любы вызывали в нем радость. Жмурясь, она
непринужденно и плавно протягивала руку, чтобы
взять приправу, ловко управлялась с хрупкой посудой
и успевала подкладывать пельмени и себе, и Феде, и
матери, и сестре, и Кузьме, и ребятишкам.

— Люблю пельмени: их надо есть быстро, без
всяких церемоний,— смеялась она.

Федя сравнил ее с сестрой: «Людмила чуть стар-
ше, да потоньше и телом и чертами лица. Люба будет
такой же»,— решил он.

После обеда Людмила с матерью обсуждали на
кухне хозяйственные дела. Кузьма занялся детьми,
стал ползать на четвереньках, изображая бодливую
козу. Хохот и визг Сашки и Машеньки выгнали Федю
с Любой из столовой.

И в комнате Любы, сидя на маленькой высокой
тахтенке, он не мог оторвать взгляда от ее лица, сего-
дня удивительно живого. Все нравилось Феде в ней: и
легкая блуждающая улыбка, и лукаво прищуренные
глаза, и голос, мягкий, но сильный. «Салима ты моя,
Салима»,— вспомнил он какие-то стихи, не замечая,
что все спутал: и стихи и сказку Арины Павловны.

— Что так смотришь? Не узнаешь? — Люба от-
крыла платяной шкаф и задержала протянутую руку,
обернувшись к Феде.

Он промолчал, любуясь отражением яркой лампы
в ее зрачках, блеском гладко зачесанных волос —
тоже отсвет электрического огня. Захотелось притро-
нуться к ее волосам. Какие они: мягкие или жесткие?'
Живо вообразил, как берет Любину голову в осторож-
ные ладони, притягивает к себе... и что? Целует?..

— Ну-ка, отвернись, я переоденусь! — приказала
Люба.
Она любила переодеваться. На работе каждый
день появлялась в разных платьях, хотя из-под ее
черного халата был виден только краешек подола. И
дома тоже. Куда-нибудь пойти — опять переодева-
лась, хитро чередуя и комбинируя свои немногочис-
ленные наряды!

Федя отвернулся, закурил. Потом нечаянно поднял
глаза и в зеркале на туалетном столике увидел от-
ражение Любы. Она стояла у распахнутого шкафа.
Голые плечи, голая шея...

По правде говоря, ничего неожиданного. Летом,
на водной станции, не раз они вместе плавали, ныря-
ли с вышки, он видел эти плечи. Но сейчас дыхание
как-то само собой стало прерывистым. Загасил папи-
росу, прикрыл глаза пальцами и не смог удержать-
ся— продолжал смотреть сквозь пальцы. Смотрел,
остановив взгляд на черной пряди волос, упавшей
вдоль смуглой шеи. Прядь выбилась из гладкой при-
чески и завилась легким вопросительным знаком.

«Сейчас скажу все!»—Федя решительно отвернулся
от зеркала. Даже голова закружилась: вдруг предста-
вилось, как он сейчас ее поцелует. А потом вместе
будут ходить на завод. Потом в кружок. И обратно
вместе, вдвоем. Всегда вдвоем, всегда!..

— Пу, рассказывай, как твоя алгебра! Легче те-
перь?— спросила Люба, присаживаясь рядом с Фе-
дей.— Да что с тобой. Побледнел. Тебя знобит?

Она потянулась к его лбу. Федя схватил малень-
кие теплые пальцы и прижался к ним лицом.

— Знаешь что, Любаша...— начал он шепотом.—
Я больше не могу...

Люба испугалась, отдернула руку.

— Что случилось?

Он опять взял ее пальцы, стараясь касаться как
можно нежнее. Взгляд голубых и чистых глаз успо-
коил девушку. Федя собрал все свое мужество:

— Ты не волнуйся. Выслушай спокойно... Я боль-
ше не могу без тебя. Я тебя люблю... Очень, очень
люблю. Ты для меня самая-самая родная...

Люба не сощурилась по привычке. Отвернулась,
глядя в пол.

— Я хочу всю жизнь с тобой.— У Феди не хватало
слов. Он потянул Любу к себе за руку, заторопился:—
Ну, скажи скорей, что ты тоже... Давай поженимся.
Будем жить вместе! Любаша!..

Люба вырвалась, отошла к письменному столу.
Долго стояла спиной к Феде, сжав щеки ладонями.
Он кинулся к ней, ликующий. Но глаза их снова
встретились, и у Феди упало сердце: «Не любит!»

— Федя... Милый... Хороший мой друг!.. Ты дале-
ко не идеальныйг>человек...— Она взяла его за лацкан
пиджака, почти прижалась к нему и сказала, подняв
брови, опустив взгляд: — Но мы останемся друзьями.
Хорошо? Я тебе во всем всегда помогу, как самый
близкий друг... Но я не буду твоей женой.

— Почему? — выдохнул Федя и тут же понял всю
нелепость своего вопроса.

— Глупый ты...— Люба уже справилась с волнени-
ем и добавила, энергично дергая Федю за лацкан:—
Я люблю другого.

Отошла. Спокойно села на тахту, откинулась спи-
ной на стенку. Скрестила на груди руки, зябко поежи-
лась.

— Я знаю, ты не одобряешь мой выбор. Но никто
ничего не в силах переменить...

Федя ловил каждое ее слово. Но смысла того, что
Люба говорила, он не понимал. Только чувствовал
одно: «Не любит, не любит, не любит...» Снова увидел
черную прядь на шее, ту, что свернулась вопроситель-
ным знаком. Люба перехватила его окаменевший’
взгляд, распрямила прядь и заправила в прическу.

Федя отвернулся. Горбясь, подошел к окну. За
отпотевшими стеклами стояла непроглядная тьма: то
ли глаза его уперлись в землю, то ли густой туман
окончательно задушил улицу — Федя не видел огней
города.

Но так же нельзя! Люба не должна любить Пав-
ла! Даже если она не любит его, Федю! Люба не знает,
что за человек Павел! Она видит его таким, каким
он хочет казаться.

— Твой Павел не такой, как ты думаешь! — Федя
повернулся и с яростью, теряя всякое чувство меры,
заговорил.

Он высказал все, все, что знал о Павле плохого,
все, что угадывал в нем, предполагал, чувствовал. Фе-
дя говорил минут десять, а может быть, пятнадцать
или двадцать. Время остановилось. В лихорадочном
мозгу всплывали пустые мелочи, малозначительные
штрихи — в другой раз он и сам не придал бы им
значения. Когда же все доводы были исчерпаны, Фе-
дя начал убеждать всею силой своего темперамента:

— Он грязный и гадкий!.. Он не любит тебя!.. Не
любит! Не любит...

Опустив подбородок на грудь, Люба слушала да-
же как будто спокойно, ни разу его не прервала. По-
том, не поднимая головы, она сказала коротко:

— Неужели ты думаешь, что я приму на веру хоть
одно слово твоей обличительной речи? Ты необъектив-
но о нем судишь.

*

На улице сыро. Но уже поднялся ветер, разогнал
туманы.

«Не любит!..» Что же ему делать теперь в этом
неуютном городе с просторными, ярко освещенными
улицами, где свищет пронизывающий сквозняк — сры-
вает с молодых деревьев жалкие остатки листьев? Ра-
ботать? Для того работать, чтобы Люба радовалась,
когда он перекрывает план, и ей приходится пересчи-
тывать?.. Ходить в вокальный кружок? Для того хо-
дить, чтобы каждый раз на занятиях и на концертах
быть вместе с Любой? Доучиваться в вечерней школе?
Чтобы Люба помогала?..

А она любит Павла и будет любить только его, а
не Федю.

Федя подавленно плелся за Кузьмой и Людмилой.
Он вызвался проводить их и нес на руках Машеньку,
которая спала, уткнув голову в его воротник. Впереди
шел Кузьма, большой, широкий, с сыном на плече.
Рядом с ним Людмила казалась маленькой, тонень-
кой. Даже в полутьме очень похожая на сестру, Люд-
мила, как и Люба, мельчила шаги, почти повисая на
руке мужа.

Иной миг Феде вдруг представлялось, что это он
сам идет с Любой и несет собственного сына. Ведь
был бы у них сын, если бы они поженились! А то ка-
залось, что перед ним Люба и Павел. И она так пре-
данно держится за его руку...
Пытка — идти так и терзаться. Каждый шаг Люд-
милы вызывал в памяти образ Любы. Федя отворачи-
вался. Но взгляд останавливался на лице маленькой
девочки, спящей на его руках. И крошечная, еще рас-
плывчатая физиономия ребенка тоже напоминала
лицо Любы.

Дошли до дома Порошиных. Федя кое-как попро-
щался. Вздохнул без облегчения, передавая Машень-
ку Людмиле, и даже не ответил на ее вопрос:

— Что, тяжела? Она у нас упитанная, в тетку.

«Какая тетка? — думал Федя. — Ах, да! Люба...»

Феде нужно' на люди. Не для того, чтобы искать
участия друзей и товарищей, и не потому, что на лю-
дях можно рассеяться. Среди друзей Федя легче чув-
ствовал себя самим собою. Он вырос на людях. Когда
вокруг дышат, смеются, говорят близкие, он для них
необходим, тогда нет ничего на свете, чего нельзя пре-
одолеть. Тогда надо жить, тогда много дел...

Но безлюдны улицы в эти сырые осенние вечера.
Федя побродил около часу, не встретив ни одного
знакомого. Притащился в общежитие, к своим под-
ручным, но и у них пусто: ребята в кино.

Не идти же к себе! Вероятно, Павел лежит на
кровати и обдумывает свое поведение шаг за шагом.
Федя не сможет больше разговаривать с ним. Пусть
Павел теперь сам, без Фединой помощи, перевоспиты-
вает себя, устраняет свои недостатки и пережитки.
Федя уверен, что без такого друга, как он, Павлу ни-
когда не добиться любви и уважения коллектива.

От этой мысли чуть полегчало. Люба еще разбе-
рется. Да Павел и не любит ее. Во всяком случае,
любить так, как любит Федя, Павел неспособен. Па-
вел женится по расчету. Женится! По расчету, ради
своей карьеры. И все-таки он женится. И Люба будет
всегда вместе с ним!

Невыносимо!

А может быть, Павел увлекся Марианной? Эта
слабая надежда не успокоила Федю.

У пивной, когда он проходил мимо, стоял, широко
расставив ноги, «дважды прославленный» Костя Свир-
чевский. Они бросились друг другу в объятия, словно
не виделись много лет, и зашагали вместе. Костя жа-
ловался:
— Со мной опять история, достойная пера класси-
ка девятнадцатого века. Поизрасходовался!

Высоко над головой он поднимал свою ядовито-зе-
леную шляпу, вытягивал длинную шею, забрасывал
галстук на плечо и шагал по мокрому тротуару, как
цапля. И без устали читал то Есенина, то Блока, то
раннего Маяковского. Весь он был неестественно при-
поднятый, словно шел на ходулях.

— Женщинам даны слишком большие права. Ты
ей не угодил — она и знаться с тобой не хочет,— фи-
лософствовал он.— Нет чтобы по-благородному покри-
тиковать или внушение сделать. Ты ж повлияй на
меня, а не отвергай! Формируй из меня то, что тебе
надо. Я ж не пропащий человек!..

Федя жалел Костю. Вечно у Кости неудачи: то
увлечется драмкружком, то пением, то стихами, то
возомнит себя композитором или художником. И все
из-за какой-нибудь девчонки. Понравится смазливая
рожица в волейбольной команде — через три дня Ко-
стя активный член волейбольной секции, будет играть
прилично, продемонстрирует и хороший глазомер, и
точные, быстрые подачи, и удары. Но только до но-
вого увлечения. А они случались довольно часто, по-
тому что Костя ни разу не сумел добиться взаимности.

— Ты чрезмерно любишь женский пол,— мягко
упрекнул Федя.

— Я? Ничего подобного... Просто я гуманист, я лю-
дей люблю!

— Ты разбрасываешься,— сказал Федя.— Взялся
бы за что-нибудь одно. Вот мне, например, мог бы ты
помочь?

— Федя! — трагическим голосом воскликнул Ко-
стя.— За кого ты меня принимаешь? Или я перестал
быть Костей Свирчевским? Или мой мозг растворился
в алкоголе? Или мой «органон», как говорил великий
люмпен-пролетарий Сатин, уже не годен для общест-
венно полезной деятельности? Да для тебя, дорогой
мой человечище, я...

— Поможешь?

— Помогу.

— Возьмемся цеховую стенгазету выпускать? Про-
зябает она — ни уму, ни сердцу.

— Не-ет! Этого я не могу... Работать с Кузьмой
Данилычем? Ты же знаешь, я не могу смотреть ему в
глаза. За двадцать пять рублей я выкрал его ре-
бенка...

— Как? — Федя остановился.

— Да так...— Костя вдруг понял, что проговорил-
ся. Но отступать некуда. И, подчеркнуто выказывая
к себе презрение, он объяснил: — Я тебе историю в
поезде рассказывал? Так вот: это был Пономарев, а
женщина — Людмила Порошина. Я потом разглядел...
Идиот!

— Пономарев? — Пораженный Федя не знал, что
и думать.

А Костя продолжал:

— И потом я нашего Баклеева ненавижу: у него в
груди, кроме сводок о плане, ничего нет. И наш проф-
бог Светличный... Я ж не удержусь, что-нибудь нари-
сую на них или эпиграмму напишу. Опять скажут:
нельзя.

— Можно. Редактором буду я,— успокаивал Федя
не столько Костю, сколько себя.

— О! Под твоим чутким руководством?

— Да брось зубоскалить! Я серьезно... В цехе ну-
жен вот так,— Федя энергично провел пальцами по
горлу,— острый, критический глаз общественности.

— Берусь! — Костя хлопнул себя по бедру велю-
ровой шляпой.— Только ради дружбы с тобой. Но
смотри, изволь меня поддерживать... Давай руку!

— Завтра же идем к Порошину.

Они серьезно и многозначительно пожали друг
другу руки. Косте не терпелось спросить, чем же огор-
чен сегодня Федя. Но из вежливости он медлил.
А мысли обоих были заняты Павлом Пономаревым.

❖ ❖
*

Влюбленные не спят перед свиданием, влюбленные
не спят и после того, как потерпят крах. Утром Федя
с больной головой, с опухшими глазами, мрачный и
молчаливый, вышел на работу. Придирчиво принял
плавку. Но вскоре воодушевился: беспокойный гул
электрической дуги, напряженное белое пламя в печи,
клокочущий расплавленный металл зажгут даже са-
мого равнодушного человека.
Бригада действовала безупречно. В девять, как
всегда, появился начальник цеха.

— Саламандра! — весело пронесся по печному
пролету крик Афони.

Федина печь крайняя, и Георгий Алексеевич начи-
нал обход с нее.

— Привет! — сказал он, глядя на печь, словно здо-
ровался с нею, а не с бригадой. Небритый, заспанный,
измятый — сразу видно, как он много работает, и,
конечно, поздно ушел из цеха вчера, а сегодня встал
рано.

— Все в порядке? — задал он вопрос куда-то в
пространство.

На этот вопрос, всегда один и тот же, отвечать не
принято. Георгий Алексеевич все внимательно осмот-
рел, посоветовал тщательнее просушить выпускной
желоб и, не высказывая своего мнения, собрался идти
дальше.

— На подручных не жалуешься? Обязанности
знают? — спросил он у бригадира.

Федя заступился за друзей:

— Что вы, Георгий Алексеевич! Ребята — лучше
не найдешь.

— Ну смотри!

Нервы Феди после бессонницы были обострены, и
он не мог пропустить мимо ушей последние слова
Баклеева. Впервые начальник осведомился о подруч-
ных — о людях. Обычно он интересовался только
печью, шихтой, электронапряжением, анализом ме-
талла.

Баклеев спросил о подручных потому, что выпуск-
ной желоб был просушен недостаточно, а это их обя-
занность. Об этом Федя не догадался.

Побаливала голова. Мысли Феди текли медленно,
петляя, изгибаясь, как воды болотистой уральской ре-
чушки: тащишься по ней двадцать километров, а по
прямой всего четыре... Что Баклеев задумал? Отобрать
у Феди ребят? Если для цеха это нужно, Баклеев ни
перед чем не остановится, и никакими доводами его не
переубедишь. Наверное, переведет в смену Понома-
рева. Вот как выходит: Павел отобрал Любу, а теперь
и подручных отбирает? Хоть бы вышла Люба из кон-
торы, прошла бы разок мимо... Эх, Любаша!
Закрыв глаза, Федя представил себе Любу на сце-
не, в длинном концертном платье. Она бледная, а гла-
за под раскосыми бровями блестят. Казалось, в лязге
и гудении цеха он слышит ее голос:

Что ты жа-адно глядишь на доро-о-гу..,

И надо же! В этот миг в другом конце, в дымке
пролета, появилась Люба. Она шла вдоль печей, ни-
где не задерживаясь. Сомнений быть не могло: шла к
Феде. Вот уже можно разглядеть скупую улыбку, при-
щур глаз...

Федя отвернулся, прикрикнул без надобности на
подручных: «Давай, давай!» Затем схватил лопату,
подошел к печи, распахнул заслонку.

Его обдало  палящим жаром. Металл бушевал,
кипя и ослепительно сверкая. Сзади подошла Люба.
Она стояла в пяти—шести шагах, он ощутил это всей
кожей. Не совладал с собой и обернулся.

— Здравствуйте, Любовь Васильевна! — Явно под-
ражая Косте Свирчевскому, он по-шутовски снял кеп-
ку и, делая поясной поклон, помахал ею у Любиного
подола.— Вам привет от его величества Паулюса фон
Пономареуса!

С грустной жалостью Люба сказала:

— Выдумываешь... У тебя очень плохое настрое-
ние? Да?

— У меня? Плохое? Пфи! Сроду не бывало!

В доказательство он перекинул лопату на руку,
словно балалайку, и начал оттопывать трепака. По-
том лихо пропел:

Меня милка разлюбила,
Что ж теперь поделаю?
Пойду скорее к проруби
Вокруг нее побегаю!

Тут налетел Василий Иванович:

— Пошла вон, противная девчонка! Мало тебе
дома любовь крутить? Казаков! Печь!

В голосе мастера прозвучала такая тревога, что
Федя чуть не впрыгнул в окно печи, раскрытое под-
ручными. Печь перегрелась. Еще несколько минут, и
огненный поток вырвется вон, все сжигая и расплав-
ляя на своем пути. Федя оцепенел. Что делать? Ко-
ленки от неожиданной беды подогнулись, словно кости
вынули из ног.

— Ротозепа!—гремел над ухом Василий Ивано-
вич, чуть не набрасываясь на него с кулаками.— Раз-
ве так плавку ведут? На государственном посту дев-
кам песни поешь?..

Федя смотрел на него с отчаянием. На лице ма-
стера только гнев: ершистые брови сомкнулись, доси-
ня выбритый подбородок зло шевелился. Федя не мог
выдавить ни слова.

В эту минуту подошли вагоны с шихтой — метал-
лическим ломом. И когда только Василий Иванович
успел распорядиться? Чтобы спасти плавку, надо не-
медленно добавить в печь холодного металла. Но за-
валочная машина занята на другой печи, и Федя,
сообразив наконец, что делать, бросился к шихте.
Подручные за ним. Парни хватали огромные куски,
надрываясь, тащили их и кидали в печь. Жар жег
кожу, пот ел глаза, в ушах стоял звон. Ненавидя себя
до слез, Федя самоотверженно выматывал свои силы,
поднимая самые крупные куски.

— Сталевар называется... Тебе только клопов на
стене давить! — процедил Василий Иванович сквозь
зубы и добавил со злостью:—Может быть, тебе
отпуск на время любви дать? На два дела тебя не
хватает.

Просто отругал бы Василий Иванович, наказал бы,
разжаловал бы в подручные, все легче. А то укорил.
И кем? Любой, любовью к ней!

Подъехала завалочная машина, сунула в печь сра-
зу большую порцию металла. Плавка пошла спокой-
нее. Феде казалось, что на протяжении всех этих
минут нечеловеческих усилий Люба стояла где-то не-
подалеку и наблюдала.. Но поискал ее глазами и не
нашел.

— Снять шлак! Пробу не забудь...— командовал
Василий Иванович. Он уже остыл, довольный, что
сумел предотвратить беду, и пригрозил без злости: —
После свадьбы уж я тебя прижму. Разболтался!

Что мог Федя ответить?

Печь обуздали вовремя, но опа капризничала до
самого выпуска плавки. Давно не было столь напря-
женной смены. Но работа, в которую вкладываешь
весь пыл, всю силу мысли и мускулов, — надежное,
целительное лекарство. Пропотеешь раз пяток да ре-
шишь с десяток головоломных задач по ходу дела, и
в мозгу наступает просветление, сердце работает нор-
мально. Человек снова делается самим собою.

«А ведь бывали случаи в жизни, когда мужчина
завоевывал любовь женщины, несмотря ни на какие
преграды»,— повеселев, думал Федя к концу плавки.

На часах — три. Рабочие новой смены проходили
мимо Феди в раздевалку. Нет-нет, кто-нибудь оста-
навливался и спрашивал: когда же выйдет новая га-
зета? Федя с размеренностью государственного чело-
века отвечал, что все в порядке, советовал написать
заметку. Он даже стал напевать торжественно-про-
никновенно из Шостаковича: «Родина слышит. Роди-
на знает. Будь непреклонным, товарищ!..» Так он
поднимал свое настроение к выпуску плавки. И не
столько к выпуску плавки, сколько к предстоящим об-
щественным боям. Но выпускной желоб так и не про-
сушили. Федя забыл и о нем, и о напоминании Бак-
леева.

...Команда мастера. Сигнал. Чуть-чуть сильней
колотится сердце — дело подходит к концу. Огненно-
белая сталь прирученной молнией выплескивается
из наклоненной печи, устремляется в желоб...

Раздался оглушительный треск, словно в жидкий
металл бросили гранату; испепеляющие брызги поле-
тели во все стороны. Кто отскочил, кто закрылся ру-
кой, кто успел присесть. У Феди задымилось плечо.
Стиснув зубы, он схватился за обожженную спецов-
ку. Превозмогая боль, загасил затлевшую ткань.

Подбежал испуганный Василий Иванович.

— Ну-ка, покажи... Ожог? Марш на медпункт!
Живо!

Федя помчался. Бежал не столько из-за боли,
сколько от стыда: квалифицированный сталевар Ка-
заков не проверил перед выпуском плавки сущего пу-
стяка — желоб!

Он яростно мотал на бегу рукою вперед, назад,
вверх, вбок. Все мускулы работали исправно, и Федя
немного успокоился. Если бы Марианна Сергеевна
оказалась на месте, совсем хорошо! Ее можно угово-
рить не выписывать бюллетень, иначе минус смене:
не иметь случаев травмы — одно из условии соревно-
вания со сменой Пономарева.

Какой он, Федя, несчастливый! У самых дверей мед-
пункта он столкнулся с Марианной, она уже уходила»

— Что случилось, Федя?

— Марианна Сергеевна! Вернитесь, пожалуй-
ста!— захныкал Федя как можно жалобней. — Чепу-
ховое дело, но пойдешь в заводскую поликлинику —
обязательно на бюллетень запрут. А этого никак
нельзя! Никак...

Не снимая кожаной перчатки, Марианна осторож-
но оттянула спецовку на его плече, взглянула на
ожог. Успокоила, что ничего страшного нет, и согла-
силась вернуться. У вешалки Федя бросился помочь
ей снять пальто.

— Не нужно... И так вижу, что рука действует.

Марианна помогла медсестре сделать Феде пере-
вязку и стала мыть руки. Он присел к столу.

С уважением потрогал корешок толстой книги, ле-
жавшей на столе. Прочитал название: «И. И. Сеченов.
Избранные философские и психологические сочине-
ния». Потом на бумаге, застилавшей середину стола,
увидел какие-то вензеля, выведенные пером. Пригля-
делся: «П. П.» — «П. П.», «П. П.»

Неужели Павел Пономарев? Федя даже съежился.
И многого стоило ему сдержаться, не задать бестакт-
ного вопроса.

— Ну, все, спаситель мой,— медленно сказала
Марианна, трогая пальцами уголки губ. Она посмот-
рела на свое отражение в стекле белого шкафа, су-
нула руки в карманы халата, прошлась по кабинету,
тщательно ступая по одной половице. Она ждала,
когда удалится медицинская сестра. И та вскоре вы-
шла.

Федя поднялся. И медлил: ждал вопроса. Нако-
нец Марианна, не поворачивая к нему головы, спро-
сила:

— Как поживает твой красавец-сосед?

Федя сделал вид, что обиделся за товарища.

— А что? Павел Александрович и на самом деле
очень красивый. Не то, что моя...—Федя покрутил кула-
ком вокруг лица, но назвать свое лицо «мордой» не
решился.
— Не спорю,—согласилась Марианна.— Как он
поживает?

— Плохо! — выпалил Федя. И понес, что взбрело
в голову: — Он, знаете, такой... странный человек. Вот
у него накапливается, накапливается... Все носит
внутри себя... Носит, носит! Но потом может произой-
ти взрыв.— Поглядел на книгу Сеченова и уточнил:—
Психологический взрыв!

— О чем это ты, Федя? — удивилась Марианна.

— Ну как же, Марианна Сергеевна!.. Болен чело-
век! Серьезно болен. С того дня, как вы зашли к нам
в комнату. Помните? У меня еще были признаки
гриппа.

Федя выдумывал напропалую и сам верил в тог
что говорит.

— Что ж, ему надо лечиться,— с издевочкой про-
изнесла Марианна, подумав, что «взрыв» уже был —
на островке.— У вашего Пономарева голова не в по-
рядке.

— Правильно! — подтвердил Федя.— С ума сходит
человек!

— Пусть придет. Я ему пропишу что-нибудь силь-
но действующее.

— Не может он прийти, стесняется... Вы его вызо-
вите.

— Да? — с притворным удивлением спросила Ма-
рианна и спохватилась: разговор зашел слишком
далеко. Казаков может все рассказать Павлу.

Она быстро пошла к двери, коротко бросив на
ходу:

— Что ж, передай ему привет...

Дома Федя передал Павлу привет Марианны, рас-
писав ее влюбленность.

— Не то! — словно убеждая самого себя, произнес
Павел.

И у Феди сердце снова сжалось от безнадежности.

ГЛАВА 14

Сонечка Шипкова плакала. Такой обиды она еще
не переживала. В стенгазете появилась карикатура.
Нарисована девочка в школьной форме с белой пеле-
ринкой, голова в рыжих завитушках: девочка держит
палец во рту: «А разве на работу надо приходить во-
время?» Накануне Сонечка опоздала на несколько
минут.

Она не знала, куда деваться. Как нарочно, на под-
станцию все время приходили люди: то падало напря-
жение, то энергетику понадобилось выключить один
сектор, потом другой.

— Ну-ка, перестань слезы лить!—сказал Антон.—
Не обращай внимания. Это — дешевое критиканство.

— Но ведь как похо-оже!

— Я поговорю с Порошиным... Это черт знает что!

В партийном бюро Антон возмущался высокопар-
но и витиевато: он побаивался Кузьмы.

— Я не за себя расстраиваюсь, а за своего подчи-
ненного, дежурного электрика Шипкову. Ошельмова-
ли! Доверить такое сильное оружие, как печать, лю-
дям, не имеющим в коллективе авторитета! Это чре-
вато тяжелыми последствиями!..

Кузьма рассердился. Час назад то же самое ему
говорил Баклеев. Полчаса назад приходил Светлич-
ный и требовал пересмотреть состав редколлегии.

— Не своим голосом поешь, Антон. На твоем ме-
сте я поддержал бы новую стенгазету и сам писал бы
постоянно,— сказал Кузьма, прикурив и переломив
горящую спичку.— У нас единственный безгрешный че-
ловек — ты. Но ведь ты не возьмешься редактировать?

И — о чудо!—Антон после мучительной внутрен-
ней борьбы сказал:

— Давай. Вообще-то это даже хорошо: печать
должна входить в число функций агитколлектива.

— Функций?—Кузьма подождал: скажет ли Ан-
тон, почему ему вдруг захотелось стать редактором?
Хочет взять газету в свои руки? Боится, что будут
писать когда-нибудь и о нем?

Но Антон больше ничего не сказал и ушел, оста-
вив Кузьму в раздумье: вот тебе и ясный и положи-
тельный человек!

— Нет границ для человеческого познания,— полу-
серьезно жаловался он по телефону Людмиле. Она
звонила ему с работы каждый день.— Люсь, а как
назвать тех, что ярлычки на людей вешают? Все, де-
скать, познано, и все люди ясны. Махистами их мож-
но? Что?.. Релятивистами? Вот-вот! Для них-то и нуж-
ны ярлычки: надо их бить их же оружием...

Вечером, на совещании секретарей цеховых орга-
низаций в парткоме, Кузьма слушал речи: о количе-
стве проведенных бесед и лекций, о вопросах, постав-
ленных на бюро, на собраниях. И все чаще возвра-
щался к мысли, что, в сущности, еще плохо знает
своих коммунистов и мало что делает для воспитания
коллектива. Его похвалили за «хорошую целенаправ-
ленность партийно-массовых мероприятий по подготов-
ке к выполнению заказа для Академии наук».

Неудовлетворенный, Кузьма возвращался с заво-
да. Проходя мимо дома Арины Павловны, увидел в
окошке яркий свет и постучался.

У Арины Павловны сидела Сонечка. «Врачи про-
писали старухе покой. Какой же это покой, с Сонеч-
кой? Чтобы быть спокойным, надо ничего не знать»,—
подумал Кузьма.

Блеск и чистота жарко натопленных комнат, всю-
ду, где только можно поставить, цветы, румяная де-
вочка в шапке огненных завитушек — все это лишь
подчеркивало угасание Арины Павловны. Костистое
серое лицо ее еще больше заострилось, изжелта-седые
волосы торчали во все стороны, полупрозрачные руки
лежали на одеяле: казалось, вглядись получше, и
среди синих жилок различишь кости.

На подоконнике цвели цикламены. От косяка до
косяка в сплошной зелени пестрых листьев они горе-
ли причудливо и ало. Бурые клубни корневищ вылез-
ли из горшков. Задорные сердечки листьев на длин-
ных красных черенках хвастались необычайной рас-
цветкой: по краям темные, с прожилками, в середине
светлое пятно, а у самого черенка снова затейливый
узор.

— Люблю дрякву!—Арина Павловна называла ци-
кламены по-народному, вкладывая в это слово нежный
смысл.— Я ведь ради нее и вторые рамы на зиму не
вставляю. Смотри: точно молодая кровь!

Нераспустившиеся бутоны были похожи на капли,
удлиненные и заостренные книзу.

— А у Светличного, Арина Павловна, ваши цикла-
мены погибли,— печально заметила Сонечка.

— Поги-и-ибнут! Знала, что напрасно луковицы
дала. Этим цветам нужен простор, свежий воздух. Они
растут в горах, возле самого снега, на солнце... От-
крой-ка форточку, хорошуточка моя, что-то ты пере-
топила сегодня.

Кузьма воспользовался тем, что Сонечка встала, и
занял стул у изголовья Арины Павловны; приподняв
колено, обнял сплетенными пальцами.

— Какие у тебя, Кузьма, руки стали белые. Смотри,
в белоручку не превратись.— Арина Павловна улыбну-
лась, переворачиваясь на бок, лицом к нему.— Ну
рассказывай... Ведь за делом пришел?

— Нет, нет,— заверил он.— Просто так, навестить...

— Ну, спасибо!.. А все, что в цехе делаешь,— мо-
лодец! Только заранее приготовься: будет все сложнее
и сложнее. Чем больше у людей инициативы, активности,
тем труднее руководить коллективом.— И добавила,
глянув на миг по-молодому:— Наверное, поэтому неко-
торые руководящие товарищи и стараются сами все
сделать, все решить, обо всем распорядиться. Им удоб-
нее, если люди в коллективе,— покорные овечки...

Кузьма слушал, и ему было горько. И не столько
от ее слов, сколько оттого, что голос Арины Павлов-
ны ослабел за эти дни, пропали драчливые нотки.

Она сказала Сонечке:

— Ну, а ты что опять захныкала? Мы же дого-
ворились: пустяки. Делом докажешь, что это не так.—
Она продолжала, повернувшись к Кузьме:—А газета,
видать, интересная?

— Многим не нравится.

— Каждой курице отдельное блюдо не подают!..
Эх, жалость какая! Давно знала: стоит мне лечь в по-
стель — и уже не подымусь. В работе да в драке о
себе забываешь, а вот легла — и точно кровь из тебя
выпустили. А неохота лежать мне, Кузьма. Еще побе-
гать бы! Из тебя бы зрелого партийца сделать. Кирова,
Кирова изучай: Сергей Мироныч был великий партий-
ный секретарь у наших питерских рабочих... Да. Го-
дика бы три мне протянуть... Мишку Светличного
выжить. Баклеева проучить бы еще разика два, чтобы
понял: человек — главное, а не железо. Федю Каза-
кова на ноги поставить... Был он у меня. Смурной...
Ой, да разве дел мало? А драки и того больше. Как
там Пономарев? Как саламандровые сорта?
Голос ее звучал тоскливо. Кузьме ничего не стоило
бы успокоить старуху, отвлечь, развеселить. Но ее раз-
думья, высказанные вслух, сковывали его. Он молчал,
жесткий чуб свалился на глаза.

Сонечка, сидя у ног Арины Павловны, тихо смор-
калась в мокрый платок, потом утихла, заснула.

Сделав над собой усилие, Кузьма заговорил. Сна-
чала с деланной живостью, бодрясь, а потом и в са-
мом деле воодушевился.

— Смешной у нас Василий Иванович! Загорелся
старик, околдовала его «саламандра»... Недавно мы
с ним мечтали. Я приходил в ночную смену. Всегда
интересно наблюдать, как старик работает, особен-
но когда из начальства никого нет и сменный ма-
стер — единственный полновластный командир. Васи-
лий Иванович тогда будто ведет сеанс одновременной
плавки на всех печах, как шахматный гроссмейстер
на нескольких досках играет.

Я заглянул к нему часа в два ночи. Смотрю: все
плавки ведутся нормально, сталевары на местах, а
где сменный мастер, никто не знает. Искал-искал, не-
сколько раз прошел мимо конторки мастера, там и
свет не горит... Наконец заглянул в конторку. Включил
лампы, гляжу: наш Василий Иванович составил
стулья и лежит...

Встал, приветствует меня: «Саламандра!..» «Как-
то неудобно, Василий Иванович»,— намекаю ему,
А он свет снова погасил и ворчит на меня: «Сам вино-
ват, от тебя пошло да от Арины Павловны». Это он
на сказку твою намекает. «Сейчас,— говорит,— от
всех парней только и слышишь: «саламандра» да
«саламандра» — и вместо «здрасте», и вместо одобре-
ния, и как боевой клич. Вот и ко мне привязалось...»

Я ему снова намекаю, что спать сменному масте-
ру во время работы неудобно. «А у меня,— говорит,—
полный порядок: люди на рабочих местах знают, что
и как делать,— почему бы мне и не отдохнуть?» А сам
глазами по всем печам: конторка стеклянная, если в
ней свет потушить,— получается отличный обзор все-
го пролета.

«Посиди-ка,— говорит,— здесь, я в туалет схо-
жу.— И дает блокнот.— Рассчитай вот шихту». Зажег
свет и ушел.
Я посмотрел. Там у него варианты на разные ле*
тирующие элементы — добавки к стали, вплоть до ти-
тана и тантала. И все сталь «ОВК», особо высокока-
чественная! Я ужаснулся: неужели он уже такие плав-
ки ведет? Ведь каждый новый легирующий элемент
требует особой технологии! И как обрабатывать такую
сталь? Любой компонент меняет свойство металла, и
подчас неожиданно... Ты представляешь себе, Арина
Павловна: металлурги уже знают около десяти тысяч
разных сплавов, и можно составить еще столько же!
Двойные, тройные, четверные... Особый огромный
мир!

Я увлекся: сижу, подсчитываю, набрасываю ему
первый вариант. А это же длинная песня: у шихты,
у металлической ломи уже определенный состав —
вот и сведи концы с концами. Во время плавки все это,
естественно, будет не раз корректироваться, но пер-
вый расчет — основа!..

Просидел часа два... Василий Иванович возвра-
щается и смеется: «Долгонько,— говорит,— ты счи-
таешь, электронная машина куда быстрее». Он за это
время на трех печах плавку выдал... И опять свет в
конторе гасит, чтобы можно было своих сталеваров
обозревать.

«Ладно,— говорит,— не считай. Это я тебе подсу-
нул, чтоб ты смене работать не мешал. Чего явился
ночью? Или уже от Людмилы удирать начинаешь?
Смотри! Рекламации принимать не буду: все сроки
прошли... Мечтаю,— говорит,— о том времени, когда
каждый работник будет за свое дело полностью отве-
чать и наших раздутых управленческих штатов не по-
требуется. У нас,— говорит,— в ночные смены металл
почти в два раза дешевле дневного, потому что весь
управленческий аппарат дома спит и зарплата ему не
начисляется. А качество металла лучше, потому что
работается толковее, никто не мешает, не отвлекает».

Вот уж я похохотал!.. Потом спрашиваю, где он
взял химический состав стали. Ведь ни в одном спра-
вочнике не найдешь таких. Оказывается, старик специ-
ально ходил в экспериментальный цех, встречался с
профессорами — сейчас они туда часто наезжают —
и выклянчил себе «для перспективных размышлений»
как он выразился. Вот увлекся!..
И давай мы с ним рассуждать, какие стали нам,
может быть, придется варить в ближайшее время. До
полета на Марс договорились.

Он меня подъедает: «Марс! Видишь, Марс! А ты —
«саламандра». Твоя «саламандра» уже двадцать пять
лет как позади... Но,— говорит,— ничего. Будем ус-
ловно звать «саламандрами». Звучит для парней не-
привычно и даже красиво».

Я ему свои мечты тоже рассказал. Какие мечты?
А чтобы в партийных организациях каждый комму-
нист стал вожаком масс. Чтобы он был возмутителем
равнодушия! Чтобы он основательно потревожил тех,
у кого мозги спят и жирок в теле от материального
благополучия.

А потом мы с Василием Ивановичем вместе пошли
домой. И, знаете, что он выдал? Молчал, молчал и
вдруг говорит: «Самая большая опасность для нашего
рабочего класса — опасность омещанивания... Если
станем ублаготворенными мещанами, то на Марс уже
не мы полетим». Вот старик!..

— Да-а,— задумчиво протянула в ответ Арина
Павловна.— Вася Крутых — философ, теории любит
разводить. Но ты над ним не смейся. Подумай.

— А я и не смеюсь,— ответил Кузьма.

* $
*

Под вечер, уже собираясь домой, Павел встретил
в цехе Сонечку Шипкову. В своем черном халатике,
в косынке, которая не так давно служила ей пионер-
ским галстуком, грустная, Сонечка казалась повзрос-
левшей. Она часто плакала, думая об Арине Павловне.

— Павел Александрович! Я к вам как член культ-
комиссии.— Она отворачивалась, не хотела, чтобы ее
разглядывали.— Я отвоевала для цеха билеты. Вы обя-
зательно должны посмотреть эти три спектакля. Вы
же сами артист, у вас скоро в клубе дебют...

Она показала список и программы. Пономарев
стал выбирать билеты.

— Вы, конечно, возьмете по два?

— Зачем? По одному.

— А разве вы с Любовью Васильевной не ходите
в театр?
Он посматривал на завитушку, выбившуюся из-под
косынки, и наслаждался тем, что Сонечка смущается.

— Почему именно с Любовью Васильевной?

— Ну, как же! Она вон даже план вам по смене
снижала...

Слова Сонечки вдруг ударили.

— Как снижала? Кто сказал? — растерянно вос-
кликнул Павел.— В стенгазете написали?

— Нет, не в стен-га-зе-те!— по слогам произнесла
Сонечка.— Я и без стенгазеты знаю.

Чтобы не выдать своего замешательства, он не стал
ее расспрашивать. Быстро расплатился и пошел в це-
ховую конторку. Там в коридоре висел график плана
по всем сменам и печам за несколько месяцев, и, гля-
нув по-новому, Павел довольно быстро разобрался,
в чем дело: действительно, прежде работа планирова-
лась так, что и ремонт и другие предусмотренные
простои чуть ли не все приходились на смены Крутых
и Светличного. Это сделано было тонко и умело, поч-
ти незаметно для невнимательного глаза, но ощутимо
помогало Павлу перевыполнять план.

В первые дни, открыв это, он только порадовался
бы. Но теперь рассудил иначе.

Вечером он купил песочный торт и пошел к Кру-
тых, благо Василий Иванович был на работе. Втроем
с Любой и Александрой Петровной пили чай. Подкла-
дывая ему на тарелку торт, Люба сказала:

— Вы, Павлик, очень редко стали приходить.

— Трудно выбрать время. Работа, общественные
занятия, кружок. Увлекаюсь.

— А вы бы увлеклись нашим домом,— дерзко по-
шутила Люба.

Мать с укором посмотрела на нее. Павел снисхо-
дительно улыбнулся старухе и, вертя в пальцах чай-
ную ложечку, медленно произнес:

— Видите ли, мне уже четвертый десяток, и я гля-
жу на жизнь трезво. Ваш дом — чудесный дом, но мой
соперник по соревнованию недолюбливает меня.

Покраснев, Люба быстро глянула на мать. Потом
горячо возразила:

— Глупости! Неужели вы считаете папу таким ог-
раниченным? Это же соревнование! И потом, вы при-
ходите не к нему, а ко мне.
Павел поклонился, поблагодарил. Александра Пет-
ровна вышла на кухню. Но наедине с Любой он нс
стал продолжать разговора, хотя в ее глазах мог бы
прочесть ожидание.

В этот вечер Люба допустила его в свою комнату.
И Павел разочаровался. Он ждал увидеть уютную
девичью спаленку, а это была строгая рабочая ком-
ната: шкаф с книгами, этажерка для нот, у окна пись-
менный стол, над ним полка тоже с книгами, простой
платяной шкаф, похожий на книжный, и застланная
неяркой полстью узкая тахта: на ней Люба и спала.
Лишь маленький лакированный столик с зеркалом, на
нем коробка с духами, ножницы, палехская шкатулка
на сюжет Отечественной войны и крошечная гипсовая
статуэтка — Зоя Космодемьянская в рост — говорили
о том, что здесь живет девушка. Бюст Маяковского—
премия за выступление в самодеятельности — на от-
дельной тумбочке в углу, на стене большая фотогра-
фия родителей в рамке и в такой же рамке репродук-
ция с картины: Ленин выступает на Третьем съезде
Союза молодежи.

— Мечтаю о лампе дневного света,— сказала
Люба, включая яркую верхнюю лампу под стеклян-
ным абажуром и настольную лампочку.

Говорили ни о чем. Павел сидел на тахте, Люба на
стуле. Когда он вставал, чтобы подойти к ней, она
тоже поднималась, загораживаясь стулом.

«Все идет, как положено»,— думал Павел. Он уже
не сомневался, что рано или поздно женится на Любе.
Спросил, можно ли курить. В комнате нашлась пе-
пельница, и Павел удивился этому. Люба объяснила:

— Федя курит. Мы с ним занимаемся раз в неде-
лю... Знаете, он очень способный, упорный! Решил в
один год сдать за десятилетку. И сдаст. Непременно
сдаст, если снова не забросит учебу.

Павел пробормотал что-то, что можно было при-
нять за намек на ревность. Люба пропустила это мимо
ушей. Тогда он заговорил об идеале современного че-
ловека.

Он говорил весьма убедительно. Полузакрыв глаза,
Люба слушала четкую и плавную речь и каждую чер-
ту идеального человека, которую он называл, видела
в самом Павле. Она была из тех, кто преклоняется
перед возвышенным. Люба и сама не замечала, как
в ее воображении Павел поднимается на пьедестал.

Она все воспринимала чистым сердцем, хоть и по-
книжному. У нее были твердые взгляды на идеальное,
совпадавшие с тем, что говорил Павел. И она отвечала
ему с горячностью, как говорят обо всем, что живет
в сознании с детства, с пионерских лет, со школьной
скамьи. «Дружба, коллективизм, честность, нетерпи-
мость к недостаткам, прямота, выдержка, упорство,
нравственная чистота, внутреннее благородство»— эти
слова услышал от нее Павел.

— Моральная чистота — главное в человеке,—
повторила Люба и подумала: «Он тоже верит в это,
он будет большим человеком!»

Как она ни задерживала, Павел ушел рано. «Ну,
да ничего! Все впереди»,— успокаивала себя Люба.

Все впереди!.. Все впереди!..

Наутро Павел в один мах вбежал по крутой лест-
нице и, учащенно дыша, вошел к начальнику цеха.

— Георгий Алексеевич!.. Я к вам... Я пришел... жа-
ловаться!

— Садись, братец. Что случилось? Здравствуй.

Георгий Алексеевич расправлял, прежде чем пове-
сить, промокшую от снега шляпу. На улице бушевала
сырая метель.

— У меня жалоба на плановика. Прошу вызвать
ее сюда.

— Как благородно! Ну, рассказывай. Крутых еще,
наверно, не пришла.— Баклеев беззаботно уселся за
стол и взял телефонную трубку.— Давай вызовем.

Павел дождался появления Любы.

Есть девушки, что лучше выглядят по вечерам, при
электрическом освещении. А Люба хороша утрами.
Она знает секрет: перед сном умыть лицо горячей во-
дой и сполоснуть холодной, а утром — пятнадцать ми-
нут физкультурной зарядки и ледяной душ. Этому на-
учила ее когда-то Марианна.

Люба вошла, сердито поздоровалась и поджала
пухлые губы. Еще бы! Не успела снять пальто, как
вызвал начальник. Серебряные капельки растаявших
снежинок сверкали и гасли на плечах, дрожали на
густых бровях, сияли на гладко зачесанных волосах,
на пушистой шапочке. Баклеев поморщился: «Почему
она вошла в пальто? Непочтительно!» — и спросил
Павла:

— Ну, что вы не поделили?

Павел чуть помедлил, оглядывая девушку с головы
до ног, и произнес обличительную речь. Он возмущен!
Его считают мальчиком и специально снижают ему
план. Это позорно! Он против того, чтобы ему созда-
вали исключительные условия. И требует наказать
плановика.

Глаза Любы сузились, стали как щелочки, и он
не смог ухватить их выражения. Осекся, не договорив
до конца: со вчерашнего вечера еще держались в па-
мяти слова о высоком долге, о чести советского инже-
нера.

— Может быть, это случайность?— примирительно
спросил Баклеев. — Идеально спланировать невоз-
можно.

— Нет, почему? — возразила Люба.— Я это делала
умышленно, чтобы облегчить Павлу Александровичу
работу. Новому человеку, только что принявшему
смену, всегда труднее. Я, Георгий Алексеевич, готова
понести наказание.

В ее голосе, сильном и певучем, прорвалась злая
ирония. Люба умеет сдерживать чувства. Ирония не-
приятно кольнула Павла, испугала: «Женская душа —
потемки. Но эта — сущий дьявол!»

— Вам, Павел Александрович, следовало бы спер-
ва заявить об этом мне. Хотя бы вчера,— добавила
она,— а потом уж жаловаться... Мне, Георгий Алек-
сеевич, можно идти?

— Да, да! Я разберусь. Сам разберусь...

Люба ушла. Никто не видел, как она поплакала.
А потом решила: «Павлик прав, и я бы на его месте
поступила так же».

С доброй улыбкой Баклеев смотрел на Павла.

— Экая вы, наша молодежь!..

Он не любил, когда подчиненные ссорились меж
собой: это мешало спокойно работать. Чтобы выпол-
нялся план, надо всем жить дружно и, главное, не вы-
носить ссоры за стены цеха.

— Экая вы, молодежь!..—придумывая, что сказать,
повторил он.— Ты, конечно, поступил благородно. Но
надо было сообщить об этом мне одному. Я б ее по-
правил. А то сейчас у вас начнутся раздоры. Она на
следующий месяц так спланирует, что и Светличный
тебя обгонит.

И весь день Георгий Алексеевич находился под
впечатлением поступка сменного мастера. Проверил
планирование—оказалось, сущие пустяки: каких-ни-
будь триста тонн дал Пономарев за счет смен Свет-
личного и Крутых. Цеху ущерба не нанесено, постра-
дали отдельные сталевары, меньше заработали, но это
для Баклеева не имело значения. Наказывать плано-
вика? Но у Любы такой характер: накажи — потом не
справишься с нею. Баклеев не сомневался, что хорошо
знает Любу, потому что много лет знал ее отца.

Он позвонил в заводоуправление всем, у кого мог-
ли быть недовольства планированием в его цехе, убе-
дился после окольных расспросов, что претензий нет,
и решил замять дело.

«Сильная была сцена!—успокоившись, еще раз
оценил он.— По-молодому непосредственно, честно и
благородно».

В тот день он заглянул даже в завком. Там пред-
седатель спорил с Харитошкиным: прикидывали, как
распределить жилплощадь в новом доме, где закан-
чивалась внутренняя отделка.

— Рад бы, друзья мои, да не могу! — заверял Ха-
ритошкин, прикладывая к сердцу растопыренные паль-
цы.— Я же по-государственному подхожу к делу.
И эту квартиру не трогай; я ее намечаю для молодого
специалиста из электроплавильного. Есть ходатайство
цехкома, от Мишки Светличного. Мы по закону обя-
заны обеспечить... Да вот Георгий скажет,— он протя-
нул руки к вошедшему Баклееву.— Пономареву твоему
нужна жилплощадь? В общежитии парень ютится?
Ну вот, видишь. А какой инженер! Культурный, обра-
зованный! Он далеко пойдет, и мы обязаны закрепить
его на заводе. Надо по-государственному... А кассир-
ша Никулина подождет. Она в оккупации была...
К тому же я нынче в ее комнате капитальный ремонт
сделал. И неправильно говорят, что барак развали-
вается. Только в прошлом году подпорки поставили...

Баклеев подтвердил со всей авторитетностью, что
Пономарев—инженер образцовый и квартира ему
нужна.
— В первую очередь! Я вам тоже соответствую-
щую бумагу напишу, и мнение директора будет,— по-
обещал Баклеев.— А про Никулину ничего не могу
сказать. Я ее не знаю.

— Но она же в твоем цехе работает! — заметил
председатель завкома.

— В столовой. Я туда не заглядываю.

Настроение у Георгия Алексеевича было радужное.
Вот что значит перевыполнять план! Всюду тебе по-
чет, везде с тобой считаются, для всех ты авторитет-
ный человек. Он наведался и в редакцию заводской
многотиражки. На всякий случай.

Там его встретили с энтузиазмом.

— Товарищ Баклеев! Георгий Алексеевич! Вы
даже представить себе не можете, как вы кстати за-
шли! Вы же давно и хорошо знаете Харитошкина.
Нужна статья о работе жилищно-коммунального от-
дела. Из вашего цеха есть жалобы...

Критиковать Харитошкина Георгий Алексеевич от-
казался, сославшись на занятость, на предстоящие
зимние трудности в цехе. А вот очерк о молодом та-
лантливом инженере написать посоветовал. И долго
рассказывал редактору о Пономареве — передовике
производства, активном общественнике. Редактор по-
ручил литературному сотруднику немедленно занять-
ся этим: материала в газете не хватало.

Возвратясь в цех в том же приподнятом настрое-
нии, Георгий Алексеевич с головой окунулся в теку-
щие дела. Он чувствовал себя так хорошо, что распо-
рядился отнести на дом зарплату больным: Арине
Павловне и старшему мастеру. Бухгалтер попробовал
противиться: не представлены бюллетени. Георгий
Алексеевич взял ответственность на себя и пожурил
непокорного:

— Ну и чинуша ты! А если старуха встать не мо-
жет? Понимать надо! Что это вы у меня формализм
разводите? Где забота о живом человеке? Бушуева,
может, одной ногой уже в могиле.

Затем позвонил Кузьме и похвастался своей забо-
той о людях.

— Ты доволен?

Кузьма по телефону не стал разговаривать, пришел
сам. Георгий Алексеевич предложил самоуверенно:
— Давай поставим Пономарева старшим масте-
ром. Зима на носу, хлопот много, без старшего масте-
ра трудно. Неизвестно, когда тот выздоровеет,

Кузьма ответил, не раздумывая:

— Я против.

— Почему? Пономарев — лучший сменный мастер.

— Лучший — Василий Иванович Крутых. А Поно-
марев у нас недавно. Пусть покажет себя на деле.

— Василий Иванович — твой тесть,— подчеркнул
Баклеев.— К тому же он не инженер. И сколько вре-
мени нужно тебе, чтобы изучить нового человека? И я
полагал, Кузьма, что в отсутствие Арины Павловны
ты начнешь наконец мыслить здраво.

Кузьма стоял, широко расставив ноги, распахнув
пиджак и сунув большие пальцы за брючный реме-
шок. Казалось, его нахмуренные брови топорщатся,
как у старика Крутых.

— Не умеете вы разбираться в людях. Накручи-
ваете, накручиваете, сами себя за нос водите! Чем
плох Пономарев? Дай факты,— раздражался Баклеев.

Кузьма спокойно высказал свое мнение. Понома-
рев— парень с еще не устоявшимся характером, во
многом двойственный. Есть в нем дрянная черта: в от-
вет на критику начинает строить козни.

— Факты!-—раздраженно настаивал Георгий Алек-
сеевич.— Дай факты!

Кузьма привел пример: рапорт Драчева о Бушуе-
вой. Стоило Пономареву подружиться с Драчевым —
и Бушуева стала плоха. Прежде Драчев всегда только
нахваливал ее. И вся причина в том, что она критиче-
ски отзывается о Пономареве.

Георгий Алексеевич возражал:

— Все это, братец, домыслы. Коридорные разгово-
ры!.. А у меня факты!

И во всех подробностях, живописуя, он рассказал
об утреннем столкновении Пономарева с плановиком.
Но на Кузьму это не произвело впечатления. Тогда
Георгий Алексеевич добавил:

— А как на то смотришь, что Федор Казаков пе-
ременился? Бросил пить, учится, газету твою знаме-
нитую выпускает. Это что? Дурное влияние Понома-
рева? Они же в одной комнате живут. Тебе об этом
знать не мешало бы!
И закончил твердо:

— Все, что касается его моральных качеств,—
в твоей компетенции. Трудись, воспитывай человека.
А как специалист он вполне отвечает моим требова-
ниям... В общем, я пишу приказ.

Кузьма сказал непреклонно:

— Я был и остаюсь против.

И молча вышел.

— Ну, конечно! Вы теперь тенденциозно начнете
подбирать компрометирующие факты! — закричал Ге-
оргий Алексеевич вслед и окончательно рассердился:
«Мальчишки! Все строите на личном самолюбии. За
сугробами снега не видите! Тьфу! Послушайся вас, и
план завалишь!»

Он посоветовался с председателем цехкома. Свет-
личный, не задумываясь, сказал: «Давно пора». Вы-
звали Павла и объявили ему о назначении. Павел при-
нял повышение как должное, даже не поблагодарил.
Сразу завел длинный производственный разговор.

— Я, Георгий Алексеевич, готов не выходить из
цеха круглые сутки. Думаю, что под вашим руковод-
ством справлюсь с новыми обязанностями.

— Да, братец, иногда придется и сутками сидеть,—
подтвердил Георгий Алексеевич.— И еще одно поже-
лание: подружись ты, пожалуйста, с нашим Кузьмой;
мужик он хороший, компанейский, но тебя не любит.
И ерунда получается: я тебя назначаю, он — против.
Если бы сейчас какая-нибудь политическая кампа-
ния— выборы что ли,— он был бы занят по горло.
А то начнет... поставит вопрос на бюро...

Помолчали. Павел после короткого раздумья
сказал:

— У меня такое впечатление: Кузьма Данилович—
человек какой-то скованный. Похоже, что у него есть
грешки за душой. Это, конечно, только мое предпо-
ложение.

Светличный кивнул, как бы подтверждая. А Геор-
гий Алексеевич встал горой:

— Что ты! Чист, как слеза! Просто он еще ни-
когда не был на партийной работе. Ты подружись, по-
дружись с ним. На баяне отлично играет. В клубе-то
встречаетесь?

Прощаясь, Павел торжественно заверил, что не по-
жалеет сил, чтобы зарекомендовать себя хорошим
старшим мастером. Довольный Светличный тихонько
похлопал в ладоши и поспешил за ним.

* *
*

Приказ начальника цеха о назначении Пономарева
не появлялся день, два, три, неделю. Кузьма не заго-
варивал об этом, тем более что в парткоме его обеща-
ли поддержать. Правда, вначале секретарь парткома
Шестаков сказал, что все это пустяки:

— Выйдет прежний старший мастер на работу, и
все станет на свои места.

— А если не выйдет? — настаивал Кузьма.— Он
тяжело болен.

— Тогда видно будет. Пока присмотрись к челове-
ку повнимательней. По всем данным, кандидатура
подходящая, я знакомился с его документами. А у тебя
пока что аргументация слабая.

— Но я пришел в партийный комитет за поддерж-
кой. Старший мастер — это руководитель всех ма-
стеров.

— Ну хорошо, хорошо! Ты уже начинаешь изре-
кать прописные истины, хотя сам их ненавидишь.
Я поговорю. Конечно, с твоим мнением, как с мнением
секретаря, руководство цеха обязано считаться.

Приказа по цеху все не было.

И тут Кузьма неожиданно ушел в отпуск. Компен-
сации за отпуска отменены, человек обязательно дол-
жен отдохнуть, даже если и не добивается этого. Бух-
галтерия предупредила Кузьму. Зарплату он получал
как теплотехник—по ставке, выхлопотанной для ос-
вобожденного секретаря партбюро еще Светличным.

Кузьма подозревал, что в цехе мечтают хоть на
месяц избавиться от него.

— Ну, друг! Ты подозрителен, как скло-о-очник,—
добродушно заметил ему Шестаков.— В каждой ерун-
де видишь козни. Иди в отпуск, отдохни: у тебя про-
сто нервы сдают. Возвратишься как раз к началу мас-
совых плавок для Академии наук.

Все разрешила, как это часто бывало, Людмила.

— Замечательно! — сказала она.— Мне как раз
предлагают путевки в дом отдыха. Едем! Будем ка-
таться на коньках, на лыжах, проведем новый медовый
месяц. А то тебе совсем некогда меня любить... Иду
договариваться с мамой, дети поживут у них.

Горы, снега, леса, морозный воздух, солнце отогна-
ли печали и невзгоды. Дни летели стремительно.

— Давай, будто мы с тобою не муж и жена,— ду-
рачась, предложила Людмила.— А будто ты только
что со мной познакомился и влюбился по уши.

Кузьме понравилась эта выдумка. Они усвоили
шутливый тон меж собой, легкомысленный, с ласковой
издевочкой.

— Вы, оказывается, бывший военный?— кокетливо
расспрашивала его Людмила при людях.— А вы жен-
щин умеете завоевывать? Расскажите что-нибудь ин-
тересное.

— Как сейчас помню, до конца войны оставалось
ровно два часа...— смешливо начинал Кузьма, и вокруг
них собиралась веселая компания.

Они строили ледяную гору, затеяли концерт само-
деятельности. Кузьма отремонтировал телевизор, на-
ладил киноаппарат — брался за все. Но большую
часть времени проводили вдвоем. И отдыхающие ве-
рили, что они влюбленные, им никто не мешал уеди-
няться.

Последние дни Кузьма и Людмила катались с ле-
дяной горы и после ужина, когда уже никто из отды-
хающих не выходил на воздух. Вечера стояли темно-
синие, спокойные. Недвижны голенастые сосны в
снежных папахах, спит мертвым сном река внизу, не
мигнет в небе ни одна звезда, скованная стужей.
И тишина. Та глубокая тишина, что манит в зимнюю
даль, туда, за реку, где совсем не слышно радиолы
дома отдыха, редких гудков электровоза и мерного,
приглушенного лесом грохота камнедробилки на же-
лезнодорожной станции.

Кузьма усаживает жену впереди себя, маленькие
санки летят с горы по ледяной дорожке: мимо глав-
ного корпуса, откуда доносится вальс, дальше — с
крутого берега вниз, еще дальше—вдоль по реке.
Морозный воздух упруго бьет в лицо, жжет, перехва-
тывает дыхание. Людмила откидывается на грудь
Кузьмы, он держит ее за плечи. Бесконечная дорож-
ка, сверкая, бросается под полозья.
Вот уже не слышно вальса. Оглянешься — не видно
за крутым яром залитого электричеством здания. По
сторонам низкие берега в стрельчатых елях, в сугро-
бах, иссеченных ветрами. Становится темнее и как
будто теплее. Санки постепенно теряют скорость, на-
конец, останавливаются.

А подыматься не хочется. Кузьма не снимает рук
с плеч Людмилы. Она продолжает сидеть, откинув-
шись ему на грудь. Он заглядывает ей в лицо: глаза
полузакрыты, безвольные в эту минуту губы вздраги-
вают в счастливой полуулыбке и тянутся к его губам.

В одну из таких минут Людмила спросила:

— А ты так ни разу и не разговаривал с Понома-
ревым о случае в поезде?

— Нет. Что-то очень часто ты вспоминаешь Поно-
марева. Берегись, я ревную! И могу тебя сейчас в
припадке ревности перевернуть в снег!— Кузьма сде-
лал страшные глаза.

— Я вспомнила о детях,— серьезно ответила
Людмила.— И как хотели украсть Машеньку. Знаешь,
что я думаю? По-моему, это была просто грубая шут-
ка Пономарева. Он, наверное, сговорился с тем пар-
нем.

— Пономарев — шутник? А может быть, Понома-
рев— похититель детей? Великое дело—женская ин-
туиция! Мне бы никогда не догадаться.

— А может быть, он растлитель малолетних?
Я помню его взгляд тогда, в вагоне...

— Давай-ка пойдем в тепло.— Кузьма обнял
жену.— Ты замерзла. А в замерзшем мозгу хорошие
мысли не родятся.

— В разгоряченном тоже,— с непонятной рез-
костью ответила Людмила.

Больше они к этому разговору не возвращались.

Домой вернулись в субботу. Кузьма не вытерпел,
сбегал на завод. Принес кучу новостей, и радостных
и грустных. Вечером были у стариков. На другой день
утром Кузьма сел за свой письменный стол, в углу у
окна.

В тесной комнате тишина. Жена ушла на рынок,
детей еше не взяли к себе. Кузьма задумчиво смот-
рел в окно. Падал крупный снег. Со второго этажа
виден молодой сад под снегом, новый дом и общий,
еще не мощенный двор, необыкновенно чистый и свет-
лый. Видна траншея, вырытая строителями для кабе-
ля, и огромный камень, торчащий посреди двора.

Во двор въехала грузовая машина. Шофер едва не
наскочил на камень. Дал задний ход, колесо попало в
траншею. Провозился с полчаса, пока не высвободил
полуторку.

Этот камень давно надо было убрать. Кузьма одна-
жды организовал воскресник жителей двора, но с
одними лопатами и веревками ничего не сумели: ка-
мень и не пошевелился. Потом возникало много про-
ектов. Одни говорили, что надо вызвать трактор, вы-
корчевать камень, оттащить его в сторону; другие
утверждали, что камень — это верхушка колоссальной
гранитной глыбы, глубоко ушедшей под землю, и надо
срезать ее отбойными молотками; третьи предлагали
взорвать, но не знали, как уберечь при взрыве окна
в квартирах.

«Надо испробовать все способы»,— подумал Кузь-
ма и, вздохнув, отвернулся от окна.

На столе перед ним лежали свежая многотиражка
с очерком «Инженер Пономарев», официальная бу-
мага— характеристика Пономарева, выпускника ле-
нинградского института, и анонимное письмо. Особен-
но неприятным было письмо. В нем безликим языком
кто-то сообщал райкому партии, что коммунист Поро-
шин К. Д. скрывает темные пятна на своей биогра-
фии: у него брат—изменник Родины, во время Вели-
кой Отечественной войны сдался в плен гитлеровцам.
Каким образом, вопрошал неизвестный, во главе пар-
тийной организации лучшего на заводе цеха стоит
брат изменника Родины?

Старая история! Несколько лет назад Кузьма
узнал, что его двоюродный брат, считавшийся погиб-
шим, вернулся из лагеря для перемещенных лиц в
Западной Европе. Кузьма рассказал об этом товари-
щам. Потом выяснил, что брат попал в плен тяжело-
раненым, затем бежал к французским маки, снова
был ранен и снова взят гитлеровцами в плен. Кузьма
видел этого брата дважды в жизни: один раз маль-
чишкой, когда им было по четырнадцати лет, дру-
гой — когда заехал к нему в Харьков во время от-
пуска.
И вот опять какой-то негодяй подымает это дело.
Райком переправил анонимное письмо в партком, и
Шестаков успокоил Кузьму:

— Есть указание анонимки не рассматривать, не
огорчайся! Но интересно бы узнать, что двигало авто-
ром? Зачем ему понадобилось выбивать тебя из
колеи? На, возьми! Напиши подробное объяснение,
приложим к твоим анкетам и забудем раз и навсегда.

Кто мог это написать? Тщательно разглядев пись-
мо, Кузьма почти не сомневался, что оно отпечатано
на пишущей машинке цеховой конторы. «И буква «к»
чуть сбита набок, и у «т» отбито плечико: «т» похоже
на «г». Не один протокол собрания прошел через эту
машинку.

Какой цели хотел достичь неизвестный? Клевета?
Бессмысленная подлость? Или аноним, где-то и что-то
услыхав, перепугался и живо настрочил кляузу? Так
или иначе, это прегаденько.

Уж не Михаила ли Савватеевича это произведение?
Но никаких доказательств у Кузьмы не было. Тогда
кто же? А если он, то для чего написал?

С неприязнью Кузьма убрал письмо в папку. Оно
не то чтобы возмутило или сильно взволновало его, а
как-то сковало. Во всем теле он чувствовал вялость,
а в сердце муть.

Взял со стола присланную из Ленинграда характе-
ристику Пономарева.

Во входную дверь постучали. Пошел отворить.
Вернулась жена. Обнял ее:

— Что ты, Люсь, так долго?

— Погоди!—Она вырвалась.— Я вся в снегу.
Возьми сумку.

Помог ей снять пальто, платок и опять обнял,
гладя черные, мокрые от снега волосы.

— Ну? Все хандришь... И не побрился!

— Сейчас побреюсь!.. Сейчас побреюсь!.. Сейчас
побреюсь!..— повторял он, покрывая поцелуями ее
влажные губы и холодные щеки.

Она высвободилась и посмотрела в его глаза лю-
бяще и весело. В таком взгляде жены Кузьма черпал
бодрость в тяжелые минуты. Она посмотрела, и все
будет хорошо! Людмила почти никогда не говорила
ему нежных слов, не называла уменьшительными
именами: ее любовь была лишена преклонения. Она
не поднимала Кузьму на пьедестал, как это делают
иные жены. Но и не принижала его, а была с ним ря-
дом — всегда можно прильнуть к нему, сильному и
ласковому.

Пока Кузьма брился на кухне, Людмила переоде-
лась. Тонкой, легкой и подвижной, ей довольно было и
пяти минут, чтобы надеть платье из синего маркизета
в белую горошину (любимое Кузьмы), натянуть новые
чулки, обуться в туфли на высоком каблуке, приче-
саться, надушиться.

Кузьма повеселел, тягостное настроение развея-
лось. Жена еще стояла у зеркала и мизинцем, смочен-
ным духами, гладила пухлые, яркие от частых поце-
луев губы. Он подошел сзади и обнял ее, положив
тяжелый подбородок на хрупкое плечо. Они смотрели
в зеркало на свое отражение.

— А я потолстела? Правда? — сказала она озабо-
ченно.

Он с беспечной иронией произнес:

— Гм!

— Нет, правда.

— На двадцать три грамма?

— У-у, вредина! —Она ткнула его кулачком в ши-
рокую спину. Он смеялся. Она колотила его в такт
слогам: — Сколько раз я те-бе го-во-ри-ла: не двадцать
три, а триста двадцать три!

— Весы в доме отдыха врали.

Потом Кузьма в раздумье подошел к письменному
столу. Взял характеристику Пономарева.

— Ну-ка, Люсь, определи, что за человек. Вот,
слушай. Я тебе не назову фамилии. Значит, товарищ
такой-то, член партии с такого-то, возраст... нацио-
нальность... Вот: «Товарищ поступил на учет в пар-
тийную организацию... такого-то института, демобили-
зовавшись из армии в таком-то году, и окончил метал-
лургический факультет в таком-то. За время пребыва-
ния в парторганизации проявил себя активным,
добросовестным, политически выдержанным и мораль-
но устойчивым коммунистом. Учился удовлетворитель-
но, собрания посещал аккуратно, членские взносы
платил в срок. Адм. и партвзысканий не имел». Сле-
дуют подписи... Ну, как?
Людмила недоуменно заморгала, из любопытства
хотела заглянуть в бумагу. Кузьма не дал, подняв
лист высоко над головой.

— Ну, что за человек?

— Самая обычная характеристика,— растерянно
ответила она.

— Хороший или плохой?

— Наверное, хороший.

— Это о Пономареве. Не думают о гом, что ха-
рактеристика может понадобиться не только формаль-
но. Это же ориентир в работе с человеком. В черни-
лах купаемся, на бумаге спим, а пишем, как дрова
рубим!

Людмила перечитала характеристику сама.

— Да-а... Казенно...— и, помолчав, спросила: —
Ты все-таки думаешь, что это он написал анонимку?
Нет, я не верю! Это Светличный.

Кузьма тяжело сел на стул, скрипнувший под
ним. Жена стояла рядом, поглаживая пальцами его
только что выбритые щеки.

— Ты знаешь, Пономарев, возможно, хороший, на-
стоящий парень. Смотри, как о нем пишут в многоти-
ражке.

Людмила быстро пробежала глазами сто двадцать
строчек очерка.

— Да-а... «Он добросовестно готовится к беседе,
и все со вниманием слушают его». Легко и просто.
А ты помнишь, сколько раз я ревела, пока не научи-
лась проводить интересные беседы? Вот написали бы
про то,— мечтательно добавила она,— как агитатору
сперва трудно, трудно, трудно, все неудачи, неудачи!
И только спустя долгое время какое-то достижение...
А знаешь, с кем эти очеркисты у вас в цехе разгова-
ривали? С Георгием Алексеевичем! Вот, смотри: «...на-
чальник цеха видит в нем одного из лучших и надеж-
ных мастеров, на которого всегда и во всем можно по-
ложиться...»

— Ты у меня прозорливейшая женщина! — с шут-
ливой значительностью воскликнул Кузьма.

Весь день мысли нет-нет и возвращались к Поно-
мареву, к Светличному, к Баклееву, к очерку в много-
тиражке, к анонимному письму, к характеристике,
присланной из института. Все три документа путано
связывались, как ни старался Кузьма разделить их в
своем сознании. Эта связь усиливалась оттого, что в
цехе, пока он отсутствовал, Баклеев подписал приказ
о Пономареве, хотя и с оговоркой: «Назначить вре-
менно исполняющим обязанности старшего мастера».

И Кузьма снова размышлял, анализируя, сопо-
ставляя каждую мелочь, холодной логикой рассудка
проверяя голос горячих разноречивых чувств.

Горше всего то, что и Пономарев, и Светличный,
и Баклеев были членами партии, а значит,— по уста-
ву— и единомышленниками Кузьмы. Но какие же они
единомышленники?

ГЛАВА 15

Замела метель, крупный снег перешел в мелкую
колючую крупу. Свистящий ветер кидал ее пригорш-
нями в лицо, за воротник, под полы. Но в маленьком
заводском клубе, на премьере драматического круж-
ка, за полчаса до начала спектакля на вешалке уже
не хватало мест.

Молодежь сразу утащила Кузьму в фойе. Принес-
ли баян, заставили играть. Людмила начала с кем-то
танцевать, он потехи ради погрозил ей пальцем.

К Кузьме подсела Наташа Никулина. За бойким
взглядом пряталось что-то тяжелое; видно было, что
Наташа хочет заговорить и не решается.

Наконец она спросила:

— Кузьма Данилович, правда, что Пономарев уха-
живает за дочерью Василия Ивановича?

— Я на тебя, Наташа, сердит.

— Я должна точно знать,— твердо настаивала
Наташа и закусила губу.— Скажите, Кузьма Данило-
вич!

— Заведовать столовой согласишься — скажу,—
с улыбкой ответил Кузьма.

— Согласна. Говорите.

— А я и сам не знаю... Здорово я тебя надул? —
Он засмеялся, заиграл другой танец, без перехода,
в быстром ритме.

— Как вам не стыдно! — прервала его Наташа.—
Они не должны жениться!
— А ты на него сердишься? — полусерьезно посо-
чувствовал Кузьма.— Не хочет тебя любить?

Со злостью, немало удивившей его, она ответила:

— Я, Кузьма Данилович, не продаюсь...

Смутившись оттого, что у нее вырвалось грубое
слово, она вскочила и скрылась в толпе танцующих.
Кузьма оторопел. И опять без всякого перехода сбил
ритм бойкой польки и заиграл протяжную песню.

Среди танцующих замешательство, толкучка. Кто
растерялся, а кто сразу попытался запеть. Всё рас-
строилось. Кузьма воспользовался этим, поставил баян
на пол и проскользнул в буфет.

Там еше теснее. Сидели за столиками по два чело-
века на одном стуле. Некуда поставить пивную круж-
ку. Кузьма, стоя, потягивал прохладное «Жигулевское»
и прислушивался к разговору за спиной. Федя Казаков
спорил с Петром Петровичем. Был он сегодня благо-
нравный, наутюженный, гладко причесанный, волосы,
смазанные репейным маслом, блестят, но говорил так,
словно вот-вот кинется в драку:

— Коли смотреть в корень, главное в человеке —
идея! Да! Она его ведет. Без нее человек, как щепка
на волнах.

— Это идеализм!—с ученым видом возражает
Петр Петрович, выхватывает из кармана часы и тут же
сует их обратно.— По-марксистски: бытие определяет
сознание.

— А у некоторых — еда и питие,— вставляет Вася
Мотовилов, одергивая лацканы модного пиджака.

Афоня, упершись грудью о стол, кладет голову на
голые руки: он и зимой ходит с засученными рукавами.

— Помолчи, балаболка! — тягуче говорит он Ва-
се.— Это тебе не на охоте.

— Идея — это субъективный фактор,— продолжает
Петр Петрович.— А бытие определяется объективными
причинами.

— Я слышал, важно и то и другое,— пытается при-
мирить их Вася.— Недаром, например, в каждом цехе
есть и начальник и парторг...

— Заткнись! — бурчит Афоня.

— Ты, Федор Никитич, типичный субъективист в
вопросах теории. Нельзя отрицать объективный харак-
тер экономических законов, но...
Слушая их, Кузьма едва не расхохотался. Петр
Петрович с таким умным видом щеголяет учеными сло-
вечками, будто всю жизнь только и занимался филосо-
фией. А Федя кипятится, тычет пальцами чуть не в
лицо ему:

— Ты начетчик! До-гма-тик!.. Никто объективных
экономических законов не отрицает. Но они сами по
себе к коммунизму не приведут. Сознательность надо
повышать! А то что ж получается? Всего будет много,
нужды — ни в чем... А уровень мозгов прежний? Тогда
все ожиреют или будут соревноваться: кто себе шта-
нов нашьет больше да пофасонистей. А кто погаже,—
распояшется...

Подумав, Петр Петрович соглашается:

— Духовный мир человека тоже надо расширять.

— Во! Об этом я тебе и толкую: культура отстает,
сознательность. Вот ты пришел на вечер в клуб, а чис-
тый воротничок не подшил. А ты, Афоня, чтоб в по-
следний раз без пиджака! Из бригады выгоню!

— Если мне жарко...— мрачно возражает Афоня.

— Значит, ты, Петр Петрович, согласился, что ты
начетчик?

— В данном случае я...

— То-то и оно! Я тебе все время говорю: очень бы-
стро книги читаешь.

Кузьма стал медленней пить свое пиво, чтобы по-
дольше задержаться возле Фединой бригады. Но его
разыскала Людмила и увела с собой.

В зрительном зале стоял нестройный гул, неизбеж-
ный, когда усаживаются на свои места, спорят из-за
них, когда еще горят люстры и мало обращают внима-
ния на закрытый занавес. У Людмилы новости. Она
шепнула Кузьме:

— Видела твою старую любовь...

Не впервые Кузьма слышал это и лишь взглянул на
жену с ласковым упреком. Когда заговаривали о Ма-
рианне Орловой, Людмила всегда прибавляла: «Твоя
старая любовь».

— Она влюбилась в Пономарева. Да, да! Сейчас
мне призналась. Я, правда, не удивилась: они будут
красивой парой.

— Собираются жениться?— Кузьма вспомнил во-
прос Наташи.
— Нет, еще ничего неизвестно. Говорит, редко
встречаются, только случайно, в цехе. Говорит, он бо-
ится ее. Но я уверена: Марианна своего добьется.

— Где же ее принципы? Она всегда уверяла, что
выйдет замуж только за идеального советского чело-
века.

— Говорит, сделает из него то, что ей нужно.

— А как наша Люба?

— Ты же знаешь, она не способна ни на какую ини-
циативу. Прошу тебя, не проговорись Любе: ей будет
больно.

Свет погас.

Открылся занавес. Спектакль начался.

♦ «
*

Федя не верит своим глазам: на сцене живет, дейст-
вует, руководит борьбой страстно преданный револю-
ции боевой комиссар. Трудно представить себе, что это
Павел, сосед по комнате.

«Как можно ошибиться в человеке!—думал Федя.—
Ведь этакий талант! Играет лучше всех. Вот что зна-
чит начитанность: глубоко разобрался во всем».

Федя внимательно следит за происходящим на сце-
не, но постепенно начинает ловить себя на чувстве не-
ловкости: Павел нет-нет да и оглядывается на зри-
тельный зал, словно проверяя, хорошо ли он играет.
Или он искал Федю, чтобы одним взглядом похва-
статься: видишь, какой я? Раз Павел даже подмигнул.
Это уж совсем дешево! Ни один уважающий себя ар-
тист не позволит такой вольности.

Подручные Феди восторгались.

— По Станиславскому работает,— шепнул Петр
Петрович.— Полное перевоплощение!

— Характер комиссарский дает, — согласился
Афоня.

Неприятное ощущение к концу спектакля выветри-
лось. Федя пошел поздравить Павла.

В маленькую комнату, примыкающую к сцене, на-
билось много народу —сразу не подступишься. В две-
рях актер, загримированный матросом Швандей, кри-
чал:
— А ну, братишечки, осади назад! В мировом мае»
штабе!..

Федя протолкнулся в середину и увидел: Павел,
развалясь на диване, курил сигару; рядом—Кузьма;
из-за плеча мужа поглядывала Людмила Васильевна.

— Редкостный случай! — Павел помахал толстой
сигарой, ловко зажатой между пальцами.— Зашел в
табакторг, смотрю: уникальная штука! Немедленно ку-
пил.

На его лице со следами грима не остыло возбужде-
ние от успеха. Федя подошел и неловко сунул ему
РУКУ-

— Поздравляю, Павел! Здорово играл!

Павел, не глядя, протянул ему свою.

— Благодарю.

Небрежность Павла покоробила Федю, но веселый
галдеж, закулисная сутолока заыушили чувство оби-
ды. Слышались поздравления, кого-то бранили за
плохо выученную роль, кому-то что-то советовали на
будущее. Пахло духами, гримом. Артисты не спешили
отклеивать усы и бороды, снимать костюмы времен
революции. Слышались фразы из сыгранной пьесы
вперемежку с будничными: «Сенька, сдавай шашку,
а то я на смену опоздаю».

Федя ввязался в спор с девушками из заводоуправ-
ления. Он доказывал, что Костя Свирчевский не может
вернуться в драматический кружок: занят большим
делом.

— А как же ты: и поешь и учишься? — возражали
ему.

— Петь бросаю, на кружок больше не пойду. И так
не высыпаюсь,— сказал Федя.

Ему стало грустно. Кружок он решил бросить из-за
Любы, чтобы меньше встречаться с ней. Одна мука...
Тут подошел Костя.

— Не уговаривайте, девушки! — воскликнул он.—
Я влюблен, и больше ничто на свете для меня не суще-
ствует. Пойдем, Федя, покритикуем новоявленного Ка-
чалова.— Он подтолкнул Федю вперед.— Павел Алек-
сандрович, хотите послушать рецензию на ваш дебют?
Слушайте. Вы типичный провинциальный актер старо-
го времени, играете на публику. И трактовка образа
абсолютно неверная. Кошкин умнее, собраннее и...
— Это очень спорно,— прервала его Людмила.

— Так проще и понятнее нашему зрителю,— отве-
тил Павел.

— Разве наш зритель скудоумен? — воскликнул
Костя.

— Это такие тонкости, что нам не разобраться,—
сказал Кузьма.— Сыграно умело — и ладно. Ты, Па-
вел Александрович, первый раз на сцене?

Людмила с нескрываемым любопытством следила
за Павлом. Он это заметил и многозначительно улыб-
нулся ей.

— Нет, я давний любитель драматического искус-
ства, еще в школе увлекался...— Павел вдруг засуетил-
ся.—Товарищи! Давайте пойдем куда-нибудь поужи-
наем. Кузьма Данилович, не возражаешь отметить мой
дебют на уральской сцене? Жаль, я до сих пор живу
в общежитии, не могу пригласить к себе...

Людмила предложила:

— Пойдемте к нам. Дети у бабушки. Я что-нибудь
приготовлю на скорую руку.

На улице по-прежнему вьюжило. Людмила пошла
под руку с мужем справа и с Павлом слева. Федя та-
щился сзади.

Зачем он пошел? Хотелось спать, и уроки на завтра
не приготовлены. Вечер в клубе сразу выбил его из
напряженного ритма. Учиться без отрыва от работы
было тяжело. Ничего-то он не успевает! И это угнета-
ло. И Костя отказался идти с ними.

В доме у Порошиных началось веселье. Павел с
Людмилой быстро перешли на «ты». Людмила без
удержу смеялась, танцевала по очереди с Павлом, с
Федей. Кузьма играл на баяне. Павел рассказывал вся-
кие диковинки о загранице, где побывал во время
службы в армии.

Людмила все собиралась заговорить о происшест-
вии в вагоне, но так и не решилась. Оглядываясь на
мужа, она сидела, что Кузьма недружелюбно косится
на Павла. Показалось, что Кузьма все-таки слегка рев-
нует, это позабавило ее и, как всякую женщину, пожа-
луй, порадовало.

Потом пели. Людмила стояла за спиною мужа, дер-
жась за стул и полузакрыв глаза; голос ее, высокий и
свободный, вел остальные.
Кузьма вторил басом, не очень верным, зато его
баян ну прямо выговаривал слова:

Все, чем теперь сильны мы и богаты,
Все, чем отныне Родина горда...

Павел настойчиво посматривал на Людмилу, ста-
раясь перехватить ее взгляд. А Федя пел едва слыш-
но, облокотись на стол и запустив пальцы в вихры: за-
был, что волосы его тщательно приглажены. Пел он
широко и как-то раздумчиво. Когда допели, Федя по-
вторил последние слова на свой лад:

В жар-ких сра-же-е-э-эньях с боем нами взя-я-аато...

— Сразу видно, артист,— сказала Людмила и за-
хлопала в ладоши.

Федя глянул в лицо Павлу. Тот улыбнулся, в его
улыбке сквозило высокомерие, и Федя процедил, оже-
сточаясь:

— Я что? Вон Павел — артист! Только никак не
могу взять в толк: кого он играет?

— Не понимаю,— удивился Павел.

— Врешь! Понимаешь! — Федя стукнул кулаком
по столу, сам испугался своего крутого жеста, но тут
встретился с глазами Людмилы и прочел в них одо-
брительное выжидание.— Ты артист от затылка до
пяток! Играешь сверхпередового человека, а нас всех
ненавидишь. Да-да! Не возражай!

Павел, красный от негодования, встал.

— Ты пьян, дурак! — сказал он отчетливо.—
Кузьма Данилович, как другу и как секретарю пар-
тийной организации, заявляю тебе, что мне надоел
этот пропойца. Я больше не могу сносить его вечные
нападки!

Кузьма молчал, выжидая. Пытаясь взять себя в
руки, Федя добавил:

— Скажи откровенно, Павел, есть ли на заводе
хоть один человек, который любил бы тебя? Я не о
бабах!..

Усмехнувшись, Павел снова опустился на стул.

— Конечно, у меня есть настоящие друзья... И не
тебе чета! Инженер Драчев, например.— Он сделал
ударение на слове «инженер» и продолжал в тоне оп-
равдания:— Михаил Савватеевич, Георгий Алексее-
вич ко мне хорошо относятся. Да и с Кузьмой мы...
Федя охватил руками голову, склонился над
столом.

— Все равно ты дрянь!..

Кузьма залпом выпил остывший чай.

— Казаков, замолчи! Что это за разговор двух
коммунистов: «дурак», «дрянь»? Люся, налей-ка еще
стакан... Говори, Павел Александрович.

— Мне добавить больше нечего,— отмахнулся
Павел.

— Но существует ответственность коммуниста за
друга-коммуниста, тем более за младшего...

— Он молод, я его прощаю.— Павел стал холод-
но-спокойным.— А завтра подам официальное заявле-
ние. Не за рюмкой же вина решать вопросы воспита-
ния молодежи. Разреши, Людмила, откланяться. Мне
пора. Будьте здоровы!

Поцеловав Людмиле руку, Павел оделся и ушел.
Кузьма проводил его напряженным взглядом. Федя
едва утерпел, чтобы не крикнуть: «Ага! Бежишь! От
откровенного разговора бежишь!»

— Ты просто грубиян! — сказал Кузьма, насыпав
в стакан клюквы и тщательно раздавливая ложечкой
каждую ягоду.— Оскорбляешь человека. Плох он —
докажи, приведи факты. Бранью ничего не сделаешь,
пусть она и от сердца.

— Что ж, я заявление должен писать?—огрызнул-
ся Федя.

Ему было до отчаяния неловко перед Кузьмой Да-
ниловичем, перед Людмилой. И, чтобы хоть как-нибудь
оправдать свою грубость, он взял да и выложил слу-
чай в поезде, когда Павел уговорил Костю Свирчев-
ского за двадцать пять рублей разыграть похищение
ребенка.

— Он на любое готов, лишь бы понравиться лю-
дям, от которых зависит. Вот его и превозносят.

— Да/да, да!—прошептала Людмила. Она уби-
рала посуду со стола, да так и замерла, прижав к гру-
ди стаканы.— Бедная Люба!.. Я тоже поначалу много
хорошего говорила ей о Павле...

— Ты пока с ней — молчок...— Кузьма побараба-
нил пальцами по краю стола, стянул скатерть в горсть
и сказал с притворным равнодушием:—Вот ведь, ока-
зывается, на какую хитрость можно пойти, чтобы
завоевать симпатию моей жены!.. Прошу тебя, Федя,
об этом — никому... Не будем набрасывать тень на
добрую репутацию Людмилы. Хорошо?

Федя согласился, жалея, что рассказал об этом.
Вся эта история, казавшаяся до сих пор странной и
значительной, теперь выглядела глупо. А Людмила по
лицу мужа старалась прочитать его мысли: неужели
Кузьма действительно ревнует? Нет! Вот он покосился
на письменный стол; там лежат заводская многоти-
ражка и бумаги. И Людмила с облегчением улыбну-
лась.

— Ты чему посмеиваешься? — тихо спросил
Кузьма.

— Я вспомнила характеристику, присланную из
института.

♦ *
*

Костю Свирчевского Кузьма нашел в ремонтной
мастерской цеха. Костя сидел верхом на крановом
моторе, подчищая напильником клеммы, и не заме-
тил, как вошел Кузьма. Он продолжал увлеченно ра-
ботать, насвистывая негромко, но отчетливо и вирту-
озно. Мелодия звучала быстро, потом медленно. Что-
то знакомое... И Кузьма вспомнил: «Аппассионата». На
память. Вот черт!..

Он подошел ближе, тихо окликнул. Костя, как все-
гда, отвернулся. Кузьма заговорил о вагонной ис-
тории.

— Скажи, пожалуйста, это правда?

— Да. Вам Казаков рассказал?

От лица Кости отхлынула кровь, оно стало серым,
точно камень. Кузьма ласково взял его за локоть.

— Отойдем-ка в сторонку...

Не выпуская напильника, словно приготовясь обо-
роняться, Костя мрачно проговорил:

— Я виноват перед вами. Если б я знал, что это
Людмила Васильевна.... К тому же думал, просто не-
винная шутка... Не знал, как вы к этому отнесетесь...
Но, честное слово, Пономарев ничего не добился!

— Ты уверен?

— Уверен.
— А по-моему, добился, — тихо проговорил Кузь-
ма, не то спрашивая, не то утверждая.

Рука Кости вспотела, он переложил напильник в
другую и облизал пересохшие губы.

— Я этого тоже боюсь,— ответил он.

Они поняли, что думают об одном и том же, но это
было еще настолько неопределенно, что вслух не вы-
говаривалось. Все-таки они почувствовали близость
друг к другу.

— Я прошу тебя пока никому не говорить об
этом,— попросил Кузьма.

Костя серьезно кивнул головой.

После работы он зашел к Кузьме посоветоваться о
некоторых заметках в стенгазету, и Кузьма подивился,
как хорошо Костя разбирается в делах цеха, дает вер-
ные характеристики людям, умно рассуждает. В нем
сейчас не было ни ходульности, ни кривлянья.

— Мне кажется, такие руководители, как Бакле-
ев, Светличный, забыли основной принцип деятельно-
сти руководителя — служение народу,— сказал Костя
искренне и горячо.— Да, да!.. Вы не смейтесь...

— Почему ты бросил университет? — неожиданно
спросил Кузьма.

Костя искоса подозрительно посмотрел на него.

— Вы мне верите?

— Верю.

— Я ушел сам. Так сложилась обстановка, я не
мог не уйти. Из-за одной женщины. Но я не сделал
ничего позорного.

— Почему же все считают, что ты морально раз-
ложился?

— Ирония судьбы!..—с усмешкой воскликнул
Костя, издеваясь над самим собой.— Верьте не верь-
те, но я за всю жизнь поцеловал только один раз
девчонку, санитарку в госпитале, когда., лежал ране-
ный. Мне было семнадцать... А уход из университе-
та... Обыкновенное чиновничье равнодушие ортодо-
ксально мыслящих бюрократов к вопросам интимного
свойства.

В эту минуту в комнату партийного бюро вошел
Павел. Нерешительно задержался у двери, раздумы-
вая, как отнестись к тому, что Порошин и Свирчев-
ский говорят наедине.
Заметив его, Костя по-дружески наклонился к
Кузьме.

— Кот;да-нибудь я вам все расскажу, Кузьма Да-
нилович. Но, честное слово, ничего плохого с моей
стороны!..

И, обойдя Павла, он в смятении скрылся за
дверью.

— Все хочешь прослыть знатоком человеческих
душ? Согласно революционным традициям? — произ-
нес Павел, усаживаясь.— Дело доброе.

Кузьма с равнодушным видом потянулся, зевнул,
скрывая свое волнение.

— Да... Извини, что вызвал тебя официально...
Скажи мне прямо: какую ты преследовал цель, разыг-
рывая похищение в поезде?

Павел медленно пошевелил языком за сжатыми
губами.

— Свирчевский рассказал?

— Нет. Жена.

Павел пересел на диван. Небрежно закурил. Заго-
ворил, как о чужом деле, но потом беспокойство все-
таки прорвалось:

— Понимаешь, идиотская история... Я, конечно,
виноват перед тобой: до сих пор не нашел времени
объяснить. Этот Свирчевский — пустой человек, прохо-
димец. В поезде прикинулся студентом, будто едет
без денег; я ему дал четвертную. Пожалел. Ведь я
сам только что со студенческой скамьи. Разговори-
лись. А потом решили инсценировать похищение тво-
его ребенка... Мне захотелось познакомиться с твоей
женой. Очень обаятельная женщина! А я... скотина.
Ну, ты пойми... Ты же сам был холостяком. И прости!
Как только я узнал, что это твоя жена... Ну, сам ви-
дишь!

Он встал, сцепил руки на груди и, говоря отрывоч-
но, медленно приближался к Кузьме. В своем раская-
нии он был не столько жалок, сколько трогателен.

Кузьма сказал:

— Не думал я, что ты такой женолюб... Ну, боль-
ше об этом не будем вспоминать. Заявление на Каза-
кова написал?

— Написал.

Павел вытащил из внутреннего кармана, заколо-
того булавкой, аккуратно сложенные листки и сел, сно-
ва обретая свое привычное спокойствие.

— Ой, как длинно! — поморщился Кузьма, просма-
тривая три страницы, заполненные мелким почерком.
Деревянные фразы и железобетонные обороты своей
подчеркнутой безликостью напоминали стиль аноним-
ного письма.— Слушай, ты не мог бы перепечатать на
машинке? Читать придется всем членам бюро, а народ
у нас не ахти какой образованный.

— Пожалуйста, — вяло согласился Павел.— Сейчас
перепечатаю.

В комнате быстро темнело. От снега синие, за ок-
нами сгущались сумерки. Кузьма поднялся зажечь в
кабинете свет и задержался у выключателя.

Нет, это было не раздумье! Просто вдруг он ощу-
тил: пришла минута, когда его настороженное отно-
шение к Павлу или будет сломлено, или он оконча-
тельно перестанет доверять ему. Умеет ли Павел
печатать на машинке?

Так и не включив света, Кузьма вернулся к столу
и соединился по телефону с цеховой конторой.

— Люба?.. Вот хорошо, что ты сегодня задержа-
лась... Это Порошин. Отвечай-ка мне только «да» или
«нет». Павел зашел в контору?

Кузьма говорил напористо. Ошеломленная Люба
не успела даже удивиться.

— Да,— ответила она,

— Сел за машинку?

- Да.

— Свободно пишет? Видно, что не в первый раз?

— Да.

— Ну, спасибо... Ничего особенного! Просто глу-
пость пришла в голову. Да просто так... Можешь и
ему сказать о моем звонке — сама увидишь, что ничего
особенного.

Расчет оправдался: через минуту Павел вернулся
и заявил, что машинистки в конторе нет, а сам он на-
печатать не сумеет.

— Вот попытался — не получается, — жалостливо
улыбнулся он, разорвал испорченный лист и клочки
спрятал в карман.

— Давай от руки,—сказал Кузьма как можно
решительней.— Будем разбирать ваше дело.
— Я перепишу начисто...

Они в упор посмотрели друг на друга: Кузьма с
торжеством, Павел догадливо. Кузьма усмехнулся, и
Павел усмехнулся.

— Ну? Что еще скажешь? — спросил Кузьма.

— Да не знаю,— чуть натянуто сказал Павел, взяв
крышечку чернильницы и рассматривая ее.— Когда я
был у тебя на дому, я заметил анонимное письмо. Ты
извини, оно на столе лежало. Там что-то про твоего
брата. Да?.. Мне кажется, ты на меня подумал. Пра-
вильно? Так знай, я анонимки не писал. Я такой ерун-
дой не занимаюсь... Но один товарищ написать мне
советовал. Вот почему я, так сказать, в курсе...

— Светличный?—спросил Кузьма угрюмо.

— Да...— Павел удивился, но быстро скрыл удив-
ление.— Не имею данных утверждать, что писал он.
Но... Очень хорошо, что ты ориентируешься правиль-
но! Имей в виду, он тебя очень не любит... Но это, ко-
нечно, устарелые способы. Сейчас ведь анонимным
письмам не придают значения.

Они разошлись, высоко оценив способности друг
друга.

«Умен».

«Не прост».

Заявление на Федю так и не было подано, хотя
Кузьма не раз спрашивал о нем.

Павел передумал. Во-первых, пришлось выслушать
гневную нотацию Любы: это не по-товарищески —
каждый раз по всякому пустячному поводу занимать
официальную позицию, когда можно договориться с
глазу на глаз. Люба не без тщеславия добавила, что
Федя влюблен в нее. Ревность Феди Павел должен
понять и простить.

А во-вторых... Как-то поздно вечером Федя пришел
домой в недобром раздумье, лег, не раздеваясь, на
кровать и сказал внушительно:

— Павел! У меня сейчас большая работа. Я нужен
людям: бьюсь, чтобы почаще выпускать газету. По-
нимаешь? От меня ждут дела. А ты хочешь подрубить
меня под корень? Собираешь старое? Нового-то ниче-
го нет!.. Так вот тебе мое честное-пречестное слово:
если ты подашь на меня заявление в партбюро, я тебе
набью морду. За это меня все равно не исключат из
партии, со сталеваров не снимут, а любое наказание
я приму безропотно, из кожи вылезу — заглажу. Но
ты будешь ходить с синяками на своем прекрасном
лице, и все будут знать, какой ты...

Подходящего слова Федя не подобрал.

ГЛАВА 16

Упругий ветер пробирает насквозь. Движутся, как
говорит метеорология, огромные массы морозного
воздуха, обжигающе морозного. Они на время задер-
живаются перед преградой — Уральским горным хреб-
том, потом с удвоенной, с утроенной силой устремля-
ются в брешь, в седловину хребта у Свердловска.

Вечер.

На городских улицах ветер свирепо свистит в про-
водах, клонит, клонит голые деревья в скверах. Они
качаются под электрическими огнями, словно ловят
свои зыбкие тени на спрессованном снегу. Редкие про-
хожие спешат к хлопающим дверям магазинов, зали-
тых светом.

Прикрываясь локтем, чтоб не обморозить лицо,
Федя шагает против ветра.

Он проходит новыми улицами заводского района,
где до глянца вылизан ветром асфальт, и кажется, что
ветер дует только над тротуаром, а выше, у второго,
у третьего, у четвертого этажей, тихо: мирно светятся
окна квартир. Федя идет дальше, к старым баракам.
Там не так хорошо: дома стоят к улице боком, а возле
них разбросаны сарайчики, беспорядочно сколоченные
из чего попало, каждый на свой лад. В те годы дома
строились без кладовых, без подсобных помещений,
и жильцы устраивались кто как мог.

«Первая пятилетка... История! — рассуждает Федя
и, завидев башенные краны строек, придумывает: —
Надо хоть один барак сохранить, чтоб знали люди
будущего, как раньше жили...»

Он подходит к столбу с качающейся на ветру лам-
пой, вытаскивает бумажку, перечитывает адрес. А че-
рез несколько минут он уже стоит на пороге жарко
натопленной комнаты

— Здесь живет товарищ Квашин? Я редактор га-
зеты сталеплавильного цеха Казаков...
Его встречает старый-старый человек. Сетчатое от
лиловых жилок лицо, ревматичная походка, большие
руки, глухота — все говорит, что это бывший сталевар,
работавший еще в те годы, когда мало думали о вен-
тиляции в цехе, даже о тепле. Зимой встанешь к печи
боком — одно ухо от жара пухнет, а другое от мороза.

Напрягая глаза, старик смотрит на Федю, старает-
ся припомнить, знает он его или не знает. Говорит
быстро, не слушая парня, а только схватывая смысл
его слов:

— Казаков?.. С нашего завода?.. Не знаю. А-а!
У Васьки Крутых? Ваську знаю, как же! Чего?..
И Аринку Бушуеву знаю, как же!.. Приехала на завод
с Красной гвардией, в галифе, в папахе, ленты пуле-
метные через груди; баская девка была. А потом с
фронта вернулась—робить поступила... Ох, бедовые
они с Илюшкой Бушуевым! Замуж второй раз не вы-
шла, не слыхать? A-а! Да-да-да! Она моложе меня
всего годков на двадцать, не более... А тебе сколько?

— Двадцать!—кричит Федя, и дух у него захва-
тывает: как еще мало он прожил на свете!

Он объясняет, зачем пришел: молодым нужны со-
веты старого сталевара. Это Костя Свирчевский при-
думал в стенгазете такой раздел, и теперь вся редкол-
легия выискивает ветеранов. А Федя, конечно, нашел
самого старого, поди, на всем Урале, не то что на
заводе.

Как ребенок сказку, старик Квашин, приложив
большие ладони горсткою к ушам, слушает рассказ
Феди: какие сорта сталей выплавляет цех и какие на
очереди.

— Да ты не ори: я не совсем глухой! Ого!.. Да-
да-да-да! И куда такая сталь пойдет? Пока неизвест-
но? Академия наук, говоришь?.. Да-да-да-да! Не ина-
че, как ученые опять что-то придумали. Какую-нибудь
новую атомную энергию... Чего! Саламандрой зовете?
Хе-хе-хе! Это, конечно, Васька Медвежатник! Мы
тоже, когда орудийную осваивали, потом тракторную,
потом всякую нержавейку...— старик загибает корявые
пальцы один за другим,— каждый раз саламандрой
называли... Да-да-да-да, ящерка, ящерка!.. А вообще
были сорта: саламандра номер три, номер пять—-это
с хромом... Чего?
Старик опять слушает. Получается, что не Федя
берет у него интервью, а Квашин его расспрашивает,
набросившись на свежие новости из родного цеха.
Потом старик отказывается от интервью, говорит, что
в его годы и техника была не та и люди не те:

— Какой в моих советах авторитет и сила?

Федя уговаривает, убеждает. Квашин уходит в
воспоминания, и жизнь его, кажется Феде, лежит в
далеком-далеком прошлом. А ведь старик только пе-
ред Отечественной войной ушел на пенсию и потом
возвращался в цех еще на шесть лет. Кончается тем,
что они ужинают вместе, и Федя остается ночевать:
воспоминания затянулись.

И вот Федя лежит на жестком сундуке, не может
уснуть. Первый раз в жизни он думает о молодости,
о зрелости, о старости. То ему кажется, что старик
Квашин — осколок тех времен, когда Салима из сказ-
ки полюбила огневого Прохора, а то, будто старик
только на днях ушел из цеха. То кажется, что Кваши-
ну лет двести, а то, будто он Федин сменщик по печи.

Просто говоря, человек этот много видели пережил,
много у него произошло на глазах, он сам участвовал
в поворотах и взлетах истории и заводской жизни. Федя
думал о том, что сделали деды и отцы для его, Феди-
ной, работы, для Фединой жизни. А что он, Федя, де-
лает для будущих людей? И достаточно ли делает?
Или все еще живет так, как трава растет?

Федя заснул. Но его растолкал Квашин. Федя от-
крыл глаза и не сразу сообразил, кто это стоит перед
ним, весь белый-белый, в одном белье, в валенках.

— Редактор! Слышь, редактор!.. Запиши совет
мой, передай ребятам. Слушай! Железо есть главный
химический элемент, без него ничего выробить нет
возможности. Рабочий со своими руками, а ныне и с
головой, в государстве есть тоже главный элемент, без
него ничего сробить нет возможности. Отсюда и совет:
когда делаешь из железа впротивность, наперекор,
значит, его железовой природе все, что надо твоему
Советскому государству, то не забывай и из себя де-
лать человека соответственно твоему государству. Во!..

На другой день Федя весело ворчал на подручных:

— Давай живей! Саламандра!.. А то ничего не ус-
пеем: один раз живем!
И это не было ворчанием. Парни подтянулись.
Государственные люди трудились здесь до них. Как-
то о них самих будут говорить сталевары грядущего?

— Ты чего кран задерживаешь, с крановщицей пе-
ремигиваешься?— говорил Федя Васильку.— На
третьей-то печи ждут!

— Уж и нельзя с девушкой словом перекинуть-
ся! — обижался Василек.

— Можно! Но не во вред... Тебя на два дела не
хватает, чтоб одно другому не мешало? — язвил Федя,
повторяя то, что когда-то говорил ему Василий Ива-
нович.

В душе Федя и сам за себя побаивался: вдруг его
на столько дел не хватит? Не говоря уж о том, что
выпить некогда, забыл когда и на кровати валялся.
Ложился спать поздно и, поставив будильник у самого
изголовья, засыпал счастливым сном: день прожит не
зря.

Иногда Федя гордился тем, что Кузьма Данилыч
прямо-таки ополчился на него, словно без Феди цех и
существовать не мог. Впрочем, Кузьма ополчился на
многих. Он прямо неистовствовал. Но Феде казалось,
что занимаются только им одним. Пропустил в школе
занятия — дежурный по партийному бюро вызвал к
себе. Единственный раз не выполнил плана — Кузьма
пригласил к себе, да со всей бригадой и с Василием
Ивановичем.

А иной раз Федя возмущался втайне: «Подружил-
ся с Павлом, он ему теперь напевает — вот и жмут на
меня». Но повода высказать свое возмущение не нахо-
дилось. Как-то хотел пожаловаться на слишком быст-
рую жизнь. Но разве Кузьму Данилыча это тронет?

Больше всего времени отнимала стенгазета. Прав-
да, почти все делали Костя и Петр Петрович. Федя
лишь выискивал темы, давал задания писать про то,
про другое, выбирал заметки, говорил, что ставить в
первую очередь, что во вторую. Иногда сразу шел к
тому, от кого зависело принять меры.

Как-то Костя сочинил заголовок для подборки за-
меток, извлеченных из редакционного ящика:

У нас в делах рабочья хватка —
Непримиримость к недостаткам...

Федя забраковал: надо писать не «рабочья», а «ра-
бочая». Костя заупрямился, назвал Федю буквоедом.
Настроение Федино, если его измерить градусами, де-
вяносто девять, чуть подбавили жару—и закипел.

— Что за барское пренебрежение к русскому язы-
ку? Знаем мы таких, бегом ученых! Нахватались вер-
хушек и считают себя наследниками великих поэтов!

Костя, как обычно, прикинулся шутом:

— Дорогой ты мой партийный глаз редколлегии!
Ты плоть от плоти, кость от кости рабочего класса, но
ржавчина догматизма начинает покрывать тебя с тех
пор, как ты встал у руля нашей прессы! О, вникни,
добрый молодец, в содержание!..

Так и не договорились, пошли разрешать спор в
партбюро. Кузьма просмотрел весь номер, сказал, что,
по его мнению, можно вывешивать, затем попросил ре-
дактора остаться.

Федя пожалел, что лишний раз обратился к нему.
Но дело сделано: сейчас Кузьма опять начнет пере-
числять пробелы и промахи, заставит вытащить блок-
нот и записывать, а блокнот Федя опять забыл дома.
Поэтому он сам перешел в атаку:

— Вы, Кузьма Данилыч, не заметили слова «ра-
бочья».

— Нет, заметил. Не надо злоупотреблять непра-
вильными словечками. Но это мелочь. Почему в газе-
те молодежь мало участвует? Выступают старики, и
положительные материалы даете только о кадровиках.
Салавата Буранбаева в четвертый раз нахваливаете.
Неужели среди молодежи нет достойных?

Федя бросился в штыковую, напряженная жизнь
хоть кого сделает драчливым:

— У нас комсомольцы — пустое место! Вакуум!
Партийное бюро который месяц все только соби-
рается вмешаться в их деятельность, вернее, бездея-
тельность...

Какой Кузьма Данилович— непостижимый человек!
Федя так рьяно обвинял, так убийственно критиковал,
а он выслушал спокойно и сказал:

— Верно. А кого, по-твоему, надо порекомендо-
вать комсомольцам в секретари?

Этого Федя не ожидал.

— Не знаю, Кузьма Данилыч. Я тут ничего не
могу сказать.
— Жаль.— Кузьма задумался.— Я считал, что ты
уже настоящий редактор, что у тебя обо всем есть
свое мнение и мнение коллектива ты знаешь!

— Вы же с моими мнениями не считаетесь,— не
сдавался Федя. — Говорил вам о Пономареве, что он за
человек, а вы...

— Давай будем его изучать.— Слова Кузьмы про-
звучали, как просьба.— Пусть больше раскроется, то-
гда нам станет виднее. Скоро Арина Павловна выздо-
ровеет. Она тоже поможет.

❖ *
*

Арина Павловна появилась в цехе так же неожи-
данно, как исчезла. Пришла на дневную пересменку
и первым долгом навестила печной пролет. Не пото-
му, что печи были ей родными или она соскучилась по
зрелищу плавки, когда электроды толщиной едва не
с телеграфный столб опускаются к металлу и гудящая
вольтова дуга начинает накалять его, разжижать, а
потом заставит и закипеть, силой жара преобразуя
лом и чугунные чушки в добротную сталь. Арина
Павловна уважает этот чудесный физико-химический
процесс, но соскучилась она по тем, кто управляет
стихией огня в печах. А в пересменку возле них наро-
ду полно. Вот она и пришла.

— Арина Павловна! — закричала крановщица: ей
сверху все видно. — Здравствуйте, Арина Павловна!

И мгновенно вокруг старой женщины, сухонькой,
в подшитых валенках, в ватном пальто давно устарев-
шего покроя, собралась толпа.

— Арина Павловна!

— Здравствуйте! Как здоровье!

— Арина Павловна, привет!

— С выздоровлением!

От сильных рукопожатий Бушуевой стало жарко,
она сбросила на плечи шаль, обнажив коротко остри-
женную маленькую голову. К ней тянулись руки,
большие и маленькие, жилистые и налитые, со сбиты-
ми пальцами и гладкие, чистые и грязные. Она пода-
вала и правую и левую, отвечая на пожатия. А иной
просто возьмет и подержит ее за локоть, не дожидаясь
очереди.
— Здравствуйте, Арина Павловна...

Желтое лицо ее лихорадочно разрумянилось, смор-
щенные губы, вздрагивая, улыбались, глаза блестели.

— Здравствуйте, товарищи! Здравствуйте!..

Прибежал Кузьма. Они обнялись. Арина Павлов-
на по-матерински провела рукой по его щеке.

— Худеешь? А я думала, толстеть начнешь.—
И обвела лукавым глазом остальных.— Что же вы за-
гоняли его, покоя не даете?

— Это он никому покоя не дает,— ответил кто-то
одобрительно.

— Ну-ка, где газета? Где редактор? Показывай,
хвастайся! — сказала она Кузьме, и они пошли вдоль
.печей.

— Арина Павловна!.. Здравствуйте!.. Поздравляем
с выздоровлением! — неслось со всех сторон.

— Сколько на свете хороших слов! Вот хоть бы
слово «здоровье»,— медленно произнесла она, сдержи-
вая слезы.— А здоровье-то у меня и кончилось, Кузь-
ма. Я ведь, знаешь, чего встала? Деньги бюллетенные
мне прямо домой присылают. Пришла поблагодарить
за внимание... Ну, где Казаков-то?

Федя выпускал плавку и не слышал шума, подняв-
шегося в цехе. Но, увидев, что Арина Павловна идет к
нему, бросился навстречу.

— Ну, показывай свое орудие борьбы.

Все направились к стенгазете.

— Как живешь, Казаков? Времени не хватает?

— Не хватает, Арина Павловна,— начал сетовать
Федя, но она не дала ему говорить:

— Значит, хорошо живешь!.. Вот я тоже хотела бы
умереть не в постели.

Федя показал стенгазету на стенде против контор-
ки мастеров. Арина Павловна, улучив минутку, шеп-
нула:

— С огняночкой не говорил по душам?

— С кем?

— С Шипковой Софьей...

— А что?

— Ты же обидел ее несправедливо карикатурой...

Федя улыбнулся и нахмурился. Арина Павловна
наклонилась ближе.

— Вон как хорошо продернули бригадира на скла-
де слитков за то, что рабочих матом обижает... Я на
твоем месте поговорила бы с Софьей-то. Успокоила
бы. Да к газете бы привлекла. Она девица грамотю-
щая...— И совсем тихо Арина Павловна добавила: —
Тебя любит.

Федя принял это за шутку. Ему льстило, что он
идет рядом с Ариной Павловной, которую приветству-
ют все встречные. Она любимица в цехе. Может, ко-
гда-нибудь и Федю все будут так же любить? Все!

Назавтра стало известно, что Арина Павловна про-
была на заводе до ночи, взяла план оргтехмероприя-
тий, составленный в свое время общими усилиями, от-
метила выполненное, отобрала те дела, которые за-
висели не только от коллектива цеха, и пошла в заводо-
управление. Ее видели в БРИЗе, в отделе главного
механика. Вечером она поймала главного инженера.
И уже почти ночью ее увезли домой на машине дирек-
тора: ей стало плохо после бурного разговора с ним.

Днем Кузьма Данилович показал редколлегии за-
метку: «Ни при чем. Телефонный разговор».

«Директор завода. Алло! Георгий Алексеевич! Вы по-
чему сами не приходите ко мне со своими претензиями по ваше-
му плану оргтехмероприятий, а посылаете агрессивную Бушуеву?

Баклеев. Нет, что вы! Я ее не посылал. Не знаю, что она
вам говорила, но я здесь ни при чем.

Вот как начальник цеха относится к своему плану оргтех-
мероприятий». А. Бушуева.

— Давайте, я сейчас карикатуру к заметке сде-
лаю! — мгновенно загорелся Костя.

— Сделай. И отдадим в заводскую многотиражку.

Федя огорчился, что заметка не для цеховой газе-
ты. Пошел за другими темами. Цех сверкал зарница-
ми вольтовых дуг. С Федей здоровались. Он чувство-
вал себя у печей хозяином. А когда к нему подходили
с самыми разными просьбами, как к редактору, он
чувствовал себя еще и слугой коллектива. Обращались
к нему пожилые рабочие, мастера, как к обществен-
ной силе, которая может помочь. И он был счастлив.

В раздевалке перед сменой кто-нибудь из злоязыч-
ников начинал:

— Дом-то наш ОКС, наверно, приурочивает к
празднику.
— К какому?

— К столетию со дня рождения директора.

— Нет, не успеют,— ехидно возражал другой.—
Ему самому квартира не нужна.

— Ничего. К тому времени у него правнуки поже-
нятся— им понадобятся квартирки.

— Нынче нашему цеху, наверно, одни балконы вы-
делят: Арина Павловна больна. Она вырвала бы.

— Там, чтоб одного Харитошкина перекричать,
стальное горло надо.

— Ты-то, Казаков, что: заметки писать научился
и успокоился?

— Я?.. Посмотрим!.. Не знаешь начала — не хай
конца! — отрезал Федя.

Но упрек задел его самолюбие. После смены он
кинулся в завком. Люди ждут от Феди действий!

В завкоме никого не застал. Секретарша перепе-
чатывала списки. Он сидел возле нее битый час, веселил
двусмысленными загадками и сумел в конце концов
стащить один экземпляр. Проектный список его успо-
коил. Но вдруг он увидел, что фамилии Наташи Ни-
кулиной нет.

«Надо зайти к ней. Как там она?»—подумал Федя,
но в этот вечер не попал: отправился смотреть строй-
ку дома, а по дороге застрял.

И почему это он остановился у Любиного окна?
Ведь шел по другой стороне улицы, мимо пожарной
команды. Но какая-то неведомая сила подтолкнула
Федю к дому Крутых. Любино окно светилось как-то
необычно. «Люминесцентную лампу завела»,— дога-
дался он, замедлил шаги и остановился: не мог вспом-
нить, как правильно выговаривается слово «люминес-
центная».

Загляделся. Окно — прямоугольный осколок солн-
ца, только чуть голубоватого. Представил в этом
солнце Любу в ярком платье. Что она сейчас делает?
Читает? Или переписывает ноты? Говорят, разучивает
партию Ольги из «Евгения Онегина». А может, просто
сидит без дела на своей тахтенке, обняв колени, и ску-
чает: Павел-то на работе.

В эту минуту на занавеске мелькнула тень Любы.
Она подошла к самому окну. Зачем? Догадалась? По-
чувствовала, что у палисадника торчит замерзающий
Федя? Он даже пригнулся за изгородью: вдруг рас-
пахнет занавеску и заметит его?

Люба раскинула руки, поправляя штору на окне.
А Феде показалось, она зовет его, раскрыв объятия.
Здравый смысл говорил: это глупости, фантазия. Но
обуздать фантазию не было сил.

Представил себе: вот он входит сейчас в дом по
зову Любы. Она говорит: «Федя, милый, я разочаро-
валась в Павле!» Федя берет ее за руки: «А я знал и
верил, что так и будет!» Он кружит ее по комнате, за-
литой лю-ми-не-сцен... тьфу! Просто дневным светом.
Солнечным светом!

Они говорят обо всем, обо всем. Так, для начала.
О том, что Люба должна быть комсоргом, да, да, она
самая подходящая кандидатура... О саламандровых
сталях... Об Арине Павловне, самой справедливой
женщине на заводе...

Как любили друг друга Прохор и Салима из сказ-
ки Арины Павловны!

А потом Федя с Любой садятся в обнимку, и он
говорит ей. Что говорит?..

Пробирал озноб. Мороз на улице — минус три-
дцать два. Редкие прохожие пробегали мимо, не за-
мечая Федю.

Он говорит Любе о том, как любит ее, и говорит не
так топорно и спотыкливо, как в прошлый раз.

А как? Как?

Да вот хотя бы стихами Кости. Пусть они чуть
шутливые. Потом придут свои, настоящие, хорошие
слова.

Раскачивая дощатую ограду, Федя шептал окоче-
невшими губами:

От жажды целовать тебя я в пламени любви
Сгораю, будто ранен в танке подожженном:
Ни выйти, ни позвать друзей последним стоном,
И танк я не хочу остановить!

Взорвусь, герой, на бруствере окопа,
Останусь жить в сердцах однополчан...
Скорей скажи: меня ты любишь, остолопа,—
И мне идти не надо на таран!..

Кто-то хлопнул его по плечу?

— Чего забор ломаешь? Почему к нам не захо-
дишь?
Обернулся — и подкосились ноги: перед ним стоял
Василий Иванович. Как объяснить ему свое дежурство
у Любиного окна?

— Какая хорошая... эта лампа... дневного света!..

Но Василий Иванович не улыбнулся, не глянул
хитренько. Он стоял, пряча нос в воротник; шапка на
бровях, руки в карманах.

— Ты слыхал? — Он медленно разомкнул губы.—
Арина Павловна скончалась.

Как будто только сейчас Федя почувствовал лютый
мороз. Он весь оледенел. Василий Иванович обнял его
рукой за поясницу и долго не мог сдвинуть с места.

— Зайдем к нам. Да не к Любови... Ко мне.

Очнулся Федя только в коридоре, когда его обдало
теплом и послышался добрый голос Александры Пет-
ровны:

— Феденька, родимый! Сколько лет, сколько зим!
И каким это путним ветром тебя занесло? Раздевайся
скорее, у меня чай готов, пирожки. Водочки поднесу,
с мороза хорошо.

— Бушуева померла,— сказал Василий Иванович.

Стягивая валенок, старик никак не мог управиться
и несколько минут сидел на сундуке, согнувшись, пря-
ча лицо, стискивая ногу непослушными пальцами.

Александра Петровна всплакнула.

— Царство ей небесное, отмучилась, голубушка...

— Что значит — отмучилась? — тихо возмутился
Василий Иванович.

— А как же? Радостей-то у ней было — всего один
завод...

Александра Петровна собрала ужин на кухне.
Федя сидел боком к столу, лицом к двери: ноги под
кухонным столом не умещались. Он что-то ел и пил,
не ощущая вкуса. Знобило. Василий Иванович тихо
рассказывал про Бушуеву. Федя, не шевелясь, слушал
и почти ничего не слышал. Было жаль Арину Павлов-
ну; в голове не укладывалось, что теперь уже никогда
не зазвучит ее непримиримый голос.

Он вздрогнул, когда Василий Иванович спросил
жену:

— А что Любовь?

— Хандра одолела,— ответила Александра Пет-
ровна.— Сегодня опять слова не сказала. Позвать?
— Не трогай! — остановил Василий Иванович.—
Пусть...

Федя с благодарностью посмотрел на него.

* «
*

Выйдя на площадь перед заводом, Федя был по-
трясен.

От стен старенького клуба до заводских ворот и в
близлежащих улицах — люди, люди и люди. Пар ды-
хания вился легкими облачками над морем голов.
Настойчиво и жалобно звенели трамваи, медленно
пробиваясь в толпе, которая неохотно расступалась
перед вагоном и смыкалась снова.

Небо в плотных тучах нависло над площадью. Без-
ветренно. Опали флаги на крыше клуба, над входом в
завод. Кран на стройке Дворца культуры — то ли ис-
портился, то ли просто не работал — положил стрелу
на некрашеную крышу и замер.

Из распахнутых дверей клуба столбом валил пар.
Оттуда доносился мужественный голос медных труб:
«Вы жертвою пали в борьбе роковой...» На площади
слышалось сдержанное поскрипывание снега: люди
тихо переминались с ноги на ногу. Стужа пронизывала
до костей.

Федя попытался протолкаться сквозь толпу к две-
рям, туда, где в маленьком зале лежала на возвыше-
нии Арина Павловна. Представил себе ее строгое
лицо, сомкнутый рот, старые руки. Увидел это так
ясно и отчетливо, будто стоял у гроба в почетном ка-
рауле.

Но чем дальше он продвигался, тем плотнее и плот-
нее стояла толпа, а за сотню метров от дверей уже
невозможно стало протискиваться. Федю сдавили.

Люди тихо плакали. Трубы оркестра пели скорбно
и сурово.

Почему все пришли сюда? Ну, он, Федя, это понят-
но: он с Ариной Павловной — члены одной партийной
организации, она его старший товарищ, во всяком
случае, близкий человек! Понятно, что пришли все
коммунисты цеха. А другие? Почти весь завод. Тысячи
людей! Они тоже любили Арину Павловну? И Федя
почувствовал ревность, он понял, что Арина Павлов-
на для него — очень близкий человек. Уж, конечно,
ближе, чем вон для той, рыжей. Ну чего она плачет?
Экая дура!..

Ему удалось протиснуться еще немного. Да это же
Сонечка!.-.

Со слезами она посмотрела на Федю, словно жда-
ла: он ее утешит. И Федя с трудом протянул в толпе
руку, ласково притронулся к девичьему плечу.

По толпе прокатился короткий тяжелый вздох.
Люди подались в сторону, расступились. Федю толк-
нули, он едва устоял на ногах. Сейчас он оказался у
самого края. Поднял глаза.

Из клуба, сутулясь, глядя в землю, без шапки вы-
шел Кузьма Данилович. На черной бархатной подушке
он нес боевой орден Красного Знамени, старый, без
ленточек. Вслед за ним Василий Иванович нес трудо-
вой орден с голубой лентой. Кто-то еще — медаль за
труд. Потом понесли венки. Слезы застилали глаза у
Феди. Глядя на неширокую дверь, он ждал, когда по-
явится гроб. Но оттуда все выносили венки — из жи-
вой хвои, перевитые алыми лентами, большие, неуклю-
жие, самодельные.

Наконец показалось что-то красное. Федя утер гла-
за. Нет, это был еще не гроб. Несли крышку. И лишь
за нею на плечах ветеранов завода выплыл обитый
кумачом гроб. Вот он ближе... еще ближе... Федя от-
шатнулся. Он не узнал лица Арины Павловны, серого
до голубизны, сморщенного, с неестественно длинным
носом. Никогда он не видел Арину Павловну такою
спокойной и ко всему равнодушной. Лишь рот реши-
тельно сжат, как при жизни.

На площади ждал грузовик, устланный коврами,
взятыми из клуба и кабинета директора. Грузовик был
обвит красными и черными лентами. Но гроб понесли
на руках. Федя бросился следом и оказался возле са-
мой машины. Процессия двинулась. Споткнувшись
обо что-то, Федя ухватился за край раскрытого кузова,
на котором лежала крышка гроба; так, держась за
край, он и потащился, оглушаемый величавым и пе-
чальным громом духового оркестра.

Смерть близкого, дорогого человека заставляет
думать о своей жизни. Вот он, Федор Казаков, идет
за гробом старой женщины, идет, как все, как многие
сотни людей. А когда умрет он, Федор Казаков, мно-
гие ли пойдут за его гробом?..

Медленная, темная и молчаливая людская река
текла по прямым улицам холмистого Свердловска.
Тяжело ступали ноги под тягучие звуки музыки.
Скрипела окованная снегом мостовая.

Мелкой солью посыпал снежок. Сухие искры под-
белили дорогу и головы несущих гроб. Федя глянул на
лицо Арины Павловны и увидел запорошенные снегом
глазницы.

Смерть.

Стало холодно на сердце. Обернулся назад: про-
цессия, растянувшись бесконечной лентой, поднима-
лась в гору.

Мороз жег щеки, скулы, уши. В тишине, казалось,
утонули все шумы города* Не сигналя, проезжали
встречные автомобили; трамваи замедляли ход. Толь-
ко медные трубы оркестра пели, не переставая, возве-
щая о горе. Прохожие останавливались, уважительно
оглядывали процессию. И, как никогда в жизни, Федя
чувствовал свое сродство со всеми идущими сейчас по
улице, со всеми, кто остался у печей, в цехе, на заводе...

Над могилой произносили речи.

— Дорогие товарищи! — сказал Баклеев.— Ушла
от нас дорогая, незабвенная Арина Павловна Бу-
шуева...

Длинную речь сказал от имени цехового комитета
Светличный. Его громкий, как на митинге, голос дол-
го оглашал кладбищенскую тишину:

— Она являлась нашей любимицей, и поэтому мы
все прибыли сюда, чтобы засвидетельствовать наше
глубокое уважение и произнести последнее «прости».
Пусть пухом ей будет уральская земля. Память о ней
навсегда останется в наших сердцах...

Потом говорил Костя Свирчевский. Федя знал, что
Косте не хотели давать слова, но Кузьма Данилович на-
стоял на этом. Бледный, нахмуренный, не откидывая
пряди, упавшей на мрачно сверкавшие глаза, Костя
прочитал стихи Щипачева «Павшим»:

Не потому ли я живу,
Что умерли они...

Чеканя слова, Костя читал со сдавленной горечью,
и все затаили дыхание. Голос его чуть вздрагивал в
начале каждой строфы, затем твердел. Последнее
четверостишие он произнес клятвенно:

Чем им обязан — знаю я.

И пусть не только стих,—
Достойной будет жизнь моя
Солдатской смерти их.

Некоторые потом говорили, что было неуместно чи-
тать на могиле стихи, что смерть Бушуевой не имеет
никакой связи с павшими в боях. А Федю стихи трону-
ли за сердце. Он пробрался к Косте и молча пожал ему
руку — за те чувства, которые Костя сумел выразить.

Костя, поняв его, ответил на рукопожатие.

Потом Федя опять увидел Сонечку. Заплаканная,
опухшая от слез, она была очень некрасива. Захотелось
подойти к ней, сказать что-нибудь ласковое. Она доб-
рая, хорошая. И любила Арину Павловну, как, может
быть, любил один Федя. Вспомнились слова Арины
Павловны: «Любит она тебя». И Федя в замешатель-
стве отвернулся от девушки.

Когда все окончилось, Федя и Костя вместе вышли
с кладбища. Долго молчали. Прозябли, нахохлились,
сгорбились, словно несли на плечах тяжелый груз.

Проходили мимо пивной, чуть задержали шаг.

Костя сказал тихо:

— Знаешь что? Давай не будем сегодня пить: она
не любила, когда мы пьем.

— Давай!—порывисто согласился Федя.

Пошли дальше. Их нагнал мальчишка. В треухе на-
бекрень, с портфелем на ремешке через плечо, разго-
ряченный и сияющий, он затараторил, утирая нос боль-
шой варежкой:

— Дядя Федя! Дядя Федя! А я вас ищу целый
день! Пришел в общежитие, говорят, вы в школе. По-
бежал в школу, говорят, ушли на кладбище. Побежал
на кладбище, а тут смотрю, вы идете! Достал!.. Поку-
пайте железную дорогу!

Он не сразу смог расстегнуть портфель: истертый,
видно, что на нем катались с ледяной горки. Потом по-
рылся в учебниках и извлек большую фотографиче-
скую карточку.

Гладко причесанная, с опущенной на грудь косой,
Марианна смотрела с карточки грустно. Федя никогда
не видел ее такою, и, пожалуй, именно это необычное
выражение лица, всегда веселого и задорного, застави-
ло его без колебаний взять фото. Он купил мальчишке
шоколадку и заверил, что обещание выполнит: в получ-
ку разорится на железную дорогу.

Братишка Марианны, довольный, отправился до-
мой. Федя прикидывал, как ему выйти из финансовых
затруднений: электрическая дорога стоила почти четы-
реста рублей, а он наметил себе купить ботинки.

«Наплевать! Похожу в валенках, но слово сдержу!»
Костя взял фотокарточку Марианны и теперь по-
сматривал то на нее, то на Федю. Потом мрачно, поч-
ти зловеще, словно предостерегая от несчастья, загово-
рил стихами:

Еще ничья рука земная,
По милому челу блуждая,
Таких волос не расплела;
С тех пор, как мир лишился рая,
Клянусь, красавица такая
Под солнцем мира не цвела...

— Дай сюда!— сердито перебил его Федя.— В «Де-
моне» сказано не «мира», а «юга»!—И, пряча портрет
за пазуху, оправдался:..— Это не мне.

Но дома он спрятал фотографию на дно чемодана.

ГЛАВА 17

С тех пор как отец Антона Драчева овдовел, ха-
рактер его, по мнению сына, испортился. Отцовское
брюзжание с каждым годом становилось невыноси-
мее, и только выдержка спасала Антона от ссор.

Надевая утром галстук, отец нервно крутит шеей.
Узел не завязывается аккуратно, и отец бросает гал-
стук обратно в ящик письменного стола. Там и носо-
вые платки и носки — чистые и грязные вперемежку.

— Тьфу!.. И когда только ты, Антошка, женишься?

Антон старается не замечать раздражения отца.
Складывая в коробку пылесос после уборки, он отве-
чает полусерьезно:

— Во-первых, я не хочу, чтобы моя жена гладила
твои галстуки. А во-вторых, боюсь твоего соперниче-
ства.

— Пошляк! — беззлобно ругается отец. — Неуже-
ли ты считаешь, что мне нужна какая-нибудь девчон-
ка? Я женился на простой работнице в двадцать лет и
прожил с ней двадцать девять!... И вот уже три года
вдов и за это время не посмотрел ни на одну женщину!
Просто я тебе мешаю. Что ж мне? Уехать? Бросить
завод, который я строил, на котором сам человеком
стал и детей сделал интеллигентными?.. Не будет! Ты
сам себя хоронишь, сам! Когда ты знакомишься с де-
вушкой, то первая твоя мысль: достойна ли она тебя?
Обыватель! Вокруг тебя нет дружного коллектива, в
котором в конце концов нашлась бы одна... Да разве
я так, по-твоему, жил, когда был молодым? Коллектив!
Веселая компания! Каждый день дом полон народу!
Вечеринки, субботники, культпоходы. «Синяя блуза»,
смычка с деревней! Знакомые! Друзья!.. А там, гля-
дишь, и серьезное, большое чувство: лю-ю-юбовь! —
произнес старик растроганно, воздев руки и печально
склоняя голову. Но потом забрюзжал снова: — В кого
только ты уродился, этакий мещанин, этакий бело-
ручка!..

Не дожидаясь конца длинной речи, Антон, угрю-
мый и злой, без завтрака ушел на завод. Это еще куда
ни шло: «Мещанин, белоручка!» Бывало отец и так
выскажется: «Родил единственного сына, и тот ско-
тина...»

— Свирчевский! Что не докладываешь, как дела с
реле?

Костя, безошибочно угадав настроение своего на-
чальника, сделал строгие глаза.

— Все будет в порядке! После обеда доложу, не
волнуйтесь! А сейчас напряжение на третьей печи ба-
рахлит.

— Упало? Почему я об этом не знаю?

— Нет, напряжение нормальное. Но сталевар что-
то сомневается. Сейчас сбегаю проверю. Один момент!

И постарался побыстрее убраться с глаз долой, а
то энергетик придерется еще к чему-нибудь.

Голодный Антон кое-как дотянул до обеда. В сто-
ловую пришел раньше всех. Наташа, в белом халате
без единой морщинки, проверяла, все ли объявленные
в меню блюда приготовлены и в должном ли количест-
ве. В столовой ввели самообслуживание, округленные
цены, и она очень заботилась, чтобы новый метод ра-
боты был во всех отношениях лучше, удобнее для по-
сетителей. Глядя в сторону, Антон спросил, лишь бы
разрядить напряженность — неудобно двум старым
знакомым стоять почти рядом и молчать:

— Как ты живешь, Наташа?

— Спасибо,— ответила она, карандашом исправ-
ляя ошибку в ценах.

— Ты, наверное, на меня очень сердишься? Я до
сих пор тебе ничего толком не объяснил.

— А что объяснять? Насильно мил не будешь, —
сказала Наташа и печально улыбнулась.

Антон заметил, что она похудела, но только похо-
рошела от этого: глаза стали ярче, подбородок острее
и энергичнее, все лицо одухотвореннее.

— Ты так и не поступила на курсы?

Наташа хотела ответить что-нибудь вроде: «Завы
столовых тоже нужны», — но уловила в голосе Антона
сердечную нотку. Поэтому сказала отзывчиво:

— Мечтала о хорошей специальности, Антон Гав-
рилович. Но у меня Сережа на руках, вы же знаете.
На стипендию вдвоем не проживешь...

С подносами в руках подошли Пономарев и Свет-
личный. Михаил Савватеевич по-хозяйски, как муж
главного повара столовой, начал выбирать блюда.
Антон присоединился к ним, и через минуту они обе-
дали за ближним столиком.

Антон нет-нет да и поглядывал на Наташу. Нача-
лось самое горячее для нее время — у стендов с блю-
дами выстроилась очередь. «Трудно ей живется»,—
подумал он и устыдился, что до сих пор не объяснил
ей свое душевное смятение, когда узнал о гибели ее
мужа. «Надо было не бежать, а сказать ей все. Нема-
ло таких случаев: фронтовой друг погибшего женится
на его жене, заботится о его семье, — рассуждал Ан-
тон.— Что в этом плохого? Скотина я! Даже если бы
и не было любви, все равно ты жене однополчанина
обязан помогать, должен стать верным товарищем».

Павел перехватил взгляды Антона. Усмехнулся:

— Что, не ржавеет старая любовь?

Антона передернуло: слишком о многом Павел до-
гадывается. Правда, Антон раньше и не скрывал пе-
ред людьми своих симпатий к Наташе. Кто-нибудь рас-
сказал Пономареву?
— Не путайся с ней: примитивная баба, — посове-
товал Павел.

Антон покраснел от гнева.

— Что ты в ней нашел хорошего? — продолжал Па-
вел. — Пшенная каша!

— Не болтай пошлостей! — мрачно оборвал его
Антон.

— Что? Неправда?

— А ты откуда ее знаешь?

— Оттуда же, откуда и ты! — засмеялся Павел.

— Дурак!

Антон вспомнил, как осенью они компанией соби-
рались идти к Наташе: «Но Павел тогда, кажется, не
дошел? А может быть, врал, что не дошел? Может
быть, даже ночевать остался? Ну, нет!.. Спросить?
Неудобно!»

Павел докончил обед и ушел в цех. Когда его вы-
сокая фигура скрылась за дверьми столовой, Светлич-
ный покачал головой и неодобрительно потер подбо-
родок.

— Нехорошо, товарищ Драчев, так грубо говорить
с обер-мастером! Что это вы ему на «ты»? Да еще бра-
нитесь! Он же руководитель в цехе!

— А мы с ним приятели,— отговорился Антон,
думая о Наташе.

— Тем хуже!—Светличный понизил голос и, при-
курив, быстро погасил спичку, словно боялся, что
обожжет пальцы.— Панибратские отношения с руко-
водителями никогда не доводят до добра. Уверяю
вас! Поверьте человеку, который искренне вам симпа-
тизирует.

— Он говорит гадости!

— Он шутит, — поправил Светличный.

Антон подумал: уж что-то слишком часто последнее
время Светличный изъясняется в симпатиях ко всем.

После обеда Антон подошел к Наташе, сам не зная,
что хочет ей сказать. И никак не мог вспомнить ка-
кие-нибудь курсы при заводе или в городе, чтобы по-
советовать Наташе поступить на них.

— Антон Гаврилович, правда, что ваш друг Поно-
марев ухаживает за Марианной Сергеевной? — спро-
сила Наташа доверительно.

Она спросила это так заинтересованно, просто и да-
же развязно, что Антон растерялся. Уж не прав ли
Павел? Женщина, которой до Павла нет никакого де-
ла, так не спросит.

— Не знаю,— пробормотал он, отвел глаза, даже
прикрыл их, а лицо ее так и стояло в глазах. Но та ли
это Наташа, которой он был увлечен? Или она уже
другая?

Ушел в свою конторку пасмурный и долго думал:
«Дурацкая жизнь! Работаем вместе, а друг друга не
знаем».

Вскоре к нему зашел Кузьма. С чего бы? Веселый,
шутит:

— Ты знаешь, что наши толкуют о заказе Акаде-
мии наук? Ученые, говорят, хотят сделать такой ка-
нат, чтобы можно было связать любых поджигателей
войны и в любом количестве. Видишь, о чем народ меч-
тает!

А потом вдруг спросил, как Антон собирается отве-
чать стенной газете.

Выяснилось, что Антона пропечатали. За что? За
то, что агитколлектив работает формально. Да, да! Все
на месте: и беседы, и лекции, и читки газет — ни к чему
не придерешься. Но скучно, оторванно от жизни цеха,
от интересов рабочих. Антон кинулся было в цех по-
смотреть газету.

— Погоди! — остановил его Кузьма. — Полдня не
удосужился, еще цолчаса потерпи.

Нехотя Антон повиновался. Что Кузьме нужно от
него? Недавно Антона и еще двух агитаторов хотели
слушать на бюро, потом отложили. А теперь придума-
ли какой-то формализм.

Кузьма заговорил горячо и быстро. И у Антона та-
кое ощущение, будто он под пулями, на голом месте,
укрыться негде. Знает ли Антон, что шепчут в цехе о
смерти Бушуевой? Сжили старуху со свету за критику.
А что сделал Антон, чтобы развеять эти басни? А по-
чему агитколлектив за полгода ничего не сделал, что-
бы сильнее увлечь людей специальными сталями для
Академии наук? Для чего нужны в наше время такие
сплавы? Как развивается наука и техника, в каких ме-
таллах нужда, какие металлы понадобятся в недале-
ком будущем? А какое у него, Антона, мнение по пово-
ду предлагаемой сталеварами новой формы электро-
печи — переменить цилиндрическую на коническую?
Даст эффект или не даст? Должна ли техника разви-
ваться путем творчества низов, масс? Или только по
указаниям сверху, силами ученых мужей?.. А что ду-
мает Антон о стиле руководства в цехе? Меняется он
или не меняется и правильно ли меняется?..

Терпение Антона быстро истощилось.

— Что ты ко мне пристал? Что ты от меня хочешь?
Я в цехе энергетик. А ты спрашиваешь так, будто я за
все отвечаю!.. Дали мне партийное поручение — я вы-
полняю. Плохо? Проверьте, поправьте, освободите!

Кузьма встал бок о бок, почти касаясь Антона, ко-
торый сидел, ссутулившись, положив локти на колени.
Антону виден пояс Кузьмы под распахнутым пиджа-
ком, заметно, как в карманах брюк шевелятся нерв-
ные пальцы. Слова Кузьмы падали на Антона сверху.
Они казались бы жалостливыми и даже задушевными,
если б не их горький смысл.

— Вот ты како-о-ой! — протянул Кузьма. — А я,
признаюсь тебе откровенно, все мечтал, что ты меня
поддержишь! Мне, знаешь, казалось, что инженер,
сын рабочего, всегда должен быть мозгом рабочего
коллектива, а так как этот инженер — коммунист, то и
душой коллектива. В древности на Руси инженеров
называли розмыслами. Читал?.. А ты, значит, из тех,
кто трудится за заработную плату и партийность свою
оправдывает несением...— Кузьма ядовито произ-
нес слово «несением»,— поручений партийной орга-
низации?

— А ты не за зарплату работаешь?-—спросил Ан-
тон и усмехнулся в сторону.

— Вряд ли, — отговорился Кузьма. — Мастером я
получал до двух тысяч и больше. А сейчас — восемь-
сот... Но что тебе обо мне заботиться, когда ты о себе
подумать не хочешь?.. Давай о деле. Первое: собе-
решь агитационный коллектив. Обсудите заметку в
стенгазете.

— Всякие оболтусы пишут, а нам опять заседать?

— Оболтусы они или нет, этот вопрос можешь вы-
нести на ближайшее партийное собрание. Мое мнение
ты знаешь. В данном случае обсудите заметку Васи-
лия Ивановича Крутых. С ним самим сначала побесе-
дуй, он тебе еще об опасности омещанивания скажет.
— При чем здесь мещанство? — Антону вспомни-
лись слова отца.

— Это другой разговор. Подозреваем, что при ро-
сте материальных благ отсталость сознания, форма-
лизм в идеологии ведут к обывательщине. Мы как-ни-
будь об этом специально с тобой потолкуем... Второе,—
продолжал Кузьма, — сталевары ждут: электропита-
ние печей надо усилить. Распоряжение по цеху есть
пересмотреть схему. Почему не выполняешь? Хочешь
провалить металл для Академии наук?

— Об этом нечего мне напоминать! Я свое дело
знаю!

— Очень хорошо! И третье: займись изучением сти-
ля руководства в нашем цехе. В конце апреля обсу-
дим это на бюро. Тебя будем просить принять участие.

Антон не удержался от ухмылки:

— И твой стиль тоже?

— Да, и мой,— просто ответил Кузьма.— А так
как я тебя обязан воспитывать, то прошу: почитай —
нет, не книжку какую-нибудь, не бойся!— почитай за-
писки своего монтера Свирчевского — толстая клеен-
чатая тетрадь...

— В порядке проверки?

— Нет, для размышлений.

— Что, философия?

— Нет. Литература.

Настроившись на недружелюбный лад, Антон уже
не мог не иронизировать, усмехался и сам не улавли-
вал в словах Кузьмы иронии.

— Литературный вечер устраивать собираешься?
Обсуждать новоявленное дарование?

— Нет,— медленно ответил Кузьма.— Это не ли-
тературное произведение. Так, записи о судьбах неко-
торых людей. Почитаешь и поразмыслишь, какая у нас
с тобой судьба... Ты когда-нибудь задумывался о том,
сколько человек пойдет за твоим гробом, подводя итог
твоей жизни?

— Если хорошо организуете похороны...

Взглянув на часы, Кузьма неожиданно попро-
щался и заспешил куда-то, коротко пожав Антону ло-
коть.

— На похороны повесток не рассылают, — сказал
он. — Ну, будь здоров!
# *

*

Антон долго выжидал, пока медпункт опустеет. За-
глядывал несколько раз. Наконец зашел в кабинет
врача.

— Марианна Сергеевна, говорят, у вас есть какие-
то записки Свирчевского?

— Они вас тоже заинтересовали? — спросила Ма-
рианна, вынимая из стола клеенчатую тетрадь.— По-
моему, ничего любопытного.

— Порошин заставляет прочитать.

Лицо Антона нравится женщинам, но не будит
никаких эмоций. С Антоном приятно поговорить, но
не возникает желания узнать, что это за человек, чем
он интересуется, как живет. Он всегда ровен, в. гла-
зах одно и то же выражение серьезности. Для Мари-
анны он только энергетик цеха. Конечно, она знала,
что Антон руководит агитационным коллективом,
знала, что он холост. Но больше ничего.

— Расшевелил, значит? — Марианна приветливо
покачала головой, улыбнулась. — Кузьма может! Вы
с ним не дружите?.. Я его знаю много лет. На фронте
он был любимцем всех танкистов, в институте вечно
тянулись к нему самые интересные студенты... Вы
не вместе учились? Нет? Нам давно надо было вы-
брать его парторгом. Вы замечаете, как все у нас ожи-
вилось?

— Да-а... — неопределенно протянул Антон.

Когда нечего сказать, и «да» хорошо. Он видел,
что Марианна возбуждена: чуть ярче, нежели всегда,
румянец на щеках, глаза светятся, она разговорчива,
одета с продуманным изяществом, тщательнее уло-
жены волосы. Она влюблена, это несомненно.

«В кого же? Конечно, в Пономарева, — подумал
Антон, и ему стало немножко обидно: холостяка всег-
да обижает, если красивая женщина влюблена в дру-
гого. — Пономареву хорошо! Живет в полную силу,
ничто над ним не висит, ничто не тяготит его! Ставь
перед собой цель и добивайся ее!»

А у Марианны мелькнула мысль: Антон — рых-
лый студень, ничто его не волнует. И она попробова-
ла расшевелить его.

— Вы согласны, раньше в нашем коллективе все
было чинно, прилично и, я бы сказала, серо? Толька
покойная Бушуева вносила оживление. А сейчас, если
не считать равнодушных ко всему кисляев...— Она еле-
удержалась, чтобы не сказать «таких, как вы»,—
сейчас все что-то делают, к чему-то стремятся. Люди
не только по-хорошему раскрываются, — они уже спо-
собны на широкое движение души. Я очень люблю,
когда человек может запросто сделать что-то необык-
новенное... Представьте себе: сталевар Федя Каза-
ков вдруг ни с того, ни с сего подарил моему двою-
родному братишке электрическую железную дорогу.
С ума парень сошел! Потратил триста — четыреста
рублей на почти незнакомого мальчишку, который
ему чем-то понравился... Люблю такой размах! Ши-
рокая душа! Не всякий способен!.. Вы читаете нашу
стенную газету? Я каждый раз прочитываю от строч-
ки до строчки. Столько сейчас в нашем коллективе
жизни! Самые пассивные, казалось бы, люди ожили!
Кузьма хоть кого расшевелит! И самой хочется сде-
лать что-то значительное... Ай, да что с вами гово-
рить, у вас душа мертвая! — неожиданно закончила
она.

Антон сослался на срочные дела и вышел.

В словах Марианны он заподозрил сговор с Кузь-
мой. Когда человек что-нибудь скрывает от коллекти-
ва, у него повышается мнительность. «Может, они
меня еще перевоспитывать начнут? Интересно, в ка-
ком направлении? — думал Антон. — Посмотрим, что
из этого получится».

❖ ❖
*

После работы Марианна отправилась в образцо-
вое общежитие.

Дверь в комнату номер шесть была чуть-чуть при-
открыта. Марианна задержалась. Что с тобой, Мари-
анна? Подслушивать бессовестно!..

В комнате гудел незнакомый голос.

— Ешь, Федька, колбасу! Не корчи аристократа!
Ведь знаю, один чай глушишь, по принципу: пятьде-
сят стаканов заменяют сто граммов колбасы.

— Не хочу, — отвечал Федя. — Убери! Сказал, не
хочу, значит, не хочу!.. Ты лучше вот объясни: задач-
ка не получается.
Павла, кажется, нет дома. Марианна почувствова-
ла облегчение. А может быть, он сидит и молчит?
Она подождала. Но в конце коридора кто-то показал-
ся, она проворно постучала в дверь.

Федя сидел за столом, заваленным книгами и тет-
радями. Рядом Костя.

— Здравствуйте, мальчики!

Всегда проще владеть собою, когда видишь, что
другие смущены. Расстегнула шубку, села, положила
перчатки на стол.

— Я, Федя, пришла серьезно поговорить с вами...

— Мне уйти? — с готовностью спросил Костя.

— Можете остаться. Федя, чего ради, с какой это
стати вы купили Аркашке железную дорогу?

Федя молчал, потупившись.

— Не хотите отвечать? Ну, дело ваше. Я требую,
чтобы вы немедленно взяли ее обратно! Никто вам не
позволит баловать чужих детей! Аркашка нахватал
двоек, мы его даже в кино не пускаем, пока не испра-
вится. А вы ему дарите такую дорогую вещь!..

Она хотела говорить строго, и в то же время ее не
оставляло подозрение, что за этим подарком кроется
что-то непосредственно касающееся ее. Поэтому голос
ее не звучал внушительно. Федя смотрел на нее
умоляющими чистыми глазами. Его невозможно бра-
нить! На лице растерянность. «Марианна Сергеевна!
Не ругайте меня, я не сделал ничего плохого»,—
просил его взгляд.

Костя отвернулся, чему-то ухмыляясь, потом стал
тихонько насвистывать старое танго: «Вам возвра-
щая ваш портрет, я о любви вас не молю...»

— Ну, что ж вы молчите, Федя? — Марианна
улыбнулась.— Мой храбрый спаситель...

— Да вот Костя вам все объяснил...

— Костя? — Марианна ничего не понимала.

— А я ничего не говорил, — возразил Костя.—
Я молчу, как рыба об лед. Х-хе-хе!..

— Мальчики! — Марианна встала и начала мед-
ленно застегивать шубу. — Я пришла не для того, что-
бы слушать ваши упражнения в остроумии. Не хоти-
те, как хотите. От вас, Федя, во всяком случае, я этого
не ожидала! — Схватив перчатки, она резко поверну-
лась, чтобы уйти.
— Марианна Сергеевна! — Федя загородил ей
путь.— Не обижайтесь. Я все расскажу.

Признаваясь, что когда-то пообещал Аркаше за
хороший портрет Марианны железную дорогу, Федя
вытащил этот портрет из чемодана, показал. Мариан-
на предназначала его для Павла. Конечно, ее само-
любию было приятно: такой славный парень, как
Федя, влюблен в нее. Она испытывала к нему участие
врача к больному, и это, быть может, сказалось бы в
жесте, в ласковом слове, если б не Костя, который
стоял у окна, вертел в пальцах карандаш и насмеш-
ливо поглядывал то на Марианну, то на Федю.

Наступило неловкое молчание. Никто не знал, что
теперь говорить. Костя, пробормотав: «Я сейчас вер-
нусь»,— вышел из комнаты.

— Чудак! — произнесла, наконец, Марианна.—
Сказал бы мне прямо, и я подарила бы тебе такую
карточку.— Помолчав, она добавила:—Давай, Федя,
разделим расходы на этот подарок пополам.

Сказала и поняла по оскорбленной гримасе Феди,
что допустила бестактность. В комнате густел полу-
мрак. Федя сжал вихрастую голову кулаками, искоса
поглядывал на Марианну. Она ходит на свидания с
Павлом? И он, конечно, уже целовал ее глаза, ласкал
ее тонкие волосы?

Но разве Павел достоин ее?

И Федя подумал, что совершил непоправимую
глупость. Это он познакомил .Павла с Марианной, он
намекнул ей, что Павел в нее влюблен. Федя смотрел
в застывшее окно, за которым зажглись уличные ог-
ни. Морозные узорц на стекле, подсвеченные снару-
жи, блестели и сверкали, причудливо переплетаясь.
Словно густая чаща хвойного леса встала перед ним:
ветви сосен, елей, пихты, пушистые и нежные, закры-
вали даль. Ничего не видать!

Думая, что понимает его смятение, Марианна то-
же молчала. Подошла к зеркалу шкафа, стянула
ажурный полушалок с головы, поправила волосы.
Федя повернулся и перехвалил ее взгляд; она смот-
рела на галстук, висевший на спинке кровати.

— Красивый, правда? — спросил он.

— Очень! — Марианна взяла галстук в руки.—*
Павел умеет одеваться со вкусом.
Она примерила галстук перед зеркалом и улыбну-
лась.

Он не стал разубеждать ее. Галстук подарила
Феде Сонечка, в память начала совместной работы в
стенгазете. И снова мысль о том, что он совершил
глупость, если не преступление, заставила его содро-
гнуться. Но разве он трус или бесчестный человек?
Нет, он сможет сказать! Он должен сказать! И обяза-
тельно скажет!

С напускным равнодушием Федя спросил наивно:

— Марианна Сергеевна, вы любите Павла?

Она ответила не сразу, посматривая через зер-
кало:

— Люблю. Почему ты спрашиваешь?

— Да так. Ничего. Просто я его знаю лучше,
чем вы.

— Ты хочешь сказать, что Павел не такой, каким
кажется? Я это хорошо понимаю. Но разве нельзя
перевоспитать человека? Тем более, он сам готов ис-
править свои недостатки.

Федя молчал.

— Он собирается на мне жениться? — осторожно
спросила Марианна.

От такого бесстыдного вопроса Феде стало нелов-
ко, сразу пропал всякий интерес к разговору, исчез-
ло ощущение вины. «Все медики — циники»,— вспом-
нилось вычитанное где-то, и он сказал с равнодуш-
ным озорством:

— Вообще-то он собирался жениться на Любе.

— На Любе Крутых? Вот как! — неестественно
удивилась Марианна.— Что ж, спасибо за сооб-
щение.

И тут она спохватилась: не слишком ли много
этот мальчик знает? Круто, без всякого перехода, по-
вернула разговор:

— А ты, Федя, хорошо знаешь нашего Антона Гав-
риловича?

— Драчева? А что?

— Да так... Интересный человек. В нем есть что-
то недоговоренное. Женщинам это нравится.

Сама не подозревая, Марианна коснулась тепе-
решней страсти Феди разбираться в людях. Эту
страсть разжигали в нем и Кузьма и Василий Ивано-
вич. Лишь накануне старик Крутых говорил ребятам
в общежитии: «Раньше люди в нашей стране жили
маленькими коллективами. Возьми деревню. Все друг
дружку знают, кто у кого чаю попил, кто повздо-
рил,— все известно. Там влиять одному на другого
легко: ключики к каждому можно подобрать. А те-
перь в большом городе, на индустриальной работе,
людей тысячи, по нескольку десятков тысяч на одном
заводе. Человек пришел, отработал и ушел, да и жи-
вет он в большущем доме, на сто квартир... Очень
трудно его знать. А не будешь знать, как же его тог-
да втягивать в нашу борьбу, в шевеление наше, кото-
рое общественной жизнью называется? И опять-таки:
не будешь вовлекать, не будешь знать... А именно об-
щественная деятельность делает труд осмысленным,
человек работает уже не за корма, не за рубли, а как
гражданин, ради блага государства, ради блага свое-
го народа, товарищей. Отчего, думаете, мы столько
дел понаворочали в нашем государстве, и за такой
малый срок? Человек гражданином стал!..»

— Костя, иди сюда! — Федя кинулся к дверям, и
Костя тут же вошел. — Про твое начальство разговор.
Вот Марианна Сергеевна интересуется... Я могу ска-
зать одно: Антон Гаврилыч меня сегодня удивил.
И обрадовал. Терпеть не мог нашей газеты. Помнишь,
Костя, как мы отредактировали заметку Василия Ива-
новича, помягче сделали? А Драчев сегодня подходит
ко мне и говорит: «Спасибо. Учтем критику. Агиткол-
лектив соберется — ответим вам...»

— Не может быть! — усомнился Костя.— А что это
вы, Марианна Сергеевна, заинтересовались этим...
Он не подобрал осторожного слова: не знал, что она
думает о Драчеве.

Марианна, довольная тем, что ее немудрая хит-
рость удалась, весело продолжала:

— Ну, как вам объяснить? Он мне нравится...

— Про него не скажешь ничего определенного,—
заметил Федя.

Костя, с сомнением поглядев на Марианну, насу-
пился.

— Умный инженер, дело знает в совершенстве,—
сказал он.— Но слабовольный. В общественной жиз-
ни формалист... А в остальном не знаю. По-моему, он
из тех интеллигентов, что вышли из рабочего класса,
а к настоящему служению ему еще не пришли. Оста-
новился где-то на полдороге.

— Хорошо,— прервала Марианна. Как всякая
женщина, она была мнительна и услышала в словах
Кости нечто относящееся и к ней. — Вы подумайте,
поговорим потом. Я сегодня спешу в театр. До свида-
ния, мальчики!..

Федя задержал ее руку в своей, но подумал,
что это очень банальный способ выразить симпатию,
и быстро выпустил. Марианна вышла, не притворив
дверей; мягкое постукивание каблучков по ковровой
дорожке долго раздавалось в тиши коридора.

— Что ты думаешь делать, покровитель влюблен-
ных? — шутя спросил Федя.

Но Костя ответил без смеха:

— Врет она все! Обыкновенная женская хитрость.
Нужен ей Драчев, как дуга самолету!.. А вообще гру-
стно. Жизнь как-то разделяется на две части. Одна—
в цехе, в коллективе, там мы стараемся втянуть лю-
дей в орбиту своего влияния. Другая — где-то на сто-
роне, в домах, за занавесками, там творится мало ко-
му известное. Невозможную задачу ставят Кузьма
Данилович и Василий Иванович — влиять на все сто-
роны жизни.

— Заны-ыл! — упрекнул его Федя.— Я уж тебе
давно говорил, что ты недошлифованный: по работе,
по уму и образованию еще ничего, а по уверенности
в деле стоишь на весьма низком уровне. Давай колба-
су есть!

ГЛАВА 18

Павел пожалел было, что пошел в театр. А ведь
сначала торопился, боялся опоздать. Но когда раздел-
ся, подбежала расстроенная Сонечка и сказала, что
культпоход цеха сорвался: многие возвратили билеты
в кассу. После похорон Арины Павловны Бушуевой
вот уже который день не хотят развлекаться.

— Как будто смотреть серьезную пьесу — развле-
чение!— негодовала Сонечка неуверенно.

Павел подробно расспросил, кто же не пришел.
Оказалось, и вся семья Крутых, и Порошин с женой,
и Федя Казаков, и многие другие. Вот и напрасно
Павел рассорился с Федей: тот уж сказал бы, что
идти не надо. И почему это Павел по пути не зашел к
Крутых, решил встретиться с ними в театре?

Ну и наплевать! Все равно болтливая Сонечка его-
видела. Дали второй звонок. Павел проводил Сонечку
любопытствующим взглядом, отметив, что девчонка
день ото дня взрослеет и хорошеет. Понял, что она
тоже спешит домой, тоскливо вздохнул и направился
в зрительный зал.

И там его ожидал сюрприз.

В своем ряду он увидел Марианну. Неужели
сидеть вместе? Так и есть! Она на месте Любы? Нет.
На соседнем, справа, а Люба должна была сидеть,
слева.

Добрался до своего кресла. Поздоровался. Сел.
смутно пытаясь разобраться, плохо это или хорошо.
Два совпадения: и Любы нет и Марианна рядом. Во
всяком случае, теперь нечего жалеть, что пришел в
театр.

— Ты недоволен? — весело спросила Марианна,
по-дружески наклонясь к нему.

Волосы Марианны коснулись его щеки. От силь-
ного запаха «Белой сирени» защекотало в горле. Он
неуклюже сострил:

— Ты, наверное, спрятала в прическе большой
флакон духов: — Понял, как это плоско, и добавил: —
Мне повезло: мы оказались соседями...

Тронув пальцами уголки губ, словно сдерживая
улыбку. Марианна громко прошептала:

— Я выпросила место рядом с тобой: хотела по-
смотреть, как ты ухаживаешь за Любой, а она не при-
шла. Жаль!

Это уж слишком! Выдержав паузу, Павел спросил,
и голос его дрогнул:

— Жаль, говоришь?

Марианна повернулась к нему на миг, усмехну-
лась непонятно:

— Не очень...

Открылся занавес, и она с увлечением стала сле-
дить за сценой, будто забыла о Павле.

Шла «Последняя жертва» Островского. Сначала
все нравилось Марианне: всепоглощающая страсть
женщины, ее жертва ради любимого. Но затем Мари-
анну возмутили безропотность и слабоволие героини.

— Ну нет! Я бы поступила иначе! — сказала она
в антракте, когда они ходили с Павлом под руку по
многолюдному фойе.

— Ты не знаешь силы денег,— проговорил Павел.

— И хорошо, что не знаю. А герой славный!
В других условиях такая большая любовь его обяза-
тельно переделала бы.

— Ты наивная женщина.

Спектакль разволновал Марианну. Когда шли из
театра по центральной улице, она раздражалась по
каждому пустяку и ни в чем не соглашалась с Пав-
лом. Он похвалил город. Она обругала. Он сказал,
что она плохая патриотка, и Марианна рассердилась:

— Не тот патриот, кто приходит в телячий восторг
от чугунных мачт уличного освещения! Они выглядят
мощно — это верно. Но Свердловск еще молод и не
имеет своего лица. На окраинах выросли прекрасные
современные районы, в десять раз больше самого го-
рода, а в центре — отойди квартал в сторону — ста-
рый Екатеринбург: пыль, грязь...

Павел вел ее под руку и осанисто поглядывал на
встречных мужчин: все обращали внимание на его
яркую спутницу. В синей в талию шубке, отороченной
нежным мехом выхухоля, она шла упрямыми мелкими
шажками — никак не подладишься в ногу с нею. Тя-
желые волосы оттягивали ей голову, легко покрытую
пушистым полушалком. Она смотрела вперед, ни разу
не повернулась к Павлу.

И ничто не ускользало от ее живых глаз. Прошли
в обнимку влюбленные — Марианна мечтательно при-
крыла глаза. Промчался на полном газу мотоцик-
лист— Марианна проводила его восторженно-завист-
ливым взглядом. Повстречался подвыпивший, —
Марианна смешливо поморщилась, пожалела его,
крикнула: «Застегнитесь! Простудитесь!» И мужчина
удивленно обернулся, схватился за лацканы пальто,
блаженно заулыбался.

— Ты, Павел, испорченный человек. Ты похож на
героя сегодняшнего спектакля. Тебе срочно надо пе-
ределываться,— говорила она.
Стояла стужа. Неподвижный воздух, безветренный,
закоченел. Марианна раскраснелась. Волосы, брови,
ресницы, края полушалка, воротник—все заиндеве-
ло. «Какая женщина!.. Какая женщина!..» — любо-
вался Павел.

И, когда подошли к ее дому, он сказал:

— Марианночка! В каждом человеке имеются пе-
режитки капитализма. Но я стараюсь. Я перестраи-
ваюсь...

Стояли в темноте у палисадника, под заснежен-
ными деревьями. Но в отблесках электрических огней
города, усиленных белыми сугробами, они хорошо ви-
дели друг друга. Марианна прижала подбородок к
меху на плече и откровенно подтрунивала:

— Так ты на собрании будешь отчитываться.
А со мной не смей говорить этим нудным языком!
Лучше ошибайся. Будем спорить, будем ругаться. Но
будь самим собой!

Просящим взглядом она посмотрела Павлу в
лицо, отшагнула назад, налегла спиной на жидкий
палисадник. Ей стало жарко. Павел не поднимал во-
ротника, браво тер уши, незаметно притопывал за-
мерзшими ногами. Когда глаза их встретились, он
подумал, что Марианна влюблена в него.

«Я тоже люблю, люблю тебя!»—чуть не восклик-
нул он, взмахнув руками, чтобы обнять ее. Но не ре-
шился.

— Замерз? —участливо спросила Марианна.—
Я бы тебя пригласила погреться, но все уже легли
спать, и у нас тесновато, и вообще уже поздно.

Он ничего не ответил: очень многого стоило держать
себя в руках.

— Ты в принципе хороший парень,— задумчиво
сказала Марианна,— но с гнильцой.

— Я готов,— воскликнул Павел и не сразу подо-
брал нужное слово,— перевоспитаться! Но ты долж-
на помочь мне.

— Эту помощь надо заслужить,— лукаво ответила
она.

Она догадывалась, что ему хочется обнять ее.
Вспомнила, как он несдержан в своих порывах. И ей
нравилось дразнить его, чувствуя свою силу, свое
превосходство. Приятно подбрасывать в костер и раз-
дувать пламя, когда есть уверенность, что лес вокруг
тебя не загорится.

— Ну говори, говори, что я должен предпринять?
Какие у меня имеются недостатки? Я сделаю все!..

Шутливо-назидательным тоном Марианна прочи-
тала краткое нравоучение. Он нелюдим, у него нет
друзей, на всех он смотрит свысока и сухарь, суше
некуда.

— Найди себя. Тебе тесно в цехе? Подумай об
аспирантуре, о диссертации. Ведь тебе только стоит
захотеть!

Марианна не коснулась его дружбы с Любой. По-
боялась. Она неожиданно попрощалась, коротко, от-
чужденно, и добавила, поднявшись на высокое кры-
лечко дома:

— Спасибо, что проводил...

❖ *
*

«Надо срочно доставать квартиру,— решил Па-
вел.— Чем черт не шутит, может, скоро женюсь!
А главное, Федор Казаков опостылел: уж слишком
придирчиво все замечает, ко всему подозрительно
присматривается». Правда, Федя радушно вступал с
ним в разговоры, словно в их дружбе все оставалось
по-прежнему. Но Павел стал бояться: казалось, что
Федя глядит на него так, будто рассматривает вещь,
прежде чем выбросить.

При первой же возможности Павел отправился к
Харитошкину.

Секретарша встретила его, как старого знакомого:

— Леонида Борисовича нет, сегодня не приемный
день. Вы насчет квартиры? Что же так редко загля-
дываете? Квартиру, дорогой товарищ, надо выходить.

— Научите, как это делается?

Рабочий день служащих подходил к концу. Секре-
тарша уложила бумаги в стол и в шкафчик позади
себя, накрыла клеенчатым чехлом машинку. Все это
она делала, не подымаясь со своего вертящегося сту-
ла, быстро, привычно, четко.

Под складками ее щегольского платья Павел
успел разглядеть худые коленки, костлявые плечи,
заметил, что кончики негустых волос рассекаются от
частых завивок. Она беззаботно болтала о жилищных
делах на заводе:

— Я вообще не понимаю вашей робости. Вы уже
обер-мастер. Надо хлопотать! На нашем заводе это
нелегко, но вы одинокий: давно бы устроились на
частной квартире. Что, у вас денег нет?

— Помогите мне, я в Свердловске человек новый,—
проникновенно умолял Павел.— Возьмите надо мною
шефство! Простите, не знаю вашего имени-отчества...

Она с готовностью встала и протянула руку:

— Азалия Спиридоновна. Мошкина. Зовите Аза.
Вас можно называть Павлом?

Пожимая ее холодные пальчики, Павел чуть-чуть
притянул Мошкину к себе. Только деревянный барьер,
охраняющий ее рабочее место, разделял их.

— Конечно! Просто Павел.

Она осторожно высвободила руку.

— Прямо не знаю, что с вами делать! Я бы мог-
ла пустить вас временно к себе, у меня отдельная
квартира. Но на нашем заводе это невозможно: нач-
нутся всякие разговоры, пересуды, сплетни...

— Ну помогите как-нибудь! У вас, наверное, много
знакомых.

Мошкина смерила его взглядом, призадумалась,
облизывая тонкую губку. Кукольное ее личико стало
озабоченным.

— Вы сейчас свободны?

— Я в вашем распоряжении! — Павел с готов-
ностью бросился подать ей шубку, кроличью, под
котика.

— У нас дом большой. Что-нибудь придумаем,—
сказала она, заглядывая в зеркальце и поправляя ми-
зинцем ресницы.

Пошли. По дороге Мошкина не умолкала ни на
минуту, стараясь, чтобы с нею не было скучно. Мороз-
ный ветер дул им в спины. Павел попросил разреше-
ния взять ее под руку.

— Ах, оставьте эти глупости! Сразу запишут вас
в мои поклонники...— И продолжала говорить, гово-
рить:— Вы славно сыграли в спектакле роль этого
самого*... Как его? Ну, который самый главный! Я ред-
ко бываю в театре: одной как-то неудобно, обяза-
тельно кто-нибудь привяжется... Хожу только на вы-
дающиеся произведения артистического искусства.

Мошкина жила в одном из многоэтажных домов,
выстроенных до Отечественной войны, когда наши ар-
хитекторы еще увлекались конструктивизмом. Розо-
вые коробки с окнами в клетку и глухими балконами
казались близнецами, как и заваленные сугробами
газоны, и Павел, осматриваясь, старался запомнить,
куда его ведут. Зашли в подъезд, просторный, ярко
освещенный. На третьем этаже Мошкина открыла две-
ри и впорхнула в уютную, хорошо обставленную
квартирку.

— Вот моя келья. Раздевайтесь. Прежде всего мы
выпьем чайку. Замерзли?

Скрылась в смежной комнате и через две минуты
вернулась в парчовом халате с энергичным декольте.
Еще через минуту был накрыт стол.

— Пока закипит чайник, погреемся винцом? За
знакомство! За наши чистые, товарищеские отноше-
ния!— Мошкина подняла рюмку, не садясь, не при-
глашая сесть, и вздрагивала то ли от озноба, то ли
от возбуждения.

Ошеломленно повинуясь, Павел соображал, куда
он попал.

Обстановка не вязалась с его представлениями о
секретарше жилищно-коммунального отдела: огром-
ные ковры, гарнитур мебели, хорошее вино, дорогая
посуда.

— Откуда все это у тебя?

— От мужа.

Она благосклонно улыбнулась, взяла с пустой
этажерки журнал мод и вынула из него большую мут-
ную фотографию.

— Он был генерал. Погиб на фронте,— жалобно
сказала она и глубоко, очень глубоко вздохнула.

Павел вспомнил, что говорил о ее муже Харитош-
кин, собрался спросить, почему Харитошкин соврал.
Но, взяв потрепанную фотографию, удивился еще
больше. Это был старый снимок с портретом генерала
Брусилова — в полевых погонах, без фуражки. Павел
приготовился весело поострить: Брусилов умер, когда
Мошкиной едва ли исполнилось три года.

Но, посмотрев на нее, передумал.
Мошкина скорбно сидела на диване и полой хала-
та осторожно утирала подкрашенные глаза. Халат
распахнулся.

— Я расстроил тебя? — Он бросился к ней и, не
стесняясь, обнял.— Прости! Растравил вдовье сердце?
Ну прости, дорогая моя!

— Пойдем в ту комнату,— проговорила она.

...Через полчаса голос Мошкиной звенел весело и
требовательно:

— Из-за тебя прогорел чайник! Ты должен сейчас
же купить мне новый!

В тот же вечер сходили в сберкассу. Павел взял с
книжки деньги. В универмаге, кроме дорогого чайни-
ка, ей понравился сервиз. Купили. Когда вернулись, он
шутливо потребовал расплаты поцелуями за каждую
чашку, потом за каждое блюдце.

Положив голову на ее худую руку, Павел, кажет-
ся, был счастлив и даже соглашался поверить, что он
у нее второй в жизни.

— Давай поженимся?'

Она засмеялась.

— А потом скажешь: роди мне ребенка? Ты не ори-
гинален! У нас на заводе большинство многодетны...

И она с безукоризненной точностью рассказала,
сколько детей у директора, у главного инженера. Не
скрывая любопытства, Павел начал выспрашивать
подробности о жизни заводских руководителей, на-
чальников цехов, отделов, лабораторий. Мошкина
знала все. За пятнадцать лег у многих она поработа-
ла в секретарях, и можно было подумать, что все с
нею, как с близким другом, делились самыми сокро-
венными переживаниями. Азалия Мошкина знала о
человеке то, чего подчас не знали ни в парткоме, ни в
завкоме, ни в дирекции.

— Ну, а ты, Павлик, что молчишь? Почему толь-
ко спрашиваешь, ничего не говоришь о себе?

Он задумался. Ему хорошо, легко с этой женщи-
ной. Всегда бы так удобно и просто сходиться с нею
и отдыхать всей душой! Такая связь ни к чему не
обязывает, в то же время она пока единственная от-
рада для него. Как и чем он будет расплачиваться?

— Ты очень любишь деньги?— наконец спросил о-‘
— Если у тебя много денег, значит, ты нечестный
человек,— рассуждала она, поглаживая стенной ко-
вер у кровати.— Но я не буду вмешиваться в твою
личную жизнь: мне все равно, кто ты.

Ее непосредственность обвораживала.

— А если я... ну, скажем, преступник? — спросил
Павел.

— Надеюсь, ты меня не зарежешь в постели? —
засмеялась она, обнимая его.

* ❖
*

Сколько выдающихся в истории личностей сетова-
ло на русский мороз!

Павел — закаленный спортсмен, и, казалось бы,
ему нипочем суровая зима. Но только стужа в три-
дцать пять градусов на Урале — обычное дело. Дымы
заводов, придавленные к земле, стелются туманом,
который пахнет огнем. Кажется, что холодная тайга,
тундра и каменные горы не далеко за городом, а где-
то здесь, рядом, за ближайшим домом — так ощути-
тельно ледяное дыхание севера. Сучья деревьев в скве-
рах трещат от мороза и обламываются под тяжестью
инея. Утоптанный снег под ногами уже не скрипит,
а звенит, как железный.

Такая стужа и подвела Павла.

Вернее, подвела его Марианна. Заставила прово-
жать себя после позднего сеанса в кино пешком, от
загородного парка до дома, да еще продержала часа
два у забора. Дернула же его нелегкая согласиться
пойти на новый фильм именно в загородный парк!
Соблазнило, что кино вдали от завода, вдали от глаз
знакомых.

Долго бродили по заснеженным аллеям среди ве-
ковых сосен, при слабом свете электроламп. Хитрые
эти уральцы! В обыкновенном бору прорубаются до-
рожки, асфальтируются, освещаются, строятся воро-
та, киоски, павильончики — и парк готов. Летом все
это выглядит, несомненно, неплохо.

Но зимой!.. Мороз пробирает насквозь.

Поначалу Павел не чувствовал холода. В дальней
аллее даже посидели, смахнув со скамейки гору сне-
га. Марианна в валенках, в лыжных штанах, в пухо-
вом платке, под шуборй два джемпера — ей нипочем.
Она была необыкновенно мила и держала себя вызы-
вающе под защитой всех своих бесчисленных одежек,
то и дело налегала плечом на Павла. Но едва он по-
пытался обнять ее, весело объявила:

— Что? Опять инстинкты?

Ей было жарко. Она обдавала Павла горячим дыха-
нием, и много раз он видел ее полуоткрытые губы у
самого своего лица. Тогда он забывал, что ноги его
коченеют, что сваливаются одеревеневшие от мороза
галоши. Но затем он снова ежился от холода, и Ма-
рианна велела ему опустить ушанку, поднять во-
ротник.

Они так и не поцеловались.

Когда стояли у дома, Марианна приказала попля-
сать:

— Ну покажи, покажи, что в тебе есть огонек!

А сама расстегнула воротник, подставила морозу
нежную шею, сняла варежки и играла ими, перебирая
в пальцах.

— Ты знаешь, Павел? Я мечтаю о том времени,
когда ты станешь настоящим человеком. У тебя есть
все для этого, и ты делаешь успехи. Только терпеть
не могу твоих железобетонных фпаз! Ты говоришь
или выспренне или казенно, как Светличный. Неда-
ром он всюду кричит, что ты его воспитанник.—
И Марианна, встав в театральную позу, передразнивая
Павла, начала придумывать:—О Марианна! В соот-
ветствии со страстью к тебе я являюсь подготовлен-
ным ко всем мероприятиям, направленным на улучше-
ние наших отношений. Я произведу очистку себя от
всех пережитков капитализма как в сознании, так и в
мышлении и в поведении... Я даже готов мобилизо-
вать себя на женитьбу с Любой Крутых!..

И, довольная тем, что так весело глумится над
ним, она жмурилась, громко, беспечно смеялась. Но
едва Павел пошевелил застывшими губами, чтобы ска-
зать, что любит ее и готов жениться на ней, Марианна
преувеличенно ужаснулась:

— Павлик! Ты совсем превратился в сосульку!
Беги скорей домой, беги, родненький! Что же это я
тебя, дура, так заморозила?

Он пытался задержать ее. Она оттолкнула. И уже
с крыльца крикнула:

— Водки выпей перед сном, полезно!
Какая там к дьяволу водка! Павел еле дотащился
до трамвайной остановки. В вагоне, обращая на себя
общее внимание, стучал зубами. Девушка-кондуктор,
видя, как он безуспешно пытается просунуть онемев-
шие пальцы в брючный карман, участливо покачала
головой:

— Ладно, езжайте без билета.

Наутро температура у Павла прыгнула до три-
дцати девяти с половиной, и Федя отвез его в боль-
ницу.

Воспаление легких. Пневмония. Диагноз врачи
поставили безошибочно. Ясна и причина: простуда,
переохлаждение организма. Хотя, если бы лечила Ма-
рианна, она, может быть, подумала бы, что больше ви-
новаты нервнорефлекторные сдвиги.

Долго ли ему придется лежать? Врач, молодая,
черноволосая женщина с пушком на верхней припод-
нятой губке, говорит певуче:

— Не волнуйтесь. Очень хорошо, что вас доста-
вили сразу.

Павел слышит, как в полусне: «Пенициллин. Внут-
римышечные инъекции...» В голове тяжесть и боль,
язык словно смазан непросохшим лаком. Павел ду-
мал о Марианне: «Жениться? Нет! С нею будет тя-
жело... Но какая это женщина! Какая женщина! Чего
стоят одни ее волосы!.. Люба проще. И влюблена сле-
по. Женитьба на Любе была бы солидней: хорошая
рабочая семья... А для Марианны попросту подыскать
отдельную квартиру... Проклятый мороз! Сколько же
придется проваляться без всякого толку?..»

Он напрягал всю силу воли, чтобы не потерять
сознания и не начать бредить в забытьи. С соседями
по палате не разговаривал. С педантичностью выпол-
нял все предписания врачей.

Медсестра восторгалась:

— Какой хороший больной! Сразу видно, культур-
ный, образованный человек, все понимает, сердеч-
ный!..

В воскресенье его навестили.

Первым появился Светличный. Пытаясь запахнуть
белый халат, который был длинноват, но на животе
не сходился, Светличный пошарил глазами по койкам,
увидел Павла и торжественно насупился:
— Дорогой Павел Александрович! От имени цехо-
вого комитета и администрации передаю привет всего
коллектива сталеплавильщиков и желаю скорейшего
выздоровления! Вот витамины «С», врачи дали без-
оговорочное разрешение.

Он вручил большой куль китайских мандаринов и
сел поодаль, дыша в сторону, боясь заразиться. Павел
машинально начал есть. Палата наполнилась арома-
том далекого юга.

— Благодарю, благодарю! Зачем ты так много
тратишься на меня?

— Это по решению цехкома. У нас ведь есть не-
большие суммы — фондик для единовременных посо-
бий. Мы провели по протоколу, так что все в порядке.

— И ты всех больных навещаешь?— сочувственно
поинтересовался Павел.— Хлопотливая работенка —
на профсоюзном фронте!

— Нет, всех, конечно, не успеваем. Но...

Светличный не договорил. Потом набрался смело^
сти и придвинулся ближе. Начал рассказывать цехо-
вые новости: какая смена, сколько дала процентов,
что пишут в стенгазете, кто и что думает о болезни
Павла.

— Ты уж, Павел Александрович, скорей выздо-
равливай. А то без тебя и работается как-то хуже, в
цехе порядка меньше.

Потом выложил и сплетни, которыми его щедро
снабжала всезнающая жена:

— Там молодежь над тобой пробовала насмехать-
ся. Болтают: связался с Мошкиной—довела до по-
стели. Я немедленно потребовал от Кузьмы, чтобы он
пресек подобные инсинуации, подрывающие твой
авторитет.

— Кто говорит?— насторожился Павел.

— Казаков... Подручные Казакова. Знаешь этих!..
Опять же Свирчевский. Я пресек! Это возмутительно!
Еще и в стенгазете карикатуру могут поместить... Ох,
и кому только мы доверили нашу печать! Не те люди
создают атмосферу в коллективе. Потеряно всякое
чувство бдительности,— жаловался Светличный.

И скоро ушел с полным сознанием выполненного
долга. В книге «Регистрация профсоюзных мероприя-
тий» он записал: «Члены цехового комитета и пред-
цехкома лично посещали больных». В скобках доба-
вил: «Тов. Пономарева».

А Павел решил про себя: «Буду начальником
цеха — назначу его старшим мастером».

*

За два дня перед тем, как навестить Павла в боль-
нице, Люба начала готовиться. Сделала завивку, пер-
вый раз в жизни. По мнению всей конторы цеха, по-
хорошела. И отец одобрительно крякнул:

— Выкудрявилась? Ничего... Теперь и на вид по-
старше.

Люба намерзлась в очереди за мандаринами, чуть
не ознобила коленки. Потом долго обдумывала, какое
надеть платье: оно будет едва заметно под больнич-
ным халатом. Решила голубое: очень нравится Павлу.
А халат можно не застегивать.

Последнее время они мало виделись. Морозы вы-
нуждали сидеть дома: Люба берегла горло. Неустан-
но пела вокализы, а чаще «Рябину», хотя отец и ска-
зал, что это «гимн старых дев».

«Как же мне, рябине, к дубу перебраться...» — вьь
певала она, убеждая себя, что эта песня лучше разви-
вает певческую технику, нежели бессловесные вока-
лизы.

И Павел наведывался редко. Жаловался: трудно
работать обер-мастером, приходится много занимать-
ся дома. Намекал при встречах на какие-то нововве-
дения в производстве, которые он-де готовит, как-то
сказал, что мечтает об аспирантуре. А однажды, когда
стояли в слабо освещенном коридоре цеховой конторы
и Люба настойчиво звала в гости, он расслабленно
произнес:

— Вот придет весна — пора любви, буду свататься.

— К кому?—дерзнула спросить Люба.

— Это секрет.— И, словно между прочим, Павел
осведомился:—Как Василий Иванович? Все еще не
любит меня? Разве я теперь ему по работе не помо-
гаю?

Несколько раз Люба собиралась сходить к Павлу
домой. Но так и не решилась. Как это она пойдет в
общежитие? Там одни мужчины! И потом Павел жи-
вет вместе с Федей. Бедный Федя! Не понимает, что
сердцу не прикажешь.

Оставалось мечтать о весне.

К весне Люба готовила новые номера для концер-
та. Весной, когда цех выполнит заказ для Академии
наук, Павел наверняка будет отмечен.

Весной!..

Они обязательно будут ходить за город, в лес.
И, наверное, там, среди пахучих сосен, сидя на какой-
нибудь замшелой скале, Павел сделает Любе предло-
жение стать его женой. Они будут замечательной па-
рой. Павел всегда так внимателен, вежлив. Он такой
яркий, чистый, целеустремленный — передовой чело-
век на заводе. Они, конечно, будут однолюбами. Всю
жизнь вместе! Всю жизнь!..

Люба очень волновалась, когда пришла в больни-
цу. Получила халат, надела его перед зеркалом, тща-
тельно расправила складки. Карман был надорван, и
она попросила у гардеробщицы иголку с ниткой.

Зашивая, уколола палец. В солнечном уютном ве-
стибюле, с мраморными колоннами и широкой лестни-
цей наверх, многолюдно, но тихо. Все разговаривают
вполголоса. Пахнет лекарствами. Строго, торжествен-
но. И тревожно.

Люба сразу заметила вошедшую с улицы Мариан-
ну. Румяная с мороза, в красной шляпке, отороченной
светлым выхухолем, Марианна прежде всего погляде-
лась в зеркало и только потом стала раздеваться.

Мельком поздоровались. У Марианны собственный
белый халат. Как он ловко сидит на ней! Люба поза-
видовала. Она догадалась, что Марианна тоже при-
шла к Павлу и тоже с мандаринами — полная авоська.
Значит, не зря в конторе девчонки болтают: «Люба,
будь бдительна! Фронтовички — опасные соперницы».

Так и есть! Марианне не по себе: нервно подправ-
ляет помадой подкрашенные губы. Она ведь тоже по-
нимает, зачем Люба здесь.

Люба уверенно рассуждала: «Пусть Марианна
идет, ничего особенного: Павла придут проведать
многие. А может быть, она к кому-нибудь другому?
Какое мне дело?» Но, подшив карман, она торопливо
возвратила гардеробщице иголку и все-таки направи-
лась к Марианне. «Фу, как эти красавицы подолгу
вертятся у зеркала!»

Люба полнее в бедрах, а ростом ниже Марианны.
Глянув уголком суженного глаза в огромное зеркало,
Люба с неудовольствием отметила, что Марианна
стройнее ее, высокая прическа увеличивает ее рост.

Марианна обернулась и по-дружески кивнула.

Любе удалось спросить почти безразлично:

— Вы тоже к нашему Павлу Александровичу?

Марианна раскрыла сумочку, словно проверила, что
лежит в ней, и отвела Любу в сторону.

— У меня к вам дело.

— Что такое?— Люба и это хотела произнести
равнодушно, а получился испуганный шепот.

Со снисходительной полуулыбкой Марианна осмот-
рела ее. И сказала так, будто знала все наперед: и
что Люба ответит, и что подумает, и что сделает.

— Я получила дурацкое письмо от заведующей на-
шей столовой Никулиной. Сначала я недоумевала, а
потом поняла: Никулина просто напутала. Это письмо
надо было адресовать вам.

Марианна вынула из сумочки конверт, отдала его
Любе и быстро пошла, захватив по пути с барьера
вешалки мандарины в сетке. По ковровой дорожке
лестницы она прошла, мягко покачиваясь, словно в
бальном танце, свободно, величаво.

Только когда она скрылась за поворотом лестнич-
ной площадки, Люба поднесла письмо к глазам. До-
машний адрес Марианны, имя, отчество, фамилия,
почерк круглый, почти без нажима. Люба, торопясь,
выронила листок ученической тетрадки, подняла, но
не смогла сразу сообразить, где начало письма. Паль-
цы не слушались. Развернула листок. Буквы расплы-
вались в глазах, строчки набегали одна на другую.

Одним духом, пропуская слова и целые фразы,
схватывая только смысл, Люба прочитала:

«Дорогая Марианна Сергеевна... Понимаю, что это
не мое дело... Но Пономарев — грязный человек... Мой
долг предупредить. Я сама... Ночевал... Мошкина из
ЖКО — тоже...»

Да-а-а!.. Марианна хорошо рассчитала, как нане-
сти верный удар. Ничто другое не вывело бы Любу из
равновесия так сильно, как это известие.
Люба не заплакала от обиды и гнева. Нет! Первой
мыслью было: Марианна все это сочинила, чтобы от-
толкнуть Любу, заставить разочароваться в Павле.
Люба вознегодовала: «Интриганка! Сейчас я тебя
уличу!» И, забыв о свидании с больным, забыв на ве-
шалке сверток с мандаринами, она помчалась на за-
вод. Может быть, по дороге она одумалась бы и вер-
нулась, если бы, как только выбежала на улицу, не
встретила такси. Люба остановила машину, села...

В огромной столовой лишь за двумя-тремя столи-
ками сидели «по-выходному» одетые парни, пришед-
шие не столько поесть, сколько повидаться с приятель-
ницами-официантками. Наташа Никулина обедала.
С нею за столом сидел Федя. Он поднялся, сказав,
видно, что-то веселое: Наташа смеялась.

Без всяких церемоний Люба подошла к ней.

— Товарищ Никулина, можно вас на минутку?

Наташа даже вздрогнула — и от неожиданности и
от необычно резкого голоса Любы. Поразили и бо-
лезненно пунцовые пятна, проступавшие на бледном
лице.

— Что с вами, Любовь Васильевна?

Люба не ответила, а в ее сильно сощуренных гла-
зах невозможно было что-нибудь прочитать. Федя по-
клонился ей:

— Здравствуйте! Или вы по воскресеньям не здо-
роваетесь?

— Здравствуй,— ответила Люба через плечо.

— Что?..— повторила Наташа и приготовилась
услышать самое страшное.

— Казаков, ты никогда не отличался вежливостью
и догадливостью,— сухо сказала Люба, чуть повора-
чиваясь к Феде.— Ты мешаешь.

— Простите!.. Я думал, что вы пришли пообедать.

Он слегка поклонился, как делал это на сцене в
ответ на аплодисменты, заморгал крупными ресницами,
сгорбился и пошел прочь, затолкав руки глубоко в
карманы. Потом вдруг крикнул на всю столовую:

— А ну, дайте жалобную книгу! Предложение
есть: по воскресеньям разрешить здесь песни петь!
«Знойная ночь перепутала все стежки-дорожки»,—
запел он громко, задористо, но взял слишком выгоко
и оборвал песню.
Показав Наташе письмо, Люба спросила гоном не-
опытного следователя:

— Это вы писали?

— Я...

Люба приоткрыла пересохший рот: ей стало душ-
но-душно.

— Как оно к вам попало?— медленно произнесла
Наташа.

— Марианна Сергеевна отдала... Для сведения.—
Люба горько усмехнулась и с трудом выгово-
рила:— Это все правда?

- Да.

Наташа поджала губы и смотрела прямо в лицо.
Люба не сощурилась по привычке: у нее потемнело
в глазах.

ГЛАВА 19

Павел разговорился.

— Поверь мне, не пожалеешь. Дамочка пикантная.
Разочаровалась в жизни, хандрит. Забавно? Она удоб-
ная женщина, я ей скажу, найдет тебе такую же под-
ругу. Ведь надо же где-нибудь по-настоящему от-
дыхать.

Антон тряхнул Павла, чтобы тот замолчал. Позд-
ним вечером они идут по немноголюдной улице, чуть-
чуть навеселе, держась друг за друга. Антон старается
ступать потверже, чтоб не поскользнуться на утоптан-
ном снегу. И получается, что он ведет Павла, а не
Павел его. Зачем только они тащатся к какой-то Аза-
лии? Антон заранее знает, что Азалия ему не понра-
вится. И Павел ему не нравится с каждым днем все
больше и больше. Слишком смазлив! Особенно после
болезни, похудевший, побледневший. А какая само-
уверенность! Можно подумать, что все интересные
женщины принадлежат ему.

— А что ты не женишься? — спросил Антон.— Та-
скаешься по разным... Это вытравляет душу.

— По той же причине, Антоша, что и ты... На наш
холостой век этого добра хватит.

Антон брезгливо поморщился, но перечить не стал:
что спорить с пьяным? По как отвязаться от него?
Надо же было засидеться в цехе с этой проклятой
схемой по новому напряжению электропечей! Третий
день никак не получается, и захотелось развеяться,
отдохнуть. Кому-кому, а Антону тяжело приходится
с этим заказом Академии наук. На грех подвернулся
Павел, уговорил пойти в ресторан. А теперь они у
подъезда многоэтажного дома, где живут почти все
заводские руководители.

Вошли. Поднимаются по лестнице. И вдруг Павел
схватил его за руку:

— Тсс!.. Кажется, наш Баклеев. Не надо бы здесь
встречаться.

«Какой тонкий слух! — удивился Антон.— Может,
и не пьян, притворяется».

Сбежали вниз, во двор. Следом за ними, торопясь,
прошел Баклеев с женой.

— Добрый вечер, Георгий Алексеевич! — крикнул
Антон.

— Нечего подхалимничать! — сердито сказал Па-
вел.— Что ты? И себя подводишь и меня. Зачем об-
наруживать, что мы здесь? Баклеев так редко бы-
вает с женой вместе и так при этом спешит, что нас
не увидел бы...

— А чего я должен скрываться? Что я, воровать
или грабить иду?—спросил Антон.— Это тебе почему-
то всегда надо таиться.

Павел взял Антона за локоть. Сквозь зимнее паль-
то Антон почувствовал, как злобно сжались пальцы
Павла.

— Ты, Антоша, хочешь со мной ссориться? — лю-
безно спросил он.

Ночь стояла морозная. Тень большого дома зачер-
нила все на ближайшие восемь — десять шагов, а
дальше голубыми блестками искрились сугробы, заин-
девелые деревья. Ледяная дорожка детской горки
скованным ручьем сверкала в глубине просторного
двора. Месяц, невидимый за крышами, разлил по небу
неверный свет, в бездонной черной глубине тонули
звезды. Прямо над головой проплыли еще две звезды,
зеленая и красная: самолет лишь угадывался в возду-
хе, оставляя за собою зыбкий звук.

— Эх, улететь бы сейчас куда-нибудь на край све-
та!— сказал Антон с неистовой мечтательностью и
вырвал локоть из пальцев Павла.
Вспомнилось, как однажды он чуть не завербовал-
ся на стройку атомной электростанции, да смертельно
заболела мать. Тогда дружили с Наташей, и ничто не
омрачало рождения их любви. Подолгу бродили по
тихим улицам. Когда Наташа услышала о далекой
стройке, она прижалась к его груди и невнятно за-
шептала: «Ты возьми меня с собой, возьми, Антон!..»
Тогда он впервые обнял ее.

— Вот и она! — воскликнул Павел, завидев тон-
кую тень впереди.

Азалия, держась поближе к стене, прошла было
мимо. Худая, на высоченных каблуках, в шляпке, непо-
мерно торчащей вверх, она казалась рослой. Но, когда
Павел окликнул ее и она приблизилась, Антон увидел
перед собой маленькую промерзшую женщину. Она
притопывала неуклюжими меховыми ботинками и жа-
лостно просила:

— Не могу, Павлик, я сегодня безумно устала.

— Азочка, познакомься! Это Антоша Драчев, наш
энергетик, убежденный холостяк. У него нет подруги
сердца, и он рассчитывает на твою помощь.

Едва кивнув, Антон не подал руки.

— Вот как!—Мошкина расхохоталась.— Ну, пой-
демте...

Она была чем-то раздражена. Двери хлопали за
нею, коврик под ее ногой отлетел в сторону; снимая
цигейковую шубку, она оторвала пуговицу, которая по-
катилась по коридору. Антон усмехался, не скрывая
неприязни к Азалии и Павлу, которые разыгрывали
перед ним супружескую пару. Накрывая на стол, Аза-
лия нежно потрепала Павла по щеке: «Пупсик мой!»
Павел по-хозяйски открыл шифоньер и достал себе
чистый платок.

Показал Антону монограмму «А» и «М», вышитую
розовым на уголке.

— Посмотри, какая мастерица! Не монограмма,
а фамильный герб!

«Азалия Мошкина!» — произнес про себя Антон.
Комическое сочетание слов вызвало улыбку, и не-
приязнь к Азалии быстро сменилась веселым прене-
брежением. Уют, чистота, приятная сервировка стола—
весь домашний комфорт, обдуманный до мелочей, по-
действовали на холостяцкое сердце, как тепло на воск.
Он помог Азалии что-то поставить на стол, что-то
сказал смешное, она отзывчиво и благосклонно по-
смеялась. И ему уже не хотелось грубить, портить на-
строение. «Черт с ними! Какое мое дело!..» Но, когда
пошел вымыть руки, Азалия столкнулась с ним в по-
лумраке коридора. Руки ее были заняты рюмками,
она поднялась на цыпочки, прижалась грудью к его
груди и поцеловала в губы.

— Ты милый... Я, наверное, полюблю тебя.—
И шепнула: — Помоги избавиться от Павла: он мне
надоел.

Антон шарахнулся, чуть не выбив из ее рук рюмки.

— Спасибо... Не нуждаюсь...

В ванной комнате он яростно смывал с губ запах
помады, затем постоял, чтобы успокоиться. В зеркале
над умывальником отражался тоскливо-обескуражен-
ный и усталый мужчина: выбрит плохо, на лбу пры-
щи, мятый галстук сполз вниз.

Привел галстук в порядок и погрозил себе: «Ста-
рый дурак! Женить тебя некому!..»

Выйдя в коридор, услышал плач. Остановился в
дверях комнаты, пораженный. Азалия, охватив голову
судорожными пальцами, ничком лежала на диване и
рыдала. Павел пытался успокоить ее, но она отби-
валась:

— Уйди, уйди!

— Азочка! Ну перестань! Перестань! Что с то-
бой?— испуганно утешал ее Павел.

— Что со мной? Ты хочешь знать, что со мной?
Поздно! Это надо было спросить, когда мне было
семнадцать... Вот такой же, как ты, говорил: война
все спишет. Спишет! Я жалела вас, думала: уйдет,
убьют на фронте... А вам что? Вам до сердца дела
нет...

— Азочка!.. Антон, ты, что ли, ее обидел?

Азалия приподнялась, села, поджав под себя ноги,
уставилась на Антона блестящими зрачками. И вдруг
вся съежилась и с размаху толкнула Павла каблу-
ками.

— Вон отсюда, паразит!

— Азочка! Ну перестань дурить, душа моя!—от-
скочив в сторону, робко уговаривал Павел.

— Вон! Я тебе сказала!..
Павел послушно удалился, а Антон растерялся и
сразу не сообразил, что ему тоже следовало бы уйти.

Мошкина плакала.

Антон бросился к графину, вместо воды в нем
оказалось вино; не разобравшись, Антон налил стакан,
поднес ей. Азалия выпила залпом и откинулась на
спинку дивана.

— Уф! Спасибо, Антоша... Не бойся... Я не буду
тебя любить.— Сквозь слезы она деланно улыбнулась,
а глаза оставались тоскливо-неподвижными.— Кому
какое дело до моей души? Один говорил: душа —
мистика. А когда сняли за растрату, написал письмо.
Душа, говорит,— это любимая женщина. Красиво?
Врал, подлец!... Но я его любила, он был первым, а
первого, наверное, всегда любят... Из-за него меня из
комсомола исключили: жена подала заявление. Я дала
себе клятву никого в жизни больше не любить, но
меня исключили за разврат: разбила семью солидного
человека. На комитете были одни девчонки. От парт-
кома присутствовал товарищ Светличный, до сих пор
здравствует... Он и задал тон. Ни слова за меня! Отец
на фронте, матери нет, приклеили мне ярлык: раз-
вратница. Даже о том, что восемьдесят пар варежек
связала для посылки на фронт, никто не помянул.
И после этого никому до меня нет дела... Ох, какие
все равнодушные! Что смотришь, Антоша? Я не чум-
ная. Душу мою понять хочешь? Ты чуткий? Вон Па-
вел говорит: душа — это функция мозга, рефлексы.
Для любви, говорит, довольно тела... Дурак! Знаешь,
он совсем не русский!.. Говорит, за границей долго в
армии служил. Вре-ет! Ты скажи ему, чтоб он больше
не приходил. Ну, сядь...

Антон повиновался, опустился на диван, как дере-
вянный. Она лежала, закинув руки за голову. Вытя-
гиваясь во весь рост, задела его коленкой. Антон ото-
двинулся.

— Ты меня принимаешь за продажную?..— с лени-
вой бесшабашностью усмехнулась она.— Нет! Я сама
покупаю. Я донжуан. Разве женщина не может быть
донжуаном?.. Познакомь меня с Федей Казаковым —
сталевар в вашем цехе. Ох, как он поет, как поет!..
Нет, шучу. Я не должна трогать таких...

Она замолчала. Антон сидел, тупея от наваливших-
ся мыслей. «Не русский, не русский... Пономарев?..
Как это понять?»

— Уйду в монастырь,— наконец произнесла Аза-
лия со вздохом.— Мне обещал один знакомый поп...—
И вдруг резко поднялась. Опираясь о диван заведен-
ными за спину руками, закричала: — Уходи! Уходи
сию минуту!.. Уходи вон, а то я подниму шум!

Антон быстро встал и ушел, как выгнанный пес.

Одеваясь на ходу, он спускался по лестнице и ог-
лядывался. Во дворе вспомнилось, как недавно здесь
стояла Азалия, продрогшая, несчастная. Небо, льдисто-
черное, казалось, дышало стужей, сковывало, придав-
ливало к земле. Антон ссутулился и крупно зашагал.
«Почему ей противен Пономарев? Два сапога пара...»

Не прошел и квартала, как услышал в полумраке
занесенного снегами сквера отчаянный стон. Бросился
туда. Под голыми кустами акации, в сугробе, скор-
чилась от боли молодая женщина. Антон склонился
над ней, взял за плечи, чтобы поднять, она оттолкнула
его:

— Уходи, уходи!..

Опять это жестокое «уходи»!

— Что с вами? Вставайте. Я вам помогу. Да что
с вами?

— М-м-м... Все равно не успею...— Женщина куса-
ла запекшиеся губы и смотрела на Антона дикими
глазами.

Антон поднял ее на руки и понес. Скорей, скорей!
Надо пройти три квартала до родильного дома.
Как назло, ни машин, ни людей вокруг. Хоть бы кто-ни-
будь встретился, помог.

Не чувствуя, что спина взмокла, Антон почти бе-
жал мелкими шагами. Только бы успеть! Что он станет
делать, если не успеет?

Потерял шапку. Но не возвращаться же! Женщина,
обняв его за шею, влажную от пота, закрыла глаза и
как в бреду говорила:

— Глупая я... Посылали, не послушалась... А тут
схватило. Муж на заводе, соседи уехали. Думала, дой-
ду... Вы не ругайте меня!

— Ничего, ничего!.. Держитесь!—приободрял Ан-
тон не столько ее, сколько самого себя.

Переходя дорогу, он заметил мчавшийся ЗИМ.
Опустил на снег тяжелую ношу, женщина не смогла
встать. Поднял руку, но машина проехала мимо, едва
сбавив скорость. И Антон ясно увидел, как наряд-
ная, очень похожая на Мошкину женщина-куколка
махнула ручкой водителю: дескать, не останавли-
вайся.

Он опять поднял роженицу, взвалил на спину и по-
бежал мелкой рысью, едва дыша. Он стучал в двери
родильного дома ногами. Не сумел ничего объяснить
выбежавшим санитаркам. Сдал им на руки полужи-
вую женщину и сел на ступеньках отдышаться. На-
рядная куколка в автомашине, похожая на Мошкину,
так и стояла в глазах, и злость душила, мешала со-
браться с мыслями. Потные волосы быстро смерзлись
на морозе.

Дверь позади него открылась и пожилая санитарка
позвала его:

— Так вы не муж ей?.. Зайдите, отдохните.

Антон очувствовался и заспешил.

— Нет, спасибо! Я пойду.

— Она спрашивает, как вас зовут. Будет маль-
чик— вашим именем назвать хочет.

— Ант... я... я... Антон,— сказал Антон и, как маль-
чишка, впервые в жизни услышавший от девушки
«люблю», побежал.

Потом вернулся, стал искать свою шапку. Нашел,
немного успокоился. Зашагал, точно пьяный, разгова-
ривая сам с собой и чуть взмахивая кулаком в лад
обуревавшим его мыслям. Мороз жег лицо, смерзшие-
ся волосы торчали надо лбом, шапка пристыла к ним,
но он ничего не замечал.

«Антон! Меня зовут Антоном!.. А Мошкина...— рас-
суждал он.— Таких надо выволакивать на свет!.. И я
выволоку! Выволоку!»

Дома он снял пиджак, надел старый китель с ор-
денами и медалями. Погляделся в зеркало... Китель
уже стал тесен, но Антон себе понравился.

В ту ночь он первый раз в жизни написал заметку
в заводскую газету.

Работники многотиражки подправили ее и решили
печатать. Они давно собирались дать статью о жилищ-
но-коммунальном отделе, сигналы получались и преж-
де. Поэтому первые абзацы заметки усилили: секретар-
ша из ЖКО, одинокая женщина, живет в чрезмерно
большой квартире, в то время как на заводе не хватает
жилья. А конец с призывом искать и устранять корни
этого зла сократили.

Молоденькая девушка, сотрудник редакции, при-
шла в цех показать Драчеву окончательный вариант
статьи и встретила Павла Пономарева. Девушка не-
давно писала о нем, считала его самым передовым,
самым умным и, конечно, самым красивым инженером
на заводе. Она обрадовалась встрече, поболтали о том,
о сем, потом она спросила, как найти Драчева, и Па-
вел услужливо повел ее к нему. Антона на месте не
оказалось, стали ждать, разговорились. Девушка рас-
сказала о статье. Павел убедил ее, что он самый близ-
кий друг Антона, притворился, что знает статью, и
попросил показать, как ее подготовили к печати.

Девушка из редакции тоже была довольна: Поно-
марев не только одобрил материал, но даже предло-
жил подписаться вместе с Драчевым. Его незачем
ждать: Пономарев все сам ему скажет.

Так появилась в заводской многотиражке ста-
тейка за двумя подписями: А. Драчев, П. Поно-
марев, инженеры электроплавильного цеха. О ней за-
говорили: газета вскрыла то, о чем многие и не подо-
зревали. Читатель за разоблаченной секретаршей
ЖКО видел и ее начальника и тех, от кого зависят
порядки на заводе. Впечатляющая статейка! Особен-
но впечатляющая для самого Антона. Он был потря-
сен. И страх, что теперь от Павла, как от друга, мож-
но ждать чего угодно, заставил потребовать объяс-
нений.

— Да!—сразу вспомнил Павел.— Прости, я забыл
предупредить тебя... Но я решил тоже подписаться.
Я подумал, и... я солидарен с тобой!

Не замечая протянутой руки, Антон пошел прочь.

— Не ожидал я от тебя такого творческого содру-
жества,— сказал Антону Кузьма.— Не ожидал...

Антон не понял, то ли его порицают, то ли хвалят.
А потом успокоился: заметка возымела удивительное
действие. В следующем номере газеты сообщалось:
Мошкина за разврат исключена из членов профсоюза,
излишки жилплощади у нее будут изъяты.

— Хорошая заметка, — сказала Антону за обедом
в столовой Марианна. И добавила, обращаясь к Пав-
лу:— Ты начал перевоспитываться? Желаю успеха!

Порадовало Антона и то, что Светличный стал из-
бегать его: неожиданно встречаясь, он поворачивал в
сторону. Антон записал себя в число его противников
и задумал статью о формализме цехового комитета в
руководстве рационализаторами; это как раз совпа-
дает с поручением Кузьмы изучать стиль руководства.

А потом в цехе появился Шестаков, позвал авто-
ров статьи и сказал:

— Я пришел доложить коммунистам, что ваш сиг-
нал в газете правилен, меры приняты. Мошкину уво-
лят... Вы проявили настоящую принципиальность...
Она, оказывается, уже была в свое время исключена
из комсомола за разврат...

Шестаков пожал авторам руки и ушел. А Кузьма,
глянув на них с озорным любопытством, спросил:

— Сами, наверное, бывали у нее? Признавайтесь.
Иначе откуда вы все узнали?

— Я попал случайно, — искренне ответил Антон.—
И ушел, как только все понял.

— Я тоже, — подтвердил Павел.

Соавтор будил в Антоне тревогу, подневольная
дружба угнетала его, но ощущение своего веса в кол-
лективе радовало и ослепляло. Везде и всюду Антон
слышал одобрение. Антон гордился. Он стал считать
себя значительныхМ лицом на заводе. Чего не бывает
с человеком, когда его в первый раз напечатают!..

Явно и резко недовольной была лишь Сонечка.

— Я не скажу про вас, Антон Гаврилович,— возму-
щалась она, — но про Павла Александровича знаю
точно: сам ходил-ходил к Мошкиной, а потом взял и на-
писал. А почему она такая? Кто ей дал такую боль-
шую квартиру?

Самообольщенный Антон спорил: это-де другая
тема, это недоказуемо. А главное сделано.

— Главное! Но вы сами удовлетворены? Ради че-
го вы писали?—с прямодушной убежденностью спра-
шивала Сонечка.

— Ладно. Хватит!.. — Антон уходил прочь, но его
начинало грызть сомнение: правильно ли он сделал
и почему не поговорил с Мошкиной подробнее?

Надо бы потолковать с Кузьмой, да повода не на-
ходилось. Кроме того, Антон понимал: если такой раз-
говор начнется, то неизбежно дойдет до истории его
дружбы с Павлом, до фальшивого аттестата. И это
останавливало, связывало.

Но к Кузьме тянуло, эта тяга бередила Антона, и
он раздраженно глушил ее. Постоянное раздражение
рождает антипатию. Антон невольно следил за дейст-
виями Кузьмы, каждый его шаг рассматривал при-
страстно-критически и в конце концов приходил к
выводу, что секретарь партийной организации — квали-
фицированный бездельник.

Что он, по существу, делает? Абсолютно ничего!
Вот сравнить со Светличным. Прежний секретарь
почти каждый день что-нибудь проводил: то собрание,
то совещание — или сам уходил куда-нибудь заседать.
Он решал все, ничего в цехе не делалось без его руко-
водства. А Порошин все перекладывает на плечи
коммунистов. Салават Буранбаев организовал экскур-
сию жен сталеваров в цех. Это же событие! Сталева-
ры теперь утверждают, что жены стали любить их да-
же больше прежнего, черт возьми! Буранбаев все
объяснял, показывал, как сталевару приходится ра-
ботать. Кузьма Порошин даже не появился... А Ма-
рианна Орлова, его сподвижница, тоже целый день
бегает, шумит, что-то кому-то поручает, придумала
какой-то совет жен. Подумаешь, новость! Советы
жен ИТР еще до войны были... Это бы ладно, совет
жен работает, но сама-то Орлова в нем не участвует...
И так в каждом деле: спихнут на кого-нибудь, а сами
только крыжики ставят на своих бумажках для буду-
щего отчета.

Нет, так не пойдет! На свою голову придумал
Кузьма Порошин рассматривать на бюро стиль руко-
водства в цехе. Антон скажет свое критическое мнение.
Да и придумал-то этот вопрос наверняка не сам По-
рошин. Он ведь ничего и не придумывает. Вон старик
Крутых носится со своей идеей переделки печей — из-
менить форму с цилиндрической на коническую. Васи-
лий Иванович дважды собирал старых сталеваров,
приглашал инженеров заводоуправления. А Порошин
и не беспокоится об этом.

Больше того, Антон однажды случайно услышал,
как Порошин говорил Василию Ивановичу:
— Драчева?.. А чем Антон может помочь? Пустое
место. Если б у него были какие-нибудь соображения,
сам пришел бы.

«А вот и есть! Есть у меня соображения! — окон-
чательно раздражался Антон, хотя еще ничего не при-
думал.— Это давно описано в технической литерату-
ре. Наши условия подходят. Нечего изучать! Это, ко-
нечно, даст возможность успешнее провести плавки
для Академии наук... Не хотите меня, опытного энер-
гетика, использовать? Не надо! Баба с возу — кобыле
легче!..»

И чем только Порошин занимается? Болтается по
цеху, людей подзуживает, портит всем настроение.

Антон вспомнил, как звали Светличного за глаза,
и очень хотелось ему сочинить какую-нибудь такую
же меткую кличку для Порошина.

Но как не тщился Антон, ничего не вытанцовыва-
лось. Душекопатель? Душепереворачиватель? Душе-
подзуживатель?.. Нет, не то!..

Вон Кузьма идет по цеху, от печи к печи. Заглянет
в глазок на плавку и скажет что-нибудь. Если у брига-
ды не напряженная пора, остановится на несколько
минут. Его окружают.

— Ты что, Салават, таким тихим стал? Не слыш-
но тебя совсем. Раньше, бывало, нет-нет да и покри-
тикуешь кого-нибудь.

— Сейчас он не единственный у нас критик, —
подсказывают Кузьме.— Ему теперь неинтересно.

— Газета выходит, а ты эту трибуну не исполь-
зуешь. Ни разу ничего не написал.

— Зато о нем пишут много. Хвалят.

— Это его и испортило? Надо будет подсказать
редколлегии, чтобы перестали хвалить. — И с лука-
винкой, ожидая, Кузьма следит за растерявшимся Са-
лаватом.

Тот мучительно придумывает, что ответить. Так
ничего и не придумав, швыряет кепку об пол, но без-
злобно улыбается.

— Ай, Кузьма Данилыч! Убиваешь меня! Мало-
грамотный я человек...

— Вот-вот-вот! Признался? Этого я от тебя и до-
биваюсь. Товарищи, будьте свидетелями... — Кузьма
смеется, довольный. — Ну, и что же?
— С нового года учиться пойду. Честное слово!

— Договорились!— Кузьма жмет Салавату руку»
затем хлопает в ладоши.

Все хлопают. И Салават вынужден похлопать.

— Буранбаев слово дал—закон!..

Нет, Антон не сможет говорить с Кузьмой по ду-
шам: Кузьма начнет вышучивать, а потом еще и соб-
ранию доложит со смешками, с подковырками. Но
почти каждый день, уходя из цеха, Антон задержи-
вается у окна комнаты партийного бюро. Мороз.
А большая фортка открыта, :и через нее доносится
жаркий говор, смех. Что там делается вечерами?
Жаль, окно на втором этаже: нельзя подсмотреть.

Подгоняемый ветром в спину, Антон идет домой.
Снег хрустит под тонкими подошвами, тесные полубо-
тинки скользят. Антон не признавал просторной и теп-
лой зимней обуви, естественной в уральскую стужу, и
ему приходится шагать очень осторожно, чтоб не по-
скользнуться, не упасть.

ГЛАВА 20

Павел после больницы зашел к Любе Крутых. Но
она лишь приоткрыла дверь, дрогнувшим голосом
сказала:

— Павел Александрович, я прошу больше не хо-
дить к нам, я не могу больше с вами разговаривать.—
И не впустила его.

Люба перестала заниматься в кружке, отговори-
лась тем, что болит горло. Она осунулась, стала суха
и замкнута. Но никто не знал о ее переживаниях, она
ни разу не плакала. Рано или поздно горе должно
было вырваться наружу, а пока оно жгло, вызывая
беспокойную жажду действия. И как не хватало рядом
друга, хотя бы такого, как Федя!

Люба энергично взялась оформлять документы для
вступления в партию. Получила недостающие реко-
мендации. Ее приняли на бюро. И вот она стоит в
краснОлМ уголке цеха на виду перед всеми, рассказы-
вает биографию и утомленно щурится: поскорей бы
пройти через все, что неизбежно при приеме! Холодно
погордилась: все идет хорошо, без заминки, без воз-
ражений. Победно глянула на отца: «Видишь, при-
нимают! А ты не дал рекомендации, требовал, чтобы
я еще как-то особенно себя проявила».

— Товарищи, будут вопросы? — не поднимаясь,
спросил председательствующий Баклеев.— Нет? Кто
там?.. Казаков? Что тебе непонятно? Вопрос? Ну, по-
жалуйста, пожалуйста...

Федя встал. «Милый Федя,— подумала Люба.—
Он все такой же: виноватая улыбка, нескладный
жест — повел рукой, словно отбросил что-то. О чем
он будет спрашивать? Ему ли не знать меня?»

Федя прокашлялся и четко произнес:

— Скажите, товарищ Крутых, а почему вы решили
вступить в партию?

— Глупый вопрос, — отмахнулся Баклеев.

Люба сощурилась, отвернулась. Задумалась.

— Я хочу... Я должна... Партия — передовой от-
ряд...— И замолкла.

Ее залихорадило. Лицо вспыхнуло, а по спине про-
шел холодок, и ноги стали точно глиняные. Мысли спу-
тались. Стало и стыдно и досадно, что не готова к та-
кому вопросу. Это как-то подразумевалось само собой:
все передовые люди идут в партию, а Люба раз-
ве отсталый человек? Позор, позор, позор! У нее за-
кружилась голова. В зале загудели, стали переговари-
ваться. Словно из-за стенки доносилось:

— Удовлетворен ответом?—спросил Баклеев.

— Нет! — крикнул Федя.

— Это демагогия! — Баклеев застучал пробкой
графина по стакану.— Больше нет вопросов? Садись,
товарищ Крутых. Кто будет выступать? Разрешите, я
сам...

Понурив голову, Люба села в первом ряду. И по-
степенно стыд угасал и росло негодование на Федю.
Впрочем, сначала стало немножко как-то не по себе:
зачем Георгий Алексеевич так ее нахваливает?
И дочь-то почетного металлурга, и безупречно выпол-
няет свои обязанности плановика, и дисциплиниро-
ванна, и грамотна, и активна, поет в клубном кружке...
«Обязательно вернусь в кружок», — решила Люба.

Баклеев закончил, и наступила такая тишина, буд-
то все вышли из зала. Любу так и тянуло обернуться,
разыскать глазами Федю. «Что, имеет какое-нибудь
значение твой каверзный вопрос? Задал, конечно, не
по простоте душевной, а нарочно, чтобы подловить?
Сам небось тоже не ответил бы!..»

Слово попросил Павел. Заговорил о честности Лю-
бы, о ее преданности и патриотизме, о благородстве и
чистых помыслах. Плавная речь течет долго и словно
обволакивает Любу туманом. Ей неприятно. После за-
метки Антона и Павла в заводской многотиражке
Люба окончательно уверилась, что Наташа Никулина
писала правду в том злополучном письме. Но сейчас
Люба успокаивала себя: «Пусть! Хорошо, что Павел
ясно понимает, какая я». Вслушиваясь затем в тиши-
ну, которая снова установилась в красном уголке, она
уже с любопытством ждала, кто еще будет говорить.
Казалось, слышно дыхание сидящих позади нее, захо-
телось увидеть их одобрительные взгляды, улыбки. Но
обернуться она не посмела.

Стоящий сбоку Михаил Савватеевич, вежливенько
улыбаясь ей, приподнял над коленями короткие паль-
цы и изобразил поздравительное рукопожатие. Люба
кивнула ему с благодарностью.

И тут вышел Федя. Встал прямо перед Любой. Ей
показалось, что она видит, как у него дрожит колен-
ка. Начал говорить порывисто, громко:

— Товарищи! Я недаром задал свой вопрос. Мы
все знаем Любу Крутых как хорошего работника и
хорошего человека. Но я предлагаю прием ее в пар-
тию отложить... Тише! Дайте договорить!—Подняв-
шийся шум сбил Федю, он заволновался, еще больше
повысил голос:—Что делает в коллективе товарищ
Крутых; кроме той обязательной работы, за
которую она получает зарплату? Ничего! Для комму-
ниста это не годится. У нас и давние члены партийной
организации еще не все активны, как надо. Зачем нам
лишний балласт? Да, балласт! Вот два месяца гово-
рим: рекомендовать Любовь Васильевну комсоргом,
надо наладить дела у наших комсомольцев. Она не
хочет. Почему же бюро решило сначала принять ее в
партию, а только потом заставить работать?.. Мы не
знаем, на что она способна. Пусть лучше сперва пора-
ботает, тогда посмотрим.

Последнюю фразу он произнес тихо и уверенно,
как хорошо продуманную и заранее взвешенную. Разно-
голосый гул вспыхнул в зале и окончательно при-
давил пришибленную Любу. «Только не разреветься,
только не заплакать!» Эта мысль затопила все ее со-
знание. Она почти не слышала ни криков: «Дайте сло-
во!», ни кратких речей, ни возгласов: «Правильно!»,
«Неправильно!», «Голосуйте!». И только когда произ-
несли имя отца, Люба словно вынырнула из какой-то
глубины.

— Василий Иванович!—просительно сказал Бак-
леев. — Что ты молчишь? Что ты думаешь? Твоя же
дочь...

Люба слышала, как скрипнуло и хлопнуло откид-
ное сиденье, как отец крякнул, но не решалась обер-
нуться к нему. Старый Крутых волновался. С места,
чужим голосом, но достаточно твердо он проговорил:

— Надо отложить. Пусть проявит себя как сле-
дует...

Поникнув головой, опустив ее чуть не на колени,
Люба закрыла лицо руками.

Проголосовали. Большинство подняло руку за то,
чтобы отложить.

Вторым пунктом повестки были довыборы бюро: на
место покойной Арины Павловны большинством голо-
сов прошел Василий Иванович.

*

— Вы черствые, нечуткие люди! Вам дела нет до
внутреннего состояния человека, до его переживаний.
Вам формально подай несение общественного пору-
чения!..

В последних словах Любы, нарочито канцеляр-
ских,— беспокойная ирония, а в негодующем голо-
се— терпкая обида. Василий Иванович и Федя толь-
ко вздохнули и сокрушенно переглянулись.

Они втроем сидели в большой комнате Крутых:
Федя и Василий Иванович — за столом, Люба—на
тумбочке для патефона, ноги поставила на диван. Они
и застали ее в этой неудобной позе: рука, на которую
она опиралась, отекла, поэтому Люба покачивалась,
словно от тяжелого дыхания.

Федя с жалостью посматривал на нее и не заме-
чал, как она красива в горе. Ее зло сощуренные гла-
за блестели, раскосые брови то взхметывались кверху,
то сходились над переносьем. Волосы черными волна-
ми раскидывались по сторонам при каждом крутом
движении, лицо белое-белое.

— Ну, что ты, Казаков, пришел? Смотреть, как я
страдаю? Не увидишь... Отомстил? Доволен? Радуйся!
Можешь еще больше порадоваться: я не люблю Пав-
ла, он гадкий, и грязный. Но ты не воображай, что я
тебя послушалась... Вы все такие... Ты думаешь, стал
редактором, так мы забыли, что ты пьяница и забул-
дыга? Под стать Косте Свирчевскому!..

— Ты бы, Васильевна, вспомнила, что ты образо-
ванная и находишься в доме отца, а не на рынке,--
сказал Василий Иванович, разглаживая скатерть на
столе.

— Я не хочу его видеть!

— Он пришел ко мне, а ле к тебе.

— Ты тоже считаешь правильным, что твою дочь
опозорили? Недаром тебя сегодня в партбюро выбра-
ли! Подумаешь, отка-з-зали! Да в вашей партийной
организации, если хочешь знать, есть люди в тысячу
раз хуже меня.

— И не отказали, а отложили,—вразумительно
произнес отец.— Что касается людей хуже тебя, то и
от тебя тоже зависит, будем ли мы их дальше пере-
воспитывать или выгоним.

Вошла Александра Петровна, неся из кухни души-
стые котлеты. Поставила тарелки на стол, грустно
взглянула на дочь, потом на мужа и с укоризной по-
качала головой. Василий Иванович сделал предосте-
регающий жест: «Не трогай».

— Ну-ко, Любовь, садись, поешь. Нечего на стену
лезть! — строго сказал он.

Люба спрыгнула с тумбочки и бросилась к матери
на шею.

— Какие, мама, они черствые!

Слезы навернулись на глаза матери, она была го-
това зарыдать.

— А ты поплачь, доченька... Ты никогда не пла-
чешь, вот и тяжело тебе. Поплачь, легче станет. Сле-
зами глаза промоешь, чистыми глазами лучше все
увидишь. Отец тебе ведь только добра желает. Раз
он говорит, значит, правильно. Поплачь, подумай, до-
ченька...
— Ну, иди ко мне!—не выдержал Василий Ива-
нович, отодвинулся от стола и, как ребенка, посадил
Любу на колени.

И Люба расплакалась. Горько, безудержно. Нако-
нец-то в.се, что накопилось на сердце, вылилось слеза-
ми. Федя смотрел, как она, дрожа, сжалась на коле-
нях у отца, и участливо подумал: «Надо было отло-
жить прием, не вынося на собрание. Кузьма Данилыч
во всем виноват. Надо было ему с нами посоветовать-
ся сначала. Унизили человека...» Он притронулся к
вздрагивающей девичьей спине.

— Ты прости нас, Люба...

— Что-о? — сурово насторожился Василий Ивано-
вич. Брови его заершились, он резко опустил Любу на
пол и громко спросил: — Где же твоя принципиаль-
ность, молодой человек? Правильно сказал, убедил
больше половины собрания, а теперь на попятную?
Прощения просишь?..

Александра Петровна обняла притихшую Любу и
тоже всхлипнула. Федя виновато шмыгнул носом.
А Василий Иванович гремел:

— Где твоя партийная совесть, я спрашиваю?
Ты что мне девку портишь? Она урок получила, а ты
все хочешь смазать? Пожалел?..

Он встал против Феди, задирая свой сильный, доси-
ня выбритый подбородок. Федя смотрел на невысокого
Василия Ивановича сверху вниз, но на всякий случай
отодвинулся.

— Папа, оставь,— заступилась Люба, утирая сле-
зы о плечо матери.

— Что значит «оставь»? — раскаливался Василий
Иванович.

В прихожей раздался звонок. Люба юркнула в ван-
ную комнату. Федя пошел отворить дверь, но по пути
в безотчетном порыве заглянул в ванную. Умывальник
рядом с приоткрытой дверью, и Федя, не переступив
порога, чуть не наткнулся на Любу, склонившуюся
над краном. Нагнулся к влажной волне волос над
ухом и прошептал горячо:

— Любаша! Я тебя любил, ты знаешь, и никогда
не кривил душой. Пойми, что произошло! Ты только
пойми!.. Я очень тебя прошу!..

Она подняла к нему мокрое лицо; на бровях и рес-
ницах сверкали капли, тонкие струйки текли с упря-
мого подбородка по гладкой шее за расстегнутую блуз-
ку, на грудь.

Федя снял с крючка полотенце и подал ей.

Затем он открыл входную дверь. Пришел Кузьма с
женой.

Поужинали. Разговор за столом не вязался. Поро-
шины безуспешно старались казаться веселыми и ве-
селить остальных. Кузьма рассказал какую-то потеш-
ную историю, но смеялась только его жена. ПотохМ
Людмила припомнила несколько забавных случаев со
своими ребятишками. В другое время все хохотали бы,
а сегодня лишь вяло улыбались. Но Людмила с Кузь-
мой продолжали свои попытки: они понимали, как тя-
жело Любе, а еще тяжелее Василию Ивановичу.

Старик не подавал виду, но говорил раздраженно:

— Вы, образованные, вообще мало даете коллекти-
ву. Почему вы стали образованными? Народ трудит-
ся и часть своего труда отдает на то, чтобы вас учить.
Так отдайте ему долг!.. А вы, чуть чего, в слезы!..

Люба нехотя, но с обидой возражала:

— И совсем я не потому плакала.

Александра Петровна умоляюще похлопала мужа
по локтю.

— Хватит, Вася, перестань! Неужто о другом
нельзя поговорить?

— А вы знаете, что на завод, в лабораторию, от
Академии наук пришло одобрение двух наших новых
марок металла? — с чрезмерной радостью объявила
Людмила и посмотрела на мужа, ища поддержки.

Помрачневший Кузьма в ответ лишь наклонил го-
лову.

Но Федя увлеченно подхватил:

— Значит, уже можем!..— И замолчал, увидав,,
что Кузьма наклонился к Любе.

— Что же ты не сказала нам раньше? У тебя сер-
дечная беда? — ласково спросил Кузьма.— Я только
сегодня от Люси узнал.

Люба не ответила, а Василий Иванович вставил
ядовито:

— Беда — не причина безделью!

И пошла перепалка:

— Вася, хватит! Пожалей дочь-то!
— Она ничего не поняла! Гнилая интеллигенция!

— Василий Иванович, давай без обобщений.

— Папа, ты всегда непримирим до жестокости.

— Избаловал я вас всех!

— Василий Иванович,— смиренно протянул Фе-
дя.— Мы же обо всем на собрании договорились. Вот
выберут Любу комсоргом...

— Нельзя ее рекомендовать! Я буду против. Надо
начинать с малого.

Едва сдерживаясь, чтобы снова не расплакаться,
Люба поднялась из-за стола и пошла в свою комна-
ту. У двери задержалась и решительно обвела всех
взглядом. В глазах — ни слезинки. С языка чуть не
сорвалось: «Вы еще не знаете меня!» Стиснула зубы и
молча скрылась, притворив за собою дверь.

Александра Петровна кинулась за дочерью. Кузь-
ма приготовился было упрекнуть тестя в излишней
строгости, нечуткости, но глаза Василия Ивановича
хитренько блеснули, и он, посмеиваясь, потер руки.

— Будет теперь дело, друзья! Она теперь нам весь
цех перевернет... Хороша у меня младшая дочь?
А? Хара-а-актер!.. Правда? В отца!

— Папа, ну нельзя же так,— засмеялась Людмила.

— А как? Жалеть? Успокаивать? Потакать? — бы-
стро спросил Василий Иванович, по-молодецки поправ-
ляя пробор на темени.— Налей-ка еще чайку... Сегодня
бы и водчонки выпить не грех. А?.. Ну, шут с ней... Вот
наш почтенный Федор Никитич с Любашей сладить ни-
как не может. А почему? Твердости нет. Этак ты на ней
никогда не женишься.

— А я и не думаю.

Замолчали. На всех лицах Федя прочитал одно и то
же выражение: «Не ври, мы все знаем». Как им дока-
зать противное? У Феди пока нет доводов. А все молчат.

— Да! — убежденно добавил Федя. — Если хоти-
те, я совершенно спокойно привел Павла Александро-
вича к Любе, когда узнал, что она к нему неравно-
душна.

— Э-э! Да ты ко всему еще и сводник? Вот удру-
жи-ил! — засмеялся Василий Иванович. — Значит, это
ты хотел мне такого зятя подсунуть? Спаси-ибо! Но,
как видишь, дочь моя разобралась в твоем мудреном
дружке.
Федя, уверенный, что Василий Иванович шутит, по-
хвастался:

— Я ей помог разобраться.

— Плохо помогал, — серьезно сказал Василий
Иванович. — У нас молодежь не умеет разбираться в
людях. Учти это, Кузьма: ты и сам плохо разбираешь-
ся. А почему? С рабочими, кроме как на собраниях,
все-таки мало разговариваешь.—Он погрозил ему паль-
цем.— Отрываешься от коллектива. Смотри, спохва-
тишься... Чем выше залезешь, тем падать тяжелее.

— Отрывают, Василий Иванович, — печально оп-
равдывался Кузьма. И начал жаловаться, как много
времени уходит на заседания и совещания, на возню
с бумажками.

Василий Иванович отмахнулся:

— Э-э! Все это мы знаем. Выберут недотепу в ру-
ководящие органы—он в конторщика превращается.
Канцелярщина, как ржа на железе: не чистить — все
сгубит. Ты вот лучше скажи мне, что такое Пашка
Пономарев? Он не работу любит, а себя на работе.

Людмила сразу напустилась на мужа:

— Ты еще не послал в Ленинград?.. Знаешь, папа,
такую формалистику прислали!

— Отправил. Понадобится, и сам съезжу,— пре-
рвал ее Кузьма. И, подумав, ответил Василию Ивано-
вичу:— Я его никак не пойму. Сегодня перед собрани-
ем подходит: женюсь, мол. «На ком?»—спрашиваю.
«Будем свояки»,— говорит. А я уже знаю от Людми-
лы, что Люба его отвадила...

Из Любиной комнаты показалась Александра Пет-
ровна. На лице не только радость, сколько удовлет-
ворение. Редко ей доводилось говорить с дочерью по
душам. Следом вышла и Люба. За ее напускной не-
принужденностью Людмила угадала сговоре матерью.
Люба, как ни в чем не бывало, села за стол и весело
сощурилась:

— Что ж вы тут скучаете? Федя! Спой что-нибудь.

ГЛАВА 21

Кузьма отказывался аккомпанировать цеховому
хору на смотре самодеятельности, только Любе и уда-
лось уговорить его. И то какими доводами!
— Вы, Кузьма Данилович, ратуете за то, чтобы
руководители стояли ближе к массам. Почему же вы
считаете ниже своего достоинства выступать на сцене
вместе с коллективом? — сказала она ему при всех.

В душе Кузьма радовался, что Люба после всех со-
бытий не замкнулась в себе, не угасла. Ей поручили
организовать самодеятельность в цехе, и успех был не-
малый: выступали на городском смотре заводов.

А когда в воскресенье, после дневного концерта,
возвращались домой, получился конфуз. И как это
Кузьма опростоволосился?..

Ехали на трамвае втроем: Кузьма, Федя и Костя.
Близ вокзала заметили высокого мужчину в синем
драповом пальто.

— Это же Пономарев! — Костя настороженно и
многозначительно кивнул на удалявшуюся фигуру.—
Что ему делать на железной дороге? Давайте посмот-
рим.

— Айда, айда! — Федя порывисто потянул Костю.
Костя с баяном Кузьмы в руках выскочил из трамвая
и увлек за собой Федю.

Что оставалось Кузьме. Он безотчетно бро-
сился за ними. Стараясь держаться на почтительном
расстоянии, они разглядывали мужчину в синем паль-
то, стоящего у пригородной кассы. И тоже купили би-
леты на электричку, на всякий случай до самого кон-
ца, до станции Таватуй. Побежали за мужчиной сле-
дом. Видели его в тоннеле, ведущем на перроны,
видели, как он вошел в третий вагон, сами поехали в
пятом, в тамбуре, и на остановках тщательно следили
за всеми, кто выходил.

И дернул же черт Кузьму ринуться за Федей и Ко-
стей! Зачем? Какой-то совершенно неразумный маль-
чишеский порыв. Каждый думал об этом по-своему,
предполагал свое: «Может быть, Павел должен встре-
титься с каким-нибудь подозрительным человеком?..
Может быть, у Павла тайное любовное свидание?
Может быть, Павел хочет просто прокатиться, раз-
веяться?»

Так и не поделились друг с другом своими догад-
ками. На конечной станции мужчина в синем пальто
спрыгнул со ступенек вагона, прошел мимо, и они
убедились, что это не Павел Пономарев. Та же по-
ходка, повадка, та же стать, но не он. В лице ничего
общего.

— Вот тебе и Таватуй! — произнес Костя.

Они были так обескуражены, что даже не стали
винить друг друга: кто затеял эту погоню, эту дурац-
кую слежку?

Молча отправились за билетами на обратный путь,
но денег ни у кого не оказалось. Наскребли какую-то
мелочь: если брать на троих, хватит всего на один пе-
регон.

И тут Федя предложил: купить билеты на один пе-
регон, а в поезде пройти по вагонам, изобразить ни-
щих и собрать деньги. Федя берется петь, Кузьма бу-
дет аккомпанировать на баяне, а Костя — собирать
подаяния.

Второй безрассудный порыв! Обдумывать было
некогда: электричка вот-вот отойдет, а до следующей
четыре часа. Кузьма успел лишь договориться, что
они ограничатся одним вагоном и выклянчивать день-
ги не станут.

Удивительно устроены наши люди! Везде и всюду
мы клянем лодырей, бездельников и тунеядцев. Нена-
видим их, презираем, называем паразитами. Отвора-
чиваемся подчас от друга, если заметим в нем стрем-
ление жить за чужой счет. Но вот заходят в вагон
электрички трое здоровенных парней. Один прилич*
ным баритоном запевает звонкие разухабистые ча-
стушки: о формалистах-бюрократах, о штатных изли-
шествах, о стилягах, о прочих гримасах нашей жизни.
Второй натянул кепку на самый нос, поднял воротник
выше ушей и виртуозно подыгрывает на баяне. Тре-
тий, небрежно скривившись, держит перед собой кеп-
ку и словно обносит пассажиров угощением. Все ви-
дят, что троица добротно одета, что рожи у них крас-
ные, отчего, неизвестно. Но почти все подают деньги,
улыбаются, посмеиваются.

Федя так старался и так волновался, что вспотел.
Тут уж не до выбора, и он пел то, что приходило в
голову. Глянул одним глазом, успешно ли идут дела
у Кости, что денег в кепке уже изрядно, и спел:

Идет пешком убогий нищий,
Его, конечно, очень жаль:
Подайте рублик, помогите
Купить машину и рояль...

Сколько всякого случается на заводе или где-ни-
будь на стороне, и никто ничегошеньки об этом нс
знает! А на этот раз не позже как через день Кузьму
вызвал секретарь парткома Шесгаков:

— Доигрался. Баянист!.. Вот, значит, как ты себе
представляешь возбуждение активности масс? Или это
у тебя называется связью с массами — ходить нищим
по электричкам?

Кузьма честно и подробно объяснил, как все про-
изошло. Шестаков, слушая, постепенно мрачнел.

— Вообще-то все выглядело, наверное, препротив-
но? А?.. Мальчишество! — размеренно произнес он.—
Юношеские порывы, Кузьма Данилыч, до седин хоро-
ши, а мальчишество уже и в твоем возрасте да в тво-
ем положении противно. Противно?.. Вот то-то же!..
Партийный мужчина!..

И, казалось бы, обычное словосочетание «партий-
ный мужчина» в эту минуту прозвучало для Кузьмы
самым сильным ругательством, какое ему только до-
водилось услышать за всю жизнь.

Хорошо, хоть не было сказано ни слова о подозри-
тельности Кузьмы к Пономареву. На том и кончили.
Но, наверное, видавший новоявленных нищих в элек-
тричке оказался болтливым,— вскоре этот случай стал
широко известен на заводе.

Кузьма, когда об этом заговаривали, готов был
провалиться сквозь землю.

— Ну, брат, окончательно ты подорвал свой авто-
ритет!— сказал Михаил Савватеевич, тыкая толстым
пальцем Кузьму в грудь и чему-то радуясь. — Говори-
ли тебе: брось баян! Это раз. Не на тех опираешься
в цехе — это два...

Василий Иванович при встрече хитренько сощу-
рился и сообщил:

— Только и толкуют наши работяги про то, как вы
не растерялись без денег. И насмешили же! Весь цех
животики надрывает.

Кузьма боялся, что кого-нибудь заинтересует цель
их поездки за город. Но, к счастью, об этом никто не
задумывался.

Антон Драчев спросил:
— Это правда? Вот не ожидал, что вы с мальчиш-
ками способны без всякой оглядки пойти на такое!..
Не ожидал! — И глядел на Кузьму удивленными гла-
зами, будто только что познакомился с ним.

А Павел Пономарев не заговаривал об этом, толь-
ко при встречах оттопыривал нижнюю губу, откровен-
но презирая. Кузьма это чувствовал. И успокаивало
лишь то, что, несмотря на это происшествие, люди по-
прежнему обращались к нему по самым разным пово-
дам. Встречаются партийные секретари, к которым
никто не идет: они для коллектива только начальство,
они по надобности вызывают к себе, они решают толь-
ко важные вопросы государственного порядка. А к
Кузьме Порошину люди шли — один за советом, дру-
гой с жалобой, третий «поговорить о жизни». Люди тя-
нулись к нему.

Приходилось Кузьме разбирать и семейные и вся-
кие другие дела, подчас весьма далекие от производ-
ства. Он быстро осваивался с ролью советчика, а чаще
доверенного, перед которым можно излить душу, по-
говорить в трудную минуту, и станет легче. Кузьма
привыкал свободно, раскованно говорить с людьми на
любую тему. Как-то спросил у Павла в упор, за-
просто:

— Ты, я слышал, жениться собрался на Мариан-
не? Любишь? По-настоящему?

Павел покраснел. Впервые Кузьма видел, как силь-
но изменилось его все1да непроницаемое, спокойное
лицо. Это даже растрогало, как трогает всякое челове-
ческое в человеке. И, когда Павел, кое-как овладев
собою, попросил: «Вы только ей не говорите»,— захо-
телось обнять его.

— Что ты! — Кузьма сочувственно подержал его
за плечи. — Об этом только ты сам должен ей ска-
зать!..

Но тут же Павел опять словно спохватился и, кру-
то повернувшись, отошел.

«Смущается? — думал Кузьма. — Значит, настоя-
щая любовь! Что ж, помоги ему судьба: Марианна
сделает его человеком Но неужели он в тридцать лет
остался этаким нецелованным мальчиком? И не отсю-
да ли противоречивость его натуры?» В такое не ве-
рилось.
Милая Люба! Ты все-таки молодец: тебя не сломи-
ли поражения. Ты сильная. Сердце, конечно, очерстве-
ло на какое-то время, ему больно в разочаровании. Но
гы выдержала. Как хорошо, когда рядом и отец, Васи-
лий Иванович, и сестра Людмила, и Кузьма!

Ты идешь под вечер с завода, немножко гордишься
тем, что до срока сумела распланировать будущие спе-
циальные плавки. В цехе называют их «саламандрой»;
раньше тебе не нравилось это условно-романтическое
имя, данное Кузьмой: ты привыкла к точным наимено-
ваниям марок стали. Но теперь, когда в общежитии ты
не раз слышала от ребят и девчат сказку покойной
Арины Павловны, тебе даже реактивный самолет, бес-
шумно пересекающий небо Свердловска, кажется по-
хожим на ящерку-огневку. А ведь и правда! Особенно,
когда, выпустив лапы-шасси, с гулким свистом
«ТУ-104» снижается на посадку; глянешь сбоку—са-
ламандра, и только!

Тебе, Люба, надо скорей домой—переодеться, и
опять в общежитие. Сегодня там Георгий Алексеевич
Баклеев проводит беседу. Бурчал, бурчал, а отказать-
ся не посмел. Неудобно ему отлынивать, когда просит
человек, которого не приняли в партию из-за слабой
активности; он-то должен показывать пример.

Тебе, Люба, нравится бывать в заводских обще-
житиях? Счастливая судьба избавила тебя от необ-
ходимости жить вдали от отца и матери. А там девуш-
ки и парни — одиночки, из ближних и дальних краев и
областей, дети разных родителей — самая пестрая
часть заводского коллектива. Как они обсуждают и
как страстно говорят обо всем: о рабочей чести, о де-
вичьей чести, о завтрашнем дне завода, о своем буду-
щем! И как плохо, что не постоянно с ними Василии
Ивановичи, Кузьмы, Людмилы!.. Ты, Люба, счастли-
вее и сильнее их, общежитских, и поэтому, может
быть, они так тянутся к тебе. И какие они все разные:
веселые и грустные, с живинкой и равнодушные, дея-
тельные и ленивые! И то, какими они станут в буду-
щем, немножечко зависит и от тебя. Ты гордишься
этим?

Баклеев пришел. Хорошо! В красном уголке де-
вичьего корпуса полно, пришли и парни: начальник
цеха в общежитии не такое уж частое явление. Но что
он говорит?.. Ведь это и тебя касается!

Он говорит, каким должен быть безупречный за-
водской человек. Приходить вовремя на работу, слу-
шаться производственных командиров, усердно пере-
выполнять норму, задание, план, не пить вина, учить-
ся... Баклеев чувствует, что все эти истины прописные,
и пытается оживить свою речь примером. Он говорит
о Павле Пономареве:

— Образцом советского молодого человека может
служить... Все вы знаете этого отличного молодого
инженера. За короткий срок он добился... Собирается
в аспирантуру...

Тебя это волнует, Люба? Плиты уже равнодушна к
этому имени? Ты сидишь — не шелохнешься. И ты одо-
бряешь тех, кто задает Баклееву каверзные вопросы?

«А если человек всех в душе презирает?.. А почему
вы в цехе на собрании как-то говорили, что обер-ма-
стер не нужен, а сейчас подчеркиваете: он чуть ли не
самая главная фигура на нашем производстве?.. Дол-
жен ли передовой рабочий бороться с недостатками?..»

Баклеева забрасывают вопросами. Молодежь при-
нимает его холодно: на одни вопросы он не может от-
ветить, на другие отвечает невразумительно. Плавает,
как говорится.

«Можно ли жить без цели в жизни? Что будет, ко-
гда мы исчерпаем все сырье для металла? Сохранится
ли при коммунизме физический труд? Можно ли полю-
бить второй раз в жизни? Как лучше: когда у мужа и
жены одинаковая специальность или когда разная?
Правда ли, что из пластмассы будут делать искусст-
венный мех и строить дома, а как?..»

Отстал, товарищ начальник цеха, безнадежно от-
стал! Парни и девушки отвечают друг другу сами,
спорят. И Баклеев сидит, ненужный, в стороне.

Наконец ты, Люба, сдержанно благодаришь его от
имени всех. Недовольный, Баклеев брюзжит: молодежь
испортилась, настроена нигилистично. Ты слабо возра-
жаешь: «Вы, Георгий Алексеевич, просто отвыкли бе-
седовать с нами»,— а сама думаешь о Павле, затем о
бесстыжей Марианне, которую тебе становится жал-
ко-жалко: Павел-то ведь женится на ней.
Баклеев ушел, а ты остаешься. В комнатах обще-
жития до позднего вечера разговоры. Здесь часто
вспоминают покойную Арину Павловну, перемывают
косточки Баклееву, Светличному, Кузьме Порошину,
Василию Ивановичу. Тебе, Люба, радостно, что здесь
любят твоего отца. Приятно, что говорят хорошо о
Кузьме; отзывы окружающих, их уважение, восхище-
ние его простотой делают Кузьму большим-большим
в твоих глазах.

Ты думаешь о закономерности в сознании парней и
девушек: чем больше грандиозного делается вокруг,
тем острее они видят, что еще не сделано. Думаешь и
о том, как не хватает им здравого отношения к труд-
ностям: молодые люди с детства приучены к мысли,
что о них позаботятся, что все дороги открыты перед
ними, что все им поднесут готовенькое и ничего не
придется завоевывать. Как много еще нужно их про-
свещать!

И ты вспоминаешь давнишние слова товарища
Светличного: «Просветительство — это чепуха!.. Не
для этого существуют в коллективах партийные орга-
низации!.. Культурничество — это растворение партии
в массах!..» Но как увязать его слова с тем, что многие
еще многого не понимают, трудятся подчас лишь по
распоряжениям, без дерзновенного огонька? Да и Бак-
леев не все понимает — ушел рассерженный и больше,
наверное, никогда не придет в общежитие.

Ты чувствуешь себя будущим коммунистом, но тебе
трудно разобраться в этих сложных мыслях. Ты торо-
пишься домой, почти бежишь — будешь говорить с от-
цом. Хорошо, если придут Кузьма и Людмила. Б'удут
споры. Споры приближают к истине.

Тебе вспоминаются былые споры с беспокойным
Федей Казаковым.

«Мы гуманисты!—говаривал Федя.— Коммунизм —
это высший гуманизм. Поэтому ничто человеческое
нам не чуждо».

«И пьянство? И лень? И безразличие?» — язвила
ты, атакуя его.

«Пороки — другое дело! — кипятился Федя. — Их
надо выколачивать дубиной. Ты зажги мой ум, волю,
мои чувства! Это они могут по-настоящему двигать
мною в любом деле, а не твои нравоучения!..»
Как давно это было, Люба!.. В далекой-далекой
юности. Правда? Во взрослой жизни все это гораздо
сложнее. Да?

Тем более, когда обуздываешь свои чувства/

ГЛАВА 22

— Георгий Алексеевич! Я к вам за советом...

В ответ Баклеев сделал отталкивающий жест, но
для Павла это движение означало: добро пожаловать!
Павел давно заходит к начальнику без вызова.

— Георгий Алексеевич! Кузьма опять пристал ко
мне с партийным поручением. Убедите его, что загруз-
ка старшего мастера на производстве совершенно не
оставляет времени для иной деятельности...

Павел говорил панибратски, но и уважительно. Он
просил, но и не сомневался в том, что отказа не будет.

— Ох, уж этот мне Кузьма!..— посочувствовал Бак-
леев. — Он и на меня жмет, как будто везти на себе
цех не партийный долг. У руководства меня постави-
ла партия, и перед ней я, как коммунист, отчитываюсь
за план. А он еще беседы с рабочими требует, по об-
щежитиям ходить заставляет.

— Вот и мне тоже...

— Не берись,— сказал Баклеев и вдруг умолк,
обеспокоенно посмотрев на Павла. «Еще ляпнет где-
нибудь, что я санкционировал не выполнять партий-
ных поручений!» Но встретил покорный взгляд, смяг-
чился и добавил:—Сам виноват: статейки в газету
пописываешь, в драматическом кружке выступаешь.
Конечно, это—приятное времяпрепровождение, но не
солидно: ты все-тэки руководитель большого цеха, а
играешь на сцене для увеселения публики. Еще стихи
писать начнешь!.. Это не способствует поднятию ав-
торитета. Вон Кузьма с баяном...— И, посмеиваясь,
рассказал, как секретарь парторганизации изображал
нищего. Он любил всем рассказывать об этом.

Павел натянуто усмехнулся.

— Порошину пришло в голову командировать
меня в Ленинград на завод «Электросталь», в поряд-
ке обмена опытом. Прошу: не посылайте меня!

— Хочет,— пусть сам едет,— согласился Баклеев.
— А я никак не могу. Я собрался жениться. Мне
в новом доме, кажется, дают комнату?

Да, комнату Павлу дают. Вот и список, утвержден-
ный треугольником цеха. Оба склонились над ним.
Фамилия Павла стоит в списке. Наташа Никулина
тоже... И у Павла родилась идея: попросить ордер в
одну квартиру с Никулиной. Павел рассчитал: Ната-
ша откажется жить с ним в соседях, и у него будет
отдельная квартира. Он хотел, чтобы Баклеев посодей-
ствовал ему в этом. Но Георгий Алексеевич начал
просматривать и исправлять другой список — на пре-
мирование.

«Казаков? Убрать. Незачем. Во-первых, холост, ему
лишние деньги ни к чему. Во-вторых, поменьше чуши
будет в стенгазету писать...

Свирчевский? За что его премировать?.. За без-
упречную работу! Но этого же мало! Плана он не пере-
выполняет, у ремонтника вообще нет никакого плана.
А потом — премировать морально разложившегося
типа? Это к добру не приведет.

Драчев? Можно оставить. Человек безвредный, ис-
полнительный, дисциплинированный...

Крутых? Старик?.. Ох, что-то он последнее время
гнет не туда... Пятьсот?.. Хватит ему и трехсот. Сов-
сем вычеркивать неудобно: все-таки почетный метал-
лург...

Светличный? Семьсот? Нормально...

Буранбаев? Ох, критикан!.. Но последнее время
притих. Надо добавить. Триста мало. Пусть четы-
реста...

Пономарев? Добавить. Почему старшему мастеру
премия наравне с рабочими? Неверно! Пусть во-
семьсот...

Порошин?..»

Баклеев с размаху перечеркнул фамилию жирной
чертой, поднял голову, глянул на Павла. Тот по-преж-
нему молча стоял рядом, и Баклеев тут же полез в
ящик стола за резинкой.

— Нельзя, нельзя! Скажут, зажимаю...— прошеп-
тал он.

В эту минуту вошел Светличный. Вошел так, будто
только что одержал крупную победу. Походка энергич-
ная, почти военная. На лице торжество.
— Вот. Полюбуйся, Георгий. Что я говорил?..
Я тебя предупреждал: рано или поздно они доберутся
и до тебя. Читай, радуйся! — Он положил перед Бак-
леевым небольшой плакатик-заметку из стенной газе-
ты цеха.— Пойдем отсюда, Павел Александрович!
Я знаю Георгия пятнадцать лет. Но что он будет сей-
час делать, не знаю!..

Светличный церемонно увел Павла. Баклеев по-
смотрел на плакатик и выругался, конечно, шепотом.

Плакат-заметка не из самых удачных в стенной
газете. Нарисован выступающий на трибуне Георгий
Алексеевич, голова вырезана из фотокарточки. Он
держит речь: «Заказ «АН» — наша, товарищи, ближай-
шая цель, вся жизнь цеха должна быть подчинена
этому. Каждый член коллектива впредь будет оцени-
ваться по тому, как он относится к опытным плав-
кам!..» А позади Георгия Алексеевича изображены ма-
ленькие человечки, которым он, произнося речь, про-
тягивает денежные премии. Они говорят: «Мы не
провели ни одной опытной плавки: нам на них напле-
вать».

В дни молодости, когда Георгий Алексеевич учился
на рабфаке, его, бывало, рисовали в стенгазете. Но в
последние годы он и мысли не мог допустить, чтобы
в его цехе, на бумаге, оплачиваемой из хозрасчетного
бюджета (а бюджет в его ведении!), подчиненные от-
важились написать о нем что-нибудь плохое. Поэтому
вполне понятно, что Георгий Алексеевич был потрясен,
почти убит, и почувствовал себя так, словно его вдруг
освободили от руководства цехом. Дрожащая рука не-
сколько раз тянулась к телефону — поскорее позво-
нить Кузьме Порошину. Но он так и не позвонил:
Кузьма явился сам. Георгий Алексеевич едва успел
прикрыть заметку графиком экспериментальных
плавок.

— Здравствуй,— весело сказал Кузьма.— Ты нику-
да не спешишь? Я пришел тебя немножко повоспи-
тать.

— Ну давай! — мрачно ответил Георгий Алексее-
вич и, встав с кресла, отвернулся к окну.

А в окно ласково светило весеннее солнце. С ог-
ромной, почти плоской крыши соседнего цеха девушки,
неуклюжие в ватных штанах и телогрейках, сгребали
снег, сыпучий под затвердевшей коркой. Целые горы!
Появился парень, о чем-то распорядился, размахивая
руками. Две девушки, смеясь, подкрались к нему и
подставили ножку, он шагнул назад, споткнулся и
упал в снег. Быстро вскочив, он схватил их в охапку и
сунул головами в сугроб. Остальные, безудержно сме-
ясь, начали кидать снег лопатами на барахтающихся.
Вот-вот все свалятся с двадцатиметровой высоты. Над
крышей поднялось белое облако, серебром засверкав-
шее на солнце.

— Весна!..— медленно произнес Кузьма. Присев на
край стола, он усмотрел и заметку под графиком и
список распределения премий.

— Вижу, что весна...— бодрясь, Георгий Алексее-
вич снова опустился в кресло.— Слезь со стола! Есть
же стулья! Вон, вон и вон, выбирай любой.

Распахнув пиджак и сунув пальцы за пояс, Кузьма
стал ходить по кабинету.

— Позавчера на комсомольском собрании мне при-
шлось выручать тебя, защищать. Почему ты не был?
Давай договоримся: начальнику цеха надо присутство-
вать. Комсомольцы — треть коллектива. Я уверил их,
что ты очень занят, но все, что от тебя зависит, сдела-
ешь... Любу Крутых выбрали секретарем. Мы поручили
Федору Казакову, как самому молодому коммунисту,
рекомендовать ее молодежи. Получилось. Вчера комсо-
мольское бюро сформировало контрольные посты. Вот
их проект твоего приказа о полномочиях постов. По-
моему, дельно. Давай договоримся: вся администра-
ция цеха будет поддерживать начинания молодежи.
Ты подай пример. Пример лучше правила.

— Что ж это?— тихо спросил Георгий Алексе-
евич.— Приказ писал не я, а подпись моя?

— Будто ты всегда все приказы сочиняешь сам?
Что палец на палец, что палец под палец — все одно,
лишь бы для общей пользы... Давай договоримся:
формализм Светличного, его порядки, стиль ты не бу-
дешь возрождать.

Георгий Алексеевич словно только и ждал этой
фразы, сразу напустился па Кузьму:

— Что ты все о стиле да о стиле! Ты сам-то дорос
до секретаря при каком стиле?

— Ты думаешь?
— Да. И вообще, должен я сказать, ты помешался
на демократизме. Смотри, опять в роли нищего ока-
жешься!.. Демократия демократии рознь. А в области
развития производства вообще не должно быть ника-
кой демократии. Оно регламентируется Советским го-
сударством сверху! Я прошу не вмешиваться!

Баклеев холоден, спокоен, несмотря на то, что пос-
ледние слова сказаны громко. Но и Кузьма на этот
раз удивительно выдержан: на отповедь Баклеева —
никакого внимания.

— Давай договоримся, Георгий Алексеевич: не
только по указаниям сверху, но и стараниями коллек-
тива, масс... Снизу! Так нас учит партия? Или, по-
твоему, инициатива масс для нас, коммунистов, ничего
не значит?.. Подписывай приказ о комсомольских по-
стах!.. Да! Забыл сказать! Какая-то сволочь сорвала
сегодня новую заметку с нашей стенгазеты. Я еще не
выяснил, что это за заметка, молодежь там разыски-
вает, кто ее содрал. Думаю, надо серьезно наказать
этого бравого зажимщика критики. Позор! Я не до-
пускаю мысли, что это сделал коммунист. Поэтому
прошу тебя: как только выяснится, накажи приказом
по цеху. Добро? Мы же должны воспитывать коллек-
тив, разъяснять, как надо относиться к критике... Ад-
министративный приказ по политическому мотиву! Это
будет здорово!..

Если бы Георгий Алексеевич поднял глаза, он уви-
дел бы, что Кузьма насмехается: сорванная заметка-
то лежит на столе. Кузьма даже отвернулся на всякий
случай. А потом добавил:

— Там, в стенгазете, слегка покритиковали тебя:
неправильно премии распределяешь, без учета опыт-
ных плавок. Очень прошу: отнесись к критике по-де-
ловому. Ответь продуманным распределением за но-
вый месяц, не сегодня-завтра ты будешь этим за-
ниматься. Покажи пример, как надо отвечать на
критику. Пример лучше правила,— повторил Кузьма.—
А когда разберешься и увидишь, что Светличный не
провел ни одной опытной плавки (он и с планом-то
еле справляется), пожалуйста, не спеши со строгими
выводами. Пока не наказывай. Добро?

Если бы Георгий Алексеевич поднял глаза!.. Но он
не поднял их и ничего не сказал. И Кузьма тоже боль-
ше ничего не сказал. Они расстались так, словно ме-
жду ними состоялся лишь ничего не значащий разго-
вор о скорой весне. Георгий Алексеевич изорвал спи-
сок на премирование, потом вызвал табельщицу и
распорядился снова повесить заметку на стенд цехо-
вой газеты.

— Скажите, что я прочитал.

— Кому сказать? — спросила табельщица. Но, по-
смотрев на Баклеева, вышла.

Несколько часов Георгий Алексеевич сидел непо-
движно, никого не вызывал, и никто не входил к нему.
К обеденному перерыву он почувствовал недомогание
и потихоньку, чтобы ни с кем не встретиться, выбрал-
ся из цеха. Задами он прокрался домой и лег в по-
стель. Жене объявил:

— Вызывай врача.

— Хоть бы побрился,— проговорила жена и, подо-
зрительно заглядывая в глаза, положила руку на лоб
мужа.—Что у тебя болит?

— Не знаю,— простонал он. — Все! Вот здесь...—
И показал на левую половину груди.

— Я говорила тебе: не переутомляйся, не нервни-
чай! Как вы, начальники, безответственно относитесь
к своему здоровью! Молчи, молчи! Я наперед знаю,
что ты скажешь: «Руководить», «За все отвечать»,
«Ненормированный день»!.. Тьфу! Просто работать не
умеете, себя изводите.

Не раз Георгий Алексеевич пытался прервать ее и,
наконец, прикрикнул:

— Не дунди! Иди, куда тебе сказали!

Жена была не совсем права: Георгий Алексеевич —
опытный руководитель, умел работать. Он, например,
до тонкости познал разные значения лозунга «Время
работает на нас». В деле, которое сейчас поднимала
стенгазета, без него никто и ничего окончательно не
будет решать. А пройдет время — острота вопроса
сгладится, нахлынут новые события, встанут на оче-
редь иные дела. Карикатура повисит, повисит и снимет-
ся. Другое будет волновать умы в цехе.

И Георгий Алексеевич решил прибегнуть к этому
древнему способу ухода от критики, от ответственно-
сти в напряженный момент. Поуспокоился и заснул.

Его разбудили голоса в соседней комнате. Насто-
рожился. Долго слушал увлеченную болтовню и уди-
вился: его жена разговаривала с Сонечкой Шипковой.
«Как она сюда попала?» Сразу не мог сообразить.
«Ах, да! Принесла билеты в театр. Но что это они го-
ворят?.. Обсуждают заселение нового дома? Ну-ка?..

Наташа Никулина отказалась переезжать в новый
дом, не взяла ордер, что-то ей не понравилось? Поэто-
му Пономарев занял всю квартиру? Ну и дока, сумел
же!..»

Он слышал, как жена приглашала Сонечку прихо-
дить почаще. Когда жена вошла к нему, напустился:

— Все сплетничаешь?.. Перемываешь грязное белье!
Бабские пересуды!

— Георгий! —обиделась жена.— Это не сплетни, а
новости. Ты же сам мне никогда ничего не рассказы-
ваешь, только о том, как выполнен твой план по же-
лезу.

— Не железо, а сталь!..

Он с ненавистью посмотрел на нее. Жена сегодня
казалась старой и некрасивой: давно не завивала во-
лосы, зачесывала их простенько, назад, теплый халат
толстит ее, губы выцвели.

— Сталь, сталь! Надоела мне твоя сталь. Живем,
как кроты. Никто у нас не бывает. Я скоро с людьми
разучусь разговаривать — только в очередях их вижу
да на базаре...

— Не дунди!— снова прикрикнул он и отвернулся
лицом к стене.

— Только и слышу твое «Не дунди!» А что, я не
человек, что ли? Вот возьму и пойду работать. Хва-
тит! Настиралась на тебя досыта, повыгребла пыли-
щи из комнат.

Георгий Алексеевич не ответил. Только тихо про-
стонал: «О-о-ох!» Даже не привел обычного в таких
разговорах довода, что надо воспитывать дочь. Жена
несколько минут простояла возле него, и добрая лю-
бовь заглушила слабый протест: муж-то ведь болен.

— Тебе плохо, Георгий? — жалостливо спросила
она.— Сейчас придет врач. С минуты на минуту...
Я попросила Орлову с завода, звонила самому Кузьме
Порошину.

— Дура!..— ни с того ни с сего взбешенно крикнул
Баклеев.
V 5?
*

В другое время Марианна возмутилась бы: «Как?
Человек явно симулирует п нагло просит бюллетень?
Только потому, что он начальник цеха? Почему мы к
рядовому рабочему должны быть строгими, а для него
совсем другие правила?..»

Но сегодня она лишь улыбнулась про себя, пропи-
сала Баклееву глюкозу и обещала прийти еще раз.
Марианна торопилась. Из автомата в подъезде она
позвонила Кузьме, как и договорились. Кузьма отве-
тил: «Спасибо, больше к Баклееву не ходи, я сам сей-
час у него буду».

Она почти бегом пустилась в другой конец поселка.
Вот и дом, где она теперь будет жить. Остановилась
полюбоваться новым зданием, чистым небом, вдохнуть
влажный, совсем почти весенний воздух. Затем мед-
ленно открыла дверь в подъезд, плавно затворила ее
за собой и, на каждой ступеньке задерживая ногу, ста-
ла тихо подниматься на второй этаж. «Когда человек
идет навстречу своему счастью, он замедляет шаги»,—
вспомнились слова, слышанные на каком-то спектакле.

На лестничной площадке светло и чисто. Бетонный
пол еще бел. Вот и квартира девятнадцать, пахнущая
олифой дверь. Марианна собственным ключом откры-
вает собственную квартиру. Это очень волнует, если
случается впервые в жизни.

Как хорошо!.. Прихожая, кухня, ванная, нетоптан-
ные полы, нетронутые фисташковые стены, веселень-
кий бордюр, окна еще без штор, необыкновенно боль-
шие. В этой квартире начнется ее новая жизнь.

Все так, как уговорились с Павлом. Он съездил за
ее вешами, купил кое-какую мебель, потом отдал ей
на работе ключ — сам должен был задержаться в
цехе. Но почему Павел занял обе комнаты? В одной
чемоданы Марианны, в другой—ее кровать, туалет-
ный столик. Значит, у них будет отдельная квартира?

Стало чуть-чуть не по себе. Как врач, Марианна
бывала у многих заводских и знала, что комнату с
радостью взяли бы многие. А им с Павлом на первых
порах достаточно бы и одной...

Но это мимолетное раздумье исчезло. Марианна
вышла замуж! Марианна переехала к любимому! Ма-
рианна станет хозяйкой в этих светлых комнатах, на-
ведет уют, даже комфорт. Она знает, как это сделать!
По вечерам у них всегда будут люди. Много гостей!
Друзья и знакомые — ее и Павла. Будет весело, ин-
тересно!..

Несколько минут Марианна, подбоченясь, ходила
из одной комнаты в другую, на кухню, обратно в ком-
нату. Взгляд скользил по вещам, ни на чем не оста-
навливаясь долго: новый зеркальный шифоньер, но-
вый диван, стол, полдюжины стульев... Хорошо, хоро-
шо, хорошо, хорошо!.. Как ей будет житься здесь?
Легко и счастливо или трудно и горько? Все-таки она
поторопилась...

Нет! Все замечательно! Она хорошо узнала Павла,
чтобы связать с ним свою судьбу. Правда, в Павле
есть много досадного, наносного... Но разве не благо-
родна, не свята цель— перевоспитать ущербного чело-
века, сделать его полноценным, настоящим во всем?
По плечу это ей? По плечу! Ведь сила любви не вы-
думка поэтов. А Павел так горячо и страстно любит
ее, так уступчив, так охотно прислушивается к ее сло-
вам, хочет и старается стать лучше. Что еще?
Главное — постоянная непримиримость к его недо-
статкам.

Задумавшись, Марианна остановилась у окна. Дом
напротив давно обжит: внизу большой сад, ровные
ряды больших голых кустов сирени, сугробы, под
ними то ли груды мусора от новой стройки, то ли
клумбы или кусты поменьше. Вот-вот потемневший
снег растает и обнажит этот сад. Что ж! Если там му-
сор, Марианна организует воскресник жителей обоих
домов. И сад надо увеличить, засадить весь общий
двор.

Она бросилась к своему чемодану, достала флакон,
как расшалившаяся девчонка, стала брызгать духами
по всей квартире. Аромат «Белой сирени» разнесся по
комнатам. Павел так любит этот запах.

Теперь за дело. Скорей, скорей! Надо навести по-
рядок, чтобы к приходу Павла в квартире было хоро-
шо. Она сбросила белый халат, сбросила платье, до-
стала старенькую юбку, гимнастерку. И невольно
задержалась у зеркала, полуобнаженная, раскраснев-
шаяся.
Глянула испытующе себе в глаза: «Ты счастлива,
Марианна?»

И ответила сама себе: «Счастлива! Конечно, счаст-
лива! У меня муж умный, любящий, красивый. Ох,
как он меня любит!..»

«Но ты не первая, которую он полюбил».

«Да?.. Но глупо требовать... Для брака это не
имеет значения. И потом он знал многих, но не женил-
ся ни на одной!»

Этот разговор с самой собою внес сумятицу в чув-
ства. И она успокаивала себя, рассматривая в зерка-
ло лицо, шею, плечи, то приближаясь к холодному
стеклу, почти касаясь его, то отступая на шаг — два,
чтобы увидеть себя всю, стройную, сильную, готовую
бороться за свое счастье. Заметила морщинку на шее
и долго разглаживала пальцем.

Оделась. Работа закипела.

Человек забывается, увлекаясь делом. Но Мариан-
на чуть не каждую минуту подбегала к дверям, при-
слушивалась к шагам на лестнице. Ожидание застав-
ляло вздрагивать сердце, и сладкий страх набегал
порывистой волной.

Снова подходила к зеркалу и, выпрямившись, кри-
тически осматривала себя. Потом разыскала воен-
ный пояс, который не надевала много лет. Подтянула
потуже и решила, что именно так встретит Павла.

«Я сделаю то, что не может никто. И никто ни-
когда и не догадается, что я причина всех перемен в
нем»,— успокаивала себя Марианна.

Павел пришел не поздно. Громко постучался в
дверь ногой. Марианна открыла, хотела обнять его, но
руки Павла были заняты: он держал ворох ковров.
Она выхватила их один за другим и разбросала по
сторонам.

— Ну, здравствуй!

Он настороженно осмотрел ее.

— Что это ты так нарядилась? Только не хватает
милицейских погонов!.. — Но подумал, что не надо
огорчать жену в первый же день, и добавил, пощел-
кав пальцем по орденским колодкам на ее гимнастер-
ке: — Ну, смеюсь, смеюсь!.. Не сердись... У тебя столь-
ко наград? Почему ты о них никогда не говорила?

— Разве это важно?
Марианна доверчиво прильнула к нему. Он обнял
ее и проговорил возбужденно:

— Я все еще не верю, что ты моя.

— Твоя...

— Да, как-то все-таки неожиданно... Только я
сказал, давай поженимся...

— А я сразу ответила: давай! И ты теперь жа-
леешь?

— Что ты!—воскликнул он, скидывая пальто.—
Ну, показывай, как ты тут устраиваешься?

Марианна аккуратно повесила его пальто на спин-
ку стула.

— Ты приехал на такси?

— Откуда ты знаешь? — насторожился он.

— От тебя чуть-чуть бензином пахнет,— счастливо
улыбнулась Марианна.

— О-о, да ты настоящий разведчик! — с деланной
веселостью произнес он.

Его настороженность исчезла к ночи, сменилась
тщеславным смятением: он был у Марианны первым.
И несколько раз в разговоре он нет-нет да и возвра-
щался к этому.

— Какой ты, родненький, смешной! Разве так не
бывает? —сквозь слезы улыбалась Марианна.

❖ *
*

Удачи, сопутствующие Павлу, вызывали благоду-
шие. Он позволил себе как следует выспаться, побро-
дил часок на свежем воздухе и на заводе появился
лишь к обеденному перерыву. Кому какое дело? Он
старший мастер, и начальник цеха разрешил ему са-
мостоятельно распоряжаться своим временем.

Но что творится в цехе? Как руководить таким
коллективом? Стенгазета Казакова житья никому не
дает. Вчера опозорили Баклеева. А сегодня? Начали
подкапываться под старшего мастера.

В свежей заметке ссылка на новый приказ началь-
ника цеха: «Всему инженерно-техническому составу
оказывать всемерное содействие комсомольским кон-
трольным постам... Ответственным за своевременные
меры по сигналам комсомольских постов контроля за
качеством и экономией в электроплавильном цехе на-
значается инженер тов. Пономарев П. А.». И рядом под
крупным заголовком: «Тов. Пономарев! Коллектив
ждет от вас решительных действий» — помещены пер-
вые сигналы постов: о плохих электродах на третьей
печи, о спутанных плавках на складе слитков...

Павел почувствовал себя так, словно на него на-
вели лучи прожектора. И сотни пар настороженных
глаз смотрят на него.

Пока он стоял возле газеты, подходили люди, ве-
село здоровались со старшим мастером. Некоторые
опускали в ящик исписанные листки бумаги. Что они
сообщают газете? Может быть, жалуются на него?

«Так или иначе, это надо, пока не поздно, прекра-
тить!— решил Павел.— Надо требовать и добиться,
чтобы сменили редколлегию и начала бы выходить
нормальная стенная газета. Делают же по-порядочно-
му в других цехах: номера выпускают только к празд-
никам, а заметки такие, что мобилизуют коллектив,
рассказывают о достижениях, о преимуществах социа-
листической системы перед капиталистической, о не-
обходимости бороться за мир... Да мало ли о чем мо-
жет писать стенная газета, не вмешиваясь в функции
руководителей, в производство!»

Павел изучил весь номер.

— Это профанация печати! — говорил он через
полчаса в конторке мастеров Светличному, Драчеву и
Салавату Буранбаеву. — Не знаю, не знаю, что будет
дальше! Я считаю, что Михаил Савватеевич, как пред-
седатель цехкома, должен немедленно вмешаться в
работу редколлегии. Нужен более грамотный редак-
тор. Почему бы товарищу Драчеву не возглавить стен-
газету?.. Да, я совсем забыл! Товарищ Буранбаев!
Последние анализы вашей плавки, которые я получил,
не подтвердили брака, о котором сообщила газета.
Какая безответственность! Ошельмовали нашего луч-
шего сталевара, орденоносца!.. Я считаю, что вы, то-
варищ Буранбаев, не должны оставлять это без по-
следствий.

— Я говорил!.. Я говорил!..— сразу загорелся Са-
лават.— Ты пиши официальный протест. Казаков го-
ворит: давай документ — брака нет. Давай мне, Павел
Александрович, справку.

Павел взял клочок бумаги и написал, что плавка
номер такой-то, выпущенная сталеваром Буранбае-
вым, не зачислена в брак, а зачтена как опытная, по
новой марке. Анализ признан удовлетворительным.

Обрадованный, Салават пошел доказывать свою
правоту. Светличный сидел, сгорбясь и бессмысленно
покачивая головой. Он соглашался с Павлом. Созна-
ние Светличного — что кусок теста, сырого сверху и
накрепко пропеченного снизу; мысли людей рангом
выше всегда оставляли отпечаток, а то, что высказы-
вали люди пониже, не воспринималось его сознанием.

Антон посмеивался. Ему нравилось, что стенная га-
зета выбивает Павла из колеи. Жаль, что не помеща-
ют заметок без подписи, а то бы и Антон написал о
старшем мастере. Почему Павел сегодня явился в цех
только к обеду? Видели, как он разгуливал в сквере
напротив завода. Почему вчера Павел не показывал-
ся целый день? Устраивал свои домашние дела? В ра-
бочее время? Почему не оформил отпуск, если уж так
понадобилось? Когда Антон попросил несколько дней
отпуска, ему не разрешили...

— Я полагаю,— продолжал Павел,— скоро у нас
произойдут некоторые изменения. Вам, Михаил Савва-
теевич, возможно, придется поработать старшим ма-
стером, освободим вас от нагрузок председателя цех-
кома. Но пока вы должны сделать все, от вас зави-
сящее...

— Да, да, да,— оживился Светличный. — Я по-
ставлю этот вопрос... Это — безобразие! Я пойду в
партком к Шестакову. Отдали газету на откуп маль-
чишкам, пьяницам... Это немыслимо!

«Немыслимо», собственно говоря, больше относи-
лось к предложению стать старшим мастером. Свет-
личный засуетился, занервничал. Отказаться? Это же
не его стезя — административные посты! Он полити-
ческий деятель...

Светличный сунул в рот папиросу, чиркнул спич-
кой, но задул огонь прежде, чем папироса задыми-
лась. Встал, напыжился и вышел.

Антон и Павел, оставшись одни, холодно перегля-
нулись.

— Ты баламутишь коллектив! — жестко прогово-
рил Антон. — Мало тебе того, что ты интрижками свел
в могилу Бушуеву?
— Что-о?! — Павлу дорого стоило не потерять са-
мообладания. Плоская усмешка прикрыла его смяте-
ние. — Ты, Антоша, не говори ерунду. Я считал и счи-
таю своей главной задачей, чтобы цех выполнял план,
чтобы мы давали сталь, в том числе и предстоящие
плавки для Академии наук. Все, что мешает этой за-
даче, что путается под ногами, я отметал и буду отме-
тать безжалостно. Безжалостно! — повторил он, и го-
лос его дребезжал, хотя тон был директивный и без-
апелляционный.

Антон слабо возразил:

— Но те, кого ты хочешь отмести, тоже дают
сталь, и куда с большим желанием...

Павел подошел к полуоткрытой двери, притворил и
задержался возле нее.

— Я вижу, Антоша, мир со мной тебе не нужен.
Но учти, я человек непримиримый... Может быть, у
тебя и диплом инженера фальшивый? Не советую со
мной ссориться.

И ушел, даже не взглянув на Антона.

Антон сжал кулаки.

ГЛАВА 23

Вечерами, если нет заседания, в комнате партий-
ного бюро толкотня. Костя вывесил на дверях еще
две таблички: «Бюро ВЛКСМ» и «Редакция стенгазе-
ты «Вперед». Каждый номер выпускали все вместе.
Точнее, не номер, а заметку: газета была на большом
стенде, на нем в живописном беспорядке вывешивали
разноцветные и разноконтурные плакатики-заметки —
новую взамен какой-нибудь устаревшей.

Горел яркий свет. Сонечка по совету Любы разыс-
кала мощную лампу, и в сиянии тысячи ватт комната
преобразилась. Стены оживились: самые удачные пла-
каты — призывные «молнии» и карикатуры — после
того, как они повисят в цехе, Кузьма Данилович брал
«на память» в комнату партбюро.

Костя сидел за столом Порошина и сочинял стихи.
Рядом Петр Петрович, надув красные щеки, переби-
рал извлеченные из ящика стенгазеты заметки. Он
молчал, углубившись в свое занятие, и только изредка
издавал негромкий звук: «пфум-пфум»; это «пфум»
означало то удивление, то удовлетворение хорошим
материалом, то восторг Петра Петровича.

А в углу уединились Федя с Сонечкой. Уединение
было, конечно, относительным, да и говорили они в
полный голос, стараясь посильнее уязвить друг друга.

— Это — чиновничье рассуждение! — волновалась
Сонечка. — Ты, Федя, стал бюрократом. Люба пра-
вильно требует, чтобы на стенгазете значилось и «ор-
ган бюро ВЛКСМ». Давай сделаем. Иначе я не дам
выпустить ни одного номера.

— Попробуй,— насмешничал Федя.— Будешь отве-
чать за срыв как злостный враг низовой печати.

— Вредный, как!.. — не досказывая, сердилась Со-
нечка.— У тебя хоть кол на голове теши!

— Колы тесать вы с Любой мастера! Вот когда все
комсомольцы напишут хоть по одной заметке, тогда...

Сонечка упрямо накручивала на палец рыжую за-
витушку волос, а Федя смеялся и беззастенчиво любо-
вался ею. Это сердило ее, но она улыбалась, счаст-
ливая тем, что сидит рядом с Федей.

— Все равно будет по-нашему! Вот увидишь! —
пригрозила Сонечка.

— Нет, не будет! Давай поспорим?

— Давай!— с азартом согласилась Сонечка, уве-
ренная в своей победе.

— На одно желание?

— Хоть на три. Я тебя заставлю выступить в об-
щежитии в концерте самодеятельности.

— А я...— Федя дерзко подмигнул. — Я заставлю
тебя каждое воскресенье целовать всех членов ред-
коллегии.

— Ужасно остроумно! — покраснела Сонечка.

— Пфум-пфум-пфум! — произнес Петр Петрович.

Федя с Сонечкой, не передохнув, схватились бы и
по другому поводу, если бы в комнату не ворвался Са-
лават Буранбаев...

— Казаков! Вот! А я тебя ищу-ищу. В общежитие
бегал. Почему дома не живешь?

Федя вздохнул с притворной печалью.

— Нет сил уйти отсюда, Салаватушка. — И погля-
дел на Сонечку.

— Рыжим огнем приварило,— заметил Костя.
Салават ничего не понял, снял шапку и вытащил
из нее записку.

— Ты мозги не пыли. Давай пиши опровержение!

Редактор важно нахмурился, взял у Салавата бу-
мажку, не торопясь, сел изучать ее. И Сонечка, и Ко-
стя, и Петр Петрович потянулись к нему, заглядывая
в текст. Федя прочитал записку Пономарева вслух.

— Петр Петрович, где у нас анализ плавки Буран-
баева?

Петр Петрович перебросил свой планшет с бока на
колено, медленно открыл и извлек справку из лабо-
ратории.

— Знаю,— отмахнулся Буранбаев.

Наступило неловкое молчание. Костя потирал руки
в предвкушении новой карикатуры. Федя чувствовал
себя охотником, который долго выслеживал редкую
дичь и, наконец, настиг ее. Но не подал виду и, не-
винно глядя Салавату в глаза, предложил:

— Знаешь, что? Напиши в стенгазету... Вот сей-
час сядь и напиши: так, мол, и так, критика газеты
правильна, и напрасно товарищ Пономарев хочет за-
мазать брак. А мы его разрисуем.

Вошла Люба. По-хозяйски поинтересовалась, что
здесь происходит. Она считала своим долгом влиять
на газету. Прочитав записку Пономарева, Люба со-
щурилась, подумала и сказала:

— Старший мастер имеет право переносить плав-
ку из одного заказа в другой. Он ее оформил. При
планировании это будет учтено. Так что все пра-
вильно.

Федя уставился на Любу негодующе и изумленно:
«Как? И ты помогаешь делать это?» Она стояла перед
ним гордая, далекая и совершенно чужая. Федя натя-
нуто усмехнулся.

— Петр Петрович! Сделай выводы.

Петр Петрович думал, думал и произнес;

— Нехорошо.

— Все равно надо долбать,— не терпелось Косте.

— Любовь плановика, план и Любовь.— Федя
мрачно и зло начал играть словами.— Не вышел брак,
помогаешь замазывать брак?

— Ты словами не кидай! Пиши опровержение! —
Салават с трудом сдерживался. Понимая, что от этой
минуты зависит многое, он не давал воли своему язы-
ку и не бранился.

Оскорбленная Люба отошла к окну и, перебирая
пальцами портьеру, стояла неподвижно спиной ко
всем, пртом вышла. Федя пожалел ее, захотелось до-
гнать, попросить извинения, помириться. Умоляюще
посмотрел на Сонечку и повел глазами на дверь: де-
скать, пойди, успокой. Сонечка послушалась.

— Салаватушка,— ласково заговорил Федя.— Опо-
мнись, дружище! Он нарочно хочет тебя поссорить с
нами. Ты приглядись, какой он. Ты же сам говорил!
Помнишь? А теперь он подхалимничает перед тобой,
и ты растаял.

— Он обер-мастер, я рабочий. Кто подхалим?

— Подхалимаж перед массами — высший класс
подхалимажа,— изрек Петр Петрович.

— В общем, опровержения не будет,— решительно
подвел итог Федя.— Пиши, Салават, повинную.

— Я писать не могу. Я буду жаловаться. Я к ди-
ректору пойду.

— Хорошо! Пусть директор напишет нам в газету.

Рассерженный Салават вышел, хлопнув дверью.
Федя кинулся следом, но не за ним, а к Любе, и сразу
натолкнулся на Сонечку.

— Ну, что?

— Все в порядке. Ты просто нечуткий,— сказала
Сонечка, не глядя на него.

И Федя понял, что он нечуткий не только к Любе.
Вернулись в комнату, а Костя уже вдохновился:
— Федор! Вот послушайте. Рисуем Салавата: си-
дит, пригорюнился над ковшом с металлом, в руке у
него справка из лаборатории. Текст есть. А сверху
давайте вырезанную фигуру Пономарева наклеим, од-
ним боком, чтоб можно было отогнуть и посмотреть,
как он прикрывает своей мощной фигурой Салавата.
В руке у Пономарева бумажка, которую он сам напи-
сал. Вот и все! Одобряем?

— Сонечка, одобряешь? — Федя повеселел.— Ну,
одобри! Да! Костя, не забудь переменить марку на
стенгазете. Надо сделать просто: «Стенгазета коллек-
тива сталеплавильного цеха». Я вчера в райком зво-
нил, советовался, порекомендовали так.

— Ого!—пришел в восторг Костя.— Ты гениаль-
ный самородок русской прессы! Сонечка, ты проспо-
рила.

— Это жульничество! Зачем понадобилось спорить,
если было решено заранее?

— Как зачем? — простодушно ответил Федя.—
Чтобы выспорить.

Сонечка отвернулась, глаза ее горели, полузакры-
тые, хотя она сердито покраснела.

А за дверьми зашумели. Насмешливый и громкий
голос Кузьмы Порошина заглушил все другие, затем
дверь распахнулась, вошел Кузьма, за ним, потрясая
кулаком, — Салават Буранбаев и следом — Свет-
личный.

— Давайте сделаем так,— примирительно сказал
им Кузьма.— На открытом партийном собрании поста-
вим отчет редактора. Пусть коллектив выскажется:
такая нам стенгазета нужна или другая?.. Сколько,
ребята, заметок сегодня в ящике?

Петр Петрович встал и по-военному отчеканил:

— Тридцать шесть! Тридцать седьмая — опровер-
жение старшего мастера.

— Слыхали?— обратился Кузьма к Светличному
и Буранбаеву. И попросил у Феди:—Дай-ка, что там
Пономарев пишет?

Прочитал, усмехнулся и возвратил записку.

— Берегите.

♦ *
*

Ласковая, будоражащая весна неутомимо насту-
пала. После свирепых морозов она казалась робкой.
Разве можно оставаться равнодушным к ней! Антон
особенно почувствовал это, когда возвращались из под-
шефного колхоза. Молодец Кузьма: наконец-то на-
шлось Антону занятие по душе! Антона решено назна-
чить ответственным за шефство. В кузове машины
делегация: Антон, Кузьма, Федя— редактор стенгазе-
ты, Сонечка — культсектор комсомольского бюро и
художник Костя.

В колхоз ехали ночью. А обратно — в самый пол-
день, солнечный и безветренный. Легко груженная
полуторка мчится хорошо накатанной дорогой с горы
на гору, делает поворот за поворотом. Влажный воз-
дух бьет в лицо. Кружит голову и заставляет глубже
дышать запах пробуждающегося леса, что стоит сте-
ною по обеим сторонам дороги. Иногда, справа и сле-
ва, лес вдруг распахнется широкой просекой высоко-
вольтной линии, и на склоне горы раскинется поле в
черных пятнах проталин, с крошечными сосенками,
словно восковыми,— так свежи и прозрачны молодые
иглы. Деревца пружинисто тянутся вверх, освободив-
шись от тяжелых шапок снега, будто хотят перерасти
стальные ажурные мачты-опоры с гудящими в вышине
электропроводами.

— Ой, стойте, стойте!..— кричит Сонечка и стучит
по крыше кабины.— Подснежники!..

Едва шофер затормозил, она выпрыгнула из кузова
и побежала по просеке в гору. Антон, как ни напря-
гал зрение, не увидел ни одного цветка. А Федя с Ко-
стей вылезли по другую сторону машины и вскоре
принесли бледно-желтые цветы с мохнатыми лепест-
ками на коротеньких ножках. Потом парни пошли к
Сонечке. Шофер раскрыл капот, чтобы осмотреть
мотор.

Все вокруг чисто и ярко, даль так прозрачна, что
впереди, в воздухе над дорогой, видны легкие струйки
испаряющейся влаги. Антон подумал о возвращении в
цех — ехать не хотелось. Кузьма сидел, держа баян
на коленях. Только что спели уйму песен. В ушах
Антона еще звенело: «Куда бежишь, тропинка милая».

И все это: и открыто рождающаяся влюбленность
Феди, и беспокойство Сонечки, будто ничего не заме-
чающей, но в душе ликующей, и веселость Кости, его
откровенно возвышенные речи, и простота Кузьмы,
который с готовностью играл все, что ни заказывали,—
все это наводило Антона на печальные мысли о са-
мом себе. Что ему мешает жить раскованно, радостно,
как в полете?

— Кузьма Данилович! — вдруг решительно и то-
ропливо начал он.— У меня есть один приятель. Он
не окончил десятилетки, достал фальшивый аттестат,
поступил в институт, окончил его, защитил диплом.
Никто этого не знает, а он все время мучается и по-
этому ведет себя странно: боится, что разоблачат...
Как ты думаешь: если он сам расскажет об этом пар-
тийному секретарю, ему грозит большое наказание?
Кузьма насторожился. Сразу подумалось о Поно-
мареве. «Фальшивый аттестат? А может быть, и дип-
лом фальшивый? Бюрократы проклятые из ленинград-
ского института! До сих пор не высылают более под-
робной характеристики!..»

— Что бы сделал в таком случае ты? Как секре-
тарь?— снова спросил Антон.

Кузьма помедлил с ответом. Антон забеспокоился:
Сонечка, Федя и Костя возвращались к машине.

— Я бы прежде всего,— раздумывая, сказал Кузь-
ма,— повел дело так, чтобы эта история стала поучи-
тельной для всех. Когда коммунист что-то скрывает
перед организацией, он неизбежно скатывается к под-
лости. Надо наказать как можно строже, для остраст-
ки других. Конечно, надо подойти внимательно: что
за человек, каков его моральный облик, случайность
это в его жизни или закономерность?..

«Это я сам!» — едва не вырвалось у Антона. Но
уже было поздно: Сонечка с парнями подошла к са-
мой машине и протянула через борт ворох желтых
уральских подснежников.

— Антон Гаврилович, подержите, пожалуйста...
Пусти, я сама! — Она оттолкнула Федю, который по-
пытался подсадить ее.

— Растолкуйте вы ей, цветы мои!..— нараспев про-
хрипел Костя, уверенный, что поет. И поднял над го-
ловой свой букет.

— Не паясничай и не перевирай классические
арии,— сказала Сонечка уже из машины и бесцере-
монно присоединила его подснежники к своему
букету.— Федя! Давай сюда! Ты же для меня со-
брал?

— Преувеличенное самомнение!—Федя поупря-
мился, но влез в кузов и с насмешливой торжествен-
ностью вручил ей цветы.— Вам!.. От меня!.. В знак
высших чувств!..

— Ой, как я люблю цветы!..— мечтательно протя-
нула Сонечка, прижимаясь щекой к нежным подснеж-
никам.

Машина тронулась. Сонечка покачнулась и очути-
лась в объятиях Феди. Он постарался не выпустить ее
сразу, за что получил в бок незаметный для других
тычок кулачком.
Расселись по прежним местам на двух скамейках.
В кабину никому не хотелось. Легкий шум мотора и
покачивание на рессорах не убаюкивали, как это бы-
вает ночью или в ненастье. Все глядели вокруг, заво-
роженные. За каждым поворотом извилистой дороги
открывались все новые и новые картины леса, яркие
на солнце до боли в глазах. Летящую машину то
обступали литые бронзовые сосны — плотный строй
статных богатырей в пышных зеленых папахах, надви-
нутых на брови: то вставали рядом скалы, сверкающие
искрами кварца,— высокие, веселые, как диковинные
дворцы, и мрачные, приземистые, как дзоты.

А то бор отодвигался, и на привольных низинах,
в снегу, подернутом талой водой, водили хороводы
стройные елочки всех красок и оттенков — от изжелта-
изумрудных и пепельно-синих до темно-зеленых с про-
чернью. Ближние быстро убегали назад, а дальние
кружились, и подолы хвойчатых нарядов, казалось,
раздувались, как в буйном танце.

Дорога вилась и вилась, зеркалясь на солнце,
влажная, гладкая. Кое-где на ней распустились лужи,
отражая голубое небо, а то прямо поперек асфальта
растекались быстрые ручьи.

Кузьма сказал Антону:

— Беда, что частенько мы плохо знаем друг друга,
мало интересуемся человеком, не вмешиваемся в его
жизнь. Работает хорошо — и ладно, а что у него на
душе, неважно. Когда же дойдет до какого-нибудь
«персонального дела», вдруг оказывается, что това-
рища никто не любит. Припомнят ему все, самые нич-
тожные мелочи. А если бы вовремя обо всем знать...

— О чем это вы? — спросила Сонечка.

— Да так... О цехе...

Все словно только и ждали команды заговорить о
заводских делах. За два дня поездки некогда было
думать о них; в подшефном колхозе не до того было.
А сейчас... Кузьма даже пожалел, что начал. Моло-
дежь насела так, что он и отшучиваться не стал.

— Когда отчитываться буду, все скажу. Все! —
махнул кулаком Федя. Встречный ветер бил в лицо,
приходилось кричать.

— Библиотеку!—кричала Сонечка.— Надо отдать
ей старое здание клуба, когда будет готов новый.
Костя тоже вставил свое:

— Кабинет изобретателя на заводе нужен. Можно
потеснить отделы заводоуправления, раздались
лишку.

И Антону хотелось добавить что-нибудь свое, но он
чувствовал, что сказать ему нечего. Хотя он около
года и руководил агитбригадой, но что надо коллекти-
ву,—не знал. Он беспокоился лишь о том, чтобы его
самого за что-нибудь не поругали, о своей собственной
судьбе, а другими занимался постольку-поскольку, точ-
нее— совсем не занимался. В эту минуту он увидел
себя каким-то незначительным, серым пятном на фоне
общей жизни.

Кузьма встал рядом с Сонечкой. Остальные тоже
поднялись. Чтобы не упасть на быстром ходу машины,
положили друг другу руки на плечи.

— Все это наскоком не возьмешь,— сказал Кузьма.
Он усмехнулся про себя, а потом закончил торжест-
венно: — Запасаемся энергией и будем действовать!
А? Будем? Только надо привлечь к делу побольше
людей, весь коллектив. Правда?

Машина мчалась по асфальтовому шоссе, которое
вынесло ее на простор плоскогорья. Пахучий весенний
воздух все сильнее и сильнее бил в лицо. Впереди, в
дымке заводов, среди хвойных лесов, на пологих ува-
лах раскинулся родной город.

Город мой! У тебя нет звания города-героя. Еще
нет и песни про тебя такой, какую пела бы вся стра-
на. Даже не на всех машинах, что десятками тысяч
делаешь ты, ставится твое имя, и не из ложной скром-
ности, а просто еще не дошли руки до таких мелочей.

Два с половиной века ты стоишь в центре Урала
воротами в приманчивую Сибирь. За двести прежних
лет глуха история твоя—лишь доносится из глубины
молва о твоих мастеровых, что умели стягивать в узел
железные брусья в рельс толщиной, о камнерезах,
оживлявших мертвую яшму и малахит да о сказоч-
ных богатствах купавшихся в золоте заводчиков. Ок-
тябрь— второе рождение твое. Ты расправился с по-
следним русским царем, ты дал стране первенца новой
могучей индустрии — завод заводов Уралмаш, ты по-
сылал на фронт в тяжелую годину легендарные тан-
ковые бригады добровольцев. Урал стал арсеналом
могущества страны. И заводы, заводы, заводы, заво-
ды — главная гордость, и слава твоя.

Город мой! Возле твоих заводов — в районах, где
новые многоэтажия, просторные кварталы рабочих
окраин, переросшие тебя самого,— живут граждане
твои, свердловчане. Многие их имена прославили
Урал, многие знатны и звучат на всю страну, но ко-
рень славы твоей — в тысячах и тысячах безымянных
героев, что каждый день идут на труд, сменяя друг
друга с рассвета до дня, со дня до ночи и с ночи опять
до рассвета.

Это наша заводская молодежь из двух тысяч
свердловских общежитий — парни и девушки, золото
умелых рук, огонь безудержного смеха, взморщенные
лбы над пытливыми глазами. Это мои однокашники в
гимнастерках с заплатами на местах фронтовых ран
(износу нет такой спецовке!) — работяги, что добыли
Родине победу и снова вернулись к станкам. Это наши
отцы, рабочая гвардия со значками ударника первых
пятилеток, наши наставники и учителя — в работе, в
борьбе, в любви. Это наши деды-ветераны, что не
дают покоя никому, потому что вечно пламя их душ,
зажженных боями за царство труда.

Город мой, город тысяч безымянных героев! Ниче-
го, что ты еще не воспет так, как иные города нашей
страны. Настанет время— и будут песни: каждая
мысль, каждая строчка моя и друзей моих обязаны
тебе. Обязаны тому, что ты существуешь среди горо-
дов большой-большой Родины. Ты наша радость и
боль, ты наше счастье и наше беспокойство. Все впе-
реди. Ты еще молод, посмотри: на твоих заводах свы-
ше половины рабочих — это же Феди Казаковы! Не-
угомонные, невыдержанные, холосгые-неженатые —
молодая, неустоявшаяся кровь твоя...

Машина мчалась.

Федя ощущал плечом худенькую девичью руку и
своей рукой—тонкое девичье плечо: стояли почти в
обнимку, а Сонечка и не пыталась противиться этому.
Рыжие завитушки щекотали Федину щеку, мягкие-
мягкие, шелковистые.

«Какие огненные! Огняночка...» — думал Федя и
подставлял лицо встречному ветру. Нет, не ветру, а
рыжим завитушкам.
* «
*

После поездки в подшефный колхоз Антона еще
сильнее потянуло к Кузьме, сблизило с ним. Назавтра,
не сговариваясь, они опять сошлись. Стали толковать
о том, о сем, и не только о делах цеха.

На столе у Кузьмы лежал томик С. М. Кирова. А в
столе оказались книги А. С. Макаренко. Антон уди-
вился. Зачем секретарю партийной организации про-
изводственного коллектива изучать педагогику?

Разговорились.

И теперь уже совсем раскрылся перед Антоном
Кузьма. Этот простоватый и даже грубоватый инже-
нер, избранный в партийные руководители, и не меч-
тает, чтобы в цехе все текло спокойно и тихо. Наобо-
рот! Пусть каждый член коллектива во весь рост
покажет, раскроет себя, пусть до глубины обнаружи-
вается все: и хорошее и дурное. Тогда легче поддер-
живать хорошее и устранять дурное. Конечно, острее
будут столкновения: жаждущее покоя, равнодушное,
умиротворяющее, кислое и дряблое не уйдет само, без
боя. И руководить такими боями очень трудно. Надо
думать.

— Вот и пытаюсь,— Кузьма смущенно рассмеял-
ся,— познать азы такого умения! Слыхал о педагогике
параллельного действия?

На какой-то момент Антону показалось, что секре-
тарь мудрствует. Кузьма ссылался на известную
статью Ленина о том, что в политической работе с
массами всегда должен присутствовать элемент педа-
гогики. Кузьме давно уже надо выговорить свои раз-
думья, и он развил стройную систему взаимодействия
личности и коллектива. Антон отбросил свое предпо-
ложение о мудрствовании.

— Ты никому пока не говори. Добро? — попросил
Кузьма.— Я еще только ищу. Понимаю, что надо
сталкивать людей почаще, на самых различных делах.
Но ведь у нас на заводе недолго и в склочники таким
образом попасть. Догматиков-то, думаешь, мало?

Антон взвесил: есть, наверное, в цехе немало лю-
дей, которые не любят Кузьму. А сам Антон! Теперь
не то, что вначале. Ведь о Кузьме не скажешь, что он
идет единственно правильной дорогой; он ищет ее.
И в этом было нечто большее, чем правильность дру-
гих людей, известных Антону.

— Здорово! — воскликнул Антон и сказал такое,
что, пожалуй, никому не решился бы сказать:—Тер-
петь не могу секретарей-миротворцев! Этакие партий-
ные всеукрощающие боженьки! Только и сглаживают
острые углы. Если противоречия не антагонистиче-
ские,— притупляй их, замазывай? Амортизаторы какие-
то! Глушат борьбу вместо того, чтобы руководить ею*

— Ав воспитании,— подхватил Кузьма,— мы ча-
сто превращаемся в дьячков, нудно проповедующих
одни и те же истины. А жизнь идет вперед...

И, постукивая по столу гибкими пальцами, он
вдруг добавил задумчиво, словно жалуясь, ища у
Антона поддержки:

— Вот знаю, что иначе надо работать. А как?
Представляю пока плохо. И вот все думаю, думаю...
Стал прямо одержимым. Да... Одно лишь придает
силу: знаю, что делать все это надо с чистым серд-
цем... и очень многому наперекор...

Больше Антон таиться не мог. Он должен идти
рядом с Кузьмой в его трудном деле. Антону стало
душно: в цехах отопительные батареи нагреваются
паром, и поэтому в кабинетах часто жарко. Он растя-
нул галстук, рванул ворот рубашки — оторвалась и
покатилась под стол пуговичка. Кузьма полез ис-
кать ее.

— Да брось! Ну ее к...— выругался Антон, вста-
вая под открытую форточку.— Знаешь что, Кузьма
Данилыч? Я должен тебе сказать, что тот человек, о
котором я тебе говорил вчера в машине,— это я сам...
Наказывайте меня... Что хотите... Я готов... Только из
партии не исключайте! Я больше не могу!..

Антон рассказал о фальшивом аттестате, о ро-
мане с Наташей, о дурацком разрыве с нею. Кузьма
слушал, не перебивая, кожа на его лбу шевелилась.
Потом он улыбчиво посмотрел на Антона сбоку.

— Да-а-а... Это, конечно, был тяжелый замок на
твоей душе. Наташа не сумела его раскрыть: не при-
дала значения. Добро еще, что всякая гадость в тебе
не успела завестись: в доме, что от хороших людей
на замке, всегда пакость проживает.

— Да, да! — пылко согласился Антон и начал рас-
сказывать дальше, о Пономареве, неведомо как узнав-
шем об аттестате, об интрижках против покойной
Арины Павловны.

Они просидели до глубокой ночи. Антон рассказал
все, вплоть до Азалии Мошкиной, до куколки, кото-
рую видел ночью в машине. Договорились: Антон ни-
чем не покажет Пономареву, что история с аттестатом
перестала быть тайной. Он напишет в партийное бюро
объяснение, Кузьма ознакомит членов бюро, примут
к сведению и положат в сейф. Никакого персональ-
ного дела возбуждаться не будет.

Счастливый Антон благодарил. Чтобы окончатель-
но успокоить его, Кузьма посоветовал немедленно
взять отпуск и ехать к той, которая его любит.

— Прокатишься, развеешься. А то тебя обыва-
тельщина, мещанство засосали... Видно, хорошая жен-
щина, если до сих пор, с войны, пишет письма. А?

— Уже поздно,— с грустной усмешкой ответил
Антон.— Она вышла замуж.

— Гм...— Кузьма задумался.— В твои годы пора бы
сына растить. Где-то ведь живет спасенный тобою той
ночью маленький Антончик? А? Молодец ты! А к Мош-
киной сходи... Конечно, на заводе ей не место. Но тут
явно кто-то энергичнейше действовал, заметая следы.
А она несчастная, заброшенная женщина, Сходи, пого-
вори... Просто, по-товарищески. Мы же гуманисты, как
говорит Федя Казаков...

Грубоватое лицо Кузьмы светилось неподдельной
радостью, когда он поглядывал на Антона.

— Молодец ты... Сбросил с себя...

И Антон сходил к Мошкиной. Вышло удачно: встре-
тил ее в подъезде. С двумя большими чемоданами, с
вещевым мешком за спиною, в тонком пальтишке,
на низких каблуках, она была маленькой и жалкой.

— Вы ко мне? А я уезжаю. Ой, что вы, Антон Гав-
рилович, не надо, я сама донесу: до трамвая недале-
ко! Вы не побоялись прийти? Может, вам неудобно
со мною рядом, все же видят...

Антон сумел перехватить такси. Казалось, из каж-
дого окна большого дома наблюдают, как он скла-
дывает чемоданы Мошкиной в багажник. Он огляды-
вался, никого не замечал и успокаивал себя: «Ничего,
не все же обыватели...»
Был серенький денек. Зябко поеживаясь, Мошкина
попросила по пути на вокзал проехать мимо завода.
Водитель остановил машину против главного входа, и
Мошкина с минуту внимательно разглядывала огром-
ные решетчатые ворота, уходящую за ними вглубь
центральную магистраль и здания цехов, громоздя-
щиеся одно за другим. Слабый ветер гонял по ас-
фальту снежную пыль, крутил, вихрил, кидал в газоны,
на деревца, которые уже упруго налились весенним
соком и стоят, не шелохнутся, с набухшими почками
наперевес.

Редкий снег сыпал и сыпал. Переменчива погода
на Урале!

Антон следил за лицом Мошкиной. Оно окаменело,
глаза были сухи. «Красива в молодости была!» — по-
думал он.

— Как будто лишь вчера я пришла на завод... На-
ивной девочкой... Война! И для меня все люди, все до
единого были тогда воинами, героями, защитниками
от гитлеровского нашествия...

Она поняла, что говорит не то, и умолкла. Умолкла
надолго. Антон развлекал ее пустыми рассказами.
И только лишь когда усадил ее в вагон и она, пряча
глаза, поблагодарила, Антон ввернул несколько фраз
о Павле.

— Я помню, что я вам сказала,— ответила Мошки-
на.— Это очень трудно объяснить. Я напишу... Я обе-
щаю... Прощайте, дорогой человек Антон Гаврилович!
Спасибо! Большое спасибо вам! Передайте привет
Феде Казакову из вашего цеха, скажите: от поклон-
ницы его таланта. Он моя тайная-тайная любовь...
Нет, не надо, не передавайте! Он меня, наверное, и
не знает... Эх, если б можно было все начать сначала!

ГЛАВА 24

Довелись год назад, Федя ни за что не стал бы
тратить свое время на холодный ремонт печи. Он
взял бы выходной и вовсе не думал бы, как там сде-
лают внутреннюю облицовку, какие электроды поста-
вят, что усовершенствуют. Все это не его забота, на
это есть другие люди — ему лишь бы печь работала.

А сейчас... Феде сейчас явно не хватает времени.
Школа, стенгазета, клуб — теперь даже тосковать
Феде некогда. Но он идет в цех во время ремонта
печи. Минули времена Фединых иронических афориз-
мов: «Тем только и дышим, что знать не знаем» или
«Чего не знаем, за то не отвечаем».

Федя забирается в железно-каменное нутро печи и
долго стоит, завороженный новым ощущением. Вчера,
вот в этохм самом месте, гудящая молния плавила
прочнейшую нержавейку, а сейчас здесь стоит он,
Федя Казаков! И, хотя его можно считать завзятым
сталеваром, хотя не одна сотня тонн металла на его
счету, сейчас он, будто впервые в жизни, чувствует
себя властелином стихий, властелином электрического
накала и клокочущей стали.

Федина фантазия разыгрывается. Воображение все-
гда в полете, когда человеку хорошо. Печь отличается
от прежней. Ее цилиндрический корпус оконусили
книзу, она стала похожей на огромный толстый сна-
ряд. Федя стоит в нем то ли как астронавт в косми-
ческом корабле, то ли как одержимый ученый, соби-
рающийся укротить уже изученную, но еще не обуз-
данную энергию.

И он стесняется охватившего его нового' чувства.
Быстро напускает на себя серьезность, начинает рас-
спрашивать стариков-ремонтников о переделке печи:
а это как будет, а это как? Ему отвечают обстоятельно,
с уважением. Знают, что именно он, Казаков, поведет
здесь плавку, хотя на доске показателей, возле пульта
управления, все еще значится: «Бригада В. И. Кру-
тых». Надпись сделана масляными красками, и заме-
нить фамилию все недосуг. Федя маленько хитрит на
этот счет: пусть бригада носит имя Василия Ивановича,
у ребят ответственности будет больше.

Зная толк в печах, как человек хорошо сведущий,
Федя рискнул: дал несколько советов по вкладке по-
следних огнеупорных кирпичей возле окна, тех, что
вылетают иной раз в горячке скоростной завалки.
И его послушались. А один из ремонтников сказал:

— Сделаем, товарищ редактор, сделаем.

Федя обиделся:

— Я не как редактор, а как сталевар вас прошу.

— Не был бы сталеваром, так и газета наша другая
бы была,— отговорился ремонтник.
— Возможно,— ответил Федя, и ему очень было
приятно это слышать.

Все готово. Бригада заступила на смену. Повели
плавку. Собрались у новой печи все, кто только мог.
Даже Павла Пономарева Кузьма Данилыч вызвал, дав
ему задание прочитать в ближайшее время сталеварам
лекцию: технически обосновать преимущества новой
формы печи, если опыт удастся. Кузьма Данилыч по-
смеивается: сумеет ли Павел обобщить увиденное, а не
заимствовать чужие мысли из напечатанного?

— Я напишу статью в журнал «Сталь»,— предло-
жил Павел, когда стало ясно, что новая кладка печи
более устойчива на первом этапе плавки.

«Кузьма Данилыч не человек, а дрожжи: в какую
квашню ни сунь — тесто забродит,— думал Федя.—
Даже Павел, кажется, зажегся!..» Федя видел, слы-
шал, как в цехе относятся к Кузьме Данилычу, и пони-
мал, что все больше и больше влюбляется в него. Бу-
дет ли сам Федя когда-нибудь таким?

А Кузьма Данилыч сказал Павлу:

— Знаю, напишешь для того, чтобы оповестить,
как ты здесь процветаешь. Но я все жду, когда ты ду-
шу свою нам опишешь, хотя бы вкратце...

И Павел молча отошел, словно оплеванный.

Как тут Феде не задуматься?

Плавка шла не столь трудно, сколь напряженно,
Федина бригада чувствовала, что от нее зависит многое,
и работала, как для кинохроники: с лихой четкостью,
даже немножко щеголяя слаженностью.

Гудит, сияя миллионами свечей, вольтова дуга в пе-
чи. В бригаде с полужеста понимают друг друга. Не
оборачиваясь, Федя поднимает руку, чуть взмахивает
брезентовой рукавицей, и Вася Мотовилов на пульте
управления переводит рычажок, успевая подмигнуть
девчонке на кране под крышей. Заслонка печи приот-
крывается. Сквозь синие очки на козырьке Федя смот-
рит, как рыболов на поплавок, в клокочущую сталь.
Оглянешься — в ее отблесках потные лица подручных,
следящих за каждым движением бригадира, такие
близкие, родные—расцеловал бы!

Федя тихонько свистит «ффить-фью-у», и Афоня, к
которому это относится, уже наготове. Федя показы-
вает глазами на свою ладонь, будто читает, и кивает
ему: иди, мол. Афоня убегает в лабораторию за резуль-
татами анализа.

А Федя, не оборачиваясь, черпает рукой в воздухе,
и Петр Петрович мгновенно бежит за печь, возвра-
щается оттуда с черпаком на длинном шесте — пробни-
ком. Берут новую пробу металла. Федя священнодей-
ствует, он словно в экстазе, но он все видит и слышит.

К концу плавки подходит Георгий Алексеевич.
И Кузьма, и Василий Иванович, и Салават Буранбаев,
который сегодня совсем не занимается своей печью —
поручил подручным,— все спешат рассказать начальни-
ку цеха о проясняющихся результатах. Кузьма смеется:

— Сейчас Георгий Алексеевич скажет, что это очень
здорово!

— А что? Конечно, здорово!— подтверждает Бак-
леев.

И Кузьма снова смеется, безудержно, заразитель-
но. Все невольно улыбаются, хотя еще не понимают, в
чем дело.

— Что за смех?— недоумевает Баклеев.

— Я только и ждал, когда ты скажешь: здорово!
Ведь ты об этом нововведении знаешь уже три года.

— Как три года?

— Так. Три года назад твой друг Михаил Саввате-
евич под нажимом сталеваров ставил об этом вопрос
на бюро. «Заняться возможностями переоборудования
печей...» Понимаешь: «заняться возможностями»!
Я ведь все наши протоколы старые изучил: возможнос-
тями занимались, а переоборудования не делали.

Все смеются.

И Федя, слушая этот внешне беззаботный разговор,
опять задумывается. И, между прочим, Петр Петрович,
глядя на Федину задумчивую физиономию, теперь не
говорит: «Думать — это большое искусство». Он смот-
рит в печь, у него нежно-лирическое настроение.

— Федь, а Федь! Мне иногда кажется, что я вижу
вон там, под самым электродом, ящерки огненные...
А тебе?

— Саламандры?.. Точно!

Афоня, который тоже с увлечением следит за тем,
как оплавляются, тают глыбы металла в печи, небреж-
но произносит:

— Это галлюцинация. Я читал. Если, например, о
какой-нибудь девахе много думать, то и ее можно в пе-
чи увидеть.

— «Галлюцина-а-ация»! — строго обрывает его
Петр Петрович.— Ты просто сухарь!

— Желоб у тебя готов к выпуску?— так же строго
спрашивает Федя.

♦ «
*

Михаил Савватеевич спал плохо. Четвертый час,
близок рассвет, а он кутается в одеяло и все никак не
может уснуть. Рядом, под другим одеялом, занимая две
трети кровати, лежит в забытьи заплаканная жена.
Красные веки ее вздрагивают, рот криво раскрыт, слов-
но она продолжает плакать: «Какая я несчастная!»

Они снова поссорились. Как обычно, началось с то-
го, что жена опять настаивала: надо уезжать с сурово-
го Урала. Михаил Савватеевич отговаривался ничего не
значащими словами и вообще думал о другом. Послед-
ние годы его все чаще и чаще тревожило бесплодие
жены.

Как он всегда гордился ее отменным здоровьем!
Она легко, без всяких последствий, переносила аборты,
на которые Михаил Савватеевич раньше соглашался и,
используя свое руководящее положение и связи, устра-
ивал протекцию к врачам: дети могли бы помешать те-
чению их жизни. Сперва Михаил Савватеевич добивал-
ся высоких постов, потом война, потом ждали, пока ми-
нуют послевоенные трудности. Сейчас он видел, что
проходит жизнь.

Жена ходила к лучшим врачам Свердловска. Хо-
дил и сам Михаил Савватеевич. Им говорили, что все
в порядке. А детей все не было. Он винил жену, а же-
на винила его.

И вчера, после тягостного разговора об этом она
опять взялась за старое:

— Уедем с Урала... Переменим климат. Здесь очень
холодно. Смотри, ты постоянно мерзнешь с тех пор, как
принял руководство сменой.

То, что детей у них не будет, Михаил Савватеевич
еше перенес бы. Но, если учесть обстановку в цехе, со-
зданную «на сегодняшний день» Порошиным, жить ста-
ло невозможно. Все донельзя распустили языки. Не по-
читаются никакие авторитеты. Все чего-то требуют, по-
вышают голос. Даже мальчишки, только что принятые
в профсоюз, начинают критиковать цехком!

А этот несчастный критикан Салават Буранбаев, ко-
торого он, Михаил Савватеевич, во время войны под-
нял на щит, сделал известным на весь Урал, теперь на-
смехается публично! Последний раз при многочислен-
ных свидетелях он сказал Михаилу Савватеевичу,
как-никак старому партийно-общественному коню:

— Правильно, детей у тебя нет. Ты вымирающая
категория.

Но усталость после хлопотного дня взяла свое, и
Михаил Савватеевич в конце концов уснул. Уснул он с
нехорошими мыслями о Кузьме Порошине: «Завтра
опять не даст покоя, заставит делать тысячу дел. Чтоб
ему!.. Хочет цеховую профсоюзную организацию пре-
вратить в какой-то кишащий муравейник». Это сравне-
ние вдруг навеяло неприятное воспоминание из далеко-
го детства: одноклассники за ябедничество сняли с не-
го штаны и посадили на муравейник.

А сон приснился ему чудной, совершенно фантасти-
ческий. Будто стал он снова секретарем райкома, ле-
тает на вертолете. Приземлился возле своего, курятни-
ка, открыл его, а там — детские ясли. И любимая жена
душит его в объятиях, как в самые лучшие времена, и
шепчет:

— Миленок! Это все наши дети? Правда? Какое
счастье!..

От объятий жены было нестерпимо жарко, невыно-
симо душно.

— Какая она глупая, даже во сне!—рассвирепел
на жену Михаил Савватеевич, когда почувствовал испа-
рину.

Пока проснулся, облился потом с ног до головы.
Оказывается, он лежал под двумя ватными одеялами;
супруга разметалась во сне и перебросила на него свое
одеяло: опа всегда спала «раздевчиво».

Трудно сказать, в руку ли этот сон. Через несколько
дней состоялось партийное бюро, обсуждали вопрос
«О стиле руководства». И надо же было и Михаилу
Савватеевичу и Георгию Алексеевичу забыть, что в
плане работы партийного бюро этот вопрос значился!
Еще в самом начале месяца Порошин всем роздал
план. Но ведь Михаил Савватеевич не бюрократ какой-
нибудь, чтобы таскать руководящую бумажку при себе,
он аккуратно пришпилил ее в скоросшивателе и за-
был: апрель оказался «очень интенсивным месяцем», и
не одну новую бумагу пришлось пришпиливать по-
верх той.

Правда, он успел подготовиться, когда ему утром
напомнили о бюро. Живо составил себе шпаргалочку,
перечислил все примечательные события в цехе за по-
следнее время, записал цифры выполнения производ-
ственного плана, результата опытных плавок «АН».
Коренным пунктом деятельности цехового комитета бы-
ли лицевые счета экономии, всюду сильно распростра-
нившиеся по почину электрометаллургов.

Но перед самььм началом бюро Георгий Алексеевич
отобрал пункт о лицевых счетах для себя.

— О них буду говорить я. Хозрасчет у меня — са-
мое главное производственное достижение, во испол-
нение приказов директора. Оно началось с лицевых сче-
тов экономии. Ты себе возьми вопросы по профсоюзной
линии.

Спорить не стали, боялись опоздать, Кузьма ведь
не постесняется при всех так подковырнуть за опозда-
ние, что присутствующие со смеху покатятся. А наро-
ду, как всегда, много. И что за манера — превращать
заседание партийного бюро чуть ли не в общее собра-
ние коммунистов?

Михаил Савватеевич был уверен, что грозу проне-
сет. Георгий Алексеевич так блестяще выступил, так
ярко охарактеризовал значение счетов экономии, так
убедительно раскрыл существо постоянного выполнения
плана, что разговор о стиле руководства можно было на
этом заканчивать. Но мальчишка Казаков омрачил на-
рисованную безмятежную картину. Как редактор стен-
ной газеты, он сообщил о жалобах на равнодушие к
голосу рабочих. Вот уж ни к чему! При чем здесь не-
внимание к облегчению труда и прочее? Не следует
разменивать вопрос на мелочи. Цех работает хорошо —
значит, им и руководят хорошо. Подумаешь, не ответил
на заявление!

И совсем неуместным, на взгляд Михаила Саввате-
евича, было сообщение Антона Драчева:

— О формальном стиле руководства соревновани-
ем можно судить по такому факту: везде и всюду кри-
чим о наших лицевых счетах, прославили на весь Урал,
а инициатора их, сталевара Казакова, не упоминаем.
В то же время счет Казакова давно стал самым ма-
леньким. Более того: вот уже восемнадцать дней, как
щит с лицевым счетом у этой печи нечаянно сбили кра-
ном. Председатель цехового комитета больше всех кри-
чит о лицевых счетах, а этого не замечает. Только
сегодня бригада Казакова сама сделала такой щит.
Подготовка этого вопроса на бюро немного подтянула
бригаду, которая увлеклась опытными плавками, но то,
что пока еще остается самым главным, забыла...

А Кузьма Порошин, возмутился Михаил Саввате-
евич, по существу, совсем обнаглел! Кузьма заявил: в
партийной, в хозяйственной жизни восстано'влены ле-
нинские нормы, формализм и догматика постепенно в
цехе изживаются, но главные их рассадники и поборни-
ки (так и выразился: «рассадники и поборники»), това-
рищи Светличный и Баклеев, еще не поняли, что от них
требуется. Они продолжают работать с людьми фор-
мально, выдвигают неизученных товарищей на высокие
посты, хотя эти товарищи не всегда этого достойны.

«На Павла Пономарева намекает!— негодовал Ми-
хаил Савватеевич.— Посмотрим! Жизнь свое пока-
жет!..»

Вдобавок ко всему в перерыве редколлегия стенга-
зеты вывесила в комнате партбюро специальный юмо-
ристический номер, посвященный стилю руководства.

Разгневанные герои карикатур сразу взяли Кузьму
на абордаж. Присутствовал при сей атаке и Василий
Иванович.

— Это травля! — Георгий Алексеевич схватился за
кадык.— Я буду ставить вопрос выше!

— Склоки разводишь! — кричал Михаил Саввате-
свич, будто на многолюдном митинге.— Противопостав-
ляешь коллектив руководству!

— Нет, зачем же? —ответил Кузьма.— Пытаемся
воздействовать на вас силою коллектива... И не на од-
них вас. Вон скольких задели! Почему только вы воз-
мущаетесь?

А Василий Иванович, просматривая протокол,
сказал:

— Не пойму, почему вы кричите? Никто вас не на-
называет, взысканий не накладывает, везде конкретно
написано: это осудить, это рекомендовать.

— Но дело дойдет и до взысканий, если кто-нибудь
останется глух,— добавил Кузьма.

Тогда Михаил Савватеевич начал вещать, что скоро
Порошину конец.

— Ты не имеешь права!

— Я не имею, а бюро имеет... Я буду только сле-
дить, чтобы решения выполнялись,— возразил Кузьма.

У Михаила Савватеевича явно не хватало аргумен-
тов, он выкрикнул:

— А про анонимку ты сделал намек на мой счет —
учти, я приму меры.

— Напишешь вторую?— насмешливо спросил
Кузьма.— Тогда мы тебя будем обсуждать за склоку.

И тут Михаил Савватеевич переменил тон. Ласково,
дружелюбно он сказал:

— Кузьма Данилыч! Ну, зачем ты все время ста-
раешься с нами ссориться? Скажи мне откровенно, как
коммунист коммунисту, чего ты от меня хочешь, чего
ты добиваешься? Создается впечатление, что ты проти-
вопоставляешь новых работников старым кадрам.

Кузьма ответил, не задумываясь:

— То, что ты говоришь,— демагогия. Я хочу, чтоб
ты по-другому, по-ленински, работал. И сам стал по
возможности другим.

— Но это неосуществимо! Я уже не мальчик.

— Еще как осуществимо! Будем бороться, пока не
добьемся желаемого. У партийного бюро хватит сил.

— Знаешь, еще в двадцатых годах ходила такая
поговорка: когда борьба с борьбой борьбется, борьба
борьбу не может побороть,— сострил Михаил Савва-
теевич, и они с Баклеевым засмеялись.

Но Кузьма даже не улыбнулся.

— Тут у нас с тобой, Миша, принципиальное рас-
хождение,— сказал он.— Будем бороться... Или ты от-
рицаешь идеологическую и любую общественную
борьбу? Ты за соглашательство? Тогда ты не ком-
мунист. Не всякая тишь да гладь — благодать...

Видя, что от Кузьмы ничего не добьешься, Светлич-
ный с Баклеевым побежали в партийный комитет за-
вода. Но — странное дело! — Шестаков их выслушал,
подробно порасспросил и вдруг порадовался:
— Значит, хорошо прошло? Проняло? А то по про-
токолам не поймешь... Что ж, очень рад за ваш коллек-
тив! А я, грешным делом, боялся, осилит ли ваше бю-
ро такой нелегкий вопрос, не сведет ли все к персо-
нальным делам.

Они потащились обратно в цех. Михаил Саввате-
евич меланхолически рассуждал:

— Нет, что ни говори, Георгий, а на заводе у нас
явный перегиб. Не знаю, вправо или влево, но линия
явно не та. Этак ведь тебя скоро попросят... Я буду пи-
сать выше.

— Ничего,— бодрился Георгий Алексеевич.— Мы
еще посмотрим. А в крайнем случае уйду со спокой-
ной душой. Я поставил цех на ноги, вырастил кадры.
Есть у меня и кандидат в начальники...

— Вот если бы Павел Александрович! Он скру-
тил бы Кузьму!

И зловещие предсказания многоопытного Светлич-
ного сбывались. На Первое мая ни он, ни Баклеев не
получили пропусков к праздничной трибуне на площа-
ди. Узнали об этом накануне и, сколько ни бегали,
ничего не добились.

Тогда Светличный придумал: смотреть на первомай-
скую демонстрацию из здания горсовета. Не идти же
в рядах демонстрантов! Светличный, сколько помнит
себя, всегда в праздники стоял на трибуне или рядом
с ней.

В горсовете работала знакомая буфетчица, подруга
жены. И утром, задолго до начала демонстрации, Свет-
личный потащил с собой Баклеева, который все коле-
бался: «А может, лучше пойти с заводо-м?» Буфетчица
посоветовала им встать у окна в конце коридора. Окно
выходило не на трибуну, а на край площади. Но Ми-
хаил Савватеевич успокоил:

— Ничего. Все, как на ладони.

Баклеев приуныл.

— Придется смотреть им в спины.

— А тебе не все равно?

Они примостились у окна. Вторые рамы еще не бы-
ли вынуты, стекла не мылись с самой осени, были туск-
лые. Но отступать поздно.

А на площади разгулялся Первомай. Как только
окончился парад, вдоль праздничных трибун двину-
лись колонны физкультурников, потом школьники,
затем питомцы трудовых резервов, затем — заводы,
заводы, заводы... Весенний ветер волновал полотнища
знамен, пели оркестры. Солнце щурилось из-под набе-
жавших облаков на сплошную лавину людей, шест-
вующих в честь праздника коллективного труда.

— Что, наш район опять самый последний? —спро-
сил Георгий Алексеевич, вглядываясь в колонны, над
которыми плыли знамена, транспаранты с рапортами,
макеты машин, цветы, и опять знамена, знамена, зна-
мена, и опять цветы...

— Нет! Вон наши! — всполошился Михаил Савва-
теевич.— Ну, конечно, раз Кузьма взялся руководить —
порядка никакого...

— Пляшут? — с испугом спросил Георгий Алексе-
евич и съежился.— Неужели так, с плясками, и про-
шли мимо трибуны?

— Это врач Орлова затеяла, наверняка. С ума со-
шли! Смотри, и Порошин пляшет! Тоже мне — секре-
тарь бюро! Идет во главе колонны цеха с баяном, как
на свадьбу. Так я и знал, что перепьются.

— Да нет. Вроде трезвые. А это кто? Вон, вон, в
шляпе!

— Драчев, наверное. Смотри, и старик Крутых ту-
да же! Песок уже сыплется, а он фортеля выкиды-
вает.

— Ну-у! — У Георгия Алексеевича подогнулись ко-
ленки: «Не миновать — после праздника в райком вы-
зовут. Скажут: что это у тебя, Баклеев, творилось в
первомайской колонне?»

Они отвернулись от окна и испуганно посмотрели
друг на друга.

А на площади продолжалось торжественное шест-
вие заводов, фабрик, вузов — тысячи коллективов ин-
дустриального Свердловска. Казалось, не будет конца
рабочим колоннам: металлурги, машиностроители, же-
лезнодорожники и снова машиностроители... Идут с
песнями, с плясками, с музыкой. Торжественные воз-
гласы, здравицы в честь великого рабочего народа, ве-
ликой трудовой страны летели с трибун в живой, лику-
ющий поток, и могучее «ура» перекатывалось из края
в край площади.

Георгий Алексеевич и Михаил Савватеевич снова
прильнули к окну. В это время подошел дежурный по
зданию милиционер:

— Это еще что за зрители?!

* ❖
*

После демонстрации Федя помог Сонечке донести
транспарант до машины, ожидавшей в конце улицы.
И тут они спохватились: никого из заводских не
видно.

Кинулись в одну сторону, в другую — так и не на-
шли своих. Видимо, все разошлись по домам. Цент-
ральная улица имени Ленина в этом месте упирается
в большой мичуринский сад и старинный бульвар, обса-
женный древними тополями и кленами; сюда же выхо-
дят еще четыре улицы. Народу — море разливанное.

Федя разволновался. Словно что-то вдруг оборва-
лось в нем: шли все вместе, и вдруг он остался один.
Правда, с ним Сонечка, и она как будто даже доволь-
на, что отстала от своих, с озорным выжиданием по-
сматривает на Федю. Но разве это меняет дело? Так
хорошо шли все вместе: танцевали, пели, шутили, сме-
ялись. И вот на тебе! Еще подумают, что он нарочно
уединился с Сонечкой.

— Давай пройдем по бульвару к ВИЗу,— предло-
жила она и взяла Федю под руку.

Делать нечего: трамваи еще не ходят—можно
пойти. ВИЗ — это знаменитый в Свердловске, самый
старый по возрасту Верх-Исетский завод. Большие
трубы его мартеновского цеха видны издали, с бульва-
ра, видны и новые корпуса, за которыми прячутся по-
стройки двухсотпятидесятилетней давности.

Считается, что верхисетцы, или, как у нас говорят,
визовцы,— самый непутевый народ. О визовских пар-
нях ходят легенды — дескать, все они хулиганы, и сме-
лость их беспредельна: семеро одного никогда не
боятся. Некий свердловский гражданин проводил де-
вушку до заводского общежития, так за это они заста-
вили его измерить дорогу до ближайшей трамвайной
остановки спичкой — получилось тридцать тысяч две-
сти восемьдесят шесть спичек! Другого рьяного уха-
жера напоили пьяным до бесчувствия, засунули в
ящик, забили ящик гвоздями, отвезли на вокзал и сда-
ли в камеру хранения.

Федя, идя с Сонечкой, рассказывал ей эти легенды-
анекдоты. Сонечка смеялась. Она сорвала ветку топо-
ля с набухшими почками и помахивала ею перед со-
бой. Федя услышал аромат молодой смолки, отломил
одну почку, взял в рот, испачкал губы пахучим липким
соком.

— Вот если мне сейчас поцеловаться с кем-ни-
будь,— не оторвешь,— с дерзкой шутливостью сказал
он. И показал, как у него склеиваются губы.

Сонечка стыдливо наклонила голову, рыжие зави-
тушки упали на запылавшее лицо. Они шли не по ас-
фальтовому тротуару в середине бульвара, а по троп-
ке в стороне. Под ногами зеленела первая, робкая
травка.

— Ты не ставил вички тополя в воду? — наконец
спросила Сонечка.— Нет? У меня на окне давно рас-
пустились, листики большие-большие.

Федя угадал в этих словах какой-то значительный
смысл и с веселым пренебрежением сказал:

— У меня на окне — вечнозеленое растение Туя.

Сонечка опять наклонила голову, ничего не ответи-
ла. Они прошли уже почти весь длинный бульвар. На-
роду на улицах становилось все меньше; обгоняя их,
все обращали внимание на славную пару: маленькая
огненно-рыжая глазастая девушка и лихой парень,
рослый, курносый. Федя теперь сам взял Сонечку под
РУку.

— Расскажи что-нибудь про себя,— попросила Со-
нечка лишь для того, чтобы не молчать, хотя ей хоте-
лось идти молча, вот так, потихоньку, в ногу с Федей.

— Про себя? — дурашливо переспросил он.— Авто-
биографию выложить, что ли? Пожалуйста! Когда отец
мой еще не родился, я жил с дедушкой. Жили в боль-
шом доме из одного кирпичика, верх каменный, низ де-
ревянный, глазом не окинешь, а взглянуть не на что:
светом огорожен, небом покрыт. Жили богато: от на-
готы и босоты ломились хребты. Завод наш был тогда
всем заводам голова — выпускал мякину и дрова. Нам
было все равно, что работать, что не работать, не ра-
ботать даже лучше. Заработаем денег — сто без девя-
носта, класть не во что, а купить мешка не на что.
Сберкасс еще тогда не придумали, пивных и буфетов
не строили. Бывало, сами сварим с дедушкой два
пива: одно — пожиже, другое — что вода; выпьешь
жбан, станешь чуть-чуть пьян, а стакан кому подне-
сешь да полуаршинным поленом по спине оплетешь —
так всяк идет да спотыкается...

— Ох, ты-ы!.. — Смеясь, она хотела сказать «бол-
тун», но сказала другое: — Умеешь человека загово-
рить...

— Не умею,— грустно вздохнул Федя.

Громкий Сонечкин смех привлек внимание трех
парней, сидевших на скамейке в конце бульвара.

— Эй, рыжая-красная—девка опасная! Чего
ржешь?

Федя остановился, повернулся, бережно отстранил
Сонечку.

— А ну, иди-ка сюда!—зычно позвал он парня.

Тот встал, посмеиваясь и помахивая сжатыми кула-
ками, приблизился:

— Чего?

— А ну, извинись! — процедил Федя негромко, но
требовательно.

— Федя, оставь, не надо! — испуганно попросила
Сонечка.

— Извинись, говорю, перед девушкой! — повторил
Федя.

— Дай ему разок! — крикнули со скамьи.

Парень размахнулся, ударил, едва задев, потому что
Федя увернулся. Затем схватил парня за руку, сдавил
так свирепо, что тот тихо вскрикнул.

— А ну, целуй, где ударил!—приказал Федя, не
выпуская пальцы парня и начиная перегибать их.—
Целуй, живо! А то я сейчас на твоих пальцах, как на
ромашке, гадать буду: любит она меня или нет!—
Он кивнул в сторону Сонечки, а она стояла ни жива
ни мертва.

Парень пробормотал что-то и ткнулся губами в ще-
ку Феде, который тем же мрачно-решительным, чуть на-
смешливым тоном скомандовал:

— Теперь извинись перед девушкой! Ее целовать не
надо.

— Прошу вас, простите,— плаксиво сказал парень.
Двое его товарищей, греясь на солнышке, отвер-
нулись, будто ничего не видели. Федя осторожно
взял Сонечку за локоть, и они медленно зашагали
назад,

— Скучно ребятам, вот и хулиганят,— печально
сказал Федя.— У меня тоже раньше так бывало: жи-
вешь вроде по всем правилам, прямо по тезисам докла-
да Михаила Савватеевича об облике молодого челове-
ка, и такая схватит тебя тоска, что невольно пой-
дешь и напьешься... чаю! — шуткой закончил он и
заглянул Сонечке в лицо. Но тут же отвернулся: слиш-
ком явно в ее глазах, влажных и полузакрытых, свети-
лось восхищение... Нет, обожание... Нет, светилась,
кажется, любовь.

А как же Федя? Любит он или не любит? Ведь ему
не надо гадать о чувствах Сонечки.

Себе Федя еще не задавал такого вопроса. Но сей-
час он вспомнил покойную Арину Павловну: это она
первая сказала когда-то ему о любви Сонечки. Он пе-
ребрал в памяти день за днем с того времени, когда
умерла Арина Павловна, и увидел, что Сонечка всег-
да была рядом с ним. Да, рядом.

Федя еще редко поднимался над своими ощущения-
ми и восприятиями до отвлеченных размышлений. Ред-
ко, но все-таки поднимался. Такова жизнь: если хо-
чешь переделывать ее,— она заставит думать.

Ему вспомнилось, как недавно выпускали плавку
на новой печи. Когда закончили, прибежала Сонечка.

— Поздравляю, Федя. Ты счастлив?

— А как же!

Федя хотел тогда поцеловать ее, но удержался. Он
был грязный, потный, а Сонечка такая чистая и свежая
после душа...

«А что такое счастье? Разве только хорошо варить
сталь? Нет, еще и настоящим человеком быть, да та-
ким, чтоб все любили тебя, как Арину Павловну Бу-
шуеву»,— беспокойно думал Федя, шагая с Сонечкой
по бульвару на главной улице родного города, улице
имени Ленина. И вдруг ему стало ясно, что в первый-то
раз он внимательно глянул на Сонечку именно в тот
день, когда провожали Арину Павловну. И вспомни-
лись их встречи у Бушуевой, вспомнилась сказка о
саламандре, вспомнилось, как сожгла себя любящая
Салима...
А Сонечка молчит, ей сегодня хочется помолчать.
И она едва ли догадывается, о чем успел передумать
Федя, поглядывая сбоку на ее рыжие завитушки.

Ведь быстрее мысли ничего нет на свете.

ГЛАВА 25

А ты счастлива, Марианна?

Да. Она любит и любима. Разве не счастье — на-
слаждаться друг другом? А главное, Павел медленно,
но безусловно поддается ее воздействию. Посоветова-
ла написать в стенгазету о том, что он считает крити-
ку правильной,— написал и наказал Буранбаева за
брак. Настояла, чтобы Павел организовал и вел кру-
жок рационализаторов как инженер, отлично знающий
технику,— и он делает это.

Герой какой-то книги говорил своей жене: «Люби-
мая моя! Если я и стою чего-нибудь в глазах матери
Родины как работник, слуга и солдат, то половина
принадлежит тебе. Тебе, соратник в бою, помощник в
труде, друг, товарищ, гражданин моей страны». Ска-
жет ли так Павел ей? Конечно, рано или поздно ска-
жет, уверяла себя Марианна.

Но чем он вечно недоволен? Разве Марианна не
тактично, не мягко говорит ему о дурном в его харак-
тере? Разве она не старается сделать все, чтоб ему бы-
ло хорошо?

Под первомайский праздник ходили на торжествен-
ное собрание в только что открытый Дом культуры. Па-
вел сидел в президиуме. Когда объявляли состав пре-
зидиума, зачем-то подчеркнули: временно исполняю-
щий обязанности старшего мастера цеха. «До каких же
пор Павел будет врио? — угнетенно думала Мариан-
на.— Это все Кузьма! Что это он сегодня от Наташи
Никулиной не отходит?» И вспомнилось ее письмо.

Марианну все время тревожило непонятное, жест-
кое отношение Кузьмы, старого доброго приятеля, к ее
мужу. Но даже Георгия Алексеевича не избрали в пре-
зидиум, а Павла избрали... Правда, Павел держался
слишком напыщенно, слишком серьезничал, и можно
было подумать, что он поглядывает в зал надменно.
Об этом Марианна ему скажет потом.

Поздно вечером, по дороге домой, заспорили о но-
вом клубе. Павел сказал: выстроили барахло. Мариан-
на убеждала, что получился чудесный дворец. Ведь
надо учитывать, что на постройку отпустили всего во-
семнадцать миллионов. У государства одновременные
капитальные расходы и на новые жилые дома, и на но-
вые заводы, и на оборону страны. А таких дворцов
строят десятки.

— Оборона!..— раздраженно проиронизировал Па-
вел.— Прежде всего надо обороняться от. собственных
баламутов. Уж очень много развелось их с манией всех
критиковать, всех перевоспитывать. Везде им видятся
одни недостатки, помешались на них. Одержимые ка-
кие-то!

Почувствовав, что это камешек и в ее огород, Ма-
рианна задумалась над ответом. «Одержимые» — сло-
во не только ругательное. Наконец сказала тихо:

— Разве плохо, если люди беспокоятся, как бы все
улучшить и как самим сделаться лучше?

— Мы должны работать, а не мешать друг другу
жить! — все больше раздражался Павел.— Кому какое
дело до моей души? Вон Кузьма Порошин сейчас опять
спрашивал, как мы с тобой живем. Он влюблен в тебя
был, что ли?

И чем дальше, тем больше Марианна убеждалась,
что они с Павлом по-разному устроенные люди. Но не
сдавалась. Чем труднее было ей достичь желанной це-
ли, тем упрямее становилась она. Не может быть, чтоб
она не добилась своего!

Порою она сама вырастала в своих глазах. Некото-
рым женщинам свойственно преклоняться перед соб-
ственной миссией.

Ночью, когда они говорили только о любви, а боль-
ше молчали, все их расхождения во вкусах, во взгля-
дах, в мыслях улетучивались. Но наступал новый день,
и опять начиналась тяжелая борьба Марианны, тяже-
лая потому, что приходилось давать бой по самым мел-
ким поводам.

На первомайской демонстрации Марианна и напе-
лась вдоволь и наплясалась, а Павел был мрачным, по-
давленным. Марианна собиралась позвать гостей, а
Павел сказался нездоровым, хотя у него не было ника-
ких признаков болезни. Вечером Марианне захотелось
пойти на площадь на гулянье, а Павел отказался.
«Ничего! — крепилась Марианна.— Если счастье в
борьбе, то, нужно сказать, я начала очень трудную
борьбу. Борьбу за человека. И победа в этой борьбе
будет целью моей жизни».

Утром второго мая проснулись рано. Марианна
вскочила с постели, подбежала к окну: не зазеленел ли
сад, не раскрылись ли почки сирени? Раскрылись!
Чуть-чуть. Все кусты в мягкой зеленой дымке. «Роз-
вязь— вешняя пора»,— вспомнились слова матери,
слышанные много раз в детстве.

Марианна надушилась и снова легла понежиться.
Павел долго играл ее пышной косой, расплел ее. Ма-
рианна из озорства обвила волосами его шею, как шар-
фом. И засмеялась, беззаботно шутя, хвастаясь богат-
ством своих волос:

— Вот так я тебя задушу, если разлюбишь меня.

Павел вдруг попросил:

— Обрежь волосы.

— Ты что, родненький, с ума сошел?— испугалась
и удивилась Марианна.— Коса — моя единственная
краса.

— Ну, обрежь, обрежь. Я очень тебя прошу. Очень.
Я не люблю косы: они огрубляют женщину.

— Да? Но ты мне об этом никогда не говорил.

— Боялся тебя обидеть. Ну, обрежь! Ради меня!
Прошу...

Испытывая свою власть над нею, он требовал, умо-
лял. Стал бешено целовать ее. Он так настойчиво про-
сил и ласкал, что Марианна согласилась уступить его
прихоти. «Пусть знает, что я все сделаю ради него»,—
печально подумала она, подала ножницы, и он акку-
ратно отрезал косу. Теперь волосы доходили ей лишь
до плеч. И Марианна не пожалела. Она чуть не задох-
нулась под его поцелуями. Как он ее любит!.. Ради его
любви Марианна действительно была готова на все.

Несмотря на выходной день, Марианна собралась
навестить больного. Она порадовалась, что Павел не
сказал, как бывало раньше: «Какое тебе дело, ты
должна отдохнуть». Он делает успехи! Проводил ее до
дверей, еще раз поцеловал на прощание.

На нарядных, солнечных улицах продолжался
праздник. В заводском районе гулянки, песни, пляски
всюду: на асфальте, на лужайках, на газонах, где еле-
еле пробивается первая трава. Тепло. Заводские щего-
лихи, пользуясь случаем, надели платья без рукавов, но-
сочки, чтобы поскорее загореть: неизвестно еще, будет
ли щедрым на солнце уральское лето.

Марианне жарко — и от мучительных мыслей о му-
же и от солнца. На ней платье, поверх него халат, по-
верх халата летнее пальто. Пальто хорошо бы снять, да
как идти в белом халате по улице?

В центре поселка она догнала веселую компанию.
Впереди важно выхаживали Федя Казаков и Костя
Свирчевский. Они были в новых ботинках, в наглажен-
ных брюках, в спортивных рубашках, пиджаки вна-
кидку. Их сопровождала ватага парней с расстроенной
гармошкой, мандолиной и невесть откуда взявшимися
кастаньетами. Под этот нестройный оркестр Федя с Ко-
стей пели, медленно, чинно, со звучными переливами:

Я иду в любви признаться,
Бросить все к твоим ногам...

Вторую половину куплета подхватили все, на часту-
шечный мотив, с присвистом и гиканьем:

Чтоб отказа не бояться,

Выпил с другом по сто грамм.

Затем снова, чисто выводя мелодию и подражай
старинному романсу, солировал Федя:

На, возьми, прочти газету —
Про меня подробно тут...

Он передохнул — то ли потому, что на свежем воз-
духе петь было трудно, то ли забыл слова. Костя помог
ему:

Что расту, что нынче летом

Сдам экзамен в институт.

А дальше Федя сбился на другой лад, более быст-
рый, не торжественный; запел с болью, с горечью, с уг-
розой:

Коль не люб, не верь газете!

Знай: все врет она тогда,
Если я не на примете,
Если мне не скажешь «да».

И опять с нежностью, с легким томлением, давая
голосу всю силу:

Я иду в любви признаться,

Бросить все к твоим ногам...
«К Любе Крутых идет,— подумала Марианна и с
завистливой улыбкой повторила про себя шутливые
слова песенки.— Как у других все просто, откровенно,
вслух, начистоту. И с такой обаятельной иронией над
самим собой!»

Вспомнилось, как Федя спас ее на озере, как не-
множко влюблялся. И это показалось таким далеким,
словно замужем Марианна уже много, много, много лет.

Прибавила шагу и обогнала парней. Федя увидел
ее, закричал:

— Марианна Сергеевна! С праздником вас!

Она остановилась, поздоровалась. Изумление ос-
толбеневшего Кости заставило внимательно посмот-
реть на его вытянутое лицо, на растрепанную челку на
вспотевшем бледном лбу.

— Что с вами, Костя? Вы больны?

— Марианна Сергеевна,— хрипло выдавил он,—
зачем вы свои волосы обрезали?

Чтобы остановить дальнейшие вопросы и сбить
мальчишек, Марианна с наигранной развязностью
ответила:

— С мужем обниматься мешали.

*

Федя проболтался на улице битых два часа. Музы-
кантам надоело ждать минуты, когда выйдет та, кото-
рую он ждет, и они постепенно разбрелись. Остался
только верный друг Костя.

— Жизнь всегда противоречива,— изрек Костя.—
Твои противоречия на грани взрыва. Ты любишь ее, а
она тебя не замечает. Ты полюбил другую — она ноль
внимания. Я ненавижу их всех, они проходу мне не
дают.

— Не хвастай!—одернул его Федя.

Костя встал в театральную позу: правая нога впе-
реди, грудь колесом, рукою сделал трагический оста-
навливающий жест:

— О Федор! «О милый сын, ты входишь в те лета,
когда нам кровь волнует женский лик. Храни, храни
святую чистоту невинности и гордую стыдливость: кто
чувствами в порочных наслажденьях в младые дни при-
выкнул утопать, тот, возмужав, угрюм и кровожаден,
и ум его безвременно темнеет...»
— Замолчи! Мне надоели твои цитаты.

— О да!— вздохнул Костя, его уже невозможно бы-
ло остановить.— Все влюбленные одинаковы, их и пуш-
кинским «Борисом Годуновым» не проймешь... Когда я
студентствовал, в меня вот этак же бесперспективно
влюбилась преподавательница английского языка. Ис-
тинная гордая британка! Из Тюмени... Два раза прово-
дил до дому и стал бегать от нее. «Ты будешь мой,
только мой, любви все возрасты покорны». Я вежливо
отвечал, что некогда. Тогда она достала фальшивую
справку, что ждет дите, и на меня заявление — бац:
обесчестил, бросил! А я виноват?.. Но ханжей на све-
те, знаешь, сколько? Сказали: женись или отчислим из
университета. Я благородно отчислился... Эх, Федя,
Федя, встретил девку — не медведя! Будем бдительны!..

— К чему ты все это болтаешь?— подозрительно-
спросил Федя.

— Так. Поучительно... А ты знаешь, я теперь буду
все записывать, всю нашу жизнь. Это же судьбы! Вот
купил новый фолиант.— Костя вынул из-за пазухи
клеенчатую тетрадь, но не встал в позу, а подошел к
другу вплотную.— Уже эпиграф сочинил. Хочешь, про-
чту? «Пиши все, что говорит тебе твое сердце и правдо-
носная молва народа. Доброе дело—писать правду
смело, потому что партия нашей правде — лучший слу-
га. И над правдой не мудруй: все минется, одна прав-
да останется; правда никакого суда не боится. Пиши
правду, только не врагу в угоду». Ну, как?

— Иди ты к чертовой матери!— не стерпев, выру-
гался Федя.— Нужны мне твои записки!

— Стой-стой! Не драться... Ба-а! Есть гениальный
выход: вон движется лицо средней ответственности, мы
ее сейчас уполномочим.

По тротуару медленно и утомленно шла Люба. Ще-
ки обветрились, горели, волосы разлохматились, в ру-
ках букет вербы с распустившимися сережками. Пар-
ни вежливенько посторонились, уступая ей дорогу.

— Здравствуйте!—Люба с удовольствием остано-
вилась передохнуть: она слишком устала.— Почему вы
не были со всеми? Как в лесу хорошо, если бы вы
только знали!

— Любовь Васильевна!—воскликнул Костя.— Ты
наша счастливая звезда!
— Выпили?—поморщилась Люба.

— Мы?!—Костя сделал страшные глаза.— Федя!
Дыши в сторону... Люба! Ты не комсомольский чинов-
ник, а истый вожак молодежи, с большой душою!—
Он обходительно взял ее под руку, приняв заговорщи-
чески серьезный вид.— Ты должна нам помочь. Речь
идет о твоей прекрасной рыжей соседке. Дело такое:
мы поспорили, что съедим сегодня у Шипковых все
пироги...

— Это интересно! — Люба взглянула на Федю, ио
тот равнодушно стоял в стороне.

— Вот именно...— Костя не сразу придумал, что го-
ворить дальше, а Люба решила, что он волнуется. Но
Костя быстро вдохновился:—Дело в том, что рыжая
неприступна: не приглашает! Можешь ты зайти убе-
дить ее накрыть стол и позвать нас?

Люба немножко поколебалась и согласилась. А Фе-
дя порядком струхнул, когда она ушла.

— Что же теперь будет?

— Во всяком случае, что-то забавное,— убеждал
Костя.

И в предвкушении веселья парни остановились у
палисадника против окна Сонечки. Майское солнце
давно перевалило зенит, но светило вовсю. Федя стянул
с головы кепку, пригладил вихры. Он оглядывался на
прохожих: неловко торчать здесь, все, наверное, дога-
дываются, что Федя влюблен.

«Ну и пусть,— рассудил он в конце концов.—
я своих чувств не скрываю». Однако сердце колоти-
лось, уши горели. Он это ощущал и смущался.

И вот на втором этаже медленно стало открывать-
ся Сонино окно. Впервые после зимы. Треснули бумаж-
ные обклейки, посыпалась пыль. Костя благоразумии
спрятался. Федя крепче вцепился в рейки палисадни-
ка. Окно распахнулось, и показались огненно-рыжие
завитушки, затем и сама Соня с шитьем в руках. Она
сожмурилась от солнца, брови нахмурились, но улыб-
ки сдержать не сумела:

— Что случилось, Федя?

Не повторять же выдумку Кости о пирогах! Федя
хотел видеть Сонечку, и больше ничего. Он увидел —
и счастлив. Удало тряхнул головой:

— Хочешь, я тебе спою новую песню?
Сонечке смешно, весело: конечно, пусть поет, если
ему хочется.

— Только здесь неудобно...— проговорила она.

Федя оглянулся. Прохожие для него теперь не су-
ществовали. Взгляд наткнулся на пожарную каланчу.

— Хочешь, спою оттуда? — во вдохновенном поры-
ве воскликнул он.

Сонечка растерялась и не успела ничего ответить.
Федя побежал. «Что за мальчишество! Кто это его
пустит на каланчу? Ничего, сейчас вернется...»—успо-
каивала она себя, высовываясь из окна по плечи.

Говорят, для влюбленных нет преград. У Феди их
и в самом деле на этот раз не оказалось. Вахтер у вхо-
да в здание пожарной команды куда-то отлучился. Фе-
дя пролетел сразу на второй этаж, поплутал по пустым
коридорам, совершенно ему незнакомым, отыскал дверь
на лестницу, ведущую на каланчу, помчался. Если бы
кто-нибудь и остановил его сейчас, это ни к чему бы не
привело. Федя думал только о песне, которую он сей-
час споет, и о Сонечке, которая будет его слушать.

Пожарный страж — дежурный на каланче — сладко
спал на узкой скамейке, лицо от солнца прикрыл кас-
кою. Федя мельком глянул на него, схватился за пе-
рила, вобрал полную грудь воздуху—такого свеже-
го на этой высоте — и запел.

Это было и дерзкое признание и сумбурный порыв,
на который можно решиться только раз в жизни. И то
лишь тогда, когда кругом, насколько хватает глаз,—
празднично разукрашенный город, а внизу, в оплесну-
том солнечными лучами окне,— маленькая веселая ры-
жая Сонечка.

Голос Феди еще никогда не лился так легко и сво-
бодно и никогда еще так сильно не звучал:

Для чего мне глаза,
Если видеть тебя не могу я,
Для чего руки мне?

Если им не касаться тебя?..

Мелодия — широкая и привольная, простая и заду-
шевная. Слова выговаривались сами собой, ясно, с
удалью и с такой мягкой, но могучей грустью, что иной
миг казалось: это поет валторна:

Для чего губы мне,
Если нет им твоих поцелуев?
Для чего сердце мне,
Если ты не возьмешь и отбросишь, губя?

Дежурный по каланче проснулся, вскочил с перепу-
гу, схватил телефонную трубку, потом бросил ее и ис-
чез. Вахтер выбежал на середину улицы. Вокруг него
быстро собралась толпа. Всякие действия наших от-
важных пожарников собирают массу любопытных и
почитателей. Все были уверены, что пожарник на ка-
ланче выпил ради праздника. Одни жалели беднягу,
который вынужден дежурить в такой день, другие воз-
мущались столь вольными порядками в уважаемом
ДПО. Но все слушали песню. Слушали, зачарованные
страстью сильного голоса, пылом безудержных чувств.
Песня, еще более широкая, лихая и горячая к концу,
заворожила всех:

Я схвачу с неба молнию самую грозную,
Посильнее на сердце своем раскалю
И, огнем затмевая вселенную звездную,
Прямо там напишу, что тебя я люблю,
я люблю, я люблю!..

А в доме, наискосок от каланчи, в своей комнате пе-
реодевалась Люба. Она условилась с Сонечкой, что
сейчас придет к ней, чтобы вместе с Федей, с Костей
отметить праздник. Вспомнилось, как в начале зимы
Федя признался ей в любви. Вот здесь он сидел, на
этой тахте... Милый Федя!..

Почему Любе теперь так не хватает его почему она
так спешит, торопится сесть рядом с ним за столом?
Какое платье надеть? Какое больше всего нравится
Феде?

В это время на улице раздалась песня: «Для чего
мне глаза...» Люба выглянула в окно, увидела Федю и
помахала ему рукой. Сумасшедший!.. Она проворно
отошла в глубь комнаты: ведь завтра весь завод будет
знать, что Федя ей, Любе, пел о любви. С пожарной
каланчи на весь поселок! Можно ли так?

Но песня нравилась Любе. И на сердце до дрожи
радостно, что она поется в ее честь. Люба не удержа-
лась, потихоньку сбоку подошла к окну. Глянула, чуть
отодвинув край шторы.

— Я люблю, я люблю,— шепотом начала она вто-
рить песне.— Федя, милый!..
Только почему Федя не смотрит на ее окно? Куда
он смотрит?

Люба выглянула на улицу. И сердце едва не оста-
новилось: в соседнем доме на втором этаже распахну-
то окно, и в нем приветливо колышется на майском
ветру белая занавеска с Сонечкиной вышивкой. Нет,
Люба не могла ошибиться: это Сонечкина вышивка —
полоска голубых колокольчиков по краю...

«Хулиганство!—через несколько минут с гневом ду-
мала Люба.— Орет с каланчи на весь поселок! Хоть бы
милиционер пришел, снял его оттуда».

Она не пошла к Сонечке: когда в праздник плачут,
от людей таятся.

*
*

Утром в комнате партийного бюро Кузьма Порошин
раздраженно разговаривал по телефону с начальником
отделения милиции:

— Ну, знаю... Пел. Мне рассказывали... Что, вло-
мился на каланчу?.. Дебоширил, дрался?.. Так о чем
же протокол составили?.. Ну, вот так бы и говорили,
что пожарники спасают честь мундира... Поня-ятно!
Спали, а потом за милиционером. Небось когда серьез-
ное дело... Да это я так, к слову пришлось. Ну, добро,
я займусь, выясню.

Настроение с самого утра было отравлено. Кузьма
назло решил ничего не предпринимать. Но через не-
сколько минут явился грозный Баклеев, раскричался:

— Мне звонили из милиции! До чего дожили! 'Ре-
дактор стенгазеты напивается, залезает на государ-
ственную пожарную каланчу и поднимает весь поселок
своими пьяными воплями!.. Распустились! Я преду-
преждал: не давай волю этим мальчишкам. Житья не
стало! Кто у нас задает тон, кто хозяин в цехе?

— Коллектив,— огрызнулся Кузьма.

— А твоя парторганизация где? Что смотрите?

— Там же, где и твоя. Во главе коллектива.

Баклеев завертел шеей, рукою оттягивая тесный во-
ротничок и готовясь заявить, что будет официально ста-
вить вопрос о необходимости смены партийного руко-
водства. «Вот дали маху: допустили, что выбрали По-
рошина! Поддались его дешевому авторитету в цехе!»
Но Кузьма охладил его пыл:
— Ты лучше скажи, почему до сих пор не распреде-
лены премии за позапрошлый месяц? Мы же с тобой
договорились, что ты поощришь энтузиастов экспери-
ментальных плавок.

— Уже есть список. Сегодня передам в бухгал-
терию.

— Сегодня? — переспросил Кузьма.— Вообще-то по
советским обычаям такие вещи полагается делать к ре-
волюционному празднику, а не после него.

Он поглядывал на Баклеева из-под нависшего чуба.

Георгий Алексеевич на своем веку перевидел много
партсекретарей. Одни были сильны характером, дру-
гие— протекцией вышестоящих товарищей, третьи —
тем, что их поддерживали все коммунисты, весь кол-
лектив. Пожалуй, Кузьма принадлежал к числу пер-
вых и к третьим одновременно, и Баклеев решил не
ссориться. Мелко покивал, покашлял и удалился.

А Михаил Савватеевич Светличный после праздни-
ка па работу не явился. Кузьме пришлось принять его
смену. Он плохо знал этот коллектив и, к немалому
огорчению, увидел, что сталевары с прохладцей ведут
плавки. Материалы и электроэнергия расходуются как
попало, перспективных заданий никто не имеет, техно-
логия нарушается. В смене Светличного не было ни
четкого ритма работы, ни воодушевления: люди пере-
двигались, как осенние мухи, молодежь собиралась куч-
ками, о чем-то скучно болтала. За одной печыо парень
тискал девчонку, и Кузьма подошел на визг. За дру-
гою — на невесть откуда взявшемся тюфяке уютно спал
пультовой.

С трудом Кузьма навел относительный порядок. По-
том пришлось изрядно повозиться с третьей печью, где
сталевар Кириллов, один из старейших и опытнейших,
не мог попасть в анализ. Кузьму взбесила безучаст-
ность сталевара. Коренастый, плотный, с трубкой в зу-
бах, Кириллов сидел у пульта управления, натянув на
глаза кепку, и больше занимался трубкой, нежели
плавкой.

— Хоть встаньте! К окошку подойдите, загляните,
что у вас там делается!—набросился на него Кузьма.

Старик, не торопясь, подошел к окну печи. Кузьма
открыл заслонку. Но старик глянул лишь мельком, чир-
кая спичками, разжигал погасшую трубку:
— Ничего. Третьим сортом пойдет. А может, и во
второй угадаем.

— Как не стыдно! — закричал Кузьма.

— А ты, Кузьма Данилыч, на меня не ори: меня
Мишка Светличный каждый день этим досыта кормит.
Что, мне больше всех надо?.. Хм! Первый сорт? Да
хоть высший давай, все равно эту вашу итээровскую
ораву не обробишь.

Кузьма отступил на шаг, удивленный, а Кириллов
начал выколачивать трубку прямо о коленку, прихло-
пывая на штанине искры горящего табака.

— Чего представляешься, будто я тебе глаза рас-
крыл? Сколько времени твои партийные агитаторы го-
ворят: совершенствовать управление производством,
сокращать аппарат! Иль, может, не слыхал? А когда
делать начнем? Вот зачем ты сегодня смену принял?
Нам что есть сменный мастер, что его нет... Мы при-
выкшие. Да. После гудка здесь столько начальства пе-
ребывало, что и без; мастера можно.— Кириллов сунул
трубку под кепку возле уха и начал считать, загибая
маленькие, с корявыми ногтями пальцы:— Начальник
цеха был? Был. Зам был? Был. Старший мастер был?
Был. Начальник смены был? Был. Хорошо, хоть мастер
наш сегодня... с праздника, наверное... Как прикажешь
робить? И сколько еще всяких итээров! Механик це-
ха, энергетик цеха, теплотехник'цеха, технолог, норми-
ровщик, контролеры... Мать моя! Ты вот меня, Кузьма
Данилыч, в политэкономический кружок записал, спа-
сибо тебе! Ведь год хожу. Только я теперь сталевар
без настроения. Никакого Настроения у меня нет! Чтоб
такую уйму персонала обробить, мне надо каждые де-
сять минут плавку выпускать, а до этого техника еще
не дошла. Правильно пишут: заработная плата у нас об-
гоняет производительность. Как не обогнать? Произво-
дительность дает один, а зарплату получают пятеро.
И кто дает производительность, тот на сдельщине, а
те на окладе... Уйди, не мешай работать! Это уже я
тебе не как партийному секретарю, а как сменному мас-
теру говорю.

Кузьма стоял перед Кирилловым, словно облитый
ледяной водой.

— Ну, а ты что предлагаешь? — только и смог вы-
говорить он.
— Как что? — изумился сталевар, будто он уже
много раз предлагал, и ему странно, что Кузьма не
знает об этом — Сокращать. Сокращать и сокращать!
Собрать весь цех на общее собрание, обсудить штаты
и прямо в глаза при всем народе сказать каждому, кто
лишний: уходи, не мешай работать, даром хлеб ешь,
поезжай туда, где нужны кадры, а мы без тебя обой-
тись вполне можем...

— А созрел наш коллектив, чтобы вот так, честно,
все выступили и сказали?

— Может, еще и не созрел. Тебе, Кузьма Данило-
вич, виднее. Тут твои коммунисты должны бу-у-урную
погоду сделать... Верно думаешь: такое собрание про-
вести— это тебе не обязательство принять.

Что оставалось Кузьме? Пришлось лишь поблаго-
дарить и обещать провести такое собрание. «Конечно,
именно при раздутых штатах заводятся и плодятся
светличные,— заключил он про себя.— Сколько еще
дел! Сколько впереди дел!..»

А Светличный заболел прочно; у него объявился
радикулит. Весь месяц он лежал дома с грелками, с
кварцевой лампой, но считал себя в «боевом строю» и
в постели принимал профсоюзные взносы, подписывал
бюллетени.

Сменой руководил Кузьма. Теперь он каждый день
сталкивался по делу с Павлом Пономаревым. Павел
держал себя так, что ни к чему не придерешься. Распо-
ряжения его всегда были точны и разумны. Кузьма
каждый раз ловил себя на мысли, что невозможно не
выполнить команду Павла. Но делать Павлу нечего:
должность старшего мастера очень неопределенная,
сна существует еще с царских времен, когда обер-мас-
тер был надсмотрщиком, связанным с полицией. К че-
сти Павла, он не бродил по цеху понапрасну, не зани-
мался болтовней, а брался за все, вмешивался во все,
постепенно, прибирая к рукам управление цехом. За
одних что-то сделает сам, другие обратятся к нему за
помощью, третьи с удовольствием перекладывают на
него свои обязанности.

Как-то он сказал Кузьме:

— До черта у нас лишних командиров. Останься
мы с тобой вдвоем — и мы бы справились. Правда?

— Да-а,— поддержал Кузьма шутку и спросил
всерьез: — Когда будем обсуждать на активе — выска-
жешься? Как ты думаешь? Вот, по-моему, партийную
работу в низших инстанциях тоже не надо специально
оплачивать, да и в верхних должен быть минимум лю-
дей в очень простом и гибком аппарате. Я вот сейчас
работаю сменным мастером, а секретарем — сверх это-
го: партийная нагрузка. И как-то лучше себя чувству-
ешь перед рабочими, и — хочу не хочу — все бюро
должно действовать, вся организация. А то за денеж-
ки-то каждый может давать указания, читать нотации
по газетке да брошюркам, распекать, призывать к
вдохновенному труду — то, что делал в свое время наш
Светличный. Ведь секретарь должен не погонять, а во-
оружать людей умением самостоятельно и эффектив-
но действовать, пробуждать их мысль.. Но Баклеев
меня ругает. «Тебя,— говорит,— выбрали, и работай
только секретарем. И деньги получай именно за это,
тогда ответственности больше, спросить с тебя можно,
и других меньше будешь партийными делами загру-
жать». Я ему говорю: «Я не чиновник партийный, а
партийный организатор, и ответственность — дело
нравственное, а не денежное...»

И неожиданно Кузьма умолк: на лице Павла спер-
ва проглянуло недоумение, потом оно сменилось каким-
то страхом, затем — полной отчужденностью. Павел ни
слова не сказал, чуть пожал плечами, отошел.

Вот тебе раз! Кузьма ничего не понимал. Или он
нес несусветную чушь? Или это антипартийные мысли,
и осторожный Павел сторонится такого разговора? Или
Павлу вообще все равно, и его не волнует то, что ка-
сается партии?

— Чему не гореть, того не зажечь,— заключил
Кузьма, но в тот же день в раздевалке услышал, как
несколько человек за рядами одежных шкафчиков тол-
ковали о Пономареве, и один из них подвел итог:

— Быва-а-ает, партбилет гада прикрывает. Во вся-
ком звании свой сукин сын есть...

Голоса Кузьма не узнал. Хотел сразу найти сказав-
шего, поговорить, но подошел Антон и молча подал
письмо от Азалии Мошкиной. Красным карандашом
Антон отчеркнул:

«...Обещала я вам написать и вот мучаюсь, муча-
юсь. Не знаю... Что Павел какой-то не наш, я не могу
доказать. Я это почувствовала в первую близкую встре-
чу с ним, и не умом, а сердцем. Я не знаю, как это
рассказать... Вы, Антон, такой хороший, душевный че-
ловек. Но я не могу объяснить, что я почувствовала в
Павле. Он без души больше, чем кто бы то ни был из
всех мне известных равнодушных людей...»

Кузьма сам не свой возвращался с завода.

Показал письмо жене:

— Что я тебе объясню? — сказала Людмила.— Ты
требуешь от меня невозможного. Может быть, она про-
сто мстит Павлу? Ты уже скоро совсем избезумишься
с этим. Нечего гадать и мучиться. Надо взять и выяс-
нить, раз это тебя беспокоит. Съезди в Ленинград.
Давно мечтаешь побывать на заводе «Электросталь»,
вы собирались человека посылать. Съезди сам-. Зай-
дешь в институт. Почему новую, подробную характе-
ристику не высылают? Повидайся с людьми, поговори:
тебе надо отыскать ключи к нему. А иначе только нерв-
ничать будешь. Это как вон с тем камнем у нас во
дворе: все обсуждаем и обсуждаем, сегодня опять
дворничиха заходила, хотела с тобой посоветоваться.
Нет, чтобы выковырнуть и посмотреть...

Назавтра Кузьма попросил у Баклеева отпуск. Тот
ничего не спросил, ни слова не возразил. Был получен
приказ — через неделю выдавать плавки «АН»,— и Ба-
клеев рассудил: «Если сорвемся, то будет отговорка:
парторг ушел в отпуск». Кузьма тоже подумал о плав-
ках и решил: «Коллектив готов, дело не во мне». Оба
промолчали, ни звука о самом важном для них. Позво-
нили в контору, чтобы срочно оформили отпуск. На
вопрос любопытного бухгалтера, куда едет, Кузьма
отговорился:

— На курорт путевочка подвернулась. В Сочи.

Потом долго в комнате партийного бюро он сидел в
одиночестве, запершись. Злился у телефона, добиваясь
городской железнодорожной кассы. Наконец соединил-
ся с бюро заказов и договорился о билете.

На память почему-то пришла тетрадь Кости Свир-
чевского с необычайными судьбами: сильные люди уме*
Ют в самых сложных обстоятельствах совершать боль-
шие дела. Кузьма попросил табельщицу найти врача
Орлову и стал ждать ее с каким-то недобрым волне-
нием.
Вскоре Марианна пришла.

— Ты меня вызывал?

— Да. Приглашал.

Если бы не горячие карие глаза с неповторимым
выражением и озорства и ума, можно было бы поду-
мать, что это не Марианна перед ним. Осунулась,
скулы заострились, кожа поблекла. Остриженные во-
лосы, потеряв пышность, гладко спускаются на плечи.

— Та-ак... Добро-о,— напряженно протянул Кузь-
ма.— Садись, пожалуйста.

— Я как раз хочу взнос заплатить.

Он заметил, как неуверенны ее движения. Вместе
с партбилетом она выложила на стол платок, стала
мять его в неспокойных пальцах.

— Что ж, давай. Значит, Орлова тире Пономаре-
ва? Хорошая фамилия — Орлова. Не жалеешь, что
переменила?

— А почему я должна жалеть?

— Нет. Я просто к слову...

Медленно вписывая в ведомость цифры, Кузьма
несколько раз осторожно посмотрел на Марианну,
ожидая, что она заговорит. Но Марианна молчала.

— Та-ак,— опять произнес Кузьма, возвращая ей
партбилет.— Так вот, Марианна Сергеевна... Тебе бу-
дет еще поручение. Ввиду того, что мы ставим глав-
ной задачей всемерно развивать активность коллек-
тива...— Кузьма почувствовал, что сказал по-казен-
ному, и поморщился.— Некоторым это не нравится —
тем, кто хочет, чтобы люди, как пешки, только выпол-
няли их распоряжения... Вот я и думаю сейчас тебе
поручить... У нас есть много таких, которые из комсо-
мола уже выросли, а до партии еще не доросли. Онй
у нас как-то в стороне. Представляешь себе? Ей, ска-
жем, лет тридцать, энергии еще много, еще не умер
молодой задор, а она почему-то не участвует в жиз-
ни коллектива. Наташа Никулина, например. Вдо-
вушка— бедовая головушка... Ты подумай над этим,
Надо что-то предпринять.

— Хорошо. Я подумаю,— сухо ответила Мари-
анна.

Задала она Кузьме загадку! Что с ней? Что у нее
на душе? Как расшевелить ее? Почему она так изме-
нилась? Обычно женщина, выходя замуж, расцве-
тает. Нетрудно догадаться, что все дело в Пономаре-
ве. Но как к этому подступиться?

Кузьма заметил на уголке носового платка в руках
Марианны вышитую розовыми нитками монограмму
«А. М.» и спросил:

— Сама платочек вышивала? Как видно, ты руко-
дельница.

— Нет,— Марианна, наконец, улыбнулась.— Это не
мой, Павла. Она бросила платок в сумочку и громко
щелкнула замком. Потом вдруг спросила порыви-
сто:— Скажи, Павла любят в коллективе?

Кузьма чуть оживился.

— Каждый относится по-своему... И еще не было
случая, чтобы все высказывались дружно...

— А разве для этого нужен «случай»? — с едва за-
метной горечью проронила Марианна и тут же спохва-
тилась:— Ты не подумай чего-нибудь плохого. Просто
мне, как жене... Ну, в общем, интересно... Я вижу в нем
много недостатков. И все-таки он, по существу, хоро-
ший человек...

— Какие же, по-твоему, недостатки у него?

Марианна неуверенно засмеялась. Когда-то ей
нравились такие вопросы в упор.

— Я жена, и мне трудно говорить... Стараюсь на
него влиять...

— А все-таки?

— Ну... Вот он не любит тех, кто вмешивается в
его работу... Мне кажется, он находится под чьим-то
дурным влиянием.

— Да-а,— Кузьма склонил голову.— Есть люди,
которые хвастаются, что вырастили Пономарева... Ну,
а ты? Как у тебя с ним?

Марианну охватил порыв: рассказать все начисто-
ту. Ей так трудно одной бороться за Павла. Почему не
позвать в союзники Кузьму, своего товарища? Но
женская гордость не позволила. Как она может? Жа-
ловаться на мужа, что ли?.. И она подавила в себе
порыв. Подавила. А ведь до замужества она верила:
если тебе трудно —иди к друзьям...

— Живем хорошо,— ответила она как можно твер-
же.— Он меня очень, очень любит...

— Хорошо? — переспросил Кузьма. И, помолчав,
добавил как можно веселее: — Рад за тебя, рад! Что ж,
теперь вам надо просить отпуск, поезжайте куда-
нибудь вместе. Медовый месяц! Вы молодожены, вы
только что основали семью, а молодоженам надо по-
больше радости, побольше свежих впечатлений. Пра-
вильно?

— Я его повезу в Ленинград, с папой и мамой зна-
комить.

— В Ленинград? Да, вы же оба ленинградцы! И он
согласен? Добро... В Ленинград у меня будет поруче-
ние тебе.— Кузьма перешел на свой обычный, полу-
шутливый тон.— Если зайдете в институт, где Павел
учился, обязательно загляни в партбюро и хорошень-
ко отругай их за формализм.

Будто потехи ради, Кузьма достал старую харак-
теристику, полученную из института. Стал читать,
словно забавляясь:

— Вот, оказывается, какой у тебя муж! Здоро-
во?— смеялся он.— А мы-то думаем, что он у нас и
блестящий оратор, и талантливый драматический ак-
тер, и все такое прочее...

Но Марианне смех его показался искусственным.

ГЛАВА 26

«Вы только что основали семью, а молодоженам
надо побольше радости, побольше свежих впечатле-
ний...»

Марианна часто вспоминала эти слова. Жизнь с
Павлом протекала серенько, тускло. Кроме ночных
ласк, ни одного яркого пятна.

Марианна много думала: почему это так? Искала
причины и не находила. Работа на медицинском пунк-
те, как всегда весной и в начале лета, становилась на-
пряженной. Главное — профилактика. Марианна вме-
шивалась в технику безопасности, в дела столовой,
снова назначила общий медицинский осмотр. Работа
поглощала ее. А жизнь с Павлом не ладилась.

Она стала часто переписываться с отцом. И скры-
ла это от Павла, письма получала по востребованию.
Письма бодрили, и не хотелось, чтоб их читал муж:
все равно не поймет. Отец писал: «Молодец, дочка.
Для каждой работы нужен талант, а в придачу и боль-
шое сердце: теперь работы в одиночку не бывает... По-
чему у нас заводятся бюрократы и формалисты? Оши-
бочно выдвинут человек. Из него, может быть, вышел
бы хороший лесник или фармацевт, а его выдвинули
руководить людьми...»

В свой талант Марианна верила. И было радостно
чувствовать жизнь коллектива в цехе, сплоченного в
своем стремлении к лучшему. Видела она и недоволь-
ных этим подъемом: на отчете Феди Казакова кое-кто
громил стенную газету, охаивая ее и опорочивая.
С трудом удалось отстоять и, наперекор недовольным,
в общем одобрить работу редколлегии и потребовать
устранить недостатки.

Но почему Павел ко всему этому равнодушен?

Он не выступил на собрании. Марианна подумала,
что он, наверное, струсил. Но сказала ему об этом не
сразу, а после обсуждения стенгазеты, когда утихли
страсти.

— Ты же знаешь,— ответил Павел,— я не люби-
тель склок. Разногласия и споры, отсутствие единоду-
шия, несовпадение точек зрения только мешают в
работе. Когда сталевар на мои требования отвечает
критикой, претензиями, из этого ничего хорошего не
получается. А Баклеев — тряпка. Так руководить
нельзя.

— Ты говоришь не то, Павел! Бывает критика
склочная, враждебная, и о ней ты говоришь правиль-
но. Но ведь у нас не об этой критике разговор.

Страдая, Марианна пыталась понять строй мыслей
Павла, его убеждения. В своих смутных догадках она
пробовала нанизывать, как на нитку, все его выска-
зывания, начиная с первого знакомства на пруду, в лод-
ке, и кончая последними неделями, когда он жарко ра-
товал за коммунизм, за программу выплавки металла.

Как только уехал Кузьма Порошин, Марианна
узнала, что Павла назначили заместителем начальни-
ка цеха. Узнала от рабочих, случайно,— они говорили
об этом с неудовольствием.

— Ты почему мне ни слова об этом? — спросила
его Марианна.

Павел разглядывал себя в зеркало, ощупывая
щеки и раздумывая, бриться ему или не бриться И от-
ветил:
— Тебе же не нравится, что я быстро делаю
карьеру.

— Нет, почему? Мне приятно, когда моего мужа
повышают в должности. Но почему ты не поделился со
мной, как это произошло? Ведь я не только твоя жена,
я еще и член парторганизации цеха.

— При чем здесь парторганизация? — засмеялся
Павел, подошел и обнял Марианну.— Своим замом
Баклеев меня сделал потому, что мы на днях начнем
выполнять заказ Академии наук. Нужно твердое ру-
ководство, особенно на разливочном участке. Сталь бу-
дет серьезно испытываться на однородность, чистоту и
структуру. Неужели ты считаешь, что сейчас уместен
тот шум, который поднял твой Кузьма? Каждый маль-
чишка только и кричит: саламандра, саламандра!

— Напрасно ты так, Павлик... По-моему, очень хо-
рошо, что наша партийная организация шаг за шагом
готовила коллектив к большому делу... А ведь Поро-
шин был бы против твоего назначения замом. При-
знайся.

— Возможно.— Павел уклонился от прямого отве-
та.— Вообще это очень хорошо сложилось, что он в
отпуске. Я все время чувствую, как он загораживает
мне дорогу. Какой-то камень, который невозможно ни
обойти, ни перескочить!.. И хорошо, если б ты измени-
ла свое сердечное отношение к нему...

— Павел!.. Но он мне старый друг.

— А мне — нет! И ты моя жена...

«Вот только что основали семью...» — думала Ма-
рианна, и ее охватывало нетерпение как можно скорей
поехать в родной Ленинград. Оторваться на время от
цеховых дел самой и оторвать Павла; они хоть и мало
вторгались в их отношения, но всегда вносили разла-
дицу. Вдали от завода все должно проясниться, встать
на свои места, улучшиться. «Когда люди вдвоем,
только вдвоем,— считала Марианна,— они лучше по-
нимают друг друга». И отец поможет ей...

Долгожданный отпуск подошел. Светличный уст-
роил новому заместителю начальника цеха две путев-
ки в Кисловодск. Марианна и не подозревала о них.

— В Кисловодск? Разве мы больны? Едем в Ле-
нинград!

— Марианночка,— уговаривал Павел,— в Кисло-
водске мы отдохнем. Я так устал... Позже ты возь-
мешь добавочный отпуск без сохранения содержания
и навестишь родителей.

— Едем в Ленинград!—упрямо отрезала Мари-
анна.

Взяв путевки, отнесла их в завком и отчитала пред-
седателя:

— Я, как врач, требую, чтобы их отдали канавно-
му Цибину и крановщику Филатову. Этим пожилым
рабочим необходимо укрепить сердечно-сосудистую
систему. А я и мой муж совершенно здоровы...

Она была готова -драться за свое решение с кем
угодно. Но драться не пришлось. Председатель втянул
шею в свои могучие плечи и ласково похлопал Мариан-
ну пудовой ручищей по плечу.

— Правильно', товарищ Орлова! Правильно вы нам
подсказываете. Очень своевременный сигнал... Это
безобразие! Мы заставим товарища Светличного от-
читаться. Почему он так безответственно распределяет
путевки?

Председатель открыл огромную чернильницу и
стертым пером переписал возвращенные путевки на
имя Цибина и Филатова.

— Вы сейчас в цех идете? Очень прошу вас, това-
рищ Орлова... то есть, простите, теперь вы товарищ
Пономарева... вручите им путевки немедленно. И на
Баклеева поэнергичней нажмите, чтобы им отпуск пре-
доставили, а то уж выезжать надо...

— Где путевки?— спросил Павел, когда Марианна
вернулась домой, довольная собой: ей удалось в этот
день заказать билеты до Ленинграда.

— В Кисловодск поедут Цибин с Филатовым...
Ох, и закоснелый же чиновник наш Баклеев! Еле убе-
дила. Не могу, говорит, и все: нарушается график от-
пусков. Формалист несчастный! А мы завтра вместе
со всеми едем на массовку, на Исетское озеро... Билеты
в Ленинград заказаны на вторник.

Марианна командовала. Она говорила тем тоном,
которым всегда подчиняла Павла в первые дни их
знакомства. Павел подчинился и на этот раз. Стал за-
думчив, ласков. Только все время обеспокоенно' спра-
шивал, заглядывая Марианне в глаза:

— Любишь?..
- Да.

— Очень?

- Да.

— По-настоящему?

- Да.

— Я для тебя самый дорогой человек на свете?

— Самый-самый...

Так они говорили всю ночь. Так они говорили и ут-
ром, одними глазами, когда ехали в электричке. С этим
шли они и на озеро, сопровождаемые восхищенными
взглядами окружающих: «Какая красивая пара!»
Влюбленные всегда красивы.

Утро выдалось ветреное, ширь озера играла мил-
лионами солнечных отблесков солнца. От гор до гор,
на всем синем просторе, пенясь у подводных скал и ка-
менистых берегов, гуляли мелкие волны. Потом ветер
посвежел, покрепчал, по озеру заходили крутые валы.
И все водное пространство словно расширилось, раз-
двинулись берега. Отошли дальше дикие лесистые
острова. Отшагнул назад мыс Каменный со свечами
голенастых сосен на могучей гранитной глыбе, кото-
рая стоит в камышевнике, как огромный шандал.
И скрылся в мареве водяной пыли самый дальний
мыс Еловый, известный тем, что там отыскали следы
стоянки древнего человека.

Дует ветер вдоль гигантского водохранилища, шу-
мят, шумят и шумят пышные леса на диких берегах.
Пахнет водорослями, свежестью и чуть-чуть рыбой, как
у моря. Словно разбивающиеся буруны, буйные леса
вторят на ветру голосом плещущихся волн, и хор их
напоминает морской прибой.

И вдруг ветер упал. Переменчива погода на Урале.

Стало тихо. Через полчаса на зеркале озера — ни
морщинки. Марианна с Павлом взяли лодку на кро-
шечной пристани, у инвалида-старика. Сторож просил
в залог паспорт, «на водных станциях тоже берут», но,
получив четвертную, пожелал счастливого пути и по-
отечески посоветовал:

— Купаться станете возле острова — с лодки не
ныряйте, можно о камни побиться. Их там под водой
тьма-тьмущая. Как башни торчат, а не видно... Бывает,
головы разбивают... И на борта не налегайте: лодчон-
ка перевертливая.
— Спасибо, дедушка!— помахала ему Марианна
блузкой. Она сняла ее, чтобы загореть.

Как хорошо вокруг! Павел гребет сильно, быстро.
Лодка летит.

— А помнишь?..— проговорила Марианна.

Она окунулась в воспоминания, будто их первая
прогулка на лодке случилась не в прошлом году, а де-
сятилетие назад. Павел молчал, глядя на нее влюблен-
но, спрашивал взглядом: любишь?

Марианна ласково кивнула ему. Лодка плыла и
плыла. Тишина. Раздаются лишь всплески весел, да
плавно мурлычет огромная электростанция на дальнем
берегу.

Марианна стала рассказывать Павлу о своих роди-
телях. Соскучилась по ним, не видела целый год. Роди-
тели ждут. Почему Павел с такой неохотой едет в
родной Ленинград? Павел!..

Неужели ему не хочется увидеть скованную грани-
том величавую Неву? А посидеть на набережной про-
тив Петропавловской крепости, на скамье, словно вы-
рубленной в камне? А пройти по Аничкову мосту через
Фонтанку, мимо сорокаколонного дворца? А постоять
у Смольного, вдохнуть воздух, которым дышали его
бойцы после залпа «Авроры»?.. Нет. Ничего не волнует
Павла. Он не хочет ехать в Ленинград.

— Ох, как мне лихо с тобой!— в бессильном поры-
ве раздражения сказала Марианна.— Ты посмотри,
сколько у меня стало морщинок! Если бы ты только
понимал, как мне с тобой трудно. Я же сознательно
пошла на это, полюбив тебя... А ты... Ты не человек!..

— Мне тоже очень трудно!..— Павел вдруг бросил-
ся к ее ногам, чуть не перевернув лодку. Обнял ее ко-
лени.— Я живу так одиноко!.. Ты выслушай меня, ты
поймешь... Я не такой, как ты думаешь... Но я должен...
Ты пойми, и мне будет легче, если ты будешь мне по-
могать... Я не такой... Я самый несчастный человек на
свете!..

— Что с тобой?—Марианна отодвинулась, содрог-
нувшись. Потом откинула его голову за волосы, повер-
нула лицом к себе. Его глаза одичали.

— Выслушай меня!.. Ты представить себе не мо-
жешь, сколько я пережил... Сколько пережил!.. Я не
Пономарев и не Павел...
— Что?— прошептала Марианна и окаменела, от-
прянув, спрятав руки за спину. Он ничего не прочитал
на ее лице и продолжал говорить жалобно, торопясь,
захлебываясь словами:

— Ты должна мне помочь. Ради нашей любви!.. Я
ничего не требую, только одного: пойми меня, войди в
мое невыносимое положение. Зовут меня Александр,
Саша. Фамилия Мартирьев, от имени Мартирий, что
означает мученик. Я мученик!.. Отец мой бросил меня
с матерью, мы почти нищенствовали. Потом война.
И мать стала жить с германским полковником Герма-
ном Норденом. Он работал в гестапо и уже тогда, на-
верное, был агентом американской разведки — Си-Ай-
Си. Представляешь? После войны мы с мамой оказа-
лись в Западной Германии, а к Нордену приехала его
жена. Моя мать очень страдала, но он ежемесячно да-
вал нам на жизнь, сколько она хотела. Брал расписки.
Меня устроил учиться, доставал нам все-все, что толь-
ко мы ни просили: советские журналы, газеты, книги.
Я собирался вернуться в СССР и очень прилежно за-
нимался, воспитывал себя, чтобы стать на родине по-
лезным человеком. Мать помогала. Норден тоже помо-
гал и поощрял. Мать любила его, и наше возвращение
все откладывалось. Я стал инженером. И Норден ска-
зал: можете ехать, но сперва расплатитесь: вы жили
десять лет на мой счет. А чем расплачиваться? Он
предложил мне пойти в его школу, где платили очень
много. Ради матери я согласился. Эта школа готовила
тайных агентов для засылки в СССР на консервацию...
Вот и я...

— Шпион?—Марианна, почти теряя сознание, от-
талкивала его от себя, но он цепко держал ее.

— Нет-нет!.. Я не шпион, не диверсант! Меня по-
слали без всяких заданий... На консервацию, пони-
маешь? Сделать карьеру, занять место, достойное моих
способностей... Вжиться. Только вжиться!.. Я тебе го-
ворю об этом, чтобы ты поняла, как мне трудно, как
мне нужен верный и преданный друг... Ради нашей
любви!.. Мне нет пути назад.

— Как нет? — Марианна, наконец, оттолкнула
его.— Ты сегодня же пойдешь и расскажешь все!

— Меня расстреляют,— процедил Павел, потирая
бок, ушибленный о скамью.— Я не могу этого сделать.
— Если скажу я, то тебя будут судить. А если ты
явишься сам, тебе ничего не сделают: у нас есть такой
закон.

— Помилуют?.. Тогда те все равно меня убьют.
У меня нет выхода.

Он постепенно успокаивался, ему показалось, что
Марианна колеблется.

Ока сложила руки у шеи, унимая дыхание, с уси-
лием подавляя страх, охвативший ее.

— Что же ты предлагаешь?— чужим голосом спро-
сила она.

— Все останется по-старому... Мы будем жить,
как жили. Даже еще лучше: теперь нам будет легче,
ты знаешь все. Мы любим друг друга, нам больше ни-
чего не надо... Они не вспомнят обо мне до начала вой-
ны. А войны не будет долго. Они боятся...

— А потом?— В ее голосе зазвучали жесткие нотки.

— Наплевать на «потом». У меня безупречные до-
кументы, никто ни о чем не догадается... В прошлом
году они сумели, не оставив никаких следов, изъять
выпускника ленинградского института, совершенно
одинокого человека, Павла Пономарева. Я похож на
него, как близнец, до мелочей знаю всю его прошлую
жизнь, у меня на руках все документы, вплоть до спра-
вок о ранениях. Видела мои шрамы? Их делали луч-
шие хирурги Европы... Мне нечего бояться. И меня же
никто не ищет, я неуязвим... Я, как легендарная яще-
рица саламандра, которой все мальчишки сейчас бре-
дят в цехе, вышел живым из такого огня!.. Мне ничего
не страшно!.. А если я разоблачу себя, ни о какой
карьере и речи быть не может. И тогда те меня унич-
тожат— сперва мою мать там, затем меня самого
здесь: у них на этот счет строго... Но я люблю тебя, и
ты любишь меня. Ведь любишь, да? С тобой я буду не-
имоверно сильным! Мы возьмем от жизни все!..

— Но рано или поздно тебя разоблачат!—порыви-
сто возразила Марианна.—И не органы безопасности,
а народ. Тебя считают... Нет!.. Ты должен пойти...—И
Марианна вдруг поняла, что у нее нет убедительных
доводов: она не знает, что думают на заводе о Павле.
Вспомнилось, как Кузьма спрашивал: «И Павел согла-
сен ехать в Ленинград?..» Почему она тогда откровен-
но не поговорила с Кузьмой?..
— Ерунда! Сама видишь! — сказал Павел; ее рас-
терянность придала ему силы.— Я лучше всех на за-
воде знаю, как должен себя держать передовой чело-
век. Ты только ориентируй меня, помоги. Самое для
меня главное — это хорошо знать людей.

Марианне стало страшно. Она осмотрелась. На озе-
ре ни души. От товарищей по массовке их скрывал пу-
стынный остров. Лодка неподвижно стояла среди озе-
ра. Хоть бы ветер!.. Марианна призвала на помощь
всю свою выдержку.

— Но что же дальше?—усмехнулась она.— Они
начнут войну, надеясь выиграть ее с помощью таких,
как ты? И ты, занимая большой пост, будешь наносить
нам удары в спину? После первого выстрела много
вас таких объявится?

— Дальше?.. Дальше видно будет,— сказал Павел,
стараясь подчинить себе Марианну взглядом.

Не выдержав, она отвернулась, коснувшись подбо-
родком плеча.

О чем думала в эти минуты Марианна? Может
быть, она вспомнила курсы медсестер, голод, блокиро-
ванный Ленинград? А может быть, пьянящий День
Победы, когда в Судетах гвардейцы освободили в по-
следнем фашистском концлагере изможденных, зады-
хавшихся в каменоломнях людей? А может быть, пах-
нущую кровью воду Ижоры, из которой вылавливали
трупы с вырезанными тупым штыком пятиконечными
звездами на спинах? А может быть, и вальс на завод-
ской танцплощадке, когда у нее оторвался каблук?..

— Поедем назад,— сказала она одним вздохом.

— Значит, договорились?.. Вот и хорошо,— нере-
шительно произнес Павел.

Но глаза выдали Марианну. Она посмотрела на
Павла — и он отшатнулся, побледнел.

— Значит, договорились?— повторил он с отчаян-
ной настойчивостью.

— Поедем назад,— сказала она тверже, не глядя
на мужа.

— Договорились?—свирепо выкрикнул Павел и с
силой накренил лодку.

Вода хлынула через борт. Марианна выпрыгнула
в воду, но не совсем ловко: в воде пришлось отталки-
ваться от лодки ногами. Павел вскочил, схватил обеи-
ми руками весло, остервенело поднял его над головой.
«Уплыть, уплыть, только бы уплыть!..» — Марианна пе-
ревернулась на спину и изо всех сил, рывком, сделала
гребок. С размаху Павел ударил веслом по воде, но
не достал до Марианны. Весло сломалось, и он рух-
нул в воду.

Прежде чем броситься за Марианной вдогонку,
нужно было снять ботинки, и Павел замешкался. А
Марианна перевернулась на грудь и быстро поплыла
прочь, огибая встреченные заросли «русалочьих волос».

— Марианна!.. Вернись... Марианна!..— кричал Па-
вел, лихорадочно дыша и выплевывая воду.— Мариан-
на!.. Вернись!.. Все равно не уйдешь!..

Расстояние между ними увеличивалось, он поплыл
ей наперерез и попал в плотные заросли озерной тра-
вы, длинной и тонкой, как волосы. Порезал себе руки,
шею, понял, что запутался, начал снимать мешавшие
ему брюки и запутался бесповоротно.

— Марианна!.. Тону!.. Помоги же!.. Марианна!..
Марианна!..— еще долго раздавались над озером его
истошные крики.

Но Марианна не слышала. Когда плывешь быстрым
кролем, голова почти вся в воде.

❖ »х
*

Федя и Сонечка тоже катались на лодке. Федя хва-
стался силой своих рук и весь светился счастьем. Он
заявил, что за полчаса домчит Сонечку до дальнего
Елового мыса.

— Поспорим? На одно желание.

— Поспорим...— согласилась Сонечка, и ей стало
боязно и радостно.

Все тише и тише шум массовки позади них: там
купались, пели, один патефон выкрикивал «Ох, ты
сердце», другой — «Грустные ивы».

Федя рассказывал то смешное, то страшное: на Ело-
вом мысу нет ни одной елки, и на Дикий остров лет
сто назад кержаки увозили неверных жен и убивали
их там. Сонечка вспомнила, что на Еловом находят
черепки — следы человека эпохи неолита. Жили тогда
в землянках, охотились на сибирского носорога!.. Ро-
мантическая эпоха!..
— Не люблю.— Федя поморщил облупившийся нй
солнце нос.— Уж очень тогда люди на зверей были по*
хожи...

— Почему? В то время уже были лодки, лыжи, са-
ни,— припоминала Сонечка вычитанное когда-то и ог-
лядывалась вокруг.— Но нравы... Конечно... Ой, толь-
ко представишь себе, как вот здесь, на озере, убивали
друг друга!

Чтобы унять ее разыгравшееся воображение, Федя
предложил:

— Угадай загадку. Что выше леса?

— Знаю. Солнышко,— засмеялась Сонечка и, за-
дорно тряхнув рыжими завитушками, ощупала острень-
кий нос.— У меня, наверное, тоже облезет?

— Не-ет,— успокоил Федя.— Он у тебя малень-
кий, на него лучей мало падает.

Лодка быстро пересекала озеро. Справа, далеко-
далеко,— остров. Впереди — безлюдный берег с раз-
бросанными на нем валунами, с леском, нависшим над
водою. Вглядишься — за вековыми ивами увидишь
медные стволы сосен, мраморные колонны берез, пря-
чущихся в темной зелени черемухи и ^липы. Жгло
солнце. Сонечка сняла пелеринку сарафана, подставляя
плечи горячим лучам. Чтобы загорали и ноги, вытяну-
ла их, чуть подобрала подол. Федя отвернулся.

Она тоже смотрела по сторонам, но больше на Фе-
дю. Нравилось, что он терпелив и не настойчив в про-
явлении своих чувств, нравилось посмеиваться, ощущая
свою власть над ним.

— Ты все-таки скажи: кто набросал мне в окно че-
ремухи?

— Не знаю,— соврал Федя в пятый раз.

Он не мог признаться: то был сердечный порыв, поч-
ти бездумный. Как-то после смены парни и девчата от-
правились в лес, бродили до позднего вечера, наломали
у речки цветущей черемухи. Возвращались — Федя вы-
звался петь. Пел любую песню на заказ, требуя охапку
черемухи за каждую. Все со смехом согласились. Федя
пел всю дорогу до заводского поселка, а когда, уже
ночью, проходили мимо дома Шипковых, отобрал у
своих должников всю черемуху и перекидал ее в рас-
крытое окно Сони. Сонечка проснулась от легкого уда-
ра в бок... Схватилась — цветы. Вскочила зажечь свет
и упала в душистые ветки, горой наваленные посреди
комнаты.

— Как бы я смог принести столько!— отказывался
Федя.— Ты говоришь, была завалена вся комната? Что
ж, по-твоему, я грузовик? И как этакую груду забро-
сить на второй этаж?.. Тебе это во сне приснилось.

Но разве можно сомневаться, что все-таки это он
принес? Если б теперь Сонечка вдруг выиграла пять-
десят тысяч, так и то, наверное, была бы уверена, чго
счастливую облигацию ей незаметно подсунул Федя.

— О чем ты думаешь, Сончик?

— Так... Ни о чем...— А сама думала, что у Феди
главное достоинство не в том, что он красив, и вообще
не во внешности. А в том, что ни на кого не похож —
сам он по себе, Федя Казаков, с головы до ног. Федя
Казаков, и больше ничего.

Об этом думалось весело, и Сонечка улыбнулась.
— Ну, скажи, о чем ты думаешь? — настаивал он.
— Потом,— засмеялась она, жмурясь на солнце.
— Интрижки! — притворно сердито сказал Федя и
налег на весла.— А я знаю. Все знаю.

Бросил весла; лодка, разогнавшись, плыла сама по
себе. До берега оставалось каких-нибудь двадцать —
тридцать метров, и оба, затаив дыхание, ждали: дой-
дет она или не дойдет.

Лодка доплыла. Прошуршал песок о днище, потом
проскрежетал какой-то камень.

— Все!— с грозным озорством крикнул Федя, по-
казал ей на часы и поднялся, круто покачнув лодку.

Сонечка поджала ноги, робко посмотрела на его
нарочито оттопыренные губы. Но' Федя хмуро начал де-
лать гимнастику, размахивая руками: вдох, выдох. На
берегу от легкого порыва ветерка зашумела листва.
Лес, казалось, тоже старался отдышаться, утомленный
зноем. Оттуда доносились запахи липы, трав и хвои.

— Что же это ты «все знаешь»? — простодушно
спросила Сонечка. Простодушно, но и с хитростью:
оттягивала миг, когда он скажет о выигранном на
спор желании.

Федя смело глянул на нее и улыбнулся. «Какая ма-
ленькая, тоненькая... Поднять бы да бросить в воду, а
потом — спасать!» Но сдержался: вдруг обидится. И
сказал с лукавой мрачностью:
— Давай искупаемся. Жарко. Я так перегрелся, что
воспламениться могу.

Плавали, наслаждаясь прохладой светлого озера.
Брызгались и оба, упрямые, не хотели уступить друг
другу в этом поединке. Устали. Федя вышел из воды
первым и сел на огромную каменную плиту. Сонечка
еще барахталась у самого берега, выискивая красивые
камешки. Потом забросила их подальше в воду, подо-
шла к Феде и насмешливо спросила:

— Теперь ты уже не воспламенишься?—Ей хоте-
лось напомнить о том, что он выиграл спор.

Федя поднялся. Стояли друг против друга. Ветерок
пропал. Лес замер, там ни шороха. Только крошечные
прозрачные волны озера, сверкая на солнце серебри-
стой чешуей, еле слышно ласкали влажные камни и
песок.

Федя поправил на плече Сонечки сползшую бре-
тельку лифчика. Глянул прямо в ее широко раскрытые
глаза и жалобно произнес:

— Скажи, что я должен делать? Я все больше и
больше люблю тебя.

Сонечке радостно и боязно.

— Сядь!—Она не столько просила его, сколько
сдерживала свое волнение, и вдруг добавила со сме-
шинкой:— Ты должен быть у моих ног.

— Пожалуйста!— ответил Федя смиренно, схватил
ее в охапку пониже колен и поднял как можно выше.
Сонечка напружинилась, выпрямилась, счастливо
смеялась, а он смотрел на нее снизу вверх.— Вот я у
твоих ног...

Они стояли бы в таком положении, наверно, очень
долго, если бы Федя не увидел на ноге Сонечки тем-
ную родинку. Закрыв глаза, он поцеловал ее. Сонечка
выскользнула, спрыгнула на песок, пряча раскраснев-
шееся лицо. Он обнял ее за плечи.

— Ты обиделась? Но ты же мне проспорила одно
желание!

Она медленно повернула к нему голову, хмуря бро-
ви, чтобы скрыть ликующие глаза.

— Разве так можно?..

— А так можно? — быстро спросил Федя, сжал ее
голову крепкими ладонями, притянул к себе и начал
целовать в губы, в щеки, в лоб, в рыжие завитушки.
Сухими нетерпеливыми губами он ощущал жар ее ли-
ца. И больше не чувсзвовал ничего. Сонечка старалась
вырваться, но это было невозможно. Одна ее рука бы-
ла стиснута между его и ее грудью, другою она вцепи-
лась в мягкие вихры Феди, чтобы оттолкнуть его голо-
ву. Но испугалась, что ему больно. Пальцы запутались
в Фединых космах. Поцелуй длился так долго, что Со-
нечке показалось: она задохнется.

— Ох! — Она, наконец, вздохнула.

Они медленно опустились на теплый камень. Сонеч-
ка поправляла волосы, но они непослушно топорщились
в разные стороны. Всегда они так топорщились, но
сейчас Сонечка все поправляла и поправляла их.
А Федя растянулся на спине, раскинул руки, закрыл
глаза. И Сонечка склонилась над ним, стала приглажи-
вать его вихры.

— Беспокойщик ты мой...

Поехали обратно. Сонечка настояла на том, что
сядет за весла. Лучше уж заняться делом, а то Федя,
пожалуй, опять начнет целоваться, и вдруг кто-нибудь
с противоположного берега увидит в подзорную трубу
или бинокль.

Плыли молча. Солнце медленно опускалось с ясно-
го неба, в спокойной воде отражались реденькие ходя-
чие облака. Лодка будто скользит по голубому небу
среди чистых белых островков.

— Ну, хватит. Давай я буду грести!— попросил
Федя.

— Спой что-нибудь. Спой «Почему».

Казалось, все замерло над Исетью. Прозвучал гу-
док далекого электровоза за лесом, да и тот, взяв низ-
кую ноту, сразу оборвался. Над водою поплыла песня:

Почему, почему мне не надо домой,
Манит улиц простор и проспект заводской?
Почему нет мне больше иного пути,
Только тот, где ты ходишь и можешь пройти?

— Федя-а!..— вдруг послышалось над озером изму-
ченное, беспокойное.— Фе-е-дя-а!..

Вдалеке кто-то плыл. Федя пересел на весла и по-
гнал лодку навстречу. Через несколько минут они с Со-
нечкой втащили в лодку обессиленную Марианну. Она
плашмя легла на дно и закрыла глаза, тяжело дыша и
дрожа всем телом. Посиневшие губы ее едва шевели-
лись.

— Спасибо, Федя,— выговорила она с трудом.—
Вот ты и снова спас меня... Я, кажется, мужа своего
утопила. Нет, не утопила, он сам утонул...

Марианна приподнялась, закрыла лицо руками.
И глухо — со злобой, с облегчением, с отчаянием —
вздохнула.

ГЛАВА 27

Как всегда, когда происходит непонятное, в цехе
начались пересуды и кривотолки. И откуда что берет-
ся? В раздевалке можно было услышать ответ на все,
получить самые точные сведения: и о том, что Мариан-
на Сергеевна живет не дома, а снова у тетки, и что
она говорит следователю, и о результатах вскрытия
Павла, изрезанного и обескровленного. Но больше все-
го спорили, действительно ли Пономарев засланный
предатель, как, якобы утверждает Марианна Сергеев-
на. Доказательств-то у нее никаких! Может быть, она
из ревности утопила мужа?

Всегда ярый спорщик на всяких диспутах в разде-
валке, Федя на этот раз помалкивал. Он ждал Кузьму
Даниловича.

Похороны Пономарева прошли кое-как, распоря-
жался ими Светличный, народу собралось немного.
Георгий Алексеевич в надгробной речи на кладбище
случайно оговорился: «Павел Александрович погиб на
боевом посту!» И эту обмолвку передавали на заводе
из уст в уста с самыми неожиданными коммента-
риями.

С нетерпением ожидая Кузьму Даниловича, Федя
каждый день заходил к нему домой. Сначала Людмила
Васильевна сказала, что Кузьма в отпуске, на курорте.
Потом призналась: может быть, на днях вернется. Федя
упорно продолжал наведываться.

А жизнь шла вперед.

Работали в ночную смену. А это всегда означает,
что день проходит как-то ни шатко, ни валко: утром
сбегаешь в школу, потом едва успеешь поесть, почи-
тать газету да уснуть до смены... И надо же, чтоб имен-
но в эту пору пошла первая — уже не эксперименталь-
ная— плавка по заказу Академии наук, пошли первые
тонны стали — в дело, а не для опытов!

Знали, что это Василий Иванович настоял—начи-
нать в ночную смену: более спокойное время. Прово-
жая накануне бригаду Казакова, старик каждому по-
дал руку.

— Готовьтесь. Я не буду вас агитировать, вы на-
род агитованный, значение предстоящей плавки сами
чувствуете. Помните: это невиданная в мире сталь...
Хорошенько всем сегодня выспаться! И чтоб голова
свежая была! Рано не приходите, нечего зря слонять-
ся по цеху, энергию терять...

Парни чуть не покалечили ему руки, пожимая.

— Саламандра!— крикнул Василий Иванович, по-
махав кепкой на прощание.

— Саламандра!—ответили парни.

Наверное, на всю жизнь Федя запомнит это летнее
утро. А ведь ничего особенного! Солнце. Улица. Мил-
лион раз виденная просторная улица, многоэтажные
дома—один от другого на большом расстоянии, меж
асфальтом дороги и тротуара полоса газонов с дерев-
цами, махонькие дрючки, тополи, высаженные прош-
лой осенью; они впервые выпустили реденькие листочки
и воображают, что раззеленелись вовсю, малышня! Да
и дома моложе Феди: недавно здесь была только одна
сторона улицы. Подумаешь, улица!.. И название-то ей
дано как-то наспех: «Союзпечать» требовала, торопила.

И на этой улице, у колонного крыльца общежития,
стоят четыре парня. Тоже ничего примечательного.
Обыкновенные парни, заводские. В потертых пиджа-
ках, в неглаженых брюках, в замусоленных кепках,
нестираных рубашках: с работы идут, не на гулянку.
Сколько миллионов таких парней на белом свете! Под
ногтями еще не отмытая после ночной смены грязь, в
морщинках век задержалась копоть—глаза словно
подведенные, как у модниц. Можно ли предположить,
что вот эти обыкновенные парни в следующую смену
выплавят такую сталь, какой еще никто в мире не
выплавлял?

И с ними пожилой рабочий, тоже на вид некази-
стый, встретишь, не зная его, не обратишь внимания...
Но это же сам Василий Иванович Крутых, почетный
металлург, ударник первой в мире пятилетки, орден
Ленина у него есть, и он замещает Кузьму Данилыча
по партийной линии... И такой человек пошел сегодня
провожать бригаду Федора Казакова до самого крыль-
ца общежития! Нет, товарищи. Это уже кое-что зна-
чит... А когда такой человек машет кепкой и кричит,
будто мальчишка: «Саламандра!» — это тоже неспро-
ста. Ведь ему под шестьдесят...

Все эти мысли о новой плавке путались у Феди с
мыслями о Марианне, о Павле. Марианна Сергеевна
почти круглые сутки проводит у себя на медпункте, а
в печной пролет не заглядывает. Надо бы ее пригла-
сить на предстоящее чудесное событие.

А, впрочем, что в нем чудесного? Почти год назад
начались первые опыты, были удачные, были неудач-
ные, но шаг за шагом сталевары делали все, что от них
зависело; на помощь им пришли знания инженеров,
умение стариков, собственный опыт и задор.

Федя лежал в постели и не мог уснуть. Иной раз
забывался, впадал в короткую дремоту и опять про-
буждался, возвращаясь к своим размышлениям.

За два часа до смены поднялся Афоня, который
жил теперь с Федей.

— Ты куда? Василий Иванович сказал, чтоб рано
не приходить.

Афоня приложил палец к выпяченным губам: «Не
шуми!»—хотя в комнате никого не было.

— Пойду погляжу, как выстирали нам спецовки.

Довод был убедительный, Федя смог лишь добавить;

— И надо погладить как следует...

— Ладно.

Не успел Афоня уйти, как Федя тоже оделся, спеша
на завод. Выбежал и застеснялся: куда так рано? За-
вернул в боковую улицу и пошел стороной, как можно
медленнее, избегая встреч со знакомыми. Вдруг спро-
сят: «Что, Казаков, не терпится?»

Тепло, безветренно. Недавно подождило. В такие
вечера, словно ранним утром, до улиц доносится аро-
мат лесов, обступивших Свердловск. Небо чисто, су-
мерки голубые. Шоферская братия закончила свою
беспокойную работу — не слышно шума бесконечного
потока грузовых автомашин, лишь глухо урчат в тиши-
не заводы. Запах сосен и легкий гул моторов, станков,
печей, трансформаторов...
Федя размечтался. Прийти бы сейчас в цех, а там
на печи авария, металл застыл, закозлило. Его вынут
из печи кранами, печь надо будет срочно отремонтиро-
вать изнутри. Поставят несколько сильных вентилято-
ров, чтобы остудить ее. А Федя не станет ждать, он по-
лезет в неостуженную печь. Да, да! Он знает, как это
делается, Василий Иванович рассказывал, да и в
«Уральском рабочем» писали, в войну это случалось
много раз.

Федя наденет несколько спецовок, валенки, обмо-
тает голову полотенцами, обольется хорошенько водой
и полезет в раскаленное нутро. «Глаза береги, гла-
за!»— будет кричать ему Василий Иванович... Жаль,
нет Кузьмы Данилыча, он убедился бы, что Федя на-
стоящий и большой сталевар.

Выйдя на улицу, ведущую к заводу, Федя увидел
Сонечку. Она торопилась. Побежал, догнал, чуть не
обнял, забыв, что на улице они не одни.

— Ты куда?

— В цех... Только не выдай меня, я дома соврала,
что мне сегодня в ночную.

Хорошо идти так, рядом, рука об руку, погляды-
вать друг на друга и молчать. Встречные уступают до-
рогу: этот здоровенный парень так прильнул к своей
подружке, что ничего не видит перед собой, еще, чего
доброго, столкнешься с ним. Костя Свирчевский, на-
пример, так и сделал. Обошел другой стороной ули-
цы и двинулся навстречу им, а потом, согнувшись, с
ходу всунул голову между Федей и Сонечкой.

— Приветик! Ты уже в цех? Ну, что ты, еще понят-
но. Я тоже: подменился. А зачем сия златокудрая
гражданка?

— Я просто так.

Пошли втроем. Зыбкие долгие сумерки не могли
скрыть ни громады завода, ни лиц прохожих, ни де-
ревьев, освещенных неверным светом из окон,— в до-
мах зажигали огни. Сумерки не сгущались, словно зем-
ля перестала вращаться. Они и останутся такими мяг-
кими вплоть до нового утра. Благодать для горсовета:
можно не включать уличных фонарей.

Костя, как всегда, болтал, считая своей обязан-
ностью развлекать друзей:

— Буду писать про нашу жизнь. Но это трудно.
Выискивать сверхъестественное — это легкий путь. И я
не из тех, кто нуждается в смазливости содержания и
льстивости красок или в сенсационных открытиях су-
ществующих у нас недостатков. Для меня важна исти-
на... Вот Федька. Сирота. Никто конкретно его не ра-
стил и не воспитывал. В чем истинность его жизни?
Мог он сделаться заурядным пьяницей и хулиганом?
Мог! Задатки у него для этого намечались...

— А у тебя, думаешь, их нет?—добродушно спро-
сил Федя.

— У меня еще больше. Я когда-то бездушием уда-
ренный...

— Оставь, Костя, свои мнимоглубокие рассужде-
ния,— прервала его Сонечка.— Что было, то прошло.
И мало ли что могло случиться? Ведь не случилось же!

— В этом вся соль: почему не случилось?

— «Почему» да «почему»!..— поддержал Сонечку
Федя.— Ты, Костя, приходишь к открытию истины ка-
кой-то окружной, петлявой дорожкой.

— Но истина познания дороже истины заученной...

Впереди, в перспективе улицы, дышал завод. На
фоне сизо-голубого неба, так и не потемневшего после
заката, и трубы и цехи казались непомерно большими.

— Посмотрите, какая звездочка!— воскликнула
Соня. Она не любила отвлеченных мужских разгово-
ров.— Это Венера? Она каждый вечер загорается пер-
вая и все белые ночи светит почти одинокая. Как вы
думаете, доживем мы до того времени, когда человек
начнет летать на звезды?

— Конечно, доживем,— небрежно ответил Федя.—
Уж если до Свирчевского дошло, что у нас Советская
власть...

— Дорогой мой человечище!..— Было непонятно,
обиделся Костя или нет. Он заговорил с насмешливой
напыщенностью: — Видать, все-гаки не хватает тебя,
как говорил Василий Иванович, на два дела. Голова
твоя, о Федор, так занята сегодняшней сменой, что ты
даже неспособен внятно ответить на вопрос своей
возлюбленной... Хоть бы почитал стихи поэта. Есть вот
такие:

Человек — он может много,
У него довольно сил
Даже вдруг оспорить бога,
Если б он на месте был!..
— Ты мудрый змий!—добродушно сказал Федя и
добавил быстрым шепотом: — Не сердись сегодня на
меня. Ладно?

— Да уж ладно,— улыбнулся Костя.— Понимаю...

— О чем это вы секретничаете?— обиженно спро-
сила Сонечка.

Федя привлек ее к себе.

— О самом, самом важном...

В цех они пришли не первыми. На шихтовом дворе
Василий Иванович уже проверял что-то. Члены Феди-
ной бригады в чистеньких спецовках сидели на скамье
у печи. Федя быстро переоделся, направился к ним.
Встретил Шестакова.

— Ну как, Федор Никитич? Волнуешься?

Федю никогда еще всерьез не величали по отчеству,
он никогда еще не разговаривал с секретарем партко-
ма. Конечно, Шестаков явился сюда именно из-за се-
годняшней плавки. Возможно, и директор придет...

— А что волноваться? Нам привычно. Что надо, то
и...— И не договорил, почувствовал, что бахвалиться
неуместно.

— Почему тогда рубаху шиворот-навыворот на-
дел?— засмеялся Шестаков.— Пойди переоденься, не-
удобно.

Федя тут же снял с себя рубаху.

У печи толпилось уже много народу: инженеры за-
водоуправления, Баклеев, Светличный. Василий Ивано-
вич Крутых то появлялся, то опять убегал, хлопоча с
подготовкой материалов.

«Жаль, нет Кузьмы Данилыча»,— снова подумал
Федя и начал приемку печи.

Никто из собравшихся не говорил о плавке, о заказе
Академии наук, о том, какой это будет металл и для
каких удивительных целей он предназначается. Это не
принято. Что говорить? Пришел час делать.

Почти перед самым началом Светличный сцепился
со стариком Крутых. Пользуясь тем, что нет Кузьмы,
Светличный, будто это он делает погоду в цехе, поучал
Василия Ивановича, исполнявшего обязанности парт-
•секретаря:

— Ты, Вася, плохой патриот своего цеха! В день,
когда приступаем к выпуску в производство небывалого
в истории металлургии металла, ты выступаешь в за-
водской многотиражке с чепуховой заметкой «Почему
не открыт красный уголок?» Шельмуешь цехком за то.
что ремонт затянулся! Ты смазываешь все наши дости-
жения, выставляешь цех в плохом качестве.

— А когда же уместно? На заводе у нас каждый
день достижения...

Светличный, многозначительно привстав на цыпоч-
ки, приник к уху Василия Ивановича.

— Я вижу за твоими выводами желание поломать
сложившиеся в цехе отношения. Не выйдет! Не думай,
что если не стало Павла Александровича...

— Выйдет!—отмахнулся Василий Иванович, пере-
бив его.— Ты, Миша, отстал на сто лет. Это еще до
Маркса философы ратовали за незыблемость человече-
ских отношений. А они менялись, меняются и будут ме-
няться наперекор таким, как ты. И коллектив поста-
рается, чтобы менялись всегда к лучшему. И знаешь,
что? Не мешай ты людям делать большие дела! И, как
предцехкома, позаботься, чтобы у этих людей и крас-
ный уголок был!..

В это время подошел Шестаков и потянул за рукав-
Светличного.

— А ну, давай-ка посмотрим, что там в красном
уголке надо сделать? Даже оперативки сейчас не про-
водите? Почему мне не позвонишь, что ремонт затянул-
ся? Ты же председатель цехового комитета.

— Гудо-о-ок!—скомандовал Василий Иванович.
Он не выдержал и отнял у предыдущей смены целых
десять минут.

«Гудок»— нынче на заводах в Свердловске условное
понятие. Гудки отменены. А жаль! Наши отцы, деды и
прадеды вставали по гудкам — призывным, бодрящим,
громогласным, далеко слышным по всей округе. И на-
ша юность неотделима от этих гудков. Голос завода —
это же голос коллектива, властно зовущего тебя в на-
значенный час, напоминающий тебе, что ты частица его.
Большие чувства пробуждает он!

Да что большие чувства! В малом—тоже. Бывало,,
засидишься с девчонкой до утра где-нибудь в укром-
ном скверике: счастливые часов не наблюдают. И вдруг
гудок! Самый старый Верх-Исетский завод гудел пер-
вым в нашем Свердловске, в пять часов утра... Эх, да
что вспоминать! Сыновья мои не знают ни певучего»
нежно-густого баритона Верх-Исетского, ни добродуш-
но-строгого баса Уралмаша, ни задиристого тенорка
электростанции.

Плавка сталеваров описана десять тысяч раз, сотни
раз заснята в кино, сотни раз художники изобразили
ее на полотнах; только в музыке, пожалуй, еще не вос-
пета плавка. Не бойся, мой терпеливый читатель, не
буду утомлять тебя еще одним рассказом об этом чу-
десном физико-химическом процессе, управляемом
квалифицированными рабочими по точно разработан-
ной инструкции инженеров-технологов, на основе тео-
ретических достижений ученых. Правда, сталевар ста-
левару рознь. Даже напрашивается здесь грубое срав-
нение. Дайте нескольким домохозяйкам одинаковый
рецепт, одинаковые продукты и предложите в одинако-
вых условиях сварить борщ. Борщи и то получатся все
разные.

Пусть не обидит сталеваров столь непоэтическая
параллель: не о секретах выплавки стали наше длин-
ное повествование. Технология — дело инженеров-ме-
таллургов. А вот как выразить чувства, чувства че-
ловека, обуздавшего стихии стали и огня и командую-
щего ими?

Верю. Верю, настанет время — родится и компози-
тор, большой музыкант, который вдохновится образом
сталевара и, вероятно, напишет симфонию, что-нибудь
вроде «Повелители молний»... Вижу, вижу снисходи-
тельные улыбки эстетов: дескать, музыка — язык чис-
тых чувств, а какая симфония о грязной, жаркой и
потной работе в закопченном цехе, где и фрамуги-то
моются раз в год? А звуки? Бряканье железяк, шуми-
ще крановых и пультовых моторов, затем перекрываю-
щее все и вся гудение вольтовой дуги — в лучшем слу-
чае, это всего лишь самая низкая и бесконечная нота
на контрабасе!..

Но почему волнуется наш Федя Казаков? Думаете,
ответственность большая? Нет, не только это.

Очень спокойно, как бы играя нерастраченными
силами, бригада довела плавку, оставшуюся от пре-
дыдущей смены. Выпустили.

И началось.

Все было продумано до мелочей. Но как строгий
контрапункт в музыке не всегда помогает пылкой
фантазии композитора, так и четкая технология иног-
да не спасет сталевара,— надо что-то смело решать
самому. Спасибо Василию Ивановичу: увел всех лиш-
них людей от печи, предложил им пройти в конторку,
погасить свет и наблюдать оттуда. Осталась лишь Со-
нечка; еле уговорили старика разрешить ей это: пусть
носит пробы в лабораторию на анализ.

Федя сквозь синие очки на козырьке придирчиво
прощупывал каждый сантиметр печного нутра, когда
его футеровали — покрывали огнеупорным слоем сва-
ривающегося порошка. «Не подведешь, родная?.. Или
усложнишь мне все дело в какую-нибудь самую серьез-
ную минуту?..» Если бы печь была живая и ответила,
что у нее все в порядке, Федя и то не поверил бы и
продолжал свой взыскательный осмотр. Сердце стуча-
ло встревоженно, зрение заострилось. Розово-снежная
пустыня раскаленных стен — ровная без единого пят-
нышка, без подтеков!.. Так зорко и чутко изучают поле
боя разведчики, ища замаскированного врага.

Потом Федя и Василий Иванович внимательно пе-
реглянулись, и старик едва приметно кивнул. «Все в
порядке»,— прочитали они друг у друга в глазах. Фе-
дя поднял руку.

Налетела, именно налетела, а не подъехала зава-
лочная машина с мульдой — коробом металлолома на
хоботе. Быстрее! Быстрее, пока печь не остыла. Надо
не только навалить в нее металлических глыб, но и
разложить их там поровнее. А время не ждет, какой-
то упрямый кусок никак не повернешь длинным ло-
мом. У Афони тоже лом. Надо и не мешать друг другу,
не мешать завалочной машине, и дать знак машинисту,
к какой стенке валить, и суметь так ловко разравнять,
чтобы потом молния опущенных электродов обняла
как можно большую площадь металла.

Что ни секунда, то новая задача. Мозг, как в огне.
И не потому, что жарко пышет из оюна печи, а потому,
что каждый миг рождается новая мысль и превра-
щается в действие или в команду помощникам—ясную
и немногословную. Надо беречь время.

Такой слаженности в цехе еще никогда не бывало.
Идеал Кузьмы Порошина, да и только!..

Дать бы в руки Феде дирижерскую палочку — и за-
звучал бы многолюдный оркестр. Сначала негромкая
мелодия, зовущая, протяжная, как далекий фанфар-
ный сбор, переходящий в мягкий марш, нечеткий и
настороженный. Потом звучания инструментов разных
групп, одно другого сильнее, удивительней, необычай-
ней. Затем после звонкого мгновенного аккорда вры-
вается ураганный, гигантски стремительный мотив —
господствуют низкие ноты. Мотив постепенно гаснет и
уступает место свободному течению светлых, сияющих,
широко эпических звуков. В них отчетливо слышится
покоренная сила электрических молний в несколько
тысяч киловатт-ампер. Они родились в бешенстве, по-
куражились немного, поуспокоились и начали рабо-
тать.

Слышите?

Но молнии подвижны, переменчивы, капризны. Они
хотят то вырваться, то погаснуть, то метнуться куда-
то в сторону. И сильная, волевая рука хватает их, каж-
дый раз разумно направляя. Сердце сталевара бьется,
он как в рукопашном бою: прерывисто дыхание, вспо-
тевшая спина, вздувшиеся на висках жилы. И вот мол-
нии уже направлены одним мощным течением: вперед,
вперед, еще вперед!..

Сталь расплавилась. Некоторое время она спокой-
на. Но в душе сталевара уже звучит музыка дальней-
шего боя. Лейтмотив обузданных молний отступает,
не умирая совсем, и на этом звуковом фоне пробуж-
дается новая мелодия.

До апофеоза еще далеко. Перед Федей не оркестр,
который можно заставить замолчать взмахом руки.
Перед ним вздрагивающая от натуги многотонная печь
и кипящее солнце стали. И уже бесконечными кажутся
варианты анализов: они очень медленно приближают-
ся к заданному.

Изматывающее напряжение чувств! Какая-то насто-
роженность, веселость и боязнь, что плавка не полу-
чится. Сомнение, желание проверять и перепроверять
и отчаянная уверенность. Нежная благодарность к не-
одушевленной электропечи и чувство безудержного
счастья, переполняющего сердце. Голова опьянена,
ноги готовы плясать.

Где же ты, наш дерзкий композитор, способный
уловить все изгибы и оттенки чувства сталевара? От-
зовись! Создай такую музыку!
У бригады последние приготовления: осмотр выли-
занного литейного пролета, ковша (без единой пылин-
ки), желоба, механизмов, наклоняющих печь. Послед-
ний анализ приносит сам Василий Иванович. «Вы-
пускай!»— хочет крикнуть он: новая сталь еще урос-
лива, через несколько минут она возьмет да и изменит
свой состав! Но не может старик выговорить ни слова:
радость душит его. Он делает жест, такой привычный,
словно пришла пора выпускать самый обыкновенный
металл.

И огненно-белая струя льется в ковш.

— Сонь! Вставай, рыжик! Сталь идет! Новая сталь
идет! Саламандра!..— будит Федя уснувшую на ска-
мейке Сонечку. Он теребит ее, не глядя, он смотрит на
стремительно пламенный ручей, выплескивающийся из
печи. Он не видит, что волосы любимой девчонки в от-
блесках этого пламени совсем огненные, костер.

Федя не замечает, что вокруг собралась толпа. Он
не слышит, как Василий Иванович говорит про кого-
то: «У него не только талант, но и понятие! Сегодня,
товарищи, одним настоящим сталеваром на Урале ста-
ло больше!»

А Сонечка прижалась к пропахшему потом плечу
Феди, смотрит широко раскрытыми глазами на искры,
вырывающиеся из-под струи в ковше. Струя как струя:
каждый день в цехе много раз можно увидеть выпуск
стали. Но этот металл зажигает целый рой будоража-
щих мыслей: «Арина Павловна... Салима из ее сказки...
Борьба Кузьмы Данилыча... Марианна и утонувший
Павел Александрович... Новая Сонечкина жизнь после
школы... Нетерпеливые поцелуи Феди...» Сонечке очень
хочется, чтобы Федя поцеловал ее в награду за эту
сумасшедшую ночь в цехе. Но кругом так много на-
роду.

А на площадке перед печью толпа рабочих, при-
шедших на утреннюю смену, подбрасывает в воздухе
щупленького Василия Ивановича. И мальчишки орут
в лад его взлетам:

— Сала-мандра!.. Сала-мандра!.. Сала-мандра!..

Наконец Федя догадался обнять Сонечку. Поцело-
вал тайком где-то за ухом, под рыжими завитушками,
бессвязно шепча:

— Надо эту сталь так и назвать, правда?.. Эх,
жаль, Кузьмы Данилыча нет! Опять назвали какой-то
обрывадурой.

— Не обрывадура, а аббревиатура,— смеется Со-
нечка.

— Это я сострил... Ну, подожди меня, я сбегаю в
контору.

Никто не видел, как в стороне, у стальной ажурной
колонны, чуть позади пульта управления Фединой
печи, несколько раз за ночь появлялась Марианна Ор-
лова. Казалось бы, белый халат ее должен выделять-
ся среди закопченного, черного цеха. Но нет. Мариан-
на держалась в тени. Электроосвещение в пролете
слабое, считается, что достаточно света от печей.
И Марианну никто не заметил.

Только в самом начале смены в это укромное мес-
течко забежала Люба Крутых. Она хотела посидеть у
Фединой печи, посмотреть, как пойдут дела — нет, не у
Феди — у отца. Но скамья была занята. Люба кину-
лась за стальную колонну возле пульта управления и
там натолкнулась на Марианну.

— Товарищ Орлова!—Люба официально обрати-
лась к врачу цехового медицинского пункта.— Вы по-
чему домой не идете?

— Ответственная плавка, товарищ комсорг,— -сухо
ответила Марианна.— А дежурную по медпункту я се-
годня отпустила. Ребенок заболел у нее,— тут же при-
думала Марианна.

Но Люба не сумела поговорить с нею: слишком уг-
нетало ее сложное переплетение обстоятельств, столк-
нувших их в жизни. Люба не нашла в себе силы остать-
ся на решающую плавку. Смутясь, с тяжелым сердцем
она ушла домой, чтобы, может быть, не спать всю ночь
и думать, думать, думать.

А Марианна не ушла. И утром ее заметила Сонеч-
ка. Марианна стояла прямо, как солдат, только руки
держала в карманах белого халата. Сонечка подбежа-
ла к ней.

— Марианна Сергеевна! Вы уже здесь? Знаете, ка-
кая в цехе радость?..

Марианна прикрыла глаза: она знает. И Сонечке
показалось, что Марианна покачнулась. Сонечка под-
держала ее.

— Что с вами, Марианна Сергеевна? Вам плохо?
Марианна отвела от себя маленькие руки Сонечки.

— Нет. Ничего. Мне хорошо. Я все видела...— Она
притронулась пальцами ко лбу Сонечки, чуть теребя ее
завитушки, оглядела влажным взглядом и медленно
повторила:—Я все-все видела... Дай бог тебе, девочка,
никогда не стыдиться перед товарищами за любимого...
И чтобы никогда в жизни не пришлось тебе задумать-
ся позже времени: что за человек твой любимый,
хороший ли, плохой ли...

Сонечка схитрила: притворилась недогадливой, не-
понимающей, сказала, что у нее болит голова, попроси-
ла пирамидону. И они пошли на медпункт.

А Федя позвонил Людмиле Васильевне на работу:
«Что слышно о Кузьма Данилыче?» — «Еду встречать,
уже заказала такси. Федя, выходи скорей на проход-
ную!»

Не успев переодеться, в спецовке, Федя вместе с
Людмилой поехал на вокзал и после объятий и поце-
луев выложил Кузьме Даниловичу все новости: и о но-
вой плавке, о гибели Пономарева, и о том, что обвине-
ниям Марианны Сергеевны против мужа никто на заво-
де не верит.

Кузьма расспросил его подробнее. Помрачнел, зато-
ропился. Когда садились в такси, проговорил:

— Не успел! А ведь хотел самолетом лететь.

— Все равно не успел бы,— сказала Людмила.—
А в Ленинграде как?

— Так, как мы с тобой предполагали. Ничего об-
щего ни по характеру, ни по поведению, только внеш-
ность одинаковая — показывали фотографию... Теперь
ты понимаешь, зачем он Машеньку спасал в поезде?
В благодарность он получил от тебя хорошую ориенти-
ровку...

Федя мало что понял из этого разговора. Только до-
гадывался, что они говорят о чем-то чрезвычайно важ-
ном. Расспрашивать при шофере было неудобно. Ему
польстило, когда Кузьма Данилович отправил его на
такси к Василию Ивановичу.

Дома старика не оказалось: еще не вернулся. Федя,
не теряя времени, помчался на завод. В партийное
бюро он вошел, когда Василий Иванович и Светлич-
ный разговаривали с Марианной.

— Напиши нам, Марианна Сергеевна, все подроб-
ненько,— говорил Василий Иванович.— Прокуратура
прокуратурой, а мы, заводские коммунисты, тоже долж-
ны знать, что к чему. Тем более в цехе болтают всяко-
вато, тебе же хуже. А мы обсудим, и у партийной ор-
ганизации будет свое определенное мнение...

Светличный, перебивая его, тыкал толстым пальцем
в стол возле Марианны.

— И учтите: за слушок, который вы пустили, будто
товарищ Пономарев был чуть ли не шпионом, за этот
слушок вы ответите!

Марианна тягостно молчала. Возмущенный Свет-
личный взмахнул руками и выбежал вон. Федя сказал
Василию Ивановичу:

— Кузьма Данилович приехал. Просит вас срочно
к себе.

— Приехал?—удивился старик.— Что так рано?

Федя похвастался своей осведомленностью:

— Хотел даже на самолете лететь. Из Ленин-
града...

— А ты откуда знаешь?— быстро прервал его Ва-
силий Иванович и встал, заканчивая разговор с Мари-
анной.— Ну, ты, Сергеевна, не упрямься — напиши. Эго
не формализм. Послушайся меня, старика: никто тебя
так не защитит и никто тебе так не поверит, как твоя
партийная организация.

— Хорошо. Я что-нибудь сделаю,— сказала Мари-
анна и, не выдержав любопытствующего взгляда Феди,
быстро поднялась, вышла, аккуратно притворив за со-
бою двери.

Василий Иванович сердито высунул язык и похло-
пал по нему пальцем: дескать, болтун ты, Федя! Потом,
позвонив в партком, сказал, что очень плохо себя чув-
ствует, и попросил машину. А Федю оставил в партий-
ном бюро дежурить.

Федя только-только начал раздумывать—надо же
помыться, переодеться после работы, разыскать Сонеч-
ку,— как в комнату вбежала бледная Наташа Никули-
на. Опустилась на диван, знаками попросила Федю
сесть поближе.

— Федя!.. Скорее!.. Ты-то знаешь, какой он был
гад... И Марианне Сергеевне очень плохо. Сейчас мы с
Антоном шли, она навстречу, уже за проходной... Ози-
рается, глаза, как у помешанной... Она может над со-
бой что-нибудь сделать, ведь ее чуть ли не в убийстве
обвиняют, есть такие... Ты скорее к ней! Она в новый
дом пошла. Квартира девятнадцать...

Федя старался говорить хладнокровно:

— Никто ни в чем Марианну Сергеевну не обвиняет.
Садись, звони Кузьме Данилычу, он приехал.

Федя бросился из цеха и в дверях столкнулся с Со-
нечкой.

— Наташа тебе все объяснит. Помоги ей!..

Он побежал, но не через проходную, а напрямик,
через забор. Будь что будет! Охрана заметит, погонит-
ся, а это еще лучше: прибежит к Марианне не один.
Вдруг там с ней уже что-нибудь случилось!

Но Федя благополучно перемахнул через двухмет-
ровую ограду и спустя десять минут, не постучав, от-
крыл незапертую дверь в квартире Пономарева.

Тишина. Федя неслышно подкрался к комнате. Ма-
рианна в полной военной форме, лишь без погон, при
всех орденах и медалях сидела на кровати.

— Марианна Сергеевна!—шепнул Федя, но шепот
получился совсем беззвучным, и она не шелохнулась.
Федя мучительно думал, с чего бы начать разговор. За
эти дни Марианна осунулась, чуть постарела, но что-то
решительное, сильное было в ее лице, и этим она на-
помнила Феде Арину Павловну Бушуеву. Та в молодо-
сти тоже, наверное, была красавицей.

На ступеньках подъезда послышался топот ног. Ма-
рианна вскочила, подошла к окну, распахнула створки.

— Марианна Сергеевна! — испуганно закричал
Федя.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, ввалились
Кузьма, Василий Иванович, а за ним Сонечка.

— Ты что здесь кричишь?—весело сказал Кузьма,
отстраняя Федю от двери.— ЛАарианка! О-о!.. Здравст-
вуй, гвардия! Смотрите, какая она у нас! Наград-то,
наград!

Он шагнул к ней, протянул навстречу руки. Мариан-
на качнулась, потом выпрямилась и бессильно присло-
нилась к его груди. Кузьма ласково похлопывал ее, как
парня, по спине, Марианна вздрагивала от беззвучных
рыданий.

— Ну, брось, Марианка.—Кузьма добродушно рас-
тягивал слова.— Все в порядке. Как у нас говорили на
фронте: порядок в танковых войсках. Так?.. Я уже по-
бывал у товарищей... Все ясно. Ты молодчина.

Марианна прижималась щекой к его груди.

— Знаешь, самое тяжелое,— когда тебе не верят...
Я и представить себе не могу, чтобы я могла сделать!..

— Знаю,— сказал Кузьма.

Василий Иванович стоял в дверях, опираясь на Со-
нечкино плечо. Сейчас он снял кепку и тщательно раз-
глаживал аккуратный пробор на своей сивой голове.
А Федя вдруг почувствовал, что смертельно устал —
от напряженной ночной смены и от всех волнений это-
го дня. Устал как-то по-взрослому, по-мужицки. Ок
сделал усилие, улыбнулся Кузьме: «Вот так-то вот!..
Видите, я же говорил...» Но произнести Федя ничего не
смог, подошел к раскрытому окну и полной грудью
вдохнул воздух. Сонечка неслышно подошла к нему.

В саду отцветала белая сирень.
Scan Kreyder - 03.11.2017 - STERLITAMAK
8 р. 60 к.

С В Е Р Д Л О В С К О Е
КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

1 9 5&

й^