Роман-эпопея Л.Н. Толстого «Война и мир»: Книга для учителя - Опульская Л.Д.

Автор: Опульская Л.Д.

Теги: история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран русская литература роман художественная литература книга для учителя роман-эпопея

Год: 1987

Похожие

Роман-эпопея Л.Н. Толстого "Война и мир". Книга для учителя

Путеводитель по книге Л.Н. Толстого «Война и мир». Учебное пособие. Часть 1 (Школа вдумчивого чтения)

Путеводитель по книге Л.Н. Толстого «Война и мир». Учебное пособие. Часть 2 (Школа вдумчивого чтения)

Атеистический потенциал русской литературы. Книга для учителя

Текст

Л.Д.ОПУЛЬСКАЯ
РОМАН-
-ЭПОПЕЯ
.1JI.TII.11WII
s
j
I

Л. Толстой
сумел поставить
в своих работах
столько
великих вопросов,
иел подняться до такой
художественной силы,
что его произведения
заняли
одно из первых мест
в мировой
худо ж ест венной
литературе.
В. И. ЛЕНИН
Л.Д.0НУЛ1»(КАЯ
РОМАН'
'ЭПОПЕЯ
Л.Н.Т0ЛСТ0Г0
„ВОЙНА
ИII г
КНИГА
ДЛЯ УЧИТЕЛЯ
МОСКВА
«ПРОСВЕЩЕНИЕ»
1987
ББК 83.3Р1
0-62
Рецензенты:
заслуженный учитель школы РСФСР 3. Н. Кулакова,
доктор филологических наук, профессор В. А. Ковалёв
Лидия Дмитриевна Опульская
РОМАН-ЭПОПЕЯ Л. Н. ТОЛСТОГО «ВОЙНА И МИР»
Зав, редакцией Г. Н. Усков
Редактор Л. А. Белова
Младший редактор И. Г. Антонова
Художник А. М. Пономарева
Художественный редактор Н. М. Ременникова
Технические редакторы. Г. Е. Петровская, Р. Ф. Лисицына
Корректоры И. Г. Трошина, Е. В. Чамаева
ИБ № 10192
Сдано в набор 25.02.87. Подписано к печати 13.08 87. А 07394.
Формат 84X1087:12. Бум. типограф. № 2. Гарнит. литерат. Печать
высокая. Усл. печ. л. 9,24+0,21 форз. Усл. кр.-отт. 9,81. Уч.-изд.
л. 9,97 + 0,18 форз. Тираж 250 000 экз. Заказ 2265. Цена 45 коп.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Просвещение»
Государственного комитета РСФСР по делам издательств, поли-
графии и книжной торговли. 129846, Москва, 3-й проезд Марьиной
рощи, 41.
Областная типография управления издательств, полиграфии
и книжной торговли Ивановского облисполкома,
153628, Иваново, ул. Типографская, 6.
Опульская Л.Д.
О—62 Роман-эпопея Л. Н. Толстого «Война и мир»:
Кн. для учителя. — М.: Просвещение, 1987.— 176 с.
В книге содержится богатый, ценный материал, который поможет
преподавателю литературы вести уроки по теме «Л. Н. Толстой* и в
первую очередь по «Войне и миру». В центре внимания автора — фи-
лософские, идейные, художественные проблемы романа-эпопеи. Одна
из главных тем «Войны и мира», как показывает Л. Д. Опульская,—
путь интеллигенции к народу, национальное единство как несокру-
шимая сила в сложные для страны исторические периоды.
л 4306010000—703
° ----125-87 ББК 83.3Р1
103(03)—87
© Издательство «Просвещение», 1987
Введение
Во всей мировой литературе не много книг, кото-
рые по богатству содержания и художественной силе
могли бы сравниться с «Войной и миром» Л. Н. Тол-
стого. Историческое событие громадного значения, са-
мые глубокие основы национальной жизни России, ее
природа, судьба лучших ее людей, народная масса,
приведенная в движение ходом истории, богатство на-
шего прекрасного языка — все это воплотилось на стра-
ницах великой эпопеи. Сам Толстой говорил: «Без лож-
ной скромности, это — как „Илиада”», т. е. сравнивал
свою книгу с величайшим созданием древнегреческого
эпоса.
«Война и мир» — это один из самых увлекательных
и захватывающих романов мировой литературы. Дейст-
вие его совершается то в зареве московского пожара,
заливающего трагическим светом неисчислимые толпы
народа, то при восковых свечах в великосветских са-
лонах, в гостиных и кабинетах Ростовых, Безуховых,
Болконских, Курагиных, то при свете лучины в кресть-
янской избе, то при отблесках партизанского костра в
зимнем лесу, то при свете солнца, освещающего дере-
венские избы и барские особняки, поля сражений и
поля посевов, города, леса, деревни, дороги России.
Необозрим горизонт огромной книги, где мир и
жизнь преодолевают смерть и войну, где с такой глу-
биной, с такой проницательностью прослежена история
души человеческой — той «загадочной русской души»
с ее страстями и заблуждениями, с неистовой жаждой
справедливости и терпеливой верой в добро, о которой
столько писали во всем мире и до Толстого и после
него, но после — уже со ссылками на него, с цитатами
из «Войны и мира». Да, метко было сказано однажды:
«Если бы господь-бог захотел написать роман, он не
мог бы этого сделать, не взяв за образец „Войну и
мир”»1.
Это великая книга жизни, где рассказ об отдельных
людях, о самых глубоких, скрытых от внешнего взгля-
да движениях их души соединяется, «сопрягается» с
повествованием и размышлением о судьбах поколений,
народов, всего мира.
1 Литературное наследство: Л. Н. Толстой и зарубежный мир. —
М.: Наука, 1965. — Т. 75, —Кн. 1. —С. 224.
3
«...Л. Толстой сумел поставить в своих работах
столько великих вопросов, сумел подняться до такой
художественной силы, что его произведения заняли од-
но из первых мест в мировой художественной литера-
туре»1. Эти слова сказаны В. И. Лениным в 1910 году,
в статье, напечатанной через девять дней после смерти
писателя.
Мировая слава пришла к Толстому еще при жиз-
ни. В странах Запада прежде всего раскрылось вели-
чие художника; на Востоке сначала пробудился инте-
рес к философским, социальным и религиозно-нравст-
венным сочинениям; в некоторых регионах Толстой за-
воевал сердца читателей рассказами для детей и наро-
да. В итоге становилось ясно, что художник и мысли-
тель в Толстом нераздельны. В романе «Война и мир»
общие вопросы — о смысле бытия отдельного челове-
ка и народов, о законах исторического движения, сво-
боде и необходимости и т. п. — поставлены с не мень-
шей силой, чем, например, в «Исповеди» или трактате
«Так что же нам делать?»
Значение статей В. И. Ленина о Толстом состоит
прежде всего в том, что в них художник и мыслитель
не противопоставлены (как это делалось другими кри-
тиками, даже и марксистами, например Г. В. Плеха-
новым), а сопоставлены и объединены: «Его мировое
значение, как художника, его мировая известность, как
мыслителя и проповедника, и то и другое отражает, по-
своему, мировое значение русской революции»2.
В статье «Л. Н. Толстой и его эпоха» цитируются
рядом: роман «Анна Каренина», рассказ «Люцерн», по-
весть «Крейцерова соната», публицистика разных лет
(«Рабство нашего времени», «Прогресс и определение
образования», «Воспитание и образование», сборник
«О смысле жизни»). Это не значит, конечно, что Ле-
нин ставил знак равенства между «гениальными худо-
жественными произведениями» и учением Толстого,
которое «оказалось в полном противоречии с жизнью»
и о котором в статьях Ленина сказано много горьких
слов.
Смысл «учения» Толстого состоял в том, что со-
циальное зло предполагалось победить религиозно-
нравственным совершенствованием каждого человека.
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. — Т. 20. — С. 19.
2 Там же.
4
Отсюда теория «непротивления злу насилием» и отри-
цание революции, революционного действия — как «на-
силия».
После суровых уроков буржуазно-демократической
революции, за семь лет до революции пролетарской,
Ленин писал в статье «Толстой и пролетарская борь-
ба»: «Изучая художественные произведения Льва Тол-
стого, русский рабочий класс узнает лучше своих вра-
гов, а разбираясь в учении Толстого, весь русский народ
должен будет понять, в чем заключалась его собствен-
ная слабость, не позволившая ему довести до конца
дело своего освобождения. Это нужно понять, чтобы
идти вперед1.
Эпоха, в которую жил и творил Толстой, отмечена
крутыми историческими поворотами, резкими сдвига-
ми в устоявшихся формах бытия: отмена крепостного
права, бурное развитие капитализма, обнищание
крестьянства, рост городов и пролетариата, волны на-
родного протеста, вылившегося в 1905 году в первую
русскую революцию. Давая «эпохе Толстого» опреде-
ление, Ленин назвал ее «эпохой подготовки революции
в России». И уверенно утверждал: «...если перед нами
действительно великий художник, то некоторые хотя бы
из существенных сторон революции он должен был от-
разить в своих произведениях»2.
Идейная позиция Толстого была противоречива. Со-
ответственно исполнены противоречий его художествен-
ные и публицистические сочинения. В статье «Лев Тол-
стой, как зеркало русской революции» Ленин характе-
ризует эти «кричащие противоречия», заключая цита-
той из песни Гриши в поэме Н. А. Некрасова «Кому на
Руси жить хорошо»:
Ты и убогая, ты и обильная,
Ты и могучая, ты и бессильная
— Матушка Русь!
«Несравненные картины русской жизни», «первоклас-
сные произведения мировой литературы», «замечатель-
но сильный, непосредственный и искренний протест
против общественной лжи и фальши», «беспощадная
критика капиталистической эксплуатации», «самый
трезвый реализм, срывание всех и всяческих масок» —
и рядом с этим — «юродивая проповедь „непротивления
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. — Т. 20. — С. 71.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. — Т. 17. — С. 206.
5
злу” насилием», «стремление поставить на место попов
пс- казенной должноети попов по нравственному убеж-
дению»1.
Но в той же статье величие и оригинальность Тол-
стого Ленин прямо связывает с тем, что писатель от-
разил в своих произведениях историческую жизнь на-
рода: «Толстой велик, как выразитель тех идей и тех
настроений, которые сложились у миллионов русского
крестьянства ко времени наступления буржуазной ре-
волюции в России. Толстой оригинален, ибо совокуп-
ность его взглядов, взятых как целое, выражает как
раз особенности нашей революции, как крестьянской
буржуазной революции»2.
Психология многомиллионного патриархального
крестьянства отразилась, как в зеркале, в мировоззре-
нии Толстого. И потому противоречия Толстого — «не
случайность, а выражение тех противоречивых условий,
в которые поставлена была русская жизнь последней
трети XIX века»3.
Чтобы понять историческое значение работы Тол-
стого, нужно читать и перечитывать не только его са-
мого, но и статьи В. И. Ленина о нем.
Величайшее признание писателя проявилось в том,
что вскоре после Октябрьской революции, по инициа-
тиве Ленина, был разработан план полного издания
Толстого — всех его сочинений, дневников и писем. На-
чатое в 1928 году, когда отмечалось столетие со дня
рождения писателя, это монументальное 90-томное со-
брание сочинений завершилось в 1958 году.
Сохранилось множество свидетельств того, как Ле-
нин любил читать и перечитывать Толстого. Полный
свод этих материалов можно найти, например, в кни-
ге «В. И. Ленин о Л. Н. Толстом», выпущенной изда-
тельством «Художественная литература» в 1969 и в
1972 годах.
Глубочайший демократизм, связь с жизнью своего
народа — вот что прежде всего ценил Ленин в сочине-
ниях Толстого. «До этого графа подлинного мужика
в литературе не было», — сказано в связи с романом
«Война и мир». Сказано справедливо и точно, в полном
соответствии с замыслом самого писателя, который в
своей великой книге любил «мысль народную».
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. — Т. 17. — С. 209—210.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 17. — С. 210.
3 Там же.
6
Русская литература и до Толстого знала высокие
образцы реалистического искусства. Но впервые у Тол-
стого само исследование скрытых пружин движений
человеческой души, исторической жизнедеятельности
народа, связь, «сопряжение» частного и общего выне-
сены на страницы повествования. Исследовательский
характер реализма Толстого Ленин многократно под-
черкивает, и это в полной мере относится к «Войне и
миру». Толстовское «стремление дойти до корня» мощ-
но обнаружилось в романе, привело к знаменательным
идейно-художестве1нным открытиям, к полемике с пред-
взятыми, поверхностными и ложными взглядами на
историю и роль человека в ней.
Конечно, противоречия мировоззрения и творчества
Толстого, особенно обострившиеся в последние 30 лет
его деятельности, после «Исповеди»1, сказались и в
«Войне и мире». В частности (и в особенности)—в
философско-историческом осмыслении событий. Об
этом специальный разговор — впереди.
«Война и мир» — одна из главных книг школьной
программы. Она пробуждает в подростках и юношах
любовь к своей родине,— ее людям, природе, языку,—
дает почувствовать красоту мирной жизни и воинско-
го подвига в справедливой войне. Обращаясь к Толсто-
му, педагог может научить задумываться над велики-
ми созданиями литературы, понимать их..
Школьная реформа с особенной остротой поставила
вопрос о нравственном воспитании молодого поколе-
ния. Успешно решить эту задачу нельзя без Толстого,
всем своим творчеством утверждавшего красоту и си-
лу добра.
С ходом нашей жизни, неудержимо рвущейся к тех-
ническому прогрессу, в школе, естественно, все больше
места занимают математика, физика, вычислительная
техника — и теснится литература. На литературу, осо-
бенно классическую, отводится всё меньше часов. Но
разве для того, чтобы понять силу доброго и прекрас-
ного, нужно много времени? Их нужно однажды и на
всю жизнь полюбить. Потому и включена в школьную
1 Заметим кстати: Ленин читал и знал всего Толстого, доступ-
ного в его время. Слова, цитируемые, например, в статье «Герои
,.оговорочки”» — «озлобление спора», — взяты из «Исповеди»
(факт, не отмеченный комментаторами).
7
программу «Война и мир», ради этого она создавалась
ее великим автором.
Наша книга обращена к учителю. Она не является
только пособием, тем более методическим пособием,—
для этой цели существуют особые издания, подготов-
ленные специалистами по методике преподавания. Но
она призвана практически помочь в проведении уро-
ков по «Войне и миру» и творчеству Толстого вообще.
С этой целью в начале даются биографические све-
дения, затем рассматриваются повести и рассказы, ко-
торые предшествовали «Войне и миру» и подготавли-
вали роман-эпопею. В освещении проблематики «Вой-
ны и мира» выделено наиболее значительное или же
до сих пор вызывающее споры: смысл заглавия, «мысль
народная» и формы ее воплощения, особенности жан-
ра и др.
Заключительный раздел посвящен творчеству
Л. Н. Толстого после «Войны и мира».
жизнь И ТВОРЧЕСТВО ДО «ВОЙНЫ И МИРА»
детство, отрочество и юность.
СЕМЕЙНЫЕ ПРЕДАНИЯ В РОМАНЕ <ВОЙНА И МИР»
Двадцать восьмого августа (9 сентября) 1828 года
в Ясной Поляне, родовом имении князей Волконских,
родился четвертый сын Николая Ильича и Марии Ни-
колаевны Толстых. Ему дали имя Лев.
«По рождению и воспитанию Толстой принадлежал
к высшей помещичьей знати в России...»1 — эти слова
в статье В. И. Ленина «Л. Н. Толстой и современное
рабочее движение» лаконично и точно определяют сре-
ду, окружавшую будущего писателя в детстве, отро-
честве и юности. В Толстом соединились два старин-
ных знатных рода: графов Толстых (со стороны отца)
и князей Волконских (со стороны матери). Толстые
получили графский титул при Петре I, Волконские ве-
ли свой род от Рюрика.
В старости, по просьбе друга и биографа П. И. Би-
рюкова, Толстой начал писать «Воспоминания». Там
он довольно подробно рассказал об отце и матери —
все, что знал и помнил.
За год до Отечественной войны 1812 года 17-летний
Николай Ильич Толстой был зачислен корнетом в
3-й Украинский казачий полк. Ему не пришлось уча-
ствовать ни в одном сражении в пределах России, ио
в декабре 1812 года он был направлен в заграничный
поход. Состоя адъютантом генерала А. И. Горчакова,
он был во всех наиболее крупных делах этой кампа-
нии, в том числе участвовал в знаменитой Лейпцигской
битве, во многих мелких стычках. Посланный осенью
1813 года из Геттингена курьером в Петербург, он был
захвачен в плен и пробыл в Париже до взятия его рус-
скими войсками 19 марта 1814 года. Спустя пять лет
он вышел «по болезни» в отставку с чином подполков-
ника.
В «Воспоминаниях» Толстой говорит, что отец его
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. — Т. 20. — С. 39—40.
9
по чувству собственного достоинства и независимости
не считал для себя возможным служить в последние
годы царствования Александра I и при новом царе —
Николае I. В наше время установлено к тому же, что
Н. И. Толстой был знаком с некоторыми декабриста-
ми. «Граф и подполковник в отставке Н. И. Толстой
в 1821—1824 годах занял скромное место смотритель-
ского помощника Московского военно-сиротского отде-
ления. Известно, что в эти годы военно-сиротскими от-
делениями интересовались декабристы — организуя
просвещение солдатских детей, они стремились воспи-
тать чувство протеста в солдатской массе. Служба
Н. И. Толстого в военно-сиротском отделении вполне
соответствовала широкой просветительской программе
Союза Благоденствия»1.
В отставке «жизнь его проходила в занятиях хо-
зяйством... Сколько я могу судить, — замечает в «Вос-
поминаниях» Толстой, — он не имел склонности к нау-
кам, но был на уровне образованья людей своего вре-
мени».
Расстроенные материальные дела семьи удалось
поправить женитьбой на богатой Марии Николаевне
Волконской. О ней в «Воспоминаниях» сказано: «Мать
моя была... очень хорошо образована для своего вре-
мени. Она знала, кроме русского, четыре языка: фран-
цузский, немецкий, английский и итальянский... хорошо
играла на фортепьяно, и сверстницы ее рассказывали
мне, что она была большая мастерица рассказывать
завлекательные сказки, выдумывая их по мере рас-
сказа».
Толстой не помнил своей матери: она умерла, ког-
да ему не было двух лет, — вскоре после родов девоч-
ки, единственной сестры братьев Толстых. Очевидно
со слов своих теток, в «Воспоминаниях» Толстой го-
ворит, что мать была некрасива — «нехороша собой»2.
«Брак ее с мюим отцом был устроен родными ее и
моего отца. Она была богата, уже не первой молодос-
ти сирота (на четыре года старше Николая Ильича.—
Л. О.), отец же был веселый, блестящий молодой че-
ловек с именем и связями, но с очень расстроенным
(до такой степени расстроенным, что отец даже отка-
1 Азарова Н. Строка о Пестеле//Прометей. — М.: Мол. гв.,
1980, —Т. 12. —С. 22.
2 Единственное сохранившееся изображение матери Толстого —
силуэт в профиль.
10
зался от наследства) моим дедом Толстым состояни-
ем».
Нетрудно видеть, что вся эта семейная история от-
разилась в «Войне и мире» в рассказе о Николае Рос-
тове и Марье Болконской. Легко заметить также хро-
нологические и всякие иные отличия. Но главное, всег-
да нужно помнить, что художественные образы созда-
ются не только реальностью, а и творческой фантазией
автора, его многолетними наблюдениями и обобщения-
ми. Справедливо суждение биографа Льва Толстого
Н. Н. Гусева:
«Создавая в „Войне и мире” образы княжны Марьи
и Николая Ростова, Толстой исходил из действитель-
ных фактов жизни своей матери и отца и из того, ка-
ким представлялся ему духовный облик того и друго-
го. У княжны Марьи такой же, как у его матери, су-
ровый и властный отец, такое же позднее замужест-
во, так же она ведет дневники поведения своих детей
(Марья Николаевна вела дневник поведения одного
старшего сына), так же она духовно выше своего му-
жа. Но и здесь, как во многих других подобных слу-
чаях, Толстой ставил своей задачей создание типичес-
кого образа, а не воспроизведение точного портретно-
го сходства. Его творческая фантазия обобщала и обо-
гащала ту действительность, из которой она исходила.
Образ княжны Марьи является опоэтизированным по
сравнению с обликом матери Толстого»1,
Работая над романом, Толстой обращался памятью
к старинным семейным преданиям и рассказам. Старый
граф Ростов во многом напоминает деда Толстого Илью
Андреевича, недалекого, доброго и беспечного челове-
ка, промотавшего состояние на щедрости и гостеприим-
стве. Выйдя в 1793 году в отставку в чине бригадира,
он жил зимами в Москве, а летом в имении Поляны.
В «Воспоминаниях» Толстой писал о нем: «Дед мой...
был... человек ограниченный, очень мягкий, веселый и
не только щедрый, но бестолково мотоватый, а глав-
ное— доверчивый. В имении его Белевского уезда По-
лянах— не Ясной Поляне, но Полянах — шло долго
неперестающее пиршество, театры, балы, обеды, ка-
танья, которые, в особенности при склонности деда иг-
рать по большой в ломбер и вист, не умея играть, и
1 Гусев Н. Н. Л. Н. Толстой: Материалы к биографии с
1828 по 1855 год. —М.: Изд-во АН СССР, 1954. —С. 56.
И
при готовности давать всем, кто просил, и взаймы, и
без отдачи, а главное, затеваемыми аферами, откупа-
ми, кончились тем, что большое имение его жены все
было так запутано в долгах, что жить было нечем».
Именно он, как один из старшин Английского клу-
ба, руководил торжественным обедом 3 марта 1806 го-
да в честь Багратиона, героя Шенграбенского сраже-
ния. Бывший на обеде С. П. Жихарев описал его в
книге, вышедшей в Петербурге в 1859 году (она была
у Толстого во время работы над романом)—«Запис-
ки современника. Часть I. Дневник студента». Рукой
Толстого подчеркнуты слова «бригадир граф Толстой»
и на полях отмечен текст: «С третьего блюда начались
тосты, и когда дежурный старшина, бригадир граф
Толстой, встав, провозгласил: „Здоровье государя им-
ператора!”...»
Дед Толстого со стороны матери по характеру свое-
му был совершенной противоположностью И. А. Тол-
стому.
В 1799 году, имея в 46 лет один из высших чинов
того времени — генерала от инфантерии, — Н. С. Вол-
конский вышел в отставку (вероятно, потому, что ему
трудно было служить при педантичном, придирчивом
самодуре Павле) и навсегда поселился в своем име-
нии.
В первоначальном наброске начала романа, оза-
главленном «Три поры», Толстой рисует портрет ста-
рого князя: «Князь был свеж для своих лет, голова
его была напудрена, частая борода синелась, гладко
выбрита. Батистовое белье манжет и манишки было
необыкновенной чистоты. Он держался прямо, высоко
нес голову, и черные глаза из-под густых, широких
черных бровей смотрели гордо и спокойно над загну-
тым сухим носом. Тонкие губы были сложены твер-
до». Описание это вполне соответствует портрету
Н. С. Волконского, и ныне висящему в зале яснополян-
ского дома.
В своем имении Волконский (как и Болконский)
много строил. «Все его постройки, — говорит Толстой
в «Воспоминаниях», — не только прочны и удобны,
но чрезвычайно изящны. Таков же разбитый им
парк перед домом». Перенесен в роман и яснополян-
ский «прешпект», ведущий от въезда в усадьбу к до-
му. Но, беря отдельные черты деятельности, внешнего
вида и характера, Толстой многое изменял, включая
12
образ в идейно-художественную концепцию романа.
Н. Н. Гусев, в частности, замечает: «В окончательном
тексте романа это — важный вельможа в отставке, к
которому ездят на поклон министры и генерал-губер-
наторы александровского времени, каким Н. С. Вол-
конский, несомненно, не был»1.
Детские годы Толстого прошли в Ясной Поляне.
Его воспитательницей стала Татьяна Александровна
Ергольская, незаурядная женщина, которой в «Воспо-
минаниях» отдана самостоятельная глава. Толстой на-
зывает ее «замечательной по нравственным качествам
женщиной», человеком «твердого, решительного, энер-
гичного и вместе с тем самоотверженного характера».
В семье И. А. Толстого она была дальней родственни-
цей и воспитанницей (как Соня в «Войне и мире»),
глубоко и серьезно любила Николая Ильича, но от-
казалась от брака с ним, не желая мешать ему же-
ниться на богатой княжне Волконской. В ее архиве
сохранились трогательные стихи Николая Ильича «Та-
ниньке», подписанные «гр. Толстой».
После смерти жены Николай Ильич готов был же-
ниться на Туанет, как называли в семье Татьяну Алек-
сандровну; она отказала, одновременно пообещав за-
менить детям мать. В ее бумагах сохранилась запис-
ка, датированная 16 августа 1836 года: «Сегодня Ни-
колай сделал мне странное предложение — выйти за
него замуж, заменить мать его детям и никогда их не
оставлять. Я отказала в первом предложении, я обе-
щалась исполнять второе до самой смерти»2.
Свой долг она исполнила. Толстой в «Воспомина-
ниях» говорит, что она еще в детстве научила его «ду-
ховному наслаждению любви». «Она не словами учи-
ла меня этому, а всем своим существом заражала ме-
ня любовью. Я видел, чувствовал, как хорошо ей бы-
ло любить, и понял счастье любви». Первый литера-
турный опыт Толстого — поздравительные стихи
Т. А. Ергольской («Милой тетеньке»), написанные в
1840 году.
По обычаям того времени, учили детей Толстых гу-
вернеры. Первым из них был немец Федор Иванович
Рёссель (изображенный в «Детстве» под именем Кар-
1 Гусев Н. Н. Л. Н. Толстой: Материалы к биографии с
1828 по 1855 год. —М.: Изд-во АН СССР, 1954. —С. 32.
2 Там же. — С. 96.
13
ла Иваныча), потом, в Москве, — француз Сен-Тома
(Сен-Жером «Отрочества»).
В 1837 году вся семья переехала в Москву. К это-
му времени Толстой относит начало нового периода
своей жизни — отрочества. Но в этот же год случилось
несчастье: в Туле, отправившись туда хлопотать по
имущественным делам, упал на улице и скоропостиж-
но скончался отец. Опекуншей малолетних детей бы-
ла назначена сестра отца, Анна Ильинична Остен-Са-
кен. В 1841 году и она умерла (в монастыре Оптина
Пустынь).
Братья Толстые — Николай, Сергей, Дмитрий и
Лев — переезжают из Москвы в Казань, к новой опе-
кунше, Пелагее Ильиничне Юшковой, жене тамошне-
го губернатора. В Ясной Поляне с тетенькой Татьяной
Александровной Ергольской осталась лишь маленькая
сестра Толстых — Машенька.
В Казани в 1844 году Толстой, мечтая о диплома-
тической карьере, поступает на восточный факультет
по разряду арабско-турецкой словесности. Однако уже
в следующем году подает прошение о переводе на
другой, юридический факультет.
Тогдашняя университетская наука мало увлекает
его, если не считать лекций профессора права
Д. И. Мейера, заметившего о своем студенте: «...У не-
го вовсе нет охоты серьезно заниматься, а это жаль;
у него такие выразительные черты лица и такие ум-
ные глаза, что я убежден, что при доброй воле и са-
мостоятельности он мог бы сделаться замечательным
человеком». Именно по заданию Мейера писал Тол-
стой свое первое серьезное сочинение — сопоставление
«Наказа» Екатерины II с «Духом законов» француз-
ского философа-просветителя Ш. Монтескьё. Эта ра-
бота выполнена в марте 1847 года в той же тетради,
где 17 марта Толстым сделана первая дневниковая за-
пись.
Дневник будет вестись потом всю жизнь, 64 года.
Здесь Толстой будет не только отмечать события сво-
ей жизни, внешней и внутренней, — здесь он будет рас-
сказывать о своей нравственной, умственной работе;
здесь будет вырабатывать свой художественный ме-
тод, писательский стиль. В 90-томном Полном собра-
нии сочинений дневники и записные книжки займут
13 томов (46—58-й); избранные записи составят два
14
заключительных тома в 20-томном и затем в 22-томном
Собрании сочинений.
В том же 1847 году Толстой оставляет универси-
тет. Он уезжает в деревню — выделенную ему по на-
следству Ясную Поляну, — чтобы начать самостоятель-
ную жизнь, серьезно заняться образованием, вернее
самообразованием, и улучшением быта своих крестьян.
И хотя в дневнике ближайших лет часты укоры и уп-
реки себе в праздности, .неисполнении правил, в жизни
«без службы, без занятий, без цели», юношеские годы
Толстого наполнены и трудом, и самоанализом, и мно-
гообразным чтением, занятиями философией, музыкой,
языками.
В 1849 году он все же отправляется в Петербург,
чтобы сдать экзамены на степень кандидата (давалась
по окончании университета). После удачной сдачи
двух предметов, пробыв в Петербурге пять месяцев,
он вернулся в Москву, а затем в Ясную Поляну. Стар-
шему брату Сергею Николаевичу в письмах он объяс-
нял дело так: «переменил намерение», «сделался бо-
лен и не мог продолжать».
Выдвигалось предположение (Б. М. Эйхенбаумом),
что Толстой поспешил расстаться с Петербургом, где
царское правительство расправлялось с кружком
М. В. Петрашевского. Достоверные биографические
данные иные: начиналась «венгерская кампания», и
Толстому короткое время казалось, что стоит начать
военную службу (на Кавказе уже служил его стар-
ший брат Николай Николаевич, закончивший в 1846 го-
ду Казанский университет); экзамены ему, человеку
эмоциональному и порывистому, «надоели»; и главное,
беспорядочная петербургская жизнь скоро оставила
его почти без гроша в кармане. Спустя много лет, ког-
да в Петербурге оказался его 23-летний сын Лев, Тол-
стой писал жене: «Я постоянно за него боюсь; боюсь
за то, чтобы не заболтался в этом сквернейшем в нрав-
ственном отношении городе... Я помню, как я в моло-
дости ошалел особенным, безнравственным ошалени-
ем в этом роскошном и без всяких принципов, кроме
подлости и лакейства, городе».
Как вспоминал Толстой в статье 1862 года «Проект
общего плана устройства народных училищ», в 1849 го-
ду он впервые открыл школу для крестьянских детей
в Ясной Поляне. Позднее Ермил Базыкин вспоминал:
«Обходился он с нами хорошо, просто. Нам было с ним
15
весело, интересно, а учителю он завсегда приказывал
нас не обижать. Он и об ту пору был простой, обходи-
тельный. Проучился я у него зимы две».
В 1850 году началась серьезная литературная ра-
бота. Восьмого декабря этого года, находясь в Моск-
ве, Толстой отмечает в дневнике намерение писать «по-
весть из цыганского быта» (сам он в молодые годы
очень увлекался цыганским пением и сохранил эту
любовь на всю жизнь). Повесть не была, видимо, да-
же начата, но вскоре, 18 января 1851 года, в дневни-
ке— новое задание: «Писать историю дня»1. Это уже
была большая работа — роман «Четыре эпохи разви-
тия», первая часть которого — «Детство» — представля-
ет собою рассказ о двух днях Николеньки Иртеньева —
в деревне и в Москве.
ПОВЕСТИ ОБ «ЭПОХАХ РАЗВИТИЯ»
Трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность», ко-
торую нередко называли «элегией в прозе», была за-
думана как роман или, говоря точнее, как эпопея раз-
вития человеческого характера. И если первоначаль-
ный замысел не был реализован в полной мере («Мо-
лодость» осталась ненаписанной), он отразился в твор-
честве ближайших лет («Утро помещика», «Казаки»)
и много значил для формирования толстовского реа-
лизма.
Уже в эту раннюю пору для Толстого «главный ин-
терес» творчества заключался в истории характеров, в
их непрерывном и сложном движении, развитии. В
этом смысле Николенька Иртеньев — прямой предше-
ственник героев «Войны и мира».
В 1910 году Ясную Поляну посетил В. Г. Коро-
ленко, восторженный почитатель художественного ге-
ния Толстого. Короленко заметил: «Вы дали типы ме-
1 В 46-м томе Юбилейного издания запись была прочитана и
расшифрована неверно: «Писать историю м[оего] д[етства]».
(Т. 46. — С. 45.) Неверна и последующая поправка: «Писать ис-
торию м[инувшего] д[ня]». Впервые верное прочтение предложил
Н. Н. Гусев в книге: Летопись жизни и творчества Л. Н. Толсто-
го. 1891—1910. — М., 1960. — С. 840. Но эта важная поправка к
первому тому «Летописи» осталась не замеченной исследователями.
Готовя в 1978 году отдельное издание трилогии (серия «Литера-
турные памятники»), мы вновь обратились к автографу дневни-
ковой записи 18 января 1851 года и убедились, что в подлиннике
нет никаких «м» и «д», а читается ясно: «Писать историю дня»,
16
няющихся людей (Безухов)...», — Толстой уточнил:
можно говорить о способности «непосредственным чув-
ством угадать тип», не «меняющийся», а «двигающий-
ся».
Важна не просто способность меняться (она может
быть обусловлена лишь переменами во внешних обстоя-
тельствах), но умение «двигаться», нравственно расти,
совершенствоваться, противостоять среде, опираясь на
силу собственной души.
Так герой Толстого с самого начала приходит к
сознанию своей, личной ответственности за состояние
и устройство жизни.
Уже в отроческие годы, впервые покинув родной
дом, Николенька в дороге размышляет о богатстве и
бедности и чувствует неловкость оттого, что дочь гу-
вернантки бедна — у них с матерью «ничего нет», — в
то время как у Иртеньевых есть Петровское. В Москве
он узнает новое — фальшивые и несправедливые зако-
ны аристократического общества, — а потом, став сту-
дентом, поймет, насколько его университетские новые
товарищи из простой, разночинной среды деятельнее,
умнее, способнее и, главное, трудолюбивее его самого
и его светских приятелей.
С образом Иртеньева связана одна из самых лю-
бимых и задушевных мыслей Толстого — мысль о гро-
мадных возможностях человека, рожденного для дви-
жения, для нравственного и духовного роста. Новое в
герое и в открывающемся ему день за днем мире осо-
бенно занимало Толстого, слово «новый» — едва ли
не самый распространенный и характерный эпитет пер-
вой книги: оно вынесено в названия глав («Новый
взгляд», «Новые товарищи») и стало одним из веду-
щих мотивов повествования. Способность любимого
толстовского героя преодолевать привычные рамки
бытия, не коснеть, но постоянно изменяться и обнов-
ляться, «течь», таит в себе предчувствие и залог пе-
ремен, дает ему нравственную опору для противостоя-
ния окружающей его застывшей и порочной среде. В
«Юности» эту «силу развития» Толстой прямо связы-
вал с верой «во всемогущество ума человеческого»
(глава IX).
Ниже будет показано, что в романе-эпопее, где са-
ма изображенная эпоха заключала в себе колоссаль-
ные возможности движения, обновления жизни, эпитет
«новый» опять станет лейтмотивом повествования и
2 Заказ 2265
17
критерием оценки исторических и вымышленных пер-
сонажей.
В жанровых рамках повествования о детстве, от-
рочестве и юности не было места для исторических
экскурсов и философских размышлений о русской жиз-
ни, которые заняли столь важное место в «Войне и
мире». Тем не менее и в этих художественных преде-
лах Толстой нашел возможность для того, чтобы в
определенной исторической перспективе отразить все-
общую неустроенность и беспокойство, которые его ге-
рой— как и он сам в годы работы над первой книгой—•
переживал как душевный конфликт, как внутренний
разлад и беспокойство.
Толстой писал не автопортрет, но скорее портрет
ровесника, принадлежавшего к тому поколению рус-
ских людей, чья молодость пришлась на середину ве-
ка. Война 1812 года и декабризм были для них недав-
ним прошлым, Крымская война — ближайшим буду-
щим; в настоящем же они не находили ничего, проч-
ного, ничего, на что можно было бы опереться с уве-
ренностью и надеждой: «Что я такое? Один из 4-х сы-
новей отставного подполковника, оставшийся с 7-лет-
него возраста без родителей под опекой женщин и
посторонних, не получивший ни светского, ни ученого
образования и вышедший на волю 17-ти лет без боль-
шого состояния, без всякого общественного положения
и, главное, без правил...»1
В этой дневниковой записи Толстого отразилось да-
леко не случайное настроение, но устоявшееся и вы-
страданное, свойственное, в частности, Иртеньеву, со-
стояние духа русских молодых людей, которые не могли
уже жить так, как жили их предки, отцы, и больно
переживали «страшные последствия полного разрыва
между Россией национальной и Россией европеизиро-
ванной»2.
Вступая в отрочество и юность, Иртеньев задается
вопросами, которые мало занимают его старшего бра-
та и, вероятно, никогда не интересовали отца: вопро-
сами отношений с простыми людьми, с Натальей Са-
вишной, с широким кругом действующих лиц, пред-
1 Толстой Л. Н. Поли, собр. соч.: В 90 т. — М., 1928—
1958. — Т. 47. — С. 8. В дальнейшем ссылки на это издание—в
тексте, с указанием тома и страницы.
2 Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. — М., Изд-во АН СССР,
1956. —Т. 7. —С. 214.
18
ставляющих в повествовании Толстого народ. Иртень-
ев не выделяет себя из этого круга и в то же время
не принадлежит к нему. Искание национальной и со-
циальной гармонии началось, таким образом, уже в
первой книге в характерной толстовской форме психо-
логического историзма. В дневнике 1847 года Толстой
писал: «Перемена в образе жизни должна произойти.
Но нужно, чтобы эта перемена не была произведением
внешних обстоятельств, но произведением души» (т. 46,
с. 30).
Уже в первом опыте художественного исследования
жизни, предпринятого Толстым, отчетливо и ясно за-
явлен вопрос о сути русского национального харак-
тера.
Возникает этот вопрос не только в эпизодах, по-
вествующих о слугах, Наталье Савишне например, но
прежде всего в образе главного героя. Николенька
Иртеньев оказывается единственным слушателем ис-
тории Карла Иваныча (немца-гувернера), которая
занимает в «Отрочестве» очень существенное место.
Так возникает в повествовании определенная истори-
ческая перспектива и целый слой воспоминаний о вре-
менах наполеоновских войн. Карл Иваныч, с его теп-
лым халатом, шапочкой и хлопушкой для мух, ока-
зывается, был под Ульмом, Ваграмом, Аустерлицем,
бежал из плена и вообще совершал все то, что, по
мнению Иртеньева, совершают необыкновенные люди,
герои. «Неужели вы тоже воевали? — спросил я, с удив-
лением глядя на него. — Неужели вы тоже убивали
людей?»
Как выясняется, Карл Иваныч никого не убивал;
его история рассказана в подчеркнуто бытовом, про-
заическом плане и как будто пародирует избитые об-
разы и ходовые сюжетные штампы романтизма. Из
французского плена, например, Карл Иваныч бежал
так: «Я купил ведро водки, и когда Soldat были пьяны,
я надел сапоги, старый шинель и потихонько вышел
за дверь. Я пошел на вал и хотел прыгнуть, но там
была вода, и я не хотел спортить последнее платье: я
пошел в ворота».
Ироническое освещение прусско-австрийских спосо-
бов ведения войны сохранится и в «Войне и мире».
Повествование станет многоплановым и всеобъемлю-
щим, но авторское отношение будет неизменно крити-
ческим: в анекдотическом эпизоде занятия француза-
19
ми Венского моста сквозит ядовитая насмешка, в рас-
сказе о диспозиции Пфуля звучит спокойная ирония,
а в главах, описывающих Аустерлицное сражение, ког-
да нераспорядительность австрийского командования
стоила русской армии поражения, слышатся гневные
ноты.
Николенька Иртеньев вступает в прямой конфликт
с французом Сен-Жеромом, испытывая к нему резкую
неприязнь. Происходит спор не строгого учителя и про-
винившегося ученика, а столкновение разных миросо-
зерцаний. В окончательном тексте об этом сказано
так: «Он имел общие всем его землякам и столь про-
тивоположные русскому характеру отличительные чер-
ты легкомысленного эгоизма, тщеславия, дерзости и
невежественной самоуверенности».
Сен-Жером — маленький Наполеон. В черновиках
повести его не желает слушаться не только Николень-
ка, воспитанный в семейных традициях лучшей части
русского дворянства, не допускавшей ни телесных на-
казаний, ни унижения человеческого достоинства, — не
хочет повиноваться и приставленный к французу слу-
га Василий. По этому случаю в компании своих при-
ятелей Сен-Жером говорит о «рабах, крепостных», «гру-
бых животных, более похожих на куски дерева, чем
на людей», с которыми «только кнутом можно что-ни-
будь сделать». Столкновение оканчивается мирно, но
герой повести замечает: «Это происшествие долго му-
чило меня. Я не мог простить Василию, что он поми-
рился с ним и взял деньги».
Образ Иртеньева неотделим от исторических, со-
циальных и бытовых обстоятельств, формирующих ха-
рактер и отраженных в психологических конфликтах и
противоречиях, которые, собственно, и определяют со-
держательность первой книги Толстого, ее сюжет и
стиль. Несколько упрощая проблему, можно отметить
два главенствующих в этом характере начала: подра-
жательное, навеянное примером «взрослых» и светским
воспитанием, и врожденное, связанное с постепенно
просыпающимся осознанием родины, осмысленной жиз-
ни, большой судьбы. Национальная определенность,
свойственная Иртеньеву, выражена как несовмести-
мость его с жизнью столичной, светской, как тяготение
к простому и просторному укладу и быту деревни. В
этом смысле Иртеньев — прямой предшественник Не-
хлюдова из «Утра помещика», Оленина из «Казаков»,
20
семьи Ростовых из «Войны и мира» и особенно Левина
из «Анны Карениной». Отрицание светской, городской
жизни становилось все более последовательным и рез-
ким, а предпочтение деревенской, усадебной — все бо-
лее сознательно-деятельным.
Состояние умственной праздности и душевного оди-
ночества, обычного для Иртеньева в «Юности», где
так настойчиво и напрасно он воспитывает себя в ду-
хе сотте il faut, т. е. светской «порядочности», рассеи-
вается тотчас же по возвращении в деревню: «Мне не-
вольно представился вопрос: как могли мы, я и дом,
быть так долго друг без друга? — и, торопясь куда-то,
я побежал смотреть... Дом... каждой половицей, каж-
дым окном, каждой ступенькой лестницы, каждым зву-
ком пробуждал во мне тьмы образов, чувств, собы-
тий...» С тем же волнением возвращается домой с вой-
ны Николай Ростов.
В поэтическом образе дома, который, как некое жи-
вое существо, помнит и ждет Иртеньева, слиты пред-
ставления о патриархальном укладе бытия, уже ото-
шедшем в прошлое вместе с «счастливой, счастливой,
невозвратимой порой детства», вместе с Натальей Са-
вишной и татап, и все надежды героя, все его мечты
о душевной гармонии и полезной, доброй жизни. Дом,
усадьба, земля Петровского и Хабаровки олицетворя-
ют в глазах Иртеньева родину, и трудно не видеть,
как много в этом олицетворении характерно толстов-
ского, личного. В очерке «Лето в деревне» (1858) Тол-
стой писал: «Без своей Ясной Поляны я трудно могу
себе представить Россию и мое отношение к ней. Без
Ясной Поляны я, может быть, яснее увижу общие за-
коны, необходимые для моего отечества, но я не буду
до пристрастия любить его. Хорошо ли, дурно ли, но
я не знаю другого чувства родины» (т. 5, с. 262).
В знаменитой статье о «Детстве», «Отрочестве» и
«Военных рассказах», напечатанной в «Современнике»
в 1856 году, но и поныне остающейся блистательным,
непревзойденным образцом литературно-критического
анализа, Н. Г. Чернышевский заметил, что без «чисто-
ты нравственного чувства» повести об Иртеньеве нель-
зя было не только написать, но даже задумать. У Тол-
стого, по словам критика, «нравственное чувство не
восстановлено только рефлексиею и опытом жизни, оно
никогда не колебалось, сохранилось во всей юношес-
кой непосредственности и свежести». И эта «непосред-
21
ственная, как бы сохранившаяся во всей непорочности
от чистой поры юношества свежесть нравственного
чувства придает поэзии особенную — трогательную и
грациозную — очаровательность»1.
В первых же повестях Толстого это «веяние нрав-
ственной чистоты» не только очаровывает, но и дает
надежные ориентиры в оценках созданных художест-
венным воображением образов и картин.
Николенька Иртеньев, со всеми его достоинствами
и недостатками, стал главной фигурой повествования,
потому что в нем живет способность нравственного
суда над собой и окружающим миром. Способность
сердечная, душевная, предельно искренняя; и она при-
тягательнее, заразительнее, чем, скажем, холодноватая
и рациональная нравственная расчетливость его дру-
га, Дмитрия Нехлюдова.
Непосредственное нравственное чувство влечет ге-
роя Толстого к простым людям — таким, как Наталья
Савишна.
Немало писалось о том, что в образе Натальи Са-
вишны уже видны «кричащие противоречия» творчест-
ва Толстого: критика крепостнической России как стра-
ны «безнаказанного беззакония» («история любви»
Натальи Савишны в первопечатном тексте не была
пропущена цензурой) и, с другой стороны, идеализа-
ция характера, воспитанного крепостничеством, барст-
вом и рабством. Это противоречие, конечно, есть и
предвещает образы «покорных» солдат, мужиков «на-
родных рассказов» 80-х годов, Платона Каратаева в
«Войне и мире» и Акима во «Власти тьмы».
Но гораздо существеннее другое: в облике Натальи
Савишны воплотились важнейшие черты русского на-
ционального характера и человечность вообще. Она
испытывает подлинное горе у гроба рано умершей
матери Иртеньева.
Наталья Савишна, раз и навсегда выбросившая
«дурь из головы» (т. е. свою любовь к буфетчику Фо-
ке) и заботившаяся лишь о барском добре, пугавшаяся
«порчи и расхищения» (однажды она обидно наказала
Николеньку за испорченную скатерть), не только ни-
когда не говорила, но и не думала о себе: «Вся жизнь
ее была любовь и самоотвержение». Кажется, что она
‘Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч.: В 15 т. —М.:
Гослитиздат, 1947. — Т. 3. — С. 427—428.
22
не должна была сколько-нибудь серьезно повлиять на
склад ума и чувств героя, чей характер во всех отно-
шениях не сходен с ее характером. Между тем ее влия-
ние и нравственный пример оказываются для него важ-
ными, несравненно более важными, чем все другие доб-
рые примеры, которым он желал бы следовать и подра-
жать.
Отношение к Наталье Савишне даже не объясняет-
ся: здесь Иртеньев не рассуждает, а только любит и
верит — как сам Толстой. Он в «Детстве» прощается
с ней как с матерью: «Мне приходит мысль: неужели
провидение для того только соединило меня с этими
двумя существами, чтобы вечно заставить сожалеть о
них?..»
В итоге образ Натальи Савишны воспринимается
как положительный и по-своему героический образ; в
нем воплощены действительно прекрасные черты рус-
ской женщины: большое и верное сердце, жертвенность
и любовь, сохраненные в глубинах души наперекор
всем жестокостям и страданиям жизни.
В первой книге тема народа раскрыта не так ши-
роко, как в романах и повестях, написанных Толстым
в зрелые и поздние годы. Но не вполне справедливо
было бы полагать, что в «Детстве», «Отрочестве» и
«Юности» она лишь намечена как некий фон, оттеняю-
щий образ героя — одного из тех, кто «через нянь, ку-
черов, охотников полюбил народ». В лирических вос-
поминаниях о Наталье Савишне, чей образ нужно
считать первым в ряду классических народных обра-
зов Льва Толстого, заключена, в частности, и эта мысль.
Но в общем художественном замысле книги важна не
только Наталья Савишна, а все «лица народные» — и
те, кому в повествовании о жизни Иртеньева посвя-
щены целые главы (юродивый Гриша), и те, кому от-
ведено лишь несколько строк. Все вместе они создают
представление о мире, который постепенно открывает-
ся герою как реально-исторический, как родина.
В описаниях природы, в сценах охоты, в картинах
деревенского быта открывал Толстой своему герою ту
же «неведанную» для него страну — родину.
В «Детстве»: «Необозримое, блестяще-желтое поле
замыкалось только с одной стороны высоким, синею-
щим лесом, который тогда казался мне самым отда-
ленным, таинственным местом, за которым или конча-
ется свет, или начинаются необитаемые страны»,
23
На опушку леса, «приложив одно ухо и приподняв
другое», выпрыгнул заяц, и Николенька, по неопытнос-
ти своей нарушая все охотничьи законы, закричал не-
истовым' голосом и бросился бежать ему вдогонку: «Мне
было бы легче, ежели бы он (доезжачий Турка) не
укорял, а, как зайца, повесил на седло».
В «Отрочестве»: широкая лента дороги, длинный
обоз огромных возов, незнакомая деревня и множество
новых лиц, которые «не знают, кто мы такие и откуда
и куда едем», гроза, озимое поле и роща после грозы —
как широко и поэтически крупно написаны эти стра-
ницы...
Пейзажи в повествовании Толстого далеко не без-
личны, они драматизируются и одушевляются. Этот
прием, широко разработанный писателями конца
XIX века, особенно совершенный у Чехова, обычен у
раннего Толстого. В сцене душевного смятения героя,
например, когда старые березы, кусты и травы «би-
лись на одном месте и, казалось, хотели оторваться
от корней», или в сцене покаяния перед ликом приро-
ды: «...я был один, и все мне казалось, что таинствен-
но-величавая природа... и я, ничтожный червяк, уже ос-
кверненный всеми мелкими, бедными людскими страс-
тями, но со всей необъятной могучей силой воображе-
ния и любви — мне все казалось в эти минуты, что как
будто природа, и луна, и я, мы были одно и то же».
Эти характерно толстовские пейзажные эскизы
предвещают картины «Войны и мира».
Социальный план народной темы воплощался в дру-
гом замысле — «Романе русского помещика», начатом
в 1852 году и непосредственно связанном с повество-
ванием об «эпохах развития». Этот роман завершен
не был; в 1856 году из него была отдана в печать лишь
небольшая часть — замечательная повесть «Утро поме-
щика». Суровая правдивость деревенских сцен, изобра-
женных здесь, возродится в романе «Воскресение», где
молодой помещик, тоже Дмитрий Нехлюдов, будет
стремиться улучшить жизнь своих крестьян и встретит
то же противодействие, даже гнев.
В пору работы над первой книгой, когда формиро-
вались эстетические взгляды, поэтика, стиль Толстого,
определялось и его отношение к различным направле-
ниям, школам русской и европейской литературы. В
круг его чтения вошли французские (Ламартин, Рус-
со), немецкие (Гёте), английские (Стерн, Диккенс) и,
24
конечно, русские писатели. Читатель внимательный и
пристрастный, особенно внимательный потому, что, чи-
тая, он учился писать, Толстой рано и без колебаний
принял традицию русской реалистической прозы, со
всем пылом молодости отстаивая ее в споре с чуждой
ему творческой манерой романтизма.
Обещая читателю в конце продолжить повествова-
ние об Иртеньеве, Толстой едва ли представлял себе,
что не только первая, но ни одна из его книг не полу-
чит традиционной концовки. По-видимому, лишь в пору
«Войны и мира» он понял, что открытый финал — это
литературный закон, впервые освоенный Пушкиным и
затем утвержденный его преемниками. «Мы, русские,
вообще не умеем писать романов в том смысле, в ко-
тором понимают этот род сочинений в Европе» (т. 13,
с. 54).
ВОЕННЫЕ РАССКАЗЫ
В статье «Несколько слов по поводу книги „Война
и мир”», напечатанной в 1868 году, в пору завершения
романа, Толстой пояснял свое изображение войны
ссылкой на собственный военный опыт. В кавказских
и севастопольских рассказах действительно найдено
многое, что потом расширится, разовьется на громад-
ном эпическом полотне. Без личных военных впечат-
лений и познаний «Война и мир» не могла быть созда-
на— во всяком случае, такою, какою мы знаем ее те-
перь.
На Кавказ, где велась затяжная война, русские лю-
ди попадали по-разному. Туда были высланы некоторые
из декабристов, затем петрашевцы (в Пятигорске Тол-
стой познакомился с одним из них — Н. С. Кашкиным).
Здесь несли нелегкий труд войны русские, украинские,
белорусские крестьяне. Сюда стремились в надежде
отличиться, получить награду, чин и деньги неудачни-
ки и честолюбцы. Здесь же в составе армии находи-
лись кадровые военные, спокойно и мужественно ис-
полнявшие свой долг.
Весной 1851 года Толстой уехал на Кавказ вместе
с любимым старшим братом Николаем, служившим
там армейским офицером. Подобно герою повести «Ка-
заки» (начатой в 1853 году на Кавказе), он мечтал
найти новую, более осмысленную и полезную жизнь.
Толстой участвовал в походах сначала доброволь-
цем, потом фейерверкером, т. е. младшим артиллерий-
25
ским офицером, почти солдатом. Для графа, которо-
му главноначальствующий армии князь Барятинский
приходился родственником, такое положение казалось
временами унизительным. Но для мужественного че-
ловека и молодого писателя оно стало школой пости-
жения подлинного облика войны и психологии людей
на войне.
Между тем главные исторические события развора-
чивались в другом месте: начиналась русско-турецкая
война. Шестого октября 1853 года Толстой подал ко-
мандующему войсками, находившимися в Молдавии и
Валахии, докладную записку о переводе в действую-
щую армию.
В ноябре 1854 года, после непродолжительной служ-
бы в Дунайской армии, он получил назначение, кото-
рого так добивался, — в осажденный Севастополь.
Еще находясь в Одессе, Толстой записывает в днев-
нике 2 ноября: «Велика моральная сила русского на-
рода. Много политических истин выйдет наружу и
разовьется в нынешние трудные для России минуты.
Чувство пылкой любви к отечеству, восставшее и вы-
лившееся из несчастий России, оставит надолго следы
в ней» (т. 47, с. 27).
В Севастополе он в полной мере познал, что такое
смертельная опасность и воинская доблесть, как пе-
реживается страх быть убитым и в чем заключается
храбрость, побеждающая и уничтожающая этот страх.
Он увидел, что облик войны бесчеловечен, что он про-
является «в крови, в страданиях, в смерти», но также
и то, что в сражениях испытываются нравственные ка-
чества борющихся сторон и проступают главные черты
национального характера.
На Кавказе и в Севастополе Толстой лучше узнал
и еще больше полюбил простых русских людей — сол-
дат, офицеров. Он почувствовал себя частицей огром-
ного целого — народа, войска, защищающего свою зем-
лю. В одном из черновиков романа «Война и мир» он
писал об этом ощущении причастности к общему дей-
ствию, воинскому подвигу: «Это чувство гордости, ра-
дости ожидания и вместе ничтожества, сознания гру-
бой силы — и высшей власти».
В ранних военных рассказах — «Набег», «Рубка
леса», «Разжалованный», — открывая, по словам
Н. А. Некрасова, неведомую до того русской литера-
туре область и давая живые очерки солдатских и офи-
26
церских типов, Толстой исследует отличительные чер-
ты национального характера.
Капитан Хлопов, от лица которого ведется рассказ
в «Набеге», симпатичен волонтеру: «У него была одна
из тех простых, спокойных русских физиономий, кото-
рым приятно и легко смотреть прямо в глаза».
Явный предшественник Тушина из «Войны и ми-
ра», капитан Хлопов достоверно знает, что такое храб-
рость на войне: «Храбрый тот, который ведет себя как
следует». Ему не нужно казаться храбрым, потому что
он живет по главному правилу войны: бояться того,
чего следует бояться, а не того, чего не нужно боять-
ся. Во всей фигуре капитана «столько истины и просто-
ты», хотя и «очень мало воинственного», что рассказ-
чик думает про него: «Вот кто истинно храбр». И даль-
ше рассуждает, обобщая увиденное:
«Француз, который при Ватерлоо сказал: „Гвардия
умирает, но не сдается”, и другие, в особенности фран-
цузские, герои, которые говорили достопамятные из-
речения, были храбры и действительно говорили досто-
памятные изречения; но между их храбростью и храб-
ростью капитана есть та разница, что если бы великое
слово, в каком бы то ни было случае, даже шевели-
лось в душе моего героя, я уверен, он не сказал бы
его: во-первых, потому, что, сказав великое слово, он
боялся бы этим самым испортить великое дело, а во-
вторых, потому, что когда человек чувствует в себе
силы сделать великое дело, какое бы то ни было слово
не нужно. Это, по моему мнению, особенная и высокая
черта русской храбрости».
В «Рубке леса» об этом «духе русского солдата»
говорится: «В русском, настоящем русском солдате ни-
когда не заметите хвастовства, ухарства, желания оту-
маниться, разгорячиться во время опасности: напротив,
скромность, простота и способность видеть в опаснос-
ти совсем другое, чем опасность, составляют отличи-
тельные черты его характера».
Первые уроки войны для Толстого тысячекратно
подтвердились потом в Севастополе.
На Кавказе и здесь, в Севастополе, он близко узнал
главные качества русского солдата и навсегда полюбил
его. В 1854 году для задуманного журнала «Солдат-
ский вестник» он начал писать рассказ «Как умирают
русские солдаты», или «Тревога». Журнал не был раз-
27
решен петербургскими властями, рассказ так и остал-
ся неоконченным и появился в печати лишь в 1928 году.
Это даже не рассказ, а документальный очерк, на-
писанный от первого лица. В нем точно указано время
и место действия: «В 1853 году я несколько дней про-
вел в крепости Чахгири, одном из самых живописных
и беспокойных мест Кавказа».
В стычке с чеченцами смертельно ранен Бондарчук,
«рябой солдат с загорелым лицом, белым затылком и
серьгой в ухе». Догоняя выступившую роту, Бондарчук
споткнулся и упал. Все засмеялись, а солдат-балагур
напомнил дурную примету: «Смотри, Антоныч! не к
добру падать». Отвечая балагуру, Бондарчук произно-
сит одну-единственную и маловразумительную фразу:
«Кабы ты был не дурак, а то ты самый дурак, что ни
па есть глуп, вот что».
За него говорит автор. Сначала спокойно: «Раненый
тоже попросил воды. Носилки остановились. Из-за кра-
ев носилок виднелись только поднятые колена и блед-
ный лоб из-под старенькой шапки... Он, казалось, по-
худел и постарел несколькими годами и в выражении
его глаз и склада губ было что-то новое, особенное.
Мысль о близости смерти уже успела проложить на
этом простом лице свои прекрасные, спокойно-величе-
ственные черты».
На вопросы, как он себя чувствует, и увещевания,
что «бог даст, поправится», Бондарчук отвечает корот-
ко: «Плохо, ваше благородие», «Всё одно когда-нибудь
умирать» и, наконец: «Ваше благородие, я стремена
купил, они у меня под наром лежат — ваших денег
ничего не осталось». Перед самой смертью он ничего
не говорил, «только дыхал тяжко».
Автор заканчивает очерк уверенным утверждением:
«Велики судьбы славянского народа! Недаром да-
на ему эта спокойная сила души, эта великая просто-
та и бессознательность силы!..»
Не приходится сомневаться, что увиденное писате-
лем на Кавказе и в Севастополе запомнилось на всю
жизнь, стало источником и материалом для «Войны
и мира», для таких шедевров, как повесть «Хаджи-Му-
рат» (солдаты в секрете, смерть Авдеева).
Спустя много лет после Крымской войны, оказав-
шись в Севастополе, Толстой с волнением вспоминал
героическую оборону города, осматривал четвертый бас-
28
тион, где провел в составе артиллерийской бригады
несколько месяцев и чуть не был убит.
Свои военные рассказы на Кавказе и потом в Се-
вастополе он писал по горячим следам событий — о
только что виденном, слышанном, случившемся. Но
военная хроника обернулась художественным открыти-
ем подлинной правды о войне.
В каждом из рассказов — своя тональность. «Се-
вастополь в декабре» патетически публицистичен; «Се-
вастополь в мае» — остро критичен; «Севастополь в
августе 1855 года» — правдиво героичен. Их нужно
читать вместе, как единый цикл.
Главное, что увидел и узнал Толстой на Кавказе
и особенно в Севастополе, — психологию разных типов
солдат, разные — и низменные, и возвышенные — чув-
ства, которые руководили поведением офицеров. Прав-
да, которую именно о войне рассказать так трудно,
провозглашена героем повествования во втором Севас-
топольском рассказе и, в горячей полемике с ложью
«исторических» описаний, прокладывает широкую до-
рогу на страницах великой эпопеи об Отечественной
войне 1812 года.
В этой правде много, принципиально много значит
раскрытие психологии, душевных переживаний. Имен-
но в военных рассказах толстовская «диалектика ду-
ши», его микроскоп психологического анализа включа-
ет в область своего исследования простых людей, как
будто совсем не склонных к углубленной работе.
Н. Г. Чернышевский, разбирая вместе с «Детством» и
«Отрочеством» «Военные рассказы» (в 1856 году вы-
шла отдельная книжка Толстого под таким названием),
высочайшие образцы «диалектики души» увидел, на-
пример, в предсмертном внутреннем монологе офицера
Праскухина («Севастополь в мае»). С не меньшей ху-
дожественной силой переданы душевные переживания
двух братьев Козельцовых, в особенности младшего,
Володи, в заключительном рассказе севастопольского
цикла.
Точно заметил Толстой детали военного быта, мно-
гие из которых пришлись не по вкусу тогдашней петер-
бургской цензуре (и восстанавливались позднее совет-
скими текстологами по авторским рукописям и коррек-
турам). У боевого пехотного офицера на сапогах «стоп-
танные в разные стороны каблуки», старая шинель
странного лиловатого цвета, в блиндаже грязная пос-
29
тель с ситцевым одеялом, а из узелка с «провизией»,
когда он отправляется на бастион, торчит «конец мыль-
ного сыра и горлышко портерной бутылки с водкой».
У армейского офицера не может быть чистых перчаток
и новенькой шинели — в отличие от интендантских каз-
нокрадов и штабных щеголей (такое разделение офи-
церства останется и в «Войне и мире»).
Вслед за кавказскими рассказами писатель продол-
жает исследовать поведение человека на войне, на
этот раз в тяжелейших условиях неудачных сражений.
Он склоняется «перед этим молчаливым, бессознатель-
ным величием и твердостью духа, этой стыдливостью
перед собственным достоинством». В лицах, осанке,
движениях солдат и матросов, защищающих Севасто-
поль, он видит «главные черты, составляющие силу
русского». Он преклоняется перед стойкостью простых
людей и показывает несостоятельность «героев» — точ-
нее, тех, кто хочет казаться героем.
Люди на войне входят в повествование со своими
разными характерами, обликом, привычками, манера-
ми, речью. С большим художественным тактом и чув-
ством меры передана «неправильная» разговорная речь
солдат. Известно, как знал и любил Толстой — и в мо-
лодые и в поздние годы — народный язык.
В литературе о Толстом можно прочесть утвержде-
ние, что новаторство военных рассказов и романа «Вой-
на и мир» заключается в дегероизации войны и ее уча-
стников. Это неверно. Толстой развенчивает лишь лож-
ную, показную «героику», но подлинным, скромным
героизмом неизменно восхищается и прославляет его.
Его правда о войне по-своему героична.
Оборона Севастополя и победа над Наполеоном в
1812 году для Толстого — события разного историчес-
кого масштаба, но равные по нравственному итогу —
«сознанию непокоримости» такого народа. Непокори-
мости, несмотря на разный исход: Севастополь после
почти годовой героической защиты был сдан, а война
с Наполеоном закончилась изгнанием его из России и
в сравнительно короткий срок завершилась в Париже.
Существует мнение, что общенациональный подъем,
воспетый в романе-эпопее, противостоит критическому
пафосу севастопольского цикла: почти легендарная ис-
тория 1812 года представляла будто бы гармоничес-
кую картину единения нации, а современность, Крым-
ская война — картину разъединения, борьбы самолю-
30
бий, честолюбивых помыслов. Это не совсем так. Идил-
лическая картина единства, равенства всех сословий,
от царя до последнего солдата, перед лицом иноземно-
го нашествия существовала лишь в официальной ис-
торической литературе. Толстой на страницах своего
романа часто и резко спорит с ней. И в 1812 году, под
Бородином, были люди, мечтавшие, как несколько де-
сятилетий спустя в Севастополе, о крестах и наградах;
были и такие, что были заняты лишь разговорами о
патриотических чувствах, к примеру фрейлина Анна
Шерер или светская дама Жюли Карагина; было соб-
рание купцов и дворян в Слободском дворце, ирони-
чески изображенное в заключительных главах первой
части третьего тома «Войны и мира». Художественный
закон, провозглашенный Толстым в рассказе «Севас-
тополь в мае», слова о правде — «главном герое», ко-
торого автор любит всеми силами души, которого «ста-
рался воспроизвести во всей красоте его и который
всегда был, есть и будет прекрасен», действительны в
применении к роману-эпопее в той же мере, как и к
«Севастопольским рассказам».
Как-то на уроке в Яснополянской школе Толстой
рассказывал своим ученикам сразу и про Крымскую
войну и про 12-й год. В статье «Яснополянская школа
за ноябрь и декабрь месяцы» можно прочесть эти уди-
вительные страницы и убедиться, что здесь — краткий
конспект будущих описаний «Войны и мира». Патрио-
тическое чувство, одушевляющее учителя и учеников,
едино: «Попался бы нам Шевардинский редут или Ма-
лахов курган, мы бы его отбили». Шевардинский ре-
дут— это канун Бородинской битвы, Малахов курган —
из героической обороны Севастополя. Истина народно-
го самосознания воплотилась исторически верно и со-*
вершенно точно в этом рассказе и в этом отклике: «Как
пришел Наполеон в Москву и ждал ключей и покло-
нов, — все загрохотало от сознания непокоримости».
Заключительные страницы рассказа «Севастополь в
августе 1855 года», повествующего о поражении, про-
никнуты тем же чувством и той же убежденностью его
защитников:
« — Погоди, еще расчет будет с тобой настоящий,
дай срок, — заключил он, обращаясь к французам.
— Известно, будет! — сказал другой с убеждени-
ем...
Почти каждый солдат, взглянув с северной стороны
31
на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью
в сердце вздыхал и грозился врагам».
Во всех военных рассказах рядом с анализом по-
ведения разных людей, разных характеров и типов на-
чинается отрицание войны, как ненормального, проти-
воестественного состояния, противного человеческой
природе и всей красоте окружающего мира. Картины
природы, подробно и точно нарисованные в «Набеге»,—
от первых лучей солнца до тишины прекрасного ве-
чера; цветы, которые рвет мальчик в «роковой доли-
не», а затем в ужасе бежит «от страшного, безголового
трупа»; смешные дружественные разговоры русских и
французских солдат во время перемирия (в том же
рассказе «Севастополь в мае»)—все это отрицает
ужас, жестокость войны и утверждает «радость, любовь,
счастье» мира, предвещая главный смысл романа «Вой-
на и мир».
«ДВА ГУСАРА» И «ДЕКАБРИСТЫ»
В одном из черновых набросков предисловия к
«Войне и миру» Толстой писал, что повесть о декаб-
ристе была задумана в 1856 году. В это же время со-
здана, энергично и быстро, другая повесть, также свя-
занная с раздумьями Толстого об историческом про-
шлом и настоящем, — «Два гусара».
Два гусара — отец и сын Турбины. Сопоставляются
два поколения. Одно — участники Отечественной вой-
ны (у Турбина-старшего есть «медаль 12-го года»),
другое — современники, люди 50-х годов, усвоившие
новые, «практические» взгляды на жизнь. Это слово —
практический — настойчиво повторяется в повести. Тур-
бин-младший как будто гордится тем, что он практи-
ческий человек, считает свое поведение образцом для
других.
Но что это за практичность? Автор от себя говорит
об этом так — спокойно и просто: «Любовь к приличию
и удобствам жизни, практический взгляд на людей и
обстоятельства, благоразумие и предусмотрительность
были его отличительными качествами». Потом сам Тур-
бин-младший повторяет: «Надо смотреть практически
на жизнь»; «Вот что значит практический человек!»
На деле эта «практичность» оборачивается низо-
стью — стремлением поживиться за чужой счет, обы-
грать в карты неумелую старушку, пошлостью и тру-
32
состью в любовных делах. «Граф Турбин! Вы подлец!»—
справедливо бросает ему в лицо приятель.
Над такой практичностью 30 лет спустя будет сме-
яться А. П. Чехов, когда в юмореске «В наш прак-
тический век, когда...» изобразит сценку: прощаясь с
возлюбленной на неделю, жених плачет, говорит вы-
сокопарные фразы, но, прося уезжающую девушку от-
дать другу 25-рублевый долг, просит с нее «расписоч-
ку».
И Толстой и Чехов — против такого «уменья жить».
Турбин-отец, каким он изображен в повести «Два
гусара», — человек не слишком высокой нравственнос-
ти. Его удаль и бесшабашность граничат временами
с пороком. И все-таки он симпатичнее своего рассуди-
тельного сына, потому что великодушен, умеет выру-
чить друга, пылко влюбиться.
Есть в повести и нечто другое: прекрасные описа-
ния провинциальной и деревенской жизни, ночных меч-
таний девушки, дивные пейзажи — словом, все то, что
делает художественное произведение подлинно худо-
жественным. В этих описаниях — предвестие «несрав-
ненных картин русской жизни» великого романа.
Главная идея «Двух гусаров» — осуждение буржу-
азного практицизма. Тот же практицизм, в еще более
жесткой форме, увидел Толстой вскоре, посетив в
1857 году Западную Европу.
Седьмого июля 1857 года в курортном, городке Лю-
церне, где Толстой остановился, произошло событие,
для всех других привычное, но его возмутившее глубо-
ко и сильно. Это событие он считал бы нужным запи-
сать «огненными неизгладимыми буквами» в анналах
истории: бедняк играл на гитаре и пел прелестные пес-
ни, а богатые обитатели отеля Швейцергоф, преиму-
щественно англичане, слушали его, и с удовольстви-
ем, но не дали ни сантима, хотя он несколько раз про-
тягивал свою фуражку. Сам певец не видит в этом ни-
чего странного, привык к такому обращению и смущен
вниманием, какое оказывает ему герой рассказа, Дмит-
рий Нехлюдов. Толстой вместе с Нехлюдовым негодует
за него и страстно отрицает такой порядок вещей. Пе-
вец робко говорит лишь о том, что хотел бы вместо
законов республики, преследующей «бродяг», видеть
«натуральные законы». Нехлюдов громко кричит: «Пар-
шивая ваша республика!.. Вот оно, равенство!» И вспо-
минает Севастополь: «Если бы в эту минуту я был в
3 Заказ 2265
33
Севастополе, я бы с наслаждением бросился колоть и
рубить в английскую траншею».
Правда, в конце рассказа негодование стихает и
противоречия как бы снимаются обращением к «непо-
грешимому руководителю, всемирному духу», отвлечен-
ной ссылкой на «гармоническую потребность вечного и
бесконечного».
Точно так же, вернувшись в Россию и увидев ее
беззакония, Толстой искал спасения в «мире мораль-
ном, мире искусств, поэзии и привязанностей» (т. 60,
с. 222).
Прошло, однако, всего несколько месяцев, и в ок-
тябрьском письме 1857 года Толстой выразил убежде-
ние, которому остался верен всю жизнь: счастье — лишь
в честной тревоге, борьбе и труде. Честная тревога —
основа любви к другим; она противостоит тревоге бес-
честной, любви к себе, составляющей несчастье чело-
века. «Чтоб жить честно, — пишет Толстой, — надо
рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бро-
сать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бо-
роться и лишаться. А спокойствие — душевная под-
лость» (т. 60, с. 231).
На склоне жизни, в 1910 году, прочитав эти стро-
ки, Толстой заметил в дневнике, что и теперь не ска-
зал бы ничего другого...
На первой странице повести «Два гусара» Толстой
в длинном и прекрасном периоде характеризует ста-
рые «времена Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиных».
И отдает предпочтение этим временам.
Задуманная в 1856 и начатая в 1860 году повесть
«Декабристы» также открывается пространным автор-
ским вступлением, где с ядовитой иронией изображен
«век нынешний». По замыслу Толстого, его наблюда-
телем и судьей должен был стать возвратившийся из
ссылки декабрист, Петр Лабазов. Так с эпилога входи-
ла в творческое сознание Толстого тема Отечественной
войны 1812 года и движения декабристов, которых в
течение своей долгой жизни он считал «лучшими рус-
скими людьми» (как сказано в рукописях повести «Хад-
жи-Мурат», создававшейся в 1896—1904 годах),
Петр Иванович Лабазов характеризуется здесь в
выражениях, предваряющих образ Пьера Безухова в
романе. Он смеется «таким добродушным смехом, что
все бывшие в комнате, от жены до девушки и мужика,
рассмеялись»; имеет слабость «в каждом человеке ви-
34
деть ближнего», в прошлом — масон; привык всем без
исключения, кроме членов семьи, говорить «Вы»; за
чаем в одной комнате — все вместе, в том числе и де-
ти, и слуги.
«Тебе все еще 16 лет, Пьер. Сережа моложе чувст-
вами, но душой ты моложе его. Что он сделает, я могу
предвидеть, но ты еще можешь удивить меня», — гово-
рит ему жена.
В романе «Война и мир» мы расстаемся с Наташей,
счастливой детьми, ревнующей мужа и т. п. По напи-
санным главам «Декабристов» можно судить о том, ка-
кою рисовалась она создателю в старости:
«Наталья Николаевна, убравшись, оправила свои,
несмотря на дорогу, чистые воротнички, причесалась и
села против стола. Ее прекрасные черные глаза устре-
мились куда-то далеко, она смотрела и отдыхала. Она,
казалось, отдыхала не от одного раскладыванья, не
от одной дороги, не от одних тяжелых годов — она
отдыхала, казалось, от целой жизни, и та даль, в ко-
торую она смотрела, на которой представлялись ей
живые лица, и был тот отдых, которого она желала.
Был ли это подвиг любви, та ли любовь, которую она
пережила к детям, когда они были малы, была ли это
тяжелая потеря, или это была особенность ее харак-
тера,— только всякий, взглянув на эту женщину, дол-
жен был понять, что от нее ждать нечего, что она уже
давно когда-то положила всю себя в жизнь и что ни-
чего от нее не осталось. Осталось достойное уважения
что-то прекрасное и грустное, как воспоминание, как
лунный свет».
Дальше еще сказано: «Всякое ее движение было
величавость, грация, милость для всех тех, которые мог-
ли пользоваться ее видом...» И приводится немецкая
цитата из любимого поэта — Ф. Шиллера, из его сти-
хотворения «Доблесть женщин»: «Они лелеют и впле-
тают небесные розы в земную жизнь».
Про Петра Ивановича и Наталью Николаевну го-
ворится: «И он и она — это редкие люди были... В Си-
бири везде, где они работали в рудниках или как это
называется, так эти колодники, которые с ними были,
исправлялись от них».
Нравственная высота вернувшихся из Сибири проти-
востоит малости и незначительности тех дворян, что все
эти 30 лет вели праздную жизнь, играли в карты и обе-
дали, а в начале нового царствования, виновные в по'
3*
35
ражении России в Крымской войне, занимались охра-
ной своего сословия от реформ.
От «Декабристов» — прямой переход к работе над
«Войной и миром», начатой два года спустя.
ПОВЕСТЬ О ГРЕБЕНСКИХ КАЗАКАХ
На Кавказе Толстой узнал, как может устроиться
крестьянская жизнь без крепостной зависимости от по-
мещика. Он был потрясен красотой природы, необыч-
ностью людей, их образом жизни, бытом, привычками,
песнями. С волнением слушал и записывал казачьи и
чеченские песни, смотрел на нелегкий, но веселый, мир-
ный труд казаков и на праздничные хороводы. Это бы-
ло не похоже на виденное в крепостной русской дерев-
не, увлекало и вдохновляло.
Во времена Толстого гребенские казаки жили по ле-
вому берегу Терека, на узкой полосе лесистой плодо-
родной земли.
Их предки пришли на Северный Кавказ к «Гребню»
(Кавказскому хребту) с Дона в конце XVI века и рас-
положились на правобережье Терека. При Петре I,
когда по Тереку создавалась оборонительная линия от
нападений соседей-горцев, они были переселены на дру-
гую сторону реки. Здесь стояли их станицы, кордоны и
крепости.
В середине XIX века гребенских казаков было не-
многим более 10 тысяч. В одной из глав повести Тол-
стой рассказывает историю этого «маленького народца»,
ссылаясь на устное предание, которое каким-то причуд-
ливым образом связало переселение казаков с Гребня с
именем Ивана Грозного. Это предание Толстой слышал,
когда сам жил в станице Старогладковской и дружил со
старым охотником Епифаном Сехиным, изображенным
в «Казаках» под именем дяди Брошки.
В 1852 году, сразу после напечатания в «Современ-
нике» повести «Детство», Толстой решил писать кав-
казские очерки, куда вошли бы и «удивительные» рас-
сказы Епишки об охоте, о старом житье казаков, о сво-
их похождениях в горах. Замысел не был осуществлен,
может быть потому, что обстоятельный и очень интерес-
ный очерк «Охота на Кавказе» (где Епишка фигуриру-
ет под собственным именем) написал и в начале 1857го-
да напечатал старший брат, Николай Николаевич Тол-
стой. Над «Казаками» Толстой трудился, с перерывами,
36
10 лет — с 1853 по 1863 год. Опубликованная в «Рус-
ском вестнике» повесть непосредственно предшествует
«Войне и миру». Вместе с другими рассказами и повес-
тями 50-х годов «Казаки» готовили великую книгу в
чрезвычайно важном направлении — эпической обрисов-
ки народных типов, характера целого народа. Впервые
пробуя силы в эпическом жанре, Толстой «Казаками»
сказал свое новое слово и заложил фундамент того зда-
ния, которое поразило затем весь мир монументаль-
ностью и красотой в «Войне и мире».
В процессе работы долгое время сохранялся замы-
сел романа, с остро драматическим развитием сюжета.
Он назывался «Беглец» или «Беглый казак». Как мож-
но судить по многочисленным планам и написанным
отрывкам, события в романе развивались так: в ста-
нице происходит столкновение офицера с молодым ка-
заком, мужем Марьяны; казак, ранив офицера, вы-
нужден бежать в горы; про него ходят разные слухи,
знают, что он вместе с горцами грабит станицы; стоско-
вавшись по родному дому, казак возвращается, его хва-
тают и потом казнят. Судьба офицера в замыслах и на-
бросках рисовалась по-разному: он продолжает жить в
станице, недовольный собой и своей любовью; покидает
станицу, ищет «спасения в храбрости», в романе с Во-
ронцовой; погибает, убитый Марьяной.
Как далек этот увлекательный любовный сюжет от
простого и глубокого конфликта «Казаков»!
Договариваясь в 1862 году с издателем М. Н. Кат-
ковым о печатании романа в журнале «Русский вест-
ник», Толстой думал, что даст ему сначала часть, а
потом переделает и допишет остальное. Но когда в ян-
варском номере журнала за 1863 год появились «Каза-
ки» в том виде, в каком мы читаем их и теперь, оказа-
лось, что произведение не только закончено, но законче-
но наилучшим и единственно возможным образом.
Точно так же после «Казаков», уже работая над
«Войной и миром», Толстой отказывался от романиче-
ских усложнений сюжета в пользу простоты естествен-
ного хода событий.
Вместо воображаемых романтических картин в духе
Бестужева-Марлинского, «Амалат-беков, черкешенок,
гор, обрывов, страшных потоков и опасностей», рисую-
щихся Оленину, когда он едет на Кавказ, он увидел на-
стоящую жизнь, подлинных людей и природу во всей
ее первозданной естественности. И эти действительные
37
образы были не менее, а только иначе поэтичны. Вос-
произвести поэзию реальности для Толстого — важней-
шая художественная задача.
Не удивительно, что он, вообще не писавший стихов,
начал рассказ о казачьей станице со стихотворения
(«Эй, Марьяна, брось работу!»), потом пробовал писать
свою казачью поэму ритмической прозой, а в оконча-
тельный текст повести ввел много песен. Стихотворе-
нием й прозе звучит рассказ о том, как ранним утром
Оленин вдруг увидел горы. Повтор «а горы...» задает
высокий поэтический тон всему дальнейшему повест-
вованию.
И рядом с этим — подчеркнуто деловые, с цифрами,
почти этнографические описания терских станиц, стро-
го реалистический рассказ о жизни и быте гребенского
казачества.
Эпический замысел, «объективная сфера» (по сло-
вам самого Толстого), история и характер целого на-
рода впервые при работе над «Казаками» занимали его
с такою силой.
С волнением и восторгом перечитывал он в это
время древнегреческие эпические поэмы Гомера —
«Илиаду» и «Одиссею». Когда «Казаки» были напеча-
таны, Толстой записал в дневнике: «Эпический род мне
становится один естественен» (т. 48, с. 48).
Впервые в своем творчестве он создал в «Казаках»
не зарисовки народных типов, а цельные, ярко очерчен-
ные, своеобразные характеры людей из народа — вели-
чавой красавицы Марьяны, удальца Лукашки, мудреца
Ерошки.
Работая над кавказской повестью, Толстой несом-
ненно оглядывался назад. О любви к Кавказу он го-
ворил в 1854 году в выражениях, буквально совпадаю-
щих по смыслу со стихами Лермонтова (из вступления
к поэме «Измаил-бей»): «...я начинаю любить Кавказ,
хотя посмертной, но сильной любовью. Действительно,
хорош этот край дикий, в котором так странно и поэти-
чески соединяются две самые противоположные вещи —
война и свобода» (т. 47, с. 10).
В 1854 году его поразили пушкинские «Цыганы», ко-
торых он «не понимал» прежде. В главном конфликте
повести (столкновение «цивилизованного» человека с
простыми людьми, «детьми природы»), в ее названии и
даже в расстановке основных персонажей (Алеко —
Оленин, старый цыган — старик Брошка, Земфи-
38
pa — Марьяна, молодой цыган — Лукашка) Толстой
следовал пушкинской традиции.
На Пушкина и Лермонтова опирался он и в своем
споре с бытописательной, этнографической литературой
о Кавказе, которая расцвела в 40—50-е годы, прошлого
века, и с приключенческими романами типа «Следопы-
та» Ф. Купера, упомянутого в «Казаках».
И все-таки в «Казаках» Толстой прямо полемизи-
рует — не только с откровенным романтизмом кавказ-
ских поэм Лермонтова, но и с пушкинскими «Цыга-
нами». Обдумывая идею кавказской повести, он от-
вергает, как «недостаточные», прежние мысли: что ди-
кое состояние хорошо (у Пушкина: «Мы дики; нет у нас
законов...»); что страсти везде одинаковы (у Пушки-
на: «И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет»);
что «добро — добро во всякой сфере» (у Пушкина: «Мы
не терзаем, не казним... Мы робки и добры душою»).
Толстой воплощает в своем произведении новые идеи,
созвучные его времени.
Тургенев, считавший Оленина лишним лицом в «Ка-
заках», был, конечно, не прав. Идейного конфликта по-
вести не было бы без Оленина. Но тот факт, что в жиз-
ни казачьей станицы Оленин — лишнее лицо, что поэ-
зия и правда этой жизни существуют и выражаются не-
зависимо от него, несомненен. Не только для существо-
вания, но и для самосознания казачий мир не нуждается
в Оленине. Этот мир прекрасен сам по себе и сам для
себя.
Эпически величавое описание истории и быта гребен-
ских казаков развертывается в первых главах повести
вне какой-либо связи с историей жизни Оленина. Впо-
следствии— в столкновении казаков с абреками, в за-
мечательных сценах виноградной резки и станичного
праздника — Оленин выступает как сторонний, хотя и
очень заинтересованный наблюдатель. Из уроков Брош-
ки познает он и жизненную философию и мораль этого
поразительного и такого привлекательного для него
мира.
Свое открытие этого мира Толстой перенес на стра-
ницы «Казаков», рисуя быт и нравы, характер целого
народа, каким он сложился в своеобразных историче-
ских условиях. Важно отметить, что в этой попытке
найти путь к народу совершенно отсутствуют (как и в
«Войне и мире») религиозные идеи, которые станут для
Толстого столь значительными в дальнейшем.
39
В дневнике 1860 года Толстой записал: «Странно бу-
дет, ежели даром пройдет это мое обожание труда»
(т. 48, с. 25). В повести простая, близкая к природе
трудовая жизнь казаков утверждается, как социальный
и нравственный идеал. Труд — необходимая и радост-
ная основа народной жизни, но труд не на помещичьей,
а на своей земле. Так решал Толстой в начале 60-х го-
дов самый злободневный вопрос эпохи.
Позднее, как раз во время работы над «Войной и
миром», он развивал свою мысль о вольной земле и
говорил, что на этой идее может быть основана русская
революция. В статье «Лев Толстой, как зеркало русской
революции» В. И. Ленин утверждает, что в творчестве
Толстого отразилось именно крестьянское «стремление
смести до основания и казенную церковь, и помещиков,
и помещичье правительство, уничтожить все старые
формы и распорядки землевладения, расчистить землю,
создать на место полицейски-классового государства об-
щежитие свободных и равноправных мелких кресть-
ян»1. Никто сильнее Толстого не выразил в своем твор-
честве эту мечту русского мужика, и никто больше Тол-
стого не строил утопических теорий, особенно в послед-
ние годы, о мирных путях ее достижения.
Для Толстого как писателя, для проблематики и поэ-
тики его произведений характерно резкое противопо-
ставление городской, светской — и деревенской, близкой
к природе жизни. Контраст искусственного городского
и естественного деревенского, природного, резко обо-
значенный именно в «Казаках», составляет главное со-
держание повести «Семейное счастие», очень многое
определяет в «Войне и мире» и в «Анне Карениной», а в
романе «Воскресение» это — исходная, ключевая мысль.
В работах о «Казаках» можно встретить разноре-
чивые суждения. Одни литературоведы утверждают, что
в повести показано превосходство казаков над Олени-
ным, другие отдают предпочтение интеллигентному,
ищущему герою. Я. Билинкис, например, писал, что «в
смысле человеческого самосознания ,,простой народ” в
„Казаках”, в сущности, почти так же нем, как приро-
да»2.
Во-первых, никак нельзя признать, что природа у
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. — Т. 17. — С. 211.
2 Билинкис Я. О творчестве Л. Н. Толстого. — Л.: Гослит-
издат, 1959. — С. 188.
40
Толстого, в особенности в «Казаках», нема. Бесконечно
много сказали Оленину увиденные им ранним утром го-
ры, а потом, во время охоты, лес. Простой же народ на-
шел в образе Брошки красноречивейшего оратора, глу-
бокого философа и подлинного поэта. Я. Билинкис ссы-
лается на символичность образа немой, сестры Лукаш-
ки. Но чудо искусства Толстого заставило говорить и
немую. Если ее образ символичен, то в противополож-
ном смысле. Немая проникнута тем же пониманием ве-
щей, что все казаки. Доступными ей средствами она
постоянно выражает свое мнение и всегда говорит то,
что должно, по казачьим понятиям: что Марьяна кра-
сивее всех девок и любит Лукашку; что Лукашка мо-
лодец; что она поклонится в ноги человеку, который по-
дарил брату лошадь; что новый красавец-конь хорош
и она любит коня.
По замыслу Толстого, в конфликте Оленина с казачь-
им миром обе стороны правы. Обе утверждают себя:
и эпически величавый строй народной жизни, покорный
своей традиции, — и разрушающий все традиции, жад-
но стремящийся к новому, вечно неуспокоенный герой.
Они еще не сходятся, но они оба должны существовать,
чтобы когда-нибудь сойтись. В конфликте между ними
Толстой, верный себе, подчеркивает прежде всего мо-
ральную сторону. Кроме того, социальные противоре-
чия, с такой силой раскрытые в повестях о русской кре-
постной деревне — «Утро помещика» (1856) и «Поли-
кушка» (1863), — здесь были не важны: казаки, не зна-
ющие помещичьего землевладения, живут в постоянном
труде, но и в относительном довольстве. Однако даже
и в этих условиях, когда социальный антагонизм не иг-
рает решающей роли, разобщение остается. И главное:
Оленин не может стать Лукашкой, которому неведомо
внутреннее мерило хорошего и дурного, который раду-
ется, как нежданному счастью, убийству абрека, а Лу-
кашка и Марьяна не должны променивать свое нрав-
ственное здоровье, спокойствие и счастье на душевную
изломанность и несчастье Оленина.
Конфликт главного героя со своей средой носит сов-
сем иной характер. Почти не показанная в повести, от-
вергнутая в самом ее начале, эта московская барская
жизнь все время памятна Оленину и предъявляет на не-
го свои права — то в соболезнующих письмах друзей,
боящихся, как бы он не одичал в станице и не женился
на казачке, то в пошлых советах приятеля Белецкого.
41
В станице Оленин «с каждым днем чувствовал себя.,.
более и более свободным и более человеком», но «не мог
забыть себя и своего сложного, негармонического, урод-
ливого прошедшего». Законы этого отрицаемого в «Ка-
заках» мира точно определены Брошкой: «У вас фальчь,
одна все фальчь». И Оленин, добавляет от себя автор,
«слишком был согласен, что все было фальчь в том ми-
ре, в котором он жил и в который возвращался». Обли-
чение этой фальши в письме Оленина к приятелю, в
разговорах с Белецким проникнуто пылкостью и не-
примиримостью молодого порыва героя «Казаков» и
самого создателя. Отсюда — прямые нити к остро кри-
тическим сценам светской жизни «Войны и мира».
Суду простого народа подлежит в конце концов и
Оленин. Он, правда, виноват лишь в том, что имел не-
счастье родиться и воспитываться в дворянской «циви-
лизованной» среде. Однако, с точки зрения создателя
«Казаков», это не только несчастье, но и вина. Героем
повести Оленин стал лишь потому, что решил оставить
среду, сделавшуюся ему ненавистной. Разглядев ее
фальшь, он уже никогда не будет в ней искать правду.
Путь идейных и нравственных исканий положитель-
ного героя Толстого не завершается с его отъездом из
станицы Новомлинской. Он будет продолжен Андреем
Болконским и Пьером Безуховым в «Войне и мире»,
Константином Левиным в «Анне Карениной», Дмитрием
Нехлюдовым в «Воскресении».
СТАТЬИ О НАРОДНОМ ОБРАЗОВАНИИ
В 1859 году Толстой переживает творческий кризис.
Напечатанная в «Библиотеке для чтения» новая по-
весть— «Семейное счастие» (о том, как молодая женщи-
на увлекается светской городской жизнью, но потом сно-
ва и уже по-настоящему начинает любить своего не-
молодого мужа, весь деревенский, поместный уклад) —
вызывает у ее создателя острое чувство неудовлетво-
ренности, даже стыда.
Толстой решает вообще оставить литературу, что-
бы всей душой (иначе он не умел!) отдаться нужному,
полезному, практическому делу. Раньше это бывало
увлечение хозяйством; позднее (в период «Исповеди»)
станут нравственно-философские, религиозные искания.
Теперь это — школа, школа для крестьянских детей, от-
крытая в яснополянском флигеле, Здесь Толстой прело-
42
давал сам и пригласил нескольких учителей. Его стара-
ниями такие же школы организовывались во всем око-
лодке — в селах и деревнях вокруг Ясной поляны*
Своего тогдашнего друга — поэта А. А. Фета — Тол-
стой убеждает искренне и горячо, что стыдно занимать-
ся «литературой», писать «повести о том, как она его
полюбила»: «Не нам нужно учиться, а нам нужно Мар-
футку и Тараску научить хоть немножно того, что мы
знаем» (т. 60, с. 325). Он с гордостью называет себя
«учителем» и 15 февраля 1860 года пишет «дяденьке»
Фету:
«Не искушай меня без нужды
Лягушкой выдумки твоей,
Мне как учителю уж чужды
Все сочиненья прежних дней.
Показания Сережи несправедливы, никаких казаков
я не пишу и писать не намерен. Извините, что так, без
приготовления, наношу Вам этот удар. Впрочем, больше
надейтесь на Бога, и Вы утешитесь. А ожидать от меня
великого я никому запретить не могу» (т. 60, с. 322—
323).
Он серьезно влюблен в яснополянскую крестьянку
Аксинью Базыкину; ее черты рисует в незаконченных
рассказах из крестьянского быта — «Идиллия», «Тихон
и Маланья».
Он добивается права на издание педагогического
журнала, в течение двух лет выходят и журнал «Ясная
Поляна» и «Книжки» — приложения к нему; сам пишет
статьи по вопросам педагогики; приглашает сотрудни-
чать других, в том числе учителей организованных им
школ; вовлекает в художественное творчество учеников
и, поправив их сочинения, печатает в журнале. Пишет
статью с парадоксальным, вызывающим, но для него
самого несомненно убедительным и верным названием:
«Кому у кого учиться писать: крестьянским ребятам у
нас или нам у крестьянских ребят?»
Зимой 1860/61 года предпринимает второе загранич-
ное путешествие, с главной целью — изучить постановку
дела народного образования в Западной Европе (был в
Германии, Италии, Франции, Швейцарии, Англии,
Бельгии).
Все это не означает, конечно, что Толстой отказался
совсем или на долгое время от художественной работы
(как не было этого и на рубеже 80-х годов). «Показа-
ния» брата, С. Н. Толстого, упомянутые в письме Фету,
43
были справедливы: в 1860 году он вернулся к повести
(вернее, к роману — как произведение мыслилось тогда)
«Казаки»; в конце того же года начаты «Декабристы»;
пишутся рассказы из крестьянской жизни. Но главным
делом была все же «педагогия». В 1863 году, начав
«Войну и мир», Толстой сам будет удивляться, как он
мог так увлекаться этим делом, но заметит в одном из
писем, что «эта любовница» (т. е. яснополянская школа
и все с нею связанное) его «сильно образовала». В ре-
зультате «педагогических» занятий он стал во многом
другим человеком и писателем.
В идейном плане педагогические статьи подготовили
«Войну и мир» — точно так же, как в плане художест-
венном великую книгу готовило все предшествующее
творчество.
В статьях начала 60-х годов, кроме вопросов педаго-
гических (соотношение воспитания и образования, ме-
тоды обучения грамоте, свобода в приемах преподава-
ния), Толстой ставит главнейший, с его точки зрения,
вопрос — о праве народа решать дело своего образова-
ния, как и всего исторического развития, о социальном
переустройстве — путем приобщения народа к просвеще-
нию. Идет спор не только с консерваторами и либерала-
ми-«прогрессистами», но и с революционными демокра-
тами.
Сильная сторона позиции Толстого — в глубоком,
убежденном демократизме. О своей любви к народу и
крестьянским детям, об их преимуществах перед город-
скими детьми Толстой говорит горячо и сильно:
«Преимущество ума и знаний всегда на стороне
крестьянского мальчика, никогда не учившегося, в
сравнении с барским мальчиком, учившимся у гувер-
нера с пяти лет»;
«Люди народа — свежее, сильнее, могучее, самостоя-
тельнее, справедливее, человечнее и, главное — нужнее
людей, как бы то ни было воспитанных»;
«... в поколениях работников лежит и больше силы,
и больше сознания правды и добра, чем в поколениях
баронов, банкиров и профессоров».
Поэтому, уверенно заявляет Толстой, он лично «дол-
жен склониться на сторону народа».
Но в ходе рассуждений выясняется, что народ, сто-
рону которого принимает яснополянский педагог и фи-
лософ,— это исключительно земледельческое, патриар-
хально думающее и живущее русское крестьянство.
44
С позиций этого патриархального крестьянства Тол-
стой отрицает теорию прогресса и не считает, что дока-
зано, будто «путь, по которому шли европейские наро-
ды, есть наилучший путь», что «человечество идет оди-
наковым путем». «Весь Восток образовывался и обра-
зовывается совершенно иными путями, чем европейское
человечество».
Здесь открываются противоречия.
Толстой мог только предвидеть, а теперь мы знаем,
что России действительно не суждено было повторить
европейский путь. Пройдя форсированным темпом, в
несколько десятилетий, первоначальное капиталистиче-
ское развитие, Россия не стала надолго буржуазной
страной. Капитализм оказался неизбежным на очень ко-
роткий исторический отрезок, в течение которого трижды
возникала революционная ситуация, завершившаяся
1905-м, а вскоре и 1917-м годом.
О том, что нет универсальных путей движения чело-
вечества вперед, свидетельствует теперь и XX век, ког-
да в ряде стран Азии, Африки и Латинской Америки
совершается переход от феодализма и колониальной за-
висимости— к социализму. Но совершается и в резуль-
тате революций. Толстой же необходимость революции
отрицает принципиально, ссылаясь на бесплодность ев-
ропейских переворотов и «неподвижный Восток».
Толстой, конечно, прав, когда пишет, что «народ сам
собой везде учится», что сын крестьянина, дьячка, ско-
товода-киргиза больше подготовлен к практической жиз-
ни— «смолоду уже становится в прямые отношения с
жизнью, с природой и людьми, смолоду учится плодо-
творно, работая». Но с этой позиции он отрицает вооб-
ще пользу «университетского образования», поскольку
в университетах, на его взгляд, готовятся «ненужные для
жизни», «раздраженные, больные либералы».
Он пишет с полным правом: «Никто никогда не ду-
мал об учреждении университетов на основании потреб-
ности народа. Это было и невозможно, потому что по-
требность народа была и остается неизвестною». Но его
собственная попытка создать в Ясной Поляне «универ-
ситет в лаптях» не осуществилась. И яснополянская
школа, при всем ее значении — историческом и лично
для Толстого, — не могла повлиять на решение народной
судьбы. Те самые мальчики, о которых с таким востор-
гом рассказывал писатель в статьях «Яснополянская
школа за ноябрь и декабрь месяцы» и «Кому у кого
45
учиться писать: крестьянским ребятам у нас или нам у
крестьянских ребят?» — приобщились благодаря своему
учителю даже к творчеству, но в жизни, тогдашней рос-
сийской жизни, не смогли избавиться от нищеты и не-
счастий.
В статье «О народном образовании» Толстой утверж-
дает: «неизменный закон движения вперед образова-
ния»—«потребность к равенству». А в статье «Прогресс
и определение образования» дает свою формулировку
прогресса вообще: «Закон прогресса, или совершенство-
вания, написан в душе каждого человека и только
вследствие заблуждения переносится в историю. Оста-
ваясь личным, этот закон плодотворен и доступен каж-
дому; перенесенный в историю, он делается праздной,
пустой болтовней, ведущей к оправданию каждой бес-
смыслицы и фатализма».
Ссылаясь на «Историю цивилизации в Англии» Ген-
ри Томаса Бокля (английского историка первой поло-
вины XIX века) и споря с ним, Толстой выражает уве-
ренность, что русские не обязаны подлежать тому же
закону движения цивилизации, которому подлежат ев-
ропейские народы. К тому же, по мысли Толстого, еще
не доказано, что движение вперед цивилизации есть
благо.
В романе «Война и мир» Толстой будет продолжать
спорить с историками и еще напряженнее думать об ис-
тории России и ее народа, о прошлом и будущем.
РОМАН-ЭПОПЕЯ: ПРОБЛЕМАТИКА, ОБРАЗЫ,
ЖАНР
О романе «Война и мир» написаны тысячи статей,
десятки книг. Нам в океане художественного мира ро-
мана естественно выбрать путь, наиболее соответствую-
щий школьной программе. Главными при этом станут
четыре проблемы: историческая правда в романе;
«мысль народная» и формы ее воплощения; основные
образы; композиция и жанр книги.
Почему четыре, почему именно эти?
Вот уже более ста лет, со времени первой публика-
ции «Войны и мира», историческая правда великой кни-
ги подвергается сомнению. Даже такой чуткий и точный
судья в вопросах искусства, каким был А. П. Чехов,
остался неудовлетворен образом Наполеона. «Каждую
ночь просыпаюсь и читаю ,,Войну и мир”, — писал он
А. С. Суворину 25 октября 1891 года. — Читаешь с та-
ким любопытством и с таким наивным удивлением, как
будто раньше не читал. Замечательно хорошо. Только
не люблю тех мест, где Наполеон. Как Наполеон, так
сейчас и натяжки, и всякие фокусы, чтобы доказать, что
он глупее, чем был на самом деле»1.
Сам же Толстой был убежден, что он нигде не по-
грешил против правды. Вопрос стоит так: в чем состоя-
ла художественная правда, открытая романом, и каки-
ми путями она была достигнута?
р&лова о «мысли народной», лежащей в основе «Вой-
ны и мира», принадлежат Толстому и стали хрестома-
тийными, естественно повторяются почти во всех рабо-
тах о романе.Но подлинный смысл этих слов гораздо
глубже, чем кажется на первый, поверхностный взгляд;
формы художественного воплощения этой мысли в ро-
мане многообразны и поучительны. В самые последние
годы, например, стали появляться исследования о древ- * В
1 Чехов А. П. Поля. собр. соч. и писе^м: В 30 т. — Письма:
В 12 т.— М.: Наука, 1976. — Т. 4. — С. 291.
47
нерусских литературных традициях в «Войне и мире».
Как мы увидим, здесь также одно из воплощений «мыс-
ли народной»^
Во всей мировой литературе не много книг, обра-
зы которых стали бы любимыми спутниками, к которым
хотелось бы возвращаться вновь и вновь, судьбы кото-
рых печалят и радуют, как судьба самых близких лю-
дей,— таких образов, как Наташа Ростова, Андрей
Болконский, Пьер Безухов ...
В 1887 году Толстому пришло письмо из Нью-Хейве-
на (США), от бывшего майора американской армии, ав-
тора реалистического романа о войне «Мисс Равенел
уходит к северянам».
«Да, граф, — писал американец, — Ваши персонажи
для меня — живые, настоящие люди, такие же, как и Вы
сами, и составляют столь же неотъемлемую часть рус-
ской жизни. За последние годы Вы, Достоевский и Го-
голь населили то пространство, которое раньше было
для меня безлюдной пустыней, отмеченной лишь геогра-
фическими названиями.
Приехав теперь в Россию, я стал бы разыскивать
Наташу, Соню, Анну, Пьера и Левина с большей уве-
ренностью, что встречусь с ними, чем с русским царем.
И если бы мне сказали, что они умерли, я очень огор-
чился бы и сказал: „Как? Все?”»1
В наши дни книга Толстого завоевала сердца чита-
телей во всем мире. В дни 150-летнего юбилея Толсто-
го издательство «Советский писатель» выпустило спе-
циальную работу на эту тему: Т. Мотылева, «„Война и
мир” за рубежом. Переводы. Критика. Влияние».
Известно, что сам Толстой отказывался определить
жанр своего создания и возражал против названия его
романом. Просто книга — как Библия.
Но «Война и мир» все же литературное творение, хо-
тя и принципиально новаторское.
Казалось, что после книг А. В. Чичерина «Возник-
новение романа-эпопеи» (1958) и А. А. Сабурова «„Вой-
на и мир” Л. Н. Толстого. Проблематика и поэтика»
(1959) найдено удачное определение, обозначающее
сложный сплав: роман-эпопея. Но в самые последние
годы появились новые работы, где термин оспаривает-
ся и предлагаются новые: роман-поток (Н. К. Гей),
1 Литературное наследство. — М.: Наука, 1965. — Т. 75.—
Кн. 1. —С. 344—345.
48
философско-исторический роман (Е. Н. Купреянова).
Таким образом, вопрос о жанре «Войны и мира» вновь
становится дискуссионным и нуждается в пояснениях.
На всех этих вопросах мы остановимся.
ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ
Один из главных принципов марксистского литера-
туроведения— историзм, исторический подход. Вспом-
ним слова В. И. Ленина: необходимо «смотреть на каж-
дый вопрос с точки зрения того, как известное явление
в истории возникло, какие главные этапы в своем раз-
витии это явление проходило, и с точки зрения этого
его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь»1.
Смысл завершенного создания становится яснее, ког-
да мы знаем его историю, путь, пройденный писателем
до начала работы, и творческую историю произведения.
«История текста» (термин Д. С. Лихачева) дает в руки
инструмент, помогающий объективно, наглядно, верно
судить о намерениях автора и достигнутом им резуль-
тате. Это один из самых важных и надежных методов
литературной науки.
Существует легенда, что С. А. Толстая переписывала
«Войну и мир» семь раз.
Автографы, копии с них сохранились почти пол-
ностью. Вместе с корректурами они составляют более
5 тысяч листов (листы рукописей заполнены обычно с
обеих сторон). Рукописный фонд романа разобран, хо-
рошо изучен, неоднократно описан. Легенда не под-
тверждается. Некоторые эпизоды, будучи однажды соз-
даны, затем поправлялись лишь в деталях, и 3—4-й ва-
риант попадал в типографию для набора. Иные перепи-
сывались по 15—20 раз. Известно также, что громадная
правка проводилась в корректурах. Корректурные лис-
ты снова переписывались и поступали опять в набор.
Семь лет «непрестанного и исключительного труда,
при наилучших условиях жизни» (Толстой был спокоен,
счастлив, живя с молодой женой почти безвыездно в
Ясной Поляне), отдано созданию великой книги: 1863—
1869. В эти годы Толсто?! почти не вел дневника, делал
редкие заметки в записных книжках, совсем мало от-
влекался на другие замыслы — вся энергия уходила в
роман. Он чувствовал себя «писателем всеми силами
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. — Т. 39. — С. 67.
4 Заказ 2265
49
своей души», как сказано в письме к двоюродной тетке
А. А. Толстой, относящемся к начальному периоду ра-
боты (октябрь 1863).
В истории создания романа проявилась важнейшая
черта художественного гения Толстого —стремление
«дойти до корня» (В. И. Ленин), исследовать самые
глубокие пласты национальной жизни.
История начальной стадии рассказана в одном из
черновых набросков предисловия:
«В 1856 году я начал писать повесть с известным на-
правлением, героем которой должен был быть декаб-
рист, возвращающийся с семейством в Россию. Неволь-
но от настоящего я перешел к 1825 году, эпохе заблуж-
дений и несчастий моего героя, и оставил начатое. Но и
в 1825 году- герой мой был уже возмужалым семейным
человеком. Чтобы понять его, мне нужно было перенес-
тись к его молодости, и молодость его совпадала с слав-
ной для России эпохой 1812 года. Я другой раз бросил
начатое и стал писать со времени 1812 года, которого
еще запах и звук слышны и милы нам, но которое те-
перь уже настолько отдалено от нас, что мы можем ду-
мать о нем спокойно. Но и в третий раз я оставил на-
чатое, но уже не потому, чтобы мне нужно было опи-
сывать первую молодость моего героя, напротив: между
теми полуисторическими, полуобщественными, полувы-
мышленными великими характерными лицами великой
эпохи личность моего героя отступила на задний план, а
на первый план стали, с равным интересом для меня,
и молодые и старые люди, и мужчины и женщины того
времени. В третий раз я вернулся назад по чувству, ко-
торое, может быть, покажется странным большинству
читателей, но которое, надеюсь, поймут именно те, мне-
нием которых я дорожу; я сделал это по чувству, по-
хожему на застенчивость и которое я не могу опреде-
лить одним словом. Мне совестно было писать о нашем
торжестве в борьбе с бонапартовской Францией, не опи-
сав наших неудач и нашего срама. Кто не испытывал
того скрытого, но неприятного чувства застенчивости и
недоверия при чтении патриотических сочинений о 12-м
годе. Ежели причина нашего торжества была не случай-
на, но лежала в сущности характера русского народа
и войска, то характер этот должен был выразиться еще
ярче в эпоху неудач и поражений.
Итак, от 1856 года возвратившись к 1805 году, я с
этого времени намерен провести уже не одного, а мно-
50
гих моих героинь и героев через исторические события
1805, 1807, 1812, 1825 и 1856 года» (т. 13, с. 54—55).
Какой грандиозный исторический замысел! Но осу-
ществился он не сразу, не вполне и по ходу творческой
работы существенно менялся.
Исток указан Толстым — повесть о декабристе. В
1856 году она, видимо, была лишь задумана. Писание
началось в 1860 году — об этом бесспорно свидетельст-
вует письмо, отправленное 14 (26) марта 1861 года из
Брюсселя, где Толстой находился во время второго за-
граничного путешествия, в Лондон, А. И. Герцену:
«... Вы не можете себе представить, как мне интересны
все сведения о декабристах в „Полярной звезде”. Я за-
теял месяца четыре тому назад роман, героем которо-
го должен быть возвращающийся декабрист. Я хотел
поговорить с Вами об этом, да так и не успел. Декаб-
рист мой должен быть энтузиаст, мистик, христианин,
возвращающийся в 56 году в Россию с женою, сыном и
дочерью и примеряющий свой строгий и несколько иде-
альный взгляд к новой России... Тургеневу, которому
я читал начало, понравились первые главы» (т. 60,
с. 374).
Но роман о декабристе дальше первых глав не по-
шел, а когда спустя два года Толстой вернулся к сво-
ему замыслу, он рисовался ему как «роман из времени
1810-х и 20-х годов» (письмо к А. А. Толстой, октябрь
1863).
От рассказа о судьбе одного героя-декабриста он пе-
решел к повествованию о поколении людей, живших в
период исторических событий, сформировавших декаб-
ристов. Предполагалось, что судьба этого поколения
будет прослежена до конца — до возвращения декабрис-
тов из ссылки.
Целый год шли поиски нужного начала. Лишь 15-й
вариант удовлетворил Толстого. Все наброски напечата-
ны (в хронологической последовательности создания) в
томе 69 «Литературного наследства» — для вдумчивого
читателя это очень увлекательная картина!
Один из первых набросков озаглавлен: «Три поры.
Часть 1-я. 1812-й год». Он начинается главой об екате-
рининском генерал-аншефе «князе Волконском, отце
князя Андрея». Три поры, надо думать,—1812, 1825
и 1856 годы.
Потом время действия сохраняется, а место перено-
сится в Петербург — на «бал у екатерининского вель-
4* 51
можи князя N». Затем* меняется и то и другое: «Имени-
ны у графа Простого в Москве 1808 года», «День в
Москве»... Только в 7-м варианте найден окончатель-
ный отсчет времени: «12 ноября 1805 года русские вой-
ска, под командой Кутузова и Багратиона сделавшие
отступление к Брюнну под напором всей армии Мюрата,
в Ольмюце готовились на смотр австрийского и русского
императоров»1.
Но и этот фрагмент не сделался началом романа. О
военных действиях 1805 года будет рассказано во вто-
рой части первого тома; первая часть отдана повество-
ванию о жизни в Петербурге, Москве и Лысых Горах.
Такая композиция вполне соответствует жанровому
определению, данному самим Толстым своему сочинению
на второй год работы: «картина нравов, построенных на
историческом событии» (т. 48, с. 64).
Двенадцатый вариант озаглавлен: «С 1805 по 1814
год. Роман графа Л. Н. Толстого. 1805-й год. Часть
1-я» — и начинается прямым указанием на принадлеж-
ность будущего Пьера Безухова к декабризму:
«Тем, кто знали князя Петра Кирилловича Б. в на-
чале царствования Александра II, в 1850-х годах, ког-
да Петр Кириллыч был возвращен из Сибири белым как
лунь стариком, трудно бы было вообразить себе его без-
заботным, бестолковым и сумасбродным юношей, ка-
ким он был в начале царствования Александра I, вскоре
после приезда своего из-за границы, где он по желанию
отца оканчивал свое воспитание.
Князь Петр Кириллович, как известно, был незакон-
ный сын князя Кирилла Владимировича Б. ... По бума-
гам он назывался не Петр Кириллыч, а Петр Иваныч,
и не Б., а Медынский, по имени деревни, в которой он
родился».
Ближайший друг Петра — князь Андрей Волкон-
ский; вместе с ним Петр собирается «ехать к старой
фрейлине Анне Павловне Шерер, которая очень желала
видеть молодого Медынского».
Наконец найден удовлетворивший Толстого зачин!
После еще двух попыток начать повествование с ав-
торских исторических отступлений появляется 15-й ва-
риант, открывающийся французской фразой фрейлины,
обращенной к собравшимся у нее гостям: «Ну, князь.
1 Литературное наследство. — М.: Изд-во АН СССР, 1961.—
Т. 69. —Кн. 1. —С. 346.
52
что вы скажете о новой ужасной подлости этого чудо-
вища?» В салоне Annete Д. обсуждаются политические
новости; происходит беседа фрейлины с князем Васи-
лием (фамилия не названа, но это, конечно, Курагин;
упоминаются его дети: Элен, Ипполит, Анатоль).
С первых месяцев 1864 года до начала 1867 года со-
здавалась первая редакция всего романа. 16 сентября
1864 года в дневнике отмечено: «Скоро год, как я
писал в эту книгу. И год хороший... Я начал с тех г то
роман, написал листов 10 печатных, но теперь нахожусь
в периоде исправления и переделывания. — А мучитель-
но» (т. 48, с. 58).
Спустя 10 дней Толстой на охоте упал с лошади, вы-
вихнул руку, тульские врачи неудачно вправили ее —
пришлось ехать в Москву для операции. Но и здёсь про-
должалось создание романа — диктовка. В ноябре
1864 года часть рукописи уже была отдана для печати в
«Русский вестник». Под названием «Тысяча восемьсот
пятый год» (означающем, конечно, заглавие не всей кни-
ги, но ее первой части, вернее — «поры») главы появи-
лись в 1865 году в журнале (№ 1, 2) с подзаголовка-
ми: «В Петербурге», «В Москве», «В деревне». Везде
говорят о предстоящей войне — против Наполеона, в
союзе с Австрией.
Следующая группа глав названа «Война» и посвя-
щена заграничному походу русских, кончая Аустерлиц-
ким сражением. Она была напечатана в журнале в сле-
дующем, 1866 году (№ 2—4), когда Толстой уже при-
нял решение дописать все до конца и выпустить роман
отдельной книгой. Четырнадцатого ноября 1865 года он
сообщал в Петербург А. А. Толстой: «Романа моего на-
писана только 3-я часть, которую я не буду печатать до
тех пор, пока не напишу еще 6 частей, и тогда — лет
через пять — издам отдельным сочинением» (т. 61,
с. 115). Содержание первых трех частей: «1 ч. — что на-
печатано. 2 ч. — до Аустерлица включительно. 3 ч. — до
Тильзита включительно». То, что предстояло написать:
«4 ч. — Петербург до объяснения Андрея с Наташей
включительно. 5 ч. — до эпизода Наташи с Анатолем
и объяснения Андрея с Pierr’oM включительно. 6 ч. —
до Смоленска. 7 ч. — до Москвы. 8 ч. — Москва. 9 ч.—
Тамбов. 10» (т. 13, с. 37). Цифра 10 поставлена, но не
расшифрована.
Определилась композиция книги: чередование частей
и глав, рассказывающих о мирной жизни и о военных
53
событиях. Сохранился написанный Толстым план с под-
счетом листов.
В течение всего 1866 и начала 1867 года создавалась
первая редакция романа. В письме А. А. Фету Толстой
дает ей название: «Все хорошо, что хорошо кончается».
В рукописях заглавия нет.
В 1983 году «Литературное наследство» посвятило
94-й том публикации всего текста этой первой завершен-
ной редакции. Мы получили возможность узнать, что
же это был за роман.
Отличие его от «Войны и мира», какою она была на-
печатана (в шести томах) в 1867—1869 годах, заклю-
чается не только в том, что иначе складываются судь-
бы героев: Андрей Болконский и Петя Ростов не поги-
бают, а Наташу Болконский, отправляющийся, как и
Николай Ростов, в заграничный поход русской армии,
«уступает» своему другу, Пьеру. Главное: историко-ро-
маническое повествование еще не стало эпопеей, оно
еще не проникнуто, как это станет в окончательном тек-
сте, «мыслйю народной» и не является «историей на-
рода». Лишь на заключительной стадии работы, в на-
бросках эпилога, Толстой скажет: «...я старался писать
историю народа» (т. 15, с. 241). Объем романа увели-
чится более чем вдвое.
Конечно, и «1805 год» и тем более первая завершен-
ная редакция всего романа не были хроникой несколь-
ких дворянских семейств. История, исторические персо-
нажи с самого начала входили в замысел автора.
Э. Е. Зайденшнур, занимавшаяся историей создания
«Войны и мира» и написавшая на эту тему целую кни-
гу (1966), справедливо оспаривала литературоведов,
считавших, что вначале «Война и мир» создавалась как
семейная хроника. Не права она оказалась в другом.
Нужно учитывать и понимать громадную разницу меж-
ду историческим романом и романом-эпопеей. По Зай-
деншнур, уже в первой, завершенной в 1867 году редак-
ции Толстому, по существу, все было ясно, в дальней-
шем шла лишь художественная отделка. Это неверно.
Преображалась суть, менялся самый жанр. Это стало
вполне очевидным, когда, благодаря как раз текстоло-
гическим усилиям Э. Е. Зайденшнур, мы увидели не
фрагменты, а полный текст фактически другого рома-
на, который в 1867 году Толстой собирался печатать
под заглавием «Все хорошо, что хорошо кончается»
(94-й том «Литературного наследства»).
54
Применительно к этому тексту вполне справедлива
декларация Толстого: «В сочинении моем действуют
только князья, говорящие и пишущие по-французски,
графы и т. п., как будто вся русская жизнь того вре-
мени сосредотачивалась в этих людях. Я согласен, что
это неверно и нелиберально, и могу сказать один, но
неопровержимый ответ. Жизнь чиновников, купцов, се-
минаристов и мужиков мне неинтересна и наполовину
непонятна, жизнь аристократов того времени, благодаря
памятникам того времени и другим причинам, мне по-
нятна, интересна и мила» (т. 13, с. 55).
С трудом верится, что это сказано создателем «Вой-
ны и мира». Но это написано, черным по белому, в ав-
тографе, относящемся не к начальной стадии работы,
а к 1867 году.
Три года напряженного творческого труда на заклю-
чительной стадии как раз и привели к тому, что исто-
рический роман — «картина нравов, построенных на ис-
торическом событии», роман о судьбе поколения — пре-
вратился в роман-эпопею, в «историю народа». И даже
шире — в историю народов, всего человечества, посколь-
ку на примере величественных событий 1812 года Тол-
стой ставит вопросы философско-исторические (о сво-
боде и необходимости, о причинах и законах историче-
ского движения и т. п.). Книга стала рассказом не о лю-
дях, не о событиях, а о жизни вообще, о течении жизни.
Философская мысль Толстого искала путей всеобщей,
космической правды.
В первой завершенной редакции еще нет громадной
панорамы Бородинского сражения (в «Литературном
наследстве» страницы 692—699 — только!). Нет обстоя-
тельного рассказа о партизанской войне, нет Платона
Каратаева, нет философских отступлений, хотя есть уже
полемика с историками и, как молнии, текст прорезы-
вают гениальные догадки: «Так надо было... Это надо
было для того, чтобы поднялся народ»,.
Летом 1867 года был подписан договор о печатании
романа с владельцем типографии Лазаревского инсти-
тута восточных языков (находилась у Мясницких во-
рот— ныне улица Кирова) Ф. Ф. Рисом. Но большая
работа переделок, писания, обдумывания еще только
предстояла, в особенности во второй половине романа,
посвященной Отечественной войне 1812 года.
В сентябре 1867 года Толстой решил осмотреть поле
Бородинского сражения. Вместе с младшим братом же-
55
ны, 12-летним Степаном Берсом, он пробыл в Бороди-
не два дня; делал записи, рисовал план местности, что-
бы понять действительное расположение войск, а в день
отъезда «встал на заре, объехал еще раз поле» (т. 83,
с. 153), чтобы ясно увидеть местность как раз в тот
час, когда началось сражение. Вернувшись в Москву, он
рассказывал в письме жене: «Я очень доволен, очень —
своей поездкой... Только бы дал Бог здоровья и спо-
койствия, а я напишу такое бородинское сражение, како-
го еще не было... В Бородине мне было приятно, и было
сознание того, что я делаю дело» (т. 83, с. 152—153).
Для описания Бородинского боя «лишь в небольшой
мере была использована копия первой редакции; почти
все описание боя, наблюдений Пьера, колебаний Напо-
леона, уверенности в победе Кутузова и рассуждения ав-
тора о значении Бородинского сражения, которое „ос-
талось навеки... лучшим военным беспримерным в ис-
тории подвигом”, — все это почти целиком написано за-
ново» (т. 16, с. 114).
В последнем томе появились новые картины парти-
занской войны и развернутые рассуждения автора о ее
народном характере.
Семнадцатого декабря 1867 года газета «Москов-
ские ведомости» известила о выходе первых трех томов
«Войны и мира» и печатающемся четвертом.
Успех романа у читателей был так велик, что в
1868 году понадобилось второе издание. Оно было от-
печатано в той же типографии. Два заключительных
тома (5-й и 6-й) печатались в обоих изданиях с одного
набора. Объявление о 6-м томе появилось в той же га-
зете 12 декабря 1869 года.
В начале 1869 года родственник Фета И. П. Бори-
сов виделся с Толстым в Москве и в одном из писем то-
го времени заметил, что 5-й том не последний и что «Лев
Николаевич надеется еще на пять, а может — так и да-
лее... Написалось много, много, но все это не к V-му, а
вперед» (т. 16, с. 125).
Как это бывало у Толстого и раньше (например, с
замыслами «Четырех эпох развития», «Романа русского
помещика», «Казаков»), грандиозный замысел включить
в повествование эпоху 1825 и 1856 годов не был осу-
ществлен. Эпопея была закончена. В сущности, на ма-
териале других, следующих эпох она и не могла состо-
яться как эпопея. Осуществившийся конец—единствен-
но возможный.
56
СМЫСЛ ЗАГЛАВИЯ
Название «Война и мир» возникло в конце 1866 или
в самом начале 1867 года. Астраханская газета «Восток»
поместила 6 января 1867 года следующую заметку:
«Литературные новости. Граф Л. Н. Толстой окон-
чил половину своего романа, появлявшегося в ,,Русском
вестнике” под именем „1805 год”. В настоящее время
автор довел свой рассказ до 1807 года и закончил Тиль-
зитским миром. Первая часть, уже известная читателям
„Русского вестника”, значительно переделана автором,
и весь роман под заглавием „Война и мир” в четырех
больших томах с превосходными рисунками в тексте
выйдет отдельным изданием»1.
Под этим же названием — «Война и мир» — роман
фигурирует и в письме к С. А. Толстой ее отца, А. Е. Бер-
са, от 9 марта 1867 года. Вероятно, в астраханскую га-
зету сведения попали либо от Берсов, либо от иллюстра^
тора — художника М. С. Башилова.
В конце марта, находясь в Москве, Толстой заклю-
чил «условие». Проект «условия» (договора) написан
неизвестной рукой, в форме письма к служащему типо-
графии М. Н. Лаврову. Именно в этом документе Тол-
стой собственноручно зачеркнул название «Тысяча во-
семьсот пятый год» и вписал: «Война и мир». При этом
слово «мир» написано через f, так называемое и деся-
теричное2.
В старом нашем языке существовало два слова: мир
в смысле не-война и м1р — общность людей, народ.
Впоследствии Толстой, видимо, не придавал никакого
значения разнице в начертании слова. В печати роман
появился как «Война и мир» (и обычное, восьмерич-
ное); в письмах, где начиная с 1867 года «Война и мир»
много раз упоминается, писал и (не i); в самом тексте
(рукописных и печатном) встречаются разные напи-
сания.
Однако упомянутый выше документ дал основание
некоторым исследователям трактовать замысел Тол-
стого как намерение изобразить в романе войну в ее
1 Цит. по кн.: Гусев Н. Н. Л. Н. Толстой: Материалы к
биографии с 1855 по 1869 год. — М.: Изд-во АН СССР, 1957.—
С. 741.
2 Текст условия — т. 61, с. 163—164 Юбилейного издания.
Факсимильное воспроизведение первой страницы; Литературное
наследство. — Т. 94. — С. 52.
57
связях с миром-народом. Особенно настойчиво писала
об этом Э. Е. Зайденшнур. В последней работе, напеча-
танной в 1983 году (вступительная статья к 94-му тому
«Литературного наследства»), говорится: «Одно из
понятий слова „мир” — это все люди, весь свет, весь
парод. Можно допустить, что, давая название произве-
дению, главным героем которого является народ, Тол-
стой имел в виду не „мир” — как противопоставление
войне, а вкладывал в него понятие общей жизни всех
людей, всего народа... Название „Война и Mip», то
есть ,,Война и народ”, больше соответствует основной
идее романа, так как задачей Толстого было показать
великую роль народа в освободительной войне, а вовсе
не сопоставить военную и мирную жизнь»1.
С этим рассуждением нельзя согласиться. Прав
С. Г. Бочаров, который в своей книге «Роман Л. Тол-
стого ,,Война и мир”» и затем в специальной статье
«„Мир” в „Войне и мире”»2 пишет не о двух, а о мно-
жестве смыслов — о всеохватности значения слова мир.
Подробно разобраны три значения: в миру — т. е. в пов-
седневной, обычной, мирной жизни; в мире — во всем
мире, целом свете; миром — общностью, всем народом.
Справедлив исходный тезис Бочарова: «Мир оказы-
вается не только темой, но он разворачивается как мно-
гозначная художественная идея такой полноты и ем-
кости, какая не может быть передана на другом языке.
Достаточно посмотреть переводы: „La guerre et la paix”,
„Krieg und Frieden” — в заглавии; однако в тексте для
выражения всех значений того же русского мира необ-
ходима целая серия разных иноязычных слов. Возьмем
французский перевод: la paix (в заглавии и всюду, где
не-война), le monde (в ряде значений), Г univers (в зна-
чении космическом, в масонском рассуждении Пьера),
la commune (крестьянский мир — община), tons ensem-
ble (в молитве „Миром господу помолимся...”), terres-
tre (мирской). Множественность значений передается,но
только ценой утраты единого сверхзначения, или, может
быть, лучше сказать — всезначения, которое составля-
ет такую могучую смысловую скрепу в толстовском
эпосе»3.
1 Литературное наследство.— М.: Наука, 1983. — Т. 94.—
С. 54, 58.
2 См. кн.: Толстой и наше время. — М.: Наука, 1978.—С. 86—
105.
3 Толстой и наше время. — М.: Наука, 1978.— С. 87—88.
58
Следует добавить, что и понятие «война» означает в
толстовском повествовании не одни военные столкнове-
ния враждующих армий. Война — это вообще вражда,
непонимание, эгоистический расчет, разъединение.
Война существует не только на войне. В обычной,
повседневной жизни людей, разделенных социальными
и нравственными барьерами, неизбежны конфликты и
столкновения. Сражаясь с князем Василием за наслед-
ство умирающего графа Безухова, Анна Михайловна
Друбецкая ведет прямо-таки военные действия. Толстой
нарочито подчеркивает это: «Она сняла перчатки и в
завоеванной позиции расположилась на кресле». Она
выигрывает сражение за мозаиковый портфель, где на-
ходится завещание старого графа. Князь Василий не
сдается и продолжает войну — уже за самого Пьера,
вместе со всем его наследством. Дело ведется вполне
мирными и даже привлекательными средствами — же-
нитьбой Пьера на красавице Элен. Но вся картина ро-
кового «объяснения» чем-то очень напоминает военные
затруднения, и поразительно, что о любовном объясне-
нии автор рассказывает теми же словами, что о войне.
Как в войне есть страшная черта, отделяющая жизнь
от смерти, своих от врагов, так и Пьер наедине с Элен
чувствует известную черту, которую боится перейти,
переходит и тем делает свое несчастье. Затем следует
уже прямо война—дуэль с Долоховым, более страш-
ная, чем военные действия, потому что убийство могло
произойти в мирной жизни. Не удивительно, что позд-
нее, после плена и болезни, чувствуя себя обновленным
и свободным, Пьер объединяет оба события: нет больше
иноземного нашествия и нет развратной жены.
Наполеоновская тема явственно сцеплена в романе
с курагинской. В исторической судьбе народов Наполе-
он играет ту же роль, какую Курагины играют в част-
ной жизни людей. Обычные удовольствия Курагиных
преступны так же, как и войны Наполеона. И здесь и
там «нельзя было знать, что хорошо, что дурно, что
разумно и что безумно». Наташа Ростова едва не по-
гибла, попав в курагинский мир. 1
Рассказывая о затруднительном положении, в каком
оказалась Элен, ставшая любовницей сразу двух высо-
копоставленных лиц, старого и молодого, Толстой пи-
шет с нескрываемым сарказмом, напоминающим его
иронические инвективы против великого полководца:
«Элен, напротив, сразу, как истинно великий человек,
59
который может все то, что хочет, поставила себя в по-
ложение правоты, в которую она искренно верила, а
всех других в положение виноватости». Таким же «ис-
тинно великим человеком» считал себя Наполеон —
и для него хорошо было не то, что было таким на са-
мом деле, но лишь то, чего он хотел.
Для Наполеона не существует других людей: «толь-
ко то, что происходило в его душе, имело интерес для
него». Здесь великому Наполеону совершенно подобен
Анатоль Курагин. Он тоже не задумывается над тем,
какое зло произойдет, если он удовлетворит свои жела-
ния. Так же, как и французский завоеватель, Анатоль
всегда доволен своим положением и собою и потому
всегда способен на преступления, в которых он зара-
нее и раз навсегда оправдал себя. К Анатолю Пьер об-
ращает слова, аналогичные тем, какими автор «Войны
и мира» гневно осуждает Наполеона: «Вы не можете
не понять наконец, что, кроме вашего удовольствия, есть
счастье, спокойствие других людей, что1 вы губите це-
лую жизнь из того, что вам хочется веселиться». Ана-
толь, как и Наполеон, не ведает нравственных преград;
ему недоступна нравственная оценка своих поступков.
Точно так же, как и «война», понятие «мир» рас-
крывается в эпопее в самых разнообразных значениях.
Мир — это жизнь народа, не находящегося в состоянии
войны. Мир — это крестьянский сход, затеявший бунт
в Богучарове. Мир — это «омут жизни», «вздор и пута-
ница» будничных интересов, которые, в отличие от
бранной жизни, так мешают Николаю Ростову быть
«прекрасным человеком» и так досаждают ему, когда
он приезжает в отпуск и ничего не понимает в этом
«дурацком мире». Мир — это весь народ, без различия
сословий, одушевленный единым чувством боли за по-
руганное отечество. Мир — это ближайшее окружение,
которое человек всегда носит с собой, где бы он ни на-
ходился, на войне или в мирной жизни, — вроде особен-
ного «мира» Тушина, поэтического любовного мира На-
таши или грустно-сосредоточенного духовного мира
княжны Марьи. Но мир — это и весь свет, Вселенная; о
нем говорит Пьер, доказывая князю Андрею существо-
вание «царства правды». Мир — это братство людей,
независимо от национальных и классовых различий,
здравицу которому провозглашает Николай Ростов при
встрече с австрийцем. Мир — это жизнь.
Такие простые слова — война и мир — в заглавии
60
указывают на эпическую широту и всеохватность книги.
Немало писалось о возможных литературных источ-
никах этого заглавия. Их наиболее исчерпывающий
свод — в книге Н. Н. Гусева:
«Сочетание понятий „война” и „мир” еще до Толс-
того неоднократно встречалось в русской литературе.
Так, у Ломоносова в его трагедии „Тамира и Селим”
(1750) находим стих: „Война и мир против моей люб-
ви воюет”. У С. Раича есть стихотворение „Война и
мир” (1854); так же называется одно из стихотворений
В. Бенедиктова (1857). В записках С. Глинки, которые
Толстой усердно изучал, сказано, что в 1812 году „мир
и война шли рядом”.
...В 1864 году вышло в русском переводе теоретичес-
кое сочинение Прудона под заглавием „Война и мир”,
по своим основным положениям не имеющее, впрочем,
ничего общего с романом Толстого.
Но вероятнее всего, заглавие романа появилось у
Толстого как реминисценция выражения, употреблен-
ного Пушкиным в обращении летописца Пимена к Гри-
горию:
Описывай, не мудрствуя лукаво,
Все то, чему свидетель в жизни будешь:
Войну и мир, управу государей...»1
К этому перечню можно добавить цикл статей А. И.
Герцена «Война и мир», написанных в 1859 году по по-
воду франко-итало-австрийской войны и хорошо извест-
ных Толстому.
Но скорее всего, не нужно искать литературные ис-
точники. «Война» и «мир» — ключевые, само собою
разумеющиеся слова в художественной системе эпопеи,
хотя ее создателю они пришли не сразу как название
книги. С древних времен эпопея существовала как
«Илиада» (война) и «Одиссея» (мир).
Сам Толстой говорил, что «Война и мир» «не имеет
такой завязки, что с развязкой уничтожается интерес»
(т. 6.1, с. 67).
Толстой работал над «Войной и миром» почти семь
лет, и все это время перед его глазами стояла Россия,
1 Гусев Н. Н. Л. Н. Толстой: Материалы к биографии с
1855 по 1869 год. — М.: Изд-во АН СССР, 1957.— С. 742.
Впервые обратила внимание на монолог Пимена в «Борисе
Годунове» и связала его с «Войной и миром» М. А. Рыбникова
в книге «По вопросам композиции» (М., 1924).
61
какой она была в один из самых трагедийных, величе-
ственных и сложных моментов ее истории. Вглядываясь
в нее, описывая ее живые черты, писатель, кажется, не
упустил в своем повествовании, столь просторном и
столь многолюдном, ни одной сколько-нибудь заметной
подробности, ни одного сколько-нибудь значительного
лица. Но вот что было бы в высшей степени затруд-
нительно: сказать, какие лица «Войны и мира» значи-
тельны, а какие — нет. Среди огромных масс народа,
среди войск, двигающихся по дорогам и сталкиваю-
щихся в сражениях, выделено и поименно, портретно
обозначено более пятисот персонажей всех рангов и со-
стояний, а какие персонажи, какие лица сошлись на
этих страницах! Император Франции Наполеон и Алек-
сандр I, русские вельможи и французские маршалы,
солдаты трех армий на маршах и на бивуаках, при Бо-
родине, в партизанских отрядах, в плену; светские кра-
савицы с мраморными плечами и деревенские бабы в
платках и зипунах; князья и слуги, графини и нянюшки,
светские острословы в салонах Петербурга и богомоль-
цы, «божьи люди» на проселках России, охотники в От-
радном и погорельцы в Москве — да, это действительно
«мир»: невозможно всех перечислить, но никого нельзя
и упустить, потому что здесь важны именно все и толь-
ко все вместе вполне выражают авторский замысел.
Суть замысла сводилась к тому, чтобы «захватить
всё». Эпическая широта — один из главных признаков
«Войны и мира». Художнику было особенно важно
сказать всё — не обо всем понемногу, а именно всё.
Главный герой «Войны и мира» — не отдельное лицо,
а масса лиц, не «я», а «мы» — да, мы, какими мы бы-
ли, какими бываем в героические эпохи нашей истории.
И характерно, что сложный душевный мир князя Анд-
рея Болконского, Пьера Безухова, Наташи Ростовой
раскрывается и проясняется в среде солдат, крестьян,
дворовых людей — в среде, казалось бы, бесконечно
далекой и чуждой для них, отделенных от народа воспи-
танием, богатством и знатностью.
Этот эпический, составляющийся’ из множества от-
дельных характеров, портретов и типов образ народа,
собственно, и превращает роман в эпос, в повествова-
ние с открытым финалом (у жизни народа, человече-
ства нет конца), без той развязки, с которой «уничто-
жается интерес». Образ этот является художественным
открытием Льва Толстого.
62
Для самого Толстого смысл работы над «Войной и
миром» заключался в исследовании жизни, в попытке,
идя вглубь, «докопаться-» до ее начал, до таинственных
сил, определяющих и направляющих ее течение. Тут ис-
кусство соприкасалось с историей и философией, тут
возникали проблемы, подвластные, казалось бы, одной
только науке. Но наука, как убедился Толстой, перечи-
тавший в пору работы над своей книгой десятки исто-
рических и философских сочинений на французском,
английском, немецком и русском языках, не задумы-
валась над этими проблемами или же ставила их не-
правильно, принимая второстепенное и частное за основ-
ное. Толстой стремился к целостному отображению ис-
тории и жизни, где в неисчислимом множестве случай-
ностей, в бесконечной путанице житейских мелочей, из
которых и состоят реальные человеческие отношения
(неважные и неинтересные на взгляд историка или фи-
лософа), созидались характеры и судьбы народов, как
и характеры отдельных людей, в частности людей, из-
учавших историю.
Ученые отмечали (и до сих пор отмечают) «истори-
ческие ошибки», допущенные Толстым в его повество-
вании, например в главах, посвященных Наполеону.
В действительности Наполеон был не таким, как опи-
сал его Толстой, исторического сходства нет, портрет
слишком отличается от оригинала — вот смысл этой ис-
торической критики. Но, не говоря уже о понятном
различии между реальным лицом и художественным
обобщением (Наполеон — император Франции и Напо-
леон — персонаж «Войны и мира» — понятия все-таки
разные), нужно учитывать, что Толстой и не стремил-
ся к тому, чтобы создать портрет Наполеона. В опре-
деленном смысле Наполеон — «никто, как и всякое ли-
цо романиста, а не писателя личностей или мемуаров.
Я бы стыдился печататься, ежели бы весь мой труд
состоял в том, чтобы списать портрет, разузнать, за-
помнить» (т. 61, с. 80). Так понимал вещи Толстой, ко-
торого интересовало не то, каким Наполеон был, и да-
же не то, каким он казался современникам, но лишь то,
каким он оказался в конце концов, в итоге всех его войн
и походов.
В той громадной движущейся картине, которая стоя-
ла перед глазами-Толстого, в том психологическом про-
странстве, где ежеминутно действуют миллионы сил, а
история следует в итоге — как результат их стихийного
63
взаимодействия, Наполеон вовсе не был главной силой.
Он был частностью, он был, как это ни парадоксально,
лицом почти комедийным. В то время как он едино-
державно, по собственной воле перекраивал судьбы на-
родов и царств и все в мире, казалось ему, вершилось
по воле его, все поддерживало его в этом заблуждении
всемогущества, — жизнь шла своим чередом, и ей не
было ни малейшего дела до замыслов императора, до
планов и дислокаций его генерального штаба. Толстой
нс боится сравнивать «всесильного» Наполеона с маль-
чиком, который, сидя в карете и держась за тесемочки,
воображает, что он правит каретой.
Сопоставляя исторические и мемуарные источники,
Толстой шаг за шагом открывал истину, внимательно
вглядываясь в ненужные «истории-науке» психологичес-
кие черты. Истинность его художественных открытий
многократно подтвердилась в XX веке, когда новые ис-
торики (в том числе французские) находили все новые
подлинные свидетельства отсутствия полководческого
искусства Наполеона (главная роль в военных делах
принадлежала начальнику штаба маршалу Бертье), его
бессмысленной жестокости, показного величия и внут-
реннего ничтожества. х
Создатель «Войны и мира» очень дорожил открытой
им истиной. Когда много лет спустя писатель А. И. Эр-
тель спросил его (в письме 1890 г.) о Наполеоне, Толс-
той ответил:
«Да, я не изменил своего взгляда и даже скажу, что
очень дорожу им. Светлых сторон не найдете, нельзя
найти, пока не исчерпаются все темные, страшные, ко-
торые представляет это лицо. Самый драгоценный ма-
терил— это „Memorial de St. Helene”1. И записки док-
тора о нем2. Как ни раздувают они его величие, жалкая
толстая фигура с брюхом, в шляпе, шляющаяся по ост-
рову и живущая только воспоминаниями своего быв-
шего quasi-величия, поразительно жалка и гадка. Меня
страшно волновало всегда это чтение, и я очень жалею,
что не пришлось коснуться этого периода жизни. Эти
последние годы его жизни, где он играет в величие и
сам видит, что не выходит, и в которые он оказывается
1 «Дневник на острове Св. Елены» (книга адъютанта Напо-
леона графа де Лас-Каза).
2 Вышедшая в 1822 году в Лондоне книга О’Меара «Наполе-
он в изгнании, или Голос со Св. Елены».
64
совершенным нравственным банкротом, и смерть его —
это должно быть очень важной и большой частью его
жизнеописания» (т. 65, с. 4—5).
Подлинного величия не было и прежде, и если этого
не видели сам Наполеон и его современники, за них
разглядел истину Толстой. Ему не довелось побывать
во дворце на острове Эльба (теперь там музей), где
явственно соединились и ложь и показное величие. Все
время думая о бегстве и подготавливая его, Наполеон
приказал начертать на стене: «Наполеону везде хоро-
шо», а крохотный бассейн в зале оформил по образцу
древнеримских императоров.
Когда в 1907 году в Ясной Поляне зашел разговор
о Наполеоне — о том, что новейший французский исто-
рик пишет о нем «как если бы был под влиянием
,,Войны и мира”», Толстой нисколько не удивился и
только заметил: «Наполеон холодный. Пульс у него не
превышал сорока»1.
Свое представление о глубинных силах, определя-
ющих жизнь отдельных людей, как и жизнь государств
и народов, Толстой объяснил в эпилоге книги — в исто-
рическом и философском комментарии к «Войне и ми-
ру». Мы редко перечитываем эти страницы, полагая, что
к художественному повествованию прямого отношения
они не имеют. Между тем это неверно: философия исто-
рии воплощена не только и даже не столько в эпилоге,
сколько в самом содержании книги, в ее сюжете и кол-
лизиях, в характерах и судьбах ее персонажей, и тут
ее, пожалуй, даже легче воспринять — не как логичес-
кий вывод, но как возобновленную жизнь, со всей си-
лой душевного переживания,
Ведь и сам Толстой начинал «Войну и мир» не с
эпилога и, пока развивалось и длилось повествование,
совершенно не представлял себе, к какому выводу он
придет. Хотя, казалось бы, самый-то «вывод» можно
было без особого труда извлечь из любого историческо-
го сочинения. В самом деле: для Толстого Отечествен-
ная война 1812 года была событием недалекого про-
шлого, он знал наизусть весь ее ход, как, естественно,
знал и то, чем она кончилась. Но здесь, на страницах
рукописи, все совершалось заново: «Обдумать и пере-
^Уаковицкий Д. П. У Толстого: Яснополянские запис-
ки//Литературное наследство. — М.: Наука, 1979. — Т. 90. — Кн. 2,—
С. 563.
5 Заказ 2265
65
думать все, что может случиться со всеми будущими
людьми предстоящего сочинения, очень большого, и
обдумать мильоны возможных сочетаний для того, что-
бы выбрать из них “7о5оооо~ ’ ужасно трудно» (т. 61,
с. 240).
Да, всему еще только предстояло совершиться: не
было ни Бородинского сражения, ни пожара Москвы;
никто не знал, что случится с Наташей, что будет с Анд-
реем Болконским... До победы было далеко. А главное
то, что никто не знал основного: что значила эта война
и эта победа для будущего России — для будущего, ко-
торое в пору работы над «Войной и миром» уже насту-
пило, стало современностью и в свой черед уходило в
прошлое. И если война 1812 года, исторически ужеда-
лекая, представлялась Толстому столь близкой психо-
логически, то происходило это потому, что самый ход
истории он рассматривал «с изнанки», с той внутрен-
ней стороны, которая не отражается в документах да
и вообще не может быть пересказана официальным
языком, но раскрывается поэтически, в своеобразной
истории переживаний и чувств, в ходе художественного
повествования.
Поучительно было бы проследить, например, как
воссоздается в «Войне и мире» сам ход событий, точнее
говоря — само течение времени, которое для историка
является категорией совершенно безличной и объектив-
ной, исчисляемой по единому для всех современников
события календарю. Но если в историческом повество-
вании время необратимо, оно течет равно для всех и
равномерно для всех истекает, то в художественном оно
переживается и формирует память, сохраняясь таким
образом в каждом новом переживании, предопределяя
мысли, решения, поступки людей, их отношение к жиз-
ни. Время здесь оказывается категорией психологичес-
кой и глубоко личной. На поле сражения оно идет не
так, как на светском рауте, в детской — не так, как на
половине стариков, и это, конечно, — одно из ярчай-
ших проявлений художественного метода Толстого, его
«диалектики души».
Вообще, сличая календарь «Войны и мира» с исто-
рическим календарем, приходится проявлять осторож-
ность. Время, конечно, проходит и у Толстого, но прохо-
дит, оставляя следы, а в них-то, в этих следах, в жиз-
ненном опыте отдельных людей и общем для всехлю-
66
дей душевном опыте народа и заключена, по Толсто-
му, сущность истории. Ибо прошлое в определенном
смысле неизбывно, оно непрерывно откладывается в на-
стоящем и сквозь настоящее предопределяет структу-
ру будущего. Быть может, дело обстоит даже слож-
нее: чем радикальнее и опустошительнее внешние пере-
мены, тем дороже память, определяющая душевный
уклад, психологическое содержание жизни.
Так, пожар Москвы, вопреки надеждам и увереннос-
ти Наполеона, обозначил собой не поражение русских,
а их победу: он был громадным несчастьем, но не ду-
шевным опустошением. С какой пророческой иронией
написана сцена на Поклонной горе, где Наполеон —
по Толстому, чужеземец и варвар — выговаривает одну
из своих «исторических» фраз: «Большое количество мо-
настырей и церквей есть всегда признак отсталости на-
рода. ..»
Одно из самых глубоких убеждений Толстого — ху-
дожника, историка и философа — высказано на страни-
цах второго тома:
«Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с свои-
ми существенными интересами здоровья, болезни, тру-
да, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии,
музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей шла, как
и всегда, независимо и вне политической близости или
вражды с Наполеоном Бонапарте и вне всех возмож-
ных преобразований».
Если бы ^пришлось в немногих словах определить
главную тему «Войны и мира», то проще всего это бы-
ло бы сделать приведенными здесь словами Толстого.
В них заключен и художественный, и философско-исто-
рический смысл книги. «Настоящая жизнь» — как сти-
хия, самым роковым и таинственным образом опроки-
дывающая логику полководцев и государственных дея-
телей; как данное непосредственно, без теоретических
выкладок и книжных подсказок, чувство добра и прав-
ды; как ощущение душевной полноты и внутренней
оправданности бытия. Ощущение это до такой степени ра-
достно и полнозвучно, что здесь не нужны никакие сло-
ва: для Наташи оно — больше счастья, для князя Анд-
рея — важнее светской карьеры, для Пьера Безухова —
безусловнее всех философских систем. Это просто, но,
быть может, самое сложное, что есть в книге Толсто-
го, — как раз ее величайшая простота. Простота.и глу-
бина.
5*
67
Важно не только то, что читатель видит (а видит он
чрезвычайно много, потому что повествование Толстого
живописно и подробно, как сама жизнь), но и то, что
он слышит: персонажи книги говорят на разных языках,
речь, предназначенная для общения и объединения лю-
дей, нередко используется для их отчуждения. Вот по-
чему незаменимы страницы, написанные Толстым по-
французски.
Жизнь, как понимал ее Толстой, является внутрен-
ним достоянием человека, и чем значительнее и богаче
этот душевный клад, тем труднее подчиняться господст-
вующему строю бытия, условным правилам света, со-
словным рамкам. Не только потому, что человек рас-
судочно, логически отрицает общепринятые условные
правила жизни, но прежде всего потому, что эти прави-
ла ему «не по душе».
«Живое» и «мертвое» в повествовании Толстого про-
является в конфликтах между отдельными персонажа-
ми (Пьер и Элен, Андрей Болконский и штабные
офицеры и т. д.), но также и во внутренних конфлик-
тах, в истории души главных героев книги.
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПРАВДА ИСТОРИИ
«Война и мир» была написана в 60-е годы прошлого
века, когда начиналась новая, пореформенная эпоха
русской истории. Правительство Александра II отмени-
ло крепостное право, но не дало крестьянам земли, и
они бунтовали; вернуло из Сибири декабристов, но осу-
дило на 20-летнюю каторгу Чернышевского; государ-
ство было подорвано неудачами Крымской войны...
В России «все переворотилось и только начинало укла-
дываться».
Поражение в Крымской войне, когда, по словам Тол-
стого, «нас отшлепал Наполеон III», приводило на па-
мять людям 60-х годов славную для России эпоху 1812
года, когда «мы отшлепали Наполеона I». Отечествен-
ная война, взрастившая декабристов, невольно сопо-
ставлялась с крымским поражением, которое тоже по-
казало неотложную необходимость преобразования
России.
Россия и Запад, исторические судьбы России и ее
народа — это были самые злободневные вопросы време-
ни. Они неотступно волновали Толстого. Об этом он го-
ворил, соглашаясь, и споря, с Герценом, когда находил-
68
ся в марте 1861 года в Лондоне. Повторит ли Россия
пройденный Европой путь кровавых катаклизмов, на-
чавшийся «Французской большой революцией», затем
обернувшейся большими войнами Наполеона I и малы-
ми — Наполеона III, или пойдет своим путем?
Толстой был согласен с Герценом в его отрицатель-
ной оценке буржуазного строя и разделял его уверен-
ность, что Россия пойдет другим путем (хотя представ-
ления об этих путях были у них различны). «Ежели
мыльный пузырь истории лопнул для вас и для меня, —
писал он Герцену, — то это тоже доказательство, что
мы уже надуваем новый пузырь, который еще сами не
видим. И этот пузырь есть для меня твердое и ясное
знание моей России, такое же ясное, как знание России
Рылеева может быть в 25 году. Нам, людям практичес-
ким, нельзя жить без этого» (т. 60, с, 374).
Россия стояла на пороге крутых исторических пере-
мен, в преддверии буржуазного развития. Опыт Евро-
пы — нескольких ее революций, диктатуры Наполеона I
и так называемой «Третьей республики» Луи Бонапар-
та— свидетельствовал об антигуманном, антинародном
существе строя, приходящего на смену феодальным мо-
нархиям. В этом смысле пузырь новой истории оказался
мыльным — лопнул. Россия творила свою историю, ко-
торая приведет ее, через несколько десятилетий, к бур-
жуазно-демократической, а затем социалистической ре-
волюции.
В набросках предисловий к «Войне и миру» Толстой
разъяснил, почему он несколько раз отодвигал время
действия своего сочинения: от 1856 к 1825, затем к 1812
и наконец к 1805 году, когда происходила первая война
Наполеона с Россией. В этом осознании связи времен
и поколений — основа того глубокого историзма, кото-
рым проникнута «Война и мир».
Исторический замысел входил в намерения Толстого
с самого начала работы над «Войной и миром». Но по-
надобилось семь лет напряженного труда, прежде чем
замысел этот получил нужное, удовлетворившее автора
воплощение, прежде чем найдено было верное соотно-
шение исторических и бытовых описаний, определились
сюжетные ходы, соответствующие величественному со-
держанию исторических событий, а сама история пред-
стала как жизнедеятельность всего народа.
И в пору появления «Войны и мира» (1867—1869) и
позднее историческая ее сторона вызывала разноречи-
69
вые суждения. «Все исторические описания двенадцато-
го года действительно являются какою-то ложью в
сравнении с живою картиною ,,Войны и мира”», — ут-
верждал Н. Н. Страхов1. В 1868 году в журнале «Не-
деля» А. Пятковский напечатал статью «Историчес-
кая эпоха в романе гр. Л. Н. Толстого», где писал: «Не
поймав главной характеристической черты александ-
ровского времени, не оценив значения важнейших исто-
рических лиц, гр. Толстой, естественно, не мог скон-
центрировать своего романа и разбросался в мелочах
и деталях, не связанных никакою общею идеею»2. И. С.
Тургенев, поначалу окрестивший «историческую при-
бавку» романа «кукольной комедией»3, позднее высоко
оценил «Войну и мир». «Здесь есть исторические лица
(как Кутузов, Ростопчин и другие), черты которых ус-
тановлены навеки; это — непроходящее», — писал он4,
В наше время один из зарубежных исследователей
русской литературы, А. Стендер-Петерсен, утверждает,
что Толстой «не проникал острым историческим
взглядом в прошлое, а представлял настоящее в истори-
ческом костюме»5.
Работая над романом, Толстой изучил множество
источников: исторических сочинений, воспоминаний оче-
видцев, подлинных документов эпохи. Многие из этих
книг упомянуты в «Войне и мире» и до сих пор хранят-
ся в яснополянской библиотеке. Другие выявлены ис-
следователями.
«Везде, где в моем романе говорят и действуют исто-
рические лица, — писал Толстой, — я не выдумывал, а
пользовался материалами, из которых у меня во вре-
мя моей работы образовалась целая библиотека книг»
(т. 16, с. 13).
О войне 1812 года, о наполеоновских войнах истори-
ческих материалов было множество. Толстой нашел, что
почти везде события описаны «совершенно навыворот
1Страхов Н. Н. Критические статьи об И. С. Тургеневе
и Л. Н. Толстом. — Киев, 1901. — С. 204.
2 Русская критическая литература о произведениях Л. Н. Тол-
стого/Собрал и издал В. Зелинский. — М., 1913. — Ч. 3. — С. 140.
3Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: Письма. — М.;
Л.: Изд-во АН СССР. —Т. 7. —С. 64.
4 Там же.
5 Цит. по кн.: Храпченко М. Б. Лев Толстой как ху-
дожник.— М.: Сов. писатель, 1963. — С. 90.
70
тому, что было». Исключение составили, по его мнению,
записки Дениса Давыдова, который «первый дал тон
правды». Но они касались лишь некоторых сторон, пре-
имущественно партизанской войны.
К исторической правде Толстой шел собственным пу-
тем. Его уменье «доходить до корня» блистательно про-
явилось в «Войне и мире». По справедливому замечанию
П. В. Анненкова, Толстой строил свою характеристику
«на разоблачающем свидетельстве преданий, слухов,
народного говора и записок очевидцев»1. Отсюда его
почти беспрерывный спор с тогдашними историками,
которых он обвинял, по большей части справедливо, в
невольной или вольной лжи.
Для себя единственною целью он считал правду, ибо
«одна низкая истина дороже для нас тьмы возвышаю-
щих обманов» (т. 15, с. 53).
В чем же состояла та правда, которую искал и на-
ходил Толстой, исследуя в своем романе историческую
эпоху первых десятилетий XIX века?
Прежде всего в том, что «историю прекрасных чувств
и слов разных генералов» он заменил «историей со-
бытий», «историей человеков». «Я старался писать
историю народа», — с полным основанием утверждал
он, заканчивая роман. Позднее Ромен Роллан скажет
так: «Народы — истинные герои этого романа»2. Отсю-
да колоссальный охват жизненного материала, особый
масштаб изображения, доступный художнику и неуме-
стный, невозможный в собственно историческом описа-
нии.
Закончив «Войну и мир» и собираясь работать над
романом из времени Петра I, Толстой так определил
различие между «историей-наукой» и «историей-искус-
ством»:
«История хочет описать жизнь народа — миллионов
людей. Но тот, кто не только сам описывал даже жизнь
одного человека, но хотя бы понял период жизни не
только народа, но человека из описания, тот знает, как
много для этого нужно. Нужно знание всех подробнос-
тей жизни, нужно искусство — дар художественности,
нужна любовь... Что делать истории? Быть добросове-
1 Сб.: Л. Н. Толстой в русской критике / Сост. С. П. Бычков —
М.: Худож. лит., 1952. — С. 244.
2 Роллан Р. Собр. соч.: В 14 т. — М.: Гослитиздат, 1954 —
Т. 2. — С. 266.
71
стной. Браться описывать то, что она может описать, и
то, что она знает — знает посредством искусства. Ибо
история, долженствующая говорить необъятное, есть
высшее искусство. Как всякое искусство, первым усло-
вием истории должна быть ясность, простота, утверди-
тельность, а не предположительность. Но зато история-
искусство не имеет той связанности и невыполнимой
цели, которую имеет история-наука. История-искусство,
как и всякое искусство, идет не вширь, а вглубь, и
предмет ее может быть описание жизни всей Европы и
описание месяца жизни одного мужика в XVI веке»
(т. 48, с. 124—126).
Предметом «Войны и мира» была жизнь всей Евро-
пы в напряженнейшие моменты ее развития. Но каждый
исторический факт Толстой стремился объяснять чело-
вечески (т. 46, с. 212), вскрывать его живой смысл,
проникая во все детали внутренней, душевной и внеш-
ней, общественной жизни. Он не подменял историю ро-
маническими вымыслами о ней, не отказывался от изо-
бражения исторических лиц, как это делали многие ис-
торические романисты, его предшественники. Он иссле-
довал ход самой истории, но исследовал художественно и
потому открывал взаимосвязь истории и человеческого
бытия. Хотя все важнейшие исторические события тех
лет вошли в эпопею в хронологической их последова-
тельности, с точным обозначением дат, Толстой- в «Вой-
не и мире» отнюдь не летописец и хроникер. Основная
художественная задача — писать «историю человеков» —
определила новую трактовку исторических событий, но-
вый художественный метод их изображения. Мировые
события и крупные явления общественной жизни наблю-
дает в «Войне и мире» случайный свидетель, обыкно-
венный смертный, и эта простая, естественная, непред-
взятая точка зрения обеспечивает нужный автору «че-
ловеческий» взгляд.
Этот художественный секрет «Войны и мира» прони-
цательно разгадал тонкий судья в вопросах искусства
А. А. Фет. «Я понимаю, — писал он Толстому, — что глав-
ная задача романа: выворотить историческое событие
наизнанку и рассматривать его не с официальной, ши-
той золотом стороны парадного кафтана, а с сорочки, то
есть рубахи, которая к телу ближе»'.
1 Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями: В2т,—
М.: Худож. лит., 1978. — Т. 1. — С. 879.
72
Частный человек, в представлении Толстого, включен
в историю не только тогда, когда он непосредственно
участвует в событиях, например в сра-жениях,— всею
своею жизнью он бессознательно, но постоянно творит
историю.
Для исторического повествования Толстого одина
ково важны и война — и мир, и грандиозные сраже-
ния— и такие бытовые картины, как именинный обед,
ряженые, святочное катанье. Об охоте Николая Росто-
ва рассказано более подробно, чем об атаке павлоград-
ских гусар под Островной, в которой он участвует. По-
жалуй, из всех двадцати сражений, изображенных в ро-
мане, лишь Бородинское показано столь же детально,
как эта охота. И величественное сражение и охота оди-
наково раскрывают исторические и национальные черты
русского характера.
Разногласие между историком и художником Тол-
стой считал неизбежным:
«Историк и художник, описывая историческую эпоху,
имеют два совершенно различные предмета. Как исто-
рик будет неправ, ежели он будет пытаться представить
историческое лицо во всей его цельности, во всей слож-
ности отношений ко всем сторонам жизни, так и худож-
ник не исполнит своего дела, представляя лицо всегда
в его значении историческом. Кутузов не всегда с зри-
тельной трубкой, указывая на врагов, ехал на белой ло-
шади. Ростопчин не всегда с факелом зажигал воронов-
ский дом (он даже никогда этого не делал), и императ-
рица Мария Федоровна не всегда стояла в горностаевой
мантии, опершись рукой на свод законов; а такими их
представляет себе народное воображение.
Для истории, в смысле содействия, оказанного лицом
какой-нибудь одной цели, есть герои; для художника, в
смысле соответственности этого лица всем сторонам
жизни, не может и не должно быть героев, а должны
быть люди» (т. 16, с. 9—10).
В своем романе Толстой не развенчивает и не деге-
роизирует историю, как полагали некоторые его совре-
менники, бывшие участники войны 1812 года. Генерал
А. Норов, князь П. Вяземский укоряли создателя «Вой-
ны и мира» в том, что он будто бы обесславил герои-
ческое для России время. В действительности именно
Толстой, как никто до него, прославил исторический под-
виг русского народа. Развенчав ложную, он открыл под-
линную героику, представил войну как будничное дело и
73
одновременно как испытание всех душевных сил челове-
ка и народа в момент наивысшего напряжения. И не-
избежно случилось так, что носителями подлинного ге-
роизма явились рядовые, скромные люди, такие, как
добродушный батальонный командир Тимохин, забытые
историей генералы Дохтуров и Коновницын, никогда не
говоривший о своих подвигах Кутузов. Для историче-
ской концепции «Войны и мцра» принципиально важен
этот показ истинного, но забытого или умаленного ве-
личия и героизма — в противовес сохраненным историей
легендам и анекдотам. Толстой при этом оказывался
прав не только с художественной, но и с исторической
точки зрения.
Открывая в своем романе психологическую, социаль-
ную, нравственную правду истории, Толстой, конечно, не
имел задачей дать исчерпывающие исторические харак-
теристики, и странно было бы искать их в романе. Да-
же в широко развернутой панораме Бородинского сра-
жения нет и не могло быть исчерпывающей картины.
Зато есть то, что было в этом сражении главным для
художника: столкновение нравственно правого, сильного
духом, защищающего свою землю и национальное до-
стоинство народа — с преступным и потому бессильным
завоевателем.
В иных случаях художник сосредоточивает свое вни-
мание на совсем частных, казалось бы, моментах. Его
как будто совсем не интересует, чем закончилось сра-
жение, в котором участвовал Николай Ростов (т. е.
именно то, что важно с исторической точки зрения),—
для него существенно иное: психологический механизм
войны, человеческие взаимоотношения. Ростову, как и
многим другим участникам тогдашних и всяких иных
войн, стала ясна вся бесчеловечность убийства в азар-
те боя, когда он увидел «самое простое комнатное лицо»
врага, «с дырочкой на подбородке и голубыми глаза-
ми». Так весь эпизод гусарской атаки под Островной,
бывший определенным звеном военной истории, пере-
ключен в иную плоскость — историю психологическую.
Представляя события с человеческой, нравственной
стороны, писатель нередко проникал и в их подлинную
историческую сущность. «Война и мир» полна не только
художественных, но также исторических открытий.
Важнейшее для войны 12-го года Бородинское сра-
жение Толстой изображал, пользуясь многочисленными
источниками, русскими и французскими, но написал та-
74
кое сражение, какого не было ни в одном источнике. Ни-
где, даже в записках боевого генерала и патриота
А. П. Ермолова, сражение не трактовалось как безуслов-
ная победа русских. Лишь проникнув в нравственный,
внутренний смысл событий, Толстой открыл и его под-
линную историческую сущность, его место в цепи явле-
ний, во всей эпопее 1812 года.
Военные специалисты (М. Драгомиров, Н. Лачинов)
подтвердили правильность суждений Толстого о пози-
ции русских войск при Шевардине и в день Бородин-
ского сражения. Таким образом, и с военной точки зре-
ния сражение было понято и показано исторически
верно.
Последний период войны, после оставления францу-
зами Москвы, рисовался большинством историков как
цепь более или менее удачных попыток русской армии
захватить Наполеона и перебить как можно больше
французов. Толстой не только психологически, но ис-
торически верно показал главную цель армии и наро-
да — очистить свою землю от завоевателей.
Рассказать правду о войне, замечает сам Толстой в
«Войне и мире», очень трудно. Его блестящее новатор-
ство в этой области связано не только с тем, что он
показал человека в условиях войны, но главным обра-
зом с тем, что он раскрыл психологию масс. Это сдела-
но впервые в «Войне и мире», и сделано с поразительной
точностью и лаконизмом. Там, где историку понадоби-
лись бы пространные и все равно не достигающие цели
описания, художнику довольно нескольких верно най-
денных деталей.
Растерянность русской армии под Аустерлицем пря-
мо ощущается читателем — оттого, что движущиеся и
бегущие войска названы несколько раз «толпой» и, как
рефрен, повторяется упоминание о тумане (день Аустер-
лица в самом деле был туманным). В описании Тару-
тинского боя «веселая» атака казаков резко контрасти-
рует с «отчаянным, испуганным» криком француза—эти
несколько слов сразу определяют соотношение сил. Рас-
сказывая про смоленский пожар, Толстой упоминает
«оживленно-радостные и измученные лица людей». И
опять два слова, два, казалось бы, несовместимых эпи-
тета передают и тяжесть надвинувшейся беды, и живую,
радостную готовность противостоять ей. В характерис-
тике Наполеона важна деталь, замеченная Николаем
Ростовым: французский полководец плохо сидит в седле.
75
В иных случаях это не деталь, а, напротив, — обоб-
щение. «Скрытая теплота патриотизма» — эта «генера-
лизация» четко обозначает настроение всей армии, дух
войска и всего народа в день Бородинского сражения.
Исторические басни о морозах и московском пожаре,
якобы погубивших Наполеона, Толстой заменяет своим
открытием сути событий, их подлинного смысла и зна-
чения.
Славу московского пожара то приписывал себе, то
отрекался от нее Ростопчин; ура-патриоты уверяли, что
русские сами сожгли Москву, другие обвиняли в пожа-
ре французов, из мести спаливших древнюю столицу.
С истинной проницательностью Толстой отверг все эти
версии: деревянный город, в котором хозяйничал не-
приятель, должен был сгореть, по самым разным причи-
нам.
Опровергая официальных историков, Толстой зачас-
тую основывает свои догадки на незамысловатых, но
правдивых показаниях очевидцев. Так, в книге А. Ря-
занцева «Воспоминания очевидца о пребывании францу-
зов в Москве» (1862) говорится: «За два дня до вступ-
ления в Москву неприятеля блюстительница благочи-
ния— полиция, с огнеспасительными инструментами и
пожарною командою, выехала из столицы». Мемуарис-
ту не было известно, а Толстой знал, что распоряжение
о выезде пожарной команды дал Ростопчин — без вся-
кой цели, просто потому, что, совершенно потерявшись,
делал вид, что все знает и вправе распоряжаться.
Воспользовался художник и дальнейшими показа-
ниями очевидца, который рассказывал, что первым за-
горелся казенный винный двор. Можно догадаться: не
потому, что его нарочно подожгли. На другой день —
гостиный двор. Тушить некому. Рязанцев простодушно
рассказывает (он это сам видел), что французы хотели
и не могли потушить. Некоторые русские купцы гово-
рили: «Слава богу! Пусть лучше горит наше добро, не-
жели достанется врагу на расхищение».
Насколько значительны были для Толстого такие вос-
поминания, можно судить по свидетельству Н. П. Петер-
сона, яснополянского учителя, служившего затем в Черт-
ковской библиотеке. «Однажды он попросил меня,—
пишет Петерсон о Толстом, — разыскать все, что писа-
лось о Верещагине, который в двенадцатом году был
отдан Ростопчиным народу на растерзание как измен-
ник. Помню, я собрал множество рассказов об этом со-
76
бытии, газетных и других, так что пришлось поставить
особый стол для всей этой литературы. Лев Николае-
вич что-то долго не приходил, а когда пришел и я ука-
зал ему на литературу о Верещагине,, то он сказал, что
читать ее не будет, потому что в сумасшедшем доме
встретил какого-то старика — очевидца этого события,
и тот ему рассказал, как это происходило»1.
По какому-то, очевидно, намеку современника ху-
дожнику открылось прошлое, психологические мотивы
поведения действующих лиц романа. Так создана одна
из самых сильных сцен, в которой блистательно раскры-
ты и неожиданность решения Ростопчина — отдать Ве-
рещагина толпе, чтобы самому спастись от ее гнева, и
переживания Верещагина, и психология недоуменно бу-
шующего городского люда.
По преданию, муза истории Клио бесстрастно запи-
сывает на своих свитках дела людей и народов. Трудно
представить судью более взволнованного, заинтересо-
ванного, пристрастного, чем Толстой. Свое, нужное ему
как художнику освещение историческим событиям он
дал, привнеся в само описание не только новую мысль,
но и живое чувство. В одних случаях это чувство — иро-
ния, даже сарказм, в других — нескрываемое восхище-
ние.
«Война и мир» — книга предельно эмоциональная, го-
рячая, полная насмешки, полемики и любви. Она созда-
на «умом сердца», который так высоко ценил Толстой
в людях и в искусстве. В этом плане «Война и мир»
принципиально отлична от «объективной» исторической
прозы и представляет явление небывалое в реалистиче-
ском романе на историческую тему;
Подсчитано, что из более чем пятисот персонажей
«Войны и мира» около двухсот — лица исторические.
Громаден самый охват исторического материала в
эпопее Толстого. Участники двадцати сражений — на-
чиная от Шенграбенского боя в первой войне русских
с Наполеоном и кончая Тарутинским сражением 1812 го-
да; русский, австрийский и французский императоры, их
приближенные, адъютанты, придворные; большие и ма-
лые чины воюющих армий; дипломаты, государственные
и политические деятели тех лет — все это множество
1 Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. —
М.: Худож. лит., 1978. — С. 125—126.
77
разнообразных лиц живет, действует, думает и говорит
на страницах «Войны и мира».
Толстой опасался, что необходимость описывать зна-
чительных лиц 12-го года заставит его руководиться
историческими документами, а не истиной. Документы,
столь прямо противопоставленные здесь истине, — это
приказы, донесения, письма государей и генералов, ре-
ляции, рапорты и т. п. Толстой не доверял историкам,
которые пишут по этим официальным документам. По
собственному опыту участника Севастопольской оборо-
ны он знал, как трудно осуществимы всякие диспозиции
и насколько неизбежно фальшивы официальные реля-
ции о сражениях. Об этом ясно сказано в статье «Не-
сколько слов по поводу книги „Война и мир”».
Наибольшие разноречия с историками возникли при
оценке двух важнейших фигур начала XIX века — На-
полеона и Кутузова.
Наполеон и Кутузов противостоят друг другу в романе.
Чрезвычайно важно, что это противопоставление при-
надлежит Толстому. Во всех исторических сочинениях,
какие он читал, русских и французских, Наполеону про-
тивопоставлялся Александр I. И Толстому поначалу
приходила мысль «написать психологическую историю
романа Александра и Наполеона» (т. 48, с. 60). Но в
«Войне и мире» спор «узурпатора» Наполеона с «анге-
лом» Александром Павловичем обсуждается только в
салоне Анны Павловны Шерер. Императору Александ-
ру Толстой отказывает в праве быть вершителем исто-
рических событий; он не согласен отдавать ему и его
придворным генералам славу русского оружия. «Осво-
бодитель Европы», как именовали его верноподданные
историографы, представлен в романе слабым, тщеслав-
ным человеком, который верил австрийцам больше, чем
Кутузову, и своими распоряжениями немало мешал
ему.
Как это часто делается в «Войне и мире», правда
восстанавливается путем иронического освещения лжи,
снятия ореола с мнимых героев истории. Ирония не на-
правлена прямо на Александра I. Напротив, Николай и
Петя Ростовы испытывают восторг при виде царя. Но
Петя — мальчик, а Николай Ростов — человек милый,
однако не рассуждающий, и чрезвычайно важно, что
Александр I изображается почти исключительно через
его восприятие. Впрочем, даже Николай Ростов заду-
78
мывается при виде бессмыслицы театрально-помпезно-
го тильзитского свидания двух императоров.
Полон иронии эпизод, когда посланец Александра
Балашев все собирается, но так и не может выговорить
Наполеону красивую фразу своего императора: Алек-
сандр «не помирится, пока ни один вооруженный непри-
ятель не останется на земле русской». В простой, естест-
венной форме эти слова говорит Кутузов, обращаясь к
солдатам: «Потерпите; недолго осталось. Выпроводим
гостей, отдохнем тогда».
А Наполеон? Все, решительно все эпизоды, где по-
является Наполеон, представляют его в резко ирони-
ческом освещении. Особенно старательно наблюдает
Толстой за жестами «великого человека» — театраль-
ными, рассчитанными на эффект. И в этом случае надо
отдать дань его проницательности. Академик Е. Тарле,
досконально изучивший исторические источники о На-
полеоне, пишет: «А Наполеон в актерстве был действи-
тельно велик, хотя на заре его деятельности, в Тулоне,
в Италии, в Египте, это его свойство стало открываться
пока лишь очень немногим, лишь самым проницатель-
ным из самых близких»1.
Наполеон играет роль, притом фальшивую, и в сцене
награждения орденом Почетного легиона преображен-
ского солдата Лазарева, и в разговоре с денщиком Лав-
рушкой, и в эпизоде нетерпеливого ожидания «депута-
ции бояр» на Поклонной горе. Это не вымышленные, а
подлинные случаи, взятые к тому же из французского
источника — «Истории консульства и империи» Тьера.
Толстой меняет лишь тон и слог — высокопарный на
простой, несколько даже огрубленный (в истории с Лав-
рушкой). «Дитя Дона», «птица полей» (о пойманном
солдате) — все это есть у Тьера, но иронически переос-
мыслено Толстым. (Известно, что сочинения Тьера Пру-
дон приравнивал к романам Дюма.)
В исторических сочинениях Толстой находил разно-
речивые оценки Наполеона: «Тьер говорит, что Наполе-
он был благороднейший человек; Ланфрей говорит, что
он был мошенник».
По самому существу своей задачи художника здесь,
как и в других случаях, Толстой устраняет спорные воп-
росы, касающиеся исторических лиц и фактов, дает сме-
1 Тарле Е. Наполеон. — М.: Госполитиздат, 1941. — С. 59.
79
лые очерки их, точные, яркие, определенные описания и
приговоры.
Толстого упрекали в том, что он исказил и принизил
Наполеона. Писатель горячо отстаивал свою правоту и
отводил упреки в предвзятости. «Если я художник,—
писал он, — и если Кутузов изображен мной хорошо,
то это не потому, что мне так захотелось (я тут ни при
чем), а потому, что фигура эта имеет условия художест-
венные, а другие — нет. Je defie1, как говорят французы,
сделать художественную фигуру, а не смешную, из Рас-
топчина или Милорадовича. На что много любителей
Наполеона, а ни один поэт еще не сделал из него обра-
за* и никогда не сделает» (т. 15, с. 242).
Толстой не хуже тогдашних историков видел страш-
ную силу Наполеона, перед которой трепетали монархи
всей Европы, на милость которого бесславно сдавались
огромные армии. Обо всем этом рассказано в «Войне
и мире». Но тот же Наполеон потерпел поражение в
России и бежал, спасая себя^ от армии. Защитники На-
полеона уверяли, что и здесь он был велик, и если бы
не досадные случайности (насморк во время Бородин-
ского сражения, недостаток продовольствия, русские
морозы, пожар Москвы и т. п.), все могло бы быть
иначе.
Толстой показывает, что иначе быть не могло.
Наполеон претендовал на великую роль в истории,
рассчитывал творить историю, подчиняя ее собствен-
ной воле. «Он деспот не только по положению, но и по
убеждению»2. «Историческими», «государственными»
интересами он оправдывал убийства, расстрелы плен-
ных, свои захватнические войны, в которых погибали
миллионы людей.
Толстого не интересует количество выигранных На-
полеоном сражений и число покоренных государств.
Он подходит к Наполеону с иной мерой, которую счи-
тал единственно правильной: «Нет величия там, где
нет простоты, добра и правды». Создатель «Войны и
мира» заявил о своем праве «просто и прямо смотреть
на дело» — и от этого простого и прямого взгляда с Бо-
напарта спала мишура величия, ибо «признание вели-
чия, не измеримого мерой хорошего и дурного, есть толь-
1 Я вызываю (фр.).
2Храпченко М. Б. Лев Толстой как художник. — М.: Сов.
писатель, 1963. — С. 110.
80
ко признание своей ничтожности и неизмеримой малос-
ти». Толстой подчеркивает в романе, что это не только
его собственный, но исторически оправданный, необхо-
димый взгляд. «Мы заплатили за то, чтобы иметь пра-
во просто и прямо смотреть на дело, и мы не уступим
этого права».
В литературе уже отмечалось, что в своей оценке
Наполеона Толстой разошелся с Пушкиным, еще бо-
лее— с Лермонтовым, но был поразительно близок Гер-
цену. В цикле статей, объединенных заглавием «Война
й мир» и посвященных австро-франко-итальянской вой-
не, которую вел преемник «великого дяди» и его подра-
жатель Наполеон III, Герцен дал развернутую и бес-
пощадную характеристику кровавой славы бонапартиз-
ма. О самом Наполеоне I Герцен писал за несколько
лет до Толстого: «Системы у него не было никакой, доб-
Р£ людям он не желал и не обещал. Он добра желал се-
бе одному, а под добром разумел власть»1.
Интересно и важно, что современные историки, рас-
полагающие громадным документальным материалом,
недоступным для исследования во времена Толстого и
Герцена, обосновали вывод, который в «Войне и мире»
был гениальной писательской догадкой. Е. Тарле пишет:
«Если можно так выразиться, Наполеон принципиально
отвергал доброту, считал ее качеством, которое для пра-
вителя прямо вредно, недопустимо»2.
Кутузов в «Войне и мире» еще больше, чем Наполе-
он, явился историческим и художественным открытием
Толстого.
Общая оценка Кутузова повторяет пушкинскую его
характеристику: «Кутузов один облечен был в народную
доверенность, которую так чудно он оправдал!» У Тол-
стого это мельком брошенное замечание составило ос-
нову широко показанного художественного образа, од-
ного из главных в исторических картинах романа.
В сочинениях, которые писали не только француз-
ские, но и русские верноподданные историографы, Куту-
зов представлен как «хитрый придворный лжец, бояв-
шийся имени Наполеона и своими ошибками под Крас-
Герцен А. И. Роберт Оуэн // Полярная звезда. — Кн. VI. —
С. 314. (Толстой читал эту книгу и в письме к Герцену признавал-
ся, что статья о Роберте Оуэне «слишком, слишком близка» его
сердцу.)
2 Тарле Е. Наполеон. — М.: Госполитиздат, 1941. — С. 81.
6 Заказ 2265
81
ным и под Березиной лишивший русские войска славы
полной победы над французами». Несколько правдивее
и уважительнее писал о Кутузове А. И. Михайловский-
Данилевский, но и он главную роль в освобождении
России от наполеоновского нашествия отводил Алек-
сандру I.
Искажение образа Кутузова, считает Толстой, про-
исходило оттого, что «истинно величественная фигура
не могла улечься в ту лживую форму европейского ге-
роя, мнимо управляющего людьми, которую придумали».
Существует взгляд, что Толстой приспособил образ
Кутузова к своей исторической концепции фатализма и
тем самым исказил действительные черты выдающегося
полководца. Справедливо это, может быть, лишь отно-
сительно некоторых рассуждений последнего тома. В
художественных картинах «Войны и мира» Кутузов не-
изменно предстает отнюдь не бездеятельным человеком,
умеющим лишь мудро созерцать ход событий. Это он
своими верными действиями и распоряжениями спасает
русскую армию после капитуляции Макка и сдачи На-
полеону Вены; это он, не любящий громких фраз, по-
сылает Багратиона задержать французов и напутству-
ет его патетическими словами: «Благословляю тебя на
великий подвиг!»; это он приказывает оставить Москву
и говорит, что заставит французов, как раньше турок,
«лошадиное мясо жрать».
Иронически цитируя в «Войне и мире» письма и дис-
позиции Наполеона, послания Александра I, Толстой не
только серьезными, но почти торжественными словами
предваряет донесение Кутузова о Бородинской победе.
Кутузов понимает, что «есть что-то значительнее и
сильнее его воли, — это неизбежный ход событий»; уме-
ет отрекаться «от своей воли, направленной на другое».
Действия Кутузова всегда соответствуют общенарод-
ному чувству; историческое проявляется в нем как на-
родное, национальное и потому — нравственное. Пси-
хология полководца народной войны раскрыта Толстым
с исчерпывающей глубиной1.
В мирных сценах «Войны и мира» исторических пер-
сонажей, естественно, меньше, чем в эпизодах военных.
Но и здесь главные исторические фигуры времени не
обойдены Толстым. Прежде всего это М. М. Сперанский,
1 Подробнее об этом см.: Скафтымов А. Нравственные ис-
кания русских писателей. — М.: Худож. лит., 1972.
82
которому еще в 1803 году вступивший на престол ли-
беральный в ту пору царь поручил готовить «Записку
об устройстве судебных и правительственных учрежде-
ний».
«Выскочка» Сперанский, называвшийся сначала
статс-секретарем, а потом государственным секретарем,
и его ближайшее окружение, исторически точно назван-
ное (за исключением Андрея Болконского,.вымышлен-
ного персонажа, который играет по отношению к Спе-
ранскому роль «случайного» свидетеля и судьи), неожи-
данно стал играть видную роль в государственной жиз-
ни России между Тильзитским миром и войной 1812
года.
Сперанский намеревался путем государственных пре-
образований привить России некоторые черты буржуаз-
ного правопорядка, придать Российской империи хотя
бы внешний вид европейского государства. Дворянство
встретило его реформы враждебно и разными путями,
преимущественно доносами об измене, добилось его от-
ставки и ссылки.
Толстой судит о либеральной деятельности Сперан-
ского не с дворянской, а с мужицкой точки зрения, хотя
эту последнюю выражает в романе князь Андрей Бол-
конский. По Толстому, в жизни важен не внешний вид,
а внутреннее существо. Применив пункты нового зако-
ноположения к своим богучаровским крестьянам, Бол-
конский увидел, что пункты эти не имеют к ним ника-
кого отношения, и ему сразу странно стало, как мог он
заниматься «такой праздной работой».
П. В. Анненков остроумно заметил, что Болконский
прозрел так быстро потому, что ему был доступен ис-
торический опыт Толстого. «Сослуживцы его (Андрея
Болконского), которым нельзя отказать в знании и
уме, поняли невозможность простого переложения фран-
цузского кодекса на русские нравы только после ряда
неудачных опытов»1.
Как всегда в «Войне и мире», исторические и соци-
альные сцепления делаются почти незаметно — точны-
ми художественными деталями. Ненатурально белые ру-
ки Сперанского и его театральный смех ясно соотносят
русского реформатора с Наполеоном, у которого тоже
белые, пухлые руки и великое мастерство в актерстве.
1 Л. Н. Толстой в русской критике. — М.: Гослитиздат, 1952. —
С. 269.
6* 83
Точно так же раскрываются, взаимно отражаясь друг
в друге, многие реальные лица эпохи, например исто-
рически и психологически сходные наполеоновский
маршал Даву и военный министр Александра I Арак-
чеев. «Даву был Аракчеев императора Наполеона —
Аракчеев не трус, но столь .же исправный, жестокий и
не умеющий выражать свою преданность иначе, как
жестокостью» — эта авторская характеристика под-
тверждается встречей Андрея Болконского с Аракче-
евым и Пьера Безухова с Даву. Несколько художест-
венных деталей — холодный взгляд, ворчливо-презри-
тельный тон, аскетическая приверженность «делу» и пре-
небрежение удобствами жизни — создают вполне закон-
ченное представление об этих исторических фигурах,
хотя в романе им отведено всего несколько страниц.
В художественной системе «Войны и мира» огром-
ная роль принадлежит сцеплению, сопряжению истори-
ческих лиц и событий с вымышленными персонажами и
их судьбами.
Толстой много заботился о том, чтобы эти сцепления
были органичны, исторически правдивы. Важна была
даже такая мелочь, как фамилии вымышленных лиц.
Тем более это относится к внешним и внутренним со-
бытиям жизни литературных героев. Множество фак-
тов, деталей, кажущихся вымыслом романиста, почерп-
нуты из документов эпохи. Недаром своих персонажей
Толстой именовал «полуисторическими, полувымышлен-
ными» лицами.
Андрей Болконский, отправляющийся на войну и
оставляющий беременную жену, — звено в цепи чисто
романического, казалось бы, действия. Между тем эпи-
зод имеет исторический первоисточник. Двадцать чет-
вертого июня 1812 года М. А. Волкова писала В. И. Лан-
ской: «Гагарины тоже достойны сожаления. Кн. Андрей
решается отправиться в поход и предоставляет жене
справиться с родами как знает»1.
М. А. Волкова была фрейлиной императрицы Марии
Федоровны. Письма Волковой к ее подруге, Ланской,
вошли в историко-литературный фонд как емкий, пол-
ный достоверных и живых деталей документ об эпохе
Александра I. Толстой читал эти письма в подлиннике
1 Цит. по кн.: Эйхенбаум Б. Лев Толстой: Кн. 2-я. Шео-
тидесятые годы. — М.; Л.: ГИХЛ, 1931. — С. 251.
84
и многое из них использовал. .Уже после выхода «Вой-
ны и мира» письма были изданы.
В данном случае Толстой лишь перенес историю из
1812 в 1805 год и развернул ее в художественное, пси-
хологически детализированное описание.
Волнующие главы об отъезде Ростовых из Москвы,
о том, как Наташа Ростова распоряжается отдать под-
ходы под раненых, созданы, конечно, творческим вооб-
ражением Толстого. Но вот действительный факт, ко-
торый рассказан в биографии лица, не имеющего ника-
кого отношения к героине Толстого, — фельдмаршала
М. С. Воронцова. История произошла в те самые дни
1812 года: «По прибытии в дом свой на Немецкой сло-
боде, в Москве, нашед там большое количество подвод,
высланных из деревни его... Владимирской губернии, для
своза туда картин, библиотеки и разного рода драго-
ценностей, в обилии вмещавшихся в доме его предков,
он приказал все это оставить в добычу неприятелю и
обратить подводы на поднятие раненых воинов, кото-
рые не могли все, по огромному числу их, получить нуж-
ную помощь»1.
Пьер Безухов на Бородинском поле — этот важней-
ший в сюжетном ходе романа эпизод, создавший исто-
рически и психологически правдивую ситуацию для
нравственного перелома в Пьере и для верного описания
самого сражения, — восходит к мельком упомянутому в
письме Волковой факту: присутствию на Бородинском
поле князя Вяземского, одетого в штатское платье.
Для рассказа о Пьере в плену Толстой, несомнен-
но, воспользовался действительной историей, которую в
1857 году слышал от своей тетки А. А. Толстой, а в
1865 году читал в журнале «Русский архив» (№ 3),
где были напечатаны «Записки В. А. Перовского» о его
трехлетием плене у французов. Как и Пьер, Перовский
был доставлен на допрос к маршалу Даву, Толстой
лишь изменил нравственно-психологическую, философ-
скую основу сцены. Перовский рассказывал, что Даву
приказал расстрелять его, признав в нем плененного под
Смоленском русского офицера; его спас от смерти адъ-
ютант маршала, не подтвердивший сходства. У Толсто-
го Пьера спас пристальный взгляд, которым обменялся
с ним Даву: «В этом взгляде, помимо всех условий
1 Цит. по кн.: Шкловский В. Матерьял и стиль в романе
Льва Толстого «Война и мир». — М.: ГИХЛ, 1928. — С. 80—81.
85.
войны и суда, между этими двумя людьми установились
человеческие отношения». А освободился из плена Пе-
ровский иначе: в 1814 году, под Орлеаном, он совершил
побег и присоединился к казакам.
Сам Толстой говорил, что двум персонажам — Ах-
росимовой и Денисову — он дал имена, «близко подхо-
дящие к двум особенно характерным и милым дейст-
вительным лицам тогдашнего общества» (т. 16, с. 9).
Василий Денисов — это, конечно, не портрет поэта
и партизана Отечественной войны Дениса Давыдова,
так же как Долохов — не Дорохов (И. С. Дорохов,
один из храбрейших русских генералов, командовал в
1812 году партизанским отрядом). Но многие действия
Денисова и события в его отряде прямо взяты из «Днев-
ника партизанских действий» Давыдова: хитрая уверт-
ка от двух отрядных начальников при нападении на
французский транспорт; пленный 15-летний барабан-
щик Викентий Боде у партизан и пр. Как всегда, на
основе скупых свидетельств источника создавал Толстой
поэтические образы.
Денис Давыдов рассказывал: «Мы подошли к селе-
нию Теплухе, что на столбовой Смоленской дороге...
Там явился ко мне крестьянин Федор из Царева Зай-
мища, с желанием служить в моей партии. Этот удалец,
оставя жену и детей, скрывшихся в лесах, находился
при мне до изгнания неприятеля из Смоленской губ.
и только после освобождения оной возвратился на свое
пепелище»1. Такова историческая основа образа Тихо-
на Щербатого.
Что касается Ахросимовой, то ее прототипом послу-
жила Офросимова, которой в 1805 году, когда начина-
ется действие романа Толстого, было 52 года. Ее харак-
теристику Толстой читал в «Дневнике студента» С. Жи-
харева:
«Настасья Дмитриевна Офросимова — барыня, в объ-
яснениях своих, как известно, не очень нежная, но с
толком. У ней в гвардии четыре сына, в которых она
души не слышит, а между тем гоголь-гоголем, разъез-
жает себе по знакомым да уговаривает их не дурачить-
ся. „Ну, что вы, плаксы, разрюмились? Будто уж так
Бунапарт и проглотит наших целиком! На все есть воля
божия, и чему быть, тому не миновать. Убьют так убь-
’Давыдов Д. Записки партизана. Стихи. — М.: Мол. гв.,
1984. —С. 122. ' ' •
86
ют, успеете и тогда наплакаться”. Дама презамечатель-
ная своим здравомыслием, откровенностью и безуслов-
ною преданностью правительству»1.
Толстой опустил последнюю черту, столь блиста-
тельно развитую Грибоедовым в образе старухи Хлёсто-
вой, нападающей в «Горе от ума» на лицеи и ланкас-
терские учебные заведения, но почти дословно взял ее
реплику о войне. Следует добавить, что, поскольку в
этом случае источник достоверно известен (и полностью
процитирован нами), можно судить, как много дорисо-
вывало воображение Толстого.
Право художника на свободу творческого воображе-
ния, когда дело касалось «вымышленных персонажей»,
Толстой подчеркивал, отвечая на вопрос княгини
Л. И. Волконской, какое лицо изображено под именем
Андрея Болконского: «Андрей Болконский — никто, как
и всякое лицо романиста, а не писателя личностей или
мемуаров» (т. 61, с. 80).
Чрезвычайно важно, что и там, где писатель был со-
вершенно свободен и, казалось бы, мог никак не стес-
нять свое воображение, он творил по законам истории,
подчиняясь требованиям исторического материала.
Определить судьбы вымышленных героев было со-
вершенно в его власти. Собираясь печатать роман под
заглавием «Все хорошо, что хорошо кончается», он ри-
совал судьбы своих героев вполне благополучными. По-
том, глубже проникая в жизненные конфликты эпохи,
Толстой отверг счастливые случайности в пользу пол-
ной драматизма исторической правдивости.
Историческая правдивость основных персонажей
«Войны и мира» — Андрея Болконского и Пьера Без-
ухова, с их напряженными душевными исканиями, само-
анализом, острой наблюдательностью,— не раз подвер-
галась сомнению. Один современник писал: «Не умели
русские люди того времени ни так отчетливо мыслить,
ни так картинно воображать, ни так внимательно на-
блюдать, как умеем мы. Силой воли, силой страсти, си-
лой чувства, силой веры — этим всем они, вероятно, пре-
восходили нас, но где же им было бы равняться и бо-
роться с нами в области мысли и наблюдения!»
Толстой, однако, настаивал в той же объяснительной
к «Войне и миру» статье на своей правоте: «В те вре-
1 Жихарев С. Н. Записки современника. — М.: Изд-во АН
СССР, 1955. — С. 126.
87
мена так же любили, завидовали, искали истины, доб-
родетели, увлекались страстями; та же была сложная
умственно-нравственная жизнь, даже иногда более
утонченная, чем теперь, в высшем сословии» (т. 16, с. 8).
Говоря так, он имел в виду, конечно, не все высшее
сословие. В «Войне и мире» великолепно показано, на-
сколько пуста и ничтожна и умственная и нравствен-
ная жизнь Курагиных и Карагиных. Болконский и Без-
ухов— исключения в этой среде. По замыслу Толстого,
оба они принадлежат к тому небольшому кругу тогдаш-
него дворянства, из которого вышли декабристы.
Толстой знал некоторых декабристов, читал их за-
писки в изданиях Герцена. В наше время, когда исто-
рических материалов о декабристах опубликовано не-
сравнимо больше, приходится удивляться, как по не-
многим штрихам, намекам Толстой уловил существен-
ные черты облика будущих участников движения. От-
ношение к народу, к власти, к крепостничеству, нрав-
ственное воспитание людей — все эти вопросы действи-
тельно волновали декабристов1. Как установлено ис-
следователями, нравственные идеи Петра Лабазова в
«Декабристах» и Пьера Безухова в «Войне и мире» на-
ходят соответствие во взглядах декабриста Д. И. Зава-
лишина.
Рисуя сложные, богатые в умственном и нравствен-
ном отношении натуры Болконского и Безухова, Толстой
не погрешил против исторической правды. Он лишь при-
менил для раскрытия этой правды свой новый художест-
венный метод, которого до него не знала литература,—
метод «диалектики души».
Первоначально Толстой думал, что судьбы вымыш-
ленных, неисторических и потому «свободных» людей
составят основу его книги. По мере работы над романом
собственно историческое повествование все больше за-
являло свои права, история подчиняла своему движе-
нию и судьбы и характеры вымышленных героев.
Андрей Болконский, Пьер Безухов, Наташа Росто-
ва и множество других, второстепенных персонажей
тесно связаны с историей — душевным откликом или,
напротив, непониманием, готовностью подчинить ей свою
судьбу или ничтожными попытками своекорыстно про-
1 О декабристской теме в «Войне и мире» см.: Петров С.
Русский исторический роман XIX века. — М.: Гослитиздат, 1964.—
С. 353—368.
88
тивостоять ее велениям. Все они — свидетели истории,
проницательные, глубокие либо поверхностные, мелкие;
ее участники и творцы, действительные или мнимые.
Разные стороны исторической жизни людей 1812 го-
да отразились в эпопее, и прежде всего в судьбе и пе-
реживаниях главных героев романа. Естественная сила
жизни и стихийное национальное чувство Наташи Рос-
товой, душевная тонкость и гордый патриотизм Марии
Болконской, сложный путь к народу, к сознательному
участию в исторических событиях Андрея Болконского
и Пьера Безухова — все это показано с такой глубиной
и силой, что, будучи исторически верным, перерастает
границы своего времени, предстает как общенациональ-
ное, общечеловеческое, вечное.
В постижении народного характера у Толстого ко
времени создания «Войны и мира» был немалый и жиз-
ненный и писательский опыт. Но, работая «в историче-
ском роде», он, по его собственным словам, старался
быть до мельчайших подробностей верным действитель-
ности. Правдивые исторические подробности он тща-
тельно собирал в сочинениях военных историков, ме-
муарах очевидцев и т. п. Такие же подробности нужны
были ему и для описания «мира». Вторая из этих задач
была особенно трудна: о том, как жили люди вдалеке
от театра военных действий и в промежутках между
войнами, сохранилось чрезвычайно мало свидетельств.
Свояченица Толстого, Е. А. Берс, образованная де-
вушка, жившая в Москве, подбирала для него книги. В
одном из писем она рассказывала, что удалось найти,
и продолжала: «...очерков из общественной жизни поч-
ти вовсе нет; все так много заботились о политических
событиях и их было так много, что никто и не думал
описывать домашнюю и общественную жизнь того вре-
мени. Тебе надо получить особенное откровение свыше,
чтобы угадать по самым неясным намекам и рассказам.
Постарайся послушать очевидцев» (т. 16, 24).
В своем историческом повествовании Толстой очень
скуп на так называемые локальные черты, мелкие при-
знаки времени, хотя они иногда встречаются и вполне
достоверны. Из журналов начала XIX века взяты, па-
пример, характерные детали костюмов, причесок (у Ип-
полита Курагина фрак темно-зеленого цвета, прическа
a la Titus, лорнет; у Элен — шелковая роба с шифром
и т. п.). Но даже в описаниях исторических лиц, осо-
бенно военных, где Толстой бывал предельно точен, для
89
него этот внешний орнамент совершенно второстепенен.
Тем более не важен он в описании внешнего вида вы-
мышленных лиц. Здесь Толстой мог написать на полях
рукописи для С. А. Толстой: «Соня, одень ее».
Такое распоряжение немыслимо на тех страницах
романа, где раскрывается главное для Толстого — внут-
ренняя жизнь людей, их отношения. Здесь Толстой
всегда оригинален и щедр, всегда точно выдерживает
характер персонажа.
Сила «Войны и мира» именно в том, что несравнен-
ный по художественной чуткости писатель представил
социально-нравственную, психологическую историю эпо-
хи, воссоздал душевные переживания разных людей
того времени, их духовные устремления.
А. А. Фет, часто видевший Толстого в те годы, пи-
сал: «Лев Николаевич был в самом разгаре писания
„Войны и мира”; и я, знавший его в периоды непосред-
ственного творчества, постоянно любовался им, любо-
вался его чуткостью и впечатлительностью, которую
можно бы сравнить с большим и тонким стеклянным ко-
локолом, звучащим при малейшем сотрясении».
Н. Н. Страхов справедливо отмечал, что у Толстого
«схвачены не отдельные черты, а целиком — та жизнен-
ная атмосфера, которая бывает различна около различ-
ных лиц и в разных слоях общества». Ясно и полно
раскрыта в романе эта разница «атмосферы» — напри-
мер, в имении старого князя Болконского, опального
генерала суворовских времен, и разоряющегося москов-
ского хлебосола графа Ростова; в чиновном, «француз-
ско-немецком» Петербурге и в «русской» патриархаль-
ной Москве. Всегда это исторически и социально обу-
словленная разница.
Наиболее чуткие из современников Толстого улови-
ли этот дух времени, который, по словам П. В. Анненко-
ва, «воплощается на страницах романа, как индийский
Вишну, легко и свободно, бесчисленное количество
раз».
Другой критик, П. Щебальский, писал в 1868 году,
когда вышла в свет еще только половина романа: «Лю-
ди 1805—1812 годов почти те же и действуют почти при
той же обстановке, как и люди настоящего поколения, —
одно это почти отделяет их от нас, и это, кажется нам,
достаточно ясно выражено графом Толстым. Оглянитесь,
и вы не найдете вокруг себя ни старогусарского типа,
который выведен в лице Денисова, ни помещиков, ко-
90
торые разорялись бы так же добродушно, как граф Рос-
тов (ныне тоже разоряются, но при этом сердятся),
ни доезжачих, ни масонов, ни всеобщего лепета на язы-
ке, представляющем смесь французского с нижегород-
ским».
Сам Толстой употребление французского языка в рус-
ском дворянском обществе начала XIX века считал ха-
рактерным признаком времени. В статье «Несколько
слов по поводу книги „Война и мир”» обоснована исто-
рическая и художественная правомерность того, что в
русском сочинении не только русские, но и французы
говорят частью по-русски, частью по-французски. Из-
вестно, что в 1873 году, включая «Войну и мир» в Со-
брание сочинений, Толстой везде заменил французский
текст русским. Замена эта нанесла существенный урон
художественной системе романа, лишила его одной из
ярких черт, воссоздающих эпоху, и одного из сильных у
Толстого средств социальной и психологической харак-
теристики персонажей. Позже роман переиздавался в
прежней редакции, с диалогами по-французски.
И современников и последующие поколения читате-
лей поражала широта охвата жизненного материала,
всеобъемлющая эпичность произведения. Недаром Тол-
стой говорил, что ему «хотелось захватить все».
Упреки в неполноте исторической картины коснулись
лишь трех пунктов. И. С. Тургенев удивился, почему
пропущен весь декабристский элемент; П. В. Анненков
нашел, что нет разночинцев, которые уже заявили себя
в ту пору; радикальная критика недоумевала, почему
не показаны ужасы крепостного права.
Можно признать справедливым, и то отчасти, лишь
последний упрек.
Декабристское движение не могло быть показано,
поскольку повествование ограничено историческими рам-
ками 1805—1812 годов, когда этого движения еще не
существовало. Перенесясь в эпилоге к 1820 году, Тол-
стой кратко, но достаточно ясно говорит о причастности
Пьера к декабристской организации (видимо, к Союзу
Благоденствия), передает политические споры того вре-
мени, а в поэтическом сне Николеньки Болконского да-
ет как бы предчувствие восстания 14 декабря. То же об-
щественное движение, которое предшествовало у нас де-
кабризму и действительно характерно для начала XIX
века, — масонство — показано в «Войне и мире» доста-
точно подробно.
91
Характерно, что вообще дворянская культура того
времени представлена в романе преимущественно умст-
венными и нравственными исканиями «образованного
меньшинства». Внутренний мир людей того времени вос-
создан с несравненно большей подробностью, чем куль-
тура дворянского быта, и не только в части аристокра-
тических салонов и клубов, но даже и милых сердцу ав-
тора поместных усадеб. Театральная жизнь, литератур-
ные салоны упоминаются мельком, хотя мемуары со-
временников (например, «Записки» С. Жихарева) давали
обильный материал этого рода. Из писателей названы
лишь издатель «Русского вестника» С. Глинка, Н. Ка-
рамзин с его «Бедной Лизой» да сочинители патриоти-
ческих од. В этом внимании именно к преддекабрист-
ской тематике сказалась все та же проникающая роман
мысль народная.
Роман «Война и мир» пронизан мыслью о большом
значении дворянства в судьбах нации, в истории Рос-
сии. Вместе с тем для автора Севастопольских расска-
зов, «Утра помещика», «Казаков» критерием истиннос-
ти дворянской культуры, нравственных устоев являлось
отношение этого сословия к народу, степень ответствен-
ности за общую жизнь.
Купцов и семинаристов, полемически писал в одном
из набросков предисловия к роману Толстой, он не хо-
тел показывать, потому что они ему не интересны. Кон-
чилось, однако, тем, что (эпизодически, правда, ио все-
таки) показан и купец Ферапонтов, сжигающий в Смо-
ленске свою лавку, и купеческое собрание в Слободском
дворце, и «семинарист из семинаристов» Сперанский.
Относительно крепостного права Толстой написал в
программной статье «Несколько слов по поводу книги
„Война и мир”»: «Я знаю, в чем состоит тот характер
времени, которого не находят в моем романе, — это ужа-
сы крепостного права, закладыванье жен в стены, се-
ченье взрослых сыновей, Салтычиха и т. п., и этот ха-
рактер того времени, который живет в нашем представ-
лении,— я не считаю верным и не желал выразить.
Изучая письма, дневники, предания, я не находил всех
ужасов этого буйства в большей степени, чем нахожу
их теперь или когда-либо» (т. 16, с. 8).
Современные исследователи «Войны и мира» тща-
тельно собирают все упоминания о тяжелом положении
крепостного крестьянства (поездка Пьера в орловские
имения, крутые меры старого Болконского). Но упоми-
92
наний этих оказывается мало. Несколько страниц на
всю громадную эпопею. Сцена богучаровского бунта —
единственный яркий эпизод этого плана. Превосходно
рисуется здесь психология крестьян; самый их бунт вы-
глядит как результат действия таинственных струй на-
родной жизни, т. е. имеются в виду причины глубокие
и значительные, а не поверхностные и случайные. Но в
контексте всего романа бунт богучаровских крестьян
воспринимается как антипатриотический, хотя и понят-
ный: крестьяне наивно верили в то, что французский
император даст им волю.
Крестьянские волнения 1812 года совсем не освеща-
лись в трудах официальных историографов того време-
ни. Но в действительных документах, в частности в уже
упоминавшихся письмах Волковой, Толстой читал под-
робный рассказ о бунтовщиках-ополченцах, который,
несомненно, своеобразно преломился в эпизоде богуча-
ровского бунта.
Социальные конфликты во всей их остроте и напря-
женности не нашли широкого отражения в эпопее, глав-
ной целью которой было показать патриотический под-
виг русского народа, единство всей нации, сплотившей-
ся для отпора врагу. Национальная общность представ-
лялась Толстому как слияние лучшей части дворянства
со всем народом (из этого единства исключались выс-
шие слои петербургского и московского общества, рез-
ко критически, иронически изображенные в романе).
Для такой постановки вопроса были свои основания.
Общественные противоречия эпохи особенно выдви-
нулись на историческую авансцену после 1812 года, пос-
ле заграничного похода русской армии. Только тогда
начали создаваться декабристские организации — как
ответ на аракчеевщину и как попытка избежать для
России новой пугачевщины. Об этом конспективно и
рассказано в эпилоге романа.
«МЫСЛЬ НАРОДНАЯ» И ФОРМЫ ЕЕ ВОПЛОЩЕНИЯ
Декабристская тема определяла на раннем этапе
композицию задуманного монументального произведе-
ния о полувековой истории русского общества (от 1812
до 1856 года), рисовавшегося творческому воображе-
нию художника. Историческая подготовка движения де-
кабристов нашла отражение и в завершенном романе,
93
хотя эта гема и не заняла в нем главного места. Пафос
«Войны и мира» — в утверждении «мысли народной».
Вспоминая много лет спустя свое страстное увле-
чение в начале 60-х годов школой для крестьянских
детей и деятельностью мирового посредника, Толстой
писал П. И. Бирюкову, что он был тогда «возбужден
и радостен... своими особенными, личными, внутренни-
ми мотивами», приведшими его «к школе и общению
с народом» (т. 76, с. 100—101). В сближении с народом
Толстой искал и нашел выход из идейного кризиса,
мучительно тяготившего его в конце 50-х годов. Но
выводы, к которым пришел Толстой в результате это-
го нового, продолжительного и очень близкого обще-
ния с народом, далеко выходили за пределы личного
опыта, индивидуальных настроений и умозаключений.
В них, как в зеркале, отразилась эпоха первого демо-
кратического подъема в России.
В начале 60-х годов в мировоззрении Толстого про-
исходят очень важные и значительные сдвиги в сто-
рону демократизма. Прежде всего это выразилось в
признании за народом решающей роли в историческом
процессе. В таком представлении о роли народа в дви-
жении истории Толстой оказался близок взглядам ре-
волюционеров-демократов (в особенности Герцена этой
поры) и решительно разошелся с «прогрессистами»-
либералами, спор с которыми он начал в повести «Де-
кабристы» и педагогических статьях и продолжил на
страницах «Войны и мира». Вместе с тем убеждениям
«эмансипаторов»-революционеров он противопоставил
свою теорию народа как субстанции истории, как сти-
хийной «роевой» силы, бессознательно направляющей
ход исторического развития. Призывая «привилегиро-
ванное общество» прислушиваться к «могучему голосу
народа», Толстой в то же время отказывал интелли-
генции в праве просвещать народ. Апология стихий-
ного, «роевого» начала, патриархальных общественных
отношений привела его к отрицанию исторического
прогресса, к умалению роли личности в истории.
Таковы сложившиеся в начале 60-х годов сущест-
венные черты мировоззрения Толстого, которые оста-
лись для него характерными и в дальнейшем и нашли
свое отражение в историко-философской концепции ро-
мана «Война и мир».
Раскрыть «характер русского народа и войска» —
одна из главных художественных задач. Отечественная
94
война 1812 года, когда усилия всей русской нации,
всего, что было живого и здорового в пей, были напря-
жены для отпора наполеоновскому нашествию, пред-
ставила благодарный материал для такого произве-
дения.
Глубокий, хотя и своеобразный демократизм миро-
воззрения автора обусловил необходимый для эпопеи
угол зрения в оценке всех лиц и событий. Эпоха демо-
кратического подъема 60-х годов прошлого века, ког-
да перед русской общественной мыслью со всей остро-
той встал вопрос о роли народных масс и роли отдель-
ной личности в историческом развитии нации, опреде-
лила историко-литературную закономерность создания
«Войны и мира» именно в это время.
Исследовать характер целого народа, характер, с
одинаковой силой проявляющийся в мирной, повседнев-
ной жизни и в больших, этапных исторических собы-
тиях, во время военных неудач и поражений и в мо-
менты наивысшей славы, — такова важнейшая художе-
ственная задача «Войны и мира». Впервые Толстой
ставил подобную цель в повести «Казаки», хотя и на
сравнительно узком и специфическом жизненном ма-
териале.
По отношению ко всему предшествующему творче-
ству Толстого «Война и мир» явилась своеобразным
итогом, синтезом и огромным шагом вперед. Эпическое
начало связывает «Войну и мир» также с Севастополь-
скими рассказами; повествование о нравственных, со-
циальных, философских исканиях лучших героев ро-
мана развивает ту линию в творчестве Толстого, кото-
рая воплотилась в образах Николеньки Иртеньева,
Дмитрия Нехлюдова, Оленина и продолжена в образах
Левина и князя Нехлюдова.
Путь идейного и нравственного роста ведет положи-
тельных героев «Войны и мира», как всегда у Толсто-
го, к сближению с народом. В соответствии с основа-
ми своего мировоззрения 60-х годов Толстой в «Войне
и мире» еще не требует от дворянских героев разрыва
с тем классом, к которому они принадлежат по рожде-
нию и воспитанию; но полное нравственное единение
с народом уже становится нормой подлинно человече-
ского поведения. Все герои как бы испытываются Оте-
чественной войной.
Настойчиво подчеркивая независимость частной
жизни отдельных лиц от политической игры верхов —
95
свиданий императоров, распоряжений полководцев,
предначертаний государственных деятелей типа Спе-
ранского,—Толстой неизменно замечает и показывает
нерасторжимую связь своих героев с жизнью народа,
с исходом той борьбы, какую ведет весь русский на-
род. «Нерешенный, висящий вопрос жизни или смерти,
не только над Болконским, но над всею Россией, за-
слонял все другие предположения», — пишет автор в
тот момент, когда, казалось бы, все действие романа
должно быть сосредоточено именно на этих «предпо-
ложениях»— па судьбе вновь возродившейся любви
Наташи и Болконского.
Скрытый огонь народного патриотического чувства
зажигает ненависть к врагу в душе Андрея Болкон-
ского и его сестры, Наташи Ростовой и Пьера Безухо-
ва. На отчаянный крик смоленского дворника Фера-
понтова: «Решилась! Расея!» — как эхо откликаются
предсмертные рыдания старого князя Болконского:
«Погибла Россия! Погубили», тягостный вздох Куту-
зова: «До чего довели», а затем его дрожащий голос,
произносящий: «Спасена Россия». Именно в крестьян-
ской России Пьер видит «необычайно могучую силу
жизненности, ту силу, которая в снегу, на этом про-
странстве, поддерживает жизнь этого целого, особен-
ного и единого народа».
Жизнеспособность каждого из персонажей «Войны
и мира» проверяется мыслью народной. В народной
среде оказываются нужными лучшие качества Пьера —
сила, пренебрежение к удобствам жизни, простота,
бескорыстие, отсутствие эгоизма. Идеалом, к достиже-
нию которого он стремится во время войны и затем
плена, становится желание «войти в эту общую жизнь,
всем существом проникнуться тем, что делает их та-
кими». Пьер чувствует свою ничтожность, искусствен-
ность своих умственных построений в сравнении с
правдой, простотой и силой увиденных на Бородинском
поле солдат и ополченцев.
Высшая похвала Андрею Болконскому — прозвище
«наш князь», данное ему солдатами полка. Глубокий
смысл заключен в том, что слова «великого» Наполео-
на о «прекрасной смерти» князя Андрея на Аустер-
лицком поле звучат фальшиво и ничтожно, а одобре-
ние храбрости Болконского даже не названным по
имени фейерверкером оказывается достойной и, глав-
ное, достаточной его оценкой.
96
Правота Кутузова в его споре с Бенигсеном на со-
вете в Филях как бы подкрепляется тем, что на сторо-
не «дедушки» Кутузова симпатии крестьянской девоч-
ки Малаши.
Положительные черты Наташи Ростовой с особен-
ной яркостью раскрываются в тот момент, когда она,
перед вступлением французов в Москву, одушевленная
патриотическим чувством, заставляет сбросить с подвод
семейное добро и взять раненых и когда она же — в
другую, счастливую и радостную минуту — русской
пляской и восхищением народной музыкой проявляет
всю силу заключенного в ней национального духа. Точ-
но так же скромная, необщительная, замкнутая в своем
душевном мире Марья Болконская вдруг преображает-
ся и неизмеримо вырастает в наших глазах, когда она
гневно отвергает предложение своей компаньонки,
француженки Бурьен, покориться завоевателям и остать-
ся во власти Наполеона.
И деятельность исторических лиц проверяется все
той же «мыслью народной». «Умные» предначертания
Сперанского отвергаются на том основании, что они
неприложимы к народной жизни и чужды ее интере-
сам. В нескольких сценах в полной мере раскрывается
комизм и жестокость Ростопчина, не имеющего ни ма-
лейшего представления о том народе, которым он взду-
мал управлять.
Наполеон подвергается уничтожающему разоблаче-
нию, потому что он избрал для себя преступную роль
«палача народов»; Кутузов возвеличивается как полко-
водец, умеющий подчинять все мысли и действия на-
родному чувству. Характерно, что оба полководца по-
кидают страницы эпопеи, провожаемые народным су-
дом: Кутузов — всеобщим одобрением на смотре под
Красным; Наполеон — разговором солдат:
«— А кабы на мой обычай, я бы его изловимши да
в землю закопал. Да осиновым колом. А то что народу
загубил.
— Всё одно конец сделаем, не будет ходить».
Та «чистота нравственного чувства», которая состав-
ляет этический пафос «Войны и мира», утверждает ис-
тинность народного представления о величии: «Для нас
нет величия там, где нет простоты, добра и правды».
«Мысль народная» явственно звучит в протесте про-
тив захватнических войн Наполеона и в благословении
освободительной борьбы, в которой народ отстаивает
7 За?: аз 2265
97
свое право на независимость, на свой национальный
строй жизни.
Такое отношение к войне усваивают и нерассужда-
ющий рыцарь войны Николай Ростов, и ее строгий ана-
литик Андрей Болконский, и философ Пьер Безухов.
Справедливость этого отношения подтверждается стра-
данием и смертью Андрея Болконского, подвигом и ги-
белью мечтателя Пети Ростова, тяжкими испытаниями
н бессмертной славой всего народа.
До «Войны и мира» в русской литературе не было
произведения, где бы психология целого народа была
воплощена с такой верностью и полнотой и, главное,
была бы так близка к авторскому взгляду на мир.
Из сказанного можно сделать первый вывод: народ-
ное раскрывается в «Войне и мире» прежде и больше
всего как всеобщее, национальное.
В конце XIX века младший современник Толстого
А. П. Чехов скажет: «Все мы — народ, и все то лучшее,
что мы делаем, есть дело народное»1.
В годину тяжких испытаний для Отечества «делом
народным», всеобщим становится защита Родины. Все
герои, «главные» и «второстепенные», исторические и
вымышленные, проверяются с этой стороны: одушевле-
ны ли они всенародным чувством, готовы ли на подвиг,
на высокую жертву и самоотвержение.
Именно поэтому создателю «Войны и мира», даже
на заключительных стадиях работы, не понадобилось
большого числа образов собственно из народной среды.
В любви к Родине, патриотическом чувстве равны князь
Андрей Болконский и солдат его полка. Но князь Анд-
рей не только одушевлен всеобщим чувством, а и уме-
ет сказать о нем, анализировать его, понимает общий
ход дел. Настроение всего войска перед Бородинским
сражением именно он в состоянии оценить и опреде-
лить. Сами многочисленные участники величественного
события действуют по тому же чувству, и даже не бес-
сознательно, — просто они очень немногословны. «Сол-
даты в моем батальоне, поверите ли, не стали водку
пить: не такой день, говорят», — вот и все, что слышит
князь Андрей про солдат от батальонного командира
Тимохина.
Пьер Безухов (несколькими страницами раньше) * В
1 Чехов А. П. Поли. собр. соч. и писем: В 30 т. — Сочинения:
В 18 т. —М.: Наука, 1980. —Т. 17. —С. 9.
98
вполне понимает смысл «неясных» и тоже слишком
кратких слов солдат. «Всем народом навалиться хотят,
одно слово — Москва. Один конец сделать хотят». Сло-
ва неясные и краткие настолько, что в наши дни ком-
ментаторы пытались за разгадкой обращаться к раз-
ным источникам, например к Севастопольским расска-
зам, где Толстой заметил, что во многих армейских
полках офицеры называют солдат «Москва». Убедив-
шись, что объяснение не подходит, писали: «Здесь же
слово Москва имеет более широкий, многозначный
смысл: и солдаты, и ополченцы, весь народ, вся Рос-
сия»1. Дело, видимо, проще и яснее: все русские люди
готовились защищать Москву, древнюю столицу Отчиз-
ны, к которой подошли вражеские полки.
Уверенность в необходимой и неизбежной победе
выражает опять-таки Андрей Болконский: «...что бы
там ни было, что бы ни путали там вверху, мы выиг-
раем сражение завтра. Завтра, что бы там ни было, мы
выиграем сражение!» И дальше: «Французы разорили
мой дом и идут разорять Москву, и оскорбили и оскорб-
ляют меня всякую секунду. Они враги мои, они пре-
ступники все, по моим понятиям. И так же думает Ти-
мохин и вся армия. Надо их казнить. Ежели они вра-
ги мои, то не могут быть друзьями, как бы они там
ни разговаривали в Тильзите».
Так же думает Кутузов, который после выигранного
сражения отступает от Москвы, чтобы, спасти остав-
шуюся армию, но уверен, что заставит французов «ло-
шадиное мясо жрать, как турок». Дело, как мы знаем,
не ограничилось лошадиным мясом — были и вороны,
и просто голод. И лишь тогда, когда враг побежал из
России, Кутузов позволил себе высказать другую сто-
рону народного чувства — сострадание к поверженному.
Здесь мы подходим к тому вопросу, который пло-
дотворно развивается в работах последних лет приме-
нительно к «Войне и миру».
Специалисты по древнерусской литературе (Д. С. Ли-
хачев, Е. В. Николаева, В. В. Кусков) говорят о том,
что в «Войне и мире» воплотилась древняя, многове-
ковая' традиция русской литературы — традиция пред-
ставлений о воинской доблести, воинском подвиге, об-
1 Краснов Г. В. Примечания в кн.: Толстой Л. Н.
Война и мир. — М.: Худож. лит., 1983. — Т. 3—4. — С. 665.
7* 99
разе защитника родины и врага, вторгшегося в родные
пределы.
В сентябре 1978 года, когда отмечалось 150-летие со
дня рождения Толстого, Д. С. Лихачев прочитал на
юбилейной научной конференции в Институте мировой
литературы АН СССР специальный доклад «Лев Тол-
стой и традиции древней русской литературы» (вошел
т его книгу «Литература — реальность — литература»,
вышедшую в 1981 г.). Тогда же Е. В. Николаева опуб-
ликовала статью «Некоторые черты древнерусской Ли-
тературы в романе-эпопее Л. Н. Толстого ,,Война и
мир”» («Литература Древней Руси». Сб. трудов. ВыЙ. 2.
М., 1978).
Д. С. Лихачев останавливался преимущественно на
нравственной стороне истолкования истории Толстым и
в древней русской литературе, Е. В. Николаева — глав-
ным образом на художественной стороне. Но и Лиха-
чев сделал важное художественное наблюдение: «Исто-
рические рассуждения усиливают художественный мо-
нументализм „Войны и мира” и сходны с отступления-
ми древнерусских летописцев от рассказываемого... Они
напоминают стихийно возникающие у летописца мо-
ральные наставления читателям».
Главный тезис Д. С. Лихачева особенно важен: «В
своем видении истории Толстой в значительной мере
зависел от многовековых традиций русской литерату-
ры в изображении нашествия врагов, войн, подвигов
полководцев и простых ратников... он был националь-
ным художником, гигантом, выражающим этические
взгляды народа, сложившиеся за многие столетия».
«Нравственный кодекс войны», сложившийся в рус-
ских воинских повестях начиная с XIII века, воплощен
и в книге Толстого. Д. С. Лихачев пишет, подтверждая
свою мысль:
«Обратите внимание на следующее обстоятельство.
Историческая сторона романа в ее нравственно-побед-
ной части вся оканчивается в России, и ни одно собы-
тие в конце романа не переходит за пределы Русской
земли. Нет в „Войне и мире” ни Лейпцигской битвы
народов, ни взятия Парижа. Это подчеркивается смертью
у самых границ России Кутузова. Дальше этот народ-
ный герой „не нужен”. Толстой в фактической стороне
событий усматривает ту же народную концепцию обо-
ронительной войны... Вторгающийся враг, захватчик,
не может быть добр и скромен. Поэтому древнерусско-
го
му историку не надо иметь точных сведений о Батые,
Биргере, Торкале Кнутсоне, Магнусе, Мамае, Тохта-
мыше, Тамерлане, Эдигее, Стефане Батории или о лю-
бом другом ворвавшемся в Русскую землю неприятеле:
он, естественно, в силу одного только этого своего дея-
ния, будет горд, самоуверен, надменен, будет произно-
сить громкие и пустые фразы. Образ вторгшегося вра-
га определяется только его деянием — его вторжением.
Напротив, защитник отечества всегда будет скромен,
будет молиться перед выступлением в поход, ибо ждет
помощи свыше и уверен в своей правоте. Правда, эти-
ческая правда на его стороне, и этим определен его
образ».
С этими рассуждениями нужно полностью согласить-
ся— они абсолютно, на наш взгляд, верны.
Может быть, стоит лишь напомнить, что еще в по-
вестях и рассказах 50-х годов Толстой писал про свое
образие национально-русского представления о героиз-
ме и храбрости, противопоставляя его поведению фран-
цузского солдата, произносящего, вполне искренне,
громкую фразу: «Гвардия умирает, но не сдается».
Дело здесь именно в том, произносится или нет в сход-
ных обстоятельствах высокая, эффектная фраза.
Сходство «Войны и мира» и наших старых воинских
повестей — сходство не только литературы, но самой
жизни, исконных, вековых черт национального харак-
тера. Для Толстого они — отправная точка всей исто-
рико-философской и художественной концепции книги.
Чувство народного негодования против французско-
го завоевателя сказалось, в частности, в том, что Напо-
леон — единственный образ в эпопее, обрисованный пря-
мо сатирически, с использованием специально сатири-
ческих художественных средств. Ядовитая ирония, от-
крытое возмущение автора не щадит ни Анну Павлов-
ну Шерер и посетителей ее салона, ни Александра I,
ни семейство Курагиных, Друбецких и Бергов (вспом-
ним любовное объяснение Бориса Друбецкого с Жюли
Карагиной или званый вечер Бергов), но сатирический
гротеск вступает в свои права лишь в тех сценах, где
появляется Наполеон с его самообожанием, преступ-
ностью и фальшью (эпизоды с Лаврушкой, с награж-
дением орденом Почетного легиона солдата Лазарева,
сцена с портретом сына, утренний туалет перед Боро-
динским сражением и, наконец, тщетное ожидание де-
путации бояр в день вступления в Москву).
101
Кутузов, напротив, всегда скромен и прост и потому
особенно не только обаятелен, но значителен. Выигрыш-
ная поза, актерство органически ему чужды. «Патрио-
тически» настроенных современников Толстого чрезвы-
чайно смущала эта будничность, как будто сниженность
облика «олимпийца 12-го года». П. А. Вяземский, на-
пример, уверял, что не мог Кутузов накануне Боро-
динского сражения читать сентиментальный француз-
ский роман мадам Жанлис «Рыцари Лебедя». Однако
Толстой был прав — исторически (сочинения Стефании
Жанлис были популярны в тогдашней дворянской сре-
де, переводы' печатались в журналах) и, главное, пси-
хологически: Кутузов не хотел казаться великим чело-
веком — он был им. Как стало известно позднее, когда
были напечатаны записные книжки и письма самого
Вяземского, и он, отправляясь добровольцем на Боро-
динское поле, прихватил с собою французскую книжку.
Д. С. Лихачев справедливо обратил внимание на
то, что реалистическое искусство Толстого, с его вни-
манием к жизненным подробностям и стремлением к
полной правде, мало похоже на стиль древней воин-
ской повести. Там просто невозможно такое описание
молитвы перед чудотворной иконой накануне сражения,
какое дает Толстой в третьем томе своего романа.
Точно так же в старинном описании немыслимы те
щедрые подробности, какие даются в рассказе об ар-
тиллерийской батарее Тушина и его подвиге. Толстой
намеренно и много раз подчеркивает невзрачность
своего героя:
«Небольшой сутуловатый человек, офицер Тушин,
спотыкнувшись на хобот, выбежал вперед, не замечая
генерала и выглядывая из-под маленькой ручки»;
«...закричал он тоненьким голоском, которому он
старался придать молодцеватость, не шедшую к его
фигуре. — Второе, — пропищал он. — Круши, Медве-
дев!»;
«...робким и неловким движением, совсем не так,
как салютуют военные, а так, как благословляют свя-
щенники, приложив три пальца к козырьку, подошел к
генералу»;
«Маленький человек, с слабыми, неловкими движе-
ниями... выбегал вперед и из-под маленькой ручки смот-
рел на французов».
Толстой не смущается даже тем, что слово «малень-
кий» дважды употреблено в одной фразе. Вслед за
102
нею — его грозный приказ: «Круши, ребята!», хотя вы-
стрелы заставляют его «каждый раз вздрагивать».
Потом еще будет сказано про «слабый, тоненький»
нерешительный голосок». Однако солдаты, «как и всег-
да в батарейной роте, на две головы выше своего офи-
цера и вдвое шире его» («как всегда» — это Толстой
видел на Кавказе и в Севастополе) — «все, как дети в
затруднительном положении, смотрели на своего коман-
дира, и то выражение, которое было на его лице, не-
изменно отражалось на их лицах».
В итоге авторского описания происходит преобра-
жение: «Сам он представлялся себе огромного роста,
мощным мужчиной, который обеими руками швыряет
французам ядра».
Глава заканчивается неожиданно, но вполне в дух©
толстовского представления о людях подвига:
«— До свидания, голубчик, — сказал Тушин, — ми-
лая душа! прощайте, голубчик, — сказал Тушин со сле-
зами, которые неизвестно почему вдруг выступили ему
на глаза».
Андрею Болконскому придется защищать Тушина
перед начальством, и его слова прозвучат уже торже-
ственно: «Я был там и нашел две трети людей и лоша-
дей перебитыми, два орудия исковерканными и при-
крытия никакого... Успехом дня мы обязаны более все-
го действию этой батареи и геройской стойкости капи°
тана Тушина с его ротой».
Так из противоречий, из сочетания «малого» и «ве-
ликого», скромного и поистине героического создается
образ рядового защитника Родины. Нетрудно видеть,
что и облик руководителя народной войны — Кутузо-
ва — строится по тем же художественным законам.
Думаю, литературоведам еще предстоит написать
специальную работу о солдатах и офицерах в книге
Толстого — всех, в массе и в отдельности. Заворожен-
ные величественным историческим и романическим со-
держанием «Войны и мира», мы обычно скользим по
этим «массовым сценам», хотя и здесь каждое описа-
ние, диалог, слово полны художественного блеска и
глубокого смысла.
Пока в работах о «Войне и мире» подробно разби-
ралась лишь одна сцена — охоты, с доезжачим Дани-
лой, грозно обругавшим старого Ростова. Миг, когда
в глазах Данилы сверкнула молния злости на графа,
пропустившего волка, был истинно великолепен. В этот
103
миг проявилось превосходство простого крестьянина
над барином. Но очень скоро Данила сник, поспешно
снимая перед барином шапку. Психология гневного, но
краткого, мгновенно заглушаемого в себе протеста пат-
риархального мужика нашла в этих эпизодах замеча-
тельное отражение.
Часто участники походов, сражений не названы даже
по имени — как «барабанщик-запевала» в начальных
главах второй части первого тома (смотр под Браунау).
Но именно они, все вместе, создают образ русского на-
рода: «...барабанщик, сухой и красивый солдат лет
сорока, строго оглянул солдат-песенников и зажмурил-
ся. Потом, убедившись, что все глаза устремлены на
него, он как будто бережно приподнял обеими руками
какую-то невидимую драгоценную вещь над головой,
подержал ее так несколько секунд и вдруг отчаянно
бросил ее:
Ах вы, сени мои, сени!
„Сени новые мои...” — подхватили двадцать голосов,
и ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резво вы-
скочил вперед и пошел задом перед ротой, пошевели-
вая плечами и угрожая кому-то ложками».
Из всей солдатской массы Толстой особо выделяет
двоих — Тихона Щербатого и Платона Каратаева.
Тихон — образ вполне ясный. Он как бы олицетво-
ряет собою ту «дубину народной войны», которая под-
нялась и со страшной силой гвоздила французов до
тех пор, пока не погибло все нашествие.
Он сам, добровольно, попросился в отряд Василия
Денисова. Как известно (и говорилось выше), основа
всей истории — действительный факт, случившийся в
партизанском отряде Дениса Давыдова. Но Давыдов в
своих «Записках партизана» посвятил ему всего не-
сколько строк. Весь образ, все подробности внешнего
облика, поведения созданы творческим воображением
Толстого.
В отряде, постоянно нападавшем на вражеские обо-
зы, оружия было много. Но Тихону оно было не нуж-
но— он действует иначе, и его поединок с француза-
ми, когда надо было достать «языка», вполне в духе
общих рассуждений Толстого о народной освободитель-
ной войне: «Пойдем, говорю, к полковнику. Как загал-
дит. А их тут четверо. Бросились на меня с шпажками.
Я на них таким манером топором: что вы, мол, Христос
104
с вами, — вскрикнул Тихон, размахнув и грозно хму-
рясь, выставляя грудь».
Образ Платона сложнее и противоречивее, он чрез-
вычайно много значит для всей историко-философской
концепции книги. Не больше, впрочем, чем Тихон Щер-
батый. Просто это — другая сторона «мысли народной».
Литературоведами сказано много горьких слов р
Платоне Каратаеве: что он непротивленец; что характер
его не изменяется, статичен, и это плохо; что у него
нет воинской доблести; что он никого особенно не лю-
бит и, когда погибает, пристреленный французом, по-
тому что из-за болезни не может больше идти, его ни-
кто не жалеет, даже Пьер.
Между тем о Платоне Каратаеве Толстым сказаны
важные, принципиально важные слова:
«Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера
самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетво-
рением всего русского, доброго и круглого»;
«Платон Каратаев был для всех остальных пленных
самым обыкновенным солдатом; его звали Соколик или
Платоша, добродушно трунили над ним, посылали его
за посылками. Но для Пьера каким он представился в
первую ночь, непостижимым, круглым и вечным олице-
творением духа простоты и правды, таким он и остал-
ся навсегда».
Каратаев — уже немолодой солдат. Прежде, в суво-
ровские времена, он участвовал в походах. Война 1812
года застала его в московском госпитале, откуда он и по-
пал в плен. Здесь нужна была уже не воинская доблесть,
а терпение, выдержка, спокойствие, умение приспосо-
биться к условиям и выжить, дождаться победы, в ко-
торой Платон был уверен, как всякий русский человек
того времени. Выражает он эту веру по-своему, посло-
вицей: «Червь капусту гложе, а сам прежде того про-
падае». И потому правы исследователи последнего вре-
мени1, которые подчеркивают крестьянскую крепость,
выносливость, трудолюбие, оптимизм Каратаева как
важные положительные, истинно народные черты. Без
умения терпеть и верить нельзя не только выиграть
трудную войну, но вообще жить.
В укор Платону ставилось и то, что в плену он
1 См.: Чуприна И. В. Нравственно-философские искания
Л. Толстого в 60-е и 70-е годы. — Изд-во Саратовского гос. ун-та,
1974; Жук А. А. Русская проза второй половины XIX века.—
М.: Просвещение, 1981.
105
сбросил все «солдатское» и остался верен исконно кре-
стьянскому, или «крестьянскому», как он выговаривает.
А как же могло быть иначе в условиях плена? Да и
самый этот взгляд, что крестьянское важнее солдат-»
ского, мир дороже войны — т. е. истинно народный
взгляд, — определяет, как мы постоянно видим в кни-
ге Толстого, авторское отношение к основам человече-
ского бытия.
Конечно, «благообразию» Каратаева свойственна
пассивность, надежда на то, что все как-нибудь само
собой устроится к лучшему: он пойдет в наказание за
порубку леса в солдаты, но этим спасет многодетного
брата; француз усовестится и оставит обрезки полот-
на, годные на портянки... Но история и природа творят
свое жесткое дело, и конец Платона Каратаева, спо-
койно, мужественно написанный Толстым, — явственное
опровержение пассивности, безоговорочного приятия со-
вершающегося как жизненной позиции. В плане фило-
софском толстовская опора на Каратаева заключает в
себе внутреннее противоречие.
Всяким попыткам разумного устройства жизни со-
здатель «Войны и мира» противопоставляет стихийную
«роевую» силу, воплощенную в Каратаеве. Но есть и
другое, безусловно верное. Наблюдая Каратаева и всю
обстановку плена, Пьер понимает, что живая жизнь
мира выше всяких умствований и что «счастье в нем
самом», т. е. в самом человеке, в его праве жить, ра-
доваться солнцу, свету, общению с другими людьми.
Писали и о том, что Каратаев — не изменяющийся,
застывший. Он не застывший, а «круглый». Эпитет
«круглый» множество раз повторяется в главах о Ка-
ратаеве и определяет его сущность. Он — капелька,
круглая капелька шара, олицетворяющего все человече-
ство, всех людей. Исчезновение капельки в этом шаре
не страшно — остальные все равно сольются.
Может показаться, что народное мироощущение
представлялось Толстому неизменным в его эпическом
содержании и что люди из народа даны вне их душев-
ного развития. В действительности это не так. У харак-
теров эпических, таких, как Кутузов или Каратаев,
способность к изменению просто иначе воплощается.
Она выглядит как естественное уменье всегда соответ-
ствовать стихийному ходу исторических событий, раз-
виваться параллельно ходу всей жизни. То, что ищу-
щим героям Толстого дается ценой душевной борьбы,
106
нравственных исканий и страданий, людям эпического
склада присуще изначально. Именно поэтому они и
оказываются способными «творить историю».
Наконец, нужно отметить еще одну, важнейшую фор-
му воплощения «мысли народной» — в историко-фило-
софских отступлениях романа. Для Толстого главный
вопрос в истории: «Какая сила движет народами?»
В историческом развитии он стремится найти «поня-
тие силы, равной всему движению народов».
Философия войны у Толстого, при всей отвлеченно-
сти некоторых его сентенций на эту тему, сильна отто-
го, что острием своим направлена против либерально-
буржуазных военных писателей, для которых весь ин-
терес сводился к рассказу о прекрасных чувствах и
словах разных генералов, а «вопрос о тех 50 000, ко-
торые остались по госпиталям и могилам», вовсе не
подлежал изучению. Его философия истории, при всей
противоречивости, сильна тем, что большие историче-
ские события он рассматривает как результат движе-
ния масс, а не деяния различных царей, полководцев и
министров, т. е. правящих верхов. И в таком подходе
к общим вопросам исторического бытия видна все та
же мысль народная.
В общей концепции романа мир отрицает войну, по-
тому что содержание и потребность мира — труд и
счастье, свободное, естественное и потому радостное
проявление личности, а содержание и потребность вой-
ны— разобщение людей, разрушение, смерть и горе.
Ужас смерти сотен людей на плотине Аугеста (во вре-
мя отступления русской армии после Аустерлица) по-
трясает тем более, что Толстой сравнивает этот ужас
с видом той же плотины в другое время — когда здесь
«столько лет мирно сиживал в колпаке старичок-мель-
ник с удочками, в то время как внук его, засучив ру-
кава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепе-
щущую рыбу» и «столько лет мирно проезжали на сво-
их парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых
шапках и синих куртках моравы и уезжали по той же
плотине, запыленные мукой, с белыми возами». Страш-
ный итог Бородинского сражения рисуется в следующей
картине: «Несколько десятков тысяч человек лежали
мертвыми в разных положениях и мундирах на полях
и лугах... на которых сотни лет одновременно сбирали
урожаи и пасли скот крестьяне деревень Бородина, Го-
рок, Шевардина и Семеновского».
107
Само изображение правды войны — «в крови, в стра-
даниях, в смерти», которое Толстой провозгласил сво-
им художественным принципом еще в Севастопольских
рассказах, исходит из народной точки зрения на сущ-
ность войны. Правителям народов Наполеону и Алек-
сандру, равно как и всему высшему обществу, мало
дела до этих страданий. Они либо не видят в страда-
ниях ничего ненормального — как Наполеон, — либо с
брезгливо-болезненной миной отворачиваются от них —
как Александр от раненого солдата.
Толстой говорил, что только собственный вгзляд на
историю позволил ему «осветить под новым и, как ка-
жется, верным углом некоторые исторические события»
(т. 14, с. 416). Философские рассуждения в его рома-
не— не дополнительный привесок к художественным
картинам, а естественный, напрашивающийся сам со-
бою вывод из них. «Если бы не было этих рассужде-
ний, не было бы и описаний», — заметил Толстой в од-
ном из набросков эпилога (т. 15, с. 241). Он очень до-
рожил тем разрядом своих читателей, которые «между
строками, не рассуждая» прочтут все то, что он писал
в рассуждениях. Но сами эти рассуждения называл
«нераздельной частью» своего миросозерцания и возму-
щался критиками, которые пренебрежительно отзыва-
лись об этой стороне романа.
В последующее время философско-историческая часть
«Войны и мира» также вызывала разноречивые, в том
числе и резко критические суждения. Ныне совместны-
ми усилиями нескольких исследователей — Н. Гусева,
А. Сабурова, А. Скафтымова, Н. Арденса (Апостолова),
В. Асмуса, С. Бочарова, Е. Купреяновой — этот важный
и сложный вопрос достаточно прояснен. Показано, что
«последнее слово философии истории Толстого — не фа-
тализм, не детерминизм, не исторический агностицизм,
хотя формально все эти точки зрения у Толстого нали-
цо и даже бросаются в глаза. Последнее слово филосо-
фии истории Толстого — народ»1.
Он отказывается признать силой, руководящей исто-
рическим развитием человечества, какую бы то ни было
«идею», а также желания или власть отдельных, пусть
‘Асмус В. Ф. Причина и цель в истории по роману
Л. Н. Толстого «Война и мир»//Из истории русских литератуо-
ных отношений XVIII—XX веков. — М.; Л.: Изд-во АН СССР,
1959. —С. 210.
108
даже и «великих» исторических деятелей. «Есть законы,
управляющие событиями, отчасти неизвестные, отчасти
нащупываемые нами, — пишет Толстой. — Открытие этих
законов возможно только тогда, когда мы вполне от-
решимся от отыскивания причин в воле одного челове-
ка, точно так же, как открытие законов движения пла-
нет стало возможно только тогда, когда люди отреши-
лись от представления утвержденности Земли». Перед
историками Толстой ставит задачу «вместо отыскания
причин... отыскание законов».
Толстой остановился в недоумении перед осознани-
ем законов, которые определяют «стихийно-роевую»
жизнь народа. Согласно его взгляду, участник истори-
ческого события не может знать ни смысла и значения.,
ни — тем более — результата совершаемых действий.
В силу этого никто не может разумно руководить ис-
торическими событиями, а должен подчиняться стихий-
ному, неразумному ходу их, как подчинялись древние
фатуму.
Однако внутренний, объективный смысл изображен-
ного в «Войне и мире» вплотную подводил к осознанию
этих закономерностей. Кроме того, в объяснении кон-
кретных исторических явлений сам Толстой очень близ-
ко подходил к определению действительных сил, руко-
водивших событиями. Так, исход войны 1812 года был
определен, с его точки зрения, не таинственным и не-
доступным человеческому пониманию фатумом, а «ду-
биной народной войны», действовавшей с «простотой»
и «целесообразностью».
В собственно философском плане недоумение Тол-
стого перед историческими законами, его сомнение в
возможности познания этих законов — значительнее,
выше, историчнее наивной самоуверенности многих тог-
дашних историков и философов.
Один из военных специалистов — современников Тол-
стого, генерал М. Драгомиров, чрезвычайно высоко оце-
нил военные сцены романа, в частности, за то, что в
них показано, как настоящий, большой полководец уме-
ет руководить духом войска (Багратион под Голлабрю-
ном); вместе с тем он критически отнесся к военно-
историческим идеям Толстого. Он не понимал, зачем
указывать на законы истории, если они недоступны ав-
тору. Сам Драгомиров скептицизму Толстого смог про-
тивопоставить, однако, лишь роль властителя, админи-
стратора и провозвестника идей.
109
С точки зрения военного специалиста Бородинская
диспозиция безупречна, и Драгомиров не понимал за-
мечаний Толстого о ее неясности; для Толстого эта дис-
позиция не имеет смысла, так как она не могла учесть
всей грозности сильнейшего духом противника. Исто-
рия свидетельствовала, что прав писатель.
Одна из важнейших проблем «Войны и мира» —
соотношение личности и общества, руководителя и мас-
сы, жизни частной и жизни исторической. В определен-
ном смысле писатель противополагал историю и жизнь
отдельного человека. Прежде всего потому, что вечные
основы бытия — рождение и смерть, любовь и ненависть,
стремление человека к нравственному совершенствова-
нию— не зависят от исторически ограниченных рамок
каких бы то ни было событий, хотя в каждый данный
момент, своими сложными путями, с этими событиями
связаны. С другой стороны, Толстой знал, что жизнь,
простая жизнь людей, с ее «частными» судьбами, инте-
ресами и радостями, идет своим чередом, независимо
от встреч Наполеона с Александром, дипломатической
игры или государственных планов Сперанского. Лишь
те исторические события, которые приводят в движе-
ние народные массы, касаются судеб национальных,
способны изменить — пусть драматически, но всегда бла-
готворно— отдельного человека. Так очищаются и воз-
вышаются в бедствиях Отечественной войны его люби-
мые герои — Андрей Болконский, Пьер Безухов, Ната-
ша Ростова.
В романе отрицается и консервативный, и либераль-
ный взгляд на историю и устанавливается взгляд под-
линно демократический, истинно гуманный.
Каждый участник исторических событий для Тол-
стого не менее важен, чем Наполеон. Направление воли
миллионов людей, которые, с точки зрения Наполеона
и тогдашней исторической науки, были бесконечно ма-
лыми единицами, определяет историческое развитие.
Толстой отрицал самую идею бонапартизма — главную
идею буржуазного исторического развития, ставшего в
60-е годы весьма возможным и для России.
Бесконечное множество интересов и побуждений от-
дельных людей творит историю; отдельный человек бес-
силен в ней. Шар — всё; капелька на поверхности этого
шара — ничто, если она не сливается со всеми други-
ми каплями (сон Пьера после Бородинского сражения).
Роевая, стихийная жизнь — всё; попытки вмешаться в
110
ход истории — ничто, бессмысленны, обречены на про-
вал. Историю делают атомы, но они живут не целена-
правленно, а благодаря инерции заключенной в них
внутренней силы.
Понятию исторического прогресса, целеустремленно
активной деятельности Толстой противополагает совер-
шенствование каждого отдельного человека и силу бес-
сознательной, роевой жизни.
Он спорит в «Войне и мире» с «фатализмом», хотя
и пишет много о предопределенности исторических со-
бытий, т. е. стихийности их возникновения и даже раз-
вития; но еще и о том, что в историческом движении
торжествует правое народное деяние. Можно согласить-
ся с утверждением Д. С. Лихачева: «Л. Толстой никак
не может быть определен как историк-фаталист. Ско-
рее* всего, его исторические воззрения — это моральный
оптимизм; в Толстом сильно сознание того, что правда
всегда торжествует над силой, ибо нравственная прав-
да сильнее любой грубой силы»1.
По-своему и оригинально решает Толстой вопрос о
свободе и необходимости. Свобода человека, историче-
ского деятеля — кажущаяся. Человек свободен лишь в
том, чтобы не идти наперекор событиям, не навязывать
им свою волю, да еще в том, чтобы бесконечно изме-
няться, нравственно расти и таким образом сознатель-
но (в отличие от роевой народной массы, которой это
дано стихийно) соответствовать истории, ее движению
и таким путем влиять на ее ход. Сильно и остро ста-
вит Толстой вопрос о нравственной ответственности че-
ловека— исторического деятеля и всякого человека —
перед историей:
«Что касается исторической деятельности, то сво-
бодным субъектом и свободной причиной этой деятель-
ности может быть только народ в целом, человечество
в целом, но не отдельное лицо, на какой бы ступени
власти оно ни стояло, чтобы оно ни думало об истори-
ческом значении своих действий и что бы об этом зна-
чении ни думали другие — современники, историки, фи-
лософы и т. д.»* 2.
‘Лихачев Д. С. Литература — реальность — литература. —
Л.: Сов. писатель, 1981. — С. 147.
2 Асмус В. Ф. Причина и цель в истории по роману
Л. Н. Толстого «Война и мир» // Из истории русских литератур-
ных отношений XVIII—XX веков. — М.; Л.: Изд-во АН СССР.
1959. —С. 209.
111
Глубока мысль Толстого о том, что человек тем ме-
нее свободен, чем ближе он поставлен к власти. Он
справедливо развенчивал преувеличенные представле-
ний о роли личности в истории, а временами, в полеми-
ческом задоре, готов был отрицать вообще эту роль.
Но и частный человек несвободен. Нельзя быть сво-
бодным от истории, если ты не Берг, которому дороги
лишь очередной крестик или шифоньерка. Нужно разо-
ряться ради защиты отечества — как разоряются, ос-
тавляя свое имущество в Москве, Ростовы. Нужно быть
готовым отдать все, жертвовать всем — как это умеет
делить Пьер Безухов, но не умеют собравшиеся в Сло-
бодском дворце именитое купечество и «благородное»*
дворянство. Так велит ход событий, всенародное бедст-
вие, и мелко, недостойно — вмешиваться в него со свое-
корыстными интересами.
Художественное описание и общий взгляд на вещи,
философия истории тесно связаны в «Войне и мире».
Как и во многих других вопросах, в своих философ-
ско-исторических взглядах Толстой был чрезвычайно
близок Герцену. Рассуждения об истории в «Войне и
мире» прямо перекликаются с историческими концеп-
циями статей Герцена и особенно его книги «С того
берега» (первое русское издание — Лондон, 1855; вто-
рое— там же, 1858).
Вот некоторые из суждений А. И. Герцена:
«Будущего нет, его образует совокупность тысячи
условий, необходимых и случайных, да воля человече-
ская, придающая неожиданные драматические развязки
и coups de theatre1. История импровизируется, редко по-
вторяется, она пользуется всякой нечаянностью, сту-
чится разом в тысячу ворот... которые отопрутся... кто
знает?»;
«Для меня легче жизнь, а следственно, и историю
считать за достигнутую цель, нежели за средство до-
стижения»;
«Сердитесь сколько хотите, но мира никак не пере-
делаете по какой-нибудь программе; он идет своим пу-
тем, и никто не в силах его сбить с дороги. Узнавайте
этот путь — и вы отбросите нравоучительную точку зре-
ния, и вы приобретете силу»2.
1 театральные эффекты (фр.).
2 Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. — М.: Изд-во АН СССР,
1955. —Т. 6. —С. 31—32, 33, 91.
112
Мысли Герцена и Толстого о «неразумности» исто-
рии внешне как будто похожи на то, что в наше время
пишут на Западе про абсурдность истории философы и
писатели экзистенциализма, но по содержанию проти-
воположны этому. Толстой своим тезисом о стихийно-
сти исторического бытця отрицал лишь возможность
волюнтаристского «разумного» управления ходом исто-
рии, но не отрицал того, что у самого этого стихийного
развития есть свои законы. Он только откровенно при-
знавался, что законы эти пока неизвестны, и справед-
ливо утверждал, что для понимания истории именйо
они важны.
Кроме того, — и это главное — приобщение отдель-
ного человека к стихийному бытию, по Толстому, всег-
да радостно, хотя, повторяем, временами драматично и
даже трагично. Своим романом Толстой заставляет
«полюблять жизнь» (его слова из письма 1865 г. к
П. Д. Боборыкину). Экзистенциализм XX века, траги-
чески обобщающий опыт новейшей истории — с ее им-
периалистическими войнами, фашизмом и т. п. — и не
опирающийся при этом на силу народную, пытается
внушить человеку ужас перед историческим бытием,
убеждает в неизбывности бессильного одиночества.
ОСНОВНЫЕ ОБРАЗЫ
Свое эстетическое кредо в период создания «Войны
и мира» Толстой определил следующим образом:
«Цель художника не в том, чтобы разрешить вопрос,
а в том, чтобы заставить любить жизнь в бесчислен-
ных, никогда не истощимых всех ее проявлениях. Если
бы мне сказали, что я могу написать роман, которым
я неоспоримо установлю кажущееся мне верным воз-
зрение на все социальные вопросы, я бы не посвятил
и двух часов труда на такой роман, но ежели бы мне
сказали, что то, что я напишу, будут читать теперешние
дети лет через 20 и будут над ним плакать и смеяться
и полюблять жизнь, я бы посвятил ему всю свою жизнь
и все свои силы» (т. 61, с. 100).
«Любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощи-
мых всех ее проявлениях» — в этом основа оптимисти-
ческой философии «Войны и мира». Сила жизни, ее спо-
собность к вечному изменению и развитию утвержда-
ются как непреходящая и бесспорная ценность. Эта
высшая, с точки зрения творца «Войны и мира», цен-
8 Заказ 2265 j [3
ность определяет историческую деятельность народа и
судьбу тех представителей привилегированных классов,
которые соприкасаются, «сопрягаются» с народным ми-
ром.
Способность человека изменяться таит в себе по-
тенциальную возможность нравственного роста; умение
не замыкаться в узких рамках бытия открывает пути
к народу, миру. Мудрый жизнеутверждающий пафос
книги и вся ее поэтика основаны на знании этой диа-
лектики. Справедливо суждение А. А. Сабурова: «Дви-
жение есть форма развития положительного героя у
Толстого»1.
Персонажи «Войны и мира» делятся не на поло-
жительных и отрицательных, даже не на хороших и
дурных, но на изменяющихся и застывших.
Чуждая автору придворная и светская среда кри-
тикуется в романе прежде всего потому, что люди этой
среды озабочены призраками, отражениями жизни, а не
самой жизнью, и потому неизменны. Неспособность к
переменам -настойчиво подчеркивает Толстой и в общих
характеристиках петербургского, в особенности салон-
ного общества, и в обрисовке отдельных персонажей.
Заведомо отрицательный смысл придан «неизменной
улыбке» Элен, улыбке «ясной, красивой», но порочной
уже оттого, что этою улыбкою она улыбалась всем и
всегда. При первом появлении Элен ее «неизменная
улыбка» упомянута трижды. Как и в других случаях,
эта постоянная портретная черта раскрывает у Тол-
стого внутреннюю сущность персонажа, обнажает ядро
его внутреннего мира, будучи вполне индивидуальной,
указывает на характерный признак типа.
Князь Василий Курагин, как и Элен, способен на
всегда «одинаковое волнение», т. е. всегда безжизнен.
«Маленькой княгине» Болконской не прощается ее впол-
не невинное кокетство только потому, что и с хозяйкой
гостиной, и с генералом, и со своим мужем, и с его дру-
гом Пьером она разговаривает одинаковым капризно-
игривым тоном и князь Андрей раз пять слышит от
нее «точно ту же фразу о графине Зубовой».
Старшая княжна, не любящая Пьера, смотрит на
него «тускло и неподвижно», не изменяя выражения глаз.
Даже и тогда, когда она взволнована (разговором о
‘Сабуров А. А. «Война и мир» Л. Н. Толстого // Пробле-
матика и поэтика. — М.: Изд-во МГУ, 1959. •— С. 176.
114
наследстве), глаза у нее остаются те же, старательно*
подмечает автор, и этой внешней детали довольно для
того, чтобы судить о духовной скудости ее натуры.
Берг всегда говорит очень точно, спокойно и учти-
во, не расходуя при этом никаких душевных сил, и
всегда о том, что касается его одного. Та же безжиз-
ненность открывается в государственном преобразова-
теле и внешне поразительно активном деятеле Сперан-
ском, когда князь Андрей замечает его холодный, зер-
кальный, отстраняющий взгляд, видит ничего не знача-
щую улыбку и слышит металлический, отчетливый смех.
В другом случае «оживлению жизни» противостоит
безжизненный взгляд царского министра Аракчеева и
такой же взгляд наполеоновского маршала Даву. Сам
«великий полководец», Наполеон, всегда доволен со-
бой, и здесь очень важно то, что, как и у Сперанского, у
него «холодное, самоуверенное лицо», «резкий, точный
голос, договаривающий каждую букву».
Раскрывая не только характерные признаки типа, но
и мимолетные движения человеческой души, Толстой
иногда вдруг оживляет эти зеркальные глаза, эти ме-
таллические фигуры, — и тогда князь Василий пере-
стает владеть собой, ужас смерти овладевает им и он
рыдает при кончине старого графа Безухова; маленькая
княгиня испытывает искренний и неподдельный страх,
предчувствуя тяжкие роды; маршал Даву на мгнове-
ние забывает свою жестокую обязанность и способен
увидеть в арестованном Пьере Безухове человека, бра-
та; всегда самоуверенный Наполеон в день Бородинско-
го боя испытывает смятенное и беспокойное чувство
бессилия.
Толстой убежден, что «люди, как реки» и «вода во
всех одинакая», что в каждом человеке заложены все
возможности, способность любого развития. Она мель-
кает и перед застывшими, самодовольными людьми при
мысли о смерти или при виде смертельной опасности
(испытание жизни смертью — излюбленная сюжетная
ситуация у. Толстого), однако у этих людей возмож-
ность не превращается в действительность. Они не спо-
собны сойти с «привычной дорожки»; они так и уходят
из романа духовно опустошенными, порочными, преступ-
ными.
Внешняя неизменность, стандартность оказывается
вернейшим признаком внутренней холодности и черст-
вости, духовной инертности, безразличия к жизни об-
8*
115
щей, выходящей за узкий круг личных и сословных ин-
тересов. Все эти холодные и лживые люди неспособны
осознать опасность и трудное положение, в каком на-
ходится русский народ, переживающий нашествие На-
полеона, проникнуться мыслью народной. Воодушевить-
ся они могут лишь фальшивой игрой в патриотизм, как
Анна Павловна Шерер или Жюли Карагина; шифонь-
еркой, удачно приобретенной в тот момент, когда отече-
ство переживает грозное время, — как Берг; мыслью о
близости к высшей власти или ожиданием наград и
продвижения по служебной лестнице, как Борис Дру-
бецкой накануне Бородинского сражения.
Их призрачная жизнь не только ничтожна, но и мерт-
ва. Она тускнеет и рассыпается от прикосновения на-
стоящих чувств и мыслей. Даже небольшое, но естест-
венное чувство влечения Пьера Безухова к Элен, рас-
сказывает Толстой, подавило собою все и царило над
искусственным лепетом салона Анны Павловны, где
«шутки были невеселы, новости не интересны, оживле-
ние— очевидно поддельно».
Но ярче всего ничтожность показных и величие ис-
тинных чувств раскрывается в тот момент, когда гроз-
ная опасность нависает над всей Россией. Не только
члены «патриотического» кружка Анны Павловны и
профранцузского кружка Элен, не только князь Васи-
лий, который подлаживается к обоим и часто путает-
ся, говоря в одном кружке то, что следовало говорить
в другом, но и царь Александр I, очевидно искренне
озабоченный и лично оскорбленный вторжением Напо-
леона, обнаруживает полную несостоятельность и бес-
силие.
Обязательная для Толстого нравственная оценка
всех персонажей исходит в «Войне и мире» прежде все-
го из того, насколько проявляется в каждом из них
естественная сила жизни и насколько они обладают
способностью не застывать в рамках привычного бытия.
Эта мысль с замечательной ясностью выражена Пье-
ром в конце романа. Пьер приходит к осознанию ее в
итоге долгих и самоотверженных поисков смысла жиз-
ни вообще и собственной жизни в частности. «Мы ду-
маем,— говорит он, — что как нас выкинет из привыч-
ной дорожки, все пропало, а тут только начинается но-
вое, хорошее». Способность вырываться из привычных
условий жизни, разрушать рамки устоявшегося бытия
ради того, чтобы приобщиться к новому, народному,—
116
главная исходная ситуация романа. «Война и мир» --
книга о великом обновлении жизни, вызванном гроз-
ными историческими событиями. Эпитет новый главен-
ствует в рассказе о душевных переживаниях основных
героев. Отечественная война 1812 года оказывается
именно поэтому не только тяжелым, порою мучитель-
ным, но и очистительным испытанием для любимых ге-
роев Толстого — Наташи Ростовой, Пьера Безухова,
Андрея и Марьи Болконских.
Все положительные герои Толстого привлекательны
по-разному, но всегда в меру своей способности к ду-
ховному изменению и нравственному росту. Низшей
ступенью падения Пьера оказывается не тот период в
его жизни, когда он участвовал, недовольный собой, в
кутежах Анатоля Курагина, а тот, когда он вдруг стал
в положение человека, которому ничего не нужно ис-
кать и выдумывать, потому что «его колея давно про-
бита и определена предвечно, и он, сколько ни вертись,
все будет тем, чем были все в его положении». Душев-
ное успокоение, душевный холод у всегда ищущих ге-
роев Толстого характеризуют лишь краткие периоды
нравственной болезни. Они совсем несвойственны ге-
роине романа — Наташе Ростовой.
Секрет чарующего обаяния Наташи не только в ее
беспредельной искренности, «открытости душевной», но
и в том, что присущая ей «душевная сила» не терпит
насилия над живой жизнью. Наташа способна на высо-
кий, самоотверженный, ча в каком-то чаду затмения
и на дурной поступок, — но и тот и другой содействуют
ее нравственному росту, и в этом сила ее характера,
сила, которая преображает все вокруг и порой не ща-
дит ее самое.
Сущность ее натуры — любовь — выводит из тяже-
лого душевного кризиса князя Андрея и возвращает к
жизни убитую горем — после гибели Пети — мать; она
вся исполнена «страстным желанием отдать себя всю»
на то, чтобы помочь умирающему Андрею и его сест-
ре, а после замужества с той же безграничной страст-
ностью— отдать себя интересам семьи. Естественная
для нее нравственная сила заставила бы ее, не только
ничего не говоря, но и не думая о так называемом са-
мопожертвовании, отправиться за осужденным мужем-
декабристом в Сибирь.
Литературная критика не раз отмечала тот факт,
что образом Наташи в эпилоге романа Толстой поле-
117
мизировал с движением «эмансипации» женщин, столь
характерным для 60-х годов прошлого века. Намеки на
эту полемику находятся в самом тексте «Войны и ми-
ра». Но более существенно другое. Тот нравственный
идеал, который утверждает Толстой в «Войне и мире»,
в частности, образом Наташи, отрицает самоотрече-
ние— как нечто искусственное, выдуманное, ложное.
В этом отношении этика Толстого в известной мере
соприкасается с этическими приципами, провозглашен-
ными революционерами-демократами 60-х годов. Прав-
да, в противовес им Толстой отрицал «разумный» и от-
стаивал «естественный», «наивный» эгоизм. (О Татьяне
Берс, многие черты которой воплощены в Наташе Ро-
стовой, Толстой заметил однажды: «Прелесть наивности
эгоизма и чутья».) И, конечно, в этике Толстого, в его
представлении о естественности эгоизма отсутствовал
тот заостренно социальный, политический смысл, кото-
рый составил сильную сторону учения революционных
демократов. Но важно то, что полное развитие душев-
ных сил писатель не мыслил вне единения человека со
своим народом, со всем миром, вне свободного прояв-
ления «естественного» эгоизма.
В отличие от Наташи Соня не совершает ни одного
дурного поступка, именно она препятствует позорному
бегству Наташи с Анатолем. Но симпатии автора не на
стороне благоразумной и рассудительной Сони, а на
стороне «преступной» (Толстой несколько раз упот-
ребляет это слово) Наташи. «Низкий, глупый и жесто-
кий» поступок свой Наташа переживает с такой силой
чувства, она преисполнена такого отчаяния, стыда и
унижения, что, перестрадав историю с Анатолем, ста-
новится не хуже, а лучше и с полным правом говорит
Пьеру: «Прежде я была дурная, а теперь я добра, я
знаю». «Преступная» Наташа выше вполне доброде-
тельной Сони, которая, рассчитав (после новой встре-
чи Наташи с Андреем Болконским), что брак Николая
с княжной Марьей невозможен, пишет Николаю «само-
отверженное» письмо, освобождающее его от обяза-
тельств перед ней.
В нравственном отношении Наташа выше даже
Марьи Болконской. Христианская мораль, усвоенная
княжной Марьей, обязывает любить всех и прощать
всем. Но это возможно, как гениально показывает в
романе Толстой, лишь на пороге неминуемой смерти.
В жизни христианская мораль, даже при действитель-
на
ных высоких душевных качествах княжны Марьи, обо-
рачивается неизбежным насилием над собой.
Эгоизм Наташи утверждает то счастье, от которого
человек «делается вполне добр». Ее безрассудная «жиз-
ненная сила» отрицает и кажущееся великодушие Сони,
и холодную расчетливость Бориса, и своекорыстие Бер-
гов, и тот самодовольный эгоизм, не желающий знать
ничего, кроме своих наслаждений, который воплощен
в действительно преступном и грязном мире Кураги-
ных, Не случайно поэтому Наташа сопоставляется и
сближается в романе (как это ни покажется странным
на первый взгляд) с Кутузовым, как Анатоль Кура-
гин — с Наполеоном. На вопрос княжны Марьи, умна
ди Наташа, Пьер отвечает, что она «не удостоивает
быть умной»; а главная сила Кутузова, по словам кня
зя Андрея, в том, что он руководится не «умными» со-
ображениями и расчетами, а чем-то высшим, что он но-
сит в себе.
Низкие, безнравственные инстинкты ставят человека
90 враждебные отношения к жизни; холодная рассудоч-
ность, рационалистическая скованность замыкает в
узкие рамки малого мирка сухих расчетов, отчужден-
ного от подлинной жизни, со всем высоким и низким,
что она таит в себе; своих лучших героев Толстой вы-
водит в открытый мир «всей» жизни с ее радостями
и страданиями. «Да здравствует весь мир!» — к приятию
этого девиза, утверждающего единение всех людей, при-
ходит Пьер, разочаровавшись в Наполеоне, в масон-
стве, в филантропии, в подвигах, к которым побуждает
тщеславие. В этом кредо Толстого утверждается пра-
вота все той же «мысли народной». Недаром, только
вполне окунувшись в мир народной жизни, а не на-
блюдая его со стороны, как это было в его поездку по
имениям и даже во время Бородинского сражения, Пьер
научился не только отказываться от личного, жертво-
вать всем, но «сопрягать» личное с общим.
«Высокое, справедливое и доброе» небо раскрывает,
перед раненым князем Андреем те же светлые и бес-
конечные горизонты общей жизни, противостоящей
ограниченному, мелкому тщеславию Наполеона, счаст-
ливого от несчастия других, хотя в тот момент, под
Аустерлицем, как справедливо заметил С. Бочаров,
Андрей смотрит в небо как бы поверх людей. Потом,
после разрыва с Наташей, узкие интересы личной жиз-
ни подчиняют себе князя Андрея, и бесконечный сво
119
неба вдруг превращается «в низкий, определенный, да*
вивший его свод, в котором все было ясно, но ничего
не было вечного и таинственного».
«Поиски смысла „настоящей жизни” и хотя бы вре-
менное приобщение к ее вечным истинам, — справедли-
во пишет Е. В. Николаева, — привилегия далеко не всех
героев романа-эпопеи. Вечность открывается лишь не-
которым из них в переломные моменты их жизни. И это
вечное раскрывается в романе через символический об-
раз неба. Знаменательно, что Толстой, как писатель
древности, вводит „вечное” время в жизнь своих героев
через изображение неба как средоточия их лучших, вы-
соких и чистых устремлений и источника вечных истин
и живительных сил жизни»1. Автор статьи называет че-
тырех персонажей, которым открывается это небо: Анд-
рей Болконский, Пьер Безухов, Николай и Петя Ро-
стовы. Странно, что забыта Наташа: она одна мечтает
полететь в небо.
«Война и мир» взволнованно ставит и решает важ-
нейшие вопросы бытия: о свободе и необходимости в
жизни частной и общей, о добре и зле, о правде и кра-
соте. Неверно думать, что глубокие нравственные и фи-
лософские вопросы о смысле жизни, о назначении че-
ловека встали перед Толстым лишь в поздний период
творчества, после «Исповеди». В «Войне и мире» они
уже поставлены — остро и сильно; ответов на них луч-
шие герои Толстого ищут со всем напряжением душев-
ных сил. Что справедливо и что несправедливо, сущест-
вует ли добро, каково назначение отдельного человека
и всего человечества — об этих высоких предметах спо-
рят Андрей и Пьер. Они не могут жить, не разрешив
для себя этих вопросов.
Правда и счастье даются ценою неустанных поис-
ков, жизненных разочарований и открытий, мучитель-
ных и радостных раздумий и опытов жизни. Смысл
жизни, по «Войне и миру», — в счастье жить, исполняя
высокое назначение человека, в счастье единения с дру-
гими людьми, в постоянном внутреннем обновлении.
При всем огромном значении историко-философских
отступлений главные, исчерпывающие и наиболее убе-
дительные ответы на великие вопросы бытия даны не
1 Николаева Е. В. Некоторые черты древнерусской лите-
ратуры в романе-эпопее Л. Н. Толстого «Война и мир»//Литера-
тура Древней Руси: Сб. трудов: Вып. 2. — М., 1978. — С. 107.
120
в них, а в художественном рассказе о судьбах много-
численных персонажей эпопеи.
Мы знаем и любим героев Толстого, как будто это
живые, действительные люди, а не создания фантазии.
И прежде всего это. относится к любимой героине Тол-
стого — Наташе Ростовой.
Проницательный Пьер Безухов, склонный к само-
анализу, говорит Марье Болконской, что не может объ-
яснить себе Наташу, — она обворожительна, и всё. Но
именно она умеет помнить и понимать, а это всего важ-
нее в человеческом общении.
Создатель «Войны и мира» раскрыл тайну очаро-
вания.
Читатель встречается с Наташей, когда она, жизне-
радостная девочка-подросток, на именинном обеде от-
чаянно и весело спрашивает о мороженом и потом
гордо танцует с «взрослым, приехавшим из-за границы»,
толстым, неуклюжим Пьером. В эпилоге романа мы рас-
стаемся с Наташей, ставшёй женой этого толстого
Пьера и матерью четверых детей. Знаем еще, по на-
писанным главам неоконченного романа «Декабристы»,
что она последует за декабристом-мужем в Сибирь и
возвратится оттуда в Москву через 30 лет.
Наташе, как почти всем Ростовым, свойственна ду-
шевная открытость, ясная искренность. У нее, кроме
того, есть бесценный дар, принадлежащий только ей,—
огромная душевная щедрость и чуткость. После Боро-
динского сражения Пьер, радостно потрясенный, дума-
ет во сне: «Самое трудное состоит в том, чтобы уметь
соединять в душе своей значение всего». Наташа, сама
того не замечая и не задумываясь, умеет это, потому
что умеет быть счастливой сама и делать счастливыми
Других.
С точки зрения творца «Войны и мира», люди могут
и должны быть счастливы. «Кто счастлив, тот прав!» —
записал он в своем дневнике 1863 года, когда начина-
лась работа над романом (т. 48, с. 53).
«Сущность ее жизни — любовь», — сказано от авто-
ра о Наташе. Любовь, не нуждающаяся в самопожерт-
вовании, как у Сони, требующая неустанного проявле-
ния, удовлетворения, но и дающая неизмерймо много,
пробуждающая лучшее, «настоящее» в душах других
людей.
«Что-то лучшее» проснулось в душе Николая Ро-
стова, отчаявшегося после страшного карточного про-
121
нгрыша, когда он слушает пение сестры; после встречи
с Наташей в Отрадном, нечаянно услышав, как взвол-
нована она красотой лунной ночи, Андрей вдруг вспо-
минает «все лучшие минуты» своей жизни; от ее бла-
годарного взгляда Пьер чувствует себя счастливым и
обновленным. При одном представлении о Наташе у
Пьера исчезает «вопрос о тщете и безумности всего
немного» и он переносится «в область красоты и люб-
ви, для которой стоило жить».
Непосредственная сила и радость жизни, уменье не
жертвовать собою, а естественно себя отдавать другим
яюдям— эти свойства Наташи проявляются в каждом
эпизоде, в каждой новой встрече и в начале и в конце
романа.
Наташа не умеет рассуждать о жизни и неспособна
рассчитывать ее. Она живет инстинктом; но он подска-
зывает ей правду яснее и чище всех иных способов.
Когда, казалось, еще ничего не случилось дурного, она
обменялась с Анатолем лишь дурным взглядом, «инс-
тинкт говорил ей, что вся прежняя чистота любви ее к
князю Андрею погибла». И в самом деле случилось
именно это.
Веселая, радостная и, казалось бы, беззаботная, она
поражает мать «серьезным и сосредоточенным выраже-
нием», когда говорит о Борисе и сравнивает его с Пье-
ром. После истории с Анатолем послушно повинуется
своему «внутреннему стражу», который воспрещает ей
«всякую радость». Когда снова она встречается с кня-
зем Андреем и ухаживает за ним, раненным смертельно,
ни одной мысли о себе нет в ее душе. После смерти
Болконского она, «не удостоивающая быть умной», по-
глощена мучительным и непостижимым вопросом о
тайне смерти.
Наташа в высшей степени обладает тем, что позд-
нее Чехов назовет особым человеческим талантом —
чутьем к чужой боли. Вера в жизнь, в наслаждения
жизни чудесным образом соединяются у нее с предель-
ной и полной самоотдачей. Именно — не с бесплодным
самопожертвованием, а с безграничной любовью, в ко-
торой заключен спасительный призыв к жизни.
Душевная перемена, происшедшая с ней после смер-
ти князя Андрея и гибели брата Пети, была огромна,
пишет Толстой. Пьер, даже не узнавший ее, хотя со
времени последней их встречи прошло всего несколько
месяцев, поражается этой перемене. На лице ее не было
122
радости жизни, не было и тени улыбки — «были одни
глаза, внимательные, добрые и печально-вопроситель-
ные».
Давно замечено, что, рисуя внешний облик своих
героев, Толстой почти никогда не дает развернутых
портретных описаний, а расщепляет портрет на харак-
терные, психологически точные детали, иные из них,
особенно важные, подчеркивая неоднократным повто-
ром. В этом психологизированном портрете главное —
выражение глаз и улыбка, душевная жизнь, просвечи-
вающая в них.
Эпитет прекрасный — частый в портретных характе-
ристиках романа. У Анатоля Курагина «прекрасные
большие глаза», «прекрасное лицо»; «прекрасные гла-
за» и у мадемуазель Бурьен; «прекрасные наглые гла-
за» у Долохова; у императора Александра «прекрасные
голубые» глаза. Но в их красоте нет одухотворяющего
ее, доброго начала, которое светится в «прекрасных,
лучистых, кротких» глазах княжны Марьи, в «прекрас-
ных глазах» ее брата с их «умным и добрым» блеском
и в сияющих, полных слез, прекрасных глазах Ната-
ши, когда она в Мытищах приходит к князю Андрею.
В образе Наташи воплощается одна из главных идей
романа: красоты и счастья нет там, где нет добра, про-
стоты и правды.
О самом счастливом для ^Наташи новогоднем бале,
когда она встречается с князем Андреем и зарождает-
ся их любовь, у Толстого сказано: «Наташа была так
счастлива, как никогда еще в жизни. Она была на той
высшей ступени счастия, когда человек делается впол-
не добр и хорош и не верит в возможность зла, несча-
стия и горя».
Наташино счастье женственно и человечно, потому
что исключает «возможность зла, несчастия и горя»
для всех. Ее наивный эгоизм не расчетлив, щедр и мудр.
Именно от Наташи исходит энергия обновления,
освобождения от фальшивого, ложного, привычного, вы-
водящая «на вольный божий свет». И здесь ее роль рав-
носильна тому, что дает ищущим героям Толстого об-
щение с народом.
В «графинечке» Наташе Ростовой национальный
характер воплощен с чарующей красотой и силой. «Где,
как, когда всосала в себя из того русского воздуха, ко-
торым она дышала, — эта графинечка, воспитанная эми-
гранткой-француженкой,— этот дух, откуда взяла она
123
эти приемы, которые pas de chale давно бы должны
были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые,
неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал
от нее дядюшка», — пишет Толстой и удостоверяет:
«В шелку и в бархате воспитанная графиня... умела по-
нять все то, что было в Анисье, и в отце Анисьи, и в
тетке, и в матери, и во всяком русском человеке».
То, что свойственно Наташе Ростовой стихийно и
как бы дано ей природой, «взято из того русского воз-
духа, которым она дышала», составляет для главных
героев романа, Андрея Болконского и Пьера Безухова,
длительный путь жизненных и нравственных исканий.
Нет большего заблуждения, чем думать и показы-
вать (например, в кинокартине) Андрея Болконского
гордым, презрительным, сухим аристократом или брюз-
гой, вечно недовольным собой и окружающими. Среди
образов Толстого это один из самых богатых, сложных
и привлекательных. В самых первых портретных харак-
теристиках Болконского—«усталый, скучающий взгляд»,
«тихий мерный шаг», но также ласковое и нежное об-
ращение к Пьеру, «оживленное лицо» в разговоре с от-
цом.
Как и все лучшие герои Толстого, он не удовлетво-
рен и не может быть доволен пустой светской жизнью,
предлагающей ему «гостиные, сплетни, балы, тщесла-
вие, ничтожество». Он идет на войну, мечтая о славе,—
но, конечно, не ради славы. «Я иду потому, — говорит
он Пьеру, — что эта жизнь, которую я веду здесь, эта
жизнь — не по мне!»
Участие в войне изменяет и оживляет его; он был
одним из тех офицеров, которые полагали «свой глав-
ный интерес в общем ходе военного дела». Чувство во-
инского долга, воинской чести развито в нем так же
сильно, как и в его отце. В неудачной для русских кам-
пании 1805 года, под Аустерлицем, он совершает дей-
ствительный подвиг, хотя, раненный, глядя в бесконеч-
ное и доброе небо, не согласен принять награду за под-
виг от Наполеона. Потом, в 12-м году, про Аустерлиц
вспомнит Кутузов, и его слова будут радостны, хороши
и нужны: «Помню, помню, с знаменем помню, — ска-
зал Кутузов, и радостная краска бросилась в лицо кня-
зя Андрея при этом воспоминании».
В первых же сражениях князь Андрей расстается с
двумя своими заблуждениями: восторгом по отношению
к Наполеону и надеждой одним своим мнением, одним
124
своим подвигом спасти армию. А. А. Фет, бывший в
60-е годы другом Толстого и одним из первых цените-
лей и критиков романа, заметил, что умный князь Анд-
рей так и не пригодился на войне, в отличие, например,
от нерассуждающего Николая Ростова или малообразо-
ванного капитана Тушина. Дело, однако, в том, что
поле действия романа — не поле сражения, и здесь побе-
да— открытие правды и преодоление иллюзий. Устами
князя Андрея высказаны в романе многие заветные
мысли автора: о героизме скромного Тушина, о Кутузо-
ве и Тимохине, о народной войне. После Шенграбена
и благородного заступничества за Тушина эта «низкая»
правда взамен «возвышающего обмана» рождает у са-
мого князя Андрея грустные и тяжелые чувства: «Все
это было так странно, так не похоже на то, чего он
надеялся». Его дальнейший путь — преодоление инди-
видуалистического, «наполеоновского» начала. Болкон-
скому все время приходится учиться жизни, открывать
ее простые, человеческие отношения, и какой-то внут-
ренний инстинкт неизменно влечет его к ней. Мечтая
о славном подвиге, который спасет русскую армию, он,
действуя «по инстинкту», спасает своим заступничест-
вом лекарскую жену в кибиточке, хоть это и выглядит
смешно, а для него быть ridicule — самое неприятное
положение.
После уроков Аустерлица он отказывается совсем
от участия в жизни общей. Пережив смерть жены, чув-
ствуя себя виноватым перед нею, он думает, что благо
и душевное спокойствие лишь в отрицательном — от-
сутствии болезней и угрызений совести.
Он способен чувствовать себя виноватым — и это ве-
ликое человеческое достоинство. Но ему свойственен
надменный аристократизм, наследственные черты поро-
ды Болконских: жесткость (так наглядно и постоянно
проявляющаяся, при всем благородстве, у старика-отца)
и гордость (свойственная даже кроткой княжне Марье).
За то и другое князь Андрей расплачивается дорогой
ценой.
Но в целом образ князя Андрея богат и разнообра-
зен, живет, изменяется и почтй- постоянно очаровывает
читателя. Он нежен с Пьером, с сестрой (часто упоми-
нается в романе «детская улыбка» — как и у Пьера, и
лучистые глаза — как у сестры), хотя временами может
быть раздражен, желчен и даже жесток. Он атеист,
вольтерьянец, как и отец. Когда княжна Марья, про-
125
щаясь (князь Андрей уезжает на войну), благословля-
ет его образом и просит обещать, что никогда не сни-
мет его, Андрей сначала шутит: «Ежели он не в два
пуда и шеи не оттянет... Чтобы сделать тебе удоволь-
ствие...»; но, добавляет Толстой, «в ту же секунду, за-
метив огорченное выражение, которое приняло лицо
сестры при этой шутке, он раскаялся. — Очень рад,
право очень рад, мой друг». И княжна Марья, «с тор-
жественным жестом держа в обеих руках перед братом
овальный старинный образок Спасителя с черным ли-
ком в серебряной ризе на серебряной цепочке мелкой
работы», отдала его брату. Лицо князя Андрея в это
время «было нежно (он был тронут) и насмешливо»,—
иначе, по Толстому, быть не могло1.
Князь Андрей трогателен, когда дрожащими, неуме-
лыми руками капает лекарство и волнуется у постели
выздоравливающего сына. Но он несчастлив при этом
и, стало быть, не прав. Надо жить, надо верить в добро,
существующее в мире, в большое и высокое предназна-
чение человека,— это доказывает Андрею Пьер в спо-
ре на пароме.
Нравственно требовательному к себе человеку нель-
зя успокаиваться — надо биться, путаться, надо искать
смысл жизни, своей собственной и всех людей. Это
убеждение — одно из главных и постоянных у самого
Толстого.
Почти все встречи двух друзей, Андрея и Пьера, про-
исходят в романе в ответственные, поворотные моменты
их жизни и полны драматического напряжения. Они тя-
нутся друг к другу, как полюсы магнита, и так взаимо-
действуют. «Свидание с Пьером было для князя Анд-
рея эпохой, с которой началась хотя во внешности и
та же самая, но во внутреннем мире его новая
жизнь», — говорит Толстой.
Уже поняв внутренние пружины войны, Андрей Бол-
конский еще заблуждался относительно мира. Его тя-
нуло в высшие сферы государственной жизни, «туда,
*С тяжело раненного под Аустерлицем Болконского француз-
ские солдаты снимают не серебряный образок, а золотой, на золо-
той цепочке. Это, конечно, описка, недосмотр Толстого, вполне объ-
яснимый (роман писался долго, много раз переделывался) и пси-
хологически характерный: княжна Марья даёт брату заветный об-
разок; для врагов он — просто дорогая вещь, имеющая материаль-
ную ценность. Правда, и они, «увидав ласковость, с которою об-
ращался император с пленными, поспешили возвратить образок».
126
где готовилось будущее, от которого зависели судьбы
миллионов». Но судьбы миллионов решают не Адам
Чарторыжский, не Сперанский, не император Александр,
а сами эти миллионы — такова одна из главных идей
толстовской философии истории. Встреча с Наташей
Ростовой и любовь к ней ясно подсказывают Болкон-
скому, что преобразовательные планы холодного и
самоуверенного Сперанского не могут сделать его, кня-
зя Андрея, «счастливее и лучше» (а это всего важнее
в жизни!) и не имеют никакого отношения к жизни его
богучаровских мужиков. Так впервые народная точка
зрения входит как критерий в сознание Болконского.
Надежды на личное счастье рушатся; их разрушает
отчасти он сам, ненужно обрекая Наташу на год тоски
и вынужденной остановки жизни, которой не терпит
ее натура.
В Отечественной войне вся судьба князя Андрея
идет той же дорогой, что и судьба народная. «В полку
его называли наш князь, им гордились и его любили».
Пожар Смоленска стал эпохой, по выражению Толсто-
го, для князя Андрея. Новое чувство озлобления против
врага заставляло его забывать свое горе. Теперь его
душе по-настоящему доступны интересы чужой жизни.
Потеряв отца, родной дом, он испытывает вдруг «новое,
отрадное и успокоительное чувство» при виде девочек
с зелеными сливами, которые они нарвали в лысогор-
ском его саду и торопятся унести в подолах. Жизнь
народная, естественная, стихийная — неистребима1.
В Бородинском сражении, понимая весь глубокий и
грозный народный смысл события, он, человек воинско-
го долга, вновь совершает подвиг. Его полк стоит в
резерве, но под непрерывным неприятельским обстре-
лом. Когда граната вертится в нескольких шагах от
него и смерть видится со всей ясностью, он помнит о
том, что на него смотрят, что он должен показывать
пример. Он не падает на землю, хотя это движение
могло бы спасти от смертельной раны, а стоит, как
стояло в Бородине все русское войско, потеряв поло-
вину своего состава.
Вместе с близостью смерти к Андрею Болконскому
приходит страстная любовь к жизни, становится не-
избежной его новая встреча с Наташей.
1 См. об этом подробнее в книге: Бочаров С. Роман Л. Тол
стого «Война и мир». — М.: Худож. лит., 1978. — С. 73—74.
127
Страдая от смертельной раны и потом в свои послед-
ние минуты князь Андрей постигает высоту христиан-
ской любви. Но любить всех значило не любить никого,
не жить.
В художественном мире толстовского романа утвер-
ждается как истинная любовь земная, и все сочинения
позднего Толстого, в том числе написанный в защиту
христианской любви последний его роман, «Воскресе-
ние», не могут убедить нас в том, что «Война и мир»
была ошибкой. Впрочем, и сам Толстой едва ли надеял-
ся и хотел своими поздними сочинениями перечеркнуть
творчество предшествующих лет. Когда в 1906 году
японец Токутоми Рока спросил его (в Ясной Поляне),
какое из своих сочинений он любит больше всего, Тол-
стой коротко ответил: «Война и мир»1.
В Пьере Безухове заведомо нет никакого аристокра-
тизма. В окончательном тексте романа ничего не гово-
рится о его матери, в черновиках несколько раз упоми-
нается красивая молодая женщина, видимо крестьянка,
перевезенная графом в город и жившая в его доме. В
романе сохранилось одно: внебрачный сын, ставший
после смерти отца графом и богатым человеком.
Как всегда у Толстого, внутренние, душевные свой-
ства и возможности человека раскрываются в самом
первом, внешнем его описании. О Пьере сказано, что
у него с улыбкой «вдруг, мгновенно исчезало серьезное
и даже несколько угрюмое лицо и являлось другое —
детское, доброе, даже глуповатое и как бы просящее
прощения», у него «умный и вместе робкий, наблюда-
тельный и естественный взгляд», «выражение доброду-
шия, простоты и скромности».
Как и Андрей, он свое умственное и нравственное
развитие начинает с заблужения, при этом того же
самого — обожествления Наполеона и оправдания всех
его действий «государственной необходимостью». В
гостиной Анны Павловны он произносит «возмутитель-
ные» речи о Французской революции, вызывающие
страх: «Революция была великое дело...» В отличие
от князя Андрея он отрицает войну вообще, не стре-
мится к практической деятельности («Я свободен пока,
и мне хорошо»); недовольный собой, проводит время
в обществе Курагина и Долохова и с радостью преда-
1 См.: Литературное наследство. — М,:
Кн. 2.— С. 195.
Наука, 1965. —Т. 75.—
128
ется своему любимому занятию — чтению и мечтатель-
ному философствованию.
Но Пьер принадлежит к числу тех редких людей
(«один живой человек среди всего нашего света» — го-
ворит о нем князь Андрей), для которых нравственная
чистота и понимание смысла, цели жизни необходимы
прежде всего. Иначе он не может жить. Самыми тяж-
кими его периодами были те, когда — после дуэли с
Долоховым и потом после расстрела поджигателей —
весь мир завалился в его глазах, превратился в кучу
бессмысленного сора.
Заблуждением и ложью обернулось и масонство,
своеобразный духовный монастырь, где нравственное
совершенствование, облеченное сложным ритуалом,
почти не соприкасалось с действительной жизнью, су-
ществующим в ней миропорядком. Герою Толстого нуж-
ны выходы в мир.
Душевное спокойствие, уверенность в смысле жизни
Пьер обретает, пережив героическое время 12-го года
и страдания плена рядом с простыми людьми, с Плато-
ном Каратаевым. Он испытывает «ощущение своей
ничтожности и лживости в сравнении с правдой, прос-
тотой и силой того разряда людей, которые отпечатле-
лись у него в душе под названием они». «Солдатом
быть, просто солдатом», — с восторгом думает Пьер.
Характерно, что и солдаты, хоть не сразу, но охотно
приняли Пьера в свою среду и прозвали «наш барин»,
как Андрея «наш князь».
Пьер не может стать «просто солдатом», капелькой,
сливающейся со всей поверхностью шара. Сознание
своей личной ответственности за жизнь всего шара не-
истребимо в нем. Он горячо думает о том, что люди
должны опомниться, понять всю преступность, всю не-
возможность войны.
После Бородинского сражения он остается в Москве,
чтобы убить Наполеона и спасти Россию, отомстить
за нее. Но спасти Россию не дано одному человеку. Как
и князя Андрея, жизнь учит Пьера, предлагая ему —
взамен убийства Наполеона — спасение сопливой де-
вочки и красивой армянки. Как и князь Андрей с ле-
каршей в кибиточке, Пьер действует при этом не по
разуму, не по расчету, а по человеческому инстинкту,
который подсказывает ему: его дело — восстановить
поруганную человечность, а не увеличивать зло и мно-
жить убийства в мире. Поэтому так трагически дейст-
9 Заказ 2265
129
вует на Пьера расстрел ни в чем неповинных русских
людей, которых французы сочли поджигателями. От-
чаяние овладело его душой. «Уничтожилась вера и в
благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу,
и в бога», утратилась вера в жизнь.
Новый мир, «на каких-то новых и незыблемых осно-
вах», воздвигается в его душе в плену, после общения
с Платоном Каратаевым.
За месяц плена Пьер совершенно переменился: даже
во взгляде его была «энергическая, готовая на дея-
тельность и отпор подобранность». Когда он вернулся
из плена, слуги нашли, что он «много попростел». Но
главное было, конечно, во внутренней перемене; он
нашел успокоение и согласие с самим собой, которого
искал прежде путем мысли, в то время как дается оно
путем жизни. В плену он «почувствовал новое, не испы-
танное им чувство радости и крепости жизни», потому
что понял, что смысл ее — в ней самой. Надо смотреть
не через головы людей, и тогда увидишь «вечно изме-
няющуюся, вечно великую, непостижимую и бесконеч-
ную жизнь». В плену Пьер «узнал не умом, а всем
существом своим, жизнью, что человек сотворен для
счастья». И тогда стала возможной и нужной его новая
встреча и счастье с Наташей Ростовой.
Вечно ищущие герои Толстого не могут удовлетво-
риться истиной, найденной однажды, как бы велика и
справедлива она ни была.
В эпилоге романа Пьер — счастливый семьянин, но
в отличие от Наташи не удовлетворен одним этим
счастьем. Он стал членом тайного общества, видимо
преддекабристского Союза Благоденствия, хотя и гово-
рит Наташе, в ответ на ее вопрос, что Каратаев эту
его деятельность не одобрил бы. Характерно, что про
рассказ Пьера о его петербургских делах и сам Толстой
пишет с явным осуждением: «Это было продолжение
его самодовольных рассуждений об его успехе в Петер-
бурге. Ему казалось в эту минуту, что он был призван
дать новое направление всему русскому обществу и
всему миру».
Всем своим романом Толстой уже показал, что этого
нельзя сделать: одному человеку не дано изменить на-
правление общей жизни. Если бы роман был продолжен,
стало бы ясно, что Пьер находился в этот момент опять
в заблуждении (из которого его вывела бы, наверное,
новая встреча с народным, земледельческим миром —
130
уже в Сибири; Толстой долго лелеял такой замысел —
о декабристе, в ссылке узнающем крестьянскую жизнь).
Но Пьер Безухов, если брать его образ в целом, -
подлинный герой Толстого, потому что чувствует себя
ответственным за общее устройство мира. И здесь
мысль народная романа восходит на высшую ступень-
общечеловеческую. Мир обязан быть устроен так, что-
бы человеку жилось в нем хорошо, и он, Пьер, призван
содействовать этому. Защитники добра должны объеди-
ниться, взяться за руки, чтобы противодействовать
объединенным силам зла. Так Пьер был убежден в
масонские свои времена, но, разочаровавшись в масон-
стве, после всех испытаний, в эпилоге отстаивает то же:
«Мы только для этого беремся руюа с рукой, с одной
целью общего блага и общей безопасности». Как спра-
ведливо сказано в книге С. Бочарова, «личная, собст-
венная коллизия для Пьера —коллизия вообще бытия
человека: кто прав, кто виноват?».
В литературе о Толстом много спорили относитель-
но Николая Ростова. Резко критически отнесся к этому
образу Д. И. Писарев в статье «Старое барство», напе-
чатанной в февральском номере «Отечественных запи-
сок» за 1868 год, т. е. когда появилась лишь половина
романа. Ординарность Николая Ростова, его неспособ-
ность думать и критиковать, готовность думать и посту-
пать как все вызвали недовольство прогрессивно на-
строенного критика. Писарев не находил сколько-нибудь
существенной разницы между Николаем и карьеристом
Борисом Друбецким (статья Писарева должна была
иметь продолжение; но летом 1868 года критик траги-
чески погиб во время купанья). О Ростове здесь гово-
рится: «Только поверхностный наблюдатель может,
глядя на него, сохранять неопределенную надежду, что
его нерастраченные силы на чем-нибудь хорошем сосре-
доточатся и к чему-нибудь дельному приложатся. Толь-
ко поверхностный наблюдатель может, любуясь его
живостью и пылкостью, оставлять в стороне вопрос о
том, пригодится ли на что-нибудь эта живость и пыл-
кость».
Суждение резкое и несправедливое, хотя историче-
ски объяснимое: Писареву нужно было обличить «ста-
рое барство».
Впоследствии литературоведы, отрицательно судив-
шие о Николае Ростове, могли опереться не только на
статью Писарева, но и на ту характеристику, которую
9*
131
дал сам Толстой в первоначальных набросках и планах.
Здесь будущие Ростовы называются: Толстые — и о
Николае сказано:
«Имущественное. Роскошно живет, по отцу, но рас-
четлив.
Общественное. Такт, веселость, всегдашняя любез-
ность, все таланты понемножку.
Поэтическое. Все понимает и чувствует понемногу.
Умственное. Ограничен, отлично говорит пошло.
Страстен по моде.
Любовное. Никого не любит крепко, маленькая ин-
трига, маленькая дружба.
С И по 131 ему 17 лет. Ему дают любовницу. Танцор
без значенья на балах. Дружится с Бергом, содействует
его браку, потому что Берг того хочет, потом с Петром
Куракиным2. Имеет успех в свете. Просится на войну.
Делает все, как другие. Имеет успех у Аркадиевой3
жены. Ведет себя не слишком хорошо, тщеславно, гово-
рит фразы пленному и отдает ему хлеб, нужный его
денщику, мирит сестер. Весел с ними, поет, играет —
пренебрегает Соней, и его хотят женить на княжне, и
он очень рад» (т. 13, с. 18).
Согласитесь, это мало похоже на Николая Ростова,
каким мы видим его в законченном романе. Вообще
обращение к черновикам (для лучшего понимания окон-
чательного текста) полезно, но всегда нужно иметь в
виду, а у Толстого особенно, что в процессе творческой
работы происходят порой кардинальные перестройки.
Николай останется человеком средним, типичным
представителем своего круга, но он будет способен и на
восторг от пения Наташи, на искреннюю привязанность
к Соне и готовность ослушаться родителей, на ссору с
вором Теляниным и горячую защиту Василия Денисова.
И главное, он вполне исполнит свой воинский долг.
Судьба сведет его с Марьей Болконской. Но этот эпизод
вполне входит в концепцию всего романного сюжета:
только в испытаниях всенародной войны любимые герои
Толстого могут найти счастье.
С. Бочаров в книге о «Войне и мире» спорит с
В. Б. Шкловским, считавшим, что Толстой «презирает»
Николая Ростова, и соглашается с Л. Я. Гинзбург,
1 Т. е. накануне и во время Отечественной войны.
2 Будущий Анатоль Курагин.
3 Аркадий — будущий Пьер.
132
писавшей: «Глубже, чем кто бы то ни было из его со-
временников, Толстой понимал всю значительность, со-
циальную и моральную, такого явления, как хороший
средний человек»1. От себя С. Г. Бочаров добавляет:
«Даже фраза о ,,здравом смысле посредственности”
не есть отрицательная характеристика Николая; слова
эти отмечают в Ростове его обычность, качества чело-
века „как все”, которых, мы помним, трагически недос-
тавало Андрею Болконскому. Николай, так во многом
проигрывающий рядом с князем Андреем, все же имеет
и свой перевес в сравнении с ним... Толстой отнюдь не
склонен третировать среднего человека, как это делают
часто авторы критических работ о Толстом; в сопостав-
лении жизненных опытов разных людей, каким является
„Война и мир”, за Николаем есть своя особая правда,
которую не исключает правда других, духовно высоких
героев»2.
Это рассуждение верно, но, видимо, не учитывает
всего текста романа; вернее, эпилог С. Бочаров отсе-
кает, как нечто не очень существенное, как «вероятную
будущую возможность» конфликта. Нет, именно в эпи-
логе расставлены все окончательные акценты. Здесь
Николай Ростов — деятельный хозяин: выше всяких
сельскохозяйственных орудий он ставит работника-му-
жика, любит этот народ, и Толстой, видно по всему, с
ним согласен. Но временами Ростов не гнушается и
рукоприкладством, за которое так горько укоряет его
жена. В нравственном отношении он понимает духовное
превосходство жены и боится ее смерти (близкой, если
учесть биографические прототипы). Ростов и теперь не
намерен «рассуждать» и готов, если велит Аракчеев,
пойти с эскадроном рубить тех, кто выступит против
существующего строя.
Восстанавливая справедливость относительно Ни-
колая Ростова, нужно помнить, что симпатии Толстого
никогда не были в этом пункте на его стороне. Всю
жизнь создатель «Войны и мира» был за декабристов,
правда своим остро проницательным взглядом уже в
60-е годы разглядев, что собственно с народом они были
связаны слабо, хотя и действовали во имя народных
прав.
’Гинзбург Л. О романе Толстого «Война и мир»//3вез-
да.— 1944. —№ 1. —С. 133.
2 Бочаров С. Роман Л. Толстого «Война и мир». — М.;
Худож. лит., 1978. — С. 81—82.
133
Читатель расстается с Николаем Ростовым, прово-
жаемым женой: «Графине Марье хотелось сказать ему,
что не о едином хлебе сыт будет человек, что он'слишком
много приписывает важности этим делам; но она знала,
что этого говорить не нужно и бесполезно».
Пройдет всего несколько лет, и в романе «Анна Ка-
ренина» владеть землею и трудиться на ней будет со-
всем другой герой — Константин Левин, гораздо более
близкий Пьеру, чем Николаю.
Брата Николая, Петю, нельзя, пожалуй, отнести к
основным образам. Но приходится остановиться и на
нем, поскольку недавно предложена довольно спорная
интерпретация.
Всегда есть опасность чрезмерной логизации, упро-
щения художественного образа, если видеть в нем лишь
иллюстрацию авторской философской идеи. Этой опас-
ности не избегла Е. Н. Купреянова. Справедливо оспа-
ривая многие умозрительные и даже «кощунственные»
построения и сопоставления В. Камянова (например,
Пети Ростова с Наполеоном), Купреянова подчиняет
этот живой, сложный образ одной мысли: будто бы
здесь осуждено ребяческое своеволие Пети, поскольку
Толстой вообще был против волюнтаризма. «Да, — пи-
шет Купреянова, — смерть Пети и предваряющий ее
сон —это самое „поэтическое” и вместе трагическое
выражение иллюзий волюнтаристского сознания и дей-
ствия, разоблачаемых Толстым в „рассуждениях”1. В
результате Купреянова говорит о «так называемом» ге-
роизме Пети Ростова и само слово героизм заключает
в кавычки. Думается, что это не менее кощунственно,
чем рассуждения В. Камянова о Николае Ростове.
Толстой в одном из писем периода «Анны Карени-
ной» заметил, что во всем, что он писал, им руководила
потребность сцепления мыслей;, но каждая мысль, взя-
тая отдельно от сцепления, страшно понижается в своем
значении, практически не существует.
Да, в философии истории Толстой отвергал волюн-
таризм. И осудил, развенчал его на примере Наполеона.
Но юный Петя Ростов, одержимый любовью к отечест-
ву, к воинскому подвигу, — какой же тут волюнтаризм?
И разве может мальчик думать прежде всего об опас-
ности, когда он рвется совершить что-нибудь героиче-
ское и едва ли даже слышит в азарте боя предостерега-
1 Русская литература. — 1985. — № 1.— С. 171.
134
ющий приказ Долохова: «В объезд! Пехоту подождать!»
Петя погибает, как погибли многие в 1812 году — и слу-
шавшиеся, и не слушавшиеся приказаний начальства.
Его смерть делает художественно правдивой историче-
скую картину. Она играет важную для других «сцепле-
ний» роль: гибель Пети почти сражает старую графиню
Ростову, но возрождает к жизни Наташу, призванную
ухаживать за матерью.
И уж тем более не имеет никакого отношения к
волюнтаризму волшебная музыка, «огромный хор инст-
рументов», которыми управляет Петя во сне в свою
последнюю ночь: «Сколько хочу и как хочу». Во сне
он руководит хором инструментов, приказывает им, и
они слушаются — музыкально одаренный мальчик тво-
рит музыку, и эту свободу творчества невозможно
истолковать как волюнтаризм. Человек, пока он жив,
должен хотеть, стремиться к проявлению своей лич-
ности— один из главных тезисов «Войны и мира».
Важно лишь, чтобы это хотение не было эгоистичным,
себялюбивым, подавляющим других людей, равнодуш-
ным к их страданиям.
Над Петей рыдает даже закаленный в боях воин
Василий Денисов. Человек, погибающий в войне за не-
зависимость своей Родины, не может быть виноват. Он
обязательно прав. Родина — безупречный ориентир.
Думается даже, что родная земля — один из самых
основных, может быть главный образ «Войны и мира».
Характерно, что во всем первом томе, пока война
идет за пределами России, почти нет описаний природы.
Лишь в самом конце появляется надмирный, философ-
ский пейзаж — «далекое, высокое и вечное небо», уви-
денное раненным в Аустерлицком сражении князем
Андреем:
«Над ним не было ничего уже, кроме неба — высоко-
го неба, — не ясного, но все-таки неизмеримо высокого,
с тихо ползущими по нем серыми облаками... Как же
я не видел прежде этого высокого неба? И как я счаст-
лив, что узнал его наконец. Да! все пустое, все обман,
кроме этого бесконечного неба».
Но во втором томе, когда действие сосредоточивает-
ся в России, просторные, прекрасные пейзажи, описа-
ния московских улиц, домов следуют один за другим.
Это родина, в которую скоро вторгнется неприятель и
которую придется защищать. Все в ней слишком дорого
сердцу.
135
На первых же страницах — родной дом на Поварской
(ныне улица Воровского), куда приезжает Николай
Ростов из армии:
«Вот он, угол-перекресток, где Захар-извозчик стоит;
вот он и Захар, и все та же лошадь. Вот и лавочка, где
пряники покупали... Наконец сани взяли вправо к
подъезду; над головой своей Ростов увидал знакомый
карниз с отбитой штукатуркой, крыльцо, тротуарный
столб... Все та же дверная ручка замка, за нечистоту
которой сердилась графиня, так же слабо отворялась».
Это, может быть, и проза, но родная проза, в которой
нельзя позволить хозяйничать чужому человеку: ему
ведь ничего не скажут карниз с отбитой штукатуркой
и дверная ручка замка.
А потом, в деревне, начинается подлинная поэзия.
Вообще второй том «Войны и мира» — самый лиричный,
поэтичный.
Родная природа вторит как эхо самым задушевным
мыслям — как в Богучарове, во время разговора Андрея
и Пьера на пароме: «Князь Андрей стоял, облокотив-
шись на перила парома, и, слушая Пьера, не спуская
глаз смотрел на красный отблеск солнца по синеющему
разливу... Было совершенно тихо. Паром давно пристал,
и только волны течения с слабым звуком ударялись о
дно парома. Князю Андрею казалось, что это полосканье
волн к словам Пьера приговаривало: „Правда, верь
этому!”».
Дальше, очень скоро, будет знаменитый дуб, сначала
мрачный, а потом могуче зеленый, лунная ночь в Отрад-
ном и взволнованная красотою мира Наташа: «Ах, ка-
кая прелесть!.. Ведь этакой прелестной ночи никогда,
никогда не бывало». И эта красота преображает, обнов-
ляет: «„Нет, жизнь не кончена в 31 год”, — вдруг, окон-
чательно, беспеременно решил чкнязь Андрей».
Образ родной земли, России буквально переполняет
всю четвертую часть второго тома, где изображена де-
ревенская жизнь Ростовых в 1810 году: охота, ряженые,
поездка на тройках к соседям, гаданье Сони у амбара
й Наташи у зеркала... Это прекрасные, божественные
страницы. Их нельзя цитировать, нужно читать, упи-
ваясь каждой деталью. И опять красота, какая-то вол-
шебность окружающего меняет душевный настрой: Ни-
колай с радостью говорит Наташе, что «решился насчет
Сони» (т. е. решил жениться на ней), и Наташа радует-
ся, потому что так поступить — благородно: «Я так ра-
136
да, так рада! Я уже сердилась на тебя. Я тебе не гово-
рила, но ты дурно с ней поступал».
Герои Толстого живы связью с родной землей, род-
ным домом, поэтому такой болью отзывается в князе
Андрее картина разоренных войной Лысых Гор:
«Проезжая мимо пруда, на котором всегда десятки
баб, переговариваясь, били вальками и полоскали свое
белье, князь Андрей заметил, что на пруде никого не
было, и оторванный плотик, до половины залитый водой,
боком плавал по середине пруда. Князь Андрей подъ-
ехал к сторожке. У каменных ворот въезда никого не
было, и дверь была отперта1. Дорожки сада уже зарос-
ли, и телята и лошади ходили по английскому парку.
Князь Андрей подъехал к оранжерее: стекла были раз-
биты, и деревья в кадках некоторые повалены, некото-
рые засохли. Он окликнул Тараса-садовника. Никто не
откликнулся. Обогнув оранжерею на выставку, он уви-
дал, что тесовый резной забор весь изломан и фрукты
сливы обдерганы с ветками. Старый мужик (князь
Андрей видел его у ворот в детстве) сидел и плел ла-
поть на зеленой скамеечке».
Через несколько глав начинается Бородинское сра-
жение. И опять Толстой подробно, с любовью дает пей-
зажи. Для Наполеона это лишь местность, на которой
располагаются войска; для русских — того времени и
сейчас — это родная земля. Мы и теперь ездим в это
священное для каждого русского место, сверяя его с
романом Толстого, как с наиболее достоверной па-
мятью.
Панорама сражения живет, изменяется, фиксируется
от часа к часу — на протяжении всего дня. Начинается
детальное описание даже раньше, с кануна сражения,
когда Пьер выехал из Можайска в Бородино: «Было
11 часов утра. Солнце стояло несколько влево и сзади
Пьера и ярко освещало, сквозь чистый, редкий воздух,
1 Напомним читателю, что хотя (по географии романа) Лысые
Горы находятся близ Смоленска, прообразом для них послужила
Ясная Поляна, родовое имение князя Волконского, деда Тол-
стого по матери. И пруд, и каменные башенки въезда — все это
есть до сих пор в Ясной Поляне, и, бывая там, невольно вспоми-
наешь страницы романа и понимаешь, почему они с такой любовью
написаны.
О богатстве и разнообразии пейзажей у Толстого см. в кн.:
Ковалев В. А. Поэтика Льва Толстого: Истоки. Традиции. —.
Ml: Изд-во МГУ, 1983.
137
огромную амфитеатром по поднимающейся местности
открывшуюся перед ним панораму».
Вечером того же дня князь Андрей лежит в разло-
манном сарае деревни Князьково: «В отверстие сломан-
ной стены он смотрел на шедшую вдоль по забору по-
лосу тридцатилетних берез с обрубленными нижними
сучьями, на пашню с разбитыми на ней копнами овса, и
на кустарник, по которому виднелись дымы костров —
солдатских кухонь».
И опять — родная природа говорит с человеком внят-
ным ему языком: «Он поглядел на полосу берез с их
неподвижной желтизной, зеленью и белой корой, блес-
тящих на солнце. „Умереть, чтобы меня убили завтра,
чтобы меня не было... чтобы все это было, а меня не
было”. Он живо представил себе отсутствие себя в этой
жизни. И эти березы с их светом и тенью, и эти курча-
вые облака, и этот дым костров — все вокруг преобра-
зилось для него и показалось чем-то страшным и угро-
жающим. Мороз пробежал по его спице. Быстро встав,
он вышел из сарая и стал ходить».
Подлинный апофеоз образа родной земли — описа-
ние Москвы перед вступлением в нее французов: «Блеск
утра был волшебный. Москва с Поклонной горы рассти-
лалась просторно с своею рекой, своими садами и церк-
вами и, казалось, жила своей жизнью, трепеща, как
звездами, своими куполами в лучах солнца».
Наполеон самодовольно проговаривает «историче-
ские» фразы, которые услужливо фиксируются окружа-
ющими, чтобы потом войти в мемуары, а Москва молчит
и не преподносит победителю ключей.
«Москва между тем была пуста», — начинает Тол-
стой следующую, двадцатую главу третьей части треть-
его тома, и затем на нескольких страницах развертывает
сравнение ее с обезматочившим ульем.
«Война и мир» навсегда останется великой эпопеей
русского народа, созданной «глубоко национальным»,
по справедливому слову М. Горького, писателем.
ОСОБЕННОСТИ ЖАНРА
Прежде чем ответить на вопрос о жанре «Войны и
мира», попытаемся вспомнить существующие опреде-
ления.
С самого начала установилась традиция отрицатель-
ных определений — чем «Война и мир» не является. Тон
138
задал сам Трлстой. О том, что «Война и мир» — «не ро-
ман, не повесть», сказано не только в многочисленных
набросках предисловий, сохранившихся в архиве писа-
теля, но и в статье «Несколько слов по поводу книги
„Война и мир”», напечатанной в 1868 году:
«Что такое „Война и мир”? Это не роман, еще менее
поэма1, еще менее историческая хроника2. Война и
мир” есть то, что хотел и мог выразить автор в той
форме, в которой оно выразилось».
Там же, обосновывая свою мысль, Толстой добавил:
«История русской литературы со времени Пушкина
не только представляет много примеров такого отступ-
ления от европейской формы, но не дает даже ни одного
примера противного» (т. 16, с. 7).
Дело, как видим, не в том, что жанр «Войны и ми-
ра» нельзя определить, — просто определение обязано
быть иным, чем канонически устоявшиеся классифика-
ции западноевропейской литературы.
В иных случаях сам Толстой прямо сравнивал «Вой-
ну и мир» с древнегреческим эпосом — «Илиадой» и
«Одиссеей» (дневниковая запись от 30 сентября 1865 г.).
По воспоминанию М. Горького, он говорил: «Без лож-
ной скромности, это — как „Илиада”».
Литературная критика и современники Толстого дол-
го недоумевали и ошибались в своих догадках.
Едва только первые главы романа «1805 год» появи-
лись в «Русском вестнике», анонимный критик либе-
ральной газеты «Голос» (3 апреля 1865, № 93) поставил
вопрос, который затем повторялся на разные лады мно-
жество раз: «Что это такое? К какому разряду литера-
турных произведений отнести его?.. Что же это все?
Вымысел, чистое творчество или действительность?»
Первым попытался ответить на этот вопрос критик
Н. Ахшарумов. В статье, напечатанной в журнале «Все-
мирный труд» (1867, № 6), он писал, что «Война и
мир» — это «не хроника и не исторический роман», но
что ценность произведения от этого нисколько не умень-
шается. «Очерк русского общества шестьдесят лет
назад» — так определил Ахшарумов задачу Толстого.
Более широкое, но все же далекое от истины опре-
1 Толстой, конечно, помнил, что свои «Мертвые души» Гоголь
назвал «поэмой».
2 Типа романов Вальтера Скотта, хроник Проспера Мериме
и т. п.
139
деление дал П. В. Анненков, сказав, что роман является
«историей культуры по отношению к одной части наше-
го общества, политической и социальной нашей исто-
рией в начале текущего столетия вообще». Анненков
исходил из того, что «Война и мир» — просто роман, и
в отступлениях от романной формы, в «чрезмерном»
интересе к истории увидел художественный изъян. По
его мнению, нельзя было, чтобы исторические лица
«выказывали себя во весь свой рост, во всю свою шири-
ну, во всей своей сущности»1. Анненков не смог понять,
что Толстой создавал не исторический роман традици-
онного типа, а невиданную до того эпопею, где сама
история, в бурном потоке войны и спокойном течении
мира, прокладывает русло для «величественного, глубо-
кого и всестороннего содержания» (т. 13, с. 53).
Еще более узко жанровую структуру великой книги
понял Н. Н. Страхов, явно споривший с Анненковым:
«Это не роман вообще, не исторический роман, даже не
историческая хроника, — это хроника семейная... это
быль, и быль семейная»2.
Лишь И. С. Тургенев в предисловии к переводу
«Двух гусаров», напечатанному в 1875 году во француз-
ской газете «Le Temps», нашел нужные слова для харак-
теристики оригинального и многостороннего произведе-
ния Толстого, «соединяющего в себе эпопею, историче-
ский роман и очерк нравов»3.
Тогда же И. А. Гончаров в переписке с датским пе-
реводчиком П. Ганзеном назвал «Войну и мир» «необык-
новенной поэмой-романом» и «монументальной историей
славной русской эпохи».
В заключительной статье о «Войне и мире» эпиче-
ский характер созданного Толстым «наилучшего рус-
ского исторического романа» подчеркнул Н. С. Лесков:
«Кроме личных характеров, художественное изуче-
ние автора, видимо для всех, с замечательною энергиею
было направлено на характер всего народа, вся нравст-
венная сила которого сосредоточилась в войске, боров-
шемся с великим Наполеоном. В этом смысле роман
графа Толстого можно было в некотором отношении
1 Л. Н. Толстой в русской критике. — М:. Гослитиздат, 1952.—
С. 253.
2Страхов Н. Н. Критические статьи об И. С. Тургеневе
и Л. Н. Толстом. — СПб., 1887. — С. 280.
3Тургенев И. С. Поли. собр. соч.: В 28 т. —-М.: Наука»
1968. —Т. 15.— С. 107.
140
считать эпопеею великой и народной войны, имеющей
своих историков, но далеко не имевшей своего певца.
Где слава, там и сила. В славном походе греков на
Трою, воспетом неизвестными певцами, чувствуем роко-
вую силу, дающую всему движение и через дух худож-
ника вносящую неизъяснимое наслаждение в наш дух—
дух потомков, тысячелетиями отделенных от самого
события. Много совершенно подобных ощущений дает
автор „Войны и мира” в эпопее 12-го года, выдвигая
пред нами возвышенно простые характеры и такую
величавость общих образов, за которыми чувствуется
неисследимая глубина силы, способной к невероятным
подвигам. Многими блестящими страницами своего
труда автор обнаружил в себе все необходимые качест-
ва для истинного эпоса»1.
Итак, уже наиболее проницательные современники
почувствовали, что «Война и мир» — книга сложного
жанра, который нельзя определить одним словом. Чер-
ты романа и эпопеи слились здесь воедино, чтобы обра-
зовать синтез.
В наше время историки и теоретики литературы со-
чли возможным принять название «роман-эпопея» как
определение. В 1958 году А. В. Чичерин выпустил книгу
под таким заглавием: «Возникновение романа-эпопеи».
Год спустя вышла монография А. А. Сабурова «„Война
и мир” Л. Н. Толстого. Проблематика и поэтика», где
специальная глава отведена особенностям жанра «Вой-
ны и мира». Сабуров не склонен был принимать самый
термин «роман-эпопея», но обстоятельно охарактеризо-
вал обе эти стороны: романную и эпическую. При этом
справедливо указал на близость эпичности Толстого к
древнерусскому воинскому эпосу: «Сближение „Войны
и мира” с эпопеей оправдывается и сопоставлением с
древнерусской литературой, особенно с произведениями
жанра воинской повести, и в частности со „Словом о
полку Игореве”»2.
Впоследствии, как мы видели, эта верная мысль бы-
ла уточнена Д. С. Лихачевым, также считающим, что
эпическое начало чрезвычайно сильно в книге Толстого.
Но Лихачев вывел из числа древнерусских источников
1 Цит. по кн.: Гусев Н. Н. Л. Н. Толстой: Материалы к
биографии с 1855 по 1869 год. — М.: Изд-во АН СССР, 1957.—
С. 851.
2 Сабуров А. А. «Война и мир» Л. Н. Толстого: Пробле-
матика и поэтика. — М.: Изд-во МГУ, 1959. — С. 349.
141
«Слово о полку Игореве»: «А „Слово о полку Игореве”
Толстой не любил... Ему чужда была не только идея
наступления, углубления в чужую землю, но и весь дух
этого сугубо этикетного произведения... у Толстого-был
свой подход к историческим событиям и свой творче-
ский метод, не совпадающий с методом автора „Слова
о полку Игореве”, со всем духом этого рыцарственного
произведения»1.
Конечно, говоря о древней традиции, нужно помнить,
что уровень художественного сознания XIX века суще-
ственно отличается и от гомеровских времен, и от вре-
мен создания русских воинских повестей (XIII—XVII
века). Нужно согласиться с А. А. Жук, писавшей: «И
все же прав А. В. Чичерин, считая, что „Войну и мир”
трудно прямо возвести к эпопее, минуя новый европей-
ский (и в особенности русский) роман, что книга Тол-
стого непосредственно вырастает из романа XIX века,
во многом перестраивая его по законам эпоса, но и
сохраняя романные завоевания»2.
Однако в некоторых работах самый термин роман-
эпопея подвергается сомнению. По мнению Е. Н. Купре-
яновой, «определение „роман-эпопея” неприменимо к
„Войне и миру” (как и ко всякому другому отдельному
произведению новой литературы), поскольку оно, буду-
чи применено, превращается из научного в чисто оце-
ночное, похвальное, ничего кроме „эпической широты”
охвата отраженных общественно-исторических явлений
не выражающее»3.
Это неверно. И сказано, конечно, в полемическом
задоре.
В книгах А. В. Чичерина, А. А. Сабурова, А. А. Жук
разносторонне определены именно конкретные, вполне
определенные черты, характеризующие «Войну и мир»
и как роман и как эпопею.
У Сабурова, например, к «романным» признакам
отнесены: развитие сюжета, в котором есть завязка,
развитие действия, кульминация и развязка — для всего
повествования и для каждой сюжетной линии в отдель-
1 Лихачев Д. С. Литература — реальность — литература.—
Л., Сов. писатель, 1981. — С. 135.
2 Жук А. А. Русская проза второй половины XIX века.—
М.: Просвещение, 1981. —С. 141.
8 Купреянова Е. Н. О проблематике и жанровой приро-
де романа Л. Толстого «Война и мир»//Русская литература. —
1985. — № 1. —С. 161.
142
ности; взаимодействие сюжета (и среды) с характером
героя, развитие этого характера. А к признакам эпопеи—
особая тема (эпоха больших исторических событий,
героика всенародного подвига); идейное содержание —
«моральное единение повествователя с народом в его
героической деятельности, патриотизм... прославление
жизни, оптимизм, торжество света над тьмой, жизни
над смертью»; сложность композиции; стремление авто-
ра к «национально-историческому обобщению»1.
В дополнение к этому хотелось бы подчеркнуть не
только связь, но и постоянное взаимопроникновение
романа в эпопею и эпопеи в роман. Для Толстого это
сопряжение было чрезвычайно важно.
Толстой говорил, что литературные приемы романа
казались ему «несообразными» с историческим содер-
жанием «Войны и мира». Не личные судьбы отдельных
персонажей образуют основу для художественных сцеп-
лений эпизодов и частей — «большая история» соседст-
вует в романе с «малой историей» и, в сущности, опре-
деляет движение «частной» жизни.
Собираясь печатать первые части, Толстой писал в
наброске предисловия:
«Предлагаемое теперь сочинение ближе всего под-
ходит к роману или повести, но оно не роман, потому
что я никак не могу и не умею положить вымышленным
мною лицам известные границы — как то: женитьба или
смерть, после которых интерес повествования бы унич-
тожился. Мне невольно представлялось, что смерть
одного лица только возбуждала интерес к другим ли-
цам, и брак представлялся большей частью завязкой,
а не развязкой интереса. Повестью же я не могу назвать
моего сочинения потому, что я не умею и не могу за-
ставлять действовать мои лица только с целью доказа-
тельства или уяснения какой-нибудь одной мысли или
ряда мыслей» (т. 13, с. 55).
У жизни нет конца, ее поток беспределен, и совре-
менники Толстого были недалеки от истины, когда го-
ворили (к сожалению, с упреком), что число томов
«Войны и мира» можно было бы увеличить или сокра-
тить без ущерба для интриги.
В обрисовке характеров и в композиции эпопеи про-
явилось великое знание Толстым законов всеобщей свя-
1 Сабуров А. А. «Война и мир» Л. Н. Толстого: Пробле-
матика и поэтика. — М.: Изд-во МГУ, 1959. — С. 347, 349.
143
зи явлений — то именно качество, которое обусловило
смелое новаторство его реализма. Идейный и художе-
ственный смысл каждой сцены и каждого характера
становится вполне ясен лишь в их сцеплениях с много-
объемлющим содержанием эпопеи.
Казалось бы, сцена охоты, например, не имеет ника-
кого отношения к основной теме «Войны и мира». Одна-
ко именно здесь раскрыта психология человека на вой-
не, когда он преследует врага (в эпизоде атаки эскадро-
на Николая Ростова Толстой не станет рассказывать о
переживаниях Ростова, заметив как бы мимоходом:
было то же, что на охоте), и одновременно «психология»
раненого зверя, с которым затем прямо сопоставляется
поведение наполеоновского войска после Бородина.
В романе-эпопее свободно и естественно сочетаются
детально нарисованные картины русской жизни и ба-
тальные сцены, авторское художественное повествова-
ние и философские рассуждения.
Некоторые современники и последующие критики
сравнивали «Войну и мир» с «Капитанской дочкой».
Для этого есть известные основания. Толстой шел вслед
за Пушкиным, когда, в сущности, отрицал вальтерскот-
товскую манеру исторического повествования, которой
подражали русские романисты 20—30-х годов XIX века
(М. Н. Загоскин, Н. А. Полевой, А. Ф. Вельтман,
И. И. Лажечников). Как и Пушкин, он знал, что правда
истории не может быть принесена в жертву романиче-
ской интриге. Связь истории с вымыслом основана в
«Войне и мире», как и в «Капитанской дочке», не на
произвольных догадках и сцеплениях, а на внутреннем,
историческом соответствии.
Но Толстой продемонстрировал иное художественное
освоение исторического материала. Ход самой истории
определяет сюжетное движение «Войны и мира». К рас-
крытию исторических событий и лиц Толстой подошел
как к выявлению объективного движения истории, во-
влекающего в свой поток массу субъективных воль.
«Война и мир» — одна из немногих в мировой лите-
ратуре XIX века книг, к которой по праву прилагается
наименование романа-эпопеи. События большого исто-
рического масштаба, жизнь общая (а не частная) со-
ставляют основу ее содержания; в ней раскрыт истори-
ческий процесс, достигнут необычайно широкий охват
русской жизни во всех ее слоях и вследствие этого так
велико число действующих лиц, в частности персонажей
144
из народной среды; в ней показан русский националь-
ный быт. И главное, история народа и путь лучших
представителей дворянского класса к народу являются
идейно-художественным стержнем произведения.
Многих первых читателей «Войны и мира» смущала
сложность синтаксического строя. В сравнении со сжа-
той пушкинской прозой или изяществом прозы Тургене-
ва язык Толстого казался громоздким. Советские иссле-
дователи (В. В. Виноградов, А. В. Чичерин) показали,
что осложненный синтаксический строй прозы Толстого
является нужным ему инструментом социального и пси-
хологического анализа, что это существенная составная
часть стиля именно романа-эпопеи.
«Война и мир» не продолжает преемственно линию
русского или западноевропейского исторического рома-
на, но преображает традицию. Жанр романа-эпопеи был
создан Толстым впервые и уже после него развивался,
видоизменяясь, в творениях писателей XIX века, в рус-
ском историческом романе советской поры (А. Толстой,
М. Шолохов).
В литературе о Толстом предпринималась попытка
связать «Войну и мир» с мемуарной литературой. Эта
попытка бесплодна. Сам Толстой противополагал себя
«писателю мемуаров». Если известное сопоставление
здесь возможно, то лишь с таким созданием мемуарно-
эпического жанра, как «Былое и думы» Герцена.
Далеко не случаен тот факт, что эпическое произве-
дение нового времени появилось именно в России. В
60-е годы, в самом начале исторического перелома, в
ней еще не была полностью разрушена та патриархаль-
ная общность мира, которую прославил Толстой. С дру-
гой стороны, эпоха пробуждения народных масс к исто-
рической деятельности в период подготовки революции
могла и должна была породить эпос Толстого, чье твор-
чество явилось, по словам Ленина, «зеркалом русской
революции».
Е. Н. Купреянова предпочитает роману-эпопее дру-
гой термин: философско-исторический роман. Но такое
определение, если его принять, бесконечно уменьшит
действительные масштабы великой книги, созданной
Толстым. Философия, история — необходимые и важные
ее элементы, но лишь элементы. Кроме философии и
истории, есть много-много всего другого: жизненные
основы бытия — естественные, социальные и нравствен-
ные; национальный характер в его исконных и неистре-
10 Заказ 2265
145
бимых человеческих свойствах; несравненные картины
жизни людей и природы в условиях мира и в условиях
войны. Как сказано в книге С. Г. Бочарова, «ведь это
всё в человеческой жизни, ее и вправду универсальный
охват и вместе с тем ее самое глубокое противоречие»1.
Что касается философии, историко-философских от-
ступлений, они, конечно, необходимый элемент «Войны
и мира», но не настолько важный, чтобы определять
своеобразие жанра, — как, например, в действительно
философских романах и повестях Вольтера или В. Одо-
евского, А. Герцена.
В книге Толстого философия, сколь она ни важна,
занимает подчиненное положение. Как, впрочем (это
парадоксально, но факт), и сама история. Роман писал-
ся не для воссоздания истории, он не был и не стал
исторической хроникой, — создавалась книга о жизни
всего народа, нации, создавалась художественная, а не
исторически достоверная, не исчерпывающая правда.
Многое из собственно истории тех лет не вошло в книгу.
Универсальность взамен исторического правдоподобия,
иллюстративности — таков художественный закон эпо-
пеи, вернее романа-эпопеи, поскольку произведение
создавалось в XIX веке. Как мы убедились уже в XX
столетии, Толстой явился в своей книге не столько лето-
писцем, сколько предсказателем. Представляется верной
и точной мысль А. А. Жук: «История — проводник эпич-
ности в его повествовании»* 2.
Однако историко-философские отступления, автор-
ские размышления о прошлом, настоящем и будущем —
необходимая составная часть жанровой структуры «Вой-
ны и мира». И когда в издании 1873 года Толстой
попытался изменить,ч облегчить структуру, освободив
книгу от рассуждений (многое было снято совсем, остав-
шееся перенесено в конец, в приложение), он сам нанес
своему творению серьезный ущерб. Почти все прижиз-
ненные- издания романа и все современные не приняли
эту переделку, хотя она была осуществлена автором в
его последнем «авторизованном издании».
Впрочем, около 20 лет тому назад между учеными
разгорелся жаркий спор: выдающийся текстолог и зна-
ток Толстого Н. К. Гудзий настаивал на авторитетности
Бочаров С. Роман Л. Толстого «Война и мир». — М.;
Худож. лит.. 1978. — С. 98.
2 Ж у к А. А. Русская проза второй половины XIX века,
М.: Просвещение, 1981. — С. 139.
146
издания 1873 года; не менее выдающиеся толстоведы
и текстологи Н. Н. Гусев, Э. Е. Зайденшнур, В. А. Жда-
нов— возражали. Поскольку тогда спор не окончился
«победой» ни одной из сторон (решающие аргументы
просто не были приведены), мы хотим остановиться на
этой проблеме. К тому же она имеет прямое отношение
к жанровым особенностям «Войны и мира».
В эпопее авторские отступления естественны и не-
обходимы; в романе они совсем не обязательны.
Во всех статьях — и сторонников, и противников из-
дания 1873 года — чрезвычайно много говорилось о том,
что Толстой изменял свой роман, следуя постороннему
давлению. Н. К. Гудзий настаивал на том, что француз-
ский язык и философско-исторические рассуждения бы-
ли изъяты из «Войны и мира» вследствие упреков и
претензий разных критиков, а также под воздействием
доброжелательной, но отчасти и критической статьи
военного журналиста Н. А. Лачинова («Русский инва-
лид», 1868, № 96). Н. К. Гудзий полагал, что, послу-
шавшись критиков, Толстой улучшил в 1873 году свой
роман.
Н. Н. Гусев, В. А. Жданов и Э. Е. Зайденшнур оспо-
рили преимущественное влияние этих критиков и под-
черкивали дружественное давление Н. Н. Страхова,
имевшее, однако, вредные последствия. Текст 1873 года
был, по мнению Жданова и Зайденшнур, «навязан Тол-
стому вернее всего тем же Н. Н. Страховым».
Но критиков, о которых писал Н. К. Гудзий и кото-
рые осуждали роман потому, что слишком плохо и мало
его поняли, Толстой блестяще опроверг в статье «Не-
сколько слов по поводу книги ,,Война и мир”», напеча-
танной в марте 1868 года в журнале «Русский архив».
Он вполне доказал в этой статье необходимость для
«Войны и мира» и французского языка, и философско-
исторических рассуждений. К 1873 году, когда правился
роман, нападки на «Войну и мир» потеряли всякую
актуальность; новых критических выступлений не было.
Что касается Н. Н. Страхова, то к работе над новым
изданием «Войны и мира» он был привлечен после того,
как основная переделка была выполнена самим Толстым.
Нельзя допустить и того, что кардинальную перестройку
книги Толстой предпринял под воздействием мягких кри-
тических замечаний Страхова в его статьях о «Войне
и мире», печатавшихся в 1869—1870 годах в журнале
«Заря». Хотя Толстой читал и высоко ценил эти статьи,
10*
147
столь решительного влияния они не могли на него ока-
зать.
Несомненно, что в 1873 году Толстой правил текст
«Войны и мира», действуя самостоятельно и независи-
мо, порою сомневаясь в своей правоте, но руководст-
вуясь внутренними побуждениями. В это время и жанр,
и стиль «Войны и мира» его не удовлетворяли.
Стремительное движение вперед у Толстого всегда
сопровождалось острым недовольством прошлым, уже
сделанным. Такое недовольство было признаком назре-
вавшего или свершившегося перелома. Именно в нача-
ле 70-х годов — когда (после «Войны и мира») созда-
валась «Азбука», писались простые и строгие по стилю
рассказы для детей — происходили глубокие и весьма
радикальные изменения в художественном стиле, поэти-
ке Толстого. В марте 1872 года, посылая Страхову для
журнала «Заря» рассказ «Кавказский пленник», он пи-
сал: «Это образец тех приемов и языка, которым я пишу
и буду писать для больших» (т. 61, с. 278). В его эсте-
тических взглядах именно на рубеже 70-х годов, перед
«Анной Карениной», произошел серьезный перелом.
Простота и ясность художественного рисунка казались
ему теперь главнейшим достоинством стиля. С восхище-
нием отзывался он именно в эти годы о «нагой просто-
те» прозы Пушкина, о наивной силе и прелести древне-
греческого искусства, русской народной поэзии. Для
«Азбуки» из «Войны и мира» подошел лишь один фраг-
мент— безыскусный рассказ Платона Каратаева о не-
винно осужденном купце («Бог правду видит, да не
скоро скажет»).
В нашем литературоведении еще никто не задавался
целью сравнить стилевую систему «Войны и мира» и
«Анны Карениной». Громадное различие объясняется, в
частности, тем, что между двумя великими романами
легла «Азбука», работа над которой сопровождалась
напряженными поисками новых эстетических норм. В
романе «Анна Каренина» нет ни французского языка,
ни авторских рассуждений, которые так не нравились
в эту пору Толстому в «Войне и мире».
«Анна Каренина» и замышлялась и создавалась в
соответствии с обновленными художественными прин-
ципами: они органически вошли в этот роман, именно
роман — первый в его жизни, как говорил сам Тол-
стой,— и во многом определили его структуру. «Война
и мир» насильственно перекраивалась по новым мер-
148
кам. Эта операция — приспособление эпопеи, созданной
по своим эстетическим законам, к новым художествен-
ным принципам — не могла не. причинить ущерба
«Войне и миру».
Поставив вопрос о пересмотре основного текста
«Войны и мира», Н. К. Гудзий писал в защиту издания
1873 года:
«Если бы эта работа протекала через значительный
промежуток времени после первой его публикации, мы
не вправе были бы считать ее „каноническим” текстом,
так как она могла отражать существенную эволюцию
Толстого в его мировоззрении и в художественных и
эстетических взглядах. Но переработка текста „Войны
и мира” сделана была всего лишь через четыре года
после первой публикации романа (так что говорить о
каких-либо сдвигах в идейных и художественных взгля-
дах Толстого не приходится)»1.
Но в том-то и дело, что приходится говорить о сдви-
гах, при этом очень существенных; приходится учиты-
вать необычайную стремительность творческого разви-
тия Толстого. За те несколько лет, что отделяют завер-
шение «Войны и мира» от ее переделки, произошли
очень серьезные перемены в художественных взглядах
Толстого. Именно эти перемены сказались на переделке
эпопеи.
Цель у Толстого была ясная и определенная: облег-
чить, упростить художественную форму. Он прямо пи-
сал об этом Страхову в июне 1873 года, заканчивая
работу: «Рассуждения военные, исторические и фило-
софские, мне кажется, вынесенные из романа, облегчили
его и не лишены интереса отдельно»'(т. 62, с. 34).
Устранение двуязычных пассажей (французский и
немецкий в основном тексте, русский — в подстрочных
переводах) также облегчало соответствующие страницы
«Войны и мира». Облегчало — но и обедняло. Все, что
сказано на эту тему в статьях Н. Н. Гусева (со ссылка-
ми на исследования В. В. Виноградова, А. А. Сабурова,
А. В. Чичерина), абсолютно справедливо. Верно писал
Н. Н. Гусев и о том, что в 1873 году менялась структура
эпопеи, ее жанр и философское выкидывалось не пото-
му, что оно плохо, а потому, что оно — философское.
Н. Н. Гусев неправильно лишь полагал при этом, что
Гудзий Н. К. Что считать каноническим текстом «Войны
и мира»?//Новый мир.— 1963. — № 4. — С. 245.
149
Толстой делал это не по собственной воле, а под нажи-
мом Страхова.
Художественная структура «Войны и мира» обладает
величайшими достоинствами, но только не простотой и
легкостью. Громоздкость, тяжеловесность периодов,
многоплановая композиция, несколько сюжетных ли-
ний, авторские отступления — все это неотъемлемые и
необходимые черты «Войны и мира». Сама художест-
венная задача — эпического охвата громадных пластов
исторической жизни — требовала именно сложности, а
не легкости и простоты формы.
Недаром Толстой, художник чрезвычайно чуткий,
производя в 1873 году свои перемены, сомневался в
том, что поступает верно, спрашивал советов у Страхо-
ва и постоянно оговаривался, что ему только «кажется»,
что стало лучше. Отправляя Страхову для издания за-
конченную работу, Толстой писал: «Посылаю Вам, не
знаю, исправленный ли, но наверное испачканный и
изодранный экземпляр ,,Войны и мира”» (т. 62, с. 34).
Ясно вместе с тем, что «облегчил», упростил свою
книгу Толстой очень ненамного; если бы действовать
последовательно, нужно было бы писать заново (как и
признавался Толстой в одном из писем) .
Итак, переработка Толстым в 1873 году «Войны и
мира» представляет собою тот редкий в истории нашей
классической литературы и трудный для текстологии
случай, когда под воздействием изменившегося мировоз-
зрения, эстетических взглядов сам автор, исправляя, на-
нес ущерб своему созданию. Основным, наиболее авто-
ритетным источником остается текст предыдущего авто-
ризованного издания.
СОВРЕМЕННАЯ ТОЛСТОМУ КРИТИКА
Произведение огромного масштаба, глубоко ориги-
нальное по содержанию и форме, «Война и мир» не
нашла полной и вполне достойной оценки в критике
60-х годов, несмотря на то что многие газеты и журна-
лы сразу после выхода первых томов и при выходе
каждого из последующих откликнулись на его появле-
ние. Роман имел огромный успех у читателей и всеми
выдающимися писателями — современниками Толсто-
го — был встречен как произведение небывалое в русской
литературе. Всеобщность этой высокой оценки подтвер-
дил в своем отзыве И. А. Гончаров, сказавший, уто с
150
появлением «Войны и мира» Толстой сделался «настоя-
щим львом русской литературы».
Количество критических статей, вызванных появле-
нием романа-эпопеи, исчисляется сотнями. Среди них
находятся такие сохранившие свое значение до нашего
времени работы, как «Старое барство» Д. И. Писарева,
«Исторические и эстетические вопросы в романе
гр. Л. Н. Толстого „Война и мир”» П. В. Анненкова,
«„Война и мир” графа Толстого с военной точки зре-
ния» М. И. Драгомирова, статьи Н. Н. Страхова и
другие. Но в целом литературная критика 60-х годов
оказалась не в состоянии правильно и глубоко истолко-
вать величайшее творение Толстого. Одна из причин
этого странного явления — в необычайном художествен-
ном новаторстве произведения Толстого и своеобразии
идейной позиции его создателя.
В условиях напряженной идейной борьбы второй
половины 60-х годов, подготовки народнического дви-
жения и господства в стране правительственной реак-
ции роман Толстого с его пафосом утверждения, а не
критики, а также тот факт, что роман начал печатать-
ся в реакционном журнале «Русский вестник», — все это
должно было вызвать недовольство у публицистов ра-
дикального направления. Политическим манифестом
эпохи явилась вышедшая в год завершения «Войны и
мира» книга Н. Флеровского «Положение рабочего
класса в России». Передовая литературная критика
требовала от искусства показа социального и нравст-
венного антагонизма между правящими классами и
народом и в целях революционной пропаганды вела
курс на «разъединение» общества. «Война и мир» с ее
апологией «общей жизни», национального единства не
могла не прозвучать в этих общественных условиях
резким диссонансом. С другой стороны, «мысль народ-
ная» романа была перетолкована на свой лад критика-
ми славянофильского, почвеннического лагеря, которые
провозгласили Толстого своим «богатырем», а «Войну
и мир» — библией «народного направления» и тем усу-
губили раздражение против ее автора в демократиче-
ском лагере.
Промежуточное, как всегда, положение заняла ли-
беральная критика.
П. Анненков в статье, опубликованной в 1868 году
в либеральном журнале «Вестник Европы» (№ 2), от-
метил необыкновенное мастерство Толстого в изображе-
151
нии сцен военного быта и психологии человека на войне,
сложность композиции, органически сочетающей истори-
ческое повествование с рассказом о частной жизни
героев.
Однако, привыкнув к эстетическим канонам тради-
ционного исторического романа, Анненков усмотрел в
«Войне и мире» недостаток романического действия и
поучал Толстого тому, что «во всяком романе великие
исторические факты должны стоять на втором плане».
Назвав далее «великими разночинцами» Сперанского и
Аракчеева, Анненков сетовал, что Толстой не ввел в
свой роман «некоторую примесь» этого «сравнительно
грубого, жесткого и оригинального элемента».
Закончил свою статью Анненков утверждением, что
«Война и мир» «составляет эпоху в истории русской
беллетристики». Здесь он близко сошелся с оценкой
романа Н. Н. Страховым. «„Война и мир” есть произве-
дение гениальное, равное всему лучшему и истинно ве-
ликому, что произвела русская литература», — писал
Страхов в небольшой заметке «Литературная новость»,
сообщая о выходе «давножданного 5-го тома». В кри-
тической статье, написанной после выхода всего рома-
на-эпопеи, Страхов утверждал: «Совершенно ясно, что
с 1868 года, то есть с появления „Войны и мира”, состав
того, что собственно называется русской литературою,
то есть состав наших художественных писателей, полу-
чил иной вид и иной смысл. Гр. Л. Н. Толстой занял
первое место в этом составе, место неизмеримо высокое,
поставившее его далеко выше уровня остальной лите-
ратуры... Западные литературы в настоящее время не
представляют ничего равного и даже ничего близко
подходящего к тому, чем мы теперь обладаем».
Несомненная заслуга Страхова в том, что он первый
«придал „Войне и миру” то высокое значение, которое
роман этот получил уже много позднее и на котором он
остановился навсегда». Так говорил сам Толстой, ко-
торого «радовали» статьи Страхова1.
Редактор журнала «Заря», где печатались статьи
Страхова, В. В. Кашпирев отказался даже поместить в
журнале разбор гончаровского романа «Обрыв», подго-
товленный П. В. Анненковым; там «Обрыв» сравнивал-
1 Цит. по кн.: Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой: Ма-
териалы к биографии с 1855 по 1869 год. — М.: Изд-во АН СССР,
1957. —С. 857,
152
ся с «Ройной и миром», редакция же была убеждена,
что «Война и мир» — «одно из величайших созданий
русского гения, сравнивать которое можно только с
созданиями Пушкина».
Высоко оценивая «Войну и мир», Страхов, однако,
истолковал роман-эпопею в нужном ему духе и был
далек от истинного понимания его идейной и художе-
ственной стороны. Не замечая эпического начала в
«Войне и мире», он назвал ее «семейной хроникой», тем
самым резко снизив значение гениального произведения.
Опираясь на эстетические оценки А. Григорьева, Стра-
хов усмотрел в содержании романа-эпопеи воплощение
излюбленной мысли Григорьева о превосходстве «смир-
ного» русского над «хищным» европейским типом. Всю
«массу русского народа» он причислил к представите-
лям «смирного героизма» — в то время как Толстой
воспел в «Войне и мире» деятельный героизм народа,
поднявшего «дубину народной войны», героизм, с осо-
бенной яркостью персонифицированный в образе Тихона
Щербатого.
Опровержением ложной концепции Страхова яви-
лись слова Толстого, сказанные им в 1876 году, когда
он критиковал книгу Страхова «Мир как целое», где
автор повторил свое деление людей на «деятельных» и
«пассивных». «Я слышу тут отголосок неудавшейся мыс-
ли Григорьева о хищных и смирных типах, которой я
никогда не понимал», — писал Толстой Страхову и да-
лее указывал на то, что в жизни именно «недеятельные»,
«пассивные» люди, народ — «пашет, сеет, нанимает, тор-
гует, распределяет деньги, ездит, набирает солдат, ко-
мандует, главное, рожает и воспитывает себе подобных
и лучших» (т. 62, с. 236—237).
Радикальная и народническая критика 60-х годов,
как уже было сказано, с раздражением встретила ро-
ман-эпопею, не найдя в нем изображения революцион-
ной интеллигенции и обличения крепостничества. Изве-
стный в то время критик В. Зайцев в статье «Перлы и
адаманты русской журналистики» («Русское слово»,
1865, № 2) охарактеризовал «1805 год» как роман о
«великосветских лицах». Журнал «Дело» (1868, № 4, 6;
1870, № 1) в статьях Д. Минаева, В. Берви-Флеровско-
го и Н. Шелгунова оценил «Войну и мир» как произ-
ведение, в котором отсутствует «глубоко жизненное
содержание», его действующих лиц — как «грубых и
грязных», как умственно «окаменелых» и «нравственно
153
безобразных», а общий смысл «славянофильского рома-
на» Толстого — как апологию «философии застоя».
Характерно, однако, что критическую сторону рома-
на чутко уловил самый прозорливый представитель де-
мократической критики 60-х годов — М. Е. Салтыков-
Щедрин. Он не выступил в печати с оценкой «Войны и
мира», но в устной беседе заметил: «А вот так называе-
мое „высшее общество” граф лихо прохватил»1.
Д. И. Писарев в оставшейся незаконченной статье
«Старое барство» («Отечественные записки», 1868, № 2)
отмечал «правду» в изображении Толстым представите-
лей высшего общества и дал блестящий разбор типов
Бориса Друбецкого и Николая Ростова; однако и его
не устраивала «идеализация» «старого барства», «не-
вольная и естественная нежность», с какой относится
автор к своим дворянским героям.
С иных позиций критиковала «Войну и мир» реак-
ционная дворянская печать, официальные «патриоты».
А. С. Норов и другие обвинили Толстого в искажении
исторической эпохи 1812 года, в том, что он надругался
над патриотическими чувствами отцов, осмеял высшие
круги дворянства.
Среди критической литературы о «Войне и мире»
выделяются отзывы некоторых военных писателей, су-
мевших верно оценить новаторство Толстого в изобра-
жении войны.
Сотрудник газеты «Русский инвалид» Н. Лачинов
напечатал в 1868 году (№ 96, от 10 апреля) статью, в
которой высоко ставил художественное мастерство
Толстого в военных сценах романа, описание Шенгра-
бенского сражения характеризовал как «верх историче-
ской и художественной правды» и соглашался с трак-
товкой Толстым Бородинского сражения.
Содержательна статья известного военного деятеля
и писателя М. И. Драгомирова, печатавшаяся в 1868—
1870 годах в «Оружейном сборнике». Драгомиров нахо-
дил, что «Война и мир» должна стать настольной кни-
гой каждого военного: военные сцены и сцены войсково-
го быта «неподражаемы и могут составить одно из са-
мых полезнейших прибавлений к любому курсу теории
военного искусства». Особенно высоко оценил Драго-
миров умение Толстого, рассказывая о «выдуманных»,
’Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поля-
не.— 3-е изд. — Тула: Приокское кн. изд-во, 1958. — С. 343.
154
но «живых» людях, передать «внутреннюю сторону боя».
Полемизируя с утверждениями Толстого о стихийности
войны, о незначительности направляющей воли коман-
дира в ходе сражения, Драгомиров справедливо заме-
чал, что сам Толстой представил замечательные карти-
ны (например, объезд Багратионом войск перед нача-
лом Шенграбенского сражения), рисующие способность
истинных полководцев руководить духом войска и тем
самым наилучшим образом управлять людьми во время
боя1.
В целом же «Война и мир» получила наиболее глу-
бокую оценку в отзывах выдающихся русских писате-
лей— современников Толстого. Как великое, необычай-
ное литературное событие восприняли «Войну и мир»
Гончаров, Тургенев, Лесков, Достоевский, Фет.
И. А. Гончаров в письме к П. Б. Ганзену от 17 июля
1878 года, советуя ему заняться переводом на датский
язык романа Толстого, писал: «Это — положительно рус-
ская „Илиада”, обнимающая громадную эпоху, громад-
ное событие и представляющая историческую галерею
великих лиц, списанных с натуры живою кистью вели-
ким мастером!.. Это произведение одно из самых капи-
тальных, если не самое капитальное». В 1879 году, воз-
ражая Ганзену, решившему сначала переводить «Анну
Каренину», Гончаров писал: «„Война и мир” — необык-
новенная поэма-роман — и по содержанию, и по испол-
нению. И вместе с тем это есть также и монументальная
история славной русской эпохи, где — что фигура, то
исторический колосс, литая из бронзы статуя. Даже и
во второстепенных лицах воплощаются характерные чер-
ты русской народной жизни». В 1885 году, выражая
удовлетворение по поводу перевода сочинений Толстого
на датский язык, особенно романа «Война и мир», Гон-
чаров замечал: «Положительно граф Толстой выше
всех у нас»2.
Ф. М. Достоевский назвал «Войну и мир» «велико-
лепным» и «последним» словом «помещичьей литера-
туры» (в письме к Страхову от 18 (30) мая 1871 г.),
основываясь, очевидно, на том, что главными героями
1 Подробную характеристику журнальной полемики вокруг
«Войны и мира» дает Э. Г. Бабаев в книге: Лев Толстой и русская
журналистика 60-х годов XIX века: «Война и мир» в отзывах жур-
нальной критики. — М.: Изд-во МГУ, 1977.
2 Литературный архив. — М.: Изд-во АН СССР, 1961. — Т. 6.—
С. 81, 94, 104.
155
являются представители дворянского класса. В одном
из черновиков романа «Подросток», вновь именуя Тол-
стого «историографом нашего дворянства, или, лучше
сказать, нашего культурного слоя», Достоевский развил
свою мысль: «...реальность картин придает изуми-
тельную прелесть описанию, тут рядом с представите-
лями талантов, чести и долга — сколько открыто него-
дяев, смешных ничтожностей, дураков»1. В 1876 году
Достоевский писал об авторе «Войны и мира»: «Я вывел
неотразимое заключение, что писатель — художествен-
ный,— кроме поэмы, должен знать до мельчайшей точ-
ности (исторической и текущей) изображаемую действи-
тельность. У нас, по-моему, один только блистает этим —
граф Лев Толстой»2.
Ряд замечательно верных суждений о «Войне и ми-
ре» находим в статьях Н. С. Лескова, печатавшихся без
подписи в 1869—1870 годах в газете «Биржевые ведо-
мости»3.
Лесков назвал «Войну и мир» «наилучшим русским
историческим романом», «гордостью современной лите-
ратуры». Высоко оценивая художественную правду и
простоту романа, Лесков особенно подчеркивал заслугу
писателя, «сделавшего более, чем все» для вознесения
«народного духа» на достойную его высоту.
С этой оценкой «Войны и мира» сошлось окончатель-
ное мнение Тургенева, к которому он пришел, отказав-
шись от первоначальных многочисленных критических
суждений о романе, в особенности о его исторической и
военной стороне, а также о манере толстовского психо-
логического анализа.
В заметке 1880 года о «Войне и мире», написанной
в форме письма к редактору газеты «Le XIX-e Siecle»
Эдмону Абу, Тургенев назвал Л. Толстого «самым попу-
лярным из современных русских писателей», а «Войну
1 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. — Л.: На-
ука, 1976. — т. 17. —С. 142—143.
2 Там же. — Т. 29, кн. 2. — С. 77.
3 Впервые указание на принадлежность Н. С. Лескову статьи
«Герои Отечественной войны по графу Л. Н. Толстому» было сде-
льно А. Лесковым (Жизнь Николая Лескова. — М.: Гослитиздат,
1954. — С. 287). На принадлежность Лескову статьи «„Война и
мир”. Сочинение графа Л. Н. Толстого. Том шестой» указал
Н. Н. Гусев. Принадлежность Лескову этой второй статьи оспа-
ривается, на наш взгляд, без достаточных оснований (см.: Лес-
ков Н. С. Собр. соч. — М.: Гослитиздат, 1958. — Т. 10. — С. 504).
Лесков касался «Войны и мира» также и в своих «Русских об-
щественных заметках».
156
и мир» — «одной из самых замечательных книг нашего
времени». «Это обширное произведение овеяно эпиче-
ским духом; в нем частная и общественная жизнь Рос-
сии в первые годы нашего века воссоздана мастерской
рукой. Перед читателем проходит целая эпоха, богатая
великими событиями и крупными людьми... разверты-
вается целый мир со множеством выхваченных прямо
из жизни типов, принадлежащих ко всем слоям обще-
ства. Манера, какой граф Толстой разрабатывает свою
тему, столь же нова, сколь и своеобразна... Это великое
произведение великого писателя — и это подлинная Рос-
сия»1.
Тургеневу принадлежит огромная заслуга в популя-
ризации «Войны и мира» среди европейской читающей
публики.
Первое французское издание «Войны и мира», вышед-
шее в 1879 году, положило начало всемирной известно-
сти Льва Толстого.
’Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: В 28 т.—
М.; Л.: Наука, 1968. —Т. 15. —С. 187—188.
ПОСЛЕ «ВОЙНЫ И МИРА»
«АННА КАРЕНИНА»
Социально-философские, этические, эстетические ис-
кания Толстого в 70-е годы становятся мучительно на-
пряженными: в мировоззрении и творчестве великого
художника подготавливается перелом.
На первых порах Толстой продолжил работу, нача-
тую еще в 60-х годах, — создание школ и книг для на-
рода.
В идейной борьбе 70-х годов проблема просвещения
народа занимала едва ли не центральное место. Увле-
чение педагогикой было всеобщим, вопросы народного
образования, подъема национальной культуры горячо
обсуждались на страницах газет и журналов, в романах
и повестях. Революционеры-демократы и народники,
просвещая народ, готовили его к революции — истори-
чески неизбежной, но в ту пору еще неосуществимой.
Консерваторы, напротив, рассчитывали, сосредоточив
контроль над образованием в руках помещиков и
церкви, противодействовать распространению в народе
революционной «заразы». Наконец, либералы стреми-
лись заменить революцию «малым делом» элементарно-
го образования народа.
По-своему, противоречиво и сложно строил народ-
ную педагогику Лев Толстой. Его статья «О народном
образовании», названная им «педагогической испо-
ведью», появилась в 1874 году в «Отечественных запис-
ках» Н. А. Некрасова. Искренняя убежденность в том,
что «народ выше нас стоит своей исполненной трудов
и лишений жизнью», ядовитая критика «земско-минис-
терского ведомства» и либерального дворянства — все
это было близко направлению «Отечественных записок».
«Ответ на вопрос, чему учить детей в народной школе,
мы можем получить только от народа», — писал Тол-
стой (т. 17, с. 106).
Но горячая защита народа, его права самому опре-
делять свою судьбу и совершать «великое дело своего
158
умственного развития» вылилась в категорический отказ
от идеи воспитания и развития народа по программам
и планам интеллигенции. В середине 70-х годов, когда
«хождение в народ» стало явлением массовым, статья
Толстого оказалась направленной против революционе-
ров-народников.
Помимо борьбы с «петербургской педагогией», бы-
ла другая, еще более важная цель в занятиях Толстого
народными школами. «Я хочу образования для наро-
да,— писал он в 1874 году, — только для того, чтобы
спасти тех тонущих там Пушкиных, Остроградских,
Филаретов, Ломоносовых» (т. 62, с. 130). Безграничная
любовь и уважение «к маленьким мужичкам», как на-
звал Толстой в статье «О народном образовании» кре-
стьянских детей, видны в этих строках. Ради крестьян-
ских «Остроградских и Ломоносовых» Толстой задумал
«Азбуку», над которой с огромным упорством трудился
в 1870—1872 годах и с которой связывал самые «гордые
мечты». «Написав эту Азбуку, мне можно будет спокойно
умереть», — заметил' он в одном из писем того времени
(т. 61, с. 269).
Творческое перепутье, на котором Толстой оказался
после окончания «Войны и мира», привело его к глубо-
чайшему пониманию народности литературы и к новым
литературным замыслам, воплощающим узловые, кри-
зисные проблемы переломной эпохи 70-х годов.
Первым по времени возникновения был замысел ро-
мана из эпохи Петра I. Толстому стало ясно, что «весь
узел русской жизни сидит тут» (т. 61, с. 349). Подобно
тому как на историческом материале Отечественной
войны 1812 года он решал злободневные вопросы обще-
ственной жизни 60-х годов, Толстой стремился теперь —
в рассказе об эпохе конца XVII—начала XVIII века,
когда рушились основы боярской Руси, — объяснить раз-
рушение устоев современной ему жизни.
Потратив немало труда на изучение исторических ма-
териалов, он прекратил работу над романом о Петре I:
психология людей, живших в столь отдаленную эпоху,
была слишком далека от душевного мира современни-
ков Толстого. Вернувшись к этому замыслу в конце 70-х
годов, писатель вновь не осуществил его: в личности
Петра I ему стали отчетливо видны черты царя-деспота,
и вся его фигура стала Толстому «несимпатична». Инте-
рес переключился опять к декабристам (как накануне
«Войны и мира»), к народным крестьянским типам
159
(«Труждающиеся и обремененные»), но и эти романы
не были созданы.
В 1873 году, неожиданно для себя самого, «неволь-
но», «благодаря божественному Пушкину» (перечитав
его прозу), Толстой начал роман о современности. На-
черно книга была закончена с небывалой, стремитель-
ной быстротой: долго сдерживаемый поток новых мыс-
лей и переживаний как будто прорвал плотину и раз-
лился на полотне «свободного романа», как впоследст-
вии Толстой называл «Анну Каренину».
Роман всемирного и вечного значения, «Анна Каре-
нина» была в высшей степени современной книгой, зер-
калом эпохи, когда в России «все переворотилось и
только еще начинало укладываться». Вопреки прежним
историческим замыслам «Анна Каренина» строилась
как злободневный и полемически острый роман о на-
стоящем дне русской истории.
Завершив роман, Толстой заметил, что как в «Войне
и мире» он любил «мысль народную», так в «Анне Ка-
рениной»— «мысль семейную»1. Глубокие причины лич-
ного и общественного свойства обусловили тот факт,
что в романе о переломной эпохе русской истории глав-
ной оказалась «мысль семейная».
В «Исповеди», создававшейся после «Анны Карени-
ной», Толстой рассказал, что отчаяние, которое овладе-
ло им в середине 70-х годов и предшествовало корен-
ному изменению взглядов, было сходно с душевным
состоянием, пережитым на много лет раньше, после
смерти брата Николая, в начале 60-х годов. Но если
тогда, по словам Толстого, неизведанные им радости и
заботы семейной жизни вывели его из этого отчаяния,
то в 70-е годы ему стало ясно, что семейное счастье бы-
ло мнимым или, во всяком случае, временным спасением
от всеобщей жизненной неурядицы, от предчувствия
социальных катастроф.
Создавая новый роман, Толстой уже знал, что се-
мейное счастье не спасает от мучительных размышле-
ний над философскими, социальными и нравственными
вопросами бытия. Счастливая семейная жизнь Левина
(история его объяснения с Кити, венчание, отношение
ко всему дому Щербацких насквозь автобиографичны)
не освобождает его от раздумий о смысле жизни, от
1 См.: Толстая С. А. Дневники: В 2 т. — М.: Худож.
лит., 1978. —Т. 1. —С. 502.
160
тяжкого сознания вины перед народом, от поисков
счастья, равного для всех людей.
В России «все переворотилось» — «все смешалось в
доме Облонских». Смысл переломной эпохи, ее «неис-
числимых бедствий» раскрывался в драматической
истории крушения последней, казалось бы незыблемой
крепости — «дома», семьи. История «потерявшей себя,
но невиноватой» женщины, поставленная в центр рома-
на, внутренне соотносилась со всей атмосферой порефор-
менной русской жизни. Аристократические семьи, у ко-
торых, казалось бы, есть все, что составляет благополу-
чие, счастье, разрушаются в «Анне Карениной» одна за
другой, словно необоримый и злой рок тяготеет над
ними.
Водоворот новых отношений и связей разламывает
основы, традиции семейного дворянского рода, казав-
шиеся крепкими еще так недавно. Больше всего стра-
дают от болезней эпохи люди с чистым сердцем и боль-
шим умом — Анна и Левин. В отличие от других
персонажей романа, они не мирятся с привычной обще-
принятой ложью и мучительно, каждый по-своему,
ищут: Анна — правдивой любви, Левин — правдивой
жизни.
Путь Анны и Левина различен. Искания Анны замк-
нуты в кругу личного счастья, счастья «для себя», а
это, на взгляд Толстого, логически и жизненно пороч-
ный круг. Левин же ищет всеобщей правды и даже, как
ему кажется, находит ее (в конце романа).
Мрачный общий фон «Анны Карениной», исполнен-
ный зловещих предчувствий, разрывается, когда в ро-
ман входит мир крестьянской жизни и труда. И тогда
Левину, соприкасающемуся с этим миром, открывается
небо — то самое небо, которое и в «Войне и мире» сим-
волизировало постижение истинного смысла бытия,
преодоление эгоистических личных стремлений, разоб-
щающих людей. Строй символических образов, свойст-
венных всей художественной системе романа, становится
светлым и жизнеутверждающим. Таинственные измене-
ния облака, напоминающего перламутровую раковину,
сопровождают и как будто поясняют смысл размышле-
ний Левина о «прелестной» крестьянской жизни; «высо-
кое, безоблачное небо» подтверждает ему справедли-
вость слов, сказанных подавальщиком Федором; «зна-
комый треугольник звезд и проходящий в середине его
Млечный Путь» утверждают его в мысли о том, что
11 Заказ 2265
161
его жизнь не только не бессмысленна, как была прежде,
но имеет несомненный смысл добра, который он властен
вложить в нее.
Жизненные судьбы Анны и Левина сопутствуют друг
другу в отрицании зла жизни, но резко расходятся в
поисках добра. На протяжении всего романа Левин
приближается к истокам народного бытия, Анна же
самым роковым образом шаг за шагом от них отходит.
«Естественная и простая» в начале романа, она в пер-
вых главах говорит только по-русски; искренность ее
поступков и мыслей противоречит условностям света
так же явственно, как сама Анна в сцене на балу про-
тивостоит «тюлево-ленто-кружевно-цветной толпе» свет-
ских дам; тонкие, почти музыкальные описания русской
природы в глубоком психологическом подтексте сопут-
ствуют ей, как бы окутывая ее тем воздухом родины,
в котором она только и может жить и дышать. Посте-
пенно она утрачивает естественность и простоту: во вто-
ром томе появляются французские румяна и английская,
французская речь; само заграничное путешествие с
Вронским — попытка бежать от самой себя. Жизнь Анны
как бы надламывается у самых корней и, естественно,
увядает.
Роман пронизан раздумьями Толстого о судьбах
России, о способах преодоления сложных противоречий
эпохи. От своего положительного героя Толстой требует
в 70-е годы не только заинтересованности народной
жизнью, духовного единения с народом (как это было
в период создания «Войны и мира»), но и непосредст-
венного труда вместе с крестьянами на земле.
Левин возмущается праздностью городской жизни,
испытывает ненависть к длинным ногтям и огромным
запонкам сослуживца Облонского Гриневича, так как
эти ногти и запонки служат для него верным признаком
нетрудового образа жизни. С явной иронией рассказы-
вается в романе о бесполезной служебной деятельности
Облонского и саркастически — о «государственной»
службе Каренина, занятого бесплодными проектами
устройства быта инородцев и орошения полей Зарай-
ской губернии. Бюрократический аппарат царской Рос-
сии критикуется с гораздо большей резкостью, чем,
например, деятельность Сперанского в «Войне и мире».
Там Толстой обнаруживал неприложимость либераль-
ных начинаний Сперанского к действительности, чуж-
дость рассудочных построений течению живой жизни—•
162
здесь он показывает губительное, мертвящее воздейст-
вие бюрократических начинаний, бюрократического об-
раза мыслей на все живое.
Рассказ о косьбе Левина вместе с мужиками и «ве-
селом общем труде» крестьян во время уборки сена
воссоздает тот идеал, который Толстой хотел бы видеть
осуществленным в жизни.
В «Анне Карениной» еще нет непримиримого конф-
ликта барина и мужика, хотя герой Толстого уже при-
ходит к несомненному выводу о «фатальной противопо-
ложности» интересов помещиков «самым справедливым
интересам» крестьян. В процессе работы над романом
непосредственно готовился тот перелом в мировоззре-
нии Толстого, который произошел на рубеже 80-х го-
дов.
«Признаки времени» явственно сказались не только
в содержании, но и в художественной форме романа
«Анна Каренина». Принципы толстовской диалектики
души, заявленные в предшествующий период его твор-
чества и блистательно примененные в «Войне и мире»,
остаются главной формой раскрытия человеческого ха-
рактера и в «Анне Карениной». Но акцент в этой диалек-
тике делается теперь не на связи эмоций и размышле-
ний, а на борьбе противоположных мыслей и чувств.
Одни и те же люди, неожиданно для себя, вдруг прояв-
ляют разные, часто противоположные стороны своего
характера и душевного облика.
Героиня романа — прелестная, обаятельная, правди-
вая, умная женщина, человек большого, чистого серд-
ца — оказывается вместе с тем ужасной — своей «бесов-
ской» прелестью, эгоистической страстью и неизбежной
ложью, паутина которой опутывает ее не только извне
(Каренин и светское общество), но и изнутри. «Мне
отмщение, и аз воздам» — этот суровый приговор про-
износит и сама Анна своей жизни с Вронским. Сила
сострадания возрождает живую душу в Каренине —
«министерской машине», черствой, окаменелой и мерт-
венной. Вронский, типичный представитель «золоченой
молодежи петербургской», приученный жить по строго
определенному кодексу правил, оказывается способным
на поступки неожиданные и отчаянные (попытка само-
убийства, пренебрежение карьерой и т. п.).
Все находится в движении. «Люди, как реки» — этот
принцип не отменяет социальную обусловленность и
типичность характеров, но ломает узкие рамки обуслов-
ленности и тем самым наивернейшим образом раскры-
вает диалектику личной и общественной жизни в эпоху,
когда «все переворотилось».
Для внутренней жизни героев «Анны Карениной» —
и это отличительная их черта — характерен напряжен-
ный драматизм. Контрасты душевных проявлений,
соединение в душевном мире одного человека крайнос-
тей добра и зла создают этот драматизм. В жанре
романа (Толстой настоятельно подчеркивал, что «Анна
Каренина» — первый в его творчестве роман) была со-
здана глубоко оригинальная художественная форма, со-
четающая эпос и трагедию.
ПЕРЕЛОМ В МИРОВОЗЗРЕНИИ. РОМАН «ВОСКРЕСЕНИЕ»
На рубеже 80-х годов Толстой пережил острый ду-
ховный кризис, завершившийся переломом в мировоз-
зрении. Смысл и причины этого перелома точно оха-
рактеризованы В. И. Лениным *в статье «Л. Н. Толстой
и современное рабочее движение»:
«Острая ломка всех ,,старых устоев” деревенской
России обострила его внимание, углубила его интерес
к происходящему вокруг него, привела к перелому все-
го его миросозерцания. По рождению и воспитанию
Толстой принадлежал к высшей помещичьей знати в
России, — он порвал со всеми привычными взглядами
этой среды и, в своих последних произведениях, обру-
шился с страстной критикой на все современные госу-
дарственные, церковные, общественные, экономические
порядки, основанные на порабощении масс, на нищете
их, на разорении крестьян и мелких хозяев вообще,
на насилии и лицемерии, которые сверху донизу про-
питывают всю современную жизнь»1.
«Последние произведения» — это созданное в по-
следние 30 лет литературной деятельности Толстого,
от «Исповеди» до «Хаджи-Мурата» и статьи, над кото-
рой писатель работал за несколько дней до смерти.
Центральное место в этом периоде занимает, конечно,
роман «Воскресение» (1889—1899).
В «Исповеди» Толстой утверждал, что задатки пере-
ворота всегда жили в нем и созревали постепенно. И
все же произошел именно переворот. Спустя много лет,
в 1906 году, Толстой писал о нем так:
1 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч. — Т. 20. — С. 39—40.
164
«Удивление и ужас перед зверством людей я испы-
тал 25 лет тому назад, когда во мне произошел тот
душевный переворот, который открыл мне смысл и на-
значение истинной жизни и всю преступность, жесто^
кость, мерзость той жизни, которую мы ведем, люди
богатых классов, строя наше глупое матерьяльное внеш-
нее благополучие на страданиях, забитости, унижении
наших братий» (т. 76, с. 75—76).
Толстой усвоил и принял вполне мировоззрение рус-
ского патриархального крестьянина, обретя здесь для
себя всеобщую, окончательную правду, без которой,
казалось ему, прервалась бы и уничтожилась не толь-
ко его собственная, но вся русская жизнь. А может быть,
и жизнь всего мира, поскольку Толстой был убежден
(и много писал об этом, особенно в годы первой рево-
люции), что именно Россия укажет другим народам
путь к справедливой жизни, без капиталистического
рабства, бессмысленного истребления людей в войнах,
на каких-то новых началах.
Начиная с 80-х годов Толстой и в своем художе-
ственном творчестве и в публицистике становится бес-
пощадным обличителем всех порядков помещичье-бур-
жуазной России, которые он изображает и оценивает
с точки зрения интересов многомиллионной массы рус-
ского крестьянства. В этом главная отличительная чер-
та позднего творчества Толстого, позволяющая рассмат-
ривать его как новый, качественно отличный от пред-
шествующего период в творчестве писателя.
Критическая сторона его реализма преображается в
резкое обличение, все чаще оборачивается сатирой. Од-
новременно в художественных произведениях этих лег
усиливается прямая проповедь религиозно-нравственно-
го учения. Стремление «дойти до корня» (определение
В. И. Ленина) в поисках социальной и нравственной
правды безмерно усиливает «самый трезвый реализм»
Толстого; с другой стороны, возникают попытки вместо
несправедливой, порочной жизни утвердить как подлин-
ную, действительную — нравственную, желаемую, вооб-
ражаемую жизнь. Одновременно с реалистическими по-
вестями, рассказами, пьесами («Смерть Ивана Ильи-
ча», «Крейцерова соната», «Дьявол», «Власть тьмы»,
«Плоды просвещения») Толстой пишет разные леген-
ды, притчи, сказания с обширными цитатами из Еван-
гелия («Чем люди живы», «Много ли человеку земли
нужно», «Сказка об Иване-дураке...») и в том же еван-
165
гельском духе организует концовки своих гениальных
реалистических созданий.
Все эти противоречия явственно видны в содержа-
нии и художественной форме последнего романа Тол-
стого — «Воскресение».
В дневнике — 26 января 1891 года — Толстой заме-
тил: «Как бы я был счастлив, если бы записал завт-
ра, что начал большую художественную работу. Да,
начать теперь и написать роман имело бы такой смысл.
Первые, прежние мои романы были бессознательное
творчество. С „Анны Карениной”, кажется больше
10 лет, я расчленял, разделял, анализировал; теперь я
знаю, что что, и могу все смешать опять и работать в
этом смешанном» (т. 52, с. 6).
Настала пора обобщающих картин жизни, освещен-
ной новым взглядом на нее.
Роман «Воскресение» был закончен в 1899 году.
Сравнительно с «Войной и миром» и «Анной Карени-
ной» это был новый, открыто социальный, «обществен-
ный» роман.
Для структуры «Воскресения» чрезвычайно важны
три момента.
Главная задача романа — художественно исследо-
вать весь существующий строй жизни, снизу доверху
и по всем направлениям вширь. Эпический размах
«Войны и мира», глубокие социально-психологические
анализы «Анны Карениной» все-таки не создавали ис-
черпывающей картины общественного бытия. «Воскре-
сение»— социальный роман-обозрение — в этом смысле
энциклопедичен. В окончательном тексте исходный сю-
жетный мотив (дворянин и соблазненная им девушка)
хотя и служит своего рода стержнем, на который на-
низывается остальной материал, но в сущности отодви-
гается на второй план — сравнительно со значительно-
стью всего остального. Это чутко уловил Чехов, когда
писал, что самое неинтересное в романе — отношения
Нехлюдова и Катюши, а самое интересное — разные
тетушки, смотрители, генералы и т. п. В подчеркнуто
социальном повествовании второстепенной оказалась не
только любовная интрига, но и духовное прозрение
главного героя, обозначенное в заглавии романа.
Второй момент, определивший художественную
структуру «Воскресения», связан с кардинальным ре-
шением, которое Толстой принял в 1895 году и так за-
писал об этом в дневнике: «Ясно понял, отчего у меня
166
не вдет „Воскресение”. Ложно начато... Я понял, что
надо начинать с жизни крестьян, что они предмет, они
положительное, а то — тень, то — отрицательное... Надо
начать с нее» (т. 53, с. 69).
«Ложно» было не только начато, а «ложно» писа-
лось вообще — если судить с этой новой, изменившей-
ся точки зрения. Писалось о грехе, раскаянии и возрож-
дении дворянина Нехлюдова. Но прежний страстный
интерес Толстого к этой теме к середине 90-х годов
явно иссякал. И хотя в публицистических работах он
по-прежнему взывал к совести господ, в искусстве это
перестало быть главным для него. На первый план как
предмет выдвинулось другое — жизнь обиженного на-
рода, в частности невинно осужденной Масловой.
В критической литературе много раз отмечалась хо-
лодность, с какой ведется рассказ о душевных пере-
живаниях Нехлюдова. Относилось это за счет художе-
ственной неудачи Толстого. Это едва ли верно. Дело,
видимо, в том, что Толстой разлюбил самый этот тип —
кающегося дворянина. Свои обличительные инвективы
Толстой поручает все-таки Нехлюдову, однако приговор
несправедливой жизни выносит в романе не один Не-
хлюдов, но и сами люди из народа. Когда Катюша го-
ворит: «Очень уж обижен простой народ», а ее сосед-
ка по тюремной камере: «Видно и вправду... правду-то
боров сжевал», — то сказано это коротко, но верно, и
как раз то, что прежде всего хочет сказать сам Тол-
стой.
Показательно, что почти все основные эпизоды в
жизни главных героев романа не обходятся без уча-
стия и оценки «посторонних» лиц — из народа. Суд над
Масловой подробно обсуждается в тюремной камере,
как и все ее свидания с Нехлюдовым. Точно так же
после сцены у коменданта Петропавловской крепости
(спирита) идет разговор Нехлюдова с извозчиком.
Наконец, третья важнейшая черта — острая публи-
цистичность романа. Это не только роман-обозрение, но
и роман-проповедъ.
Вся русская литература накануне революции отме-
чена усилением публицистичности1. В последнем ро-
мане Толстого страстная публицистическая речь, осо-
бым образом организованная, становится художествен-
1 См. об этом в работе: Келдыш В. А. Новое в критиче-
ском реализме 900-х годов//Русская литература конца XIX — на-
чала XX века. 1901—1907. — М.: Наука, 1971. —С. 96—98.
167
но выразительным средством. Знаменитый зачин «Вос-
кресения»: «Как ни старались люди...» — это не только
идейный, но и художественный ключ ко всему роману.
Композиция здесь однолинейна и строится в соот-
ветствии с основным социальным конфликтом, увиден-
ным автором. Мир разделен на два неравных враждеб-
ных друг другу лагеря: господствующие классы и все,
кто охраняет их привилегии,*—и обиженный, забитый
народ — крестьяне, городская беднота, арестанты, а
также ссылаемые на каторгу защитники народа — ре-
волюционеры. Пропасть непонимания, ненависти, пре-
зрения разделяет эти два лагеря. Лишь порвав со сво-
ей средой, Нехлюдов становится защитником народа и
с пристальным вниманием начинает относиться к «по-
литическим».
Подлинным художественным открытием Толстого
явилось изображение душевной жизни героини рома-
на, женщины из народа Катюши Масловой. История ее
нравственных падений и «воскресения» рассказывается
просто и строго. Сложность, неопределенность, противо-
речивость переживаний, свойственная обычно героям
Толстого, у Катюши отсутствует вовсе, и не потому, что
ее внутренний М"ир беден и невыразителен. Наоборот,
она, по мнению автора и ставших ее товарищами рево-
люционеров,— замечательная, много пережившая жен-
щина. Но художником избран иной способ раскрытия
ее переживаний — не «диалектика души», с ее «подроб-
ностями чувств», пространными внутренними монолога-
ми и диалогами, снами, воспоминаниями, а, употребляя
выражение самого Толстого, «душевная жизнь, выра-
жающаяся в сценах» (т. 88, с. 166).
Принцип изображения душевной жизни, отвергну-
тый Толстым в начале его литературного пути («по-
вести Пушкина голы как-то»), сыгравший такую боль-
шую роль в «Анне Карениной», стал в романе «Воскре-
сение» главенствующим для психологической характе-
ристики героини. Душевная жизнь раскрывается не
столько во внутреннем переживании, сколько во внеш-
нем проявлении — жесте, поступке, «сцене». Здесь пси-
хологизм Толстого в чем-то существенном сходен с че-
ховской манерой.
Показательно, что в своем последнем романе Тол-
стой не только широко изобразил революционеров, но
отдал им много сочувствия. В их среде, а не под воз-
168
действием Нехлюдова возрождается к новой жизни
Катюша Маслова.
И все же, высоко ценя нравственные качества «по-
литических» (правда, не всех — есть среди них и вы-
сокомерные догматики вроде Новодворова), Толстой не
приемлет их способы борьбы за справедливую жизнь.
Роман заканчивается цитатами из Евангелия, которое
читает Дмитрий Нехлюдов, надеясь найти в нем спа-
сительный путь. Эту концовку, как известно, резко кри-
тиковал Чехов (в одном из писем).
«Воскресение» как бы подвело итог всему творчест-
ву Толстого 80—90-х годов. В художественном плане
задачи универсального обличения и моральной пропове-
ди были осуществлены этим романом. В канун револю-
ционных событий 1905 года перед всей литературой —
и перед Толстым тоже — встали как главные иные за-
дачи.
В конце 90-х — начале 900-х годов в произведениях,
дневниках и письмах Толстого усиливаются ноты ак-
тивности, нередко оправдывается борьба, действенное
вмешательство в жизнь, чаще возникают сомнения в
том, что непротивление и христианская любовь — дей-
ствительные средства переустройства жизни. Страстная
критика ухода от жизни, монастырского затворничест-
ва в «Отце Сергии» (повесть закончена в 1898 г.) в из-
вестной мере направлена и против религиозно-нравст-
венного учения самого Толстого, которое тоже было
уходом от реальной жизни, от кипящей в ней борьбы.
По меткому слову Короленко, это учение — своеобраз-
ная «часовенка», где Толстой спасался «от мучитель-
ных житейских противоречий»1.
В отличие от повестей и рассказов 80-х годов и даже
от романа «Воскресение» в повестях начала 900-х го-
дов поведение главного героя, изображаемого с безус-
ловным авторским сочувствием, не подтверждает идеи
самосовершенствования и непротивления, но, напротив,
отрицает догму толстовского учения, утверждает «на-
стоящую», деятельную жизнь (Хаджи-Мурат в одно-
именной повести, Альбина и Иосиф Мигурские в рас-
сказе «За что?»). В созданной в этот период драме
«Живой труп» писатель сочувствует Федору Протасову,
хотя его жизнь и поступки во многом противоречат уче-
1 Короленко В. Г. Собр. соч.: В 10 т. — М.: ГИХЛ,
1955. — Т. 8. —С. 130—13L
169
нию, которое продолжает проповедовать в публицисти-
ческих работах Толстой.
В высшей степени показателен тот факт, что в ус-
ловиях общедемократического подъема накануне пер-
вой русской революции Толстой сделал революционеров
предметом художественного изображения (последние
редакции «Воскресения», рассказы «Божеское и чело-
веческое», «Фальшивый купон»). Отрицая, как и преж-
де, целесообразность «насильственного» революционно-
го действия, Толстой вместе с тем открыто высказыва-
ет сочувствие революционерам.
Революцию 1905 года Толстой, как известно, не по-
нял и отстранился от нее. Разгоревшейся во время ре-
волюции классовой борьбе он противопоставил требова-
ние добрых, незлобивых личных отношений («Корней
Васильев»); жестокой и бесплодной, с его точки зрения,
революционной «насильственной» деятельности — «исти-
ну» об «агнце», который победит всех («Божеское и че-
ловеческое») ; а царю советовал вместо расправы с ре-
волюционным движением добровольно отказаться от
власти и связанного с ней «греха» («Посмертные запис-
ки старца Федора Кузьмича»).
Но как главная в его творчестве этих лет выдвину-
лась тема борьбы с самодержавным деспотизмом («Хад-
жи-Мурат», «За что?»). Вновь пробудился интерес к
истории декабристов, хотя замысел романа о них и те-
перь не был осуществлен.
В русской литературе конца XIX — начала XX века,
несомненно, Толстому принадлежит первое, главенству-
ющее место. Его авторитет — не только как писателя,
но как выдающейся, несравненной личности — был гро-
мадным. Общеизвестны суждения на этот счет Чехо-
ва, Горького, Куприна, Бунина, многих зарубежных пи-
сателей— Роллана, Т. Манна, Голсуорси и других.
Дмитрий Нехлюдов не только закономерно завер-
шает галерею толстовских героев, искавших смысла
жизни на пути сближения с народом, но и включается
в ряд тех «выламывающихся» из своего класса людей,
которые стали излюбленными типами Толстого после
перелома в его мировоззрении и которых так любил
изображать М. Горький. Они, эти «выламывающиеся»
люди, были нетипичны как представители своего клас-
са, но именно в них выражались существенные призна-
ки времени, когда «все переворотилось».
170
Правда, Толстой, верный основам своего мировоз-
зрения, подчеркивает как главную — нравственную сто-
рону переворота, совершающегося в сознании его «вос-
кресающих» героев. Но существенно важно то, что
жизнь господствующих классов изображается им как
потерявшая всякий смысл, как лишенная оправдания.
Чтобы найти этот смысл, надо решительно порвать со
своим классом, вступить в непримиримый конфликт со
всем существующим строем. Толстой разрабатывает
эту проблему, всецело находясь в рамках критического
реализма. Однако характерной чертой нового искусст-
ва — искусства социалистического реализма — также
был этот не только беспощадно критический, но унич-
тожающий взгляд на жизнь господствующих классов.
В том, что жизнь народа, «большого света» —
«grand monde», как говорит автор «Воскресения», — по-
ставлена в центр большого эпического полотна, а ге-
роиней романа стала женщина из «низов», не только
сказался демократизм Толстого, но ярко проявилась
общая тенденция развития демократической литерату-
ры. Истоки этой тенденции восходят ко времени утверж-
дения реализма как художественного метода в твор-
честве писателей «натуральной школы»; особенно ши-
роко она развилась в демократической литературе 60—
70-х годов.
Крестьянская масса, которая сознает свое кабальное
положение, ненавидит господ и управляющих, впервые
у Толстого появляется в «Воскресении».
Подлинный переворот совершил в постановке этой
темы М. Горький, который изобразил трудовой народ
как сознательного творца истории, ставшего таковым
в процессе революционной борьбы. Толстой был далек
от горьковской постановки вопроса. Сила его позиции
заключалась в том, что последовательно демократиче-
ский, «крестьянский» взгляд на вещи определяет всю
идейную и художественную концепцию его последнего
романа. Художественный принцип: народ — «предмет»
искусства, — принцип, который в русской литературе от-
стаивали писатели революционной демократии, Толстым
впервые столь отчетливо был заявлен в период работы
над романом «Воскресение». Ныне мы видим, что это
было то наследие, без освоения которого оказалось не-
мыслимо и новое искусство, искусство социалистиче-
ского реализма.
171
Заключение
Великая историческая эпопея Л. Н. Толстого не толь-
ко не уходит в прошлое, но обретает новую жизнь в умах
и сердцах новых поколений читателей, мощно воздейст-
вует на литературу.
В 1960 году, в замечательном «Слове о Толстом»,
Л. М. Леонов говорил:
«Подобно тому как Пушкин открыл нам волшеб-
ную музыку родной речи, Толстой с ее помощью бес-
примерно выразил заветные дела, радости и печали
русских, в том числе их былинный поединок с много-
язычной поднаполеоновской Европой! — а на их истори-
ческом образце показал столько раз проверенную с
тех пор механику героического преображения в борь-
бе за правое дело — как наций, так и отдельных мир-
ных душ вообще»1.
С особенной силой толстовская традиция в разра-
ботке военно-патриотической темы зазвучала в годы Ве-
ликой Отечественной войны. Недаром впоследствии, об-
ращаясь к этим годам, один из крупных наших прозаи-
ков, Константин Федин, среди центральных эпизодов
оставшегося незавершенным, к сожалению, романа «Ко-
стер» выдвигает посещение героем Ясной Поляны —
святыни национального духа и национальной культуры.
Жанр романа-эпопеи, открытый Толстым для искус-
ства нового времени, воплотился в самых выдающихся
творениях советских писателей, прежде всего в «Тихом
Доне» М. Шолохова. По замечанию исследователя, Шо-
лохов «утверждает все те великие общечеловеческие и
общемировые истины—любовь, нравственность, жизнь,—
которые есть прерогатива романов-эпопей вообще»2.
Сам Шолохов сказал как-то, что писать правду не
легко, но этим не ограничивается писательское предна-
значение,— сложнее писать истину. Истина же — в глу-
бинном постижении народного характера.
Вспомним в этой связи, что в Севастопольских рас-
сказах Толстой провозгласил правду героем своего по-
вествования, а потом, в эпопее, старался писать, по его
1 Леонов Л. М. Слово о Толстом//Литературное наследст-
во,—М.: Изд-во АН СССР, 1961. —Т. 69. — Кн. 1. —С. 9—10.
2 Киселева Л. Шолохов и война//Вопросы литературы.—*
1985. —№ 5. —С. 136.
172
собственным словам, «историю народа». Он раскрывал
именно основы национальной жизни, истину народного
характера, как она проявляется в простом солдате-доб-
ровольце, партизане Тихоне Щербатом (и Платоне Ка-
ратаеве тоже) и в полководце Кутузове. У Шолохова
в его замечательном рассказе Андрей Соколов спасает
ребенка. В новых исторических условиях повторяется
ситуация с Пьером Безуховым, спасающим ребенка в
московском пожаре 1812 года.
Конечно, главное условие для творческого восприя-
тия толстовских художественных и этических открытий
для советской литературы заложено в одном из опре-
деляющих ее качеств — народности, подлинном демо-
кратизме. Порой прямые переклички с Толстым, кото-
рые не могут не броситься в глаза в лучших произведе-
ниях советской литературы о войне, объясняются преж-
де всего не как прямой результат чтения Толстого, а
именно этим общим, при всех исторических переменах,
главным источником творчества.
Вместе с тем художественные открытия Толстого
предоставляют советской литературе на всех этапах ее
развития, в том числе и сегодня, богатейший материал
для размышлений о путях, способах изображения че-
ловека на войне. Усваивается опыт автора Севасто-
польских рассказов с их пристальным вниманием к
«окопным» будням войны, к глубинному анализу пси-
хических состояний человека и таких категорий пове-
дения в смертельно опасных условиях, как страх и
храбрость, честолюбие и полное душевное бескорыстие,
тщеславие и подлинная слава, индивидуализм и чувст-
во армейского товарищества, воинского долга, патрио-
тизма и т. д. Классическим примером интенсивной раз-
работки военной темы в духе традиций Толстого пред-
стает «Разгром» А. Фадеева. А если говорить о недав-
нем времени, то нельзя не упомянуть романы и пове-
сти Ю. Бондарева, В. Быкова. Этим писателям прису-
ща и такая толстовская черта, как указанная Черны-
шевским «чистота нравственного чувства».
Существует большая литература о продолжении тол-
стовской национально-героической темы в творчестве
советских писателей. Широко поставлен этот вопрос в
двух сборниках, подготовленных к 150-летнему юбилею
Толстого (1978) Институтом мировой литературы: «Тол-
стой и наше время», «Толстой и литература народов
Советского Союза».
173
Традиция Толстого живет и действует сегодня как
художественный закон. «Шаг вперед в художественном
развитии всего человечества», как писал В. И. Ленин,—
это открытие для литературы широчайших горизонтов
эпического постижения «истории народа» при одно-
временном проникновении в «диалектику души» каж-
дого человека.
Современный литератор может опираться на Тол-
стого, может спорить с ним, воплощая в своем искус-
стве новую художественную правду, но не может обой-
ти опыт Толстого. Как сказал Л. М. Леонов, «в нашей
литературе ясно различима черта, до которой нет Тол-
стого и после которой все в нашей духовной жизни со-
держит след его творческой мысли. Как бы ни были
богаты наши деды, создавшие нам историю и язык,
заложившие основу материального бытия, мы богаче
их: во всех нас есть хоть по крупинке от Толстого»1.
Советские писатели — свидетели и участники Великой
Отечественной войны — многократно доказали это в
своих романах, повестях, рассказах и очерках.
Роман-эпопея Толстого — шедевр мировой литера-
туры. Гюстав Флобер так высказал свое восхищение им
в одном из писем Тургеневу (январь 1880): «Это пер-
воразрядная вещь! Какой художник и какой психолог!
Два первых тома изумительны... Мне случалось вскри-
кивать от восторга во время чтения... Да, это сильно,
очень сильно!» Позднее Джон Голсуорси назвал «Вой-
ну и мир» «лучшим романом, какой когда-либо был на-
писан»2.
Эти суждения выдающихся европейских писателей
общеизвестны, они цитировались много раз в статьях и
книгах о Толстом. В последнее время стали известны
в русском переводе и опубликованы многие новые ма-
териалы, свидетельствующие о всемирном признании
великой эпопеи Толстого. Они собраны в 75-м томе
«Литературного наследства» (вышел в 1965 г.).
Ромен Роллан писал, например, о том, как еще сов-
сем молодым человеком читал роман Толстого и при-
шел к выводу: это произведение «как жизнь, не имеет
ни начала, ни конца. Оно — сама жизнь в ее вечном
движении» (кн. 1, с. 61).
1 Леонов Л. М. Слово о Толстом//Литературное наследст-
во.— М.: Изд-во АН СССР, 1961. —Т. 69. — Кн. 1. —С. 22.
2 Цит. по кн.: Моты лева Т. О мировом значении Толсто-
го.— М.: Сов. писатель, 1957. — С. 520.
174
Известный шведский драматург Август Стриндберг
в статье «Что такое Россия?» советовал читать Толсто-
го и Достоевского: «...Вы откроете там юную нацию,
новую и целомудренную страну» (кн. 1, с. 124).
Высокий нравственный пафос «Войны и мира» вол-
нует писателей XX века, свидетелей новых опустоши-
тельных войн, в гораздо большей степени, чем современ-
ников Толстого.
Луи Арагон свидетельствует: «Этот роман — быть
может, величайший из всех, какие когда-либо были на-
писаны,— стал предметом страсти французов в 1942—
1943 гг. ...Ибо все происходило так, будто Толстой не до-
писал его до конца, и будто Красная Армия, дающая
отпор носителям свастики, наконец вдохнула в роман
его подлинный смысл, внесла в него тот великий вихрь,
который потрясал наши души» (кн. 1, с. 12—13).
По книге Толстого весь мир узнавал и узнаёт, что
такое Россия.
Наконец, художественные законы, открытые Тол-
стым в «Войне и мире», составляют и поныне непрере-
каемый образец. Голландский писатель Тойн де Фрис
высказался об этом так: «Больше всего захватывает
меня всегда роман „Война и мир”. Он неповторим»
(кн. 1, с. 224).
В наш век трудно найти человека (на каком бы
языке он ни говорил), который не знал бы «Войну и
мир». В этой книге ищут вдохновения художники, пе-
ревоплощающие ее в традиционных (опера С. Про-
кофьева) и в совершенно новых, неизвестных во време-
на Толстого формах искусства, подобных кино и те-
левидению. Помочь читателю глубже, яснее, тоньше
понять поэтическое слово, его силу и красоту — в этом
главная задача и условие их успеха. Они дают возмож-
ность как бы увидеть ту действительную жизнь, любовь
к которой мечтал пробудить Толстой своей книгой.
СОДЕРЖАНИЕ
Введение ............................................... 3
Жизнь и творчество до «Войны и мира» ................... 9
Детство, отрочество и юность. Семейные предания в ро-
мане «Война и мир».................................. 9
Повести об «эпохах развития»....................... 16
Военные рассказы................................... 25
«Два гусара» и «Декабристы» . ..................... 32
Повесть о гребенских казаках....................... 36
Статьи о народном образовании...................... 42
Роман-эпопея: проблематика, образы, жанр............... 47
История создания .................................. 49
Смысл заглавия..................................... 57
Художественная правда истории...................... 68
• Ц «Мысль народная» и формы ее воплощения ,........... 9с
Основные образы....................................113
Особенности жанра..................................13F
Современная Толстому критика.......................15С
После «Войны и мира»............... . ..............15Г
«Анна Каренина»................................... 158
Перелом в мировоззрении. Роман «Воскресение» . • • • 164
Заключение............................................ 17i
Ежели бы мне сказали,
что то, что я напишу,
будут читать
теперешние дети
лет через 20
и будут над ним
плакать и смеяться
и полюблять жизнь,
я бы посвятил ему
всю свою жизнь
и все свои силы.
JLH. ТОЛСТОЙ

45 к
$